Убийца не дворецкий

Змея в гареме

Кади[1] Джабраил не любил в жизни две вещи: евнухов и мертвых красавиц. И в этот прекрасный полдень его вынуждали думать о них! Кади отодвинул от себя блюдо с кусками сочного барашка, обильно посыпанного кинзой, и недовольно уставился на евнуха и начальника дворцовой стражи.

Вошедшие были также непохожи друг на друга: тщедушный и шустрый Анис и мускулистый, спокойный Назим. Кади приступил к допросу евнуха, ведь именно он и обнаружил мертвое тело красавицы Саны.

— Говори, жалкий! Говори всё, что тебе известно, и ничего не утаивай.

Евнух трясся и мычал что-то несвязное. Тычок в спину от начальника дворцовой стражи помог ему собраться с мыслями.

— Рано утром я нашел в рубиновых покоях тело Саны, а рядом с ней огромную гюрзу. Хвала Аллаху, султан Абу-Али уже покинул её ложе! Я дождался прихода Назима, он отрубил голову змее, а труп Саны отнес в подвал. Султан ничего не знает, — евнух мелко затрясся от предчувствия гнева господина.

— Откуда в гареме змея? Разве не ты, нечестивец, отвечаешь за порядок в покоях? — грозно свел брови кади.

— Многоуважаемый кади, — вмешался Назим почтительно склонивший голову, — вчера на площади было представление, заклинатель змей, некий Садык из Самарканда, веселил публику. Это могла быть его змея. Садыка ищут теперь.

— Иди, Назим, и проверь, нашли ли бродягу. Доложишь. А я продолжу с этим проходимцем, — кади кивнул на Аниса.

Когда закрылись двери просторной залы, в которой кади Джабраил уже тридцать лет разбирал все судебные споры и преступления Риштана, Анис, часто моргая, зашептал:

— Многоуважаемый кади, я тут совершенно ни при чем. Сана болтала с этим Садыком, это все видели. А покои я проверяю тщательно, с вечера. Когда султан уехал рано утром на охоту, я снова пошел посмотреть, все ли в порядке и…

Кади очень не понравились слова Аниса, ведь они означали, что змею кто-то подбросил.

— Расскажи, что знаешь о наложнице, — потребовал он.

Анис ободрился. Оказывается, Сану привез из Самарканда сам султан. Он выиграл ее в кости. Уж очень понравилась ему смуглая до черноты девушка, словно отполированная деревянная статуэтка. Сана была капризной, перессорила всех наложниц в гареме, но с султаном была нежна и покорна, за что госпожа Фируза, старшая жена, имела на нее зуб. И прожила Сана чуть больше месяца в гареме, когда случилась такая беда. Анис испугался, войдя в покои Саны. Бедняжка лежала у самой двери, уже мёртвая. Змея ужалила её в ногу, тело отекло. Укус гюрзы – это не мотылёк на нос сел. Анис удивился, конечно, что Сана не позвала на помощь. Но потом вспомнил, что дверь в ее покои пришлось открывать ключом – она была почему-то заперта. Снаружи!

Кади немедленно потребовал от Аниса, чтобы тот его сопроводил во дворец.

Анис всплеснул толстыми руками, запричитал: ведь это тяжкий грех для мусульманина, впустить в женскую половину чужака – за это головы можно лишиться! Но кади Джабраил был неумолим. Слуга Аллаха, стоящий на страже порядка и охраняющий покой султана, просто обязан осмотреть мертвое тело и комнату Саны, а до женщин, этих глупых сорок, ему и дела нет. А если Анис будет противиться установлению истины, то в зиндане всегда есть свободное место, и позволение султана для кади не потребуется.

Солнце стремилось к зениту, короткие тени от домов лежали прямо, скривившиеся смоквы приветствовали паланкин кади по пути к дворцу султана, покачивая ветками, полными листьев и плодов. Анис бежал впереди паланкина, показывая дорогу, хотя в том не было особой нужды. Выглядывая из-за шторки, кади Джабраил машинально отмечал пустующий до завтра базар, привычный полукруг нищих у мечети, старух с кувшинами и дразнящих собаку мальчишек – город продолжал жить своей жизнью… Никто и не знал о беде во дворце султана – оплоте безопасности.

Женская половина дворца произвела на кади тягостное впечатление, и он в который раз укрепился в мысли, что безбрачие – редкое благо. Непрерывный щебет женских голосов и крики младенцев могли свести с ума любого. Для чего Аллах, который так ценит порядок, создал женщин из кривого ребра? Выпрямить нельзя – только сломать, а жить рядом с такими несовершенными созданиями – сущее наказание.

Анис вел кади Джабраила длинными, узкими коридорами, в которых запросто можно было заблудиться. Свет проникал сквозь стрельчатые окна и деревянные решетки. Духота и запах благовоний преследовали кади, и он едва не упал в обморок, пока достиг покоев Саны. Подушки и покрывала здесь были разбросаны как попало, напольную вазу в углу кто-то разбил.

— Посмотри-ка, что в комнате не так! — потребовал кади.

Анис обошел покои.

— Здесь нет шелкового платка Саны. Синего, расшитого бисером и с монистами по краям.

— Подарок султана?

Анис пожал плечами, продолжая поиски.

— Песок пустыни просыпь через сито, а платок найди! — приказал кади и повелел позвать служанку, чтобы та отвела его в подвал к мертвому телу. Горбатая старуха Хуснийя поклонилась кади. Шаркая кривыми ногами в войлочных туфлях, позвякивая поясными ключами, Хуснийя, на удивление кади, шустро устремилась в подвал.

— Скажи, почтеннейшая, — обратился к старухе Джабраил, свято чтивший суннат, обязывающий оказывать почет пожилым людям без исключений, — правда ли, что госпожа Фируза ссорилась с наложницей Саной?

— Нет, многоуважаемый кади, — ответила служанка, — у госпожи Фирузы нрав кроткий, как у голубки. Только очень уж она страдала, когда Сана появилась в гареме. Часто под дверью ее спальни стояла и плакала.

— Обижалась на господина?

— Жене не положено на мужа держать обиду, это грех, — как отрезала старуха.

— А у Саны нрав был каков?

— Наш Абу-Али учил ее порядку, значит, было за что наказывать, — ответила служанка, подобрав тонкие губы.

— А ты, почтенная, не ссорилась ли с Саной? — спросил снова кади.

— Нет. Мое дело – присматривать за детьми. А детей в гареме много. Я и своего сына Назима, воспитывала в строгости. Потому он и стал начальником дворцовой стражи.

— И не жалко тебе ее?

— Мне господина нашего, Абу-Али жалко, душа у него нежная, как мякоть молодого ореха под скорлупой.

В подвале было холодно и темно. Одну клеть освободили от кадок с маринованным луком и редькой. Под сводчатым потолком торчали погасшие факелы. Служанка зажгла два, и комната без окон озарилась слабым светом. Тело девушки лежало под полотном. Подняв край, кади заметил характерные для укуса следы загнутых внутрь змеиных зубов и сеточку полопавшихся кровеносных сосудов на ноге. Тело распухло.

Кади вышел наружу и глубоко вздохнул. Знойный воздух показался ему свежим. Степенной поступью, опираясь на клюку, в сопровождении согбенной служанки он обошел дворец. Каштаны и высокие акации окружали толстые каменные стены. Кади любовался ими, но и отмечал, что по каждой из толстых веток могла заползти ловкая гюрза.

К вечеру в дом кади Джабраила пришел унылый Анис с докладом. Платка он не нашел, хотя заглянул во все укромные уголки дворца и двора. Завтра утром с охоты ожидали прибытия султана со свитой, и кому-то следовало держать перед господином ответ. Кади отпустил дрожащего, как хвост ишака, евнуха.

Задумчиво пощипав бороду, Джзабраил изрек в пустоту: «А где же Назим и его бродяга из Самарканда?»

Глубокой ночью, когда Риштан видел десятый сон, кади разбудила служанка, доложившая о прибытии начальника дворцовой стражи. Назим выглядел торжествующим. К ногам кади он положил синий платок.

— Это я нашел под рубахой заклинателя змей.

— А где сам бродяга? — спросил кади, не заинтересовавшись находкой.

— В зиндане. Плачет, как шакал, в убийстве признаваться не хочет.

— Может, это и не убийство было? — кади натянул чалму на лысую голову и, поправив кушак на халате, двинулся за Назимом к выходу из дома.

— Не убийство? — усомнился Назим.

— Для чего Садыку убивать?

— Он из Самарканда, как и Сана. Мог знать ее. Они весело болтали после представления.

— Убил Сану, а платок взял на память, — кивнул кади, садясь в паланкин при свете полной луны и подавляя зевок.

— Грязная свинья этот Садык! — выругался Назим, — как же я подпустил убийцу так близко к султану!

В зиндане никто не спал, все ждали прибытия кади. Садык не мог встать и выказать судье должное почтение. Ноги и руки нечестивца были перебиты. Он лежал на полу, как мешок с прелой соломой.

— Наш палач, как всегда перестарался, — глубокомысленно изрек Джабраил, — мне опять будет некого судить, до утра этот несчастный не доживет.

Кади пнул заклинателя змей, но тот только замычал в ответ. Арестанту дали попить и усадили, прислонив к стене. Мутные глаза Садыка ничего не выражали. Назим, скрестив руки на груди, с презрением смотрел на убийцу. Кади принесли удобное кресло, и тот сел, опершись на суковатую палку, которая была его верной помощницей.

— Садык, — начал он, — от тебя зависит, умрешь ли ты быстрой смертью, или будешь подыхать мучительно.

Садык закашлялся, вытирая рот грязным рукавом.

— Знаешь ли ты, в чем твоя вина, нечестивец? — спросил кади.

— Моя вина в том, что я заклинатель змей, а Сану укусила змея, — медленно, с остановками произнес он.

— Ты подбросил змею в гарем к Сане? — спросил кади.

Садык качнул головой.

— Нет, для чего мне это?

— Может, ты ее вожделел и стал ревновать? — ухмыльнулся Назим.

— У меня был шанс стать соперником султана? — Садык выплюнул сгусток крови себе под ноги.

Кади бросил взгляд на начальника дворцовой стражи и махнул рукой, Назим вышел, оставив кади с арестованным и палачом. Кади Джабраил продолжил допрос.

— Ты и Сана, оба родом из Самарканда. Так ли это?

— Самарканд огромен. Всех я там не знаю. А последние три года я кочую из города в город.

— При тебе нашли её шелковый платок. Откуда он взялся?

— Я не знаю, о чем ты говоришь, почтенный судья. Оставь меня, я хочу спокойно помолиться перед смертью.

— Ответь мне на последний вопрос: почему у твоей змеи не были вырваны ядовитые зубы? — спросил кади, теряя терпение.

— Это была не моя змея, почтенный судья. Себе я не враг. Страшнее гюрзы только кобра, а зубы я у всех вырываю. Но о том публике знать не обязательно.

— О чем ты говорил с наложницей султана после представления?

— Я говорил не с ней, а с наследником. Он спрашивал, какая змея самая опасная. Это разве запрет? Сана просто стояла рядом.

«Каков упрямец!», — подумал кади, покидая зиндан.

Ночь прошла беспокойно. Кади Джабраил не любил, когда обвиняемые отрицали вину, зная о непременной казни. Кади боялся предстать с ответом за невинно загубленного правоверного перед Аллахом на Киямат[2] . Но еще больше он боялся, что не сможет разгадать головоломку, которую ему подкинула змея в гареме.

По утру за кади прислали паланкин султана Абу-Али.

Султан был огорчен, но отметил расторопность Назима и преданность Аниса. В благодарность за службу он подарил кади свой перстень.

— О, правитель, — сказал смущенный кади, вертя на пальце новый подарок султана, — но я вовсе не считаю законченным мое расследование. Арестант не признался в преступлении. И я до сих пор не нашел ответа на несколько вопросов.

Султан поднял на кади глаза, полные горя.

— Не знаю, о чем ты говоришь, мой преданный друг, но закончи свои поиски и дай мне предаться положенной скорби.

— Как заклинатель змей проник в гарем да еще и пронес громадную ядовитую змею? Где прятался до совершения убийства? Это первый вопрос. Если же змея выползла из корзины заклинателя и случайно ужалила прекрасную Сану, то как она выждала время, не напав ни на кого в гареме? Это второй вопрос. И третий вопрос: для чего нечестивцу Садыку синий, расшитый бисером платок Саны, который вы подарили ей? — словно не слыша султана, продолжил кади.

— Какой синий платок? — удивился султан, шмыгнув носом как простолюдин, и вытирая слезы, — я не дарил платка Сане.

—Вопросов много, а ответов нет, да благословит Аллах вашу памятливость.

— Ты хочешь продолжить расследование? Но что тебе нужно от меня, о кади.

— Я хочу поговорить с госпожой Фирузой и другими …

Султан прервал просьбу кади гневным окриком.

— Этому не бывать!

Кади умолк, поклонился и направился к двери, но султан окликнул его, словно извиняясь за вспышку гнева: «Почтенный кади, я прошу вас найти время для старого друга и прийти на ужин сегодня». Кади церемонно принял приглашение.

По дороге из дворца Джабраил встретил евнуха Аниса. Облагодетельствованный султаном, евнух шел с довольным видом. Кади властным жестом остановил его и задал невинный вопрос:

— Султан хорошо принял меня, и пригласил на ужин. Какие сласти любит госпожа Фируза?

— Наследник гуляет у фонтана, досточтимый кади. Спросите его.

Кади кивнул и поторопился к фонтану.

— Салям алейкум, досточтимый молодой господин, — начал он торопливо, но как всегда многословно, — что за человек этот ваш начальник дворцовой стражи Назим? Я бы хотел отблагодарить Назима за расторопность в поимке преступника.

— Ваалейкум ас салам, досточтимый кади,— ответил ломким голосом мальчик, — чем он мог вам понравиться? Назим суров и груб.

— Суров? — переспросил кади.

— Да, и даже жесток. После представления заклинателя змей, я и Сана подошли к бродяге и стали спрашивать о гадюках и гюрзе. Назим оттащил Сану, а потом…Он ударил ее по лицу, когда никто не видел. Правда, потом опомнился и на коленях просил у нее прощения. Добрая Сана… Она пообещала, что не расскажет никому.

— Ты это видел сам?

— Видел. Мы играли в прятки, и я залез за полку с посудой. В кухне. Я там вовсе не ожидал встретить Сану и Назима. Никто не видел меня, но я видел их обоих. И то, как Назим подарил ей платок.

— Может, ты нарочно следил за ними, юноша? — строго спросил кади, надеясь выудить еще что-то.

— Меня уже наказала за это Хуснийя, — покраснел мальчик, — Сказала, что я предаю отца, заглядываясь на его наложницу.

— Раскаяние растворяет грех, как вода – каменную соль, досточтимый юный господин, — кади погладил мальчика по голове и прикинул, а не вернуться ли к султану с докладом.

Но подумав, что его сочтут навязчивым, Джабраил решил повременить до вечера.

В приподнятом настроении, держа в руках пакет со свежей пахлавой, кади качался в паланкине. Совсем недавно он узнал о заморском обычае делать подношения хозяйке дома и надеялся прослыть просвещенным в глазах султана и его окружения. Этот вечер был важен для кади, ведь он ожидал своего триумфа, мысленно смакуя подготовленную речь. Тридцать лет кади служил Риштану, и никто не мог усомниться в его проницательности, мудрости и неподкупности. Жаль, конечно, что заклинатель змей скончался, но вину не признал. Но… Кади волновала только истина. А истину он видел в справедливой и заслуженной каре для виновного.

За ужином, состоявшим из бесконечной череды блюд, султан улыбался, поглаживая усы, его отпускала печаль после смерти любимой наложницы. Кади непринужденно читал стихи и соревновался в остроумии с визирем и министрами: «В чем счастие твое, мой друг? Чтоб Царь меня в свой принял круг. И что ж найти ты хочешь там? Нет счета этим чудесам. Но отчего дворец пустой? Таится в нем разбойник злой. Скажи, кто страшный этот тать? Кто солнца свет посмел украсть!» Кади декламировал в лицах. Его голос то рокотал, то лился мёдом. Притихшие гости наблюдали и ждали продолжения.

— О, великий султан, да продлятся ваши счастливые дни до скончания правления, и пусть совпадет оно с закатом солнца и всей вселенной! Мне было сложно выполнить ваш наказ об окончании следствия по делу заклинателя змей, потому что он противоречил наказу Аллаха искать истину вопреки земным препятствиям на ее пути. Поразмыслив о бренности сущего, я пришел к выводу о том, что султан нуждается в истине не меньше, а даже больше любого из смертных, потому что стоит на страже порядка и справедливости. И если его очи затмила пелена горя, эта пелена не настолько темна, чтобы заслонить свет правды. Я знаю, кто убил Сану. Это была не змея, которая случайно заползла в покои, это был не вислоухий заклинатель змей. Я обвиняю начальника дворцовой стражи Назима. У меня есть твердые доказательства того, что Назим предал султана.

Кади Дажбарил обвел глазами присутствующих за дастарханом. Тишина была такая, что было слышно, как в саду кричат павлины. Султан молчал, нахмурив брови.

— Назим был влюблен в Сану. Возможно и она давала повод для ухаживаний. Назим делал Сане подарки. Один из них пригодился! Назим подбросил платок несчастному заклинателю змей, чтобы отвести подозрение от себя. Но как заклинатель змей мог совершить коварное убийство?

В зале зашумели придворные.

— В хитросплетении комнат и коридоров разобраться под силу только тому, кто хорошо их знает.

Одобрительный гул голосов придал кади бодрости.

— Ни змее, ни постороннему человеку сразу не понять, где искать жертву. Была бы гюрза так умна, то сидела бы в кресле кади!

Министры дружно закивали бритыми головами.

— Итак, мы видим не слепой случай, а убийство. Кто же этот человек, который знает дворец как свою длань?

Кади обвел глазами залу.

— Думаю, он не вызывает подозрений. Если его случайно увидят в женской половине дворца, то он подобно тени будет незамечен!

Визирь громко вздохнул.

— Дверь в покои Саны была заперта снаружи. Кто мог это сделать. Только тот, кто имеет доступ ко всем ключам!

Лицо султана потемнело.

— Убийца должен иметь причину, значительную для убийства. Страсть! Власть! Корысть! Вот шайтаны, толкающие на преступление! Я обвиняю начальника дворцовой стражи! Назим молод и хорош собой. Сана была похожа на прекрасный знойный цветок. Вспыхнувшая безответная страсть помутила разум Назима. Подарки не помогли ему покорить сердце красавицы. В итоге Назим совершает убийство, искусно свалив всё на случайно подвернувшегося заклинателя змей.

Султан свел брови в нарастающем гневе. Тишина взорвалась десятками голосов. Кроме восклицаний: «Ай да, кади! Вот мудрейший человек!» Можно было различить: «Измена во дворце! Схватить этого Назима!»

Султан поднял руку, и все смолкли.

— Кади ослушался моего приказа. Это меня огорчает. Отчего бы не спросить Назима? — изрек султан и велел позвать начальника дворцовой стражи.

Назим низко поклонился султану и всем присутствующим. Его лицо было спокойным, а поступь твердой.

— Где ты был со вчерашнего вчера и до утра, Назим? — спросил султан.

— Да благословит Аллах вашу памятливость, господин. Разве вы не сами послали меня за город с личным поручением к господину Хасиду, военачальнику? Я вернулся в Риштан к девяти часам утра, и первый, кого я встретил, был Анис. Около девяти утра. Стражники у северных ворот пропускали меня.

Султан махнул рукой, и Назим удалился.

— Преданность кади правосудию и истине известна далеко за пределами Риштана. Упорство и терпение в распутывании самых сложных дел не может не восхищать. Но в данном деле я вижу коварную ошибку. Назим не мог прийти рано поутру во дворец и совершить это гнусное убийство, украсть платок и запереть дверь опочивальни, — султан обвел всех присутствующих глазами и добавил, — похоже, кади искал разгадку несуществующей загадки

При этом Абу-Али постучал себя указательным пальцем по голове и вызвал взрыв хохота присутствовавших.

Кади почувствовал себя посрамленным, его лицо побагровело, нос налился как слива. Такого позора он не испытывал никогда. В глазах Джабраила померк свет. Вскочив с удобных подушек, он покачнулся от волнения. Его окатывали волны хохота жующей знати, которая только что была готова носить его на руках. Спотыкаясь на ходу, забыв о поклоне, кади покинул дворец.

До утра кади не спал, запретив входить в покои даже вертлявой служанке, которая волновалась за то, чтобы кади Джабраила не хватил удар. Она никогда не видела кади в таком возбуждении. Кади носился по комнате, как тигр по клетке, рыча и восклицая: «Старый я дурак! Позор, позор на мои седины!». Лишь к утру он улегся на шелковые подушки и прикрыл морщинистые веки ладонью. Служанка осторожно прокралась в комнату, поставила поднос с фруктами и свежей водой на низкий столик. Она звякнула поясными ключами, и кади открыл глаза. Этот звук вернул его к жизни, в голове вихрем пронеслась разгадка. Кади вскочил и резко ударил ладонью себя по лбу.

— Старый я дурак! — вновь воскликнул он, — и как же я пропустил самое очевидное!

Не попадая руками в халат, а ногами в туфли, он заметался по комнате. Служанка хлопала глазами, не понимая, чем она может помочь господину.

Поборов волнение, кади сел в любимое кресло и написал что-то на клочке бумаги.

— Беги во дворец к султану, вызови евнуха Аниса и дай ему записку. Скажи, чтобы действовал быстро. Потом жди меня у ворот.

Засверкали босые пятки служанки. Через полчаса, одетый по всем правилам правоверного мусульманина, бормоча на ходу молитву и каясь, что пропустил утренний намаз, кади спешил в паланкине к дворцу. У ворот, ежась от рассветного холода, торчали служанка с евнухом.

Завидев кади Джабраила, Анис всплеснул руками, упал на колени и запричитал.

— Досточтимый кади, страшусь твоего гнева, но не вели наказывать. Выполнить приказание не мог! Пропала старая Хуснийя! И Назим как сквозь землю провалился.

Кади торжествующе смотрел на евнуха. Он самодовольно упер руки в боки и выпятил живот.

— Я так и знал! Так и знал. Пока ореха не расколешь – ядра не съешь. Хуснийя! Кто кроме нее? Хотела спасти сына любой ценой! Понимала, старая чертовка, что выдаст себя неразумный влюбленный. Убить Сану – проще простого! И в гареме будет тихо, никаких конфликтов. Султан рано или поздно найдет себе утешение. Хоть страсть – прекрасный мотив для преступления, но материнская любовь сильнее любой страсти. Убийство – тяжкий грех, укрывательство – не менее тяжкий. Но доносить на безвинного! Это харам зулми[3]!

Кади говорил громко, словно его слушателями была толпа зевак на площади во время казни, а не глупая служанка и презренный евнух.

— Вам надо рассказать все великому господину, досточтимый кади! — залепетал евнух, радуясь тому, что кади не гневается на него, — дело не терпит отлагательств!

— О нет! — изрек кади, подняв вверх указующий перст, — я напишу ему письмо, а во дворец я приду теперь только по почетному приглашению. И никак иначе!

*********************************************************

[1] Судья, который занимался не только вынесением приговоров, но и вел расследование дел по законам шариата.

[2] Киямат – Судный день у мусульман.

[3] Шариат запрещает

Дело об электрической лампочке

Свен Свенсон, шеф детективного агентства «Свенсон, Барбер и сыновья» разбудил Хью Барбера утренним звонком в субботу. Летнее утро было тихим, слегка прозрачным. Хью спал с открытым окном. И поэтому спросонья он не сразу понял, звонит ли за окном проезжающий трамвай или телефонный аппарат.

— Что ты знаешь об экзорцизме? – спросил довольным голосом шеф Свенсон.

— Я даже слово это не выговорю, — пробурчал Барбер, — доброе утро. Что случилось?

— У нас новый контракт, — сообщил толстый Свен, — и потому дуй в библиотеку и ищи информацию о том, что такое экзорцизм. Подробности потом. Я хочу, чтобы ты разобрался в теме, прежде чем я расскажу тебе фактические обстоятельства дела.

Барбер закряхтел по-стариковски и повесил трубку. Часы показывали восемь утра. Время видеть последний сладкий сон. Но уже через час, наскоро закусив бутербродами, он сидел в антверпенской публичной библиотеке, обложенный справочниками и книгами.

— Этой темой с научной точки зрения мало кто интересуется, — пояснила хорошенькая библиотекарша Берта. Она была давно знакома с Барбером, часто Берта подбирала ему информацию по какой-нибудь теме, делала светокопии документов. За это молодой детектив приносил ей шоколадки, пиццу и букеты фиалок. Денег Берта не брала, с ужасом округляя глаза. При других обстоятельствах Хью приударил бы за ней, но у Барбера была невеста.

— А с какой точки зрения обычно эту тему раскрывают?

— Ужастиков много написано об этом обряде изгнания бесов. Но я не люблю демонологию, — сообщила Берта, положив на стол пухлый том «Толкование Библии для атеистов», — я люблю детективы разные… Уилки Коллинза, Агату Кристи… Меня очень интересуют разные расследования…

Барбер, не заметив намека, поддакнул и углубился в чтение. Попутно он делал в блокноте всякие пометки. Берта отошла и вернулась через час. Она несла подборку периодики.

