Сокровища Мертвого города

Глава 1

Октябрьский вечер 1905 года. Ветер. С неба сыплет дождь вперемежку со снегом. На московских улицах почти безлюдно. Слякоть и холод загнали обывателей в дома. А те, кому волей судьбы случилось оказаться в объятьях этой жуткой непогоды, в душе роптали на небеса и, зябко кутаясь в одежды, спешили добраться до жилья.

Казалось, что в такую непогодь даже бес по доброй воле нос на улицу не высунет. Но это не совсем так. На Пятницкой улице, в арочном проезде, вот уже битый час, кутаясь в старенькую шинель непонятного цвета и ведомства, в изрядно поношенном треухе, некая личность наблюдает за особняком профессора Старосветского. Завидев редкого прохожего, наблюдатель спешно уходит вглубь арки, пережидает там, затем вновь подкрадывается к выходу и устремляет взгляд на парадное крыльцо профессорского особняка. По тому? как наблюдающий перебирает ногами и ёжится, легко догадаться, что холод пробирает его сильно. Но дело, ради которого он его терпит, видимо, очень важное для него.

Время идёт, а то, ради чего морозится человек в треухе и шинели, не происходит. И он всё чаще и чаще отрывает взгляд от профессорского особняка, чтоб подвигаться и хотя бы чуток согреться.

И вот, когда надежды на то, что ожидаемое произойдёт, не осталось, оно свершилось: по улице прокатила и остановилась у парадного крыльца профессорского особняка карета. Наблюдающий в волнении припал к углу и впился взглядом в слабо освещаемую парадную дверь особняка.

Кучер, пряча лицо от ветра, не спеша слез с облучка, поднялся по ступенькам и дёрнул шнурок звонка. Человеку под аркой показалось, что он услышал звон колокольчика. Сердце его забилось с такой силой, что биение стало отдаваться в висках. Он даже холод перестал чувствовать.

Дверь приоткрылась, кучер что-то сказал в проем и снова вернулся к карете.

Наблюдающему из арки показалось, что минула целая вечность, прежде чем из особняка в сопровождении прислуги вышел и уселся в карету профессор Старосветский. Карета тронулась и, быстро растворяясь в непогоде и темноте, покатила в направлении центра города.

Прислуга, не дождавшись, пока карета исчезнет из вида, опрометью метнулся в дом.

Человека под аркой охватила нервная дрожь. То, чего он ждал, стало поэтапно сбываться. С бешено бьющимся сердцем и сбившимся от волнения дыханием он вышел из-под арки и, держась ближе к стенам домов, поспешил к крыльцу профессорского особняка. Не дойдя до крыльца несколько шагов, человек присел в нишу подвального окна и затаился. Теперь всё его внимание было приковано к левому углу особняка. Если сейчас оттуда появится прислуга и перебежит на другую сторону улицы, в Кривой переулок к дому фрау Остер, то можно сказать, долгожданный момент настал.

Прошло немного времени и из-за угла особняка, спеша и озираясь, выскочил тот, кто провожал профессора до кареты. Перебежав улицу наискось, он скрылся в Кривом переулке.

Человек в шинели и треухе встал из оконной ниши и, продолжая смотреть вслед прислуге, замер. Умом он понимал, что теряет драгоценные секунды, надо спешить, ушедший слуга недолго будет у фрау Остер. Взяв девицу, он приведёт её домой, а потом, перед приездом профессора, выпроводит. Всё это было известно из многократных наблюдений за домом профессора. Но какая-то неведомая сила держала его на месте, не давала шагнуть. Наконец он совладал с собой и метнулся за угол особняка, к чёрному ходу. Перед низкой тяжёлой дверью остановился и замер.

«Вдруг в доме кто-то есть ещё кроме слуги?» – мелькнуло в голове.

Но отступать нельзя. Второй раз судьба такого шанса – попасть в дом профессора инкогнито – может не дать.

Дрожащей рукой, неуверенно и слегка толкнул дверь, она подалась. Легко, без малейшего скрипа. Правая рука непроизвольно нырнула в карман, и ладонь крепко обхватила короткую и холодную рукоятку пятизарядного револьвера «Бритни бульдог». Затаил дыхание, замер. Оружие придало уверенность. Правой рукой продолжая сжимать рукоять револьвера, левой отворил дверь полностью. Мгновенье помедлил и шагнул через порог. Вход этот был ему знаком. Несколько шагов – и он в сенях. По правую руку, на стене, в бронзовом подсвечнике горит, играя пламенем, свеча. Настороженно зыркнув по сеням, незнакомец стянул с сапог галоши и сунул их в карманы. Теперь он спокоен, и все его действия точны и быстры. Глядя со стороны, можно подумать, что он совершает привычное дело. Но это не так. Проникновение в чужой дом тайно, да ещё с целью кражи (а в особняк он проник именно с этой целью) для него впервой.

Запалив принесённый с собой толстый огарок свечи, незнакомец крадучись, на цыпочках, миновал буфет, коридорчик, гостиную и поднялся на второй этаж, в кабинет профессора. Аккуратно затворив дверь и задёрнув на окнах портьеры, он стал перебирать на столе бумаги. Но ни на столе, ни в его ящиках, нужного не было. Незнакомца охватило волнение. Взяв со стола свечу, он повернулся к книжным стеллажам.

«Ведь она всегда лежала у него на столе! – с досадой подумал он, оглядывая ряды книг. – Куда же он её убрал?»

Стеллажи с книгами стояли по всем стенам кабинета. Высота стен до пяти аршин. Не так-то легко отыскать небольшой свиток на таких полках.

«Неужто всё зря?! – в отчаянии подумал он, но тут же встряхнул себя. – Нет, такого быть не может! Надо искать… найти… она где-то здесь».

И он вновь вернулся к столу. И действительно, небольшой свиток плотной бумаги, перетянутый цветной тесьмой, вскоре нашёлся в совсем неожиданном месте – на краю стола, за портретом супруги профессора. Взяв свиток в руки, незнакомец поднёс его к свече, осмотрел. «Она!» - облегчённо вздохнув, сунул свиток за пазуху. Всё, теперь нужно быстро уходить.

Легонько ощупав пышные усы и бакенбарды, незнакомец шагнул к двери. Ещё мгновенье, и он открыл бы дверь и шагнул на лестницу. Но тут вдруг внизу, видимо в гостиной, раздался женский смех, а следом весёлый говор профессорского слуги Тимофея.

Незнакомец мгновенно задул свечу. Ладонь правой руки судорожно обхватила рукоятку револьвера. И всё тело покрылось испариной.

Снизу послышалась лёгкая возня и сладострастное мужское урчание.

- Эй, эй! – заговорила женщина, – ты хочешь прям тут? А выпить и закусить?

В ответ Тимофей пробормотал что-то невнятно. Женщина взвизгнула, захохотала, и в следующую секунду её звонкий смех, сопровождаемый дробью каблучков по ступенькам лестницы, и она быстро стал подниматься на второй этаж. Следом за ней забухал сапожищами Тимофей.

Незнакомец затаил дыхание. От волнения во рту пересохло, из-под мышек, со лба, меж лопаток потекли капли пота. Он даже не заметил, как левой рукой раздавил огарок свечи.

Женщину Тимофей настиг аккурат напротив двери кабинета.

- Ну, какой же ты нетерпеливый, – игриво и ласково заговорила прижатая к стене женщина. – Обожди, дай я сама…

Тимофей, видимо, крайне разохотившись, не обращал внимания на слова девицы, торопко орудовал ручищами в одежде женщины. Но что-то у него не получалось, и женщина громко захохотала.

- Эдак ты и до нужного места не доберёшься, как готов будешь… пойдём на кровать, там-то ить сподручней…

И, выскользнув из объятий Тимофея, она шмыгнула к двери кабинета.

У незнакомца под треухом волос от страха зашевелился.

«Неужели стрелять придётся? – мелькнуло в голове. – Господи, не приведи!..»

- Да не сюда! – хриплым от возбуждения голосом проговорил Тимофей. – Это кабинет, тут токмо дивана, а пойдём-ка мы в их спальню, там кровать, и ширше и мягче.

- Страсть как обожаю господские кровати! – радостно прощебетала девица и тут же спросила: – А выпить-то вина хорошего дашь? Ты ить обещал его сверх платы.

- Будет, будет, – нетерпеливо пробормотал Тимофей, уводя девицу в спальню профессора.

Когда голоса весёлой парочки приглохли за дверью спальни, незнакомец с трудом разжал пальцы, сжимавшие рукоятку револьвера, глубоко вздохнул, унимая неистово бьющееся сердце. В ногах, а потом и во всём теле начала появляться такая усталость, что он с трудом приоткрыл дверь. Из спальни чуть слышалась возня и бормотанье.

Крадучись, держась вплотную к стене, незнакомец спустился в тускло освещённую гостиную, прошёл коридорчик, буфет и толкнул дверь в сени. Дверь не подалась. Инстинктивно незнакомец толкнул её второй раз, сильней. Результат тот же.

«Заперта!» – мелькнуло в голове и похолодело в груди.

Незнакомец обернулся на дверь, ведущую в коридорчик. Что делать? Идти через парадный вход? Он, наверное, тоже заперт. Да, ситуация. Непредвиденная. Засесть где-нибудь в закутке и подождать, когда Тимофей натешится и пойдёт провожать девицу, тогда и выскользнуть. А если он проводит её только до двери? Всего скорей так и будет.

«Чёрт бы его побрал!» – мысленно ругнул незнакомец прислугу профессора и непроизвольно пошарил руками по стыку двери и косяка. И чудо! Чуть ниже дверной ручки он наткнулся на торчащий из скважины ключ. Облегчённо вздохнув, повернул его. Раздался лёгкий металлический щелчок. Ещё оборот – ещё щелчок. Толкнул дверь, и она подалась.

Очутившись на улице, в объятиях мокрого снега и безжалостного ветра, незнакомец ощутил в душе неимоверное облегчение. А тело, казалось, придавила непомерная усталость.

Миновав несколько дворов, переулков и улиц, он выбрал двор потемней и запущенней, встал в угол и аккуратно принялся отдирать наклеенные усы и бакенбарды. Дело сделано, и атрибуты маскировки больше не нужны. Убирая в карман маскировочные принадлежности, обнаружил, что в карманах галоши. В спешке он их не надел. И только теперь почувствовал, как промокли сапоги. В другой бы раз его это огорчило, но не теперь. В данную минуту, это мелочь не стоящая внимания. Быстро надев галоши, он поспешил домой, чтобы там, в тепле, развернуть заветный свиток-карту и увидеть то место, после посещения которого у него в корне изменится жизнь. И он сможет осуществлять все свои замыслы. А замыслов много. И будет ещё больше, потому как их количество полностью зависит от величины имеющегося капитала…

Глава 2

Глава II

Думаю, настал час познакомить читателя с тем, кто в такую непогодь мёрз под аркой в старенькой шинели и, рискуя быть пойманным, проник в чужой дом за свитком толстой бумаги, на которой карандашом нанесено подобие карты Монголии и Китая.

Неизвестный этот – господин благородных кровей Фрол Силыч Рыбин, потомственный дворянин, чиновник Министерства иностранных дел. Вы, читатель, конечно, глубоко удивитесь – виданное ли дело, чтоб дворянин пустился на воровство? Да не может такого быть! Это немыслимый позор не только для оступившегося, но и на весь его род. А если таковое и произошло по воле судьбы или стечению обстоятельств, то уважающий себя дворянин, чтобы смыть позор, ляжет виском на ствол пистолета. Ну, а коль такого не произойдёт, то многие воскликнут: – О, времена, о, нравы!

А я скажу: это жизнь, уважаемый читатель, и в ней всё возможно, и потому не будем спешить строго судить героя сего повествования. Ведь мы сами не знаем, на что мы способны, на какой шаг отчаемся завтра. Давайте лучше посмотрим, что же побудило потомственного дворянина на такое дело, и попробуем его понять или, в крайнем случае, не будем осуждать.

Отец Фрола Силыча – Сила Парфёнович – в определённых кругах московского общества человек известный. Обладая натурой деятельной, азартной и горячей, шёл по жизни, что называется, не думая о завтрашнем дне. Легко и быстро загорался какой-нибудь идеей и так же быстро перегорал. Деньги для него были не более чем бумажки, отпечатанные для удовлетворения его желаний. На этой почве он в восемнадцать лет лишился не только отеческой любви, но и средств к существованию. Мать, старший брат и сёстры советовали пойти к отцу, повиниться, испросить прощения и тем самым восстановить семейное единство. Но Силу Парфёновичу такое было не по нутру, и он, чтобы доказать отцу свою независимость, подался на военную службу. К тридцати годам у него было все, для того чтобы предстать перед лицом отца с гордо поднятой головой: ранение, орден и три медали, заслуженные в русско-турецкой войне. Но, к его великому огорчению, встреча с родителем не состоялась. В канун приезда Силы Парфёновича домой отец тихо отошёл в мир иной. Днём, рассказывали, отец помылся, за вечерним чаем вдруг ни с того ни с сего пустился в воспоминания о родственниках. Такое с ним произошло впервые, чем крайне удивил супругу. А следующим днём не вышел к утреннему чаю. Супруга Екатерина Львовна послала прислугу справиться о причине невыхода.

После похорон родителя, получив свою долю наследства, Сила Парфёнович вышел в отставку, оставил шумные офицерские компании, убрал дуэльные пистолеты и зажил светской жизнью. К тому времени у него уже было двое детей – Дмитрий и Фрол. А потом у них с Софьей Егоровной родились ещё две дочери – Настя и Наталья. Сила Парфёнович, казалось, остепенился: собрал приличную библиотеку и нередко вечерами, попыхивая трубкой, подолгу просиживал за чтением какого-нибудь романа. В определённые дни они с супругой выезжали в театр. На лето, как и подобает, снимали дачу и до глубокой осени наслаждались жизнью среди природы.

Но неугомонная и вечно ищущая натура Силы Парфёновича не могла долго выдержать тишины и покоя. Размеренная жизнь, видимо, была не для него. Ему требовалось вершить большие, неординарные дела, удивлять окружающих, выделяться чем-то из общей массы. И вот через некоторое время, под действием прочитанных романов или что-то другое подтолкнуло, Сила Парфёнович почувствовал тягу к написанию бессмертных литературных творений. В его богатом, не имеющем границ воображении живо предстали картины будущей его литературной славы – с ним ищут знакомства самые влиятельные лица империи, его внимания домогаются поклонницы из высшего света, издатели, давя друг друга, рвутся приобрести у него за огромные суммы рукописи. А он, восседая в собственном, белого мрамора, особняке в Петербурге на Невском, творит бессмертные произведения. В воображении всё это было так ярко, что казалось реально осуществимо.

И Сила Парфёнович, не мешкая, засел за письменный стол. Театры, выезды, приёмы и прочие аспекты светской жизни отошли на задний план. Через год он с рукописью в несколько сот страниц направился по издателям. Но многомесячные хождения от одного издателя к другому не дали требуемого результата – печатать роман не взялся никто. Его, конечно, брали, читали, а потом, пряча взгляд и ссылаясь на различные причины, возвращали. Сила Парфёнович негодовал. Мечась дома по кабинету, он обзывал издателей плебеями ничего не смыслящими в литературе, завидующими. И, грозя кому-то воображаемому пальцем, говорил, что он ещё покажет, что они ещё будут долго шаркать перед ним ножками в рабском поклоне.

В конце концов, он издал роман на свои деньги. И по такому случаю закатил банкет, о котором почти месяц говорили во всех петербургских салонах. Часть тиража была роздана автором на банкете всем присутствующим.

С этого романа, можно сказать, и началось банкротство Рыбиных. На издание книги, устройство банкета ушла почти половина всего семейного капитала. Но слава и признание, как того ожидал Сила Парфёнович, почему-то не пришли. Наоборот, в одной из петербургских газет, некто господин N так раскритиковал роман, что Сила Парфёнович стал готовиться к дуэли. Но, к его великому огорчению, в редакции газеты сказали, что письмо было анонимным. Тогда оскорблённый автор в горячке сгрёб редактора за сюртук и порвал его, за что и был привлечён к законной ответственности.

После этого Сила Парфёнович стал опрашивать друзей, что они думают о его романе. Те, как один, восторженно отвечали – да! И витиеватыми, общими фразами перечисляли достоинства романа и хвалили талант автора. На некоторое время Сила Парфёнович успокоился и уверовал, что всё сбылось. Но вскоре общие фразы его перестали удовлетворять, и он стал расспрашивать о своём романе более пристрастно.

- Ростислав Леопольдович, – спросил он бывшего сослуживца, – друг мой, а не заметил ли ты в сцене, в которой я описываю поход, какого-либо вымысла?

- Что ты! – воскликнул тот. – Да можешь ли ты, боевой офицер, допустить такое?! Право, мне даже и неудобно тебе об этом говорить. Заверяю: написано всё как в жизни.

Вроде сказано искренне, но что-то смутило Силу Парфёновича в ответе сослуживца, и он решил малость схитрить:

- А какова подруга моего героя, Зося? Прописал ли я характер её?

- Несомненно! – заверил сослуживец. – У меня она весь роман так и стояла перед глазами словно живая. Так выразительно ты её представил!

Сила Парфёнович оторопел: в его романе и не было никакой Зоси. Не читал сослуживец романа. То же самое оказалось и со вторым опрашиваемым, и с третьим, и с другими. Это открытие сломило Силу Парфёновича. Оставшиеся экземпляры романа он бросил в камин, порвал отношения практически со всеми друзьями. Некоторое время с горя покутил, попьянствовал, а затем решил проявить себя в предпринимательской среде. С новым знакомым они купили на паях пароход и открыли перевозочную компанию. Не прошло и года, как компаньон, прихватив всю имеющуюся в кассе денежную наличность, сгинул в неизвестном направлении. И Силе Парфёновичу пришлось одному выплачивать по векселям.

После этого удара семья Рыбиных уже не смогла оправиться. Пришлось съехать на более дешёвую квартиру, сократить почти всю прислугу. А после гибели на дуэли старшего сына Дмитрия Сила Парфёнович пал духом окончательно. То он мог сидеть дома безвылазно целыми днями, то уходил в жуткие запои и не появлялся дома неделями. Ко всему этому в нём проснулась страсть к играм, в результате стали появляться долги, и семейство практически оказалось на черте нищеты. Благо к тому времени сёстры Фрола вышли замуж, а сам Фрол окончил восточный факультет Санкт-Петербургского университета и по протекции мужей отцовых сестёр был устроен в Министерство иностранных дел. За десять лет безупречной службы Фрол Силыч дослужился до чина титулярного советника и опять же не без ходатайства влиятельных мужей тётушек. Может быть он и дальше бы старался по службе и достиг бы хорошего чина и места, но приключился целый ряд несчастий, которые в скорости перевернули жизнь Фрола Силыча: муж одной тётушки скончался, а второй, выслушав от пьяного Силы Парфёновича неприятные речи в свой адрес, сказал, что отныне он никого из семейства Силы Парфёновича Рыбина не знает и знать не желает. И это сразу же сказалось на службе Фрола Силыча. Не прошло и месяца, как его перевели на нижеоплачиваемую должность. А ведь Фрол Силыч – единственный в семье добытчик денег. Благо хоть сёстры замужем, правда, не совсем удачно – бесприданнице выгодную партию не сделать, но тем не менее.

Фрол Силыч впал в отчаяние. Что делать? Пенсион папаши – мизерный, да и тот он почти весь успевает проиграть и пропить. Служебного роста, по всей видимости, после пьяных папашиных речей не видать. А о женитьбе и думать забыть. Но фортуна всё-таки не совсем отвернулась от Рыбиных. Как-то на службе Фрол Силыч, что называется, нос к носу столкнулся с профессором Старосветским. Профессор читал в университете лекции, и там на почве любви к Востоку между профессором и Фролом сложились приятельские отношения. После окончания университета Рыбина, как одного из самых способных учеников, профессор приглашал на научную работу. Фрол Силыч мечтал о таком предложении, но был вынужден отказаться, ибо финансовое положение семьи, уже в то время было никчёмным. А на жалованье начинающего научного сотрудника, которое почти в два раза меньше заработка среднего чиновника министерства, концы с концами будет очень трудно свести.

Встреча с профессором для Фрола Силыча, стала не только приятной, но и полезной. Профессор, как оказалось, теперь большей частью живёт не в Санкт-Петербурге, а здесь, в Москве.

Через несколько дней Фрол вновь встретился со Старосветским, и тот пригласил его к себе, и чаю попить и кое-какой вопрос обсудить.

За чаем профессор с равнодушным видом и безразличным тоном расспрашивал Фрола о его послеуниверситетских занятиях. И, как бы вскользь, поинтересовался – не остыло ли желание к научной работе? Фрол Силыч терялся в догадках: к чему профессор клонит? Но, зная натуру профессора, понимал, что пригласил он его к себе не просто чаю попить, и разговор о науке завел неспроста. И потому с готовностью и живо рассказал профессору всё, что почерпнул о Востоке в послеуниверситетский период жизни. Рассказал, с работами каких авторов ознакомился, с чем и у кого согласен, а у кого нет. Лицо профессора просияло. Видимо, ему стало приятно, что он не ошибся в своём ученике. После этого Старосветский задумался ненадолго, а затем предложил Фролу Силычу за определённую плату обработать и привести в надлежащий вид материал его, старосветской, экспедиции в Монголию. Фрол Силыч согласился не задумываясь. Во-первых, означенная профессором сумма покрывала почти полугодовую потерю жалования. А во-вторых, и это не менее важно, обрабатывая материал, он вновь соприкоснется с любимой темой и почерпнёт для себя немало нового. И хотя бы по бумагам совершит экспедицию в неведомую ему Монголию.

Домой в тот вечер Фрол Силыч не шёл, а летел. И украдкой, чтоб не спугнуть счастье, думал, что жизнь, наконец-то стала налаживаться…

Глава 3

Вернёмся к вечеру, когда Фрол Силыч с украденной картой возвращался домой. Во дворе дома, в котором семья снимала квартиру, Фрол Силыч укрывшись в закуток между домом и завозней, некоторое время присматривался и прислушивался – нет ли кого из людей во дворе. Но, слава богу, тихо. Прокравшись в дровяник, он упрятал в дальний угол за поленницу свою маскировку.

Всё, теперь в дом и за карту. Долго он ждал этого часа, а потому и не терпится развернуть свиток и увидеть то место, после посещения которого, он надеется, у него начнётся новая, счастливая жизнь. Но не зря говорится, что человек предполагает, а бог располагает. Едва Фрол Силыч вошёл в переднюю, как к нему тут же торопливо просеменила мать. Глаза её были покрасневшими, веки припухшими – видно, не так давно плакала. В последние годы из-за непутёвого и сумасбродного мужа она довольно часто льёт слёзы, и с каждым разом Фролу Силычу от этого больнее и больнее. При виде материнских слёз, сердце его готово разорваться от боли и жалости. Как и каждый сын, Фрол Силыч считал, что умная, безропотная и чуткая мама заслуживает в жизни только счастья. А что на самом деле – унижение, позор, жалкое существование. Сколько в душе Фрола Силыча любви и жалости к матери, столько же неприязни к отцу. Его он считает виновным во всех бедах и напастях семьи. Ведь по сути отец пустил на ветер не только свои деньги и завещанное по духовному от родителя состояние, но и приданое жены. Сделал дочерей бесприданницами, а сына и жену загнал в каморку на окраине города. Точнее сказать, в каморку на окраине жизни. Мало того, так он ещё сыну и карьеру пресёк своим поведением. Как после всего этого его не считать виновником всех семейных бед? Вот потому-то Фрол Силыч ищет с огромным нетерпением возможность вытащить мать из этого кошмара. Чтоб на склоне лет она пожила достойно. А такую возможность могут дать только деньги. Но где их взять? До ссоры папаши с родственником была надежда на карьерный рост, а вместе с ним и увеличение жалования. Теперь же об этом забыть. В итоге пришлось пойти на позорный поступок.

- Что такое, маменька? – встревожено спросил Фрол Силыч, стараясь не смотреть матери в глаза.

- Отец… – только и смогла произнести мать, и голос её сорвался, губы задрожали, глаза вновь наполнились слезами.

«Неужели умер?!» – мелькнуло в голове Фрола Силыча, и сердце трепыхнулось.

- Что… отец?

- Опять… – с трудом сдерживаясь, чтобы не разрыдаться, вымолвила мать.

Фрол Силыч облегчённо выдохнул – слава богу, не умер, а только пьян.

- Ну, маменька… Вы удивляете меня: пьян, ну и что с того, что пьян? К этому давно пора привыкнуть.

Повесив шинелишку, направился в свою комнату.

- Так ведь он вновь проигрался! – вслед ему проговорила мать.

От этих слов Фрол Силыч замер на полушаге. Несколько секунд он находился в оцепенении, а потом медленно повернулся в сторону матери.

- Как?.. Сколько?

- Триста!

У Фрола Силыча аж в голове зашумело и дыхание перехватило: «Триста! Да это же… да… не может быть! Ведь он…». Круто развернувшись, Фрол Силыч быстро ушёл в свою комнату. Плюхнувшись с ходу на кровать ничком, прижал руки к вискам.

Известие о новом проигрыше отца бросило Фрола на самое дно отчаяния. Со дня последнего, совершённого в пьяном угаре проигрыша в две тысячи рублей минуло неполных два года. Туго тогда пришлось Рыбиным – отдали всю имеющуюся наличность и заложили большую часть семейных драгоценностей. Сила Парфёнович тогда дал клятву никогда в жизни не садится за игорный стол. И вот снова проигрался. И когда? В тот момент, когда Фролу каждая полушка – как глоток воздуха утопающему.

«Это всё! – пульсировало в мозгу Фрола, – это всё! Крах всех надежд и планов. Без денег карта просто бумажка… Без денег не то, что отыскать драгоценности, но и добраться до Монголии не получится… Всё, доконал меня папенька, доконал…»

Всего лишь четверть часа назад Фрол был уверен, что свиток карты в кармане скоро приведёт его к новой, достойной дворянина жизни. А теперь всё, ускользнула уверенность, как солнечный зайчик из рук. На банковском счету у него триста семьдесят пять рублей. К весне он, исходя из самой жёсткой экономии, рассчитывал подкопить ещё рублей сто. И на эти деньги по украденной карте надеялся найти клад. Возможно, не один. Теперь обо всех планах забыть. Фрол думал, что за тридцать прожитых лет судьба первый раз дала ему шанс разбогатеть. Но оказалось, только поманила. Но ведь это несправедливо! Она, судьба, допустила, чтоб он совершил крайне бесчестный поступок? Для чего? Чтобы опозорить его во веки вечные или дать разбогатеть? Последнее не получается, значит – первое? От охватившей досады Фрол застонал и заскрежетал зубами.

Вдруг на голову его легла нежная рука матери. Фрол притих. Не хотелось ему добавлять матери переживаний, но и скрыть горечь от такого удара тоже не смог.

Присев на край кровати, мать стала поглаживать его по голове.

- Не переживай, сынок… теперь уж ничего не поделаешь… знать Господу Богу так угодно.

Фрол повернулся и, приподнявшись на локте, заглянул матери в глаза.

- Ну почему, мама? За что?

Мать отвела взгляд в сторону и тихо проговорила.

- Этого, сынок, не дано нам знать.

Резко встав с кровати, Фрол стал нервно вышагивать по комнате – от окна к двери, от двери к окну. Пять шагов туда, пять обратно. Поборов первую волну возбуждения, он остановился рядом с матерью.

- Ну почему, мама, почему так-то? Ведь это несправедливо со стороны бога, посылать нам испытания или наказания за неведомые нам грехи!

- Не говори так, сынок. Таким рассуждением ты только усугубишь посланное. Смириться надо, терпеть, и тогда простится и воздастся.

- За что воздастся, мама? Что простится? В чём ты так провинилась пред небом, чтоб десятки лет страдать самой и видеть, как страдают твои дочери? Чем они-то прогневили небо?

- А может быть, мы не за свои грехи претерпеваем? В Библии же ска…

- Знаю я, знаю… – выпалил Фрол и вновь принялся нервно вышагивать по комнате.

Софья Егоровна, видя в какое отчаяние впал сын от известия о проигрыше отца, очень пожалела, что сказала ему об этом. Но жалей не жалей, а сказанного не воротишь.

- Не переживай так, сынок. До завтра отец проспится, и окажется, что я его не так поняла или он не то сказал… а если и правда, то… съезжу к Марье Егоровне, выручит поди… сестра всё ж таки.

В голосе матери столько горести и безысходности, но она – молодец, держится. Не выставляет это на показ, не кричит, не мечется. А ведь она женщина. И Фролу стало стыдно за свою горячность. Вместо того чтобы поддержать мать, уверить её в том, что рядом с ней сильный, надёжный человек, мужчина, он сам вызывает жалость и ищет помощи. Устыдившись своего поведения, Фрол взял верх над эмоциями и присел рядом с матерью.

- Простите меня, мама, за несдержанность… последнее время я что-то сам себя не узнаю… как-то всё непросто получается…

- Ну, что ты, сынок, – улыбнулась мать, взъерошивая Фролу волосы, – ты у меня молодец…

Вдруг в зале что-то громыхнуло и в следующее мгновенье дверь в комнату распахнулась. В проёме двери стоял Сила Парфёнович.

- О! – воскликнул он и шагнул в комнату. – Вот вы где. А я выхожу, смотрю: никого нет. Куда, думаю, моя голубушка упорхнула.

При появлении отца лицо Фрола побледнело. Он весь напрягся. Софья Егоровна, испугавшись, что может произойти ссора, спешно встала и, взяв супруга под руку, повела его из комнаты.

- Пойдёмте, Сила Парфёнович, приведите себя в порядок…

- А что? – спросил Сила Парфёнович и, высвободившись из рук жены, одёрнул криво застёгнутый мундир. – Вид у меня… благородный!

Выйдя на середину комнаты, Сила Парфёнович не то шутя, не то спьяну принял величественную позу: правую ногу выставил вперёд, грудь колесом, голову слегка запрокинул, левую руку завёл за спину, правую прижал к груди.

- Папа! – с трудом сдерживая гнев, попросил Фрол. – Я прошу вас, перестаньте паясничать!

- Что?! – удивлённо вскинул брови Сила Парфёнович. – Я паясничаю? – И лицо его в ту же секунду стало суровым, в прищуренных глазах засверкал недобрый огонёк. – Да как вы смеете, сударь, говорить такое георгиевскому кавалеру!.. Да я вас…

Фрол Силыч вскочил, его плотно сжатые губы слегка подёргивались, кулаки сжались до побеления. Казалось, ещё мгновение и отец с сыном бросятся друг на друга. Но тут между ними встала перепуганная насмерть Софья Егоровна.

- Сила Парфёнович, Фрол Силыч… – умоляюще заговорила она. – Побойтесь Бога!

- Да как он смеет! – едва переводя дыхание, забасил Сила Парфёнович. – Он мне…

Шумно выдохнув, Фрол стремглав бросился вон из комнаты, и вскоре Софья Егоровна услышала, как хлопнула входная дверь. Но уход сына не успокоил Силу Парфёновича. Он ещё долго негодовал, называя сына то дерзким отпрыском, то невежей неблагодарным, то ещё как-нибудь. Слава богу, словарный запас у него богатый.

Глава 4

Утром Фрол Силыч, не желая видеться с родителем, отправился на службу раньше обычного. Тихо одевшись, крадучись, чтоб мать не услышала и не вышла проводить, вышел на улицу. Погода сменилась: снег не сыпал, ветер стих, потянуло на мороз. После бессонной, наполненной переживаниями ночи от свежего и морозного воздуха слегка закружилась голова.

Пройдя по тротуару до угла дома, Фрол Силыч хотел кликнуть извозчика, но, вспомнив, что в кармане всего целковый и экономить теперь придётся на всём, передумал и направился в министерство пешком. Путь, конечно, не близкий – версты три, но да оно и ничего. В самый раз проветриться.

С наступлением утра Фрол надеялся, что мрачные мысли отступят и на душе станет легче. Но не сбылись надежды. И даже свиток, который до похищения был надеждой на благополучное будущее, теперь только добавлял мрачности. Молодое богатое воображение живо нарисовало картину, как профессор хватился пропажи, догадался, чьих это рук дело и тотчас же обратился в полицию. И сегодня утром полиция вначале приедет к нему домой, сделает обыск, а затем, не найдя свитка, пожалует в департамент. А там… Фрол даже думать боялся, что будет там. Но это мелочи по сравнению с тем, какой удар это всё нанесёт маме! Навряд ли она сможет его перенести.

После таких картин захотелось немедленно избавиться от свитка, и Фрол сунул руку запазуху, чтобы вытащить его. Но… духу не хватило. Столько времени он о нём мечтал, такие на него возложены надежды, и, наконец, из-за него он преступил через честь дворянина, навлёк позор на всю фамилию! И когда всё это свершилось – взять его и так просто выбросить. Нет…

Войдя в кабинет Фрол сразу, даже не снимая шинели, кружанул в поисках места, куда спрятать свиток. Но найти укромное место в кабинете оказалось практически невозможным – у трёх стен по канцелярскому столу, около четвёртой – стеллаж с папками и книгами. К себе в стол не положишь – полицейские первым делом туда и заглянут. Тогда куда? В расстройстве пометавшись по кабинету несколько минут, Фрол махнул рукой – будь что будет – и оставил свиток в шинели.

Сосредоточиться на работе Фрол, как ни старался, не мог: брал документ, начинал вчитываться, но через абзац-другой мысли незаметно переключались то на проигрыш отца, то на несложившуюся жизнь матери, то на свиток. А ещё его пугала дверь. Всякий раз, как только она открывалась, Фрол с замиранием ожидал появления полиции. Но, слава богу, ожидания не сбывались.

К полудню бессонная ночь и нервное напряжение последних дней так вымотали Фрола, что он едва не валился с ног. Его рассеянность и отрешённо-засыпающий вид насторожили сослуживцев, и кто-то из них не преминул донести о его состоянии начальству. А то, в свою очередь, сразу пожелало его видеть.

Неожиданный и, как думалось Фролу, без повода вызов к Его превосходительству взволновал его до крайней точки.

«Всё! – зарябило в голове, – это для ареста вызывают».

В кабинет он вошёл с дрожью во всём теле и каплями пота на лбу.

- В-вызывали в-ваше превосходительство? – встав во фрунт и с трудом скрывая волнение, спросил Фрол.

Генерал, сделав вид, что отрывается от чтения очень важного документа, отвалился на спинку кресла и пристально посмотрел на подчинённого. Затем как бы в задумчивости маленькими, пухленькими пальчиками поперебирал в пышных бакенбардах, неспешно встал.

По его поведению Фрол Силыч догадался, что разговор намечается для него неприятный.

- Да-с, сударь, вас я вызывал, – негромко произнёс генерал, подойдя почти вплотную и внимательно разглядывая лицо Фрола.

Фрол, чтобы хоть как-то унять волнение, неотрывно смотрел на портрет государя, висящий на задней стене кабинета, над креслом превосходительства.

- И вот для чего-с, – выдержав паузу, продолжил генерал. – В интересах Его Императорского Величества, – произнося эти слова, он посмотрел на портрет императора так, как будто там был не портрет, а живой император, – в России и во вверенном мне отделении всегда и во всём должен быть порядок.

Заложив руки за спину, он сделал несколько шажков в сторону своего стола и обратно.

- А для этого-с, – продолжил, – я должен знать всё, обо всём и обо всех, – последнее было произнесено подчёркнуто.

И снова пауза. Такая прелюдия для Фрола была подтверждением того, что ничего хорошего его не ожидает.

- А вас, сударь, я вызвал, чтоб справиться о вашем здоровье: как вы себя сегодня чувствуете?

Фрол оторопел. Всё что угодно он ожидал услышать: о позорной краже свитка, отставке, отдаче под арест, но только не о своём здоровье.

- Да… слава богу… хорошо, – не сразу ответил Фрол.

- Гм… Хорошо? – удивлённо вскинул брови генерал.

- Да.

- А… гм… вот я думаю иначе. Ежели вы здоровы, так отчего ж, позвольте полюбопытствовать, на вас лица нет? А на лбу, позвольте заметить, пот обильный проступает, а?

- Да… – вконец растерялся Фрол, – это… п-простуда, видно… до завтра пройдёт… думаю…

- Вот и славненько, что простуда, – как-то даже с облегчением и просто проговорил генерал. – А я уж, знаете ли, чуть было о плохом не подумал. Ну, а коли простуда, так и слава богу.

Немного подумав, добавил:

- А знаете что, сударь: ступайте-ка вы сию минуту домой. Отлежитесь, прогрейтесь. Что ж себя мучить, а? Я вам разрешаю.

За свой рабочий стол Фрол вернулся совершенно сбитый с толку. Зачем вызывал? С каких это пор превосходительство стало интересоваться здоровьем подчинённого? А то, что домой отпустил, так на это и удивления никакого не хватит.

«Нет, – размышлял Фрол, неосознанно перебирая на столе бумаги, – тут что-то не так. Видно, по приказу полиции домой меня отправляет, чтоб обыск при мне сделать… как же быть? А может всё-таки выбросить карту, да и дело с концом? Кроме неё, других-то улик нет».

Отдел департамента Фрол покинул преисполненный смятений. Также как и утром, брать извозчика он не стал. Даже и не подумал об этом. Вышел и побрёл в сторону дома. Придавленный безрадостными, мрачными мыслями, он брёл, ничего вокруг не замечая и часто оступаясь, сталкивался с прохожими. Вслед ему выкрикивали недовольство, но он не слышал. На одном из перекрёстков он стукнулся о тумбу с объявлениями и едва не упал, чем вызвал смех прохожих.

И вдруг мелькнула мысль. «А что если не выплачивать проигрыш папы? – Фрол даже остановился посереди тротуара. – Переговорить с тем, кому он проигрался, и попросить его отложить выплату до следующей осени. Пусть даже под проценты, ну пусть их! К тому времени я вернусь из экспедиции и, возможно, не с пустыми руками. И те проценты по сравнению с тем, что я потеряю, если не поеду в Монголию, будут сущей мелочью! Всё, решено! После Крещенья – в путь!»

Кто-то подтолкнул Фрола, и он оступился на мостовую.

- Поберегись, барин! – прокричал лихач, и пролётка пронеслась в такой близости, что самую малость не отдавила ног.

Фрол испуганно шарахнулся на тротуар, посмотрел вслед лихачу и вновь погрузился в свои мысли. Теперь, после принятого решения, они стали светлей, а на душе легче и спокойней.

