Акулина, невеста мертвеца

Глава 1

Поджав ноги, Акулина Чарова укуталась в пуховой платок. Дождь не утихал уже неделю, и в избе, несмотря на растопленную печь, стояла страшная сырость. Акулина поднесла к глазам один из разбросанных по полу листков бумаги, прищурилась, повертела его и так и этак. Несмотря на все старания, смысл аккуратно выведенных широким пером слов остался для неё загадкой.

— Луня, знаешь, что здесь написано? — задумчиво проговорила Акулина. — Эй, Луня! Ты, что, уснул?

Лукьян Чаров, или Луня, как ласково звала его старшая сестра, вовсе не спал. Встав на четвереньки и высунув от напряжения язык, он старательно выводил на полу избы колдовскую пентаграмму и, увлеченный этим трудным занятием, ничего вокруг себя не видел и не слышал. Чтобы напомнить о своем существовании, Акулина дернула брата за рукав, и только тогда Луня оторвался от рисования таинственного символа (который показался Акулине похожим на большого головастика), положил на пол рядом с собой кусок мела и поправил сползшие на нос очки.

— Взгляни-ка. — Акулина протянула брату листок. — Буквы вроде наши, а прочесть не могу.

Увидав заголовок, Луня поглядел на сестру с любопытством. Почему именно этот листок привлек её внимание? Из более чем сотни страниц гримуара под названием «Бесовник» Акулина умудрилась отыскать ту единственную, которую находить не следовало.

— Буквы не наши, а латинские, а текст называется «Tecum in aeternum», а перевод такой: «С тобой навеки», — пояснил Луня. — Как легко догадаться, это договор, который привязывает к тебе другого человека. Навсегда. Далее разъясняется, что для выполнения этого договора потребуется нарисовать кровавый знак, вот такой...

В светлых глазах Акулины вспыхнул огонёк. Она выхватила у брата листок и провела пальцем по изображенному между абзацами текста грубому рисунку и всмотрелась в него, словно хотела хорошенько запомнить. Перечеркнутая прямой линией шестиконечная звезда. Похоже, нарисовал эту звезду вовсе не художник, а сам автор текста, так криво и неумело она выглядела.

— Постой, Лина! Ты что задумала? — взволнованно спросил Луня и заёрзал на пятках. Огонёк в глазах сестры ему совсем не понравился.

— А для кровавого знака нужна чужая кровь, или можно взять свою? — задумчиво спросила Акулина, оторвавшись от листка.

Луня побледнел.

— Нет, Лина, даже не думай! — Он потянулся к листку, но Акулина подняла проклятую страницу высоко над головой.

— Чего ты, Лунька? Жаль для родной сестры одной странички «Бесовника»?

— Кровавый договор крайне опасен! — в отчаянии простонал Луня. — Ведь вы с этим человеком будете связаны до конца своих дней. Если он пострадает, то и ты пострадаешь. А если же он умрет…

Глаза Акулины увлажнились. Она сложила листок вчетверо и прижала к груди, всем своим видом сообщая: «Не отдам!» Луня тяжело вздохнул — начиналось то, чего он боялся с детства. Сестра всегда была такой: если что-то взбрело ей в белокурую голову, то эту мысль оттуда уже ничем было не вышибить. Чтобы добиться желаемого, Акулина не стеснялась использовать любые приемы. Вот сегодня в ход пошло тяжелое оружие — слезы.

— Неужели ты не понимаешь, Лунечка? — всхлипнула Акулина. — Я же до сих пор люблю его!

Она закрыла лицо руками, и её плечи затряслись. Сердце Луни сжалось от тоски. Он подсел поближе и погладил сестру по спине.

— Линка, ну не плачь. Я ведь по нему тоже скучаю. Мы спасем его, но другим способом. Пойми же, никакой кровавый договор не вернет мертвеца к жизни. Тут не обойтись без помощи высших сил.

Акулина поникла и утерла слезы ладонью.

— Прости, Лунька. Я веду себя как дура. Это я, наверное, со страху. Мы же с тобой собираемся призвать саму Смерть! Вдруг она откажет в нашей просьбе или даже, чего доброго, покарает нас?

