Девочка и смерть: Три истории Самиры (книга 1)

Глава 1 Пепельный цветок

Пустыня никогда не предупреждает о своих ловушках — она просто ждет момента, когда путник расслабится и поверит, что понимает ее правила. Самира ибн Акрам поняла это в десять лет, хотя урок начался гораздо раньше. Урок о том, что отец ищет смерть с упорством кладоискателя, и рано или поздно найдет ее. И о том, что единственное, что стоит между Акрамом и его безрассудством — десятилетняя девочка с тряпичной куклой в руках.

Они уже трижды едва избежали настоящей беды. В Хадире местный купец просто забрал половину их товара за “мошенничество” с испорченными духами. В Медных Копях эмир ограничился тем, что приказал выпороть отца и выставить за городские стены. В оазисе Трех Пальм ростовщик лишь пригрозил отрезать руки, если они не вернут долг.

Невинные неприятности, в сущности. Издержки ремесла странствующего торговца. Но Самира знала то, чего, казалось, не понимал отец: каждый раз ставки повышались. Каждый раз отец заходил чуть дальше в своих обещаниях, чуть глубже в своем самообмане. И каждый раз люди становились чуть злее, когда очередное “древнее чудо” оказывалось подделкой.

Рано или поздно им попадется не жадный купец и не высокомерный эмир. Попадется человек, который просто снесет отцу голову за обман, а десятилетнюю беззащитную девочку… об этом лучше не думать. Пустыня безжалостна, но люди в ней живущие порой еще безжалостнее.

Самира знала это в свои десять лет лучше, чем отец в свои сорок. Знала и то, что он ищет этот предел намеренно. Словно проверяет судьбу: до какого момента она будет его терпеть? Иногда ей казалось, что отец и сам это понимает, но не может остановиться. Как человек, идущий по краю пропасти с завязанными глазами, — знает, что рискует, но продолжает делать шаги вперед.

Так случилось и в тот июньский день у Красных Скал. Отец опять вляпался, и на этот раз по-настоящему глубоко. И только Самира, наконец взявшая себя в руки, сделала так, что они ушли из поселения целыми. Потеряв лишь отцову гордость — потому что он все понял. Понял, что облажался окончательно, и что по эту сторону жизни его удержала маленькая девочка.

Возможно, именно это и толкнуло отца “на ту сторону” несколько лет спустя. Но это будет потом. А сейчас, когда солнце висело в небе медной монетой, а их осел Философ тащил скрипучую повозку по пыльной дороге, Самира еще надеялась, что сумеет удержать их обоих в мире живых.

Если бы она только знала, во что ввязывается.

В девять утра она шла рядом с повозкой босиком, слушая знакомое бормотание отца о дедовом величии. К десяти утра увидела дым над поселением и почувствовала в воздухе тот странный запах — не гниль, не болезнь, что-то более тонкое. Что-то неправильное.

А к половине одиннадцатого, когда их встретил старейшина Хасан с отчаянием в глазах, замаскированным под радость, Самира поняла: на этот раз все будет по-настоящему. На этот раз речь пойдет о жизни и смерти.

И не только их собственных.

— Эй! — крикнул голос, и Самира сразу поняла: этот человек в отчаянии.

К ним торопился мужчина — высокий, сутулый, в халате, который когда-то был белым, а теперь стал цвета пыльной дороги. Борода аккуратно подстрижена, но руки… руки выдавали все. Ладони чистые, а вот ногти черные от земли. Много земли. Самира знала этот признак — видела его у могильщиков в Хадире.

Сколько могил он вырыл за последнее время?

— Путники! — воскликнул мужчина, размахивая руками с отчаянием человека, который машет флагом перед последним кораблем. — Боги послали вас в наш час нужды!

И Самира увидела, как лицо отца мгновенно преображается.

Она знала этот момент лучше, чем собственное дыхание. Видела его в Медных Копях, когда местный богач упомянул о своей больной жене. Видела в оазисе Трех Пальм, когда ростовщик пожаловался на седые волосы. Каждый раз одинаково: усталость исчезала с отцовых плеч, спина выпрямлялась, голос становился глубже. Акрам ибн Касим, неудачливый торговец мылом от блох, растворялся как мираж. А на его месте возникал тот, кем он хотел быть — Мастер, Наследник Древних Тайн, Целитель Душ и Тел.

Только не сейчас, мысленно взмолилась Самира, крепче сжимая куклу Зару. Пожалуйста, только не сейчас.

Но было поздно. Отец уже спрыгивал с козел с грацией, которой у него не было уже много лет.

— Приветствую вас, о достойные! — произнес он голосом, каким должны были говорить пророки, объявляя важные откровения. — Я — мастер Акрам, исследователь тайн ароматерапии.

Исследователь тайн ароматерапии. Самира почувствовала, как что-то холодное переворачивается в желудке. Вчера он был просто “торговцем полезными вещами”. На прошлой неделе — “знатоком восточных премудростей”. Каждый новый титул был еще на шаг дальше от правды и еще на шаг ближе к пропасти.

— О мастер! — незнакомец схватил отцовы руки так, словно хватался за веревку над бездной. — Я Хасан ибн Юсуф, смиренный старейшина этого поселения. И если вы действительно целитель…

Слишком быстро, отметила про себя Самира. В здоровых местах чужаков неделю изучают, прежде чем впустить. А этот готов довериться первому встречному. Значит, дела совсем плохи.

— Разумеется! — Отец раздулся от гордости, как лягушка перед дождем. — Что за недуг поразил ваш дом?

Хасан заломил руки — жест настолько театральный, что Самира поморщилась. Либо этот человек был прирожденным актером, либо горе довело его до безумия.

— Пепельная лихорадка, о мастер! Странная болезнь поражает наших детей. Они покрываются серым налетом и… — голос дрогнул, как перетянутая струна, — тихо угасают, словно свечи на ветру.

Серый налет.

Слова ударили Самиру сильнее пощечины. Она снова втянула носом воздух, пытаясь понять источник того неправильного запаха, который щекотал ее ноздри с самого подхода к поселению. Не гниль — она знала запах смерти. Не болезнь — та пахла кислым потом и страхом. Это было что-то другое. Более тонкое.

Что-то, что медленно отравляло воздух, как капли яда в колодце.

А отец тем временем загорался все ярче, словно кто-то раздувал угли в его глазах.

— Пепельная лихорадка… — пробормотал он, и Самира увидела, как его пальцы начали непроизвольно сжиматься и разжиматься. Она знала этот жест — так отец двигал руками, когда мысленно что-то растирал в ступке. — Да… да, конечно! Дед рассказывал об этом недуге!

Нет, не рассказывал. Самира знала все дедовы истории наизусть. Дед лечил любовную тоску богатых купчих и головную боль эмиров, но детскими болезнями не занимался. А про “пепельную лихорадку” она вообще слышала впервые.

Отец выдумывал на ходу. И что хуже всего — сам начинал в это верить.

— Редкая болезнь, поражающая детей в засушливых местах, — продолжал Акрам с видом человека, который точно знает, о чем говорит. — Лечится настойкой лунного цветка с добавлением… — он театрально хлопнул себя по лбу, — конечно! Розового масла и мускатного ореха!

Он сходит с ума, поняла Самира. Прямо у меня на глазах сходит с ума.

— Вы знаете лекарство? — В голосе Хасана прозвучала такая надежда, что у девочки сжалось сердце.

— Не просто знаю! — торжественно объявил отец. — Мой прославленный дед лично лечил этот недуг у сына самого визиря Харуна ар-Рашида!

Самира закрыла глаза. Врет. Врет так, что даже веки дрожат — верный признак.

Но Хасан этого не видел. В его глазах плескалась такая благодарность, что девочка почувствовала себя соучастницей преступления.

— О мастер, — прошептал старейшина, — если вы сможете спасти наших детей, мы отдадим все, что у нас есть!

Вот и все, подумала Самира. Теперь он точно не остановится.

Она видела по отцовой стойке, по блеску в его глазах, по тому, как он расправил плечи — он уже не Акрам, неудачливый торговец. Он снова стал тем, кем был когда-то давно, в другой жизни. Мастером, которому люди доверяют самое дорогое.

Отец не был плохим человеком. Самира помнила рассказы о временах, когда у деда была лавка в Городе Тысячи Фонтанов, когда к ним приходили богатые купчихи за духами, способными свести с ума любого мужчину. Когда отец был не странствующим торговцем, а учеником великого мастера, которому предстояло унаследовать древние секреты рода.

Но что-то пошло не так. Что-то, о чем ей, десятилетней девочке, было “еще рано” знать. Что-то, от чего отец до сих пор шарахался, как верблюд от змеи, когда она пыталась расспрашивать.

Она знала только обрывки. Город, где они когда-то жили. Лавка с высокими полками, уставленными флаконами всех размеров. Запах розового масла и сандала, который, по словам отца, всегда витал в воздухе. И еще — что все это исчезло в одну ночь, как мираж на рассвете.

Прошло уже столько лет, но отец все еще цеплялся за эти воспоминания, будто стоит только чуть-чуть постараться, чуть-чуть заработать — и все вернется. Все будет как раньше, как и должно быть у наследника древнего рода.

В обнимку с этим сладким самообманом они падали все дальше и дальше. Накопленные за годы приборы и склянки таяли — разбивались в дороге, уходили за долги, продавались за хлеб. Они с отцом все больше времени проводили в пути, ища места, где Акрама еще не знали как неудачника.

Они превратились в кочевников, но отец почему-то не хотел этого признавать. Настоящие кочевники живут племенами, ищут воду и пастбища, торгуют с оседлыми жителями по древним правилам пустыни. А они просто скитались, не копя ничего на черный день, будто в любой момент могли вернуться в свой дом и продолжить прерванную жизнь. Будто все эти годы странствий — просто длинное путешествие, которое вот-вот закончится.

— Покажите мне больных детей, — сказал отец голосом человека, который точно знает, что делает. — Мне нужно оценить, как далеко зашла болезнь.

— Конечно, конечно! — Хасан замахал руками. — Только… может быть, сначала устроитесь? Найдем вам место для работы…

— Для работы? — переспросил Акрам, и Самира увидела, как в его глазах вспыхнул знакомый огонек.

— Ну… для приготовления лекарства. Вам ведь нужна лаборатория?

Лаборатория. Слово подействовало на отца, как волшебное заклинание. Самира видела, как он мысленно обставляет пустое помещение своими инструментами, как представляет себя склонившимся над ретортами, создающим очередное чудо.

Как воображает себя снова Мастером, а не жалким неудачником с повозкой, полной мыла от блох.

— Да, — сказал он медленно, смакуя каждое слово. — Да, мне действительно понадобится подходящее место. Приготовление лекарства от пепельной лихорадки — дело тонкое.

Самира послушно улыбнулась и кивнула, когда отец обернулся к ней с сияющими глазами. Потому что такова была ее роль в их маленьком спектакле — улыбаться и кивать, поддерживать отцовские иллюзии, делать вид, что она верит в его очередное Большое Дело.

— Самира, дочка, — сказал он тихо, — кажется, мы наконец нашли то, что искали.

— Конечно, отец, — ответила она, как отвечала уже сотни раз. — Я тоже это чувствую.

А тем временем в воздухе висел тот странный запах — не смерть, не болезнь, что-то более тонкое и опасное. И где-то в поселении за красными скалами медленно умирали дети, о которых никто из взрослых, похоже, не думал всерьез.

Но это были взрослые дела. А Самира пока что была просто десятилетней девочкой, которая послушно следовала за своим отцом-“исследователем тайн” к очередной катастрофе.

Хижину, которую им выделили, когда-то использовали как общий амбар. Самира поняла это сразу по запаху — не тому странному, который висел в воздухе поселения, а по обычному аромату старого зерна, въевшемуся в глинобитные стены. По темным пятнам на полу, где когда-то стояли мешки. По следам мышиных зубов на деревянных балках под потолком.

— Превосходно! — воскликнул отец, входя внутрь и оглядываясь с видом полководца, изучающего поле будущей битвы. — Света достаточно, вентиляция хорошая, места много…

Он уже мысленно расставлял здесь свои инструменты. Самира видела это по тому, как он жестикулировал, показывая на пустые углы, словно там уже стояли столы с ретортами и медными колбами. По тому, как выпрямилась его спина, как разгладились морщины усталости на лбу.

Он снова дома, поняла девочка. В своей воображаемой лаборатории он снова тот, кем хочет быть.

— Философ остается во дворе? — спросил Хасан, кивая на их осла, который философски жевал засохшую траву у порога.

— Конечно, — отец уже копался в повозке, доставая свои драгоценности — медные весы, стеклянные мензурки, мраморную ступку, которая пережила уже три города и десяток переездов. — Самира, помоги мне с ящиком. Осторожно — там реторты.

Она знала этот ритуал наизусть. Каждый инструмент отец доставал с особым благоговением, вытирал от дорожной пыли краем рукава, ставил на свое место. Как жрец, который готовит алтарь для священного обряда.

Если бы только он действительно знал, что делать, думала Самира, наблюдая, как отец полирует любимую колбу. Если бы хоть раз его уверенность была не игрой, а настоящим знанием.

— Мастер, — осторожно сказал Хасан, когда лаборатория начала обретать форму, — может быть, теперь посмотрите на детей? Чтобы понять, насколько срочно…

— Разумеется! — Акрам отложил колбу и принял тот особый вид — серьезный, профессиональный, слегка озабоченный. — Ведите к больным.

Первым был дом ткача Омара.

Самира поняла профессию хозяина еще на пороге — по запаху овечьей шерсти и растительных красок, по звуку, которого не было. В доме ткача всегда слышно мерное постукивание челнока, но здесь царила мертвая тишина.

Хижина была больше их временного жилища, но темнее — окна узкие, рассчитанные на то, чтобы беречь прохладу в полуденную жару. Вдоль стен стояли кувшины с водой, и Самира заметила — все до краев полные. Никто не работает, поняла она. Все время проводят дома, у постели больного.

Ткацкий станок в углу был завешан полотном — не в знак траура, а просто потому, что пыль оседает на всем, чем не пользуются. На полках лежали мотки шерсти всех цветов — красной, синей, желтой, зеленой. Когда-то этот дом, наверное, был ярким и шумным.

— Вот он, — сказала женщина лет тридцати, указывая на циновку в самом темном углу. — Мой Ахмед.

Мальчику было лет шесть, и Самира сразу поняла — он долго болеет. Не по серому налету на щеках, а по тому, как он лежал. Слишком неподвижно для ребенка. Дети, даже больные, обычно ворочаются, меняют позу. Этот лежал так, словно движение причиняло боль.

— Как давно? — спросил отец, наклоняясь над мальчиком с видом опытного лекаря.

— Две недели, — ответила мать, и Самира заметила — ногти у женщины обгрызены до крови. Свежая привычка, от нервов. — Сначала просто вялый стал. Потом есть перестал. А потом этот… налет появился.

Отец важно пощупал пульс на тонком запястье, заглянул в рот, покивал с профессиональным видом. Самира знала — он понятия не имеет, что ищет. Но играет роль мастерски.

— Классические симптомы, — пробормотал Акрам. — Болезнь прогрессирует медленно. Есть время для лечения.

Откуда он знает, что есть время? подумала Самира. Он же видит ребенка впервые в жизни.

А тем временем в воздухе дома висел тот же странный запах, который она чувствовала с самого приближения к поселению. Не резкий, не отталкивающий — тонкий, едва заметный. Но определенно неправильный.

Дом гончара Юсуфа встретил их звоном разбитой посуды.

— Прошу прощения, — смущенно пробормотал мужчина средних лет, подметая черепки. — Руки дрожат. Никак не привыкну.

Самира огляделась и поняла — разбилось много. Слишком много для случайности. Вдоль стен стояли полки с глиняными мисками, кувшинами, горшками — работа многих лет. Но между целыми изделиями зияли пустоты, а в углу лежала целая куча черепков, аккуратно сметенных, но еще не вынесенных.

Человек теряет свое ремесло, поняла девочка. Руки, которые двадцать лет лепили из глины, забывают, как держать готовое изделие.

— Вот она, — женщина лет двадцати пяти указала на девочку, сидящую на полу у очага.

Зейнаб когда-то была живым ребенком — Самира видела это по игрушкам, разбросанным в углу. Тряпичный мячик, деревянная лошадка, глиняная свистулька. Но сейчас четырехлетняя девочка просто сидела и водила пальцем по земляному полу, рисуя одни и те же круги. Снова и снова, механически, не поднимая глаз.

— Раньше хохотала как звонок, — тихо сказала соседка, заглянувшая на огонек. — А теперь…

Серый налет на детском лице был более заметен, чем у Ахмеда. Словно кто-то припудрил щеки пеплом от очага.

И запах здесь тоже был. Тот же тонкий, неуловимый аромат чего-то не совсем правильного.

— Папа, — тихо сказала Самира, когда они вышли на улицу, — а что это за странный запах?

Акрам остановился, принюхался. Нахмурился.

— Это навоз, дочка, — сказал он с легким раздражением в голосе. — Пора бы понимать в твои годы.

Самира смутилась и почувствовала, как щеки горят от стыда. Запах навоза в воздухе действительно был — козьего, овечьего, верблюжьего. Обычный запах любого поселения. Но она же говорила не о нем…

Может, я ошибаюсь? подумала девочка. Может, мой нос не такой хороший, как мне казалось?

Отец всегда гордился их семейным даром. “У нас в роду нюх, как у гончих”, — любил он повторять. Дед различал тридцать оттенков розового масла. Отец, даже при всех своих неудачах, все еще мог определить качество шафрана с закрытыми глазами. А она… она всегда думала, что унаследовала этот талант.

Но если отец, с его опытом, говорит, что это навоз…

Значит, я просто выдумываю, решила Самира. Хочется быть важной, вот и придумываю несуществующие запахи.

— Конечно, папа, — сказала она быстро, стараясь скрыть разочарование в собственном голосе. — Я просто… показалось.

Но когда они пошли дальше, странное чувство не исчезло. Тот неуловимый запах по-прежнему щекотал ноздри. Не резкий, не навязчивый, но определенно… неправильный.

Навоз, строго сказала себе Самира. Это навоз, и ничего больше. Отец лучше знает.

Третий дом — семья кузнеца Махмуда — встретил их звоном молотка по наковальне.

Хотя бы кто-то еще работает, подумала Самира, но, войдя во двор, поняла — звуки фальшивые. Махмуд бил молотком по куску холодного железа, просто чтобы создать видимость деятельности. Не было ни углей в горне, ни настоящей сосредоточенности в движениях.

— Как дела, брат? — окликнул его Хасан.

— Да вот… — Кузнец отложил молот и вытер лоб. — Пытаюсь работать, да не идет. Все мысли о Фатиме.

В доме было жарче, чем в других местах — рядом с кузницей всегда теплее. И просторнее — у кузнецов обычно водятся деньги. На полках стояла не только глиняная посуда, но и медные миски, железные ножи, даже серебряная чашка — явно, семейная реликвия.

Восьмилетняя Фатима лежала на кровати с настоящим матрасом, набитым овечьей шерстью, а не на циновке, как дети в предыдущих домах. Но болезнь, видимо, не различала богатых и бедных — тот же серый налет, та же вялость.

Отец склонился над девочкой, важно осматривая, что-то бормоча о жизненных соках и нарушении гармонии. Махмуд и его жена Марьям слушали с благоговением, изредка задавая вопросы.

А Самира тем временем заметила то, что упустили взрослые.

В углу, на полу, сидел мальчик лет полутора и тихо хныкал. Пухленький, розовощекий, явно здоровый — полная противоположность больной сестре. Но все внимание взрослых было приковано к кровати, а малыш оказался забыт.

Как всегда, подумала Самира. Взрослые видят только то, что кричит громче всего.

Она подошла к мальчику, присела на корточки.

— Как тебя зовут? — спросила тихо.

— Ар… — Малыш потянулся к ее кукле Заре. — Ма…

— Умар его зовут, — не оборачиваясь, сказала Марьям. — Дочка, посиди с ним, пожалуйста. Совсем бедняжку забросили, а он ведь не понимает, что происходит.

Самира кивнула. Она привыкла помогать взрослым — это была ее роль в их маленьком мире.

Умар перестал плакать, увидев куклу. Потянулся пухлыми ручонками, что-то залепетал на своем младенческом языке. Самира улыбнулась — здоровые дети были такой редкостью в последние дни.

— Покорми его, дочка, — попросила Марьям, не отрываясь от разговора с мужем об отце. — Я кашу сварила, вон там, в миске.

Самира огляделась. На столе лежал кусок лепешки — наверное, остаток от утренней еды. Она взяла его, предложила малышу.

Умар сморщился, отвернулся, выттолкнул хлеб языком.

— Ох, зубки режутся, — объяснила Марьям, заметив это краем глаза. — Ничего твердого не ест. Вот, дай ему кашку.

Она указала на небольшую глиняную миску, стоящую на полке. Самира взяла ее, и первое, что бросилось в глаза — каша была совсем не такой, как в других домах.

Белая. Почти снежно-белая, с легким перламутровым отливом.

А в домах ткача и гончара каша была сероватой, мутной. Самира помнила точно — обращала внимание на еду, которой кормили больных детей.

— Это из риса? — спросила она.

— Ага, — кивнула Марьям. — Рис берегу для особых случаев, но для малыша не жалко. А то капризничает, ничего не ест.

Умар действительно ел охотно, открывая рот, как птенец. Розовые щечки, ясные глаза, никаких признаков той странной вялости, которая поразила других детей.

Самира смотрела, как малыш уплетает белую кашу, и почему-то вспомнила своего двоюродного брата в Хадире. Тот тоже был капризным в еде — ел только то, что нравилось, а от остального воротил нос. Мать всегда жаловалась: “Привередливый до невозможности!”

Дети такие разные, подумала она. Одни едят что дают, другие капризничают. Повезло этому малышу, что мать может позволить себе рис.

— Умар всегда был особенным, — сказала Марьям, заметив, как заботливо девочка кормит сына. — С самого рождения знал, чего хочет. Кричал, если что не по нраву.

Взрослые тем временем продолжали важный разговор о древних методах лечения. Отец рассказывал об энергетических меридианах и нарушении жизненных соков, Махмуд задавал вопросы о сроках приготовления лекарства.

А Самира кормила забытого малыша и думала о том, как странно устроен мир взрослых. Они могут часами обсуждать сложные теории, но не заметят плачущего ребенка в углу. Могут планировать великие дела, но забыть накормить того, кто не может попросить об этом сам.

Хорошо, что хоть кто-то в этом доме здоров, подумала она, глядя на румяные щечки Умара. И хорошо, что его мать такая заботливая — кормит лучшей едой, которая есть в доме.

— Достаточно, — наконец произнес отец, выпрямляясь после долгого изучения больной Фатимы. — Я видел все, что нужно. В его голосе появились те особые, профессиональные нотки, которые Самира знала наизусть. Голос человека, который точно знает, что делать. Голос, который заставлял людей слушать с открытым ртом и верить каждому слову. — И что же вы скажете, мастер? — Хасан подался вперед, словно боялся пропустить хоть звук. Акрам сделал паузу — театральную, рассчитанную. Самира видела, как он собирается с мыслями, как подбирает нужные слова. Как превращается из человека, который понятия не имеет, что происходит, в Мастера, который все понимает. — Классическая пепельная лихорадка, — торжественно объявил он. — Редкая болезнь, поражающая детей в засушливых местах. Вызывается нарушением баланса жизненных соков в организме. Он говорит так, словно читает из книги, подумала Самира. Словно действительно знает, о чем говорит. — Болезнь находится в той стадии, когда лечение еще возможно, — продолжал отец, расхаживая по комнате с видом лекаря, который оценивает масштаб бедствия. — Но действовать нужно быстро. Каждый день промедления может оказаться критичным. Марьям ахнула и прижала руки к груди. Махмуд побледнел. — Что нужно делать? — спросил кузнец. — Готовить лекарство по древнему рецепту, — ответил Акрам. — Мой дед лично применял его при дворе самого эмира. Сложный процесс, требующий точного соблюдения пропорций и времени. Умар тем временем доедал свою рисовую кашу, размазывая остатки по щекам. Самира машинально вытерла ему лицо краем своего платка, все еще слушая отцовы объяснения. — Сколько времени потребуется? — Хасан записывал каждое слово на клочке пергамента. — Три дня, — уверенно сказал отец. — Ровно три дня для полного цикла приготовления. Лекарство должно настояться под определенными звездами, пройти семь стадий очищения… Семь стадий очищения, повторила про себя Самира. Вчера он не знал, что такое пепельная лихорадка, а сегодня рассказывает о семи стадиях.

— Что нужно для лекарства? — спросила Марьям.

И тут случилось что-то удивительное.

Отец преобразился. Не просто выпрямился или принял важный вид — он словно помолодел на двадцать лет. Морщины разгладились, глаза загорелись тем огнем, который Самира помнила по детству, когда дед еще был жив и рассказывал о великих мастерах прошлого.

— Лунный цветок, — сказал Акрам, и голос его зазвучал как музыка. — Серебристый, с лепестками тоньше паутины. Растет он на северных склонах, цветет только в полнолуние…

Самира не могла оторвать от него глаз. Вот каким он должен был быть, поняла она. Вот каким был дед — человеком, который говорит о травах и снадобьях как поэт о любви.

— Собирать его нужно на рассвете, когда лепестки еще хранят ночную прохладу, — продолжал отец, и казалось, что он действительно видит эти цветы перед собой. — И вода — родниковая, не тронутая металлом. Настаивать семь дней под звездой целителей…

Как красиво он говорит, думала Самира. Как убедительно. Наверное, дед говорил так же.

Но потом она заметила, как изменились лица людей.

— Лунный цветок… — медленно повторил Хасан. — Мастер, а где его искать?

— На северных склонах, — начал было Акрам, но Махмуд перебил его:

— Мастер, северные склоны — это территория племени бани Сакр. Они никого туда не пускают.

— А если пускают, то за большую цену, — добавил кто-то из толпы, которая успела собраться у дома кузнеца.

Самира увидела, как дрогнули отцовы веки. Как погас тот прекрасный огонь в глазах. Как он вдруг понял, что сказал что-то не то.

— Ну… — начал он неуверенно, — может быть, есть какие-то другие места…

— Нет, — твердо сказал старик в белом тюрбане. — Лунный цветок растет только там. Знаю точно — сам торговлю с бани Сакр веду уже тридцать лет.

— А сколько они просят? — спросила Марьям.

— За горсть лепестков? — Старик почесал бороду. — Верблюда. Хорошего верблюда или пять овец.

Повисла тишина. Пять овец — это почти все поголовье небольшой семьи. Верблюд — богатство, накопленное годами.

Самира видела, как отец открывает рот, чтобы что-то сказать. Наверное, что-то вроде: “Тогда, может быть, обойдемся без цветка…” или “Есть другие способы лечения…”.

Но Хасан опередил его:

— Найдем деньги. Продадим что нужно, но найдем.

— У меня есть серебряные браслеты покойной матери, — сказала одна из женщин. — Отдам за детей.

— А у меня кольцо дедово, — добавил Махмуд. — Тоже пойдет в счет.

— Соберем всем поселением, — решительно заявил Хасан. — Что нам богатство, если дети умирают?

Акрам стоял посреди этого хора готовности к жертвам и бледнел на глазах. Самира видела, как он глотает слова, которые хотел сказать. Как понимает, что зашел слишком далеко, чтобы отступить.

— Мастер, — Хасан повернулся к нему, — пока мы собираем деньги на цветок, вы можете подготовить все остальное?

— Да… конечно… — Отец кивнул, но голос его звучал уже не так уверенно. — Остальные компоненты, настойки, приборы…

— Сколько времени нужно, чтобы собрать деньги? — спросил Махмуд у Хасана.

— День. Максимум два. Я поеду к бани Сакр сам, буду торговаться.

— А если не согласятся продать?

— Согласятся, — мрачно сказал старейшина. — За хорошую цену согласятся. Главное — не показывать, как нам нужно.

Самира смотрела на отца и впервые за долгое время чувствовала к нему не раздражение и не жалость, а что-то похожее на страх.

Он понял, осознала она. Понял, что на этот раз люди готовы отдать все. И если лекарство не сработает…

Если не сработает, их не просто выгонят из поселения. Люди, которые отдали последнее ради спасения детей, не простят обмана. Не простят того, что их надежду превратили в прах.

Они шли к выделенной им хижине под провожающими взглядами, полными надежды. Отец шагал впереди, уже примеряя на себя мантию спасителя. А Самира шла позади, и тот странный, неправильный запах цеплялся за ее платье. Отец сказал — навоз. Но теперь, после серых детских лиц и отчаянной веры в глазах их родителей, она знала точно: никакой это был не навоз. Это был запах пустоты. Запах остывшего очага, в котором больше никогда не зажжется огонь. Запах высохшего колодца. Она была еще слишком мала, чтобы знать его имя. Не знала, что именно так, тонко и прохладно, пахнет Смерть. Но Смерть уже была здесь. Она невидимой паутиной оплетала дома, протягивала свои липкие пальцы к детским кроватям, к мискам с едой, к самой надежде в сердцах людей. Самира еще не знала ее имени и не видела ее лица. Но очень скоро им предстояло встретиться. И знакомство это будет таким близким, что девочка запомнит этот запах на всю оставшуюся жизнь.

Глава 2 Нити запаха

Самира не хотела просыпаться.

Лежала с закрытыми глазами на грубой циновке в углу хижины и думала: если буду лежать достаточно долго, то проснусь в другом мире. В мире, где отец не обещал вылечить умирающих детей лекарством, которого не знал. Где люди не собирались отдать последнее ради покупки волшебного цветка. Где странный серый запах в воздухе действительно был просто навозом, как сказал отец.

В том другом мире утро начиналось бы по-другому. Отец спросил бы: "Дочка, ты уже проснулась?" — обычным голосом, без той нервной дрожи, которую она слышала вчера вечером. И она ответила бы: "Да, папочка", — не боясь, что каждое слово может стать еще одним кирпичиком в стене, которая рано или поздно рухнет им на головы.

Но реальность, как всегда, оказалась упрямее желаний.

— Дочка? — Голос отца был осторожным, почти шепотом. — Ты не спишь?

Самира открыла глаза. Солнце уже высоко поднялось над горизонтом, заливая хижину золотистым светом через узкое окно. По пыльным лучам медленно плыли мелкие частицы — остатки давно измолотого зерна, которое когда-то хранилось в этом помещении.

— Да, папа. Проснулась.

Акрам сидел за импровизированным столом — двумя досками, положенными на глиняные кувшины. Перед ним лежали раскрытые книги, исписанные листки пергамента, медные инструменты. Самира сразу поняла — он не спал. Совсем не спал. Глаза красные, борода всклокочена, рубаха измята.

Он ищет, поняла она. Действительно ищет способ помочь.

Это было странно и немного пугающе. Обычно отец быстро входил в роль и начинал играть ее с полной отдачей, убеждая себя в собственной компетентности. А тут он явно сомневался, метался, пытался нащупать что-то реальное в груде своих фантазий.

— Папа, ты всю ночь читал?

— Пытался вспомнить... — он потер лицо руками, оставив на щеках следы чернил. — Дедовы наставления, старые рецепты. Что-то должно быть, дочка. Не может же быть, что я вообще ничего не знаю.

За окном послышалось знакомое сопение — Философ проснулся и требовал завтрака. Самира иногда удивлялась — другие странствующие торговцы регулярно меняли вьючных животных, покупали, продавали, обменивали. А отец к Философу привязался, как к члену семьи.

Наверное, потому, что Философ никогда его не осуждал, думала девочка. И никогда не спрашивал, почему очередное лекарство не сработало.

— О чем задумалась? — спросил отец, заметив ее рассеянность.

— Вспомнила одну историю, — сказала Самира и действительно вспомнила.

Это было два года назад, в маленьком оазисе под названием Бир аль-Саада. Они остановились там на ночлег, и хозяйка караван-сарая — полная женщина по имени Умм Фарид — пожаловалась на страшные головные боли.

— Как будто молотом по голове бьют, — стонала она. — Особенно под вечер, когда солнце садится. Никакие заговоры не помогают.

Отец тогда внимательно выслушал ее, задал несколько вопросов о том, когда боли усиливаются, что их провоцирует, как долго длятся. Потом пошел к колодцу, нарвал свежей мяты, которая росла в тенистом уголке двора.

— Каждое утро завариваете себе чай из этих листьев, — сказал он женщине. — Пейте горячим, медленно, маленькими глотками. И еще — кладите свежие листочки на виски, когда боль начинается.

Самира помнила, как скептически отнеслась к этому совету. Мята от головной боли? Что за чушь?

Но через три дня Умм Фарид расцветала на глазах.

— Боли прошли! — радостно сообщила она. — Впервые за полгода голова не болит! Мастер, вы настоящий целитель!

Отец тогда смущенно улыбался и говорил что-то про древние знания, передающиеся из поколения в поколение. Но Самира видела в его глазах искреннее удивление собственным успехом.

Он действительно помог, вспомнила она сейчас. Не обманул, не наобещал невозможного. Просто дал работающий совет.

— Помнишь Умм Фарид? — спросила она отца. — Ту женщину с головными болями?

Лицо Акрама озарилось:

— Конечно помню! Мята ей помогла. Обычная мята... — Он замолчал, глядя в пространство. — Знаешь, дочка, тогда я точно знал, что делаю. Не выдумывал, не фантазировал. Просто вспомнил то, чему дед учил в детстве.

— А сейчас?

— А сейчас... — Он вздохнул. — Сейчас я мечусь между тем, что помню точно, и тем, что мне кажется, будто я помню.

Снаружи послышались голоса. Много голосов, взволнованных и громких.

Самира выглянула в окно. По главной улице поселения шла небольшая процессия — Хасан, несколько старейшин, группа женщин с узлами в руках. Все говорили одновременно, размахивали руками, что-то обсуждали.

— Что там происходит? — Отец встал из-за стола.

— Не знаю. Пойдем посмотрим.

Они вышли из хижины. Философ поднял голову от сена и посмотрел на процессию с философским спокойствием — мол, опять люди что-то затевают.

— Мастер! — Хасан заметил их и помахал рукой. — Как раз вовремя! Мы как раз обсуждали...

— Что обсуждали? — осторожно спросил отец.

— Сбор средств на лунный цветок, — ответил старейшина, и лицо его было серьезным. — Цена оказалась... выше, чем мы рассчитывали.

— Намного выше, — добавила одна из женщин. — Племя бани Сакр запросило не пять овец, как говорили раньше, а целого верблюда. Плюс серебром.

Самира почувствовала, как холод пробежал по спине. Верблюд — это богатство всего поселения. Животное, которое стоит как десяток коров или как дом с садом.

— У нас нет верблюда, — сказал Махмуд, подошедший к группе. — Пришлось бы занимать у торговцев из Каср аль-Хаджар. Под залог общинной земли.

Общинной земли, повторила про себя Самира. Она знала, что это означает — пастбища и водные права, которые принадлежали поселению сотни лет. То, что кормило их дедов и должно было кормить внуков.

— А если... — начал отец и осекся.

— Что, мастер? — Хасан внимательно посмотрел на него.

— Если лекарство не поможет? Что тогда с долгами?

Повисла неловкая тишина. Люди переглядывались, не зная, что ответить.

И тут в толпе появился новый человек.

Высокий, жилистый, с лицом, которое выжгли пустынные ветры и солнце. На поясе длинный кривой нож, в руке — охотничье копье. Он шел неторопливо, но в его движениях чувствовалась готовность к бою.

— Знакомьтесь, — сказал Хасан, и в голосе его прозвучала нотка извинения. — Мой двоюродный брат Салех. Он... беспокоится о безопасности поселения.

Салех остановился прямо перед отцом и внимательно его оглядел — как воин оценивает противника.

— Значит, ты тот самый великий целитель, — сказал он. Не вопрос, а констатация факта.

— Я стараюсь помогать людям, — ответил отец, и голос его слегка дрожал.

— Помогать — это хорошо, — Салех сел на камень и начал точить наконечник копья о небольшой брусок. — У нас недавно тоже был один помощник. Лекарь, говорил, что может вылечить падеж скота.

Точильный камень скрежетал о железо — ровно, монотонно, почти гипнотически.

— И что с ним стало? — спросил кто-то из толпы.

— А ничего особенного, — Салех проверил остроту лезвия на волоске. Волосок разрезался пополам. — Просто когда скот продолжал дохнуть, а деньги оказались потраченными зря, люди решили, что лекарь страдает от жадности. Вылечили его от этой болезни. Окончательно.

Несколько человек засмеялись, но смех был нервным. Все понимали, о чем говорит Салех.

— Брат, — вмешался Хасан, — мастер Акрам — не тот человек. Я верю в его способности.

— Верить — дело хорошее, — Салех не поднимал глаз от копья. — Но вера не возвращает потраченные деньги. И не воскрешает умерших детей.

Он наконец посмотрел на отца:

— Скажи мне, мастер, а что будет, если твое лекарство не поможет?

— Я... — Отец открыл рот, но слов не нашлось.

— Я объясню, что будет, — продолжал Салех спокойно. — Поселение останется без земли. Дети умрут. А люди, которые поверили в ложные обещания, будут очень, очень злы.

— Салех, довольно, — резко сказал Хасан. — Мастер пришел нам помочь, а не выслушивать угрозы.

— Это не угрозы, — Салех встал и повесил копье на плечо. — Это просто объяснение того, как устроен мир. Кто дает ложные обещания, тот отвечает за последствия.

Он подошел ближе к отцу:

— Хорошо, что ты настоящий целитель, мастер. Ведь правда?

— Конечно, — отец попытался говорить твердо, но вышло не очень убедительно.

— Вот и славно. Тогда желаю удачи в работе. А я пока схожу проверить, как там наши больные дети. Может, кому-то станет хуже, пока мы тут разговариваем.

Салех направился к домам, где лежали больные, а толпа потихоньку начала расходиться. Остались только Хасан и несколько женщин.

— Мастер, — сказал старейшина, — не обращай внимания на Салеха. Он хороший человек, просто... осторожный. Слишком много видел обманов в жизни.

— Понимаю, — кивнул отец.

— Мы верим в тебя, — добавила одна из женщин. — И готовы отдать все необходимое для лекарства.

Она развязала узелок, который держала в руках. Внутри лежали серебряные браслеты, кольца, несколько старых монет.

— Это мое приданое, — объяснила женщина. — Берегла всю жизнь для дочери. Но дочь не наденет украшения, если не доживет до свадьбы.

Другие женщины тоже начали развязывать свои узелки. Самира видела медные монеты, янтарные бусы, серебряные подвески — все мелкие сокровища, которые накапливались годами.

— Хватит ли этого? — спросил Хасан.

— Пока не знаю, — ответил отец. — Торговцы еще не вернулись от бани Сакр.

— Тогда подождем вестей. А пока... может, начнешь готовить остальные компоненты для лекарства?

— Конечно. Конечно, начну.

Люди разошлись, оставив отца и Самиру одних посреди двора. Философ жевал сено и время от времени поглядывал на них с видом: "Ну что, опять влипли?"

— Папа, — тихо сказала Самира, — а что если...

— Знаю, о чем ты думаешь, — перебил ее отец. — И я тоже об этом думаю. Всю ночь думаю.

Он провел рукой по волосам:

— Пойдем, дочка. Мне нужно поработать. По-настоящему поработать. Может, что-то и получится.

Остаток утра отец провел в лихорадочной деятельности.

Он перебирал свои немногие книги, делал записи, что-то смешивал и перегонял. Работал сосредоточенно, как в те редкие моменты, когда действительно знал, что делает.

Самира сидела в углу и наблюдала. Отец вытащил все свои инструменты — медные колбы, стеклянные реторты, мраморную ступку. Разложил их на столе с любовностью ювелира, который перебирает драгоценные камни.

— Папа, что ты делаешь?

— Готовлю основы, — он не поднимал головы от работы. — Эссенции, которые точно пригодятся в любом лекарстве. Розовая вода, настойка мяты, экстракт алоэ... Это я знаю наверняка.

По крайней мере, он честен сам с собой, отметила про себя Самира. Готовит то, в чем уверен.

— А лунный цветок?

— Лунный цветок... — Отец замер, держа в руках стеклянную трубку. — Знаешь, я всю ночь думал, откуда он взялся в моей голове. Ведь не просто так я его вспомнил?

