Вечности верность

1

В квартиру сквозь стекла вползала жара. Воздух на улице висел зыбким маревом над мостовой, дрожал и звенел гулом голосов, дребезжанием трамваев и велосипедных звонков, лаем собак и гудками стареньких пароходов. Ни ветерка, ни птицы, ни капли дождя – город замер, укутанный плотным покрывалом вязкой и сонной жары. Даже бабушки на привычной лавке у подъезда не шушукались, поглядывая на молодежь, что торопилась по своим делам – время будто замерло, да так и остановилось на конце удивительно, необыкновенно жаркого мая.

Молодой аспирант с потертым кожаным портфелем в одной руке и авоськой – в другой взбежал по ступенькам и остановился у подъезда в тени, прислонившись спиной к холодной железной двери. Перекинул в руках местами тяжелый портфель и легкую авоську – книги и инструменты перекочевали в левую руку, кефир, батон и свежий ароматный хлеб – в другую. Устало выдохнул, прикрыв глаза и спрятавшись под козырек от палящего солнца. Звон ключей и застежек на портфеле словно разбудил мирно дремлющих соседок:

– Кого я вижу! – воскликнула одна из них, в пестром платке с крупными алыми цветами.

– Ванечка! Весь в учебе, да в работе, совсем про нас всех забыл. Никак, к родителям? Вот молодец! – подхватила ее подруга, глядя на него поверх больших роговых очков. Аспирант смущенно улыбнулся, кое-как оправил выбившуюся рубашку и вышел из тени – солнце хлынуло на его светлые льняные волосы живым золотом.

– Здравствуйте, тетя Зоя, тетя Лена. Да вот, зашел навестить, – он пожал плечами и поспешил открыть дверь, чтобы не вызывать больше на себя внимания и поскорее спрятаться от жары в прохладное здание. Лишнего внимания он не любил, как и разговоров о себе, и беспричинных похвал. Отца с матерью он и в самом деле не навещал: с тех пор, как получил ведомственную квартиру-общежитие и перебрался в Киевский район, виделся с семьей намного реже. Раньше родители жили в Люблино, маленькую квартирку на “полторы комнаты” отец получил еще со времен работы на заводе, а теперь, когда они смогли расшириться и помощью выросших детей купили хорошую трешку на Пролетарской, младший сын через год обзавелся казенным жильем, а старшая дочка вышла замуж и родила ребенка – без лишних споров оставили одну комнату для молодой семьи, которая только ждала своей очереди.

Он поднялся на третий этаж и дважды позвонил – это была привычка. Сын и дочка звонили дважды, в то время как все остальные, не зная об этой игре, всегда нажимали кнопку звонка один раз. Открыл мама: веселая, в желтом платье и перепачканном фартуке, она раскрыла объятия, но обнимать не стала – с ее рук на пол и на одежду сыпалась мука.

– Ой, Ванечка! А мы тебя так рано не ждали.

– А я сегодня выходной, – Санников переступил порог и, наклонившись, обнял мать, не боясь испачкаться в белой пыли ароматной пшеничной муки, и она сама принялась его отряхивать, только сильнее пачкая голубую рубашку и светлые песочные брюки. – Мне же дают один день в запас, чтобы кандидатскую писал. А я все написал заранее. Жду, когда Андрей Петрович проверит, обещал сразу вызвать.

– Как же тебя в лаборатории не потеряли?

– Из зарплаты вычитают четыре дня, – улыбнулся он смущенно и виновато. – Ну, ничего, получу степень и пойду обратно полной неделей… Опять пирог со смородиной? Мама, ну мы же все в дверях застрянем!

– Застрянет он, как же. Худой стал, что твоя тренога. Знаю я, как вы в общежитии питаетесь – гречка да макароны, – проворчала мама и, забрав авоську с кефиром и хлебом, подтолкнула его в сторону кухни. – Настюша! Ваня пришел, выйди хоть, поздоровайся!

За дверью послышался шорох и глухой стук чего-то упавшего, а потом вылетел пестрый ураган в синих штанишках и белой рубашечке, с разбегу чуть не сшиб гостя с ног и повис у него на шее – тот только успел бросить портфель и подхватить.

– Дядя Ваня!

– Здорово, Толик, – Санников подкинул племянника и сразу опустил. Тот обхватил его за пояс и прижался пухлой веснушчатой щекой к рубашке; он потрепал племянника по непослушным светлым вихрам.

– Дядя Ваня, а можно магнитометр посмотреть? – любопытный мальчишеский глаз уже приметил торчащие из портфеля провода. – Я тихонечко!

– Можно, только ничего мне там не нажимай… Какой большой стал, скоро мамку с папкой догонишь.

– Вот если будет так же капризничать и не есть кашу, то большой не вырастет, – строго сказала молодая женщина в розовом платье, выйдя из комнаты вслед за сыном и тихо прислонившись плечом к дверному косяку. Ее светлые волосы, заплетенные в небрежную косу, растрепались крупными волнами, бледное, усталое лицо казалось осунувшимся, а на щеках пылал яркий румянец и под глазами залегли темные тени. Она закашлялась, отвернувшись, но нашла в себе улыбнуться и послала ему воздушный поцелуй: – Здравствуй, Ванечка. Ты меня не обнимай, что-то разболелась я совсем… Гриша, ты там скоро?

– Галстук! – крикнул ее муж откуда-то из глубины комнаты. – Настена, помоги, а!

