Замок.

Глава 1

Попал.

Вот попал так попал. Нет, даже не так - ПОПАЛ. В том самом смысле, что подразумевался в модном когда-то разделе сетевой литературы - маргинальном, но, по сути,сейчас единственно верном. Попал в полную... Цензурных слов не осталось, а нецензурные не помогали. Они скатывались с языка, как горох со стенки, не принося облегчения.

А ведь всё так хорошо начиналось вчера.

Теперь внутри трепыхалась тень надежды, что это дурной сон, чья-то идиотская шутка. Но это была не шутка . Сон тоже - слишком уж реально чесалась щека от комариного укуса . Виктор привычно попытался успокоить себя, рассудить логически. Может, и шутка.Но тогда неясно только чья.Если только....Думать об этом совсем не хотелось потому что это отправляла его в религиозные дебри.

Будучи совсем не религиозным, сейчас он пребывал в смятении, почти в отчаянии. Правильно ведь атеистов в окопах под огнём не бывает. Огня пока, слава богу, не было, но он легко мог нарисоваться - учитывая обстоятельства и место. А место было - средневековый Лангедок, судя по всему. Или чего похуже.

Виктор ещё раз подошёл, пригибаясь, к краю небольшого леса, в котором прятался, и, укрывшись за кустом орешника, зорко всмотрелся в открывшуюся картину. Листья орешника были шершавые, с мелкими зубчиками по краю, и пахли летней пылью.В проеме же между листьями лежал город.

Это был Каркассон. Тот самый, что и вчера.И в то же время не тот.

Средневековая крепость на высоком холме, окружённая виноградниками и перелесками - такими же, как тот, где сейчас хоронился Виктор. Вдали, в лёгкой дымке, синели дальние предгорья . Но крепость была именно что издевательски средневековая - настоящая в своей грозной наготе. Без окружавших её раньше городских кварталов, что придавали ей туристическую игрушечность. Только какие то лачуги, ютившиеся друг к другу то тут, то там, крытые камышом .И маленькие фигуры в сером работающие на полях. Крестьяне. Сервы.Ни кем другим они на его взгляд быть не могли.

Всё выглядело точь-в-точь как на миниатюрах из средневековых фолиантов, которые он проходил в универе.Да и любой из видел в детстве на обложке учебника истории за 6 класс.Но здесь краски были живее,и пахло не свежей полиграфией, а дымом и еще навозом .

При мысли об универе Виктор снова ощутил приступ слабости и отчаяния. Словно его учёба на истфаке была виной всему. Как будто не учись он на историка - и не случилось бы этого морока, что он видел перед собой. Вселенная, мол, решила: ты хотел историю? Получай, сукин сын, полной ложкой.

Назойливо лезли мошки, норовя забраться в глаза и уши. Всё сильнее хотелось пить - горло пересохло так, что язык казался чужим. Но он не спешил принимать решение, пытаясь взвесить все 'за' и 'против'. Прошло уже полдня. Отмахиваясь сорванной веточкой, Виктор лихорадочно размышлял. Мысли путались, возвращаясь к одним и тем же выводам, как слепые котята к пустому блюдцу.

- Да сколько можно?! - взвыл он в голос и тут же осёкся, оглянувшись. Голос прозвучал чуждо, громко, спугнув какую-то пичугу.

Никого. Только несмолкаемое пение птиц и мельтешение солнечных пятен на траве, пробивающихся сквозь зелёную листву. Лёгкий тёплый ветерок, гудение пчёл - всё как в раю, только без еды и с перспективой сдохнуть от жажды или чужого меча.

'Уже, наверное, около полудня', - отметил он про себя. Где-то вдали раздался звон колокола - тягучий, медный, плывущий над холмами.

'Это в соборе Сен-Назер', - машинально подумал Виктор. Ещё бы - сам же заходил в него вчера.- Турист-. Он желчно прошептал это слово, вложив в него всю безысходность своего положения. Вот и съездил, посмотрел на старину своими глазами. Будь она неладна, старина эта. Лучше бы в Турцию поехал, в all inclusive.

Снова накатило:старина! Эта старина, возможно, навсегда. Но пугало даже не это. Пугало то, что 'навсегда' в этих условиях могло оказаться очень коротким. Как жизнь мотылька.

Какая сейчас эпоха? Он прикинул навскидку. Может, XI век? А может, и XV. Или вообще времена Наполеона? Нет, вряд ли. При Наполеоне предместья уже слились бы с городскими стенами. Или раньше? Мелькнула мысль, что следовало учиться прилежней. Тогда бы сейчас не гадал на кофейной гуще. Мысль сменилась другой: хорошо бы сейчас собственно кофе. С круассаном. И яичницу с беконом. Желудок отозвался голодным спазмом.

Жажда нарастала. С этим нужно что-то делать.

'Соберись, - приказал он себе. - Должен же быть выход'.

Он достал телефон, приложил палец к датчику. Экран загорелся - время близилось к двум часам дня. Зарядка - тридцать процентов. .

'Надо зарядить', - подумалось на автомате.

Стоп. Какая зарядка? Об электричестве, похоже, можно забыть. Разве что в виде молнии, что поспособствовала этой коллизии, будь она неладна. Ирония судьбы: телефон превратился в бесполезный кусок стекла и металла, который скоро умрёт.

Кстати, о молнии. Виктор сообразил, что телефон ещё может помочь. Быстро открыл галерею, пролистал вчерашние фото. Крепость на снимке и та, что он видел сейчас, отличались. Количество башен... Он наблюдал примерно с того же места, что и вчера, но различия были. Что это значит? Нужна дата. Как её определить?

Вторая стена уже есть. В каком году её построили? Учился он, скажем так, посредственно.Может лучше некоторых, но больше уделяя внимания заработкам и увлечениям, связанным, по иронии, с той же историей. Историческое фехтование,чуть чуть реконструкция - вот это было интересно. А даты строительства стен Каркассона - нет.Да и не упомнишь все.Память то не резиновая.

Он честно стал вспоминать все что знал о крепостях,когда например появились деревяные галереи вокруг башни выступающие как пояс.Шут её знает.Память тут же переключилась и по ассоциации вспомнились истории про шутов. Шико, господин де Англере, воспетый Дюма. Вамба у Вальтера Скотта. Тут, блин, самому бы не заполучить ошейник. И не серебряный, а вполне простой - из стали, натирающий шею до кровавых мозолей. Или рабов здесь уже нет? А если есть, они таких украшений не носят. Или вообще история шута Трибуле. Весёлый малый, пока не попал в опалу.Шико тоже плохо кончил получив по голове эфессом шпаги,острия то он не боялся как про него говорили.

Каркассон - город прибрежный. Попадёшь на галеру к венецианцам или, того хуже, к алжирским пиратам - там не только ошейник, там и кандалы светят. Хотя до моря километров шестьдесят. Они так далеко вроде не забирались. Или забирались? Память подсовывала смутные образы берберийских набегов, от которых кровь стыла в жилах.

Времена Шико, конечно, лучше, хотя тоже не сахар. Примут за гугенота - пришпилят на шпагу, то бишь рапиру. На спаду, короче. Проткнут, как бабочку булавкой, и даже не поморщатся.За правоверного католика себя не выдать при всем желании.

Тема холодного оружия внезапно согрела, тронула скрытые струны души.Родилась мысль, что неплохо бы раздобыть хоть какую-нибудь железку подлинней и поострей.В проглом ногое вокруг оружия крутилось.А у него кроме ножика, что висел на поясе, зацепленный за клипсу ничего не было. Ещё утром он вырезал здоровенную палку-посох. На всякий случай. Случаи в прошлом бывают разные,лучше бы не бывали, а если бывают пусть с кем то другим.

Умом он понимал: то, что случилось, хуже некуда,лучше ногу потерять или глаз,но что бы в своем времени.Тут же это просто катострофа,пусть и со всеми глазами врагами. Но какая-то часть его словно верила, что сейчас всё закончится. Он проснётся, и этот странный, дьявольски реальный сон прекратится. Проснётся в своей квартире, под шум машин за окном, а не под это надоедливое пение птиц.

- А чёрт! - он хлопнул себя по щеке. Здоровенный слепень вернул его в реальность. На ладони осталось мокрое пятно с жёлтыми разводами.

'Надо что-то делать. Надо что-то делать', - как мантру, повторял он, раскачиваясь на месте. Слова стучали в висках.

Вдалеке заржала лошадь - звук резкий, с всхрапом, кто то ехал по дороге.Лошади не ходят сами по себе. Виктор мгновенно подобрался и плавно, но быстро сместился в глубину рощи. Не хватало ещё, чтобы его запалили. Ветки словно наказывая хлестнули по лицу выбив слезы.

Но что ему теперь - жить в этом лесу? Да какой это лес? В Европе, рядом с городом? Так, островок зелени километр на километр. Он уже с окраины видел множество таких, разбросанных по холмам, словно зелёные заплатки на бурой ткани местных полей.

Виктор сглотнул пересохшим горлом и почувствовал, как паника сменяется тупой, вязкой решимостью. Страх никуда не делся, но спрятался глубже, уступив место холодному расчёту загнанного зверя.Эмоциональные качели,подавленность сменилась противоположной фазой.

- Ну хорошо, - прошептал он. - Допустим. Я здесь. Допустим, это не бред и не розыгрыш. Хотя чей? Скрытая камера? Слишком жирно даже для самого дорогого реалити-шоу.Или у него какая то сложная галлюцинация ,допустим кто то подмешал что то в пищу или питье.Но как проверить мираж будучи внутри миража?

Он ещё раз, без надежды, похлопал себя по карманам джинсов. Телефон. Ключи - связка с брелоком в виде маленького меча. Горсть мелочи - евроценты и пара монет по десять рублей. Мультитул 'Литерман' на ремне. Телефон, которому недолго осталось жить. Часы на руке - дешёвая подделка под 'Ролекс', тикающая с едва слышным китайским шелестом. Толстовка, футболка, кроссовки. Вот и всё, что у него было. Нескончаемая привычная империя вещей сжалась до жалкой горстки.

- Чёрт, - выдохнул он. - Вот чёрт.

В тот день он так и не смог заставить себя выйти к людям. До самого вечера просидел в кустах у дороги, замаскировавшись так, что сам едва видел происходящее сквозь мешавшие обзору ветви. Паутина липла к лицу, комары пили кровь, но он терпел.

Мимо прошло несколько десятков человек, проехало несколько кривых скрипучих телег, запряжённых мелкими убогими лошадками больше смахивавшие на пони. Колёса скрипели, смазанные, видимо, дёгтем - или каким то жиром . Одеты люди были просто, даже аскетично. Виктор, напрягая всю память нерадивого студента-историка, опознал рубахи, короткие штаны с чулками и - несмотря на летнюю жару - головные уборы, порой отдельные от одежды капюшоны. Ткани - выцветшие, серые, коричневые, цвета земли и пыли. Ни одного яркого пятна.

'Камиза, брэ, котта, шоссы', - всплывали в голове правильные названия, но и все на этом,в таких тонкостях он силён не был. Пару раз ездил на фестивали реконструкторов, однако там в основном пил пиво и пел песни под гитару у костра,про ой-йой никто не услышит.Накликал похоже беду.Теперь точно никто не услышит. Остальные-то подходили к делу серьезней: шили одежду по средневековым технологиям, вживались в эпоху, старались освоить все бытовые тонкости.На фестивалях отыгрывали роли. А он, дурак, считал это смешным и дорогим чудачеством хотя и любопытным. Теперь это чудачество казалось спасательным кругом, до которого не дотянуться.

Военная реконструкция привлекала его куда больше, но там всё обстояло ещё сложнее,на порядки сложнее. Доспехи могли стоить как машина,хорошие доспехи какого нибудь максимиллиановского типа-как дорогая иномарка премиум класса. Впрочем, как и сейчас, подумал он с горькой усмешкой. Пусть не как машина - за неимением оной, - но как хорошая лошадь точно. А хорошая лошадь здесь - это статус, билет в высшую лигу.Но и в будущем,позволить себе к доспехам еще и коня,среди реконструкторов не многие могли,единицы.Мажоры сраные.

Зато Виктор всерьёз увлекался историческим фехтованием. Здесь он чувствовал себя как рыба в воде. Сказался детско-юношеский опыт спортивного фехтования, куда его отдал отец, сам в молодости любивший это дело. Звёзд с неба Виктор не хватал, но пару региональных соревнований выиграл - о чём свидетельствовали пластмассовые, покрытые позолотой медальки и кубки на полке у родителей. Жалкие побрякушки, но раньше родители гордились его успехом.

Спорт он давно забросил, поняв свой потолок.Там были свои акулы,для спорта нужен был природный талант и просто уйма времени посвященная единственному делу,этим нужно было жить,фанатеть. А вот историческое фехтование увлекло крепко. Там он обзавёлся множеством друзей и хороших знакомых. Там его считали своим в доску парнем - с кем можно и федершверты скрестить, и поехать на фестиваль подурачиться в поле. Там он научился работать мечом,а не легкой и тонкой как проволока спортивной шпагой.Прочие виды оружия нравились ему меньше.Тупые бугурты с его свалками,и силовой борьбой еще меньше.Ему нравилась скорость и легкось.Которые двал федершверт,легкий тренировочный меч.

Однако темнело. Горизонт окрасился в сначала в персиковые нежные,потом в алые тона небесного пожара, лес начал наливаться чернотой, а в низинах собирался плотный белый туман. Комары словно озверели - ещё бы, подумал Виктор, недалеко река Од, рассадник этой крылатой нечисти.

Нужно было что-то делать.Но в город идти поздно: ворота, скорее всего, уже закрыты или закроются в ближайшие полчаса. В деревню соваться в темноте - тоже гиблое дело. Примут за вора или кого похуже. Ещё собак спустят. Хотя за день он вроде бы ни разу не слышал собачьего лая. Надо повнимательней обращать на такие мелочи. Замечать всё. Каждая деталь может стоить жизни.Собаки вроде это господская привилегия,для охоты например,крестьянину собаку кормить не с руки,тут бы самому ноги не протянуть.Хотя какие то пастухи наверное могли иметь пса,почему бы и нет.Короче вопрос открытый.

Он отошёл вглубь леска и решил заночевать прямо здесь, пока хоть что-то видно. Раскрыл 'Литерман', откинул лезвие и принялся рубить еловый лапник, устраивая себе нехитрый ночлег. Стало чуточку празднично -запахло Новым годом. Только вот Новый год здесь наступит ещё очень нескоро. Костер разводить всё-таки опасался. Да и что он даст? Летом ночи тёплые. Готовить не из чего. Брюхо, впрочем, было не согласно - сердито урчало, напоминая о себе.

Ну, вроде всё. Можно устраиваться. Он уложил лапник поудобнее, свернулся на боку, натянул на лицо капюшон толстовки. Комары звенели нещадно, прокусывая тонкую ткань там, где могли. Но что поделать. Придётся терпеть. Здесь вообще, похоже, придётся многое терпеть.Стадия принятия.

Ночь стремительно падала на лес. Вокруг раздавались шорохи ночных жителей, нервируя Виктора. Он понимал: опасных хищников так близко к городу быть не должно. Или должно? Вспомнилась история про Жеводанского зверя. Сквозь наступающую дремоту Виктор вздрогнул и дёрнул ногами - это же как раз Лангедок что окружал его прямо сейчас! Чёрт, чёрт, чёрт!

Но водоворот сна уже затягивал его. Нервное истощение долгого дня взяло своё, и он провалился в мёртвый сон смертельно уставшего человека. Без сновидений, только чернота.

Утро ворвалось в сознание голосами птиц. Громкими, настырными .

- Блин... надо закрыть окно. Расчирикались ни свет ни заря.

Но что-то впилось в бок, и ноги свело в неудобной позе. Виктор заворочался, ища отсутствующее одеяло и пытаясь ногой отпихнуть то, что мешало спать. Открыв глаза, он застонал.

Опять. Кошмар предыдущего дня навалился всей тяжестью. Реальность была всё той же - лес, лапник,утренний холод.

Было раннее утро, довольно свежо. Роса блестела на траве. Виктор несколько раз подпрыгнул на месте, разгоняя кровь и приводя затёкшие мышцы в порядок. Есть хотелось нешуточно - желудок уже не урчал, а требовательно сжимался. Окинув взглядом место ночлега и не найдя причин задерживаться, он побрёл исследовать лесок более подробно.И в темном сыром месте набрел на небольшой ручей. Умылся ледяной водой - сразу почувствовал заряд бодрости, словно током ударило. Напился, раз уж поесть нельзя.

И решил: пора действовать.Само это солнечное утро звало его, выбивая вчерашний скользкий страх. Свет играл на листьях, обещая что-то хорошее. Или просто издеваясь.

- На заре голоса зовут меня-а-а... - напел он на мотив известного хита группы 'Альянс' и зашагал вдоль опушки в сторону города.

Ещё вчера, перед сном, он решил, что пойдёт в город. Оставаться в лесу больше не имело смысла. Грибов ещё нет, орехи не поспели, ягод в траве он не заметил. Интересно, протофранцузы едят грибы? Вроде бы трюфеля едят. Тут же вспомнился противный запах газа от них, а по ассоциации - что французы ещё и лягушек едят. Виктор хмыкнул про себя: сейчас бы он не отказался от жаркого из лягушачьих лапок. Подивился вывертам психики. Он прекрасно знал: трюфеля сейчас не в почёте во французской кухне, это изыск более поздних, пресыщенных времён. Кто тут будет со свиньями разыскивать драгоценные грибы? Тут самих свиней сожрут, вместе с потрохами и копытами.

- Опять ты о еде, - простонал он вслух. Язык сам собой ворочался во рту, вызывая слюну.

Между тем, отследив направление вчерашней дороги, он понял: она идёт вдоль следующего леска к городу, минуя крыши ближайшей деревни. Нужно было преодолеть открытое пространство до следующей группы деревьев. Шагов триста по высокой траве.

'Что, так и будешь зайцем бегать? - спросил он себя. - Надо выходить к людям. Решайся. Иначе сожрут комары, и летописи спишут на мор'.

Он мысленно осмотрел себя. Одежда для средневековья, конечно, неподходящая. Кроссовки - классные, анатомические 'Найки', хорошо хоть чёрные, неброские. Вчера он так и не разглядел с расстояния, во что обуты местные. Джинсы голубые - совсем не то. Сейчас носят шоссы и чулки. Хотя, возможно, где-то есть и штаны - на реконструкциях у викингов и кельтов он такое видел. Зелёная футболка с мордой чудовища - вообще не вариант какая то бесовщина. Но расставаться с одеждой, не зная, будет ли другая, не хотелось. И, наконец, толстовка - красная, надевается через голову, с ярким принтом. Он носил её ещё с фестиваля. Принт изображал простой серебристый крест в сложном трёхмерном орнаменте серебристых и чёрных оттенков. Надпись 'Русьборг' - псевдостарорусской вязью. Толстовку он купил на том самом фестивале 'Русьборг' в Ельце Липецкой области, когда выступал там на турнире по ИСБ. Ничего другого всё равно нет. Придётся оставить. Заодно прикрывает морду зверя на футболке. Крест, кстати, может сойти за знак паломника или рыцаря какого-нибудь неведомого ордена.Легенда попахивала липой,но за неимением гербовой пишут на простой.

Ещё раз проверив карманы, Виктор решительно избавился от телефона. Спрятал его под камень у ручья, зачем-то стараясь запомнить место. Камень был замшелый, холодный.Из под него порскнули в стороны жуки и букашки потревоженные вторжением.Виктор взвесил аппарат на руке словно прощаясь. Телефон словно не отпускал, оставаясь связующей цепью с прошлым. Тьфу ты, с будущим, поправил он себя. Железная коробочка, внутри которой умерла его старая жизнь.

Итак, в путь. Виктор подхватил посох за середину и решительным шагом отправился на средневековый тракт.

Первые шаги по открытой местности дались трудно. Мысли путались, но он пытался выстроить хоть какую-то линию поведения. Земля была твёрдая, утоптанная, с редкими пучками сухой травы.

Кто он здесь? Языка не знает. Реалий - тоже. Конечно, об эпохе он понимает побольше, чем условный дядя Лёша из соседнего подъезда, но этого катастрофически мало. Он даже мотивов поступков местных, скорее всего, не поймёт,тут иллюзий нет. Остаётся воздействовать на окружающих поведением. Значит, держаться скромно, но без страха. Уверенно - словно он у себя в Москве, а не в Каркассоне невесть какого года.

Так он размышлял, шагая мимо виноградников, и незаметно поравнялся с первыми домами. Лозы были низкие, корявые, с мелкими гроздьями - ещё не поспели. Почти все дома из камня - горы рядом, почему бы не строить из камня. Крохотные окна без стёкол, забранные скорей всего чем то вроде бычьего пузыря. Крыши крыты снопами соломы, у пары домов - кажется, деревянными пластинками, потемневшими от времени и дождей. Людей не видно. В нескольких местах поднимался дым - сизый, слоистый .Утренний завтрак горовят не иначе.

Он косил боковым зрением, стараясь ничего не упустить, но шагал уверенно. Низкие плетни, сплетённые из ивняка. Вдруг в промежутках между прутьями - внимательные детские глаза, блестящие, как у зверьков. Он всмотрелся. Глаза исчезли.

Он быстро обернулся. Краем глаза уловил быстрое движение.Прячутся.

В чём дело? Вчера он видел: местные между собой общаются свободно, случайных путников на дороге не боятся. Может, дело в нём самом? В облике или одежде? Он ведь вчера не заметил ни одного яркого пятна - всё грязно-серое, выцветшее, коричневое. Так и есть, скорее всего. Красили то ткани природными красителями: кора дуба и ольхи,луковая шелуха,ягодный сок и прочие нехитрые составы. Яркую краску везли издалека, стоила она баснословно. Алый цвет как у него - цвет королей и кардиналов. Понятное дело, местные пялятся. Для них он, возможно, как павлин в стае ворон.

Размышляя так, Виктор незаметно крутил головой, контролируя пространство вокруг. Впереди его дорожка сливалась с другой - более широкой, ведущей к городу. Он уже видел на ней редких людей, направляющихся к крепости. Люди шли медленно, некоторые с корзинами или мешками за спиной.

'Момент истины, - подумал он. - Как-то меня встретят аборигены'.

Всё оказалось не так страшно.

Когда он проходил мимо, люди замолкали, откладывали разговоры и всматривались - внимательно, оценивающе. Но старались держать дистанцию. Какая-то напряжённость в воздухе проскакивала, словно электричество перед грозой. Однако ничего не происходило. Виктор даже сбавил шаг: он слишком быстро обгонял всё новых и новых прохожих.

Все они были какие-то низенькие, неказистые. Рослому Виктору местные доставали едва до подмышки. Он, конечно, слышал, что до эпохи акселерации люди были низкорослыми, но не ожидал, что настолько. Сам себя великаном не считал - сто восемьдесят восемь, обычный рост в России, бывает и выше.А здесь - словно другая порода. Последствия плохого питания и тяжёлой жизни. 'Деревянные игрушки, чугунные тапочки', - пошутил он про себя. И правда: кое-кто шёл в деревянной обуви - сабо, выдолбленных из цельного куска. Большинство, впрочем, в кожаных башмаках - совершенно плоских, без каблука, похожих на тапочки.

