Татьяна Выхристова

Тени старинных коллекций

Дело табакерок. Глава 1.

Глава 1

Декабрь,1899 года.

Зима в Глушицах всегда наступала внезапно — будто кто-то из ангелов опрокидывал белоснежный мешок прямо над уездом.

Горожане встречали декабрь как добрую знакомую:

пучили галстуки, развешивали рождественский еловый лапник, а бабы трижды крестили окна — «чтоб мороз не треснул».

В усадьбе Черёмушки готовились к празднику. Дмитрий Акакиевич Большаков велел разложить на столе рождественские подарки для прислуги: пару новых валенок, шерстяные носки, баранки — символ хозяйской щедрости.

Суета перестала быть уютной ровно в тот миг, когда в гостиную ввалился лакей Иван — как половая тряпка выжатый и бледный.

— Барин… там… в… барыненой комнате…

— В чьей?! — Большаков поморщился: он зарёкся туда входить.

— В покойной… Убитый… Лакей Герасим…

Большаков не помнил, как очутился у той двери, которую за год открывал только раз.

Лишь услышал, как заскрипела половица — будто не желала тревожить покой.

В комнате — всё, как оставила покойная барыня: пудреница на туалетном столике, кружева накрыты салфеткой, часики замерли навеки на четверти восьмого.

А на ковре — Герасим.

Бледен, как мел.

С огромной кровоподтёковой полосой в правой височной части. И небольшая лужица крови под головой.

— Удар с размаху… — пробормотал Дмитрий Акакиевич. — Такой… от быка бы уложил…

Полицейский пристав Селиван Иванович явился важный, как министр, и объявил:

— Убийца один — Митька-конюх! Известен кулаком — быка бьёт с одного замаха!

— Он правша, — тихо возразила Аглая, вошедшая незаметно. - А удар нанёс левша. Видите кровь справа.

— А! — пристально глядя на потолок, нашёлся пристав. — Ну… авось левой махнул!

— У него руки целые.

— В рукавицах бил, чай не лето на дворе! — бодро заключил Селиван Иванович и, довольный, повёл Митьку под белы рученьки.

Митька лишь бормотал:

— Я ж не ходил туда! Честно!

— Молись, душегубец, — отрезал пристав, путая шаги в ковре и едва не шлёпнувшись носом в шкаф.

Аглая, сжав губы, заметила другое:

в шкафу не было старинной фамильной реликвии — серебряной табакерки, подаренной когда-то французским генералом её деду Большакову за доблесть на поле брани.

Значит — убийство не на почве пьянства.

И Герасим пришёл сюда по делу. Но с кем-то вещь не поделил...

Аглая уже знала — всё расследование пойдёт прахом, если доверить его приставу, который путает левую руку с правой и «мысленно служил в Петербурге». Однако, дельную мысль он все же высказал: " В рукавицах бил...". А что если так?

Позже она, укутавшись в шаль, отправилась в дом Карпухиных — крестьян с десятком босоногих сорванцов.

— Дети, зовите всех! — Аглая угощала их леденцами, будто новоиспечённый Мороз Иванович ( и только в конце 1930 появится всем известный Дед Мороз). — Ищите по всей округе рукавицы: старые, новые, чьи угодно!

Нашли — принесите. Вот вам денежки…

— Мы всё найдём! — хором рявкнули ребята, и через минуту уже копошились в сугробах, как стая снеговых хорьков.

Аглая смотрела на деревню — огоньки в окнах, запах печи, звон колоколов от церкви.

Страшно, что под Рождество заводятся самые дурные преступления.

Ей казалось:

если не помочь Митьке — угаснет свет праздника.

И кто-то в Глушицах позволит себе ещё один удар.

Глава 2

Утро после гибели Герасима было странно тёплым для декабря. Снег в Глушицах не столько падал, сколько задумчиво таял, оставляя на крышах лохмотья коричневой сажи и сухой стружки. По улицам носилась праздничная суета: лавочники торговали пряниками, у церкви репетировали колокольный перезвон, а дети, обутые в одни валенки на двоих, скупились на леденцы, потому что на ярмарке елка стояла особенная — с яблоками и бумажными игрушками.

В это самое утро в Глушицы прибыл князь Игорь Владимирович Оленьев — молодой человек с аккуратно подстриженными усиками и видом того, кто привык, что мир слушается его рассуждений. Он ехал к тёте: старой, устроенной даме, у которой в городе всегда находилось место для чая и разговоров о благородстве. Но вместо тётиных анекдотов уездная жизнь встретила его вестью об убийстве.

Отдохнув после дороги и отобедав с тетушкой молодой князь отправился в усадьбу Большаковых.

— Игорь Владимирович! — в дверях встретила его Аглая, вся в тёплой шали, с глазами, которые не успели потерять свет детской озорности. — Вы как раз вовремя.

Он поклончиво прикрыл шляпу, взглянул на Никого — на следы на снегу, на людей, на ту дивную тревогу, что поселилась в доме. В его голосе слышался город: спокойно, как будто в его речи всегда оставался отзвук лекций по праву.

— Я слышал… — сказал он приглушённо. — Мне очень жаль, сударыня. Чем могу помочь?

Аглая кивнула: ей не хотелось сваливать бремя на молодого гостя, но в её женской наблюдательности проснулась надежда: вдруг он мыслит иначе, чем наш пристав Селиван?

Митьку в тот день, как и полагается, держали в участке. Ходили слухи, что он «кулаком славен» — не только по деревне, но и по загону: одного быка мог убрать так, что того и следа не осталось. Помещик Дмитрий Акакиевич, хмурясь, пришёл в участок: он не любил публичного скандала, но против нужды встал горой за человека, который всю жизнь стоял у его конюшни.

Пристав в участке выглядел важным, эдаким величественным. Это была его территория, где он был и царь и бог в одном лице. Мог карать и миловать одним росчерком пера.

— Я вас прошу, Селиван Иванович, — обратился помещик к приставу, — вы не могли бы… хоть пока! Митька не из тех, кто по прихоти топчет людей. Он добрый парень, честно вам говорю.

Селиван Иванович приподнял бровь, перекрестился и заявил, что закон есть закон. Но видно было, что даже он, привыкший к спокойной монотонности дел, слегка смутился — не каждый день у городового возникает необходимость удержать махину, которую приравнивали к быку на прежних ярмарках.

Тем временем дети Карпухиных, как и было велено Аглаей, принесли с собой находки: ворох валялых рукавиц — старых, новых, сырых и сухих; разные по цвету, по шерсти, по размеру. Аглая рассортировала их на столе при свете лампы, и тут сердце её ёкнуло: одна пара лежала сложенная вместе, а на внутренней стороне левой рукавицы плямка крови, ещё не засохшая до конца — тёмно-бордовая, липкая.

— Это ли не та? — спросила она Игоря Владимировича, всучив ему рукавицу. Он снял перчатку, примерил её, как мог быть примерщиком чужих судеб. Рукавица сидела тесно: на его руке выглядела чужой, на Митькиной — казалась бы мала.

*****

В полицейский участок вошли Аглая и Игорь Владимирович, а в след за ними ввалилась стая голделой ребетни. Городок провинциальный, маленький и украденная курица в нём целое происшествие, а тут убийство. Тут уж никто не остаётся равнодушным.

— Селиван Иванович, — сказал князь Оленьев спокойно, обращаясь к приставу, — вы сделали осмотр природы улик? У вас есть свидетельства, что Митька носил такие рукавицы?

— Нет, князь, — ответил тот, — но дети нашли эти рукавицы недалеко от сарая. Митька же… он конюх, ходит всегда в своих… крепких, больших.

Митька стоял, плечи его было трудно согнуть: он был неловко высок, как столб, с загрубелыми кистями рук, на которых и сейчас виднелись натоптыши. Его рост и плоть не сходились с тем, что оставила кровь на тесной перчатке.

Пока Селиван Иванович велел охранять подозреваемого, в прозекторской уже началось вскрытие: тело Герасима отвезли туда, и врач — Григорий Семёнович, мужчина с медицинским образованием из губернского города — доложил свое краткое, но важное заключение. Он описал следующее: удар нанесён в правую височную область; кровоподтёк широкий, глубокий — указание на сильный, направленный удар. Судя по линии и углу падения, нанесён он был тем, кто находился ниже роста убитого. И это, сказал врач без улыбки, значит: убийца, скорее всего, ниспробовал атаковать снизу — возможно, человек невысокого роста или же тот, кто ударил, находился в согнувшейся позиции, либо — что ещё вероятнее — действовал левой рукой, нанося удар рукой, сожатым в нечто подобное рукавицам. Удар мастерский, смертельный.

Эти слова разрезали комнату, как холодный нож: если удар нанесён слева направо, и на рукавице — след крови именно на левой стороне… то налицо было противоречие с версией о Митьке как о праворуком звере…

Аглая молча смотрела на дверной проём участка: за ним стояла жизнь, полная шуток и пирогов, но сейчас эта жизнь пахла керосином и старой кровью.

Князь же, дав детишкам по монетки за работу, прищурился и сказал совсем по-другому:

— Значит, Митька под подозрением. И что ж… пусть он будет под стражей. Но это ещё не приговор.

И в его словах Аглая услышала то, что её сердце желало: не торопливость обвинений, а обещание разыскать истину — шаг за шагом, варежка за варежкой.

Селиван Иванович был непреклонен, рукавица для него была не доказательством, тем более выяснилось, что и табакерка времён Наполеона пропала. Ни при убитом, ни при Митьке её не обнаружили, значить был ещё кто-то. А Митька-конюх вполне мог оказаться если не душегубом, то наводчиком. И восхищаясь своими выводами пристав торжественно вручил Аглае варежки и выпроводил молодых людей восвояси.

Вечером, когда лампы в домах уже начали терять свечи, а в Глушицах зазвучал колокольный звон, Аглая стояла у окна и держа в руке леденец, думая, что праздник — это тонкая плёнка над землёй, которую легко прорвать пальцем скверны. Она знала: рукавицы — это первый ключ, но далеко не последний. И если в деле замешана табакерка — вещь, привезённая из чужой войны, с печатью и историей, — то за ней тянется не просто награда, а целая сеть людей, историй и обид.

Глава 3

Утром, когда город проснулся, Аглая и князь Оленьев шли по узким улицам Глушиц, держа рукавицу в руках бережно — словно ту самую нить, которая однажды выведет их в центр преступления. Кожа перчатки была грубой, но сшита умело — эта не казённая вещь, а работа мастера.

Игорь Владимирович, ещё не успевший привыкнуть к тому, что в уезде новости разносятся быстрее колокольного звона, старался говорить спокойно, с расстановкой, но в глазах у него разгоралось азартное пламя следователя.

Первым делом они направились к ряду лавок, где торговали рукавицами. Там царил запах овчины, сажи и дешевого пива: здесь покупали всё — от новых лаптей до ненужных сплетен.

Лавочник — круглый, как бочонок, мужичок с румяными щеками — принял рукавицы в свои пухлые пальцы, поднёс к глазам и фыркнул:

— Да знаю я эту работу! Семён Гордеевич шил. Он в конце улицы держит мастерскую, что у кузницы.

Семён оказался угрюмым мастером с глазом-измерителем и бородой, в которой, казалось, жили иголки.

— Ага… мои, — признал он неохотно. — Вот только пара редкая — крепкая кожа, подкладка теплая, заказывали недели три назад.

— Кто? — одновременно спросили Аглая и князь.

Семён почесал затылок:

— Да чёрт его знает по имени. Невысокий такой, плечистый, лицо… будто ножом резано. На ногу прихрамывал — правую. Всё молчал, только деньги отсчитывал. Нечистый народец!

Аглая переглянулась с князем — зацепка была явная.

Дальше путь их лежал на рынок — туда, где шум никогда не замолкал и где свежие слухи продавались даже активнее, чем свежий хлеб. Там они разузнали о другом мужчине: молодом, щеголеватом, модно одетом городском красавце. Говорили, что тот рассыпал деньги так, будто у него их никогда не станет меньше.

— При нем ходил хромой, — сказала торговка рыбой, утирая руки о фартук. — Глаза у того, хромого, как у волка: глядел — и мурашки по спине. А щёголь — всё улыбался. Словно знал, что его улыбака — лучше любой сабли.

— Когда видели их в последний раз?

— Да вот вчера и видели. В трактир заходили: ели, пили, а потом умотали.

Трактирщик, разумеется, помнил посетителей: таких не забываешь.

— Остановились на ночь в номере, к первым петухам и исчезли. Документы показывали — только, по правде сказать, бумага-то новая, лежит как только что из типографии. А печати незнакомые мне — не ставили таких у нас ни в канцелярии, ни в уезде…

Попытались узнать, на чём уехали, но никто не видел ни саней, ни телеги — словно растаяли.

На улице Аглая прижала ладонь к груди — тревога в ней переплелась с восторгом поиска.

— Значит, убитый лакей мог знать их?

— Или видеть что-то такое, чего знать не должен был, — тихо ответил князь. — И тогда… табакерка — важнее, чем кажется.

Аглая кивнула:

— И ещё… Селиван Иванович, похоже, рад бы закрыть дело поскорее — лишь бы на праздники не работать.

Князь усмехнулся:

— Бюрократия — хуже мороза, сударыня. Она душит живое и надеется, что никто не заметит.

Их расследование только начиналось — но уже захватывало город, как вьюга крышу. Те двое — хромой с волчьими глазами и щеголь с улыбкой — стали тенями, скользящими где-то рядом.

Аглая посмотрела в серое небо, где не хватало снега и спокойствия.

— Если они причастны к смерти Герасима, — сказала она решительно, — мы их найдём.

Князь слегка поклонился:

— Мне нравится ваш настрой, Аглая Дмитриевна. Давайте спасём хоть одну человеческую жизнь… пока не поздно.

И снег, наконец, посыпался — как будто сам город вздохнул перед тем, что ждёт его впереди.

Глава 4

В гостиной Большаковского дома трещал камин, и праздничный хвойный запах уже начал пробираться в комнаты. Там, под мягким светом ламп, князь Оленьев беседовал с Дмитрием Акакиевичем — помещик, хоть и добродушный с виду, но сейчас в голосе его звучала тревога.

— Дело, видите ли, принимает иной оборот, — говорил князь, аккуратно подбирая слова. — Скажите мне: пропавшая табакерка… Что она собой представляет?

При этих словах взгляд помещика потеплел — будто речь зашла о члене семьи.

— Вещица драгоценная не ценой, а памятью, сударь.

Это подарок французского генерала моему отцу… за храбрость при Бородино. Отец тогда ещё молод был, поручик — горяч как огонь, лих как ветер. Генерал тот, хоть враг, но человек честный — признал доблесть, снял с себя табакерку с орденским знаком и вручил ему лично.

Большаков поднялся и поманив за собой гостя направился в комнату своей покойной жены, где табакерка раньше занимала самое заметное место. На дереве всё ещё виднелся её пыльный отпечаток — как пустое место в сердце.

— С тех пор она — наша реликвия. Присяга памяти отца. Ни за что бы я её не продал… никому.

— Даже если предлагали большую сумму? — уточнил князь, чуть склоняя голову.

Помещик тихо усмехнулся:

— А ведь предлагали… месяца три назад.

Он обернулся и нахмурился, подбирая воспоминания.

— Приезжал один молодой человек, представился учёным-антикваром. Городской такой… щеголеватый, в манерах излишне учтивый. Говорил много и с огоньком: то про редкости, то про историю, то ещё какую диковину. Уговаривал продать табакерку — предлагал сумму неприличную. Я-то и подумал сначала: уж больно сильно интересуется!

— Имя его вы не запомнили?

— Записал… где-то бумажка была… Спросите у Аглаи — она с ним чаще беседовала. Он у нас два дня гостил… и уехал как ни в чём не бывало.

Князь медленно прошёлся по комнате, руки за спину, взгляд — острый, как клинок.

- Простите, Дмитрий Акакиевич, а почему табакерка стояла в комнате вашей жены?

- Дык, я уж и не помню. Повелось так. Да и нравилась она ей больно. "Пусть у меня стоит. Вещь доблестная", говорила. Я тогда, три месяца назад, впервые то, после смерти моей Глафирушки и отворил двери в её комнату, чтобы табакерку гостю показать. Да и побыли мы минуту не больше. И чего меня дернуло, дурака старого, хвастаться, сам не понимаю.

— И всё же странно, сударь: редкая вещь исчезает именно сейчас. И — позвольте догадку — молодой щёголь, что интересовался стариной, весьма похож на того, кого нам описывали торговцы.

Большаков вздрогнул.

Подозрение — тяжкая вещь, особенно когда тихая жизнь вдруг становится чем-то опасным.

— Думаете… это может быть он?

— Думаю, что нить ведёт к нему. И к тому хромому человеку, что его сопровождал.

Князь остановился и спокойно добавил:

— Мне понадобится связаться с Петербургом. Если этот «учёный» — охотник за антиквариатом или, хуже того, участник какого-нибудь подпольного дела… там наверняка о нём что-то известно.

Помещик медленно присел, понимая, что за реликвию отцовской доблести, возможно, пролилась кровь.

— Ради Митьки, ради памяти отца… И ради того, чтобы убийца не ушёл без наказания… Делайте всё, что нужно.

Князь кивнул.

И в этот момент часы на стене пробили полночь.

В 1899-м году оставались считанные дни — и мир, казалось, сам спешил открыть новую страницу своей истории…

Глава 5

Письмо в Петербург ушло быстро, но ответ ждать пришлось почти неделю — с рождественскими хлопотами почта еле дышала.

И всё же ранним утром курьер доставил прошивку бумаг, запечатанных официальным сургучом.

Князь Оленьев сидел за письменным столом, и чем больше он читал, тем сильнее поднималась бровь.

— Любопытно… очень любопытно, — бормотал он.

Аглая, сидевшая рядом, буквально горела от нетерпения:

— Ну же, князь! Говорите скорей!

— Во-первых, — начал он, — антиквар действительно существует. Василий Петрович Савинов. В определённых кругах — Васька-Антиквар. Долгое время торговал редкостями… порой сомнительного происхождения.

— Ах он жулик! — всплеснула руками Аглая.

— Погоди, — князь поднял палец. — Самое главное — Савинов уже три года вообще не в деле. Более того, никаких помощников у него никогда не водилось. Работал один.

— Так… — Аглая задумалась. — Значит, тот молодой человек — самозванец?

— Либо… ученик, которого никто не знал.

Но есть ещё кое-что, — князь отложил бумаги. — Петербургская сыскная контора взяла Ваську под наблюдение. И он… сам попросил встречи с властями.

Аглая придвинулась ближе:

— И что же он сказал?

— Что его честное имя запятнано. И, чтобы доказать свою невиновность, он хочет отправиться к нам и помочь поймать того, кто действует под его видом.

Аглая не удержалась и улыбнулась:

— Вот это поворот!

— Поверьте, барышня, — усмехнулся Оленьев, — иногда преступники бывают куда порядочнее чиновников.

Спустя два дня в город въехал небольшой экипаж.

На ступеньке ровно стоял мужчина лет сорока, лицо суковатое, но глаза — внимательные, умные, даже усталые. Одет просто, никаких щёгольских манер.

Он был похож не на кого-то, кто наживается на чужом горе…

А на того, кто слишком много видел человеческой алчности.

— Василий Петрович Савинов, к вашим услугам, — представился он, слегка кивнув. — Разрешите узнать, где здесь у вас убивают из-за цацок?

— Из-за реликвий, — поправила его Аглая строго.

— Ну да… реликвии… — Антиквар криво усмехнулся. — Иногда между ними разница только в оправе.

Он шагнул ближе и понизил голос:

— Но скажу вам: таких убийств не совершают ради простого интереса. Тут что-то другое… гораздо большее.

Князь переглянулся с Аглаей.

В их расследовании появилась новая, опасная фигура.

И далеко не факт, что они все — на одной стороне.

Глава 6

Осмотр дома Большакова проводился самым тщательным образом.

Савинов двигался неспешно, но так внимательно, что казалось — он видит то, что другим и не снилось.

Он откинул крышку старинного буфета, осмотрел подсвечники, провёл пальцем по резному комоду:

— Хм… странно-то как… — пробормотал он.

— Что именно? — спросил князь.

Антиквар оглянулся на них с лёгкой насмешкой:

— У вашего барина добра — на десяток краж вперёд хватит. И серебро, и бронза, и миниатюры — всё дорогое, всё с историей…

А взяли одну табакерку.

Аглая нахмурилась:

— Но она ведь редкая…

— Да редкая, куда ж без этого, — отмахнулся Савинов. — Только воры редко бывают романтиками, барышня. Они хватают что ближе к руке — и что продать легче.

А тут кто-то пришёл за конкретной вещью.

Он присел, осмотрел пол у шкафа покойной Глафиры Пантелеевны.

Обнаружил на паркете странную царапину — свежую.

— А это видали? — Он показал пальцем. — Значит говорите, в городе странного хромого видели. Вот кто тут был. Набойка на обуви из-за хромоты паркет и поцарапала.

А когда вор полез — лакей, скорее всего, случайно застал...

Антиквар поднялся и заключил сухо:

— Парень погиб только потому, что оказался не вовремя не в том месте.

Аглая побледнела, сжав руки:

— Бедный Герасим…

Князь записывал каждый вывод.

И тут, как на грех, появился Селиван Иванович, раскрасневшийся и самодовольный как индюк:

— Господа, дело раскрыто! — торжественно заявил он, подбоченясь.

— О? — князь поднял глаза. — И кого же вы подозреваете на этот раз?

Селиван Иванович, разгорячённый собственной «гениальностью», вещал:

— Убийца хозяйки — сам хозяин!

Комната притихла. Большаков побелел от возмущения. Аглая прикусила губу. Даже князь на секунду остолбенел.

И только Савинов слегка наклонил голову, глядя на полицейского поверх очков, явно изготовленных в Европе:

— Простите, кого убили? — спросил он почти вежливо. — Хозяйку дома… или лакея?

Или, чего доброго, обоих?

Селиван моргнул. Дважды.

Затем густо покраснел:

— Я… то есть… ну… покойная барыня ведь тоже… умерла!

— Год назад, — уточнил антиквар. — От воспаления лёгких. Без насильственных действий.

А нынче — убит лакей. В её бывшей комнате.

Это, знаете ли, немного разные дела.

Селиван Иванович открыл рот, но в этот момент дверь распахнулась, и вбежал молодой стражник, запыхавшись:

— Г-господин сыщик! Срочная депеша!

В соседнем уезде… грабёж у графа Резанова!

Табакерка пропала… редкость… времён похода на Париж…

— И без убийства? — уточнил пристав.

— Т-точно так, ваше благородие! — стражник вытянулся.

Антиквар медленно повернулся к князю и Аглае:

— Видите? Почерк один.

Но в этот раз — успели скрыться, никто не помешал.

Он поднял с камина оброненный следственной комиссией листок с описанием табакерки:

— Хм, похожа на вашу, Аглая Дмитриевна, если я правильно понимаю. Кто-то собирает конкретные трофеи наполеоновской эпохи.

Значит… это только начало.

Селиван Иванович, чтобы спрятать свою глупость, снова надулся:

— Мы всех найдём!

— Если они вас дождутся, — тихо заметил Савинов.

И посмотрел на Аглаю острым, хищным взглядом:

— Мы должны торопиться.

И тихо добавил:

- Завтра навестим этих Резановых.

Глава 7

К тракту Резановых подъехали в санях трое:

Савинов, князь Оленьев и Аглая Дмитриевна.

Едва они ступили в гостиную, как графиня Резанова —

дородная, румяная и чрезмерно гостеприимная —

расправила плечи, как боевой индюк, и всплеснула руками:

— О-о, гости из столицы! Мы в провинции всегда рады светскому обществу!

Снима-а-айте шубы! Проходите! В гостиную пожалуйте! Вот сюда!

Графиня как квочка кудахтала вокруг гостей, рассаживая их за стол.

- Пейте чай! Варенье пробовали? Не пробовали! Срочно пробуйте!

И, не дав никому слова вставить, уже звала прислугу:

— Клавдия! Тащи ещё вишнёвое! И смородиновое! Да всё тащи!

Аглая сжалась на стуле и шепнула князю:

— У неё варенье... как будто государственный резерв.

Князь кивнул серьёзно:

— Это оборонный продукт.

Графиня присела напротив и строго покосилась на Савинова:

— Я вас узнала! Вы тот, что антиквариат изучает.

Значит, нам надо следить, что вы руками трогаете!

Савинов скромно улыбнулся:

— Я, сударыня, по рукам ещё никого не узнавал.

— А зря! — отрезала графиня. —

Руки — зеркало души! Вот у моего мужа руки — как у ангела!

Потому что ими он ничего не делает!

Где-то в стороне несчастный граф чихнул.

- Не беспокойтесь, сударыня, я помогаю полиции отыскать преступника. Так сказать, консультант по антиквариату.

- Ах, как интересно, - театрально всплеснула она руками. - Напали на след?

Савинов откашлялся и осторожно начал:

— Скажите, графиня Елизавета Ефимовна… табакеркой вашей интересовались?

Она закатила глаза:

— Ах! — и сразу же:

— А вы в театр ходите? У нас премьера! «Русалка на снегу»!

Анфиса Павловна — это что-то!

Если не смотреть на ноги… и на голос… и лучше на сцену не смотреть…

Аглая захихикала в платочек.

Князь дипломатично поддакнул:

— Искусство требует жертв.

— Да, — гордо подтвердила графиня. —

И наш театр — сплошная жертва.

Савинов терпел:

— Всё же, табакерка…

— Ах, табакерка! — вспомнила она наконец. —

Дед мужа привёз её с войны!

С кем он там воевал… с французами или ... ? Не помню.

Или с кем-то во Франции, но …

В общем, он всех победил!

Граф снова чихнул — видимо, в знак протеста.

— И никто, кроме одного молодого учёного, ею не интересовался? — уточнил князь.

Графиня тут же расплылась в мечтательной улыбке:

— Ах, интересовался! Такой щеголь!

Ресницы — как у актрисы…

Только от него пахло… библиотекой.

Ужасно!

Но ручку мне поцеловал — значит культурный!

Савинов и князь переглянулись.

Аглая сжала, до хруста накрахмаленную, салфетку: всё сходится.

После чаепития Савинов попросил осмотреть место происшествия. Хозяйка отнеслась к просьбе настороженно. А точнее — дородная графиня Рязанова не доверяла гостю, но не смогла отказать.

«Этот человек непременно что-нибудь украдёт.»

Поэтому она ходила следом за ним, как сторожевая гусыня:

шуршала шёлковым платьем, оттопыривала локти и даже дышала в затылок.

Савинов, сохраняя невозмутимость, оглядывался на стены:

портреты предков — в модных когда-то мундирах,

мебель — тяжёлая, но, к сожалению, совсем не стоящая внимания.

- Так где вы были в момент ограбления?

Графиня надув губы обиженно произнесла:

- Ах, боже мой, ну я же вам говорила - в театре на премьере: "Русалка в болоте".

- ... на снегу... - поправил супружницу граф.

- Вот уж право, какая разница, - завелась графиня. - Болото для русалки куда больше подходит. Вот скажите мне, дорогой князь, - она взяла гостя под руку и с видом знатока вещала, - что русалке

делать на снегу? Она на нём просто замёрзнет. Да и вообще, что это за спектакль? Откуда на сцене снег?

- Полностью с вами согласен, дорогая Елизавета Ефимовна, - желая поскорее убраться ответил Игорь Владимирович.

Савинова, Аглаю и князя Оленьева провожали так же, неумолимо спешно, как и встречали. Видимо у Резановых все делалось в суматохе. Приехал гость, не дав ему раздеться - напоили чаем. Уезжает - выталкивают за дверь не дав надеть калоши.

Снег скрипел под санями. Небо к вечеру прояснилось, а мороз крепчал. Укутавшись в шубы, молодые люди вволю насмеявшись, обсуждали услышанное.

Савинов, задумчиво:

— Воры не трогают бриллиантов… не трогают золота…

Они охотятся только за реликвиями времён Наполеона.

И действуют в одной местности…

Точно зная, у кого что есть.

Князь поджал губы:

— То есть кто-то ведёт список… или наследует чужой.

Аглая шепнула с тревогой:

— Но зачем? Ради денег?

Савинов посмотрел в белую даль дороги:

— Нет, Аглая Дмитриевна…

Кажется, дело здесь не в цене.

А в военной тайне, за которую по-прежнему убивают.

Сани покатились быстрее.

Кто-то впереди опережал их на шаг.

Глава 8

Утро выдалось промозглым, но в полицейском участке царила почти праздничная суета.

Селиван Иванович, заливая чаем пол, маршировал от окна к двери и громогласно диктовал писарю:

— «Объявление! Продаётся сабля Багратиона! Настоящая! Царём подаренная!» Пиши, Пантелей! Не жалей бумаги — у нас служба государева, а не булочная!

Троица едва успела переступить порог, как пристав величаво обернулся:

— А! Столица пожаловала! Ну, говорите, что нашли?

Они изложили всё: совпадения, табакерки, странного «учёного».

Селиван Иванович выслушал равнодушно, побарабанил пальцами по пузу…

— Значит так, ловим! Засадой! Как на гуся! — объявил он, довольный своей стратегией.

Савинов прищурился:

— Простите, милостивый государь… почему сабля Багратиона?

— Так герой ведь! Рука-то у него золотая была! — сделал пристав движение, будто крошил воздух невидимой шашкой. — А уже там, глядишь, и злодей примчится.

Савинов стукнул кулаком по столу, так что чернильница подпрыгнула:

— Тогда уж пишите сразу — сабля самого Наполеона!

Чего мелочиться?!

— Н-ну… — почесал затылок пристав, — Наполеон… он как бы… ого- го какой… Нам не поверят, что он сабельку потерял.

— А Багратион, по-вашему, по полям сабли разбрасывал? — не выдержал Савинов. — Вашей удою только лягушек ловить! Никому ваша сабля НЕ НУЖНА!

Селиван Иванович вспыхнул багровым, как самовар перед взрывом:

— Это мы ещё посмотрим!

И чтоб вас тут больше не видел!

Он ткнул пальцем, расставляя приказы:

— Вы, князь, с дорожки устали — езжайте отдыхать к вашей тётушки и привет ей от меня передавайте и пусть она прыть вашу попридержит.

Вы, Аглая Дмитриевна — шли бы уже домой , батюшка небось волнуется.

Ну и вы, господин Савинов… идите уж. Большое спасибо за помощь!

— последние слова прозвучали как пощёчина.

Писарь Пантелей испуганно спрятался за чернильницу.

Князь Оленьев тихонько наклонился к Савинову:

— Кажется, нас… уволили.

— Я и не нанимался, — сквозь зубы ответил тот.

Когда дверь за ними захлопнулась, Савинов остановился, втянул морозный воздух и процедил:

— Отлично. Полиция на хвосте у собственной гордости.

И это даже полезно — мешать нам они теперь не будут.

Князь усмехнулся:

— Селиван Иванович решил заманить медведя… на капусту.

Аглая, нахмурившись:

— Значит, действуем сами?

Савинов поднял воротник, глаза его блеснули:

— Сами. Будем искать настоящий приман.

Тех, кто воевал под Бородином.

У кого могли остаться реликвии — ценные для убийцы.

— И немедленно телеграфируем в Петербург, — добавил князь. —

Пускай ищут похожие преступления.

Аглая сжала перчатки, решительная:

— Мы опередим их всех.

Если не мы — никто.

Они переглянулись — теперь они вместе.

Трое против невидимого врага, который знает каждую их улицу и каждую реликвию.

Снег предательски скрипел под ногами.

Казалось, кто-то слушает.

Глава 9

Пока в типографиях рассыпали литеры для громогласного объявления о «сабле Багратиона», а депеша из Петербурга всё не приходила, троица не сидела без дела.

— Если полиция ловит мышь на колокол, — буркнул Савинов, — придётся самим искать кота.

И они отправились всего за пять вёрст от уездного городка — к отставному генералу Ивану Степановичу Перовскому: седому, сухому, но с орлиным взглядом. Его уважали: он был из тех редких военных, в чьём доме действительно помнили Бородино.

Генерал усадил гостей в свой кабинет — стены увешаны картами, саблями и старым знаменем с прожжёнными дырами.

— Слушаю вас, господа, — сказал он, разливая чай с каким-то густым, почти чёрным вареньем.

Савинов, как всегда прямо:

— Благородный государь, у нас странное дело. Грабят помещиков, похищают только табакерки времён Наполеона. Две уже исчезли.

Генерал медленно поставил чашку.

— Две… — повторил он, — значит… началось.

Аглая вздрогнула:

— Простите, что началось?

Перовский поднялся и прошёл к комоду — достал потрёпанную записку.

— Это рассказал мой старый денщик перед смертью. Отец его при моём деде служил. Я был в отъезде и возвернулся только вчера вечером, о том, что в округе произошло толком ничего кроме убийства в вашем доме, Аглая Дмитриевна, не знал, но теперь понимаю. И он поведал тайну, которую носили десятилетиями…

Он заговорил негромко, но каждое слово будто падало ядром:

— Под Бородино сошлись четверо товарищей:

молодой ещё Большаков, отец вашего батюшки Аглая Дмитриевна, постарше — граф Резанов, ваш дед — князь Оленьев, милостивый,

и мой дед. Взяли они в плен французского генерала… и тот, желая спасти жизнь, признался:

С французами отступало золото — награбленное.

Спрятано.

Место — на тайной карте.

Карта — в одной из трёх табакерок. Табакерки у трёх генералов.

Табакерки — особые, подарочные. Их всего три.

Кому достались — знает только судьба.

Большаков получил от генерала одну — ту самую, что похитили.

Вторая — у Рязановых… тоже исчезла.

Генерал обернулся:

— А третья, милостивый князь… у вашей тётушки. В нашей семье табакерки никогда не было.

Оленьев побледнел:

— У тётушки?! Но она… она ведь не знает…

— Никто не знал, — жёстко ответил генерал. —

Пока не умер денщик.

Он осёкся и добавил ещё ниже:

— А после его смерти у меня исчез лакей. Сапогов Аполлинарий… дрянной человечишко. Писаный красавец, услужливый, грамотный — и слишком болтливый. Люди поговаривали: якшался с кем-то опасным.

Савинов счёл — сходится:

— Он мог подслушать? Узнать тайну?

— Мог, — кивнул генерал. — И если он с бандитами… Они уже знают о третьей табакерке.

Он подошёл ближе, его голос стал приказом:

— Немедленно возвращайтесь к княгине, князь! Если желаете — дам двух надёжных парней. И ещё…

Он посмотрел каждому в глаза:

— Берегитесь. За этим золотом охотились и при Бонапарте… и будут охотиться всегда.

В этот момент врывается адъютант, хотя и в отставке, как впрочем все солдаты в помемтье генерала:

— Иван Степанович! Посыльный из полицейского участка! Депеша из Петербурга для князя Оленьева!

Игорь Владимирович разорвал печать, бегло прочёл и передал Савинову:

«Подобных преступлений в Империи не выявлено.

Действует местная группа.

Предположительно — профессионалы.»

Савинов медленно сложил бумагу:

— Значит, вся игра — здесь. И ставки выше, чем думали.

Оленьев надел перчатки, Аглая подняла подбородок.

— В путь? — тихо сказала она.

Савинов улыбнулся краем губ:

— Теперь у нас есть карта. Только мы пока не знаем, где она.

Возвращаясь в Глушицы троица, сидя в санях, обсуждали события.

Савинов задумчиво произнёс:

- Что мы имеем? Три табакерки. Выходит, что ваши деды нашли все три. Каким образом? ...этого мы уже не узнаем.

- Но, погодите, Василий Петрович, - встряла Аглая, - если моему деду французский генерал сам табакерку подарил, и в ней, получается, изначально не было карты, тогда зачем у нас её воровать? Да ещё и человека убили.

- Видите ли, Аглая Дмитриевна, я думаю, что этот Аполлинарий, до того как попал на службу к генералу и раньше мелкими преступлениями не брезговал. А когда он узнал тайну, то наверняка весь дом осмотрел. Не найдя табакерки у генерала Перовского, он отправился к вашему родителю. Аполлинарий должен был знать, что искать, мало ли табакерок в государстве. А вы ведь его должны были видеть?

- Вы правы, я его и видела. Он вежливый, но какой-то незапоминающийся, скользкий. Говорил хорошо, грамотно, с лёгким акцентом, но всегда ускользал от прямого взгляда. Мне тогда показалась его стеснительность... Да и говорил он много, обо всем и ни о чём одновременно.

- Ха-ха-ха, Аглая Дмитриевна, вам бы в сыск. Вы превосходно описали хорошего проходимца. Поверьте мне, я то уж знаю.

И друзья громко расхохотались.

Глава 10

Полиция торжествовала заранее.

Селиван Иванович собственной персоной командовал операцией по «поимке французского картеля», как он уже успел назвать преступников. В объявлении красовалось:

Сабля князя Багратиона!

Продаётся. Дёшево. Срочно.

По адресу...

— Уж поползут, гады! — уверенно повторял пристав, проверяя солдат. — Всех повяжем разом!

А повяжут они действительно много:

купца, пришедшего по дешёвке купить легенду Багратиона,

несколько перекупщиков, да пару мелких проныр —

всё «злодейская шайка» по мнению полиции.

Но настоящая охота разворачивалась у Оленьевых.

Княгиня Оленьева встретила племянника спокойно… почти слишком спокойно. В её глазах читалась усталость людей, которые уже видели слишком много.

— Табакерка? — повторила она, поправляя кружева. — Да, была. Мой батюшка привёз её после войны. Но позже подарил государю… как знак преданности.

Она вздохнула:

— Так что искать тут нечего. …Но воры об этом не знают. Кстати, друг мой Игорешенька, - обратилась княгиня к племяннику, - а почему воры после Большаковых сразу ко мне в дом не явились?

Племянник поцеловал руку тётушки и спокойно ответил:

- Убийство наделало много шума. Я думаю, убивать не хотели. Все должно было быть тихо...

- Простите, сударыня, а к вам разве месяца три назад учёный не заезжал и про табакерку не расспрашивал? - поинтересовался Савинов.

Княгиня пожала плечами:

- Я в имение месяц назад возвернулась. Может кто и заезжал...

- Тётушка, а если бы про табакерку спросили, ты бы ответила, что её Государю подарили?

- А это был секрет? Не знала...

И княгиня с достоинством объявила:

— Сегодня вечером я уезжаю в гости к графине Мезенцевой.

Пусть те, кто крадёт тени, явятся за своим призом.

Она уехала на экипаже, а дом погрузился в напряжённую тишину.

Савинов остался в кабинете, медленно проверяя револьвер.

Оленьев у окна, настороженный: тень за тенью.

Аглая — между ними: сердце стучит, но взгляд твёрдый.

— Боитесь? — спросил князь тихо.

— За вас, — ответила она ещё тише.

Савинов хмыкнул:

— Ох, голубчики… роман нам тут устроили. Держим ухо востро.

Час за часом.

Ночь сгущала воздух, будто перед грозой. И когда стрелка часов перескочила за полночь — в коридоре раздалось скольжение.

Шаги… но с тяжёлым прихрамыванием.

Савинов шепнул:

— Он.

Дверь в кабинет медленно открылась.

На пороге возник Хромой — широкий в плечах, шея быку впору.

На лице — кожаная маска, в руках — металлическая дубинка, вся в пятнах ржавчины или… крови?

Он шёл уверенно.

Профессионал, не первый дом в его жизни.

Но в ту же секунду Савинов взвыл:

— Лови его!

Князь бросился, Аглая вскрикнула, стул с грохотом опрокинулся.

Хромой ударил — дубинка со свистом рассекла воздух, едва не задев Оленева.

Князь схватил его за запястье — но тот двинул левым кулаком так, что отозвалось в стенах.

Силы были неравны.

Хромой почти вырвался… почти…

Пока ударом "хук" Савинов не загнал его к шкафу и не щёлкнул наручниками:

— Попался, голубок. Я, к твоему сведению, в боксе подавал большие надежды.

Тот зарычал, как зверь, но уйти было некуда.

— Где табакерки? Где твой хозяин?! — рявкнул Савинов.

Хромой лишь усмехнулся искривлённым ртом:

— Поздно. Он уже рядом.

В этот миг раздался тихий звон стекла где-то на нижнем этаже.

Савинов обернулся:

— Что за… ЕЩЁ ОДИН?!

Оленев схватил оружие:

— Это отвлекающий манёвр! Он не один!