Вынув из-за пазухи свиток карты, Фрол осмотрел его и, сунув в боковой карман шинели, быстро зашагал к дому. На первом же перекрёстке он грудь в грудь столкнулся с невесть откуда взявшимся подростком.

- Покорнейше прошу простить меня, – растерянно пролепетал подросток, напирая на Фрола и пытаясь приблизить к его лицу своё, от него густо разило чесноком.

Фрол брезгливо поморщился и, уперев руки в грудь подростка, вознамерился было выразить гнев на столь неслыханное нахальство, но, увидев лицо со сведёнными к носу глазами, понял, что перед ним убогий, воздержался и, отступив в сторону, продолжил свой путь.

Перед входом в дом Фрол мысленно перекрестился, попросил Бога помочь благополучно разрешить намеченное дело и ещё раз сунул руку за пазуху к свитку. Рука легко опустилась в пустой карман. Фрол машинально ощупал накладные карманы. В них тоже свитка не оказалось. Фрол остановился, замер. В груди появился и с неимоверной быстротой стал её наполнять неприятный холодок. Ещё раз быстро и тщательно обшарив все карманы, Фрол почувствовал, как на голове зашевелились волосы.

«Неужели потерял?» – мелькнуло в голове.

Некоторое время Фрол был так потрясён утратой свитка, что даже дыхание задержалось. В голове ни мыслишки – сплошной гул. Если бы кто-нибудь увидел его со стороны, то счёл бы за сумасшедшего – взгляд очумелый, рот полуоткрыт, руки снуют по карманам. Затем, резко развернувшись, Фрол поспешил обратно по пройденному пути, пристально вглядываясь под ноги. Прохожие, завидев что-то ищущего на тротуаре с весьма расстроенным видом молодого человека, торопливо сторонились и удивленно смотрели ему вслед. А Фрол был так поглощён поиском свитка, что ничего не слышал и не видел, кроме тротуара. Отчего и чуть было не поплатился здоровьем: проходя мимо въезжего двора, он едва не угодил под пролётку. Извозчик, в последний момент чудом успев отвернуть распалённую лошадь от неосторожного прохожего, такими площадными коленцами обложил того, что все, кто это слышал, покатились со смеху. А Фрол только мельком глянул куда-то мимо пролётки и снова зашарил взглядом по тротуару.

До самых дверей департамента просмотрел Фрол путь, по которому шёл домой, но тщетно – свиток как в Лету канул. Фрол понял: зря искал. Свиток большой – длиной не менее двух четвертей, а в диаметре вершка полтора. Так что если он его обронил, то его тут же кто-нибудь и подобрал.

Отчаяние и обида захлестнули Фрола. Он готов был свести с жизнью счёты. И окажись у него в этот момент под рукой револьвер, сделал бы это без промедления. А что ещё остаётся, когда небеса отвернулись от тебя? В какую бы сторону ни шагнул – или канава или откос. За что? Какой такой грех он совершил, что не даёт ему судьба головы поднять и улыбнуться? Заповеди Божьи блюдёт, вернее, соблюдал, родителей почитает, в работе радетельный, законопослушный. Так за что же сирая и убогая жизнь-то ему досталась? Как жить, для чего? Иметь титул потомственного дворянина, чтоб по четыре года носить шинель из дешевенького сукна и хлебать пустые щи? О создании семьи и думать нечего, потому как содержать её не на что. Да и кто из благородного семейства за него, нищего, свою дочь выдаст. Нет, уж лучше пулю в висок, чем так существовать.

Домой Фрол прибрёл угнетённый и совершенно безразличный к жизни. Точнее будет сказать - с желанием расстаться с ней.

Мать метнулась было к нему с расспросами, но он, сославшись на головную боль, бухнулся на кровать, не раздевшись, сунул голову под подушку, и так пролежал до самого утра.

Глава 5

Утром Софья Егоровна глянула на сына, и глаза её наполнились слезами: за ночь Фрол осунулся, потемнел лицом и, казалось, постарел на целых десять лет. И неудивительно, потому как всю ночь он ни на минуту не сомкнул глаз. Мрачные, тяжёлые мысли ворочались в его голове, терзая не столько сознание сколь душу.

Скоро ему исполнится тридцать один год – расцвет! А что ему от этого? У сверстников его сословия в эти годы бурлит светская жизнь, карьера идёт как по накатанной, они разъезжают по заграницам. Одним словом, радуются и наслаждаются жизни. А что у него? Состояния для ведения подобного образа жизни нет, карьеру, благодаря папеньке, теперь тоже не сделать. Положения в обществе из-за отсутствия хорошего места и денег также никакого. Вот и получается, что дворянин-то он так себе – один титул. И самое страшное, что изменения в жизни в лучшую сторону нет и не предвидится. Даже самой слабенькой, тлеющей надежды и то не осталось. Пропала она вместе с похищенным у профессора Старосветского свитком. И что теперь делать, как жить дальше? Всю ночь он крутил мысли вокруг этого вопроса и под утро пришёл к заключению, что жить так далее нет смысла.

На службу Фрол отправился в самом что ни на есть отвратительнейшем расположении духа. И вновь, как и в минувший вечер, всю дорогу он с огромным вниманием шарил взглядом по тротуару, мостовой в надежде – вдруг да обнаружится свиток карты. Но чуда не случилось. Сослуживцы произошедшую за ночь перемену в облике Фрола Силыча заметили сразу. И она, видимо, зажгла в них такое любопытство, что они без всякого стеснения, в открытую стали наблюдать за Фролом Силычем. Возникни такое любопытство от сослуживцев несколькими днями раньше, Фрол Силыч не потерпел бы его и в два счёта поставил бы бестактных людей на место, но теперь ему безразлично. И не только это, а всё. Наблюдают? Ну и пусть себе наблюдают. Донесут начальству. Да ради бога, пусть доносят! А то, в свою очередь, пусть строжится, прогоняет со службы – пусть творят всё, что хотят! Единственное, что мешало полностью погрузиться на дно безразличия, – это мама. И Фрол всячески старался о ней не думать.

В таком вот состоянии духа Фрол и отслужил до полдня. Принимал какие-то задания, переписывал набело какие-то документы, подготовил ряд ответов на какие-то прошения, составил отчёт. И всё это было выполнено механически. И, наверное, при таком отношении в какой-нибудь текст да вкрались ошибки. Но перепроверять Фрол Силыч не стал.

После полудня разболелась голова, веки отяжелели, в глаза словно песку надуло. Стали сказываться бессонница и нервное потрясение. С огромным трудом и нетерпением дождавшись конца дня, Фрол Силыч, слегка пошатываясь, вышел на улицу и, прислонившись спиной к стене здания департамента, закрыл глаза. Сырой, прохладный ветер тут же распахнул незастёгнутые борта шинели и стал искать лазейку под мундир. По телу побежал озноб. Приоткрыв рот, Фрол Силыч сделал несколько глубоких вдохов.

Из департамента шумно расходились чиновники. Выйдя на улицу, они кто с удивлением, кто с недоумением бросали на Фрола Силыча короткий взгляд и, плотнее прижав портфели, спешили дальше. На какое-то мгновение Фролу Силычу показалось, что он лишился сознания. В действительность его вернуло лёгкое подёргивание за рукав. С большой неохотой приоткрыл Фрол Силыч глаза.

- Ваше благородие, вам дурно-с? – участливо спросил швейцар.

- Нет, – не сразу ответил Фрол Силыч, – не извольте волноваться. Со мной всё в порядке.

Застегнув шинель и поправив фуражку, он не спеша направился в сторону своей улицы.

Головная боль заметно утихла, и сильно захотелось есть.

«Может, зайти куда-нибудь перекусить?» – мелькнула мысль, но Фрол тут же отверг её. В кармане всего целковый – для приличного заведения этого мало, а в простолюдное зайти гордость не позволяет. И тут он заметил, что вновь непроизвольно шарит взглядом по тротуару и мостовой. Умом понимал, что зря, но прекращать поиск не стал – а вдруг?!

- Уважаемый, – раздалось сбоку, и кто-то по-свойски взял Фрола за рукав.

Фрол остановился и нехотя посмотрел на остановившего его человека. Молодой, лет двадцати, щёголь смотрел на него ясными голубыми глазами и широко улыбался. При этом кончики усиков у него поднимались, как крылья сокола при взмахе. Новая, на котике с воротником из камчатского с проседью бобра шуба, велюровый цилиндр «ловелас» и чёрные лакированные штиблеты давали понять, что их обладатель не скован нуждой в деньгах, но совершенно не имеет вкуса.

- Уважаемый, вы что-то потеряли и ищете? – улыбка щёголя, его фамильярность очень не понравились Фролу.

Чуть отступив и пренебрежительным взглядом окинув спрашивающего, Фрол проговорил:

- Я думаю, уважаемый, вас это никоим образом не касается, – и намерился продолжить путь.

Но тут щёголь сказал такое, отчего Фрола оторопь взяла, и на какое-то время он лишился способности не только двигаться и говорить, но и мыслить. Объявись передним голый царь или Наполеон под ручку с Кутузовым, он и то бы так не поразился. А сказал щёголь следующее:

- А я думал, вы рулон карты ищите.

- Что… что ты… вы… сказали? – тихо переспросил Фрол, с трудом подавляя волнение и дико тараща на щёголя глаза.

А тот, довольный произведённым эффектом, придал лицу спокойный, даже, можно сказать, безразличный вид.

- Ничего особенного, – и, принявшись рассматривать носок штиблета, ехидно добавил: – Я думаю, уважаемый, вас это никоим образом не касается.

И развернувшись, ленивой, вразвалочку походкой, тихонько что-то насвистывая, пошёл прочь от Фрола.

«Он сказал что-то о карте?.. Но как… кто ему… он… – в голове Фрола жуткая сумятица, а взгляд, как прикованный, не мог оторваться от удаляющегося велюрового цилиндра. – Какой рулон?.. Ведь я потерял её вчера?!»

И вдруг в сознании Фрола что-то сработало, он рванул за щёголем.

- Уважаемый! Сударь!.. Постойте!..

Щёголь, видимо, ждал этого. Остановился и обернулся.

- По-стой-те!.. – с непривычки бегать и от волнения Фрол запыхался. – Постойте… Вы… Вы о каком… свитке сказали?

- А вы про какой бы хотели знать? У вас их, что, много было? – плутоватая улыбка и озорство в глазах давали понять, что щёголю хочется поиграть на нервах Фрола.

Но Фрол не был настроен на игру, а потому этого не заметил и растерялся. События последних дней, бессонные ночи так вымотали его, что он с трудом улавливал суть вопроса.

- Да… видите ли, я вчера, действительно… где-то обронил… так может быть…

- Может, – кивнул щёголь.

- Дайте, я посмотрю.

- Э-э, нет! – наигранно-возмущённо вскинул брови щёголь. – Так не пойдёт. Ты, сударь, скажи, что потерял. Какая она из себя, твоя потеря. А то, может, она вовсе и не твоя. Мало ли кто в Москве мог потерять рулон бумаги.

Фрол даже задохнулся от негодования: какой-то щёголь поставил под сомнение его благородство?! Не намекнул, а сказал, что он может позариться на чужую вещь! Ну это, знаете ли! И без того находясь на грани нервного срыва, Фрол вмиг вскипел. Скрежетнув зубами и сжав кулаки, он двинулся на обидчика.

Щёголь проворно отступил, натянул потуже цилиндр и изготовился к драке.

Но как бы Фрол ни кипел, а здравый смысл всё-таки взял верх. Во-первых, устраивать кулачный бой посреди улицы неизвестно с кем недостойно дворянина. Во-вторых, щёголь в другой весовой категории: выше ростом, шире в плечах, кулаки у него побольше и, судя по движениям, ловок он, чертяка. Значит, можно и проиграть. А это совсем ни к чему.

- Послушайте, – переводя дыхание и нервно сглотнув, заговорил Фрол, – я требую, чтобы вы немедленно извинились за свои гнусные подозрения!

- Ну ладно, – легко согласился щёголь, – если я чем-то обидел, то приношу всевозможные извинения. Но карту всё равно не покажу, пока не расскажешь, какая она.

Несколько мгновений Фрол что-то решал, потом круто развернулся и, вполголоса буркнув: «Оставь её себе», зашагал в сторону дома.

И в душе и в мыслях такой кавардак, что сам чёрт не разберёт. Понятно Фролу только одно: свиток карты у этого прохиндея, и он, Фрол, сейчас добровольно от него уходит. А что делать? Будь он в добром здравии, то есть не так утомлён и издёрган, он бы нашёл выход. А сейчас нет, не то состояние.

Пройдя меньше квартала, Фрол почувствовал, как у него закружилась голова, в ушах как бы издалека послышался звон, в глазах стало темнеть и замельтешили мошки. Чтоб не вытянуться на тротуаре, Фрол прислонился спиной к дому и закрыл глаза.

«Ничего, ничего... – прошептал он себе, – это от нервов. Вот постою немного и всё пройдёт».

- Эге, господин, да ты мозглявый, а гонору-то, прям как у князя, – донеслось до слуха Фрола откуда-то издалека, словно из-под земли, а может быть просто послышалось.

И всё, сознание отключилось.

Тишина. Покой. Тепло. Придя в себя, Фрол интуитивно почувствовал, что находится не дома. Не открывая глаз, он попытался вспомнить, что же с ним произошло и где он находится. В памяти остались все события минувшего дня только до того момента, как он дошёл из департамента до перекрёстка, а потом провал. Что же произошло? Но как ни напрягался, вспомнить не смог. Улавливались запахи, которых в их квартире давно не было. Дорогих духов и табака.

Фрол приоткрыл глаза: в комнате от света уличных фонарей полумрак. Людей, кроме него, – никого. Тогда он открыл глаза и стал осматривать комнату, но тут дверь, расположенная напротив кровати, резко распахнулась, впустив в комнату широкую полосу яркого света и облачённого в длинный, до пят, халат человека.

- Оклемался? – громко спросил вошедший. – Вот и ладушки.

Под потолком вспыхнула лампа. Прищурившись от яркого света, Фрол отвернулся.

- Ничего, ничего, привыкай!

Повернувшись, Фрол посмотрел на вошедшего, и его лицо показалось ему знакомым. А ещё через мгновение Фрола взяла оторопь – в незнакомце он узнал щёголя, который остановил его на улице.

- Сейчас мы тебя… – заговорил щёголь, но, увидев, как Фрол вознамерился подниматься с кровати, замолчал и стал наблюдать за ним.

Для резких движений Фрол оказался ещё слаб – едва он вскочил, как в голове зашумело, его качнуло крепко, и он непроизвольно опустился назад на кровать.

- Ну вот, – укоризненно покачал головой щёголь, – додёргаешься, снова придётся за коновалом посылать, – и, повернувшись к двери, громко позвал: – Натаха! Поди сюда. И вскоре в дверях показалась довольно-таки миловидная, с распущенными ниже плеч пышными волосами девушка лет двадцати. Фрол прикрылся одеялом.

- Бульон готов? – спросил щёголь.

Девушка кивнула.

- Тащи! – скомандовал щёголь.

Шум в голове утих, кружение прекратилось, и Фрол вновь, но теперь уже осторожно встал.

- Ну, чего ты опять вскочил?! – вознегодовал щёголь. – Ты думаешь, я буду каждый раз с тобой отваживаться, когда ты будешь скувыркиваться?

Фамильярность щёголя возмутила Фрола, и он хотел сурово осадить его.

- Прошу вас не разговаривать со мной таким тоном, не то… – хотел сказать громко и грозно, но из-за слабости получилось тихо и неуверенно. И Фрол осёкся.

- Что, не то? – спросил щёголь. – Опять кулабойку начнёшь затевать?

И если бы Фрол посмотрел ему в глаза, то заметил бы в них озорной, насмешливый огонёк. Но в это время вошла Натаха, и Фрол переключил внимание на неё. В одной руке девушка несла салфетку, а в другой небольшую кастрюльку. Запах бульона вызвал у Фрола чувство голода. Он непроизвольно сглотнул обильно выступившую слюну и смущенно отвёл взгляд от кастрюльки.

Щёголь проворно пододвинул к кровати ночной столик. Натаха ловко раскинула салфетку и поставила на неё кастрюльку.

Фрол, боясь упасть от слабости, осторожно опустился на кровать.

- Давай так, – обратился к нему уговаривающе щёголь. – Мы сейчас выйдем, а ты без кочевряженья, не спеша выпьешь бульон, полежишь, придешь в себя. А уж потом мы с тобой и о деле поговорим за настоящим ужином.

Дворянская гордыня Фрола Силыча таким обстоятельством и обращением была возмущена донельзя. Как это так, он, дворянин, неизвестно в чьей квартире будет неизвестно от кого принимать еду? Да что они себе возомнили? Как смеют они делать ему такое оскорбление?! Но наружу возмущение он всё-таки не выпустил. Решил: они выйдут, а он к кастрюльке не притронется. Полежит недолго, силы вернутся, и он уйдёт.

Щёголь как прочитал его мысли.

- И заметь, – сказал он, – прошу об этом не ради тебя, а ради твоей матери. Вот заявишься ты домой бледнёхонький, как поганка, осунувшийся и с кругами вокруг глаз, как-то она бедненькая взволнуется? Сердечко-то ёкнет. Подумай о матери и выпей бульон… А ежели гордость не дозволяет бесплатно, так потом расплатишься.

Едва за щёголем и Натахой закрылась дверь, как Фрол обессиленно свалился на кровать. Силы, казалось, покинули его полностью. Появилась тошнота. Умом он понимал, что нужно принять бульон и ничего в этом зазорного нет. Ни оскорблять, ни тем более унижать его здесь не собираются. И даже жалости, которая для него страшнее смерти, никто не выказывает. А то, что помощь и уход оказывают, так это из чисто человеческих побуждений. Душа так подсказывает. Так что бульон можно выпить. Но дворянская гордость, чёрт её дери, и смотреть в сторону кастрюли не позволяет. Голос разума и спесь титула завели спор: «А как же брести обессиленному с головокружением, да ещё и по темноте?» – спрашивает разум. «Ничего, – успокаивает голос гордости. – Полежи недолго, отдохни и домой. Нечего принимать подачки с первой попавшей руки». «Но, судя по лоску внешнего вида и занимаемой квартире, щёголь далеко не простых кровей», – убеждал голос разума. «А судя по манерам, – убеждала гордость, – то он просто выскочка». «У тебя-то манеры тоже не совсем светские: посреди улицы белым днём на человека с кулаками бросился», – усовестил разум. «Так то ведь честь задели», – слабо буркнула гордость. «Какая честь? О чём ты? Для чего ищешь на саже белые пятна?!» – зазвенел негодованием голос разума. «Ладно, ладно, – пошла на попятную гордость. – С кем не бывает. Но тем не менее личность он незнакомая, и валяться в его постели, хлебать его бульон, это, в конце концов, просто неприлично. Надо поблагодарить его с чувством собственного достоинства за оказанную помощь и спешить домой». «Чтоб расстроить своим видом и без того несчастную маму?» – спросил разум. «Но что же прикажешь делать?» – вскричала гордость. «Быть благоразумным», – ответил разум. «Поясни, что это значит?» – попросила гордость. «Во-первых, выпей бульон, не издевайся над здоровьем. Ну, а потом поговори со щёголем. Выясни, что он хочет за карту. Глядишь, его условия приемлемы, и шанс изменить жизнь в лучшую сторону вновь окажется в руках. Когда на кону благополучное будущее, глупо размахивать рубашкой гордыни. Второй раз судьба такого случая не предоставит. Думай».

Некоторое время гордость мялась в нерешительности, но потом всё-таки последовала зову разума.

Боже, до чего же вкусным показался бульон! Поначалу Фрол хотел отпить немного, чтоб унять тошноту, а остальное оставить. Но, сделав несколько глотков, он уже не смог оторваться от кастрюльки.

Через четверть часа после опустошения кастрюльки Фрол стал чувствовать себя относительно нормально, в дверях появился щёголь. Фрол неспеша встал.

- Ну, вот, – удовлетворённо заговорил щёголь, подходя к кровати и мельком глянув в пустую кастрюльку, – теперь можно и о деле поговорить. Для начала позвольте представиться: Георгий Иванович Котельников!

- Рыбин Фрол Силыч, коллежский асессор, потомственный дворянин, – с гордостью и чувством собственного достоинства представился Фрол.

Георгий чуть заметно улыбнулся.

- А я сын купца второй гильдии. Надеюсь, тебя такое знакомство не смутит и ты не откажешься со мной разделить вечернюю трапезу?

- Да… –от такой прямолинейности Фрол смутился.

- Вот и ладушки! Прошу в столовую, там, за штофом «кардамонской» и обсудим дело.

Стол был сервирован скорей для званого обеда, нежели для семейного ужина. От обилия блюд практически не было видно скатерти. Столовую наполняли густые, аппетитные запахи свежеприготовленных кушаний. Сглотнув слюну, Фрол остановился у входа. Дворянская гордость, вроде бы внявшая убеждениям разума, вновь подала голос: «Негоже снисходить до чужого стола!».

- Ну, проходи, садись, чего встал, – и слегка подтолкнув Фрола в спину, Георгий прошёл к столу и сел.

Фамильярность Георгия окончательно расшевелила дворянскую гордость, и Фрол упёрся.

- Нет, – решительно произнёс он, – благодарствую, я сыт. Давайте обсудим дело, и я покину ваш гостеприимный кров.

Георгий удивлённо посмотрел на него, покачал головой.

- Мда… Ну, что ж, уговаривать тебя я больше не буду. Но ты хотя бы присядь… не стоя же разговаривать.

Фрол помедлил мгновенье, как бы раздумывая, потом отодвинул от стола стул и сел.

- Только прошу вас, – всё тем же решительным тоном сказал он, – давайте говорить без обиняков, коротко и только о деле. У вас то, что я потерял. На каких условиях вы готовы вернуть мне мою вещь?

- Хорошо, – после длительной паузы согласился Георгий. – Будем говорить сугубо по существу.

Налив в стопку водки, выпив и закусив куском суфле из рябчика, Георгий продолжил:

- Но для начала я всё ж таки кое-что проясню: эту вещь ты не потерял, её у тебя ловко стибрили.

От удивления Фрол аж привстал.

- Да, да, – подтвердил Георгий. – И ничего в этом удивительного нет. Всё это случилось на моих глазах. А было так: я в полнейшем благодушии шествовал в ресторан отобедать. По дороге одаривал милейших и прелестнейших дам своим вниманием, ловил их кокетливые, манящие и многообещающие взгляды… – Георгий, позируя, явно разыгрывал Фрола.

- Можно без лирики? – прервал его болтовню Фрол.

Георгий состроил удивленно обиженную рожицу.

- Пжалста! Значит, смотрю я, как вдруг рёв, мат, шум – какой-то растяпа чуть под лошадь не угодил. Смотрю я, а растяпа-то этот – молодой, приличный господин…

Фрол густо покраснел и ёрзнул на стуле.

- Я же просил вас: только по делу.

- Хорошо, хорошо! Но только всё это к делу и относится. Так вот. Разобрало меня любопытство: отчего это молодой и приличный господин так рассеян? И стал я наблюдать за ним. Тут он, то бишь ты, вынул из-за пазухи какой-то свёрток, осмотрел его и сунул в наружный карман. Ну, меня, знамо дело, ещё больше разобрало любопытство. И я, по другой стороне улицы, следом за тобой. И тут смотрю на тебя налетел оборванец и так ловко, шильник, стибрил из кармана этот свёрток, что диву даться можно. И не заинтересуйся я тобой, не пойди следом, не видать бы тебе твоей карты, как своих ушей.

Эпизод столкновения с косоглазым подростком Фрол не удостоил внимания, а потому в памяти он и не запечатлелся. Мало ли казусов случается на людных улицах, и если все их запоминать, то головы не хватит. И даже сейчас, когда Георгий описал случай подробно, Фрол вспомнил его нечётко – вроде как было что-то такое.

- А он, шельмец, – продолжал Георгий, – сунул свиток-то под полу и через улицу, мимо меня, в подворотню шмыгнул. За аркой я догнал его и хвать за шкварник. Ну, говорю, варнак, кажи, что стибрил у благородного человека? Он, было, начал выкобениваться: мол, я ни я, и лошадь не моя. Но со мной эти номера не проходят! Прилобонил я его разок-другой по загривку, он мне враз свиток выложил. Для порядку, конечно, надо было его в участок свести, но я торопился тебя догнать, чтоб свиток вернуть. Но и шельмеца отпустить просто так не хотелось – урок должен быть уроком. На скорую руку расквасил я ему нос да в ухо залепил разок, и на улицу скорей. Выскочил, глядь туда-сюда, а тебя и след простыл. Ну, думаю, ничего, человек он, по всему видать, служащий, значит завтра в это же время тут и пойдёт. И точно пошёл!

Окончив рассказ, Георгий откинулся на спинку стула и закурил сигару.

- Так что же вы хотите за карту?.. Денег?.. Назовите сумму, – Фролу очень не терпелось закончить разговор и отправиться домой.

- Сумму? – нарочито удивился Георгий. – Право слово, я как-то даже и не думал об этом. Хотя… денег – нет.

- Тогда что же вы хотите? – занервничал Фрол.

- В конечном счёте, конечно, деньги, – не сразу ответил Георгий. – Хотя, впрочем, их можно бы и сейчас затребовать, но я боюсь прогадать.

- Мы же договорились решать вопрос по-деловому, а вы всё вокруг да около. Говорите, пожалуйста, ясней и короче, – Фрол уже не скрывал раздражения.

- Пжалста! – и затушив сигару, Георгий придвинул стул ближе к Фролу. – В картах я, слава богу, разбираюсь не только в игральных. И если не с первого, то со второго взгляда точно я понял, что это карта составлена опытным искателем, коим, кстати, вы не являетесь. Но это так, к делу не относится.

При последних словах кровь вновь прихлынула к лицу Фрола.

«Вновь какие-то недобрые намёки», – подумал он и почувствовал неприятный, волнующий холодок под ложечкой.

- Меня заинтересовало другое, – продолжал между тем Георгий, – а именно то, что на ней своеобразными значками указаны определённые места. И я тоже понял, что это за места – клады! И клады, я думаю, немалые. Так что, назвав цену сейчас, я могу, да всего скорее так и будет, продешевить. А мне этого, ой, как не хочется. Потому как денег много не бывает. Так?

Фрол промолчал, а про себя подумал: «С виду кажется простоватым, а на самом деле смекалист. Купчиковская натура».

- Вот я и подумал, как нам договориться, чтоб и мне не прогадать, и тебе в убытке не остаться. И тебе, думаю, такой вариант сделки придётся по душе, - прикурив потухшую сигару, Георгий откинулся на спинку стула.

Ни разговор, ни сам Георгий Фролу не понравились. Ему хотелось, чтоб Георгий назвал сумму за карту или, в крайнем случае, высказал конкретное условие. А так – вокруг да около можно ещё два дня ходить.

«Сказывается купчишкина натура, – зло подумал Фрол, – продешевить боится. Хапнуть хочется побольше».

- А предложение моё, – пустив тонкую струйку дыма, продолжил Георгий, - вот какое: искать клад мы будем в месте.

Фрол даже подскочил. Предложение, на его взгляд, неслыханное по наглости. За какие такие заслуги он, Георгий, должен ездить с ним, Фролом?

- И на каких условиях? – стараясь выдержать ровный тон, спросил Фрол.

- Полноправного компаньона, – спокойно, как о само собой разумеющемся, сказал Георгий.

«Ну… знаете ли… эт-то… – негодование захлестнуло Фрола, – это уже сверх всякой меры!.. Я рискую… ну уж нет…»

И возмущение его справедливо. Что сделал Георгий: всего лишь отнял у карманника украденную карту. И за это желает стать равноправным компаньоном. Не многовато ли? Самое большее, на что он по справедливости по мнению Фрола, может рассчитывать, так это рублей на тридцать-сорок вознаграждения и устную благодарность. И потом, а действительно ли был карманник? Может, свиток Фрол обронил, а Георгий его просто подобрал?

- Не хочешь? – всё так же спокойно спросил Георгий, взметнув и изогнув бровь. – Тогда я сделаю это один. На худой конец с отцом. Он у меня в Монголию караваны водит не первый год. Так что выбирай: или работаем вместе и всё добытое фифти-фифти, или я иду без тебя.

И хотя Фрол был вне себя от гнева, всё-таки сумел сдержаться и не вспылить. И в то же время с удивлением подметил, как изменился Георгий: весь вечер и даже ещё в середине разговора он был как бы открытым, простодушным, а взгляд мягким. Но с момента, как он начал высказывать предложения, преобразился: лицо посуровело, взгляд стал жестким и пронизывающим. Такой всего лишится, но от своего вряд ли отступит.

Вопрос поставлен, и на него нужно ответить. И вариантов только два. Третьего, как понял Фрол, не дано. Георгию он не нужен.

Молчать, как истукану, неприлично, да и какой смысл, а соглашаться с предложением – душа и разум против.

«Что же делать? – нервно размышлял Фрол. – Как быть?.. Ну почему всё так некрасиво и несправедливо складывается?».

Ни одной дельной мысли! И Фрол решил потянуть время – вдруг что-нибудь придёт на ум. Чем чёрт не шутит, какие только судьба фортели не выкидывает.

- Хорошо, – как можно сдержанней проговорил он, – я обдумаю ваше предложение и дам ответ завтра. А теперь извольте вернуть мне шинель и фуражку.

И, отставив стул, Фрол направился к двери. Он думал, Георгий встанет и последует за ним. Но тот, видимо, даже и не подумал об этом. В дверях Фрол остановился и обернулся. Георгий в задумчивости попыхивал сигарой.

- Ну что ж, – через некоторое время, заговорил он, – подумай. Завтра в восемь вечера я буду ужинать в ресторане гостиницы «Париж».

Тон и самоуверенность купеческого сына раздражали Фрола. И чтобы хоть как-то осадить его, он решил в шутку напугать его.

- А вы не боитесь, что я обращусь в полицию с заявлением, что вы обокрали меня?

Георгий даже не удостоил его взглядом.

- Пжалста, – спокойно ответил он, – обращайтесь. Она-то, я думаю, выяснит, кто и кого обокрал. Это, во-первых. А во-вторых, я предусмотрел и это – снял копию. Так что оригинал вернётся к хозяину, а я с копией отбуду в Монголию.

Глава 6

Обещая Георгию подумать над его предложением, Фрол, как и большинство русских людей, надеялся на авось: мысль хорошая придёт или произойдёт что-нибудь такое, что позволит дать отказ и вновь завладеть картой. Одним словом – авось!

До последней минуты лелеял Фрол надежду, но чуда не произошло. Авось, как всегда, подвело. Как бы ни напрягал он мозг, с какой бы стороны ни заходил к делу, а выхода так два и оставалось: либо брать в компаньоны Георгия, либо остаться при своих мечтах.

И когда часы в зале пробили восемь вечера, Фрол, отложив книгу (чтоб мама не тревожила, он сделал вид, что читает) и обречённо вздохнув, стал собираться на встречу с Георгием. Страсть, жуть как не хотелось Фролу принимать предложение Георгия, но… Лучше синица в руках, чем журавль в небе. Георгий, как понял Фрол, парень хваткий и упорный. И он один найдёт клад, хотя по имеющейся карте его найти проще простого. И потом, Фрол, как человек хотя и не глубоко, но верующий, посчитал, что такой пасьянс с картой произошёл не без Божьего промысла. Может быть, даже такой оборот дела и к лучшему. Ведь ему одному, без проводника и помощников, всё одно бы экспедицию не совершить в Монголию. А то, что кладом придётся поделиться, так что ж…

С такими мыслями Фрол и добрёл незаметно до ресторана «Париж», где и была условлена Георгием встреча.

Едва ступив в залу ресторана, Фрол растерялся – всюду роскошь, изысканность, важность. К своему неописуемому стыду, он из вида упустил куда идёт. А хотя бы и помнил, что оттого? Он же в «Париже» в первый раз в жизни. Да и не только в «Париже». Когда семья располагала финансами посещать подобные заведения, он был ещё мал. А когда достиг возраста выхода в свет, семья уже не имела средств не то, чтобы обедать или ужинать в ресторанах, но даже содержать прислугу.

Идя на встречу и будучи полностью поглощен мыслями о предстоящем разговоре, Фрол и не думал, среди какой жизни он сейчас окажется в своих повидавших виды мундире и ботинках. Он даже не заметил, с какой небрежностью принял от него шинель швейцар – словно мокрую тряпку.

И только оказавшись в зале и поразившись убранству, разодетости и важности посетителей, Фрол как бы со стороны увидел себя и понял, насколько неуместно и нелепо смотрится среди всего этого он. Ему показалось, что все присутствующие обратили на него внимание и стали надсмехаться над его видом. И до того ему стало неловко и стыдно, впору сквозь землю провалиться. Он даже почувствовал, как залилось краской лицо. Резко развернувшись и глядя только под ноги, он стремительно зашагал к выходу.

«Какой же я дурак, что попёрся сюда! – ругал он себя в горячке. – Нужно было днём сходить к нему на квартиру и там всё обсудить».

На ходу приняв от презрительно ухмыляющегося швейцара шинель с фуражкой, он опрометью бросился на улицу.

В дверях столкнулся с кем-то и, проворно посторонившись, хотел пропустить входящего. Но тот вместо того чтобы воспользоваться уступкой и пройти, приблизился к Фролу и радостно воскликнул:

- Фрол Силыч, голубчик! Куда же вы?

Фрол взбросил взгляд. Перед ним, широко и радостно улыбаясь, стоял Георгий.

- Но… – растерялся Фрол. – Мы…

- Да ладно, чего уж там, – продолжал ломать комедь Георгий. – Раз уж мы тут встретились, то одним часом и порешим два дела. Идём! – и он слегка подтолкнул Фрола назад, в ресторан.

Идти назад на позор и унижение? Нет уж, извольте для этого поискать другого! И Фрол категорически отказался.

- Ну не здесь же, в дверях, разговаривать, – попробовал убедить его Георгий.

- Разговор будет недолгим, – парировал Фрол. – Я могу высказать своё решение и по дороге.

- Э-э, нет! Так дела не делаются. Во-первых, на голодный живот я никаких дел не делаю. Во-вторых, высказать решение, это ещё не значит решить всё дело.

- Почему?

- Позвольте, господа! – недовольно пробурчал толстый господин, сопровождая на выход молодую даму. – Не нашли другого места, как только в дверях.

Георгий посторонился, но не удостоил толстого и взгляда, продолжил втолковывать Фролу:

- Да потому. А такие вопросы, как день отъезда, подготовка экспедиции, – Георгий начал загибать пальцы, – снаряжение, документы – это с кем мне решать?

Фрол на какое-то время опешил.

- А разве я дал согласие? – прыткость и самоуверенность Георгия изумляла Фрола.

Георгий внимательно посмотрел на него.

- Я думал ты человек рассудительный, со здравым смыслом. И если я ошибся, то жалко, – и, развернувшись, Георгий направился, было, к швейцару.

Фрол, подстёгнутый подсознанием, придержал его за рукав.

- А, может, мелочи-то обсудим в другой раз, а, Георгий Иванович?

Георгий устало вздохнул.

- И что ты за человек, Фрол Силыч. Вчера отложил на сегодня, сегодня откладываешь на другой раз. Вы что, столичники, разучились или вообще никогда не занимались делами?

Ни обозлиться, ни обидеться у Фрола уже не было сил.

- Да не в этом дело, – устало и неуверенно произнёс Фрол. – Не думал я в ресторане рассиживаться… – но сказать, что стесняется своего вида, гордость не позволила.

Георгий, видимо, догадался, по какой причине Фрол не желает идти в ресторан, и решил обойти самолюбие Фрола.

- Экий ты мужик закомуристый! Боишься, что нас здесь кто-нибудь подслушает? Не волнуйся. У меня тут отдельный кабинет, так что нас не только не услышат, но и не увидят. Идём, идём!

Фрол сдался.

Обсуждение будущей экспедиции велось бурно. Хотя нет, обсуждением это назвать было нельзя, потому как Фрол большей частью молчал. Это Георгий, аппетитно и быстро поедая блюдо за блюдом, высказывал свои планы. Проделывал он это даже с набитым ртом, при этом так жестикулировал руками, что несколько раз с его вилки слетели куски мяса. Но он на это и внимания не обращал.

Первую часть ужина Фрол к еде не притрагивался, но потом, когда подали горячее, Георгий всё-таки уговорил его выпить с ним и закусить. Видя моральное состояние Фрола, он надеялся, что водка снимет с него напряжение, расслабит, одним словом, окажет благотворное влияние. И не ошибся. После второй рюмки Фрол стал перебивать Георгия, вносить в его планы корректировки, высказывать свои пожелания, которые скорее походили на требования. Вот это, по мнению Георгия, началось настоящее обсуждение.

- Рабочих возьмём троих! – заявил Георгий.

- Зачем троих?

- А сколько, по-твоему, надо?

- Одного достаточно. Для чего лишние расходы.

- Хм, – усмехнулся Георгий. – Сразу видно, что в экспедициях ты не разбираешься.

- Это почему?

- Растолковываю: возьмём мы с тобой одного, так? А лошадок-то как минимум с полдюжины. И ну как он расхворается или ещё какая напасть, тогда что? – и с видом победителя, выдержав короткую паузу, продолжил. – Это одно. А шурфы рыть ты сам будешь? Это ж надо будет лопаткой-то капнуть ни разок-другой, а саженями врываться и вширь, и вглубь. А землица-то там не та, что у нас в Сибири. Лопат не одну дюжину угробим. Так что не меньше трёх мужиков надо будет брать.

- Тогда объясни за одно, для чего столько лошадей?

- В такой путь на одну лошадь больше пяти пудов не грузят. Уж сколько лет наши купцы водят караваны в Монголию и всегда так – пять пудов и ни фунта более!

Обсуждали каждый шаг подготовки, каждую вещь, включаемую в список снаряжения. Вписывал Георгий, а Фрол обычно спрашивал – для чего? Георгий объяснял охотно и подробно, и Фрол соглашался. Иначе и не могло быть. Георгий, с его слов, уже дважды ходил с отцом в Монголию. А Фрол проделывал это пока только по книгам, да последний раз по записям профессора Старосветского. Опыта и практики по книгам, какими бы хорошими они ни были, не наберёшься. И поэтому Фролу невольно приходилось соглашаться со всеми доводами Георгия. Тем более что каждую включаемую в список вещь тот обосновывал.