Одеты все были довольно жарко на вид - кажется, даже в шерстяных чулках. И все в шапках, несмотря на летнее тепло. Виктор спохватился: сам-то он простоволосый. Натянул капюшон. Хорошо ещё, догадался закатанные с утра рукава раскатать - неизвестно, как местные относятся к открытому телу.Впрочем известно здесь всё-таки махровый католицизм, где голое тело - грех и соблазн.

Поравнявшись с телегой, везущей какие-то бочки, он пристроился в её темпе, надеясь, что она приведёт его к какому нибудь рынку. Колёса поскрипывали, лошадь фыркала, от бочек пахло кислым. Между тем крепость приближалась. Вблизи это была уже не потешная туристическая открытка из его времени, а настоящая твердыня. Стены из серого камня, поросшие кое-где мхом и плющом казались живыми. И он тут же сообразил: ему не туда, где подъёмный мост и массивный барбакан. Ему - в старый город на соседнем, более низком берегу реки. Туда, где он ещё позавчера гулял по узким улочкам, снимая всё на телефон и выкладывая на своей страничке в 'ВК' надеясь поразить друзей и знакомых.Он за границей, как же.

Ворота уже открыты. Внутри виден человек,видимо стражник - смотрит в его сторону. Расстояние приличное, но Виктор на всякий случай зашёл с обратной стороны телеги, укрывшись от чужого взгляда за бочками.

- Ну их, этих служителей закона, - пробормотал он. - У меня и документов нет, ни прописки. Хе-хе.

'Уже смешно тебе', - отметил он про себя. Смех сквозь слёзы.

Лучше прислушиваться к тому, что говорят люди вокруг. Знакомые слова вроде проскальзывали,но как то неуверенно. Он знал на каком то начальном уровне французский который проходил в школе,знал сотни две слов по-немецки,мог объяснится по-английски в магазине. В универе ему приходилось читать на старофранцузском,и сказать по совести процентов пятьдесят написанного он понимал.Но одно дело текст,а другое дело разговорная речь.Тут дело разговорной практики,а не теории важно. Он прислушался говорят вполголоса,скороговоркой, сглатывая окончания.Не понятно. А может, языки и впрямь разошлись так далеко, что его университетский багаж здесь - мёртвый груз.

Короче, это проблема. Глухонемой в чужом времени - хуже не придумаешь.

Миновали замок. С ощущением, что миновали какую-то опасность. Может, и удастся так проскочить, не ввязываясь в истории.И в историю. Из того, что рассказывали экскурсоводы позавчера, Виктор как историк выудил: Каркассон в прошлом - королевская земля, управлял ею сенешаль, то есть наместник от имени короля. Что за король - ещё предстоит выяснить. Неясно, попал он до альбигойских войн или после. Не хватало ещё угодить под крестовый поход - спалят на костре как катара. Катар верхних дыхательных путей, путём вдыхания дыма. Мрачно пошутил про себя, и тут же по спине пробежал холодок. Шутки шутками, а костёр - штука реальная. Кстати, до походов Симона де Монфора здесь был свой государь - имя уже не вспомнить. Так что, возможно, и не королевская земля вовсе. Может, он сейчас во владениях какого-нибудь графа Тулузского? Чёрт ногу сломит в этой феодальной каше.Тут без разведки и конкретики ни как.

За такими размышлениями телеги втянулись на основательный каменный мост через реку. Вода внизу была мутной, зеленоватой, с ленивым течением. На том берегу высилась ещё одна крепость пониже. В будущем её не было. Когда нижний город потерял свои стены, Виктор, к сожалению, прослушал, но что-то подсказывало: это последствия войны. По-другому тут не бывает. Стены - слишком важный ресурс, чтобы сносить их просто так.Но с другой стороны могли снести позже в буржуазную эпоху когда город стремительно рос.

Под скрип колёс, громыхавших по деревянному настилу, приблизились к нижнему городу. Вход в башню расцвечен штандартами с совершенно незнакомой геральдикой - первые яркие цвета, увиденные в этом мире. Синее поле, золотые лилии, что-то ещё - на ветру полотнища хлопали, как крылья больших птиц. Виктор невольно сбавил шаг. Поток людей тут же начал обгонять его, огибая с обеих сторон, словно вода камень.

Как бы понять, есть ли на входе проверка? Сколько он ни вглядывался в надвратный проход - темнота, низкий свод на всю глубину башни. Что там, с другой стороны, - не разобрать. Виктор заволновался: заметят из бойниц башни, что он мнётся у входа, - сами пожелают свести знакомство, но уже в других условиях.Какой то мутный чужак у входа подозрителен. Нужно быть уверенным.

Он поравнялся с повозкой и шагнул в узкий проход. Над головой проплыла поднятая деревянная решётка - массивная,деревянные бруски окованные железом . 'Портикули', - подсказала память. Дальше -коридор,каменные стены с узкими бойницами, рассчитанными на встречу штурмующих. Виктор стрельнул глазами вверх: бойницы даже на потолке. Толково. Если сверху польют кипятком или смолой - не поздоровится.

Наконец вынырнул из каменного колодца внутрь крепости. Ударил свет - он зажмурился. На выходе двое стражников. Краем глаза заметил: въехавшую телегу остановили, с возницей завязался разговор. Местная таможня. Берут добро, похоже. Шутка историческая вышла истерическая.

Не замедляясь, не ускоряясь, не глядя в глаза, Виктор спокойно шагал, переставляя посох. У одного стражника на поясе короткий меч,а может фальшиньон с простой деревянной рукоятью, у другого кинжал. Ни кольчуг, ни доспехов. К стене прислонены копья - древки отполированы ладонями до блеска, наконечники как серебрянные листья. В открытую дверь кордегардии пялится третий усатый. Итого трое,может еще кто то в глубине помещения.

Виктор не менял выражения лица, но чувствовал, как по спине ползёт тонкая струйка пота - медленная, щекотная, словно муравей.Это солнце,утренняя жара,это не страх говорил он себе. Не смотреть в ответ, не отворачиваться, не спешить.

Он всё же уловил боковым зрением: у стражника стало очень удивлённое лицо. Рот приоткрылся, брови поползли вверх. Ожидая окрика, Виктор прошагал до самого поворота улицы и только там выдохнул. Ноги подрагивали, как после хорошей пробежки,но это были просто нервы.

Улица - невероятно узкая, с низкими двухэтажными в основном домиками, та самая, по которой он бродил ещё позавчера, - раздваивалась. Вторые этажи нависали над первыми, из окна второго этажа казалось можно перепрыгуть в соседний дом напротив,по крайней мере по перекинутой доске можно перейти. Виктор наугад свернул направо. Лишь бы подальше от стражников.

Улицы были не те, что в двадцать первом веке. Не пряничные пространства, рассчитанные на туристов, с уличными кафе и сувенирными лавками, с яркими вывесками и зелёными клумбами в больших глиняных горшках. Здесь всё иначе. Людей мало. Встречные смотрели на него с удивлением, пару раз - даже со страхом. Одна женщина, увидев его, перекрестилась и скрылась в двери.

Он петлял от улицы к улице, утыкался в тупики, в кучи непонятного хлама - какие то битые горшки,сломанные повозки,кучи соломы. Виктор начал паниковать. Что это за город такой? Встречаясь взглядом с лицами в окнах вторых этажей, он чувствовал себя бойцом на голом поле. Или актёром на сцене,игравшим Штирлица но забывшим текст.

Наконец одна из улиц начала расширяться. Он вышел, как понял, на рыночную площадь. Поглубже натянул капюшон и прижавшись к стене и стал наблюдать, пытаясь разобраться, кто здесь есть кто и что вообще происходит. Его мгновенно срисовали. Смотрели буквально все. Взгляды липли, как репейник.

'Так не пойдёт. Надо что-то делать с этой одеждой'.

Торговцы. Утренние крестьяне, с которыми он шёл в город, теперь торговали припасами прямо здесь. Все выглядели довольно похоже - и продавцы, и покупатели.Торговали с повозок,с примитивных прилавков,под пыльными пологами ткани на грубом деревянном каркасе.Кто то торговал прямо с мостовой из принесенных с собой мешков и корзин.И тут он наконец заметил то, что искал. Это не могло быть ничем иным.

Под полотняным навесом стоял прямо на улице деревянный стол со скамьёй. На скамье сидел человек - средних лет, ближе к пожилому, одетый значительно богаче остальных но строго и без излишеств. Стол с множеством выдвижных ящичков и маленькие весы с медными чашечками. Меняла. Одна из ключевых фигур средневекового города.

Виктор попытался вспомнить всё, что знал об этом типе людей, - получалось плохо,потому что это все была абстрактная теория. Но выбора не было. Он отлепился от стены, поправил капюшон, перехватил посох и двинулся через площадь - прямо к столу под полотняным навесом. Пора было узнать что его ждет.

Иезекииль бен Шломо, меняла и ростовщик из Каркассона, прожил на свете пятьдесят три года и повидал всякого. Он пережил два погрома, три войны, множество ограблений и бессчётное число попыток обмануть его на вес серебра. Его глаза, прищуренные и выцветшие, как старый пергамент, замечали всё: дрожание пальцев горожанина, прячущего в кулаке обрезанный денье; надменный взгляд рыцаря, который считает ниже своего достоинства торговаться с евреем; страх вдовы, принёсшей последнее кольцо.

Человек, приближавшийся к его столу, не походил ни на кого из них. Гость наконец остановился у стола. Помедлил мгновение и выложил на столешницу несколько монет. Они звякнули о дерево с лёгким,не привычным его уху звуком.

Во-первых, рост. Иезекииль привык смотреть на людей снизу вверх, сидя на своей скамье, видел всяких, но этот гигант заставил его внутренне содрогнуться. Таких высоких он не встречал даже среди наёмников-швабов, что проходили через город прошлой весной. Те были широки в кости, но этот - строен, словно молодой дуб. Во-вторых, одежда. Алый цвет - цвет королей и кардиналов, но покрой... нелепый. Куцая сутана без разреза, словно с епископа содрали и обкорнали. И эти небесно-голубые штаны, плотно обтягивающие ноги, сшитые из ткани, какой Иезекииль никогда не видел - плотной, но мягкой, с ровной нитью. И башмаки - чёрные, с непонятной белой каймой,незнакомого покроя. На боку странные углубления, из которых непонятный незнакомец и достал свои монеты. Никакой сумки или кошеля он не заметил.

Но больше всего менялу поразило лицо гостя. Молодое - лет двадцать пять, не больше. Гладко выбритое. Волосы коротко стриженные, но как? Длинные на макушке, они постепенно на боках переходили в очень короткие, вплоть до полного исчезновения. Кто сделал это с твоей головой, что за нечистый дух? Старик не верил, что на это способен даже цирюльник короля, хотя он и не видел того никогда, естественно. Взгляд. Так смотрят суровые папские легаты, когда оглашают волю Святого Престола. Ни тени эмоций.Каменная маска а не лицо. Только глаза...

'Вот что тебя выдаёт, господин', - подумал Иезекииль.

В этих светлых, непривычного оттенка глазах плескался молящий вопрос и какая-то безумная, отчаянная надежда. Так смотрят люди, загнанные в угол, но ещё верящие в чудо. Кто же ты? Обнищавший граф? Бастард королевской крови, бежавший от врагов? Или...

Иезекииль опустил взгляд - и замер.

Он держал в руках золото Флоренции, дукаты Венеции, эскудо Кастилии, экю и ливры Франции. Он знал монету, как раввин знает Тору. Но эти... Эти были ему незнакомы. Идеально круглые, с чётким, словно вырезанным гравёром, рельефом. Чеканка - произведение искусства. Ни малейшего изъяна. Каждая деталь - полосы, звёзды, цифры - выполнена с нечеловеческой точностью. Так не чеканят монеты. Так создают ювелирные изделия.

Он поднёс одну к глазам. Металл - не золото, не серебро. Скорее, некий сплав, незнакомый и недрагоценный, но и не бросовая медь. Странно. Очень странно. Кто будет вкладывать столько труда не в золото? Что-то тут не чисто. Но прикосновение к тайне манило, и он решил оставить их себе. Может, удастся выведать, откуда они.

'Кто ты, господин? - снова подумал Иезекииль, поднимая взгляд на каменное лицо. - Откуда у тебя такие диковины?'

Виктор смотрел, как старик вертит в пальцах евроцент. Двадцать центов, кажется. Или пятьдесят? Он уже не помнил, что выгреб из кармана. Сердце колотилось где-то в горле. 'Только бы взял. Только бы не поднял крик. Только бы не позвал стражу'.

Меняла поднял глаза. Цепкие, умные, всё понимающие. Виктор постарался придать лицу ещё более каменное выражение. Кажется, получалось плохо.

Старик что-то сказал - гортанно, быстро. Непонятно. Виктор медленно, едва заметно, покачал головой.

Меняла повторил на другом наречии. Снова незнакомо. Ещё одно - возможно, итальянское, мелькнула мысль. Нет. Ещё и ещё - он перебирал языки, как чётки, и в глазах его росло недоумение. Виктор молчал. Язык прилип к нёбу.

Тогда меняла вздохнул, отодвинул монеты в сторону и жестом показал: 'Это я возьму'. Потом выдвинул один из ящичков, достал горсть мелких серебряных монет - мелких чешуек, с неровными краями, - и положил перед Виктором. Немного или много, тот не знал. Но хоть что-то.

Виктор медленно кивнул. Затем, помедлив, запустил руку за ворот толстовки. Пальцы нащупали тонкую цепочку. Мамин подарок. Золото. Он сглотнул и потянул.

Крестик. Серебряный, простой. Он отцепил его, спрятал в часовом кармане джинсов - позже найдёт какую-нибудь бечёвку, тут лучше быть с крестом чем без. А цепочку решительно положил на стол. Она легла, свернувшись змейкой.

Старик взял её. Осторожно, поднёс к глазам, повернул к свету. Его брови поползли вверх. Он пропускал звенья между пальцами, разве что не нюхал, снова разглядывал, казалось, любовался ею. Золото было светлое, тёплое, тончайшей работы - не чета местным поделкам тяжелым но грубым . Виктор с немой надеждой смотрел за действиями старика; тот разве что как лиса не нюхал цепочку. На лице менялы разлилось изумление, впрочем, он очень быстро взял себя в руки, решительно взглянув в лицо гостю.

'Ну давай же, - мысленно взмолился Виктор. - Дай цену. Не обмани.'.

Меняла поднял взгляд. Снова что-то спросил - на ещё одном незнакомом языке. Виктор опять покачал головой. Старик вздохнул, развёл руками и принялся отсчитывать монеты. На этот раз - серебро покрупнее, и даже одну, кажется, золотую,значительно меньшую.

Он подвинул деньги через стол. Виктор сгрёб их в ладонь, ссыпал в карман джинсов и коротко кивнул. Развернулся и зашагал прочь - туда, где, как он надеялся, находились улицы ремесленников. Он помнил, что обычно все эти шумные и вонючие производства ютились по окраинам городов.Но на самом деле он просто шагал от этого места,туда где можно собраться с духом и обдумать что делать дальше.

Иезекииль смотрел вслед удаляющемуся гиганту. Тот шёл быстро, но не суетливо - легкой походкой человека,полного сил. Спина прямая, плечи развёрнуты. И всё же старый еврей заметил, как после сделки у гостя словно тень прошла по лицу. Он даже, кажется, стал выше - хотя куда уж выше? - и расправил плечи свободнее.

'Ты получил, что хотел, господин, - подумал Иезекииль, убирая диковинные монеты и цепочку в потайной ящик. - Но что ты будешь делать дальше? Ты нем, как рыба, и одет, как шутовской король. Ты не понимаешь ни одного языка, на котором говорят от Дижона до Иерусалима. Кто ты? Откуда?'

Он вздохнул и перекрестился - привычка, перенятая у христиан, - хотя в душе оставался верен Богу Авраама. Потом поправил весы и стал ждать следующего клиента.

Виктор свернул в первую же улицу, нужно было перевести дух. Ноги всё ещё подрагивали, но внутри разливалось тепло. Не радость - облегчение. Маленькая, но победа. У него есть деньги. Местные деньги. Он не беспомощен. Он знал, что золото в старину ценилось очень высоко и просто так никогда не попадало в руки простолюдинам. Теперь у него был шанс.Шанс чего?Вопрос вопросов.

'Теперь - оружие и пожрать, - думал он, идя по узким извилистым улицам, вглядываясь в вывески и прислушиваясь к звукам. - Меч. Кинжал.Какую нибудь длинную железную полосу. Что угодно, лишь бы не с голыми руками'.

Он шевствовал по лабирунту улиц до тех пор пока впереди, перекрывая уличный шум,не раздался звон металла. Кузница. Виктор ускорил шаг.

Звон становился громче. Не просто стук - сложная, ритмичная какофония: тяжёлые удары кувалды по наковальне, более лёгкий перестук молотков, шипение остывающего металла. Виктор ориентировался по звуку, петляя в лабиринте узких улочек. Дома здесь были ниже, приземистее, а запахи - резче. Гарь,кислый дух мочи.

Он вышел к небольшой площади, скорее - расширению улицы, где дым поднимался к небу, смешиваясь с паром.Вот она улица кузнецов. Одна кузница была открыта настежь. Внутри, в полумраке, оранжево светился горн. Двое подмастерьев, голых по пояс, блестящих от пота, работали мехами и ворошили угли. Мастер - кряжистый, с седой бородой и руками, похожими на окорока, - размеренно бил молотом по заготовке, зажатой в клещах в руках другого. Вокруг на крюках и полках висели готовые изделия: ножи, серпы, подковы, какие-то металлические полосы - ничего похожего на то, что ему было нужно не наблюдалось.

Виктор остановился у входа, перехватил посох и принялся разглядывать скромное убранство кузни. 'Примитив', - подумал он, но деваться было некуда. Поднял глаза и увидел, что стук молотков вдруг затих и люди замерли, разглядывая странного гостя. Снова эти взгляды. 'Надо с этим что-то делать'.

Он шагнул внутрь, в жар и полумрак. Глядя на самого старого, он произнёс медленно, артикулируя слова:

- Epee... sword... - и тут же добавил, вываливая всё, что мог вспомнить: - Spada, rapière, schiavona...

Хозяин часто заморгал. 'Не понимает, что ли?' Виктор стал ещё медленнее, жестикулируя, повторять:

- Armure... chapel, barbute, bacinet... - и зачем-то добавил: - Excusez-moi.

Наконец мастер что-то сказал своему более молодому коллеге. Тот сбросил кожаный фартук и, сделав призывной жест, показал: следуй за мной. Виктор подчинился. Пройдя с сотню метров, они очутились у другого заведения. Дом был явно побогаче: окна второго этажа оснащены деревянными ставнями, на цепях перед входом висел жестяной меч - вывеска. Меч покачивался на ветру, издавая лёгкий скрип.

Проводник постучал в добротную дверь из здоровенных дубовых, похоже, плах. Использовал он для этого кольцо, висящее на этой же двери. Конечно, попробуй в такую постучи кулаком - без рук останешься. Открывший - лет двадцати парень с цепким взглядом - выслушал короткое объяснение и выглянул наружу, чтобы посмотреть на гостя. И тоже вылупился, как на новые ворота. Но, впрочем, быстро спохватившись, пригласил жестом войти, поклонившись почтительно. 'Что ж ты растёшь, - подумал Виктор, - уже тебе кланяются'.

Виктор пригнулся, протискиваясь в низкую дверь, и оказался в небольшой комнате. Ну как небольшой - видимо, она занимала почти весь первый этаж, но необычно низкий потолок создавал такое ощущение. Комната у стен была буквально заставлена оружием и доспехами. Пахло кожей, железом и чем-то сладковатым - может каким нибудь- льняным маслом для полировки. Глаза разбегались. Мечи, кинжалы, нагрудники, шлемы, наручи - всё вперемешку, но чувствовалась рука хозяина: клинки начищены, кирасы смазаны что бы не ржавело. 'Это я удачно попал', - Виктор ощутил себя в своей стихии, взгляд скользил по поблёскивавшему в слабом свете небольших окон металлу. Уже один вид кирас и пары шлемов многое сказал: да, это явно не XI век и даже не XIII, скорее всего, что-то ближе к XIV-XV веку. Цельнокованые кирасы в лавке провинциального оружейника говорят сами за себя. Но тут же закралась противоположная мысль: а что если тут уже шестнадцатый или даже семнадцатый век, а место, где он очутился, не более чем лавка старьевщика или антиквара? Но тут же опроверг себя: какие антиквары в средневековье, пусть даже Высоком или Ренессансе? Антиквары не ранее XIX века появились. Да и наряды местных жителей не соответствуют началу семнадцатого века. Уж это-то он понимал. Итак, похоже, XIV или XV век тут.

Слуга не отрывно смотрел на чужака

"-Господи Иисусе, что за чудо? Рост - как у Голиафа, ликом - молод, но суров, словно аббат-цистерцианец. А одёжа! Алый цвет - не иначе как кардинальский, но покрой-то, покрой... Нелепый. И крест на груди - серебристый, в узорах, каких я отродясь не видывал. Может, рыцарь из Святой Земли? Или ...... Молчит, смотрит - аж мороз по коже..."

Из ещё более низкой боковой двери, в которую Виктор бы с трудом протиснулся , вышел хозяин. Крепкий мужчина лет пятидесяти, с окладистой бородой, одетый в добротную, но неброскую одежду - тёмный упеленд как платье до пола, кожаный пояс с внушительным кинжалом. Слуга почтительно отступил в сторону, не сводя глаз с изображения креста на груди гостя.

Молчание затягивалось. Хозяин заговорил - интонации почтительные, взгляд напряжённый, но приветливый. Виктор попытался выудить хоть что то из этого,но узнавались только отдельные слова.Смысл предложения ускользал.

'Так, - подумал он. - Лучше брать быка за рога'. Виктор медленно двинулся вдоль стены, ведя ладонью по прохладному металлу нагрудника. Пальцы сами собой находили знакомые формы: вот скользнули по заклёпкам кирасы, вот наткнулись на грубую ковку более дешёвого доспеха - видимо, для городского ополчения. Он вспомнил, как рассматривал такие же в музее Клюни, но там экспонаты были мёртвыми, покрытыми патиной времени и стеклом витрин. Здесь же металл дышал, пах маслом и железом, хранил тепло человеческих рук. В углу висел хауберк - кольчужная рубаха до колен, каждое колечко с крохотной заклёпкой. Виктор машинально отметил: работа дорогая, не каждый рыцарь такую себе позволит, но при этом уже устаревшая для войны; сейчас похоже век пластинчатого доспеха. Рядом, на деревянной болванке, красовался шлем-бацинет с откидным забралом в форме собачьей морды - век саладов ещё, похоже, не наступил, точнее его знаний не хватало. На полированной стали играли блики от масляной лампы, и в этой игре было что-то завораживающее - словно шлем жил своей жизнью и наблюдал за гостем пустыми глазницами.

'Сколько же здесь всего, - подумал Виктор. - И ведь это не парадное оружие, не дворцовые цацки. Это рабочий инструмент. То, чем убивают. И то, что спасает жизнь'.

