Закусочная «Утро нашей родины»

Глава 1

Закусочная «Утро нашей родины»

Утро над Площадью Воссоединения — которую старожилы по старой памяти и вопреки всем указателям упорно продолжали звать Соборной — вставало тяжело, пахнуло сыростью старого камня, прелой листвой и ранним трамвайным железом. Город в середине пятидесятых годов еще не оправился от шрамов недавней войны, но уже жил своей неповторимой, живучей и лукавой жизнью. В этот час здесь, под затененными кронами каштанов, где воздух казался густым, как парное молоко, переплетались запахи свежего хлеба из пекарен, дешевого табака и тяжелого дыхания просыпающегося рынка.

Галицкий базар еще только затягивал свою многоголосую песню. Сквозь утреннюю дымку проступали сутулые фигуры крестьян из пригородных сел, тащивших корзины с творогом и зеленью, грохотали деревянными колесами тележки, переругивались торговки, а над всем этим собором человеческой суеты уже возвышался крошечный, но стратегически незыблемый маяк городской цивилизации — дом № 14. Именно здесь, на первом этаже, ровно в шесть утра распахивались двери заведения, которое народная молва окрестила без переводческих нежностей: «Утро нашей Родины».

Для советской эпохи это название звучало сокровенной иронией. В то время как из репродукторов неслись бодрые рапсодии о трудовых подвигах, а на стенах висели канонические репродукции сталинской эпохи, львовские работяги, дворники, грузчики и случайные бродяги шли сюда не за идеологией. Им требовалось нечто более приземленное, но жизненно важное — спасение от лютого утреннего похмелья. Название, прилипшее к заведению благодаря шутке маляров и сатире местных острословов, отражало суровую правду бытия: для многих настоящее «утро» начиналось исключительно у исцарапанного фаянсового прилавка.

Внутри царил полумрак, густо затянутый махорочным дымом. Стены заведения помнили еще австрийские кофейные обои, поверх которых легли десятилетия советской масляной краски цвета морской волны. Воздух здесь имел собственную плотность и состав: смесь кильки в томате, едкого запаха денатурата, дешевого одеколона и горького табачного перегара. На высоких столиках без скатертей стояли липкие граненые стаканы. Никто не спрашивал лишних документов, никто не возмущался грубоватым окрикам буфетчицы — здесь все были равны перед лицом утренней жажды.

Львовский менталитет тех лет — это сплав галицкой мещанской выносливости, польского салонного сарказма, переплавленного в советских коммуналках, и специфического уличного стоицизма. Здесь умели выживать в трещинах истории. За соседними столиками в шесть утра разыгрывались миниатюры, достойные пера Бабеля или раннего Катаева. Вот небритый мастер-кровельщик, пахнувший битумом, степенно обсуждает с уличным менялой качество вчерашнего заката, а рядом, забившись в угол, дрожащими пальцами держит стакан с мутной жидкостью человек в потрепанном пиджаке с университетским значком. Никто не спрашивал, за какие грехи интеллигентный доцент оказался на дне этой базарной жизни — город умел хранить чужие тайны под занавесом молчания и едких шуток.

Снаружи, по мостовой площади Соборной, уже прогрохотал первый утренний трамвай № 2, отчего задрожали оконные стекла старого дома № 14, а с карнизов осыпалась дорожная пыль. Трамвайные звонки сливались с криками разносчиков газет и гамом базара. В этот момент заведение наполнилось новой волной посетителей — с рынка потянулись мясники в заляпанных кровью фартуках, желавшие «смазать горло» перед началом торговли. Жизнь входила в свое привычное русло: суета перемежалась с философскими паузами у прилавка, а вековая львовская тоска растворялась в шутках, рождавшихся прямо на ходу.

«Утро нашей Родины» стояло в эпицентре этого микрокосма как памятник человеческой слабости и неукротимой жажде жизни. Здесь не было места фальшивым лозунгам — здесь была чистая, обнаженная изнанка города, которая пахла кислым огурцом, дешевой водкой и вечной надеждой на то, что новый день все-таки пощадит заблудшие души львовских обитателей.

Второе дыхание площади Соборной

Утро над площадью Соборной — которую все старожилы по старой памяти и вопреки новым указателям упорно продолжали называть именно так — вставало тяжело. Оно пахло прелой листвой, трамвайным железом, сыростью старого камня и тем особенным, ни с чем не сравнимым утренним туманом, который поднимался от замощенных брусчаткой улиц. В середине пятидесятых годов город еще хранил шрамы недавнего прошлого, но уже жил своей неукротимой, лукавой и многослойной жизнью.

Для семьи, жившей в период с 1954 по 1961 год на втором этаже дома № 14 — за тем самым кованым балконом и двумя окнами, выходившими прямо на площадь, — этот день начинался задолго до официального рассвета. Едва стрелки часов приближались к шести утра, как под окнами и буквально под полом квартиры оживал эпицентр городского фольклора. На первом этаже распахивало свои двери заведение, которое народная молва окрестила без переводческих нежностей — «Утро нашей Родины».

Это ироничное название, родившееся из шутки маляров в честь известной сталинской картины Фёдора Шурпина, точно отражало суть: для сотен местных работяг, грузчиков Галицкого базара и похмельных романтиков день начинался именно здесь, у липких фаянсовых стоек, где с ранку наливали заветную. И дом жил этим ритмом единогласно: тяжелые запахи пережаренного лука, кильки в томате, махорки и дешевого алкоголя с кухни закусочной неизменно поднимались по старой вентиляции и просачивались на домашнюю кухню второго этажа, смешиваясь с ароматами свежесваренного семейного супа.

Стоило выйти на балкон, как перед глазами разворачивалась панорама старого Львова, словно сошедшая с пожелтевших почтовых открыток. Прямо напротив окон, посреди ухоженных зеленых газонов и клумб площади, красовался спуск в те самые подземные общественные туалеты, возведенные еще во времена Австро-Венгрии — с их характерными гранитными ступенями, коваными перилами и аккуратными павильонами. Этот архитектурный привет из габсбургской эпохи верой и правдой служил поколениям львовян, гармонично соседствуя с суетой советской уличной торговли.

А чуть дальше шумел, пестрел и переливался всеми голосами Галицкий базар. Сквозь оконное стекло доносились крики продавцов, скрип тележек, звонкие удары трамвайных колес маршрута № 2, от которых слегка подрагивали оконные рамы. Это был удивительный микромир, где эпохи переплетались на глазах: австрийская брусчатка, имперская подземная инженерия, советская базарная толчея и неповторимый галицкий дух, который пропитывал каждый камень этого старого дома.

Шли годы, менялись вывески на первом этаже — сменяя друг друга, соседствовали «Пончиковая» и «Рыба», — но память о тех утренних часах на площади Соборной, о запахах, звуках и виде с того самого балкона осталась навсегда запечатленной в самом сердце городской истории.

Новелла 1. Первые лучи (1955–1957)

Тишина раннего утра в середине 1950-х годов над площадью Воссоединения — которую в городе по старой памяти упорно продолжали звать Соборной — была особенной. Она пахла сыростью старого камня, прелой листвой и тем специфическим, въедливым духом трамвайных путей, что пропитал здесь, казалось, сам воздух. Город еще только-только начинал отходить от ночного сна, а над всем этим сонным царством уже возвышался незыблемый маяк — дом № 14.

В то утро, когда стрелки часов на башне костела Бернардинцев показывали ровно шесть, двери на первом этаже этого дома распахнулись. Запах свежей побелки и масляной краски, еще не успевшей выветриться, ударил в нос первым посетителям вместе с густым, прохладным уличным воздухом. Над входом, наспех прибитая кривыми гвоздями, висела фанерная доска, выведенная синей краской нетвердой рукой местного умельца: «ЗАКУСОЧНАЯ». Никакого другого имени у заведения тогда еще не было. Это была просто точка на карте раннего, измученного войной города, где жизнь начиналась не с гимна, а с борьбы за существование.

Внутри царил полумрак. Стены, выкрашенные до середины в тускло-зеленый цвет, а выше — в тот самый белый, что пах мелом и хлоркой, были еще девственно чисты. С пола из красной метлахской плитки пахло сыростью подвала и недавней уборкой. У длинной фанерной стойки, заменявшей прилавок, стояла грузная буфетчица баба Сима, поправляя белый крахмальный чепец на пышных волосах. На её лице читалась смесь усталости и суровой решимости напоить и накормить всех, кто сейчас ворвется в эту дверь. В алюминиевых бачках булькал горячий чай, а на тарелках ровными рядами лежали спасительные бутерброды с килькой в томате и кружочком лука.

Дверь открылась, и в помещение ворвалась первая волна. Это были не те, кто спешил на работу по гудку, а те, кто эту работу обеспечивал до того, как проснутся остальные. С Галицкого базара, что кипел неподалеку, потянулись грузчики — мужчины в заляпанных фартуках и кепках, с натруженными руками и красными от недосыпа глазами. Они тащили за собой запах мяса, овощей и специфической базарной суеты. Следом, стуча метлами по брусчатке, ввалились дворники в синих робах. В их бородах застряла пыль городских улиц, а в глазах — вечная мольба о спасении.

— Мать, дай! — голос одного из грузчиков, хриплый от утренней сигареты и сырости, звучал как приказ, но в нём сквозила надежда.

Баба Сима, не говоря ни слова, выставила на стойку граненые стаканы. Она знала их всех в лицо, знала их истории, написанные на их лицах. Рука её ловко перевернула бутылку с «Московской». С характерным звуком жидкость наполнила стаканы. Мужчины побросали на стойку мелочь, не глядя. Здесь всё было просто и честно. Никаких разговоров о политике, никаких дискуссий о планах партии. Только здесь, сейчас, в этом пахнущем побелкой и водкой полумраке, начиналось их «утро».

Выпив залпом, они закусывали бутербродами, запивали чаем и, немного порозовев, начинали обмениваться парой фраз.

— Ну что, Семён, как там свинина сегодня? — спрашивал один.

— Тяжелая, зараза, — отвечал дворник, смахивая слезу с усатого лица. — Но ничего, прорвемся. Насос у меня там барахлит...

— Давай, опохмеляйся и пошли, работы непочатый край.

И снова звон монет, снова стук стаканов. Через полчаса они исчезнут так же внезапно, как появились, растворившись в утреннем тумане города. А баба Сима сотрет влажной тряпкой следы их пребывания, подготовив стойку для следующей волны.

В доме № 14 на площади Соборной в то утро зарождалась традиция. Здесь, в маленькой закусочной, пахнущей побелкой и водкой, начинался день для тех, кого город предпочитал не замечать. Это была не просто закусочная, а первая точка опоры для выживания в послевоенном Львове. Здесь не было пафоса или идеологии — здесь была чистая, обнаженная реальность, скрытая за ироничным (но еще не придуманным в то утро) прозвищем, которое вскоре прилипнет к этому месту. Но пока это был просто ранний рассвет, запах краски и надежда на то, что новый день не сломит.

Подновелла 2. «Портрет вождя и маляры». История появления неофициального названия в честь картины Фёдора Шурпина: как шутка маляров прижилась на десятилетия.

то случилось спустя пару месяцев после открытия, когда запах свежей побелки в закусочной на Соборной уже начал сдавать позиции под напором въедливых ароматов дешевого табака, кислой капусты и крепкого перегара. Наступил очередной этап «косметического ремонта» — вернее, попытки отмыть стены от копоти и брызг.

Баба Сима, уставшая бороться с грязью тряпкой, вызвала двух маляров из ЖЭКа. Это были колоритные персонажи: дядя Коля, философ и ветеран с синими пальцами, и его вечный подмастерье, молодой парень по кличке Шкет, которого дядя Коля постоянно поучал жизни.

Работу они начали спозаранку, еще до открытия, но главные посетители — грузчики и дворники — уже стучались в запертую дверь, требуя «законного опохмела». Баба Сима, сжалившись, впустила страждущих, наказав малярам «работать и не отсвечивать».

К тому времени в центре зала, на самом видном месте, над прилавком, висела репродукция знаменитой картины Фёдора Шурпина «Утро нашей Родины». Это был канонический сталинский соцреализм: залитые утренним светом просторы колхозных полей, вдалеке дымят заводы, а на переднем плане, на фоне восходящего солнца, стоит Иосиф Виссарионович в белом кителе, щурится и смотрит вдаль с отеческой уверенностью. Картина должна была вдохновлять трудящихся на подвиги с самого раннего утра.

Дядя Коля стоял на стремянке, выводя кистью белила по верхнему краю стены. Шкет внизу мешал краску и подавал инструменты. В закусочной стоял привычный утренний гам: звенели стаканы, кто-то громко ругался, кто-то, наоборот, пытался декламировать стихи.

Шкет, наблюдая за тем, как баба Сима ловко разливает «Столичную» одной рукой, вдруг громко, на всю закусочную, выдал: — Глянь, дядь Коль! Вождь-то наш как на картину глянет, так у него аж усы шевелятся. Будто сам бы сейчас махнул гранчак-другой за здоровье советского народа!

В закусочной на секунду воцарилась тишина, а потом разразился хохот. Грузчики, дворники, какой-то случайный студент — все покатились со смеху. Баба Сима только всплеснула руками: — Окаянный, что мелешь! Ишь, удумал!

Дядя Коля свысока сплюнул на пол и изрек, поправляя кисть: — А что, Шкет, правду говорит. Ему бы с нашими мужиками пообщаться, он бы живо понял, как строить коммунизм. Глядишь, и солнце бы ярче светило.

Кто-то из толпы крикнул: — Точно! Это не просто утро, это «Утро нашей Родины»! Глядишь на него — и жить хочется!

Шкет, воодушевленный успехом, не унимался: — Дядь Коль, а давай мы ему нимб дорисуем? Или, может, бутылку пива в руку вложим, для полного реализма?

— Цыц, щенок! — прикрикнул дядя Коля, но сам улыбнулся в усы. — Такое искусство портить нельзя. Оно должно в первозданном виде сиять.

Шутка разошлась мгновенно. На следующий день уже никто не говорил: «Пойдем в закусочную на Соборной». Все говорили: «Пойдем к "Утру нашей Родины"». Название прилипло к заведению намертво, став его вторым, неофициальным, но единственно верным именем.

Для одних это было просто удобным ориентиром. Для других — горькой иронией: мол, вот оно, «утро нашей Родины», начинается с похмелья и портвейна под портретом вождя. Для третьих — своего рода ритуалом: выпить под пристальным взглядом Сталина, чувствуя причастность к великой, пусть и странной, истории.

Шли годы. Сменилась эпоха, развенчали культ личности, картина Шурпина давно исчезла из закусочной (ее сняли в конце 50-х, заменив на более нейтральный пейзаж или стенд с меню), но народное прозвище осталось. И когда в 70-е и 80-е годы львовская богема, диссиденты и просто любители экзотики собирались в этой «мордовне», они с ухмылкой говорили: — Встречаемся у «Утра нашей Родины».

Так шутка двух маляров, случайно брошенная в утреннем чаду, пережила репродукцию вождя и стала частью городского фольклора, запечатлев дух времени и места — места, где под пафосным названием скрывалась суровая, но живая изнанка послевоенного Львова.

Подновелла 3. «Старый пан профессор». Появление среди рабочего люда интеллигентного старика в потрепанном пальто, пьющего чай с каплей бальзама и молча читающего газету.

Контингент «Утра нашей Родины» в середине 1950-х был словно списан со дна послевоенного котла: грузчики, пахнущие сырым мясом и махоркой, вечно простуженные дворники с громыхающими метлами, случайные бродяги и редкие командировочные, рискнувшие зайти сюда за дешевым кипятком. Шум стоял невообразимый — мат, звон стекла, громкий смех, переклички через весь зал.

И в этот гомогенный поток, состоящий из запаха пота, денатурата и дешевой закуски, каждое утро, ровно в семь, вливался совершенно иной элемент.

Дверь открывалась, и внутрь заходил Старый Пан. Он был воплощением довоенного Лемберга, осколком той эпохи, которая, казалось, безвозвратно исчезла под гусеницами танков и катками новой власти. На нем было старое, потертое, но удивительно чистое пальто с бархатным воротником, давно вышедшее из моды, шляпа, которую он снимал при входе, и неизменный кожаный портфель, видавший виды.

Пан Профессор — так его окрестили про себя завсегдатаи, хотя никто не знал его настоящего звания — двигался медленно, с аристократическим достоинством. Он никогда не толкался в очереди, и странным образом толпа перед ним расступалась, словно повинуясь невидимому дирижеру.

Он подходил к стойке, где баба Сима, обычно грубоватая со всеми, встречала его почти уважительным кивком. — Здравствуй, Сима. Мне, как обычно, чай, — его голос был тихим, с легким галстуком польского акцента, который резал слух в этом пролетарском царстве.

Чай в «Утре нашей Родины» был жижей из перестоявшей заварки в огромном алюминиевом чайнике. Но у Пана Профессора был свой ритуал. Из внутреннего кармана пальто он извлекал маленький пузырек из темного стекла — настойку на травах, пахнущую аптекой и чем-то крепким. Он аккуратно капал несколько капель в граненый стакан, который ставила перед ним Сима, и только потом делал первый глоток.

Затем он доставал из портфеля свежий номер «Правды» или, что было редкостью и роскошью, чудом доставшуюся польскую газету. Он раскладывал её на высоком, липком от пролитого пива и водки столике, надевал очки в роговой оправе и погружался в чтение.

Вокруг него кипела жизнь. Рядом могли громко обсуждать вчерашнюю драку на базаре, кто-то мог в сердцах ударить кулаком по стойке, требуя «добавить». Мат стоял трехэтажный. Но Пан Профессор словно находился в вакууме. Он не морщился, не оглядывался, не выказывал никакого презрения. Он был здесь, он был частью этого пейзажа, но жил в своем собственном измерении.

Иногда к нему пытались «подкатить» подвыпившие посетители. — Эй, отец, что читаешь? Про коммунизм пишут? — бывало, скажет какой-нибудь здоровяк, дыша перегаром прямо в лицо старику.

Пан Профессор медленно поднимал глаза, смотрел поверх очков добрым, но абсолютно непроницаемым взглядом, и вежливо отвечал: — Нет, молодой человек. Тут пишут о погоде в Сахаре и о новых археологических находках в Египте. Очень познавательно.

Обычно это обескураживало хулиганов. Интеллигентность старика была для них чем-то инопланетным, непонятным, но внушающим невольное уважение. От него не пахло страхом, от него пахло старыми книгами и настойкой.

Баба Сима иногда, в особенно тихие минуты, подливала ему кипятку бесплатно. — Пейте, профессор, согревайтесь. Ваше здоровье, — говорила она.

— Спасибо, Сима. Благодарю, — кивал он.

Он допивал свой чай, складывал газету, аккуратно убирал очки и пузырек, надевал шляпу и так же медленно удалялся.

Его присутствие было молчаливым вызовом, напоминанием о том, что городская история не прерывается, даже если власть имущие пытаются начать всё «с чистого листа». Он был живым мостом между Львовом австрийским, польским и советским. И то, что этот мост начинался каждое утро в «мордовне» под названием «Утро нашей Родины», придавало этому месту особый, горько-сладкий колорит. Старый пан профессор был единственным человеком, который пил чай с бальзамом под портретом вождя, сохраняя достоинство там, где, казалось бы, его не могло быть вовсе.

Новелла 2. Оттепель и базарный гомон (1958–1960)

Время перемен, хрущевские вольны, слияние уголовного мира, крестьян и городской бедноты.

Подновелла 1. «Мандолина у входа». Слепой уличный музыкант дядя Миша и его неизменный репертуар старых львовских баллад в обмен на закуску.

Наступил 1958 год. Хрущевская «оттепель» докатилась и до Львова, принеся с собой странную, гремучую смесь надежды и растерянности. Воздух стал легче, но бедность никуда не делась, а к привычному базарному люду и работягам добавилась новая порода людей — те, кто вернулся по амнистии из лагерей, заполняя городские предместья.

«Утро нашей Родины» на Соборной площади оставалось неизменным якорем в этом штормящем море. Здесь, как и прежде, с шести утра стоял густой туман из махорки, перегара и дешевого одеколона. Но если раньше контингент был более однородным, то теперь у стойки плечом к плечу могли стоять бывший зэк с синими куполами на руке, колхозница, привезшая на продажу зелень, и ошалевший от жизни инженер.

В это шумное, агрессивное время у входа в закусочную появился новый, постоянный персонаж. Ровно в семь утра, когда баба Сима (ужесточившаяся, но всё такая же сердобольная) открывала дверь, на пороге возникал дядя Миша. Он был слеп — глаза его были покрыты бельмами, словно подернутые льдом стекла, — но в руках он держал видавшую виды, лакированную мандолину.

Дядя Миша не просил милостыню в открытую. Он просто вставал сбоку от входа, там, где пахло кухней и канализацией, и начинал играть. Его репертуар был далек от советских маршей. Он играл старые, довоенные львовские баллады — сентиментальные, немного грустные мелодии на польский и украинский мотив, в которых пелось о разбитых сердцах, о тенистых аллеях Стрыйского парка и о том, как быстро проходит молодость.

Его музыка была чужеродным телом в этом пролетарском раю. Она резала слух, но странным образом действовала на посетителей «Утра нашей Родины» как ушат холодной воды.

Первые недели грузчики с Галицкого базара, заходя внутрь, злобно косились на музыканта. — Эй, дед, — кричал какой-нибудь здоровяк, — давай «Широка страна моя родная»! Чего ты тут скулишь свои польские штучки?

Дядя Миша не переставал играть. Он лишь чуть сильнее прижимал мандолину к груди, словно защищаясь, и его слепые глаза смотрели куда-то сквозь обидчика, в туман над площадью.

Но однажды что-то изменилось. В закусочной сидел старый вор, недавно вернувшийся из Сибири, которого все звали «Графом». Он был суров, молчалив и не терпел панибратства. Когда дядя Миша заиграл особенно пронзительную балладу о «Тилибумке» (старой львовской улочке), Граф вдруг стукнул граненым стаканом по стойке.

— Цыц всем! — рявкнул он так, что в зале наступила гробовая тишина. — Дайте деду доиграть.

Граф медленно подошел к дяде Мише, достал из кармана мятый рубль и положил его в футляр от мандолины. — Играй, Миша. Душу бередишь, — сказал он тихо.

С того дня статус дядя Миша в «Утре нашей Родины» изменился. Он стал неприкосновенным. Более того, у него появился негласный контракт с бабой Симой. Каждое утро, отыграв час, музыкант заходил внутрь. Баба Сима молча ставила перед ним тарелку с горячим супом (обычно перловым, на костях) или пару бутербродов с той самой килькой, и наливала полстакана чая.

Дядя Миша ел аккуратно, на ощупь находя ложку. А потом, согревшись, он иногда тихо наигрывал что-то уже внутри, у окна, для тех, кто сидел за столиками. И в эти моменты странная, разношерстная публика — бывшие уголовники, вчерашние крестьяне и городская беднота — сидела тихо. В их глазах, уставших от борьбы за выживание в хрущевское «время перемен», проступала несвойственная этому месту тоска по чему-то чистому и безвозвратно ушедшему, что уносили с собой звуки мандолины слепого дяди Миши.

Мандолина у входа стала символом того, что даже в самые суровые и прагматичные времена в львовской «мордовне» под названием «Утро нашей Родины» оставалось место для человечности, которую покупали не за водку, а за старую балладу.

Подновелла 2. «Моржовые будни». Спор двух мясников с базара о качестве свинины, перерастающий в философский диспут о смысле жизни за гранчаком водки.

На дворе стоял 1959 год. Хрущевская «оттепель» наполнила воздух новыми надеждами, но в «Утре нашей Родины» на Соборной площади всё по-прежнему начиналось с шести утра. В это время суток здесь царили две главные категории граждан: те, кто заканчивал ночную смену, и те, кто начинал трудовой день на Галицком базаре.

Среди последних особо выделялись мясники. Это была каста. Они заходили в закусочную, еще не до конца отмывшись от крови и базарной пыли, в заляпанных фартуках, поверх которых были накинуты демисезонные пальто, скрывавшие их от глаз бдительных граждан.

В то промозглое утро у высокого столика у окна, который облюбовали постоянные клиенты, стояли двое: старый мастер Степан, с лицом, испещренным шрамами, словно колода для рубки мяса, и его молодой подмастерье Митька. Перед ними стояли два граненых стакана с «Московской» и тарелка с квашеной капустой, политой нерафинированным маслом.

Спор начался еще на базаре, у прилавка, и теперь перетек в философское русло.

— Ты, Митька, жизни не нюхал, — назидательно говорил Степан, отправляя в рот вилку капусты. — Ты мне про «мягкость» свинины не заливай. Я эту мягкость с закрытыми глазами определю. Свинина, она, брат, характер имеет. Нынче хряк пошел нервный, балованный. Комбикорм не тот, понимаешь? Отсюда и сало рыхлое, и мясо с горчинкой.

— Дядь Степа, ну какое «рыблое»? — возражал Митька, горячась. — Вчера же завезли туши из колхоза «Путь Ильича». Хорошая, розовая, шкурка тонкая. Бабки в очередь стояли.

— То колхоз, — Степан махнул рукой, словно отгонял муху. — А ты глянь, что частник везет. Частник — он хитрожопый нынче пошел. Кормит её всякой дрянью, лишь бы вес нагнать. Мясо водянистое, жаришь — одна пена остается. Амурчик этот, с третьего ряда, вчера привез телятину, так она старая, как бабушкин комод, а он её выдает за «молочную». Душа у него болит не о покупателе, а о кармане.

— Так ведь время такое, дядь Степа! — воскликнул Митька, поднимая стакан. — Всем крутиться надо. Хрущев кукурузу насажал, а мясо где брать? Люди хотят котлету кушать, а не лозунги слушать. Рынок диктует.

— Рынок... — Степан презрительно хмыкнул. — Рынок — это джунгли, Митька. А мясник в этих джунглях — царь зверей, но и жертва. Ты вот думаешь, мясо продал и свободен? А совесть? Ты же кормишь народ, который этот коммунизм строит! Попадет такой кусок в горло рабочему человеку, он потом на заводе гайку не докрутит. Ты об этом думал?

Митька замолчал. Старый мясник говорил о вещах, о которых на курсах повышения квалификации не рассказывали. Степан, выпив залпом стакан водки и даже не поморщившись, продолжил с горечью:

— Вот ты мне скажи, в чем смысл нашего ремесла? В чем суть? Срубить бабла и купить «Москвич»? Или, может, чтобы человек, купив у тебя вырезку, пришел домой, приготовил обед и сказал: «Хорошего мясника бог послал»? Я вот всю жизнь режу, а каждый раз руки дрожат, когда хороший кусок портишь. Это же живое существо было, оно жизнь отдало, чтобы мы с тобой тут стояли. А мы его... под нож.

— Дядь Степа, ты прямо как поп в церкви говоришь, — попытался отшутиться Митька, но в его голосе прозвучало уважение.

— А ты не смейся, — Степан похлопал подмастерье по плечу. — Свинина, она ведь тоже... как жизнь. Бывает нежной, бывает с душком, бывает жилистой. Всю жизнь рубишь, рубишь, а в конце понимаешь: всё, что ты сделал хорошего, — это лишь правильно выбранный кусок, который подарил кому-то радость. А всё остальное, вся эта суета с ценниками, с обвесами, с партийными собраниями... это как жир, который срезаешь в отходы. Бесполезная трата времени.

Они помолчали. Над закусочной висел густой дым, баба Сима гремела алюминиевой посудой, за окном прогрохотал трамвай, сотрясая старый дом. Митька медленно допил водку. Спор о качестве свинины перерос в нечто большее — в осознание суровой правды жизни, которая пахнет кровью, парным мясом, квашеной капустой и дешевой водкой.

— Ну что, философ, — сказал наконец Степан, кивнув на пустые стаканы. — За работу. Пойдем к нашим «моржовым будням». Главное — не обвешивать совесть. А мясо... мясо оно стерпит. Оно всё стерпит.

Так, за гранчаком водки, среди базарного гама, два львовских мясника определили для себя кодекс чести в эпоху перемен: рубить правду-матку и выбирать лучшие куски, потому что всё остальное в этой жизни — просто отходы.

Подновелла 3. «Первый протокол». Визит участкового инспектора в самый разгар утреннего наплыва и демонстративное «незамечание» мелких нарушений ради мира на участке.

На дворе стоял 1960 год. Хрущевская «оттепель» набрала полную силу, но в «Утре нашей Родины» на площади Соборной время, казалось, застыло в густом махорочном дыму. Утро здесь по-прежнему начиналось в шесть — с грохота трамваев за окном, звяканья алюминиевых ложек и хриплых голосов грузчиков Галицкого базара, требовавших «срочного допинга».