Троица переглянулась — и ринулась вниз.

Параллельно — в участке

— Поздравляю, господа! — торжествовал Селиван Иванович, окружённый горой связанных «преступников».

— Мы задержали всех, кто пришёл на объявление! Вот что значит правильно вести следствие. Попались голубчики.

- Я купец второй гильдии, вы не имеете право, - возмущался один из задержанных, - я хотел сабельку прикупить, а вы вязать. Я буду жаловаться.

— Конечно, конечно. Разберёмся. Зато порядок! — не сдавался пристав. — Это главное!

Солдаты молчали.

И только снег тихо падал за окном.

Глава 11

Дом Оленьевых казался спящим… но это был сон волка.

Савинов бежал первым — ловко, почти бесшумно.

За ним — князь, уверенный и злой.

Аглая старалась не отставать, хотя сердце в груди билось так громко, что, казалось, слышно на весь дом.

На лестнице остановились. Тишина снова сгущалась.

— Где? — шёпотом спросил Оленьев.

Савинов прислушался.

Лёгкий-едва слышный скрип…

Тень скользит вдоль стены…

— В гостиной, — выдохнул он.

Они двигались цепочкой — медленно, как охотники.

Гостиная была озарена лишь лунным светом.

Серебро отражало синеву, словно весь мир стал холоднее.

У окна стоял человек.

Высокий. Тонкий.

Одет — как столичный щёголь: утончённый сюртук, блестящие ботинки, перчатки ослепительной чистоты.

Он ничуть не походил на разбойника.

Савинов направил револьвер:

— Руки!

Чужак даже не вздрогнул. Повернулся… и улыбнулся.

— Господа… я очень рад познакомиться.

Улыбка — вежливая, абсолютно спокойная. Глаза — острые, как иглы.

— Кто вы? — спросил князь, не убирая прицела.

— Коллекционер, — мягко ответил незнакомец. — Ищущий своё.

А вы, вижу, ищете меня.

— Ах вот оно как? — хмыкнул Савинов. — А то мы думали, что ты пришёл табуретки тырить.

Аглая почувствовала, как по спине бежит холодок.

Что-то в этом человеке было… неправильное. И в то же время он походил на учёного, который посещал их дом. Тот и не тот одновременно.

— Ваш подручный задержан, — сказала она. — Бежать некуда.

— Подручный? — Незнакомец чуть наклонил голову, будто задумался.

— Ах, этот громила? Всего лишь слуга грубой силы.

Я предпочитаю… утончённые методы.

И тут он сказал то, от чего у всех перехватило горло:

— Передайте Хромому благодарность: он честно заслужил свою часть золота.

— Какого золота? — рявкнул Савинов.

Человек улыбнулся шире.

— О, господин Савинов, вы ведь сами прекрасно знаете. Вы же бывший антиквар.

Савинов вздрогнул.

Князь замер.

Аглая почувствовала, как земля уходит из-под ног.

— Но не переживайте, — продолжал он тихо.

— Сегодня никто не умрёт. Мы все ещё в начале большой игры.

Он медленно поднял руки…

И в окне полыхнула вспышка!

Стекло разлетелось.

Аглая вскрикнула и закрыла лицо.

Князь бросился вперёд, но…

Незнакомца уже не было.

На подоконнике — порывом ветра — упала одна-единственная перчатка.

Белоснежная.

На манжете — крохотная вышивка золотой нитью: V

Савинов напрягся — будто ударили.

— Видимо, это его подпись, — прошептал князь.

— Нет, — мрачно ответил Савинов, поднимая перчатку.

— Это хуже.

Он посмотрел на молодых людей:

— «V» — пятая буква.

А их было четверо:

дед генерала… дед графа Резанова … дед Аглаи… дед князя.

Случайность исчезла навсегда.

Аглая прошептала:

— Значит…

Савинов кивнул:

— Да. Он считает себя пятым. Пятым наследником золотой тайны Бородино. И теперь… он охотится за нами.

Савинов тяжело выдохнул, глядя на друзей:

— Он убеждён, что необходимая табакерка принадлежит вашему роду, князь. А если не у вас — то у вашей тётушки.

Князь Оленьев расправил плечи:

— Но табакерки у нас давно нет! Ещё мой дед передал её Государю, когда вернулся с войны и вы сами это слышали от моей тётушки.

— Ему это знать необязательно, — мрачно отозвался Савинов. —

Для убийцы важна не истина, а жадность. Он уверен, что табакерка — ключ к золоту. Значит, вы — препятствие.

Аглая нервно сжала пальцы в кружево перчатки:

— Но если он всё-таки узнает, что вещь у Государя? Тогда он отстанет?

Савинов усмехнулся коротко, зло:

— Нет, тогда он решит, что вы лжёте. Скрываете добычу. А это, поверьте, гораздо хуже. А за такое, по его понятиям…

убивают быстрее, чем за золото.

Повисла тишина.

Холодная, как предутренняя мгла.

Князь тихо произнёс:

— Значит… он будет охотиться?

— Да, — теперь уже без тени сомнений сказал Савинов. — Он придёт. Потому что думает, что вы знаете, где золото. А если не скажете — значит, умрёте с тайной во рту.

В это мгновение все трое впервые поняли: это уже не поиски старинной вещи. Это — война. Личная. Тихая. Бесчестная.

И проигрывать в ней нельзя.

*****

Когда обсуждение зашло в тупик, Савинов остановился, ударив кулаком по подоконнику:

— Он знает, что мы его будем ждать у тётушки.

И потому больше туда не сунется. Если только… сама княгиня выйдет из дома.

Князь Оленьев напрягся:

— Но тётушка не должна рисковать! Я не позволю...

— Никто и не предложил, — перебил Савинов, глаза его хитро блеснули. — Мы дадим ему другую тётушку.

Аглая недоумённо уставилась на Савинова:

— Вы хотите… заманить его?

— Он охотник. Но мы сделаем вид, что добыча сама просится в капкан, — Василий уже размечал план в уме. — Отставной генерал даст нам двух-трёх надёжных солдат. Нужен лишь приман… человек, который сыграет роль княгини.

— Артист! — воскликнула Аглая.

Князь хлопнул себя по лбу:

— Театр! У тётушки на содержании половина уездной труппы…

Там есть молодой офицер, что ушёл в отставку и подался на сцену.

Стройный, высокий… подбородок поднимет — и сама тётушка!

Аглая прыснула:

— Только голос у него басом.

Савинов махнул:

— Голосом он пользоваться не будет. Нам нужно лишь силуэт и шаль.

Пусть выйдет вечером «в гости», с корзинкой. А мы — вокруг. Невидимые.

Князь тяжело вздохнул, но решимость уже застывала в глазах:

— Значит, мы поймаем его. Раз и навсегда.

Савинов ответил холодной уверенной фразой:

— Если всё пройдёт, как я задумал — он попадёт к нам живым.

Если нет — мы трое можем и не дожить до утра.

Театр находился на главной улице уездного городка — ярко окрашенное здание, пахнущее тесом, гримом и провинциальными амбициями. Когда троица переступила его порог, режиссёр — низенький, с драматическим профилем — всплеснул руками:

— Милостивые государи! Чем обязан?

Савинов, не тратя времени:

— Нам нужен человек… похожий на княгиню Оленьеву.

Режиссёр фыркнул:

— Похожий? Да у нас половина актёров на неё похожи, особенно по части капризов! Но… вы, конечно, о Гавриле Петровиче?

Тот самый офицер, что ушёл в труппу.

Ему и правда хватало величавых манер — даже слишком.

*****

Гаврила Петрович стоял посреди гримёрки, закатив глаза к потолку, пока две актрисы шустро крепили на него парик из искусанных временем кудрей.

— Ненавижу румяна, — буркнул он, — от них кожа грубеет.

— Потерпите уж ради Отечества, — хмыкнул Савинов, — Бородино ведь ради него отстояли.

Аглая придерживала роскошную шаль тётушки:

— Только не сутультесь! Княгиня держит спину идеально прямо.

— Господи… — взвыл Гаврила, выпрямляясь так резко, что шаль с него чуть не слетела.

Князь Оленьев невольно улыбнулся — впервые за всё время.

— Вы — точная её копия.

— Да неужели? — офицер задрал подбородок, и все дружно ахнули:

в этот миг он и правда стал княгиней.

Режиссёр перекрестился:

— Дай вам Бог не встретить жениха.

Снег поскрипывал под ногами.

Небо нависло тёмным сводом, только луна выхватывала блёклые огни фонарей.

Гаврила — тётушка — неторопливо вышел из подъезда, держа корзинку с пирожками.

Идеально. Как будто и впрямь направилась к соседке.

С обеих сторон улицы — невидимо — рассредоточились:

два солдата генерала, князь с револьвером, Савинов с отмычками и кистенём, Аглая — наблюдатель у окна второго этажа

(как ни просили — не ушла).

Секунды тянулись вязко. Тёмные оконные проёмы казались глазницами чудовища.

И вдруг…

С заднего переулка — едва уловимый шорох.

Силуэт отделился от стены.

— Пошла… — прошептал Савинов.

Фигура — высокая, уверенная, движущаяся так, словно собственная тень ей подчиняется.

Сапогов.

Он нагнал «княгиню» почти без шагов — молнией. Ладонь на рот. Нож к ребрам.

Но Гаврила не зря служил.

Разворот, локоть в лицо — и крик:

— Сейчас!!

Из снежной темноты — вспышка, глухой удар, лязг.

Солдаты схватили разбойника за руки — тот взревел, как зверь.

Сапогов попытался рвануться — Савинов ударил кистенём в запястье.

Нож звякнул о лед.

Князь подскочил, прижав ствол револьвера к виску бандита:

— Попался, мошенник.

Аполлинарий задышал чаще, злобно, но руки разжал.

— Думали, умнее вас нет? — прохрипел он. — Табакерки… вам не найти. Вас уже приговорили.

Савинов прищурился:

— Кто они?

Разбойник лишь ухмыльнулся — криво, пугающе:

— Те, кто служит золоту Императора.

Глава 12

Сапогов сидел, склонившись на скамье, высокий, худощавый, красивый, но скользкий какой-то. На правой щеке — свежий багровый след: Савинов успел “поздороваться”, когда тот бросился на стражников.

— Скажешь нам по-хорошему, кто твой хозяин, — спокойно начал князь Оленин, — и мы ещё сделаем вид, что ты полезен следствию.

Аполлинарий усмехнулся, зубы его блеснули волчьими осколками:

— Хозяин? Нет у меня хозяев.

— Конечно, — с иронией протянул Савинов. — Ты же сам себе барин. Сам убил, сам украл, сам в Наполеоновской войне участвовал — вылитый маршал Не́й…

Сапогов зло сплюнул на пол:

— Я не убивал того лакея! Он заорал… Увидел… меня… хромой его одним ударом, — и он запнулся.

Аглая подалась вперёд:

— Увидел кого?

— Того, — хрипло ответил Хромов, — кто велел табакерку добыть. Я только прикрывал. А он… Француз. Щёголь. В якобы учёного играет. Ходит, как павлин, трость с золотой головкой.

Оленьев и Савинов переглянулись.

Щеголеватый незнакомец… тот, что был у Резановых …

— Имя, — твёрдо сказал князь.

— А вот имен вы от меня не услышите, — Аполлинарий посмотрел снизу вверх, с мрачным торжеством. — Он меня найдёт и

выпотрошит. Меня, понимаете? НЕ ВАC.

Савинов медленно прошёлся по комнате:

— Значит, он француз. И работает не один?

Сапогов захохотал тихо:

— Он — потомок генерала Бомона. Тот, что при Наполеоне служил. У него долг — вернуть золото Франции. А мы… так… мелкие пташки.

Тишина повисла густая. Даже Аглая не нашла слов.

— Где вы встретились? — князь наклонился ближе.

— На ярмарке в Гамбурге. Кто ж знал, что русские так золото охраняют? — Сапогов метнул тяжёлый взгляд на Савинова. — Он за своё не моргнёт — шкуру спустит.

Савинов сжал кулаки.

Французский след. Бомон… Потомок офицера из той самой войны.

- А что вы, любезный, что в Гамбурге делали?

- А это вас не касается.

- Поговори мне ещё, - Савинов замахнулся, - сейчас зуботычину ещё разок испробуешь. Отвечай когда спрашивают. Как к генералу Перовскому на службу попал?

- Так француз и велел устроиться. Бумаги справил, рекомендательные письма... так и попал. А в Гамбург я... от каторги сбёг. Было дело...

— И последнее, — тихо, почти дружелюбно произнёс Оленьев. — Где

он сейчас?

Сапогов поднял глаза:

— Здесь. В вашем городишке. И он знает о вас.

Он ухмыльнулся — и на мгновение выражение его лица стало по-детски беспомощным:

— Берегите девчонку.

Аглая вздрогнула.

— Почему? — спросил Савинов резко.

— Потому что может на неё вас всех взять — прошипел Аполлинарий. — Таких он не оставляет в живых.

Глава 13

Снег всё падал и падал. Казалось, сам декабрь решил скрыть под белым саваном тревоги уездного городка. Утро началось с резкого колокольного звона телеграфной станции — депеша.

Оленьев, Савинов и Аглая стояли рядом, когда оператор торжественно развернул узкую ленту. Князь пробежал глазами и побледнел:

«Вниманию князя Оленьева.

В Европе объявился некий Антуан де Бомон,

выдающий себя за исследователя эпохи Наполеона.

Предположительно связан с преступлениями

в Гамбурге, Любеке и Варшаве.

Работает дерзко, по-французски изыскан,

но след оставляет кровавый.

Чрезвычайно опасен. Не вступайте в контакт без военной поддержки».

Аглая тревожно сжала руки:

— Значит… это он?

Савинов нахмурился:

— Де Бомон… На ярмарке хвастал, что предки его жили среди золота императора. Если он действительно ищет сокровище — он не остановится.

Князь аккуратно сложил бумагу, будто та могла ранить:

— Сокровище? Да это миф эпохи бедствия… Где уж тут истина?

Савинов сухо усмехнулся:

— Иногда миф страшнее пороха. Он движет людьми.

Но самое страшное их ждало дома.

Вернувшись в усадьбу Большаковых…

Дворня металась взволнованная, а у крыльца стояли… полицейские.

— Батюшка дома? — воскликнула Аглая, сердце её болезненно сжалось.

— Барин… ранен, — тихо сообщил старый кучер.

Аглая, побледнев, побежала внутрь. В гостиной отец сидел в кресле — бледный, с перевязанным плечом. Врачи хлопотали.

— Папенька! Кто это сделал?

Он с усилием поднял глаза на дочь:

— Незнакомец… щеголь… говорил по-русски, но… с акцентом. И хотел мне задать вопросы о табакерке…

Аглая сжала отца за руку, чувствуя, как мир пошатнулся.

- Папенька, а вы его разве не узнали, это же он - учёный, что три месяца назад гостил у нас?

- Ох, душа моя, да и впрямь, и похож и нет. Я его толком и не рассматривал.

Савинов прошёл по комнате, заметив следы борьбы. Тонкие, почти незаметные… но он понял.

— Мы опоздали, он опережает нас,— сказал он хрипло.

Князь молчал, но пальцы его дрогнули — он держал себя только силой воли.

- Он хотел убить моего отца, - рыдала Аглая.

- Нет, он предупреждает нас, Аглая Дмитриевна, - погладив по плечу девушку, произнёс Савинов.

Заполночь Аглая у окна.

Тёмный сад стоял неподвижно. Но где-то внутри неё всё дрожало — от страха и ярости. Она думала: «Он пришёл за нами. Он знает, что мы на верном пути».

И вдруг — в свете луны — она увидела движение у ворот.

Фигура. Высокая, худая. Трость в руке.

Шляпа с изящной лентой.

Он поднял голову… и улыбнулся прямо ей.

Аглая отпрянула.

Савинов ворвался в комнату — только что заметил странное.

— Барышня, что с вами?

Она указала на окно:

— Он… он здесь. Бомон.

Но в саду уже никого не было.

Савинов сжал револьвер:

— Ну что, сударыня Аглая…

Похоже, охота действительно началась.

Глава 14

Утро началось тревожно. В усадьбе Большаковых стояла тишина, будто сам дом затаил дыхание. Лишь где-то в конюшнях нервно фыркали лошади — чувствовали беду.

Савинов, вернувшись из города с донесением генералу, бросил на стол свежую газету:

— Вот, полюбуйтесь. Наш уважаемый пристав опять распорядился напечатать объявление о сабле Багратиона — крупным шрифтом, с описанием и даже рисунком. Праздник для вора. Ещё пара купцов и мелких прохвостов попадут в ловушку...

Оленьев с досадой ударил кулаком по спинке стула:

— Так он сам ведёт его за руку!

— Да приставу важнее звания да громкие выстрелы, — буркнул Савинов. — А нам с вами предстоит думать.

Аглая медленно прошлась по гостиной, тяжело подбирая слова:

— Мы должны предупредить княгиню Оленьеву… ведь она тоже в опасности.

Оленьев поднял на неё взгляд. В нём впервые мелькнула настоящая тревога — не за честь семьи, а за дорогого человека.

— Я уже направил к тётушке двух надёжных людей генерала.

Но… если Бомон решит действовать сегодня… Вопрос: "Где"?

Савинов перехватил его взгляд:

— Он решит. У него мало времени.

И чем дальше — тем отчаяннее он станет.

Все понимали, хоть и усиленная охрана… но враг всё ближе.

Во дворе усадьбы появилась телега с сеном — обычное дело для хозяйства. Никто не обратил внимания, как возница в широком полушубке слишком уж низко опустил шапку на лицо.

Он медленно проехал к задним постройкам…

И исчез в тени.

Аглая принесла раненому отцу чай. Он благодарно кивнул — силы пока не возвращались. Девушка устроила подушки удобнее и подошла к двери… и в этот момент почувствовала что-то не то.

В коридоре пахло… табаком. Чужим. Резким. Французским.

Аглая замерла.

— Кто здесь?..

Хруст пола.

Она обернулась — и едва успела вздохнуть.

Тень. Чёрная.

И сталь, блеснувшая в руке незнакомца.

Но в тот же миг дверь распахнулась —

— Назад! — Савинов, быстрый как выстрел, толкнул Аглаю за спину и ринулся вперёд.

Преступник отскочил, ударив тростью по лампе. Та взорвалась вспышкой, погрузив коридор в полумрак. Князь выбежал из гостиной, схватив канделябр как оружие.

— Стоять! — крикнул он.

Тень метнулась к окну. Стёкла разлетелись в снег, и фигура исчезла наружу, растворившись в белом вихре ночи.

Несколько секунд — и снова тишина.

Савинов осторожно подошёл к разбитому окну. На подоконнике темнела капля крови.

Он произнёс тихо, почти уважительно:

— Хитер, чертяка… Но не безгрешен.

Аглая всё ещё дрожала:

— Он был… совсем рядом…

Савинов повернулся к ней и впервые за всё время в глазах его не было насмешки — только забота:

— Теперь, сударыня, вам — ни шагу без охраны.

У него цель. И цель — вы.

Оленьев резко выдохнул, сжав кулаки:

— Я не дам ему ни малейшего шанса.

Савинов мягко усмехнулся:

— Вот это уже разговор мужчины. Но, друзья мои, у меня есть план.

Глава 15

Утро выдалось морозным, серебряный иней ещё держался на ветвях старых лип. Дворовые мальчишки с удивлением смотрели, как к крыльцу Большаковского дома подкатила карета с гербами Перовских: блеск стали, звон упряжи — всё говорило о высокой чести визита.

Генерал Иван Степанович Перовский, всегда прямой и быстрый в движениях, даже не успел струсить снег с полушубка, как уже начал говорить:

— Депешу получил — и сразу к вам, — сухо отчеканил он. — Чем помочь могу?

— Батюшка с вами говорить желает, — скромно произнесла Аглая. — А после, позвольте пригласить вас к нашему столу.

— С удовольствием, милая, — генерал едва заметно смягчился. — Проводите.

В покоях помещика пахло лекарствами и сушёными травами. Их аромат смешивался с еле уловимым запахом воска, свечей и старых книг. Аглая осторожно подложила дополнительную подушку под спину отца, взглянула ему в глаза с тихой тревогой — и бесшумно закрыла за собой дверь.

— Ну здравствуй, Дмитрий Акакиевич! — генерал покачал головой, усаживаясь. — Опять ты в передрягу? Как же тебя угораздило?

— Ерунда это всё… — старик попытался улыбнуться. — Я о другом…

— Покаяться хочешь? Так я, видишь ли, не священник, — старый воин хмыкнул, подкручивая усы. — Говори про табакерки. Думаешь, я слеп? Такой переполох — пора и мне знать правду.

Большаков отвёл взгляд к окну, где в лучах зимнего солнца медленно кружились снежинки.

— История длинная… даже не знаю, с чего начать.

— С начала и начни, — строго произнёс Перовский. — Как ваши семьи получили три одинаковые табакерки? Одну французский генерал твоему отцу лично дал, а две другие?

Большаков заговорил глухо, будто каждое слово давалось болью:

- Заваруха под Бородино была знатная, и без мародерства не обходилось. Вот одного такого и повязали. Твой дед тогда звание полковник имел. Других высоких чинов рядом не оказалось. Вот к нему и приволокли мародера. Мешок вытрясли, там добра снятого с погибших французов разного и среди них эти табакерки то и были. Мародера в расход, а табакерки дед твой забрал.

Покрутили, посмотрели, вроде все три одинаковые. Но никакой карты не нашли. Подумали, может механизм какой есть. Французы уж шибко механизмы любили. Тут бой. Не до тайн.

Прошло время, дед твой хорошо израненый с войны вернулся.

- Погодь, Дмитрий Акакиевич, я сейчас возвернусь, - сказал генерал и вышел.

В гостиной чувствовалось напряжение.

- Голубушка, Аглая Дмитриевна, у вас хватит места для четы Резановых, княгини Оленьевой и меня, разумеется?

- Всех расселим. Что-то серьёзное? - сжав руки на груди спросила Аглая.

- Все потом. Вы, голубушка, комнатки приготовьте. А вы, князь, - генерал обратился к Оленьеву, - мигом за тетушкой и моих ребяток, что с ней в имении, прихватите...

Перовский вышел на крыльцо и дал распоряжение привезти супругов Резановых. Отставной генерал, отставные солдаты, но вместе - хорошая военная сила.

Завтрак подали в покои помещика и генерал приготовился слушать дальше.

- Возвернулись не все. Денщики графа Рязанова и князя Оленьева сгинули на войне. Денщику твоего деда повезло более всех - без ранений. Дед твой совсем израненный вернулся. Опять не до тайн было. Восстанавливать многое пришлось. Незадолго до смерти, твой дед собрал таки своих товарищей. Табакерки и ту, что моему отцу француз самолично дал, перемешал и выдал каждому по одной. Себе не оставил - чувствовал, что смерть скоро. Взял слово о молчании. А если всё же клад есть - вернуть Отечеству. А поступил так, чтобы товарищи не перегрызлись и грех в душах не затаился.

- Теперь выходит, что если карта и была - она могла оказаться и в твоей табакерке. - Задумчиво протянул генерал.- А дальше что?

- Отец взял с меня слово и приставился. А механизм был в нашей табакерке.

После этих слов генерал вопросительно посмотрел на помещика и машинально подкрутил усы.

- Я ради этого в столицу поехал. Нашёл специалиста по этим разным штукам. Он мне механизм и открыл. Тончайшая, скажу тебе, работа. Там с боку у дна иголку только и можно было всунуть и одно дно откидывалось. Но в табакерке ничего не оказалось. Вот так то. Более ничего сказать не могу.

- Теперь понятно, почему такие напасти именно на твой дом.

- Думаешь, только одна табакерка с секретом была?

- А пёс их знает. Возможно преступник так и считает. Если табакерка пуста, то карта где-то спрятана. Скоро княгиня и граф с женой приедут. Как думаешь, они что знают об сём деле?

- Может и нет.

Генерал оставил Большакова отдыхать и направился давать распоряжения.

Расквартировал по хатам своих отставников. Позаботился о провианте. Выставил охрану. Создал оборонительные условия в случае любой осады. Поместье Большаковых превратилось в военную крепость.

Вечером гости собрались в гостиной. Огненные блики от камина играли на лицах, превращая выражения в маски — то благородные, то настороженные.

- Ну что господа, милейшие дамы и барышни! Пока история с табакерками не закончится, вы все находитесь под охраной моих людей и моей личной. А теперь пора поговорить по-душам. Как человек военный, в звании генерала - освобождаю вас от данного когда-то слова... Да и никому оно уже не нужно, участников тех давних событий нет в живых, а нам надо подумать о тех, кто в опасности сегодня.

Генерал пересказал, что узнал от Большакова.

- Граф, - обратился Перовский к Резанову, - что вы можете добавить?

Граф поправил пенсне и посмотрел на свою жену, словно ища поддержки. Графиня величественно восседала на стуле рассматривая роскошь помещика Большакова. Какое ей дело до того, что там когда-то, с кем-то , что-то происходило. Когда поместье помещика Большакова более зажиточно, чем поместье графа Резанова.

- Понимаете, Иван Степанович, я собственно ничего и не знаю, - словно оправдываясь начал граф. - То что вы рассказываете, я впервые слышу, да-с. Мой дед, после войны 1812 года не так долго и пожил. Если что и было, то он унёс с собой в могилу, да-с. Табакерка была. Все что знаю - это военный трофей - не более.

- Милостивая княгиня, - и генерал поцеловал даме ручку, - Вам наверняка тоже нечего добавить?

- Отчего ж, - Княгиня поднялась — спокойная, величественная, словно богиня, сошедшая с античного барельефа, - раз уж, Вы генерал, освобождаете нас от данного нами слова и, к тому же, Вы совершенно правы, сейчас думать надо о тех, кто в опасности.

После смерти Вашего деда, друзья собрались осмотреть табакерки. Так вот наша табакерка была другой.

Присутствующие ахнули.

- Да! - Спокойно продолжила княгиня. - Если не присматриваться, то сходство было, но при тщательном осмотре оказалось, что рисунок слегка отличался и медальон на нём отличался. Возможно, кто-то пытался скопировать те - другие. Или мастер другой. Этого я не знаю, но механизма в нашей табакерке не оказалось. А вот в табакерках графа Резанова и Большакова механизмы были, но никакой карты или ещё чего - там не было.

Когда моего деда вызвали ко двору, он Государю трофей и подарил. Про историю с табакерками естественно умолчал. Я думаю, генерал, Вы понимаете почему? Никто не поверил бы, что золота не было, а людей погубили бы на пытках и дыбах. Поэтому все молчали и только перед смертью тайну раскрыли. Да и мы, зная все это, не знаем что с этим делать. А теперь - сумасшедший, что охотится за табакерками...

- Прошу прощения, - поднялся Савинов, - не понимаю, хоть убейте, не понимаю... Нет в этой истории великой тайны, чтобы требовать друг от друга "клятвы". ЗАЧЕМ?...

- Мнда-а-а, - подкручивая усы протянул генерал, - с одной стороны всё глупо. С другой - опасно.

- Кхм, кхм, - обратил на себя внимание граф Резанов. - Я думаю, догадываюсь. Мой отец тогда малой был, когда ваш дед, генерал, пришёл к моему деду и невольно слышал разговор.

Попали они в засаду, тогда когда генерала взяли. Хорошая мясорубка была. Предал их кто-то и беда, что кто-то из своих.

Подозрения падали на любого, кто жив остался. А их было мало. Наши деды-отцы и денщик полковника. Возможно предатель пал на поле брани. Но думаю, великодушно простите меня, генерал, это был денщик вашего деда. И чтобы поймать шельму, ваш дед и затеял такую аказию.

Генерал поднялся и с минуту молча мерил гостиную шагами.

- Может Вы и правы, - задумчиво молвил Перовский, - французский генерал наверняка про свои табакерки говорил на французском. А денщик деда вроде как и писать не умел, а разговор понял, если я об этом узнаю от его внука. И когда дед это осознал, то с ним и случился апоплексический удар...

- И что же он себя, денщик этот, не проявил, если разговор про золото понял? - спросил Оленьев.

- Так это то как раз и понятно, - возразил генерал, - пил он по чёрному, совесть видать мучила. Так от горькой и помер. Да и французский... а ведь мог знать... как же... как же... Память у него была... как слово то это модное...

- ... феноменальная... - подсказал Савинов.

- Точно! Но это не позволяет думать, что денщик был предатель...

- Это лишь говорит о том, что денщик понимал французский, а это не доказательство вины в измене, - подтвердил Савинов.

Глава 16

Когда все тайны были раскрыты и гости слегка успокоили нервы обедом. Пришло время разработать стратегический план по поимке преследователя.

Мужчины заперли двери.

Дам и Аглаю отправили обсуждать помады и новые ткани.

Генерал рвался в бой. Окружить. Поймать. Порубить в капусту.

Князь считал иначе - на живца.

Граф - мирный человек, мысленно отсутствовал. Он не хотел никого рубить в капусту. Он мечтал об одном - о спокойной жизни.

И только Савинов задумчиво сидел в стороне.

- Простите, господа, - он встал со стула, решительно подошёл к двери и позвал Аглаю.

В гостиной воцарилась тишина.

- Аглая Дмитриевна, есть среди дворовых серьёзный человек, которому можно полностью доверять? Позовите его.

Через минуту вошёл здоровенный мужик в тулупе и шапке ушанке.

Чисто медведь.

- Ну и богатыри у вас, Аглая Дмитриевна, - восхитился генерал.

- Это Прохор, старший брат Мити нашего конюха, что за убийство задержали.

Савинов подошёл к мужику:

- Вот что, Прохор, надо чтобы ты сделал то, о чем мы тебя попросим. Поверь, это для блага и твоего брата.

Прохор кивнул головой.

- Пойди и покрутись во дворе возле самой болтливой бабы. Надо, чтобы ты, по секрету, рассказал, отчего Большаковы армию понагнали. Что мол Большаковы клад собираются выкапывать, государству сдать и ждут человека из столицы. Чтобы всё чин по чину. И как тот человек приедет, а приедет он завтра вечером, так утром клад и выкопают. А клад находится за опушкой в ложбине у старой мельницы. Справишься?

- Так немудрено дело. Чего не справлюсь? Справлюсь.

Прохор вышел и тут же поднялся шквал голосов.

Савинов подождал когда все успокоятся:

- Господа, поверьте специалисту, что наш преступник вряд-ли военному делу обучен. Поэтому, Иван Степанович, завтра вечером вы его в капусту и порубите. Обещаю!

И еще, генерал, рапорядитесь, чтобы рабочие и крестьяне из поместья беспрепятственно могли выйти в город. И если я прав, то через полчаса сюда ворвётся злой и грозный наш пристав Селиван Иванович.

Савинов не ошибся. Не снимая галош, не стряхнув снег с валенок, поругавшись на пороге с человеком генерала, в дом Большакова влетел пристав.

- Это чёрт знает что, - кипел как самовар Селиван Иванович, - почему о кладе я узнаю последним?

- Да, слухи в вашем городе распространяются быстрее чем я думал, - спокойно произнёс Савинов. - Не извольте беспокоиться, господин пристав, если бы мы послали гонца, вы о кладе узнали бы несколько позже... А так, в течение двадцати трёх минут, как об этом стало известно - вы уже тут.

Селиван Иванович мерил гостиную шагами. В этом доме ему, как человеку на государевой службе, нанесли оскорбление.

- Произвол! Неоказание помощи следствию! Сокрытие... Сокрытие...

Аглая подошла к приставу и пока он размышлял о сокрытие чего, она помогла снять с него шинель и пригласила за стол. Откушав чай со сладостями Селиван Иванович слегка подостыл.

- Ладно, чего у вас там?

- Завтра приезжает из департамента полиции человек, надо бы его встретить, - сказал Савинов.

- Знаю. Встретим. А вы то откуда знаете?... Это секретная информация...

- Я его и вызвал.

- Вы, милостивый государь, прохвост!

- Пусть так. Нужно кострище подготовить - землю обогреть, чтобы удобней было клад выкапывать. Людей дадите?

- Пару человек дам.

- Вот и замечательно!

Пристав ушёл.

Оленьев проводил его взглядом в окно и спросил:

- Василий Петрович, ты уверен, что Де Бомон клюнет на наш маскарад и придёт?

- Что клюнет - нет. Но что придёт- да.

- Как это?

- Он одержим. Он идёт напролом. Ему уже неважно есть у нас карта или нет. Мы его личные враги. Его цель нас уничтожить. Мы на весь уезд объявили, где его будем ждать и сегодня под утро он туда придёт. А вот тут наш генерал со своим опытом военного нам и поможет. Аглая, пригласите ещё раз Прохора.

Прохор пришёл незамедлительно. Стоял прямо, глаз не отводил.

- Прохор, скажи, можно к старой мельницы пройти так, чтобы и мышь не заметила?

- А чего ж нельзя. Можно!

- А если после полуночи пойти и схорониться там. Можно?

- Можно!

- А если разбойники - убрать их тихо без звука - можно?

- Можно!

- Ну и разговорчивый же ты, Прохор...

- Так ты, барин, коли в засаду идёшь и хочешь чтобы все знали, ты нашу тётку Марфу возьми с собой. Или ту барыню, что давеча с барином, - и он головой на графа Резанова указал, - приехали.

- Не сердись, Прохор, надо через три часа провести туда несколько человек генерала и своих прихвати. Залечь и ждать. Когда разбойники придут. Схватить их тихо и опять залечь, пока не появимся мы. Ну как, можно?

- А чего ж нельзя? Можно!

Генерал выбрал пять человек, Прохор - троих из крестьян и небольшой отряд огородами направился к старой мельнице.

Глава 17

Снег подмерз, хрупко звенел под подошвами.

Луна — блеклая монета — висела над чёрными стенами старой мельницы.

На ней — следы времени, как шрамы.

Отряд остановился за елями.

- Вот это место, - указал Прохор на освещённую луной низину.

- Прохор, смотри, тут следов много, видать гости раньше нас пожаловали, - шёпотом сказал старший у солдат Архип.

- Это городской барин постарался. Он когда велел слух про клад пустить, я и смекнул для чего. Тут весь городской трактир сегодня побывал. Ну да ладно, командуй своими. А мы охотники лес чуем. Сейчас тут никого. Если разбойники пожалуют, то оттуда незаметней, - и он указал в сторону старой мельницы. - Мы их руками, а вы если что - саблями да оружием подсобите.

Прошло время. В засаде — безмолвие.

Казаки лежали среди елей, укрывшись бурыми шинелями.

Крестьяне с дубинами замерли ближе к месту откуда, по их мнению, могут незаметно появиться разбойники.

Мороз крепчал. Луна исчезла и пошёл крупный снег. Ждать долго не пришлось. Послышался хруст снега с разных сторон от крестьян. Разбойники рассредоточились, но шли уверенно. Засаду не ждали.

Послышался глухой "Бум".

Затем:"Бум", "Бум".

Разбойники замерли, но было поздно. Ещё несколько "Бум" и полная тишина, только лёгкая возня возле тел. К крестьянам незаметно подбежали двое казаков.

С кляпоми в ртах семь связанных тел скинули в одну кучу под ельником.

В это время в доме Большаковых.

Князь Оленьев и Савинов надели повзаимствованные у крестьян тулупы и шапки ушанки. Вооружились револьверами и в сопровождение местного Силыча вышли к месту встречи с Де Бомоном.

Генерал, не желая рисковать жизнями гражданских, собрал всех в одной комнате. На возмущение графини Резановой, что ей так неудобно при всех спать, непреклонно ответил:

- Дорогая графиня, лучше неудобно остаться в живых, чем удобно умереть.

После чего демонстративно перекрыл двери креслом и сел в него с револьвером в руках.

Оленьев, Савинов и Силыч благополучно добрались до старой

мельницы. Силыч подал условный знак. Ему ответили. Архип тихо подошёл.

- Там семеро связаны. Ждём ещё кого?

- До рассвета. Если больше никто не придёт - уходим.

Снег усилился. У груды камней — Савинов. Рядом — Оленьев, сжимающий пистолет так, словно то была последняя надежда.

— Слышишь? — шепнул Оленьев.

Савинов кивнул.

Да.

Шаги.

Негромкие, уверенные… слишком уверенные для человека, идущего на преступление.

Так шагают охотники, а не добыча.

Из тьмы вышел силуэт. Высокий. Плечистый. Шляпа надвинута на глаза.

Бомон.

Один. Впрочем, он считает что не один...

Он остановился прямо в центре небольшого пустыря, огляделся…

и улыбнулся.

— Пусто, господа, — произнёс он громко, отчётливо.

— Вы же не думаете, что я поверю в такую… сказку о кладе?

Он говорил по-русски мягко, почти без акцента.

Савинов шагнул вперёд:

— Руки! Медленно!

Бомон не шелохнулся.

— Вы испугали моих друзей. Они не любят сюрпризов.

Но раз уж мы все здесь… поговорим откровенно.

Ответом была тишина.

— Меня интересует только одна вещь. Третья табакерка. Её у вас нет.

Но она где-то есть. И вы — знаете, где искать.

— Она перешла Императору много лет назад! — крикнул Оленьев, не выдержав.

Бомон вздохнул с разочарованием.

— Молодой человек… Если бы это было правдой — вы бы не ставили ловушку.

И вдруг — взмах руки!

Блеск стали!

Он метнул нож прямо в Савинова — тот едва успел уйти в сторону, клинок вспорол тулуп у плеча.

В это время глухой "Бум" и тело Бомона упало в снег.

- Прости, барин, думал знакомый ваш.

Гора по имени Прохор облокотился на дубину и почти по-детски смотрел на поверженного.

Светало. Город проснулся рано. Очень рано. Перед полицейским участком толпа гудела как улий. Народ, с тележками дров, нетерпеливо ждал распоряжения устанавливать кострища и выкапывать клад.

В это время у ворот усадьбы Большакова чертыхался Селиван Иванович.

- Немедленно пропусти к барину, - кричал он на здорового мужика в военной шинели.

- Не велено! - отвечал тот равнодушно.

- Да я тебя на каторге сгною, сукин ты сын.

- Не велено!

- Подняли весь уезд, а сами здоровы спать...

- Дяденька, барин, пристав, - перебил запал Селивана Ивановича мальчуган, - там шайку Кольки-Косого привели. Связанных. Всех. И барина не нашего ихний Прохор на плече принёс.

Пристав вскочил в сани и помчался к участку.

Народ испуганно молчал.

Ближе к вечеру прибыл чиновник из департамента полиции Петербурга.

*****

Полицейское управление уездного городка не знало такого столпотворения со времён приезда губернатора. В коридоре теснились городовые, шептались служки, даже писарь забыл о своей вечной скуке и глазел, вытянув шею, на дверь комнаты для допросов.

За столом — князь Оленьев, строгий, молчаливый; рядом Савинов, перекинув ногу на ногу и играя пальцами с серебряной пуговицей на жилете; в стороне — Аглая, по-обычному бледная, но глаза её сверкали, не упуская ни одного движения арестованного.

А напротив них — тот самый “антиквар”. Руки его были скованы, но осанка оставалась надменной. Он сидел, словно на троне, а не на грубом стуле с облупленной краской.

— Назовите себя, — тихо, но властно произнёс чиновник из департамента полиции Петербурга.

— Меня, месье, зовут граф Антуан де Бомон, — он с презрительным блеском поднял подбородок. — Наследник славы и чести великой Франции.

Савинов хмыкнул:

— Наследник… а ездите с разбойниками и живёте в дешёвых постоялых дворах?

В глазах француза мелькнуло бешенство.

— Я — потомок генерала де Бомона! — выпалил он. — Он сражался под Бородино! Он отдал табакерку вашему храбрецу! Он вернулся во Францию нищим, в ранах, оскорблённый и ограбленный! А вы… — он сверлил взглядом присутствующих. — Вы жировали на нашем золоте!

Аглая дрогнула, но выдержала его взгляд.

— Вы убили лакея, — тихо сказала она. — За что?

— За Францию! — выкрикнул он, дернувшись так, что стул заскрипел. — За Империю! Я найду сокровище, верну мощь Орла — и мир падёт к моим ногам!

Он улыбнулся — растянутая, болезненная улыбка, от которой у Аглаи по коже побежали мурашки.

Савинов подался вперёд, глаза его блеснули холодным иронией:

— Мир? Батенька, да по вам слепень рыдает, какой вы Наполеон. Буанапарт хоть на лошадях ездил, а вы — на соседских возах.