Вздохнув, Настасья с улыбкой покачала головой и пошла выручать мужа, которому на рабочем месте галстук был просто необходим. Пока все шумели и собирались кто в школу, кто на работу, мама выхватила из духовой печи пирог, и сразу по квартире попал густой и сладкий аромат свежей выпечки – одна большая семья из трех поколений собралась за столом, и на этот раз все было на своих местах и не приходилось раздвигать стулья, чтобы не было пустого места между отцом и Настей.

Отец вставал раньше всех и выходил к завтраку тоже раньше всех. Судя по тому, как тщательно он побрился, успел покурить, почитать газету и сам завязать галстук – встал он давно и проголодался. Мама торопилась, смеялась, неловко рассыпала сахар, и сын взялся помочь расставить тарелки с горячей кашей. Толик скорчил было рожицу, но, увидев, что и дядя с аппетитом принялся за овсянку, грустно вздохнул и принялся возить по поверхности каши кусочком сливочного масла, попробовал, помрачнел.

– Невкусно, – вздохнул он.

– А ты с вареньем.

– Ваня, не балуй ребенка. Варенье только после каши!

– Ну мам! – возмутился Толик и засопел, исподлобья поглядывая на дядю – тот подмигнул и отвернулся, расспрашивая отца о заводе.

Отец большого семейства всю жизнь трудился на машиностроительном заводе, прошел войну и был комиссован по ранению, но потом к работе вернулся – тогда он был еще совсем молод и считаться инвалидом не захотел, из цеха его перевели на “бумажную” должность инженера-конструктора. Там он и познакомился с молодым прорабом Дмитриевым, который со временем тоже выбрался в младшее начальство, и выдал замуж за хорошего, работящего человека свою дочь Настю. Жизнь была устроена и текла своим чередом, разве что частенько ночами беспокоила раненая на фронте и не до конца пролеченная нога. На все вопросы сына он почти никогда не рассказывал ничего плохого. Только мать иногда жаловалась потихоньку, что он стареет, сдает, забывчив стал и холодной водой, как раньше, по утрам уже не обливается. Санников предлагал ему и обследование, и лечение, и санаторий, но тот только руками махал и ворчал: что, мол, за старика меня держишь? Я на заводе-то еще ого-го!..

Но отец старел, и мать тоже не молодела. Все чаще Санников замечал, как подрагивают руки у отца и как мать все больше присаживается отдохнуть среди дня – если у него выдавался выходной, он брал свои материалы для кандидатской и приходил к ним, несколько часов работал и остальное время помогал матери по дому, как в детстве. Только теперь мог сделать больше: дотянуться до верха и прибить полочку, забить гвозди в расшатанную оконную раму, вымыть пол под чугунной ванной, куда матери забраться было уже тяжело. Помогала изо всех сил и Настя, но с непоседливым Толиком ей тоже было непросто, и он это понимал.

Толик обожал дядю и тоже мечтал стать геологом, ходить в горы, жить в тайге и “искать минералы” – в чем разница работы геолога-разведчика и инженера-геофизика, мальчик пока не понимал. Ему нравилось крутить колесико магнитометра и вставлять катушку в большой и сложный сейсмограф, Санников научил его считать, сколько километров до грозы, как определить сторону света без компаса, как сделать укрытие без палатки, и, если он приходил в гости, то нередко комната семьи Дмитриевых превращалась в базу геологической партии; заняв мальчика импровизированным укрытием и сломанными, ненужными приборами, Санников брался за свои расчеты для кандидатской…

– Дядя Ваня, а когда я приду, поиграешь со мной в геологов?

– Обязательно. Кашу доешь.

Толик с готовностью сунул в рот последнюю ложку овсянки и, захватив пирог с собой в газету, умчался чистить ботинки. Мама пошла проводить отца, а Санников и Настя остались на кухне: он собирал посуду, она мыла, он вытирал – все, как десять лет назад, только теперь раковина стала почему-то ниже, а шкафчик для тарелок и чашек – как будто меньше.

– Ванечка, забери Толика из школы, если тебя не затруднит, – вздохнула Настя и снова закашлялась. Он сочувственно погладил ее по плечу и налил еще горячего чаю. – Надо же, на улице лето совсем, а я простудилась, как в ноябре.

– Ничего, Настюша. Сиди дома, лечись. Заберу.

– Если что, Вань… ты не обязан.

– Я знаю. Но вы мои родные.

– Ну, не совсем…

– Почему?

Вытерев последнюю тарелку, он шутливо нагнул голову сестры, потянулся к шкафу через нее и осторожно закрыл дверцу, чтобы она не задела, – а потом усадил ее на табурет с чашкой горячего чая и сам встал рядом, спиной к окну, оперевшись руками на подоконник.

– Ты сам прекрасно понимаешь, почему. Тебе скоро защищаться, а я со своими просьбами. Да и родители уже немолодые, а ты о них так заботишься, как будто у тебя своих дел нет.

– Настюша, я не раз уже это говорил и скажу еще. Тетя Лида и дядя Сергей мне вторые отец и мать. Мне очень с вами повезло. И теперь мой черед... Да, армия, экспедиция, кандидатская, в жизни бывает всякое. Но пока я жив и пока они живы, я буду о них заботиться. И о тебе, и о Толике. Он же не знает, что я вам не родной. Дядей зовет, тянется.

– Он тебя любит, – вздохнула Настя и, отставив чашку, вдруг потянулась, обняла его за пояс и точно так же, как Толик, прижалась щекой к голубой рубашке: – И я тоже…

Санников вздохнул и погладил ее мягкие, светлые с рыжинкой волосы. Если бы в юности они не носили разных фамилий, можно было бы и в самом деле подумать, что они родные брат и сестра, а то и вовсе двойняшки: Настя была старше него на четыре года, но всегда выглядела молоденькой, легкой, стройной, даже после родов. Они дружили, сколько себя помнили, уже и сыну Насти исполнилось восемь лет, и Санников отучился, отслужил, вернулся, почти доучился снова. Время шло, и взрослые Иван и Настя так легко называли друг друга сестрой и братом, будто так было всю жизнь.