Баба Сима, монументальная буфетчица, чьему терпению мог бы позавидовать любой партийный деятель, в то утро была особенно напряжена. Заведение гудело, как растревоженный улей. В дальнем углу, не стесняясь, разливали «тройной одеколон», разбавляя его водой из-под крана в туалете. У стойки шумно спорили о футболе, а кто-то из особо «ранних» посетителей уже мирно спал, положив голову на липкий стол.

Дверь распахнулась, впуская не только утреннюю прохладу, но и фигуру в милицейской форме. На пороге стоял участковый инспектор, лейтенант Петренко. Это был человек средних лет, с усталым, но внимательным взглядом. Он знал этот район как свои пять пальцев, а «Утро нашей Родины» было его головной болью и, по секрету, единственным местом, где можно было выпить горячего чаю в семь утра зимой.

В закусочной на секунду повисла тишина. Завсегдатаи напряглись. Кто-то поспешно спрятал принесенную с собой чекушку. Баба Сима вытерла руки о фартук и приготовилась к обороне.

Лейтенант Петренко медленно прошел вглубь зала, оглядывая присутствующих тяжелым взглядом. Он остановился у столика, где сидели трое подозрительных личностей, от которых разило спиртом за версту.

— Граждане, — начал Петренко, и его голос гулко разнесся по помещению. — Утро доброе. Что это мы тут употребляем? Не рановато ли для культурного отдыха?

Один из троицы, по кличке Косой, попытался что-то пролепетать в ответ, но лейтенант его перебил: — Лейтенант Петренко, ваш участковый. Документы есть? Нету? Понятно. А это что у вас тут в бутылочке из-под «Боржоми»? Уж не «первач» ли?

Петренко взял бутылку в руки, понюхал и демонстративно поморщился. По залу прошел смешок.

— Гражданин начальник, — подала голос баба Сима из-за стойки, — они у меня тут просто кофеек с собой принесли, понимаете ли. С утра голова болит у людей.

— Кофеек, Сима? — усмехнулся Петренко. — Ну-ну. Знаем мы ваш «кофеек». Ладно, сегодня я добрый. Первый раз, как говорится, прощаю. Но чтобы в следующий раз... — он многозначительно постучал пальцем по кобуре.

Лейтенант вернул бутылку Косому и направился к стойке. Баба Сима напряглась еще сильнее.

— Сима, мне, как обычно, чайку горячего и бутербродик с килькой. Только свежий, смотри у меня.

— Сейчас, товарищ лейтенант, сейчас всё будет, — засуетилась она, наливая из огромного алюминиевого чайника кипяток в граненый стакан.

Петренко положил на стойку трешку. — Сдачу не надо. Это за моральный ущерб от созерцания вашего «утреннего контингента».

Посетители у стойки, услышав это, облегченно выдохнули. Напряжение спало. Атмосфера в закусочной вернулась в привычное русло: мат, звон стаканов, базарный гам.

Лейтенант Петренко, не торопясь, выпил чай, съел бутерброд, перекинулся парой слов с бабой Симой о погоде и о том, когда, наконец, отремонтируют дорогу на улице Володарского.

— Ну что, Сима, — сказал он, допив чай, — держи тут порядок. Чтобы без драк и серьезных нарушений. А то придется протокол составлять. Всерьез.

— Слушаюсь, товарищ лейтенант! Будьте уверены, всё под контролем, — ответила она.

Петренко вышел. В закусочной снова воцарился привычный хаос.

— Ну, что я говорил? — сказал один из завсегдатаев у стойки. — Петренко — мужик правильный. Понимает, что народу надо. Свой в доску.

— Точно, — поддержал его другой. — Протоколов не пишет, чаек пьет. Жить можно.

Так, визит участкового инспектора в самый разгар утреннего наплыва и демонстративное «незамечание» мелких нарушений ради мира на участке стали символом того, как в хрущевскую эпоху власть пыталась договориться с народом. Это был негласный социальный контракт: вы не устраиваете революций, а мы закрываем глаза на то, как вы опохмеляетесь с утра пораньше в «мордовне» под названием «Утро нашей Родины». И в этом микрокосме на Соборной площади этот контракт работал безупречно

Новелла 3. Эпоха дефицита и фарца (1961–1964)

Хрущевские гонения на частников, первые спекулянты, смена социальных слоев у прилавка.

Подновелла 1. «Нейлоновый галстук». Сделка века между польским студентом и базарным перекупщиком прямо у высокого столика под аккомпанемент кильки в томате.

На дворе стоял 1961 год. Хрущев грозил показать всему миру «кузькину мать», в стране вовсю шла кампания против «тунеядцев» и частников, а в космос полетел Гагарин. Ветер перемен задувал даже в самые темные углы Львова, но «Утро нашей Родины» на площади Соборной оставалось верным себе. Правда, публика у прилавка начала меняться. К прокопченным грузчикам и вечно опохмеляющимся дворникам добавились новые, странно одетые личности, от которых пахло не махоркой, а дорогим импортным одеколоном и духом авантюры.

Это было утро субботы. У Галицкого базара кипела жизнь, а в закусочной стоял привычный чад. Баба Сима, как всегда монументальная, колдовала у стойки.

В дверях появился ОН. Это был студент из Польши, приехавший во Львов по обмену. На нем был умопомрачительный нейлоновый галстук — ядовито-зеленого цвета в крупный белый горох, синтетическая рубашка, не знающая утюга, и узкие брюки-дудочки. Он выглядел как инопланетянин среди серой массы советских граждан.

Польский студент, которого звали Яцек, огляделся, поправил прическу «под Элвиса» и направился к единственному свободному высокому столику у окна. Рядом с ним уже стоял его «трофей» — пузатая бутылка «Столичной» и тарелка с двумя бутербродами: один с килькой в томате, другой с селедкой и луком. Яцек брезгливо посмотрел на алюминиевую вилку, но делать было нечего — он был голоден и жаждал приключений.

В этот момент к его столику подошел ОН. Это был Сева, местный базарный перекупщик и фарцовщик. Сева был в поношенном плаще, но с цепким взглядом профессионального охотника. Он знал цену всему — от краденой колбасы до трофейных часов. Он сразу приметил Яцека и его галстук.

Сева присел за столик напротив поляка.

— Пан студент, — начал Сева с хитрой улыбкой, разливая водку по граненым стаканам, которые он предусмотрительно принес с собой из-за пазухи. — За знакомство. Сева.

Яцек удивленно посмотрел на Севу, но кивнул и выпил. Закусил килькой. Килька ему неожиданно понравилась.

— Яцек, — представился он.

— Вижу, пан Яцек, вы человек с большим вкусом, — перешел к делу Сева, кивнув на галстук поляка. — Нейлон? Настоящий «Шик»?

Яцек понял интерес Севы. Он улыбнулся и гордо поправил галстук. — О, так! То ест найправдзивейший нейлон. З Варшави. Остати мода!

— Красота неземная, — восхитился Сева. — Такого галстука во Львове ни у кого нет. Даже у первого секретаря обкома.

Яцек польщенно рассмеялся.

— Слушай, Яцек, — заговорщически понизил голос Сева. — Давай поменяемся. Я тебе дам две бутылки армянского коньяка. Настоящего, со звездочками! И еще дам килограмм сырокопченой колбасы. Высший сорт! Прямо с мясокомбината. А ты мне — галстук.

Яцек задумался. Коньяк и колбаса — это было серьезно. В Польше с деликатесами было туго, а советский коньяк ценился высоко. Но галстук был его гордостью, его пропуском в мир западной культуры.

— Не, не ма весочи... — замялся Яцек. — То єст презент од джевчини.

Сева понял, что одной колбасой тут не обойтись. Он достал из кармана пачку «Мальборо» — настоящих американских сигарет, которые пахли свободой и валютными магазинами.

— А если сверху пачку «Мальборо»? — подмигнул Сева. — Угостишь друзей в Варшаве, будешь королем.

Яцек посмотрел на сигареты. Польские сигареты были плохими. «Мальборо» — это был козырь.

— Окей, — пожал руку Яцек. — Згода. Але коньяк муси биць добжи.

— Будь спокоен, Яцек! — обрадовался Сева. — Лучший коньяк в городе!

Прямо здесь, у высокого липкого столика, под аккомпанемент кислого запаха кильки в томате и махорочного дыма, совершилась «сделка века». Яцек снял нейлоновый галстук и протянул его Севе. Сева бережно убрал галстук во внутренний карман плаща и передал Яцеку две бутылки коньяка и пачку сигарет. Колбасу они решили забрать позже, у Севы «на хате».

— На здоровье, пан Яцек! — воскликнул Сева, наливая остатки водки. — За сделку!

— На здравье! — ответил Яцек, чувствуя себя победителем.

Они выпили, закусили оставшимися бутербродами. В этот момент в закусочную вошла Баба Сима с новым подносом бутербродов. Она с удивлением посмотрела на поляка без галстука и на довольного Севу.

— Ну вы, спекулянты, — проворчала она, — совсем совесть потеряли. Прямо у меня на глазах торгуете! Сидите тут, «Мальборо» курите, а у меня в туалете воняет.

Сева только подмигнул ей. — Сима, душа моя, ты не понимаешь. Это не спекуляция. Это международный культурный обмен!

Яцек, сияя от счастья, доел бутерброд с килькой, забрал коньяк и сигареты и вышел из закусочной, чувствуя, что жизнь удалась. Сева остался у стойки, попивая чай и поглаживая в кармане плаща ядовито-зеленый галстук в белый горох, который теперь был символом его личной победы над социалистической серостью. Социальные слои у прилавка сменились, но суть осталась прежней: в «Утре нашей Родины» торговали всем — от водки до мечты.

Подновелла 2. «Секрет буфетчицы тети Симы». Как разбавляли портвейн в эпоху тотального дефицита и почему клиенты всё равно прощали это за душевность.

На дворе стоял 1962 год. Хрущевская антиалкогольная кампания набирала обороты, цены на водку кусались, а в стране начались перебои с продуктами. Но в «Утре нашей Родины» на площади Соборной жизнь текла своим чередом, подчиняясь не указам из Москвы, а неписаным законам базарного бытия.

Главной достопримечательностью, душой и стержнем этого заведения была буфетчица тетя Сима. Монументальная женщина лет пятидесяти, с неизменной «химией» на голове и в накрахмаленном белом чепце, она владела ситуацией безраздельно. Через её руки проходили тонны кильки, сотни буханок хлеба и цистерны крепленых вин.

В то время главным напитком пролетариата и богемы был портвейн. «Агдам», «Три семерки», «Солнцедар» — этикетки менялись, но суть оставалась прежней: это было дешевое, сердитое пойло, которое сбивало с ног и дарило забвение. Но даже этого «счастья» на всех не хватало. Снабжение перебоило, и тете Симе приходилось крутиться.

Её «секрет Полишинеля» знал весь район, но никто не жаловался. Наоборот, к тете Симе выстраивалась очередь.

— Сима, душа моя, плесни «рыжого» для сугреву, — просил с утра пораньше какой-нибудь грузчик с Галицкого базара, трясясь с похмелья.

Тетя Сима, не моргая глазом, брала пузатый графин, наполненный мутноватой жидкостью янтарного цвета, и ловким движением руки разливала её по граненым стаканам.

Секрет заключался в том, что тетя Сима портвейн... разбавляла. Искусство её состояло в пропорциях. В эпоху тотального дефицита она умудрялась из одной бутылки «Агдама» делать полторы, а то и две.

В ход шла обычная кипяченая вода из подсобки. Но чтобы скрыть вкус воды и придать напитку «товарный вид» и крепость, тетя Сима добавляла туда... крепкий черный чай, немного сахара и, по легенде, аптечную настойку валерьяны для успокоения нервов и специфического аромата.

— Тетя Сима, — бывало, пошутит кто-то из постоянных клиентов, — что-то твой «Агдам» нынче больно чаем отдает. Нешто совесть у тебя уснула?

Тетя Сима упирала руки в боки и грозно смотрела на обидчика: — Ты, Вася, не умничай! Пей, что дают, и скажи спасибо, что вообще есть чем горло промочить. Мой портвейн — он лечебный. От него душа поет, а печень отдыхает. Чай бодрит, сахар питает, а валерьяна... ну, ты сам знаешь, зачем тебе валерьяна.

И действительно, клиенты пили эту бурду, морщились, но пили. И через пять минут их лица расплывались в блаженных улыбках, а язык развязывался.

Почему же они прощали тете Симе этот наглый обман? Почему не шли в милицию или в ОБХСС?

Всё дело было в «душевности». Тетя Сима знала всех в лицо. Она знала, у кого жена ушла, у кого дочь в медучилище поступила, а кого вчера с работы уволили.

— Ну что, Петрович, — говорила она, наливая очередную порцию разбавленного «рыжого» огорченному чем-то работяге, — не кручинься. Выпей. Жизнь — она как этот портвейн: сначала горчит, а потом, если с правильным человеком выпить, слаще сахара становится. На вот, возьми бутерброд с килькой, за счет заведения. Полегчает.

И она протягивала ему бутерброд, щедро намазанный маслом и украшенный килькой. И Петрович выпивал, закусывал, и уходил просветленным.

Тетя Сима была не просто буфетчицей. Она была психологом, матерью-настоятельницей этого странного храма на Соборной площади. Она выслушивала исповеди, давала советы, мирила врагов и давала в долг «до получки». Её разбавленный портвейн был лишь предлогом для общения, социальным клеем, который скреплял разношерстную публику в единое сообщество.

В эпоху дефицита и серости душевность была дороже настоящего коньяка. И тетя Сима это прекрасно понимала. Её «секрет» был секретом выживания в то непростое время: обмани, но накорми, напой и, главное, — пожалей.

Однажды, в середине 60-х, когда времена стали чуть сытнее, кто-то из молодых проверяющих попытался прищучить тетю Симу за «недовлив и разбавление». Но в защиту буфетчицы встала вся площадь. Грузчики, дворники, базарные торговки и даже местный участковый (который тоже не брезговал «симиным лечебным чаем») пришли к райкому партии с требованием оставить тетю Симу в покое.

Проверяющих отозвали, а тетя Сима продолжила разливать свой фирменный «чай с валерьяной». Потому что в «Утре нашей Родины» ценилась не чистота продукта, а чистота человеческих отношений, которые она, как искусный алхимик, разбавляла до нужной кондиции, согревая озябшие души в эпоху тотального дефицита.

Подновелла 3. «Утренний диспут о космосе». Появление Юры Гагарина на портретах в газетах и реакция посетителей закусочной, запустивших шуточную космическую программу «Рюмка-1».

Апрельское утро 1961 года выдалось на редкость солнечным и звонким. Весна во Львове вступала в свои права, смывая остатки грязного снега с брусчатки площади Соборной. Но в «Утре нашей Родины» время текло по своим законам, мало зависящим от календаря и погоды. Здесь, как всегда с шести утра, стоял густой, сизый туман из махорки, перегара и дешевого одеколона.

Баба Сима, монументальная буфетчица, гремела алюминиевой посудой, готовя к выдаче первую партию бутербродов с килькой.

Обычно утро в закусочной начиналось с угрюмого молчания и тяжелого звона граненых стаканов — пролетариат и базарный люд спасались от «лютого похмельного синдрома». Но в то утро всё было иначе.

Дверь распахнулась, впуская не только утреннюю прохладу, но и крик мальчишки-газетчика: — Читайте! Сенсация! Юра Гагарин в космосе! Человек на орбите! Ура!

В закусочной на секунду воцарилась тишина. Даже самые заядлые пьянчуги оторвали головы от столов. Новость была ошеломляющей, космической в прямом и переносном смысле.

Баба Сима, всплеснув руками, побежала в подсобку и вернулась с портретом Юры Гагарина, который она предусмотрительно вырезала из вчерашней «Правды». Она прикрепила его на стену, прямо над стойкой, где раньше висел портрет вождя (репродукцию Шурпина сняли еще в 1959-м, заменив на более нейтральный пейзаж, но теперь пустое место занял Гагарин).

Гагарин смотрел с портрета с той самой, ставшей легендарной, открытой улыбкой. В его глазах отражалась неземная синева.

Первым нарушил молчание старый грузчик по кличке Дядя Вася, человек с лицом, побитым жизнью и базарными ящиками. Он медленно подошел к стойке, посмотрел на портрет и сказал с благоговением: — Глянь-ка, Сима. Это ж наш, простой парень! Из Смоленщины. А улетел вон куда! К звездам! И улыбается, будто не в космосе был, а в пивной в центре Варшавы посидел.

— Да уж, Вася, — ответила баба Сима, смахивая слезу. — Великое дело свершили. Теперь мы впереди планеты всей!

За столиком в углу сидела компания местных интеллигентов-алкоголиков, во главе с вечным философом и остряком Мишей-Художником. Они только что сообразили на троих «Агдам» из секретного графина тети Симы.

— Товарищи! — громко провозгласил Миша-Художник, поднимая граненый стакан. — Мы присутствуем при рождении новой эры! Эры, когда человек вышел за пределы земного притяжения и нашей с вами бренной реальности!

— И что теперь? — спросил один из его собутыльников, дворник Федор, с недоверием поглядывая на портрет Гагарина. — Теперь коммунизм наступит? Картошка подешевеет?

— Коммунизм, Федя, понятие философское, — усмехнулся Миша-Художник. — Но вот горизонт человеческих возможностей расширился безмерно. И мы, как передовой отряд трудящихся, должны соответствовать!

Миша-Художник сделал паузу, обвел взглядом притихшую закусочную и выдал экспромтом: — Предлагаю запустить нашу собственную, народную космическую программу! В ответ на ихние «Атласы» и «Востоки»!

— Какую еще программу? — спросил Дядя Вася, заинтересовавшись.

— Программу «Рюмка-1»! — торжественно объявил Миша-Художник. — Цель программы — достижение состояния невесомости и выход в открытый космос прямо за этим столиком! И первый космонавт у нас уже есть!

Он указал на Дядю Васю. Закусочная взорвалась хохотом. Напряжение утреннего похмелья сменилось всеобщим весельем.

— Ну что, Вася, готов к старту? — подмигнул ему Федор.

— Всегда готов, — ухмыльнулся Дядя Вася. — Поехали!

Баба Сима, улыбаясь, налила Дяде Васе полную рюмку водки. — Ну, за Гагарина! За наших! Чтобы космос был наш, а похмелье — легким!

Дядя Вася выпил залпом, не закусывая. По залу прокатилась волна одобрения.

— Первый этап программы «Рюмка-1» успешно выполнен! — провозгласил Миша-Художник. — Космонавт Вася находится в состоянии легкой невесомости. Переходим ко второму этапу — орбитальному полету с помощью бутерброда с килькой!

Закусочная гудела. Люди подходили к стойке, поздравляли друг друга, выпивали «за Гагарина» и обсуждали космические перспективы. Впервые за долгое время в этом странном заведении на Соборной площади царило чувство всеобщего подъема, гордости и невероятной, пьянящей надежды на то, что невозможное стало возможным.

Юра Гагарин с портрета улыбался всем — грузчикам, дворникам, спекулянтам, алкоголикам и даже заблудившемуся иностранцу, который в то утро зашел в «Утро нашей Родины» в поисках экзотики. И под этим взглядом, в сизом чаду закусочной, в то утро действительно рождалось что-то новое — ощущение причастности к великой истории, которая вершилась прямо на их глазах, за граненым стаканом водки и бутербродом с килькой. И шуточная программа «Рюмка-1» стала их, пусть и ироничным, но вполне искренним ответом на вызов космоса.

Новелла 4. Жильцы сверху и снизу (1965–1968)

Конфликт и симбиоз старых львовских жильцов дома № 14 и утреннего заведения на первом этаже.

Подновелла 1. «Ранний стук в потолок». Раздраженная пани Янина из квартиры на втором этаже пытается бороться с грохотом стульев и криками внизу.

Для пани Янини, жительницы квартиры № 6 на втором этаже дома № 14 по площади Соборной, утро никогда не начиналось с пения птиц или солнечных лучей. Оно начиналось ровно в 5:55 утра с глухого, утробного звука, похожего на падение тяжелого тела, за которым следовал скрежет металла по бетону. Это внизу, на первом этаже, открывалось заведение, которое весь город знал под ироничным именем «Утро нашей Родины».

Пани Янина была осколком старого Львова. До войны её семья владела этим домом, и теперь, в 1965 году, она ютилась в бывшей «барской» квартире, превращенной в коммуналку, но сохраняла осанку и манеры, достойные австрийской графини. Она ненавидела эту закусочную лютой, классовой ненавистью. Для неё это был не просто общепит, а плевок в лицо её прошлому, рассадник пролетариата и маргиналов прямо под её ногами.

В то утро грохот внизу был особенно невыносимым. Видимо, грузчики с Галицкого базара завезли новую партию бочек с пивом или ящиков водки. Стук металлических кег отдавался в голове пани Янини, как удары колокола. К звукам погрузки добавились крики: — Эй, Петрович, осторожнее, мать твою! Куда прешь, косолапый!

Пани Янина вздрогнула на своей кровати, накрытой кружевным покрывалом. Она села, поправила ночной чепец и гневно поджала губы. Часы на стене показывали 6:15. «Это невыносимо! Это просто содом и гоморра!» — прошептала она.

Она надела халат, сунула ноги в войлочные тапочки и решительно направилась к центру комнаты. Там, в углу, где раньше стояла печь, а теперь проходил дымоход, который служил отличным резонатором, находилось её «оружие возмездия». Пани Янина взяла со столика массивную трость с набалдашником из слоновой кости — память об отце — и три раза с силой ударила ею в пол.

— Бум! Бум! Бум!

Внизу, в закусочной, на секунду воцарилась тишина. Баба Сима, монументальная буфетчица, как раз разливала первую «Столичную» трясущемуся с похмелья грузчику. Она замерла, подняла голову к потолку и громко сказала, обращаясь к залу: — Опять наша графиня проснулась. Видать, не в то горло водка пошла.

Посетители закусочной рассмеялись. Но грохот стульев и крики возобновились с новой силой, словно в ответ на вызов сверху.

Пани Янина, поняв, что её «дипломатия» не сработала, пришла в ярость. Она вернулась к кровати, достала из комода тяжелый медный подсвечник — вещь, пережившую две мировые войны — и с удвоенной энергией начала колотить им в пол.

— Получайте, хамы! Получайте, безбожники! — кричала она, ударяя подсвечником в такт своим словам.

Внизу, в «Утре нашей Родины», этот «стук в потолок» стал уже привычным ритуалом. Он не пугал посетителей, а скорее развлекал. Некоторые даже делали ставки: сколько раз ударит пани Янина, прежде чем устанет?

Один из завсегдатаев, старый сапожник дядя Миша, поднял палец вверх: — Пять... шесть... семь... Всё, выдохлась. Старая школа!

Баба Сима только махнула рукой: — Дай ей бог здоровья. Без неё утро было бы не таким бодрым. На вот, Петрович, закуси бутербродом с килькой, чтобы не слышать этот звон.

А наверху, в квартире № 6, пани Янина, обессиленная, опустилась на стул. Она тяжело дышала, сердце колотилось. Она победила в этой маленькой битве, но проигрывала войну. Запахи горелого масла и махорки уже начали просачиваться сквозь щели в полу, наполняя её «аристократическое» жилище духом пролетарского утра.

Пани Янина закрыла лицо руками. Ей было горько и обидно. Но где-то в глубине души она понимала, что этот стук в потолок — единственная нить, связывающая её, одинокую старуху, с бурлящей жизнью внизу. Это был странный, извращенный симбиоз: она ненавидела закусочную, но без неё её утро было бы невыносимо тихим и пустым. Этот ранний стук в потолок был её способом сказать: «Я здесь. Я ещё жива. И я не сдамся без боя». И в этом была её горькая, но единственно возможная правда.

Подновелла 2. «Трубный глас из канализации». Авария сантехники, когда запах закусочной и ароматы кухни поднялись в парадные квартиры старого фонда.

Жизнь в доме № 14 на площади Соборной в середине 1960-х годов напоминала существование на пороховой бочке, фитиль от которой находился этажом ниже. Пани Янина свыклась с ролью утреннего будильника для «Утра нашей Родины», но однажды утром 1966 года роль жертвы и карателя внезапно поменялась местами.

Это был обычный промозглый вторник. Часы показывали без четверти семь, и баба Сима только-только приняла первую смену поставщиков. В закусочной пахло рассолом, свежим пивом, горелым луком и крепким табаком — привычный коктейль, который давно въелся в стены старого австрийского дома.

На втором же этаже, в квартире пани Янини, утро началось не с кофе, а с ощущения, что она находится на дне переполненной выгребной ямы. Мерзкий, тошнотворный запах, в котором угадывались нотки застарелой мочи, тушеной капусты и канализации, внезапно хлынул из всех щелей — из-под раковины на кухне, из унитарной в туалете и даже, казалось, из вентиляционного отверстия в ванной.

Пани Янина, задыхаясь, выбежала в коридор. Там стоял сплошной туман из зловония. Соседи тоже повыскакивали из комнат, ругаясь и кашляя.

— Это конец света! — заприметила соседка тетя Клава. — Яна Карловна, это всё ваш подвал! Травить нас хотят!

— Звоните в домоуправление! В милицию! — кричала пани Янина, прижимая к носу кружевной платочек, пропитанный духами «Красная Москва», которые теперь лишь подчеркивали ужас происходящего.

Источник «трубного гласа» был обнаружен быстро. В подвале, где располагалась кухня и подсобка закусочной, прорвало главную чугунную трубу канализации. Вернее, она не просто прорвалась, она забилась многолетними отходами жизнедеятельности заведения — остатками кильки, луковой шелухой, окурками и прочим «культурным слоем» пролетарского быта. Авария совпала с пиковым утренним наплывом посетителей, когда унитаз в туалете «Утра нашей Родины» использовался на износ.

В результате, всё, что не ушло в трубу, под давлением хлынуло обратно. Но не только в подвал. Старые, ветхие коммуникации дома № 14 были соединены хитроумным образом, и теперь зловонная жижа вместе с густыми, концентрированными ароматами кухни закусочной — горелого масла, уксуса, перекисшего вина — пошла вверх по вентиляционным шахтам и старым канализационным стоякам.

Парадные квартиры старого фонда, с их высокими потолками и лепниной, превратились в газовые камеры. Запах тушеной капусты с кухни «Утра нашей Родины» смешивался в воздухе с запахом нечистот, создавая непередаваемый, апокалиптический «букет».

В самой закусочной в это время царил ад. Пол в подсобке начал покрываться мутной водой с характерными включениями. Посетители, ничего не подозревающие, продолжали пить у стойки, но воздух стал настолько густым, что его можно было резать ножом.

— Сима, мать твою! — закричал грузчик Вася, вытирая рот. — Чем это у вас тут тянет? Будто кошка сдохла в бочке с капустой!

Баба Сима, красная от ярости и стыда, пыталась оправдаться: — Вася, не ори! Трубу прорвало, чтоб ей пусто было! Сантехники уже едут!

В этот момент в дверях показалась делегация жильцов второго этажа во главе с пани Яниной. Она была без шляпки, в одном халате, но с тем же медным подсвечником в руках. Вид у неё был воинственный.

— Сима! — провозгласила она, и голос её, обычно тихий, сейчас гремел, как трубы иерихонские. — Ты нас травишь! Это не закусочная, это филиал ада! Мы задыхаемся! Вонь стоит несусветная!

Посетители закусочной замерли. Баба Сима вышла из-за стойки, уперев руки в боки. — Яна Карловна, — начала она примирительно, — сама вижу, беда случилась. Трубу прорвало, не моя вина! Сантехники в пути!

— Мне плевать на твоих сантехников! — закричала пани Янина, делая шаг вперед. — Вонь идет не только из подвала! Она идет из вашей кухни! Ваша горелая капуста смешалась с... этим! И поднялась к нам! Мы требуем закрыть этот притон!

Начался скандал. Жильцы кричали, грузчики огрызались, баба Сима пыталась всех успокоить. Запах аварии, смешанный с ароматами кухни, стоял такой, что у некоторых посетителей начали слезиться глаза.

Аварийка приехала через час. Старый сантехник дядя Петя, войдя в закусочную, только присвистнул. — Ну, мать, тут работы на неделю. Вся труба сгнила. Придется перекрывать стояк во всем доме.

Стояк перекрыли. Вода в доме пропала, но вонь не исчезла, а наоборот, стала более концентрированной и застоявшейся.