— И что думаешь?

— Помню, дед что-то говорил про очищение воздуха. Что некоторые растения могут убирать дурные испарения из помещения. Может быть, дело не в самом лечении, а в... в устранении причины болезни?

Самира подняла голову. А ведь в поселении действительно висел какой-то странный запах. Тот самый, который отец назвал навозом, но который точно не был навозом.

— Папа, — сказала она осторожно, — а что если болезнь вызывает не нарушение жизненных соков, а что-то в воздухе? Что-то, что дети вдыхают каждый день?

Акрам посмотрел на нее внимательно:

— Ты опять про тот запах?

— Да. Я его чувствую с самого прибытия. И он не похож на навоз.

Отец задумался, потом кивнул:

— Знаешь что? После обеда покажешь мне, где этот запах сильнее всего. Если ты права, и дело в воздухе, то лунный цветок действительно может помочь.

— Покажу, — пообещала Самира.

***

Отец вернулся к работе, а Самира вышла из хижины в объятия безжалостного полуденного солнца.

Жара ударила по ней, как удар молота по наковальне. Воздух был настолько раскален, что его можно было почти видеть — он дрожал над камнями волнами, превращая окружающий мир в живую акварель, где границы размывались, а далекие предметы плавали, как корабли в мареве. Платье мгновенно прилипло к спине влажной тканью, а голова под тонким платком превратилась в чугунный котел, который кто-то поставил на огонь.

Господи, какая жарища, подумала Самира, щурясь от ослепительного света. Солнце висело прямо над головой, белое и безжалостное, как глаз разгневанного джинна.

В такое время суток обычно все живое пряталось в тени — люди дремали в прохладных домах, собаки лежали в глубоких ямах под навесами, даже ящерицы скрывались под камнями. Но сегодня поселение беспокойно шевелилось, словно потревоженный муравейник.

Люди выглядывали из домов, не в силах усидеть в четырех стенах. Группами собирались у колодца, хотя никто не набирал воду — просто стояли и тихо разговаривали, время от времени бросая взгляды в сторону хижины, где работал отец. Женщины развешивали белье и тут же снимали его, будто забыв, зачем вынесли. Мужчины сидели в тени с видом людей, которые ждут важных новостей.

Все нервничают, поняла Самира, наблюдая, как старик Абу Хасан уже в третий раз за час проверяет замок на своем доме. Никто не может заниматься обычными делами. Все ждут чуда.

Она не планировала никакого расследования — просто хотела отвлечься от тревожных мыслей, которые кружили в голове, как коршуны над падалью. Может быть, немного прогуляться, подышать воздухом, хотя воздух здесь был как дыхание печи.

Но едва она сделала несколько шагов по главной улице, едва пыль поселилась за ее спиной маленькими облачками, как тот странный запах снова коснулся ее ноздрей.

Опять он.

На этот раз аромат был... другим. Вчера он казался статичным, неподвижным, как запах старой одежды в заброшенном доме. Сейчас же он словно ожил. Более интенсивный, более... настойчивый. Словно источник переместился за ночь или усилился, набрал силу, как болезнь, которая вчера дремала, а сегодня проснулась с новым аппетитом.

Самира остановилась посреди пыльной улицы, подняв лицо к небу и медленно повернув голову, как собака, которая берет след. Запах был здесь, определенно здесь, но...

Три шага влево, к дому кожевника — исчез. Совсем. Как будто его никогда и не было.

Вернулась на прежнее место — появился снова, отчетливый и неприятный. Тот самый серый аромат, который отец назвал навозом, но который определенно навозом не был.

Что за чертовщина?

Самира нахмурилась, стирая капли пота с верхней губы. Запахи так себя не ведут. У них есть источник — костер, помойная яма, гнилой овощ, кучка навоза. И от этого источника они распространяются по ветру, становясь слабее с расстоянием. Они не появляются и не исчезают, как привидения.

Но этот вел себя именно так.

Следующие два часа превратились в мучительную игру в кошки-мышки с невидимым противником.

Самира бродила по узким улочкам поселения, словно охотник, идущий по следу хитрой дичи. Но дичь эта была особенной — то появлялась совсем рядом, то исчезала без предупреждения, заставляя девочку сомневаться в собственном рассудке.

Солнце поднималось все выше, превращая поселение в гигантскую глиняную печь. Красные скалы, окружавшие поселение, излучали жар, как раскаленные угли, а песок под ногами становился настолько горячим, что даже через кожаные подошвы сандалий обжигал ступни. Воздух дрожал над каждой поверхностью — над крышами домов, над камнями, над сухой землей.

Пот струился по спине Самиры ручейками, проделывая влажные дорожки между лопатками. Соленые капли щипали глаза, заставляя морщиться и постоянно тереть лицо краем платка. Рубашка под платьем промокла насквозь и прилипла к телу, как вторая кожа. В голове начинала пульсировать тупая головная боль — сначала едва заметная, потом все более настойчивая.

Солнечный удар, подумала она в какой-то момент, прислонившись к стене дома ткача и закрыв глаза. Сейчас получу солнечный удар, свалюсь прямо здесь, и отец будет искать меня до вечера.

Но каждый раз, когда она решала прекратить эти безумные поиски и вернуться в прохладную хижину, запах возвращался. Дразнящий, неуловимый, но определенно существующий. Он появлялся именно в тот момент, когда она собиралась сдаться, словно читал ее мысли.

Возле дома кожевника — ничего. Воздух пах только вполне обычными вещами: высушенными шкурами, дубильными маслами, потом работающего человека. Десять шагов к колодцу — легкий намек на знакомый аромат, едва уловимый, как дуновение ветра. Поворот к дому ткача — снова ничего, только запах овечьей шерсти и растительных красок. Три шага назад — и запах возвращался, сильнее прежнего, почти материальный в своей интенсивности.

Какого черта происходит?

К концу второго часа поисков Самира была мокрой от пота, как будто искупалась в колодце, не раздеваясь. Платье прилипло к телу, волосы под платком спутались влажными прядями, а ноги гудели от ходьбы по раскаленным камням. Во рту пересохло так, что язык прилипал к небу при каждой попытке сглотнуть. В голове стучало, как молотом по наковальне — ровные, болезненные удары, которые отдавались в висках и за глазами.

Дважды ей пришлось останавливаться в скудной тени, хватаясь за стены домов, чтобы не упасть. Мир плыл перед глазами, покрываясь темными пятнами, и каждый вдох давался с трудом. Воздух был такой горячий, что обжигал легкие.

Она присела в тени большого камня возле центральной площади, положила голову на руки и закрыла глаза, пытаясь унять пульсирующую боль в висках.

Это бред, думала девочка, чувствуя, как соленый пот щиплет закрытые веки. Полный бред. Запахи так себя не ведут. У них есть источник, есть направление, есть логика. А этот...

Этот вел себя, как живое существо, которое играет с ней в прятки. Которое наблюдает за ней и появляется именно тогда, когда она готова сдаться.

Может, я просто схожу с ума от жары?

Самира открыла глаза и посмотрела на свои руки. Они дрожали. Не от страха — от изнеможения. Губы потрескались, во рту было сухо, как в пустыне, а голова кружилась всякий раз, когда она пыталась резко повернуться.

Нужна вода, поняла она. Срочно нужна вода, иначе действительно свалюсь.

Но когда она собралась встать и пойти к колодцу, запах появился снова. Сильный, концентрированный, исходящий словно прямо из-под земли рядом с ней.

Самира резко подняла голову, забыв о головокружении. Откуда?

— Эй, девочка! Что ты тут делаешь в такую жару?

Самира открыла слезящиеся от пота глаза. Перед ней стояла Фатима-пекарка — полная женщина с добрым, обеспокоенным лицом. Ее руки были белыми от муки до самых локтей, передник испачкан тестом, а из-за спины тянуло жаром печи и ароматом свежего хлеба.

И тем самым запахом. Сильным, концентрированным, почти осязаемым.

— Гуляю, тетя Фатима, — ответила Самира, с трудом поднимаясь на ватных ногах. Земля под ней качнулась, и она ухватилась за камень, чтобы не упасть.

— Гуляешь? В такое пекло? — Женщина покачала головой, глядя на девочку с нескрываемым беспокойством. — Да посмотри на себя! Вся красная, как вареный рак! Волосы мокрые, руки дрожат. Заходи немедленно в тень, а то солнечный удар получишь.

Фатима не стала ждать ответа. Она взяла Самиру под руку — крепко, по-матерински — и повела к своей пекарне. Прикосновение было приятным, прохладным после раскаленного воздуха.

— Вот так, вот так, — приговаривала женщина, ведя девочку под навес из пальмовых листьев. — Что же ты делаешь, дитя? В такую жару только безумцы и собаки по улицам бегают.

Там, под навесом, было не прохладно, но хотя бы не так убийственно жарко. Тень казалась блаженством после того белого пекла, в котором Самира провела последние часы. На деревянных досках, покрытых чистой тканью, остывали свежие лепешки — румяные, аппетитные, пахнущие домом и уютом.

И тем мерзким запахом одновременно. Здесь он был особенно силен — густой, почти материальный, словно можно было его потрогать руками.

— Садись, садись, — Фатима усадила Самиру на низкую деревянную скамейку, стоявшую в самой тени. — Господи, да ты вся горишь! Температура небось под сорок поднялась.

Женщина исчезла внутри пекарни и через минуту вернулась с большим глиняным кувшином, покрытым влажной тканью.

— Пей, — сказала она, наливая воду в небольшую чашку. — Медленно, не торопись, а то тошнить начнет.

Самира взяла чашку дрожащими руками. Вода была прохладной — не холодной, но прохладной, словно ее только что достали из глубокого колодца. Первый глоток показался самым вкусным напитком в ее жизни. Живительная влага растеклась по иссушенному жарой телу, унимая жжение в горле, охлаждая воспаленные губы.

— Еще, — сказала Фатима, доливая воды. — Пей столько, сколько влезет. В такую жару обезвоживание наступает быстро.

Самира пила жадно, большими глотками, чувствуя, как каждый глоток возвращает ее к жизни. Головокружение постепенно отступало, пульсирующая боль в висках становилась тише, дрожь в руках уменьшалась.

— Лучше? — заботливо спросила Фатима, наблюдая, как розовеет лицо девочки.

— Намного лучше, — Самира поставила пустую чашку на скамейку рядом с собой. — Спасибо, тетя Фатима.

— Да не за что, дитя мое. — Женщина улыбнулась и вытерла руки о передник. — А теперь поешь. Наверное, с утра во рту маковой росинки не было?

Она повернулась к доскам с хлебом и выбрала одну из лепешек — самую румяную, самую аппетитную на вид.

— Только из печи, еще теплая, — сказала Фатима, протягивая лепешку Самире. — Растущему организму нужна еда, особенно в такую жару.

Самира взяла лепешку двумя руками. Она действительно была еще теплой, мягкой, упругой под пальцами. Корочка хрустнула при легком нажатии, из трещинки пошел ароматный пар. Выглядела абсолютно нормально — так, как должен выглядеть хороший домашний хлеб.

И пахла одновременно двумя запахами.

Первый — естественный, правильный аромат свежего хлеба. Дрожжи, мука, тепло печи, домашний уют. Запах, который должен вызывать аппетит и чувство безопасности.

Второй — тот самый мерзкий запах, который она чувствовала весь день. Сейчас он был не просто сильным — он был подавляющим, исходящим изнутри лепешки, словно пропитывавшим каждую крошку.

Не могу, подумала Самира, глядя на хлеб в своих руках. Не смогу это съесть.

Но отказаться было немыслимо. Фатима смотрела на нее с такой материнской заботой, с таким беспокойством, что обидеть добрую женщину было бы жестоко. Особенно после того, как та спасла ее от солнечного удара.

Попробую маленький кусочек, решила девочка. Самый маленький. Просто чтобы не обидеть.

Она откусила кусочек размером с ноготь мизинца.

Боже мой.

То, что происходило у нее во рту, сложно было назвать едой. Лепешка была не просто пропитана тем запахом — она была им насквозь пронизана, пропитана, как губка мутной болотной водой. Каждая крошка, каждое волокнышко хлеба источало этот мертвый аромат.

А вкус... вкус был ужасающим. Не горьким, не кислым, не соленым — он был каким-то мертвым. Словно она жевала что-то, что давно уже перестало быть пищей и превратилось в труп. В разлагающуюся органику, которую замаскировали под хлеб.

Желудок немедленно свело судорогой. Во рту появился металлический привкус, а в горле поднялась волна тошноты — сильной, неудержимой. Слюнные железы заработали в экстренном режиме, заливая рот горькой жидкостью.

Сейчас вырвет, поняла Самира, изо всех сил стараясь не показать своего состояния. Прямо здесь, прямо на глазах у доброй тети Фатимы.

— Что-то не так, дочка? — обеспокоилась пекарка, заметив, как позеленело лицо девочки, как она прижала руку ко рту.

— Нет, все хорошо, — Самира с огромным усилием воли проглотила кусочек. Он пошел по горлу, как кусок гнилого мяса, оставляя за собой след из мерзкого привкуса. — Просто... очень сытно. Очень... плотно.

— Конечно сытно! — с гордостью сказала Фатима. — Хорошая мука, свежая закваска, правильная выпечка. Мой покойный муж всегда говорил — хлеб должен быть как камень: и питателен, и крепок.

Она замолчала, глядя на свои творения, и лицо ее слегка помрачнело.

— Правда, мука в последнее время какая-то странная стала, — добавила она тише. — Цвет изменился — раньше была белее, чище. Теперь сероватая какая-то. И запах тоже немного другой. Но что поделаешь — другой нет. Вся округа из одного амбара берет.

Мука изменилась. Из одного амбара.

Самира крепко сжала зубы, борясь с тошнотой, и осторожно завернула остаток лепешки в край своего платка.

— Спасибо, тетя Фатима, — сказала она, стараясь говорить как можно нормальнее. — Очень вкусно. Но я уже наелась. Мне пора домой — отец, наверное, беспокоится.

— Конечно, иди, дитя, — Фатима кивнула. — И больше не гуляй в такую жару. А отцу передай — мы все на него надеемся. Пусть поскорее вылечит наших бедных детишек.

Самира встала со скамейки, поблагодарила еще раз и отошла от пекарни. Ноги все еще были слабыми, но уже не подгибались. Вода помогла.

Зайдя за угол дома кожевника, она убедилась, что никто не видит, и там, наконец, дала волю своему желудку. Выплюнула все, что успела проглотить — и кусочек хлеба, и избыток слюны, и желчь, которая поднялась вместе с тошнотой.

Желудок продолжало крутить, словно она съела горсть песка с битым стеклом. Во рту остался отвратительный привкус — не просто неприятный, а какой-то нечеловеческий. Привкус смерти, подумала она и тут же отогнала эту дурацкую мысль.

Хлеб, поняла Самира, вытирая рот дрожащей рукой. Дело определенно в хлебе.

Она вернулась к пекарне и, скрывшись за большим камнем, внимательно наблюдала за работой Фатимы.

Женщина доставала из печи очередную партию лепешек, раскладывала их на досках для остывания. Все выглядели одинаково — румяные, аппетитные, правильной формы. Но Самира теперь знала, что внешность обманчива.

Она осторожно подошла ближе и принюхалась к остывающему хлебу.

Невероятно, но факт: запах исходил не от всех лепешек.

Некоторые пахли совершенно нормально — хлебом, дрожжами, домашним уютом. От них исходил тот самый аромат, который должен вызывать аппетит и чувство благополучия.

Другие источали тот мерзкий запах, от которого ее чуть не стошнило. Мертвый, серый аромат, который пропитывал хлеб изнутри.

Часть муки хорошая, часть плохая? размышляла Самира. Или это зависит от того, из какого мешка брали зерно?

Солнце медленно клонилось к западу, но жара не спадала. Воздух по-прежнему дрожал волнами, превращая дальние предметы в миражи. Самира укрылась в тени и продолжала наблюдения.

Постепенно она начала замечать закономерность.

Когда к пекарне приходили жители, Фатима давала им хлеб не случайно. Богатым семьям — кузнецу Махмуду, торговцу Ибрагиму, старейшине Хасану — она выбирала лепешки, которые пахли нормально. А бедным — ткачу Омару, гончару Юсуфу, пастуху Абд аль-Рахману — доставались те, которые источали мертвый запах.

Она делает это неосознанно, поняла Самира. Лучший хлеб — тем, кто может заплатить больше. Худший — беднякам.

Но понимала ли сама Фатима, что "худший" хлеб не просто менее качественный, а настоящий яд?

Скорее всего, нет. Женщина была доброй, заботливой. Она никогда сознательно не стала бы травить людей. Просто разделяла хлеб по качеству, как делали все торговцы с незапамятных времен.

А дети болеют именно в бедных семьях, вспомнила Самира. Потому что едят плохой хлеб.

Картина начинала проясняться, но вопросов оставалось больше, чем ответов. Откуда берется плохая мука? Почему она пахнет смертью? И главное — как объяснить это взрослым так, чтобы они поверили?

К вечеру усталость навалилась на Самиру, как груз камней.

Целый день бродить под палящим солнцем, пытаясь разгадать загадку неуловимого запаха — это оказалось выше ее сил. Ноги превратились в свинец, каждый шаг давался с трудом. Голова кружилась не только от обезвоживания — от информационной перегрузки. Слишком много новых впечатлений, слишком много пугающих открытий за один день.

Домой, решила она, глядя на солнце, которое наконец начало клониться к горизонту. Нужно идти домой и рассказать отцу то, что узнала.

Немного. Очень немного. Но все же что-то.

Дело было в хлебе — это она знала наверняка. В части хлеба, которую пекли из плохой муки. И эту плохую муку получали бедные семьи, чьи дети и болели таинственной болезнью.

Связь была налицо. Оставалось только найти источник плохой муки.

Самира повернула к дому и сделала несколько шагов — но тут почувствовала что-то странное.

Что-то не так.

Поселение выглядело совершенно обычно. Люди заканчивали дневные дела перед заходом солнца, как делали это тысячи лет подряд. Женщины собирали белье с крыш, складывали его в корзины. Мужчины загоняли коз и овец в загоны, закрывали ворота на ночь. Дети — те немногие здоровые дети, что остались в поселении — играли в последних лучах солнца, их голоса звенели в вечернем воздухе.

Все как всегда. Все правильно.

Но в воздухе висело напряжение. Тонкое, едва ощутимое, как натянутая до предела струна. Напряжение, которое чувствуют животные перед землетрясением, птицы перед бурей.

Что-то происходит, поняла Самира. Что-то, чего я не вижу.

Она сделала еще несколько шагов — напряжение усилилось. Словно она шла не по обычной улице, а по краю пропасти в полной темноте.

Кто-то смотрит.

Мысль пришла в голову внезапно, но с абсолютной уверенностью. Где-то рядом, совсем близко, кто-то наблюдал за ней. Не просто случайно бросил взгляд — именно наблюдал. Пристально, не мигая, с нечеловеческим терпением.

Самира остановилась посреди улицы и медленно обернулась.

Никого.

Женщина с корзиной белья скрылась за углом дома. Мужчина, загонявший коз, исчез за воротами загона. Дети убежали играть во двор. Улица была пуста, как всегда бывает в переходное время между днем и вечером.

Но ощущение чужого взгляда не исчезло. Если что, оно стало еще сильнее.

Глупости, сказала себе девочка. Просто устала. Нервы на пределе. Весь день под солнцем, мало пила, мало ела. Конечно, начинаются глюки.

Она заставила себя пойти дальше, но чувство не оставляло. Кто-то шел рядом с ней, в нескольких шагах, скрытый от глаз. Изучал каждое ее движение, каждый поворот головы.

Обычная паранойя, убеждала себя Самира. В детстве тоже иногда казалось, что кто-то следит из темноты.

Но детские страхи были другими — смутными, неопределенными. А это... это было конкретным. Ощущение присутствия кого-то реального, материального, но невидимого.

Самира ускорила шаг.

И почувствовала, как что-то ускорилось вслед за ней.

Сердце забилось быстрее. Во рту, и так пересохшем от жары, стало совсем сухо. Между лопаток пробежал холодок страха — первый раз за весь этот жаркий день она почувствовала холод.

Кто-то действительно идет за мной.

Самира больше не могла заставить себя идти спокойно.

Ноги сами собой перешли на быстрый шаг, потом на легкую трусцу. Сердце колотилось, как молотом по наковальне, но теперь не от жары и усталости — от страха.

Кто это может быть? думала она, почти бегом пересекая центральную площадь. Кто-то из поселения? Но зачем следить за мной? Что я такого сделала?

А может, не кто-то из поселения.

Может, что-то другое.

Мысль пришла в голову сама собой и заставила девочку побежать еще быстрее. В пустыне водились не только люди. Джинны, духи, твари, у которых не было имен. То, что появлялось в сумерках и исчезало с рассветом. То, чего лучше не встречать в одиночестве.

Глупости, попыталась убедить себя Самира. Это же не сказка. Джиннов не существует.

Но страх не слушал логику. Он жил своей жизнью, нарастая с каждым шагом.

Поселение вокруг нее медленно погружалось в сумерки. Солнце коснулось горизонта, окрасив красные скалы в цвет крови. Тени стали длиннее, гуще, глубже. В них могло скрываться что угодно.

Домой, думала девочка, перебегая от одной полоски света к другой. Скорее домой. К отцу. Там безопасно.

Но ощущение преследования не отставало. Что-то шло за ней по пятам, неслышно, но ощутимо. Что-то, чьи шаги не оставляли звука, но чье присутствие чувствовалось кожей, нервами, самими костями.

Самира добежала до их хижины и только там, увидев свет в окне, почувствовала, как напряжение немного спадает.

Безопасно, подумала она, хватаясь за ручку двери. Здесь безопасно.

Но когда она обернулась в последний раз, чтобы убедиться, что за ней никого нет, то увидела в сгущающихся сумерках что-то, от чего кровь застыла в жилах.

Тень.

Тень, которая не должна была там быть. Тень без хозяина, стоящая неподвижно возле дальнего дома и явно наблюдающая за их жилищем.

Тень того, кого нельзя увидеть при свете дня.

— Папа, — сказала Самира, влетая в хижину, — мне нужно с тобой поговорить.

— Конечно, дочка. — Отец поднял голову от книг, и она увидела в его глазах усталость и беспокойство. — Что случилось?

— Я знаю, откуда исходит тот запах.

За окном, в сгущающихся сумерках, что-то невидимое медленно скрылось в тени.

Глава 3 Амбар и лунный цветок

Самира не хотела просыпаться.

Лежала с закрытыми глазами на грубой циновке в углу хижины и думала: если буду лежать достаточно долго, то проснусь в другом мире. В мире, где отец не обещал вылечить умирающих детей лекарством, которого не знал. Где люди не собирались отдать последнее ради покупки волшебного цветка. Где странный серый запах в воздухе действительно был просто навозом, как сказал отец.

Но реальность, как всегда, оказалась упрямее желаний.

— Дочка? — Голос отца был осторожным, почти шепотом. — Ты не спишь?

Самира открыла глаза. Солнце уже садилось за горизонт, заливая хижину красноватым светом через узкое окно. По пыльным лучам медленно плыли мелкие частицы — остатки давно измолотого зерна, которое когда-то хранилось в этом помещении.

— Да, папа. Проснулась.

Акрам сидел за импровизированным столом — двумя досками, положенными на глиняные кувшины. Перед ним лежали раскрытые книги, исписанные листки пергамента, медные инструменты. В углу теплился огонек масляной лампы, отбрасывая длинные, живые тени на стены.

Самира сразу поняла — он не спал. Совсем не спал. Глаза красные, борода всклокочена, рубаха измята.

Он ищет, поняла она. Действительно ищет способ помочь.

Это было странно и немного пугающе. Обычно отец быстро входил в роль и начинал играть ее с полной отдачей, убеждая себя в собственной компетентности. А тут он явно сомневался, метался, пытался нащупать что-то реальное в груде своих фантазий.

— Папа, — сказала она, садясь на циновке, — мне нужно тебе кое-что рассказать.

Он поднял голову. В свете лампы его лицо казалось изможденным, а глаза — слишком блестящими.

— Конечно, дочка. Что случилось?

Самира собралась с духом. Слова застревали в горле, но она заставила себя говорить:

— Помнишь, я говорила про странный запах? Тот, который ты назвал навозом?

Отец кивнул, но в его глазах уже появилось выражение легкого раздражения — как всегда, когда она возвращалась к теме, которую он считал закрытой.

— Я его нашла. Источник запаха. — Она говорила быстро, боясь, что если замешкается, то не решится продолжить. — Он исходит от хлеба. От лепешек, которые печет тетя Фатима.

— От хлеба? — Акрам нахмурился. — Дочка, хлеб не может быть источником болезни. Хлеб — это основа жизни, это...

— Послушай! — перебила его Самира, и голос ее дрогнул. — Она дала мне лепешку. Я попробовала. Она была... — девочка поморщилась, вспоминая, — она была отвратительной. Не просто невкусной. Она пахла смертью и на вкус была как... как труп.

Последнее слово повисло в воздухе между ними.

Акрам медленно встал из-за стола и подошел к дочери. Присел рядом на корточки и положил руку ей на лоб.

— У тебя жар, дочка, — сказал он мягко. — Целый день провела на солнце, ничего удивительного. Вот тебе и кажется, что хлеб плохой.

— Нет! — Самира отстранилась от его руки. — Это не жар. Я действительно пробовала. И еще — я заметила, что тетя Фатима дает разный хлеб разным людям. Богатым — хороший, белый. А бедным — серый, с тем самым запахом. И болеют только дети из бедных семей!

Отец слушал, но в его глазах читалось не понимание, а растущее беспокойство. Беспокойство о ней, а не из-за ее слов.

— Самира, — он взял ее за руки, — послушай меня. Ты устала. Ты напугана. Все эти больные дети, этот странный запах в поселении, моя... моя попытка помочь. Это тяжело для десятилетней девочки. Но хлеб...

Он покачал головой:

— Если бы хлеб был ядом, болели бы все, а не только дети. И уж точно не только бедные. Яд не выбирает по достатку. А то, что тебе показалось, что лепешка плохая на вкус — это просто нервы. Солнечный удар, стресс...

— Но в доме кузнеца Махмуда маленький Умар здоров! — отчаянно продолжала Самира. — И он не ест хлеб! Он ест рисовую кашу, потому что зубы режутся. А его старшая сестра ест хлеб и болеет!

— Дочка, — голос Акрама стал тверже, — маленькие дети часто капризничают в еде. Это не значит, что они знают что-то о яде. Это значит, что они просто капризные. И то, что один ребенок здоров, а другой болен — это не доказательство того, что дело в хлебе.

Он встал и вернулся к столу:

— Я знаю, что происходит. Это классическая пепельная лихорадка. Она поражает детей в засушливых регионах, когда нарушается баланс жизненных соков. Дед лечил такие случаи. Я читал о них в его записях. И лунный цветок — это проверенное средство.

Самира смотрела на отца и видела, как свет лампы выхватывает блеск в его глазах. Не блеск разума — блеск веры. Слепой, фанатичной веры в то, что он прав. В то, что он знает лучше.

— Папа...

— Хватит, — он сказал это не грубо, но твердо. — Я понимаю, ты волнуешься. Но я знаю, что делаю. Завтра привезут лунный цветок, и я начну готовить лекарство. А ты отдыхай. Поспи. Тебе нужен сон.

Он повернулся к ней спиной и склонился над книгами.

Разговор был окончен.

Самира легла обратно на циновку. Смотрела в потолок, где тени плясали в свете лампы. Между ней и отцом выросла невидимая стена — стена из его уверенности и ее беспомощности.

Он не слышит меня, поняла она. Совсем не слышит.

Сон пришел не сразу. Самира лежала в темноте и слушала, как отец шуршит страницами, как потрескивает фитиль лампы, как где-то снаружи ухает ночная птица.

Тревога не отпускала. Она лежала в груди тяжелым камнем, мешая дышать.

Что, если я ошибаюсь? думала девочка. Что, если отец прав, и это просто моя фантазия, порожденная страхом и усталостью?

Но стоило ей вспомнить вкус той лепешки — мертвый, серый, — как все сомнения исчезали. Нет. Она не ошибалась. Что-то было не так с этим хлебом.

Но отец не хочет слушать. А что делать мне?

Она была всего лишь десятилетней девочкой. Кто ее послушает? Кто поверит ребенку, когда рядом стоит взрослый мужчина, ученый, целитель?

Никто.

Усталость наконец взяла свое. Веки стали тяжелыми, мысли поплыли. Самира провалилась в сон.

И во сне ей снился дом ткача.

Она входила в темную хижину, и мать Ахмеда — та женщина с обгрызенными ногтями — протягивала ей лепешку. Лепешка была серой, почти черной, и от нее шел не просто запах, а настоящий смог, как от гниющей падали.

— Ешь, дочка, — говорила женщина, и голос ее был странно пустым. — Хлеб всему голова.

Самира брала лепешку. Она была холодной и склизкой в руках, как мертвая рыба. Откусывала кусочек.

И во рту у нее был вкус земли. Не просто земли — земли с могилы. Влажной, черной, полной червей земли, которой засыпают покойников.

Она пыталась выплюнуть, но не могла. Хлеб превращался в серую пыль, которая забивала ей горло. Она задыхалась, хватала ртом воздух, но воздуха не было — только пыль, пыль, пыль...

Самира проснулась от собственного хрипа.

Сердце колотилось, как молотом. Во рту был привкус горечи. Она села, обхватила руками колени, пытаясь успокоить дыхание.

Кошмар, сказала себе. Просто кошмар.

Но страх не проходил. Он сидел в груди, тяжелый и липкий, как паутина.

В хижине была полная темнота — отец погасил лампу и спал на своей циновке у дальней стены. Она слышала его ровное, усталое дыхание.

Самира лежала и слушала тишину. Настоящую тишину пустыни — такую глубокую, что в ней можно было услышать биение собственного сердца.

И вдруг, в этой тишине, она услышала голос.

Не настоящий голос — не снаружи. Голос внутри ее головы. Холодный, насмешливый, как шелест сухого песка по камням.

Глупая девочка.

Самира замерла.

Ты думала, отец тебя спасет? Он сам бежит ко мне в объятия. Он приготовит для меня пир. Накроет стол. Соберет всех гостей. А ты... ты просто десерт.

— Кто ты? — прошептала Самира в темноту.

Ты знаешь, кто я. Ты чувствовала меня весь день. В хлебе. В воздухе. В каждом вдохе этих умирающих детей.

— Нет...

Да. Я здесь давно. Я пришла с зерном, которое люди купили за медяк. Смеялись, помнишь? "Для свиней годится". А теперь свиньи едят лучше, чем их дети.

Голос был таким реальным, таким близким. Словно кто-то действительно стоял рядом с ее циновкой и шептал прямо в ухо.

Ты могла бы остановить меня, знаешь? Если бы кто-то послушал. Но никто не слушает маленьких девочек. Особенно когда рядом есть важные взрослые мужчины с важными планами.

— Замолчи, — прошептала Самира, прижимая руки к ушам.

Не могу замолчать. Я часть тебя теперь. Ты попробовала мой хлеб. Впустила меня внутрь. И теперь ты будешь видеть то, что я вижу. Чувствовать то, что я чувствую.

— Ты не настоящая. Ты просто... просто мой страх.

О, дорогая. Я намного реальнее твоего страха. Я — последствия. Я — то, что случается, когда жадные люди продают гнилое зерно. Когда добрые пекари не знают разницы между хорошей мукой и плохой. Когда отцы верят в волшебство вместо того, чтобы слушать своих дочерей.

Самира сжала куклу Зару так крепко, что косточки пальцев побелели.

Хочешь знать, что будет завтра? Твой отец даст им лекарство. Красивое, розовое, пахнущее надеждой. Дети выпьют его. Родители будут плакать от благодарности. А потом... потом они продолжат есть мой хлеб. И умрут. Все до единого. И тогда...

— Тогда что?

Тогда твоего отца разорвут на части. Буквально. Я видела это раньше. Отчаявшиеся люди не церемонятся. Особенно когда их обманывают за их же последние деньги. А ты будешь смотреть. И знать, что могла это предотвратить.

— Но я пыталась! Я говорила ему!

Недостаточно сильно. Недостаточно убедительно. Ты всего лишь сказала. А нужно было показать. Доказать.

— Как? — в отчаянии спросила Самира в темноту. — Как мне доказать?

Найди источник. Найди то, откуда я пришла. Принеси отцу не слова — принеси факт. Что-то, что можно увидеть. Потрогать. Понюхать. Что-то настолько неопровержимое, что даже твой упрямый отец не сможет отрицать.

— Амбар, — прошептала Самира. — Зерно хранится в амбаре.

Умная девочка. Зерно в амбаре. Иди и посмотри. Но помни — время течет. Завтра утром привезут лунный цветок. А к вечеру... к вечеру будет поздно что-либо менять.

Голос затих. Тишина вернулась — глубокая, полная, абсолютная.

Самира лежала в темноте, дрожа всем телом. Часть ее знала, что голос был не настоящим. Что это просто ее собственный страх, который нашел слова. Ее собственное отчаяние, которое приняло форму.

Но другая часть...

Другая часть знала, что каждое слово было правдой.

Нужно действовать, решила она. Не говорить — действовать. Если взрослые не слушают, буду действовать сама.

***

Первые признаки рассвета появились не как свет, а как перемена оттенка тьмы. Из черной она стала темно-серой, потом просто серой. Сквозь узкое окно хижины начало просачиваться холодное утреннее сияние.

Самира ждала этого момента. Она не спала с тех пор, как проснулась от кошмара. Просто лежала, обнимая Зару, и думала.

Думала о хлебе. О детях. Об отце, который не хочет слушать. О том голосе в темноте.

И пока думала, в ее голове начала выстраиваться цепочка.

Больные дети → едят серый хлеб → хлеб из серой муки → мука из амбара → слова Фатимы о «странной муке» → нужно увидеть зерно.

Логика была простой и ясной. Если в зерне что-то не так, значит, именно оно делает детей больными. А если так, то никакой лунный цветок не поможет. Отец будет давать лекарство, а дети будут продолжать есть отравленную пищу.

И тогда...

Самира не хотела думать о том, что будет тогда. О том, как люди поймут, что отдали последнее за пустышку. О том, как Салех будет точить свое копье.

Нужно действовать, решила она. Если взрослые не слушают, буду действовать сама.

План был безумным. Она понимала это. Десятилетняя девочка не может просто так проникнуть в общинный амбар и начать рыться в зерне. Но другого выхода не было.

Если найду доказательство, которое можно увидеть и потрогать, тогда поверят.

Отец спал. Дышал медленно и глубоко — сон человека, который провел ночь без отдыха и наконец-то отключился на пару часов.

Самира бесшумно встала с циновки. Каждое движение было продуманным и точным. Надела сандалии, стараясь не шуршать. Проверила, крепко ли повязан платок. Посмотрела на спящего отца — не проснется ли.

Нет. Он спал, повернувшись к стене.

Самира подошла к двери. Засов был тяжелым, железным. Она начала его отодвигать — миллиметр за миллиметром, с бесконечной осторожностью.

Металл скрипнул. Тихо, но в ночной тишине звук показался оглушительным.

Самира замерла, не дыша. Прислушалась.

Отец продолжал спать.

Она отодвинула засов до конца и приоткрыла дверь. Холодный утренний воздух ударил в лицо. Она глубоко вдохнула — воздух был свежим, пахнущим пустыней и чем-то еще. Чем-то, что она не могла определить. Не тем серым запахом — другим. Запахом надежды, что ли. Запахом возможности.

Я могу это сделать, подумала девочка. Должна.

Она выскользнула наружу и тихо прикрыла за собой дверь.

***

Поселение спало.

Узкие улочки между глинобитными домами тонули в предрассветной дымке. Воздух был холодным — так холоден бывает воздух пустыни перед восходом, когда ночь еще не отпустила землю, но солнце уже подбирается к горизонту.

Самира шла быстро, но тихо. Босые ноги ступали по холодным камням почти бесшумно. Она обходила те места, где знала, что могут спать чуткие собаки. Замирала, заслышав шорох — козы ворочались в загонах.

Амбар стоял на окраине поселения. Большое приземистое здание из необожженного кирпича, с узкими окнами под крышей и массивными двустворчатыми воротами.

Самира подошла и потянула за железное кольцо. Ворота не поддались. Заперты на засов изнутри.

Как же попасть внутрь?

Она обошла здание по периметру, изучая стены. Кирпич был старым, кое-где осыпавшимся. Под крышей зияли узкие вентиляционные окна — чтобы воздух циркулировал и зерно не прело.

Одно из окон не было затянуто решеткой.

Самира остановилась, задрав голову. Окно было высоко. Очень высоко. Как минимум на два ее роста над землей.

Нужно что-то, на что можно встать.

Она огляделась. В нескольких шагах от амбара валялась старая деревянная бочка — наверное, когда-то в ней держали воду. Самира попробовала ее поднять.

Тяжелая. Слишком тяжелая для одной девочки.

Но у нее не было выбора.

Самира обхватила бочку обеими руками и начала катить ее к стене амбара. Древесина скрипела и стонала. Девочка замирала каждые несколько мгновений, прислушиваясь — не услышал ли кто.

Наконец бочка была под окном. Самира взобралась на нее, балансируя на краю. Бочка качнулась, и сердце девочки екнуло. Но устояла.

Теперь окно было почти на уровне ее вытянутых рук. Почти.

Самира подпрыгнула, ухватилась за край окна. Древесина вонзилась в ладони десятками мелких заноз. Больно. Очень больно. Но она стиснула зубы и подтянулась.

Руки дрожали от напряжения. Мышцы горели. Самира не была сильной девочкой — годы жизни в пути сделали ее выносливой, но не мускулистой.

Еще немного. Еще чуть-чуть.

Она закинула локоть на подоконник. Потом второй. Подтянулась всем телом, протиснулась в узкое окно — платье зацепилось за край, послышался звук рвущейся ткани.

И она упала внутрь.

Падение было коротким, но жестким. Самира приземлилась на что-то мягкое — мешки с зерном, сложенные прямо под окном. Воздух вылетел из легких. Несколько мгновений она лежала, не в силах вдохнуть.

Потом воздух вернулся. Болезненно, со свистом.

Самира села, осматриваясь.

Внутри амбара было темно. Не совсем темно — тот же предрассветный свет просачивался сквозь окна, создавая призрачное освещение. Но глазам требовалось время, чтобы привыкнуть.

И запах.

Господи, запах.

Смрад гнили и плесени бил в нос, как физический удар. Самира зажала рот и нос ладонью, пытаясь не задохнуться. Это был тот самый запах, который она чувствовала во всем поселении, но здесь, в замкнутом пространстве, он был в десятки раз сильнее.

Она соскользнула с мешков на пол. Огляделась.

Амбар был огромен. Вдоль стен высились штабели мешков — десятки, сотни мешков. В углу стояли большие глиняные сосуды для хранения масла. Под потолком висели связки сушеных трав и вяленого мяса.

Богатство всего поселения, собранное в одном месте.

Самира подошла к ближайшему штабелю мешков и развязала один из них. Запустила руку внутрь.

Зерно было странным на ощупь. Влажным. Местами склеившимся в комки. И между обычными зернами пшеницы она нащупывала что-то еще — мелкие твердые образования, прилипшие к зернам.

Она вытащила руку и раскрыла ладонь.

На ее ладони лежали зерна, покрытые серовато-черным налетом. Некоторые словно срослись с темными, почти черными наростами неправильной формы.

Что это?

Самира поднесла находку к окну, чтобы рассмотреть получше в свете. Темные образования напоминали... гриб? Плесень? Что-то живое, что росло на зерне, пожирая его изнутри.

Зерно заражено, поняла Самира. Плесенью. Грибком. Чем-то, что растет на влажном зерне и превращает его в яд.

Сердце забилось быстрее от волнения. Вот оно. Доказательство. То, что можно показать отцу, показать старейшинам, показать всем.

Она начала набивать карманы образцами зараженного зерна, когда услышала звук.

Тихий. Почти неразличимый.

Шорох в дальнем конце амбара.

Самира замерла, как заяц, учуявший хищника.

Еще один шорох. Ближе.

Кто-то был здесь. С ней. В темноте.