Так бывает, что чужие люди вдруг становятся ближе тех, кто близок по степени родства. У иных родителей такое большое сердце, что любви хватает не только на своих, но и на чужих детей, а чужих, как известно, детей не бывает.

Но Санников отказался менять фамилию, когда Лидия Андреевна и Сергей Алексеевич, родители Насти и друзья его семьи, взяли его к себе и как-то раз предлагали переписаться и стать Калугиным. Иван Ильич Калугин – звучало бы неплохо, но он не мог так просто отказаться от памяти. Его родной отец, летчик-испытатель, погиб на службе из-за несчастного случая с двигателем самолета, мама после его смерти не выдержала долго – и так девятилетний Ваня оказался в детдоме, а из-за того, что где-то перепутали документы, его отправили не в Москву, а в Белгород, и он потерялся. Сергей Калугин, близкий друг отца, и его жена Лидия, недолго думая, решили найти мальчика и усыновить – в детдоме, среди малолетних преступников, воришек, детей заключенных, из него не вышло бы ничего толкового, а сын Героя Советского Союза, пусть даже получившего это звание посмертно, непременно должен был выучиться на хорошую специальность и выйти в люди. Но из-за путаницы с документами найти его оказалось не так-то просто – прошло четыре года, прежде чем уже почти взрослого, тринадцатилетнего Ваню все-таки забрали в приемную семью…

Насте тогда минуло семнадцать, и она собиралась поступать в педагогический институт. Ивана она знала с детства и была только рада, когда родителям наконец удалось его найти и еще через полгода забрать обратно в Москву – правда, мальчишка оказался совсем не таким, каким Калугины его помнили. От былого озорства, легкого на подъем и веселого характера не осталось и следа; он так замкнулся в себе, что за целый день мог не сказать и двух слов, никогда не заговаривал первым, не подходил. В восьмом классе всерьез увлекся физикой и решил пойти учиться в Горный институт имени Орджоникидзе – свою мечту идти в летчики навсегда забыл, неба боялся, а иногда, провожая взглядом самолеты, украдкой вытирал мокрые дорожки на щеках. Сергей и Лидия были терпеливы, а Настя делала вид, что ничего не изменилось, по-прежнему, как в детстве, все тормошила его – Ванечка, Ванечка. Настин жених звал его на свадьбу свидетелем, потом у них родился сын, Санников стал помогать и незаметно для себя самого привязался к малышу, как к родному, а потом, отслужив в армии, вернулся немного более для них всех привычным – и все-таки остался спокоен, сдержан и крайне молчалив.

– Во сколько у Толика заканчиваются уроки?

– В половину двенадцатого.

– Хорошо. Иди полежи, Настюша. Выздоравливай.

Она ласково потерлась щекой о его рубашку, он еще раз легонько потрепал ее светлые пряди на затылке, и Настя тихо вышла, прикрыв дверь. Третья комната, отданная под кабинет, принадлежала отцу и туда никто не заходил, поэтому Санников устроился за кухонным столом, разложил заметки и книги – у него было еще два часа на свою работу и немного времени на то, чтобы помочь приемной матери. Вот, к примеру, дверца и шкафа для посуды покосилась, и еще мама сняла фотокарточку, потому что поржавел гвоздь – надо бы забить новый…

До половины двенадцатого он успел еще раз пересмотреть свои расчеты, хотя и отнес все черновики научному руководителю – все равно волновался за правильность хода расчетов. Заменил гвоздь для фотокарточки, приладил покосившуюся дверцу, послушал мать, которая в очередной раз сетовала на здоровье отца, не успел оглянуться – уже и время пришло. Стрелка на часах ползла к полудню, а жара на улице – все вверх и вверх.

До школы было не слишком далеко: примерно четверть часа пешком, или одну остановку на трамвае. С головой уйдя в кандидатскую и работу в лаборатории, он давно не навещал приемную семью, поэтому сперва даже немного заблудился, а когда, наконец, вышел к зданию школы, то не узнал его: вокруг собралась странно притихшая и встревоженная толпа, дети стояли с родителями и никуда не уходили, а в самой школе было как будто тихо и пусто. Он огляделся в поисках знакомого круглого лица с пухлыми веснушчатыми щеками и честными зелеными глазами, но не нашел и, обойдя весь двор, где собрались и гражданские, и почему-то милиция, наконец обратился к одной женщине:

– Простите… Что-то случилось?

– Ой, сынок, – она покачала головой и вдруг всхлипнула, вытирая глаза уголком косынки. – Там бандиты заперлись. Из сберкассы деньги взяли, кого-то застрелили, кассиршу, говорят. Хотели уехать, вон там их машина стоит, но тут милиция… и они в школе спрятались. Детишки с учителями выбежали, кто успел. А кто не успел, остались там… Ой, что будет…

Милиционеры стрелять опасались: видно, боялись, что стекла брызнут внутрь и ранят детей, ведь неизвестно, в каком классе заперлись бандиты, а может, и вовсе ушли в подвал. В пустой стрельбе наугад не было никакого смысла, но преступники не появлялись и переговоров явно не хотели. В страшной, натянутой тишине приглушенный расстоянием звук выстрела из здания показался громким. Капитан милиции кричал снизу и требовал выйти и сдать зачинщика, но, конечно же, никто не выходил, а время шло, и среди стоящих вокруг школы людей все чаще слышались тревожные вздохи и всхлипывания.