Для жильцов дома № 14 это «Утро нашей Родины» стало настоящим "трубным гласом из канализации". Симбиоз превратился в открытую войну. Пани Янина добилась своего: закусочную закрыли на "ремонт" (замену труб) на целых две недели. Но эти две недели без «симиной душевности» и запаха кильки показались ей и другим жильцам невыносимо тихими и пустыми. Они поняли, что даже этот ужасный запах был частью их жизни, частью этого странного, но живого организма — дома № 14 на площади Соборной.

Подновелла 3. «Общий двор — общая боль». Как жильцы дома и пьянчуги делят единственный внутренний колодец-дворик для тайных перекуров и выяснения отношений.

В доме № 14 на площади Соборной не было парадного входа для жильцов с улицы. Точнее, он был, но пользовались им только самые упрямые или гости города. Все «аборигены» знали: истинная жизнь дома течет через узкую, вечно пахнущей кошачьей мочой и сыростью арку, ведущую во внутренний двор-колодец.

Этот двор был каменным мешком размером три на четыре метра, окруженным со всех четырех сторон обшарпанными стенами второго и третьего этажей. Окна квартир выходили сюда, словно бойницы крепости. Здесь, на крошечном пятачке земли, переплелись судьбы, запахи и звуки, создавая гремучую смесь, которую можно было назвать «львовским коммунальным раем».

В середине 1960-х годов двор стал главным полем битвы и одновременно местом перемирия между жильцами верхних этажей и посетителями закусочной «Утро нашей Родины», которая занимала весь первый этаж.

Для пани Янини из квартиры № 6 этот двор был продолжением её кухни. Она вывешивала здесь белье — тонкие кружевные панталоны и накрахмаленные воротнички, которые к обеду приобретали стойкий серовато-желтый оттенок и запах махорки. Она считала двор своей вотчиной.

Но у «Утра нашей Родины» был свой выход во двор — через черную дверь кухни, где вечно грохотала посудой посудомойка тетя Клава и где грузчики перекуривали в ожидании разгрузки.

Конфликт возникал каждое утро. Ровно в семь часов, когда пани Янина выходила во двор, чтобы выбить коврик или просто подышать «свежим» воздухом, она неизменно натыкалась на компанию утренних завсегдатаев закусочной. Они выходили сюда «на воздух» с гранеными стаканами в руках, чтобы допить остатки «симиного лечебного чая» и перекурить.

— Эй, гражданочка, поосторожнее! — кричал какой-нибудь здоровяк в заляпанном фартуке, когда пани Янина чуть не задевала его своим ковриком. — Не видишь, люди культурно отдыхают!

— Хамы! Пьянчуги! — шипела в ответ пани Янина, вздергивая подбородок. — Оккупировали весь двор! Дышать нечем!

Двор был колодцем, и звук в нём усиливался многократно. Каждое слово, каждый плеск водки в стакан, каждый плевок на асфальт отдавались эхом в квартирах.

Но был и «симбиоз». В тесном дворе, где белье пани Янини соседствовало с веревками, на которых сушились рабочие робы грузчиков, происходил обмен информацией.

Однажды, в 1967 году, во дворе разыгралась драма. Молодой парень, Мишка-Шкет, который ошивался у базара, задолжал крупную сумму местному авторитету. Он спрятался в подвале дома № 14. Авторитет и двое его подручных вошли во двор и начали громко, на всю округу, угрожать Мишке, обещая выкурить его оттуда и переломать ноги.

Все окна второго и третьего этажей открылись мгновенно. Жильцы, обычно ругавшие друг друга за шум, теперь молча наблюдали за сценой.

Пани Янина, услышав угрозы, вышла на свой балкон. — Бандиты! — закричала она сверху. — Убирайтесь вон! Сейчас милицию вызову!

Главарь банды поднял голову и оскалился: — Старая, закрой рот, а то пуля дура залетит!

В этот момент открылась кухонная дверь закусочной. На пороге появилась баба Сима. В руках у неё была тяжелая чугунная сковорода.

— Ты кого тут пугать вздумал, сопляк? — её голос, обычно разливавший водку, сейчас звенел металлом. — Это мой двор! Тут мои грузчики! А Мишка этот — хороший парень, он мне вчера ящик с помидорами разгрузил. Тронь его — сковородкой пришибу, и ментам не сдам!

Бандиты опешили. Авторитет посмотрел на бабу Симу, на её решительный вид, потом на окна, полные молчаливых, но явно не дружелюбных жильцов. Он понял, что в этом каменном колодце ему не выиграть. Здесь царили свои законы, и эти законы диктовала монументальная буфетчица.

— Ладно, Сима, — проворчал он, сплюнув на асфальт. — Твоя взяла. Но Мишке привет. Долг он всё равно вернет.

Бандиты ушли. Жильцы на балконах переглянулись. Пани Янина молча кивнула бабе Симе. Баба Сима кивнула в ответ. На пять минут, пока во дворе стояла тишина, они перестали быть врагами и стали союзниками против общей угрозы извне.

Общий двор — общая боль, общие страхи и общая солидарность. Здесь, в этом каменном мешке, где пахло килькой, махоркой, сыростью и «Красной Москвой» пани Янини, львовский коммунальный симбиоз проявлялся наиболее ярко. Здесь ругались, дрались, мирились и спасали друг друга от бандитов, потому что делить этот клочок земли им приходилось ежедневно, под общим небом, затянутым сизым чадом закусочной «Утро нашей Родины».

Глава 2

Новелла 5. Застойные воды (1969–1972)

Эпоха стабильного брежневского застоя, устоявшиеся привычки, ритуалы постоянных клиентов.

Подновелла 1. «Понедельник — день тяжелый». Ритуал коллективного спасения от похмелья для ветеранов труда и сомнительных личностей.

На дворе стоял 1969 год. Эпоха «дорогого Леонида Ильича» Брежнева вступила в свою зрелую, застойную фазу. Во Львове, как и по всему Советскому Союзу, жизнь текла размеренно и предсказуемо. Казалось, эта стабильность будет длиться вечно. Но в «Утре нашей Родины» на площади Соборной утро понедельника по-прежнему оставалось маленьким концом света.

Понедельник здесь не был днем начала новой трудовой недели. Он был днем расплаты за неделю минувшую, особенно за бурные выходные. Ровно в шесть утра, когда баба Сима (ужесточившаяся, но всё такая же монументальная буфетчица) открывала дверь, на пороге выстраивалась процессия. Это были не просто посетители, это были члены тайного клуба «Кому за...», объединенные одним недугом — лютым похмельем.

В первых рядах шли ветераны труда. Степенные мужчины в поношенных, но чистых костюмах, с орденскими планками на пиджаках, которые они надевали даже в баню, чтобы чувствовать себя людьми. Они всю жизнь строили социализм, а теперь этот социализм жестоко мстил им головной болью и трясущимися руками. Они заходили молча, с виноватым видом, словно просили прощения у партии за свою слабость.

За ними, робко переминаясь с ноги на ногу, жались «сомнительные личности». Местные алкаши, базарные воришки, вечно простуженные дворники и просто заблудшие души. Они знали свое место и стояли в конце очереди, стараясь не привлекать к себе внимания.

Ритуал коллективного спасения начинался у стойки. Баба Сима, не спрашивая, знала, кому что нужно. Она работала как безотказный автомат по производству счастья.

— Ну что, орлы, — ворчала она, гремя алюминиевой посудой, — догулялись? Вся страна план выполняет, а вы тут совесть пропиваете. На вот, лечитесь.

Она выставляла перед ветеранами труда граненые стаканы с «симиным лечебным чаем» (тем самым, что пах валерьяной и чаем) или, если был «рыжий», — с разбавленным портвейном. Следом шли тарелки с горячим рассольником — густым, кислым, спасительным. И, конечно, бутерброды с килькой в томате и кружочком лука. Лук был обязателен — он «убивал» запах и прочищал мозги.

Ветераны труда выпивали, закусывали, и через пять минут их лица начинали приобретать человеческий цвет. Они распрямлялись, поправляли пиджаки и начинали вести тихие, философские беседы о погоде и о том, что «нынче молодежь пошла не та».

«Сомнительные личности» получали свою порцию водки (обычно «на троих» из секретного графина тети Симы) и хлеб с солью или килькой. Они выпивали залпом, морщились, и их глаза тоже начинали проясняться. Они благодарно кивали буфетчице и отходили в дальний угол, чтобы не мешать «уважаемым людям».

В закусочной царила удивительная атмосфера солидарности, рожденная общей бедой. Здесь не было классовой борьбы. Перед лицом похмелья все были равны. Ветеран труда и местный пьянчуга могли молча кивнуть друг другу, выражая молчаливое понимание и сочувствие.

Баба Сима была верховной жрицей этого ритуала. Она выслушивала исповеди, давала мудрые советы, мирила врагов и давала в долг «до получки». Её грубоватая забота была тем единственным, что удерживало этих людей от окончательного падения в бездну.

— Ну что, Петрович, — говорила она одному из ветеранов, который явно перебрал накануне, — полегчало? Смотри у меня, в среду партсобрание, чтобы был как огурчик. А то лишу премии!

— Слушаюсь, Сима, — отвечал Петрович, улыбаясь и чувствуя себя снова нужным членом общества.

К семи часам утра процедура спасения была завершена. Закусочная пустела. Ветераны труда отправлялись на работу, а «сомнительные личности» — на поиски новой «дозы» или стеклотары. Баба Сима протирала стойку, готовая к новому дню.

Понедельник в «Утре нашей Родины» стал символом того, что даже в эпоху стабильного застоя, под портретом Гагарина и в ожидании коммунизма, жизнь советского человека была полна маленьких, но жизненно важных ритуалов, которые помогали ему выживать, сохранять человеческое лицо и... бороться с похмельем. И в этом была своя, особая, брежневская душевность.

На дворе стоял 1970 год. Брежневский застой вошел в свою спокойную, предсказуемую фазу. Во Львове, как и по всей стране, жизнь текла размеренно: план выполнялся, зарплаты платились, а по утрам в «Утре нашей Родины» на площади Соборной собиралась всё та же проверенная публика.

Среди завсегдатаев выделялся инженер-проектировщик из института «Львовпроект» Павел Петрович. Это был человек интеллигентный, в роговых очках, с неизменным серым портфелем из кожзаменителя, в котором он носил чертежи секретных (как он сам считал) объектов — новых жилых кварталов на Сыхове. Каждое утро, ровно в 6:30, Павел Петрович заходил в закусочную, выпивал свои «сто грамм» для тонуса, съедал два бутерброда с килькой и отправлялся на работу. Это был его священный ритуал, залог успешного проектирования социалистического будущего.

Но утро того злополучного понедельника выдалось нервным. В институте горел план, дома капризничала теща, а в «Утро» завезли свежее пиво, что было редкостью. Павел Петрович, поддавшись уговорам старого знакомого, грузчика дяди Васи, позволил себе лишнюю кружку. А потом еще одну. В результате, он опоздал на трамвай, в панике выбежал из закусочной и... забыл свой портфель под высоким столиком.

Хватился он его только на проходной института, когда вахтерша спросила: — Павел Петрович, а где ваш чемоданчик? Неужто дома забыли?

У Павла Петровича потемнело в глазах. В портфеле были не просто чертежи, там были расчеты, схемы канализации и водоснабжения для целого микрорайона! Это было ЧП районного масштаба, грозившее ему не только выговором, но и статьей за халатность.

Он бросился обратно на площадь Соборную. Трамвай казался черепахой. Вбежав в «Утро нашей Родины», он увидел, что его столик занят. Портфеля под ним не было.

За стойкой стояла баба Сима, невозмутимо протирая стаканы.

— Сима! — закричал Павел Петрович, хватаясь за сердце. — Портфель! Мой портфель! Чертежи! Всё пропало!

— Чего орешь, интеллигент, — проворчала баба Сима. — Не ори, тут тебе не оперный театр. Твой портфель в надежном месте.

— В каком месте?! Кто взял?! Милицию звать?!

— Успокойся, говорю. Взяли те, кому надо, но они его уже вернули.

Из дальнего углу, где обычно сидела местная «интеллигенция» и сомнительные личности, к стойке подошел Толик-Кривой, местный авторитетный воришка и фарцовщик. Он был в поношенном плаще, но с иголочки чистых ботинках. Толик молча поставил на стойку серый портфель Павла Петровича. Портфель был цел и невредим, только немного пах махоркой и пивом.

— Петрович, — сказал Толик хриплым голосом, — ты бы завязывал с утра пиво пить. Теряешь бдительность. Мы с пацанами сидели, видим — портфель стоит. Бесхозный. Думали, может, валюта там или чертежи Пентагона. Открыли, посмотрели — а там какая-то канализация и планы домов. Тьфу, дрянь какая-то. Мы люди идейные, советские, чужое добро, конечно, уважаем, но такую скукоту воровать... западло. На вот, забирай. И в следующий раз будь внимательнее. Социалистическая собственность требует бережного отношения.

Павел Петрович, ошеломленный, схватил портфель, прижал его к груди. Он не верил своим глазам. Он ожидал чего угодно — что чертежи уже в Польше, что его шантажируют, — но чтобы местные воришки вернули ему «канализацию» из идейных соображений... это было за гранью понимания.

— Толик... — пролепетал инженер. — Спасибо... Большое спасибо. Спасли... Я... я вам должен.

Он полез в карман за трешкой. Толик презрительно отмахнулся.

— Убери, Петрович. Мы же не базарные бабки. Мы люди чести. Но пиво с утра — это дурной тон. Закуси лучше килькой, чтобы духу больше не было.

Толик вернулся в свой угол. Павел Петрович дрожащими руками открыл портфель — чертежи были на месте, все до единого. Баба Сима молча налила ему рюмку водки за счет заведения.

— Пей, герой, — сказала она. — И иди работай. И не благодари. У нас тут свои законы. Воруют только у тех, кто не делится. А ты — свой человек.

Эта история стала легендой «Утра нашей Родины». Она показала, что даже в эпоху стабильного застоя, когда казалось, что всё прогнило, в этом странном заведении на Соборной площади существовала своя, особая, криминальная, но вполне человеческая мораль. Воришки могли стащить кошелек у заезжего командировочного, но вернуть инженеру чертежи канализации из «идейных соображений» — это было в порядке вещей. В этом и заключалась загадочная русско-украинская душа эпохи застоя. Павел Петрович после этого случая стал пить только чай с бальзамом Пана Профессора, а Толика-Кривого угощал бутербродами с селедкой. Симбиоз процветал.

В эпоху брежневского застоя, когда казалось, что время во Львове остановилось между съездами партии, «Утро нашей Родины» на площади Соборной жило своей, пульсирующей жизнью. Постоянные клиенты — ветераны, инженеры, сомнительные личности — имели свои устоявшиеся привычки и места у стойки. Но даже этот уклад иногда нарушался стихией.

Этой стихией были карпатские лесорубы.

Раз в месяц, обычно в конце зарплатной декады, в семь утра дверь закусочной распахивалась, и в помещение врывался поток свежего, морозного воздуха, смешанного с запахом смолы, хвои и... ядреного самосада. На пороге появлялись они — трое исполинов в грубых суконных «кептарях», с обветренными лицами, в которых читалась смесь усталости и удали. Они спускались с гор за покупками — солью, спичками, водкой — и неизменно заглядывали «на огонек» в легендарную львовскую «мордовню».

Для завсегдатаев «Утра» появление лесорубов было событием. Они приносили с собой дух диких гор, вольной жизни и тяжелого мужского труда, который так контрастировал с серой канцелярской реальностью застоя.

Лесорубы, которых звали Петро, Иван и Микола, занимали два высоких столика у окна, сдвигая их вместе. Они не пили чай с бальзамом, как Пан Профессор, и не морщились от разбавленного портвейна, как местная интеллигенция. Они заказывали сразу по триста грамм «Столичной» каждому и тарелку с горой бутербродов — с килькой, селедкой и, что было редкостью, — с колбасой.

Баба Сима, обычно ворчливая, с лесорубами была сама любезность. Она знала: эти люди платят звонкой монетой и не устраивают скандалов. А если и устраивают, то быстро мирятся.

Выпив залпом первую, старший, Петро, доставал из кармана кисет с самодельным табаком. Это был «карпатский табак» — крепкий, с горчинкой, пахнущий сушеными травами и землей. Он скручивал цигарку из газеты «Правда», закуривал, и через минуту закусочная наполнялась густым, сизым дымом, который перебивал даже привычный смрад махорки и одеколона.

— Ох, табачок у вас, Петрович, забористый! — кашлянул, улыбаясь, Миша-Художник, сидевший за соседним столиком.

— А то! — басил в ответ Петро, выпуская кольцо дыма прямо под портрет Гагарина. — С гор, понимаешь! Настоящий. От него голова светлеет, а рука тверже. Вчера вот сосну валили, так одна цигарка — и сил прибавилось.

Лесорубы начинали рассказывать байки. О медведях, которые воруют сало, о том, как тяжело тащить бревно по мокрому снегу, о гуцульских свадьбах, где пьют три дня. Их речь была пересыпана диалектизмами, которые резали слух львовских обывателей, но в них была жизнь.

За соседними столиками слушали затаив дыхание. Павел Петрович, инженер, забыл о своем сером портфеле с чертежами. Ветераны труда с орденскими планками одобрительно кивали: настоящие трудяги, строители коммунизма в самых суровых условиях. Даже Толик-Кривой, местный воришка, слушал уважительно: эти люди зарабатывали свои деньги честно, в поте лица, а не воровали у государства.

В закусочной происходило удивительное единение. Интеллигенты, пролетарии, уголовники и горцы — все сидели в одном сизом облаке, пили одну водку, закусывали одной килькой и дышали одним «запахом карпатского табака». В эти минуты эпоха застоя отступала, и становилось ясно, что в этой стране есть что-то настоящее, не подвластное инструкциям из ЦК.

Лесорубы допивали вторую, иногда третью, расплачивались, оставляя бабе Симе щедрые чаевые, и так же внезапно исчезали, оставляя после себя запах гор, смолы и ядреного самосада, который еще долго висел в воздухе, напоминая о том, что за пределами асфальтированного Львова есть другая, дикая и прекрасная жизнь. И «Утро нашей Родины» было тем местом, где эта жизнь находила временный приют.

Новелла 6. Тени Галицкого базара (1973–1975)

Криминальный колорит, карманники, цыгане и базарные аферы вокруг «Утра нашей Родины».

Подновелла 1. «Кошелек на двоих». Виртуозная карманная кража у прилавка и её неожиданное тихое разрешение без милиции.

В эпоху брежневского застоя, в начале 1970-х, «Утро нашей Родины» на площади Соборной было не просто закусочной, а перекрестком, где сходились самые разные социальные слои и... криминальные элементы. Базарный люд, работяги, студенты и местная «богема» пили свой «симин чай» и разбавленный портвейн, а вокруг кипела невидимая, но опасная жизнь «щипачей» и аферистов.

Это было обычное дождливое утро среды. Закусочная гудела, как улей. У прилавка, где монументальная баба Сима разливала водку, было не протолкнуться. В очереди стоял пожилой колхозник в пиджаке с орденскими планками — он привез на Галицкий базар мясо и теперь, продав его, решил «обмыть» удачную сделку. Он был немного навеселе и громко рассказывал соседу, как дорого нынче ценятся свиные окорока.

Рядом с ним крутился Шкет — молодой, но уже подающий надежды карманник, специализирующийся на подпитых базарных мужиках. Шкет был в поношенной кепке, с невинным выражением лица и удивительно ловкими пальцами. Его «напарником» в этот день был старый вор по кличке Бес, который стоял чуть поодаль, у высокого столика, и делал вид, что пьет пиво.

Схема была отработана до автоматизма. Шкет должен был «поднять» кошелек, а Бес — «принять» его на выходе, чтобы в случае облавы у Шкета ничего не было.

В тот момент, когда колхозник потянулся за кошельком, чтобы расплатиться за вторую рюмку, Шкет сработал виртуозно. Он толкнул старика плечом, якобы извиняясь, и в ту же секунду пухлый кожаный кошелек перекочевал из внутреннего кармана пиджака в рукав Шкета.

— Ой, извините, дядьку! — пролепетал Шкет.

— Ничого, бувае, — махнул рукой колхозник, не заметив пропажи. Он вытащил из кармана брюк мелочь, расплатился и отошел к столику, где его уже ждал сосед.

Шкет, торжествуя, направился к выходу, к Бесу. Но у самого порога он вдруг почувствовал чью-то тяжелую руку на своем плече. Он обернулся и увидел... Графа, местного авторитетного вора, который в то утро пил чай в дальнем углу. Граф был человеком старой закалки, «законником», который презирал мелкое воровство у своих же, у трудяг.

— Куда спешишь, щенок? — тихо, но ледяным тоном спросил Граф.

Шкет побледнел. Он знал Графа и боялся его больше, чем милиции. — Дядь... дядь Коль, я... я ничего...

— Отдай кошелек, — сказал Граф, глядя прямо в глаза воришке. — Бесу передай, что если еще раз увижу его работу на моем участке — руки поотрываю.

Шкет дрожащими руками достал из рукава кошелек и протянул его Графу. Он молча развернулся и выскочил из закусочной, даже не оглядываясь на Беса, который сидел за столиком и недоумевал, почему напарник ушел без добычи.

Граф подошел к столику, где сидел колхозник. Старик уже допил водку и собирался уходить, хлопая себя по карманам в поисках кошелька. Лицо его побледнело.

— Ой, лишенько... — прошептал он, — где же? Был же тут... Кошелек украли! Четыреста рублей!

Все вокруг замолчали. Баба Сима перестала протирать стаканы.

Граф положил руку на плечо старику. — Не горюй, отец. Вот твой кошелек. Будь внимательнее в следующий раз. Времена нынче неспокойные.

Он положил на стол кожаный кошелек и отошел к выходу. Колхозник ошеломленно открыл кошелек — все деньги были на месте. Он посмотрел на удаляющуюся фигуру Графа, потом на бабу Симу.

— Это кто? — спросил он шепотом.

— Святой человек, — усмехнулась баба Сима. — Грабитель с большой дороги, но с большой буквы. Бывают и такие. Пей, отец, и иди с богом.

Эта история стала легендой «Утра нашей Родины». Она показала, что даже в криминальном мире, который крутился вокруг базара и закусочной, существовала своя, особая «понятийная» мораль. Карманники могли виртуозно красть, но старый авторитет мог вернуть украденное у простого трудяги «по-тихому, без милиции», восстанавливая справедливость в своем, пусть и странном, понимании. И в этом была своя, особая изнанка львовской жизни времен застоя.

Подновелла 2. «Цыганский барон на час». Появление колоритного мошенника, угощающего ползакусочной за чужой счет.

В эпоху брежневского застоя, когда стабильность казалась вечной, а жизнь текла по Галицкому базару размеренно и предсказуемо, «Утро нашей Родины» на площади Соборной оставалось островом непредсказуемости. Здесь, в сизом чаду махорки и дешевого одеколона, сходились пути работяг, интеллигентов, воришек и... артистов большой дороги.

В одно дождливое утро 1972 года дверь закусочной распахнулась, и на пороге возник ОН. Это был мужчина средних лет, с цыганской кровью в жилах, но одетый с шиком, достойным не то директора филармонии, не то подпольного цеховика. На нем было дорогое, хоть и немного потертое, драповое пальто с каракулевым воротником, шляпа «борсалино» набекрень, а на пальце массивный золотой перстень с рубином, который сверкал в полумраке заведения ярче, чем орденские планки ветеранов у стойки.

Он вошел, окинул закусочную царским взглядом, снял шляпу и громко, на всю «мордовню», произнес с сильным, чарующим акцентом:

— Здравствуй, честной народ! Приветствую тебя, Сима, душа моя! Я вижу, утро выдалось томным. Но это не беда! Сегодня праздник! Цыганский барон Янош угощает! Всем — по полной! И бутерброды с икрой — дамам и уважаемым людям!

В закусочной на секунду воцарилась тишина. Даже завсегдатаи у стойки, привыкшие ко всему, замерли с гранеными стаканами в руках. Баба Сима вышла из-за стойки, уперев руки в боки:

— Янош, ты опять? Откуда деньги, окаянный? Смотри у меня, если это фальшь...

— Сима! — оскорбился Янош, прикладывая руку к сердцу. — Обижаешь! Деньги есть у того, кто умеет их... находить. На вот, держи аванс. Настоящий советский червонец!

Он с барским видом положил на стойку мятую, но подлинную купюру.

Закусочная загудела. Янош, не теряя времени, начал раздавать указания. Он подошел к столику, где сидел Пан Профессор (интеллигент в потертом пальто), снял шляпу и галантно поклонился:

— Пан профессор, позвольте угостить вас. Коньяк? Нет, вы предпочитаете чай. Сима, чай для господина профессора! И лучшую селедку!

Потом он обернулся к грузчикам Галицкого базара, которые жались у входа:

— Эй, орлы! Подходи сюда! Вам «Столичной» и бутерброды с килькой. За мой счет! Гуляем!

Ползакусочной действительно оказалась втянутой в этот пир. Янош угощал всех подряд — случайных прохожих, заблудившихся студентов, ветеранов, даже милиционера в форме, который заглянул «на минуточку» и растерялся от такой наглости.

Сам Янош пил дорогой армянский коньяк, который он принес с собой (или купил на деньги, добытые сомнительным путем), и рассказывал байки о том, как он обманул венгерских таможенников, как продал в Одессе поддельные часы и как он сейчас... «проворачивает одно дельце» на базаре, но для этого ему нужна была «легкая разминка» в хорошей компании.

— Выпьем за удачу, братья! — провозгласил он, поднимая рюмку. — Жизнь коротка, надо брать от неё всё!

Люди пили, закусывали, смеялись, чувствуя себя немного причастными к этому пьянящему, опасному миру «цыганского счастья». Янош был в ударе. Он пел цыганские романсы, бил ладонью по столу, заставляя подпрыгивать стаканы, и сыпал остротами.

Но самое интересное началось через час, когда «ползакусочной» были уже напоены и накормлены за счет «барона». Янош вдруг перестал улыбаться.

— Сима, — сказал он тихо, — мне срочно надо отойти на минуточку. Встретиться с одним человеком. Я сейчас вернусь. Я оставлю тут свой плащ и перстень в залог. Честное слово барона!

Баба Сима, опытная буфетчица, хоть и сомневалась, кивнула. Янош снял пальто, перстень, оставил шляпу на стойке и вышел.

И... больше не вернулся.

Прошел час, другой. Завсегдатаи начали расходиться. Наступило время платить по счетам. Платить было некому.

Баба Сима сняла перстень и отнесла его к знакомому ювелиру. Вердикт был неутешителен: «Рубин — стекло, золото — низкая проба. Грош цена этой побрякушке». Пальто оказалось дешевым ширпотребом, а шляпа — поношенной.

Закусочная еще долго гудела, обсуждая «цыганского барона на час». Кто-то возмущался, но большинство смеялись.

— Ловко он нас, а? — ухмылялся грузчик Вася, допивая пиво за свой счет. — Угостил ползакусочной за счет... ну, даже не знаю, за чей счет, но точно не за свой.

— Артист! — вздыхала баба Сима, протирая стойку. — Прохиндей, каких мало. Но ведь весело было! И ведь не злится никто на него. Душевно посидели.

Так «цыганский барон на час» стал легендой «Утра нашей Родины». Это было яркое, мимолетное явление, встряхнувшее серость брежневских будней. Он появился из ниоткуда, устроил пир на весь мир за счет (теперь уже ясно) поддельного золота и растворился в утреннем тумане Львова, оставив после себя запах коньяка, дым сигарет и щемящее чувство того, что жизнь — это великая афера, в которой каждый из них, сидящий за столиком в «мордовне», был невольным участником. И в этом была своя, особая, цыганская, львовская изюминка.

Подновелла 3. «Спор о короле Даниле». Историческая пикировка между местным краеведом-любителем и пьяным мастером-кровельщиком.

В эпоху брежневского застоя, в 1973 году, «Утро нашей Родины» на площади Соборной оставалось единственным местом во Львове, где под портретом Гагарина и в сизом чаду махорки могли сойтись в смертельной схватке история и современность, высокая культура и пролетарская правда.

В то утро у высокого столика у окна, рядом с батареей, стояли двое. Первый — Пан Степан, местный краевед-любитель, человек в очках с толстыми линзами, в вечном потертом пальто и с неизменным портфелем, полным вырезок из газет и старых фотографий. Он знал наизусть всех австрийских бургомистров и польских королей, владевших Львовом. Второй — дядя Миша, мастер-кровельщик из ЖЭКа, человек с руками, испещренными шрамами и въевшейся битумной крошкой, в замасленной робе и с неизменным запахом перегара, который перебивал всё вокруг.

Спор начался с пустяка — с того, что дядя Миша, выпив очередную стопку «Столичной», громко заявил, что «король Данило — это был первый прораб Руси, потому что город построил и крышу над головой народу дал, а не то что ваши паны».

