День Аркарана

Глава 1

Солнце стояло в Скорпионе и на день осеннего равноденствия приходился один из главных праздников старой веры – день Сагангана, олицетворявшего не закольцованное на года и столетия вечное время. Ириды, носители священных принципов Сагангана, изображались крылатыми львами с головой бородатого мужа в королевской короне и их часто использовали для защиты от зла. Через ритуалы праздника народ прикасался к бесконечному, устраивая по этому поводу маскарады. Считалось, вечное срывает сегодня маски, всю ложь и наносную мишуру, обнажая истину. Стремясь настроить себя в преддверии прячущейся во мраке зимы на истинное понимание добра и зла, люди из года в год повторяли в этот день мистерию одевания и снятия масок. Стекаясь по улицам к главной площади их, потом сжигали огнём подсвечников о четырёх свечах, под пение священных псалмов.

Так было сотни лет, и воцарившаяся Элисандра не в силах искоренить полуночный обряд была вынуждена найти ему место в признаваемых новой верой торжествах, приурочив к празднованию сбора урожая. Река огней по-прежнему стекала к площади у Касагранды, лишь только славили теперь не Триолана, а Непорочную Деву. Бальтазар участвовал в мистериях всю свою жизнь, вначале как рядовой участник, позднее одним из верховных жрецов и теперь, во времена гонений шёл вместе со всеми, освещая путь четырьмя свечами. Низложенный Экзарх снова стал одним из толпы, но даже если б вокруг больше не было никого, он всё равно проделал бы этот путь, пусть и в последний раз. Хотя маска закрывала лицо, прошлое не отпускало даже сейчас – слишком долго он носил свой титул и отвернувшиеся от него братья узнавали его и сторонились от этого.

Было уже далеко за-полночь, когда по выложенной брусчаткой дороге старик пришёл к своему дому, уединённо стоявшему на вершине небольшого холма. Устало опираясь на посох, он вдруг увидел за поворотом невысокого, тщедушной комплекции человека, прячущегося в густой тени. Убывающая луна давала немного света, но всё же его хватило, чтобы увидеть в руке длинный нож, которым продавцы обычно резали хлеб.

Бальтазар попятился, скорее, от неожиданности, чем от страха – он был слишком стар, чтобы бояться за свою жизнь – и, не удержав равновесия, повалился на спину, широко раскинув в стороны руки. Разбойник в маске смеющегося мужчины с закрученными вверх усами бросился на него и, усевшись на грудь, занес над ним нож.

– За Валаама! – крикнул он взволнованным фальцетом. Уходили мгновения, но клинок не вонзался в гулко бьющееся сердце и тогда бывший жрец, нащупав вылетевший посох, ударил его в грудь. Схватившись за солнечное сплетение, несостоявшийся убийца повалился на бок, жалобно застонав. Встав на четвереньки, удивлённый всем этим Бальтазар отшвырнул нож и снял маску с его лица. Глаза девушки, совсем ещё ребёнка застилала пелена боли, но сквозь неё проглядывали решительность и злость.

– Ты та девочка, которую целитель вырвал из лап смерти, – утвердительно качая головой, произнёс старик, всё также стоя на четвереньках, разглядывая обезображенное ожогом лицо.

– А ты тот. Кто убил его, и я поклялась его памятью, что найду тебя и прикончу, пока птицы в башне не склевали остатки мяса с твоих костей.

– Ты не убийца и поверь мне, убить человека не просто, особенно, таким как мы…

– Я не такая как ты и не сравнивай меня с собой и тем более с ним, – перебила Фейга и не найдя ножа с искажённым ненавистью лицом швырнула в Бальтазара кусочком отколовшегося от брусчатки камня. – Он был добрым, он целил людей и учил их своей доброте и если бы не ты, мерзкий паук с ожесточившимся от старости сердцем то смог бы спасти этот мир!

– Моё сердце ожесточилось не от старости, а от боли заполнившей землю и уничтожившей всё, что было дорого ему. И теперь оно не годится больше для любви и сострадания, а только лишь для отпущения грехов

– В чём же заключался грех Валаама, в том, что помогал людям?

– Он уводил их от истинного Бога своими проповедями, возможно не желая того становясь для них если и не Божеством, то во всяком случае Его Пророком, расставив сети показной доброты, но ник-то не знает, чего добивался он на самом деле. Он не прошёл моего испытания, а значит, был не тем, кого ждал я всю жизнь, – грустно закончил бывший жрец и, опираясь на посох с трудом поднялся на ноги.

– Даже теперь ты грустишь не о том, что предал невинного смерти, а что всё, во что верил, чему отдал жизнь, оказалось пустыми словами. То, что делал ты долгие годы, чему учил людей, было напрасным и лживым! Но он, он другой – чистый и светлый, а ты, жалкий старикашка напрасно думаешь, что смог убить его. Ведь тела до сих пор не предано ни земле, ни ветру и он снова вернётся сюда, где начался его путь служения людям, дабы вершить свой суд! И не будет тебе прощения и покоя ни среди живых, ни среди мёртвых. Зазвучат трубы небесные и ангелы спустятся с облаков, восстанут мёртвые из праха и станет судить он их, отделяя грешных от праведников. И будут праведники жить вечно, грешникам же гореть в аду до скончания веков!

Собравшийся было уйти Бальтазар молча смотрел на Фейгу, дивясь словам её, возможно узнавая в ней себя, а потом сказал: – Он кажется тебе не тем, кем был на самом деле. Сладкий яд его слов, что до сих пор сочится из твоих уст и благодарность за спасение, заставляют видеть его Пророком, посланным на землю. Только это не так. И он не вернётся, тело его либо лежит где-то на дне реки, зацепившись за корягу, либо спрятано кем-то из последователей. Но ты, ты можешь рассказать о нём людям, описать деяния день за днём, чтобы память о Валааме – как звал он себя – не затерялась во времени.

– Ник-то не станет слушать, – сокрушённо покачала головой девочка. – Слуги Элисандры, будь проклято её имя, схватят меня, и бросят в Драконий Коготь, и уж я-то точно останусь там навсегда. А наукам я не обучена. Да и где бы взяла пергамен с чернилами? Ведь у меня нет денег даже на еду.

– Это всё есть у меня, и я могу обучить тебя письму и чтению, а за это ты станешь прислуживать мне в моём доме. Прежние слуги разбежались, а оставшаяся верной служанка слишком стара и нерасторопна. Так что, мир? – спросил он глядевшую на него Фейгу, но та лишь презрительно плюнув ему под ноги, наконец, поднялась с земли и, прихватив отброшенный Бальтазаром нож, скрылась во мраке.

Прошла неделя со дня Сагангана и старик почти забыл о неудавшемся покушении, вспоминая о нём лишь от боли в ушибленной при падении спине, когда в полдень на удивление тёплого как для середины осени дня в его дверь постучали. Пожилая служанка неторопливо дошла до калитки и наконец, открыв, увидела лишь пустую улицу. Недовольно ворча на глупую шутку, она закрыла дверь и пошла назад, но когда почти доковыляла до дома стук повторился. Старуха развернулась и, чертыхаясь хотела было снова идти, когда Бальтазар, показав ей жестом оставаться на месте, сам пошёл к входу. Открыв дверь, он собрался отчитать, кого бы то ни было, но увидев Фейгу осёкся.

– Ты пришла заключить со мной мир?

– Перемирие. Не думай, что я простила тебя – содеянное тобой слишком ужасно, но нельзя, чтобы память о Валааме, исчезла или была оболгана такими как ты. Научи меня таинству знаков, и тогда я смогу записать всё чему он учил и что делал, дабы мудрость его осталась в веках. А за это, так и быть, стану прислуживать тебе, хотя ты и не заслуживаешь награды.

***

После случившегося примирения с Бальтазаром жизнь девочки изменилась. Валаам, даже погибнув, будоражил людские умы, да и сама смерть проповедника не выглядела концом пути – люди видели, как его поглотила пучина, но тела так и не нашли. Сгоревшая слободка пустовала недолго, паломники не только из Добробрана, а из самых дальних пределов королевства стекались сюда, ибо считали это место святым.

Некоторые из учеников Валаама называли теперь себя Апостолами, и Фейга, как любимица опального лорда де Вальсамона считалась среди них своей. Но чем больше времени проходило со дня трагической гибели целителя, тем больше отдалялись они от истины его учения. Каждый из доброго десятка человек толковал проповеди по своему, привнося в них собственные новшества, у каждого были теперь свои сторонники, и между Апостолами не стало единства. Каждый из них пытался привлечь девочку на свою сторону, но она слишком любила Валаама и потому решила собрать в рукопись деяния и всё, чему действительно учил он – Евангелие от Фейги.

Последователи Валаама пытались выстроить напротив места, где закончился его земной путь каменную ротонду с вечно горящим огнём, но клирики Храма всякий раз разрушали её и люди просто сложили на этом месте камни, надеясь, когда-нибудь исполнить задуманное. Непорочная-Дева ревностно следила за своей паствой; новое, едва родившееся учение было признано ересью, а его последователи объявлены вне закона. Опасаясь расправы, адепты Валаама собирались под покровом ночи, прячась как звери, в пещерах песчаных холмов правого берега. Там они проводили свои службы, читая молитвы Триолану при свете горящего жертвенника, сходясь во мнении, что Учитель был его Пророком – реинкарнацией Ария – посланным на землю.

Фейга редко посещала эти сборища, сосредоточившись на собственной миссии. Теперь она жила в доме Бальтазара, утром и днём занималась домашними делами, а вечером училась грамоте и письму. Престарелая Хлоя, служанка смещённого Экзарха была медлительна и нерасторопна. Ноги её опухли, став похожими на слоновьи и девочка даже пыталась лечить её, по примеру Валаама водя руками над распухшими чреслами, надеясь в душе, что способности целителя передадутся ей. Но старалась напрасно. Страдающая от тяжести в ногах женщина была добра к Фейге и та пыталась облегчить ей труд, беря всю тяжёлую работу по дому на себя.

Это занимало много времени, и когда у неё выдавался свободный час, между работой и учёбой она посвящала его рисованию, обнаружив в себе способности к нему. Вначале рисовала палочкой на песке, в основном то, что видела – реку, небо, дома поблизости, людей и животных. Потом полотном для её рисунков стала гладкая выбеленная солнцем стена дома и девочка изображала на ней кусочками угля уже то, что волновало её по-настоящему. В этих робких набросках отчётливо угадывались недавние события: приход Валаама в Добробран, исцеление людей – в том числе и Фейги – заточение в крепости, последующее бегство и наконец, гибель. Работам не хватало мастерства и таланта, но девочке и не требовалась стопроцентное сходство – она лишь желала сохранить память об этой необыкновенной личности.

При своём странном для богача образе жизни, Бальтазар оставался человеком небедным и, хотя совсем не занимался коммерческими делами, его многочисленная родня заботилась о блаженном старике, выделяя процент с ренты земель. Бальтазар вёл жизнь аскета, был неприхотлив к еде, не окружал себя роскошью и одевался просто, а весь доход, раньше выделяемый на поддержание угнетаемой Элисандрой веры, теперь тратил на создание библиотеки.

Нанятые им люди ездили по королевству, выискивая в полуразрушенных храмах посвящённые Триолану рисунки и надписи, выбитые на плитах пола или рисованные на фресках стен. То, что можно было извлечь, извлекали, а остальное просто переписывали в бумажные свитки, перенося затем на пергамен и делая со временем полноценным Кодексом. Обладая деньгами и свободным временем, старик собирал воедино по крупицам все доступные ему сведения, надеясь, что время опалы Триолана рано или поздно кончится. Дожить до этого дня он не надеялся, не видя силы способной пошатнуть устои правления самозванки, а потому хотел оставить своим последователям как можно больше сведений о преданном Боге.

Полдюжины переписчиков под его присмотром записывали учение Ария в богато украшенные кодексы. Кропотливая работа шла медленно, ведь каждую молитву, притчу, проповедь или повествование о сотворении мира и жизни Пророка предстояло записать вручную, потом художники украшали страницы рисунками на соответствующие темы, затем их раскрашивали и сшивали листы, украшая кожаные обложки серебром и позолотой. Все писцы были мужчинами, женщин подпускали лишь на стадии выделки кожи для страниц, но для девочки, видя её усердие в рисовании, Бальтазар сделал исключение, доверив раскраску рисунков тонкой кистью из конского волоса.

Девочка заучивала руны, старательно записывая их острым костяным стержнем на небольшом покрытом слоем воска прямоугольнике из чёрного сланца. По вечерам, когда переписчики расходились, старик давал ей тот или иной Кодекс с божественными текстами, и она складывала руны воедино, превращая в слова. Фейга обладала цепкой памятью и со временем могла уже вполне бегло читать, а вот письмо ей давалось не так легко.

Пусть в душе она не принимала написанного в Священном писании, так разительно отличавшегося от того, чему учил Валаам, скрепя сердце делала всё, что поручал ей старик. Но когда появлялось свободное время, не обращая внимания на косые взгляды девочка устраивала целые представления. Рассадив вылепленных из глины кукол у разрисованной стены, она говорила им, подражая интонации целителя:

- Я расскажу вам о трех вещах, без которых не может обойтись человек так-же точно как тело не может обойтись без духа.

Три вещи не вернуться назад: слово, возможность, время. Три вещи нельзя терять: честь, спокойствие, надежду. Три вещи особенно ценны в жизни: доверие, вера, любовь. Три вещи так же зыбки, как первый лёд на Лее: удача, власть, богатство. Три вещи делают человека тем кто он есть: успехи, честность, труд. Три вещи разрушают людей: злость, вино, гордыня. Три вещи особенно трудно сказать: "помоги", " прости", "люблю". Теперь вы знаете о сути трех вещей, они помогут найти вам дорогу в жизни, словно фонарь в кромешной тьме.

Фейга уже не раз повторяла проповедь Валаама своим молчаливым слушателям, но всякий раз доходя до этого места глаза её наполнялись слезами, а голос начинал предательски дрожать. Самодельные куклы слепо пялились на неё, словно и впрямь могли слышать и сочувствовать утрате. Украдкой глядя как девочка прячет их в сундук Бальтазар не мог понять, чего в ней больше, детского упрямства или слепой веры в человека однажды спасшего ей жизнь. Лжепророки не редко появлялись в Добробране, привлеченные огромным скоплением людей, жадно впитывавших их сомнительные идеи, но Бальтазар надеялся, что рано или поздно девочка откроет сердце его забытому Богу.

Зима в том году выдалась тёплой, слякотной и дождливой. Тяжёлые мрачные тучи тёмной пеленой почти всё время застилали небо и такие же безрадостные тревожные вести приходили из-за моря в форт Канингема, приводя людей в уныние. Купцы и беженцы из-за Азгора рассказывали о безжалостной орде, появившейся на морских разбойничьих судах, захватывавшей теперь одну страну за другой. Предводительствовал бесчисленным воинством молодой царь, которого называли они Басадор, возжелавший подчинить себе весь Серединный мир, настолько могущественный, что даже повелевал силами тьмы. Огнедышащее чудовище о многих головах испепеляло каждого, кто вставал на его пути, и не было спасения от этой великой напасти.

Одни владыки признавали над собой власть чужеземцев, отдавая ключи от городов своих, другие оказывали сопротивление, но чудовище со змеиной головой, чешуя которого была так прочна, что стрелы не пробивали её, уничтожало боевые порядки, рекою огня, обращая противника в паническое бегство лишь одним своим появлением.

Покинувшие дома люди клялись и божились, что видели, как огонь вырывается из пасти чудовища. Что монстр тот с мужской головой, что у него два сросшихся между собой тела: одно – чудовища, другое – человека, а что было из этого правдой, ник-то доподлинно не знал. Королева решила прекратить зарождающуюся панику и глашатаи на рынках и площадях зачитывали толпе воинственные речи, что армия Добробана сильна, а легионы Непобедимых смогут дать достойный отпор любому врагу. Что стены крепости слишком прочны и не стрелы, ни камни, ни пламя не навредят защитникам города.

Всю зиму королевство будоражили ужасные слухи, впрочем, так и, оставаясь пока что слухами. Разве что беженцы из охваченных войной пределов всё чаще появлялись в приграничных капитанствах королевства - Элисандра строго-настрого запретила им селится в чертогах столицы, дабы не будоражить жителей, а в конце зимы случилось событие, отвлекшее город от тревожных вестей.

***

Фейга месила тесто для хлебов, под присмотром Хлои, что давала советы по поводу и без, сидя на каменной ступени. Подсказки старухи сильно досаждали девочке, но она терпела, изгоняя из сердца раздражение, дабы тесто не скисло, а каравай вышел румяным и вкусным. Рано умершую мать Фейга не помнила, но Валаам учил что, мы есть то, что едим, а вкус пищи напрямую зависит от настроения повара, и отношения к тем, кто будет вкушать его блюда…

Настойчивый стук в дверь отвлёк девочку от благостных мыслей. Бальтазар растапливавший печь для стряпни, с досадой глянув на никак не разгорающиеся сырые дрова бросил своё занятие и пошёл открывать настойчиво стучащему в ворота гостю. Но едва отпер дверь, Роланд, теперь один из старших Экзархов Отвергнутого Бога почти влетел внутрь, находясь в таком же волнении, как был когда пришёл сказать о появлении Валаама. Слишком много слов крутилось на его языке, и оттого он молчал, словно не зная с чего начать.

– Что стряслось на этот раз? – удивлён но глядя на него спросил старик. После того как Бальтазар одел чёрное, они больше не виделись – юноша старательно избегал с ним встреч всё это время.

– Почему ты так решил? Впрочем, да, случилось, – ответил молодой человек, наконец, сказав то ради чего собственно и пришёл: – Мы нашли целителя.

– Вы нашли лжепророка? – произнёс старик, мрачнея. Он думал, история Валаама кончилась на дне реки, и почему-то уверовал, что тело его не будет найдено.

– Не я конкретно, люди. Его изъеденный раками труп сегодня вытащили сетями рыбаки рядом с мельницей Якоба Борнэра.

– Ты уверен, что это он?

– Я только что оттуда. Тело сильно изуродовано, но по всему выходит, что пролежало в Лее с лета.

– Мельница Якоба гораздо ниже того места…, – сказал Бальтазар и осёкся, не желая вдаваться в подробности гибели проповедника; это были не самые добрые для него воспоминания.

– Ниже, но не выше. Тело снесло течением, он зацепился за корягу и лежал под водой, пока не оказался в сетях, – заметил на это гость, не видя в том проблемы, всё также стоя у ворот. В этот момент, не пропустившая ни слова в их разговоре Фейга, бросив своё занятие, проскользнула в открытую дверь, и быстро пошла вниз к невидимой за поворотом дороги реке.

Известие о найденном теле лорда Вальсамона всколыхнуло Добробран. Обыватели, как сторонники Валаама, так и его враги устремились к месту, где до сих пор лежал найденный труп. За лодку давали сейчас серебряную монету, как и за место в подводе, те же, у кого не было денег шли пешком, в надежде увидеть своими глазами труп Целителя и Пророка.

Когда Фейга добралась на попутной подводе к мельнице Якоба, там происходило форменное столпотворение. Солдаты Элисандры оцепили место находки и люди смотрели, кто с брезгливостью и отвращением, кто со слезами любви на обезображенный долгим пребыванием в воде мужской труп. Апостолы, на время, забыв о разногласиях, в полном составе были здесь, как и многие клирики Храма, важные люди из Касагранды тоже пожаловали сюда и даже бесстрастное лицо Командора Тайного Ордена, Мастера Брандта мелькнуло в толпе, что говорило о явной чрезвычайности, казалось бы, рядового происшествия.

Для сильных мира сего труп Валаама стал концом красивой легенды о божественной сути проповедника, и даже в глазах Апостолов читалось явное облегчение. Иметь дело с человеком всё же проще чем с Божеством. Апостолы не без содействия Командора, фактически второго человека в королевстве, стояли внутри кольца стражи; Фейга хотела пройти к ним, стражники её не пустили, но Авессалом, один из Апостолов попросил за неё стоявших тут же клириков и девочку пропустили.

Остановившись в нескольких футах от тела она, не сдерживая слёз, смотрела на того, кого любила, пожалуй, больше отца и за кого готова была пожертвовать не только жизнью, но и душой. После долгого пребывания в воде различить черты лица сделалось невозможно, стало трудно понять кто перед нею вообще – старик или юноша. Кожа на теле полопалась и свисала с обглоданых водными тварями костей. Некогда добротная одежда за долгое время превратилась в лохмотья. Мочевой пузырь раздулся, выпирая сквозь чудом сохранившуюся на животе кожу и остатки мышц. Казалось, утопленник стал даже меньше ростом, но это возможно, оттого что тело практически превратилось в скелет.

Валаам при жизни значил для Фейги очень много и теперь желая воздать должное, этому удивительному человеку она вдруг опустилась рядом с ним на колени, пытаясь разглядеть знакомые черты. Сердце её молчало, возможно, она была слишком опустошена внезапным известием, к которому была в душе давно готова, и всё же надежда на чудесное спасение не оставляла её. Но вот теперь всё было кончено.

Взяв в руки пальцы ладони, она, закрыв глаза, чтобы не видеть на половину сгнившего зловонного трупа пыталась почувствовать хоть что-то, уловить какой-то не заметный другим знак, ведь Целитель любил её словно свою дочь. Внезапное озарение заставило её сердце неистово биться, и ещё не веря себе, она смотрела на лежащего перед нею мертвеца. Встав с мокрого песка, она молча прошла сквозь цепь воинов и, не сдерживая слёз, пошла прочь, под жалостливые и злобные взгляды стоявших на берегу людей. Фейга снова плакала, но уже не от горя, а от радости переполнявшей её, как озеро переполняет весной свои берега. Не счастье, лишь облегчение нечаянно навестило душу девочки, ведь там, у трупа бедняги, лежащего на берегу реки, на левой руке было шесть пальцев.

***

Когда Фейга вернулась уже в кромешной тьме, испечённые пироги давно вынули, и они почти остыв, стояли на столе в ожидании ужина, который отложили до её возвращения. В трапезной Бальтазара стоял стол, где он обычно принимал пищу вместе с писцами, помогавших ему в создании библиотеки. Глядя на загадочное лицо девочки он ничего не сказал, пригласив всех к столу, и лишь потом спросил её, когда они остались вдвоём:

– Как я понимаю, ты не веришь, что это Валаам.

– Я не знаю кто это, но точно не Целитель.

– Об этом сказало тебе твоё сердце?

– Не только. У милорда были обычные руки, этот же человек шестипалый. На левой кисти у него совсем маленький, почти незаметный отросток, наподобие мизинца ноги, но у Валаама его не было, и я могу поклясться в этом его памятью.

– Может быть, ты просто не заметила, а он тщательно скрывал свой недостаток?

– Ты пытаешься убедить меня в том, чего нет, старик. Я знаю точно, что у Валаама было по пять пальцев на руках, ведь я столько раз видела их, – упрямо твердила девчонка; в глазах появились слёзы, а лицо напряглось. Понимая бессмысленность попыток разубедить её, Бальтазар пошёл в дом, а девочка отправилась мыть посуду к большой каменной чаше у колодца.

Ночью Фейга долго не могла уснуть, до глубокой ночи она вертелась на ложе из досок с постеленным на них набитым соломой матрацем, под храп давно уже спящей Хлои. В последнее время женщина стала совсем беспомощной. И без того распухшие лодыжки раздулись ещё больше и она почти не передвигалась, большей частью сидя на одном месте. Если всё же шла куда-то, то не переставляла ноги, а просто волочила их по земле, словно были они неподъёмны.

Когда девочка, наконец, уснула ей, приснился странный сон. В эту ночь ей отчего-то приснилась Хлоя, мёртвая, истекающая красной до черноты кровью Хлоя, лежащая посередине двора. И казалась отчего-то необычайно огромной, заполонившей собою всё пространство. Раскинув руки в стороны, старуха лежала на спине, пялясь мёртвыми глазами в небо, но когда Фейга хотела закрыть их, маленький наглый воробушек клюнул её в руку. Дерзкое существо не отставало от девочки, оно кружило над ней, клюя всякий раз, когда та склонялась над женщиной и тогда Фейга погналась за воробьём, желая прогнать его. Но тот, словно смеялся над ней, не улетая, а будто ведя за собой. В поисках назойливой птицы девчонка зашла в дом. Она больше не видела её, зато слышала монотонное чириканье и, идя на звук, вышла к библиотеке, заметив сидящего на толстом Кодексе воробья, что, упираясь лапами в пергаменные страницы, тянул стебель засушенного цветка. Наконец упорство было вознаграждено: настойчивая птица вытащила цветок, и Фейга увидела как-то попавшую в середину Кодекса чёрную розу.

Она проснулась и так лежала, не открывая глаз, боясь спугнуть навеянный сновидением образ. Чёрная роза была на гербе Дома Вальсамонов и теперь девочка не сомневалась, что это тот самый знак, о котором она молила судьбу. Утром за завтраком Бальтазар хмуро смотрел на её задумчивое лицо, а, потом, не выдержав всё же сказал, когда больше в зале никого уже почти не осталось: – Вижу мои слова заставили тебя сомневаться в увиденном. Слово иногда бывает жестоким.

– Не это тревожит меня. Я видела сегодня во сне воробья держащего в клюве засохшую розу, а ещё, что Хлоя умерла.

– Значит, время её пришло, – пожав плечами, заметил на это старик. – Мне будет её не хватать; сколько помню себя, она всегда была рядом.

– Но ведь это только сон! – поражаясь его словам, воскликнула девушка, привлекая внимание заканчивающих трапезу переписчиков, сидевших в другом конце стола. Нельзя считать мёртвым того кто ещё жив!

– Сны не что иное, как замыслы Богов, которые они вкладывают в голову человека. Тебе ничего уже не изменить.

– Возможно, – ответила девочка, гневно сверкнув глазами, будто именно Бальтазар был причиной грозящей старухе гибели. – Но я не могу просто смотреть, как она умирает и сделаю всё, чтобы этого не произошло!

Слух о том, что Хлоя скоро умрёт, быстро разлетелся по дому. Сама женщина всё также неторопливо занималась домашними делами, с удивлением ловя на себе тревожные, жалостливые взгляды, ведь спустя недолгое время каждый из писцов был уже в курсе уготованной ей судьбы. Короткий зимний день быстро подошёл к вечеру. Хлоя медленно несла на коромысле небольшие кожаные вёдра с водою для кухни, когда стоявшая во дворе на вершине холма телега, к колесу которой прикрепили новый железный обод, но почему-то не убрали со двора, внезапно соскочила с подставленного камня.

Набирая ход повозка, катила, стремительно приближаясь к застывшей на месте старухе, что полными не страха, а скорее удивления глазами смотрела на неё. Вдруг Фейга, весь день со стороны наблюдавшая за женщиной, с истошным криком бросилась к ней, в последний момент, повалив на землю и несущаяся подвода врезалась бортом в забор, а колёса замерли в считанных дюймах.

Бросив работу, все кто был в доме выбежали на улицу, глядя с крыльца на лежащих в грязи плачущих женщин. Но ник-то не подошёл к ним, словно это было опасно, будто боялись они, зная об уготованной Хлое участи накликать несчастье и на себя. С трудом подняв старуху на ноги, Фейга вела её к дому. Неохотно расступившись, писцы глядели им в след, а стоящий в стороне Бальтазар сказал, выражая общее мнение:

– Тебе не изменить судьбу.

– О чём это ты? – спросила Хлоя, недоумённо глядя на хозяина дома, тот молчал и не выдержав, Ронин, один из писцов, совсем молодой мужчина ответил:

– Девчонка видела во сне тебя мёртвой, – старуха остановилась, переводя дыхание, и уперев руки в бока, спросила Фейгу, глядя на неё ставшим вдруг пустым взглядом: – Почему ты не сказала мне, что моё время пришло?

– Это только глупый сон.

– Нет, в Башне Молчания уже заждались меня души предков. Вся моя родня давно там, лишь я ещё зачем-то топчу землю.

– Не тебе это решать. Я сама чуть было не умерла раньше срока, но Валаам спас меня, вырвав из лап смерти. Считай, что отдаю долг.

– Ты – другое дело, я совсем старуха, меня ничего больше не держит здесь.

– Не тебе это решать, – повторила девочка и, оставив женщину во дворе, пошла к дому, бросив напоследок: – Не смей больше умирать. Я спасла тебя раз, спасу и второй, но если ты не хочешь жить, я ничего не смогу сделать.

Прошло несколько похожих друг на друга дней. Хлоя полностью бросив заниматься домом, готовилась к смерти, ожидая её каждое мгновение, но смерть не спешила и старуха сидела целыми днями на улице, безучастно глядя на обыденную суету вокруг. Теперь на Фейгу легли все заботы; Бальтазар подумывал взять ей помощницу, но пока Хлоя была здесь, дом считался помеченным смертью.

Непорочная Дева была Богиней нового Добробрана, культом избранных – узкого круга королевских вельмож, среди простых людей верование в Отверженного Бога оставалось непоколебимо. Пусть клирики Храма считали ее нечестивой, народ настойчиво цеплялся за прошлое, как за разорванную материнскую пуповину, сохраняя в душе традиции предков. Нужно было время, много времени, чтобы одна из этих традиций победила окончательно, либо обе они слились воедино, в своеобразный симбиоз.

Прошло пять дней после того, как катящаяся телега едва не раздавила Хлою. Всё это время служанка просидела во дворе, и Фейге приходилось почти насильно кормить её, ухаживая как за маленьким ребёнком. От тревожных ожиданий или просто от неподвижного сидения ноги её разболелись ещё больше, и Бальтазар с трудом уговорил писцов занести её в дом. Теперь она лежала в их общей комнате, и девочке удавалось с большим трудом заставить её выйти к столу. В один из таких редких моментов, кусок лукового пирога попал не в то горло. Старуха закашлялась, кровь прилила к голове, казалась, сейчас она лопнет от чудовищного давления. Хлоя задыхалась, умирая мучительной смертью у всех на глазах, но Бальтазар и все остальные бывшие в тот момент за столом ни сделали ничего, чтобы спасти её, завороженно глядя на содрогающуюся в конвульсиях женщину, уверенные в том, что такова воля Небес.

Но тут из глубины дома раздался быстро приближающийся стук деревянных подошв и, влетев в трапезную, Фейга замерла на миг, а потом бросилась к женщине. Тщетно она пыталась ей помочь и тогда с перекошенным от злости и бессилия лицом потребовала от Бальтазара:

– Сделай что-нибудь! Возьми, свой чёртов посох и верни её к жизни, ведь она сейчас задохнётся! – но старик скорбно глядя на неё лишь ответил:

– Ник-то не может изменить судьбу.

– Не говори за всех, мерзкий старик. Валаам не раз исцелял людей, и мёртвые оживали по слову его, ты же готов дать умереть нам всем, если это совпадает с догмами твоей веры. – Кричала Фейга, пытаясь вернуть к жизни несчастную. Она трясла её, пытаясь протолкнуть застрявшую пищу, но всё было тщетно, и Хлоя умирала, заходясь в кашле. И тут резко поднявшись, старик сделал к ней шаг, занеся над головой руку, и девчонка решила, что он ударит её за дерзкие слова, но вместо этого Бальтазар хлопнул ладонью старуху между лопаток. Злополучные крошки выпали изо рта комком чёрной слизи, и служанка сделала глубокий хриплый вдох.

– Извини, Хлоя, – сочувственно произнёс Бальтазар, извиняясь за слабость сострадания, не давшую ей смерти, она же со свистом жадно хватала воздух посиневшими губами глядя безумным взглядом на сидевших напротив писцов. Даже когда старуху вернули к жизни ни один из них не нашёл в себе силы сказать ей хоть слово.

***

Время шло, неумолимо приближаясь к весне. Влажные ветры теперь дули с юга, пробуждая землю от зимнего сна; ночь уменьшалась, словно тая в ладонях становящихся всё длиннее дней. Шедший неделю дождь и снег верховий наполнили Лею, и она, упираясь в левый берег почти у горизонта стремительно несла свои воды к низовьям, где-то там, у далёкого Форта Канингема впадая в Азгорское море.

Ещё в день жестокого сновидения, Фейга раздумывая над ним, пришла к выводу, что нужно, во что бы то ни стало найти кодекс, из которого воробей вытащил розу, ибо он есть ключ к происходящему. Но как ни всматривалась в корешки книг, ничего похожего увидеть не смогла. Потом на неё навалились заботы с Хлоей, работой по дому и обучению грамоте и лишь спустя несколько дней она, принеся лестницу, приступила к поискам.

Беря с полки книгу за книгой, она внимательно вглядывалась в них, листала страницы, но ничего важного не замечала. В основном то были молитвенники и проповеди Ария, религиозные трактаты да редкие рукописи на другие темы. Пройдя один ряд верхней полки, она принялась за другой. Книжный шкаф высотою в добрые десять футов занимал всю стену от пола до потолка, и лестница, удобная высокому Бальтазару была недостаточной для маленькой Фейги. Стоя на цыпочках на верхней ступени она осторожно переставляла тяжёлые фолианты, и вдруг потеряв равновесие, схватилась за корешок ближнего к себе кодекса. Книги с лежащими на них рукописями зашатались и, спрыгнув на пол, закрыв голову руками, девочка с замиранием сердца ждала, что шкаф сейчас придавит её, но этого к счастью не произошло. С сожалением глядя на прерванную работу она бросила оставшийся в руке маленький кодекс на стол, собираясь вновь взбираться по лестнице, и в этот момент из страниц вывалился засушенный стебель. Пусть это была не чёрная роза, а обычный придорожный цветок аналогия казалась слишком явной и девочка с замиранием сердца схватила кодекс, раскрыв на своеобразной закладке.

Несколько илюстраций чередовал текст на чужом языке, букв которого Фейга не знала, но под каждым изображением шёл убористым шрифтом краткий перевод на язык Добробрана. Сомнений не было, что эта та книга, которую искала и, она, снедаемая нетерпением, погрузилась в изучение найденного трактата.

На одном из рисунков изобразили распухшую человеческую ногу, с вздувшимися венами, почти такая же, как нога Хлои. На следующем, на ногах не было кожи, и как догадалась девочка, автор изобразил вены здорового человека и человека больного, словно закупоренные от не-прохождения крови. Жадно вчитываясь в мелкий шрифт Фейга поняла, что эту болезнь, в основном малоподвижных пожилых людей лечат отварами трав и диетой, из которой исключают мучное и жирное, заменяя овощами и фруктами. Вот только сейчас в конце зимы их могли позволить себе богатые люди, бедняки же довольствовались пищей, которую могли раздобыть.

Девочка увлеклась составлением букв в подходящие по смыслу слова и не сразу услышала шаги Бальтазара. Старик удивлённо смотрел на учинённый кавардак а, увидев книгу в её руках заметил:

– Я уже почти забыл, про неё. Она на старовиенорском, я взял её как-то из библиотеки Храма, намереваясь вскоре вернуть, но жизнь повернулась так, что сделать этого не смог. И вот теперь трактат пригодился. Но откуда ты знала, где нужно искать? – не вдаваясь в объяснения, девочка лишь пожала плечами, спросив с уважением:

– Ты знаешь другие языки?

– Не все, лишь некоторые. Но перевёл не я, а кто-то из братьев.

– Помочь Хлое сможет отвар из лугового клевера, листьев берёзы и донника. Сейчас зима, нет ни травы, ни листьев, а до весны старуха не доживёт.

– На всё воля Божья, – смиренно изрёк Бальтазар, по многолетней привычке хватаясь за шерстяной пояс, запоздало вспомнив, что с некоторых пор не носит его. – Не знаю, будет ли в этом толк, но я дам тебе немного серебра и ты сможешь купить всё, что нужно у травников. А лучше найди знахаря, он точно поможет тебе; лучше них мало кто разбирается в лечениях травами.

Обрадовавшись, Фейга сложила на место рассыпавшиеся рукописи и, не теряя времени, быстро пошла к рынку. Когда она добралась до торговых рядов, уже вечерело, и базарный люд расходился по домам. У входа седая сгорбленная старуха с длинным крючковатым носом торговала целебными снадобьями, и лечащим простудную хворь корнем, но для Фейги у неё ничего не нашлось и та спросила: – Не знаешь ли ты, где мне найти знахарей?

Пожилая женщина тревожно заводила головою по сторонам, а потом, проворчала, наклоняясь над лукошком, в которое складывала своё добро: – Не знаю. Слышала, живёт одна за Северными воротами.