За оживлённым застольем время пролетело незаметно. И точно так же незаметно опустел штоф водки. Когда вроде бы всё было оговорено, Георгий привычным движением, за цепочку, вынул из кармана часы и, откинув крышку, глянул на циферблат.

- Ого! – удивился он. – Заворковались мы, однако, с тобой. Время-то без четверти час! Итак, к чему мы пришли? – и он ещё раз быстро повторил список вещей снаряжения. – Вроде бы всё предусмотрели? Если что-то упустили, потом добавим. Там, в Бийске. Всё!

Но это для него было всё. Фрол со страхом ждал вопроса о деньгах, но Георгий почему-то его не поднимал. И тогда Фрол сам решил вынести это на обсуждение.

- Да нет, не всё. Мы не определились с деньгами: кто и что приобретает, и какую сумму нужно брать с собой?

- Этот вопрос я снимаю с повестки дня! – тоном, не терпящим возражения, сказал Георгий.

- Почему? – удивился Фрол.

- Будем считать: идея – твоя, деньги – мои.

- Ну, нет… – попробовал, было возразить Фрол, но Георгий резко и громко оборвал его:

- Всё! Вопрос закрыт и обсуждению не подлежит.

Для Фрола такой оборот дела был не просто облегчением, а спасением чести. Не прими Георгий расходы на себя, где бы он взял денег для вложения? Вот и позор. Но и легко соглашаться с освобождением от внесения тоже гордость не позволяла.

- Я думаю…

- Никаких «я думаю»! – вновь одёрнул его Георгий и, подозвав человека, заказал водочки на посошок.

Был у Фрола и ещё один, не менее важный для него вопрос – карта. Дело-то они обговорили, план составили, а где карта-то? Почему её Георгий не отдаёт? Ведь был же уговор. Может, он просто запамятовал о ней? Спросить? Надо бы, конечно, но теперь, когда он благородно взял на себя все расходы по экспедиции, как-то неудобно.

«Ладно, – решил Фрол, – при следующей встрече намекну».

Глава 7

После решения вопроса с Георгием на Фрола вновь накатили неприятные мысли о профессоре Старосветском. Хватившись карты, профессор, как пить дать, обшарит в кабинете каждый дюйм, а затем и весь дом. И, в конце концов, он поймёт, что её в доме нет. Украли. Догадаться, кто это сделал, ему будет нетрудно. Подготавливаясь, а затем идя на кражу, Фрол почему-то об этом и не думал. Дьявол разум застил? Не иначе.

Полиция, суд, публичный позор – для дворянина это страшнее смерти. Но для Фрола есть нечто ужасней – осуждение профессора. Старосветский всегда тепло, по-отечески относился к Фролу, оказывал ему всяческую помощь, поддержку, выделяя из многочисленной студенческой братии. Даже взять последний случай: столько лет Старосветский не видел Фрола, а при встрече, догадавшись, что у него тяжёлое материальное положение, тут же придумал, как помочь любимому ученику. И оплатил работу чуть не вдвойне. И как же он, Фрол, отблагодарил профессора за это? Обокрал, подлец!

От таких мыслей Фрола в жар бросало, на душе делалось гадостно до невыносимости. Если это дело раскроется и обнародуется, то какой же позор обрушится на фамилию Рыбиных! Мама не переживет этого. И получится, что он, её надежда и опора, добьёт её. Вот тебе и сынок.

Когда самотерзание дошло до высшей точки, Фрол готов был схватить карту, бежать к профессору, пасть к нему в ноги и покаяться. Наверное, так бы он и сделал, будь карта у него. Но карта у Георгия, и он её не отдаёт. Зато у Фрола есть револьвер, с которым он, чтобы не допустить позора, не расстается ни на минуту. Решил твёрдо: только к нему заявится полиция, он пустит себе в висок пулю. Но шёл день за днём, а полиция за ним не шла.

«Неужели за столько дней профессор не хватился карты?» – терялся в догадках Фрол. И постепенно им овладевало успокоение. Этому в кокой-то мере способствовал Георгий. После заключения сделки в ресторане (Георгий их договор назвал «Пражская сделка», по названию гостиницы) он стал встречать Фрола со службы практически каждый день. И всякий раз они куда-нибудь ехали – то в театр, то в салон. И везде у Георгия были знакомые. Фрола это удивляло. Он спросил:

- Ты давно в Москве?

- Вторую зиму.

- Когда же ты успел завести столько знакомств?

Георгий загадочно улыбнулся.

- Я просто люблю интересных людей.

А однажды, в первый день Филиппова поста, Георгий заявился к Рыбиным домой. Без приглашения и даже без предупреждения.

Фрол, уединившись в свою комнату, коротал время за книгой, а маменька занималась вышиванием, когда в передней бряцнул звонок. Несколько последних лет гостей Рыбины не принимали, а потому Фрол подумал, что это папенька вернулся. И каков же был его испуг, когда маменька, заглянув в комнату, с растерянностью и удивлением на лице сказала, что к нему гости.

Первой мыслью было – полиция! Потом, где револьвер? И… О, ужас! Револьвер в кармане шинели, а она в прихожей. Отшвырнув книгу, Фрол вскочил и лихорадочно стал соображать, как добраться да шинели. По телу пошла мелкая нервная дрожь.

- Фрол Силыч, – вновь заглянула мама, – что же вы не идёте? Гость ждёт вас.

Глубоко вдохнув и резко выдохнув, Фрол вышел в гостиную. От того, кого он там увидел, страх сменился крайним изумлением. На диване в барственной позе сидел Георгий. На Фрола он смотрел, как мартовский кот на солнышко. От его неожиданного появления Фрол на некоторое время впал в оцепенение. И, видимо, оттого что ожидал он увидеть одно, а увидел совсем неожиданное, вид у него сделался глуповато-растерянный.

Пауза встречи затянулась. Прервал её Георгий.

- Хоть и говорят, что незваный гость хуже татарина, – заговорил он, неспешно вставая, – но поручкаться всё-таки ради приличия надо.

- Ты?! – удивлённо произнёс Фрол, позволяя Георгию пожать свою руку.

- Таки да! – шутливо ответил Георгий.

Удивлён и растерян был не только Фрол, но и Софья Егоровна. Наблюдая за встречей, она недоумённо смотрела то на сына, то на гостя, и видя растерянность сына, со страхом думала: «С добром ли пожаловал визитёр?».

Первым из Рыбиных пришёл в себя Фрол.

- Maman, прикажите, пожалуйста, Дарье приготовить и подать нам чаю…

Георгий, догадавшись, что своим визитом ввёл Рыбиных в смятение, быстро придумал причину оставить квартиру.

- Не стоит утруждаться, Софья Егоровна, – остановил он направившуюся, было, на кухню хозяйку, – я буквально на одну минуту: пригласить Фрола Силыча составить мне компанию на вечерний променаж. Составишь ли, Фрол Силыч?

Идея, видимо, понравилась и Фролу. Он незамедлительно дал согласие и быстро направился в переднюю одеваться. Его дворянское честолюбие очень страдало, когда кто-нибудь бывал у них и видел, в какой нищете они существуют. В особенности было тяжело, когда приходили давние знакомые, кто знал, как они жили каких-то двадцать лет назад – снимали шикарный особняк, прислуги четыре человека, собственный выезд. А старых знакомых, кто не отвернулся от них после разорения и хотя изредка, но бывал у них, можно пересчитать по пальцам на одной руке. И когда кто-то из них приходил, Фрол под любым предлогом старался уйти из дома. Вот и сейчас, каждый взгляд Георгия по квартире вызывал у Фрола недюжинные душевные страдания, и он готов был провалиться сквозь пол. И когда Георгий предложил совершить променаж, он тот же миг дал согласие и чуть ли не бегом бросился одеваться.

В передней он был поражён трелью дверного звонка, как громом. Звонили без остановок. Фрол оцепенел от ужаса – кто ещё пришёл?

- Фрол Силыч, что же вы не откроете дверь? – укорила его Софья Егоровна и, торопко подойдя к двери, отворила её.

Гостей Фрол боялся и не желал их видеть. Они для него сейчас, в присутствии Георгия, были крайне нежелательны. Но тот, кого он увидел на пороге, для него сейчас был страшнее чёрта – пьяный отец. Мало того, что он был пьян, он ещё и вид имел далеко не дворянский – всклоченные волосы, распахнута и сползшая с плеча старенькая грязная шинель, расстегнут ворот рубашки. Из-под задравшейся жилетки торчит подол рубахи. Взгляд ошалелый. Усы дыбом. Фуражка набекрень и тоже грязная.

- Эге! Это – я! – пророкотал Сила Парфёнович.

Софья Егоровна, прикрыв рукой рот, в ужасе отшагнула. Придерживаясь за косяки, Сила Парфёнович переступил порог.

- Голубушка, – произнёс он нараспев и, как бы желая поцеловать супругу, стал клониться в её сторону.

Софья Егоровна, выставив вперёд руки, попятилась в залу.

- Ну-у… – обиженно протянул Сила Парфёнович, и в следующую секунду брови его вскинулись, глаза округлились, и всё его лицо как бы оживилось.

– Ба! – удивлённо воскликнул он, глядя поверх головы супруги. – Да у нас гости!

Софья Егоровна и Фрол Силыч дружно, с испугом обернулись – в проходе в залу стоял Георгий.

- Георгий Иванович, – едва сдерживаясь, чтоб не перейти на крик, обратился к нему Фрол, – будьте любезны, подождите меня в зале!

- Э-э-э, нет, нет! – запротестовал Сила Парфёнович и, едва не столкнув с пути сына с супругой, поспешил к гостю. – Так дело не пойдёт!

Родные и глазом моргнуть не успели, как Сила Парфёнович оказался перед гостем. Попытавшись принять стойку «смирно» и лихо щёлкнуть каблуками, он чуть было не упал, благо Софья Егоровна и Фрол подоспели вовремя и поддержали.

- Сила Парфёнович, идёмте отдыхать, – в глазах, на лице и во всей фигуре Софьи Егоровны было столько мольбы, страданий и стыда, что даже у такого беззаботного кутилы, как Георгий, душу свело от жалости.

Фрол Силыч страдал и стыдился поведения отца не меньше материного. И если мать воспринимает это с покорностью, как неизбежное, то он, наоборот, становится злым и грубым.

Софья Егоровна поддержала супруга за одну руку, Фрол за другую. Не будь у них в гостях Георгия, Фрол бы и близко не подошёл к отцу. Заперся бы в своей комнате – и все дела. Но сейчас, чтоб не срамить честь семьи, он был вынужден уводить отца от внимания гостя. Тем более что непристойно выглядел ни один отец, но и мать выглядела из-за него жалкой. А это уж слишком.

- Папа! – Фрол дёрнул отца за рукав. – Я прошу вас, идёмте!

Сила Парфёнович хотя и был изрядно пьян, однако марку бывшего офицера и главы семейства старался держать. Тон, каким говорил сын, и то, как он дёрнул его за рукав, счёл дерзким, непозволительным к себе. Лицо его враз посуровело.

- Эт-то што… – заговорил он, гневно глядя на сына.

И неизвестно, чем бы всё это закончилось, если бы не вмешался Георгий.

- Разрешите представиться, ваше превосходительство!

Все замерли и уставились на Георгия. Фрола обожгла мысль, что Георгий смеётся, потому как отец вышел в отставку в звании подполковника и обращаться к нему надлежало ваше высокородие, а не превосходительство.

Но ни в глазах Георгия, ни на лице не было и тени насмешки.

Сила Парфёнович высвободился из заботливых рук жены и сына, приосанился.

- Извольте, молодой человек, – милостиво разрешил он.

- Григорий Иванович Котельников!

- Хм… А роду-племени, так сказать, какого будете?

- Купеческого, ваше превосходительство! Сибирского купечества.

- О, как, – удивился Сила Парфёнович, – однако. А, позвольте полюбопытствовать, из какого места?

- Томской губернии Алтайского округа города Бийска.

- Да-а, – протянул Сила Парфёнович. – Сибирь, Сибирь… а в Москве с какой надобностью? По торговым делам?

- Никак нет, ваше превосходительство, – бойко, по-военному, отвечал Георгий. – Для постижения наук!

- О! Похвально, похвально! – развернув Георгия и положив ему на плечо руку, Сила Парфёнович повлёк его в залу. – Ученье, мой друг… Ты позволишь старому офицеру так себя называть?

- Как вам будет угодно, ваше превосходительство.

- Мда… так о чём я?.. Ах, да! Ученье, друг мой, эт-то очень… очень нужная, так сказать… ну, в общем… Кстати, а какую же науку ты постигаешь?

- Коммерческую.

- Мг…мг… похвально… стало быть, по стопам родителя намереваешься пойти?

- Так точно!

Сила Парфёнович печально вздохнул и жалостливо посмотрел на Георгия.

- А вот по моим стопам некому идти. Сын мой, – кивнул в сторону Фрола, – не пожелал быть офицером. А потому, видно, и не понимаем мы с ним друг друга… Да…

- Сила Парфёнович, – умоляюще заговорила Софья Егоровна, – пройдёмте в кабинет. Вам отдохнуть желательно.

- Голубушка, Софья Егоровна, – расплылся в улыбке Сила Парфёнович, – и непременно последую вашему совету, но прежде побеседую со столь приятным другом нашего сына.

Фрол Силыч от неловкости за непристойное, как ему казалось, поведение родителя, не знал, куда себя деть. По его нервным движениям можно было догадаться, что ему хочется взять и увести отца подальше от глаз гостя. Но он боится, что отец забузит.

А Георгий делал вид, что не видит смущения и неловкости Рыбиных, и продолжал расспрашивать старого офицера.

- А долго ли вы службу несли?

- О! Юный друг мой!.. Если бы не эти ранения, – Сила Парфёнович похлопал себя по левому боку и груди, чуть ниже сердца, – я бы ещё служил, и имя моё теперь, к сожалению, забыто. А могло быть гордостью империи!

Лица Фрола Силыча и Софьи Егоровны залились краской.

- Сила Парфёнович! – взмолилась Софья Егоровна. – Идёмте в покой. Фролу Силычу и Георгию Ивановичу надобно срочно идти…

- Ты спешишь? – удивлённо спросил Сила Парфёнович Георгия.

Георгий немного растерялся: ему страсть было интересно пообщаться с Рыбиным-старшим, но он догадывался, что это невыносимо для Софьи Егоровны и Фрола. И он замялся:

- Да… как бы…

- Ну, хорошо, хорошо! Я не буду вас задерживать особенно долго, вот только расскажу, как мы во вторую турецкую ходили через Дунай, и всё, и не буду вам докучать…

- Сила Парфёнович, Георгий Иванович, – вновь взмолилась Софья Егоровна, – отложите беседу на завтра, будьте великодушны!

Георгий понял, что, затягивая беседу с Рыбиным-старшим, может обидеть Софью Егоровну и Фрола.

- Ваше превосходительство, – Георгий встал во фронт, – разрешите быть у вас завтра?

- Непременно, непременно будь, мой юный друг!

И когда Георгий был уже у выхода из залы, он негромко добавил:

- Есть всё-таки среди современной молодёжи замечательные, душевные и умные люди!

Глава 8

Ноябрь подходил к концу. В Москве стояло природное двоевластие: осень спорила с зимой. С небес на неуютные от непогоды городские улицы сыпал то снег, то дождь. По ночам на город делал набеги мороз, и наутро улицы становились особо неудобными для пешеходов и лихачей. Мощёные улицы были скользкими, а грунтовые – в замёрзших комьях грязи. С полудня на улицах вновь каша и лужи. Но, несмотря ни на какую погоду, Георгий и Фрол каждый день совершали выезды то в салоны, то в театр, то в ресторан. Течение светской жизни Москвы не могли остановить не то что погода, но и происходящие в империи передряги. Наоборот, все происходящие события –выход Петергофского манифеста, создание законодательной Государственной думы, образование Совета министров, отставка обер-прокурора Святейшего синода Победоносцева, амнистия политзаключённым, еврейские погромы в Одессе, кранштадтское восстание, корабельные бунты – были основной темой разговоров. Но ни Фрола, ни Георгия эти темы не захватывали. В разговорах на такие темы, не желая выглядеть отсталыми и несветским, они согласно кивали головами, если нужно было, округляли глаза и удивлённо ахали.

На самом же деле Георгий был поглощен своим: предстоящим отъездом из Москвы и экспедицией в Монголию. И основным, что его тревожило в этом вопросе, были финансы. Наличности у него осталось около восьмисот рублей. Из них четыреста вычесть на дорогу до Бийска. На экспедицию как минимум понадобится тысячи четыре. Где взять такие деньги? Тысячу можно выпросить у матери. А ещё где взять? Отец не даст, это уж точно. Да ему и говорить об этом не нужно, иначе он залезет в компаньоны. Взять у кого-нибудь в долг? Вряд ли кто даст такую сумму человеку, не имеющему своего дела. Проблема.

Фрол был озадачен иным. Первые дни после совершения кражи он каждую минуту ожидал, что его придут арестовывать. Но минула неделя, другая – за ним не шли, и он стал думать, что подозрения в краже на него не пали, начал успокаиваться. А теперь, когда пошёл второй месяц с того злополучного вечера, его стал тревожить вопрос: почему о краже свитка нет шума? Для профессора это неимоверная ценность, и, обнаружив пропажу, он обязательно поднял бы шум. И в Москве бы об этом знали. По крайней мере, в учёных кругах точно. Но тишина. То, что он мог ещё не хватиться свитка, маловероятно. Но почему тишина?

В Юрьев день вернувшегося со службы Фрол Силыча встретила Софья Егоровна.

- Ты знаешь, в четверть второго от Старосветских приходил человек, – сказала она, помогая сыну раздеться.

Фрола как громом поразило. От охватившего волнения он почувствовал, что кровь отхлынула от лица и выступил пот. Опытный взгляд матери сразу уловил проявление волнения.

- Что с тобой? – взволнованно спросила она.

- Нет… ничего… утомился, видно… немного…

- Плохо кушаешь. Да и отдыхаешь мало. Я ведь слышу, как ты ночи напролёт ворочаешься. За отца переживаешь?

- А человек от Старосветских, что он хотел?

- Ничего особенного, просил передать, что Старосветские просят тебя к себе по какому-то очень важному делу. Просили не откладывать, а быть у них непременно сегодня.

- И больше ничего?

- Нет.

- Он один был?

- Да. А что, с ним должен был прийти ещё кто-то?

- Нет… но…

Софья Егоровна попыталась заглянуть сыну в глаза, но он спешно прошёл в свою комнату.

«Теперь понятно, – подумал Фрол, - почему из-за свитка не было шума: профессор не хотел меня позорить. Всё это время он, очевидно, надеялся, что я образумлюсь и верну ему свиток… Не дождался… Вот и прислал прислугу… Господи! Какой позор!.. Позор… Нет, я не пойду к ним. Нет. Уж лучше застрелиться… Какой благородный человек! Другой бы на его месте за такое коварство окунул бы в позор всё семейство, а этот нет… Я ничтожество… пёс, укусивший кормящую руку… Подлец, обокравший дом, под кровом которого питался… Господи, накажи меня как хочешь, но только убереги семью от позора… убей меня сию минуту!..»

Отчаяние и безысходность воспалили разум, разрывали душу.

Дверь приоткрылась, и заглянула Софья Егоровна.

- Ты идёшь к Старосветским?

- Что?

- Да что с тобой, Фрол? Ты, я вижу, вроде как не в себе. Что-то стряслось?

- Мама, – взмолился Фрол, – оставьте меня, пожалуйста! У меня всё хорошо. Но свои-то дела у меня могут быть?

Софья Егоровна обиженно поджала губы и закрыла дверь.

«Ну вот, – Фрол тяжело вздохнул, – и маму обидел… Бедная мама. Сыплется на неё со всех сторон… Позор, который я навлёк на нас, она не вынесет…».

В прихожей послышался звонок.

«За мной!» – мелькнула догадка, и Фрол затаил дыхание.

Казалось, кровь похолодела в венах.

«Сейчас арестуют… объявят и арестуют. На виду у мамы. Боже, какой ужас! Лучше на дыбе оставшуюся жизнь провисеть, чем видеть маму в такую минуту… Нужно самому открыть дверь, чтоб мама их не видела».

Фрол опрометью бросился в прихожую, но Софья Егоровна уже открыла дверь. В первое мгновение Фрола обуял дикий, нечеловеческий ужас: вскрытие позора и арест на виду мамы! Сбылось, чего так боялся. Но потом, когда до сознания дошло, что в прихожей он видит не полицейского, а своего знакомого Георгия Ивановича, от резкого спада напряжения даже в глазах помутилось. И впервые за всё время их знакомства Фрол искренне обрадовался Георгию.

Едва дав приятелю снять шубу, Фрол спешно повёл его в свою комнату.

- Георгий Иванович, вам чай в комнату подать и сразу или чуть позже? - ступая следом, спросила Софья Егоровна.

- Не извольте беспокоиться, Софья Егоровна, я ненадолго. Мы сейчас с Фрол Силычем отправимся в Большой.

- Да? А что там сегодня?

- А бог их знает. Да это и не важно.

Когда молодые люди скрылись в комнате, Софья Егоровна удивлённо покачала головой. Беспечность, с какой живёт Георгий, она не одобряет и удивляется, как он, сын купца, с рождения зная, с каким трудом достаётся каждая копейка, может вот так беззаботно жить и тратить деньги? И то, что с ним свёл знакомство её сын, ей тоже было не по душе. А с другой стороны, благодаря ему Фрол стал в свет выходить, а то всё дома сидел.

Оставшись наедине, Фрол усадил Георгия, а сам, всё ещё находясь под впечатлением страха ареста, стал нервно вышагивать по комнате. Георгий некоторое время молча наблюдал за ним. Потом не выдержал и спросил:

- Что у тебя опять стряслось? Чего мечешься?

Фрол остановился, посмотрел на Георгия, затем покосился на дверь. С мыслью, что Георгий догадывается, что владельцем свитка-карты он стал случайно и, возможно, нелегальным путём, Фрол свыкся. И потом, догадка это – всего лишь догадка. А вот в открытую, лично самому признаться в совершении такого позорного, бесчестного деяния, как кража из дома благородного, душевного человека, далеко не каждому под силу. Для признания нужно иметь в несколько раз больше мужества, чем для кражи. Это одно. Не менее важно и то, а поймёт ли тебя тот, кому ты откроешься. Поймёт или осудит и отвернётся, как от прокажённого? А то и ещё хуже: предаст огласке твоё признание.

У Фрола такого друга, которому можно бы открыться, нет. Но и сил нести далее такой груз одному тоже нет. Сейчас он, как утопающий, барахтается, ничего перед собой не видя, и старается ухватиться за первое, что попадает под руку. Этим первым и оказался Георгий.

- Случилось… непоправимое… впору стреляться!

- Тю! – удивлённо вскинул брови Георгий. – Эк ты хватанул! Да не горячка ли у тебя?

- Георгий! – Фрол остановился и посмотрел на товарища. – Мне не до шуток.

Георгий вмиг изобразил на лице серьёзность и сосредоточенность. В его понятии все дворяне – белоручки и какие-то малахольные. Зачастую они из вопроса, не стоящего и полушки, раздувают неимоверную трагедию и быстрей хвататься за пистолет. И всё это не из-за каких-то высоких моральных устоев или порывов, а из-за нежелания и неумения бороться, преодолевать препятствия. Поэтому он и не воспринял слова Фрола всерьёз, а решил подыграть ему.

- Прости, Фрол Силыч. Я могу чем-то помочь?

Фрол вновь заметался по комнате.

- Не знаю… вряд ли… теперь никто и ничто не спасёт положение… это кара Господня…

Такой ответ заинтриговал Георгия: какой же это пустяк Фрол принимает за небесную кару? И попытался вызнать.

- Скажи, что случилось? Авось да помогу.

Фрол, не останавливаясь, мельком глянул на товарища.

«А что, – мелькнула надежда, – вдруг на самом деле он поможет выпутаться из этой истории?».

Он ещё раз глянул на Георгия, как бы сделал контрольный прицел, и всё-таки решил открыться ему. Предварительно выглянул из комнаты – не подслушивает ли кто. А кому подслушивать-то? Софья Егоровна в жизни себе такого не позволит. Георгий предосторожность Фрола истолковал по-своему: решил, что Фрол до того расстроен чем-то, что уже подошёл к грани сумасшествия.

- Всё, хватит метаться! – властно скомандовал Георгий вставая. – Быстро одевайся и поехали!

- Куда? – опешил Фрол.

- Театр, как я понял, сегодня не для тебя. А потому мы изменим программу. Для начала заедем в «Париж», поужинаем, а затем ко мне. И там ты мне поведаешь всё, что тебя так снедает.

- Но…

- И никаких но! – прервал его Георгий. – Я сказал и точка! А то домечешься… не хватало мне ещё компаньона умалишённого.

Через четверть часа Георгий в распахнутой шубе свистел извозчика.

Уверенное и энергичное поведение Георгия придало Фролу уверенность, что товарищ непременно поможет. И он спешил высказаться. Но каждый раз, едва он собирался заговорить, Георгий останавливал его:

- Обожди, не спеши. Давай отужинаем спокойно, а дома, при полном покое и уединении, расскажешь.

С огромным нетерпением дождался Фрол минуты, когда они окажутся в покоях Георгия, и приступил сбивчиво, пряча взгляд, рассказывать свою историю. Георгий, хотя и сложно было понять суть, слушал внимательно, не перебивал.

«Мда, – протянул Георгий, когда Фрол, наконец-то, перешёл к сути своих переживаний, то есть к моменту похищения свитка у профессора. – Вот тебе и благородная кровь. Долг, честь… а дело-то обстряпал не хуже заправского крадуна… Мда… С купцом поручкаться зазорно, а воровать – будьте любезны… Вот и поди пойми её, душу человеческую… А ведь стыдно ему мне рассказывать-то, ишь, глаза-то прячет… и щеки-то того и гляди пламенем возьмутся… А, впрочем, душа-то у него, видно, человеческая, и, по большому счёту, он такой же, как все…только не привык с жизнью бодаться…»

Внутренне дворяне и купцы испокон веку испытывали друг к другу неприязнь и не упускали случая позлорадствовать друг над другом. Бывало такое и у Георгия. Но сейчас, выслушивая Фрола, в душе не чувствовал ни капли злорадства. Хотя повод самый что ни на есть прекрасный – дворянин опустился до воровства! Дивись мир! И душу-то кому изливает? Купцу, выскочке, по их благородному понятию! Но нет, не злорадствовал Георгий. И даже не испытывал чувства превосходства. Не было этого, а вот дуновение сочувствия есть. Бог его знает отчего, но есть. Нравится чем-то Фрол ему.

- Вот и всё, – закончил Фрол и, не поднимая взгляд от пола, затих.

Стыд перед собой и Георгием за свой поступок и за то, что пришлось о нём рассказать человеку, с которым, по сословным меркам, и говорить-то по душам неприлично, сжигал Фрола. И теперь, когда дело сделано, он очень пожалел, что поддался минутной слабости и открыл душу практически незнакомому человеку. Как он среагирует? Обсмеёт, бросит презрительный взгляд и отбудет восвояси с гордо поднятой головой?

Некоторое время в комнате стояла тишина.

У Фрола мелькнула мысль уйти первому, не дожидаясь унижения и презрения. Но Георгий задвигался, и Фрол замер.

Взяв со стола трубку, Георгий набил её заморским табаком и раскурил. Курить по-серьёзному он не курил, но трубку штучной работы и табак держал при себе постоянно. Для форса. И обычно использовал их для пущей важности или чтоб заострить на своей персоне внимание окружающих. Вот и сейчас, понимая, что Фрол выставил себя на его суд и ждёт не только его мнения, но и совета, помощи, решил поважничать. Но важничать не получилось, природная натура вылезла быстро.

- Мда, – только и смог он произнести глубокомысленно.

А уже в следующую секунду, подавшись корпусом в сторону Фрола, заговорил живо и просто:

- Ну и что из того, что он думает на тебя? Ты же умный человек, Фрол Силыч, и понимаешь: не пойман – не вор. Так?

Фрол мельком глянул на Георгия и вновь уставился в пол.

- Так-то оно так, – произнёс он, – но… в душе-то, Георгий Иванович, всё по-иному… В глаза-то профессору я смотреть не смогу.

- А на кой ляд тебе ему в глаза глядеть?

- Ну, как… они же присылали днём слугу за мной. Просят прийти.

- А ты не ходи. Сошлись на занятость или… ну… приболел, мол. И все дела!

- А если…

- Что? Домой с обыском нагрянут? Нехай валяют! Карты-то у тебя нет? Нет! А значит, пороются, извинятся и откланяются восвояси несолоно хлебавши.

По георгиевским речам вроде бы всё выходит правильно и гладко. Но Фролу от этого не легче ни на йоту. Это, получается, сначала обокрал человека, а теперь его же ещё и дураком выставлять? С человеком такой души, как у Старосветского, и за глаза проделать подобную низость невозможно. Совесть надорвётся. А в лицо и тем более не получится. И Фрол решил.

«Нет уж, одну подлость совершил – хватит. Второй не бывать. Пойду к профессору, расскажу всё как на духу. Попрошу: пусть меня наказывает, как его душе угодно, но только огласке дело не предаёт… И карту верну, – глянул на Георгия. – Вот только как её забрать у Гоши?»

Георгий как будто прочитал его мысли.

- Ладно. Сейчас, в горечах, к тебе могут придти самые дурацкие мысли. Давай отложим решение на завтра. Как говорится: утро вечера мудренее.

- Зачем откладывать на завтра то, что можно сделать сегодня, – не согласился Фрол.

- Ты решил идти к профессору сегодня?

- Да.

- Нет, ты точно спятил! Посмотри время: без четверти десять! Пока ты до них доберёшься, будет полночь! Кто тебя примет?

Фрол призадумался.

- Не горячись, Фрол Силыч. Отложи думки до утра. А завтра, если надумаешь ехать, я тебе могу составить компанию.

Фрол вскинул на Георгия удивлённо-вопросительный взгляд.

- А что? Вдвоём-то и тятьку легче молотить, – объяснил Георгий.

Уговорились, что после службы Фрол заедет к Георгию, они отужинают где-нибудь поблизости, заедут в ближайшую церковь поставить свечи, а оттуда прямым ходом к профессору. Что и как Фрол будет говорить, решили обсудить за ужином.

Георгий надеялся, что к утру Фрол одумается и отбросит мысли идти к профессору, тем более возвращать ему карту.

Ночь для Фрола стала сущим адом: бессонница, напичканная безрадостными мыслями, в которых яркими картинами вставали то разговор с профессором, то арест, то публичный позор, и крах семьи. Последнее самое больное и мрачное. И самое яркое и больное в этих картинах – мама. На роду, видно, ей написано претерпеть муки и унижения не только от мужа, но и от сына.

День прошёл в нервном напряжении. В ожидании неминуемой скорейшей развязки Фрол чувствовал себя, как босоногий на углях. Но как бы он ни торопил время и события, чего бы он ни боялся и ни ожидал, а всё шло своим чередом. Судьба не внемлет человеческим желаниям. Она всё преподносит в порядке, строго предопределённом свыше.

К Георгию Фрол явился в крайне жалком состоянии: плечи опущены, лицо осунувшееся, в глазах ни искорки жизни.

«Мда, – с тревогой подумал Георгий, впуская товарища. – Он, однако, совсем плохой. Долго он так не протянет: или умом тронется, или руки на себя наложит… или, того хуже, в полицию на себя донесёт. Надо срочно увозить его из Москвы… срочно…»

- Ну что, едем? – едва переступив порог, спросил Фрол.

- Ну что ж, – не сразу и обречённо ответил Георгий, – уж ежели ты не передумал, то поехали. Но знай: зря ты это делаешь. Потом будешь кусать локти, да…

- Я их сейчас кусаю. А вообще, Георгий Иванович, я думаю, тебе нет надобности ехать со мной.

- Как это так ненадобно? – оторопел Георгий. – Мы же вчера договорились.

- То было вчера. Ни к чему тебе впутываться в это дело. Я его запутал, я и распутаю. Я верну карту профессору.

- Ну… милый… знаешь… ты меня просто удивляешь… пляшешь с пятое на десятое! Вчера так, нынче эдак! Да что с тобой?! – возмутился Георгий.

- Со мной всё хорошо. Но я твёрдо решил ехать к Гавриле Николаевичу один, и вернуть ему карту.

- Но…

- Нет! Я решил!

После долгого спора и едва не разругавшись вконец, они сошлись на том, что Георгий всё же поедет с Фролом. И если профессор действительно приглашает Фрола к себе из-за карты, то они её вернут. Но вернуть карту Георгий согласился только на словах. Про себя же он решил не возвращать её ни за какие коврижки. И ещё он надеялся, что по ходу дела или произойдёт какой-нибудь казус, или осенит дельная мысль, и Фрола удастся увести от встречи с профессором.

Не доезжая до особняка Старосветского, Фрол приказал живейному остановиться.

- Всё, – сказал он, – приехали, дальше идём пешком.

- Экий ты, братец, – Георгий покачал головой, – мозглявый нутром-то, а? Ну, прям, что акулинина квашня. Всё будет хорошо! И никаких ежели. Через четверть часа мы выйдем оттуда с полнодушным успокоением, улыбающиеся и прямиком к девкам закатимся. Обмоем свалившийся с тебя груз. Ну, ступай передом.

Голос у Георгия был бодрый, весь он был подобран, держался уверенно, даже слегка нагловато. А внутри-то сидел холодок. Сердечко-то поёкивало.

Фрол тяжело вздохнул, мысленно перекрестился и на онемевших, почти непослушных ногах медленно побрёл к особняку. А ведь не так давно он спешил сюда с радостью и желанием. Теперь же вот словно на плаху идёт.

Подняться к двери у него сил хватило, а вот позвонить – рука не поднималась. Несмотря на холод, Фролу было жарко, он вспотел. Вдруг за дверью что-то стукнуло, щелкнуло, и она отворилась, слегка стукнув Фрола.

Запоздало отшагнув, Фрол потёр ушибленный лоб. Из дома, тихо переговариваясь, неспешно вышла пожилая пара. Провожала их супруга Старосветского Наталья Евлампьевна. Вышедшие, мельком окинув взглядом Фрола и Георгия, вполголоса попрощавшись с хозяйкой, пожелав ей крепиться и чего-то ещё, стали спускаться к подъехавшей карете.

- Проходите, – отступая в глубь прихожей, тихо пригласила хозяйка Фрола и Георгия.

Войдя в дом, Георгий сразу ощутил, что не топлено и как-то неприятно тихо. Фрол же, поглощённый страхом предстоящей встречи с профессором, ничего этого не заметил. А на Наталью Евлампьевну не смел поднять взгляда. Хозяйка же, наоборот, очень внимательно всмотрелась в лица гостей.

- Это вы?! – удивленно воскликнула она, узнав Фрола.

- Да, я, – чуть слышно, осипшим голосом ответил Фрол.

- Что же вы так, а? Мы вас вчера так ждали! Гаврила Николаевич через каждую четверть справлялся, не подошли ли вы. Так он вас ждал, так ждал! – столько горести и укоризны было в её голосе, что даже Георгию стало не по себе, не говоря уж о Фроле. – Почему же вы не пришли-то?

Фрол молчал. Наталья Евлампьевна покачало головой.

- Что ж теперь об этом говорить. Ладно, Бог вам простит, – и, переведя взгляд на Георгия, спросила: – А вы, простите, кто будете? Ученик Гаврилы Николаевича или просто знакомый?

У Георгия, как и большинства людей, выросших в простонародной среде, зачастую язык опережал мысль. Так произошло и сейчас.

- Да, ученик, – и после сказанного не то оттого, что сказал неправду, не то ещё отчего, бросило в жар.

Наталья Евлампьевна понимающе кивнула головой.

- Да, да… к нему сегодня много идет учеников... много… проходите… он в гостиной. – И повернулась к Фролу. – А вы пройдёмте за мной.

Фрол неосознанно, как заворожённый, побрёл за Натальей Евлампьевной на второй этаж.

Ситуация для Георгия и Фрола была настолько тяжёлой и неприятной, что никто из них не обратил внимание ни на траурное одеяние Натальи Евлампьевны, ни на то, что Гаврила Николаевич принимает учеников в гостиной.

Наталья Евлампьевна шла, не оборачиваясь. Поднявшись на второй этаж, она вошла в кабинет мужа, оставив открытой дверь. Фрол остановился в шаге от входа в кабинет. Как и в день кражи карты, сердце его зашлось в диком ритме, и всё тело покрылось испариной.

- Ну, что же вы, Фрол Силыч, входите! – позвала хозяйка.

Пересилить себя и переступить порог кабинета Фрол не смог. Менее чем через минуту Наталья Евлампьевна вышла, неся в руках небольшой пакетик.

- Я вас понимаю, – печально произнесла она, – мне самой сюда заходить больно.

Фрол сгорал от стыда и позора. От переживания и нервного перенапряжения в руках и ногах забегали мурашки, появилось онеменье. В голове стал нарастать гул, перед глазами замельтешили не то звёздочки, не то снежинки. Голос Натальи Евлампьевны, казалось, исходит откуда-то из-под земли.

- Гаврила Николаевич просил передать вам это…

Фрол глянул на пакет, затем на хозяйку.

- Возьмите же…

Медленно, как бы с опаской приняв пакет, Фрол заглянул в кабинет. Наталья Евлампьевна что-то сказала и пошла вниз. Фрол не шелохнулся.

- Фрол Силыч, – обернулась она, – что же вы стоите?

- Можно мне… к Гавриле Николаевичу…

- Да, конечно, идёмте!

Едва ступив в залу, Фрол пережил новое, более сильное потрясение. Он готов был, чтоб под ним разверзся пол, раскололись небеса, выслушать тихое убийственное обвинение и даже проклятие профессора. Но то, что предстало перед его глазами, превзошло все ожидания. Посередине залы стоял гроб с телом Гаврилы Николаевича. Чтобы не свалиться с ног, Фрол привалился к косяку.

Что происходило далее, Фрол не помнит. В себя он пришёл только на улице. Ему было жарко, в горле пересохло, хотелось пить, и жутко ломило в висках. Казалось, голову то сжимали, то пытались разорвать изнутри.

- Вот дела-то! – удивлённо проговорил Георгий.

- Что? – переспросил Фрол.

- Дела, говорю!

- Да-да, – пробормотал Фрол, блуждая взглядом по улице и бессмысленно вертя в руках пакет.