Пан Степан, который как раз пил свой чай с бальзамом и читал польскую газету, не стерпел.

— Миша, — сказал он тихо, но с металлом в голосе, — не позорься. Какой прораб? Данило Романович Галицкий был великий князь, дипломат, воин, политик европейского масштаба! Он объединил земли, отражал татар и даже принял королевскую корону от Папы Римского! А ты его — в прорабы. Стыдно, батенька!

Дядя Миша, уже порядком «набравшийся», стукнул граненым стаканом по стойке.

— А я тебе говорю — прораб! — заорал он на всю закусочную. — Кто город на семи холмах заложил? Данило! Кто стены крепостные возводил, чтобы ордынцы не прошли? Данило! А кровельщики у него были? Были! Значит, он — главный строитель, главный прораб! А твои паны только водку в кабаках пили и крестьян угнетали!

Завсегдатаи закусочной — грузчики Галицкого базара, вечные дворники, Толик-Кривой и даже Пан Профессор за своим столиком — все замерли, наблюдая за битвой титанов. Это был не просто спор о прошлом, это был спор о том, кто хозяин в этом городе: те, кто строит и держит крыши, или те, кто читает о них в книгах.

— Миша, ты путаешь понятия, — терпеливо, но с трудом сдерживаясь, объяснял Пан Степан. — Король Данило создал цивилизационный фундамент, государственность! Он Галицко-Волынское княжество вознес на уровень великих держав XIII века! А то, что он город строил — это следствие его геополитической стратегии, а не цель сама по себе. Понимаешь? Стратегии!

— Стратегия... хренятия! — махнул рукой дядя Миша. — Ты, Степан, в жизни ни одной балки не положил, ни одного листа шифера не прибил, а туда же — в историки лезешь! Государство — это что? Это крыша над головой, чтобы дождь не лил и враг не наглел. Вот Данило — он и есть настоящий мужик, настоящий мастер-кровельщик своего времени. А ты — теоретик!

Пан Степан побагровел. — Теоретик?! Я тридцать лет изучаю архивы! Я восстанавливаю историю Львова по крупицам! А ты... ты просто пьяный пролетарий, который возомнил себя экспертом по Средневековью!

— А ты... ты... — запнулся дядя Миша, не находя аргументов. Он вдруг сник, выпил остатки водки и сказал с горечью: — Вот ты говоришь, дипломат, король... А я вот вчера латал крышу на доме номер двенадцать по улице Армянской. Австрийскую черепицу менял на советский рубероид. Так вот, под черепицей этой я нашел кирпич с клеймом XV века. И знаешь, Степан, я подумал: кто тот мастер, который этот кирпич клал? Он тоже строил, тоже хотел, чтобы его работа стояла вечно. И король Данило хотел того же. Так что все мы, кто строители — хоть в XIII веке, хоть в XX, — мы и есть настоящая история. А ваши короли — это только вывеска.

В закусочной наступила тишина. Даже баба Сима перестала греметь алюминиевой посудой. Спор о короле Даниле перерос в философский диспут о смысле человеческого труда и о том, что остается после нас.

Пан Степан посмотрел на дядю Мишу новым взглядом. В глазах пьяного кровельщика он вдруг увидел ту же искреннюю любовь к Львову, к его камням, к его истории, которая жила в нём самом.

— Ты знаешь, Миша, — сказал наконец краевед, снимая очки и протирая их платком, — а ведь ты прав. История — это не только короли и битвы. Это еще и тот безымянный мастер XV века, и кирпич, который ты держал в руках. И король Данило, который это всё начал. В этом смысле мы с тобой коллеги. Только ты строишь для современников, а я — для потомков. Давай выпьем за это.

Баба Сима молча налила им еще по пятьдесят. Они выпили — каждый за свою правду. И под портретом Юры Гагарина в «Утре нашей Родины» в тот вечер воцарилось перемирие между историей и современностью, между теорией и практикой, между краеведом и кровельщиком. И все поняли: в этом городе, где каждый камень дышит вечностью, все мы — строители, все мы — прорабы, все мы — часть одной великой, запутанной, но бесконечно душевной истории.

Новелла 7. Студенческие набеги (1976–1978)

Поколение политехников и мединститутов, открывающее для себя маргинальный романтизм.

Подновелла 1. «Сессия перед рассветом». Студенты-медики учат анатомию по плакатам, сбежав в «Утро нашей Родины» сразу после бессонной ночи.

На дворе стоял 1975 год. Эпоха застоя казалась незыблемой, как гранитные львы на Ратуше, но во Львове, городе студентов и старых камней, подспудно бурлила иная жизнь. Это было время «поколения джинсов и битлов», детей инженеров и врачей, которые искали свой путь между официальной идеологией и маргинальной романтикой улиц.

«Утро нашей Родины» на площади Соборной, с её сизым чадом, запахом денатурата и кильки в томате, стала для этой молодежи не просто «мордовней», а своеобразным клубом, где можно было почувствовать пульс настоящего города, скрытый от глаз партийных функционеров.

В то промозглое ноябрьское утро, ровно в шесть часов, когда баба Сима открыла дверь, в закусочную ворвалась компания из четырех студентов-медиков. Они выглядели как привидения: бледные, с синими кругами под глазами, в помятых белых халатах, надетых поверх гражданской одежды, с огромными кожаными портфелями, видавшими виды. У них была «сессия перед рассветом». Всю ночь они зубрили анатомию в библиотеке Мединститута, пытаясь запомнить все отростки клиновидной кости и ход ветвей тройничного нерва.

Мозг отказывался воспринимать латынь, а желудки требовали немедленного спасения. Они сбежали из библиотеки, чтобы выпить горячего чаю и... продолжить зубрежку в более «аутентичной» обстановке.

Студенты заняли два сдвинутых высоких столика у окна. Баба Сима, привыкшая к самым разным клиентам, молча поставила перед ними четыре граненых стакана с кипятком и тарелку с бутербродами.

Один из студентов, Игорь, самый бойкий, достал из портфеля не конспект, а свернутый в рулон анатомический атлас — раритетное, довоенное издание, переданное ему дедом-хирургом. Он расстелил его прямо на липком от пролитого портвейна столике. Рядом с алюминиевой вилкой и недопитым чаем оказалась цветная иллюстрация с изображением черепа в разрезе.

— Так, коллеги, — начал Игорь усталым, но торжественным голосом, тыкая пальцем в изображение. — Pars petrosa ossis temporalis... Каменистая часть височной кости. Через неё, напоминаю, проходит canalis caroticus и... мать его... canalis facialis. Что там выходит?

— Nerva facialis, chorda tympani... — пробормотала Света, единственная девушка в компании, массируя виски. — Я больше не могу. У меня всё плывет перед глазами. Вместо черепа я вижу бабу Симу в профиль.

— Не отчаивайся, Светик, — подбодрил её второй студент, молчаливый Андрей, наливая в чай бальзам из припасенного пузырька (это был их секретный «студенческий бальзам» для повышения тонуса). — Выпьем за успех безнадежного дела.

Они выпили чай с бальзамом. Стул под Андреем скрипнул, привлекая внимание Толика-Кривого, который допивал своё пиво в дальнем углу. Толик посмотрел на студентов, на плакат с черепом и усмехнулся:

— Эй, доктора! Вы чего это тут, покойников поминаете с утра пораньше? Не рановато ли?

— Мы не поминаем, мы учим, уважаемый, — не растерялся Игорь. — Анатомия — царица наук! Без неё хирург — что дворник без метлы.

— Ну-ну, — хмыкнул Толик. — Смотрите, чтобы вас самих потом не «изучили».

Закусочная загудела. Грузчики с Галицкого базара, заходившие на первую, с удивлением косились на студентов, склонившихся над атласом рядом с гранеными стаканами. Но это не вызывало отторжения. Наоборот, в этом странном месте, где царили свои, никем неписаные законы, студенты в белых халатах, зубрящие латынь под портретом Гагарина, стали частью «маргинального романтизма». Это было поколение, которое открывало для себя, что жизнь — это не только учебники, но и вот этот сизый чад, эти люди с их сложными судьбами, этот дешёвый чай с бальзамом.

Студенты просидели до восьми утра. Они выучили височную кость, обсудили клинические случаи из практики деда Игоря и, немного согревшись и придя в себя, свернули атлас и пошли в институт, навстречу экзамену.

Когда они выходили, баба Сима крикнула им вслед: — Счастливо, эскулапы! Чтобы сдали на «отлично»! И приходите еще, у меня завтра свежая килька будет!

Они улыбнулись в ответ. Этот визит в «Утро нашей Родины» перед рассветом стал для них своего рода посвящением, первым шагом в мир, где врачи должны знать не только анатомию, но и человеческую жизнь во всех её проявлениях. И эта «сессия в мордовне» запомнилась им лучше, чем все лекции вместе взятые. Это была романтика их поколения — романтика поиска истины и свободы в самых неожиданных местах Львова эпохи застоя.

Подновелла 2. «Стипендия ушла в туман». Как стипендия в 40 рублей испарялась за полчаса в компании колоритных базарных философов.

На дворе стоял 1976 год. Брежневский застой вошел в свою самую зрелую, бархатную фазу. Во Львове, городе контрастов и старых традиций, жизнь текла размеренно, но для студентов Львовского политехнического института этот день был особенным. Это был день «Ч» — день выплаты стипендии.

Студент третьего курса радиотехнического факультета Слава, по прозвищу «Кулибин», получил свои законные сорок рублей. Это были огромные деньги. На них можно было месяц питаться в студенческой столовой, купить пластинку «Deep Purple» у фарцовщиков (правда, с рук и запиленную), или... за полчаса спустить всё в «Утре нашей Родины». Слава выбрал последнее.

Это был его обряд инициации. Он зашел в закусочную ровно в семь утра, сразу после получения денег, чувствуя себя миллионером. На нем были клешеные джинсы (настоящие, польские!), вельветовая куртка и значок «Политехник».

Закусочная на площади Соборной встретила его привычным сизым чадом, запахом махорки, перегара и кислой капусты. У стойки, как всегда, стояла монументальная баба Сима.

Слава подошел к стойке и с небрежным видом положил на нее хрустящую десятирублевую купюру. — Сима, душа моя! — громко произнес он, подражая голосу цыганского барона из услышанной накануне байки. — Мне «Столичной»! И бутербродов. Нет, не с килькой. С селедкой! И еще... вон тем мужикам у окна плесни! Гуляем!

Мужики у окна, компания колоритных базарных философов и вечных грузчиков, вздрогнули от неожиданности. Среди них выделялся старый грузчик дядя Вася и местный философ-алкоголик Миша-Художник.

Баба Сима молча приняла деньги и выполнила заказ. Слава, гордый собой, направился к их столику.

— Приветствую, отцы демократии! — сказал он, присаживаясь на свободный стул. — Студент «Кулибин». Угощаю! За успех нашего безнадежного дела!

Дядя Вася посмотрел на него с уважением, но с сомнением: — Студент? А не рановато ли тебе, мил человек, с утра пораньше портвейн глушить? Чай, не сессия.

— Стипендия, дядь Вась! — рассмеялся Слава. — Сегодня получил. Сорок целковых! Грех не отметить.

Миша-Художник, человек с интеллигентным лицом и вечно красным носом, поднял граненый стакан: — Ну, за науку, юноша! За познание жизни в её истинном, а не университетском свете. Ты вступил на путь, с которого нет возврата. «Утро нашей Родины» — это не просто кабак, это университет жизни. Здесь, за этим липким столиком, ты узнаешь больше, чем за пять лет в своей Политехнике.

Они выпили. Слава закусил селедкой. Она показалась ему амброзией. Разговор завязался. Миша-Художник читал стихи Бродского (шепотом), дядя Вася рассказывал байки о том, как он воровал арбузы на Галицком базаре еще до войны, а третий собутыльник, молчаливый дворник Федор, просто кивал головой.

Слава чувствовал себя своим. Он заказывал еще и еще. «Столичная» сменялась «рыжим» портвейном из секретного графина тети Симы. Деньги, казавшиеся бесконечными, начали таять.

Слава с удивлением обнаружил, что его «десятка» превратилась в «пятерку», а потом в мелочь. Но останавливаться было нельзя. Это было дело чести.

— Сима! — крикнул он в очередной раз, уже заплетающимся языком. — Еще поллитру! И огурчиков!

Через полчаса, когда на столе стояла третья пустая бутылка, а бутерброды с селедкой были съедены, Слава полез в карман вельветовой куртки. Карманы были пусты. Сорок рублей, его месячное состояние, испарились в сизом тумане закусочной, растворились в граненых стаканах и в философских беседах о смысле жизни.

Он сидел за столиком, ошарашенный, пьяный, счастливый и... совершенно без копейки в кармане.

— Ну что, студент, — усмехнулся Миша-Художник, похлопав его по плечу. — Стипендия ушла в туман. Но ты приобрел бесценный опыт. Ты стал настоящим львовянином.

— И что теперь? — прошептал Слава. — Мне ехать в общагу на трамвае не на что.

Баба Сима вышла из-за стойки. Она подошла к их столику, молча поставила перед Славой тарелку с горячим перловым супом и кусок хлеба.

— Ешь, «миллионер», — проворчала она. — И не благодари. У меня сегодня добрая душа. А в следующий раз, если еще раз принесешь стипендию и спустишь её за полчаса, я тебя веником отсюда выгоню. Понял?

Слава съел суп. Он был горячим и вкусным. Дядя Вася положил на стол мятый рубль: — На вот, студент. На трамвай. Доедешь до общаги, поспишь, а завтра... завтра начнется новая жизнь. И новая стипендия.

Слава вышел из «Утра нашей Родины» в восемь утра. Шел дождь. Площадь Соборная была окутана туманом, сквозь который пробивались огни трамваев. В кармане лежал рубль дяди Васи. В голове шумела водка, а в душе было странное чувство — смесь горечи от потери денег и пьянящей свободы.

Это было его посвящение в львовскую богемную жизнь. Стипендия в сорок рублей испарилась за полчаса, но взамен он получил нечто большее — ощущение причастности к этому странному, опасному, но бесконечно душевному миру, который крутился вокруг закусочной под портретом Гагарина. И он знал, что вернется сюда снова, как только получит новую стипендию. Потому что «Утро нашей Родины» было его университетом, а его диплом был самым настоящим — дипломом жизни в эпоху застоя.

Подновелла 3. «Экзамен по философии». Спор студента-марксиста с неформальным лидером уличных фарцовщиков о природе капитала.

На дворе стоял 1977 год. Брежневский застой достиг своего апогея: стабильность была железобетонной, а вера в скорый коммунизм — вялой, как осенний лист. Но в «Утре нашей Родины» на площади Соборной кипели нешуточные страсти, замешанные на гремучей смеси дешевого портвейна и «чистой» идеологии.

В то утро у высокого столика у окна, прямо под портретом Юры Гагарина, сошлись в смертельной схватке два мира. Первый — студент-философ ЛГУ (Львовского государственного университета) Олег. На нем был безупречный вельветовый пиджак, очки в роговой оправе, а в голове — «Капитал» Карла Маркса и «Манифест Коммунистической партии», которые он цитировал без запинки. Ему предстоял экзамен по «Историческому материализму», и он пришел сюда, в сизый чад закусочной, чтобы «проверить теорию практикой» на местном пролетариате.

Второй — Валера, по прозвищу «Барон», неформальный лидер львовских фарцовщиков и уличных спекулянтов. Валера был одет в дефицитные джинсы «Wrangler», водолазку и кожаную куртку, пахнущую дорогим югославским одеколоном. На его руке сверкали часы «Seiko», а в кармане — пачка «Marlboro». Он был живым воплощением того самого «капитала», который Олег так яростно обличал в своих конспектах.

Олег начал издалека, пытаясь объяснить грузчику дяде Васе и местному алкашу Мише-Художнику, что «товарно-денежные отношения в социалистическом обществе есть пережиток прошлого, который должен быть изжит посредством диктатуры пролетариата».

Валера, который как раз допивал свой коньяк, купленный у тети Симы из-под полы, услышал это и усмехнулся.

— Студент, — сказал он, и его голос, мягкий и вкрадчивый, перекрыл базарный гам. — Ты, я вижу, теоретик. Маркса начитался? Хорошая книга, правильная. Но ты в жизни ничего, кроме стипендии и библиотечной пыли, не видел. А я тебе скажу, как природа капитала устроена на самом деле.

— Как? — запальчиво спросил Олег, поправляя очки. — Через эксплуатацию и прибавочную стоимость, которую вы, спекулянты, присваиваете себе, обманывая честных советских граждан!

— Ха! — рассмеялся Валера. — Эксплуатация... Я даю людям то, чего они хотят, но чего не может дать ваша «родная» советская промышленность. Джинсы, пластинки, хорошие сигареты. Я рискую, я кручусь, я налаживаю связи. Я — двигатель прогресса, студент! А ты со своим Марксом — это тормоз. Капитал — это не просто деньги, это энергия! Это свобода выбора!

— Свобода выбора?! — возмутился Олег. — Свобода выбирать между фасонами джинсов, которые вы воруете из-за границы? Это ложная свобода! Настоящая свобода — это освобождение от оков частной собственности!

— Очнись, студент! — Валера стукнул граненым стаканом по липкому столику. — Капитал — это не оковы, это... как вот этот портвейн. Сначала горчит, а потом вставляет, и мир становится ярче. Ты хочешь, чтобы все ходили в одинаковых серых робах, как этот Федор-дворник? А я хочу, чтобы Федор мог купить себе «Wrangler» и почувствовать себя человеком. И он готов за это переплатить. В этом и есть суть: обмен ценностями.

Завсегдатаи закусочной — грузчики Галицкого базара, вечные дворники, Толик-Кривой и даже Пан Профессор за своим столиком — все замерли, наблюдая за битвой титанов. Это был не просто спор о природе капитала, это был спор о том, как жить: по совести, согласно идеологии, или по законам рынка, которые просачивались сквозь железный занавес.

— Ты извращаешь понятие ценности, Валера! — горячился Олег. — Ценность определяется общественно необходимым трудом, а не тем, сколько Федор готов переплатить за штаны! Ты занимаешься... паразитизмом на теле советской экономики!

— Паразитизмом?! — Валера побагровел. — Да я плачу больше налогов государству в виде ваших «березок» и спекуляций, чем ты за всю жизнь заработаешь своей философией! Я создаю спрос, я удовлетворяю потребности! Капитал — это то, что заставляет мир крутиться, студент. А твоя партия только и может, что говорить о светлом будущем, которое всё никак не наступит.

В закусочной наступила тишина. Даже баба Сима перестала греметь алюминиевой посудой. Спор о природе капитала перерос в философский диспут о смысле жизни и о том, кто настоящий хозяин в этом мире — идеология или энергия, свобода или равенство, Маркс или... «Wrangler».

Олег замолчал, снял очки, протер их платком. Он понял, что его аргументы, вычитанные из «Капитала», разбиваются о стену прагматичной, жесткой, но по-своему честной реальности, которую представлял Валера.

— Ты прав в одном, Валера, — сказал наконец студент тихо. — Капитал — это энергия. Но это энергия, направленная не на созидание, а на разрушение основ нашего общества. Ты — симптом болезни, которую мы, марксисты, должны вылечить.

— Ну-ну, лечитесь, — усмехнулся Валера, похлопав себя по карману с пачкой «Marlboro». — А я пока пойду заработаю свой «капитал». И не забудь подготовиться к экзамену. Удачи, философ!

Валера допил коньяк, оставил щедрые чаевые бабе Симе и вышел из закусочной, оставив после себя запах дорогого одеколона и ощущение того, что мир стал сложнее, чем казалось в учебниках. Олег остался за столиком, глядя на конспект «Капитала». Он понимал, что этот спор с неформальным лидером фарцовщиков стал для него самым настоящим экзаменом по философии — экзаменом, который он сдал, но... не на «отлично». И под портретом Юры Гагарина в «Утре нашей Родины» в тот вечер стало ясно: эпоха застоя дала трещину, сквозь которую пробивался новый, странный и пугающий свет. И этот свет был энергией капитала, который начинал жить своей собственной жизнью.

Новелла 8. Лица эпохи (1979–1981)

Галерея постоянных персонажей, без которых невозможно представить львовский быт тех лет.

Подновелла 1. «Однорукий художник». Человек в брезентовом плаще, который за стакан сухого вина рисовал углем портреты посетителей на серых салфетках.

На дворе стоял 1978 год. Брежневский застой во Львове напоминал старое, доброе вино — густое, немного с кислинкой, но пьянящее своей стабильностью. В «Утре нашей Родины» на площади Соборной всё шло своим чередом: грузчики опохмелялись с шести утра, студенты прогуливали пары, а фарцовщики проворачивали свои дела.

Но в семь утра, ровно после первой волны, в дверях закусочной появлялся ОН. Это был художник. Он был молчалив, угрюм и... однорук. Правый рукав его поношенного, выцветшего брезентового плаща был аккуратно заправлен в карман. Левая рука, жилистая и сильная, сжимала видавший виды этюдник. Все звали его просто — Художник. Никто не знал его имени, откуда он взялся и где потерял руку — поговаривали, что еще в войну, под Бродами.

Художник занимал свой «пост» у высокого столика в углу, там, где свет из окна падал лучше всего. Он не заказывал водку или пиво. Он заказывал стакан сухого «рыжего» вина, которое баба Сима, монументальная буфетчица, держала специально для него под прилавком. Это вино было кислым, как уксус, но Художник пил его медленно, смакуя, словно дорогой коньяк.

Затем он доставал из этюдника угольный карандаш и пачку... серых, шершавых столовых салфеток, которые тетя Сима выдавала к бутербродам с килькой. Эти салфетки были его холстом.

Его «рабочий процесс» был завораживающим зрелищем. Он пристально смотрел на выбранного посетителя — будь то грузчик Вася, местный алкаш Миша-Художник, Пан Профессор или заблудившийся студент. Смотрел несколько минут, словно сканируя душу. А потом начинал рисовать.

Левая рука двигалась быстро, уверенно, без единой помарки. Уголь оставлял на серой бумаге точные, экспрессивные штрихи. Спустя десять минут он протягивал салфетку «модели».

Это был не просто портрет. Это была квинтэссенция человека, схваченная в моменте. Грузчик Вася получался на салфетке не просто пьянчугой, а уставшим философом с грустными глазами. Миша-Художник — не алкашом, а трагическим поэтом. Пан Профессор — аристократом духа.

Оплата была фиксированной — стакан сухого вина.

— Вот, — говорил Художник хриплым голосом, отдавая рисунок. — Плата принята.

Как-то раз, в закусочную зашел заезжий московский журналист, искавший «экзотики». Увидев работу Художника, он был поражен и предложил ему сто рублей за портрет (тогда это были огромные деньги) и возможность выставиться в Москве.

Художник посмотрел на москвича, потом на свою недопитую кислятину, потом на серую салфетку в руке грузчика Васи. — Нет, — сказал он тихо. — Москва — это суета. А здесь... здесь правда. Искусство за деньги не продается. Оно обменивается на вино и на жизнь.

Москвич ушел, озадаченный. А Художник остался. Он продолжал рисовать свои шедевры на серых салфетках за стакан сухого «рыжего».

Он стал неотъемлемой частью львовского быта тех лет, безмолвным свидетелем эпохи застоя. Его портреты, хранившиеся в бумажниках, под стеклами буфетов и в студенческих общагах, были свидетельством того, что даже в самые серые времена в этом странном городе, в этой «мордовне» под портретом Гагарина, существовало настоящее, бескомпромиссное искусство. Искусство, которое жило в сизом дыму, пахло килькой и вином, и создавалось одной левой рукой человека в брезентовом плаще.

Подновелла 2. «Капитан дальнего плавания на суше». Бывший моряк, застрявший во Львове из-за несчастной любви и пропивающий воспоминания об океанах.

В галерее постоянных персонажей «Утра нашей Родины» на исходе 1970-х годов, среди ветеранов, студентов и фарцовщиков, особняком стоял Капитан. Он был живым воплощением несбывшейся мечты о воле, застывшим якорем посреди каменных джунглей Львова.

Высокий, широкоплечий мужчина с лицом, выветренным солеными ветрами всех океанов, и пронзительными, выцветшими до синевы глазами, он всегда носил безупречный китель (даже в жару) с золотыми нашивками, давно вышедшими из моды, и фуражку с «крабом», который тускло поблескивал под портретом Гагарина. От него пахло не махоркой и денатуратом, а дорогим табаком «Captain Black», ромом и морской свежестью.

Капитан — его звали Александр Иванович — был легендой Галицкого базара. Говорили, что он ходил на супертанкерах, видел Сингапур и Рио-де-Жанейро, и что у него в каждом порту была жена. Но однажды, в 1976-м, он зашел во Львов в командировку (или на переподготовку) и встретил ЕЁ. Местную красавицу, пани Оксану, работавшую в библиотеке Стефаника. И всё. Море померкло. Он списался на берег, бросил флот и... остался.

Роман длился полгода. А потом пани Оксана ушла к молодому инженеру из Политехники. Для Капитана это стало крушением «Титаника». Он не уехал. Он остался здесь, в городе, где нет моря, но есть память о нём. И эта память жгла его изнутри, как соленая вода рану.

Каждый день, ровно в семь утра, Капитан входил в «Утро нашей Родины». Он двигался медленно, с достоинством человека, привыкшего командовать штормами. Он занимал высокий столик у окна, тот самый, который облюбовал Художник.

Он не пил «симин чай» и не морщился от портвейна. Он заказывал двести грамм армянского коньяка, черный кофе без сахара и... сигареты «Marlboro» (которые покупал у Толика-Кривого). Это был его утренний ритуал «на суше».

Выпив первую рюмку, Капитан начинал говорить. Он говорил не с собутыльниками, а с самим собой, глядя в окно, на серую брусчатку площади Соборной. Но его слушала вся закусочная.

— Тихий океан, господа, — начинал он, и голос его рокотал, как далекий шторм. — Вы не представляете, что это такое. Это бесконечность. Вода до горизонта, и небо, которое падает на тебя ночью. Там, в шторм, ты понимаешь цену жизни. А здесь... здесь болото. Тихая гавань, в которой гниет моя душа.

Он рассказывал о тайфунах в Бенгальском заливе, о северных сияниях в Баренцевом море, о запахе специй в порту Мумбая. Его истории были наполнены экзотикой, романтикой и... бесконечной тоской.

— Оксана... — шептал он иногда, глядя на дно коньячного бокала, будто нашла там ответ на свой вопрос. — Почему? Я ради неё бросил океан. А она... променяла морские дали на панельную двушку на Сыхове.

Баба Сима, монументальная буфетчица, всегда подливала ему коньяка бесплатно, когда видела, что глаза Капитана становятся совсем пустыми. — Пей, Иваныч, — говорила она тихо. — Море далеко, а мы здесь. Коньяк — он лечит, если пить с умом.

Капитан пил. Он пропивал воспоминания об океанах, о штормах и о той единственной любви, которая оказалась сильнее моря, но сломала его на суше. Он стал символом того, что даже в самые застойные времена в этом странном заведении на Соборной площади можно встретить человека, чья жизнь — это готовый роман, трагедия, достойная пера Хемингуэя, разыгрывающаяся за липким столиком под портретом первого космонавта.

Капитан дальнего плавания на суше, застрявший во Львове из-за несчастной любви, был живым памятником тем, кто потерял свой компас в жизни. И в этом была своя, особая, горькая, но бесконечно трогательная изнанка львовского быта тех лет. Он допил свой коньяк, положил на стойку «Marlboro» для Толика-Кривого и вышел в утренний туман площади, капитан без корабля, моряк без океана.

Подновелла 3. «Неутомимый жалобщик». Вечный сутяга дядя Федя, строчащий обличительные фельетоны в горком партии прямо на стойке закусочной.

В галерее постоянных персонажей «Утра нашей Родины» на исходе 1970-х годов, среди пьяных философов, одноруких художников и тоскующих капитанов, особняком стоял дядя Федя. Он был не просто завсегдатаем, он был институтом. Тощим, суетливым старичком в вечном коричневом плаще и неизменной фетровой шляпе, которую он никогда не снимал, даже за едой.

Дядя Федя был «неутомимым жалобщиком». Его миссией, смыслом его жизни и его персональным крестовым походом было обличение. Он обличал всё: неправильный наклон трамвайных рельсов на улице Городоцкой, недовес сливочного масла в гастрономе на площади Рынок, хамство вахтерши в поликлинике и, конечно же, «антисанитарию и спекуляцию» в родной закусочной.