– Не та, ли это, которую осенью обвинили в колдовстве? Но разве дом её не сожгли?

– Не в первый раз, – разгибаясь, ответила старуха, с болезненной миной на сморщенном лице: – Если ты знаешь, зачем спрашиваешь?

– Мне нужен эликсир для разжижения крови, у моей знакомой очень болят ноги, и я вычитала, что он поможет.

– Ты умеешь читать?

– Не так чтобы очень, но слова разбираю, если только не на старовиенорском. В исписанных рунами свитках кроется мудрость разных народов, исчезнувших с лица земли или потерявших былое величие, но древние кодексы помнят всё и отдают миру его забытую мудрость, – повторила Фейга сказанную однажды Бальтазаром фразу, на что торговка возразила:

– Чепуха. Что мертво не может учить жизни.

– Может быть, ты сможешь мне помочь. Я заплачу за это серебром.

– У тебя есть серебро? – равнодушно спросила женщина, оценивающе глядя на несколько связанных между собой крытых тканью нагружённых кошёлок. Было сомнительно, что тщедушная старушка принесла их сюда сама, скорее всего, купила про запас муки, овощей, мяса и рыбы на вырученные за снадобья монеты.

– Его дал мне Бальтазар – один добрый человек.

– С каких это пор Бальтазар стал добрым? – усмехнулась пожилая женщина, оценивающе глядя на девочку. Она была невысока и худа, но тело её казалось крепким. – Всё что его интересует по-настоящему это то, что подумает о нём Бог. Мне не нужно его серебро, но если хочешь заполучить эликсир, будь добра отнести мою ношу к дому.

– Хорошо, – согласилась девочка, взваливая по две связанных между собой корзинки на каждое плечо. Старуха, не теряя времени, взяв клюку, пошла, вперёд указывая дорогу. Остановившись отдышаться, она сказала, глядя как Фейга, поставив поклажу на землю, стирает испарину со лба:

– Кто она тебе, эта женщина?

– Ник-то. Мы обе прислуживаем Бальтазару.

– У тебя доброе сердце. Как зовут тебя, дитя?

– Фейга. А тебя?

– Когда-то мать назвала меня Элизабет, но люди зовут меня Эльзой.

Выйдя от рынка они, двигаясь по течению реки, миновали Старый город, оказавшись за древней крепостной стеной в трущобах бедняков. Путь был не близким, и стало уже совсем темно, когда они пришли, наконец, к высокому каменному дому, с черепичной крышей выделявшемуся своей основательностью на фоне лачуг. Хотя было ещё не очень поздно, улицы быстро опустели, слухи о кровожадном монстре заставляли людей с наступлением темноты оставаться дома.

– Это твоё жилище? – удивлённо спросила Фейга, наконец-то сбрасывая казавшуюся теперь неподъёмной ношу на пол и растирая отдающие болью плечи.

– Нет. Хозяин, мой дальний родич, скопив серебра, уехал ближе к Новому Месту, и я иногда ночую здесь, когда задерживаюсь в городе.

– Когда прийти за снадобьем?

– Через три дня, найдёшь меня на рынке. Можешь остаться здесь до утра. Сегодня полная луна и страшно выходить на улицу, ведь чудовище, рыщет по городу, выискивая жертву, чтобы утолить раздирающий его голод. Пройдёт несколько дней и станет безопасно, но пока лучше не рисковать, – ответила Эльза, выбивая кресалом искру и зажигая сальную плошку.

Фейга осталась. Она помогла старухе зажечь камин, натаскала воды и нарубила дров, пока та варила овощную похлёбку с кусочками вяленого мяса. А после ужина, когда луна взошла на небо, освещая тревожным светом округу, хозяйка принялась за изготовление эликсира.

Ещё когда старуха отпирала дверь, Фейга слышала звонкий собачий лай и, войдя внутрь, заметила привязанного к железному кольцу в стене крупного лохматого щенка. Увидев их пёс, виляя хвостом, запрыгал на привязи, но старуха лишь равнодушно взглянула на него. Улегшись на охапку соломы, щенок, жалобно скуля, глядел, как они ужинают и Фейга не выдержав, хотела было, отлить в стоящую перед ним пустую миску немного похлёбки из своей тарелки, но торговка резко одёрнула её:

– Я варила этот суп не для него.

– Если ты не кормишь собаку, зачем она тебе? – удивилась девочка, а Эльза ответила, неохотно кидая щенку кусок чёрствого хлеба: – Придёт время – узнаешь.

Ближе к полуночи старуха поставила на огонь медный казан и, когда вода в нём закипела, принялась бросать коренья и травы, толи, молясь себе под нос, толи, читая заклинания. На четырёх спущенных с потолка цепях горели чадящие сальные горелки, и чем дольше кипело варево, тем сильнее менялся её образ. Больше она не выглядела старухой, теперь это была моложавая женщина средних лет. Морщины разгладились, седые волосы потемнели – хозяйка стала явно стройнее и выше ростом, и даже её длинный крючковатый нос стал просто крупным, потеряв свою уродливость. Видимо это был кульминационный момент – лицо хозяйки напряглось, лоб покрылся мелкой испариной и капли пота, срываясь, летели в огонь. Казалось, перестав дышать, женщина вытащила из стоящей рядом шкатулки переливающуюся матовым светом серебряную горошину и на деревянной ложке аккуратно погрузила в котёл. Вода загустела, став единородной серой субстанцией, больше похожей на свинец, а не на воду.

– Почему ты меняешься? – озадаченно спросила Фейга, стараясь не поддаваться охватившей её панике.

– Разве? – отвлекшись от занятия, недовольно спросила старуха. – Чудес не бывает. Хватит болтать, мы теряем время, которое уже на исходе. Если ты хочешь что бы твоя знакомая выздоровела, ты должна помочь мне.

– Я? Но как? – удивилась девочка, а Эльза, отвязав щенка от кольца, потянула его к котлу. Тот отчаянно упирался и вдруг жалобно завыл, предчувствуя уготованную ему судьбу.

– Ты должна перерезать собаке горло, чтобы кровь попала в котёл и тогда эликсир наберёт целебную силу.

– Я?! – испуганно воскликнула девочка. – Но мы не договаривались об этом. Возьми серебро, возьми всё что хочешь, но не требуй от меня невозможного!

– Да, именно ты должна принести жертву, невинное безгрешное дитя и если не сделаешь этого, та женщина не вылечится никогда. Подумай кто тебе дороже. В жизни приходиться принимать трудные решения: спасая щенка, ты обрекаешь человека на мучения и скорую смерть, а отнимая у него жизнь, даёшь надежду на спасение. Что выберешь? – вопрошала старуха, протягивая ей нож. Кипело варево, истошно выл щенок, с треском горели свечи, и копоть от них оставляла на перекрытии чёрные круги. Вдруг, не отдавая отчёта в том, что делает, Фейга схватила деревянную рукоять, полоснув себя лезвием по ладони, и кровь потекла в котёл. Делаясь жидким варево забурлило, принимая розовый окрас. Потолок под крышей пропал, превращаясь в бездонное, чёрное небо, и молнии вырываясь из его чрева, наполняли комнату громовыми раскатами, вонзались в горящий очаг. Поднимаясь всё выше, пламя заполняло собою комнату, ставшую вдруг размером с площадь.

– Что ты видишь? – раздался в её голове голос старухи, и Фейга ответила, завороженно глядя в бушующее пламя:

– Только огонь.

– Смотри за него, пройди насквозь, чтобы увидеть будущее. Отныне не ты должна бояться его – пусть пламя трепещет перед тобой.

Бушующий огненный вал неистовствовал перед нею, от жара кожа краснела, покрываясь волдырями, казалось, сейчас она вспыхнет как факел. Ведьма уготовила девочке мучительный конец, решив сжечь её заживо. Наверное, она могла ещё убежать, но тогда старая Хлоя навсегда останется со своей болезнью и девочка, жертвуя собой ради чужого ей человека, сделала шаг вперёд, в раскалённую лаву беснующегося пламени.

И огонь отступил, пропуская её сквозь себя, как маленькая злобно лающая собака отскакивает перед идущим на неё человеком, угрожая нападением сзади. Фейга шла по казавшейся бесконечной дороге, ощущая, как болезненно ноет опалённая пламенем рука, а огонь грозно поднимался над нею, уступая путь и бездонное, тёмное небо вдруг навалилась бездонной своей глубиной, перехватывая дыхание.

– Что ты видишь? – требовательно звенел в ушах голос колдуньи, пропавшей из поля зрения, как и сам Добробран – ибо не было больше вокруг ничего кроме бездонного сияющего мрака, из которого выплывало мрачное нечто, материализовываясь из ночной темноты. Чудовище – а это явно было чудовище – приближалось. Фейга молчала, вглядываясь в его очертания, уже видя контуры огромной головы и крыльев, разрезающих ночь. И вдруг пасть крылатого монстра раскрылась, и огненная река потекла из неё, сметая со своего пути всё живое.

– Что ты видишь? – Настойчиво вопрошала невидимая ведьма и Фейга выкрикнула, ощущая как раскалённая, обжигающая лава подхватывает её и уносит, переворачивая внутри себя, прежде чем разорвать на части:

– Я вижу смерть…

***

Что-то настойчиво возвращало её к жизни, что-то мокрое, скользкое и противное, причём настолько, что отвращение заставило девочку открыть глаза. Щенок, которого она спасла от расправы, лизал шершавым языком её лицо, виляя хвостом и Фейга зажмурилась, будучи слишком слабой, чтобы отогнать надоеду. Пёс, звонко залаяв, обежал её с другой стороны, принявшись за старое. Жизнь возвращалась; с трудом заставив себя подняться, она сидела на полу, оглядываясь вокруг. Дом был пуст, камин погашен, на столе стоял небольшой пузырёк с красноватой субстанцией – вероятно, это была плата за участие в колдовском ритуале. Как и щенок.

Ни старухи, ни её пожитков не было видно; дом казался абсолютно нежилым, ничто не напоминало о событиях вчерашнего вечера, и когда гостья дотронулась до камина в его камне, не осталось тепла. Дрожа от холода, она осмотрела перемотанную тканью руку, ощущая боль на месте ожога. Порез на руке затянулся коркой, но когда девочка сжала ладонь в кулак, сквозь неё засочилась кровь. Откупорив пузырёк, Фейга соломинкой подцепила несколько капель колдовского зелья, нанеся на порез. Она вела соломинкой по ране и края её смыкались на её глазах, не оставляя после себя шрама. Ведьма могла исцелить её во время сна, но видно хотела, что бы она сама увидела силу эликсира.

На лавке рядом с дверью лежал замок с воткнутым в скважину ключом; взяв склянку, девочка вышла на улицу, не в силах больше находиться в этом жутком месте. Дом внушал ей страх мрачными воспоминаниями и бездушной пустотой огромного склепа, казалось ещё немного и из разверзшейся бездны под ним полезут демоны преисподней. Щенок остался внутри, наклонив голову в сторону, он озадаченно смотрел на неё, высунув язык, тогда Фейга нетерпеливо спросила: – Ну, ты идёшь или как?

Повторять было не нужно, маленький зверь стремглав выбежал наружу и, усевшись на песок, принялся ожесточённо вычёсывать заднею лапой надоедливых блох. Девочка сделала несколько шагов прочь от этого жуткого места, но потом вернулась, решительно вошла внутрь и, взяв с лавки, замок, заперла дверь, сунув ключ под лежащий у порога камень.

Солнце стремительно катилось к закату; когда она добралась до дома Экзарха, ранние сумерки уже накрыли восточную часть дома. Ей долго ник-то не открывал, наконец, она услышала шаркающую поступь Бальтазара. Открыв дверь, он молча смотрел на Фейгу и девочка услышала как кто-то из писцов, заметивших её, торопливо повторяет: – Она вернулась. Она вернулась.

Проскользнув мимо хозяина, девочка высматривала старуху, но тот сказал сурово, закрывая за ней дверь: – Хлоя ушла.

– Куда, на рынок? – спросила Фейга озадаченная реакцией писцов: бросив работу, они молча разглядывали её, словно она восстала из мёртвых, откровенно пялясь на уродливый шрам, будто видели его впервые.

– В Башню Смерти. Собака съела хлеб с её груди. Ты знаешь, что это значит, – считалась, когда пёс берёт пищу с груди больного, душа покидает тело, и ничто его больше не держит на этом свете.

– Я ведь просила её дождаться! – воскликнула девочка, а Бальтазар вдруг произнёс, как то странно глядя на неё:

– Тебя не было четыре дня.

– Но этого не может быть. Вчера ты дал мне три серебряные монеты, и я ушла за травами для эликсира…

– Это было четыре дня назад, ник-то не видел тебя с тех пор. Мы решили ты умерла.

– Что не так с моим лицом? – наконец не выдержав, недовольно спросила девочка и Бальтер, младший из переписчиков, совсем ещё мальчишка ответил:

– У тебя больше нет шрама, – не веря, девчонка бросилась к бочке с водой и в свете факела долго разглядывала себя, словно не узнавая. Ожог, обезобразивший правую часть щеки и шею, исчез, от него не осталось следа, и она не знала, радоваться ей или нет, ведь он связывал с дорогим её сердцу Валаамом.

Оставшийся снаружи щенок жалобно заскулил, и только сейчас вспомнив о нём, Фейга вернулась к воротам. Напуганный пёс забежал во двор и, прижавшись к ногам девочки, смотрел на незнакомых ему людей. Бальтазар хотел было погладить его, но щенок грозно зарычал, оскалив зубы.

– Похоже, время не прошло для тебя даром. Ты нашла себе друга, – усмехнулся старик. – Как зовут его?

– Пожалуй, назову Мастер Беггинс. Как королевского сборщика податей два раза, в год приезжавшего собирать серебро за землю в Рыбацкой слободке. Он никому не давал спуска, угрожая плетьми, но когда уезжал преисполненный собственной важности всегда бросал мне мелкую монету. Ты не-против, если он поживёт здесь?

– Нет, если ты будешь кормить его и убирать за ним дерьмо, – ответил хозяин, глядя как щенок, задрав лапу, справляет нужду на деревянный столб. Девочка, опечаленная судьбой Хлои, ради которой она едва не распрощалась с жизнью, пошла в их общую комнату. Новоявленный Мастер Беггинс бежал за ней, а Экзарх проворчал, глядя им в след: – Лучше было назвать его Хвост.

Хотя всех интересовало, где она была, и куда делся ожог, об этом её не спрашивали. Лишь вечером, во время общей трапезы Бальтер, не выдержав задал ей этот вопрос, и едва он прозвучал, восемь человек, как по команде прекратили ужин, обращаясь вслух, даже Бальтазар заинтригованно взглянул на неё. Ощущая на себе их взгляды, Фейга поняла что краснеет. Но что она могла сказать? Правда бы им вряд ли понравилась. Хотя она всё время думала, что нужно будет, как-то объясняться, этот вопрос застал её врасплох. Потупившись, девочка молча смотрела на тарелку с до-половины съеденной чечевичной кашей, сказав первое, что пришло, на ум:

– На рынке я ничего не нашла, а потом меня словно что-то повело к Рыбацкой слободке. Я заснула, а когда проснулась, то сразу пошла сюда. Возможно, это Целитель во сне избавил меня от уродства.

– Скорее всего, это Бог направляет тебя на истинный путь своей благодатью, – прочувствованно заметил Бальтазар, ставя точку в разговоре, но когда все разошлись из трапезной и они остались вдвоём, старик заметил: – Ты не умеешь врать. Может, хоть мне расскажешь, что с тобой произошло?

Не вдаваясь в подробности, Фейга коротко поведала о случившемся и старик, сокрушённо качая головой проворчал:

– Не нужно было мне тебя отпускать. Не хочу тебя пугать, но люди думают, что здесь не обошлось без дьявола. Пока об этом судачат только писцы, но скоро будет гудеть вся округа. Что с твоей рукой? – девочка аккуратно развязала ткань, боясь, что рана взялась коркой, прилипнув к тряпке, и она сорвёт её, но к удивлению на месте ожога осталось лишь сильное покраснение. От кожи исходил слабый запах мази, что оставила ей колдунья. Вероятно, это было некое универсальное средство от всех болезней, наподобие Живой воды.

– Краснота останется навсегда? – испуганно спросила Фейга, но старик не знал ответа на этот вопрос.

Утром покраснение не прошло и, забинтовав руку девочка, отложив накопившиеся за время отсутствия домашние дела, отправилась к Закатным воротам, за которыми, на выжженном солнцем холме стояла одна из немногих уцелевших Башен Молчания. У неё не было крыши, чтобы птицы свободно проникая внутрь, склёвывали мясо с костей мертвецов. Потом прислуга раскладывала их в выдолбленные в камне ниши и несколько раз в год, с согласия Богов люди приходили сюда навестить умерших. Добравшись сюда ближе к полудню, Фейга обратилась к служителю, сидевшему на пороге сложенной из камня хижины:

– Я пришла за женщиной, Хлоей. Если она до сих пор жива, я заберу её, – совсем недавно это было невозможным, и вошедший сюда назад уже выйти не мог, считаясь нечистым духом. Но сейчас времена изменились, старого Бога низвергли, как и всё что связано с ним – новая власть хоронила покойников в земле, а считавшиеся ересью обряды прошлого являлись уделом черни.

– Я прирезал её утром, ты чуть-чуть опоздала. А кто она тебе? – равнодушно ответил служитель, выковыривая сорванной травинкой остатки пищи из больного зуба. Это не было преступлением или чрезмерной жестокостью, люди вошедшие сюда становились мертвы, с того момента, как переступали порог. Вероятно старуха, заунывными песнями наводила тоску на служителя и он, единственный кто мог беспрепятственно выходить отсюда, воздал ей последнюю милость.

Когда-то это была печальная, но почётная обязанность, по сути, кастовая принадлежность. Служители содержались городской общиной, неотлучно находясь возле башни. У них не было другой работы, как не было и семей – ведь сами они были уже почти, что ходячими мертвецами. Служители здесь жили и умирали, и Фейга с грустью подумала, что скоро все они вымрут один за другим, а вместе с ними исчезнут и Башни Молчания.

***

Заканчивалась зима, приближался Аркаран – празднование нового года, определявшегося по расположению небесных светил, в этот раз, выпавший на третий день весны, и работы над книгами подходили к концу. Вместо Хлои появилась новая служанка, Ия, когда-то жившая с Фейгой в Рыбацкой слободке. Муж её умер зимою от болезни, детей не было, а небольшая лачуга, которую они считали свои домом, сгорела во время устроенного клириками пожара. Всё это время она слонялась по чужим людям а, встретив однажды Фейгу умоляла помочь ей и та упросила Бальтазра взять её служанкой. Ие было чуть за сорок, для тех суровых времён почтенный возраст; она была невысокой, статной женщиной, с короткими ногами и полной грудью.

Девчонка иногда замечала колдунью на рынке, но всегда обходила её стороной, а когда всё же шла мимо, зажмуривала глаза, шепча молитву от злого духа, опасаясь, что ведьма вновь овладеет её разумом. Но та не делала попыток заговорить, казалось, она вообще не замечает девочку, к её облегченью.

Нужные Бальтазару для библиотеки рукописи были собраны и лежали отдельно на стеллажах; теперь каждый из писцов садясь за стол, знал, что ему нужно делать. После того как объём работы был определён, дело пошло быстрее; переписчики работали посменно, когда один вставал из-за стола второй занимал его место. У Фейги больше не было времени раскрашивать иллюстрации священных текстов; старик выделил ей десяток пергаменных листов, с одной стороны которых девочка наносила свои рисунки, с другой надеясь когда-нибудь дописать текст. Художественное письмо было сложным кропотливым делом и тех азов писания, которыми она владела к этому времени, не хватало для создания кодекса.

Пока же, она записывала, как могла происходившие у неё на глазах события, боясь, что память изменит ей в деталях, которые она считала немаловажными. Писцы привыкли к ней, а Бальтер даже вызвался помогать ей, жертвуя сном и отдыхом. Теперь девочка жила вместе с Ией. В маленькой комнате стояло два деревянных ложа и один шкаф на двоих, где Фейга хранила самое ценное своё сокровище – наброски будущего Евангелия.

Гордясь собой она читала написанное Ие, своей единственной слушательнице, не считая Бальтера, и та с удивлением разглядывала рисунки, тыча в них пальцем, когда узнавала события, очевидцем которых была. Жизнь Фейги проходила в пределах дома Бальтазара. Она практически не выходила за ворота, и Ия теперь скупалась на рынке вместо неё.

А в последние дни зимы стражники пленили великана. Охотники выследили его по следам и навели на него солдат. Он был одет в звериные шкуры, ростом около десяти футов, говорил на непонятном языке, обладал разумом ребёнка и чудовищной силой. Это был взрослый длинноволосый мужчина с нечёсаной бородой до груди и выглядел устрашающе.

Во время жаркой рукопашной несколько воинов погибло от его ударов, и солдаты неминуемо убили бы его, но оповещённый о пленении гиганта Мастер Эндрю повелел вести его в город, дабы показать королеве и потешить народ. Дикаря опоили снотворным, заковали в кандалы и на галере доставили по реке в Добробран; живя в дремучей чаще, он никогда не видел лошадей, по крайней мере, вид их вызвал у него детский восторг.

Что с ним делать городская власть не представляла, как не знала, сколько ещё таких бродит в округе и пока пленник сидел прикованный цепью за ногу к каменному столбу, разорвать которую не мог даже он. Лучшие лекари Добробрана осмотрели его во время сна и пришли к выводу, что это самый что ни на есть обычный человек, только очень большой. Возможно, он пробрался сюда из окаянных земель, или жил где-то в лесных дебрях не попадаясь на глаза, а когда в поисках пищи приблизился к городу, его поймали. Сколько ему было лет, ник-то не знал – люди видели, что он был молод, но что значит, молодость для великанов оставалось загадкой. Ему могло быть двадцать лет, а могло быть и сто.

В городе только и шли разговоры, что о пойманном чудище. Слухи вскоре дошли до дома Экзарха, говорили, что ростом он до неба, у него три головы и десять рук. Снедаемая любопытством Фейга отправилась закупать продукты и заодно взглянуть на гиганта.

Площадь у Касагранды располагалась за несколько кварталов от рынка. Прежде чем идти за провизией девочка свернула к площади, лежавшей на половине пути от базара до дома бывшего Первосвященника. Мраморный портик здания городских собраний стоял на двух рядах мраморных колон. Технология обработки камня исчезла вместе с Древними, а сейчас если и строили что-то подобное, то из оставшегося от прежних времён материала.

К одной из колон внешней линии приковали великана. Цепь в длину была футов двадцать, что позволяло страшилищу прятаться от дождя под крышей и разминать ноги. Возле него с утра до вечера всегда были люди; пользуясь безнаказанностью, они насмехались над ним, обзывая, но были и те, кто сочувствовал пленнику.

Пока не стёрлось ощущение новизны, к Касагранде шли толпы любопытных. Горожане уже успели поглазеть на дикаря и теперь это были в основном люди из провинций и даже королевства Севера. Предприимчивые торговцы предлагали им нехитрую снедь и напитки, а карманные воры, шныряли среди зевак, опустошая карманы. Скорее всего, гиганта ждала участь раба, могучего бойца на зрелищах, которого можно будет выставить против льва или медведя или набитого опилками чучела в анатомическом театре.

Время приближалось к полудню. Толпа ротозеев, крича и улюлюкая, напирала для лучшего обзора на оказавшуюся впереди Фейгу. В прикованного цепью великана летели камни и объедки пищи, стоящие поодаль скучающие стражники не препятствовали этому, лишь остерегающе кричали, когда люди оказывались слишком близко от колоннады. Запущенный кем-то кусок булыжника попал гиганту в голову, толпа одобрительным рёвом приветствовала меткий бросок и следующий камень, брошенный вслед, попал почти туда-же. Тёмно-красная почти чёрная кровь потекла из раны по круто выдающейся надбровной дуге, пленник взревел от боли и ярости и вдруг рванул к напирающей на него человеческой массе.

Давя друг друга, зеваки в ужасе бросились прочь, Фейгу сбили на землю и пока она поднималась великан, мощными ударами вышибая дух из попавшихся ему под руку бедолаг оказался, рядом схватив девчонку за меховую куртку. С лёгкостью подняв её над собой, он собрался швырнуть несчастную о землю, но в этот момент Мистер Бегинс вцепился ему в торчащий из дыры в меховых сапогах палец.

Грозно рыча, щенок грыз его и гигант, бросив Фейгу, схватил жалобно завизжавшего щенка. Он разглядывал пса, приблизив к искажённому злобой, казалось наспех скроенному лицу с грубыми чертами и девочке, которую чьи-то руки оттащили подальше, показалось, что дикарь сейчас откусит Мистеру Беггинсу голову огромными зубами. И вдруг щенок лизнул его нос, страшилище на миг опешило, на уродливой физиономии читалось явная озадаченность; казалось он забыл про Фейгу и про давящих друг друга людей, с истошными воплями разбегавшихся прочь. Сведя к переносице густые брови, великан молча разглядывал Мистера Беггинса, а потом вдруг лизнул его в ответ.

Судьба маленького друга волновала Фейгу, но она надеялась, что ничего страшного с ним не случится. Ивовым корзинам прилично досталось от ног, бегущих в панике горожан, бросая тревожные взгляды на щенка, девочка кое-как привела их в порядок и пошла к рынку. Когда она вернулась с продуктами, людей казалось, стало ещё больше, но теперь между ними и пленником стояла цепь вооружённых копьями стражей.

– Послушай, – с трудом протиснувшись вперёд, обратилась девочка к воину в защищавшем голову и шею кожаном шлеме до плеч с прорезями для глаз. – Мне нужно забрать щенка у страшилища. Он спас мне жизнь и я не могу его бросить.

– Похоже, ему здесь нравится, – равнодушно заметил стражник, взглянув на гиганта. Тот, встав на четвереньки, отпускал мистера Беггинса; щенок с лаем отбегал на несколько ярдов, виляя хвостом, потом великан ловил его и возвращал на место. – Это же только собака.

Несколько человек погибло от увечий, нанесённых дикарём, но гораздо больше оказалось затоптано во время панического бегства. Мертвецы лежали на мостовой чуть в стороне от Касагранды а родственники стояли рядом, со слезами глядя на них и с ненавистью на великана. Понимая, что ради щенка ник-то не будет рисковать жизнью, расстроенная девочка пошла к дому и, задумавшись не сразу увидела, что ворота усадьбы распахнуты, а внутри полно стражников и клириков Храма.

Бальтазар возвышался над ними, мрачно глядя как святоши сносят в подводу начатые кодексы и рукописи. Писцы стояли тут же испуганно глядя на них. Кто-то стирал кровь с разбитого лица, а кто-то пытался привести в порядок изорванную одежду. Заметив в руках выходящего из дома жреца свои рисунки, Фейга бросилась к нему. Стражники преградили путь, а Ия, стоявшая рядом, указала им на неё:

– Вот та девчонка, о которой я говорила.

Фейга пыталась выхватить из кучи брошенные странницы, но стражник оттолкнул её, и она упала, содрав в кровь колено о каменную плиту. Семья Бальтазара была не только состоятельной, но и весьма, прозорливой. Часть его родственников, быстро сориентировавшись в ситуации, поддержали Элисандру во время войны за трон и теперь имели при дворе серьёзные позиции, поэтому старику многое прощали. Подняв Фейгу с пола, он прижал её к себе и девочка, пытаясь вырваться, кричала клириками:

– Вы затравили Валаама как дикого зверя, потом расправились с ним, а теперь пришли забрать то, что осталось.

– Но разве мы толкнули его в реку? – спросил по виду главный из святош, разглядывая её рисунки. – Это сделал Бальтазар и ты это знаешь, но почему-то живёшь у него, ешь, спишь с ним под одной крышей. А то, что пишешь о Лжепророке, есть опасная ересь, с которой будут разбираться Иерархи. Как и с тобой; пока же тебе запрещается покидать город.

– Не знаю, хочешь ли ты это знать, но это я впустила их, – сказала Ия, подходя к ней.

– Ты?! – удивлённо воскликнула девочка. – Но зачем? Ведь Бальтазар заботился о тебе, дал кров, стол, место у очага!

– Да разве дело в Бальтазаре? – удивилась женщина. – Если бы трижды проклятый проповедник не появился в нашей слободке мой муж и дети были бы живы, а дом цел и мне не пришлось бы скитаться по миру.

– Но ведь он хотел для нас лишь хорошего! Он жил добротой и любовью к людям и умер из-за неё!

– Я знаю, чего он хотел: он хотел власти, – перебила её Ия, упрямо твердя своё. – Если бы ни этот целитель со своими сладкими речами и дьявольскими фокусами моя жизнь сейчас бы продолжалась, а так она кончилась. И теперь я хочу лишь одного: что бы то, что было с нами однажды, больше не повторилось. Чтобы, такие как твой покойный дружок никогда больше не появлялись на нашей земле и не сеяли рознь между нами.

– Ты безумна! – крикнула ей вслед Фейга, когда телега с отнятыми книгами и севшими в неё клириками тронулась со двора. – И ты ошибаешься, Валаам жив, пока живы те, кто следует его заветам. И он вернётся, он обязательно вернётся!

– Жаль только ты до этого не доживёшь! – злорадно крикнула ей в ответ Ия, перед тем как подвода и идущие за ней стражники скрылись за поворотом.

– Вот дура! – в сердцах воскликнула девочка носком сапога поднимая вверх песок на клумбе с многолетними цветами.

– Не вини её, она не ведает что творит, – утешил Фейгу Бальтазар, неохотно заходя внутрь, чтобы увидеть учинённый жрецами погром.

– Я не о ней, а о себе. Я читала ей написанные главы, показывала рисунки и она всегда так внимательно слушала, но лишь для того, чтобы донести на меня.

То, что имело хоть какое-то отношение к учению Ария, было изъято. Всё, что так долго и тщательно с любовью собирал Бальтазар, оказалось под угрозой уничтожения. Полки библиотеки, словно обглоданные кости, удручали своей пустотой. Переписчики мрачно глядя на Фейгу, в душе виня её в учинённом погроме, молча собирали вещи. Бывшему Экзарху с трудом удавалось ладить с властью, неохотно закрывавшей глаза на его прошлое, от которого он так и не отрёкся. Этим прошлым был Триолан, но вновь создаваемая из проповедей и поучений Валаама вера в сына Божьего, кем представлялся он людям, расшатывала государственные устои и то, что Бальтазар поощрял это, переполнило чашу терпения Первосвященника.

Проводив писцов, старик стал помогать девочке, наводить порядок в сразу опустевшем, словно умершем доме, а потом отправился к своим влиятельным родственникам, узнать, что будет с ними дальше.

Он вернулся, когда уже стемнело и Фейга, оставшаяся в пугающем безмолвием здании с нетерпением бросилась к нему, терзаясь от неизвестности, ощутив исходящий от него запах вина.

– Почему ты так долго? – нетерпеливо спросила она, впиваясь глазами в строгое лицо аскета, пытаясь понять какую весть, принёс он. Тот лишь неопределённо пожал плечами, а потом ответил:

– Первосвященник хочет, чтобы всех нас бросили в Драконий Коготь, но королева проявила милость: не ты, не писцы не будут наказаны. Рукописи же сожгут на площади.

– А ты? Что будет с тобой? – насторожилась девочка, и Бальтазар спокойно ответил:

– Меня станут сечь плетьми. Суд по этому поводу случится лишь завтра, но я уже знаю, какое решение они примут.

– Но за что?! Ведь это только кодексы!

– Это не просто чернило и перья, – возразил бывший жрец. – Это власть над людскими умами и душами, и то, что тебе кажется невинным занятием, они считают преступлением против своего государства.

– Пойдём, я насыплю тебе похлёбки, – предложила она опечаленная его словами, но старик отказался, сославшись на то, что сыт и в это момент в дверь постучали. Настороженно взглянув на Фейгу хозяин пошёл к воротам, увидев стоящего на дороге, Бальтера.

– Ты что-то забыл? – спросил Бальтазар юношу и тот смущённо ответил, глядя то на него, то на девочку:

– Нет. Не в этом дело. Просто, мне некуда больше идти. В обитель меня теперь не пустят, а семьи у меня нет. Оставьте меня хотя бы на ночь, а утром я уйду.

– Куда же ты пойдёшь, – проворчал хозяин дома, пропуская его внутрь. – Я тебя не держу, но если хочешь, можешь остаться и помогать мне по хозяйству, а заодно учить Фейгу письму.

– А ты? – спросил юноша, входя следом за ним в трапезную.

– Я стар, лишь Бог знает, что будет со мною дальше, а он отвернулся от меня. Где-там твоя луковая похлёбка? – обратился Бальтазар к Фейге, садясь за стол. – И принеси нам вина.

Девочка сидела рядом с Бальтером напротив жреца. Горел камин, тихо плавились свечи в тяжёлых канделябрах, с отблеском света играло вино в хрустальных бокалах, оставшихся у Бальтазара от прошлой жизни, и он молча смотрел на своих гостей, время от времени делая глоток. Так же как воск плавилось время, вытекая из одного сосуда и вливаясь в другой, становилось прошлым. И если время бывшего экзарха неумолимо заканчивалось, то у Фейги с Бальтером впереди была ещё целая жизнь. По крайней мере, им так казалось.

– О чём ты думаешь? – спросила девочка. Душа её словно раздвоилась – в ней была скорбь за свалившиеся на хозяина дома невзгоды и гаденькая радость, что её они обошли стороной.

– Думаю, из вас получится отличная пара. Заботься о ней, – ответил старик, глядя на юношу и тот заметил, краснея.

– Ты так говоришь, словно собрался следом за Хлоей в Башню Молчания.

– За найденные рукописи Бальтазара будут сечь плетьми, – быстро сказала Фейга, жрец с укором взглянул на неё, а мальчишка запальчиво воскликнул:

– Но это же бесчестно! Ты не сделал ничего дурного!

– У людей, наведавшихся к нам сегодня нет чести. Я заварил эту кашу, мне её и расхлёбывать.

– Но ты же ни в чём невиноват! Пусть лучше меня секут плетьми, я молодой и я сильный, – проговорил Бальтер. Они с Фейгой выпили немного разбавленного вина, и возможно это добавило ему храбрости, но старик лишь отрицательно покачал головой и, поднявшись, пошёл в свою комнату, говоря этим, что разговор окончен.

***

Следующий день прошёл в заботах. Теперь оставшись втроём, работы стало меньше. Написание духовных кодексов сделалось на каком-то этапе смыслом жизни для Бальтазара и вот теперь когда, этот смысл иссяк он просто не знал что ему делать дальше и то слонялся по дому, то просто смотрел куда-то вдаль. Фейга боялась бросать его в таком состоянии, но мысли об оставленном Мастере Беггинсе терзала её нежную душу.

Сказать, что заняться им было совсем нечем, было неправильно. Бальтер с Фейгой доставали с чердака и из подвала ранее забракованные стариком рукописные свитки, иногда такие древние, что почти превратились в труху, фрески, с изображением встречи Ария и Триолана, (вернее сошествие во сне Божественного Духа), и всех последовавших за этим событий. Клирики не нашли часть ранних рисунков Фейги, лежавших отдельно и теперь разложив их на столе она собиралась начать свою работу заново. Все приготовления шли втайне, и при любом стуке в дверь работа прекращалась, а заготовки прятались. Бальтазар решил вновь заняться составлением кодексов, но теперь рассчитывать мог лишь на остатки рукописного материала и Бальтера с Фейгой.

Едва дождавшись утра, девочка отправилась на рынок, но, не дойдя до него, свернула к Касагранде. Поток любопытных если и не иссяк полностью, то сократился в разы, прикованный к колоне гигант больше не казался чем-то удивительным и завораживающе ужасным, а лишь уродливым неуклюжим верзилой. Который так же хотел, есть, и так же боялось смерти.

Оцепление сняли, лишь один престарелый служка дремал невдалеке и, пользуясь этим, девочка приблизилась к великану, рядом с которым мирно дремал невредимый Мастер Беггинс.

– Послушайте, Мастер дикарь, – начала гневно девочка и щенок услышав её голос, радостно запрыгал возле неё. – Я пришла сюда за своим другом и не уйду без него. Вы можете убить меня, но подумайте, что будет потом с Вами, ведь Вас тогда неминуемо казнят.

– Думаешь, он понимает тебя? – в усмешке показав гнилые зубы, спросил надсмотрщик, но девочка не обращая внимания продолжила: – Не желаю Вам зла, но я в своей жизни потеряла слишком многое, что остаться ещё и без Мастера Беггинса.