При упоминании Смерти Лунины глаза загорелись. Как и Акулина, Луня отличался изрядным упрямством, только у него эта семейная черта вылилась в упорную жадность до знаний. Казалось, к своим семнадцати годам Луня успел выучить всё, что мог, о своей любимой области (колдовстве и некромантии) и просиживал ночи над трудными заклинаниями. Мысль о том, что он, молодой колдун Лукьян Чаров, способен призвать такую могущественную сущность, как Смерть, возбудила в нем небывалый интерес. Не подавая виду, что сердце его от нетерпения готово выскочить из груди, Луня поправил очки и откашлялся.

— Дорогая Акулина! — заговорил он строгим и поучительным тоном. — Во-первых, не вздумай обращаться к Смерти в женском роде. Запомни: Смерть это «он». А, во-вторых, бояться его не нужно. Мы готовы к переговорам. Едва только Смерть услышит о нашем товаре, то сразу же согласится на любые условия.

— Ты точно уверен, что это будет равноценный обмен? — засомневалась Акулина. — Вдруг Смерти не нужен этот твой…

— Акулина! — Луня аж подскочил от возмущения. — Ты, что, не доверяешь родному брату?

— Эх, Луня, милый! — Акулина кинулась ему на шею. — Конечно же, доверяю! Я так счастлива, что ты согласился помочь!

Луня попытался вырваться из крепкой сестринской хватки, но не тут-то было, Акулина оказалась гораздо его сильней.

— Я бы не пошёл на эту авантюру, если бы не был убежден в собственных силах! — прохрипел он. — Осторожно, Линка, ты сейчас меня придушишь… А заодно всю пентаграмму юбкой сотрешь!

— Ой, прости, Луня! — Акулина выпустила брата из объятий и недоуменно всплеснула руками, мол, я тут ни при чем, оно само. Луня расправил помятый зипун, дорисовал куском мела смазанную границу пентаграммы и уже приготовился было приступать к великому колдовству, как вдруг спохватился.

— Постой-ка! — сказал он и требовательно вытянул руку. — Будь добра, Акулина Ивановна, верни мне страницу «Бесовника».

— Чего? Я же отдала её тебе в руки, — захлопала глазами Акулина. — Ты небось отвлекся на пентаграмму и позабыл.

Луня нахмурился.

— Брось, Лина, — сказал он с необычайной серьезностью. — Не нужен тебе кровавый договор. Это страшное, смертельное колдовство...

Акулина вздохнула. Помедлив, она с виноватой улыбкой вынула из-за пазухи сложенный вчетверо листок, протянула брату и заправила за ухо выбившуюся из косы светлую прядку.

— Ты прав, Луня. — На щеках девушки заиграл смущенный румянец. — Если кто и сможет выторговать моего бедного Давида у Смерти, то только ты, Лукьян Чаров, величайший колдун земли русской!

— Не начинай, Линка. До величайшего мне ещё учиться и учиться, — отмахнулся Луня от похвалы, а сам подумал: «Знает, как ко мне подольститься, лиса эдакая!»

Под восхищенные взгляды сестры он отложил листок в сторону и взял с пола другой. «Colloquium cum Morte», — гласил его заголовок. Легкий трепет охватил молодого колдуна, и по его спине пробежали мурашки. Луня набрал в грудь воздуха и начал читать нараспев.

Пришло время для «Разговора со Смертью»…

Глава 2

Серебристый свет месяца пролился на заброшенную деревню, которая приютилась у изгиба реки. Тут и там чернели провалы крыш, пустовали подслеповатые окна. Лишь в одной избе теплился огонек свечи. Его отблески играли на покрытых паутиной стенах, истлевших покрывалах и гнилых половицах. Не обращая ни малейшего внимания на окружающую её разруху, Акулина сидела у окна, подперев щеку белой рукой, и изредка выглядывала наружу, где за изъеденными молью кружевными занавесками виднелся берег реки.

— Куда же ты пропал, любимый мой жених? — вздыхала Акулина. — Как же одиноко без тебя! Совсем позабыл ты о своей голубке. Три года, и ни одной весточки. Живой ли ты или мертвец? А я кто? Уже не невеста, но еще и не вдова…

Лишь журчание воды да крики ночных птиц были ей ответом.

Время тянулось медленно, ночь всё не кончалась, и Акулину стало клонить в сон. Один раз ей даже показалось, что в полумраке улицы замелькали тени, тревожа неподвижное свечение месяца, прошелестел убаюкивающий шепот голосов. Не в силах ему противиться, Акулина уронила голову на руки и провалилась в тяжёлое забытьё, потеряв счет времени.

