Бессмертная пена морская

Глава 1

Бессмертная пена морская

Кто создан из глины, кто создан из плоти -

Тем гроб и надгробные плиты...

- В купели морской крещена - и в полете

Своем - непрестанно разбита!

Дробясь о гранитные ваши колена,

Я с каждой волной - воскресаю!

Да здравствует пена - веселая пена -

Высокая пена морская!

Марина Цветаева

Королевство Кипрское, Фамагуста, июль 1473 г.

Этот остров называют жемчужиной Средиземноморья. Здесь можно найти все, к чему стремится человеческое сердце, и не зря, как утверждали с незапамятных времен, именно его избрала богиня Венера, выйдя на сушу из мены морской. Венера покровительствует любви и красоте, и остров поистине прекрасен. Здесь не знают, что такое холода – даже тогда, когда в других странах стоит зима, здесь тепло. Изнуряющая жара тропических стран также чужда острову. Даже раскаленным летом, что длится здесь с апреля по ноябрь, можно найти прохладу. Свежий ветер веет с вершин заснеженных гор, с разделяющих остров рек.

Но не ради красот острова, его тенистых лесов, благодатных садов и охотничьих угодий, за него издавна тягались греки, римляне, византийцы и крестоносцы. Вернее, не только ради них. Остров находился на перекрестке торговых морских путей. До Святой земли и левантийских портов от него рукой подать. Но корабли материковой Европы, большей частью из двух соперничающих республик – Венецианской и Генуэзской, также проложили сюда пути. Византийская империя, которой остров некогда принадлежала, долго не оставляла надежд его вернуть до самого своего падения. Ибо пусть остров невелик, богатства своим владетелям он приносит огромные.

Последние столетия островное королевство принадлежало роду Лузиньянов. Одна из ветвей рода графов Пуатье, знатнейшего среди франкских родов, протянулась от хмурых берегов родины к Святой земле. Именно Ги де Лузиньян был последним королем Иерусалима, и не отказался от этого титула, даже когда Святой град пал под натиском сарацин.

Сказать по правде,когда Ги де Лузиньян и его супруга Сибилла ( именно благодаря браку с ней Ги приобрел права на Иерусалимский трон)выкупили права на Кипр у ордена тамплиеров, здесь многие вздохнули с облегчением. Тамплиеры лишь арендовали остров у Ричарда Английского, а из всех,крестоносных воителей тот, кто за жестокость был прозван Львиным сердцем, оставил о себе наихудшие воспоминания. Большинство жителей острова были православными греками, а Ричард не только отнял остров у византийского императора. Он весьма близко к своему львиному сердцу принял призыв папы Римского насчет отношения к православным: «И обращайтесь с ними хуже, чем язычниками, ибо они и хуже их». Позднее Ричард, вечно нуждавшийся в деньгах, отдал остров в аренду тамплиерам, а те, продав остров Лузиньяну, вассалу Ричарда, разницу в деньгах Ричарду и передали. Во всяком случае, они так утверждали. Вдобавок Ги де Лузиньян и Сибилла Иерусалимская – оба славились красотой, статностью и взаимной любовью, а что Ги был никудышный полководец, и погубил крестоносное воинство, ибо такого поражение, как при Хаттине, латиняне не ведали за всю историю крестовых походов – так до того киприотам не было дела.

Какой бы сильной ни была взаимная страсть Ги и Сибиллы, сыновей она не принесла, и престол перешел к брату Ги – Амори де Лузиньяну, женатому на Изабелле, сестре Сибиллы. Этот Амори и стал первым именовать себя королем Кипрским, поскольку Ги предпочитал титул короля Иерусалимского. Амори же, не отказываясь от этого титула( ибо Изабелла унаследовала его от Сибиллы, и, подобно ей, передала мужу), понимал – Святой град все еще в руках сарацин.

К этому времени до греков уже дошло, что надежды их не оправдались. Да, потомки Лузиньянов не так уж старались насаждать латинскую веру. Им было попросту не до этого. Они вели войны на материке, пытались вернуть себе Иерусалим, захватили – а потом потеряли – Киликийскую Армению, что не помешало прибавить к титулованию «король Армении». Для войн же потребны деньги, а с кого их тянуть? Вопрос риторический, ответ не надобен.

Вдобавок и тамплиеры, хоть они и продали остров, и не подумали его покидать, да еще тягались со своими вечными соперниками – госпитальерами, тоже разместившими здесь свои капитанства. Правда, в прошлом веке, стараниями короля Франции и папы Римского орден тамплиеров был уничтожен, но на смену соперничества орденов пришла вражда еще более опасная. И Генуя, и Венеция имели на острове свои представительства, и временами торговые войны перерастали в вооруженные столкновения.

Не было покоя на это райском острове, который обрастал крепостями, щетинился замковыми башнями, опоясанными укреплениями. Большинство из них было сосредоточено в королевской столице Никосии.