- Что это у тебя? – спросил Георгий, кивнув на пакет.

- А?

- Что это у тебя, спрашиваю, в руках-то!

- А, это? – Фрол отрешённо посмотрел на пакет. – Это… – и сунул его Георгию.

- А профессор-то, лежит, прям как живой, – проговорил Георгий, убирая пакет в карман.

- Что?

- Слушай, – Георгий окинул Фрола изумлённым взглядом, – тебя там часом по башке не дробалызнули?

- Что ты сказал про Гаврилу Николаевича?

Георгий, присвистнув, отступил от Фрола.

- Да ты, брат, точно не в себе! Плохи, плохи наши дела…

Фрол схватил Георгия за рукав шубы и потянул к двери.

- Георгий Иванович, бога ради, пойдём, вернёмся… мне надо… бога ради…

Если бы Фрол Силыч стоял к фонарю не спиной, а лицом, то Георгий увидел бы, как изменилось его лицо. Особенно взгляд.

- Как же это я… как же это… – бормотал Фрол.

Потом вдруг Фрол замер, отпустил рукав георгиевой шубы. Задумался на несколько мгновений. Провёл руками по лицу, вроде как паутину снял, затем, быстро развернувшись, принялся тарабанить в дверь кулаками.

- Наталья Евлампьевна! – позвал он громко, почти криком – Наталья Евлампьевна!

Георгий попытался успокоить его и увести от дома, но где там! Фрол его и не слышал. Тогда Георгий потащил его от двери силой, но и это далось нелегко. Фрол вырывался и всё звал Наталью Евлампьевну.

Оттащив Фрола от дома профессора на десяток сажен, Георгий совершенно выбился из сил. А Фрол всё не унимался.

- Георгий, Георгий, пусти... мне надо… ведь это я… из-за меня же это… Гаврила Николаевич… я… я это…

Ох, как пожалел Георгий, что согласился посетить дом профессора. Ну, а теперь-то жалей не жалей, а нужно выправлять положение, уводить Фрола. Тем более что к особняку подкатили два экипажа. Не хватало ещё устроить борьбу на виду у людей общества.

- Фрол Силыч, – кряхтел Георгий, отталкивая товарища с освещённой части улицы на теневую, – будь любезен, двигай отсюда, а!

Наконец Фрол Силыч перестал сопротивляться и с крика перешёл на бурчание.

- Георгий, Георгий, – бурчал он, будто бредил, – ведь это из-за меня Гаврила Николаевич… Ведь это я виноват, я, я, я убил его, Георгий Иванович!

Остановив первого попавшего живейного, Григорий приказал мчать что есть духу на Неглинную. Возчик, прочувствовав ситуацию, тут же попросил за скорость накинуть пятиалтынный сверх оговоренного, а то, мол, лошадка и без того уж притомилась за день-то.

- Ладно-ладно, – легко согласился Георгий, впихивая Фрола в кибитку, – будет тебе. Погоняй!

Рядиться с извозчиком было некогда. Фрол плохел по минутам, и оставаться с ним на вечерней улице в стужу было опасно.

В кибитке Фрол спешно стал расстегивать шинель.

- Ты чего это! – попытался остановить его Георгий.

- Жарко мне, Георгий, жарко! Пить, жарко!

- Эх ты, кулёма! Никак горячку подцепил? Терпи, держись, скоро уж до дома доедем. Погоняй же, пошевеливай свою облезлохвостую клячу!

Глава 9

Горячка свалила Фрола Силыча надолго. Родные и Георгий уж и не чаяли, что он сможет справиться с болезнью. В страшном жару и бреду он прометался до Саввова дня. В некоторые дни болезнь так скручивала, что пот шёл с него ручьями, и сиделке, нанятой Георгием, приходилось менять ему нательное по несколько раз на дню. Доктор, привезённый Георгием на следующий после заболевания день, долго осматривал мечущегося Фрола, щупал пульс, слушал, пытался заглянуть в рот, потом долго расспрашивал Георгия и Софью Егоровну о последних днях Фрола: что пил-ел, как себя вёл. И Софья Егоровна, и Георгий в один голос утверждали, что всё было как всегда. Доктор в недоумении пожимал плечами.

Но когда Георгий, оставшись с доктором с глазу на глаз, не открывая истины и не называя имён, поведал ему вкратце историю с профессором, доктор понимающе закивал:

- Вот-с, теперь всё стало-с на свои места: нервное расстройство! Медицина здесь бессильна, поверьте моему опыту.

- Как?! – растерялся Георгий. – Неужели ничего нельзя поделать?

Доктор печально вздохнул.

- Я, конечно, мог бы вас обнадёжить, но это-с, любезный, будет обман-с! В данном случае все надежды на его молодой организм. Хотя, как я вижу, он у него довольно-таки истощён-с. Как будет Богу угодно-с.

- Но вы же учёный человек! Вы же врач!

- И что-с из того? Вот именно-с, я врач, а не волшебник. Медицине, молодой человек, ещё много чего не под силу.

- Но что же тогда делать? Что-то же можно сделать?

- Можно.

- Говорите!

Доктор некоторое время помолчал, видимо, что-то обдумывал.

- Нужна опытная знахарка. Народные средства – настои, отвары и прочее – я думаю, могут сыграть свою положительную роль в его выздоровлении. У вас есть такая на примете?

Георгий смачно шлёпнул ладонью себя по лбу.

- У чёрт, и что же я сразу-то не сообразил!

- А вот его-с сейчас поминать ни к чему-с. Лучше Бога призывайте.

Знахарку с кузовком склянок с настоями и отварами и пучками трав Георгий привёз в тот же день, к вечеру. Два дня знахарка жила у Рыбиных вместе с сиделкой. В отличие от доктора, бабка сама смекнула, что с Фролом Силычем стряслось, и сходу принялась за дело. Редкий час она не подходила к больному, а так то читала наговоры, то поила, то обтирала, то прикладывала какие-то примочки.

Не знала покоя и Софья Егоровна. За те дни, какие сын прометался в бреду, от переживаний и бессонницы она осунулась и потемнела до неузнаваемости. Глядя на неё, знахарка качала головой и тихонько говорила:

- Дошла ты, матушка, в гроб краше кладут.

В Саввов день жар у Фрола спал, и он заснул тихим сном измаявшегося человека.

Знахарка отчитала перед образом Божьей Матери молитву и тоже прилегла на сундуке в прихожей.

Что спасло Фрола: бабкины снадобья и наговоры или слёзы и молитвы матери? Наверное, и то и другое вместе. В народе обычно это называют чудом.

Отступить-то болезнь отступила, но она так ухайдакала Фрола, что без слёз на него не глянешь: щёки и глаза ввалились, под глазами синева, а тело – мощи.

В сочельник, несмотря на крепенький мороз, улицы Москва были оживлены более обычного. Забывчивые, нерадивые кухарки очумело насались с корзинами, покупая не взятое к господскому столу вовремя. Лихачи сшибали целковые, раскатывая тех, кто рад празднику Христову заранее. Господа спешили нанести визиты нужным людям, чтоб засвидетельствовать почтение. Модистки и портные спешили разослать готовые заказы, чтоб Рождество встретить с туго набитым кошельком.

Георгий приволок Рыбиным полную корзину всякой снеди. Софья Егоровна смутилась и стала отказываться.

- Что вы, Георгий Иванович, для чего, не надобно, благодарю! Вы и так вон как сильно потратились для нас…

Но широкой сибирской душе Георгия облагодетельствовать кого-нибудь – только в радость.

- Пустяки, Софья Егоровна! – довольно бубнил Георгий. – Разве ж это траты? Это ж подарки рождественские. От души! И отказываться от них грешно. Так что вы уж уважьте, примите.

И Софья Егоровна приняла. Хотя и неловко ей было принимать, стыдно. Но обидеть Георгия не хотелось. Ведь если б не он, то ей, это точно, Фрола не выходить бы. Во-первых, ни доктора, ни сиделку, ни знахарку нанять ей было не на что. Ну, а во-вторых, даже если бы она и деньги нашла, заложила бы оставшееся серебро, украшения, но было ли бы это сделано вовремя? Вряд ли. До того ли ей было. Как только Георгий привёз больного Фрола, с ней самой сделалось дурно. Нет, без Георгия ей не справиться бы с болезнью сына. Да и знахарку не найти скоро. В жизни не приходилось прибегать к их услугам, а потому и не знает, где их искать. Так что Георгий, можно сказать, и спас Фрола. И как его отблагодарить она не знает.

Праздники в семье Рыбиных, что Рождество, что Крещение, в этот раз отличались от обыденных дней только тем, что Софья Егоровна молилась дольше обычного. Сила Парфёнович пил как всегда. На укоряющий взгляд супруги он хмурился и отвечал:

- Если б вы, голубушка, могли знать, что я пережил, пока сын наш со смертью боролся, вы б меня не осуждали.

После болезни первый раз Фрол встал с постели самостоятельно только после Рождества. А на улицу в сопровождении Софьи Егоровны вышел после Крещения и то ненадолго. Буквально на четверть часа. Силы хотя и возвращались, но медленно. Ещё медленней возвращался интерес к жизни. Пока болезнь держала в своих объятьях, его ничего не интересовало и ничего не хотелось. Но когда встал, начал ходить, в памяти хотя и туманно, размазанно, но восстановилась картина вечернего посещения дома профессора Старосветского: как пришли, как его встретила Наталья Евламьевна и почему-то не допустила к Гавриле Николаевичу. И непонятно откуда в памяти мерцает, что профессор умер. Откуда? И как Фрол ни напрягал память, так и не смог вспомнить, откуда и с чего он это взял.

В очередной приход Георгия, после чаепития, оставшись наедине, Фрол попросил его рассказать, что произошло в тот вечер в доме Старосветских.

- А что там произошло? – насторожился Георгий.

- Вот у тебя я и хочу узнать.

- Ну… – замялся Георгий, – мы пришли… собственно, что я могу тебе рассказать? Мы пришли, ты пошёл с хозяйкой, а я… был внизу. А ты сам-то разве не помнишь?

Фрол пожал плечами.

- Вроде бы помню… а вроде как и нет…

- Это как так?

- Временами… отдельные фрагменты, и то словно в тумане. Наверное, я уже тогда заболел.

- А о чём говорили с профессоршей, не помнишь?

Фрол покачал головой.

«Раз он ничего не помнит, то и говорить ему ничего не буду, – решил Георгий. – А то, не приведи господи, опять взбесится, хворь нападёт. Нет уж, пускай одыбается, а там видно будет».

«Странно, – в свою очередь размышлял Фрол, – с чего мне тогда думается, что Гаврила Николаевич умер? Может, привиделось, когда в горячке был?»

- Георгий, а с Гаврилой Николаевичем мы тогда виделись?

- С каким?

- Ну, с профессором.

- А-а-а… нет.

- Странно… А карту, карту мы ему вернули?

- Нет. Да как бы мы её вернули, когда мы с ним не встречались? А ты вот что: выбрось-ка всё это из головы. Тебе сейчас одна забота – оклематься, вернуться к жизни.

- Ну…

- А с этим делом мы разберёмся. Вот только оклемаешься, и мы всё расставим на свои места. Так что давай, лечись. Чем быстрей ты поднимешься, тем быстрей с души Софьи Егоровны камень спадёт.

И дабы избежать дальнейших ненужных расспросов, Георгий разыграл засидевшегося гостя. Вынул часы, щёлкнул крышкой.

- Ого, да я засиделся тут у вас! Ну, будь здрав, побёг я, побёг. Завтра непременно буду.

В тот памятный вечер у дома профессора Старосветского, получив от Фрола пакет, Георгий сунул его в карман, надеясь вскрыть по приезде домой. Но непредвиденный разворот событий – болезнь Фрола – так закружил, что домой он явился только под утро. И, разумеется, ему было не до пакета – устал, как навьюченная лошадь после дневного перехода по горам. Швырнул пакетик на бюро и спать. Вспомнил о пакетике только на четвёртый или даже пятый день. Глядь на бюро – пакетик, как его швырнули, так и лежит. Георгий вскрыл его и ахнул: в пакетике были деньги!

Георгий оторопел. Деньги? Откуда? Может быть, это не тот пакетик, что сунул ему Фрол? Да нет, тот самый. Но что это за деньги? Георгий вытащил деньги, а вместе с ними из конвертика вытянулся и упал на пол перегнутый пополам листок бумаги. Отложив деньги и конверт, Георгий поднял листок, развернул. Это была записка, адресованная Фролу Силычу. Записка небольшая – полторы дюжины строк. В конце подпись. Но и без подписи Георгий догадался бы, что автор послания профессор Старосветский.

«Уважаемый Фрол Силыч!

Очень ждал Вашего прихода, но, видимо, что-то серьёзное помешало Вам быть у меня, иначе Вы были бы непременно.

Писать мне трудно. Силы на исходе. Как жаль. Столько не выполнено планов… Но не будем об этом. Буду краток. Вы, как никто другой, знаете мою любовь к истории. Также знаете, что корыстных целей в своём деле я не преследовал. Все помыслы мои и дела как в стенах университета, так и вне оных были направлены только на сохранение истории и ради неё. Так же было и с монгольской экспедицией. Мне хотелось собрать и донести до потомков крупицы эпохи династии Юань, правящей некогда одной из могущественных империй.

Сделано, Вы знаете, немало. Но завершить начатое я имел неосторожность запланировать на год грядущий – 1906. Чем, видимо, и разгневал небеса. Богу мои загадки стали неугодны, и он наказал меня: пропала составленная мной карта возможных мест захоронения Юань. Но, я думаю, это не главная беда. С картой вы работали, так что восстановить, я думаю, хотя и не с полной точностью сможете.

Главное Божье наказанье – это моё здоровье. После пропажи карты у меня очень ослабло сердце. А возможно, и просто износилось от времени. Неважно.

О главном. Я прошу Вас, умоляю всеми святыми: снарядитесь в Монголию, сходите в Тахто-Хото, завершите начатое мной. Я верю, Вы и только Вы сможете это сделать во благо истории.

Также я верю, что Вы в этом не будете искать выгоды, кроме как напитать Душу благостью полезного дела.

Устал… Последнее, о чём я Вас прошу: не вкладывайте в экспедицию своих средств. На её организацию оставляю Вам четыре тысячи рублей. Этого хватит.

Надеюсь в последней просьбе, как христианин, Вы мне, умирающему, не откажите.

P.S.: вернитесь в науку. Экспедиция в Монголию, думаю, поможет Вам в этом. Рекомендательные письма я заготовил, они у Натальи Евлампьевны.

1905 года ноябрь 29 дня.

Прощайте, Старосветский».

Дочитав записку, Георгий задумался.

«Вот те раз, – озадачился он. – Воистину, пути Господни неисповедимы. Поглянь-ка, каков профессор… человек… сделал вид, что на Фрола и не думает… А может и впрямь Фрол миновал подозрения?»

Отложив записку, Георгий пересчитал деньги – четыре с половиной тысячи рублей. Георгий ажно присвистнул от удивления. Две «петровки», остальные «катеринки» да пятидесятирублёвки.

«Вот так да! Вот тебе и профессор… Да-а… дела…» – долго не мог прийти в себя Георгий.

Перечитав записку ещё раз, он положил её и деньги обратно в конверт и убрал его на бюро. Вопрос, что делать с пакетом, засвербел, как укус пчелы. Георгий заметался по комнате. Если вернуть пакет Фролу, значит добить его. Но и не отдать нельзя. Как быть?

«А если отдать только деньги, а записку утаить?» – мелькнула мысль, но Георгий тут же её отмёл. Без записки Фрол не поймет, с какой целью и за что Старосветский отвалил ему такую сумму – поедет к ним выяснять, и обман откроется. А записку с таким содержанием ему показывать нельзя. Экспедиция может сорваться – все, что будет найдено, Фрол непременно, бесспорно отдаст в университет или ещё куда. Но то, что себе не оставит, это ясно как божий день.

В конце концов, Георгий решил повременить возвращать пакет Фролу. А позже, когда выяснилось, что тот не помнит ни о каком пакете, вообще решил не отдавать его. Пока. До экспедиции. А там будет видно.

Глава 10

В канун Сретения Господня Георгий получил лично от Софьи Егоровны приглашение на праздничный обед. После истории с заболеванием Фрола Георгий для Софьи Егоровны стал как бы вторым сыном. Каждый его приход она старалась уделить ему как можно больше внимания.

Сретение было первым праздником, который Рыбины собрались отметить по выздоровлению Фрола. И Георгий был единственным званым и почётным гостем к их скромному семейному столу.

Георгию это нравилось. По своей натуре он любил быть в центре внимания, а потому внимание Софьи Егоровны он принимал с удовольствием. В свою очередь он приготовил Софье Егоровне к празднику подарок. Небольшой, конечно, и недорогой, но подарок.

К Сретению Фрол, как уже говорилось, поправился окончательно и даже после праздника вознамерился отправиться на службу. Но Софья Егоровна категорически воспротивилась такому решению сына.

- Что это такое, Фрол Силыч?! Доктор сказал, что февраль вам желательно пробыть в покое и повторить курс лечения. Разве допустимо так легкомысленно относиться к своему здоровью? Верно ли я говорю, Георгий Иванович?

Георгий согласно кивнул, а про себя подумал: настал час отъезда из Москвы в Бийск, а там готовиться к экспедиции.

И дабы не откладывать дело в долгий ящик, он после праздничного обеда, улучив минутку, заговорил об этом с Фролом.

Фрол враз занервничал.

- Видишь ли, Георгий Иванович, тут есть дело, которое я не могу оставить… Дело чести… Я не смогу выехать до тех пор, пока не встречусь с Гаврилой Николаевичем…

- Ну вот! – расстроенно произнёс Георгий и хлопнул себя по колену. – Опять двадцать пять! Мы же уже ходили к нему! И что это тебе дало?

- Но ведь для чего-то он меня приглашал? И что-то там произошло: разговор ли, немая ли сцена. Я-то ничего не помню! И ты, чувствую, что-то не договариваешь…

- Хм! – Георгий качнул головой. – Ну, Фрол Силыч, ты даёшь! С больной головы, да на здоровую. Что же я могу тебе не договаривать?

- Не знаю… но чувствую: что-то ты знаешь такое, чего не знаю я.

Ситуация начала складываться не так, как хотел Георгий. Если Фрол настоит и настроится поехать к Старосветским, то пакет с запиской придётся ему отдать. А как он поведёт себя после прочтения записки – одному Богу известно. Второй раз в горячку он, конечно, не впадёт. А вот с отъездом в экспедицию, наоборот, поспешит. Но какова будет польза от такой экспедиции Георгию, вот в чём вопрос. Если Фрола сейчас совесть довела до горячки, то после прочтения записки, которая, по сути, профессорское завещание, он, чтобы искупить вину, всё, что будет найдено, до последней безделушки сдаст в науку. Это точно. И прощай все планы и мечты! Вот за эту непрактичность, которую дворяне и прочая знать именуют честью, Георгий и не любит их.

Сначала облапошат друг друга, а потом руки в терзаниях заламывают, совестью мучаются. Малахольные.

«Зря я толокся в Москве два месяца! – зло думал Георгий. – Пока он хворал, надо было мотать домой и все дела. К лету сколотил бы свою экспедицию. А он пускай тут бегает, страдает, сколь его душе угодно… Зря, зря я время упустил… Нет, надо всё-таки попробовать отговорить его ехать к профессору».

- Да пойми же ты, садовая голова, если бы он был уверен, что карту взял ты, он бы встретился с нами в тот же раз!

- Нет-нет! – замотал головой Фрол. – Здесь что-то не так!

- Что?! – разгорячился Георгий. – Что не так?! Не то и не так в этом деле только ты! Ты же нарушаешь не только свои слова, ты попрал наш договор! Где же твоя дворянская честь, а? Где?!

Фрол побледнел.

- Не надо так, Георгий Иванович!

Но Георгий – купеческая натура, а ей свойственно, когда чувствует, что хороший куш может уйти из рук, входить в раж.

- Нет, надо! А вот так, как делаешь ты, так действительно не надо. Да и… Ты обещал, что мы сходим к профессору, и на этом всё, точка. Мы сходили. Но на кой ляд ты снова навострился туда? Зачем будить лихо, пока оно тихо?

Фрол встал и нервно зашагал по комнате.

- Как ты не понимаешь, – с отчаянием проговорил он. – Ведь я с человеком, который ко мне всей душой, обошёлся подло! И я должен…

- А-а! – Георгий сделал изумлённый вид. – Вон оно, в чём дело-то. Ты хочешь покаяться, искупить, так сказать…

- Сарказм здесь неуместен, Георгий Иванович!.. Ты переступаешь…

Георгий тяжело вздохнул и отвернулся. Он понял, ещё немного и они рассорятся окончательно. Понял и то, что отговаривать Фрола бесполезно. Он всё равно поедет к Старосветским.

«Что ж, – решил он, – видно Богу угодно, чтоб на этом наши дорожки разошлись. Быть по сему».

Подойдя к окну и заложив руки за спину, Фрол бросил взгляд в сгущающиеся сумерки.

Георгий решил уходить. Встал.

- Фрол Силыч, ответь мне, пожалуйста, на последний вопрос: зачем ты тогда вообще эту карту взял?

- Не знаю… Помутнение какое-то было, – не сразу и тихо ответил Фрол. – Бес, видно, попутал.

Георгий покивал головой.

- Нда… любят люди вину за свои проступки и прихоти на беса сваливать… для этого они, видно, его и выдумали… Ладно, дело ваше, решайте и делайте, что вам будет угодно-с! Прощайте!

Едва Георгий взялся за ручку двери, Фрол окликнул его. Георгий замер, но не обернулся.

- Георгий Иванович, пожалуйста, верните карту… или назначьте за неё цену…

Последние слова задели Георгия за живое. Это что же получается? Он, Георгий, ни днём, ни ночью покоя не знал, спасая ему жизнь, а теперь в знак благодарности с ним, как с последним торгашом, торгуются. Вроде как с ним о чести и совести речи вести не стоит. За такое и в харю бы надлежало дать. С огромным трудом сдержав себя, Георгий ответил:

- С собой я её не таскаю. Завтра пришлю! – и, порывисто распахнув дверь, вышел.

Постояв у окна ещё некоторое время, Фрол подошёл к кровати и устало плюхнулся на неё. Закрыл глаза.

«Господи, как всё гадко получается! – подумал он сокрушённо. – Почему я такой подлый человек? Одного обокрал, второго оскорбил сгоряча. Что же со мной творится эдакое, а? Ровно как нечистый в меня вселился. И всё из-за этой треклятой карты, будь она неладна… Хорош я… ничего не скажешь… в одночасье разбогатеть захотел… вот и разбогател… из человека в подлеца превратился».

Приоткрылась дверь.

- Фрол Силыч, а где же Георгий Иванович? – удивленно спросила Софья Егоровна.

- Ушёл, – не открывая глаз, ответил Фрол.

- Как ушёл? – то, что Георгий ушел, не попрощавшись с ней, удивило Софью Егоровну. – А я чаю приготовила. Отчего же он не попрощался?

Фрол промолчал. Софья Егоровна вошла и присела на кровать.

- Что-то произошло? – с тревогой спросила она.

Тяжело вздохнув, Фрол открыл глаза, сел.

- Произошло.

Софья Егоровна прикрыла ладонью губы, испуганно впилась взглядом в сына. Фрол молчал.

- Что? – тихо спросила Софья Егоровна.

- Я стал подлецом… полным.

Софья Егоровна слабо, испуганно отмахнулась.

- Полно, вам… Господь с тобой, сынок, что ты говоришь-то?!

Фрол понимал, что делает матери больно, терзает и без того израненную материнскую душу, но таить и держать в себе наболевшее он больше не мог. Не то, чтобы сил не хватало, нет. Иное. Он чувствовал, что чем дольше он будет таить от матери собственную подлость, тем больше она будет разъедать его душу. И тем более она будет отравлять жизнь и тянуть вниз, в грязь.

- Правду говорю, мама… Я Георгия Ивановича сейчас оскорбил… страшно… в добрые времена он бы меня на дуэль должен вызвать и смыть оскорбление моей кровью.

Софья Егоровна тяжело вздохнула.

- Это плохо, сынок. Георгий Иванович хороший человек. Он, можно сказать, вторую жизнь тебе подарил. Кабы не он…

- Знаю, мама, знаю… Это-то меня и угнетает…

Помолчали.

- И что, неужели ничего нельзя поделать, чтоб… Прощенья попросить? – робко спросила Софья Егоровна.

- Отчего ж… можно, наверное…

- Ну, так и повинись, сынок. Господь поможет, и Георгий Иванович поймёт, простит. Должен. Душа у него человеческая. Таких, как он, беречь надо. Мало на свете таких людей.

Поначалу Фрол хотел рассказать матери и о случае с профессором, но первый порыв покаяния прошёл, и он пока решил умолчать об этом.

- Хорошо, мама. Завтра же я буду у него и попрошу прощения.

Софья Егоровна вздохнула с облегчением. По характеру Фрол Силыч был в отца: никогда и ни у кого не просил прощения и не каялся, даже если сам понимал, что не прав. Но сегодня он её удивил. Мало того, что сознался в недостойном поступке, так ещё и намерился просить прощения. Слава богу, не в отца пошёл.

Но к Георгию Фрол на следующий день всё же не поехал. Не смог пересилить себя. Думал, привезёт Георгий карту и тогда здесь, дома, он как-нибудь попробует загладить свою вину. Но прошёл день, потёк вечер, а Георгий всё не появлялся. Дабы избежать вопросов матери: отчего, мол, он не едет к Георгию Ивановичу, Фрол сделал вид недомогающего.

Не появился Георгий и на второй день. На третий день Софья Егоровна после полудня заглянула в комнату сына.

- Как вы себя чувствуете, Фрол Силыч?

Фрол понял: мать ждёт, когда он поедет к Георгию.

- Сегодня лучше… думаю, вечером смогу к Георгию Ивановичу отправиться.

- Да. Надо. А то совсем нехорошо получается, – и, немного помолчав, добавила: – Может быть мне съездить?

Фрола как подбросило с кровати.

- Что вы, мама!.. Вот ещё… для чего? Нет, нет! Я сам.

Квартиру Георгия Фрол отыскал с трудом. Он-то был у него всего дважды – один раз в беспамятстве, а другой раз его Георгий привозил, а потому адреса-то он и не знал. Отыскал по зрительной памяти.

Дверь отворила Натаха. Узнав Фрола, она впустила его и почти сразу разрыдалась.

У Фрола сердце ёкнуло.

«Неужели что-то с Георгием стряслось?!» – мелькнула мысль.

Успокоилась Натаха так же быстро, как и разрыдалась.

- Что же вы так долго не шли? Жду вас, жду, а вы всё не идёте. Вот, думаю, подожду ещё денёк и пойду, пускай, думаю, ищут потом.

- Меня ждёте? – удивился Фрол.

- А то кого ж ещё-то?! Георгий Иванович сказал, что вы непременно припрётесь вчера. А вы вот только сегодня.

Фрол вконец оторопел.

- Я? Непременно? Зачем?

- Почём мне знать! Так Георгий Иванович сказал. Ладно, чего уж там, идёмте, – и направилась в гостиную.

Фрол проследовал за ней. В гостиной было натоплено.

- А где же Георгий Иванович? – спросил Фрол, оглядывая гостиную.

Натаха повернулась и пристально посмотрела на него.

- Уехал, – сказала коротко.

- Куда?

- Известно куда: домой.

- Он что, больше здесь не живёт?

- Знамо нет, раз уехал.

- Та-ак, – протянул Фрол. – А он, случаем, не оставил вам нового адреса? Как его найти? Знаете?

- Отчего ж не знать-то. Знаю, но только Георгий Иванович не велел этого говорить.

«Ясно, – подумал Фрол, – обиделся, видеться не желает. Для этого и квартиру сменил».

- Простите, я запамятовал: как вас по отчеству-то?

Натаха улыбнулась, в её больших голубых глазах мелькнули озорные искорки.

- Вы и впрямь чудной какой-то. Как это вы могли запамятовать, когда и не знали?

Фрол смутился. Уловка не удалась.

- Поверьте, мне очень нужно его видеть, – не поднимая взгляда на девушку, умоляюще произнёс он.

Натаха притворно обречённо вздохнула.

- Ну, даже если и скажу я вам, то толку что с того?

- Для меня очень важно встретиться с ним.

- Хм, – ухмыльнулась Натаха. – Чудной… Ну, так уж и быть, скажу. Запоминай: Сибирь, город Бийск Томской губернии…

- Как?! – вскрикнул Фрол, отшатнувшись.

Натаха вздрогнула.

- Фу, ты! Что же вы орёте-то, ровно оглашенный… испугали.

- Как… как, – в смятении забормотал Фрол, – но… как?

Мысли заметались в голове, как вспугнутая воробьиная стая.

Если Георгий уехал из Москвы, то, разумеется, он и карту увёз. А как же теперь Старосветский? Что же делать ему, Фролу?

Плюхнувшись на кушетку, закрыв глаза и обхватив голову руками, Фрол стал медленно раскачиваться и постанывать.

Натаха испугалась.

- Да не переживайте вы так, – стала она успокаивать Фрола. – Осенью, он сказал, вернётся. Он и за квартиру уплатил до сентября.

Но Фрол её и не слушал. Безысходность захлестнула его.

«Что делать?! Что делать?! Как вернуть карту?! Будь проклят тот день, когда я задумал её украсть! Уж лучше бы мне умереть тогда в горячке! Эх, Георгий, Георгий, зачем, для чего ты меня выходил? Боже, Боже мой!»

Поднявшись, Фрол побрёл к двери. Сиди не сиди, переживай не переживай, а проку всё одно никакого.

- Куда же вы, подождите! – остановила его Натаха. – Я же вам ещё не отдала…

И метнувшись в комнату Георгия, она вынесла оттуда небольшой свёрток.

- Вот, – сказала она, протягивая Фролу свёрточек, – Георгий Иванович просил передать, когда вы придете.

При виде свёртка у Фрола аж сердце ёкнуло.

«Карта! – мелькнула радостная мысль. – Георгий оставил её мне!».

Трясущимися руками схватив свёрток, он быстро развернул его и сник. В свёрточке были деньги и записка.

Первая мысль: «Георгий решил откупиться, а карту оставил себе».

Не считая деньги и не читая записки, Фрол сунул их в карман, попрощался с Натахой. И лишь только дома после неприятного разговора с матерью, оставшись один, он прочитал записку. Боже праведный, что с ним началось! Если сказать, что он был шокирован – значит, ничего не сказать. Но и описать то состояние, то потрясение, которое он испытал, прочитав записку Старосветского, слов не найти. Невозможно выразить такое состояние словами.

Когда душу немного отпустило, а разум обрёл способность воспринимать окружающее, Фрол, невзирая на поздний час, засобирался к Старосветским. И умчался бы, не зайди к нему в эту минуту Софья Егоровна. Застав сына во взволнованно-потрясённом состоянии и увидев в его руках записку, она поняла – причина в ней.

- Фрол Силыч, что произошло? Объясни, пожалуйста.

Фрол молча, протянул ей записку.

- Гаврила Николаевич тяжело болен или… – прочитав записку, испуганно спросила Софья Егоровна.

- Не знаю… Я хочу сейчас поехать и всё узнать…

- Фрол Силыч, но время-то уж больно позднее.

- Ничего… они, я думаю, поймут…

Софья Егоровна тяжело вздохнула.

- Отчего у нас всё так складывается? – не то себя, не то ещё кого-то тихо спросила она.

- Ничего, мама, – решительно произнёс Фрол, – всё будет хорошо… теперь всё будет хорошо…

В голове его созрело решение, от которого появилось решительность и уверенность в действиях.

- Всё будет хорошо, – ещё раз произнёс он. – Я еду к Старосветским.

На следующий день после позднего визита к Старосветским Фрол принялся хлопотать заграничный паспорт, подал в отставку и стал собираться в дорогу. План у него был простой: найти Георгия Ивановича с картой и выполнить просьбу Старосветского. И ни капли сомнения в выполнении задуманного. Софья Егоровна на его решение ничего не сказала только вздохнула и тайком всплакнула.

Глава 11

Выйдя от Фрола с густой гаммой нехороших чувств, Георгий некоторое время постоял у подъезда, решая, куда податься, чтоб умиротворить душу. К кому-нибудь в салон? Отпадает. Видеть никого из знакомых не хочется. Театр? Не высидеть ему спокойно и пяти минут с таким настроением. В ресторан? Вот туда самое то: хорошая выпивка и закуска быстро помогут восстановить душевное равновесие.

Завидев извозчика, Георгий громко свистнул.

- Любезный! Вали сюда!

Но на полпути к ресторану он передумал и приказал везти домой.

«Ну их всех к чёрту! – зло решил он. – Сейчас отправлю Натаху, она припрёт всё, что надо, и лучше я дома отведу душу».

Но дома оказалось, что и ходить никуда не надо, – всё, что нужно – водка и закусь – есть.

Георгий залпом осушил фужер водки. Натаха, догадавшись, что Георгий не в духе, старалась предугадать любое его желание и при этом остаться незамеченной.

В душе Георгия всё кипело. Обида и злость на Фрола прожигала насквозь.

«Ну, надо же, а! – зло метался он по зале. – Совестливый какой выискался!.. Благородство взыграло!.. Ну да, конечно, какни как, а ваше благородие… Выше, выше! Сама ваша светлость… ваше сиятельство… а повадки-то каторжанские, ваша сраность!.. Я ему жизнь спас, с душой, а он… Если я купец, так по его выходит, что душа у меня из рубликов соткана?! Нет, зря я всё-таки ему в харю не заехал… надо было… вот прям со всего плеча дать по сопатке, чтоб язык вылетел… Ишь ты как: назначьте цену!.. А у самого карманы за ненадобностью отпороть можно… Ну и гусь…»

Упился Георгий в тот вечер крепко. Как добрался до кровати, разделся и лёг – не помнит. Утром открыл глаза: раздетый, под одеялом. Рядом, уткнувшись в плечо, посапывает Натаха. Всё как полагается. Внутри, несмотря на жуткий перебор, нормально. Голова не болит, но дискомфорт есть.

«Чего это я вчера эдак натрескался?» – попытался вспомнить причину, но не получилось. Но ведь не с бухты-барахты, какая-то причина должна быть! Может, с новой барышней познакомился? Или матушка денег прислала?

Вспомнить не получилось, и тогда он легонько пихнул Натаху в бок.

- Эй, Василёк, разинь-ка глазки! Дай я тебя в маковые губки чмокну!

Натаха сладко потянулась, неохотно открыла глаза.

- Гоша, медведь, ну ты можешь как-нибудь поласковей разбудить. Обязательно лапищей в ребро надо сунуть!

- А что? – удивился Георгий. – Я же нежно. И глянь как: василёк, маковые уста! Почти как поэт.

- Поэт… который час-то?

- А на кой он тебе? Ты мне лучше скажи, чего это я вчера так натрескался, а?

- А кто ж тебя знает… А пил-то ты чудно, – Натаха хихикнула.

- Это почему?

- А как-то бегом, не как обычно. Слушай! – подскочив, Натаха села. – А может ты с этим другом, как его… Фролом, поцапался, а? Ты грозил ему харю размазать и кукиш вместо карты отдать.

- Ё-моё! – Георгий тоже подскочил. – Точно! Точно! А где карта?

- А я знаю? Какая-то бумага в зале лежит, но карта это или нет – не знаю.

- Ну-ка, при её сюда и рассолу прихвати.

Натаха скуксилась и, жалостливо посмотрев на Георгия, протянула:

- Го-о-ша!

- А! – отмахнулся Георгий и, вскочив, прошлёпал в зал.

Теперь он вспомнил и причину пьянки, и вечерний разговор с Фролом.

Пока шлёпал в зал, в голове созрел план. Обдумывать детали Георгий не стал. Да и какое обдумывание на похмельную голову. Главное – план. Теперь вперёд!

А план сложился простой: самому, без Фрола, организовать экспедицию. А для чего ему теперь компаньон? С картой он разобрался: что на ней нанесено, где это. Наймёт в Бийске кого-нибудь из тех, кто уже ходил в Монголию, и все дела. А, возможно, и нанимать никого не придётся – отец-то в Монголию не один караван сводил, можно и с ним. Одним словом, это не проблема. А вот с Фролом уже сейчас начались проблемы. И если не порвать отношения, то можно остаться при своём интересе, а сокровища Юань уплывут в другие руки. Зря он затянул отношения с малахольным дворянином. Надо было ещё в декабре уехать из Москвы. А без него Фрол бы и к профессору не пошёл. Не с чем было бы. Сам затянул узел, самому и разрубать. И делать это, не мешкая.

Завертелся Георгий, закрутился, собираясь в дорогу. Сам вертелся, как ошпаренный, и Натаху гонял. Но он-то хотя бы знал, что и для чего делает, а у Натахи ум за разум заходил. И лишь только когда он отправил её на вокзал за билетом, поняла, что милый уезжает. И враз из больших красивых глаз полились слёзы, а из маковых уст на похмельную голову Георгия посыпались укоры. Георгий прикрыл ладонями уши. Натаха замолчала и сникла. Её красивые и весёлые глаза наполнились печалью и укоризной. Георгий выждал чуть, потом нежно привлёк её к себе.

- Василёчек, ну, не кручинься ты зазря, – пробормотал он.

Георгий совершенно не умел быть нежным и ласковым. И когда в силу обстоятельств ему приходилось кого-то приласкать, он проделывал это так же, как медведь танцевал.

- Почему ты меня бросаешь? – обиженно спросила Натаха.

- Нет, Василёчек, не бросаю. Тут, понимаешь, такое дело…

- Ага, не бросаешь. А сам обещал, что мы вместе поедем, в мае…

- Василёк, я же тебе говорю…

- Знаю я, как ты умеешь говорить: семь вёрст до небес нагородишь и глазом не моргнёшь.

- Василёк, да…

- Ладно! – выскользнув из объятий Георгия, Натаха юркнула в переднюю. – Хочешь сбежать – беги. Я съезжу, куплю тебе билет.

Георгий, зная норов Натахи, не стал её больше уговаривать. Теперь ей надо дать успокоиться, остыть самой. К вечеру она спустит пар и станет прежней Натахой-Васильком.

