Бдение в Тенешваре

Глава 1

К редким посещениям узник давно привык. Полюбил тишину башни, куда из звуков внешнего мира проникали только воркотня голубей на карнизе да звон с колокольни церкви Матьяша. По этому звону и по положению солнца узник понимал, когда наступали праздники. Ну а тюремщик, что каждый день заглядывал в его «палаты», всегда готов был, положив крестное знамение, сообщить: «Сегодня милостью божией Пасха» или «Сегодня милостью Девы Марии Рождество».

Первое время узнику, было дело, присылали священников, и те никак не могли уразуметь, отчего он не желает с ними говорить. А объснялось дело просто: заключённый не знал по-латыни. Отдельные латинские слова казались знакомыми, а всё вместе — тарабарщина! Уже потом, много позже, он понял замысел своего пленителя: истосковавшись по общению, по церковным службам, он должен был переменить веру.

Хороший ход! Одним выстрелом тюремщики убили бы двух зайцев. Было бы чем отчитаться перед Римским Папой — он любит, когда «истинную веру» несут на восток, а иноземный правитель, в плену перекрестившийся в римскую веру, мог бы вернуться на родной престол только силой оружия. А у кого оружие? То-то же. Да и страну после этого пришлось бы обратить… С одной стороны, гуситская зараза не приживётся, с другой, родная Валахия окажется провинцией Венгрии… Хрен тебе, Ворон, не надейся! Не на того напал.

Собеседниками узника были книги — с ними можно не притворяться кем-то другим, не тем, кто ты есть. Они сами расскажут тебе всё, что пожелаешь: о путешествии монаха в страну Катай, о великом Александре, летавшем на орлах, о взятии города Трои… Попадались в книгах и карты, и этого узнику хватало на много дней: бережно разворачивал он сложенные вчетверо листы, раскладывал на столе и, пока позволял дрожащий свет лампы, разглядывал неведомые пределы мира.

Книги ему подбирал знаток своего дела; он быстро понял, что узник не читает по-латыни, и стал присылать то, что написано на иных языках. Церковных книг не на латинском наречии у короля Матьяша не имелось — грех! Зато всякого рода путеводители, описания путешествий и разговорники попадались в немалом числе. Владея немецкой речью, узник понимал и фламандскую; однажды ему попался фламандско-французский разговорник, где приводились названия разных ремёсел, материалов, орудий — так он выучил сотню полезных французских слов. Книги по военному делу писали часто на немецком, и это было истинной радостью для сердца. Немцы ещё и обильно поясняли рассказ рисунками, а в этом деле они были великие мастера. Попадались и книги по фехтовальному искусству, и даже кулинарная книжка затесалась в приличное собрание. Написана она была на забавном наречии, похожем на родное валашское, только латинским письмом, и помимо рецептов жаркого, пирогов и примочек от укуса пчелы между делом сообщала состав нескольких ядов. Это узник заучил на всякий случай — пригодится! Листая разнородные страницы, он временами забывал, что находится заключении, а не в своём книгохранилище в замке Тырговиште...

И вот книжное уединение прервано. Посетитель явился незнакомый: лощёный, надушенный, с завитыми усами, будто у таракана. А наряжен — такому только в балаган! Ножки тощенькие в чулочках, сверху кафтан, коротенький, будто не по размеру, в руке шапка вроде ермолки, что набожные евреи носят, только с пером. Таракан долго кланялся и подметал пером шляпы каменный пол обиталища важного узника, пока, наконец, сказал вразумительное слово по-румынски:

— Милостью божией король венгерский Матьяш просит господаря Влада посетить его сегодня и оказать ему честь, отобедав с ним. Если господарь дозволит, сюда немедленно будут присланы цирюльник и портные.

Узник оторвался от книги, изогнул бровь. Что, надо что-то ответить? Ну, будь по-вашему.

— Передай государю венгерскому, что я счастлив принять его приглашение.

Собственный голос показался узнику незнакомым: давно не разговаривал, охрип. Лощёный красавец опять долго извивался в поклонах, прежде чем покинул комнаты, оставив по себе на память стойкий пряный аромат. Как баба, ей-богу! Может, он содомит? И где король такого шута выискал?

Обещанные цирюльник и портные в самом деле прибежали и принялись за дело. Брадобрей, сверкая бритвой, принялся приплясывать вокруг узника, и тот ощутил прикосновение холодного металла совсем не там, где надо... Клятый умелец собирается его полностью побрить! Узник заорал во весь голос, как на поле боя:

— А ну брысь, поганый! Руки прочь!

Цирюльник, отпрыгнул, будто ужаленный, закрестился, уронив бритву. А узник продолжал командовать:

— Бороду убрать, усы подстричь, волосы завить. Более ничего с моей особой делать не смей. Уразумел?

И тут понял, что ни беса проклятый цирюльник не уразумел — не понимает он по-валашски. Тьфу ты, напасть… Узник собрался с мыслями и, как мог, перетолковал приказы на немецком. Цирюльник закивал, засуетился, бормоча под нос: «Шнуурбарт, шнуурбарт...»

Побритый и завитый, узник велел развернуть то, что принесли портные, уже подозревая, что дело нечисто. Ну точно! Приволокли такие же чулочки и какую-то женскую доху с меховой оторочкой. Рубашка хоть приличная, и то радость.

— Это унесите, — распорядился он. — Пусть доставят мою одежду, да меч не забудьте. Без меча, так и скажите, ни шагу не ступлю. У, содомиты!

Когда его, ничего не подозревающего, схватили и поволокли в башню, оружия при нём не было — он верил, что находится у друзей. Теперь от этой веры не осталось и следа: ты по-волчьи — и я с тобой по-волчьи. Все те годы, что он провёл в своей башне, рубашки ему исправно приносили новые, а вот кафтан и пояс были те самые, давнишние. Но был и ещё один кафтан, нарядный, и шуба была, да не какая попало — лисья, роскошная. Ехал-то на торжество…

Прежний кафтан оказался широк в поясе — хозяин его отощал за время заключения. Когда мелкий придворный чин, тоже наряженный как шут, почтительно подал ему заввёрнутый в сукно меч вместе с поясом, узник понял окончательно, что ветер переменился — быть может, он больше не узник? Что-то важное стряслось в мире, что король венгерский вспомнил о нём. Препоясавшись мечом и надев шапку, он зашагал следом за семенящим в неудобных туфлях шутом по дымным, освещённым факелами коридорам Будайского замка.

Король Матьяш пружинисто поднялся при появлении гостя-узника, раскрыл объятия:

— Брат мой, сколь рад я видеть тебя в добром здравии! Да благословит тебя Господь и да прострёт свою милостивую руку над твоей главою!

Обращение «брат мой» означало, что из узника «гость» короля превращался в равного ему по статусу властителя. Господаря Валахии. Даже если в Валахии теперь другая власть.

— И я безмерно рад лицезреть тебя, о славный мой брат, и убедиться, что ты здоров и благополучен. Благослови тебя бог.

О том, что видеть его в добром здравии король мог в любой день, совершнив лишь небольшое путешествие в старую Надвратную башню, «гость» умолчал — момент неподходящий. Извиваться змеёй, когда надо, господарь валашский умел не хуже своего «радушного хозяина».

Рассматривая короля Матьяша, бывший узник отметил, как время изменило Ворона. Наполовину уже седой, от крыльев носа легли вниз глубокие нерасходящиеся складки, и мелкая сеточка морщин разбегается от уголков глаз, как рыбий хвост: ослаб зрением, всё время щурится… Впрочем, он наверняка и сам не краше. Цирюльник не показал ему зеркала, да и ладно: налюбуется ещё на своё величество.

А одет король венгерский был тоже шутовски, разве что вместе кафтанчика-обдергайки носил длинный кафтанище, похожий на турецкий халат. А на голове — самый настоящий дылбенд! И даже кончик шарфа свисает сбоку. Вот так новости! Неужто османы захватили Венгрию, иначе зачем королю наряжаться на османский манер?

— Прошу, садись, мой царственный брат, и насладись скромной трапезой, а потом настанет время поговорить о суетных делах мира сего, — Матьяш лично проводил гостя (да, теперь он снова гость!) к резному креслу. Смотрелось оно хлипко — только тронь, и ножки разъедутся. Гость с опаской сел — ничего, стоит!

Корль вознёс молитву, и слуги тут же засуетились вокруг: поднесли чаши для омовения рук, налили вина, подали хлеб, уложили на блюдо перепелов, начинённых сливами и орехами… Король венгерский, надо думать, понимал, что «гостя» снедает беспокойство: что случилось в мире, что его судьба так переменилась? — и нарочно тянул время. Что ж, играть по этим правилам гость обучен с детства, со времён, когда ему пришлось жить при дворе сутлана Мурада. Молчать и ждать — полезное искусство!

Блюда сменяли друг друга, король венгерский непрерывно вежливо говорил, не сообщая ничего дельного, господарь валашский кивал и восторгался… Когда обед был окончен, Матьяш махнул рукой в воздухе, будто отгоняя муху, — и слуги все до одного поспешно выбежали. Тяжко закрылись двери обеденной залы, снаружи грохнули алебардами об пол часовые.

Матьяш сразу стал серьёзен, набежала на лицо тень заботы, ещё больше состарив.

— Брат мой, на границах христианского мира беда.

Господарь валашский хмыкнул. Новости устарели! Уже почти сотню лет здесь одна беда сменяет другую. Прошлая погибель звалась тартары, нынешняя — османы.

— Святой престол зовёт на битву! И в христианских сердцах сей призыв нашёл отклик…

— Брат мой, — прервал его валах, — ты же не на амвоне, оставть риторику. Убеждать меня нет нужды, ты по делу говори. Какие силы, откуда, куда, кто командует?

Матьяш оглядел гостя-узника, желая убедиться, что тот не шутит. Видимо, убедился — в самом деле оставил пафос, начал простыми словами:

— Султан Мехмед уже на наших границах. После смерти князя Кастриоти Албания не смогла сопротивляться, османы снова в Эльбасане. Гирей штурмует Каффу, а если генуэзцы не выстоят, с востока нас прикрывать будет некому! Венеция вынуждена заключить мир с султаном, и теперь он всею силой развернётся против нас…

— Ты кого именуешь «нами», Ворон? — снова прервал его гость.

— Молдавию, Венгрию, — начал перечислять Матьяш, помялся и добавил:

— Валахию…

— За Валахию теперь в ответе тот, кто на её престоле, — усмехнулся валах. А сам призадумался: последнее, что он помнил о родном княжестве, — это то, что новый господарь получил его из рук султана! Что же там стряслось?

— Христианский престол не вынес вероотступника, — сказал Матьяш, снова впадая в пафос.

— Погнали Раду? — обрадовался валах. — И кто же там теперь?

— Не торопи, брат, всё расскажу по порядку! De jure Раду по-прежнему господарь, но на деле бояре воюют с ним. Пока султан не видит, там идёт восстание за восстанием. Уже не могу припомнить, когда Раду в последний раз видели в Тырговиште…

Бывший господарь удовлетворённо кивнул. Бояре для правителя, конечно, известный гвоздь в подошве, но всё же свои, православные. Басурмана над собой не вынесли, буйные головушки!

— Я помогу тебе войти в Валахию победителем и вернуть престол, если ты сперва поможешь мне, — высказал наконец Матьяш самую суть.

— Да как же можно, — притворно удивился валах, — ведь я изменник, османам продался. Разве не ты мне такие обвинения бросал при всём народе? Выходит, ошибка вышла?

— Ошибка, — покаянно произнёс мадьяр. — Ошибка то была, брат! Не разглядел я истины, каюсь…

— В церкви кайся, — махнул рукой господарь. — Мне-то что твои раскаяния. Сколько ты у меня лет жизни отнял?! Страну мою басурману предал! Что обещал — во всём обманул ты меня, Ворон. А теперь мне предалагешь снова твою задницу королевскую из костра тащить, так, что ли?

Матьяш не смутился — королевская выучка, куда там!

— Долг мой перед страной, которая мне божей милостью вручена, — оберегать её и верность Святому престолу сохранять. Прочие обязательства…

— Можно и нарушить, конечно, — горько докончил валах. — Да ведь не ради спасения страны ты меня предателем объявил. Славой поделиться пожалел — славой сокрушителя османов! Мы дрались, а вы, верные Святому престолу, за Дунаем стояли! Глядели, как мы с басурманами грудь в грудь режемся — так было?! Ну, признайся, так?!

Господарь вскочил на ноги, грохнул кулаком по столику на хлипких ножках — с него посыпались кубки, ложечки, блюдца.

— Чем жы ты теперь купить меня хочешь — вернуть то, что сам же отнял? Опять мне голову подставить за твои мечты о Великой Венгрии?

Гнев его был непритворен — притворяться здесь нельзя. Но у него тоже выучка имелась! Пусть король венгерский видит, что прощение у валаха вымолить непросто. Теперь можно дожимать, додавливать — некуда ему деться. Слишком велика сила османов, ему нужна Валахия, а Валахия без Влада Дракула не выстоит. Так что пусть торгуется, мадьярская гадина, пусть поёт покаянно. Надо немного сбить с него спесь.

— Нет уж, Ворон, больше я в твои игры не играю, довольно. Вели отвести меня обратно в башню, да пусть пришлют ещё немецких трактатов про мечевой бой. Очень уж хорошо пишут, еретики!

— Погоди, Влад, — примирительно начала Матьяш. — Я ведь не всё досказал.

Голос его и правда стал иным: не государь, раздающий милости, а проситель, что взывает к сильному заступнику.

— Драться мы будем — османы уже наши пограничные крепости на зуб пробуют. Но тут ещё другое… В Темешваре порча. Скот и люди умирают, будто бы изнутри источенные болезнью, но это не зараза — по воздуху не передаётся. Святые отцы считают, что это дьявольское… Экорциста присылали из Зальцбурга — пропал по пути в Оравицу.

Матьяш помолчал, теребя отороченный мехом рукав.

