Старорежимное для диктатуры пролетариата

Глава 1, в которой происходит прибытие поезда

5 марта 1922 года

Железнодорожная станция Мозырь

г. Мозырь

Советская Социалистическая Республика Белоруссия

1:28

Паровоз, окутанный паром, медленно остановился и с пронзительным свистом стравил давление. Белые облака окутали платформу и стоявших на ней троих встречающих. Милош, действуя по инструкции, навел на них "Льюис".

- Кто такие? - рявкнул я, выглядывая из вагона.

- Командир Мозырьского батальона войск ГПУ Гафт! - шагнул вперед и бодро отрапортовал правый встречающий, единственный из всех, кто не трясся от холода.

Я сверился с телеграммой и накладной. Груз следовало передать именно ему.

- Хорошо! Сейчас буду! - кричу в ответ, после чего поворачиваюсь к солдатам в вагоне. - Я выхожу. Держите на прицеле платформу и лес с противоположной стороны. Чуть что — давайте пару и уезжайте. Тут по прямой до Турова можно без остановок доехать.

- А если? - дернулся было Мокашин.

- А если, то меня бросить и уезжать. Запомните, хлеб — важнее всего. Если какие-то уроды попытаются добыть хлеб ценой жизни сотрудника ГПУ, то получить они должны только труп сотрудника ГПУ и очень большие проблемы.

Выдав эту весьма мало мотивирующую речь, я выпрыгнул из вагона. Дверь за мной тут же закрыли и в бойнице показался карабин.

Два невоенных товарища на платформе при виде спустившегося меня, наконец, перестали отплясывать чечетку замерзающих лебедей и приняли вид солидный и благообразный.

- Это возмутительно! Почему мы должны стоять тут в ночи и ждать поезд! - завизжал тот, что стоял в центре.

Я не стал обращать на него внимания и подошел к комбату.

- Здравия желаю, товарищ Гафт, - козыряю.

- Товарищ Арсеньев? - спросил он

Где-то справа от меня начал со свистом всасывать воздух жирный котел возмущения в штиблетах.

- Виновен. Предъявите документы?

- Да, конечно! - кивнул товарищ Гафт и, стянув зубами варежку с руки, расстегнул шинель, зашуровав где-то под ней. - Вы фольфо воффифе, вово фавово оваффа!

- Что? - спрашиваю, приняв и развернув удостоверение.

Комбат застегнул шинель и надел варежку.

- Оно старого образца. Не успели еще сменить, сами понимаете, приказ пришел два дня назад.

- Это само собой!

- Да вы! Вы! Вы! - раздалось, наконец, справа.

- Заткнись! - тихо прошипел я и углубился в чтение.

Удостоверение было отвратительно кустарным, но от этого не менее настоящим. Все положенные печати и даже подпись товарища Ольского в наличии.

Пока я читал, центральный товарищ покраснел и стал напоминать лицом перезрелый помидор.

- Вы! Да как вы смеете! - завизжал он, собрав, наконец, в кулак все свои возмущение и недогование и ткнув меня пухлой ручкой в плечо. - Кто вы такой! Что вы себе позволяете! Почему мы, представители власти, должны ждать вас битый час на морозе!

Его тут же схватили под руки товарищи слева и справа, пытаясь удержать этот ком ярости в шубе и штиблетах от вымещения полуправедного полугнева-полуистерики на мне. Но он все еще упорно топал своими лакированными штиблетами на меня и брызгал слюнями во все стороны.

- Мы стоим тут, мерзнем! А эта сволочь!..

Я достал из кармана шинели «Браунинг» и упер его дулом в лицо товарищу, прямо в его мерзкие, «окопные» по последней моде усики.

- А эта, как Вы изволили, товарищ… предгорисполкома?

- Да-да, он самый! - залопотал товарищ слева, все еще держа под руки.

Правда, на этот раз они его уже не сдерживали, а удерживали, потому что, судя по всему, у предгорисполкома разом отказали ноги.

- … сволочь, - продолжил я, - сюда доставила хлеб, который ты, скотина, проворонил! Так что если ты, свинья в штиблетовых копытцах, не заткнешь свой пятачок, то я сейчас же наверчу в тебе дырок и брошу в реку на поживу ракам.

Комбат тихонько заулыбался. Вся эта сцена явно доставляла ему особое, мстительное удовольствие.

- Вы не… Вы не посмеете! - залопотал предгорисполкома. - Я старый революционер! Я болен! У меня проблемы со здоровьем с каторги!

- А у меня «Браунинг» модели 1903-го года, так что посмею и еще как, ежели ты, старрев хренов, не заткнешься. Пшел вон отсюда!

- Бойцы, отнесите предгорисполкома к машине! - крикнул Гафт.

Двое солдат, до этого момента покачивающиеся на холоде безликими серыми осинками у лестницы на платформу, подбежали и, с кряхтением перехватив у городских чинов эту жирную свинью, потащили ее куда-то в темноту.

- Зря вы так, товарищ Арсеньев, зря! - залопотал оставшийся товарищ слева. - Вы-то уедете, а товарищ председатель нам житья не даст! И за эту сцену ой как отыграется!

- Товарищ Гафт, грузовики готовы? - спросил я, проигнорировав жалобы.

- Разумеется! - кивнул он. - Стоят в полтораста саженях под охраной роты моего батальона. Мы так обычно делаем, когда прибывают войска из Минска очередную банду в болота загонять. Поэтому, думаю, все они срочно побежали в Полесье поглубже пережидать угрозу.

- Хорошо! Возможно грузовики подогнать сюда? Не думаю, что четырехпудовые мешки стоит таскать полтораста саженей по снегу.

- Не вопрос, товарищ Арсеньев! - пожал плечами комбат и махнул рукой.

Из станционного здания вышел боец в шинели с «кубарями» командира роты и быстрым шагом подошел к нему. Чувствовалось, что он изо всех сил пытается сдержаться и не побежать по привычке. Оно и правильно. Для солдата бегущий командир — признак или физкультурного занятия, или паники и потери управления.

- Товариш командир батальона? - произнес он с легким акцентом.

- Первая рота в оцеплении, вторая на разгрузку. Третья сопровождает груз и охраняет на складе разгрузки. Пулвзвод на грузовиках с грузом. Все ясно?

- Так точно!

- Тогда выполняйте. И поскорее, пока мы тут все не задубели!

Я развернулся и подошел к поезду. Дверь чуть отъехала в сторону и наружу выглянул встревоженный Милош.

- Ну что?

- Вскрываем пломбы, открываем двери. Свои, разгружаемся!

- Ну слава Исусу Христу! - перекрестился серб.

Через пять минут платформа превратилась в форменный муравейник. Бойцы охраны выгружали из вагонов мешки с хлебом, а солдаты местного батальона оттаскивали их и закидывали в грузовики. Часовые бдили и пару раз даже выстрелили на какие-то подозрительные движения, в итоге оказавшиеся лишь волками, рыскавшими на окраине леса в поисках чего бы такого умять. При этом стоило отдать должное выучке красноармейцев, потому что обычно после одного-двух подобных выстрелов палить начинают все и во всё, что приводит к хаосу и трате в лучшем случае боеприпасов. Здесь же после выстрела все замирали и ждали ответной реакции или команды командира. Дорогого стоит! Не зря же товарища Гафта наградили Орденом Красного Знамени.

- Вы уж простите, что мы так! - я кивнул головой на пулемет Льюиса, теперь лежащий на полу вагона и безучастно глядящий в звездное небо.

- Да я понимаю! - с ноткой грусти произнес комбат. - Время сейчас такое. Бандиты готовы на все ради хлеба, а бывших красноармейцев с формой среди них имеется. Не все ветераны морально устойчивы.

- Надеюсь, этот хлеб на складе не сгорит? - усмехнулся я.

Товарищ Гафт аж позеленел.

- Товарищ Арсеньев, если Вы намекаете, что я каким-то образом… - возмущенным тоном начал было он.

Что удивительно, голос при этом товарищ комбат не повысил, что выдавало большой опыт в проявлении недовольства

- Товарищ командир батальона, мы с вами не на светском балу эпохи царизма, где как раз любили общаться намеками и полунамеками. Если бы я хотел кого-то обвинить, то уже это бы сделал, но не имею привычки бросаться обвинениями без твердых на то доказательств.

- Тогда почему Вы сказали это мне?

- Потому, товарищ Гафт, - сказал я, достав из левого кармана шинели портсигар, - что не доверяю, в силу привычки, административным служащим.

Я раскрыл портсигар, достал папиросу, обмял ее и протянул портсигар комбату. Тот не стал чиниться и тоже взял одну, после чего достал коробок. Спичка загорелась только с четвертой попытки. Мы прикурили.

- Воруют многие и воруют всегда, - продолжил, затянувшись. - Это дело, скажем так, естественное. Я не настолько наивен, чтобы считать, что стоит нам объявить о создании нового государства на новых принципах, как все вдруг внезапно станут честнее. Вот только, - снова затягиваюсь, - сейчас в Республике голод. И каждый случай, в котором пострадали продуктовые запасы, изначально рассматривается как случай террористического акта. С соответствующими следствием и последствиями для участников. Поверьте мне, для нас было бы куда проще, если бы были утрачены тонны керосина, соли, мануфактуры или еще каких-то промтоваров. И потому я хочу знать, есть ли у Вас, товарищ Гафт, какие-то идеи относительно произошедшего или подозрения о том, что это может случиться вновь?

Комбат серьезно задумался. Он в несколько затяжек «добил» папиросу до картонного мундштука и выкинул окурок в снег, после чего еще несколько десятков секунд о чем-то напряженно молча размышлял и, наконец, ответил.

- Идей особых по произошедшему у меня нет. Скорее всего теракт совершил кто-то из отряда Булак-Балаховича или полесских бандитов, вернее первых, чем вторых. Бандиты бы зерно скорее украли. Тут же налицо стремление уничтожить. Что же до того, может ли это случиться вновь… Необходимо усилить охрану складов, плюс патрули, плюс комендантский час и выборочная проверка документов. Думаю, меры стандартные, но они помогут.

- Разумно! - я тоже отправил щелчком остатки папиросы в сугроб. - Вполне разумный подход.

Через полчаса разрузка была окончена.

- Все погружено! - отрапортовал комбат. - Мы еще чем-то можем помочь?

- Нет, спасибо, товарищ Гафт. Состав дальше в Петриков, а там уже по своим задачам.

- Хорошо! Тогда батальон я снимаю. За груз надо расписаться?