Не найдя Толика среди детей в толпе и среди учеников, которые вышли с учителями и еще не дождались своих родителей, Санников понял, что мальчик остался там.

Недолго думая, он протиснулся сквозь толпу и бросился к дверям.

– Туда нельзя! – рванулся молоденький милиционер, но был тут же остановлен старшим.

– Мужчина, стойте, куда вы! – закричала женщина в белой косынке, но он даже не обернулся и влетел в притихшую школу…

Внутри тишина казалась еще страшнее, тяжелой, давящей. Санников медленно зашел и остановился, оглядываясь: на полу, чуть поодаль, лежала молодая женщина вниз лицом, и по полу растекалось небольшое, но заметное кровавое пятно. Он отвел глаза. Еще один выстрел грохнул совсем рядом, и он понял, что стреляют из класса прямо перед ним. Только тогда он осознал, что без оружия делать здесь нечего, только бездумно подставиться под шальную пулю; но как же Толик, и как же другие ребятишки, которые точно так же сейчас сидят в этом классе и мечтают только о том, чтобы выйти живыми?..

Он тихо подошел к двери и взялся за ручку.

В конце концов, на улице милиция и много взрослых; если с ним что-то случится, Толика проводят домой.

Настя, наверно, будет волноваться. Но он им все-таки не родной. А значит, не так страшно.

Он распахнул дверь и тут же отшатнулся в сторону, уворачиваясь от выстрела. Пуля глухо щелкнула в стену за его спиной, завертелась и оставила дыру с опаленными краями, а он шагнул вперед.

Бандитов было трое. Один, высокий, молодой – наверно, моложе его. В измятом картузе, синей рубашке и жилете нараспашку, как будто его кто-то долго жевал и выплюнул; другой – постарше, с красным, испитым лицом, третий – возраста неясного, но, судя по резким движениям и торопливой стрельбе – тоже не старый еще, с нерусской горбинкой на носу и быстрыми, злыми черными глазами. Три зеленых мешка, набитые до отказа, были сброшены в кучу под доской – это и было то, ради чего они сейчас заперлись в классе, ворвавшись в первое попавшееся здание, которым оказалась школа.

Один стрелял от окна и так и не опустил руку с дымящимся пистолетом, двое других взяли его под прицел, и теперь три тонких черных дула слепо уставились в его сторону. Санников сглотнул и осторожно скосил глаза налево. Там, за двумя рядами парт, спрятавшись между окном и книжными полками, сидели ребята, как он и думал: второй класс и немного постарше – пионеры, октябрята. Огромные, широко распахнутые глаза, покрасневшие и припухшие от слез, измятая, перепачканная на полу школьная форма, у некоторых – пионерские галстуки. А вот и Толик, испуганный, зареванный, с грязной полосой через все лицо: видно, вытирал слезы грязными руками. У стены, сжавшись и обхватив руками колени, сидела девушка лет шестнадцати, со значком комсомола, – наверное, пионервожатая. На мгновение их взгляды встретились, и в глазах девчонки мелькнул страх.

– Отпустите детей, – спокойно сказал Санников, раскрыв руки ладонями вперед. – Их там родители ждут.

Высокий, “помятый”, неприятно расхохотался.

– А нас полис ждет! Что ж теперь, в калымажку своим ходом? Не-ет, – он приблизился к Санникову и ткнул пистолетом в грудь. – Пошел отсюда, пока цел.

– Отпустите детей, – повторил тот. – Вы ведь мужики взрослые, вас трое, зачем за малышами прятаться?.. Вам же хуже будет, сядете с отягчающими.

– А тебе откуда знать? – вальяжно подошел “нерусский”, с горбатым носом и злыми глазами. – Небось, тоже из них, только в гражданке? А?

Он с силой толкнул его, и Санников отлетел к стене, ударился плечом о дверной косяк, но промолчал. Драться он умел и по юности, бывало, даже выходил победителем, но сейчас, против троих вооруженных, лезть в драку было бессмысленно: и сам погибнет, и детей не спасет. А ребята, видно, почувствовав, что им пришли на помощь, зашевелились в своем углу, зашептались, и “помятый”, резко развернувшись, вдруг пальнул в их сторону:

– А ну, молчать!

Грохот выстрела смешался со звоном разбитого стекла, и юная пионервожатая, испуганно вскрикнув, закрыла собой двоих ревущих малышей. Осколком стекла ее задело, и по щеке потекла тонкая кровавая дорожка; стерев ее плечом и размазав красные пятна по коричневой рубашечке, девушка снова взглянула в сторону Санникова с мольбой и надеждой.

Сердце дрогнуло и оборвалось. Если нахалам взбредет в голову, они ведь не станут никого жалеть. Пятен крови на аккуратном воротничке рубашки и на бледном лице этой милой, смелой девушки совсем не должно было быть, никак и никогда. И эти малыши, что испуганно сжались между шкафом и стеной, не должны тихо плакать и бояться, что если войдет милиция, то их убьют. И вообще не должно такое происходить в мире, где все пытаются жить честно и правильно. Но чуда ждать не приходилось. На его памяти было только одно вооруженное ограбление, когда один работник с завода, не получив зарплату вовремя, напился и ворвался в отделение сберкассы с винтовкой, но он едва держался на ногах и плохо понимал, что делает; милиционеры быстро его обезвредили, так что люди почти не успели испугаться. Здесь же все было по-другому. Совсем по-другому...