Каждое утро, ровно в 6:00, вместе с первой партией грузчиков, дядя Федя входил в «Утро нашей Родины». Он не заказывал водку или пиво. Он заказывал стакан горячего чая без сахара и... доставал из внутреннего кармана плаща толстую общую тетрадь в клеточку, химический карандаш (который он предварительно слюнявил) и папиросы «Беломорканал».

Заняв свой «штабной» столик у стойки, прямо под портретом Гагарина, дядя Федя разворачивал тетрадь, поправлял очки и начинал писать. Он писал яростно, с нажимом, выводя каллиграфическим, но дрожащим почерком обличительные фельетоны, адресованные в горком партии, в редакцию газеты «Правда» или лично товарищу Щербицкому.

— «Товарищи из горкома! — бормотал он себе под нос, выводя заглавные буквы. — Сигналю вам о вопиющем безобразии...»

Его тетрадь была полна жалоб на то, что в закусочной «Утро нашей Родины» (в просторечии — «мордовне» у Бернардинцев) «сизый чад от махорки разъедает глаза строителям коммунизма», что «бутерброды с килькой намазаны с нарушением технологических карт», и что «буфетчица Сима Ивановна систематически недоливает сто грамм трудящимся, отвлекая их от выполнения пятилетнего плана».

Баба Сима, монументальная буфетчица, относилась к дяде Феде с философским спокойствием. Она знала: Федя — это стихия. — Пиши, Федя, пиши, — ворчала она, протирая стаканы. — Бумага всё стерпит. Глядишь, и до Москвы допишешься. Гран-при получишь.

Дядя Федя не обижался. Он был уверен в своей правоте. Он считал себя санитаром общества, последним бастионом справедливости в эпоху тотального застоя.

— Вы, Сима, смеетесь, — назидательно говорил он, не отрываясь от письма. — А я занимаюсь делом государственной важности. Искореняю мещанство и халатность. Вчера вот отправил сигнал в народный контроль насчет прорванной трубы в подвале. Сегодня приедет комиссия. А вы тут травите народ своими помоями!

Самое удивительное заключалось в том, что... комиссия действительно иногда приезжала. Дядя Федя был занудным, въедливым и неутомимым. Он писал по три жалобы в день. И иногда в горкоме решали, что проще отреагировать на один из его сигналов, чем слушать этот «трубный глас» бесконечно. Тогда в закусочную приходили проверяющие в серых костюмах, баба Сима морщилась, показывала им журналы учета и санитарные книжки, они писали отписку, а дядя Федя... начинал писать новую жалобу, теперь уже на проверяющих, которые «проявили халатность и покрывают коррупцию».

Он стал неотъемлемой частью пейзажа. Подвыпившие грузчики иногда подшучивали над ним: — Эй, Федь! Напиши на меня жалобу, что я много пью и мало работаю. Может, премию дадут за перевыполнение плана по похмелью?

Дядя Федя только презрительно фыркал, закуривал «Беломор» и продолжал строчить: «Сигнализирую о моральном разложении отдельных элементов пролетариата...»

Неутомимый жалобщик дядя Федя был живым воплощением... нет, не абсурда, а особого, брежневского, бюрократического романтизма. В стране, где казалось, что всё решено наверху, этот маленький человек верил в силу слова, написанного химическим карандашом в общей тетради в клеточку. И он искренне пытался сделать мир лучше, по-своему, по-дяди-федински. И «Утро нашей Родины» было его трибуной, его канцелярией и его личным полем боя за справедливость, которая, как он верил, должна восторжествовать. И в этом была своя, особая, застойная душевность. Он допил свой чай, положил тетрадь в плащ, оставил на стойке «сигнал» и вышел в туман площади, чтобы завтра вернуться и начать всё заново.

Новелла 9. Горячий воздух Олимпа (1982–1984)

Слухи, политические анекдоты эпохи смены генсеков, страх и юмор львовских кухне-пивных.

Подновелла 1. «Пять минут до Брежнева». Как слушали трансляцию похорон и съездов по хриплому радиоприемнику «ВЭФ» на стене.

На дворе стоял ноябрь 1982 года. Эпоха «дорогого Леонида Ильича» Брежнева, казавшаяся вечной и незыблемой, как гранитные львы на Ратуше, подошла к концу. В «Утре нашей Родины» на площади Соборной, где время текло по своим, никем неписаным законам, это утро было особенным. Оно пахло не свежей побелкой и килькой, а страхом, водкой и... чем-то новым, смутным и пугающим.

Ровно в семь утра, когда баба Сима, монументальная буфетчица, открыла дверь, в закусочной царила тишина. Обычно здесь стоял гул, мат и звон стаканов. Но в то утро посетители — прокопченные грузчики, местные алкаши и Толик-Кривой, — все стояли молча, глядя на хриплый радиоприемник «ВЭФ-12», прибитый к стене над стойкой, рядом с портретом Юры Гагарина.

Радиоприемник был старым, с выгоревшим зеленым глазком настройки. Из него доносилась траурная музыка — медленные, тягучие звуки виолончели, перемежающиеся торжественным, скорбным голосом диктора Центрального телевидения: — «...и с чувством глубокой скорби... весь советский народ... прощается с верным ленинцем...»

Шла трансляция похорон Леонида Ильича Брежнева с Красной площади.

— Ну всё, отжил свое Ильич, — прошептал старый грузчик дядя Вася, смахивая слезу с усатого лица. — Великий человек был. При нём хоть стабильность была. Водка по три шестьдесят, колбаса по два двадцать. А теперь... что будет?

— А теперь, Вася, будет «пять минут до Брежнева», — усмехнулся Миша-Художник, местный философ-алкоголик, допивавший свой «симин чай». — И не говори, что я тебя не предупреждал.

— Это ты о чём, Миша? — насторожился дядя Вася.

— Анекдот такой есть, — подмигнул Художник. — Политический. Хочешь, расскажу? Только тихо, а то товарищ майор услышит.

Он кивнул на фигуру в штатском, которая сидела за дальним столиком и делала вид, что читает газету «Правда», но внимательно прислушивалась к каждому слову.

— Рассказывай, — махнул рукой грузчик.

— Ну слушай. Брежнев умирает, попадает на тот свет. Встречает его Бог и говорит: «Ну что, Леонид Ильич, заслужил ты покой. Иди в рай. Вот тебе ключ, открывай дверь». Брежнев открывает дверь — а там райские кущи, ангелы поют, солнце светит, всё в мраморе и золоте. Красота! Брежнев поворачивается к Богу и спрашивает: «Господи, а где же партия? Где ЦК? Где политбюро?». Бог вздыхает: «Э-э, Леонид Ильич. Тут тебе не Советский Союз. Тут вам работать надо. А партию мы в ад отправили».

Закусочная на секунду замерла, а потом разразилась сдержанным, нервным хохотом. Даже баба Сима улыбнулась, вытирая руки о фартук. Это был смех сквозь слезы. Смех от страха перед неизвестностью, которая надвигалась из Москвы вместе с новым генсеком, имя которого — Андропов — уже шепотом передавали друг другу.

Трансляция продолжалась. Звук «ВЭФа» хрипел, словно у него самого было похмелье. Диктор начал читать речь нового генсека. Голос был жестким, металлическим.

— Андропов... — пробормотал Толик-Кривой. — КГБ. Это, братцы, не Брежнев. Теперь гайки закрутят. На базаре уже шепчутся, что начнут облавы на спекулянтов и тунеядцев. Сима, плесни «Столичной» для сугреву. Чует мое сердце, не к добру это.

Баба Сима молча налила Толику. — Пей, Толик. И молись, чтобы твой «бизнес» не прикрыли. А то придется тебе, как всем, на завод идти.

— Не пойду! — упрямо сказал Толик. — Я — вольная птица.

В закусочной снова воцарилась тишина. Радио вещало о «продолжении курса партии». В воздухе висело напряжение. Каждый понимал: эпоха «застоя» с её предсказуемостью, коррупцией и «душевностью» заканчивается. Начинается что-то новое, строгое и непонятное. И этот страх перед будущим смешивался в граненых стаканах с горьким вкусом дешевой водки и тоской по ушедшему «дорогому Леониду Ильичу».

Для завсегдатаев «Утра нашей Родины» на площади Соборной в тот ноябрьский день 1982 года этот хриплый радиоприемник «ВЭФ» стал символом конца одной жизни и начала другой — более жесткой, пугающей, но по-своему исторической. И анекдот про «пять минут до Брежнева» стал их, пусть и ироничным, но вполне искренним ответом на этот исторический вызов.

Глава 3

Подновелла 2. «КГБ в штатском». Появление молчаливого посетителя в сером плаще, который заказывает только минералку и внимательно слушает чужие разговоры.

На дворе стоял декабрь 1982 года. Эпоха Юрия Андропова, нового Генерального секретаря ЦК КПСС, бывшего председателя КГБ, только начиналась, но её ледяное дыхание уже ощущалось даже в самых отдаленных уголках Советского Союза. Во Львове, городе с сильными традициями вольнодумства и развитой теневой экономикой, это дыхание превратилось в реальный, осязаемый страх.

В «Утре нашей Родины» на площади Соборной, где царили свои, никем неписаные законы, где пили «симин чай» и разбавленный портвейн, торговали всем — от краденой колбасы до мечты о загранице, — этот страх принял конкретную форму.

Это случилось в дождливое утро вторника. Ровно в 6:30, когда закусочная только открылась и в ней находились лишь пара вечных грузчиков и местный философ-алкоголик Миша-Художник, дверь открылась. Вошел ОН.

Это был мужчина лет сорока, среднего роста, с бледным, «незапоминающимся» лицом, в безупречно чистом, но дешевом сером плаще и серой фетровой шляпе, которую он снял, войдя, и положил на свободный столик у окна. Он не заказал водку или пиво. Он подошел к стойке и сказал глухим, бесцветным голосом: — Стакан минеральной воды. Без газа.

Баба Сима, монументальная буфетчица, знавшая всех и вся, вздрогнула. Она налила минералку, поставила стакан на стойку. Мужчина молча положил рубль (сдачу не взял), взял стакан и направился не к общему высокому столику, а к отдельному маленькому столику в самом темном углу, рядом с батареей.

Он сел, выпрямился, поставил стакан перед собой и... начал слушать.

В закусочной воцарилась гнетущая тишина. Грузчики, обычно громко матерящиеся, замолчали. Толик-Кривой, который как раз собирался предложить кому-то дефицитные польские сигареты, осекся и спрятал пачку в карман. Миша-Художник, допивавший свой «рыжий», посмотрел на незнакомца, побледнел и начал лихорадочно вспоминать, не рассказывал ли он вчера политический анекдот в присутствии стукачей.

Все знали: это «КГБ в штатском». Человек-невидимка, слухач, «уши» системы. Андроповская дисциплина начала действовать.

Незнакомец сидел неподвижно. Он не читал газету «Правда», как это делали для приличия в кино. Он просто смотрел в одну точку, но его уши, казалось, были настроены на улавливание звуков на другом конце зала. В сизом чаду махорки и перегара его присутствие ощущалось, как присутствие удава в клетке с кроликами.

Разговоры стихли. Посетители заходили, брали свой «лечебный чай» или рюмку водки, выпивали молча, закусывали килькой, бросали косой взгляд на угол и быстро уходили. Атмосфера «душевности», которая так ценилась в «Утре нашей Родины», испарилась.

Миша-Художник, не выдержав напряжения, подошел к стойке и шепотом спросил у бабы Симы: — Сима, мать твою... Кто это? Нешто майор? Или... не приведи господи, из «конторы»?

— Цыц, дурак! — прошипела баба Сима, протирая стакан до блеска. — Не знаю. Но чует мое сердце, ничего хорошего он не принесет. Пей свой чай и молчи, если хочешь и дальше торговать своими картинками.

Прошел час. Незнакомец не шелохнулся. Он выпил стакан минералки до дна. Потом встал, поправил плащ, надел серую шляпу, посмотрел тяжелым взглядом на весь зал и вышел.

Только когда дверь за ним закрылась, закусочная выдохнула.

— Ну всё, братцы, — прошептал дядя Вася, старый грузчик. — Началось. Теперь каждого, кто с утра выпьет, будут брать на карандаш. Андроповские методы.

— «Пять минут до Брежнева» закончились, — усмехнулся Миша-Художник, но смех его был нервным. — Настало время «пяти минут до Колымы».

Это появление молчаливого посетителя в сером плаще стало поворотным моментом для «Утра нашей Родины». Страх поселился в этих стенах. Старые ритуалы — душевные разговоры, политические анекдоты, тайные сделки — теперь совершались с оглядкой. Веселый, пьяный, но по-своему честный быт эпохи застоя уступал место холодному, дисциплинированному, андроповскому порядку. И этот молчаливый человек в сером плаще, заказывавший только минералку, стал самым страшным символом этой смены эпох.

На дворе стоял январь 1983 года. Эпоха Андропова набирала обороты: вовсю шли облавы на «летунов» в рабочее время, в кинотеатрах ловили прогульщиков, а в воздухе висел густой, как львовский туман, страх. Но в «Утре нашей Родины» на площади Соборной, несмотря ни на что, жизнь продолжалась, подчиняясь своим, никем неписаным законам.

Главным «товаром» здесь, помимо разбавленного портвейна и бутербродов с килькой, были... слухи и анекдоты. Это было единственное оружие, единственная отдушина и единственная форма политического протеста для разношерстной публики, собиравшейся у стойки бабы Симы.

Это было обычное морозное утро. В очереди за спасительным «симиным чаем» и бутербродами стояли привычные лица: старый грузчик дядя Вася, местный философ Миша-Художник, вечный жалобщик дядя Федя и Толик-Кривой, прислушивающийся к разговорам в надежде на «дело».

Очередь двигалась медленно. Вдруг дверь распахнулась, и в закусочную ввалился запыхавшийся Виталик, студент-политехник, который только что вышел из трамвая на остановке «Университет». Он был красный от мороза и возбуждения.

— Мужики! — громко прошептал он, едва отдышавшись. — Вы слышали? Свежий анекдот! Прямо из трамвая!

Все, включая бабу Симу, замерли. Дядя Федя даже перестал слюнявить химический карандаш над своей общей тетрадью.

— Ну, выкладывай, студент, — ухмыльнулся Миша-Художник. — Если не боишься, что товарищ майор из угла услышит.

Виталик оглянулся на пустой столик у окна (тот самый, где недавно сидел человек в сером плаще, но сегодня место было свободно, что уже было хорошим знаком) и начал:

— Короче, заседание в Кремле. Андропов стучит кулаком по столу и говорит: «Товарищи! Хватит это терпеть! Экономика трещит по швам, народ ропщет. Надо что-то делать! Есть предложения?». Гробовая тишина. Вдруг встает министр сельского хозяйства и робко предлагает: «Юрий Владимирович, а давайте мы... повесим на всех магазинах страны большие красные транспаранты: „ИЗОБИЛИЕ БУДЕТ ЧЕРЕЗ ДВА ГОДА!“». Андропов смотрит на него как на идиота и шипит: «Ты что, спятил? Кто ж нам поверит?». Министр пожимает плечами: «Ну, те, кто не поверит — тем в КГБ. А те, кто поверит — тем в дурдом. А главное — все при деле!».

Закусочная взорвалась тихим, но истерическим хохотом. Дядя Вася грузчик даже поперхнулся чаем.

— Ай да студент! — хлопнул Виталика по плечу Миша-Художник. — Вот это я понимаю, аналитика! В дурдом или в КГБ... другого не дано.

— Это клевета на органы! — заворчал дядя Федя, но глаза его предательски блестели. — Я... я сейчас запишу... то есть, я возмущен!

— Записывай, Федя, записывай, — усмехнулась баба Сима, наливая Виталику стакан чая за счет заведения. — За это в наше время не премию дают, а срок. Но за смелость — уважуха. Пей, студент.

Анекдот начал жить своей жизнью. Через пять минут, когда Виталик допил чай, в закусочную зашла новая партия грузчиков с Галицкого базара.

— Эй, Вася! — окликнул их дядя Вася. — Слышали новость? Изобилие будет через два года!

— В смысле? — удивились те.

— А вот в каком! — и дядя Вася (с цензурными купюрами, но с сохранением сути) пересказал услышанный анекдот.

Через полчаса анекдот ушел «на вынос». Грузчики унесли его на базар, студенты — в общежитие, Толик-Кривой — в пивную на улице Армянской. К обеду анекдот знал весь центр Львова. Он рождался в очереди за килькой, в сизом чаду закусочной, и распространялся со скоростью света, несмотря на андроповские «гайки».

Для завсегдатаев «Утра нашей Родины» это было больше, чем просто юмор. Это была форма самосохранения. В стране, где страх был возведен в ранг государственной политики, этот смех, рождавшийся в очереди, становился тем единственным, что объединяло их и позволяло оставаться людьми, сохранять критический взгляд на мир и... надежду на то, что «изобилие» всё-таки наступит, пусть и не через два года, и не благодаря транспарантам. И анекдот на вынос стал их, пусть и ироничным, но вполне искренним ответом на вызов новой, суровой эпохи.

Новелла 10. Сухой закон и антиалкогольный шторм (1985–1986)

Горбачевская антиалкогольная кампания, конспирация, замена водки на чай и парфюмерию.

Подновелла 1. «Тройной комок». Продажа спиртосодержащих жидкостей из-под полы и изобретение новых рецептов выживания.

На дворе стоял май 1985 года. Эпоха похорон генсеков закончилась, и началась новая, странная и трезвая эра — эра Михаила Горбачева и его «сухого закона». Во Львове, как и по всему Советскому Союзу, эта кампания ударила по самому больному — по устоявшимся ритуалам и привычкам.

В «Утре нашей Родины» на площади Соборной, где десятилетиями с шести утра звенели граненые стаканы, теперь царила гнетущая, непривычная тишина. Водки не было. Исчез и «симин лечебный чай» (разбавленный портвейн), и пиво из бочек. На прилавке стояли батареи трехлитровых банок с березовым соком и томатной пастой, а в меню красовались гордые надписи: «Чай индийский», «Кофейный напиток „Львовский“» и «Шиповниковый отвар».

Пролетариат и базарный люд, заходившие по привычке опохмелиться, смотрели на это великолепие с немым ужасом.

Главной героиней, верховной жрицей нового, подпольного «алкогольного культа» стала монументальная буфетчица тетя Сима. Ей пришлось переквалифицироваться из алхимика, разбавляющего портвейн, в аптекаря-конспиратора.

Ровно в семь утра, после первой смены грузчиков Галицкого базара, у входа в закусочную образовалась странная очередь. В ней стояли ветеран дядя Вася с трясущимися руками, философ Миша-Художник и Толик-Кривой, потерявший свой «бизнес» на польских сигаретах, которые теперь тоже стали дефицитом.

Они заходили по одному, с виноватым видом.

— Сима, — шептал дядя Вася, протягивая трешку. — Есть чего... для сугреву? Помираю, мочи нет. Партия велела быть трезвым, а организм протестует.

Тетя Сима, оглянувшись на дверь (не зашел ли какой проверяющий или дружинник), ныряла под прилавок. Она возвращалась с... флаконом одеколона. Но не простого. Это был культовый, легендарный «Тройной». В народе его называли «Тройной комок» — по ассоциации с комом в горле от его ядреного аромата и вкуса.

— Вот, Вася, — говорила Сима шепотом, словно передавала секретные чертежи. — Последний ящик урвала в «Галантерее» по блату. Бери, пока горячее. Цена — три рубля шестьдесят копеек, как за «Столичную» раньше.

Дядя Вася с благоговением забирал флакон с этикеткой, на которой красовались три звезды. Он выходил в подсобку, где его ждали собутыльники. Там начиналось священнодействие — «изобретение рецептов выживания».

Ритуал был отработан до автоматизма. Стекло резалось, жидкость сливалась в граненые стаканы. Но пить чистый «Тройной» было невозможно — вкус был непереносимой смесью эфирных масел и спирта.

— Миша, тащи рассол! — командовал дядя Вася.

В ход шли остатки рассола из-под квашеной капусты, которые тетя Сима держала «для своих». Но лучшим средством была... томатная паста.

Миша-Художник, как главный эстет компании, смешивал одеколон с томатной пастой в пропорции один к трем, добавлял соль и черный перец. Получалась густая, жуткого оранжево-коричневого цвета бурда, отдающая хвоей и помидорами.

— Товарищи! — провозглашал Миша, поднимая мутный стакан. — За здоровье Михаила Сергеевича! Чтобы он был здоров и счастлив, а мы — нет. Пьем «Кровавую Мэри» по-ленинградски... то есть, по-львовски. «Тройной комок»! Поехали!

Они выпивали залпом, морщась, закусывали бутербродом с килькой (которая теперь стала главной закуской под всё — от чая до одеколона). И через пять минут их лица расплывались в блаженных улыбках. «Тройной» делал свое дело — он бил в голову, вызывал галлюцинации и... дарил забвение.

Закусочная наполнилась запахом лаванды, бергамота и... перегара. Тетя Сима продавала из-под полы не только одеколон, но и «Ландыш», и «Гвоздику», и даже жидкость для мытья окон «Секунда» (которую особо отчаянные фильтровали через хлебный мякиш).

Это было время конспирации. Когда в закусочную заходила милиция или дружинники, тетя Сима мгновенно прятала одеколон, и на стойке появлялись чашки с горячим шиповниковым отваром.

— Что пьем, товарищи? — спрашивал дружинник, подозрительно принюхиваясь к странному цветочно-фруктовому аромату в зале.

— Витаминный отвар, товарищ сержант! — бодро отвечала Сима. — Для поднятия тонуса строителей коммунизма в условиях трезвости. Угощайтесь!

Дружинники морщились, пили отвар и уходили, ничего не подозревая.

А «Тройной комок» продолжал свое победное шествие. Он стал символом сопротивления абсурдной кампании, проявлением народной смекалки и... трагедии целого поколения, которое заставляли силой быть трезвым. В «Утре нашей Родины» жизнь продолжалась, но теперь она пахла не махоркой и водкой, а дешевым одеколоном и отчаянием, замаскированным под томатный рассол. И этот запах въелся в стены старого львовского дома № 14 навсегда.

Подновелла 2. «Безалкогольный бунт». Забастовка завсегдатаев, требующих вернуть пиво вместо томатного сока и кефира.

На дворе стоял июль 1986 года. Горбачевская антиалкогольная кампания вошла в свою самую фанатичную и абсурдную фазу. Во Львове, городе с глубокими традициями пивоварения и умением красиво отдыхать, «сухой закон» воспринимался как личное оскорбление и покушение на основы бытия.

В «Утре нашей Родины» на площади Соборной царила атмосфера траурного митинга, перерастающего в стихийный бунт. Знаменитые пивные краны, из которых десятилетиями лилось «Жигулевское», были опломбированы толстой суровой ниткой с красной печатью, похожей на похоронную ленту. Холодильники, где раньше хранились батареи «Столичной» и «Агдама», были забиты рядами трехлитровых банок с томатным и березовым соком, кефиром в бутылках с зеленой фольгой и... бутылками с минеральной водой «Куяльник», которая отпускалась строго по одной в руки.

Монументальная буфетчица тетя Сима, осунувшаяся и злая, стояла за стойкой, словно надзиратель в исправительно-трудовом учреждении для трезвенников.

Ровно в семь утра, когда обычно у стойки выстраивалась очередь за «первой», в закусочную вошла делегация завсегдатаев. Это были старый грузчик дядя Вася, философ-алкоголик Миша-Художник, вечный жалобщик дядя Федя (который теперь жаловался на отсутствие пива) и Толик-Кривой.

Они молча подошли к стойке. Дядя Вася положил на нее пустой граненый стакан.

— Сима, — сказал он глухим, угрожающим голосом, — мы требуем объяснений. Где пиво? Где, я спрашиваю, пенный напиток, положенный трудящемуся классу после тяжелой смены на Галицком базаре?

Тетя Сима скрестила руки на груди. — Вася, ты с луны свалился? Постановление ЦК от восемьдесят пятого года. Борьба с пьянством — дело всенародное. Пейте сок. Кефир полезен для печени. Томатный сок с солью — отличный витаминный коктейль.

— Витаминный коктейль... — передразнил её Миша-Художник. — Сима, душа моя, ты же знаешь: душа просит полёта, а не... брожения в желудке. Мы, строители коммунизма, требуем пива! Настоящего, разливного, с кислинкой! А не этой вашей томатной бурды, от которой потом изжога и... партийное сознание мутится.

— Бунт на корабле? — усмехнулась тетя Сима, но в глазах её мелькнула тревога. — Смотрите, товарищи, доиграетесь. Вызову дружинников, закроют вашу «малину» к чертовой матери.

— А мы не уйдем! — неожиданно твердо заявил дядя Федя, который обычно только писал доносы, но сейчас чувствовал солидарность с массами. — Мы объявляем безалкогольную забастовку! Мы будем стоять здесь до тех пор, пока... пока этот кран не откроется!

К «бунту» начали присоединяться другие посетители. Закусочная гудела. Люди подходили к стойке, стучали пустыми стаканами и скандировали: — Пи-во! Пи-во! Пи-во!

Тетя Сима растерялась. Она попыталась налить стакан кефира самому активному грузчику, но тот оттолкнул его. — Сама пей свой кефир, Сима! Нам нужна горечь! Нам нужна пена! Нам нужна жизнь!

Атмосфера накалялась. Это был не политический протест, а бунт за право на маленькую человеческую радость в эпоху тотального запрета. Тетя Сима поняла, что пахнет жареным. Если сейчас нагрянет патруль (а они часто заходили проверить «Утро» на предмет трезвости), то виноватой окажется она.

— Тише, окаянные! — закричала она, перекрывая гул. — Погубите и себя, и меня! Ладно... будет вам «пиво». Только тихо.

Она нырнула под прилавок и достала... сифон с газированной водой. И бутылку... темного кваса, который она держала для окрошки. Она ловко смешала газировку с квасом в пропорции, добавила щепотку соли и... немного жженого сахара для цвета.

Она налила пять граненых стаканов этой бурды. Жидкость была темно-коричневой, с небольшой, быстро опадающей пеной.

— Вот, — сказала она заговорщическим шепотом, ставя стаканы на стойку. — Фирменный коктейль «Трезвость». Называется «Балтийский шторм». Пейте и молчите.

Дядя Вася с сомнением посмотрел на стакан. — Сима, ты нас обманываешь. Это же квас с газировкой. Это детский сад.

— Пей, Вася! — подмигнул Миша-Художник, пробуя напиток. — Квас бодрит, газировка щиплет, соль заменяет воблу. Вкусно и... главное, безалкогольно! Товарищи, «Балтийский шторм» — это наш ответ на абсурд! За пиво, которого нет, но которое живет в наших сердцах!

Они выпили. Напиток был кисло-сладким, отдавал хлебом и солью. Конечно, это был не пиво, но в нём было главное — иллюзия праздника, общая тайна и сопротивление.

Завсегдатаи выпили по второму стакану «Балтийского шторма». Настроение в закусочной немного улучшилось. Бунт был подавлен... с помощью кваса с газировкой. Но это было пиррова победа «сухого закона».

Дядя Вася, допив стакан, сказал тете Симе: — Сима, ты, конечно, мастер на все руки. Но знай: это временное перемирие. Мы будем ждать. Когда-нибудь этот кран снова откроется. А пока... пока будем топить горе в томатном соке. Но мы вернемся!

«Безалкогольный бунт» закончился, но он показал, что даже в самые трезвые времена дух свободы и любви к пиву в «Утре нашей Родины» неистребим. И что монументальная буфетчица тетя Сима всегда найдет способ накормить, напоить... и обмануть систему, чтобы сохранить в этих стенах жизнь и душевность.На дворе стоял август 1987 года. Горбачевская «перестройка» набирала ход, но вместе с ней набирала обороты и абсурдность «сухого закона». Во Львове, где пиво было частью городской культуры, его исчезновение из продажи воспринималось как катастрофа.

В «Утре нашей Родины» на площади Соборной атмосфера была накалена до предела. Пивные краны давно покрылись пылью, а тетя Сима, монументальная буфетчица, с олимпийским спокойствием выставляла на прилавок батареи кефира в бутылках с зеленой фольгой и трехлитровых банок с яблочным соком.

Пролетариат и базарный люд, заходившие по привычке опохмелиться или пропустить кружечку-другую после смены, смотрели на это безалкогольное изобилие с немым ужасом и растущей яростью.

Это было обычное дождливое утро. У прилавка собралась группа завсегдатаев: старый грузчик дядя Вася, философ Миша-Художник, вечный жалобщик дядя Федя и Толик-Кривой. Они стояли молча, глядя на пустые пивные бокалы, которые тетя Сима демонстративно убрала подальше.