От этой мысли повеяло холодком. Он вдруг остро осознал: всё это великолепие - не музейная экспозиция и не реквизит для кино. Это настоящая война. И меч, который он собирается купить, - не спортивный инвентарь, а оружие, которым ему, возможно, придётся лишать людей жизни. Какое там лишать - свою бы защитить, торопливо исправился он про себя.

Места было маловато, но он решился. Медленно протянув руку, взял ближайший клинок. От клинка едва уловимо тянуло прогорклым жиром - видимо, смазывали совсем недавно.

Хозяин нахмурил брови

-Взял меч. Без спроса. Дерзко. Но в движениях - умение. Не хватается как простолюдин, а берёт за рукоять умело, пальцы ложатся правильно. Кто же ты? Одежда - как у шута, верней, короля шутов, но осанка - принца. И нем. Или притворяется? Может, лазутчик? Или и впрямь чужеземец из земель, где говорят на языке, неведомом христианам?-

Виктор сделал пару медленных движений: стойка, укол, перевод. Мастер и слуга смотрели, не отрываясь. В тишине комнаты было слышно только дыхание и далёкий стук с улицы.

'Хорош, - подумал Виктор. - Не шедевр, но для начала сгодится'.

Хозяин снова отметил

-взвесил клинок,не по-рыцарски - те смотрят первым делом на украшения,да на славу мастера, а этот - на баланс, качнув меч в кисти вверх-вниз. Сделал выпад. Резко, чисто. Перевод. Хорош. Вижу, понимает. Не простой наёмник. Мастер? Опасный человек? Но странный наряд... какой лазутчик вырядится так? Непонятно.

Тут же Виктор перешёл в быстрый темп. Лезвие засвистело, разрезая воздух, опоясывая его светящейся полосой. Стойка, ложный выпад, перевод, укол снизу, шаг назад, смена угла атаки. Мэтр Жан невольно залюбовался. 'Не рыцарский бой, - мелькнуло у него. Это школа. Немецкая? Итальянская?'

Виктор так же медленно и аккуратно отложил меч на место и взял другой. Потом ещё один. И тут заметил, что все они коротковаты. Ему, с его ростом и размахом рук, нужен был клинок подлиннее. Взгляд упал в угол - там стоял полутораручник. Простой, без украшений, но добротный. Он взял его, взвесил. Баланс - почти идеальный. Рукоять удобно легла в ладонь. Чуть тяжел. Оплётка рукояти - простая кожа, но без скользких мест. Навершие - 'груша' - удобно легло в основание ладони. С таким можно и двуручным хватом работать, и одноручным, если щит понадобится.

'Вот. Это - моё'.

Он повернулся к хозяину, достал из кармана золотую монету ту самую, полученную от менялы и показал на меч.

Мэтр Жан отрицательно покачал головой. Добавил что-то - видимо, цену. Потом указал на клинок и сказал несколько слов, в которых Виктору послышалось знакомое 'messire'. Виктор знал, что 'мессер' значит нож, ну да, ножик, только большой.

Хозяит был озадачен.Чужак выбрал полутораручник. Тот самый, что он обещал мессиру де Ланнуа для его подрастающего сына. Добрый клинок,но он не мог его отдать. Но этот немой гигант... Он смотрит на меч, как волк на добычу. Не уступит. И деньги даёт сейчас.Правда для бастарда цена маленькая,он стоит дороже. Но мессир де Ланнуа... Впрочем, у Пьера оружейника в лавке есть добрый бастард-меч, переделаю под заказ:поменять рукоять, отшлифовать - мессир не заметит. А с этим чужаком попробую сторговаться подороже. Вон какая алая у него ткань, чисто епископ.

Виктор вздохнул и добавил две серебряные монеты. Хозяин снова покачал головой, но уже менее уверенно. Вместо полутораручника он предложил другой меч - покороче, попроще.

Виктор замотал головой. 'Нет. Мне нужен именно этот'. Он чувствовал: клинок - продолжение руки. Но если нет, придётся взять коротыш. Ему, ещё утром бывшему в отчаянии, почему-то не странным сейчас казалось бороться за длину меча.Хороший признак.

Потом он колебался, потому что получается он сейчас все отдаст за меч,все деньги. А ему ещё нужно было на что-то жить, покупать еду,одежду, ножны, перевязь. И тут он вспомнил о мультитуле. 'Последний козырь'. Отличный мультитул 'Литерман', который он купил за более чем двадцать тысяч рублей, не штамповка какая-то. Честно сказать, он и ему тут пригодился бы, одно интегрированное огниво чего стоит. Но деваться некуда, меч-бастард лёг на руку, тут ничего не попишешь. Он вспомнил, как на семинарах по истории оружия профессор говорил: 'Меч для средневекового человека - это не просто железка. Это символ свободы. Свободный человек имеет право носить оружие. Зависимый - нет'. Виктор тогда не придал этому значения - ну символ и символ, мало ли чего напридумывали в тёмные века. А сейчас он понял: это не символ. Это самая что ни на есть реальность. С этим куском стали на поясе он - свободный человек. Без него - никто. Итак, была не была.

Он медленно, с явным сожалением, отцепил с пояса 'Литерман' и начал раскрывать его перед хозяином. Одно лезвие. Второе. Пассатижи. Отвёртка. Шило. Пилочка. Он показал, как всё это выдвигается и фиксируется, как работает огниво - чиркнул, высекая искру. Наблюдая округляющиеся глаза хозяина, он понял: дело выгорит. И уже более спокойно начал торговаться.

Мэтр Жан подался вперёд, глаза его расширились. Виктор протянул ему мультитул, и мастер взял его в руки - бережно, словно хрупкую драгоценность. Повертел, пощупал. Затем, не удержавшись, кликнул слугу, чтобы тот принёс с заднего двора небольшой кусок железа - заготовку для наруча. Тот бегом бросился исполнять, тут же приволок небольшую пластину. Жан нетерпеливо схватил её и попробовал сжать пассатижами. Инструмент впился в металл, оставив чёткий след. Мэтр Жан хмыкнул, потом взял пилочку и провёл по краю заготовки. Сталь мультитула оставила на местном железе глубокую царапину, легко снимая стружку. Он посмотрел на инструмент - на нём никаких следов. 'Что это за сталь? Конечно, у меня не миланская броня, но металл не должен так легко впиваться в другой металл, это ж не огромные кузнечные клещи, а крохотный инструмент, умещающийся на ладони. Впрочем для тонких работ незаменим', - смекнул Жан.

-А железо то у них дрянь,жесть какая то для ведер.Неужели из этого они мастерят в том числе доспехи.-смекнул Виктор.-Он тут же посмотрел на солдатскую кирасу что стояла у стены,если она сделана из подобной стали то жизнь человека в ней не дорого стоит.

Мастер поднял глаза на Виктора. В них читалось изумление, смешанное с жадностью .

-Пресвятая Дева! Эта сталь жрёт наше железо, как волк - ягнёнка. Она твёрже всего, что я видел. Даже миланские клинки уступают. И всё это - в одной маленькой штуке. Нож, клещи, пила, кресало... Работа не человека. Дьявольская или ангельская - не знаю, но я хочу это. Я должен это иметь. Отдам заказ мессира де Ланнуа. Пьер выручит, у него есть подходящий клинок. А эта вещь... я не упущу.

Виктор показал: мультитул и золотой. И тут же, опомнившись, сгрёб обратно пару серебряных монет, давая понять - это окончательная цена. Затем выразительным жестом указал на свой пояс, потом на меч и сделал движение, будто надевает ножны и затягивает ремень.

Мэтр Жан понял. Ножны и перевязь - в счёт сделки. Он нахмурился, изобразил сожаление,даже оскорбление,его натура никак не могла обойтись без этого театра который он привык разыгрывать перед покупателем ,поцокал, покачал головой, словно уступая величайшей несправедливости. Но глаза его блестели. Он был в выигрыше - огромном,- и знал это.

Виктор смотрел на него, стараясь сохранить каменное лицо. 'Знаю, старик, что ты рад, как ребёнок. Но мне нужен этот меч. И ножны. И перевязь. А мультитул... что ж, пользуйся, пока я не передумал'. Тут же мелькнула мысль о выкупе, погаснув, как искра. Обратно этот пройдоха не отдаст, а если отдаст, то цена будет непредставимая.

Мастер приказал слуге принести простые,но добротные ножны и кожаную перевязь затем с поклоном передал гостю полутораручник двумя руками как дар. Виктор с достоинством принял, опоясался, вложил меч в ножны.Огляделся все ли правильно и мог ли он считать что сделка окончена,хозяин молча смотрел. Кивнул ему развернулся и, пригнувшись, вышел за низкую для него дверь. Бросив на прощание через плечо: 'Адью', - и добавил зачем-то за дверью с интонацией Сухорукова: - Вот уроды. 'Хохмишь? Жизнь, похоже, налаживается'. Есть между тем хотелось уже нестерпимо.

Мэтр Жан остался один. Он снова взял в руки мультитул. Раскрыл. Закрыл. Снова раскрыл - пассатижи. .

Слуга Пьер, заглянувший в мастерскую, увидел хозяина, играющего с диковинной штукой, как с новой игрушкой, и поспешил удалиться. Не его ума дело. А мэтр Жан всё не мог оторваться, чувствуя, что в его руках - вещь, равной которой нет во всём Лангедоке, а может, и во всей Франции.

- Пьер, - негромко позвал мэтр Жан, всё ещё вертя мультитул. - Если прибудет посыльный от сеньора де Ланнуа спросит о работе, скажешь...скажешь - работа задерживается.Если придет сам сеньор зови меня. А если этот немой гигант объявится снова... сразу зови меня. И тут же забыл о бестолковом слуге,продолжая размышлять- Если бы я понял, как сделан этот металл... Если бы смог хоть немного приблизиться к такому качеству...Он смотрел на инструмент поражаясь его ровным граням ,разглядывая превосходную отделку, буквы протравленные на инструменте словно близнецы были одного размера ровные и четкие.Кто сотворил это.Если бы я мог выдавать такой продукт,меня бы знали не только в Лангедоке. Мои клинки бы покупали в Париже. В Дижоне. Может, даже в Милане.

Он представил себе: его клеймо - маленький меч, вывеска его лавки, - стоит на клинке, которым владеет какой-нибудь герцог,или сам королевский сенешаль.Но чудесный артефакт был,а секрета его изготовления не было,и того таинственного гостя никак не распросишь,в каких землях такое делают,он то ли немой,то ли чужеземец.

Свершилось,у меня есть меч,да не какой то,а полутораручник.Теперь - вооружён,быстрота с которой это произошло озадачивала,казалось что это будет проблемой,ведь он много раз читал что в средневековье подобное оружие статусная вещь позволенная немногим,почти как если бы он шел по Красной площади с калашом на перевес и встречные менты бы приняли это как данность.Оружие меняет если не всё, то многое,теперь я не просто странный чудик в нелепой одежде,и пусть только попробуют...... Кто попробует и что он будет делать в этом случае,он не уточнил, просто почуствовал себя намного уверенней.Что впрочем не отменяло того что он ощущал себя актером какой то глупой пьесы.Эта странная раздвоенность угнетала,ум никак не хотел мирится с тем что сейчас не выскочит из за угла режиссер этого убого спектакля и закричит-стоп снято.

Солнце опять ударило в глаза сверкнув в просветах крыш.Город жил своей жизнью, не подозревая, что по его улицам только что прошёл человек,чуждый этому миру как никто другой. Он машинально коснулся часового кармана - крестик был на месте. 'Надо будет найти верёвочку, - мелькнула мысль. - Здесь без этого нельзя. И дайте мне наконец пожрать .И не забыть пристороить часы,ему они тут похоже ни к чему.Надо продать какому нибудь знатному вельможе.Нужно только цены узнать что бы не продешевить.И тут же поправил себя,узнать известны ли вообще тут механические часы,может дальше солнечных,местные светила обитающие пока еще в монастырях ничего не придумали.'

Он двинулся вдоль края площади, высматривая таверну,харчевню,гостиницу или то что тут заменяло их в эти времена. Взгляд сам собой скользнул к знакомому полотняному навесу - стол менялы стоял на прежнем месте, словно алтарь в храме наживы. Иезекииль бен Шломо как раз обслуживал какого-то клиента, но краем глаза, казалось, заметил высокую фигуру в алом, маячившую недалеко, - как заметил бы лис мелькнувший хвост собрата.

'Сидит, - отметил Виктор. - Интересно, где живёт этот ушлый жук. В одном из этих каменных домов шифруясь и прячась,или в Ситэ, в верхнем городе, поближе к деньгам и власти,часы ему конечно показывать не буду,навряд ли у него есть такие деньги которые они стоят'.

Он отвернулся и тут же, сделав неосторожный шаг, зацепился ножнами за выступ стены. Меч качнулся и с глухим стуком ударил его по ноге - чуть ниже колена, туда, где кость ближе всего к коже. Боль была тупая, отрезвляющая. Виктор поморщился, выругался сквозь зубы и снова поправил перевязь. Меч словно наказывал его за неловкость, напоминал: ты чужой этому железу, оно пока не признало тебя хозяином. 'Надо привыкать. И, видимо, укорачивать ремень. На прирождённого дворянина я пока не тяну'. Мысль, что можно просто обойтись кинжалом и убрать меч в свёрток за спину, даже не посетила его. Казалось, дворянину положено ходить с мечом везде. Как с паспортом.

Это не укрылось от внимания двоих стражников, что стояли у входа в массивное каменное здание, похожее на спящего зверя,входом в которое тут служили здоровенные ворота,в которых впрочем была врезана маленькая дверца. Стражники опирались на короткие копья, сами похожие на хищных птиц, высматривающих добычу.Скучали ,попивая дешевую кислятину из кожанной фляги на боку,обсуждая горожан и присматривая чем бы поживится,ведь жалование городской стражи было весьма скромным. Один - тот самый, что утром смотрел на Виктора с удивлением у ворот, - толкнул напарника локтем и кивнул в сторону чужеземца. Жест был прост, как бросок камня в воду, но круги уже пошли.

Напарник, пожилой усатый сержант со шрамом через щеку - след чьей-то давней злобы или просто несчастный случай, теперь уже часть его лица, как трещина на старом кувшине, - засмеялся и что-то сказал. Виктор не расслышал, но интонация была как запах гари: предупреждала о беде.

- Оставь ты его, - ответил второй более молодой стражник. - От этих благородных одни неприятности. Ещё нарвёшься. Видишь, идёт себе и идёт.

Но сержант не отрывал взгляда.Этот день с утра совсем не задался,пришлось выходить в стражу,так как этого олуха Жюля,два дня назад пощекотали ножом какие то разбойники когда они ездили в патруль за город.А на весь город между тем всего двенадцать человек стражи,тут и все ворота нужно стеречь,и дневные и ночные патрули ,следить чтоб пожар не возник,и воров гонять на рынке.А жалования не хватает даже что бы кости поиграть в трактире.Пришлось самому стать на рыночной площади,а ведь он целый сержант.Хотя может и не разбойники,вдруг подумалось ему,а напились эти олухи и полезли под юбку какой нибудь крестьянке,за что местные сервы очень дерзкие из за близости к городу и разделались с ними.По этому настроение у него было злое. Он видел, как чужак неуклюже поправляет меч, как морщится от удара ножнами по ноге. 'Правильно, - подумал сержант с мрачным удовлетворением, какое испытывает старый пёс, глядя на молодого волка,попавшего в капкан. - Это тебе не на лошадке ездить. Пешком с такой оглоблей на боку - то ещё удовольствие. Меч твой - как непрощённый грех: и бросить нельзя, и таскать тяжело'.

Ветеран войны с бургудцами, сержант Мартен повидал всяких вояк. И этот чужак ему решительно не нравился. Всё в нём было неправильно. Походка - не тяжёлая, уверенная поступь рыцаря, вросшего в железо, а какая-то напряжённая, мальчишеская, словно он надел чужую личину. Одежда - алая как кровь , но покрой - куцый, обтягивающий, словно она ему тесная. И крест на груди - незнакомого ордена, в узорах, напоминающих то ли письмена, то ли трещины на льду. И главное - меч. Слишком длинный для пешего, слишком простой для знатного. Он висел на боку, как чужой пёс на привязи, и колотил хозяина по ноге, словно желая вырваться и убежать к настоящему владельцу.

'Что ты за птица? - думал сержант, сузив глаза. - хотя надо признать по платью не простой человек,но утром то он своими глазами видел тот шел без оружия,завалящегося баклера или ножа не было.Он принял его за богатого паломника,какого то странного купца замалевающего свои грехи.А тут вдруг полутораручник на боку,ну допустим купил,но зачем такой,войны вроде не просматривалось на горизонте.И пеший к тому же.Не стал бы обладатель таких денег тащится на своих двоих в город.Явно тут что то нечисто.Несоответсвие облика незнакомца и скука службы в городской страже толкали его хоть на какие то действия.

Но своему спутнику он сказал другое - Глянь-ка, - произнёс хрипло, кивая на Виктора. - Опять этот красный петух. Меч нацепил, а ходить с ним не умеет. Видал, как он его по ляжке огрел? Благородный, мать его за ногу.Пошли поговорим-приказал он своему спутнику оторвавшись от стены к которой он стоял прислонившись в тенечке.

Виктор уже собирался свернуть к таверне, вывеска которой - деревянная кружка на цепи, потемневшая от времени и копоти, - маячила в двадцати шагах, обещая как он решил пиво и хоть какую то еду.Как путь ему преградили,тень упала раньше, чем слово.

- Эй, мессир! - окликнул его усатый сержант, выступая вперёд и опираясь на копьё. Древко было гладким, отполированным годами службы до костяного блеска, с тёмными пятнами там, где его держали руки - словно дерево впитало пот и страх многих поколений. Наконечник копья был широкий, короткий, похожий на лист ядовитого растения.

Виктор видел перед собой такого же человека что и остальные вокруг,но в стеганной куртке,опоясанный грубым кожанным ремнем на котором висел короткий простой меч,кожаный кошель и видимо какая то мягкая кожанная фляга.На голове смешной металлический шлем с полями."Шапель де фер" -определил Виктор,по сути переводится как металлическая шапка коей он и являлся.Какой то местный йайцылоп видимо ,ну его,лучше избежать общения,и Виктор сделал вид, что не слышит,и не глядя в глаза шагнул в сторону. Стражник ловко сместился, перегородив дорогу,снова возникая как стена.

"Вот же мелкий шпиндик,чего тебе надо?" -с высоты его роста стражник казался совсем не опасным,но выражение лица у него Виктору не понравилось,он уже знал такой тип людей ,ничего хорошего от них не следовало ожидать.Второй стражник чуть поодаль выглядел несколько растеряным и разглядывал рисунок у него на груди не предпринимая никаких действий."Надо что то делать с одеждой,слишком привлекает внимание" -мелькнула мысль.

- Кто вы, мессир? - голос сержанта звучал нарочито вежливо, но с издёвкой, как у палача, спрашивающего о последнем желании. - Могу ли я узнать, куда и по какому делу вы спешите? В нашем городе не принято, чтобы чужеземцы разгуливали с оружием, не назвавшись.

Виктор остановился. Внутри всё похолодело, сердце забилось где-то в горле, но он заставил себя сохранять каменное лицо. 'Морда кирпичом,спокойно,они не знают, кто я. Я - дворянин,я- иностранец,я вообще немой. У меня есть меч, и я имею право его носить'. Мысли метались, как вспугнутые голуби, но лицо оставалось мертвой маской.

Он медленно, с достоинством, покачал головой и приложил руку к уху, давая понять: не понимаю. Жест был древний, как само человечество, - жест глухоты и отчуждения.

Усатый нахмурился. Повторил вопрос - на этот раз громче и медленнее, словно разговаривал с глухим. Виктор снова покачал головой и пожал плечами. Затем, подражая жесту, который он видел у дворян в фильмах, он медленно положил левую руку на эфес меча - не угрожающе, а скорее демонстрируя: 'Я вооружённый человек,я не бродяга. Оставьте меня в покое '.Чуть наклонил.Правая рука легла на рукоять, и это прикосновение принесло странное спокойствие - словно меч шепнул: я с тобой, даже если ты не умеешь меня носить.Он для пущего эффекта выставил ногу далеко вперед,гордо вздев подбородок.Вид был такой что он сейчас обнажит меч и бросится вперед.

Стражники переглянулись. Младший - Жан, молодой парень с редкой бородкой, похожей на клочок прошлогодней травы, - пробормотал:

- Мартен, оставь. Видишь, он не понимает. Может, и вправду немой. Паломник какой-нибудь ...

- Паломники не ходят с полутораручниками на поясе, - отрезал сержант, не сводя глаз с Виктора,последние телодвижения которого ощутимо напрягли стражника.Но утреннее вино которым он успел накачатся усыпило его осторожность - И одеваются попроще. А этот... ты глянь на его ткань,алый цвет,чисто епископ,но покрой - словно у мавра.

Он шагнул ближе, и Виктор почувствовал запах чеснока и вина из его рта - запах бедности и долгой службы.

- Ты, - сержант направил палец в грудь Виктора, почти касаясь серебристого креста. - Кто такой? Откуда? Отвечай, или я отведу тебя к прево.

Виктор отступил на полшага, убирая грудь от пальца. Лицо его оставалось каменным, но в глазах мелькнул страх умело впрочем подавляемый. 'Не трогай. Я предупредил'. Он снова покачал головой и показал на свой рот, потом на ухо, потом развёл руками - 'не говорю, не слышу'. И опять длинным слитным движением шагнул вперёд и вбок, пытаясь проскочить мимо сердитого усача. Тело помнило фехтовальные уходы, даже когда разум паниковал.

Сержант побагровел. Он не привык, чтобы с ним обращались как с пустым местом. Ветеран, проливавший кровь за корону, вынужден терпеть унижение от какого-то немого выскочки в шутовском наряде.Кроме того оказавшись близко к странному чужаку,и как следует рассмотрев его лицо,он увидел что то такое в его глазах,что каким то пятым чувством понял ......Что он понял,Мартен еще не решил,но подобно гончей почуявшей лису он уже не мог сдерживать себя.Пьяная удаль ударила ему в голову.

- Ах ты ж! - выдохнул он и снова попытался преградить путь странному великану, пытаясь ухватить Виктора за рукав.

Рефлексы сработали быстрее мысли.

Виктор перехватил руку сержанта у запястья,чуть вывернул, и, используя инерцию движения противника, резко и сильно подтолкнул его дальше другой рукой. Но несколько не рассчитал сил переборщив с действием. Сержант, не ожидавший такого, потерял равновесие, запнулся о собственную ногу и с грохотом рухнул на неровную мостовую, выронив копьё. Древко с сухим деревяным стуком покатилось по камням и плюхнулось в канаву для стока воды и нечистот, подняв фонтанчик мутных брызг.

В толпе раздался смех. Кто-то крикнул что-то одобрительное, кто-то заулюлюкал. Смех толпы - самый страшный суд для того, кто носит сержантский значок.

Младший стражник - Жан - схватился за своё копьё, наклонил его вперёд и закричал:

- Стой где стоишь! Стража!!!!!-забывая что это он и есть стража.