Расположенный в центре острова, этот город, единственный на Кипре, был вдали от моря. Оттого короли и избрали его своей резиденцией. Впрочем, это не помогло. Никосия могла не опасаться нападения с моря, но короли Кипра нередко становились жертвами убийц и государственных переворотов.

Нынешний король многое знал об этом. Поэтому он не любил Никосию, и предпочитал проводить время в приморских городах – Ларнаке, Лимасоле, Пафосе и Фамагусте. Особенно в Фамагусте. Где сейчас, скорчившись от боли, он метался на пропитанной потом постели.

Июль – самый жаркий месяц на острове, где холодов вообще не бывает. Окно по ночам открывали настежь, дабы впустить ветер с моря. Но днем их приходилось плотно занавешивать, чтобы уберечься от палящих солнечных лучей.

Однако он не сознавал, день сейчас или ночь.

Когда-то в юности он был очень красив – первый красавец королевства, говорили о нем. А иные сквозь зубы шипели : «полукровка!»

И это было не вполне точно. Жак де Лузиньян, прозванный Бастардом, действительно, по матери был греком, и от матери унаследовал черные кудри и черные глаза, перед которыми не могла устоять ни одна девица или замужняя дама. Впрочем, всех кипрских и левантийских франков их материковые сородичи за своих не держали, именовали «греками» и были во многом правы. Большинство высадившихся на остров с Ги де Лузиньяном составляли мужчины. В жены или наложницы им приходилось брать местных женщин, и сейчас, по прошествии столетий, их потомки былистоль же смуглы, черноволосы и длинноносы, как и коренные жители, да и говорили сплошь и рядом по-гречески.

В королевском роду, конечно, старались как-то блюсти чистоту крови и искали себе жен среди чужеземных принцесс и графинь. Но те, в основном, происходили из других государств крестоносцев – а там творилось то же самое. Только однажды среди средиземноморских красавиц затесалась германская принцесса.

Так что в венах Лузиньянов было множество кровей. И это касалось даже потомков законных браков. Короли же отнюдь не всегда довольствовались законными женами, и Жак был тому подтверждением.

Говорят, дети любви всегда красивы. Был красив и он, и даже в зрелом возрасте – ему не так давно перевалило за тридцать, был ужчиной весьма импозантным.

Но за последние дни из-за терзавших его болей он так сильно изменился, что красавцем его назвать было затруднительно. Кожа его покрылась желтизной, веки слипались от пота и слез, скрывая потускневшие глаза, некогда пленявшие дворянок и простолюдинок. Нос заострился, щеки запали, и стало заметно, какой у него тяжелый, квадратный подбородок – наследие тевтонской прабабки.

Иногда, разлепляя веки, он замечал, что в спальне кто-то есть. Слуги, лекари? Он не доверял им. В мире было лишь два человека, которым он доверял, и снова и снова, когда позволяли силы, спрашивал, не прибыли ли они.

За дверью слышны голоса. Но он вдруг перестал понимать итальянский язык, хотя отлично его знал.

--Не стоить беспокоить его величество.

Король не понимает слов, но узнает голос свояка Андреа.

--Но королева…-- тянет лекарь. Он венецианец – от местных дворец уже год как очистили.

--Скажи королеве, что ей нео чем беспокоиться. У ее супруга всего лишь желудочные колики. Дело обычное, скоро пройдет. – И, когда лекарь удаляется по коридоре, в сердцах добавляет: - Дура! Ее на корабль чуть не силой затаскивали, так не хотела замуж, а теперь она о нем беспокоится.

--Тем не менее, не нужно понапрасну тревожить донну Катерину, -- замечает племянник синьора Андреа, глава государственного совета Марко Бембо.

Андреа Корнаро задумчиво кивает. Его племянница на сносях, лекари и повитухи дружно утверждают, что она носит мальчика. По большому счету, это не имеет значения. Но многие женщины умирают от родов, особливо преждевременных, а это нежелательно, совершенно нежелательно.

Из тени выскальзывает слуга – именно он приглядывает за королем.

--Ну что, уже? – вскидывается Андреа.

Тот отрицательно качает головой, затем шепчет:

--Зовет мать и дона Хуана.

--А что, если Безносая и впрямь явится?

Под Безносой Марко разумеет вовсе не не смерть. Просто Комомутена, Безносая – так называют, и с полным основанием, Марию ди Патра, мать короля.

--В народе болтают, что она ведьма, и связана с морской нечистью. И если она вмешается… - озабоченно бормочет Бембо.

Андреа прерывает его:

--Была бы она настоящей ведьмой, а не просто стервой, как все эти гречанки, не лишилась бы носа. И даже если так, она со своими деревенскими зельями и корешками бессильна против Совета Десяти.

--Да, -- рот Марко кривит усмешка. – Тут и ведьма, от которой пошли Лузиньяны, та, которую мужичье по недомыслию называет феей, ничего бы не смогла сделать.