— Молчать! — Антуан забился, как пойманная птица. — Я возрожу Империю! Я — Император!

Князь медленно встал. Он говорил не громко — и оттого каждое слово резало воздух:

— Императоров судит история. Вас — суд присяжных.

Антуан засмеялся. Высокий, дрожащий смех:

— Вам не понять величия… жалкие! Все вы — жалкие! Но Франция восстанет! Мой прадед вернётся! Вы увидите! Вы…

Слово оборвалось, когда дверь распахнулась, и в комнату вошёл приглашённый доктор — маленький седой человек с усталым, чутким взглядом.

Он оглядел Бомона — одного взгляда хватило.

— Господа… перед вами больной, — тихо сказал доктор. — Мания величия. Опасен и для себя, и для других. Его место — под строгим присмотром, а не в тюрьме.

Француз полыхнул глазами, закричал — но городской стражи было достаточно, чтобы поднять его и, перекрывая вопли, повести к выходу.

Перед тем как дверь захлопнулась, он выкрикнул:

— Россия падёт! Я вернусь! Я вернусь!

Тяжёлый удар двери — словно точка, поставленная судьбой.

Комната опустела.

Аглая выдохнула со стоном облегчения.

Савинов потянулся, как после тяжёлой работы.

А князь подошёл к окну, долго смотрел на серое зимнее небо и сказал:

— Худшее позади.

Но где-то глубоко в душе каждого из них оставался тот скользкий холод:

они стояли лицом к лицу не с великим стратегом —

а с безумной жаждой власти, которая способна на убийство.

Эпилог

Уездный полицейский участок утопал в шуме и важности.

Пристав Селиван Иванович Качалов расхаживал по кабинету с видом льва-победителя, вот-вот готового предстать перед народом:

— Похвально, похвально... Честь мундира! — бурчал он, расправляя усы.

А писарь, едва сдерживая икоту хохота, с каменным лицом читал вслух свежую столичную газету:

«…Благодаря исключительному профессионализму,

неизмеримой скорости действий,

блестящему уму и безупречному служебному руководству полицейского пристава

господина Селивана Ивановича Качалова,

раскрыта целая серия дерзких преступлений,

связанных с антикварными похищениями времён Наполеона…"

Тут писарь запнулся, но мужественно продолжил:

«…опасные злоумышленники арестованы,

несколько мелких мошенников — задержаны,

раскрыто убийство… Обезврежена и заключена под стражу шайка разбойников и их предводитель Колька-Косой..."

Селиван Иванович важно кивнул:

— Ну-у, я ж говорил. Работаем — без сна!

Боевые, так сказать, единицы!

Писарь же, едва не поперхнувшись, дочитал до конца:

«Особая благодарность в содействии:

Василию Петровичу Савинову,

помощнику и консультанту по антиквариату...

Митька-конюх оправдан и отпущен на свободу.»

У пристава от слов «помощнику» и «консультанту» нервно дёрнулся глаз.

— Да-а… помощь, конечно… Некоторым… — проворчал он, выпрямившись ещё выше, чтобы значительность не сползла.

*****

Генерал читая газету ударил, от возмущения, кулаком по столу:

- Вот же шельма, ты послушай Агафон, что пишут: "... Благодаря исключительному профессионализму...". Нет, как тебе? Мы этих мерзавцев поймали только благодаря тому, что пристав под ногами не путался.

А тем временем, в доме Большаковых…

За чайным столом звучал такой смех, что даже домовой, вероятно, усмехнулся где-то под печкой.

Князь Игорь Владимирович Оленьев откинулся на спинку кресла:

— Ну что ж, наши имена — в конце. Как и положено скромным людям.

Аглая Дмитриевна, сияя глазами, покачала головой:

— И всё же — мы знаем, кто на самом деле спас честь нашего уезда.

Савинов, лениво глядя в окно, поправил:

— Да бросьте, голубчики. Главное — дело сделано. А уж кому лавры достанутся… — он усмехнулся. — Чем гуще лавры, тем активнее моль живёт, я так думаю.

Тут Аглая хитро взглянула на князя:

— Только… одно осталось нераскрытым.

Князь поднял бровь:

— Что же?

Она улыбнулась — чуть-чуть, почти по-женски тайно:

— Тайна отношений между князем-адвокатом и одной… слишком любопытной барышней.

Князь покраснел.

Савинов тихо хмыкнул:

— Вот это — самое интересное дело. И, как я вижу, оно… ещё только начинается.

И хотя газеты уже разнесли по всей России имя

Селивана Ивановича — «гения сыскного дела»…

В городке хорошо знали: истинную славу носят те, кто не мечтает о газетных строках.

И где-то в морозном воздухе Рождества будущий адвокат и храбрая барышня свою историю только начинают…

Конец первой книги.

Но далеко не конец истории.

Дело о похищенных картинах Рафаэля. Глава 1

Глава 1

В подъезде отчётливо звучали шаги — уверенные, размеренные, как у человека, знающего, что его уже ждут. Ещё пролёт, ещё ступенька… Нужная дверь. На табличке строгими буквами:

«Консультант по антиквариату Савинов В. П.»

Князь нажал кнопку дверного звонка, и дверь тут же распахнулась.

— Князь Оленьев! Собственной персоной! — воскликнул Савинов и, обхватив гостя медвежьими объятиями, практически втащил его внутрь. — Дружище! Да сколько же лет, сколько зим! Рад! Безмерно рад!

Князь огляделся. Просторная прихожая, дорогая мебель, паркет из красного дерева, который блестел, как зеркало. Комнаты обставлены со вкусом — видно, рука человека, у которого вкус не на уровне «нравится — не нравится», а почище музейного смотрителя.

— Да-а-а-а, ты процветаешь, — протянул князь, поглядывая по сторонам. — Картины… Гобелены… Вазы… А это… — он указал на стену. — Та самая газета?

В роскошную раму была заключена газета за январь 1900 года.

— Спасибо нашему дорогому приставу Селивану Ивановичу! Эта газета сделала мне имя, — гордо произнёс Савинов. — Теперь вот — консультант по антиквариату. И, без ложной скромности, вполне успешный!

Стол в гостиной в мгновение ока был заставлен всевозможными деликатесами, словно у Савинова был личный эльф-повар, готовый к срочной подаче.

— Я, между прочим, к тебе по делу, — заметил князь, элегантно взяв чашку с кофе. — У одного моего клиента, купца первой гильдии Добролюбова Никиты Степановича, украли картину: "Мадонна с лилиями" кисти Рафаэля.

От этих слов Савинов почти подавился пирожным «Безе». Откашлялся. Подозрительно прищурился на друга.

Он перевёл взгляд на свои картины и, как бы невзначай, спросил:

— А скажи-ка, дорогой мой Игорь Владимирович… отчего ты не восхищаешься моими картинами? Не падаешь в обморок от счастья, не кричишь: «Ах! Да это же подлинники!»?

— Кхм-кхм… А это подлинники? — уклончиво уточнил князь.

— Вижу — ничего ты в искусстве не понимаешь, князь! — всплеснул руками Савинов. — Как же так?!

Князь вздохнул, аккуратно отложив салфетку:

— Увы. Моя тётушка — ты её знаешь, та ещё гранд-дама — пыталась развить во мне художественный вкус. Видит Бог — я старался. Но итог… — он с достоинством развёл руками. — Могу только сказать: нравится — или не нравится. Таланта — нуль. Зато честно. Вот такая, понимаешь, трагедия.

— И при этом они тебе нравятся?! — Савинов расхохотался и, всё ещё смеясь, протянул сигару. — Даже полный профан в живописи делает вид, что понимает! А ты… Ты случайно не революционер? Эти вообще искусство за пережиток принимают!

Князь хмуро прошёлся по комнате, сел обратно и заявил с достоинством:

— Ты спросил — я честно ответил. Зачем жить на показ?

— Философ, — качнул головой Савинов. — Но в жизни… иногда приходится. Ладно! Запомни главное: "Мадонна с лилиями" Рафаэль не писал. Никогда.

Пауза повисла тяжёлая, как люстра в оперном театре.

— То есть, ты считаешь, что купец меня обманул? Но ради чего?

— Купец сказал правду… в пределах своего понимания, — хитро усмехнулся Савинов. — Многие богачи скупают дорогие вещи, не имея ни малейшего представления, что покупают. Им можно продать всё, что угодно. Даже «позолоченный левый тапок Петра Первого».

— И как же тут быть?

— Пойдём, покажу.

Савинов провёл князя в другую комнату и торжественно указал на единственную картину на стене:

— Моя гордость! "Мадонна с вуалью" кисти Рафаэля. Я её пять раз продавал — в Париже, Берлине и Праге.

Князь округлил глаза:

— ?!..

— Это моя работа, — с гордостью сообщил Савинов. — Подлинник — в музее Конде. Я писал копию прямо с оригинала.

- Герцог Омальский был человеком приятным… ну, не все так считали.

Он закурил и поднял палец:

— Схема стара как мир:

Новоиспечённый богач хочет оригинал — чтобы все завидовали.

Появляется талантливый человек — так сказать, служитель искусства — и обещает добыть шедевр.

Через месяц доставляет, получает деньги и исчезает.

Богач, вместо того чтобы спрятать ценность в сейф, — выставляет на вид.

Через пару дней — картина исчезает.

И так по кругу!

— Но как это связано с Добролюбовым?

Савинов хищно улыбнулся:

— Вот это, мой друг, мы завтра и выясним.

Глава 2

Особняк купца Добролюбова величественно располагался в самом престижном месте — на Невском проспекте. Дом был столь роскошен, что казался не жилищем, а вызовом самому здравому смыслу: можно ли иметь столько денег и не хвастаться? Оказывается, нельзя.

К воротам подъехала коляска. Двое высоких мужчин, одетых по последней моде, вышли и направились к дому. Лакей, надменно взмахнув перчаткой, предложил гостям раздеться и проводил в гостиную.

Князь представил хозяину своего товарища. Купец изложил причину своего волнения и тут же, на правах уважаемого клиента, дал Савинову полную свободу действий.

Консультант по антиквариату, заложив руки за спину, важно расхаживал по дому… точнее, по дворцу господина Добролюбова Никиты Степановича. В интерьерах смешалось всё: ренессанс, барокко, классицизм, ампир, модерн… и это только то, что можно было определить без специальной литературы.

Такого богатства в одном месте Савинов ещё не видел — а видел он в жизни достаточно.

— В мебели купец, без сомнения, разбирается… — пробормотал он, — а вот картины… эх…

Из двадцати полотен, как насчитал Савинов, только одно было подлинником. Вслух же он сказал совсем другое:

— Скажите, Никита Степанович, когда вы приобрели рафаэлевскую «Мадонну с лилиями»?

Огромный мужчина лет пятидесяти переступил с ноги на ногу, как школьник перед строгим учителем.

— Н-ну… неделю назад-с.

— А украли когда?

— Акурат два дня как.

— И в полицию не заявляли?

Добролюбов утер лоб носовым платком, понизил голос до заговорщического шёпота:

— Видите ли… я приобрёл украденную картину.

Брови Савинова стремительно полезли вверх.

— Вот как! Осмелюсь поинтересоваться… откуда её украли?

— Из Лувра… того, что в Париже, — едва слышно выдавил купец, начиная синхронно бледнеть и испаряться.

— Интересно… интересно… — протянул Савинов. — Да только газет я об этом что-то не видел.

— Так там копия висит, — выдохнул Добролюбов почти без чувств. — Господи, что ж со мной будет, если узнают?..

Савинов прошёлся по гостиной. Взгляд его скользнул к окну: небо наморщилось — явно к дождю. Сад за домом был в полном порядке: тут росло всё, что в Петербурге хотя бы теоретически могло выжить.

Видимо, по мнению хозяина, богатство — это когда у тебя собрано всё дорогое и… нелепое.

— Да ничего с вами не будет! — отмахнулся Савинов. — Картины нет — что там висело, никто не докажет. Спите спокойно, дорогой Никита Степанович. А что требуется от меня?

— Найдите вора! — Купец сунул гостю несколько крупных купюр. — Вот аванс.

Савинов подумал, что волнует этого человека совсем не вор. Но деньги шуршали весьма убедительно.

— Сколько, говорите, отдали за полотно?

— Четырнадцать тысяч… — обиженно буркнул хозяин.

— Для картины из Лувра — просто подарок! — фыркнул Савинов. — Как вы вышли на продавца?

— Так я на него и не выходил — он сам! Был я на аукционе в доме «Александр и К°». Жена у меня, понимаете, очень чувствительна к тонкому искусству… — купец указал на массивный дубовый комод, украшенный двумя фарфоровыми львами устрашающего вида. — Производство Императорского фарфорового завода, конец XVIII века — на заказ!

Савинов едва удержался, чтобы не перекреститься. Эти львы больше подошли бы кладбищу или, в крайнем случае, городскому цирку.

— Исключительный вкус, — произнёс он с каменным лицом.

Каждый услышал ровно то, что хотел услышать.

— Так вот! — продолжал купец. — Когда торги закончились, подошёл ко мне джентльмен, похвалил вкус — и предложил подлинник Рафаэля! Ну скажите сами, кто от такого откажется? Особенно если деньги не проблема!

— Никто… — кивнул Савинов. — Опишите его.

Дождь лениво барабанил по мостовой. Экипаж вёз двух друзей прочь от особняка.

Оба молчали. Каждый думал о своём.

— Нет, ты слышал? — первым нарушил молчание Василий Петрович. — «Очень чувствительна к тонкому искусству»! И… два фарфоровых льва!

Они синхронно расхохотались. Кучер встрепенулся. Вороной жеребец понял это по-своему — и перешёл на резвую рысь.

Глава 3

Кучер придержал взмыленного жеребца на набережной Фонтанки.

— В семь вечера жду тебя в «Медведе», — сказал Савинов и, не торопясь, сошёл на тротуар.

Смеркалось. Небо низко нависло над городом — тучи, словно обрушив на него свой гнев, разверзлись проливным дождём. Вода шумно бежала по мостовой, размазывая огни фонарей, а редкие прохожие спешили укрыться от непогоды.

В ресторане «Медведь» было тепло и людно. Гул разговоров, звон бокалов и смех — никто не обращал внимания на бушующую за окнами стихию.

— Представляешь, Игорь Владимирович, совершенно не знаю, за что браться! — раздражённо говорил Савинов, откинувшись на спинку кресла. — Дело твоего купца бесполезно. То, что он купил эту картину — понятно. А вот тот, кто украл… Он или идиот, или за этим скрывается кое-что серьёзнее. Ну зачем воровать мыльный пузырь?

К столику подошёл официант и с почтительным поклоном поставил на белоснежную скатерть бутылку «Шато Ротшильд».

— Вон тот господин просил передать… — произнёс он и указал на мужчину с роскошной копной рыжих волос.

— Милостивый государь, Игорь Владимирович! — раскрывая руки для объятий, бодро шагал к Оленьеву рыжеволосый господин. — Я так рад вас видеть!

— Андрей Алексеевич Кучерин, золотопромышленник, — представился он Савинову.

В зале запели цыгане, скрипка плакала, а в такт музыке уже вовсю звенели шпоры.

— Прошу простить моё нахальство, — быстро заговорил Кучерин, — но мне крайне нужна помощь вашего товарища консультанта по антиквариату! У меня украли картину… весьма ценную.

— Простите, Андрей Алексеевич, — перебил его князь, — вы только что с ним познакомились. Человек, который вам нужен, — перед вами. Консультант по антиквариату Савинов Василий Петрович.

Савинов, спокойно кивнув, жестом подозвал официанта:

— Будьте добры приборы для господина Кучерина.

Он промокнул губы салфеткой, отпил глоток вина и, словно между делом, произнёс:

— Позвольте угадаю: у вас украли Рафаэля?

Цыгане закружились в вихре танца. Пламя свечей колыхалось, отражаясь в бокалах.

— Да! — всплеснул руками Кучерин. — И как вы узнали?!

— Не поверите, Рафаэль нынче в моде, — невозмутимо ответил Савинов. — Что за картина?

Кучерин наклонился ближе, заговорчески понизил голос:

— «Мадонна с лотосом». Подлинник! — он поднял палец вверх и торжественно добавил: — Из Лувра!

— Неделю назад купили за четырнадцать тысяч, а два дня назад украли, — с печальным видом продолжил он.

Конферансье объявили романс: «Только раз бывают в жизни встречи». Кучерин поднял бокал в честь певца Бориса Фомина и принялся за тушёного в сметане зайца. Тот пал жертвой прекрасного аппетита.

Вытерев пальцы салфеткой, золотопромышленник достал пухлый портмоне, выложил купюры прямо перед Савиновым:

— Найдите мне картину! Уж больно она мне по душе. Озолочу!

— С чего вы решили, что я смогу это сделать? — невозмутимо уточнил Савинов.

— Ну-ну, не скромничайте, Василий Петрович! — хитро прищурился Кучерин. — Мы тоже газетки почитываем. Официант! Стол за мой счёт. До встречи, господа!

Когда друзья вновь оказались в экипаже, дождь уже заметно стих.

— Что скажешь, Василий? — первым нарушил тишину князь.

— Что тут говорить? — Савинов вздохнул. — Наш «Рафаэль» чертовски любит цветы — это раз. Во-вторых, он никогда не был в Париже. В-третьих — кто-то очень грамотно потрошит карманы богатых, но совершенно тёмных в живописи господ.

— А воруют картины зачем? Ещё раз продать?

— Скорее, чтобы заметать следы, — хмыкнул Савинов. — Представь: у тебя на стене висит липовая картина. Я прихожу, и ты мне песни поёшь про Лувр. А я — вежливо так — отвечаю, что, мол, нет, друг, это рука моего соседа. Что ты сделаешь? У тебя — деньги, связи…

А в полицию не пойдёшь. По легенде картина из Лувра , а это скандал. Наймешь сыщика. Тот вдруг окажется умным. А по почерку можно найти и художника. Вот так то.

Глава 4

На Большой Морской улице в квартиру консультанта по антиквариату настойчиво, как будто с вызовом, позвонили.

Савинов, сонно буркнув что-то нечленораздельное, накинул шёлковый халат — тот самым неприличным образом распахивался на ходу — и отправился открывать дверь.

На пороге стоял взъерошенный князь Оленьев — словно только что боролся с ветром, метелью и собственной причёской.

— Что-то случилось, князь? Вид у тебя… помятый, — Савинов жестом пригласил его внутрь. — Сейчас явится мой ангел-хранитель, Евдокия Прохоровна, и сварит нам кофе, спасёт ситуацию.

Князь вошёл в гостиную и, даже не разувшись, рухнул в кресло так, будто падал с третьего этажа.

— Прости, Василий… что так рано… — тяжело дыша, выговорил он. — Ещё одну картину украли. У крупного фабриканта…

— Дружище, успокойся, — Савинов для убеждения похлопал князя по плечу. — Конечно, фабрикант не купец… но всё же человек.

Схема та же?

— Та же.

— Прекрасно! — Савинов потер руки. — И что за картина? Дай угадаю: «Мадонна с ромашками»?

— Нет… сирень.

— Сире-е-ень?.. — протянул Василий, замер… и тут же взорвался истерическим смехом:

— Ха-ха-ха-ха!

— Сирень! Ха-ха-ха-ха!

— Это слишком… ха-ха-ха… по-русски! Ха-ха-ха!

Князь смотрел на него, как на человека, внезапно заговорившего на китайском.

— Я балва-а-ан! — сквозь смех пытался объяснить Савинов. — Как же я не догадался! Художник… женщина! Ха-ха-ха-ха!

Никто не заметил, как в гостиную бесшумно влетела Евдокия Прохоровна — пышная, величавая, глазами строгая, щёки розовые, как ранний рассвет, а коса — словно соломенный канат, способный пришвартовать корабль.

Она несколько мгновений смотрела на хохочущего хозяина… потом всплеснула руками и возопила:

— Барин точно рухнулся! Батюшки-святые!

Оленьев подпрыгнул.

А Евдокия, не раздумывая ни секунды, схватила массивный хрустальный кувшин, в котором ещё плескалась питьевая вода, и одним рывком выплеснула его содержимое прямо в лицо Савинову.

Тишина опустилась такая, что слышно было, как капли стекали по его носу.

Работница, крепко прижимая кувшин к груди, глядела на хозяина победно — ни дать ни взять, спасла Россию.

Василий шумно втянул воздух и заорал:

— Евдокия! Ты что творишь?!

— А что? — невинно хлопнула она глазами. — Барин, ты же рехнулся — я и лечу!

И тут князь рассмеялся. От души. До слёз.

Евдокия уже занесла кувшин над ним — с явным намерением провести второй этап лечения — но Василий вовремя перехватил её руку.

Все постепенно утихли. Савинов привёл в порядок свой внешний вид и прическу. Евдокия подала кофе, завтрак и с укоризной смотрела на обоих господ, чтобы чего опять не случилось.

— Значит, ты уверен, что художник — женщина? — уточнил Оленьев, сделав глоток крепкого кофе.

— Абсолютно, — Савинов затянулся сигарой и со знанием дела кивнул. — И более того… я знаю, кто она.

Князь от удивления поднял обе брови сразу.

— Катерина Мухина. Талантище! Пишет так, что Рафаэль бы нервно перекрестился. В наших кругах её и зовут — Рафаэля.

Фамилия ей её не нравилась, говорила: «Неприличная! Комичная!»

Однажды заявила, что создаст Мадонну лучше, чем сам Рафаэль… ну и всё — прилипло прозвище.

Василий вздохнул, прихлопнув ладонью по колену:

— И ведь должен был догадаться раньше! Ах, стыд-позор…

— И где она сейчас? — спросил князь.

— Понятия не имею, — пожал плечами Савинов. — Но это дело поправимое.

Он встал, сбросил халат на кресло, уже весь в рабочем настроении:

— Князь, отправляйтесь в свою адвокатскую контору, пока всё совсем не запустили. А вечером встречаемся у Александринского театра. В шесть. И без сирени, прошу!

Глава 5

Ровно в шесть часов князь Оленьев ловко спрыгнул с подножки фаэтона у Александринского театра. Над городом уже разливался холодный вечерний полумрак, и в золотистом свете фонарей фасад театра казался ещё величественнее. Савинов неспешно вышагивал у центрального входа, поглядывая то на часы, то вдоль улицы, словно ожидая какого-то грандиозного события.

— Какая премьера? — сходу спросил князь, даже не поздоровавшись.

— Костюмчик у вас, конечно, не слишком подходящий для выходов на сцену, — невинно заметил Савинов, едва заметно усмехнувшись. — Но премьеру, князь, я вам обещаю. И слово держу.

Трость глухо постучала в дверь костюмерной. В ответ — молчание. Савинов приоткрыл дверь и вежливо, но громко окликнул:

— Зиночка-а!

Пауза.

— Зинаида Трофимовна! — уже более официально.

И тут из глубины костюмов всех возможных эпох — от мушкетёров до декадентских дам — вынырнула симпатичная женщина лет тридцати пяти. Пыль веков, кажется, была её неизменным украшением, а веснушки на курносом носу — постоянным спутником, которого не брала даже петербургская зима.

— Зиночка! — раскинул руки Савинов.

— Василий Петрович! — не менее восторженно воскликнула костюмерша.

Пара звонких «чмок!» — и всё ясно: старые боевые товарищи.

— Что вы на этот раз придумали? — подозрительно, но с теплом взглянула она ему в глаза.

— Вот! — Савинов торжественно указал тростью на князя. — Позвольте представить: князь Оленьев Игорь Владимирович.

Князь галантно приподнял шляпу.

— А это, князь, Зинаида Трофимовна — волшебница театрального преображения. Если бы не её руки, половину труппы лучше бы и не выпускали на сцену, дабы не пугать публику.

Зиночка хмыкнула, но похвала была ей явно приятна.

— Надо, дорогая моя, — продолжил Савинов, — из этого элегантного аристократа сотворить непризнанного гения — студента-поэта! Чтобы бедный, но гордый, с томлением в глазах и трагедией в душе. Сможете?

Костюмерша оценила князя опытным взглядом.

— Значит, Вы опять туда? — многозначительно спросила.

— Туда! — торжественно подтвердил Савинов.

— Прошу в грим-уборную, князь, — велела она и увела жертву моды и отменного вкуса. — Василий Петрович, как обычно, ваши вещи вон в том шкафу. Только аккуратнее: он с прошлого века скрипит обиженно.

Через полчаса князь вернулся — но это уже был не князь.

Перед Савиновым стоял молодой человек в потрёпанной студенческой тужурке, с падавшей на глаза чёлкой, из которой глядело отчаяние, смешанное с высокими порывами.

— Ну-с, принимайте работу! — гордо объявила Зиночка.

Савинов обошёл друга кругом и расплылся в широкой улыбке:

— Вы совершенно, бесповоротно и безнадёжно — Раскольников! Именно таким я его и представлял: бедный, но благородный, почти безобидный, только слегка... убийственный.

— Как же «безобидный», если он старушку топором? — возмутился князь.

— Так я ж сказал: почти безобидный, — невозмутимо парировал Савинов.

— Зато вы, дорогой друг, — самый настоящий разбойник, — буркнул князь, осматривая собеседника.

Вечер был удивительно мягким. Город блестел после недавнего дождя, мостовая отражала огни Невского, будто сама стала рекой. Они шли по Островской улице, не торопясь и наслаждаясь прогулкой.

— Кстати, дружище, — начал Савинов, — стихи вы в юности писали?

— Ну... кто ж не писал? — пробурчал князь.

— Я, например, — не писал! — гордо заявил Савинов. — И по сей день ничего в поэзии не смыслю. Но нам это даже на руку, поскольку место, куда мы держим путь, кишит молодыми гениями без грамма таланта.

— Стихов я не помню, — мрачно признался князь.

— Пустяки! Рифма — дело нехитрое. Вот, например:

В доме комод,

У комода — кот,

У кота — голова,

Лапы и хвост!

— Или вот:

Качелька висит,

Сторож сидит,

Курит сигару —

И громко пыхтит...

— Ну как? — гордо осведомился Савинов.

— Это... ужасно, — резюмировал князь.

— Зато смысл есть! — возмутился Савинов. — Вот скажите, где ещё должен быть комод, если не в доме? Вот и жизнь — всё должно быть на своём месте!

Князь остановился и внимательно посмотрел на друга.

— Да уж, философ от бога... или от комода.

Оба расхохотались, привлекая удивлённые взгляды прохожих.

— Ну что ж, поэт вы ненастоящий — и это замечательно!

Пошли делать вид, что вы — гений.

И они уверенно свернули на Невский — навстречу приключениям.

Глава 6

Хорошо стемнело, когда друзья добрались до трактира на Лиговском проспекте — мрачного, но популярного среди всех, у кого душа просит искусства, а карман просит пощады.

— Князь, сделайте лицо проще, — почти шёпотом одёрнул друга Савинов. — Здесь литературный клуб, а не зал суда. И, к слову, вы когда-нибудь пили действительно дрянное вино?

Князь почесал затылок:

— Ну… в студенчестве раза два, пробовал.

— Тогда на правах старшего товарища предупреждаю: не переборщите! Мне вы нужны живым, а не героем посмертного сборника стихов, — хмыкнул Василий.

В трактире пахло кислыми щами, табачищем и трагедией бытия. Хозяин, бородач величиной с самовар, едва заметно кивнул Савинову и показал головой на тёмный коридор. Там, за дополнительной дверью, скрывалась настоящая Мекка молодых гениев и старых бездарей.

Страж у дверей — гора мышц по имени Селиван — смерил князя взглядом, от которого даже камин бы потух.

— А этот? — хрипло уточнил он.

— Не видишь? — вскинулся Савинов. — Студент! Гений! Ну или почти гений. Поэт!..

— Проходи, гений, — буркнул Селиван.

Под потолком висел сизый дым, под дымом — потрёпанные столы, под столами — надежды и самоуважение тех, кто тут уже третий год «делает искусство». На фоне общей разрухи раздавались визги барышень и смех молодых философов.

— Это вертеп какой-то… — брезгливо прошептал князь.

— Тс-с! За такие слова тебя и избить могут. Тут демократия, искусство и полное отсутствие манер. Запомни: ты больше не князь, ты — бедный студент-поэт, которого выгнали из университета. Поэтический изгнанник, ясно?

— Да откуда же я…

Но его уже усадили к столу, за которым щебетали барышни — каждая в модных бантках и с мечтой о великом романе с поэтом.

— Барышни, знакомьтесь: Кирилл Перов, — произнёс Савинов загадочным тоном и подмигнул: — Талант! Грядущая гордость России. Запомните это имя.

Глаза барышень расширились, как от новости о прибавке приданого.

— Но если меня попросят читать? — зашептал князь, вцепившись в рукав друга.

— Читай что угодно. Тут всё заходит! Лишь бы с чувством. Ну, я пошёл!

И Савинов исчез в подвале.

Возвратившись, Василий увидел князя в центре зала, окружённого обожающей толпой. Оленьев вещал хрипловатым голосом:

— В доме комод,

…

Лапы и хвост!

Толпа взорвалась восторгом.

— Браво! Гениально! — кричали поэтессы, хлопая веерами по коленкам.

Воодушевлённый князь продолжил:

— Качелька висит,

…

И громко пыхтит!

У слушателей потекли слёзы: у кого от смеха, у кого — от вина.

— Ещё! — доносилось со всех сторон.

Князь вскинул руку ко лбу с трагической грацией:

— Простите… я сегодня… не в форме!

И тут увидел Василия. Дальше была только одна мысль — спасайся бегством! Поклонницы наседали.

Смех, визг и бег четырёх восторженных девиц, сметающих бутылки на пути, сопровождали их до дверей.

— Господи… и что они в тебе нашли? Ты же полная бездарность! — возмущался Савинов, почти волоком уводя друга от обожательниц.

— Ну не знаю!.. — князь даже слегка возгордился.- А по-большому счету это были твои бездарные стихи.

- Только они этого не знают... Ха-ха-ха.

Лишь когда они отошли на безопасное расстояние, Савинов сообщил важные новости:

— Пока ты пожинал лавры признания, я выяснил: завтра будет продана ещё одна картина Рафаэли.

— И кто этот идиот-покупатель?

— Ты.

Князь взорвался:

— Я — князь!

— Конечно, — кивнул Савинов. — Но завтра ты — молодой помещик, у которого денег куры не клюют. Зиночка всё организует.

— Я не артист!

— Нет? А тот жест с рукой? «Я не в форме»! Артист до мозга костей!

— Ни-за-что!

На следующий день у Александровского сада, напротив Адмиралтейства, стоял молодой помещик с газетой «Вестник Европы», как и был уговор. Он мерил шагами тротуар и посматривал на золотую цепочку своих часов так, словно боялся, что они сбегут.

Подошёл невысокий мужчина в чёрной тужурке, пробормотал пару слов и тут же исчез переулками.

В Александровском саду царило то тихое утро, когда город только втягивает воздух перед дневной суетой. Над головой громко спорили воробьи — такими страстями даже министры не обменивались на заседаниях. Казалось, что каждая птица пытается перекричать саму себя.

Ветер приносил неожиданный, но вполне узнаваемый запах — свежей сапожной ваксы. Кто-то неподалёку уже начал работу, полируя чьи-то сапоги до генеральского блеска. Этот аромат перемешивался с сыростью после дождя, щекотал ноздри и возвращал мысли к повседневным делам, от которых князь был нынче далёк.

И вдруг — странная деталь. На лавке, аккуратно прислонённая к подлокотнику, стояла одинокая плетёная корзина. Приоткрытая крышка словно намекала, что хозяйка исчезла всего на минуту… но вокруг никого не было. Только эти шумные воробьи, словно свидетели чьей-то тайной встречи.

И тут Савинов наконец догнал друга, князь был бледнее мраморной статуи.

— Что он сказал?

— Что картина не продаётся… и ушёл.

— Прекрасно! Ты вёл себя как князь, а не как помещик-болван! Его это насторожило.

— И что теперь?

Савинов глубокомысленно закурил:

— Ждать, мой друг… Ждать.

Глава 7

Друзья ужинали в ресторане «Медведь» — месте богемном, шумном и вкусно пахнущем жареным лососем. В зале мерцал хрусталь, играли мягкие огни настенных бра, а полураздетый чучельный медведь у входа грозно охранял покой посетителей.

Официант, вытянувшись как гвардеец у Зимнего дворца, подал Савинову серебряный поднос, на котором лежал аккуратно сложенный вчетверо лист бумаги.

— Вам просили-с передать, сударь, — торжественно сообщил он, получив щедрые чаевые и уйдя с видом человека, только что спасшего империю.

Василий развернул лист, прищурив глаза:

— Вот она, дорогой князь… наша разгадка.

На бумаге был выведен адрес:

Улица Марата, дом 8.

— Что это значит, Василий Петрович? — нахмурился князь.

— Адрес жилища Катерины Мухиной. Я подозревал, что тебя быстро раскусят — ну не похож ты на помещика-болвана, как тебя ни ряди. Поэтому я и оставил на хвосте за тем, кто к тебе подойдёт, моего старого знакомого филёра. И теперь — пора визита.

Утро на улице Марата началось громким стуком в дверь.

— Василий Петрович, вы уверены, что нам не следовало взять с собой полицию… на всякий случай? — шепнул Оленьев.

— Не переживайте, князь. Эти мошенники хоть и ловкачи, но люди мирные. Разве что кисточкой могут ткнуть.

В замке щёлкнул ключ, и дверь распахнулась. На пороге стояла высокая, усталая женщина лет тридцати. Платье всё в краске, руки в масле, глаза — синие, словно осеннее небо. В одной руке кисть, на голове косынка.

— Что вам угодно? — спросила она устало, но гордо.

Савинов склонил голову:

— Рад видеть вас, Катя. Катерина Мухина… наша Рафаэля. Познакомьтесь, князь — автор всех этих «украденных шедевров».

Женщина поморщилась, как от боли.

— Я знала… знала, что этим всё закончится…

Гости вошли. Комната была чистой, но бедной: потрёпанные диваны, стопки книг, мешки с холстами. На вешалке — дорогой мужской сюртук и трость: маскарадный костюм охотника за доверчивыми богачами.

Они прошли в мастерскую. Князь замер, поражённый: вокруг стояли картины — яркие, живые, отчаянно прекрасные.

— Вот… скажи, Игорь Владимирович, — произнёс Савинов, широко разведя руками. — Каково?

Князь едва вымолвил:

— Да это… музей!.. Государственной важности!

— А я что говорил? — гордо улыбнулся Василий. — Талант — русская правда жизни. И, как обычно… в нищете.

Хозяйка тихо опустилась на старый диван и застыла.

В этот момент из соседней комнаты появился молодой мужчина приятной наружности. Вычесанные усы, уверенный взгляд — и пыльные сапоги авантюриста.

— А вот и супруг, — произнёс Савинов. — Тот самый, кто торговал шедеврами в аукционных домах. Верно, Катерина?

Она кивнула, кусая губы.

— Человек с незаконченным медицинским образованием, — продолжал Василий, словно читал досье, — и осталось нам увидеть третьего соучастника — брата Николая. Отличный мастер, золотые руки — любую драгоценность подделает так, что сам ювелир перекрестится от восторга.

Катерина вдруг разрыдалась, закрыв лицо ладонями.

И тут князь увидел её — картину, стоявшую на отдельном мольберте. Он застыл, как поражённый током.

— Василий… — прошептал он. — Да это же… Аглая!

На полотне — русская красавица в меховом полушубке, на фоне заснеженной поляны. Глаза, улыбка, стройный стан — точь-в-точь его молодая жена.

Савинов вздохнул:

— А говорил — в живописи ничего не понимаешь…

Муж Мухиной тихо спросил:

— Что с нами будет?..

Князь прошёлся по комнате, важный и строгий, как председатель суда:

— Формально — вам грозит тюрьма. Но… верните все проданные картины, и дайте слово, что этим ремеслом больше не займетесь. Тогда, возможно, я сумею помочь.

Трое авантюристов лишь кивнули — слишком уж ясно было, что выбора у них нет.

Эпилог

Выставка прошла блестяще! Залы галереи гремели от «ахов» и «охов» изысканной публики. Картины Мухиной расходились быстрее пирожков на Масленицу.

Особенно после того, как золотопромышленник господин Кучерин, подняв бокал, провозгласил громогласно:

— Русскому человеку, господа, не нужны какие-то там иноземные гении! У нас — свои!

Он подошёл к друзьям, сияя:

— Господа хорошие! Я сделал предложение госпоже Мухиной — оформить мой особняк. А её «Мадонна с лотосом» теперь украшает мою парадную галерею!

Князь вытаращился:

— Вы… всё время знали?..

Кучерин рассмеялся, ударив князя по плечу:

— Бывал я в Париже, господа! Лувр видел, искусство изучал. И сразу понял — русская кисть! Когда картину украли — сильно переживал… А когда вы устроили выставку — все сомнения исчезли!

Супруг Катерины теперь снова студент — будущий блестящий врач, по словам всё того же Кучерина.

Николай Мухин — ювелир в престижнейшем доме Петербурга, где его таланты направлены во благо.

«Русская красавица» заняла место в гостиной князя Оленьева — под восхищённый взгляд Аглаи Дмитриевны, уверенной, что художница тайком писала именно её.

А сама Катерина лишь улыбается на расспросы — загадочно, как истинная художница…

Дело об ожерелье Марии Антуаннет. Глава 1

Глава 1

— Эх, дорогой вы мой, Василий Петрович… — с наслаждением откусив ватрушку, мечтательно начал золотопромышленник Кучерин. — Есть у меня две мечты…

— И какие же? — с искренним интересом спросил Савинов, аккуратно опуская чашку чая на блюдце.

Квартира Василия Петровича дышала уютом и теплом, почти домашним — оттого, что Евдокия Прохоровна, суетившаяся вокруг гостей, вкладывала в каждое движение душу.

«Ватрушечки… расстегайчики… варенице… А коли кто захочет — медок!» — приговаривала она, расставляя угощения так, будто это маленькое пиршество могло отвести беду.

Любила она своего барина, как родного брата. Когда-то осталась ни с чем — без семьи, без работы, без крыши над головой. Муж в горячке помер, детей Бог не дал… И если бы не Василий Петрович, что встретил на улице эту молодую, несчастную женщину и не дал ей пропасть, неизвестно, на чем бы судьба завершилась. Уже пятый год он заботился о ней, а она отвечала тем же — тёплым, почти сестринским участием.

— Так вот… — продолжил Кучерин, прожевывая кусочек. — Хочу я Евдокию Прохоровну к себе переманить — управляющей на кухню!

Женщина едва не выронила вазу с вишнёвым вареньем.

— Тьфу ты, барин, совсем рехнулись? Куда ж я от Василия Петровича уйду? Он же без меня пропадёт! Барина накормить, постирать… А коль кто хулиганить вздумает — так я и кулаком могу! — и она веско сжала пухлый кулак.

— Ну, я, если что, тоже могу кулаком, — засмеялся Савинов. — Ты уж не выставляй меня совсем беспомощным.

Он поднялся, чмокнул женщину в щёку — но та уже разошлась: любимая тема!

И понеслось: «Холостой… Жениться… Детей ему надо… Голодный… Несчастный…»

Когда её аргументы иссякли, Евдокия так же спокойно спросила:

— Ещё ватрушечек, Андрей Алексеевич?

— Ох, не откажусь! — обрадовался гость. — Не поверите, господа: лучшей стряпни, чем у Евдокии Прохоровны, я сроду не пробовал! У меня и рудники, и повара — что хотите. А лучшие ватрушки — у Евдокиюшки.

Она порозовела от удовольствия, всплеснула ручкой и, вытирая носовым платком набежавшие слёзы, выскользнула из гостиной.

Князь Оленьев добродушно рассмеялся:

— Ну вот, с первой вашей мечтой мы разобрались. Не бросит она своего барина!

Кучерин, всё ещё улыбаясь, поднялся и подошёл к окну. Весна в Петербурге только набирала красоту, но день выдался теплым: на крыше дома напротив, блаженно ленясь, растянулся рыжий кот. По карнизу суетился воробей — кот лениво махнул лапой, но решил, что усилий ради обеда не стоит.

Чуть выше в окне показалась барышня, что-то живо объяснявшая молодому господину под окном.

«Адюльтер», — равнодушно отметил про себя Кучерин и тяжело вздохнул.

— Вторая мечта… — произнёс он, вновь оборачиваясь. — Простите, Василий Петрович, но… есть у вас одна вещица.