- Конечно! - стараюсь улыбнуться максимально искренне. - Как же мы без канцелярщины-то?

Я сунул руку под шинель и достал из кармана гимнастерки стопку документов — накладную, акты приема-передачи, маршрутный лист - и химический карандаш.

- Канцелярщина — наш первый друг в деле строительства нового будущего!

Комбат фыркнул, взял карандаш, лизнул кончик грифеля и расписался во всех положенных графах. Подпись была красивая, четкая, с парой завитушек. Сразу видно, что образование товарищ получал не на ускоренных командирских курсах в Москве или в штабе фронта.

Я также расписался в актах, протянул второй экземпляр товарищу Гафту, убрал бумаги в карман гимнастерки и откозырял.

- Ладно, тогда здесь мы все!

Комбат вернул воинское приветствие, вытянувшись во фрунт.

- Ну, ни пуха, товарищи! - пожелал он.

- Да к черту! - усмехаюсь.

Я стоял у станционного здания, курил и наблюдал, как колонна грузовиков вместе с легковой машиной на большой скорости удалились от станции в сторону города, как командиры построили две оставшиеся роты и повели их туда же с бодрой песней, как с неба посыпался мелкий колючий снег и как луна кусочком сыра сияла нам с небосклона. До того философско-созерцательное настроение, что аж захотелось сделать какую-нибудь гадость, лишь бы стряхнуть наваждение превосходства окружающего мира над нами.

- Ну что, командир, что делать будем? - подошел ко мне Нафанаил, поправляя бескозырку.

- Выгружай отряд и отпускайте поезд с охраной дальше в Петриков.

- А мы что, до города пешком? - удивился он. - До него же пять с гаком верст!

- А ты тут видишь извозчиков, готовых за двугривенный домчать нас до замка с бубенцами?

- Зачем же тогда нужно было грузовики отпускать?! Доехали бы с ним!

- Зато представляешь себе, как они все трое удивятся, увидев нас? Они-то думали, что мы лишь доставили хлеб и устроили им мелкую проверку на вшивость, а тут…

Нафанаил почесал голову, не нашелся, судя по всему, что возразить и пошел к блиндированному «товарняку» передавать распоряжение. Люди неохотно покидали хорошо протопленный вагон, но вскоре на перроне материализовались шесть вооруженных человек и небольшая горка вещмешков.

- Свободны, товарищи! - махнул я рукой машинистам.

Те, не будь дураки, поддали пару и уже скоро покатили в ночь в сторону Петрикова, оставив нас наедине с бродящими рядышком волками, снегом, луной и висящим в воздухе хлебным вопросом...

Глава 2, в которой ГПУ бессильно перед исполнительным сторожем

5 марта 1922 года

Уездисполком

г. Мозырь

Советская Социалистическая Республика Белоруссия

4:03

- Товарищи, приходите утром! — упорствовал сторож. — Время позднее! Часы приема снаружи написаны! Коли вы неграмотные, так я задиктую, дело-то нехитрое! Часы приема, стал-быть, с понедельника по пятницу с 9 до 18! А сейчас пошли отсюда, пока я стрелять не начал! Вот солдаты на шум прибегут и вот вам достанется!

- Ну и дед! — с восхищением в голосе прошептал Мокашин. — Такого вместо апостола Петра на входе в Царствие Небесное поставить, так он и Господа не пустит в неурочный час!

- Ага, упертый! — бормочу,вытирая под носом трехпалой варежкой. — Как бы и впрямь из своего шпалера шмалять не начал…

- Чейта вы там шепчитесь?! — донеслось из-за двери. — Никак бандитствовать удумали! Да я вас сейчас!

- Ходу! — скомандовал я, тут же отбегая от здания на десять шагов.

Ребята, не раздумывая, затопали за мной. Мы совершенно непрофессионально скучковались на дороге перед уездисполкомом и уставились на дверь. Через несколько секунд в окошке показалось старое бородатое перекошенное от злобы лицо и пригрозило нам пистолетом Маннлихера. Удовлетворившись подобной демонстрацией намерений, сторож исчез из виду и задернул гардину.

- Вот же… Старый пень! — сплюнул Милош.

- Ага! — кивнул головой Мокашин. — Собака на сене, сам не ам и другим не дам!

- Не знаю я, что там за собака на сене, животноводством никогда не увлекался! — меня начала пробирать злость от ситуации и неуместных умничаний бывшего семинариста. — Вот только сейчас мы одни в центре не самого дружелюбного, судя по спаленому складу, города.

- И вовсе не животноводство! — обиженно пробубнил так и не состоявшийся поп. — Это пьеса. Испанская. Я спектакль смотрел, Малого Театра…

Я в сердцах выматерился. И ведь давал себе слово завязать, да только разве ж с этими людьми перестанешь? Кучка сугубых индивидуалистов, официально введенная после инцидента в Поволжье в штат контрразведывательного отдела ГПУ как Особая группа, эта пятерка хоть и не оспаривала мое общее руководство, зато по любой проблеме каждый имел свое мнение, прямо как в анекдоте про Теодора Герцля и совещание верховных сионистов, где 20 раввинов представили 40 вариантов решения вопроса еврейского государства. А уж бурчали при случае они похлеще, чем знаменитые гренадеры Корсиканца, причем даже тихоня Васильев из луговых марийцев, от которого в обычное время хорошо если пару слов добьешься.

Не в силах совладать с нервами, я достал из портсигара папиросу, обмял ее, закусил зубами картонный мундштук и прикурил.

- Я за тебя, конечно, очень рад, товарищ Мокашин, и особенно за твое весьма качественное образование, но, чем хвастаться собственным богемным прошлым, лучше бы взял книгу в городской библиотеке и провел бы ликбез товарищам. Намек понят?

- Да разве ж здесь такое найдется?! — растерянно ответил бывший семинарист. — Тут хорошо, если будет на полке какой-нибудь дешевый фигляр Шекспир!

Я вздохнул.

- Здесь как-нибудь обойдемся без культпросвета. Не до того.

- Товарищ командир! — подал голос Васильев. — Нас сейчас арестовывать будут!

- С чего ты взял?

Вместо ответа он кивнул рукавицей в окно. А в окне на нас злобно смотрел приснопамятный сторож, что-то явно кричащий в трубку переносного аппарата.

- Да, явно звонит или начальству, или в милицию! — киваю головой, наблюдая за экспрессивной картиной синергии многолетнего синдрома вахтерства и новейших технологий.

- Мы так и будем тут стоять, командир? — спросил Милош, перехватив тяжеленный «Льюис» поудобнее. — Торчим же как пень посреди поля! А ну как милиционеры стрелять сразу начнут?

- Не начнут! — пожал я плечами и, докурив в четыре затяжки папиросу, выкинул окурок в снег. — Мы лишь стоим напротив уездисполкома, а не штурмуем его. Выстрелов нет, противоправных действий тоже. А стоять напротив присутственного здания законом не запрещено.

- А комендантский час? — хрипло заметил Балсаш.

Как и многие мои знакомые татары, Балсаш не любил проблем, криков, ругани и тому подобных эксцессов. «Дело любит тишину и размеренность!» — неоднократно говорил он. Говорил со знанием этого самого дела, смею заверить, потому что человек, заслуживший на фронтах Империалистической к 1916 году «полный бант» и наградной бебут от командира полка за сорок взятых «языков» в звании от унтерофицера до майора, явно понимает, как работать со звуком. И сейчас ему привлечение внимания подобным глупым способом явно не нравилось.

Но дело было в том, что именно внимание-то нам и было нужно. Да, не получилось вломиться в здание уездисполкома и организовать теплую встречу чиновникам с утреца — так и что с того? Пусть нас поймает милиция, увидит справку об оказании всяческого содействия за подписью товарища Сурты, начальника оперативного отдела ГПУ, донесет об этом своему начальству, те отпишут в Минск и начнут телеграфную волокиту между товарищем Ольским, председателем ГПУ при СНК ССРБ, и товарищем Артузовым, начальником КРО ГПУ при СНК РСФСР. Без сомнения, товарищ Ольский тут же встанет в позу и начнет требовать к аппарату товарища Дзержинского, председателя ГПУ РСФСР, в качестве, скажем так, равного лица и дальше они будут собачиться за полномочия до морковкиного заговенья. Они это очень любят сейчас, полномочия делить и выяснять, равноправные же государства без великодержавного шовинизма. И пусть собачатся. Главное, чтобы местные чиновники, почуяв неладное, бросились исправлять свои ошибки и прятать грешки. Начав суетиться, они точно сделают какую-нибудь ошибку, за которую можно будет ситуацию и раскрутить.

- А что комендантский час? — поинтересовался я, оглядываясь.

В доме слева в окне на дорогу кто-то резко задернул занавесь, будто бы никого и не было и вообще ничего происходящее на улице никому не интересно.

- Мы не стреляем, не убегаем, ведем себя спокойно и практически неподозрительно. По регламенту они будут обязаны подойти и предложить нам сдаться. А там пусть хоть в ДОПР сажают, а там удостоверения и распоряжения все одно разговор повернут для них не в самую приятную сторону. Отпустят, даже бока не намнут, как в Пугачеве.

В то, что склад спалили бандиты Булах-Балаховича, я не верил по одной простой причине, и имя ей — голод. Их отряды базируются в Полесье, связь с Польшей имеют нерегулярную через Припятские болота, а потому ни о каком налаженном снабжении и речи нет. Кроме того, они нуждаются в поддержке местного населения, отчаянно голодающего и готового сдать даже кровного родича за полпуда хлеба. За продовольствие сейчас можно купить все — молчание, теплые хаты, баб, острые глаза, чуткие уши и даже десяток-другой винтовок со стрелками. Стало быть, куда как лучше хлеб вынести и потом поджечь пустое помещение. Но местная агентура докладывала, что на складе постоянно находилась рота солдат и два пулемета. В ночь пожара выстрелов никто не слышал. Сговорились? Вряд ли. В Белоруссии в отрядах ГПУ и ЧОН служат много евреев, достаточно идейных, особенно после событий октября-ноября 1920 года, когда отряды белобандитов из «Русской народной добровольческой армии», «Армии БНР» и прочих польских холуев захлестнули уезд. Вся эта пьяная от крови и самогона сволочь под бело-красно-белыми знаменами грабила и убивала направо и налево невзирая на национальность, но все же к казням жителей еврейских местечек они подходили с особенной «фантазией» — сжигали прямо в синагогах, заставляли пить серную кислоту, перебивали топорами хребты, отсекали все конечности подросткам. Нет, солдаты с ними договориться бы не смогли, кто-то бы неизбежно всех сдал хотя бы от чистой животной ненависти. Да и комбата с комроты не стали бы покрывать подобное по причине того же национального вопроса, уж вряд ли фамилия «Гафт» принадлежит к старым шляхетским родам Полоцка. В общем, происшествие произошло исключительно при участии местного начальства.