Сказав это, Фейга подошла почти вплотную к сидящему на земле гиганту и, схватив в охапку пса, пошла обратно. Щенок жалобно завизжал, уродец нога которого распухла от кровоточащей гниющей раны под железным обручем заревел, поднимаясь во весь рост. Старик, присматривавший за дикарём, завозился на стуле, довольно ветхом, не зная, что ему делать. Внезапно одна ножка подломилась, он упал, а толпа, хлынувшая сюда в ожидании кровавого зрелища, готовая завопить от ужаса, вдруг взорвалась смехом.

Фейга уходила всё дальше, прижимая к груди скулящего щенка, и вдруг Мастер Беггинс цапнул её за палец, до крови прокусив кожу. Вскрикнув от боли, девочка разжала руки, и пёс бросился к дикарю, но кто-то из толпы схватил его за лапу и потянул назад. Гигант неистовствовал, пытаясь разорвать сковавшую его цепь, но лишь ранил ногу, и кровь лилась из раны на загаженные плиты пола.

– Видит Бог, я не хотела этого! – развязывая пояс на одетой под плотный плащ тунике, воскликнула девочка. Прижав щенка коленями она, сделав петлю, одела верёвку ему на шею и потащила прочь. Щенок жалобно выл, так же как тогда, когда ведьма волокла его к котлу с кипящим варевом; великан, схватив цепь, отчаянно дёргал её, пытаясь разорвать, но звенья были слишком крепки даже для него. Лёжа на спине, раздувая щёки, прислужник самозабвенно дул в тревожный свисток, который достал из недр одежды, и стражники Касагранды уже бежали сюда.

– Что стряслось? – крикнул их командир, вытаскивая свистульку изо рта слуги. Один из воинов замахнулся копьём на гиганта и тот умолк, тревожно глядя на не унимающегося Мастера Беггинса.

– Милорд, я пришла забрать свою собаку, которую насильно удерживает дикарь, – сказала ему Фейга, удерживая пятящегося от неё щенка.

– Похоже, он не слишком-то хочет возвращаться, – заметил на это стражник и нахмурился, ощущая комичность ситуации, в которой оказался.

– Милорд, я не оставлю его здесь. Если пока страшилище не расправилось с ним, это не значит, что ему совсем ничего не угрожает. Возможно, он просто не голоден или решил завести себе приятеля, но когда щенок наскучит ему, сможет сделать с ним всё, что захочет. Ведь недавно он убил нескольких людей.

– Насколько я знаю, те люди сами отчасти виновны, к тому же это просто собака.

– Эта собака – мой друг и я не оставлю его здесь, – упрямо твердила девчонка; губы её сжались в тонкую линию, став едва заметны, а глаза были полны решимости и отваги. Казалось, сейчас она бросится на чудовище и расправится с ним. Это выглядело довольно комично, и воин ответил, развязывая узел на шее Мастера Беггинса:

– Возможно, дикарь тоже считает его другом. Поэтому давайте выясним, что думает по этому поводу сам пёс.

– Это как? – удивилась Фейга.

– Очень просто. Сейчас мы развяжем верёвку, и он пускай решает с кем ему оставаться, – идея девочке не понравилась, но она согласилась, ведь для неё это был похоже единственный шанс вернуть щенка.

Освободившись, тот бросился прочь, ощущая прикованные на себе взгляды. Он стремительно пронесся мимо возвышавшегося почти до середины колоны гиганта, развернулся и побежал обратно к хозяйке. Та присела на корточки, и пёс с разбега бросился на неё, встав на задние лапы, облизывая шершавым языком лицо. Потрепав щенка за ухом, она поднялась на ноги, и, стерев рукавом, выступившие слёзы радости пошла к дому Бальтазара, так и не дойдя до рынка. Мастер Беггинс бежал следом и вдруг гигант закричал, в крике его слышались боль и отчаянье, и невыразимая словом, тоска; чем дальше отходила Фейга, тем тревожней становился этот похожий на плач вой.

Щенок остановился; не оборачиваясь к колоннаде навострив уши сел на землю и вдруг развернувшись, помчался обратно.

– Так не честно! – крикнула Фейга, бросившись за ним, но стражник остановил её:

– Пёс сделал выбор.

Не сдерживая слёз, девочка брела к рынку, казалось, из неё вынули душу, так больно ей стало из–за предательства Мастера Беггинса. Она уныло бродила вдоль прилавков, равнодушно покупая продукты, а потом пошла домой, пройдя через площадь, надеясь, что пёс переменит своё решение. Но этого не случилось и, заливаясь слезами, девочка отправилась к дому Бальтазара.

Бальтер открыл дверь; вид его был взволнован и он явно что-то хотел ей сказать, что-то важное, но увидев заплаканное лицо, лишь спросил тревожно: – Что случилось?

– Мастер Беггинс предал меня, – ответила девочка, вновь захлёбываясь слезами и рассказала парню и вышедшему во двор Бальтазару о случившемся.

– Это не все плохие новости, – проворчал старик, а юноша продолжил:

– Сегодня в Храме закончилось разбирательство по нашим книгам, и Патриархи приказывают нам явиться завтра утром на площадь. Вас с Бальтазаром, меня и остальных писцов.

– Нас будут судить? – мрачно спросила девочка. Весь этот день приносил ей только плохие новости, и она страстно желала, чтобы он, наконец, кончился.

– Нет, решение принято, – ответил старик. Его лицо оставалось спокойно, хотя и было бледнее обычного. Титул Эзарха значил для него не какие-то личные блага и не просто власть над паствой, а большую ответственность перед Небом и людьми, готовность пожертвовать собой. И вот когда время пришло, он воспринял это как должное, он понял – этим Бог проверяет крепость его веры.

***

Их судьбы решал лично Первосвященник, и привести приговор в исполнение должны были у бывшего Храма Солнца, теперь ставшего святилищем Непорочной Девы. Сбившись в кучку, переписчики уже стояли здесь, бросая мрачные взгляды на вышедшего к площади Бальтазара – теперь они винили его в случившемся. Этот день выпал на празднование нового года и толпы людей остались на площади после утренней службы в Храме, в ожидании кровавой забавы. На площади стояла виселица и позорный столб для битья плетьми, а чуть в стороне возвышался помост со сложенными под ним дровами. Эти зловещие приготовления заставили девочку похолодеть. Пусть Фейга и знала об уготованной им участи, но глядя на виселицу больше не была в этом так уверенна. Пальцы рук мелко задрожали, и она сжала их в кулак, чтобы никто не видел её слабости.

Аркаран не был главным праздником в прежнем Добробране. Не было даже единого времени отсчёта годов – одни вели летоисчисление с середины осени, другие с весны, третьи с середины лета и лишь Элисандра сделала его основным торжеством, отмечая либо в самом конце зимы, либо ранней весною.

В толпе Фейга заметила Равена; отец молча смотрел на неё, и девочка не могла понять чего больше в её взгляде, жалости или одобрения. С того самого дня как Валаам появился в слободке, её жизнь, обещавшая быть скучной и размеренной круто изменилась, а неприятности стали постоянными спутниками и хотя они были родными людьми, давно уже не ощущали этого.

Ожидание внезапно закончилось. Патриархи один за другим согласно значимости в своей иерархии стали выходить наверх внешней стены. Последним появился Первосвященник в сверкающей драгоценными камнями тиаре и багровой мантии, а когда все стихли, он начал звенящим над притихшей толпой голосом:

– Мои братья и сёстры. Мы собрались в этот священный момент, когда движение одного колеса закончилось, а второго ещё не началось, для того чтобы судить людей поправших нашу веру. Бросивших камень в наши мечты о жизни лёгкой как облако и неудержимой как течение Леи. Люди, которых мы будем сегодня судить не воры, убийцы или конокрады. Вина их ещё ужасней, ведь покушались они не на золото или меха, а на наши души, пытаясь посеять в них скверну учением о чужих богах и ложных пророках. Словно воры прятались они за стеною дома Бальтазара, который поучал вас прежде и вёл вас, как слепой поводырь ведёт слепцов в пропасть опасной ереси. В бездне, которой не будет спасения, а одни лишь только вечные муки. И люди, которых пленил Бальтазар заверениями в избранности нечестивым своим Богом – отвергнутым нами, ибо выбрали мы давно веру истинную – разделят сегодня его страдания, ибо должно им искупить грехи. И рассмотрев это дело, и придя к пониманию пагубности того, что совершили они и той греховной скверны, куда погрузились они, мы – заступники Девы-Матери на земле приговариваем их к казни. – Патриарх замолчал, едва не задохнувшись от долгой фразы, что произнёс на одном дыхании давая осмыслить сказанные им слова, и толпа взревела одобрительным рёвом, отгораживая себя от облечённых в смертельном грехе еретиков, и каждый из них искренне желал им смерти. Писцы протестующе заголосили, пытаясь смягчить приговор тем, что не желали плохого и делали лишь то, что говорил им Бальтазар. Выдержав паузу, первосвященник продолжил: – Изучив все обстоятельства, мы приговариваем Бальтазара к повешению, а переписчиков еретических свитков к отсечению одной руки и ослеплению одного глаза. Девочку же по младости лет, и в честь дня Аркарана приговариваем к штрафу в размере ста серебряных монет.

На писцов было жалко смотреть. Пав на колени они ползли, обливаясь слезами к стене, с которой вещал Элаим, желая вымолить себе прощение, ведь потеря руки исключала возможность прокормить себя. Лишь Бальтер остался стоять неподвижно, надеясь на то, что всё ещё переменится. Не обращая внимания на их призывы к милосердию, Первосвященник сошёл вниз, и Иерархи последовали за ним, в той же последовательности, в которой выходили.

Толпа не испытывала жалости к осужденным. Плюя в их сторону, люди поносили их последними словами, а стражники, передавая в руки палача, задавали всем один и тот же вопрос:

– Рука или глаз?

Лишь РонИн решился пожертвовать рукой ради глаза, остальные предпочли ослепление. Бальтер был слишком потрясён приговором. Ему казалось, такого не может произойти, ведь старик обещал им прощение, а потому лишь молча смотрел на палача расширенными от ужаса глазами и тот толкнул его к тем, кто решил лишиться ока.

Фейга была уверенна, что отец не сможет выкупить её – сто монет были для них слишком большой суммой, но Равен не выказывая недовольства, отдал клирикам приготовленный мешочек с деньгами. После пересчёта Фейгу освободили, и теперь она стояла, прижавшись к отцу, следя за злоключениями своих друзей.

Бывший верховный жрец не теряя достоинства, молча взошёл на эшафот, предавая себя в руки исполнителя приговора. Клирики не теряли времени зря, выкладывая деревянный помост над дровами, изъятыми рукописями и заготовками Кодексов. Старик встретился с Бальтером глазами, словно спрашивая: ты ещё хочешь поменяться со мною местами? – и тот отвёл взгляд.

Для ослепления приготовили деревянное ложе, на которое клали виновного, затем палач раскалённым железом лишал его глаза. Бальтазара решили казнить последним, дабы видел он страдания ввергнутых им в грех писцов и он стоял на деревянной лавке с петлёй на шее сурово глядя на город, на Храм, который помнил другим и собравшихся поглазеть на их мучения людей. Пока разгорался огонь в жаровне, было решено начать с отсечения руки. Закатав по локоть плащ, руку несчастного положили на плаху и надевший зловещую маску палач, Мастер Якоб Говардс невысокий, но почти квадратный от непомерной ширины торса стал доводить точильным камнем до остроты бритвы лезвие топора.

У него была уйма времени, и он никуда не спешил, распределяя силы на обещавшую быть долгой казнь. Палач в Добробране остался один. Несмотря на специфику занятия это был добродушный улыбчивый, когда выпьет человек; в городе Якоба знали все, но устрашающая чёрная маска с прорезями для глаз являлась неизменным атрибутом профессии, напоминая о его связи со смертью. Мастер Говардс провёл мочкой пальца по лезвию и, оставшись доволен, поднялся на ноги – пора было начинать. Увидев приближение палача, РонИн завопил от ужаса, но стражники крепко держали его. Разминаясь, Якоб сделал несколько взмахов топором и, примерившись, занёс руку для удара. Сейчас лезвие опуститься и отрубленная кисть полетит в корзину…

В этот момент, гонец на лошади с королевскими львами на попоне влетел на площадь, выкрикивая лишь одно слово – Индульгенция! – и, бросив поводья, стражникам поспешил во внутренний двор Храма, держа над головой свиток с сургучовой печатью. Казнь откладывалась; Якоб вонзив топор в дубовую колоду, неторопливо пошёл прочь, ожидая. Индульгенцией называлась весть о помиловании, и толпа по-разному восприняла её. Кто-то придвинулся ближе, боясь что-то пропустить, а кто-то шёл с площади, считая, что смотреть больше не на что.

Довольно долго ничего не происходило, наконец, Иерархи стали вновь подниматься на стену в той же последовательности, как и прежде и появившийся последним Первосвященник заговорил с бесстрастным лицом:

– Жители Добробрана! Королева-Мать просит нас помиловать грешников при полном раскаянии последних, в честь Аркарана. Именно просит, не в силах приказать посредникам между Небом и землёй. И я Элоим, Первосвященник Храма Непорочной Девы говорю к вам, люди. Я не вижу раскаянья в Бальтазаре, как в остальных и считаю не вправе даровать ему жизнь. И потому я оставляю решение за Небесной Матерью. Если видит она все-пронзающим оком Своим раскаяние в сердце его, то оставит жизнь, если нет – он уйдёт. И желая испытать веру в помилованных отроках, повелеваю им бить грешника кнутом и пусть примет он кару не от руки палача, а от тех, кого искушал недавно подобно дьяволу. Каждый пусть хлещет его пять раз, не жалея и если выживет после этого, значит так тому и быть. Тот же, кто откажется примет пять ударов от Мастера Говардса.

Кнут в руках городского палача был страшным оружием: пятью ударами он вышибал дух из любого, тремя – ломал позвоночник. Если он этого не хотел, ник-то не мог выжить после пяти ударов. Услышав о переменах в казни, Якоб степенно проследовал в свой фургон, на котором обычно разъезжал по городу. Положив не пригодившийся топор, он вынес оттуда шесть длинных плетённых из кожаных полос кнутов и, разложив на ложе для ослепления, стал придирчиво разглядывать, словно не зная какой выбрать.

Управление с кнутом требовало сноровки и силы. После двадцати ударов палач обычно менял размокающий от крови бич и брал время на отдых. Выстроившись по росту, писцы растерянно глядели на Бальтазара, ошеломлённые стремительным развитием событий. Один из младших иерархов подойдя к Алоизу, долговязому светло рыжему молодому мужчине, первому из ряда спросил: – Раскаиваешься ли ты всем сердцем в том, что сделал?

– Раскаиваюсь и желаю искупить этот грех, но молитвой и трудом, а не истязаниями. Ибо не кат я и не воин, а переписчик текстов и меч мой стилос, а щит – страницы кодекса.

– У тебя будет для этого время. Но прежде чем обретёшь прощение Непорочной-Девы, должен доказать людям, глядящим на тебя искренность своего раскаянья. Ты жалеешь Бальтазара, только не жалости достоин он, а лишь искупления своих грехов, которое должно прийти к нему через боль и страдания. Но раз зерно истины скрыто от тебя пеленой сострадания ты можешь стать рядом с ним, подставив спину под плеть. Так что выбираешь ты, кнут или спину?

– Кнут, – чуть слышно ответил Алоиз, не глядя на привязанного к столбу бывшего Экзарха, связанные руки которого были подняты над головой. И добавил громче, под требовательным взглядом клирика: – Пусть будет кнут.

Взяв деревянную рукоять в руку, он, размахнувшись, хлестнул Бальтазара по спине. Удар вышел настолько слабым, что на теле старика осталась лишь розовая полоса. Второй удар был не намного сильнее, толпа протестующе загудела, и клирик выхватил бич из руки писца:

– Вижу, до тебя не доходит тяжесть совершённого проступка. Мастер Говардс, покажите нам, как должно исполнять приговор.

Сидевший у колеса своей повозки палач, до этого запивавший элем кусок солонины тут же бросив трапезу, поднялся на ноги, а стражники, схватив бедолагу, потащили ко второму столбу, под испуганными взглядами притихших писцов. Долговязый Алоиз протестующе закричал, но солдаты не обращая внимания, привязывали его рядом с Бальтазаром. Вытерев руки об засаленный, грязный от засохшей крови плащ, Якоб поднял с земли кнут, и вроде бы совсем несильно хлестнул по спине несчастного писца. От пронзительной боли спина его выгнулась дугой, казалось, от он потерял сознание, и на глазах зрителей кожа разошлась на месте удара, обнажая мышцы, а кровь хлынула ручьём. Толпа одобрительно загудела, отдавая дань мастерству палача. Второй удар, что лёг в нескольких дюймах от первого, привёл беднягу в чувства. Он завопил, оглашая безумным рёвом округу и голуби, сидящие на крыше Храма, испуганно взлетели, паря в высоте.

– Достаточно! – крикнул клирик, боясь, что третий удар прикончит парня. Якоб опустил руку, затем внимательно осмотрел кнут и, оставшись доволен его состоянием, положил на приспособленное под плаху толстое полено.

Стражники отвязали Элоиза, оттащив в сторону; младшие клирики и видимо кто-то из родни склонились над ним, накинув на спину шкуру только что освежёванной овцы, считавшуюся единственным средством при лечении таких ран.

– Что ты выбираешь? – спросил клирик Гаспара, стоявшего следующим писца, мужчину уже средних лет и тот ответил без колебаний: – Кнут.

– Извини, Бальтазар, – прошептал он, беря в руку рукоять. Просвистев, кожаная плеть врезался в тело бывшего Экзарха, и тот застонал от удара, до крови содравшего кожу. Размахиваясь, переписчик, раз за разом хлестал старика, и когда закончил, окровавленная спина вздулась буграми рубцов. Делая пять ударов, писцы менялись, больше не стараясь облегчить мучения Бальтазара, а тело превратилось в одну кровавую рану. Теперь почти после каждого удара он терял сознание, но клирики всякий раз приводили его в чувство, не давая пребывать в беспамятстве. Наконец пришла очередь Бальтера. Отвечавший за истязание Иерарх привычно спросил его: – Кнут или спина? – собираясь ответить спина, тот вдруг промямлил чужим голосом: – Кнут, – и устыдившись, потупил взор.

Мальчишка приблизился к Бальтазару, заставив себя взглянуть на превращённую в кровавое месиво тело. От ужасного вида и от пряного близкого запаха крови голова вдруг пошла кругом, и не удержав тошноты, подступавшей внезапно к горлу, он выблевал съеденный завтрак себе под ноги, едва не обрызгав клирика, брезгливо отпрянувшего от него. Сложившись напополам, Бальтер содрогался в конвульсиях, даже когда желудок оказался пуст, и толпа презрительно свистела, потешаясь над его немощью.

Смотревшие со стены Иерархи подали знак распорядителю, и тот приказал стражникам освободить Бальтазара. Истязание на этом закончилось. Мастер Говардс собрав кнуты, и остальные принадлежности страшного ремесла стал грузить их в фургон, а родня опального жреца, положив его накрытого овечьей шкурой на носилки, приказала слугам нести домой.

Не теряя времени, клирики подожгли дрова под помостом с запретными кодексами, и пламя, разгораясь, принялось облизывать лежащие на досках рукописи. Бумага вспыхивала, толстые фолианты горели неохотно, но постепенно пламя добиралось и до них. Фейга не отрывая глаз, смотрела, как исчезает в огне дело её жизни, ради которого примирилась с Бальтазаром, как пламя уничтожает память о Валааме, который пожертвовал собой ради обошедшихся с ним так жестоко людей. Ослеплённых злобой к тому, чего ещё не могли понять.

Вырвавшись из рук отца, девочка бросилась к возвышавшемуся на несколько футов от земли помосту. Кто-то пытался её схватить, решив, что она хочет сжечь себя заживо. Увернувшись от преградившего путь стражника, Фейга проскользнула мимо него, оказавшись у пылающего помоста и не думая, что делает, бросилась в самую гущу горящих кодексов, раскидывая и выхватывая из пламени страницы своей книги.

Клирики не пожалели дров, даже на расстоянии в несколько ярдов от помоста стоять было невозможно, гнавшиеся за ней люди остановились, не в силах терпеть жар, Фейга же не замечая бушующего пламени, которое словно избегало её быстро собирала рисунки и тексты, хватая первые попавшиеся. Толпа потрясённо смотрела на стоящую в пламени девочку, безмолвно расступившись, когда та вышла невредимой из ада огня, сжимая в руках спасённые манускрипты. Одежда её обгорела, как и волосы, но и только.

– Схватить колдунью! – страшно закричал со стены один из пришедших в себя Иерархов, стражники неохотно отправились исполнять приказ, хотя и не подчинялись клирикам Храма, но толпа преградила им путь, а девчонка исчезла в её многотысячном чреве.

***

Просидев до темноты в чьём-то хлеву, Фейга вышла на улицу, и воровато оглядываясь по сторонам, пошла к дому Бальтазара. Разглядывая в сумрачном свете сарая свои рисунки, она вспоминала Валаама любившего её, как любит отец дочь. Вряд ли он думал, что судьба Рыбацкой слободки будет так трагична, а его последователей станут травить, словно диких зверей. События минувших дней вновь проходили мимо неё, и она, перекладывая страницы рукописи, погружалась в уходящие всё дальше от сегодняшнего дня события.

Дверь долго не открывали, наконец, послышались шаги нескольких человек и незнакомый мужской голос настороженно спросил: – Кто там?

– Я прислуживала раньше Бальтазару, а за это он учил меня письму, – ответила девочка, и Бальтер узнав её голос, радостно заговорил заговорщицким шёпотом: – Это Фейга. Она спаслась.

Дверь приоткрылась на фут, и незнакомый сурового вида бородатый мужчина в тёмном плаще, преградив ей путь сказал:

– Тебе больше нет места в этом доме, девочка. У старика и так полно проблем, не нужно что бы его обвинили в связях с колдуньей.

– Но я не колдунья, я такая же, как и все, – воскликнула Фейга, от неожиданности едва не потеряв дар речи. Этот жестокий мир ополчился против неё, и даже Бальтазар больше не желал ей помогать.

– Я могу поговорить со стариком?

– Его напоили снотворным отваром, и он уснул. Теперь мы – его семья – заботимся о нём, и я не хочу, чтобы ты больше сюда приходила. Так будет лучше для всех. Большого труда нам стоило вывести тебя из-под удара. Всё что от тебя требовалось, это просто набраться терпения, но ты обрекла себя на погибель, и теперь угроза исходит для всех, кто связан с тобой.

– Бальтазар никогда не сказал бы такого и не бросил попавшего в беду, – запальчиво произнёс юноша, но Фейга ответила, совсем не представляя, что будет делать дальше:

– Он прав. Так будет лучше. – Боясь, что сейчас расплачется, она развернулась и быстро пошла прочь, а Бальтер крикнул ей вдогонку, несмотря на предостерегающий взгляд мужчины: – Куда же ты пойдёшь?

– Обо мне есть, кому позаботиться.

– Подожди, я отправлюсь с тобой, только соберу наши вещи, – девочка остановилась, украдкой стирая предательскую слезу и ответила, разворачиваясь: – Если хочешь помочь, спрячь мои рисунки, может я ещё смогу доделать свою работу.

– Это невозможно, – возразил мужчина, похоже, один из важных родственников Бальтазара. – Твоя мазня сейчас также опасна как чумная болезнь. Если их найдут, старика уже ничего не спасёт. Мы не можем рисковать.

– Милорд, я спрячу их так, что ник-то не найдёт, – взмолился мальчишка и тот неохотно согласился. Обрадованно схватив страницы будущего Кодекса, Бальтер помчался собирать нехитрые пожитки. Девочка ему нравилась и, не желая мириться с несправедливостью, он решил уйти с ней, разделив уготованные судьбой тягости, но когда вернулся, за воротами уже никого не было.

Фейга пошла вниз по переулку, пройдя мимо скрытой ночным мраком Касагранды и пленённого великана, дружбу с которым неожиданно завёл Мастер Беггинс. Неторопливым шагом вышла к рынку и направилась к выходу из города. Старые ворота на ночь закрывали, да и её бы непременно схватили стражники, а потому она воспользовалась узким лазом под стеной, оставшегося от древнего водопровода о котором знали многие, но пролезть сквозь него мог только ребёнок. Оказавшись в новом Добробране, девочка вздохнула свободнее, ведь ищейки Первосвященника теперь шли по её следу.

Огромную площадь низины вдоль течения реки занимали трущобы бедняков, пришлых людей, иноверцев и просто неблагонадёжных. По этому пути она шла недавно со старухой и теперь ноги сами привели её к возвышавшемуся над лачугами мрачному каменному дому, в котором не по своей воле провела несколько дней. Найдя оставленный ею под камнем, ключ девочка какое-то время стояла снаружи, не решаясь войти, слишком страшными были воспоминания об этом месте. Но идти ей было некуда и Фейга, наконец, решилась, осторожно войдя внутрь.

В доме было пусто, как в огромном склепе, из щелей тянуло могильным холодом и запахом гнили – было заметно, что помещение давно не проветривали и не топили камин. Нашарив на полке у входу кремень и огниво, которые, как она помнила, лежали здесь, она, продолжая шарить по полке нащупала сальную лампадку. Поставив горящий светильник на пол, развела огонь в камине и долго сидела возле него, согреваясь.

Ей показалось, что в доме никого не было за это время, но, похоже, она ошиблась. На столе стоял горшок с отварными бобами и мясом птицы, мешочек сухарей и кувшин воды, под который была воткнута еловая ветка. Вероятно, ведьма приготовила это всё для себя, но по какой-то причине сюда не вернулась.

Фейга вначале просто сидела у камина, поглядывая на стоящий казанок, наслаждаясь теплом и безопасностью, ведь об этом месте не знал ник-то. Голод давал о себе знать, в последний раз она лишь слегка перекусила утром – в ожидании уготованной им участи аппетит пропал, зато теперь в животе её жалобно урчало. Она старалась не думать о лежащей в котелке пище, но натыкаясь на него взглядом ощущала, как рот наполняется слюной. Наконец не выдержав, Фейга поставила казанок на почерневшую от копоти решётку в камине, но не в силах ждать вытащила его оттуда, и с наслаждением принялась за лишь чуть тёплые бобы.

Нервотрёпка последних дней и неопределённость будущего выбили её из колеи, мысли об этом не давали уснуть, а ещё о том, что всё-таки произошло, в тот злополучный момент, когда она безрассудно бросилась спасать свитки. Почему она не сгорела в бушующем пламени? Возможно, ветер отогнал от неё огонь, и Фейга хватала рукописи слишком быстро, а со стороны казалось, будто она провела там вечность. Одежда её обгорела и, хотя в целом она не пострадала, на руках кожа покрылась волдырями.

Достав из кармана туники пузырёк с эликсиром, который всё это время носила с собой, девочка смазала ожоги и боль, беспокоившая её весь вечер, утихла, хотя и не пропала совсем, а волдыри исчезли. После этого, Фейга обследовала дом. Вместительный шкаф оказался пуст, но в чулане на крючке висели добротная шерстяная туника и два плотных дорожных плаща старухи, подошедшие ей по размеру. После трапезы её клонило ко сну и, хотя кровати в доме не оказалось, девочка устроилась на стоящих возле стола лавках, подтащив их к камину.

Она проснулась от холода. Огонь давно погас и яркие солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь щели в ставнях, говорили о том, что утро на исходе. Беглянка проспала бог знает сколько, но почему-то не чувствовала себя отдохнувшей. Тело болезненно ныло, а в затылке поселилась пульсирующая боль. Казалось, ужасный дом высасывает из неё силы, а возможно, она подхватила простудную хворь, вот только лечить её было нечем.

Отсюда нужно было уходить. Дрова почти закончились, как и еда. Доев остатки холодных бобов, Фейга одела тунику и плащ старухи, заверив себя, что вернёт, как только сможет и честно говоря, не представляя, куда пойдёт, открыла дверь. Солнце ослепило глаза, зажмурившись, девчонка стояла какое-то время, привыкая к свету после сумерек дома. Ничего подозрительного она не заметила. На бревне у дороги, ярдах в двадцати от неё, сидел мужичок в коричневом шерстяном кафтане и фетровой островерхой шапке, даже не взглянувший в её сторону. Поза его казалась какой-то неестественной, как и сам вид.

– Вам плохо, Мастер? – спросила Фейга, остановившись возле вжавшегося грудью в колени мужчины. Тот не ответил, отворачивая голову, когда девочка пыталась взглянуть на его лицо и, вдруг быстро достав сигнальный рог, который прятал под одеждой, протрубил в него, а потом, вскочив, быстро пошёл прочь. Сбитая я столку Фейга, удивлённо смотрела ему в след, и в этот момент из-за поворота показались два всадника. Они скакали рядом друг с другом, но приблизившись, разошлись в сторону, и девочка с ужасом увидела натянутую между ними сеть.

Развернувшись, она бросилась к жилищу колдуньи. Расстояние стремительно сокращалось, вот всадники настигли её, и девочка, словно пойманная дичь забилась в прочной сети. Развернувшись у самой двери, охотники за головами поскакали обратно, волоча за собой свою пленницу.

***

Семь томительных дней Фейга провела в подземелье Драконьего Когтя. В начале её бросили в большую клетку с полусотней заточённых в ней узников, которые ничего не слышали о происходящих в городе событиях. Кроме Фейги здесь было ещё полтора десятка женщин разного возраста, в основном за мелкие преступления и в ней сложилась определённая властная иерархия. Всем заправлял невысокий, но крепкий разбойник из бывших солдат, намекавший на своё аристократическое происхождение, спасшее его от виселицы, и другие называли его, сир Камден.

Его держали здесь уже несколько лет, он первым получал пищу, выбирал себе что получше, и отдавал остальным. Нужду справляли в кожаные вёдра, которые по утрам выносил приходящий немой слуга. Он же привозил на день бочку с водой, свободный доступ к которой имел только Камден со своим приближённым, косоглазым здоровяком Готвардом. Кто-то из близких заботился о Камдене. Раз в неделю слуга забирал его грязную одежду на починку и стирку, передавая чистую, и внешне бывший разбойник выглядел лучше остальных.

– Посмотрите, какая малютка. Интересно, что ты такого натворила, раз тебя бросили к отпетым негодяям? Свернула курице голову, воруя яйца? – спросил он с усмешкой, облокачиваясь на прут решётки. Его лицо с тонкими чертами можно было бы назвать красивым, если б не слишком узкие губы да холодные серые глаза, с затаившимися в глубине искрами безумия. Безусловно, человек этот был крайне опасен и очень жесток. Фейга испуганно смотрела на него, оробев от мрачной атмосферы этого места, и не могла сказать ни слова, словно язык её прилип к нёбу.

- Посмотрим, что ты нам принесла. – Власть королевы осталась там, в свободном Добробране, в подземелье Драконьего Когтя было так, как желал, сир Камден. Похлопав по бокам плаща, он нащупал стеклянный пузырёк и мешочек с сухарями. Бросив сухари приятелю, грабившего у таверны подвыпивших гуляк, он открыл крышку принюхиваясь к запаху. Просунув в горлышко тонкий мизинец, Камден разглядывал в призрачном свете чадящего факела розовую субстанцию и, не зная, что с ней делать, мазнул лоб здоровяка. Тот лишь заискивающе взглянул на него с глупойулыбкой на грубо скроенном лице, и так стоял с текущей по его лбу каплей, не решаясь вытереть ничем не пахнущую субстанцию. Спрятав пузырёк в карман, грязного плаща он изрёк: – Не знаю, что ты натворила и сколько тебя здесь продержат, но если хочешь чтобы тебя оставили в покое, будешь прислуживать мне. А перед сном петь песни, если только ты не немая.

- Я не немая, Мастер, но лучше бы вам держаться от меня подальше.

- Ты что чумная? – тревожно спросил косоглазый, украдкой стерев пятно со лба.

- Нет, я могущественная колдунья и скоро меня сожгут на костре, но перед смертью я прокляну каждого, кто причинит мне вред! – выкрикнула девочка, но слова её не произвели впечатления на узников клетки и они лишь рассмеялись в ответ.

- Если ты колдунья, тогда я – королевский брадобрей, - с усмешкой ответил на это кто-то из смотревших на неё людей, а пожилая женщина с жутким бельмом на глазу проворчала: - Чем грозить нам, лучше заколдуй стражу или разрушь замок.

– Можешь считать себя кем угодно, но без моей помощи здесь тебе не выжить. И если будешь ко мне обращаться, называй меня, сир.

- В Добробране я заботилась о себе сама…

- Так, то в Добробране, - вглядываясь в её лицо, перебил худощавый не старый мужчина среднего роста, в сером добротном кафтане выходя из небольшой группы что-то нашёптывавших ему людей. Его звали Арнор и был он базарным вором, пойманным с поличным. На лидерство он не претендовал, уступив его Камдену и жил обособленно от других пользуясь определённым иммунитетом. Во всяком случае, местный главарь не трогал его. – Лицо твоё мне знакомо. Ты похожа на девочку, что ходила следом за появившимся в прошлом году Целителем. Но у той был шрам от ожога на половину лица.

- Все целители проходимцы, - заметил на это косоглазый, а девочка, вспылив гневно воскликнула: - Не смей говорить о том чего не смыслишь, или…или… не доживёшь до утра.

- Здесь я решаю, кому, когда умирать, - тут же грозно одёрнул Камден, подходя к ней и люди в клетке испуганно смолкли. – Запомни милая, в этой зловонной дыре ничего не происходит без моего согласия. Я здесь судья и исполнитель приговора. Ты точно видел её раньше?

- Она похоже на ту девчонку. Вот только как быть со шрамом? У тебя случайно нет сестры? – спросил её Арнор. Фейга отрицательно покачала головой, снова став объектом общего внимания и тогда базарный вор, защёлкав мочками пальцев, заговорил, мучительно пытаясь вспомнить её имя:

- Тебя зовут… Тебя зовут…

- Меня зовут Фейга из Рыбацкой слободки.

– Точно! – воскликнул Арнор, обрадованный тем, что память не подводит его.

Факел, догорев, потух, рассыпавшись брызгами искр, и клетка погрузилась во мрак до следующего утра. Уснуть пленница не могла. Мучили голод, тяжесть несправедливого обвинения нависшего над нею смертельной угрозой и печальное осознание того, что ищейки Первосвященника выследили её, скорее всего, увидев у дома Бальтазара.

Сказать, что света не было совсем, было неверно. У входа на ведущую вверх лестницу горел факел и, хотя его не хватало на всё подземелье, в нём были сумерки, а не кромешная тьма. Фейгу определили в женскую половину, располагавшуюся ближе к ступеням. Иногда кто-то из узников вставал по нужде, кто-то, кряхтя, крутился на старой грязной соломе не в силах уснуть, а кто-то стонал во сне, похоже таком же безрадостном, как и явь. Все они были грешниками в большей или меньшей степени, но вряд ли кто-то из них считал, что заслуживает этого чистилища.

Не в силах уснуть, открыв глаза, девочка смотрела в потолок, отстранённо слыша тихий шорох поблизости и вдруг чьи-то пахнущие дерьмом руки зажали ей рот и на удивление плотный на этом голодном пайке мужчина навалился на неё, шаря второй рукой по телу. Придушенно засипев, Фейга старалась столкнуть его с себя, а когда не получилось, попыталась выцарапать глаза. Он был не один и невидимый сообщник схватил её руки, пока толстяк задирал к груди подол туники и плаща. Девчонка отчаянно сопротивлялась, и шум возни был отчётливо слышан, но ник-то из товарок по несчастью не пришёл ей на помощь. Каждый здесь был сам за себя. Вдруг насильник, обмякнув, безвольно упал, и она увидела Камдена, вытиравшего кровь с кинжала, который каким-то чудом прятал за голенищем сапога.

- Сир, мы так поняли, девчонка сама по себе. Её всё равно казнят и мы лишь хотели воспользоваться случаем, не пропадать же добру, да поднять немного золотишка, при случае, - испуганно глядя на нож быстро заговорил совсем молодой ещё мужчина, высокий и тонкий, обвинённый в конокрадстве.

- С чего ты взял, Сайхель, что у неё есть золото. При ней были лишь сухари да склянка с вонючей мазью.