Когда Натаха уехала на вокзал, Георгий ещё раз мысленно прокрутил сборы – всё ли сделано к отъезду. Оказалось не всё. Забыл о самом главном: что делать с деньгами и запиской профессора? По чести их надо вернуть Фролу. Но тогда у самого Георгия на дорогу не остаётся и целкового. Он же все деньги вбухал на лечение Фрола: доктору, сиделке, знахарке, на лекарство и продукты. Это одно. Другое – а ну как с отцом что не сладится, и на какие тогда шиши снаряжать экспедицию? Мать поможет. А сколько она сможет дать – рублей пятьсот, ну пусть тысячу. Маловато. Почесал Георгий затылок и решил: оставит Фролу две тысячи, остальное вернёт осенью, когда возвратится из Монголии.

В вагон Георгий вошёл с пакостным настроением. И причины тому были: пришлось оставить у себя и пользоваться чужими деньгами – раз; Натаха так и не перестала дуться и даже не поехала его провожать – два. Он и рад бы её взять с собой, но куда? В Бийске она без него не останется, а брать её в экспедицию неразумно – дорога дальняя и трудная, не выдержит она.

Но, несмотря на никчемное настроение, дорога домой началась с хорошего. Соседом по купе оказался господин лет сорока шести и весьма приятной наружности. Едва Георгий расположился, как он встал и спросил:

- С кем имею честь путешествовать?

- Котельников Георгий Иванович, сын купца второй гильдии!

- Очень приятно-с! Статский советник Николай Николаевич Григорьев-Ланской, чиновник особых поручений!

Георгий, услышав, с каким важным лицом ему предстоит ехать, непроизвольно вскинул брови и внутренне подобрался. Заметив его удивление, новый знакомый снисходительно добавил:

- Я думаю, нам будет удобней обращаться друг к другу по имени-отчеству. Вас это устроит?

- Да… конечно…

- Вот и прекрасно! А теперь я, с вашего позволения, покину вас на некоторое время.

Если честно, то Георгий малость растерялся. Общаться с высокопоставленными особами в ресторанах и салонах – это одно. А вот с глазу на глаз несколько дней – впервой. Как себя вести, дабы не попасть впросак и выдержать марку?

«А ладно, – мысленно отмахнулся Георгий, – знать, не такой уж и важный гусь, коль едет во втором классе».

Сосед вернулся спустя несколько минут. Следом человек внёс разнос, уставленный продуктами и бутылкой коньяка.

- Я покорнейше прошу простить меня, но я не ел с самого утра, – пояснил Николай Николаевич. – А также я очень не люблю трапезничать в одиночестве, приглашаю вас составить мне компанию за ужином.

Георгий попытался, было, отказываться, но Николай Николаевич и слышать ничего не желал.

- Георгий Иванович, это даже неприлично с вашей стороны отказываться. В конце концов, ежели вы не хотите есть, то хотя бы выпейте за наше знакомство.

Георгий сдался. Тем более что коньяк был его любимый – шустовский.

После тоста за знакомство беседа оживилась. Николай Николаевич очень понравился Георгию. Несмотря на высокий чин и важную, как догадывался Георгий, должность, разницу в возрасте держался он просто, можно сказать, на равных. Нечасто встретишь такого вот статского советника. И что ещё подкупило Георгия, так это проявленный со стороны Николая Николаевича к нему интерес. Господа таких чинов обычно больше любят говорить о себе, своих связях, достижениях, значимости. В особенности перед теми, кто ниже их статусом и чином. А этот нет, наоборот, всё расспрашивал Георгия. И особенно загорелся интересом, когда узнал, откуда Георгий родом.

- Из Томской губернии?! Алтайского округа?! Поразительно! – восхищался Николай Николаевич. – Удивительно! А вы совсем не похожи на сибиряка. Я всегда представлял сибиряков обязательно с бородой, в тулупах, с запахом лука. А вы, вы чистый столичник!

- Вообще-то я второй год в Москве, а потому и схожу за москвича. Я и в салонах почти каждый вечер бываю, в театрах.

- Похвально! Прекрасно! Чудно! – восторгался Николай Николаевич. – По вам сразу видно, что вы человек одарённый и пытливый к познаниям! Поверьте моему опыту: вас ждёт большое будущее! Блистать вам в столице! Ваша натура не сможет реализоваться в сибирских рамках. Она обязательно вытянет вас в столицу. Вам нужен размах! Уж кто-кто, а я в людях разбираюсь, иначе не был бы я на особых поручениях. А позвольте полюбопытствовать: из какого города вы?

- Из Бийска!

- Простите, но я даже и не слышал о таком городе. Большой ли он?

- По европейским меркам он, конечно, небольшой. Но вот по капиталам он, пожалуй, многие города обойдёт!

- Что вы говорите! Позвольте мне усомниться в ваших словах. Быть не может того, что вы говорите. Промышленности у вас никакой? Никакой! Так что-с…

- Ах, не может! – вскипел Георгий. – Да вся империя знает, что такое Бийск! У нас, почитай, половина купцов с Монголией и Китаем торгуют. Весь товар монголов и китайцев, что в России, проходит через их руки! Сам великий князь Николай Николаевич через наш город ездил!

Георгия задели за живое. Самолюбивая его натура, подогретая коньяком и раззадоренная сомнением в его словах, пошла вразнос. И он с жаром принялся рассказывать новому знакомому о бийских купцах, сгоряча увеличивая им капиталы до нескольких миллионов и приписывая сделки таких масштабов, о которых те и не мечтали.

Через четверть часа Николай Николаевич поднял руки.

- Верю! Убедили! Приношу извинения за сомнения в ваших словах. Но тогда, почему же ваш родитель не записывается в первую гильдию?

Георгий снисходительно ухмыльнулся.

- А для чего? Чтоб лишние деньги в казну складывать? Мы, знаете, каждую копейку считаем. А первая или вторая гильдия – что нам? – слукавил Георгий, слукавил. – Главное, какой у тебя оборот, сколько в кошельке! Вот!

Николай Николаевич удивлённо вскинул брови.

- Резонно! А как же престиж? М-м?

- От престижа сыт не будешь, да и дом на престиж не поставишь.

- Признаю, вы правы.

В ходе беседы как-то вышло, что рюмка Георгия оказалась пуста, а Николая Николаевича полная. И бутылка пуста.

- Сейчас мы поправим положение, – успокоил Николай Николаевич и, запустив руку в свой саквояж, вытащил бутылку точно такого же «шустова».

Перестук колёс. Покачивание. То сильнее, то слабее. Открывать глаза не хотелось. Почему-то сильно болела голова и тошнило. Во рту сухо, как в огороде в июльское пекло. Раньше с Георгием такого после любых застолий не бывало. А сейчас даже думать не хочется. Да и не можется. О вставать и говорить нечего. А надо. До рези хочется в клозет.

С трудом открыв глаза, Георгий повернулся на другой бок. В купе полумрак. Полка соседа пуста.

«Утро или вечер?» – с безразличием подумал Георгий.

Едва попытался встать, как тошнота подкатила к самому горлу, а в голове, как будто гусь крыльями забил.

«Что за хрень такая! – подумал Георгий, быстро принимая горизонтальное положение. – Это сколько ж мы вчера выпили-то, а? Однако перебрал-то я прилично».

И если бы не приспичило в клозет, он бы повернулся на бок и дальше спать. А так хоть умирай, а сходить надо.

Вернувшись в купе, Георгий снова бухнулся на полку и вскоре уснул.

В очередной раз открыв глаза, Георгий с удивлением обнаружил, что купе по-прежнему наполнено сумерками.

«Что за чёрт! – изумился он. – Опять утро?.. или вечер?»

Голова почти не болела. Сев, Георгий осмотрел купе. Всё по-прежнему. Соседа нет, на столике остатки ужина. В поисках часов Георгий обшарил карманы. Не нашёл. Хотелось пить. Взяв со стола свой бокал, он допил брусничный напиток и завалился. В ожидании возвращения соседа решил поваляться. Время шло, наступило утро, подкрался полдень, миновали несколько станций, а сосед всё не появлялся. Георгий успел ещё разок вздремнуть. Наконец терпение лопнуло, да и жутко захотелось есть, и Георгий поднялся. На скорую руку перекусив припасённым в Москве, он, желая чаю, выглянул в коридор. Кондуктор стоял у окна.

- Любезный! – позвал Георгий. – Будь добр, мне бы кипятку.

- Слава те, Господи, встал. Ну и здорова же молодёжь поспать. А вот, пожалуйста, сколь душе угодно. А я загляну – вы спите, загляну – спите. Вот, думаю, умаялся.

После чая и на душе стало благодатней, и в голове ясней. Можно бы и пообщаться с кем-нибудь. А соседа всё нет.

«Куда он запропастился?» – подумал Георгий, и вновь выглянул в коридор.

Кондуктор всё стоял у окна.

- Любезный, – позвал Георгий. – Не подскажешь, куда мой сосед запропастился?

- Отчего ж не подсказать: вышел он.

- Как? Куда? – удивился Георгий. – Где?

- В Туле.

- Совсем?

- Совсем.

- Так ему ведь в Челябинск надо было?

- Верно. Но они сказали, что забыли важные очень бумаги и вернулись назад, в Москву. Важный господин!

- Вот те раз, – разочарованно пробормотал Георгий. – Теперь и поговорить не с кем будет… А мы где едем?

- Чишмы миновали, скоро Уфа будет.

Георгий ещё раз в поисках часов обшарил карманы – нету. Обшарил стол, полку – вдруг выпали и закатились куда. Нету! На несколько раз Георгий обшарил и даже вывернул все карманы – оказалось, нет не только часов, но и бумажника с деньгами. И документов. Вот это номер! Стало ясно – обокрали! Георгий сунулся в багаж. Ещё один удар – пропала и карта. Она лежала наверху, а теперь нету. Как конь по голове копытом. Немного придя в себя, Георгий кинулся к кондуктору – кто заходил в купе.

После долгих разбирательств и выяснений подозрение пало на соседа – чиновника особых поручений. Теперь и Георгию, и кондуктору стало ясно, почему он так долго спал – в коньяк было подмешено снотворное. Не иначе.

Глава 12

Как бы Фрол ни спешил, как бы ни подгонял события, а раньше Дня святых жён-мироносиц выехать из Москвы не получилось. И то, каких сил это стоило ему, ведомо Богу одному. Порой он доходил до такого возбуждения из-за крючкотворства чиновников, что готов был броситься с кулаками и отвесить крючкотвору дюжину тумаков. Однако Бог уберёг, и дело до рукоприкладства не дошло, но взятки Фрол никому не дал и рубля.

Наконец всё: отчаяние, переживания, злость – позади. Реальность – вокзал, пускающий клубы пара и дыма паровоз. Впереди – дорога и неизвестность. На душе от сознания начала большого и значимого дела радостное волнение и лёгкость. Впервые Фрол покидает родительский дом на столь длительное время и уезжает от него на тысячи вёрст. К тому же в полудикую страну. Что-то там его ждёт?

Провожать его на вокзал приехали Софья Егоровна и Сила Парфёнович. Софья Егоровна сникшая, печальная. У Фрола сердце разрывается, глядя на неё. Жаль её до боли и оставлять не хочется. Но ничего не поделаешь, ехать надо.

Сила Парфёнович угрюм, тих и трезв. Он как узнал, что Фрол уезжает и куда уезжает, третий день в рот ни капли не берёт и из дома ни ногой. Фрол ожидал, что отец заговорит, начнёт укорять за то, что с ним не посоветовался, выспрашивать причину отъезда. Но тот молчал. И Фрол, чтобы не спровоцировать отца на разговор, старался не встречаться с ним взглядом.

Ударили в колокол. Софья Егоровна заплакала. Фрол молча, порывисто обнял её, поцеловал. Сдержанно пожал руку отцу. Шагнул в вагон.

- Сынок! – дрожащим голосом окликнула его мать.

Фрол остановился, обернулся.

- Храни тебя Бог!.. Найдёшь Георгия Ивановича, кланяйся ему от нас. И сразу отпиши. Сразу, слышишь!

Фрол с трудом сдерживая слёзы кивал.

- Береги себя! – пробасил Сила Парфёнович.

И впервые за последние дни, а может быть и недели, взгляды отца и сына встретились. Взгляд Силы Парфёновича усталый, виноватый и ни искорки жизни. Во взгляде Фрола смесь жалости, осуждения и непонимания. Всё, что в душе, то и во взгляде. В душе ему отца, как родителя, жалко. Есть там ещё и кусочки сыновнего тепла. Но в то же время он не понимает и осуждает отца за недостойное, на его взгляд, поведение и слабохарактерность. Не укладывается у него в голове, как боевой офицер может спиться, завести знакомство с тёмными личностями, мучить любимого человека и позволять в свой адрес непристойные шутки в обществе, в конце концов, позволять попирать честь фамилии! Где честь? Где самоуважение?

Колокол. Кондуктор оттеснил Фрола от двери. Последнее, что Фрол увидел и запомнил, – лицо матери со слезами на впалых щеках.

На станцию Обь поезд прибыл в шесть часов пятьдесят три минуты вечера. Неделя в пути вымотала Фрола и морально и физически. На перрон он ступил с облегчением и надеждой, что самое трудное позади. Но не тут-то было. Собираясь в дорогу, Фрол по неопытности не удосужился найти осведомлённого человека и расспросить его о предстоящем пути, как, что, где. Поехал, как говорится, наобум Лазаря. И вскорости после того как покинул холодный и гремучий вагон, понял, что путь от Москвы до станции Обь – только начало всех предстоящих трудностей. От Новониколаевска до Бийска, как оказалось, добраться в дюжину раз сложней и трудней, чем от Москвы до станции Обь. Хотя, и расстояние меньше более чем в десять раз.

На станции, к кому бы он ни обратился с вопросом: как добраться до Бийска? –сочувственно смотрели на него и покачивали головами.

- В самое неподходящее время надумали вы туда. Река ещё стоит, а конной дорогой нет уже на санях, но нет ещё и на колёсах, – и разводили руками.

И все советовали только одно – идти на почтовые. Но только завтра, утром.

С гостиницей тоже не повезло. Свободных номеров не было. Предложили только подселение к вновь въехавшему господину.

- А ещё гостиницы есть? – расстроенно спросил Фрол.

- Никак-с нет-с! Только постоялый двор-с!

Фрол впал в отчаяние.

- Что же прикажете мне теперь делать?!

- Не могу знать, ваше высокоблагородие. Воля ваша.

Фрол расстроился окончательно.

«Не идти же на постоялый двор или вокзал, – принялся размышлять он. – Чёрт бы побрал это захолустье».

- А этот, новый постоялец, он из каких будет?

- О! Солидный господин, знатный. И, судя по выправке и манерам, из важных чинов. Канальями нас назвали-с!

- Ладно, – отчаянно махнул Фрол, – иди, скажи, что у них будет сосед.

- Сию минуту-с!

Вернулся слуга нескоро и смущённый.

- Пожалте-с в номер! – и, подхватив багаж Фрола, засеменил к номеру.

Входить в номер слуга не стал. Пропустив вперёд Фрола и запихнув следом багаж, он тут же закрыл дверь.

Номер добил настроение Фрола окончательно: маленький, с грязными обоями, запылёнными окнами и обшарпанным полом, он скорей напоминал кабак, нежели гостиничный номер. Из обстановки были только две кровати, ширма, два стула и треснутое зеркало. Тоска. И посреди этой тоски, широко расставив ноги, заложив за спину руки и набычившись, стоял рослый, упитанный, лет сорока пяти мужчина.

Едва за Фролом закрылась дверь, как мужчина пристально окинув его мрачным взглядом, пробурчал:

- С кем имею честь делить эту вонючую нору?

Произнесено это было тоном, каким обычно разгневанные господа спрашивают помешавшего им в чём-то простолюдина – зло и нетерпеливо.

Фрол оскорбился. Для его взвинченного состояния это было как спичка к бочке пороха. Надменно и вызывающе посмотрев на наглеца, Фрол процедил:

- Потомственный дворянин Рыбин Фрол Силыч, надворный советник!

Два класса Фрол накинул неожиданно для самого себя. Само собой сорвалось с языка. Но на постояльца это подействовало. По его лицу Фрол заметил, в замешательство хотя и на секунду, но впал. И заговорил уже ровно и почтительно.

- Позвольте представиться: Анисим Мануйлович Татарников, вышедший в отставку участковый пристав.

- Очень приятно, – холодно ответил Фрол и принялся располагаться.

- А каково вам в этой норе, а, позвольте полюбопытствовать? – и, не дожидаясь ответа, продолжил возмущаться. – Припаршивейшая, скажу я вам, нора! Заметьте: не каморка, не лачуга, а нора! И эдакую убогость эти канальи предоставляют за рубль двадцать! Слыхано ли! Какая дерзость! Канальи! Да они за честь должны принять нас бесплатно, а они ещё с нас деньги дерут. Чёрт знает, что такое творится!

Изливая гнев, бывший участковый пристав нервно расхаживал от окна к двери и обратно. При каждом его шаге половицы и сапоги, казалось, испуганно поскрипывали.

- А ведь название-то какое, а?! – продолжал возмущаться он. – Новониколаевск! Но-во-ни-ко-ла-евск! Пройдохи! Даже гостиницы приличной нет. Тогда бы уж назвали свой паршивый городишко Старая Нора!

И тут же без всякого перехода спросил Фрола.

- А вы, позвольте спросить, надолго ли намерены тут расположиться?

- Не знаю, – тяжело вздохнул Фрол. – Я бы и на минуту здесь на задержался, да вынужден покориться обстоятельствам.

- О! – вскинул брови и поднял указательный палец бывший блюститель порядка. – Вот и я так же. Мало того что из этого захолустья не выбраться, так тут ещё и приклонить голову приличному человеку негде.

Немного помолчав, добавил:

- Интересно, а покормить-то они найдут чем или зараз отравят какой-нибудь гадостью? У меня, признаться, от голода в ушах звон стоит.

Своей невоспитанностью, грубостью и шумливостью бывший участковый пристав сильно не понравился Фролу. И это временное соседство Фрол воспринял как наказание Господне, в душе надеясь, что только до утра. Но не тут-то было. Отставник оказался из тех людей, от которых волей судьбы не так-то просто отделаться. Сначала он беспардонно навязался к Фролу в компанию на ужин, потом оказалось, что он тоже планирует выбраться из Новониколаевска на почтовых, и как в довершение тяжести кары выяснилось, что и ему нужно в Бийск. Фрол обречённо склонил голову.

Бывший участковый пристав истолковал это по-своему.

- Не отчаивайтесь! – громогласно и радостно стал он успокаивать Фрола. – Вместе мы преодолеем этот путь куда легче и веселей. Вы до сего раза бывали в этой глухомани?

Фрол покачал головой – нет.

- Однако! – удивился новый знакомый. – Мы, оказывается, с вами и тут схожи. Я-то тоже в этой глухомани впервой. Судьба, чёрт её побери! А, позвольте полюбопытствовать: вы сюда по какой надобности – по службе иль личному?

Беспардонность возмущала, но Фрол нашёл в себе силы сдержаться и ответить.

- По личному.

- Эк! – обрадовался бывший участковый пристав. – Вот ты поглянь-ка! Вот сплела судьба пути-дорожки. Ну, прям… ну, я не знаю… Ведь я-то тоже по личному!

«Чему радуется, орясина!» – сердито подумал Фрол, а вслух сказал:

- Прошу простить меня, но я жутко устал и хочу отдохнуть.

- Несомненно, несомненно! Извольте! А я, с вашего позволения, выкурю трубку перед сном. Привычка, понимаете ли. А опосля и я лягу. Перед дальней дорогой, да на почтовых, надобно хорошо выспаться. А завтра мы с вами, будьте уверены, покинем эту нору навсегда!

Но бывший блюститель порядка ошибся. К великому огорчению Фрола, из Новониколаевска выехать удалось только на четвёртый день. И все дни Фрол, скрепя сердце, был вынужден терпеть общество докучливого отставного полицейского.

Глава 13

Бийск показался неожиданно. Из оврагов и перелесков начали выползать сумерки, когда старенький трясучий и гремучий тарантас, устав ковылять по ухабистой, разбитой апрелем дороги, остановился на краю крутой горы.

- Вот-с! – громко и радостно объявил возница. – Господа хорошие, мы и дома-с! Извольте видеть сами.

Фрол, когда-то страстно желавший скорей увидеть Бийск, посмотрел на лежащий под горой город с безразличием. Многодневное, лишённое удобств путешествие, казалось, убило в нём способность радоваться. Тем более что и радоваться-то особо было нечему. Город. Одно только название, что город. Плотные кучки деревянных домов и хозяйственных построек, разбавленные редкими каменными особняками, нанизанными на жуткие дороги, и с проплешинами луж и болот, скорее напоминал большое село, нежели город. От труб почти каждого дома в небо уходил столб дыма. Доносился лай собак, коровье мычание.

Анисим Мануйлович на окончание пути отреагировал живо.

- Слава те, Господи! – проговорил он так, словно куль с камнями с плеч сбросил, и размашисто перекрестился. – Наконец-то кончились страдания. Что за дорога, чёрт её копал не иначе! Сердце с селезёнкой перепутались местами. Яти её вразмах!

Возница понужнул пару.

- Стой, каналья! – испуганно вытаращив глаза, вскричал Анисим Мануйлович. – Ты куда?!

- Как это куда? – растерялся возница. – В город.

- Здесь? – Анисим Мануйлович пальцем указал на спуск.

- Ну да…

- Да в своём ли ты уме, каналья! Мы же с эдакой кручи себе шеи посвернём.

- Не извольте беспокоиться, – успокоил возница. – Тут годами ездят, и ничего, никто ещё не то что шеи, но и пальца не сломал.

Анисим Мануйлович тяжело выбрался из коляски, прошёл к краю и внимательно осмотрел спуск.

- Ну, каналья, смотри у меня! – пригрозил он, втискиваясь назад в возок. – Если опрокинешь нас, я тебе весь твой тарантас о бестолковую башку раздолбаю!

- Воля ваша, – обиженно пробормотал возница, – можно и по Кузнецкому взвозу спуститься. Он положе.

- А где это? Долго ли до него?

- Ну… – прикинул возница. – На часик подоле будет…

Фрол, до сих слов сидя безучастно, встрепенулся – ещё целый час трястись по колдобинам? Нет уж, премного благодарен! С него хватит.

- Э-э-э, нет-нет! – запротестовал он. – Не надо на Кузнецкий взвоз, не надо. Едем здесь.

Возница глянул на него и в ожидании решения уставился на Анисима Мануйловича.

- Ладно, – после короткой паузы недовольно буркнул Анисим Мануйлович. – Езжай, но смотри у меня, каналья!

Завершив спуск, возница весело посмотрел на седоков.

- Куда прикажите вас доставить?

- Гостиница приличная в этой тмутаракани имеется ли?

- А то как же. У нас они, почитай, все приличные.

- Так уж и все? – хмыкнул Анисим Мануйлович. – Ежели твоя черепушка треклятая тут сходит за карету, то пёсья конура, видно, для вас приличная гостиница, не иначе.

- Зачем уж вы эдак, – обиделся возница. – Вона у нас летось Макаров гостиницу открыл: со всеми удобствами и прислуга образованная, на манер столичной…

- Ладно, вези туда! – оборвав его, скомандовал Анисим Мануйлович.

Фрол молчал. Ему было безразлично куда, лишь бы выбраться из опостылевшего возка, помыться и выспаться на нормальной кровати.

Снаружи гостиница не впечатляла. Небольшое каменное двухэтажное здание смеси стилей барокко и русского. Подъезд грязный. Но внутри, вопреки ожиданиям, убранство оказалось действительно подстать столичному. И Фрол, в отличие от Анисима Мануйловича, не выказывая московских прихотей, поспешил занять номер.

Почти трёхнедельное путешествие и дорожные условия так утомили Фрола, что небольшая казенная кровать показалась ему райским ложем. С наслаждением, по-детски укутавшись в одеяло, Фрол заснул так же по-детски –быстро и крепко. И проспал до следующего полудня.

При дневном освещении и более внимательном осмотре номер показался ещё уютней. Лучи игривого апрельского солнца, проникнув сквозь небольшое окно, улеглись к Фролу в ноги. Их ласковое тепло чувствовалось даже сквозь одеяло. И на душе от него становилось благостно.

Потянувшись до хруста в суставах, Фрол с неохотой выбрался из-под одеяла. Понежиться, конечно, хочется, но он приехал за три с гаком тысячи вёрст не нежиться.

Расторопно собравшись и справившись у горничной, где можно прилично отобедать, Фрол вышел из гостиницы.

Выезжая из Москвы, Фрол был полон уверенности и решимости в правильности выполнения задуманного: встретиться с Георгием Ивановичем, объяснить ему всё, забрать карту, сходить в Монголию и выполнить тем самым просьбу профессора. Самое главное у него была уверенность, что после этого он как бы искупит свою вину перед ним. Но такое состояние было там, в Москве. Сейчас же уверенности и решительности значительно поубавилось. Более того, даже закрались сомнения: а получится ли забрать карту и организовать экспедицию? Возьмёт Георгий и скажет – нет! Или вообще сделает вид, что знать ничего не знает и карты никакой не видел отродясь. Что тогда? А ничего. Умываться и восвояси. Это в худшем случае. В лучшем отдаст Георгий карту, и что он, Фрол, будет с ней делать? Опыта-то в экспедициях никакого: кого, чего, куда, сколько – бог его знает! И ведь людей-то он здесь никого, кроме Георгия, не знает. Подвернётся какой-нибудь шарлатан, облапошит – и все дела. Ладно будет, если здесь, в Бийске, а если на полпути бросит его, среди гор?

За этими невесёлыми мыслями отобедав, Фрол неспешно вышел на улицу. Солнце разыгралось вовсю, погода, казалось, хотела переполнить радостью людские души. На берегу Бии шумно: голосит гармошка, девичий смех, визг, иногда лихой свист.

- А что, бабушка, какой сегодня праздник? – спросил Фрол, проходящую мимо старушку.

- Максимов день, родненький, будний.

- Чего же тогда шумно так на берегу? Что за гулянье?

- Так денёк-то пригожий вон какой… а на реке-то… лёд индо пошёл… когда лёд-то идёт у нас завсегда на берегу народно… празнуют… а ты, видно, не тутошний?

- Вчера приехал.

- Из далёка? – старушка с любопытством осмотрела Фрола.

- Из Москвы.

- Ишь ты! – удивилась старушка. – Прям из самой первопрестольной?

- Из самой…

- Чудно…

Мгновенье подумав, Фрол зашагал на берег. Зная натуру Георгия, он подумал, что тот обязательно должен быть в гуще веселья.

Пристань и берег вокруг неё облеплены разномастной и разноцветной толпой обывателей. Молодёжь в основном в ярких рубахах, люди возмужалого возраста одеты потеплей: в душегрейках, пиджаках, сюртуках, кое-кто в шинелях. Старики – в чуйках, шубах, тулупах. Между взрослыми, колгача и посвистывая, шныряет ватага пёстрой малышни. Им охота поближе к реке, но взрослые их туда не пускают.

Всё внимание зевак приковано к нескольким отчаянным парням, которые, наслаждаясь собственной удалью, прыгают по льдинам. Каждый прыжок сопровождается свистом, испуганным женским вскриком и покряхтыванием с берега. А парни, видимо, соревнуются, кто дальше проберётся по льдинам. Рискуют. Чем дальше от берега, тем опасней. Течение на середине быстрое. Если около берега льдины плывут, то на середине, кажется, бегут. Опасно. Пока до середины никто из отчаянных не добрался. Вот один из них прыгнул, край льдины под ним пошёл под воду. Женщины ахнули. Ребятня подняла свист. Мужики подбадривающе запокрикивали. Отчаянный проворно перебрался на середину, и льдина выровнялась, смирилась.

Здесь же на взгорке, чуть в стороне от толпы, стоит участковый. Одной рукой важно покручивая ус, а другую упокоив на рукоятке сабли, он внимательно следит за порядком. Фрола, как только тот подошёл, он цепко осмотрел и, видимо, определив в нём человека благонадёжного, вновь переключил внимание на толпу и реку.

Обойдя берег и не найдя на нём Георгия, Фрол направился в гостиницу.

Справа, а затем и слева раздался благовест, созывая на вечернюю службу. Встречная старушка остановилась и, зашамкав губами, принялась мелко креститься.

«Как там мама? – тяжело вздохнув, подумал Фрол. – Наверное, каждые день ходит в церковь и молится за меня. Худо ей одной, если папа снова запил. Нужно сегодня же отписать домой».

В гостинице, поразмыслив, Фрол вызвал прислугу. Явился невысокого роста, коренастый мужик.

- Будь любезен, скажи, как мне отыскать здесь одного человека?

- Которого? – на мгновение задумавшись, спросил мужик.

- Котельникова Георгия Ивановича.

Мужик удивлённо вскинул брови и живо, с интересом, как будто только что увидел Фрола, посмотрел на него.

- Ивана Львовича Гошку, что ль? Хо! Да кто ж этого пакостника не знает-то! Знаю, знаю…

Фрол обрадовался, что так быстро и легко нашёл Георгия Ивановича.

- Где его можно сейчас увидеть?

- А вот это сложно, – улыбнулся мужик. – Увидеть его можно везде, окромя дома. Он, прохвост, как возвернулся из Москвы, то дома только ночует. Да и то не всякую ночь. Мало, видно, Иван Львович его маленького дубасил. Надо было кожу-то на заду сбить, глядишь, и посмирёней был бы окаянный.

От такой характеристики товарища Фрол опешил.

- Ну… где-то же он бывает?

- Знамо дело бывает… непременно… везде! Особливо там, где карты, девки и пакостят. Вот последнее-то ему сотворить хлебом не корми! Даже девок меньше любит. Ох и пакостливый же, о-о-о! Редкий день, чтоб он кому-нибудь не испакостил. Вот как возвернулся в этот раз из Москвы, нам уже два раза напакостил. Он хоть и отпирается, божится, что не он, но да кто же окрамя его-то? Его не было – и никто двери нам не подпирал снаружи колом, никто стёкла в окнах не закрашивал. Это чтоб постоялец думал, что на улице ещё ночь стоит… И ведь божится, окаянный! Тьфу, пакость земная! И вот что интересно-то, а? Вот пакостит он, паршивец, а зла на него нету! Зараз вроде бы зашиб пакостника, а потом раз и душа отходит. Посмотрит, пакость, глазами своими, заулыбается, и всё отлегло.

- А чаще всего, где он бывает? Нужен он мне очень срочно.

- Ну-у… наверное… ну-у, – мужик задвинул картуз на лоб, почесал затылок. – Думаю, у Ивановой.

И энергично жестикулируя, принялся объяснять, как найти дом Ивановой.

- Но раньше девяти ты туда и не ходи, – напоследок наставил он Фрола. – Гошка туда наведывается только после девяти. Как смеркаться начинает… да, а… на што он тебе?

Неловко, видно, было мужику спрашивать, но любопытство взяло верх.

- Да так… ничего особенного… привет от знакомой из Москвы передать.

Мужик недоверчиво покосился на Фрола.

- Ха! – ухмыльнулся он. – Вот Гошка! И там шмару завёл. А Иван-то Львович думает, что он там учится! Ну-ну!

Выждать до девяти часов вечера у Фрола не хватило терпения, и он вышел из гостиницы. Днём, когда выходил в ресторан и на пристань, он видел только маленькую часть Бийска и вдобавок центральную. Дом же Ивановой стоял на окраине второй части города, и те впечатления от улиц и переулков, по которым Фролу пришлось петлять, затмили все, что были до этого. До сего часа Фрол и представить себе не мог, что на улице может быть столько грязи и такие огромные лужи, и что в них вольготно чувствуют себя гуси, утки и особенно поросята – чумкаются, плюхаются от души. В одном закоулке чушка так зарылась в грязь, что Фрол не заметил её и наступил бы, не хрюкни она, видимо, от избытка удовольствия, в последний момент. А в некоторых местах Фрол даже застывал в растерянности, не зная как пройти. Ребятня, как воробьи, взгромоздившись на изгороди, похихикивали над ним.

- Дядьк, а дядьк! А ты с разбегу, с разбегу!

- Не-а, лучше по забору!

- Смелей! Там всего-то по-колено! – наслаждаясь растерянностью Фрола, сыпали они советами.

Перед входом в дом Ивановой, разглядывая покрытые грязью ботинки, Фрол подумал, что зря не взял извозчика. Но об этом подумалось как-то мимоходом. В основном же мысли и чувства были заняты предстоящей встречей с Георгием Ивановичем. Бог знает, в который раз Фрол проигрывал мысленно встречу, рисуя нужный исход, но почему-то уверенности в том, что это именно так и будет, практически не осталось. Наоборот, появились крупицы неуверенности, сомнений. А с таким настроением, Фрол понимал, идти навстречу не стоит. Но какая-то неведомая сила двигала его вперёд.

Не найдя звонка, Фрол постучал по двери кулаком. Через несколько мгновений дверь отворилась и рослый, угрюмого вида лет сорока пяти мужик, увидев у входа незнакомого посетителя, нескромно осмотрел его с ног до головы и, отступив в сторону, бросил.

- Входи! – и, повернувшись в дом, позвал. – Берта Степана! Гость!

Обращение на «ты» и небрежность в отношении покоробили дворянское самолюбие Фрола, ни ничего не поделаешь. Это не первый случай за последнюю неделю. То же было и в Новониколаевске и по дороге до Бийска. Видимо, здесь, в глубинке империи, какие-то свои, неписаные правила и законы, по которым почтительное отношение только к господам с золочёными погонами и богато одетым. А у Фрола ни первого, ни второго, к сожалению, пока нет.

Не успела за Фролом закрыться дверь, как из боковой комнаты, раздвинув пышным телом плотные тёмные занавески, не вышла, а как бы выплыла чопорная дама. Туалет её недорогой и составлял некую смесь русского, немецкого и французского, что говорило об отсутствии всякого вкуса хозяйки. Короткие пухлые пальчики украшали перстни с большими стразами. Но что больше всего удивила Фрола христовка с застеклённым образком. Уж больно как-то нелепо она смотрелась посреди смеси стилей туалета.

Но, невзирая на эти мелочи, хозяйка держалась не как владелица увеселительного заведения, а будто начальник департамента.

Бегло окинув Фрола цепким, прощупывающим взглядом и поняв, что гость не толстосум, приказала мужику, встретившему Фрола:

- Встреть гостя! – и плавно развернувшись, вновь скрылась за занавесками.

- Чего изволите? – и в готовности выслушать желание мужик слегка склонил набок голову.

- Мне нужен Георгий Иванович Котельников. Сказали, он у вас бывает каждый вечер, – не глядя на мужика, спокойно и холодно ответил Фрол.

Мужик растерялся.

- Так это… Ага… А нашто он тебе?

Чтобы удержать выпирающую злость и пресечь дальнейшие расспросы, Фрол решил запугать мужика.

- По особому случаю. Я из отдельного жандармского корпуса, так что пошевеливайся, болван, если не хочешь вместе с Котельниковым до Москвы проехать!

Подействовало. Мужик враз побледнел, вытянулся, глаза расширились, рот раскрылся.

- А… Ага… сию минуту! – и в мгновенье ока скрылся за занавесками.

Не успел Фрол и трёх раз вдохнуть, как перед ним предстала насмерть перепуганная хозяйка дома.

- Простите великодушно, – залепетала она, подобострастно заглядывая Фролу в глаза. – Простите моего дурака, от рождения он дурак, и сам не понимает, что несёт. Извольте, соблагоизвольте пройти, – и, раздвинув занавески, жестом с полупоклоном пригласила Фрола в свою комнату.

- Некогда мне прохлаждаться, – сурово отверг Фрол предложение. – Где Котельников?

Хозяйка посмотрела на мужика. Тот недоумённо пожал плечами.

- Ну, сказывай! – голос хозяйки построжел.

- Дак… Берта Степановна… он ить уж три дня, как к нам не захаживает…

- Ну, вы же знаете, где он может быть? – встрял Фрол.

- Знаешь? – наседала хозяйка.

- Дак… Берта Степановна…

- Вот, шельма эдакий, ещё упирается! А ну-ка веди их высокородие к Котельниковым. Быстро!

- Куда? Домой? Он скорей нынче у Отрыганьева. Говорят, третий день пьёт беспробудно.

- Вот туда и поехали, – подхватил Фрол.

- Ну вот, сподобился, дурачина, наконец-то! Веди их высокородие, не видишь, по срочному Гошка нужен.

Фрол про себя усмехнулся: «Вот лиса старая, намеренно ведь титулует меня высокородием, чтоб улестить! Ну, да ничего, пусть польстит. В следующий раз не будет так гонором трясти».

Георгий, как и предполагал мужик Берты Степановны, был в пивном доме Отрыганьева. Едва зайдя в полутёмное, со спёртым, кислым воздухом заведение, мужик дёрнул Фрола за рукав и кивнул на один из столиков.

- Вон он, ваше высокородие, к нам ухом сидит.

У правой от входа стены за столиком действительно сидел Георгий Иванович. Вот она, долгожданная встреча, от которой зависит много и многое. Фрол заволновался.

- Всё, иди, – отпустил он мужика. – Теперь я сам, – и переведя дыхание, решительно направился к столику Георгия Ивановича.

Глава 14

Как бы Фрол ни старался, как бы ни настраивал себя, а скрыть волнения не удалось.

- Позвольте составить вам компанию, Георгий Иванович? – осипшим и дрожащим голосом произнёс Фрол, остановившись около столика Георгия.

- Окажите честь, – не сразу и даже не взглянув на подошедшего, безразлично разрешил Георгий.

Фрол немного растерялся. В его планах сцена встречи происходила по-другому: Георгий должен был удивиться его неожиданному появлению, разволноваться, начать оправдываться, не дожидаясь вопросов, по поводу увезенной карты. А тут на тебе – окажите честь! Может, не узнал?

Сев напротив, Фрол посмотрел на Георгия, громко и уже спокойно, спросил:

- Как поживаете, Георгий Иванович?

Георгий всё так же, не глядя на Фрола, налил рюмку вина и принялся её внимательно рассматривать.

- А что вам до моей жизни, Фрол Силыч?

Всё-таки узнал! По голосу узнал. Но какая завидная выдержка: даже ухом не повёл.

- Вы не удивлены, что я здесь? – искренне удивился Фрол.

Георгий усмехнулся.

- Я ждал тебя ещё раньше… до распутицы… что задержало-то?

Встреча пошла не в то русло. Фрол занервничал.

- Не важно.

Георгий пожал плечами – мол, не важно, так не важно, – и выпил.

Повисла пауза. Фрол решил начать прямой, без обиняков и прочих условностей, разговор.

- Вы, я надеюсь, догадываетесь, зачем и для чего я приехал?

- Наполовину.

- Как это?

Георгий усмехнулся.

- Не кокетничай, Фрол Силыч. Уточни для начала зачем: за картой или за деньгами? Я же их тебе не все оставил. А потом и вторую часть твоего визита разберём. То бишь обсудим…

- Гм! – Фрол смутился. – Я и не кокетничаю…

Георгий посмотрел Фролу в глаза прямо и твёрдо.

- Впрочем, чего время тянуть: нет у меня ни того, ни другого.

- Как это?! – аж подскочив со стула, неожиданно для самого себя воскликнул Фрол.

- Вот так, – спокойно ответил Георгий. – Нету и всё тут.

Фрол медленно опустился на стул.

- Имейте честь, Георгий Иванович! Скажите прямо, что не хотите отдавать. Для чего обманывать-то?

Георгий налил ещё рюмку. Выпил. Выглядел он спокойным, даже, можно сказать, безразличным.

- А что тебе моя честь? М-м? Для меня главное совесть. А с ней у меня всё в порядке… она у меня спокойная… честь… хм!

Фрол покраснел. Он резко встал.

- Извольте выражаться открыто, Георгий Иванович, без этих… туманностей, намёков, загадок!

Георгий посмотрел на Фрола, устало вздохнул.

- И что же ты такой… Дёрганый-то или… Садись, выпей… Я всё объясню, коли пожелаешь слушать.

В душе Фрола царили и злость, и растерянность. Как понимать поведение Георгия: насмехается он или с пьяна несёт околесицу? Вроде бы не пьяный, и по тону не скажешь, что насмехается. Что ж, поссориться всегда можно успеть, и пользы в деле от этого не будет. А пока он хозяин положения, и опять же для пользы дела нужно принимать его предложения. Фрол сел.

Щелчком пальцев Георгий подозвал обслугу. Перед столиком, быстро и бесшумно, казалось подлетел с белой салфеткой через руку, появился паренёк лет двадцати-двадцати двух.

- Чего изволите-с, Георгий Иванович?

- Ещё сороковку, рюмку и горячее… моему гостю.

- Сию минуту-с!

- Сейчас выпьем, поговорим… по душам, – и, откинувшись на спинку стула, Георгий как-то отрешённо посмотрел на Фрола.

Хотя нет, точнее будет сказать, это казалось, что он смотрит на Фрола, на самом деле он смотрел сквозь него.

Обслужили быстро. Выпили. Закусили. Всё молча. Фролу не терпелось перейти к делу, ради которого он оставил службу и приехал сюда, на окраину империи. Но Георгий, видно, не разделял его желания. Не спеша закусив, он, задумчиво покручивая в руках вилку, стал блуждать взглядом по столу.

Выждав несколько минут, Фрол в нетерпении заёрзал на стуле. Георгий посмотрел на него и, тяжело вздохнув, заговорил.

- Конечно, Фрол Силыч, я виноват пред тобой… хотя как посмотреть. С одной стороны, вроде бы – да. С другой стороны, вина моя и на золотник не тянет… Не окажись я тогда рядом, не догони карманника, ты бы так и так не увидел больше этой треклятой карты… Здесь одно: не суждено тебе стать хозяином карты и пойти в Тахто-Хото… Да, наверное, и вообще никому не суждено. Посуди сам: прорылся профессор в этом Тахто-Хото лето целое, а что вынес? Так, пару безделушек, ты же сам от него слышал. Дальше: карта от него ушла? Ушла. Потом он помер. От тебя карта тоже ушла… И от меня ушла... Думаю я, не спроста это всё так. Видно, заклятье на золоте Тахто-Хото наложено. И не даётся оно в руки никому… Как образованный человек, ты знаешь, что все великие правители, и Чигисхан, и Тамерлан, и другие, оставляли после себя несметные сокровища, и многие их искали и ищут по сей день, но тщетно! Вот так же будет и с сокровищами Юань…

- Так что, – после короткой паузы упавшим голосом спросил Фрол, – карты у тебя действительно нет?

- Нет.

- Но… ты же… как же это, а?

Последняя надежда Фрола рухнула. Столько нервов, столько хлопот, мучений, затрат, в конце концов, и – зазря! Хотя всё это по сравнению с невозможностью исполнить последнюю волю покойного профессора – мелочи. М-да. Вот уж действительно злая ирония судьбы.

- Как? – переспросил Георгий. – Изволь, я расскажу как, если тебе это интересно.

И Георгий в красках, с чувством рассказал, где и при каких обстоятельствах он лишился карты. Выслушав рассказ, Фрол молча налил себе рюмку и выпил. К закуске даже не притронулся. Георгий последовал его примеру. Сомнений, что у Георгия нет карты, у Фрола не осталось. В голове полнейшая пустота. Ни одной мыслишки. Да и какие там к чёрту мыслишки, когда жуткая апатия накрыла.

Из пивного дома Фрол с Георгием вышли за полночь. Над входом сиротливо и тускло подсвечивал фонарь, а дальше – темнота. Город спал. На небе редкая россыпь звёзд. Луны нет. Свежо.

- Да, кстати, – спросил Георгий, – ты где остановился-то?

- В гостинице, – не сразу ответил Фрол.

- В какой?

- А бог её знает… кажется у Макарова.

- Неплохая… новая… а знаешь что, поехали-ка ко мне!

- Удобно ли будет? Заявлюсь посреди ночи.

- Удобно. Мы люди не столичные, всякими условностями и прочей дребеденью не обременены.

Где-то неподалёку в темноте фыркнула лошадь.

- О! – обрадовался Георгий. – Вот и ванька под руку попал. По грязи шлёпать не придётся.

- А может быть мне всё-таки лучше в гостиницу?

- Ко мне! – решительно отрезал Георгий и громко позвал извозчика: – Ванька! А ну, брыластый, вали сюда!.. Эй, оглох ты там, что ли?!

- Да слышу, слышу, – сонно ответил мужик из темноты, – чего орать-то, народ полошить.

Скрипнули колёса, бряцнули удила, мерно и неохотно запостукивали копыта.

«И как он в такой темноте ориентируется? – удивлённо подумал Фрол об извозчике. – Ведь хоть глаз коли, ничего не видно».

Дома Георгия не ждали – и ворота, и дверь в дом были заперты. Стучать, чтоб открыли, он не стал.

- Отца лучше не будить, – объяснил он Фролу, – а то он сейчас опять проповедь читать начнёт, а возможно, и просто пошлёт… туда, откуда пришёл. Дюже строгий он у меня, совсем не понимает молодёжь. Ему хочется, чтобы я вламывал по дому от зари и до темна, не разгибая спины. Вот тогда я буду хороший сын. А ладно, ну его…

И легко перемахнув саженый забор, видно не впервой, отпер ворота и впустил Фрола. Ночевать пришлось в нетопленом флигеле.

Проснулся Фрол от холода. Казалось, промёрзли даже кости. Георгий же, судя по мирному сопению, спал крепко и безмятежно. Быстро покинув скрипучую кровать, Фрол оделся и, накинув на себя одеяло, как бурку, принялся расхаживать по флигелю.

Со двора доносился приглушённый говор. Стукнули ведром. Утробно промычала корова. Фрол глянул на часы – четверть шестого.

«Бог ты мой! – удивился он. – Как рано они встают. И уже за делами».

Сунув часы обратно в карман, Фрол прошёлся от стены к стене. Согреться не получалось. Чашка горячего чая стала заветной мечтой. Но где её взять? Будить Георгия как-то неловко. Уж больно сладко он спит. Остаётся только ждать, когда он проснётся сам. Но вот ведь как получается: когда чего-то очень ждёшь, то минуты кажутся часами.

Промучившись от холода ещё несколько минут, Фрол всё-таки разбудил Георгия. С огромной неохотой выбравшись из-под одеяла, Георгий босиком прошлёпал к столу и жадно припал к кувшину с водой. Глядя на него, Фрол замёрз ещё сильней. Георгий же, казалось, холода вообще не замечает.

- Тебе не холодно? – кутаясь в одеяло, спросил Фрол.

- Отчего?

- Но ведь холодно!

Георгий усмехнулся, качнул головой.

- Запаренные вы какие-то, столичники. Какие же холода могут быть в конце апреля? Так… утренняя свежесть.

- Да уж, – пробурчал Фрол, – свежесть. А хорошо бы, Георгий Иванович, горячим чаем нутро потешить, а?

- Отчего ж не потешить, – одеваясь, согласился Георгий. – Сейчас потешим. Матушка, думаю, самовар уже поставила.

К великой радости Георгия, отец его Иван Львович ещё вчера поехал по деревням и селам проверить свои лавки. Хотел взять и его, Георгия, с собой, но не дождался, озлился и в сердцах уехал один.

- Ох, и натреплет он тебе холку-то, – покачала головой мать.

Георгий улыбается – радёхонёк, два-три дня можно пожить спокойно, обмозговать дело, а там, глядишь и… Сложно пока сказать, что будет там.

После сытного завтрака незадачливые кладоискатели перешли в комнату Георгия. Фрол, усевшись в кресло, незамедлительно заговорил о деле.

- Ну, что будем делать? Может всё-таки попытаемся восстановить карту по памяти?

- Пустое, – отмахнулся Георгий, разминая сигару. – Я, например, помню её так… с пятое на десятое…

- А я вроде бы помню хорошо. Давай бумагу и карандаш, сейчас попробуем.

- Пустое, Фрол Силыч, оставь. Профессор уже вёл раскопки и сделал немало. Но ему лета не хватило. И нам без той карты придётся начинать всё сначала.

- Для чего же сначала?

- Ну… а как же мы узнаем, где профессор рыл, а где нет?

Фрол покачал головой.

- Следы раскопок профессора будут видны ещё не один десяток лет, так что нам начинать сначала не придётся. Нам главное добраться до города.

- Ладно. Согласен, – загорячился Георгий. – Но ты не забывай, что город был не на квадратной сажени и даже не на сотне и тысяче, а гораздо больше. И профессор, я помню, указал там возможные места захоронения не наобум Лазаря, а, видно, опираясь на какие-то сведения. А мы начнём рыть, опираясь на какие сведения? Мы же дилетанты в этих… как их… раскопках.

- Ну, допустим, что я себя к дилетантам не отношу, я всё-таки окончил…

- Да ладно, – отмахнулся Георгий. – Окончил это одно, тут нужна практика! И потом, если бы рыть рядом с ямами профессора, тогда бы – да! А так…

Спорили, убеждая друг друга, долго. Временами, казалось, они начинали приходить к общему мнению, но не надолго. Всё одно находился какой-нибудь нюанс, и мнения расходились вновь. Исчеркали не один лист, пытаясь восстановить карту, но тщетно.

В момент, когда уже оба устали от спора и стали подумывать, как бы его закончить, в комнату заглянула мать Георгия Ивановича.

- Георгий Иванович, – при посторонних она называла сына по имени-отчеству, – там до тебя какой-то господин смурый пришёл.

- Не нашенский что-ли? – удивился Георгий.

- И по обличию и по говору не нашенский человек.

- Ну так проведите его, мама, к нам.

- Нет уж, – воспротивилась мать, – ступай ты к иму. На кой ляд всякого чужака в дом пускать. Бог его знает, что за человек. Ступай, ступай сам.

Георгий противиться не стал. Вот и повод прервать надоевший бесполезный спор.

В комнату Георгий вернулся спустя четверть часа. И к великому удивлению Фрола, следом за ним вошёл бывший участковый пристав, изрядно надоевший Фролу в Новониколаевске и по пути до Бийска, Анисим Мануйлович Татарников. Георгий же, как успел заметить Фрол, был в некотором замешательстве.

- Вот, Фрол Силыч, имею честь представить тебе Анисима Мануйловича Татарникова, который сейчас поведает тебе нечто, от чего ты сможешь упасть замертво или того хуже, тронуться рассудком.

Фрол встал. Татарников увидев и узнав во Фроле попутчика, с которым пришлось делить паршивейший номер новониколаевской гостиницы и трястись несколько дней к ряду в коляске до Бийска, удивился и смутился.

- Да мы вроде бы как знакомы, – произнёс Фрол.

- Как?! – воскликнул Георгий, и в полном недоумении стал метать взгляд то на Фрола, то на гостя.

- Да… Гм... – бывший участковый пристав, чувствовалось, что-то хотел сказать, но не мог собраться с мыслями.

- Мы делили номер гостиницы в Новониколаевске и в одной коляске добирались до Бийска, – пояснил Фрол.

- А ты, случаем, не знал, для чего он едет в Бийск?

- Чужие дела меня никоим образом не интересуют, – отрезал Фрол.

- Напрасно, уважаемый Фрол Силыч, напрасно, – Георгий, было видно и по лицу и по тону голоса, пришёл в себя. – Напрасно. Анисим Мануйлович, скажите-ка, с каким вы делом до меня прибыли, а?

Татарников таращил на Георгия глаза, нервно подёргивая усом, и молчал.

- Да вы не стесняйтесь, уважаемый, Фрол Силыч как раз мой компаньон. Он в курсе всего дела.

Теперь у Фрола ум за разум стал заходить.

- Гм… дело, видите ли, – наконец заговорил Татарников, – сугубо вас касаемо, а потому… позвольте…

- Э-э, нет, мы же только что на улице договорились, что обсудим ваше предложение с моим компаньоном. Вопрос-то серьёзный, и один я его не вправе решать. Так что вы уж извольте, изложите Фролу Силычу.

- Господа! – совершенно сбитый с толку, Фрол развёл руками. – Вы объясните наконец, что здесь происходит?!

- Непременно, сию минуту всё объясним, – Георгий повернулся к Татарникову. – Ну же, Анисим Мануйлович, объясните моему компаньону суть дела.

Татарников тяжело вздохнул.

Георгий истолковал это как незнание с чего начать.

- Хорошо, давайте я помогу вам начать. Видишь ли, Фрол Силыч, у Анисима Мануйловича наша карта, и он желает стать нашим компаньоном. Но долю, по своему разумению, желает иметь не равную, а половинную от всего найденного. Как вам сие хотение? М?

Если бы Фролу сказали, что в передней его ожидает умерший профессор Старосветский, то он бы удивился много меньше. Он даже не обратил внимание на запрашиваемую долю, так сильно удивился тому, что профессорская карта во владении отставного блюстителя закона. Откуда?! Как?!

- Ну, что же ты молчишь-то, Фрол Силыч? Принимаем условия Анисима Мануйловича или обойдёмся сами?

- Как у него оказалась наша карта? – переведя взгляд с Татарникова на Георгия, спросил Фрол.

- О! – воскликнул Георгий, подняв указательный палец. – Это целый детектив. Оказывается…

- Но позвольте! – прервал его Татарников. – Я и сам вполне могу объяснить, каким образом ко мне попала ваша карта.

- Так извольте, выведите Фрола Силыча из недоумения. Видите же, в какой он растерянности от непонятности.

За четверть часа, сбивчиво и постоянно бегая взглядом, Анисим Мануйлович поведал Фролу Силычу историю о том, как он дольше года выслеживал известного в воровской среде вора по кличке Фомка. Как случайно напал на его след в Москве на вокзале, как ехал за ним в поезде, боясь упустить его из вида и как арестовал его на тульском вокзале с поличным.

Иногда в его рассказ врезался Георгий.

- Анисим Мануйлович, вы забыли сказать, что в Москве, на вокзале, с ним была некая загадочная дама с вуалью на шляпке.

- Да-да, – соглашался Татарников и спешил далее.

- Анисим Мануйлович, вы забыли сказать, что при аресте и деньги, и вещи, спёртые у меня, были описаны и приобщены к делу. Все, кроме карты.

- Да-да…

- А карту-то почему не приобщили? – поинтересовался Георгий.

- Так… я ведь объяснял уж... – не сразу ответил Татарников, – не сочли нужным… какая ценность в клочке бумаги?

- Ничего себе, – удивился Фрол, – это карта-то клочок?!

Георгий усмехнулся.

- Ох, лукавишь, Анисим Мануйлович.

Татарников нахмурился. Разговор ему явно начинал не нравиться. Георгий это понял и, чтоб не расстроить переговоры, быстро перевёл разговор на другой вопрос.

- Ладно, – легко и как бы между прочим сказал он, – это, в конце концов, не суть важно. Вы лучше выразите условия, на которых желаете стать компаньоном.

- Подождите, подождите! – замахал руками Фрол. – Меня весьма интересует в этой истории кое-что ещё. То, как карта оказалась у вас, понятно. Но вот как вы узнали, кому и куда её вернуть?

Георгий с Анисимом Мануйловичем переглянулись и обескураживающе посмотрели на Фрола.

- Фрол Силыч, – произнёс Георгий, – вы меня, право слово, удивляете.

Через мгновенье Фрол ладонью слегка шлёпнул себя по лбу.

- Ах, да! Там же были и ваши документы!

Спор по поводу доли Татарникова быстро перерос в спор о долях всех участников. Фрол вначале попробовал, было, отстоять всё, по просьбе профессора, в пользу науки, но где там!

- Какого ещё профессора? – насторожился Анисим Мануйлович. – У вас что, есть ещё один компаньон?

Георгий укоризненно глянул на Фрола: мол, чего же ты так неаккуратно, зачем спугиваешь клиента, карта-то пока у него. И попытался завуалировать ошибку Фрола.

- Нет, нет! Профессор на долю не претендует. Он просил передать в университет только какие-нибудь безделушки: посуду там, вещи, стрелы и прочую бесценность.

Но Татарников затряс головой.

- Нет, господа, на четверых я не согласен! На троих и то будет много! Карта Георгия Ивановича, и я желаю делиться только с ним!

Фрола от такого поворота дела оторопь взяла.

- Но позвольте! – он потянулся в карман за завещанием профессора, чтобы доказать свою правоту, но не тут то было.

- Нет-нет! – едва не закричал Анисим Мануйлович. – Не позволю! Карту украли у Георгия Ивановича, и, вообще, на ней не написано, чья она. Дорогу в Монголию в Бийске много кто знает, я найду провожатого и за десять процентов.

Такое хамство, по мнению Фрола, превосходило все рамки приличия. В порыве гнева он даже вскочил со стула. Георгий, понимая, что при таком обороте дела можно остаться не только без доли, но и без компаньонов, да и вообще забыть об экспедиции, принялся успокаивать спорщиков. Утихомирить спор из-за денег дело нелёгкое и далеко не каждому под силу. К тому же не всегда удаётся примирить противоборствующие стороны и уж тем более привести их к соглашению, когда один из спорщиков идейный, а другой алчный. Не получилось и у Георгия. Стоило Фролу высказать ярое несогласие, как Анисим Мануйлович попёр напролом.

- Так вона вы как?! – прорычал он. – Ну, что ж … обойдусь и без вас! – и, вскочив, строевым шагом, прижав к бедру левую руку, поспешил из дома.

Георгий метнулся за ним – остановить, вернуться к переговорам, но где там! Анисим Мануйлович и слышать больше ничего не желал.

- Ну вот, – расстроенно произнёс Георгий, вернувшись в комнату, – ты всё дело испортил! На кой ляд ты вспомнил профессора? Упёрся этими долями! Это же шкура неубитого медведя! Надо было поторговаться легонько, для видимости и принимать все его условия…

- Как принимать все условия?! – возмутился Фрол. – Ведь…

- Вот так! – прервал его Георгий. – Я же тебе русским языком сказал: для вида! Чтоб карту не упустить. А уж потом бы и разобрались: кому и сколько.

- Но ведь это же…

- Да оставь ты эти сюсюканья, Фрол Силыч! Судьба дала нам шанс, а мы… Он теперь умыкнёт в Монголию один, и останемся мы с носом. Нам даже просто следовать за ним не на что. Пока ищем деньги, его и след простынет.

- Но у меня же есть деньги, – виновато произнёс Фрол.

- Сколько?

- Ну… почти тысяча рублей…

Георгий махнул рукой.

- Мелочь. С такой суммой мы, в лучшем случае, только до границы доедем. Да и потом у меня же заграничного паспорта нету.

- Как? – удивился Фрол. – А почему же ты его не получил? Время у тебя было предостаточно.

- Ну, вот до чего же ты интересный человек, Фрол Силыч! На кой ляд я буду хлопотать паспорт, коли у меня стибрили и карту, и деньги, и, к слову, паспорт? М-м? Ну, скажи на милость?

Теперь и Фрол согласился, что добраться до золота Тахто-Хото и исполнить последнюю волю умершего профессора – не судьба. А жаль. Его в данном случае интересует не золото и жажда заиметь состояние, хотя желание иметь приличное состояние присутствует, но на втором плане. Главное его стремление – выполнить волю профессора, чтоб смыть с себя позор. Чувство вины перед наставником и его семьей, конечно, останется до конца дней, но уже не с такой силой будет давить и рвать душу и совесть. Как никак, а желание профессора он бы исполнил. А может быть, это он просто успокаивает себя, а на самом деле никакого облегчения и не настанет? Ведь профессора-то ничем не вернуть.

Вечером в ресторане Будкевича Фрол с Георгием молча заливали шустовским коньяком крушение планов экспедиции в Монголию. Георгий, к изумлению ресторанных завсегдатаев, отвечал на их приветствия или молчаливым кивком, или вообще не замечал. А в сторону игорной комнаты даже и не косился. Таким мрачным и молчаливым его ещё в ресторане, да и, наверное, вообще в городе, никто не видел. Догадывались: произошло что-то из ряда вон раз Гошка (так в городе заглазно называли Георгия), балагур и выдумщик, стал сам не свой. Потому и не лезли к нему в компанию.

После опустошения бутылки Георгий вдруг налёг на стол, чтоб быть ближе к Фролу и вполголоса жёстко произнёс:

- А знаешь, Фрол Силыч, я не я буду, если я не переиграю этого урядника!

- Какого урядника? – с трудом выходя из задумчивости, спросил Фрол.

- Ну этого, Анисима Мануйловича.

- Так он же не урядник, а бывший участковый пристав.

- Для меня он – урядник! – злость звенела в голосе Георгия и блестела во взгляде. – Он перегнул палку. И с кем? Со мной, Георгием Котельниковым? Да я его…

Фрол горько усмехнулся.

- Что?! – взревел Георгий. – Не веришь?!

- Георгий Иванович, мы же взрослые люди…

- Слушай меня, Фрол Силыч. Я сделаю так, что он сам к нам приползёт, будет просить нас составить ему компанию как минимум на равных паях. А то и на четверть согласится!

Тяжело вздохнув, Фрол откинулся на спинку стула. Уловив в его взгляде и выражении лица недоверие, Георгий усмехнулся.

- Ты думаешь, что я сейчас спьяну мелю всякую чепуху, треплю почём зря? Ладно, оставим разговор до утра. А сейчас пошли дрыхнуть. Завтра у нас с тобой будет нелёгкий день. Завтра мы начнём действовать.

Наутро Фрол проснулся первым. Но не от холода, как в прошлое утро, а потому что выспался. Сегодня он спал в гостевой комнате, на втором этаже особняка, в настоящей купеческой кровати, на перине, под стёганым одеялом – благодать!

Неспешно одевшись, он прошёл в комнату Георгия. В доме тихо. Посмотрев на безмятежно спящего товарища, Фрол усмехнулся в душе.

«Это у него так-то начинается нелёгкий день. Если он так же начнёт действовать, то… Интересно, будет ли он испытывать неловкость за пьяный разговор? Вряд ли. Верно и позабыл уж о чём грозился», – и обречённо вздохнув, он вернулся в свою комнату. Но, думая так, Фрол глубоко ошибался. Не прошло и четверти часа, как к нему в комнату в халате, босиком пришлёпал Георгий.

- Ты уже встал? – удивлённо моргая заспанными глазами, пробасил он. – А я тебя будить пришёл.

- Я давно проснулся, как видишь.

Фрол потянулся до хруста в суставах.

- Я надеюсь, ты не забыл моё вчерашнее предложение и готов помогать мне бороться за карту?

- Так ты вполне серьёзно говорил вчера?

- А ты как думал? – удивился Георгий. – Запомни, Фрол Силыч, о делах я говорю всегда серьёзно, и прежде подумаю не единожды. Мы, купцы, всё делаем как в хорошей поговорке: семь раз отмерь, один раз отрежь. Так и в словах: прежде чем что-то ляпнуть, я семь раз подумаю.

- Я готов! – в груди Фрола появился волнующий холодок.

- Добре. Тогда завтракать и за дело!

- Ты хотя бы расскажи, Георгий Иванович, что ты задумал.

- После завтрака. На голодное пузо о делах не говорят.

Но и после завтрака, видимо, специально накаляя интерес Фрола, Георгий не спешил раскрывать свой замысел. Вместо этого он, высунувшись в окно и осмотрев улицу в оба конца, свистнул какого-то мальчугана и, бросив ему полушку, приказал:

- Доставь-ка мне Сашку-сыщика! И чтоб живо!

- Бу сделано, Георг Ваныч! – бойко ответил мальчуган, ловко сцапав монету, и только пятки засверкали по улице.

Георгий сразу засел за стол и, задумавшись на минуту, стал быстро что-то писать. Фрола разбирало жуткое любопытство, но он ждал, когда Георгий сам начнёт вводить его в курс дела.

Едва Георгий закончил писать, как за окном раздался свист. Сложив исписанный листок, Георгий выглянул в окно. Там, важно подбоченясь, слегка наклонив вбок голову и прищурив левый глаз, стоял сорванец лет двенадцати. В сажени от него гонец.

- Звал? – важно, по-взрослому спросил сорванец.

- А, Сашок! Ну, здорово, сыщик, – обрадовался Георгий.

- Если по делу – говори, а то мне лясы-то точить недосуг.

- По делу, по делу, – улыбнулся Георгий. – Заходи, тут всё и обскажу.

Через минуту босоногий, но важный Сашка-сыщик ввалился в комнату и, бегло окинув взглядом стол и другую мебель, без приглашения развалился на стуле.

- Вот это, – протянув ему сложенный вчетверо листок, начал инструктировать Георгий, - передашь господину, поселившемуся у Макарова. На вид ему лет эдак под пятьдесят, усатый, и на сапог похожий…

- При ходьбе левую руку прижимает к бедру и глаза навыкат, – быстро вставил Сашка-сыщик.

Георгий удивлённо вскинул брови.

- Уже знаком?

- Нет. Так… на всякий случай взял на заметку.

- Молодец! Так вот, записку ему, но только не сам, а…

- Знамо дело, Георг Ваныч, – и приняв записку, вопросительно посмотрел на Георгия.

Тот, ухмыльнувшись, пошарил в кармане и протянул ему пятак. Сашка-сыщик покачал головой и деньгу не принял.

- Гривенник!

- Прошлый год пятак был! – наигранно возмутился Георгий.

- Прошлый год и снег другой был и щенята у соседской Найды. Я же расту, Георг Ваныч.

Ухмыльнувшись и качнув головой, Георгий протянул ему гривенник.

- Теперь о главном. Мне надо знать каждый шаг этого господина. И по возможности знать, с кем он и о чём говорит, что показывает. Это раз. Второе: надо быстро распустить слух, что этот господин приехал ко мне с другом и по дороге тронулся умом. Возомнил, мол, себя наследником какого-то князя, стал собираться в Монголию за каким-то кладом, рисует какие-то карты и ищет себе компаньонов в Монголию. Понял?

- Понял. А друга будет играть он? – кивнул Сашка в сторону Фрола.

- Он.

- Сколько даёшь?

- Означь цену сам.

- Целковый.

- За всё?

- Георг Ваныч! – искренне возмутился Сашка. – Дело-то щепетильное, тайное и важное. Право?

- Ну и что?

- Целковый в день.

- Не гни, Сашка! – возмутился Георгий.

- Давай посчитаем, – предложил сыщик.

- Ладно, чёрт с тобой, не будем время терять. Но чтоб отработал по высшему классу, понял!

- Да не сомневайся ты, Георг Ваныч, всё будет чище, чем у самого Кошко. Только денежки, изволь, на день вперёд.

- Ну и шильник же ты стал, Сашка!

Дождавшись, когда Сашка уйдёт, Фрол вскочил со стула и к Георгию.

- Георгий Иванович, объясни мне, будь любезен, что ты удумал? То, что ты сейчас сделал, – это сумасшествие.

Георгий посмотрел на товарища спокойно, с улыбкой.

- Что тебе не понравилось из того, что я сделал?

- Да… да всё! Какая слежка? Зачем и для чего лепить из Татарникова сумасшедшего?

- А для того, уважаемый Фрол Силыч, чтобы карта, наконец-то, вернулась к вам, и вы смогли выполнить волю усопшего профессора.

- Но…

- Растолковываю: когда по городу разнесётся молва, что урядник сумасшедший, то в компаньоны к нему в жизнь никто не пойдёт! И он тогда, хочет того или нет, придёт к нам. И тогда условия будем диктовать мы, а не он. Понял?

- Если честно, то не совсем, – не сразу ответил Фрол.

- Ничего, поймёшь. Теперь далее. Сейчас мы составим список всех ходящих в Монголию, снимем с контроля тех, кто уже там, и остальных возьмём в оборот.

- Ты их всех знаешь?

- А то! – гордо произнёс Георгий. – Да их не так уж и много, как ты думаешь. И двух дюжин не наберётся. Так что обтяпаем мы их быстро, лишь бы с паспортом не затянулось.

- Кстати, а что ты ему в записке-то написал?

- А, – отмахнулся Георгий, – так, пустяки. Напугал малость, чтоб он картой поменьше тряс.

За дело Георгий принялся с недюжинной энергией. И всё у него получалось быстро и легко. По улице он ходил так, что Фрол едва поспевал за ним. Сашка-сыщик приходил с докладом два раза на дню: сразу после обеда и вечером. У некоторых купцов Татарников побывал раньше Георгия и Фрола, а у некоторых после их. Но дело это не меняло. Что в первом, что во втором случае результат был одинаков, и в пользу последних. Георгий с такой артистичной убедительностью объяснял потенциальным компаньонам Татарникова о сумасшедшем родственнике своего друга, что те пугливо и удивлённо таращили глаза и согласно или сочувственно кивали.

- Да, да… я гляжу, что того… чуток… и глазищами-то рыск-рыск... Ага, ага…

- Да, и ещё, – напоследок добавлял Георгий, – он страсть как любит конфеты. При их виде он становится и покойней, и неопасен. Так что вы уж не сочтите за разорение, угостите его конфетой. И от дела его тоже не отказывайтесь, обещайте подумать. Добре?

Будь Георгий один, к его словам, возможно, всерьез бы и не отнеслись. Но рядом с ним стоял молодой, респектабельный и представительный Фрол, по лицу которого и манерам было видно, что он не из простой семьи. И брали во внимание околесицу Георгия.

На улице Фрол удивлённо спросил:

- Георгий Иванович, а про конфеты-то ты для чего наплёл?

- Эх, Фрол Силыч, слаб ты в житейских делах, – горестно вздохнул Георгий. – Нет в тебе нашей купеческой смекалки. Ты вот смотри: с нами у него не получилось, в городе его, кроме нас, никто не знает, с деньгами, я думаю, у него тоже негусто. Да и записочка возымела своё. Всё это делает его напряжённым. Правильно?

Фрол кивком согласился.

- Далее, – продолжил Георгий. – Он приходит к кому-нибудь с делом, а с ним настороженны и конфету пытаются всучить. Нелепость?

- Думаю, да.

- Естественно! И это нелепость хоть чуток, но выведет его из себя. А значит, он точно будет походить на нервно расстроенного. И это будет подтверждение того, что мы о нём сказали. Соответственно, и наши шансы, что он вскоре прибежит к нам, возрастают.

Фрол остановился и пристально посмотрел на Георгия.

- Оказывается ты, Георгий Иванович, опасный, коварный человек.

Георгий вмиг посерьёзнел.

- Это осуждение или комплимент?

- М-м… наверное и то и другое.

- Ты старше меня, уже и отечеству послужить успел, а не ведаешь, что белыми руками и праведным путём больших дел не свершается и справедливость не отстоишь. Так или не так?

- К сожалению… ты, наверное, прав, – не сразу и как-то мрачно согласился Фрол.

К концу недели, вечером в Арсеньев день, развалившись на кровати, Георгий задумчиво в который раз просматривал список потенциальных компаньонов Татарникова. Отложил список. Немного погодя встал, подошёл к столу и, взяв карандаш, зачеркнул последнюю фамилию.

Фрол от нечего делать листал газету.

- Ну вот, – задумчиво произнёс Георгий, – мы и замкнули черту вокруг урядника. Теперь будем ждать его осторожного, извиняющегося постукивания в дверь. А для пущей надёжности и скорости его возвращения в лоно нашей компании я дам Сашке ещё одно поручение…

- Какое?

- После скажу… а не то ты опять меня назовёшь коварным, а то и того хлеще.

Но ждать прихода Татарникова пришлось долго. Больше недели Фрол с Георгием слонялись по городу в ожидании желанного часа и загранпаспорта Георгия. Дважды в день они принимали доклад Сашки-сыщика. Один раз, правда, Георгий принимал Сашкин доклад наедине, в другой комнате.

Георгий в угоду родителю и чтоб хоть как-то скрасить дни томительного ожидания, подвизался к отцу и занимался торговыми делами.

Фрол почти каждый день писал матери письма и, было, начал сомневаться в нужном исходе задуманного Георгием дела. Но свершилось. В день Евдокии-свистуньи, после обеда, аккурат после Сашкиного доклада, когда Фрол по обыкновению листал газету, а Георгий что-то обдумывал, глядя в потолок, заглянула мать.

- Георгий Иванович, до тебя опять этот, смурной, притащился. Может, отправить его восвояси? Ужо больно он неприятный какой-то.

Глава 15

Когда человек чего-то ждёт, то это что-то всегда приходит неожиданно. Хотя ждутего в любую минуту. Так же случилось и с Татарниковым. Весть о его приходе для Фрола и Георгия оказалась как выстрел над ухом спящего. Они вскочили со своих мест, чего-то засуетились, перекинулись взглядами.

От внимания Елены Фёдоровны их суетность не ускользнула.

- Чего это вы заскались-то оба, а?

- Скажи ему, пусть обождёт, – вместо ответа попросил Георгий.

Со дня их последней встречи Анисим Мануйлович сильно изменился и внешне и внутренне. Вошел он неуверенно и, как показалось Фролу, как-то стыдливо. Костюм его был давно не чищен, к пышным усам добавилась бесформенная, короткая, с проседью бородка. Лицо осунулось и потемнело. Вид у него был, действительно, не совсем здорового человека. Лишь глаза по-прежнему светились решимостью.

- Добрый день вам, господа, – негромко пробормотал Анисим Мануйлович, остановившись у входа и не зная, куда деть руки.

- Добрый, добрый, – громко ответил Георгий бодрым, с оттенком радости голосом и сделал пару шагов навстречу гостю.

После никчёмных расспросов о здоровье, обсуждении погоды и прочей пустой болтовни Георгий вдруг без всякого перехода спросил:

- Что же в этот раз, Анисим Мануйлович, вас к нам привело?

Анисим Мануйлович занервничал. Переступив с ноги на ногу и проскочив взглядом по комнате, он забормотал что-то о времени, решении, каком-то правильном соглашении. Георгий с Фролом переглянулись. Фрол недоумённо пожал плечами, Георгий хитро подмигнул ему и обратился к Анисиму Мануйловичу.

- Если мы правильно поняли, то вы желаете возобновить переговоры по экспедиции в Монголию?

- Так точно-с!

- Мг, мг, – как бы одобрительно и в раздумье кивнул Георгий. – Хорошо… Но, видите ли, уважаемый Анисим Мануйлович, ситуация-то малость поменялась. Если вы помните, то Фрол Силыч, говорил вам, что у нас был и есть ещё один компаньон, который на деньги не претендует. Но, как муж учёный, он и предоставил нам эту карту на условии, что все вещи, одежда и прочее барахлишко, найденное нами при раскопках, будет отдано в науку. И мы дали слово, что выполним его условия. А в последнюю нашу встречу мы поняли, что вы категорически против этого и покинули нашу компанию навсегда. И тогда мы обратились к профессору с письмом выслать нам ещё одну копию карты, которую и поджидаем со дня на день.

И Анисим Мануйлович и Фрол таращились на Георгия с открытыми ртами.

«Чёрт возьми! – совершенно сбитый с толку, думал Фрол, – что за чепуху он несёт?!»

- Так что, сами понимаете, – продолжал Георгий, – надобность в продолжение переговоров отпадает напрочь. И уж тем более в компаньонстве, - и состроив сочувствующее выражение лица, развёл руками.

«Что он делает?! – ужаснулся Фрол. – Ведь Татарников сейчас уйдёт!»

Анисима Мануйловича как веслом по голове огрели. У Фрола мелькнула мысль встрять в разговор, взять инициативу в свои руки, выправить положение, пока не поздно. Ведь Татарников сам пришёл. Зачем же Георгий рушит дело? Но спокойствие и уверенность Георгия удержали его от этого шага.

Наступила пауза. Анисим Мануйлович упорно смотрел на Георгия.

- Вы что-то ещё хотите сказать? – спросил Георгий.

Анисим Мануйлович пошамкал губами, опустил взгляд, плечи обвисли. Георгий понял – держатель карты сломлен, не видит выхода и теперь примет любые условия. Главное сейчас довести дело до золотой серединки – не перегнуть палку, не переиграть.

- Ну-к… что ж... – Анисим Мануйлович рыскнул взглядом по полу, – стало быть… пойду я… – и растерянно, малость не звезданувшись о косяк лбом, вышел.

Фрол непонимающе смотрел на Георгия. Тот сиял как праздничный самовар и смотрел победно.

- Георгий Иванович... – только и смог произнести Фрол и намерился было рвануться за Татарниковым, но Георгий жестом остановил его.

- Не лезь, Фрол Силыч, всё дело погубишь!

Метнувшись к окну, распахнул его и высунулся. Татарников, выйдя за ворота, остановился, посмотрел на ребятню, гоняющую петуха, затем вдоль улицы. Склонил голову и побрёл.

- Анисим Мануйлович! – на третьем шаге окликнул его Георгий. – Обождите-ка минутку!

«Он кого хочешь с ума сведет, – покачал головой Фрол, когда Георгий вышел из комнаты. – Пройдоха, каких свет не видывал».

- Знаете что, Анисим Мануйлович, – начал Георгий, подойдя к подавленному Татарникову, – мы тут с Фролом Силычем посовещались и решили: лишняя пара крепких рук нам будет не помеха. Давайте вернёмся и обсудим условия. А впрочем, давайте-ка обсудим их лучше в ресторане. Там, думаю, будет сподручней, – и, повернувшись, позвал: – Фрол Силыч!

Фрол, наблюдавший из-за занавески, выглянул.

- Выгребай на улицу, идём в ресторан!

- Но… – растерянно протянул Анисим Мануйлович.

- Я угощаю! – прервал его Георгий.

По дороге до ресторана Георгий не умолкал ни на минуту. То рассказывал, как строился чей-то особняк, то о каком-нибудь купце, мимо дома которого проходили, то вдруг принимался рассказывать, как через Бийск проезжал великий князь. И ведь, чертяка красноречивый, вещал так, будто сам был свидетелем этого события. Фролу вся эта болтовня казалась неуместной, пустой. И, слава богу, что ресторан был недалеко.

За столиком, сделав заказ, Георгий без всякого перехода заговорил о деле.

- Так вот, Анисим Мануйлович, мы предлагаем вам составить нам компанию в Монголию. Хотя, заметьте, надобности в этом никакой и нет. Но, скажем так, из уважения к вашему пути, который вы проделали до Бийска, чтобы вернуть мне карту, мы вас возьмём. Но опять же на общих условиях.

- Это что за условия? – с тревогой и опаской в голосе поинтересовался Анисим Мануйлович.

- А вот. Не далее как на минувшей неделе мы получили от профессора из Москвы новый договор, по которому нам с Фролом Силычем причитается от найденного клада всего лишь по двенадцать процентов, и пять процентов поделим между всеми работниками…

Анисим Мануйлович ахнул. Вид у него стал такой, будто с него враз исчезли все одежды, и он оказался посреди площади в базарный день.

- Но ведь это… грабёж… это…

- Анисим Мануйлович, позвольте же досказать! – возмутился Георгий. – Так вот, мы с Фролом Силычем посоветовались и решили, из уважения к вашему благородству, взять вас из своих долей. Мы отдаём вам по два с половиной процента…

- Как! – почти вскричал Анисим Мануйлович. – За пять процентов?!

- А что? – удивился Георгий. – Мы идём за десять. А вы считаете, что пять процентов с трёх, а то и более миллионов это мало? Сто пятьдесят тысяч мало?!

Анисим Мануйлович и Фрол ажно рты раскрыли от удивления.

«Тю-у! – подумал Фрол, – куда его заносит, однако!»

- Откуда ж вам известно, на какую сумму клад-то? – засомневался Анисим Мануйлович.

Георгий, чувствовалось, вошёл в раж и играл без запинок.

- Здрасте вам! – воскликнул удивлённо Георгий. – Это не мне известно, а профессорская, наукой подтвержденная, так сказать, версия. Он же там два сезона отработал с экспедицией.

- Отчего ж он тогда не вывез миллионы? Не дорылся?

- Хм! – ухмыльнулся Георгий. – Может и дорылся, да только трепаться-то ему об этом не с руки, кому ни попадя. Вот вы скажете кому-нибудь сколько денег привезли, когда вернётесь домой?

По взгляду Анисима Мануйловича было видно, что доводы Георгия на него подействовали. Хотя и неполностью он уверовал в сказанное, но всё-таки сомнений поубавилось.

- Это что ж получается, – задумчиво произнёс Анисим Мануйлович, – что вы получите по триста тыщ с гаком?

Георгий нахмурился.

- А вот считать чужие деньги, уважаемый, мягко скажем, не совсем порядочно, – и, посмотрев на Фрола, спросил: – А для чего мы вообще его берём с собой, Фрол Силыч? Простой-то работник нам во много крат дешевле станет. И вопросов нехороших задавать не будет. А ему-то надо сто пятьдесят тысяч. И за что? Мы понятно: и ответственность, и организация, а он? Нет, зря мы с тобой благое дело удумали. Отказываемся? На кой ляд эта докука! Тебе семьдесят пять тысяч лишние? Мне нет. Так что, Анисим Мануйлович, покорнейше просим извинить, но сговор не состоялся.

Произнесено всё это было так быстро, что Фрол с Анисимом Мануйловичем и опомниться не успели, как Георгий встал и скомандовал Фролу:

- Уходим!

Анисима Мануйловича как шилом ткнули – подскочив со стула и ухватив Фрола и Георгия за руки, принялся сбивчиво извиняться, уверять, что глупое слово случайно сорвалось с языка. И такой у него был испуганный вид, а особенно взгляд, что даже сам Георгий немного растерялся. Фролу же ломать комедь надоело, и он вместе с Анисимом Мануйловичем принялся уговаривать Георгия погодить уходить и продолжить переговоры.

Не сразу Георгий позволил себя уговорить.

- Ладно уж, – сдался он, усаживаясь на место, – так и быть, продолжим. Но зря язык мозолить хватит. Давайте-ка весь уговор на бумаге подписями скрепим. Согласны?

- Да-да! – обрадовано закивал Анисим Мануйлович.

Но радость его была преждевременной. С первым пунктом договора, по которому ему полагалось пять процентов от всего найденного, он согласился молча. Конечно, это не половина и даже не четверть, но, как уверил Георгий, кругленькая сумма. Ну, а от других условий бывшему помощнику пристава пришлось поморщиться, поскрежетать зубами, но, скрепя сердце, всё-таки подписать. А условия-то были работать со всеми на равных, выполнять решения руководителя экспедиции, коим тут же назначил себя Георгий, держать в секрете цель экспедиции и ни в коем разе ни на шаг не покидать группу без ведома Георгия. Для человека, перед которым не один год трепетали тысячи обывателей города и который с лёгкостью мог отправить на каторгу многих, такие условия были больными для самолюбия. Но, делать нечего, пришлось принять. Так уж судьба развернулась.

- Ну, вот и всё, – облегчённо выдохнул Фрол, когда Георгий убрал в карман скреплённые подписями условия предстоящей экспедиции.

- Да нет, не всё, – спокойно поправил Георгий.

Фрол удивлённо, а Анисим Мануйлович испуганно посмотрели на него.

- Теперь решим по деньгам, – продолжил Георгий. – На экспедицию надо тысяч пять, не меньше. Профессор деньги нам давал, но, как вы знаете, их стибрили. Теперь нам надо вкладывать свои. Я вкладываю две тысячи. Фрол Силыч, вы?

Фрол смутился. Такого оборота дела он никак не ожидал. Георгий же прекрасно знает, сколько у него денег, и для чего-то просит озвучить это при постороннем человеке. Для чего? И потом, что это за ложь – две тысячи. Откуда они у него взялись?

«Чёрт возьми, – занервничал Фрол, – что он себе позволяет! Распоряжается ситуацией, сам себя возвёл в руководители…».

- Позвольте, Георгий Иванович, заметить… – Фрол резко встал.

- Знаю, знаю, Фрол Силыч, – оборвал его Георгий, – знаю, что вы внесли две тысячи. Я просто хотел, чтоб об этом знал и Анисим Мануйлович. Итак, Анисим Мануйлович, за вами остаётся всего лишь тысяча рублей. Вы готовы внести?

Бледный, с крупными каплями пота на лбу Анисим Мануйлович встал. Судорожно сглотнув, он глухо произнёс:

- Готов…

- Вот теперь всё, – каким-то странным тоном произнёс Георгий и многозначительно посмотрел на компаньонов. – Теперь, я думаю, за это дело надо выпить. Так сказать, за лёгкую дорогу. Да вы садитесь, чего же стоять-то?

Анисим Мануйлович мелко дрожащей рукой вынул утирку, промокнул со лба пот.

Георгий делал вид, что не замечает состояние бывшего участкового пристава. Неспешно разлив коньяк по рюмкам, он предложил тост за успешную экспедицию. Выпили.

- Ну, Анисим Мануйлович, теперь давайте карту и деньги. С этой минуты я начинаю подготовку. Время зазря и так потрачено предостаточно, теперь будем поспешать, – и, видя, что тот не спешит отдавать ему требуемое, поторопил его. – Ну, ну!

Анисим Мануйлович стал, как говорит народ, белее снега, и не успевал утирать со лба пот.

Глядя на Георгия, Фрол чувствовал, что тот ведёт какую-то игру, но не мог понять какую и для чего. И догадывался, что он в его игре, всего лишь зритель. А вот Анисим Мануйлович, судя по его выражению лица, – жертва.

Анисим Мануйлович встал.

- Георгий Иванович, мне необходимо переговорить с вами с глазу на глаз.

- Для чего? – удивлённо вскинул брови Георгий. – Разве можно иметь какие-то секреты от компаньонов? Нет уж, я против! Давайте-ка, чтоб не было разлада и недоверия, не шушукаться. Говорите, здесь все свои. И потом, Анисим Мануйлович, чем откровенней вы будете, тем больше пользы вам будет. Уверяю вас, – и, взяв бутылку, Георгий наполнил рюмки.

- Но... видите ли…

Фрол нахмурился, покраснел. Что за компания подобралась: каждый ведёт свою игру, сам себе на уме, друг другу не доверяют. Как же с ними можно делать общее дело? Ему стало не по себе и до того неприятно, что захотелось встать и уйти. Так бы он и сделал, но в следующую секунду Анисим Мануйлович заговорил и сказал такое, от чего Фрол забыл, что собрался уходить.

- Ну, хорошо, – выдохнул Анисим Мануйлович. – Тут… как бы сказать-то… в общем неделю тому назад меня обокрали подчистую!

- Как! – непроизвольно вскрикнул Фрол, вскочил и через секунду снова сел. – Да… Но… Что же это за напасть!

Анисим Мануйлович, плотно сжав губы, смотрел в пол. Фрол глянул на Георгия. Тот спокойно и, как показалось Фролу, даже с усмешкой во взгляде ковырял вилкой отбивную с мозгами.

- Что же… что же… – совершенно сбитый с толку, забормотал Фрол.

- А с чем же вы тогда к нам пришли, – отложив вилку, спросил Георгий, – ежели вас обобрали подчистую?

- Ну… то есть обчистили, но не подчистую, – не поднимая взгляда, пояснил Анисим Мануйлович.

- Простите, как это: не подчистую? Сдаётся мне, что темните вы чего-то, Анисим Мануйлович, – облокотившись на стол, Георгий подался корпусом к собеседнику.

- Истинный крест, обчистили! – подняв взгляд, Анисим Мануйлович размашисто перекрестился. – Забрали всё: и паспорта, и деньги. Всё, до последней полушки!

- А карту?!

- Карту?! – Анисим Мануйлович быстро перескочил взглядом с Георгия на Фрола. – Карту варнак не нашёл! Карта у меня! – и он прижал ладонь к правой части груди.

У Фрола как камень с души свалился.

- Ну, слава тебе господи! – Георгий откинулся на спинку стула.

И если бы Фрол не был так потрясён и следил бы не только за разговором, но и за лицами собеседников, то он бы обязательно отметил, что Георгий говорит ровным и спокойным голосом. Вроде бы как его и не волнует – есть карта или её вновь кто-то украл.

- А ну, покажите-ка, – Георгий протянул руку.

Анисим Мануйлович быстро вынул из-за пазухи сверток и протянул его Георгию. Сдвинув посуду, Георгий положил и развернул карту. Фрол тоже склонился над картой.

- Она! – обрадовано воскликнул он. – Она, Георгий Иванович!

Георгий укоризненно глянул на него, быстро свернул карту и сунул её в карман. Анисим Мануйлович проводил её испуганным взглядом.

- А в полицию вы дали знать?

- Непременно-с! Тотчас же… То есть, как увидел, что нет денег… наутро, стало быть…

- А украли когда? – как бы между прочим спросил Георгий, разливая по рюмкам коньяк.

- А пёс их знает! – скрежетнул зубами Анисим Мануйлович.

- И где не знаете? – Георгий расставил рюмки собеседникам.

Анисим Мануйлович пожал плечами.

- Ужинал я в закусочной за углом. Потом прошёлся до пристани, там аккурат прибыл пароход… народу тьма была. Потом вернулся в гостиную и лёг спать.

- Окно на ночь не оставляли открытым?

- С вечеру было… но у меня же номер-то на втором этаже!

- И что же полиция? – и, не дожидаясь ответа, Георгий предложил выпить.

Выпили.

- А что полиция? – закусывая, продолжил Анисим Мануйлович. – Ничего-с! Допросили меня, опросили прислугу, и ничего-с!

- Эт да, – качнул головой Георгий, – их где запряг, там и распрягай, – и тут же без всякого перехода перескочил к другому вопросу: – Ну что, Фрол Силыч, войдём в положение Анисима Мануйловича?

- Простите, Георгий Иванович, я вас не совсем понимаю. Что вы имеете в виду: войти в положение Анисима Мануйловича?

- Я имею в виду, не будете ли вы против взять в экспедицию на пять процентов Анисима Мануйловича после, скажем так, обнаружения непредвиденных, новых обстоятельств.

- Так… мы же, вроде бы как решили это вопрос, – недоумённо произнёс Фрол.

- Ну да. Но тогда мы не знали, что у Анисима Мануйловича нет денег для взноса. А теперь, раз у него нет денег, эту тысячу нам с вами придётся добывать и вкладывать. Вы согласны?

- Но… – Фрол растерялся. Откуда он мог добыть денег? Он же все до последней полушки отдал Георгию. И тот об этом прекрасно знает. А теперь ещё тысячу. Откуда? У кого её взять? Не писать же маме, чтоб выслала. Да и нет у нет у неё таких денег. Что, чёрт возьми, Георгий опять разыгрывает?!

- Ну, вот и договорились, – подвёл черту в вопросе Георгий. – Не так-то просто, конечно, будет найти ещё тысячу, но не бросать же вас, Анисим Мануйлович, в безвыходном для вас положении. Верно?

Анисим Мануйлович, судорожно сглотнув, дважды мелко кивнул.

- Но позвольте, Георгий Иванович, что же мы всё о деньгах, процентах, а самое главное и упустили?! – Фрол удивлённо посмотрел на товарища.

- Что? – на долю секунды в глазах Георгия мелькнула растерянность.

- Документы! Ведь у Анисима Мануйловича нет документов. Как же он поедет с нами без дних? Его не то что за границу, но и к границе не подпустят.

- Думаю, что-нибудь придумаем, – спокойно уверил товарища Георгий.

- Что вы такое говорите, Георгий Иванович! Нам пора выезжать, а чтоб Анисиму Мануйловичу выправить новые документы понадобится не один месяц! – Фрола взял испуг, что из-за бывшего полицейского экспедиция может сорваться.

- Почему?

- Как почему?! – от спокойствия Георгия Фрола разобрала досада. – Неужели вы не понимаете? Чтобы получить заграничный паспорт и разрешение на выезд, ему сначала нужно восстановить российский паспорт. А это месяца два, а то и три. Как минимум, Георгий Иванович! Но мы-то не можем позволить себе столько времени ждать!

- Но… господа… – растерянно забормотал Анисим Мануйлович. – А как же… так же…я же…

«Вот малахольные! – зло подумал Георгий. – Чёрт бы их задрал. Если не успокоить их, они, пожалуй, умом тронутся оба или натворят ещё чего-нибудь. Но не открывать же им карты! И этот тоже, – сердито зыркнул на Фрола, – нет чтобы подыграть мне, он накаляет страсти… белоручка!»

- Ладно, давайте отложим этот разговор до завтра.

- А что изменится завтра? – Фролу хотелось немедленно узнать, что за игру ведёт Георгий.

- Что, что… – Георгию никак не хотелось открывать карты и кому-то что-либо объяснять, и он стол лихорадочно соображать, что бы такое сказать, чтоб утолить любопытство Фрола.

И мысль пришла.

- А вот что. Если у Анисима Мануйловича не получилось вернуть украденные документы через полицию, то мы попробуем найти их через свои каналы.

- Какие?! – враз воскликнули Фрол и Анисим Мануйлович.

Для пущей убедительности Георгий решил напустить лёгкую дымку таинственности.

- Ты знаешь какие, – сказал он Фролу, – а вам, – обратился к Анисим Мануйловичу, – как бывшему представителю власти, эти каналы знать ни к чему.

Фрол и понятия не имел ни о каких каналах Георгия, но решил промолчать. До дома.

На улице, когда собрались расходиться, Анисим Мануйлович, конфузясь и не глядя на Георгия, попросил у него екатерининку в счёт будущей доли.

- А то, видите ли, у меня совсем пусто… да и за номер уплатить надо.

- Ах, да-да, – спохватился Георгий и потянулся, было, в карман за портмоне, но остановился. – Погодите! А что вы будете жить в гостинице и тратить деньги, когда у нас флигель пустует? Идёмте к нам, а?

- Удобно ли? – замялся Анисим Мануйлович.

- А что здесь неудобного? И готовиться к экспедиции будет удобней: все мы рядом. Всё, решено, вы идёте к нам.

Своей непредсказуемостью, решениями и действиями себе на уме Георгий удивлял Фрола. Вот и сейчас: намерился дать Анисиму Мануйловичу денег, но уже в следующую секунду пригласил его на постой с таким видом, будто он в доме хозяин и проживает один. Хотя Фрол слышал, как на Георгия ворчала мать, когда он привёл домой его. А уж за Анисима Мануйловича ему точно ноздрю прочистят, потому как Елене Фёдоровне он дюже не понравился.

Так оно и вышло. Но Георгий не был бы самим собой, если бы не вывернулся. Он так убедительно наплёл матери несуразиц, что та, хотя и без особого желания, согласилась пустить бесплатно Анисима Мануйловича на пару недель во флигель.

Вечером, блаженно вытянувшись на кровати, Фрол задал Георгию вопрос, который не давал ему покоя.

- Георгий Иванович, в ресторане, в разговоре с Анисимом Мануйловичем, ты говорил о наших вкладах в дело, в частности, по две тысячи рублей. Для чего ты говорил неправду?

- С чего это ты взял, что я говорил неправду?

- Как это с чего? Мы же не вкладывались? А если ты мои девятьсот рублей раздул в две тысячи, то… это же неправда… какой прок с того?

- Ну да. Ты вложил девятьсот. Часть, то бишь остальные, вложил я.

- Как? – удивился Фрол. – Сколько?

- Не важно, – сердито отрезал Георгий. – Но если нам ещё наскрести хотя бы рублей пятьсот-шестьсот, то экспедиция у нас состоится при полном параде.

- Но где же ты взял деньги, Георгий Иванович?

- Ну что ты прилип, как репей: где да где? Какая разница! Главное деньги есть, экспедиция состоится. Всё, давай спать!

Фрол сел на кровати.

- Да погоди ты спать, Георгий Иванович. Про деньги не желаешь говорить, ладно, твоё дело, я не настаиваю. Главное, что деньги есть. Но будь добр, поясни, как, через какие каналы ты найдёшь документы Татарникова?

Георгий внимательно посмотрел Фролу в глаза.

«Нет, не стоит говорить ему, что все документы Татарникова у меня, – решил он. – Он ведь тут же начнёт выпытывать, как они ко мне попали. А потом снова начнёт благородство передо мной разыгрывать и меня стыдить… малахольный. Придётся ещё разок соврать».

- Есть у меня среди городских карманников один знакомый. Вот через него-то я и хочу вернуть татарниковские документы.

- А коли не получится?

«Вот ведь репей собачий! – подумал Георгий. – Всё-то ему надо знать».

- Получится. Если они не провалились сквозь землю, не улетели за тридевять земель или не сгорели, то получится.

- Дай-то бог.

- Ну, теперь-то мы можем лечь спать?

А документы и деньги у Татарникова, по просьбе Георгия, выкрал Сашка-сыщик. Хотели украсть и карту, но с ней Анисим Мануйлович не расставался ни на секунду. А на ночь клал под подушку.

Глава 16

Сборы шли не сказать, чтобы гладко, но и без особых трудностей. Георгию удалось найти человека, неоднократно ходившего в Монголию, и договориться с ним за вполне сносную цену сводить их экспедицию. Звали его Михаил Никитович. И он на правах бывалого взял на себя все хлопоты по сборам. Он и людей подобрал, и с лошадьми договорился, и товара разного набрал.

Поначалу Георгий совался в каждое дело, как он сам говорил, чтоб не упустить из-под контроля ситуацию и не кусать потом локти.

- Почему людей нанял всего двух? Мало, надо ещё человек шесть, – советовал Георгий.

- Нашто?

- Как это нашто? Да там работы будет: ой-ей-ей!

- Вот там и подрядим. Монголы-то нам встанут втрое, а то и вчетверо дешевле, нежели наши оглоеды.

- А для чего столько барахла набрал? Мы же туда не торговать едем, а работать.

- Георгий Иванович, странно мне такие речи слышать от тебя! Уж кому как не тебе, сыну купца-чуйца, знать, что там товар надёжней и выгодней любых денег.

- Отчего же это так? – удивлённо и с сомнением спросил Фрол. – Да возможно ли такое?

Михаил Никитович усмехнулся.

- Там всё может быть. Дикий они народ. Один раз я у одного монгола за фунт петушков трёх баранов выменял. Во, как!

Фрол удивлённо покачал головой.

Вот так, за разъяснениями и былинами шли сборы. Анисим Мануйлович в рутину сборов не совался. Большей частью он молчал и слушал. Иногда уходил в город, и надолго. Со стороны можно было подумать, что ни сборы, ни сама экспедиция ему не интересна.

Георгий не обращал на него внимания. После того как они забрали у него карту, Анисим Мануйлович стал ему не интересен. Тем более что документы ему вернули, жильём и питанием обеспечили.

Фрола же такое состояние и поведение Анисима Мануйловича настораживало. Человек оставил службу с хорошей должности, чёрт знает, насколько времени ехал за тысячи вёрст от семьи в неведомый край, с конкретной целью и чётким планом и вдруг, когда начался основной этап плана, охладел ко всему этому. Может, сломался из-за того, что вместо половины придётся довольствоваться только пятью процентами? Да нет, не похож он на человека, которого можно так легко сломить. Закалка-то у него хорошая – от постового полицейского до участкового пристава дослужился. Значит, что-то другое. Наверное, вынашивает какой-то каверзный план, чтоб получить от экспедиции не пять процентов, а больше. Свои догадки Фрол высказал Георгию, но тот отмахнулся – не выдумывай, мол, ничего он не задумывает, а если и задумает, то ничего у него не выйдет.

Фрол оказался прав. Анисим Мануйлович пал духом только в первое время. Да и не свойственно это его натуре. Если уж он, сын простых мещан, смог дослужиться до участкового пристава, то сейчас, когда на карту поставлено всё, он тем более не мог опустить руки.

На следующий день после принятия предложения о пяти процентах после ночи раздумий и поисков решения, как завладеть кладам единолично, он перед обедом вышел в город, твёрдо зная, что нужно для этого сделать.

Осмотрев улицу в оба конца, он окликнул прохожего:

- Любезный! А где тут у вас базар?

Прохожий равнодушно глянул на Анисима Мануйловича.

- А вот ступай по улице прямо, через два переулка поверни налево, там и увидишь, – и, видимо, тут же забыв о спросившем, побрёл дальше.

На Базарной площади или где-то около неё в каком-нибудь закоулке, Анисим Мануйлович был уверен, есть заведение – харчевня там или питейный дом, где любят собираться с алтыном в кармане простолюдины. Через них-то он и намеревался найти самую сильную в городе колдунью. Родившийся и выросший в среде, где словом и различными снадобьями лечили от разных хворей, привораживали и отворачивали от семьи мужа, поднимали со смертного одра и вгоняли в гроб, наводили беды на дома и падёж на скот, он до последней клетки своей души верил в силу и могущество колдовства.

Нужное заведение он отыскал быстро. Сложней оказалось найти нужного собеседника, который бы знал местных колдуний. На лбу-то у завсегдатаев об этом не написано. Да и с бухты-барахты не спросишь об этом незнакомого человека. Нужно как-то подойти, распить вместе сороковку-другую, поговорить о том, о сём и вкрадчиво так вызнать нужную информацию. Для этого, опять же, нужны деньги, а у Анисима Мануйловича, как говорится, в кармане только вошь на аркане. И ещё одна немаловажная помеха – за годы службы Анисим Мануйлович в корне разучился заводить непринуждённые беседы, случайные знакомства. От мундира он впитал страх перед начальством, уважение и заискивание перед господами и полнейшее неуважение к подчинённым и простолюдинам. В лучшем случае он на них смотрел презрительно, а так, в основном, орал почём зря. Если без повода, то просто орал, а уж если с поводом, то рёв густо усыпал самым отборным матом, среди которого слова «скотина», «свинья» и «падаль» считались ласковыми. И к этому ещё норовил дробалызнуть.

Крутнувшись в харчевне, Анисим Мануйлович в растерянности вышел на улицу и, остановившись около крыльца, закурил.

Уверовав, что с помощью колдуньи он завладеет кладом единолично, упустил из вида промежуточные звенья этого вопроса, и сейчас они встали серьёзной преградой.

Противно скрипнула дверь. Шаркая подошвами, кто-то вышел.

- А што, почтенный, ик… не залежался ли у тебя табачок на угощение? Ик… – осипшим голосом, заплетающимся языком спросил вышедший.

Потому как Анисим Мануйлович стоял около крыльца один, то он понял, что табак спрашивают у него. И кто спрашивает-то – пьяный в стельку мужик! А как обратился-то, подлый, – на ты! Самолюбивая натура участкового пристава вскипела негодованием за долю секунды, и он уже набрал полную грудь воздуха, чтоб рявкнуть: «Пшёл вон, скотина!» Но осёкся. Мелькнула мысль: а что если это судьба послала ему пьянчужку?

- Кхк! – выдохнул Анисим Мануйлович и посмотрел на мужика.

С небольшой, сплетшейся в несколько кудель бородкой, волосами, забывшими баню и гребень, в замызганной и драной косоворотке, длинных не по росту штанах, босиком, тот походил на брата чёрта.

- Отчего ж не угостить хорошего человека, – как можно добродушней проговорил Анисим Мануйлович, доставая папиросы.

Улыбнувшись, приоткрыв щербатый рот, мужик, стараясь не упасть, сел на ступеньку. С трудом закинув ногу на ногу в ожидании табака он уставился на Анисима Мануйловича.

Протянув мужику папиросу, Анисим Мануйлович решил, что с ним можно не церемониться, говорить без обиняков, напрямую.

- Городок-то ваш малёхонький, знать колдуньи в нём водятся?

Благоговейно, непослушными пальцами приняв папироску, мужик сунул её между губ, но тут же вытащил и спросил:

- А огоньку?

Катнув желваками, Анисим Мануйлович чиркнул спичку.

- Так как тут у вас по части колдуний-то? – дождавшись, когда мужик выпустит клуб дыма, повторил вопрос.

- По этой части у нас завсегда вдоволь… почитай, в каждом переулке – закоулке… всех мастей и всех шерстей, – и пьяно, вприщур покосившись на Анисима Мануйловича, спросил: – А нашто это тебе, мил человек?

- Так это… для науки то спрашиваю, – нашёлся Анисим Мануйлович, и довольный своей смекалкой, кхыкнул.

- О, как! – удивлённо отвесил бородку мужик. – Стало быть, учёный? Не здешний?

Анисим Мануйлович понял, что разговор может затянуться и пойти не в том направлении, и решил идти напролом.

- Ты мне, будь любезен, укажи, где тут у вас живёт самая, так сказать… ну-у-у… сильная, что ли, колдунья, а я тебе ещё папирос дам.

- Эт хорошо, – обрадовался мужик, – дык вот ить… пёс их знает, кто из их самая подлая… для меня-то они все… Одна, вот, в кошку по ночам оборачивается, а та, что в Кривом переулке, на борове ночами ездит, а вот… О! Погодь-ка! – и с трудом поднявшись, открыл дверь харчевни, просунул голову внутрь и позвал:

- Пронька! Поди-ка суда! – и обернувшись к Анисиму Мануйловичу, добавил: – Щас! Он у нас по этому делу дока. Он их всех как облупленных знает. Якшается с ими.

Через минуту, широко распахнув дверь, на крыльцо вышел коренастый, с осанистой бородой лет пятидесяти мужик. Одет он был не пример своему сотоварищу опрятно. Сапоги, хотя и не первого года носки, видно, но начищены до блеска.

- Ну? – буркнул он вызвавшему его, мельком глянув на Анисима Мануйловича.

- Вот моему знакомому учёному, – произнося это, мужик приосанился, мол, видишь, какие у меня знакомые, – надобно о товарках твоей бабы кое-что узнать.

Пронька открыто и с нескрываемым сомнением и любопытством осмотрел Анисима Мануйловича.

- Позволь-ка, мил человек, пару папиросок за услугу, да я побегу. Не досуг мне тут с вами торчать. А вы уж тут и без меня обговорите, - завертелся мужичок и, получив требуемое, подался вдоль улицы.

Пронька Анисиму Мануйловичу не понравился. Впрочем, ему не нравился никто. Хотя лицо нового знакомого открытое, простое, но взгляд нехороший – рыскающий, колкий, как у доброго выжиги. И профессиональная интуиция бывшего полицейского не подвела. За информацию Пронька загнул крепкую цену. А так как денег у Анисима Мануйловича не было, он вытянул у него часы. Хорошие, на цепочке, с музыкой. Восемь лет они верой и правдой служили, и отдавать их было жуть как жалко, но дело важней и дороже.

«Ничего, – решил Анисим Мануйлович, отдавая часы, – после Монголии куплю себе новые, ещё лучше. Серебряные».

Информация удивила Анисима Мануйловича. Оказалось, что самым сильным по части колдовства в городе был колдун, а не колдунья. Вначале он даже и не поверил этому. Но Пронька в знак твёрдости своих слов святым крестом себя осенил.

- Истинный крест. Сильней его во всём округе не сыщешь. К нему даже из Змеиногорска и Барнаула ездят… И с Кузнецкого уезда. Его слово как смола: прилипнет, ничем не отдерёшь. Его потому и зовут-то Чомором. Чомор он и есть.

- Но смотри мне, – не удержался Анисим Мануйлович и сунул Проньке под нос волосатый кулак. – Ежели болтуном окажется твой Чомор, из-под земли достану и все рёбра выломаю.

В знак уважения Пронька вызвался проводить Анисима Мануйловича до дома Чомора. Но только не до самих ворот, а до переулка. Укажу, мол, издали дом и восвояси. Боже упаси лишний раз Чомору на глаза попадаться.

Домом избушку Чомора назвать было трудно. В длину она не более двух сажен, в ширину вполовину того. В каждой стене по одному, в аршин, оконцу. Тесовая крыша от времени потемнела и в середине конька чуть просела. Почти впритык к избушке постройка – не-то сараюшка, не-то ещё что-то. Подле вход, судя по доносившемуся кудахтанью, в курятник. За избушкой, в конце маленького огорода, вросшая по оконце банька.

Едва Анисим Мануйлович подошёл к пряслу, как откуда-то из-за сараюшки, позванивая цепью, выскочил огромный чёрного окраса пёс. Из широко раскрытой пасти свисал язык. От неожиданности Анисим Мануйлович шарахнулся назад и едва не упал. Подскочив к пряслу, пёс встал на него передними лапами и вышел с человеческий рост. Сердито проурчав, он глухо, басом, гавкнул.

«Тьфу ты, страсть какая!» – ругнулся Анисим Мануйлович, переводя дыхание. И тут из курятника, держа в руках чёрного с отливом петуха, проворно выскочил невысокий, росту четверть не более, щупленький мужичок. Пёс глянул на мужичка и принялся бухать на пришельца без остановки. Мужичок подошёл, что-то негромко буркнул псу, тот сию же секунду умолк и, опустившись с прясла, молча встал рядом.

На мужичке была длинная, до колен, льняная рубаха, подпоясанная кушаком. На ногах не то сапоги, не то чуни. Голова по самые брови в ермолке. Лицо… вот лицо мужичка, казалось, самое обыкновенное: мелкие морщинки, как сетью, покрыли всё лицо. Над маленькими, глубоко посаженными глазами нависли взлохмаченные брови. Длинный, волосатый на кончике нос. Жиденькие усы и длинная козлиная бородка.

«Видно, работник колдуна», – подумал Анисим Мануйлович.

Мужичок глянул по улице в обе стороны и спросил:

- Тебе кого?

Анисим Мануйлович оторопел. Бас, вернее басище, как у великана. Невероятно. От неожиданности Анисим Мануйлович повертел головой – нет ли кого рядом, кто бы мог так пробасить? На улице были только он и этот тщедушный мужичок.

- Ты глухой иль немой? Кого надоть?

- Ак… мне… – и тут Анисим Мануйлович мысленно ахнул: ни имени, ни отчества Чомора он у Проньки не узнал!

«Вот напасть-то, а! Как же теперь к нему обращаться-то?»

- Ну, так кого тебе?

- А мне этого… хозяина! – нашёлся Анисим Мануйлович.

- Какого? – поглаживая петуха, усмехнулся мужичок.

- Какого, какого, – начал злиться Анисим Мануйлович. – Хозяина этого дома.

Мужичок качнул головой.

- А их тут два. Тебе-то который из их нужон?

«Вот ить пристебался окаянный – которого, да которого!»

- Ну, этого… как там его…

- Чомора, что ли?

- Ну да… его самого.

- А с чем же эт ты к иму пожаловал?

Такое любопытство для работника колдуна было перебором. Почитай холоп, лакей, выспрашивает о деле, с которым пришли к его хозяину. И кого выспрашивает-то – Анисима Мануйловича. Но строжится и отчитывать мужичка он не стал. Мало ли.

- О деле я только с ним и буду говорить.

Мужичок усмехнулся и не то что-то шепнул, не то просто шамкнул губами. И вдруг лицо его вмиг стало серьёзным, и он впился взглядом в глаза Анисима Мануйловича. Через несколько мгновений тот почувствовал как по телу, начиная от темени, побежали мелкие-мелкие колики-мурашки. Потом как бы загудели жилы. И вдруг плавно, но быстро всё это прошло.

Мужичок, склонившись, отряхивал подол рубахи. Петуха в руках у него уже не было.

«Фу ты, кость те в дышло, – выдохнул Анисим Мануйлович, – морок прям какой-то напал. С чего бы сталось?»

Шаркнув задвижкой, мужичок отпер ворота.

- Входи, коли пришагал.

В ногах, да и во всём теле Анисима Мануйловича жуткая усталость. Вроде как он с кулём муки версту пробежал.

Закрыв ворота, мужичок пошёл вглубь огорода. Анисим Мануйлович следом. Думал, идут они в дом, но прошли мимо дома и по тропке к баньке. Анисим Мануйлович от сараюшки – а ну как псина выскочит.

- Не боись, – не оборачиваясь (и как только увидел, чертяка) успокоил его мужичок, – при мне не тронет… пока я не скажу.

За такое нахальство Анисиму Мануйловичу страсть как захотелось шабаркнуть хама по загривку. Но нельзя. А вот на службе он давно бы его прилабонил и не один разок.

Предбанник маленький. Свет проникает только через дверь. Стены плотно увешаны пучками трав, ветками кустарников, деревьев и чем-то набитыми мешочками. Густой запах разнотравья.

Анисим Мануйлович думал, что мужичок привёл его, а сам пойдёт за хозяином. Но тот никуда уходить и не собирался. Ловко вытащив из полумрака угла две табуретки – одна четверти полторы, другая четверти три, маленькую он подставил гостю. Взгромоздившись на табуретку, старичок кивком пригласил садиться Анисима Мануйловича. У того стали закрадываться подозрения, что перед ним не работник Чомора, а он сам. Но чтобы не разочароваться, он гнал эти подозрения. Какой же это колдун – маленький, тщедушный, замызганный. Нет, колдун таким быть не может. Колдун должен быть высоким, в плечах – косая сажень, лохматый, угрюмый, и одет он должен как-то по-особому.

- Не досуг мне рассиживаться, ступай, зови этого…

- Садись, – резко прервал его мужичок, – не сикати тут. Я Чомор и есть. Или Пронька тебе не обсказал, каков я есть обличием-то?

Об это Анисим Мануйлович действительно не вызнал у Проньки. И теперь сильно жалел об этом. Вот ведь как бывает – опытный полицейский, а в одном мелочном деле эвон сколько промахов наделал: ни имени, ни отчества не узнал и даже наружность не попросил обрисовать.

- Ты? – невольно вырвалось у Анисима Мануйловича, и мелькнула мысль, что его крупно надули или разыграли, приведя вместо колдуна к какому-то замухрышке.

«И то верно! А иначе откуда бы этому замухрышке знать, что меня к нему Пронька привёл? Ну, прощелыга! Ну, попадись ты мне теперь. Всю ласку моих кулаков сполна отведаешь, шельма!»

- Садись, говорю, – пробасил мужичок.

Анисим Мануйлович хотел было рявкнуть на Чомора, чтоб не брал его на голос, а не то схлопочет по шарабану бестолковому, но, вспомнив о собаке, сдержался. Кто его знает, возьмет, да и сзюкает своего чёрта. Анисим Мануйлович нехотя и даже как бы непроизвольно, сел. И получилось, что сев, он стал ниже Чомора на целую голову.

- Ну, сказывай, сказывай, – более дружелюбно проговорил Чомор, неотрывно и пристально глядя в глаза Анисиму Мануйловичу.

В руках у Чомора невесть откуда оказался деревянный банный ковш с водой.

Тяжело вздохнув, Анисим Мануйлович заговорил:

- Дело-то, значит, у меня вот какое, – и вновь он почувствовал по телу бег мурашков, в голове лёгонький звон и в глазах стало темнеть.

Всё, кроме Чомора, погрузилось во тьму. Чомор же, наоборот, стал ярче, но только куда-то отодвинулся далеко-далеко.

Говорить Анисиму Мануйловичу стало трудно – язык, словно свинцом налился. Но он говорил. Вначале он поймал себя на мысли, что рассказывает не то, что хотел. Собираясь к колдуну, он решил не выкладывать всё начистоту, а обойти намёками. А сейчас рассказывал, как на духу.

«Ни к чему это», – мелькнула и тут же погасла мысль.

Как оказался за воротами, Анисим Мануйлович не помнит. Чомор смотрит на него из-за ворот и мило улыбается. И нет ни во взгляде его, ни на лице ни строгости, ни суровости. Сплошь добродушие.

- Ну, ступай, ступай. Завтра приходи по закату. Да смотри, не опаздывай. Оно, хошь, дело-то у тебя и закомуристое, но да и его мы разложим как надо. Ступай.

Анисим Мануйлович кивнул и побрёл.