--Матушка… -- сипит король за дверью спальни. – Хуан… граф Триполи…

Человек, которого тон зовет – такой же граф Триполи, как сам Жак – король Иерусалимский, то есть чисто по имени. Хотя когда-то этот титул был вполне реален и весом. Графство Триполи принадлежало роду Ибелин, прославившемуся во времена крестовых походов, и в особенности героической, хотя и тщетной обороной Иерусалима, когда оттуда сбежали Ги и Сибилла. Веками Ибелины соперничали с Лузиньянами за влияние в этой части Средиземноморья, что не мешало им неоднократно родниться, и кровь Ибелинов также текла в венах кипрских королей. Но это было давно, и теперь, когда говорят о владетелях Триполи, то чаще вспоминают не отважного старца Балиана Ибелина, защитника Святого града, но воспетую трубадурами несчастную красавицу Мелисенту Триполитанскую. Триполи, как и другие крестоносные владения – все, кроме Кипра, поглощено нынче турками. А титул графа Триполи перешел к их давним соперниками ближайшим родичам – Лузиньянам. То, что Жак кому-то его пожаловал, означало, что этот человек ему как брат, нет, ближе брата, которого у Жака никогда не было. И пусть твердят, что тот всего лишь пират и контрабандист. Разве самого Жака не величали ублюдком, полукровкой и сыном простолюдинки? Кто верил, что он займет престол, вопреки завещанию прежнего короля?

Именно Хуан Тафур всегда был ему опорой, пусть султан и венецианцы и считают, что это они усадили Жака на трон.

Хуан всегда в решающую минуту приходил к нему на помощь и спасал, даже тогда, когда положение Жака казалось вовсе безнадежным. Придет он и теперь. Как только известия о болезни короля достигло его слуха, он наверняка отправился за матушкой в ее владения. Если бы донна Мария прислушалась к сыну и согласилась жить во дворце! Но она избегала показываться людям и когда он даровал ей несколько поместий, предпочитала жить там, посвятив себя заботам о внуках. Но Хуан разыщет ее , доставит в Фамагусту, и она вылечит короля. Никто не сможет им препятствовать. Никто и ничто. Даже если разразится шторм, дон Хуан сумеет одолеть его.

Король приподнимается в постели, силясь разглядеть через окно, не видны ли на море очертания «Киприды», флагманского корабля графа Триполи. Окна занавешены, но королю кажется, что он все равно различает трехмачтовик под парусами…

Глава 2

1458 г., июль-август. Родос и прибрежные воды.

Будь оно все проклято… Наверное, он радовался преждевременно, прогневал Бога, и пришел конец?

Корабль мотало нещадно, то взмывая на волнах, то сбрасывая в кипящую пеной бездну. Когда налетел шквал, капитан сказал принцу, чтоб тот отсиделся в каюте, пока буря не уляжется. И принц-архиепископ послушался. Не стоит спорить с тем, кому обязан жизнью, и кто смыслят в морских делах неизмеримо больше тебя.

Но теперь каюта казалась западнёй, хуже – гробом, куда он попал заживо. Хотя Жак обычно не страдал морской болезнью – он привык выходить в море на лодках и фелюгах, но теперь от дикой качки его постоянно мутило, и несколько раз вырвало.

Да, он хотел выбраться из каются, но мешала слабость, стоило слезть с койки, пол выскальзывал из-под ног.

А ведь недавно все было так хорошо! Настолько хорошо, что накануне принц-архиепископ вспомнил, что у него день рождения, и предложил отметить его. А дон Хуан не только согласился, но и приказал выкатить на палубу бочку вина, которое вывез с Кипра. Кипрское вино превосходило крепостью итальянские и испанские вина, и потому стоило дороже. Но оба – и капитан, и принц – полагали, что если их замысел удастся, то дон Хуан Тафур многократно возместит свои расходы.

Нет, орден госпитальеров не даст воинов беглому принцу для захвата престола. Они сражаются только с неверными. Но орден все еще принадлежит к числу самых богатых банкиров Европы – во всяком случае, так говорят, особенно после того, как их конкуренты тамплиеры сошли с финансовой сцены. И почему бы не ссудить деньгами претендента на престол? Даже если тому только что стукнуло шестнадцать лет – в этих краях взрослеют рано.

Если бы подул попутный ветер, они могли бы уже в тот день достигнуть берегов Родоса. Но стоял штиль. Капитан распорядился спустить паруса, оставив лишь один на случай, если поднимается бриз.

В команде были те, кто умел играть на флейте и тамбурине. Они принялись свиристеть и стучать. А прочие матросы, приноровившись к мелодиям, начали орать все песни, которые знали.

Принц Жак слушал их, и неуклюжая игра, сопровождающая грубые матросские песни, стоили всего того, что он слышал в королевском дворце. Дворце, из которого он ускользнул, едва избежав смертельной опасности. Пока что его держали под домашним арестом, но мачеха умело распаляла гнев отца, и со дня на день стоило ждать, что его переведут в темницу. Оттуда бы Жак, стараниями мачехи, уже не вышел.