Он кашлянул, словно собираясь с духом.

— Помните историю с картинами? — Савинов и князь обменялись взглядами. — Так вот… покривил я тогда душой. Подозревал вас. Не со зла — я человек деловой. Золото добываю не только из земли, но и на земле. Беру в дело толковых людей… даже бывших жандармов. От них, сами знаете, и выучка, и бдительность. Послал людей — они и досье ваше собрали. Тогда-то и понял: дружите с князем, а князь мои дела ведёт…

Он заметно смутился.

— Да и в ресторации по описанию узнал, что это вы… И решил: если не вы украли картину — наводку на художника дадите. Работы моих гениев нынче по всему миру идут, слыхали?

Савинов с Оленьевым кивнули.

— Был у меня знакомый в Париже — Люсьен де Молье…

— Как тесен мир, — усмехнулся Савинов.

— Это ему вы «Мадонну с вуалью» продали… а потом она исчезла. Но — дело прошлое. Не продадите ли вы мне вашу копию? Моя мечта. Не могу купить художника — так хоть его творение…

Молчал Савинов недолго. Затем поднялся и жестом пригласил гостей следовать.

— Боже мой… — выдохнул Кучерин, увидев картину. — Невероятно… Не верю глазам…

Он стоял, поражённый. Князь же разглядывал самого золотопромышленника: плотный, рыжеватый, сияющий здоровьем — словно самородок, только что поднятый из земли.

— При всём уважении, Андрей Алексеевич, — тихо сказал Савинов, — эта картина не продаётся. Память о прошлой жизни. Но… иногда мечты должны сбываться. Я вам её дарю.

Кучерин, казалось, не слышал. А когда смысл дошёл — свалился в обморок.

На шум вбежала Евдокия, строго глянув на обоих мужчин:

— Это ж надо до обморока довести человека! Барин, сейчас чайку, ватрушечек — и всё пройдёт.

Уложила гостя на диван, положила мокрое полотенце на лоб.

— Что же за оказия? Как кто картину увидит — так и хлоп! Что же в ней такого-то…

— Шедевр… — едва слышно прошептал Кучерин.

— Шедевр… — передразнила Евдокия. — Лежите уж, герой…

И пошла за чайником.

Глава 2

Когда Кучерин окончательно пришёл в себя и понял, что теперь владеет копией одного из лучших художников мира, Евдокия Прохоровна ворчала уже в полный голос:

— Что ж ты, барин, удумал? Картину подарил! На что ж я теперь молиться-то буду? В доме ни одной иконы!

Савинов только улыбнулся, похлопал домработницу по плечу — и отправился туда, куда никому из живущих в доме не дозволено входить: в мастерскую.

Сколько раз Евдокия пыталась туда проникнуть…

— Хоть пыль протру! Хоть пол подмою! — умоляла она.

— Это пыль вдохновения, — с невозмутимым видом отвечал Василий Петрович. — Она полезная.

— Полезная! — бурчала женщина. — Запрёшься и сидишь часами без дела — вот и всё вдохновение!

Но сегодня он вышел оттуда не с очередной отговоркой, а неся в руках картину.

— Вот, Прохоровна. Хочешь — молись, хочешь — так на стену повесь.

В богатой резной раме сиял образ женщины необыкновенной красоты: в строгих линиях силы и тихой скорби, но с теплотой, способной разжечь сердце.

— Попробовал изобразить Марию Магдалину, — негромко сказал Савинов.

— Господи… — только и смог вымолвить Кучерин. — Ты узнаёшь? Лицо до боли знакомо…

Гости вновь посмотрели на Евдокию.

Она стояла, раскрыв рот — и видела в глазах Магдалины своё отражение. Только моложе, хрупче — почти ангельской юности.

— Евдокия Прохоровна… — прошептал Кучерин. — Божественно…

— Эту картину не отдам, — отрезала женщина. Взяла раму — будто щит — и решительно ушла с ней прочь.

Вечер окутывал город мягкой синевой. Кот уже давно покинул крышу, улицы начинали дремать, а колокола Казанского собора раскатывали по Невскому последние удары.

Друзья уже прощались, когда Кучерин хлопнул себя по лбу:

— Ай-ай-ай, Василий Петрович, я ж к тебе по делу приходил!

Тут же возникла Евдокия:

— Какие дела? Садитесь ужинать! Телятина с грибами, щи — домашние!

Запах запечённого мяса разлёгся по квартире таким манящим облаком, что, казалось, дошёл до Литейной части.

Кучерин сглотнул:

— Переманю… хоть что хотите делайте — переманю я Евдокию Прохоровну…

— Ты про дело лучше рассказывай, — перебил Савинов.

Пока домработница накрывала на стол, Кучерин вынул из внутреннего кармана бархатную коробочку и протянул её Савинову.

Тот открыл — и замер.

На чёрной подушечке лежало ожерелье, камни которого играли всеми цветами радуги. Будто солнечные зайчики собрались на ночное гулянье.

— Ну? — не выдержал Кучерин. — Что скажешь?

Савинов надел очки, взял лупу. Несколько минут рассматривал драгоценность, затем снял очки и задумчиво прошёлся по комнате.

— Работа хорошая. Но не идеальная. Камни — белые топазы. И, — вздохнул он, — кто-то продал тебе подделку под ожерелье Марии Антуанетты.

— Подделку? — возмутился гость.

— Точнее, копию. Об оригинале легенды ходят — но никто его не видел. Скорее всего, сделано по гравюре Николя Антуана Тоне. Я её помню.

— Меня интересует не история, а хозяин, — хмуро ответил золотопромышленник.

— Так у кого покупал — к тому и вопросы.

Кучерин тяжело сел.

— Год назад, на театральном вечере, такое ожерелье я видел на жене своего лучшего друга. Ночью их убили. Обвинили кучера. А ожерелья… не нашли.

Он сжал кулаки.

— Вчера мой скульптор… пьяный как свинья… принес это. Говорит — выиграл в карты. Где? У кого? Не помнит. Принёс, лишь бы на опохмел дали…

Князь нахмурился:

— Андрей, этим должна заниматься полиция. Или твои жандармы.

— Ах! — золотопромышленник всплеснул руками. — Где искусство, там нужна тонкая работа. А жандармов узнают за версту. Кто с ними говорить станет? А вы — аристократы! С вами двери сами откроются.

— Где убийство, там нужны не аристократы, а закон, — проворчал Оленьев.

— Вот и отлично! — радостно подвёл итог Кучерин. — Значит, по рукам?

Спорить было бесполезно.

К тому же… дело обещало быть любопытным.

Глава 3

Дождь мелко накрапывал, словно не решаясь состояться всерьёз.

Два кучера напротив Александринского театра громко спорили, отвоёвывая лучшее место для подъезда экипажей.

По воздуху стлался запах ванили и свежей выпечки от ближайшей булочной.

Мальчишки с газетами, стараясь перекричать друг друга, надрывались что есть сил:

— «Петербургский листок»! Зверское убийство генеральши Похомовой!

— В своём особняке убита генеральша Похомова!

— Кто зверски убил генеральшу Похомову?!

Савинов и князь Оленьев под зонтами мерно шагали по Невскому в направлении театра.

Князь на ходу сунул монету первому попавшемуся мальчишке, взял газету, мельком взглянул на крупный заголовок и небрежно спрятал её в карман.

— Видите ли, друг мой, я в тупике, — произнёс Савинов, тяжело вздохнув. — Не знаю, за что ухватиться.

— Надо найти мастера ожерелья, — предложил князь.

— Легко сказать. Если бы это была работа гения — я бы его нашёл в два счёта. Мир гениев мал.

А вот мир обычных мастеров огромен — и различить их трудно.

— Но в чём же разница? — удивился Оленьев.

— В почерке! У гения — рука, мысль, дыхание. А здесь — ремесло. Хорошее, но ремесло.

Князь остановился:

— Тогда зачем мы идём к Зиночке?

— Потому что нашему дорогому золотопромышленнику нужен не вор, а убийца. А я, признаться, в убийцах понимаю мало… — Савинов пожал плечами. — Зиночка умна, наблюдательна… и умеет молчать. Быть может, подскажет нам путь.

В костюмерной пахло пудрой, старыми перьями и горячим чаем.

Зиночка сидела за столом и неспешно хрустела баранкой.

— Дорогие мои! Василий Петрович! Игорь Владимирович! — вспорхнула она к ним.

Но, заметив их мрачные лица, приглушила голос:

— Что стряслось? Опять приключение?

Савинов устало опустился в кресло, князь сел напротив, скрестив ноги.

— Зиночка… нам нужна помощь.

Без лишних слов она достала ещё две чашки, налила горячего чая, пододвинула вазу с баранками.

— Говорите, — деловито произнесла она.

Савинов достал из внутреннего кармана ожерелье.

Канделябр брызнул по камням золотистыми бликами.

Зиночка ахнула, поднесла украшение к шее, полюбовалась в старое зеркало — будто времён Наполеона.

— Генеральша Похомова в точности в таком была…

— Кто? — одновременно спросили оба мужчины.

— Генеральша Похомова, — спокойно повторила Зиночка.

Князь торопливо достал газету и пробежал глазами заметку:

— Так и есть. Вчера вечером убита у себя в особняке…

Если это её ожерелье…

— Погодите, — Савинов нахмурился. — Ваш скульптор принёс ожерелье позавчера.

Значит, тут что-то… не сочетается.

Зиночка фыркнула:

— Всё сочетается, если не верить газетам. Две недели назад я видела это ожерелье на генеральше. Четыре дня назад пошли слухи, что у неё его украли. А три дня назад говорили, что вор-домушник по кличке Редька искал, кому бы его сплавить… Да и проиграл он его в карты — весь театр судачил.

Она пожала плечами:

— А убить Похомову могли и по другому поводу.

Жестокая, скандальная… слуг могла до смерти загнать.

Её ненавидели почти все.

— Редька… — задумчиво повторил князь. — Это фамилия?

— Фамилия — Редькин. А имя никто не помнит. Вот его и ищите, голубчики.

Савинов, забывшись, расцеловал Зиночку в обе щёки и торжественно преподнёс флакон духов:

— «Любимый букет императрицы». Только для вас.

Зиночка просияла и крепко обняла его, чуть не задушив в объятиях.

— Ну! Разве я не золотце? А вы мне ещё скажете «спасибо», когда всё распутаете!

Глава 4

Князь три дня искал Савинова по всему Петербургу.

Он обошёл всех общих знакомых, объехал гостиницы, где тот мог бы остановиться. Евдокия только разводила руками — «барин уехал», и больше ни слова.

Зиночка же что-то подозревала, но молчала так стоически, будто дала присягу.

На вечер третьего дня у дверей Савинова князь столкнулся с каким-то подозрительным типом, от которого за версту несло помоями, мышами и чем-то ещё, о чём нос аристократа предпочёл бы никогда не узнавать.

— Милейший, вы что тут делаете? — строго спросил князь.

Незнакомец обернулся и громко расхохотался:

— Али не признали, ваша светлость!

— Василий?.. Чёрт бы тебя побрал! Я три дня ищу тебя. Что это за маскарад?

Они вошли в квартиру. Евдокия, увидев барина в таком виде, едва не закричала, схватила трость и встала в позу грозную, как генерал на параде.

— Евдокия, это я, — сказал Савинов. — А позади меня князь.

— Батюшки святые! — всплеснула она руками. — В какой помойной яме вас валяли, барин? В острог же можно угодить с таким видом, не приведи Господи!

Савинов ушёл в ванную, а князь, полностью утратив терпение, начал мерить шагами коридор, как на заседании суда:

— Вы, сударь, подвергли себя опасности, пока я искал вас по всему Петербургу. Вы не доверяете мне, сочли меня трусом. Это, сударь, не дружба… а чёрт-те что!

Евдокия одобрительно поддавала к каждому слову, как хор в греческой трагедии.

Скоро из ванной вышел Савинов — чистый, благоухающий «Имперской кёльнской водой» Guerlain и абсолютно довольный собой.

— Заседание суда объявляю закрытым, — улыбнулся он. — Евдокия, барина покормить можно?

— Всё готово, — фыркнула она, будто только этого и ждала.

За едой Савинов причмокивал от наслаждения:

— Боже, как это вкусно. Евдокия, если бы ты знала, какие помои мне пришлось отведать…

— Лучше молчи, барин, — отрезала та. — А то уйду к господину Кучерину.

— Всё, сдаюсь, — поднял руки Савинов. — Слушайте.

Рассказ Савинова

Искал он Редьку по всем подворотням и трактирам. Там видели, здесь видели. Пришлось и по полвалам пробежаться, и в дома терпимости заглянуть. Ускользал Редька, как угорь.

И вот — везение. В одном трактире, где собирается вся сбродная братия, Савинов нашёл его пьяным. Вывел наружу, дал пару добротных зуботочин — и тот раскололся.

Околачивался Редька возле Александринского театра: народ там ходит богатый. Ожерелье генералши и заприметил, проследил за ней. Ну и… как водится, с горничной Анфисой адюльтер устроил, а затем ограбил. Кроме ожерелья ещё кое-чего прихватил.

Ожерелье продать не мог — никто из его окружения такие деньги не подымет. В скупку нельзя. Вот он его на кон и поставил — и проиграл какому-то скульптору.

Когда Савинов добавил ещё одну зуботочину, Редька признался, что в округе есть шайка, а атаман их по прозвищу Клык. Где живёт — не знает. Но барыгу назвал: некий Шалый Анютий.

Нашёл Савинов Анютия, помял как следует, и тот сознался: год назад было у него ожерелье от Клыка — продал его мелкому золотопромышленнику.

— Где Клык обитает, тоже не знает, — закончил Савинов.

— Может, врёт? — усомнился князь.

— Нет, уж под моими ударами… точно не знает. Остаётся малость — найти самого Клыка.

Евдокия слушала, затаив дыхание. А когда барин закончил, как гаркнет:

— Ещё чего удумали! Не пущу! Я вас, барин, в мастерской шкафом подопру!

Развернулась и гордо ушла.

Князь, глядя ей вслед, заговорчески прошептал:

— Где искать будем?

— Надо подключить людей Кучерина, — так же шёпотом ответил Савинов. — У меня есть план.

Глава 5

Рано утром, когда над Петербургом ещё висел сыроватый туман с Невы, а простой люд уже открывал лавки, тогда как аристократы мирно нежились в мягких перинах, у квартиры консультанта по антиквариату раздавался настойчивый звонок, перемежаемый громким, почти грубым стуком.

Евдокия Прохоровна, ворча и поправляя наспех накинутую шаль, подошла к двери и распахнула её так резко, словно намеревалась одним движением спустить незваного посетителя со ступенек. Но на пороге стоял вовсе не бродяга, а… гостья.

— Вам чего, барышня? — недовольно спросила Евдокия.

— Пусти, тётка, — коротко бросила Зиночка. И, отодвинув домработницу как лёгкую штору, шмыгнула в квартиру. Она стремительно открывала подряд все двери, пока не нашла нужную. Савинов спал так крепко, как спят люди с чистой совестью. Евдокия, сбив дыхание, поспешила за нахалкой и причитала вполголоса:

— Барин спят… Девица к холостому мужчине… утром… позор… стыд… бестыжая…

Савинов шевельнулся, сеточка для причёски сползла ему на глаза. Он сонно сдёрнул её, несколько раз моргнул и наконец увидел перед собой красную от негодования Евдокию и возбужденную Зинаиду.

— Что случилось, дамы? — хрипло спросил он.

— Редьку убили! — скороговоркой выпалила Зиночка.

Эти слова разбудили бы и мёртвого.

День сразу покатился под откос. Евдокия постоянно роняла то чашку, то ложку — посуда гремела, как будто дом подбирался к землетрясению. Фортуна явно решила позабавиться: у Савинова оторвалась пуговица на сюртуке, а у туфли — подошва.

Князю, который терпеливо ждал друга в фаэтоне, на голову выплеснули нечто неопознаваемое с третьего этажа. Выругавшись сквозь зубы, он вытирал сюртук платком, заглядывая вверх в поисках негодяя.

И уж совсем в издевательском финале у их фаэтона лопнула рессора.

Друзья переглянулись и одновременно поняли: упрямиться против судьбы — бесполезно. Пришлось менять экипаж и новый возница покатил их к золотопромышленнику.

— Господа, да что же с вами приключилось? — воскликнул Андрей Алексеевич, едва увидев их. — Вас будто медведь мял!

— Сейчас и ты будешь выглядеть не лучше, — буркнул Савинов, шагнув мимо хозяина дома.

Кучерин распорядился привести костюмы друзей в порядок, а сам пригласил их в кабинет, подал кофе, сигары. Лишь когда жизнь перестала на них падать кирпичами, Савинов начал рассказ.

Он поведал всё — от поисков Редьки по подворотням и трактирам до того, как вывел его из притона, слегка «вразумил» и вытянул признание. Рассказал о воровстве ожерелья, о домушнике, адюльтере с горничной, о проигрыше украшения скульптору, о барыге Шалой Анютии.

И — главное — что весь след упирается в шайку, возглавляемую неким атаманом по прозвищу Клык.

— Итак, господа, — повел он деловой разговор, — предлагаю вот что.

Мы нанимаем нескольких актёров-мужчин. Зиночка из них сделает светских львиц — нарядим в дорогие женские туалеты, дадим украшения. И пусть эти «барышни» после вечернего спектакля разъезжают в фаэтонах. Пока Клык или его люди не клюнут.

— Зачем актёров? — удивился Кучерин. — У меня свои ребятки из жандармов есть.

— Андрей Алексеевич, — устало вздохнул Савинов. — Это не ребятки, это гвардейцы. Ростом с оглоблю, плечи — в сажень. Вы где таких барышень видели? Из ваших Зиночка может сделать разве что баринов — толстоватых, ленивых, глуповатых. И то… под вопросом.

Кучерин хмыкнул.

— Они будут ездить парами, — продолжил Савинов. — Кучера — тоже из ваших. Двое в фаэтоне, двое в слежке. А вы, Андрей Алексеевич, выкупите контрамарки в театральные ложи на несколько дней. Найдём мы этого Клыка.

— Ну, это не сложно, — кивнул золотопромышленник, уже воодушевляясь.

И план начал обретать очертания.

Глава 6

Несколько вечеров подряд Александринский театр обретал новых, необычайно усердных завсегдатаев. В ложах, где обычно блистали барышни высшего общества, теперь неторопливо разворачивали веера весьма крупные и подозрительно плечистые «дамы». Их манеры — чересчур решительные, голоса — слегка простуженные, а фигуры — чрезмерно прямоугольные — вызывали у публики некоторое недоумение. Но, к общей радости, светская публика была слишком воспитанна, чтобы задавать вопросы.

Рядом с этими дивами сидели их кавалеры — люди с каменными лицами и видимой тоской в глазах. Бывшие жандармы играли роль супругов, которым театр смертельно надоел, а семейная жизнь — ещё больше. Они громко зевали, откровенно дремали, а один, по слухам, даже тихонько похрапывал под конец второго акта, чем вызвал раздражение «жены», которая ткнула его веером в бок так профессионально, что любой истинной даме стоило бы поучиться.

Так прошло три вечера. Неудачник Клык, похоже, никак не решался напасть — то ли его отпугивала слишком пёстрая публика у театра, то ли он не мог понять, отчего в последнее время у лож внезапно появилась такая концентрация подозрительно крепких барышень. Но план был долгим, терпеливым, и именно терпение должно было привести его в ловушку.

На четвёртый вечер удача наконец улыбнулась сыщикам.

Чуть позже полуночи, когда улицы поредели и подъездные фонари мерцали, словно устали от собственной службы, одинокий фаэтон с очередной «дамой» и её сонным «супругом» выехал на боковую улочку. Это была улица, где обычно никто не гулял после одиннадцати, если дорожил собственным кошельком. Старинные стены, мокрые от ночного тумана, словно ждали развязки.

И развязка наступила.

Из темноты выросли сразу четверо. Один, пониже ростом, но с глазами, блестящими, как уголья — Клык. Остальные трое — с мешками, дубинками и выражением лиц, намекающим, что их школьные годы прошли без особых успехов в арифметике, зато с твёрдыми пятёрками по кулачному делу.

— Эй, барышни, — процедил Клык, — пора делиться украшениями. А господа пусть тихонько сидят… если жизнь дорога.

«Дама» приподняла подбородок так грациозно, что на миг даже можно было подумать, что она действительно барышня, если бы не размер её перчаток, которые подойдут разве что грузчику с Новой Голландии.

— Ах, батюшки! — пролепетала она голосом, который в лучших традициях оперного театра был на полтона ниже тенора. — Муж мой слаб нервами… не пугайте!

«Слабый нервами» муж вздохнул так, будто вот-вот соберётся рыдать, накрыв глаза ладонью.

Секунда тишины.

И — сигнал.

Бывшие жандармы действовали так, словно часы внутри них сработали одновременно. Один ударил Клыка дверцей фаэтона так ловко, что тот взлетел выше собственных мыслей. Второй вывернул дубинку из рук ближайшего громилы. Третий, сидевший на козлах, сиганул вниз с такой скоростью, что успел связать двух оставшихся прежде, чем они осознали, что происходит.

Через минуту всё было кончено.

Клык лежал лицом в пыли, сопя и извергая ругательства, которых даже портовые грузчики, пожалуй, не знали. Его шайка, в полном составе и со слегка потерянным выражением на лицах, сидела на мостовой, аккуратно привязанная, будто праздничные подарки.

Жандармы, теперь уже без париков и шляпок, стояли над ними величественные, как колонны Исаакия.

— Ну что, Клык, — произнёс старший, поправляя выбившийся локон парика, — досиделся в тенях?

— Да чтоб вас… — начал было тот, но получил такой выразительный взгляд, что решил, что молчание — золото.

Файтоны с оставшимися «дами» и «мужьями» подъехали буквально через несколько минут. План, наконец, сработал. Мужчины переглянулись: дело сделано. А одна из «дам» даже всплеснула веером, заметив, что её парик слегка перекосился от бега.

Но к утру в газетах появилось лаконичное известие:

«Опасная шайка, известная под руководством преступника по прозвищу Клык, задержана благодаря действиям отставных сотрудников жандармерии».

О переодевании, естественно, никто не написал.

Скандал — это лишнее.

Эпилог

В гостиной стоял такой живой гомон, что даже статная пальма в углу покачивала листьями, будто тоже слушала. На столе — чай, пирожные, конфеты, самовар булькает, и все давно забыли, что обещали вести себя чинно.

Золотопромышленник, красный от смеха, хлопнул ладонью по столу так, что чашки подпрыгнули:

— Когда ваши актеришки отказались ловить шайку. Пришлось моих ребятушек в дамочек вынаряживать.

Вы бы видели, как этот ваш Клык взвыл, когда Карпыч дверцей фаэтона его прихлопнул! Я думал, у бедняги душа из сапог вылетит!

Карпыч, бывший жандарм с солидным животом и тонкими кружевными перчатками (оставшимися со спектакля), возмущённо поднял брови:

— Я, между прочим, действовал по инструкции! Там угол идеально подходил, чтоб его в чувство привести!

— В какое чувство? — хмыкнул князь. — В чувство полёта?

Смех прошёл по комнате.

Второй бывший жандарм, что тоже играл «скромную барышню», сказал:

— А я вам так скажу… На меня какая-то настоящая дама косо смотрела весь второй акт. Я думал, раскусит. А она, оказывается, просто пыталась понять, где я покупала такую широкую талию.

Снова взрыв смеха.

— Да ладно талия! — встрял третий. — Вы бы на свои ножищи глянули! Из-под юбки торчат, как полозья саней! Я их сам видел! Сапоги огромного размера, в розовых ленточках!

Все зашлись хохотом.

Кучерин, утирая слёзы, продолжил:

— А как Клык проглотил язык, когда «барышня» на него «Ах!» таким басом выдала, что у меня усы задрожали?

Тут от смеха уже и усы золотопромышленника, и плечи князя, и волосы всех присутствующих тряслись в едином такте.

И только Савинов, прихлёбывая чай, наконец сказал, когда смех чуть стих:

— Господа… Главное — дело сделано. И сделано, между прочим, блестяще.

Он приподнял чашку, как бокал:

— За наш театр операций! В самом буквальном смысле.

И дружный звон чашек, смех и оживлённый пересказ самых нелепых моментов ещё долго наполняли гостиную.

Так и закончилась история про ожерелье, Клыка — с пирожными, париками набекрень и легендами, которые будут пересказывать ещё много лет.

Дело византийской статуэтки. Полный рассказ.

Глава 1

С тех пор как Василий Петрович закончил свою последнюю картину — «Марию Магдалину» — и торжественно вручил её Евдокии Прохоровне, в мастерской воцарилось странное спокойствие.

Во-первых, он перестал запирать дверь.

Во-вторых, Евдокия объявила помещение «священным», и теперь могла в любое удобное время натирать там полы до зеркального блеска.

— В мастерской художника должен жить хаос, Евдокия! — ворчал Савинов. — А в хаосе — вдохновение.

— А в грязи — дизентерия, — с достоинством отвечала она.

Спор был вечный, но тёплый, как старые валенки.

Был тёплый петербургский июнь 1904 года. Те самые дни, когда Невский блестит на солнце так, будто его вылизывают с утра до вечера дворники, а воздух пахнет водой, пылью и лёгкой тревогой газетных заголовков.

Позавтракав по-английски — двумя яйцами, толстым ломтем хлеба со сливочным маслом и полосками бекона — Василий Петрович открыл свежий номер «Петербургской газеты».

Газета прилетела утром вместе с молочницей, которая, как всегда, читала перед дверью заголовки и обсуждала их с ведром.

Он развернул газету и начал читать вслух Евдокии, потому что иначе она бы всё равно спрашивала о чём там пишут:

— «На Литейном проспекте обнаружена собака необычайных размеров…»

— Это про нашего дворнягу Тишку, — уверенно сказала Евдокия. — Он ещё тому доктору штанину порвал.

— «…но после выяснилось, что это просто пьяный чиновник в новой шубе».

— А-а, значит, не Тишка, — спокойно уточнила она.

Савинов пролистнул дальше.

— «В Государственной Думе вновь обсуждают вопрос о повышении цен на табак…» — Это преступление, Евдокия. Преступление против искусства.

— Позвольте, барин, — удивилась она, — табак-то при чём?

— Художник без табака — это как генерал без мундира: ходить может, но вид у него жалкий.

Он отложил газету, запил раздражение кофе и пошёл в мастерскую: вдохнуть краски, вспомнить молодость… и слегка постонать о том, что кисти нынче не те.

Но дверь мастерской оказалась распахнутой.

Среди красок и холстов, как реквизит из театра Мейерхольда, лежал огромный пепельный кот. Настолько пушистый, что неизвестно было — где у него голова и где стратегические запасы жира.

— Евдокия! — позвал Савинов. — Откуда этот меховой безобразник?

Работница прибежала, вытирая руки о фартук.

— Так он… э-э… вчера меня до квартиры проводил. Хороший такой. Я подумала — не бросать же дитятко?

— Дитятко весом в пуд?

Кот презрительно моргнул. Он знал себе цену.

— Ладно, — сдался Василий Петрович. — Но если начнёт гадить...

— Что вы, барин! — всплеснула она. — Я ему необходимые удобства создала, и подстилку, и окошко показывала — по крышам гулять будет, как интеллигент!

Василий Петрович, посчитав, что сопротивление бесполезно, торжественно объявил:

— Назовём его Леонардо да Винчи!

Кот кивнул. Или сверкнул глазом.

Евдокия открыла рот:

— Может… хотя бы Вась…

— Нет. Ни одного Василия больше в этом доме! Это конкуренция, Евдокия. Кон-ку-рен-ция!

Неделя была скучная. Клиентов — как в пост: ни души.

Сегодня — уже полдень — а в конторе совмещенной с квартирой тишина.

Василий Петрович вошёл в кабинет. На столе, прямо между лупой и чернильницей, восседал кот, глядя на хозяина так, будто собирался повысить ему квартплату.

— Леонардо, — сказал Савинов, заложив руки за спину, — вы ведёте себя неподобающим образом.

Евдокия сразу же примёрзла к двери ухом.

— Сегодня ночью вы вместе с соседским котом устроили на крыше концерт уровня Мариинского театра! Но без репетиций и слуха! Вас могли облить кипятком, безумец вы хвостатый!

- Далее, вы подрали соседу коврик! Он орал как колокольный набат. К вашему, Леонардо, счастью он не знает, что это дело ваших лап...

Кот поднял бровь (если это вообще было возможно), выгнул спину, зевнул так, что стало видно его философскую бессмысленность, и равнодушно слез со стола.

В этот момент тихо хлопнула входная дверь.

— Простите… не заперто, — раздался голос князя Оленьева.

Евдокия зашипела на него, приложив палец к губам:

— Барин кота воспитывает!

— Кота?

— Да! Леонардо да Винчи.

— Кого??

— Кота, князь. — И гордо добавила: — Художественной породы.

Князь заглянул в кабинет и увидел сцену: Савинов, как профессор морали, отчитывает кота, а тот слушает с видом человека, который не согласен ни с одним пунктом программы.

Князь тихонько рассмеялся:

— Не знал, что ты так трепетно относишься к животным.

— Трепетно? Он мне кисточки погрыз!

И как назло, в дверь позвонили.

Евдокия принесла записку.

Савинов развернул её, лицо его просияло.

«Дорогой Василий Петрович!

Рад сообщить вам, что ко мне попала вещица, которая вас интересует.

Искренне ваш, антиквар Соломон Давидович Рубенштейн.»

— Дружище… наконец-то! — произнёс Савинов, и голос его стал таинственным.

Глава 2

День клонился к вечеру. Солнце палило так, словно решило наверстать упущенное за всю прошедшую весну, а после ночного дождя воздух стал липким и тяжёлым, будто город накрыли влажным пледом. Мальчишки, утратив надежду распродать свежие номера, выкрикивали последние новости из вчерашних газет, приукрашивая их по собственному усмотрению. Дамы под руку с кавалерами прогуливались по набережной Фонтанки, делая вид, что духота — это всего лишь очередная петербургская выдумка.

Антикварная лавка господина Соломона Давидовича Рубинштейна располагалась на Садовой улице, неподалёку от Апраксина двора — месте, где можно было купить всё: от турецких ковров до сомнительной репутации.

Савинов и князь Оленьев шли неспешно, укрываясь в тени домов. Навстречу им промчался мальчонка с бескозыркой: ленточки развевались, а воздушный змей, вопреки всем законам физики и детскому упорству, упорно не желал взлетать. Он то и дело падал на

тротуар, и мальчик каждый раз останавливался, разводил руками и снова пускался в бег.

— Александр, будьте осторожны! — донёсся голос дамы с ажурным зонтиком.

Чуть поодаль разыгрывалась не менее драматическая сцена: две крошечные собачки сцепились с таким азартом, словно делили наследство.

— Ваш шпиц — форменный хулиган! — громыхала дородная дама, с трудом оттаскивая своего йоркширского терьера.

— Прошу прощения, сударыня, но это именно ваш терьер затеял скандал! — тоненько возражал высокий и худой, как трость, господин.

Савинов и Оленьев рассмеялись и, не желая быть втянутыми в дипломатический конфликт собачьего масштаба, перешли на другую сторону улицы.

До лавки Рубинштейна оставалось всего несколько шагов, когда воздух разрезал истошный женский крик:

— Убили! Убили!

Народ сбежался мгновенно — с той отточенной скоростью, которую Петербург проявлял исключительно в двух случаях: при бесплатном угощении и при чужом несчастье. Друзья перешли на бег. Почти одновременно с ними подоспел городовой, отчаянно свистя в свисток и безуспешно пытаясь определить, куда именно следует бежать.

— Зарезали! — уверенно заявил чей‑то голос.

— Задушили! — тут же возразил другой.

— Топором зарубили! — внесли конструктивное предложение из третьего ряда.

— Взорвали! — добавил самый дальновидный.

Каждая новая версия принималась толпой с живейшим интересом, и было очевидно, что, задержись полиция ещё на пару минут, покойного успели бы как минимум отравить, утопить и выбросить из окна.

— Молчать! — рявкнул городовой, как иерихонская труба. — Расходитесь!

Толпа послушно расступилась — ровно настолько, чтобы всем было по‑прежнему прекрасно видно и слышно. Через несколько минут подъехала пролетка с полицейскими. Зевак оттеснили ещё на шаг, что, по общему мнению, считалось уже серьёзным вмешательством в право на любопытство.

Соломону Давидовичу проломили голову тяжёлым предметом.

Как ни пытались Савинов и князь объяснить, что они — друзья покойного, а один из них к тому же адвокат, полицейские остались непреклонны. Лишь после того, как тело увезли, а следственные действия завершились, им позволили войти внутрь.

На старинном диване сидела молодая барышня — хрупкая, заплаканная, с батистовым платочком, измятым до состояния полного отчаяния.

— Пойдёмте, Сара, ко мне, — мягко сказал Савинов, присев рядом. — Вам нужно отдохнуть. Евдокия о вас позаботится.

Девушка разрыдалась.

Сара оказалась племянницей Соломона Давидовича: после смерти родителей он воспитывал её как родную дочь. Вскоре девушку отвезли в дом Савинова, а друзья вернулись в лавку.

Ночь опустилась на город. Фонтанка опустела, и лишь редкий стук колёс нарушал тишину — так город давал понять, что спать он не собирается, а просто делает вид.

Савинов зажёг фонарь. Тот мигнул, будто раздумывал, стоит ли вмешиваться в такие дела, но всё же покорно осветил лавку.

— Что мы ищем? — спросил князь, оглядывая нагромождение мебели, ваз и статуэток.

— Причину, — коротко ответил Василий Петрович. — И, если повезёт, здравый смысл. Хотя он здесь гость редкий.

Савинов осматривал лавку сантиметр за сантиметром, передвигаясь с осторожностью человека, знающего цену каждому предмету и каждому неловкому движению. Он то наклонялся, то выпрямлялся, то замирал, словно слушал, не решат ли вещи сами рассказать, что произошло. Вещи молчали, но делали это с достоинством.

Князь тем временем уселся на диван, стараясь не дышать слишком громко. Диван был старый, скрипучий и явно не одобрял присутствия посторонних, но воздержался от комментариев.

— Полиция, — наконец произнёс Савинов, освещая пятно крови, — поработала с энтузиазмом. Видишь следы? Тут они искали истину, а тут — равновесие.

Спустя два часа Савинов взял фарфоровую статуэтку девушки с кувшином и подсел к князю.

— Три странности, — произнёс он наконец. — Первое: ограбления не было. Вещи на местах, если не считать тех, что полиция уронила из чистого рвения. Второе: пропал бюст Сократа.

— Дорогой?

— Нет. Тяжёлый. А тяжёлые предметы, как известно, имеют дурную привычку участвовать в убийствах. Именно им, видимо и убили. А полиция забрала, как доказательство...

— И третье?

— Эта статуэтка. Джеминиано Коццо. Венеция, XVII век.

— И?

— На этом месте стояла подделка. Грубая, но честная. А теперь — оригинал. Такое бывает либо по большой любви к искусству, либо по большой глупости.

Савинов взял со стола пинцет и осторожно извлёк из основания фигурки микроскопический снимок.

— Что это? — спросил он.

Оленьев пригляделся и тихо сказал:

— Похоже, Василий Петрович, мы влезли в шпионаж.

Савинов вздохнул:

— Вот уж чего мне не хватало. Я рассчитывал максимум на подлог, а получил международные отношения.

— Кстати, а что ты хотел приобрести у гоподина Рубинштейна? - Поинтересовался князь.

- Не поверишь, дружище, брегет самого Александра Сергеевича Пушкина. Но к сожалению, без Сары я не могу пока его взять. Вот он, - и Савинов поднял со стола часы и показал другу.

- Мнда-а-а, интересные часы, - протянул князь. - Неужто самого Пушкина?

- Угу! - Мечтательно подтвердил Савинов.

- Ну что, Василий Петрович, завтра продолжим. К десяти утра.

Они погасили фонарь, заперли лавку и вышли в ночь, оставив вещи на своих местах — кроме тех, которые уже решили сыграть в большую политику.

Глава 3

Утром князь Оленьев вошёл в антикварную лавку с тем выражением лица, какое бывает у человека, заранее готового ко всему — кроме того, что его действительно ждёт. Лавка встретила его привычным запахом старого дерева, пыли, воска и истории, слегка приправленной нафталином.

За прилавком хозяйничал тщедушный, сутулый еврей без определённого возраста. Он мог с равным успехом оказаться как тридцатилетним юношей, преждевременно уставшим от жизни, так и семидесятилетним старцем, преждевременно уставшим от людей. Чёрные волнистые волосы торчали во все стороны, словно гребёнка была его личным и принципиальным врагом. На носу восседали круглые очки в оправе, придававшие лицу выражение одновременно глуповатое и оскорблённое — как у человека, которого только что обманули, но он ещё не понял, каким именно способом.

«Корни — еврейские, глупость — наша, российская. Такого в два счёта надуть можно», — самодовольно подумал Оленьев, мысленно ставя на незнакомце крест как на серьёзной фигуре.

На макушке у продавца покоилась чёрная кипа, державшаяся, казалось, исключительно силой привычки. Старый помятый костюм вышел из моды задолго до того, как вошёл в уныние, и был хозяину заметно коротковат — рукава открывали миру слишком много запястий, а брюки позволяли рассмотреть обувь без малейшего наклона головы. Сам же мужчина, похожий на предмет интерьера, изъеденный молью, что‑то увлечённо переставлял на полках, бормоча себе под нос.

Князь вежливо откашлялся.

Никакой реакции.

Он откашлялся громче — так, как кашляют люди, считающие себя важными.

— Прошу прощения, милейший! — наконец произнёс он.

Продавец медленно обернулся. Его лицо мгновенно приняло выражение смертельного испуга — такого убедительного, что Оленьев на миг усомнился, не держит ли он в руках пистолет.

— Вы… вы что‑то хотели? — дрожащим голосом спросил еврей.

— Я… — начал князь.

Договорить ему не дали.

Продавец вдруг расплылся в широчайшей улыбке и звонко рассмеялся:

— Не признал!

Князь хлопнул себя по колену и всплеснул руками.

— Василий Петрович! Голубчик! Вы ли это? Ну и вид у вас!

— Благодарю, — сухо ответил Савинов, мгновенно осознав, насколько поспешны бывают выводы.

Савинов, а это был именно он, торопливо перевернул табличку на двери на «Закрыто», усадил князя на диван, который жалобно скрипнул, и принялся излагать новости, полученные от Сары.

Жилые комнаты Рубинштейнов располагались на втором этаже. Сара хлопотала по хозяйству и услышала, как дядя возмущённо спросил кого‑то на немецком:

— Что вы делаете?

После этого раздался глухой удар — такой звук издаёт тяжёлый предмет, падающий с недобрыми намерениями. Девушка спустилась вниз. Колокольчик на двери сообщил, что посетитель покинул лавку, а на полу лежал Соломон Давидович — без сознания и без будущего.

— Больше она ничего не видела, — заключил Савинов.

— Выходит, гость был немец, — подвёл итог князь. — Примечательно.

Он рассказал о встрече с начальником особого отдела департамента жандармерии господином Герасимовым, о микроскопическом снимке и о филёрах, уже расставленных вокруг лавки.

— Наблюдать и подать знак, — закончил Оленьев.

— Если нас будет двое в лавке, — заметил Савинов с видом человека, говорящего очевидные вещи, — мы никого не поймаем.

Он немного подумал.

— Сара поживёт под попечительством Евдокии Прохоровны. Вы же, князь, если желаете внести вклад в контрразведку Отечества, поселитесь на втором этаже. Условия там приличные, даже без излишеств.

— А вы?

— Я буду племянником Соломона Давидовича. Родство — вещь гибкая.

Савинов кивнул на фарфоровую статуэтку.

— И прошу вас, встаньте возле неё.

Оленьев повиновался, хотя статуэтка смотрела на него с явным неодобрением.

Савинов тем временем устанавливал громадное зеркало Cheval, так хитро, чтобы посетитель не сразу замечал его присутствие, но чтобы каждый лишний поворот возле статуэтки отражался с беспощадной точностью. Закончив, он удовлетворённо крякнул.

— Готово. Теперь остаётся ждать.

Он перевернул табличку на «Открыто» и взглянул в окно.

Филёры были на местах.