Окошко в уездисполкоме открылось и в нем показалась рожа достопамятного сторожа. Надоевшая уже хуже редьки горькой, честное слово.

- А вот я ужо милицию вызову! Вот они за вас ужо возьмутся, бандиты клятые!

- Вызывай, дед, вызывай! Мы их туточки подождем, хорошо? — со смехом крикнул в ответ Ноган, ткнув рукой себе под ноги.

- Не «туточки», а «здесь»! — недовольно пробурчал Мокашин.

- Слушай, отец Филимон, ты можешь хоть иногда свою грамотность не умничать? — покосился на него калмык. — Надоел, как чирей на шее!

Лицо Мокашина тут же потемнело, словно черешня. Казалось, его от натуги вот-вот хватит удар. Уж не знаю, при каких обстоятельствах он и Московская семинария разошлись по разные стороны жизни, да только имя свое, Филимон, он ненавидел настолько, что всех, включая свою жену, он просил обращаться к нему исключительно «товарищ Мокашин». Не знаю, что ему мешало сменить имя в любой районной управе, однако это ненавистное имя за все годы после Революции он так и не сменил, хотя и страдал от его упоминания безмерно.

Тем временем дед, матерясь, захлопнул окошко и, пригрозив всем кулаком, вновь растворился где-то за гардинами.

- Так, хлопцы, а ну ша! — прошипел я, переводя взгляд с одного на другого и обратно. — Вы мне что, в тылу противника в боевой обстановке решили отношеньица повыяснять?

Они оба тотчас же сделали вид, будто бы никто ничего не знает, никто ничего не видит, а все люди должны жить в мире и вообще друзья и товарищи.

- А чего он обзывается? — обиженно просипел семинарист.

- А чего он поучает? — вторил ему калмык.

Я устало вздохнул.

- Товарищ Лукашевич, если эти двое продолжат препираться, прошу, исполните их разом из пулемета, а? А то, боюсь, на таком холоде «Браунинг» не заработает!

Серб пожал плечами и подкинул в руках свой любимый «Льюис», который он холил и лелеял заботливее, чем волк своих волчат. Я же, отвернувшись от двух умоляющих о милосердии взглядов, принялся размышлять дальше.

Хлеб на складе, скорее всего, действительно сгорел как минимум в основной своей массе — материалы следствия комиссии из Минска, присланные в Москву, говорили о том, что пепел буквально на всей площади пожара содержит следы муки и зерна. Не подкинули в уголь уже потом, как сделали нелюди в Торжке (их исполняли вместе с активно участвовавшими в теракте членами семей), а именно что в самом пепле частицы хлеба. Сожгли склад, чтобы прикрыть следы воровства пары мешков? И не такое случалось, конечно. Вон, в 1920 году на всю Сибирь прогремели обстоятельства хищения бидона спирта из Тюменской губернской больницы. Стащивший его мелкий жулик уворованное продал на толкучке, после чего пошел пропивать полученные деньги в каком-то шалмане, где его и приняли сотрудники гормилиции в ходе обычного рейда по злачным местам, нарушающим постановление «девятнадцать-двенадцать» о запрете изготовления и продажи спиртосодержащих напитков. Так что украсть на гривенник, а испортить на рубль у нас любят и умеют, но в таком случае местные власти первыми бы нашли виновного и показательно бы его расстреляли за теракт, выгораживая себя, случаи уже бывали.

Так что власть местная ко всей ситуации имеет отношение прямое, в произошедшем принимавшее участие как минимум безучастно-равнодушное. Конечно, обвинять всех и каждого облыжно не стоит, все же мы не идиоты с цитатами Маркса вместо мозгов и топкой мировой революции вместо здравого смысла, давным-давно уподобившиеся двенадцати патрульным Блока, Городу и Миру пригрозившим, что

«Мы на горе всем буржуям

Мировой пожар раздуем,

Мировой пожар в крови —

Господи, благослови!»,

но и подозревать предстоит все равно любого, сидящего достаточно высоко. В нашем случае это: председатель уездисполкома, председатель местной партячейки, комбат, начальник гормилиции, председатель уездной комиссии Помгола. Не стоит сбрасывать со счетов и уездуполномоченного ГПУ. Вполне может статься, что он «стучит» не только в Москву, но и в Минск, а еще по случаю и местным помогает. Бывают такие интересные случаи, когда местное уездное руководство стакнулось с уполномоченным, а потом тот садится и пишет наверх в губернию докладные, придумывая совместно с поднадзорными мелкие и безобидные грешки, за которые сильно не накажут.

Кто еще мог участвовать или что-то знать? Епископа, конечно, тут нет, но храм Архистратига Михаила все еще действует. Хм-м-м-м-м-м…. Роль и возможности церкви в происходящем принято недооценивать. А ведь священник вполне мог бы действовать самостоятельно. Или он решил, как сейчас принято говорить, «обновиться» и пристроиться при новой власти?..

- Милиция! — громкий крик откуда-то из-за угла вывел меня из задумчивости. — Руки вверх!

Кричали так, словно бы надеялись, что мы тотчас разбежимся, не собираясь никому организовывать лишние проблемы. Мол, преступники разбежались, задача выполнена. Но нет, вместо того, чтобы прислушаться к намекам в голосе, мы дисциплинированно сложили оружие перед собой и подняли руки. В шинели это делать адекватно совершенно невозможно, поэтому мы ограничились подъемом на уровень плеч. Все равно в варежках ничего нет.

Из-за поворота выскочили взмыленные милиционеры, целых трое, с наганами в руках, которые они не замедлили наставить на нас.

- Руки вверх! — крикнул правый из них знакомым голосом. — Не двигаться! При попытке сопротивления стреляем без предупреждения.

- Мы не сопротивляемся, товарищ уполномоченный! — сказал я за всех разом.

Остальные согласно угукнули, на всякий случай подняв руки повыше. Черт с ними, с неудобными шинелями, жить хочется сильнее.

- Почему в военной форме? Почему нарушаете комендантский час? — грозно спросил другой милиционер, куда более грозно выглядящий из-за широких плеч и бескозырки с проглядывающими в темноте золотыми буквами «Андрей Первозванный».

Этот шмальнет и даже не задумается. Флотские… Они такие!

- Товарищ старший уполномоченный, разрешите предъявить документы? — спросил я как можно более спокойным голосом.

Ни к чему злить людей, которые в любой момент могут выстрелить тебе в лицо и, в общем-то, будут совершенно правы.

- Хорошо! — кивнул правый милиционер. — Один подходит и предъявляет документы, остальные — четыре шага назад!

В ночной тишине скрип снега прозвучал оглушительно, подобно пушечному залпу. Ребята делали шаги одновременно, словно бы несколько лет простояли в одном строю друг с другом.

- Теперь ты! — скомандовал мне старший уполномоченный.

Я снял варежку, правой рукой медленно расстегнул шинель, взялся руками за воротник и развел в разные стороны, демонстрируя, что под ней ничего огнестрельного нет. Мороз тотчас вцепился в меня, схватив за горло и пытаясь пробраться за свитер под гимнастеркой.

- Давай, что там у тебя?

Столь же медленно опускаю руку в левый нагрудный карман и достаю оттуда заранее отложенные на такой случай удостоверение и две справки, после чего протягиваю их милиционерам.

Забирать документы вышел матрос, причем делал это весьма грамотно. Вместо того, чтобы, как обычно, просто бездумно ломануться вперед, тем самым перекрывая товарищам линию огня, он подошел ко мне сбоку, осторожно, шажок за шажком, готовый в любой момент выстрелить. Впрочем, учитывая его впечатляющие даже несмотря на недокорм габариты, палить по подозреваемым ему было вовсе не обязательно, достаточно двинуть кулаком в лоб. Я не бык, я сломаюсь раньше.

Он забрал у меня из рук бумаги, после чего все так же осторожно, спиной вперед, отошел вбок и сместился к своим. Только после этого он позволил себе повернуться и протянул командиру документы. Наблюдая за всеми этими телодвижениями, Милош фыркнул:

- Что за чардаш?

- Это не чардаш! — прогундосил обиженным голосом матрос. — Повоевал бы с мое со всякой сволочью, тоже бы научился осторожности!

- Я воевал! — выпалил серб, гордо вскинув голову.

- Оно и видно, раз такие глупые вопросы задаешь! — заметил третий, доселе молчавший милиционер.

- Да я тебе, изрод!..

- Васильев! — бросил я через плечо.

Мариец молча толкнул взъярившегося было Милоша. Тот от неожиданности плюхнулся на землю, оглашая окрестности приступом полунепонятного сербского мата. Милиционеры, напуганные подобными действиями, напряглись. В ночи сухо щелкнул курок «пехотного» револьвера Нагана. Лишь разглядев, что остальные спокойно стоят и продолжают держать руки вверх, они выдохнули и чуть успокоились.

- Вы вообще бандиты? — скептически посмотрел на нас уполномоченный-матрос. — Ведете себя, как будто вас не на месте преступления застали, а выгнали из цирка!

- А может вы все же уделите минутку внимания и взглянете на бумаги, которые мы вам дали, а? — не выдержал я и выпалил чуть более громко, чем это было бы прилично или уместно.

Милиционеры снова напряглись.

- А не много ли себе позволяете, гражданин?

- Посмотрите бумаги, там все написано!

Старший, наконец, обратил внимание на них в своей руке. Первым он осмотрел удостоверение.

- Товарищ Арсеньев Михаил Семенович? — спросил милиционер, подняв глаза и пристально посмотрев на меня. — Уполномоченный Контрразведывательного Отдела ГПУ?

- Виновен.

- Что вы делаете у здания уездисполкома в пять утра? Вы знаете, что нарушаете комендантский час и можете быть подвергнуты за это наказанию по всей строгости социалистической законности вплоть до расстрела? — грозно осведомился он.

Голос милиционера резко прибавил в грозности. Что это, следы извечного противостояния между наркоматами или попытка сублимировать свою беспомощность против неких местных нарушителей?

- Посмотрите, пожалуйста, дальше! — сказал я как можно мягче.

Тот открыл первую справку, прочел. Хмыкнул. Перечитал. После чего вновь поднял взгляд и произнес:

- Это, конечно, объясняет у вас факт наличие ручного пулемета и четырех винтовок, но все еще не дает основания нарушать комендантский час!

Похоже, первой лежала справка о разрешении на ношение и применение в случае служебной необходимости оружия с указанием номеров и марок. Да, неувязочка. Когда-нибудь я научусь складывать документы так, чтобы каждая последующая бумажка отвечала на вопрос по предыдущей. Говорят, весьма эффектным раскладом можно многого добиться.

- Там еще одна справка дальше! — говорю, ощущая, как постепенно начинаю цепенеть от холода.

- О, да, точно! — усмехнулся милиционер. — Разрешение на ношение шинелей и буденновок? — спросил он, разворачивая лист, просмотрел его, после чего несколько сбледнул.

- Так точно, товарищ уполномоченный. А еще разрешение на штаны, валенки и свободное передвижение по Мозырскому уезду Минской губернии в любое время дня и ночи без необходимости соблюдать комендантский час по причине проведения следственных мероприятий за подписью товарища Дзержинского. Так ведь?

- Так точно, так! — пробормотал тот. — Кхм! Ребята, уберите оружие, свои!

Двое других милиционеров послушно опустили оружие, но убирать в карманы вовсе не торопились. Прекрасно их понимаю, мало ли что.

- Хорошо, это объясняет ваше присутствие посреди города в комендантский час. Но зачем вам понадобилось посреди ночи ломиться в уездисполком?

- В интересах следствия! — отрезал я. — Я с группой уполномочен начальником Оперативного Отдела ГПУ при СНК РСФСР товарищем Сурта провести следствие по делу о теракте на хлебном складе четвертого февраля этого года.

- Товарищ, у вас есть бумаги, которые бы могли это подтвердить? — насупился старший. — Без бумаг не поверю ни единому слову. Отправлю в ДОПР и буду телеграфировать в Минск, пусть они в Москве запрашивают подтверждение ваших полномочий!

- Хорошо! - я забрался рукой в другой карман и достал оттуда еще одну справку, показательно развернул в руках и пошел к милиционеру, протягивая ее перед собой.

Старший уполномоченный убрал револьвер в карман, взял серый лист бумаги и быстро его проглядел.

- Всем органам советской власти на местах? - голос звучал крайне недоверчиво.

- Вы же прочли. Можно мне застегнуться, пока я тут пневмонию не подхватил?

- Да, конечно!

Пока я застегивал шинель, милиционеры все же убрали свои стволы. Мы показательно не прикасались к нашему оружию, продолжавшему валяться на дороге.

- И что вы от меня хотите, товарищ уполномоченный ГПУ? - после некоторого обдумывания спросил милиционер. - Чтобы я для вас открыл здание?

- Нет, товарищ старший уполномоченный НКВД, - в том ему официально ответил я. - Сейчас я хочу стакан горячего чаю, морковный вполне сойдет, и побеседовать с вами о местных преступных элементах.

- В связи с пожаром на складе? - спросил матрос.

- Именно! Необходимо составить всю картину произошедшего. Потому как, сами понимаете, в Москву дошли только сухие факты происшествия.

- Эм… Ну хорошо! - несколько замялся старший уполномоченный. - Следуйте за нами. И… Это… Оружие свое не забудьте!

- Не забудем, милый человек, не забудем! - усмехнулся Ноган, поглаживая свой карабин.

Честно говоря, даже мне от его улыбки стало немножко не по себе.

Глава 3, в которой нет Алисы, но есть чаепитие

5 марта 1922 года

Уездмилиция

г. Мозырь

Советская Социалистическая Республика Беларусь

5:07

Милиционеры, проводив нас в городское отделение, и в самом деле достаточно радушно предложили чаю. И даже не тот морковный настой, который завоевывал все большую популярность из-за того, что его пьет сам Ленин (даже не знаю, чего тут больше — всецелого доверия или старорежимного подхалимажа), а очень даже душистую копорку из калязинского «кяхтинского» ящичка.

- Ого! — оценил этот жест Мокашин. — Даже так?

- Отож! — улыбнулся матрос, явно довольный произведенным эффектом. — Это мы еще в декабре того года взяли одного контрабандиста. Представляете, договорился он, значит, с «булаховцами» о том, чтобы протащить партию этой подделки в Польшу по их тропам как настоящий китайский чай. В Китае же сейчас война, власти единой нет никакой, торговля хиреет, а вкусно пить хочется!

- Еще бы! — хохотнул Ноган, воюя с примерзшими завязками вещмешка.

- Как там у классиков? «При 300 процентах прибыли нет такого преступления, на которое капитал не рискнул бы, хотя бы под страхом виселицы»! — нараспев произнес бывший семинарист, назидательно подняв палец вверх.

- Вот что-то вроде того! — усмехнулся матрос, подойдя к стенке и открывая сундук. — Только у нас виселицы нет… Можем только шлепнуть у стеночки за такие проделки, контрреволюционные!

- Это же цитата Маркса была? — спросил третий милиционер, доселе крайне молчаливый, блеснув своими очками в неровном свете масляной лампадки, которую он зажег от спички.

Крайне необычный источник освещения для милиции, я вам скажу.

- Нет! — с улыбкой, как и всякий раз, когда ему удается поумничать перед аудиторией, покачал головой Мокашин. — Это Томас Даннинг, английский социалист прошлого века! Некоторые его идеи вошли в труд Маркса и потому стали широко известны.

- Так, со всеми этими партийными лекциями потом! — насупился матрос.

Он бережно, словно младенчика, извлек из сундука и поставил на пол самовар, встал, взял ведро и протянул его семинаристу.

- Слышь, умник, сбегай до колодца! Он через два дома налево!

Несостоявшийся поп с тоской посмотрел на меня. Я кивнул подбородком на дверь — «исполнять!». Мы в гостях и не следует вставать в позу перед людьми, которые могут как в любой момент стать ценным источником информации, так и получить приказ от местных властей пустить нам пулю в голову. Приятные совместные воспоминания серьезно помогают первому и могут заставить засомневаться выполнить второе, что в наши смутные времена не самой твердой законности на местах весьма важно.

Мокашин, шмыгнув носом, кивнул и быстрым шагом исчез на улице.

- Вы уж простите, но, кроме чая, у нас ничего нет! — развел руками старший уполномоченный. — Почти весь паек отдали в Помгол.

- Как и все! — пожимаю плечами. — Ничего, нам вроде бы командировочные собрали какие-то, так что поделимся чем сможем!

Ноган как раз справился с подмороженными завязками вещмешка и бережно положил на стол кулек сахарина, сверток с салом и фунт хлеба. Пока остальные милиционеры встречали это богатство на столе радостным гулом, старший уполномоченный зримо напрягся.

- Это взятка? — посмотрел он на меня исподлобья.

- Взятка? — опешил я. — Какая, простите, взятка?

- Банальная, но весьма ценная, — пожал он плечами, доставая из кармана портсигар. — Учитывая стоимость данных продуктов на рынке.

Остальные ребята, сидящие за столом, испуганно заозирались. Понятное дело, они к милиции со всей душой, а им в ответ подобное обвинение, которое кого угодно собьет с толку. Если бы старший смотрел на них, то мы бы точно поехали в ДОПР за попытку подкупа совслужащего при исполнении, а затем, в лучшем случае, вернулись в Москву получать назначения на народное хозяйство. Но тот смотрел на меня, а тут нашла коса на камень. Каждый раз при стрессе у меня включается взгляд кролика, который, не моргая, смотрит на опасность.

Вдохнув и выдохнув, я постарался взять себя в руки. Выходило так себе, но оставлять подобное обвинение без ответа было нельзя. Что ж, сами напросились.

- Поверьте мне, товарищ старший уполномоченный, если бы я хотел кого-то подкупить, то использовал бы в качестве взятки что-нибудь с большим сроком хранения, чем полусырой армейский хлеб и соленый шпик. С этой точки зрения лучше брать консервы, причем американские — у них еще большой срок годности и большое разнообразие. У них там и мясо, и молоко сгущенное, и концентраты соков…

У меня пронзительно заурчал живот. Учитывая, что свои служебные пайки мы, разумеется, отправили в Помгол на содержание детских домов, то весь март нам предстояло жить на куцый паек командировочный, да на зарплату, которую инфляция, если повезет, сожрет только к концу недели. Лица остальных ребят тоже мучительно скривились.

- Наши-то консервы предлагать практически бессмысленно, - тем временем продолжил я, напрягая всю силу воли. - Мясо да супы, срок годности истекает, как хранились непонятно… А вот Гуверовские — это да, это вещь. За четыре банки тушенки, говорят, в Москве какая-то актрисулька Большого Театра колье с бриллиантом отдала, которое ей царский полюбовничек подарил.

На ребят страшно было смотреть. Их животы урчали уже посильнее моего. Даже милиционеры прониклись волнительностью описания, а в глазах у каждого заметался Голод.

- Так что да, слабовата взяточка у Московского ГПУ, даже на консервы не хватило!

Старший уполномоченный скривился.

- Да все, хорош! Успокойся! - он замахал руками перед собой, словно бы развеивал наваждение десятков консервных банок, после чего все же вытащил из портсигара папиросу и прикурил ее, с силой щелкнув спичкой по коробку. - Извини, слышишь! Просто…

- Я ничего не пропустил? - в комнату ввалился жизнерадостный Мокашин с ведром, через край которого при каждом шаге то и дело переливалась вода. - Торопился как мог!

- Оно и видно! - пробурчал я.

- Так правда же торопился!

- Давай сюда ведро! - скомандовал моряк, открывая крышку самовара.

- Просто каждая, - продолжил старший милиционер, затянувшись, - каждая сволочь в городе сидит и думает, что раз мы сидим почти без еды, то нас можно купить жменькой муки или парой сушеных яблок. Обрыдло уже. Я скоро, ей же ей, расстреливать их начну! Привыкли же при старом режиме, что закон, как дышло, куда повернешь, туда и вышло, так и сейчас пытаются те порядки вернуть! А горадминистрация требует относиться к ним с пониманием, не нагнетать ситуацию, чтобы не провоцировать население!

Местные чиновники перестали мне нравиться окончательно.

Зашумела переливаемая в самовар вода.

- Вот я и подумал, что вы туда же, решили от нас чего-то добиться едой.

Так-то он прав, но не буду же я открыто это признавать. Да и мы его не подкупаем, а преломляем с ним хлеб. Действие сие даже в наши времена все еще обладает своим флером таинственности и священности. Ну а то, что делаем это не от всего сердца, а с каким-то замыслом… Что ж, им это знать не обязательно.

- Как я уже говорил, если бы я хотел чего-то добиться, то подкупал бы консервами. Но нет, вместо этого я делюсь нашим же завтраком. Так что давай уже, или сдавай нас в ДОПР, или заканчивай свои подозрения, доставай нитку резать сало и вообще, что там за история с китайским кипреем?

Старший милиционер вздохнул, потушил папиросу, встал с лавки и подошел к сундуку, начав в нем копаться.

- Так вот! - матрос, кажется, больше нашего обрадовался смене разговора. - Как я говорил, тот торговец калязинским кипреем сговорился с булаховскими бандитами на счет тропы, но ведь нужно же еще организовать склад и где-то все хранить, пока на границе не наступит «окно»!

Предвкушая интересную историю, мы устроились на лавках поудобнее. Явно участвовавший в мероприятии третий милиционер довольно усмехался. Их начальник, копавшийся в сундуке, чем-то гремел, смущенно заглушая рассказ посторонними звуками.

- Он пошел в уездисполком и, под видом организации чайной торговли, получил разрешение на склад в черте города. Ему отдали бывшую сушильню лесного товарищества «Акулин и Парфенов», которые до Революции лес валили и сплавляли по Припяти. В ходе боев за город в ноябре 1920 года в здание несколько раз попали из тяжелой пушки…

- 107 мэмэ? - спросил дотошный семинарист.

- А скорее всего! - пожал плечами матрос, строгая щепу для самовара. - Я в ваших сухопутных не разбираюсь, на броненосце-то я на противоминном 120 служил.

- Мокашин! - рявкнул Милош, пристукивая ногами от нетерпения.

- Нашел! - радостно произнес старший уполномоченный, доставая из сундука моток ниток.

- Так вот! - продолжил моряк, параллельно священнодействуя над самоваром. - Склад-то ему достался, и даже людей и материалы, чтобы разгрести весь накопившийся мусор и заделать дыры от снарядов, готовы были предоставить. Но его же нужно было еще и охранять, а тут с этим проблема. Все, что есть продовольственного, охраняют с собаками, пулеметами и колючей проволокой. Возьмет НЭПман местного, так его ночью «раскулачат» и потом ищи-свищи добро по толкучкам. Чужого взять тоже накладно, его поить-кормить нужно, что слишком дорого. Да и склад-то ему нужен на одну операцию, а дальше сбежит с денежками и ищи-свищи ветра в поле…

- Дайте угадаю! - усмехнулся я, прикуривая папиросу себе и Милошу. - Он не придумал ничего умнее, как прийти и договориться на счет охраны с вами!

- Именно так, именно так! - произнес третий милиционер и кивнул на своего начальника, который ниткой сосредоточенно нарезал сало. - Вон, к товарищу Никифоренко и пришел!

- Так ведь, строго говоря, это же вполне законно, - удивленно произнес Балсаш. - Отдел промышленной милиции же в городе есть?

- В целом-то да, законодательство ССРБ это не нарушает! - кивнул головой уполномоченный в очках. - Промотдела, конечно, у нас нет, но свободные от смены сотрудники могут заступать и все это, разумеется, оплачивается согласно установленным государством ценам.

- А он решил, скажем так, сотрудничество расширить и углубить сразу? - продолжил татарин.

- Именно! - кивнул головой матрос и, чиркнув спичкой, поджег топливо в жаровой трубе. - Причем так нагло! Просто пришел вечером, когда все ушли, зашел в дежурный отдел, положил на стол четыре фунта хлеба и банку тушенки и предложил сотрудничество!

- Как я его прямо на месте не застрелил — ей же ей не знаю! - засмеялся старший милиционер, вновь закуривая. - Уже рука дернулась! Прям захотелось взять и ствол от «нагана» ему в рот сунуть, а потом взвести курок, чтоб глаза от ужаса на лоб полезли!

- Ай-ай-ай, товарищ милиционер! - фыркнул Милош. - А как же социалистическая законность?

- Если бы он предлагал деньги, то все было бы куда проще. Просто бумажки с кучей нулей, ценность которых узнаешь только на рынке. Тут же… В общем, сами понимаете, едва сдержался.

- И что же помешало? - спрашиваю, ослабив ремень и расстегнув шинель.

- Честно? Желание узнать, в чем, собственно, дело. Потому что честные… Ну хорошо, не совсем честные НЭПманы, потому что честных НЭПманов не бывает, активно пользуются возможностями, которые по закону обязана предоставить им советская власть. Те же пивовары с бывшего завода Павицкого тоже наняли охрану из милиции и платят ей по государственным расценкам. Другое дело, что сторожей они подкармливают, так это законом не запрещено. Но те-то кормят конкретных сторожей, а тут взятка в отделение…

- Так а чего этот «чайник»-то предлагал?

Матрос, услышав слово, фыркнул так, что чуть не просыпал заварку, которую он бережно насыпал в заварочный чайник.

- Да чего он предлагал… Склад поохранять, пока он еще лавку не открыл. Мол, хочет сначала сосредоточить запас, а потом уже открыть лавку, чтобы предоставить покупателям как можно более полный выбор без перебоев и долгих заказов. Нет, звучало крайне убедительно, вот только у кого в городе есть столько денег, чтобы постоянно чай покупать? Ну мы и смекнули, что дело нечисто. Для виду согласились, а сами отправились переговорить с одним местным осведомителем. Вот он и рассказал, что в окрестностях города в последнее время активизировалась одна из булаховских банд. Мы сели, обмозговали это дело и подумали, что им склад нужен, как база для дальнейших подрывных действий.

Ребята, уже понимая, что столь подробно рассказываемая история обязана закончиться нелепейшим каламбуром, потихоньку начали хихикать. Остальные милиционеры, впрочем, от них не отставали. Лишь только матрос, как рассказчик, сдерживался из последних сил, но и у него в глазах прыгали озорные смешинки.

- В общем, решив, что одни мы с таким не справимся, мы побежали к комбату Гафту. Он — мужик серьезный, суровый, сразу вызвался помочь. Ну мы и согласовали план, что днем за складом наблюдаем тихонько, ночью охраняем, а как привезут то, чего они так ждут, то шлем посыльного к военным, окружаем задние и берем всех участников мероприятия за мягенькое. Все равно десятку боевиков против роты с пулеметом не устоять.

Тут уже не устоял даже сам рассказчик и принялся, с похрюкиванием, смеяться. Все остальные, не выдержав такого напора, тоже перестали сдерживаться. Комната на минуту заполнилась счастливым хохотом. И ведь было от чего! Прям представляю себе лица солдат и милиционеров, пришедших брать особо опасную банду белопольских бандитов, планирующую устроить в городе теракты, а взявших с поличным какого-то мелкого жулика с десятком-другим ящиков поддельного чая!

- И вот мы… в общем… Взялись сторожить! - продолжил рассказ матрос, то и дело прерываясь на всхлипы и необходимость просмеяться. - Первую ночь охраняем… Вторую… Фух! Вторую охраняем, третью. Ночами вроде бы все тихо, никто посторонний не шляется. Днем вроде бы тоже нормально. Склад функционирует, каждый день приезжает телега с ящиками. Мы на третий день одну остановили для досмотра — все чин чином, копорка как копорка. И после третьей ночи он говорит, мол, больше в охране не нуждается, готов открываться. Тут-то мы и поняли, что этой ночью все и произойдет, надо всех брать на горячем.

Попутно матрос не забывал священнодействовать над самоваром. Он дождался, пока самовар немного разогреется, налил теплой воды в заварочный чайник, после чего поставил его на подставку вверху самовара и принялся нагревать на ней. Мой недоуменный взгляд тот, увлеченный рассказом, заметил не сразу.

- О, это чтоб чай постепенно заваривался! Копорку нельзя заливать крутым кипятком, она от этого может загорчить. А так дойдет сама, плавно, с подогревом… Так, о чем это я… А, да, о горячем! Мы отправили посыльного к комбату, товарищ Гафт отправил роту с двумя пулеметами, все чин чином, готовы к приему гостей. Темнота, где-то часа два ночи, мы прячемся по дворам, крышам и чердакам, как вдруг к складу приезжает пять подвод. Только они заехали внутрь, на территорию, как я берусь за рупор и заявляю им, мол, граждане бандиты, вы окружены, сдавайтесь, даем минуту на размышление, иначе в виду особой опасности вашей банды имеем приказ стрелять на поражение.

- Что тут началось! - снова засмеялся старший милиционер. - Крики, ржание лошадей, вопли! Забегали по двору, словно куры!

Дверь в комнату резко распахнулась настежь.

- Что началось? Кто забегал, словно куры? - спросил стоявший.

Говорят, воцаряющаяся в таких случаях тишина называется мертвой. Вынужден все же не согласиться. Ответственно заявляю, что тишина вполне себе живая, если учесть, что сердце мое застучало, словно бешеное, а глаза буквально приковал к себе пистолет Маузера, который смотрел дулом прямо на меня.

Открывший дверь товарищ внимательно осмотрел комнату.

- Никифоренко, по какому случаю торжественное чаепитие? - он обвел дулом пистолета стол. - О как, даже с салом! Наконец-то не выдержал и начал брать взятки?

- Так это… - замялся старший милиционер.

Судя по поведению милиционеров, это был не разбой, не бандитский налет, а просто невовремя явившееся начальство. Что ж…

- Разрешите? - мне все же удалось скинуть с себя оцепенение и даже встать с лавки.

- Ну? - прищурился мужик, вновь наведя на меня «маузер».

- Я — старший уполномоченный Особой группы Контрразведывательного отдела ГПУ при СНК РСФСР Арсеньев Михаил Семенович, направлен сюда по распоряжению начоперот ГПУ товарищем Сурта для проведения следственных мероприятий по делу о поджоге склада хлеба 4 февраля сего года, - выпалил я единым духом.

- Следственных мероприятий? - хмыкнул тот, приспустив пистолет. - А бумаги, подтверждающие это, есть? Потому что нас никто о прибытии не предупреждал! Или у нас теперь продовольствие заместо удостоверений личности?

- Они у меня, Андрей Ахавонович! - кивнул головой старший уполномоченный, протянув пачку документов начальству. - Товарищи нам их отдали при задержании… э-э-э… то есть, встрече у уездисполкома.

- Ага… Решили самое осиное гнездо перебаламутить? - усмехнулся неизвестный товарищ, принял бумаги и внимательно осмотрел каждую из них, ощупывая пальцами буквы и подписи. Лишь после этого он вернул мне документы и убрал пистолет в кобуру.

Кто-то шумно выдохнул.

- Нет, просто заблудились по дороге в кабак! - ответил я.

Все присутствующие громко, с облегчением, засмеялись.

- Чаю? - предложил матрос.

- Да, давай! Все равно больше не усну… Ржете, как лошади! - пробурчал мужик, усаживаясь на лавку напротив меня. - Небось все свою байку про чай рассказываете?

- Да уже почти закончили! - смутился старший милиционер.

- Да ладно, трави! Послушаю, мне уже не привыкать! Епифанов Андрей Ахавонович, начальник Мозырской уездной милиции! - протянул тот мне свою огромную лапищу, чуть привстав с лавки.

- Очень приятно! - с чувством произнес я.

Рукопожатие было крепким, но без лишнего давления. Приятное, располагающее к себе.

Тем временем матрос, стушевавшийся при виде начальства, достаточно быстро обрисовал итог. Милиционеры и солдаты повязали всех разом, никто не сопротивлялся. Запели задержанные тоже все разом, только успевай записывать. Каждая из сторон данного коммерческого мероприятия всячески пыталась себя обелить и посильнее утопить другую, из-за чего взаимные обвинения сыпались, словно бы из рога изобилия. Окончательную схему планируемой операции удалось вскрыть только после того, как торгаша и «булаховцев» развели по разным комнатам и принялись допрашивать отдельно. Впрочем, никаких методов применять не пришлось, «уважаемые концессионеры» раскололись сразу же. Тогда-то выяснилось, что на деле никто не планировал никакой теракт, а просто один НЭПман решил заработать «николаевских» золотых червонцев на контрабанде, простите, подделки, которую некогда обнаружил в одном из тупиков железнодорожной станции в Торжке. Всего ему тогда досталось 250 «кяхтинских» (которые уже как лет 200 активно подделывали в Калязине) ящичков по 20 фунтов, которые он неторопливо и свозил в Мозырь, чтобы затем продать их за «николаевские» золотые червонцы. Собственно, из Мозыря «булаховцы» должны были доставить товар до границы, где его забирал уже некий польский торговец, обещавший два золотых червонца за каждый ящик, в общей сумме 500 червонцев, по 250 каждой из сторон, сумасшедшие по нашим временам деньги. И, разумеется, никто не давал гарантии, что этот звон монет не наведет одну из вооруженных сторон на какие-нибудь неправедные мысли. Что мешало «булаховцам» пристрелить купца после сделки? Да и какой резон полякам был расплачиваться с поставщиками? Иными словами, вполне возможно, что своей бдительностью и профессионализмом советская милиция спасла жизнь несчастного контрабандиста. За каковые доблестных сотрудников и премировали одним из ящиков.

- Такие вот у нас пироги! - подытожил рассказ матроса товарищ Епифанов, затушив окурок в самодельной пепельнице, выпиленной из донца гильзы 76.2-мм снаряда, и отпив чаю. - Граница относительно рядом, леса с болотами контролировать нет сил, а потому сколько всякой нечисти тут водится и чем она занимается — даже представить страшно.

- Нечисти? - переспросил Мокашин.

Я пнул его под столом. Семинарист поперхнулся копоркой, но продолжать свою мысль не стал. Вот же, язык без костей, чешет быстрее, чем подумает! Хорошо хоть, начальник милиции вопрос понял как-то по-своему.

- Ну да! - горячо ответил он. - А как этих сволочей еще называть?! Всю эту белопанскую бандитскую шушеру, убийц, грабителей, насильников! Вон, две недели назад заявились одни такие «освободители» в Ляховцы. Милиционера сожгли в избе, попа приколотили к двери храма, а потом упражнялись по нему в стрельбе, а учительницу, девчонку-пансионницу лет двадцати, присланную из Минска детей окрестных сел грамоте учить, снасильничали и проволокли за лошадью три километра. И они еще именуют себя освободителями Белоруссии! Да я бы их… Своими бы руками… В навозе утопил! - в ярости прошипел начальник уездмилиции. - Поголовно! Каждого!

- А попа-то за что? - подал голос Васильев. - Они же обычно, - он изобразил рукопожатие.

- Отец Филарет был уездным активистом Помгола, - ответил товарищ Никифоренко вместо начальника, прихлебывающего из кружки. - Он все, что ценного в храме его было, сдал на помощь голодающим, одни стены да иконы оставил. Сам, добровольно привез. Ну и в детский дом наш каждую неделю привозил то хлеба, то куру, то из одежи что-нибудь теплой. В общем, святой человек…. Был.

- Да, были б все попы такие, глядишь и Революция бы не понадобилась, - прогундосил матрос, доедая хлеб с салом.

Из фунта хлеба и куска шпика как раз получилось каждому за столом по бутерброду. Ели осторожно, не торопясь, ценя даже малейшую крошку.

- Научили бы своим примером, - продолжил балтиец свою мысль. - За таким хочешь не хочешь, а все равно сам подтянешься, чтоб хотя бы последней сволочью себя не чувствовать!

- А что уездные власти? - спросил я. - Разве происходящее их никак не волнует?

- А что уездные власти? - скривил лицо Андрей Ахавонович. - Ну они, разумеется, выражают свою озабоченность! Вон, выбили мне в уездное отделение на восьмого сотрудника паек! Девять, понимаешь, милиционеров у меня в Мозыре и еще трое в волостных отделениях на местах! Двенадцать человек на весь уезд! Вот и все уездные власти!

- Так а войска? А партийные? А уездный уполномоченный ГПУ, в конце концов?

- А что войска? Комбат Гафт — человек весьма осторожный, без бумажки с подписью ни одного человека за черту города не отправит. Вот в городе что-то сделать, так это пожалуйста, это завсегда и без проблем. Но любую операцию за пределами Мозыря извольте согласовать с руководством. И пока там до Минска достучишься, пока ответ получишь, банда уже сбежала, ищи ее по всем болотам.

- А партактив? - спрашиваю, все еще пытаясь осознать услышанное.

- Разоружен.

- Что?! - хором не поверили в это мы с Милошем.

- Где-то в ноябре в рамках умиротворения жителей Полесья в уезде проводилась акция по сдаче оружия. Любому сдавшему ствол предлагалась амнистия при условии перехода к мирной жизни. Председатель уездкома отдал распоряжение, что партийные должны быть в первых рядах, показать местным пример.

- И что, все сдали? - простонал я.

- Так приказ же по партийной линии!

- И что же, умиротворение оказалось успешным?

- Семеро из десяти «булаховцев», взятых в плен по делу о контрабанде чая, были из числа сдавших оружие, поэтому их расстреляли за нарушение условий амнистии.

У меня от непонимания логики происходящего задергался правый глаз. Я зажмурился, сбивая тик.

- Так, стоп, подождите! Я правильно понимаю, что по уезду бродят отряды недавно амнистированных белобандитов, сдавших какой-нибудь копаный хлам, к которому давно нет боеприпасов, и теперь безнаказанно совершающих преступления против органов советской власти на местах, так как военным нужен приказ, милиции почти нет, а коммунистов и комсомольцев разоружили по приказу уездпарткома?

- Именно так, товарищ уполномоченный! - кивнул старший милиционер, вновь закуривая.

- А уездный уполномоченный ГПУ? Он куда смотрел?

- А у него, товарищ уполномоченный, сейчас, знаете ли, с краном проблемы! - фыркнул матрос, вновь наливая себе кипяток из самовара. - По линии общения с женщинами! Так что ему не до того… Извините, конечно!

Третий милиционер тихонько, но от этого не менее злорадно, захихикал. Такова человеческая сущность, что всегда приятно видеть, как у соседа сарай горит. А тут у «смежников»-чекистов такой позор на весь уезд. Ну как тут не порадоваться за себя любимых? Милош было дернулся что-то им высказать в ответ, но Васильев положил тому ладонь на плечо, мол, не надо. Серб подергался, стряхивая с себя руку, но промолчал и в бутылку не полез.

Я со стоном откинулся на лавке, упершись спиной в бревенчатую стену. Мысли муравьями бегали по голове, вызывая острое желание почесать самое серое вещество. Не уезд, а какой-то паноптикон. Каждый хорош, кого ни возьми. Поводов, а уж тем более причин прислать сюда следственную группу из Москвы и разворошить все это осиное гнездо хватит на десяток-другой расстрельных дел. Вот только наше дело — найти виновных в поджоге хлебного склада, а не причинять добро направо и налево.

«Только»? Равнодушие не есть путь настоящего революционера. Да, его помыслы и усилия должны быть максимально брошены на решение той или иной задачи, которую он был призван решить, вот только оная целеустремленность не является индульгенцией, позволяющей пройти, не обращая внимания, мимо других проблем в ожидании, что придут ответственные за них компетентные товарищи. Во-первых, потому что те могут быть не компетентными от слова «совсем». Во-вторых, потому что те могут просто не появиться на горизонте событий, тем самым бросив ситуацию на самотек.

И это только полбеды. На самом деле мне теперь еще более отчаянно, чем прежде, нужна информация, потому что грош цена тем оперативным данным, которые были получены исключительно из одного источника. Разумеется, ситуации и данные бывают разные, но в целом обычно ты никогда не знаешь, какую часть информации тебе говорят, что именно тебе недоговорили и по каким причинам с тобой вообще заговорили. «Предложение можно понять тогда, если мы знаем, при каких условиях оно может быть истинным. Это означает, что требуется не знание того, является ли предложение истинным или ложным, но знание обстоятельств, которые позволяют установить его истинность.», как писал австрийский философ Людвиг Витгенштейн в своем «Логико-философском трактате». Для полевой работы сотрудников ГПУ этот принцип был применим не меньше, чем для натурфилософских изысканий. Следовательно, срочно нужна верификация. Нужны еще источники. Нужен иной взгляд и иное мнение.

- Простите, конечно, что я такое спрашиваю, подобными вещами в приличном обществе сейчас интересоваться не принято… - начал было я и с удовлетворением заметил на лицах милиционеров любопытство. - Но как мне добраться до местного собора?

Глава 4, в которой чекисты исповедуются

5 марта 1922 года

Собор Архангела Михаила

г. Мозырь

Советская Социалистическая Республика Белоруссия

6:30

Мусульманин Балхаш и буддист Ноган остались с нашими винтовками и пулеметом в отделении милиции пить чай и копаться в бумагах о событиях 4 февраля. И для нас, и для них так было только безопаснее, потому что, во-первых, не надо подкидывать религиозным людям дополнительных дровишек в их костер праведной ярости, а во-вторых, в случае чего они смогут или выбежать подкреплением на шум выстрелов, или покинуть город. Язычник Васильев взял на себя боковой выход из собора. Ставший по итогам обучения в семинарии атеистом Мокашин встал у главного входа. Лишь мы с Милошем, единственные в группе христиане, сняли шапки, перекрестились и шагнули внутрь, в пахнущую благовониями и гремящую басовитым чтением часов полутьму.

Она нас встретила совершающим каждение священником, медленно и степенно шагавшим по собору. Мы, прикрыв дверь, тут же послушно склонили головы. Мой подмороженный нос все же почувствовал аромат ладана и куда более сильный запах кедра, кору которого подмешивали в фимиам, чтобы компенсировать его нехватку и дороговизну. Священник, проходя мимо нас, нахмурился, но свое священнодействие прерывать не стал, что меня, честно говоря, сильно удивило. Уж слишком много шуму по стране наделало недавнее (от 15 февраля 1922 года) послание гражданина Беллавина. Очередные обвинения в святотатстве, угрозы карами небесными и множеством других громких вещей, обернулись десятками кровавых стычек между оболваненным попами населением и сотрудниками ВЧК Помгола и ВЧК при СНК, пришедшими описывать ценности. Очевидно, Василий Иванович был твердо убежден, что богатства церкви, покупавшие им сытную и спокойную жизнь в разгар самого страшного в истории страны голода, святы и неприкосновенны. И что их обязаны защищать своими жизнями не только бедняки, не получающие от него даже крошки хлеба, но даже и сам Архангел Михаил, во имя которого освящен этот собор в Мозыре, явно не имеет задачи более важной, как спуститься во главе своего воинства отбивать из рук нехристей-большевиков золотые дароносицы и расшитые жемчугом облачения. Обычно любой визит чекистов в храм приводил к тому, что служба прекращалась, а визжащий голос из алтаря призывал прихожан изгнать «этих христопродавцев и дьяволопоклонников», после чего дело в любом случае приходилось заканчивать стрельбой в лучшем случае в потолок. Здесь же на нас хоть и обратили внимание, но продолжили службу. Предпочли просто проигнорировать наше существование или же местный священник из числа сторонников товарища Введенского?

Тем временем, совершенно не обращая внимание на мои мысли, священник завершил каждение, вышел в наос, встал у стены, подготовил аналой и стал негромко читать молитву. Мы с Милошем подошли к остальным желающим исповедоваться и встали рядом, соучаствуя в процессе. Верующие достаточно быстро собрали очередь, но мы к ней присоединяться не стали, разумно решив, что перед окончанием процесса священник все равно спросит, а наше дело требует все же некоей интимности обстановки, когда в спину не дышат другие люди, желающие принять свое посильное участие в таинстве Церкви.

А литургия Василия Великого шла своим чередом. Пусть в хоре было и 2 человека, а чтец вообще один, но они компенсировали недостаток людей и образования искренним чувством, из-за чего то же чтение Апостола превратилось в подлинное священнодействие. Священник несколько раз отходил от аналоя по чину службы, но всегда возвращался и беседовал с каждым. Отпустив, наконец, последнюю старушку, он посмотрел по сторонам и негромко поинтересовался:

- Все ли желающие подошли исповедоваться?

И тут вперед шагнул серб. Надо сказать, впечатление на священника тот произвел преизрядное, потому что из нас двоих как раз именно Милош больше походил на сотрудника ГПУ — высокий, нос с орлиной горбинкой, решительный взгляд зеленых глаз. На его фоне меня воспринимали абсолютным увальнем из недоучившихся студентов. Немудрено, что при виде Лукашевича сбледнул не только поп, но и ряд окружающих верующих-мужиков.

И все же священник явно не просто так занимал свое место. Спустя вполне оправданную заминку в пару секунд тот подобрался, пару раз кашлянул, прочищая горло и чуть дрожащим голосом спросил:

- На исповедь?

- Да, отче! - кивнул головой Лукашевич.

- Подходи, сын мой!

Милош подошел, склонился к уху попа, сказал, судя по всему, всего несколько фраз и вновь вытянулся. Тот был немного шокирован.

- И все? А как же… Подожди, ты серб?

- Да… А Вы знаете?

- Имел честь три года прослужить в Белграде. Как зовут?

- Милош, святой отец.

- Наклонись…

И, накрыв епитрахилью голову Милоша, батюшка тихо прочитал молитву и перекрестил его голову. Серб перекрестился, поцеловал крест и Библию, получил благословение и отошел в сторону.

- Еще кто-то? - устало спросил исповедник.

Тут вперед уже шагнул я.

- Подходи, сын мой...

Я медленно дошагал до аналоя и заговорил. Священник слушал весьма внимательно, но не перебивал и не задавал уточняющих вопросов. Оно и понятно, ведь за каждым из нас тянется весьма кровавый след трудных решений и вынужденных мер в борьбе за существование Государства Рабочих и Крестьян. К тому же послание Беллавина от 19 января/1 февраля 1918 года отлучило каждого из нас от церкви и запретило приступать к Таинствам, так что поп нарушал все мыслимые каноны и действовал вопреки анафеме. А так в случае церковного следствия был бы шанс хоть как-то оправдаться незнанием.

- Тяжки грехи твои, сын мой, очень тяжкие… - пробормотал исповедник, выслушав мое покаяние. - Скажи, а стоило ли оно того? Совершить все это…

- Смотря что, отче, - ответил я, поджав губы. - Что-то было сделано по глупости, по гордыне или другим причинам. Но есть вещи, которые я бы совершил в любом случае, и даже не потому, что мне это было делать приятно, как раз наоборот. Просто если бы я это не совершил, пусть даже ценой спасения своей души, то другим людям пришлось бы во много крат хуже, чем даже есть сейчас.

- Но разве можешь ты, человек, брать на себя Божественное Право судить и решать за других? - с сомнением покачал головой поп.

- А если все совершенное и произошло по воле Господа?

- Считаешь себя орудием Божьего Провидения?

- Никак нет. Просто делаю свою работу. Хоть и искренне раскаиваюсь в содеянном. Но кто-то должен.

Священник вздохнул, поднял епитрахиль, накрыл ею мою склоненную голову и, прочитав молитву, перекрестил. Я, в свою очередь сотворив крестное знамение, поцеловал крест и Библию.

- Ступай, сын мой. Не стану давать тебе ни напутствий, ни советов, потому что, думаю, непрошены они. Могу лишь пожелать, чтобы весь этот путь, выбранный тобой, ты прошел с верой в Господа нашего в сердце.

- Спаси Господи! - ответил я и отошел вглубь наоса, съедаемый различными мыслями не самого возвышенного содержания.

Из списка подозреваемых священника я вычеркнул сразу после разговора. Не берусь утверждать, что сей гражданин живой святой или бессребреник и вполне допускаю, что на какую-то прижимистость или крохоборство он способен. Но все же есть некая моральная разница между тем, чтобы требовать плату за требы в голодный год и хладнокровно спалить хлебный склад, обеспечивающий продовольствием целый город. Не сильно возбраняется вкусно (или хотя бы просто) покушать самому, но вот лишить сотни ближних своих всяческих средств к жизни… В общем, не верю я в его виновность. Посему религиозную подоплеку событий, на которую особенно напирали при постановке задачи в Москве, озверевшей от беспрестанных нападений науськанных беллавинскими попами людей на чекистов и сотрудников Помгола, следует отмести начисто. Здесь, без сомнения, всему виной что-то иное, но что? Следует, пожалуй, как первоначально и предполагалось, основательно побеседовать с батюшкой на предмет оперативно информации, но уже после окончания литургии. Ребята на улице, конечно, мне благодарны не будут, но иного варианта нет. Двое красноармейцев в храме суть есть лишь заблудшие души, пришедшие вернуться под сень Его церкви. Четверо же — уже повод и причина для как минимум беспокойства прихожан. А уж четыре красноармейца, окружившие батюшку где-то после службы…

А литургия все шла своим заповеданным чином. Особенно любопытно прошел Великий Вход, в котором священник никоим образом не произнес молитву за гражданина Беллавина, известного так же по решению не самого законного поместного собора как патриарх Тихон, которого должно было бы поминать в первую очередь еще на выходе из алтаря. Но зато прозвучали слова о «богохранимой стране нашей Российской» без ставших совершенно привычными за 4 года фраз вроде «терзаемой большевистскими безбожниками» и тому подобных, что очень даже удивило. Похоже, местный настоятель позицию патриархии откровенно не поддерживал.

В остальном все прошло без каких-либо изменений. Молитвы шли одна за одной по заведенному Василием Великим порядку. Особенно удался никее-цареградский Символ Веры, который за тысячу с лишком лет никто из восточных христиан так и не посмел, подобно католикам, изменить. Его прихожане прочли громко и с чувством. Пожалуй, это была единственная молитва, исполненная всеми единодушно в полный голос, без стеснения и с вызовом. Немногочисленные верующие словно встали монолитным строем против чего-то и во всеуслышание, urbi et orbi, объявили, что остались верны своим идеалам. Мы с Милошем не отставали, хотя я и недоумевал, кому они вдруг решили противостоять. Будто бы кто-то их заставлял менять веру или отбирал ее.

Но вот желающие причастились (мы благоразумно не стали и пытаться подходить к чаше — анафему еще никто не снял), прочитали положенные молитвы, священник провел Отпуст, чтец торжественно пробормотал благодарственные молитвы и верующие принялись покидать собор. Открыв боковые врата, из алтаря вышел поп в довольно потрепанной жизнью рясе и уже было собирался юркнуть в боковой выход из собора, как дорогу ему преградил Милош. Настоятель было дернулся вбок, но тут уже стоял ваш покорный слуга с хмурым выражением лица.

- Здравия желаю! - поприветствовал я его уже без всякого благоговения.

Служба закончилась и тот, кто в рамках нее совершал Таинства, сейчас превратился в теоретический источник полезной информации.

- Здравствуйте! - зашептал тот испуганно. - Чем могу?

- Меня зовут товарищ Арсеньев, я из контрразведки ГПУ. Мне необходимо задать Вам несколько вопросов. Где мы можем с Вами побеседовать?

- А по какому делу? Мы опять должны что-то отдать в Помгол? - округлил глаза священник. - Побойтесь Господа, и так уже много чего забрали!

- Свои дела по указу 26 февраля решайте с компетентными органами. Я к вам с вопросом по поводу хлебного склада….

- А-а-а-а, который сгорел, да-да… - с грустью произнес поп. - Что ж, чем могу…

- Где это можно сделать так, чтобы нас слышало как можно меньше чужих ушей.

Священник сначала задумался, потом заозирался. Наконец, что-то для себя решив, он развернулся ко мне и спросил:

- Вы действительно крещеный? Вас вносили в Святое Святых?

- Я кряшен. Я не могу быть некрещеным. Как, собственно, - кивнул головой в сторону серба, - и Милош.

- Хорошо. Боюсь, что алтарь сейчас будет единственным местом, где можно было бы побеседовать без лишнего внимания и ушей. Потому что священник, ведущий разговор с, - тут он смерил нас обоих взглядом, - явными большевиками напрашивается на как минимум человеческое любопытство. Я не могу позволить войти в Святое Святых некрещеному.

- Но мы же преданы анафеме! - хмыкнул я. - Причем дважды за последние четыре года, если мне не изменяет память.

- Не изменяет, сын мой. Но то будет мой грех и мне за него отвечать перед Господом и перед людьми.

Этот священник мне определенным образом начинал нравиться. В нем чувствовался характер, который в наши лихие времена не только позволил ему не сломаться, но и дал волю делать самостоятельный выбор и принимать какие-то свои решения. Будем честны, на это в наше время способны не только лишь все. Куда как проще бессознательно идти за авторитетом или за толпой, чем сознательно следовать зову сердца, пусть даже этот зов и совпадает с направлением толпы или властителя умов.

- Так что предлагаю не заниматься пустопорожним формализмом, а все же воспользоваться моим приглашением. Раз уж сегодня нас никто от излишков нас освобождать не будет! - горько усмехнулся поп.

Пожав плечами, я позволил увести себя и Милоша в алтарь.

Алтарь! Святое Святых! Столько всего сосредоточено в этих слова волнительно-благоговеющего, столько душевного стремления к Свету! Сопричастному наблюдателю из наос тот мир кажется чем-то потусторонним. Попав в него, пусть и после службы, я поймал себя на мысли, что будь я здесь во время литургии, то мог бы счесть все происходящее сугубым функционализмом, настолько помещение оказалось… обычным. Такая странная, полуеретическая мысль даже несколько сбила меня с мысли и не позволила толком начать разговор. Возникла неловкая пауза.

- Так о чем Вы хотели побеседовать, господин чекист? - наконец, прервал молчание священник.

Я привычно поморщился.

- Хотел я с вами поговорить, ТОВАРИЩ, - я специально выделил слово голосом, - священник вот по какому вопросу… Месяц назад в городе по неизвестной причине сгорел хлебный склад. Местная администрация ничего не знает, ничего не видела и во всем винит бандитов-«булаковцев», вот только у нас есть основания данным показаниям не доверять.

- Хорошо… Но при чем тут церковь? - недоумевающе взглянул на нас поп. - Поверьте мне, ни я, ни кто-то из служащих или трудящихся при храме в этом не замешан!

- Ни Вас, ни кого-то еще ни в чем не обвиняют! - примиряюще поднял руки Милош.

- Тогда что вы именно хотите знать? Или Вы думаете, что мне известно, кто это сделал?

Я облокотился на подоконник, устраиваясь поудобнее.

- Вполне возможно. Или вы можете подозревать, кто из горожан на это мог пойти. Что-то слышать. От кого-то узнать какие-то слухи. К Вам же приходят люди поговорить, поделиться, исповедоваться в конце концов.

- Вы хотите, чтобы я нарушил тайну исповеди?! - прошептал неверящим голосом священник. - Это же таинство! Оно священно!

Милош негромко засмеялся. Поп замер и уставился на него с открытым ртом, от растерянности явно потеряв дар речи.

- Как же все-таки вы удобно устроились здесь в России, а? У нас в Сербии не так. У нас церковь не отделена от народа и потому является органичной его частью. В деревне священник будет за самого главного. Он поделит спорные участки земли, примет роды, обучит детей грамоте, составит завещание. И его же первым повесят турки, когда придут сжигать село. Вы же со времен короля Петра обязаны раскрывать тайну исповеди властям в случае, если исповедующийся совершил тяжкое преступление, и почти 200 лет совершенно спокойно этим занимались. Без каких-то угрызений совести. Теперь же, стоило только власти смениться и отказаться от ваших низкокачественных услуг, отделив церковь от государства и от государственной же казны, как вы решили встать в позу, извлечь из чердака нафталиновую мораль и пытаться строить из себя курсисток?

Пораженный столь обличительной речью в адрес безвинного попа, я уставился на серба. А тот, тем временем, продолжал.

- Думаете, можно вести себя вот так, и нашим, и вашим?

- Я не понимаю… - залопотал священник.

- Все вы понимаете! Значит, отлученного патриархом от церкви большевика исповедовать, в нарушение всех канонов, можно, но при этом допустить к причастию его нельзя? Можно привести двух отлученных чекистов в Святое Святых, место, куда и крещеный-то мирянин попасть не имеет права, разве что он не король, и при этом тут же отгородиться тайной исповеди? Это же насколько у вас гибкая совесть…

На настоятеля было жалко смотреть. Под натиском обвинений он весь поник и уставился исподлобья, словно бы нашкодивший гимназист-хулиган, ожидающий профессорской указки по мягкому месту. Я ему искренне сочувствовал.

- А вы бы попробовали побыть настоятелем собора! - наконец, не выдержал тот. - В стране, которую раздирает гражданская война, где каждый норовит добраться до церковного золотишка, а начальство в столице сходит с ума и сыплет неисполнимыми постановлениями. За изъятие из храма церковных предметов мне грозит низвержение из сана и никого не волнует, что Помгол приходит изымать все с солдатами! Мне низвержение, а им — очередная анафема. Но что им с той анафемы, когда Тихон, - на удивление, имя патриарха он произнес без упоминания соответствующего титула, - еще прошлую-то не снял? Меня каждую неделю вызывают в райисполком и там выговаривают за то, что я собираю пожертвования в храме, а только хору за пение надо что-то дать, чтецам за чтение надо что-то дать, а еще в епископство на именины, день интронизации и праздники пришли, да в митрополию пришли и еще патриарху пришли! И желательно золотыми червонцами и дефицитными товарами, нечего совзнаки обесцененные предлагать!

Положение у священника и правда было не позавидуешь. Зажатый с одной стороны требованиями прямого церковного начальства и необходимостью взаимодействовать с советской властью на местах с другой, он явно был вынужден обладать весьма сговорчивой совестью, чтобы собор мог продолжать полноценно функционировать. Но и Милош был прав. Как писали апостолы, «Никто не может служить двум господам: ибо или одного будет ненавидеть, а другого любить; или одному станет усердствовать, а о другом нерадеть. Не можете служить Богу и маммоне». Можно долго вести теологический диспут о том, какая из сторон кого в Евангелии олицетворяет, но суть от этого не изменится. Поп должен сделать выбор. И наша с ним задача, чтобы выбор оказался в нашу сторону.

- Отче, я прекрасно понимаю ваши трудности! - со вздохом сочувствия произнес я. - Но и вы поймите нас тоже. Кто-то сжег полный склад хлебного запаса, улик нет, зацепок никаких, следствие не нашло ничего, а даже самая простая логика утверждает, что предположительно заинтересованные стороны перед сожжением для сокрытия улик вывезли бы все до последнего зернышка. Стало быть, поджигатель здесь, в городе. И мы его обязаны найти!

Поп снова поник. Кажется, его совесть оказалась не столь гибкой, как утверждал серб.

- А на складе были тонны зерна. Пайковые запасы на несколько тысяч человек. Бесценное сокровище в наше голодное время! - тут мой желудок солидарно заурчал, напоминая, что завтрак был так себе и уже достаточно давно. - И кто-то их хладнокровно уничтожил. Я хочу знать, кто эта нелюдь. Я должен это знать. Чтобы жители города получили возможность пережить Голод.

- Хватит! - взвыл священник. - Хватит! Хорошо! Ваша взяла! Я скажу!

Его потряхивало, словно бы от озноба.

- Я скажу! - продолжил он. - Но только попрошу сделать все на условии анонимности. Я не хочу фигурировать в ваших отчетах ни как источник, ни как свидетель!

- Это разумно! - я кивнул головой в знак согласия и достал из кармана шинели блокнот.

- Я не знаю имени исполнителя. Вполне возможно, что их было несколько человек, но имена их мне неизвестны. Но я знаю, что на северном берегу Припяти, в бывшем особняке Валевичей, в некоторые воскресенья по вечерам собираются эдакие «светские приемы», где нынешние нэпманы пытаются изображать из себя старорежимных господ…

Здесь настоятель вздохнул. Он явно не хотел дальше говорить.

- И каждый раз в городе после такого приема что-то резко меняется. Вот, в последний раз два нэпмана за бесценок купили здания пивного завода, а через несколько дней Совнарком разрешает продажу пива. Ну и склад этот сгорел…

- Есть еще что-нибудь к этому добавить? - спросил я, быстро записывая информацию химическим карандашом.

- Нет…

- Хорошо. Мне надо предупреждать, что содержание этого разговора является тайным и в случае, если оно где-то всплывет, то вы будете расстреляны?

- Нет…

- Тогда благодарю за содействие!

Я убрал карандаш и блокнот в карман, встал, отдал воинское приветствие и вышел из алтаря. Милош послушно топал за мной. Мы вышли за территорию храма, попутно собирая других ребят. Те откровенно замерзли, несмотря на теплые свитера и штаны, одетые специально для этого случая, а потому неимоверно злились. Пришлось поделиться с ними папиросами. Хорошо хоть никто не стал спрашивать, какого, простите, черта мы так надолго задержались в храме.

Обжав папиросу и прикурив ее, я повернулся к Милошу:

- Слушай, а что это за гневная отповедь в алтаре была?

- Гневная кто? - не понял тот.

- Отповедь. Ну… Осуждающая речь.

- А-а-а-а-а-а… Да просто не люблю, если люди врут, даже когда врут сами себе. Пусть смотрит в глаза тому, от чего так пытается спрятаться.

- Эво как глубоко копаешь…

- Да там копать нечего. Сам все подтвердил, своими же действиями.

- Старший, куда мы теперь? - влез в диалог Мокашин.

- Думаю, надо бы навестить предрайисполкома у него дома, - я затянулся. - Кажется, он очень хочет с нами поговорить о том, как у него нэпманы свои порядки в Мозыре наводят…

- Стрелять предполагается? - спросил Васильев.

- По ситуации.

- О, это я люблю! - жизнерадостно потер руки бывший семинарист. - Просто люди, всего-лишь люди! Всегда бы так!

- Нишкни! - рыкнул Милош.