Едва ли король Жан решился бы открыто казнить единственного сына, пусть и внебрачного – ведь он называл Жака любимцем среди детей. Но королева Елена знала толк во всех проявлениях византийского коварства. А что такого, в сущности, сделал Жак? Всего лишь отомстил за страдания матери, на что, как добрый сын, имел полное право. Пусть Елена Палеолог радуется, что он всего лишь перерезал глотку тому, кто изуродовал его мать, а не пронзил черное сердце той, кто отдала подобный приказ!

Но зарезанный прилюдно Якопо Урри не был простым слугой, на убийство которого король Жан мог бы закрыть глаза. Урри был королевским камергером, одним из приближенных монарха, и то, что Жак осмелился поднять на него руку, вывело Жана из себя. Разве он не делал для мальчика все, что могло бы возвысить его и одновременно уберечь от интриг Елены – и, видит Бог, это стоило немалых сил. Если бы он знал, какой змеей окажется юная дочь морейского деспота, то предпочел бы коротать жизнь вдовцом, тем более, что для плотских радостей у него была простая девушка из греческих Патр, его милая Мариэтта. Но тогда ему казалось, что родственница византийского императора – вполне подходящая кандидатка в супруги. Как же он ошибался! Юная девица оказалось особой столь же ревнивой, сколь и решительной. Соперницу Елена Палеолог терпеть не желала, несмотря на то, что Мария также была гречанкой. А может, именно поэтому. Но Мария была простолюдинкой, а Елена – императорского рода, пусть даже Византия и находилась теперь в плачевном положении. Поэтому Елена обрела при дворе сторонников, и с их помощью расправилась с Марией. Нет, не убила – она поступила хуже. С истинно женской жестокостью она приказала изуродовать красавицу, приказав отрезать ей нос. А может, жестокость была не женская, а византийская – тамошние правители противников зачастую не убивали, а калечили. Неважно. Мариетта покинула двор, удалившись в поместье, которое король даровал ее брату.

От произошедшего король пришел в ужас. За свою жизнь ему вряд ли следовало опасаться, но вот Жак… он оставался единственным сыном короля, Елена рожала только дочерей. В королевствах крестоносцев не действовал салический закон, по которому женщины не могут наследовать престол, но все же сыновьям отдавалось предпочтение. Вдобавок Жак был старшим из королевских детей, а значит, оставался главным препятствием для девчонок Елены.

Поэтому король назначил Жака архиепископом Никосийским. Плевать, что мальчик не пострижен в монахи, и что было ему лишь четырнадцать лет. Король ведь не лишал сана ( да и не мог этого сделать) действующего епископа Никосийского, и не смещал его, он лишь передал доходы от епархии Жаку. А что до возраста – почему Елена в 14 лет могла стать королевой, а Жак не может стать архиепископом?

Но главное – король надеялся, что архиепископское звание внушит Елене хоть какое-то уважение, пусть даже та не являлась католичкой и демонстративно придерживалась обрядов греческой церкви – и удержит ее от покушений на жизнь принца.

Действительно, почти два года все шло благополучно, и король было успокоился. А зря.

Внезапно умерла старшая из двух принцесс – Клеопа, и, воспользовавшись тем, что королева удалилась от двора, принц нанес удар, прирезав Якопо Урри, которого считал главным после Елены обидчиком своей матери.

Король был в бешенстве. А Елена, забыв о трауре, немедленно вернулась во дворец. Кто знает, почему Клеопа умерла так внезапно? Не приложила ли к этому руку Безносая, о которой теперь распространилась слава ведьмы? Следовало побеспокоиться о Шарлотте, которая теперь оставалась единственной из законных детей короля.

И, пока она твердила это мужу, а тот покорно кивал ей в ответ, Жак, запертый в своих покоях, прислушивался к каждому шороху. Придут ли за ним гвардейцы, чтобы влечь в темницу? Или Елена, не дожидаясь, пока гнев короля утихнет, подошлет к нему убийц?

Когда о подоконник что-то стукнуло, Жак решил было, что вторая догадка верна, и схватился за кинжал ( меч у него отобрали, но кинжал отнять не посмели).

И тут раздался хрипловатый, насмешливый мужской голос:

--Не бойтесь, принц. Я пришел вам помочь.

Сказано было по -гречески, бегло, но с акцентом, который был Жаку незнаком, как и сам голос.

Подтянувшись на веревке с закрепленной на ней кошкой, через подоконник перевалил и встал перед Жаком молодой мужчина, худой, горбоносый, с короткой бородой. Волосы его, от природы темно-русые, выгорели на солнце, а лицо опалено морским загаром, заметным даже в ночном сумраке.

--Кто вы? – Жак не выпускал кинжала.

--Капитан Тафур, к вашим услугам.

Да, звали его Хуан Тафур, и когда его называли испанцем, досадливо морщился и поправлял: - Я родом из Барселоны.

Барселона – один из богатейших городов Средиземноморья, процветающих за свет морской торговли. И Барселона желала всех возможных выгод от торговли с Кипром, потому имела здесь свое представительство. Но графство Барселона, в отличие от Венецианской и Генуэзской республик, не было самостоятельным государством, так как более двухсот лет назад вошло в состав королевства Арагон. И хоть каталонцы по-прежнему испанцами себя не считали, сохраняли свои обычаи и язык ( даже несколько языков), они находились под властью Арагонской короны, а та планов по овладению Кипром пока не имела. Торговать – другое дело.

Хуан Тафур и был капитаном торгового корабля. Впрочем, не брезговал и некоторыми другими занятиями, не всегда одобряемыми законом. Но, руку на сердце положа – кто из средиземноморских капитанов отчасти не контрабандист, если представится такая возможность? А если возможность уж совсем подходящая – не пират?

Однако он мечтал о большем.

Представительство Барселоны располагалась в портовом городе Ларнака, и впервые каракка «Санта- Сусанна» бросила там якорь год назад. Без отрыва от своих торговых дел дон Хуан приглядывался и прислушивался к происходящему, и получил определенное представление о раскладе сил в королевстве. Теперь, когда он снова приплыл на Кипр, стало известно об аресте принца Жака.

И дон Хуан решился сделать ставку.

У Жака были сторонники, как из местных греков, так и среди дворян, недовольных тем, что Елена вертит королем, как хочет, и готова на все, чтобы протащить на трон единственную выжившую дочку. С их помощью Хуан добрался до покоев принца и изложил ему свой план.

Идея отправиться к султану и попросить у него воинов для захвата престола показалась Жаку не такой уж безумной. Разве Саид ад-Дин не является сюзереном Лузиньянов? И к кому еще обращаться за утверждением своих прав? Но даже Жак в свои юные года понимал – какие бы права за ним не стояли, султан, как и любой другой правитель, не даст воинов бесплатно. Еще лучше это понимал дон Хуан. Он разъяснил принцу: богатейшие банкиры христианского мира – в настоящее время венецианские и генуэзские. Они имеют свои представительства на Кипре, но обращаться к ним довольно опасно. Это станет сразу же известно королю Жану, а значит, и стерве Елене. А до самих Венеции и Генуи слишком далеко. В его родной Барселоне не станут финансировать военные действия, которые могут вызвать гнев короля Арагона. Остается Родос с госпитальерами, тем более, что он ближе других возможных заимодавцев.

Мысль была здравой, и Жак, не колеблясь, выбрался из окна по той же веревке, по которой вскарабкался Тафур. А за оградой сада их ждали заранее подготовленные кони.

Все же иногда хорошо, что королевство Кипрское не так велико. Через несколько часов они уже были в Ларнаке, и «Санта-Сусанна» подняла паруса.

Все шло отлично. Через пару дней стало ясно, что погони за ними нет. Видимо, король Жан растерялся, и не знал, где искать беглого сына. Или направил свои корабли в сторону Египта. Можно сказать, повезло, с боевыми галерами «Санта-Сусанна» бы не справилась.

Море было чистым, ветер – попутным, и даже наступление штиля не испортило принцу-архиепископу настроения. Он даже счел это обстоятельство подходящим, чтобы отметить свой день рождения.

Как оказалось, зря.

Ночью, в самый разгар веселья, неожиданно подул ветер. Поначалу несильный. Капитан решил, чтоэто очередная удача, из тех, что им сопутствовали , и приказал вновь поднять паруса.

Но ветер все крепчал, а море кругом словно кипело. И тут капитан понял, что предательская удача им изменила.

Приближалась буря.

Тафур не испугался – это была не первая буря в его жизни. И к тому времени, когда ветер превратился в ураган, протрезвевшие матросы были на своих местах, а принцу дон Хуан тоном, не терпящим возражений, приказал спускаться в каюту.

Остров, к которому они так стремились, теперь представлял для них угрозу. Худо будет, если корабль вынесет на прибрежные скалы.

Буря меж тем усиливалась. Рев волн заглушал даже грохот грома. Вспышки молний пронизывали черные тучи . И к ним взлетали брызги пены с волн, встававших высоко, словно стены, грозившие сомкнуться над оголенными мачтами. Каракка ныряла между ними, словно вспугнутая утка. Матросы уже не пытались удержать корабль на плаву,но сами цеплялись за ванты и борта.

Ураган рвал снасти, словно нитки. В какой-то миг раздался страшный треск – очевидно, корабль все же налетел на подводные камни. Каракку тряхнуло как детскую игрушку. Грот-мачта переломилась пополам и рухнула, давя людей и раскалывая палубу.

Возможно, в эту минуту Жаку и пришел бы конец – если бы он соблюдал приказ капитана оставаться в каюте. Но как раз в это время он, совершенно ополоумев от удушающих тошноты и страха, выбрался на палубу. И волна, ломающая переборки, смыла его за борт.

Жак Бастард хорошо плавал – лучше многих матросов. Среди тех бытовало суеверие : научишься плавать – при кораблекрушении дольше промучишься, лучше уж сразу камнем пойти ко дну.

Жак о таком представлении не знал, и мог долго продержаться на воде. Другое угрожало ему – равно как и всем, кто ко дну еще не пошел. «Санта-Сусанна» тонула и одновременно разваливалась на части. Кругом в бурлящей воде плавали обломки обшивки, бревна и доски. Иные выжившие стремились уцепиться за них. Но не всем везло – обломки крушения с тем же успехом способны были ранить или раздавить их. Стремясь избежать этого, Жак поплыл прочь, изо всех сил загребая руками и ногами. Тьма и бьющая в лицо соленая вода не позволяли понять, в каком направлении он плывет, да он и не стремился это понять. Все его силы уходили на то, чтобы уклониться от обломков. И когда он оказался уже достаточно далеко от них, то совсем выдохся. Руки и ноги отказывались ему служить. Смирившись с неизбежным, он закрыл глаза и начал медленно опускаться вглубь.

Но он не умер.

Жак не знал, сколько пробыл без сознания, но когда вдохнул, в легкие полился воздух, а не вода. А прежде, чем он открыл глаза, почувствовал, что лицо опаляет жар солнца.

Принц все же с усилием разлепил веки, и несмотря на головокружение, попытался осмотреться.

Он лежал на прибрежной полосе песка. А дальше, за скалами, виднелись крепостные стены и башни. За ними высились шпили храмов.

В воздухе плыл колокольный звон.

Крепость госпитальеров, монахов-воинов, вот это что. Принц все же попал туда, куда стремился.

Голова кружилась все сильнее. Принц закрыл глаза и погрузился в беспамятство.

Глава 3

Голова кружилась все сильнее. Принц закрыл глаза и погрузился в беспамятство.

Когда он окончательно пришел в себя, то обнаружил, что лежит в кровати под балдахином, а кровать расположена в богато убранной комнате, как-то не совпадавшей с представлением о монастырских кельях. У постели сидел мужчина лет за сорок, в одежде из темно-синей, чрезвычайно дорогой камчатной ткани ( при дворе Жак научился разбираться в таких вещах). Лицо его показалось принцу смутно знакомым. Он любезно улыбнулся и сказал:

--Ваше высочество! Рад видеть, что вы очнулись.

--Где я? – задал Жак традиционный в таких случаях вопрос. И затем, спохватившись, добавил: - Кто вы?

--Вы в Линдосе, в моем доме. А я – Марко Корнаро из Венеции.

Теперь Жак его вспомнил. Он видел этого человека во дворце в Никосии. И Жак о нем слышал. Дом Корнаро был из самых богатых в Светлейшей республике, и, разумеется, на Кипре у их банка и торгового дома было свое отделение. Но одними торговыми и финансовыми операциями Марко Корнаро не ограничивался. Он был также и дипломатом, вел дела с королем, и Жан де Лузиньян поручал ему представлять Кипр в каком-то посольстве, принц не помнил, куда оно направлялось, это было несколько лет назад.

На всякий случай Жак уточнил:

--Вы меня узнали. Поэтому вам известно, кто я?

--Узнал, -- кивнул Марко. – Кроме того, я встречался с синьором Тафуром и людьми из его команды.

--Так они спаслись? –Жак был искренне рад, что дон Хуан выжил.

Прежде , чем он успел продолжить, синьор Марко сказал:

--Ваше высочество! Вы , должно быть, изнемогаете от голода и жажды. Позвольте предложить вам завтрак, а заодно возможность одеться и привести себя в порядок. А после уж поговорим о делах.

И Жак ощутил, что тот прав.

В животе урчало, в глотке пересохло. Приступ голода и жажды был настолько силен, что принц даже не заметил, как Корнаро вышел.

Слуги принесли Жаку воды для умывания и новую чистую одежду,вполне достойную его статуса. Помогли переодеться, накрыли на стол. Жак сейчас был даже рад отсутствию Корнаро. Аппетит у молодого принца был волчий, и он насыщался с жадностью, наплевав на хорошие манеры.

Венецианец вернулся, когда принц покончил с трапезой, а слуги принесли графин местного розового вина ( до этого Жак пил воду) и кубки.

Корнаро уселся за стол, жестом приказал слугам выйти, и сам разлил вино.

Они выпили. Марко, поигрывая кубком, и любуясь цветом вина, сказал:

--Вам, возможно, известно, что этот остров древние называли островом Роз, за изобилие этих цветов. Хотя, признаться, при господстве ордена роз на острове осталось куда как меньше. Вы ведь к великому магистру плыли? За кредитом.

Резкая смена темы заставила принца нахмуриться.

--Это вам дон Хуан рассказал?

--Уверяю вас, он был весьма сдержан, а матросам мало что известно. Но я не первый год живу на свете, и могу сложить два и два. При нынешнем положении вещей вам нужны солдаты, чтобы нанять их, нужны деньги. Так вот, принчипе, если вы плыли сюда за кредитом, то не того кредитора выбрали.

--Что это значит?

--По миру все еще ходят басни о легендарном богатства ордена, но оно осталось только в легендах. Орден здесь, на Родосе, выдержал одну из жесточайших войн в своей истории. Вы были тогда еще дитятею, но наверняка слышали об этом.

Жак кивнул. Разумеется, он слышал , что когда-то Родос осаждали турки, и госпитальеры одержали над ними блистательную победу. Но ему казалось, что это было в незапамятные времена.

Словно отвечая его мыслям, Корнаро продолжал:

--Тринадцать лет… хотя нет, уже четырнадцать. Значительный срок. Но недостаточно большой, чтобы орден мог восстановиться после всех потерь, какие он понес при той грандиозной осаде – в людях, кораблях, вооружении, не говоря уж о перестройке поврежденных укреплений. Короче, орден сейчас не в том положении, чтоб ссужать кого-то деньгами, он сам нуждается в финансировании. Для этого я и здесь – оформить договор с великим магистром.

Жак ответил не сразу. Он обдумывал положение. Затем посмотрел в глаза венецианцу.

--Теперь вы выдадите меня отцу?

Синьор Корнаро усмехнулся.

--Зачем же? Дом Корнаро достаточно богат, чтобы профинансировать также и вас. Вы ведь собирались просить воинов у Саида ад-Дина? У меня есть связи при султанском дворе. Я дам вам письма, а вам дадут войско под мои векселя. А, поскольку «Санта-Сусанна» затонула, я могу предоставить вам один из кораблей дома Корнаро. Мой брат Андреа как раз привел сюда небольшую флотилию.

Принц вспыхнул было от радости, но затем снова помрачнел.

--С чего такая щедрость, до Марко? Я, может быть, и молод, но знаю, что бесплатный сыр бывает только в мышеловке!

--Мне нравится образ ваших мыслей, принчипе. Его величество Жан еще не сыскал вам невесту?

--Еще нет. Он считает, что я слишком молод… и потом, я ведь епископ. Хотя сейчас, наверное, уже нет…

Корнаро удовлетворенно кивнул. Снял с шеи витую золотую цепочку, на которой висел медальон. Открыл его. На обеих створках медальона располагались миниатюры из слоновой кости, изображавших прелестных белокурых детей, судя по внешнему сходству – близнецов. Прически позволяли понять, что это мальчик и девочка. Больше ничем они пока не различались, ибо дети были совсем малы.

--Это мои дети, -- пояснил Корнаро. – Джорджо и Катерина. Джорджо к нашей беседе отношения не имеет, а вот Катерина – самое прямое. Если я вложусь в вас и сделаю вас королем, мой принц, то свою дочь я хотел бы видеть королевой.

Жак не ответил, кусая губы. Предложение казалось разумным и выгодным, но в самой выгодности его таился подвох.

--Возможно , вас смущает то, что предложение исходит от банкира и главы торгового дома?

В голосе Марко послышалась ирония. Жак предположил, что Корнаро намекает, что внебрачному сыну простолюдинки не стоит задирать нос перед негоциантом, однако тот не стал касаться болезненной темы.

--Лузиньяны, конечно, род старинный и благородный, но род римских патрициев Корнелиев, от которых мы происходим, намного его превосходит. Что до времен более близких, то Корнаро дали Светлейшей республике двух дожей, один из них является моим родным дедом. Что касается донны Фиренцы, моей супруги, то она - дочь герцога Наксосского, владетеля Архипелага, и правнучка императора Трапезунда. Вот какая кровь течет в жилах моей дочери. Кроме того, Катерина прелестна уже в нежном возрасте, а , достигнув совершенных лет, станет ослепительной красавицей. Во всех странах Европы трудно найти девицу, более достойную королевской короны.

Сейчас он заговорит от приданом, подумал принц, и снова ошибся. Корнаро сделал красноречивую паузу.

Жак облизнул губы и сказал:

--Я хотел бы обсудить подробности.

Марко широко улыбнулся.

--Хорошо, -- сказал он , -- обсудим…

---

--И вы подписали этот договор?

Жак и Хуан Тафур сидели под навесом перед таверной на улице Линдоса, небольшого города, примыкавшего к твердыне госпитальеров, куда Жак так и не попал.

Каталонец, казалось, совершенно оправился после кораблекрушения. Но на дне его глаз таилась озабоченность. Он потерял свой корабль и закупленные товары. Жак не был виноват в этом, в конце концов, идея отплыть на Родос принадлежала Тафуру, но все равно чувствовал вину перед капитаном. И, пригласив его выпить, надеялся его порадовать. Но дон Хуан, выслушав рассказ о предложении Корнаро, был скорее недоволен.

--А что мне оставалось делать? Без кредита я ничего не добьюсь, и какая разница, у кого его брать – у госпитальеров или венецианцев? Венецианцы – даже лучший вариант, великий магистр бы мне писем к султану не дал, они заклятые враги. А венецианцам на это наплевать, их волнует только выгода.

--В том как раз и дело…

--Дон Хуан, я это прекрасно понимаю. Долг так или иначе придется отдавать. Так не лучше ли расплатиться образом, который предложил Корнаро? Жениться мне все равно когда-нибудь придется, и неизвестно еще, кого предложил бы мне отец.

--Но Корнаро требуют, чтобы вы объявили донну Катерину своей наследницей! А вы, подписав договор, сами затянули удавку у себя на шее!

Да, именно в этом таился подвох, и оттого Жак разозлился.

--Что ж ты сам капризы выдаешь, словно девица на выданье! Тебе корабль нужен или нет? Или на лодке до Барселоны дойдешь?

Он знал, что ударил по больному, и несколько устыдился своей резкости. Поэтому продолжил более мягким тоном:

--Чем скорее мы доберемся до султана , получим от него воинов и фирман на правление, тем быстрее разрешим все трудности. И я не хочу доверять в этом деле никому, кроме тебя. Конечно, женитьба – это удавка на шее. Но эта Катерина – всего лишь малолетняя писюха. Пройдет не меньше десяти лет, прежде, чем она войдет в брачный возраст. За это время я придумаю способ, как разрешить вопрос с женитьбой. В конце концов, дети часто умирают, не так ли? Вот и сестрица моя Клеопа недавно умерла, жаль, что Шарлотту не постигла та же участь. Это избавило бы нас от многих неприятностей.

Хуан Тафур кивнул и промолчал. Нечто в происходящем, помимо венецианских интриг, его смущало. Внезапная буря и чудесное спасение принца, который по всем признакам должен был утонуть – во всем этом Тафуру виделось вмешательство каких-то иных сил, нечеловеческих. Разумеется, об этом он принцу не сказал, да и сам не был уверен в том, что видел. Но нет людей более суеверных, чем моряки, а дон Хуан вдобавок был каталонцем.

Барселона была когда-то финикийской колонией Баркинон, одним из древнейших поселений на берегах Срединного моря. Затем финикийцев сменили иберы, а тех римляне, а тех – готы. Их верования смешивались, накладывались друг на друга, и никогда не забывались окончательно. И дон Хуан знал о морских божествах, которые нынче зовутся морскими феями или ведьмами.

И, когда он плыл по грозовому морю, в зеленой глубине, под шлейфом пены померещилась ему фигура, мелькающая среди подводных камней. До пояса фигура была женской, но вместо ног у нее был хвост… нет, два хвоста. То ли рыбьих, то ли змеиных, причудливо извивавшихся. И эта женщина – полурыба, или полузмея, увлекала за собой бесчувственного Жака де Лузиньяна.

В тот миг Тафуру показалось, что это морок, вызванный усталостью и страхом. Но потом, когда стало известно, что принц спасся, Тафур задумался о том, что видел – и что слышал о прародительнице семьи Лузиньянов.

Могла ли она – или кто-то из ее морских соплеменниц - прийти на помощь потомку Мелюзины?

Сам принц, однако, ничего не видел. Или видел и промолчал? Тогда промолчит и Тафур. До поры до времени.

Братья Корнаро также вели беседу в одной из комнат своего дома.

Андреа Корнаро был младшим из братьев, но выглядел более представительно. Семья и отряжала его туда, где надо было представительствовать. С выборами в сенат, правда, неудобно получилось. Подтасовку устроил Андреа, а выслали из Венеции Марко - мол , знал и скрыл. Ну да ладно, Марко нашел применение своим талантам.

Но сейчас Андреа несколько озадачен указаниями старшего брата.

--Значит, ты изменил свой первоначальный план?

План этот заключался в том, чтобы подогреть гнев короля Жана против сына, и отобрать у того Никосийскую епархию в пользу Андреа. Для того и понадобилась флотилия поддержки. И теперь Андреа с удивлением узнал, что Никосийская епархия из его рук уходит.

--Новый вариант более выгоден. И дому Корнаро и Серениссиме в целом. – Синьор Марко усмехается. От благодушия в его лице не осталось и следа. – Эта дура Мариэтта считает себя очень умной. Она согласилась стать моим информатором в надежде, что я помогу ее драгоценному сыну занять престол. И что самое смешное – я действительно ему помогу. Мальчик так жаден, что подписал договор, не обращая внимания на пункт, по которому Катерина остается его наследницей, независимо от того, будут ли дети от их брака.

--Но брат, Катерина ведь совсем мала! Кто знает, что может случиться?

--У меня есть и другие дочери. Дочери – хороший капитал для долгосрочных вложений, многие глупцы этого не понимают. Но мы в Венеции умеем играть в долгую. А ты, брат, не печалься из-за потери доходов от Никосии. Ни ты, ни дом Корнаро в накладе не останутся…