Виктор отступил на шаг, поднял пустые руки, показывая: 'Я не хочу драться. Я только защищался'. Он не сводил глаз с наконечника копья - широкого и острого, готовясь, если что, прыжком отскочить в сторону. Внутри всё дрожало, но лицо оставалось неподвижным. 'Не показывай страх. Ты - скала. Ты - дворянин. Ты имеешь право'. Но скала была полой внутри, и эхо страха гуляло в ней, как ветер в пещере.

Сержант Мартен уже поднимался. Багровый от ярости, с грязным рукавом и ссадиной на ладони, он орал что-то, указывая на чужака пальцем, и в его крике Виктор улавливал знакомые интонации - 'взять', 'схватить', 'стража'. Язык был чужой, но смысл - универсальный, как лай сторожевого пса. Кажется, дело шло к тому, что сейчас сбежится вся площадь.

Вокруг уже собралась изрядная толпа зевак. Торговцы побросали свои лотки, крестьяне глазели, разинув рты, мальчишки свистели и улюлюкали. Кто-то кричал: 'Бей чужака!', кто-то, наоборот: 'Оставь его, он же немой!'. Гул стоял такой, что Виктор едва слышал собственные мысли. Толпа - многоголовый зверь, жаждущий крови или чуда.

'Ну всё, - мелькнуло в голове. - Сейчас меня повяжут. Или убьют при попытке к бегству. И никто не узнает, что я - не шпион, не вор, а просто турист из будущего'. Мысль о будущем, из которого он выпал, была горькой, как желчь.

Он уже прикидывал, как лучше прорываться - в таверну?Нет там как в ловушке,в переулок?дальше через ворота вон из города в такой тихий и спасительный лес - когда гомон толпы прорезал новый звук.

Тяжёлый, ритмичный стук копыт. Звук власти.

Толпа начала расступаться, как вода перед носом корабля, и на площадь влетела небольшая кавалькада всадников.

Пятеро всадников на крупных, лоснящихся конях - не чета крестьянским клячам. Кони дышали поводя крутыми боками, косились на толпу, звенели удилами. Впереди - мужчина лет сорока с властным лицом, которое словно было вырезано из старого дуба: морщины, твёрдые скулы, холодные серые глаза. Одет он был в тёмный пурпуэн - цвет запёкшейся крови или сумерек. На поясе - длинный кинжал с простой, но добротной рукоятью, с серебряными накладками. На груди - серебряная цепь с медальоном, знаком должностного лица: символ того, что он не сам по себе, а часть огромной машины власти. На голове массивный малиновый берет со свисающим куском ткани, похоже бархатный, - единственное яркое пятно, словно капля вина на тёмном сукне. Ноги в белых шоссах, обутые в кожаные пулены из светло-жёлтой кожи - чистота и богатство, идущие по грязи.Под ним красавец конь гнедой масти,с яркой массивной попоной и богатой уздечкой с серебрянными бляшками.

За ним ехали четверо, как тени разной густоты. Двое - крепкие мужчины в стёганых куртках, с небольшими почти игрушечными на вид арбалетами в чехлах у сёдел: смерть на расстоянии, готовая проснуться. Еще один - по виду оруженосец, молодой парень с надменным лицом, в зелёной котте, модной смешной шапочке с длинным фазаньим пером и мечом на богатом поясе - пожалуй длиной не меньше чем у Виктора.Замыкал процессию мальчишка лет четырнадцати, в простой,но чистой одежде,тоже на хорошем коне - видимо, паж - семя будущего рыцарства.

Всадник натянул поводья, останавливая коня - серого в яблоках жеребца, который всхрапнул и мотнул головой, роняя хлопья пены с удил. С высоты седла он окинул взглядом сцену, как орёл обозревает поле битвы: багрового сержанта, вылезающего из канавы и безуспешно пытающегося отряхнуть грязь с мокрого рукава; второго стражника с копьём наперевес, застывшего в нерешительности с застывшим криком у рта; и чужака в алом, с рукой, опущенной на эфес меча . Алый на фоне серых стен - как вызов.Чужак не был похож ни на что видимое до этого,им в этой не такой уж короткой жизни.Высокий как Голиаф и стройный как Давид,в невиданных одеждах роскошных цветов.

Глаза всадника - серые, холодные, как зимнее небо где нибудь в Нормандии, - задержались на кресте с орнаментом, на мече, на лице Виктора. Потом перешли на сержанта.

- Мартен, - произнёс он негромко, но в наступившей тишине его голос прозвучал как удар хлыста. Имя, произнесённое так, становилось приговором или помилованием. - Что тут происходит?

Сержант словно даже протрезвел, забыв о грязи на рукаве. С этим человеком не следовало шутить.

- Сир! - затараторил он, указывая на Виктора,сбиваясь и стремительно трезвея,почувствовав струйку пота предательски поползущую на виске. - Этот чужак... он нем....... не понимает по-нашему..... ходит с оружием, не отвечает на вопросы.....Я...... Я попытался остановить для выяснения, а он... он напал на стражу! Сопротивлялся законному праву королевской стражи!-он окончательно запутался,та яростная уверенность что в нем возникла когда он смотрел в глаза чужака исчезла без следа.Сейчас он даже не мог понять что на него нашло, и видел перед собой пусть необычного,но дворянина,и какой нечистый дух дернул его задерживать,он не мог понять.Не иначе недобрый глаз какой нибудь ведьмы.

Его напарник Жан между тем стоял молча,даже не пытаясь заступится за своего командира,вставить хоть слово в опрадвание.Ну я задам ему после когда все уладится- подумал Мартен.Но уладится это еще как повернется,он знал крутой нрав того кто проводил допрос.И дернул же черт его заехать сегодня в нижний город,обычно он торчал в Сите,и не появлялся в этой половине крепости.

Всадник между тем перевёл взгляд на Виктора. Тот стоял неподвижно, уже убрав руку с перекрестья меча, но не отводя глаз. 'Скала. Гранит. Я - посланник Папы. Я - рыцарь из далёкой земли'. Сердце колотилось о рёбра, но лицо оставалось каменным. Он чувствовал себя актёром, забывшим текст, но помнящим, что нужно стоять прямо.

- Это правда? - спросил сенешаль, глядя прямо на Виктора. Тот всё так же молчал, смотря прямо в глаза и независимо. Молчание было его щитом и его тюрьмой. - Ты понимаешь меня? Кто ты?

Виктор медленно покачал головой, приложил руку к уху.

Всадник нахмурился, повторил вопрос на другом наречии - провансальском, певучем и мягком, совсем непохожем на резкую французскую речь. Виктор снова покачал головой. Тогда всадник, помедлив, произнёс несколько слов на латыни - церковной, с сильным акцентом, коверкая окончания, но узнаваемой, как старый ключ в замке. Виктор понял: 'Unde es, peregrine?' - 'Откуда ты, странник?'

Собрав все свои скромные познания, он сказал:

- Peregrinus. Civitas. Tartarius.

Повисла пауза. Всадник смотрел на Виктора, Виктор - на всадника. Толпа затихла, предвкушая развязку. Даже сержант перестал отряхиваться и замер, ожидая приказа. В воздухе дрожала невидимая нить между двумя людьми - нить подозрения и странного зарождающегося любопытства.

Кто ты? Одежда - необычна, как у сарацина, но ткань - как у герцога. Алый - цвет мучеников и владык. Ты носишь его, как броню, но он же делает тебя мишенью. Крест на груди - незнакомого ордена, и работа тонкая, нездешняя. Серебро и чернь сплетаются в узор, похожий на иллюминации что выводят монахи на форзаце фолианта из францисканского монастыря. Меч - простой, но добрый, я бы не взял такой в поход,но для конных жандармов лучше нет. И этот сержант глупец, полез хватать за рукав, как воришку на рынке.Понаберут в стражу бездельников и плутов.Впрочем служба эта не почетная,других и нет считай. А ты даже не обнажил клинка. Просто отбросил наглеца. Ты мог бы убить его - и был бы в своём праве. Но не стал. Почему? Боишься? Нет, не похож. Скорее, не хочешь беспокойства и пустого кровопролития.Что ж это разумно, все бы молодые дворяне так себя вели.Молодежь сейчас стала буйна и непочтительна,не то что во времена моей молодости.

Но что мне с тобой делать? Отпустить - значит показать слабость. Задержать - связаться с неизвестным, возможно, влиятельным человеком. Приказать задержать сержанту - значит оскорбить.Да и что предьявить? Ты не нем, просто не знаешь нашей речи. И ты вооружён военным оружием. В этом городе, где каждый бродяга мнит себя рыцарем, а каждый купец - бароном, это может быть опасно. Ты как камень, брошенный в пруд: круги ещё разойдутся.Впрочем он понимал что арестовать незнакомца он мог по щелчку пальцев.Но зачем?Какой в этом прок?Какой же дурак этот сержант,понизить что ли его до рядового стражника?Но остальные не лучше.

С другой стороны... ты только что унизил моего сержанта на глазах у толпы. И, клянусь святым Людовиком, он это заслужил. Мартен глупый как мул и заносчивый сверх меры словно он не стражник,а лучник из его личной охраны. Может, урок пойдёт ему на пользу. Что он слышал о Тартарии? По латыни он знал мало слов, ведь он не епископ. Разве что молитвы. Но зато появилась мысль, как можно разговорить незнакомца; возможно, он говорит на латыни. Но прежде дела, неотложные дела.Потом,все потом.

Тартария. Земля за краем карт, где, говорят, живут люди с пёсьими головами и ездят на быках с золотыми рогами.В такие глупости всадник конечно не верил.Но кто же ты. Может,беглец? Или просто странный бродяга, выдумавший себе родину? Время покажет. А пока - пусть ходит. Я запомнил твой облик.

Всадник перевёл взгляд на сержанта.

- Мартен, - сказал он всё тем же ровным, негромким голосом,словно бы даже скучая. - Ты хотел задержать господина, который не понимает твоей речи, не совершил никакого преступления и носит оружие, как подобает дворянину?

- Но, господин сенешаль! - начал сержант, бледнея,дело как он начал понимать принимало другой оборот. -Я.... Он... он не отвечал! И он ударил меня!

- Я видел, как ты схватил этого господина за рукав, - небрежно перебил его один из спутников конного тот что в шапочке с пером. - А он лишь защищался. Будь я на его месте, пес тебя возьми, ты бы уже сидел на земле с проткнутой ляжкой,или того похуже.И никто бы слова мне не сказал.Клянусь святым Августином,если это не так.

Мартен беззвучно открывал рот, чтобы оправдаться, но осёкшись под холодным взглядом говорившего он не издал ни звука.Хмель окончательно покинул его,и он с ужасом осознал что только что чуть не нарвался на крупные неприятности. Хотя все еще не кончилось,последнее слово за суровым всадником.

Сенешаль снова посмотрел на Виктора. Тот стоял неподвижно, не опуская глаз смотря прямо и с достоинством. В этом стоянии было что-то от упрямства камня или дерева .Что ж опытному человеку вроде него этого достаточно.Дело не стоило и выеденного яйца,нужно было заканчивать.

- Ты, - сказал сенешаль, обращаясь к Виктору ,но понимая что он говорит это больше обращаясь к толпе чем к нему. - Ты свободен. Но в этом городе чужеземцы не ходят с оружием, не назвавшись. Поэтому... - он сделал паузу, и в этой паузе повисло будущее, - ...ты назовёшься. Не сейчас. А пока - ходи с миром. .

Он усмехнулся - едва заметно, уголком рта,выкрутился в дурацкой ситуации с немым. Усмешка была как трещина в маске власти: сквозь неё проглянуло что-то человеческое, почти любопытство. Затем тронул поводья и, проезжая мимо Виктора, коротко кивнул - не то приветствие, не то знак: 'Я тебя запомнил'.

- Мартен, - бросил он через плечо, не оборачиваясь. - доложишь господину прево о том что здесь случилось,пусть он сам разберется как тебя наказать.

Всадник тронул своего коня,ни разу не смущаясь прямо в толпу людей, толпа послушно отхлынула в сторону,пропуская кавалькаду всадников,молодой с пером вдруг проезжая мимо вскочив в стременах и огрел плетью бледного как мел Мартена наискосок по спине.И на этом все кончилось,осталось только облачко пыли и запах конского пота. Пыль оседала медленно, играя в лучах солнца ангельскими лучами словно в гигантском храме с витражами.

Толпа начала рассасываться, разочарованно гудя - представление закончилось, крови не пролилось. Сержант Мартен, бормоча под нос проклятия, но так, чтобы никто не слышал, побрёл к канаве вылавливать своё копьё. Древко скользило в зелёной жиже, как уж.Чтобы не замараться,он достал меч и острием поддел древко,выкатив его на мостовую.Краем глаза он все же наблюдал что будет делать нелепая фигура в красном,уже не надеясь как то досадить ему.Но злоба снова проснулась в нем,и он уже строил козни как наказать этого простофилю Жана.

Младший стражник Жан выдохнул с облегчением и прислонив оружие к стене,достал свою фляжку из тыквы и приложился от души,вроде отпустило немного.Ему совсем не хотелось познакомиться с длинной железкой на боку странного путника.Да еще так не вовремя сеньер заехал по своим господским делам,легко мог бы отправить на конюшню под плети,из за этого дурака Мартена.Эта должность стражника никогда не нравилась ему,но куда деваться.

Виктор перевёл дух. Руки слегка дрожали, во рту пересохло, но все похоже обошлось.А ведь он был на грани.Как бы неврастеником не стать с таким перепадом эмоций. Пыль, поднятая копытами, ещё висела в воздухе, золотясь в косых лучах солнца - словно само небо бросило горсть света на место его маленькой победы. 'Похоже, обошлось, дёшево отделался , кажется, у меня появился первый знакомый абориген из местных шишек, знать бы, кто он - друг или, что вероятней, враг? Ладно, разберёмся потом,но лучше держаться подальше от таких людей.Вон как его спутник огрел стражника плетью,легкость с которой он это сделал вызвала оторопь.До прав человека тут еще было несколько веков'.

Он развернулся и зашагал прочь от этого места,краем глаза косясь по сторонам все еще опасаясь местных стражников. Меч пока больше не бил по ноге - словно признал его после этой стычки.

Виктор снял комнату в гостинице при таверне 'Дубовая бочка' - каморку под самой крышей, куда солнце заглядывало лишь на закате, просачиваясь сквозь деревянные жалюзи в ставнях окна. Тюфяк, набитый соломой, пах прелью и чужими телами - запах был кисловатый, застарелый, как дыхание больного старика. Грубо сколоченный стол шатался, если поставить локоть; дерево было шершавым, с занозами, словно его тесали топором, а не рубанком. Основательный и грубый табурет стоял рядом - массивный, неповоротливый, будто вросший в пол. Оконная рама вынималась целиком из фрамуги; разделённая на маленькие квадратики, затянутые промасленной тканью, она превращала дневной свет в мутный, подводный полумрак - и Виктору иногда казалось, что он на дне колодца, смотрит в окно и видит не кусок неба, а серую пелену, сквозь которую не пробиться.

Серебряные монеты медленно, но таяли. Он заплатил задаток, не зная цен, - просто высыпал на ладонь несколько монет и выбрал самую мелкую, надеясь, что этого хватит. Сначала долго добивался понимания от кабатчика - жестами показывал, что жуёт и работает воображаемой ложкой, отчаянно гримасничая, чувствуя себя то ли идиотом, то ли актёром в дешёвой пантомиме. Кабатчик - приземистый, с бычьей шеей и красными прожилками на носу - смотрел на него, как на умалишённого, и в глазах его читалось: то ли прогонять, то ли ждать, пока заплатит. Заметив проблеск понимания, Виктор начал склонять голову на бок, закрывать глаза и храпеть, как это делают дети, когда дурачатся и играют. Храп вышел неестественным, сиплым, но кабатчик вдруг кивнул и пробурчал что-то себе под нос - не то 'немой', не то 'дурак', а может, и то и другое сразу. Понимания он добился.

Перекусив пресной лепёшкой с местной зеленью и сыром - зелень горчила, сыр крошился и лип к нёбу, - Виктор запил всё кислым и ни разу не хмельным вином. Вино было мутным, с осадком, и отдавало уксусом. Как бы изжогу не заработать из-за этой гадости, - подумал он, но другой еды не было, а голод - лучшая приправа. О превратностях гигиены он старался не думать: о том, что воду для мытья посуды, скорее всего, не кипятят, что руки повара ни когда не видели мыло , что мухи, жужжащие над столом, садятся то на навоз, то на хлеб.Гигиена. О таком тут ещё не подозревали, и это было его тайное знание - бесполезное, как и многое из его прежней жизни.

Столы в таверне были липкие и жирные, дерево почернело от времени и грязи, въевшейся в поры. В зале постоянно толклись какие-то тёмные и подозрительные личности - они громко разговаривали, кричали и брали друг друга за грудки, выясняя одним им понятные истины. Иногда вспыхивала драка: короткая, злая, без красоты и благородства, - просто двое сцеплялись, как псы, катились по полу, а остальные смотрели и делали ставки. Крови почти не было - били руками, иногда кружками. Один раз Виктор увидел, как человеку сломали нос ударом лба в лицо, и звук был такой, будто хрустнула ветка под ногой. Драчунов быстро растащили, и они через час уже сидели за одним столом и пили, словно ничего не случилось.

В свою сторону Виктор никогда не ощущал даже косого взгляда. Одежда и оружие чётко очертили границу между ними и им - невидимую, но прочную, как стена. Он был чужим, и это признавали молча, без слов. Иногда это успокаивало, иногда - давило тоской, но он привык. Привык быть тенью в углу, молчаливым наблюдателем, который ест свою похлёбку и смотрит в пустоту.

Итак, деньги. Он пересчитывал их каждое утро, высыпая на ладонь тусклые, ассиметричные монетки, и каждую неделю их становилось чуть меньше - словно время здесь пожирало не только дни, но и металл. Миска похлёбки, ломоть хлеба, кружка вина утром и вечером обходились в денье. Иногда он покупал себе что то на рынке ломоть сыра, остро пахнущего козой,копченого угря - и тогда вечерний пересчёт приносил горькое удовлетворение: сытость в обмен на будущий голод. Но расплачивался он обычно раз в неделю, расставаясь с самой мелкой серебряной монетой. Так уж завелось: в первый раз он положил перед кабатчиком самую мелкую серебряную монету после своей пантомимы. Тот взял её, повертел, попробовал на зуб (Виктор внутренне содрогнулся, представив, сколько ртов касался этот металл), кивнул и жестом показал: ешь и спи. За что Виктор был накормлен и сопровожден по узкой лестнице в тесную каморку, где упал на тюфяк и проспал как убитый до следующего утра.

Будучи разбужен с рассветом отчаянно орущими петухами, он долго лежал, глядя в серый прямоугольник окна, и слушал, как город просыпается. Лаяли собаки, скрипели телеги, где-то далеко звонил колокол к заутрене - звук плыл над крышами, тягучий и медный, как мёд. Виктор лежал и думал о том, что его часы, спрятанные на всякий случай в карман, сейчас, наверное, тикают в такт этому колоколу. Два времени. Два мира. И он - между ними, как мост, который ещё не построен.

Так продолжалось неделю. Никто не тревожил его - он сидел в своём углу, как тень, и тенью же уходил наверх, когда заканчивал ужин. Он исправно получал свой завтрак и ужин разной степени удачности: иногда похлёбка была густой и пахла чесноком, иногда - водянистой, с одинокими крупинками жира, плавающими по поверхности, как жёлтые глазки. Виктор ел всё, не морщась, - голод был лучшим цензором качества. После ужина он всегда поднимался в свою каморку, запирал дверь на деревянный брусок, ходивший в пазах, и доставал меч из ножен. Клинок ложился рядом с головой, на расстоянии вытянутой руки, и в темноте поблёскивал, как уснувшая змея.

Комната запиралась просто, почти примитивно: брусок из тёмного дерева, отполированный ладонями многих постояльцев, входил в пазы на косяке с глухим стуком. Но между косяком и дверью была довольно заметная щель. Сквозь неё тянуло сквозняком, и Виктор, лёжа на тюфяке, видел тонкую полоску света из коридора . Ловкий человек лезвием ножа, приложив должные усилия и усидчивость, мог отодвинуть брусок и войти. Без шума, без взлома - просто просунуть тонкую сталь, упереться, подвинуть. Виктору это не нравилось. Он помнил, что это за время и что это за люди: здесь не вызывают полицию, здесь не пишут заявлений. Здесь утром находят остывшее тело с перерезанным горлом, и кабатчик пожимает плечами - мол, сам виноват, нечего было светить серебром.

Поэтому он и спал, положив меч у изголовья. Клинок был холодным, и в первую ночь Виктор вздрагивал, касаясь его плечом,и прислушиваясь к шорохам,но потом привык. Меч стал частью его сна - молчаливым стражем, которому не нужно ни есть, ни спать. Правда, с длинным клинком в его крохотной каморке было не развернуться: если бы кто-то ворвался, Виктор успел бы только схватить рукоять и ткнуть навстречу, как копьём. О фехтовании в таких условиях не могло быть и речи. Оставалось надеяться на порядочность кабатчика - и на то, что слухи о немом чужеземце с мечом уже разошлись по городу и отпугнули самых глупых.

Время шло. Дни сливались в серую череду: утро, рынок, таверна, сон. Виктор начал различать лица завсегдатаев - угрюмые, пьяные, хитрые, простодушные. Он запоминал слова, повторял их про себя, как молитву. Pain. Vin. Viande. Fromage. Argent. Хлеб. Вино. Мясо. Сыр. Деньги. Он учился жить в этом мире так, как учится плавать брошенный в воду: сначала барахтается, потом держится на поверхности, потом - гребёт.

Через семь дней кабатчик пришёл сам. Поднялся по скрипучей лестнице, постучал в дверь костяшками пальцев - требовательно, не дожидаясь ответа. Виктор открыл, держа меч за спиной, на всякий случай. Кабатчик - всё тот же приземистый, с бычьей шеей и красным носом - стоял на пороге и смотрел выжидательно. Потом заговорил - быстро, глотая окончания. Виктор уловил только 'серебро' и 'неделя'. Кабатчик повторил, уже громче, и для верности потёр большим пальцем об указательный - жест, понятный во все времена.

Теперь уже ему пришлось гримасничать и актёрствовать. Виктор смотрел на него с каменным лицом, наслаждаясь моментом. Вот так, приятель. Теперь ты - немой. Он медленно достал из кармана серебряную монету, показал кабатчику, потом показал на комнату, на себя, на миску (изобразил, что ест), на кружку (изобразил, что пьёт). Потом поднял один палец - 'одна'. Кабатчик кивнул, потянулся к монете. Виктор отдёрнул руку и поднял палец снова: 'Одна в неделю?' Кабатчик закатил глаза, кивнул и выхватил монету.

Виктор был отомщён. Маленькая, глупая, но победа. Он понял: плата - один серебряный в неделю. Еда, ночлег, безопасность (условная) - всё за эту тусклую монетку . Дорого или дёшево, он не знал, но выбора не было. Кабатчик ушёл, ворча что-то под нос - кажется, про 'немых дураков' и 'почему мне это всё'. Виктор закрыл дверь, задвинул брусок и сел на тюфяк.