— Это «желтая пресса», господин Барбер, — сообщила она доверительно, — но вам же нужен полный спектр сведений? Тут вы найдете статьи о данном ритуале.

Барбер провел в библиотеке целый день, вышел на свежий воздух утомленным от бесовского чтения, с ощущением бессмысленно потраченного времени. Особенно его возмутили статьи о ритуалах изгнания бесов местным священником Клаусом Ван Диком. Церковь его не поддерживала, считая шарлатаном, но общественность была в восторге от его методов помощи прихожанам.

В шесть вечера он встретился с шефом в парке. Толстый Свен сидел у памятника Давида Тинерсу и крошил булку наглым голубям. Вид у него был безмятежный, в отличие от Барбера, он пребывал в прекрасном расположении духа. Барбер поприветствовал шефа и присел на скамейку.

— Изучил тему? — спросил Свенсон без обиняков.

— Что можно узнать за день? Ерунда и полная ересь. Средневековое мракобесие и безграмотность.

— О! – поднял Свен Свенсон палец вверх, — именно этого эффекта я и добивался. Теперь на трезвую и скептическую голову тебе будет легче заняться расследованием.

Шеф Свенсон поведал удивленному Барберу о том, как к нему обратилась мифру Клодетт Ван Дик. Барбер понял, что речь идет о родственнице скандального пастора. Она никак не может продать дом брата, доставшийся ей по наследству. Брат умер три месяца назад, а уже три покупателя отвергли предложение о продаже дома. Мифру Ван Дик желает продать дом как можно скорее, так как ей нужны средства на лечение сына. Денежных накоплений ее покойный брат не оставил, слишком много тратил на благотворительность. Прихожане распространили слух о том, что в доме живут демоны, потому что Клаус при жизни практиковал обряды экзорцизма. От детективного агентства требовалось выяснить, что не так с домом.

— Может, нам и справку надо выдать о том, что демоны не обнаружены? – с насмешкой предположил Хью.

— Если потребуется — выдадим, — спокойно ответил ему Свен, — за деньги я выдам справку о том, что бог есть или бога нет, если это устроит клиента. Но, как ты понимаешь, доказательства должны быть для клиента убедительными.

— Неужели у нас дела идут так плохо, что мы должны плясать под дудку полоумной бабки? – спросил Свена Барбер.

— С чего ты взял, что Клодетт Ван Дик – полоумная бабка? Это прима Антверпенского театра оперы, — произнес с негодованием Свен и ткнул пальцем в пространство. Барбер проследил за направлением взглядом и увидел на театральной тумбе на площади большую афишу «Травиаты» , на которой была изображена ярко накрашенная гордая брюнетка.

Барберу было поручено встретиться с Клодетт и составить план действий. На расследование клиентом отводилось две недели.

***

Хью Барбер нанес визит Клодетт Ван Дик после ее репетиции. Оперная дива встретила детектива в гримерке, выгнав из нее стайку помощниц. Она была явно не в духе от того, что ей принесли неогтлаженный костюм с плохо пришитыми стразами. Без грима и накладных ресниц лицо Клодетт могло бы показаться милым и симпатичным, если бы не гнев певицы. Увидев скромного молодого детектива, певица смягчилась и предложила Хью сесть на пуфик.

— Мы не общались с покойным братом. Он был религиозным фанатиком, не одобрял моих увлечений музыкой и театром. Сначала он увещевал бросить сцену, но когда ко мне пришла известность, то предпочел прекратить всяческое общение. Мы жили в одном городе, но не виделись пятнадцать лет. Я одна наследница, и уже пожалела, что связалась с наследством покойного Клауса. Времени на оформление документов у меня нет, всем занимается нотариус. Но полбеды – оформить всякие бумаги. Найти покупателя оказалось очень сложно, — на удивление, Клодетт производила впечатление весьма здравомыслящей дамы.

— Сколько покупателей отказались от покупки?

— Уже трое. Первая семья внесла аванс за покупку и вселилась в дом сразу после смерти брата. Это была семейная чета Смитов с дочерью—дошкольницей. Они прожили в доме три дня и съехали. Сначала категорически отказывались говорить о причине такого поступка, потом женщина поведала, что в доме слышны голоса. Завывания, вопли, стуки. Я пришла в дом, все там проверила, как могла – ничего не слышала. Даже переночевала одну ночь – тишина и покой. Но Смиты настаивали на возврате аванса, и я не стала с ними спорить, — оперная дива откинула волосы со лба, открыв его мраморную гладкость и белизну. Машинально взяла со столика крем и начала втирать его в тонкие холеные руки, — затем пришел Лукас Аллер, вы его можете знать. Он держит крупный универмаг в этом районе. Дом его заинтересовал архитектурой. Компактный, но в то же время просторный. Херр Лукас аванса вносить не стал, но распорядился подготовить документы для продажи. Я представила ему предварительный договор через неделю, однако Лукас сообщил, что раздумал покупать дом. Его дочь, собиравшаяся жить в доме со своим женихом, дескать, заявила, что в доме постоянно слышится неприятный запах.

— Что за запах? – спросил Барбер.

— Стыдно сказать, — певица всплеснула руками, — запах фекалий. Я пришла в дом и такой запах действительно почувствовала. Заказала уборку. Специалисты клининговой компании трудились три дня, выкачали выгребную яму, прочистили канализационные трубы. Херр Лукас подписал договор, внес аванс. А еще через неделю пришел прямо сюда с угрозами и требованиями вернуть деньги и расторгнуть договор. По его словам запах только усилился, а в кухне и коридоре просто невозможно находиться. Я конечно, расстроилась, пришла в дом. Действительно, неприятный запах есть. Но чему тут удивляться? Дому больше ста лет, капитальный ремонт ему бы не помешал. Однако договориться с Лукасом мне не удалось, и теперь он угрожает мне судебным иском.

— Что-то еще? – уточнил Барбер.

— Да, к сожалению. Не знаю, стоит ли придавать этому значение, но… Одна прихожанка церкви мифру Хаак с завидной регулярностью бегает вокруг дома, держа в руках икону святой Марии Магдалины. Она кричит, что все изгнанные моим братом из людей бесы, поселились в доме моего покойника. Она просто форменная кликуша и вредительница. Я даже в полицию обращалась, но там бездействуют. Никто не хочет связываться с полоумной старухой. Но эта сумасшедшая буквально отогнала третьего потенциального покупателя. Когда он осматривал дом, мифру Хаак подскочила к нему и начала вопить, что тут живут ровно сорок демонов, которые каждую ночь устраивают свои шабаши, оставляя после себя кучи дерьма.

***

Как и ожидал Барбер, возле дома покойного преподобного Ван Дика сидела на стульчике опрятная старушка с иконой. ОВ старомодном чепчике и сером шелковом платье она выглядела безобидно. Барбер сразу подошел к старушке и учтиво поздоровался. Мифру Хаак с подозрением посмотрела на него и сказала:

— Что хотите со мной делайте, а я отсюда не уйду. Буду праведно охранять всю округу. Пока дом пустует, то бесы в нем живут и здравствуют. Начни дом перестраивать, им станет неуютно, они рассыплются горохом по всей округе. Кому это нужно? В дом каждому придут, везде найдут себе прибежище.

— Я вас не прогоняю, — заверил Барбер, — я, наоборот, рассчитываю на вашу помощь. Я очень интересуюсь темой экзорцизма и никогда раньше не видел живого подтверждения вселения бесов в человека или в жилище.

— По правде говоря, я тоже не слышала, чтобы жилище было обиталищем бесов, — пожевала губами старушонка.

— Тогда с чего вы решили, что в доме живут именно они?

— Когда преподобный Ван Дик скончался, его тело перенесли в одну из комнат. Прихожанки обмыли его, одели. Как положено по обряду. Тело усопшего в его жилище оставлять нельзя, потому я и мифру Шварцмюллер провели в доме ночь, и могу я вам сказать, что у нас добавилось седых волос. Мы слышали такое, что не в сказке сказать, ни пером описать!

Барбер присел на порожек дома, приготовившись со всей серьезностью услышать ересь от выжившей из ума старухи. А мифру Хаак с наслаждением от того факта, что ей удалось найти благодарного слушателя, продолжила рассказ во всех подробностях.

Оказывается, преподобный Клаус вел праведную и аскетичную жизнь. Он презирал богатство и помогал всем страждущим. Большую часть пожертвований прихода он направлял в клинику по лечению наркоманов – «Феникс». Благодаря ему многие непутевые парни и девушки начали новую жизнь. А из трех наркоманов преподобный Клаус изгнал бесов. А ведь родители уже отчаялись их излечить. Парни раньше сбегали из клиники, возвращаясь к старым делишкам. Теперь все они работают, один даже завел семью. Конечно, бесы не будут терпеть такого, вот и решили отомстить умершему.

Барбер покивал головой и завел со старушкой дискуссию.

— Осмелюсь предположить, что вы правы только отчасти. Бесы хотят завладеть нашими душами, а имущество им ни к чему. Зачем же бесам поселяться в пустом доме и дебоширить? Не проще ли найти новое тело, как новое прибежище для своих нечестивых дел.

— Я и сама не могу найти этому объяснение, — неожиданно деловито сообщила старушка, — но факты говорят сами за себя. Я лично слышала дикий вой в доме. И вой этот был на разных языках. По-голландски и как-то еще. Я сроду не сталкивалась ни с чем подобным. Потом был ужасный стук по железу, словно невидимые бесы скачут по всем батареям и трубам отопления. Продолжалось это полночи, я от ужаса глаз не сомкнула.

— Мифру Шварцмюллер может подтвердить ваши слова? – спросил Барбер.

— Куда там! После этого соседка моя совсем чокнулась. В психушке она при обители святой Софии. Рассудок удалось сохранить только мне, слава господу нашему.

После этих слов Барбер приступил к осмотру дома. Он предусмотрительно запер за собой входную дверь, не давая кликуше войти за ним следом. Выкрикивающая молитвы и осеняющая себя крестным знамением старуха осталась на улице. Барбер осматривал тщательно, истратив на обход комнат три часа. Дом был отключен от системы центрального отопления, водоснабжения. Только электричество было в распоряжении Хью. В итоге, несмотря на теплое время года, Хью немного замерз, бродя по пустынным комнатам. Часть мебели была уже вывезена, часть ее оставалась нетронутой, например, встроенные шкафы в коридоре, широкий шкаф в гостиной для посуды и всяких мелочей и кухонный гарнитур из массивного дуба с мраморными столешницами. Хью подивился странной конфигурации этого гарнитура, когда один из массивных столов был установлен прямо в центре комнаты. Видимо, хозяину было удобнее так готовить. На столешнице были разложены потрескавшиеся деревянные разделочные доски и набор дорогих ножей. Запаха серы, который предшествуют появлению чертей, Барбер не заметил, но на неприятный запах канализации обратил внимание еще в коридоре. Запах усиливался в кухне. Видимо, трубы канализации пропускали через трещины эти миазмы. Никаких стуков, воплей и адских песнопений Хью не услышал. Не найдя ничего интересного, Барбер покинул дом. Старушка ждала его у входа.

— Ну, что увидели? – спросила она, хищно щурясь.

— Запах в доме неприятный есть. Но пахнет не серой, — уверенно сказал Барбер.

— Что есть, то есть,— согласилась мифру Хаак, — пахнет бесовским дерьмом, господи прости. Не думаете ли вы, что в доме пастора будет пахнуть серой?

Подивившись избирательности логики мифру Хаак, Барбер двинулся к церковному старосте. Пожилой херр Энриксон встретил Барбера радушно. Он провел его в боковой придел храма, где располагалась церковная канцелярия.

— Жаль покойного Клауса, — посетовал херр Энриксон, — золотой был человек.

— Скажите, вы верите в то, что в доме преподобного поселились бесы? – спросил сразу Барбер.

— Боже вас упаси от такой ереси, мы же с вами образованные люди. Всему должно быть научное объяснение, — ответил спокойно церковный староста. Барберу было странно слышать такое из уст священнослужителя, но он не улыбнулся.

— Мифру Хаак упорствует, она-то в демонов верит, — продолжил допрос Барбер.

— В духовной практике христиан не отрицается возможность вселения бесов не только в тело человеческое, но и в место. Если человек душу свою оставляет без присмотра, тело свое как дом своей нечистым и пустым, то недремлющий враг рода человеческого тут как тут! Однако, ответьте мне на такой вопрос, молодой человек, откуда в доме пастора, осеняемого денно и нощно молитвами, возьмутся нечистые углы, где могли бы вольготно расположиться бесы?

Барбер развел руками и засмеялся.

— Как же можно объяснить вопли и ругательства, которые слышали пожилые дамы у гроба усопшего? – спросил он.

— Эх, дамы… — махнул руками церковный староста, — чего только старушкам не почудится, особенно если им сильно хочется сенсаций.

***

На следующее утро Барбер направился в бюро городской архитектуры, там после занудных проволочек ему выдали план жилого дома пастора. Изучив этот план, Барбер увидел, что имеется чердачное помещение, а под домом хотя и не выстроено подвала, но имеются значительные пустоты. Почему бы на чердаке не поместить предприимчивым негодяям осколки бутылочного горлышка? Он читал где-то о том, что такие фокусы проделывались с домами, выставленными на продажу. При небольшом ветре горлышко начинало «петь», а при сильном – горлышко издавало нечеловеческий вой. Обследование чердака было первоочередной задачей Барбера. Пустоты под домом также нужно было проверить, оторвав хотя бы пару досок от пола. А вдруг из канализационных труб натекла огромная лужа, которая отравляет миазмами атмосферу дома? Тогда у кого-то должен быть мотив мести наследникам.

В тот же день Барбер двинулся на проверку, взяв с собой Малыша Свенсона. Парни прихватили карманные фонарики и плотницкий инструмент. Барбер давно не пользовался гвоздодерами и электродрелью, ему пришлось вспомнить навыки из колледжа. У порога особняка парни снова встретили неутомимую старушку, читавшую молитвы. Она кивнула им и продолжила свой бесполезный труд. Когда детективы вошли в коридор, Свенсон сразу пошевелил ноздрями и отметил:

— Воняет.

— Но не серой, — уточнил Барбер и хохотнул.

Парни двинулись на чердак. По спине Барбера потянуло холодком предчувствия. Он не смог осознать и сформулировать, что было не так. Но ему показалось, что он упустил что-то важное. Барбер вернулся в коридор и осмотрелся. Свен крикнул, что пошел к чердачному люку на второй этаж. Барбер медленно оглядывался по сторонам. Что-то было не так, но что? Краем глаза он посмотрел на электрический счетчик. Последняя цифра на табло медленно переместилась, счетчик мигнул. Вместо «четверки» показалась «пятерка». Барбер хмыкнул, непонимающе и обошел комнаты первого этажа. Все люстры были выключены, розетки свободны. Тот же самый осмотр детектив проделал на втором этаже. Безрезультатно. Со вздохом Барбер поднялся на чердак. Освещения там не было.

Помещение чердака было не слишком захламлено, что облегчало осмотр. Помогая себе фонариками, парни метр за метром обошли чердак, кое-где пригибаясь под балками. Щелей между досками не было, «артефактов» тоже. Железная крыша – в полном порядке. Даже птичьих гнезд не нашли. Закончив осмотр, детективы спустились на первый этаж.

Барбер подошел к электрическому счетчику в коридоре. Вместо последней цифры «пять» Барбер увидел цифру «шесть». «Что за чертовщина? Какой электрический прибор работает в доме?», — подумал он. Малышу Свенсону было поручено «свежим взглядом» осмотреть дом и поискать включенный электрический прибор. Напарник признавал интеллектуальное превосходство Барбера и пошел исполнять задание.

Хью направился во двор. В деревянном сарае в углу двора никакого освещения не было, кроме старой запыленной керосиновой лампы. В гараже, отстоявшем на пятнадцать метров от дома, висела одинокая лампочка, но свет включен не был. Оставался только один вариант – лампочка горела где-то в доме. Обойдя дом снаружи, Барбер не заметил ни низко расположенных окошек, ни дверей, ведущих в подвал. Сомнений в том, что подвал имелся, у Барбера не было. Если есть пустота, то она может вполне быть оборудована под помещение. «И там могут быть бесы, которые заселяют нечестивые места», — словно подсказывал ему предполагаемый голос мифру Хаак.

Сердце Хью заколотилось, предчувствуя развязку. Детектив вернулся в дом и рассказал о своих подозрениях Свену. Они стали осматривать полы в каждой из комнат, поднимая все коврики и половички. Им пришлось потаскать туда-сюда всю мебель, простукать каждую половицу. На это скрупулезное дело ушло почти четыре часа. Никаких пустот молодые детективы не обнаружили. Было решено взять передышку. Перед уходом Барбер потратил еще час на детальное фотографирование всех крупных предметов интерьера, а также общего вида каждой из комнат. С разочарованием Барбер и Свен, порядком уставшие от таскания диванов и шкафов, разошлись восвояси. До полуночи Барбер проявлял фотографии, развешивая их в лаборатории на прищепках. Домой вернулся, рухнув без сил на диван и заснул одетым.

Утром шеф Свенсон не дал поспать, разбудив Хью звонком.

— Вставай, лежебока, и давай сюда с докладом.

«Интересно, а сына он тоже разбудил?» – угрюмо подумал Барбер. Отец Барбера давно умер. Когда-то он был партнером Свенсона по бизнесу, организовав по выходу на пенсию из полицейского отдела, собственное детективное агентство. Шеф относился к Хью как к родному, но все же излишне не опекал его. Так что пожалеть невыспавшегося детектива было некому, кроме секретарши Бесс. Пока Барбер докладывал о проделанной работе, Бесс принесла высохшие фотографии. Бесцеремонно усевшись в кресле для посетителей, она перебирала снимки, тихо хмыкая.

— Что, Бесс? — спросил шеф Свенсон.

— Неплохо живут нынче служители религиозного культа, — прокомментировала она, — мебель добротная, комнаты большие. Кухня только странная.

— Что же странного, — спросил лениво Барбер.

— Вот скажи, зачем посреди широкой комнаты стоит не обеденный стол со стульями, а стол для приготовления пищи? Обычно такой стол ставят рядом с мойкой или плитой.

— Ну, может, удобно так было пастору… — предположил Барбер.

— Спиной стоять к плите? – с недоверием сказала Бесс.

Шеф Свенсон взял фотографии в руки и начал в них всматриваться.

— Если это стол-тумба, то у него должны быть дверцы, — сказал он, а Бесс поддакнула, — но дверец я не вижу. Где же пастор хранил свои сковороды для адской жарки грешников и говяжьих стейков?

Барбер посмотрел на фотографии, и у него мелькнула мысль.

— Надо снова поехать в дом и присмотреться к этому столу.

****

На этот раз компанию Барберу составил шеф Свенсон. Они прихватили вчерашние инструменты и комплект отверток. Миновав бдительную старушку с иконой Марии Магдалины на коленях, они вошли в кухню. Барбер задержался в коридоре. Электрический счетчик показывал последнюю цифру «девять». Где-то в доме неутомимо горела адская лампочка. Шеф Свенсон обошел с всех сторон стол-тумбу. Никаких дверок у нее не было. Ровная и гладкая поверхность, совершенно непрактичная и нелепо стоящая тумба! Шеф подергал столешницу, потом навалился на нее и… она отъехала в сторону. Барбер помог начальнику, и вместе они отодвинули мраморную столешницу прочь. Под ней открылся глубокий узкий спуск с крутыми ступенями. Смрад накатил волной.

Шеф Свенсон без промедления вызвал полицейский патруль. Приехавшие полицейские резво спустились в подвальное помещение. Там они обнаружили начавший разлагаться труп мужчины, прикованный к батарее. Вокруг были неопрятные тряпки, бутылки из-под воды, круглая собачья миска и большие кучи экскрементов. В углу расположился целый иконостас, лежали свечи и библия. Вверху, под потолком горела одинокая стоваттная лампочка.

Находка поразила всех. Дом оцепили от зевак и журналистов, а детективы отправились давать показания в полицейский участок.

***

— Не могу не признать, что вы меня удивили, — произнесла оперная дива с ноткой печали в голосе, — узнать о своем брате, что он держал в заложниках человека… Пусть и преступника, пусть и торговца наркотиками… Это нелегко.

— Я вам сочувствую, мифру Ван Дик, — сказал Барбер, разводя руками, — в нашей профессии результаты расследования бывают самими непредсказуемыми.

— Я прочла в газете «Антверпен сегодня», что этот наркоторговец был выходцем из Афганистана. Проживал в Антверпене нелегально. Потому его никто и не искал.

— Его вообще с трудом опознали.

— Видимо, он что-то кричал на фарси и ломаном голландском, именно его голос и слышали старушки, которые провели ночь у гроба Клауса.

— И приняли его вопли за бесовские крики.

— Бедняга, он просил о помощи, стучал по батарее. Я прочитала, что он выпил всю воду, что ему оставлял брат, слизывал со стен влагу и плесень, — Клодетт поежилась, — более страшной смерти и представить не могу.

— Вряд ли ваш брат хотел довести его до могилы, я думаю, что он его перевоспитывал. Вел с ним душеспасительные беседы. В подвале была библия, иконы. Просто он умер внезапно, и бедняга остался заточенным без какой-либо возможности выйти живым. Вот он и пугал какое-то время людей в доме…

— Журналисты раскопали, что за обрядами экзорцизма, которые практиковал мой брат, скрывались жестокие издевательства над наркоманами, которые не хотели лечиться в клиниках.

Барбер кивнул. Ему удалось лично поговорить с одним из бывших узников подвала преподобного Клауса Ван Дика. Все жертвы неуемной энергии священника проходили через мучения голодом, холодом и наркотическую ломку в подвале. Когда их сопротивление было полностью сломлено, преподобный Клаус устраивал эффектное шоу по изгнанию бесов. Родители наркоманов никуда не жаловались, более того, они были только благодарны этому «святому» человеку за то, что их непутевые сынки возвращались в семью излеченными.

— Не знаю, смогу ли я продать этот дом теперь, когда у него такая скандальная слава, — покачала головой певица.

— Конечно, сможете. Вы можете взять хорошую цену с того, кто устроит в доме музей. Он будет рассказывать о пытках и изощренных ритуалах изгнания бесов. Я думаю, что на этом можно неплохо заработать, — грустно пошутил Барбер, заметив краем глаза, как оживилась мифру Ван Дик, и как хищно сверкнули ее глаза.

Тати!

Телега, добротная и ладная, весело ехала по утрамбованной лесной дороге. Тащившая её лошадка, была резва. Бойкая сельская ярмарка закончилась для Пекки Юкки неплохо, он напевал под нос нехитрую песенку и постоянно трогал привязанный к поясу кошель, туго набитый звонкой монетой. Его младший сын, семилетний Тимо, дремал, прислонившись к спине отца. Во рту он держал крупного леденцового зайчика и посасывал его в дремоте. Тонкая сладкая струйка слюны стекала на воротник.

Дорога к хутору была неблизкой, но Пекки Юкки не скучал, он планировал, что бы прикупить на вырученные деньги. Разумеется, думал он не о подарках своим хлопотливым жене и двум дочерям. С ярмарки он вёз для них три отреза одинаковой клетчатой ткани на платья, чтобы не ссорились, да три головных платка с разноцветной каймой. Старшей, конечно, нужны были новые ботинки, да невелика царица! Ишь как нога растёт, не ножка, а ножища! К зиме справит ей Пекки Юкки новую обувь, а раньше — только деньгам трата лишняя. Другой дочке нужен был лекарь, но об том думать не хотелось в хорошем-то расположении духа.

А мечталось Пекки Юкки о новом амбаре. А для него надо было бы прикупить строевого лесу. И лодку новую справить не помешало бы. Сын растёт — сущий чертёнок, но в рыбалке удачлив и смелив не по годам.

Сбоку на телеге качался деревенский дурачок Олаф, сначала он бежал за телегой пару километров, боясь заблудиться и не дойти до хутора. Пекки Юкки поначалу делал вид, что не замечает малахольного Олафа, и на просьбу сына взять на телегу дурачка только фыркнул, но потом, когда въехали в жидкий лесок, сжалился над ним и милостиво позволил сесть на край телеги, да ещё и краюху хлеба дал. Вот так и ехали втроём. Сын дремал, Олаф помалкивал, а Пекки Юкки думал свои хозяйские думы.

Постепенно лес стал погуще, так как компания проезжала владения богатого помещика — Ялмара Линда, который отрезал им всем, фермерам, по куску земли, разрешив устроить хутора. Пекки Юкки даже приосанился несколько, словно Ялмар или его управляющий могли его видеть на лесной дороге. Проехали указатель да пару дорожных камней с предупреждениями о границах владения, и возница стал замечать, что воздух сгустился, словно надвигалась гроза. Пекки Юкки поднял голову, придерживая соломенную шляпу. В воздухе с гвалтом носились стрижи, а небо потемнело. Да, надо было искать укрытия, в непогоду под ветками сосен и берёз — не так уж хорошо. В августе пророк Илия бывает ох как грозен, и Пекки Юкки решил свернуть с широкой дороги да проехать вглубь леса, так как знал, что есть неподалёку сторожка, которой пользовались сборщики ягод и грибов у Ялмара Линда.

