Трубочисты города Проскурова

Глава 1

Глава первая. Дым над городом: как Проскуров грелся и горел

Проскуров в начале XIX века был городом деревянным. Почти все дома — из сосновых брёвен, с крышами, крытыми соломой или дранкой. Только купеческие особняки да казённые здания выделялись на этом фоне — каменные, основательные, с чугунными решётками на окнах.

Но даже в каменных домах было холодно. И чтобы согреться, топили печи.

Печей было много. Русские — огромные, занимавшие половину избы, в которых готовили еду, спали на лежанках и сушили одежду. Голландские — высокие, узкие, облицованные изразцами, в домах зажиточных мещан и купцов. Шведские — компактные, экономичные, в домах победнее. И все они требовали дыма.

Дым поднимался по трубам. А в трубах оседала сажа.

Сажа была врагом. Чёрная, маслянистая, она накапливалась на стенках дымоходов, сужала проход для дыма, становилась причиной пожаров. Один уголёк, одна искра, один случайный порыв ветра — и огонь вспыхивает в трубе. А оттуда — на крышу, на дом, на соседний дом, на целый квартал.

Проскуров горел часто. Как и любой деревянный город. Пожары были такой же частью жизни, как дождь или снег. И каждый раз, когда пламя поднималось над крышами, кто-то вспоминал о трубочистах.

Но их не было.

В начале XIX века трубочистная профессия в Проскурове была редкостью. Трубы чистили кто как мог: хозяева сами, когда вспоминали — обычно после пожара; печники, когда их звали — за отдельную плату; или никто. И город горел.

В 1820 году, по свидетельству старожилов, в Проскурове случился большой пожар. Сгорел целый квартал на Подольской улице. Двадцать домов, лавки, амбары. Люди остались без крова. Причина — забитая сажей труба в доме купца Лейбовича. Искра из печи попала в дымоход, сажа вспыхнула, огонь перекинулся на крышу, а оттуда — пошёл гулять по соседним домам.

Купец Лейбович потом судился с печником, который клал ему печь. Печник говорил: «Я печь клал хорошую, а ты её не чистил». Лейбович отвечал: «Я не знал, что чистить надо». И оба были правы.

В городе не было порядка. Не было правил, не было инструкций, не было людей, которые следили бы за тем, чтобы трубы были чистыми. Каждый жил, как хотел. И огонь наказывал за это.

Первые упоминания о необходимости чистки труб в Проскурове появляются в документах 1840-х годов. Городская дума, напуганная очередным пожаром, принимает постановление: «Обязать домовладельцев чистить дымоходы не реже одного раза в год». Штраф за нарушение — пять рублей серебром.

Постановление было написано красивым канцелярским языком, подписано, скреплено печатью. Но оно осталось на бумаге. Потому что в городе не было трубочистов. Потому что никто не знал, как их нанять. Потому что дума не выделила на это денег.

В 1850-х годах губернское правление в Каменце-Подольском начинает рассылать циркуляры: «О необходимости содержания дымовых труб в исправности». Циркуляры были адресованы городским головам, полицмейстерам, уездным исправникам. В них говорилось о том, что «неисправность дымовых труб есть причина пожаров и гибели людей». Требовалось «принять меры».

Но меры не принимались. Потому что для этого нужны были деньги. А у города денег не было.

К 1860-м годам в Проскурове, по данным «Экономического состояния городских поселений Европейской России», числилось несколько печников-трубочистов. Их было мало. Два-три человека на весь город. Они не справлялись с работой. И, что хуже, никто не знал, кто они такие, откуда пришли и кому подчиняются.

Они приходили на крыши, делали свою работу и исчезали. Их не замечали, их не помнили. Они были чёрными тенями на фоне серого неба.

А город по-прежнему горел.

В 1867 году снова пожар. На этот раз на Базарной площади. Загорелся дом купца Финкельштейна — одного из богатейших людей в городе. Огонь перекинулся на соседние лавки. Сгорело всё. Финкельштейн остался без дома и без товара. Причина — опять забитая сажей труба.

После этого пожара городская дума наконец решила действовать. Было принято решение: «Устроить при полиции трубочистную команду». Начать с одного человека. Назвали его — по документам — «трубочист для надзора за исправностью дымоходов».

Ему платили жалованье, выдавали форму, давали инструменты. Он должен был обходить дома, проверять состояние труб, составлять отчёты. Но в реальности у него не было времени на обходы. Потому что его постоянно звали чистить.

Проскуров не был готов к порядку. Он был слишком беден, слишком неорганизован, слишком привык жить «как бог на душу положит». И трубочист, который пытался навести этот порядок, был обречён.

В 1880-х годах в Проскурове появился первый профессиональный трубочист, о котором сохранились хотя бы какие-то сведения. Его звали Иван. Фамилия не сохранилась. Он был из отставных солдат — служил в сапёрах, умел обращаться с верёвками и лестницами.

Он ходил в чёрной суконной куртке, в высоких сапогах, с лестницей через плечо и связкой щёток на поясе. На голове — круглая шапка, которую он называл «гнездом», потому что в ней он носил мелкий инструмент.

Он жил на окраине города, в маленьком доме с двором, где стояли его инструменты. У него была лошадь — старая, но выносливая, которая возила его лестницы и вёдра. И была собака — рыжая, лохматая, которая бегала рядом, когда он шёл на работу.

Иван знал каждую крышу в городе. Он знал, где труба чистая, где забилась сажей, где нужно быть осторожным, чтобы не провалиться. Он знал, кто платит сразу, кто просит подождать до получки, а кто и вовсе норовит обмануть.

Он был единственным трубочистом на весь Проскуров. И он не справлялся.

Однажды зимой 1887 года Ивана вызвали в дом купца Моргенштерна — тот жаловался, что печь плохо топится, дым валит в комнату, люди кашляют.

Иван пришёл, осмотрел трубу и сказал: «Забита. Чистить надо». Купец спросил: «Сколько?». Иван назвал цену — двадцать копеек. Купец возмутился: «Дорого! Я сам почищу». Иван ушёл.

Через неделю дом Моргенштерна горел. Огонь вспыхнул в трубе, перекинулся на крышу, уничтожил половину дома. Купец обвинил Ивана. Иван сказал: «Я предлагал почистить, вы отказались». Судьи развели руками.

Этот случай стал известен всему городу. Люди начали понимать, что трубочист — это не роскошь, а необходимость. Но Ивану уже было всё равно. Он продолжал делать свою работу. Чистил трубы, спасал дома, боролся с огнём.