***

Из темноты на нее набросилась тень.

Самира даже не успела закричать. Костлявые руки схватили ее за плечи, встряхнули так, что голова откинулась назад.

— Воровка! — прошипел голос. Не крик — шипение, как у змеи. — Ведьма! Пришла отравить зерно!

Лицо перед ней было похоже на череп, обтянутый желтой кожей. Провалившиеся глаза горели безумным огнем. Длинные седые волосы спутались в грязные космы. Одежда — лохмотья, которые когда-то были белым халатом.

Сторож, поняла Самира сквозь панику. В проклятом амбаре есть проклятый сторож.

— Я не воровка! — выдавила она. — Я...

— Ведьма! — не слушал он, тряся ее с такой силой, что зубы стучали. — Хочешь отравить наш хлеб! Ты их всех убить хочешь!

— Хлеб уже отравлен! — закричала Самира. — Посмотрите! Зерно гнилое! Оно убивает детей!

Но сторож не слушал. В его глазах не было разума — только безумие. Безумие, которое, Самира вдруг поняла, было порождено горем.

— Мой внук... — бормотал он, волоча ее через амбар. — Мой маленький Али... он умер, потому что ведьма отравила зерно... ты отравила... ты...

Самира пыталась вырваться, но сила старика была нечеловеческой. Сила безумия и отчаяния.

Он тащил ее к дальнему углу амбара, где стояла большая деревянная бочка. Самира увидела ее и похолодела.

Вода. Бочка была наполнена водой.

— Нечисть огня боится, — бормотал сторож, — а еще больше — чистой воды. Вода смывает зло. Очищает.

— Нет! — Самира дернулась, но он держал крепко. — Пустите! Я не ведьма! Я пыталась помочь!

— Помочь? — Он засмеялся — звук был страшнее любого крика. — Все они говорили, что хотят помочь. Торговцы. Целители. Все врали. А дети умирали, умирали, умирали...

Он поднял ее над бочкой. Вода была черной в предрассветной тьме, как яма, ведущая в подземное царство.

— Нет! — Самира царапалась, кусалась, но было бесполезно.

И тут в проеме окна, через которое она проникла, появился силуэт.

Он не ворвался с криком. Просто спрыгнул внутрь — бесшумно, легко, как пантера.

Салех.

Он не произнес ни слова. Просто одним резким движением отшвырнул Азиза от Самиры. Старик полетел назад, ударился о мешки и осел на пол, хрипло дыша.

Самира упала на колени, кашляя и задыхаясь.

Салех стоял между ней и сторожем. Его фигура была абсолютно неподвижной. Руки не дрожали. Дыхание не сбивалось. Он был похож не на человека, а на изваяние из камня.

Медленно, не торопясь, он повернул голову к Самире. Потом к сторожу. Потом к развязанным мешкам с зерном. Его взгляд был холоднее утренней пустыни.

— Объясняй, — сказал он. Не приказ — констатация факта. Он давал ей один шанс, и лучше бы ей им воспользоваться.

Самира с трудом встала на ноги. Ноги дрожали. Во рту был привкус крови — прикусила язык, когда сторож ее тряс.

— Зерно, — выдавила она. — Посмотрите на зерно. Оно гнилое. Оно убивает детей.

Салех не сводил с нее глаз несколько долгих мгновений. Потом неторопливо подошел к раскрытому мешку, зачерпнул горсть зерна и поднес к окну, где света было больше.

Самира затаила дыхание. Сейчас. Сейчас он увидит. Увидит доказательство.

Салех рассматривал зерно долго и внимательно. Растер несколько зерен между пальцами. Понюхал. Его лицо оставалось абсолютно бесстрастным.

Наконец он бросил зерно обратно в мешок и вытер руки о штаны.

— Гнилое, — сказал он без всякой эмоции. — И что?

— Что — и что?! — Самира не поверила своим ушам. — Это зерно травит детей! Из него пекут хлеб! Хлеб, который едят бедные семьи!

— Гнилое зерно, — повторил Салех, глядя на нее тем же холодным взглядом, — не означает отравление. Означает плохое хранение. Влажность. Плесень. Это делает зерно невкусным, может быть, вызывает расстройство желудка. Но не смертельную болезнь.

— Но...

— Послушай меня, девочка, — он присел на корточки, чтобы оказаться на уровне ее глаз. — Я понимаю. Ты испугалась. Увидела больных детей, почувствовала странный запах, решила, что нашла причину. Но мир устроен сложнее, чем тебе кажется.

Он жестом указал на мешки:

— Да, зерно плохое. Да, его не стоило покупать. Торговцы обманули нас. Но между плохим зерном и мертвыми детьми — большая разница. Если бы дело было в хлебе, болели бы все. Взрослые, старики, младенцы. А болеют только дети определенного возраста. Это болезнь, девочка. Настоящая болезнь, а не отравление.

— Нет! — Самира чувствовала, как слезы подступают к горлу. — Вы не понимаете! Я пробовала этот хлеб! Он...

— Был невкусным, — закончил за нее Салех. — Конечно, был. Из гнилого зерна хороший хлеб не испечь. Но невкусный не значит смертельный.

Он встал и посмотрел на нее сверху вниз. Не злобно — почти с сочувствием.

— Иди домой, девочка. К своему отцу. Пусть он делает свою работу. Пусть лечит детей настоящим лекарством, а не... — он презрительно махнул рукой в сторону мешков, — не детскими сказками про отравленное зерно.

— Но...

— Домой, — повторил он тверже. — И больше сюда не лезь. В следующий раз Азиз может и утопить тебя раньше, чем я успею вмешаться.

Он повернулся и направился к двери амбара, отодвигая засов.

— А с зерном разберемся, — добавил он через плечо. — Поговорю со старейшинами. Потребуем у торговцев компенсации. Но к болезни детей это не имеет отношения.

Дверь распахнулась, впуская утренний свет. Салех вышел, не оборачиваясь.

Самира осталась стоять посреди амбара, среди мешков с гнилым зерном, с доказательством в карманах и с пустотой в душе.

Он не поверил. Увидел все собственными глазами — и не поверил.

Никто не верит, поняла она. Совсем никто.

Домой она шла как во сне. Ноги несли ее автоматически, мимо просыпающихся домов, мимо людей, которые начинали свой обычный день. День, который закончится смертью, но они этого не знали.

Солнце уже поднялось над горизонтом, когда она толкнула дверь хижины.

И попала в другой мир.

Если снаружи был холодный, прагматичный мир Салеха и его отказа верить, то здесь царила атмосфера священнодействия. Воздух был густым от запаха трав. На маленькой жаровне что-то пузырилось в глиняной чаше. А ее отец…

Он стоял посреди комнаты, и лицо его светилось. Не просто от радости — от экстаза. Он был похож на пророка, которому явился бог.

— Самира! — воскликнул он, не замечая ни ее порванного платья, ни ужаса в глазах. — Смотри!

Он указал на стол. На чистой белой ткани, как драгоценность на бархате, лежали серебристо-белые лепестки. Они словно светились изнутри мягким, неземным светом.

Лунный цветок.

— Его привезли на рассвете! — Голос отца дрожал от волнения. — И я нашел! Нашел, Самира!

Он потряс старым свитком пергамента.

— Рецепт! Настоящий! Он завалился за подкладку в дедовой книге! Все эти годы он был со мной! Это знак!

— Папа, — сказала она тихо. Голос был слабым, чужим. — Я была в амбаре.

— Что? — Он на секунду отвлекся от своих лепестков. — В каком амбаре?

— В общинном. Там, где хранится зерно. — Самира вытащила из кармана горсть испорченных зерен и протянула отцу. — Посмотри. Зерно гнилое. Покрыто плесенью. Из него пекут хлеб, которым травятся дети.

Отец взял зерна, рассмотрел их при свете. Нахмурился.

— Да, — сказал он наконец. — Зерно действительно испорчено. Видишь эти темные наросты? Это грибок. Растет на влажном зерне.

Сердце Самиры забилось быстрее. Он понимает! Наконец-то понимает!

— Значит, дело в хлебе! — воскликнула она. — Нужно запретить печь хлеб из этого зерна! Нужно сказать людям!

Но выражение лица отца было странным. Не просветленным — задумчивым. Он снова посмотрел на зерна, потом на лунный цветок, потом обратно на зерна.

— Знаешь, дочка, — сказал он медленно, — ты была права. Частично права.

— Частично?

— Зерно действительно заражено. Но не просто плесенью. — Он поднял глаза, и в них горел тот самый фанатичный блеск. — Злыми духами.

Самира почувствовала, как пол уходит из-под ног.

— Что?..

— Подумай сам! — Отец начал ходить по комнате, размахивая руками. — Торговцы смеялись, продавая это зерно. Помнишь, ты говорила? Смеялись! А почему? Потому что знали — оно проклято! Злые духи вселились в зерно, портят его, превращают в яд. А потом, через хлеб, попадают в тела детей!

— Нет, папа, это не...

— Это все объясняет! — Он не слушал, полностью поглощенный своей теорией. — Пепельная лихорадка — это не просто болезнь. Это одержимость! Духи, что живут в испорченном зерне, захватывают детские души!

Он схватил лунный цветок:

— А это — средство изгнания! Лунный цветок очищает не просто тело, он очищает душу! Он изгоняет злых духов!

Самира смотрела на отца и видела, как он берет ее доказательство — реальное, материальное, научное доказательство — и встраивает его в свою безумную систему. Превращает факт в миф. Делает правду частью лжи.

— Папа, послушай...

— Нет, ты послушай! — Он повернулся к ней, и глаза его горели. — Ты молодец, дочка. Ты нашла источник заражения. Но ты не поняла его истинную природу. Это не просто гнилое зерно. Это врата, через которые зло проникает в наш мир!

Он начал лихорадочно бросать лепестки в кипящую чашу:

— Но теперь мы знаем! Знаем, с чем имеем дело! Я дам детям лекарство, которое изгонит духов. А потом мы сожжем проклятое зерно. Очистим амбар огнем. И все будет хорошо!

— Но это не духи! — отчаянно закричала Самира. — Это плесень! Грибок! Его нужно просто выбросить и перестать есть!

— Дочка, — отец присел рядом с ней и взял за руки. Его ладони были горячими, лихорадочными. — Я понимаю. Ты пытаешься мыслить логически. Это хорошо. Но есть вещи, которые выходят за пределы обычной логики. Есть силы, которые наука не может объяснить.

Он поцеловал ее в лоб:

— Доверься мне. Я знаю, что делаю. У меня есть настоящий рецепт. Настоящий лунный цветок. И теперь, благодаря тебе, я знаю истинную природу болезни. Мы победим. Обязательно победим.

Он встал и вернулся к своей работе, полностью поглощенный процессом приготовления лекарства.

Самира стояла посреди комнаты и чувствовала, как последняя надежда умирает внутри нее.

Он взял ее доказательство и сделал его частью своего безумия. Он увидел факт и превратил его в веру. Стена между ними стала не просто непробиваемой — она стала бесконечной.

Снаружи послышался гул голосов. Поселение проснулось и теперь собиралось у их хижины в ожидании чуда. Надежда была почти осязаемой, она вибрировала в воздухе.

Отец бросил последний лепесток в чашу. Жидкость зашипела и окрасилась в нежно-розовый цвет.

— Готово, — прошептал Акрам, как в молитве. — Лекарство готово.

Он аккуратно перелил эликсир в глиняную чашу, от которой поднимался сладковатый пар.

За дверью раздался голос Хасана, полный нетерпеливого почтения:

— Мастер Акрам! Мы готовы! Дети ждут!

Отец повернулся к двери. В одной руке он держал чашу со снадобьем. Он посмотрел на Самиру, и во взгляде его была безграничная, слепая вера и легкий укор за ее сомнения.

— Сегодня, дочка, — сказал он тихо, — ты увидишь настоящее чудо.

И он вышел из хижины навстречу ликующей толпе.

Дверь осталась приоткрытой, и до Самиры донеслись возгласы надежды и ободрения, которые для нее звучали как похоронный хор.

Она осталась одна посреди комнаты, вдыхая сладкий запах бесполезного лекарства. Единственный человек в поселении, который знал правду.

Правду, в которую никто не верил.

Она нашла доказательство. Показала его. И это не изменило ничего.

Будет только смерть.

И ее принесет ее собственный отец, с улыбкой спасителя на лице.

Глава 4 Лекарство

Утреннее солнце било в глаза нещадно, превращая центральную площадь поселения в раскаленную сковороду. Самира стояла в тени их хижины и смотрела, как отец готовится к своему триумфу.

Акрам расстелил на плоском камне белую ткань — последний кусок чистого полотна, который они берегли для особых случаев. Ткань была такой белой, что больно смотреть на солнце, и на ее фоне медные инструменты отца выглядели как священные реликвии в храме.

Ступка из черного мрамора — та самая, что досталась от деда. Стеклянная реторта с длинным изогнутым носиком. Маленькая жаровня, на которой уже тлели угли. Флаконы с маслами, выстроенные в ряд по размеру. И в центре, на отдельном куске шелка — лунный цветок.

Самира видела его впервые при дневном свете, и должна была признать — цветок был прекрасен. Лепестки казались сотканными из лунного света и утреннего тумана. Они были почти прозрачными, с тончайшими прожилками, которые мерцали серебром при каждом дуновении ветерка. От них исходил тонкий аромат — не сладкий, не приторный, а какой-то… неземной. Словно кто-то собрал запах холодной ночи и заключил его в лепестки.

Красиво, подумала Самира. Но бесполезно. Как все красивые вещи, в которые так хочется верить.

Толпа собиралась медленно, но неуклонно. Сначала пришли родители больных детей — с надеждой и страхом в глазах. Потом подтянулись соседи, любопытные, сочувствующие. Старики, для которых любое зрелище было событием. Дети — те немногие здоровые, что остались в поселении, бегали между взрослыми, не понимая серьезности момента.

К тому времени, когда солнце поднялось на два пальца над горизонтом, на площади собралось все поселение. Человек сто, не меньше. Может, сто пятьдесят. Самира не умела точно считать большие толпы, но поняла — пришли все, кто мог ходить.

Жара давила на виски. Пот стекал по спине, пропитывал платье, но Самира не двигалась. Стояла, застыв в наблюдении, чувствуя, как сердце бьется тяжело, медленно. Хотелось пить, но она не отходила — боялась пропустить момент, когда все рухнет.

Самира заметила Салеха в толпе. Воин стоял в стороне, скрестив руки на груди. Лицо его было непроницаемым, но в глазах читалось презрение. Он смотрел на приготовления Акрама так, как смотрят на фокусника на базаре — знают, что это обман, но любопытно посмотреть, как именно обманут простаков.

Хасан встал рядом с Акрамом. Старейшина выглядел торжественно и нервно одновременно — то поправлял тюрбан, то разглаживал полы халата, то трогал бороду. Самира заметила, что руки у него дрожат. Не от страха — от надежды, которая стала слишком тяжелой, чтобы ее нести.

— Достойные жители нашего поселения! — голос Хасана был громким, но срывался на высоких нотах. — Сегодня великий день! Мастер Акрам, наследник древних знаний, целитель, чьи предки лечили самих эмиров, готов явить нам чудо!

Толпа загудела. Кто-то прослезился. Кто-то начал шептать молитвы.

— Предки лечили эмиров, — пробормотал Салех достаточно громко, чтобы стоящие рядом услышали. — Скорее травили их за золото, а потом делали вид, что лечат.

Несколько человек покосились на него с неодобрением, но никто не решился возразить. Салех был единственным воином поселения, человеком с мечом. С ним не спорили.

А отец стоял с видом жреца перед алтарем. Спина прямая, голова высоко поднята, руки спокойно сложены перед собой. Он не смотрел на толпу — смотрел куда-то поверх голов, словно видел что-то, недоступное простым смертным.

Он действительно верит, поняла Самира с каким-то холодным удивлением. *Сейчас он не играет. Он по-настоящему уверен, что спасет их всех.

— Мастер, — Хасан сделал приглашающий жест, — начинайте.

Акрам кивнул. Медленно, как в замедленном танце, опустился на колени перед своим импровизированным алтарем. Взял ступку, провел пальцами по гладкому черному камню.

— То, что я сейчас сделаю, — начал он голосом, которым нужно читать священные тексты, — передавалось в нашей семье из поколения в поколение. От учителя к ученику. От отца к сыну. Это не просто лекарство. Это — связь между прошлым и будущим, между землей и небесами, между болезнью и здоровьем.

Он говорил, и Самира видела, как толпа замерла, завороженная. Видела, как матери крепче прижимают к себе больных детей. Как отцы выпрямляют спины, готовясь увидеть чудо. Как старики кивают, узнавая в словах Акрама отголоски древних учений.

Как хорошо он это делает, подумала девочка. *Как убедительно. Наверное, дед говорил так же.

Акрам начал работать. Розовая вода в чашу над углями. Масло мяты — резкий свежий запах, обжигающий ноздри. Что-то темное, густое. Каждое движение точное, выверенное, словно он делал это тысячу раз.

Он комментировал действия, но Самира уже не слушала слова. Смотрела на лица в толпе — как они меняются, раскрываются, наполняются надеждой. Видела мать Юсуфа, которая шептала молитву. Видела отца Омара, который сжимал кулаки так сильно, что костяшки побелели. Видела Лейлу, которая смотрела на чашу так, словно в ней было спасение всего мира.

В чаше над углями начало что-то булькать. Поднялся пар, и с ним — сложный аромат. Роза, мята, что-то еще… горьковатое, терпкое.

— А теперь, — Акрам поднял руки над чашей, — самое важное.

Он взял лепесток лунного цветка. Держал его на ладони, давая всем рассмотреть.

— Лунный цветок растет только там, где земля встречается с небом. Только там, где воздух чист, а вода не тронута человеческими руками. Он цветет раз в году, в ночь полнолуния, и собирать его можно только на рассвете, когда первый луч солнца коснется лепестков.

Акрам опустил лепесток в чашу. Эффект был мгновенным и завораживающим. Жидкость, до этого мутно-зеленая, вспыхнула розовым светом. Настоящим светом — не отражением, не игрой солнечных лучей, а собственным внутренним сиянием. Лепесток растворился, как сахар в горячем чае, и розовое сияние разлилось по всей жидкости.

Толпа ахнула. Кто-то упал на колени. Кто-то начал громко молиться.

— Чудо! — закричала женщина. — Это настоящее чудо!

— Фокус, — громко сказал Салех. — Видел такое на базарах в городе. Есть порошки, которые светятся при нагревании. Дешевый трюк для дураков.

— Придержи язык, воин, — резко сказал Хасан. — Не оскорбляй мастера и древнее знание!

Салех пожал плечами:

— Я говорю что вижу. А вижу я шарлатанство.

— Тогда уйди! — вспылил Хасан. — Никто не держит!

— Я останусь, — ответил Салех спокойно. — Посмотрю, чем кончится этот спектакль.

Самира смотрела на розовое сияние и чувствовала, как внутри что-то сжимается. Красиво, подумала она. Очень красиво. И совершенно бесполезно.

Но никто не хотел этого слышать. Все видели чудо. Все верили.

— Почти готово, — наконец произнес Акрам. — Осталось дать настояться под утренним солнцем. Ровно час. Не больше, не меньше.

Он накрыл чашу чистой тканью и встал.

— А пока лекарство вбирает в себя силу солнца, — сказал он, — принесите детей. Мне нужно осмотреть каждого и решить, в каком порядке давать лекарство.

***

Первой принесла своего сына Лейла, мать Ахмеда. Она шла медленно, осторожно, словно несла хрупкую драгоценность. Мальчик в ее руках был похож на восковую куклу — бледный, безжизненный, с серым налетом на щеках.

Акрам осторожно взял ребенка, уложил на чистую циновку, которую специально расстелили в тени.

— Как давно он болеет? — спросил он, щупая пульс на тонком запястье.

— Две недели, мастер, — голос Лейлы дрожал. — Сначала просто вялым стал. Потом есть перестал совсем. А три дня назад… — она замолчала, сглатывая слезы, — три дня назад он перестал узнавать меня.

Акрам кивнул с видом человека, который все понимает. Заглянул Ахмеду в рот, пощупал лоб, прислушался к дыханию, приложив ухо к груди.

— Болезнь зашла далеко, — сказал он наконец. — Но еще не слишком. Есть надежда.

Лейла всхлипнула от облегчения.

— Он будет первым, — решил Акрам. — Самым слабым нужна самая большая доза лекарства. Вся сила цветка достанется ему.

Следующим принесли Юсуфа-младшего, сына каменщика. Восьмилетний мальчик мог еще идти сам, но отец нес его на руках — видимо, боялся, что сын упадет в обморок.

Самира заметила — у Юсуфа были окровавленные губы. Он кашлял в тряпку, которую держала мать, и тряпка была вся в красных пятнах.

— Кровь, — тихо сказал отец-каменщик. — Уже три дня кашляет с кровью.

Когда Юсуф закашлялся снова — долго, мучительно, хрипло — Самира инстинктивно отступила на шаг. Не от страха заразиться. От невыносимости знания, что ничем не поможет. Человеческая беспомощность пахнет сильнее крови.

Акрам нахмурился, но лицо сохранил профессионально-спокойное.

— Легкие поражены, — сказал он. — Но лунный цветок лечит не только снаружи, но и изнутри. Он дойдет до самых глубоких мест болезни.

Юсуфа положили рядом с Ахмедом. Мальчик сразу же начал кашлять — долго, мучительно, хрипло. Кровавая мокрота пузырилась на губах.

Третьей была Зейнаб, четырехлетняя дочка гончара. Девочка не лежала безвольно, как другие дети — она сидела на руках у отца и водила пальцем по воздуху, рисуя невидимые круги. Снова и снова, механически, не переставая.

Самира смотрела на эти круги и чувствовала, как внутри что-то сжимается узнаванием. Она тоже рисовала что-то в темноте, когда лихорадка накрывала ее волнами. Тоже видела серые фигуры, которые подходили все ближе. Что, если это не просто галлюцинации? — мелькнула мысль. — Что, если болезнь открывает что-то, что лучше не видеть?

— Она так делает уже неделю, — объяснил отец. — Ничего не ест, не пьет, не спит нормально. Только рисует эти круги. Иногда ночью просыпается и начинает кричать, что кто-то идет. Что серые люди идут за ней.

У Самиры мурашки побежали по коже. Серые люди. Та же Смерть, которая шептала ей в темноте?

— Лихорадка влияет на разум, — сказал Акрам. — Это пройдет после лекарства.

Зейнаб положили третьей. Девочка продолжала рисовать круги, теперь уже на земле. Круг за кругом, не останавливаясь.

Четвертой принесли Фатиму, восьмилетнюю дочь кузнеца Махмуда. Самира помнила ее из первого визита — тогда девочка еще могла сидеть, даже пыталась улыбнуться.

Теперь она лежала на руках у матери Марьям совсем безвольно. Серый налет покрыл не только щеки, но и шею, и руки. Словно ее медленно превращали в пепел заживо.

Махмуд шел рядом с женой, держа на руках младшего сына Умара. Полуторагодовалый малыш был румяным, живым, любопытным — полная противоположность больной сестре. Он тянулся ручонками к ярким инструментам отца, что-то лепетал на своем младенческом языке.

— Умару не надо давать лекарство, — сказала Марьям. — Он здоров, слава богам. Пусть достанется тем, кому хуже.

Акрам кивнул.

— Мудрое решение. Здоровым детям лекарство не нужно. Только больным.

Он осмотрел Фатиму — долго, тщательно. Самира видела, как дрогнули его веки, когда он увидел, насколько далеко зашла болезнь.

— Четвертая, — сказал он. — После Юсуфа.

Последним был Омар-младший, девятилетний сын пастуха. Из всех больных детей он выглядел лучше всех — мог ходить сам, хоть и медленно, держался за руку матери. Серый налет был только на щеках, не распространился дальше.

— Как чувствуешь себя, сынок? — спросил Акрам.

— Устал, — ответил мальчик тихо. — Очень устал. И холодно. Даже на солнце холодно.

— Скоро пройдет, — пообещал отец. — Лекарство согреет тебя изнутри.

Омар улыбнулся — слабо, но улыбнулся.

Когда все дети были осмотрены и уложены в ряд на циновках в тени, Акрам встал и обратился к толпе:

— Болезнь поразила их всех по-разному. Но суть одна — нарушен баланс жизненных соков, тело теряет способность удерживать тепло и влагу. Лунный цветок восстановит равновесие. Но действовать он будет не сразу. Кому-то станет легче через час, кому-то — через день. Нужно терпение и вера.

— У нас есть и то, и другое! — крикнул кто-то из толпы.

— Тогда начнем, — Акрам подошел к чаше, где настаивалось лекарство.

Час прошел. Солнце поднялось выше, жара стала нещадной, но никто не уходил. Все ждали.

Акрам снял ткань с чаши. Розовая жидкость блеснула на солнце, красивая, как драгоценный камень.

***

— Начнем с Ахмеда, — объявил Акрам. — Как самого слабого. Ему достанется самая большая доза — весь первый ковш.

Он набрал лекарство в медный ковшик, подошел к мальчику. Лейла подняла сына, придерживая голову.

— Открой рот, дитя, — тихо сказал Акрам. — Это поможет. Обещаю.

Ахмед не реагировал. Глаза полузакрыты, губы приоткрыты сами собой. Акрам осторожно влил жидкость в рот мальчика — медленно, давая проглотить.

Ахмед сглотнул. Один раз. Второй. Большая часть лекарства стекла по подбородку, но что-то он проглотил.

— Хорошо, — Акрам вытер подбородок мальчика. — Очень хорошо. Теперь положи его, пусть отдыхает.

Лейла уложила сына обратно на циновку. Мальчик не шевелился, только дышал — поверхностно, редко.

Следующим был Юсуф. Когда Акрам поднес ковш к его губам, мальчик сделал глоток — и тут же начал кашлять. Долго, мучительно, хрипло. Кровавая мокрота смешалась с розовым лекарством, получилась жуткая смесь.

— Ничего, ничего, — успокаивал Акрам. — Это легкие очищаются. Выйдет вся дурная материя.

Он дал Юсуфу еще глоток. И еще. Наконец мальчик перестал кашлять, обессилев.

Зейнаб пить не хотела. Когда Акрам поднес ковш к ее губам, она отвернулась, продолжая рисовать круги в воздухе.

— Доченька, — уговаривал отец-гончар. — Это сладкое. Как мед. Попробуй.

Зейнаб покосилась на ковш, понюхала. Наконец сделала маленький глоток. Скривилась, но проглотила.

— Еще, — настаивал Акрам. — Нужно выпить всю порцию.

Девочка выпила. Медленно, с капризами, но выпила.

Фатиму поить было легче — она была слишком слаба, чтобы сопротивляться. Марьям приподняла голову дочери, Акрам влил лекарство. Девочка проглотила, не открывая глаз.

Только Умар, здоровый малыш на руках у Махмуда, потянулся к ковшу, залепетав что-то.

— Нет, сынок, — Марьям отодвинула его ручонку. — Это не для тебя. Для больных.

Умар надулся, но не стал настаивать. Отвлекся на что-то другое — пролетела птица, и он показал на нее пальцем, смеясь.

Последним был Омар-младший. Он пил сам, держа ковш обеими руками. Выпил залпом и даже попытался улыбнуться:

— Правда сладкое. Как мед с розами.

Акрам улыбнулся:

— Вот видишь. И поможет обязательно.

Когда всем детям дали лекарство, Акрам встал и поднял руки, призывая к тишине:

— Сделано! Теперь остается ждать. Лекарство начнет действовать в течение часа-двух. Детям нужен покой, тишина, прохлада. Несите их по домам, положите в тени, давайте пить воду. И главное — верьте. Вера важнее любого лекарства.

Толпа загудела. Кто-то благодарил, кто-то плакал от облегчения, кто-то уже начал праздновать.

— Тебе стоит лучше следить за своей дочерью, лекарь, — бросил Салех, проходя мимо Акрама. — Утром она чуть не утонула из-за сумасшедшего Азиза. Вчера лезла в амбар, совала нос не в свое дело. Девчонка совсем от рук отбилась.

Акрам нахмурился и посмотрел на Самиру:

— Это правда?

— Я просто… — начала Самира.

— Потом поговорим, — отрезал отец. Но она видела — его больше волновало не ее поведение, а то, что Салех публично упрекнул его. Это задевало гордость.

Самира стояла в стороне и смотрела на все это с холодным комом в животе. Они верят, подумала она. Все до единого верят. И когда лекарство не поможет…

Она не стала додумывать эту мысль.

***

Прошло полтора часа.

Самира сидела в хижине, прислонившись спиной к прохладной стене, и пыталась уснуть. Не спала всю ночь, тело требовало отдыха, но сон не шел. Вместо него приходили образы — больные дети, розовое лекарство, лицо отца, сияющее верой.

Снаружи послышались крики.

Не крики боли или страха — крики радости.

Самира вскочила и выбежала на улицу.

На площади собралась толпа — меньше, чем утром, но все равно человек пятьдесят. Все говорили одновременно, перебивая друг друга, размахивая руками.

— Что случилось? — спросила Самира у пробегавшего мимо мальчишки.

— Омар! — закричал тот, не останавливаясь. — Омару лучше! Он пьет!

Самира побежала следом.

У дома пастуха толпилось пол-поселения. Все пытались заглянуть в окно, в дверь, каждый хотел увидеть чудо своими глазами.

Самира протиснулась внутрь. Ей было легче — маленькая, юркая.

Омар-младший сидел на циновке, опершись спиной о стену. В руках у него была чаша с водой. Он пил медленно, маленькими глотками, но пил сам — первый раз за много дней.

— Пить хочу, — сказал он матери. — Очень пить хочу.

Мать рыдала, обнимая сына, целуя ему голову, руки, лицо.

— Вода! — кричала она. — Несите воду! Мой мальчик жив! Жив!

Отец стоял рядом, и по его щекам текли слезы — открыто, не стыдясь.

Самира смотрела на Омара и видела — да, ему действительно лучше. Глаза ясные, щеки розовее, он реагирует на окружающих. Но серый налет никуда не делся. И общая вялость тоже осталась — просто стала чуть меньше.

Это не лекарство, поняла она. Это просто жидкость. Обезвоживание было частью проблемы, и когда они напоили детей — им стало легче. Временно. Но основная болезнь никуда не ушла.

Но никто этого не видел. Все видели только чудо.

Через полчаса пришла новость — Зейнаб тоже лучше. Перестала рисовать круги. Села на циновке и попросила есть.

Еще через час — Фатима. Температура спала, она открыла глаза и улыбнулась матери.

— Мама, — прошептала девочка. — Я спала долго?

Марьям не могла говорить от слез. Только кивала, прижимая дочь к груди.

Даже Юсуф, который кашлял кровью, стал дышать ровнее. Кашель не прошел, но стал реже, тише. Кровавой мокроты стало меньше.

К полудню все поселение праздновало.

Акрам ходил от дома к дому, принимая благодарности. Женщины целовали ему руки. Мужчины хлопали по плечу. Старики кланялись с уважением, какого обычно оказывают только святым.

— Мастер! — Хасан обнял его, чего раньше никогда не делал. — Вы спасли нас! Спасли наших детей!

— Я всего лишь исполнил то, чему научил меня дед, — отвечал Акрам со скромностью пророка. — Древнее знание никогда не умирает. Оно передается от сердца к сердцу.

Самира стояла в стороне и наблюдала. Видела, как отец расцветает на глазах. Как разглаживаются морщины на его лбу, как выпрямляется спина, как загораются глаза. Он стал тем, кем всегда хотел быть — великим целителем, спасителем, мастером.

Толпа кричала, смеялась, кто-то начал петь благодарственную молитву. А Самире казалось, что воздух густеет, как перед бурей. Даже запах радости — жареного мяса, пыли, детского смеха — не мог заглушить тот же серый, гнилой запах, прячущийся где-то в тени. Она пыталась улыбнуться, разделить их радость, но губы не слушались. Лицо будто застыло.

Она отвернулась, чтобы никто не видел.

И это было страшнее всего. Потому что падать с такой высоты будет очень больно.

Только один ребенок не показал улучшения.

Ахмед.

Он лежал на своей циновке в доме ткача так же безжизненно, как утром. Дышал так же поверхностно. Серый налет не исчез. Глаза не открылись.

Лейла сидела рядом и держала его за руку. Она не плакала — слез больше не было. Просто сидела и смотрела на сына пустыми глазами.

— Почему ему не лучше? — спросила она, когда Акрам пришел проверить больных. — Другим помогло, а моему…

— Он был самым слабым, — объяснил отец. — Ему нужно больше времени. Возможно, завтра дам еще одну дозу.

— Но вы же сказали…

— Я сказал — лекарство действует по-разному на каждого, — голос Акрама был тверд, но добр. — Омару стало лучше через час. Твоему сыну может понадобиться день. Или два. Но он поправится. Обещаю.

Лейла кивнула, хватаясь за эту надежду, как утопающий за соломинку.

Когда Акрам вышел, Самира последовала за ним.

— Папа, — сказала она тихо. — А что если дело действительно в зерне? Детям стало лучше, когда им дали жидкость, но когда они поедят…

— Не начинай снова, — отрезал отец. Самира заметила, как дрогнули его веки, как он спрятал руки за спину — они слегка дрожали. — Видишь? Детям лучше! Лекарство работает! Им нужна пища, чтобы восстановить силы.

— Но если зерно отравлено…

— Зерно не отравлено! — голос Акрама стал резким. — Салех видел его, сказал — просто плохого качества. Он воин, видел много всего. Знает разницу между невкусным и ядовитым.

— Но Салех тебя ненавидит! Он назвал тебя шарлатаном!

— И что? — Акрам выпрямился. — Зависть — обычное дело. Он завидует, что я могу то, чего он не может. Спасать жизни, а не отнимать их.

Он ушел, оставив ее стоять посреди улицы.

А солнце медленно клонилось к западу, окрашивая красные скалы в цвет крови.

***

День клонился к вечеру, но жара не спадала. Красные скалы вокруг поселения накалились за день и теперь отдавали тепло, как угли в остывающей печи. Воздух был неподвижным, густым, пропитанным запахами — козьего навоза, пыли, пота, и еще того странного, серого запаха, который никуда не делся.

Самира сидела в тени их хижины и наблюдала, как поселение возвращается к жизни.

Впервые за много дней люди улыбались. Разговаривали не шепотом, а обычными голосами. Смеялись — настоящим, живым смехом, а не той нервной имитацией, которая звучала последние недели.

Женщины вернулись к своим делам. Самира видела, как одна стирает белье у колодца, напевая песню. Другая развешивает ковры, вытряхивая из них пыль. Третья месит тесто для вечерних лепешек, и движения ее рук легкие, уверенные — не те судорожные, панические движения последних дней.

Мужчины тоже ожили. Кузнец Махмуд снова разжег горн — впервые за неделю. Стук его молота разносился по поселению, ритмичный, успокаивающий. Гончар Юсуф вернулся к своему кругу. Пастух погнал коз на вечерний выпас.

Жизнь вернулась. Или, по крайней мере, так казалось.

Самира видела, как в домах больных детей тоже царит оживление. Омар-младший не только пил — он уже сидел во дворе, укутанный в одеяло, и смотрел, как играют другие дети. Зейнаб попросила свою деревянную куклу и тихо играла с ней. Фатима даже пыталась встать, хотя мать не разрешила — слишком рано, нужно беречь силы.

Только Юсуф, который кашлял кровью, по-прежнему лежал неподвижно. Но даже у него дыхание стало ровнее, кашель тише.

Обезвоживание, снова подумала Самира. Они просто напоили детей жидкостью. Добавили сахар из меда, который дал немного энергии. Это не лечение. Это временное облегчение.

Но никто не хотел этого слышать.

К вечеру начали готовить ужин. По поселению поплыл запах жареного мяса — кто-то зарезал козленка в честь спасения детей. Запах лепешек, которые пекла Фатима-пекарка. Запах тушеных овощей, приправ, масла.

И того серого запаха. Всегда того серого запаха, который цеплялся за все остальные, портил их, делал неправильными.

Самира видела, как Марьям несет миску с едой в дом — для Фатимы. Видела, как мать Омара готовит ужин для сына. Как жена гончара режет лепешки на куски, чтобы накормить Зейнаб.

Хлеб. Тот самый хлеб.

Девочка вскочила и побежала к дому кузнеца. Сердце колотилось — она должна была предупредить, должна была остановить…

Но когда она ворвалась во двор, было уже поздно.

Фатима сидела на циновке, опершись о стену, и жевала кусок лепешки. Медленно, с трудом, но ела. Марьям сидела рядом, улыбаясь сквозь слезы.

— Видишь? — говорила она мужу. — Ест! Сама просила! Это же чудо!

Махмуд кивал, и по его щекам текли слезы.

А в углу, на руках у няньки, Умар играл с деревянной игрушкой. Перед ним стояла миска с рисовой кашей — белой, чистой, без серого оттенка.

Самира развернулась и побежала дальше. К дому пастуха.

Там картина была такой же. Омар-младший ел похлебку с кусками хлеба. Ел медленно, но с аппетитом.

Дом гончара. Зейнаб жевала лепешку, размоченную в молоке.

Дом каменщика. Юсуфу пытались дать хлеб, но он не мог проглотить — слишком слаб. Вместо этого ему давали бульон. Но в бульоне плавали крошки того же хлеба.

Они все едят, поняла Самира с холодным ужасом. Все снова едят отравленный хлеб. И к ночи им станет хуже. Намного хуже.

Она побежала к отцу.

Акрам сидел у Хасана в гостях. Пил чай, принимал поздравления. Вокруг него собрались старейшины поселения — те немногие влиятельные люди, чье мнение имело вес.

— Папа, — Самира ворвалась в комнату, не постучав. — Папа, они едят хлеб! Нельзя им давать хлеб!

Акрам нахмурился:

— Самира, что за манеры? Мы беседуем…

— Но они едят отравленный хлеб! — она говорила быстро, задыхаясь. — Зерно испорчено, я же говорила! Салех видел! Там черные наросты! И сейчас дети снова едят этот хлеб, и им станет хуже!

Повисла неловкая тишина.

Хасан первым нарушил ее:

— Дочка, — сказал он мягко, — твой отец уже вылечил детей. Видишь — им лучше. Значит, дело было не в хлебе. Просто болезнь такая, странная.

— Но…

— Дети должны есть, — добавил один из старейшин. — Они ослабли за время болезни. Им нужна пища, чтобы набраться сил. Хлеб — основа жизни.

— Именно! — поддержал другой. — Нельзя морить детей голодом из-за детских фантазий.

— Это не фантазии! Азиз видел! Я видела!

— Азиз — сумасшедший, — отрезал Хасан. — И ты повторяешь его бред. Салех утром предупредил твоего отца — следи за дочерью лучше, она совсем от рук отбилась.

Самира посмотрела на отца, умоляя глазами.

— Дочка, — сказал Акрам твердо, — иди домой. Ты устала. Тебе нужен отдых. Детям нужна пища для восстановления сил. Лекарство работает.

— Но папа…

— Домой, — повторил он резче. — Сейчас же. И больше не позорь меня перед уважаемыми людьми.

Самира развернулась и вышла. Слезы жгли глаза, но она не дала им пролиться. За ее спиной мужчины заговорили снова — уже о других вещах, о планах на будущее, о том, как отпраздновать спасение детей.

Никто не слушал. Никто не хотел слушать.

Она вернулась в их хижину и легла на циновку, отвернувшись к стене. Снаружи доносились звуки вечернего поселения — голоса, смех, стук посуды. Звуки нормальной жизни.

Но Самира знала — это затишье перед бурей.

***

Первый крик прорезал ночь через два часа после ужина.

Самира не спала. Лежала с открытыми глазами и слушала. Ждала. Знала, что это произойдет, но молилась ошибиться.

Первой закричала Зейнаб.

Потом Омар.

А потом закричала вся деревня.

Самира вскочила и выбежала на улицу.

Поселение снова превратилось в улей. Люди бегали от дома к дому, кричали, плакали. Но это были уже не крики радости — крики отчаяния.

Она побежала к ближайшему дому — пастуха.

Омар-младший корчился на циновке, схватившись за живот. Лицо его исказила гримаса боли. Он стонал — тихо, жалобно, как раненое животное.