— Сима, — наконец нарушил молчание дядя Вася, и голос его дрожал от негодования. — Мы требуем вернуть пиво. Народ устал. Мы строим социализм на трезвую голову, а голова от этого трещит по швам. Кефир — это для детей и язвенников. Нам нужен хмель!

Тетя Сима, протирающая стаканы (теперь для сока), вздохнула: — Вася, не начинай. Ты же знаешь — приказ сверху. Борьба с пьянством. Вчера вот дружинники заходили, проверяли. Чуть не оштрафовали за то, что от меня пахнет... валерьянкой. Пейте яблочный сок, он полезный.

— Яблочный сок... — презрительно фыркнул Миша-Художник. — Сима, ты же художник по натуре, неужели ты не понимаешь разницы между божественным нектаром и этой... кислой мочой? Мы объявляем бессрочную забастовку! Мы будем стоять здесь, у прилавка, и требовать вернуть пиво. Это наш, понимаешь, экзистенциальный выбор!

К забастовке присоединились другие посетители. Закусочная загудела. Люди скандировали: — Пи-во! Пи-во! Пи-во!

Тетя Сима испугалась. Если сейчас зайдет патруль, то бунт обернется для неё большими неприятностями. Она попыталась успокоить толпу: — Тише, окаянные! Вы же взрослые люди! Ну, нету пива, что я могу сделать? Хотите... — она оглянулась, — хотите, я вам сделаю «ерша» по-горбачевски?

Все затихли. — Это как? — подозрительно спросил Толик-Кривой.

— Берем бутылку «Жигулевского»... — начала тетя Сима шепотом. — Откуда? — удивился дядя Вася. — Из-под полы! — перебила она. — Есть у меня одна заначка, для особо уважаемых людей. Так вот, берем «Жигулевское» и... разбавляем его наполовину... кефиром. Получается «Белый медведь». Пенится, вкус странный, но вставляет и витамины есть.

В закусочной наступила тишина. Завсегдатаи переваривали услышанное.

— Сима... — с горечью сказал Миша-Художник. — Ты предлагаешь нам осквернить святыню? Смешать пиво с кефиром? Это же... это же кощунство! Это предательство идеалов пивоварения! Мы требуем чистого продукта!

— Ну, как хотите, — пожала плечами тетя Сима и спрятала бутылку пива обратно под прилавок. — Пейте кефир.

Наступило гнетущее молчание. Забастовка провалилась, но не из-за страха, а из-за отвращения к предложенному «ершу».

Дядя Вася грустно посмотрел на банку яблочного сока. — Ладно, Сима, — сказал он вздыхая. — Наливай свой сок. Но знай, что это... это временное поражение пивного фронта. Мы еще поборемся. Кефир — это не наш выбор.

Он выпил стакан яблочного сока, скривился, словно выпил уксуса, и вышел из закусочной. За ним потянулись остальные. Закусочная опустела.

Тетя Сима осталась одна среди банок с соком и бутылок с кефиром. Она понимала, что этот «безалкогольный бунт» — лишь начало конца. Народ не обманешь соком. И она знала, что скоро, очень скоро, этот сизый чад снова наполнится запахом настоящего пива, потому что львовский пролетариат невозможно заставить пить кефир вечно. Но пока... пока царила абсурдная трезвость.

Подновелла 3. «Тайная вечеря в подсобке». Как преданное ядро клиентов нашло способ отмечать праздники в закрытом помещении под звуки выключенного радио.

На дворе стоял ноябрь 1987 года. Горбачевская антиалкогольная кампания превратила «Утро нашей Родины» на площади Соборной в филиал аптеки. Пивные краны были опломбированы, витрины заставлены кефиром и березовым соком, а в воздухе, вместо привычного чада махорки, витал стойкий аромат валерьяны и одеколона «Тройной», который тетя Сима отпускала «для наружного применения» проверенным людям.

Но приближался праздник — 7 ноября, День Великой Октябрьской социалистической революции. Для преданного ядра завсегдатаев: старого грузчика дяди Васи, философа Миши-Художника, вечного жалобщика дяди Федя и Толика-Кривого — это был не просто праздник, а повод для «тайной вечери». Отмечать его в трезвости, под портретом Гагарина, было равносильно предательству идеалов пролетариата.

Ритуал конспирации был разработан тетей Симой до мелочей.

Ровно в шесть часов вечера, когда официальная закусочная уже закрылась, а на площади дежурили дружинники, в служебный вход вошли «апостолы». Они принесли с собой «контрабанду»: кто-то достал бутылку самогона (купленную втридорога у бабки на базаре), кто-то — банку шпрот, кто-то — буханку черного хлеба. Тетя Сима выставила из-под прилавка маринованные грибы и сало.

Собрались в тесной подсобке, где обычно хранились ящики с килькой и ведра с картошкой. Здесь пахло сыростью, луком и... надеждой.

Главным элементом конспирации было радио. Точнее, выключенный радиоприемник «Спидола», стоявший на столе.

— Товарищи! — торжественно провозгласила тетя Сима, разливая мутную жидкость по граненым стаканам, которые она предусмотрительно принесла из дома. — За праздник! Чтобы мы жили, а они... ну, вы знаете, кто... чтобы они были здоровы, но трезвы. А мы — нет.

— Поехали! — поддержал дядя Вася, вытирая усы.

Они выпили. Закусили салом и шпротами. Стало тепло и хорошо. Душевность, изгнанная из основного зала «сухим законом», вернулась сюда, в подсобку.

— А теперь, — сказал Миша-Художник, — самое главное. Чтобы никто не догадался. Музыка!

Он подошел к радиоприемнику «Спидола», сделал вид, что крутит ручку настройки, но... не включил его в розетку. Из динамика не доносилось ни звука.

— Что, Миша, опять «Радио Свобода» ловишь? — усмехнулся Толик-Кривой.

— Нет, Толик, — подмигнул Миша. — Я ловлю... эхо революции. Исполняется «Варшавянка»!

И он... запел. Тихо, вполголоса, но с чувством. — «Вихри враждебные веют над нами...»

Дядя Вася подхватил бас. Тетя Сима присоединилась высоким, но сильным голосом. Даже дядя Федя, обычно ворчавший, затянул: — «...В бой роковой мы вступили с врагами...»

Они пели революционные песни, советские марши, даже «Интернационал» — шепотом, под звуки выключенного радио. Это был их «безалкогольный» протест, их «тайная вечеря» в эпоху тотального запрета. Они пели о свободе, о братстве, о справедливости — о том, чего не было в их жизни, но что жило в их сердцах, согретых самогоном и общим горем.

Для дружинников, проходивших мимо служебного входа, в подсобке стояла тишина. Но для этой компании в тесной комнатке звучал целый оркестр, гремел хор, славящий революцию и их, пусть и странную, но настоящую дружбу.

Когда самогон закончилась, они еще долго сидели в темноте, вспоминали былое и молчали под звуки выключенного радио. Это был 1987 год, время абсурда и надежды. И «тайная вечеря в подсобке» стала для них символом того, что даже в самые темные времена можно найти способ сохранить человеческое лицо, отметить праздник и спеть любимую песню, если есть верные друзья и монументальная буфетчица тетя Сима, которая всегда найдет выход.

Новелла 11. Звуки и ароматы дома № 14 (хроника изнутри)

Повседневная аудиовизуальная атмосфера: скрип половиц, звон стаканов, стук трамваев за окном.

Подновелла 1. «Утренний трамвай № 2». Звук проходящего мимо Личаковского трамвая, от которого дрожат оконные стекла и просыпаются последние спящие в углу.

На дворе стоял 1988 год. Эпоха перестройки и гласности уже вовсю гуляла по стране, но в «Утре нашей Родины» на площади Соборной время, казалось, застыло в вязком сизом тумане махорки и дешевого одеколона. Здесь, как и двадцать лет назад, утро начиналось не с рассвета, а с открытия заветной двери ровно в шесть утра.

В это время в закусочной царила особая, интимная атмосфера. Постоянные клиенты — ветераны труда, местные алкаши и заблудившиеся студенты — сидели за единственным высоким столиком у окна, допивая остатки «симиного чая» (теперь уже официально безалкогольного) и ведя тихие, философские беседы о том, что «нынче молодежь пошла не та» и что «Горбачева на вас нет» (хотя он как раз был).

Пол в закусочной был старым, деревянным, истертым за десятилетия. Каждая половица здесь имела свой голос. Старый грузчик дядя Вася, человек с лицом, побитым жизнью и базарными ящиками, знал каждую скрипучую доску наизусть.

— Осторожно, Миша, — шептал он Художнику, когда тот, пошатываясь, направлялся к стойке за новой порцией «Балтийского шторма» (квас с газировкой). — Вторая справа скрипит, как телега. Если наступишь — тетя Сима заметит, что ты нетрезв, и не нальет.

Миша-Художник послушно перешагивал коварную доску. Скрип половиц был постоянным звуковым фоном, мелодией этого странного, но живого организма.

Второй составляющей аудиовизуальной атмосферы был звон стаканов. Граненые стаканы, символ советского общепита, здесь были расходным материалом. Они звенели постоянно: при ударе о стойку, когда тетя Сима наливала напитки (теперь чаще всего в них плескался кефир или томатный сок, к горечи завсегдатаев), когда их поднимали за «здоровье Михаила Сергеевича» (иронично), и, конечно, когда они падали на пол (иногда разбиваясь, но чаще отскакивая от деревянных досок).

— Сима, душа моя! — кричал дядя Вася, стуча стаканом по стойке. — Плесень «Витаминного шторма»! Чтобы жизнь медом не казалась!

Тетя Сима молча наливала, и звук льющейся жидкости, смешанный со звоном стакана, был музыкой для ушей завсегдатаев.

Но главным, вибрирующим элементом этой атмосферы был стук трамваев за окном. Закусочная располагалась в старом австрийском доме, окна которого выходили прямо на площадь Соборную, где сходились трамвайные пути.

Каждые пять-десять минут мимо проезжал легендарный львовский трамвай. Это были старые, еще чешского производства, «Татры», гремящие, звенящие и раскачивающиеся на стыках.

Ровно в 7:15 утра, когда в закусочной было затишье перед второй волной, мимо окна прошел трамвай № 2, следующий по маршруту на Лычаков.

Сначала послышался глухой гул приближающегося состава. Затем, когда трамвай поравнялся с закусочной, началось настоящее землетрясение. Старые, видавшие виды оконные стекла в деревянных рамах задрожали, зазвенели, издавая звук, похожий на предсмертный христ скрипки. Металлические кеги в подсобке отозвались глухим стуком. Казалось, сам дом сейчас рухнет под этим натиском.

Грохот был невыносимым. Разговоры оборвались.

В дальнем углу, за столиком, спал, уткнувшись лицом в сложенные руки, Толик-Кривой. От грохота трамвая он вздрогнул, открыл мутные глаза, огляделся и прошептал: — Что? Война? Облава? Где я?

Завсегдатаи рассмеялись.

— Это не война, Толик, — усмехнулся Миша-Художник, поправляя очки. — Это утренний трамвай на Лычаков. Он будит совесть пролетариата.

Стук трамвая за окном, дрожащие стекла, скрип половиц под ногами и звон стаканов у стойки — это была повседневная аудиовизуальная симфония «Утра нашей Родины». Симфония, в которой смешались звуки старого Львова, скрип уходящей эпохи застоя и грохот надвигающейся перестройки. И эта симфония была единственным, что оставалось неизменным в этом странном, вечно меняющемся мире. Толик-Кривой снова положил голову на руки и заснул под убаюкивающий грохот очередного проходящего мимо трамвая.

Подновелла 2. «Аромат эпохи». Смесь запахов махорки, дешевого табака, хлорки, кислой капусты, одеколона «Шипр» и сырости подвала.

На дворе стоял 1989 год. Эпоха застоя и перестройки во Львове пахла не розами и кофе, а сложным, многослойным коктейлем, который въедался в стены, одежду и, казалось, в саму душу. В «Утре нашей Родины» на площади Соборной этот «аромат эпохи» был концентрированным, густым и осязаемым.

Переступив порог закусочной, посетитель попадал в объятия первого, самого мощного слоя запаха — махорки и дешевого табака. Сизый чад стоял здесь стеной с шести утра. Дешевые папиросы «Беломорканал», болгарские сигареты «Шипка» и «Опал», вонючий самосад, который курили старые грузчики с Галицкого базара, — всё это сливалось в единое удушливое облако, которое висело под потолком, застилая портрет Гагарина. Этот запах был пропитанием, воздухом и смыслом жизни для большинства завсегдатаев.

Вторым, не менее стойким слоем, была хлорка. Тетя Сима, монументальная буфетчица, свято верила в санитарию, как она её понимала. Каждый вечер, после закрытия, она драила полы и стойку ядреным раствором хлорки. Этот запах въелся в старые, скрипучие деревянные половицы и в облупившуюся масляную краску на стенах. Он должен был убивать микробы, но на самом деле лишь смешивался с табачным дымом, создавая тошнотворно-сладковатый «букет», от которого у непривычного человека начинали слезиться глаза.

Третий слой — гастрономический. Это был запах кислой капусты и прокисшего томатного сока. В эпоху горбачевского «сухого закона», когда водка и пиво исчезли, главным напитком стал «Витаминный шторм» (квас с газировкой) и томатный сок с солью. А главным блюдом — тушеная капуста и бутерброды с килькой, которая давно перестала быть свежей. Этот кислый дух, смешанный с запахом горелого масла на кухне (где тетя Сима умудрялась жарить пирожки с картошкой), преследовал посетителей повсюду.

Четвертый, парфюмерный слой — одеколон «Шипр». Это был дешевый, ядреный одеколон, которым щедро поливали себя с утра местные алкаши и ветераны труда, чтобы перебить вчерашний перегар и придать себе «товарный вид». «Шипр» был везде. Он испарялся с лиц посетителей, смешивался с хлоркой и махоркой, оседал на стойке. Особым шиком считалось выпить рюмку «Тройного» одеколона (в подсобке, из-под полы), после чего запах лаванды и бергамота становился доминирующим на ближайшие полчаса, вызывая галлюцинации и головную боль.

Пятый, фоновый слой — сырость подвала. Закусочная находилась на первом этаже старого австрийского дома, и под ней был глубокий, темный и вечно затопленный подвал. Из щелей в полу тянуло затхлостью, плесенью и запахом застоявшейся воды. Этот землистый, могильный дух пропитывал всё, напоминая о том, что под ногами у строителей коммунизма — гниющие коммуникации и мрак истории.

Вся эта смесь запахов — махорка, хлорка, кислая капуста, «Шипр» и сырость подвала — создавала неповторимый, уникальный «аромат эпохи». Это был запах уходящего Советского Союза: вонючий, хлорированный, кислый, дешевый и немного пугающий. Но для завсегдатаев «Утра нашей Родины» это был запах жизни. Запах, который они вдыхали каждое утро, запивая «Витаминным штормом», и без которого они уже не представляли своего существования в этом странном, вечно меняющемся мире. И этот запах навсегда остался в их памяти, как запах их, пусть и нелегкой, но молодости и свободы.

Подновелла 3. «Сломанный фаянс». Эволюция посуды: от тяжелых клейменых кружек «Общепит» до граненых стаканов без ободков.

На дворе стоял 1990 год. Советский Союз доживал свои последние месяцы, а вместе с ним уходила в прошлое и эпоха великого уравнивания, оставившая свой след даже в такой прозаической сфере, как посуда закусочной «Утро нашей Родины» на площади Соборной во Львове.

История посуды здесь была историей страны, сжатой до размеров граненых стаканов и фаянсовых кружек.

В «старые добрые времена» 1960-х и 1970-х годов, в эпоху развитого застоя, пиво (настоящее, разливное, «Жигулевское») здесь подавали исключительно в монументальных, толстостенных фаянсовых кружках. Это были настоящие «кружки-убийцы» — тяжелые, цвета слоновой кости, с обязательным синим клеймом на дне: «МПП УССР. ТРЕСТ СТОЛОВЫХ. ЦЕНА 40 КОП.» (или «50 КОП.» с учетом залога). Убить такой кружкой было проще, чем выпить из неё пиво залпом. Они звенели о стойку, как колокола, собирая вокруг себя пролетариат Галицкого базара.

Старый грузчик дядя Вася вспоминал те времена с ностальгией: — Эх, Сима! Были кружки! Возьмешь в руку — маешь вещь. Бывало, хлопнешь по стойке, требуя добавки, так вся площадь Соборная вздрагивала. А теперь что? Одно барахло.

Эволюция началась в 1985 году, с началом горбачевской антиалкогольной кампании. Пивные кружки исчезли вместе с пивом. Вместо них на прилавок выставили батарею из... граненых стаканов. Но не тех, классических, с «маленковским» ободком сверху, а более дешевых и простых, без всякого ободка. Это были стаканы для воды и чая, которые теперь использовались под «Витаминный шторм» (квас с газировкой) и томатный сок.

Граненый стакан без ободка стал символом эпохи дефицита и абсурдной трезвости. Он был легким, безликим, легко бился и не издавал того мощного звука, который так любил дядя Вася.

Но самое интересное началось в 1989 году, когда «сухой закон» начал трещать по швам, а в закусочной снова (хоть и из-под полы) начали наливать водку и... что-то отдаленно напоминающее пиво (часто разбавленное тем же квасом). Посуда превратилась в гремучую смесь.

На стойке у тети Симы красовались и чудом уцелевшие фаянсовые кружки (теперь под «ерша» — смесь пива и водки), и новые граненые стаканы без ободков, и разномастные чашки из тонкого стекла, принесенные из дома самой буфетчицей, потому что казенная посуда билась ежедневно.

Это привело к драме, получившей название «Сломанный фаянс».

В то утро зашел Толик-Кривой. Он был немного навеселе и решил «понтануться» перед студентами, вспомнив старые добрые времена. Он взял со стойки одну из последних уцелевших фаянсовых кружек, полную «ерша», и с молодецким криком: «За ВДВ!» — хлопнул ею о стойку.

Звук был не таким, как в 70-х. Вместо звонкого колокольного звона раздался глухой, трескучий звук. Кружка не выдержала. Она раскололась надвое, и мутная жидкость растеклась по липкому деревянному столику.

В закусочной наступила тишина. Все смотрели на осколки фаянса.

Тетя Сима вышла из-за стойки, красная от ярости. — Ах ты, гад! — закричала она, замахиваясь на Толика полотенцем. — Это же антиквариат! Последняя кружка из тридцати третьего года! Где я тебе теперь такую найду? Плати рубль за бой!

Толик растерянно посмотрел на осколки: — Сима, душа моя, я же... я не хотел. Я думал, она вечная. Советский фаянс, знак качества...

— Качество... — махнула рукой буфетчица. — Теперь всё фаянс сломанный, Толик. И страна, и кружки. Пей из того, что есть.

Она протянула ему тонкий, треснутый стеклянный стакан из-под горчицы, в который налила «ерша». Толик молча взял стакан.

Этот «сломанный фаянс» стал метафорой всего происходящего. Тяжелые, клейменые кружки «Общепит» канули в лету вместе с эпохой застоя и стабильности. Им на смену пришли дешевые граненые стаканы без ободков, а затем и вовсе разномастный хлам, символизирующий хаос и распад начала 90-х. И каждый звон разбитой посуды в «Утре нашей Родины» был звуком рушащейся империи. Дядя Вася допил своего «ерша» из стакана из-под горчицы, вздохнул и сказал Мише-Художнику: — Всё, Миша. Приехали. Больше не будет ни пива, ни кружек. Теперь будем пить за упокой державы из чего придется.

И под портретом Юры Гагарина, который всё так же загадочно улыбался с закопченной стены, в граненых стаканах и разномастных чашках звенела последняя, горькая, но по-своему душевная правда уходящей эпохи.

Новелла 12. Женские судьбы за стойкой и у столов

Женщины в мужском мире «Утра нашей Родины»: буфетчицы, уборщицы, посетительницы.

Подновелла 1. «Железная Маргарита». Суровая буфетчица баба Паша, державшая в страхе всех хулиганов района одной тяжелой скалкой.

На дворе стоял 1965 год. Хрущевская оттепель сменилась брежневским застоем, но в «Утре нашей Родины» на площади Соборной времена не менялись никогда. Это был сугубо мужской мир — пропахший махоркой, перегаром, дешевым одеколоном и потом грузчиков Галицкого базара.

Но в этом царстве хаоса и тестостерона был один островок стабильности, порядка и... страха. Имя этому островку было баба Паша.

Буфетчица Прасковья Никитична, или просто баба Паша, была монументальной женщиной лет шестидесяти. Она обладала зычным басом, который перекрывал любой базарный гам, и руками, толщиной напоминавшими бараньи ноги. На её голове всегда был накрахмаленный белый чепец, а под ним — взгляд, от которого у самых отъявленных хулиганов района поджилки тряслись.

Баба Паша держала закусочную в ежовых рукавицах. Для неё не существовало «уважаемых людей», «афганцев» (еще не было) или «блатных». Для неё были только посетители, которые должны были вести себя культурно, быстро пить, быстро закусывать и немедленно освобождать место.

Главным аргументом бабы Паши была Скалка. Это была не просто кухонная утварь, а настоящее орудие возмездия. Тяжелая, буковая скалка, отполированная до блеска десятилетиями использования, всегда лежала на видном месте, рядом с кассовым аппаратом.

Однажды, в субботнее утро, когда в закусочной было не протолкнуться, в дверях появился Колька-Рыжий, местный хулиган и карманник, только что вышедший из «малолетки». Он был пьян, агрессивен и решил установить свои порядки.

— Эй, бабка! — заорал Колька, ударив кулаком по стойке. — Водку гони! И пиво! И чтобы бесплатно, я тут власть!

Баба Паша невозмутимо протирала граненые стаканы. Она подняла глаза на Кольку.

— Власть у нас в Кремле, сынок, — сказала она ровным, но ледяным голосом. — А здесь — буфет. И порядок устанавливаю я. Плати деньги или убирайся вон, пока цел.

Колька рассмеялся, выхватил из кармана финский нож (настоящий, трофейный) и начал угрожающе размахивать им перед носом бабы Паши. — Ты что, старая карга, не поняла? Я сказал — водки!

В ту же секунду произошло чудо. Баба Паша молниеносным движением, которого от неё никто не ожидал, схватила со стойки тяжелую скалку. Раздался глухой, но страшный звук. Скалка встретилась с Колькиным лбом.

Колька даже не вскрикнул. Он выронил нож, закатил глаза и сполз по стене под стойку, как куль с мукой.

Закусочная замерла. Баба Паша положила скалку обратно на место, поправила чепец и громко сказала: — Петрович, убери мусор. И вызови милицию. Гражданин перебрал с витаминным отваром.

Петрович, старый грузчик, молча взял Кольку за шиворот и поволок в подсобку, дожидаться наряда.

С тех пор имя бабы Паши стало легендой. Хулиганы района обходили «Утро нашей Родины» за квартал. А если кто-то из новых, по незнанию, пытался шуметь, баба Паша просто молча брала в руку скалку и ласково спрашивала: — Повторить, голубчик? Или дошло?

Доходило мгновенно.

Баба Паша стала «Железной Маргаритой» львовского общепита. Она держала в страхе не только хулиганов, но и всю площадь Соборную. Но в то же время она была матерью-настоятельницей для постоянных клиентов. Она знала, что у дяди Васи язва, и наливала ему не водку, а горячий кисель (из-под полы, разумеется, с добавлением «для сугреву»). Она выслушивала исповеди Миши-Художника, давала в долг «до получки» и даже иногда, когда было совсем туго, подкармливала заблудившихся студентов пирожками с картошкой.

— Сиди, ешь, студент, — ворчала она, протягивая тарелку. — Глядишь, человеком станешь. А станешь человеком — придешь ко мне в буфет, шампанским угостишь. Настоящим, в «Астории».

Баба Паша стала символом того, что в этом жестком, мужском мире порядок может навести только суровая, но справедливая женщина с тяжелой скалкой в руке. И под портретом Гагарина, который загадочно улыбался с закопченной стены, царил мир и порядок, пока Прасковья Никитична стояла на страже буфета.

Подновелла 2. «Дама с собачкой и перегаром». Бывшая актриса львовской оперы, потерявшая всё и нашедшая приют среди базарных обитателей.

На дворе стоял 1973 год. Эпоха застоя во Львове была не только серой, но и парадоксальной. В «Утре нашей Родины» на площади Соборной, в этом царстве грузчиков, алкашей и махорки, каждое утро разыгрывалась драма, достойная пера Достоевского, смешанная с опереттой.

Главной героиней была Маргарита Львовна. Бывшая примадонна Львовского театра оперы и балета. Еще в конце 1950-х она блистала в «Травиате» и «Кармен», её портреты висели в фойе, а поклонники заваливали её цветами. Но судьба — дама капризная, и к 1960-м годам Маргарита Львовна потеряла голос, квартиру (из-за темных махинаций мужа-адвоката), а затем и рассудок, по крайней мере, в его общепринятом понимании.

К 1973 году она превратилась в городскую сумасшедшую, но сумасшедшую аристократичную. Она жила в подвале соседнего дома, но каждое утро, ровно в 7:00, входила в закусочную, словно на сцену.

На Маргарите Львовне всегда было надето нечто невообразимое: выцветшее, но некогда роскошное боа из перьев марабу, шляпка с вуалью, съехавшая набекерень, и туфли-лодочки на шпильке, стертые до дыр. От неё пахло смесью дешевого одеколона «Красная Москва», нафталина и... ядреного вчерашнего перегара.

Но главной её особенностью была собачка. Точнее, крошечный, дрожащий той-терьер по кличке «Мефистофель», которого она носила в огромной дамской муфте, обшитой искусственным мехом.

Маргарита Львовна не заказывала «симин лечебный чай» (разбавленный портвейн). Она заказывала сто грамм «Столичной», которую пила залпом из граненые стакана, не морщась, а потом... доставала из муфты Мефистофеля, наливала ему в блюдечко... немного пива, которое она покупала для себя «на запивку».

— Мефистофель, мой дорогой, — говорила она театральным басом, привлекая внимание всей закусочной. — Тебе необходимо поправить здоровье после вчерашней премьеры. Успех был грандиозным, но публика... публика нынче не та. Чернь, сударь мой, чернь!

Завсегдатаи — грузчики, дядя Вася и Толик-Кривой, — относились к ней с суеверным трепетом. Они называли её «Графиня» и молча уступали ей лучший столик у окна, тот самый, который облюбовал Художник.

Баба Паша, суровая буфетчица, державшая в страхе хулиганов, с Маргаритой Львовной была сама любезность. Она наливала ей водку без очереди, бесплатно давала бутерброд с килькой («Мефистофелю, он любит, чертяка») и никогда не требовала денег сразу, записывая долг в специальную тетрадь «Для гениев и бессребреников».

— Пейте, Маргарита Львовна, — говорила баба Паша тихо. — И собачку покормите. Артистам тяжело в наше время.

Маргарита Львовна выпивала, закусывала, гладила Мефистофеля, который, вылакав пиво, начинал комично пошатываться, и начинала... петь. Она пела арии из опер — тихо, вполголоса, но с прежней страстью и мастерством. Её голос, хоть и потерявший былую силу, всё еще был прекрасен и трагичен.

В сизом дыму закусочной, под портретом Гагарина, звучала музыка Верди и Бизе. Грузчики переставали звенеть стаканами, Толик-Кривой забывал о своих делах. Они слушали, затаив дыхание, и в их глазах, побитых жизнью, появлялась странная, непривычная влага.

Это была «дама с собачкой и перегаром». Бывшая звезда, опустившаяся на дно, но сохранившая в себе искру божественного огня. Она нашла приют среди базарных обитателей, которые, в отличие от «высокой» театральной публики, не предали её, а приняли такой, какая она есть — со всеми её странностями, боа и перегаром. И в этом была своя, особая, горькая, но бесконечно душевная правда львовского быта тех лет. Она допила водку, Мефистофель чихнул, и Маргарита Львовна, поправив шляпку, вышла из закусочной, как из дворца, оставив после себя запах «Красной Москвы» и послевкусие великой оперы.

Подновелла 3. «Любовь на фоне рассола». История короткого и трагичного романа между заезжим столяром и местной посудомойкой.

На дворе стоял 1978 год. Эпоха застоя во Львове была не только серой, но и парадоксальной. В «Утре нашей Родины» на площади Соборной, в этом царстве грузчиков, алкашей и махорки, каждое утро разыгрывалась драма, достойная пера Достоевского, смешанная с опереттой.

Главной героиней была Маргарита Львовна. Бывшая примадонна Львовского театра оперы и балета. Еще в конце 1950-х она блистала в «Травиате» и «Кармен», её портреты висели в фойе, а поклонники заваливали её цветами. Но судьба — дама капризная, и к 1960-м годам Маргарита Львовна потеряла голос, квартиру (из-за темных махинаций мужа-адвоката), а затем и рассудок, по крайней мере, в его общепринятом понимании.