В кармане лежали часы. Он не доставал их уже несколько дней, но чувствовал их присутствие - как чувствуют занозу под кожей. Они ждали своего часа. А пока - он учился жить. День за днём. Серебро за серебром.

Он учил язык.Не по книгам - книг здесь почти не было, а те, что были, прятались в монастырях за стенами, как сокровища, недоступные простым смертным. Он учил языком тела: тыкал пальцем, хмурил брови, разводил руками, улыбался, когда надо, и каменел лицом, когда не надо. Это был танец, в котором он сам себе ставил хореографию, - неуклюжий, но действенный.

Нужно только выбрать правильного собеседника. Не со стражниками же ему говорить - тех он иногда видел в городе, ведь город был слишком мал.По меркам двадцать первого века как один квартал какого-нибудь заштатного городишки, где все друг друга знают в лицо. Стражники старательно делали вид, что они незнакомы: отводили глаза, смотрели в сторону, иногда сплёвывали под ноги, словно желая избавиться от привкуса той унизительной стычки. Виктора это вполне устраивало - он тоже не задерживался взглядом, когда усатый воин со шрамом на щеке встречался ему в городе. Иногда в воротах, иногда на рынке, среди рядов с глиняной посудой и связками лука. Их взгляды пересекались на долю секунды - и расходились, как два меча, звякнувшие в приветствии и тут же убранные в ножны. Война была окончена, мир заключён, и никто не хотел его нарушать.

Беседовал он чаще с крестьянами - из тех, что уже были ему знакомы по утренним походам на рынок. Тыкал пальцем в предмет и спрашивал, старательно выговаривая вопросительную интонацию, которой научился у местных. Сначала люди шарахались от него - ещё бы: огромный, в алой одежде, немой, с мечом на боку, тычет пальцем в корзину с яблоками и мычит что-то невразумительное. Крестьянки крестились, крестьяне хмурились и отходили подальше. Но постепенно поняли, что ждать беды от странного господина не стоит: он не хватает, не угрожает, а когда ему объясняют слово, кивает и повторяет, как ребёнок. И лёд тронулся.

Он слушал их ответы, как вода точит камень, - и слова просачивались в него, оседали на дне памяти мутным осадком. Pain - хлеб. Vin - вино. Cheval - лошадь. Épée - меч. Ami - друг. Ennemi - враг. Rivière - река. Soleil - солнце.На самом деле он знал уже все эти слова из прошлой жизни напечатанные на бумаге,просто к произношению нужно было привыкать. Он уже мог сказать: 'Ещё похлёбки', - и кабатчик понимал, кивал и нёс миску. Он мог спросить цену на рынке и даже поторговаться с торговцами - не столько словами, сколько взглядом, пожатием плеч, красноречивым молчанием. Молчание становилось его главным оружием - но теперь он словно стал обоерук, потому что в другой руке появилось иное оружие-язык. Это был язык - ломаный, примитивный, смешной, как детский рисунок, но капля воды камень точит, и камень уже дал трещину.

Пока этого было мало. Он стал примечательным феноменом в городе: его уже все узнавали и, похоже, приняли как данность. Как старую башню на холме. Как колокол, который звонит каждое утро. Как чудака, который ходит в алом и молчит, но иногда вдруг выдаёт 'рыба' или 'сапог' с таким старанием, словно это молитва.

Иногда он бродил и за стенами города. Уходил за ворота, туда, где кончалась мостовая и начиналась пыльная дорога, с виноградниками уходящими за горизонт. Наслаждался жарким летом, которое здесь пахло иначе - не бензином и асфальтом, а сухой травой, нагретым камнем, виноградной лозой и далёким дымом. Он даже пару раз отошёл подальше к реке Од, туда, где берег был пустынным и заросшим ивами, и с удовольствием поплавал, зорко смотря по сторонам, чтобы никто не видел. Вода была прохладной, живой, она смывала не только грязь, но и тревогу - хотя бы на время. Он нырял с открытыми глазами, и в зеленоватой толще видел солнечные столбы, уходящие в глубину, и чувствовал себя почти счастливым. А ещё постирал часть вещей - пусть без мыла, просто тёр тканью о ткань или о гладкие камни, как делали местные женщины, и развешивал на ветках. Сохло быстро, пахло рекой и ветром. Отстирывалось не идеально, но хоть так.

Однажды, возвращаясь с реки, он встретил на дороге мальчишку. Мальчишка пас коз и, увидев высокого чужака, не убежал, а уставился с любопытством. Виктор остановился, показал на козу и спросил:

- Cheval?

Мальчишка засмеялся - звонко, заливисто, как будто колокольчик.

- Нет, господин! Chèvre! Ко-за!

- Шевр, - повторил Виктор, старательно выговаривая непривычное сочетание звуков. -

Мальчишка кивнул, всё ещё улыбаясь, и показал на небо:

- Soleil.

- Солей, - повторил Виктор. - Солнце.Не небо.На это его знаний из другого мира хватало

Так они простояли несколько минут: мальчишка показывал и называл, Виктор повторял. Коза, трава, камень, дорога, облако. Слова падали в него, как семена в землю, - и он чувствовал, как они прорастают, пускают корни, становятся частью его. Когда он пошёл дальше, мальчишка крикнул вслед:

- До свидания, господин!

Виктор обернулся, улыбнулся - впервые за долгое время искренне, не для маски - и ответил:

- До свидания.

И шагая к городу, чувствовал, что сегодня выучил больше, чем за всю предыдущую неделю. Потому что язык - это не только слова. Это люди, которые готовы их дать.

Дни текли, как вода в канаве за окном таверны, - медленно, с мусором и пузырями. Утром он спускался в общий зал, где пахло кислым вином, дымом очага и немытыми телами, съедал завтрак, запивал кислым и нехмельным вином. Потом брёл на рынок - просто смотреть, слушать, впитывать. Рынок был школой: здесь торговались, ругались, смеялись, плакали, обманывали, молились. Здесь можно было узнать цену жизни - в денье, в су, в ливрах. Здесь Виктор впервые увидел, как человека бьют плетью за кражу, и услышал звук, с которым плеть рвёт кожу, - влажный, чавкающий, совсем не похожий на киношный свист. Он запомнил этот звук. Запомнил и реакцию тех, кто наблюдал экзекуцию: привычно, равнодушно, с одобрением. Здешний мир был прагматичен и строг, как лезвие ножа. Здесь не было места сантиментам, и Виктор чувствовал, как эта строгость по капле входит в него, меняя изнутри.

Вечером он возвращался в таверну, ужинал, поднимался в свою каморку. Ложился на тюфяк и долго смотрел в тёмный потолок, потом в окно. Вынув раму и раскрыв ставни, он видел множество далёких и ярких звёзд на своём доступном ему пятачке неба. Звёзды здесь были не такими, как дома, - они висели ниже, горели ярче, и Млечный Путь раскидывался через весь небосвод, как рассыпанная соль. Виктор лежал и смотрел, и ему казалось, что он видит те же созвездия, что и в детстве, когда отец вывозил его за город, - и от этого становилось и легче, и горше одновременно. Мысли кружили, как мотыльки вокруг огня, и обжигались об одно и то же: я здесь, я один, у меня нет никого, кроме меча, который всё ещё бьёт меня по ноге, если я забываюсь. Странная раздвоенность не отпускала. Днём, среди людей, среди запахов, звуков, прикосновений, он почти верил, что это его жизнь. Ночью, в тишине, реальность давила камнем, и он задыхался под его тяжестью. Это не сон. Это не съёмки. Это навсегда. Он никак не мог найти своего места, но и мириться не намерен. Где-то глубоко внутри, под слоем страха и растерянности, зрела упрямая, холодная решимость - как сталь, которую ещё не закалили, но уже отковали.

К концу четвертой недели он пересчитал серебро и долго смотрел на горстку тусклых, обрезанных монет, лежащих на ладони. Их было ровно столько, чтобы протянуть ещё пару месяцев, если экономить. И пустота. Шестьдесят дней - и придётся выбирать: продать меч, продать толстовку, продать часы. А потом - канава, как у того сержанта, только без копья, которое можно выловить. Итак, часы - самый дорогой и самый бесполезный в его положении предмет. Механика, которая прокормит, но может убить если ошибиться.

Пора было решать.

Он надел толстовку. Алый цвет уже не смущал - он привык к нему, как привыкают к шраму. Толстовка была его знаменем, его проклятием, его единственной связью с тем миром, где такой цвет носили не короли и не кардиналы, а кто угодно. Он опоясался мечом - ловко, тело уже привыкло, - и вышел на площадь.

Солнце пекло. Пыль хрустела на зубах. Иезекииль бен Шломо сидел на своём месте под полотняным навесом, похожим на парус, забытый на берегу. Перед ним на столе стояли весы - и больше ничего; свои монетки он прятал в ящиках стола сразу, едва заканчивалась сделка. Кроме того, он занял место возле поста стражников, таким образом ища у них защиты. Как подозревал Виктор, он платил им какие-то мелкие деньги - за крышу, так сказать. В очередной раз встречаясь с ним глазами, Виктор обычно кивал этому своему уже старому знакомому Увидев высокую фигуру в алом, Иезекииль поднял глаза и чуть заметно кивнул - как кивают старому знакомому, с которым не дружат, но которого уважают.

Виктор подошёл, остановился у стола. Молчал, собираясь с мыслями. Молчание его было тяжёлым, как камень, и Иезекииль это чувствовал.

- Мессир, - произнёс меняла на местном наречии, медленно, почти по слогам, словно кормил ребёнка кашей. - Вы вернулись. Желаете обменять ещё что-нибудь?

Виктор покачал головой и медленно, словно вынимая оружие, достал из кармана часы.

'Ролекс'. Подделка, но очень хорошая. Металлический корпус, поцарапанный о край стола в московской квартире. Стекло с микротрещиной, которую видно только под углом. Циферблат с римскими цифрами - чёрные палочки на белом фоне, строгие, как солдаты на плацу. Три стрелки: часовая, минутная, секундная. Секундная бежала по кругу, дёргаясь, как живая, - тик-тик-тик. В этом мире, где время измеряли колокольным звоном и солнечной тенью, это тиканье было голосом иной вселенной.

Иезекииль взял часы в руки. Сначала просто держал, ощупывая гладкий корпус пальцами, привыкшими к шершавым монетам. Его брови поползли вверх, рот приоткрылся, обнажив щербатые зубы. Он всматривался, и лицо его менялось, как небо перед грозой: изумление, недоверие, страх, жадность, снова страх. Он отлично знал, что такое часы, - видел их в разных городах, в Страсбурге, в Милане и Париже. Он отлично помнил башенные часы, установленные в 1354 году в Страсбургском соборе. Они отмечали часы, части суток, праздники церковного календаря, Пасху и зависящие от неё дни. В полдень перед фигуркой Девы Марии склонялись фигурки трёх волхвов, а позолоченный петух кукарекал и бил крыльями. Специальный механизм приводил в движение маленькие цимбалы, отбивавшие время. Это было поистине чудо. Но то же самое - на ладони - было за гранью его понимания.

- Что это? - спросил он шёпотом, забыв о своей обычной осторожности, о прохожих, о том, что на него могут смотреть. - Это... часы? Чьими дьявольскими силами движется стрелка? Как возможна такая тонкая и мелкая работа? Колдовство? Кто-то привлёк бесов к этому...

Виктор молча кивнул. Потом показал на солнце, на циферблат, сложил пальцы, изображая колышек от которого падает тень указывающая время. Иезекииль понял что ему пытаются объяснить суть часов. Он всегда всё понимал - в этом был его дар и его проклятие.

- Часы, - выдохнул он. - Механические часы, размером с комнату. В Милане я видел такие, и здесь, в Страсбурге. - Он снова поднёс часы к уху, зажмурился, слушая, как бьётся механическое сердце. - Это работа... я не знаю чья. Может, дьявола. Может, ангела. Но точно не человека.

Он перевернул часы, разглядывая заднюю крышку, искал клеймо мастера - и не нашёл. Только буквы, мелкие, как блохи, выгравированные с нечеловеческой точностью. Он провёл по ним ногтем, словно надеясь, что они заговорят.

- Сколько? - спросил Виктор, старательно выговаривая слово, которое выучил на рынке. - Combien?

Иезекииль открыл глаза. В них читалась мука - та особая мука, которую испытывает человек, увидевший сокровище и понявший, что оно не для него. Он хотел эту вещь больше всего на свете. Она жгла ему руки. Но он был честен - в пределах своей профессии, а профессия его требовала дальновидности.

- Мессир, - сказал он медленно, тщательно подбирая слова, чтобы чужеземец понял. - Эта вещь стоит больше, чем всё, что у меня есть. Больше, чем этот дом. Больше, чем этот город, если говорить честно. Если я куплю её, мне не на что будет жить, а продать её здесь я не смогу - никто не даст настоящую цену. Здесь нет таких денег. Здесь даже не поймут, что это такое. Примут за колдовство и сожгут вместе с вами.

Виктор нахмурился. Из болтовни старика он с пятого на десятое выхватывал отдельные слова и короткие фразы. Но он понял главное: это отказ. Он ожидал этого, но всё равно услышать было горько - как подтверждение приговора.

- Где? - спросил он. - Où? Где продать?

Иезекииль помолчал, барабаня пальцами по столу. Пальцы у него были сухие, с жёлтыми ногтями, похожие на птичьи лапы. Потом он подался вперёд и заговорил тише, почти шёпотом, хотя вокруг никого не было:

- Тулуза. Лион. Париж. Большие города, где живут кардиналы, принцы крови, банкиры из Флоренции. Там есть люди, которые заплатят за такое золотом, не серебром. Золотом, мессир. Полновесным . Только... - он замялся, понизил голос ещё сильнее, - как вы доберётесь? Один, без языка, с такой вещью? Вас убьют на первой же дороге. Отнимут и часы, и голову. А голову даже продать не получится - кому она нужна?

Виктор молчал. Это была правда, и правда эта лежала между ними, как камень на дороге.

Иезекииль вздохнул - так вздыхает человек, принимающий решение, которое может стоить ему если не жизни, то покоя.

- Через неделю из города уходит караван. Мои... знакомый. Купец . - Он чуть понизил голос и добавил, словно стыдясь: - Еврей. Он едет в Тулузу с шерстью и тканями . Я могу замолвить слово. Вас возьмут. Не в охрану - охрану нанимают из своих, проверенных, тех, кто знает дорогу, там своя гильдия. Но как попутчика, под мою ответственность. Заплатите немного - и поедете с ними. В караване безопаснее, чем одному. По крайней мере, умирать будете не в одиночестве.

Он усмехнулся своей мрачной шутке, но глаза оставались серьёзными.

Виктор медленно кивнул. Потом сказал - старательно, по слогам, как ребёнок, произносящий первое слово:

- Караван? Поездка. Тулуза. Согласен. Спасибо.

Меняла улыбнулся.

- Не благодарите, мессир. Когда обратитесь к одному человеку, которого я порекомендую, с него я возьму свою долю.

Он снова стал самим собой - цепким, расчётливым, дальновидным. Виктор улыбнулся в ответ. Это он понимал. Это было честно. Честнее, чем многие вещи в этом мире.

Иезекииль протянул часы обратно, и Виктор спрятал их в карман - туда, где они лежали, прижавшись к бедру , как второе сердце. Механическое, чужое, но пока ещё его.

Следующую неделю Виктор провёл в сборах, которые были похожи на лихорадочную подготовку к побегу - хотя бежать ему было не от кого и некуда. Он купил у старьёвщика простой дорожный плащ с капюшоном из грубой коричневой шерсти - алый цвет привлекал слишком много внимания, а в дороге это лишнее. Плащ был затёртый, с парой заплат, пропах дымом, но зато скрывал и странную одежду, и меч. Виктор завернулся в него перед выходом и посмотрел на своё отражение в луже у колодца. Из лужи на него глядел чужой человек - высокий, закутанный в бурую хламиду, с лёгкой бородкой, успевшей отрасти за этот месяц. Никто, - подумал он. - Теперь я никто. И это, возможно, к лучшему. Так же он купил головной убор, подсмотрев, в чём ходят горожане, - серую простую шапку, похожую на колпак, но без излишеств. Приобрёл серую камизу из грубого льна, кожаную сумку с широченным ремнём, простую флягу из тыквы, обшитую грубым чехлом из какого-то войлока. Всё это пахло чужой жизнью, но Виктор знал: со временем пропитается его запахом, станет его.

В сумку он сложил немного еды: каравай хлеба, головку сыра, копченое мясо.Часы завернутые в тряпицу все так же лежали в кармане . Спать он ложился не снимая джинсов - привычка, рождённая тревогой, уже стала второй натурой.

В день отъезда он спустился в общий зал затемно. Подручная кабатчика уже возилась у очага, раздувая угли. Огонь бросал на её лицо красные отсветы, и в этих отсветах она казалась моложе и почти красивой. Увидев Виктора в плаще и с сумкой, она удивлённо уставилась на него. В плаще и шапочке он показался впервые. Зевая и почёсываясь, вышел и хозяин - неплохой, в общем-то, дядька, - тоже уставился на Виктора.

Виктор подошёл, положил на стол самую мелкую серебряную монету из тех, что остались, хотя уже уезжал. Хозяин привычно взял монету, машинально куснул, словно проверяя, не фальшивая ли. Виктору мгновенно стало не по себе. Это же подарок, дурила, - подумал он, но здесь были свои порядки, и зубы кабатчика были частью этих порядков, такой же обыденной, как пыль на мостовой.

Впечатление было испорчено, и, больше не задерживаясь, он легко сбежал с крыльца, направляясь к известному ему месту.

Он вышел на улицу. Город только просыпался: где-то звонил колокол к заутрене, и звук этот плыл над крышами, как густой мёд. Виктор зашагал к восточным воротам, где, как сказал Иезекииль, собирался караван. Плащ хлопал за спиной, как крыло большой птицы, и в этом хлопанье ему слышалось обещание дороги - долгой, пыльной, опасной, но дороги вперёд.

Караван состоял из пяти телег, запряжённых парами лошадей, и десятка всадников. Телеги - крытые, с высокими бортами, нагруженные тюками с шерстью и отрезами ткани в рулонах. От шерсти пахло овцой . Всадники - в основном средних лет мужчины, с цепкими взглядами и бородами, одетые добротно, но без роскоши: тёмные пурпуэны ,кожанные куртки,кожаные же пояса, простые мечи или длинные кинжалы, плащи и шапероны. Они держались особняком даже здесь, у ворот, словно невидимая стена отделяла их от остального города. И стена эта была соткана не из камня, а из привычки к чужой враждебности.

Иезекииль уже был там. Он стоял рядом с телегой и говорил с одним из купцов - сухим, жилистым мужчиной лет шестидесяти, с седой бородой, разделённой надвое, и умными, усталыми глазами, которые смотрели на мир, как на бухгалтерскую книгу: всё учтено, всё подсчитано, чудес не бывает. Звали его, как позже узнал Виктор, Авраам бен Давид. На его груди, чуть ниже сердца, желтела круглая нашивка - звезда, знак, отделяющий его от христианского мира, как клеймо отделяет скотину. Виктор невольно коснулся своей груди - там, под толстовкой и плащом, висел серебряный крестик на бечёвке, найденной в таверне. Два знака. Две веры.

Меняла что-то объяснял, показывая на приближающегося Виктора. Купец слушал, кивал медленно, как китайский болванчик, потом перевёл взгляд на чужака. Взгляд этот был как весы: взвешивал, оценивал, прикидывал.

- Ты - тот самый немой? - спросил он - Иезекииль просит за тебя. Говорит, ты честный и не болтлив. Это хорошо.Едешь с нами до Тулузы. Еда твоя,защита в дороге наша. Понял?

Виктор кивнул. Купец оглядел его с ног до головы, задержал взгляд на мече.

- Меч у тебя добрый. В дороге может пригодиться. Господь, благословенно Имя Его, не велит нам убивать без нужды, но и умирать без нужды не велит.

Виктор снова кивнул. Авраам бен Давид смотрел на него ещё мгновение, потом кивнул в ответ - как будто сделка состоялась.

- Хорошо. Садись на третью телегу.

Иезекииль подошёл к телеге, солнце било ему в глаза, и он щурился, отчего лицо его становилось лукавым, как у лиса. Приподняв полог он заглянул в телегу где Виктор устраивался поудобнее в дорогу.

- Удачи, мессир, - сказал он тихо, почти шёпотом, чтобы не слышали другие. - Помните: в Тулузе найдите менялу по имени Самуил бен Натан. Его лавка возле собора Сен-Сернен, под вывеской с весами. Скажете, что от меня. Он поможет и не обманет - мы с ним в родстве через жену, а это крепче денег. И берегите часы. Такие вещи приносят не только богатство. Иногда они приносят смерть.

Он развернулся и пошёл обратно к своему столу, не оглядываясь. Его спина в потёртом кафтане была прямой, как у солдата. Виктор смотрел ему вслед прощаясь навсегда.

Караван наконец тронулся. Лошади натянули постромки ,телеги качнулись, заскрипели, Всадники заняли места по бокам, как конвой. Городские ворота - те самые, где месяц назад Виктор прошёл с замирающим сердцем, - медленно уходили в даль пропуская их в большой мир.

Виктор сидел на тюках с шерстью, смотрел на удаляющиеся стены Каркассона и думал о том, что оставляет позади. Пять недель. Пять недель он прожил в этом городе, но так и не стал его частью. Он был как камень в реке - вода обтекала его, но внутрь не проникала. Теперь он ехал в Тулузу - город, о котором почти ничего не знал, с вещью, которая могла сделать его богачом или мертвецом.

Впереди была дорога. Длинная, пыльная, опасная, как змея, притаившаяся в траве. Но он больше не был беззащитный как тогда. У него был меч, который перестал бить по ноге и лежал на бедре, как прирученный зверь. У него была цель - призрачная, как мираж, но всё же цель. И у него был шанс - маленький, как рыбья чешуйка, но настоящий.

Колесо телеги попало в выбоину, и Виктор ударился локтем о борт. Позади остался Каркассон - город, где он стал человеком с мечом. Впереди лежала Тулуза - город, где он, возможно, станет кем то иным.

Дорога вилась среди холмов, то ныряя в низины, где в тени старых дубов ещё держалась утренняя прохлада, то взбираясь на гребни, откуда открывался вид на многие лье вперёд. Лангедок лежал перед ним, как раскрытая книга, написанная на языке, который он только начинал понимать. Виноградники - ровные ряды низких корявых лоз, подвязанных к кольям, - сменялись полями, где колосилась какая-то зерновая культура, не то пшеница, не то ячмень. Крестьяне, сгорбленные, в серых рубахах, отвязав чулки, работали с голыми ногами под палящим солнцем; они распрямлялись, провожая караван долгими взглядами, и снова гнулись к земле. Их движения были скупы, как у людей, привыкших считать каждый шаг и каждый глоток воды. Вот же жизнь у людей - не позавидуешь, - подумал Виктор, и в этой мысли не было жалости, только холодное осознание: здесь выживают те, кто гнётся, но не ломается.Они как те самые лозы - корявые, узловатые, но цепкие.