Неожиданно на развилке двух дорог — центральной утоптанной копытами лошадей и быков, с привычной тележной колеёй, и второй — узкой, но проезжей, Пекки Юкки заметил монашку. Немолодая, в толстом суконном платье-подряснике, в клобуке, надвинутым на самый нос, поддерживающем его платке, она вышагивала по пыльной дороге, но услышала скрип колёс телеги и присела на камень, опершись на толстый посох. Её заплечная сума валялась у ног, обутых в толстые и крепкие, как у солдат, башмаки. Пекки Юкки поравнялся со старушкой и спросил: «Куда, мать, путь держишь?» Старуха хриплым и тихим голосом ответила:

— Иду от господина Ялмара Линда, гостевала пятеро суток, теперь путь мой к строящемуся скиту под Синюю Горку, такое у меня послушание.

— Э, бабушка, — несколько фамильярно сказал Пекки Юкки, — под Синюю Горку — это же совсем в другую сторону! Да и зря ты от гостеприимного господина Ялмара перед грозой в путь двинулась. Не видишь, что ли?

Пекки Юкки показал кнутом на вершину ближайшей сосны, за которую словно зацепилась дождевая туча. Странница только вздохнула.

— Садись-ка на телегу, поедем в сторожку, пересидим грозу.

Монашка замотала головой, но Пекки Юкки уже спрыгнул с телеги, так что сын повалился на мешки и тут же проснулся, недоумённо вертя головой. Пекки Юкки помог страннице умоститься на телеге, рядом с Олафом. Громыхнули вериги под рясой, когда старушка громоздилась на телегу. Подхватив монашку под локоть, Пекки Юкки устыдился своих грешных мыслей, сел на своё место и прицыкнул на лошадь, направляя её вправо по узкой дороге в лесок. До сторожки путники доехали, успев изрядно промокнуть. И кто только сказал, что в лесу дождь поливает слабее, чем на открытом месте? И кто только сказал, что молнии сверкают не так грозно в лесу, чем в поле? Дурак Олаф мог бы сказать, если бы говорить связно умел. Сторожка, как старый гриб, торчала посреди поляны, и что удивительно — через закрытое рогожкой окошко было видно, что внутри горит лучина.

— Здравствуйте, добрые люди, — молвил Пекки Юкки, войдя внутрь, поклонившись как полагается. С его шляпы текла вода, а пиджак можно было выкручивать. Следом в тепло нырнул шустрый мальчонка. Дурачок Олаф застыл на пороге, а старуха вошла медленно, слегка согнувшись.

Внутри сторожки на кучах старого сена сидели двое: повыше и пониже, постарше и помоложе. Пекки Юкки их знал. Это были братья Питер и Юхан Коскинены, плотники, которые работали по найму. Они бродили от одного хутора к другому, от одной ярмарки к другой и зарабатывали плотницкими работами, не чурались и подёнщины. И всё бы ничего, если бы не их беспробудное пьянство, которое заставляло их проматывать всё заработанное. И биты они бывали, и в каталажке ночевали не раз, а ведь церковный староста был их папашей. Видел бы отец теперь своих отпрысков! Да глаза его давно уж закрылись.

— И тебе здорово, Пекки Юкки, — сказал один из братьев, тот, кто повыше, — и как в такую-то грозу тебя занесло сюда?

— Или с дороги сбился, почтенный? — спросил со смешком Юхан, тот, кто пониже.

—Эх, гроза в дороге застала, — посетовал Пекки Юкки, оглядывая сторожку, и заметил лежавшего в углу на тюфяке незнакомца. Лучина слабо освещала комнату, а Юкки надо было непременно знать, с кем он пережидать грозу будет, нет ли тут разбойника лихого. Потому что кровно заработанные карман Пекки вовсе не жали, — что тут за честная компания собралась?

Юхан встал с соломы, почесался, всунул руки в рукава стёганой летней куртки и махнул рукой в сторону незнакомца.

—Ну, нас ты знаешь, а тот, что в углу — и нам-то не знаком.

Пекки Юкки покивал. Все разместились, кому где было удобно. Пекки Юкки отодвинул лавку от окна, чтобы не дуло ему, смахнул с неё мусор. Вытащил из промокшего мешка полусухую куртку, постелил, пиджак на соломе расстелил. Малыш Тимо устроился на куртке досыпать. В дальний угол присела на свой мешок монахиня, не уставая осенять себя крестом и еле слышно бормоча молитвы. Олаф крутился по сторожке. Он явно боялся нового места и незнакомых людей, но пуще всего — грозы. Не находил он себе места, подходил то к одному, то к другому, но всякий его прогонял, и даже спящий Михаил дрыгнул ногой в сторону назойливого Олафа. Тогда Олаф подошёл к Пекки Юкки и стал громко мычать что-то несуразное, тыча пальцем то на дверь, то на Пекки, то на монашку, то на всех в сторожке разом.

—Ну, чего тебе неймётся, дурной ты человек, — с укоризной сказал ему Пекки Юкки, — да хватит же шуметь, дай людям отдохнуть. Гроза кончится, и домой поедем.

Однако Олаф не унимался, и в его бессвязном мычании можно было разобрать: «Тати, тати!»

— Да где тут тати! — возмутился всегда спокойный Пекки Юкки, — все тут свои, никаких разбойников.

— Может, дурачок разбойников из лесу боится? — засмеялся, привстав с соломы Юхан, — так в такую погоду все разбойники в тепле сидят.

— Не худо бы и нам очаг затеплить, — сказал Пекки Юкки, отмахнувшись от малохольного.

—И ужин какой-никакой не повредил бы, — поддакнул Питер, который всё это время помалкивал.

Пекки Юкки вздохнул и разжег очаг от лучины. На старом костровище в центре сторожки заиграли красные всполохи. Питер подкинул соломки, какой-то ветоши. Небольшой костерок осветил убогую хижину, а его тепло оживило всех. Даже спавший под раскаты грома то ли счетовод, то ли землемер проснулся и поздоровался со всеми. Аккуратная стриженая бородка и длинные кручёные пейсы выдавали в нём представителя известной нации.

— Якоб Шнеерзон,— представился он и добавил, — счетовод я.

Пекки Юкки назвал себя и своих спутников.

—Что же уважаемый счетовод делает в лесу в столь грозный час? — спросил хуторянин недоверчиво.

—То же, что и всё, — с лёгким акцентом ответил Шнеерзон, — таки пережидаю грозу.

— А отчего же не в тёплом кабинете? — прищурившись, продолжил Пекки Юкки допрос, — и где ваши принадлежности?

— О, вы человек недоверчивый, а следовательно, умный, — похвалил Шнеерзор Пекки Юкки, — принадлежности мои в тёплом кабинете, а я , увы, вне его.

— Не от господина Ялмара Линда ли вы идёте? — спросил плотник Петер.

— От него,— покивал Якоб.

— Что же он вас в такую непогоду отпустил?

— Не то, чтобы отпустил, — смущённо захихикал Шнеерзон, — а даже можно сказать, вон выставил. Начислили ему налоги, сумму превеликую. Как известно, подати на землю нынче по указу русского императора, немалые. Пригласил он меня пересчитать. Мы с землемером ходили да меряли, а когда намерили угодий, да расчёты произвели, то взял суровый господин, да и выставил нас обоих.

— И денег не заплатил? — осведомился весёлый Юхан.

— Какие уж тут деньги! Собаками травил, по старинному финскому обычаю гостеприимства.

Вся компания, за исключением старушки-монахини, бесстыдно рассмеялась над бедами еврея.

— А я то думал, кто еврея обманет, тот дня не проживёт, — продолжил смеяться Юхан, но Якоб Шнеерзон ответил:

— Издали все люди не плохие. Денег мне не дали, но одарили бесценным опытом. К тому же записи землемера у меня остались…

— О, да ты, господин хороший, не так-то прост! — заметил Пекки Юкки, — с записями можно и в управу сходить, пусть сверят правильность определения подати.

Якоб Шнеерзон покивал головой и ответил:

— Знания нынче дорого стоят, так что всегда найдётся тот, кто их оценит.

Компания продолжала перешучиваться. Из котомок достали припасы, у кого какие, сложили у очага. Получилось неплохо: пять крупных картофелин, десяток мелких зелёных яблок, три огурца, каравай, круг колбасы, из котомки Пекки Юкки. Юхан достал длинный острый нож, похвалился им, повертев в руках, и ловко порезал колбасу прямо в воздухе. Монашка не присоединилась к трапезе, и Тимо отнёс ей печёную картофелину и кусочек колбасы, которую она приняла с молитвой. Мужчины поужинали с шутками. Один Олаф смотрел на всех недобрыми глазами и стучал пальцем по голове, что вызывало смех у всей честной компании.

— Постучи, постучи, — хохотал Юхан, — может, ума прибавится.

— Стучи, разбуди кукушку, — вторил Питер.

— А что нынче выгодно шерсть на ярмарку возить? — неожиданно спросил Якоб Шнеерзон у Пекки Юкки.

— С чего взяли, будто я шерстью торговал? – удивился фермер.

— Будто бы не шерстью, — захихикал счетовод, — всё просто: скотская ярмарка осенью бывает, как и хлебная, а теперь либо лён, либо шерсть. Лён в этом году плохой уродился. Год был дождливый, стало быть много травы. А где трава, там и овцы, а где овцы – там и шерсть.

— О, какой вы народ шустрый, — с неудовольствием протянул Пекки Юкки, — все как по полочкам разложили.

— Значит, правильно я подумал, что торговля была удачной, раз вы так нервничаете? — хмыкнул Якоб Шнеерзон, удобнее устраиваясь на соломе. Пекки Юкке надулся и разговор продолжать не стал.

Заморив червячка, стали укладываться на ночлег, каждый на прежнем месте: хуторянин с сыном у левой стены избушки, тут же в углу у окна старушка. У стены на самой высокой куче соломы напротив двери завалились братья, а счетовод-изгнанник разместился справа от входа. И только Олаф крутился и мычал: «Тати, тати!», надоедая всем. Устав слушать его причитания Пекки Юкки сказал Олафу:

— Ну раз ты так татей боишься, то спи у двери, — и вместе с Юханом подвинул неподъёмный деревянный топчан, стоявший зачем-то в углу, к двери сторожки, перегородив тем самым выход в неё.

Угомонились до утра и спали под грохот грома, не заметив, как молнии у Пророка Ильи закончились, дождик прекратился и кто-то затоптал очаг, чтобы стало совсем темно.

А чуть свет Пекки Юкки схватился за пояс, а кошелька-то нет! Вскочил с лавки, стал крутить ошалевшей головой и первое, что увидел он, было распростёртое у двери сторожки тело Олафа с ножом Юхана в груди. Все вокруг мирно спали, даже слегка похрапывая.

***

Монашка творила молитву об усопшем, повернувшись лицом на восточную сторону. Якоб Шнеерзон потирал затёкшие ноги и приговаривал: «Вот незадача, к вечеру мне в Калиойоки никак не попасть. Как неудачно малохольный умер!»

— Так, давайте разбираться, — сказал гневно Пекки Юкки, взяв на себя роль главного, — кто это беззаконие учинил? Кто срезал мой кошелёк с кровно заработанными деньгами и убил несчастного Олафа?

— Ну да, — хмыкнул Петер, — так убийца и признается!

— Вы тут разбирайтесь, честные хуторяне, а мне в путь пора! — сообщил Якоб Шнеерзон.

— Э нет! — Петер толкнул назад в кучу соломы не в меру ретивого счетовода, — никуда ты не пойдёшь, покуда всё не выясним.

— Повторяю вопрос, — так гневно продолжил Пекки Юкки, что даже его сын Тимо испуганно заморгал и вжался в стену, _ где мой кошелёк и кто убил Олафа?

_ А на каком таком основании вы, уважаемый Пекки Юки, спрашиваете? — ехидно осведомился Юхан.

— А на том основании, что я старший по возрасту и к тому же пострадавший!

— Смотрите, чей нож, — глухим шёпотом сказала монашка, указывая рукой на тело.

Все вскочили и подбежали к телу дурачка, которое окончательно сползло с топчана на пол. Сомнений не оставалось – это был нож Юхана, которым он вчера ловко резал колбасу.

— Вчера колбаса, а сегодня — человек, — сказал Якоб, тыча пальцем в Юхана.

Юхан, однако, не показывал страха.

— Ножик мой, что уж тут скрывать, — сказал он нагловато, — да только спал я, и кто убил Олафа моим ножом – знать не знаю. По-вашему, я такой дурак, чтобы ножик в трупе оставлять? Да и зачем мне Олафа убивать, скажите на милость? Дался он мне!

— А может, он видел, как ты мой кошелёк срезал? – прищурившись, спросил Пекки Юкки.

Враз, точно по команде Петер и Якоб кинулись к Юхану и скрутили ему руки за спиной.

— Ну с тебя-то, жид, спросу нет, — пыхтел Юхан, пытаясь вывернуться, — но от тебе, Питер, я вовсе не ждал предательства!

— Так и я не ждал, что мой брат грабитель и убийца! — крикнул Питер.

Пекки Юкки стал обшаривать тело Юхана, а тот брыкался, как молодой козлик. Через десять минут борьбы и взаимных чертыханий стало ясно, что кошелька при подозреваемом нет.

— Что? Выкусили? — Юхан свернул кукиш и поочерёдно сунул под нос хуторянину, брату и счетоводу, отвернулся к стене и стал хлюпать носом от обиды.

Было решено обыскать место, где спал Юхан, а заодно и всю сторожку.

Около получаса все сосредоточенно пыхтели, перебирая вещи друг друга, перетряхивая солому. Потом, утомившись, сели на лавку. Монашка смотрела из угла на всех, не уставая молиться.

— Папа, — шепнул на ухо Тимо, — можно мне выйти на улицу, за уголок по мелкой нужде?

— Что такое? — вспылил Юхан, — выйти ему? Так пускай вывернет карманы, может, твой сыночек втихаря и кошелёк срезал!

—- Да как не стыдно тебе! — взвился Пекки Юкки, — хочешь сказать, что безвинному ребёнку такое под силу? Лучше бы помог топчан отодвинуть!

Юхан буркнул, что в обиде на всех, и к топчану не прикоснётся.

— Как не стыдно! — повторила вслед за Пекки Юкки монашка, — мальца обыскивать! Может, и меня, старуху, обыщете?

— Бог с вами, — смутился Юхан и вздохнув стал помогать Пекки отодвигать топчан. Михаил и Петер оттащили покойника от двери и положили у стены.

Тимо моргал испуганно, но всё же шустро снял куртку и стащил рубашку с себя, вывернул карманы штанов. Худенькое дрожащее тельце мальчика вызывало жалость, Пекки Юкки не баловал сына сытными обедами. Кошелька при мальчике не оказалось, Якоб Шнеерзон ощупал худенькие ножки мальца в поисках кошелька, но не нашёл. Тимо, натянув рубашку, выскользнул по нужде из избушки.

— Хитро всё кем-то придумано, — сказал Юхан, — но этот убивец среди нас. Тут и к ворожее ходить не надо, только вот кто он?

— Ясное дело, кто! — ответил Якоб, — чей ножик, тот и убийца.

— Вот легко записали меня в разбойники, — возмутился Юхан, — а моих доводов никто не слышит. Кошелёк-то в избушке не нашли, а вот обыскали не всех.

— Я предлагаю Пекки Юкки не обыскивать, — начал Петер, — к чему ему воровать самому у себя?

— Нет уж, всех так всех! — потребовал Якоб, и все мужчины раздеваться, демонстрируя худые спины и поджарые задницы. Монашка отвернулась к стене и стала творить молитву.

Осмотр не дал результатов, кошелька не обнаружили. Тем временем Тимо вернулся и спокойно сел в уголке.

— Я думаю, что Якоб убийца, — сказал Юхан, — все мы знаем, что жиду убить — что раз плюнуть. Вон, говорили давеча на хуторе Маальбо, что семейка жидовская всем петухам головы открутила. Как есть! Кровь петушья им потребовалась для гадания. И кровь младенцев тоже, я слышал, они используют.

— Да при чём тут петухи и младенцы! — вспылил Якоб Шнеерзон, — как вам не стыдно свои суеверия и необразованность всем в нос тыкать!

— И вообще вы христопродавцы, — сказала монашка из угла, и все на неё обернулись.

Воцарилась немая тишина. Пекки Юкки почесал затылок и надвину шляпу снова.

— Надо обувь осмотреть, — сказал тихо мальчик, — кто-то затоптал огонь в очаге, чтобы в темноте всё это… сделать.

Все стали подымать ноги и рассматривать башмаки. Только ботинки Тимо были чисты. Крепкие и новенькие лапти Петера из не успевшей потемнеть от ношения липы были запачканы в золе. На подошве левой калоши Пекки Юкки нашли следы золы. Подошвы грубых ботинок монашки, крепких сапог Якоба и старых опорок Юхана были густо испачканы в золе.

— Та-а-ак, — протянул Пекки Юкки, — и как же объяснить всё это?

— Я в очаг мог наступить, когда с Питером тело таскал, — сказал Якоб и пожал плечами.

— И я, видать, туда же влез, когда топчан от двери оттаскивал, — уныло и неубедительно сказал Юхан.

— А вы, матушка? — спросил неожиданно студент, и все повернулись в сторону сидевшей тихо в углу монашки.

— Не знаю, — безразлично пожала плечами старушка.

— Наверное, когда солому ворошили, она наступила в золу, — предположил Пекки Юкки.

— Наверное, — кивнула старушка.

— Я думаю, что преступник — Юхан, — сказал Якоб, — против него две улики: ноги грязные и ножик его, самоличный.

— А ты кто такой, чтобы моего брата обвинять? — взвился неожиданно Петер, — ты оч-ч-чень подозрительный человек! Чего ты вчера выспрашивал у господина Пекки Юкки, какой доход у него от торговли шерстью?

— Ничего я про доход не спрашивал, — хитро ответил Шнеерзон, — я спросил, выгодно ли продавать шерсть и не более.

— Да хватит уже по шерсть талдычить! — возмутился Пекки Юкки, стоявший до сих пор в недоумении, — что вы с братом всё в кучу сваливаете! Юхан это сделал, больше некому! Вот только куда кошелёк дел – не понятно!

— Что тут происходит! — взревел трубным басом незнакомец в полицейской форме, внезапно для всех узников сторожки открывший дверь. Вся компания вздрогнула и примолкла.

—А, — протянул плаксиво Пекки Юкки, — вас-то нам и надо.

Вошедший становой пристав в сером мундире, синих форменных брюках и сверкающих в утренних лучах солнца хромовых сапогах, подкрутил усы и осмотрел сторожку.

— Всем выйти, — скомандовал он без разбору.

Вскоре поночёвщики выстроились в ряд перед бравым офицером, только монахиня села на камень у порога, подпершись палкой, и поправляя платок, натянутый на клобук.

— Смотри, папка, — сказал Тимо Юкке, — показывая на монашку, Пекки Юкке обернулся на неё, но получил суровый окрик станового пристава и вытянулся в струнку.

Тимо Юкке оглядывал округу. Полон лес солдат, что же случилось тут? Становой пристав учинил допрос, рядом вертелся шустрый помощник в мундире поплоше. Мужчины бодро и даже чересчур громко доказывали каждый свою версию происшедшего. Тимо Юкке подкрался к солдату и спросил жалобным голосом:

— Дяденька, а кого ловят? Убийцу малохольного Олафа?

Солдат смерил взглядом мальца и хмыкнул.

— Да какого убийцу малохольного Олафа? Не знаю, о чём ты говоришь. А мы уж второй день лес да окрестности прочёсываем, ищем сбежавшего арестанта. Да только его и след простыл. Вона, гроза какая была, а тот не испугался, удрал.

— А удрал-то когда?

— Да вчерась с утра и удрал,— сказал доверительно солдат мальчику.

Становой пристав совсем запутался в версиях, что были на него высыпаны, как из худой котомки нищего. Лицо побагровело, усы топорщились, демонстрируя невообразимое напряжение мысли.

— Так! — скомандовал он,— Разберёмся в управе. Всех арестовать!

— Как всех? — заканючил Пекке Юкке, — А меня за что с мальцом? Я-то потерпевший!

— Не перечить мне тут! Разберёмся, кто потерпевший, а кто убивец. Мальца можно отпустить, — сказал громко становой пристав.

_ Да как же отпустить! — заканючил снова Пекке Юкке, — Куда ж он в лесу, без отца, с телегой… Заплутает, худые люди обидят!

— Так! — снова скомандовал становой пристав, — Тебя, Пекке Юкке с мальцом отпускаю, я вас знаю, хуторские вы, ежели чего — найду!

Пристав пригрозил пудовым кулаком и поправил мундир под ремнём.

— А меня-то, служивый, — тихонько спросила старушка, — меня-то за что?

— Так! — громыхнул становой пристав, — богомолицу отпускаю тоже. Иди себе на все четыре стороны, молись за нас, грешных.

Старушка благодарно покивала и, перекрестив всех одним крестным знамением, прикрывая рот платочком, согбенная и немощная с виду резво потрусила между деревьев к разъезженной раскисшей тропе.

Остальные хмуро молчали и не сопротивлялись, когда им всем одной верёвкой начали руки за спинами связывать и повели гуськом в сторону от дороги, к усадьбе Ялмара Линда, где стояла кибитка станового пристава.

Становой распорядился солдатам притащить тело к кибитке и продолжать прочесывать лес дальше, а Пекке Юкке уныло причитая, стал собираться в путь на свой хутор.

Резвый Тимо побежал за сторожку, но быстро вернулся, хитро сверкая голубыми глазками. Он схватил за рукав солдата, выносившего на рядне тело малахольного Олафа.

— Дяденька, прикажи задержать старушку, — сказал он.

— Для чего, малец? — удивился солдат и даже рядно с товарищем опустил на землю.

— У ней не вериги под рясой, а настоящие кандалы. Я видел, когда она на камень села.

— Господина станового пристава возвертайте! — крикнул солдат, а сам припустился по следам монашки к дороге.

Пекки Юкке глядел на всё происходящее, непонимающими глазами.

— Ах ты ж, гадина подколодная, — крикнул Пекки Юкки, глядя в сторону убежавшего по следам монашки солдата.

— А зачем же она Олафа убила? — спросил он сына, уже не сомневаясь в том, что тот знает на все вопросы ответы.

—Не она, а он, — гордо сказал Тимо и показал пальцем в сторону дорожки. Пекки Юкки обернулся и увидел, как солдат тащит лже-монашку к ним. Клобук и чёрный платок «старушка» потеряла по дороге, и потому бритую голову беглого арестанта было видно прекрасно.

— Может, Олаф видел картинку на ярмарке, мол, разыскивается тать, — предположил Тимо,— он же нем пытался сказать, что с нами в сторожке разбойник, а мы его не поняли…

Хуторянин изумлённо слушал сына и смотрел на арестанта, которого волок дюжий служивый. И как это Пекки Юкки мог ошибиться, приняв разбойника за богомолицу! Эх, надо было получше рассмотреть попутчицу, отчего она платком лицо закрывает, да почему обута в грубые мужские ботинки, да почему шёпотом разговаривает. Эх, Пекки - Пекки, обвели тебя вокруг пальца, а ведь на всю округу считался умником!

— Ну вот, — сказал запыхавшийся солдат, — беглого мы изловили.

Навстречу уже нёсся, некрасиво вскидывая лодыжки, становой пристав, во зубах у него был свисток, и свистом этим оглашалась вся округа.

— Вырасту, тоже становым буду, — сказал Тимо, рассматривая с восхищением блестящие пуговицы на мундире господина, его погоны и саблю с перевязью, — таким же мужественным, сильным, с усами!

Солдат, скрутивший беглого арестанта, злобно смотревшего на мальчонку, отдал его становому приставу, и тот поволок задержанного к остальным.

Становой пристав отпустил братьев-плотников и те, ворча, пошли своей дорогой. Якоб Шнеерзон вернулся за узелком в сторожку.

— Уважаемый господин становой пристав! — обратился обескураженный Пекке Юкке, — а как же мой кошелёк?

— Разберёмся, разберёмся, — махнул на него рукой важный полицейский, — пиши прошение на имя губернатора.

Становой пристав, арестованный беглец и солдаты с телом Олафа на рогожке удалились в сторону усадьбы помещика Ялмара Линда, Пеккке Юкке, вздыхая, отвязывал лошадку от дерева да проверял телегу. Якоб вышел из-за угла избушки.

— Дяденька Якоб, - обратился к нему Тимо Юкке, — вы чего ищете? Потеряли чего?

Счетовод неожиданно злобно посмотрел на мальчонку.

— Не кошелёк ли срезанный ищете? – уточнил мальчик и едва успел увернуться от бросившегося на него Якоба Шнеерзона.