К 1973 году она превратилась в городскую сумасшедшую, но сумасшедшую аристократичную. Она жила в подвале соседнего дома, но каждое утро, ровно в 7:00, входила в закусочную, словно на сцену.

На Маргарите Львовне всегда было надето нечто невообразимое: выцветшее, но некогда роскошное боа из перьев марабу, шляпка с вуалью, съехавшая набекерень, и туфли-лодочки на шпильке, стертые до дыр. От неё пахло смесью дешевого одеколона «Красная Москва», нафталина и... ядреного вчерашнего перегара.

Но главной её особенностью была собачка. Точнее, крошечный, дрожащий той-терьер по кличке «Мефистофель», которого она носила в огромной дамской муфте, обшитой искусственным мехом.

Маргарита Львовна не заказывала «симин лечебный чай» (разбавленный портвейн). Она заказывала сто грамм «Столичной», которую пила залпом из граненые стакана, не морщась, а потом... доставала из муфты Мефистофеля, наливала ему в блюдечко... немного пива, которое она покупала для себя «на запивку».

— Мефистофель, мой дорогой, — говорила она театральным басом, привлекая внимание всей закусочной. — Теебе необходимо поправить здоровье после вчерашней премьеры. Успех был грандиозным, но публика... публика нынче не та. Чернь, сударь мой, чернь!

Завсегдатаи — грузчики, дядя Вася и Толик-Кривой, — относились к ней с суеверным трепетом. Они называли её «Графиня» и молча уступали ей лучший столик у окна, тот самый, который облюбовал Художник.

Баба Паша, суровая буфетчица, державшая в страхе хулиганов, с Маргарита Львовна была сама любезность. Она наливала ей водку без очереди, бесплатно давала бутерброд с килькой («Мефистофелю, он любит, чертяка») и никогда не требовала денег сразу, записывая долг в специальную тетрадь «Для гениев и бессребреников».

— Пейте, Маргарита Львовна, — говорила баба Паша тихо. — И собачку покормите. Артистам тяжело в наше время.

Маргарита Львовна выпивала, закуснула, гладила Мефистофеля, который, вылакав пиво, начинал комично пошатываться, и начинала... петь. Она пела арии из опер — тихо, вполголоса, но с прежней страстью и мастерством. Её голос, хоть и потерявший былую силу, всё еще был прекрасен и трагичен.

В сизом дыму закусочной, под портретом Гагарина, звучала музыка Верди и Бизе. Грузчики переставали звенеть стаканами, Толик-Кривой забывал о своих делах. Они слушали, затаив дыхание, и в их глазах, побитых жизнью, появлялась странная, непривычная влага.

Это была «дама с собачкой и перегаром». Бывшая звезда, опустившаяся на дно, но сохранившая в себе искру божественного огня. Она нашла приют среди базарных обитателей, которые, в отличие от «высокой» театральной публики, не предали её, а приняли такой, какая она есть — со всеми её странностями, боа и перегаром. И в этом была своя, особая, горькая, но бесконечно душевная правда львовского быта тех лет. Она допила водку, Мефистофель чихнул, и Маргарита Львовна, поправив шляпку, вышла из закусочной, как из дворца, оставив после себя запах «Красной Москвы» и послевкусие великой оперы.

Но была в «Утре нашей Родины» и другая женщина. Тихая, незаметная, вечная тень — посудомойка Палажка.

Палажка (Пелагея) была полной противоположностью «Графини». Ей было около сорока, но выглядела она старше: сгорбленная, с вечно красными от горячей воды и хлорки руками, в застиранном халате и косынке, скрывавшей волосы. Она была местной, из села под Львовом, и работала в закусочной с открытия. Её жизнь состояла из мытья гор граненых стаканов, тарелок с засохшей килькой и бесконечного мытья полов. Она жила впроголодь, снимала койку-место в коммуналке и не имела никаких иллюзий насчет своей судьбы.

Её мир ограничивался раковиной, запахом хлорки и кислой капусты, и... взглядами, которые она бросала на посетителей. Палажка, несмотря на свою внешность, обладала удивительно добрыми, глубокими глазами, в которых читалась невыразимая тоска по несбывшейся любви.

В мае 1978 года в закусочную зачастил ОН. Николай. Он был заезжим столяром из Белоруссии, приехавшим во Львов на заработки — восстанавливать мебель в каком-то музее. Николай был мужчиной видным: высокий, плечистый, с обветренным лицом и мозолистыми, но «золотыми» руками. Он не был алкоголиком. Он заходил в «Утро» каждое утро перед работой выпить стакан чаю (настоящего, заварного, который ему варила тетя Сима из уважения к мастеру) и съесть пирожок с картошкой.

Палажка впервые увидела его, когда он подошел к стойке и вежливо сказал: — Будьте ласка, тётя Сима, чаёк и пирожок.

В его голосе, в его манере держаться было что-то простое и человеческое, чего Палажка не слышала годами. Когда она в обед убирала со столика, где сидел Николай, она нечаянно задела его руку своей. Он не отдернул руку, а посмотрел на неё — не как на пустое место, как это делали грузчики, а как на женщину.

— Устали, хозяюшка? — спросил он тихо.

Палажка смутилась, покраснела (под слоем грязи и усталости) и прошептала: — Да... работа такая. Грязная.

— Руки у вас золотые, — сказал он, глядя на её красные, обветренные пальцы. — Только беречь их надо.

С этого момента начался их короткий и трагичный роман. Это была любовь на фоне рассола, хлорки и махорки.

Николай начал задерживаться в закусочной. Он не пил водку, он просто сидел за столиком и наблюдал, как Палажка моет посуду. Иногда он подходил к раковине и помогал ей — брал полотенце и вытирал тарелки. Для Палажки это было шоком. Ни один мужчина в жизни не помогал ей мыть посуду.

Они начали встречаться после работы. Гуляли по вечернему Львову, по Лычаковскому парку. Николай рассказывал ей о своей жизни в Белоруссии, о том, что он вдовец, что у него есть дочь, которая уже выросла. Он говорил Палажке, что она красивая, что у неё «глаза, как озёра». Палажка расцветала. Впервые в жизни она почувствовала себя нужной, любимой, красивой.

— Палажка, — сказал он ей как-то вечером, сидя на лавочке в парке. — Поехали со мной в Белоруссию. Зачем тебе этот Львов? Хлорка, вонь, эта закусочная... У меня дом, сад. Дочь будет рада. Будешь хозяйкой.

Палажка плакала от счастья. Она верила ему. Она уже начала собирать свой убогий чемоданчик.

Но их счастье было коротким. Их роман проходил на виду у всей закусочной. Завсегдатаи (дядя Вася, Художник, даже Толик-Кривой) с удивлением и даже с какой-то теплотой наблюдали за этой парой. Тетя Сима даже разрешила Палажке уходить пораньше, подмигивая ей: — Иди, Палажка, иди. Счастье оно такое — любит тишину, но и погулять не прочь.

Трагедия произошла в конце июня. В то утро Николай зашел в закусочную бледный, с понурым видом. Он подошел к стойке, где Палажка протирала стаканы.

— Палажка, — сказал он, и голос его дрожал. — Мне надо уезжать. Срочно. Сегодня вечером поезд.

— Как? — прошептала Палажка, выронив полотенце. — А как же... как же мы? Ты же говорил...

— Понимаешь, — виновато опустил глаза Николай. — Дочь написала. Она... она выходит замуж. Ей нужна помощь в подготовке. Мне надо вернуться, помочь с домом, с хозяйством. Я не могу сейчас переехать. Не время.

— А я? — Палажка смотрела на него глазами, полными отчаяния. — Николай, ты же обещал!

— Прости, Палажка, — сказал он, и в его глазах тоже стояли слёзы. — Дочь у меня одна. Она на первом месте. Ты... ты хорошая, добрая. Но... всё так сложилось. Прости.

Он положил на стойку рубль (хотя ничего не заказывал), развернулся и вышел из закусочной. Больше Палажка его никогда не видела.

Она стояла у стойки, окаменевшая, глядя в спину уходящему Николаю. Вся её жизнь, вспыхнувшая было надеждой, снова превратилась в серую, хлорированную воду.

Завсегдатаи молчали. Тетя Сима подошла к ней, обняла за плечи и налила ей полную кружку... горячего рассола из-под квашеной капусты.

— Пей, Палажка, — сказала Сима тихо. — Рассол — он лечит. И душу лечит, и сердце. Всё пройдёт. А он... он просто дурак. Не стоит он твоих слёз.

Палажка выпила рассол. Он был горько-солёным, как её жизнь. Она вернулась к раковине. Скрип половиц, звон стаканов, стук трамваев за окном — всё осталось прежним. Но в глазах Палажки больше не было тоски по несбывшейся любви. Там была пустота.

Эта короткая и трагичная история любви на фоне рассола стала легендой «Утра нашей Родины». Она напоминала всем завсегдатаям, что даже в самые серые времена, среди хлорки и махорки, случается настоящее чувство, но оно так же хрупко, как граненый стакан, и так же быстро испаряется, как дешёвый одеколон. Палажка продолжала мыть посуду, а ее история осталась в памяти старого львовского дома, как эхо несбывшегося счастья.

Новелла 13. Зима патриархов (конец 1986 – серебристые дни)

Ощущение скорого конца эпохи, разговоры о перестройке, трещины на стенах старого дома.

Подновелла 1. «Трещины на фасаде». Появление первых маячков аварийности на стенах дома № 14: здание начинает «плыть».

На дворе стоял март 1985 года. Эпоха «великих похорон» генсеков закончилась, и страна замерла в предчувствии чего-то нового, смутного, но неизбежного. Во Львове, городе с глубокими корнями и не менее глубокими трещинами в фундаментах старых австрийских домов, это ощущение конца эпохи было осязаемым.

В «Утре нашей Родины» на площади Соборной, в этой «мордовне» у Бернардинцев, где время текло по своим, никем неписаным законам, утро начиналось, как обычно, с сизого чада махорки, звона граненых стаканов и разговоров о том, что «жить стало труднее, но веселее».

Но в то утро завсегдатаи — старый грузчик дядя Вася, местный философ Миша-Художник и вечный жалобщик дядя Федя — зашли в закусочную не с той ноги. Все они обратили внимание на то, что появилось на фасаде старого дома № 14, в котором располагалась их любимая «точка».

На стене, прямо над входом, красовались... маячки аварийности. Это были небольшие, аккуратные гипсовые пломбы, прикрепленные поперек старых, глубоких трещин, которые уродовали фасад дома уже много лет. Рядом висела табличка: «ОСТОРОЖНО! ЗДАНИЕ АВАРИЙНОЕ. ПРОХОД ЗАПРЕЩЕН».

— Ну всё, приехали, — прошептал дядя Вася, глядя на маячок. — Дом начал «плыть». Старый австрийский фундамент не выдержал советской пятилетки.

— Это знак, Вася, — философски заметил Миша-Художник, допивая свой «симин чай» (разбавленный портвейн). — Трещины на фасаде — это трещины в самой системе. Эпоха застоя дала течь. Здание рушится, а вместе с ним рушится и наша жизнь.

— Рушится... — заворчал дядя Федя. — Это халатность ЖЭКа! Я еще год назад писал в горком, что стена отходит. А они мне отписки слали. Теперь вот дождались. Маячки они повесили. От этих маячков стена не станет крепче.

Завсегдатаи окружили стойку. Тетя Сима, монументальная буфетчица, молча протирала стаканы. Она видела эти маячки и знала, что они означают: скорое расселение, закрытие закусочной, конец привычного мира.

— Не шумите, мужики, — сказала она тихо. — Маячки — это еще не приговор. Может, простоит еще сто лет. Австрийцы строили на века, не то что нынешние панельки.

— Сто лет... — усмехнулся Миша-Художник. — Ты, Сима, романтик. Посмотри на этот гипс. Он уже треснул. Видишь? Тоненькая ниточка поперек пломбы. Это значит, что дом продолжает двигаться. Он не просто плывет, он умирает.

Действительно, на одном из маячков, установленном всего неделю назад, уже пролегла едва заметная, но зловещая трещина. Здание № 14 неумолимо кренилось в сторону Бернардинского монастыря.

В тот день в «Утре нашей Родины» царила гнетущая атмосфера. Разговоры о «перестройке», которая только-только начиналась в Москве, здесь, во Львове, под треснувшим фасадом, воспринимались как разговоры о ремонте в квартире, которая вот-вот сложится карточным домиком.

— Горбачев ваш... — бормотал дядя Федя. — Вместо того, чтобы трубы менять, он перестройку затеял. А дом падает!

— Федя, ты ничего не понимаешь, — перебил его Миша-Художник. — Перестройка — это и есть этот треснувший гипс. Это сигнал о том, что старая конструкция больше не держит. И трещины эти — они не в стене, они в наших головах.

Появление маячков аварийности стало символом скорого конца эпохи. Старый львовский дом, свидетель австрийской, польской и советской истории, начинал «плыть», напоминая всем, что ничто не вечно под луной, даже брежневская стабильность. Завсегдатаи допили свой «чай», молча посмотрели на трещину на маячке и разошлись по домам, чувствуя, что земля уходит у них из-под ног — в прямом и переносном смысле. И под портретом Гагарина, который всё так же загадочно улыбался с закопченной стены, в граненых стаканах звенела последняя, горькая, но по-своему душевная правда уходящей эпохи.

Подновелла 2. «Споры у карты мира». Политические дискуссии у потрепанной настенной карты о том, куда катится страна и где искать спасение.

На дворе стоял октябрь 1988 года. Эпоха перестройки и гласности вовсю набирала обороты, но во Львове, городе с глубокими историческими корнями и сильными традициями вольнодумства, эти процессы воспринимались не как «ускорение», а как начало конца великой империи.

В «Утре нашей Родины» на площади Соборной, в этой «мордовне» у Бернардинцев, где время, казалось, застыло в вязком сизом тумане махорки и дешевого одеколона, атмосфера была накалена до предела. Здесь, за единственным высоким столиком у окна, велись не просто пьяные разговоры, а настоящие политические дебаты, центром которых была... потрепанная настенная карта мира.

Карта висела на стене, рядом с неизменным портретом Юры Гагарина. Она была старой, выцветшей, с границами 1960-х годов. На ней еще существовали ГДР и ФРГ, Чехословакия была единой, а Африка пестрила колониальными владениями, которые уже давно стали независимыми государствами. Но для завсегдатаев — старого грузчика дяди Васи, местного философа-алкоголика Миши-Художника, вечного жалобщика дядя Федя и заблудившегося студента-историка Виталика — эта карта была священным писанием, по которому они гадали о судьбах родины.

Каждое утро, ровно в семь часов, после первой волны грузчиков, у карты собирался «политический клуб».

— Ну что, братцы, — начинал дядя Вася, тыкая пальцем в гигантское красное пятно на карте, обозначающее СССР. — Куда катится страна? Вчера по «ящику» сказали, что в магазинах мыло по талонам. Талоны! При Брежневе такого не было. Стабильность была. А теперь что? Перестройка эта ваша... Горбачев всё развалит.

— Не развалит, а обновит, Вася! — возражал Миша-Художник, допивая свой «симин чай» (разбавленный портвейн). — Система гнилая. Ей нужен капитальный ремонт, а не латание дыр. Посмотри на карту! — он обвел рукой соцлагерь. — Вот где спасение! Нам надо брать пример с Польши, с «Солидарности». Там народ поднялся, и партия дрогнула. А у нас? У нас болото.

— В Польшу? — возмутился дядя Федя. — В ту самую Польшу, которая нам должна миллиарды рублей и где бардак? Ты, Миша, предатель интересов пролетариата! Нам надо не на Запад смотреть, а... — он посмотрел на Восток, — к братьям-китайцам. Вот где порядок! Дэн Сяопин! Рыночная экономика под руководством компартии. Вот это модель!

— Китай, Польша... — вздохнул студент Виталик. — Мы, господа, находимся в центре Европы. У нас своя, львовская история. Наша беда в том, что мы — часть этой империи, которая трещит по швам. Посмотрите на Прибалтику. Там уже открыто говорят о независимости. А что будет с нами, с Украиной?

Виталик провел пальцем по западной границе СССР, там, где Львов был отделен от остальной страны «железным занавесом», который становился всё более прозрачным.

— Независимость?! — закричал дядя Федя, готовый написать донос прямо на стойке. — Ты, щенок, хочешь развалить Советский Союз? За это в тюрьму сажают! Ты посмотри на карту! Мы — одна шестая часть суши! Нас боится весь мир! А вы хотите стать... хутором?

— А что плохого в хуторе, Федя? — усмехнулся Миша-Художник. — Хутор — это свой дом, свой огород, своя правда. А не этот колхоз под названием СССР, где все равны в нищете.

— Спасение, — перебил их спор дядя Вася, снова тыкая в карту, но теперь уже вглубь Сибири, — искать надо не в Польше и не в Китае. А вот здесь. В БАМе, в освоении целины, в ресурсах. У нас всё есть. Надо только затянуть пояса и работать, а не митинговать. А Горбачев... Горбачев — это временное явление. Придет новый Сталин, и наведет порядок.

Споры у карты мира в «Утре нашей Родины» были не просто обменом мнениями. Это был крик души людей, которые чувствовали, что почва уходит у них из-под ног. Старый, привычный мир, обозначенный на потрепанной карте, рушился на глазах. ГДР объединялась с ФРГ, Прибалтика бурлила, в Москве шли бесконечные съезды народных депутатов, которые транслировались по радио и которые слушали здесь же, у хриплого приемника «ВЭФ».

Каждый искал спасение по-своему: кто-то в возвращении к сталинизму, кто-то в «польском пути», кто-то в китайской модели, а кто-то — в мечте о независимом украинском хуторе. Но все они сходились в одном: страна катится в пропасть, и остановить этот процесс невозможно.

Тетя Сима, монументальная буфетчица, молча наливала им «Витаминный шторм» (квас с газировкой) и думала о том, что будет с её закусочной, когда этот карточный домик рухнет окончательно.

— Пейте, «геополитики», — ворчала она. — Пока есть квас, есть и надежда. А карта... карта всё стерпит. Она бумажная. А жизнь — она здесь, за окном. Трамваи вон гремят.

Стук трамваев за окном, дрожащие стекла, скрип половиц под ногами и звон стаканов у стойки — это была повседневная реальность, которая смешивалась с пьяными, но бесконечно искренними спорами у потрепанной карты мира. И эта карта, висевшая на стене старого львовского дома, была живым памятником уходящей эпохе, где каждый видел то, что хотел видеть, и где каждый искал спасение, но никто не знал, где оно на самом деле. Дядя Вася допил квас, махнул рукой на карту и сказал: — Эх, Миша. Всё это политика. А жизнь... жизнь продолжается. Наливай еще по одной. Завтра будет новый день, и новые трещины на стене.

И под портретом Юры Гагарина, который всё так же загадочно улыбался с закопченной стены, в граненых стаканах звенела последняя, горькая, но по-своему душевная правда уходящей эпохи.

Глава 4

Подновелла 3. «Последний юбилей». Празднование неофициального 30-летия закусочной узким кругом старых друзей.

На дворе стоял декабрь 1990 года. Советский Союз трещал по швам, а вместе с ним рушилась и привычная жизнь Львова. В «Утре нашей Родины» на площади Соборной атмосфера была тревожной. В магазинах царила пустота, талоны стали новой валютой, а в воздухе витало предчувствие грядущих перемен, которые пугали больше, чем застой.

Но в этот вечер закусочная не работала для широкой публики. Ровно в шесть часов вечера тетя Сима, монументальная буфетчица и хозяйка этого заведения (теперь уже де-факто частного), заперла дверь на засов. На стене, рядом с неизменным портретом Юры Гагарина, который всё так же загадочно улыбался, красовался самодельный плакат: «УТРЕ — 30 ЛЕТ! 1960–1990».

Это был «последний юбилей». Празднование узким кругом старых друзей.

Собрались только «апостолы»: старый грузчик дядя Вася, местный философ-алкоголик Миша-Художник, вечный жалобщик дядя Федя и... неожиданно вернувшийся из Белоруссии столяр Николай (тот самый, герой трагичного романа с посудомойкой Палажкой, которая, к сожалению, умерла годом ранее от воспаления легких). Тетя Сима выставила из-под прилавка свои лучшие запасы: банку настоящей красной икры (добытую по великому блату), шпроты, копченую колбасу, маринованные грибы и, конечно, бутылку армянского коньяка, припасенную еще с догорбачевских времен.

— Ну что, братцы, — сказала тетя Сима, разливая коньяк по разномастным рюмкам, так как казенные граненые стаканы давно побились. — Тридцать лет. Целая жизнь прошла в этих стенах. Сколько выпито, сколько съедено, сколько переговорено... Помянем тех, кого с нами нет. Палажку помянем. Царство ей небесное. Хорошая была баба.

Они выпили молча. Николай смахнул слезу.

— Эх, Сима, — вздохнул дядя Вася. — Помнишь, как мы тут в шестьдесяттом открывались? Первый грузчик, первый стакан... Водка по два восемьдесят семь. Молодые были, сильные. А теперь... теперь всё рушится. И страна, и дом наш трещит. Маячки вон новые поставили, гипс опять треснул. Чует мое сердце, недолго нам осталось тут сидеть.

— Не каркай, Вася, — заворчал дядя Федя, который сегодня был удивительно трезв и грустен. — Да, времена тяжелые. Талоны эти проклятые. Но мы же выжили в войну, выжили в застой, выживем и при демократии. Главное — мы вместе.

— Федя прав, — вступил в разговор Миша-Художник, поправляя очки. — «Утро нашей Родины» — это не просто закусочная. Это... это метафора. Метафора нашего выживания. Здесь, за этим липким столиком, мы были свободны. Свободны от партии, от идеологии, от абсурда. И этот дух, этот «аромат эпохи» — махорка, хлорка, кислая капуста — он въелся в нас навсегда. Мы уходим, и это место уходит вместе с нами. Это последний юбилей.

Они выпили за «метафору», за дух свободы, за старый дом № 14, который неумолимо кренился в сторону Бернардинского монастыря, напоминая им о бренности всего сущего.

Закусочная была погружена в полумрак. Свет из окна выхватывал лишь часть стены с плакатом и портретом Гагарина. Скрип половиц, звон стаканов (теперь редкий), стук трамваев за окном — всё это осталось в прошлом, как звуки немого кино.

— Сима, — сказал Николай, глядя на буфетчицу. — А помнишь... помнишь, как я здесь работал? Как помогал посуду мыть? Это было лучшее время в моей жизни. Прости меня, Палажка...

Он положил голову на стойку и зарыдал. Тетя Сима обняла его за плечи.

— Всё хорошо, Коля. Всё хорошо. Она там, где нет хлорки и очередей.

Они просидели до глубокой ночи. Вспоминали байки о цыганском бароне, спорили о короле Даниле, пересказывали политические анекдоты, которые теперь звучали как эпитафия ушедшей эпохе. Это был пир во время чумы, «тайная вечеря» на обломках империи.

Когда они вышли из закусочной, на улице шел мокрый снег. Площадь Соборная была пуста. Тетя Сима закрыла дверь на засов, зная, что больше она её не откроет для посетителей. Дом № 14 был признан аварийным, и через неделю жильцов и арендаторов начали расселять.

«Последний юбилей» состоялся. Тридцать лет истории «Утра нашей Родины» закончились вместе с уходящим 1990 годом. Это место навсегда осталось в памяти старых друзей, как символ их, пусть и нелегкой, но настоящей жизни, полной душевности, хлорки, махорки и веры в то, что даже под треснувшим фасадом можно найти островок свободы и дружбы. И под портретом Юры Гагарина, который всё так же загадочно улыбался в темноте пустой закусочной, звенела последняя, горькая, но по-своему душевная правда уходящей эпохи.

Новелла 14. Чемоданы и ордера (1987–1988)

Начало расселения дома № 14, выселение жильцов, слухи о сносе и капитальном ремонте.

Подновелла 1. «Ордера на окраину». Как жильцы верхних этажей получают известия о переезде в новые спальные районы (на Сыхов или Научную).

На дворе стоял январь 1991 года. Эпоха великих перемен и великого хаоса ворвалась в старый львовский дом № 14 на площади Соборной не с парадного входа, а с визитом инспектора из ЖЭКа и милиционера.

Дом, стоявший здесь со времен Франца Иосифа, трещал по швам. Гипсовые маячки, установленные еще в 1985-м, лопнули один за другим, и теперь сквозь глубокие трещины на фасаде можно было видеть небо. Здание, приговоренное к «капитальному ремонту с отселением» (что в переводе с советского на народный язык означало «выселение в неизвестность, а там посмотрим»), начало свое медленное, но неумолимое падение в сторону Бернардинского монастыря.

В то утро жизнь обитателей коммунальных квартир на верхних этажах изменилась навсегда. Клавдия Петровна, жившая в квартире № 23 на третьем этаже (бывшая барская спальня, разделенная фанерой на четыре «семьи»), вышла в коридор и увидела на стене приклеенный канцелярским клеем список.

— «Квартира 23. Гражданка Иванова К.П. — ордер на квартиру № 41, ул. Сыховская, 34, кв. 56» — прочитала она вслух, и голос её задрожал.

Сыхов! Для коренной львовянки, чьи окна выходили на собор Святого Юра и Ратушу, Сыхов был краем света. Это был гигантский спальный район, построенный на месте бывших деревень, безликий, бетонный, продуваемый всеми ветрами. Это была ссылка.

По коридору прокатился гул. Соседи выходили из своих комнат, держа в руках повестки-извещения. У всех был Сыхов, Научная или, в лучшем случае, Левандовка.

— Клавдия, ты видела? — всхлипнула соседка Галя, державшая на руках годовалого ребенка. — Десять лет в очереди стояли, надеялись на «кооператив» на Клепарове. А нам — Сыхов. Девятый этаж, панелька. Лифт вечно не работает. Как я с коляской буду?

— Галя, не реви, — устало сказала Клавдия Петровна. — Ордер дали, и на том спасибо. Могли бы и в общежитие на окраине запереть, как «аварийных». Радуйся, что не барак.

Началось «великое переселение». Жители верхних этажей, которым достались «ордера на окраину», начали паковать чемоданы. Старые шкафы, венские стулья, ковры с оленями, годами копившийся хлам — всё это теперь казалось ненужным и чужеродным в новых бетонных коробках спальных районов.

В коридорах стоял запах гари и прощания. Люди сжигали в печках то, что не могли забрать с собой. Скрип половиц, звон посуды, стук трамваев за окном — звуки, составлявшие саундтрек их жизни в старом доме, — теперь наполнялись тоской.

В закусочной «Утро нашей Родины» (которая, несмотря на аварийность, продолжала работать, хоть и на честном слове) жильцы верхних этажей отмечали получение ордеров. Это были «поминки» по старой жизни.

— Ну что, граждане сыховчане? — усмехнулся Миша-Художник, допивая свой «Витаминный шторм» (квас с газировкой). — Поздравляю с обретением новой родины. Бетон, панели, тоска. Зато с удобствами! Ванна, центральное отопление. То, чего у вас здесь не было.

— Не нужна нам ванна, Миша! — с горечью сказал старый грузчик дядя Вася, живший в соседнем подъезде. — Нам нужен Львов! Наш центр, наши камни, наша история. А нас ссылают в резервацию. Чтобы мы не видели, как вы тут... новую жизнь строите.

— Не ссылают, а переселяют, Вася, — поправила его тетя Сима, разливая квас. — Дом рушится. Вы же сами видели маячки. Гипс лопнул. Хотите под завалами остаться?

— Лучше под завалами, чем на Сыхове! — запальчиво ответил дядя Вася.

Они выпили за то, чтобы «переезд прошел без потерь», но в сердцах у всех было предчувствие катастрофы. Ордера на окраину стали для жителей верхних этажей дома № 14 билетом в один конец. Они уходили в безликие бетонные джунгли, оставляя позади душу старого Львова, скрипучие половицы, запах махорки и хлорки, и странное, но такое родное «Утро нашей Родины». А старый дом продолжал трещать по швам, ожидая своей участи.

Подновелла 2. «Последняя инвентаризация». Опись имущества закусочной перед закрытием, грустные глаза бабы Паши, протирающей пустые полки.

На дворе стоял февраль 1991 года. Агония Советского Союза удивительным образом совпала с агонией старого львовского дома № 14 на площади Соборной. Дом, трещавший по швам годами, наконец «поплыл» окончательно. Трещины на фасаде стали такими, что сквозь них можно было видеть небо, а внутри, в квартирах и в закусочной, двери перестали закрываться, так как стены перекосило.