Один чистил обувь прохожих с таким усердием, словно от этого зависела судьба всей обувной промышленности империи. Второй на скамейке читал газету — так сосредоточенно, что в ней, без сомнения, имелось смотровое отверстие. Третий равнодушно кормил голубей, разбрасывая крошки с видом человека, которому одинаково безразличны птицы, люди и судьбы мира.

Василий Петрович ухмыльнулся.

— Любопытно… — тихо произнёс он. — Видимо, шпиона считают болваном. Не заметить такую живопись может только болван.

Глава 4

Два следующих дня прошли без всяких внешних потрясений, что в подобных делах обычно означало: жизнь решила взять разгон. Лавка исправно открывалась утром и закрывалась вечером, филёры меняли позы, газеты и голубей, а Савинов с утра до вечера изображал примерного племянника покойного антиквара, человека учтивого, предупредительного и бесконечно терпеливого.

Первым посетителем оказался пожилой господин в поношенном пальто и с узлом под мышкой. Он вошёл робко, словно извиняясь за своё существование, и долго оглядывался, будто искал, где тут принимают исповеди.

— Скажите, — наконец прошептал он, — вы старьё берёте?

— Мы берём всё, — с мягкой улыбкой ответил Савинов, — если это пережило своё время и не стыдится этого.

Господин воодушевился, развязал узел и выложил на прилавок одинокий сапог.

— Правый, — пояснил он. — Левый у меня ещё с прошлого года куда-то запропастился.

Савинов внимательно осмотрел сапог, словно перед ним лежал редкий экземпляр римской эпохи.

— К сожалению, — вздохнул он, — одиночество у нас ценится только в людях и философских идеях. В обуви — нет.

Посетитель расстроился, но, уходя, всё же поблагодарил и сказал, что «заглянет, как сапог найдётся».

Следом явилась чета купцов. Он — румяный, важный, с цепочкой на животе. Она — строгая, в шляпке, смотревшая на мир так, будто мир постоянно пытался её обсчитать.

— Нам бы стулья, — заявил купец. — Солидные. Чтобы сидеть и чувствовать уважение.

Савинов тут же подвёл их к паре стульев XVII века.

— Красный и жёлтый, — заметила купчиха подозрительно. — А почему не два одинаковых?

— Сударыня, — поклонился Савинов, — одинаковые стулья сидят одинаково. А разные — подчёркивают характер семьи.

Купчиха задумалась. Купец сел сначала на красный, потом на жёлтый.

— На жёлтом думается лучше, — признался он.

— А на красном — решения принимаются, — невозмутимо добавил Савинов.

Через минуту стулья были куплены. Почему именно эти и именно врозь — не смог бы объяснить уже никто.

Заглядывали и другие: дама, искавшая «что‑нибудь старинное, но чтобы новое»; студент, торговавшийся за цену, не покрывающую даже пыль на предмете; отставной чиновник, который хотел продать собственную молодость, но соглашался и на часы.

Савинов расшаркивался, кланялся, вздыхал в нужных местах, уверял, что каждая вещь — почти член семьи, и при этом умудрялся продавать всё, что покупатель ещё минуту назад не собирался покупать.

Князь наблюдал за этим с верхней площадки лестницы и с уважением думал, что дипломатия, шпионаж и торговля антиквариатом, в сущности, требуют одного и того же: умения говорить так, чтобы собеседник сам поверил в свою выгоду.

А статуэтка девушки с кувшином тем временем стояла на своём месте и терпеливо ждала — как ждут вещи, которые знают: главное начинается не тогда, когда в лавке людно, а когда в ней становится слишком тихо.

Глава 5

Погода, как давно замечено, влияет не только на давление и аппетит, но и на умы. Иногда — весьма решительно.

Утро третьего дня выдалось особенно беспощадным. Солнце взошло так, словно решило отыграться за все пасмурные недели сразу и без лишних переговоров предъявило городу ультиматум: либо терпите, либо плавьтесь.

Горожане выбрали терпеть — преимущественно по домам. Улицы опустели, будто их смыло волной зноя. Лишь редкие прохожие лениво пересекали мостовую, стараясь не поднимать ног выше необходимого, чтобы не тревожить раскалённый воздух. Даже пыль, казалось, потеряла всякий интерес к жизни.

В тени ветвистой липы филёр вёл неравный бой со сном. Никто не желал чистить обувь и его голова медленно клонилась к груди, затем он вздрагивал, выпрямлялся, тряс вихрами и принимал выражение лица, исполненное служебной значимости — ровно на несколько секунд, пока сон вновь не брал своё.

Филёр с газетой давно перестал читать: бумага служила ему веером и ширмой одновременно. Он обмахивался, прикрывал зевающий рот и смотрел в никуда — туда, где по инструкции должно было происходить «наблюдение».

Хуже всех пришлось тому, кому по инструкции надлежало кормить голубей. Голубей, разумеется, не было — они оказались умнее людей и попрятались. Филёр же стоял под самым солнцем, героически прохаживаясь туда и обратно, злясь на жару, службу и птиц, которых никто не предупреждал о служебных обязанностях.

Покупателей в лавке не наблюдалось. Даже антиквариат, казалось, скучал.

И именно в тот момент, когда жара окончательно победила и все филёры размякли, словно масло на солнце, в лавке звонко и даже как-то вызывающе звякнул колокольчик.

На пороге появилась посетительница — миловидная женщина лет тридцати пяти. Она вошла осторожно, будто боялась потревожить тишину, и неспешно обошла лавку, задерживаясь взглядом то на одном, то на другом предмете. Наконец её внимание привлекла статуэтка из венецианского фарфора.

Савинов, человек опытный и наблюдательный, почти сразу понял: провинциалка. И по одежде, и по манере держаться, и по тому, как она смотрела на вещи — с уважением, но без уверенности — было ясно: статуэтка Джеминиано Коццо ей явно не по карману.

— Сударыня, что-нибудь желаете? — вежливо осведомился Василий Петрович.

— Ах… да, — ответила она и вдруг, словно передумав, ткнула рукой в сторону картины.

Савинов опешил. Картина была, мягко говоря, сомнительного достоинства. Более того — это была та самая картина, происхождение которой не мог объяснить даже Соломон Давидович. Натюрморт с чудовищными сливами и чем-то, подозрительно напоминающим виноград, вызывал у зрителя лёгкую тоску и физическое недоумение.

— Вы… эту картину? — осторожно уточнил Савинов. Слово «купить» он благоразумно не произнёс.

Женщина слегка смутилась, но, собравшись с духом, сказала с таким видом, будто речь шла о великом Караваджо:

— Хочу приобрести что-нибудь достойное… в столовую.

Савинов громко чихнул. Это был условный знак для князя Оленьева.

— Простите, сударыня, — пробормотал он, вытирая нос. — Пыль, жара… организм протестует.

— Так как же, будете брать картину?

— Я ещё подумаю, — ответила женщина и направилась к выходу.

Князь Оленьев тут же распахнул окно и принялся измерять рамы, изображая столяра. Это был сигнал филёрам - статуэткой интересуются. Увы, сигнал оказался запоздалым: один филёр похрапывал, другой спал на скамейке, третий дремал стоя, прислонившись к стене.

Мимо лавки пробегал мальчишка с газетами.

— Эй, малец! — громко окликнул его князь. — Что нового?

— Да ничего, барин, — отозвался тот. — Только свинья под колёса городничего попала.

В этот самый момент женщина вышла из лавки, а филёр, изображавший кормление голубей, встрепенулся и поспешил за ней.

На следующий день в лавку вбежал мальчишка.

— Тебе чего? — спросил Савинов.

Мальчик уронил монету — случайно, слишком ловко. Та покатилась и скрылась под столом.

— Ой, дяденька-барин, помогите достать, — заныл он.

Савинов наклонился, делая вид, что ищет монету, но в отражении зеркала внимательно следил за происходящим. Мальчишка тем временем ловко извлёк из-за пазухи точную копию статуэтки и совершил подмену.

Савинов чихнул дважды.

— Антикварная пыль — страшное дело, — проворчал он, подавая монету. — На, забирай.

— Спасибо, барин! - Сказал паренёк и припустил из лавки.

Князь задёрнул портьеры, что означало - статуэтку выносят. Филёры бросились в погоню.

Через квартал мальчишка передал статуэтку господину в экипаже, получил плату и удрал. Экипаж тронулся и исчез — не торопясь, уверенно, туда, где вопросы задают редко и отвечают не всегда.

Эпилог

Сара вскоре продала лавку и уехала во Францию — к тётушке.

Князь Оленьев и Василий Петрович получили серебряные портсигары с именной надписью — за особые заслуги.

Мальчик о шпионаже не знал ничего. Ему просто велели и заплатили.

Времена начинались тревожные.

Шла русско-японская война.

Впереди маячили революции.

А приключения друзей — увы или к счастью — были ещё далеко не закончены.

2025 год

Тени старинных коллекций. Новые дела 1918 год. Дело Стёпки Разина. Глава 1

Глава 1

Петроград, 1918 год.

Гражданская война прокатывалась по всей стране тяжёлой и неумолимой поступью, жёсткой и бескомпромиссной, словно сама преисподняя вырвалась на поверхность и решительно взялась наводить свой собственный порядок, полный жестокости и насилия. В этот период город, некогда величественный и полон жизни, превратился в арену беспредела, где царили все, у кого было оружие, мандат от новой власти или просто безмерная наглость — никто не щадил ни стариков, ни женщин, ни детей.

Тогда по улицам бродили банды самых разных мастей и яростных убеждений, оставляя за собой след из разрушений и страха. Молодую советскую республику накрыл поток преступности, проституции, беспризорных детей, безмерной нищеты и неутолимого голода. Люди разделились на десятки противоборствующих идейных партий, где каждая была убеждена в своей исключительной правоте и считала, что только она имеет право на диктатуру. Несмотря на всё это, пролетарии упорно пытались установить свою власть — делали это грубо, зачастую поспешно и, к сожалению, кроваво. Те, кому такие перемены были не по душе, всячески мешали установлению союза солдат, рабочих и крестьян — кто словами и уговорами, кто саботажем, а кто и пулями.

По городу шагали матросы с красными мандатами, навязывая так называемый «порядок», который на деле оказывался вакханалией и насилием. Их девизом стала фраза «экспроприация экспроприаторов» — проще говоря, грабь награбленное. Это было не столько лозунгом, сколько отражением их философии и оправданием всех действий.

Город стоял в грязи, окутанный нищетой и отчаянием. Простого жителя могли обокрасть, избить или даже убить по пустякам — достаточно было иметь при себе револьвер или чрезвычайно важный документ с печатью. Это был мрак и хаос, где закон и справедливость ушли на второй план.

В своей квартире, уютной и в контрасте с окружающим беспорядком, Савинов Василий Петрович с грустью взглянул в окно. Он наблюдал, как по улице с грохотом проносился грузовик, наполненный красноармейцами. Солдаты были весёлые, махали руками и выкрикивали вслед проходящим женщинам фразы, явно не из области приличия и воспитания. Их громкий смех звучал вызывающе и беззаботно. А девушки, стыдливо прикрывая лица платочками, жались к стенам, словно те могли защитить их от этой бестактности и угрозы.

Вскоре пронёсся автомобиль. В нём, развалившись с видом того, кто привык к власти, сидел красноармейский комиссар в чёрной кожаной куртке. Рядом с ним — мужчина в шляпе, из последних сил пытавшийся поверить в происходящее, словно всё это было ужасным сном. Матрос-водитель вёл машину неуверенно, стараясь не попасть в очередную яму, но автомобиль подпрыгивал на каждом ухабе, заставляя пассажиров крепко держаться за головные уборы, чтобы не потерять их.

Латочник с небольшим лотком, в котором были аккуратно уложены нитки и пуговицы, опасливо оглянулся по сторонам и бросился перебегать улицу, словно только что совершил преступление. Возможно, он действительно что-то украл или просто боялся оказаться в центре очередного налёта.

— М-да... — тихо произнёс Василий Петрович, словно разговаривая сам с собой. — Нет уже той России... И, боюсь, уже не будет.

Обернувшись, он посмотрел на своего гостя — князя Оленьева, который сидел в удобном кресле и внимательно листал свежий номер «Красной газеты», новейшего органа пролетарской печати.

— «Мы на горе всем буржуям / Мировой пожар раздуем…» — с выразительностью прочитал князь, — Как тебе это, Василий Петрович?

— Прочитал ты гениально, — с едкой насмешкой ответил Савинов. — Почти убедил.

Он задумался, а затем более серьёзно добавил:

— Скажи лучше, друг мой, когда вы собираетесь покинуть страну? Медлить нельзя.

— Евдокия, подай нам горячего чаю, — позвал Василий.

Домработница быстро и бесшумно накрыла на стол: горячий чай, ароматное варенье и свежие ватрушки — всё было аккуратно расставлено, словно за окном не стоял 1918 год, а царило спокойствие и мир.

— Мы с Аглаей решили остаться здесь, — ответил Оленьев, садясь за стол рядом с хозяином. Его голос звучал решительно.

Василий Петрович невольно поднял брови.

— Ты же прекрасно понимаешь, Игорь Владимирович, что с твоим происхождением тебя могут расстрелять в любой момент.

— Пока Бог миловал, — ответил Оленьев с усталой улыбкой.

— Это только пока, — строго пояснил Савинов. — Ты не видишь, что творится вокруг?

— Дорогой мой Василий, — ответил князь, чуть улыбаясь, — за границей хватает нищих, и со старым происхождением, и без. К тому же куда мы поедем? К кому мы обратимся?

В этот самый момент внезапно раздался звонок в дверь — звонкий и внушающий тревогу.

Друзья обменялись взглядами.

Этот новый мир изменил людей: теперь каждый стук в дверь казался каким-то роковым предвестием. Звонок — тем более. От новой власти почти никто не ожидал добрых вестей. Расстрел на месте, или через некоторое время, стал почти обычным событием, вызывавшим одновременно страх и парализующую тревогу.

Евдокия тревожно взглянула на хозяина.

Василий Петрович молча взял револьвер, который всегда хранил при себе, и осторожно направился к двери. Оленьев достал своё оружие и занял позицию в нескольких шагах от него, аккуратно убрав домработницу в сторону, чтобы та не оказалась на линии огня. Новый мир не знал церемоний и правил, он был суров и беспощаден.

Савинов повернул ключ и медленно приоткрыл дверь.

На пороге стоял старый знакомый князя и теперь комиссар Петроградского ЧК — товарищ Пётр Семёнович Зимин, ранее Зиминов.

— Здравствуй, Василий! — бодро поприветствовал он. — Аглая сообщила, что Оленьев у тебя.

Савинов молча отступил в сторону.

Комиссар уверенно вошёл в квартиру, приветствуя князя дружеским жестом.

Евдокия, заметив знакомое лицо, слегка успокоилась и поставила на стол ещё одну чашку чая.

— В общем, друзья мои, — начал Зимин, усаживаясь, — документы я вам оформил. Если хотите уехать за границу — помогу и с этим. Но у меня есть к вам предложение.

Он немного замолчал, чтобы привлечь внимание.

Пётр Семёнович взял в руки ватрушку и с заметным удовольствием начал лакомиться произведением домашних кулинарных талантов Евдокии. В комнате воцарилась тяжелая тишина, наполненная ожиданием.

Утолив аппетит, комиссар продолжил:

— Бандитизм в городе достиг апогея. Нам нужна помощь таких людей, как вы.

— Нам? — резко прервал его Савинов. — Это кому именно «нам»?

— Если угодно — нашей власти. Молодому государству, которое пытается удержаться на плаву в этой буре. Да, Василий, я служу Советам и не испытываю стыда за это. Вы оба люди образованные и опытные. Нам нужны такие кадры.

— Ты, товарищ Зимин, с ума сошёл? — усмехнулся Савинов. — Как ты собираешься представить князя своим товарищам? Конюхом? Рабочим? Крестьянином? Он же по крови и воспитанию «Ваше Благородие» до самого конца. Ваша власть такого не прощает.

Василий Петрович нервно затушил сигарету, заложил руки за спину, и с выражением учителя, который смотрит на своих учеников, не выполнивших домашнее задание, внимательно уставился на комиссара.

Глава 2 и 3

Глава 2

Зимин с достоинством выдержал этот взгляд и спокойно ответил:

— Василий, если позволишь, я хочу всё подробно объяснить.

Все присутствующие загадочно замолкли, ожидая разъяснений. Комиссар медленно достал из внутреннего кармана куртки сложенный листок бумаги и протянул его Савинову.

— Вот описание предмета, — произнёс он. — Ты, Василий, отличный антиквар. Этот предмет был замечен у одного из главаря банды.

Комиссар начал свой рассказ.

В городе орудует банда, возглавляемая неким Стёпкой Разиным. По оперативным сведениям, он — бывший каторжник и анархист, но настоящая его личность неизвестна. Банда в основном занимается грабежами банков. Есть также подражатели, и никто не знает, сколько их на самом деле.

Во время налётов свидетели обратили внимание на необычную деталь: на поясе главаря был заметен необычный предмет, тот самый, что изображён в описании. Что именно это за вещь — никто не может сказать однозначно.

Свидетели же описывали внешность Разина очень противоречиво.

Одни утверждали, что он уже немолод и выглядит сурово.

Другие настаивали, что это молодой парень, едва повзрослевший.

Были такие, кто утверждал, что у него чёрные волосы.

А некоторые настаивали, что он светловолосый красавец.

— Вот такая загадка, — подвел итог комиссар. — А вы, господа, а точнее, товарищи, не раз раскрывали запутанные дела. К тому же Оленьев — адвокат. Поэтому я предлагаю князю занять должность начальника следственного отдела, а тебе, Василий, стать сотрудником уголовного розыска.

От неожиданности Савинов буквально рухнул в кресло, тяжело вздохнув.

Оленьев застыл, держа в руке чашку с чаем.

Домработница замерла в ожидании.

Воздух в комнате стал словно густым, тяжелым и вязким — как будто его можно было разрезать ножом.

В противоположность остальным, комиссар, казалось, был доволен произведённым впечатлением — он взял ещё одну ватрушку и с аппетитом укусил лакомство.

Закончив трапезу, Зимин лениво протёр рот салфеткой, словно растягивая удовольствие, чтобы дать всем время осознать новую реальность.

Доставая, из-за пазухи куртки, папку с бумагами и целой кипой документов, он аккуратно разложил их на столе:

— Вот, — сказал он, — ваши новые документы. Учтите и запоминайте новые имена. А вот, — показал он на папку, — ваши новые биографии. Их нужно выучить на зубок. Так что, товарищи...

Оленьев наконец пришёл в себя, поставил чашку на блюдце и тихо спросил:

— У нас есть время подумать?

— Есть, — ответил Зимин. — До завтра. А завтра ровно в восемь утра я жду вас обоих.

Он внимательно посмотрел на князя:

— Игорь Владимирович, учитывая ваши адвокатские заслуги и то, сколько вы для меня сделали, скажу прямо: это всё, что я могу вам предложить на данный момент. Документы настоящие, легенды проверены. Если откажетесь — единственное, что я могу сделать, — помочь уехать за границу. Больше ничего.

— Пётр... — медленно произнёс Оленьев, словно взвешивая каждое слово. — Если мы согласимся и всё это всплывёт. Нас с Василием в городе знает почти каждый. Что будет тогда?

— Василий — мастер перевоплощения, — спокойно сказал комиссар. — А вам, Игорь Владимирович, придётся у него поучиться. Если обман раскроется — нас поставят к стенке.

— А если думать оптимистически? — спросил серьёзно Савинов.

— Тогда расправа не будет быстрой. Сначала переломают рёбра, выбьют зубы, а уж потом — к стенке.

— Если так, — вздохнул Савинов, — тогда мы подумаем.

Комиссар прозрачно намекнул на суровые реалии времени. Участники этого негласного «заговора» понимали, что выбора у них практически нет — на самом деле его не было вовсе.

Как ни странно, какое-то время Савинов и семья князя удачно избегали неприятностей. Но в такой ситуации удача редко длится долго. Рано или поздно за ними придут — через день, неделю или даже час.

И вот наступил тот момент, когда нужно было принять судьбоносное решение.

Зимин подошёл к двери, и, уже собираясь уйти, бросил напоследок:

— Князь, забудьте свои манеры. Вы теперь пролетарий. Сделайте лицо более простым, смените одежду на подходящую. До завтра, товарищи.

Зими уходил, оставляя после себя в квартире холод, страх и ощущение безнадёжности — словно на мгновение распахнулись двери в подвал, где царили мрак и неизвестность.

*****

Глава 3

— Самое ужасное, — медленно и с тяжёлой усталостью произнёс Оленьев, — что Зимин абсолютно уверен - мы придём...

Василий, казалось, совсем не слышал слова друга. Он словно ушёл вглубь своих мыслей, снова и снова перебирая в памяти, просматривая и перечитывая описание таинственного предмета, оставленного комиссаром для изучения. Затем, будто поддавшись порыву вдохновения или необходимости разобраться в загадке, он взял блокнот и карандаш. Лист за листом заполнялись точными, детальными зарисовками: каждый штрих, каждая линия, каждое изображение становились всё более ясными. Он стремился уловить хоть малейшее проявление смысла в непростом предмете, словно надеясь, что сам рисунок подскажет ему ответ.

— Василий, — с явным удивлением и некоторой тревогой спросил князь, — ты и впрямь собираешься, несмотря ни на что, начать сотрудничать с ними?

Савинов не ответил. Он оставался погружённым в свои мысли, сосредоточенно разглядывая сделанные наброски с умом художника, который пытается осмыслить скрытый подтекст в своих творениях. У него, казалось, закрадывалось ощущение чего-то знакомого, едва уловимого…

— Что-то ускользает от меня… — бормотал он себе под нос с раздражённым недовольством. — Это чувство знакомо… где-то я уже видел это раньше… но не могу ухватить суть…

Оленьев подошёл ближе, с интересом заглянув через плечо друга, будто хотел помочь разрешить загадку. Его взгляд сразу задержался на одном из рисунков.

— Нэцкэ, — совершенно спокойно и уверенно произнёс он.

Для Савинова неожиданное японское слово прозвучало словно выстрел в ночи. Он резко выпрямился, ощущая, как всё вдруг становится на свои места.

— Ну конечно же! — воскликнул он, словно пробудившись от долгого сна. — Дзюродзин — бог долголетия в японской мифологии!

Он посмотрел на князя с неподдельным изумлением, пытаясь понять, как тот мог знать об этом.

— Не мог и подумать, князь, что вы знакомы с японской культурой…

— На самом деле, я с ней не знаком, — пожал плечами Оленьев. — Просто доводилось видеть нэцкэ. После войны с японцами — у одного моего клиента, высокопоставленного генерала, имелась фигурка. Правда, там был другой бог, да и сама фигурка выглядела несколько иначе…

Он задумался на миг, затем снова обратился к Савинову с прямым вопросом:

— Василий, я повторяю: ты действительно решил пойти работать в уголовный розыск?

Савинов оторвался от своих мыслей, повернулся лицом к другу и внимательно посмотрел ему прямо в глаза.

— А ты считаешь, у нас есть какой-либо выбор?

— Зимин очень ярко и подробно объяснил, что нам грозит в случае отказа…

— Дружище, — перебил его Василий, — позволь мне сказать кое-что важное.

Он поднялся с места, аккуратно собрал свои рисунки в аккуратную стопку, взял сигарету, прикурил и начал говорить спокойным и решительным тоном, почти как наставник, обращаясь к ученикам:

— Заявляю вам с полной ответственностью как человек искусства: Зимин будто рисовал картину, используя исключительно чёрную краску, не добавив ни единого светлого оттенка. Это мрачная и жестокая реальность. Но я сейчас нарисую тебе другую картину — картину маслом, где есть и свет, и тени, и надежда.

Затем он задумчиво продолжил:

— Кстати, а кто ты теперь по новой фамилии?

Оленьев внимательно взял документы, сделал паузу, и, найдя нужную страницу, прочитал:

— Андрей Арсеньевич Яровой…

— Хм. Позывной — Ярый. Звучит убедительно. Так вот, товарищ Яровой, прошу садиться. И вы, товарищ Евдокия, тоже.

Евдокия, покорно и с некоторой усталостью, присела на край дивана и вытерла покрасневшие глаза, наполненные слезами. Князь удобно расположился в массивном кресле, демонстративно положив ногу на ногу. Савинов затушил сигарету и принял свою любимую позу — руки за спиной. Прогуливаясь по гостиной, словно перед университетской аудиторией, он начал говорить… точнее — рисовать их будущее.

— Итак, товарищи, давайте посмотрим правде в глаза. Кто же мы сегодня, при новой власти? Мы — мироеды. Никому не хочется бежать за границу, правда? Значит, остаётся всего два варианта. Первый — спрятаться, затеряться среди миллионов простых жителей в обширной России-матушке. Но и это не гарантирует нашей безопасности.

Если нас с новыми документами или трудовыми книжками вдруг задержат белые, они не пожалеют — пустят в расход без лишних церемоний, ведь для них мы — пролетарии и потенциальные враги.

Если же останемся со старыми паспортами, красные расстреляют без второго шанса.

Как ни крути — мы враги для обеих сторон.

Ты и я, князь, в окопах кормили вшей досыта. Благодаря военным ранениям мы сейчас здесь, а не на фронте с ружьями в руках. Но и это не спасение. Мы упустили момент с белыми, к красным не приписались.

Зимин абсолютно прав. Нам необходимо принимать решения. У нас нет выбора. Если мы хотим остаться в живых и быть полезными для новой власти — придётся научиться жить в этом новом, радикально изменившемся мире. Власти приходят и уходят, а Отечество остаётся…

В этот самый момент князь неожиданно открыл еще один документ и вдруг громко расхохотался.

— Товарищ Василий, — перебил он Савинова, — ты был недалёк от истины, когда говорил про конюха.

Савинов схватил книжку, в которой было подробно описано его внешние данные, и с удивлением прочитал в графе:

Конюхов Фёдор Григорьевич.

Он пристально смотрел на надпись, будто надеясь, что буквы тут же исчезнут, но они оставались на месте.

— Чёртов Зимин!.. — наконец сорвалось с его губ в рычащем возмущении. — Всё понятно — почему он не съел все ватрушки! Обычно он мог уплетать сразу за троих… Вот такая благодарность, князь, ты его тогда от виселицы спас — не поверил, что он среди бомбистов был. А я его от жандармов прятал… А он мне — Конюхов!

Савинов раздражённо махнул рукой.

— Вот почему он так быстро улизнул… Боялся, что я у него за спиной загляну в трудовую книжку, — Василий сделал ехидный акцент, произнося слово «трудовую книжку».

Новые власти отменили паспорта и ввели трудовые книжки — символ и знак узаконенных трудовых правоотношений, насущный атрибут рабочего человека.

Оленьев снисходительно наблюдал за вспышкой гнева друга, и когда Василий, наконец, перевёл дух, заметил с лёгкой улыбкой:

— Что ж, оперативный позывной «Конюх» звучит даже суровее, чем «Ярый», — усмехнулся он. — Я возьму на себя роль следователя: бумаги, допросы, отчёты. А ты…

Он посмотрел на Савинова с лёгкой лукавой серьёзностью.

— Полагаю, ты — гроза преступного мира. Конюх. Вдумайся, товарищ Фёдор!

Тогда, в тот решающий момент, друзья ещё не знали, что эти слова окажутся невероятно пророческими, что им предначертано исполнить именно такие роли в суровых реалиях новой эпохи.

Глава 4 и 5

Глава 4

Ранним холодным утром друзья снова встретились в квартире Савинова — хотя теперь, пожалуй, правильнее было бы называть Василия не иначе, как товарищем Конюховым.

За ночь им не удалось ни на мгновение уснуть: они тщательно заучивали не только новые имена и фамилии, но и новые биографии, правила поведения и детали собственной легенды. Нужно было полностью перевоплотиться.

Евдокия Прохоровна теперь стала Конюховой Анной Григорьевной — старшей сестрой будущего сотрудника уголовного розыска, о чём она очень гордилась. Эта перемена навсегда изменила статус женщины в доме.

Последние несколько часов Анна Григорьевна с гордо поднятой головой ходила по дому, напоминая всем и каждому об изменениях, словно каждая её поступь и слово были подтверждением её нового положения. Домработница — это было прошлое, а настоящим теперь считалась сестра самого чекиста, что позволяло гордо и безоговорочно напоминать брату о своем новом статусе минимум раз в полчаса.

Однако самым большим ее разочарованием оказалось отсутствие в доме хотя бы одной кожаной куртки — атрибута настоящего работника революции.

— Не поверишь, товарищ Яровой, — растерянно жаловался Фёдор, — я чувствую себя так, словно белены объелся. Обстановка в доме та же, лица знакомы, но я словно пациент клиники для душевнобольных.

Яровой усмехнулся в ответ.

— В таком же душевном расстройстве, товарищ Конюхов. Но что же делать? Придётся просто привыкать.

— Ладно, — решительно сказал Фёдор, — сейчас я тебя слегка загримирую.

Он достал коробку с набором грима — палитрой мастерства и маскировки.

— Сделаем из тебя настоящего товарища, закалённого революционной борьбой. Зиночка, наша волшебница, уехала за границу, так что не обессудь. Я всё больше работаю по холстам, а вот на человеке — впервые. Ну, кроме себя.

Фёдор колдовал над другом долго и тщательно, используя всё свое мастерство. Он нанес загар на лицо, шею и кисти рук, аккуратно дорисовал глубокие морщины, укоротил бороду, подстриг её клином и слегка взлохматил волосы. Затем достал из гардеробной вещи, которые более подходили для пролетарского стиля.

— Вот, переоденься, — сказал Конюхов, протягивая штаны и пиджак. — Реквизит сгодился. Всё равно в ЧК пока нет единой формы.

Когда Яровой переоделся, Фёдор окинул его взглядом, вынул из ящика простые очки и водрузил их другу на нос.

— Товарищ Яровой, представь, что ты не адвокат, а прокурор. Как бы ты посмотрел на обвиняемого?

Взгляд Андрея Арсеньевича изменился мгновенно. Он принял совершенно новую, решительную и суровую манеру выражения лица.

— Вот! — шепнул Фёдор. — Именно так! Теперь ты — точная копия товарища Дзержинского. Никто не узнает в тебе князя Оленьева.

— Только руки не мой, — дал указания Конюхов.

— В каком смысле — не мой? — удивился Андрей.

— В прямом, грим смоется, — ответил Фёдор. — Людей часто выдают именно руки. Лицо изменить можно, волосы подстричь, но руки — это отдельная история. К тому же… — он оживился, задумчиво продолжая. — Ты хоть ежедневно дрова руби, чтобы появились мозоли. Мы теперь не романтичные интеллигенты, а суровые и закалённые мужики.

Время поджимало. Фёдор быстро изменил и собственную внешность — теперь зеркало отражало облик настоящего чекиста: сурового, собранного, без всякой тени прежней мягкости.

Утро было холодным и чрезвычайно хмурым. Казалось, сама погода сочувствовала их нелёгкому решению. Редкие прохожие плотно закутывались в воротники. Солдаты, стоявшие группами, курили, равнодушно взирая на мимо проходящих людей. Всё вокруг казалось серым, будто весь мир окончательно утратил краски и надежду.

Друзья свернули за угол на Литейный проспект. До Гороховой улицы, дома номер 2 — где находилась Петроградская чрезвычайная комиссия, или попросту ПЧК — оставалось совсем немного.

Вдруг Яровой остановил друга.

— Скажи, Василий… ой, точнее, Фёдор, ты уверен, что мы делаем именно правильный выбор?

— Нет, — честно и без утайки ответил Конюхов.

Он подхватил руку друга под локоть, и оба продолжили свой путь.

— Ты человек честный и добрый, — начал Фёдор. — Ты будто изучал историю как нечто далёкое, невообразимое, почти сказочное. Потому и пропустил одну важную истину. Каждый переворот в любой стране — это неизбежное свержение прежней власти и установление новой. Законы меняются — к лучшему или к худшему, но это происходит неизбежно.

Он сделал паузу, подбирая слова.

— А то, что сейчас происходит на наших глазах, — выходит за рамки логики и простых оценок. Прежнего мира больше не будет. И мы это оба понимаем. А это нужно понять и принять.

Погрузившись в разговор, они не заметили, как оказались прямо у дверей Петроградской ЧК.

Внутри у входа стоял молодой солдат с винтовкой — выглядел лет восемнадцати. Светлая кожа, веснушки, вздёрнутый нос и слегка глуповатый вид. Рыжие вьющиеся волосы торчали из-под фуражки.

Юноша изо всех сил пытался казаться строгим и устрашающим для врагов революции. Он хмурил брови — однако из-за их цвета почти не было видно выражения.

— Ваши документы! — прозвучал его мальчишеский голосок.

Он очевидно надеялся, что говорит басом или хотя бы баритоном.

Конюхов чуть не рассмеялся, но вовремя сдержался. Откашлявшись, он протянул документы, вслед за ним сделал то же Яровой.

Часовой с особой тщательностью сравнивал описания в трудовых книжках с внешностью явившихся в ЧК. Вдруг он замер, широко раскрыл глаза, взглянул на Ярового, а затем медленно повернул голову к портрету товарища Дзержинского — недавно повешенному как основателю ВЧК.

Конюхов заметил этот взгляд и остался доволен своей маскировкой. Сходство с «отцом ЧК» было весьма заметным и могло сыграть им на руку.

Осознав это, часовой выпрямился, выпятив грудь колесом и будто повзрослев на глазах.

Конечно, над таким можно смеяться сколько угодно, но… а вдруг? Большевики прекрасно знали: революционеры часто меняли имена и фамилии, и облик порой сбивал охрану с толку. Князь, а ныне Яровой Андрей Арсеньевич, был всего на два года старше Феликса Эдмундовича, внешне это было совершенно не определить, да и ростом он несколько выше. Если не ставить людей рядом, сходство было весьма убедительным. Особенно если ты молод, в голове каша из идеологии и культа, а самого Дзержинского ты видел лишь на портрете…

— Так мы пройдём к товарищу Зимину? — вежливо спросил Конюхов.

— Д-д-а… п-прохо… ходите, т-товарищи! — заикаясь, ответил часовой, и они прошли внутрь.

*****

Глава 5

На втором этаже, куда указывал часовой, царил настоящий хаос и суматоха. Солдаты с винтовками сновали туда-сюда, пересекались, выкрикивали команды. Люди в гражданском, с узелками и чемоданчиками, стояли плотными группами у дверей кабинетов. В некоторых местах коридора приходилось буквально протискиваться сквозь толпу, чтобы пройти дальше. Никто, казалось, не знал, где находится кабинет Зимина Петра Семёновича.

Навстречу друзьям шёл маленький, худой пожилой человек с растрёпанными седыми волосами, в круглых очках, с нарукавниками выше локтей. В руках он неуклюже нёс счёты и несколько толстых папок с бумагами. На вид он был абсолютно похож на обычного бухгалтера.

— Простите, — вежливо обратился к нему Конюхов. — Не подскажете, где найти товарища Зимина?

— Не знаю такого, — пробурчал тот, даже не оглядываясь, и растворился в забитом людьми коридоре.

— Ну и порядки здесь… — устало пробормотал Конюхов.

В этот момент за их спинами раздался авторитетный, повелительный женский голос — из тех, которым не хочется возражать:

— Стоять! Кто такие?

Друзья резко обернулись и застыл в изумлении.

Перед ними стояла женщина мужеподобного вида с коротко остриженными волосами, выглядывающими из-под фуражки с красной звездой. Она была в кожаной куртке, застегнутой на все пуговицы и перетянутой широким ремнём с кобурой маузера. Штаны были заправлены в высокие сапоги ялового типа. Без сомнений — комиссар.

Её взгляд был направлен строго и пристально, словно она пронизывала каждого собеседника насквозь.

— Нам нужен товарищ Зимин Пётр Семёнович, — спокойно сказал Яровой. — У нас назначена с ним важная встреча…

— За мной, — не позволила договорить женщина, твёрдо приказав и двинувшись вперёд.

Она шла решительно, каждое её движение словно вбивало сваи, вызывая уважение или страх у окружающих. Люди расступались перед ней, либо прятались, боясь лишнего внимания.

У дверей с облупленной краской она резко распахнула дверь:

— Товарищ Зимин, к вам.

Затем так же резво развернулась и исчезла.

— Прошу вас, товарищи, — произнёс Зимин, едва взглянув на вошедших. — Что вы хотели?

Конюхов почувствовал усталость после всех блужданий, шума и суматохи. И тут это ленивое: «что вы хотели?..»

— Зимин, — прохрипел Фёдор, заходя в кабинет, — что значит «что вы хотели»? У вас тут как на вокзале. Никто никого не знает, все потеряны!

Зимин проморгался.

— Василий? Это ты? — не поверил он своим глазам.

— Ты же сам велел приходить к восьми утра, — раздражённо напомнил Конюхов.

Он уже почти забыл, что узнать их не так-то просто.

— Ну что же, вы хорошо преобразились, — тихо произнёс Зимин и предложил им присесть.

— В общем, товарищи, — начал он, немного помявшись, — у меня предложение… непростое.

Попались, — подумал Конюхов. В такие времена доверять можно только себе. И то не всегда.

— Будь конкретнее, — с резким оттенком раздражения попросил Фёдор.

— Я говорил, что хочу пригласить вас работать в следственный отдел и в уголовный розыск… — осторожно начал Зимин.

— Так ты передумал? — обрадовался Яровой.

— Нет, — тихо ответил Зимин. — Я предлагаю вам службу в отделе по борьбе с бандитизмом.

— А в чём разница? — заинтересовался Яровой, поудобнее устроившись на стуле.

— Уголовный розыск — это милиция. А я приглашаю вас работать непосредственно в ЧК. Как при прежнем режиме: полиция и жандармерия. Я не хотел говорить об этом в присутствии Евдокии…

— Ты имеешь в виду мою сестру Анну Григорьевну Конюхову, — с ехидцей перебил его Фёдор. — Она уже всё усвоила и никому ничего не скажет.

Наступила пауза.

— А другой фамилии не нашлось?

Фёдору хотелось отыграться. Нет — уничтожить Зимина. Прямо сейчас.

— Были, — виновато ответил Зимин. — Но как объяснить домработницу? Возраст… Подходящей легенды не нашлось. Только брат и сестра.

— И что с ними?

— Убили. Всех.

Повисла тяжёлая тишина.

Людей, чьи фамилии могли спасти им жизнь, больше не существовало.

И сколько таких исправленных биографий уже лежало в столах ЧК?..

Весь остаток дня друзья бегали по разным кабинетам и коридорам. Бывшая канцелярия градоначальника — ныне ПЧК — неумолимо напоминала восточный рынок с оживлёнными торгами и толпами людей. Очереди родственников арестованных занимали долгие ряды. Курьеры с мандатами спешили туда-сюда. Делегаты с проездными документами выражали своё недовольство. Патрули создавали постоянный шум и беспокойство. К вечеру в головах у всех был настоящий гул будто колокол, отзывающийся эхом в душе.

Когда наконец все формальности были улажены — как выяснилось, об этом позаботился сам товарищ Урицкий — они снова вошли в кабинет Зимина.

— Присаживайтесь, — ласково произнёс он. — Мандаты у вас имеются?

Они кивнули одновременно.

— Прекрасно. А вот и ордер на квартиру, — протянул Зимин документ. — Квартира недалеко, на Невском. С прежней вы переселитесь. Жильё просторное, два входа. Для двух семей хватит. Сутки даются на переезд.

— Почему одна квартира? — удивился Конюхов.

— Чтобы вашим семьям было спокойнее. И вам самим — тоже. — Пригладил он складки на лбу. — Да и значит это, что вам придётся большую часть времени жить здесь.

— Как же я тебе "благодарен " , — рассердился Яровой.

Но не успел договорить.

Из коридора донёсся громовой голос:

— Контра, недобитая! Лично к стенке поставлю!

Дверь резко распахнулась. На пороге стоял невысокий, полный мужчина с красным лицом, маленькими хитрыми глазками и редкими прядями волос, тщательно зализанных назад. Человек трусливого вида, который пробует давить на других, пользуясь своей властью.

— Здравствуйте, товарищи! — буркнул он. — Товарищ Петров.

Он посмотрел на Ярового, и, словно увидев привидение, замер на месте. Захлопал глазами, посмотрел на портрет Дзержинского и снова уставился на Андрея Арсеньевича.

Зимин, Яровой и Конюхов едва сдерживали улыбки.