- Мы искали, не что лежит в карманах, а то, что спрятано в ней, внутри неё. Её приятель, Валаам, был важным человеком, за которым ходили толпы народу, но не купался в роскоши.

- И это значит?

- Это значит что сокровища, которыми одаривали его люди за возвращение к жизни, пройдоха спрятал и теперь богатства перешли к ней. Мы лишь хотели, чтобы она поделилась с нами, вот и всё. Ведь жить ей осталось недолго.

- Но где же девчонка прячет золото, если оно есть? – сурово глядя на него спросил Камден раздосадованный произошедшим.

- Оно есть сир, - стараясь не смотреть на покойника, ответил Сайхель, подобострастно глядя на него. – Иво раньше был воином где-то за Азгором и видел не раз как бежавшие из осаждённого города люди, уносили драгоценности в своих животах, проглатывая перед бегством.

- Чем же вы собирались распороть брюхо девчонки? Ведь у вас нет ножа.

- Он есть у Вас, сир, и мы можем закончить дело. Если Вы конечно не решили сами распотрошить маленькую чертовку. – Косоглазый здоровяк, возвышаясь над Камденом, стоял за его спиною, Арнор, водивший дружбу с Иво и крутившимся рядом с ним Сайхелем лежал на своём месте, настороженно следя за происходящим.

- Ну что же, пусть будет по-твоему. Я дам тебе нож, - ответил к ужасу Фейги Камден, вдруг швырнув в юношу и клинок вошёл по рукоять в грудь. Сайхель какое-то время удивлённо разглядывал расплывающееся кровавое пятно в районе сердца, а потом рухнул на солому.

- Ты только что нарушил правила, которые сам же установил. Больше здесь нет никаких правил, - переворачиваясь на другой бок, проворчал Арнор. Мрачно взглянув на него, Камден ничего не ответил и пошёл на своё место в углу.

Он лёг на солому, закрыв глаза, но сон не шёл и опальный рыцарь просто лежал, ощущая, как часто бьётся его сердце. Потрясённая пожалуй больше других произошедшим Фейга села рядом и робко спросила, глядя в суровое лицо воина: - Ты не прогонишь меня?

- Нет, похоже, здесь для тебя будет безопасно. Я предупреждал, что без моей помощи тебе не выжить.

- Но я могу за себя постоять, - возразила девчонка, но поняв его правоту осеклась. Косоглазый гигант лёг рядом, провалившись в сон, и Фейга позавидовала его самообладанию.

- Ты знаешь какие-то песни?

- Только те, что пели пьяные солдаты у таверны, - ответила девочка.

- Тогда расскажи, что происходит сейчас в Добробране. Мне кажется, я здесь уже целую вечность.

Фейга задумалась, а потом сбивчиво начала говорить о прошедших за год событиях. Всё больше вдохновляясь, она шёпотом рассказывала о Валааме, о том, как он целил людей, как был брошен в подвал Храма и бежал из башни Драконьего Когтя. О пойманном великане, о Мастере Беггинсе и огнедышащем драконе появившимся, словно из-неоткуда и исчезнувшем будто бы в никуда.

Положив голову ей на колени, разбойник слушал, не перебивая, лишь иногда удивлённо качал головой и наконец, уснул. Девочка ещё какое-то время сидела, глядя как дважды за ночь менялась стража, зажигавшая новый факел, но наконец, сон сморил её, глаза закрылись, и Фейга облокотившись на стену заснула.

- Просыпайтесь, вонючие крысы. Пора жрать, ваши помои, - разбудил её грубый окрик стражника, следившего за раздачей пищи из исходящей паром кастрюли с луковым супом. Каждое утро он произносил эту фразу и узники, слыша её, спешили, отталкивая друг друга к решётке.

Огромную кастрюлю занесли внутрь, но завтрак народ не разбирал по своим мискам, ожидая Камдена, тот же по-прежнему лежал, рядом с косоглазым, чего прежде за ними не наблюдалось. Стража пошла дальше вдоль клеток, а прислуживавшая ему женщина, обвинённая в краже муки у соседа, и теперь ожидавшая наказания приблизилась к нему:

- Вставайте, сир, - женщина дотронулась до его плеча и вдруг отпрянула, испуганно вскрикнув, увидев мёртвые глаза разбойника. Косоглазый Готвард тоже был мёртв, но от дефекта не осталось следа и его блеклые ничего не выражающие пустые, но абсолютно нормальные глаза пялились в потолок. Забыв о еде, узники стояли полукругом, молча глядя на бездыханные тела Камдена и его приближённого, по имени которого редко кто называл. Склонившись над бывшим разбойником, Фейга закрыла ему веки и, пошарив по карманам забрала пузырёк с эликсиром и остатки сухарей. Развязав мешочек, она положила половинки разломанного сухаря на каждый глаз Камдена и избавившегося после смерти от косоглазия здоровяка, готовя их к пути на ту сторону неба. Лицо разбойника изменилось; исчезла жестокость черт, стало оно торжественно и печально, морщины разгладились, а волосы избавились от седины. Казалось, он вовсе не умер, а просто спит.

Арнор сняв яловые сапоги покойника, одел их на себя. Он какое-то время разглядывал нож, вероятно не зная, что с ним делать, а потом положил на грудь Камдена. Четыре трупа вытащили в коридор и Мастер Эндрю, командир городской стражи недовольно спросил базарного вора, занявшего теперь место мёртвого разбойника во главе этого сброда:

- Что здесь случилось, дьявол вас побери! – нередко кто-нибудь да умирал от болезней и истощения, или вцеплялся другому в горло за лучший кусок, но чтобы сразу четверо крепких мужчин отдали за ночь Богу душу, такого он не припомнил и Арнор ответил, указывая на Иво с Сайхелем:

- Этих двоих зарезал Камден, когда они хотели поживиться девчонкой, а этих двоих убила она. – Мастер Брандт тоже было здесь, не прикасаясь к покойникам, словно это могло быть опасно, он сидел на корточках, разглядывая лица разбойников, что говорило об исключительной важности произошедшего.

– Это неправда! – взвизгнула Фейга. – Милорд был добр ко мне!

- Ты угрожала смертью косоглазому, и была последней кто видел Камдена живым, - отрезал Арнор; ища поддержки, девочка взглянула на остальных, но ответом ей был холодный полный вражды взгляд. Эти люди её боялись и ненавидели.

- Я могу оживить его! Я видела, как Валаам делал это, возможно их ещё можно спасти, - Арнор тревожно взглянув на начальника стражи, многозначительно переглянувшегося с Командором Тайного Ордена, воскликнул: - Милорд, ведьма всех нас сведёт в могилу. Да, мы не ангелы и нарушили закон, но. Пусть нас и судит закон, а не уничтожает колдунья.

- Я не колдунья! – в отчаянии выкрикнула девочка. Командор увидев всё что хотел, пошёл к выходу, Мастер Эндрю последовал за ним, у ступеней он что-то сказал начальнику стражи и, не оглядываясь вышел.

***

Хотя в соседних каменных клетках, не таких больших, как та, куда бросили её в начале, были узники, Фейгу держали теперь в одиночестве. Девочку почти не кормили, давая последней пищу оставшуюся после всех и голод, вначале жестоко терзавший её, притупился к третьему дню, но мысли об уготованной участи и о том, что вообще происходит вокруг неё мучали пленницу сильнее, чем голод.

Собратья по несчастью, в основном беглые крестьяне, базарные воры и конокрады после четырёх смертей избегали, её, отвечая молчанием на попытки заговорить. Лишь бесноватая старуха через стену, с седыми растрёпанными волосами время от времени истошно вопила, повторяя раз за разом: – Ведьма! Ведьма! Ведьма!

Наверху кипела жизнь огромного города, Боги вращали солнечное колесо, дававшее всему живому жизненный свет днём и отдых ночью, а здесь не происходило ровным счётом ничего. Люди могли находиться в подземельях тюремного замка годами, но Фейга почему-то была уверенна, что с ней так долго тянуть не будут, ведь пребывание в Драконьем Когте означало, что судить её будет Королевский совет. Её не обыскивали, но всё что у неё было это пузырёк с эликсиром с прилипшей к нему еловой веточкой, да треть от найденных в доме сухарей. Клетки шли длинной линией с одной стороны подземелья, и девочка не видела остальных, лишь слышала вопли старухи. Иногда кого-то уводила безмолвная стража, а кого-то бросала сюда, лишь Фейга по-прежнему оставалась в одиночестве в самой последней маленькой и низкой клетке, вероятно предназначенной для сторожевых псов. Единственного, кого она видела за эти дни, был кормивший её немой слуга, оставшийся прислуживать в подземелье, когда палач отрезал ему язык.

Родственники Бальтазара предпочли не вмешиваться, по крайней мере, ей так казалось, а сам он, вероятно, было ещё плох, ведь за всё это время, ник-то не вспомнил о ней. О том день сейчас или ночь судили по крикам петухов будивших округу, да по раздаче пищи, что выдавали два раза в день. Наконец утром седьмого дня пребывания в тюремном замке за девочкой пришли клирики Храма, в сопровождении городской стражи, напялив на неё поверх плаща длинный белый балахон приговорённого к смерти, а на голову холстинный мешок с прорезями для глаз.

Молча клирики переодели её, и повели за собой. Остальные узники, прильнув к решёткам, глядели на идущую мимо них девочку, грязной руганью провожая её в последний путь. Ник-то не поддержал её и не выказал сочувствия, она ощущала себя абсолютно одинокой даже среди этих изгоев, когда же проходила мимо клетки безумной старухи, та вдруг безудержно захохотала зловещим смехом, а потом закричала, тыча в неё костлявым грязным пальцем: – Смерть! Смерть! Смерть!

Силы вдруг покинули девочку. От отчётливого осознания, что это конец и сейчас её казнят у всех на виду ноги стали ватными. Она пыталась упираться, и стражники волокли Фейгу по ступеням. В подземельях не было окон, а единственный свет исходил от факелов, что приносили с собой тюремщики, и теперь оказавшись на залитой солнцем площади, девочка от боли зажмурила глаза, на миг, лишившись способности видеть.

Когда зрение вернулась к ней, она с ужасом увидела что главная площадь, забита толпами людей, пришедших поглазеть на её казнь. От Драконьего Когтя, стоявшего на крутом берегу Леи и возвышавшегося над городом было совсем недалеко до Касагранды. Стражники повели её по выложенной брусчаткой улице, одев кандалы, которые обессиленная узница едва тащила за собой. Тюремщики подгоняли пленницу тупыми концами копий, но это мало помогало и тогда её просто поволокли за цепь.

Дикарь, возвышаясь над собравшейся толпой, как и все сейчас, смотрел на неё, и во взгляде его не было вражды или неприязни, как не было и сочувствия. Мастера Беггинса видно не было, но Фейга надеялась, что щенок в порядке. Почти в центре площади возвели помост со стоящим посредине столбом, к которому клирики, сняв цепи, привязали пленницу. Под помостом лежали сухие дрова и мелкие щепки, достаточно было искры, чтобы пламя занялось. Девочка отстранённо смотрела на людей и помост, не в силах поверить в происходящее. Неужели всё это из-за десятка выхваченных из пламени рисунков?

По требованию Первосвященника её осудили на смерть и пусть рядовые клирики стояли рядом, следя за исполнением приговора никого из Патриархов видно не было. Как впрочем, и самой королевы или её приближённых. В Добробране не каждый день сжигали колдуний и тысячи горожан пришли посмотреть на жестокую расправу, не особо вникая в суть обвинений.

Глашатай в малиновом берете с пером и синем кафтане, вышел вперёд и стоя спиной к девочке, развернув свиток, стал зачитывать вынесенный приговор:

– Суд в лице городского судьи лорда Вагнера и семи господ-заседателей рассмотрел по существу дело чёрной ведьмы, известной как Фейга из Рыбацкой слободы. И хотя вина её не подлежит сомнению, вдовствующая королева-мать, в честь недавнего дня Аркарана и младости лет её, даёт названной девице шанс если и не жить среди нас, то упокоиться на нашем кладбище. По совокупности грехов, таких как колдовство, направленная на искажении веры в Непорочную Деву ересь, несоблюдение законов с дальнейшим подстрекательством к этому и убийствах она приговаривается к испытанию огнём. Если пламя костра, не причинит ей вреда, доказанная колдунья будет подвергнута четвертованию. Все части греховного тела её зароют в тайных местах, проткнув осиновыми кольями, дабы не было искушения воскресить колдунью. В случае же если она сгорит, грехи её будут прощены, а тело предадут земле согласно нашим обычаям.

Приговор был жесток; то, что судья считал высшей милостью, в любом случае гарантировало девочке смерть. Крик отчаяния и ужаса готов был сорваться с её губ, но потрясение приговором оказалось так велико, что Фейга молчала, расширенными от ужаса глазами глядя сквозь толпу.

Она надеялась, её обяжут к выплате серебром, бросят в подземелье или отхлещут плетьми – но то, что уготовила ей Элисандра, было несопоставимо по тяжести с совершёнными проступками. Всё, в чём её обвиняли, было ложью, но это, похоже, никого не волновало. Она застыла, потеряв способность мыслить, и даже казалось дышать. Не издав ни стона, ни пролив слезинки; жизнь, словно уже покинула её, оставив лишь пустую оболочку.

– Моя дочь не ведьма! – Услышала Фейга, словно откуда-то из далека долетевший до неё голос. – Да она дружила с бродячим проповедником и даже рисовала его, но она не колдунья. Она лишь маленькая девочка, попавшая под влияние покойного лорд Вальсамона, а потом Бальтазара, нашего бывшего Экзарха…

– Если честно мне всё равно, – тихо ответил глашатай, сворачивая свиток, когда Равен, приблизился к нему, с трудом пройдя сквозь кольцо оцепления, а наблюдавший за казнью старший из клириков подхватил:

– Все знают, что лицо твоей дочери было обезображено ожогом во время пожара, однако кожа её чиста. Костёр горел вовсю, но это не помешало ей войти в самую середину бушующего пламени и выйти оттуда невредимой. Как такое возможно без колдовства?

– Покойный милорд убирал ожоги и шрамы на моих глазах, а с книжками. Возможно, там было не слишком и жарко.

– Это мы сейчас узнаем – огонь рассудит нас, – смиренно произнёс жрец, добавив назидательным тоном. – Может ты, и прав касательно еретика, вот только он давно мёртв, либо прячется, где-то имея порочную связь с твоей дочерью. В любом случае это ни как не изменит её судьбу, разве что он сейчас выйдет и поменяется с ней местами.

Когда все формальности были соблюдены, городской палач Мастер Говардс выбил искру на просмоленный факел и когда тот загорелся, неторопливо пошёл к столбу, размеренно и звонко ступая деревянными подошвами по камню площади. Казалось, люди перестали дышать, боясь пропустить подробности жуткого зрелища. Он приближался всё ближе, ткань маски скрывала лицо, но глаза его были полны решимости исполнить приговор и толпа смолкла, сделалось так тихо как бывает лишь в момент небывалого напряжения. И в этой гробовой тишине вдруг стал отчётливо слышен шорох крыльев огромной летучей мыши. Якоб, остановившись на половине пути, задрав голову и прикрыв ладонью глаза, смотрел вверх и взоры толпы устремились в небо, где над забитой до отказа людьми площадью парило покрытое чешуей огромное крылатое существо.

– Дракон! – удивлённо воскликнул кто-то, прежде чем обмочиться от страха и слово это заплясало над площадью, повторяемое тысячью уст. Забыв, про палача и девчонку люди смотрели на парящее над ними чудовище, что словно разглядывало их. И вдруг из пасти дракона вырвалось белое облако. Приближаясь к земле, оно темнело, превратившись в огненный вал, что сметал со своего пути всё живое. С истошными воплями толпа бросилась прочь, давя друг друга. Палач зазевался, его сшиб людской поток, а прикованный к колоне дикарь пытался выхватить из под ног бегущих Мистера Беггинса.

После первой лавины огня чудовище взмыло в небо и, сделав круг, над Старым Местом стало снижаться. Дракон летел над самой землёй, почти касаясь шпилей Касагранды брюхом тёмно серого цвета, позволявшего ему сливаться с тучами. Огромная клыкастая пасть раскрылась, и огненная лавина окатила площадь вновь, добивая то, что ещё уцелело. Дикарь, раскидывая вопящих спешащих укрыться в Доме Собраний людей, наконец-то схватил испуганно визжавшего щенка, и в этот момент пламя накрыло его. Шкуры на нём вспыхнули, цепь накалилась, добавляя страданий, и объятый пламенем гигант заревел, перекрикивая вой толпы, закрывая собой щенка. Ревя от боли, он рванулся с чудовищной силой, и раскалённая цепь не выдержала – одно из звеньев у самой лодыжки разжалось, освобождая его. Великан сделал несколько шагов и рухнул на заваленную трупами, ранеными и умирающими людьми землю.

Дракон давно улетел, но напуганные обыватели боялись покинуть свои убежища, прося защиты у Неба, поминая Непорочную-Деву, Ария с Триоланом и всех других Богов; некому было тушить бушующий пожар и помогать раненым – страх перед огнедышащим монстром был сильнее боязни потерять имущество или сострадания. Столб над помостом пылал, но девочки уже не было там. Бальтер, избежав смерти, спрятавшись за перевёрнутой телегой, принявшей на себя пламя, в общей суматохе бросился к Фейге, успев разрезать путы раньше, чем бревно, вспыхнуло объятое огнём.

Впавшая в прострацию девочка не вполне воспринимала происходящее, и юноша, взвалив её на плечо, побрёл прочь от объятой хаосом смерти площади. Кто-то толкнул его, спасаясь, и они упали, но падение привело Фейгу в чувство. Когда юноша хотел вновь взвалить её на себя, с трудом поднимаясь среди бегущих в разные стороны, обезумивших от ужаса людей, она ответила: – Не нужно.

– Нельзя оставаться здесь, тут опасно, – увещевал Бальтер глядя на застывшую посреди разгромленной площади девочку, спросив с раздражением: – О чём ты думаешь. Им уже не помочь, по крайней мере, они не стали помогать тебе.

– Я думаю о том, что делать дальше, – ответила Фейга и, пользуясь тем, что до них не было дела, решительно пошла к возвышавшемуся над всеми гиганту. Зажатый в оцепеневших руках Мистер Беггинс истошно визжал; девочке потребовалась помощь Бальтера что бы разжать пальцы великана. Щенок узнав, бросился к ней, радостно облизывая руки, а мальчишка тревожно спросил: – Теперь мы можем идти?

– Помоги мне, – Фейга упёрлась в тело мертвеца, пытаясь перевернуть на живот, но изрядно располневший в последнее время от непривычной пищи и сидения на цепи дикарь был слишком тяжёл для неё. Когда им это всё же удалось девочка, содрав вместе с прилипшей кожей меховую накидку, стала натирать тело великана чудом сохранившимся в этом аду магическим эликсиром.

Уцелевшие зрители несостоявшейся казни настороженно следили за ней, опасаясь подходить. Девчонка втирала приготовленную колдуньей мазь в обуглившуюся плоть, превратившуюся в сплошную рану, парившую на холодном воздухе. Наблюдавших за ней горожан становилось всё больше, и Фейга мрачно глядя на них продолжала втирать эликсир. Последняя капля вытекла из пузырька, но великан по-прежнему не подавал признаков жизни, хотя девочка мало верила в это, производя свои манипуляции больше от безысходности, чем впрямь надеясь на чудо.

Агрессивно галдящая толпа за спиной становилась всё больше, люди, понося последними словами, винили её в произошедшем и наконец, невысокая женщина средних лет в порядком обгоревшей меховой куртке и шапке, бобровый хвост которой падал ей на спину закричала истошно, подбадривая толпу: – Это всё из-за тебя ведьма. Это ты призвала монстра, что бы он расправился с нами. Мой сын, мой бедный мальчик погиб в огне, но ты, тварь, осталась жива. Ты не сгорела, как сотни других, а значит, Дева сделала выбор, указывая нам как с тобой поступить. Теперь тебя нужно четвертовать, а в мерзкое сердце воткнуть осиновый кол!

– Смерть ведьме! – крикнул кто-то из дальних рядов и дюжины глоток подхватили этот вопль:

– Смерть! Смерть! – обозлённые, жалкие и непогрешимые в своей жажде мести люди угрожающе приближались, избрав её объектом своего мщения. Щенок испуганно жался к ногам девочки, Бальтер вжав голову в плечи, затравленно сжимал нож. Толпа становилась всё ближе, Фейга пятилась, пока не упёрлась в тело гиганта и так стояла, понимая, что в этот раз её неминуемо убьют. И вдруг гигант заворочался. Толпа отпрянула, Фейга боясь упустить момент, когда люди бросятся на неё, напряжённо следила за ними, не видя произошедшего. А оживший великан, сев на разгромленную площадь испуганно смотрел вокруг, вертя заросшей нечёсаными волосами головой.

Ветер всю неделю дувший с юга подул сейчас с севера-востока, и пожар уходил к югу и западу Добробрана, облизывая огненным языком, дерево надстроек на камне древних зданий. Уцелевшие в огненном вале горожане отправлялись спасать своё имущество, лишь немногие, в том числе и призывавшая к расправе женщина в бобровой шапке остались, следя за Фейгой. Появившиеся стражники и воины гарнизона выносили раненых, складывали в сторону мертвецов, разбирали завалы, не делая попыток схватить девчонку и вновь приковать к колоне великана. Похоже, им было сейчас не до них, а возможно, как и большинство простолюдинов, они связывали с ними появление крылатого чудища.

Ликующий щенок бросился к ожившему гиганту, облизывая палец его ноги, торчащий из дыры в грубо скроенном из меховых шкур сапоге. Щенок заливался радостным лаем, казалось, он плачет от счастья и сердце девочки ревниво сжалось.

– Нужно уходить, – повторил юноша, тревожно глядя как вываливают из Касагранды толпы переживших нападение дракона людей. Большинство расходилось, но многие оставались, присоединяясь к сторонникам женщины в бобровой шапке, и та что-то оживлённо говорила им, с ненавистью глядя на Фейгу. Взглянув на Бальтера девочка согласно кивнула, но вместо этого подошла к всё ещё сидящему на каменных плитах гиганту и, достав прилипшую к пузырьку еловую веточку спросила:

– Ты знаешь, где растут такие деревья? – вряд ли здоровяк понял её слова, но ветку взял. Какое-то время он сосредоточенно смотрел на неё, потом помахал перед носом, ловя ноздрями мясистого носа, запах и вдруг обнажив крупные желтоватые зубы в широкой улыбке, утвердительно закачал головой.

– Отведёшь меня туда? – желая знать, что она замыслила, люди придвинулись ближе, жадно ловя её слова, а гигант заводил головой из стороны в сторону, то ли не желая этого, толи, просто не понимая, что она от него хочет.

– Не забывай, это я спасла тебя. Ты обязан мне жизнью, – строго заявила девочка, указывая на себя пальцем. Встревоженный её тоном Мистер Беггинс звонко залаял и сев на землю начал с остервенением вычёсывать изводивших его блох. Великан повторил жест Фейги, потыкав себя пальцем в грудь, а потом согласно качнул головой и наконец, поднялся на ноги. Толпа любопытных бросилась прочь, видя, что цепь больше не сдерживает дикаря, но тот не глянув в их сторону, пошёл, больше не хромая за почти бежавшими впереди него Фейгой и Бальтером. Вооружившись чем смогли, преследователи бросились следом, впрочем, не делая попыток напасть.

В отличие от южных, у северных ворот мост через ров не поднимался. Сейчас они были открыты и люди свободно проходили мимо стражников, но когда те увидели направляющегося к ним великана, тут же опустили толстую кованую решётку и с обеих сторон крепостной стены стали собираться опоздавшие люди. Пожар не дошёл сюда, но жители окрестных домов на всякий случай рыли широкую полосу на пустыре, опасаясь, что ветер переменится.

Бальтер остался в собирающейся толпе, девочка же подошла к возвышающейся над воротами сторожевой башне. Она надеялась что в хаосе пожара ворота будут открыты к её приходу и она беспрепятственно покинет город, теперь же ситуация осложнялась. Ощетинившись копьями, стражники преграждали им путь, ожидая решения своего командира и тот, выйдя на опоясывающий башню балкон, мрачно разглядывал девочку, которую великан посадил на свои широкие плечи.

В этот момент, возглавляемая женщиной в меховой куртке толпа человек в пятьдесят достигла ворот, и предводительница опасливо поглядывая на великана, закричала Бертрану начальнику гарнизона башни:

– Эта девица приговорена к смерти – она не прошла испытание огнём. Она чёрная колдунья и магией вначале призвала демона, испепелившего город, а потом оживила дикаря и, освободила его.

– Кто Вы, миледи? – спросил рыцарь, просчитывая ситуацию. Часть своего отряда он недавно отправил к Касагранде в распоряжение Бургомистра, оставив полдюжины воинов. Но что значат мечи и стрелы в сравнении с магией, в которой, по словам незнакомки так сильна девчонка?

– Я – АквилИя, сестра жены Хранителя королевской печати. Мой сын погиб в дьявольском огне, и я требую смерти для ведьмы, – голос женщины дрогнул, в нём зазвучали истеричные нотки; слёзы готовы были хлынуть из её глаз цвета льда и неба, но она сдержалась. Глядя, как солдаты распряжённой подводой перегораживают дорогу, милорд задал новый вопрос:

– Вы сами видели то, в чём обвиняете девочку?

– Это вовсе не девочка, – взвизгнула АквилИя и толпа позади неё возмущённо загудела, – а богомерзкая колдунья. О да, я видела, но лучше бы глаза мои оказались слепы, как дракон, сорвавшись с неба, предал огню площадь и сотни, может быть тысячи горожан, сгорели заживо, но она, она уцелела в этом аду. Я видела, как объятый пламенем великан замертво рухнул на площадь, но маленькая ведьма исцелила его. Его, а не моего сына или кого-то другого. Это я тоже видела.

– И мы, мы видели! – закричали за её спиной. Не дожидаясь решения командира, разгорячённые элем мужчины, по виду бродяги, бросились на зажатого между ними и стражниками гиганта, хотя главной целью для них была девочка.

Великан развернулся, Фейга полетела вниз, едва не свернув шею и не раздавив злобно рычавшего щенка. Схватив телегу, он стал размахивать ею, чудом не размозжив оглоблей голову бросившейся к Фейге АквилилИи, лишь в последний момент успевшей рухнуть на землю. Гигант с лёгкостью размахивал тяжёлой подводой, ринувшиеся на него люди, замешкались, разбегаясь, прочь и многие были убиты и искалечены.

– Стреляйте, стреляйте в него, – кричал рыцарь, пытаясь, держать под контролем происходящее но, не имея с собой луков прижатые к воротам солдаты лишь огрызались не достигавшими цели ударами копий.

Пришедшей от площади толпе сильно досталось, её воинственный пыл угас, да и сама АквилИя, которую оттащили в безопасное место, больше не делала попыток напасть. Кокетливая меховая шапка слетела при падении, потерявшись в суматохе и сложенные в причёску светло каштановые, волосы рассыпались по плечам. Расшвыряв стражников и едва не вышибив из них дух, гигант, вцепившись за низ решётки, медленно поднимал её. Вены вздулись на шее, огромный лоб покрылся крупными каплями пота, но решётка неумолимо ползла вверх и сначала щенок, а за ним и Фейга оказались за городской стеной. Сир Бертран, не знал, как поступить: дать колдунье покинуть город или терять воинов, сражаясь с дикарём?

Выложенный плитами вал, с частоколом заострённых брёвен наверху и вышками сторожевых башен северной стороны был гораздо ниже, чем противоположной. У главных городских ворот шла неприступная каменная стена, выстроенная первыми властителями Добробрана. Столица королевства разрасталась, всё дальше отодвигаясь от прежних границ, но каменная стена из огромных, плотно пригнанных глыб по-прежнему стояла на своём месте.

Многие старались покинуть город, но были и те, кто пытался в него войти, беспокоясь об оставленных родичах и своём имуществе. С обеих сторон ворот собрались толпы людей наблюдавших за происходящим. По-прежнему, оставаясь на стене сир Бертран, закричал, срывая голос, перекрикивая шум потасовки:

– Хватайте девчонку. Она беглая опасная преступница и тому, кто её поймает, хорошо заплатят, – живущий за городской чертой народ не был особо законопослушным и скорее выказывал симпатии Фейге, но слова стражника о награде сыграли роль. Прижав к решётке её, окружили, но она, ожидая гиганта, который всё никак не мог выбраться, выхватила нож Бальтера и, размахивая им, не давала себя схватить.

– В чём обвиняют её? – скрестив руки на широченной груди, пробасил дородный верзила в меховой накидке, по виду лесник, заготавливавший артелью лес для сплава в северных пределах. Бертран молчал, не решаясь сказать правду, и девчонка выкрикнула, пытаясь перевесить чашу весов в настроении толпы на свою сторону:

– Клирики обвинили меня в колдовстве, и приговорили к испытанию огнём, по сути, к смерти. Но я не колдунья, я Фейга из Рыбацкой слободы. Мой отец Равен.

– Я знаю эту девчонку, – протискиваясь вперёд воскликнул средних лет худосочный мужчина с побитой оспой лицом. – В прошлом году я видел её с Валаамом-целителем.

– Почему же он не исцелил тебя? – спросили его из толпы и тот ответил беззаботно:

– Не знаю. Наверное, не вышел лицом.

– Она не прошла испытания – огонь не тронул её и теперь подлежит смерти, – воскликнул стражник.

– Сколько даёшь серебра за девчонку? – спросил здоровяк, не меняя позу, и сир Бертран, ответил:

– Десять монет серебром.

– Этого мало. Я не хочу, чтобы она прокляла меня до седьмого колена за какую-то мелочёвку.

– Даю десять монет серебра каждому, кто поймает девчонку! – крикнул подстрекаемый АквилИей Бертран, готовой пообещать всё что угодно лишь-бы не дать беглянке скрыться. Недавние события у Касагранды произвели на жителей тяжёлое впечатление. Извергаемая чудовищем стена огня ещё стояла у всех перед глазами и мысль, что это колдунья призвала дракона, внушала людям трепет перед нею. Но те кто не видел нападения монстра не испытывали страха, перед той, кого знали с рождения. Для них она была лишь ребёнком.

Один из громил сделал ложный выпад, Фейга среагировала не достигшим цели ударом, и в этот момент другой накинул на голову девочки плащ и мрак поглотил её.

Дикарь упёрся кованой решёткой вверх перекрытия возвышавшейся над входом стены, и поднять выше не мог, как не мог и подлезть под ней. Придя в себя, стражники и просто зеваки усилили натиск, швыряя в него всё, что попадалось под руку и нанося удары. Оказавшись под чудовищным весом решётки беглец, отбивался от них как мог, но вот кто-то из городских мальчишек, наученный взрослыми стремглав бросился к нему, зацепив привязанный к верёвке железный прут за звено болтающейся на ноге цепи. Десятки человек тянули верёвку на себя, отходя от ворот, и великан, закричав боли растревоженной раны, потерял равновесие. Решётка с грохотом рухнула на землю, едва не раскроив ему череп и не переломав руки.

Толпа бросилась на поверженного гиганта и неминуемо забила бы до смерти, но обрадованный исходом дела сир Бертран, приказал стражникам, отогнав чернь связать дикаря, решив отдать их с девчонкой на суд Элисандры.

Когда кованую решётку всё же подняли, толпа не спешила расходиться, кровожадно ожидая расправы над пленниками. Стражники удерживали избитого до полусмерти великана, и, не имея сил сдерживать натиск людей, которых значительно прибавилось после того как решётку подняли, сир Бертран, решил пожертвовать Фейгой, что и так была приговорена к смерти, отдав её на растерзание толпе. Стащив с девочки шерстяной плащ и тунику, её положили на земле в одной нижней рубашке, растянув в стороны руки. Жаждущая крови беглянки АквилИя, винившая её в гибели близких, хищно склонилась над ней, сжимая в руке нож.

– Ты не сгорела в огне, но посмотрим, как будешь жить без сердца. Я вырежу его из твоей груди, потом сожгу в огне, а прах развею над Леей, – шептала она глядя безумным взглядом в глаза Фейги. Рот её был заткнут кляпом, и она, потеряв способность плакать от ужаса всего, что случилось с нею в этот день, лишь смотрела на свою мучительницу.

Бальтер затерялся в толпе, он желал ей помочь, хотел вырвать нож из руки, обезумевшей женщины, но так и стоял зажатый телами зевак, завороженно глядя на занесённый для удара клинок.

И вдруг совсем рядом раздался цокот кованых копыт и отряд рыцарей и пеших воинов, сопровождавший уже знакомого ему глашатая вышел к Северным воротам. Внимание всех было теперь приковано к тому, что скажет королевский вестник и, перестав быть в центре внимания, АквилИя с досадой опустила руку. Не теряя времени, молодой человек поднялся на стену; развернув свиток он прочёл подписанный, скорее всего до нападения дракона указ:

– Всемилостивейшая королева-мать наша Элисандра, из милости своей и матери нашей Небесной, Непорочной Девы, повелевает из снисхождения к младым годам заменить казнь девицы известной как Фейга из Рыбацкой слободы на пожизненное изгнание. И если названная особа появится в Добробране или другом городе либо деревне королевства, каждый из подданных обязан предать её смерти. Да будет так.

– Что делать с дикарём? Он оказывал отчаянное сопротивление, едва не разнёс ворота, – спросил юношу командир гарнизона, на что тот ответил удивлённо:

– Разве он не умер при пожаре?

– Ведьма воскресила его, – разъярённо воскликнула АквилИя, жалея, что упустила шанс, расправится с пленницей.

– В любом случае, указ не имеет обратной силы, – парировал закованный в чернённую броню рыцарь, на мощном коне укрытым белой попоной с королевскими львами, стоявший во главе отряда. – А с дикарём, не знаю, как быть. В свитке написано лишь о девчонке.

– Я не уйду без него, – оказавшись вдруг в безопасности, подала голос Фейга и Мастер Беггинс сидя у ног связанного дикаря, звонко залаял.

– Тебя не спрашивают, – отрезал, сир Бертран, приказав солдатам. – Выпроводите её за ворота и наведите, наконец, здесь порядок.

Фейга упиралась, она надеялась на великана, на его преданность и знание леса, но стражники молча выставили её за городскую стену и она пошла мимо стоявших на дороге людей, провожавших её злобными выкриками и улюлюканьем.

Забытый всеми Бальтер, потрясённый не меньше других счастливой концовкой – хотя, что за счастье стать изгоем? – осторожно вытащив нож из ножен стоявшего рядом с ним толстяка, от которого разило застаревшим потом и элем, бросился к лежащему великану. И прежде чем отвлекшиеся стражи всполошились, стал резать связавшие его путы. Почувствовав свободу движений, гигант завозился, разрывая надрезанные верёвки, в то время как мальчишка разрезал их на его ногах.

– Закрывайте ворота! – крикнули разом с десяток человек и стражники у ворот стали вращением огромного колеса опускать решётку.

Вскочив, дикарь бросился к ней, едва успев мощным броском просунуться под врезавшимися в землю прутьями. Щенок оказался за воротами раньше него и толпа, собравшаяся за стеною, испуганно отпрянула прочь, но гигант, не глядя на них ковылял следом за обрадованно спешащей к лесу Фейгой. Бальтер замешкался, не зная, что ему делать, бежать прочь от ворот или же следом за гигантом и в этот момент его хватили, повалив на землю, и от расправы взбешённой толпы его спасло лишь вмешательство Бертрана.

– Прикажете преследовать их, милорд? – спросил он, у возглавлявшего рыцарей лорда, но тот лишь бросил ему, разворачивая лошадь и уводя своих людей к Касагранде, у которой всё ещё продолжался пожар: – Поступайте, как считаете нужным.

– Нельзя дать им уйти! – шипела на ухо Бертрану разъярённая АквилИя, на что рыцарь возразил:

– Куда они денутся? Скоро ночь скроет следы, и только зря проблуждаем по лесу. Если будут желающие, отправимся на поиски утром.

– Милорд, мы пришли за вознаграждением, – всё так же сложив руки на груди, напомнил ему об обещании здоровяк, но командир гарнизона указал на стоявшую рядом родственницу Хранителя:

– Она расплатится с вами.

– Вот возьмите, – женщина протянула им горсть серебра. – Это всё что вы заслужили.

– Но здесь гораздо меньше обещанного, – возразил темноволосый крепыш, повадки которого говорили о военном прошлом.

– Остальное получите, когда принесёте мне голову девчонки или её чёрное сердце. Пока же берите что даю.

– Но мы пленили колдунью и не наша вина, что Элисандра помиловала её.

– Не моя тоже. Хотите серебра – отправляйтесь за девчонкой и принесите мне её сердце, – отрезала женщина ледяным тоном и, развернувшись, пошла прочь от ворот.

День заканчивался, чернели тени. Багровые лучи пробивавшегося сквозь тучи солнца вязли в сгущающихся сумерках, и было видно, как по залитому багровым светом полю к опушке леса хромая идёт, делая пятифутовые шаги не казавшийся с такого расстояния огромным дикарь с сидящей на его плечах Фейгой. Мастер Беггинс едва поспевал за ними и потрясённые всем произошедшим на их глазах люди смотрели вслед беглецам, пока те не скрылись среди деревьев.

Солнце стояло в Скорпионе и на день осеннего равноденствия приходился один из главных праздников старой веры – день Сагангана, олицетворявшего не закольцованное на года и столетия вечное время. Ириды, носители священных принципов Сагангана, изображались крылатыми львами с головой бородатого мужа в королевской короне и их часто использовали для защиты от зла. Через ритуалы праздника народ прикасался к бесконечному, устраивая по этому поводу маскарады. Считалось, вечное срывает сегодня маски, всю ложь и наносную мишуру, обнажая истину. Стремясь настроить себя в преддверии прячущейся во мраке зимы на истинное понимание добра и зла, люди из года в год повторяли в этот день мистерию одевания и снятия масок. Стекаясь по улицам к главной площади их, потом сжигали огнём подсвечников о четырёх свечах, под пение священных псалмов.

Так было сотни лет, и воцарившаяся Элисандра не в силах искоренить полуночный обряд была вынуждена найти ему место в признаваемых новой верой торжествах, приурочив к празднованию сбора урожая. Река огней по-прежнему стекала к площади у Касагранды, лишь только славили теперь не Триолана, а Непорочную Деву. Бальтазар участвовал в мистериях всю свою жизнь, вначале как рядовой участник, позднее одним из верховных жрецов и теперь, во времена гонений шёл вместе со всеми, освещая путь четырьмя свечами. Низложенный Экзарх снова стал одним из толпы, но даже если б вокруг больше не было никого, он всё равно проделал бы этот путь, пусть и в последний раз. Хотя маска закрывала лицо, прошлое не отпускало даже сейчас – слишком долго он носил свой титул и отвернувшиеся от него братья узнавали его и сторонились от этого.

Было уже далеко за-полночь, когда по выложенной брусчаткой дороге старик пришёл к своему дому, уединённо стоявшему на вершине небольшого холма. Устало опираясь на посох, он вдруг увидел за поворотом невысокого, тщедушной комплекции человека, прячущегося в густой тени. Убывающая луна давала немного света, но всё же его хватило, чтобы увидеть в руке длинный нож, которым продавцы обычно резали хлеб.

Бальтазар попятился, скорее, от неожиданности, чем от страха – он был слишком стар, чтобы бояться за свою жизнь – и, не удержав равновесия, повалился на спину, широко раскинув в стороны руки. Разбойник в маске смеющегося мужчины с закрученными вверх усами бросился на него и, усевшись на грудь, занес над ним нож.

– За Валаама! – крикнул он взволнованным фальцетом. Уходили мгновения, но клинок не вонзался в гулко бьющееся сердце и тогда бывший жрец, нащупав вылетевший посох, ударил его в грудь. Схватившись за солнечное сплетение, несостоявшийся убийца повалился на бок, жалобно застонав. Встав на четвереньки, удивлённый всем этим Бальтазар отшвырнул нож и снял маску с его лица. Глаза девушки, совсем ещё ребёнка застилала пелена боли, но сквозь неё проглядывали решительность и злость.

– Ты та девочка, которую целитель вырвал из лап смерти, – утвердительно качая головой, произнёс старик, всё также стоя на четвереньках, разглядывая обезображенное ожогом лицо.

– А ты тот. Кто убил его, и я поклялась его памятью, что найду тебя и прикончу, пока птицы в башне не склевали остатки мяса с твоих костей.

– Ты не убийца и поверь мне, убить человека не просто, особенно, таким как мы…

– Я не такая как ты и не сравнивай меня с собой и тем более с ним, – перебила Фейга и не найдя ножа с искажённым ненавистью лицом швырнула в Бальтазара кусочком отколовшегося от брусчатки камня. – Он был добрым, он целил людей и учил их своей доброте и если бы не ты, мерзкий паук с ожесточившимся от старости сердцем он смог бы исцелить этот мир!

– Моё сердце ожесточилось не от старости, а от боли заполнившей землю и уничтожившей всё, что было дорого ему. И теперь оно не годится больше для любви и сострадания, а только лишь для отпущения грехов.

– В чём же заключался грех Валаама, в том, что помогал людям?

– Он уводил их от истинного Бога своими проповедями, возможно не желая того становясь для них если и не Богом, то во всяком случае Его Пророком, расставив сети показной доброты, но ник-то не знает, чего добивался он на самом деле. Он не прошёл моего испытания, а значит, был не тем, кого ждал я всю жизнь, – грустно закончил бывший жрец и, опираясь на посох с трудом поднялся на ноги.

– Даже теперь ты грустишь не о том, что предал невинного смерти, а что всё, во что верил, чему отдал жизнь, оказалось пустыми словами. То, что делал ты долгие годы, чему учил людей, было напрасным и лживым! Но он, он другой – чистый и светлый, а ты, жалкий старикашка напрасно думаешь, что смог убить его. Ведь тела до сих пор не предано ни земле, ни ветру и он снова вернётся сюда, где начался его путь служения людям, дабы вершить свой суд! И не будет тебе прощения и покоя ни среди живых, ни среди мёртвых. Зазвучат трубы небесные и ангелы спустятся с облаков, восстанут мёртвые из праха и станет судить он их, отделяя грешных от праведников. И будут праведники жить вечно, грешникам же гореть в гиене огненной до скончания веков!

Собравшийся было уйти Бальтазар молча смотрел на Фейгу, дивясь словам её, возможно узнавая в ней себя, а потом сказал: – Он кажется тебе не тем, кем был на самом деле. Сладкий яд его слов, что до сих пор сочится из твоих уст и благодарность за спасение, заставляют видеть его Пророком, посланным на землю. Только это не так. И он не вернётся, тело его либо лежит где-то на дне реки, зацепившись за корягу, либо спрятано кем-то из последователей. Но ты, ты можешь рассказать о нём людям, описать деяния день за днём, чтобы память о Валааме – как звал он себя – не затерялась во времени.

– Ник-то не станет слушать, – сокрушённо покачала головой девочка. – Слуги Элисандры, будь проклято её имя, схватят меня, и бросят в Драконий Коготь, и уж я-то точно останусь там навсегда. А наукам я не обучена. Да и где бы взяла пергамен с чернилами? Ведь у меня нет денег даже на еду.

– Это всё есть у меня, и я могу обучить тебя письму и чтению, а за это ты станешь прислуживать мне в моём доме. Прежние слуги разбежались, а оставшаяся верной служанка слишком стара и нерасторопна. Так что, мир? – спросил он глядевшую на него Фейгу, но та лишь презрительно плюнув ему под ноги, наконец, поднялась с земли и, прихватив отброшенный Бальтазаром нож, скрылась во мраке.

Прошла неделя со дня Сагангана и старик почти забыл о неудавшемся покушении, вспоминая о нём лишь от боли в ушибленной при падении спине, когда в полдень на удивление тёплого как для середины осени дня в его дверь постучали. Пожилая служанка неторопливо дошла до калитки и наконец, открыв, увидела лишь пустую улицу. Недовольно ворча на глупую шутку, она закрыла дверь и пошла назад, но когда почти доковыляла до дома стук повторился. Старуха развернулась и, чертыхаясь хотела было снова идти, когда Бальтазар, показав ей жестом оставаться на месте, сам пошёл к входу. Открыв дверь, он собрался отчитать, кого бы то ни было, но увидев Фейгу осёкся.

– Ты пришла заключить со мной мир?

– Перемирие. Не думай, что я простила тебя – содеянное тобой слишком ужасно, но нельзя, чтобы память о Валааме, исчезла или была оболгана такими как ты. Научи меня таинству знаков, и тогда я смогу записать всё чему он учил и что делал, дабы мудрость его осталась в веках. А за это, так и быть, стану прислуживать тебе, хотя ты и не заслуживаешь награды.

***

После случившегося примирения с Бальтазаром жизнь девочки изменилась. Валаам, даже погибнув, будоражил людские умы, да и сама смерть проповедника не выглядела концом пути – люди видели, как его поглотила пучина, но тела так и не нашли. Сгоревшая слободка пустовала недолго, паломники не только из Добробрана, а из самых дальних пределов королевства стекались сюда, ибо считали это место святым.

Некоторые из учеников Валаама называли теперь себя Апостолами, и Фейга, как любимица опального лорда де Вальсамона считалась среди них своей. Но чем больше времени проходило со дня трагической гибели целителя, тем больше отдалялись они от истины его учения. Каждый из доброго десятка человек толковал проповеди по своему, привнося в них собственные новшества, у каждого были теперь свои сторонники, и между Апостолами не стало единства. Каждый из них пытался привлечь девочку на свою сторону, но она слишком любила Валаама и потому решила собрать в рукопись деяния и всё, чему действительно учил он – Евангелие от Фейги.

Последователи Валаама пытались выстроить напротив места, где закончился его земной путь каменную ротонду с вечно горящим огнём, но клирики Храма всякий раз разрушали её и люди просто сложили на этом месте камни, надеясь, когда-нибудь исполнить задуманное. Непорочная-Дева ревностно следила за своей паствой; новое, едва родившееся учение было признано ересью, а его последователи объявлены вне закона. Опасаясь расправы, адепты Валаама собирались под покровом ночи, прячась как звери, в пещерах песчаных холмов правого берега. Там они проводили свои службы, читая молитвы Триолану при свете горящего жертвенника, сходясь во мнении, что Учитель был его Пророком – реинкарнацией Ария – посланным на землю.

Фейга редко посещала эти сборища, сосредоточившись на собственной миссии. Теперь она жила в доме Бальтазара, утром и днём занималась домашними делами, а вечером училась грамоте и письму. Престарелая Хлоя, служанка смещённого Экзарха была медлительна и нерасторопна. Ноги её опухли, став похожими на слоновьи и девочка даже пыталась лечить её, по примеру Валаама водя руками над распухшими чреслами, надеясь в душе, что способности целителя передадутся ей. Но старалась напрасно. Страдающая от тяжести в ногах женщина была добра к Фейге и та пыталась облегчить ей труд, беря всю тяжёлую работу по дому на себя.

Это занимало много времени, и когда у неё выдавался свободный час, между работой и учёбой она посвящала его рисованию, обнаружив в себе способности к нему. Вначале рисовала палочкой на песке, в основном то, что видела – реку, небо, дома поблизости, людей и животных. Потом полотном для её рисунков стала гладкая выбеленная солнцем стена дома и девочка изображала на ней кусочками угля уже то, что волновало её по-настоящему. В этих робких набросках отчётливо угадывались недавние события: приход Валаама в Добробран, исцеление людей – в том числе и Фейги – заточение в крепости, последующее бегство и наконец, гибель. Работам не хватало мастерства и таланта, но девочке и не требовалась стопроцентное сходство – она лишь желала сохранить память об этой необыкновенной личности.

При своём странном для богача образе жизни, Бальтазар оставался человеком небедным и, хотя совсем не занимался коммерческими делами, его многочисленная родня заботилась о блаженном старике, выделяя процент с ренты земель. Бальтазар вёл жизнь аскета, был неприхотлив к еде, не окружал себя роскошью и одевался просто, а весь доход, раньше выделяемый на поддержание угнетаемой Элисандрой веры, теперь тратил на создание библиотеки.

Нанятые им люди ездили по королевству, выискивая в полуразрушенных храмах посвящённые Триолану рисунки и надписи, выбитые на плитах пола или рисованные на фресках стен. То, что можно было извлечь, извлекали, а остальное просто переписывали в бумажные свитки, перенося затем на пергамен и делая со временем полноценным Кодексом. Обладая деньгами и свободным временем, старик собирал воедино по крупицам все доступные ему сведения, надеясь, что время опалы Триолана рано или поздно кончится. Дожить до этого дня он не надеялся, не видя силы способной пошатнуть устои правления самозванки, а потому хотел оставить своим последователям как можно больше сведений о преданном Боге.

Полдюжины переписчиков под его присмотром записывали учение Ария в богато украшенные кодексы. Кропотливая работа шла медленно, ведь каждую молитву, притчу, проповедь или повествование о сотворении мира и жизни Пророка предстояло записать вручную, потом художники украшали страницы рисунками на соответствующие темы, затем их раскрашивали и сшивали листы, украшая кожаные обложки серебром и позолотой. Все писцы были мужчинами, женщин подпускали лишь на стадии выделки кожи для страниц, но для девочки, видя её усердие в рисовании, Бальтазар сделал исключение, доверив раскраску рисунков тонкой кистью из конского волоса.

Девочка заучивала руны, старательно записывая их острым костяным стержнем на небольшом покрытом слоем воска прямоугольнике из чёрного сланца. По вечерам, когда переписчики расходились, старик давал ей тот или иной Кодекс с божественными текстами, и она складывала руны воедино, превращая в слова. Фейга обладала цепкой памятью и со временем могла уже вполне бегло читать, а вот письмо ей давалось не так легко.

Зима в том году выдалась тёплой, слякотной и дождливой. Тяжёлые мрачные тучи тёмной пеленой почти всё время застилали небо и такие же безрадостные тревожные вести приходили из-за моря в форт Канингема, приводя людей в уныние. Купцы и беженцы из-за Азгора рассказывали о безжалостной орде, появившейся на морских разбойничьих судах, захватывавшей теперь одно королевство за другим. Предводительствовал бесчисленным воинством молодой царь, которого называли они Басадор, возжелавший подчинить себе весь Серединный мир, настолько могущественный, что даже повелевал силами тьмы. Огнедышащее чудовище о многих головах испепеляло каждого, кто вставал на его пути, и не было спасения от этой великой напасти.

Одни владыки признавали над собой власть чужеземцев, отдавая ключи от городов своих, другие оказывали сопротивление, но чудовище со змеиной головой, чешуя которого была так прочна, что стрелы не пробивали её, уничтожало боевые порядки, рекою огня, обращая противника в паническое бегство лишь одним своим появлением.

Покинувшие дома люди клялись и божились, что видели, как огонь вырывается из пасти чудовища. Что монстр тот с мужской головой, что у него два сросшихся между собой тела: одно – чудовища, другое – человека, а что было из этого правдой, ник-то доподлинно не знал. Королева решила прекратить зарождающуюся панику и глашатаи на рынках и площадях зачитывали толпе воинственные речи, что армия Добробана сильна, а легионы Непобедимых смогут дать достойный отпор любому врагу. Что стены крепости слишком прочны и не стрелы, ни камни, ни пламя не смогут навредить защитникам города.

Всю зиму королевство будоражили ужасные слухи, впрочем, так и, оставаясь пока что слухами. Разве что беженцы из охваченных войной пределов всё чаще появлялись на землях королевства, в основном вдали от столицы – Элисандра строго-настрого запретила им селится в её чертогах, дабы не будоражить жителей, а в конце зимы случилось событие, отвлекшее город от тревожных вестей.

***

Фейга месила тесто для хлебов, под присмотром Хлои, что давала советы по поводу и без, сидя на каменной ступени. Подсказки старухи сильно досаждали девочке, но она терпела, изгоняя из сердца раздражение, дабы тесто не скисло, а каравай вышел румяным и вкусным. Рано умершую мать Фейга не помнила, но Валаам учил что, мы есть то, что едим, а вкус пищи напрямую зависит от настроения повара, и отношения к тем, кто будет вкушать его блюда…

Настойчивый стук в дверь отвлёк девочку от благостных мыслей. Бальтазар растапливавший печь для стряпни, с досадой глянув на никак не разгорающиеся сырые дрова бросил своё занятие и пошёл открывать настойчиво стучащему в ворота гостю. Но едва отпер дверь, Роланд, теперь один из старших Экзархов Отвергнутого Бога почти влетел внутрь, находясь в таком же волнении, как был когда пришёл сказать о появлении Валаама. Слишком много слов крутилось на его языке, и оттого он молчал, словно не зная с чего начать.

– Что стряслось на этот раз? – удивлённо глядя на него спросил старик. После того как Бальтазар одел чёрное, они больше не виделись – юноша старательно избегал с ним встреч всё это время.

– Почему ты так решил? Впрочем, да, случилось, – ответил молодой человек, наконец, сказав то ради чего собственно и пришёл: – Мы нашли целителя.

– Вы нашли лжепророка? – произнёс старик, мрачнея. Он думал, история Валаама кончилась на дне реки, и почему-то уверовал, что тело его не будет найдено.

– Не я конкретно, люди. Его изъеденный раками труп сегодня вытащили сетями рыбаки рядом с мельницей Якоба Борнэра.

– Ты уверен, что это он?

– Я только что оттуда. Тело сильно изуродовано, но по всему выходит, что пролежало в Лее с лета.

– Мельница Якоба гораздо ниже того места…, – сказал Бальтазар и осёкся, не желая вдаваться в подробности гибели проповедника; это были не самые добрые для него воспоминания.

– Ниже, но не выше. Тело снесло течением, он зацепился за корягу и лежал под водой, пока не оказался в сетях, – заметил на это гость, не видя в том проблемы, всё также стоя у ворот. В этот момент, не пропустившая ни слова в их разговоре Фейга, бросив своё занятие, проскользнула в открытую дверь, и быстро пошла вниз к невидимой за поворотом дороги реке.

Известие о найденном теле лорда Вальсамона всколыхнуло Добробран. Обыватели, как сторонники Валаама, так и его враги устремились к месту, где до сих пор лежал найденный труп. За лодку давали сейчас серебряную монету, как и за место в подводе, те же, у кого не было денег шли пешком, в надежде увидеть своими глазами труп Целителя и Пророка.

Когда Фейга добралась на попутной подводе к мельнице Якоба, там происходило форменное столпотворение. Солдаты Элисандры оцепили место находки и люди смотрели, кто с брезгливостью и отвращением, кто со слезами любви на обезображенный долгим пребыванием в воде мужской труп. Апостолы, на время, забыв о разногласиях, в полном составе были здесь, как и многие клирики Храма, важные люди из Касагранды тоже пожаловали сюда и даже бесстрастное лицо Командора Тайного Ордена, Мастера Брандта мелькнуло в толпе, что говорило о явной чрезвычайности, казалось бы, рядового происшествия.

Для сильных мира сего труп Валаама стал концом красивой легенды о божественной сути проповедника, и даже в глазах Апостолов читалось явное облегчение. Иметь дело с человеком всё же проще чем с Божеством. Апостолы не без содействия Командора, фактически второго человека в королевстве, стояли внутри кольца стражи; Фейга хотела пройти к ним, стражники её не пустили, но Авессалом, один из Апостолов попросил за неё стоявших тут же клириков и девочку пропустили.

Остановившись в нескольких футах от тела она, не сдерживая слёз, смотрела на того, кого любила, пожалуй, больше отца и за кого готова была пожертвовать не только жизнью, но и душой. После долгого пребывания в воде различить черты лица сделалось невозможно, стало трудно понять кто перед нею вообще – старик или юноша. Кожа на теле полопалась и свисала с обглоданных водными тварями костей. Некогда добротная одежда за долгое время превратилась в лохмотья. Мочевой пузырь раздулся, выпирая сквозь чудом сохранившуюся на животе кожу и остатки мышц. Казалось, утопленник стал даже меньше ростом, но это возможно, оттого что тело практически превратилось в скелет.

Валаам при жизни значил для Фейги очень много и теперь желая воздать должное, этому удивительному человеку она вдруг опустилась рядом с ним на колени, пытаясь разглядеть знакомые черты. Сердце её молчало, возможно, она была слишком опустошена внезапным известием, к которому была в душе давно готова, и всё же надежда на чудесное спасение не оставляла её. Но вот теперь всё было кончено.

Взяв в руки пальцы ладони, она, закрыв глаза, чтобы не видеть на половину сгнившего зловонного трупа пыталась почувствовать хоть что-то, уловить какой-то не заметный другим знак, ведь Целитель любил её словно свою дочь. Внезапное озарение заставило её сердце неистово биться, и ещё не веря себе, она смотрела на лежащего перед нею мертвеца. Встав с мокрого песка, она молча прошла сквозь цепь воинов и, не сдерживая слёз, пошла прочь, под жалостливые и злобные взгляды стоявших на берегу людей. Фейга снова плакала, но уже не от горя, а от радости переполнявшей её, как озеро переполняет весной свои берега. Не счастье, лишь облегчение нечаянно навестило душу девочки, ведь там, у трупа бедняги, лежащего на берегу реки, на левой руке было шесть пальцев.

***

Когда Фейга вернулась уже в кромешной тьме, испечённые пироги давно вынули, и они почти остыв, стояли на столе в ожидании ужина, который отложили до её возвращения. В трапезной Бальтазара стоял стол, где он обычно принимал пищу вместе с писцами, помогавшими ему в создании библиотеки. Глядя на загадочное лицо девочки он ничего не сказал, пригласив всех к столу, и лишь потом спросил её, когда они остались вдвоём:

– Как я понимаю, ты не веришь, что это Валаам.

– Я не знаю кто это, но точно не Целитель.

– Об этом сказало тебе твоё сердце?

– Не только. У милорда были обычные руки, этот же человек шестипалый. На левой кисти у него совсем маленький, почти незаметный отросток, наподобие мизинца ноги, но у Валаама его не было, и я могу поклясться в этом его памятью.

– Может быть, ты просто не заметила, а он тщательно скрывал свой недостаток?

– Ты пытаешься убедить меня в том, чего нет, старик. Я знаю точно, что у Валаама было по пять пальцев на руках, ведь я столько раз видела их, – упрямо твердила девчонка; в глазах появились слёзы, а лицо напряглось. Понимая бессмысленность попыток разубедить её, Бальтазар пошёл в дом, а девочка отправилась мыть посуду к большой каменной чаше у колодца.

Ночью Фейга долго не могла уснуть, до глубокой ночи она вертелась на ложе из досок с постеленным на них набитым соломой матрацем, под храп давно уже спящей Хлои. В последнее время женщина стала совсем беспомощной. И без того распухшие лодыжки раздулись ещё больше и она почти не передвигалась, большей частью сидя на одном месте. Если всё же шла куда-то, то не переставляла ноги, а просто волочила их по земле, словно были они неподъёмны.

Когда девочка, наконец, уснула ей, приснился странный сон. В эту ночь ей отчего-то приснилась Хлоя, мёртвая, истекающая красной до черноты кровью Хлоя, лежащая посередине двора. И казалась отчего-то необычайно огромной, заполонившей собою всё пространство. Раскинув руки в стороны, старуха лежала на спине, пялясь мёртвыми глазами в небо, но когда Фейга хотела закрыть их, маленький наглый воробушек клюнул её в руку. Дерзкое существо не отставало от девочки, оно кружило над ней, клюя всякий раз, когда та склонялась над женщиной и тогда Фейга погналась за воробьём, желая прогнать его. Но тот, словно смеялся над ней, не улетая, а будто ведя за собой. В поисках назойливой птицы девчонка зашла в дом. Она больше не видела её, зато слышала монотонное чириканье и, идя на звук, вышла к библиотеке, заметив сидящего на толстом Кодексе воробья, что, упираясь лапами в пергаменные страницы, тянул стебель засушенного цветка. Наконец упорство было вознаграждено: настойчивая птица вытащила цветок, и Фейга увидела как-то попавшую в середину Кодекса чёрную розу.

Она проснулась и так лежала, не открывая глаз, боясь спугнуть навеянный сновидением образ. Чёрная роза была на гербе Дома Вальсамонов и теперь девочка не сомневалась, что это тот самый знак, о котором она молила судьбу. Утром за завтраком Бальтазар хмуро смотрел на её задумчивое страшное лицо, а, потом, не выдержав всё же сказал, когда больше в зале никого уже почти не осталось: – Вижу мои слова заставили тебя сомневаться в увиденном. Слово иногда бывает жестоким.

– Не это тревожит меня. Я видела сегодня во сне воробья держащего в клюве засохшую розу, а ещё то, что Хлоя умерла.

– Значит, время её пришло, – пожав плечами, ответил на это старик. – Мне будет её не хватать; сколько помню себя, она всегда была рядом.

– Но ведь это только сон! – поражаясь его словам, воскликнула девушка, привлекая внимание заканчивающих трапезу переписчиков, сидевших в другом конце стола. Нельзя считать мёртвым того кто ещё жив!

– Сны не что иное, как замыслы Богов, которые они вкладывают в голову человека. Тебе ничего уже не изменить.

– Возможно, – ответила девочка, гневно сверкнув глазами, будто именно Бальтазар был причиной грозящей старухе гибели. – Но я не могу просто смотреть, как она умирает и сделаю всё, чтобы этого не произошло!

Слух о том, что Хлоя скоро умрёт, быстро разлетелся по дому. Сама женщина всё также неторопливо занималась домашними делами, с удивлением ловя на себе тревожные, жалостливые взгляды, ведь спустя недолгое время каждый из писцов был уже в курсе уготованной ей судьбы. Короткий зимний день быстро подошёл к вечеру. Хлоя медленно несла на коромысле небольшие кожаные вёдра с водою для кухни, когда стоявшая во дворе на вершине холма телега, к колесу которой прикрепили новый железный обод, но почему-то не убрали со двора, внезапно соскочила с подставленного камня.

Набирая ход повозка, катила, стремительно приближаясь к застывшей на месте старухе, что полными не страха, а скорее удивления глазами смотрела на неё. Вдруг Фейга, весь день со стороны наблюдавшая за женщиной, с истошным криком бросилась к ней, в последний момент, повалив на землю и несущаяся подвода врезалась бортом в забор, а колёса замерли в считанных дюймах.

Бросив работу, все кто был в доме выбежали на улицу, глядя с крыльца на лежащих в грязи плачущих женщин. Но ник-то не подошёл к ним, словно это было опасно, будто боялись они, зная об уготованной Хлое участи накликать несчастие и на себя. С трудом подняв старуху на ноги, Фейга вела её к дому. Неохотно расступившись, писцы глядели им в след, а стоящий в стороне Бальтазар сказал, выражая общее мнение:

– Тебе не изменить судьбу.

– О чём это ты? – спросила Хлоя, недоумённо глядя на хозяина дома, тот мочал и не выдержав, Ронин, один из писцов, совсем молодой мужчина ответил:

– Девчонка видела во сне тебя мёртвой, – старуха остановилась, переводя дыхание, и уперев руки в бока, спросила Фейгу, глядя на неё ставшим вдруг пустым взглядом: – Почему ты не сказала мне, что моё время пришло?

– Это только глупый сон.

– Нет, в Башне Молчания уже заждались меня души предков. Вся моя родня давно там, лишь я ещё зачем-то топчу землю.

– Не тебе это решать. Я сама чуть было не умерла раньше срока, но Валаам спас меня, вырвав из лап смерти. Считай, что отдаю долг.

– Ты – другое дело, я совсем старуха, меня ничего больше не держит здесь.

– Не тебе это решать, – повторила девочка и, оставив женщину во дворе, пошла к дому, бросив напоследок: – Не смей больше умирать. Я спасла тебя раз, спасу и второй, но если ты не хочешь жить, я ничего не смогу сделать.

Прошло несколько похожих друг на друга дней. Хлоя полностью бросив заниматься домом, готовилась к смерти, ожидая её каждое мгновение, но смерть не спешила и старуха сидела целыми днями на улице, безучастно глядя на обыденную суету вокруг. Теперь на Фейгу легли все заботы; Бальтазар подумывал взять ей помощницу, но пока Хлоя была здесь, дом считался помеченным смертью.

Непорочная Дева была Богиней нового Добробрана, культом избранных – узкого круга королевских вельмож, среди простых людей верование в Отверженного Бога оставалось непоколебимо. Пусть клирики Храма считали его нечестивым, народ настойчиво цеплялся за старую веру, как за разорванную материнскую пуповину, сохраняя в душе традиции предков. Нужно было время, много времени, чтобы одна из этих традиций победила окончательно, либо обе они слились воедино, в своеобразный симбиоз.

Прошло пять дней после того, как катящаяся телега едва не раздавила Хлою. Всё это время служанка просидела во дворе, и Фейге приходилось почти насильно кормить её, ухаживая как за маленьким ребёнком. От тревожных ожиданий или просто от неподвижного сидения ноги её разболелись ещё больше, и Бальтазар с трудом уговорил писцов занести её в дом. Теперь она лежала в их общей комнате, и девочке удавалось с большим трудом заставить её выйти к столу. В один из таких редких моментов, кусок лукового пирога попал не в то горло. Старуха закашлялась, кровь прилила к голове, казалась, сейчас она лопнет от чудовищного давления. Хлоя задыхалась, умирая мучительной смертью у всех на глазах, но Бальтазар и все остальные бывшие в тот момент за столом ни сделали ничего, чтобы спасти её, завороженно глядя на содрогающуюся в конвульсиях женщину, уверенные в том, что такова воля Небес.

Но тут из глубины дома раздался быстро приближающийся стук деревянных подошв и, влетев в трапезную, Фейга замерла на миг, а потом бросилась к женщине. Тщетно она пыталась ей помочь и тогда с перекошенным от злости и бессилия лицом потребовала от Бальтазара:

– Сделай что-нибудь! Возьми, свой чёртов посох и верни её к жизни, ведь она сейчас задохнётся! – но старик скорбно глядя на неё лишь ответил:

– Ник-то не может изменить судьбу.

– Не говори за всех, мерзкий старик. Валаам не раз исцелял людей, и мёртвые оживали по слову его, ты же готов дать умереть нам всем, если это совпадает с догмами твоей веры. – Кричала Фейга, пытаясь вернуть к жизни несчастную. Она трясла её, пытаясь протолкнуть застрявшую пищу, но всё было тщетно, и Хлоя умирала, заходясь в кашле. И тут резко поднявшись, старик сделал к ней шаг, занеся над головой руку, и девчонка решила, что он ударит её за дерзкие слова, но вместо этого Бальтазар хлопнул ладонью старуху между лопаток. Злополучные крошки выпали изо рта комком чёрной слизи, и служанка сделала глубокий хриплый вдох.

– Извини, Хлоя, – сочувственно произнёс Бальтазар, извиняясь за слабость сострадания, не давшую ей смерти, она же со свистом жадно хватала воздух посиневшими губами глядя безумным взглядом на сидевших напротив писцов. Даже когда старуху вернули к жизни ни один из них не нашёл в себе силы сказать ей хоть слово.

***

Время шло, неумолимо приближаясь к весне. Влажные ветры теперь дули с юга, пробуждая землю от зимнего сна; ночь уменьшалась, словно тая в ладонях становящихся всё длиннее дней. Шедший неделю дождь и снег верховий наполнили Лею, и она, упираясь в левый берег почти у горизонта стремительно несла свои воды к низовьям, где-то там, у далёкого Форта Канингема впадая в Азгорское море.

Ещё в день жестокого сновидения, Фейга раздумывая над ним, пришла к выводу, что нужно, во что бы то ни стало найти кодекс, из которого воробей вытащил розу, ибо он есть ключ к происходящему. Но как ни всматривалась в корешки книг, ничего похожего увидеть не смогла. Потом на неё навалились заботы с Хлоей, работой по дому и обучению грамоте и лишь спустя несколько дней она, принеся лестницу, приступила к поискам.

Беря с полки книгу за книгой, она внимательно вглядывалась в них, листала страницы, но ничего важного не замечала. В основном то были молитвенники и проповеди Ария, религиозные трактаты да редкие рукописи на другие темы. Пройдя один ряд верхней полки, она принялась за другой. Книжный шкаф высотою в добрые десять футов занимал всю стену от пола до потолка, и лестница, удобная высокому Бальтазару была недостаточной для маленькой Фейги. Стоя на цыпочках на верхней ступени она осторожно переставляла тяжёлые фолианты, и вдруг потеряв равновесие, схватилась за корешок ближнего к себе кодекса. Книги с лежащими на них рукописями зашатались и, спрыгнув на пол, закрыв голову руками, девочка с замиранием сердца ждала, что шкаф сейчас придавит её, но этого к счастью не произошло. С сожалением глядя на прерванную работу она бросила оставшийся в руке маленький кодекс на стол, собираясь вновь взбираться по лестнице, и в этот момент из страниц вывалился засушенный стебель. Пусть это была не чёрная роза, а обычный придорожный цветок аналогия казалась слишком явной и девочка с замиранием сердца схватила кодекс, раскрыв на своеобразной закладке.

Несколько илюстраций чередовал текст на чужом языке, букв которого Фейга не знала, но под каждым изображением шёл убористым шрифтом краткий перевод на язык Добробрана. Сомнений не было, что эта та книга, которую искала и, она, снедаемая нетерпением, погрузилась в изучение найденного трактата.

На одном из рисунков изобразили распухшую человеческую ногу, с вздувшимися венами, почти такая же, как нога Хлои. На следующем, на ногах не было кожи, и как догадалась девочка, автор изобразил вены здорового человека и человека больного, словно закупоренные от не-прохождения крови. Жадно вчитываясь в мелкий шрифт Фейга поняла, что эту болезнь, в основном малоподвижных пожилых людей лечат отварами трав и диетой, из которой исключают мучное и жирное, заменяя овощами и фруктами. Вот только сейчас в конце зимы их могли позволить себе богатые люди, бедняки же довольствовались пищей, которую могли раздобыть.

Девочка увлеклась составлением букв в подходящие по смыслу слова и не сразу услышала шаги Бальтазара. Старик удивлённо смотрел на учинённый кавардак а, увидев книгу в её руках заметил:

– Я уже почти забыл, про неё. Она на старовиенорском, я взял её как-то из библиотеки Храма, намереваясь вскоре вернуть, но жизнь повернулась так, что сделать этого не смог. И вот теперь трактат пригодился. Но откуда ты знала, где нужно искать? – не вдаваясь в объяснения, девочка лишь пожала плечами, спросив с уважением:

– Ты знаешь другие языки?

– Не все, лишь некоторые. Но перевёл не я, а кто-то из братьев.

– Помочь Хлое сможет отвар из лугового клевера, листьев берёзы и донника. Сейчас зима, нет ни травы, ни листьев, а до весны старуха не доживёт.

– На всё воля Божья, – смиренно изрёк Бальтазар, по многолетней привычке хватаясь за шерстяной пояс, запоздало вспомнив, что с некоторых пор не носит его. – Не знаю, будет ли в этом толк, но я дам тебе немного серебра и ты сможешь купить всё, что нужно у травников. А лучше найди знахаря, он точно поможет тебе; лучше них мало кто разбирается в лечениях травами.

Обрадовавшись, Фейга сложила на место рассыпавшиеся рукописи и, не теряя времени, быстро пошла к рынку. Когда она добралась до торговых рядов, уже вечерело, и базарный люд расходился по домам. У входа седая сгорбленная старуха с длинным крючковатым носом торговала целебными снадобьями, и лечащим простудную хворь корнем, но для Фейги у неё ничего не нашлось и та спросила: – Не знаешь ли ты, где мне найти знахарей?

Пожилая женщина тревожно заводила головою по сторонам, а потом, проворчала, наклоняясь над лукошком, в которое складывала своё добро: – Не знаю. Слышала, живёт одна за Северными воротами.

– Не та, ли это, которую осенью обвинили в колдовстве? Но разве дом её не сожгли?

– Не в первый раз, – разгибаясь, ответила старуха, с болезненной миной на сморщенном лице: – Если ты знаешь, зачем спрашиваешь?

– Мне нужен эликсир для разжижения крови, у моей знакомой очень болят ноги, и я вычитала, что он поможет.

– Ты умеешь читать?

– Не так чтобы очень, но слова разбираю, если только не на старовиенорском. В исписанных рунами свитках кроется мудрость разных народов, исчезнувших с лица земли или потерявших былое величие, но древние кодексы помнят всё и отдают миру его забытую мудрость, – повторила Фейга сказанную однажды Бальтазаром фразу, на что торговка возразила:

– Чепуха. Что мертво не может учить жизни.

– Может быть, ты сможешь мне помочь. Я заплачу за это серебром.