– Давай, дядя, вали отсюда, – сквозь зубы выплюнул “помятый”, снова прицелившись в него. – Сам же видишь, мы тут не шуточки шутим. Или жить надоело?

– Послушайте. Вам ведь эти ребята не нужны, – проговорил Санников спокойно и тихо. – Вам нужен кто-то, кого вы сможете застрелить, если сюда придет милиция. Отпустите детей, а я останусь.

Бандиты переглянулись, один даже задумчиво хмыкнул, а второй опустил пистолет и поскреб в затылке рукояткой. В словах этого парня, рослого, светловолосого, голубоглазого, ни дать ни взять Иван-дурак из бабкиных сказок, было что-то такое, что заставило всю троицу задуматься: в конце концов, если с малышней что-то случится, им такой срок пропишут, что хватит не на одну, а на девять жизней. А за одного взрослого, который еще и полез под пули добровольно, может, и поменьше обойдется…

“Нерусский” первым убрал пистолет, а потом схватил его за плечо и грубо толкнул вперед. Споткнувшись о парту, Санников все-таки устоял на ногах, выпрямил спину и неспешно прошел к дальней стене, к книжным полкам. Ребятишки загалдели, зашумели, первым к нему кинулся зареванный Толик, и Санников машинально обнял его, прижал к себе одной рукой, а другой – рыдающую девчонку с тонкими белесыми косичками. От гнева и возмущения в груди стало горячо.

– А ну, цыц! – крикнул третий, тот, что постарше, и пальнул в потолок так, что с него посыпалось. – Пять на выход, пять – сидеть!

– Мы же договорились! – обернулся Санников и чудом успел уклониться от пули.

– А мы не на базаре, – ощетинился “помятый” – видно, он у них и был главарем, которого требовала милиция. – Сядь и заткнись, если не хочешь, чтобы я вас тут всех…

Пятерых малышей из второго класса девушка пионервожатая подтолкнула к выходу. Ребятишки постарше торопливо закивали, согласившись с тем, что сначала отпустить надо самых маленьких, но Толик вцепился в дядю так, что оторвать его оказалось решительно невозможно, и тогда, взяв его на колени, Санников сел на пол. Толик уткнулся носом в плечо, сдавленно всхлипывая, и он обнял его, гладя растрепанные светлые вихры.

– Тихо, тихо, тихо. Все будет хорошо. Мама тебя ждет. Бабушка ждет. Держись, геолог, крепись, геолог… Да?

Мальчишка всхлипнул в последний раз, но все-таки нашел себе силы кивнуть и вытер нос рукавом. Санников пристроил его белобрысую голову на своем плече и, пока преступники мерили шагами класс и яростно спорили, сколько им еще тут сидеть, придвинулся поближе к юной пионервожатой.

Она уже успела стереть кровь со щеки, и теперь смотреть на нее ему было спокойнее. Высокая, хорошенькая, круглолицая – наверное, обыкновенно она часто улыбалась и звонко смеялась, такие девушки, с ясными глазами цвета гречишного меда, вечно приподнятыми бровями и большим, широким ртом чаще всего веселы и улыбчивы… Но сейчас в ее глазах плескался страх.

– Как звать? – шепотом спросил Санников, опустив голову, чтобы не видели, что он разговаривает. Пока дети рядом шептались и всхлипывали, он был уверен, что от доски его слов не слышно.

– Маша, – прошептала девушка и качнула головой. – Что же вы наделали…

– Тшш… Маша, ничего не бойся. В школе есть другой выход, через столовую. Я им скажу, что выйти можно там. Сделаю вид, что с ними заодно… Там тоже стоит милиция. Выйдут прямиком к ним.

– А если не получится? – Маша вскинула на него огромные распахнутые глаза.

– Получится, – прошептал Санников, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. – Смогли же пятерых отпустить. А нас с тобой теперь двое, вдвоем не страшно. Да?

Маша кивнула, поджав губы, хотя и не слишком ему поверила. Он протянул свободную руку, и она крепко стиснула его ладонь тонкими, горячими пальцами. Теперь точно все будет хорошо – по-другому и быть не может, он ведь пообещал…

2

Вскоре преступники, видно, и сами устали от своего сопротивления. Толпа на улице никуда не расходилась, но и милиция не предпринимала попыток штурма, опасаясь зацепить детей и гражданского, который вошел в школу и так и не вышел. Расположившись посреди класса подальше от окон, бандиты вяло перекидывались мечтами и планами, кто что собирался делать с награбленным в сберкассе добром. В классе осталось шестеро детей лет девяти-десяти, пионервожатая и этот странный парень, который обменял себя на пятерых малышей – что делать дальше с ним и со школьниками, преступники понятия не имели. Убийства и вправду станут серьезным отягчающим, а просто так взять и выгнать их на свободу – после всего, что они видели и слышали, уже невозможно. Главное было уцелеть самим.

– Да счас там все поуспокоится, мусора уйдут, и мы тогда спокойненько выйдем, – задумчиво проговорил “помятый”, в синей жеваной рубашке и со злыми глазами, полными какого-то наплевательского равнодушия. – Надо в подвал пойти проверить, посмотреть, вдруг там есть запасной ход.

– Да куда ты сунешься, мусора везде, куда ни плюнь, – скривился “нерусский”, уже не стараясь скрыть южного акцента. – Из подвала выйдешь, а тебя там и возьмут тепленького.