Деревни, мимо которых они проезжали, выглядели так же, как та, что он видел под Каркассоном: каменные,саманные,с балочными конструкциями фахтверкового типа дома с соломенными или может камышовыми крышами, крохотные окна без стёкол, плетни из ивняка, куры, роющиеся в пыли, тощие свиньи с рёбрами, проступающими сквозь шкуру. Запахи менялись: навоз, дым,деготь, что-то сладкое - может, цветущие травы. Виктор вдыхал эту смесь и думал, что в двадцать первом веке мир пахнет иначе - бензином, асфальтом, выхлопными газами. Здесь же всё пахло жизнью и смертью одновременно, и грань между ними была тоньше лезвия. Может, поэтому здесь так легко убивают, - мелькнула мысль, но он отогнал её, не желая думать о плохом.

Они пересекли деревянный мост через неширокую, но быструю речку. Мост скрипел и будто прогибался под тяжестью телег, и Виктор невольно вцепился в борт, ожидая, что ветхие брёвна вот-вот рухнут. Но они выдержали - как выдерживали, наверное, уже не одно десятилетие. Вода внизу была мутной, зеленоватой, и в ней отражалось небо - словно мир перевернулся и теперь тек под ногами. На том берегу стояла мельница - массивное каменное строение с огромным деревянным колесом, которое лениво вращалось, роняя капли. Мерный скрип колеса и плеск воды сливались в монотонную мелодию, от которой клонило в сон. Телеги ехали медленно, и периодически кто-нибудь спрыгивал и шагал рядом, успевая сбегать к источнику воды и зачерпнуть флягой, и не особо спеша даже догнать процессию. Виктор тоже, уставая трястись на тюках, ступал на землю и мерил её шагами. Скорость перемещений вгоняла в ступор; такой темп жизни угнетал. Прикинув, сколько заняла бы дорога до Парижа, или до Антверпена, или куда-нибудь в Чехию, Виктор совсем по-другому посмотрел на этих людей. Три месяца в тележной тряске выглядели сущим издевательством и наказанием Божьим. А ведь они так живут всю жизнь, - подумал он. Вся жизнь - дорога. Или поле. Или то и другое.

Но самое интересное, что подметил Виктор, было другое: то тут, то там на холмах вырастали замки. Через примерно, как он прикинул, десять, может, максимум пятнадцать обычных километров. Не такие величественные, как Каркассон, - скорее, просто каменные башни, обнесённые зубчатой стеной. Над ними то вился дымок, иногда на стене виднелись редкие фигурки людей. Потом картина менялась, и снова бескрайние поля. Один раз он увидел совсем другой замок: чёрные следы подпалин вокруг бойниц, осыпавшаяся кладка, обрушенные внутрь стропила крыши. Виктор смотрел на него с внимательным любопытством. Какую историю хранили эти камни? Последствия штурма, войны или просто пожар по неосторожности? Кто знает. Мысль снова по кругу возвращалась в одну точку: хорошо бы, если один из них станет моим, - мелькнула мысль, и он тут же одёрнул себя: не забегай вперёд, сначала часы, потом всё остальное. Но мысль уже пустила корень, и он то и дело возвращался к ней, разглядывая каждую башню, как потенциальный дом. Он понял, что в этом мире это лучшая защита. Насколько он разобрал речь старого еврея, за его часы можно купить многое; конечно, про город он не поверил, сочтя за гиперболу, на которую падки аборигены, но вот такую башню со стеной - неужели не стоят его уникальные часы? Или он переоценивал свой хронометр? Вдруг никому тут часы не нужны, тем более они не из золота и не украшены драгоценными каменьями? Мучаясь так, Виктор глотал взглядом лье за лье пространства,но он так и не понял, сколько это лье.

Однажды вдали показался монастырь - белые стены, красная черепичная крыша, приземистая колокольня с крестом. Оттуда доносился едва слышный звон, отмечавший какое то событие. Караван остановился напоить лошадей, и Виктор обратил внимание, как их охрана небрежными почти автоматическими движениями закрестилась на храм; многие вошли внутрь за ворота. Купец остался снаружи, словно абсолютно равнодушный к происходящему, а Виктор, вживаясь в роль, тоже начал креститься - нужно вживаться в этот мир. Внутрь идти он поостерегся: пока его наряд мог породить ненужные вопросы, тут на 'Тартарии' можно было спалиться. Снова зазвонил колокол. Виктор вспомнил свои часы, что лежат в кармане, и подумал, что здесь время отмеряют молитвами и колоколами, а он везёт с собой другое время - точное, механическое, бесстрастное. Чьё время победит? - спросил он себя и не нашёл ответа.

К полудню,после долгого перегона, когда солнце стало припекать не на шутку, караван остановился у колодца - единственного на много лье вокруг. Колодец был старый, сложенный из серого камня,мох окрашивал их в зеленый оттенок; возницы достали кожаное ведро на верёвке и стали лить воду в длинный жёлоб, выдолбленный в здоровенном бревне, чтобы поить скот. Вокруг росло несколько чахлых деревьев, дававших жидкую тень. Люди спешились, распрягли лошадей, потянулись к воде.

Виктор спрыгнул с телеги, размял затёкшие ноги. Плащ он снял - жара стояла такая, что даже лёгкая шерсть казалась пыткой. Оставшись в одной толстовке, он снова стал алым пятном среди серых и коричневых тонов. Наёмники, те самые трое, что ехали верхом, косились на него с откровенным недоумением. Один - широкоплечий, с лицом, изрытым оспой, - что-то сказал товарищу, кивнув в сторону Виктора. Товарищ ответил коротко и сплюнул. Третий, постарше, с сединой в волосах, просто смотрел - долго, не мигая, как смотрит кот на незнакомую собаку.

Тот что третий стоял и думал- Опять этот красный . Меч как у имперца длинный , а сам как баба - молчит ,держится особняком,манеры как у настоятеля монастыря,ни сплюнет,ни на виду у всех не помочится. И на кой ляд его Авраам взял? Говорят, немой. Может, и впрямь немой. А может, шпион. Такие вот тихие - самые опасные в нашем деле. Надо бы его прощупать.

Виктор сделал вид, что не замечает внимания. Он подошёл к колодцу, дождался своей очереди, зачерпнул ведро, напился. Вода была ледяной, и зубы заломило. Он плеснул в лицо, растёр шею, чувствуя, как пыль и пот смываются, оставляя кожу чистой и прохладной. Потом набрал флягу и отошёл в тень, стараясь держаться подальше от наёмников.Солнце было в зените,на небе ни облачка.

Но избежать контакта не удалось. Широкоплечий, проходя мимо с ведром,сделав вид что отступился задел Виктора плечом - нарочно, так, что тот пошатнулся. Виктор устоял, развернулся . Наёмник остановился, глядя на него снизу вверх (он был на голову ниже) с вызовом и одновременно с издевкой.

- Ты кто такой, красный? - спросил он медленно, словно цедил сквозь зубы. - С мечом, а без коня. Одет, как шут. Немой, говорят? Или притворяешься?

Виктор понял не всё, но слова 'немой', 'шут', 'конь' и 'меч' уловил. Похоже, он не может идентифицировать странного попутчика, отнести к какому-то классу. Виктор смотрел на наёмника молча, не отводя глаз, с вызовом: и что дальше ты сделаешь? Тот выдержал взгляд несколько секунд, потом отвёл, сплюнул под ноги и пошёл дальше, бормоча что-то о 'проклятых чужаках'. Виктор выдохнул. Пронесло. Пока. Он понимал, что эти люди проверяют его на прочность, и если покажешь слабину - сожрут. Но и лезть в драку в пути не хотелось. Не жаловаться же купцу на его охрану - это слишком по-детски. Сам разберусь, - подумал он, выщёлкивая меч из ножен на два пальца и загоняя обратно. Меч ответил ему тихим лязгом, словно подтверждая: мы вместе.

После полудня караван снова тронулся. Снова бесконечная чересполосица полей, редкие деревни, редкие путники на ослах и мулах. Солнце медленно катилось к западу, тени удлинялись, жара спадала. Виктор уже не просто глазел по сторонам - он запоминал. Запоминал повороты дороги, приметные деревья, ручьи и броды. Он не знал, пригодится ли это, но привычка ориентироваться на местности, выработанная в походах с отцом, проснулась сама собой. Карт местности, а тем более джи-пи-эс тут не будет ещё долго, - думал он. - Нужно учиться чувствовать направление и расстояние, учиться соизмерять свои силы с местными реалиями.

Когда солнце коснулось горизонта, окрасив небо в алый и золотой передняя телега остановилась, и караван начал сворачивать с дороги в поле. Место для ночлега выбрали на небольшом возвышении, откуда хорошо просматривались окрестности. Телеги составили кругом, как в фильмах про переселенцев или как вагенбург чешских инсургентов; лошадей выпрягли, стреножили и пустили пастись. Наёмники, ворча и лениво переругиваясь, принялись обустраивать лагерь, а купец и их подручные - доставать припасы.

Виктор помогал, чем мог:а на многое его не хватило, он собрал хворост в ближайшем кустарнике, тонкий и чахлый, но другого тут не было. Его не просили - он просто делал то, что казалось нужным, и постепенно на него перестали коситься, приняв как данность. Вбили колышки и достали металлический закопчённый котелок; когда костёр разгорелся и над полем поплыл запах дыма и закипающей похлёбки, сел чуть поодаль, но не настолько далеко, чтобы казаться отшельником. На него никто не обращал внимания,все работали ложками как гребцы. Вспомнив, что под стенами города уговор был, что питание за его счёт, он почесал голову: об этом не подумал, неизвестно сколько они так ехать будут, тут ноги протянешь с голоду. С хрустом встав и сладко потянувшись, Виктор подошёл к купцу; тот повернул в его сторону голову с немым вопросом, его собеседники прервали свой разговор, с интересом рассматривая своего непонятного попутчика.

- Еда, - сказал он просто. - Плата. - И протянув купцу серебряную монету. Тот быстро кивнул, монетка мгновенно исчезла в его объёмном кошеле. Не вставая, купец громко сказал что-то обращаясь к командиру своей охраны.

Авраама бен Давида смотрел на своего неожиданного попутчика и размышлял

-Платит. Хорошо.А я то ломал голову как он будет выкручиваться, ведь вещей у странного попутчика с собой почти не было.И еще он никак не мог понять к каким слоям общества отнести чужака. Но он дал слово своему единоверцу и родственнику что сопроводит этого паломника не понятного ордена до Тулузы,и меч у него внушительный, может и пригодится ещё в дороге. А может, и проблемы принесёт. Дорога покажет.

Дохлебав свою порцию варева и сыто рыгнув, Рено - широкоплечий наёмник с рябым лицом - повернулся к одному из возниц и сказал, вытирая рот рукавом:

- Жан, одолжи тарелку с ложкой господину, а то он так и будет стоять столбом, пока не настанет Страшный суд.

Один из возниц легко поднявшись, передал Виктору свою оловянную тарелку и деревянную ложку; Виктор сполоснул её из фляги, чем вызвал удивление смотрящих на него нескольких пар глаз. Плевать, что вы думаете об этом, друзья, но гигиена прежде всего. Люди подходили и вычерпывали из котелка по второму разу,Виктор тоже стал накладывать уже с самого дна гущину. Сел на камень и принялся есть. Похлёбка была горячей, из какой-то крупы, с большим количеством лука. Он ел медленно, вкус был скажем так на любителя. Но чего-то не хватало; он достал из сумки кусок хлеба, уже довольно чёрствый, и сыр что закупил в дорогу, дело пошло на лад. Есть жидкую похлёбку вприкуску с хлебом было сытнее. Спохватившись, он отломил половину от хлеба и дал тому человеку, что уступил ему свою тарелку; тот удивился, но взял и стал жевать, запивая из фляги. В его глазах мелькнуло что-то похожее на благодарность - редкая монета в этом мире.

Жан прожевал, проглотил и вдруг спросил, глядя на Виктора с любопытством:

- Если ты не немой? Как тебя зовут?

Виктор проглотил, вытер губы рукавом и ответил, старательно выговаривая каждое слово,:

- Я не немой. Я... учить язык. - Он сделал паузу, и добавил: - Виктор. Меня зовут Виктор.

Жан кивнул, словно получил ответ на давний вопрос.

Я - Жан. Жан из Монпелье .

Авраама бен Давида продолжил размышлять наблюдая за спутником:

- И имя у него чудное - Виктор. Победитель, что ли? Ну, посмотрим, кого ты победишь. А что хлеб дал - это хорошо. Добрый христианин значит, хоть и странный. Похоже паломник все же.

Наёмники сидели у костра, тихо переговариваясь, иногда поглядывая в сторону Виктора так, как смотрят на непонятный предмет, который пока не решили выбросить или сохранить. Звёзды одна за другой протаивали на темнеющем небе. Виктор откинулся на свой плащ, слушая треск костра, стрекот сверчков и далёкий крик какой-то ночной птицы - резкий, одинокий, как вопрос без ответа.

Вот так и живут, - подумал он. - День за днём, дорога за дорогой, костёр за костром. В чистом поле. Романтика. Век бы её не видать. Он вспомнил свою московскую квартиру, тёплый душ, мягкую постель, холодильник, полный еды. Всё это казалось теперь сказкой, придуманной кем-то другим.

Он закрыл глаза, и перед внутренним взором встали замки, которые он видел сегодня. Каменные башни на холмах, где тихо и спокойно и никто не подкрадётся к тебе со спины. Толстые стены, узкие бойницы, тяжёлые ворота. Вот что мне нужно. Своя крепость. Тогда и спать можно будет спокойно.

Между тем люди начали укладываться. Кто забирался в телеги, под полотняные навесы, в духоту тюков пахнувших овчиной. Кто ложился прямо вокруг костра на землю, постелив плащи на импровизированное ложе из нарванных трав . Трава пахла летом, но земля уже отдавала ночной прохладой. Виктор залез в свою телегу, на тюки с шерстью, и начал устраиваться поуютнее - ворочался так и эдак, расталкивая тюки упиравшиеся в спину, пытался найти удобное положение . Но сон не шёл.

Внезапно, как удар под дых, пришла мысль: если часы такие дорогие, то дядя Изя вполне мог подговорить этих молодцев напасть на него в пути. Кровь отхлынула от лица. Сердце забилось где-то в горле, гулко, как барабан. Что же получается - он сам отдал себя в их руки? Виктор внезапно потерял всякую сонливость. Ему стало понятно, что зря он доверился тому, кому открыл свою тайну. Иезекииль - хитрый лис, Авраам - его брат, а эти наёмники смотрят на него сейчас, как на добычу. Может, они только и ждут, когда я усну? Перед его носом был серый щелястый борт телеги, и он уже представлял, как в эту щель просовывается острое железное лезвие - медленно, бесшумно, по сантиметру. Он отодвинулся от борта и заслонился тюком с шерстью, но воображение рисовало всё новые картины: вот ночью, во сне, его душат грубые мозолистые руки; вот чьи-то пальцы шарят по карманам, нащупывая часы; вот его тело, бездыханное, сбрасывают в придорожную канаву, и никто даже не заметит пропажи. Попутчик? Какой попутчик? Не было никакого попутчика.

В тишине, которая вдруг стала оглушительной, он спрыгнул с телеги. Стук в ног о землю отдался грохотом. Сторож ночной смены что дежурил первым, - посмотрел на него с удивлением. Кто-то из спящих у костра беззлобно выругался сквозь дремоту, чтобы не мешали. Но Виктор уже решил: он не дастся так легко.

Отдалившись из круга света, отбрасываемого костром, он двинулся в темноту, в тот самый кустарник, где днём собирал хворост. Ветки цеплялись за плащ,норовили подставить подножку, он спотыкался, чертыхался шёпотом, но шёл, пока свет костра не стал далёким жёлтым пятнышком. Тут, в кромешной тьме, он лёг на тёплую ещё землю, завернулся с головой в плащ и вынул меч из ножен. Холодная рукоять легла в ладонь, и он положил пальцы на неё . Никто меня в этой тьме не найдёт, - успокаивал он себя. - По крайней мере до рассвета. Подложил под голову сумку. А с рассветом караван тронется в путь, и все снова будет как до этого, нужно быть только все время настороже. Земля пахла сухой травой и пылью, ветки кустарника упирались в спину, как костлявые пальцы . Страх медленно отступал, сменяясь тупой, вязкой дремотой.

Постепенно, под свои панические мысли, он провалился в сон - тревожный, чуткий, готовый разорваться от любого шороха. Ему снились часы. Огромные, как башня, они стояли посреди поля, и стрелки их двигались против солнца, отсчитывая время назад. А он, маленький, стоял у их подножия и не мог дотянуться, чтобы остановить этот обратный ход.

Разбудило его лошадиное ржание - резкое, требовательное, словно кто-то дунул в ржавую трубу. Виктор вздрогнул, дёрнулся и сел, не понимая, где находится. Плащ сбился, в волосы набилась сухая трава, щека горела от уколов каких-то колючек. Он протёр глаза, и мир медленно собрался в осмысленную картину: персиковое светящееся утро, полоса тумана над полем, чёрные остовы телег вдалеке.Телеги.

Телеги двигались.

Караван уходил.

Виктора словно ударило током. Он вскочил, запутался в плаще, и упал, ноги во сне затекли,громко и зло выругался по-русски, длинно, так, как не ругался уже много недель. Предательские ноги покалываемые тысячами мелких иголок отказали,он заколотил себя по бедру массируя пытаясь восстановить кровообращение, и вот наконец неуверенные шаги понесли его вперёд, пустые ножны колотили его по бедру. Взвыв он бросился назад, подобрать меч валяющийся на земле, ноги постепенно приобретали чувствительность и он бросился через поле, к дороге, по которой медленно, но неумолимо удалялся караван. Плащ хлопал развеваясь за спиной, сумка била по бедру, меч колотил по ноге, напоминая, что он всё ещё чужой этому телу . Дурак! Идиот! Как можно было так заснуть? И меч бросил как крестьянин, недостойный его болван. Мысли неслись вскачь, обгоняя друг друга: бросили, не заметили, им плевать, сейчас уйдут за холм, и я останусь один в чистом поле, без еды, без воды, с часами, которые не съешь...

Он бежал, задыхаясь, чувствуя, как горло сжимается от утреннего холодного воздуха и паники. Последняя телега была уже в сотне шагов, когда всадник сбоку, словно что-то почувствовав, обернулся. Виктор увидел, как его лицо расплылось в ухмылке. Он что-то крикнул переднему всаднику . Виктор, наконец добрался до своей третьей телеги ухватился за борт и, сделав отчаянный рывок, перевалился внутрь, на тюки с шерстью. Сердце колотилось где-то в горле, перед глазами плыли круги.

Наёмники - те самые трое, что ехали верхом, - обернулись, и Виктор услышал смех. Грубый, лающий, обидный. Широкоплечий что-то крикнул, и остальные заржали в ответ. Виктор не понял слов, но смысл был ясен: 'Гляньте на этого красного петуха! Проспал всё на свете! '

Виктор сидел, вцепившись в борт, и пытался отдышаться. Стыд жёг щёки сильнее утреннего солнца. Выставил себя посмешищем. Идиот. Но постепенно, по мере того как дыхание выравнивалось, а телега мерно скрипела по дороге, к стыду примешалось другое чувство - холодное, трезвое понимание. Один. В этом мире он один среди чужаков, без семьи, дома и без языка. И никто бы не вернулся. Никто бы даже не заметил, что меня нет, до следующего привала.Или даже не вспомнили бы.

Он вдруг ясно осознал: одиночество в этом мире - непозволительная роскошь. Здесь выживают стаей, общиной, родом, цехом - чем угодно, но не одиночками. Одиночка - это добыча. Я чуть не стал добычей из-за собственной глупости. Из-за страха, который гнал меня в кусты. Да, он боялся, что его убьют во сне. Но теперь он понял: умереть от ножа наёмника или от голода в чистом поле - какая разница? Смерть всё равно одна. И чтобы её избежать, нужно быть с людьми. Даже с теми, кто смеётся над тобой.

Караван двигался дальше, и постепенно пейзаж начал меняться. Холмы становились всё более пологими, словно кто-то разглаживал складки на зелёном покрывале. Дорога выпрямилась, уходя к горизонту ровной линией. Далекие Пиренеи, что синели на юго- западе снежными шапками, сначала превратились в бледную полоску, а потом и вовсе растаяли в дымке. Теперь вокруг расстилалась равнина - плоская, бескрайняя, уходящая во все стороны до самого неба. Поля, поля, поля, изредка пересечённые рядами тополей или мелкими дубравами. Виктору казалось, что он плывёт по морю, только вместо волн - колосья, а вместо чаек - жаворонки, заливающиеся где-то в вышине. И в этом море легко было потерять себя, раствориться, исчезнуть.Он уже не глазел по сторонам с прежним любопытством - дорога утомляла однообразием. Вместо этого он смотрел внутрь себя, прокручивая утреннее происшествие. Больше никаких кустов. Никакой паранойи. Если они захотят меня убить - пусть попробуют. Но умирать от голода и жажды посреди поля я не собираюсь. Эта мысль принесла странное успокоение. Он словно перешагнул какую-то невидимую черту - от страха к угрюмой решимости.

Ближе к полудню, когда солнце уже начало припекать, караван сбавил ход. Виктор, сидевший в полудрёме, встрепенулся и увидел впереди, у обочины, одинокую фигуру. Человек сидел на камне, сгорбившись, закутанный в серое рваное тряпьё. Когда телеги приблизились, Виктор разглядел его лицо - вернее, то, что от него осталось. Нос провалился, оставив зияющую дыру, кожа на щеках и лбу была в буграх и язвах, пальцы скрючены, как птичьи лапы . Зомби ? Земля стала уходить из под ног и Виктор начал ощущать что он сходит с ума. Это уже отдавало какой то фантасмагорией, и не сразу он понял что это всего лишь болезнь, перед ним был прокажённый.Тот сидел и не двигался, В его глазах, единственном, что осталось человеческого в этом лице, стояла тупая, бесконечная мука.Караван словно окаменел. Наёмники, ещё недавно смеявшиеся над Виктором, теперь в ужасе крестились, отворачивались, плевали через левое плечо. Возница, выкрикнул что-то грубое и дёрнул поводья, объезжая прокажённого по широкой дуге, он побледнел, его веснушки стали почти чёрными на белом лице, и он сбивчивой скороговоркой забормотал молитву.Конные задали еще более широкий круг, придав своим лошадям ускорения, стремясь быстрей покинуть это место.

Виктор смотрел на прокажённого, и странное дело - он не чувствовал ни страха, ни отвращения. Только холодное, спокойное любопытство. Вот он - отверженный. Хуже, чем еврей. Хуже, чем чужеземец . У него даже нет надежды .Он уже мёртв, просто ещё дышит.Прокажённый встретился с ним взглядом. На мгновение - всего на одно биение сердца - между ними протянулась невидимая нить. Два изгоя. Две проказы - одна на коже, другая в душе. Виктор не отвёл глаз. Он смотрел, пока телега не проехала мимо, и только потом отвернулся, чувствуя, как внутри что-то сдвинулось. Я не такой. Я ещё могу бороться. Я ещё могу стать кем-то.Караван двинулся дальше, оставляя позади одинокую фигуру на обочине. И долго ещё в ушах звучал хриплый, лающий кашель - звук, похожий на карканье ворона. Звук, который обещал смерть. Но не ему. Пока не ему.