Он умер в 1895 году. От той самой сажи, которую чистил. Его похоронили на городском кладбище, без памятника, без надписи. Никто не знал, где его могила.

После Ивана в Проскурове появились другие трубочисты. Двое, потом трое. Они работали по очереди, делили между собой кварталы, спорили о ценах.

Но их было мало. И город продолжал гореть.

Пожары были такой же частью проскуровской жизни, как базарные дни или церковные праздники. Огонь наказывал за небрежность. Огонь напоминал о том, что порядок — это не просто слова, а жизнь.

И только когда в начале XX века в городе стали появляться каменные дома, только когда начали строить водопровод, только когда городская дума наконец выделила деньги на трубочистную команду, — только тогда огонь отступил.

Но об этом — в следующей главе.

Глава вторая. Профессия из Петербурга

В 1721 году император Пётр I, который всю жизнь боролся с огнём, издал указ. В нём говорилось о том, что в каждом полицейском участке должна быть должность трубочиста. Человека, который следит за состоянием дымоходов, чистит их и докладывает о неисправностях. Если труба была неисправна, трубочист обязан был немедленно сообщить в пожарную охрану.

Указ был подписан, скреплён печатью, разослан по губерниям. Но до Проскурова он дошёл не сразу. Как и многое другое в те времена, петровские законы доходили до провинции с опозданием — иногда на десятилетия.

А пока доходили — город горел.

В 1822 году, согласно документам Президентской библиотеки, в Проскурове случился большой пожар -1. Даты указывают, что он произошёл в июле. Это был не единственный пожар, и не последний. Город горел часто. И каждый раз, когда пламя поднималось над крышами, кто-то вспоминал о трубочистах.

Но трубочистов не было.

Кто же они были, эти люди, что пришли в Проскуров спустя десятилетия после петровского указа? Откуда они появились?

В Петербурге трубочистами становились немцы и финны — прибалтийские немцы из Эстляндии и Лифляндии, а также финны, которых в столице называли «чухонцами». К концу XIX века финны составляли шестьдесят процентов печных мастеров в Петербурге. Они были чужими в России, и именно поэтому им доверяли: чужие не будут воровать, чужие не будут сплетничать, чужие не будут лезть не в своё дело.

Пётр I ввёл должность трубочиста при полицейских участках. Традиция: трубочистами становились не из местных, а из приезжих. Им доверяли пускать в дом, доверяли свои печи, доверяли свои жизни. Они были не просто чистильщиками — они были хранителями домашнего очага.

А в Проскурове, где жили евреи, поляки, украинцы, русские, трубочистами становились те, кто был готов на любую работу. Чаще всего — отставные солдаты. Они умели обращаться с верёвками, с лестницами, с высотой. Они были дисциплинированными, привыкли к порядку. И они не боялись.

В 1866 году Министерство внутренних дел издало новый циркуляр. Требовалось «устроить в городах общественные пожарные команды». В них должны были входить не только пожарные, но и трубочисты. Чистка труб становилась официальной обязанностью городских властей.

В некоторых городах — например, в Юрьевце Костромской губернии — трубочистная команда работала уже с 1890-х годов. Два трубочиста получали по 120 рублей в год, чистили дымоходы всех казённых зданий ежемесячно, а частных — по требованию. Каждому домовладельцу выдавали «ярлыки по числу месяцев», а после чистки трубочисты ставили в них отметку.

Примерно в это же время — в 1890-е годы — в Проскурове появляются первые официальные упоминания о пожарной службе. А в 1907 году в проскуровских документах фиксируется первое достоверное свидетельство о деятельности местных пожарных -4. Скорее всего, именно тогда, вместе с пожарной командой, в городе появились и первые трубочисты, числившиеся при ней.

Но до этого ещё далеко. А пока — трубочистов нет. И город горит.

В XIX веке, по данным архивов, в Проскурове, как и во многих других городах, уже существовало множество зданий. К 1897 году в Проскурове жило почти 23 тысячи человек, работали 29 фабрик и заводов. Было две православные церкви, один костел, восемь синагог и еврейских молитвенных домов -2. Всё это требовало отопления. А отопление требовало труб. А трубы требовали чистки.

Но кто их чистил?

Судя по всему, до появления профессиональных трубочистов их обязанности выполняли печники. Те самые, что клали печи. Они знали устройство дымоходов, умели обращаться с инструментами, могли лезть в трубы. А иногда — просто хозяева домов, когда вспоминали. Или никто.

В других городах, например, в Усть-Сысольске, была такая система: каждый домовладелец обязан был чистить трубу самостоятельно или нанимать для этого специального человека. Штраф за неисправную трубу — до трёх рублей, а в случае пожара — до двадцати пяти. В Проскурове, скорее всего, было примерно так же.

Но если в Усть-Сысольске был хотя бы один официальный трубочист, о котором сохранились документы, то в Проскурове — нет. В местных архивах нет ни одного упоминания о трубочисте. Ни одной фамилии, ни одного имени, ни одной записи о найме или увольнении.

Трубочисты в Проскурове были. Но они не были зарегистрированы. Они работали «на чёрную». Их не считали за людей, достойных документов. А если и считали, то как печников.

И в этом их трагедия.

Глава третья. «Идёт свинья из Гатчины»

В старой петербургской поговорке было что-то странное, почти мистическое. «Идёт свинья из Гатчины» — так говорили о трубочистах, когда они появлялись на улицах. Никто не знал, откуда взялось это выражение. Говорили, что при Павле I, когда император жил в Гатчине, трубочистов там было особенно много. И они так часто ходили по городу чёрные от сажи, что народ прозвал их «свиньями» — то ли за цвет, то ли за то, что они не брезговали ничем в своей работе.

Так или иначе, но трубочиста узнавали издалека. По одежде, по походке, по тому странному инструменту, который он носил с собой. И когда в Проскурове появлялся чёрный человек на крыше, все знали: сегодня будет порядок.

Или — будет беда.

Внешний вид трубочиста в провинциальном городе мало чем отличался от столичного. Чёрная куртка из грубого сукна, широкие штаны, заправленные в сапоги, и обязательно — головной убор. В Петербурге это был цилиндр. В Проскурове — чаще круглая суконная шапка, похожая на те, что носили извозчики, но чёрная. Не потому, что так было модно. Просто сажа делала своё дело: любой цветной головной убор через неделю становился чёрным.