Когда она наконец пришла в себя, в летней ночи что-то неуловимо изменилось. Месяц поднялся выше; его холодный свет заливал оголенное плечо Акулины. Откуда-то веяло холодом. Акулина поежилась и поправила сорочку. Во дворе послышался странный шум.

— Кто здесь? Отзовись! — боязливо окликнула Акулина.

— Любимая! — раздался знакомый голос. За занавеской обозначилась человеческая тень.

Акулина задрожала от волнения.

— Не может быть!.. — прошептала она. — Ты вернулся?

— Я же обещал, — ласково проговорил голос. Он звучал приглушенно, словно доносился из глубокой могилы. — Открой окошко, дай взглянуть на тебя, любовь моя.

Трясущимися руками Акулина распахнула занавески.

Одетый в солдатский мундир и треуголку, перед окном стоял молодой человек. Его бледно-зеленое лицо источало потусторонний свет, а ноги в стоптанных туфлях совсем не касались земли. Он невесомо парил в воздухе, словно призрак, и, похоже, был давным-давно мертв.

— Давид!.. — воскликнула Акулина, не веря самой себе.

Мертвец внимательно поглядел на девушку единственным оставшимся глазом, подёрнутым мутной пленкой. На месте второго зияла темная рваная дыра, а под скулой проступали сквозь сгнившую кожу обнаженные в вечной улыбке зубы. Полуистлевший мундир, бывший когда-то темно-зеленым, выцвел и покрылся пылью. Сквозь дыры кафтана просвечивала рубаха; её длинные рукава наряду с черными волосами, выбивающимися из хвоста, медленно развевались на ветру, движения которого сама Акулина совсем не ощущала.

— Я и забыл, как ты хороша, любимая, — проговорил Давид с нежностью. — Подойди поближе, дай на тебя насмотреться.

— Будет тебе, Давидушка! — засмущалась Акулина, но послушно прильнула грудью к подоконнику. Мертвец протянул руку, коснулся Акулининой щеки и царапнул нежную кожу длинными ногтями.

— Нет, правда. Как же ты расцвела! Стала настоящей красавицей. А вот я уже давно не тот, кого ты полюбила, — печально продолжил он и тяжело вздохнул, хотя для него в дыхании совсем не было необходимости. — Скажи, скучала ли ты по мне, Акулина? Или, может, нашла себе нового возлюбленного, не такого потрепанного жизнью, как я?

Услыхав эти жестокие слова, Акулина вспыхнула от негодования.

— Да как ты смеешь, Давид! — вскричала она. — Не было ни дня, чтобы я о тебе не думала. Ни на кого другого я и одним глазком не взглянула! Сидела и лила слезы над колечком, которое ты мне подарил на помолвку!

Эхо её голоса разнеслось в тишине и растаяло над рекой. Давид наклонился, и Акулина ясно увидела горящий в его пустой глазнице зеленоватый огонёк.

— Эх, Акулина! — произнес Давид, покачав головой. — Где же то колечко? Не вижу. Должно быть, ты его потеряла и теперь меня обманываешь.

— Да вот же оно блестит! — возмутилась Акулина и поиграла пальцами. — Приглядись получше.

Мертвец близоруко заморгал единственным глазом.

— Всё равно не вижу.

— Погоди, дай покажу. — Акулина привстала на цыпочки, высунулась из окна и поднесла к лицу мертвеца руку, на безымянном пальце которой поблескивало тонкое золотое кольцо.

Давид только того и ждал. Его губы растянулись в хитрой улыбке, и прореха в его щеке закрылась. Быстрым, сильным движением он выбросил вперед широкую ладонь и, махнув рукавом, поймал Акулину за запястье. Ледяные пальцы сомкнулись вокруг тонкой Акулининой руки, словно кандалы.

Акулина не успела ни слова пикнуть, как в следующее мгновение мертвец вытащил её из окна, подтянул к себе, и она очутилась в его крепких объятиях. Одетая лишь в одну тонкую сорочку, Акулина кожей ощущала исходящий от мертвого тела холод и чуяла смрадный запах. Она посмотрела в пустую глазницу Давида, где мерцал огонек, и почувствовала, что не может оторвать взгляда. Какая-то колдовская сила притягивала её к мертвецу, словно добычу к хищнику.