— Что с ним?! — кричала мать. — Что случилось?! Ему же было лучше!

Отец пытался удержать сына, но мальчик извивался, выгибался дугой.

— Боль, — хрипел Омар. — Живот… горит… режет изнутри…

Самира выбежала и побежала дальше.

Дом гончара. Зейнаб снова рисовала круги — но теперь не пальцем в воздухе, а ногтями по собственным рукам. Царапала кожу до крови, и кровь текла по рукам красными ручейками.

— Они здесь! — кричала девочка. — Серые люди! Они пришли! Они хотят забрать меня!

Мать пыталась удержать ее руки, но Зейнаб вырывалась с нечеловеческой силой.

Дом каменщика. Юсуф снова кашлял — но теперь это был не просто кашель. Он задыхался, хватал ртом воздух, и с каждым вдохом из горла вырывался хрип, похожий на предсмертный.

Кровь текла изо рта ручьем. Не капала — текла.

Отец держал сына на руках и молился вслух, громко, отчаянно.

Дом кузнеца. Фатима лежала неподвижно, но Самира видела — серый налет за эти два часа расползся еще дальше. Теперь он покрывал уже половину лица, шею, руки. Девочка была похожа на статую из пепла.

Марьям сидела рядом и раскачивалась, обхватив себя руками.

— Ей было лучше, — повторяла она монотонно. — Было лучше. Она ела. Улыбалась. Было лучше…

Махмуд стоял у стены и смотрел в одну точку пустыми глазами.

Только Умар, здоровый малыш, спал спокойно в своей колыбельке, посапывая. Рядом с ним стояла недоеденная миска рисовой каши.

На площади уже собиралась толпа. Те же люди, что утром радовались чуду, теперь требовали ответов.

— Где целитель?!

— Что он сделал с нашими детьми?!

— Им было лучше! А теперь еще хуже!

Акрам появился, бледный, но старающийся сохранить уверенность. Он бежал от дома к дому, пытался осмотреть детей, что-то делать, но руки его дрожали.

— Это… это нормально, — говорил он, но голос выдавал неуверенность. — Болезнь отступает и возвращается. Нужна еще одна доза! Я приготовлю…

— Хватит доз! — рявкнул Салех, выходя из толпы. — Ты дал им свою бурду утром. Им вроде полегчало. Они поели. И им стало хуже, чем было! Твое “лекарство” — обман!

— Это не так! — вступил Хасан. — Лекарство подействовало! Мы все видели! Детям стало лучше!

— А теперь хуже! — Салех указал на дом каменщика, откуда доносились хрипы. — Намного хуже!

— Хлеб! — крикнула Самира. — Дело в хлебе! Зерно отравлено! Все дети ели хлеб на ужин, и им стало хуже! А Умар не ел — он здоров!

Толпа на секунду затихла.

Потом Салех рассмеялся — зло, презрительно:

— Опять эта девчонка со своими бреднями! Сначала сумасшедший Азиз, теперь его ученица! Лекарь, я же говорил — следи за дочерью! Она совсем спятила!

— Я не спятила! Я видела зерно!

— Я тоже видел зерно, — сказал Салех. — Да, плохое. Заплесневелое. Но не ядовитое. Иначе умирали бы все, кто ест хлеб. А болеют только дети. И болеют после того, как твой отец-шарлатан дал им свое “чудо-лекарство”!

— Не смей! — Хасан встал между Салехом и Акрамом. — Мастер Акрам спас детей!

— Спас? — Салех обвел рукой дома, откуда доносились крики. — Это ты называешь спасением?

Толпа начала роптать, смыкаться вокруг Акрама.

— Подождите! — отец поднял руки. — Лекарству нужно больше времени! К утру…

И тут появилась Лейла.

Она не кричала. Не плакала. Просто шла через толпу, и люди расступались перед ней.

Лицо ее было пустым. Словно из нее вытекла вся жизнь.

— Ахмед умер, — сказала она тихо.

Тишина была абсолютной.

— Час назад. Перестал дышать. Я держала его за руку.

Кто-то заплакал. Потом еще кто-то. И через минуту половина поселения рыдала.

Акрам стоял, побледнев:

— Нет… это невозможно… лекарство должно было…

— Должно было что? — Салех сделал шаг вперед. — Убить его? Убило. Утром ты дал ему свою отраву. Вечером он умер.

— Это не отрава! — закричал Акрам, теряя самообладание. — Это древний рецепт! Мой дед…

— Твой дед был таким же шарлатаном! — перебил Салех.

Камень полетел первым. Не попал — упал рядом с Акрамом.

— Стойте! — Хасан встал перед толпой. — Не смейте! Ахмед был при смерти! Лекарство просто не успело подействовать! Он был слишком слаб!

— А другие дети? — крикнул кто-то. — Им тоже хуже!

— Болезнь коварная! — настаивал Хасан. — Она отступает и возвращается! Нужно время!

— Убийца!

— Отравитель!

Толпа двигалась вперед.

— Довольно! — рявкнул Хасан. Его голос, голос воина, привыкшего командовать в битве, заставил всех замереть. — Никаких самосудов! До утра! Караул к хижине лекаря! Если к рассвету детям не станет лучше — пусть толпа решит его судьбу!

Он подозвал двух мужчин:

— Стеречь. Не выпускать. Попытается бежать — можете убить.

Мужчины взяли копья, встали у дверей хижины Акрама.

Толпа начала расходиться — медленно, неохотно.

***

Внутри хижины было темно и душно. Акрам зажег лампу и сел на пол, прислонившись к стене.

Самира села напротив.

— Папа…

— Все будет хорошо, — сказал он механически. — К утру детям станет лучше. Лекарство подействует. Просто нужно время.

— Папа, Ахмед умер.

— Он был слишком слаб. Слишком долго болел. Лекарство не успело… — голос отца дрогнул, но он взял себя в руки. — Другие поправятся. Увидишь.

— Папа, завтра тебя могут убить.

— Не говори глупостей, — отрезал Акрам, но руки его дрожали. — Я сделал все правильно. По рецепту деда. Лунный цветок, розовая вода, масло мяты… Все как он учил.

— А если рецепт был для другой болезни?

— Тот же рецепт! — почти крикнул отец. — Те же симптомы! Слабость, серый налет, кашель с кровью! Все то же самое!

Он закрыл глаза, повторяя как молитву:

— К утру станет лучше. Обязательно станет лучше. Лекарство подействует. Нужно просто подождать.

Самира смотрела на отца и понимала — он не может принять правду. Не может признать, что его великое лекарство не работает. Что он не спаситель. Что вся его жизнь — ложь.

— Иди спать, — сказал Акрам, не открывая глаз. — Утром все будет хорошо.

Самира легла на циновку, но сон не шел. Она ждала, пока дыхание отца станет ровным — он заснул от изнеможения.

Тогда она тихо встала и подошла к столу, где стояла ступка деда. На дне остались крошки лепестков лунного цветка. Они все еще слабо светились в темноте — розоватым, призрачным светом.

Самира взяла ступку в руки, всматриваясь в свечение. Вспомнила, как утром лепесток вспыхнул в чаше. Вспомнила серые фигуры в зерне, которые тянулись к ней из мешков.

Что если, подумала она, цветок действует не на болезнь? Что если он светится не просто так? Что если это… защита?

Она осторожно соскребла остатки лепестков в тряпицу, завязала узелком. Спрятала за пазуху.

Потом подошла к задней стене, где было маленькое вентиляционное окошко. Протиснулась через него, порвав платье.

Охранники дремали у входа. Никто ее не заметил.

Самира побежала через спящее поселение к амбару.

Если духи в зерне реальны, думала она, если они и есть причина болезни — может, лунный цветок поможет? Может, его свет отпугнет их? Или покажет, что они на самом деле?

Амбар возвышался впереди — темный, молчаливый.

Самира сжала в руке узелок с остатками цветка и вошла в темноту.

Луна висела над красными скалами — почти полная, яркая. Тот самый лунный свет, при котором, по словам отца, цветет лунный цветок.

Помоги мне, мысленно попросила она неизвестно кого. Покажи правду. Дай мне силы сделать то, что должно.

Самира бежала через спящее поселение, маленькая фигурка в рваном платье. Впереди лежала тьма — тьма амбара, тьма предстоящего поступка, тьма того, кем она станет после этой ночи.

Она бежала навстречу этой тьме, не оглядываясь назад.

Она вдруг поняла: Смерть не приходит — её зовут. И сегодня её позвали все сразу. Толпа своим криком. Отец своей слепотой. Хасан своей жадностью.

А она — своим молчанием.

Больше она молчать не будет.

Глава 5 Огонь

Амбар стоял перед ней как огромное животное, затаившееся в темноте.

Днем это было просто здание — приземистое, из необожженного кирпича, с узкими окнами под крышей. Обычное. Скучное. Место, где хранится зерно.

Но ночью все меняется. Ночью даже знакомые вещи превращаются в чужие.

Самира стояла в десяти шагах от входа и пыталась заставить ноги двигаться. Раз. Два. Три. Четыре. Пять. Шесть. Семь. Восемь. Девять. Десять.

Когда боишься, говорил отец когда-то давно, когда она была совсем маленькой и боялась темноты, считай до десяти. Просто считай, и страх станет меньше.

Она досчитала до десяти. Страх меньше не стал.

Досчитала еще раз. Страх остался на месте — тяжелым комом в животе, холодком между лопаток, свинцовой тяжестью в ногах.

Я могу вернуться, подумала она. Могу просто развернуться и уйти. Вернуться в хижину, лечь на циновку, притвориться что ничего не было.

Но тогда что? Утро придет, и дети будут продолжать умирать. Отец будет пытаться продолжить давать им бесполезное лекарство. Толпа станет злее. И когда дети умрут — а они умрут, Самира это знала, — толпа растерзает отца.

Ее отца.

Я должна, сказала она себе. Должна хотя бы попытаться.

Узелок с лепестками лунного цветка жег ладонь сквозь тряпицу. Или это ей только казалось? Может, просто ладонь вспотела от страха?

Самира разжала пальцы, посмотрела. Лепестки слабо светились — или это просто лунный свет падал так? Трудно было сказать. Розоватый оттенок, мерцающий, как угли под пеплом.

Если это магия, подумала она, то очень слабая магия.

Но может, этого хватит. Может, цветок хотя бы покажет что-то. Сделает невидимое видимым. Правду — очевидной.

Она сделала первый шаг к амбару. Потом второй. Третий.

Ноги будто наполнились песком — тяжелые, непослушные. Каждый шаг требовал усилия воли.

Я — дочь пустыни, думала Самира, заставляя себя идти. Я видела больных. Видела мертвых. Я не маленькая. Мне десять лет. Я справлюсь.

Но внутренний голос, похожий на ее собственный, только меньше и честнее, шептал: Тебе страшно. Тебе очень страшно. И это нормально. Потому что ты идешь в темное место одна, ночью, и не знаешь что найдешь там.

Дверь амбара была не заперта — зачем запирать, если внутри спит сторож? Самира толкнула створку. Дерево скрипнуло — тихо, но в ночной тишине звук показался оглушительным.

Она замерла, прислушиваясь.

Изнутри доносилось ровное похрапывание. Азиз спал.

Самира шагнула внутрь.

И запах ударил ее, как волна.

Не просто ударил — накрыл, смешался с воздухом, который она вдыхала, проник в нос, в горло, в легкие. Тот самый запах, который преследовал ее все эти дни.

Самира зажала нос и рот ладонью, пытаясь дышать через пальцы.

Как Азиз выносит это каждый день? подумала она. Не удивительно, что он сошел с ума.

Глаза медленно привыкали к темноте. Лунный свет просачивался сквозь узкие окна под крышей, рисуя полосы на земляном полу. В этих полосах плавала пыль — мелкая, как пудра, она поднималась от каждого движения воздуха.

Вдоль стен высились штабели мешков. Огромные, тяжелые, с зерном. Между ними — тени. Густые, плотные тени, которые казались не отсутствием света, а чем-то материальным. Как будто тьма здесь была не пустотой, а веществом.

В углу, на куче соломы, лежал Азиз. Самира различала его силуэт — худой, угловатый. Он лежал на боку, подтянув колени к груди, как ребенок. Похрапывал — не громко, но ровно.

Хорошо, подумала Самира. Он спит. Я просто… сделаю что нужно и уйду. Тихо. Он даже не проснется.

Она достала узелок с лепестками, развязала тряпицу. Розоватое сияние стало чуть ярче, но, может, это только потому что глаза привыкли к темноте.

План был простой. Рассыпать лепестки по мешкам. Посмотреть что будет. Если цветок действительно магический — он вступит в контакт с тем, что заражает зерно. Покажет это. Сделает видимым.

А если нет…

Тогда я хотя бы попробовала, сказала себе Самира.

Она подошла к ближайшему штабелю мешков и начала рассыпать лепестки.

Розовые крошки падали на грубую мешковину, оставляя светящиеся пятна. Или не светящиеся? Просто розовые? Самира не была уверена. В темноте и при лунном свете все выглядело не так, как обычно.

Она переходила от мешка к мешку, рассыпая понемногу. Старалась двигаться бесшумно — ступать мягко, не задевать ничего. Но пол был земляной, неровный, и несколько раз она едва не споткнулась.

Азиз продолжал храпеть. Не проснулся.

Еще немного, думала Самира. Еще чуть-чуть.

И тут стало холодно.

Не просто прохладно — именно холодно. Как будто кто-то открыл дверь зимней ночи прямо в середине амбара. Воздух стал осязаемым, густым, и в нем появился привкус — металлический, как от крови.

Самира остановилась, сжав в руке остатки лепестков.

Это просто ветер, сказала она себе. Сквозняк через щели.

Но сквозняк не объяснял того, что она увидела дальше.

Тени между мешками… сгустились. Нет, не стали темнее — стали плотнее. Как будто из каждого зазора, из каждого темного угла начало сочиться что-то. Не жидкость. Не дым. Что-то среднее.

Самира моргнула, потерла глаза. Галлюцинация. Просто запах дурманит. Кружится голова.

Но когда она открыла глаза снова, тени все еще были там. И они двигались.

Медленно. Неторопливо. Перетекая друг в друга, как масло в воде.

А потом она услышала голос.

Не снаружи. Внутри. В голове. Тот самый голос.

Опять ты пришла.

Самира сглотнула. Горло было сухим, как будто она три дня не пила.

Это не взаправду, сказала она себе. Просто мой страх. Просто моя фантазия.

Фантазия? — голос был насмешливым, почти игривым. Ты видела меня в зерне. Чувствовала в хлебе. Вдыхала с каждым вдохом. Как я могу быть фантазией, когда я повсюду?

— Замолчи, — прошептала Самира в темноту.

Не могу замолчать. Я часть этого места теперь. Часть зерна. Часть воздуха. И скоро — часть каждого ребенка, который ел мой хлеб.

Тени продолжали двигаться, и теперь Самира могла различить в них формы. Не четкие — размытые, текучие. Но определенно формы. Что-то вытянутое, с подобием конечностей. Что-то с провалами вместо глаз.

Сердце Самиры забилось так сильно, что она слышала его стук в ушах.

Нет. Это галлюцинация. Запах. Страх. Усталость. Я не спала всю ночь. Мне мерещится.

Она зажмурилась, досчитала до десяти. Открыла глаза.

Тени остались на месте.

Хорошо, сказала она себе. Пусть это галлюцинация. Пусть это мой страх, принявший форму. Неважно. Я пришла сюда с целью. Рассыпать лепестки. Посмотреть что будет.

Самира насыпала оставшиеся лепестки на ближайший мешок. Розовые лепестки легли на мешковину — и на секунду, на одно мгновение, показалось что они действительно вспыхнули. Ярко. Слишком ярко для просто отраженного лунного света.

А тени дернулись. Отступили. Как будто свет причинял им боль.

Значит, это работает? Самира почувствовала проблеск надежды. Значит, цветок действительно…

Но свет погас так же быстро, как вспыхнул. Розовые лепестки остались просто розовыми лепестками. А тени, немного отступив, замерли. Ждали.

Глупая девочка, прошептал голос. Ты думала, один цветок изменит что-то? Нужны сотни цветов. Тысячи. Нужен огонь ярче солнца. А у тебя — жалкие крошки.

Самира опустилась на колени. Руки дрожали. Узелок упал на пол.

Не сработало. Ничего не сработало. Я пришла сюда, рискнула… и это бесполезно.

Отчаяние накрыло ее волной — тяжелой, липкой, холодной. Она сидела посреди амбара, окруженная тенями (настоящими или воображаемыми — какая разница?), с бесполезными лепестками в руках, и не знала что делать дальше.

Утром дети умрут, думала она. Отца казнят. А я ничего не смогла сделать. Ничего.

Она так устала. Так невыносимо устала. Хотелось просто лечь здесь, на земляном полу, и заснуть. Пусть кто-нибудь другой решает. Взрослые. Те, кто сильнее, умнее, опытнее.

Я всего лишь ребенок, думала Самира. Что я могу?

И тут.

— Кто здесь?

***

Самира застыла. Каждая мышца напряглась, готовая к бегству.

Азиз поднялся на локте, щурясь в темноту. Лунный свет падал на его лицо, и Самира увидела — глаза красные, опухшие. На губах — белая корка. Волосы всклокочены, борода в соломинках.

— А, — он узнал ее. — Девчонка. Опять ты.

Он сел, потянулся, хрустнув позвоночником. Встал — неуверенно, пошатываясь. Самира различила запах, исходящий от него — кислый пот, немытое тело, что-то еще.

— Знаешь, — Азиз сделал несколько шагов в ее сторону, — я тебя ждал.

Голос его был странным. Не злым — почти спокойным. Но в этом спокойствии было что-то нехорошее. Как застойная вода в пруду, под поверхностью которой что-то гниет.

— Я не хотела… — начала Самира, пятясь назад.

— Не хотела? — Азиз усмехнулся. — Никто ничего не хочет. Но все происходит. Вот твой отец, например. Думает, он умный. Целитель. Спаситель.

Он подошел ближе. Самира увидела, что между ней и выходом теперь стоит он. Не специально загородил — просто так получилось. Но это не делало ситуацию лучше.

— Дурак твой отец, — продолжал Азиз, и в голосе появились нотки веселья. Безумного, неправильного веселья. — Как и все остальные. Я им говорил. Говорил — зерно плохое. Не берите. Но они смеялись. А теперь?

Он вытер рот рукой, оставив мокрую полосу на щеке.

— А теперь дети мрут. Один уже умер. Остальные помрут. Все помрут.

— Вы пьяны, — сказала Самира, пытаясь сохранить твердость в голосе.

— Пьян? — Азиз рассмеялся. — Был пьян. Три дня назад. Выпил все что осталось. А теперь трезвый. И это хуже. Трезвым думаешь. А думать… думать больно.

Он подошел еще ближе. Теперь был в трех шагах.

— Мой внук… — голос дрогнул, — мой маленький Али… Ему было четыре года. Он любил смотреть как я работаю. Приходил сюда, в амбар. Помогал считать мешки. Такой умный был…

Азиз замолчал, уставившись в одну точку. Потом встряхнул головой, и глаза снова сфокусировались на Самире.

— Умер три недели назад. От этого… — он обвел рукой мешки, — от этого дерьма. Ел хлеб. И умер. А я… я здесь сижу. Сторожу это дерьмо. Каждый день. Каждую ночь. Вдыхаю. И сам медленно умираю.

Самира почувствовала проблеск чего-то похожего на сочувствие. Но оно быстро погасло, когда Азиз схватил ее за плечо.

Не больно — но крепко. Очень крепко. Пальцы впились в кость.

— А ты что здесь делаешь, а? — голос стал резким. — Ночью? Одна? Тайком?

— Я… я просто хотела посмотреть на зерно…

— Посмотреть? — он затряс ее. — Или поджечь? Ты же маленькая ведьма. Я знаю. Утром видел. Лезешь куда не надо. Говоришь что не надо. Может, ты его и испортила? Может, ты колдовала над зерном?

— Нет! Я не…

— Все вы такие! — Азиз притянул ее ближе. Изо рта его несло гнилью. — Все лгуны! Торговцы лгали! Твой отец лжет! И ты лжешь!

Вторая рука легла на ее горло. Не сжала — просто легла. Но от этого прикосновения Самира похолодела. Чувствовала пульс в горле, чувствовала, как легко он может сдавить…

— Никто не придет, — прошептал Азиз. — Все спят. Устали. Переживали. А утром… утром скажу, что ты пришла поджечь амбар. Что я тебя поймал. Но было поздно.

— Пустите…

— Или вообще ничего не скажу. — Голос стал задумчивым. — Пропала девочка и пропала. Бывает. Пустыня большая. Могла уйти. Заблудиться. Пропасть.

Пальцы на горле чуть сжались. Самира почувствовала, как воздух стал идти труднее.

Паника ударила волной.

Он убьет меня. Сейчас. Здесь. И никто не узнает.

Инстинкт взял верх над разумом.

Самира вцепилась зубами в руку, которая держала ее за плечо. Укусила так сильно, как могла. Чувствовала, как зубы прокалывают кожу, проваливаются в мягкую плоть. Почувствовала вкус крови — соленый, металлический.

Азиз взвыл, отдернул руку от горла, попытался стряхнуть ее.

Самира не отпускала. Кусала сильнее.

Он ударил ее по лицу. Свободной рукой. Сильно. Звезды вспыхнули перед глазами.

Челюсть разжалась. Самира упала на земляной пол.

Азиз стоял над ней, прижимая покусанную руку к груди. Кровь сочилась между пальцев.

— Сука! — прошипел он. — Маленькая сука!

Он наклонился, чтобы схватить ее снова.

Самира не думала. Действовала инстинктивно. Вспомнила, как отец когда-то учил ее. “Если мужчина нападет на тебя, бей туда. Не стесняйся. Просто бей.”

Она била коленом вверх, целясь между ног.

Попала.

Азиз издал звук, похожий на сдувшийся мех. Согнулся пополам, хватаясь за пах. Лицо стало серым.

Беги, кричал внутренний голос. Беги сейчас!

Но Самира не могла. Не успела. Азиз, даже согнувшись от боли, успел протянуть руку и схватить ее за щиколотку.

Она упала снова, ударившись локтем. Боль пронзила всю руку.

— Никуда… — хрипел Азиз, подтягивая ее к себе. — Никуда не денешься…

Самира извивалась, пыталась вырваться. Била свободной ногой, царапала землю ногтями. Бесполезно.

Азиз подтянул ее ближе. Его лицо было искажено — болью, яростью, безумием.

И тут взгляд Самиры упал на нож.

Он висел на поясе Азиза — кривой, с деревянной рукоятью. Для резки мешковины. Простой рабочий инструмент.

Она не думала. В такие моменты не думают.

Протянула руку, схватила рукоять, дернула.

Нож выскользнул из ножен легко — слишком легко.

Азиз увидел блеск металла в лунном свете. Его глаза расширились.

— Не смей…

Он бросился на нее, пытаясь выхватить нож.

Они упали вместе. Катались по земле. Азиз пытался разжать ее пальцы на рукояти. Самира держала изо всех сил.

Он был сильнее. Намного сильнее. Но пьян. Или болен. Или безумен. Движения неловкие, плохо координированные.

Они перевернулись. Теперь Азиз был сверху, давил своим весом. Нож между ними — лезвием вверх.

Самира толкнула рукоять обеими руками. Отчаянно. Со всей силой, какая была.

Сопротивление. Потом что-то поддалось.

Азиз вскрикнул. Коротко. Резко.

Горячее полилось на руки Самиры. Много горячего. Мокрого.

Азиз откатился в сторону, прижимая руку к боку. Между пальцев сочилось что-то темное.

— Сука! — прохрипел он. — Маленькая… сука… ранила меня…

Он попытался встать. Оперся на локоть, на колено. Кровь текла между пальцев, капала на землю. Лицо исказилось от боли и ярости.

— Ты… тебе конец… — хрипел он, поднимаясь. — Я тебя… задушу… своими руками…

Самира отползла назад, все еще держа нож. Он был скользким от крови. Горячей крови.

Азиз встал на колени. Качнулся. Одной рукой держался за рану, другой опирался о мешок с зерном. Пытался подняться на ноги.

В лунном свете он выглядел чудовищно. Лицо искаженное. Рубаха в крови. Глаза безумные, полные ненависти.

— Иди сюда… — прохрипел он. — Иди сюда… маленькая…

Он сделал шаг к ней. Шатаясь. Оставляя за собой темный след на земле.

Он не умирает, поняла Самира с ужасом. Ранение не смертельное. Он все еще может…

Страх был таким сильным, что на секунду она просто не могла дышать. Не могла двигаться. Могла только смотреть, как он идет к ней. Медленно. Неуверенно. Но идет.

— Убью… — хрипел Азиз. — Прямо здесь… убью… а потом скажу… что ты сама… поджечь пришла…

Он протянул к ней окровавленную руку.

И что-то внутри Самиры сломалось.

Не сломалось — переключилось. Как будто в ее голове щелкнул какой-то тумблер. И страх превратился в нечто другое. Не в храбрость. В холодную, кристально ясную необходимость.

Она встала. Ноги не дрожали. Руки не дрожали. Нож крепко лежал в ладони.

Азиз остановился, увидев что-то в ее лице.

— Не смей… — начал он.

Самира шагнула вперед.

— Стой…

Еще шаг.

Азиз попытался отступить, но споткнулся, упал на колени.

Самира стояла над ним. Смотрела на него сверху вниз. На его лицо, искаженное болью и страхом. На кровь, что текла из раны в боку. На руки, которыми он тщетно пытался защититься.

Часть ее — маленькая, все еще детская часть — кричала: Нет! Не делай этого! Он ранен! Можешь просто уйти! Он истечет кровью сам!

Но другая часть — та, что только что родилась в этом амбаре, среди запаха крови и плесени — говорила спокойно: Нет. Слишком долго. Может позвать на помощь. Может выжить. Нужно быть уверенной. Дела надо доделывать до конца

— Пожалуйста… — прохрипел Азиз. Голос изменился. В нем больше не было угрозы. Только страх. — Я не… я не хотел… болен… не в себе… пожалуйста…

Самира смотрела на него и видела не человека. Видела препятствие. Проблему, которую нужно решить.

Она присела рядом с ним. Азиз попытался отползти, но был слишком слаб.

— Прости, — прошептала Самира.

И полоснула ножом по горлу.

Быстро. Одним движением.

Горячее брызнуло на ее руки. На лицо. Соленое. Металлическое.

Азиз схватился за горло обеими руками. Хрипел. Булькал. Смотрел на нее широко раскрытыми глазами.

Самира встала и отступила на шаг.

Смотрела, как он падает на бок. Как руки соскальзывают с горла. Как кровь растекается темной лужей.

Хрип становился тише. Тише. Затих.

Тело дернулось последний раз. Обмякло.

Тишина.

***

Самира стояла над телом и смотрела на нож в своей руке.

Он был весь в крови. Кровь капала с лезвия на землю. Кап. Кап. Кап.

Я убила человека, подумала она.

Не защищалась. Не случайно в борьбе. Убила. Осознанно. Хладнокровно.

Ее руки тоже были в крови. Лицо. Платье.

Я убила человека. Добила раненого. Перерезала горло.

Холод растекался по телу волнами. Не страх. Что-то другое. Пустота. Огромная, зияющая пустота на том месте, где была она, Самира, десятилетняя девочка.

Кто я теперь?

Ноги не слушались. Самира опустилась на колени рядом с телом.

Смотрела на лицо Азиза. Оно было спокойным. Почти мирным. Глаза закрыты — она не помнила, как закрыла их, но видимо закрыла.

Он был безумцем, думала она. Напал на меня. Хотел убить. Я защищалась.

Но это была только часть правды.

Он был ранен. Слаб. Мог истечь кровью. Но я не хотела рисковать. Поэтому добила.

Часть ее — маленькая, детская часть — хотела плакать. Кричать. Бежать к отцу и признаться во всем.

Но другая часть, которая внезапно стала намного больше, говорила: Нет. Если признаешься, тебя убьют. Повесят на площади. Отец будет смотреть. Ты должна жить. Должна защитить себя.

Но я убила человека. Не в бою. Не в честной борьбе. Добила раненого.

Да. И это единственное, что позволит тебе выжить.

Самира не знала, сколько просидела так. Может, минуты. Может, час. Время потеряло значение.

Потом, медленно, очень медленно, разум начал возвращаться.

Что теперь? Что мне делать с телом?

Вариантов было немного.

Признаться? Пойти, разбудить отца, сказать: “Я убила Азиза. Он напал на меня. Это была самозащита.”

Но кто поверит? Девочка в амбаре, ночью, с ножом. Мертвый сторож. Ее слово против очевидных фактов.

Меня убьют, поняла Самира. Быстро или медленно — но убьют.

Можно сбежать? Уйти в пустыню, никогда не возвращаться?

Но пустыня огромна. Жестока. Девочка одна, без воды, без еды… Умрет за день-два.

Значит, остается одно.

Взгляд Самиры упал на масляную лампу у входа. Она всегда горела там — тусклым огоньком, чтобы сторож мог видеть в темноте.

Потом на полки, где стояли запасные лампы. Три. Четыре. Полные масла.

Потом на мешки. Десятки мешков. Сухое зерно. Солома. Дерево.

Огонь, подумала она. Если сгорит амбар — сгорит и зерно. И Азиз. И следы крови. Все сгорит.

Часть ее — та, что была ребенком еще вчера — кричала: Нет! Это безумие! Это же.. плохой поступок!

Но другая часть, которая только что убила человека, говорила спокойно: Это единственный выход. Скажешь, что увидела огонь. Прибежала посмотреть. Азиз уже был внутри. Пытался спасти зерно. Не успел.

Это ложь!

Да. Но это ложь, которая спасет твою жизнь. И жизнь отца. И, возможно, других детей — если зерно сгорит, они не смогут больше есть отравленный хлеб.

Самира встала. Ноги дрожали, но держали.

Подошла к лампе у входа. Взяла ее. Масло плескалось внутри.

Я правда это сделаю?

Взгляд упал на тело Азиза. На темную лужу вокруг него.

Я уже убила. Что мне еще одно преступление?

Она начала поливать маслом мешки. Те, что были ближе к телу. Лила методично, стараясь не смотреть на Азиза. Сосредоточилась на мешках, на масле, на мокрых пятнах, расплывающихся по мешковине.

Взяла вторую лампу. Разбила о мешок — стекло брызнуло осколками. Масло растеклось.

Третья лампа. Четвертая.

Запах масла смешался с запахом крови. И того серого, гнилого запаха гнилого зерна.

Самира вытерла руки о платье. Кровь размазалась, но не исчезла.

Это не имеет значения. Все сгорит.

Остатки лепестков лунного цветка все еще лежали на полу, там, где она их уронила. Самира подобрала их, разбросала по мешкам. Просто так. Чтобы не оставлять улик. Пусть сгорят вместе со всем остальным.

Взяла горящий фитиль из первой лампы. Он мерцал слабым оранжевым светом. Таким спокойным. Безобидным.

Последний шанс отступить, подумала Самира. Положить лампу. Уйти. Пусть кто-то другой решает.

Но она уже прошла точку невозврата. Прошла, когда нож вошел в живот Азиза.

Самира бросила фитиль на лужу масла у ближайшего мешка.

Огонь вспыхнул мгновенно.

Не распространялся — взорвался. Масло вспыхнуло с глухим “вуф”, пламя побежало по мокрым пятнам, перепрыгивая с мешка на мешок.

Жар ударил в лицо. Самира отшатнулась.

Солома загорелась. Потом зерно — сухое, пропитанное плесенью, оно горело легко. Слишком легко.

Дым повалил сразу — густой, едкий, черный. Резал глаза, щипал в носу.

Пламя добралось до тела Азиза. Одежда вспыхнула. Потом волосы.

Самира развернулась и побежала к выходу.

Споткнулась о порог, упала, ободрала колени. Встала, выбежала наружу.

Ночной воздух был холодным. Свежим. После вони и дыма амбара казался водой для утопающего.

Самира сделала несколько шагов, оглянулась.

Амбар полыхал изнутри. Оранжевый свет вырывался из окон, из щелей между досками. Дым валил из дверей черными клубами.

И в пламени, в танце огня, Самире показалось, что она видит тени. Те самые тени, что двигались между мешков. Они корчились. Извивались. Как будто огонь причинял им боль.

Или это просто дым, сказала себе Самира. Просто игра света и тени.

Но на секунду, на одно мгновение, ей почудилось, что тени кричат. Беззвучно. Высоко. Как раненые животные.

Потом крыша амбара обрушилась с грохотом. Взметнулся фонтан искр — тысячи оранжевых звезд, взмывающих к черному небу.

А с ними — запах.

Не дыма. Не горелого дерева и зерна. Другой запах.

Чистый. Свежий. Как после дождя в пустыне, когда воздух промыт и прозрачен.

Тот серый, гнилой запах, что преследовал ее весь день — исчез. Просто исчез, как будто его никогда не было.

Сгорело, поняла Самира. Все сгорело. Зерно. Плесень. Что бы там ни было — сгорело.

Она стояла и смотрела на пламя. Жар доставал до ее лица даже на расстоянии. Щеки горели. Глаза слезились — от дыма или от чего-то еще, она не знала.

Я сделала это, думала она. Я убила человека и сожгла амбар. Я — убийца и поджигатель.

Но странное дело — вины она не чувствовала. Только опустошение. И какую-то странную ясность.

Азиз напал на нее. Она защищалась. Все остальное — последствия.

Я сделала что должна была, сказала она себе. Сделала то, что было нужно.

Из поселения донеслись крики. Люди проснулись. Увидели зарево.

Нужно было действовать. Сейчас.

Самира посмотрела на свои руки. Они все еще были в крови. Быстро потерла о землю, о платье. Кровь размазалась, стала темными пятнами. В темноте сойдет за грязь.

Платье порвано. Лицо, наверное, в синяках. Но это хорошо. Это подтвердит историю.

Какую историю?

Что я увидела огонь. Побежала посмотреть. Пыталась войти, помочь Азизу. Он пытался спасти зерно. Не успел. Огонь слишком быстрый.

Самира глубоко вдохнула. Воздух был свежим. Чистым.

Потом закричала.

Громко. Отчаянно. Как ребенок, который видит ужас.

— Пожар! Амбар горит! Помогите! Азиз внутри! Помогите!

Люди бежали к ней. Первыми прибежали молодые — те, кто спал чутко.

— Что случилось?!

— Огонь откуда?!

— Где Азиз?!

Самира говорила сбивчиво, задыхаясь:

— Я… я не спала… услышала шум… вышла посмотреть… увидела огонь… побежала сюда… амбар уже горел… Азиз был внутри… я пыталась… пыталась помочь… но жарко… не смогла… он не вышел…

Мужчины пытались подойти к амбару, но жар был слишком сильным. Один попробовал войти — отшатнулся, прикрывая лицо руками.

— Поздно! Слишком поздно!

— Азиз… он внутри?

— Вода! Несите воду!

Но все понимали — воды не хватит. Амбар обречен.

Появился отец. Растрепанный, в одной рубахе, без тюрбана. Он пробежал сквозь толпу, схватил Самиру, прижал к себе.

— Дочка! Что ты здесь делаешь?! Что случилось?!

— Папа… — Самира уткнулась лицом ему в грудь. — Папа, я испугалась… Огонь… Азиз…

Акрам обнял ее крепче. Она чувствовала, как колотится его сердце.

— Все хорошо, — шептал он. — Ты жива. Это главное. Все остальное неважно.

Толпа росла. Прибежали почти все — даже старики, даже женщины с детьми. Все стояли и смотрели, как горит амбар.

Никто не пытался тушить. Все понимали — бесполезно.

Салех стоял в стороне, скрестив руки на груди. Смотрел на пламя непроницаемым взглядом. Потом перевел взгляд на Самиру.

Их глаза встретились.

Самира не отвела взгляд. Смотрела спокойно. Прямо.

Салех прищурился. Потом еле заметно кивнул и отвернулся.

Он понял? подумала Самира. Или просто решил не спрашивать?

Неважно. Важно было то, что он не сказал ни слова.

Хасан подошел к Акраму и Самире:

— Что произошло, мастер? Девочка говорит, видела огонь…

— Она не спала, — объяснял отец. — Услышала что-то. Вышла. Увидела пламя. Прибежала сюда.

— А Азиз?

— Внутри, — тихо сказала Самира. — Я видела… он пытался выносить мешки… но огонь… слишком быстро…

Ложь звучала убедительно. Может, потому что была наполовину правдой. Азиз действительно был внутри. Действительно не вышел.

— Бедняга, — кто-то сказал в толпе. — Пытался спасти зерно до последнего.

— Герой, — добавил другой голос.

— Может, лампа упала? — предположил третий. — Он же пил…

— Да, наверное лампа. Или солома загорелась от углей…

Версии множились. Каждый предлагал свое объяснение. И ни одно не включало десятилетнюю девочку с ножом.

Самира слушала и понимала — она спаслась. История сработала. Никто не подозревает.

Амбар горел. Крыша обвалилась полностью. Стены начали рушиться. От здания оставался только остов, из которого вырывались языки пламени.

Толпа начала расходиться. Смотреть на пламя уже было неинтересно — амбар догорал, стены рушились, ничего драматичного.

Отец повел Самиру обратно в хижину. Она шла, опираясь на него, шатаясь. Не притворялась — действительно шаталась. Усталость накрыла волной.

Не спала всю ночь, поняла она. И столько всего случилось.

Убийство. Поджог. Ложь.

Все за одну ночь.

В хижине отец усадил ее на циновку, принес воду. Самира пила жадно — не поняла, как сильно хотела пить.

— Дочка, — сказал Акрам, глядя на нее с беспокойством, — что ты правда делала у амбара?

Самира посмотрела ему в глаза. Зеленые, усталые, полные любви и тревоги глаза.

Я убила человека, папа, хотела сказать она. Я убила Азиза. Засунула нож ему в живот. Смотрела, как он истекает кровью. Потом сожгла его тело.

Но вместо этого она сказала:

— Не могла уснуть. Думала про детей. Услышала шум. Вышла посмотреть.

— Ты могла погибнуть, — отец обнял ее. — Обещай, что больше не будешь так рисковать.

— Обещаю, — прошептала Самира.

Еще одна ложь. Легкая, как перышко.

Она легла на циновку. Отец укрыл ее одеялом, поцеловал в лоб.

— Спи, дочка. Все будет хорошо.

Он погасил лампу и лег на свою циновку.

Самира лежала в темноте и смотрела в потолок.

Под ногтями все еще была кровь. Она чувствовала ее — липкую, засохшую.

Я убила человека, думала она. И это изменило меня. Навсегда.

Снаружи ветер нес запах дыма. Но под дымом, едва различимый, был другой запах.

Чистый. Свежий. Как утро после ливня.

Завтра детям должно стать легче. Не знаю почему. Должно стать.

А может, нет.

Узнаем завтра.

Она закрыла глаза.

Сон пришел быстро — тяжелый, как смерть, и без сновидений.

Глава 6 Девочка и смерть

Самира не спала всю ночь.

Лежала на циновке, смотрела в потолок и слушала, как отец ворочается на своей постели. Он тоже не спал — она слышала по его дыханию. Неровное, прерывистое дыхание человека, который пытается уснуть, но мысли не дают ему покоя.

Интересно, о чём он думает? О том, что его великое лекарство не сработало? О том, что Ахмед умер, несмотря на все старания? О чем-то другом?

Самира касалась ногтей — там всё ещё оставалась кровь. Совсем немного, тонкая коричневая полоска под каждым ногтем. Она терла их песком, водой, даже мылом из отцовских запасов. Не отмывалось. Словно кровь Азиза въелась в неё навсегда, стала частью её самой.

Я убила человека, думала она в сотый раз за ночь. Я — убийца.

Слово должно было быть тяжёлым. Страшным. Таким, от которого хочется спрятаться, закричать, заплакать. Но оно было... пустым. Как будто относилось к кому-то другому. К какой-то другой девочке по имени Самира, которая в амбаре убила сумасшедшего сторожа, а потом сожгла его тело вместе со всем зерном.

Это была не я, это была какая-то другая девочка. Та, что живёт внутри меня и выходит наружу, когда становится страшно.

Но это было бы ложью. Самой опасной разновидностью лжи — той, в которую веришь сам.