Приговор был окончательным и обжалованию не подлежал: «Аварийное состояние. Полное отселение жильцов и закрытие всех торговых точек до начала капитального ремонта (или сноса)».

В «Утро нашей Родины» пришла комиссия из ЖЭКа и райисполкома. Два чиновника в серых пальто и с портфелями (один — тощий и въедливый, другой — молчаливый и записывающий) и примкнувший к ним участковый.

Настало время «последней инвентаризации».

Баба Паша (Прасковья Никитична), монументальная буфетчица, державшая в страхе хулиганов района, сегодня выглядела маленькой и сгорбленной. На ней был застиранный, но чистый белый халат и накрахмаленный чепец, который теперь казался неуместным атрибутом уходящей эпохи. Она стояла за стойкой, рядом с кассовым аппаратом, который пробил свой последний чек, и молча наблюдала за действиями комиссии.

— Так, гражданка, — начал тощий чиновник, открывая пухлую папку. — Начинаем опись имущества. Согласно ордеру на аренду помещения, вы обязаны сдать помещение в первозданном виде. Всё оборудование, мебель и посуда, числящаяся на балансе треста столовых, подлежит изъятию и передаче на склад.

— Всё, что осталось, — глухо сказала баба Паша. — Двадцать лет здесь работаю. Всё на моих глазах было.

Комиссия начала методичный обход. Они заглядывали под стойку, пересчитывали алюминиевые вилки и ложки, проверяли инвентарные номера на чудом уцелевших граненых стаканах (тех самых, без ободков, символ эпохи трезвости).

— Пятьдесят семь стаканов граненых, — бубнил чиновник. — Три алюминиевых чайника. Один электрический кипятильник (неисправен). Пять столов высоких (деревянных, обшарпанных). Двенадцать стульев (венских, разломанных). Кассовый аппарат «Ока-400» (1976 года выпуска).

Они перешли к холодильникам, которые теперь были пусты и отключены. Дверцы их, перекошенные от оседания стен, скрипели жалобно и протяжно.

— Холодильник «Днепр» (подлежит списанию), — констатировал чиновник. — Прилавок торговый (деревянный, облицовка отходит).

Баба Паша ходила за ними тенью. Когда они добрались до полок, где раньше стояли батареи «Столичной», а потом — батареи кефира и березового сока, у неё затряслись руки. Полти были пусты. Вчера вечером, перед закрытием, завсегдатаи — дядя Вася, Миша-Художник, Толик-Кривой — пришли и забрали последние сувениры: кто-то унес пустую бутылку из-под «Тройного», кто-то — надколотый стакан, кто-то — портрет Гагарина (который потом вернули, побоявшись).

Баба Паша подошла к полке, взяла тряпку и начала её протирать. Последняя инвентаризация превратилась в ритуал прощания.

Чиновник обернулся. Он увидел глаза бабы Паши. В них стояли слезы — не те, что текут ручьем, а те, что скапливаются внутри, делая взгляд стеклянным и бесконечно грустным. Это были глаза человека, у которого на глазах умирает не просто работа, а вся его жизнь, весь его мир.

— Прасковья Никитична, — неожиданно мягко сказал молчаливый чиновник, который до этого только писал. — Мы понимаем. Тяжело. Двадцать лет... Это целая эпоха. Но дом падает. Сами видите трещины. Тут опасно находиться.

— Я знаю, сынок, — прошептала баба Паша, проводя тряпкой по пыльному следу, оставшемуся от старого радиоприемника «ВЭФ». — Я всё понимаю. Но как же теперь... без этого всего? Я ведь каждого алкаша здесь знала, каждого грузчика. Кому кильку подсолить, кому рассол с утра плеснуть, кому затрещину дать, чтоб не буянил. Это была моя семья.

— Жизнь продолжается, — дежурно произнес тощий чиновник. — Вам предоставят другое место. Перепрофилируют. Будете работать в новой, современной столовой. В спальном районе.

— Новая... современная... — усмехнулась баба Паша, глядя в пустой угол, где раньше стоял столик Художника. — Там не будет этого запаха. Махорки, хлорки, кислинки этой... Там не будет скрипа половиц, к которому я привыкла, как к биению сердца. Там всё будет чужое.

Она закончила протирать последнюю полку. Она была чистой и пустой.

— Опись завершена, — сказал тощий чиновник, захлопывая папку. — Распишитесь здесь, здесь и здесь. Передаточный акт будет составлен завтра. До завтра, гражданка.

Они ушли. Участковый задержался на секунду, положил руку на плечо бабы Паши: — Держись, Пална. Тяжело, понимаю. Но правда — дом сыплется. Пойдем выйдем, опечатаю дверь.

— Иди, Витя, иди, — сказала она тихо. — Я сейчас. Мне надо... мне надо еще раз взглянуть.

Она осталась одна в полумраке закусочной. Тишина, скрип половиц, дрожащие стекла, стук трамваев за окном — всё это теперь звучало как реквием. Баба Паша подошла к стойке, провела рукой по её шершавой, истертой поверхности, по тому месту, где лежала знаменитая скалка (которую она забрала с собой, домой, на память).

Она посмотрела на пустые полки, на портрет Гагарина, который всё так же загадочно улыбался, несмотря ни на что. Она протерла стойку — последний раз, не для комиссии, а для себя.

— Прощай, «Утро», — прошептала она в пустоту. — Прощай, моя жизнь.

Баба Паша вышла, закрыла дверь на тяжелый амбарный засов, зная, что больше она её не откроет. Участковый опечатал дверь. Старый дом № 14 продолжал трещать по швам, ожидая своей участи. А «последняя инвентаризация» стала финальной точкой в истории легендарной закусочной, символом ушедшей эпохи, полной душевности, хлорки, махорки и веры в то, что даже под треснувшим фасадом можно найти островок свободы.

Подновелла 3. «Прощание с двором». Последний вечер во дворе дома № 14: прощальные песни под гитару и слезы по уходящему старому Львову.На дворе стоял март 1991 года. Агония Советского Союза удивительным образом совпала с агонией старого львовского дома № 14 на площади Соборной. Дом, трещавший по швам годами, наконец «поплыл» окончательно. Трещины на фасаде стали такими, что сквозь них можно было видеть небо, а внутри, в квартирах и в закусочной, двери перестали закрываться, так как стены перекосило.

Приговор был окончательным и обжалованию не подлежал: «Аварийное состояние. Полное отселение жильцов и закрытие всех торговых точек до начала капитального ремонта (или сноса)».

В «Утро нашей Родины» пришла комиссия из ЖЭКа и райисполкома. Два чиновника в серых пальто и с портфелями (один — тощий и въедливый, другой — молчаливый и записывающий) и примкнувший к ним участковый.

Настало время «последней инвентаризации».

Баба Паша (Прасковья Никитична), монументальная буфетчица, державшая в страхе хулиганов района, сегодня выглядела маленькой и сгорбленной. На ней был застиранный, но чистый белый халат и накрахмаленный чепец, который теперь казался неуместным атрибутом уходящей эпохи. Она стояла за стойкой, рядом с кассовым аппаратом, который пробил свой последний чек, и молча наблюдала за действиями комиссии.

— Так, гражданка, — начал тощий чиновник, открывая пухлую папку. — Начинаем опись имущества. Согласно ордеру на аренду помещения, вы обязаны сдать помещение в первозданном виде. Всё оборудование, мебель и посуда, числящаяся на балансе треста столовых, подлежит изъятию и передаче на склад.

— Всё, что осталось, — глухо сказала баба Паша. — Двадцать лет здесь работаю. Всё на моих глазах было.

Комиссия начала методичный обход. Они заглядывали под стойку, пересчитывали алюминиевые вилки и ложки, проверяли инвентарные номера на чудом уцелевших граненых стаканах (тех самых, без ободков, символ эпохи трезвости).

— Пятьдесят семь стаканов граненых, — бубнил чиновник. — Три алюминиевых чайника. Один электрический кипятильник (неисправен). Пять столов высоких (деревянных, обшарпанных). Двенадцать стульев (венских, разломанных). Кассовый аппарат «Ока-400» (1976 года выпуска).

Они перешли к холодильникам, которые теперь были пусты и отключены. Дверцы их, перекошенные от оседания стен, скрипели жалобно и протяжно.

— Холодильник «Днепр» (подлежит списанию), — констатировал чиновник. — Прилавок торговый (деревянный, облицовка отходит).

Баба Паша ходила за ними тенью. Когда они добрались до полк, где раньше стояли батареи «Столичной», а потом — батареи кефира и березового сока, у неё затряслись руки. Полки были пусты. Вчера вечером, перед закрытием, завсегдатаи — дядя Вася, Миша-Художник, Толик-Кривой — пришли и забрали последние сувениры: кто-то унес пустую бутылку из-под «Тройного», кто-то — надколотый стакан, кто-то — портрет Гагарина (который потом вернули, побоявшись).

Баба Паша подошла к полке, взяла тряпку и начала её протирать. Последняя инвентаризация превратилась в ритуал прощания.

Чиновник обернулся. Он увидел глаза бабы Паши. В них стояли слезы — не те, что текут ручьем, а те, что скапливаются внутри, делая взгляд стеклянным и бесконечно грустным. Это были глаза человека, у которого на глазах умирает не просто работа, а вся его жизнь, весь его мир.

— Прасковья Никитична, — неожиданно мягко сказал молчаливый чиновник, который до этого только писал. — Мы понимаем. Тяжело. Двадцать лет... Это целая эпоха. Но дом падает. Сами видите трещины. Тут опасно находиться.

— Я знаю, сынок, — прошептала баба Паша, проводя тряпкой по пыльному следу, оставшемуся от старого радиоприемника «ВЭФ». — Я всё понимаю. Но как же теперь... без этого всего? Я ведь каждого алкаша здесь знала, каждого грузчика. Кому кильку подсолить, кому рассол с утра плеснуть, кому затрещину дать, чтоб не буянил. Это была моя семья.

— Жизнь продолжается, — дежурно произнес тощий чиновник. — Вам предоставят другое место. Перепрофилируют. Будете работать в новой, современной столовой. В спальном районе.

— Новая... современная... — усмехнулась баба Паша, глядя в пустой угол, где раньше стоял столик Художника. — Там не будет этого запаха. Махорки, хлорки, кислинки этой... Там не будет скрипа половиц, к которому я привыкла, как к биению сердца. Там всё будет чужое.

Она закончила протирать последнюю полку. Она была чистой и пустой.

— Опись завершена, — сказал тощий чиновник, захлопывая папку. — Распишитесь здесь, здесь и здесь. Передаточный акт будет составлен завтра. До завтра, гражданка.

Они ушли. Участковый задержался на секунду, положил руку на плечо бабы Паши: — Держись, Пална. Тяжело, понимаю. Но правда — дом сыплется. Пойдем выйдем, опечатаю дверь.

— Иди, Витя, иди, — сказала она тихо. — Я сейчас. Мне надо... мне надо еще раз взглянуть.

Она осталась одна в полумраке закусочной. Тишина, скрип половиц, дрожащие стекла, стук трамваев за окном — всё это теперь звучало как реквием. Баба Паша подошла к стойке, провела рукой по её шершавой, истертой поверхности, по тому месту, где лежала знаменитая скалка (которую она забрала с собой, домой, на память).

Она посмотрела на пустые полки, на портрет Гагарина, который всё так же загадочно улыбался, несмотря ни на что. Она протерла стойку — последний раз, не для комиссии, а для себя.

— Прощай, «Утро», — прошептала она в пустоту. — Прощай, моя жизнь.

Баба Паша вышла, закрыла дверь на тяжелый амбарный засов, зная, что больше она её не откроет. Участковый опечатал дверь. Старый дом № 14 продолжал трещать по швам, ожидая своей участи. А «последняя инвентаризация» стала финальной точкой в истории легендарной закусочной, символом ушедшей эпохи, полной душевности, хлорки, махорки и веры в то, что даже под треснувшим фасадом можно найти островок свободы.

Но жизнь в доме № 14 не остановилась сразу. Жильцы нижних этажей (которым еще не дали ордера или которые надеялись на чудо) продолжали жить. И настал вечер, который стал последним для этого двора.

Это был вечер субботы, конца февраля 1991 года. Во дворе старого львовского дома, который неумолимо кренился в сторону Бернардинского монастыря, собрались все, кто еще оставался: жильцы коммуналок, тетя Сима, баба Паша (которая зашла «на огонек»), Миша-Художник, дядя Вася, Толик-Кривой... Пришел даже студент Виталик, который уже переехал в общежитие на окраину, но не мог пропустить такое событие.

Посреди двора, там, где росла старая, кривая акация (единственное дерево, пережившее две войны и советскую власть), стоял стол. На столе — батарея разномастных бутылок (самогон, «Тройной комок», остатки коньяка), соленые огурцы, квашеная капуста и черный хлеб.

В центре стола, как символ уходящей эпохи, стоял... выключенный радиоприемник «Спидола», рядом с которым лежал потрепанный портрет Юры Гагарина (который тетя Сима забрала из закусочной).

— Ну что, братцы, — сказал старый грузчик дядя Вася, разливая самогон по граненым стаканам. — Последний вечер. Завтра придут бульдозеры. Или просто стены рухнут. Пьем за то, чтобы мы выжили. И за наш старый двор. Царство ему небесное.

Они выпили молча. Тяжело, со вздохом.

— А помните, — начал Миша-Художник, поправляя очки, — как мы здесь в шестьдесят пятом... когда Хрущева сняли... спорили о том, что будет дальше? Мы думали, будет коммунизм. А получился... «Тройной комок» на обломках империи.

— И слава богу, что не коммунизм! — неожиданно твердо заявила тетя Сима. — Зато мы были свободны. В этом дворе, за этим столом, мы были сами себе хозяева. Никакой ЦК нам не указ.

— Сима права, — поддержал ее столяр Николай (вернувшийся специально из Белоруссии для помощи с переездом). — Этот двор, этот дом — он был нашим ковчегом. Мы плыли сквозь шторма истории, и наш корабль не потонул. Хотя и дал течь. Гипс лопнул, маячки аварийные...

Вдруг в углу двора, где сидел студент Виталик, раздались звуки гитары. Виталик начал перебирать струны, наигрывая старую, запрещенную когда-то, но теперь уже легальную песню Александра Галича.

— «Промолчи — попадешь в палачи...» — тихо запел он.

Дядя Вася подхватил бас. Тетя Сима присоединилась сильным, грудным голосом. Даже баба Паша, обычно суровая, затянула: — «...А не то, а не то — на покой, а не то — сорок лет на воле...»

Они пели песни Галича, Окуджавы, Высоцкого, песни о свободе, о чести, о том, как трудно оставаться человеком в бесчеловечные времена. Эти песни, когда-то звучавшие на кухнях шепотом, теперь гремели во дворе аварийного дома в центре Львова, под аккомпанемент проезжающего мимо (и сотрясающего стены) трамвая № 2.

Это был их реквием по уходящему старому Львову. Львову австрийскому, польскому, советскому... Львову дворов-колодцев, скрипучих лестниц, запаха махорки и кофе, анекдотов у карты мира и великих опер в исполнении сумасшедших графинь. Этот мир рушился, как рушился дом № 14, и они были последними свидетелями его гибели.

Когда Виталик заиграл «Прощание славянки», у всех на глазах появились слезы. Тетя Сима плакала в голос, обнимая бабу Пашу. Дядя Вася вытирал усы рукавом. Миша-Художник снял очки и вытер лицо платком.

— Всё, — прошептал Николай. — Приехали. Больше не будет ни двора, ни «Утра». Теперь каждый сам за себя. Нас расселяют по резервациям. Мы — последние могикане.

Они допили самогон. Закусили хлебом с солью. Они сидели во дворе еще долго, до глубокой ночи, вспоминая былое, смеясь сквозь слезы и слушая тишину, которая наступила после того, как трамваи перестали ходить.

На следующий день, в воскресенье, жильцов оставшихся квартир начали вывозить в принудительном порядке. Дом № 14 был оцеплен милицией. Старый двор опустел. Акацию спилили через неделю. Старый львовский дом, свидетель трех эпох, продолжал стоять, кренясь всё сильнее, ожидая своей участи — капитального ремонта или сноса. Но тот вечер, последний вечер во дворе, навсегда остался в памяти старых друзей, как символ их, пусть и нелегкой, но настоящей жизни, полной душевности, хлорки, махорки и песен под гитару под звуки проходящего трамвая. И под портретом Юры Гагарина, который всё так же загадочно улыбался с закопченной стены пустой закусочной, звенела последняя, горькая, но по-своему душевная правда уходящей эпохи.

Новелла 15. Эпилог: Рассвет без родины (Конец 1988 – наши дни)

Закрытие точки, пустые окна дома № 14, растворение легенды в городском фольклоре.

Подновелла 1. «Забитые окна». Одинокая доска на дверях закусочной и растерянные лица утренних завсегдатаев, пришедших по привычке ровно в семь утра.

На дворе стоял апрель 1991 года. Весна в тот год выдалась поздней, слякотной, под стать настроению тех, кто по старой, въевшейся в подкорку привычке, приходил к семи утра на площадь Соборную.

Старый львовский дом № 14, кренившийся всё сильнее в сторону Бернардинского монастыря, теперь стоял мертвым. Жильцов верхних этажей расселили еще зимой, нижних — вывезли в марте, после того как сквозная трещина на фасаде стала такой, что через неё можно было переговариваться с соседями. Все окна в доме были заколочены грубыми, серыми досками, зияя пустыми, слепыми глазницами. Одинокая кошка, единственное живое существо, оставшееся в доме, сидела на подоконнике второго этажа, глядя на улицу с тоской и недоумением.

Но самое страшное ждало внизу. Дверь в закусочную «Утро нашей Родины», которая работала, казалось, сотворения мира и пережила все генсеки и антиалкогольные кампании, была закрыта наглухо. А поперек неё, наискосок, была прибита толстая, необструганная сосновая доска. Одинокая, свежая доска, пахнущая смолой и безнадежностью.

Ровно в 6:58 утра к остановке трамвая подошел старый грузчик дядя Вася. Он был в своей неизменной фуфайке, с похмелья, и его руки тряслись в предвкушении спасительного «Витаминного шторма» (квас с газировкой, который тетя Сима научилась делать вместо пива).

Он подошел к двери, потянул ручку. Дверь не поддалась. Он дернул сильнее. Потом поднял глаза и увидел доску.

Дядя Вася замер. Мир вокруг него, казалось, перестал существовать. Стук трамваев, гомон Галицкого рынка, скрип половиц под ногами — всё исчезло. Осталась только эта доска.

Он стоял перед закрытой дверью, не в силах поверить в происходящее. Это было не просто закрытие «точки». Это был конец его личного мира, его ежедневного ритуала, его маленькой свободы в большом и неуютном городе.

Через пять минут подошел Миша-Художник. Он был в своих вечных очках с толстыми линзами и потертом пальто. Он увидел дядю Васю, стоящего столбом перед заколоченной дверью, и всё понял. Он молча подошел к нему, положил руку на плечо.

— Всё, Вася, — тихо сказал Миша. — Приехали. Эпоха кончилась. «Утро» больше не наступит.

— Как кончилась, Миша? — прошептал грузчик, и по его небритому лицу поползла скупая слеза. — А Сима? А Паша? А мы? Куда нам теперь идти в семь утра? На Сыхов за кефиром?

— Никуда, Вася, — вздохнул Художник, глядя на пустые окна дома № 14. — Теперь каждый сам за себя. Львов, каким мы его знали, растворился в этой трещине.

Еще через минуту подошел Толик-Кривой. Он был нетрезв с вечера и надеялся «стрельнуть» рубль на опохмел. Увидев забитые окна и доску, он выругался — сначала тихо, потом громче, потом перешел на отборный львовский мат, который эхом отразился от пустых стен австрийского дома.

— Сволочи! — орал Толик, стуча кулаком по двери рядом с доской. — Убили «Утро»! Где мне теперь сигареты толкать? Где мне теперь жить?!

К ним подходили другие завсегдатаи. Люди, которые не знали друг друга по именам, но здоровались каждое утро у стойки бабы Паши. У всех были растерянные, потерянные лица. Они стояли у заколоченной двери, как у гроба близкого родственника, не зная, что делать дальше.

Одинокая доска на дверях закусочной стала символом конца. Конца старого Львова, конца их молодости, конца привычного уклада жизни. Старый дом № 14 стоял пустым, безмолвным памятником ушедшей эпохе, а легендарное «Утро нашей Родины» превращалось в миф, в городской фольклор, который будет жить в байках и анекдотах, рассказываемых теперь уже на кухнях, а не за липкими столиками под портретом Гагарина. Завсегдатаи постояли еще немного, молча помянули ушедшее время и разошлись в разные стороны, чувствуя, что земля уходит у них из-под ног.

Подновелла 2. «Призраки площади Соборной». Как память о «Утре нашей Родины» перекочевывает в байки львовских экскурсоводов и мемуары старожилов.

На дворе стоял май 1995 года. Советский Союз уже четыре года как канул в Лету, Украина обрела независимость, и Львов стремительно менялся. На месте старых гастрономов открывались валютные бары, на площади Рынок появились летние площадки с итальянским кофе, а по улицам засновали «Мерседесы» новых украинцев.

Старый дом № 14 на площади Соборной, который так долго кренился в сторону Бернардинского монастыря, наконец-то дождался капитального ремонта. Его фасад был затянут зеленой сеткой, внутри работали строители, а от легендарной закусочной «Утро нашей Родины» не осталось даже вывески. Казалось, время стерло этот островок маргинального романтизма.

Но легенды не умирают. Они просто переходят в другое состояние — в состояние городского фольклора.

В то утро у входа в Галицкий рынок, там, где когда-то останавливался трамвай № 2, группа туристов обступила колоритного львовского экскурсовода в шляпе и с тростью. Это был Пан Анджей, человек с энциклопедическими знаниями и бесконечным запасом баек.

— А теперь, пани и панове, — театрально понизил голос Пан Анджей, указывая тростью на зеленый фасад дома № 14, — мы находимся в месте сакральном для истории львовского... скажем так, «неформального» быта. Здесь, в этом доме, который сейчас так заботливо ремонтируют, располагалась легендарная «мордовня», известная в народе как «Утро нашей Родины».

Туристы, ожидавшие услышать о короле Даниле или австрийских бургомистрах, с удивлением уставились на строительные леса.

— О, это было место! — продолжил Пан Анджей, вдохновляясь. — С шести утра здесь собирался весь цвет Галицкого базара: грузчики, студенты-медики, прогуливающие пары, художники без рук и без денег, агенты КГБ в серых плащах и... цыганские бароны на час. Здесь, под портретом Юрия Гагарина, решались судьбы мира за стаканом «симиного лечебного чая» — а это, доложу я вам, был конспиративный коктейль покрепче «Молотова».

Он рассказал им байку о том, как однорукий художник рисовал портреты на серых салфетках за стакан кислого вина. Он пересказал анекдот про «изобилие через два года», который здесь родился и ушел в народ. Он упомянул «Железную Маргариту» бабу Пашу, которая держала в страхе район одной скалкой.

— Здесь, в сизом чаду махорки, — вещал экскурсовод, — рождалась настоящая дружба и настоящий львовский дух. Дух свободы, абсурда и бесконечной душевности. Это была не просто закусочная. Это был университет жизни для целого поколения. Сейчас такого уже нет. Всё стало стерильным, как в аптеке. А здесь... здесь жили призраки старого Львова.

Туристы слушали, открыв рты. История города заиграла для них новыми, неожиданными красками. Они смотрели на зеленые сетки, пытаясь разглядеть за ними тени дяди Васи, Миши-Художника и Маргариты Львовны с Мефистофелем в муфте.

В то же самое время, в уютной квартире на улице Армянской, старый грузчик дядя Вася (теперь на пенсии, но всё такой же усатый) сидел за письменным столом и, надев очки, скрипел пером по бумаге. Он писал мемуары. Мемуары эти назывались просто: «Жизнь на Соборной площади, или Как мы строили коммунизм натощак».

Он описывал то утро, когда увидел первую доску на дверях «Утра». Он вспоминал запах хлорки и кислой капусты. Он писал о Палажке и Николае, о цыганском бароне и дяде Феде-жалобщике. Он писал о том, как они слушали похороны Брежнева и как отмечали праздники под звуки выключенного радио.

— Мы были маленькими людьми в большой империи, — выводил дядя Вася корявым почерком. — Но в «Утре нашей Родины» мы чувствовали себя людьми. Мы смеялись над системой, мы пили горькую, но мы были вместе. И этот дух, этот аромат махорки и дружбы, он остался с нами навсегда. Пусть дом снесут, пусть поставят новый банк. Память о нас, о призраках Соборной площади, останется в этом городе, пока по его улицам гремят старые трамваи.

Так память о «Утре нашей Родины» перекочевала в байки львовских экскурсоводов и мемуары старожилов. Легенда растворилась в городском фольклоре, став частью ДНК Львова, города, который умеет хранить свои тайны, свои трагедии и свои маленькие, но бесконечно человеческие радости. И под портретом Юры Гагарина, который всё так же загадочно улыбался с фотографии, прикрепленной к стене над письменным столом дяди Васи, звенела последняя, горькая, но по-своему душевная правда уходящей эпохи.

Подновелла 3.На месте домов № 14 и 15 на Соборной площади во Львове был построен торгово-офисный центр (универмаг) «Роксолана» (открыт в 2014 году)

На дворе стоял май 2015 года. Львов окончательно переварил советское наследие и уверенно вписался в европейский контекст. Площадь Соборная, еще недавно бывшая ареной трагического исхода жильцов аварийного дома № 14, теперь сияла обновленными фасадами Бернардинского монастыря и... монументальным, стеклянно-бетонным колоссом торгово-офисного центра «Роксолана».

Этот гигант, открытый годом ранее, занял собой все пространство, где когда-то стояли старые австрийские дома № 14 и 15. Там, где скрипели половицы «Утра нашей Родины», где пахло махоркой и хлоркой, где рождались легенды о цыганских баронах и трагедии посудомоек, теперь царил мир бутиков, элитных парфюмов и офисов туристических компаний.

В солнечный весенний день у входа в «Роксолану» стоял старый грузчик дядя Вася. Он был уже на пенсии, но по старой привычке каждое утро приходил на Соборную — посмотреть на трамваи, подышать воздухом юности. На нем была не фуфайка, а вполне приличная ветровка, купленная в секонд-хенде.

Он смотрел на зеркальные стекла универмага, в которых отражалась Ратуша.

— Эх, Сима, — прошептал он в пустоту (тетя Сима умерла в 1998-м, пережив свое «Утро» всего на семь лет). — Видала бы ты это великолепие. Ни запаха тебе, ни махорки, ни скрипа половиц. Только мрамор, стекло и охрана на входе. Сыховский комфорт в центре города.

Он вспомнил тот последний юбилей в подсобке, песню под выключенное радио. Вспомнил трещины на фасаде, которые стали для них дверью в новую жизнь. Эту дверь замуровали наглухо, залили бетоном нового фундамента.

Мимо проходила группа туристов. Экскурсовод, молодой парень с бейджиком, весело рассказывал: — А вот этот современный торговый центр, пани и панове, построен на месте старинных домов, которые, к сожалению, не удалось спасти из-за аварийности в начале девяностых. Но мы сохранили дух места! «Роксолана» — это новая страница в истории Львова.

Дядя Вася усмехнулся в усы. — Дух места... — пробормотал он. — Дух места выветрили вместе с табачным дымом. Теперь здесь дух денег. Ишь ты, «Роксолана». А была «Мордовня у Бернардинцев». И было весело. Горько, но весело.

Он подошел к стеклянной витрине, за которой манекен в дорогом костюме смотрел в вечность. Дядя Вася приложил ладонь к стеклу, пытаясь почувствовать тепло старого австрийского камня, который был здесь раньше. Но стекло было холодным и чужим.

— Ну что, старый двор, — сказал он, прощаясь с призраками площади Соборной. — Твой корабль окончательно затонул. А на его месте построили лайнер. Счастливого плавания.

Дядя Вася развернулся и пошел к остановке трамвая № 2, который всё так же гремел по брусчатке, напоминая о том, что город жив, несмотря на все ремонты и торговые центры. А на месте домов № 14 и 15 возвышалась «Роксолана», как памятник тому, что время неумолимо, и старый Львов, полный душевности, хлорки, махорки и веры в то, что даже под треснувшим фасадом можно найти островок свободы, навсегда остался в прошлом, растворившись в стекле и бетоне новой эпохи. И под портретом Юры Гагарина, который всё так же загадочно улыбался с фотографии, хранимой в старой шкатулке дяди Васи, звенела последняя, горькая, но по-своему душевная правда ушедшей эпохи