Князь был поразительно похож на отца ЧК, и это вызывало у окружающих постоянные недоумения. Тем не менее никто не осмеливался спросить об этом вслух.

Месяц назад ВЧК вместе с правительством переехала в Москву. Дзержинский — тоже. Его кабинет в Петрограде теперь занимал товарищ Урицкий.

Петров, заметно обескураженный, словно увидел призрака, молча вышел из помещения.

— Да-а… — протянул Зимин, барабаня пальцами по столу. — Не знаю, хорошо это или плохо — такое сходство. Петров — дрянной человек. Он пытается угодить всем. Для него все — «контра». Будьте осторожны с ним. Держите ухо востро.

Глава 6 и 7

Глава 6

Квартира на Невском проспекте оказалась значительно просторнее и лучше меблированной, чем ожидали. Светлые стены гармонировали с массивной мебелью из тёмного дерева, а высокий потолок придавал помещению ощущение простора и свободы. В углу стоял старинный напольный шкаф, напоминавший о прошлом времени, а окна выходили на шумный проспект, где непрерывным потоком шли люди и автомобили. Переезд занял сравнительно немного времени: все решили взять с собой только самое ценное и необходимое, чтобы не обременять себя лишними вещами. Сборы проходили в напряжённой атмосфере — каждая вещь имела своё значение и вес, особенно реквизит, который Фёдору пришлось отстаивать с упорством настоящего бойца в беседе с сестрой Анной.

— Анюта, это не просто какое-то барахло, — настаивал Фёдор, — это реквизит, без которого я никак не могу обойтись на работе.

В ответ шла почти отчаянная борьба аргументов:

— Так ведь у тебя же настоящее оружие! — не сдавалась Анна, пытаясь понять, зачем нужны старые потёртые вещи.

— Иногда, дорогая моя сестра, правильный внешний вид важнее любого оружия в руках. Если внешний облик не вызывает доверия или страха, все остальные преимущества теряют смысл. Так что спорить бессмысленно — мы берём всё, как есть.

Услышав это, Аннушка решительно схватила в руки пару старых штанов с дырками, пытаясь их залатать.

— Нет! — вскрикнул Фёдор, мгновенно отобрав вещи. — Я уважаю твоё стремление к порядку и чистоте, но эту деталь трогать нельзя ни в коем случае. Даже дырка в штанах — часть образа, символ, который может многое сказать окружающим. Просто доверься мне — это важно.

Он придал голосу мягкость, обнял сестру и прижал её к себе. Взгляд его был добрым, а в душе проскользило сожаление за те тяготы, которые пришлось пережить им обоим.

Аннушка не сдержала слёз, которые закапали по щекам:

— Эх, Евдокия-Анюта… — тихо проговорил он, — когда-нибудь это всё закончится? Прости меня, что так получается...

— Да ты-то тут при чём, — всхлипывая, отвечала она. — Не ты новую власть устанавливала, не тебе её менять…

Обустроившись в новой квартире, друзья, как и было велено, через сутки явились на службу, чувствуя волнение и ответственность за предстоящее дело.

— Ну что же, товарищи, сразу к делу, — серьёзно начал Зимин, — на очереди банда Стёпки Разина. На этот раз они не только ограбили, но и убили инкассатора и водителя.

— Откуда известно, что это именно они? — поинтересовался Конюхов, изучая картину происшествия.

— Очевидец снова подробно описывает необычный предмет, который был на поясе у главаря банды. Только вот есть различия — внешность другая, рыжий, а не как раньше.

Фёдор Григорьевич осторожно достал из внутреннего кармана свои аккуратные зарисовки и разложил их перед собравшимися.

— Это я сделал по свежим описаниям, — пояснил он, показывая тщательно выполненные наброски маленькой фигурки. — Это японская нэцкэ — небольшой предмет, который служит противовесом для подвешенных на поясе вещей. Иногда это просто украшение. По форме это Дзярудзин — бог долголетия в японской мифологии.

Зимин удивлённо поднял брови, словно сомневаясь в услышанном.

— Ты намекаешь, что главарь банды - японец?

— Нет, — вмешался Яровой, — Фёдор предлагает версию, что главарь использует эту японскую фигурку как талисман. Он может быть кем угодно, и его внешность менялась — грим, парики, костюмы. Нэцкэ могла быть трофеем с прошлых налётов или просто понравилась по своему виду.

— Как бы там ни было, — подвёл итог Конюхов, — таких вещей очень мало, это редкость.

— И что вы предлагаете? — протянул Зимин, раскуривая папиросу, — искать преступника по этой самой… как её?

— Нэцкэ, — напомнил Яровой, слегка улыбаясь.

В этот момент Зимин снял трубку и попросил:

— Катерина, сделай три чая.

В кабинет вошла молодая девушка в ярко-красной косынке — убеждённая революционерка, которая пронесла через годы непростых времён свою веру и оптимизм. Она несла поднос с тремя металлическими кружками, которые уже видели много лишений и трудностей гражданской войны. Девушка поставила поднос на стол и мельком взглянула на Ярового, после чего неожиданно застыла. Её большие голубые глаза расширились от удивления.

— Кхм… можете идти, Катерина, — строго сказал Зимин, пытаясь быстро скрыть смятение в голосе.

Девушка покраснела до корней волос под цвет косынки и тихо вышла вплотную к стене.

— Неужели я и правда так похож, — пробормотал Яровой, кивнув головой в сторону портрета Дзержинского, который висел на стене.

— Если приглядеться, — ответил Зимин, делая глоток горячего морковного чая, — нет, но с первого взгляда — очень.

— Ну, давайте к делу. Какой у вас план?

— Кхм-кхм… — Фёдор засмеялся и поперхнулся. — Вот тебе первый день на службе — и сразу требуют конкретный план.

Пётр Семёнович хитро посмотрел на друзей. Он прекрасно знал: план у них уже был, тщательно продуманный.

Он также прекрасно осознавал: ни он сам, ни Урицкий, ни Дзержинский, ни даже товарищ Ленин не были чистыми рабочими или крестьянами по происхождению. Всех их объединяло нечто большее — стремление к переменам и понимание сути борьбы. А бывший антиквар Савинов, ныне товарищ Конюхов, всегда был авантюристом до фанатизма. Князь Оленьев, ныне товарищ Яровой, никогда не оставил бы друга в трудную минуту, даже просто из солидарности.

И именно в этот момент их жизни взяли поворот в новую, неизведанную сторону — путь, полный опасностей, интриг и неожиданных испытаний.

*****

Глава 7

— Вот, милые женщины, — улыбаясь и аккуратно выкладывая на стол продукты, радостно произнёс Фёдор Григорьевич, — нас наконец-то поставили на довольствие.

Он многозначительно посмотрел сначала на Марию Ивановну, затем на дочерей Ярового и Аннушку, и, поднимая указательный палец вверх, продолжил:

— И это не просто довольствие, а так называемый «ответственный пакет».

— И что это значит на деле? — тихо спросила Мария, заинтересованно разглядывая неожиданное приобретение.

Яровой обнял жену за плечи, и Конюхов, улыбаясь, добавил:

— Это означает, что нас ценят и доверяют на самом высоком уровне. Сам товарищ Урицкий лично распорядился об этом.

Аннушка, гордая за брата, уже разворачивала пакет с продуктами.

— Господи, масло, рыба... дети, и сахар даже есть, — радостно пробормотала она, не скрывая своего удовлетворения.

— А теперь, товарищи женщины, — строго заметил Фёдор, — вы тут спокойно разбирайтесь со всем этим, а нам, товарищам мужчинам, нужно переодеться и выдвигаться на задание.

Анна, отвлекаясь от распаковки, назидательно напомнила:

— Будьте осторожны. Не забудьте оружие. Мандаты при себе. Помните — теперь вы отвечаете за нас.

Фёдор, с лёгкой усмешкой выталкивая Андрея из кухни, проворчал:

— Мало нам начальства в ЧК, как в муравейнике, так ещё и дома комиссар в фартуке.

В этот момент раздался негромкий стук в дверь чёрного хода.

— Не волнуйтесь, это Зимин, — спокойно сказал Конюхов и пошёл открывать дверь.

Трое сотрудников отдела по борьбе с бандитизмом собрались в гостиной. Прежде чем плотно закрыть за собой двери, Фёдор строго посмотрел на домочадцев:

— И прошу вас, ни в коем случае не подслушивать. Анна Григорьевна, это правило относится, в первую очередь, к вам.

Аннушка растерянно теребила края своего фартука, пытаясь показать невинность.

— Когда же я подслушивала? А то и скажешь...

Фёдор хмыкнул и захлопнул дверь.

Аннушка тут же, уже став на носочки, приложила палец ко рту в знак тишины, чтобы Мария с детьми не выдали её излишнюю активность, и превратилась в постоянного слушателя происходящего.

Фёдор разложил большую карту Васильевского острова и указал пальцем на небольшой, едва заметный район.

— Вот сюда мы идём.

— Что это за место? — поинтересовался Зимин, изучая карту.

— Поганое, — коротко ответил Конюхов. — Там сначала убивают, а потом уже не интересуются даже, зачем пришёл.

Андрей и Пётр молча переглянулись, осознавая серьёзность ситуации.

— Там живут оставшиеся японцы, — продолжил Конюхов. — Через этот район проходят опиумные поставки, оружие и проститутки — всё это контролируется ими. На первый взгляд — тишина и порядок. Есть один японец по имени Дайки. Мы знакомы с ним по одному довольно щекотливому делу. Думаю, именно там и скрывается наш Стёпка Разин. Или там знают, где его найти.

Фёдор внимательно посмотрел на друзей.

— Но для успешного исхода вы должны твёрдо выполнять все мои указания.

Он детально изложил план операции. Их задача — окружить район с нескольких направлений и ни в коем случае не вмешиваться в происходящее внутри. Никакого юношеского максимализма: только опытные, проверенные люди.

-- Если через три часа меня не будет — значит, я погиб. -- И даже в этом случае никаких облав проводить нельзя.

— Если вы вмешаетесь — у нас вообще не будет шансов, — жёстко и чётко предупредил он. — Самое главное — следить за каждым, кто выходит из района. Там много чёрных и подземных ходов, хвосты будут сбрасывать через дворы и подъезды. Всех не поймать, но если отследите хотя бы одного — это уже удача.

Зимин кивнул:

— Я возьму только надёжных людей.

Фёдор тем временем переоделся в одежду, напоминающую японский интеллигентский костюм, аккуратно прицепил брегет и достал из кармана тонкий кинжал.

— Ух ты, — взял в руки танто Зимин и оценил его внимательно. — Может, всё-таки стоит взять револьвер?

— Это танто, — спокойно ответил Фёдор. — Нож самураев. Я не иду умирать, а хочу выжить. Надеюсь, этот нож мне поможет. Я направляюсь к его бывшему хозяину. Может, Дайки ещё помнит, что я сделал для него когда-то.

Все детали тщательно проверили ещё раз — и операция началась.

Друзья вышли из квартиры. На пороге Аннушка незаметно перекрестила товарищей, тихо вытерла набежавшую слезу и без слов направилась на кухню.

Глава 8 и 9

Глава 8

Фёдор осторожно постучал в дверь неказистого и неприметного дома, который казался совершенно обычным снаружи, но внутри мог таить в себе множество тайн. Вскоре дверь открыл молодой японец, чьё лицо выражало сдержанность и недоверие. Он молча уставился на незваного гостя, словно пытаясь понять его намерения и оценить угрозу.

— Я хочу видеть Дайки, — твёрдо заявил Фёдор и, демонстрируя серьёзность своих намерений, показал танто — короткий японский кинжал, который он держал в руках. Вид оружия, казалось, немного смягчил выражение лица юноши, хотя он и не сказал ни слова.

Молодой японец молча отступил в сторону, приняв решение не препятствовать входу. Конюхов снял шляпу в знак уважения, слегка пригнул голову и переступил порог. Но как только он сделал шаг внутрь, его глаза потемнели, и мир вокруг исчез, словно его поглотила тьма.

Очнулся Фёдор лежащим на полу среди множества разноцветных и разнокалиберных подушек. Шаткость положения скорее напоминала не лежание, а падение, при котором каждая мельчайшая деталь казалась искажённой из-за боли в голове и общем состоянии. Голова гудела так сильно, что казалось, вот-вот она лопнет.

Перед ним стоял Дайки — высокий, сдержанный и неподвижный, словно восковая фигура из музея мадам Тюссо. Он расставил ноги на ширине плеч и сложил руки перед собой, не показывая никаких эмоций, словно сам воздух вокруг него не мог нарушить его хладнокровия.

— Очень гостеприимная традиция, — скривившись от боли и осторожно потирая ушибленный затылок, едва выдавил Фёдор. — Надо бы такую перенять…

Но ни один мускул на лице Дайки не дрогнул. Его неподвижный и молчаливый взгляд, направленный на поверженного гостя, говорил о некой холодности и высокомерии, или, возможно, о глубокой внутренней стойкости. Впрочем, назвать человека, которого буквально сбили с ног у порога, гостем было бы сущим преувеличением.

— Ты жив только потому, что я твой должник, — тихо, безо всяких эмоций, произнёс Дайки холодным голосом, словно вынося приговор.

— Я это заметил, — иронично, хотя и с трудом вспомнив о здравом уме, попытался пошутить Конюхов.

Ответом было мёртвое молчание — никакой улыбки, никакой реакции. Было очевидно: Дайки не умеет улыбаться или не хочет показывать свои эмоции.

Японцы обладают удивительным даром: в определённых случаях их молчание и сдержанность приобретает такую силу и глубину, что становится невозможно понять, с кем ты имеешь дело — с живым человеком, бесстрастной куклой или собственными мыслями, которые приходят и уходят без предупреждения.

Фёдор быстро понял, что с Дайки не получится выведать нужную информацию, поэтому, стараясь не терять времени, сразу перешёл к главной цели своего визита:

— Мне нужен Сутефан. У меня к нему очень важное предложение.

Ответом была гробовая тишина.

— Я уверен, что он здесь… — сказал Фёдор, пытаясь настоять на своём.

— Твоя уверенность никого не интересует, — холодно произнёс голос за спиной.

Из-за шёлковых занавесей возник мужчина в чёрном. Спортивного телосложения, с пистолетом в руке, он выглядел грозно и одновременно бесстрастно. Его лицо было славянским, но в чертах угадывались лёгкие нотки японской национальности. На поясе висела традиционная японская нэцкэ — миниатюрная коробочка или амулет, служивший украшением и знаком статуса.

Дайки бросил на мужчину взгляд, который говорил без слов. Мужчина в чёрном едва заметным кивком головы спросил: «Чистый?»

— Да, — кратко и ясно ответил Дайки, после чего передал мужчине часы Брегет, изъятые у Фёдора.

Тот взял часы, кивнул и голосом без эмоций сказал: «Можешь уходить». Дайки, словно растворившись в воздухе, быстро скрылся за занавесями.

«Удивительный народ эти японцы,» — промелькнуло в голове Фёдора. — Появляются из ниоткуда и исчезают так же незаметно».

Он осторожно и с трудом поднялся на ноги, стараясь не обращать внимания на продолжавшую пульсировать боль в голове. Мужчина в чёрном молча наблюдал за ним, не проявляя ни малейшего намёка на эмоции. Когда Фёдор наконец встал, тот взглянул на часы — и на мгновение в его взгляде появилась теплота. Но это мгновение быстро сменилось равнодушием.

«Значит, он узнал отцовские часы. Это хорошо», — подумал Конюхов. — «Сколько я был в отключке?.. Лишь бы товарищи чекисты не испортили всё дело. Пока я жив — ещё не всё потеряно. Главное — говорить правду, но не переборщить. Противник достойный…»

Мысли роились в голове, стараясь ускользнуть от боли и напряжения в висках.

Сутефан — а по-русски Степан — произнёс всего два слова:

— Говори, чекист.

— Да, я служу в ЧК, — честно и прямо сказал Фёдор.

Правая бровь Сутефана приподнялась едва заметно. Этого было достаточно, чтобы донести мысль: «Ты наглый и смелый, но это тебе не поможет».

— Я служу в ЧК, — продолжил Фёдор, — но к революции отношусь так же скептически, как и ты. Это часы твоего отца. Он был при русском консульстве в Японии. Когда последний раз был в Петербурге, оставил их у меня. Вернуть не успел — его убили.

Он сделал паузу, стараясь контролировать дыхание.

— Твой путь мне ясен. Меня большевики тоже лишили всего. Я хочу уехать за границу. Но с пустыми руками не получить ничего. Сейчас я курирую в ЧК отправку экспроприированного золота в Москву. Предлагаю тебе помочь ограбить ЧК — и уйти за кордон вместе с золотом.

Сказанное было предельно точно и лаконично — ничего лишнего, ведь излишними подробностями можно было только навредить. Теперь оставалось ждать ответа.

Сутефан стоял неподвижно, словно каменная статуя. Лишь глаза его неотрывно следили за Фёдором, выдавая живой интерес и внимание.

— Тебя найдут, чекист, — наконец произнёс он холодно.

И мир для Фёдора снова погас.

На улице уже опускалась серая мгла вечерних сумерек. Бездыханное тело Конюхова вынесли задворками и усадили у стены какого-то неприметного дома.

Зимин, как и обещал, собрал вокруг себя опытных товарищей. Один из них поспешил к Яровому и сообщил, что на соседней улице у стены лежит Фёдор.

Андрей рванулся было к другу, но Зимин резко удержал его за руку.

— Без самодеятельности, товарищ Яровой, — строго сказал он. — Если Конюхов жив — это проверка. Если мёртв — мы ни на что уже повлиять не сможем, а бандиты уйдут безнаказанными.

Проходившие мимо женщины не обратили особого внимания на безжизненное тело, пока одна из них не заметила:

— Напился до чёртиков, — сказала она, проходя мимо.

— Погоди, этот вроде прилично одет… Может, ограбили, — вторая женщина осторожно подошла и, обеспокоенно разглядывая, мягко тронула Фёдора за руку. — Тёплый. Эй, гражданин…

Она легко встряхнула его.

Фёдор приоткрыл глаза.

— Живой, — констатировала женщина, облегчённо выдохнув.

С угла улицы наблюдал Яровой. Облегчение охватило его — друг жив. Это было сейчас самым главным и обнадёживающим событием дня.

*****

Глава 9

Фёдор шёл по улице словно пьяный человек. Голова гудела и болела от двух сильных ударов, которые он получил. Его оставили в живых — знак того, что его ведут, а не убивают. В голове крутились мысли: «Куда теперь идти? Домой нельзя — там женщины. В ЧК — без мандата нет прохода».

Зимин и Яровой шли по противоположной стороне улицы, внимательно наблюдая за товарищем.

— За ним хвост, — тихо сказал Пётр Семёнович.

— Я ни одного японца не вижу, — возразил Андрей Арсеньевич.

— Так не японцы ведут его, а русские, — пояснил Зимин, остановившись и закуривая сигарету, а затем лёгким движением головы указал на двух мужчин — одного позади Фёдора и другого — впереди их.

— Домой ему нельзя. Значит...

Зимин в этот момент заметил приближающийся милицейский патруль.

— Чёрт. Милиция. Этого нам ещё не хватало, — он быстро потянул Ярового в ближайшую подворотню и сбросил с себя верхнюю одежду, словно только что вышел из ближайшего подъезда.

— Стой здесь, — приказал он и побежал через дорогу.

Патрульные с серьёзными лицами направились к Фёдору. В этот момент к ним подбежал мужчина, размахивая руками и поднимая тревогу:

— Товарищи милиционеры, там человека убивают! Помогите скорее!

Он показывал на проход между домами.

Фёдор, увидев Зимина, понял - за ним следят. Не показывая, что узнал товарища, он спокойно прошёл мимо патруля. Друзья рядом — значит, надо идти в ЧК.

Милиционеры побежали в сторону, куда указал мужчина. А сам гражданин, будто страдающий отдышкой, последовал за ними. Вбежав в подворотню, тот достал из крепа мандат и предъявил его патрульным, объяснив, что ведут преступника, и попросил не мешать.

Те с пониманием кивнули.

Яровой в это время пошёл другой дорогой в ЧК — доставить мандат Фёдора и вызвать доктора. Зимин остался на страже.

До Гороховой было идти довольно долго — пролетки в такое время суток не ездили из-за опасений. Трамваи ходили редко, а из-за перебоев с электричеством и нехваткой запчастей их движение было почти парализовано. Конки не было. Поэтому пришлось идти пешком.

На улицах горели костры, в воздухе стоял густой запах дыма и гари. Шатались пьяные матросы и девицы лёгкого поведения, безпризорники и уголовники. Петроград ночью превращался в место, опасное для простой человеческой жизни.

Конюхов добрался до ЧК без приключений — что в те времена случалось крайне редко. Его уже ждали Яровой и доктор.

Хвост, который вел Фёдора, убедившись, что информация верна, ушёл восвояси. Зимину пришлось дождаться, пока они не скроются за углом, и только после этого он вошёл в здание.

Доктор внимательно осмотрел Фёдора, обработал раны и перевязал ему голову. Как любой знающий свое дело медик, он настаивал на покое и отдыхе. После осмотра он удалился.

Зимин достал из своего письменного стола бутылку коньяка — в условиях гражданской войны коньяк считался настоящим чудом и драгоценностью.

— Вот, стратегический запас, — с улыбкой и самодовольством произнёс Пётр Семёнович. — Ну что, снимем напряжение?

Товарищи подняли бокалы и выпили пару глотков, чтобы разрядиться и подготовиться слушать Ярового.

Андрей рассказал обо всём, что с ним случилось на Васильевском острове.

Слушая рассказ, Зимин изменился в лице. Он задумчиво барабанил пальцами по столу, наблюдая за другом из-под лба. Затем внезапно сменил тон на официальный и начал допрос:

— Значит, товарищ Конюхов, вы были знакомы со Стёпкой Разиным и не сообщили нам?!

Фёдор понял, что сейчас Зимин говорит не как друг, а как истинный чекист. Оправдание будет лишь усугублять ситуацию, вызывая подозрение. Нужно было сменить тактику.

Он твёрдо и сухо ответил:

— Если бы я высказал свои подозрения, вы могли бы наломать дров. Подозрение — не доказательство. Я не был уверен, что брегет принадлежал именно его отцу.

У господина Родионова, сотрудника русского посольства в Японии, украли часы Александра Сергеевича Пушкина. Он обратился ко мне как к консультанту по антиквариату — если что всплывёт, я должен был сообщить. Часы нашлись, но сам Родионов так и не забрал их — позже я узнал, что его убили.

Ходили слухи о сыне от японки.

Когда появилась нэцкэ, описание которой вы мне предоставили, я предположил — подчёркиваю, только предположил — что это может быть его сын. Брегет же я взял на всякий случай.

— Тогда откуда тебе известно, что его зовут по-японски Сутефан? — повысил голос Зимин, настаивая на деталях.

— За углом живёт профессор-востоковед, — спокойно ответил Фёдор. — Если кличка Стёпка Разин, значит, имя, скорее всего, Степан. Профессор сказал, как это звучит по-японски.

Я шёл на удачу — не более.

— А что это за самодеятельность с идеей ограбления ЧК? — с отчаянием и гневом воскликнул Зимин, стукнув кулаком по столу, отчего на столе подпрыгнули все стоящие приборы.

— Успокойся, Пётр Семёнович, — вмешался тихо и серьёзно Яровой, который до этого молчал. — Я скажу тебе как адвокат: этого Сутефана можно прильстить только одним способом — ограблением ЧК. Таких, как он, подкупишь только деньгами или золотом — это для них путь к власти и силе. Больше всего им нужна месть — дерзкая и наглая, прямо под носом у власти. Он легко умрёт за свои идеалы. Тебе ли этого не знать?! Он ненавидит любую власть.

ЧК для него — лучшая приманка.

— Тем более, он воспитан в японской традиции. А японская школа выживания — это не гопники в подворотне, — заключил Конюхов спокойно.

В помещении повисла тяжёлая тишина. Зимин задумчиво смотрел в пространство, пытаясь осмыслить услышанное и принять решение.

Глава 10 и 11

Глава 10

Утро в Чрезвычайной Комиссии началось с напряжённого совещания: сотрудники отдела по борьбе с бандитизмом собрались вместе, чтобы обсудить крайне важную задачу — как поймать и обезвредить преступную банду, которая давно терроризировала город. Глава отдела, Зимин, внимательно слушал различные предложения, пытаясь понять, какой план будет наиболее эффективным в сложившихся условиях.

В процессе обсуждения кто-то предложил рискованный и довольно наивный план — найти настоящее золото, аккуратно сложить его в крепкие ящики и потом показательно доставить эти ящики в подвалы ЧК, чтобы привлечь внимание преступников. Однако Зимин быстро отверг эту идею, аргументируя это тем, что золота попросту не было в наличии. Его слова звучали твёрдо и убедительно: «Золота нет, нет и всё». Его скептицизм был понятен — без реальных доказательств и ресурсов такой план обречён на провал.

После этого в воздухе повисла другая идея: сделать вид, что золото есть. Для этого предполагалось загрузить в ящики какой-нибудь старый хлам или ненужные вещи, а сверху положить что-то ценное, чтобы бандиты действительно подумали, что в подвалах спрятаны сокровища. Но и эта мысль была отложена — ценных предметов в распоряжении отдела не было. Кроме того, проведение срочной экспроприация по всему городу было невозможно из-за нехватки времени и риска вызвать дополнительные беспорядки и панику среди населения, чего и так было более чем достаточно в текущей обстановке.

В такой сложной ситуации Конюхов был отправлен к профессору востоковеду — человеку, который мог знать сведения о семье Родионова. Возможно, профессор обладал какой-то информацией, которая могла бы стать важной зацепкой в расследовании.

Тем временем Фёдор неспешно шел по Невскому проспекту, погружённый в мысли. Когда он подошёл к знакомой арке между домами, внезапно почувствовал резкое движение — железная рука хватанула его за плечо и потянула внутрь узкого прохода. Фёдор мгновенно поднял кулак, собираясь защититься и нанести удар, но в тот же момент Дайки мгновенно перехватил его руку, остановив движение.

— Дайки? — удивился Фёдор, испытывая одновременно облегчение от неожиданной встречи и лёгкое раздражение. — А если бы я успел тебе врезать?

— Пойдём, — хладнокровно ответил японец. Он отпустил Фёдора, развернулся и вышел обратно на Невский.

Конюхов, не теряя ни минуты, последовал за ним. Пройдя чуть дальше, Дайки показал на стоящую неподалёку пролётку.

— Садись, — повелительно произнёс он.

Внутри пролётки сидел человек в строгом чёрном костюме, лицо которого скрывалось в тени. Фёдор усмехнулся, стараясь смягчить напряжённость момента.

— Мне нравится ваше гостеприимство, — сказал он, оглядывая порванный рукав шинели. — Приходишь в гости — по голове, не приходишь — так любезно зовут, что рукав рвётся.

Это у вас принято в Японии?

Русский японец слегка улыбнулся, в его взгляде читалась некая скрытая глубина.

— Вот, — сказал он, протягивая Фёдору элегантные часы марки «Бреге».

Фёдор взял часы.

— Так это не те, что ваши у меня отобрали.

— Да, — спокойно ответил мужчина в чёрном, — ты вернул мне часы моего отца. Взамен я дарю тебе свои, — голос его был твёрдым и спокойным. — Ты смелый и отчаянный человек, ты мне понравился.

Фёдор хотел что-то возразить, но человек в чёрном поднял руку, призывая к тишине.

— Послушай. Меня зовут Алексей, по-японски — Арэкусэи. Моя мать была японкой.

Ты ошибся на мой счет, — продолжал он без видимых эмоций, — я не люблю красных, но соблюдаю их законы. Мы не занимаемся грабежами банков.

Тот человек, которого ты ищешь, — мой враг. Я долго его искал и нашёл, но теперь отдаю его тебе.

— В ЧК золота нет, я знаю это наверняка. Но этот человек считает, что золото существует — ему об этом сообщил.

Тебе придётся подумать, как его поймать — в ЧК он не сунется. Бери его на дороге, — Алексей сделал паузу. — У вас в ЧК есть крыса.

Времени у тебя почти нет. Сутефан может узнать правду.

— Если нужна будет помощь тебе лично, найди китайца-старьевщика на Васильевском острове. Покажи ему мои часы — тебя найдут.

К нам не ходи, нас там больше нет. Всё. Прощай.

Фёдор вышел из пролётки, механический экипаж тронулся с места с грохотом.

— Стой, Алексей! Кто крыса? — крикнул он вслед.

— Ищи Као га акай, — последовал ответ, и пролётка исчезла за углом.

Фёдор остался ошеломлённым от полученной информации. Вскоре его охватила злость и разочарование: «Говорят — не договаривают, делают — не доделывают, помогают — наполовину. И кто же такой Као га акай? — бормотал он себе под нос. — Я же не знаю японский язык».

Он вспомнил, что направлялся к профессору востоковеду, и эта мысль принесла ему некоторую надежду — возможно, профессор объяснит загадочное выражение.

Профессор Дмитрий Васильевич не заставил себя долго ждать: он сразу же открыл дверь и, увидев Фёдора, приветливо кивнул. Фёдор даже не вошёл в помещение, а спросил с порога:

— Дмитрий Васильевич, что значит имя Као га акай?

Профессор удивлённо приподнял брови, словно не ожидая такого вопроса.

— Это не имя, молодой человек, — ответил он доброжелательно. — Хотя, конечно, вы и не столь молоды уже, но для меня - молоды.

В переводе с японского «Као га акай» означает «красное лицо».

— Что именно красное? — уточнил Фёдор.

— Лицо! — профессор улыбнулся.

— А чьё?

— Откуда мне знать, — пожал плечами востоковед. — Вы задали вопрос — я дал ответ. Именно с таким значением эта фраза и переводится.

— Хорошо, а что означает, если японец дарит часы? — заинтересованно спросил Фёдор.

Профессор начал объяснять, словно преподавая урок.

— Если японец дарит часы, молодой человек, — поучал он, — это знак глубокого уважения и признательности. Таким подарком он показывает, что считает одарённого своим настоящим другом, а также ценит время, проведённое вместе. Это можно сравнить с нашей русской традицией — «чашкой побратима», символом крепкой дружбы и взаимного уважения.

— Спасибо, профессор, — на бегу прокричал Фёдор.

Новая информация придавала ему сил и уверенности, и теперь он был готов действовать дальше.

*****

Глава 11

В ЧК Конюхов влетел так, словно за ним гнались — с одной лишь целью: как можно скорее донести важную информацию. На ходу он показал мандат часовому, который слегка удивлённо приподнял бровь, но не стал препятствовать, понимая всю серьёзность ситуации. Перепрыгивая через ступеньки, Фёдор вбежал на второй этаж здания, прикладывая максимум усилий, чтобы не потерять ни секунды. Его дыхание было тяжёлым, каждая мышца напряжена, а сердце бешено колотилось от накатывающего волнения и ответственности.

Он бесцеремонно, с ощутимым напором распихивал локтями снующих туда-сюда сотрудников, которые только мельком успевали вздрогнуть от внезапного шквала его движения. Быстрыми проходами он прокладывал себе дорогу до кабинета начальника — Петра Семёновича Зимина.

Не раздумывая, без стука распахнул дверь и, не снимая шинели, тяжело дыша, рухнул на стул.

Зимин в этот момент находился в кабинете один. Его лицо выражало серьёзность и лёгкую обеспокоенность, он внимательно наблюдая, как Фёдор, стараясь отдышаться, начинает рассказывать о том, что узнал от профессора о русским японце — человеке, который мог стать ключом к разгадке загадочного замысла.

Интонация Конюхова была решительной и суровой — в его словах читалась уверенность, несмотря на напряжённость обстановки.

Пётр Семёнович, выслушав сообщение, встал из-за стола и, походив по кабинету взад-вперёд, нерешительно почесал подбородок. Его глаза отражали глубокую задумчивость, и, наконец, он спросил:

— Думаешь, ему можно верить?

После краткой паузы последовал ответ:

— Думаю, да.

Зимин медленно повернулся к Фёдору и, задумчиво протянув:

— А почему бы и нет? Чем же мы рискуем? — словно хотел убедить не только собеседника, но и самого себя в правильности решения.

Фёдор уверенно ответил с чувством внутреннего удовлетворения:

— Ничем! К тому же мы вычислим предателя.

— А если это засада? — настороженно спросил начальник, голос которого теперь слегка дрогнул.

— Японцу такая засада не нужна. Он прекрасно знает, что у нас золота нет, — с твердостью и уверенностью в голосе ответил Конюхов, не оставляя места для сомнений.

В этот момент сотрудники отдела по борьбе с бандитизмом приступили к детальной и тщательно продуманной операции по поимке банды Стёпки Разина, которая давно нарушала спокойствие и порядок в городе. По решению руководителей, о разговоре между Зиминым и Конюховым решили не посвящать никого, кроме Ярового — сверхнадёжного товарища и единственного, кто мог разделять ответственность.

Фёдора официально назначили куратором по перевозке золота в Москву, и вместе с Яровым они приступили к кропотливой работе по организации «наживки» — комплекса мер, призванных обмануть противника и вывести на чистую воду предателя.

В это время Народный банк РСФСР — некогда Государственный банк Российской империи — готовился к переезду в Москву, что случайно совпало с операцией. Ситуация стала максимально правдоподобной, и это сыграло ключевую роль в построении убедительной легенды. Для этого Народный банк предоставил несколько больших ящиков с надписью «Особо важный груз». Друзья наполнили ящики хламом, забили крышки гвоздями, запечатали сургучом и наложили печати, чтобы придать грузу вид настоящего ценного отправления.

В квартире друзей, где кипела подготовка, три товарища напряжённо отшлифовывали детали операции. Аннушка, словно растворившись в воздухе, молча служила невидимым помощником — еда для заговорщиков появлялась так, будто из ниоткуда. Ей, конечно же, хотелось знать, о чём идут разговоры, но страх рассердить брата сдерживал её любопытство. В доме распространился аромат настоящего кофе — редкого и ценного лакомства того времени. С тех пор, как Фёдор позволил обменивать предметы из своей антикварной коллекции на продукты, Аннушка иногда покупала у спекулянтов кое-какие радости — для семьи Ярового и для себя с Фёдором. Сегодня она торговалась за кофе с толстым и противным спекулянтом с такой настойчивостью и азартом, что, казалось, её жизнь зависит от каждой крупицы порошка. С каким бы удовольствием она взглянула на его жабье лицо, узнай он, что она — сестра самого чекиста. Однако о родственности говорить ей было строго запрещено.

На следующий день в ЧК разыгрался целый спектакль. Зимин, почти крича, говорил в молчаливую телефонную трубку, его голос звучал напряжённо и отчаянно:

— А я вам повторяю, у меня нет людей для конвоя... Дайте дополнительный резерв... У меня катастрофически не хватает бойцов... Для конвоя золота я могу снарядить только троих... У меня нет опытных шофёров...

В этот момент бодро вошёл товарищ Петров — человек, стремящийся помочь, но, возможно, не до конца понимающий сложность ситуации.

— Чёрт знает что, — бросил Зимин, кладя трубку на место. — Людей не дают. Мне золото в Москву отправлять, а у меня... Ах... — он печально махнул рукой, показывая бессилие. — Чего тебе, товарищ Петров?

— Может, милицию подключить? — задумчиво предложил Петров, пытаясь внести свои идеи.

— А может, на весь город сообщить, что мы золото повезём? — с раздражением выпалил начальник. — Иди уже, товарищ Петров, право слово, не до тебя...

Едва Петров закрыл дверь кабинета, как Зимин крикнул:

— Позови ко мне Ярового и Конюхова, надо маршрут отметить.

Вскоре трое товарищей нависли над картой, разглядывая маршрут предстоящей перевозки.

— Ну что тут думать, — произнёс Фёдор, — только Московское шоссе. Через Тверь...

Он не успел договорить, как дверь в кабинет распахнулась, и на пороге появился солдат:

— Товарищ Зимин, — обратился он к Петру Семёновичу, — Разрешите обратиться.

— Ты не видишь — мы заняты? — резко крикнул начальник.

За спиной солдата появился Петров, который грозно оттеснил того обратно в коридор и вошёл внутрь.

— Как думаешь, товарищ Петров, — миролюбиво спросил Зимин, — по Московскому шоссе ещё можно проехать? Ты ведь там часто бываешь. Или через старые тракты?

— Шоссе, конечно, разбито, и белые там шляются, — размышлял Петров, — но через тракты грузовик и вовсе не пройдёт. Груз серьёзный. Опасность существует и на Московском шоссе... Но, скажем так, где её нет?

На этом решении и остановились. Груз решили вести по шоссе, тщательно замаскировав золотой груз различным хламом.

В итоге Зимин выделил всего трёх бойцов для конвоя.

Вывозить «золото» решили через день, рано утром.

Глава 12 и Эпилог

Глава 12

Наступило утро. Город ещё спал — улицы были почти пусты. Прохожих не было, даже чуждые элементы, которые обычно мигрировали по городу, давно разошлись. У редких костров грелись патрульные, молча следившие за порядком и тишиной.

В этот самый момент от ЧК тихо отъехал фургон с «золотом». Машина, стараясь сократить путь и избежать возможных засад, поехала по запутанным подворотням, вскоре полностью скрывшись из виду.

Грузовик пропал...

Фёдор выехал на Московское шоссе. Рядом с ним на сиденье прислонилась к дверце кабины кукла, одетая в форму красноармейца — её внешний вид создавал иллюзию того, что солдат задремал, тем самым маскируя реальное положение дел.

Шоссе было разбито почти полностью — ухабы и ямы на всём протяжении делали путь мучительным. Конюхов, временами выругиваясь, умело объезжал опасные участки, проявляя настоящую виртуозность за рулём. Фургон шёл тяжело, словно само транспортное средство ощущало груз ответственности.

В кузове, на мешках с песком, стоял пулемёт — надёжная гарантия безопасности. Через прорези, специально прорезанные в брезенте, семь бойцов зорко следили за обстановкой, не теряя ни одного подозрительного движения. После нескольких часов изматывающей тряски Фёдор заметил на дороге перевёрнутую телегу, что немедленно насторожило.

— Внимание! — крикнул он в кузов, поднимая голос так, чтобы его услышали все.

Бойцы моментально приготовились к бою. Фёдор сбавил скорость — объехать телегу было невозможно: по обе стороны глубокие рвы, оставленные взрывами или белыми, или красными, а может, и теми, и другими.

«Умно придумано», — подумал он с внутренним одобрением.

Внезапно грянул выстрел.

Кукла-красноармеец упала на Фёдора, и на мгновение он отстранился в сторону, что спасло ему жизнь: ровно в середине стекла кабины зияла дыра от пули. Фёдор завалился на бок, хлопнув себя по фуражке — красная краска растеклась по лицу, словно кровь. Он не шевелился.

— Готовы! — раздался хриплый, твёрдый голос.

Бойцы сидели тихо, затаив дыхание.

— Эй, выходи! Мы знаем, что ты один, — прозвучал баритон со стороны заднего борта. — Хочешь жить — сдавайся!

Тихий, испуганный голос прозвучал изнутри фургона:

— Не стреляйте!

Это был Яровой, играющий свою роль до мельчайших деталей.

— Бросай оружие, чтобы я видел, — приказал владелец баритона.

Вокруг грузовика раздался дружный хохот. В этот момент Яровой приподнял полог, бросил ружьё на дорогу. Бандиты закатились в смехе ещё более оживлённо.

— С одним ружьём… — ржал, словно дед, обладатель хриплого голоса.

— В ЧК совсем плохо с оружием… — захлёбываясь смехом, отзывался другой.

— Эй, красноперый, выходи с поднятыми руками… — приказал третий.

Тогда же полог поднялся, борт упал, и пулемёт яростно прошёлся по бандитам.

Живые бросились врассыпную, свинцовые пули из ружей и пистолетов догоняли отступающих. Они оборонялись, но бойцы, выбравшись из фургона, меткими выстрелами добивали остатки банды.

После короткой, но напряжённой перестрелки наступила тишина. Бандиты, поверженные и разбросанные по земле в разных позах, лежали неподвижно. Чекисты осторожно проверяли тела.

Вдруг раздался выстрел.

Молодой чекист с пулей в спине повернулся на подкошенных ногах. Его глаза выразили удивление, полный осознания неминуемой смерти, и он упал, распростёртый, с раскинутыми в стороны руками. Конюхов метко добил раненого бандита выстрелом в лоб.

