Уфимское казачество.

Глава 1

Уфимское казачество: исторический факт или миф?

Архивное расследование

Глава первая.

Вернулся я как-то по обыкновению под вечер со службы домой, устроился поудобнее в своём кабинете и стал рассматривать старые семейные карточки. Иные из них, покорнейше благодарен судьбе, сохранились ещё с прошлого, девятнадцатого века. Изволите видеть: смотрю я на одну — старая, потрёпанная, а на ней мой прапрадед в казачьей черкеске, с кинжалом на поясе, а с другого боку за поясом — кожаная нагайка. Внизу той карточки штамп: «Город Уфа».

Дослужился покойный до штабс-ротмистра кавалерии. Мог бы, по всему вероятию, и до более высоких чинов, да оставил службу по семейным обстоятельствам. А начинал её в кадетском корпусе, затем изволил обучаться в Неплюевском военном казачьем училище в Оренбурге. Воевал на Кавказе — и воевал он, смею вас уверить, мой любезный читатель, шибко геройски, за то и имел ордена и медали: за храбрость, за верную службу царю и Отечеству. По сию пору храню ту карточку в семейном альбоме.

Я же, в отличие от него, хоть и тоже служил в армии, но сперва нёс срочную повинность, а опосля и по контракту немного. Казачьим генералом стал уже в зрелых летах. А в 2015 году, от Рождества Христова, Божиею поспешествующей милостью, Главою Великорусского Императорского Двора, Местоблюстителем Престола, был пожалован титулом Сиятельного Князя, что переходит по наследству к благословенной моей супруге и детям моим.

И вот, рассматривая ту карточку, задумался я вдруг: а что я знаю о казаках Уфимской губернии, кроме этой фотографии? Откуда они взялись? Куда исчезли? И было ли всё это на самом деле — или только семейная легенда, красивая, но неподтверждённая?

Глава вторая

Первое, что я выяснил, пролистав пыльные описи, — и это было для меня самого неожиданным.

Оренбургское казачье войско, в которое входили уфимские казаки, ведёт своё старшинство с 23 мая 1574 года. Именно в ту пору воевода Иван Нагой основал Уфимское укрепление. По старшинству Оренбургское войско — второе в Российской империи, после Донского. Старше, чем Кубанское, Терское, Сибирское.

Значит, казаки охраняли уфимские земли почитай 250 лет, прежде чем их переселили. Это не миф. Это факт, зафиксированный в имперских хрониках.

При царе Алексее Михайловиче, в 1675 году, уфимским казакам пожаловали знамёна. На одном из них, как гласит опись, был вышит Архангел Михаил, поражающий копьём дьявола — тот же сюжет, что и на знамени Ермака. Казаки хранили эти знамёна до 1835 года. Потом след теряется. Где они теперь — только Богу ведомо. Может лежат в каком-нибудь заброшенном музее. Может сгорели. А может быть, и того хуже, вывезли их за границу казаки, уходившие с Дутовым.

Но вернёмся к нашим документам.

А в те времена, в столетии осьмнадцатом, картина на Южном Урале, сударь мой, складывалась самая что ни на есть пёстрая. Служили там не токмо русские казаки. Входили в Оренбургское войско татары, нагайбаки (а нагайбаки суть крещёные татары, искони казачью службу несшие), калмыки, башкиры. Попадали даже ссыльные — поляки, немцы, французы — всяк, кто готов был саблей махать за царя и Отечество.

В 1736 году императрица Анна Иоанновна Высочайше указать соизволила: группу крещёных татар Уфимской провинции из крестьянского звания в казачье перечислить. Так на свет и появились нагайбаки — сословие этносословное, единственное, какое и по сию пору на Урале живёт и не перевелось.

А всех их, осмелюсь доложить, объединяла служба. Служба пограничная. Опасная. И почитай, что всегда — смертельная.

Глава третья.

Если вы, любезный читатель, полагаете, что уфимские казаки только и делали, что несли скучную гарнизонную службу, — то вы сильно ошибаетесь.