Снаружи начинало светать. Красный свет просачивался сквозь щели в стенах, окрашивая хижину в цвет крови. Самира села, обхватила колени руками. На них были ссадины — упала, когда убегала от пожара. Или когда боролась с Азизом? Не помнила точно. Всё смешалось в одно мутное, страшное воспоминание.

Отец застонал во сне. Развернулся на другой бок. Не проснулся.

Самира встала, подошла к окну. Поселение просыпалось медленно, неохотно. Несколько человек уже вышли из домов, двигались по улицам с видом людей, которые не выспались, но всё равно должны работать.

И все шли в одном направлении. К пепелищу, где вчера ещё стоял амбар.

***

Когда они с отцом вышли на улицу, около половины поселения уже собралось у того места, где раньше было хранилище зерна. От амбара остались только почерневшие камни фундамента да кучи пепла, которые ветер медленно развеивал по пустыне.

Самира подошла ближе, не зная зачем. Искала... что? Следы? Улики? Свою совесть?

Там, где лежал Азиз, теперь была просто груда обугленных брёвен. Может, под ними что-то осталось. Кости. Зубы. Что-то, по чему можно было бы понять, что человек сгорел не один.

— Бедный Азиз, — сказал кто-то рядом. — Пытался спасти зерно до последнего.

— Герой, — согласился другой голос. — Умер, как настоящий хранитель.

Герой, повторила про себя Самира. Да уш, герой и героев.

Отец стоял в стороне, сложив руки на груди. Смотрел на пепелище с непроницаемым лицом. Самира подошла к нему.

— Папа...

Он не ответил. Даже не посмотрел на неё. Просто стоял и смотрел на дым, который всё ещё поднимался от тлеющих углей.

Он знает, похолодела Самира. Видит, что я ободрана, что платье порвано. Видит кровь под ногтями. Складывает два и два. И молчит, потому что боится узнать ответ.

***

К полудню по поселению разнеслась весть, что дети поправляются. Не просто «немного лучше» — по-настоящему поправляются.

Омар-младший выбежал во двор и попросил у матери еды. Настоящей еды, не водички с размоченным хлебом. Съел целую миску каши и попросил добавки.

Зейнаб перестала рисовать круги в воздухе. Села на циновке, посмотрела на мать совершенно ясными глазами и сказала: «Мама, а где моя кукла?»

Даже Юсуф, который ещё вчера захлёбывался кровавой мокротой, дышал спокойно. Кашель не прошёл совсем, но стал сухим, без крови. Лёгкие очищались.

Фатима, дочка кузнеца, открыла глаза и улыбнулась отцу. Серый налёт на её лице начал бледнеть, словно кто-то смывал пепел с живой кожи.

Только малыш Умар, который никогда и не болел, продолжал возиться со своими игрушками, не обращая внимания на переполох вокруг.

Поселение оживало. Впервые за недели на лицах людей появились настоящие улыбки. Не натянутые, не вымученные — искренние.

Самира стояла посреди площади и смотрела на это чудо. Я сделала это, думала она. _Я спасла их.

И тут она заметила.

Все родители больных детей собрались на площади. Радовались, обнимались, плакали от счастья. Отец Омара крепко держал сына за руку, словно боялся, что мальчик снова исчезнет. Мать Зейнаб прижимала дочку к груди и целовала её волосы. Родители Юсуфа стояли обнявшись, их лица были мокрыми от слёз. Махмуд, отец Фатимы, держал жену за руку и улыбался так, словно увидел воскрешение.

Но не было Лейлы. Матери Ахмеда.

Самира огляделась. Нет, точно нет. Все здесь, кроме неё.

Она пошла к дому ткача. Медленно, будто идя на казнь. Не знала зачем. Просто должна была посмотреть.

Лейла сидела у могилы сына. Свежая могила, наспех вырытая у стены дома. Сидела на земле, обхватив колени руками, и смотрела на небольшой холмик, присыпанный камнями. Не плакала. Просто сидела.

Самира остановилась в десяти шагах. Хотела подойти ближе, но ноги не слушались.

Что я скажу? «Прости, что не смогла спасти и твоего сына? Прости, что сделала всё слишком поздно? Прости, что твой ребёнок умер, пока я не решалась поджечь амбар?»

Нет. Ничего из этого не подходило.

Самира отошла. Горло перехватило, но она не позволила себе заплакать. Она не заслужила права плакать. Это мать Ахмеда имела право плакать. А она, Самира... Она просто сделала то, что должна была сделать. И сделала слишком поздно.

Один. Из пятерых выжили четверо. Это хороший результат, — пыталась убедить себя девочка.

Но внутренний голос — тот самый ехидный голос, который шептал ей в темноте — отвечал холодно: Для Лейлы её сын был не одним из пятерых. Он был единственным. И ты его не спасла.

***

Днём начались приготовления к прощанию.

Хасан пытался уговорить их остаться:

— Мастер, вы спасли наших детей! Оставайтесь с нами! Мы найдём вам дом, дадим работу...

Акрам покачал головой:

— Благодарю, но нам пора идти. Другие поселения тоже нуждаются в помощи.

Старейшина настаивал:

— Тогда хотя бы позвольте нам отблагодарить вас как подобает! Возьмите что хотите из наших запасов...

— У вас самих ничего не осталось после пожара, — возразил отец. — Не могу лишать вас последнего.

— Но, мастер...

— Я не спас вашего ребёнка, Хасан, — тихо сказал Акрам. — Ахмед умер. Остальным повезло, но он... Я не заслужил платы.

Хасан замер. Самира видела, как по его лицу скользнули разные выражения. Сначала он хотел возразить, потом задумался, потом кивнул:

— Ахмед был слишком слаб. Болезнь зашла слишком далеко. Вы сделали всё, что могли.

— Может быть, — Акрам отвернулся. — В любом случае, нам пора.

Старейшина молча достал мешочек. Маленький, кожаный, со звоном монет внутри.

— Это всё, что у меня есть, — сказал он. — Не от поселения — от меня. Возьмите. Пожалуйста. Мне будет спокойнее, если я хоть как-то отплачу за... за надежду. Вы дали нам надежду, когда её не было. Это многого стоит.

Акрам посмотрел на мешочек. Потом взял. Медленно, словно брал что-то грязное.

— Спасибо, — сказал он хрипло. — Я постараюсь быть достойным этого дара.

Салех появился, когда они уже грузили последние вещи на повозку.

Воин подошёл неслышно, как тень. Самира почувствовала его присутствие раньше, чем увидела. Обернулась — он стоял в трёх шагах, скрестив руки на груди. Смотрел не на отца. На неё.

Их взгляды встретились.

Самира не отвела глаз. Впервые в жизни она смотрела взрослому мужчине-воину прямо в лицо и не пряталась. Не опускала взгляд. Не делала вид, что стеснительная девочка.

Салех медленно кивнул. Один раз. Едва заметно.

Я знаю, говорил этот кивок. Но никому не скажу.

Самира кивнула в ответ. Спасибо.

— Счастливого пути, — сказал Салех вслух. — Дороги в пустыне опасны. Берегите себя.

— Спасибо, — ответил Акрам, не понимая подтекста. — Мы будем осторожны.

Салех ещё раз посмотрел на Самиру. В его глазах было... что? Одобрение? Осуждение? Признание?

Уважение, поняла девочка. Он меня уважает. За то, что она сделала то, что он сам не смог бы.

Воин развернулся и ушёл. Больше они его не видели.

***

Уходили на закате. Поселение провожало их молча. Не толпой, не с песнями и плачем — просто стояли по обочинам, смотрели, кивали. Некоторые клали руку на сердце в знак благодарности.

Самира оглянулась на полпути. Поселение уже скрылось за изгибом дороги. Видны были только верхушки скал, окрашенные закатным светом в цвет крови.

Отец шёл впереди, ведя Философа за уздечку. Спина прямая, но плечи опущены. Он не оглядывался.

Сломался, подумала Самира. Внутри сломался.

Всю жизнь мечтал стать великим целителем, как дед. И вот, наконец, получил признание. Люди благодарили его, называли мастером, спасителем. Он должен был торжествовать.

Вместо этого он шёл, как человек, который похоронил всё, во что верил. Потому что в глубине души он всё понимал.

И это понимание убивало его медленнее, но вернее, чем любая болезнь.

Они шли молча.

Отец впереди, ведя Философа. Самира позади, пиная камешки ногой и думая свои мысли. Солнце безжалостно палило сверху, превращая пустыню в огромную сковороду.

К полудню они остановились в тени большого камня. Поели вяленого мяса (подарок благодарных жителей поселения), попили тёплой воды из бурдюка.

— Папа, — сказала Самира, — куда мы идём?

Акрам пожал плечами:

— К следующему поселению. Или городу. Посмотрим по дороге.

— А там что будем делать?

— То же, что всегда. Продавать мыло и масла. Искать работу. — Он помолчал. — Может быть, на этот раз без целительства обойдёмся.

Это было признанием поражения, и они оба это знали. Акрам отказывался от своей мечты стать великим лекарем. Соглашался быть простым торговцем мылом.

Дед бы расстроился, подумала Самира.

— Я бы хотел, чтобы ты училась, — внезапно сказал отец. — Когда заработаем денег, найдём тебе учителя. Ты слишком умная, чтобы всю жизнь торговать на базарах.

— А ты?

— Я уже старый. Мне поздно учиться. А у тебя вся жизнь впереди. — Он посмотрел на неё с такой нежностью, что у Самиры защипало в носу. — Ты будешь лучше меня. Намного лучше.

Если бы ты знал, подумала девочка. Если бы знал, кто я на самом деле.

Но вслух сказала только:

— Я постараюсь, папа.

Они тронулись дальше. Пустыня тянулась во все стороны до самого горизонта. Бесконечная, равнодушная, вечная.

***

На третий день они увидели колодец.

Он торчал посреди пустыни, как палец, указывающий в небо. Старый каменный колодец с деревянным воротом и потрёпанной верёвкой. Вокруг — следы недавней стоянки: остатки костра, примятый песок, верблюжий помёт.

— Хорошее место для привала, — сказал Акрам. — Наберём воды, отдохнём.

Они подошли ближе. Философ радостно заржал, почувствовав воду. Самира огляделась — пусто. Никого. Только ветер гоняет перекати-поле между камнями.

И тут она увидела фигуры на горизонте.

Три человека. Три верблюда. Медленно приближаются к колодцу с другой стороны.

— Путники, — отметил Акрам. — Идут на водопой. Придётся делиться колодцем.

Самира молча смотрела на приближающихся. Что-то в её животе сжалось. Предчувствие? Страх? Она не могла понять что именно, но чувство было неприятное. Словно что-то холодное и скользкое ползло по позвоночнику вверх.

Глупости, сказала она себе. Просто обычные торговцы. Каких мы встречали сотни раз.

Торговцы подошли ближе, и Самира увидела их лица.

Трое мужчин. Средних лет. Лица загорелые, одежда яркая, на поясах — ножи и кошельки. Один высокий, худой, с длинной бородой. Второй приземистый, толстый, с маленькими хитрыми глазками. Третий — самый молодой, лет двадцати пяти, с широкой улыбкой и золотым зубом.

Обычные купцы. Ничего особенного.

Это они?

— Салам алейкум! — крикнул высокий торговец, приветственно махая рукой. — Мир вам, путники!

— Уа алейкум салам, — ответил Акрам. — Мир и вам.

Торговцы подошли к колодцу. Первым делом напоили верблюдов — длинные шеи животных тянулись к воде, они пили жадно, шумно, обливаясь.

— Жара нынче убийственная, — пожаловался толстяк, вытирая пот с лица. — Будто сам Иблис разжёг печи в преисподней.

— Да уж, — согласился отец. — Откуда держите путь?

— С севера, — ответил молодой с золотым зубом. — Там дела неважные сейчас. Засуха. Люди жадные. Не до торговли.

— А вы торгуете?

— Да, чем придётся, — высокий улыбнулся. — Зерном, тканями, специями. У кого что нужно, то и везём.

Зерном, повторила про себя Самира. Они торгуют зерном.

— Может, вместе привал устроим? — предложил толстяк. — Вместе веселее. Костерок разведём, мясо у нас есть.

Акрам посмотрел на Самиру. Она чуть заметно кивнула — отказывать было бы невежливо. В пустыне путники всегда делились огнём и едой.

— С удовольствием, — согласился отец.

Самира продолжала молча смотреть на торговцев. Это они или нет? Как узнать? Спросить напрямую? «Простите, вы случайно не продавали отравленное зерно деревне у Красных Скал?»

Глупо.

Но она продолжала наблюдать. За каждым жестом, каждым словом, каждой интонацией.

И постепенно уверенность росла. Да. Это они.

***

Костёр разгорелся быстро. Толстяк, которого звали Омар (Самира усмехнулась про себя — в каждом втором поселении был Омар), оказался хорошим поваром. Нанизал куски козлятины на прутья, расположил над углями, добавил каких-то пряностей.

Запах жареного мяса поплыл над пустыней, и у Самиры заурчало в животе. Она не ела толком с утра.

Высокого звали Ибрагим. Молодого с золотым зубом — Хамза. Они расселись вокруг костра, достали лепёшки, финики, даже бурдюк с вином (отец отказался, но торговцы пили с удовольствием).

— Так вы говорите, с севера? — спросил Акрам, отламывая кусок мяса. — А мы как раз с юга. Из поселения у Красных Скал.

— А, знаем такое! — оживился Омар, облизывая жирные пальцы. — Месяца три назад проезжали. Удачная была сделка, правда, Ибрагим?

Высокий усмехнулся: — Ещё какая удачная! Помнишь, как они обрадовались? Думали, мы им по доброте душевной дёшево продаём.

— А вы что продавали? — спросила Самира с детским любопытством.

— Зерно, дочка. Целый караван зерна, — Хамза показал золотой зуб в улыбке. — Лежало у нас на складе, место занимало. А тут — покупатели! Сами пришли, сами упрашивали.

— Мой папа говорит, что хорошее зерно дорого стоит, — сказала Самира, откусывая лепёшку.

Торговцы переглянулись и расхохотались.

— Умная девочка! — похвалил Ибрагим. — Но в торговле, знаешь ли, главное — вовремя избавиться от товара. Особенно если он... как бы это сказать... не становится лучше со временем.

— Как финики? — невинно спросила Самира. — Они портятся, если долго лежат?

— Примерно так, — кивнул Омар и повернулся к товарищам. — Помните, как тот их старейшина торговался? «Почему так дёшево? Почему так дёшево?» А мы ему: «Сезонная скидка!»

Все трое засмеялись.

— Сезонная! — повторил Хамза, вытирая слёзы. — Ибрагим, это было гениально!

— А какой был сезон? — спросила Самира.

— Сезон избавления от залежалого товара! — Омар хлопнул себя по колену. — Но им-то мы этого не сказали!

— Да ладно вам, — Ибрагим сделал глоток вина. — Нормальное было зерно. Ну, с душком немного. Но в деревнях едят и не такое. У них желудки крепкие.

— Точно! — согласился Хамза. — И потом, мы же честно сказали — товар не первой свежести, потому и цена низкая. Они взрослые люди, сами решили купить.

— А что потом было? — спросил Акрам ровным голосом. — Жаловались?

— Откуда нам знать? — Ибрагим пожал плечами. — Мы на следующее утро уехали. Деньги получили — и в путь. Но жалоб не слышали. Значит, всё нормально.

— Да и что там могло случиться? — добавил Омар. — Максимум — животы поболели пару дней. Это же не яд какой-то, просто старое зерно.

— Главное — мы наконец избавились от этой партии, — Хамза поднял бурдюк. — Три склада объехали, никто не брал. А эти — пожалуйста! Выпьем за удачную торговлю!

— И за простаков! — добавил Ибрагим со смехом. — Которые покупают, не проверяя товар как следует!

Самира опустила глаза, делая вид, что увлечена едой. Отец молча смотрел в огонь, его челюсть напряглась.

— Папа, — сказала она тихо, — у меня живот болит. Можно я пойду полежу?

— Конечно, дочка. Иди отдыхай.

Она встала, поклонилась торговцам: — Спасибо за ужин, дяди. Спокойной ночи.

— И тебе, малышка, — Омар махнул рукой, уже пьяный. — Славная у вас дочка, господин целитель!

Самира отошла к повозке, легла на циновку. Но не спала — слушала, как торговцы продолжают хвастаться другими "удачными" сделками, смеются над обманутыми покупателями, делятся секретами "успешной торговли".

Она лежала и смотрела на звёзды сквозь щель в тенте. Столько звёзд. Холодных, далёких, равнодушных. Они видели, как люди рождаются и умирают. Как убивают и спасают. Как обманывают и раскаиваются. И им было всё равно. Они просто светили.

Может, я тоже должна быть как звезда? думала Самира. Холодной. Далёкой. Равнодушной. Тогда не будет так больно.

Но не получалось. Она не могла быть равнодушной. Не могла забыть лицо Ахмеда. Не могла простить этим людям их «ничего личного».

Что же делать?

Внутренний голос ответил сразу, без колебаний: Ты знаешь, что делать. Ты уже делала это раньше.

Нет. Азиз напал на меня. Это была самооборона.

А эти? Они не нападают. Просто смеются. Просто живут дальше, не думая о тех, кого погубили. Это хуже.

Они не знали...

Знали. Знали, что зерно плохое. И всё равно продали. А завтра купят ещё какое-нибудь плохое зерно и продадут ещё кому-нибудь. И ещё дети умрут. И они опять скажут: «Мы не знали. Ничего личного».

Самира зажмурилась, но внутренний голос не умолкал.

Ты можешь остановить это. Ты одна знаешь как.

Она открыла глаза. Звёзды продолжали светить, холодные и равнодушные.

Я не могу. Не при отце. Он увидит.

Тогда жди, пока заснёт.

И она ждала.

***

Разговор у костра затянулся до поздней ночи. Торговцы пили вино и рассказывали истории. Акрам слушал молча, иногда кивал. Самира видела его силуэт на фоне огня — прямой, неподвижный.

Наконец Ибрагим захрапел, откинувшись на седло. Омар последовал его примеру. Только Хамза ещё держался, но глаза его слипались.

— Пойду, пожалуй, тоже спать, — проговорил Акрам. — Спасибо за компанию.

— Да-да, — пробормотал Хамза. — Спокойной ночи.

Отец подошёл к повозке, лёг рядом с Самирой. Она притворилась спящей, дышала ровно, глубоко.

— Спишь? — шепнул он.

Она не ответила. Через минуту услышала, как его дыхание выровнялось. Заснул.

Самира ждала ещё час. Может, два. Трудно было сказать — время тянулось странно, как во сне. Наконец, когда луна поднялась высоко, она тихо села.

Оглядела лагерь. Костёр догорал. Трое торговцев спали вповалку, храпели в разные голоса. Верблюды дремали, стоя. Философ жевал что-то, медленно, методично.

Отец спал на боку, подложив руку под голову. Лицо его в лунном свете казалось спокойным, почти мирным.

Прости, папа, подумала Самира. Но я должна.

Она встала, бесшумно. Подошла к мешку с отцовскими припасами. Там были травы, масла, порошки. Она знала, где что лежит — помогала отцу складывать и раскладывать эти запасы сотни раз.

Нашла то, что искала. Маленький кожаный мешочек с высушенными листьями. Белена. Или болиголов. Она не помнила точно — отец называл эту траву по-разному. Но помнила главное: в малых дозах — лекарство от боли. В больших — яд.

Сколько нужно на троих взрослых мужчин?

Она не знала. Взяла весь мешочек. Лучше больше, чем меньше.

Растёрла листья между камнями. Получился зеленоватый порошок с резким, неприятным запахом. Спрятала в горсти.

Подошла к бурдюкам торговцев. Они лежали у костра, полупустые. Вино почти кончилось, но немного осталось.

Если сыплю в вино, они могут почувствовать вкус.

Воду? У них были бурдюки с водой. Несколько штук. Самира осторожно развязала один. Тёплая вода плеснулась внутри.

Она высыпала порошок. Потрясла бурдюк, чтобы размешалось. Снова завязала.

Этого достаточно?

Не знала. Сыпанула ещё в два бурдюка. На всякий случай.

Отошла назад, к повозке. Легла. Сердце колотилось так сильно, что казалось, все вокруг должны его слышать.

Я сделала это, думала она. Я отравила их воду. Утром они попьют, и...

***

Утром она проснулась от голосов.

Торговцы уже поднялись, собирали вещи. Солнце только что выглянуло из-за горизонта, окрашивая пустыню в золотой цвет.

— Спасибо за компанию! — Ибрагим махал рукой. — Удачи на дорогах!

Акрам кивнул:

— И вам тоже.

Самира сидела на циновке и смотрела, как Омар наливает воду из бурдюка в чашу. Пьёт. Длинными глотками.

Сейчас, подумала она. Прямо сейчас яд входит в его тело. Растекается по крови. Доберётся до печени, до почек, до сердца.

Омар вытер рот рукавом, рыгнул. Ничего не заметил.

Хамза тоже попил. Потом Ибрагим.

Самира смотрела на них, и внутри не было ничего. Ни жалости, ни торжества, ни страха. Пустота. Холодная, серая пустота.

Торговцы нагрузили верблюдов, проверили поклажу. Ещё раз попрощались. Тронулись в путь — на север, туда, откуда пришли.

Самира смотрела им вслед, пока они не превратились в точки на горизонте. Потом исечзли.

— Пойдёмте и мы, — сказал Акрам. — Долгий путь впереди.

Они собрали свои немногие пожитки, нагрузили Философа. Тронулись на восток.

Отец шёл молча. Самира рядом. Солнце поднималось всё выше, жара становилась нестерпимой.

— Папа, — сказала она, когда они отошли уже с полчаса от колодца.

— Да, дочка?

— Ничего. Просто хотела сказать, что люблю тебя.

Акрам остановился, обернулся. Посмотрел на неё с удивлением и нежностью.

— Я тоже тебя люблю, Самира. Ты — всё, что у меня есть в этом мире.

Он обнял её. Крепко, как обнимают что-то очень дорогое и хрупкое. Самира уткнулась лицом ему в живот, вдохнула знакомый запах — пот, пыль, масла, которые он всегда носил с собой.

Прости, думала она. Прости, что я не та, кем ты думаешь. Но я должна была.

Они стояли так, обнявшись, посреди бескрайней пустыни. Маленькая девочка и её неудачливый отец. Оба потерянные, оба одинокие. Оба цепляющиеся друг за друга, потому что больше не за что цепляться.

Потом отпустили друг друга и пошли дальше.

***

К вечеру они прошли много миль. Остановились у небольшого оазиса — три пальмы, лужица мутной воды, песок.

Акрам развёл костёр, приготовил ужин. Ели молча. Самира не была голодна, но заставляла себя жевать. Надо было поддерживать видимость нормальности.

Интересно, они уже почувствовали? думала она. Боль началась? Или ещё нет?

Белена действует по-разному. Иногда быстро, иногда медленно. Зависит от дозы, от человека, от того, на пустой желудок или нет.

Может, они уже мертвы.

Или ещё живы, но умирают. Корчатся где-то в пустыне, проклинают богов, зовут на помощь.

Никто не придёт. Пустыня большая. Можно кричать сколько угодно.

— Дочка, — сказал отец, — что-то ты сегодня не себе. Всё в порядке?

— Устала просто, — ответила Самира. — Долго шли.

— Да, — он посмотрел на догорающий костёр. — Слушай, а эти торговцы... Те, что встретили. Как думаешь, они скоро поймут, что натворили?

Самира подняла глаза:

— Что ты имеешь в виду?

— Ну, продали плохое зерно. Дети умирали. Может, до них дойдёт когда-нибудь?

— Не думаю, — покачала головой Самира. — Такие люди не понимают. Для них это просто торговля.

— Да... Наверное, ты права. — Отец помолчал. — Иногда мне кажется, что в мире слишком много людей, которые причиняют зло, даже не задумываясь об этом. Не специально. Просто им всё равно.

— А что с ними делать?

— Не знаю, дочка. Не знаю. — Он вздохнул. — Хотелось бы верить, что боги накажут таких. Но боюсь, часто они просто живут себе дальше, не неся никакой ответственности.

Не эти, подумала Самира. Эти понесут.

Но вслух сказала:

— Может быть. Но иногда справедливость приходит неожиданно.

— Хм? — Акрам не понял.

— Ничего. Просто думаю вслух.

Они ещё немного посидели у костра, потом легли спать. Отец заснул быстро.

Самира лежала и смотрела на звёзды. Те же самые холодные, далёкие, равнодушные звёзды.

Я убила четырёх человек, думала она. Азиз, Ибрагим, Омар, Хамза. Четыре жизни на моей совести. Если у меня ещё есть совесть.

Закрыла глаза. Попыталась заснуть.

И почти получилось, когда услышала голос.

Не снаружи. Внутри. Знакомый голос, который шептал ей в амбаре.

Привет, убийца.

***

Самира проснулась от холода. Костёр почти погас, остались только тлеющие угли.

На границе света и тени сидела пустынная лисица. Серая, тощая, с провалами вместо глаз. Или это просто тень от костра делала их такими чёрными?

— Опять ты, — прошептала Самира.

Лисица наклонила голову. Голос звучал прямо в голове девочки:

А где же ещё? Я всегда где-то рядом.

— Зачем пришла?

Посчитать. Четверо за две недели. Неплохо для десятилетней девочки.

— Они заслужили.

Может быть. Лисица встала, обошла вокруг костра. Её лапы не оставляли следов на песке. Не волнуйся, за тобой я тоже приду.

Она посмотрела на спящего Акрама.

Но сперва я приду за ним.

Самира похолодела: — Не трогай его.

И что ты сделаешь? Лисица остановилась прямо перед ней.

Самира встала. Медленно. Посмотрела прямо в эти провалы-глаза.

— Попробуй, — сказала она тихо, но твёрдо. — Я и тебя... убью.

Тишина. Долгая. Только ветер шелестел песком.

Потом лисица рассмеялась — странный звук, похожий на скрип ставней. Развернулась и пошла прочь, растворяясь в темноте.

Посмотрим, — донёсся её голос из ниоткуда. Посмотрим, маленькая убийца.

Самира стояла одна у погасшего костра. Моргнула — никакой лисицы. Никаких следов. Только холодный ветер и звёзды.

Сон? — подумала она. Или...

Не важно.

Она подбросила веток в угли, раздула огонь. Села, обхватив колени руками. Смотрела на отца — он спал спокойно, ничего не слышал.

Сперва я приду за ним.

— Нет, — прошептала Самира в ночь. — Я не дам. Что бы ни случилось.

До рассвета оставалось несколько часов. Она сидела у костра и ждала. Охраняла сон отца от теней и кошмаров.

От того, что всегда где-то рядом.

***

Утром они шли дальше по бесконечной пустыне. Отец впереди, ведя Философа. Самира рядом, пиная камешки.

Обычные путники. Отец и дочь. Ничего особенного.

Только если присмотреться внимательно, можно было заметить, как девочка иногда оглядывается. Быстро, настороженно. Словно проверяет, не следует ли кто за ними.

Словно ждёт.

Пустыня безжалостна, думала Самира, глядя на бесконечные пески. Но люди, живущие в ней, порой ещё безжалостнее. И иногда, чтобы выжить среди них, приходится стать такой же.

Или ещё хуже.

Она посмотрела на свои руки. Чистые. Никакой крови под ногтями. Но она знала — кровь там есть. Просто теперь она глубже. Под кожей. В самих костях.

И никогда не отмоется.

— Папа, — сказала она. — Да, дочка? — Я всегда буду с тобой. Что бы ни случилось.

Акрам обернулся, улыбнулся: — Я знаю. И я с тобой.

Они шли дальше. К новым городам, новым поселениям, новой жизни.

А позади, в пустыне, четыре тела медленно засыпал песок.

Конец первой истории.

Часть 2. Первый день. Пустыня стирающая всё

«Звезды падали в темноту и гасли, и он думал о том, что мир — это всего лишь остывающий уголь в бесконечном холоде, и что все наши надежды, и страхи, и молитвы — это просто дым, который ветер разносит над песком, не оставляя следа».— Кормак Маккарти, «Кони, кони»

Смерть не заставила себя долго ждать.

Утром Самира шла рядом с отцом по выжженной солнцем дороге, слушая скрип повозки и философские вздохи Философа. К вечеру она брела по бесконечным дюнам совершенно одна, с бурдюком воды, горстью фиников и пониманием того, что одиннадцать лет — это слишком мало, чтобы умирать в пустыне.

***

Прошёл год с тех пор, как они покинули поселение у Красных Скал. Год, за который многое изменилось, и ничего не изменилось одновременно.

Они всё так же странствовали от города к городу, от оазиса к оазису. Всё так же продавали «Дыхание Аль-Мазина» и «Чистую Шкуру». Всё так же ночевали под звёздами, когда денег на постоялый двор не хватало. А не хватало почти всегда.

Но отец изменился.

Акрам больше не играл в великого целителя. Не придумывал себе звучных титулов. Не мечтал вслух о возвращении былой славы. Он просто шёл — день за днём, город за городом — с лицом человека, который окончательно смирился с тем, что жизнь его не удалась.

Самира помнила, как это началось. Помнила тот момент в поселении у Красных Скал, когда отец увидел, как дети выздоравливают после того, как сгорел амбар с отравленным зерном. Увидел — и понял. Может, не сразу, может, не до конца, но достаточно, чтобы что-то внутри него окончательно сломалось.

Его «чудесное лекарство» оказалось бесполезным. Дети спаслись не благодаря розовой воде и лунным цветам, а благодаря огню, который уничтожил настоящий источник болезни.

В сорок лет Акрам ибн Касим понял простую истину: он не великий целитель. Не достойный наследник древнего рода. Не мастер тайных искусств. Он всего лишь неудачливый торговец мылом, который всю жизнь убеждал себя в обратном.

Эта истина убивала медленнее любой болезни, но не менее верно.

Он не говорил об этом. Зачем? Самира и так всё понимала. Она видела, как он по утрам всё дольше лежит на циновке, глядя в потолок. Как всё реже улыбается. Как перестал рассказывать истории о деде и его чудесных духах.

Иногда, когда думал, что дочь не видит, он доставал из кармана тот самый серый камешек с белой прожилкой и долго смотрел на него. Камешек, который дед дал ему, когда они отправились за тем проклятым лунным лотосом. Камешек, который был с ним в тот день, когда дед упал в пропасть, а Акрам сбежал, оставив его умирать.

Двадцать лет Акрам носил этот камень как напоминание. Как обещание самому себе: «Однажды я стану достойным. Однажды верну славу нашему роду».

Теперь он просто смотрел на камень и молчал. Потому что «однажды» так и не наступило.

***

Самира тоже изменилась за этот год.

Ей исполнилось одиннадцать, но выглядела она старше. Лицо загорелое, острое, с глазами, в которых было слишком много знания для её лет. Руки жилистые, привычные к работе. Походка уверенная — не детская семенящая, а размеренная, экономная походка человека, который знает цену каждому шагу в пустыне.

Она помнила. Помнила Азиза и холодный вес ножа в руке. Помнила пламя, пожирающее амбар, и запах горящего зерна. Помнила лица троих торговцев у колодца — тех, кто хвастался, как обманул «дурачков из деревни», продав им гнилое зерно. Помнила, как подсыпала белену в их воду.

Помнила, как они уехали следующим утром, смеясь и попивая отравленную воду. И как где-то в пустыне их караван остановился навсегда.

Четыре убийства на её совести. Четыре жизни, которые она отняла, не дрогнув.

Нет, поправляла она себя иногда. Не убийства. Справедливость.

Азиз пытался её утопить. Торговцы отравили детей гнилым зерном. Она просто... сделала то, что было нужно. То, что взрослые не могли или не хотели делать.

Но ночами, когда не спалось, она всё равно видела их лица. И задавалась вопросом: кто она теперь? Девочка, которая защищает отца? Или что-то другое, что-то холодное и опасное, что притаилось внутри и ждёт следующего раза?

Не думай об этом, говорила она себе. Просто иди. Заботься об отце. Выживай.

Так и жили — отец, дочь и философски настроенный осёл, бредущие по бесконечным пескам в поисках чего-то эфемерного, что, вероятно, не существовало вовсе.

***

В то утро, когда всё изменилось, ничто не предвещало беды.

Обычный день в пустыне — такой же, как сотни других. Солнце поднималось на востоке, превращая песок в расплавленное золото. Воздух уже дрожал от жара, хотя было всего лишь два часа после рассвета. Философ размеренно переставлял копыта, время от времени издавая звуки, которые можно было принять за комментарии о бессмысленности человеческих скитаний.

Акрам шёл впереди, держа осла за уздечку. Молчаливый, погружённый в свои мысли. Самира — рядом с повозкой, пиная носком сандалии мелкие камешки.

— Папа, — сказала она, больше чтобы нарушить тишину, чем потому что действительно хотела говорить, — сколько до следующего оазиса?

Акрам вздрогнул, как человек, которого разбудили в самом интересном месте сна. Или кошмара.

— А? — Он обернулся, и Самира увидела, что глаза у него красные. Он снова плохо спал. — Оазиса... День пути. Может, полтора. Зависит от того, не свернём ли с дороги.

— А почему мы свернём?

— Не свернём, — поправился он устало. — Просто говорю, что может случиться всякое. Пустыня непредсказуема.

Самира хотела сказать, что пустыня как раз очень предсказуема — жарко днём, холодно ночью, нужно экономить воду и не делать глупостей, — но промолчала. Отец был не в том настроении, чтобы ценить её логику.

Они шли ещё час. Может, два. В пустыне время течёт странно — солнце ползёт по небу медленно, как улитка по раскалённому камню, и кажется, что оно вообще не движется. Что ты застрял в этом моменте навсегда — ты, песок, жара и бесконечность во все стороны.

И тут Философ остановился.

Просто взял и встал. Вкопался копытами в песок и отказался идти дальше. Уши прижал к голове, глаза закатил так, что видны были белки.

— Философ, — устало сказал Акрам, дёргая за уздечку. — Идём. Некогда философствовать.

Осёл не двигался. Фыркнул, мотнул головой, но с места не сдвинулся.

— В чём дело? — Акрам обошёл его кругом, проверяя копыта, ноги. — Всё в порядке... Почему он не идёт?

Самира тоже посмотрела на Философа. И поняла, что у осла такой же вид, какой был у неё год назад в поселении у Красных Скал, когда она почувствовала серый запах. Вид животного, которое чует опасность там, где человек её ещё не видит.

Она подняла глаза к горизонту.

И увидела стену.

***

Песчаная буря.

Хабуб — так называли эти бури на языке старых кочевников. «Стена». Потому что именно так она и выглядела: огромная, тёмная стена, которая катилась по пустыне со скоростью скачущей лошади, пожирая всё на своём пути.

Самира видела бури раньше. Видела издалека, когда они проходили стороной. Видела слабые, которые приносили только песок и ветер, но не смерть. Но такой...

Такую она видела впервые.

Стена была высотой с гору. Может, выше. Тёмно-коричневая, почти чёрная у основания, где поднятый песок был настолько густым, что казался твёрдым. Она шла прямо на них, и даже отсюда, за несколько километров, было слышно её рёв — низкий, утробный, как рычание гигантского зверя.

— Боги... — прошептал Акрам.

Они стояли и смотрели, как стена подбирается ближе. Секунду, может две. Время стало странным — одновременно замерло и побежало с невероятной скоростью.

Надо бежать, подумала Самира. Надо что-то делать.

Но куда бежать? Буря шла с севера. Слева, справа — открытая пустыня, никакого укрытия. Позади...

— Повозка! — крикнул Акрам, и голос его пробил ступор. — Быстро!

Он схватил Самиру за руку и потащил к повозке. Философ внезапно ожил и пошёл за ними — видимо, решил, что раз уж люди наконец поняли, в чём дело, то можно и последовать их примеру.

— Под повозку! — скомандовал отец. — Залезай под неё, быстро!

Самира юркнула под деревянное дно. Акрам начал сбрасывать с повозки тюки с вещами, мешки, свёртки — всё, что могло защитить, создать хоть какое-то укрытие.

— Закройся тканью! — крикнул он, швыряя ей большой кусок материи. — Всю голову закрой, дыши через ткань!

— Папа, а ты?!

— Я тоже спрячусь! Но сначала...

Философ.

Осёл метался рядом с повозкой, глаза безумные, храп прерывистый. Верёвка, которой его привязывали к повозке на ночь, болталась сбоку, одним концом зацепившись за какой-то выступ.

— Философ! — позвал Акрам. — Иди сюда, стой спокойно!

Но осёл был не в состоянии слушать. Инстинкт кричал ему бежать, и он дёрнулся так сильно, что верёвка лопнула.

И побежал.

Просто развернулся и побежал — прямо от бури, с развевающимися ушами и глазами, полными паники.

— НЕТ! — закричал Акрам. — ФИЛОСОФ!

Он шагнул за ослом. Потом ещё один. Самира видела, как он замирает, как смотрит на бегущего Философа, потом на неё.

Не надо, хотела закричать она. Оставь его, он всего лишь осёл!

Но губы не слушались.

Акрам смотрел на дочь. Долго — на самом деле это была секунда, но показалось вечностью. В его глазах было что-то, чего Самира не видела уже год. Решимость. Не та лихорадочная решимость, с которой он хватался за очередное Большое Дело, а другая. Спокойная. Окончательная.

Решение человека, который наконец знает, что должен сделать.

— Не выходи, — сказал он тихо, но отчётливо. — Что бы ни случилось, не выходи, пока буря не закончится. Обещай мне.

— Папа...

— ОБЕЩАЙ!

— Обещаю, — выдавила она.

Акрам кивнул. Один раз. Потом развернулся и побежал за Философом.

Самира смотрела, как фигура отца становится меньше. Как он зовёт осла. Как Философ на секунду останавливается, оборачивается. Как отец почти хватает болтающийся конец верёвки.

И тут стена накрыла их обоих.

***

Буря пришла со звуком тысячи демонов, решивших устроить состязание по крику.

Самира успела только прижать ткань к лицу и зажмуриться, прежде чем мир превратился в ревущий хаос.

Ветер. Песок. Шум. Тьма.

Повозка заскрипела, накренилась, но устояла. Что-то грохнулось рядом — наверное, один из тюков. Песок засыпал со всех сторон, проникая везде — в щели, в складки ткани, между пальцами. Самира дышала короткими, осторожными вдохами через многослойную материю, и каждый вдох давался с трудом.

Папа, думала она. Где папа?

Но думать было трудно. Шум бури забивал все мысли. Оставалось только одно — дышать. Вдох через ткань. Выдох. Ещё один вдох. Не паниковать. Дышать.

Я в гробу, вдруг подумалось ей. Я умерла и лежу в гробу, а наверху воет ветер.

Нет. Я живая. Дышу. Значит, живая.

А папа?

Дышит ли папа?

Время потекло странно. Может, прошла минута. Может, час. Самира лежала под повозкой, зажмурившись, и слушала рёв бури. Пыталась не думать об отце где-то там снаружи, в этом кромешном аду из песка и ветра. Не думать о том, как песок забивает лёгкие. Как невозможно дышать. Как...

Не думай. Просто жди.

И буря стихла.

Не постепенно — резко, как будто кто-то щёлкнул выключателем. Рёв ветра смолк. Вихри песка осели. Наступила тишина — абсолютная, оглушительная тишина после того грохота.

Самира лежала ещё несколько секунд, боясь поверить. Потом осторожно приоткрыла один глаз.

Ткань, которой она закрылась, превратилась в какое-то грязное тряпьё, забитое песком. Она сбросила её, закашлялась — во рту и в носу был песок, противный, скрипучий на зубах.

Выбралась из-под повозки, осторожно, боясь, что она вот-вот рухнет. Повозка держалась, хотя и накренилась. Половина груза исчезла — унесло ветром. То, что осталось, было погребено под слоем песка.

Самира встала. Огляделась.

И поняла, что мир изменился.

***

Пустыня стала другой.

Не просто другой — её словно пересоздали заново. Дюны, которые ещё час назад (или два часа? или день? какого чёрта, сколько длилась эта буря?) тянулись с севера на юг, теперь шли с востока на запад. Рельеф местности изменился полностью — там, где были ровные участки, теперь возвышались холмы из свежего песка. А дорога...

Дороги не было.