Давид крутанулся в воздухе, и сорочка Акулины взметнулась вверх, открывая лунному свету обнаженные девичьи лодыжки.

— Вот теперь вижу, — улыбнулся Давид и ледяными губами поцеловал палец Акулины, на котором та носила кольцо.

Морок рассеялся.

— Какой же ты весельчак, Давид! — Акулина с запозданием рассмеялась. — Лунька бы оценил твою шутку, если бы был сейчас с нами… — сказала она в порыве внезапной грусти и отвела глаза. Давид недоуменно заглянул в окно.

— Луня! Где же он, мой любимый товарищ, мой названный младший братец? Вы с ним всегда были неразлучны, как два сапога. Что же случилось?

Акулина вздохнула и крепче прижалась к груди мертвеца, в глазах у неё заблестели слезы.

— Ты даже себе не представляешь, Давидушка. Помнишь. он частенько приговаривал: «Ты, Линка, круглая дура, а я великий колдун»? В общем, возомнил наш Луня о себе невесть что и сбежал за границу учиться своим колдовским штучкам, а я осталась в нашем родном доме одна-одинешенька.

— Вот же Лунька негодяй! — вскипел Давид. — Я с самого начала знал, что он самовлюбленный, бессердечный сухарь! Мне не следовало оставлять тебя на его попечение, значит, в том, что ты теперь одна, я и виноват. Сейчас же искуплю эту вину! — Он схватил Акулину за талию и посадил на подоконник, а сам, по-прежнему не касаясь ногами земли, опустился перед девушкой на одно колено. — Послушай, Акулина. Пойдешь ли ты со мной под венец, чтобы быть вместе навеки? Учти, я не переживу еще одной разлуки с тобой.

Акулина зарделась и пылко воскликнула:

— Да, да! С тобой хоть в могилу, дорогой Давид!

Давид засиял от счастья, схватил руку Акулины и принялся целовать её с тыльной стороны.

— О, как же я счастлив, Акулина! — говорил он, перемежая слова поцелуями. — Знаешь, что? Раз мы так любим друг друга, нельзя терять ни минуты! Время так скоротечно, сыграем свадьбу немедленно! — Он вдруг оторвался от Акулины и закричал в темноту: — Друзья, вы слыхали? Она ответила «да»!

Ветер, треплющий его волосы, усилился, завыл и поднял с земли вихрь прошлогодних листьев. По спине Акулины пробежали мурашки.

— Кто там с тобой? — робко спросила она.

За спиной Давида возник сонм таких же поеденных червями мертвецов, как и он сам. Жених раскрыл руку в пригласительном жесте и сказал:

— Поздоровайся с нашими дорогими гостями, Акулина!

Глава 3

По спине пробежал холодок, но Акулина и бровью не повела, а лишь поглядела на гостей с живым интересом. Кого тут только не было! Молодые и старые, господа и крестьяне, истлевшие скелеты и совсем свежие трупы, которые могли бы сойти за живых, если бы не потустороннее свечение вокруг их тел. Появившись словно из ниоткуда, мертвецы молча смотрели на Акулину. Ни один из них не шелохнулся, не произнес ни звука. В воздухе повисла неуютная мертвая тишина; Давид тоже молчал, вперив в лицо Акулины внимательный взгляд и точно ожидая чего-то.

Акулина поняла его без слов.

— Батюшки, что я за нелюбезная невеста! — Она соскочила с подоконника и поклонилась мертвецам до земли. — Добро пожаловать, дорогие гости! Будьте великодушны и повеселитесь в мою честь!

Мертвецы оживились, зашептались между собой.

— Спасибо тебе, невеста! — выкрикнул кто-то. — Повеселимся вусмерть на твоей свадебке! Ребята, сыграйте что-нибудь для разминки!

Из толпы вылетели скоморохи, разодетые в цветастые одежды и шапки с бубенцами, и окружили Давида, словно стая разноцветных мотыльков. У каждого из них на шее красовалась алая полоса — след от острого ножа. Барабанщик принялся молотить в барабан, остальные же скоморохи задудели в дудки, забренчали на балалайках и запели частушки.

Начался сущий балаган. Заброшенная деревня вмиг ожила и огласилась жутким шумом.