– У тебя есть серебро? – равнодушно спросила женщина, оценивающе глядя на несколько связанных между собой крытых тканью нагружённых кошёлок. Было сомнительно, что тщедушная старушка принесла их сюда сама, скорее всего, купила про запас муки, овощей, мяса и рыбы на вырученные за снадобья монеты.

– Его дал мне Бальтазар – один добрый человек.

– С каких это пор Бальтазар стал добрым? – усмехнулась пожилая женщина, оценивающе глядя на девочку. Она была невысока и худа, но тело её казалось крепким. – Всё что его интересует по-настоящему это то, что подумает о нём Бог. Мне не нужно его серебро, но если хочешь заполучить эликсир, будь добра отнести мою ношу к дому.

– Хорошо, – согласилась девочка, взваливая по две связанных между собой корзинки на каждое плечо. Старуха, не теряя времени, взяв клюку, пошла, вперёд указывая дорогу. Остановившись отдышаться, она сказала, глядя как Фейга, поставив поклажу на землю, стирает испарину со лба:

– Кто она тебе, эта женщина?

– Ник-то. Мы обе прислуживаем Бальтазару.

– У тебя доброе сердце. Как зовут тебя, дитя?

– Фейга. А тебя?

– Когда-то мать назвала меня Элизабет, но люди зовут меня Эльзой.

Выйдя от рынка они, двигаясь по течению реки, миновали Старый город, оказавшись за древней крепостной стеной в трущобах бедняков. Путь был не близким, и стало уже совсем темно, когда они пришли, наконец, к высокому каменному дому, с черепичной крышей выделявшемуся своей основательностью на фоне лачуг. Хотя было ещё не очень поздно, улицы быстро опустели, слухи о кровожадном монстре заставляли людей с наступлением темноты оставаться дома.

– Это твоё жилище? – удивлённо спросила Фейга, наконец-то сбрасывая казавшуюся теперь неподъёмной ношу на пол и растирая отдающие болью плечи.

– Нет. Хозяин, мой дальний родич, скопив серебра, уехал ближе к Новому Месту, и я иногда ночую здесь, когда задерживаюсь в городе.

– Когда прийти за снадобьем?

– Через три дня, найдёшь меня на рынке. Можешь остаться здесь до утра. Сегодня полная луна и страшно выходить на улицу, ведь чудовище, рыщет по городу, выискивая жертву, чтобы утолить раздирающий его голод. Пройдёт несколько дней и станет безопасно, но пока лучше не рисковать, – ответила Эльза, выбивая кресалом искру и зажигая сальную плошку.

Фейга осталась. Она помогла старухе зажечь камин, натаскала воды и нарубила дров, пока та варила овощную похлёбку с кусочками вяленого мяса. А после ужина, когда луна взошла на небо, освещая тревожным светом округу, хозяйка принялась за изготовление эликсира.

Ещё когда старуха отпирала дверь, Фейга слышала звонкий собачий лай и, войдя внутрь, заметила привязанного к железному кольцу в стене крупного лохматого щенка. Увидев их пёс, виляя хвостом, запрыгал на привязи, но старуха лишь равнодушно взглянула на него. Улегшись на охапку соломы, щенок, жалобно скуля, глядел, как они ужинают и Фейга не выдержав, хотела было, отлить в стоящую перед ним пустую миску немного похлёбки из своей тарелки, но торговка резко одёрнула её:

– Я варила этот суп не для него.

– Если ты не кормишь собаку, зачем она тебе? – удивилась девочка, а Эльза ответила, неохотно кидая щенку кусок чёрствого хлеба: – Придёт время – узнаешь.

Ближе к полуночи старуха поставила на огонь медный казан и, когда вода в нём закипела, принялась бросать коренья и травы, толи, молясь себе под нос, толи, читая заклинания. На четырёх спущенных с потолка цепях горели чадящие сальные горелки, и чем дольше кипело варево, тем сильнее менялся её образ. Больше она не выглядела старухой, теперь это была моложавая женщина средних лет. Морщины разгладились, седые волосы потемнели – хозяйка стала явно стройнее и выше ростом, и даже её длинный крючковатый нос стал просто крупным, потеряв свою уродливость. Видимо это был кульминационный момент – лицо хозяйки напряглось, лоб покрылся мелкой испариной и капли пота, срываясь, летели в огонь. Казалось, перестав дышать, женщина вытащила из стоящей рядом шкатулки переливающуюся матовым светом серебряную горошину и на деревянной ложке аккуратно погрузила в котёл. Вода загустела, став единородной серой субстанцией, больше похожей на свинец, а не на воду.

– Почему ты меняешься? – озадаченно спросила Фейга, стараясь не поддаваться охватившей её панике.

– Разве? – отвлекшись от занятия, недовольно спросила старуха. – Чудес не бывает. Хватит болтать, мы теряем время, которое уже на исходе. Если ты хочешь что бы твоя знакомая выздоровела, ты должна помочь мне.

– Я? Но как? – удивилась девочка, а Эльза, отвязав щенка от кольца, потянула его к котлу. Тот отчаянно упирался и вдруг жалобно завыл, предчувствуя уготованную ему судьбу.

– Ты должна перерезать собаке горло, чтобы кровь попала в котёл и тогда эликсир наберёт целебную силу.

– Я?! – испуганно воскликнула девочка. – Но мы не договаривались об этом. Возьми серебро, возьми всё что хочешь, но не требуй от меня невозможного!

– Да, именно ты должна принести жертву, невинное безгрешное дитя и если не сделаешь этого, та женщина не вылечится никогда. Подумай кто тебе дороже. В жизни приходиться принимать трудные решения: спасая щенка, ты обрекаешь человека на мучения и скорую смерть, а отнимая у него жизнь, даёшь надежду на спасение. Что выберешь? – вопрошала старуха, протягивая ей нож. Кипело варево, истошно выл щенок, с треском горели свечи, и копоть от них оставляла на перекрытии чёрные круги. Вдруг, не отдавая отчёта в том, что делает, Фейга схватила деревянную рукоять, полоснув себя лезвием по ладони, и кровь потекла в котёл. Делаясь жидким варево забурлило, принимая розовый окрас. Потолок под крышей пропал, превращаясь в бездонное, чёрное небо, и молнии вырываясь из его чрева, наполняли комнату громовыми раскатами, вонзались в горящий очаг. Поднимаясь всё выше, пламя заполняло собою комнату, ставшую вдруг размером с площадь.

– Что ты видишь? – раздался в её голове голос старухи, и Фейга ответила, завороженно глядя в бушующее пламя:

– Только огонь.

– Смотри за него, пройди насквозь, чтобы увидеть будущее. Отныне не ты должна бояться его – пусть пламя трепещет перед тобой.

Бушующий огненный вал неистовствовал перед нею, от жара кожа краснела, покрываясь волдырями, казалось, сейчас она вспыхнет как факел. Ведьма уготовила девочке мучительный конец, решив сжечь её заживо. Наверное, она могла ещё убежать, но тогда старая Хлоя навсегда останется со своей болезнью и девочка, жертвуя собой ради чужого ей человека, сделала шаг вперёд, в раскалённую лаву беснующегося пламени.

И огонь отступил, пропуская её сквозь себя, как маленькая злобно лающая собака отскакивает перед идущим на неё человеком, угрожая нападением сзади. Фейга шла по казавшейся бесконечной дороге, ощущая, как болезненно ноет опалённая пламенем рука, а огонь грозно поднимался над нею, уступая путь и бездонное, тёмное небо вдруг навалилась бездонной своей глубиной, перехватывая дыхание.

– Что ты видишь? – требовательно звенел в ушах голос колдуньи, пропавшей из поля зрения, как и сам Добробран – ибо не было больше вокруг ничего кроме бездонного сияющего мрака, из которого выплывало мрачное нечто, материализовываясь из ночной темноты. Чудовище – а это явно было чудовище – приближалось. Фейга молчала, вглядываясь в его очертания, уже видя контуры огромной головы и крыльев, разрезающих ночь. И вдруг пасть крылатого монстра раскрылась, и огненная река потекла из неё, сметая со своего пути всё живое.

– Что ты видишь? – Настойчиво вопрошала невидимая ведьма и Фейга выкрикнула, ощущая как раскалённая, обжигающая лава подхватывает её и уносит, переворачивая внутри себя, прежде чем разорвать на части:

– Я вижу смерть…

***

Что-то настойчиво возвращало её к жизни, что-то мокрое, скользкое и противное, причём настолько, что отвращение заставило девочку открыть глаза. Щенок, которого она спасла от расправы, лизал шершавым языком её лицо, виляя хвостом и Фейга зажмурилась, будучи слишком слабой, чтобы отогнать надоеду. Пёс, звонко залаяв, обежал её с другой стороны, принявшись за старое. Жизнь возвращалась; с трудом заставив себя подняться, она сидела на полу, оглядываясь вокруг. Дом был пуст, камин погашен, на столе стоял небольшой пузырёк с красноватой субстанцией – вероятно, это была плата за участие в колдовском ритуале. Как и щенок.

Ни старухи, ни её пожитков не было видно; дом казался абсолютно нежилым, ничто не напоминало о событиях вчерашнего вечера, и когда гостья дотронулась до камина в его камне, не осталось тепла. Дрожа от холода, она осмотрела перемотанную тканью руку, ощущая боль на месте ожога. Порез на руке затянулся коркой, но когда девочка сжала ладонь в кулак, сквозь неё засочилась кровь. Откупорив пузырёк, Фейга соломинкой подцепила несколько капель колдовского зелья, нанеся на порез. Она вела соломинкой по ране и края её смыкались на её глазах, не оставляя после себя шрама. Ведьма могла исцелить её во время сна, но видно хотела, что бы она сама увидела силу эликсира.

На лавке рядом с дверью лежал замок с воткнутым в скважину ключом; взяв склянку, девочка вышла на улицу, не в силах больше находиться в этом жутком месте. Дом внушал ей страх мрачными воспоминаниями и бездушной пустотой огромного склепа, казалось ещё немного и из разверзшейся бездны под ним полезут демоны преисподней. Щенок остался внутри, наклонив голову в сторону, он озадаченно смотрел на неё, высунув язык, тогда Фейга нетерпеливо спросила: – Ну, ты идёшь или как?

Повторять было не нужно, маленький зверь стремглав выбежал наружу и, усевшись на песок, принялся ожесточённо вычёсывать заднею лапой надоедливых блох. Девочка сделала несколько шагов прочь от этого жуткого места, но потом вернулась, решительно вошла внутрь и, взяв с лавки, замок, заперла дверь, сунув ключ под лежащий у порога камень.

Солнце стремительно катилось к закату; когда она добралась до дома Экзарха, ранние сумерки уже накрыли восточную часть дома. Ей долго ник-то не открывал, наконец, она услышала шаркающую поступь Бальтазара. Открыв дверь, он молча смотрел на Фейгу и девочка услышала как кто-то из писцов, заметивших её, торопливо повторяет: – Она вернулась. Она вернулась.

Проскользнув мимо хозяина, девочка высматривала старуху, но тот сказал сурово, закрывая за ней дверь: – Хлоя ушла.

– Куда, на рынок? – спросила Фейга озадаченная реакцией писцов: бросив работу, они молча разглядывали её, словно она восстала из мёртвых, откровенно пялясь на уродливый шрам, будто видели его впервые.

– В Башню Смерти. Собака съела хлеб с её груди. Ты знаешь, что это значит, – считалась, когда пёс берёт пищу с груди больного, душа покидает тело, и ничто его больше не держит на этом свете.

– Я ведь просила её дождаться! – воскликнула девочка, а Бальтазар вдруг произнёс, как то странно глядя на неё:

– Тебя не было четыре дня.

– Но этого не может быть. Вчера ты дал мне три серебряные монеты, и я ушла за травами для эликсира…

– Это было четыре дня назад, ник-то не видел тебя с тех пор. Мы решили ты умерла.

– Что не так с моим лицом? – наконец не выдержав, недовольно спросила девочка и Бальтер, младший из переписчиков, совсем ещё мальчишка ответил:

– У тебя больше нет шрама, – не веря, девчонка бросилась к бочке с водой и в свете факела долго разглядывала себя, словно не узнавая. Ожог, обезобразивший правую часть щеки и шею, исчез, от него не осталось следа, и она не знала, радоваться ей или нет, ведь он связывал с дорогим её сердцу Валаамом.

Оставшийся снаружи щенок жалобно заскулил, и только сейчас вспомнив о нём, Фейга вернулась к воротам. Напуганный пёс забежал во двор и, прижавшись к ногам девочки, смотрел на незнакомых ему людей. Бальтазар хотел было погладить его, но щенок грозно зарычал, оскалив зубы.

– Похоже, время не прошло для тебя даром. Ты нашла себе друга, – усмехнулся старик. – Как зовут его?

– Пожалуй, назову Мастер Беггинс. Как королевского сборщика податей два раза, в год приезжавшего собирать серебро за землю в Рыбацкой слободке. Он никому не давал спуска, угрожая плетьми, но когда уезжал преисполненный собственной важности всегда бросал мне мелкую монету. Ты не-против, если он поживёт здесь?

– Нет, если ты будешь кормить его и убирать за ним дерьмо, – ответил хозяин, глядя как щенок, задрав лапу, справляет нужду на деревянный столб. Девочка, опечаленная судьбой Хлои, ради которой она едва не распрощалась с жизнью, пошла в их общую комнату. Новоявленный Мастер Беггинс бежал за ней, а Экзарх проворчал, глядя им в след: – Лучше было назвать его Хвост.

Хотя всех интересовало, где она была, и куда делся ожог, об этом её не спрашивали. Лишь вечером, во время общей трапезы Бальтер, не выдержав задал ей этот вопрос, и едва он прозвучал, восемь человек, как по команде прекратили ужин, обращаясь вслух, даже Бальтазар заинтригованно взглянул на неё. Ощущая на себе их взгляды, Фейга поняла что краснеет. Но что она могла сказать? Правда бы им вряд ли понравилась. Хотя она всё время думала, что нужно будет, как-то объясняться, этот вопрос застал её врасплох. Потупившись, девочка молча смотрела на тарелку с до-половины съеденной чечевичной кашей, сказав первое, что пришло, на ум:

– На рынке я ничего не нашла, а потом меня словно что-то повело к Рыбацкой слободке. Я заснула, а когда проснулась, то сразу пошла сюда. Возможно, это Целитель во сне избавил меня от уродства.

– Скорее всего, это Бог направляет тебя на истинный путь своей благодатью, – прочувствованно заметил Бальтазар, ставя точку в разговоре, но когда все разошлись из трапезной и они остались вдвоём, старик заметил: – Ты не умеешь врать. Может, хоть мне расскажешь, что с тобой произошло?

Не вдаваясь в подробности, Фейга коротко поведала о случившемся и старик, сокрушённо качая головой проворчал:

– Не нужно было мне тебя отпускать. Не хочу тебя пугать, но люди думают, что здесь не обошлось без дьявола. Пока об этом судачат только писцы, но скоро будет гудеть вся округа. Что с твоей рукой? – девочка аккуратно развязала ткань, боясь, что рана взялась коркой, прилипнув к тряпке, и она сорвёт её, но к удивлению на месте ожога осталось лишь сильное покраснение. От кожи исходил слабый запах мази, что оставила ей колдунья. Вероятно, это было некое универсальное средство от всех болезней, наподобие Живой воды.

– Краснота останется навсегда? – испуганно спросила Фейга, но старик не знал ответа на этот вопрос.

Утром покраснение не прошло и, забинтовав руку девочка, отложив накопившиеся за время отсутствия домашние дела, отправилась к Закатным воротам, за которыми, на выжженном солнцем холме стояла одна из немногих уцелевших Башен Молчания. У неё не было крыши, чтобы птицы свободно проникая внутрь, склёвывали мясо с костей мертвецов. Потом прислуга раскладывала их в выдолбленные в камне ниши и несколько раз в год, с согласия Богов люди приходили сюда навестить умерших. Добравшись сюда ближе к полудню, Фейга обратилась к служителю, сидевшему на пороге сложенной из камня хижины:

– Я пришла за женщиной, Хлоей. Если она до сих пор жива, я заберу её, – совсем недавно это было невозможным, и вошедший сюда назад уже выйти не мог, считаясь нечистым духом. Но сейчас времена изменились, старого Бога низвергли, как и всё что связано с ним – новая власть хоронила покойников в земле, а считавшиеся ересью обряды прошлого являлись уделом черни.

– Я прирезал её утром, ты чуть-чуть опоздала. А кто она тебе? – равнодушно ответил служитель, выковыривая сорванной травинкой остатки пищи из больного зуба. Это не было преступлением или чрезмерной жестокостью, люди вошедшие сюда становились мертвы, с того момента, как переступали порог. Вероятно старуха, заунывными песнями наводила тоску на служителя и он, единственный кто мог беспрепятственно выходить отсюда, воздал ей последнюю милость.

Когда-то это была печальная, но почётная обязанность, по сути, кастовая принадлежность. Служители содержались городской общиной, неотлучно находясь возле башни. У них не было другой работы, как не было и семей – ведь сами они были уже почти, что ходячими мертвецами. Служители здесь жили и умирали, и Фейга с грустью подумала, что скоро все они вымрут один за другим, а вместе с ними исчезнут и Башни Молчания.

***

Заканчивалась зима, приближался Аркаран – празднование нового года, определявшегося по расположению небесных светил, в этот раз, выпавший на третий день весны, и работы над книгами подходили к концу. Вместо Хлои появилась новая служанка, Ия, когда-то жившая с Фейгой в Рыбацкой слободке. Муж её умер зимою от болезни, детей не было, а небольшая лачуга, которую они считали свои домом, сгорела во время устроенного клириками пожара. Всё это время она слонялась по чужим людям а, встретив однажды Фейгу умоляла помочь ей и та упросила Бальтазра взять её служанкой. Ие было чуть за сорок, для тех суровых времён почтенный возраст; она была невысокой, статной женщиной, с короткими ногами и полной грудью.

Девчонка иногда замечала колдунью на рынке, но всегда обходила её стороной, а когда всё же шла мимо, зажмуривала глаза, шепча молитву от злого духа, опасаясь, что ведьма вновь овладеет её разумом. Но та не делала попыток заговорить, казалось, она вообще не замечает девочку, к её облегченью.

Нужные Бальтазару для библиотеки рукописи были собраны и лежали отдельно на стеллажах; теперь каждый из писцов садясь за стол, знал, что ему нужно делать. После того как объём работы был определён, дело пошло быстрее; переписчики работали посменно, когда один вставал из-за стола второй занимал его место. У Фейги больше не было времени раскрашивать иллюстрации священных текстов; старик выделил ей десяток пергаменных листов, с одной стороны которых девочка наносила свои рисунки, с другой надеясь когда-нибудь дописать текст. Художественное письмо было сложным кропотливым делом и тех азов писания, которыми она владела к этому времени, не хватало для создания кодекса.

Пока же, она записывала, как могла происходившие у неё на глазах события, боясь, что память изменит ей в деталях, которые она считала немаловажными. Писцы привыкли к ней, а Бальтер даже вызвался помогать ей, жертвуя сном и отдыхом. Теперь девочка жила вместе с Ией. В маленькой комнате стояло два деревянных ложа и один шкаф на двоих, где Фейга хранила самое ценное своё сокровище – наброски будущего Евангелия.

Гордясь собой она читала написанное Ие, своей единственной слушательнице, не считая Бальтера, и та с удивлением разглядывала рисунки, тыча в них пальцем, когда узнавала события, очевидцем которых была. Жизнь Фейги проходила в пределах дома Бальтазара. Она практически не выходила за ворота, и Ия теперь скупалась на рынке вместо неё.

А в последние дни зимы стражники пленили великана. Охотники выследили его по следам и навели на него солдат. Он был одет в звериные шкуры, ростом около десяти футов, говорил на непонятном языке, обладал разумом ребёнка и чудовищной силой. Это был взрослый длинноволосый мужчина с нечёсаной бородой до груди и выглядел устрашающе.

Во время жаркой рукопашной несколько воинов погибло от его ударов, и солдаты неминуемо убили бы его, но оповещённый о пленении гиганта Мастер Эндрю повелел вести его в город, дабы показать королеве и потешить народ. Дикаря опоили снотворным, заковали в кандалы и на галере доставили по реке в Добробран; живя в дремучей чаще, он никогда не видел лошадей, по крайней мере, вид их вызвал у него детский восторг.

Что с ним делать городская власть не представляла, как не знала, сколько ещё таких бродит в округе и пока пленник сидел прикованный цепью за ногу к каменному столбу, разорвать которую не мог даже он. Лучшие лекари Добробрана осмотрели его во время сна и пришли к выводу, что это самый что ни на есть обычный человек, только очень большой. Возможно, он пробрался сюда из окаянных земель, или жил где-то в лесных дебрях не попадаясь на глаза, а когда в поисках пищи приблизился к городу, его поймали. Сколько ему было лет, ник-то не знал – люди видели, что он был молод, но что значит, молодость для великанов оставалось загадкой. Ему могло быть двадцать лет, а могло быть и сто.

В городе только и шли разговоры, что о пойманном чудище. Слухи вскоре дошли до дома Экзарха, говорили, что ростом он до неба, у него три головы и десять рук. Снедаемая любопытством Фейга отправилась закупать продукты и заодно взглянуть на гиганта.

Площадь у Касагранды располагалась за несколько кварталов от рынка. Прежде чем идти за провизией девочка свернула к площади, лежавшей на половине пути от базара до дома бывшего Первосвященника. Мраморный портик здания городских собраний стоял на двух рядах мраморных колон. Технология обработки камня исчезла вместе с Древними, а сейчас если и строили что-то подобное, то из оставшегося от прежних времён материала.

К одной из колон внешней линии приковали великана. Цепь в длину была футов двадцать, что позволяло страшилищу прятаться от дождя под крышей и разминать ноги. Возле него с утра до вечера всегда были люди; пользуясь безнаказанностью, они насмехались над ним, обзывая, но были и те, кто сочувствовал пленнику.

Пока не стёрлось ощущение новизны, к Касагранде шли толпы любопытных. Горожане уже успели поглазеть на дикаря и теперь это были в основном люди из провинций и даже королевства Севера. Предприимчивые торговцы предлагали им нехитрую снедь и напитки, а карманные воры, шныряли среди зевак, опустошая карманы. Скорее всего, гиганта ждала участь раба, могучего бойца на зрелищах, которого можно будет выставить против льва или медведя или набитого опилками чучела в анатомическом театре.

Время приближалось к полудню. Толпа ротозеев, крича и улюлюкая, напирала для лучшего обзора на оказавшуюся впереди Фейгу. В прикованного цепью великана летели камни и объедки пищи, стоящие поодаль скучающие стражники не препятствовали этому, лишь остерегающе кричали, когда люди оказывались слишком близко от колоннады. Запущенный кем-то кусок булыжника попал гиганту в голову, толпа одобрительным рёвом приветствовала меткий бросок и следующий камень, брошенный вслед, попал почти туда-же. Тёмно-красная почти чёрная кровь потекла из раны по круто выдающейся надбровной дуге, пленник взревел от боли и ярости и вдруг рванул к напирающей на него человеческой массе.

Давя друг друга, зеваки в ужасе бросились прочь, Фейгу сбили на землю и пока она поднималась великан, мощными ударами вышибая дух из попавшихся ему под руку бедолаг оказался, рядом схватив девчонку за меховую куртку. С лёгкостью подняв её над собой, он собрался швырнуть несчастную о землю, но в этот момент Мистер Бегинс вцепился ему в торчащий из дыры в меховых сапогах палец.

Грозно рыча, щенок грыз его и гигант, бросив Фейгу, схватил жалобно завизжавшего щенка. Он разглядывал пса, приблизив к искажённому злобой, казалось наспех скроенному лицу с грубыми чертами и девочке, которую чьи-то руки оттащили подальше, показалось, что дикарь сейчас откусит Мистеру Беггинсу голову огромными зубами. И вдруг щенок лизнул его нос, страшилище на миг опешило, на уродливой физиономии читалось явная озадаченность; казалось он забыл про Фейгу и про давящих друг друга людей, с истошными воплями разбегавшихся прочь. Сведя к переносице густые брови, великан молча разглядывал Мистера Беггинса, а потом вдруг лизнул его в ответ.

Судьба маленького друга волновала Фейгу, но она надеялась, что ничего страшного с ним не случится. Ивовым корзинам прилично досталось от ног, бегущих в панике горожан, бросая тревожные взгляды на щенка, девочка кое-как привела их в порядок и пошла к рынку. Когда она вернулась с продуктами, людей казалось, стало ещё больше, но теперь между ними и пленником стояла цепь вооружённых копьями стражей.

– Послушай, – с трудом протиснувшись вперёд, обратилась девочка к воину в защищавшем голову и шею кожаном шлеме до плеч с прорезями для глаз. – Мне нужно забрать щенка у страшилища. Он спас мне жизнь и я не могу его бросить.

– Похоже, ему здесь нравится, – равнодушно заметил стражник, взглянув на гиганта. Тот, встав на четвереньки, отпускал мистера Беггинса; щенок с лаем отбегал на несколько ярдов, виляя хвостом, потом великан ловил его и возвращал на место. – Это же только собака.

Несколько человек погибло от увечий, нанесённых дикарём, но гораздо больше оказалось затоптано во время панического бегства. Мертвецы лежали на мостовой чуть в стороне от Касагранды а родственники стояли рядом, со слезами глядя на них и с ненавистью на великана. Понимая, что ради щенка ник-то не будет рисковать жизнью, расстроенная девочка пошла к дому и, задумавшись не сразу увидела, что ворота усадьбы распахнуты, а внутри полно стражников и клириков Храма.

Бальтазар возвышался над ними, мрачно глядя как святоши сносят в подводу начатые кодексы и рукописи. Писцы стояли тут же испуганно глядя на них. Кто-то стирал кровь с разбитого лица, а кто-то пытался привести в порядок изорванную одежду. Заметив в руках выходящего из дома жреца свои рисунки, Фейга бросилась к нему. Стражники преградили путь, а Ия, стоявшая рядом, указала им на неё:

– Вот та девчонка, о которой я говорила.

Фейга пыталась выхватить из кучи брошенные странницы, но стражник оттолкнул её, и она упала, содрав в кровь колено о каменную плиту. Семья Бальтазара была не только состоятельной, но и весьма, прозорливой. Часть его родственников, быстро сориентировавшись в ситуации, поддержали Элисандру во время войны за трон и теперь имели при дворе серьёзные позиции, поэтому старику многое прощали. Подняв Фейгу с пола, он прижал её к себе и девочка, пытаясь вырваться, кричала клириками:

– Вы затравили Валаама как дикого зверя, потом расправились с ним, а теперь пришли забрать то, что осталось.

– Но разве мы толкнули его в реку? – спросил по виду главный из святош, разглядывая её рисунки. – Это сделал Бальтазар и ты это знаешь, но почему-то живёшь у него, ешь, спишь с ним под одной крышей. А то, что пишешь о Лжепророке, есть опасная ересь, с которой будут разбираться Иерархи. Как и с тобой; пока же тебе запрещается покидать город.

– Не знаю, хочешь ли ты это знать, но это я впустила их, – сказала Ия, подходя к ней.

– Ты?! – удивлённо воскликнула девочка. – Но зачем? Ведь Бальтазар заботился о тебе, дал кров, стол, место у очага!

– Да разве дело в Бальтазаре? – удивилась женщина. – Если бы трижды проклятый проповедник не появился в нашей слободке мой муж и дети были бы живы, а дом цел и мне не пришлось бы скитаться по миру.

– Но ведь он хотел для нас лишь хорошего! Он жил добротой и любовью к людям и умер из-за неё!

– Я знаю, чего он хотел: он хотел власти, – перебила её Ия, упрямо твердя своё. – Если бы ни этот целитель со своими сладкими речами и дьявольскими фокусами моя жизнь сейчас бы продолжалась, а так она кончилась. И теперь я хочу лишь одного: что бы то, что было с нами однажды, больше не повторилось. Чтобы, такие как твой покойный дружок никогда больше не появлялись на нашей земле и не сеяли рознь между нами.

– Ты безумна! – крикнула ей вслед Фейга, когда телега с отнятыми книгами и севшими в неё клириками тронулась со двора. – И ты ошибаешься, Валаам жив, пока живы те, кто следует его заветам. И он вернётся, он обязательно вернётся!

– Жаль только ты до этого не доживёшь! – злорадно крикнула ей в ответ Ия, перед тем как подвода и идущие за ней стражники скрылись за поворотом.

– Вот дура! – в сердцах воскликнула девочка носком сапога поднимая вверх песок на клумбе с многолетними цветами.

– Не вини её, она не ведает что творит, – утешил Фейгу Бальтазар, неохотно заходя внутрь, чтобы увидеть учинённый жрецами погром.

– Я не о ней, а о себе. Я читала ей написанные главы, показывала рисунки и она всегда так внимательно слушала, но лишь для того, чтобы донести на меня.

То, что имело хоть какое-то отношение к учению Ария, было изъято. Всё, что так долго и тщательно с любовью собирал Бальтазар, оказалось под угрозой уничтожения. Полки библиотеки, словно обглоданные кости, удручали своей пустотой. Переписчики мрачно глядя на Фейгу, в душе виня её в учинённом погроме, молча собирали вещи. Бывшему Экзарху с трудом удавалось ладить с властью, неохотно закрывавшей глаза на его прошлое, от которого он так и не отрёкся. Этим прошлым был Триолан, но вновь создаваемая из проповедей и поучений Валаама вера в сына Божьего, кем представлялся он людям, расшатывала государственные устои и то, что Бальтазар поощрял это, переполнило чашу терпения Первосвященника.

Проводив писцов, старик стал помогать девочке, наводить порядок в сразу опустевшем, словно умершем доме, а потом отправился к своим влиятельным родственникам, узнать, что будет с ними дальше.

Он вернулся, когда уже стемнело и Фейга, оставшаяся в пугающем безмолвием здании с нетерпением бросилась к нему, терзаясь от неизвестности, ощутив исходящий от него запах вина.

– Почему ты так долго? – нетерпеливо спросила она, впиваясь глазами в строгое лицо аскета, пытаясь понять какую весть, принёс он. Тот лишь неопределённо пожал плечами, а потом ответил:

– Первосвященник хочет, чтобы всех нас бросили в Драконий Коготь, но королева проявила милость: не ты, не писцы не будут наказаны. Рукописи же сожгут на площади.

– А ты? Что будет с тобой? – насторожилась девочка, и Бальтазар спокойно ответил:

– Меня станут сечь плетьми. Суд по этому поводу случится лишь завтра, но я уже знаю, какое решение они примут.

– Но за что?! Ведь это только кодексы!

– Это не просто чернило и перья, – возразил бывший жрец. – Это власть над людскими умами и душами, и то, что тебе кажется невинным занятием, они считают преступлением против своего государства.

– Пойдём, я насыплю тебе похлёбки, – предложила она опечаленная его словами, но старик отказался, сославшись на то, что сыт и в это момент в дверь постучали. Настороженно взглянув на Фейгу хозяин пошёл к воротам, увидев стоящего на дороге, Бальтера.

– Ты что-то забыл? – спросил Бальтазар юношу и тот смущённо ответил, глядя то на него, то на девочку:

– Нет. Не в этом дело. Просто, мне некуда больше идти. В обитель меня теперь не пустят, а семьи у меня нет. Оставьте меня хотя бы на ночь, а утром я уйду.

– Куда же ты пойдёшь, – проворчал хозяин дома, пропуская его внутрь. – Я тебя не держу, но если хочешь, можешь остаться и помогать мне по хозяйству, а заодно учить Фейгу письму.

– А ты? – спросил юноша, входя следом за ним в трапезную.

– Я стар, лишь Бог знает, что будет со мною дальше, а он отвернулся от меня. Где-там твоя луковая похлёбка? – обратился Бальтазар к Фейге, садясь за стол. – И принеси нам вина.

Девочка сидела рядом с Бальтером напротив жреца. Горел камин, тихо плавились свечи в тяжёлых канделябрах, с отблеском света играло вино в хрустальных бокалах, оставшихся у Бальтазара от прошлой жизни, и он молча смотрел на своих гостей, время от времени делая глоток. Так же как воск плавилось время, вытекая из одного сосуда и вливаясь в другой, становилось прошлым. И если время бывшего экзарха неумолимо заканчивалось, то у Фейги с Бальтером впереди была ещё целая жизнь. По крайней мере, им так казалось.

– О чём ты думаешь? – спросила девочка. Душа её словно раздвоилась – в ней была скорбь за свалившиеся на хозяина дома невзгоды и гаденькая радость, что её они обошли стороной.

– Думаю, из вас получится отличная пара. Заботься о ней, – ответил старик, глядя на юношу и тот заметил, краснея.

– Ты так говоришь, словно собрался следом за Хлоей в Башню Молчания.

– За найденные рукописи Бальтазара будут сечь плетьми, – быстро сказала Фейга, жрец с укором взглянул на неё, а мальчишка запальчиво воскликнул:

– Но это же бесчестно! Ты не сделал ничего дурного!

– У людей, наведавшихся к нам сегодня нет чести. Я заварил эту кашу, мне её и расхлёбывать.

– Но ты же ни в чём невиноват! Пусть лучше меня секут плетьми, я молодой и я сильный, – проговорил Бальтер. Они с Фейгой выпили немного разбавленного вина, и возможно это добавило ему храбрости, но старик лишь отрицательно покачал головой и, поднявшись, пошёл в свою комнату, говоря этим, что разговор окончен.

***

Следующий день прошёл в заботах. Теперь оставшись втроём, работы стало меньше. Написание духовных кодексов сделалось на каком-то этапе смыслом жизни для Бальтазара и вот теперь когда, этот смысл иссяк он просто не знал что ему делать дальше и то слонялся по дому, то просто смотрел куда-то вдаль. Фейга боялась бросать его в таком состоянии, но мысли об оставленном Мастере Беггинсе терзала её нежную душу.

Сказать, что заняться им было совсем нечем, было неправильно. Бальтер с Фейгой доставали с чердака и из подвала ранее забракованные стариком рукописные свитки, иногда такие древние, что почти превратились в труху, фрески, с изображением встречи Ария и Триолана, (вернее сошествие во сне Божественного Духа), и всех последовавших за этим событий. Клирики не нашли часть ранних рисунков Фейги, лежавших отдельно и теперь разложив их на столе она собиралась начать свою работу заново. Все приготовления шли втайне, и при любом стуке в дверь работа прекращалась, а заготовки прятались. Бальтазар решил вновь заняться составлением кодексов, но теперь рассчитывать мог лишь на остатки рукописного материала и Бальтера с Фейгой.

Едва дождавшись утра, девочка отправилась на рынок, но, не дойдя до него, свернула к Касагранде. Поток любопытных если и не иссяк полностью, то сократился в разы, прикованный к колоне гигант больше не казался чем-то удивительным и завораживающе ужасным, а лишь уродливым неуклюжим верзилой. Который так же хотел, есть, и так же боялось смерти.

Оцепление сняли, лишь один престарелый служка дремал невдалеке и, пользуясь этим, девочка приблизилась к великану, рядом с которым мирно дремал невредимый Мастер Беггинс.

– Послушайте, Мастер дикарь, – начала гневно девочка и щенок услышав её голос, радостно запрыгал возле неё. – Я пришла сюда за своим другом и не уйду без него. Вы можете убить меня, но подумайте, что будет потом с Вами, ведь Вас тогда неминуемо казнят.

– Думаешь, он понимает тебя? – в усмешке показав гнилые зубы, спросил надсмотрщик, но девочка не обращая внимания продолжила: – Не желаю Вам зла, но я в своей жизни потеряла слишком многое, что остаться ещё и без Мастера Беггинса.

Сказав это, Фейга подошла почти вплотную к сидящему на земле гиганту и, схватив в охапку пса, пошла обратно. Щенок жалобно завизжал, уродец нога которого распухла от кровоточащей гниющей раны под железным обручем заревел, поднимаясь во весь рост. Старик, присматривавший за дикарём, завозился на стуле, довольно ветхом, не зная, что ему делать. Внезапно одна ножка подломилась, он упал, а толпа, хлынувшая сюда в ожидании кровавого зрелища, готовая завопить от ужаса, вдруг взорвалась смехом.

Фейга уходила всё дальше, прижимая к груди скулящего щенка, и вдруг Мастер Беггинс цапнул её за палец, до крови прокусив кожу. Вскрикнув от боли, девочка разжала руки, и пёс бросился к дикарю, но кто-то из толпы схватил его за лапу и потянул назад. Гигант неистовствовал, пытаясь разорвать сковавшую его цепь, но лишь ранил ногу, и кровь лилась из раны на загаженные плиты пола.