Я нашёл в архивах описание Хивинского похода 1873 года. Оренбургский отряд, в составе коего были казачьи сотни, выступил из Оренбурга в феврале, когда снег ещё стоял глубокий. Более месяца продолжался поход по пустыне Устюрт — безводной, выжженной, враждебной. Верблюды падали, люди пили грязную воду из колодцев, каждую ночь рисковали попасть в засаду. Третьего мая отряд подошёл к хивинскому укреплению Джан-кала. В отряде том находились 1, 2, 3 и 6-я оренбургские казачьи сотни — те самые, что комплектовались в том числе и из Уфимцев.

Чем же казаки в той экспедиции занимались? Охраняли обозы, ходили в разведку, участвовали в штурмах. А 28 и 29 мая 1873 года Хива пала. Казаки, первыми ворвавшиеся в город, получили награды.

Но и это, смею вас уверить, далеко не всё.

А в 1875–1876 годах те же полки воевали уже в Кокандской войне. Бои за Наманган, Андижан, Маргелан. Горцы, надобно вам сказать, сопротивлялись отчаянно — резали обозы, нападали по ночам, прятались в садах и за глиняными дувалами. Казаки выбивали их оттуда шашками. А в 1876 году была Алайская экспедиция — тогда и присоединили Памир.

Но это, скажу вам, ещё цветочки.

А в 1877 году грянула русско-турецкая война на Кавказе. Там-то оренбургские казаки и отличились — особенно при взятии Карса. Вот что говорится в архивных документах, которые мне довелось разыскать: «1 и 2-го октября 1877 г. участвовали в боях при взятии Орлотских высот, 3 октября при Аладжинских высотах, 5 и 6 ноября в штурме крепости Карс».

Штурм Карса — это, сударь мой, сущий ад. Турецкие укрепления считались неприступными. Казаки шли в конном строю под картечью, спешивались и лезли на стены. За ту кампанию 6-й и 7-й Оренбургские казачьи полки получили знаки отличия на головные уборы — а это, смею вас уверить, честь высокая, выше только Георгиевское знамя.

Мой прапрадед, как я уже сказывал, воевал на Кавказе немного раньше — в 1840-х годах. И служба — характер её — была та же самая, что в сороковых, что в семидесятых.

Но есть в этой истории одна загадка, милостивый государь мой, которую я до сих пор не разгадал до конца.

По одним сведениям, после отставки мой прапрадед вовсе не зажил тихой помещичьей жизнью в Белебеевском уезде. Сохранились смутные указания, что покойный, несмотря на увольнение по семейным обстоятельствам, всё же надевал мундир вновь. По некоторым семейным преданиям и разрозненным архивным записям, он исправлял должность наказного атамана. Может статься, именно тогда он и отправился на Кавказ вторично — уже не молодым сотником, а матёрым штаб-офицером, ибо дела на южных границах империи в те годы никак не хотели затихать.

Прямых тому доказательств в найденных мною описях пока не сыскал. Но и опровержений тоже. Быть может, в РГВИА — Российском государственном военно-историческом архиве, что в Москве, — лежат ещё не вскрытые мною формулярные списки, которые прольют свет на эту тайну. А возможно, имя его встретится в «Памятных книжках Уфимской губернии» за те годы. Всему свой час.

Пока же оставим эту загадку будущим изысканиям и вернёмся к нашим казакам.

В одном архивном деле я нашёл описание будней казачьей сотни на Кавказской линии за 1845–1850 годы. И цифры там, скажу я вам, леденящие душу: «Казаки 32 раза вели бой на прикрываемой ими территории и 22 раза нападали на чеченские селения и отгоняли скот. Во время прохождения службы убиты 1 офицер, 3 урядника и 32 казака; умерли от ран 1 урядник и 22 казака; умерли от болезней 3 офицера, 5 урядников, 74 казака».

Вдумайтесь только: за пять лет службы одной только сотни — больше ста человек убитыми и умершими. А сколько ещё раненых, искалеченных, оставшихся на всю жизнь калеками? О том архивные описи умалчивают.

Так что, когда я смотрю на фотографию прапрадеда — в черкеске, при шашке, с орденами на груди, — я понимаю: он видел всё это. Ночные тревоги, стычки в лесу, смерть товарищей. И вернулся. А я сижу теперь над его карточкой и думаю: скольким же ещё уфимским казакам довелось пройти через такой ад — и не вернуться?

Глава четвёртая.

Отдельного рассказа, сударь мой, заслуживает эпизод, который я отыскал в военно-исторических архивах. Эпизод этот — чистый детектив, только вместо сыщиков — казаки, а вместо воров — афганцы.

12 июля 1892 года. Памир.

Отряд полковника Михаила Ефремовича Ионова — десять офицеров и восемьдесят казаков — скрытно, по-пластунски, подошёл к афганскому посту у озера Яшиль-Куль. Афганцы, надобно вам сказать, засели в том укреплении основательно, грабили местное население безбожно, а с женщинами и вовсе творили непотребства. Местные же жители, люто ненавидевшие афганцев, помогали русским чем могли — указывали тропы, доставляли воду, служили проводниками.

Внезапной ночной атакой пост был уничтожен. Начальник поста капитан Гулям-Хайдар-хан и восемь его солдат были убиты, десять взяты в плен. Потери казаков — трое раненых. Трое, заметьте, против восемнадцати — ибо внезапность и дерзость, как говаривал Суворов, победу родят.

Когда доклад об этой операции был представлен императору Александру III, царь, говорят, долго молчал, а потом начертал резолюцию собственноручно. И резолюция та, смею вас уверить, стала легендарной: «НЕ МЕШАЕТ ИНОГДА И ПРОУЧИТЬ».

И не просто слова, любезный мой читатель. Девятнадцать казаков 2-й сотни получили за ту ночную атаку серебряные медали «За храбрость» на Георгиевской ленте. Это вам не шутка.

А теперь внимание, сударь. В составе Памирского отряда находились казаки 6-го Оренбургского казачьего полка — того самого, который комплектовался выходцами из Уфимской губернии. Те самые полки, про которые я вам в прошлой главе рассказывал. Те, что штурмовали Хиву и Карс.

Среди награждённых девятнадцати, стало быть, могли быть и сослуживцы моего прапрадеда. Могли быть и его однополчане. А может, и дальние родственники — кто знает? Архивы молчат.

Глава пятая.

Но вернёмся, сударь, к главному вопросу нашего расследования. Если казаки в Уфе были с XVI века, если они геройски воевали на всех фронтах — от Кавказа до Памира, — почему сегодня о них почти ничего не помнят? Куда они делись? Исчезли? Растворились? Или их... стёрли?

Ответ я нашёл в Государственном архиве Оренбургской области. Фонд 6, опись 10, дело 5273. Листы там пожелтевшие, почерк старинный, но смысл читается без труда — и мороз по коже, скажу я вам, пробирает.

А дело вот в чём.

В 1840-х годах, после утверждения «Положения об Оренбургском казачьем войске» (сие случилось в 1840 году), началось насильственное переселение казаков из так называемых «внутренних» кантонов на пограничную линию. Земли упраздняемых станиц, по тому же положению, передавались Министерству государственных имуществ. И в списках на переселение, значилась и Уфимская станица.

Всего по плану переселению подлежало 3752 казака мужского пола — из разных станиц. Среди них — казаки Уфимской станицы, те самые, что жили в Уфе и окрестностях веками.

Что это значит, спросите вы?

А вот что, внимательный читатель. Это значит, что казаков, чьи предки охраняли уфимские земли почти три столетия — с 1574 года! — просто взяли и выселили. Сняли с насиженных мест, как снимают с квартиры нерадивых жильцов. Отправили в дикие степи — осваивать так называемый «Ново линейный район». А на их земли привезли государственных крестьян.

Представьте себе эту картину, сударь мой. Вы живёте в доме, где жили ваш дед, прадед и прапрадед. Ваша семья служила царю верой и правдой без малого триста лет. У вас есть боевые знамёна, пожалованные самим Алексеем Михайловичем — царём Тишайшим, батюшкой Петра Великого. А потом приходит бумажка — и всё. Собирайтесь, мол, уезжаем. Вашу землю, дом, погост — отдают другим.

Это, смею вас уверить, была не война. Это была административная травма. И она, поверьте, больнее сабельной раны.

Последний атаман Уфимской станицы, хорунжий Иван Иванович Угличнин, сложил полномочия 25 ноября 1844 года. Станица перестала существовать.

Так уфимское казачество как организованная военная сила исчезло с карты Российской империи. Не погибло в бою, не полегло на поле брани — было расформировано чиновниками. Пером по бумаге.

Глава шестая.

Но история на этом, далеко не закончилась. В 1917 году, когда Россия рухнула в смуту — а такого, смею вас уверить, не случалось со времён Смутного века, — казаки вспомнили, кто они есть. И кто их предки.

Атаман Оренбургского войска Александр Ильич Дутов — кстати сказать, тоже выпускник Оренбургского казачьего училища, той самой кузницы кадров, о коей я уже упоминал, — 26 октября 1917 года издал приказ. И приказ тот, любезный читатель, был краток: большевистский захват власти он объявил преступлением.

Вдумайтесь только. Октябрь 1917-го. Ленин в Петрограде уже провозгласил Декрет о мире. Вся страна, кажется, катится в тартарары. А в Оренбурге Дутов берёт и говорит: нет, это не законная власть, это преступники. И поднимает знамя.

В ноябре 1917 года Дутов арестовал большевиков в Оренбурге, разгромил Военно-революционный комитет и объявил мобилизацию казачества.

И уфимские казаки — те, кто ещё помнил свои корни, кто хранил в семьях дедовские шашки и фотографии в черкесках, те, чьих предков выселили из Уфимской станицы в 1844-м, — пошли за Дутовым. Встали под его знамёна. В составе Оренбургской армии они защищали станицы, воевали под Оренбургом и Уфой, держали оборону, как когда-то их деды держали Кавказ и Памир.

Но силы, скажу вам, были неравны.

К началу 1919 года большевики повели наступление с трёх сторон — с севера, запада и юга, как в тиски. Дутов отступал с боями, теряя людей, станицы, надежду. 21 января 1919 года Оренбург был оставлен.

И вот тогда, Дутов сказал фразу, которая и поныне разрывает сердце любому, кто хоть что-то понимает в чести и долге:

«С потерей Оренбурга армия потеряла сердце».

Армия потеряла сердце. Не оружие. Не снаряды. Не людей. Сердце. Потому что Оренбург для казаков был не просто городом. Это была войсковая столица, святыня, центр всего, ради чего они жили и служили. И когда сердце вынули — армия обречена.

Дутов ушёл в Семиречье, потом в Китай. В 1921 году был убит — по одной версии, в перестрелке с красными, по другой, более правдоподобной, — агентом ЧК.

Казаки, воевавшие с ним, разделили его судьбу: кто погиб на поле боя, кто эмигрировал, бросив насиженные места (опять, как в 1844-м), кто попал под репрессии. А те, кто остался — уцелел чудом, — на долгие годы спрятали свои казачьи корни глубоко-глубоко. Потому что с советской властью, смею вас уверить, шутки были плохи. И рассказывать при детях о дедах-казаках, о Дутове, о знамёнах — было попросту опасно.

Так память ушла в подполье. На фотографии — в семейные альбомы. Под спуд.

Глава седьмая.

Итак, любезный читатель, я ответил на свой вопрос. Уфимское казачество существовало. Не как миф, не как красивая легенда, а как реальная военная сила, охранявшая юго-восточные границы России с 1574 года до середины XIX века.

Оно было немногочисленным — около полутора сотен сабель в самом расцвете. Но эта горстка казаков ходила в Хивинский поход, штурмовала Карс, воевала на Памире, проливала кровь на Кавказе.

Оно было уничтожено не на поле боя, а канцелярским приказом 1840-х годов. Земли передали крестьянам. Станицы расформировали. Потомки казаков разъехались по стране — кто в ново линейный район, кто в Оренбург, кто в эмиграцию.

Но память, слава Богу, осталась. В семейных архивах, в старых фотографиях, в орденах и медалях, которые передаются из поколения в поколение.

У меня есть такая фотография. На ней мой прапрадед — штабс-ротмистр кавалерии, выпускник Оренбургского казачьего училища, ветеран Кавказской войны.

Я храню её в дубовом в семейном альбоме со старыми фотокарточками, как когда-то хранили казачьи знамёна. По сию пору храню.

И знаю теперь твёрдо: это не миф. Это быль. Это история. Моя история.

Александр Бунин.