Небольшой туман лёгкой дымкой стелился над шоссе, словно сама природа желала скрыть следы массовой смерти.

Яровой, среди тел, искал главаря банды. Находка не заставила себя ждать.

Красивый, хорошо одетый мужчина лежал на спине, захлебываясь кровью. Пуля попала в лёгкие — его борьба была безнадёжной.

Андрей наклонился над мужчиной и сдёрнул с головы парик. На секунду он замер в удивлении:

— Вот это сюрприз, — тихо и с иронией произнёс Яровой. — Сапогов Аполлинарий! Что ж ты... Золото Наполеона не нашёл, решил попытать счастье с золотом ЧК? Но в ЧК золота нет, как не было золота Наполеона.

— Кня... — расширив глаза, словно увидев призрак, попытался произнести главарь.

Его голова откинулась — навсегда.

Яровой выдернул из-за пояса бандита нэцкэ — фигурку бога долголетия, который казался будто улыбающимся или усмехающимся. Узкие глазки смотрели лукаво, подмигивая тому, кто умеет читать между строк. Андрей отвёл взгляд.

Конюхов подошёл к другу и посмотрел на тело человека, которого долго ловила ЧК.

— Как тесен мир, — произнёс он своей коронной фразой с лёгкой грустью.

— Да-а, товарищ Яровой, — за спиной послышался бодрый голос одного из бойцов.

Это был старый большевик — человек с богатым боевым опытом.

— Вы настоящий «Ярый», а с виду не скажешь. Как вы бандитов уничтожали — красота, — довольно улыбаясь, показывал редкие зубы старик.

— Да и вы, товарищ Конюхов, — старый большевик закурил сигарету, сплюнул в сторону и продолжил, — видел я командиров, но таких... Настоящий Конюх. Как вы нас?... Дисциплина. Чёткость. Выдержка. Думал, так и помру с ружом...

«Командир», — хмыкнул про себя Фёдор, вспоминая юность и армейские годы, кодетский корпус, службу подпоручиком...

Но эти воспоминания были глубоко сокрыты от окружающих.

— Извини, отец, если был слишком суров, — устало произнёс Фёдор. — Выучка и железная дисциплина — путь к успеху и сохранению жизни, — добавил с печалью, — хотя одну жизнь мы всё же потеряли.

Он подошёл к распростёртому телу молодого красноармейца. Его стеклянные глаза смотрели далеко — в небо.

— Забыл ты, Демьян, — закрывая глаза, разговаривал с товарищем Фёдор, словно тот всё ещё способен слышать, — чему я учил. Не поворачивай спиной к поверженному врагу — убедись, что он мёртв.

Бойцы подошли к погибшему, сняли головные уборы. В небо взмыл дружный выстрел из оружия — последний почёт погибшему.

Тела бандитов аккуратно отнесли подальше от дороги и закопали в одной из ям. Туман становился гуще, покрывая всё своей таинственной дымкой.

Погибшего, с достоинством, положили в кузов фургона.

Разрезая ночной туман слабым светом фар, фургон направился в Петроград.

*****

Эпилог

Зимин молча мерил кабинет шагами, его лицо было серьёзным и сосредоточенным. Один убитый, двое ранены — почти без потерь, с учётом тяжёлых обстоятельств.

Банда была уничтожена.

Яровой и Конюхов, сидя на стульях, с усилием боролись со сном — последние дни были необычайно напряжёнными.

— Выходит, Стёпка вовсе не Стёпка? — как бы между прочим спросил Зимин, пытаясь разложить события по полочкам.

— Ну почему? — возразил Конюхов, протирая слипшиеся глаза, — новые документы — и вот вам Стёпка.

— И так ли важно, кто он? Мы уничтожили опасную банду — это факт, — пробормотал Конюхов и, не удержавшись, рухнул лицом на стол, мгновенно уснув.

Яровой уже беззвучно дремал.

Зимин тепло и по-отцовски посмотрел на друзей, тяжело вздохнул и решил не будить их.

Наутро, после лёгкого отдыха, друзья выглядели бодрыми и свежими. Они полностью отчитались об операции и получили возможность быть свободными.

Конюхов открыл дверь, но перед ним неожиданно появился товарищ Петров.

— Товарищ Конюхов, — менторски начал тот, — у меня есть пара вопросов относительно вашей биографии.

Петров без церемоний втолкнул Фёдора обратно в кабинет начальства. Его глаза сверкали, как у кота, увидевшего долгожданную мышь.

— Действительно, товарищ Петров, — Яровой звонко хлопнул себя по лбу, — с этими бандами... совсем забыл... и у меня есть пара вопросов к вам.

Андрей облокотился на стол, заложив ногу за ногу. Настроение у него было отличное, как у человека, получившего долгожданный приз.

Зимин, впрочем, ничего не понимал в происходящем.

— Скажите, товарищ Петров, — наставнически начал Яровой, — а кем вам приходится некий Синичкин Валериан Валерианович?

Петров напрягся.

— Это осведомитель царской охранки, — внутренне ликуя, уточнил Андрей. — В своё время он ни одну партийную ячейку сдал...

Зимин и Конюхов поняли, куда клонит их товарищ.

Петров покраснел от настойчивости и напряжения. Пот покрывал его лоб.

— Можете не отвечать, Петров, — решительно и жёстко сказал Яровой, — это вы — Синичкин Валериан Валерианович, осведомитель и предатель.

Петров рухнул на колени и унизительно залепетал:

— Меня били... меня пытали...

— Сомневаюсь, — с брезгливостью в голосе перебил его Зимин.

— Конвой! — позвал тот. — Увести.

— Као га акай, — тихо, почти про себя, произнёс Фёдор.

На Васильевский остров пришёл элегантно одетый человек. Он искал китайца-старьевщика.

В лавке человек показал редкие часы брегет. Китаец, узнав их, поклонился.

Человек положил на прилавок нэцкэ — фигурку бога долголетия — и сказал:

— Его больше нет.

После чего он спокойно вышел, растворяясь в толпе.

Дело "Экспедиция на Кольский полуостров " 1922 год. Глава 1 и 2

Глава 1

Лето 1922 года.

По всей стране, словно лесной пожар, распространялась новая волна изменений — НЭП набирал обороты, принося с собой необычайное оживление и надежды на лучшее будущее. Люди в ярких лакированных туфлях, расшитых платьях и с улыбками на лицах под ритмы джаза и фокстрота радостно приплясывали по улицам, впитывая атмосферу перемен и новых возможностей, которые открывались перед ними. Эти звуки наполняли города жизнью, словно вырвавшись из заточения долгих лет военного коммунизма.

В марте 1921 года Владимир Ильич Ленин официально провозгласил введение Новой Экономической Политики — осторожного, но значительного поворота в экономической стратегии страны. Это решение стало важным жестом к народу, давшим ему шанс на торговлю и возможность зарабатывать собственным трудом, что ранее казалось невозможным. НЭП рассматривался как временное отступление от строгих и бескомпромиссных методов военного коммунизма, но его влияние было поистине глубоким и многогранным.

Города трансформировались: вновь открывались рестораны со светскими залами, где звучала живая музыка; маленькие лавки с разноцветными вывесками начали привлекать покупателей; азартные казино и шумные кабаре вновь оживили вечерние улицы. Население с воодушевлением наблюдало, как жизнь возвращается к прежнему ритму, наполненному радостью и творчеством.

Произошёл настоящий взрыв авангардного искусства. Краски и формы, ранее подавленные цензурой и страхом, теперь смело выходили на публику, бросая вызов традициям и устоям. Литература переживала новую эру — первые советские детективы завоевывали читательские сердца, привнося интригу и загадки в повседневность. В Москве и Петрограде ночь кипела, бурлила, наполняясь весельем, светом и шумом. Бархатный голос певиц, звон бокалов и оживлённые разговоры создавали неповторимую атмосферу праздника.

Среди этих преобразований появились новые богачи — нэпманы. Эти советские буржуа, часто бывшие предприниматели или бывшие купцы, вот уже несколькими годами как начали активно сорить деньгами, демонстрируя своё благосостояние. Их наряды, автомобили и вечера в элитных заведениях становились предметом разговоров и зависти одновременно, в то время как рабочие и простые граждане продолжают тесниться в коммуналках, деля маленькие комнаты с десятками соседей.

В это время, в небольшом, но строгом кабинете Петроградского губернского отдела ГПУ, царила другая атмосфера. За массивным столом, покрытым бумагами и папками, сидел товарищ Зимин Пётр Семёнович. Он не спеша барабанил пальцами по поверхности, погружённый в глубокие раздумья. Его взгляд был устремлён в одну точку — на старинную чернильницу из тёмного стекла — словно пытаясь увидеть там ответы на вопросы, которые мучили его.

Мысли сновали в голове подобно запутанному клубку: всё и ничто одновременно, но никакой ясности. Внезапно дверь кабинета открылась с лёгким скрипом, и на пороге появились его ближайшие друзья и товарищи по борьбе — Конюхов и Яровой. Их лица оставались спокойными, но в глазах читалась скрытая напряжённость, отражающая непредсказуемость предстоящих событий.

— Разрешите, товарищ Зимин? — спокойно проговорил Конюхов, будто проверяя атмосферу в комнате перед тем, как перейти к делу.

— Входите, — ответил Пётр Семёнович и мягко кивнул в сторону двух свободных стульев, приглашая друзей присесть.

Товарищи расположились напротив него, и внимательно приготовились слушать.

— В общем так, — тихо начал начальник, тщательно подбирая слова, — вас прикомандировали в Москву к товарищу Бокию.

Конюхов и Яровой в один миг с удивлением уставились на Зимина, не ожидая подобного известия.

— Сам товарищ Бокий лично приказал, — пояснил Пётр Семёнович, заметив их вопросительные взгляды.

В комнате воцарилась гнетущая тишина, словно стены сдерживали дыхание. Несмотря на явный прогресс страны в экономическом плане, репрессии не остановились, а напротив — стали более изощрёнными и жестокими. Товарищ Бокий, высокопоставленный деятель Всероссийской Чрезвычайной Комиссии по борьбе с контрреволюцией и саботажем, был известен своей бескомпромиссной позицией и жестокостью. Его имя наводило страх и уважение одновременно, а "красный террор" под его руководством приобретал всё новые очертания. Даже когда в апреле 1922 года ВЧК переименовали в Государственное политическое управление (ГПУ) при Совнаркоме РСФСР, его пыл в борьбе с врагами советской власти не ослабел.

Конюхов, стараясь разрядить напряженность, лёгким кашлем обозначил начало разговора:

— Нас прикомандировали? Что именно это значит — под конвоем или просто по распоряжению?

— Распоряжений о конвое не было, — тихо ответил Зимин, сжимаясь словно внутренне ощущая тяжесть дальнейших событий.

— Тогда зачем? — расслабился Яровой и спросил с надеждой на объяснение.

Начальник взял в руки пачку папирос, покрутил её между пальцами и отложил на место, словно собираясь собраться с мыслями.

— Не знаю! — коротко ответил он, и в его голосе прозвучала искренняя честность.

— ???

— Ну, правда, не знаю, — добавил Зимин, немного оправдываясь. — Сам товарищ Бокий позвонил и велел прислать именно товарища Конюха и товарища Ярого. Так и сказал: "Конюха и Ярого"…

— Хотя бы предположить можешь? — не унимался Конюхов, в голосе проявлялось сомнение.

— Нет! — твердо ответил Зимин.

Наконец он закурил сигарету, глубоко затянулся и предложил папиросы друзьям, словно пытаясь вернуть привычное равновесие. Затем продолжил:

— Завтра вы должны выехать. По прибытии следует явиться сразу к самому товарищу Бокию. Все дальнейшие распоряжения получите уже в московском ГПУ.

Мысли Зимина крутились, не давая ему покоя. Они вертелись в голове назойливо, но ни одна из них не казалась верной.

«Если без конвоя, возможно, это значит — следить и докладывать? Иными словами — стучать? Но это не про них. А если кто-то узнал о их прошлом, о происхождении? Тогда вся троица окажется между молотом и наковальней…»

Других объяснений вызова Конюхова и Ярового к самому Глебу Бокию у него не было. Гадать было бесполезно, ехать всё равно придётся. Если друзья до сих пор имели хоть немного удачи, то, возможно, Фортуна и дальше будет благоволить им, не оставляя без поддержки в трудных испытаниях.

Дома Фёдор и Андрей — Конюхов и Яровой — практически не разговаривали о предстоящей поездке. Они прекрасно понимали, что их разговоры обязательно будут подслушаны, и, учитывая внимательность Аннушки, сомнений в этом не было. За четыре года их службы в ЧК Анна Григорьевна знала практически всё, что происходило в доме и в их душах. Она словно читала мысли, предугадывала настроения и полностью посвящала себя заботе о Фёдоре, Андрее и семье Яровых — настоящая хранительница семейного очага и опора во всех трудностях.

Домашним объявили, что мужчины отправляются в командировку в Москву. Нужно было собрать вещи, продукты, подготовиться к дороге, которая сулила неизвестность.

— Придумают ещё что, — ворчала Анюта, не скрывая своего скептицизма, — командировка. Какая может быть командировка у сотрудников ГПУ?

— Ну, наверное, в Москве не хватает рук, чтобы ловить преступников, — пытался оправдаться Фёдор, стараясь поддержать шутливый тон.

Аннушка, подбоченясь, строго произнесла:

— А наши что, пусть распоясываются? Вон, нэпманы... По ресторанам ходят, грязные дела творят, на голых женщин в кабаре смотрят… Тьфу, какое стыдобище… А лучших Петроградских чекистов в Москву вызывают… А кто же у нас тогда контру ловить будет?

Фёдор улыбнулся и нежно чмокнул сестру в щеку.

— Контру! — подхватил он её слова с улыбкой. — Только, я вот совсем не понимаю, при чём тут чекисты и нэпманы в кабаре? — смеясь, поинтересовался он у сестры.

*****

Глава 2

На Николаевском вокзале воцарился настоящий хаос, словно весь город в одночасье переместился сюда. Беженцы — мужчины, женщины, дети — пришли сюда в поисках лучшей жизни, побега от невзгод и лишений. Целыми семьями, уставшие и измученные, они с тягостным и печальным выражением лиц сидели кучками на длинном и широком перроне, разложив кое-как скудное имущество вокруг себя. Их присутствие создавало неразбериху и заметно затрудняло свободное передвижение пассажиров и работников вокзала. Иногда кто-то из детей плакал, кто-то тихо разговаривал, а женщины старательно успокаивали малышей, не позволяя панике овладеть ситуацией. Между этими группами суетились мешочники — мелкие торговцы и предприниматели, торгующие кое-чем на ходу, предлагая одежду, еду, табак или услуги. Они проносились туда-сюда в попытках продать свой товар, отчаянно перешагивая через разбросанные чемоданы и сумки, иногда толкая прохожих. Такое движение только усиливало заторы и делало атмосферу на вокзале напряжённой и взволнованной.

Среди бедно и просто одетых людей особенно бросались в глаза нэпманы — люди весьма обеспеченные, «новые коммерсанты» того времени, которые с явным вызовом носили дорогие костюмы в клетку, шляпы и начищенную обувь, явно выделяясь на фоне голодного и измученного народа. На их адрес часто летели плевки и насмешки со стороны тех, кто видел в НЭПе предательство революционных идеалов, считая их предателями дела социализма. Нэпманы не обращали внимания и гордо шли своим путём, словно заявляя всем окружающим, что деньги — это новая власть.

Тем временем Конюхов и Яровой, два друга и соратника, пробивались через эту людскую массу к кассе, где выдавали так называемые "бронь" — специальные пропуска на проезд, по которым можно было получить билеты, несмотря на общий дефицит и ограничения времени. Они предоставили кассирше — дородной женщине в солидном возрасте, привыкшей иметь дело с разными бумагами и справками, — свои просаленные, помятые мандаты с официальной печатью о продлении права на путешествие, а также справку, в которой безукоризненным почерком значилось: «ВЧК преобразовано в ГПУ, данный сотрудник сохраняет полномочия». Слегка усмехнувшись и расплывшись в заискивающей улыбке, кассирша быстро и беспрекословно выдала им литерные билеты, понимая, что спорить бесполезно.

Когда билеты были у них на руках, Конюхов и Яровой вошли в мягкий вагон поезда. Воздух в нем представлял собой своеобразный коктейль из запахов — едкий запах угольной гари, смешанный с влажным ароматом сырых дров, что напоминало о далеких железнодорожных станциях и ночных переездах через необъятные просторы. Пассажиры спешили занять свои места, проталкиваясь с чемоданами и узлами. Далеко не все места были удобными: кто-то стоял, кто-то сидел на багажных сумках, пытаясь найти хоть немного комфорта.

Друзья нашли свое купе — небольшое, но достаточно уютное помещение, в котором стены были обиты мягким зеленым сукном, а широкие полки отделаны кожей, придавая интерьеру особую строгость и аккуратность. Все вещи они аккуратно поместили в сетки для багажа, сделанные из толстых плетёных шнуров, которые крепились над дверью купе, а также установили откидной столик у окна — удобное место для отдыха и размышлений во время долгой дороги.

— Сейчас тронемся, и можно будет попросить чай, — сказал Конюхов, усаживаясь на широкое сиденье и потягиваясь с удовлетворённым видом. Он посмотрел в окно и увидел, как жизнь перрона продолжалась в полном разгаре — словно отдельный мир, живущий по своим законам и своим ритмом.

Опаздывающие пассажиры ловко пробивали себе путь сквозь толпу: среди теплых объятий встречающих и слезных прощаний, среди суматохи и суеты. Солидный мужчина в чёрном костюме с раздражением кричал на мальчика-носильщика, требуя от него больше быстроты и аккуратности. Мальчик старался изо всех сил, едва справляясь с чемоданами, которые казались больше его самого. Рядом тётушка важного и помпезного вида невольно пихала в бок молодую девушку, словно слегка стыдя ее за отвлекающий взгляд, направленный по сторонам. Один из солдат, попросив махорки (твердый, грубый табак) у сотоварища, сунул ее в каждую ноздрю, тут же лихо прочихался и выглядел удовлетворенным. Немного в стороне, в кепке, надвинутой на глаза, стоял долговязый гражданин, густо грызя семечки и вызывающе сплевывая шелуху под ноги — по его манерам и виду очевидный карманный вор, вездесущий и готовый в любой момент воспользоваться неосторожностью жертвы. Девушка в голубом ситцевом платье с нежностью и восхищением глядела в глаза молодому человеку щеголеватой внешности, возможно, возлюбленному, явно порхающему в ее мире.

Фёдор внимательно рассматривал эту разношерстную публику, а на его лице постепенно появлялась теплая и добрая улыбка. Несмотря на все перевороты и перемены, мир оставался в своем хаотическом, но неизменном человеческом обличии.

Погрузившись в размышления, Фёдор не сразу заметил, как состав постепенно тронулся. Андрей, сидевший рядом, дремал с закрытыми глазами.

— Чай, товарищи! — прозвучал голос проводника и отвлек их от погруженных мыслей.

Яровой лениво открыл глаза, а Конюхов оторвался от своих размышлений. В дверном проёме, с подносом, на котором стояло несколько стаканов в металлических подстаканниках с горячим чаем, стоял пожилой мужчина в аккуратной, но заметно залатанной форме. Проводник, явно бывший военный или сотрудник силовых структур, с некой ноткой ностальгии на лице внимательно посмотрел на пассажиров, улыбнулся и глубоко вздохнул, словно вспоминая далёкие и тяжелые времена.

— Если что пожелаете, гос..., кхм, товарищи, обращайтесь, — произнёс он сквозь горькую усмешку и направился дальше по вагону, проталкиваясь среди спешащих и разговорчивых пассажиров.

Друзья с удовольствием выпили горячий чай, чувствуя, как тепло напитка нежно согревает и успокаивает усталые тела. Решив не думать о волнительных аспектах предстоящей командировки, они вскоре завалились спать. Ведь когда еще у них будет такая роскошь — возможность спокойно расслабиться и отдохнуть?

Тем временем, на Лубянке, в глубине секретного здания в своем кабинете за массивным столом, сосредоточенно что-то писал начальник спецотдела при коллегии ГПУ — товарищ Глеб Бокий. Он представлял собой типичного бюрократа с острым взглядом и жестким характером. Перед ним, стояли во весь рост, словно солдаты на параде, товарищи Конюхов и Яровой, внимательно ожидавшие распоряжений.

Бокий, не поднимая глаз, взял трубку телефона и приказал секретарю спецотдела никого не пускать к нему в кабинет, демонстрируя серьезность обстановки. Он бросил короткий взгляд поверх голов посетителей и продолжил писать, словно захваченный важным размышлением.

В голове Андрея мелькнуло слово «Мерзавец!», сопровождаемое внутренним гневом и раздражением. Фёдор мысленно согласился с другом, думая: «Да-а, набить бы тебе морду, товарищ Бокий!»

Хотя они знали Глеба Бокия лично, так как пересекались с ним еще в Петрограде, непосредственных контактов было немного. Создалось напряженное ожидание, словно сейчас должно было случиться нечто важное.

Прошло около двадцати пяти минут, за которые Бокий, наконец, отложил перо и, сменив строгий вид на добродушный, поспешил разрядить атмосферу словами:

— Что встали как вкопанные? Присаживайтесь, товарищи Конюх и Ярый.

Друзья аккуратно сели напротив начальника спецотдела, намереваясь выслушать, что им предстоит.

Бокий глубоко посмотрел в глаза обоим и продолжил серьёзным голосом:

— Итак, товарищи, при поддержке Института мозга и под руководством академика Бехтерева готовится экспедиция на Кольский полуостров — в районы Ловоозера и Сейдозера.

Андрей и Фёдор внимательно слушали, пытаясь воспринять всю серьезность и масштаб предстоящего задания.

— В экспедиции будет около десяти человек, возможно больше. Позже вы получите полный список участников и биографии. Начальником экспедиции назначен Александр Барченко. Вы направляетесь в качестве сотрудников, отвечающих за хозяйственную часть: провиант, оборудование, охрана — всё это в ваших руках. Ваше присутствие в составе ГПУ строго засекречено. Вопросы есть?

— Нет, — несдержанно ответил Конюхов. Это вызвало некоторое удивление у Бокия.

— То есть... Разрешите задать вопрос? — осторожно спросил Фёдор, изредка перехватывая взгляд начальника.

— Да, спрашивайте, — кивнул тот, ожидая.

— Какова конкретная цель этой экспедиции? — поинтересовался Конюхов, уже не скрывая любопытства.

Бокий развалился в кресле, задумчиво крутя карандаш между пальцами, и, как будто это было само собой разумеющееся, ответил:

— Поиски древней цивилизации Гипербореи.

Фёдор мигнул, наклонил голову и уставился на стол — эта новость поразила его до глубины души. Андрей, опершись подбородком на руку, казался задумчиво глуповато смотрящим в пространство, ожидая продолжения.

В кабинете воцарилась гробовая тишина, лишь часы на стене равномерно отсчитывали доли минут.

Невыдержав паузу, Андрей спросил:

— Товарищ Бокий, я понимаю, что охрана и хозяйственная часть — это прикрытие. Но скажите, какова наша конкретная задача?

Начальник сделал серьезное лицо и ответил с непререкаемой уверенностью:

— Следить. Запоминать. Делать зарисовки. Вы, товарищ Конюх, по-моему, хорошо рисуете.

После этих слов он хлопнул ладонью по столу, встал, взял папку со стола и, обойдя со спины Фёдора, положил её перед друзьями.

— Здесь список участников экспедиции, их биографии и цели. Вы имеете две недели на подготовку.

Бокий медленно вышагивал по кабинету, продолжая наставления:

— Дополнительные документы, справки и мандаты вы получите у секретаря спецотдела. Поезжайте домой, соберите вещи, но никому и ни словом не обмолвьтесь о своем задании. По возвращении жду вас с подробным отчетом.

С этими словами он дал понять, что аудиенция завершена, и друзья покинули кабинет, погружённые в размышления о грядущей загадочной и опасной экспедиции.

Глава 3 и 4

Глава 3

– Ну и как тебе это задание? – отойдя на приличное расстояние от шумного и многолюдного центра Лубянки, тихо спросил Фёдор у Андрея, стараясь быть осторожным в своих словах, чтобы случайно не привлечь лишнего внимания.

– Чёрт бы побрал это задание, – рассерженно и с явным раздражением проворчал Яровой, смотря в сторону, будто пытаясь увести свои мысли подальше от неприятной истины. – Следить и доносить. Как будто мы теперь служим лишь для того, чтобы подлавливать друг друга. А сколько же таких доносчиков будет в экспедиции?

Конюхов, наблюдая за реакцией друга, не смог сдержать смеха и громко расхохотался, словно пытаясь разбавить мрачную атмосферу своими шутками. Он похлопал Ярового по плечу, поддерживая и подбадривая в непростой ситуации.

– Я думаю, что кроме начальника экспедиции, все остальные – стукачи и мы в том числе... – произнёс он с ехидцей, хотя в его голосе ощущалась нота иронии. Казалось, он хочет хоть как-то облегчить обстановку и заставить друга взглянуть на ситуацию легче.

Андрей нахмурил брови, его взгляд стал серьёзнее, и он не разделял веселья Конюхова. Его внутренние принципы не позволяли принимать подобные методы работы. К тому же, его происхождение "из бывших" дворян, воспитание с высокими моральными стандартами, не допускало такой роскоши, как заниматься доносительством. Для него подобная деятельность была глубоко противной и унизительной.

Вернувшись в холодный и неприветливый Петроград, они посетили службу, где отметились и сообщили о том, что отправляются в Москву в командировку на неопределённый срок, по строгому распоряжению начальника спецотдела при коллегии ГПУ, товарища Бокия. Официальные документы безжалостно ограничивали их свободу, и ни малейшего понимания настоящей причины командировки они не предоставляли.

Зимина буквально распирало любопытство, но безутешные и однообразные ответы товарищей лишь повторялись вновь и вновь, словно механический заученный ритуал:

– Прости, Пётр Семёнович, командировка как командировка...

Наконец, устав бороться, Зимин сдался и смирился с загадочной непрозрачностью предстоящей работы своих подчинённых.

Дома, заперевшись в уютной, но слегка затемнённой гостиной, друзья аккуратно разложили на столе полученные бумаги и внимательно прочитали имена участников экспедиции и официальную формулировку её цели.

– Не могу поверить в этот бред, – вздохнув и отложив бумаги в сторону, задумчиво произнёс Фёдор, скрестив руки на груди. – Поиски следов древней цивилизации. И этим теперь занимается ГПУ?

– Нам банд не хватает, – поддержал Андрей с неутешительной усмешкой. – Будем гоняться за призраками, пока реальные опасности остаются без внимания... И откуда вообще взялся этот загадочный Барченко со своей, как его там, Гипербореей? Кто он вообще такой?

В этот момент за дверью послышался лёгкий, но выразительный кашель Аннушки. Фёдор распахнул двери, и на пороге появилась его сестра, нервно переминаясь с ноги на ногу, словно боясь, что её прервет гнев брата, который уже давно был известен своей резкостью.

– Чего тебе, Анна Гаврилована? – хмуро спросил брат, не скрывая раздражения.

– Так... я это... того..., – запинаясь и лепеча, пробормотала женщина, очевидно растерянная и боящаяся открыто высказывать свои мысли, ведь она знала, как сильно брат не терпит подобных действий.

– Чего, того, Аннушка? – нетерпеливо вопрошал Конюхов, стараясь выжать из сестры конкретику.

Женщина, собравшись с духом, неожиданно быстро и плотно начала говорить на спешку, словно боясь, что её слова могут быть прерваны:

– Я знаю товарища Барченко и его гипотезу о Гиперборее.

– Нет, вы только посмотрите, – вскипел брат, резко развернувшись и нервно зашагав по гостиной туда и обратно. – В этом доме ничего нельзя скрыть, – кричал он на сестру, стараясь подавить внутри себя любую сомнительность. – Вы несознательный элемент, Анна Григорьевна. А слова какие мы знаем: “гипотеза"... И на каком таком ликбезе ты, дорогая моя сестра, это всё узнала? Про какие лекции ты говоришь?

Аннушка, покраснев до кончиков ушей, потупила взор, чувствуя давление брата. Тот же демонстративно громко задвинул стул к столу, затем, в порыве раздражения поднял подвернувшуюся под руку книгу и с грохотом швырнул её назад на полку. Затем он схватил красивую, но хрупкую вазу, но Аннушка уже пришла в себя и быстро выхватила её из рук брата, аккуратно поставив на место. Помахав руками и подбоченившись, она сказала с вызовом:

– Я хочу помочь, а он мечется как разъярённый бык по двору. Ты совсем в своём ГПУ от жизни отстал. А я вот все лекции товарища Барченко прослушала. Он утверждает, что знания древних цивилизаций помогут победить мировой капитализм. Вот! – гордо закончила фразу Аннушка, словно продемонстрировав сильный аргумент, способный изменить отношение брата.

Фёдор обескураженно рухнул в кресло, чувствуя, как напряжение немного спадает. Через минуту, уже миролюбиво, он проговорил:

– Ну что ж, оратор, рассказывай, всё, что на лекциях слышала.

Аннушка, расправляя плечи и с лёгким выражением гордости, подняла подбородок и, возвышаясь своей осанкой, царственно села за большой круглый стол, к которому уже присоединились Андрей и Фёдор.

Из её рассказа стало понятно, что Александр Барченко был известным участником различных оккультно-научных собраний и встреч. Он вдохновлял слушателей идеей, что коммунизм — это своего рода возврат к «золотому веку» древней цивилизации, который можно достичь, изучая её знания и практики. Говорил на своих лекциях о том, как применять психологическое воздействие на людей, манипулировать их сознанием и использовать древние знания в современных целях. Однако, основные его идеи были необычной смесью марксизма, теософии и восточного мистицизма, создавая своеобразный философский коктейль, который не для каждого был понятен.

Когда женщина закончила излагать услышанное, Фёдор пристально уставился на неё, словно видя сестру в новом неожиданном свете. Перед ним предстала не просто необразованная домохозяйка, а некий почти научный руководитель, хотя директных полномочий и ясного направления у неё не было. Мужчина тяжело вздохнул и спокойно парировал:

– Хорошо, что я всего лишь отстал от жизни, а не рехнулся. Это же надо было так завернуть: «... смесь марксизма с теософией и восточным мистицизмом»... Чудеса да и только.

Он встал и, не скрывая настойчивости, выпроводил Аннушку из гостиной. Плотно закрыв дверь, он вопросительно посмотрел на Андрея.

Тот пожал плечами и честно сказал:

– Я ничего толком не понял о деятельности этого Барченко. Все теряюсь в догадках.

– То-то и оно, – печально усмехнулся Конюхов. – И нам с этой чертовщиной придётся разбираться самим...

В комнате повисла тягостная тишина — впереди стояли загадки и тайны, которые обещали быть куда сложнее и опаснее, чем обычная служебная рутина и банальное слежение.

*****

Глава 4

Выезд на Мурманскую железную дорогу друзья решили организовать из Петрограда, чтобы присоединиться к остальным участникам экспедиции уже непосредственно на месте отправления. После тяжёлых лет Гражданской войны железнодорожные пути на севере страны оказались сильно изношенными и требовали срочного ремонта. Однако из-за сложной экономической ситуации, царившей в стране, и недостатка бюджета на восстановительные работы, улучшение инфраструктуры откладывалось. Власть, поглощённая многочисленными внутренними проблемами, не могла уделять должного внимания ремонту путей. Это означало, что предстоящая поездка по Мурманской железной дороге могла превратиться в длительное и утомительное испытание для всех пассажиров.

Институт мозга, выступавший главным финансирующим учреждением экспедиции на Кольский полуостров, испытывал глубокий финансовый кризис. Средства были настолько ограничены, что рассчитывать на поездку в комфортных условиях не приходилось. В итоге группа вынуждена была разместиться в самом простом, жёстком вагоне, где вместо привычных купе стояли длинные ряды деревянных двухъярусных нар. Научное оборудование аккуратно уложили рядом с личными вещами, чемоданами и узлами — все было тесно и стеснённо.

Яровой и Конюхов с трудом пробирались по вагону, наполненному многочисленными пассажирами разнообразного социального статуса: здесь были мешочники с их товаром, демобилизованные солдаты, крестьяне с корзинами, матросы, направлявшиеся в Мурманск, и множество других людей. Вокруг царил шум и гам, смешивались разные запахи — лука, варёной картошки, пота — и все это создавало особую атмосферу тесноты и усталости.

- Товарищ Барченко? — громко позвал Фёдор, стараясь пробиться сквозь толпу и разглядеть среди толпы знакомое лицо по фотографии из "Личного дела".

- Здесь! — раздался голос с середины вагона.

Друзьям наконец удалось достичь основной группы участников экспедиции. Они представились сами и познакомились с коллегами, которые уже были частью этой научной авантюры.

Конюхов заранее создал себе и Андрею образы сильных, физических мужчин, но воспринимающихся окружающими как недалёкие — для выполнения специфической роли в экспедиции.

- Фёдор, почему у нас такой глупый вид? — разглядывая отражение в старом зеркале, удивился Яровой.

- Мы с тобой выполняем роли завхозов и охраны. А таких людей с умными лицами никто серьёзно не воспринимает. Так что, привыкай к своему образу, — с улыбкой ответил друг.

- Товарищи, ээ-э... — запинаясь, пытался начать разговор начальник экспедиции, но забыл фамилии новоприбывших членов группы.

- Конюхов и Яровой, — подсказал Фёдор.

- Да, да, конечно, товарищи Конюхов и Яровой, — поправил очки Барченко, сразу же распределяя места в вагоне, — ваши места — на верхних полках.

- Ничего, мы привышные, — нарочно сказал Андрей с неправильным ударением, демонстрируя лёгкое отношение к дискомфорту.

Андрей тихо прошептал напарнику:

- Ты думаешь, мы долго сможем играть эдаких дураков? Нам ведь предстоит провести с ними много времени бок о бок.

- Пускай привыкнут, а там, глядишь, перестанут обращать внимание, — спокойно ответил Фёдор, забрасывая вещи на верхнюю полку.

Пассажиры вагона лежали в тесноте: кто-то на собственных тюфяках, набитых сеном или соломой, кто-то просто расстилал узлы, используя их как подушки, чтобы защитить свои скудные пожитки от кражи в дороге, а некоторые даже подложили вместо подушки кулак, настороженно охраняя свой скарб.

Учёные, с которыми судьба свела друзей, были, по сути, обычными людьми, но в их глазах горела искра фанатизма. Они отдавали всего себя экспедиционной деятельности, не щадя сил и времени.

«Интересно, — думал Фёдор, лёжа на верхней полке, — а они служат интересам ГПУ? Если нет, тогда получается, что их используют в тёмную, а мы здесь для того, чтобы контролировать всю эту деятельность. А если служат? Тогда для чего мы вообще нужны? Опять же — для контроля... Мда, никто никому не доверяет. Называется - построили новый мир...», — на этой мрачной ноте Конюхов уснул.

Андрей, напротив, ворочался с боку на бок, не привыкший спать на жёстких деревянных досках. Чтобы хоть как-то себя занять, он стал разглядывать своих попутчиков при скудном свете тусклых ламп вагона.

Сам Александр Барченко, опытный учёный 41 года, проявлял себя как увлечённый лидер, способный вести за собой всю команду — отметил внутренним взором Яровой.

Наталья Симашко — врач, жена Барченко, была серьёзной женщиной с строгим, дотошным взглядом, который, казалось, видит каждого сквозь и до глубины души. Она рассматривала окружающих как пациентов, что наводило лёгкий холодок и мурашки по коже.

Александр Кондиайн, астроном и помощник, молодой человек 31 года, отличался чрезмерной активностью, которая могла стать причиной неприятностей — напоминал себе Андрей. Такие люди часто оказывались в сложных ситуациях из-за своей неуёмной энергии.

Анна Канель, также врач, излучала тёплое и доверительное выражение лица. Андрей предполагал, что она может оказаться очень полезной в критические моменты экспедиции.

Юлия Струцкая, молодой биолог, была энергичной большевичкой с пламенным энтузиазмом в глазах. С ней нужно было держать ухо востро, чтобы избежать возможных классовых конфликтов внутри небольшой группы.

Со студентами и техническим персоналом всё было понятно — они проникнуты идеями и убеждениями товарища Барченко и готовы следовать за своим куратором без лишних вопросов.

В целом компания подобралась не слишком сложная и противоречивая... На этом спокойном фоне Андрей, наконец, провалился в долгожданный сон, забыв на время неудобства и заботы предстоящего пути.

Глава 5 и 6

Глава 5

Светало. Первые слабые лучи солнца, пробиваясь через окна вагона, мягко освещали пространство, пробуждая пассажиров. Они начали шевелиться и потягиваться после ночного укачивания, вызванного движением поезда. Неожиданно поезд дернулся, затем полностью затих, вызвав у всех настороженность. Постепенно пассажиры проснулись, непонимающе переглядываясь и вслушиваясь в тишину.

Андрей протёр глаза, потянувшись, и взгляд его упал на окно. Одно из немногих, где сохранилось стекло, через которое он с любопытством взглянул наружу. Некоторые окна были закрыты фанерными щитами, оставленными для защиты во время продолжительного пути. За окном царила удивительная тишина, прерываемая лишь редкими звуками просыпающегося утра. Вдали, на горизонте, едва различался небольшой полустанок — старое железнодорожное сооружение с покосившейся платформой и несколькими полуразвалившимися строениями, покрытыми мхом и травой. Андрей с удовольствием расправил плечи, вспоминая, как давно не чувствовал такого спокойствия. Однако в его боках отзывалась усталость и лёгкая боль от долгого лежания в неудобной позе на жесткой полке.

Яровой осторожно спрыгнул с полки, стараясь не шуметь, и мягко поманил друга за собой. Они оба направились к выходу из вагона, пытаясь выяснить, как долго поезд будет стоять, и что можно было сделать с пользой за это время. В воздухе царила лёгкая тревога, но подчинённые железнодорожной дисциплине люди проявляли сдержанность.

На перроне, прямо возле вагона, стоял старик в выцветшей форменной одежде, его лицо было увито морщинами, а глаза скрывались под густыми бровями. Он неспешно курил самокрутку, вглядевшись в рельсы, будто ожидая чего-то важного.

— А что, отец, — обратился к нему Фёдор с лёгкой надеждой в голосе, — долго мы тут стоять будем? Может, скоро поедем?

Старик выдохнул дым самокрутки и ответил с небольшой улыбкой, полной грубой житейской мудрости:

— А леший его знает, — произнёс он, — можа час, а можа и день. Тут ведь как: пока литерный поезд не пройдёт, ветка будет стоять.

Он указал пальцем вверх, обозначая примечательное событие, от которого зависала вся дальнейшая работа. Литерный состав — это был особый поезд с особыми приоритетами в движении, и он мог задержать все другие рейсы на неопределённое время.

— Понятно! — кивнул Андрей. — А кипятка где тут взять, знаешь?

— Дык, иди прямо по путям, — старик указал рукой в сторону леса, — там за деревьями будет станция.

Фёдор неуверенно посмотрел на мужчину, недоверчиво спросив:

— Прямо таки и станция?

— Ну станция — не станция, скорее, остановочный пункт, где кто-то ещё возится. Заброшено всё конечно... Но кипяток там набрать можно, — успокоил старик.

Поезд простоял на месте довольно долго, что дало друзьям раздобыть не только кипяток, чтобы приготовить чай, но и обменялись с местной жительницей несколькими кусочками сахара на горячие пирожки с картошкой, а также солёные грибочки — деликатес, который был здесь очень популярен. Период НЭПа действительно облегчал торговлю на периферии, особенно для крестьян, которые жили рядом с железнодорожными путями. На таких вокзалах было не редкость встретить торгующих семечками, соленьями, варёной картошкой и яйцами. Те, у кого были запасы муки, могли предложить свежий хлеб или пирожки с разнообразными начинками, зависящими от сезона.

Фёдор и Андрей возвратились в вагон как раз на время отхода поезда. На импровизированном столе, сооружённом из ящиков с оборудованием, они аккуратно разложили добытые продукты на чистом платке. Запах свежих пирожков проник в каждый уголок вагона, вызывая аппетит и уютную атмосферу. Рядом сидел парень в льняной косоворотке, выглядевшей немного поношенной и несущей следы многих лет службы, а также со старой фуражкой, надвинутой на затылок. Из-под неё торчал вихорь непокорных каштановых волос. Он тайком смотрел на пирожки, сглатывая слюну, но старался не показывать свой голод, отворачиваясь, чтобы не привлекать внимания.