Совсем. Исчезла. Затёрлась, как стирают ластиком карандашную линию. Вместо неё — ровная, нетронутая поверхность песка, покрытая аккуратными волнами, как рябь на воде.

— Папа? — позвала Самира. Голос был хриплый, чужой. — ПАпа!

Эхо. Пустота. Тишина.

Она огляделась, пытаясь понять, в какую сторону побежал отец. Там, где север... или где был север... Теперь, когда всё изменилось, она не могла ничего понять.

— ПАПА! — закричала она громче.

Ничего.

Самира пошла туда, где как ей казалось, должен был быть отец. Через десять шагов остановилась. Песок был абсолютно ровным. Ни следов, ни ям, ни камней. Ничего, что указывало бы на то, что минуту назад здесь прошёл человек или осёл.

Буря стёрла всё.

Нет, подумала Самира. Нет-нет-нет.

Она пошла дальше. Потом побежала. Вперёд, влево, вправо. Кричала, звала, искала хоть какой-то признак.

Ничего.

Вокруг не было ничего, кроме бескрайней пустыни.

***

Она вернулась к повозке, когда поняла, что бегает кругами.

Солнце стояло высоко — значит, близился полдень. Значит, буря длилась... сколько? Час? Два? Три? Она потеряла счёт времени.

Самира села рядом с повозкой на песок. Посмотрела на свои руки — они тряслись. Странно. Она не чувствовала страха. Точнее, чувствовала его где-то глубоко, в каком-то отдалённом уголке души, но до сознания он не доходил. Вместо страха было... оцепенение.

Отец исчез, подумала она. Философ исчез. Я одна.

Я одна в пустыне.

Мне одиннадцать лет, и я одна в пустыне без взрослых, без осла, без понимания, где я нахожусь.

Мне не выбраться отсюда, я умру здесь.

Мысль была неожиданно спокойной. Не паника, не ужас — просто констатация факта. В пустыне умирают. Особенно одинокие дети. Это естественно.

Нет, сказала она себе вслух. Голос прозвучал хрипло, но твёрдо. Нет. Я не умру.

Потому что если умру, то отец...

Она не закончила мысль. Не хотела думать о том, жив ли отец. Если жив — то он где-то ищет её. Если мёртв...

Если мёртв, то я последняя, кто его помнит. Значит, должна выжить.

Простая логика. Холодная, как камень в руке. Но она помогла. Самира встала, отряхнула песок с одежды (бесполезное занятие — песок был везде) и начала оценивать ситуацию.

Что у неё есть?

Повозка. Вернее, то, что от неё осталось. Перевёрнутая набок, со сломанным колесом, но в остальном целая. Некоторые тюки с вещами пропали, другие оказались погребены под песком. Нужно откопать и посмотреть, что уцелело.

Она начала разгребать песок.

***

Несмотря на то, что она оказалась одна в пустыне, инвентарь был не так уж плох.

Бурдюк с водой. Один, большой, почти полный — около двух литров. Буря не унесла его чудом. Или милостью богов, если верить в таких.

Мешочек с финиками. Штук двадцать, может чуть больше. Сухие, сладкие, калорийные.

Кусок вяленого мяса. Небольшой, завёрнутый в промасленную ткань. Самира посмотрела на него, понюхала — вроде не испортилось.

Нож. Маленький, складной, который она носила на поясе. Не для защиты — для мелких дел. Но лучше, чем ничего.

Кусок ткани. Большой, который отец швырнул ей. Можно обмотать голову от солнца.

Книжечка отца. Маленькая, с записями о растениях, рецептами, зарисовками. Самира нашла её в складках ткани и замерла. Это была одна из самых ценных вещей отца. Он всегда носил её с собой, даже когда продал почти всё остальное.

Она открыла книжечку наугад. Неровный почерк отца, торопливый, с помарками:

«Саксаул — корни глубокие, 3-6 метров, содержат влагу. Может быть полезен в экстренных случаях».

Самира перелистнула страницу. Заметки о духах, о маслах, о том, как смешивать ароматы. Некоторые рецепты противоречили друг другу. На одной странице: «розовое масло смягчает кожу», на другой: «розовое масло сушит, не использовать в чистом виде».

Книжка была картой неуверенности отца. Записей, сделанных с надеждой, что когда-нибудь пригодятся. Обрывков знаний, которые он не до конца понимал.

Но это всё, что у меня есть, подумала Самира, пряча книжечку за пазуху.

Ещё она нашла серый камешек отца с белой прожилкой. Он валялся в песке рядом с повозкой, как будто специально упал, чтобы она его нашла.

Самира подняла камень. Гладкий, тёплый от солнца, приятно лежащий в руке. Отец перебирал его пальцами, когда нервничал.

Она зажала камень в кулаке. Найду тебя, пообещала она. Или ты найдёшь меня. Но мы встретимся снова.

Правда? спросил насмешливый голос внутри. В пустыне? Без ориентиров? Без следов?

Заткнись, сказала она голосу.

Самира знала, что нужно делать дальше. Теоретически.

Отец много раз рассказывал ей о правилах выживания в пустыне. Не намеренно, а как бы невзначай, в пути от одного города к другому.

«Караванные пути идут на восток, к восходу солнца», говорил он. «Если заблудишься, иди на восток. Рано или поздно выйдешь к поселению».

«Экономь воду. Пей маленькими глотками — чем больше пьёшь, тем больше потеешь, а чем больше потеешь, тем больше воды теряешь».

«Не выходи в полдень — это самое опасное время. Найди тень и пережди жару».

Самира посмотрела на солнце. Оно уже клонилось к западу — значит, есть ещё несколько часов до заката. Можно пройти какое-то расстояние. Но в какую сторону?

Восток. Логично. Но где восток?

До бури она знала. Они шли на северо-восток, и солнце было справа. Но сколько она пробыла без сознания... нет, не без сознания, просто потеряла счёт времени. И насколько солнце продвинулось за это время?

Ладно, решила она. Солнце садится на западе. Значит, нужно идти в обратную сторону.

Она посмотрела на повозку. Тащить её не было смысла — сломанное колесо, пропажа осла. Но бросить...

А если отец вернётся?

Если он жив и найдёт путь назад, повозка будет ориентиром.

Самира нашла плоский камень и выложила рядом с повозкой стрелку, указывающую на восток. Может, бессмысленно. Но хоть что-то.

Она взяла бурдюк, повесила через плечо. Положила в карманы финики, мясо, нож. Обмотала голову тканью. Ткань была большая, удалось обмотать и шею, и часть лица — защита от солнца и песка.

Последний раз оглянулась на повозку. На знакомые линии, на милый хаос, служивший им домом все эти годы.

Прощай, подумала она.

И пошла на восток.

Первые два часа она шла уверенно.

Солнце за спиной, тень впереди. Песок под ногами мягкий, но не зыбучий — идти можно. Жарко, но терпимо — жара спадала к вечеру.

Самира шла и думала об отце. О том, где он может быть. О том, жив ли он.

Буря была сильной. Песок летел со скоростью ветра — это как тысячи маленьких ножей. Если отец не успел укрыться... если лёгкие забились песком...

Не думай об этом.

А о чём думать? О том, что я умру от жажды через три дня? Или о том, что никто не знает, где я? Что никто не ищет?

Отец ищет.

Если жив.

Круг замкнулся. Самира покачала головой, прогоняя мысли, и заставила себя сосредоточиться на шагах. Один шаг. Ещё один. Считай до ста. Потом снова с начала.

Она досчитала до ста уже тридцать раз, когда на пятьдесят третьем шаге она почувствовала жажду.

Не сильную — просто сухость во рту. Хотелось выпить. Руки потянулись к бурдюку почти автоматически.

Стоп.

Самира остановилась. Посмотрела на солнце — оно ещё довольно высоко. До заката часа два, может три.

Пить ещё рано. Потерплю.

Она пошла дальше.

Жажда усиливалась. К отметке в четыре тысячи шагов хотелось пить уже сильно. Язык прилипал к нёбу, губы сохли.

Немного. Один глоток.

Нет. Не сейчас.

Зачем ждать? Можно же пить, вода есть!

Потому что потом захочется ещё. И ещё. К ночи бурдюк опустеет.

Самира прикусила губу. Боль отвлекла от жажды. Ненадолго, но помогло.

Она шла дальше, считая шаги и убеждая себя не пить.

На пятитысячном шаге сдалась.

***

Вода была тёплой, с привкусом кожи бурдюка, но в этот момент она казалась вкуснее любого напитка в мире.

Самира пила жадно, большими глотками, и остановиться не могла. Подумала, что сделает всего глоток, а в итоге осушила треть бурдюка. Очень много.

Когда смогла оторваться, сразу поняла ошибку.

Идиотка, сказала она себе. Глупая маленькая идиотка.

Отец велел ей не пить много. Она опять не послушалась.

Ну отлично. Первый день, и я уже облажалась.

Самира посмотрела на бурдюк. Он заметно опустел. Примерно литр с небольшим осталось. На сколько хватит? День? Два, если экономить?

Нужно найти воду, поняла она. Быстро. Она отправилась дальше с новой целью: помимо движения на восток, необходимо было найти признаки присутствия воды.

Солнце село быстро — как всегда в пустыне, без долгих сумерек. Небо окрасилось в красный, потом в фиолетовый, потом стало чёрным, и сразу проступили звёзды.

Самира остановилась, когда стало совсем темно. Идти ночью было глупо — можно было сломать ногу, наступив в яму, или просто заблудиться окончательно. Лучше переждать до рассвета.

Она нашла большой камень — вернее, группу камней, образующих что-то вроде естественного укрытия — и устроилась между ними. Достала один финик, разломила на четыре части, съела одну. Сладость взорвалась во рту, и Самира едва сдержалась, чтобы не съесть всё.

Экономь. Это всё, что есть.

Она завернулась в ткань, прижалась спиной к камню и посмотрела на звёзды.

Их было так много.

Наверное отец тоже сейчас смотрит на них.

***

Ей четыре года, может пять. Ночь в пустыне. Холодно, но она не замерзает — отец держит её на руках, укутав в тёплый плащ.

— Смотри, Самира, — говорит он, указывая на небо. — Звёзды.

Она смотрит. Не понимает, что особенного в этих светящихся точках, но отец так серьёзен, что молчит и смотрит.

— Вон та, самая яркая — Наджмат Аль-Маса. Вечерняя звезда. А вон там, видишь ковш? Это Банат Нааш. Дед показывал мне её, когда я был маленький.

— А что ещё показывал дед?

Отец молчит долго. Потом говорит тихо:

— Многое. Но я не всё запомнил. Не слушал, как следует. Думал, что всегда успею научиться.

Пауза.

— А потом он ушёл, и было поздно.

Самира прижимается к отцу крепче.

— А ты не уйдёшь?

Акрам обнимает её сильнее:

— Постараюсь не уходить, звёздочка. Очень постараюсь.

— Ты обещаешь?

— Обещаю стараться. Это всё, что я могу обещать.

Он показывает на звёзды:

— Дед говорил: звёзды не меняются. Всё остальное — города, люди, караваны — меняется. Но звёзды остаются. И если ты когда-нибудь потеряешься...

— Я не потеряюсь!

— Но если потеряешься, — настаивает он мягко, — посмотри на звёзды. Те же самые звёзды, что вижу я. Мы смотрим на одно небо. Значит, не так уж и далеко друг от друга.

Самира кивает, не до конца понимая.

— Ты моя звёздочка, Самира. Даже если я не рядом, звёзды всегда найдут тебя. Обещаю.

Самира лежала, смотрела на звёзды и плакала.

Тихо, без всхлипов — просто слёзы текли по щекам, солёные, тёплые. Она не вытирала их. Пусть текут. Всё равно никто не видит.

Ты обещал, папа. Обещал не уходить.

А теперь ты где-то там. Может, смотришь на те же звёзды. А может...

Может, твои глаза уже забиты песком, и ты больше ничего не видишь.

Она вспомнила, как он побежал за Философом. Как развернулся напоследок и посмотрел на неё. В его взгляде было... что? Прощание? Или просто решимость сделать хоть одну вещь правильно?

Всю свою жизнь ты совершал ошибки: заключал неудачные сделки, принимал неверные решения. Хотел помогать людям, хотя не умел лечить, и тосковал по утраченному величию, вместо того чтобы сосредоточиться на выживании.

И в последний раз ты снова совершил ошибку — побежал за ослом вместо того, чтобы остаться со мной.

Или это и была твоя задумка? И у тебя наконец-то всё получилось?

Слёзы потекли сильнее. Самира зажмурилась, пытаясь остановить их. Бесполезно. Плакала она долго — может, час, может, больше. Пока не кончились слёзы, и осталась только пустота.

Пустыня неумолимо остывала с каждой минутой. Самира дрожала под тканью, но не могла заснуть. Мысли кружились, как вихри песка.

Что делать завтра? Идти на восток. Искать воду.

А если не найду? Тогда умру.

Мне не хочется умирать.

Все умирают. Такова пустыня.

Сдаться — не вариант. Отец бы не одобрил. Я должна выжить.

Она положила руку на бурдюк. Слышала, как вода плескается внутри. Литр с чем-то. Всё, что осталось.

Завтра найду воду. Обязательно найду.

Правда? спросил насмешливый голос.

Заткнись, сказала она голосу. Просто заткнись и дай мне поспать.

Голос замолчал. Самира закрыла глаза.

Часть 2. Второй день.

Самира проснулась от холода и поняла, что жива.

Странное чувство — удивление от того, что сердце всё ещё бьётся, лёгкие дышат, глаза открываются. Она лежала, свернувшись калачиком между камней, и смотрела, как небо на востоке медленно светлеет, изменяя свой цвет с чёрного на тёмно-синий, а затем на серый с розовыми оттенками.

Рассвет, подумала она. Дожила до рассвета.

Один день прошёл. Сколько ещё дней мне осталось?

Она не знала ответа. Может, три дня до гибели от обезвоживания? Может, пять, если повезёт? Цифры были абстрактными, нереальными. Смерть от жажды казалась чем-то, что происходит с другими людьми, не с ней.

Надо вставать, сказала она себе. Лежать и предаваться мыслям о смерти — глупо.

Она с трудом поднялась на ноги. Всё тело затекло за ночь, мышцы ныли. Ткань, которой она укрывалась, пропиталась ночной влагой — той самой росой, которая иногда выпадает в пустыне перед рассветом. Совсем немного, конечно — но достаточно, чтобы ткань стала влажной.

Самира посмотрела на ткань, потом на бурдюк, потом снова на ткань. Мысль мелькнула быстро: Можно собрать росу с ткани и выпить её.

Попробовала. Давила изо всех сил. Несколько капель упало на язык — холодных, чистых, таких драгоценных.

Идиотизм, подумала она. Столько усилий ради трёх капель.

Но капли были. Значит, не совсем идиотизм.

Она развернула ткань, расправила на камне, чтобы высохла на солнце. Достала финик — последний целый, остальные раскрошились в кармане. Разломила его на четыре части, как вчера, съела одну четверть.

Сладость раскружилась во рту волной, и желудок немедленно потребовал продолжения банкета.

Позже, пообещала она ему. В полдень съешь ещё кусочек.

Желудок был недоволен, но смирился.

***

Солнце поднималось быстро, как обычно бывает в пустыне. За каких-то полчаса небо из розового стало оранжевым, потом золотым, потом ослепительно ярким. Самира обмотала голову тканью (уже сухой — в пустыне всё сохнет мгновенно), оставив только узкую щель для глаз.

Нужно идти. Чем раньше начнёшь, тем больше пройдёшь до полуденной жары.

Она посмотрела на восток, туда, где взошло солнце. Дюны тянулись бесконечной чередой. Одна за другой, одна за другой, как застывшие волны песчаного моря.

Где-то там караванный путь. Где-то там поселение. Или оазис. Или хоть что-то, кроме песка.

Надо просто идти и верить.

Она подняла бурдюк (заметно легче, чем вчера), взяла в руку камешек отца (зачем взяла — не знала, просто хотелось держать что-то знакомое) и двинулась в путь.

Одна нога. Другая нога. Одна. Другая.

Считай шаги. Не думай о жажде. Просто иди.

Птиц она увидела на сто двадцать седьмом шаге.

Сначала услышала — резкий, пронзительный крик где-то высоко в небе. Подняла голову, прищурилась.

Стая. Небольшая, птиц пятнадцать, может двадцать. Летели низко (по меркам неба — на самом деле высоко над землёй), быстро, целенаправленно. Не кружили, не играли в воздухе — просто летели прямо, как стрела, выпущенная из лука.

Самира остановилась и проводила их взглядом. Стая исчезла за дюной на северо-востоке, и только их крики ещё какое-то время доносились оттуда.

Птицы, подумала она. И тут же: Птицы летят утром.

К воде.

Сознание озарила внезапная вспышка.

***

Год назад. Нет, больше — год и два месяца. Они идут по пустыне, спустя три дня, после того, как покинули очередной город, где отец пытался продать «Дыхание Аль-Мазина», и его выгнали за то, что масло прогоркло на жаре.

Самире десять лет, и она злится. Злится на отца за то, что он опять всё испортил. Злится на себя за то, что злится. Злится на на весь белый свет.

Идёт позади повозки, пиная камни и думая о своём.

И тут отец вдруг останавливается.

— Самира, — зовёт он. — Иди сюда. Быстро.

Она подходит неохотно. Отец указывает в небо:

— Видишь?

Стая птиц — таких же, как сейчас. Летят быстро, прямо, на север.

— Ну вижу. Птицы. И что?

Акрам смотрит на дочь серьёзно:

— Это пустынные рябки. Они живут в пустыне, но воду пьют каждый день. На рассвете и на закате летят к водопою. Всегда в одно и то же место, всегда прямо.

Самира пожимает плечами:

— Ну и что мне с того?

— А то, что в пустыне эти птицы — твой шанс на спасение. Заблудишься — смотри на них и иди за ними, они покажут путь к воде.

— Я не заблужусь.

_— Самира, — голос отца становится строже, — это важно. Очень важно.

Самира смотрит на птиц. Они уже далеко, почти исчезли за горизонтом.

— Ладно, пап. Я запомню.

Но запоминает плохо. Вернее, запоминает сам факт, но не детали. Не то, что птицы летят именно на рассвете и закате. Не то, что они летят прямо, без отклонений. Не то, что это может спасти жизнь.

Просто кивает и идёт дальше, думая о своём.

А отец смотрит ей вслед и качает головой.

— Дети никогда не слушают, пока не прижмёт, — бормочет он себе под нос.

Пока не прижмёт.

Ну вот, прижало.

Самира стояла посреди пустыни и смотрела туда, куда улетели птицы. Северо-восток. Они летели на северо-восток.

К воде.

Они летели к воде.

Я должна идти туда.

Но она шла на восток. А северо-восток — это другое направление. Если свернёт, то может уйти от караванного пути ещё дальше.

Но там вода.

Может быть, вода. Может быть, птицы летели к какому-то маленькому источнику, который высохнет через день. Или к грязной луже. Или вообще это были не те птицы.

Нет. Отец сказал — пустынные рябки. Крик характерный, полёт прямой.

Это были они.

Самира посмотрела на солнце. Поднималось выше, значит, время идёт. Чем дольше она стоит и думает, тем меньше успеет пройти до полуденного пекла.

Решай. Сейчас.

Без воды через два дня я умру. Неважно, где — на караванном пути или в стороне от него.

С водой у меня есть шанс.

Решение пришло само собой. Логика против надежды — и надежда победила.

Самира повернула на северо-восток и направилась вслед за птицами.

Идти было тяжелее, чем она думала.

Дюны в этом направлении были выше, круче. Приходилось карабкаться на каждую, скользя в мягком песке, потом спускаться по другой стороне. Подъём отнимал силы, спуск — тоже, потому что нужно было тормозить, чтобы не скатиться кувырком.

Солнце поднималось выше. Жара нарастала.

Тридцать пять градусов, прикинула Самира. Может, уже сорок.

Одежда прилипала к телу. Пот тек ручьём — она чувствовала, как капли стекают по спине, по ногам. Организм терял воду, драгоценную воду, которой и так мало.

Надо остановиться. Найти тень.

Но тени не было. Дюны, дюны, дюны. Безжизненные холмы песка, раскалённые до того, что воздух над ними дрожал.

Ещё немного. Ещё одну дюну.

Она карабкалась на очередной холм, когда впервые усомнилась.

А что, если птицы летели не к воде? Что, если я ошиблась?

Что, если я просто трачу последние силы, уходя всё дальше в никуда?

Нет. Не думай об этом. Отец не врал. Он многого не умел, но врать о таких вещах — нет.

Он хотел, чтобы я выжила. Значит, птицы правда летят к воде.

Она забралась на вершину дюны, остановилась перевести дух.

И увидела это.

Перемена в рельефе.

Не резкое — постепенное. Дюны впереди становились ниже, между ними проступали... камни? Да, камни. Серые, красноватые, торчащие из песка, как кости древнего скелета.

Вади, подумала Самира. Это вади. Сухое русло.

Там, где камни, там когда-то была вода. Может, сотни лет назад. А может, совсем недавно, после последних дождей.

Может, она там и сейчас.

Новая порция адреналина влилась в уставшее тело. Самира заскользила вниз по дюне, почти побежала к камням.

Чем ближе подходила, тем яснее становилось: это действительно вади. Русло древней реки, которая когда-то текла здесь, а потом высохла. Может, тысячу лет назад, может, десять тысяч — кто знает?

Но признаки были. Гладкие камни, обточенные водой. Ровное русло между скалами. И...

Растения.

Несколько кустов. Жалких, высохших, но живых. Там, где растут растения, есть вода. Под землёй, глубоко, но есть.

Самира спустилась в русло. Оно было неглубоким — метра два, может три. Стены — из красного камня, потрескавшегося от времени и жары. Дно — песок, камни, ещё камни.

И между камнями...

Боже мой.

Между камнями, в естественной ложбинке, сверкало.

Вода.

Самира не помнила, как добежала туда.

Помнила только, как падает на колени, как руками разгребает песок вокруг ложбинки, как наклоняется и видит:

Вода. Чистая, прозрачная вода. Небольшая лужа — может, три литра, может, четыре. Но это была вода. Настоящая, не мираж, не галлюцинация.

Вода.

Она зачерпнула пригоршню, поднесла ко рту.

Холодная. Удивительно холодная для пустыни. Значит, грунтовая. Значит, не протухла на солнце.

Выпила. Ещё пригоршню. Ещё.

Пила, пока желудок не начал протестовать. Потом остановилась, вытерла рот тыльной стороной ладони и расхохоталась.

Смеялась долго, истерично, со слезами. Смеялась, потому что была жива. Потому что нашла воду. Потому что отец не врал про птиц.

Спасибо, подумала она, глядя в небо. Спасибо тебе, пап. Хотя ты не научил меня многому другому, этому — научил.

Когда смех стих, она наполнила бурдюк из ложбинки. Медленно, осторожно, стараясь не поднимать песок со дна. Вода была чистой, но могла легко стать мутной.

Наполнила полностью. Три литра. Целых три литра!

Я богата, подумала Самира. Я самый богатый человек в пустыне.

Потом вымыла лицо. Потом руки. Потом сняла сняла головной платок и намочила его, приложила ко лбу, к шее. Прохлада была такой приятной, что хотелось плакать.

Я нашла воду, повторяла она себе. Я действительно нашла воду.

Значит, я не умру. По крайней мере, не сегодня.

Остаток дня прошёл в каком-то нереальном тумане счастья.

Самира обустроилась в русле, в тени одного из больших камней. Тень была неполной — солнце всё равно добиралось до неё — но лучше, чем ничего.

Она осмотрела окрестности. Вади тянулось на север и на юг, извиваясь между скал. На северной стороне был навес — естественный, из нависающего камня. Хорошее место для ночлега.

Рядом с водой росло три куста — колючие, с мелкими серо-зелёными листочками. Самира не знала, что это за растения, но они были живыми. Значит, корни уходили глубоко, к подземным водам.

Здесь можно остаться, подумала она. Здесь вода. Здесь тень. Здесь безопасно.

Можно остаться и ждать.

Мысль была такой соблазнительной.

Ждать чего?

Отца. Он ищет меня. Я знаю, что ищет. Если жив, то ищет.

И если найдёт дорогу сюда... я буду здесь. У воды. В безопасности.

Логика была безупречной. Сюда летели птицы. Отец тоже их видел и пойдёт за ними. Если идти дальше, они могут разминуться. Самира пойдёт на восток, отец будет искать тут. Два человека в бесконечной пустыне — шансы встретиться минимальны.

Но если она останется на месте... если он найдёт её следы...

Если я останусь на месте, он найдёт меня быстрее.

Правда? прошептал скептический голос где-то в глубине сознания.

Да, ответила Самира. Правда. Это логично.

Или это страх? Страх идти дальше в неизвестность?

Нет. Это логика. Чистая логика.

Она огляделась на навес, на воду, на тень.

Здесь хорошо. Здесь можно выжить. Несколько дней, может, неделю. Пока отец меня не найдёт.

Решено. Я остаюсь.

Решение принесло облегчение. Не нужно идти дальше в неизвестность. Не нужно рисковать заблудиться ещё больше. Просто оставаться здесь, пить воду, экономить еду и ждать.

Отец придёт. Обязательно придёт.

Самира устроилась под навесом, достала финик (уже крошево, но съедобное), съела половину. Запила водой. Вкуснейший обед в её жизни.

Потом легла, закрыла глаза и впервые за два дня почувствовала что-то похожее на покой.

Проснулась, когда солнце уже клонилось к закату.

Значит, проспала несколько часов. Тело взяло своё — после бессонной ночи и долгого перехода организм просто вырубился, как только почувствовал безопасность.

Самира потянулась, ощущая приятную ломоту в мышцах. Голова не болела. Жажды не было. Даже голод притупился.

Я в порядке, подумала она. Я действительно в порядке.

Вылезла из-под навеса, подошла к ложбинке с водой. Вода стояла на том же уровне — источник, видимо, подпитывался откуда-то снизу. Медленно, но стабильно.

Это хорошее место, решила она окончательно. Здесь можно ждать.

Небо окрасилось в оранжевый, потом в розовый. Самира смотрела на закат и думала об отце.

Где ты сейчас? Ищешь меня? Или...

Нет. Не думай об этом.

Ты жив. Ты ищешь. Ты найдёшь.

Правда?

Правда.

Но даже если не найдёшь сразу... у меня теперь есть время. Вода есть. Немного еды. Можно продержаться неделю. За неделю ты точно меня найдёшь.

Логика приносила утешение. Она шептала, что всё будет в порядке.

Солнце село, и сразу стало холоднее.

Самира вернулась под навес, достала книжечку отца. Открыла на случайной странице, стала читать при последних лучах заката.

Записи были хаотичными. Рецепты духов перемежались с заметками о растениях. Зарисовки — с философскими размышлениями. Всё это было написано в разное время, разными почерками (от аккуратного, когда отец старался, до торопливого, едва разборчивого).

На одной странице Самира нашла запись о саксауле:

«Саксаул — дерево пустыни. Корни уходят на 3-6 метров, ищут воду в глубине. Говорят, можно добыть влагу из корней».

Ниже другим почерком (почерк деда, наверное):

«Саксаул обманывает. Лучше искать другие знаки — птиц, следы зверей, влажность в низинах».

Самира улыбнулась. Дед был прав. Лучше следовать за птицами, чем копать корни.

Она перелистнула ещё несколько страниц. Рецепты, рецепты, заметки...

И вдруг запись, которая заставила её остановиться:

«Сегодня Самире три года. Показывал ей звёзды. Объяснял, что если потеряется, звёзды помогут. Она кивала, но не поняла. Слишком маленькая. Когда-нибудь поймёт. Надеюсь, не придётся применять это знание на практике».

Под записью дата — восемь лет назад.

Самира закрыла книжечку и прижала к груди.

Я поняла, пап, прошептала она. Поняла. Птицы привели меня к воде. Ты научил меня, и я выжила.

Спасибо.

Слёзы подступили снова, но она сдержалась. Хватит плакать. Нужно быть сильной.

Наступила ночь, и Самира вспомнила про молитву.

Не то чтобы она была религиозной. Отец не был религиозен, и она переняла его отношение: боги существуют, но зачем им молитвы простых людей? Они создали мир и ушли. Остальное — дело людей.

Но сейчас, сидя одна в пустыне, Самира подумала: а вдруг?

Вдруг молитва поможет?

Надо использовать все способы. Логику. Знания. И молитву тоже. На всякий случай.

Она повернулась лицом на запад — туда, где зашло солнце. Не знала, правильно ли это (молитвенное время магриб, вроде бы), но решила, что для первого раза сойдёт.

Закрыла глаза.

Аль-Мазин, начала она неуверенно. Владыка Вод...

Что говорить дальше? Она не помнила правильных слов. В детстве её водили в храм несколько раз, но она не слушала — скучно было.

Ладно. Своими словами.

Аль-Мазин. Спасибо за воду, которую я нашла сегодня. Спасибо за птиц, которые показали дорогу. И... помоги отцу найти меня. Если можешь. Если слышишь.

Пауза. Тишина пустыни.

Всё. Это всё, что хотела сказать.

Она открыла глаза. Ничего не изменилось. Звёзды светили так же ярко, ветер дул так же тихо.

Ну и ладно, подумала Самира. По крайней мере, попробовала.

Странно, но после молитвы стало немного легче. Не потому, что она поверила в ответ. Просто... произнести мысли вслух, даже если никто не слушает, оказалось полезным. Как будто упорядочила хаос в голове.

Может, в этом и смысл молитвы, подумала она. Не в том, что боги слушают. А в том, что ты сам слышишь себя.

Она достала камешек отца, зажала в кулаке и закрыла глаза.

Воспоминание пришло само.

***

ТОТ, КТО ТОРОПИТСЯ

Ей восемь лет. Город Аль-Карим, базар, полдень.

Жара стоит такая, что воздух дрожит. Самира сидит в тени повозки и наблюдает, как отец торгуется с покупателем.

Покупатель — богатый, это видно сразу. Халат из хорошей ткани, руки ухоженные, на пальце перстень. Он рассматривает шёлк, который отец привёз из прошлого города — красивый, с тонким узором, действительно хороший товар.

— Хорошая ткань, — говорит покупатель задумчиво. — Но дорого.

— Это настоящий шёлк, — начинает отец, но покупатель поднимает руку:

— Я не говорю, что не куплю. Просто думаю.

Он откладывает шёлк, начинает рассматривать другой товар на лотках. Отец стоит рядом. Самира видит, как он нервничает — перебирает пальцами камешек, который всегда носит в кармане.

Минута проходит. Две.

Покупатель молчит, смотрит на другие товары.

Отец не выдерживает:

— Друг мой, я могу сбросить цену. Скажем, на десять процентов.

Покупатель удивлённо оборачивается:

— О? Но я ещё не сказал, что не куплю. Я просто думаю.

Акрам торопливо:

— Пятнадцать процентов. Это моя последняя цена.

Покупатель медленно улыбается.

— Тогда пятнадцать, — соглашается он.

Сделка совершена. Они получают деньги — меньше, чем стоил шёлк, но всё же деньги.

Путь обратно к стоянке для ночлега отец проходит молча. Самира идёт рядом, не зная, что сказать.

Наконец она спрашивает:

— Что случилось? Мы же всё продали?

Акрам останавливается, смотрит на неё. В глазах горечь.

— Мы уступили шёлк за полцены, хотя покупатель был готов отдать больше.

— Откуда ты знаешь?

— Я видел, как он смотрел на шёлк, Самира. Он хотел его. Очень хотел. Достаточно было подождать ещё пять минут, и он вернулся бы сам.

Пауза.

— Но у меня не хватило терпения. Испугался, что упущу продажу.

Они идут дальше. Потом отец говорит тихо:

— Мой отец... дед твой... он мог ждать часами. Целый день мог сидеть с покупателем, молча, пока тот самне остановится на нужной цене.

— А ты?

— А я... — он качает головой. — Я не умею ждать. Это моя слабость. Всегда тороплюсь. Всегда боюсь упустить. И в итоге теряю больше, чем если бы просто подождал.

Самира тогда не понимает до конца. Кивает, но урок не усваивает.

Поймёт позже. Намного позже.

Самира открыла глаза.

Отец всегда торопился, подумала она. Боялся упустить возможность. И в спешке терял значительно больше.

Я не буду как он.

Я буду ждать здесь. Терпеливо. Правильно.

Вода есть. Тень есть. Можно ждать неделю. Две.

Отец найдёт меня быстрее, если я буду на одном месте.

Логика была безупречной. Самира прижала камешек ко лбу, как делал отец, когда думал о деде.

Спокойной ночи, пап, прошептала она. Где бы ты ни был.

Легла на бок, укрылась тканью и закрыла глаза.

Проснулась от звука.

Она проснулась резко, словно вспышка — от глубокого сна к полному осознанию за мгновение.

Что-то двигалось в темноте.

Царапанье. Шорох. Совсем рядом, между камней.

Самира замерла. Не дышала. Слушала.

Шорох снова. Ближе.

Она медленно, очень медленно повернула голову.

И увидела.

Две светящиеся точки в темноте. Маленькие, низко над землёй.

Глаза.

Что-то смотрело на неё.

Часть 2. Третий день.

Самира не двигалась. Не дышала. Смотрела на две светящиеся точки в темноте и ждала.

Вновь раздался шорох: когти скребли по камню.

Глаза моргнули — на секунду исчезли, потом появились снова. Ближе.

Что это?

Змея? Нет, у змей глаза не светятся.

Скорпион? Слишком высоко над землёй.

Что-то с мехом. Что-то небольшое.

Рука медленно скользнула к ножу на поясе. Пальцы нащупали рукоять, сжали.

Если нападёт...

Но существо не нападало. Просто сидело там, между камней, и смотрело. Секунду. Две. Десять.

А потом развернулось и исчезло в темноте. Шорох удалялся, становился тише, затих совсем.

Самира выдохнула. Не заметила, как задержала дыхание, но лёгкие горели.

Что это было?

Тушканчик, наверное. Или песчанка. Какой-нибудь пустынный грызун, который вышел попить из лужи. Увидел человека, испугался, убежал.

Ничего опасного.

Но сердце всё равно колотилось.

Самира легла обратно, натянула ткань до подбородка. Закрыла глаза. Пыталась уснуть.

Не получалось. Каждый звук теперь казался подозрительным. Ветер шуршал песком — это враг? Камень потрескивал, остывая — это кто-то подкрадывается?

Успокойся. Ты в безопасности. Здесь вода, тень, укрытие.

Всё хорошо.

Наконец сон пришёл — беспокойный, полный странных обрывков, в которых она бежала куда-то, а за ней что-то гналось. Что именно — не разглядеть. Просто тень. Большая серая тень, которая всегда была на три шага позади.

***

Проснулась от жары.

Солнце уже поднялось высоко — значит, проспала несколько часов после рассвета. Воздух под навесом был душным, горячим, как в печи.

Самира выбралась наружу, потянулась. Тело затекло за ночь, мышцы ныли, но в целом она чувствовала себя... нормально. Даже хорошо. Вода творила чудеса.

Я пережила вторую ночь, подумала она с чем-то похожим на гордость. Нашла воду, нашла укрытие. Справляюсь.

Ночные страхи казались глупыми при свете дня. Какой-то грызун напугал её — подумаешь. Дети боятся теней. Самира больше не ребёнок.

У меня есть вода. Я могу ждать сколько нужно.

Отец придёт. Может, сегодня. Может, завтра.

Она встала, отряхнула песок с одежды. Пошла к ложбинке — захотелось умыться холодной водой, смыть пот и пыль.

Двадцать шагов.

С каждым шагом в груди нарастало странное предчувствие. Что-то было не так. Она не могла понять что, но инстинкт шептал: Осторожно.

Подошла к ложбинке.

Посмотрела вниз.

И сердце упало куда-то в район пяток.

***

Воды стало меньше.

Значительно меньше.

Вчера лужа занимала всю ложбинку между камнями — примерно с хороший котелок. Казалось, что много. Достаточно.

Теперь лужа сжалась до размера чайной чашки. Дно ложбинки блестело влажным песком — там, где ещё вчера была вода.

Самира стояла и смотрела, как рассветное солнце отражается в жалких остатках того, что спасало её.

Нет.

Нет-нет-нет.

Это невозможно.

Куда делась вода?

Она присела, коснулась пальцем влажного песка. Холодный, мокрый, но воды в нём не было. Песок впитал её. Или она просто... ушла? Вниз, в землю, откуда пришла?

Я пила вчера, вспомнила она. После того, как нашла. Пила много. Потом наполнила бурдюк. Я взяла... половину? Не могло же её остаться так мало.

Но даже если она взяла половину, это не объясняло, куда делись остатки.

Испарение?

Глупо. Ночью не было жары. Вода не могла испариться так быстро.

Просачивание в песок?

Может быть. Но тогда источник не постоянный. Тогда он пересыхает.

Тогда через день его не будет совсем.

Паника пришла не сразу. Сначала было просто холодное понимание. Потом оно превратилось в тревогу. Потом тревога стала страхом. А страх...

Страх стал той штукой, которая заставляет делать глупости.

Самира выпрямилась, оглядываясь. Русло вади, камни, три куста саксаула неподалёку. Навес, под которым она ночевала. Бурдюк с водой — три литра, её единственный запас.

Хорошо, сказала она себе тоном, который должен был звучать спокойно, но получился немного истеричным. Давай думать логично.

Источник пересыхает. Ещё день, может два, и воды не будет совсем.

У меня три литра в бурдюке. На сколько хватит? Два дня? Три, если экономить?

Недостаточно.

Нужно найти другой источник. Или...

Взгляд упал на кусты саксаула.

Или добыть воду самой.

***

Самира достала книжечку отца.

Перелистывала страницы, пока не нашла то, что искала. Неровный почерк, торопливый, с помарками:

«Саксаул — корни глубокие, 3-6 метров, содержат влагу. Может быть полезен в экстренных случаях».

Самира посмотрела на три литра в бурдюке. Потом на кусты. Потом снова на записи.

Ну что это, если не экстренный случай.

Рассуждения казались безупречными.

У меня есть вода сейчас. Значит, у меня есть силы копать. Если подожду, пока кончится вода, будет поздно — не хватит сил.

Надо действовать сейчас, пока могу.

Она закрыла книжечку, спрятала за пазуху. Достала нож — жалкая штука, лезвие длиной с палец, но лучше, чем голые руки. Подошла к ближайшему кусту саксаула.

Невысокий, корявый, с тонкими ветками и мелкими серо-зелёными листочками. Кора серая, потрескавшаяся. Выглядел он так, будто ему столько же лет, сколько пустыне.

Три-шесть метров, вспомнила она слова из книжки. Корни глубоко.

Она присела, начала разгребать песок вокруг основания куста.

Успею, подумала Самира. Выкопаю корень до полуденной жары.

Она не знала, насколько ошибалась.

***

Первые полчаса были обманчиво лёгкими.

Песок вокруг куста был рыхлым, верхним — тем, что ветер намёл недавно. Самира разгребала его руками, откидывая в сторону, углубляясь. Ладони быстро покрылись песчинками, но это было терпимо.

Через полчаса она добралась до твёрдого слоя.

Не просто твёрдого — каменного. Земля под верхним песком оказалась плотной, спечённой солнцем и временем в нечто, напоминающее глину. Нож скользил по поверхности, едва оставляя царапины.

Ладно, подумала Самира. Значит, нужен другой инструмент.

Она оглядалась, нашла плоский камень с острым краем. Начала долбить.

Удар. Ещё один. Ещё.

Земля откалывалась маленькими кусками. Очень маленькими. За десять ударов — комок размером с орех.

Это надолго, поняла она. Но ничего. Времени у меня достаточно.

Правда? спросил ехидный голос где-то в глубине сознания.

Заткнись, сказала она голосу.

Продолжала долбить.

***

Солнце поднималось.

Самира не замечала. Она была слишком сосредоточена на яме, которая росла с черепашьей скоростью. Удар за ударом, горсть за горстью. Твёрдая земля поддавалась неохотно, как враг, который знает, что в конце концов победит, но позволяет тебе помучиться для приличия.

Через час яма была глубиной по колено.

Руки болели. Ладони покрылись ссадинами — камень был шершавым, острым. Один ноготь сломался, другой треснул. На пальцах выступила кровь — совсем немного, но достаточно, чтобы каждое прикосновение к камню отзывалось болью.