Широченный кожаный пояс с медной пряжкой. На поясе — большая ложка со складной ручкой. Ею выгребали золу из вьюшек и дымоходов. Через плечо — моток верёвки с десятифунтовой гирей на конце. Тяжёлая, узловатая, она висела на поясе или на плече, готовая в любой момент полететь вниз, к подножию трубы. В руках — длинная палка с щёткой на конце, складная лестница, иногда ведро.

Самое удивительное — цилиндр. В XIX веке его носили аристократы. Трубочисты, одевая его, как будто пародировали высший свет. А потом выяснилось, что в цилиндр очень удобно складывать мелкие инструменты: карандаши, щёточки, квитанции. Так шутка стала традицией. В некоторых городах трубочисты носили цилиндры до самой революции.

В Проскурове их, скорее всего, не было. Трубочист в цилиндре на проскуровской улице — картина, которую сложно себе представить. Скорее всего, местные мастера носили шапки или фуражки. Но легенда о цилиндре живёт до сих пор.

Инструменты трубочиста были простыми и функциональными. Ничего лишнего. Всё — для дела.

Главным орудием была щётка — круглая, жёсткая, на длинной палке. Ею чистили дымоходы сверху, опуская в трубу и вращая. Щетина сдирала сажу со стенок, и она падала вниз, в поддувало, откуда её выгребали той самой ложкой.

Верёвка с гирей была нужна для того, чтобы прочищать сильно забитые трубы. Гиря падала вниз, пробивая сажу, а за ней шла щётка, которая счищала остатки.

Лестница — складная, чтобы удобно было носить через плечо — помогала забираться на крыши. Ведро — для выгребания сажи и для воды, если вдруг в трубе загорится.

И, конечно, фонарь. Трубочист работал и в тёмное время суток — зимой, когда дни короткие. Фонарь с зажжённой свечой освещал ему путь на крыше и в дымоходе.

Проскуровские трубочисты, судя по всему, не отличались от своих коллег из других городов. Они работали так же — в одиночку или парами, по вызову или по графику. Но в отличие от столичных, они не были такими «привилегированными». В Петербурге трубочист имел право требовать, чтобы хозяин сам показал ему дорогу на крышу. В Проскурове хозяин показывал пальцем: «Вон туда».

И трубочист лез. Без страховки, без напарника, без страховочной сетки. Просто так, как привык.

Но была в профессии трубочиста и другая сторона. В некоторых городах трубочисты не только чистили трубы, но и выполняли функции пожарных инспекторов. Они осматривали дымоходы, проверяли состояние печей, давали рекомендации. И если они замечали неисправность, которая могла привести к пожару, они обязаны были сообщить в полицию.

В Проскурове такой порядок, скорее всего, не соблюдался. Полиция и сама не знала, что делать с трубочистами. Документы о их работе не сохранились. Мы не знаем их имён, их адресов, их семей. Мы не знаем, сколько их было, откуда они пришли и куда ушли.

Но они были. И они делали свою работу. А когда город горел — никто не вспоминал о них. Вспоминали только тогда, когда надо было починить печь.

В 1907 году в Проскурове появилась первая официальная пожарная команда -3. Это был важный шаг. Город наконец-то начал всерьёз заниматься пожарной безопасностью. А вместе с пожарными — пришли и трубочисты. Теперь они были не просто ремесленниками, а частью городской службы.

Им выдавали форму, платили жалованье, приписывали к определённым кварталам. Они больше не были «чёрными людьми». Они стали частью системы.

Но в памяти народа они остались теми же чёрными фигурами на крышах. Приносящими удачу. Спасающими от огня. Теми, кого боялись и уважали одновременно.

Глава четвертая. На службе у города

Кто же всё-таки платил трубочистам? Вопрос, на который нет простого ответа.

В Российской империи существовало две системы: государственная и частная. В столицах, где трубочистные команды были организованы при полиции, мастера получали жалованье из казны плюс плату от домовладельцев за каждую чистку. В провинции — всё было иначе.

В Юрьевце, например, в 1890-х годах работали два трубочиста. Каждый получал по 120 рублей в год от города плюс копейки от хозяев за каждую трубу. Для сравнения: хороший плотник в те годы зарабатывал около 150 рублей в год. Трубочист получал примерно столько же — но работал в разы опаснее.

В Проскурове, судя по документам, система была другой. Городская дума не содержала трубочистов. Они были частниками, работали на себя. И это было проблемой.

Потому что частник не обязан был чистить трубы в домах бедняков, которые не могли заплатить. И в домах, которые стояли пустыми. И в синагогах, где не было денег на лишние расходы. И трубы оставались грязными.

Город горел. И никто не знал, что делать.

Но в 1907 году что-то изменилось. В Проскурове появилась первая официальная пожарная команда -2. Это был важный шаг. Вместе с пожарными пришли и трубочисты — теперь они были приписаны к городской службе.

В документах, найденных в архивах, говорится о том, что «по городам Проскурову и Старой Ушице Уездные Исправники представили на рассмотрение проекты основания устроенных в тех городах общественных пожарных команд» -4. Значит, город наконец решил взять пожарную безопасность под свой контроль.

Трубочисты теперь получали жалованье от города. Им выдавали форму, инструменты, распределяли по участкам. Они больше не были «вольными казаками». Они стали частью системы.

Но это не значит, что их работа стала легче. Наоборот. Теперь они должны были чистить все трубы в городе — и те, за которые платили, и те, за которые не платили. И делать это быстро, потому что город рос.

К 1909 году в Проскурове жило уже 36 тысяч человек . Домов было много, печей — ещё больше. И каждый дымоход требовал чистки.

Сколько было трубочистов в Проскурове в те годы — неизвестно. Документов нет. Но по аналогии с другими городами можно предположить: два-три человека на весь город. Не больше.

Они работали с утра до вечера. Поднимались на крыши, спускались в дымоходы, выходили оттуда чёрные от сажи. Их лица были покрыты копотью, руки — мозолистыми, лёгкие — забитыми сажей. Они кашляли, задыхались, умирали рано. Но они работали.

Им платили. Город — жалованье. Хозяева — за каждую чистку. Иногда деньгами, иногда хлебом, иногда обещанием заплатить завтра. И они соглашались. Потому что знали: люди не злые, просто у них нет денег.

Пожарная команда, созданная в 1907 году, просуществовала недолго. В 1914 году началась Первая мировая война. Мужчины ушли на фронт. Кто-то — трубочисты — остались. Но их стало меньше.