– Видит Бог, я не хотела этого! – развязывая пояс на одетой под плотный плащ тунике, воскликнула девочка. Прижав щенка коленями она, сделав петлю, одела верёвку ему на шею и потащила прочь. Щенок жалобно выл, так же как тогда, когда ведьма волокла его к котлу с кипящим варевом; великан, схватив цепь, отчаянно дёргал её, пытаясь разорвать, но звенья были слишком крепки даже для него. Лёжа на спине, раздувая щёки, прислужник самозабвенно дул в тревожный свисток, который достал из недр одежды, и стражники Касагранды уже бежали сюда.

– Что стряслось? – крикнул их командир, вытаскивая свистульку изо рта слуги. Один из воинов замахнулся копьём на гиганта и тот умолк, тревожно глядя на не унимающегося Мастера Беггинса.

– Милорд, я пришла забрать свою собаку, которую насильно удерживает дикарь, – сказала ему Фейга, удерживая пятящегося от неё щенка.

– Похоже, он не слишком-то хочет возвращаться, – заметил на это стражник и нахмурился, ощущая комичность ситуации, в которой оказался.

– Милорд, я не оставлю его здесь. Если пока страшилище не расправилось с ним, это не значит, что ему совсем ничего не угрожает. Возможно, он просто не голоден или решил завести себе приятеля, но когда щенок наскучит ему, сможет сделать с ним всё, что захочет. Ведь недавно он убил нескольких людей.

– Насколько я знаю, те люди сами отчасти виновны, к тому же это просто собака.

– Эта собака – мой друг и я не оставлю его здесь, – упрямо твердила девчонка; губы её сжались в тонкую линию, став едва заметны, а глаза были полны решимости и отваги. Казалось, сейчас она бросится на чудовище и расправится с ним. Это выглядело довольно комично, и воин ответил, развязывая узел на шее Мастера Беггинса:

– Возможно, дикарь тоже считает его другом. Поэтому давайте выясним, что думает по этому поводу сам пёс.

– Это как? – удивилась Фейга.

– Очень просто. Сейчас мы развяжем верёвку, и он пускай решает с кем ему оставаться, – идея девочке не понравилась, но она согласилась, ведь для неё это был похоже единственный шанс вернуть щенка.

Освободившись, тот бросился прочь, ощущая прикованные на себе взгляды. Он стремительно пронесся мимо возвышавшегося почти до середины колоны гиганта, развернулся и побежал обратно к хозяйке. Та присела на корточки, и пёс с разбега бросился на неё, встав на задние лапы, облизывая шершавым языком лицо. Потрепав щенка за ухом, она поднялась на ноги, и, стерев рукавом, выступившие слёзы радости пошла к дому Бальтазара, так и не дойдя до рынка. Мастер Беггинс бежал следом и вдруг гигант закричал, в крике его слышались боль и отчаянье, и невыразимая словом, тоска; чем дальше отходила Фейга, тем тревожней становился этот похожий на плач вой.

Щенок остановился; не оборачиваясь к колоннаде навострив уши сел на землю и вдруг развернувшись, помчался обратно.

– Так не честно! – крикнула Фейга, бросившись за ним, но стражник остановил её:

– Пёс сделал выбор.

Не сдерживая слёз, девочка брела к рынку, казалось, из неё вынули душу, так больно ей стало из–за предательства Мастера Беггинса. Она уныло бродила вдоль прилавков, равнодушно покупая продукты, а потом пошла домой, пройдя через площадь, надеясь, что пёс переменит своё решение. Но этого не случилось и, заливаясь слезами, девочка отправилась к дому Бальтазара.

Бальтер открыл дверь; вид его был взволнован и он явно что-то хотел ей сказать, что-то важное, но увидев заплаканное лицо, лишь спросил тревожно: – Что случилось?

– Мастер Беггинс предал меня, – ответила девочка, вновь захлёбываясь слезами и рассказала парню и вышедшему во двор Бальтазару о случившемся.

– Это не все плохие новости, – проворчал старик, а юноша продолжил:

– Сегодня в Храме закончилось разбирательство по нашим книгам, и Патриархи приказывают нам явиться завтра утром на площадь. Вас с Бальтазаром, меня и остальных писцов.

– Нас будут судить? – мрачно спросила девочка. Весь этот день приносил ей только плохие новости, и она страстно желала, чтобы он, наконец, кончился.

– Нет, решение принято, – ответил старик. Его лицо оставалось спокойно, хотя и было бледнее обычного. Титул Эзарха значил для него не какие-то личные блага и не просто власть над паствой, а большую ответственность перед Небом и людьми, готовность пожертвовать собой. И вот когда время пришло, он воспринял это как должное, он понял – этим Бог проверяет крепость его веры.

***

Их судьбы решал лично Первосвященник, и привести приговор в исполнение должны были у бывшего Храма Солнца, теперь ставшего святилищем Непорочной Девы. Сбившись в кучку, переписчики уже стояли здесь, бросая мрачные взгляды на вышедшего к площади Бальтазара – теперь они винили его в случившемся. Этот день выпал на празднование нового года и толпы людей остались на площади после утренней службы в Храме, в ожидании кровавой забавы. На площади стояла виселица и позорный столб для битья плетьми, а чуть в стороне возвышался помост со сложенными под ним дровами. Эти зловещие приготовления заставили девочку похолодеть. Пусть Фейга и знала об уготованной им участи, но глядя на виселицу больше не была в этом так уверенна. Пальцы рук мелко задрожали, и она сжала их в кулак, чтобы никто не видел её слабости.

Аркаран не был главным праздником в прежнем Добробране. Не было даже единого времени отсчёта годов – одни вели летоисчисление с середины осени, другие с весны, третьи с середины лета и лишь Элисандра сделала его основным торжеством, отмечая либо в самом конце зимы, либо ранней весною.

В толпе Фейга заметила Равена; отец молча смотрел на неё, и девочка не могла понять чего больше в её взгляде, жалости или одобрения. С того самого дня как Валаам появился в слободке, её жизнь, обещавшая быть скучной и размеренной круто изменилась, а неприятности стали постоянными спутниками и хотя они были родными людьми, давно уже не ощущали этого.

Ожидание внезапно закончилось. Патриархи один за другим согласно значимости в своей иерархии стали выходить наверх внешней стены. Последним появился Первосвященник в сверкающей драгоценными камнями тиаре и багровой мантии, а когда все стихли, он начал звенящим над притихшей толпой голосом:

– Мои братья и сёстры. Мы собрались в этот священный момент, когда движение одного колеса закончилось, а второго ещё не началось, для того чтобы судить людей поправших нашу веру. Бросивших камень в наши мечты о жизни лёгкой как облако и неудержимой как течение Леи. Люди, которых мы будем сегодня судить не воры, убийцы или конокрады. Вина их ещё ужасней, ведь покушались они не на золото или меха, а на наши души, пытаясь посеять в них скверну учением о чужих богах и ложных пророках. Словно воры прятались они за стеною дома Бальтазара, который поучал вас прежде и вёл вас, как слепой поводырь ведёт слепцов в пропасть опасной ереси. В бездне, которой не будет спасения, а одни лишь только вечные муки. И люди, которых пленил Бальтазар заверениями в избранности нечестивым своим Богом – отвергнутым нами, ибо выбрали мы давно веру истинную – разделят сегодня его страдания, ибо должно им искупить грехи. И рассмотрев это дело, и придя к пониманию пагубности того, что совершили они и той греховной скверны, куда погрузились они, мы – заступники Девы-Матери на земле приговариваем их к казни. – Патриарх замолчал, едва не задохнувшись от долгой фразы, что произнёс на одном дыхании давая осмыслить сказанные им слова, и толпа взревела одобрительным рёвом, отгораживая себя от облечённых в смертельном грехе еретиков, и каждый из них искренне желал им смерти. Писцы протестующе заголосили, пытаясь смягчить приговор тем, что не желали плохого и делали лишь то, что говорил им Бальтазар. Выдержав паузу, первосвященник продолжил: – Изучив все обстоятельства, мы приговариваем Бальтазара к повешению, а переписчиков еретических свитков к отсечению одной руки и ослеплению одного глаза. Девочку же по младости лет, и в честь дня Аркарана приговариваем к штрафу в размере ста серебряных монет.

На писцов было жалко смотреть. Пав на колени они ползли, обливаясь слезами к стене, с которой вещал Элаим, желая вымолить себе прощение, ведь потеря руки исключала возможность прокормить себя. Лишь Бальтер остался стоять неподвижно, надеясь на то, что всё ещё переменится. Не обращая внимания на их призывы к милосердию, Первосвященник сошёл вниз, и Иерархи последовали за ним, в той же последовательности, в которой выходили.

Толпа не испытывала жалости к осужденным. Плюя в их сторону, люди поносили их последними словами, а стражники, передавая в руки палача, задавали всем один и тот же вопрос:

– Рука или глаз?

Лишь РонИн решился пожертвовать рукой ради глаза, остальные предпочли ослепление. Бальтер был слишком потрясён приговором. Ему казалось, такого не может произойти, ведь старик обещал им прощение, а потому лишь молча смотрел на палача расширенными от ужаса глазами и тот толкнул его к тем, кто решил лишиться ока.

Фейга была уверенна, что отец не сможет выкупить её – сто монет были для них слишком большой суммой, но Равен не выказывая недовольства, отдал клирикам приготовленный мешочек с деньгами. После пересчёта Фейгу освободили, и теперь она стояла, прижавшись к отцу, следя за злоключениями своих друзей.

Бывший верховный жрец не теряя достоинства, молча взошёл на эшафот, предавая себя в руки исполнителя приговора. Клирики не теряли времени зря, выкладывая деревянный помост над дровами, изъятыми рукописями и заготовками Кодексов. Старик встретился с Бальтером глазами, словно спрашивая: ты ещё хочешь поменяться со мною местами? – и тот отвёл взгляд.

Для ослепления приготовили деревянное ложе, на которое клали виновного, затем палач раскалённым железом лишал его глаза. Бальтазара решили казнить последним, дабы видел он страдания ввергнутых им в грех писцов и он стоял на деревянной лавке с петлёй на шее сурово глядя на город, на Храм, который помнил другим и собравшихся поглазеть на их мучения людей. Пока разгорался огонь в жаровне, было решено начать с отсечения руки. Закатав по локоть плащ, руку несчастного положили на плаху и надевший зловещую маску палач, Мастер Якоб Говардс невысокий, но почти квадратный от непомерной ширины торса стал доводить точильным камнем до остроты бритвы лезвие топора.

У него была уйма времени, и он никуда не спешил, распределяя силы на обещавшую быть долгой казнь. Палач в Добробране остался один. Несмотря на специфику занятия это был добродушный улыбчивый, когда выпьет человек; в городе Якоба знали все, но устрашающая чёрная маска с прорезями для глаз являлась неизменным атрибутом профессии, напоминая о его связи со смертью. Мастер Говардс провёл мочкой пальца по лезвию и, оставшись доволен, поднялся на ноги – пора было начинать. Увидев приближение палача, РонИн завопил от ужаса, но стражники крепко держали его. Разминаясь, Якоб сделал несколько взмахов топором и, примерившись, занёс руку для удара. Сейчас лезвие опуститься и отрубленная кисть полетит в корзину…

В этот момент, гонец на лошади с королевскими львами на попоне влетел на площадь, выкрикивая лишь одно слово – Индульгенция! – и, бросив поводья, стражникам поспешил во внутренний двор Храма, держа над головой свиток с сургучовой печатью. Казнь откладывалась; Якоб вонзив топор в дубовую колоду, неторопливо пошёл прочь, ожидая. Индульгенцией называлась весть о помиловании, и толпа по-разному восприняла её. Кто-то придвинулся ближе, боясь что-то пропустить, а кто-то шёл с площади, считая, что смотреть больше не на что.

Довольно долго ничего не происходило, наконец, Иерархи стали вновь подниматься на стену в той же последовательности, как и прежде и появившийся последним Первосвященник заговорил с бесстрастным лицом:

– Жители Добробрана! Королева-Мать просит нас помиловать грешников при полном раскаянии последних, в честь Аркарана. Именно просит, не в силах приказать посредникам между Небом и землёй. И я Элоим, Первосвященник Храма Непорочной Девы говорю к вам, люди. Я не вижу раскаянья в Бальтазаре, как в остальных и считаю не вправе даровать ему жизнь. И потому я оставляю решение за Небесной Матерью. Если видит она все-пронзающим оком Своим раскаяние в сердце его, то оставит жизнь, если нет – он уйдёт. И желая испытать веру в помилованных отроках, повелеваю им бить грешника кнутом и пусть примет он кару не от руки палача, а от тех, кого искушал недавно подобно дьяволу. Каждый пусть хлещет его пять раз, не жалея и если выживет после этого, значит так тому и быть. Тот же, кто откажется примет пять ударов от Мастера Говардса.

Кнут в руках городского палача был страшным оружием: пятью ударами он вышибал дух из любого, тремя – ломал позвоночник. Если он этого не хотел, ник-то не мог выжить после пяти ударов. Услышав о переменах в казни, Якоб степенно проследовал в свой фургон, на котором обычно разъезжал по городу. Положив не пригодившийся топор, он вынес оттуда шесть длинных плетённых из кожаных полос кнутов и, разложив на ложе для ослепления, стал придирчиво разглядывать, словно не зная какой выбрать.

Управление с кнутом требовало сноровки и силы. После двадцати ударов палач обычно менял размокающий от крови бич и брал время на отдых. Выстроившись по росту, писцы растерянно глядели на Бальтазара, ошеломлённые стремительным развитием событий. Один из младших иерархов подойдя к Алоизу, долговязому светло рыжему молодому мужчине, первому из ряда спросил: – Раскаиваешься ли ты всем сердцем в том, что сделал?

– Раскаиваюсь и желаю искупить этот грех, но молитвой и трудом, а не истязаниями. Ибо не кат я и не воин, а переписчик текстов и меч мой стилос, а щит – страницы кодекса.

– У тебя будет для этого время. Но прежде чем обретёшь прощение Непорочной-Девы, должен доказать людям, глядящим на тебя искренность своего раскаянья. Ты жалеешь Бальтазара, только не жалости достоин он, а лишь искупления своих грехов, которое должно прийти к нему через боль и страдания. Но раз зерно истины скрыто от тебя пеленой сострадания ты можешь стать рядом с ним, подставив спину под плеть. Так что выбираешь ты, кнут или спину?

– Кнут, – чуть слышно ответил Алоиз, не глядя на привязанного к столбу бывшего Экзарха, связанные руки которого были подняты над головой. И добавил громче, под требовательным взглядом клирика: – Пусть будет кнут.

Взяв деревянную рукоять в руку, он, размахнувшись, хлестнул Бальтазара по спине. Удар вышел настолько слабым, что на теле старика осталась лишь розовая полоса. Второй удар был не намного сильнее, толпа протестующе загудела, и клирик выхватил бич из руки писца:

– Вижу, до тебя не доходит тяжесть совершённого проступка. Мастер Говардс, покажите нам, как должно исполнять приговор.

Сидевший у колеса своей повозки палач, до этого запивавший элем кусок солонины тут же бросив трапезу, поднялся на ноги, а стражники, схватив бедолагу, потащили ко второму столбу, под испуганными взглядами притихших писцов. Долговязый Алоиз протестующе закричал, но солдаты не обращая внимания, привязывали его рядом с Бальтазаром. Вытерев руки об засаленный, грязный от засохшей крови плащ, Якоб поднял с земли кнут, и вроде бы совсем несильно хлестнул по спине несчастного писца. От пронзительной боли спина его выгнулась дугой, казалось, от он потерял сознание, и на глазах зрителей кожа разошлась на месте удара, обнажая мышцы, а кровь хлынула ручьём. Толпа одобрительно загудела, отдавая дань мастерству палача. Второй удар, что лёг в нескольких дюймах от первого, привёл беднягу в чувства. Он завопил, оглашая безумным рёвом округу и голуби, сидящие на крыше Храма, испуганно взлетели, паря в высоте.

– Достаточно! – крикнул клирик, боясь, что третий удар прикончит парня. Якоб опустил руку, затем внимательно осмотрел кнут и, оставшись доволен его состоянием, положил на приспособленное под плаху толстое полено.

Стражники отвязали Элоиза, оттащив в сторону; младшие клирики и видимо кто-то из родни склонились над ним, накинув на спину шкуру только что освежёванной овцы, считавшуюся единственным средством при лечении таких ран.

– Что ты выбираешь? – спросил клирик Гаспара, стоявшего следующим писца, мужчину уже средних лет и тот ответил без колебаний: – Кнут.

– Извини, Бальтазар, – прошептал он, беря в руку рукоять. Просвистев, кожаная плеть врезался в тело бывшего Экзарха, и тот застонал от удара, до крови содравшего кожу. Размахиваясь, переписчик, раз за разом хлестал старика, и когда закончил, окровавленная спина вздулась буграми рубцов. Делая пять ударов, писцы менялись, больше не стараясь облегчить мучения Бальтазара, а тело превратилось в одну кровавую рану. Теперь почти после каждого удара он терял сознание, но клирики всякий раз приводили его в чувство, не давая пребывать в беспамятстве. Наконец пришла очередь Бальтера. Отвечавший за истязание Иерарх привычно спросил его: – Кнут или спина? – собираясь ответить спина, тот вдруг промямлил чужим голосом: – Кнут, – и устыдившись, потупил взор.

Мальчишка приблизился к Бальтазару, заставив себя взглянуть на превращённую в кровавое месиво тело. От ужасного вида и от пряного близкого запаха крови голова вдруг пошла кругом, и не удержав тошноты, подступавшей внезапно к горлу, он выблевал съеденный завтрак себе под ноги, едва не обрызгав клирика, брезгливо отпрянувшего от него. Сложившись напополам, Бальтер содрогался в конвульсиях, даже когда желудок оказался пуст, и толпа презрительно свистела, потешаясь над его немощью.

Смотревшие со стены Иерархи подали знак распорядителю, и тот приказал стражникам освободить Бальтазара. Истязание на этом закончилось. Мастер Говардс собрав кнуты, и остальные принадлежности страшного ремесла стал грузить их в фургон, а родня опального жреца, положив его накрытого овечьей шкурой на носилки, приказала слугам нести домой.

Не теряя времени, клирики подожгли дрова под помостом с запретными кодексами, и пламя, разгораясь, принялось облизывать лежащие на досках рукописи. Бумага вспыхивала, толстые фолианты горели неохотно, но постепенно пламя добиралось и до них. Фейга не отрывая глаз, смотрела, как исчезает в огне дело её жизни, ради которого примирилась с Бальтазаром, как пламя уничтожает память о Валааме, который пожертвовал собой ради обошедшихся с ним так жестоко людей. Ослеплённых злобой к тому, чего ещё не могли понять.

Вырвавшись из рук отца, девочка бросилась к возвышавшемуся на несколько футов от земли помосту. Кто-то пытался её схватить, решив, что она хочет сжечь себя заживо. Увернувшись от преградившего путь стражника, Фейга проскользнула мимо него, оказавшись у пылающего помоста и не думая, что делает, бросилась в самую гущу горящих кодексов, раскидывая и выхватывая из пламени страницы своей книги.

Клирики не пожалели дров, даже на расстоянии в несколько ярдов от помоста стоять было невозможно, гнавшиеся за ней люди остановились, не в силах терпеть жар, Фейга же не замечая бушующего пламени, которое словно избегало её быстро собирала рисунки и тексты, хватая первые попавшиеся. Толпа потрясённо смотрела на стоящую в пламени девочку, безмолвно расступившись, когда та вышла невредимой из ада огня, сжимая в руках спасённые манускрипты. Одежда её обгорела, как и волосы, но и только.

– Схватить колдунью! – страшно закричал со стены один из пришедших в себя Иерархов, стражники неохотно отправились исполнять приказ, хотя и не подчинялись клирикам Храма, но толпа преградила им путь, а девчонка исчезла в её многотысячном чреве.

***

Просидев до темноты в чьём-то хлеву, Фейга вышла на улицу, и воровато оглядываясь по сторонам, пошла к дому Бальтазара. Разглядывая в сумрачном свете сарая свои рисунки, она вспоминала Валаама любившего её, как любит отец дочь. Вряд ли он думал, что судьба Рыбацкой слободки будет так трагична, а его последователей станут травить, словно диких зверей. События минувших дней вновь проходили мимо неё, и она, перекладывая страницы рукописи, погружалась в уходящие всё дальше от сегодняшнего дня события.

Дверь долго не открывали, наконец, послышались шаги нескольких человек и незнакомый мужской голос настороженно спросил: – Кто там?

– Я прислуживала раньше Бальтазару, а за это он учил меня письму, – ответила девочка, и Бальтер узнав её голос, радостно заговорил заговорщицким шёпотом: – Это Фейга. Она спаслась.

Дверь приоткрылась на фут, и незнакомый сурового вида бородатый мужчина в тёмном плаще, преградив ей путь сказал:

– Тебе больше нет места в этом доме, девочка. У старика и так полно проблем, не нужно что бы его обвинили в связях с колдуньей.

– Но я не колдунья, я такая же, как и все, – воскликнула Фейга, от неожиданности едва не потеряв дар речи. Этот жестокий мир ополчился против неё, и даже Бальтазар больше не желал ей помогать.

– Я могу поговорить со стариком?

– Его напоили снотворным отваром, и он уснул. Теперь мы – его семья – заботимся о нём, и я не хочу, чтобы ты больше сюда приходила. Так будет лучше для всех. Большого труда нам стоило вывести тебя из-под удара. Всё что от тебя требовалось, это просто набраться терпения, но ты обрекла себя на погибель, и теперь угроза исходит для всех, кто связан с тобой.

– Бальтазар никогда не сказал бы такого и не бросил попавшего в беду, – запальчиво произнёс юноша, но Фейга ответила, совсем не представляя, что будет делать дальше:

– Он прав. Так будет лучше. – Боясь, что сейчас расплачется, она развернулась и быстро пошла прочь, а Бальтер крикнул ей вдогонку, несмотря на предостерегающий взгляд мужчины: – Куда же ты пойдёшь?

– Обо мне есть, кому позаботиться.

– Подожди, я отправлюсь с тобой, только соберу наши вещи, – девочка остановилась, украдкой стирая предательскую слезу и ответила, разворачиваясь: – Если хочешь помочь, спрячь мои рисунки, может я ещё смогу доделать свою работу.

– Это невозможно, – возразил мужчина, похоже, один из важных родственников Бальтазара. – Твоя мазня сейчас также опасна как чумная болезнь. Если их найдут, старика уже ничего не спасёт. Мы не можем рисковать.

– Милорд, я спрячу их так, что ник-то не найдёт, – взмолился мальчишка и тот неохотно согласился. Обрадованно схватив страницы будущего Кодекса, Бальтер помчался собирать нехитрые пожитки. Девочка ему нравилась и, не желая мириться с несправедливостью, он решил уйти с ней, разделив уготованные судьбой тягости, но когда вернулся, за воротами уже никого не было.

Фейга пошла вниз по переулку, пройдя мимо скрытой ночным мраком Касагранды и пленённого великана, дружбу с которым неожиданно завёл Мастер Беггинс. Неторопливым шагом вышла к рынку и направилась к выходу из города. Старые ворота на ночь закрывали, да и её бы непременно схватили стражники, а потому она воспользовалась узким лазом под стеной, оставшегося от древнего водопровода о котором знали многие, но пролезть сквозь него мог только ребёнок. Оказавшись в новом Добробране, девочка вздохнула свободнее, ведь ищейки Первосвященника теперь шли по её следу.

Огромную площадь низины вдоль течения реки занимали трущобы бедняков, пришлых людей, иноверцев и просто неблагонадёжных. По этому пути она шла недавно со старухой и теперь ноги сами привели её к возвышавшемуся над лачугами мрачному каменному дому, в котором не по своей воле провела несколько дней. Найдя оставленный ею под камнем, ключ девочка какое-то время стояла снаружи, не решаясь войти, слишком страшными были воспоминания об этом месте. Но идти ей было некуда и Фейга, наконец, решилась, осторожно войдя внутрь.

В доме было пусто, как в огромном склепе, из щелей тянуло могильным холодом и запахом гнили – было заметно, что помещение давно не проветривали и не топили камин. Нашарив на полке у входу кремень и огниво, которые, как она помнила, лежали здесь, она, продолжая шарить по полке нащупала сальную лампадку. Поставив горящий светильник на пол, развела огонь в камине и долго сидела возле него, согреваясь.

Ей показалось, что в доме никого не было за это время, но, похоже, она ошиблась. На столе стоял горшок с отварными бобами и мясом птицы, мешочек сухарей и кувшин воды, под который была воткнута еловая ветка. Вероятно, ведьма приготовила это всё для себя, но по какой-то причине сюда не вернулась.

Фейга вначале просто сидела у камина, поглядывая на стоящий казанок, наслаждаясь теплом и безопасностью, ведь об этом месте не знал ник-то. Голод давал о себе знать, в последний раз она лишь слегка перекусила утром – в ожидании уготованной им участи аппетит пропал, зато теперь в животе её жалобно урчало. Она старалась не думать о лежащей в котелке пище, но натыкаясь на него взглядом ощущала, как рот наполняется слюной. Наконец не выдержав, Фейга поставила казанок на почерневшую от копоти решётку в камине, но не в силах ждать вытащила его оттуда, и с наслаждением принялась за лишь чуть тёплые бобы.

Нервотрёпка последних дней и неопределённость будущего выбили её из колеи, мысли об этом не давали уснуть, а ещё о том, что всё-таки произошло, в тот злополучный момент, когда она безрассудно бросилась спасать свитки. Почему она не сгорела в бушующем пламени? Возможно, ветер отогнал от неё огонь, и Фейга хватала рукописи слишком быстро, а со стороны казалось, будто она провела там вечность. Одежда её обгорела и, хотя в целом она не пострадала, на руках кожа покрылась волдырями.

Достав из кармана туники пузырёк с эликсиром, который всё это время носила с собой, девочка смазала ожоги и боль, беспокоившая её весь вечер, утихла, хотя и не пропала совсем, а волдыри исчезли. После этого, Фейга обследовала дом. Вместительный шкаф оказался пуст, но в чулане на крючке висели добротная шерстяная туника и два плотных дорожных плаща старухи, подошедшие ей по размеру. После трапезы её клонило ко сну и, хотя кровати в доме не оказалось, девочка устроилась на стоящих возле стола лавках, подтащив их к камину.

Она проснулась от холода. Огонь давно погас и яркие солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь щели в ставнях, говорили о том, что утро на исходе. Беглянка проспала бог знает сколько, но почему-то не чувствовала себя отдохнувшей. Тело болезненно ныло, а в затылке поселилась пульсирующая боль. Казалось, ужасный дом высасывает из неё силы, а возможно, она подхватила простудную хворь, вот только лечить её было нечем.

Отсюда нужно было уходить. Дрова почти закончились, как и еда. Доев остатки холодных бобов, Фейга одела тунику и плащ старухи, заверив себя, что вернёт, как только сможет и честно говоря, не представляя, куда пойдёт, открыла дверь. Солнце ослепило глаза, зажмурившись, девчонка стояла какое-то время, привыкая к свету после сумерек дома. Ничего подозрительного она не заметила. На бревне у дороги, ярдах в двадцати от неё, сидел мужичок в коричневом шерстяном кафтане и фетровой островерхой шапке, даже не взглянувший в её сторону. Поза его казалась какой-то неестественной, как и сам вид.

– Вам плохо, Мастер? – спросила Фейга, остановившись возле вжавшегося грудью в колени мужчины. Тот не ответил, отворачивая голову, когда девочка пыталась взглянуть на его лицо и, вдруг быстро достав сигнальный рог, который прятал под одеждой, протрубил в него, а потом, вскочив, быстро пошёл прочь. Сбитая я столку Фейга, удивлённо смотрела ему в след, и в этот момент из-за поворота показались два всадника. Они скакали рядом друг с другом, но приблизившись, разошлись в сторону, и девочка с ужасом увидела натянутую между ними сеть.

Развернувшись, она бросилась к жилищу колдуньи. Расстояние стремительно сокращалось, вот всадники настигли её, и девочка, словно пойманная дичь забилась в прочной сети. Развернувшись у самой двери, охотники за головами поскакали обратно, волоча за собой свою пленницу.

***

Семь томительных дней Фейга провела в подземелье Драконьего Когтя. В начале её бросили в большую клетку с полусотней заточённых в ней узников, которые ничего не слышали о происходящих в городе событиях. Кроме Фейги здесь было ещё полтора десятка женщин разного возраста, в основном за мелкие преступления и в ней сложилась определённая властная иерархия. Всем заправлял невысокий, но крепкий разбойник из бывших солдат, намекавший на своё аристократическое происхождение, спасшее его от виселицы, и другие называли его, сир Камден.

Его держали здесь уже несколько лет, он первым получал пищу, выбирал себе что получше, и отдавал остальным. Нужду справляли в кожаные вёдра, которые по утрам выносил приходящий немой слуга. Он же привозил на день бочку с водой, свободный доступ к которой имел только Камден со своим приближённым, косоглазым здоровяком Готвардом. Кто-то из близких заботился о Камдене. Раз в неделю слуга забирал его грязную одежду на починку и стирку, передавая чистую, и внешне бывший разбойник выглядел лучше остальных.

– Посмотрите, какая малютка. Интересно, что ты такого натворила, раз тебя бросили к отпетым негодяям? Свернула курице голову, воруя яйца? – спросил он с усмешкой, облокачиваясь на прут решётки. Его лицо с тонкими чертами можно было бы назвать красивым, если б не слишком узкие губы да холодные серые глаза, с затаившимися в глубине искрами безумия. Безусловно, человек этот был крайне опасен и очень жесток. Фейга испуганно смотрела на него, оробев от мрачной атмосферы этого места, и не могла сказать ни слова, словно язык её прилип к нёбу.

- Посмотрим, что ты нам принесла. – Власть королевы осталась там, в свободном Добробране, в подземелье Драконьего Когтя было так, как желал, сир Камден. Похлопав по бокам плаща, он нащупал стеклянный пузырёк и мешочек с сухарями. Бросив сухари приятелю, грабившего у таверны подвыпивших гуляк, он открыл крышку принюхиваясь к запаху. Просунув в горлышко тонкий мизинец, Камден разглядывал в призрачном свете чадящего факела розовую субстанцию и, не зная, что с ней делать, мазнул лоб здоровяка. Тот лишь заискивающе взглянул на него с глупойулыбкой на грубо скроенном лице, и так стоял с текущей по его лбу каплей, не решаясь вытереть ничем не пахнущую субстанцию. Спрятав пузырёк в карман, грязного плаща он изрёк: – Не знаю, что ты натворила и сколько тебя здесь продержат, но если хочешь чтобы тебя оставили в покое, будешь прислуживать мне. А перед сном петь песни, если только ты не немая.

- Я не немая, Мастер, но лучше бы вам держаться от меня подальше.

- Ты что чумная? – тревожно спросил косоглазый, украдкой стерев пятно со лба.

- Нет, я могущественная колдунья и скоро меня сожгут на костре, но перед смертью я прокляну каждого, кто причинит мне вред! – выкрикнула девочка, но слова её не произвели впечатления на узников клетки и они лишь рассмеялись в ответ.

- Если ты колдунья, тогда я – королевский брадобрей, - с усмешкой ответил на это кто-то из смотревших на неё людей, а пожилая женщина с жутким бельмом на глазу проворчала: - Чем грозить нам, лучше заколдуй стражу или разрушь замок.

– Можешь считать себя кем угодно, но без моей помощи здесь тебе не выжить. И если будешь ко мне обращаться, называй меня, сир.

- В Добробране я заботилась о себе сама…

- Так, то в Добробране, - вглядываясь в её лицо, перебил худощавый не старый мужчина среднего роста, в сером добротном кафтане выходя из небольшой группы что-то нашёптывавших ему людей. Его звали Арнор и был он базарным вором, пойманным с поличным. На лидерство он не претендовал, уступив его Камдену и жил обособленно от других пользуясь определённым иммунитетом. Во всяком случае, местный главарь не трогал его. – Лицо твоё мне знакомо. Ты похожа на девочку, что ходила следом за появившимся в прошлом году Целителем. Но у той был шрам от ожога на половину лица.

- Все целители проходимцы, - заметил на это косоглазый, а девочка, вспылив гневно воскликнула: - Не смей говорить о том чего не смыслишь, или…или… не доживёшь до утра.

- Здесь я решаю, кому, когда умирать, - тут же грозно одёрнул Камден, подходя к ней и люди в клетке испуганно смолкли. – Запомни милая, в этой зловонной дыре ничего не происходит без моего согласия. Я здесь судья и исполнитель приговора. Ты точно видел её раньше?

- Она похоже на ту девчонку. Вот только как быть со шрамом? У тебя случайно нет сестры? – спросил её Арнор. Фейга отрицательно покачала головой, снова став объектом общего внимания и тогда базарный вор, защёлкав мочками пальцев, заговорил, мучительно пытаясь вспомнить её имя:

- Тебя зовут… Тебя зовут…

- Меня зовут Фейга из Рыбацкой слободки.

– Точно! – воскликнул Арнор, обрадованный тем, что память не подводит его.

Факел, догорев, потух, рассыпавшись брызгами искр, и клетка погрузилась во мрак до следующего утра. Уснуть пленница не могла. Мучили голод, тяжесть несправедливого обвинения нависшего над нею смертельной угрозой и печальное осознание того, что ищейки Первосвященника выследили её, скорее всего, увидев у дома Бальтазара.

Сказать, что света не было совсем, было неверно. У входа на ведущую вверх лестницу горел факел и, хотя его не хватало на всё подземелье, в нём были сумерки, а не кромешная тьма. Фейгу определили в женскую половину, располагавшуюся ближе к ступеням. Иногда кто-то из узников вставал по нужде, кто-то, кряхтя, крутился на старой грязной соломе не в силах уснуть, а кто-то стонал во сне, похоже таком же безрадостном, как и явь. Все они были грешниками в большей или меньшей степени, но вряд ли кто-то из них считал, что заслуживает этого чистилища.

Не в силах уснуть, открыв глаза, девочка смотрела в потолок, отстранённо слыша тихий шорох поблизости и вдруг чьи-то пахнущие дерьмом руки зажали ей рот и на удивление плотный на этом голодном пайке мужчина навалился на неё, шаря второй рукой по телу. Придушенно засипев, Фейга старалась столкнуть его с себя, а когда не получилось, попыталась выцарапать глаза. Он был не один и невидимый сообщник схватил её руки, пока толстяк задирал к груди подол туники и плаща. Девчонка отчаянно сопротивлялась, и шум возни был отчётливо слышан, но ник-то из товарок по несчастью не пришёл ей на помощь. Каждый здесь был сам за себя. Вдруг насильник, обмякнув, безвольно упал, и она увидела Камдена, вытиравшего кровь с кинжала, который каким-то чудом прятал за голенищем сапога.

- Сир, мы так поняли, девчонка сама по себе. Её всё равно казнят и мы лишь хотели воспользоваться случаем, не пропадать же добру, да поднять немного золотишка, при случае, - испуганно глядя на нож быстро заговорил совсем молодой ещё мужчина, высокий и тонкий, обвинённый в конокрадстве.

- С чего ты взял, Сайхель, что у неё есть золото. При ней были лишь сухари да склянка с вонючей мазью.

- Мы искали, не что лежит в карманах, а то, что спрятано в ней, внутри неё. Её приятель, Валаам, был важным человеком, за которым ходили толпы народу, но не купался в роскоши.

- И это значит?

- Это значит что сокровища, которыми одаривали его люди за возвращение к жизни, пройдоха спрятал и теперь богатства перешли к ней. Мы лишь хотели, чтобы она поделилась с нами, вот и всё. Ведь жить ей осталось недолго.

- Но где же девчонка прячет золото, если оно есть? – сурово глядя на него спросил Камден раздосадованный произошедшим.

- Оно есть сир, - стараясь не смотреть на покойника, ответил Сайхель, подобострастно глядя на него. – Иво раньше был воином где-то за Азгором и видел не раз как бежавшие из осаждённого города люди, уносили драгоценности в своих животах, проглатывая перед бегством.

- Чем же вы собирались распороть брюхо девчонки? Ведь у вас нет ножа.