Поврежденные и подгнившие инструменты издавали такие звуки, что у Акулины завяли уши. Кто-то из скоморохов притащил на поводке облезлого медведя, от головы которого остался один оскаленный череп. Медведь ревел и неуклюже вертелся, а мертвецы хохотали над его тяжеловесным танцем. Барабанщик так лихо размахивал палочками, что в конце концов голова соскочила с его перерезанной шеи, руки при этом не прекратили играть, а другие скоморохи принялись кидаться головой друг в друга.

Даже будучи окружена беснующимися мертвецами, Акулина не могла отвести от жениха влюбленных глаз. Рисуясь перед ней, Давид поймал летящую в него голову, перекинул другому скомороху и улыбнулся Акулине.

— Повезло тебе с женихом, любезная невеста, — сказал кто-то над Акулининым ухом. — Лихой парень, да и что греха таить — красавец, каких поискать.

Акулина вздрогнула. Увлеченная Давидом, она не заметила, что над ней завис молодой солдат с пробитой грудью. Он парил в воздухе, перекинув одну ногу на другую.

— Да уж, мне повезло, — ответила Акулина, поглядывая сквозь страшную рану солдата на противоположный берег реки. — А ты откуда знаешь Давида?

Солдат вскочил на ноги, сорвал перед Акулиной треуголку и поклонился, демонстрируя череп с остатками волос.

— Извини, невеста, я не представился… — начал он, но не успел договорить. Давид вырвался из скоморошьего кольца, подлетел к солдату и со всей дури хлопнул того по спине.

— Знакомься, Акулина! Мой боевой товарищ, Авдей Селедкин! Видишь, какое у него большое сердце? Даже в груди не поместилось.

Солдатик покосился на него с подозрением.

— Давид, тебе, что, голову пробило? Неужели ты не помнишь, что меня же зовут не Авдей Селедкин, а Яков Корюшкин?

— Помню, помню, — заверил Давид. — Мы с тобой, Яков, добрые друзья. Об этом все знают… Верно говорю, парни?

— Вернее некуда!

Кувыркаясь в воздухе, толкаясь и пиная друг друга, прилетели двое других солдат, оттеснили Якова от Давида и встали от последнего по обе стороны. У каждого из них было снесено ядром по полголовы, но даже это обстоятельство не стерло с их безбородых лиц беззаботные улыбки.

— Не плачь, Яков! — усмехнулся один из солдат. — Давид позабыл тебя не со злобы, а от счастья. Зачем нужны друзья, когда есть любимая?

— Да была бы у меня такая невеста, я бы и родную мать позабыл! — прибавил его товарищ. — Скажи, Давид, а нас-то ты хоть помнишь?

— Таких, пожалуй, забудешь, — усмехнулся Давид. — Запоминай, Акулина: слева Глеб Бочкин, справа Потап Дочкин. Голова у них одна на двоих, зато языков целых два.

— Эх, Давид-Давидушка, — покачал половиной головы первый солдат и ткнул пальцем в рану второго. — Это же я Глеб Дочкин, а он — Потап Бочкин!

— Смир-рна-а! — вдруг раскатился по берегу реки зычный голос.

Солдаты вместе с Давидом вытянулись в струну, и даже сидящая на подоконнике Акулина непроизвольно выпрямила спину от этого грозного окрика. Скоморохи перестали играть и плясать, голова барабанщика, никем не пойманная, покатилась в кусты.

Из темноты выплыл генерал в нарядном мундире и пышном белом парике на голый череп. Мундир на его выгнутой колесом груди был усыпан орденами и дырами от выстрелов.

— Ваше Высокопревосходительство! — вскричали в один голос солдаты. Генерал, заведя руки за спину, приблизился к Давиду и посмотрел на того снизу вверх.

— Опять ты, Давид Елисеев? Какое баловство выдумал на сей раз, проказник?

— Никакого баловства, Ваше Высокопревосходительство, — отрапортовал Давид. — Я женюсь!

Генерал удивленно шевельнул усами.

— Решил остепениться? Что ж, похвально! — Он потрепал Давида по плечу, украдкой смахнул со скулы невидимую слезу, а затем, стреляя направо и налево свирепым взором пустых глазниц, повернулся к скоморохам. — Почему молчат барабаны? У нас свадьба или похороны? А ну запевай!