Они пререкались еще некоторое время, а потом замолчали: один мерил шагами пространство перед доской туда-сюда, другой забрался с ногами на парту, третий, аккуратно выглядывая из-за книжных полок, пытался посмотреть в окно. Часы на стене разбились и встали, задетые выстрелом, стрелки остановились на половине первого, и в наступившей тишине стало слышно, как что-то негромко, едва различимо тикает и щелкает. Пионервожатая Маша испуганно взглянула на Санникова.

– Вы слышите? У них что, бомба?! – прошептала она одними губами. Он скользнул взглядом по трем грабителям, что устроились в другом конце класса, осмотрел все помещение сверху донизу и вдруг, улыбнувшись, закатал рукав рубашки и расстегнул кожаный ремешок на запястье:

– Не бойтесь. Мои часы.

Как только он снял наручные часы и спрятал в карман брюк, тиканье стихло, и Маша, обессиленно вздохнув, откинулась головой к стене. Он украдкой посмотрел на нее еще раз, стесняясь разглядывать открыто: на вид ей казалось лет шестнадцать, стройная, большеглазая, волнистые черные волосы перевязаны голубой атласной лентой, печально опустились уголки губ. Она все еще держала его за руку до тех пор, пока он не потянулся снять часы, и лишь тогда смущенно покраснела и поспешно отстранилась.

Школьников рядом с ними осталось шестеро: три девочки, два мальчика и еще Толик, который мог бы уйти со своими одноклассниками, но испугался уходить один. В общем-то, Санников его понимал, даже когда страшно, человек старается держаться с тем, кто станет для него надежным и верным. Для маленького человечка – это особенно важно, чувствовать рядом чью-то сильную и уверенную руку, тогда и у него самого будет больше уверенности.

В классе было жарко и душно, даже сквозь разбитые стекла не тянулось ни малейшего намека на ветер. Ребятишки сбились в стайку, прижавшись друг к другу; две девочки заснули, мальчик в круглых очках смотрел в сторону бандитов, не спуская с них глаз, остальные двое, мальчик и девочка, похожие так, будто они росли двойняшками, тихо всхлипывали и одинаково утирали курносый нос, боясь разозлить грабителей, которые и без того уже начинали терять терпение. На руках у дяди Толик, видно, перестал бояться и задремал, во сне расцепив ручонки. Санников осторожно приподнял его голову со своего плеча и переложил на колени Маше – она сразу же приобняла мальчонку за плечи, тихо гладя измятую рубашечку, и, о чем-то догадавшись, посмотрела на неожиданного помощника:

– Что вы хотите?

– Договориться, – так же одними губами отозвался Санников и встал, оправляя рубашку и подтягивая темно-синий галстук. От духоты в классе трудно становилось дышать, хотя и открыть окна не помогло бы. Старательно прогоняя мысли о том, как же хочется пить, он раскрыл руки ладонями вперед и медленно, осторожно пошел вперед.

– Мужики!

Шаг. “Помятый” обернулся.

– Чего надо?

– Я слышал, вы за границу сбежать хотите. В Финляндию.

Шаг. Еще один.

– Ну и че?

– Чтобы сбежать в Финляндию, надо сначала советскую границу перейти. Или перелететь, как вам будет угодно, на самолете? Ни один аэропорт вас не примет. В том числе и в любой стране, где у вас нет гражданства. Вернут обратно – и здесь, у нас, все равно будут судить за попытку ограбления с угрозой жизни мирным гражданам. Это очень серьезно. За такое и расстрелять могут. Вы ведь не хотите под суд?

– Мы-то не хотим, – “третий”, прозвища которому так и не нашлось, подошел вразвалку, сгреб Санникова за рубашку и ткнул кулаком в грудь. – А что с того изменится? Ты же мусорам за нас словечко не замолвишь. И на суде ничего не сделаешь. Зачем ты нам все это говоришь?

– А может, суда не будет, – спокойно парировал молодой инженер. – Если вы сумеете убежать… в свою Финляндию. Но для этого в первую очередь надо выйти из школы и никого больше не убить. Хватит с вас учительницы и кассирши.

Война – тут не столько в перестрелке надо победить, сколько умом; со времен службы Санников запомнил это очень хорошо. Стараясь поговорить с бандитами, он просто тянул время, совершенно не зная, как дальше поступить. Долго разговаривать он не сможет – просто не умеет, язык так не подвешен, чтобы много и складно рассуждать. Хватит только на вопросы и четкие руководства к действию. Да и, наверное, пора действовать на свой страх и риск: неизвестно, пойдет ли милиция на штурм или не рискнет, пока в здании еще есть гражданские и дети. Неизвестно, есть ли у этих нахалов, кроме пистолетов, что-нибудь еще, более опасное, с чем простому человеку тягаться не по зубам. Пока он сидел в углу, усел заметить, что вооружены они все, но не слишком серьезно: у “помятого” – обрез, два ствола, которые долго перезаряжать, у “нерусского” – наган, а руки подрагивают и прицел мечется, у третьего, самого старшего – хороший пистолет, прицельный, но маленький, всего восемь патронов в обойме: высадит их все – тоже потеряет время на перезарядку. Поэтому теперь они стали стрелять гораздо реже: видно, экономили припасы.

Прошло уже больше двух часов, и жара вскарабкалась на самый пик: воздух за окнами дрожал зыбким маревом, больше всего на свете хотелось облиться холодной водой, а от духоты болела голова и соображалось плохо, медленно. Он старался думать, пока говорит, и получалось не слишком хорошо. Все, что он мог бы сделать, могло оказаться провальным или опасным для всех. Выпрыгнуть в окно – не все успеют, да и дети изрежутся осколками. Сидеть и ждать, пока милиция все-таки решится штурмовать – так ведь и не дождаться можно. Лезть в драку самому – просто бессмысленно. Он понимал, на что идет, когда ворвался в занятую бандитами школу, и готов был отдать свою жизнь за детей, но жить хотелось все-таки больше.