— Ах ты засранец, глазастый какой! — выкрикнул счетовод и погнался за мальчуганом вокруг сторожки, но споткнулся о вытянутую ногу Пекки Юкки и растянулся на земле. Тут же Пекки Юкки взгромоздился сверху на него и скрутил Якобу руки за спиной. Тимо подбежал и дёрнул за бороду лежащего на земле Шнеерзона, тут-то привязанная борода отвалилась.

Пекки Юкки закричал, что было мочи, призывая станового.

Первыми на крик прибежали служивые, им-то он и передал мнимого счетовода.

— Вот дела, — засмеялся высокий солдат, — ажно два ряженых.

— Вам надо установить, негодяи договорились о покраже и убийстве в сторожке или знали друг друга раньше! Может, Якоб арестанта в сторожке не случайно ждал? — сказал важно Пекки Юкке.

— Установим! – покивал становой пристав, борясь с одышкой, которая одолела его, прибежавшего на зов хуторянина.

— Я вспомнил, что Олаф кричал не «Тать! Тать!», а «Тати! Тати!» Значит убийц было двое. Они и кошелёк украсть хотели, и Олафа убить, — убеждённо сказал Тимо, — убийцы знали, что их будут обыскивать, и потому кошелёк в окошко выкинули.

— А потом бы они его подобрали и денежки поделили, — начиная понимать, сказал становой пристав.

— Где же моя покража? – спросил Пекки Юкки, уже догадываясь, каков будет ответ.

Мальчик молча высунул кошелёк из-за пазухи и протянул отцу.

— Я его сразу с земли подобрал, когда ты меня по нужде утром выпустил.

— Шустрый ты малый, — потрепал по белым вихрам мальчугана становой пристав.

— А почему ты про золу сказал в избушке? — спросил отец мальчика.

— А я видел, что тяжёлый топчан одному с места не сдвинуть и решил, что убийц было двое. Видно, они не успели топчан сдвинуть, спугнул ты их.

— К двери мимо очага не пройти, с какой стороны на заходи — подтвердил гордый отец.

— Голова! — снова погладил по голове Тимо становой пристав.

— На, на память! Заместо медали, — солдат протянул Тимо блестящую пуговицу со своего мундира, оторванную в потасовке с беглым арестантом, будет тебе трофей. Мальчик зажал в кулаке подарок и засмеялся щербатым ртом.

Пломбирный фантик

Анна Аркадьевна была очень внимательной старушкой. Несмотря на то, что она носила очки от старческой дальнозоркости, она замечала все мелочи и хорошо их запоминала. После перенесенного инсульта она взяла себе за правило тренировать память. И поэтому она могла четко заявить о том, что почтальонка Света разносит по их улице почту в двенадцать тридцать, причем, начинает с нечетной, а заканчивает на четной стороне улицы, чтобы свернуть потом со Степана Разина на переулок Свободного Труда и продолжить там свой путь с газетами и письмами. Стуров Александр выгуливает своего питбультерьера в шесть часов утра, чтобы вернуться к семи и приготовить завтрак своим трем толстым ленивым бабам: жене и двум дебелым дочерям-погодкам, а без пятнадцати восемь он с бодрыми криками усаживает их в старую «Ниву» и развозит, кого в школу, а кого на работу. Знала она также, что Грушины всегда приходят на обед домой, притом таскают очень большие сумки с продуктами, а Землянухины наоборот, на обед не приезжают, а возвращаются всем семейством вечером, вываливаются гурьбой из микроавтобуса и шумят на всю улицу. А больше Анне Аркадьевне никого из ее окошка и не было видно. Правда, если лечь грудью на подоконник и высунуть голову из окна, то можно было рассмотреть забор и калитку Глинкиных и даже услышать, как Глинкина кричит на сына или мужа.Правда, эти соседи ссоритьсяперестали, потому что развелись в апреле. Глинкина выставила мужа Дмитрия с двумя чемоданами вон, а сама осталась с невоспитанным сыном, который всегда бумажки под чужие заборы кидает. Съест шоколадку или мороженое – и кидает. Анна Аркадьевна всегда ему делала замечания. Крикнет, бывало: «Егор! Так нельзя делать! Вот я маме твоей скажу!» а он ей: «Иди нафиг, старая». Вот и поговорили! Никакого воспитания, а ведь ребенку только пять лет...

Скучающий участковый сидел на табурете, сдвинув форменную фуражку на затылок, отдуваясь от жары, потея и утирая лоб несвежим носовым платком. Черников делал подворный обход в связи с поступившим заявлением Глинкиной Анастасии Николаевны. Анна Аркадьевна явно ничего не знала об очередном конфликте в бывшей семье Глинкиных, но страшно желала помочь компетентным органам. К пластиковому планшету был прикреплен опросный лист, который с множеством орфографических ошибок и корявым почерком с наклоном влево заполнял бывший троечник Черников. Такой заграничной болезни, как синтаксис, он не знал и вовсе, поэтому обходился без знаков препинания, ограничиваясь жирными точками, которые расставлял произвольно в тексте. В рабочем кабинете всетекстовые файлы в ноутбуке Черникова были испещрены зеленым и красным, что облегчало ему исправление ошибок, но заполнение бланков вручную было почти непосильной задачей. И теперь он мучился от духоты в комнатушке Анны Аркадьевны и от необходимости писать шариковой ручкой.

— Так я ж и говорю вам, товарищ участковый, что Глинкина эта совсем не та, за кого себя выдает. С виду такая культурная и воспитанная. В техникуме работает психологом. А сама мужиков к себе водит! Замужем аж три раза была, и это только официально! А сынок ее бестолковый, Егорка, во дворе бегает или по улице, пока мамка его с очередным хахалем свои черные дела делают. Бегает по улице и фантики пломбирные под заборы чужие запихивает!

— Значит, к Глинкиной много мужчин приходило? – уточнил Черников, грызя шариковую ручку.

— Не грызите ручку, - строго сказала Анна Аркадьева, — паста потечет, мундир испортится.

Остолбенелый Черников посмотрел на старушку, но та словно не заметила своей нахальной рекомендации и продолжала рассказ о соседке, потирая парализованную ногу.

— Много – не много, может и не каждый день, - рассуждала Анна Аркадьевна, — мне вот не очень видно сбоку-то. Видно, что машина проехала да и остановилась у забора ее. Мужик если какой выйдет, то я только со спины вижу. По курткам их примечала, запоминала. Летом теперь труднее: рубахи мужики часто переменяют, а уж осенью или весной легче запомнить – курток у них не так и много. По машине можно опознать. Ездил в последнее время все один и тот же, лысый и невысокий, на машине такой темной, длинной. Когда и на ночь оставался.

— А Глинкин Дмитрий Борисович скандалы бывшей жене устраивал? – спросил Черников, переходя к теме, наиболее интересовавшей его.

— Когда вместе жили, то устраивал, один раз даже ее головой об капот машины стукнул,- радостно вспомнила Анна Аркадьевна, — но было это в апреле.

— А после апреля он устраивал скандалы? — продолжал занудный допрос Черников.

— Так они развелись в апреле, — сказала недоуменно старушка.

— Знаю, что развелись. Меня интересует: приходил ли он, ругались они или не ругались, руки распускал?

— Знаю, что приходил, знаю, что из-за имущества ругались. Он приходил как раз два дня назад, она подушки ему через забор кинула, а калитку не открыла.

—А бил он ее?

— Как же бил? Не бил, она же калитку не открыла! – убежденно сказала Анна Аркадьевна.

Участковый покрутил головой и, пролистав свои записи других опросов, сказал подозрительно:

— Вы не так рассказываете, как другие опрошенные мной лица. Вот Голубева, Семенова, Бровкина говорят, что Глинкин неоднократно избивал свою бывшую жену Глинкину.

— Ну, так они врут! Они же подруги! — старушка покивала головой, уверенная в собственной правоте.

— Может, и врут, — согласился Черников и поднялся с табурета с намерением распрощаться.

— А случилось-то что? – спросила старушка, которая явно не хотела расставаться с молодым полицейским.

— Глинкина написала, что бывший ее муж избил ее и силой увез сына из дома. И мы теперь ее сына ищем. И Глинкина. Обоих, короче, ищем.

— А когда это случилось? — поинтересовалась Анна Аркадьевна.

— Позавчера около двадцати трех часов, — пояснил Черников, — а вы если чего вспомните, то позвоните мне на вот этот номер.

Участковый протянул старушке листок из блокнота, кивнул, надвинул на лоб фуражку и вышел.

В обед пришла соцработница Глашина Лариса. Она дотащила Анну Аркадьевну до ванной, лихо ее извлекла из засаленного халата, бодро обмыла еле теплой водой с хозяйственным мылом. Тем же мылом, несмотря на протесты, намылила голову старушке, окатила водой. Замотав голову старушки в старое полотенце, а тело ее, втиснув в другой ситцевый халат, она снова утащила Анну Аркадьевну к окну, а сама пошла на кухню варить постные щи. Анна Аркадьевна утерла старческую слезу, шепотом проклиная свою немочь и неспособность дать отпор социальной заботе, и уставилась в распахнутое окно.Было скучно, моросил дождик. К дому напротив подъехал сосед Стуров, вытаскивая с заднего сиденья унылого питбуля.

— Саша, что-то случилось? – окликнула его Анна Аркадьевна.

— Да вот, Чеддер дряни на улице нажрался. Плохо ему было. Отпросился я с работы и к ветеринару возил, — сказал Стуров, приветливо улыбаясь соседке.

— Бедный мальчик! – сочувственно покачала головой Анна Аркадьевна, но Стуров не уходил, держа на весу вялого Чеддера.

– Я всегда смотрю, чтобы он ничего с земли не подбирал. И вечером позавчера гуляли – чисто вокруг было. Но он все-таки умудрился и сожрал вчера утром очередную обертку от пломбира, а там же фольга… Ну, дали слабительное, рвотное. Не помогло. Сделали УЗИ, посмотрим, что будет, —Стуров одной рукой поддерживал псину, а второй пытался открыть калитку.

— Обертку? – оживилась Анна Аракадьевна, — какую обертку?

— Да соседский мальчишка сунул обертку под забор вечером, а я утром стал Чеддера выгуливать, он сразу слопал эту гадость.

Стуров печально посмотрел на соседку и зашел в свой двор.

Бдительная соцработница Глаша стала шуметь из кухни, чтобы Анна Аркадьевна закрыла окно, а то сидит на сквозняке с мокрой головой, да после купания… Лечи ее потом от воспаления легких!

Анна Аркадьевна с усилием затворила окно, расположилась на стуле поудобнее, растирая неживую ногу. Потом она сделала упражнение с теннисным мячиком для левой и правой руки, затем растерла коленки мазью с пчелиным ядом. Все это время она думала, как же такое возможно, если ребенок пропал два дня назад, а обертка от пломбира была еще с вечера всунута под забор…

Глашина пришла с миской постных щей и поставила их на столик, перетащила стул прямо со старушкой к столу. Да, есть бабы в русских селениях. Им даны в избыткемускулы и чувство сострадания, но зато не досталось ни такта, ни сообразительности. Анна Аркадьевна стала хлебать несоленые горячие щи.

— Соли подайте, пожалуйста, — попросила она дежурно.

— Соль – это белая смерть, — безапелляционно ответила Глашина и стала пришивать заплатку из белой материи на темно-синюю застиранную простынь. Помолчала недолго, потом сказала:

— Слыхали чо? У соседей-то ваших, Глинкиных, пацана отец увез, да и сам теперь скрывается. Суд у них был за ребенка, мамаше присудили Егорку. Господи прости, так мужик ейный украл пацана и уехал. Ищи теперь его, свищи!

Анна Аркадьевна не знала о судебной тяжбе соседей и поежилась от неприятной новости. Ей казалось, что в суд обращаются только негодяи: сутяжники, спекулянты, бездельники. Чтобы такой приличный мужчина, как Глинкин, в суде свое отцовское право защищал, она поверить отказывалась. Ладно жену неверную поколотить – с кем не бывает, но чтобы в суд идти… Да, что с людьми делается!

Вздохнув, Анна Аркадьевна, отодвинула пустую миску. Глашина откусила нитку зубами, оставив мокрый неприятный след на простыне, унесла миску в кухню и принесла дымящейся пшенной каши с луком.

— Вкусно, — сказала старушка.

— Я дома курицу варила, так бульон принесла для каши, каша на бульоне, - бесхитростно сказала Глашина, — мой сын собак держит и научил меня. Он собакам кашу на бульоне варит и кожу туда и жилки крошит, и они едят за милую душу, мяса-то на всех не напасешься.

— Верно, — сказала Анна Аркадьевна без улыбки, доела кашу и подобрала корочкой хлеба зажаренный лук, — спасибо, милая.

Глашина помыла посуду, сложила выстиранное и заштопанное белье, отдала подопечной газету со сканвордами, чтобы та не скучала, и ушла, плотно закрыв дверь.

Анна Аркадьевна размотала забытый тюрбан, потянулась за расческой, воткнутой в плетеную вазочку, и свалилась со стула. Поправив на себе халат, поплакала, но не смогла сама встать. Затем встала на коленки, доползла до дивана, ухватилась за костыль, ручка которого была обмотана поролоном, оперлась и смогла сесть. Легкие птичьи косточки старушки были целы, даже ушиба не случилось. Просто было очень обидно. Расчесала растопыренными руками старческие короткие космы, пригладила ладонями. Предательская расческа торчала в трех метрах от дивана на старом трюмо. Доставать ее было неудобно. Анна Аркадьевна вздохнула и прилегла соснуть.

Через полчаса вздрогнула от внезапно приснившейся мысли и села на диване. Потянулась к телефону, набрала номер участкового, который запомнила с блокнотного листа.

—- Виктор Максимович! – сказала она хрипловатым от дремоты голосом, — Я думаю, что Егорка не два дня назад пропал, а только вчера поздним вечером.

Старушка изложила свою версию участковому, который, как ей показалось, слушал невнимательно, и повесила трубку. Она потянулась за шалью, что висела на спинке дивана, укутала замерзшие со сна плечи. «Как же так, — подумала она, — Настя Глинкина должна знать, когда ее сын пропал. В пятницу или в субботу? Если же обертку от пломбира он в субботу подоткнул под забор, то не мог же пропасть в пятницу вечером? А если Настя врет, то зачем?»

Анна Аркадьевна доплелась с костылем до туалета, потом помыла руки, заметив, что левая немного лучше после утренней зарядки, и снова села у окна. Скоро после работы пойдут соседи по домам, можно будет перекинуться парой слов, можно будет спросить, что им известно об исчезновении Егора Глинкина.

Первой, кто попался на глаза Анне Аркадьевне, была младшая дочь Стурова – Лика. Она возвращалась из школы, невесело загребая лаковыми туфельками обочину.

— Здрасьте, бабушка, — сказала она и остановилась. Одна длинная тощая коса была растрепана, а заколка потерялась, вторая коса уныло висела с заколкой на самом кончике крысиного хвостика.

— Как дела, милая? – спросила Анна Аркадьевна.

— Тройка по окружающему миру, — засопела Лика, — не смогла показать, где у реки исток, а где эта… впадина.

—Устье, — подсказала Анна Аркадьевна.

— Ну да, — кивнула девочка, — вам хорошо, вы все знаете, вон… кроссворды разгадываете.

— А ты давно видела Егора Глинкина? – спросила старушка напрямик.

— Не помню, — сказала девочка, — на днях видела.

— А интернет наладили? – спросила снова старушка, — Ты в четверг жаловалась.

— Хоть ругайся, хоть нет! – оживилась девочка, — Я сто раз говорила родителям, чтобы они пароль поставили. Нашим интернетом Глинкины пользуются. У нас скорость падает, мультики вообще смотреть нельзя. Тётя Настя Глинкина вообще говорит, что у них ни компьютера, ни планшета нет, но я знаю, что у их Егора смартфон, и он сидит в нем постоянно. Подсасывает наш интернет. Всю субботу вообще нельзя было пользоваться, скорости не было.

— Получается, что в субботу Егор дома был?

— Конечно, дома, не мама же его мультики смотрела! — убежденно сказала Лика и пошла в свой двор, волоча рюкзак за одну из лямок.

Теплый осенний вечер спускался на улицу, было безветренно, дождик кончился, пока Анна Аркадьевна спала. Ничего интересного не происходило, по улице проезжали редкие автомобили, незнакомый велосипедист в наушниках проехал туда и обратно. Обратно ехал с буханкой хлеба, мотавшейся в прозрачной сумке на руле. Показалась худая фигура в зеленом плаще, остановилась напротив дома Глинкиных, стала отпирать калитку ключом.

— Настя, Настя Глинкина! – позвала Анна Аркадьевна. Хмурая женщина подошла и спросила неласково:

— Что надо-то?

— Я слышала, что Егор у тебя пропал? — сказала как можно ласковее старушка.

— Вам-то что? — с неудовольствием сказала Настя Глинкина,— Сидите тут, сплетни про людей возите. Из-за вас меня участковый вызывал. Говорит, мол, что выдумываю я, что не пропадал мой Егор. Своих детей у вас нет, вот и не понять вам, что мать чувствует, когда у нее ребенок…

Настя зло смахнула слезы рукавом и быстрыми шагами вернулась обратно, хлопнула калиткой.

Вечер прошел нескучно, в раздумьях. Впервые за последние три года после инсульта Анна Аркадьевна так усиленно эксплуатировала свой мыслительный аппарат. Устав от сопоставлений горстки фактов, сообщенных ею от разных людей, она улеглась спать, но проспав буквально несколько часов, снова уселась у окна. Занималось раннее серое утро вторника. Старушка знала, что скоро Стуров будет выгуливать своего Чеддера, если бедный питбультерьер очухался от последствий своего обжорства. Ей не терпелось переспросить Стурова о перебоях с интернетом , на которые ей пожаловалась еще в четверг Лика, сохранились ли они в субботу, или скорость наладилась.

— Да что же это за безобразие!

Анна Аркадьевна услышала возмущенный голос Стурова Александра. Он уже вывел своего пса на прогулку и отбирал у него пломбирный фантик,

—Фу, брось, брось, — отвоевав мусорную бумажку, Стуров поспешил по улице, продолжая ругать Чеддера.

— Доброго утречка, Саша,— приветливо крикнула Анна Аркадьевна, отворяя створку окна. Прохладный утренний воздух пахнул ей в лицо.

— Доброго! – буркнул Стуров, оглядываясь на упиравшегося пса, — Прямо мистика какая-то! Ну, нашел же снова фантик пломбирный, и где он только его выцепил?

— И где же выцепил? – уточнила старушка.

— Опять между штакетинами всунул кто-то этот проклятый фантик! Что за люди!

— Хорошо, что ты отобрать успел, — успокоила старушка соседа, и тот поспешил в конец улицы по привычному маршруту. Про интернет спросить не успела...

У Анны Аркадьевны сложилась мозаика, Стуров подкинул ей недостающий факт, и она позвонила участковому. Через полчаса наряд полиции стучал в калитку Глинкиных. Недовольная Настя Глинкина не хотела открывать, но после того, как ей обещали снять дверь с петель, она нехотя отперла калитку и впустила во двор, а потом и в дом полицейских. Сонный Егор лежал в своей кроватке, лицо его было перемазано засохшим шоколадным мороженым.

В обед к Анне Аркадьевне пришел Черников. По пути на службу он остановился возле дома старушки и протянул ей в открытое окно порцию пломбира.

— Никогда не пойму я этих современных мамаш! — приговаривала свежеиспеченный сыщик, уплетая мороженое — В чем была ее выгода?

— Нервы хотела мужу помотать. По ложному доносу его бы задержали, помариновали бы в полиции. Глядишь, и с работы бы турнули бывшего мужа. А потом ребенокоткуда ни возьмись - раз и объявился! Вроде, как найден силами мамы и ее знакомых. Тут уж и основание для лишения родительских прав надоевшего своими придирками папаши.

—Но сам Глинкин разве не смог бы доказать, что он не крал ребенка? — продолжала удивляться старушка.

—Разве он смог убедить суд, что ребенку будет с ним жить лучше, чем с матерью? — усмехнулся Черников, — Нет. На это и рассчитывала Глинкина.

— Но ведь можно допросить ребенка?— не унималась старушка.

—Можно, но ведь допрашивать его будут также при участии законного представителя. То есть матери, —сообщил Черников.

—Да... Ну и законы... — протянула Анна Аркадьевна, расправившись с порцией мороженого. Покрутив в руках фантик, она положила его в тарелку, — Надо фантик выбросить в мусорное ведро, а то Чеддер ненароком съест.

Третье пришествие

Резервация истинных людей встретила меня холодным морским ветром и моросящим дождем. Я отошел от посадочной площадки буквально на несколько метров, а под ногами уже хлюпала глина. Увязая, я поднялся по тропинке на вершину холма, где у меня была назначена встреча с одним из руководителей общины Истинных Людей, священником Центрального острова. Одноглазый хилый служка не впустил меня внутрь церкви, так как священник был занят в исповедальне. Ждать я не любил,хотел быстрее справиться с заданием, но подчинился и остался под козырьком небольшой двухэтажной церкви, укрывшим меня от дождя.

Конечно, будь я в Буэнос-Айресе, я бы подключился к Сториджу, почитал что-то или посмотрел новинки короткометражек. Здесь же, у ИЛов, я мог только вертеть головой вокруг себя, рассматривая однообразную дубовую рощу. Я дышал свежим воздухом, от которого у меня немного кружилась голова, и анализировал свои ощущения. Ощущения были приятные: я любил прохладу, тишину, одиночество и морской воздух, который смешивался с запахами рощи. Через некоторое время из церквивышел худой мужчина с заплаканным лицом. Он шарахнулся от меня в сторону, видимо, поняв, что рядом с ним НоЛ, и быстро пошел по тропинке вниз холма. Его клетчатый пиджак замелькал между ветвей и пропал из виду. Местные жители суеверно боялись киборгов, и я деликатно отвернулся, посмотрев на вышедшего мне навстречу священника. Высокий седой старик выглядел сосредоточенным и немного расстроенным: мой приезд он воспринимал как неизбежное зло.

– Это Центральный храм церкви Второго Пришествия, – сказал он, показывая зачем-то на купол, расписанный изнутри странными изображениями детей с крыльями, – а я ее пастырь. Называйте меня Отец Лазарь.

Я вошел за ним в прохладную глубину и поразился, что при обилии узких окон в помещении царит сумрак. Наверное, окружавшая церковь дубовая роща скрадывала свет.

Мы сели на скамью рядом, и я начал с главного.

– Меня зовут Антон 1246890LOTR, я прибыл в резервацию с целью сбора информации об убийстве Бертрана 5477891IMGL. И вы, как один из руководителей общины ИЛов, должны оказать мне всяческое содействие.

–Мне сообщили о вашем прибытии и о ваших полномочиях. Поскольку вы здесь впервые, то прошу запомнить, что здесь мы обращаемся друг к другу по именам, резервацию называем Архипелагом, –сообщил Отец Лазарь, сложив кисти рук в замок, потирая друг о друга большие пальцы, —уважайте наши обычаи. Вы же прибыли частным порядком, и можете рассчитывать на наше содействие исключительно потому, что мы добры и нам нечего скрывать от НоЛов.

Такой прием я и ожидал, потому просто кивнул в знак согласия с собеседником и перешел к делу.

– Расскажите о жизни Бертрана после приезда его на Архипелаг, – начал я.

–Я мало с ним общался, он по понятным причинам не был моим прихожанином. Бертран сопровождал крупную партию медикаментов с Материка на Архипелаг, и в нарушение пакта не пожелал возвращаться обратно. За последние пятьдесят лет это был единственный киборг, поселившийся у нас. Сами знаете, сколько переговоров провел Совет Священников с Мировым Правительством Новых Людей, или НоЛов, как вы любите себя называть, по вопросу Бертрана. ИЛы противились тому, чтобы среди нас жил киборг, но в итоге нас убедили. Его отец, видимо, имеет большое влияние на Мировое Правительство. Кто знает, может, если бы Бертран не остался у нас, его жизнь была бы долгой и счастливой?– Отец Лазарь умолк.

– Расскажите, что вам известно об убийстве Бертрана.

–Это очень странная история, до конца не понятная мне. Сначала он поселился в поселке Куриный Бог, но жители его чурались. Единственная, кто общалась с ним, была дочь утонувшего рыбака Гильда. Вскоре в округе заметили, что Гильда и Бертран ведут себя, как пара. Это еще сильнее разгневало жителей, поэтомупарочка ушла в горы и поселилась возле маяка. Именно от Гильды смотритель маяка узнал об убийстве и сообщил по радиопередатчику мне. Я приехал и убедился в том, что Бертран мертв, а Гильда… – священник перехватил дыхание от волнения, –она сошла с ума.

–Когда вы сообщили о его смерти НоЛам? – решил уточнить я.

–Наутро, следующего дня я передал сведения в Центр Информации НоЛов.

–Здесь что-то не сходится, Отец Лазарь, –сообщил я священнику свои соображения,– на Материке узнали о смерти Бертрана примерно полгода назад – 13 марта 2224 года. Получается, вы вначале скрыли убийство Бертрана, но через полгода зачем-то сообщили о его смерти? – уточнил я.

–Это какая-то ошибка, – убежденно сказал Отец Лазарь, –тело до сих пор не захоронили, можете убедиться, что лгать у нас нет никаких оснований.