Может, хватит? прошептал голос усталости. Может, достаточно?

Самира заглянула в яму. Земля внутри была такой же сухой, как на поверхности. Никаких признаков влаги.

Нет. Ещё глубже.

Она не сдавалась.

Через два часа яма была по пояс.

Пот тек ручьями. Самира чувствовала, как капли стекают по спине, по лбу, по шее. Ткань на голове пропиталась насквозь. Рот пересох — хотелось пить, но она упрямо сопротивлялась. Потом. Когда выкопаю корень, тогда попью. Будет награда за упорство.

Солнце взбиралось всё выше по небосводу. Тени почти исчезли. Воздух дрожал. Жара наваливалась, как мокрая шерстяная ткань — тяжёлая, не дающая дышать.

Она долбила глубже.

И вдруг камень ударился обо что-то, что не поддалось.

Самира замерла. Осторожно расчистила землю руками.

Корень.

Толстый, узловатый, уходящий вниз под углом. Серо-коричневый, твёрдый на вид.

Есть!

Чувство триумфа вспыхнуло в груди, горячее и сладкое.

Я нашла его!

***

Следующие полчаса она откапывала корень.

Это оказалось ещё труднее, чем долбить землю. Корень был толстый — в руку толщиной — и крепкий, как канат. Он уходил вниз и в сторону, переплетаясь с землёй так, будто врос в неё навечно.

Самира пыталась подрезать его ножом — бесполезно. Лезвие скользило по древесине, оставляя лишь царапины. Попробовала обломать — тоже бесполезно. Корень был гибким, пружинящим. Гнулся, но не ломался.

Она копала вокруг, освобождая ещё немного длины. Ещё двадцать сантиметров. Ещё десять. Пока не добралась до места, где корень раздваивался на два более тонких ответвления.

Вот здесь.

Она упёрлась ногой в землю, взялась обеими руками за корень и потянула.

Ничего.

Потянула сильнее.

Корень чуть поддался.

Ещё сильнее. Изо всех сил. Мышцы на руках натянулись, спина заболела.

Треск.

Корень подался, вырвался из земли.

Самира упала назад, в свою же яму, зажав в руках кусок корня длиной в две ладони.

Лежала на дне ямы, дыша тяжело, ощущая, как сердце колотится где-то в горле.

Я сделала это.

Я, блядь, сделала это.

Она засмеялась. Коротко, истерично. Потом замолчала, потому что смех отнимал драгоценную влагу.

Выбралась из ямы, держа корень как трофей. Отнесла его в тень под навес.

Села.

Посмотрела на свою добычу.

Кусок корня, в две ладони длиной, узловатый, серо-коричневый. На срезе — светлая древесина. Чуть влажная, как ей показалось.

Самира достала нож. Начала срезать кору.

***

Древесина под корой была мягче, чем снаружи. Волокнистая, пористая. И действительно влажная — не мокрая, но определённо не сухая.

Есть вода, поняла Самира. Немного, но есть.

Она начала выскабливать древесину, собирая стружку в ладонь. Потом сжала кулак, пытаясь выдавить влагу.

Несколько капель упали на язык.

Вкус был едва уловим. Горький, вяжущий, с привкусом земли и чего-то растительного. Противный. Но это была вода.

Самира продолжала. Выскабливала древесину, выжимала, собирала капли. Десять капель. Двадцать. Пятьдесят.

Через двадцать минут на донышке ладони скопилась лужица.

Может, на три-четыре глотка. Не больше.

Она посмотрела на остаток корня. Выскоблено где-то треть. Если продолжить, получится ещё столько же.

Из всего корня — полчашки воды.

По итогам трёх часов работы.

Самира медленно опустила руку.

Посмотрела на свои ладони. Они были покрыты ссадинами, царапинами. Под ногтями запеклась кровь. Пальцы болели.

Посмотрела на солнце. Оно стояло почти в зените. Значит, полдень. Значит, самое пекло.

Ощутила своё тело.

Платок на голове был мокрым насквозь. Нет — не мокрым. Влажным. Пот уже высох на жаре, оставив соляные разводы.

Одежда прилипла к спине. Кожа липкая, солёная на вкус.

Рот сухой. Язык прилип к нёбу, как кусок старой кожи.

Голова кружится. Руки дрожат. Ноги какие-то пустые, ватные.

Что-то не так.

Что-то серьёзно не так.

Она с трудом встала, пошатнулась. Мир качнулся, как лодка на волне.

Дошла до бурдюка, открыла, начала пить.

Пила жадно, большими глотками, не в состоянии остановиться. Вода была теплой, почти обжигающей от солнца, но казалась живительным нектаром.

Когда смогла остановиться, бурдюк стал лёгким в руках.

Самира посмотрела внутрь.

Осталось меньше половины. На донышке плещется.

Нет.

Это же...

Она вдруг поняла.

***

Утром бурдюк был полным. Тяжёлым, оттягивающим плечо.

Перед копанием она попила — совсем немного, несколько глотков.

Сейчас пила долго. Много. Не могла остановиться.

Но это не главное.

Главное — что случилось между этими двумя моментами.

Она коснулась своего лба. Солёный. Кожа горячая, сухая.

Коснулась платка на голове. Он был мокрым, когда она начинала. Насквозь пропитанным потом.

Теперь сухой. Корка соли на ткани.

Весь пот — это вода.

Вся вода из меня.

Три часа под солнцем, когда воздух дрожит от жара. Копала, долбила, ворочала камни. Пот тёк ручьями — она помнила, как капли стекали по спине, по лицу, со лба в глаза.

Каждая капля — из тела.

А в теле — откуда? Из того, что пила.

Я вылила себя в песок.

А взамен получила горсть горькой воды.

Самира медленно опустилась на песок.

Посмотрела на жалкие остатки корня. Потом на лёгкий бурдюк. Потом на свои изуродованные руки.

Потратила больше, чем добыла.

Намного больше.

Бурдюк был полон. Теперь почти пуст.

Корень дал чашку воды.

Я отдала... сколько? Столько, что платок высох. Что кожа в соли. Что голова кружится.

Я...

Я идиотка.

Законченная, тупая идиотка.

Она засмеялась. Тихо сначала, потом громче. Истерический смех, граничащий с рыданиями.

Отец был прав. Гордыня убивает.

Я думала, что могу добыть воду сама. Что я умная, находчивая, способная.

А на самом деле просто убила себя на два дня быстрее.

Смех перешёл в кашель. Сухой, царапающий горло кашель.

Самира прижала руки к лицу. Сидела так, пытаясь дышать ровно, пытаясь успокоиться.

Ладно, сказала она себе наконец. Ошиблась. Люди ошибаются.

Теперь надо исправлять.

Во-первых: не повторять эту глупость. Никаких больше копаний в полдень.

Во-вторых: проверить источник. Может, он всё-таки восстановился?

Она заставила себя встать. Голова кружилась, но не так сильно, как до питья. Пошла к ложбинке.

Посмотрела.

И застыла.

***

Вода была.

Столько же, сколько вчера вечером. Может, даже больше.

Лужа снова заполняла всю ложбинку, сверкая в лучах полуденного солнца. Примерно с котелок. Ровно столько, сколько было, когда она впервые нашла это место.

Самира стояла и смотрела, не в состоянии поверить.

Источник не пересыхал.

Он просто... медленно наполняется.

Утром был почти пустым, потому что я вчера взяла воды. Выпила, наполнила бурдюк.

Но за ночь и утро он восстановился.

Подземный источник работает медленно, но стабильно.

Если бы я просто подождала. Если бы понаблюдала. Если бы не паниковала...

Всё было бы в порядке.

Вместо этого я запаниковала. Решила, что источник умирает. Бросилась копать саксаул. Потеряла воду, которую невозможно вернуть.

Всего-то надо было подождать несколько часов.

Самира медленно опустилась на колени рядом с лужей.

Смотрела на своё отражение в воде. Грязное лицо, запёкшиеся губы, дикие глаза.

Отец всегда торопился, вспомнила она. Боялся упустить возможность. В спешке терял больше, чем мог приобрести.

И я точно такая же.

Испугалась, что вода кончится. Не стала проверять, наблюдать, ждать.

Просто бросилась действовать.

И чуть не убила себя.

Слёзы подступили к глазам, но она заморгала. Нельзя плакать. Каждая слеза — потерянная влага.

Она зачерпнула воду ладонями, выпила. Медленно, маленькими глотками, как учил отец.

Холодная, с удивлением подумала она. Грунтовая вода всегда холодная.

Выпила ещё. Потом ещё. Пока желудок не начал протестовать.

Только тогда встала и побрела обратно под навес.

***

Остаток дня прошёл в тумане.

Самира лежала в тени, чувствуя, как тело медленно приходит в себя. Голова болела — не остро, а тупо, давящей болью за глазами. Как будто кто-то медленно сжимал череп руками.

Она пила понемногу, каждый час. Вода помогала. К вечеру головная боль немного отступила.

Но усталость осталась. Глубокая, проникающая в кости усталость. Не просто от физической работы — от осознания собственной глупости.

Я чуть не умерла, думала она. От собственного идиотизма.

Если бы полдень был жарче. Если бы копала ещё час. Если бы...

Не надо об этом.

Главное: я жива. Я поняла ошибку. Теперь буду умнее.

Правда? спросил насмешливый голос.

Заткнись, сказала она голосу.

Когда солнце начало клониться к горизонту, она поднялась. Пошла осматривать окрестности, собирать то немногое, что пригодится в дороге.

Потому что решение созрело само собой.

Оставаться здесь не имело смысла.

***

Всё было предельно ясно.

Этот источник спас ей жизнь. Это правда.

Здесь есть вода. Это тоже правда.

Но никто не проходит мимо этого места.

Вади лежало в стороне от любых дорог. Караваны шли на восток, к оазисам, к поселениям. Сюда, в эти скалы, в это пустынное русло древней реки не заглядывал никто.

Если она останется, её не найдут.

Может, отец придёт, прошептала надежда.

Отец не знает, где я, ответил холодный рассудок. Буря стёрла все следы. Он может искать где угодно.

Шансы, что он пойдёт именно сюда, минимальны.

А если я пойду на восток, к караванным путям... там есть шанс встретить людей. Караван. Поселение. Что угодно.

Бездействие ведет к гибели.

Движение даёт шанс.

Решение было принято.

Самира начала готовиться.

***

Первым делом — знак для отца.

На случай, если он всё-таки придёт сюда.

Она собрала плоские камни, выложила из них стрелку, указывающую на восток. Рядом положила обрывок ткани — той самой, которой укрывалась. Ткань была изношенной, но узнаваемой. Отец поймёт.

Если найдёт это место. Если поймёт, что это я. Если...

Хватит.

Сделала что могла.

Потом наполнила бурдюк из источника. До краёв. Всё, что влезало. Бурдюк стал тяжёлым, оттягивающим плечо.

На сколько хватит? прикинула она. Два дня, если экономить. Три, если повезёт.

Должно хватить дойти до караванного пути. Или до другого источника.

Должно.

Осмотрела окрестности в поисках еды.

Финики кончились ещё вчера. Остался только кусочек вяленого мяса — размером с два пальца, не больше. Его надо беречь.

Она осмотрела кусты в поисках ягод, корней, чего угодно съедобного. Ничего. Саксаул, колючки, камни.

Зато увидела норы.

Маленькие, круглые, вырытые в песке у основания камней. Тушканчики, наверное. Или песчанки.

Можно поймать, подумала она.

Потом вспомнила урок с саксаулом.

Можно. Но сколько времени уйдёт? Сколько сил? А главное: у меня нет опыта охоты.

Лучше идти. Пока есть силы.

Она достала из кармана верёвку — тот самый обрывок, который нашла в обломках повозки. Попробовала сплести из неё петлю, вспоминая, как отец показывал год назад.

Получилось коряво, но, похоже, функционально.

На всякий случай, решила она. Если по пути увижу нору — попробую.

Спрятала петлю в карман.

***

Солнце село, и наступили сумерки — короткие, как всегда в пустыне.

Самира сидела под навесом, смотрела, как небо темнеет. Звёзды проступали одна за другой, складываясь в знакомые созвездия.

Завтра уйду на рассвете, решила она. Пока прохладно. Пройду максимум до полудня, потом отдых. Вечером — ещё несколько часов пути.

Два дня до караванного пути. Может, три.

Справлюсь.

Должна справиться.

Она достала книжечку отца. Открыла наугад.

Страница с рецептом какого-то масла. Потом заметки о погоде. Потом...

«Самире сегодня восемь лет. Пытался научить её различать съедобные растения. Она слушала вполуха, отвлекалась на проходящие караваны. Я злился, но потом подумал: она ещё ребёнок. Зачем ей эти знания? Мы же торговцы, не отшельники в пустыне.

Теперь жалею, что не был строже. Что не заставил запомнить. Но как заставить ребёнка учить то, что кажется неважным?

Наверное, так же, как мой отец не мог заставить меня запомнить все рецепты. Я думал, что успею. Что всегда будет время. А потом он упал в пропасть, и время кончилось».

Дата — четыре года назад.

Самира закрыла книжечку, зажала в руке.

Я не слушала тебя, папа. Когда ты пытался учить, я отвлекалась.

Ты не слушал деда. Когда он пытался учить, ты мечтал о другом.

Мы одинаковые. Оба думали, что время есть.

Оба ошибались.

Слёзы подступили, но она снова заморгала.

Не сейчас. Потом. Когда выживу — тогда поплачу.

Если выживу.

***

Она собиралась помолиться.

Вчера молитва казалась... не глупостью, но чем-то формальным. Ритуалом на всякий случай. Вдруг сработает.

Сегодня она просто устала.

Устала от страха, от ошибок, от бесконечного балансирования на краю пропасти.

Аль-Мазин, начала она мысленно, не утруждаясь словами вслух.

Я совершила ошибку сегодня. Большую ошибку.

Думала, что умная. Что могу добыть воду сама.

Вместо этого чуть не убила себя.

Пауза. Тишина пустыни.

Отец говорил: гордыня губит больше людей, чем жажда.

Теперь понимаю, что он имел в виду.

Гордыня — это когда думаешь, что всё знаешь. Что всё под контролем.

А потом пустыня показывает, насколько ты ничтожна.

Она посмотрела в небо.

Завтра уйду отсюда. Пойду на восток.

Если это правильное решение — помоги не заблудиться.

Если неправильное... ну, тогда я хотя бы умру в движении, а не сидя на месте.

Ответа не было. Как и вчера.

Ладно, подумала она. На самом деле, я и не ожидала ответа.

Может, боги есть, может нет. Но даже если есть — им, наверное, совершенно безразлично, что где-то потерялась одинокая девочка.

Слишком много людей умирает каждый день. Не уследить за всеми.

Странным образом эта мысль успокоила. Не обнадёжила — успокоила.

Никто не спасёт меня. Кроме меня самой.

Значит, надо не ждать чудес, а просто идти.

Шаг за шагом. День за днём.

Пока хватит сил.

***

Она достала камешек отца из кармана. Серый, с белой прожилкой, гладкий от времени.

Зажала в кулаке, закрыла глаза.

И воспоминание пришло само собой.

Ей десять лет. Город Аль-Вахат, базар.

Отец стоит перед лавкой старьёвщика, рассматривая кинжал.

Красивый кинжал. Изогнутое лезвие, рукоять с чеканкой. Блестит на солнце так, что кажется сделанным из серебра.

— Серебро? — переспрашивает отец.

Старьёвщик кивает:

— Чистое. Смотри, как блестит.

— Сколько?

— Двадцать дирхамов.

Акрам замирает. Двадцать дирхамов — смешная цена для серебряного кинжала. Серебро стоит как минимум втрое больше.

Самира тянет отца за рукав:

— Папа, почему так дешево?

Но отец не слушает. В его глазах загорелся тот самый блеск — когда он видит Возможность. Большую Сделку.

— Почему так дёшево? — спрашивает он старьёвщика.

Тот пожимает плечами:

— Времена трудные. Мне нужны деньги быстро. Не хочешь — не бери. Другой купец найдётся.

Самира смотрит на старьёвщика. Что-то в нём не так. Глаза бегают. Руки дёргаются. Он торопит.

— Папа, — шепчет она, — может, не надо?

Акрам не слушает. Он уже достаёт кошелёк.

— Беру.

Три дня спустя.

Они в другом городе. Отец пытается продать кинжал.

Покупатель — ювелир, солидный, опытный — берёт кинжал, смотрит, скребёт лезвие ногтем.

Смеётся.

— Серебро? — переспрашивает он. — Это олово. С серебрением сверху. Тонким слоем.

Акрам белеет:

— Не может быть...

— Может. Классическая подделка. Видишь? — Он показывает место, где серебрение стёрлось. Под ним тусклый серый металл. — Олово. Стоит копейки.

Отец стоит молча, сжимая в руке бесполезный кинжал.

Они уходят ни с чем. Двадцать дирхамов — почти всё, что у них было — потеряны.

Самира открыла глаза.

Ночь. Звёзды. Пустыня вокруг.

Я хотела верить, что могу добыть воду, поняла она. Так сильно хотела.

Что не подумала: а сколько потеряю?

Не спросила себя: а стоит ли игра свеч?

Просто увидела цель — корень, вода — и пошла к ней.

Как отец с серебряным кинжалом.

Видела успех. Не видела цену.

Слёзы текли по щекам. Тихо, медленно.

Я как он, папа.

Мечтаю, не думая.

Хочу, не задумываясь о последствиях.

Вижу серебро там, где его нет.

И в итоге теряю.

Она вытерла слёзы (драгоценная влага, идиотка), спрятала камешек обратно в карман.

Завтра буду умнее, пообещала она себе. Не буду хотеть слишком сильно.

Просто пойду. Медленно. Осторожно.

Без героизма. Без подвигов.

Выживание — не подвиг. Это просто работа.

Тяжёлая, скучная, ежедневная работа.

Она легла на бок, укуталась в ткань.

Закрыла глаза.

Но сон не шёл.

***

Что-то было не так.

Самира лежала, прислушиваясь. Пустыня была тихой — совсем тихой. Ни ветра, ни звуков. Даже дыхание казалось слишком громким.

И вдруг она почувствовала.

Кто-то смотрит.

Не слышала. Не видела. Просто знала.

Инстинкт, древний и надёжный, кричал: Ты не одна.

Самира медленно открыла глаза. Не пошевелилась — только глаза.

Скалы. Тени. Звёздный свет, отражающийся от песка.

И на камне, метрах в двадцати, силуэт.

Маленький. Размером с кошку. Ушастый.

Лисица.

Сердце ёкнуло.

Нет.

Не обычная лисица. Слишком неподвижная. Слишком... странная.

Пепельно-серая. Глаза — тёмные провалы, которые не отражают звёздный свет.

Ты.

Самира села резко. Рука нащупала камень рядом — размером с кулак, острый.

Лисица наклонила голову. Когда заговорила, губы не шевелились — голос звучал прямо в голове:

«Ну что, маленькая убийца?»

Пауза. Насмешливая, тягучая.

«Всё ещё собираешься убить меня? Или сегодня решила обойтись без моей помощи?»

Самира сжала камень. Память вернулась мгновенно — та ночь год назад, у костра, когда она бросила вызов. Я и тебя убью.

Какой же она была глупой тогда.

Какой же глупой была сегодня.

— Пришла поиздеваться? — сказала она вслух, голосом хриплым от усталости.

«Издеваться? Нет. Просто... понаблюдать.»

Лисица встала, обошла вокруг камня. Лапы не оставляли следов на песке.

«Ты хорошо поработала сегодня. Три часа под солнцем. Выкопала яму. Истратила почти всю воду.»

— Заткнись.

«Ради горсти влаги из корня. Впечатляюще.»

«Знаешь, что на самом деле смешно? Тебе не нужна моя помощь. Ты прекрасно справляешься сама.»

Ярость вспыхнула в груди — горячая, яркая.

Самира вскочила на ноги. Замахнулась.

— Я сказала, ЗАТКНИСЬ!

Камень полетел через пустоту. Точно. Прямо в серую тень.

Прошёл сквозь.

Лисица не двинулась с места. Только голова чуть склонилась, как будто в любопытстве.

«Промах.»

И исчезла.

Не побежала — именно исчезла. Словно её стёрли из воздуха.

Самира стояла, дыша тяжело, сжимая кулаки. Смотрела на пустой камень, освещённый звёздами.

Тишина. Абсолютная тишина.

Только её дыхание и ночной ветер.

Галлюцинация, сказала она себе. Усталость. Обезвоживание. Стресс.

Её не было. Это всё в голове.

Но ощущение взгляда не ушло. Оно осталось, тяжёлое, холодное, как камень на груди.

Самира медленно опустилась обратно на песок. Натянула ткань, прижалась спиной к камню.

Закрыла глаза, но не спала.

Ты прекрасно справляешься сама.

Слова эхом отзывались в голове.

Я не убила себя, сказала она мысленно в пустоту. Ошиблась. Но выжила.

И завтра буду умнее.

Ответа не было.

Но где-то на краю восприятия, на границе сна и яви, ей казалось, что она слышит тихий смех.

«Посмотрим, маленькая убийца. Посмотрим.»

***

Когда небо начало светлеть, Самира встала.

Собрала свои жалкие пожитки. Повесила бурдюк через плечо. Обмотала голову тканью.

Посмотрела на восток, туда, где поднималось солнце.

Пора.

Она сделала первый шаг.

Потом второй.

Потом ещё один.

За её спиной остался источник, который спас и чуть не убил её. Остались камни, куст саксаула с обрубленным корнем, яма в песке.

Впереди была бесконечная пустыня.

И где-то там, на краю восприятия, на границе реальности и бреда, за ней следовала серая тень.

Терпеливая.

Неотступная.

Ждущая.

Часть 2. День пятый

Самира проснулась от того, что желудок сжался в узел.

Не просто заныл — именно сжался, как кулак. Болезненно, настойчиво, требуя внимания. Накорми меня. СЕЙЧАС.

Она открыла глаза. Рассвет только начинался — небо из чёрного превращалось в тёмно-синее. Холодно. Голодно. И голова болела — не остро, а тупо, как будто кто-то положил на череп тяжёлый камень.

Второй день без еды.

Вернее, почти второй. Последний финик она съела позавчера утром. С тех пор прошло... сколько? Часов сорок? Больше?

Организм считает. Он всегда считает.

Она села, и мир качнулся. Подождала, пока головокружение пройдёт. Потом медленно встала, держась за камень.

Бурдюк висел на плече — лёгкий. Слишком лёгкий. Меньше половины осталось. Может, треть.

Воды хватит на день. Два, если экономить.

Еды нет совсем.

Надо идти. Найти караванный путь. Или умереть в попытке.

Логика была проста и безжалостна.

Самира обмотала голову тканью, проверила, что нож на поясе. Взяла петлю из веревки — ту самую, что сплела позавчера. Вдруг пригодится.

Посмотрела на восток, туда, где небо светлело.

Пора.

Сделала первый шаг.

Потом второй.

Далеко позади за её спиной остался источник, который спас и чуть не убил её. Навес, под которым она спала. Стрелка из камней для отца, который, может быть, никогда её не найдёт.

Впереди была пустыня.

Бесконечная, равнодушная, голодная.

Как и я, подумала Самира. Мы с тобой одинаковые теперь.

И пошла.

***

Первый час был терпимым.

Утренняя прохлада держалась. Солнце только поднималось, воздух был свежим, почти приятным. Самира шла размеренно, экономя силы. Шаг. Ещё шаг. Не быстро, не медленно. Просто ровно.

Считала шаги. Сто. Двести. Пятьсот.

На тысячном шаге желудок напомнил о себе снова. Сжался, заныл. Где еда?

Нет еды.

Найди.

Ищу.

Разговор с собственным желудком — вот до чего она докатилась. Самира хихикнула — коротко, сухо — и тут же пожалела. Смех отнимал влагу.

Не смейся. Не говори вслух. Не трать воду.

Она шла дальше.

Пейзаж был монотонным до безумия. Дюны, дюны, дюны. Одна за другой, как волны застывшего моря. Поднимаешься на гребень — видишь следующую. Спускаешься — видишь песок. И так до бесконечности.

А может, я хожу по кругу?

Нет. Солнце за спиной. Иду на восток.

Точно?

ТОЧНО.

Ладно.

Внутренний диалог был признаком того, что мозгу нечем заняться. Слишком много однообразия. Слишком мало стимулов. Он начинал играть сам с собой, чтобы не сойти с ума от скуки.

Или от голода.

На двухтысячном шаге она остановилась у подножия очередной дюны. Присела в тени — жалкой, узкой полоске тени от самой дюны.

Сделала глоток воды. Маленький. Подержала во рту, прежде чем проглотить. Тёплая, с привкусом кожи бурдюка, но драгоценная.

Сколько осталось?

Посмотрела внутрь. Треть. Может, чуть больше.

На день. Максимум полтора.

Надо найти воду. Или еду. Или хоть что-то.

Она огляделась. Песок. Камни. Несколько колючих кустов вдалеке.

И между камней — норы.

Самира замерла.

Норы.

Маленькие, круглые, аккуратные. Три штуки, может четыре, вырытые у основания камня. Свежие — вокруг не намело песок.

Кто-то живёт.

Кто-то, кого можно съесть.

***

Воспоминание пришло само собой.

Год назад. Караван остановился на ночлег. Отец разводит костёр, Самира бродит вокруг, изучая местность.

Видит норы. Показывает отцу.

— Пап, смотри! Кто-то живёт.

Акрам подходит, приседает, разглядывает.

— Тушканчики. Или песчанки. — Качает головой с чем-то вроде уважения. — Хитрые твари. Быстрые.

— А можно поймать?

Отец оборачивается, смотрит на неё так, будто она спросила что-то странное:

— Зачем тебе?

— Ну... а вдруг?

— Вдруг что?

Самира пожимает плечами. Сама не знает. Просто интересно.

— Вдруг еды не будет.

Акрам молчит долго. Потом медленно кивает — не ей, себе:

— Ладно. Справедливо.

Роется в вещах, достаёт кусок веревки. Садится на песок, начинает вязать петлю. Руки двигаются быстро — он явно делал это раньше.

— Иди сюда, смотри.

Самира садится рядом. Смотрит, как верёвка превращается в узел, потом в петлю.

— Петля вот так, видишь? У самого выхода норы. На рассвете они вылезают поесть. Ты прячешься. — Показывает рукой. — В тени. Не двигаешься. Держишь конец веревки.

— А потом?

— Потом ждёшь.

— Долго?

— Может, час. Может, два.

— Скууучно...

Акрам усмехается:

— Да. Но терпение... — Он задумывается, подбирая слова. — Терпение важнее ловких рук. Понимаешь?

Самира кивает, но уже не слушает.

Мимо проходит караван — большой, красивый. Верблюды украшены кисточками. Всадники в дорогих халатах. Она смотрит, как они проплывают мимо, словно корабли по песчаному морю.

Отец следует за её взглядом. Вздыхает.

— Самира.

— А?

— Это важно. Правда. — Он протягивает ей веревку с петлёй. — Может спасти жизнь.

Самира берёт, крутит в руках.

— Но мы же торговцы, пап. Не охотники.

— Мы люди в пустыне. А в пустыне... — Он не заканчивает. Просто смотрит на караван, который удаляется. — Неважно. Забудь.

Забирает веревку обратно. Убирает в мешок.

Они идут дальше.

Самира уже думает о чём-то другом.

Акрам идёт молча.

Убирает веревку.

Сейчас память жгла стыдом.

Если бы слушала тогда. Если бы запомнила.

Но нет. Смотрела на караван и мечтала.

Самира достала петлю из кармана. Подошла к норам. Выбрала самую большую — значит, там живёт самый крупный зверёк.

Или самый умный, прошептал внутренний скептик.

Она установила петлю, как помнила. Конец веревки привязала к камню. Отошла в тень соседнего валуна. Села. Приготовилась ждать.

Солнце поднималось. Жара нарастала. Песок начинал обжигать даже через тень.

Они выходят на рассвете.

Рассвет уже прошёл.

Может, ещё выйдут?

Может.

Она ждала.

***

Час прошёл. Ничего.

Самира сидела в тени, ощущая, как пот стекает по спине. Вода уходила. Драгоценная вода, которую она не могла себе позволить терять.

Может, хватит?

Ещё немного.

Два часа. Жара усиливалась. Воздух дрожал. Самира пила маленькими глотками — совсем чуть-чуть, только чтобы смочить рот.

Они не выйдут. Слишком жарко. Умные твари сидят в норах.

А я, дура, сижу здесь и теряю воду.

Она почти встала, почти ушла.

И тут из норы высунулась мордочка.

Самира замерла.

Тушканчик. Маленький, размером с кулак. Огромные уши, длинный хвост, задние лапы как у кенгуру.

Он огляделся. Принюхался. Выскочил из норы.

Обошёл петлю стороной.

Нет.

НЕТ.

Чёрт.

Тушканчик попрыгал к другому камню, исчез за ним.

Самира сидела, ощущая, как внутри всё сжимается от разочарования.

Умный. Увидел петлю.

Или почувствовал.

Значит, надо переставить. Менее заметно.

Она дождалась, пока тушканчик уйдёт. Потом переставила петлю — ближе к земле, замаскировав песком.

Вернулась в тень.

Стала ждать снова.

Ещё час. Голова кружилась. Губы трескались. Хотелось пить так, что руки сами тянулись к бурдюку.

Последний раз. Если сейчас не выйдет — ухожу.

И он вышел.

Другой. Крупнее. Вылез из норы, огляделся.

Прыгнул.

Лапа попала в петлю.

Петля затянулась.

Тушканчик верещал — пронзительно, отчаянно. Дёргался, пытаясь вырваться.

Самира бросилась вперёд. Хватала его — скользкий, тёплый, отчаянно живой.

Он вцепился зубами в палец.

Боль — острая, яркая.

— Сука! — выдохнула она.

Схватила камень. Ударила.

Тушканчик извивался.

Ударила ещё.

— Сдохни! На тебе! СДОХНИ!

Ещё удар. Ещё.

Что-то хрустнуло.

Тушканчик дёрнулся последний раз и обмяк.

Самира стояла, дыша тяжело, держа окровавленный камень в руке. Палец пульсировал болью. Кровь капала на песок — её, тушканчика, смешанная.

Она посмотрела на маленькое тельце.

Мёртвое. Из-за неё.

Хорошо, подумала она злобно. Я голодная. Ты теперь еда.

Жалости не было. Была только усталая злость и пустой желудок.

Она села в тень. Положила тушканчика рядом. Достала нож.

Пора разделывать.

***

Процесс был отвратительным.

Самира пыталась вспомнить, как мясники делали это на базарах. Но одно дело смотреть, другое — делать самой.

Сначала шкурка. Она надрезала её на животе, попыталась стянуть. Шкурка рвалась. Кровь пачкала руки. Мухи слетелись мгновенно — откуда они взялись в пустыне? — и жужжали, садились, ползали.

Отвратительно.

Голова с мёртвыми стеклянными глазами. Отрезала, бросила в сторону.

Лапки — тонкие, почти без мяса. Тоже в сторону.

Внутренности. Скользкие, тёплые. Вонючие. Самира выбросила их подальше, стараясь не блевать. Желудок протестовал, но держался.

В итоге осталось... что? Кусочек мяса размером с ладонь. Может, чуть меньше. Красное, жилистое, с прилипшими волосками шерсти.

Это всё?

Из всего зверька — только это?

Она завернула мясо в кусок ткани. Руки тряслись — не от усталости, от чего-то другого. От понимания, что она держит в руках пищу. Настоящую пищу.

И что эта пища была живым существом пять минут назад.

Спасибо, мысленно сказала она тушканчику. Прости. И спасибо.

Не знала, помогает ли это. Но казалось правильным.

***

Искушение пришло не сразу.

Сначала была просто усталость. Самира стёрла кровь песком. Забинтовала укушенный палец куском ткани. Потом села, прислонившись спиной к камню.

И тут желудок напомнил о себе.

Еда.

У тебя есть еда.

Съешь.

Самира посмотрела на свёрток. Мясо лежало там, завёрнутое в ткань. Такое близкое.

Слюна наполнила рот — мгновенно, обильно. Она не заметила, как это произошло. Просто вдруг почувствовала, что давится собственной слюной.

Два дня без еды.

Можно съесть. Прямо сейчас.

Руки потянулись к свёртку сами собой.

Сырое.

Ну и что? Люди едят сырое мясо. Кочевники едят.

Это же свежее. Только что убитое.

Пальцы коснулись ткани. Начали разворачивать.

И тут в голове прозвучал голос отца. Не галлюцинация — просто память. Чёткая, ясная.

«Мясо без воды — яд, Самира. Белок требует воды для переработки. Съешь мясо без воды — организм заберёт воду из крови. Обезвоживание ускорится в разы».

Когда это было? Год назад? Два?

Не важно. Важно, что голос был прав.

Самира медленно убрала руки от свёртка.

Посмотрела на бурдюк. Треть воды. Может, чуть больше. На день пути.

Если съем мясо, воды хватит на полдня.

Может, меньше.

Она зажмурилась. Сжала кулаки так, что ногти впились в ладони.

Не сейчас.

Когда найду воду — тогда съем.

Когда буду уверена, что воды достаточно.

Не раньше.

Мысли были логичными, жёсткими и безошибочными.

Но желудок не понимал логики. Он понимал только, что еда рядом, а его продолжают морить.

Предательница, прошипел он. Я умираю, а ты отказываешься от еды.

Потерпи.

НЕ МОГУ.

МОЖЕШЬ.

Самира медленно завернула мясо обратно. Спрятала свёрток в тень под камень — подальше от солнца, подальше от глаз.

Встала.

Взяла бурдюк.

Пошла дальше.

Голодная.

Но живая.

***

Я сильнее этого.

Она повторяла эти слова про себя, как мантру. Шаг за шагом.

Я сильнее.

Не потому что отец так сказал.

Не потому что так правильно.

Просто потому что могу.

Я МОГУ.

Гордость вспыхнула в груди — маленькая, тёплая искра. Самира поймала еду. Разделала. И не съела, хотя умирала от голода.

Это была сила.

Моя сила.

Не отца. Не деда. Моя.

Шаги стали увереннее.

***

День тянулся бесконечно.

Солнце ползло по небу с черепашьей скоростью. Жара накатывала волнами — то терпимо, то нестерпимо. Самира шла, пила понемногу, экономя каждую каплю.

Голод не отпускал. Он был постоянным фоном, как шум в ушах. Не острым — тупым, ноющим, изматывающим.

На одной из остановок она перевернула камень. Под ним копошились жуки — чёрные, блестящие, размером с ноготь.

Самира смотрела на них, не отрываясь.

Их совершенно точно можно съесть.

Отвратительно.

Но это допустимо.

Она схватила одного. Жук извивался в пальцах, щекотал. Самира зажмурилась, сунула его в рот, быстро разжевала.

Хруст. Горький вкус. Что-то кислое.

Проглотила, давясь.

Взяла второго. Третьего. Четвёртого.

К четвёртому уже не давилась. Просто жевала механически и глотала.

Еда.

Лучше, чем ничего.

После жуков во рту остался мерзкий привкус, но желудок немного успокоился. Хоть что-то в него попало.

Она пошла дальше.

***

К вечеру мир начал плыть.

Не сильно — просто иногда очертания дюн размывались. Или воздух сгущался, превращаясь в что-то почти осязаемое.

Обезвоживание, подумала Самира. Лёгкое. Пока.

Она остановилась у подножия дюны, нашла тень. Достала свёрток с мясом, чтобы проверить.

Развернула.

Запах ударил сразу.

Не сильный. Но... неправильный. Сладковатый. Начало гниения.

На мясе копошились мухи. Маленькие белые точки — яйца.

День-два, поняла Самира. Потом испортится окончательно.

Надо либо съесть, либо выбросить.

Но съесть без воды нельзя.

А вода... где вода?

Вопрос повис в воздухе. Ответа не было.

Она завернула мясо обратно. Спрятала в тень.

Завтра.

Завтра либо найду воду, либо...

Не закончила мысль.

***

Вечерний ритуал был коротким.

Самира села, скрестив ноги, и посмотрела на закат. Небо окрашивалось в красный, потом в фиолетовый. Красиво. Равнодушно.

Аль-Мазин.

Мне сегодня удалось добыть еду. Самой.

И я удержалась, хотя желание было невероятно сильным.

Это ведь считается? Это ведь хорошо, да?

Пауза. Ждала ответа. Не дождалась.

Ладно. Слушай, давай так.

Я проявлю силу воли и сохраню мясо до тех пор, пока не найду воду.

А ты... ну, подумаешь о том, как меня вознаградить. Хорошо?

Найти воду завтра было бы неплохо, например. Это было бы справедливо.

Она почти улыбнулась собственной наглости.

Всё-таки я молодец сегодня.

Даже если ты не помогал.

Может, именно поэтому и молодец.

Странно, но от этого разговора стало легче.

Она посмотрела на свои руки. Изуродованные, в ссадинах, с забинтованным пальцем. Руки, что добыли пищу. Убили. Разделали.

Сегодня я выиграла.

Пустыня думала, я сдамся.

Не сдалась.

Это было всё, что нужно было сказать.

Она легла на бок, укуталась в ткань. Закрыла глаза.

Голод не давал спать. Желудок сжимался, требовал, ныл.

Потерпи.

Завтра найдём воду.

Обещаю.

Желудок не поверил. Но смирился.

Сон пришёл — беспокойный, полный обрывков. Столы, ломящиеся от еды. Отец протягивает хлеб. Она берёт — он рассыпается песком. Просыпается с пустым ртом.

Снова засыпает.

И так всю ночь.

***

Рассвет пятого дня встретил её холодом.

Самира открыла глаза и не сразу поняла, где находится. Мозг плыл, мысли путались.

Где я?

Пустыня.

Почему я здесь? Ищу путь.

Куда?

На восток.

Логическая цепочка складывалась медленно, как мозаика.

Она села. Голова кружилась сильнее, чем вчера. Рот был сухим — не просто сухим, будто набитым ватой. Губы потрескались так, что при движении разрывались, и на них выступала кровь.

Плохо.

Очень плохо.

Самира попила из бурдюка. Воды осталось на донышке. Три-четыре глотка. Не больше.

Сегодня кончится.

Если не найду источник — умру.

Всё было предельно ясно.

Она встала — мир качнулся, но устоялся. Взяла бурдюк. Обмотала голову тканью.

Посмотрела на восток.

Солнце поднималось, окрашивая песок в золотой.

Последний день.

Либо найду, либо нет.

Пора узнать.

Она пошла.

***

Шла медленно. Ноги были ватными, шаги неуверенными. Иногда мир плывёл — дюны размывались, небо сливалось с песком.

Галлюцинации.

Лёгкие. Пока.

Она считала шаги. Сто. Двести. Сбивалась. Начинала заново.

На каком-то шаге — пятисотом? тысячном? — остановилась перевести дух.

И увидела камень.

Плоский, серый, лежащий прямо на её пути.

Обычный камень. Ничего особенного.

Но что-то в нём было... странное.

Самира подошла ближе.

Под камнем тень.

Под камнями прячутся...

Она наклонилась. Сама не понимая зачем, схватила край камня. Перевернула.

И застыла.

***

Змея.

Песочного цвета, с маленькими рожками над глазами. Толстая, короткая. Гадюка.

Она мгновенно свернулась в S-образную позу. Зашипела — тихо, угрожающе.

Самира замерла от шока.

Они смотрели друг на друга.

Секунда.

Две.

Змея сделала выпад.

Самира резко отдёрнула руку, но было слишком поздно.

Удар по предплечью — скользящий, жгучий.

Самира схватила камень.

Ударила.

Змея извивалась, шипела, делала новый выпад.

Самира била снова.

Укус.

Удар.

Яд.

Удар.

Я теперь умру?

Удар.

Сколько у меня времени?

Удар. Удар. Удар.

Мысли шли параллельно действию, холодно, отстранённо. Руки работали сами — бей, бей, бей. А мозг считал.

Змеиный яд убивает за сколько? Час? День?

Голова змеи раскололась. Тело ещё дёргалось — рефлекс.

Самира отбросила камень. Посмотрела на руку.

Два красных следа. Кровь.

Был ли там яд?