Скоморохи налегли на инструмент с новой силой, а остальные мертвецы расслабились. Веселье закипело, и даже сам генерал принялся пританцовывать.

— Герой войны, генерал Василий Рыкин, — сказал Давид Акулине, а парящий рядом Яков от негодования покрылся темными пятнами.

— Не Рыкин, а Зыкин! — возмущенно поправил он. — Как можно такое забыть!

Давид только отмахнулся.

— Да, верно, Зыкин. В то время, когда я служил под его началом на чужой земле, он стал мне как отец. Теперь же пришло и мое время завести сына, а, может, и не одного…

— Что ты такое говоришь, Давидушка? Не при людях же! — пробормотала Акулина и отвернулась, чтобы скрыть заливший её щёки румянец. Стоящие рядом солдаты заухмылялись, а Давид таинственно улыбнулся.

— Эй, малышня, идите сюда! — выкрикнул он.

На зов явились двое детей в крестьянской одежде, мальчик и девочка, истлевшие почти до костей. На руках девочка держала младенца. Увидав Давида, малыш протянул в сторону мертвеца ручки-косточки, и Давид бережно взял его у маленькой няньки.

— Вот Иван, Марья да Ванька-младший. Бедняги остались одни на белом свете, — сказал он, тетёшкая малыша. — Возьмем их к себе в гнездышко, Акулина?

Старший мальчик с уважением поклонился Акулине, а девочка подлетела к её коленям и стала ластиться, словно котенок. Сердце Акулины затрепетало от жалости и отвращения, но Давид выглядел таким счастливым, что она не решилась противиться и погладила девочку по голове.

— Если ты того желаешь, Давид…

Акулинин неуверенный голос потонул в волне нового шума.

Зашелестели юбки, зазвенели мониста, и на Давида невесть откуда набросилась стая крестьянок в цветных платках. Присвистывая и вереща, они подхватили на руки детей и принялись тискать за щеки смущённых солдат. Одна из женщин, крупная сытая старуха, которая, должно быть, скончалась от излишней склонности к чревоугодию, подскочила к Давиду и влепила ему звонкую затрещину.

— Давид! — пылая гневом, воскликнула она. — Как ты посмел не позвать на свадьбу свою родную тетку?!

— Тетушка Ираида, я и без приглашения знал, что ты прилетишь, — проговорил Давид с нескрываемой досадой, потирая затылок. — Всем известно: без твоего ведома мухе не пролететь и ни одному человеку на белом свете не жениться.

— Ах, Давидушка, — принялась ворковать Ираида, пропустив его слова мимо ушей. — Подумать только, как бежит время! Еще вчера ты был пухлощеким малышом, а сегодня женишься. И кто же та злодейка, что увела моего Давида у любимой тетушки?

Прежде, чем Акулина успела раскрыть рот, Давид кинулся к ней, подхватил на руки и закружил.

— Моя невеста, Акулина Чарова, — представил он. — Злодейкой её можно назвать лишь за то, что она похитила моё сердце.

Ираида промокнула рукавом пустые глазницы, посмотрела на девушку с суровой женской оценкой. Заметив голые ноги и ничем не покрытую косу, она покачала головой.

— Милочка, ты в этом собралась в церковь? Стыдоба! Ну, ничего, у меня есть для тебя подарок. Эй, кумушки да мамушки, хватит мучить солдатиков, лучше слетайте-ка за Авдотьиным венчальным нарядом! Сама Авдотья давно рассыпалась в прах, а вот её сарафан так и лежит в гробу совсем новехонький. Чего добру пропадать?

Глава 4

Кумушки принялись беспорядочно порхать вокруг Акулины.

— Что за невеста нам досталась, — наперебой причитали они, задевая Акулину изорванными рукавами. — Кожа да кости, ни рыба ни мясо. Ни ущипнуть, ни укусить.

Одна из них, наиболее настырная, попыталась костлявыми пальцами оттянуть Акулине нижнюю губу, чтобы оценить состояние её зубов.

— Эй, отстаньте! — отмахиваясь, крикнула Акулина. — Я вам не лошадь на базаре!

— И слава богу, а то с таким товаром остались бы без барыша, — снисходительно усмехнулась Ираида и хлопнула в ладоши. — А ну, бабоньки, бросайте потешаться! Работы непочатый край.

Несколько костлявых рук схватили Акулину за ворот и вытряхнули из сорочки, словно репку из мешка.