Дети тихо плакали, не переставая. Хорошо хоть, что Толик задремал и не пришлось долго его успокаивать. Даже не потому, что крики и плач больше всего раздражают преступников. Просто это очень плохо, когда дети плачут.

И еще эта девочка, отважная пионервожатая. Ему почему-то вдруг очень захотелось увидеть, как она улыбается. Не испуганно, не вынужденно, а так… по-настоящему.

Восемь патронов в одной обойме, примерно столько же или чуть больше – в двух других, и неизвестно, есть ли у них под одеждой что-нибудь еще. Хоть бы не было какой-нибудь гранаты или, в самом деле, бомбы – если от стрельбы детей еще как-то можно защитить, закрыть, то от взрыва никто и ничто не спасет.

– Я пить хочу, – вдруг послышался от стены тоненький голосок.

– Я тоже, – подхватил второй.

– И я…

– Разрешите дать детям воду, – сказал Санников, делая еще несколько осторожных и медленных шагов вперед. Спиной, необъяснимым шестым чувством ощущал на себе тревожный и пристальный взгляд Маши, и от этого взгляда ему было легче, как будто даже без слов и поступков она, сама того не зная, его поддержала.

– А зачем? – хмыкнул “нерусский”. – Потерпят…

– Дайте детям воды. И я скажу вам, где можно выйти еще.

– Обойдутся, так говори, – ощерился главный.

– Скажу в обмен на флягу.

– А в обмен на пулю не хочешь?!

Прямо перед лицом снова грохнул выстрел, и с потолка что-то посыпалось. В ушах уже звенело от глухой, бесконечной пальбы; дернувшись в сторону и едва не упав в проход между партами, Санников чудом успел уклониться. Снова выпрямился, отряхивая ладони от мела. В руках у главаря в синей рубашке дымился обрез, и в его лице сквозила уже не злость и ярость, но тупое, раздраженное равнодушие. Такое лицо бывает у тех, кому уже нечего терять, и это было куда страшнее и труднее, ведь с человеком, который еще видит смысл в другой, новой жизни, без этих драк, ограблений и преступлений, договориться все-таки легче.

– Убьете меня и ничего не узнаете, – нарочито равнодушно пожал плечами Санников и сделал еще два небольших шага вперед. Теперь он видел все: как топорщился пиджак у “нерусского”, как неестественно торчал в сторону карман жилета у главного. На том, что было у них в руках, оружие отнюдь не заканчивалось. Но, бегло оглядев их одежду, он не заметил ничего выпуклого, округлого или продолговатого; значит, при них не было гранат. Насчет чего-то еще он догадаться уже не мог.

– Аркадий, – лениво потянулся главарь, закинув ногу на ногу. – Там графин у цветка. Дай ему.

Третий, самый старший, заглянул за шкаф, где расположился зеленый уголок, и в самом деле обнаружил прозрачный графин с водой. Правда, передать просто так тоже не смог: не удержался и половину воды выплеснул спросившему в лицо.

Санников спокойно вытер лицо рукавом. Светлая челка сразу закурчавилась от воды и холодные струйки протекли за шиворот, однако, к его радости, вода оказалась чистой, и от нее дышать и соображать стало немного легче – ему даже на мгновение показалось, что по классу протянуло легким ветерком. Стараясь не поворачиваться спиной к преступникам и держать руки на виду, он передал графин Маше, и та принялась аккуратно всех поить, придерживая за подбородок и вытирая проливающиеся капли своим черным фартуком. Толик тоже проснулся, хотел было снова реветь, но увидел дядю, увидел рядом большие, добрые глаза пионервожатой и только тихонько шмыгнул носом. Санников обернулся и незаметно подмигнул ему, а потом снова подошел к прежнему месту.

Он смотрел на это и думал. Думал о том, что бандиты – сволочи, но не звери. Они не получают удовольствия от того, что дети плачут, им самим надоело сидеть здесь взаперти и ждать только того, когда милиция наконец решится на обстрел и штурм, в ходе которого все трое непременно погибнут. Они просто боятся, боятся суда и следствия, боятся тюрьмы, боятся высшей меры наказания – расстрела. “Помятый, главарь, боится, что его убьют или посадят на всю жизнь; Аркадий, тот, что постарше, боится и главаря, и милиции; а третий, “нерусский”, боится всех и всего, причем и в Союзе, и на своей родине – то ли Грузии, то ли Армении, и от этого его злость и досада становятся только сильнее. Страх делает людей жестокими, но он же делает их предсказуемыми. Если понять, перед чем человек готов сдаться и отступить, договориться с ним намного легче.

– Ну так, что скажешь? – с той же нарочито ленивой интонацией полюбопытствовал главный.

– В школьной столовой есть выход. Там привозят и принимают продукты. Здесь недалеко, от главного входа в другой стороне.

– А если и там мусора стоят? – прищурился “нерусский”. – Мы, значит, туда выйдем, а они нас на месте и перестреляют? Не-е, брат, так дело не пойдет.

С этими словами он поднялся со своей парты, прошел мимо, не торопясь, посмотрел на испуганно сжавшихся у стены малышей и неожиданно схватил пионервожатую, развернул ее спиной к себе. Тонкое дуло нагана уперлось в ее шею, так, что она вздохнула коротко и испуганно и перестала дышать. На ее круглое, красивое лицо хлынула бледность, губы задрожали, и Санников почувствовал, как пол пошатнулся под ногами.