— Это нечистая, Влад. Ты знаешь, что делать, а больше, видно, никто не знает…

Господарь валашский не сказал ни слова, но все его размышления о престоле, о подлом венгерском короле, об османах ушли в туман, подёрнулись дымкой забвения. Под закрытыми веками, будто огненное клеймо, возгорелась печать Аль-Хидра.

«Клятва твоя первыше иных клятв, данных перед людьми. Прими — обретёшь силу, подобную силе слова Пророка. Откажись — вернёшься в число людей обыкновенных, не избегающих судьбы, и забудешь всё, чему научен в этих стенах. Решай сам, Валид. Решай сам».

Незримая, тайная от человеческого взора, печать лежала не на плече — на душе. Сколько же лет прошло, не позабыл ли он всё изученное? Нет, всплывает в памяти по первому зову.

Влад открыл глаза, посмотрел в лицо Матьяшу:

— Я тебя за язык не тянул: дашь мне войско, я войду в Тырговиште и верну себе престол. Клятвы не требую — веры твоим словам у меня больше нет. Пусть Господь рассудит. А сейчас собери мне конный отряд и придай к нему попа, да такого, чтобы в битве бывал и от вида крови в обморок не падал, будто девица. А кстати, дервиш у тебя в башнях случайно не сидит? Жаль… Пригодился бы.

Глава 2

— «Ничье ходатайство не имеет веса перед Ним — лишь того, кому дозволено. Когда же страх покинет их сердца, они спросят: "Что же сказал ваш Господь?" Те ответят: "Истину, ибо Он — высочайший, великий"». Уразумел?

Голос алима Сулеймана звучал молодо и звонко, а цепкая память хранила всю Книгу до последнего аята. Назойливый, как муха над блюдом шербета, он с великим усердием взялся за дело, которое почитал неблагодарным и бессмысленным. Но ведь поручил его просвещённому алиму сам султан Мурад, разве можно уклониться?

Ясно было, что наставление юного кяфира-заложника в законах Пророка ни к чему не приведёт: он не обладает ни прилежанием, ни — главное — желанием понять истину. Алим знал это, но продолжал уроки. И Влад знал это, но продолжал уроки посещать. У него-то вовсе не было выбора.

Султан поставил перед алимами и фатихами задачу обратить детей валашского господаря в истинную веру. А чтобы у них не было сомнений в неизбежности этого, мальчишкам многажды показали, какая кара падает на головы отступников, что попытались обмануть Аллаха, произнеся шахаду ложно. За преступления, прямо упомянутые в Книге, исламский суд выносил смертные приговоры и передавал их на утверждение султану. Братьев-валахов приводили смотреть на казни, и потом много ночей подряд они не могли спокойно спать…

Однако если младший валашский царевич понемногу смирялся со своей будущей судьбой, то старший вызывал у почтенного алима Сулеймана совсем иные подозрения… Однажды в священный месяц рамадан, когда уже село солнце и показалась первая звезда, алим призвал своего нерадивого ученика и велел поклониться сидевшему на подушках странному старику.

— Ас-сяламу алейкум, юноша, — уронил старец. Влад привычно пробормотал «ва-аляйкя-с-салям» и опустил взгляд, стараясь не слишком таращиться. Что в султанском дворце делает этот оборванец? Халат заплатан, сапоги стоптаны, штаны протёрты на швах, единственная новая вещь на нём — зелёное полотнище чалмы поверх затёртой, выгоревшей шапки. Кто же он? На дервиша не похож, на посла тем более… Но раз он здесь, значит, на то есть позволение султана. Чуднó живут басурмане! Вечно у них не разберёшь, кто высокого рода, а кто простолюдин, да и мыслят они об этом как-то по-иному.

— Пусть он сядет, — обратился пришелец к алиму Сулейману. Тот показал Владу: садись, мол, хватит торчать, как пень. Влад опустился, скрестив ноги, на тощую подушку, приличествующую его сомнительному положению.

— Так ты не стремишься принять истинную веру, юноша? — спросил незнакомец таким тоном, будто они вели уже этот разговор.

— Нет, — выдохнул Влад раньше, чем сообразил, что надо быть осмотрительнее. Вот сейчас Сулейман или этот горделивый хаджи велят схватить его, отправить поутроу на площадь и там… Он содрогнулся. И тут же одёрнул себя: его казнить не за что! Он не отступник, не язычник и не совершил никакого преступления. Пусть сначала докажут!..

— Похвально, — кивнул хаджи.

Влад онемел. Сколько он наслушался упрёков от алима Сулеймана и даже от самого султана: мол, коснеет во лжи и не видит света истинной веры…

Незнакомец вдруг поглядел ему прямо в глаза — а глаза-то яркие, как у молодого: в них сочувствие и обещание поддержки.

— Верующие в единого бога суть братья правоверных, главное, чтобы не служили демонам и шайтанам. Всевышнему ведомо, кто почитает его, пусть и под разными именами, а кто отвратил от него своё сердце и устремился к демонам. Будь верен, юноша, ибо нельзя стать угодным Аллаху, отрекаясь от своего сердца.

И, обращаяясь уже к Сулейману, наставительно добавил:

— Так гласит иждма!

Однако почтенный алим, кажется, и не спорил.

— Я смотрю в глубину твоего сердца, юноша, — продолжал хаджи, обращаясь уже к Владу, — и вижу твою отвагу и твою ненависть. Когда обе они совьются в твоей душе подобно двум змеям, порождающим потомство, от них родится безумие. Ты погибнешь сам и погубишь многих вокруг тебя, ибо безумие ослепит тебя, и вместо голоса разума ты будешь слышать только шёпот шайтана.

Влад задохнулся от обиды. Что же, значит, терпеть всё, что османы делают с его семьёй? С его родиной? Тут хочешь не хочешь, а поневоле станешь безумен! Но ему удалось взять себя в руки: последнее дело спорить с каким-то важным басурманином прямо во дворце у султана. Кто его знает — щёлкнет пальцами, и отправят его и Раду на галеры…

— Я вижу, что твой дух силён, и хочу направить эту силу в благое русло. Сядь ближе.

Влад подвинулся к странному хаджи, а Сулейман, напротив, отошёл подальше.

— Ты уже знаешь, юноша, что шайтаны часто толкают людей, даже самых праведных, на путь порока, и от этого происходят тысячи тысяч бед. Но есть беда много худшая: иногда шайтаны оставляют людям поучения, как призвать их в мир. Конечно, безумцы, соблазнённые их посулами, верят, будто призванные нечистые будут выполнять их желания… глупцы! Найдя дорожку к людям, нечисть порабощает тех, кто призвал её. Кроме того, есть и такие злые существа, которые были свободны духом, но выбрали зло. Они ещё опаснее, ибо походят в своих желаниях и пороках на людей. С этими-то нечистыми силами я сражаюсь всю мою жизнь, как наставляли меня благочестивые учителя, и хочу обучить тебя этой борьбе. Мне не важно, как именно ты почитаешь Аллаха — как последователь пророка Исы или как истинно правоверный. Важно другое: не допускай в своё сердце демонов, укрепляй его верой, и будешь побеждать. Ты станешь учиться, Валид?

— Молитвам? — не понял Влад.

— Искусству воинов Света. И молитвам тоже, если понадобится. Ни одно оружие не бывает лишним. Ты станешь учиться?

— Стану, о почтенный… не знаю твоего имени.

— Оно тебе пока не нужно. Я буду приходить тогда, когда смогу, а ты в моё отсутствие будешь выполнять задания, что я тебе оставлю. Ты читаешь на нашем языке?

— Да, учитель.

— Похвально. Но помни, — тут старец снова глянул Владу в глаза своими глазами, яркими, как звёзды. — Об этой науке не кричат на площадях. Шайтаны ищут каждого, кто знает тайну побед над ними, и ищут погубить его. Будь осмотрителен.

Старик поднялся на ноги удивительно лёгким движением, будто молодой:

— Алим Сулейман будет приводить тебя ко мне в положенное время. А пока изучи это, — в руку Влада лёг тоненький свиток. — В следующий раз ответишь на мои вопросы по прочитанному. А мне пора.

И почтенные фатихи вдвоём ушли, оставив Влада в недоумении.

Время потеряло для княжича скучную тягучесть: задания странного хаджи занимали почти все его дни. Алим уже не так приставал к нему с поучениями, разве что для порядку иногда занимался с нерадивым учеником толкованием Корана. Впрочем, Влад теперь по-новому смотрел и на эти занятия. В свитках, что передавал ему хаджи, говорилось, что иногда само звучание слов Книги может лишить силы порождений мрака.

Он читал про г’уль, что живут на пустынных кладбищах и нападают на одиноких путников, о разновидностях джиннов, добрых, злых и свободных, о существах, что кормятся живой кровью, — их было немало, одно другого гаже и опаснее. Попадались истории о змеях, принимающих человечий облик, о ведьмах, что дурманят разум человека с помощью зелий и продают его душу в рабство Иблису, о ложных дервишах, что выдают себя за праведников, а сами занимаются чёрным колдовством.

Чем больше Влад читал про нечисть, тем больше узнавал о людях. Учитель был прав: неразумные гордецы призывали на подмогу тёмные силы и сами попадали в их ловушку, причём частенько по таким смешным причинам… Алчность до денег и славы, желание отомстить за мелкие обиды, глупая вера в чудеса приводили тысячи людей в объятия демонов. По крайней мере, так выходило по рассказам, что попадались в свитках учителя.

Однажды жарким летом, когда без крайней нужды никто не выходил из-под прохладной крыши до заката солнца, хаджи приехал надолго. Влад приходил к нему в заброшенную купальню на окраине столицы, просторную и прохладную. Там хаджи учил его драться мечом и палкой, голыми руками и всяким подручным хламом. Несмотря на преклонные года, старец был на диво быстрым и сильным, и первое время молодой княжич уставал много раньше, чем учитель. Тогда хаджи велел каждый день упражняться с тяжёлыми гирями, прыгать, подтягиваться и приседать по пятьдесят раз, а месяц спустя увеличил урок до семидесяти раз. Всё лето каждый вечер Влад в сопровождении почтенного алима Сулеймана отправлялся в купальню и скоро заметил, что учитель уже не так часто валяет его по пыльным плитам и укладывает носом в пол.

— Похвально, — подвёл итог хаджи своим любимым словечком и уехал снова, сказав на прощание:

— Мы увидимся с тобой ещё однажды — ты должен закончить обучение. А потом ты вернёшься домой.

Учитель исчез, а Влад два дня не мог сосредоточиться на занятиях — так растревожили душу последние слова хаджи. Он привык верить ему — учитель слов на ветер не бросает. Что же такое должно случиться, какая неведомая сила вернёт его на родину?!

Между тем пошёл уже пятый год, как Влад и Раду обитали «в гостях» у султана. Вести из дома доносились редко и урывками, трудно было разобрать, что же там творится на самом деле. Влад старался погрузиться снова в своё учение, чтобы успокоились безумно скачущие мысли. Среди уроков хаджи был и такой: что бы ни творилось, умей укротить бурю в душе, очисти мысли и стань подобен высокой белой скале, вознесённой над морем. Высокой скале… подобным высокой скале… высокой… спокойной… неподвижной…

И всё же тревожное ожидание выматывало душу. Когда хаджи появился снова, Влад едва не схватил его за рукава, чтобы вытрясти ответ: когда же, когда и как?!

Но учитель завёл разговор сперва о другом:

— Я уже не успею обучить тебя большему искусству. Мне пора уехать надолго, а годы мои не вечны. Скорее всего, мы с тобой больше не встретимся, юноша. Поэтому сегодня я должен принять твою присягу.

И, видя беззвучный вопрос в глаза ученика, неторопливо пояснил:

— Ты овладеешь силами, которые составляют важную и страшную тайну. Многие земные владыки хотели бы поставить их себе на службу, но ты и сам теперь знаешь, отчего это безумная мечта не может исполниться. Искусства наши принесены в мир великим Хызром, которого арабы называют Аль-Хидр. Иные рассказывают, что он был послан пророком Исой укрощать джиннов, но всякому очевидно, что это не так хотя бы по той причине, что аль-Хидр совершал свои чудеса много раньше рождения Исы.

Истина же в том, что он по рождению был джинном, но в отличие от многих своих собратьев выбрал праведную сторону, почтил Аллаха и был причислен к светлым силам. Он защищал всё живое от происков Иблиса, и те немногие, что могут пройти его дорогой, должны дать нерушимую клятву: сражение с тьмой превыше всех иных обетов и законов. Готов ли ты дать такую клятву? Ты свободен в выборе: если ты откажешься, я просто не открою тебе последней тайны, и твои знания останутся только знаниями, как у книжников, приверженных любви к древним преданиям.

Клятва твоя будет первыше иных клятв, данных перед людьми. Прими — обретёшь силу, подобную силе слова Пророка. Откажись — вернёшься в число людей обыкновенных, не избегающих судьбы, и забудешь всё, чему научен в этих стенах. Решай сам, Валид. Решай сам.

Учитель помолчал, и в глазах его Влад впервые увидел сомнение:

— Ты владыка по рождению, и клятва Аль-Хидра может вступить в противоречие с твоим долгом правителя. Однако мудрец всегда найдёт как примирить непримиримое…

— Я готов, — выдавил Влад пересохшим горлом. Он вернётся домой… кем? Быть может, князем валашским, а быть может, простым путником, рабом или вовсе мёртвым телом в гробу. Что толку загадывать? Как бы ни вывернулась судьба, одна дорога у него будет всегда — уничтожать нечистых. Чем плохо?

— Клянись, — учитель встал перед ним во весь свой небольшой рост, и Влад понял, что он уже на голову выше хаджи. — Клянись, что первым врагом своим будешь почитать Иблиса, коего твои браться по вере зовут Сатаной, вторым врагом — всех его порождений и посланников, третьим же — людей, что попали в его сети и не раскаялись.

— Клянусь…

Рука учителя коснулась правого плеча Влада — и обожгла, будто раскалённое железо.

— Ты наш. Теперь наклонись ко мне, юноша, и я открою то, что даст тебе истинные силы…

Когда Влад снова смог видеть и слышать, что творится вокруг, он сидел в комнате для занятий с алимом Сулейманом, на дворе светало, и над столицей султана неслась перекличка азанов с разных минаретов. Восход. Что же с ним было ночью?

Память нескоро собралась воедино, будто кувшин, рабитый на можество черепков. Отчасти эта память и в самом деле была памятью Влада Басараба, наследного князя валашского, а отчасти… Печать горела на плече, незримая, но ясная.

Тем же днём султан призвал Влада к себе и объявил, что законный правитель Валахии, отец Влада, убит, а княжество бедствует под властью коварного Владислава, что пляшет под дудку венгерского короля. Султан желает вручить Валахию законному правителю и впредь поддерживать с ним добрые отношения, ибо молодой Влад познал в полной мере милость османского владыки и его стремление к миру.

Влад почтительно слушал всю эту ложь, вновь и вновь вызывая в мыслях видение нерушимой белой скалы над бушующим морем. Пусть султан упражняется в красноречии, таковы правила игры в доброго владыку и его верного слугу. Главное — он возвращается домой. Да, его приведут на престол османские пики, но это его престол. И будь что будет.

Глава 3

Выехали из Буды поздним летом, после Петрова дня. Матьяш дал понять, что готовится начать наступление осенью, сразу как закончат с уборкой урожая. До этой поры надо покончить с угрозой в Тенешваре — город станет важным местом в будущей войне, очень уж удачно расположен.

Господарь не назвался настоящим именем: оказывается, за время, что он провёл в Надвратной башне, о нём распространились такие слухи, что хоть беги. Казни пленных османов, которые он почитал делом неприятным, но необходимым для острастки и ради убедительности, ушлые писаки представили как дьявольскую порочность его натуры. Писали, что он пьёт кровь невинных девиц и рубит головы направо и налево, жжёт детей живьём… Отчего-то про старого венгерского короля, отца нынешнего, никто не посмел написать, что он по дьявольски испорченной природе своей старшего господарева брата похоронил заживо!

За эту клевету с Матьяша, конечно, не спросишь — слова не вернуть, десять лет чернил его проклятый Ворон, знал бы сразу — ни за что бы не пошёл на сделку… но печать, печать! Служение воина Аль-Хидра превыше себялюбия и жажды справедливости, он сам этого хотел, по доброй воле принёс присягу.

Пришлось назваться пока воеводой Сеги, иначе при одном звуке его имени, что долетит до захваченных османами городов, раньше времени встревожатся проклятые басурмане. Пусть пока думают, что они в безопасности!

Отрядом, что сопровождал Влада, командовал молодой буйно усатый рыцарь на красивом буланом коне. На привалах он много пил, громко пел, в дороге не пропускал вниманием ни одной женщины от десяти до восьмидесяти лет, и сперва господарь валашский решил, что рыцарь сей никчёмен и к бою негоден. Однако вскоре оценил, какой порядок сохраняет отряд, как споро бойцы ставят лагерь. В караулах не спят и по сторонам не глазеют, младшие офицеры расторопны и знают своё дело, даже кашевар кормит пристойно. Нет, зря он подумал нехорошо про этого Иштвана Батори!

Отряд его, правду говоря, состоял из наёмников, собранных где попало, — над шагающей колонной летала немецкая, чешская, венгерская, даже итальянская речь. Молились бойцы тоже на разный манер, хотя поп с отрядом ехал лишь один. Но если когда эти молодцы и были разбойниками и мародёрами, то явно давно забросили это ремесло.

Как-то вечером, после молитвы, Влад спросил Иштвана как бы между делом:

— А давно ли ты служишь королю Матьяшу?

— Недавно, — беспечно отозвался рыцарь. — Он мне пообещал, что, если покажу себя в этой истории в Тенешваре, он меня назначит королевским капитаном и даст большой отряд для похода на османов.

— А ты хочешь идти на османов? — усмехнулся Влад.

— Не то чтобы хочу, а только без них дышится легче. Говорят, Папа Римский опять даёт денег на избавление христианских земель от неверных. Если король сможет объединить всех, кто против них, мы их побьём, пожалуй! А ты в это не веришь, воевода?

— Король Матьяш знает, что делает, — политично сказал Влад.

Ворон может объединить всех, что правда, то правда. А вот потом что будет? Ворон не вечен, и всё, что он собрал, рассыплется в прах. А второго такого умника долго ещё не произведёт земля, такая шельма раз в сто лет родится.

Когда подошли к Сегеду, видны стали первые признаки приготовлений к войне. В Сегеде собирались рыцари со своими отрядами, но до полного сбора ещё далеко — урожай не убран. Сходилось в Сегед и городское ополчение, и городские отряды иной раз смотрелись побогаче рыцарских.

Встречались и наёмники, в основном чехи. Влад подозревал, что многие из них недавно ещё маршировали под знаменем чаши, но в нынешние времена всё смешалось. Чехи воевали с чехами за венгров, немцы — с немцами за испанцев, тьфу, Господи прости, мир на голову встал! Османы не могли бы найти лучшего времени, чтобы отхватить себе новые земли. Нет, надо поскорее возвращаться домой, наводить там порядок — и тогда смерть османам! Довольно сделок, договоров, соглашений, всё это коту под хвост: султан дал слово — султан взял слово, султан хозяин своего слова!

Ближе к Тенешвару дороги стали пустыннее, начали попадаться хутора и деревеньки, где не видать было ни живой души. Притом здесь не было ни пожаров, ни побоищ… чертовщина, Матьяш прав! Одно такое поселение Влад решил осмотреть.

Давно не политые огороды сгорели под жарким солнцем, поля за деревней стояли золотые, и зерно сыпалось на землю — время уборки уже, считай, кончалось. Яблони в садах клонили к земле тяжкие ветки, виноградные кисти светились изумрудами — некому срезать. Трупов на улицах не было видно; Влад шагнул в один дом наугад — вся утварь на месте, только креста нигде не видать. Может, украли, конечно, — но чего тогда не взяли совсем новый топор и вышитое полотенце? И нож хороший лежит где брошен…

В замешательстве он вышел на улицу, и тут его догнал Иштван:

— Посмотри-ка, воевода, вон туда.

— Что там? — Влад повернулся куда сказано.

— Кладбище.

А котелок у него варит, у этого рыцаря! Свежих могил на кладбище — почти полсотни, это при том, что в деревне жили, может, двести-триста душ. Влад попинал земляной холмик: ещё не полностью осел. Месяц назад закопали, не больше.

От деревни бежал, обливаясь потом, младший офицер:

— Господин, мы нашли мощи!

Влад поперхнулся:

— Что нашли?

— Мощи нетленные, воевода, — повторил офицер. — Изволь поглядеть, мы на двор принесли.

На столе под яблоней в одном из дворов лежало что-то скорченное, тёмное, сухое. Солдаты столпились кругом без шапок, кто-то крестился. Лысоватый немец бухтел в заднем ряду:

— Никакие это не мощи, тьфу на вас, идолопоклонники! Грязь какую-то нашли…

— Молчи ты, анафема! — толкали его в бок. — Сам же видишь — останки нетленные.

Господарь подошёл поближе — солдаты почтительно расступились. Скрюченное и высохшее нечто и в самом деле было когда-то живым существом, это несомненно: под плотно прилегающей кожей видны были очертания костей, только череп где-то потерялся.

— А голова где? — спросил валах.

— Не видели, воевода, — доложил офицер. — Без головы нашли.

— Младенец это, — пробормотал сивоусый венгр и перекрестился.

Влад коснулся пальцами костей — многих солдат передёрнуло. Перед мысленным взором валаха поплыли прихотливо сплетённые строчки, зазвучал в ушах голос хаджи… Господарь открыл глаза, оглядело солдат:

— Не вздумайте про эти мощи в церкви рассказать! Это кролик.

— Что?..

— Кролик это. Просто усох.

Бойцы недоверчиво посунулись к столу. Влад показал:

— Вот глядите, какие задние ноги — видите, стопа длинная, а это передние сложены, а вот позвонок от хвоста. Будь у него череп на месте, вы бы и сами всё поняли.

— Мо-о-ощи! — заорал рослый загорелый силезец. — Аааа-ха-ха! Мощи! О-ох, не могу… ой, держите меня… мощи, хааа!

Вслед за ним покатились со смеху и остальные, священник тоже неприлично хихикал, не забывая креститься. А Владу было не до смеха. Оно отозвал в сторонку Иштвана:

— Смеяться тут не над чем. Это мумия.

Рыцарь поморщился:

— Что за басурманское слово?

— Так называют высохшие тела. Видишь, из него ушла вся вода. Обычно так бывает в пустыне или там, где всегда холодно.

— Обычно? То есть тут, у нас, такого быть не должно?

— Верно, — кивнул валах. — Из этого кролика высосали жизнь вместе со всеми соками.

Рыцарь поджал губы:

— И кто это сделал?

— Те, кого мы ищем.

Хотя стоял ясный день, Иштван нервно огляделся:

— Хочешь сказать, что они где-то поблизости бродят?

— Обычно такие твари появляются после заката. Солнца они боятся.

— А… хм… защита от них есть?

Влад задумался:

— Если это те, на кого я думаю… Защита одна: не ночевать близ места, где лежат мертвецы.

Рыцарь и вправду был понятлив — покосился в сторону кладбища.

— Да, они тоже наверняка от этого умерли, — произнёс господарь. — С этого дня прикажи отряду в темноте по одиночке не ходить — даже до ветру пусть втроём бегают. И с оружием. И костры надо жечь поярче.

— И всё это не поможет, — сумрачно заключил Иштван.

— Ну, хоть поддержит. Вели обыскать деревню: тут наверняка ещё таких вот «мощей» полно.

Влад оказался прав: без особого труда солдаты нашли десяток мумий. Куры, собаки, телёнок, коза, свинья, голуби… Людей, правда, не было, но это ни о чём радостном господарю не говорило.

Дорóгой Батори теперь ехал бок о бок с Владом и всё расспрашивал про нечистых. Рассказать ему было особенно нечего: если не знаешь, с чем имеешь дело, остаются одни бабкины сказки да страшилки, какими крестьяне детей пугают. А по делу: что, кто, откуда, — Влад пока и сам ничего не знал.

Окрест самого города Тенешвара, однако, всё было тихо: на полях убирали хлеб, бесконечные возы с зерном тащились по дороге, в корчмах варили пиво… Злая напасть будто обходила эти места, а между тем Матьяш сказал, что беда идёт отсюда.

Против города на холме возвышался, как крепость, монастырь, обнесённый могучей стеной. Обитель жила богато: крыши крыты ещё не потускневшей новой черепицей, со звонниц неслась звонкая перекличка множества колоколов, крестьяне везли к монастырским воротам, могучим, будто в замке, гружёные хлебом телеги, гнали волов, овец.

Влад указал перчаткой на монастырь:

— Бывал там кто-нибудь?

Ответом был дружный хохот.

— То женский монастырь, воевода. Мы бы и побывали, да епископ против! — объяснил кто-то из весельчаков.

Иштван просветил господаря:

— Монастырь святой Урсулы ныне богат, да нравы там очень строги. Там в монашестве пребывают дочери многих славных рыцарских родов, овдовевшие или незамужние. Сам король им оказывает внимание, видишь, как отстроились?

Из монастыря, разминувшись с крестьянским обозом, тем временем вышла процессия. Впереди шагала рослая сухая старуха, за ней — женщины средних лет, ещё дальше — молодые, а последней — и вовсе девочка, лет десяти, не больше. Все, кроме старшей, несли укрытые полотном корзины и увязанные свёртки.

— В тюрьму пошли, хворых лечить и кормить, — сказал лысый немец и перекрестился.

На рыцарей монашки не глядели, будто на пустое место, только девчонка в хвосте процессии вдруг подняла взор на Влада — и на плече его зажгла нестерпимо печать Аль-Хидра. Он поспешно отвернулся.

Монашки ушли в сторону города, и Влад поскорее подозвал Батори, обсуждавшего с офицерами стати и красоты урсулинок:

— С этой минуты слушай мои приказы, не пропуская ни единого слова, и выполняй всё в точности. Опасность кругом, рыцарь, не зевай! И воинам своим объясни доходчиво: мы в стане врага.

Иштван стал серьёзен:

— Как прикажешь, так и сделаем. А что стряслось?

— Расскажу, когда станем лагерем… ну, скажем, вон там у леса. Чтобы нас с монастырских стен не видали.

Глава 4

Услышав приказы Влада, Батори разинул рот:

— Господи помилуй, да в уме ли ты, воевода?! Всякое я в жизни видал, но такого даже османы не творили!

— Ещё натворят, когда ворвутся сюда, — мрачно предрёк валах. — Ты сам говорил, что хочешь отличиться, чтобы повести потом отряд на басурман. Вот сейчас и увидишь, каковы басурмане на деле.

— Да какие же там басурмане — женский монастырь ведь! Побойся бога, воевода, во что ты нас втравить хочешь!

Влад задумался. Для него сомнений быть не может, но как убедить отряд?..

— Ладно, рыцарь, покажу тебе сегодня ночью, во что мы влезаем. Хоть и не по душе мне лишний день терять, но зато своими глазами всё увидишь. Возьми с собой тенантов, пусть тоже посмотрят.

Солнце ещё не село, когда четыре человека укрылись в придорожной канаве, так чтобы видеть ворота монастыря. Сколько придётся ждать, Влад не мог сказать, но рассчитывал, что сегодня ночью удастся увидеть то, зачем они пришли. Как раз и новолуние, время самое подходящее…

В монастыре после вечерни один за другим погасли огни, потом с лязгом опустился тяжёлый засов на воротах изнутри, и всё затихло. Совершенно стемнело, потянуло ночным холодком, в полях зазвенели цикады. Тенанты ворочались, прикрытые сверху копнами сухой травы, бурчали, ругались, Иштван их урезонивал… Только Влад не отрывал взгляда от ворот монастыря. Но глядеть на ворота, как оказалось было вовсе не обязательно!

Одна за другой десять невесомых теней перемахнули монастырскую стену и понеслись над дорогой, бесшумно и быстро, как ястребы. Мгновенно приблизились к засаде и так же мгновенно пролетели мимо, но люди успели рассмотреть женщин в длинных тёмных монашеских одеяниях. Первой летела девочка — с непокрытой головой, распустив ещё не остриженные волосы, и в них ясно видна была белая прядь. За ней тянулись, как журавли за вожаком, девушки постарше, потом зрелые женщины и под конец — старуха. Глаза у всех горели, как у кошки, которую случайно осветили фонарём. Но самое жуткое — что всё это творилось в совершенной тишине, только края длинной одежды монашек чуть шелестели от ветра.

Когда ведьмы пронеслись мимо, Иштван медленно, с чувством перекрестился:

— С нами крестная сила! Что же это?

— Упыри, — буднично сказал Влад. — Стригои по-здешнему. А девчонка — г’уль. И вот это-то и есть самое любопытное: здесь, на Дунае, нет пустынь, а г’ули живут только на пустынных кладбищах. Понимаешь, чем дело пахнет?

— Понимаю, — прорычал Батори, сжимая рукоять сабли.

— Погоди, капитан, не вылезай! Они ещё назад полетят, тогда самое важное увидишь…

Ведьмы вернулись перед самым бдением. Летели назад уже не так легко, и белевшие в ночи лица были попятнаны тёмным. Иштван вгляделся и перекрестился снова.

Когда нечисть скрылась за стенами монастыря и там ударил колокол, призывая на бдение, капитан осмелился поднять голову из канавы:

— Я одного не понял: зачем им куда-то летать? Город ведь рядом…

— Хищник не охотится возле своего логова, — сумрачно объяснил Влад. — Летают подальше, в те деревни, что мы проехали. Вот после них и остаются мумии. Людей хоронят, а животных так бросают.

Одни из тенантов пробурчал:

— Ясно теперь, отчего монашки так сытно живут: им, видать, заказывают молитвы о здравии и сохранении от поветрия.

Влад кивнул, не слушая; он уже думал, что теперь делать с целым гнездом упырей.

Утром на лесной стоянке устроили военный совет.

Хмурые тенанты рассказали солдатам, что монастырь под властью нечистых. Не верить им оснований не было, и бойцы приуныли. Они знали, конечно, куда шли, но чтобы вот так в открытую увидать упырей… и как прикажете с ними драться? Святой водой прыскать?

Влад встретил эту мысль без смеха:

— Святая вода может помочь, если упырь молодой, неопытный. Для того с нами и святой отец. Придётся ему провести освящение.

— В лесу?! — оторопел поп.

— А где же я тебе собор найду, отче? В город нам нельзя — монашки заподозрят неладное. Служи, как святой Франциск, среди дерев.

— А ещё что можно сделать? — наседали бойцы.

— Упырей можно убивать обычным оружием, главное не бросать тела где попало — на другую ночь опять встанут. Главная трудность не в этом: быстры они, вёртки — зевать нельзя! Будут прыгать, летать, но оружия обычно в руки не берут. Держите при себе по два пистолета, пули их неплохо останаваливают. И не разбегайтесь, держитесь спина к спине — так от них легче отбиваться. А я займусь главной ведьмой — вам её не поразить, тут особый навык нужен.

— Может, её изгнать молитвой? — предложил священник.

— Эту не изгонишь так просто. Ведьмам вообще трудно жить в монастыре, если там на самом деле служат по канону. Значит, либо ведьма не проста, либо колокола у них только для виду. — Влад потёр подбородок. — Жаль, конечно, что придётся ночью драться, в темноте они сильнее…

Священнгик заёрзал и задал наконец главный вопрос:

— А ну как из города услышат стрельбу и подмогу им пошлют?

Господарь недобро усмехнулся:

— Пока ворота закрыты, подмога не войдёт. Не будут же они штурмовать стены. А там и утро настанет… Нам будет что сказать. Король меня на такой случай грамотой снабдил: кто терзаем сомнениями, пускай читает Его Величеством собственноручно писанное поручение. Так-то.

Монастырь не был, конечно, настоящей крепостью — часовые на стенах не стояли. Да и вообще никакой защиты у смиренных монашек не было: ворота попросту закрыты засовом, калитки заперты изнутри на щеколды. Чего бояться урсулинкам?

Пока тихо перебирались за стены, Влад мучительно размышлял над вопросом, которого бойцам не открыл, чтобы не смущать лишнего. Все ли монашки предались г’улю и стали кровопийцами? Может ли быть, чтобы бок о бок с ведьмами жили обычные женщины? Здравый смысл твердил, что не может, а привычка всегда видеть худшее в человеческой природе поддерживала: если скурвились одни, почему другие не должны. Влад выругал себя за недогадливость: надо было днём послать кого-нибудь на монастырское кладбище поглядеть, много ли за последнее время там прибавилось свежих могил. Впрочем, что теперь жалеть? Кто будет нападать, того будут бить, а прочих — на солнце, пусть целуют крест и читают символ веры, вот и вся недолга.

В монастыре после заката вовсе не было тихо: там и сям раздавались голоса, смех, шорох шагов по каменным плитам. Хлопали двери, горели свечи, гуляли сквозняки… Затаившись под деревьями монастырского садика, бойцы в изумлении глядели, как монашки с непокрытыми головами бродили по двору, пересмеивались, пили вино из кубков. Двери церкви были заперты снаружи на тяжкий засов, ступени крыльца давно не метены.

Вот и ответ, подумал Влад. В церковь они даже не заходят.

Он замер, выискивая взглядом девочку с белой прядкой в волосах. Это она — главная, г’уль, она собрала остальных в свою стаю. Южные братья-славяне хорошо знали, как вычислять такую нечисть: она любит прикинуться девочкой-сироткой с прозрачным взором, как её не пожалеть.

Из всех порождений Иблиса, учил хаджи, г’уль — самое опасное. Джинны лишены коварства, они воплощают стихию и потому сильны, но бесхитростны. Мариды плохо умеют скрывать свою нечеловеческую суть, и внимательный взгляд всегда увидит исходящие у них из носа и изо рта дымные струи. Ифриты похожи на смерчи, что носятся по пустыне. Только г’уль умеет прятаться среди людей. Пока не сойдёшься поближе, и не заметишь, что перед тобой мертвец…

Вот она! Парит над землёй, не скрываясь, в руке кубок с вином. Но напиться им г’уль не может, он жаждет другого напитка — тёплой живой крови.

— Сёстры! — зазвенел голосок девочки. — Кто сегодня счастливицы?

— Я, я! — раздалось со всех сторон. Отовсюду спешили монашки, толкались, отпихивали друг друга острыми локотками. — Сегодня моя очередь лететь!

Девочка вдруг втянула носом воздух, будто зверь.

— Сестрички, — игриво усмехнулась она. — Сегодня всем достанется вкусное. Нам не нужно никуда лететь — наш изысканный ужин сам пришёл к нам. Вот они!!!

И тонкий пальчик указал на тень под деревьями сада.

— Огонь! — скомандовал Влад.

Визг упырей слился с грохотом полусотни выстрелов. Господарь выскочил из своего укрытия, пальнул из второго пистолета — пуля отшвырнула с дороги полную молодую монашку. Он освобождал себе дорогу к г’уль — кроме него, с настоящей сильной нечистью никто здесь не управится.

Она тоже выделила его из всего отряда:

— А, клеймёный! Неужто ты раб Аллаха?

Болтать с нечистой — последнее дело, это хаджи тоже объяснял. Влад последовал его мудрым советам и молча пошёл на г’уль с саблей наготове.

— Какой сме-елый! — пропела девочка. — А ну-ка иди сюда, герой, поиграем!

И прыгнула с места, понеслась, как стрела из баллисты. Влад выставил саблю, чтобы принять нечистую на освящённый клинок…

Г’уль была старая, хитрая, одним напором её было не взять. Она прыгала, ныряла под руку с саблей, норовила повиснуть на плече, тянулась алыми губами к шее противника. Господарь мгновенно взмок от напряжения: надо было уворачиваться от нечистой, атаковать и при этом не забывать о заклинаниях, которым выучил хаджи. Никогда ещё их не приходилось использовать в бою — прежие противники Влада были сплошь мелочью, им хватало святой воды и крестного знамения, самое большее — формулы изгнания. Но эта… Она хотела поиграть с жертвой прежде чем съесть, а то, что на плече Влада ей была ясно видна печать, добавляло нечистой азарта.

Что творилось у прочих бойцов, воин Аль-Хидра не успевал смотреть. Судя по крикам и командам «Коли! Руби!», и отряд ещё дрался, и противник пока не был повержен. Но это было всё, что он успевал отмечать, — г’уль не давала отвлекаться. Нечисть была сильнее человека, она могла попросту измотать и обессилить его… если срочно не придумать какую-то уловку. Влад понимал: проиграть ему нельзя, как только г’уль победит его — тут же вернёт в строй свою поверженную стаю, и тогда отряду не выстоять.

Руки его кровоточили, располосованные когтями нечистой, лицо заливала кровь из длинной царапины на лбу, дышать становилось всё тяжелее — сказались годы сидения на одном месте, без каждодневных упражнений с мечом. Все заклинания, которые пришли на память, он уже применил, а по второму разу они не действуют. Г’уль тоже несла урон: прыгала уже не так стремительно, а летать и вовсе не пыталась. Но она по-прежнему оставалась опасным противником. Теперь она кружила вокруг Влада на земле, то и дело выбрасывая вперёд длинные когтистые руки. Да и хватка у г’уль была сильная, как у крепкого мужчины: из захвата не так-то просто вывернуться.

Влад понимал, что он устаёт слишком быстро. Уже начала кружиться голова, мышцы правой руки сводило болью, махать саблей стало невмоготу. Он выхватил левой рукой книжал, но достать нечистую коротким клинком можно было лишь вблизи, а подходить к ней слишком близко — последнее дело. Надо что-то придумать, надо что-то…

Над самым ухом грохнул выстрел — кто-то из бойцов успел перезарядить пистолет. Это отвлекло Влада лишь на миг, но г’уль сумела воспользоваться этим — прыгнула ему на плечи сзади.

— Вку-усный, — прошипел её голос в самое ухо. Господарь понял, что сейчас умрёт. Клыки вонзятся в шею, кровь выхлестнет фонтаном, нечистая нажрётся, а он... Конечно, он не примет её предложения стать стригоем — на что ему эдакая радость? Ведь это всё равно не жизнь. Смерть его не страшит, но до чего обидно, до чего не вовремя!

Длинный, как у зверя, язык нечистой прошёлся по коже. Саблей её не достанешь, кижналом тоже... как быть-то, господи?! Г’уль снова зашипела что-то в правое ухо, потом шеи коснулось её ледяное дыхание. Готова кусать!

Собрав все оставшиеся силы, он ударил нечистую левой рукой в скулу, толкая вправо и вниз. Голова г’уль дёрнулась, длинные зубы скользнули по шее и вонзились в правое плечо — прямо в печать.

На мгновение все во дворе ослепли, в том числе и сам Влад. Свет, подобный солнечному, обрушился отовсюду, залил монастырь, холм, город… И погас, как не было, оставив в глазах зелёные круги. Г’уль осыпалась наземь кучкой пепла. Влад пошатнулся и упал рядом, не разжимая руки на эфесе.

Голова кружилась знатно, и крепкая водка из иштвановой фляги не особенно помогла делу. Пошатываясь, господарь валашский прошёлся по двору, залитому на сей раз уже обычным солнечным светом — вставало солнце.

Поверженные стригои, примотанные верёвками друг к другу, как снопы в копне, стонали, угрожали и жаловались на разные голоса. Влад отмахнулся, подошёл к Иштвану:

— Есть кто раскаялся?

— Три нашлось, — Батори указал в угол двора, где, тоже связанные, стояли на коленях тихие монашки.

— Их на королевский суд, — распорядился господарь. — Остальные…

Вопль упырей снова поднялся до небес:

— Не посмеешь!

— Она вернётся!

— Смертные, вам не справиться с нами!

С ними Влад не стал разговаривать, обернулся к бойцам.

Потери у отряда были тяжкие: четырнадцать солдат лежали убитыми, ещё восемнадцать маялись от серьёзных ран. Оставшиеся на ногах, однако, ожидали приказаний, хоть и зевали во весь рот.

— Капитан, — приказал Влад, — вели вытесать колья и этих всех… — он обвёл рукой упырей, — на солнышко.

Батори вытаращил глаза:

— Воевода, но это же…

— Я-то думал, ты меня уже узнал, капитан, — устало усмехнулся Влад. — Это не женщины, не христианки, вообще не люди. Это нечистые. И если не хочешь, чтоб они ночами возвращались из могил и продолжали пить кровь, делай как я сказал.

— Теперь я тебя узнал, — медленно произнёс Иштван. — Что ж… королевская грамота у тебя, значит, тебе и приказывать.

И обернулся к бойцам:

— Эй, дохлятина! Колья сюда! И коня.

Возмущённую толпу из Тенешвара отряд ждать не стал: забрали из монастыря повозки и коней, погрузили убитых, посадили раненых и пленных и поскорее двинулись назад, на север. Делать здесь больше было нечего. Тела бывших монашек на ясном солнце сами собой загорелись и скоро обуглились. Монастырские ворота Иштван запечатал именем короля: имуществом пусть теперь распоряжается архиепископ.

Влада шатало в седле, и Батори ехал рядом, готовый подхватить. В самую жару, когда пришлось остановиться под деревьями того самого леса и дать передышку коням и людям, он подошёл к валаху и заговорил, подкручивая ус:

— Если пошлёт нам бог удачу в нынешнем походе, я попрошусь у короля с тобой в Тырговиште. Тебе же нужна будет армия, чтобы туда вернуться? Так вот я с тобой.

— Идёт, — кивнул Влад. — Только гляди, как бы и к тебе какое гнусное прозвание не прилепилось. Знаешь ведь: с кем поведёшься…

— Да пошли они в …, — отмахнулся Батори. — Славы бояться — на свет не родиться.

— Мудрая мысль! — усмехнулся господарь валашский. — Водки не осталось?

— Есть глоточек.

— Давай по последнему, чего её беречь. А я в Тырговиште проставлюсь, когда доберёмся.

— Уговор!

И венгр с валахом опустошили флягу.

2023