Яков тут же побледнел и покрылся пятнами, а Глеб с Потапом уставились на Акулину во все глаза, будто до этого момента не знали, что это за зверь такой — обнаженная девица. Акулина, оставшись в чем мать родила, смущённо закрыла грудь ладонями, но Ираиде этого оказалось недостаточно.

— Снимай всё! — Она потянулась, чтобы сорвать с шеи Акулины последнюю защиту — висящий на тонком шнуре серебряный крест.

— Сжалься, добрая тетушка, — взмолилась Акулина. — Девичьей чести мне не жаль, а вот крестик дорог как память, он достался мне от покойной матери.

Похоже, эти слова растрогали тетушку. Ираида остановилась.

— Бог с тобой, не трону я твой крестик, — махнула она рукой, затем перевела сальный взгляд на Давида, игриво улыбнулась и погрозила ему пальцем. — А ты, Давидка, не подсматривай!

— И не думал, — буркнул Давид, крутанулся на пятках, и теперь Акулина могла видеть только его широкую спину в зеленом кафтане. Следуя примеру друга, отвернулся и Яков, а остальные мертвецы мужского пола вместе с медведем сделали вид, что месяц в небе сегодня особенно красив.

— То-то же! — сказала Ираида. — А вот и венчальное платье подоспело.

Кумушки расступились, пропуская к Акулине двух летящих подружек, которые держали с обеих сторон упомянутый Авдотьин наряд. О его сохранности Ираида явно приврала. Серебряная парча, искусно отделанная золотым галуном, вся пестрела прорехами, сквозь дырявую кисею рубахи просвечивал месяц, покров запылился и покрылся паутиной, а кокошник с закругленным очельем, который когда-то сверкал шитьем и жемчугами, теперь годился только для того, чтобы отгонять слепней.

— Ах, какая краса! — зашептались кумушки и принялись с восторгом теребить золотое шитье на сарафане.

— Можно и мне поглядеть? — спросил Давид, но Ираида на него шикнула.

— Терпи, Давид, ещё налюбуешься.

Она отряхнула рубашку от праха и пустила пыльное облако прямо в глаза Акулине; та закашлялась. Лица Глеба и Потапа, которые подглядывали за происходящим через сквозную рану Якова, хорошенько припорошило. Кумушки подхватили рубашку; под строгим взглядом Ираиды Акулина подняла руки, и тонкая кисея окутала девичье тело, словно кладбищенский туман. За кисеёй последовал сарафан; его холодная парча опустилась на Акулинины хрупкие плечи. Стоя на голой траве, Акулина зябко переступила с ноги на ногу, терпеливо ожидая, пока кумушки поправят примятое платье, расправят слежавшиеся складки и прорехи. Ираида тем временем взмыла в воздух, схватила её за кончик косы и дернула так, что у Акулины прыснули слезы из глаз. В руках у тетушки из ниоткуда появился костяной гребень.

— Долой красу, девичью косу; была девка, станешь жена! — принялась приговаривать Ираида, безжалостно распуская и расчесывая Акулине волосы; прядь за прядью они ложились на сарафан золотистым плащом. — Да стой ты, не дергайся — одну расплела, а две заплету.

Пальцам Ираиды и правда ловкости было не занимать. Вот на спину Акулине упали косы, ознаменовав конец Акулининого девичества. Ираида обвила их вокруг головы и увенчала кокошником, а кумушки укутали его кружевным покрывалом.

Акулина поглядела на себя в любезно поднесенное одной из кумушек разбитое зеркальце.

— Не морщи нос, ещё скажешь мне «спасибо», — сказала Ирада, заметив её кислое лицо. — А ты, жених, погляди, как я твою невесту преобразила! Ай да девка, хороша и сочна, точно муха в паутине.

«Вернее не скажешь», — подумала про себя Акулина, которой от пыльного покрывала невыносимо хотелось чихнуть. Не такой хотелось бы ей предстать перед алтарём, но, когда Давид обернулся, огонек в его пустой глазнице полыхнул зелёным пламенем. Мертвец бросился к возлюбленной, подхватил на руки и закружил.

— Неужели так хорошо Авдотьино платье? — смеясь, спросила Акулина; от одежды из-за вращения во все стороны летела пыль, но следующих слов Давида оказалось достаточно, чтобы Акулина вмиг позабыла обо всех изъянах своего подвенечного наряда.