– Веди, – осклабился бандит. – А если на выходе нас будут ждать, я сначала ее пристрелю, а потом тебя и всех остальных. Ясно тебе?

– Ясно, – тихо и глухо сказал Санников. Наклонившись, поднял дрожащего испуганного Толика, посадил его на одну руку, свободной рукой крепко сжал холодную, липкую ладошку застывшей в страхе маленькой девочки с беленькими косичками. Мальчишки и вторая девочка поднялись сами; после всего случившегося, казалось, они готовы пойти куда угодно, только чтобы не оставаться здесь, в этом страшном классе ни на минуту дольше. Черноглазый преступник шел рядом, по-прежнему держа наган прижатым к тонкой шее Маши, тоже перепуганной до полусмерти. До этого девушка ни разу не заплакала, а теперь старательно кусала губы, стараясь сдержать слезы, но они бежали и бежали по щекам, оставаясь блестящими мокрыми дорожками, и она неслышно всхлипывала, только изредка вздрагивали плечи.

Усталые, измученные малыши с трудом поспевали за широким шагом взрослых, и Санников нарочно шел медленно, тянул время, пытаясь прислушаться к тому, что происходило снаружи, но, как назло, за гулом шагов в пустых коридорах и негромкими переговорами бандитов не получалось ничего разобрать. Милиция больше не требовала в громкоговорители ни сдаться, ни выдать зачинщиков, и казалось, что стражи порядка и вовсе уехали, хотя Санников понимал, что это не так, и думал только об одном.

Он не сомневался, что милиционеры встретят их сразу, как только распахнется дверь запасного выхода со стороны школьной столовой. Этот план раньше казался неплохим, но теперь, видя пистолет, прижатый к горлу Маши, он понимал, что план почти провалился, и думал только об одном: хоть бы грузин замешкался, хоть бы не дернул спусковой крючок сразу. Ему хватит и секунды, чтобы оттолкнуть Машу, а дальше будь что будет. Милиционеры тоже на поражение стреляют быстро, почти не целясь.

Пуля, выпущенная из нагана, летит со скоростью двести девяносто метров в секунду.

Никогда еще одна секунда не стоила так дорого.

Идти до столовой от этого класса было недалеко, но казалось, будто минула целая вечность после того, как они вышли, наконец, из класса. До выхода оставалось совсем немного, и бандиты заметно нервничали, дергали оружие, полы пиджаков и жилета, переглядывались – дети же, наоборот, притихли, Толик крепче прижался к Санникову, обхватив его за шею, и девочка с другой стороны обеими руками вцепилась в его ладонь. Он еще немного замедлил шаг. Сердце колотилось где-то в горле; он никогда еще не помнил случая, чтобы ему, взрослому мужику, отслужившему срочную, без пяти минут кандидату наук, было так страшно.

Он еще раз взглянул на пионервожатую – такую юную и такую смелую. Маша больше не плакала. Выпрямив спину и крепко сжав губы, она смотрела перед собой отсутствующим взглядом и шла покорно и тихо, словно все понимала не хуже его. Он не сомневался в том, что она понимала. Только бы это спокойствие ее спасло от шального выстрела.

В столовой уже воцарились мягкие золотистые сумерки. Свет уходящего солнца расстилался по полу квадратами, как на шахматной доске, и в этих квадратах было удивительно тепло и хотелось щуриться от яркого света. Санников толкнул дверь подсобки, которая уже выходила во двор. На мгновение замер и пропустил вперед главного и старшего; третий, нерусский, все еще держа Машу под прицелом, вышел последним, остались только малыши. Но как только последний мальчуган оказался на улице, из-за угла ударил слепящий свет фонарей, загремела стрельба, и к подсобке бросились люди в форме:

– Стоять! Милиция! Оружие на землю!

От неожиданности грузин выпустил Машу, и та кинулась прочь, уводя за собой детей. Санников только успел спустить на землю Толика и подтолкнуть вперед девочку, как главный вдруг обернулся, и сквозь шум, крики и невообразимый грохот Санников отчетливо разобрал его тихий, полный досады и глухой ярости голос:

– Ах ты…

Выстрел прогремел неожиданно – второй пистолет в левой руке появился так, что он даже не успел заметить. Выстрел ударил куда-то чуть ниже груди с такой силой, что его отбросило назад, он влетел в стену спиной и затылком и съехал на пол. Перед глазами вспыхнули ослепительно яркие цветные пятна, от горячей, пронзительной боли не получалось ни вдохнуть, ни выдохнуть, и он попытался зажать рану рукой, но только напрасно испачкался кровью. К нему, светя фонарями прямо в лицо и что-то крича неразборчиво, тоже бежали двое в форме; его оттащили от стены, принялись выкручивать руки, и, не сдержавшись, он выругался и закричал, когда задели рану.

Может быть, ему тогда это привиделось в полубреду от боли, а может, и в самом деле к милиционерам бросилась пионервожатая Маша. Рыдая и цепляясь то за одного, то за другого, тщетно пыталась их разнять:

– Перестаньте, не надо, пожалуйста, не надо! Он не преступник, он нас спас! Не надо, прошу вас, пожалуйста!

– В отделении разберемся, гражданочка, – рявкнул старший и оттолкнул ее, а его вздернули на колени и хотели было поставить на ноги. Санников даже честно попытался встать, но не смог. Кровь из-под разорванной рубашки текла на пол и на перепачканные брюки, от нестерпимой боли и слабости в глаза хлынула темнота, и он упал – кажется, потерял сознание, потому что свет погас, а голоса, крики и грохот пальбы утонули в звенящей тишине.