Дорога между тем незаметно, но неумолимо менялась, и вместе с ней менялось всё вокруг. Холмистая часть Лангедока осталась позади, растворилась в дымке, как сон, как воспоминание о чём-то светлом и открытом. Караван втягивался в край, где равнина уже не была бескрайней - её то и дело разрывали островки дубрав, сначала робкие, редкие, потом всё более обширные и тёмные. Дубы стояли, как старые великаны, сомкнув кроны над головой, и под их сенью царил зеленоватый полумрак, пахнущий прелой листвой, грибами и чем-то древним, почти языческим. Дорога сузилась, стиснутая корнями, что выползали на поверхность, как вены земли, и замшелыми валунами, поросшими бархатным ковром изумрудного мха. Телеги пошли медленнее, осторожнее, словно крадучись. Деревни по обочинам стали ещё неказистей, приземистей - тут уже строили больше из дерева, меньше из камня. Дома словно вжимались в землю, прятались от посторонних глаз, и дым из труб стелился низко, смешиваясь с туманом низин.

Вместе с пейзажем менялись и люди. До этого они ехали расслабленно, перебрасываясь шутками о понятных только им вещах. Сегодня же, едва впереди замаячила первая большая дубрава, в караване началось движение - не суетливое, но деловитое, сосредоточенное. Телеги остановились. Наёмники спешились, полезли в телеги, откинув пологи, и Виктор увидел, как из-под тюков с шерстью извлекают нехитрые доспехи. Кольчуги - старые, местами ржавые, с заплатками, играющие на солнце тысячей искр. Бригантины - кожаные куртки с нашитыми стальными пластинами, неуклюжие и громоздкие на вид. Стёганые гамбезоны, прошитые грубой ниткой, вылинявшие от времени, со следами пота под мышками. Всё это наёмники натягивали на себя с привычной сноровкой, помогая друг другу затянуть ремни, подогнать пряжки. Короткие мечи и кинжалы, что болтались у пояса в пути, убирались в телеги, а на смену им извлекались другие клинки - длиннее, тяжелее, с массивными рукоятями в кожаных обмотках затёртые до блеска ладонями. На головы водружались лёгкие шлемы: у кого - клепаный из полос металла цервельер, у кого - простой кольчужный капюшон, свисающий на плечи, у командира - шапель с широкими полями. Всё это было дёшево, грубо, видавшее виды, но оттого казалось ещё более зловещим - не парадное железо, а рабочий инструмент войны. Процессия пополнилась новыми звуками: звоном и скрежетом железа, глухими ударами металла о металл.

Виктор смотрел на эти приготовления. Это не обещало ничего хорошего впереди. Он поймал взгляд возницы Жана и спросил, старательно выговаривая слова:

- Что? Почему... железо?

Тот нервно облизал губы и ответил, понизив голос почти до шёпота:

- Это земли местного барона. Говорят, его предки служили ещё при старых королях, а теперь он сам себе закон. Берёт дань со всех, кто едет через эти леса. Он держит всю округу в страхе. Обычно купец платит, и нас пропускают. Но тут всякое бывает. Иногда барон любит повеселиться.

Про себя же Жан думал:- Страшно,каждый раз страшно. Эти леса - как пасть зверя. Никогда не знаешь, выплюнет она тебя или проглотит. А барон - он как голодный волк,сыт не будет, но играть с добычей любит. Главное что бы был в милости.

Виктор расстегнул плащ, чтобы в случае чего быстро сбросить его, проверил, легко ли выходит клинок из ножен. Биться не хотелось,ведь это дань,значит, это просто бизнес. Не война, а налог на дорогу,он то тут причем.

Караван углубился в дубраву. Здесь было сумрачно, как в соборе, и так же тихо - только скрип телег, топот копыт да фырканье лошадей. Позвякивала упряжь в такт шагам лошадей. Солнечные лучи пробивались сквозь листву косыми столбами, в которых играли мошки, словно золотая пыльца невидимых цветов. Пахло сыростью, мхом и чем-то тревожным ,хотя возможно это просто страх. Виктор ловил себя на том, что всматривается в просветы между стволами, ожидая увидеть там движение. Но лес молчал, и это молчание давило сильнее крика. Казалось, сама чаща затаила дыхание, наблюдая за ними тысячью невидимых глаз. Сколько еще может длится напряжение, они двигались уже больше часа, по внутренним часам Виктора, люди ехали молчали,видимо чувствовали тоже что то такое.

Внезапно передовой всадник остановился, уткнувшись в него на тесной дороге, остановилась и передняя телега,а за ней весь караван. Скрип и стук колёс пропали, как будто кто-то надел на уши глухие наушники. В воцарившейся тишине стало слышно, как где-то кукует кукушка - до жути неуместный, мирный звук, словно насмешка над их тревогой. А потом из-за толстеных стволов деревьев, неожиданно, словно призраки, начали появляться люди.

Их было около пятнадцати. Пешие, одеты кто во что горазд: кожа, стёганки, кое-где потёртые бригантины. Вооружены так же пёстро - мечи, топоры, пара арбалетов. Но вперед выступали двое, явно главные. Оба высокие, широкоплечие, с одинаковыми наглыми лицами и одинаково холодными глазами. Один - в старой кирасе с вмятиной на груди, на голове - бацинет с откинутым забралом,ни наручей,ни поножей,только высокие сапоги. Он поигрывал мечом, перебрасывая его из руки в руку; движения - как у уличного жонглёра, ловкие и привычные. Второй - в кольчуге, со здоровенной дубиной, окованной железом, на поясе меч и кинжал за голенищем такого же высокого сапога. Они двигались с той особой, ленивой грацией, что бывает у людей, привыкших к безнаказанности и к покорности жертв. Акулы французского леса, - подумалось Виктору. Промелькнула неуместная мысль, что это не реальность, а какая-то компьютерная игра,квест который нужно пройти. Но вид людей барона, молча взирающих на путников был слишком настоящим. Попробуй тут усомнись.

Авраам бен Давид, не дожидаясь, пока они заговорят, слез с коня, на которого он недавно пересел из своей привычной телеги, и пошёл им навстречу. В руках у него был небольшой кожаный кошель. Приблизившись к вожакам, он что-то сказал - негромко, спокойно, и протянул двумя руками кошель с поклоном, замерев в этой позе. Главарь в кирасе небрежно взял кошель, подбросил на ладони, развязал, заглянул внутрь. Потом перевёл взгляд на караван, на телеги, на людей. Его глаза - бледно-голубые, почти бесцветные - смотрели на телеги, словно взвешивая; прошлись по наёмникам, оценивая; задержались на Аврааме, а потом упёрлись в Виктора.

Виктор почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он стоял и смотрел прямо в эти бесцветные глаза с расстояния добрых тридцати метров. Как загипнотизированный кролик перед удавом. Не отводить взляд,но и не смотреть в глаза, смотреть сквозь. Не показывать страх.

Главарь что-то спросил у Авраама, кивнув в сторону Виктора. Купец ответил коротко, пожав плечами. Вожак хмыкнул, ещё раз окинул взлядом ,зацепившись на мгновение за меч на поясе Виктора ,и кажется, потерял интерес .Задумался ,словно застыл глядя вперед и вдруг так же неожиданно как появился,он что то скомандовал своим людям коротко и лениво, и те сразу пришли в движение, расступились, освобождая дорогу. Двигались они с основательностью ремесленников делающих свое дело раз и навсегда со знаком качества, чувствовалось, что для них это обычное дело. Дал бы их командир команду так же молча бросились бы на караван.

Авраам вернулся к своему коню, тяжело забрался в седло и подал знак трогаться. Караван медленно двинулся сквозь живой коридор из вооружённых людей. Виктор разглядывал стоящих, не отворачиваясь, но встречаясь с кем-нибудь взглядом. Он чувствовал, как чужие глаза ощупывают его, слышал обрывки чужих реплик.

Рено бросал короткие взгляды на бандитов рыцаря и радовался : Пронесло. Слава Деве Марии. Этот барон - сущий дьявол. Мог и просто так придраться, ради забавы.Хотя справедливости ради он слышал о случаях когда путникам везло, и они уходили от него на своих ногах к тому же пьяные и со всеми ушами, что даны им господом богом. Барон был большой шутник по части этих вещей.

И снова лес тянулся, казалось, бесконечно. Наконец впереди забрезжил просвет. Когда последние деревья дубравы остались позади и впереди снова открылось залитое солнцем поле,все шумно выдохнули и крестясь.

- Пронесло, - громко сказал Рено. - В этот раз пронесло. Спасибо Господу и серебру господина Авраама.

Все дружно перекрестились ещё раз, даже Виктор присоединился, спохватившись к этому действу, хотя никто не обратил внимания на его судорожные и неуклюжие движения. Авраам был явно недоволен финансовыми потерями, выглядел мрачнее обычного; его непреклонная невозмутимость дала брешь.

Авраама был мрачен- целый ливр как с куста, проклятый гой. И ведь не поторгуешься - лесной закон. Ладно, заложим в цену товара. Но всё равно - грабёж. Хорошо, что хоть на этот раз без крови обошлось. Дорога была протоптанная, и все законы ее были известны, но каждый раз он скверно ощущал себя при кровопусканиях которые совершали его кошельку местные бароны. Разбойники чисто разбойники.

Виктор наблюдал, отмечая малейшие детали в поведении своих спутников. Он всё ещё чувствовал на себе взгляд тех бледно-голубых глаз - взгляд человека, для которого чужая жизнь стоила ровно столько, сколько можно было за неё выручить. Интересно, я смог бы стать таким? - подумал он вдруг. - Если бы у меня не было часов, если бы я не надеялся на большее. Мог бы надеть ржавую кольчугу и собирать дань с купцов в тёмном лесу. Он представил себя на месте главаря: те же холодные глаза, та же ленивая грация, та же власть над жизнью и смертью случайных путников. Навряд ли,я не смогу так. Это их жизнь, их суть. А я лишь примеряю на себя роль как актер.

От этой мысли ему стало не по себе. Он забрался в телегу, откинулся на тюки и стал смотреть, как солнце снова заливает мир золотом, прогоняя сырость и мрак. Но тень дубравы ещё долго стояла у него перед глазами - тёмное пятно на светлом полотне дня, напоминание о том, что в этом мире свет и тьма всегда ходят рука об руку. И что граница между ними - всего лишь дорога, которая выбирает тебя.

Постепенно, день за днём, страхи Виктора развеивались, как утренний туман над полями. Он ловил себя на том, что уже без прежней настороженности смотрит на наёмников - тех самых, что ещё недавно смеялись над ним и задевали плечом у колодца. Теперь они казались ему почти своими: угрюмые, грубые, но по-своему надёжные, как старые, проржавевшие, но всё ещё острые клинки. Слушая как-то за ужином рассказ одного из них - он понимал больше из контекста и пантомимы, которой тот сопровождал свои байки, чем из слов - о стычке с волками прошлой зимой, Виктор, напрягая свой скудный язык, даже сумел спросить, чем всё кончилось.

- Шкуры продали, - ответил наёмник и усмехнулся, показав щербатые зубы. - правда и свою чуть не продал, когда этот серый кобель меня за ногу цапнул. До сих пор побаливает к дождю. Вот и сейчас болит.

Виктор улыбнулся в ответ и поймал себя на мысли, что впервые за долгое время чувствует что-то похожее на товарищество. Пусть хрупкое, пусть временное, но настоящее. Оно росло из общих трапез, из совместной работы на стоянках, из молчаливого понимания, что все они - путники на одной дороге, и дорога эта опасна.

Это благостное, почти умиротворённое настроение разбилось в одно мгновение, когда караван обогнул невысокий холм и перед ними открылась небольшая группа старых вязов. На ветвях, вытянувшихся вдоль дороги, висели люди. Три тела, уже тронутых тлением, с неестественно вывернутыми головами и верёвками, глубоко врезавшимися в распухшую, посиневшую кожу. Вороны, сидевшие на плечах мертвецов, лениво взлетели при приближении каравана и, недовольно каркая, расселись на верхних ветках, ожидая, когда люди уйдут. Запах - сладковатый, тошнотворный, с примесью гниющей плоти - ударил в нос, и Виктор невольно зажал рот рукавом. Он видел их пустые глазницы , в которых уже поселилась чернота.

Путники крестясь проезжали мимо, не выказывая никаких эмоций. Лишь один из наёмников, как понял Виктор, начал доказывать, что если снять верёвку с повешенного, то это будет очень сильный амулет - от дурного глаза. Другой же говорил, что для того, чтобы вылечиться от болезни, нужно коснуться ноги повешенного рукой. На что первый посоветовал ему прямо сейчас пойти коснуться, а тот в ответ предложил снять верёвку. Оба заржали, но смех вышел нервным, неискренним - словно оба пытались заговорить страх.

- Браконьеры, - ответил Авраам, отвечая на невысказанный вопрос Виктора. - Местный господин наказал. Скорей всего, они убили зверя в его лесу. - В голосе купца не было возмущения, только констатация. - Лес господский, зверь господский. А жизнь мужика - денье не стоит.

Виктор смотрел на тела, и в груди у него что-то переворачивалось. Вот она, законная власть. Не разбойники с большой дороги, а благородный дворянин вершит суд. И цена человеческой жизни здесь - кабан или косуля. Он вспомнил раубриттера, бравшего дань серебром, и подумал, что тот, пожалуй, честнее: он просто грабит, не прикрываясь законом. А здесь - закон, который вешает за убитого зверя. Что страшнее? Он не знал ответа, но чувствовал, как внутри снова просыпается холодная, липкая тревога. И я хочу стать частью этого мира? Владеть замком, землёй, судить людей? Смог ли бы ?

Будто в ответ на его мысли, погода начала портиться. Небо, ещё утром ясное и высокое, затянуло серой пеленой, и в воздухе запахло дождём - тем особым, острым запахом, который предвещает затяжное ненастье. Вскоре упали первые капли, редкие и тяжёлые, а потом небо словно прорвало.Сверкнула молния. Дождь хлынул стеной, превращая дорогу в месиво из грязи и воды. Телеги вязли в раскисших мгновенно колеях, лошади скользили, наёмники распрягали повозки, ругаясь в голос, и шли пешком, увязая в глине, с конями в поводу под кроны близких деревьев. Виктор, закутавшись в плащ, сидел под пологом, но вода начала находила любую щель, сначала капать потом стекать за ворот, пропитывала одежду. Холод пробирал до костей, зубы начинали выбивать дробь. Казалось, сама природа решила испытать их на прочность, смыть с них остатки цивилизации, оставить только голую жизнь.Он выпрыгнул из телеги и побежал под ветви деревьев.

Встали прямо посреди поля, даже не пытаясь составить застрявшие телеги кругом - всё равно на десятки лье вокруг не было ни души, а в такую погоду и разбойники сидят по норам. Развели костёр с трудом, из накрошенной под плащом щепы, который больше дымил, чем грел. Люди жались к огню, кашляли, кутались в мокрые плащи. Виктор сидел, обхватив колени, и чувствовал, как тепло постепенно возвращается в окоченевшие пальцы. Ночью дождь не утихал - он барабанил по листве, как бесконечная дробь, и в этом шуме Виктору слышались голоса мёртвых, висящих на вязах.

Утро не принесло облегчения. Дорога раскисла так, что ехать было невозможно. Авраам, посовещавшись с наёмниками, принял решение переждать; он причитал, что его товар промокнет и придёт в негодность, что каждая лишняя монета, отданная барону, теперь кажется насмешкой. Два дня караван стоял на месте, среди раскисшего поля, под серым, сочащимся небом. Люди кашляли, кутались в плащи. Один из наёмников - самый молодой, тот, что рассказывал про волков, - слёг с жестокой лихорадкой. Его бил озноб, он бредил, звал кого-то, просил пить, метался на мокрой траве. Виктор смотрел на него и думал о том, как хрупка жизнь в этом мире. Ни антибиотиков, ни врачей - только травы и молитвы. И если болезнь решит забрать человека, она заберёт.

На третий день распогодилось. Солнце, наконец, пробило серую пелену, и земля начала быстро подсыхать под его лучами, пар поднимался от мокрой травы, словно само поле дышало после долгой лихорадки. Небо снова стало высоким, промытым до голубизны, и только лужи на дороге напоминали о недавнем ненастье.Авраам, осмотрев небо и пощупав пальцами влажную ещё землю, дал команду выгружать товар и сушить под солнцем.

Наёмники зароптали. Рено, уперев руки в бока, выступил вперёд:

- Мы нанимались охранять, а не тюки таскать. Наше дело - меч, а не горб. Пусть твои возницы и разгружают.

Остальные поддержали его нестройным гулом. Авраам, не меняясь в лице, выслушал, потом медленно, с видимой неохотой, развязал кошель и отсчитал несколько серебряных монет. Рено взял их, подбросил на ладони, и кивнул своим:

- Ладно, ради такого дела можно и спину погнуть.

Впрочем сам не участвовал в разгрузке, только отпускал шутки разной степени остроумия потешаясь над своими подчиненными возившимися с тюками.

Работа закипела. Тюки с шерстью выгружали в первую очередь - они были тяжёлыми, плотными, и дождь им был почти нипочём. Виктор от нечего делать расхаживая между работающими, наблюдал и рассуждал: -С шерстью ничего не станется, только чище будет после такой промывки. А вот ткани... Он посмотрел на рулоны, которые бережно выносили из телег и разворачивали на чистой после дождя траве. Это было простое сукно - грубое, серое, коричневое, местами с неровной окраской. Ни бархата, ни шёлка, ни тонкой фламандской шерсти, о которых он читал в книгах по истории.

Он подошёл к Аврааму, который с мрачным видом осматривал разложенные отрезы, и спросил, старательно подбирая слова:

- А... бархат? Шёлк?

Купец поднял на него глаза - в них читалось искреннее недоумение, смешанное с лёгкой обидой.

- Бархат? Шёлк? - переспросил он, и в голосе его прозвучала горечь человека, которому напомнили о несбыточном. -Я скромный негоциант, а не ломбардский банкир. Откуда у меня деньги на такой товар? Моё дело - простое сукно, шерсть, лён. Это покупают ремесленники ,я не вожу ткань идущую для нарядов двора. Бархат возят другие люди - с другими кошельками и другой охраной.

Он помолчал, потом добавил тише, словно оправдываясь:

- Мой отец начинал с одной телеги . Может, мои сыновья или внуки дорастут до бархата. А пока - вот это. - Он обвёл рукой разложенные отрезы. - Это кормит мою семью и даёт работу этим людям.

Виктор кивнул, чувствуя неловкость. Он вдруг увидел в этом сухом, усталом человеке не просто 'старого скрягу', а человека, который всю жизнь тянет лямку, мечтая о большем, но довольствуясь малым. Как я сам, - подумал он. - Только у него - сукно, а у меня - часы. И мы оба надеемся на лучшее.

Авраама ворчал про себя - Бархат... Когда-нибудь, Господь даст, и бархат повезу. А пока - спасибо и за это. Дождь не испортил, солнце высушит, в Тулузе продам,глядишь, и в плюсе останусь. А этот Виктор... вопросы задаёт как деревенский дурачок, додумался же бархат, шелк. Или он из тех, кто привык к бархату. Кто же он на самом деле?

Товар сушили до вечера. Солнце, клонившееся к закату, золотило разложенные на траве отрезы, и они казались почти красивыми - грубая простота, в которой была своя честность. Пока всё собрали, уложили обратно в телеги наступили сумерки. Больной наёмник, Пьер, пришёл в себя, даже съел немного похлёбки, и Рене увидел в этом добрый знак.

Наутро караван двинулся дальше. Дорога, подсохшая за ночь, уже не чавкала под колёсами . Лошади шли бодрее, люди повеселели. Виктор сидел на своём обычном месте, на тюках с шерстью, и смотрел вперёд, где в дымке, на горизонте, начали угадываться очертания большого города. Смутные, как мираж.Может это Тулуза. Город, где решится его судьба.

Он смотрел на удаляющиеся холмы, на которых всё ещё, казалось, висели призраки повешенных, и думал о том, что этот мир не прощает слабости. Но и не лишает надежды. Главное - идти вперёд, даже когда дорога превращается в грязь, а небо плачет вместе с тобой. И что даже скромный негоциант, везущий грубую шерсть, когда-нибудь, возможно, дорастёт до бархата. Как и он сам - от немого чужака с часами в кармане до... кого? Он ещё не знал.

До Тулузы оставалось навскидку каких-то двадцать километров - сущий пустяк после долгого пути, один дневной переход по хорошей дороге.Но она как на зло снова нырнула в рощу, на этот раз густую, тёмную, с непролазным подлеском и темным папоротником. Солнце пробивалось сквозь листву редкими пятнами, дрожащими, как золотые монеты на зелёном сукне, и в этом колеблющемся свете всё казалось зыбким, ненастоящим, словно сама реальность здесь истончалась.Люди заметно расслабились в предвкушении скорого конца пути, доспехи снова спрятаны в телеги под тюки, настроение сопровождающих было приподнятое. Снова то тут,то там звучали шутки, даже Авраам будто повеселел - его сухое лицо смягчилось, и в глазах появился блеск, какой бывает у купца, предвкушающего барыши. Понятно: близился конец долгой и опасной дороги, впереди - торг, выручка, отдых в безопасных стенах. Но, как говаривали старики, не говори 'гоп', пока не перепрыгнешь. Лес, казалось, тоже знал эту поговорку и готовил своё возражение.

Поперёк дороги лежало дерево - и не какой-то там сухостой, а свежее, с ещё зелёной кроной, истекающее соком из раны на стволе. Его явно повалили не очень давно: срез белел свежей древесиной, а в воздухе рядом с ним висел чуть сладковатый запах, какой бывает, когда пилишь еще живую древесину. Ветви, полные листьев, ещё не поникших, словно дерево не понимало, что уже мертво.

- Засада! - прокричал Рено, едущий в голове каравана, и голос его сорвался на высокой ноте, непривычной для этого грубого человека.

В тот же миг из кустов, из-за стволов, с обеих сторон дороги, с воплями и гиканьем высыпали чужие люди. Пара десятков, может, чуть больше - все вооружённые: у кого меч, у кого топор на длинной рукояти, у одного - короткое копьё с зазубренным наконечником, у другого - просто дубина, утыканная ржавыми гвоздями. Лица - дикие, заросшие, с безумными глазами, в которых горел не столько расчёт, сколько голодное отчаяние. Кто это был непонятно: то ли лесные разбойники промышляющие на дорогах, то ли дезертиры, то ли просто отчаявшиеся крестьяне взявшиеся за оружие от безысходности,а может все вместе. Но атаковали они отчаянно, как стая бродячих псов, почуявших добычу.