Конюхов, заметивший этот голодный взгляд, улыбнулся про себя. Пожитки молодого человека состояли всего лишь из одежды на нём и старой потрёпанной гитары. Он протиснулся к юноше и протянул ему пирожок.

— На, поешь!

— Благодарствую, я не голодный, — ответил попутчик, стараясь выглядеть взрослым и серьёзным, и даже не посмотрел на предложенное угощение.

— Вот как, — ухмыльнулся Конюхов. — А тебя как звать?

— Василий.

В этот момент у Фёдора словно повело в груди. Это имя вызвало в нём странное щемящее чувство, напомнив о давно ушедших временах, когда и он сам был Василием. К тому же молодой человек чем-то сильно напоминал его самого в юности — таким же робким, немного испуганным и одновременно упрямым. Услышав это имя, он решил не отступать и, продолжая настаивать, протянул Василию пирожок снова.

— Ешь, не робей, он ещё тёплый.

Минув секунду колебаний, Василий медленно взял угощение и с жадностью стал его есть. Конюхов мягко подтолкнул юношу к их группе, которая, несмотря на внезапное появление нового человека, не проявила недовольства. Он налил в металлическую кружку кипятка и дал маленький кусочек сахара.

— Сахар? — удивился Василий, глаза его чуть блеснули слезами.

«Да-а, сахар нынче достать сложно», — подумал Фёдор, глядя на юношу с тёплой, почти отцовской заботой. — «Хорошо, что я когда-то обзавёлся антикварными безделицами, пусть и не совсем честного происхождения, но есть что менять».

Говоря вслух, он спросил Василия:

— Ну а на гитаре играть умеешь?

— Ну так... — неопределенно пожал плечами молодой человек.

Фёдор взял гитару и провёл пальцами по струнам. Инструмент, давно не звучавший, оказался расстроенным, и звук отдавался тускло. Он подтягивал каждую струну, стараясь настроить инструмент, пока не достиг нужной гармонии.

— Ну вот, — с удовлетворением произнёс он.

Вагон наполнился мягким, мелодичным перебором — арпеджио, создавая атмосферу уюта и ностальгии. Конюхов играючи исполнил романс «Гори, гори, моя звезда», так, словно он был профессиональным гитаристом, а не чекистом. Пассажиры потянулись к музыке, с улыбками слушая приятное звучание, которое на время отодвинуло тревоги и усталость.

Внезапно, хриплый голос прорезал общую атмосферу наслаждения:

— Эй, мужик, — обратился к Фёдору человек среднего роста в военной форме, — ты чего буржуазную дрянь трынькаешь?

Конюхов зажал ладонью струны, и гитара стихла.

— Что, вам товарищ, сыграть? — спокойно спросил он вызывающего солдата.

— Смело, товарищи, в ногу! — потребовал тот.

Фёдор сдержал удивление. Андрей тихо надвинул фуражку на глаза, чтобы скрыть едва заметную ухмылку. Конюхов мысленно подобрал аккорды и загремел знакомую песню под звонкий перебор: «Смело, товарищи, в ногу!». Солдат начал подпевать, и незамедлительно вызвал к всеобщему участию остальных пассажиров.

По просьбе моряка Фёдор спел и сыграл серию известных песен: «Красная Армия всех сильней», частушки, народные мотивы. Народ постепенно открылся, веселился, и атмосфера в вагоне преобразилась. Люди, ранее уставшие и напряжённые, с удовольствием участвовали в спонтанном концерте.

Вскоре один из матросов обронил, указывая на начальника экспедиции:

— Товарищ Барченко!

— Товарищи, это же товарищ Барченко! — объявил он всем пассажирам. — Я ваши лекции в Петрограде слушал.

— Товарищ Барченко, прочитайте лекцию о древней цивилизации, — попросил матрос.

Толпа поддержала идею, и вагон, наполненный энергией, превратился в агитационный состав. Барченко с воодушевлением рассказывал всё, во что сам верил, делясь знаниями и гипотезами о древних народах и легендарной Гиперборее. В перерывах между лекциями Фёдор развлекал публику игрой на гитаре, поддерживая живую атмосферу.

Молодой Василий всё время держался рядом с группой, внимательно слушал и впитывал рассказы Барченко. Узнав, что экспедиция направляется на Кольский полуостров в поисках доказательств существования древней и загадочной Гипербореи, он решился попытать счастья и попросил включить его в состав экспедиции. Через день было принято решение зачислить Василия вместо одного из студентов, который так и не прибыл на пункт посадки.

Однако не всё было спокойно. На одной из станций в вагоне раздался сухой, официальный голос:

— Проверка документов! Граждане, предъявите документы!

Пассажиры всколыхнулись, волна волнения прокатилась по вагону. С лёгким замедлением дыхания, с тревогой в сердцах люди доставали документы и с предельной осторожностью предъявляли их чекистам.

— Ваши документы! — строго произнёс один из сотрудников, задержав взгляд на Василии.

Молодой человек, добро поискав в карманах, на полках и даже под ними, не смог найти своё удостоверение личности — документ словно испарился.

— Прошу пройти, гражданин! — без эмоций и сожаления произнёс представитель власти.

— Позвольте, — вмешался Барченко, — у товарища были документы, я их сам видел.

— Разберёмся, — отозвался сотрудник ГПУ равнодушным тоном.

Подобная участь постигла и Николая, одного из технических работников экспедиции. Молодых людей вывели из вагона под конвоем. Возмущение начальника экспедиции было столь же очевидно, как и беспомощность:

— Это же безобразие! — негодовал он. — Товарищ Конюхов, разберитесь. Вы же видели, что у них были документы?

— Я, лично, товарищ Барченко, самих документов не видел, — честно ответил Фёдор.

Яровой удивлённо поднял бровь, но выразительное лицо Конюхова выдавало искренность. Андрей почувствовал скрытую тревогу — что-то здесь пахло неладным.

Состав наконец тронулся, но скорость была едва заметной — железнодорожное полотно было в ужасном состоянии, практически не позволяющем паровозу развивать скорость выше 15-20 километров в час. Иногда поезд останавливался посреди глухого леса, где пассажирам приходилось рубить дрова, чтобы обеспечить топливо для топки паровоза и продолжать путь.

Ночью Андрей пригласил Фёдора выйти на открытую площадку вагона покурить. Их вагон был последним, что позволяло вести беседу в тишине и без сторонних ушей.

— Ты зачем документы у Василия и Николая спёр? — спросил он тихо, но настойчиво.

Фёдор, любуясь расстилающейся вокруг природой, которую сумел увидеть даже в редких проблесках лунного света, спокойно ответил:

— Эх, дружище, посмотри, как красиво!

— Ты издеваешься? — не поверил Андрей.

— В экспедиции два чекиста — это уже много. А если будет четверо, то мы только дров наломаем...

— Но как они без документов? — прозвучал вопрос с оттенком злости и тревоги.

— На предыдущей станции я их бумаги сдал в железнодорожный участок, как найденные. Так что с ними ничего не случится. Дня три пройдёт — пока дозвонятся, разберутся, а мы уже далеко будем. И чекистов я предупредил, что в нашем составе едут два подозрительных лица без документов, — усмехнулся Фёдор и дружески хлопнул Андрея по плечу.

Через сутки, наконец, поезд прибыл в Мурманск, город, с которого, как ожидалось, начнется новое, ещё более важное и опасное путешествие экспедиции.

*****

Глава 6

Небольшой старенький пароход, пришедший из Мурманска и неспешно пересекавший холодные воды Баренцева моря, доставил членов экспедиции вглубь сурового и практически нетронутого уголка Кольского полуострова — в район посёлка Ловозеро. Пароход, покачиваясь на неспокойных волнах, не спеша приблизился к крошечной на вид пристани.

На берег выгрузили оборудование, технику, запас продовольствия, а также личные вещи каждого участника экспедиции. Перемена погоды была резкой и ощутимой, но не удивительной для этих краёв, где капризы природы сменяют друг друга едва ли не ежечасно. Холодный, пронизывающий ветер гонял тёмные, тяжелые тучи по небу, и вскоре начался мелкий, но упорный дождь. Люди поспешно одевались в более тёплую одежду, но даже этот запас не мог полностью защитить от промозглой сырости, вещи промокали с поразительной стремительностью. Возникало чувство не только дискомфорта, но и внутреннего неудобства, словно сама природа давала понять, что экспедиция оказалась здесь нежеланным гостем.

Маршрут лежал к загадочному и сакральному Сейдозеру. Люди понимали, что идти по дикой и непроходимой тайге с тяжелым грузом и необходимым оборудованием — задача нелёгкая и сопряжена с немалыми трудностями. Поэтому решение было однозначным: необходимо найти проводников, знакомых с этими краями, а также вьючных животных для перевозки грузов. Барченко, опытный и рассудительный руководитель, указал в сторону одного из крошечных сёл.

— Там живёт проводник Матти, — сказал он, — именно он поможет нам справиться.

Под руководством Барченко и Конюхова группа направилась к деревне саамов, известных также как лопари. Жилища местных жителей представляли собой деревянные каркасы, выполненные в форме конических или полусферических шалашей. Эти конструкции покрывались толстыми шкурами животных или слоем дерна, что позволяло сохранять в домах относительно комфортное тепло даже в суровых условиях северных зим. В одном из таких кумов — традиционных жилищ саамов, известных также в некоторых регионах как кёммы — нашли мужчину неопределённого возраста. Его звали Матти. Он сидел у огня, разведённого в центральной части шалаша, тихо и протяжно напевая мелодии.

— Это йоик — традиционное пение саамов, — прошептал Барченко, наклоняясь к уху Фёдору. Конюхов кивнул в знак понимания, ощущая в звуках определённую глубину и мистический подтекст.

Саамы веками сохраняли бережное отношение к своей земле и традициям, не любили вмешательства чужаков, особенно в святые места у Сейдозера. Здесь, по их верованиям, обитал могущественный дух Куйва — хранитель и страж тех земель. Хозяин кума заговорил на своём родном языке, его речь была размеренной, неспешной и отстранённой.

— Что он говорит? — обратился Фёдор к начальнику экспедиции.

— Думаю, что он предупреждает нас — ходить к Сейдозеру нельзя, — ответил Барченко. — Такие слова саамы всегда говорят на этот счёт.

— Куйва сердит... — прошептал Матти, переходя на русский язык. — Идти опасно... нельзя....

Речь лопарей звучала медленно, с длительными паузами, словно они подбирали каждое слово осторожно и взвешенно.

— Кто такой Куйва? — спросил любопытный Фёдор.

— Это злой дух, — тихо сказал Барченко, словно объясняя что-то очевидное.

— Разберёмся! — сдержанно, но решительно произнёс Конюхов. Затем громче обратился к Матти: — Слушай, отец, мы тебе можем дать махорку, сахар, врачей, а ты нам поможешь с лошадьми, оленями... и... — он оглянулся на Барченко, который молча кивал головой, — верблюдами.

— Товарищ Конюхов, — вкрадчиво вмешался начальник, — ну какие верблюды? Это же тайга и тундра!

— Да? — удивлённо поднял бровь Фёдор. — Ну что ж, обойдёмся без верблюдов. Итак, нужны люди и... что там у вас водится?... Лошади? Да хоть ослов, что угодно, лишь бы была помощь.

Барченко осуждающе покачал головой, но остался молчаливым.

— И ещё, отец, нам надо переночевать, обсушиться, чтобы завтра выйти в путь, — строго, как человек, ответственный за снабжение и быт, распорядился Конюхов. Извлекая из внутренних карманов старинный перстень, украшенный изображением морды льва или, возможно, кого другого из семейства кошачьих, он протянул его Матти: — Думаю, что такой подарок понравится духу Куйва.

Матти внимательно повертел перстень в руках, задумался, и через минуту медленно сказал:

— Твой сила большой. — С этими словами он принял подарок.

Рано утром следующего дня группа отправилась в путь к Сейдозеру.

Перед экспедицией стояла труднейшая задача — преодолеть около пятидесяти километров по горно-таёжной территории, изрезанной болотами и крутыми подъёмами. Отсутствие троп и дороги заметно замедляло движение, а груз и оборудование создавали дополнительную тяжесть. Погода вела себя словно капризная девушка: то ласково одаривала солнечными лучами и смягчала холод, то внезапно усилит леденящий душу ветер, словно желая отпугнуть чужаков, а порой и вовсе начинала изливать слёзы — проливным дождём. По мнению опытных саамов, такое поведение природных явлений было результатом гнева духа Куйвы.

— Интересно, — ворчал, вынимая ногу из вязкой грязи Фёдор, — у этого Куйвы бывает когда-нибудь нормальное настроение? Ну ничего, посмотрим, кто кого.

Во время одного из привалов Фёдор отломил небольшой кусочек хлеба и положил его аккуратно под кусты. Остатки мясных консервов он осторожно собрал и отправил под ветви ёлки.

— Что это за обряд? — улыбаясь, спросил Андрей.

— Я так думаю, что наш русский домовой ни чем не отличается от их Куйвы, — со знанием дела ответил Конюхов, — и это сродни тому, как в нашем доме Аннушка по углам ставит еду, чтобы задабривать домашний дух. Вот и проверим.

— Ты шаман? — раздался сзади молодой девичий голос.

Это оказалась Кайса — внучка Матти, которая несмотря на запреты и предостережения дедушки, упрямо присоединилась к экспедиции.

Яровой рассмеялся, а Конюхов слегка смутился и ответил:

— Ну, скажем так, немного...

— Мой дед говорит, что у тебя большая сила, — молвила Кайса, глядя на Фёдора с искренним восхищением.

— А ты хорошо говоришь по-русски. Откуда? — удивлённо спросил Андрей.

— Моя мама была русская. Дед и отец нашли её умирающей от холода, выходили, потом стали жить вместе.

— А где же твои родители сейчас? — поинтересовался Фёдор.

— Сейдозеро их забрало, — тихо ответила девочка, отводя печальные глаза в сторону.

Спустя ещё час после обряда, который провёл Конюхов, небо прояснилось, и на протяжении целых суток стояла ясная погода.

— Ты всё-таки шаман! — улыбаясь, сказала Кайса и посмотрела на небо.

Наивность и юношеская чистота девочки поражали своей искренностью. Её славянские черты лица просматривались сквозь саамские, и это создавало в ней особое очарование.

— Расскажи мне, про ваши обряды, — попросила Кайса.

Фёдор глубоко вдохнул, собравшись с мыслями, и постепенно стал рассказывать из своих скудных познаний. Он упомянул домового, лешего, водяного, бабу-ягу и сказки про избушку на куриных ножках. Кайса слушала с интересом: то с удивлённо раскрытыми глазами, то прикрывая рот, чтобы не вскрикнуть в испуге, а иногда и ухмылялась, словно все это были забавные сказки. Когда он закончил, настала её очередь поведать легенду о духе Куйве.

— Мне рассказывал дед, ему его дед, а тому тоже дед. Очень давно Куйва был вождём "чуди". Они напали на саамов, и шла долгая война. Когда силы саам иссякли, они обратились к богам и к магической силе самого Сейдозера. Боги наслали на Куйву молнии, и на отвесной скале остался отпечаток его тела — огромная чёрная фигура. С тех пор скала его держит и не отпускает. Теперь он охраняет священное озеро. Там нельзя кричать и относиться к нему надо почтительно. А если его разгневать, он пошлёт бурю, перевернёт лодку или заберёт разум.

— Ого! Серьёзный товарищ Куйва, — с улыбкой сказал Фёдор, скрывая лёгкую ухмылку.

— А как же вы рыбу ловите, если он такой строгий? — спросил Андрей.

— Нужно делать жертвы: бросать в воду монетки или рога оленей, тогда дух позволит рыбе клевать.

Ещё через сутки тяжелого пути экспедиция наконец дошла до искомого места.

Глава 7 и 8, Эпилог.

Глава 7

Группа из пятнадцати человек, уставшая, но полная решимости, разбила лагерь на пологом берегу загадочного озера, которое словно хранило тайны тысячелетий. Люди Барченко быстро приступили к установке палаток – прочных и утеплённых, способных выдержать ночную прохладу и порывистый ветер, характерный для этих мест. Саамы, интуитивно чувствующие дух природы, поставили свои переносные конические шалаши — традиционные чумы, которые выглядели как живое отражение их культуры: лёгкие, удобные, гармонично вписывающиеся в окружающий ландшафт. Конюхов и Яровой не оставались в стороне — они активно помогали и тем, и другим, умело перенимая опыт и тех, и других, ведь только совместными усилиями мог быть достигнут настоящий успех в таком походе. Между тем, Кайса, Наталья, Анна и Юлия, словно слаженный механизм, быстро организовали приготовление горячей пищи — ароматный суп и чай из сухофруктов поднимали боевой дух и согревали уставшие тела.

Медленно и бесшумно над лагерем опускалась ночь, окутывая всё вокруг мягкой темнотой. Решение было принято: основные исследования провести утром, в светлое время суток, а пока — восстановить силы после длительного перехода по пересечённой местности. Группа постепенно устраивалась на ночлег: кто-то в палатках, кто-то в шалашах, а кто-то просто на тёплых шкурах у костра. Тишина окутывала лагерь, лишь шум редких ветров и далёкое уханье сов перемежались с неспешным шёпотом.

Перед самым рассветом, когда мир ещё балансировал между сном и пробуждением, в палатку к Фёдору и Андрею тихонько кто-то пошкрябал. Конюхов приоткрыл глаза и настороженно прислушался – шум не прекращался. Он аккуратно приподнялся и сел, распахнув глаза.

— Кто там? — спросил он строго.

— Это я, Кайса, — тихо, почти шёпотом отозвалась девушка.

— Заходи.

Кайса послушно наклонилась и осторожно вошла в палатку, стараясь не создавать лишнего шума.

— Вставайте, — шептала она настороженно, не желая, чтобы их услышали, — все спят, я проведу вас к духу Куйва.

Мысль о том, чтобы блуждать по незнакомым и, возможно, опасным местам в темноте, казалась крайне нежелательной. Андрей тоже проснулся, нащупал рядом фонарь и зажёг слабый свет, который высветил лицо Фёдора — недовольное, и лицо Кайсы — удивительно радостное, что казалось не вполне согласуется с серьёзностью ситуации. Они тяжело вздохнули и кивком головы дали своё молчаливое согласие. Через несколько минут троица уже шагала по туманному берегу в сопровождении Кайсы.

— Кайса, что твой дед подумает, если узнает, что ты встала посреди ночи и ведёшь нас к духу? — ворчал Фёдор, обуреваемый смесью раздражения и тревоги, ведь поступок казался ему слишком опрометчивым и опасным.

— Дед спит, — ответила Кайса ровным и спокойным голосом. — Саамы не пойдут показывать дорогу к духу, они боятся его гнева.

— А ты, значит, не боишься? — заинтересовался Андрей, смотря на девушку с лёгким сомнением.

— Моя мама научила меня молитве, которая защищает от всяких духов, — сказала Кайса, будто это было само собой разумеющееся. Ее глаза заискрились озорством, и она улыбнулась, добавляя тёплого света этому тревожному моменту.

Фёдор и Андрей обменялись взглядами и тихо посмеялись. Простота и искренность Кайсы превосходно гармонировали с мрачной серьёзностью ночи. Они шли вперёд, ведомые лёгким светом фонаря, в полной тишине, по тропе, усыпанной росой.

Когда первые лучи солнца начали пробиваться через густые кроны деревьев и отгонять ночную мглу, перед глазами троицы неожиданно возникла высокая и отвесная скала. Она величественно возвышалась, и казалась древним хранителем этого места. Кайса остановилась, сжала ладони на уровне груди и, закрыв глаза, стала тихо шептать молитву — Пресвятой Богородицы, вплетая слова древней веры в спокойствие окружающей природы. Фёдор и Андрей молча наблюдали за ней, уважая её обычаи.

— Видите, вон на скале фигура? — аккуратно и благоговейно сказала Кайса, указывая взглядом на участок стены, поросший мхом и лишайником.

Яровой внимательно осмотрел скалу от угла к углу, но так и не сумел разглядеть ничего определённого.

Конюхов же наклонил голову сначала вправо, потом влево, изучая образ, и...

— Похоже, да, — тихо произнёс он, доставая из кармана блокнот и карандаш. Зачастую он носил это с собой по заданию Бокия — необходимо было фиксировать всё, что могло пролить свет на загадки этой земли, будь то явные или едва уловимые детали.

Фёдор быстро сделал набросок фигуры и показал рисунок Андрею. Тот сопоставил изображение и очертания на скале и вдруг тоже сумел увидеть в неровностях каменной поверхности очертания огромного человеческого силуэта.

— Если смотреть так... то да, фигура понятна, — протянул Яровой.

Кайса тоже внимательно посмотрела на рисунок, сравнила её с каменным «отпечатком» и осталась довольна — сходство было действительно поразительным и почти идеальным.

— Как думаешь, Куйва не рассердится на меня, что я его нарисовал? — тихо спросил Конюхов девушку.

Она неопределённо пожала плечами и, задумчиво перебирая слова, ответила:

— Дед говорит, ты сильный... Куйва сильный... Теперь он у тебя запечатан... Ты имеешь власть над ним.

— Власть? — хмыкнул Фёдор, убирая блокнот под куртку. — Это совсем не обязательно. Пока мы здесь, я бы хотел, чтобы мы жили в дружбе и согласии с духом и природой.

Троица вернулась в лагерь, где уже начиналась подготовка к научным исследованиям. Озеро перед ними было спокойным, его гладь едва покрывал лёгкий туман, придавая всему пейзажу загадочный ореол. Погода держалась доброжелательной, словно сама природа благоволила их миссии. Позавтракав на скорую руку, они приступили к подготовке оборудования: фото- и киноаппаратура, предназначенная для фиксации новых находок и неизвестных феноменов, была аккуратно разложена и проверена. Теодолиты, древние карты с трещинами и пожелтевшими краями, компасы и другие измерительные приборы, необходимые для составления точных карт местности, были готовы к работе.

Саамы, с интересом и лёгкой настороженностью, наблюдали за этим современным техническим оснащением. Через некоторое время они начали негромко переговариваться на своём языке, проникнутые уважением и даже уважительным страхом перед духом Куйвы. Андрей толкнул локтем Фёдора, указывая на лопарей.

— Видимо, Куйва сердится, — предположил он, заметив напряжённость среди саамов.

— Может, они просто обсуждают маршрут? — не согласился Фёдор, вновь проверяя своё ружьё, не желая поддаваться на суеверия.

— У них каждый шаг связан с Куйвой — и как же иначе? Путь, обсуждают...

В этот момент из палатки вышла Наталья Симашко и подошла к мужу, Александру Барченко.

— Александр, — заговорила она с тревогой в голосе, — один из студентов простыл. Температура высокая, скорее всего воспаление лёгких. Я останусь в лагере.

— Нельзя ходить... Куйва гнев... — пророчески сказал Матти, старый и опытный саам, обращаясь к начальнику экспедиции.

Несмотря на предупреждение старейшины, группа разделилась на два отряда: каждый отправился в разные стороны для выполнения поставленных исследовательских задач. Фёдор вместе со студентами отправился на разведку и углублённые исследования, а Андрей остался в лагере, чтобы поддерживать порядок и безопасность. Кайса же осталась рядом с Натальей, помогая ухаживать за больным студентом.

Наибольшую пользу для раскрытия тайн, скрытых под толщей веков, Фёдор видел в том, чтобы доставить фото- и киноаппаратуру к месту, которое укажет Александр Кондиайн — астроном, помощник Барченко и ключевая фигура в изучении загадок региона. Также Фёдор был готов дать отпор любому, кто попытается помешать экспедиции: у него был маузер и ружьё, и в компании с Конюховым студенты чувствовали уверенность и безопасность.

Едва отойдя от лагеря на небольшой, но достаточный для работы отрезок пути, спокойная поверхность Сейдозера вдруг всколыхнулась. Озеро будто взбеленилось — волны поднялись, пошли разбегаться во все стороны. Ветер усилился, небо нахмурилось, и вскоре пошёл дождь. Фёдор заметил небольшую нишу в скале — естественное укрытие — и быстро повёл всех туда, чтобы переждать бурю. Конюхов велел оставаться на месте, пообещав скоро вернуться.

Он поспешил к стволу давно поваленного дерева, из кармана достал аккуратно завернутый кусочек сала и крохотный кусочек сахара — продукты скромные, но символично ценные.

— Прости, товарищ Куйва, — тихо прошептал он, — продукты надо беречь, чем богат… — и положил угощение на мягкий мох, аккуратно под стволом, затем с довольным видом вернулся к остальным.

Буря, словно испугавшись своих же сил, закончилась так быстро, как началась. Студенты снова двинулись в путь. Александр Кондиайн распорядился установить аппаратуру на ровной плоскости неподалёку от берега, начал тщательно настраивать приборы, словно ворожить над ними. Фёдор мог только наблюдать, делать зарисовки и краем глаза следить за природой. Он хотел собрать ягоды, но передумал — кто знает, какие растения могут быть съедобны и безопасны, лучше доверить этот важный процесс местному жителю, чтобы никто случайно не отравился. Тогда уж Куйва точно повеселится!

— Вы обратили внимание на эту странную погоду? — неожиданно заговорил долговязый студент с круглыми очками, которые он постоянно поправлял на носу.

— Если бы я была из древней цивилизации, — взволнованно прокричала рыжеволосая девушка с крупными веснушками, украшавшими её мягкое лицо, — я бы выбрала именно это место для поселения. Товарищ Барченко прав — тут столько тайн и загадок!

— Мы обязательно найдём Гиперборею, — громко и уверенно заявил кто-то из группы. Фёдор не сразу понял, кто это говорил, но, похоже, это был сам Александр Кондиайн.

— И знания Гипербореи помогут установить справедливость в мире. Все будут равны! — тут же подхватил долговязый студент, словно черпая вдохновение.

Фёдор усмехнулся про себя, закурил самокрутку и, удобно усевшись на камень, наслаждался видом. К нему подошёл невысокий молодой человек из технической группы, глаза его сияли живым блеском.

— Товарищ Конюхов, — спросил он с искренним интересом, — а как вы думаете, могла ли когда-то здесь быть столица русской Лапландии?

— Эко ты загнул! — с улыбкой и лёгкой насмешкой ответил Фёдор, втягивая дым, — я, конечно, не особо разбираюсь в легендах, но почему бы и нет?

Молодой человек радостно вернулся к своим товарищам, словно получил высшую похвалу за выдающееся достижение, и молодёжь наполнилась предвкушением новых открытий и невероятных тайн, ещё ожидающих своего часа.

*****

Глава 8

Отряд студентов возвратился в лагерь значительно раньше группы Барченко. На территории стояла тихая, почти безмятежная атмосфера, словно сам лес притих, давая передышку уставшим путникам. Больной, который вселял беспокойство выглядел немного лучше. Его состояние становилось менее угрожающим, и, хотя ему по-прежнему требовался тщательный уход, Наталья строго следила за тем, чтобы он принимал горькие порошки. Кайса же проявляла заботу и терпение, поила его крепким и ароматным чаем, приготовленным из собранных в тайге трав — целебных и насыщенных духом северной природы.

Пока все ждали возвращения группы Барченко, погода, словно решив компенсировать своё утреннее спокойствие, начала резко меняться, демонстрируя своё недовольство: затянутое тучами небо нагоняло тяжесть, и ветер, задувая то слабее, то с набирающей силой, обещал принести новые испытания для палаточного лагеря.

Друзья собрались у костра в куме Матти, старый саам, обладал не только мудростью, но и умением создавать уютное пространство в суровом краю. Фёдор нежно и аккуратно перебирал струны гитары, выпуская в воздух мелодии, которые морили время и переносили слушателей в иные миры. Дед и его внучка, погружённые в себя, молча слушали красивые музыкальные ноты. Атмосфера вокруг наполнилась тишиной, словно сам лес прислушивался к игре музыканта. Ветер, смиренно утихнув, исчез, оставляя только приятное тепло.

– Хм, небо ясное, – произнёс Андрей, выглядывая наружу из кумы, оценивая перемену погоды.

На мгновение Фёдор заиграл знакомую и мощную мелодию «Интернационал». Но тут же у него возникла мысль: «Что-то не к месту», и гитара замолчала, будто он почувствовал, что музыка в этот момент не вписывается в атмосферу. И действительно, ветер вскоре взмыл с такой силой, что мог унести палатки, бросая их в пляску под порывами ветра. Тогда Фёдор сменил мелодию и заиграл трогательный романс — и словно волшебным образом стихия унялась, успокоившись.

Матти, Андрей и Кайса внимательно и, можно даже сказать, с долей удивления смотрели на Конюхова.

– Успокоились! Я не шаман! – быстро пояснил мужчина, заметно смущаясь, чтобы никто неправильно не понял его роль. – Мне кажется, романс природе больше по душе, чем… – он запнулся, держа на языке свои мысли, – чем прочая музыка. – В голове у Фёдора мелькнула мысль: «Похоже, в отношениях с советской властью на Сейдозере существуют напряженности», но вслух он высказался иначе. – В общем, красивая музыка всегда приятна духу.

– Удивительно! – раздался голос Барченко. Наконец-то его отряд вернулся в лагерь.

– Это действительно удивительно!.. На Кольском полуострове, без всякого сомнения, существовала древняя цивилизация. Мы услышали отзвуки красивой мелодии, и ветер вдруг прекратился. Однако, только только что-то заскрипело или закашлялось вдалеке — и погода испортилась вновь.

– Но это всего лишь гитара, товарищ Барченко, – спокойно заметил Фёдор, стараясь объяснить ситуацию рационально, – и просто совпадение.

– Может быть. Очень может быть, – задумчиво пробормотал начальник экспедиции, глядя в огонь и прислушиваясь к ночным звукам.

Все члены экспедиции вновь оказались в сборе. Они принялись ужинать, когда небо внезапно озарилось новым световым представлением.

– Ой, смотрите! – раздался легкий, тонкий голос рыжеволосой студентки, который был наполнен искренним восторгом.

Полог палатки резко рапахнулся, и члены экспедиции буквально вывалились наружу, привлечённые удивительным зрелищем.

– Северное сияние! – констатировал Барченко, указывая на небесные танцующие огни.

Все собравшиеся замерли, уставившись на разноцветные переливы, которые, плавно ускользая, создавали волшебное зрелище. Внезапно трое саамов, сопровождающих экспедицию, резко изменили своё поведение. Один из них казался будто в трансе: он помахивал руками, что-то бормоча невнятное, а затем упал в обморок. Другой, повторяя некогда услышанные слова Барченко, безостановочно произносил: «Древняя цивилизация... Коммунизм... Марксизм...» Третий же странно выполнял команды: он, словно солдат, уверенной походкой подошёл к куче валежника, набрал несколько сухих веток, развернулся и, не оглядываясь, направился к костру, бросая туда хворост снова и снова. Барченко, наблюдая за этим, сосредоточенно что-то записывал в своем дневнике.

– Что с ними происходит? – с тревогой спросил Андрей, обратившись к Кайсе.

– Дух Куйвы гневается, – тихо ответила девушка, опуская глаза.

– Судя по всему, – протянул Фёдор, внимательно оценивая ситуацию, – гнев духа направлен не на всех. Похоже, что это нечто вроде душевного расстройства, вызванного особыми условиями. – Он повернулся к Яровому.

– Ты так считаешь?

– Думаю, из-за специфики природных условий, а может, и геологических особенностей. Заметь, что на романсы погода успокаивалась, а на «Интернационал» — наоборот становилось хуже. Кайса говорила, что кричать нельзя без причины. Всё это, несомненно - геология.

Пострадавшие саамы впали в глубокое обморочное состояние.

– Они умерли? – с тревогой спросила рыжеволосая студентка, глядя на безжизненные тела.

– Нет, они скоро придут в себя и даже не вспомнят того, что с ними происходило, – не отрываясь от записей, мрачно ответил Барченко.

Наутро начальник экспедиции сделал важное объявление: их отряд, по всей видимости, обнаружил древний тракт — дорогу, проложенную неизвестной цивилизацией. Андрей остался с группой студентов, которые продолжали детальное исследование местности неподалёку от лагеря. Конюхов же отправился с отрядом Барченко, чтобы оценить находку на месте.

Через час они достигли того участка, где, как сообщалось, находилась старая дорога.

– Что скажете, товарищ Конюхов? Похоже ли это на древний тракт? – Барченко указал рукой на ровную полосу земли, серединой которой были поваленные деревья и голые кусты, образованные, по всей видимости, человеческими руками.

Фёдор окинул взглядом пейзаж, оценивая его с точки зрения художника — внимательного к мельчайшим деталям и нюансам.

«Если собрать сюда всех творческих людей, мы увидим и больше, чем можно предположить», – подумал он и вслух сказал:

– Утверждать наверняка не могу, но приглядевшись, действительно можно предположить, что это был тракт, или, в крайнем случае, дорога.

– Возможно! Возможно! – задумчиво повторял Барченко, всё еще оценивая открытую картину.

Члены экспедиции сразу же приступили к своим обязанностям: одни делали фотографии и карты. Биолог Юлия Струцкая брала пробы и образцы, аккуратно складывая материалы в саквояж, для дальнейших исследований.

Фёдор же посвятил время осмотру ландшафта и выполнению зарисовок. Он остановился возле скалы с поразительной по ровности и гладкости трещиной, словно это был торт, разрезанный ножом. Аккуратно протиснувшись в проём, Конюхов заметил, что внутри спряталась пещера, заваленная камнями, словно кто-то специально пытался скрыть её от посторонних глаз.

«Что тут такого удивительного?» – размышлял он. – «Люди живут тут не один десяток лет. Они приходили, уходили, возвращались. Строили дороги, рубили дома, воевали… да было, наверное, всё что угодно».

Основными задачами экспедиции были этнографические исследования, наблюдения за природными феноменами и странными проявлениями, похожими на мерячень. Из всех найденных артефактов самым заметным была фигура, очертания которой были вырублены в отвесной скале и имели длину около семидесяти четырёх метров. Однако, её видели далеко не все члены экспедиции, часть же относилась к этой находке со скепсисом. К тому же тракт дороги, хоть и казался реальным, тоже был предметом дискуссий и сомнений. Наконец, к концу сентября было решено завершить экспедицию и собраться домой.

– Я так понимаю, что никакой Гипербореи мы не нашли, – подумал вслух Андрей, завязывая вещмешок.

– И правильно, что не нашли, – ответил Фёдор с твёрдым убеждением.

Яровой, прервав своё занятие, с любопытством взглянул на друга.

– Ты считаешь всё это — ерундой? А как же твои подношения духу? Насколько я мог судить, они действительно работали.

Фёдор отложил в сторону свои дела и предложил другу немного прогуляться подальше, чтобы не быть услышанными посторонними.

Они молча шли в сторону озера в окружении тихой таёжной природы.

– Я не считаю всё это ерундой, – начал разговор Конюхов, отойдя от лагеря. – И я даже рад, что мы ничего не нашли. Потому что в результате нас могут расстрелять... со временем. А если б нашли — устроили бы расстрел сразу.

Андрей, смущённый неожиданной откровенностью друга, рухнул на камень.

– Почему? Или я чего-то не знаю? – с подозрением промычал он.

Фёдор долго молчал, а потом, наконец, решился объяснить:

– Я не знаю цели Бокия, но хорошо знаю, что он за человек. Он хочет обладать знаниями в одиночку. Если мы что-то знаем — мы помеха. Если не знаем, но могли бы знать — тоже помеха. Вот такой расклад. Надеюсь, что ошибаюсь...

*****

Эпилог

Старый пароход тихо покачивался на спокойных волнах, пришвартованный у берега. Члены экспедиции Барченко трудились, грузя вещи на палубу. Саамы молча наблюдали за ними, провожая взглядом приспособившихся к трудностям людей. Матти подошёл к Фёдору, рядом с ним стояла Кайса, потупив взгляд и держа в руках небольшой узелок. Старик коснулся Конюхова за плечо.

– Я стар... скоро умирать... Кайса одна трудно... голод... – медленно и с трудом говорил он, слегка дрожа, держа в руках свою курительную трубку.

Фёдор посмотрел на девушку: её глаза были полны слёз и печали.

– Я понял тебя, старик. Моя сестра Анна Григорьевна будет только рада обрести дочь, – сдержанно сказал он и кивнул в сторону парохода.

Матти разжал кулак и вложил в руку Фёдора перстень, который тот подарил ему в первый день экспедиции.

– Там, – указал старик трубкой в сторону дальних лесов, – тоже есть Куйва... Он есть у всех народов... Но твой Куйва очень злой...

Сказав это, Матти повернулся и ушёл, оставив за собой лёгкое эхо своих слов.

На станции в Петрограде к прибытию экспедиции собралась толпа народа, было настолько многолюдно, что дышать было сложно. Конюхов помог Кайсе спуститься с поезда. Андрей взял вещи девушки, и они втроём направились домой. После пережитого на Севере и жёстких условиях поездов Петроград казался им другим, чуждым и почти сказочным городом: женщины в дорогих платьях с модными причёсками, аромат дорогих духов и одеколона, звон каблучков по мостовой – всё это было настолько неподдельным, что Кайса останавливалась, чтобы оглядеться, словно пытаясь запомнить новый мир. Фёдор не отпускал её руку ни на секунду, помогая справляться с неровностями пути, а то и поддерживая, когда она спотыкалась, иногда тихо улыбаясь.

– Ну вот, мы и дома, – произнёс Андрей, входя в прихожую.

Аннушка и жена Ярового, Мария Ивановна, от неожиданного возвращения ахнули и бросились обнимать своих близких. После радостного обмена поцелуями и объятиями Фёдор громко заявил, указывая на Кайсу:

– А это Кайса. Теперь она наш член семьи. Прошу любить и жаловать.

Аннушка, оглядев девушку сверху вниз, сложила руки и с видом решительного борца заявила:

– Господи, какая худенькая! Ну ничего, откормим, – и взяв девушку за руку, повела её внутрь квартиры.

После того, как все помылись, переоделись и мужчины сбрили бороды, все собрались за ужином и в меру дозволенного раскрывая подробности, Андрей и Фёдор рассказали о своих приключениях и о том, как к ним попала Кайса.

А утром на следующий день они отправились в Москву.

***

– Угу, – тихо произнёс Глеб Бокий, внимательно рассматривая рисунки, сделанные Конюховым.

Через некоторое время он отложил листы и спросил:

– Что насчёт Гипербореи?

Конюхов сразу взял на себя инициативу по составлению отчёта и ответил:

– За одну экспедицию сложно что-либо доказать. Край суровый, а мы не учёные.

– Контра?

– Нет, товарищ Бокий. Обычные учёные с идеей найти древнюю цивилизацию.

В кабинете повисла тишина. Бокий бурно осматривал друзей взглядом, который казался пронзительным и многозначительным. Затем он достал небольшой листок и положил его перед Фёдором.

– Что скажете, товарищ Конюхов?

На бумаге было написано: «Товарищу Бокию! Рассекречены — возвращаем». Это была записка, вложенная Конюховым в документы молодых людей Василия и Николая, когда он сдавал их на станции чекистам.

Фёдор пожал плечами.

– Плохая подготовка.

Он замолчал на мгновение, выдерживая пронзительный взгляд начальника спецотдела ГПУ, после чего продолжил:

– Я сразу их вычислил.

Бокий вдруг рассмеялся, вероятно, впервые в своей жизни. После нескольких секунд смех уступил место строгому выражению лица.

– Это люди Ягоды, – жёстко произнёс он. – Вам повезло, что они попали ко мне...

Опять повисла тишина. Яровой и Конюхов ждали дальнейших распоряжений. Глеб Бокий посмотрел на них, словно сквозь них, и приказал:

– Отправляйтесь выполнять службу по месту назначения.

Дорогой читатель!

Спасибо, что ты прочитал мои повести. Без тебя их бы не было.

Также я выражаю искреннюю благодарность разработчикам и искусственному интеллекту. Все исторические сведения, ответы на мои вопросы и многие подсказки были получены с его помощью. Он помогал мне разбираться в эпохе и подсказывал, как лучше подать материал тебе, мой дорогой читатель.

Спасибо за твоё время, внимание и доверие к этой истории.

Работаю над историей 1937 года, очень сложный период, надеюсь - преодолею. Возможно продолжение будет.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге