Трубочист поневоле

Глава первая, которая полна неизвестности

— Тёплое вино, грелки, любовь и забота — это всё, что я могу порекомендовать вам, — ворвался в темноту брезгливый старческий голос.

Мальчик открыл глаза, заморгал. Жёлтый потолок с осыпающейся штукатуркой весь в паутине трещин. Пляшущие тени.

— Спасибо, сэр! — До чего же неприятен этот хнычущий голос. — Как нам благодарить вас, сэр? Мы ежедневно будем возносить молитвы о вашем…

— Пустое. Десять шиллингов.

— Десять… Ох… Мы люди небогатые, сэр… Может договоримся на восьми?

Он скосил глаза и увидел крошечную бедную комнатку. Полный важный господин в сюртуке и пенсне, видимо, был доктором. А вот рядом с ним… Что это за мерзкий горбатый субъект, похожий на паука? Непонятно.

— Вам жаль отдать за спасение сына десять шиллингов? – презрительно оттопырил губу доктор и встал, отряхиваясь.

— Мы люди бедные, — заканючил «паук».

— В таком случае, вам не стоит обращаться к докторам. Каждый должен жить по средствам, — назидательно заметил господин в пенсне. – Но раз уж вы обратились, с вас десять шиллингов и не пенсом меньше.

«Паук» вздохнул, вытащил из кармана грязную тряпицу, отошел к колченогому столу, повернувшись спиной к доктору и загородив лампу. «Считает деньги», — догадался мальчик и попытался приподняться.

Доктор обернулся, искривил бровь.

— Г-м, — издал носовой звук, вытащил платок и прочистил нос, – лежите, молодой человек, лежите. Вам нужен абсолютный покой.

— Где я? – прошептал больной и вздрогнул от звука своего голоса: чужого, жалкого.

— Джонни, мальчик! – всплеснул руками старик. – Ты дома, сынок. Ты среди семьи.

Джонни? Это… это к нему обратились? Он оглянулся. Да, больше не к кому: их было трое в комнате.

— Дома? А… кто вы?

— Ты не помнишь своего папеньку, малыш? Но как же так…

— Вы… — мальчик закашлялся от ужаса. Отец? Вот это жалкое существо – его отец? Не может быть! Нет, пожалуйста! Не надо. Только не это!

— Полная или частичная амнезия, — удовлетворённо произнёс доктор, – при такой травме головы – неудивительно. — Далее последовала латынь, из которой больной понял, что у него возможен ушиб мозга. – Что ж. Повторюсь: полный покой, уход и тёплое вино. Желательно, бордо. В крайнем случае, прованское. Ни в коем случае, не анжу — у него слишком много кислоты.

— Б-бордо? – испуганно пролепетал старик, и мальчику даже стало его жаль. – Но, Боже милостивый, откуда мне его взять?!

— А это уже не моё дело, — пожал плечами господин, забрал свои десять шиллингов, затем брезгливо вытер руки в перчатках о платок. – Всего доброго.

— Доктор, подождите! – возопил старикашка: — А память-то… Память вернётся к нему?

Доктор обернулся. Он уже успел открыть дверь и остановился на самом пороге. Пожал плечами:

— Сие мне неведомо. Если Бог будет милостив.

И вышел.

Старик потер сухонькие ручки, покосился на того, кого назвал сыном. Джонни заморгал. Странная тоска охватила его. Неужели это его жизнь, его дом, его отец? Странно, но в кривых стенах, в пожелтевших, сморщившихся обоях, в грязном крохотном окошке, в рассохшемся от времени полу, словом, во всей этой убогой обстановке он не ощущал ничего ни привычного, ни родного. Сам вид того, кто называл себе его отцом, был отвратителен мальчику.

— Вы мой отец? – хрипло спросил, ни на что не надеясь.

И неожидания его сбылись. Старик стал что-то лопотать визгливым голосом, многоречивое и пафосное, захлебываясь в сладкой патоке слов.

Джонни откинулся на тощую подушку без наволочки. Итак, его зовут Джоном, у него есть отец, мать, а еще вроде брат и две сестры. Кошмар. Он ничего не помнил, и всё тут было ему чужим. Даже собственное имя. «Джонни». Он попробовал имя на вкус, прошептал его почти беззвучно. Но имя не налезало, холодное и равнодушное. Что может быть хуже?

Со всем этим предстояло как-то жить дальше.

Глава вторая, в которой герой обнаруживает загадочный дневник

— В прошлом функция либерализма заключалась в том, чтобы ограничить власть королей. Роль настоящего либерализма в будущем, полагаю, — сказал он, аккуратно снял шерстинку Свитлипса с галстука, мило улыбнулся и продолжил: — полагаю, будет заключаться в том, чтобы ограничить власть парламентов.

Он стоял, изящно прислонившись к увитой плющом шпалере и снисходительно улыбался восхищённому взгляду Иви. Золотистые блики солнца рисовали причудливые кружевные тени на её бледненьком личике под чепцом.

— Мон шер ами, — прошептала девочка, закашлялась и прижала к губам вышитый платок. Совладала с приступом: — ты говоришь такие мудрые слова…

— Джон! – рявкнуло над ухом, и осколки сна разлетелись в дребезги. – Мерзкий мальчишка, ты намерен спать до третьих петухов?

Мальчик открыл глаза. Всё та же убогая комната, темнота за окном, да и в самом помещении тоже было темно. Чадящая масляная лампа в руках побагровевшей от гнева высокой полной женщины почти не рассеивала окружающий мрак. Впрочем, отсутствие света скрывало въевшуюся грязь.

— Но, мэм, — прошептал он, — доктор сказал, что мне нужно лежать…

— Доктор сказал! Мало ли чего наврал чёрт в котелке. Доктора – причуда богачей, а бедняков лечит работа. Ну-ка, живо поднимайся. Отец за тебя отдал целых десять шиллингов, давай, отрабатывай!

— Но, мэм, я действительно плохо…

— Мэм? Мэм?! Ах ты засранец! Родную матушку мэмой назвал, паршивец! – заорала она, но мальчику послышалась в её истеричных криках какая-то фальшь. Тем не менее он встал с кровати, ощущая головокружение и противную слабость в ногах и желудке.

Женщина резко успокоилась. Обтерла мясистые руки о засаленный передник.

— Чтобы вернуть потраченные на тебя деньги, мы сдадим комнату Стэси постояльцам. Так что иди наверх и приведи её в порядок. Собери все вещи и сожги на заднем дворе, вымой окна и пол. Давай, пошевеливайся, олух.

— Но ведь я ещё не завтракал…

— Завтрак? – она аж задохнулась от гнева и с минуту смотрела на него выпученными глазами. – Завтрак? А ну-ка, мистер, живо дуй наверх, пока я тебя не отходила поганой метлой!

* * *

Неизвестная мальчику Стэси жила в крошечной комнатке под самой крышей. Чердак вмещал в себя бельевой шкаф, кровать, стол и табурет под ним. Последний, впрочем, не имел двух ног из трёх и сиротливо покоился на стёганном покрывале. Тут всё было затянуто паутиной, с которой серыми хлопьями свисала пыль. Мальчик сел на кровать и задумался.

Если он потерял память, если он действительно Джонни, сын этих малосимпатичных личностей, то отчего ему приснился такой странный сон? Или это просто причудливая фантазия бедняка, наделённого воображением? Допустим, тогда что это за имена: Свитлипс, Иви? Причем, он наверняка знал, что Свитлипс – забавная болонка. И кто такой Спенсер? Это имя не прозвучало во сне, но отчего-то мальчику казалось, что неизвестный господин всё-таки присутствовал в видении.

«Ты говоришь такие мудрые слова…» — вспомнилось ему окончание сна. Он был готов поклясться: когда миссис «матушка» перебила на этом месте девочку из сновидения, Иви называла его по имени. Другому имени, не Джонни. Но рёв мегеры заглушил слабый шёпот.

Мальчик вздохнул. Встал, потянул покрывало и зачихал от поднявшейся столбом пыли. Из-под рваной тряпки выпал помятый блокнот. Он машинально поднял и открыл его.

«… не более, чем сон, но сон этот реальнее самой жизни…» — бросились ему в глаза слова, написанные старательным подчерком аккуратной девочки. Заинтригованный, он сел на кровать, перелистнул страницы в начало дневника и стал читать, надеясь, что неизвестная ему Стэси, бросившая записи, не обидится на гостя за нескромность. Начала, собственно говоря, не было — на месте нескольких вырванных страниц торчали клочки корешков.

* * *

… я так смеялась. А он взял меня за руки и сказал: «Какие они холодные» — «Поверь, это не самое главное, Вилли» — ответила я. Мы шли по берегу Темзы, и он иногда касался моей руки. Счастье.

27.07.1839

Он купил мне петушка на палочке. Как ребёнку. Сказал, что я для него всегда буду малышкой. Мне пришлось отвернуться, чтобы скрыть румянец. Странный. Нашёл ребёнка! Слышала бы его матушка! Вот бы удивилась она, узнав, что кто-то считает безнадёжную старую деву ребёнком. Что бы она сказала?

03.08.1839

«Матушка хочет, чтобы я шла судомойкой. Говорит, что пора деньги зарабатывать. Нам, наверное, придётся реже встречаться» — сказала я. Он взял мою ладонь, бережно коснулся пальцев. «Стэси… Странно работать посудомойкой человеку, получившему образование. У нас в журнале не хватает наборщика текстов. Пойдёшь? Зарплата, правда, не высока» — «А можно?» — прошептала я. И он сказал, что да.

Нет меня счастливее. Я не знаю, получится ли, но… Ох, как бьётся сердце.

04.08. 1839

«Ты с ума сошла? — закричала на меня матушка, едва я вымолвила про наборщицу. – Безмозглая идиотка! Ты возомнила себя леди? Да, твой дядя, такой же идиот мечтательный как и ты, научил тебя грамоте, и что? Пара глупых книжек сделала тебя леди? Очнись! Жить надо здесь. Смирись с тем, кто ты есть и не прыгай выше головы»

10.08. 1839

Он долго молчал, и я уже думала, что он обиделся. И начала злиться, потому что я не люблю, когда на меня обижаются. Я терпеть этого не могу! Но тут он развернул меня лицом к себе, заглянул в глаза и тихо спросил: «Стэси, ты выйдешь за меня замуж?» — «Но… Вилли, ты же знаешь, что я обручена другому», — испугалась я. «Но ты же не любишь его, — мягко возразил он, – а он не любит тебя» — «Я… я не знаю… Наверное, люблю… — пробормотала я: — любовь же разная бывает. Наша — вот такая… И потом, я уже пыталась сказать ему, что не хочу выходить за него замуж, но он меня не слушает. И батюшка…» — «Ты же понимаешь, что ты сама себя обманываешь? Стэси, это твоя жизнь, только твоя. Только ты можешь решить хочешь ли ты выходить замуж и за кого хочешь» — «Но ты ведь тоже… меня не любишь?» — «Я тебя уважаю, — возразил он, — ты мне дорога. Я чувствую, что ты – мой родной человек. Да и ты это чувствуешь, Стэси. У нас есть шанс полюбить друг друга, а у вас с ним – нет. Вы друг другу чужие» – «Но матушка…» — «Решать тебе».

17.08. 1839

«За кого? Ты с ума сошла? Стэси, да он нищий, он старый. У него нет за душой ни полпенса!» — «Но я тоже не богата, и у меня тоже нет за душой ни… И я стара, мам! Ты сам мне об этом говоришь!» — «И глупа, Стэси. Поэтому слушай свою мать. Мать никогда не ошибается!»

* * *

Несколько страниц было выдрано. Одна была залита чернилами и, похоже, нарочно. Следующая запись датировалась аж ноябрям. Какого года?

«Я вышла замуж. В храме было немного народу. Я перестала быть старой девой, но – зачем? Как же безнадёжна жизнь, как тошно и гадко. Но могла ли я иначе? Могла ли ослушаться матушки, могла ли стать… смешно сказать… наборщицей текста? Могла ли сама решать с кем связать свою судьбу? Он считал, что да. Но, видно, не судьба. Судомойщица не станет леди. Это утопия»

— Мерзавец, расселся! Нет, ну вы видели? Я послала его убираться, а он отдыхает! Ничего не убрал, вещи не собрал!

Мальчик поспешно сунул найденную тетрадь под подушку и вскочил. В дверях стояла матушка, мечущая громы и молнии. Из-под локтя её выглядывала лысая голова батюшки. Разъяренная женщина схватила провинившегося мальчишку, тряхнула и отвесила ему звучную оплеуху.

— Стэси, Стэси, ты что? – закудахтал старикашка, — ты убьёшь его!

Стэси?

Глава третья, в которой мы знакомимся с принцем, а Джонни встречается с чудовищем

Они сидели на крыше и ели хлеб с луком, глядя на спешащих по улицам людей. Оставалось прочистить ещё пять труб, но хозяин разрешил мальчуганам поесть.

Джонни томился. Узкие трубы, полные копоти и пыли, сами по себе были кошмаром, но оказалось, что мальчик страдал клаустрофобией, и это ухудшало его положение. Причём фобия его ещё усилилась, когда он, в первый раз прочистив трубу, испугался лезть вверх по узким трубам, а хозяева подожгли сено в камине, чтобы поторопить его, и Джонни чуть не задохнулся от дыма.

— Ничо, — сказал одиннадцатилетний рыжий Билли, — привыкнешь.

— Я не отсюда, это всё обман. Я родился в другой семье, я это чувствую. Мне снился сад, и я разговаривал с девочкой в нарядной одежде…

Билли обернулся, взгляд серых глазок зажёгся.

— И я, – зашептал он горячо, — я знаю, шо на самом деле я – прынц, меня просто украли, во. Мне тоже снятся сны, и я там ем от пуза, и там ишо маманька и ейный папахен – король.

— Эй, вы там, — закричал трубочист, — пошевеливайтесь, а то солнце скоро прикроет лавочку.

Билли вскочил, вытер чумазой рукой рот:

— Щаз, щаз, — пробасил пискляво, — ужо иду.

Джонни вздрогнул. Снова лезть в трубы! Он посмотрел вниз. Внизу был чей-то уютный садик с резедой. Лежать там будет одно удовольствие. Всяко лучше, чем изо дня в день ползать в темноте по трубам. Закрыл глаза, перекрестился, прошептав краткую молитву, поднял глаза к небу и в самый последний момент вдруг увидел надпись на противоположной крыше: «Ты не один» - было написано белой, полустертой дождями краской.

Выдохнул. Нет, я не сдамся так просто. Actam rem agere. *

***

Он лез, лез в узкую трубу. Задыхался от отсутствия воздуха, дрожал всем телом. Чувствовал, что нечто жуткое ползёт за ним. Ползёт неспешно, понимая, что далеко добыча не уйдёт. Сердце колотилось, он обливался потом. Хотелось плакать, но не было времени на плач. Он видел впереди красноватый свет – должно быть зажгли камин. Но это ничего, это не страшно, обожжёт, конечно. Ладно, потерпит. Может тварь испугается огня? Он попытался ускориться, но ноги с трудом находили опору.

— Вставай, бездельник!

Какое счастье! Чудовище ему только снится! Мальчик открыл глаза, радуясь Стэси, как никогда не радовался ей в жизни. В этот момент её неуклюжая полная фигура, дряблые щёки и злобно сверкающие глаза были самым желанным видением на свете.

— Ст… матушка! Я сейчас всё сделаю, — вскричал он, поспешно вскакивая с кровати. Вздёрнул грязное покрывало, случайно глянул в окно и замер.

За окном расстилалась привычная тьма. В ней плясал огонёк масляной лампы, которую Стэси держала в правой руке, и на стекле, будто в зеркале, отражалась вся каморка.

— Мож-ж-жешь не торопитьс-с-ся-а, — шипела женщина. Из её боков вырастали мохнатые лапы, лицо вытягивалось в морду.

Джонни истошно завопил и сел на постели, обливаясь холодным потом. Сон. И это тоже – сон.

— Чего развопился? – прошептала сонная Бэт: – Ночь на дворе.

Мальчик огляделся. Рядом храпел Том. Он был слишком росл и толст, весь в матушку, поэтому работал не у трубочиста, а на чулочной фабрике. Бэт и Бэс сопели в стороне. В этот раз одеяло смогла перетянуть на себя Бэс, а Бэт, скрючившись, жалась к единственному источнику тепла – сестре. Девочкам оставалось спать не более часа. Затем бежать на рынок по тихим вонючим улочкам, торговаться до хрипоты горла, выклянчивая у торговок свежие пучки кресс-салата, а потом продавать их, целый день бегая по улицам и крича «Крес! Пол-пенса четыре пучка!». Но лучше такая работа, чем лазать по трубам, рискуя сломать себе шею. К тому же Джонни боялся темноты, высоты и замкнутого пространства.

Он встал, тяжело дыша. Захотелось чаю. Со сливками. Но в этом доме не было чая. Сливок тоже не было. Здесь и хлебом-то было не наесться вдоволь. И было душно, так душно, как бывает в каминной трубе. Лучше уж выйти на улицу, там холодно, но хотя бы есть воздух.

Мальчик аккуратно надел шерстяные носки, деревянные башмаки взял в руки, завернулся в старую куртку Тома и направился мимо спящих к выходу. Скрипнула дверь.

Улица была окутана густым туманом. Где-то завывал пёс на цепи, но туман искажал звук и казалось, что вой доносится из преисподней. Джонни поёжился. Наверху истошно завопила кошка, что-то грохнуло.

— Напрас-сно ты бегаеш-шь, мальчик, — донеслось до него насмешливое шипенье из сточной канавы. – От меня не убеж-жишь-шь…

Ему хотелось кричать — но голос пропал, бежать — но ноги будто примёрзли к земле. Оно приближалось.

— Джонни, Джонни, вставай. А то матушка будет ругаться.

Ещё никогда он не был так счастлив слышать тоненький голосок Бэт! Она стояла над ним в ночной рубашке и тормошила его двумя руками. Лунный свет озарял тощее бледное личико.

За окном занималось утро.

Примечание:

Actam rem agere — Делать до конца (лат)

Глава четвёртая, в которой мы слышим голос Харродса

— Ну, мальчики, — довольно потёр руки Энтони Оллсоп, трубочист, — выгодное дельце, скажу я вам. Прекраснейший день! Лучший день за последние годы.

Джонни и Билл подозрительно посмотрели на него. Им совсем не понравилось начало речи хозяина. Как говорится: сэру – пятак, слуге — тумак. И Энтони не разочаровал их. Возбуждённо хрустя длинными пальцам и шагая вперёд-назад походкой кузнечика, мистер Оллсоп продолжал:

— Давеча Боттерил грохнулся с крыши и до сих пор валяется на постели. А я всегда говорил: «дерьмовый у тебя крепёж, Боб». Потому как трубочист в третьем поколении жалок, шо твой котёнок. Другое дело – Оллсопы! Мой прадед, помяни Господь его душу, учился чистить каналы у своего прадеда, а тот – у отца свово деда. Наш род восходит к временам Карла Отрубленноголового, да благословит его Бог! Послушался бы меня, и кости бы целы остались, но нет — ему ж виднее!

Билли вытащил хлеб и стал жевать потихоньку, слизывая крошки с губ и преданно глядя на хозяина. Джонни вздохнул: видимо, работы прибавится. Он даже не улыбнулся речи Оллсопп, согласно которой королю отрубили голову потому, что монарх не послушался трубочиста.

— Так вот чё говорю: Боттерил пал, а Кросби подхватил лихоманку. Так что, мальчики, честь чистить трубы Харродса — наша. А уж мы-то постараемся начистить их до блеска, чтобы едва поднести огонь к дровам уже – хрых – костёр полыхал в камине. Хоть оближите эти чёртовы трубы, но хозяева отдадут эту работу в наш кошт! Или я не Оллсоп!

Билли раскрыл рот, с ужасом глядя на мистера Энтони.

— Я… я совс-сем забыл, – хрипло прошептал он, — у м-меня б-бабушка захворала. Ужо так захворала, и мне никак…

— Чушь. Твоя бабка просто отжила своё. Ей пора перестать коптить небо и пора уступить коптилку молодым. Завтра утром выступаем на Гайд-парк.

— Билли, что с тобой? – тихо спросил Джонни, когда они возвращались домой: — Чем трубы Харродса отличаются от других?

— Ты чё? Правда? Никогда не слыхал о Карроле-трубочисте? Да шоб мне лопнуть, если я пойду драить трубы Харродса!

Джонни, конечно, стало любопытно, и он потребовал рассказать ему эту историю. Билли сплюнул три раза через плечо, скрестил пальцы и начал:

— Каррол был таким же трубочонком, как я и ты. Он жил вдвоём с бедной матушкой, и оба никогда не могли набить брюхи досыта — хозяин его был жадной сволочью. Когда другие трубочисты верталися с работы, Каррол с мастером даже не начинал собирать вещички, а кончали они тока затемно. И вот однажды, в проклятый день он чистил трубы универмага Харродс. Каррол работал со всем усердием и почтением и вдруг услышал голос: «Мальчик, не чисть нас. Мы покрыты золотой пылью, и всякий, кто счищает с нас энту пыль – проклят».

— Это трубы говорили? – изумился Джонни.

— Не перебивай, а?! Не, энто был лепрекон. Лепреконы всегда живут там, где золотом намазано. Каррол испужался и тотчас вылез. Он сказал хозяину, но тот лишь понадсмехался над ним. Им оставалося поочистить три трубы, и славная выручка уже, почитай, лежала в ихнем кармане. Пришлось Карролу сызнова лезть в трубу. «Мальчик, не чисть нас, мы покрыты золотой пылью, — повторил голос, — плохо тебе будет, ежели не послушаешь».

Каррол вылез, и плакал, и умолял хозяина не трогать золотые трубы Харродса. Но тот затоптал ногами и велел лезть и не маяться дурью. Оставалось всего две трубы, и выручка уже, почитай, была в евоном кармане. Карролу пришлось залазить в следующую. «Мальчик, мальчик, — зашептали трубы, — напрасно ты не слушаешь нас. Уходи пока цел. Мы покрыты золотой пылью – нас нельзя тревожить»

Джонни передернул плечами, почувствовав озноб. Ему захотелось сплюнуть через плечо, но рациональная часть его отвергала суеверия.

— Он пал в ноги хозяину и молил его, заклиная Христом и Пречистой Девой, но хозяин велел не дурить: последняя труба, и они будут богачи. В слезах полез Каррол в четвёртую трубу. «Ты не послушал нас, мальчик, — прошептал голос, — очень жаль». Золотое облако отделилося от стен, бросилося на Каррола и задушило его, — свистящим шёпотом закончил Билли.

— Трубы не могут разговаривать, — прошептал Джонни, зажмурившись, — да и откуда золоту взяться в трубах?

— Замолчи! – испуганно вскричал Билли. Он ещё раз сплюнул и для верности почесал левой ногой правую: — Не гневи Бога, дурак! Энту историю мне рассказал Билли, который Коллингвуд, и который упал ентой осенью с крыши. А покойники не врут. А ещё он сказал, шо призрак Каррола всё ишо ходит по крышам Харродса, свистит в трубы, пугая богатеньких, шо пришли за покупками. Карролу было всего осемь лет, он страшно завидует тем, кто старше ево. Покойник-то, вишь, не успел повидать жизню, а потому всякого, кого завидит, душит. Знаешь, скока на ентих трубах нашего брата поубивался? – мрачно спросил Билли и сплюнул: - Вот тебе и не могут.

* * *

Утром Билли действительно не пришёл, и для Джонни этот факт стал большим доказательством правдивости истории, чем если бы разверзлись небеса и явился ангел. Оллсоп ругался, как моряк, грозился содрать последнюю шкуру с лоботряса, но сделать ничего не мог, и пришлось им выступать вдвоем.

Королевский Гайд-парк произвёл на мальчика странное впечатление. Он почувствовал себя Адамом у Эдемских врат. Было раннее утро, а потому богатых прохожих они не встретили, но Джонни постоянно оборачивался: ему казалось, будто позади стучат колеса какого-нибудь лакированного фаэтона и звенит девичий смех. Юный трубочист был так рассеян, что споткнулся и упал, едва не расплющив нос о землю.

— Вот ведь неуклюжий, — добродушно хмыкнул хозяин, а Джонни замер, не в силах поверить глазам: прямо перед его лицом лежал маленький светлый камушек с дырочкой. Мальчик схватил талисман и поспешно поднялся. Сердце забилось пойманной птичкой. «Куриный камень защищает от сглаза», – вдруг вспомнились ему чьи-то слова. Он не помнил откуда их знал.

Трубы универмага Харродс на первый взгляд ничем не отличались от других труб, но Джонни потряхивало больше обычного. Деваться, однако, было некуда, пришлось лезть…

Солнце начинало клониться к закату, и мальчик под защитой куриного камня уже почти осмелел, как вдруг, в очередной трубе на него потянуло холодом.

— Мальчик долж-жен умереть, слыш-ш-шал? – зашелестел голос из кошмара.

Джонни задрожал, сунул руку в карман и… Куриный камень пропал! Должно быть, вывалился из небольшой дырки. Обливаясь холодным потом, юный трубочист остолбенел, не в силах шелохнуться.

— Мальчик не долж-ж-жен жить.

Глава пятая, в которой появляется Амабель

В Гайд-парке ночью выпала обильная роса, и Джонни совсем замёрз. Голодный, напуганный и дрожащий он прятался под аркой изящного моста над озером Серпантин. Джонни подобрал ноги, укутался в большую, не по размеру, куртку старшего брата, но его всё равно знобило. «Мальчик не долж-жен ж-жить» — слышалось ему из прибрежных кустов. И он не знал, чего боится больше: того ли, что его обнаружат полицейские и посадят в тюрьму как бродяжку, или того, что голос Харродса, который он слышал в трубе, голос из ночных кошмаров, обретёт плоть.

Джонни сбежал от трубочиста. Он не знал, куда ему деваться дальше, но не жалел о побеге. Там, над камином универмага Харродс, он услышал не только зловещий голос. Раз за разом Джонни вспоминал подслушанный диалог.

— Но, сэр, — робкий, дрожащий и такой… знакомый голос отвечал духу: — мальчик всё забыл. Он считает себя нашим сыном, и Стэси… как я объясню Стэси, если мальчик умрёт?

— Где сейчас мальчишка? — шипел дух.

— Я отдал его Оллсопу, трубочисту… Он не должен есть хлеб даром, сэр. Все мои дети работают…

— Даром?! Тебе мало тех денег, которых я заплатил тебе?! Впрочем… Так даже лучше. Тем проще ему будет упасть с крыши.

— Но, сэр, я не подписывался на убийство! Вы мне не за то платили деньги, и я…

— Всё изменилос-сь. Заплачу втрое больше, как только мальчишка будет мёртв, — оборвал голос презрительно.

Тогда Джонни замер, слушая стук своего сердца. Откажет или согласится? На кону стояла его жизнь, он сразу это понял.

— Сэр, но я не убийца.

Джонни хотелось выскочить и броситься на шею ложному отцу. Да, пусть он врал, да, но…

— В таком случае, я сгною тебя на каторге. За воровство ребёнка. – Сколько льда в этом шипении! Наверное, это сам дьявол говорит.

— Сэр, но…я не… Я выполню ваш приказ, сэр, — предал мальчика дрожащий и заикающийся голос.

И Джонни пришлось бежать. Благо, возвращались они с хозяином уже впотьмах. Сейчас под сводом каменного моста он пытался придумать хоть что-нибудь, чтобы выжить. Ни родных, ни знакомых в этом городе у него больше не было. Билли? Но первым делом его будут искать у лучшего друга.

* * *

— Мадемуазель, тут какой-то мальчик.

— Леди, оставьте его, идите скорее сюда!

— Но я хочу посмотреть.

— Это бродяжка. Он грязный и вшивый, леди…

— Мальчик, ты бродяжка?

Джонни открыл глаза. Земля плыла и качалась, было очень жарко. Казалось, что голова сейчас упадёт с плеч и покатится прямо в холодные воды озера. Мир был наполнен красным свечением.

— Леди, простите, — прошептал он запёкшимися губами, — я не бродяжка. Я потерялся и не знаю, где моя семья. Прошу вас, не зовите полицию.

— Мадмуазель Жозина, это не бродяжка…

— Он лжёт вам, леди, он…

— Мадмуазель, он говорит по-французски! Разве бродяжки знают французский?

— Леди, пойдёмте. Оставьте мальчика. Надо позвать полицейских.

— Нет. Я хочу…

* * *

Он проснулся в мягкой кровати и, коснувшись волос, понял, что они чисты, будто шёлк. Ужасная слабость пригвоздила расплавленное тело к постели. Он закрыл глаза и снова провалился в темноту.

* * *

Какая-то мокрость прошла по его щеке.

— Non, pas question! – простонал Джонни и открыл глаза. Два блестящих глаза в белом облаке смотрели на него. Облако раскрылось, высунулся длинный розовый язык и снова быстро облизал лицо мальчика.

— Пиппи, хулиганка, фу! – раздался строгий девичий голосок.

Перед кроватью стояла девочка в голубом полосатом платьице и кружевном белом передничке. Русые локоны были подобраны лазурными бантами. Глаза смотрели с любопытством и важностью.

— Вы уже проснулись, мальчик? – строго произнесла она. – Как вас зовут?

— Я не знаю, — прошептал Джонни.

Это ангел? Он умер?

— Так не может быть, — она нахмурила бровки, — человек не может не знать своё имя. Меня, например, зовут Амабель. Амабель Бошан из Бедфордшира.

— Я забыл, как меня зовут, — честно сказал Джонни, — человек, который нашёл меня, называл меня Джонни. Но он лгал.

Маленькая леди снова сморщила лоб, задумалась. Белая собачка умильно завертелась на кровати.

— Ты сейчас же мне всё расскажешь, — сказала Амабель Бошан.

Девочка постаралась сказать это с королевской властностью, но в её синих живых глазах, в подрагивающих губах, во всем её изящном облике чувствовалось крайнее любопытство.

— Леди Анабель…

Синие глаза метнули молнии.

— А-ма-бель, – холодно выдохнула она, — меня зовут Амабель. Что тут сложного?

— Простите, леди, я, наверное, до сих пор не пришёл в себя.

Она смилостивилась.

— Ты голоден?

— Очень, — признался он честно.

— Я возьму два куска пирога с кухни и вернусь. И ты мне расскажешь свою историю, — сказала девочка и направилась к двери. Собачка спрыгнула с кровати и бросилась за ней.

— Но леди… Амабель, разве вам можно…

Она передёрнула плечами, обернулась:

— Ты же никому не скажешь, что я у тебя была?

— Даю слово. Но ваша… мадмуазель… она не…

— Она спит. Она всегда ложится спать ровно в восемь. Так ты мне расскажешь?

Ему больше некому было довериться. В этом мире он был совсем один, о чём ей и сказал. Девочка выпорхнула весенней бабочкой, Пиппи унеслась радостным вихрем за хозяйкой. Джонни задумался.

Он почти пережил смерть. А сейчас лежит в светлой, небольшой, но очень чистенькой комнатке с высоким окном. До той страшной ночи в парке мальчику невольно казалось, что весь мир крутится вокруг него. Что стоит ему уйти за дверь, и все люди в оставленной комнате замирают, будто они говорят, мыслят и действуют только когда взгляд героя милостиво выделяет их из темноты. Как в книгах, где есть герой, а есть статисты, нужные лишь чтобы вредить или помогать герою.

Но если бы он умер… Если бы его не нашла Амабель, то мир продолжил бы жить без него. И от этой мысли всё внутри тоскливо заныло.

Мальчик потрогал стёганное покрывало, провел рукой по грубой простыне. Эта постель не ждала его. И даже она не стала бы сожалеть о его смерти.

А может… может так и хорошо? Он умрёт, а мир продолжит цвести. И снова придёт весна, и девочки в чепчиках будут смеяться в Гайд-парке, а мальчики-трубочисты – лазать по узким трубам? Птицы – вить гнёзда, а постель – принимать в себя тело других людей?

Странное, светлое и печальное чувство коснулось его. Возможно, это всё ещё продолжался бред горячки.

Примечание:

* Non, pas question – нет, ни в коем случае (фр.)

Глава шестая, в которой Амабель начинает действовать

— Это не дьявол, — уверенно сказала Амабель.

Она сидела на широком подоконнике и увлечённо слушала его рассказ. Не вскрикивала, не ахала, лишь шире раскрывала глаза и замирала от волнения, когда история приобретала остросюжетный поворот.

— Почему вы так думаете? – недоверчиво уточнил Джонни и жадно принялся доедать её кусок пирога. Свой он съел ещё до рассказа.

— Ну, давай рассуждать логично, — она поправила длинный русый локон, блестящий в свете луны, — во-первых, во всём мире дьяволу есть дело лишь до младенца Иисуса и христианских мучеников Рима. Оглянись вокруг: разве это Рим? Или ты, может быть, Иисус? – саркастически спросила девочка.

Джонни почувствовал себя несколько разочарованным.

— Но, леди, а как же голос во сне? И в трубе универмага? Клянусь, это был один и тот же голос!

— Это был человек, — настаивала Амабель, — причём, знакомый тебе по настоящей жизни. И этот человек виновен во всех твоих злоключениях, а потому и снится тебе в кошмарах. И по милосердию Создателя именно его ты и слышал в трубах универмага. И это – зацепка.

— Зацепка?

— Конечно! Только именитые и богатые люди посещают самый модный универмаг.

— Или служащие в нём, — возразил Джонни.

Амабель насупилась.

— Об этом я не подумала, — призналась и сразу завоевала уважение мальчика своей честностью. – Но всё же это определённо человек, а не нечистая сила. А что злой как бес, так мой отец говорит, что иногда бесы учатся у людей коварству и жестокости, а не наоборот.

Джонни задумался.

— Но почему он хочет убить меня?

— Не знаю. Но мы должны его найти. Только он сможет привести тебя к твоей семье. Он угрожал твоему… э-э… ложному отцу, что отдаст его на каторгу за кражу ребёнка. Значит, ты был украден из семьи, Джонни…

Мальчик поморщился. Лживое имя ему было отвратительно, как грязная рубашка на чистое тело. Амабель заметила его реакцию.

— Хочешь, я буду называть тебя Олли?

— Почему Олли? – удивился он, поперхнувшись от неожиданности.

— Олли переводится как «наследник». Мне приятно думать, что ты наследник знатного рода, и тебя украли, чтобы…Ну, например, украл претендент на твоё наследство. Нет, если тебе не нравится это имя…

— Нравится, — возразил он, — пусть я буду Олли. Красиво. Лучше, чем Джонни. Но как мы найдём этого человека, если он – человек?

Амабель задумчиво постукала пальцем по подоконнику.

— Единственный, кто может нам помочь – твой ложный отец. Как его зовут?

— Леди, но… Он не станет нам помогать! Право, это смешно…

— Конечно, не станет. Поэтому нам надо за ним проследить: наверняка он ещё будет встречаться с Нанимателем. Назовём мерзавца так. Если установить за лжеотцом круглосуточную слежку, то рано или поздно…

— Амабель! – вскричал бывший Джонни, а ныне Олли, забывшись. — Но мы не сможем следить за ним! Нас не отпустят. Если только мне сбежать из вашего дома и…

— Исключено, — нахмурилась Амабель, — если ты сбежишь, тебя поймают и арестуют за бродяжничество. Однако, у тебя ведь есть Билли? Я готова платить ему по пенсу в день или сколько там нужно, чтобы он оставил работу и занялся слежкой.

Мальчик подивился наблюдательности своей юной покровительницы. Ну надо же! Ни одно слово не пропустила и про Билли запомнила.

— Но как нам с ним встретиться? Впрочем, встретиться предстоит мне, вам нечего делать в этих ужасных кварталах.

— Завтра мы поедем кататься, и я прикажу заехать…

— Мадмуазель не разрешит ехать в эту часть города.

— Тогда мы пойдем сейчас. Пока ночь, пока родители в опере, – она решительно встала. – Другого времени у нас не будет.

* * *

Олли не верил, что авантюра удастся. Не верил, когда они шли вдвоём по тускло освещённой фешенебельной улице, когда ему удалось поймать кэб, и кэбмен – о чудо! – согласился отвести детей на другой конец города. Мальчик ждал, что мужчина сдаст их в полицию, или отвезёт куда-нибудь в трущобы, ограбит и убьет. Но решительная Амабель твёрдо смотрела вперёд и куталась в тёмно-вишнёвый плащ с пелеринкой. И, глядя на её точёный профиль, Олли поклялся отдать жизнь за отважную девочку. «Амазонка, — думал он, — нет, не амазонка – валькирия». Но к его глубокому удивлению, кэб действительно остановился рядом с убогой лачугой.

— Подожди нас, — властно приказала леди, и в мощную лапу кэбмена скользнула блестящая монетка.

— Миледи, — восторженно прошептал мужчина, — я готов ждать вас хоть всю ночь!

Она не удостоила его взгляда.

— Амабель, — зашептал Олли, — вы должны остаться в карете, вам нельзя…

Девочка надменно глянула, и он покорился. В окнах лачуги ещё горел жёлтый свет. Мальчик робко постучал в грязную дверь.

— Кто енто? – прокаркал хриплый голос.

— Это я, Джонни. Можно мне к Билли?

Дверь раскрылась. В дверях стояла старуха, в трясущейся руке плясал светильник, капая маслом на её юбку.

— Джонни, — всхлипнула она, — а это кто с тобой? Бэт? Бэс? Вы пришли навестить бедного мальчика?

У Джонни сжалось сердце от недоброго предчувствия.

— Проходите, проходите, дети, - засуетилась старушка, пропуская их внутрь. Амабель, непривычная к запахам нищеты, невольно прижала к лицу кружевной платок.

Им пришлось подняться на самый чердак по ветхой, скрипучей лесенке. Здесь, на куче тряпья лежало нечто-то страшное. Оно тяжело сипело, кряхтело и стонало. Олли захотелось броситься обратно, вниз, в кэб, только не смотреть… Он отвернулся и столкнулся со взглядом прозрачных блестящих глаз девочки. Устыдился. Присел рядом и поднёс лампу.

— Что с ним? – просипел, не узнавая свой голос.

— Упал. Соскользнул с крыши и упал, — всхлипнула бабушка Билли. Теперь Олли узнал её. – Такое несчастье! Такой молодой…

— Когда это было? – Олли всё пытался сглотнуть ком в горле, но ему не удавалось.

Она назвала число, и мальчик понял, почему в тот роковой день мистер Оллсоп не дождался своего помощника.

— Что сказал врач? – спросила Амабель тихо.

— Врач? Девочка, что ты говоришь? – изумилась бедная женщина. Даже всхлипывать перестала.

Джонни коснулся локтя девочки, призывая её к молчанию.

— Я не знал, — сказал он, – я ничего об этом не знал.

Женщина обняла его и заплакала. Амабель развернулась и спотыкаясь пошла к выходу. Спустя несколько минут Олли нагнал её. Они молча ехали по вечернему Лондону. Мальчик украдкой вытирал слёзы.

— Ненавижу, — внезапно прошипела Амабель.

Он обернулся. Девочка дрожала, кусая губы.

— Кого? – растерянно спросил он.

— Его родителей! Он умирает, а они даже врача не вызвали! – крикнула она и обернула к нему заплаканное лицо.

— У них нет денег леди. Совсем. Они не могут купить ни одежду, ни молоко, ни мясо. А врач для бедняков то же, что карета из золота и собственный экипаж, — устало ответил Олли и отвернулся.

Они не успели вернуться к сроку. Когда кэб подъехал к особняку, дверь им открыл сам лорд Бишон. Он гневно посмотрел на дочь и процедил:

— Леди Амабель Виктория, прошу Вас пройти в мой кабинет. И вас, молодой человек, тоже.

Глава седьмая, в которой Олли снова становится Джоном

Трепещущие дети понуро прошли в просторный кабинет лорда Бишона. Высокие окна были зашторены, мягкий свет восковых свечей терялся в углублениях кессонного деревянного потолка. Отец Амабель — высокий, седоусый и статный мужчина, наглухо застёгнутый в чёрный фрак, встал у резного стола из красного дерева и воззрился на них. Он был слишком англичанином, чтобы лицо его отображало всю ярость эмоций, но дети почувствовали себя крайне неуютно. Сердце Олли билось, пропуская удары. Он готовился стать снова Джонни.

— Отец! – Амабель шагнула вперёд. — Позволь мне сначала сказать, а потом… – она задохнулась от слёз, — потом делай со мной, что хочешь.

— Говори, — позволил Бишон ледяным тоном, – попробуй оправдать свой дурной поступок, если сможешь.

Девочка глубоко вдохнула, её трясло, как на морозе.

— Я не стану оправдывать свой проступок, папа. Я готова понести за него любое наказание. Если хочешь, запри меня в комнате, — в голосе её звенели сдерживаемые слёзы, — можешь хоть на год лишить меня сладкого, можешь… Можешь не дарить мне подарок на Рождество, — она задохнулась от эмоций, сглотнула, снова набралась мужества: — но помоги им, пожалуйста! Вот этот мальчик, Джонни, но я назвала его Олли, этот мальчик был украден из своей семьи. Помнишь, ты мне говорил, что нужно замечать любые мелочи, да? Так вот, ему сказали, что он – сын простолюдина. Но это ложь. Он безупречно говорит по-французски, я заметила. Его обманули. И его хотят убить.

Джентльмен поднял бровь, в остальном он по-прежнему представлял из себя мраморную статую. Амабель, напротив, волновалась, сбивалась и излишне тараторила.

— Мы хотели уговорить его друга, бедного Билли, чтобы тот выследил лжеца, называющего себя отцом Олли, но… но Билли…

Она прижала ладони к лицу и всё же заплакала, не в силах говорить. Но отец и тогда не переменился в лице. Мальчик шагнул к Амабель, робко коснулся её руки.

— Леди… пожалуйста…

— Простите, я… я больше не плачу, — сказала она, с усилием отрывая руки от лица. Попыталась успокоиться. По щекам её текли слёзы. – Отец, Билли упал с лестницы, и он умирает. А они настолько бедны, что даже врача позвать не могут. И если ты им не поможешь, Билли умрёт.

Олли с изумлением смотрел на храбрую добрую девочку. Она протянула руки к отцу и с мольбой прошептала:

— Пожалуйста. Вы можете сердиться на меня и на мой поступок, я понимаю, что заслужила ваш гнев. Но помогите им, они ни в чём, ни в чём не виноваты! Пожалуйста, пришлите врача к бедному Билли. Вы – комиссар полиции, вы можете приставить соглядатая к мистеру Смиту, а через него выйти на злодея, который лишил Олли его семьи. И я с благодарностью приму любое ваше наказание.

— Идите к себе, леди Амабель, — холодно произнёс Бишон, — нам надо теперь потолковать с молодым человеком.

Тоненькие руки опустились, будто крылья подстреленной птицы, Амабель развернулась и молча ушла, низко опустив повинную голову.

Олли почувствовал себе грешником на Страшном суде.

* * *

Лорд Эдмунд Бишон, комиссар столичной полиции, считал себя весьма разумным человеком. И справедливости ради, стоит отметить, что не только он полагал так. Лорд имел право входить без доклада к сэру Джорджу Грею, министру внутренних дел, и несколько раз удостаивался аудиенции Её Величества. Он был прекрасным отцом и вырастил весьма славного сына, уже удостоившегося наград на воинской службе в Индии, и вполне разумную дочь, которая радовала его своим благоразумием и характером до сего дня. Но сейчас почтенный джентльмен оказался в весьма непростой ситуации. То, что сотворила его безупречная дочь было в высшей степени непростительно. Уйти из дома с малознакомым человеком, да ещё и мальчиком, поздним вечером! Тайно! Уму непостижимо.

С другой стороны, он не мог не признать великодушия её порыва: её небезразличие и жертвенность делали честь сердцу юной девицы. Её участие в судьбе незнакомых, ну или почти незнакомых людей внушало ему нежность.

По долгу службы он мало, слишком мало проводил времени со своей девочкой. Одно время, лорд боялся, что малышка подпадёт под влияние своей избалованной матери и со временем станет такой же бездушной светской львицей, как и его жена, но Амабель с самого юного детства радовала его. Умом и рассудительностью девочка явно пошла в отца, а вот в кого она пошла сердцем, Бишон не мог представить.

Лорд сменил парадный фрак на повседневный сюртук и вызвал слугу. Он всё же решил выполнить просьбу дочери и разобраться в этом странном деле, а затем поговорить с ней, объяснив недопустимость её поведения, и взять с неё слово впредь обращаться по таким вопросам к нему. И, пожалуй, то, что девочка настолько не доверяет отцу, раз решила действовать сама, расстраивало его больше прочего. Хотя и прочее было весьма и весьма прискорбно.

* * *

Несколько дней отец практически не разговаривал со своей дочерью, демонстрируя холодность. Амабель почти не выходила из своих комнат, худела, бледнела, и у Олли сжималось сердце, когда он смотрел на бедную девочку. Виделись они в основном за завтраком и обедом, ужинала леди в своей комнате. После честного разговора с лордом Бишоном положение Олли оставалось неопределенно. Он жил скорее на положении гостя, но если прислуга обращалась с ним соответственно, то хозяева просто игнорировали. Они молча обедали с ним за длинным столом, покрытом накрахмаленной скатертью, не приветствовали и никогда не обращались к нему. И мальчик чувствовал себя очень неуютно. Одна лишь Амабель по-прежнему была дружелюбна с ним, но её угнетали собственные терзания.

В один из дней, когда они с Амабель и мадмуазель Жозиной завтракали в полной тишине, прерываемой лишь позвякиванием приборов, в столовую неожиданно вошёл лорд Бишон. Судя по синему мундиру, он приехал прямо с работы.

— Леди Амабель, Олли, пройдите в мой кабинет, — сказал он ничего не выражающим голосом. – Я хочу, чтобы вы оба выслушали одного человека.

В кабинете было светло, солнце играло на корешках книг, на лаковых поверхностях полок, утопало в персидском ковре. Бишон сел за стол, сложив на него руки, и велел обоим занять место подле него. Затем он позвонил в серебряный колокольчик, и в кабинет вошли… мистер и миссис Смит. Олли испуганно задышал. Миссис метнула на него злобный взгляд, а мистер расплылся в почтительной улыбке.

— Джонни, мальчик мой, — прошептал он, вытащил платок и коснулся уголков глаз, — зачем ты так огорчил твою матушку, сынок?

— Вы лжете! – вспыхнула Амабель. — Отец…

— Помолчи. Итак, мистер Смит, мне нужно, чтобы вы снова ответили мне на вопросы. Кем вам приходится молодой человек, которого вы видите перед собой?

— Это мой младший сын, Джонни, Джон, — с готовностью ответил старикашка.

— Откуда ваш сын знает французский язык?

— Так это… Он с детских лед прислуживал покойному лорду Пембруку, а тот был поклонником всего французского и всем слугам велел в своем присутствии говорить исключительно по-французски.

— Может ли кто-либо подтвердить ваши слова?

— Только моя жена, сэр. После смерти лорда, его наследник распустил весь штат прислуги, а так как лорд умер в Париже, найти кого-либо из них будет весьма затруднительно.

— Ваш сын вернулся домой после того, как лорд Пембрук умер?

— О нет, ваша светлость. Мне стыдно признаваться в этом, но мой сын с позором был выгнан из прислуги, так как украл серебряную ложку из гарнитура его светлости.

Внутри Олли всё похолодело. Он лжёт, лжёт с честным лицом! Такого просто быть не могло! Или… Или могло? Ведь он сам не помнил своего прошлого…

— Каким именно образом ваш сын потерял память?

— Ваша милость, я… Я не уверен, что он её терял, — смущенно признался Смит, — он с детства был очень хитрым мальчиком, мой бедный Джонни. Мы с женой никогда не знали лжёт он или говорит правду.

Щёки мальчика заполыхали, он опустил взгляд и боялся поднять его.

— И всё же, что случилось в ту ночь?

— После того, как наш Джонни вернулся, он стал очень задаваться: требовал от мальчишек, чтобы те называли его лордом, утверждал, что он сын аристократа и отказывался называть свою матушку матушкой. Он постоянно говорил, что скоро снова станет жить в роскоши, а другие будут прислуживать ему. Мы со Стэси пытались воззвать к его совести, призвать его благоразумие, но – увы. Гордец заявил, что у него есть план, и скоро он с нами распрощается. «Наконец я не буду видеть ваших мерзкий рож» — так он и сказал, сэр. Моя жена Стэси очень плакала. В ту ночь он украл у нас последние полпенни и ушел в кабак. Мне горько признать это, ваша милость, но… Видимо, он там стал хвастаться, как обычно, и переполнил меру терпения бедняков. Мы нашли его сильно избитым, сэр, на узкой улочке, которую местные обыватели прозвали навозной.

— Ваш сын утверждает, что слышал голос в каминной трубе, когда работал над трубами универмага Харродс. Чей он был?

— Боюсь, сэр, что этот голос – плод воображения моего мальчика. В трубах бывает душно, сэр, и у трубочистов случаются разные ложные видения.

Старик мял шляпу, а Джонни чувствовал, как внутри него всё замерзает и опускается. Лжёт? Или… или нет?

— Кто может под присягой подтвердить всё то, о чем вы говорили?

— Моя жена, сэр.

— Миссис Смит, подтвердите слова вашего мужа на Библии.

Только тут Джонни понял, что за упитанная книга лежит на столе.

Стесси подошла к столу, обтёрла руки о подол, облизнула губы. Она положила правую руку на кожаную обложку с золотым теснением, и, не глядя на мальчика, хрипло произнесла:

— Клянусь, сэр, что всё это чистейшая правда. Да покарает меня Бог, ежели лгу.

Джонни пошатнулся. Так значит... значит, не было никакого Олли? Они с Амабель ошиблись? Он… он обманул её и… и подвёл. Он – Джонни, мерзкий сын не менее мерзких родителей, вор, лжец и бесчестный человек! Мальчик боялся смотреть в сторону Амабель.

— Вы можете забрать своего сына, мистер Смит, — брезгливо подвёл итог лорд Бишон.

— Отец, нет! – Амабель, до сих пор молчавшая, громко вскрикнула. – Они лгут тебе, посмотри на них! Олли, не верь им, пожалуйста! Всё это – ложь.

— Амабель, — сурово начал отец, но она, возбуждённо дрожа, шагнула вперёд и вонзила разгневанный взгляд в мистера Смита.

— Вы… вы, мистер, лжец! Признавайтесь, вы не сами выдумали всю эту гадость. Кто вас научил, что отвечать моему отцу?

— А-ма-бель, — в голосе лорда прорезалась сталь, но непослушная дочь не обратила на это внимания.

— Мистер, вы ещё можете исправить всё то, что натворили, если признаетесь сейчас!

— Я… я не понимаю, о чём вы, леди, — жалко забормотал Смит и жалостно заморгал.

— Амабель, если вы сейчас же не прекратите позорить себя…

— Папа, разве вы не видите: они лгут! – закричала девочка, на щеках её вспыхнули лихорадочные пятна.

— Леди, не надо, — как-то безжизненно произнёс Джонни и шагнул к Смитам, — не заступайтесь за меня. Я… я вас обманул… наверное.

— Олли! – беспомощно ахнула она, затрепетав как бабочка, посаженная на булавку.

— Джонни, — сказал он, бледнея, — я – Джонни, леди. Простите меня. Если сможете.

— Нет, — жалко всхлипнула она, — ты не можешь… не можешь так поступать со мной, Олли.

— Уходите. Немедленно. Вон, — рявкнул Бишон, и Смиты, почтительно кланяясь, удалились.

Джонни побрёл за родителями. Амабель выскочила за ними и, перегнувшись через перила, крикнула в последний раз:

— Олли!

Но Джонни не обернулся.

Примечание

*Комиссар столичной полиции — полиция Лондонского сити была официально сформирована в 1832 году.

Глава восьмая, в которой Джонни получает неожиданное предложение

На следующий день Джонни был мрачен и молчалив. Оллсоп весь день костерил его, припоминая побег, но мальчик был настолько погружён в невесёлые думы, что не обращал на ругань никакого внимания. И на следующее утро он вновь чистил сажу, потом прошёл ещё день и ещё. Жизнь вернулась в прежнее русло. Джонни покорно принял судьбу, уверившись, что он сын мистера и миссис Смит. Вор и лжец. Последнее принять было особенно трудно.

Каждую ночь ему снилась Амабель и её крик «Олли!», и он просыпался в поту. Чувствуя вину за прошлые грехи, Джонни старался встать пораньше, чтобы помочь сёстрам на базаре. Он пытался быть нежным с ними, но те фыркали как злобные кошки. Старший брат – шестнадцатилетний Том – старался надавать мальчику как можно больше зуботычин. А вот родители стали относиться к нему более… мягко? По крайней мере, они ни полслова не сказали дурного с тех пор, как забрали сына от Бишонов. А Стэси нет-нет, да и совала Джонни лишний кусок хлеба или картофелину. Она по-прежнему была с ним груба, даже, пожалуй, грубее, чем раньше, но Джонни порой ловил на себе её странный взгляд. Что за выражение в нём было? Жалость? Да, но и что-то ещё.

Однажды отец велел мальчику никуда не идти поутру, затем Джонни вымыли и одели в чистое, а Стэси расчесала голову сына влажной щеткой, кое-как пригладив вихры.

— Тебя хочет нанять один важный господин, — благоговейно и удивлённо произнёс мистер Смит.

Он взял мальчика за руку и повёл его в богатые кварталы Лондона.

И вот уже Джонни стоит у кованной решетки доходного дома*, робея. Звонок ударил трижды, и к ним вышел надменный лакей.

— М-мистер С-смит с сыном, сударь, по приглашению…

Лакей поджал губы и сделал жест следовать за ним. Они вошли через чёрный ход, поднялись по крутой винтовой лестнице. Оставив их в небольшой прихожей, слуга отправился докладывать.

— Пройдёт только мальчик, — вернувшись вынес он вердикт.

Мистер Смит нервно хихикнул, а Джонни прошёл за высокую дверь.

Высокий худой человек в сером сюртуке поднял глаза от бумаг на столе в кабинете.

— Хм, — сказал недовольно, — ты слишком молод. Это плохо. Мне сказали, ты говоришь и пишешь по-французски? – недоверчиво поинтересовался он. Джонни кивнул. – Мой господин завтра уезжает в Лион*, и ему нужен переписчик бумаг. Тот, на кого он рассчитывал, неожиданно сломал ногу. — Уехать из Англии? Начать всё сначала? — Впрочем, сомневаюсь, что ты справишься. Но всё же я дам тебе возможность пройти испытание.

Джонни усадили за стол, дали перо и бумагу и велели перевести с английского на французский несколько страниц пухлого томика Спенсера*. Мальчик с любопытством открыл книгу. Желтоватые страницы приятно пахли библиотекой. «Психология», — узнал он и улыбнулся книге как старому другу.

Бывший трубочист машинально писал, а мысли его бились в голове. Уехать. Прочь из постылого Лондона! Он станет сам хозяином своей судьбы, заново начнёт писать её, как сейчас пишет чернилами по белой бумаге… Он получает шанс обелить своё имя. Какие перспективы открывались перед ним! Он больше не будет лазить по трубам, перестанет испытывать муки голода, не надо будет вставать до зари. Призрак нищеты истаивал перед ним. Кто бы отказался от такого шанса?

Джонни почти не вникал в текст, который хорошо знал.

— М-м… Превосходно, — с изумлением прошептал мужчина, заглянув через его плечо, и забрал у него лист: — прекрасный каллиграфический подчерк. Изящество слов и потрясающая точность перевода! Ты получишь полный пансион и жалованье. Выезжаешь завтра.

— Я не поеду.

— Чт-то?

Неужели это он произнёс? Мальчик вздрогнул.

— Ты сошёл с ума? Ты понимаешь от чего ты сейчас отказываешься?!

— Да. Я не поеду, — решительно встал из-за стола Джонни.

Обратно они с отцом возвращались в глубоком молчании. Как ни странно, мистер Смит не сердился. Он молча принял решение сына. А когда они уже почти пришли домой, Джонни внезапно увидел лакированный фаэтон, как-то нелепо застывший у жалкой лачуги, в которой жил Билли. Джонни ахнул и шагнул к роскошному чуду. В этот миг дверь открылась.

— Мадмуазель Жозина, — прошептал мальчик.

А за ней шла… Не может быть! Тёмно-вишнёвая пелеринка, круженой чепец…

— Амабель, — он бросился было к ней, но девочка, обернувшись, скользнула по нему презрительным взглядом и прошла мимо, и Джонни застыл, потрясённый.

Кучер подал руку маленькой леди, помогая ей сесть в экипаж, и дамы уехали, а мальчик всё стоял и смотрел вслед, не в силах отвести глаза.

Примечание:

доходного дома* — доходные дома — повсеместное явление цивилизованной Европы. В столицах (Лондоне, Париже, Петербурге) в те времена мало у кого имелись собственные особняки, как правило, люди жильё снимали. Богатые и знатные — в дорогих кварталах и сразу целые этажи, бедняки, соответственно, в доходных домах попроще. Доходные дома — дома, которые владельцами специально строились для сдачи под жильё.

Лион* — город во Франции, один из крупных промышленных центров того времени

Спенсера* — Герберт Спенсер (1820 — 1903) английский философ, психолог, биолог, антрополог и социолог, известный своей гипотезой социального дарвинизма.

Глава девятая, в которой очень много разговоров и русских

Леди Бишон поправила бриллиантовую заколку в золотистых волосах и улыбнулась своему отражению в лионском зеркале*. Отражение ответило довольной улыбкой. О, эта синева бездонных глаз! Многие говорили, что в ней можно утонуть. Леди приблизила лицо к стеклу, с тревогой вглядываясь в сияние фарфоровой кожи. Морщинка? Ах, нет, нет, показалось.

Дверь в будуар открылась, вошла дочь.

— Амабель, не хмурься, — леди обернулась, ласково улыбнувшись, — это моветон. К тому же ты испортишь себе кожу на лбу. Я хочу, чтобы ты сегодня одела свое самое красивое платье: к вечеру мы ждём гостей.

— Маменька, я могу сказаться больной?

— Зачем? – изумилась она. – Чтобы снова читать свои книжки, моя дорогая? А для чего их читать, если ты не блистать ими в обществе, милая? Ты и так слишком дика, Амабель. Пройдёт каких-то три-четыре года, и тебя начнут выводить в свет. Пора уже учиться общению с благородными людьми и заводить полезные связи.

— Хорошо, маменька. А кого мы ждём?

— К нам пожалует министр внутренних дел сэр Джордж Грей с супругой и детьми. Между прочим, Эдварду, старшему, всего пятнадцать, и он диво как хорош собой — настоящий маленький рыцарь. Я бы хотела, чтобы вы подружились.

Амабель исподлобья глянула на мать. Ну право, маленькая дикарка. Надо обратить внимание мадмуазель Жозины на этот недочёт воспитания.

— Ступай, милая, — леди Алиса вернулась к собственному отражению.

Оно мило улыбалось ей. Ах, как она хороша! Жаль, что так поспешно связала свою судьбу с Эдмундом Бишоном. Алиса могла бы претендовать на большее, чем быть супругой комиссара полиции. Надо хотя бы с дочерью не упустить шанс.

— До вечера, матушка.

«Она ещё здесь?» — удивилась леди Алиса и кивнула, не оборачиваясь.

— Ах да, — вспомнила она, когда дочь почти переступила порог, — совсем забыла. Леопольд вернулся в Англию и, кажется, завтра уже будет дома.

* * *

Леди Алиса ошиблась. Когда Амабель спустилась к вечернему чаю, то увидела в гостиной кроме рослого, кудрявого министра и его детей — Леопольда. Брат улыбался ей и молча потягивал бордо. Огонь свечей отражался в зеркалах и оконных стёклах, переливался в драгоценностях дам, искрился в хрустале бокалов. Лео успел сменить дорожную одежду на парадный мундир и освежиться. Амабель радостно улыбнулась брату и направилась было к нему, но леди Алиса, заметив дочь, поманила её к себе. Закутанная в модный зелёный муслин и кремовые шелка, она восседала на расшитом персидскими розами алом диване и обмахивалась веером.

Рядом с ней, накрахмаленный и душистый, сидел на диване юноша лет пятнадцати. Амабель покосилась на его золотистые кудри, на пробивающийся мягкий пушок над алыми губками, на сверкающую бриллиантовую булавку, заколовшую его шёлковый галстук и потупилась, как подобало настоящей леди.

— Милая, Эдвард Грей хочет с тобой познакомиться. Он обучался в Итоне, поэтому вы до сих пор не знакомы, — ласково пропела Алиса. — Эдвард, милый, это моя Амабель. Она будет рада составить вам компанию.

Амабель оглянулась на отца. Тот вполголоса беседовал о чём-то с министром, стоя в прямоугольном эркере. Его собеседник пил чай из фарфоровой кружки, откинувшись на пружинистую спинку изящного кресла. Чуть поодаль сидела болезненного вида худенькая девочка – ровесница Амабель.

— Леди Амабель, я польщен, — Эдвард склонил в изящном поклоне голову, — буду счастлив беседе с вами.

Амабель села на венский стул, сложила ручки и внимательно уставилась на собеседника. Эдвард слегка смутился под её пристальным взглядом.

— Ну, дети, — проворковала Алиса, бросила быстрый взгляд в сторону министра, поднялась и расправила пышные юбки на кринолине, — не буду вам мешать.

Она направилась к супругу и лорду Грею, где, очаровательно улыбаясь, вмешалась в беседу мужчин:

— Господа, я Вам не помешаю?

— Как можно, — живо откликнулся именитый гость, кланяясь, — разве такое очарование способно кому-либо помешать?

— Должно быть, сложно учиться в столь именитом колледже, — вежливо и скучно спросила Амабель, отворачиваясь от родителей.

— Милая, — лорд Бишон равнодушно поцеловал супруге руку, — не сыграете ли вы нам ту новую пьесу, которую недавно разучивали? Я имел неосторожность похвалиться перед его Превосходительством вашими талантами.

Эдвард очаровательно улыбнулся:

— Программа действительно не проста, но изучать её можно. Сложнее стать первым на курсе.

— И по каким же предметам вы первый в классе? – проницательно осведомилась Амабель.

— По всем, — улыбнулся он.

— О, вы меня смущаете. Боюсь, я не столь хорошо владею искусством извлекать музыку, — улыбнулась хозяйка и, после некоторых уговоров, грациозно опустилась перед роялем, открывая крышку красного дерева, — но как я могу отказать вам? – вздохнула.

— Должно быть, это было крайне сложно, — снова повторилась девочка и снова взглянула на брата.

Больше всего ей хотелось подойти к нему и расспросить о загадочной Индии, о долгом плавании по океанам и обо всём том, что её сейчас по-настоящему интересовало. Но она была благовоспитанной леди.

Гостиную наполнили звучные аккорды. Леди Бишон безупречно воспроизводила сложную партитуру. Леопольд подошёл к роялю и, встав позади матери, запел партию баритона, слегка взмахивая в такт левой рукой, в которой огнём полыхало рубиновое вино. Беседа у окон возобновилась.

— В следующем году будет сложнее, — охотно продолжал делиться итонец, — к нам присоединятся русские. Как оказалось, они очень неплохо подготовлены. Даже по-английски говорят почти идеально…

— Русские? – изумлённо подняла брови Амабель и с настоящим интересом обернулась к собеседнику: – Но как же… Это захваченные в плен русские?*

Улыбнувшись её искреннему изумлению, Эдвард снисходительно пояснил:

— Её Величество сейчас налаживает связь с Московией, и в знак мира и согласия Итон взял пятерых русских дворян из знатнейших родов для обучения. Это идея принца Альберта. Его Высочество уверен, что эти дворяне в будущем станут залогом прочного мира и торговли с империей русских.

Амабель задумалась, машинально теребя кружевной платочек – дурная привычка от которой мадмуазель Жозине никак не удавалось отучить свою воспитанницу.

— И они согласились? – наконец спросила она. — После войны и нашей победы? Otages*, может быть?

Итальянские слова играли полутонами бимолей и диезов, голоса исполнителей, глубокие и великолепно поставленные, завораживали. Они сходились и расходились, сплетаясь в причудливом танце.

— Возможно, но мы этого не знаем, — Эдвард усмехнулся, — для нас это именитые гости и наши… «товарищи». Итонцы. Русские итонцы, — сморщился он.

Девочка с искренним любопытством уставилась на него:

— О, расскажите мне, пожалуйста, о них. Я никогда прежде не встречала русских.

— Ну, — Эдвард смутился, ему льстил её интерес и хотелось закрепить свой успех, — по правде сказать, я их не особенно видел. Их знакомили с нами, но учиться они будут только в следующем году, с сентября. Не сказал бы, что они на нас смотрели с особым дружелюбием, — хихикнул он, — полагаю, русская война продолжится в Итоне, и, надеюсь, мы окажемся достойными наследниками наших отцов.

— Ваш отец, сколько мне известно, не принимал участия в сражениях, — несколько резковато заметила Амабель.

Ей показалось, или лорд Грей взглянул в её сторону? Музыкальная волна вздыбилась, обдавая слушателей мощью и жаром, голоса сошлись, взывая и моля.

— Значит, мне предстоит исправить это положение, — самодовольно хмыкнул Эдвард.

— То есть, о русских вам нечего сказать, так как вы их не видели?

— Ну-у… О русских нет, а о русском – да. Один из них гостил какое-то время в нашей семье.

Девочка снова загорелась интересом:

— У вас? Но… Если не ошибаюсь, лорд Пальмерстон, покровитель вашего отца, убеждённый противник русских.

Партия смолкла. Зарумянившаяся леди, глубоко дыша, встала из-за рояля, опершись на руку улыбающегося Леопольда.

— Браво, браво, сударыня! – Джорд Грей протянул к ней руки. – Ла Скала не слышала подобного голоса, клянусь вам.

— Ваш отец так же подчиняется премьер-министру, как и мой, — возразил уязвлённый мальчик, — но всё дело не в политике. Моя тетушка, сестра отца, в своё время вышла замуж за русского князя, поэтому так получилось, что среди русских есть и наш родственник.

— То есть, ваш кузен будет вскоре учиться в Итоне?

— Ну что вы, — смеясь отвечала леди Бишон, — вы льстите мне. Нехорошо обманывать беззащитную даму.

— Нехорошо скрывать столь ангельский голос, — возразил министр, прикладываясь к изящной ручке, — Бишон, вы скрывали от нас такое сокровище!

— А вы догадливы. Да, леди. Если, конечно, лихорадка не доконает его. Он плохо перенёс переезд, — ехидно фыркнул Эдвард, — возможно, скоро одним русским станет меньше. И, заметим, никакого дипломатического скандала.

Леопольд усадил свою даму и поднёс ей бокал с прохладительным напитком.

— И какой он? – с жадностью спросила любопытная Амабель.

Но в этот момент к ним подошёл сам министр и, улыбнувшись, вмешался:

— Эдвард, мальчик мой, не представишь своей подруге сестру? Иви, милая, иди сюда. И хватит уже о политике. Не стоит забивать такую хорошенькую головку мужскими делами.

К алому дивану подошла темноволосая девочка с глазами раненного олененка и покорно присела рядом.

— Но мы не о политике, мы… — начал было Эдвард, однако поймал строгий взгляд отца и опустил голову.

— Есть темы уместные для беседы с дамами, а есть неуместные, — заметил лорд Грей, — и будущий лорд должен уметь отличать одни от других.

Он значительно глянул на примолкших детей и вернулся к леди Бишон и Леопольду. Лорд Бишон в задумчивости застыл у окна, глядя в сторону улицы.

— Так вы расскажете мне о вашем русском кузене, Эдвард? – тихо возобновила беседу Амабель, когда мать звонко рассмеялась от какой-то шутки гостя. – Честное слово, мне весьма интересно.

— Пустое, леди. Это скучная тема. А вот слышали ли вы новое произведение старика Беннета «Майская королева»? Весьма популярная кантата в этом году, хотя на мой вкус, несколько старомодна…

Примечания:

*лионское зеркало — Лион, город во Франции, где производились очень качественные и очень дорогие зеркала (ну и много всего, кроме зеркал, конечно)

*Это захваченные в плен русские? — события развиваются после Крымской войны 1853-1856, когда русско-турецкая война клонилась к победе Российской империи, и европейские государства, испугавшись усиления РИ, ввели войска на территорию России. В частности Англия атаковала Кронштадт, Архангельск, Крым (в тч. Севастополь) и Дальний восток. Россия оказалась одна против Европы и была вынуждена принять унизительные, разгромные условия мира.

Otages* — заложники (фр.)

старика Беннета «Майская королева»* — Уильям Стерндейл Беннет (1816 — 1875) британский композитор, дирижёр и пианист.

Глава десятая, в которой за Джонни заступаются

— Ну и болван, — сказал Билли, жуя капустный лист, — Франция, брат, это тебе не енто. Там не тут. Там — солнце, тепло. И енти… фрухты растут всякие. И виноград. Тама делать ничего не нать. Ляжи себе под виноградом разинувши рот и жди, когда само упадёт. Ежели б не мерзкие французишки, ваще был бы Божий рай.

Джонни промолчал. Он сидел рядом с постелью Билли и отмечал радостные перемены в судьбе товарища: вместо груды грязного тряпья появился настоящий матрас, грязная голова мальчика лежала на подушке, а кутался он в стёганное одеяло. Да и был уже не зелёный, а, хоть и бледного, но вполне живого цвета. Амабель?

— Я вот своего не упущу, — деловито заметил Билли, — сдохну, а не отступлю!

— Мистер Оллсоп спрашивал, когда ты приступишь к работе, — с невольным злорадством напомнил Джонни другу, — а ты, как я посмотрю, поправляешься… — и устыдился всколыхнувшегося тёмного чувства.

Но Билли ничего не заметил. Глазки, его торжествующие вспыхнули:

— А вот на-кося, выкуси! – завопил он и покрутил скабрезной фигурой под носом опешившего друга: — я больше в трубы не полезу!

У Джонни забилось сердце:

— А твои родители…

— А нету у меня родителей, — фыркнул больной, — мамку папка продал взамуж, так что не знаю, где она, а папка, должно быть, сдох уже в долговой тюрьме…

— Что сделал? – не понял Джонни: — в каком смысле продал?

— Ну взял, да и продал. А шо такого-то? Ну как его прижучили енти… хредиторы… так он мамку и продал…

— В рабство что ли? – продолжал не понимать Джонни.

— Сам ты… в рабство! Не, он её в жёны продал. Теперь у неё новая семья. А я с бабулей остался, когда отца в турму забрали-то.

Юный трубочист понял, что ничего не понял, но расспрашивать дальше не решился, боясь показаться совсем уж дураком.

— Так, а куда теперь пойдёшь? С Томом, на фабрику?

— Ха! Держи карман шире! Меня леди себе садовником берёт.

— Садовником?! Но ведь… Ты же не умеешь…

Билли покраснел.

— Врёшь, — понял Джонни.

— А вот ничего и не вру, — насупился больной, — ну не садовником, а помогать ихнему садовнику. Но она сказала, что когда научуся, то и сам смогу быть садовником. Во! Я теперь человеком стану!

У Джонни перехватило дыхание. «Она – ангел», — подумал он благоговейно.

* * *

— Слышь, ты, фанфарон! – Том стоял, скрестив руки на жирном брюхе и улыбался, задирая верхнюю губу.

Джонни хотел было пройти мимо, но брат сильно толкнул его плечом.

— Тебе воскресный день на что даден? Ты где шатался, а?

— Я в храме был, — буркнул Джонни, понимая, что брат не отступится. Про Билли он решил не упоминать.

— Чёй-то я тебя в церкви не видел, — Том сощурил узкие глаза, — а ну не ври! Где был?

— Я в другой церкви был, — признался мальчик.

— Врё-ошь! – брат сжал кулаки. – Правду говори, а то тумаков получишь!

Джонни похолодел. Он говорил правду, но признаваться, что был в соборе святого Павла, мальчик не хотел. Это повлекло бы ненужные расспросы, а как объяснить, что видеть Амабель хотя бы раз в неделю, хотя бы издали, хотя бы и не видеть даже, а просто знать, что она недалеко, стало его потребностью?

— Чё ты пристал к мальцу, Том? – внезапно раздался за его спиной хриплый голос.

— Шла бы ты, Бэт, куда идёшь, — раздражённо фыркнул Том.

— А сам не пошёл бы, а? Чё раскомандовался? – Бэт поставила корзинку с мокрым бельём и засучила рукава.

— Щаз огребёшь! – угрожающе зарычал старший брат.

— Напужал, - зашипела сестра, — ой не задавайся, Том, а то всю харю расцарапаю!

И Том… уступил. Грязно выругавшись, он надвинул шапку на глаза и прошёл мимо них. Джонни выдохнул, взял тяжёлую корзину и шепнул:

— Спасибо!

Бэт зафыркала, а потом внезапно натужно раскашлялась, схватилась рукой за грудь.

— Ты чего? – испугался мальчик.

— Ничё. Иди куда шёл, — прошипела она, вытирая слёзы.

Примечания:

*папка продал взамуж — не очень частое, но всё же распространённое явление в Англии ХVIII — XIX веков. Церковь к этому относилась неодобрительно, на закон смотрел сквозь пальцы. Считалось, что муж полный хозяин жены, и да, мог её продать в жёны другому человеку.. Разумеется, речь идёт о простолюдинах.

* Чёй-то я тебе в церкви не видел — как правило, ходили в церковь своего прихода. Детский труд был тяжёлым, но в XIX веке был издан закон, по которому в воскресенье детям запрещалось работать, чтобы они могли посещать храм и молиться.

Глава одиннадцатая, в которой леди кормят уток

Гайд-парк был на диво хорош. Вокруг благоухали клумбы, солнце ярко сияло на небе, а птицы заливались пением. Всё вокруг дышало покоем. Впервые за долгое время Амабель была счастлива. Они гуляли рука об руку с Леопольдом, и брат рассказывал о своих индийских приключениях. Слушая о сражениях с раджами, о диковинных храмах, о густых диких джунглях, о сокровищах и плавающий в реках крокодилах, Амабель забывала свои горести и непрестанно восхищалась героем. То пугаясь, то смеясь, то ахая, юная леди миновала аллею за аллеей, не замечая ни движения, ни проходящего времени. Вокруг белым волчком кружилась Пиппи, лая и носясь за вспархивающими бабочками. Она тоже была счастлива.

— Я привёз тебе кое-что, — внезапно Лео остановился и, улыбаясь, загадочно посмотрел на сестру, – но сначала отгадай загадку. Помнишь, я рассказывал, как раджа Дхананджей заманил нас троих в ловушку, и огромные псы ринулись на меня и моих товарищей?

— Да-да, — глаза девочки восторженно горели. От кружевного зонтика на её лицо ложились причудливые тени.

— Догадаешься, как они поняли команду, если сам раджа не произнёс ни звука?

Амабель задумалась. Ей с детства нравилось решать логические задачки, и брошенный вызов не мог не заинтересовать её.

— Он сделал условный знак рукой?

— Нет, он ведь находился вне видимости собак, — с укором заметил брат.

Амабель порозовела. Да, действительно, эту деталь рассказа она пропустила мимо ушей.

— Он свистнул?

— Нет, — засмеялся Леопольд, — если бы он свистнул, лейтенант Гальтон тотчас бы его застрелил.

— Они заранее были выдрессированы…

— Ты слишком хорошего мнения о возможностях собак. Ну же, Амабель?

Девочка нахмурилась.

— Я не знаю, — нехотя призналась она.

Леопольд вынул из нагрудного кармана маленький серебряный свисток и протянул ей.

— Но я же говорила – свистнул, — возмутилась Амабель.

— Попробуй, — загадочно хмыкнул он.

Амабель взяла тонкую вещицу на изящной цепочке и приложила к губам. Легонько дунула, но свисток оставался безмолвным. Пиппи громко залаяла.

— Он сломан, — девочка растерянно взглянула на брата.

— А вот и нет! Мы его не слышим, а собаки – очень даже. Посмотри на свою Пиппи: она — слышит.

Леди пришла в восторг и повторила эксперимент. Пиппи вновь залилась звонким лаем.

— Обязательно попрактикуйся, сестрёнка. Будешь удивлять гостей. А сейчас повесь свисток себе на шею и обернись. К нам, кажется, идёт семейство Грей.

— Какая приятная встреча! – раздался знакомый голос.

Амабель поспешно спрятала подарок и обернулась. К ним шли Эдвард и Иви Грей. Мальчик, одетый в форму ученика Итона, жизнерадостно улыбался, а девочка по-прежнему была бледна и рассеяна.

— Лео, отвлекли Эдварда, — тихо шепнула леди Бишон брату и приветливо кивнула Греям: — Какая неожиданная встреча! Как поживаете?

Пиппи радостно завиляла пушистым хвостиком, и завязалась обычная пустая и ни к чему не обязывающая беседа, какие обычно и завязываются в подобных случаях. Поговорили о здоровье домочадцев, погоде и Божьей милости к королеве Виктории, а затем все вместе направились к известному озеру Серпантин. Пиппи, счастливая обилием друзей, прыгала вокруг, будто мягкий комочек снега. Иви несколько раз останавливалась, чтобы погладить её, и каждый раз отблеск улыбки пробегал по её измученному личику.

Вскоре гуляющие разбились на пары. Итонская тема увлекла молодых людей, они предались общим воспоминаниям, смеялись над почтенными педагогами, над старинными, переходящими из поколения в поколение анекдотами и традициями, а девочки понемногу разговорились о любви к животным и французским модам.

Так они вышли на берег чудесного озера, где Леопольд остановился покурить, а барышни, конечно, пошли на мостик – покормить уточек. Кто из нас не кормил этих жирных птичек, любуясь живостью, с какой они рассекают водные струи?

— А кстати, — тихо и как бы невзначай спросила Амабель, — как там ваш русский родственник? Поправляется?

— Не знаю, — рассеяно отвечала девочка, бросая хлебные кроши и глядя как водоплавающие кружатся под мостом, торопливо перебирая лапками. – Кажется, его состояние всё ещё тяжёлое.

— А разве он находится не у вас дома? – изумилась Амабель.

— Нет, все русские мальчики живут в русском посольстве. Папенька справляется о его самочувствии через российского посланника, сэра Михаила Иринеевича Хреповича. Но пока никаких новых известий нет.

— Но вы разве не навещаете его? – изумлённо подняла брови Амабель.

— Нет, — девочка смутилась, — говорят, у него что-то заразное.

— Бедняжка. Это надо же, приехать в Лондон и заболеть! А скажи, он хорош собой?

Иви покраснела.

— Ну… Он очень милый. Кузен — настоящий джентльмен, хотя и родился в варварской стране.

— А давно он заболел?

— М-месяц, кажется, назад… Не помню. Или два.

Она бросила последний кусок булки, вытерла руки платочком и обернулась, беспомощно глянув на брата, и, будто почувствовав взгляд сестры, Эдвард направился к ним.

— А как его зовут? – поспешила спросить Амабель.

Иви прижала платок к губам и закашлялась. Леди Бишон с ужасом увидела красное пятно на белом кружеве.

— Боже, сестрёнка, — ахнул Эдвард, — у тебя опять приступ? Я прошу нас извинить, леди. Нам, пожалуй, стоит поторопиться домой.

— Да, конечно, — расстроено прошептала Амабель.

Они раскланялись, и юная сыщица, сдвинув брови, отвернулась к мерцающей водной глади. Её пальцы рассеяно теребили булку, крошки падали на платье, на мост. Внизу недовольно кружились утки, недоумевая, куда девается их угощение. Девочка настолько глубоко погрузилась в свои думы, что не видела, как Эдвард, несколько отойдя, стиснул руку сестры, ломая её пальцы и о чём-то спрашивая, а Иви скривилась от боли и заплакала. Ничего этого Амабель уже не замечала.

Глава двенадцатая, в которой Джонни теряет нож

Ночная тьма неохотно уступала Лондон начинающейся заре, когда Джонни разбудили, сильно тыкнув его в бок.

— Эй, ты, — услышал он хриплое.

Мальчик плохо себя чувствовал. Простуженная Бэт всю ночь кашляла и хрипела, а потому он смог забыться только под утро. Простонав, юный трубочист открыл глаза. Из темноты на него смотрели два лихорадочно блестящих глаза.

— Слыш… Сходи на рынок с Бэсс, а? Я чё-то совсем плоха… Тока Тому не говори. Ты, главное, кресс-салат у торговок купи, а ужо продам его я сама. А?

Джонни зябко поёжился. Сестра снова тыкнула его рукой, промазала и попала по лицу. Мальчик вздрогнул. Рука девочки была совсем горячей. Остатки сна тотчас слетели с него.

— Лежи, Бэт, — зашептал он, — схожу, конечно. Ты переляг на мою кровать и замотайся, как следует. Тогда Том не заметит, что ты не ушла: он-то раньше меня идёт на свою фабрику. Хорошо?

Она не ответила, тяжело перевалилась на его место и замоталась в тряпье.

— Ты того… Торгуйся, слышь? – прошептала Бэт сурово. — Как следует торгуйся!

— Хорошо, — он улыбнулся, но в темноте этого, конечно, видно не было, – поторгуюсь не хуже тебя.

— Смотри у меня! – пробормотала Бэт.

Джонни живо оделся и, схватив большую корзину для зелени, поспешно вышел. Над чёрным городом занималась заря.

* * *

Неожиданно ему повезло. Хмурые, не выспавшиеся торговки на базаре поддались очарованию мальчишеской улыбки и действительно уступили ему в цене, навалив в корзину кресс-салат целыми мокрыми охапками. Джонни приветливо улыбался, желал им Божьей помощи, здоровья, льстил, спрашивая, как их мать отпустила одних, и суровые женщины таяли, ухмылялись, трепали его непослушные вихры, вздыхали. Порядочно сэкономив пенсов и времени, Джонни решил не возвращаться домой, а сбыть салат самому.

Небо над городом преобразилось: засеребрилось, потом заалело. Джонни бегал по улицам, звонко вопя: «Кресс-салат! Четыре пучка за полпенса! Эй, хозяюшки, налетай! Зелень на столе – ангельские крылья в доме!». Из окон удивлённо выглядывали хозяйки, служанки, поварихи. Брали охотно, ворчали на дороговизну, вяло пытались торговаться с новеньким, но Джонни не уступал, пересмеивался, перешучивался. Застарелая чёрная тоска будто растворялась в росе, в тёплых лучах несмелого солнца.

Домой он вернулся гордый, отдал монетки всё ещё валяющейся сестре. Она с трудом открыла глаза, вяло взглянула.

— Тебя там твой трубочист ждёт, забыл шо ли? Поспешай, а то ухи надерёт.

Ему стало немного обидно. Он всерьёз рассчитывал на похвалу, ну или на простое спасибо хотя бы. Ведь заслужил же? Но в семье Смитов благодарность была не в чести.

* * *

К Оллсопу Джонни опоздал, но трубочист, как ни странно, не стал ругаться. Лишь глянул хмуро.

— Пошли, што ль? – и отвёл глаза.

Джонни изумился, но предпочёл промолчать. Хозяин был будто не в своей тарелке, подавленный какими-то тяжкими мыслями, понурый. Пару раз зло прикрикнул на Джонни из-за ерунды, раз даже замахнулся, но не ударил. А про опоздание ни полслова не сказал. Странно.

Привычно счищая копоть внутри трубы, мальчик думал про Амабель. Ему хотелось сказать ей спасибо за Билли, но он понимал, что за такое спасибо не говорят. Как она там? Помирилась ли с отцом? Очень ли злится на него, бывшего Олли? Впрочем, поделом. А может, давно о нём забыла? Вычеркнула его из памяти и из жизни? В груди что-то неприятно засосало. То ли голод, то ли тоска. Джонни тяжело вздохнул. Кажется, всё хорошее, что было ему отпущено на этот день, закончилось. Снова он в клыках своей тоски.

Обедать они устроились на крыше трёхэтажного доходного дома, после того, как прочистили половину труб. Оллсоп разрезал хлеб, положил нож на черепицу, протянул кусок помощнику. Изрядно проголодавшийся Джонни накинулся на хлеб, и тут вдруг нож, скользнув по глине, легко соскользнул и упал в водоотлив.

— Ах ты тварь чумазая! – заорал Олссоп. — Бестолочь криворукая! А ну живо доставай!

— Но я не…

Оллсоп размахнулся и влепил мальчику затрещину. Перед глазами замельтешили красные сполохи.

— Я сказал — живо, — процедил хозяин, полыхая ненавистью.

Джонни глянул вниз и похолодел. Он боялся высоты, а здесь, по скользкой крыше над тремя этажами… Мальчик сглотнул. Оллсоп молча бросил ему страхующую верёвку, трубочист обвязался, но всё ещё медлил. От высоты и страха кружилась голова.

— Что стоишь, урод? – рявкнул хозяин, и «урод» осторожно пошёл вниз.

Шаг. Ещё шаг. И ещё.

— Чё ты там размазываешься маслом по хлебу? – рычал трубочист. – Эй, малыш, у тебя там штанишки от страха не намокли?

Но Джонни его не слушал. Шёл осторожно, не сводя глаз с ножа, зловеще поблёскивающего в водоотливе. У самого края сел, не обращая внимания на яростную брань, и стал передвигаться сидя. Но вот уже осталось совсем чуть-чуть. Он почти лёг на черепицу, протянул руку, коснулся пальцами металла. Не ухватить. Пришлось сползти ещё немного. Наконец, пальцы сжали лезвие. Вернее было бы взяться за рукоять, но для этого было бы нужно ещё подвинуться к краю. Ничего, за лезвие тоже можно.

— Ну наконец-то! – яростно выкрикнул Оллсоп. — Не прошло и полгода! — и рванул веревку вверх.

Джонни потерял равновесие, взмахнул руками… упал, повиснув на верёвке. Продолжая сжимать нож одной рукой, он второй перехватился за страховку.

— И чё повис, как сосиска на кишке? – донеслось до него: – Я что ль должен тащить вашу милость?!

Мальчик перехватил нож зубами, схватился обеими руками за верёвку и попробовал ползти вверх. Он почти уже зацепился за край крыши, как вдруг верёвка странно обмякла в его руке. Не успев ничего понять, Джонни только услышал чей-то истошный визг, полыхнула ужасная боль и мир померк.

Глава тринадцатая, в которой Амабель получает письмо

Амабель злилась. За окном шёл мерзкий дождь, Лео куда-то уехал, а все затеи девочки потерпели поражение. Всё было задумано просто гениально — лучше не придумаешь! Приехать в гости к Иви Грей, уговорить её навестить русское посольство, а там любыми правдами и неправдами добиться встречи с больным русским мальчиком. Или не добиться. Казалось бы, что может быть проще?

Ещё позавчера она вернулась с прогулки свежая, радостная будто мотылёк. Даже отец, впервые после неприятного разговора, улыбнулся, взглянув на сияющую дочь. И что? Вчера она уговорила мадмуазель Жозину приехать к Греям, но в ответ на переданную лакеем записку спустился приветливо улыбающийся Эдвард и посетовал, что леди Иви никак не сможет принять гостью, так как весьма скверно себя чувствует.

— Простите нас, милая леди, — он закашлялся, — у моей сестры бывают приступы старой болезни. А вчера мы, видимо, увлеклись прогулкой и вот – болезнь обострилась.

Пришлось улыбаться, передавать Иви тёплые пожелания и отбывать восвояси. Раздосадованная Амабель не желала сдаваться. Она упросила Леопольда отослать визитку в русское посольство, но ответа они не получили. И вот теперь, хмурая, будто сама осень, Амабель сидела на подоконнике и мрачно смотрела на подпрыгивающие в лужах капли.

Ничего-ничего, всё равно она добьётся своего. Иви не сможет вечно болеть, сэр Михаил Ила…Ира.. — ох уж эти русские имена! — когда-нибудь непременно примет её брата. И есть ещё вариант «зэд», не так ли? Столько мышеловок, не может же такого быть, чтобы мышь не угодила хотя бы в какую-нибудь из них, правда? А ещё можно радоваться, что у маменьки сегодня плановая мигрень, какая обычно бывает у неё по субботам, а, значит, некому усадить Амабель за рояль и заставить играть бесконечные партитуры.

Девочка спрыгнула с подоконника, поправила голубой бант, подошла к зеркалу и придирчиво себя оглядела. Слишком худая, даже тощая. Очень высокая – она сильно вымахала за этот год. Почему же Олли всегда смотрит на неё с таким восхищением? Чему тут восхищаться?

Когда дождь закончится, надо будет выйти в сад и случайно найти Билли. С сегодняшнего дня бывший трубочист уже должен трудиться с садовником. Она насилу смогла уговорить отца принять мальчика в услужение. Конечно, с их небольшим лондонским садиком, если этот клочок земли вообще можно называть так, садовник и сам справлялся с лёгкостью. И отец никак не понимал, зачем нанимать лишнюю прислугу, но Амабель вовремя сообразила заметить, что они смогут отослать Билли в поместье, когда тот обучится. А уж там-то работа для садовника найдётся. И отец уступил.

Итак, решено. Едва стихнет дождь, она найдёт мальчика и между прочим хорошенько расспросит его об Олли. Ну и что, что тот предатель. Она же не ради него старается, правда? Тут дело принципа. Отцу необходимо понять, что его дочь не сентиментальная наивная барышня, Амабель умеет думать и наблюдать.

Приободрившись, девочка взяла книжку и только уселась читать, как вошла служанка.

— Вам письмо, леди.

— От кого? – подозрительно нахмурилась девочка, но, вспомнив про морщинку на лбу, раздвинула брови.

— От леди Иви Грей, — девушка сделала книксен и подала поднос, на котором лежал небольшой конверт.

Амабель поспешно схватила душистое послание, сердце её забилось. На тонкой бумаге изящным витиеватым подчерком было выведено:

«От мисс Иви Грей к мисс Амабель Бишон

Простите меня, милая Амабель! Я не смогла принять вас вчера по известным вам причинам. В данное время я продолжаю чувствовать страшную слабость, к несчастью мешающую мне обнять моего драгоценного друга.

Мы не договорили тогда, в парке. Злосчастная болезнь не дала мне ответить на ваш вопрос. Помнится, вы интересовались судьбой несчастного русского мальчика. В этом письме я не смогу удовлетворить ваше любопытство, но есть человек, который объяснит вам решительно всё. Я уже предупредила его, и он вас ожидает. Но действовать нужно немедля. Кэбмен, который привёз моё письмо, надёжный человек, он подождёт ваш ответ. Если вы выйдете, то он отвезёт вас к тому, кто расскажет всю правду.

Большего я, к сожалению, сделать не могу.

Извините мне мою дерзость и не обижайтесь на вашу бедную Иви, сердечно полюбившую вас.

P.S.: Прошу, никому не показывайте это письмо, так как то, что я делаю, я делаю из любви к вам, но, если сие вскроется, я стану самой несчастной на свете.

С любовью, ваша верная Иви Грей»

Сердце Амабель трепыхалось пойманной птичкой. Ехать с незнакомым человеком неизвестно куда? Она слишком хорошо помнила, чем закончилась её прошлая вылазка. Но с другой стороны… Подобного случая может больше не представиться. Да и сейчас была не ночь, как в тот раз, на дворе стоял полдень. Жаль, Лео уехал, уж он-то её бы понял, и с ним было бы безопасно. Взять Жозину? Но если сказать мадмуазель про авантюру, то та костьми ляжет, а не пустит её за порог.

Амабель колебалась. И всё же… Ведь это письмо от Иви. Почему она должна ожидать от неё какой-либо опасности? Итак, решено!

Девочка поспешно накинула плащ, закуталась в пелеринку и направилась прочь. Пиппи гавкнула и бросилась за ней.

— Сидеть! – строго сказала хозяйка и для убедительности свистнула в индийский свисток. Пиппи заскулила, но послушалась.

Ничего, уж в этот-то раз Амабель успеет вернуться до прихода отца.

* * *

Девочка очень нервничала. Она боялась, что кто-нибудь из знакомых увидит её в кэбе и остановит, чтобы поздороваться, а потому старалась не выглядывать из окон, но при этом следить за дорогой. То, что они направляются в трущобы, Амабель поняла сразу, и открытие её не порадовало. Наконец, экипаж остановился. Кебмэн, кашляя и кутая лицо в толстый шарф, открыл дверцу и подал девочке руку. Она спрыгнула. Над шарфом сверкали глаза, в тени шляпы казавшиеся чёрными. Густая рыжая борода сливалась по цвету с вязанным шарфом.

— Пожалуйте, мисс, приехали, — прогундосил мужчина.

Повозка остановилась у одинокого покосившегося домика, примыкавшего к кладбищу. Амабель выдернула руку, смело подошла к облупленной двери и ударила молоточком. Тотчас, будто кто-то ждал их приезда, раздались шаркающие шаги и на стоптанном пороге показалась хихикающая старушка, держащая горящую масляную лампу в руке, несмотря на дневное время.

— Добрый день, миссис, — вежливо поздоровалась Амабель, почувствовать себя увереннее.

— Мисс, лапочка, мисс, — хихикнула пожилая женщина, — летела-летела голубка, да возьми и прилети, — звонко рассмеялась она.

Амабель в недоумении обернулась было к извозчику, но тот, внезапно придвинувшись, схватил её рукой за шею, стиснув горло, и втолкнул внутрь дома. Девочка хотела закричать, но задохнулась и только захрипела отчаянно.

Старушка, смеясь, закрыла дверь на заслонку.

— Летела-летела и прилетела, — давясь от смеха, повторила она.

«Сумасшедшая», — в ужасе догадалась Амабель прежде, чем потеряла сознание.

Глава четырнадцатая, в которой Джонни угощают яблоком

Сначала Стэси пыталась поднять Бэт, извергая на неё ужаснейшие проклятья, но после того, как девочка второй раз потеряла сознание, мать поняла, что дело плохо. Женщина всерьёз испугалась. Она велела сыновьям перенести сестру в свою бывшую комнату, которую всё ещё не удавалось сдать жильцам, там Бэт уложили на постель, завернули во все одеяла, которые смогли найти, и Стэси приклеила ей на спину горчичники, не обращая внимания на плач девочки. Мокрые, практически стёртые от хранения, они только раздражали кожу, не давая жара и облегчения.

Мать почернела лицом и, забыв про остальных домочадцев, практически не отходила от дочери. Джонни пришлось перебинтовывать себе сломанную руку самостоятельно. Это было сложно, но мальчик научился. И они с Бэс полностью взвалили на себя хозяйственные хлопоты. Джонни старался как мог: ходил на рынок, чистил картошку, мыл посуду, прижимая ее боком, подметал полы. Бэс готовила еду и стирала бельё. Они практически не разговаривали друг с другом, кроме кратких слов по делу, но общее несчастье невольно сблизило их. Мистер Смит запил и не возвращался из кабаков. Один Том по-прежнему ходил на фабрику.

И всё же когда настало воскресенье, Джонни не смог не пойти в собор.

* * *

Под гулкими сводами было пустынно. Скорее всего, прихожане разъехались на дачи, пользуясь последними днями августа. Но Джонни знал, что Бишоны в городе. Однако на службе их не оказалось.

Озадаченный и встревоженный, мальчик решил расспросить Билли: не заболела ли Амабель. Но даже если заболела, почему в храме не было ни её отца, ни матери? Терзаясь угрызениями совести – он оставил Бэс одну – Джонни бегом припустил к знакомому особняку. Отчего-то вокруг топталось множество полицейских, и мальчик съежился, стараясь не попадаться им на глаза.

Ему повезло. Билли пропалывал лиловые клематисы прямо у входной калитки.

— Привет!

Юный садовник поднял опухшие от слёз глаза. Сердце Джонни ухнуло.

— Ты чего? С бабушкой что-то случилось?

Билли вытер рукавом лицо, отчего оно сразу стало чумазым. Губы его дрожали.

— Маленькая леди пропала. Вчера. И енто… Это я виноват.

Он вдруг разревелся, как маленький. Джонни растерялся, присел рядом.

— Почему ты? – тупо спросил он.

— Мисс сказала мне проследить за твоим папашей. И заплатила, хорошо заплатила, Джонни. Я бы ваще никаких денег не брал бы с неё, но ребята... Без монетков они бы и не почесались!

У Джонни голова пошла кругом.

— Она заплатила, чтобы мальчишки следили за мистером Смитом?

— Да-а, — Билли всхлипнул, — днём и особливо ночью. «Билл, этот мерзавец должен будет непременно встретиться тайно с каким-то типом» — сказала она. И мы следили, ей-ей. Ну, дружбаны мои следили. И папашка твой… Он правда встретился, Джонни… В воскресенье вечером. Было темно и…

— Что?! – мальчик буквально закричал, а затем поспешно зажал рот руками. – Как он выглядел? Тот, с кем мистер Смит виделся? – уже шёпотом спросил он.

— Ну… Плащ, шарф по самые поля шляпы – рожи не видать.

— А о чём они говорили?

— Так-то к нему не шибко-то подойти можно было-то, — смущённо признался Билли, шмыгая носом, — ентот всё дергался и озирался. Осторожный, падлюка. Но рыжий Том вроде слыхал как тот, с бородой, говорит: «…заканчивай. Завтра», или как-то так.

Джонни похолодел.

— А… Этот, в шарфе, он, когда говорил… шипел?

— Да-да, — обрадовался друг, — точняк. Шо твой змей. Ну енто… Мне надо было рассказать ей сразу… а я подумал… ну… я ж на работу выйду, тогда и скажу. Лично. Ну шоб через весь город не таскаться. Сказал…

Билли снова захлюпал носом. Джонни задумался.

— Может, скажи я тогда, — ныл Билли, — и ничё бы не случилося… может енто важно было…

— Амабель пропала вчера? – тихо спросил Джонни. – Как?

— Ну, сама вышла за калитку, сама села в кэб. Слуги бают так.

— К ней кто-то приходил?

— Да нет же, дождь же лупасил. Мы со стариканом Фредди цельный день провели за чаем. Не особо в саду повозюкаешься в такую-то погодку. А леди сидела одна.

— Может почтальон был?

— Не. Тока служанка принесла письмо ей от леди Грей. Подружайки они.

— А леди… Что за письмо?

— Откудова мне знать-то? Тока слуги шепчутся, что письмо енто подложное было. Потому как леди Грей уже уехамши на юг была за день до того. Во Францию, может, или ишо куда. Плохо, говорят, ей стало. Горлом кровишша пошла. Так шо писать в тот день она ну никак не могла бы.

— А кэбмена нашли?

— Не-е, как сквозь землю провалился, проклятый. Леди Алиса, матушка маленькой леди, слегла от горя, а батюшка шур-шур, шур-шур, туды-сюды бегает, ишшет.

Джонни ещё раз уточнил, когда был разговор Смита и шипящего незнакомца, развернулся и побрёл прочь. Сил утешать Билли у него не было.

* * *

Бэт стало совсем плохо, она металась по кровати и истекала потом. Стэси сидела рядом и держала её руку в своих грубых мозолистых руках. В комнате царил полумрак — они не зажигали свет. В доме больше никого не было: мистер Смит, верно, пил в кабаке, Том ещё не вернулся с фабрики. Джонни вошёл и приблизился к несчастной матери.

— Стэси, — глухо позвал он.

Она машинально подняла лицо к нему, по-прежнему не сводя взгляда с дочери.

— Стэси, — настойчиво позвал мальчик, – ты клялась на Библии. Ты солгала перед Богом. Теперь за твой грех твоя дочь умирает. Признайся, Бог простит.

Стэси повернулась к нему, и он вздрогнул от её безумного взгляда. Но, собрав всё мужество, продолжил:

— Стэси, скажи мне кто я, если не хочешь, чтобы Бог тебя покарал.

Женщина внезапно вскочила, схватила его за грудки, встряхнула и злобно прошипела:

— Ты. Мой. Сын. Пошёл вон.

— Ты лжёшь! – закричал Джонни. Страх его пропал.

— Заткнись! Ты — Джонни, сын Смита, чтобы чёрт забрал его в ад да побыстрее. Понял? Понял?!

Она отшвырнула его в угол, и, снова сев, безмолвно застыла над дочерью. Джонни закусил губу, чтобы не потерять сознание: боль в сломанной руке, ушибленной падением, казалась нестерпимой. Приподнявшись, сел.

— Стэси, — упорно продолжил он, — пожалей свою дочь! Скажи мне кто я. Откуда я. Скажи правду!

Женщина зажала уши руками и завыла. Громко, по-звериному. Мальчик уже не чувствовал страха, он снова поднялся и вдруг почувствовал, как кто-то сжал его руку. Оглянулся: позади, в темноте стояла растрепанная Бэс и, прижимая палец к губам, другой рукой тихонько манила за собой. Джонни послушался.

— Мать не скажет, — быстро зашептала девочка, выйдя в маленькую прихожую, — она такая. Убей – не скажет. А может, сама не знает, кто ты и откудова. Но ты – не наш. Отец притащил тебя ночью и велел всем звать тебя братом Джонни. Сказал: если кто сболтнёт, и ты догадаешься, шо не наш – шкуру сдерёт.

— Почему она солгала тогда, у Бишонов? – простонал Джонни. Он быстро заморгал глазами, стараясь удержать наворачивающиеся слёзы.

— А чё ей было делать-то? Знаешь, как он вопил, когда ты сбёг? А когда фараоны велели ему явиться? А? Они с мамкой всю ночь орали друг на друга, но он сказал, ежели она не поклянётся всё подтвердить, то его на каторгу ушлют. И её ушлют, и мы одни останемся куковать и сдохнем с голоду. Ты бы не солгал?

— Нет.

— Ну, значицца, ты чистенький такой. А за нас мамка кому хошь пасть порвёт и по самые уши в дерьме выкупается.

Джонни кивнул Бэс и вышел из дома. Он ничего не понимал, но знал, был твёрдо уверен, что Амабель похитил тот же человек, что и его, и что девочка пострадала из-за него, из-за… Олли.

— Эй! — Бэс, схватила его за руку, что-то холодное коснулось ладони. Мальчик отдёрнулся. – Да не брезгуй, — по-своему поняла она, — я его об подол пообтёрла, жри. Голодный же.

В руке у него лежало зелёное яблоко. Он изумлённо взглянул на девочку.

— Да стырила тут, — пояснила Бэс, — в яблоковом саду. Ты енто…не сердчай уж на их. Нещастные они. Оба.

Глава пятнадцатая, в которой Джонни теряет врага

— Пожалуйста, дайте мне воды! – молила Амабель, прижавшись к толстым, грубо сколоченным дверям, запирающим подвал. Губы девочки страшно пересохли, её мутило, перед глазами всё плыло. – Умоляю вас, немного воды!

Где-то вдалеке раздался тихий смех.

— Летела-летела, — в сотый раз услышала она загадочное, – голубка.

Амабель уже успела обшарить все стены и пол, простучала в тайной надежде на тайный ход, какие бывают в романах. Но подвал был просто подвалом, без окон и с одной только запертой дверью, через которую девочку в него бросили. Несколько часов она громко кричала, но потом в горло её будто вонзились тысячи лезвий. Никто не стремился принести ей еду или питьё. Девочка вопила, угрожала, требовала, молила, но ответом ей служили одни и те же слова и смех безумной женщины.

Амабель села в угол, прямо на холодный пол, скомкав под себя пышные юбки, обхватила колени руками, уткнулась в них носом. Голова болела невыносимо, хотелось плакать, но слёз не было. Впервые в жизни девочка не знала, что предпринять.

— Послушайте, мой папа очень богат, — жалостно просипела она, — он вас щедро наградит…

Ответом ей была тишина. Видимо, безумица куда-то ушла.

Сначала Амабель радовалась, что не позавтракала – на завтрак был пудинг, который она не любила, а пообедать девочка просто не успела. Дверь оставалась запертой наглухо, никаких приспособлений для отравления физических нужд не было предусмотрено, и если пописать можно и в угол, то что бы она делала с более существенной необходимостью? Но время шло, а еду ей никто не нёс. Живот сводило от голода. И Амабель всё с большим ужасом начинала осознавать, что место заточения предназначалось для неё как последнее пристанище. Низкие своды давили, стены, казалось, надвигались. Она зажмурилась, но так стало ещё хуже.

«Я – в гробу», — пришла ей ужасная мысль.

Спасения не было.

* * *

Остаток дня Джонни пролежал на крыше дома, где жили Смиты. Он видел, как вечером пришёл Том, как, недолго пробыв внутри, выскочил, забыв надеть шапку и бросился по улице. Повинуясь смутной интуиции, Джонни соскользнул на мостовую и отправился за лже-братом, держась в тени стен.

Том, как и предполагал Джонни, забежал в кабак и вскоре вышел оттуда, придерживая под руку отца. Мистер Смит трезвел на глазах. Он испуганно озирался, и Джонни пришлось значительно приотстать, чтобы оставаться незамеченным. Благо начинал сгущаться сумрак, а потому мальчик всё сокращал дистанцию между ним и теми, кого он преследовал.

Спустя продолжительное время они выбрели на пустынный берег Темзы, заросший ивами. Смит-старший присел на толстую ветку, склонившуюся к самой воде и ласкавшую реку зелёными кудрями, а младший пошёл обратно. Джонни заколебался было, но всё же решил остаться с «отцом» и бесшумно вскарабкался на дерево, благо ива было раскидистой, так что даже с помощью одной лишь здоровой руки мальчик смог оседлать верхнюю из толстых ветвей. Вода шуршала, плескаясь о берег, и задумавшийся Смит ничего не услышал.

В рогатине ветвей Джонни устроился поудобнее и приготовился ждать. В голову ему лезли невесёлые мысли. Он невольно вспоминал Бэт, и его мучили угрызения совести за то, что он бросил несчастную девочку. Но тут же мальчику казалось, будто он слышит, как плачет Амабель, совсем одна, и мороз проходил по его коже. Девочка, которая спасла ему жизнь, которая верила в него больше, чем он сам, теперь нуждалась в спасении и защите. Жива ли она? Но о противном лучше было не думать.

Меж тем тьма становилась всё гуще, от реки потянуло холодом. Джонни лёг и прижался к ещё тёплому стволу, обхватив его рукой и согревая своим дыханием, и тут послышались голоса.

— Он всё узнал, но я не виноват! – тараторил жалобно Смит. – Я не знаю, откуда он узнал… Может это Оллсоп проговорился? Но трубочист не знал, что парень – чужак.

— Заткнись. Где он?

О, этот знакомый змеиный голос!

— Сбежал. Может быть, убежал снова к ней?

Джонни не видел, но всей сущностью почувствовал, как собеседник Смита заухмылялся.

— Я надеюс-сь… Надеюсь, что они встретятся на том кладбище.

— Вы не понимаете, — почти взвизгнул Смит, — он настроен очень решительно, да-с, он… он избил Стэси. Но жена ничего ему не рассказала! Ничего! Если они с девчонкой снова объединятся…

— Не объединятся. Маленькая дрянь уже пользуется покровительством епископа Бломфилда. Надеюсь, мальчишка присоединится к ней. Они оба скоро сдохнут, и никто никогда не найдёт их в общей яме, среди объятий тысячи покойников. Но хватит болтать. Ты рассказывал кому-либо обо мне?

— Нет, милорд, что вы… как можно.

— Отлично. Мальчишку я найду. А ты больше не нужен.

Грохнул выстрел. Закрякали, прыснув в стороны, утки. Тело Смита тяжело повалилось беспомощным кулем на берег. Незнакомец аккуратно протер кольт бархатной тряпочкой. Луна отражалась от стали, и пистолет был отчётливо виден на чёрной материи. Джонни едва успел подивиться, что точно знает: это именно кольт, новейшее, непревзойдённейшее оружие — как ему тотчас пришлось сползать с дерева: злодей не медлил. Быстрым шагом он направился прочь, нимало не заботясь о трупе. Мальчик с опаской обогнул тело того, кого считал когда-то родным отцом и, прячась в тени деревьев, бросился за стремительно исчезающим убийцей.

Ему не повезло. Он потерял врага, когда тот остановил кэбмена, и лошади унесли его прочь по кривым лондонским улицам. Джонни, пробежав какое-то время за повозкой, всё же был вынужден остановиться. Он подумал несколько минут, а затем развернулся и вновь направился к особняку Бишонов.

Глава шестнадцатая, в которой Пиппи торжествует

Джонни, добрался до особняка на рассвете, когда деревья кажутся чёрными на фоне оловянного неба. Впрочем, теперь мальчик предпочитал называть себя Олли: с Джонни всё было покончено. Жители особняка, измученные дневными тревогами, ещё крепко спали.

У Олли не было времени ждать их пробуждения, и он стал обходить двухэтажный дом, пытаясь понять, какое из окон ведёт в комнату друга. Наконец, заметив на подоконнике грязные, растоптанные ботинки, он остановился и бросил камушек в стекло. А затем ещё один. После пятой гальки, за стеклом показалось заспанное лицо друга. Билли выразительно покрутил пальцем у виска и исчез.

Олли подождал, и вскоре друг вышел с чёрного хода, потягиваясь.

— Ты очумел? А если тебя увидят? Я вылететь отсюда…

— Мне нужна твоя помощь, – быстро перебил его Олли. – Вернее не мне, — заметив кислую рожу приятеля поправился бывший трубочист, — а леди Амабель.

— Для неё – всё, шо угодно! – пафосно заверил Билли. – За ради ей я готов хвост собачий сожрать.

— Этого не нужно. Я знаю, где они её прячут. И я уверен, что она ещё жива… Ну, не совсем уверен, но надежда есть.

Билли воровато обернулся на спущенные шторы.

— Дык… Тогда папашку ейного надо звать, шоб он фараонов покликал…

— Не нужно. Если полиция попытается освободить Амабель, думаю, её убьют. Да и не уверен я, что лорд мне поверит. Слушай, я знаю, что её прячут на кладбище. Но я не знаю на каком.

Билли присвистнул и тотчас хлопнул себя ладонью по губам.

— Эдак мы до страшного суда искать будем! Знаешь скока кладбищёв в Лондоне? Страсть как много! При храмах, чуть ни при кажном, а ишо семь новых открыли… Ну как новых: они постарше нас с тобой будут, но…

— Подожди. Во-первых, это кладбище, где людей хоронят в общих могилах, причем хоронят тысячами. А, значит, это кладбище бедняков. И ещё, оно имеет какое-то отношение к преподобному Бломфилду.

— Д-да, задачка, — пробормотал Билли. – Не знаю, что сказать-то… Кто его знает, ентого Блом… как его… О! Знаю, кто нам помогёт! — радостно просиял он. — Зуб даю, Джейкоб знает! Он могильщику помогает ямы рыть. Кому, как не ему знать, а? Классно я придумал?

Олли согласился.

— И ещё… Её могут прятать где угодно. В любом склепе. Нам нужна собака. Мы возьмём Пиппи с собой. Думаю, она сможет почуять хозяйку.

— Ты рехнулся? – Билли в ужасе вытаращил глаза. – Эта шавка на хозяйской половине живёт… Да меня тока увидят, выпнут прежде, чем я её там сыщу!

— Я найду, — решил Джонни, – пройду в комнаты, пока все спят, и возьму собачку Амабель. Клянусь, она нам понадобится!

— Ты чокнутый, — то ли с осуждением, то ли с восхищением вынес вердикт Билли.

Олли прошёл по знакомой лестнице в дом, стараясь не думать, что будет, если он попадётся кому-либо из домочадцев на глаза. Флер знакомых ароматов нежно окутал его. Как странно! Мальчик провёл в этом доме всего лишь несколько дней, но каким же родным всё здесь казалось ему!

Но вот, наконец, второй этаж и комната Амабель. Он осторожно открыл дверь, повернув медную ручку в форме розы, и почувствовал, как сильно бьётся сердце. Здесь жила она! Олли замер на пороге, вглядываясь в полумрак. Вдруг что-то мохнатое и повизгивающее кинулось ему в ноги. Пиппи! Мальчик подхватил собаку одной рукой и зарылся лицом в её мягкую шерсть. Она отстранилась и стала быстро-быстро облизывать его лицо тёплым язычком. Не забыла!

Теперь нужно было так же незаметно выбраться из особняка. Продолжая прижимать к себе собаку, он, пятясь, вышел из комнаты. Только бы она не скулила! Так… Пара шагов и — лестница. Потянул потихоньку – медленно-медленно – ручку двери, ведущей на лестницу чёрного хода…

— И куда ты несёшь Пиппи? – ворвался в тишину жёсткий голос.

Олли обернулся и увидел смуглого, но светловолосого молодого джентльмена. Они не были знакомы. Мальчик закусил губу, чтобы не закричать от разочарования. Пиппи, оказавшая в опасной близости, снова облизнула ему лицо.

— Так… По-крайней мере, вы друг друга знаете, — заметил незнакомец.

— Сэр… пожалуйста, — прошептал Олли, — не выдавайте меня! Я не хочу ничего дурного, клянусь. Я только хочу спасти Амабель…

— Амабель? – приподнял бровь светлый.

Олли смутился:

— Леди Амабель, — поправился, краснея.

Незнакомец требовательно протянул руку, Олли вздохнул и передал ему Пиппи. Всё пропало!

— Иди за мной, — приказал светловолосый.

Они вышли через чёрный ход во двор.

— Моё имя сэр Леопольд Гарольд Бишон, — представился джентельмен, — я — старший брат Амабель. Леди Амабель, — с иронией добавил он.

— Я не знаю, кто я такой, — честно сказал Олли, — недавно я достоверно узнал, что меня украли. Это из-за меня Амабель… Ну, то есть, она хотела докопаться до правды и…

Горло будто тугой петлей перехватило, мальчик закашлялся.

— Я слышал о тебе. Признаюсь честно, мало хорошего слышал. – Олли покраснел. – Назови мне хоть одну причину, по которой я должен тебе доверять.

— Сэр… я… Я думаю, что знаю, где они её прячут… Ну, то есть, не совсем знаю. Но это кладбище, на котором людей тысячами хоронят в общей могиле. И которое имеет отношение к преподобному Бломфилду…

— Боу-кладбище, — прошептал Леопольд Бишон. – Тауэр-Гамлетс. Преподобный Бломфилд освятил его в 1841 году. Едем.

* * *

Амабель таяла, будто свеча. Сил хватало лишь на то, чтобы иногда открывать глаза. Голод уже не мучил её, жажда тоже ослабла. Девочка будто впадала в небытие. Иногда ей казалось, что она уже умерла, вышла из тела и летит, легко и свободно, парит и кружит, как птица, раскинув руки-крылья. Она ни о чём не думала, не осознавала, лишь видения проносились перед её взором расколотыми картинками, не цепляя, не останавливая её внимания.

«Я умру», — поняла девочка, но это осознание не вызвало никаких чувств. Мысль пришла и ушла, растворилась в невесомости, будто пена. Ей казалось, словно кто-то неслышно зовёт её, и она осенним листом, опавшим в реку, плывёт, повинуясь течению. Как хорошо было ничего не желать, ни о чём не думать, плыть себе и плыть, покачиваясь на волне.

Амабель почувствовала, как щеки защекотали слезинки. Слабые, они замерли и тоже, казалось, забылись. Отец, мама… Олли… Лео… Они тоже плыли вместе с ней, тихо пересмеиваясь и держась за руки. Амабель вдруг поняла что-то такое, самое-самое важное, поняла и изумилась, как это она не могла понять раньше. Всё стало так просто, так воздушно! И бесконечная присказка сумасшедшей обрела полноту и смысл. А вот и она, улыбающаяся, с мерцающим огоньком в руках, невесомо проплывает мимо.

— Летела-летела и прилетела, — смеялась старушка, кружась, и Амабель тоже засмеялась.

Как же это прекрасно! Совершенно… Девочка раскинула руки, тёплый воздух подхватил её, надувая будто парус, и она, невесомая, начала взмывать всё выше и выше, освобождаясь от тяжести.

— … возможно, вы что-то видели? – донеслись до неё такие странно-знакомые голоса. – Обратили на что-либо внимание? Она была в голубом платье и вишнёвом плаще с пелериной. Волосы светло-русые…

— Мисс, голубчики, — кокетливо поправила старушка.

Да-да, и это тоже было хорошо. Мисс… Это так… легко… Амабель казалось странным, что старушку можно называть как-то иначе.

— Простите, мисс.

Олли? Какой у него чудной голос! Будто ему очень больно. В сердце что-то кольнуло, захотелось подлететь к нему, обнять и шепнуть, чтобы он не грустил, что всё хорошо, так хорошо!

— Пожалуйста. Вы здесь живёте, если вы не видели, то могли хотя бы слышать. Он привёз сюда маленькую девочку, и эта девочка сейчас в большой беде. Помогите нам!

Амабель вдруг стало душно. Она почувствовала, будто голос Олли наливает её тело тяжестью, и девочка падает-падает, неудержимо, вниз. Старушка засмеялась, но теперь её мягкий, тёплый смех отчего-то не казался девочке ни приятным, ни прекрасным. Напротив, она внутренне сжалась от ужаса.

— Летела-летела и прилетела, — понизив голос доверительно прошептала её тюремщица.

— Ч-что? – растерялся Олли.

— Голубка, видишь ли, летела-летела и прилетела! – торжествующе пояснила она и засмеялась.

— Олли, пошли. Не видишь разве, она – сумасшедшая.

Лео? А он что тут делает? Сердце девочки забилось. Они пришли забрать её, они её спасут!

— Голуби высоко-о летят, — внезапно старушка нашла новую фразу и, видимо, та ей тоже показалась весьма смешной.

— Пожалуйста, если что-то услышите, — упавшим голосом продолжал упрашивать Олли, но Амабель вдруг поняла, что они сейчас уйдут. А она – останется. Одна, в гробу. Она очень хотела закричать, но не было сил.

По щекам покатились слёзы. Чудовищно обострившимся слухом, девочка услышала, как их шаги удаляются. Даже не столько услышала, сколько почувствовала. А голоса – не было!

Они уходили, и ей хотелось броситься за ними, забарабанить в дверь, но она лишь слабо простонала, да так тихо, что они не услышали бы её, даже если бы были в двух шагах. А уж за толстой дверью… Да как же так возможно? Вот они, рядом, за дверью. Они уйдут, и никогда не узнают, что она была в паре шагов от них…Что-то давило на грудь. Что-то, тяжёлое, как камень, горячее, как раскалённый прут.

Амабель медленно подняла руку. Пальцы коснулись тонкой трубочки. Индийский свисток – вспомнила она. Медленно, очень медленно она подтянула свисток к губам и выдохнула.

Из-за двери раздался ожесточённый лай и по дверному полотну заскрежетали когти.

Глава семнадцатая, в которой кусочки собираются в единую мозаику

Стоял мягкий вечер, тёплый, прозрачный, какие бывают только в августе. Бледная и слабая Амабель сидела в кресле, укутанная в мягкий плед. В кабинете, по её просьбе, было многолюдно. Слугам пришлось добавить кресел, чтобы все собравшиеся могли рассесться. Леди Алиса не присутствовала — она хворала в своих покоях. Лорд Бишон предпочел поместиться за креслом дочери, уступив своё место за массивным столом высокому полному человеку со взбитыми седыми буклями – премьер министру королевы Виктории лорду Пальмерстону. Леопольд в парадном мундире своего полка стоял у книжных полок и рассеянно листал иллюстрированное «Путешествие Гулливера». На кривоногом диване расположился в покойной позе министр внутренних дел Джордж Грей. Рядом с ним скромно поместился одетый с иголочки Михаил Иринеевич Хрепович — российский посланник в Лондоне. Слева от посланника примостился мальчик, на вид лет двенадцати-тринадцати. Светлые вьющиеся волосы, серьёзные серые глаза — кто бы в этом благородном отроке сейчас мог узнать недавнего трубочиста?

— Итак, мы все собрались, — заметил лорд Грей, стараясь скрыть некоторое недоумение. — Могу ли вас спросить, любезный друг, с какой целью вы настоятельно пригласили нас в свой дом?

Бишон поклонился.

— Господа, приношу извинить меня за дерзость. Немного времени спустя вы получите ответы на все вопросы. Сейчас же прошу вас выслушать мою дочь. Разговор приватный, но весьма необходимый для всех нас, уверяю вас. Прошу вас довериться мне.

— Дорогой комиссар, — мягким баритоном заметил премьер-министр, — мы уважаем в вас честного и благородного человека, но замечу, что времени у нас, к сожалению, прискорбно мало. Поэтому прошу вас не оттягивать с объяснением.

Комиссар наклонил голову.

— Господа, я прошу внимательно выслушать мою дочь.

Пальмерстон невольно приподнял бровь. Но премьер славился своим умением терпеливо ждать. Он никогда не торопился с выводами, и именно потому сменялись партии, лидеры и министры, а Пальмерстон не выпускал бразды правления из своих холёных пухлых рук.

Амабель взглянула на отца, и тот ободрительно ей кивнул.

— Господа, — начала девочка слабым голосочком, — я простите мне мою дерзость, но так получилось, что именно мне Бог дал возможность пролить свет на тёмное дело о похищении русского мальчика, которое могло закончиться новой кровопролитной войной между империями, если бы всё не завершилось столь благополучно. Позвольте мне рассказать всё по порядку.

— А есть ли какой-то смысл, сэр? – поинтересовался лорд Грей. — Ваша дочь, конечно, была свидетельницей важных событий, но это скорее имеет отношение к вверенной вам полиции, чем, например, к премьер-министру…

— Не совсем, — возразил Бишон, – но, прошу вас, господа, наберитесь терпения. В конце рассказа вам станет понятнее.

Грей кивнул и приготовился слушать.

— В общих чертах, дело о пропаже русского княжича вам, безусловно, известно, — продолжила Амабель, — все знают, что он был украден, потерял память и…

— Да-да, не стоит это всё повторять, — сморщился Грей.

— Поэтому я сразу начну с момента нашей встречи. Папенька, вы удивились и не поверили в то, что перед вами благородный дворянин, а я это знала наверняка. Ещё с той первой встречи в Гайд-парке. Это не было плодом фантазии наивной девочки. Я думаю, вы все не замечали некоторых деталей только потому, что были предвзяты.

— Почему же вы были уверены в обратном? – полюбопытствовал Пальмерстон.

— Всё просто, — она пожала плечами, — Джонни, как он тогда себя называл, говорил по-французски. Да, потом его врагами было подобрано объяснение: дескать, он прислуживал хозяину, любителю французского. Но дело в том, что мальчик говорил по-французски без акцента. Такое может быть лишь в одном случае: если ребенка с младенчества обучал носитель языка.

— Или если он, например, француз, — насмешливо заметил Грей.

— Да, — согласилась Амабель, — но француз никогда бы не смог так чисто изъясняться по-английски. Тогда я сразу поняла, что передо мной аристократ. Тем более, что ни один слуга не смог бы выражаться так благородно и изящно. Этому не научит хозяин. Все его слова и движения выдавали в нём прекрасно воспитанного представителя голубой крови.

— Положим, — согласился Грей, – но каким образом вы догадались, что он именно русский?

Амабель вздохнула:

— Это было сложнее. Но, если бы он был англичанином, я бы непременно услышала о пропаже маленького лорда: подобную новость невозможно было бы скрыть. Везти же ребенка в бессознательном состоянии из Франции или из другой страны – как минимум вызвало бы подозрения и вряд ли бы осталось незамеченным. Я сделала вывод, что Олли, как я его назвала, украли в Англии, но он – не англичанин. Поэтому, когда я услышала про заболевшего русского мальчика, я сразу догадалась, что это весьма вероятно он. Оставалось лишь убедиться в правоте своих предположений.

— Время показало, что вы правы, — мягко заметил Михаил Иринеевич, — но интересно было бы узнать, как вы себе объяснили, почему после исчезновения Сашеньки, я не обратился в полицию?

— О, это было несложно, — улыбнулась маленькая леди, — достаточно было понять зачем украли мальчика. Первоначально я думала, что эта подлость была совершена ради наследства. Но русский мальчик один, без родственников. Вы, Михаил Ир… ринеевич, простите мне откровенность, незаинтересованное лицо. Значит, существует кто-то иной. И этот кто-то – англичанин.

Пальмерстон недоуменно глянул на комиссара полиции, но Бишон оставался невозмутим.

— Но зачем, Боже правый? Какое странное предположение!

— Я тоже не сразу смогла это понять, — тихо призналась Амабель, — помог разговор с Эдвардом Греем.

— С моим сыном? – удивился министр.

— Да. Он с таким ожесточением рассказывал про русских, с обидой на то, что те будут учиться в Итоне, так предвкушал, как устроит им баталии, что я поняла: вот оно, вот причина похищения!

— То есть, князя похитил мой сын? – рассмеялся Грей.

— Конечно, нет, — Амабель была бесконечно терпелива, — ведь Эдвард всего лишь мальчик. Просто он мне показал мотив: ненависть. Жажда продолжить войну с русскими. Похитил тот, кто намеренно желал снова поссорить Британию с Россией. Ещё бы! Пропажа подданного Российского Императора! Да ещё после войны. Любой бы усмотрел в подобном оскорбление. Но похититель не учёл одного: российский посол всеми силами не хотел терять хрупкие, с таким трудом обретаемые связи. Ради них Михаил Иринеевич не стал обращаться ни в полицию, ни объявлять публично об исчезновении мальчика.

— Всё верно, — заметил Хрепович, — я пытался найти Сашеньку через своих тайных агентов. России не нужен международный скандал, даже если мы будем потерпевшей стороной.

Все переглянулись, Палмерстон задумчиво провёл пальцем по подбородку. Леопольд с любопытством уставился на сестру:

— Почему же ты не обратилась к отцу? Ведь ты не сразу поняла про посольство…

— Не поняла. Но догадалась, что это слишком тонкое дело. И ещё, что без высокого покровителя оно не смогло бы совершиться. Повторюсь: мне сразу было понятно, что Олли, то есть Александр, не англичанин. А, значит, в этом деле замешаны интересы другой страны. И тогда это уже не дело полиции, а дело дипломатов.

Слушатели замолчали, слушая, как потрескивают угли в камине.

— Воистину, устами младенцев… — задумчиво произнёс Пальмерстон.

— И я оказалась права, — вздохнула девочка, — тот, кто нанял Смитов, смог вывести Сашу из игры, когда в неё вступила полиция. Он продумал наперёд вопросы, которые всегда задают полицейские, всё просчитал и нашёл на все эти вопросы убедительные ответы. Он заранее добился от несчастной женщины, загнанной в угол, согласия дать лжесвидетельство. И этот театральный эффект сломал бедного, неуверенного в себе мальчика. Всё было продумано очень жестоко и со знанием дела. Но к тому времени игра изменилась. Похититель уже понял, что российский дипломат не станет поднимать панику, и, возможно, через время даже похоронит «князя», объявив, что тот скончался от болезни. Всё во имя мира. Поэтому преступнику нужно было изменить планы. Мальчик должен был погибнуть. Умереть от несчастного случая на глазах у свидетелей. Так, чтобы полиция была вынуждена провести опознание тела. А уж подвести к опознанию тех, кто мог бы узнать в нём русского князя, злодею труда бы не составило.

— Но — как? – поинтересовался Леопольд.

Однако Амабель не заметила. Или сделала вид, что не заметила вопроса.

— Теперь похитителю нужно было лишь немного выждать, чтобы всё улеглось, и узнать, что успела понять я. А дальше счёт уже шёл на дни: Олли был обречён. Его нужно было устранить как можно быстрее, а следом за ним — мистера Смита, который при случае мог бы натолкнуть следствие на ненужные мысли. Когда я поняла это, то обратилась к нашему поставщику зеркал. Он планировал уехать в Лион за новой партией, и я упросила его взять с собой Олли. Я полагала, что во Франции он будет в безопасности…

— Так это ты? – изумился Саша, широко раскрывая глаза.

— А кто бы ещё? – возмутилась Амабель. — А ты… Ты отказался! Как ты мог?! – сердито сверкнула глазами.

— И как же злодей смог узнать, что уже знаете вы? – улыбнулся лорд Грей.

Видно было, что слова леди скорее забавляют его, как всегда забавляет взрослого невинный детский лепет.

— А тут уже я сама виновата, — призналась Амабель, — мне предложили ловушку, и я нырнула в неё с головой. Эдвард не случайно завёл разговор про итонцев из России. Он смог уловить мой крайний интерес, а дальше…

Лорд Грей нахмурился, высокий лоб прочертили резкие складки:

— Позвольте, причём тут мой сын? Вы хотите сказать, что похититель договорился с ним, чтобы поймать в ловушку вас, мисс Амабель? Уж не хотите ли вы сказать, что…

— Хочу, — она прямо взглянула на него серыми ясными глазами. — Это были вы, лорд Грей. Вы, используя свои связи и дружеские отношения между племянником и вашей дочерью Иви, выманили мальчика из посольства. Точно так же, как потом выманили меня. Да, не мог чуткий и благородный Саша не откликнуться, когда получил душистое письмо от кузины с просьбой о помощи. Он тайком покинул посольство, рассчитывая в ближайшее время незаметно туда вернуться. Так же, как потом поступила и я.

— Но, позвольте…

— Простите, лорд Грей, — железным голосом оборвал его Эдмунд Бишон, — лорд Пальмерстон, вы позволите Амабель продолжать?

— Любопытно, — задумчиво пробормотал премьер-министр, оглаживая пухлым пальцем бакенбарды, — пусть говорит.

— Но, сэр! – возмутился Грей.

— Помолчите, Джордж, — велел Пальмерстон, — а вы продолжайте, милая. Итак, вы уверены в том, что вас выманили именно с помощью леди Иви? Но не слишком ли это прозрачно? Ведь письмо изобличало её…

— Письмо было написано заранее, — возразила девочка, — а мисс Иви накануне моего похищения отправили в поместье. Так что все слуги подтвердили: леди уже сутки не было дома, когда мне отправили письмо. Железное алиби. Все судьи признали бы письмо подложным. Да и обвинить дочь министра внутренних дел… Мало желающих нашлось бы.

— Положим, положим, — задумчиво согласился премьер, — но вы, помнится говорили, что злоумышленник хотел убить Сашу… Что же ему помешало?

— Он это сделал. По наущению Смита, трубочист, на которого мальчик работал, подрезал страховочную веревку так, чтобы та легко порвалась, стоило Джонни на ней повиснуть. А затем скинул нож, заставил мальчика лезть за ним на край крыши и попросту дёрнул трос. Но вмешался случай: Саша упал на кучу конского навоза, аккуратно собранного домовладельцем на улице, и это спасло жертве жизнь. У трубочистов от сажи портится зрение, а потому его убийца просто не рассмотрел коричневое на коричневом. Если бы Саша упал на полтора метра левее или правее, он был бы мёртв. Но мальчик лишь повредил руку, и злодею снова пришлось вооружиться терпением: двойное покушение вызвало бы лишние подозрения. Вот тогда он и решил устранить меня, действуя по уже отработанному алгоритму. В этом был двойной смысл: я путалась у него под ногами, и на фоне волнений, поднятых гибелью дочери комиссара полиции, смерть безвестного мальчика легко могла пройти незамеченной.

— Ни минуты более не буду оставаться в доме, где детям позволено оскорблять мою честь, — лорд Грей решительно поднялся, — господа, я протестую…

Пальмерстон устало прикрыл глаза:

— Джордж, — произнёс вялым голосом, — мы поговорим об этом в понедельник. Вы можете идти, но будьте любезны, не покидайте пределов Лондона.

— Вы… вы арестовываете меня? По глупым и оскорбительным словам ребёнка?! Но это же бред!

— Пока что не арестовываю. Как министр внутренних дел, вы должны понимать принципы работы полиции. Необходимо отрабатывать все, даже самые смехотворные версии. Так что по-дружески прошу вас не покидать столицу. Тем более, на днях вы мне понадобитесь.

Ни с кем не прощаясь, оскорблённый министр оставил комнату.

— Разве мои слова были глупы? – тихо спросила Амабель, не сводя серьёзного взгляда с премьера.

— Отчего же? – усмехнулся он. – Напротив. Я поражён здравостью ваших рассуждений, мужской логикой и железной хваткой, леди. Печально, что вы родились в немощном женском теле. Уверен, будь вы мужчиной, то взлетели бы по карьерной лестнице на самый верх. Однако у ваших слов есть один, весьма весомый недостаток: они логичны, но не подкреплены вещественными доказательствами, а из-за одной лишь математической логики нельзя осудить человека.

Амабель сникла. Премьер тонко улыбнулся.

— Лорд Грей не будет подвергнут суду и наказанию, леди. Одних лишь рассуждений, пусть и весьма здравых, недостаточно для этого. Однако, как лицо, на которое брошена тень подозрений, полагаю, он не сможет более исполнять обязанности министра. — Пальмерстон назидательно поднял вверх палец: — Репутация министра обязана быть безупречной. Омыеши мя, и паче снега убелюся!

Премьер, который несколько лет назад отметил своё семидесятилетие, грузно поднялся.

— Что ж, благодарю вас всех за присутствие. И напоминаю об ответственности. Надеюсь, все понимают, что всё, что мы здесь услышали, должно быть забыто, как только вы покинете этот кабинет. Тень, брошенная на одного министра, падает на весь кабинет. Ибо, если мог один, кто поручится, что не могли все остальные?

Лорд Бишон поклонился. Разочарованная Амабель опустила глаза. «Эх, молодость, молодость», — пробормотал старик, погладив её по склоненной светлой головке.

— Дорогой друг, — обернулся он к послу, — раз уж мы тут с вами встретились, может заодно посетим ресторан и обсудим то, что хотели обсудить завтра?

Михаил Иринеевич улыбнулся.

— Благодарю вас за приглашение, лорд Генри. Пожалуй, не стану возражать, если кто-нибудь возьмёт на себя труд доставить в посольский дворец нашего чудом обретённого юного князя.

— Прошу вас эту честь доверить мне, — снова поклонился лорд Бишон.

— Благодарю, — приятно улыбнулся посол, — вы можете не торопиться. Полагаю, нашим Пираму и Фисбе не терпится пообщаться наедине. Им многое стоит обсудить.

И он вышел, поддерживая Пальмерстона под руку.

— Папа, прости… я тебя подвела, — расстроено прошептала девочка.

— Полагаю, это я должен просить у тебя прощения, что не сразу поверил в разумность моей маленькой умницы, — возразил комиссар, – вы многое пережили, поэтому, не задерживайтесь, дети: прежде всего вы оба нуждаетесь в отдыхе. Сэр Александр, жду вас внизу.

Оставшись наедине, Амабель и Саша взяли друг друга за руки.

— Спасибо, — прошептал мальчик.

— За что?

— Что верила в меня. Что вернула мне доброе имя и…

Она прикрыла его рот рукой, затем привстала на цыпочки и поцеловала в лоб.

Эпилог

Холодной зимой 1878 года в кабинете лорда Бишона жарко пылал камин. Князь отметил, что с тех далёких времен, как он был здесь последний раз, в обстановке мало что изменилось. Разве что вместо массивного стола из красного дерева теперь зеленел сукном биллиардный стол, за которым увлечённо упражнялся молодой человек в сером сюртуке. Прическа его несколько сбилась, глаза горели азартом. Князь невольно залюбовался идеально точным ударом.

Высокая светловолосая молодая женщина в шёлковом синем платье с турнюром и чёрным оборчатым хвостом, насмешливо улыбнулась:

— Но, милый друг, вы не находите, что использовать нашу детскую дружбу для продвижения собственных политических целей не честно?

— Разве ваш свёкр, леди, не желает того же, что и мы? – возразил князь.

— Лорд Гладстон желает прекратить турецкие ужасы на Балканах, — согласилась она, — однако, — добавила со смешком, — полагаю, он вряд ли обрадуется усилению Российском Империи.

— Пора уже старушке Британии уступить своё место на мировом Олимпе новым империям, — тонко улыбнулся Александр.

Леди Гладстон прищурилась, поправила изящно уложенные на голове светлые локоны, наклонилась и погладила дряхлую старушку Пиппи, дремлющую на пушистом коврике у ног хозяйки.

— Сэр Гладстон – величайший гуманист нашего времени, — убеждённо начала она, — однако мы, грешные, живём не в раю, а на грешной земле. Как бы решительно мы с супругом не противились бесчеловечной политике лорда Дизраэли, мы не станем поддерживать нашего исторического и географического врага, князь. Но довольно об этом, милый! Довольно о политике и войне. Столько лет, Саша, мы не виделись с тобой! Дай мне хоть посмотреть на милого Олли, а не на помощника сэра Шувалова.

— Амабель…

— Саш, прошу тебя. Помни, как бы ни разнились наши политические взгляды, как бы ни враждовали, воевали друг с другом наши империи, лично для тебя я готова на всё, что угодно. Но не проси меня предать собственную страну.

— Амабель, я не прошу тебя предать собственную Отчизну. У меня не было даже мысли воспользоваться нашей дружбой для подобной цели. Но неужели страдания невинных сербов и болгар не сжимают твоего сердца состраданием? Я помню тебя девочкой, ты отличалась своим милосердием…

Она не ответила, и в кабинете на какое-то время воцарилось молчание.

— После смерти отца, — наконец заговорила леди, — я распорядилась ничего здесь не менять. Иногда я прихожу сюда и просто сижу, вспоминаю.

— Всё забываю спросить тебя: твой отец нашёл всё же Стэси и её детей?

Она молча отрицательно покачала головой.

— Я так и не узнал, выжила ли Бэт, — вздохнул русский дипломат.

— Да? – внезапно вмешался бильярдист, поднимая взлохмаченную голову и опуская кий. – В таком случае, я тебя просвещу: она умерла. Как-нибудь свожу тебя на её могилу. Да-да, бедную девочку похоронили в отдельной яме, а не с прочими. Полагаю, это ваш отец, леди, устроил. А вас просто не стал расстраивать. И так ведь болели тяжко…

Амабель улыбнулась, повеселев.

— О, сэр Уильям Джонсон изволили очнуться! Иногда я недоумеваю, Билли, как такой страстный игрок может заниматься столь неспешным, скучным делом как архитектура садов. Мне кажется, дай тебе копьё и коня, ты бы не вылезал с турниров времён… Генриха Восьмого, например.

Билли, а это был он, приложил руку к груди и шутливо поклонился.

— Копья, кони, фи, леди, — рассмеялся, блестя зубами, — драк и дерьма мне и в юности с избытком хватило. А вот красота аллей, цветы, которые благоухают и причудливо перекликаются друг с другом, живопись прудов и горок… Кстати, я завтра еду в Девоншир, можете меня поздравить. Совсем забыл сказать, что поступил на службу к герцогу. Ему давно был нужен архитектор, и моё искусство ему подошло.

— Кстати, Саша, — Амабель снова проницательно взглянула на князя, — ты вот сказал, что не узнаёшь во мне ту жалостливую девочку с голубыми бантами. Есть ещё кое-что, о чём мой отец умолчал при том откровенном разговоре двадцать лет назад. И, чтобы ты понимал, что я мало изменилась с тех пор: я знала об этом. Так вот, теперь уже можно рассказать историю до конца. Твой злой гений не лорд Джордж Грей. Он не сошёл с ума настолько, чтобы обрушить британскую политику самостоятельно. Главный идейный вдохновитель политического преступления – сам премьер-министр лорд Пальмерстон, знатный русофоб, мечтавший о всемирном господстве Британии над миром. Дизраэли – достойный продолжатель его дел.

— Но тогда почему он…

— Почему позволил снять Дорджа Грея? Потому что тот прокололся, Саша. Это вам, наивным русским, кажется: если уйдёт злодей Грей, или злодей Пальмерстон, или Дизраели, то всё изменится, и мы возьмёмся за руки и будет отплясывать джигу, распевая русские песни. Но нет, Саш, нет. Ничего не изменится. И мы с тобой не в силах что-либо изменить. Даже если мой супруг станет со временем премьер-министром. Ну а на этом всё. Всё, милый князь, я не хочу больше слышать ни слова о мировой политике.

— А о Карле Марксе можно? – дурашливо поинтересовался Билли.

Амабель сморщилась, будто укусила лимон.

— Оставим этого ужасного немца его родным немцам. Надеюсь, эта глупая мода на его омерзительную философию скоро закончится. Или хотя бы не проникнет в Британию. Не для того мой брат отдал свою жизнь на индийский сражениях, чтобы моя страна склонила голову перед эдакой пакостью!

Александр усмехнулся и промолчал. Он не стал упоминать, что в юности всерьез увлекся революционными течениями. Да и сейчас всё ещё симпатизировал идеям о переустройстве вселенной.

— Кстати, Саш, сегодня ровно двадцать лет, как умерла бедная леди Иви. Предлагаю поднять бокалы в память несчастной больной девочки.

Трещал брёвнами огонь, в бокалах сверкало итальянское вино. Мир менялся. Эпоха великих империй уходила в прошлое.

Примечания:

1878* — дело происходит в январе, когда русско-турецкая война за освобождение славян из-под турецкого ига уже по сути завершается

турнюр* — модное в 1870—1880-х годах приспособление в виде подушечки, которая подкладывалась дамами сзади под платье ниже талии для придания пышности фигуре. Также турнюр мог быть в виде сборчатой накладки, располагавшейся чуть ниже талии на заднем полотнище верхней части юбки, что формировало характерный силуэт с очень выпуклой нижней частью тела (википедия)

Лорд Гладстон* — Уи́льям Ю́арт Гла́дстон, один из величайших политических деятелей Британии XIX века, писатель, философ и гуманист. Оппонент Дизраэли

Дизраэли* — в описываемое время премьер-министр Британии, многое сделал для нивелирования побед российского оружия на Балканах. Яростный ксенофоб, мечтающий о всемирном господстве Британии

П. А. Шувалов — чрезвычайный и полномочный посол в Великобритании в 1874 — 1879гг. Известная в России личность своей эпохи.

архитектура садов* — Англия с ХVIII века задавала моду в ланшафтном дизайне

Карл Маркс — философ, основоположник марксизма, сыгравшего громаднейшую роль в дальнейшей всемирной истории.

Надеюсь, эта глупая мода на его омерзительную философию скоро закончится* — Амабель крайне ошибается в этой надежде.