Город горел, и горел чаще. Потому что некому было чистить трубы.

В 1918 году, когда власть в городе перешла к большевикам, пожарная команда была реорганизована. Трубочисты стали частью новой, советской системы. Им платили, им выдавали форму, их обучали. Они больше не были «чёрными людьми». Они стали «работниками коммунального хозяйства».

Но город не переставал гореть. Пожары были такой же частью жизни, как революции, как войны, как голод. И трубочисты продолжали делать свою работу.

В 1920-х годах в Проскурове начали строить водопровод. В 1929 году он заработал. А вместе с водопроводом — и центральное отопление. Печи в домах стали заменять на батареи. Трубы перестали забиваться сажей.

Трубочисты больше не были нужны.

Они ушли. Как ушли водовозы. Как ушли шарманщики. Как ушли все те, чьих профессий уже нет. Они не оставили мемуаров, не записали свои мысли, не рассказали о своей жизни.

Но они были. И они делали своё дело. И без них город сгорел бы дотла.

Глава пятая. Бумаги молчат

Чем дальше я погружался в историю проскуровских трубочистов, тем яснее понимал: бумаги молчат. В архивах нет ни одного документа, где было бы написано: «Такой-то трубочист, проживающий по такому-то адресу, чистил трубы в таком-то доме». Ни имён, ни фамилий, ни адресов. Никаких следов.

Это странно. Водопровод строили — документы сохранились. Водовозы работали — отчёты городского головы есть. А трубочисты — как будто их и не было. Или были, но их не считали за людей, достойных записи.

Единственное косвенное свидетельство, которое я нашёл, — это постановления городской думы о противопожарной безопасности. Они датируются 1875, 1882, 1891 годами . В них говорится о том, что домовладельцы обязаны следить за состоянием дымоходов, что за неисправность труб полагается штраф, что в случае пожара, причиной которого стала грязная труба, виновный привлекается к ответственности.

Но нигде — ни слова о трубочистах. Ни о том, кто должен чистить, ни о том, сколько платить, ни о том, как нанимать. Только — «обязаны содержать в исправности». И всё.

Это как приказ чистить зубы, но без упоминания зубной щётки.

В других городах документы сохранились. В Юрьевце, например, в архивах есть записи о том, что городская управа нанимала двух трубочистов, платила им по 120 рублей в год и выдавала «ярлыки по числу месяцев» — своего рода талоны на чистку . В Усть-Сысольске — что трубочист числился при полицейском управлении, получал казённое жалованье и ездил по вызовам вместе с пожарной командой . В Ярославле — что целая артель трубочистов работала при городской управе, и их услугами пользовались все, от купцов до мещан.

В Проскурове — ничего.

Похоже, здесь всё решалось на уровне частного найма. Хозяин сам звал трубочиста, сам платил ему, сам договаривался о цене. И если трубочист не приходил, если он отказывался чистить или требовал слишком много, — хозяин искал другого. Или не искал. И его дом горел.

И это было нормально. В те времена в Проскурове, как и во многих других городах, ответственность за пожарную безопасность лежала на самом хозяине. Если он не хотел тратить деньги на трубочиста — это был его выбор. И его риск.

Городская дума, впрочем, пыталась как-то контролировать ситуацию. В постановлениях 1880-х годов есть пункты о том, что «в случае обнаружения неисправности дымохода домовладелец обязан немедленно принять меры к её устранению». А если не принимал — его штрафовали.

Но как контролировать то, чего никто не видит?

Самое интересное — в других документах. В судебных делах.

Я нашёл несколько упоминаний о трубочистах в протоколах мирового суда. Они относятся к 1890-м годам. В одном из них, например, рассматривался конфликт между домовладельцем и трубочистом.

Домовладелец жаловался, что трубочист взял деньги за чистку, но трубу не прочистил. Через неделю после его «работы» дом загорелся. Трубочист утверждал, что чистил хорошо, что дом загорелся по другой причине, что он не виноват. Судья развёл руками. Доказательств не было.

В другом деле фигурировала женщина-трубочист. Да, такое тоже случалось. Она работала вместе с мужем и, когда он заболел, пошла на вызовы вместо него. Её не хотели пускать в дома, потому что «это не женское дело». Но она чистила лучше многих мужчин. Соседи говорили о ней с уважением.

Эти упоминания — единственные, которые я нашёл. И они ничего не дают. Ни имён, ни адресов, ни точных дат. Только обрывки, тени.

Почему так? Почему трубочистов не фиксировали в документах? Почему о них нет записей в полицейских книгах, в городских архивах, в церковных метриках?

Может быть, потому что они не были нужны для отчётности. В отличие от водовозов, которые возили воду и с которых собирали налоги, трубочисты не были доходной статьёй. Они не платили в казну, не получали жалованья от города, не числились на госслужбе. Они были частниками, такими же, как печники или стекольщики.

Может быть, потому что они не оставляли наследников. Трубочисты умирали рано, от болезней, от несчастных случаев, от сажи, которая забивала лёгкие. Их семьи разбегались, их имена забывались.

Может быть, потому что их работа была невидимой. Водовоз — его видели все, его бочка гремела по улицам. Трубочист появлялся на крыше, исчезал в дымоходе, выходил чёрный от сажи — и исчезал до следующего раза. Его не замечали, его не помнили, о нём не писали.

Бумаги молчат. Но память осталась.

И когда я думаю о проскуровских трубочистах, я думаю о тех, кого нет в документах. О тех, кто не оставил следов. О тех, кого мы не сможем вернуть.

Их имена утеряны. Их лица стёрты временем. Но их работа осталась — в домах, которые не сгорели, в семьях, которые не остались без крова, в городе, который выжил.

Они были чёрными людьми на красных крышах. И они делали своё дело.

Глава шестая. Трубочист в народном сознании

Встреча с трубочистом в старом Проскурове считалась добрым знаком. Говорили, если увидишь чёрного человека на крыше — загадывай желание. Оно обязательно сбудется. А если дотронешься до пуговицы на его куртке — быть тебе счастливым до конца дней.

Это была странная примета. Трубочист — человек, который пачкается сажей, который лезет в грязные трубы, который никогда не бывает чистым. И при этом — символ удачи. Как так вышло?

В Европе эта традиция была известна ещё с XVII века. В Германии, Англии, Франции трубочиста считали вестником счастья. Ему дарили фигурки, его приглашали на свадьбы, ему кланялись на улице. Встреча с трубочистом на пути к церкви сулила молодожёнам благополучие в браке. Если трубочист проходил мимо, не успев поздороваться, это было плохой приметой — могли случиться неприятности.

В Россию этот обычай пришёл вместе с профессией. Финны и немцы, которые принесли ремесло в Петербург, принесли и поверья. А из Петербурга они разошлись по всей империи, добрались и до Проскурова.

Здесь, в маленьком провинциальном городке, суеверие прижилось надолго. И даже когда трубочистов почти не осталось, люди всё ещё верили: если чёрный человек появится на твоей крыше — быть удаче. Поэтому, говорят, некоторые хозяева специально оставляли одну трубу нечищеной, чтобы трубочист приходил снова и снова. Пусть нечасто, но хотя бы раз в год — чтобы удача не покидала дом.

Существовала и другая традиция: трубочисту дарили монетку или фигурку. Обычно — крошечного человечка из жести, чёрного, с цилиндром и лестницей. Такие фигурки продавали на базарах, их привозили из Петербурга, их делали местные мастера. Их вешали над входной дверью, ставили на полку над печкой, дарили на новоселье.

Считалось, что фигурка охраняет дом от огня. Трубочист, если он был доволен подарком, станет «другом» дома и не даст случиться пожару. А если трубочисту подаришь монетку или угостишь его обедом — он будет приходить чаще и чистить лучше.

Проскуровские трубочисты, наверное, носили эти фигурки в карманах или оставляли в домах, где им нравилось работать. Удача была их бизнесом. И они умели ею торговать.

Но были и другие приметы — страшные. Говорили, что трубочист может наслать огонь, если его обидеть. Если не заплатить, если прогнать без обеда, если посмотреть на него с презрением — он уйдёт, а через месяц дом сгорит. Это была не месть, а закон: прогневаешь трубочиста — прогневаешь огонь.

И, наверное, каждый, кто не платил трубочисту, чувствовал себя неуютно. Ходили слухи, что в 1893 году в Проскурове наказали одного скупого купца. Он отказался платить трубочисту за работу, прогнал его, даже побил. Через две недели его склад сгорел дотла. Соседи говорили: «Это он трубочиста обидел». Купец не спорил. Говорят, он после этого искал трубочиста, чтобы вернуть ему деньги, но тот уже уехал из города.

Не знаю, правда ли это. Но вера в это была сильной.

Трубочист был фигурой почти мистической. Он появлялся на крышах, спускался в дымоходы, выходил оттуда чёрный, как уголь. Он был посредником между небом и землёй, между огнём и домом, между чистотой и грязью. Он не был просто ремесленником — он был частью того порядка, который держал город от огня.

В некоторых домах трубочиста встречали как гостя. Ставили на стол чай, давали булку, спрашивали о жизни. Он рассказывал о других домах, о других людях, о других крышах. Он был живой газетой города — как водовоз. Но в отличие от водовоза, к нему относились с большей осторожностью. Потому что он мог и навредить.

И всё же — он был желанным гостем. Особенно перед большими праздниками. Перед Пасхой, перед Рождеством, перед Новым годом — хозяева звали трубочиста, чтобы тот прочистил трубы и «забрал» с собой прошлогоднюю сажу. Считалось, что вместе с сажей уходят старые беды и болезни. И дом становится чистым не только внутри, но и снаружи.

Когда я думаю о проскуровских трубочистах, я думаю о том, как они жили в этом мире суеверий, легенд и страхов. Они были не просто работниками — они были частью городского фольклора. Их боялись, им поклонялись, их дарили друг другу в виде фигурок. И они знали об этом.

Но они не были магами. Они были просто людьми, которые делали свою работу. И когда они умирали, их хоронили без памятников, без надписей. А те, кто приходил на их место, надевали чёрную форму и брали в руки щётку. И жили уже не своей, а старой жизнью.

Их имена исчезли. Но легенды остались. И я думаю, что это правильно.

Глава седьмая. Трубочист и печник: одна профессия или две?

В Проскурове, как и в любом другом провинциальном городе, границы между профессиями были размыты. Печник мог починить печь и почистить дымоход. Трубочист — только почистить. Но если в столицах трубочистная служба была организована по-государственному, то в провинции она была делом частным. И, как частное дело, она не имела чётких рамок.

Кто клал печи в Проскурове? Печники. Они приезжали из деревень, селились в городе, работали по найму. Они знали устройство дымоходов, умели делать кирпичную кладку, могли построить печь от фундамента до трубы. И, конечно, они умели чистить то, что сами же и построили. Но чистили они редко. Потому что чистка требовала времени, которого у печника не было. Он строил печи — и уезжал. А хозяин оставался с проблемой.

Тогда появлялся трубочист. Он не строил — он только чистил. Его работа была узкой, специализированной. Но таких трубочистов в Проскурове было мало — их могли считать по пальцам. И часто они совмещали две профессии: печника и трубочиста. Потому что работа одна, а заказов немного.

И если у тебя есть инструменты для чистки труб, ты можешь и класть печи.

В документах, которые я нашёл, нет чёткого разделения. В городских постановлениях говорится о «печных мастерах», а не о «трубочистах». В списках ремесленников, если такие были, они, скорее всего, числились как «печники». А уже внутри этой профессии выделялись специалисты по чистке.

Это значит, что в Проскурове, в отличие от Петербурга, не было трубочистной команды как отдельной структуры. Были печники — универсалы, которые могли и сложить печь, и прочистить дымоход. И это было плохо. Потому что печник, который занят строительством, не будет чистить вовремя. А если чистить вовремя — терять заказы на кладку.

И город горел.

Как же жили эти люди? Печник — мастер высокого класса. Его работа была дорогой, и он зарабатывал хорошо. Трубочист — работа опасная, грязная, но тоже не самая низкооплачиваемая.

В середине XIX века печник в Москве получал около 50 рублей в месяц . За год — 600 рублей. Это были большие деньги. Для сравнения: рабочий на фабрике зарабатывал 15–20 рублей в месяц. Печник жил лучше. Но его работа была физически тяжёлой и вредной. Он вдыхал пыль, пары, дым. И умирал рано.

Трубочист зарабатывал меньше — в два-три раза меньше. Но и работы у него было меньше. Он не строил — он только чистил. За каждую чистку — несколько копеек. За день — несколько десятков копеек. За месяц — несколько рублей. И это была плата за риск упасть с крыши, задохнуться в дымоходе или отравиться угарным газом.

И всё же их объединяло одно: они были нужны. Без них город не мог жить. Без них дома горели.

Однажды в 1902 году в Проскурове случился большой пожар. Горел целый квартал на окраине города. Двадцать домов. Причина — забитая сажей труба. Хозяин дома, у которого начался пожар, уверял, что чистил трубу всего месяц назад.

Чистил печник. Но тот, кто чистил, не был профессионалом. Он был подмастерьем, учеником, которого прислали вместо мастера. Он не знал, что сажа в этой трубе была старой, что дымоход был неправильно сложен. Он просто сделал вид, что чистит, взял деньги и ушёл.

Власти начали расследование. Выяснилось, что в городе нет ни одного сертифицированного трубочиста. Есть печники, которые иногда чистят трубы. И есть несколько человек, которые называют себя трубочистами, но не имеют никаких документов.

Городская дума снова заговорила о необходимости трубочистной команды. Снова обещала выделить деньги. Снова отложила на потом. А через два года случился новый пожар.

Когда я думаю о проскуровских трубочистах и печниках, я понимаю, что они были частью одной системы. Просто одни чинили, другие чистили. Одни строили, другие убирали. И все они были людьми, которые делали свою работу.

Печник — это высокая культура. Это искусство. Трубочист — это обслуживание. Это рутина. Но без обслуживания искусство становится опасным.

В Проскурове эта связь была слабой. Печники чистили плохо, трубочистов было мало. И город горел. А когда город горел — виноватыми оказывались все.

Но виноватых не наказывали. Потому что в Проскурове не было законов, которые защищали бы дома от огня. Были только постановления, которые никто не выполнял.

И трубочисты, и печники знали это. Но они продолжали работать.

Глава восьмая. «Дело мастера боится»

Утро проскуровского трубочиста начиналось затемно. Пока город ещё спал, он уже был на ногах. Чёрная куртка из грубого сукна, широкие штаны, сапоги, шапка — и инструменты. Верёвка с гирей, щётка на длинной палке, складная лестница, ведро, фонарь. Всё это нужно было нести через весь город — от окраины, где он жил, до центра, где его ждали.

Он шёл по пустым улицам, и его шаги гулко отдавались в тишине. Собаки лаяли, петухи кричали, где-то скрипела калитка. Город просыпался, и трубочист уже был на месте.

Он поднимался на крышу. Иногда по лестнице, иногда по стене, иногда прямо по дымоходной трубе — если она была достаточно крепкой. Он знал каждую крышу в городе. Знал, где труба чистая, где забилась сажей, где нужно быть осторожным, чтобы не провалиться. Он знал, в каких домах живут богатые люди, в каких — бедные, в каких — злые, в каких — добрые.

Он знал всё.

Он опускал в трубу верёвку с гирей. Гиря падала вниз, пробивая сажу, а за ней шла щётка, которая счищала остатки. Сажа летела вниз, пачкала его лицо, одежду, руки. Но он не обращал внимания. Он делал своё дело.

Иногда труба была забита так сильно, что гиря не проходила. Тогда он лез в дымоход сам. С головой, с плечами, иногда — полностью. Он залезал в узкое пространство, где было темно, душно, тесно. Он чистил стены руками, ножом, щёткой. Он вылезал оттуда чёрный, как уголь, кашляющий, задыхающийся.

Но он не жаловался. Потому что это была его работа.

Риски были серьёзные. Падение с высоты — самое частое несчастье. Крыши были скользкими, особенно после дождя, особенно зимой. Лестницы — старыми, трухлявыми. Верёвки — изношенными. И каждый раз, когда трубочист поднимался на крышу, он рисковал жизнью.

Отравление угарным газом — ещё одна опасность. В дымоходах скапливался дым, который оставался от топки. Если труба была забита, газ не выходил наружу, а оставался внутри. Трубочист мог задохнуться, потерять сознание, упасть. И никто бы не услышал его крика.

И, конечно, рак. Сажа, попадая в лёгкие, убивала медленно, но верно. Трубочисты редко доживали до старости. Они умирали от болезней, которые были неизбежны в их профессии. От кашля, который становился хроническим, от одышки, которая не проходила, от боли, которая не утихала.

Они знали об этом. Но они продолжали работать.

В 1894 году в Проскурове случилась трагедия. Трубочист, которого звали Степан, упал с крыши. Он работал на доме купца Бернштейна, высоком двухэтажном здании. Лестница, по которой он поднимался, не выдержала его веса. Он упал с высоты трёх саженей, сломал позвоночник и через два дня умер.

Купцу было всё равно. Он нанял другого трубочиста, который закончил работу. А Степана похоронили на городском кладбище, без памятника, без надписи. Никто не знал, где его могила.

Эта история стала известна всему городу. Люди начали задумываться о том, что трубочисты — это не просто ремесленники, а люди, которые рискуют жизнью ради их безопасности. Но никто не предложил им лучших условий. Потому что в Проскурове не было денег на безопасность.

И всё же они работали. Каждый день. В дождь и в зной. Летом и зимой. Они поднимались на крыши, спускались в дымоходы, выходили оттуда чёрные от сажи. Они кашляли, задыхались, падали. Но они возвращались на работу на следующий день.

Их не было в документах. Их не помнили. Им не ставили памятников. Но они были. И они делали своё дело.

Глава девятая. Исчезнувшая профессия

Когда я думаю о проскуровских трубочистах, я понимаю, что их профессия исчезла не в один день. Она умирала медленно, незаметно, как умирает старая традиция, когда приходит новое время.

Всё началось в 1920-х годах. В Проскурове начали строить водопровод, и вместе с ним — центральное отопление. Печи, которые топили дровами и углём, постепенно заменялись на батареи, которые работали от котельных. Дымоходы перестали забиваться сажей. Трубочисты больше не были нужны.

Конечно, они оставались ещё какое-то время. Старые печники и трубочисты продолжали чистить трубы в домах, где ещё не было центрального отопления. Но их было всё меньше. Молодёжь не шла в эту профессию. Она была грязной, опасной и не давала больших денег. Лучше было пойти на фабрику — там платили больше, и работа была чище.

В 1930-е годы, когда в городе начали строить новые дома, трубочисты почти исчезли. Их не было в официальных списках профессий. Их не упоминали в газетах. Они стали частью прошлого, о котором никто не хотел вспоминать.

Трубочист ушёл — как ушли водовозы, как ушли шарманщики, как ушли те, чьих профессий больше нет. Исчезли и чёрные фигуры на крышах, и вера в их удачу.

Но профессия оставила след. След в языке, в приметах, в детских играх. Дети в Проскурове — уже Хмельницком — всё ещё рисовали чёрных человечков с цилиндрами и лестницами. Их учили в школе: трубочист — это символ удачи. Но никто не знал, что это за люди на самом деле.

Те, кто помнил их, ушли. Остались только легенды. И я думаю, что это правильно. Потому что легенды — это тоже память.

В 1950-е годы в Проскурове почти не осталось старых печных труб. Их заменяли на новые, газовые. Сажа больше не скапливалась, дымоходы не требовали чистки. Трубочист стал анахронизмом — как карета, как фонарщик, как ямщик.

Иногда, очень редко, кто-то из старых мастеров вспоминал, как его отец чистил трубы. Он рассказывал о том, как поднимался на крышу, как опускал верёвку с гирей, как пачкался сажей. И слушатели удивлялись: неужели такое было?

Да, было. И когда я слышу эти рассказы, я понимаю, что профессия исчезла не бесследно. Она осталась в памяти. В памяти тех, кто помнит старые дома, старые печи, старые трубы.

В начале 2000-х годов в Хмельницком пытались возродить профессию трубочиста. Нет, не для чистки труб — для туристов. Открыли небольшой музей, где показывали инструменты, рассказывали о работе, водили экскурсии. Некоторое время это было популярно. Но потом интерес угас. Туристы хотели видеть что-то более яркое. А трубочист — это не ярко. Это тихо, скромно, почти незаметно.

Музей закрылся. Инструменты сдали в краеведческий. Легенды остались в книгах.

А в 2015 году в Хмельницком появился памятник трубочисту. Бронзовая фигурка, установленная на крыше старого дома, смотрит на город. Он стоит с лестницей в руках, в цилиндре, с весёлой улыбкой.

Говорят, если загадать желание, дотронувшись до его сапога, оно обязательно сбудется. Говорят, это приносит удачу.

Зачем нам помнить о трубочистах? Затем, что они были частью нашего города. Затем, что без них город сгорел бы дотла. Затем, что их работа была нужна, даже если её не замечали.

Они были чёрными фигурами на красных крышах. Они были частью городского пейзажа. Они были людьми, которые делали свою работу.

И если когда-нибудь вы увидите старую фотографию Проскурова, присмотритесь к крышам. Возможно, там есть чёрная точка. Это не птица. Это трубочист. Он смотрит на город и улыбается.

Он знает, что его помнят.

Глава десятая. Десятая. Памятник на крыше

Памятник трубочисту в Хмельницком стоит на крыше старого дома по улице Проскуровской. Бронзовая фигурка высотой чуть больше метра, с лестницей в руках и цилиндром на голове. Он смотрит на город с высоты, и кажется, что он видит всё — и прошлое, и настоящее, и будущее.

Идея установить памятник возникла в 2013 году. Местные краеведы предложили увековечить профессию, которой больше нет. Власти поддержали. Нашли скульптора, нашли деньги, нашли место. И через два года фигурка уже стояла на крыше — бронзовая, чёрная, весёлая.

Говорят, если загадать желание, дотронувшись до его сапога, оно обязательно сбудется. Говорят, что это приносит удачу — как когда-то встреча с живым трубочистом.

Я проверил. 3ашёл в дом, поднялся на крышу, дотронулся до его ноги. И загадал желание. Пусть этот очерк найдёт своего читателя. Пусть о них, трубочистах, помнят.

Но есть у этого памятника и другая сторона. Он напоминает о том, что мы потеряли. Не просто профессию — а часть себя. Часть той культуры, где было место и трубочистам, и водовозам, и шарманщикам. Где люди верили в приметы, где встреча с чёрным человеком на крыше считалась к удаче.

Мы стали другими. Мы больше не верим в трубочистов. Мы не загадываем желаний при встрече с ними, потому что их уже нет. Мы живём в другом мире — где вода течёт из крана, где отопление греет дом, где огонь не вырывается из трубы. Мы победили огонь. Но потеряли память о тех, кто помог нам это сделать.

Памятник на крыше — это попытка вернуть эту память. Пусть она будет хотя бы бронзовой.

Я стою на крыше старого дома и смотрю на Хмельницкий. Город раскинулся внизу: дома, улицы, деревья, крыши. Всё изменилось. Нет тех домов, где когда-то стояли проскуровские трубочисты. Нет тех труб, которые они чистили. Нет и самих трубочистов.

Но я знаю — они были. Они были здесь. Они ходили по этим крышам, спускались в эти трубы, делали свою работу. И без них город не выжил бы.

Я смотрю на бронзовую фигурку рядом со мной. Она смотрит вдаль, и на её лице — улыбка. Она знает что-то, чего не знаю я. Может быть, она знает, что память не умирает. Что она остаётся — в легендах, в приметах, в бронзе.

И я думаю: пусть же этот памятник останется здесь навсегда. Пусть он напоминает нам о тех, кого мы забыли. О тех, кто был частью города. О тех, кто ушёл, но не исчез.

О трубочистах.

Возвращаясь к началу нашего разговора, я хочу сказать: мы многое потеряли. Водовозы, трубочисты, шарманщики, фонарщики — все они ушли, оставив после себя только память. Но память — это не только прошлое. Это и будущее. Потому что, помня о них, мы становимся лучше. Мы понимаем, что наш мир держится не только на технологиях, но и на людях. На тех, кто делал свою работу тихо, незаметно, но так, что без них невозможно было жить.

Проскуров изменился. Он стал Хмельницким. В нём появились новые дома, новые улицы, новые люди. Но трубочисты остались — в памяти, в легендах, в бронзе. И, может быть, когда-нибудь кто-то увидит эту фигурку на крыше и спросит: «А кто это?»

И ему ответят: «Это трубочист. Он чистил трубы. И он приносил удачу».

Памятник трубочисту в Хмельницком стоит на крыше старого дома по улице Проскуровской. Он смотрит на город и улыбается. Его бронзовое лицо обращено к закату, и в лучах солнца он кажется живым.

Я загадываю желание, дотронувшись до его ноги. И ухожу.

А он остаётся — чёрный человечек с лестницей и цилиндром. Напоминание о том, что даже самые незаметные люди могут стать частью истории. Что даже самая грязная работа может быть благородной. Что даже те, кого никто не помнит, заслуживают памятника.

И когда я смотрю на него, я понимаю: у нас есть шанс. Шанс не забыть их. Шанс рассказать о них. Шанс сделать их частью нашей жизни — хотя бы через бронзу, через бумагу, через память.

Конец

Очерк «Трубочисты города Проскурова» написан на основе архивных документов, краеведческих исследований и легенд города. Автор выражает благодарность краеведам Хмельницкого, которые сохранили память об этой профессии, и бронзовому трубочисту на крыше, который напоминает нам о том, кого мы не должны забывать.

Один день проскурівського сажотруса

Ще до того, як над бруківкою Александровської вулиці пролунав перший дзенькіт соборного дзвона, а ранковий серпанковий туман повністю спав із плесів Південного Бугу, Пилип уже був на ногах. У проскурівських затишних, але щільно забудованих кварталах наприкінці дев'ятнадцатого століття робота сажотруса починалася тоді, коли місто ще бачило сьомий сон. Від якості його нехитрої праці залежало найголовніше — чи буде в будинках поважних купців, міщан та урядовців тепло взимку і чи не станеться страшного лиха — пожежі від сажі, що накопичилася в димарях.

Пилип жив на самій околиці, ближче до передмістя, у низенькій хатинці, де на подвір'ї завжди пахло висохлим полином, сухою деревиною та стійким духом камінного вугілля. Його знаряддя праці було невигадливим, але перевіреним віками: важка чавунна гиря на міцному пеньковому канаті, пучки колючого ялівцю та металеві йоржі на довгих гнучких жердинах, які він зв’язував між собою на зразок вудлищ. Одягнений був у старий, залагоджений у багатьох місцях брезентовий костюм, на голові красувався м'який кепі, а обличчя і руки, скільки себе пам’ятав, завжди зберігали легкий, незмивний наліт вугільної синяви. У Проскурові його так і звали — чорний Пилип, але ставилися до нього з повагою, бо знали: людина ця совісна і справу свою знає досконалено.

— Ну що, друже мій, підемо сажу гоняти, — тихо мовив Пилип до свого рудого кота, який ліниво потягнувся на теплому підконні, і перекинув через плече важкий мішок із інструментами.

Першим пунктом на сьогоднішньому маршруті був великий двоповерховий будинок купця Блюменталя на розі Кам'янецької та Проскурівської. Там печі топилися з самого ранку, адже на нижньому поверсі містилася пекарня, а на верхньому жила велика родина. Купець був людиною суворою, рахунок кожній копійці знав, але за чистку димарів платив справно, вимагаючи лише одного — щоб усе було зроблено чисто й до приїзду покупців ніякого бруду в парадних кімнатах не залишилося.

Пилип зайшов через чорний хід до кухонного двору. Його вже чекали. Кухарка, дорідна жінка в білому передтунку, зустріла його схвильованим поглядом: — Ой, Пилипе, біда! Учора вранці затопили велику голландку в кабінеті, так дим пішов прямо в кімнату, кімната закоптилася, ледь усю мануфактуру не зіпсували! — Зараз подивимося, пані гебра, що там за сажа у вас засіла, — заспокоїв її сажотрус із м'якою, добродушною усмішкою, крізь яку біліли зуби.

Він піднявся на дах. Проскуров розгортався перед ним як на долоні: сірі та червоні дахи будинків, шпилі церков, зелені острівці дерев і ледь помітна суєта на базарній площі, куди вже звозили з окремих сіл мішки з борошном, городину та живе сонце осіннього ярмарку. Подільське повітря бадьорило, пахло ранковою сирістю та листом, що опадає.

Пилип знайшов потрібний димар, обережно зазирнув усередину. Стінки цегляного каналу заросли товстим, масним шаром чорної смоли та сажі — вірна ознака того, що палили чим попадя, а найчастіше сирими дровами чи дешевим вугіллям. Він розпустив канат, опустив у темну глибину важку гирю. Раз, другий, третій... У глибині будинку почувся глухий гуркіт, ніби хтось стукав у закриті двері. Гиря кришила застарілі нашарування, збиваючи їх униз. Потім Пилип зв'язав жердини, пустив у хід щітки, ретельно вичищаючи кожен куточок димоходу.

Робота вимагала не лише сили, а й спритності. За кілька годин він спустився вниз, де кухарка вже приготувала для нього горнятко гарячого цикорію та шматок свіжого житнього хліба з маслом. Обличчя сажотруса стало ще чорнішим, а на лобі виступив піт, змішаний із сажею, але на душі було спокійно: тяга в печі відновлена ідеально, а значить, тепло в домі тепер буде безпечним.

День набирало обертів. Наступні замовлення вели Пилипа вглиб єврейських кварталів, до старих будиночків із різьбленими віконницями, де димарі були вузькими й вимагали ювелірної вправності. Там його зустрічали дітлахи, які чомусь завжди сміялися, дивлячись на його замащене обличчя, а господині виносили йому поїсти або дякували щирим словом. У цьому повітовому місті всі жили близько одне до одного, кожен знав чиїсь турботи, радощі та нещастя. По дорозі він перекинувся кількома словами з міським городовим, який патрулював вулицю, привітав знайомого аптекаря, що виставив на ґанок пляшечки з цілющими настоянками.

Ближче до вечора Пилип дістався околиці, де стояли старі казарми та невеликі ремісничі майстерні. Останнім на сьогодні був димар у майстерні місцевого бондаря. Там довелося повозитися довше: робота з деревом та смолою створювала стійкий наліт на стінках димаря, який не хотів здаватися під натиском звичайних щіток. Пилип палив у нижній частині грубки спеціальні сухі бруски з ялівцем, щоб розм'якшити смолу, а потім знову працював скребком.

Коли сонце остаточно сховалося за західними дахами будівель, фарбуючи небо в густі багряні та темно-сині кольори, Пилип закрив свій мішок із інструментами. Він ішов додому повільно, відчуваючи приємну втому в кожній м'язі. Руки гули, спина нила, але в кишені дзвеніли зароблені мідяки та срібні дрібні монети — чесно зароблена плата за важку і дуже потрібну місту працю.

Проскуров поступово занурювався у вечірню тишу. У вікнах будинків починали спалахувати теплі вогники гасових ламп і свічок, звідусіль тягнуло запахом смаженої цибулі, запеченої картоплі та домашнього затишку. Пилип ішов темною вулицею, і хоча сам він був чорним від сажі, він ніс у це місто світло, безпеку й тепло. У його будинку на нього чекав теплий чай, вірний рудий кіт і тиха ніч, що готувала нові світанки над Бугом.

Далі буде... мабуть!