— Дело не в платье. Это ты прекрасней всех на свете, Акулина!

— На том свете или на этом?! — вставили подскочившие Глеб с Потапом, но тут же затихли под суровым взглядом генерала Зыкина и расступились, пропуская его вперед.

Генерал, не произнося ни слова, шагнул навстречу молодым, набрал в пустую грудь воздуха и оглушительно свистнул. Раздалось ржание, откуда-то с неба спустилась кляча. Было похоже, что её обглодала стая волков: из позвоночника, точно гребень дракона, торчали позвонки, с морды клочьями слезала шкура, на ногах вовсе не осталось мяса.

Кляча дружелюбно ткнулась Акулине в плечо оголенными зубами; Давид усадил невесту на бугристую спину клячи и запрыгнул следом.

— Ну, Акулина, теперь нам с тобой одна дорога — к алтарю!

Издав леденящее душу ржание, кляча взмыла в воздух и поскакала по воздуху над проваленными крышами. Акулина, которую на взлёте едва не скинуло порывом ветра, вцепилась в холку. Мертвецы бросились следом и окружили лошадь, точно стая мошкары в летний день.

— Наша невеста скачет в последний путь! — заголосили они нестройным хором.

Скоморохи летели впереди, то и дело кувыркаясь перед носом лошади, солдаты и дети перекидывали друг другу через спину медведя голову барабанщика, кумушки вились вокруг молодых, корчили рожи Акулине и приставали к Давиду, а генерал подгонял мертвецов грозными окриками.

Оставив заброшенную деревню далеко позади, мертвецы поднялись выше, туда, где под самыми звездами парили прозрачные серые облака. Внизу мелькали другие деревни, и, должно быть, немало жителей в ту ночь, услышав призрачные вопли, проснулись от необъяснимого страха и бросились затворять ставни…

Одна живая душа среди стаи мертвецов, под облаками Акулина совсем окоченела. Стылое тело Давида не давало ей никакого тепла; дрожа и стуча зубами, Акулина окинула взглядом лежащие внизу просторы.

Призрачная вереница как раз пересекала русло реки, в водах которой отражалась луна. После недели дождей река разлилась и затопила пролегающую вдоль поймы широкую дорогу. Акулина заметила на дороге запряженную парой лошадей повозку, на облучке которой виднелась одинокая фигура — сверху не поймешь, то ли старик, то ли юноша. Возница вёл повозку вдоль самой воды, и Акулина взволнованно смотрела, как он, стараясь не увязнуть колесом, объезжает глубокие лужи.

Мертвецы, к несчастью, тоже его заметили.

— Глянь, какой шустрый! Куда это он торопится посреди ночи? — воскликнул Потап. — Ребята, айда попугаем бедолагу!

— Вот это веселье, это я понимаю! — радостно поддакнул Глеб и рванул вниз, едва не сбив Якова. Вдвоем с Потапом они принялись носиться над несчастным возницей, издавая отвратительный вой, бедняга попытался отбиться от них длинной, обернутой в ткань палкой. Лошади от испуга сиганули в сторону, и повозка оказалась в глубокой воде.

— А ну, брысь! Не трогайте его! — крикнула Акулина так громко, что все мертвецы обернулись и удивленно на неё уставились.

— Тебе-то что, Акулина? Ты его знаешь? — спросил Давид странным, будто не своим голосом. Акулина прикусила язык и невинно взмахнула ресницами.

— Нет, любимый. — Она прижалась к Давиду спиной, запрокинула голову и нежно погладила жениха по разлагающейся щеке. — Я просто хочу поскорее под венец. К чему лишние задержки?

— Ребятушки! — крикнул Давид Потапу и Глебу. — После венчания пугайте кого душе угодно, а сейчас поторопитесь. До церкви уж рукой подать.

Несмотря на просьбу жениха, Глеб и Потап сделали над своей жертвой еще один вираж и с улюлюканьем догнали свадебную вереницу. Давид хлопнул клячу по облезлому крупу, и та начала снижаться. У Акулины перехватило дыхание. Внизу белели в свете месяца белокаменные стены храма, внутри которого должна была свершиться её судьба.

Кинув на дорогу последний взгляд, Акулина украдкой отметила, что вознице удалось-таки выровнять повозку.