Наёмники каравана, хоть и застигнутые врасплох, среагировали быстро - сказывался опыт. Рено первым спрыгнул с коня,на тесной лесной дороге верхом было не развернуться, выхватывая меч, и бросился навстречу ближайшему разбойнику. Остальные последовали за ним, на ходу сбрасывая плащи и выдёргивая клинки. Крики нарастали, раздался первый лязг железа о железо - звук говорящий о многом понимающим людям . Виктор, наблюдавший за схваткой от своей телеги, сразу заметил: ни нападавшие, ни защищавшиеся не умели фехтовать. Они рубились, как дровосеки, - широко, с замахом, вкладывая в каждый удар всю массу тела, и так же неуклюже закрывались, пытаясь подставить оружие под чужой клинок. Они наскакивали на противника, бешено вращая своим оружием, и тут же отскакивали, когда противник делал то же самое. В итоге ни один,ни другой не достигали своей цели. Это был не бой, а грубая, вязкая свалка, в тесноте среди стволов деревьев. Клинки свистели, срезая ветки орешника, которые осыпали дерущихся зелёным дождем. Оружие впивалось в стволы деревьев, оставляя глубокие зарубки, и тут же выдёргивалось. Но, как видел Виктор, до крови дело не доходило - противники слишком опасались друг друга, выжидая удобный момент, и уже тяжело дышали, широко открытыми ртами.

На его глазах,возница Жан, схвативший было кинжал, бледный как полотно, залез под телегу и, кажется, молился - губы его шевелились беззвучно, а глаза были зажмурены.

Виктор колебался. Всё его существо кричало: не лезь, это не твоя драка, ты не наёмник, ты просто попутчик. Он сжимал эфес меча, но не вынимал его. Пусть сами. Они же охрана, им за это платят. Руки предательски подрагивали, он чутко оглядывал поле боя что бы не пропустить опасность.

И тут один из разбойников - здоровенный детина с топором и безумным оскалом, в котором не было ничего человеческого, - улучшив момент, когда Рено отвлёкся на другого, бросился к телеге. К телеге, где стоял Виктор. Нападающий разглядел чужака, застывшего в нерешительности, видимо, решил, что это лёгкая добыча. Топор взлетел вверх, целясь Виктору в голову, и в этом замахе была вся грубая сила человека, привыкшего рубить не людей, а деревья.

И тогда что-то внутри Виктора щёлкнуло.Словно плотину прорвало.

Меч вышел из ножен с тихим, лёгким звоном - звуком, который он слышал тысячи раз на бугуртах и фестивалях, но никогда прежде не слышал в бою. Тело само, без участия разума, сделало то, чему он учился долгие годы, проливая литры пота на фехтовальной дорожке. Он сделал одно слитное, текучее движение, отточенное тысячами повторений: стойка, шаг вперёд, укол . Разбойник даже не успел опустить топор - клинок Виктора вошёл ему ниже горла, чуть выше ключицы, туда, где нет кости, и вышел с другой стороны. Детина захрипел, наваливаясь вперёд. Виктор, пропустил вражескую руку с топором сбоку и за себя; топор, описав дугу, улетел в кусты, с треском поломал тонкие ветки. Противник навалился на него всей массой, и Виктор сделал шаг в сторону, одновременно потянув меч назад и другой рукой направляя падающее тело прочь. Бородач рухнул на землю лицом вниз, дёргая ногами в агонии. Время словно замедлилось. Мир вдруг приобрел преувеличенную четкость, одновременно он словно утратил звук, все стало далеким и гулким как в бочке.

Виктор не остановился. Время все растягивалось, как резина, и он видел всё одновременно: вот второй разбойник наскакивает на одного из наёмников, тот пятится, неуклюже отмахиваясь, теряя равновесие на скользких корнях. Разбойник замечает новую опасность - противника с дымящимся кровью длинным мечом, приближающегося сбоку. Он разворачивается и пытается так же бесхитростно рубануть сверху, вложив в удар всю массу. Виктор легко ушёл с линии атаки - одно скользящее движение корпусом, - поймал вражеский меч на сильную долю своего клинка, отвёл в сторону, и тут же, без замаха, коротко ткнул остриём в лицо. Удар пришёлся в глазницу - мягкое, податливое, хрустнувшее под сталью. Разбойник взвизгнул тонко, по-звериному, и опрокинулся навзничь, заливаясь кровью, которая тут же пропитала лесную подстилку.

Третий - тот, что с копьём, - видя, как падают его товарищи один за другим с неестественной, пугающей быстротой, замешкался. Он попятился, тыкая копьём перед собой, как швейная игла, - суетливо, без прицела, лишь бы отогнать смерть. Но Виктор, не сбавляя темпа, спокойно шагнул вперёд, поднырнул под древко в его самой близкой к телу позиции - там, где острие копья теряет свою власть, - и одним длинным выпадом достал противника в живот, чуть ниже рёбер. Копейщик согнулся пополам, словно от удара кулаком, застонал - глухо, протяжно, - и упал на колени, роняя оружие. Рука высокого Виктора вместе с полутора ручником оказалась всё же длиннее его короткого копья - геометрия боя, которую не обманешь.

Всё это заняло от силы секунд пятнадцать. Три тела, три жизни, три удара.

Ближайшие разбойники, увидев, как их товарищей уложили с нечеловеческой, пугающей лёгкостью, замерли. На их лицах отразился ужас - тот особый, животный ужас перед чем-то необъяснимым, что ломает привычную картину мира. А потом, словно по команде, они бросились врассыпную, а за ними остальная масса - в кусты, в лес, ломая ветки и не разбирая дороги. Топот ног, треск сучьев и крики быстро растворились в чаще, поглощённые зелёным сумраком.

На дороге наступила тишина. Глубокая, звенящая, нарушаемая только стонами раненых да тяжёлым дыханием выживших. Виктор стоял посреди этого безмолвия, сжимая окровавленный меч, и не мог пошевелиться. Руки дрожали так, что клинок ходил ходуном, и он наблюдал , как сталь мелко подрагивает в воздухе живя своей жизнью. В ушах звенело, как после контузии. Он смотрел на три тела, лежащие у его ног, и не узнавал себя. Это сделал я? Я убил их? Так быстро? Так... легко?

Возница Жан из-под телеги смотрел на Виктора круглыми от ужаса глазами. Его лицо было белее мела, а губы дрожали.

Седой наёмник держась за посечённое плечо, из которого сочилась кровь, подошёл ближе и сказал хрипло:

- Вот это да, мессир Виктор. Вот это да... - Он не находил слов, только качал головой и повторял одно и то же.

Виктор не ответил. Он медленно опустил меч, попытался вытереть лезвие о траву, но пальцы не слушались. Кровь оставила тёмные разводы на стали. Он попытался вложить меч в ножны - и промахнулся мимо ножен. Со второй попытки справился, . Внутри было пусто и холодно, словно кто-то выскреб всё нутро и залил ледяной водой. Я убил людей. Троих. Одного за другим. Он знал, что это была самооборона, что они убили бы его, если бы он не ударил первым. Но от этого знания не становилось легче. Где-то глубоко внутри, под слоем шока, просыпалось что-то новое - тёмное, горькое, незнакомое. Чувство, что он переступил черту, за которой возврата нет. Теперь я не просто турист. Теперь я - убийца.

Рено отправил двоих наёмников стеречь округу - разбойники могли вернуться, приведя подмогу. Все будучи на отходняке бестолково суетились, не понимая, что делать: кто-то перевязывал раны, кто-то просто стоял, тяжело дыша, кто-то пил воду из фляги, проливая её на лицо. Виктор забрался обратно на телегу, сел на тюки и уставился в одну точку - в зелёную стену леса, руки всё ещё дрожали, и он спрятал их чтобы никто не видел.

Возница Жан, оправившись от страха, вылез из-под телеги и, крадучись, начал шарить на павших телах, ощупывая пояса в поисках чего-нибудь ценного. В это время проходивший мимо наёмник дал Жану смачного пинка под зад. Возница отлетел в кусты, вскрикнув.

- Руки прочь, мерзкий хорёк! - рявкнул наёмник. - Это добыча не по тебе. Не ты уложил, не тебе и обирать.

Жан, потирая ушибленное место, виновато отполз в сторону, бросая быстрые, испуганные взгляды.

Люди зализывали раны - кто в прямом, кто в переносном смысле. Раненых среди каравана оказалось трое, не считая совсем лёгких порезов. Убитых, слава Деве Марии, не было. Только трое нападавших, что уже застывали неестественными куклами на истоптанной траве.

Медлить в этом лесу после такого боя было чистым безумием. Кто знает, сколько ещё таких шаек рыщет в округе, привлечённых шумом или просто почуявших запах крови?

Сваленное дерево подрубили с двух сторон найденными у разбойников топорами - щепки летели в стороны. В пятером, упираясь плечами в шершавый ствол, сдвинули его на обочину. Работали молча, сосредоточенно, как будто это и не дерево вовсе, а последнее препятствие перед спасительными стенами Тулузы. Трупы наскоро обшарили, сдирая пояса, выворачивая тощие кошели, выдёргивая оружие из рук. Всё это делалось с привычной сноровкой людей, для которых смерть на дороге - такая же обыденность, как дождь или починка колеса. Виктор отвернулся, не в силах смотреть, как с мёртвого тела стягивают сапоги, но спиной чувствовал каждый звук: глухой стук падающего на землю оружия, звяканье монет, негромкие переговоры наёмников.

В остатке пути все угрюмо молчали, изредка бросая на Виктора быстрые и липкие взгляды, в которых смешивались страх, уважение и что-то похожее на суеверный трепет. Даже кони, казалось, притихли, лишь всхрапывали, косясь на кусты. В город нужно было успеть до темноты. Останавливаться в пригородных тавернах смысла не было - люди рвались к месту где можно полностью расслабится от долгой дороги.

Рено подъехал к телеге, с трудом усмиряя коня, что всё ещё приплясывал на месте, раздувая ноздри и кося темным глазом в сторону леса. Наёмник наклонился с седла, и рядом с Виктором с глухим стуком упали два дешёвых клинка -и короткий кинжал в истёртых кожаных ножнах а так же пара тощих кожаных кошелей, Один кошель упал неловко и раскрылся, высыпав горстку тусклых, обрезанных денье.

- Мессир Виктор, - Рено обратился к нему с подчёркнутой почтительностью, не как к равному, а к тому, кто выше по статусу. В его голосе больше не было ни тени утренней насмешки. - Добыча скверная. В кошельках всего по несколько денье, клинки - дрянь, одно дермовое железо. Но то, что есть. Это ваша добыча по праву. Копьё я не стал брать - совсем плохое.

Виктор смотрел на это 'богатство', чувствуя, как к горлу подступает кислый ком. Кровь на его собственном мече уже запеклась бурыми разводами, и он не знал, как будет её оттирать, и можно ли вообще оттереть эту память о трёх прерванных жизнях. Он механически сгрёб монеты и оружие , стараясь не думать о том, что ещё недавно эти вещи были привязаны к людям, которые дышали, двигались, кричали.

Виктор кивнул и тут же задал мучивший его вопрос:

- Кто это был? Что за люди?

Рено понял, о чём речь, и ответил, сплюнув в сторону:

- Кто ж теперь разберёт. По виду - лихие люди, по ухваткам - солдаты. Дезертиры, скорее всего. После войны всегда бродит много такого отребья. Они собираются в шайки и шалят на дорогах. Что могут - жгут, до чего дотягиваются - присваивают. Голодные и злые, как псы. Благодарю за подмогу, ваша помощь оказалась очень вовремя. Ещё немного, и они бы нас смяли. Расслабились мы, я не ожидал что нападут под самыми стенами Тулузы.

Рено внимательно наблюдал за реакцией на свои слова. Он отлично понимал, что победа в бою была и в интересах этого странного человека, ведь одолей противник охрану, они добрались бы и до него. Но как легко, как страшно легко этот немой гигант расправился с тремя! Молодой господин вёл себя странно: его словно не трогала ни похвала, ни лесть, которую Рено забросил как пробный камень. Он был молчалив, говоря на своем ломаном языке, а в глазах, устремлённых на проплывающие мимо поля, застыла какая-то ледяная пустота. Опасный человек, решил про себя наёмник. И лучше бы с ним дружить.

А Виктор, односложно отвечая и сжимая эфес, смотрел на поля, залитые вечерним золотом, и думал о том, что сегодня он впервые убил. Убил не в компьютерной игре, не одолел в спортивном зале, а по-настоящему. Почувствовал, как остриё входит в живую плоть, услышал предсмертный хрип, увидел, как гаснут чужие глаза. И - самое страшное - у него получилось. Получилось так легко и хорошо, что даже эти вояки проявляли к нему уважение. Он не знал, гордиться этим или ужасаться. Внутри всё онемело, как после удара, и только где-то глубоко, под слоем льда, пульсировала мысль: дороги назад больше нет. Он больше не турист, не наблюдатель из будущего.Он - часть этого мира, с его кровью, грязью и смертью. И этот мир только что признал его своим.

Дорога выровнялась, выбравшись наконец на длинный прямик, и впереди, в стремительно густеющих сумерках, проступила Тулуза. Не мираж, не далекая дымка, как еще утром, а настоящая, давящая своей громадой. Стены из розоватого в свете солнца камня - огромные, в четыре, а то и в пять человеческих роста, - тянулись вправо и влево, насколько хватало глаз, утыкаясь в башни, похожие на оскалившиеся бойницами шахматные ладьи в деревянных шляпах крыш. Над ними, пронзая низкое небо цвета запёкшейся крови, вздымались шпили соборов. Город не просто стоял на земле - он врастал в неё, придавливал, утверждал: здесь власть, здесь деньги, здесь закон. И ты, путник, лишь пыль у его ворот.

Виктор сидел на тюках, вцепившись побелевшими пальцами в край борта, и смотрел, не отрываясь. В груди, помимо усталости, тяжелым комом ворочалось что-то новое - смесь тревоги и странного, почти болезненного возбуждения. Вот он, город, где его часы должны превратиться из бесполезной игрушки в пропуск в новую жизнь. Или в смертный приговор.

Караван прибавил ходу. Возницы нахлестывали лошадей, и те, чуя близкий отдых, перешли на рысь. Телеги подпрыгивали на неровной брусчатке предмостья, грохотали так, что зубы лязгали. Виктора подбрасывало, он больно ударился локтем о борт, но даже не поморщился. Взгляд был прикован к воротам.

Массивные, обитые потемневшим от времени железом створки медленно, словно нехотя, сходились. Тяжелый, утробный скрежет петель разносился над водой рва, где в чёрном зеркале дрожали отблески факела. Люди, что толкали ворота изнутри, уже налегали плечами, и расстояние между створками таяло с каждым ударом сердца. В просвете, как в раме, виднелся кусок узкой улицы, освещенной дрожащим оранжевым светом, и фигуры двух стражников у опускной решётки.

- Живей, живей, дьявол вас раздери! - заорал Рено, привставая на стременах и размахивая рукой.

Передняя телега уже въезжала на деревянный настил моста. Копыта застучали по доскам гулко и часто. Виктор, сидя в третьей, всем телом подался вперёд, словно мог помочь лошадям тянуть быстрее. В ушах звенело от напряжения.

Их заметили. Из темноты надвратной башни, опираясь на алебарду, вышел стражник - тучный, с лицом, на котором застыло выражение вечной усталости и недовольства всем миром. В свете факелов блеснула чешуей пластин его бригандина. Он поднял руку, останавливая караван, и рявкнул так, что эхо заметалось под сводами:

- Сто-о-ой! Куда прёте? Ворота закрыты с последним лучом! Ночуйте в поле!Раздери вас Вельзевул.

Авраам, направил коня вперед. Виктор видел его прямую спину, закутанную в темный плащ, и то, как купец медленно, с трудом спешился. Подошёл к сержанту, и между ними завязался разговор. Сначала тихий, потом всё громче.

Виктор напрягал слух, пытаясь выхватить знакомые слова. '...люди ранены... разбойники в лесу... товар... не гневи Бога...' - доносились до него обрывки фраз Авраама. Сержант мотал головой, тыкал пальцем в темнеющее небо, где уже загорались первые звёзды, и всё повторял одно и то же, упрямо, как баран: 'Приказ. Никак нельзя. До рассвета'.

Время утекало, как вода сквозь пальцы. Створки ворот замерли, оставив узкую щель. Наёмники, спешившись, угрюмо переглядывались. Рено нервно сплюнул под ноги и пробормотал себе под нос что-то явно нелестное о тулузских стражниках, их матерях и их приказах.

И тогда Авраам сделал то, что умел лучше всего - он перестал просить и начал платить. Он развязал неторопливо кошель,и демонстративно начал отсчитывать на широкую, грязную ладонь стражника мелкие, тусклые серебряные монеты. Одна. Вторая. Третья. Каждая падала с тихим, весомым звоном. Губы Авраама шевелились, и Виктор, скорее догадался, чем услышал: '...за усердие ваших людей, господин сержант... за то, что трудитесь сверх положенного, охраняя покой честных горожан... Господь воздаст вам за доброту...'

Сержант смотрел на растущую горстку серебра в своей ладони, и лицо его менялось. Упрямство таяло, сменяясь скучающим безразличием. Он покосился на небо, на своих людей, что замерли у ворота, потом на монеты. Взвесил их в руке и вдруг, зажав деньги в кулаке, рявкнул зычным, но уже лишенным всякой злобы голосом:

- Ладно! Заезжай, иудей, да поживей! Проваливай с глаз моих, пока я добрый!

Он махнул рукой своим людям, и те снова налегли на ворота, на этот раз раздвигая створки обратно. Авраам, не теряя ни секунды, уже взбирался в седло, подгоняя жестом караван.

- Пошёл! Пошёл! - заорал Рено, и вся процессия, грохоча и скрипя, ринулась в спасительные ворота.

Виктор въехал под свод надвратной башни, и мир на несколько мгновений исчез. Их накрыла кромешная, гулкая тьма каменного мешка. Запах ударил в нос - кислая вонь мочи, плесень, холодный камень . Грохот копыт и колёс, многократно усиленный эхом, превратился в оглушительную какофонию, от которой закладывало уши. Виктор инстинктивно пригнул голову, хотя свод был достаточно высок.

А потом, когда последняя телега, вынырнула из-под арки в дрожащий свет факелов, и втянулась вглубь улиц за спиной раздался леденящий душу лязг и грохот. Это рухнула в пазы кованая решётка портикули, отрезая их от внешнего мира, от леса с его висельниками и разбойниками. Город захлопнул свою пасть. Проглотил. Теперь он был внутри.

Улицы Тулузы в сумерках казались лабиринтом, высеченным в скале. Дома в три, а то и в четыре этажа нависали над узкой мостовой, почти смыкаясь верхними этажами, и без того скупой свет угасающего неба сюда почти не проникал. Караван замедлил ход, осторожно пробираясь в густом, сизом полумраке.Всадники пригибаясь и остерегаясь висящих вывесок по только им известным приметам пробирались в этом сумраке. Редкие прохожие, заслышав стук копыт и грохот телег, испуганно жались к стенам. Где-то впереди забрехала собака, и лай её, многократно отражённый от каменных стен, звучал зловеще.

Виктор вертел головой, пытаясь запомнить дорогу. 'Статуя Девы в нише ... поворот налево... колодец с каменным львом, у которого отбита лапа... вывеска с сапогом...' - затверживал он про себя, как молитву. Но всё было тщетно. Город давил, путал, лишал чувства направления. Он был чужим, огромным и совершенно равнодушным. В Каркассоне он за три недели выучил каждую улочку, но там весь город казалось уместился бы на одной здешней площади. Здесь же, в этом каменном улье, он чувствовал себя слепым котёнком.Мысль о том, чтобы спрыгнуть с телеги и искать ночлег самому, мелькнула и тут же погасла. С мечом или без, я здесь не ходок'.

Они свернули под арку, потом ещё раз,и наконец остановились перед массивными деревянными воротами,несколько минут простояли пока хозяева выясняли кто там шумит перед воротами на ночь глядя,и наконец въехали в просторный, мощеный камнем двор, освещённый чадящим пламенем нескольких факелов, воткнутых в железные кольца на стенах. Двор большого каменного дома, похожего на крохотную крепость. Тяжёлые ворота за ними тут же затворили, заложив массивным брусом. Всё - снова в безопасности, насколько это слово вообще здесь имело смысл.

Началась привычная суета: выпрягали лошадей, закатывали телеги под навесы, перекликались и переругивались. Пахло конским потом, сеном, дёгтем и жареной рыбой - видимо, где-то внутри дома готовили ужин. Вышел слуга с фонарём, низко поклонился Аврааму, они обменялись несколькими фразами на идише. Потом Авраам подошел к Виктору, коротко, повелительно махнул рукой: следуй. Виктор понял без слов. Да он и не спорил. Силы кончились. Адреналин после боя схлынул, оставив после себя звенящую пустоту и свинцовую усталость. Ему было уже всё равно, куда идти, лишь бы лечь и закрыть глаза.

Отошли в сторону от поднявшейся суеты- Всё, мессир Виктор, приехали, - сказал он, и в голосе его звучало явное облегчение. - можешь остаться на ночь. Вон там, видишь дверь в углу? - Он указал на приземистую каменную пристройку с низкой, обитой железом дверью. - Там можешь переночевать. Утром разберёмся. Отдыхай, ты сегодня заслужил.

Виктор молча кивнул, и пошел в указанном направлении ,сумка оттягивала плечо, меч привычно бил по бедру. Он пересёк двор, тут же подбежал слуга и открыл перед ним тяжёлую входную дверь. Внутри было темно, пахло сухой травой, пылью и мышами.Слуга прошел дальше по коридору,и толкнул маленькую дверцу предлагая жестом проследовать туда.Света не было,но глаза уже привыкали к темноте,он оценил размеры помещения и увидел,вернее понял что на полу лежит соломенный тюфяк Он на ощупь нашёл деревянный засов, задвинул его в пазы с глухим, успокаивающим стуком. 'Вот так. Хоть какая-то стена между мной и этим миром'. Снял с плеча перевязь сумки, положил меч в ножнах рядом с тюфяком в углу, так, чтобы рукоять была у самого изголовья. Сел, стянул пыльные, пропахшие чужой дорогой кроссовки и с наслаждением вытянул гудящие ноги.

В маленькое, оконце под потолком проникал только тусклый лунный свет . Тишина, после грохота улиц, казалась оглушительной,по соседству в конюшне похрапывали кони. Где-то далеко, на грани слышимости, закричал ночной сторож: ' Всё спокойно!'.

Виктор на ощупь достал из сумки последний сухарь, , начал медленно отгрызать по маленькому кусочку, не чувствуя вкуса. Мысли путались, наплывали одна на другую. Лицо копейщика, искажённое болью. Булькающий хрип. Холодный блеск монет в грязной ладони сержанта. Чёрный зев ворот, едва не за хлопнувшийся перед самым носом. И Тулуза. Огромная, чужая, полная неведомых опасностей и смутных надежд.

'Я в Тулузе. Я жив и успел уже убить троих'.

Эта мысль больше не вызывала ни гордости, ни ужаса. Только тупую, вязкую констатацию факта. Нащупал в темноте рукоять меча, положил на неё ладонь, и холод стали показался ему почти родным. 'Завтра я найду Самуила бен Натана', - вяло подумал он, проваливаясь в тяжелое, чёрное забытьё без сновидений. Последнее, что он услышал, был далёкий,собачий вой за стенами его нового убежища."