– Что же сказала Гильда?

–Она крикнула мне: «Я разбила его на части, как глиняный горшок!» Думаю, что в нее вселился бес, мне пришлось ее изолировать в больнице.

Я поторопился закончить допрос, видя, что и Отец Лазарь испытывает нетерпение.

– Я могу осмотреть тело и поговорить с Гильдой?

Отец Лазарь кивнул и поднялся, показывая жестом на выход.

–Поедем вместе после службы и ужина.

– Я не тороплюсь, с удовольствием побываю на проповеди.

– Боюсь, прихожане, не будут рады новому киборгу, особенно после смерти Бертрана. Но снаружи висит громкоговоритель, проповедь будет там слышна.

Отец Лазарь откланялся и вернулся в храм, а я удалился по тропинке в глубину рощи и сел на одну из скамеек. Того, что случилось с Бертраном, я пока не понимал, потому что любой НоЛ физически более крепок ИЛа, а мужчина – заведомо сильнее женщины. И если Гильда любила своего жениха, то почему она решилась на убийство? Привело ли ее к преступлению ее сумасшествие, или была другая причина? На все эти вопросы я должен был найти ответ. Ненависть ИЛов к НоЛам еще не повод для убийства конкретного человека, даже если он кажется ИЛам киборгом или другим порождением ада. Но отец Бертрана настаивал на расследовании, а я не был доволен своим МИСО (минимальное содержание образованного), поэтому оказывал время от времени различные услуги, в том числе занимался поиском информации. Защита Пакта не распространялась на НоЛов, решивших покинуть материк, их гибель не расследовалась властями, а убийца не подлежал выдаче. Но Пакт позволял вести частное расследование и требовать привлечения к суду ИЛов убийцу НоЛа по законам ИЛов. Но как вести расследование в мире ИЛов, где нельзя заставить людей говорить правду, где тебе уже подсунули установленного местными властями убийцу? Здесь нет чипов, информацию с которых можно считать, поэтому оперировать придется только неоспоримыми фактами. Осталось самое сложное – определить, какие из сведений являются фактами, а не подделкой.

За неимением другого занятия, я рассматривал прихожан, которые шли по тропинке в церковь. До своего приезда сюда я представлял ИЛов кем-то вроде кроманьонцев: волосатыми, с глупыми лицами. В моем мире телу придавалось огромное значение, поддерживать себя в здоровой форме помогал чип, здесь же люди были худощавы, выглядели изнуренными тяжелой работой. Красивых людей я не заметил. Наверное, ИЛы быстро старились, я видел много пожилых людей и с интересом смотрел им вслед. Но тут мой взгляд остановился на молодом одноногом мужчине, который опирался при ходьбе на два деревянных приспособления, который он сунул себе подмышки. Рядом шла маленькая девочка в красном платьице и что-то жевала. Мужчина, видимо ее отец, отчитывал малышку за то, что она идет в церковь с набитым ртом. Внезапно меня охватило непонятное, ранее не испытанное чувство, которое можно было назвать завистью. У этого калеки была дочь, а у меня не было и не могло быть.

С испорченным настроением я поднялся со скамейки и ушел вглубь рощи и там наткнулся на ежа. Благодаря базовому и дополнительному образованию я знал, как выглядят ежи, и что они не охотятся на людей. Мне захотелось его потрогать, тем более, что это было бесплатно, но еж со мной не согласился. Он фыркнул и спрятался в кустах.

Из громкоговорителя до меня доносились обрывки проповеди. Я ожидал, что в ней Отец Лазарь будет клеймить позором НоЛов, скажет что-то о неразумном киборге Бертране, но священник говорил о бесах, которые подстерегают ИЛа повсюду.

По окончанию службы и скудного вегетарианского ужина мы на электрокаре с высокими колесами двинулись по сумеречной дороге в поселок Куриный бог.

До приезда к месту происшествия у меня было всего три факта: дата смерти Бертана 13 марта, сообщение о смерти НоЛА в Информационный Центр 09 июля и подозреваемая в убийстве Гильда. Никому из местных я не доверял, по понятной причине в раздумьях я провел неспокойно эту ночь. Наутро я осмотрел бухту и поселок, и они показались мне не интересными. Своим названием это убогое место было обязано повсюду валявшимися камнями, в которых едкая морская вода выточила отверстия. В крепких низких хижинах жили преимущественно рыбаки, спокойные и неразговорчивые. На мои вопросы о Бертране они качали головами и только отвечали односложно: «Беда какая!» или «Промысел божий людям не понять».

Здесь, на краю острова, где когда-то вначале поселился Бертран, меня ждало разочарование: я ничего о нем не узнал. Одна женщина показала мне дом врача, единственное каменное строение в этой части острова, и сообщила, что Бертран с женой какое-то время жили в услужении местного доктора Константина, но потом ушли на другую часть острова. Я постучал в дом врача, но служанка сказала, что тот уехал на Центральный остров еще вчера. На расспросы о Бертане она сказала лишь: «Киборг он и есть киборг. Все беды от киборгов: и нищета наша, и болезни», а потом захлопнула дверь.

Я видел, что об убитом никто не горюет, о Гильде говорят с презрением, меня сторонятся, а Отца Лазаря встречают с радостью. К нему выбегали дети, просившие благословения, выходили женщины, угощавшие ягодами, рыбой и лепешками. Он подолгу беседовал со стариками, иногда обнимая прихожан за плечи.

Когда я попросил Отца Лазаря отвезти меня в морг, он спохватился и сказал, что морг находитсяна Центральном острове, откуда мы прибыли по дамбе, а чтобы посмотреть на тело Бертрана, нужно вернуться обратно. Когда же я спросил о Гильде, то священник сказал, что больница находится там же. Когда же я, рассердившись, спросил, для чего меня привезли в эту глушь, и я потерял целый вечер, тогда как мог осмотреть тело, Отец Лазарь простодушно ответил, что это было его ошибкой. Действительно, можно было бы начать следствие с Центрального острова, а он решил, что я предпочел бы вначале осмотреть место происшествия и поговорить с местными жителями.

Я нагрубил священнику в ответ, и потребовал от Отца Лазаря его электрокар. Священник с покаянным видом отдал мне автомобиль, и я в одиночку направился на скалистую окраину острова, к маяку. Сверяясь по топографической карте, я добирался до искомой точки почти два часа. Моя дорога то захватывала край леса, то петляла вдоль побережья неласкового моря, по каменисто-песчаной пустоши. Я изрядно запылился, немного устал, но в целом мой опыт был неожиданно приятным. Забыв о чрезмерно опекавшем и путавшемся под ногами священнике, я поймал себя на мысли о том, что никогда столько времени не проводил в одиночестве. В моем родном Буэнос-Айресе, копии города Земли, невозможно быть одиноким. Красота Буэнос-Айреса, как и многих других наших городов, была функциональна и осмысленна, ведь трем миллионам жителей надо было сосуществовать на десяти квадратных километрах суши, используя «и над, и под». Максимум одиночества можно было получить, заплатив баснословные деньги за право побыть в отдаленном заповеднике на горном кряже. Но чаще использовался дешевый вариант – непрозрачная капсула с морским или лесным компонентом. Здесь же я ехал по безлюдному берегу, тревожа крикливых чаек, похожих на анимадронов. Вдоволь я дышал свежестью простора, ветер путал мои волосы, куртка надувалась как головной мешок дрофы. Я громко запел, радуясь, что никто не слышит мой голос. Свернув в лесок, я засмеялся, потому что увидел, как пугливая косуля неожиданно выскочила передо мной и также быстро шмыгнула обратно. Несколько раз я вспугнул стайку бабочек, сидевших на каких-то белых зонтичных. По серым рябым волнам в сторону поселка плыла лодка, но довольно далеко от меня. Я помахал рыбакам рукой, хотя не был уверен, что они видят меня.

Когда поутих мой детский восторг от ветреного раздолья, ко мне вернулись мысли о Бертране. Я знал его шапочно по общим знакомым, и один раз мы встречались с ним на перепрошивке в Информационном Центре, когда в нашем районе «полетела» вышка транслятора. Я нервничал, мне не хотелось получить сбой в иммунитете или еще какую-нибудь непредвиденную проблему, а вот Бертран был спокоен. Его чип был высококлассным и дорогостоящим, поэтому перепрошивка заняла всего четверть часа, со мной же провозились до обеда, а когда я, измученный, покинул операционную капсулу, то увидел ожидавшего меня Бертрана. Мы выпили кофе в больничном корпусе и поговорили о каких-то мелочах. Бертран сказал мне, почти незнакомому человеку, что у него есть мечта воссоединить расы НоЛов и ИЛов, и он хотел бы заниматься этой миротворческой деятельностью. Наивность собеседника, не вязавшаяся с его возрастом, наткнулась на мою усмешку. Бертран не был молод, хотя избрал себе благодаря чипу тридцатилетний возраст. С романтическим порывом он ждал от меня одобрения, но я лишь отшутился, говоря о том, что третье пришествие мессии в мир ИЛов вряд ли будет более успешным, чем два предыдущих. Бертан не обиделся, а продолжал улыбаться какой-то светлой улыбкой. И теперь я вспоминал его именно таким. Полагаю, что о своих намерениях Бертан рассказывал всем, что и привело его в итоге в резервацию ИЛов. Его переезд наделал тогда много шума: сын высокопоставленного чиновника, пользующийся не только привычными удобствами жизни НоЛов, но имевший ДСО (достойное содержание образованного), вдруг поселился в холодных, неприветливых краях ИЛов.

Что делал Бертран, живя среди рыбаков? Проповедовал ли он о воссоединении рас или стал обычным островитянином? Пытался он изменить ИЛов и как изменился сам?

Я знал, что ИЛы, оставшиеся от колонии первопоселенцев Земли, рассеялись по всему северному Архипелагу, сохраняя примитивную теократию. Электричество было здесь роскошью. Ни автомобилей, ни роботов, ни заводов, ни технологий вообще. Скудное питание, начальное образование и простецкая медицина –осознанный выбор ИЛов. Они отвергли неограниченный доступ к мировым знаниям, контроль здоровья, выбор совершенного тела, прогнозирование наилучшего будущего и другие блага, которые были у НоЛов. Фактически, они отвергли прогресс в любой форме, остановившись на натуральном хозяйстве.Торговлю с нами не вели, только принимали помощь, которую называли «дарами киборгов». Все понимали, что колония вымирает, и ждали, куда наши расы заведет кризис. НоЛы просто терпеливо ждали, когда умрет последний ИЛ, чтобы заселить территорию Архипелага. ИЛы подавали жалобы на Землю, которые оставались без ответа. Две расы связывал Пакт, а его исполнение контролировала Земля, не способная разрешить тихо тлеющий конфликт. Теперь, на Архипелаге, я понял, как глупо выглядели наивные мечты Бертрана: ИЛы никогда бы не приняли власти киборгов и не отдали бы ни пяди своей унылой островной пустоши.

Уже показался скалистый мыс, а на нем – старый, но еще крепкий каменный маяк, я видел такие в разделе Сториджа о морском деле. Невдалеке от маяка паслось стадо коз, и они подняли сонные морды на звук электрокара. Я остановил двигатель и подошел к толстухе в длинном платье с передником, которая дергала мощные мясистые сорняки на убогой клумбе. Поздоровавшись, я спросил, могу ли увидеть домик Гильды и Бертрана. Толстуха махнула рукой в сторону сараев и сказала: «Где ставни зеленые». Что ж, это был хороший ориентир. Я без труда нашел домик, покрытый камышом, с двумя окнами. Ставни выглядели, как набрякшие веки. Дверь была не заперта, и я вошел в пустое жилище, следом подошла толстуха и спросила.

– Чего ты тут шаришь?

– Я следователь, – сказал я, показывая пластиковый идентификатор, изготовленный специально для ИЛов, не имевших устройств для чтения электронных документов.

Толстуха пошевелила губами, глядя на кусок переливающегося пластика, словно умела читать, и спросила:

– А куда ты следуешь?

Вопрос вызвал у меня смех, но я сдержался и ответил:

– За истиной. Я хочу знать, что случилось с Бертраном.

Когда я вошел в хижину, то скривился от неприятного запаха пропавшей еды– помои никто не убрал. Пол был нечист, как и всё вокруг. Толстуха ушла, но вскоре вернулась с толстой свечой, подробно рассказав принцип ее действия, и я мысленно восхитился простоте устройства этого осветительного прибора. Теперь света было достаточно, чтобы осмотреть хижину в деталях. Постель из каких-то тряпок, старые куртки, развешанные по стенам, ящики спроросшими клубнями... Гильда не отличалась способностью создавать уют. На столе стояла детская бутылочка с резиновым соском.

– У Гильды и Бертрана был ребенок? – спросил я удивленно у толстухи.

– У оборотней не бывает детей, – убежденно выпучив глаза, ответила мне она.

Я огляделся вокруг: действительно, ни колыбели, ни детских вещей. Толстуха стояла сзади меня, мерно и размашисто крестилась.

– Ты знаешь, как Гильда убила своего мужа? – осведомился я больше для поддержания разговора.

– Она не убивала, – сообщила мне толстуха, – Бертран был оборотнем,и однажды он не смог вернуться в свое человечье обличье.

– Расскажи, что знаешь, – потребовал я, но толстуха молчала. Я покопался в рюкзаке, думая, что бы ей предложить в виде платы за информацию. Нашел белковый концентрат и протянул ей, но она лишь помотала головой.Заметив мою футболку, которую я взял на смену, она хищно вытащила ее двумя пальцами.

– Бертран поначалу был красавчик, – довольная приобретением начала она, – девчата из поселка просто залипали на него, хотя и боялись. Киборг он и есть киборг, мало ли что на уме. А он выбрал Гильду. Что Гильда: ни рожи, ни кожи. Сисек нет, задница широкая. Ресницы и брови белые, тьфу. Это у нее матери – Несси, она с острова Большой Башмак, там альбиносы эти живут. Отец у нее три года назад утонул, мужика в доме никакого. Всё валится, рушится. Гильда голодала, нанялась в работницы к доктору Константину. В общем, чужая тут была, и Бертран чужой, вот и снюхались. Через время стали наши примечать, что киборг не просто киборг, а сущий оборотень. Сначала заместо волос на нем выросла серая шерсть. На голове и теле. Потом схуднул сильно. Видать, в волчьем обличье не сладко по сопкам бегать. А когда нашли олененка с перерезанным горлом, то люди пошли в дом к врачу, скандал устроили. До погрома не дошло, слава богу. Ясное дело, Гильда и её мужик подальше от беды сюда, к маяку, переселились. Смотритель Филипп у нас дюже добрый, что от контрабандистов перепадало – им давал.

Тут толстуха прикрыла рот руками, видя, что сболтнула лишнего, но я не стал обращать внимания. Мне была интересна странная история оборотня.

– Что дальше было?

–Гильда часто плакала, да так громко, что я не знала, она воет или ее оборотень. Сама я тоже на маяке живу, мне все слыхать. Днем Бертран из дома не выходил, только ночью. Вылезет из дома, согнутый, как к земле приплющенный, и сидит на лавке у порога. Дышит тяжело, аж свист стоит. Раз встречаю Гильду и спрашиваю, как дела, так мол и так. А она посмотрела на меня своими мутными глазами и говорит: «У Бертрана все зубы выпали». Я дар речи людской потеряла. Наверное, зверские зубы растут, а человечьи им мешают. Господи, святый. Я сказала об том Филиппу, смотритель сходил к ним. Гильда его видеть не хотела, но потом впустила. Смотритель вернулся и сказал мне через время, я прям его слова до чисточки запомнила. Сказал так: «Необратимые изменения». Вишь ли, ученый человек, а все-таки понял, что киборг этот и есть оборотень. А вот как Гильда убивала своего мужика, я не знаю, потому как еще пятого июля я отпросилась навестить племянницу на ту сторону Куриного Бога, и приехала, когда Бертрана мёртвого уже увезли, и Гильду увезли…

С этими словами толстуха вытерла набежавшую слезу краем передника.

Я поблагодарил ее, видя, что ничего нового она не скажет. Толстуха, пятясь, вышла из хижины, но далеко не отошла, а рассматривала футболку и прикладывала ее к своему животу. Я провозился в жилище несчастного Бертрана около часа. На место происшествия оно было не похоже. На грязной постели были бурые помарки, анализатор определил как кровь Бертрана. Пришлось повернуться к толстухе спиной, чтобы она не видела, как я подключаю прибор к разъему. На подушке лежало несколько седых волосков, и их я проверил на анализаторе. Волоски принадлежали Бертрану. «Вот так оборотень!»– горько усмехнулся я. На подоконнике стояла чернильница с гусиным пером, под ней лежала сшитая ниткой тетрадь из стопки пожелтевшей пыльной бумаги со стихами и рисунками Бертрана. Они могли представлять интерес для следствия, и я их забрал. На первом листе был умелый портрет девушки. Сложенные на затылке волосы украшала морская звезда. Под рисунком Бертран написал: «Коварное время разрушило грёзы. Дом до краев наполнила беда». Если верить портрету, а не толстухе, Гильда была не только красива, но и любима.

Когда я вышел наружу, то от прилива свежего воздуха свеча погасла. Немного отдышавшись, я двинулся к маяку. Жилье смотрителя Филиппа сильно отличалось от хижины с зелеными ставнями. Я цинично подумал о том, что из-за тупости ИЛов и своего упрямства Бертран жил в нищете и гонениях, хотя с его знаниями и опытом он мог бы претендовать на самые высокие посты у этих ИЛов. Поднимаясь по винтовой лестнице, я не без труда взобрался на самый верх в широкую и низкую комнату под крышей. По всем ее стенам были устроены смотровые окна, что делало комнату светлой.

– Должно быть, в полдень при солнечной погоде здесь жарко, смотритель? – протянул я руку для приветствия низенькому юркому толстяку. Тот вытащил погасшую трубку изо рта и положил ее на специальную глиняную тарелочку в виде ракушки, и пожал мне руку. После приветствия я узнал, что о моем приезде Филиппу сообщил по радио Отец Лазарь, и просил его о всяческом содействии мне.

– Как вам у нас? Не хотите остаться, как Бертран? – хохотнул Филипп, но при виде моей серьезности и сам перестал улыбаться, – извольте откушать, что бог послал.

Он подвигал ко мне блюда с вяленой рыбой, маринованные водоросли, квашеную капусту, тонко нарезанную медвежью колбасу, попутно рассказывая о способах приготовления блюд. Было видно, что Филипп лелеет в себе привычки сибарита, и этим он мне был почему-то неприятен. Я отказался от пищи, хотя порядком проголодался. Огорченный Филипп предложил мне чаю.

– Это настоящее сокровище. У вас трансляторы подавляют агрессию, а у нас, ИЛов, есть свои несекретные средства. Грусть мы топим в добром вине, а злость запиваем чашкой чая. Он выращивается у нас на южном склоне Высокогорной, урожаи бывают не всякий год, поэтому крупнолистый чай иной раз на вес золота.

Я оценил бархатный вкус темного горячего напитка. Ради такого удовольствия стоило залезть по винтовой лестнице под старую крышу.

–Ваша речь отличается от говора жителей поселка. Вы где-то учились? –спросил я смотрителя.

–Четыре класса церковно-приходской школы и два года в учении у прежнего смотрителя. Кстати, он оставил мне большую библиотеку, – с гордостью сообщил Филипп.

–Тогда мне интересно услышать вашу версию произошедшего с Бертраном. Жители поселка называли его оборотнем.

– Бедняга Бертран… Бедная Гильда… – протянул смотритель, – не знаю даже, кого больше жаль. Конечно, Бертран не оборотень, это я точно могу сказать. Чушь это, на четвереньках по лесу не бегал и на луну не выл. Но определенно с ним было что-то не то. Киборг с Гильдой поселился здесь в свободной хижине после того, как на северной окраине острова их побили камнями. Возле маяка как раз было две пустые хижины, одна получше, другая поплоше. Здесь дуют сильные ветра,овощи почти не растут, рыба ловится плохо, да и безлюдно. Я когда впервые Гильду с мужем увидел, то подумал: а зачем ей такой дряхлый старик? Неужели женское одиночество так тяжко?

– Разве Бертран был стариком? – изумился я.

– Вначале он мне таким не показался, да и видел я его издали. А однажды, буквально через пару недель после первой встречи, мне надо было починить запутавшиеся сети. Я пошел за подмогой к Бертрану и удивился. Согнутый, морщинистый, почти потерявший все зубы. Какая уж тут починка сетей! Бертран протянул мне лист бумаги, он стихи писал. Я выбросил их. Очень тоскливые.

– Когда Бертран появился на архипелаге, он был бодр и полон сил, – недоуменно сказал я.

– Думаю я, что причина в нашем климате и нашей еде. Никак киборгу не справиться с ними. Непривычно для них, то есть для вас, рыбу вяленую есть да водоросли.

– У НоЛов есть техническая возможность регенерации клеток, излечения болезней… Словом, НоЛ повсюду контролируется из Центра. Так что ни странная пища, ни вирусы нам не страшны.На Архпелаге мы только к Сториджу доступа не имеем, то есть к хранилищу знания и опыта, в остальном же…

Филипп развел руками, словно показывая мне, что его жизненные наблюдения говорят об обратном.

– А когда они поселились у маяка?

– В апреле, – задумчиво ответил смотритель.

Мне пришлось задать неприятный вопрос Филиппу, из-за него я выглядел неблагодарным, несмотря на щедрое угощение.

– А где были вы и ваша служанка 8 июля?

– Служанка ездила к родственникам, она вернулась спустя два дня после того, как Бертран умер. Я был один в тот день на маяке.

– А вам известно, как был убит Бертран?

–Только со слов Гильды. Я спустился подоить коз, за которыми обычно ухаживает моя служанка. Было около восьми вечера, смеркалось. Когда я запирал сарай, то услышал громкий вой. Я узнал голос Гильды. У меня от ее воя стыла кровь в жилах. Я поспешил к хижине. Бертран лежал на полу, а Гильда сидела в углу. Растрепанная, с безумным видом. Когда я пощупал пульс бедняги, то понял, что… В общем, он был еще тёплый, но уже не живой. Гильда сказала, что убила его.

– А как она его убила?

Смотритель пожал плечами, было видно, что он не хочет отвечать.

–У него были раны на теле, на голове? – я начинал терять терпение, потому что из собеседника нужно было вытягивать информацию буквально клещами.

–Я его не рассматривал, да и темно было, – пробормотал смотритель, – вообще я покойников сильно боюсь, а тем более киборгов.

По виду смотрителя, явно имевшего дело с контрабандистами, было нельзя сказать, что он робкий и нерешительный.

– Что же конкретно сказала вам Гильда?

– Ох, – вздохнул смотритель, – я ее не очень понял. Она сказала, что убила Бертрана, потому что хотела от него детей.

Поняв, что я ничего не добьюсь от этого хитреца, я решил уехать. Все жители острова были или казались мне патологическими лжецами, потому что их пояснения противоречили друг другу, а версии выдвигались одна фантастичнее другой. Я понял, что расследовать обстоятельства смерти Бертрана мне придется не благодаря помощи ИЛов, а вопреки их сопротивлению. Попрощавшись со смотрителем, я сел в электрокар и двинулся в поселок Куриный Бог. Обратная дорога по обыкновению казалась мне короче. Рассерженный, я не рассматривал суровых красот местности, а обдумывал увиденное и услышанное. Я жалел об одном: я начал расследование не с того конца. Мне надо было сначала поговорить с Гильдой, осмотреть тело, а потом уже ехать в Куриный Бог. Я вспомнил, что так и не поговорил с врачом и свернул к его дому.Неприветливая служанка снова разочаровала меня: Константин пока не вернулся.

Отца Лазаря я нашел с группой ребятишек у одной из рыбацких хижин. Он читал им из ветхой, но ярко раскрашенной книги какие-то поучительные притчи. При виде киборга детей, как ветром сдуло. Только один рослый мальчик в коротких штанах приблизился ко мне и бесцеремонно потрогал за руку. Видимо, он хотел убедиться в том, что я живой. Отец Лазарь укоризненно, но мягко отстранил любопытного ребенка от меня.

Без лишних церемоний я предложил священнику поехать на осмотр тела Бертрана. По дороге священник спросил меня, пришел ли я к каким-то предварительным выводам. Я, стараясь не терять лицо опытного сыщика, ответил утвердительно.

Не слушая уверений Отца Лазаря, что сначала надо было бы поговорить с Гильдой, я прошел осматривать труп. Подвал с ледником находился под домиком коронера. Коронер, выглядевший отпетым пьянчугой, отпер мне дверь ледника и предупредил, что труп никто не вскрывал.

– Где мы будем его хоронить? Наша земля освящена. В ней киборгам не место, везите его на свалку бытовой техники!– бормотал он.

Помощь коронера была мне не нужна, а его хамское брюзжание мне надоело, но я промолчал, выставив пьяницу за дверь. Моя куртка спасала меня от холода хранилища. Труп Бертрана был единственным в помещении. Надев перчатки, я откинул с мертвого тела изношенную серую тряпку, машинально отметив отсутствие пятен крови на ней.