Нет возможности проверить.

Она села на песок. Не от слабости — просто потому что ноги сами подкосились.

Змея лежала рядом, мёртвая.

Ты меня, может быть, и убила, подумала Самира без эмоций. Но я тебя убила точно.

Один-ноль.

Посмотрим, кто победит.

***

Она вспомнила, что надо высосать яд. Где-то слышала. Кто-то говорил.

Прижала рот к ране, высосала, выплюнула.

Кровь с песком. Горький вкус.

Высосала ещё. Ещё.

Бесполезно, прошептал внутренний голос. Если яд впрыснут, он уже в крови.

Самира промыла рану водой из бурдюка. Промыла чуть-чуть, капнула из бурдюка — не могла не сделать этого.

Оторвала кусок ткани, забинтовала.

Потом села в тень ближайшего камня.

И стала ждать.

Умирать от змеиного яда — это как?

Быстро? Медленно?

Больно?

Вопросы роились в голове, но ответов не было.

Она просто сидела и ждала смерти.

***

Первый час прошёл в тумане страха.

Самира смотрела на руку. Опухоль нарастала — медленно, но явно. Рука становилась толще, багровела.

Яд.

Это яд.

Я умираю.

Но смерть не приходила.

Второй час. Голова начала болеть. Сильно. Как будто кто-то стучал по черепу изнутри.

Яд?

Или обезвоживание?

НЕ ЗНАЮ.

Третий час. К головной боли добавилась тошнота. Желудок скручивался, горло сжималось.

Яд?

Или просто страх?

Самира лежала на боку, свернувшись калачиком. Дышала медленно, стараясь не блевать.

Четвертый час.

Рука распухла сильно. Багровая, горячая. От раны к плечу ползли красные полосы — тонкие, яркие, как трещины на глине.

Инфекция.

Или яд.

Или и то и другое.

Неопределенность была хуже боли. Не знать — умрёшь или выживешь — было пыткой.

Самира закрыла глаза. Ждала.

Если умру — то умру.

Ничего не могу сделать.

Странная мысль. Но успокаивающая.

Я сделала всё, что могла.

Остальное — не в моей власти.

***

К вечеру боль немного отступила.

Не ушла — просто стала тупой, фоновой. Голова всё ещё кружилась. Рука всё ещё распухшая.

Но она дышала.

Я жива.

Пока.

Самира открыла глаза. Солнце клонилось к горизонту. Небо окрашивалось в красный.

Ещё один закат. Пятый с тех пор, как началась эта история.

Сколько ещё осталось?

Она попыталась встать. Не смогла. Ноги не держали.

Села. Прислонилась к камню.

Посмотрела на бурдюк. Пустой. Совсем пустой.

Воды нет.

Еды нет.

Рука инфицирована.

Я в центре пустыни и не знаю, где караванный путь.

Пустыня не знает жалости.

Я умру здесь.

Может, завтра. Может, послезавтра.

Но умру.

Странно, но эта мысль не пугала. Просто... жила.

Факт. Как восход и закат.

Самира посмотрела на горизонт.

И увидела силуэт.

***

На дальней дюне, метрах в ста, сидело что-то маленькое.

Серое. Неподвижное.

Слишком далеко, чтобы разглядеть детали.

Но Самира знала.

Это ты.

Лисица.

Серая лисица с пустыми глазницами.

Смерть.

Они смотрели друг на друга через пустыню.

Самира сжала кулаки. Боль в руке вспыхнула, но она не обратила внимания.

— Нет, — сказала она вслух. Голос был хриплым, чужим. — Не сегодня.

Силуэт не двигался.

— Слышишь? НЕ СЕГОДНЯ.

Она попыталась встать. Ноги подкосились, упала обратно.

— Я не сдамся, — прохрипела она. — Не сдамся. Хоть убей.

Моргнула — силуэта не было.

Только дюна, пустая, освещённая закатом.

Галлюцинация.

Или нет?

Не важно.

Самира откинулась на камень. Дышала тяжело.

Я не сдамся.

Даже если умру — умру в бою.

Не сдамся.

Это было всё, что у неё осталось. Упрямство. Злость. Отказ принять поражение.

Но этого было достаточно.

***

Ночь пришла с холодом.

Самира дрожала под тканью. Рука болела — постоянно, тупо. Голод терзал желудок. Жажда делала каждый вдох мучением.

Но она была жива.

Пока.

Смотрела на звёзды. Те же самые звёзды, что отец показывал ей когда-то.

Папа, подумала она. Где ты?

Ищешь меня?

Или уже нашёл Смерть раньше, чем я?

Слёзы подступили, но глаза были слишком сухими для слёз.

Я старалась.

Правда.

Сделала всё, что могла.

Прости, если этого мало.

Она закрыла глаза.

И где-то на границе сна и яви ей показалось, что она слышит голос.

«Ты сильнее, чем думаешь, звёздочка».

«Не сдавайся».

Отец? Галлюцинация? Память?

Не важно.

Самира зажала кулак — здоровой рукой, больная не слушалась.

Не сдамся.

Завтра встану.

Пойду дальше.

Или умру в попытке.

Но не сдамся.

И на этой мысли она провалилась в беспокойный, лихорадочный сон.

Когда рассвет шестого дня осветил пустыню, Самира всё ещё дышала.

Рука опухшая, багровая, в красных полосах.

Губы потрескавшиеся до крови.

Желудок пустой.

Бурдюк пустой.

Но сердце билось.

Пока.

Часть 2. День шестой

Рассвет шестого дня встретил Самиру болью.

Не какой-то конкретной болью — всеобщей. Рука пульсировала, как будто внутри жил отдельный организм, который пытался вырваться наружу. Голова раскалывалась. Губы... о, губы. Каждый раз, когда она облизывала их (инстинкт, бесполезный инстинкт), они трескались ещё сильнее. Как будто целовала наждачную бумагу.

Она попыталась встать.

Не получилось.

Попробовала ещё раз.

Мир качнулся. Самира упала обратно на песок.

Ладно, подумала она. Ещё разок.

Третья попытка закончилась тем, что она проползла метр на четвереньках и попыталась блевануть. Желчь лишь легконько коснулась горла. Желудок был пуст. Давно пуст.

На четвёртой попытке она встала.

Стояла, покачиваясь, глядя на мир, который плыл перед глазами, как картинка в луже. Солнце только поднималось, но жара уже наваливалась. Или это лихорадка? Сложно было понять.

Восток, напомнила она себе. Иди на восток.

Почему?

Потому что... потому что там караванные пути.

Правда?

ПРАВДА. Иди, пока можешь.

Она сделала первый шаг.

Потом второй.

Потом ещё один.

Считала. Один, два, три, четыре... сколько там было? Десять? Сбилась. Начала заново. Один, два, три...

Сто шагов до следующей дюны. Просто дойди до следующей дюны.

***

На вершине дюны она увидела город.

Он стоял в километре — может, двух, сложно было оценить — белый, сверкающий на солнце, как мираж. Нет, не как мираж. Он был слишком детальным для миража. Стены из белого камня, минареты с золотыми куполами, и в самом центре...

Кристалл.

Гигантский водяной кристалл — такой, какие города даровали боги-братья в незапамятные времена. Он пульсировал синим светом, и даже отсюда Самира слышала (или ей казалось?) шум воды. Фонтаны. Водопады. Река воды, текущая сквозь улицы.

Люди двигались между домами. Белые одежды, чистые, незапыленные. Смеялись. Пили из фонтанов.

Пили.

Что-то внутри Самиры сломалось.

Может, это была последняя капля. Может, лихорадка. Может, просто усталость от того, что мир был таким несправедливым, таким жестоким, таким...

— Я ВИЖУ ВАС! — заорала она. Голос был хриплым, ломался, но она не остановилась. — ЖИРНЫЕ УБЛЮДКИ!

Город не ответил. Продолжал стоять, сверкая на солнце.

— У ВАС ЕСТЬ КРИСТАЛЛ! — Самира шагнула вперёд, почти скатилась с дюны. — А МЫ УМИРАЕМ В ПЕСКЕ!

Слова лились сами, как гной из раны.

— Я СОБЕРУ ИХ ВСЕХ! — кричала она в белые стены. — ВСЕХ ОТВЕРЖЕННЫХ! НИЩИХ! ТЕХ, КОГО ВЫ ВЫБРОСИЛИ!

Голос сорвался. Она закашлялась, но продолжала:

— Я уже убила троих! Я научу остальных убивать! Мы придём ночью! Заберём ваш кристалл! Ваши фонтаны! ВСЁ! Мы вас всех убьём, СЛЫШИТЕ!

Пауза. Дыхание рвалось.

— И детей ваших тоже! Потому что они... — слёзы текли, хотя организм не мог позволить себе слёзы, — потому что они вырастут такими же!

Она стояла на вершине дюны, одиннадцатилетняя девочка с распухшей рукой и губами в крови, и угрожала городу, которого не существовало.

Надо дойти.

Покажу им.

Всем покажу.

Самира начала спускаться с дюны.

***

Шла час.

Может, два.

Город не приближался.

Это было странно. Она шла прямо на него — видела минареты впереди, слышала (правда же слышала?) шум воды. Но расстояние не сокращалось.

Ещё немного.

Вон за той дюной.

За дюной был песок. И ещё одна дюна. И город за ней, всё такой же далёкий.

Ещё.

Она спотыкалась, падала, вставала. Снова шла. Падала. Вставала.

Город растворился где-то между седьмым и восьмым падением.

Самира лежала лицом в песке и смотрела на то место, где он был. Там стояла скала. Обычная серая скала, обточенная ветром.

Никакого города. Никаких фонтанов. Никакого кристалла.

Мираж.

Конечно, мираж.

Идиотка.

Она засмеялась — хрипло, сухо. Смех перешёл в кашель. Кашель — в тишину.

Лежала долго. Не знала сколько. Время стало чем-то текучим, необязательным.

И услышала голос:

— Самира.

***

Отец сидел в паре метров от неё.

Просто сидел, скрестив ноги, глядя на дочь с чем-то похожим на грусть. Одежда запылённая, лицо обветренное, морщины у глаз. Выглядел усталым. Старым. Настоящим.

— Ты гонялась за миражом, — сказал он тихо. — Как я всю жизнь.

Самира села. Мир закружился, но устоялся.

— Я знаю, что ты не настоящий, — сказала она.

— Знаешь. — Акрам кивнул. — И что с того?

— Ты галлюцинация.

— Да.

— Тебя нет.

— Да. — Он улыбнулся — грустно, тепло. — Но я здесь. Разве этого не достаточно?

Самира посмотрела на него долго. Хотела сказать что-то колкое, умное. Но устала. Слишком устала.

— Достаточно, — прошептала она.

— Тогда пошли. — Отец встал, протянул руку. — Тебе надо идти.

Она взяла его руку. Пальцы были тёплыми. Реальными.

Всё это неправильно, думала одна часть её мозга.

Заткнись, отвечала другая. Мне нужна компания.

Они пошли на восток.

***

Отец говорил.

Не много — он никогда не был многословным. Но иногда, когда молчание становилось слишком тяжёлым, говорил.

— Помнишь, как я учил тебя различать следы? — спросил он на каком-то шаге. Тысячном? Стопятидесятом? Самира сбилась со счёта.

— Помню.

— Верблюд оставляет широкий след. Осёл — узкий. Человек...

— Человек зависит от обуви, — закончила она. — Ты говорил.

Акрам кивнул. Шёл рядом, слегка впереди. Иногда указывал направление.

— Видишь вон там? — Показал на куст вдалеке. — Саксаул. Значит, вода где-то близко. Под землёй.

Самира посмотрела. Куст был. Настоящий, не мираж.

— Близко — это сколько?

— Метров десять вниз. — Отец пожал плечами. — Бесполезно копать. Но хороший знак.

Они шли дальше.

— Жарко, — сказал отец через некоторое время. — Надо пить.

— У меня нет воды.

— Как нет? — Он остановился, посмотрел на неё удивлённо. — Бурдюк же на плече.

Самира посмотрела. На плече ничего не было.

— Папа...

— Выпей всю сразу, — настаивал он. — Организм сохранит. Я читал. В одной из книг деда.

Рука потянулась к плечу. Нащупала... воздух.

Нет бурдюка.

Не было уже два дня.

— Ты пытаешься меня убить? — прошептала она.

Отец посмотрел на неё долго. Потом медленно сел на песок. Лицо стало грустным — таким грустным, что хотелось плакать.

— Нет, — сказал он тихо. — Я же не знаю. Ничего не знаю. Никогда не знал.

Самира села рядом. Плечом к плечу. Даже если он был галлюцинацией — было приятно быть не одной.

— Помнишь Праздник Первой Воды? — спросил он после паузы.

И память пришла.

***

Аль-Харим. Ей семь лет, может восемь.

Засуха длилась десять лет — так говорили взрослые. Самира не понимала, что это значит, но видела: люди стали злее. Колодцы охранялись. Цены на воду взлетели.

А потом пришёл дождь.

Не ливень — лёгкий, тёплый дождик. Но он казался чудом.

Все выбегали на улицы. Купцы, нищие, дети, старики. Стояли под каплями и смеялись. Кто-то плакал. Кто-то танцевал.

Отец схватил Самиру за руку:

— Пошли! Быстрее!

Они бежали к центральной площади, где продавали шарбат — прохладительные напитки. У одной из лавок отец остановился, указал на высокий стеклянный стакан, полный розовой жидкости с кусочками льда:

— Два!

Продавец удивлённо поднял бровь:

— Это дорого. Дирхам за стакан.

— Знаю. Но сегодня... — Отец улыбнулся, и в этой улыбке было что-то юное, счастливое. — Сегодня можно!

Они пили шарбат аль-ворд под дождём. Самира никогда не пробовала ничего вкуснее. Холодный, сладкий, с ароматом роз. Лёд таял на языке. Дождь капал на голову.

— Идём, — сказал отец, когда они допили. — Покажу тебе кое-что.

Они пошли за город, где начиналась пустыня. Там отец опустился на колени, жестом попросил Самиру сделать то же.

— Это старая молитва, — сказал он. — Моя бабушка учила. А её — её бабушка. Так далеко назад, что никто не помнит.

Поднял стакан с остатками шарбата. Начал говорить медленно, чётко:

— Аль-Мазин, Тот-Кто-Даёт-Воду.

Самира повторила. Голос тихий, неуверенный.

— Капля твоя — жизнь.

— Капля твоя — жизнь.

— Река твоя — надежда.

— Река твоя — надежда.

— Мы пьём и помним.

— Мы пьём и помним.

Отец вылил остатки напитка на песок. Розовая жидкость впиталась мгновенно.

— Мы отдаем долю пустыни, — закончил он.

Самира посмотрела на мокрое пятно.

— Зачем?

— Это благодарность. — Акрам провёл рукой по мокрому песку. — Даже если боги мертвы, даже если кристаллы не работают... вода живая. Пустыня даёт, пустыня забирает. Мы возвращаем долю.

Он верил в этот момент. Самира видела. Верил по-настоящему, не как в свои поддельные лекарства и выдуманные титулы. Верил так, как верят дети.

Вечером на площади жгли костры. Играла музыка. Люди танцевали.

Отец танцевал с Самирой на руках. Кружил, подбрасывал, ловил. Она визжала от восторга.

Заснула у него на плече, под звуки барабанов и смех.

Счастливая.

Самира открыла глаза.

Воображаемый отец смотрел на неё.

— У тебя хорошая память, — сказал он.

— Да.

Она посмотрела на свои губы. Потрескавшиеся, в крови. Прошептала молитву — медленно, с трудом. Каждое слово резало горло:

— Аль-Мазин... Тот-Кто-Даёт-Воду... Капля твоя — жизнь...

Остановилась. Посмотрела на пустые руки.

— Мы отдаем долю пустыни, — закончил отец за неё.

— Мне нечего отдать, — прошептала Самира. — Прости.

Слёз не было. Организм не мог позволить себе слёзы.

Но внутри всё равно плакала.

***

Когда она подняла голову, отец исчез.

Вместо него стоял Салех.

Двоюродный брат старейшины из поселения у Красных Скал. Воин с холодными глазами и мечом на боку. Тот самый, который смотрел на неё после пожара в амбаре и всё понимал.

Только сейчас он выглядел... по другому. Моложе. Чище. Слишком чёткий для галлюцинации.

— Закончила беседу с призраками? — спросил он.

Самира моргнула. Он не исчез.

— Ты же тоже не настоящий.

— Конечно нет. — Салех усмехнулся. — Но пока ты тут бредишь...

Он указал направо. Самира повернула голову.

И увидела караван.

***

Не мираж.

Настоящий караван.

В километре, может ближе. Линия верблюдов, двигающихся слева направо. Медленно, размеренно. Колокольчики звенели — она слышала даже отсюда.

Реально.

Это реально.

— Они идут к Восточному колодцу, — сказал Салех. — Без тебя.

Самира вскочила. Мир качнулся, но она не упала.

Открыла рот, чтобы закричать. Вышел хрип. Попробовала снова — тот же хрип.

Замахала руками. Обеими, даже распухшей, которая стреляла болью.

Караван не останавливался.

Никто не смотрел в её сторону.

— СЮДА! — выдавила она. — ЭЕЕЕЙ!

Хрип. Жалкий, тихий хрип.

Она побежала.

Три шага — ноги подкосились. Упала лицом в песок.

Встала. Два шага. Упала снова.

Караван двигался дальше. Уходил за дюну.

Нет.

Нет-нет-нет.

Самира поползла. Царапая песок руками, отталкиваясь коленями. Кричала беззвучно, снова и снова.

Караван исчез за дюной.

Она лежала, распластавшись на горячем песке, и неотрывно смотрела на опустевшее место, где недавно находился караван.

***

Я умру здесь.

Мысль была спокойной. Почти успокаивающей.

Одна. В двенадцать лет.

Нет, в одиннадцать. Ещё не двенадцать.

Не стоило дерзить Смерти.

Отец был прав. Я глупый ребенок.

Убила троих человек. И что? Всё равно сдохну как собака.

Может, это справедливо.

Она перевернулась на спину. Смотрела в небо. Оно было таким синим. Безразличным.

Может, так и надо.

Я всё испортила.

С самого начала.

Если бы слушала отца тогда, год назад...

Жалость к себе была тёплой, обволакивающей. Приятной, как тёплая ванна. Можно просто лежать, утопая в ней. Не бороться. Не страдать.

Просто лежать и ждать.

Ждать конца.

Что-то ударило её в бок.

Несильно. Но достаточно, чтобы вернуть в реальность.

***

Салех стоял над ней. Посмотрел вниз холодными глазами.

— Закончила купаться в жалости?

— Иди к чёрту, — прошипела Самира. — Ты не настоящий.

— Да. И что? — Он присел на корточки. — Я хочу жить. В отличие от жалкой размазни, которая сейчас валяется в песке.

— Некуда идти. Караван ушёл.

Салех ударил её по щеке.

Не сильно. Но больно. И очень даже РЕАЛЬНО.

— ЧТО...

— Это величайший момент твоей жизни, — сказал он спокойно. — Прямо сейчас. Ты на грани смерти. Кто такое переживал? Только те кто ушел на ту сторону. Те кто остался там куда ты так стремишься. Но ты пока ещё здесь. И витаешь где-то в облаках.

Самира смотрела на него, не веря.

— Можешь лежать и ныть. Это легко. — Он встал. — Или можешь ДУМАТЬ.

— О чём...

— ОТКУДА они шли?

— Что?

Ещё одна пощёчина. Самира зажмурилась от боли.

— Караван ОТКУДА шёл? Где ночевал? ДУМАЙ!

— Я... я не знаю...

— Какая же ты тупая! Караваны останавливаются на ночь. Всегда в одних местах. — Салех указал туда, откуда пришёл караван. — У камней. Где есть защита от ветра. Где раньше останавливались другие.

Самира моргнула. Мозг медленно, мучительно проворачивал мысль.

— Стоянка...

— Сколько они прошли? Полдня? Меньше? Значит...

— Значит, стоянка близко.

— ИЩИ СЛЕДЫ.

Салех исчез.

Самира осталась одна. Но теперь у неё была цель.

***

Она встала.

Мир качнулся, но она устояла.

Пошла туда, где видела караван. К месту, откуда он пришёл.

И увидела следы.

Четкие отпечатки верблюжьих копыт в песке. Широкие, глубокие. Свежие.

Настоящие.

Просто иди по следу.

И Самира пошла.

***

Шла три часа.

Может, четыре. Время снова стало текучим.

Галлюцинации мелькали по краям зрения. Отец появлялся, говорил что-то, исчезал. Салех шёл рядом иногда. Даже лисица мелькнула один раз — серая тень на дальней дюне.

Но следы оставались.

Реальные. Чёткие. Опора разума.

Самира считала отпечатки как молитву. Один, два, три, четыре...

Падала. Вставала. Падала. Вставала.

Солнце катилось к горизонту.

Темнота.

В темноте следов не видно.

Быстрее.

БЫСТРЕЕ.

Она заставила себя идти быстрее. Спотыкалась, едва держалась на ногах, но шла.

И увидела.

***

Место стоянки.

Круг примятого песка — метров десять в диаметре. Там стояли палатки.

Три кострища. Одно большое в центре, два поменьше по краям. Зола ещё не развеялась.

Помёт верблюдов. Свежий — пахнущий, должно быть ещё тёплый.

Обглоданные кости. Обрывки ткани.

Стоянка.

Настоящая.

Может, что-то осталось.

Самира начала тщательные поиски, двигаясь медленно и внимательно. Она осматривала каждый камень, шарила в золе костров и прощупывала песок руками. Ничего не попадалось. И вдруг, за массивным камнем... Бурдюк.

***

Она замерла.

Боялась прикоснуться. Вдруг мираж?

— Бери, — сказал голос Салеха откуда-то. — Он настоящий.

Самира протянула руку. Медленно. Пальцы коснулись кожи.

ТВЁРДЫЙ.

НАСТОЯЩИЙ.

Она схватила бурдюк обеими руками. Тяжёлый. Полный.

Трясущимися пальцами открыла затычку.

Запах.

Запах воды.

Чистой, прохладной, настоящей воды.

Самира подняла бурдюк ко рту.

Стоп. Держи себя в руках

Маленькими глотками.

Сделала маленький глоток. Вода обожгла потрескавшиеся губы.

Считала до десяти. Медленно. Заставляя себя ждать.

Ещё глоток.

Считала снова.

Ещё.

После пяти глотков мозг начал проясняться. Туман в голове рассеивался. Мир обретал резкость, которой не было целый день.

Литр.

Может, полтора.

Я богата.

Самира села спиной к камню. Прижала бурдюк к груди. И впервые за много дней улыбнулась.

***

Она осмотрела лагерь более внимательно.

У маленького кострища лежал башмак.

Детский. Порванный. В засохшей крови.

Рядом — тёмное пятно на песке. Тоже кровь. Много крови.

Лоскуты ткани. Белые, чистые. От савана.

Ребёнок умер здесь.

Этой ночью.

Поэтому ушли на рассвете.

Торопились. Забыли вещи

Самира долго не отводила взгляд от башмака. Потом тихо сказала:

— Спасибо тебе, дитя. Прости меня.

Чья-то трагедия стала её спасением.

Мир не справедлив. Отец говорил. Дед его учил.

Мир просто... есть.

И всё, что можешь — принять это.

***

Солнце село.

Самира собрала остатки дров — немного, но хватит на маленький огонь. Проблема была в том, что разжечь его было нечем. Ни кремня, ни огнива.

Ничего.

Ладно.

Холодная ночь. Не первая.

Она устроилась в углублении между камнями. Место было защищённое — ветер не доставал. Укуталась в ткань.

Выпила ещё чуть чуть. Медленно, осторожно.

Осталось около литра.

На два дня.

Может, три.

Она посмотрела на звёзды. Те же самые звёзды, что отец показывал ей в детстве.

Привет, пап.

Где бы ты ни был.

Закрыла глаза.

И тут услышала звук.

***

Цоканье когтей по камню.

Самира открыла глаза. Медленно повернула голову.

На дальней дюне, в лунном свете, сидела серая лисица.

Чёткая. Неподвижная. Реальная.

Смотрела прямо на неё.

Самира посмотрела на бурдюк в руках. Потом на лисицу.

Что-то внутри неё щёлкнуло.

Не страх. Не принятие. Что-то другое.

Злость.

Чистая, яркая, горячая злость.

Она встала. Ноги держали — едва, но держали.

Подняла бурдюк над головой.

— ЭЙ! — крикнула она. Голос был хриплым, но громким. — ЭЙ, СУКА!

Лисица не двигалась.

— ВИДИШЬ ЭТО? — Самира потрясла бурдюком. — ВОДА! ЛИТР ВОДЫ!

Шагнула вперёд.

— Я проживу ещё два дня! А за два дня найду ещё!

Ещё шаг.

— Помнишь, год назад я обещала тебя убить?

Открыла бурдюк. Сделала глоток. Демонстративно. Медленно.

— Я так и сделаю. Может, не завтра. Но обязательно сделаю.

Лисица наклонила голову. И впервые за все эти дни заговорила — не голосом в голове, а своим голосом. Тихим, как шелест песка:

— Посмотрим, девочка. Ночь холодна.

Самира усмехнулась. Губы треснули сильнее, кровь выступила, но ей было всё равно.

— А я горю от злости. Хватит на всю ночь.

Они смотрели друг на друга.

Потом лисица медленно поднялась. Развернулась.

Ушла в темноту.

Не исчезла — ушла. Как живое существо.

Самира смотрела ей вслед. Потом вернулась к своему укрытию между камней.

Легла. Прижала бурдюк к груди. Накрылась тканью.

Улыбалась.

— Сегодня я выиграла, сука, — прошептала она в темноту. — Завтра посмотрим. Завтра будет завтра.

И провалилась в сон.

Сон победителя.

Часть 2. День седьмой. Пустыня берущая своё.

Сны были странными.

Не кошмарами — слишком мягкими для кошмаров. Скорее... воспоминаниями событий, которых не было.

Отец укрывал её одеялом. Настоящим тёплым одеялом, не куском запылённой ткани. Поправлял края, заботливо. Целовал в лоб.

Спи, звёздочка.

Философ стоял в углу комнаты. Смотрел с упрёком. Его взгляд словно говорил: «Ты меня бросила. Я умер, а ты осталась в живых».._

Прости, шептала Самира. Я не хотела.

Дом. Белые стены, прохладный пол под ногами, запах мяты и жареного мяса. Дом, которого у них никогда не было. Дом, о котором мечтала, сама не зная об этом.

Останься, говорил отец из дверного проёма. Здесь безопасно.

Это не настоящее, – отвечала она. – Я не могу остаться.

– А что настоящее?

– Пустыня. Холод ночи. Боль в теле.

– Тогда зачем ты снова и снова сюда возвращаешься?

Она не знала ответа.

***

День седьмой встретил её теплом.

Самира лежала, ощущая, как солнечные лучи пробираются сквозь ткань на голове, согревают кожу. Тело затекло — каждая мышца ныла. Рука всё ещё распухшая, но боль притупилась. Инфекция не усиливалась. Может, организм справлялся. Может, просто ещё не сдался.

Она села.

Открыла бурдюк.

Сделала маленький глоток. Подержала во рту, смакуя. Проглотила.

Ещё глоток.

Ещё.

После пяти глотков остановилась. Заткнула бурдюк.

Осталось немного, но и не мало. Может, литр.

На два дня.

Надо найти больше воды.

Она осмотрела лагерь при дневном свете.

Вчера, в сумерках и эйфории от находки, она не разглядела многого. Теперь видела детали.

Три кострища. Большое в центре — для приготовления пищи. Два поменьше по краям — для согрева.

Помёт верблюдов кучками. Восемь, девять, десять куч. Значит, караван был не маленький.

Кости обглоданные. Баранина, судя по размеру. Караван был богатым — ели мясо.

И там, у самого края лагеря, наполовину засыпанная песком...

Сумка.

***

Самира подползла к ней на коленях.

Кожаная. Старая, потёртая, с длинным ремнём. Из тех, что носят через плечо.

Застёжка закрыта. Пальцы дрожали, когда она её открывала.

Пустая.

Наверное, пустая.

Зачем бы они оставили что-то ценное?

Открыла.

Внутри:

Финики. Семь или восемь штук. Подсохшие, сморщенные, но не гнилые.

Кусок сыра. Твёрдого, жёлтого, завёрнутого в вощёную ткань. Размером с кулак.

Молитвенные чётки. Синие бусины на шёлковой нити. Лазурит, наверное.

Медная монета с дыркой посередине. Старая, стёртая.

Обрывок ткани с вышивкой. Цветы и птицы. Тонкая работа.

Самира вытащила всё, разложила на песке перед собой.

Сокровища.

Чужие сокровища.

Она посмотрела на маленький башмак у дальнего костра.

Кому принадлежала эта сумка? Матери малыша?

Смерть ребёнка заставила мать поспешно его хоронить, и она забыла сумку.

Их утрата — моя возможность выжить.

Странная мысль. Неприятная. Но правдивая.

Самира сложила руки и тихо сказала:

— Спасибо. Прости за то, что не смогу вернуть.

Ветер прошелестел в ответ.

Она взяла финик.

***

Первая еда за четыре дня.

Самира разломила финик на четыре части. Как делала раньше, в начале пути.

Положила первую четверть на язык.

Она зажмурилась от удовольствия. Жевала медленно, тщательно, превращая финик в кашу. Проглотила.

Желудок сжался. Больно. Резко.

Чёрт.

Она согнулась, обхватив живот руками. Ждала. Организм отвык от еды. Не знал, что с ней делать.

Тошнота поднялась к горлу. Самира дышала глубоко, медленно.

Не блюй. Не смей.

Это еда. Драгоценная еда.

Тошнота прошла. Медленно, нехотя, но прошла.

Самира подождала ещё пять минут. Потом съела вторую четверть.

На этот раз желудок принял без протеста.

Третью.

Четвёртую.

Финик исчез. Она облизала пальцы, собирая остатки сладости.

Потом достала нож. Отрезала тонкий ломтик сыра.

Положила в рот.

Солёный. Резкий.

Прекрасный.

Она жевала, смакуя. Сыр вызывал жажду — мгновенно, требовательно. Самира сделала маленький глоток воды.

Ещё ломтик сыра.

Ещё глоток.

Через десять минут она съела треть куска и остановилась. Не потому что наелась — хотелось ещё, всегда хотелось ещё. Но нужно было оставить про запас.

Оставшееся — на потом.

Она завернула сыр обратно в ткань. Спрятала в карман вместе с оставшимися финиками.

И почувствовала, как что-то меняется внутри.

Энергия. Первый раз за много дней — настоящая энергия, не адреналин отчаяния.

Голова прояснилась. Мысли пришли в порядок.

Я поем. У меня есть вода. Я жива.

Что дальше?

***

Следы каравана вели в двух направлениях.

На север — туда, куда они ушли. Свежие, чёткие.

На юг — откуда пришли. Размытые ветром, но видимые.

Самира стояла, глядя то в одну, то в другую сторону.

Назад — найду предыдущую стоянку. Может, там тоже что-то осталось.

Вперёд — может, догоню караван. Или встречу другой.

Логика говорила: назад безопаснее. Известный путь.

Инстинкт говорил: вперёд.

Надо идти на север.

Она посмотрела на солнце. Оно поднималось справа от той стороны, куда вели свежие следы.

Решено.

Самира начала собираться.

***

Систематично. Методично. Как учил отец.

Сначала — вода. Она прошлась по лагерю, проверяя каждый камень, каждое углубление. Нашла два небольших бурдюка, брошенных у дальнего костра.

Один пустой. Второй — с остатками на донышке.

Самира аккуратно перелила из второго в свой. Стакан, не больше. Но это было что-то.

Теперь больше литра. Может, даже полтора.

Потом — припасы. Финики и сыр уже в карманах. Она добавила туда молитвенные чётки — повязала на запястье здоровой руки. Красиво смотрелись. Синие бусины на загорелой коже.

Монету положила в карман к камешку отца. Два талисмана. Один от прошлого, один от настоящего.

Обрывок ткани с вышивкой тоже взяла. Не знала зачем. Просто хотелось.

Наконец — голова. Она перемотала ткань, закрывая лицо от солнца.

Посмотрела на лагерь последний раз.

Повернулась на север.

Пошла.

***

Седьмой день тянулся медленно.

Самира шла по следам. Широкие отпечатки верблюжьих копыт вели прямо, почти не отклоняясь. Караван знал дорогу.

Она считала шаги. Один, два, три, четыре... сто. Начинала заново.

Каждый час останавливалась. Пила два-три глотка. Ела кусочек финика размером с ноготь.

Экономь.

Всё может кончиться в любой момент.

Солнце ползло по небу. Жара нарастала, но была терпимой. Или тело адаптировалось. Сложно было понять.

К полудню она прошла, наверное, километров десять. Может, больше. Следы не теряла — шла строго по ним, как по канату над пропастью.

Если потеряю следы, потеряюсь.

Опять.

Нельзя.

На закате нашла место для ночлега.

Не особое — просто большой камень, дающий тень. Но следы проходили прямо мимо. Если ляжет здесь, утром увидит их сразу.

Самира устроилась спиной к камню. Съела половину финика и тонкий ломтик сыра. Запила четырьмя глотками воды.

Желудок принял без проблем. Хороший знак.

Она смотрела, как солнце садится. Небо окрашивалось в красный, оранжевый, фиолетовый. Красиво.

На дальней дюне появилась лисица.

Ближе, чем вчера. Метрах в тридцати.

Самира посмотрела на неё. Кивнула.

— Привет.

Лисица не ответила.

— Всё ещё думаешь, что заберёшь меня?

Молчание.

— Увидим.

Самира легла на бок. Укуталась в ткань. Закрыла глаза.

Ночь обещала быть холодной. Но она уже знала, как пережить холод.

Свернись калачиком. Дыши медленно. Двигай пальцами, если замерзают.

Всё просто.

Выживание — это просто.

Пока у тебя получается.

Она заснула, считая звёзды сквозь полуприкрытые веки.

***

Восьмой день начался практически сразу, словно ночи и не было.

Самира перевернулась на живот. Оперлась на локти. Подтянула колени.

Встала на четвереньки.

Мир закружился. Самира зажмурилась, ждала.

Головокружение прошло.

Она поднялась на ноги. Пошатнулась, но устояла.

Готово.

Теперь иди.

Сделала шаг. Ноги держали.

Ещё шаг.

Ещё.

Следы каравана были прямо перед ней. Чёткие. Реальные.

Самира пошла по ним.

***

Часа через два — может, три, время опять стало текучим — и он появился.

Отец.

Шёл справа от неё. В паре метров. Молча.

Самира не удивилась. Почти ждала.

— Привет, пап.

Он кивнул.

С другой стороны, слева, серая лисица.

Тоже молча. Тоже в паре метров.

Они шли втроём. Через пустыню. По следам того, чего уже нет.

Девочка, воображаемый отец и Смерть.

Звучит как начало анекдота.

Самира хихикнула. Звук вышел хриплым, странным.

— Знаете что забавно? — спросила она вслух.

Никто не ответил.

— Я даже не уверена, кто из нас всех тут настоящий.

Отец молчал. Лисица молчала.

Они просто шли.

Час. Два.

Молчание было не неловким. Наоборот — комфортным. Как будто они всегда шли так. Всегда будут.

Семья.

Какая же она странная, эта семья.

Солнце поднималось выше. Жара нарастала.

И вдалеке, на горизонте...

Пыль.

***

Самира остановилась. Прикрыла глаза ладонью от солнца.

Пыль поднималась столбом. Двигалась слева направо.

Караван.

Реальный караван.

Сердце забилось быстрее.

— Это они? — спросила она.

— Да, — ответил отец.

Самира обернулась. Он стоял, глядя на пыль.

— Ты... говоришь.

— Сегодня говорю. — Акрам посмотрел на неё. В глазах была грусть. — Последний раз.

— Что?

— Мне пора, Самира.

Она открыла рот. Закрыла. Не знала, что сказать.

Отец медленно сел на песок. Жестом попросил её сесть рядом.

Самира опустилась. Лисица подошла ближе. Села напротив.

Все трое. Треугольник.

— Давай прочтём молитву, — сказал отец тихо. — Последний раз.

— Я не помню всех слов.

— Помнишь. — Он улыбнулся. — Ты помнишь больше, чем думаешь.

Акрам протянул руки. Самира взяла их. Тёплые. Настоящие.

Последний раз.

Он начал:

— Аль-Мазин, Тот-Кто-Даёт-Воду.

Её голос дрожал, но она повторила:

— Аль-Мазин, Тот-Кто-Даёт-Воду.

— Капля твоя — жизнь.

— Капля твоя — жизнь.

— Река твоя — надежда.

— Река твоя — надежда.

— Мы пьём и помним.

— Мы пьём и помним.

Акрам отпустил её руки. Поднял ладони, сложив их чашей. Наклонил.

Пальцы разжались.

Невидимая вода лилась на песок.

— Мы отдаём долю пустыни, — сказал он.

Самира повторила, и слёзы текли по щекам:

— Мы отдаём долю пустыни.

Они сидели в тишине.

Потом отец встал. Медленно, как старик.

— Иди к ним, — кивнул он на караван. — Они хорошие люди. Заберут тебя.

— Папа...

— Я горжусь тобой. — Голос был твёрдым. — Знаешь это, да?

Она кивнула. Не могла говорить.

— Я был плохим торговцем. Плохим целителем. Плохим наследником. — Он смотрел куда-то вдаль. — Но в конце... в самом конце, когда буря пришла... я сделал правильно. Укрыл тебя. Это единственное, что имеет значение.

— Ты был хорошим отцом.

— Пытался. — Акрам улыбнулся — грустно, тепло. — Этого недостаточно, но... пытался.

Лисица встала. Посмотрела на Самиру.

Потом кивнула. Один раз.

Перемирие.

До следующего раза.

Они повернулись. Отец и Смерть. Пошли прочь от следов. В сторону. В пустоту.

Самира смотрела, как они уходят. Как силуэты становятся меньше. Растворяются в мареве.

Исчезают.

Пустыня забрала свою долю. Она всегда берёт своё.

Она сидела ещё долго. Пока слёзы не высохли на щеках.

Потом встала.

Посмотрела на караван.

Пошла.

***

Три всадника отделились от каравана, когда заметили её.

Скакали быстро, поднимая пыль. Самира шла им навстречу, пошатываясь.

Они подъехали. Спешились.

Старший — седобородый мужчина в чистой белой одежде — смотрел на неё с ужасом.

— О боги... дитя!

Самира попыталась говорить. Горло было сухим.

Второй всадник — молодой, с добрыми глазами — протянул ей бурдюк:

— Пей. Медленно.

Она пила. Маленькими глотками. Вода была прохладной, свежей.

Лучшее, что она пробовала.

— Ты одна? — спросил старший.

— Да.

— Откуда ты идёшь?

Самира помахала назад рукой. Туда, где была повозка. Буря. Отец.

— Оттуда.

— Сколько дней ты в пути?

— Восемь. После бури.

Всадники переглянулись. Не верили. Она видела.

Восемь дней. Ребёнок. Один.

Невозможно.

Но вот она стоит.

— Где твои родители?? — голос старшего стал мягче.

— Песок забрал, — сказала Самира. Странно, но слова не причиняли боли. Просто констатация факта.

Старший посмотрел назад, туда, откуда она пришла. Прищурился.

— Там кто-то был? Видела кого-то?

Самира обернулась.

Только ровный песок. Дюны. Пустота.

Даже её следов не было видно — ветер стёр.

— Нет, — сказала она тихо. — Никого.

Правда.

Их там нет.

Они ушли.

***

Её завернули в чистую ткань. Дали ещё воды и лепёшку — тёплую, мягкую, вкусную.

Подняли на верблюда. Молодой всадник сел сзади, придерживая, чтобы не упала.

Двинулись к основному каравану.

Самира сидела, укутанная в чужую ткань. В руках держала их бурдюк с водой. На запястье — синие молитвенные чётки. В кармане — камешек отца.

Смотрела вперёд. На дорогу к оазису. К жизни.

Пустыня даёт.

Пустыня берёт.

Самира ещё не знала, что пустыня забрала и её.

На совсем.

Караван двигался к оазису.

Солнце садилось.

Впереди была жизнь.

Конец второй истории.