- Он есть у Вас, сир, и мы можем закончить дело. Если Вы конечно не решили сами распотрошить маленькую чертовку. – Косоглазый здоровяк, возвышаясь над Камденом, стоял за его спиною, Арнор, водивший дружбу с Иво и крутившимся рядом с ним Сайхелем лежал на своём месте, настороженно следя за происходящим.

- Ну что же, пусть будет по-твоему. Я дам тебе нож, - ответил к ужасу Фейги Камден, вдруг швырнув в юношу и клинок вошёл по рукоять в грудь. Сайхель какое-то время удивлённо разглядывал расплывающееся кровавое пятно в районе сердца, а потом рухнул на солому.

- Ты только что нарушил правила, которые сам же установил. Больше здесь нет никаких правил, - переворачиваясь на другой бок, проворчал Арнор. Мрачно взглянув на него, Камден ничего не ответил и пошёл на своё место в углу.

Он лёг на солому, закрыв глаза, но сон не шёл и опальный рыцарь просто лежал, ощущая, как часто бьётся его сердце. Потрясённая пожалуй больше других произошедшим Фейга села рядом и робко спросила, глядя в суровое лицо воина: - Ты не прогонишь меня?

- Нет, похоже, здесь для тебя будет безопасно. Я предупреждал, что без моей помощи тебе не выжить.

- Но я могу за себя постоять, - возразила девчонка, но поняв его правоту осеклась. Косоглазый гигант лёг рядом, провалившись в сон, и Фейга позавидовала его самообладанию.

- Ты знаешь какие-то песни?

- Только те, что пели пьяные солдаты у таверны, - ответила девочка.

- Тогда расскажи, что происходит сейчас в Добробране. Мне кажется, я здесь уже целую вечность.

Фейга задумалась, а потом сбивчиво начала говорить о прошедших за год событиях. Всё больше вдохновляясь, она шёпотом рассказывала о Валааме, о том, как он целил людей, как был брошен в подвал Храма и бежал из башни Драконьего Когтя. О пойманном великане, о Мастере Беггинсе и огнедышащем драконе появившимся, словно из-неоткуда и исчезнувшем будто бы в никуда.

Положив голову ей на колени, разбойник слушал, не перебивая, лишь иногда удивлённо качал головой и наконец, уснул. Девочка ещё какое-то время сидела, глядя как дважды за ночь менялась стража, зажигавшая новый факел, но наконец, сон сморил её, глаза закрылись, и Фейга облокотившись на стену заснула.

- Просыпайтесь, вонючие крысы. Пора жрать, ваши помои, - разбудил её грубый окрик стражника, следившего за раздачей пищи из исходящей паром кастрюли с луковым супом. Каждое утро он произносил эту фразу и узники, слыша её, спешили, отталкивая друг друга к решётке.

Огромную кастрюлю занесли внутрь, но завтрак народ не разбирал по своим мискам, ожидая Камдена, тот же по-прежнему лежал, рядом с косоглазым, чего прежде за ними не наблюдалось. Стража пошла дальше вдоль клеток, а прислуживавшая ему женщина, обвинённая в краже муки у соседа, и теперь ожидавшая наказания приблизилась к нему:

- Вставайте, сир, - женщина дотронулась до его плеча и вдруг отпрянула, испуганно вскрикнув, увидев мёртвые глаза разбойника. Косоглазый Готвард тоже был мёртв, но от дефекта не осталось следа и его блеклые ничего не выражающие пустые, но абсолютно нормальные глаза пялились в потолок. Забыв о еде, узники стояли полукругом, молча глядя на бездыханные тела Камдена и его приближённого, по имени которого редко кто называл. Склонившись над бывшим разбойником, Фейга закрыла ему веки и, пошарив по карманам забрала пузырёк с эликсиром и остатки сухарей. Развязав мешочек, она положила половинки разломанного сухаря на каждый глаз Камдена и избавившегося после смерти от косоглазия здоровяка, готовя их к пути на ту сторону неба. Лицо разбойника изменилось; исчезла жестокость черт, стало оно торжественно и печально, морщины разгладились, а волосы избавились от седины. Казалось, он вовсе не умер, а просто спит.

Арнор сняв яловые сапоги покойника, одел их на себя. Он какое-то время разглядывал нож, вероятно не зная, что с ним делать, а потом положил на грудь Камдена. Четыре трупа вытащили в коридор и Мастер Эндрю, командир городской стражи недовольно спросил базарного вора, занявшего теперь место мёртвого разбойника во главе этого сброда:

- Что здесь случилось, дьявол вас побери! – нередко кто-нибудь да умирал от болезней и истощения, или вцеплялся другому в горло за лучший кусок, но чтобы сразу четверо крепких мужчин отдали за ночь Богу душу, такого он не припомнил и Арнор ответил, указывая на Иво с Сайхелем:

- Этих двоих зарезал Камден, когда они хотели поживиться девчонкой, а этих двоих убила она. – Мастер Брандт тоже было здесь, не прикасаясь к покойникам, словно это могло быть опасно, он сидел на корточках, разглядывая лица разбойников, что говорило об исключительной важности произошедшего.

– Это неправда! – взвизгнула Фейга. – Милорд был добр ко мне!

- Ты угрожала смертью косоглазому, и была последней кто видел Камдена живым, - отрезал Арнор; ища поддержки, девочка взглянула на остальных, но ответом ей был холодный полный вражды взгляд. Эти люди её боялись и ненавидели.

- Я могу оживить его! Я видела, как Валаам делал это, возможно их ещё можно спасти, - Арнор тревожно взглянув на начальника стражи, многозначительно переглянувшегося с Командором Тайного Ордена, воскликнул: - Милорд, ведьма всех нас сведёт в могилу. Да, мы не ангелы и нарушили закон, но. Пусть нас и судит закон, а не уничтожает колдунья.

- Я не колдунья! – в отчаянии выкрикнула девочка. Командор увидев всё что хотел, пошёл к выходу, Мастер Эндрю последовал за ним, у ступеней он что-то сказал начальнику стражи и, не оглядываясь вышел.

***

Хотя в соседних каменных клетках, не таких больших, как та, куда бросили её в начале, были узники, Фейгу держали теперь в одиночестве. Девочку почти не кормили, давая последней пищу оставшуюся после всех и голод, вначале жестоко терзавший её, притупился к третьему дню, но мысли об уготованной участи и о том, что вообще происходит вокруг неё мучали пленницу сильнее, чем голод.

Собратья по несчастью, в основном беглые крестьяне, базарные воры и конокрады после четырёх смертей избегали, её, отвечая молчанием на попытки заговорить. Лишь бесноватая старуха через стену, с седыми растрёпанными волосами время от времени истошно вопила, повторяя раз за разом: – Ведьма! Ведьма! Ведьма!

Наверху кипела жизнь огромного города, Боги вращали солнечное колесо, дававшее всему живому жизненный свет днём и отдых ночью, а здесь не происходило ровным счётом ничего. Люди могли находиться в подземельях тюремного замка годами, но Фейга почему-то была уверенна, что с ней так долго тянуть не будут, ведь пребывание в Драконьем Когте означало, что судить её будет Королевский совет. Её не обыскивали, но всё что у неё было это пузырёк с эликсиром с прилипшей к нему еловой веточкой, да треть от найденных в доме сухарей. Клетки шли длинной линией с одной стороны подземелья, и девочка не видела остальных, лишь слышала вопли старухи. Иногда кого-то уводила безмолвная стража, а кого-то бросала сюда, лишь Фейга по-прежнему оставалась в одиночестве в самой последней маленькой и низкой клетке, вероятно предназначенной для сторожевых псов. Единственного, кого она видела за эти дни, был кормивший её немой слуга, оставшийся прислуживать в подземелье, когда палач отрезал ему язык.

Родственники Бальтазара предпочли не вмешиваться, по крайней мере, ей так казалось, а сам он, вероятно, было ещё плох, ведь за всё это время, ник-то не вспомнил о ней. О том день сейчас или ночь судили по крикам петухов будивших округу, да по раздаче пищи, что выдавали два раза в день. Наконец утром седьмого дня пребывания в тюремном замке за девочкой пришли клирики Храма, в сопровождении городской стражи, напялив на неё поверх плаща длинный белый балахон приговорённого к смерти, а на голову холстинный мешок с прорезями для глаз.

Молча клирики переодели её, и повели за собой. Остальные узники, прильнув к решёткам, глядели на идущую мимо них девочку, грязной руганью провожая её в последний путь. Ник-то не поддержал её и не выказал сочувствия, она ощущала себя абсолютно одинокой даже среди этих изгоев, когда же проходила мимо клетки безумной старухи, та вдруг безудержно захохотала зловещим смехом, а потом закричала, тыча в неё костлявым грязным пальцем: – Смерть! Смерть! Смерть!

Силы вдруг покинули девочку. От отчётливого осознания, что это конец и сейчас её казнят у всех на виду ноги стали ватными. Она пыталась упираться, и стражники волокли Фейгу по ступеням. В подземельях не было окон, а единственный свет исходил от факелов, что приносили с собой тюремщики, и теперь оказавшись на залитой солнцем площади, девочка от боли зажмурила глаза, на миг, лишившись способности видеть.

Когда зрение вернулась к ней, она с ужасом увидела что главная площадь, забита толпами людей, пришедших поглазеть на её казнь. От Драконьего Когтя, стоявшего на крутом берегу Леи и возвышавшегося над городом было совсем недалеко до Касагранды. Стражники повели её по выложенной брусчаткой улице, одев кандалы, которые обессиленная узница едва тащила за собой. Тюремщики подгоняли пленницу тупыми концами копий, но это мало помогало и тогда её просто поволокли за цепь.

Дикарь, возвышаясь над собравшейся толпой, как и все сейчас, смотрел на неё, и во взгляде его не было вражды или неприязни, как не было и сочувствия. Мастера Беггинса видно не было, но Фейга надеялась, что щенок в порядке. Почти в центре площади возвели помост со стоящим посредине столбом, к которому клирики, сняв цепи, привязали пленницу. Под помостом лежали сухие дрова и мелкие щепки, достаточно было искры, чтобы пламя занялось. Девочка отстранённо смотрела на людей и помост, не в силах поверить в происходящее. Неужели всё это из-за десятка выхваченных из пламени рисунков?

По требованию Первосвященника её осудили на смерть и пусть рядовые клирики стояли рядом, следя за исполнением приговора никого из Патриархов видно не было. Как впрочем, и самой королевы или её приближённых. В Добробране не каждый день сжигали колдуний и тысячи горожан пришли посмотреть на жестокую расправу, не особо вникая в суть обвинений.

Глашатай в малиновом берете с пером и синем кафтане, вышел вперёд и стоя спиной к девочке, развернув свиток, стал зачитывать вынесенный приговор:

– Суд в лице городского судьи лорда Вагнера и семи господ-заседателей рассмотрел по существу дело чёрной ведьмы, известной как Фейга из Рыбацкой слободы. И хотя вина её не подлежит сомнению, вдовствующая королева-мать, в честь недавнего дня Аркарана и младости лет её, даёт названной девице шанс если и не жить среди нас, то упокоиться на нашем кладбище. По совокупности грехов, таких как колдовство, направленная на искажении веры в Непорочную Деву ересь, несоблюдение законов с дальнейшим подстрекательством к этому и убийствах она приговаривается к испытанию огнём. Если пламя костра, не причинит ей вреда, доказанная колдунья будет подвергнута четвертованию. Все части греховного тела её зароют в тайных местах, проткнув осиновыми кольями, дабы не было искушения воскресить колдунью. В случае же если она сгорит, грехи её будут прощены, а тело предадут земле согласно нашим обычаям.

Приговор был жесток; то, что судья считал высшей милостью, в любом случае гарантировало девочке смерть. Крик отчаяния и ужаса готов был сорваться с её губ, но потрясение приговором оказалось так велико, что Фейга молчала, расширенными от ужаса глазами глядя сквозь толпу.

Она надеялась, её обяжут к выплате серебром, бросят в подземелье или отхлещут плетьми – но то, что уготовила ей Элисандра, было несопоставимо по тяжести с совершёнными проступками. Всё, в чём её обвиняли, было ложью, но это, похоже, никого не волновало. Она застыла, потеряв способность мыслить, и даже казалось дышать. Не издав ни стона, ни пролив слезинки; жизнь, словно уже покинула её, оставив лишь пустую оболочку.

– Моя дочь не ведьма! – Услышала Фейга, словно откуда-то из далека долетевший до неё голос. – Да она дружила с бродячим проповедником и даже рисовала его, но она не колдунья. Она лишь маленькая девочка, попавшая под влияние покойного лорд Вальсамона, а потом Бальтазара, нашего бывшего Экзарха…

– Если честно мне всё равно, – тихо ответил глашатай, сворачивая свиток, когда Равен, приблизился к нему, с трудом пройдя сквозь кольцо оцепления, а наблюдавший за казнью старший из клириков подхватил:

– Все знают, что лицо твоей дочери было обезображено ожогом во время пожара, однако кожа её чиста. Костёр горел вовсю, но это не помешало ей войти в самую середину бушующего пламени и выйти оттуда невредимой. Как такое возможно без колдовства?

– Покойный милорд убирал ожоги и шрамы на моих глазах, а с книжками. Возможно, там было не слишком и жарко.

– Это мы сейчас узнаем – огонь рассудит нас, – смиренно произнёс жрец, добавив назидательным тоном. – Может ты, и прав касательно еретика, вот только он давно мёртв, либо прячется, где-то имея порочную связь с твоей дочерью. В любом случае это ни как не изменит её судьбу, разве что он сейчас выйдет и поменяется с ней местами.

Когда все формальности были соблюдены, городской палач Мастер Говардс выбил искру на просмоленный факел и когда тот загорелся, неторопливо пошёл к столбу, размеренно и звонко ступая деревянными подошвами по камню площади. Казалось, люди перестали дышать, боясь пропустить подробности жуткого зрелища. Он приближался всё ближе, ткань маски скрывала лицо, но глаза его были полны решимости исполнить приговор и толпа смолкла, сделалось так тихо как бывает лишь в момент небывалого напряжения. И в этой гробовой тишине вдруг стал отчётливо слышен шорох крыльев огромной летучей мыши. Якоб, остановившись на половине пути, задрав голову и прикрыв ладонью глаза, смотрел вверх и взоры толпы устремились в небо, где над забитой до отказа людьми площадью парило покрытое чешуей огромное крылатое существо.

– Дракон! – удивлённо воскликнул кто-то, прежде чем обмочиться от страха и слово это заплясало над площадью, повторяемое тысячью уст. Забыв, про палача и девчонку люди смотрели на парящее над ними чудовище, что словно разглядывало их. И вдруг из пасти дракона вырвалось белое облако. Приближаясь к земле, оно темнело, превратившись в огненный вал, что сметал со своего пути всё живое. С истошными воплями толпа бросилась прочь, давя друг друга. Палач зазевался, его сшиб людской поток, а прикованный к колоне дикарь пытался выхватить из под ног бегущих Мистера Беггинса.

После первой лавины огня чудовище взмыло в небо и, сделав круг, над Старым Местом стало снижаться. Дракон летел над самой землёй, почти касаясь шпилей Касагранды брюхом тёмно серого цвета, позволявшего ему сливаться с тучами. Огромная клыкастая пасть раскрылась, и огненная лавина окатила площадь вновь, добивая то, что ещё уцелело. Дикарь, раскидывая вопящих спешащих укрыться в Доме Собраний людей, наконец-то схватил испуганно визжавшего щенка, и в этот момент пламя накрыло его. Шкуры на нём вспыхнули, цепь накалилась, добавляя страданий, и объятый пламенем гигант заревел, перекрикивая вой толпы, закрывая собой щенка. Ревя от боли, он рванулся с чудовищной силой, и раскалённая цепь не выдержала – одно из звеньев у самой лодыжки разжалось, освобождая его. Великан сделал несколько шагов и рухнул на заваленную трупами, ранеными и умирающими людьми землю.

Дракон давно улетел, но напуганные обыватели боялись покинуть свои убежища, прося защиты у Неба, поминая Непорочную-Деву, Ария с Триоланом и всех других Богов; некому было тушить бушующий пожар и помогать раненым – страх перед огнедышащим монстром был сильнее боязни потерять имущество или сострадания. Столб над помостом пылал, но девочки уже не было там. Бальтер, избежав смерти, спрятавшись за перевёрнутой телегой, принявшей на себя пламя, в общей суматохе бросился к Фейге, успев разрезать путы раньше, чем бревно, вспыхнуло объятое огнём.

Впавшая в прострацию девочка не вполне воспринимала происходящее, и юноша, взвалив её на плечо, побрёл прочь от объятой хаосом смерти площади. Кто-то толкнул его, спасаясь, и они упали, но падение привело Фейгу в чувство. Когда юноша хотел вновь взвалить её на себя, с трудом поднимаясь среди бегущих в разные стороны, обезумивших от ужаса людей, она ответила: – Не нужно.

– Нельзя оставаться здесь, тут опасно, – увещевал Бальтер глядя на застывшую посреди разгромленной площади девочку, спросив с раздражением: – О чём ты думаешь. Им уже не помочь, по крайней мере, они не стали помогать тебе.

– Я думаю о том, что делать дальше, – ответила Фейга и, пользуясь тем, что до них не было дела, решительно пошла к возвышавшемуся над всеми гиганту. Зажатый в оцепеневших руках Мистер Беггинс истошно визжал; девочке потребовалась помощь Бальтера что бы разжать пальцы великана. Щенок узнав, бросился к ней, радостно облизывая руки, а мальчишка тревожно спросил: – Теперь мы можем идти?

– Помоги мне, – Фейга упёрлась в тело мертвеца, пытаясь перевернуть на живот, но изрядно располневший в последнее время от непривычной пищи и сидения на цепи дикарь был слишком тяжёл для неё. Когда им это всё же удалось девочка, содрав вместе с прилипшей кожей меховую накидку, стала натирать тело великана чудом сохранившимся в этом аду магическим эликсиром.

Уцелевшие зрители несостоявшейся казни настороженно следили за ней, опасаясь подходить. Девчонка втирала приготовленную колдуньей мазь в обуглившуюся плоть, превратившуюся в сплошную рану, парившую на холодном воздухе. Наблюдавших за ней горожан становилось всё больше, и Фейга мрачно глядя на них продолжала втирать эликсир. Последняя капля вытекла из пузырька, но великан по-прежнему не подавал признаков жизни, хотя девочка мало верила в это, производя свои манипуляции больше от безысходности, чем впрямь надеясь на чудо.

Агрессивно галдящая толпа за спиной становилась всё больше, люди, понося последними словами, винили её в произошедшем и наконец, невысокая женщина средних лет в порядком обгоревшей меховой куртке и шапке, бобровый хвост которой падал ей на спину закричала истошно, подбадривая толпу: – Это всё из-за тебя ведьма. Это ты призвала монстра, что бы он расправился с нами. Мой сын, мой бедный мальчик погиб в огне, но ты, тварь, осталась жива. Ты не сгорела, как сотни других, а значит, Дева сделала выбор, указывая нам как с тобой поступить. Теперь тебя нужно четвертовать, а в мерзкое сердце воткнуть осиновый кол!

– Смерть ведьме! – крикнул кто-то из дальних рядов и дюжины глоток подхватили этот вопль:

– Смерть! Смерть! – обозлённые, жалкие и непогрешимые в своей жажде мести люди угрожающе приближались, избрав её объектом своего мщения. Щенок испуганно жался к ногам девочки, Бальтер вжав голову в плечи, затравленно сжимал нож. Толпа становилась всё ближе, Фейга пятилась, пока не упёрлась в тело гиганта и так стояла, понимая, что в этот раз её неминуемо убьют. И вдруг гигант заворочался. Толпа отпрянула, Фейга боясь упустить момент, когда люди бросятся на неё, напряжённо следила за ними, не видя произошедшего. А оживший великан, сев на разгромленную площадь испуганно смотрел вокруг, вертя заросшей нечёсаными волосами головой.

Ветер всю неделю дувший с юга подул сейчас с севера-востока, и пожар уходил к югу и западу Добробрана, облизывая огненным языком, дерево надстроек на камне древних зданий. Уцелевшие в огненном вале горожане отправлялись спасать своё имущество, лишь немногие, в том числе и призывавшая к расправе женщина в бобровой шапке остались, следя за Фейгой. Появившиеся стражники и воины гарнизона выносили раненых, складывали в сторону мертвецов, разбирали завалы, не делая попыток схватить девчонку и вновь приковать к колоне великана. Похоже, им было сейчас не до них, а возможно, как и большинство простолюдинов, они связывали с ними появление крылатого чудища.

Ликующий щенок бросился к ожившему гиганту, облизывая палец его ноги, торчащий из дыры в грубо скроенном из меховых шкур сапоге. Щенок заливался радостным лаем, казалось, он плачет от счастья и сердце девочки ревниво сжалось.

– Нужно уходить, – повторил юноша, тревожно глядя как вываливают из Касагранды толпы переживших нападение дракона людей. Большинство расходилось, но многие оставались, присоединяясь к сторонникам женщины в бобровой шапке, и та что-то оживлённо говорила им, с ненавистью глядя на Фейгу. Взглянув на Бальтера девочка согласно кивнула, но вместо этого подошла к всё ещё сидящему на каменных плитах гиганту и, достав прилипшую к пузырьку еловую веточку спросила:

– Ты знаешь, где растут такие деревья? – вряд ли здоровяк понял её слова, но ветку взял. Какое-то время он сосредоточенно смотрел на неё, потом помахал перед носом, ловя ноздрями мясистого носа, запах и вдруг обнажив крупные желтоватые зубы в широкой улыбке, утвердительно закачал головой.

– Отведёшь меня туда? – желая знать, что она замыслила, люди придвинулись ближе, жадно ловя её слова, а гигант заводил головой из стороны в сторону, то ли не желая этого, толи, просто не понимая, что она от него хочет.

– Не забывай, это я спасла тебя. Ты обязан мне жизнью, – строго заявила девочка, указывая на себя пальцем. Встревоженный её тоном Мистер Беггинс звонко залаял и сев на землю начал с остервенением вычёсывать изводивших его блох. Великан повторил жест Фейги, потыкав себя пальцем в грудь, а потом согласно качнул головой и наконец, поднялся на ноги. Толпа любопытных бросилась прочь, видя, что цепь больше не сдерживает дикаря, но тот не глянув в их сторону, пошёл, больше не хромая за почти бежавшими впереди него Фейгой и Бальтером. Вооружившись чем смогли, преследователи бросились следом, впрочем, не делая попыток напасть.

В отличие от южных, у северных ворот мост через ров не поднимался. Сейчас они были открыты и люди свободно проходили мимо стражников, но когда те увидели направляющегося к ним великана, тут же опустили толстую кованую решётку и с обеих сторон крепостной стены стали собираться опоздавшие люди. Пожар не дошёл сюда, но жители окрестных домов на всякий случай рыли широкую полосу на пустыре, опасаясь, что ветер переменится.

Бальтер остался в собирающейся толпе, девочка же подошла к возвышающейся над воротами сторожевой башне. Она надеялась что в хаосе пожара ворота будут открыты к её приходу и она беспрепятственно покинет город, теперь же ситуация осложнялась. Ощетинившись копьями, стражники преграждали им путь, ожидая решения своего командира и тот, выйдя на опоясывающий башню балкон, мрачно разглядывал девочку, которую великан посадил на свои широкие плечи.

В этот момент, возглавляемая женщиной в меховой куртке толпа человек в пятьдесят достигла ворот, и предводительница опасливо поглядывая на великана, закричала Бертрану начальнику гарнизона башни:

– Эта девица приговорена к смерти – она не прошла испытание огнём. Она чёрная колдунья и магией вначале призвала демона, испепелившего город, а потом оживила дикаря и, освободила его.

– Кто Вы, миледи? – спросил рыцарь, просчитывая ситуацию. Часть своего отряда он недавно отправил к Касагранде в распоряжение Бургомистра, оставив полдюжины воинов. Но что значат мечи и стрелы в сравнении с магией, в которой, по словам незнакомки так сильна девчонка?

– Я – АквилИя, сестра жены Хранителя королевской печати. Мой сын погиб в дьявольском огне, и я требую смерти для ведьмы, – голос женщины дрогнул, в нём зазвучали истеричные нотки; слёзы готовы были хлынуть из её глаз цвета льда и неба, но она сдержалась. Глядя, как солдаты распряжённой подводой перегораживают дорогу, милорд задал новый вопрос:

– Вы сами видели то, в чём обвиняете девочку?

– Это вовсе не девочка, – взвизгнула АквилИя и толпа позади неё возмущённо загудела, – а богомерзкая колдунья. О да, я видела, но лучше бы глаза мои оказались слепы, как дракон, сорвавшись с неба, предал огню площадь и сотни, может быть тысячи горожан, сгорели заживо, но она, она уцелела в этом аду. Я видела, как объятый пламенем великан замертво рухнул на площадь, но маленькая ведьма исцелила его. Его, а не моего сына или кого-то другого. Это я тоже видела.

– И мы, мы видели! – закричали за её спиной. Не дожидаясь решения командира, разгорячённые элем мужчины, по виду бродяги, бросились на зажатого между ними и стражниками гиганта, хотя главной целью для них была девочка.

Великан развернулся, Фейга полетела вниз, едва не свернув шею и не раздавив злобно рычавшего щенка. Схватив телегу, он стал размахивать ею, чудом не размозжив оглоблей голову бросившейся к Фейге АквилилИи, лишь в последний момент успевшей рухнуть на землю. Гигант с лёгкостью размахивал тяжёлой подводой, ринувшиеся на него люди, замешкались, разбегаясь, прочь и многие были убиты и искалечены.

– Стреляйте, стреляйте в него, – кричал рыцарь, пытаясь, держать под контролем происходящее но, не имея с собой луков прижатые к воротам солдаты лишь огрызались не достигавшими цели ударами копий.

Пришедшей от площади толпе сильно досталось, её воинственный пыл угас, да и сама АквилИя, которую оттащили в безопасное место, больше не делала попыток напасть. Кокетливая меховая шапка слетела при падении, потерявшись в суматохе и сложенные в причёску светло каштановые, волосы рассыпались по плечам. Расшвыряв стражников и едва не вышибив из них дух, гигант, вцепившись за низ решётки, медленно поднимал её. Вены вздулись на шее, огромный лоб покрылся крупными каплями пота, но решётка неумолимо ползла вверх и сначала щенок, а за ним и Фейга оказались за городской стеной. Сир Бертран, не знал, как поступить: дать колдунье покинуть город или терять воинов, сражаясь с дикарём?

Выложенный плитами вал, с частоколом заострённых брёвен наверху и вышками сторожевых башен северной стороны был гораздо ниже, чем противоположной. У главных городских ворот шла неприступная каменная стена, выстроенная первыми властителями Добробрана. Столица королевства разрасталась, всё дальше отодвигаясь от прежних границ, но каменная стена из огромных, плотно пригнанных глыб по-прежнему стояла на своём месте.

Многие старались покинуть город, но были и те, кто пытался в него войти, беспокоясь об оставленных родичах и своём имуществе. С обеих сторон ворот собрались толпы людей наблюдавших за происходящим. По-прежнему, оставаясь на стене сир Бертран, закричал, срывая голос, перекрикивая шум потасовки:

– Хватайте девчонку. Она беглая опасная преступница и тому, кто её поймает, хорошо заплатят, – живущий за городской чертой народ не был особо законопослушным и скорее выказывал симпатии Фейге, но слова стражника о награде сыграли роль. Прижав к решётке её, окружили, но она, ожидая гиганта, который всё никак не мог выбраться, выхватила нож Бальтера и, размахивая им, не давала себя схватить.

– В чём обвиняют её? – скрестив руки на широченной груди, пробасил дородный верзила в меховой накидке, по виду лесник, заготавливавший артелью лес для сплава в северных пределах. Бертран молчал, не решаясь сказать правду, и девчонка выкрикнула, пытаясь перевесить чашу весов в настроении толпы на свою сторону:

– Клирики обвинили меня в колдовстве, и приговорили к испытанию огнём, по сути, к смерти. Но я не колдунья, я Фейга из Рыбацкой слободы. Мой отец Равен.

– Я знаю эту девчонку, – протискиваясь вперёд воскликнул средних лет худосочный мужчина с побитой оспой лицом. – В прошлом году я видел её с Валаамом-целителем.

– Почему же он не исцелил тебя? – спросили его из толпы и тот ответил беззаботно:

– Не знаю. Наверное, не вышел лицом.

– Она не прошла испытания – огонь не тронул её и теперь подлежит смерти, – воскликнул стражник.

– Сколько даёшь серебра за девчонку? – спросил здоровяк, не меняя позу, и сир Бертран, ответил:

– Десять монет серебром.

– Этого мало. Я не хочу, чтобы она прокляла меня до седьмого колена за какую-то мелочёвку.

– Даю десять монет серебра каждому, кто поймает девчонку! – крикнул подстрекаемый АквилИей Бертран, готовой пообещать всё что угодно лишь-бы не дать беглянке скрыться. Недавние события у Касагранды произвели на жителей тяжёлое впечатление. Извергаемая чудовищем стена огня ещё стояла у всех перед глазами и мысль, что это колдунья призвала дракона, внушала людям трепет перед нею. Но те кто не видел нападения монстра не испытывали страха, перед той, кого знали с рождения. Для них она была лишь ребёнком.

Один из громил сделал ложный выпад, Фейга среагировала не достигшим цели ударом, и в этот момент другой накинул на голову девочки плащ и мрак поглотил её.

Дикарь упёрся кованой решёткой вверх перекрытия возвышавшейся над входом стены, и поднять выше не мог, как не мог и подлезть под ней. Придя в себя, стражники и просто зеваки усилили натиск, швыряя в него всё, что попадалось под руку и нанося удары. Оказавшись под чудовищным весом решётки беглец, отбивался от них как мог, но вот кто-то из городских мальчишек, наученный взрослыми стремглав бросился к нему, зацепив привязанный к верёвке железный прут за звено болтающейся на ноге цепи. Десятки человек тянули верёвку на себя, отходя от ворот, и великан, закричав боли растревоженной раны, потерял равновесие. Решётка с грохотом рухнула на землю, едва не раскроив ему череп и не переломав руки.

Толпа бросилась на поверженного гиганта и неминуемо забила бы до смерти, но обрадованный исходом дела сир Бертран, приказал стражникам, отогнав чернь связать дикаря, решив отдать их с девчонкой на суд Элисандры.

Когда кованую решётку всё же подняли, толпа не спешила расходиться, кровожадно ожидая расправы над пленниками. Стражники удерживали избитого до полусмерти великана, и, не имея сил сдерживать натиск людей, которых значительно прибавилось после того как решётку подняли, сир Бертран, решил пожертвовать Фейгой, что и так была приговорена к смерти, отдав её на растерзание толпе. Стащив с девочки шерстяной плащ и тунику, её положили на земле в одной нижней рубашке, растянув в стороны руки. Жаждущая крови беглянки АквилИя, винившая её в гибели близких, хищно склонилась над ней, сжимая в руке нож.

– Ты не сгорела в огне, но посмотрим, как будешь жить без сердца. Я вырежу его из твоей груди, потом сожгу в огне, а прах развею над Леей, – шептала она глядя безумным взглядом в глаза Фейги. Рот её был заткнут кляпом, и она, потеряв способность плакать от ужаса всего, что случилось с нею в этот день, лишь смотрела на свою мучительницу.

Бальтер затерялся в толпе, он желал ей помочь, хотел вырвать нож из руки, обезумевшей женщины, но так и стоял зажатый телами зевак, завороженно глядя на занесённый для удара клинок.

И вдруг совсем рядом раздался цокот кованых копыт и отряд рыцарей и пеших воинов, сопровождавший уже знакомого ему глашатая вышел к Северным воротам. Внимание всех было теперь приковано к тому, что скажет королевский вестник и, перестав быть в центре внимания, АквилИя с досадой опустила руку. Не теряя времени, молодой человек поднялся на стену; развернув свиток он прочёл подписанный, скорее всего до нападения дракона указ:

– Всемилостивейшая королева-мать наша Элисандра, из милости своей и матери нашей Небесной, Непорочной Девы, повелевает из снисхождения к младым годам заменить казнь девицы известной как Фейга из Рыбацкой слободы на пожизненное изгнание. И если названная особа появится в Добробране или другом городе либо деревне королевства, каждый из подданных обязан предать её смерти. Да будет так.

– Что делать с дикарём? Он оказывал отчаянное сопротивление, едва не разнёс ворота, – спросил юношу командир гарнизона, на что тот ответил удивлённо:

– Разве он не умер при пожаре?

– Ведьма воскресила его, – разъярённо воскликнула АквилИя, жалея, что упустила шанс, расправится с пленницей.

– В любом случае, указ не имеет обратной силы, – парировал закованный в чернённую броню рыцарь, на мощном коне укрытым белой попоной с королевскими львами, стоявший во главе отряда. – А с дикарём, не знаю, как быть. В свитке написано лишь о девчонке.

– Я не уйду без него, – оказавшись вдруг в безопасности, подала голос Фейга и Мастер Беггинс сидя у ног связанного дикаря, звонко залаял.

– Тебя не спрашивают, – отрезал, сир Бертран, приказав солдатам. – Выпроводите её за ворота и наведите, наконец, здесь порядок.

Фейга упиралась, она надеялась на великана, на его преданность и знание леса, но стражники молча выставили её за городскую стену и она пошла мимо стоявших на дороге людей, провожавших её злобными выкриками и улюлюканьем.

Забытый всеми Бальтер, потрясённый не меньше других счастливой концовкой – хотя, что за счастье стать изгоем? – осторожно вытащив нож из ножен стоявшего рядом с ним толстяка, от которого разило застаревшим потом и элем, бросился к лежащему великану. И прежде чем отвлекшиеся стражи всполошились, стал резать связавшие его путы. Почувствовав свободу движений, гигант завозился, разрывая надрезанные верёвки, в то время как мальчишка разрезал их на его ногах.

– Закрывайте ворота! – крикнули разом с десяток человек и стражники у ворот стали вращением огромного колеса опускать решётку.

Вскочив, дикарь бросился к ней, едва успев мощным броском просунуться под врезавшимися в землю прутьями. Щенок оказался за воротами раньше него и толпа, собравшаяся за стеною, испуганно отпрянула прочь, но гигант, не глядя на них ковылял следом за обрадованно спешащей к лесу Фейгой. Бальтер замешкался, не зная, что ему делать, бежать прочь от ворот или же следом за гигантом и в этот момент его хватили, повалив на землю, и от расправы взбешённой толпы его спасло лишь вмешательство Бертрана.

– Прикажете преследовать их, милорд? – спросил он, у возглавлявшего рыцарей лорда, но тот лишь бросил ему, разворачивая лошадь и уводя своих людей к Касагранде, у которой всё ещё продолжался пожар: – Поступайте, как считаете нужным.

– Нельзя дать им уйти! – шипела на ухо Бертрану разъярённая АквилИя, на что рыцарь возразил:

– Куда они денутся? Скоро ночь скроет следы, и только зря проблуждаем по лесу. Если будут желающие, отправимся на поиски утром.

– Милорд, мы пришли за вознаграждением, – всё так же сложив руки на груди, напомнил ему об обещании здоровяк, но командир гарнизона указал на стоявшую рядом родственницу Хранителя:

– Она расплатится с вами.

– Вот возьмите, – женщина протянула им горсть серебра. – Это всё что вы заслужили.

– Но здесь гораздо меньше обещанного, – возразил темноволосый крепыш, повадки которого говорили о военном прошлом.

– Остальное получите, когда принесёте мне голову девчонки или её чёрное сердце. Пока же берите что даю.

– Но мы пленили колдунью и не наша вина, что Элисандра помиловала её.

– Не моя тоже. Хотите серебра – отправляйтесь за девчонкой и принесите мне её сердце, – отрезала женщина ледяным тоном и, развернувшись, пошла прочь от ворот.

День заканчивался, чернели тени. Багровые лучи пробивавшегося сквозь тучи солнца вязли в сгущающихся сумерках, и было видно, как по залитому багровым светом полю к опушке леса хромая идёт, делая пятифутовые шаги не казавшийся с такого расстояния огромным дикарь с сидящей на его плечах Фейгой. Мастер Беггинс едва поспевал за ними и потрясённые всем произошедшим на их глазах люди смотрели вслед беглецам, пока те не скрылись среди деревьев.

Февраль - март 2019.

г. Киев.