Бедняга Бертран выглядел старой развалиной, я с трудом его узнал. Анализатор, в который я поместил волосок с головы трупа, подтвердил личность покойного. У Бертрана действительно не было ни одного зуба, и я понял, для чего в хижине была бутылочка. Гильда кормила из нее не ребенка, а мужа. Волосы, редкая борода и поросль по телу были седыми, словно присыпанные пеплом, действительно напоминали шерсть. Тощее тело, словно согнутое тяжелой ношей, не хотело распрямляться даже после смерти. На впалой груди, плечах и ногах я увидел трупные пятна. Кожа на лице и по всему телу была обвисшей и морщинистой, ногти потемнели. У меня появилась метафора, и я понял, откуда она. Когда я мельком просматривал дневники Бертрана, я запомнил стихотворение: «Словно за один день промелькнула моя жизнь. Мотыльком-однодневкой я умру на закате». Я заглянул в рюкзак в поисках листка, но увидел, что рюкзак расстегнут, а самодельная тетрадь исчезла. Я расхохотался. Меня водили за нос по-детски, хотя и упорно!

«Что же, приступим к анализу!» – подумал я, рассматривая рану на голове НоЛа. Ее края были оскольчатыми, части черепной кости провалились внутрь. Но на волосах Бертрана спекшейся крови не было. Взяв лупу и скальпель, я заглянул внутрь раны. Признаков кровоизлияния в мозговое вещество или твердые мозговые оболочки я не увидел. Я помнил, что в жилище Бертрана не было крови. Всё говорило о том, что удар по голове не был прижизненным. Я подумал о том, что кто-то, водивший меня за нос, охотился за чипом Бертана, и потому разбил ему голову после смерти.Мои предположения оказались неверны: я обнаружил чип в открытой ране и вытащил его пинцетом. Чип внешне выглядел целым, поэтому я вставил его в анализатор. Анализатор сообщил, что чип неактивен с 13 марта 2020 года, считать информацию не представляется возможным в виду попадания внутрь жидкости.

У меня возникла новая версия, которую следовало проверить, поэтому вскрыл грудную клетку Бертрана и осмотрел его сердце. Вот оно, синеватое с белыми прожилками, небольшое вместилище жизни! Совсем не похожее на романтический смайлик.Аккуратно взрезанная мной аорта была в желтоватых пятнах и белесоватых бляшках, но самый крупный сгусток был в ее самом начале, загородив собой все пространство. Умерший от банального тромбоза в своей хижине НоЛ все еще был опасен ИЛам.Кому понадобилось инсценировать его убийство, размозжив голову трупа?

Я закончил с описанием тела и передал ставшие мне известными факты в Информационный Центр, а чип упаковал и сунул в рюкзак.

– Так вы не заберете труп? – спросил меня коронер, который за время моего часового отсутствия явно хлебнул спиртного.

– Не заберу, – жестко сказал я и с легонько втолкнул коронера обратно в кабинет из коридора, –запомните следующее. Во-первых, НоЛы – не киборги, а чипированные люди. Чип действительно управляет нашим здоровьем и отчасти поведением. Во-вторых, до прибытия сюда я, как следователь, перепрошился. На меня не действует излучение по подавлению агрессии.

Тот факт, что я блефовал, коронеру было знать не обязательно. У толстяка отлила кровь от багрового носа и щек. Лоб коронера покрылся испариной, а на рубашке выступило жирное темное пятно пота.

– От вас мне нужен подробный рассказ о том, кто доставил тело девятого июля и кто приходил в ледник к покойнику, – для убедительности я взял с письменного стола гранитное пресс-папье в виде головы лошади и раскрошил его ладонями. Коронер ахнул и плюхнулся в кресло, залепетав что-то невнятное.

– По порядку, – предупредил я негодяя.

–Значит так, значит так, дай бог памяти. Отец Лазарь и смотритель маяка Филипп привезли тело киборга… Не-не-не, – замахал толстыми ручками коронер, – господина Бертрана. Приехали они на электрокаре, тело было завернуто в простыню.

– Где простыня? – живо спросил я.

– В леднике. На трупе сверху и лежала.

– Кровь на трупе была? – продолжал быстрый допрос я, заранее зная ответ.

– Нет, – замотал головой коронер.

– А теперь увидим, насколько вы честны со мной, – начал я вопрос, сведя сурово брови, – кто приходил в ледник к покойному?

Коронер в страхе мотал головой и молчал.

– Ну!

– Меня от церкви отлучат, – жалобно пропищал служака.

– Отец Лазарь приходил?

В ответ коронер закрыл лицо руками и поджал в кресле ноги. Я наклонился над ним, жалея, что не могу встряхнуть его как следует.

– Ответьте только «да» или «нет»! – потребовал я.

– Нет, – провыл мне в ответ коронер.

Следующим пунктом моего плана была Гильда, но мой путь в больничные покои преградила строгая монахиня– высокая женщина в белом чепце, словно сошедшая со страниц дешевого иллюстрированного христианского журнала. Эту даму было трудно напугать обликом киборга, уверениями в перепрошивке моей программы или даже применением силы.

– Пока Отец Лазарь не разрешит, я вас не пропущу, – строго сообщила она.

Я ретировался, но интуиция мне подсказала, что сразу уходить не стоит. Люди меня обманывали, и с ними я также действовал хитростью, противной моему существу. Я зашел в тень пристройки и спрятался за углом. Этот детский трюк сработал. Я увидел, как с порожка больницы на улицу выглянула монахиня, потом что-то тихо сказала, и сразу же из здания выбежал невысокий мужчина в клетчатом пиджаке. На моё удивление это был не Отец Лазарь. Я догнал посетителя и положил ему руку на плечо. От этого простого жеста ноги мужчины подкосились, видимо, я не рассчитал силу. Мне пришлось поднять с земли нервного посетителя больницы и развернуть лицом к себе. Я где-то его раньше встречал.

– Что вам нужно?– взвизгнул незнакомец.

– Уделите мне несколько минут, – попросил я, но незнакомец стал брыкаться, и я настойчиво сжал его плечо.

– Вы же не можете проявлять агрессию!– снова взвизгнул незнакомец.

– Меня перепрошили, – ответил я, чувствуя нарастающую боль в позвоночнике, и поэтому отпуская плечо собеседника.

– Так-то лучше, – пробормотал незнакомец, ощутив себя на свободе и отряхиваясь.

–Зачем вы приходили в ледник? – спросил я наугад.

Незнакомец угрюмо молчал.

–Зачем вы ходили к Гильде?– продолжил я допрос.

Мне навстречу быстрыми шагами шел Отец Лазарь. Я с удовлетворением наблюдал за его перекошенным лицом. Мне нравилось утвердиться в мысли о том, что Истинные Люди полны ненависти, и она движет их поступками наряду со страхом, жаждой выживания и другими недостойными людей чувствами. ИЛыих не только не контролировали, но и не скрывали. Я хотел, чтобы НоЛы в очередной раз убедились, что наш эволюционный выбор был верным: потом моими глазами в Информационном Центре смотрели бы на ход расследования.

– Познакомьте меня со своим сообщником, Отец Лазарь, – сказал я с улыбкой.

– Вы переходите всякие границы человеческого общения! – заявил запыхавшийся старик, – ваше поведение возмутительно! Я буду жаловаться!

Мужчина в клетчатом пиджаке крутил головой по сторонам, явно выискивая возможность удрать, но я держал его за руку.

– Обстоятельства дела таковы, – начал я менторским тоном, – неизвестный мне человек, а может быть и группа лиц, удалили чип из головы Бертрана5477891IMGL. Я не знаю, какие аргументы привели Бертрану в пользу операции, чем ему затуманили голову. Вероятнее всего они с Гильдой хотели детей, но чип продолжал контролировать функцию размножения. Я установил, что операция прошла успешно. Признаюсь, меня это удивило, я был убежден в том, что с удалением чипа наступает биологическая смерть НоЛа. Учитывая ваш уровень медицины, Бертран чудом остался жив. В Информационный Центр поступил сигнал об отключении чипа, и потому по представлениям НоЛов Бертран был мертв. Видимо, Отец Лазарь, удаление чипа прошло от вас в тайне.

Приводя свои аргументы, я наслаждался превосходством над Илами.

–И если бы вы, Отец Лазарь, были бы более осведомлены о ситуации, то не сообщили бы о смерти Бертрана повторно, и мы бы не познакомились с вами. Однако, после 13 марта Бертрану было не суждено стать ИЛом, подарить счастье материнства Гильде. Бедняга стал медленно угасать, стариться не по дням, а по часам. Он протянул до 8 июля, а затем изношенное старостью сердце остановил тромб. Гильда не убивала Бертрана, но кто-то размозжил его старческий череп, чтобы скрыть шрам от операции и вставить на прежнее место чип. Полагаю, вам, Отец Лазарь, и пришла в голову эта ужасная идея, когда вы получили известие о моем прибытии на Архипелаг. Ничего умнее придумать вы просто не успели.

Отец Лазарь грозил мне пальцем, пытаясь перебить. Но я продолжал.

–Вы все время были рядом со мной, Отец Лазарь, вы уводили меня от тела ненавистного вам киборга, чтобы дать возможность плану реализоваться. Вы и есть врач Константин?– повернулся я к ИЛу, которого уже не держал за руку, – вы и размозжили голову трупа?

–Да, яврач с поселка Куриный Бог, – сказал Константин, втянув голову, словно ожидая удара, –но я не убийца. Мной двигали самые лучшие побуждения. Когда Гильда и Бертран обратились ко мне, они хотели детей.Никто не знал, что так все закончится. Думаете, мне было легко решиться на операцию? Думаете, я себя не укоряю, что Бертран умер из-за удаления чипа?

Константин медленно подошел к Отцу Лазарю, опустился на одно колено и поцеловал его руку. Священник стоял с каменным лицом. Его только что предал тот, кого он исповедовал в день моего прибытия на архипелаг, кого он так хотел защитить, подставив под удар обезумевшую Гильду.

– Бертран умер из-за того, что после удаления чипа начались необратимые изменения старения в его организме. Вы только подтолкнули его к краю, а на путь, ведущий в бездну, он встал сам.

Я развернулся и пошел к больнице. Меня догнал Отец Лазарь.

– Что будет с Константином?

–Я лишь следователь, – повернулся я, чтобы посмотреть в глаза святого отца, – насколько я знаю, законы НоЛов не преследуют тех, кто решил избавиться от чипа или тех, кто способствует этому. Так что НоЛы вряд ли потребуют наказания для Константина. До приезда на архипелаг я и вовсе был уверен, что удаление чипа равносильно смерти, впрочем, так оно и есть. Эта информация будет НоЛАм интересна. Парадокс в том, что вы защищали врача, всячески отводя от него мои подозрения, но подставляли под удар невинную женщину. Это с точки зрения морали Церкви Второго Пришествия допустимо?

В глазах Отца Лазаря я не увидел раскаяния, он обнимал рыдающего Константина.

– На Архипелаге всего пять врачей! Пятеро на сто тысяч населения! И один психиатр, и три ветеринара! – неожиданно повысил на меня голос Отец Лазарь, словно считал меня виновным в бедственном положении ИЛов, – я не мог рисковать хотя бы одним из них, пусть и оступившимся. Ваши законы сложны и запутаны, а хитрость киборгов не знает предела! Спасение врача для меня оправдывало ту маленькую ложь…

Я не стал слушать мнимого святошу и двинулся в сторону больницы.

– Куда вы идете? – закричал мне вслед Отец Лазарь.

– Я должен познакомиться и попрощаться с Гильдой. Мое расследование закончено.

Кади, писец и русский купец

Тридцать два года работал Джабраил в должности кади Риштана. Он знал, казалось бы, всех жителей этого человеческого термитника. Кади каждое утро возносил молитвы Аллаху, благодаря за увиденный новый рассвет. Ночью, когда всходила луна, старик говорил спасибо за радость увидеть первые звезды. Он не помнил имен своих старших сыновей, погибших на чужбине, иногда забывал, сколько ему лет и пил ли он утром горькую травяную настойку от ломоты в суставах. Чиновники в диване поговаривали, что кади пора сменить, но народ знал его неподкупность, благочестие и справедливость. Эх, Джабраил, может, стоило уйти на покой самому, не дожидаясь позорной отставки?

Сегодня кади, кряхтя и постанывая, поднялся с высокой кровати, откинул полу балдахина. Ранняя утренняя зорька разбудила его, Джабраил подошел к окну и посмотрел на восток. Наступило время молитвы, но Джабраил не мог сосредоточиться на просьбах ко Всевышнему. Он слишком многого хотел: чтобы глаз, подернутый пленкой, стал видеть, чтобы нога, которую он приволакивал после случившегося с ним пять лет назад удара прямо на пороге дома, стала послушной, чтобы суставы не болели... Кади решил не жаловаться на жизнь, а просто попросить Аллаха, чтобы сегодняшний день не был жарким и прошел спокойно.

Но то ли Аллах сегодня посмотрел не в сторону кади, а на балкон, где плакала юная наложница султана, избитая ревнивой усатой Гюльназ, то ли в этот момент Аллах уши прочищал, но не дошли молитвы старого Джабраила до Аллаха.

В дверь постучали через час, кади только закончил свою молитву. Вошел шустрый писец Жаудат, служивший у кади уже десять лет. Согнувшись в три погибели, как и полагалось низшему чиновному люду, писец смиренно доложил, что один из заключенных, чье дело должно слушаться сегодня после обеда — преставился.

Кади погладил руками бороду и осведомился, не заразна ли та болезнь, что скосила этого несчастного Зитуллу, так кажется его звали? Конечно, кади весьма догадлив и памятлив, а иначе и быть не может, но в этот раз досточтимый судья ошибся. Зитулла не преставился от внезапной неведомой хвори, он умер от ужасных побоев, что были нанесены ему неизвестными.

Как же это могло быть? - изумился досточтимый Джабраил, - какими такими неизвестными, если в зиндане он сидел один.И снова вы ошибаетесь, многоуважаемый кади, - смиренно и вместе с тем хитровато ответил писец Жаудат, - вечером к нему посадили трех заключенных. Все они вновь прибывшие, и каждый отрицает свою причастность к убийству.Кто успел допросить нечестивцев? - поморщился кади.Это сделал начальник зиндана, досточтимый Закария.Следы побоев надо осмотреть, - вздохнул кади и отстранив рукой Жаудата двинулся к выходу из комнаты.Утреннее солнце еще не начало палить, и Джабраил решил не пользоваться паланкином. Он пересек площадь быстрым шагом, направляясь прямо к зиндану. После неприятного разговора с надменным Закарией, который только и думал о том, как бы сбагрить побыстрее труп, который еще не начал разлагаться и источать нестерпимое зловоние. Кади вошел в камеру, которая предназначалась для политических преступников, а потому почти всегда пустовала. Там у стены лежало тело мужчины, которое было сильно скрючено в предсмертной муке. Неведомая сила выжала человека, как мокрую рубаху. Кади потыкал в него тростью и, наклонившись, посмотрел в лицо умершему. Он не увидел никаких следов крови или ссадин, но на коже были синие и желтые пятна. Такие же пятна были на руках и открытых участках тела — животе, ногах. Грязная кожа не позволяла рассмотреть синяки детально, но увиденного было достаточно для выводов кади. Зитулла умер не своей смертью.

Странно то, что нет ссадин и крови, - размышлял вслух кади.Если Зитуллу сначала ударили по голове, и он потерял сознание, то сопротивляться уже не мог. Потому и ссадинам неоткуда взяться, - хмыкнул Закария, считая, что его доводы имеют для кади значение.

Кое-какие царапины все же есть, - кади сморщив нос, наклонился и ткнул палкой в шею Зитуллы,- видите, какие следы,? Словно кошка его драла.Окончив осмотр, вся тройка вышла на воздух.

Дело, по- моему, ясное, - сказал Закария, - досточтимый кади, распорядись захоронить тело грешника.Кади отрицательно покачал головой, что-то подсказывало ему, что тело хоронить рановато.

Осмотрел ли его лекарь Мансур? - спросил кади.Нет, - угрюмо ответил недовольный отказом Закария, - за Мансуром я посылал, но тот ответил, что не станет осматривать отщепенца, потому что спешит к дочери высокородного Ильдара, она разродиться никак не может.С каких это пор лекари пользуют жен? - покачал головой кади, - куда мир катится? Эдак мы дойдем до того, что женщины будут письму учиться или верхом ездить!Покачав головами, уважаемые собеседники расстались, а кади поспешил к завтраку.

Вкушая пищу и вознося похвалу повару, поваренку и, разумеется, Всевышнему, который обеспечивал ему сочный кусок в любое время по желанию, кади задумался.

Как такое возможно — все три преступника отрицают свою причастность к смерти Зитуллы. Но хоть кто-то должен признаться из троих, или указать на другого? Видно, их плохо допрашивали. Палачи нынче совсем разучились работать, все надо делать самому. После обильного завтрака досточтимый Джабраил на паланкине отправился в зиндан, где потребовал освободить ему комнату и обеспечить охрану из трех дюжих стражников.

Когда опускали заключенных в яму, то Зитулла был жив?Всех заключенных опустили в яму одновременно, это было ранним утром, до восхода солнца. Зитулла был в яме и жаловался на духоту. Все разбойники - из одной шайки, разбойничали на дороге, грабили караваны. Их дело простое, не требует много времени, - пояснил Закария.И убить может каждый, - поддакнул вездесущий писец Жаудат, - это им не впервой.Может, от того и не признаются в убийстве, что из одной шайки? - предположил кади.Они не кровные братья, - почесал лысину Закария и устыдившись неприличного жеста, спрятал нечестивую руку за спину, - а побратимы. Это ничего не значит.Молчание — наряд умного и маска глупца. Если они глупы — мы их обхитрим, если умны — мы их сломаем, - сказал кади важно и распорядился, чтобы узников доставили по одному.Первый, Ильсаф, был одноруким. Его культя беспомощно болталась в полупустом рукаве халата. Кади окинул его быстрым и цепким взглядом. Ильсаф был нагл и смотрел прямо, не опуская глаз. Он не чувствовал за собой вины, и кади понял, что не Ильсаф убийца. Зитулла был крупным и сильным мужчиной, такой хлюпик не мог его одолеть.

Говори, кто ты и откуда, - властно потребовал Джабраил.Я из Самарканда, добрые люди сказали, что я родился от бродяжки под верблюжьей колючкой. Матери своей я не знал, отца ищу по свету, от того и брожу из города в город, - несколько глумливо ответил Ильсаф.А мне добрые люди сказали, что ты грабитель и убийца, - сказал громко кади.Нет, досточтимый кади, - покачал головой Ильсаф, - добрые люди ошибаются. В Риштане я впервые, и знать меня никак тут не могут. Умный вор в своем квартале не крадет, от того меня в Риштане не знают, а добрых людей из Самарканда я в этом городе не встречал покуда.Твой язык подвешен неплохо, а вот культя твоя говорит красноречивее тебя, - сказал кади, намекая на то, что Ильсаф вор, который попался на горячем.За свои преступления я понес справедливую кару, - притворно воздев очи к небесам, сказал Ильсаф.Скажи лучше, негодяй, знаешь ли ты Зитуллу, и что можешь сказать о нем, - вмешался писец.Знаю, многоуважаемый помощник судьи, - сообщил вор, - Зитулла — это мертвец, что испугал нас поутру.Чем же испугал? - уточнил писец.Тем, что умер, - просто ответил Ильсаф, и кади невольно усмехнулся, - каждому понятно, что будут искать убийцу из нас троих, кто сидел с ним в зиндане. А я из всех — самый несимпатичный.Не повезло, - хмыкнул доселе молчавший начальник зиндана.Только знайте, многоуважаемые и почтенные слуги Аллаха, - я непричастен к его смерти. Я спал сном младенца и не слышал, как Зитулла преставился.А слышал ли ты шум или возню? - уточнил кади.Слышал, - ответил Ильсаф, - кто-то шумел, бормотал проклятия и толкался. Кто-то говорил, что этого Зитуллу убить мало, раз он берет в долг и не возвращает. Кто же говорил это? - спросил кади, но Ильсаф покачал головой.Кади рассердился и велел позвать палача. Дюжий Касем пришел незамедлительно. Поклонившись кади и начальнику зиндана, он проигнорировал писца. Касем сложил волосатые руки на груди и, грозно сдвинув брови, посмотрел на Ильсафа.

Кажется, память начинает возвращаться ко мне, - пробормотал Ильсаф, - это сказал Фаиз. Фаиз и раньше знавал Зитуллу и одолжил ему два динара. А тот не вернул.Что еще можешь сказать? - спросил кади, но Ильсаф только покачал головой.Когда Ильсафа увели, писец обрадованно подскочил к кади Джабраилу.

Не устаю удивляться вашей мудрости, которая схожа с сиянием солнечного света. Как только вам удается задать лишь пару вопросов, и все становится ясным и понятным!Опыт, опыт, - самодовольно покивал головой кади и велел привести Фаиза.Хмурый Фаиз был тщедушен, в груди его была впадина, словно он поймал ненароком пушечное ядро. Фаиз кашлял, прислоняя рукав грязного халата ко рту. Кади чуть не плюнул на пол от досады. Ну как такому чахоточному совладать с верзилой Зитуллой?

Скажи, нечестивец, - потребовал Джабраил по привычке, - как твое имя и из каких мест ты прибыл в славный город Риштан.Досточтимый кади, я всю жизнь прожил в Риштане, только два года назад покинул его, о чем жалею денно и нощно. Нанялся я помощником на строительство мечети в Самарканде, да от строительной пыли подхватил чахотку. Все заработанные деньги истратил на лекарей. Остались у меня жалкие крохи, да и те выманили хитрецы.Не тот ли хитрец был Зитулла? - спросил ушлый писец.Увы, я доверился негодяю, - кивнул Фаиз, косясь на дюжего палача Касема.Но теперь твое чувство мести удовлетворено? - осведомился писец.Сполна! - кивнул Фаиз.Дело ясное! - вскричал писец, - он во всем признался, досточтимый кади, разбор дела можно завершить и просить, чтобы накрывали к обеду. Писец стал складывать свитки в заплечную суму. Он радостно поправил серую дешевую чалму, предвкушая сочную куриную ножку.

Погоди же, - оборвал его кади, и в его единственном глазе сверкнула такая молния, что писец покорно склонился и стал рассматривать носки своих стертых туфель.Повернувшись к Фаизу, кади продолжил допрос.

Расскажи, нечестивец, как ты убил Зитуллу? - спросил он грозно.О, - вскричал встревоженный Фаиз, закашлявшись от волнения, - я не убивал своего должника! Если же я убью должника, то кто вернет мне мои два динара? И к тому же все подумают на меня, а я не так глуп, досточтимый кади.Кто же тогда убил Зитуллу? - возмущенно спросил начальник зиндана.Я думаю, что Хабиб.Почему ты так думаешь? - спросил писец, который явно хотел побыстрее покончить с допросом и приступить к обеду.Потому что у него был мотив посильнее моего, - ответил Фаиз, - Хабиб — рогоносец. Он жил с Зитуллой по соседству и уличил его в ухаживаниях за своей Фериде.Кади со злостью хлопнул себя по коленям и распорядился увести прочь разбойника.

Дело казалось все запутаннее и запутаннее. Троица принялась обсуждать увиденное и услышанное. Только палач скучал и хранил молчание. Ему было не положено вмешиваться в обсуждения.

Ничего мы не решим, пока не допросим Хабиба, - сказал наконец кади, вытирая лоб платком. Становилось жарко, солнце поднялось в зените и стены тюрьмы стали нагреваться. Через несколько минут ввели Хабиба. Кади чуть не застонал от бессилия. Хабиб был карликом. Это был тот самый знаменитый Хабиб-малыш, которого опасались все в округе. Он шустро мог взобраться на самую высокую стену и влезть в самое узкое окно, чтобы обчистить до последней пылинки любой богатый дом в округе. Ну как такой малыш мог иметь жену, да к тому же красивую? Ох, врал Фаиз! И это несколько упрощало задачу.Скажи мне, нечестивец, - начал было кади, но Хабиб-малыш его опередил.Досточтимый кади, разве вы забыли недостойного Хабиба? - спросил разбойник часто моргая, - вы дважды судили меня и оправдывали. Я смиренный раб Аллаха и живу в Риштане в квартале медников.Нет, - рассердился кади, - не о том я хотел спросить тебя, Хабиб! И с чего ты взял, что имеешь право перебивать судью?После этих слов палач Касем отвесил такую смачную оплеуху Хабибу, что тот кубарем покатился в угол комнаты. Через пять минут, когда Хабиб утер слезы и мог снова достойно предстать перед судьей, палач поставил Хабиба на его короткие ножки и для убедительности легонько ткнул в спину кулаком. Хабиб покачнулся и опустил голову.

Мне стало известно, что ты женился, так ли это? И кто та несчастная, что согласилась скоротать свой век с калекой?Вы правы, как всегда, - уже без прежней веселости сказал Хабиб-малыш, - я женился всего год назад. Я же мужчина, хоть ростом и не выше. И мне нужна какая-никакая жена.Писец наклонился к уху кади и прошептал: «А не та ли Фериде, что торговала собой в Самарканде, и была побита жительницами и изгнана из города?»

А не та ли Фериде, что пришла к нам из Самарканда, согласилась выйти за тебя? - спросил более мягко кади.Да, многоуважаемый кади, все знают Фериде, - покачал головой Хабиб-малыш.Мужчины засмеялись в голос, да и как не смеяться над такой парочкой — карлик и блудница. Бродячий цирк.

С ней-то я и познал и счастье мужа и горе ревнивца. Она-то и толкнула меня на преступление... - сокрушался карлик.Слушайте, слушайте! - вскричал радостный писец, перед лицом которого вновь замаячила сочная куриная ножка, - Хабиб признался! Дело верное.В чем же признался Хабиб? - спросил, прищурившись, кади у нетерпеливого писца.В убийстве признался! - крикнул писец и поспешно прибавил, - да будет ваше внимание неослабным, а память твердой.Джабраил повернулся к Хабибу-малышу, который шмыгал носом, словно пытаясь заплакать.

Скажи, нечестивец, ты убил Зитуллу? Фаиз сказал нам, что Зитулла делил ложе с твоей женой.Если бы я убивал каждого, кто делил ложе с моей женой... - пробормотал Хабиб, - то и досточтимый начальник зиндана бездыханно лежал бы рядом с Зитуллой.Палач неожиданно заржал, как старая кляча, завидевшая сладкий початок кукурузы на риштанском базаре. Кади решил не делать замечания, он устал от допроса и тоже, как Жаудат хотел обедать.

Кто же убил Зитуллу? - спросил он грозно сведя брови.Я думаю, что Ильсаф его убил, - убежденно сказал Хабиб.Почему же Ильсаф? - вскричал писец, ударяя себя по лбу свитком.Когда я засыпал, то слышал, как Зитулла говорил Ильсафу, что тот его должник, и несмотря на то, что все мы в одной яме, долги честный мусульманин должен отдавать.Зачем же ты, несчастный, сказал, что Фериде толкнула тебя на преступление? – вскричал кади.Я же имел в виду свое участие в разбое, досточтимый кади, - сказал испуганно Хабиб, - эта длинноволосая и луноликая ведьма пилила меня за то, что нет денег и толкнула меня на разбойную тропу. Ее тоже надо арестовать и кинуть в зиндан. Сколько я ее не бил, а она неисправима. А ведь вина подстрекательницы никак не меньше! Да и мне всё ж будет веселее. Тем более, что она и так шатается по зиндану, как по своему двору, ищет приключений.***

«Я эмир, и ты эмир. Кто же погонит ослов?» - размышлял кади, едучи в паланкине. Солнце палило нещадно, а голова от бесед со лжецами трещала, как переспевшая тыква. Распорядившись хорошенько высечь преступников для острастки, кади двинулся в чайхану в сопровождении писца. Чайханщик Муса склонился в почтительном поклоне и отвел кади под навес, где было не жарко, а на устланном коврами помосте лежали подушки, набитыеконским волосом. В углу висела клетка с двумя яркими неразлучниками. Кади, сомлев от духоты, потребовал к себе мальчишку с опахалом, плова, зеленого чая, фиников и холодной воды с ледника. Чайханщик Муса подобострастно удалился, оставив кади в одиночестве. В скорости пришел грязноватый мальчишка с рахитичными коленками и стал уныло трусить фазаньими перьями над головой достопочтимого судьи. Кади наблюдал, сузив глаза за писцом, который примостился в углу чайханы среди простого люда и нетерпеливо ждал своей миски с холодной курятиной и чечевичной похлебки. Писец явно был недоволен тем, что его усадили между гончаром и погонщиком стада мулов. Он подпрыгивал на подушке, стараясь касаться выше, и поправлял свою нелепую серую чалму.

- Могу ли я скрасить одиночество досточтимого кади, или помешаю богоугодным размышлениям о бренности земной юдоли? - услышал кади знакомый басок.

Под навес заглянул русский купец с длинным непроизносимым именем. В Риштане он появился полгода назад, сначала присматривался к местным жителям и обычаям, а потом завел бойкую торговлю на местном рынке. Торговал мехом, льняными тонкими отрезами, кусачей овечьей шерстяной тканью. Купца стали называть Ильясом, потому что «ИлларионСеменович» было уж совсем невозможно запомнить и выговорить. А самого купца, как веселого и добродушного, к тому же хорошо говорящего на фарси, принимали во всех домах. Кади был доволен новой компании, но купцу кивнул высокомерно, чтобы тот знал свое место, как чужеземец и лицо, низшее по званию. Кади кликнул чайханщика, и тот принес плова и гостю.

- Я вижу на вашем лице печать огорчения, - сказал Ильяс, весело сверкая прозрачными голубыми глазами.

- Государственные дела требуют сосредоточения и полной отдачи, - важно сказал кади, отправляя в рот жирными пальцами добрый кусок баранины, - у меня с утра было столько дел, сколько у иногопростолюдина и за месяц не наберется.

- Ох, тяжела ты, шапка Мономаха, - сокрушенно покачал Ильяс головой, и хотя кади не понял чужеземной пословицы, но тон, которым она была произнесена, Джабраилу понравился. Джабраил прожевал кусок баранины, зачерпнул гость риса и отправил в рот, испачкав реденькую бородку.

- И посоветоваться не с кем, как на грех одни идиоты кругом. Шустрые, расторопные идиоты, которые так и норовят на туфли тебе наступить. Да, должность моя почетная, но и сложная. Не всякая канцелярская крыса справится, а они себе думают…. Шайтан его знает, что думают!

- Иной раз и советоваться с подчиненными опасно бывает, - поддакнул Ильяс, - ибо они не учиться хотят мудрости и опыту, а недостатки у начальства выискивают да стараются наверх преподнести все в невыгодном свете.

Кади покивал головой, видя, как Ильяс ведет разговор в нужную сторону.

- Слышал я, что Зитулла убит в зиндане, весть о том по всему Риштану разнеслась, - сказал напрямик Ильяс, что кади не очень понравилось.

- И что болтают на рынках и в подворотнях? – хмыкнул с неудовольствием кади.

- Прости мой нечестивый рот, пусть Аллах закроет мои уста печатью молчания, если я обижу многоуважаемого кади Джабраила, но говорят все одно: старый кади не справится с убийцей, останется зло безнаказанным.

- Вот еще глупость! – рассвирепел кади и ударил кулаком по подносу, что финики разлетелись во все стороны, - у меня целых три подозреваемых! Один другого лучше, кого хочешь – того и казни.

- Один обвиняемый лучше трех подозреваемых, - многозначительно сказал Ильяс и попросил чайханщика принести других фиников и медовой пахлавы.

- Что же я, старейший кади Риштана, должен прислушиваться к ткачам и пастухам? Слухи собирать по городу? – надменно спросил кади, а у самого под ложечкой неприятно засосало.

- Не помешало бы, - уклончиво посоветовал Ильяс, - зоркие глаза и острый слух - прекрасные помощники в любом деле, в том числе и при отправлении правосудия.

- Я всегда считал, что главное – установить мотив. Есть мотив – есть преступник, - начал свою тираду кади, а Ильяс разумно кивал в ответ, - в этом деле у всех есть мотив. И что же теперь делать? Считать, что все они втроем сговорились да и убили Зитуллу?

- Тогда мотив должен быть достаточно сильным, чтобы все трое увязли в этом грязном деле. А способен ли Хабиб, который только и думает о своем грязном уде и грудастой женушке на убийство да еще в сговоре с двумя другими? А чахоточный Фаиз или однорукий Ильсаф?

- Смелости же у них хватило караваны грабить! – возмутился кади.

- Тут смелости и ума не слишком много надо. Кучей напали на трех слабых погонщиков, бегали без толку вокруг них с деревянными палками и одним кинжалом на троих, пока свирепый главарь Ахмет отбирал добро… Убийство для правоверного мусульманина – тяжкий грех. Не каждый способен брата по вере убить.

Кади слушал внимательно, поглаживая вымытыми в розовой воде руками бороду.

- А главное, как удачно, что все трое оказались в одной яме, когда полно всяких пустых комнат в зиндане, - хитро посмотрел Ильяс на кади Джабраила.

- Что хочешь сказать этим? – встрепенулся одноглазый судья.

- Есть у русских такая поговорка «на ловца и зверь бежит», что означает способность использовать удачное стечение обстоятельств, - неопределенно намекнул Ильяс и откланялся, оставив кади в задумчивости.

***

Набив брюхо сытным обедом, кади любил вздремнуть в прохладном кабинете, для чего были припасены и складное бархатное ложе и мягкие подушки. Но теперь сон не шел к нему, и качаясь в паланкине, Джабраил угрюмо двигался к себе домой, размышляя на темы обеденной беседы со светлобородым Ильясом.

По дороге ему попался лекарь Мансур, которого сопровождал слуга с тележкой лекарственных средств, мазей, трав и кореньев, а также везущего кувшины с чистой водой, которая, как известно, и есть главное целебное снадобье.

Поздоровавшись с образованнейшим Мансуром, кади выразил свое неудовольствие тем, что лекарь не осмотрел умершего Зитуллу. Мансур удивленно вскинул брови и ответил поспешно, что о смерти Зитуллы ему ничего не известно, так как с ночи и до обеда он пробыл в доме сиятельного Ильдара, дочь которого благополучно разрешилась от бремени. Теперь молодая вдова, о которой некому было позаботиться после гибели ее мужа, снова вернулась в дом отца, чтобы богатое приданое не отошло ушлым родственникам безвременно почившего Али.

Кади прервал многословное и ненужное объяснение лекаря вопросом, разве начальник зиндана уважаемый Закария не посылал за лекарем, на что Мансур замешкался и ответил, что мог и посылать, всенепременно мог, да только Мансур с ночи и до обеда дома не был, а находился у сиятельного Ильдара.

Нетерпеливо выслушивая Мансура, кади смекнул, что кто-то из них врет – Закария или Мансур.

- Разворачивай тележку да едем в зиндан, коли сам не хочешь там оказаться, - грозно крикнул кади Джабраил и двинулся в обратную сторону Риштана, а причитающий слова извинений Мансур семенил следом за паланкином, недоумевая, чем он мог прогневать досточтимого кади Джабраила.

По прибытии кади выяснил, что бренное тело Зитуллы уже повезли на городское кладбище, чтобы предать земле в безымянной могиле, куда ежедневно сваливали трупы беднейших горожан. Выругавшись на чересчур расторопных стражников, кади Джабраил двинулся с паланкином и сопровождавшим его лекарем Мансуром на окраину города. И кто только давал распоряжение на захоронение? Видишь ли, мухи успели обсидеть тело негодяя? Так ведь на до и мухи, чтобы на трупы садиться, работа у них такая, у мух. Видишь ли, по законам шариата тело надо предать земле до захода солнца! Видишь ли мулла распорядился! А кто главнее: мулла захудалой мечети по соседству, где термиты все стены поточили, да из правоверных ее только путники и посещают, или кади – второе лицо в городе после хакима?

Когда кади и лекарь прибыли на городское кладбище, они увидели, что уродливый могильный камень отодвинут в сторону, могила раскопана узким клином, чтобы едва можно было впихнуть мертвое тело, зашитое в ветхий саван.

- Разрезайте, - скомандовал кади, показывая перстом на саван Зитуллы, и могильщик, потоптавшийся в нерешительности, разрезал саван сбоку, обнажив худое скрюченное тело.

Мансур, прижав к носу тряпочку с благовонием, склонился над телом. Он не прикасался к мертвецу, дабы не осквернить себя, как лекаря, но осматривал труп пристально. Пожевав губами, Мансур отпрял от тела и обернулся к кади Джабраилу.

- Переговорить надо с глазу на глаз, досточтимый кади Джабраил.

Кади распорядился захоронить тело Зитуллы, вылез из паланкина и, опираясь на руку лекаря, пошел между желтоватых надгробий из ракушечника, в сторону мавзолея великого полководца Ибрагима Бесстрашного. Там, в тени акаций, густо разросшихся вокруг старых стен, он присел на нагретую солнцем скамью. Лекарь Мансур прислонился к стене и наклонился к уху Джабраила.

- Досточтимый кади, я сомневаюсь, что негодяй Зитулла умер от побоев.

- Разве ты не видел на теле Зитуллы синяков и кровоподтеков? - усомнился Джабраил в компетентности лекаря.

- Видел, кади,- вздохнул Мансур, - но синяки у него не свежие, им два или три дня. Они обрели контуры, у них есть признаки заживления. Желтизна в центре и по краям. Если бы Зитулла умер от побоев, он был бы опухший как мешок с бычьим навозом, коим торгует кривой Джамал. Нельзя причинить поверхностное повреждение, не затронув внутренних жизненных вместилищ крови, лимфы и жизненной силы, а также костяка человека, который есть ствол жизни людской. Синяки могли появиться отретивых стараний при допросах, господин. К делу они не относятся.

Джабраил кивал, понимая, куда клонит мудрый лекарь.

- Дальше говори, - приказал кади, и Мансур со вздохом продолжил.

- О, досточтимый кади, твой опыт и знания гораздо больше моих. Я лишь скромный лекарь, который может смешивать целебные коренья для успокоения зубной, головной боли, родильной горячки, телесного жара молодых и холода в костях старцев.

- На что ты намекаешь, лекарь? - спросил кади, пытливо всматриваясь в глаза Мансура, - уж не хочешь ли ты сказать, что кто-то подмешал яду в пищу Зитуллы?

Мансур вздохнул и кивнул.

- Со всей очевидностью скажу: все признаки отравления. На шее Зитуллы были кровавые борозды, оставленные его ногтями. Нечестивец драл себе горло перед смертью в тщетной надежде вдохнуть хоть немного воздуха. Все его тело свело судорогой, потому что в его легких, как в рваных бурдюках, не задерживался воздух.

- Знаешь ли ты такой яд, лекарь? – спросил кади Мансура.

- Знаю, досточтимый кади, но боюсь говорить о том. Кто защитит меня? - сказал тихо лекарь.

- А можешь ли изготовить его? – продолжал допрашивать кади с пристрастием.

Лекарь замолчал, словно набрал в рот воды.

- Да что я тяну из тебя ответы, словно ты нерадивый ученик, не знающий первой суры Корана? – вскипел кади, но тут же замолчал от удивления. Мансур тихонько сжал его руку своей, указывая глазами на дорожку между могильными камнями. Прямо к ним шагал начальник зиндана.

Подобострастно поклонившись, Закария пожелал кади и лекарю доброго здоровья и осведомился, что привело их в столь знойный день на городское кладбище. Словно не знал Закария ответа на свой вопрос.

Кади, кряхтя поднялся со скамьи, и сказал:

- Поторопились вы с погребением Зитуллы. Еле успел я с почтенным доктором посмотреть на тело перед тем, как его предали земле.

- Досточтимый кади, мулла настаивал на погребении, - осмелился возразить Закария, но в глаза кади не посмотрел.

- Не станем подвергать сомнению полномочия служителя Аллаха, для того и дана ему власть на земле, чтобы заведенный порядок не нарушался, - как бы соглашаясь с Закарией ответил кади.

- Кади Джабраилу было угодно, чтобы я простой лекарь, осмотрел тело, и я его осмотрел, - вмешался в разговор лекарь Мансур и тут же поклонился, чтобы не видеть, как сверкнул единственный глаз престарелого кади.

- Позвольте узнать, подтвердил ли почтенный Мансур вашу версию о причине смерти негодяя Зитуллы? – спросил Закария.

- О да, Закария, можете не сомневаться, почтенный Мансур указал на явные признаки побоев у Зитуллы и на повреждение этих, как его… внутренних вместилищ…

-Внутренних вместилищ жизненной силы, - подсказал Мансур.

- О, - не нашел ничего другого сказать Закария, - значит, дело за малым? Наказать виновного.

- Осел остается ослом, даже если везет казну султана, - многозначительно и не понятно для собеседников сказал старый кади и удалился в паланкине, оставив Мансура и Закарию вдвоем среди ракушечных плит.

***

Проследовав мимо зиндана славного города Риштана, кади завидел нищего, сидящего на самом солнцепеке. Вытянув руку из паланкина, в которой блеснули медные рупии, кади подозвал нищего.

- Давно ли просишь тут подаяния? – спросил кади, - не бойся и отвечай честно, и я вознагражу тебя.

- Я сижу тут с четверга, великий хаким, - ответил нищий.

- Я не хаким, я кади города. Или ты не знаешь, кто такой кади?

- Знаю, досточтимый, - ответил нищий, стоя на коленях, - это мудрый и справедливый человек, по приказу которого отрезают уши и отрубают руки.

- Я вижу, что ты опытен в судебных делах, - кивнул кади, - а вот насколько ты наблюдателен – я проверю. Скажи мне, не появлялась ли тут молодая и красивая госпожа?

- Я видел тут блудницу Фериде из Самарканда, - отвечал нищий с поклоном, - Она молода и красива и не заплетает своих кос. Она входила внутрь тюрьмы и потом вышла наружу. Когда входила, то несла узелок с лепешками, я слышал, как они пахли. Я попросил кусок лепешки, а она рассмеялась бесстыдным смехом. Назад она шла без узелка, и пнула меня босой ногой.

- Когда это было? – спросил кади, довольный ответом нищего.

- Вчера в обеденное время.

Кади бросил на землю три медных рупии, нищий с благодарностью сгреб их вместе с пылью, проводив взглядом кади.

«Да, - думал про себя кади, - советы русского купца Ильяса об использовании чужих глаз и ушей не так уж дурны, хотя сам он волосат, груб и громаден как обезьяна в зверинце светлоликого султана Гирея.

Оставалось только понять, какую роль играет во всем писец Жаудат. Не долго думая, кади направился прямиком к дому Жаудата.

***

Носильщики несли легкий паланкин кади быстро, ноги их были неутомимы, а руки мускулисты. Дряхлое тело старого кади, хоть и вкушавшего за обедом сытного плова, не было наполнено жизненной силой и мало весило. «Да, - невесело размышлял кади, - тут целый заговор, и как мне распутать клубок, одному Аллаху ведомо. Ох, не о том я просил Аллаха за утренней молитвой, не о том говорил с Аллахом, творя обеденный и послеобеденный намаз. Надо было просить вразумить меня, старого, указать свет истины».

Возле хибары Жаудата паланкин остановился. Опершись на руку одного из носильщиков, кади Джабраил подошел к двери, постучав кулаком, ибо дверного молотка предусмотрено не было. Со скрипом дверь отворилась и наружу выглянула старуха.

- Почтеннейшая, дома ли твой господин, - спросил кади старую служанку, та раболепно согнулась и пригласила войти внутрь. В единственной комнате было полутемно, служанка зажгла кадящий масляный светильник. Кади вошел и оглянулся. Жаудата не было, но кто посмел бы перечить кади, возжелай он осмотреть комнату? Кади Джабраил возжелал и не остался разочарованным. Писец знал свое дело, аккуратным почерком на свитке он вывел донос на кади Джабраила, указывая на его немощь духа и плоти, перечисляя многочисленные промахи и ошибки, указывая на то, что казнены три невиновных добропорядочных жителя Риштана, три калеки, на которых сломалась телега правосудия, проехавшая прямо по их жизням своим скрипучим колесом. Донос не был дописан, в конце свитка стояла неопрятная клякса. Кади Джабраил свернул свиток в трубу и сунул в рукав шелкового халата. Ему было о чем доложить хакиму Юсупу-хадже. Старой служанке он заплатил полдинара за свиток, указав, что Жаудату не следует говорить о приходе кади. Не слишком доверяясь старухе, он оставил одного носильщика у дома писца, чтобы тот проследил за ней и не пустил из дому на розыски своего дрянного господина.

Между вечерним и ночным намазом у кади Джабраила было время подготовиться к докладу. Он послал записку высокородному хакиму Юсупу-хадже, прося разрешения явиться под светлые очи. Юсуп-хаджа хорошо относился к старику, на просьбу откликнулся без промедлений, его удивила только приписка, в которой старый кади просил о вызове на доклад начальника зиндана Закарии и писца Жаудата. Джабраил медленно дошел до своего дома, его халат запылился, а туфли пожелтели, но старому кади было важно доказать всем, что он еще может самостоятельно преодолевать расстояния, если на то будет воля Аллаха. Об одном жалел старый кади, что не встретился ему больше сегодня голубоглазый советчик, он бы поблагодарил русского купца Ильяса за помощь, и спросил бы у него: а как быпосоветовал Ильяс построить свой доклад перед хакимом?

Омыв ноги и ополоснув лицо, Джабраил облачился при помощи шустрой служанки Фирузы в чистый халат, начал наматывать чалму. Завидев, как Фируза мнется, не решаясь что-то сказать, грозно посмотрел на нее единственным глазом.

- Что топчешься на месте? Кувшин разбила или халат изорвала? – спросил он.

- Там в приемной сидит этот страшный такой…

- Да не тяни ты! Какой такой страшный? – переспросил кади.

- Русский купец, - прошептала Фируза.

- Ай да удача! На ловца и зверь бежит! – прихлопнув в ладони пропел понравившуюся чужеземную поговорку старый кади, водрузив как попало намотанную чалму на яйцеобразную голову.

Впервые кади встречал Ильяса в своем доме, и если бы не назначенный прием у хакима Юсупа-хаджи, угостил бы Ильяса как дорогого гостя. А пока приказал подать только лимонаду и свежих смокв.

- Подумалось мне часом, - отхлебнув холодного кислого напитка, сказал купец Ильяс, - что захочется вам, досточтимый кади, поговорить со мной перед докладом у хакима. Насколько я знаю, вы должны незамедлительно сообщать результаты расследования. Значит, именно сегодня все и разрешится?

- Да, - гордо сказал кади, - я готов представить все в наилучшем виде.

- А уверены ли вы в том, что убийца вами обнаружен и может предстать перед законом?

- Совершенно уверен, - сказал кади горделиво.

- Вы считаете, что он так глуп, что дал себя легко обнаружить? – Ильяс посмотрел пристально в лицо кади, и червь сомнения начал подтачивать кади Джабраила. Кади сел на подушки и подложил под голову руки.

– Предлагаю потренироваться на мне, - сказал купец Ильяс, - изложите все доводы, а я найду брешь в вашей логике.

- Почему вы мне помогаете? – недоверчиво спросил кади Джабраил.

- Потому что пока в городе есть неподкупный судья, мне нечего бояться. Меня не бросят в зиндан по ложному обвинению и мне не отрубят голову только за то, что у меня русая, а не черная борода.

Кади покивал и сказал:

- Пожалуй, в ваших словах есть правда. Я скажу вам, что все организовал подлый Жаудат, мой писец. Я его на груди пригрел как ядовитого гада, да будет остаток дней его скорбным, а ночи бессонными. Зитуллу отравила по его наущению блудница Фериде. Она принесла в зиндан ядовитые лепешки, которые дали Зитулле. Он съел их, а под утро в зиндан опустили сразу троих разбойников. Хоть один из них, хоть все трое – удачно подходили на роль убийц. Таким образом, у писца Жаудата, который претендовал на мое место и готовил на меня донос, появилась сообщница, исполнившая свою роль. Жаудат выставил бы меня как неспособного расследовать дело, и - готово! Пост кади Риштана свободен.

Кади гордо смотрел своим единственным глазом на собеседника, а морщинистые ручки победно сложил на животе.

- Э, нет, эдак вам хакима Юсупа-хожду не убедить, - засмеялся Ильяс, шуточно грозя пальцем.

- Ах, да, я не сказал главного: именно лекарь Мансур сообщил мне, что Зитулла был отравлен. И что сам Мансур мог изготовить смертоносный яд. А Хабиб-малыш сказал, что Фериде – ведьма, и ее с отравленными лепешками видел у зиндана нищий.

- Да… - протянул Ильяс, - а теперь послушайте меня. Пусть Жаудат признает, что хотел на ваше место, так как считал себя более достойным этой должности, но он будет отрицать свою причастность к убийству Зитуллы. Фериде заявит, что знать не знала никакого писца, а лекарь Мансур подтвердит, что никакого яда ей не продавал. И вы не сможете доказать, что все они чем-то друг с другом связаны. Ваша логическая конструкция рассыплется как детский пирожок из песка.

Кади покачал головой и снял чалму. От волнения он вспотел, вытер бритую морщинистую голову куском надушенной ткани и выпил лимонада. Ильяс со снисходительной улыбкой наблюдал за ним.

- Чего же я не так понял? В чем моя ошибка? – спросил он.

- Всякое преступление имеет мотив, и он должен быть достаточно серьезным, как сегодня мы уже обсудили и пришли с вами к единому мнению, досточтимый кади Джабраил, - начал купец Ильяс, - как известно, человеком движет жажда власти, жажда богатства и жажда обладания женщиной. Вы выбрали мотивом жажду власти. Жаудат стремится занять ваш пост, и потому Фериде помогает ему. Но какая связь между блудницей и Жаудатом? Допускаю, что они вообще не знакомы. Зато в городе известно, что Фериде замужем, и этот Хабиб-малыш очень мешает вести ей разгульный образ жизни. Может, Фериде несла свои отравленные лепешки совсем не Зитулле, а своему мужу? Кто посоветовал ей купить яд у Мансура? С чьего разрешения она вошла в зиндан? Ответив на эти вопросы, вы поймете, кто все это затеял и организовал. И виновен во всем совсем не глупый писец Жаудат.

- Как же могло так получиться, что лепешки попали к Зитулле? Он был убит по ошибке?

- Я думаю, что виной всему обычная путаница, - пожал плечами Ильяс, - спросите стражников, кому они отнесли передачу Фериде и по чьему приказу троицу грабителейспешно выкинули из просторной камеры в яму зиндана.

- Вы так говорите, словно сами были там! – восхитился кади, - словно стояли за спиной негодяя Закарии.

- Просто надо искать, кому выгодна вся эта ситуация, а Закария получает не только свободную женщину Фериде, которая будет благодарна ему, но и вашу должность. Только не своими руками, а благодаря чрезмерной ретивости вашего помощника – Жаудата, который не только строчит доносы, но и запутывает ваше расследование неумелыми подсказками. Неужели вы думаете, что на пост кади назначат малограмотного писца, а не беспорочного служаку Закарию? Всегда и повсюду доносчику только кнут, а не пост.

***

Несомненно, чай у чайханщика Мусы был самым лучшим в Риштане. И как приятно бывшему кади Джабраилу пить его в компании приятных господ – вновь избранного досточтимого кади Юнуса-хаджу и купца Ильяса! Старый Джабраил недавно раскрыл небывалое преступление, слава о его мудрости облетела всю провинцию. Однако, скромный старец почему-то попросился в отставку и совсем недавно был с почестями отправлен с приличным содержанием на покой. Теперь в тени старых виноградных лоз под навесом кади в отставке наставлял молодого и неопытного Юнус-хаджу, племянника Юсупа-хаджи.

- Прежде чем выносить приговор – всесторонне исследуй вопрос, кто перед тобой, какие мотивы им двигали, какую выгоду он преследовал, как он хотел скрыть следы преступления. Затем подумай, заслуживает ли негодяй снисхождения, или его душа черна.Если шайтану выгодно, и он заговорит о Коране, не дай смутить себя лишней жалостью.

Юнус-хажда благодарно кивал головой.

- Затем заведи себе помощника, но не обходи его вниманием, а поощряй и наставляй. Но и проверять его работу не забывай, чтобы в один прекрасный момент не поменяться с ним ролями. Берегись каждого, кому ты сделал добро.

Юнус –хаджа снова покивал, прикрывая толстыми веками узенькие черные глазенки.

- Затем заведи себе дополнительные глаза и уши, и пусть они помогают во всем. Стража и шпионы высокородного Юсупа –хаджи служат ему, а не тебе. Аллах знает, но и раб видит.

- Не пренебрегай советами со стороны, но и сам не скупись на советы. Дающую руку никто не отрежет.

Тут уж покивал Ильяс, усмехаясь в бороду.

Отпив добрый глоток зеленого чая и закинув пару сладких фиников в неполнозубый рот, старик закончил свою тираду:

- И уходи, когда тебе все еще хочется остаться. Помни, что даже собаки кусают больного льва.

Бабочка-убийца

Такой посетитель на пороге детективного агентства «Свенсон, Барбер и сыновья» появился впервые. Бесси, печатавшая на новехонькой электрической машинке отчёт для налоговой, удивлённо посмотрела на голубоглазую девчушку, которая вошла в приёмную и, пристально глядя на секретаря, уселась, аккуратно расправив платье на коленях.

– Фрекен, что вам угодно?

– Мне угодно увидеться с самым лучшим детективом.

– А где ваша матушка? С кем вы пришли? – уточнила Бесси.

– Моя матушка скончалась месяц назад, а пришла я сюда одна. Мой папа и его новая жена не знают о моем визите, – чопорно ответила посетительница.

Бесси вышла из-за стойки и направилась к шефу Свенсону доложить о странном клиенте. Девчушка осталась сидеть на стуле. Было видно, что ей хотелось поболтать ножками, но она себя сдерживала. Малышка лишь немного качнула голубыми туфельками, пытаясь достать кончиками носков до пола. Через полминуты толстый шеф Свенсон, почесывая лысину, вышел к девочке, присел на край стула напротив и спросил:

– Как вас зовут, юная леди?

– Вероника. А вы самый лучший детектив? – уточнила голубоглазка.

– Несомненно, – подтвердил шеф Свенсон.

– Вы – Хью Барбер, о котором писали в газетах? Это вы помогли признать невиновной Алису Гольдбах?

– Нет, – удивленно хмыкнул шеф Свенсон, не понимая, откуда девочке известна история об убийстве домработницы известной меценатки.

– Тогда я не буду с вами говорить.

Шеф засмеялся и крикнул Хью Барберу, чтобы тот вышел в приемную.

Барбер поздоровался с девочкой и спросил, что ей угодно. Та встала со стула, взяла Хью за руку и повела в кабинет, из которого он вышел.

– У меня очень секретное дело, херр Барбер, – сказала девочка шепотом, округлив глаза, – мой дедушка читал о вас в газете и очень хвалил ваш ум. Я могу вам довериться?

– Разумеется! Вы можете рассказать мне свой секретик, – со всей серьезностью в голосе сказал Хью Барбер.

– Меня зовут Вероника Геттенбрейт. Моя мама умерла от того, что ей на нос села бабочка, – девочка вскинула голову, словно показывая, что ей и самой это кажется весьма странным.

Барбер не перебивал, внимательно слушая посетительницу и не выражая ей недоверия. Девочка, видя, что над ней не смеются, продолжила.

– Мне уже девять лет, и я всё отлично понимаю. Это может подтвердить и наш школьный психолог мифру Якобсон. Но я сама видела, как моей маме Грит на нос села бабочка. Это было во время обеда на нашей открытой террасе. Мама сильно закричала. Потом начала кашлять и задыхаться. А вечером она … умерла. Я сказала папе о том, что мама умерла из-за бабочки. Он меня отругал, назвал дурочкой и даже шлепнул. Но когда маму в больницу увозили, то я видела, что на носу и на щеках, – тут малышка показала на свой нос и щеки, – у нее проступило красное пятно, похожее на крылья бабочки.

– Чего же ты хочешь от меня, Вероника? – спросил Барбер.

– Я хочу, чтобы вы доказали мне, что моя мама умерла не от того, что ей на нос села бабочка.

– Ну, – впервые улыбнулся Барбер, – это же очевидно! Нужно просто посмотреть медицинское заключение о смерти, и там будет написана причина ее наступления. Правильно?

– Вовсе нет, – возразила девочка, – в заключении написано, что смерть наступила от внезапной остановки сердца.

Малышка вытащила светокопию документа из детской сумочки.

– Это я у папы в столе нашла и украла, – сказала она шёпотом.

Барбер прочитал документ.

– Всякому известно, что если сердце остановилось, то человек умирает, – убежденно продолжила Вероника, – но вот почему оно остановилось? Не из-за бабочки же… Я прочитала в энциклопедии, что бабочки не ядовитые, и жалить не могут. Так что здесь есть какая-то тайна, а я не знаю, как мне с ней жить дальше.

Хью вернул документ посетительнице, она аккуратно его сложила и спрятала в сумочку с нарисованным лупоглазым котенком.

– Я знаю, что вы берете за работу деньги. За полгода я накопила пятьсот гульденов из карманных денег и подарков, хотела купить самокат. Самокат подождет, – девочка положила кучку денег Барберу на стол и продолжила, – договора не надо, я вам доверяю. Я сейчас живу у бабушки с дедушкой, это папины родители. Если вы что-то узнаете – вот их адрес.

***

Шеф Свенсон насмехался над Барбером всю неделю, пока тот заканчивал другое расследование. Старый Свен дразнил Хью то нянькой, то ловцом бабочек. Особое удовольствие Свену доставляла демонстрация остроумия на тему размера гонорара. Где это видано, чтобы детектив работал за горсть пряников? Наконец, Барбер не выдержал и, купив на пятьсот гульденов конфет и печенья, разложил в кабинете шефа три громадных коробки со сластями.

– Съешьте и успокойтесь, – сказал он сердито.

– Ни одна блоха не плоха, – парировал ему шеф Свенсон, уплетая печенье.

В детективном агентстве было временное затишье. Почему бы и не заняться делом об ядовитой бабочке? Бесси поддержала Хью, напомнив развеселившемуся шефу о том, что их клиент в последнем расследовании в качестве аванса заложил свою скрипку. Хью обрадовался её поддержке, но высказал опасение, что расследование не обещает быть легким. Как вести расспросы тех же соседей и родственников, не возбуждая подозрений? Ведь в агентство обратился ребенок, а это скрыть не так легко.

– Можно представиться учителями или социальными работниками, – предложила Бесси. С этой идеей согласился и Барбер.

– Надо разложить по полочкам факты, выстроить версию, а потом уже думать, как мы начнем сбор информации, – начал Свен Свенсон.

– Итак, что мы имеем? Я думаю, что в версию о бабочке-убийце никто не верит, и обсуждать ее не стоит. Первое: мы имеем умершую маму и отца, который быстренько женился. Мы знаем, что девочка воспитывается с бабушкой и дедом. В семье она не нужна ни папе, ни его новой жене. Это подтверждает наличие возможного мотива у них обоих. Второе: смерть носит странный характер. А внезапная смерть всегда вызывает подозрения.

– Ты не Шерлока Холмса цитируешь? – съязвила вредная Бесси.

На это шеф Свенсон отреагировал молча, он просто ткнул пальцем в любимое изречение, напечатанное на мелованной бумаге и размещенное на стене в золоченой рамочке. Изречение гласило: «Самое неочевидное является самым очевидным».

– С вашего позволения, продолжу, – Свен прошелся по комнате.

– Если версия не подтвердится, то можно поискать мотивы в наследниках и имуществе умершей, в ее возможных долгах и конфликтах. Это труднее. Нужно проверять обширный круг знакомых Грит Геттенбрейт. Меня это особенно печалит, учитывая щедрый гонорар…

Хью предпочел не заметить колкостей шефа.

– В любом случае, мы должны сначала точно знать, правильно ли установлен диагноз мифру Геттенбрейт, – и написал пункты плана расследования: посещение дедушки и бабушки, беседа с патологоанатом, посещение нотариуса. Их надо было опросить в первую очередь.

Шеф Свенсон сказал, что за пару бутылок хорошего бургундского нотариус шепнет о проблемах с наследством умершей Грит Геттенбрейт.

Бесси и Хью двинулись по адресу, написанному Вероникой. Херр и мифру Геттенбрейты встретили мнимых учителей с некоторой тревогой. Как могла Вероника так запустить учебу, что учителя посещают их на дому! Приглашенная для беседы Вероника с полувзгляда обо всем догадалась и приняла условия игры. Да, ведь она давно говорила бабушке, что ей не дается математика. Мифру Симмонс потренируется с ней в решении уравнений на дому. Бесси поднялась с Вероникой в ее комнату на втором этаже, а Барбер остался с четой Геттенбрейт.

– Наша Вероника так переменилась после смерти матери, – сокрушалась бабушка, – она стала задумчивая и необщительная!

– Меня пугает то, что Вероника отказывается участвовать в уроках ботаники, которые мы проводим на природе, – врал напропалую Барбер, – она плачет.

Бабушка и дедушка переглянулись.

– Видите ли, – со вздохом сказал дедушка, – Вероника вбила себе в голову, что ее мать умерла от яда бабочки. Она нам так и заявила сразу же после похорон Грит. И сколько мы ее не убеждали, что бабочки не могут жалить, что они не ядовитые насекомые – все без толку. Эту же ерунду она и в школе рассказывает…

Дед развел руками, а бабушка грустно покивала, поддакивая.

–Отчего же умерла Грит? – спросил «в лоб» мнимый учитель.

– У нее было слабое здоровье, – промямлил дедушка.

– Она часто ездила на лечение в санатории, – тут же подхватила бабушка. – Мы не очень вникали, что с ней. Бирк, наш сын, говорил, что у нее слабое сердце. Денег на лечение не жалели, но… ничего не помогло.

– Я вас убедительно прошу поговорить с внучкой и объяснить ей, что занятия биологией совершенно не опасны, а ядовитые бабочки в нашем климате не водятся! – сказал Барбер со всей серьезностью в голосе. – И еще нас беспокоит тот факт, что дочь мало видится с отцом. Она уже пережила потерю матери, а теперь она просто вырвана из семьи. Возможно, потому и сочиняет эти неправдоподобные истории, чтобы привлечь его внимание. Психологи утверждают, что дети часто так манипулируют близкими.

– Да, – пробормотал херр Геттенбрейт, – мы говорили Бирку, но он… Он решил, что горе им лучше переживать отдельно.

– И потому он снова женился? – уточнил Барбер.

– Да, видимо, Вероника, многое рассказала вам, – с неудовольствием сказала бабушка.

– Дело в том, что социальные службы всегда интересуются такими случаями, если девочка и дальше не будет воспитываться отцом, то вопрос об отобрании опеки над ребенком возникнет рано или поздно… – осторожно намекнул Барбер.

В таких беседах время течет быстро, а информация накапливается медленно. Барберу не удалось выудить, в каких клиниках лечилась покойная Грит. И он побоялся развивать эту тему. Тем временем, Бесси спустилась со второго этажа в сопровождении Вероники. Барбер понял, что аудиенция завершена, и более долгое пребывание в доме вызовет лишние вопросы. По дороге в офис Бесси в категоричной форме попросила Хью не вмешивать ее в свои темные делишки, ведь она просто секретарша. Пусть нанимают себе помощницу для тайных обысков чужих особняков.

– Что же ты там нашла? – спросил Хью, предвкушая интересный рассказ.

– Поскольку я не знала, что именно будет иметь значение, то просмотрела документы, которые лежали в столе дедушки. Ты мне всего полчаса выделил на это дело, так уж извини – сфотографировала, что смогла.

– Не томи, – угрожающе сказал детектив.

–Я нашла там пачку квитанций, какие-то письма, и самое интересное – платежное поручение на двадцать тысяч крон от психиатрической клиники в Эйндховене.

– Может, это платежное поручение на имя психиатрической клиники? – уточнил Барбер.

– Ты хочешь сказать, что я веду пять лет вашу идиотскую бухгалтерию, сдаю налоговую отчетность и прячу ваши доходы, не зная, что пишут в графе «получатель средств» в банковском документе? – высокомерно спросила Бесси.

– И кто там был указан? – в животе Барбера колыхнулся холодок.

– Вероника Геттенбрейт, – торжествующе сообщила Бесси.

***

Барберу ничего не оставалось, как снова прибегнуть к услугам старого приятеля – профессора Губерта Зильберштейна . С момента последней с ним встречи прошло меньше года, но материальное положение опального психиатра значительно улучшилось, за что тот не уставал благодарить невесту Хью. Юджина Майер очень помогла в том, чтобы репутация Губерта Зильберштейна была восстановлена, поэтому Барбер бессовестно пользовался консультациями этого доктора по всем сложным вопросам.

– Знаете ли, я был практикантом в этой клинике, всего полгода, – ответил Губерт на вопрос Хью о клинке «Ховенринг». – Клиника получила свое название от знаменитого парящего моста. Прибежище самоубийц. И сам мост, и клиника. Увы. Мне там не нравились доктора и методы лечения.

– Вы можете узнать мне что-нибудь о пациентке – Грит Геттенбрейт или о ее малолетней дочери Веронике? – попросил Барбер.

– Эта ваша Грит умерла в клинике или убила кого-нибудь? – спросил доктор. – Просто так вы же не будете интересоваться!

– Нет, – засмеялся Барбер, – она либо ее дочь могли там лечиться. Я просто хотел бы узнать об их пребывании в клинике. Все, что только удастся разведать.

– Я думаю, что смогу получить только самую общую информацию, – пожевал губами Губерт. – Очень уж там к документации относятся безобразно. Подчищают, подмазывают, а то и вовсе уничтожают. Лишь бы скрыть все возможные ошибки. Лицензию сложно получить, да и страховые компании не дремлют.

Пообещав связаться с Барбером на днях, доктор Зильберштейн продолжил прием пациентов, а Хью вернулся в контору.

***

Шеф Свенсон уже побывал у нотариуса семьи Геттенбрейт. Там его ждало разочарования. Ни долгов, ни особенного имущества у Грит не имелось. Наследниками являлись муж Бирк и дочь Вероника. От нотариуса шеф Свенсон направился в морг – беседу с патологоанатомом он решил взять на себя. Шеф беззастенчиво пользовался старыми полицейскими связями, а также не пренебрегал сунуть хрустящую бумажку в карман чиновнику. Размер вознаграждения зависел от наглости берущего, а патологоанатом Вернер Труус не был жадным. Распив с шефом Свенсоном бутылочку французского коньяка, Вернер подобрел настолько, что хрустящая бумажка не понадобилась.

– А какие мы дела раскрывали, друг мой… – сентиментально вспоминал былые времена херр Труус, – разве нынче преступники? Ни одного приличного маньяка за последние пять лет. А в деле Хоппена мы каждые три-четыре дня кого-то вскрывали да протоколировали. Орудовал пилой он, будь здоров! Привозят мне тело, а оно вспорото, что твоя свинья на бойне… А ты был следователем, еще не лысый, еще не пузатый…

– Да, помельчал преступник, что и говорить, зато мы посолиднели, – утер непрошеную слезу Свен.

Херр Труус прокашлялся и полез в несгораемый шкаф за нужной папкой.

– Тут вскрытия за прошлый месяц, – похлопал он по корочке. – Что не понятно – спроси. Память у меня еще светлая. Не все пропил. Хе-хе.

Свен полистал папку. Протокол вскрытия Грит Геттенбрейт нашелся сразу. Беглый просмотр документа не пролил свет на причастность бабочки к смерти Грит Геттенбрейт. Херр Труус описал, что Грит Геттенбрейт умерла от внезапной остановки сердца, коей предшествовал инфаркт левого желудочка.

– Скажи, Вернер, а могла Грит перед смертью кашлять и ощущать одышку?

– Разумеется. Это один из признаков инфаркта, мы называем его «непродуктивным кашлем», – со знанием дела отвечал приятель, выуживая из металлической баночки крупную оливку, закусывая выпитое.

– Я ожидал, что причиной смерти будет отравление ядом, – разочарованно протянул Свенсон.

– Нет, таких признаков не было, – сказал уверенно патологоанатом.

– А могло у Грит быть покраснение лица перед смертью?

Херр Труус покачал головой.

– Только наши предположения. Могло или не могло. Если давление поднялось – могло быть. Могло быть покраснение от лекарственных препаратов. При вскрытии я ничего не видел. Никаких изменений кожных покровов.

Свен продолжал читать немногословный протокол. Он заметил, что в крови умершей были обнаружены нифедепин и атропин. Свенсон ткнул пальцем в заинтересовавшую его строчку.

– Нифедепин, – менторским тоном сказал патологоанатом, – это препарат для сердечников. Расслабляет сердечную мышцу, способствует устранению ишемии, снижает давление в легочной артерии

– А атропин? – спросил Свен, – я думал, что это капли такие глазные.

– Эх ты, – покачал головой Труус. – Это блокатор холинорецепторов. При брадикардии его назначают. Ну, тоже сердечникам. Кстати, он может вызвать покраснение лица при определенных дозах.

***

Свен довел информацию до подчиненного, снабдив рассказ сильным запахом дорогого коньяка. Хью был недоволен, версия о насильственной смерти рассыпалась на глазах. Воздействие яда насекомого также исключалось. В эту картину прекрасно ложились и случайно залетевшая на террасу бабочка и покрасневшее от лекарств лицо Грит перед смертью. Но перечисление крупной суммы из психиатрической клиники на счет малышки не укладывалось в идиллическую картину. Оставалось дождаться информации от доктора Зильберштейна.

Знакомый психиатр не заставил ждать себя слишком долго и позвонил уже наутро. Хью примчался в его частную клинику, надеясь хоть на малейшие подробности, на какую-то зацепку.

– Скажу сразу, что Вероника Геттенбрейт никогда в клинике «Ховенринг» не лечилась, к тому же там вообще нет детского отделения. А вот ее мать лечилась там четыре раза, первый раз после неудачного аборта, затем еще трижды. Она страдала шизофренией, бредовым расстройством, виня себя в смерти нерожденного ребенка. В общем, типичный случай.

– Женщина умерла от инфаркта, – сообщил Барбер удрученно, – никаких ядов не обнаружено. Только наличие в крови лекарственных препаратов, назначаемых при болезнях сердца. Какие-то нефидепин и атропин.

Доктор Зильберштейн хмыкнул и предложил Баберу чашку чая и карамельку из вазочки.

– А знаете ли вы, мой юный друг, – с видимым удовольствием на лице начал доктор, – что атропин не принимают для предотвращения инфаркта? Вернее, его прием возможен, например, при снижении частоты сердечных сокращений, то есть при брадикардии. Вам об этом лучше расскажет любой кардиолог. А вот в психиатрии атропин применяли… и это интереснейшая история.

Барбер весь обратился в слух.

– Лет пять назад был скандал с применением атропина в одной из антверпенских клиник. Польза от препарата незначительная – общее расслабление мышц, снижение давления, а вред – огромнейший. При постоянном приеме препаратов атропина изнашивается сердечная мышца, к тому же атропин плохо выводится из организма.

– Иными словами, атропин ухудшает состояние больного со слабым сердцем? – спросил Хью, видя радость доктора, нашедшего зацепку.

– Именно так! К тому же есть масса вредных последствий в виде непереносимости лекарства. Причем, непереносимость в малых дозах не так вредна. Ну, покраснеет кожа, ну… рвота. Крупные дозы могли быть опасными. В 1970 году психиатры повсеместно отказались от атропина, заменив его более дорогими и менее вредными препаратами. Об этом даже было соответствующее решение.

– А в клиниках, где контроль ослаблен, пациентов могли пичкать этим лекарством. Да еще и дома лечение продолжалось… – предположил Барбер.

Вполне возможно, – подтвердил доктор Густав, – больной спокоен, расслаблен, не опасен. Вполне может содержаться в домашних условиях.***

Здесь было над чем подумать, но Хью Барбер уже сделал для себя выводы и пришел с ними к Бирку Геттенбрейту без приглашения.

Бирк работал инженером по строительству метрополитена. В рабочем графике Бирка лишней минуты не было, но Хью был настойчив. Он прямо изложил суть дела Бирку.

– Правильно ли я понимаю, что клиника «Ховенринг» пичкала вашу жену атропином, что привело в итоге к инфаркту, а вы обнаружили это и потребовали компенсации от клиники?

– Я не знаю, как вам удалось это раскопать, – устало ответил ему Бирк, – но я прошу оставить эту тему. Всё так. Вы правы. Поймите, моя дочь страдает, я страдаю… Сил устраивать публичный скандал с привлечением судебных экспертов у меня не было и нет.

– Если в суде доказать врачебную ошибку клиники «Ховенринг», то сумма компенсации будет гораздо больше, – начал Хью.

– Грит уже не вернешь, а мы погрузимся в пучину скандала. Состояние моей жены будет публично обсуждаться, репортеры станут снимать свои новостные ролики, дочь станет объектом всеобщего внимания, – Бирк закрыл лицо руками и сел в рабочее кресло.

Хью молчал.

– Сами понимаете, что и дочери я не рассказывал о психической болезни Грит. Веронике мы говорили, что мама уехала в санаторий, всякий раз, когда ремиссия заканчивалась. В период ремиссии Грит жила дома. К ее странностям все привыкли.

– А что это за история с бабочкой? – спросил Хью, давая понять, что другие темы для разговора исчерпаны.

– Грит считала, что в бабочках живут души умерших. Когда после аборта я заметил, что болезнь стала прогрессировать, я уже не мог убедить жену ни в чем. Она была уверена, что душа ее нерожденного сына вернется к нам в дом и заберет кого-то. Эту легенду Грит часто повторяла.

– Все-таки будет правильным рассказать дочери часть правды, чтобы она не считала вас заинтересованным в смерти жены. Ведь ваша недавняя женитьба говорит о том, что вы не так уж страдаете после смерти Грит.

Бирк помрачнел и поднялся:

– Не вам меня судить, вы не знаете, что это такое! Жить с женщиной, которая даже не понимает, что я – ее муж. Которая живет много лет в своих снах и видениях.

Хотя детектива Барбера было трудно смутить, но он покраснел и попрощался с инженером.

***

Вечером того же дня Барбер и Бесси пришел к Геттенбрейтам. Вероника качалась в саду на качелях. Бесси начала ворковать с бабушкой, обсуждая успеваемость Вероники. Хью подошел к девочке и сел рядом с ней на траву.

– Я провел расследование, Вероника, – серьезно сказал он.

– Что же ты узнал? – глаза малышки засверкали.

– Я узнал у докторов, что у твоей мамы было плохое здоровье и слабое сердце. Она боялась бабочек, веря в старую легенду. Поэтому ее испуга было достаточно для того, чтобы слабое сердечко твоей мамы не выдержало.

– Значит, во всем все-таки виновата бабочка? – удивленно спросила Вероника, округлив глаза. – Она пришла и забрала душу мамы?

– Да, моя милая.

– И что же будет дальше?

– Тебе не стоит бояться. Жестокая сказка закончена. Теперь всё будет хорошо.