Ближе к ночи, придя в себя после встречи с Чомором, Анисим Мануйлович понял, что имел дело с колдуном, обладающим гипнозом. Теперь ему стало понятно, почему Пронька не хотел лишний раз показываться Чомору на глаза. И, прокрутив в памяти встречу, Анисим Мануйлович решил не ходить к Чомору второй раз. Но за ночь впечатления потускнели, и желание завладеть кладом из далёкого неведомого Тахто-Хото вновь повело его к дому Чомора. Но уже на середине пути зародилось и стало расти с каждым шагом сомнение – а нужно ли идти к Чомору? Нежелание, вернее боязнь, ещё раз попасть под гипноз яростно боролось с жаждой сказочно разбогатеть враз. О, как велика и мучительно страшна эта борьба! Понять Анисима Мануйловича может только тот, кто в себе испытал подобную борьбу. Дважды он останавливался в намерении повернуть назад, но оба раза не смог этого сделать. В конце концов, страсть к богатству притащила его к воротам дома Чомора.

Впуская гостя, Чомор лукаво ухмыльнулся:

- Пришёл-таки. А я уж и не чаял тебя видеть. Ну, проходи… ступай в баню, а я следом.

В этот раз, к великой радости Анисима Мануйловича, обошлось без гипноза.

Чомор, как и в первый раз, усадил Анисима Мануйловича на низенький табурет, а сам, отвернувшись в правый от входа угол, стал что-то нашёптывать над ковшом с водой. Шептал долго. Иногда, не переставая шептать, бросал в ковш маленькую щепоть какого-то порошка. Потом наговоренной водой омыл голову, лицо и руки Анисима Мануйловича.

- А вот это, – протянув маленький, с младенческую ладонь, холщовый мешочек, Чомор посмотрел в глаза Анисиму Мануйловичу, – подсыпь или в чай или в еду, когда посчитаешь нужным… Да не себе, а тем, от кого отбиться хочешь.

- Это как? – дрогнувшим от волнения голосом спросил Анисим Мануйлович.

Чомор усмехнулся.

- Да не пужайся, это не отрава. Поспят они дольше обычного, а вот в память долго не войдут.

- Это… как так?

- Нескоро припомнют, где они, зачем тут, что делали, кто с кем в компании был… да и вообще друг друга могут не признать… в первый месяц. Так что время обстряпать потребное и уйти с тем, за чем идёте, у тебя будет… – и опять усмехнулся.

Анисима Мануйловича аж пот прошиб.

- А по-другому… ну, без этого… никак нельзя?

- По-другому? – теперь Чомор не усмехнулся, а просто скривил губы. – Это как? Убить или отравить?

- Да Бог с тобой! – испуганно дернувшись, воскликнул Анисим Мануйлович.

Чомор покачал головой.

- Хошь ты и полицейский и при чине, а глупый. Со мной Бог не может быть, я не ему служу. Иль ты запамятовал к кому и с чем пришёл? Разве к Богу с эдакими просьбами ходят?

Анисим Мануйлович кивнул в знак согласия, с трудом удерживаясь от желания осенить себя крёстным знамением. Поспешно встав, он попятился к двери. Чомор провожал его пристальным взглядом. Выскочив на улицу, Анисим Мануйлович опрометью, забыв о страшной собаке, бросился от бани.

«Откуда он знает, что я в полиции служил? – мелькнул вопрос. – И чёрт меня дёрнул идти к нему!»

С усмешкой посмотрев вслед улепётывающему гостю, Чомор неспешно запер дверь бани и двинулся следом.

У калитки вышла заминка. Сначала Анисим Мануйлович никак не мог отодвинуть задвижку – и так её, и эдак, а она как приросла. Потом вдруг бац и отошла. Новая пакость – калитка не отворяется. Анисим Мануйлович лихорадочно осмотрел её сверху донизу – нет ли где ещё какого запора. Нет. Дерг, дерг – ни в какую! И тут голос за спиной:

- Анисим, а ить ты мне не заплатил.

Анисима Мануйловича в жар бросило и ноги подкосились. И ведь верно, совсем он забыл расплатиться-то! Ах ты, напасть какая! Не оборачиваясь, Анисим Мануйлович принялся шарить по карманам.

- Не утруждайся, – с явной насмешкой в голосе пробасил Чомор, – не шарь по пустым карманам-то.

Анисим Мануйлович замер, потом медленно, избегая смотреть Чомору в глаза, обернулся.

- Рассчитаешься потом, когда вернёшься. Ступай.

Тихонько скрипнув, калитка приоткрылась.

«Свят, свят!» – пронеслось в голове вконец ошалевшего Анисима Мануйловича.

Хотя экспедиция готовилась в строгой секретности, слухи о том, что Гошка Котельников идёт в Монголию искать клад, поползли по городу. И однажды вечером, когда Георгий с Фролом собрались пойти к Михаилу Никитичу, узнать, как идут сборы, Иван Львович позвал сына к себе.

- Гошка! – в отличие от матери, он обращался с сыном бесцеремонно, как наедине, так и на людях. – Поди-ка сюда!

Обречённо вздохнув и приняв покорный вид, Георгий побрёл в кабинет отца.

Кабинет, расположенный в угловой комнате особняка, был гордостью Ивана Львовича. Просторный, светлый. Прямо от входа, у задней стены, большой стол, массивное кресло, у левой стены шёлком обтянутый диван. У правой стены три стула. Около дивана и возле стульев стоят подсвечники. На столе фарфоровая статуэтка – подсвечник, рядом счёты слоновой кости и письменный прибор. А за столом, на стене, портрет самого Ивана Львовича, в массивной, инкрустированной под золото рамке. На каждой стене по большой живописной картине. В углах задней стены этажерки, заставленные книгами. Книги разные, так как покупались хозяином без всякой надобности, а просто с желанием заполнить этажерки и показаться в глазах гостей человеком читающим, стремящимся к знаниям. И когда кто-нибудь приходил, то прежде чем принять гостя, Иван Львович клал на стол несколько книг, одну раскрывал.

Зайдя в кабинет, Георгий встал у входа. Иван Львович подошёл к нему, посмотрел в глаза. Георгий выдержал взгляд.

Хмыкнув, Иван Львович отошёл от сына и, заложив руки за спину, прошёлся по кабинету.

- А вот скажи-ка мне, сын мой непочтительный, сколько тебе годиков-то? – негромко начал Иван Львович, и Георгий понял: ему предстоит выслушать длительную нотацию.

- Двадцать два сравняется нынче.

- О! – остановившись и вскинув указательный палец, Иван Львович упёрся взглядом в Георгия. – Двадцать два! Да я в эти годы… – Иван Львович, как бы впечатывая каждый шаг, принялся расхаживать по кабинету и вспоминать, точнее рассказывать, непочтительному сыну в сотый, а возможно и в тысячный раз, как он в его годы уже вёл самостоятельную торговлю. Неделями напролёт мотался по уезду с товарами, как однажды зимой в степи ночью сбился с пути и едва не замёрз.

Более четверти часа длился рассказ-воспоминание. Затем Иван Львович перешёл к отпрыску и, загибая пальцы, перечислил все, на отцовский взгляд, его недостатки: долгий сон, нежелание вникать и участвовать в родительском деле, щегольство, бесцельное шатание по городу, кутежи в ресторанах на родительские деньги и ещё с добрую дюжину всяческих недостатков и смертных грехов.

Георгий, опустив взгляд, смиренно выслушивал. Не впервой такое дело.

Завершив разгром натуры сына, Иван Львович перешёл к следующей части нотации.

- Это чьё? – спросил он Георгия, легонько хлопнув ладонью по столу.

- Вами заработано.

- Мг, – удовлетворённо кивнул Иван Львович. – А дом, в котором ты живёшь?

- Вами поставлен.

- А двор, а твоя учёба, а твой модный сюртук?

- Вами…

- А для чего и для кого?

- Чтоб мы жили достойно и в достатке.

- Гладко речёшь-то, а вот пошто не живёшь по моему вразумлению, пошто позоришь в миру моё имя, никак не возьму в толк. Ответь мне, растолкуй, может я и пойму?

- Это когда, как? – Георгий с детской искренностью посмотрел на отца.

- Хм! – Иван Львович качнул головой. – Вот выжига, а! То ли взаправду дубина осиновая, то ль меня за таковую мнишь. Значит, не знаешь?

Георгий мотнул головой. В секунду он проскочил мысленно по событиям со дня приезда домой и не нашёл ни одного деяния, которое бы позорило отца. Разве что рестораны да картишки, так это дело обыденное. Но больших растрат он и там не сделал.

Иван Львович удивлённо вскинул брови и после короткой паузы спросил:

- А то, что ты, как шут гороховый, скачешь по городу, в Монголию за каким-то кладом собираешься, это ты не считаешь позором? Весь город смеётся, мол, Котельников сына в Монголию за кладом снаряжает. Это как?

- Ах, вон оно что! – непроизвольно воскликнул Георгий.

- Ага! – обрадовался Иван Львович. – Сознался! А то зачал придуряться: когда да как?! Ну, что скажешь теперь-то?

- Так… это… – Георгий растерялся: а что сказать-то? В чём оправдываться? Что в этой экспедиции позорного? За что и над чем народ может смеяться? Перегибает, наверное, отец как всегда. Услышал от кого-то про сборы в экспедицию, а о позоре и насмешках сам добавил. Такое за ним водится.

- Что задакал-то? – чуть склонив голову набок и саркастически улыбаясь, Иван Львович победно посмотрел на сына. – Нечего сказать-то?

Сказать-то Георгию было что. И можно бы сказать правду, но только не отцу. Георгий знал, что в вопросах, касающихся денег, он не предсказуем. А как он поведёт себя, когда узнает, что они собираются за сокровищами императорской династии, одному чёрту ведомо. Но и отмалчиваться нельзя – себе дороже выйдет. Он ведь тоже может выкинуть фортель, который повлияет на ход экспедиции. И тут Георгия вновь выручила природная смекалка. В долю секунды он придумал историю, в которой профессор Старосветский стал дедом Фрола и, умирая, в завещании попросил внука завершить начатое им дело, то есть завершить раскопки, вынуть на свет божий стрелы и копья, плошки и сандалии древних монголов. И ни слова, ни намёка о драгоценностях. Боже упаси!

Изложил историю Георгий со свойственной ему убедительностью и правдоподобностью. И по взгляду отца понял – подействовало. Но на словах, как всегда Иван Львович высказал сомнения.

- Он что же рехнутый был, профессор-то, что такие деньжищи ради всякой рухляди на ветер пускал?

- Да что вы, папа, он очень умный учёный. Да и деньги не особо большие…

- Ну не скажи, не скажи, – прервал сына Иван Львович. – Уж я-то знаю в какую копейку обходится караван в Монголию.

- Так это ж ради науки!

- А-а! – отмахнулся Иван Львович. – Вот торговать или, там, хлеб растить, вот то наука. А лапти собирать да разную рухлядь из земли выкапывать – баловство, дурь, блажь. Это люди с жиру бесятся. Ну, скажи мне, какой прок от этой рухляди?

Спорить с отцом, Георгий знал, бесполезная трата времени, а потому быстро согласился: пользы, мол, никакой.

Этот вечер заготовил Георгию ещё одну неожиданность. Едва он вышел от отца и они вновь вознамерились пойти к Михаилу Никитичу, как вошла Елена Фёдоровна.

- Георгий Иванович, смурой-то сызнова в город побрёл, а до тебя там какая-то девица, с виду прям чистая Потворница.

Про Анисима Мануйловича Георгий пропустил мимо ушей – побрёл, ну и пусть себе бредёт. А вот приход девицы удивил его сильно.

- Ко мне?

- А то к кому ж ещё-то?

Георгий недоумённо посмотрел на Фрола, пожал плечами и пошёл посмотреть нежданную гостю.

Фрол усмехнулся: такие неожиданности свойственны натуре Георгия. Благодаря своему шабутному, неугомонному характеру он постоянно попадает в интересные ситуации и притягивает к себе разные приключения. Знать, судьба у него такая.

Как же удивился сам Фрол, когда в комнату впереди Георгия вошла Натаха. От удивления выражение лица у него, видимо, стало смешным. Натаха, посмотрев на него, улыбнулась.

- Фрол Силыч, что вы таращитесь на меня, как на привидение? – и засмеялась.

Георгия переполняли два чувства: радость и растерянность. Радость, чего перед собой-то таиться, соскучился он по Наташе. Когда был с ней рядом, в Москве, когда уезжал, то и в мыслях не было, что будет скучать. Находиться с ней рядом было легко и приятно. И то, что она всегда рядом, воспринималось как должное. Она, конечно, очень мила на личико и статью приглядна, но о серьёзных отношениях Георгий и не помышлял. А вот уехал и заскучал. И даже пожалел, что не взял её с собой. Завёлся и червячок ревности: вот возьмёт она, да и от скуки пойдёт в театр или в сад гулять. А там повес на каждом шагу. На неё и в его присутствии пялились охотники до прекрасного пола, а завидев одну, шагу ступить не дадут. И как знать, устоит ли она до его возвращения. Но, слава богу, приехала сама. Сердце Георгия заметалось от радости. Но и тут же появилась растерянность: куда Натаху устраивать жить? Они-то через два, максимум три дня должны уехать. И уехать не на один месяц. Как же она будет столько времени в чужом городе одна? Это первое. Второе – ей же, наверное, и деньги нужны. А это больной вопрос. Вот докука.

Натаха сияла от радости. Комната враз наполнилась её весёлым и звонким щебетанием. Четверть часа она без умолку рассказывала, как добиралась от Москвы, какие ей довелось пережить страхи и преодолеть трудности в пути. Потом вдруг спохватилась:

- Ах, простите, Фрол Силыч, я совсем забыла! Я же вам весточку от вашей маменьки привезла, – и, порывшись в ридикюле, вынула оттуда конверт.

- Но… – растерялся Фрол, – как же вы…

- Что? – в глазах Натахи блеснул озорной огонёк.

Удивление и растерянность Фрола ей явно нравились.

- Нашли… то есть встретились с моей мамой…

- Ну, какой же вы смешной, – воскликнула Натаха и рассмеялась. – Мне же Георгий Иванович адрес оставлял ваш, чтоб я вам письмо отнесла, если вы сами за ним не придёте.

- Да-да, – смутился Фрол, – забыл, простите.

За оживлённой беседой троица не заметила, как в комнату вкрались сумерки. И лишь только когда Елена Фёдоровна пришла зажечь лампу, они спохватились.

- Ах, – вспорхнула со стула Натаха, – как же я теперь в гостиницу попаду?

- В гостиницу? – удивился Георгий. – Ты остановилась в гостинице?

- А то где же ещё то?

- В какой же?

- У этого… как его… забыла. Вроде бы Комаров, или…

- Может быть Макаров?

- Да-да, Макаров. И надо отдать ему должное: номера у него вполне приличные, и обслуга обходительная и расторопная. Всё с поклонами. Нет-нет, всё, хватит болтать, а то совсем стемнеет. Вы проводите меня, Георгий Иванович, а то неровен час, я заблужусь тут.

Елена Фёдоровна, выходя из комнаты, сурово глянула сначала на Натаху, затем на Георгия.

Домой Георгий после проводин, как и ожидал Фрол, вернулся только утром. Получив от матери порцию нравоучений, он шумно ввалился в комнату и, рухнув на кровать, уставился в потолок. И по взгляду, и вообще по всему внешнему виду было видно, что он испытывает наплыв счастья. Блаженствует, и весь мир для него сейчас в розовом свете.

«Да он никак влюблён! – подумал Фрол, исподволь наблюдая за товарищем. – Только этого нам и не хватало в канун отъезда. Надо срочно идти к Михаилу Никитичу и поторопить его с отъездом».

- Знаешь, Фрол Силыч, – тихо и мечтательно заговорил Георгий, – я вот тут подумал: вот крутимся мы, вертимся, всё чего-то желаем достичь… то положения в обществе, то сколотить капитал, а кто-то и славы снискать жаждет. А к чему всё это? В этой суете мы и жизни-то не видим. Проходит она стороной. И вот в этой суете, из-за этих вот мирских мелочей и пролетает она одним днём. Проколготится человек лет эдак шестьдесят-семьдесят, потом оглянется и видит, что жизнь-то прошла, как один день. И всё, чего он достиг, всё это кажется ему мелким, ничтожным и совсем-совсем ненужным. И начинает он маяться, горемычный, жалеть о пропащих годах… Да… А вот живи бы он, как Бог ему положил: любить, наслаждаться миром, – то и жизнь была бы дольше, и жалеть бы не о чем было. И на причащении душа бы не страдала.

Фрол изумлённо посмотрел на товарища: да Георгий ли это говорит? Здоров ли он?

- Что с тобой? – сев на кровати, спросил он.

Не спеша повернувшись на бок, Георгий как-то отстранённо посмотрел на Фрола.

- Ничего.

- С чего же тогда тебя на философию потянуло?

Поднявшись, Георгий прошёл к окну. Помолчал.

- Думается мне, я понял смысл… нет, суть жизни.

Фрол улыбнулся и хотел сказать, что так думают в его возрасте, но побоялся обидеть товарища, смолчал.

- И знаешь, – продолжал Георгий, – мне теперь даже стало спокойней, и я чувствую себя уверенней…

- Что тебе это дало?

- Что дало? – Георгий обернулся, посмотрел на Фрола, затем вновь стал смотреть в окно. – Многое. Я теперь не буду тратить время попусту… и никчёмными делишками заниматься не буду.

- Ну, а в экспедицию идешь, или это теперь для тебя тоже стало никчёмным?

- Да нет, – не сразу ответил Георгий. – В экспедицию я иду. И даже с большим желанием, чем до сего дня. Правда, цель у меня теперь совсем другая…

- Спрашивать какая не буду, всё одно не скажешь. Так?

- Так… я думаю, ты не будешь против, если я чуток вздремну? Чертовски спать хочется.

- Сделай милость, – улыбнулся Фрол. – А я пока пройду до Михаила Никитича.

Глава 17

Что такое далёкий сибирский уездный городок начала двадцатого века? Та же деревня, только с большим населением. В нем, также как и в деревне, все друг у друга на виду, все друг о друге всё знают. И рано или поздно всё тайное становится явным. Делает, например, обыватель что-нибудь впотьмах, оглядывается – не видит ли кто? И кажется, никто не видит. Но на следующий день, едва закончится заутренняя, как вся улица, весь околоток уже знают, что он делал. Да ещё и приукрасят так, что бедолаге впору сквозь землю провалиться или убегать из города куда глаза глядят.

То же произошло и с Анисимом Мануйловичем. В первый же его приход к Чомору, он ещё был там, а по городу, от двора к двору, от крыльца к крыльцу, обрастая всё новыми и более невероятными подробностями, понеслась молва – московский гость котельниковых пошёл к Чомору порчу на котельниковых наводить. И всё, мол, из-за того, что Иван Львович на одной из Ирбитских ярмарок обобрал его до нитки, прежде споив до морока. И к моменту возвращения Анисима Мануйловича во флигель Елена Фёдоровна знала, что он был у Чомора. Первая реакция Елены Фёдоровны – спровадить нехорошего гостя восвояси, пока он беды никакой не принёс. Но потом решила: а вдруг да уже поздно? Нет, пусть покуда остаётся. Нужно вызнать: сотворил он что-то или только удумал? Говорить сыну или мужу о том, что гость свёл знакомство с Чомором – бесполезно. Только дело испортят. Иван Львович сгоряча вытурит его взашей, и ходи потом, гадай, за какой гадостью тот ходил к Чомору. Уж лучше самой втихаря всё разузнать, а тогда и решать, что делать да как быть.

На следующий день Елена Фёдоровна не спускала с гостя глаз, и только он за ворота, как за ним по пятам по её наущению, за алтын, стриганул соседский пострел. И удачно. Пока Анисим Мануйлович брёл обратно, пострел доложил Елене Фёдоровне каждый его шаг. И такую важность, что тот, выходя из бани Чомора, сунул в карман какой-то узелочек. Елена Фёдоровна отблагодарила мальчонку согласно уговору. А у самой волос зашевелился от догадок. Она, как и большинство горожан, боялась наговоров Чомора, как чёрт ладана. Душой Елена Фёдоровна чувствовала, что ни ей, ни Ивану Львовичу от гостя опасность не грозит. Материнское чутье подсказывало, что злой умысел у того только против её сына и его друга. Это и в воду смотреть не надо, и так видно. Помнит она, в каком волнении он пришёл и как обеспокоил Георгия с Фролом. Георгий хотя и приветил его, а относится к нему, видно, как по принуждению. Да и сам боров угрюмый (так она про себя называла гостя) смотрит на них исподлобья. А теперь вот, оказывается, и зло умыслил.

«Подлый люд с Росеи едет, – подытожила Елена Фёдоровна, – ни чести, ни совести. Жрёт, окаянный, наш хлебушек, и нам же лиходейничает».

Всю ночь прокрутилась Елена Фёдоровна на перине, морокуя, как уберечь единственное чадо от злых умыслов его ненавистного гостя и Чомора, и бесполезно – ничего путного в голову не пришло. Самое действенное, на её женский взгляд, было бы сделать обереги Георгию и Фролу. Но в Бийске, она знала, от наговора Чомора никто не сможет сделать защиту.

«И откуда он, чёрт эдакий, – в сердцах подумала она о Чоморе, – явился к нам, ни дна ему, окаянному, ни покрышки!».

На следующий день, улучив минутку, когда Анисим Мануйлович ушёл в город, Елена Фёдоровна опрометью метнулась во флигель и обшарила все вещи постояльца до последней ниточки, проверила во флигеле каждый уголок, щелочку – ничего подозрительного, что могло бы быть наговоренным.

«С собой носит, – горестно вздохнула Елена Фёдоровна, вытирая руки о передник. – Вот ить змей подколодный!».

Но какая же мать не найдёт выхода, если её ребёнку грозит беда. Нашла его и Елена Фёдоровна.

Чтобы получить доступ ко всем карманам одежды Анисима Мануйловича, она, ссылаясь на исстари существующую у русских традицию, предложила перед дальней дорогой сходить в баню. Какой же русский мужик не любит баню. Попариться, похлестаться веничком, размять косточки, разогнать кровь по жилам, а потом пропустить ядрёной домашней наливочки или настойки. Благодать!

В первый жар, как бы по старшинству, было предложено пойти Анисиму Мануйловичу. Тот принял предложение с огромной радостью. Ещё бы, парильщик он заядлый, да к тому же в хорошей бане не был давненько – с самого дома, с Тулы. И пока Анисим Мануйлович стегал себя веником, покряхтывая от удовольствия, Елена Фёдоровна нашла данный Чомором мешочек, высыпала из него наговоренные травки и всыпала взамен смесь из нюхательного табака и самосада. А наговоренные травки снесла и высыпала в Бию – вода всё очистит.

После баньки, сытного ужина и полуштофа клюквенной настойки, Анисиму Мануйловичу захотелось высказать Георгию некоторые претензии. Уж больно много обстоятельств этому способствовало – остались вдвоём в зале, настойка и, самое главное, наговоренный Чомором мешочек. Не будь его, Анисим Мануйлович даже под действием настойки не завязал бы этого разговора – побоялся бы получить отказ участвовать в экспедиции. А с мешочком он был уверен, что никто и ничто не помешает ему идти к заветным сокровищам.

Вприщур уставившись на Георгия, Анисим Мануйлович заговорил, как ему показалось, красиво – спокойно, уверенно.

- Завтра мы отъезжаем, а потому, уважаемый Георгий Иванович, считаю необходимым уточнить, так сказать, на берегу некоторые нюансы. Надеюсь, вы не будете против этого?

Георгий, как опять же показалось Анисиму Мануйловичу, посмотрел на него удивлённо.

- Извольте.

После свершения уговора интерес Георгия к Анисиму Мануйловичу, как уже говорилось, пропал напрочь. И то, что он ни о чём не спрашивает, ни в какие дела не суётся, воспринималось как должное. И вдруг на тебе: откровенный разговор заводит, да ещё вызывающим, можно сказать, грубым тоном. Что случилось? Настойка подействовала? Вряд ли. Такого крепкого мужчину, как Анисим Мануйлович, и четвертью наливки в безрассудство не вогнать.

Георгий посмотрел на собеседника, не скрывая удивления.

Произведённый эффект Анисиму Мануйловичу понравился и добавил уверенности. Закинув ногу на ногу, он закурил.

- Так вот, уважаемый Георгий Иванович, мне бы, как полноправному члену экспедиции… Вы же не станете отрицать, что я полноправный член?

Георгий промолчал. Да, Анисим Мануйлович, по всей видимости, и не ждал ответа.

- Вот и хорошо, – продолжал бывший участковый пристав. – Мне бы хотелось знать, для чего и на каком основании вы самолично или лучше сказать единолично, набираете в экспедицию людей, нарушая наш изначальный уговор?

- Пардон! – вскинул брови Георгий. – Вы что же прикажете идти в Монголию без проводника и сами будете со всем управляться?

Георгий подумал, что речь идёт о проводнике и рабочих. Анисим Мануйлович скорчил гримасу, будто ему под нос сунули что-то кислое, гадко пахнущее.

- Я вас умоляю, Георгий Иванович, не говорите глупостей! Вы прекрасно понимаете, что я не о рабочих говорю.

- Тогда о ком? Не сочтите за труд, укажите, кого мы взяли без вашего ведома?

- Извольте! – Анисим Мануйлович усмехнулся и пустил в сторону Георгия струю дыма. – Девицу Наталью. Не называю по отчеству, потому как не имею чести знать его.

Тон разговора Анисима Мануйловича был вызывающий, а манера наглая. Сносить такое было не в характере Георгия. Но развязывать конфликт накануне отъезда, да ещё и не зная, что движет противником, Георгий счёл неблагоразумным. Ответил как можно спокойней.

- Егоровна она… И она из благородной, уважаемой дворянской семьи…

- Тем не менее это не даёт ей право доли в нашем деле. Никакого, к вашему сведению!

Анисим Мануйлович явно добивался развязать скандал. Кровь хлынула в голову Георгия, но он сдержал себя.

- Позвольте досказать, Анисим Мануйлович. Наталья Егоровна идёт с нами не за долей, как вы высказались, а ради человеческого интереса путешествовать.

Анисим Мануйлович ухмыльнулся.

- Да? Тогда пардон! Я приношу свои извинения!

Георгий крутанул желваками. Ох, как ему хотелось осадить зарвавшегося бывшего участкового пристава! Показать ему, кто он есть на самом деле и где его место в их компании. Но понимая, что это выльется в крупный скандал и, возможно, отразится на ходе ещё не начавшейся экспедиции, не позволил чувствам возобладать над разумом.

Внутри Анисима Мануйловича тоже бушевали страсти. Ему хотелось, ох, как хотелось сделать Георгию что-то обидное, унизить его, показать своё превосходство и силу. Одним словом, отомстить за то, что ему пришлось принять его условия сделки. Кто их ему, Анисиму Мануйловичу, продиктовал? Молодец, который родился, вырос и живёт в достатке, так сказать, у родителей за пазухой, и который, в конце концов, просто моложе его в два раза. Разве он имеет право диктовать условия тому, кто сам адским терпением и трудом непомерным выбился в люди и больше чем кто-либо из всей этой шайки (назвать по другому эту компанию грабителей у него язык не поворачивается) имеет право на сокровища Тахто-Хото? Нет, конечно. Что ни говори, а Георгий с молчаливого согласия Фрола обошёлся с ним несправедливо. И судьба, дабы восстановить справедливость, как считает сам Анисим Мануйлович, свела его с Чомором.

Хотелось Анисиму Мануйловичу прямо сейчас поднять вопрос и о доле, которую опять же Георгий определил, чтоб в завершение разговора твёрдо и спокойно сказать: «Коли не хотите, мол, отдать мне справедливо причитающееся, то я сам решу, сколько взять». На этом и покончить разговор. Встать и уйти с гордо поднятой головой и уверенной походкой.

И как ни велико было искушение разыграть такую сценку, он сдержался. Природный страх предостерёг – чёрт его знает этого Гошку, что он ещё может утворить.

Перед самым отъездом Елена Фёдоровна, улучив минутку, надела на Георгия, Фрола и Натаху припасённые обереги. Георгий попытался было воспротивиться: для чего, мол, и так крестик нательный имеется. Но Елена Фёдоровна урезонила его:

- Крестик крестиком, а это оберег специально для странствующих. Да и одно другому не помеха. Как у нас говорят: в мороз вторая шуба не помеха. Носите и не снимайте, пока домой не возвернётесь.

Провожать экспедицию Елена Федоровна ездила до парома и пробыла на берегу до тех пор, пока они не ступили на тот берег.

Фрол, Георгий и Натаха пребывали в приподнятом, волнительном настроении. Да и как же иначе-то – ведь это начало их первой в жизни экспедиции. Путешествие! И не в цивилизованную Европу, а в Монголию, страну, где, по рассказам бывалых, царят дикие, почти первобытные нравы и обычаи. И потом, ведь они вышли не просто путешествовать, а за сокровищами. Всем известно, что любой поход за сокровищами наполнен неожиданностями и приключениями. Вот эти неожиданности и приключения манили и пугали. Они-то в большей степени и порождали в душе то приподнятое и волнительное настроение.

Анисим Мануйлович был угрюм и держался особняком. Настроение у него было припаршивейшее. И виной тому вечерний разговор. Вчера он был уверен, что внёс смятение в душу Георгия и тот, если не пойдёт на изменение условий уговора, то, по крайней мере, должен волноваться, нервничать. А он, видите ли, веселится!

«Ну-ну! – зло думал Анисим Мануйлович, изредка потрагивая заветный мешочек и бросая испепеляющий взгляд на Георгия. – Посмотрим, как ты будешь веселиться, когда я оставлю вас с носом!»

- Анисим Мануйлович! – улыбаясь, позвала Натаха. – Ну что вы такой смурной? Посмотрите, какая благодать! Сбросьте немедленно эту хмарь, я вас очень прошу.

Анисим Мануйлович натянуто улыбнулся и, приподняв фуражку, пошутил:

- Слушаюсь, ваше превосходительство!

Натаха засмеялась, потом игриво погрозила пальчиком.

- А вы, оказывается, шутник!

Глава 18

В первые дни экспедиции, как по заказу, погода стояла ведренная. Настроение участников было прекрасное. В унисон этому и ход экспедиции складывался удачно. Всё шло, как говорится, без сучка и задоринки. Путь преодолевался легко, без малейшего сбоя.

Натаху, словно ребёнка, удивляло и радовало всё: цветы, деревья, речушки, птицы.

- Боже! – то и дело восклицала она восторженно. – Какая прелесть! Как мило! Георгий Иванович, Фрол Силыч, посмотрите: какое чудо!

А при виде коров и другой домашней живности она от восторга била в ладоши.

- Ой, ой! Какое чудо! – радостно щебетала. – Георгий Иванович, Фрол Силыч, вы только посмотрите, какая милая мордашка у коровки! А глазки, какие прелестные большие глазки!.. Ой! Смотрите, какая прелестная мордашка у поросёночка!

«Чего умиляется? – сердито удивлялся Анисим Мануйлович. – Рыло как рыло, ничего прелестного… Хм… мордашка. Обыкновенное свиное рыло!»

Фрол с Георгием от такой непосредственности поначалу переглядывались и снисходительно улыбались, а потом стали подыгрывать.

Иногда Натаха спрыгивала с двуколки и, срывая цветы и просто понравившиеся травинки, шла рядом и декламировала стихи о природе. Оказалось, что знает она очень много стихов. Собрав букет, подносила его к лицу, вдыхала и, радостно смеясь, несла цветы то Георгию, то Фролу.

В селе Алтайском на отдыхе она до того осмелела, что попросила крестьянку научить её доить корову. Та попыталась было отговорить барышню, но Натаха прилипла, как репей, и крестьянка, в конце концов, согласилась. Пока женщина показывала, как надо доить, помогала, направляя Натахины руки, корова стояла смирно. Но стоило на вымени остаться рукам только Натахи, как корова заволновалась, заозиралась, жалобно промычала, а потом как лягнёт – подойник в одну сторону, Натаха с визгом кубарем в другую.

Мужчины покатились со смеху. Натаха поначалу в слёзы, а потом и сама рассмеялась. После этого случая она не только коров, но даже и кур стала обходить стороной.

С самого Бийска Натаха с Фролом, не сговариваясь, вели дневники. И каждый раз на ночлегах и привалах оба что-то записывали. На второй день природное женское любопытство Натахи лопнуло, и она подошла к Фролу.

- Фрол Силыч, позвольте полюбопытствовать: что это вы всё пишите? Дневник ведёте?

- Да, – спокойно ответил Фрол.

- И что же вы в него вписываете? Если, конечно, не секрет.

- Да какой же ту может быть секрет, Наталья Егоровна, – удивился Фрол. – Описываю уклад жизни крестьян, одежду, пищу, манеру разговора. Путь наш описываю.

- Да?! И всё? – в тоне Натахи было и удивление, и разочарование. – А зачем вам это?

- Наталья Егоровна, мы же не просто путешествуем, у нас же рабочая экспедиция. А потому я собираю материал для науки.

- М-м-м, – понимающе протянула Натаха.

По мере въезда в горы удивление и восторг Натахи нарастали. Она то и дело спрашивала кого-нибудь из нанятых рабочих или проводника:

- Это уже горы?

- Что вы, Наталья Егоровна, это ещё предгорья…

- Какие же они всё-таки высокие… и красивые. Жаль рисовать не умею… Фрол Силыч, а вы рисовать умеете?

- Ну… как вам сказать… наброски… зарисовки сделать могу.

- Я вас прошу, сделайте для моего дневника несколько зарисовок гор. Хорошо?

- С удовольствием, но только настоящих гор.

- А когда они появятся, Михаил Никитич?

Михаил Никитович снисходительно улыбнулся.

- Скоро, Наталья Егоровна, скоро. Вот Чергу пройдем, и начнутся настоящие горы.

- Скорей бы уже. Так хочется увидеть настоящие горы, просто жуть!

От Черги дорога пошла долиной реки Сема. Фрол, также как и Натаха, был в восторге от простирающейся вокруг красоты. Впервые в жизни ему довелось идти в горах. Ощущение неописуемое. Всё здесь воспринималось как необычное, даже вода и воздух. Казалось, ты не просто дышишь им – он питает, придаёт силы, бодрости не только телу, но и душе. От избытка энергии Фрол соскакивал с коня и шёл пешком.

Натаха крутила головой без остановок – вправо-влево, вправо-влево. И притом постоянно восхищённо охала, и ахала, сыпала вопросами. Всё-то ей было интересно знать.

Михаил Никитович поглядывал на молодёжь, снисходительно улыбался и неторопливо отвечал на все вопросы, касаемые местности, погоды, обычаев, нравов, флоры, фауны. Ему, не единожды прошедшему эту дорогу в оба конца, всё здесь было знакомо и обыденно. Но когда ему задавали вопросы, он отвечал на них с большой охотой, подробно и, как казалось, с любовью.

- Михаил Никитович, а вот эта, самая высокая гора, имеет какое-нибудь имя? – указывая в сторону одной из горных вершин, спросила Натаха.

- А то как же. Обязательно. Здесь всё имеет имя.

- И какое у неё имя?

- Ежели на наш язык с их инородческого, будет Стая.

- Стая?.. Странное имя. А что оно означает?

- А чомор его знает.

При этих словах ехавший рядом Анисим Мануйлович так дернулся, будто его шилом ткнули, едва не вывалился из седла. Он покосился на Михаила Никитича, и украдкой потрогал карман с мешочком от Чомора.

- А это ещё кто такой?

- Чомор-то?… Да кто ж ево знат… в народе бают, что это кто-то навроде чёрта. Может даже и брат чёрта. Я эту присказку от дядьки свово перехватил… А вот по поводу названий, то у всех этих народов, ну, алтайцев, монголов и прочих, есть много всяких былей и небылиц, легенд так сказать. Они ведь так просто, с бухты-барахты ничего и никого не называют.

- Как интересно! – взгляд Натахи загорелся. – А вы знаете?

- А то как же. Сколь ночей просидел с ними у одного костра, сколь верст прошагал – ого-го! Столь переслушал, и если всё рассказывать, так и месяца не хватит.

- А расскажите нам, пожалуйста, хоть одну, а! – по-детски умоляюще попросила Натаха.

- Расскажу, обязательно. И не одну, вот сядем вечером у костра, и расскажу.

- Ум… – Натаха сделала губки бантиком. – Это же так долго ждать!

Она, возомнив, что вся вода в таких прекрасных горах непременно обладает чудодейственными свойствами, взяла за правило умываться и пить хоть по несколько глотков из каждой встречающейся речушки.

В Шебалино, где путники остановились на ночлег, их поджидала неприятность – резко испортилась погода. Днём, когда шли, солнце играло во всю силу, а к вечеру из-за горизонта пошли тучи, и ночью небо прорвало. Да так, что к утру дорога превратилась в сплошное месиво. О продолжении пути и думать было нечего. Фрол с Георгием расстроились. Задержка даже на один день никак не входила в их планы.

- Михаил Никитич, – неуверенно обратился Георгий к проводнику, – а может, потихоньку тронемся. Погода-то вроде как разведривается.

- И-и! – замахал руками тот. – Что ты, что ты, мил человек, даже и не думай. После этакой хляби дороги развезло, не приведи господь. А через двадцать пять вёрст перевал. Нет уж, пускай распогодится да просохнет малость, тогда и двинемся.

И хорошо, что не выехали. К обеду небо опять заволокло, и вновь пошёл дождь. От настроения, с которым вышли из Бийска, и следа не осталось. Фрол сидел у окна и задумчиво смотрел на улицу. Георгий то вышагивал по избёнке, то выходил на крыльцо. Анисим Мануйлович, умостившись на лавке и накрывшись шинелью, мирно посыпохивал.

- Чёрт бы побрал эту погоду, – проворчал Георгий, вернувшись с крыльца в очередной раз. – Все планы поперепутала. У нас каждый день, можно сказать, на вес золота, а тут сутки уже прозябли… и кто знает, сколько ещё просидим.

- Георгий Иванович, да смиритесь вы, – попытался успокоить его Фрол. – Какой смысл переживать, коли не в силах исправить ситуацию?

- Понимаю я всё… но на душе-то от этого спокойней не становится.

- Бог даст, долго здесь не просидим.

- Долго-недолго, но завтра ещё не выйдем, это точно… Если, конечно, дождь сегодня перестанет.

И действительно, за полдень дождь стал утихать и ближе к вечеру прекратился. Небо очистилось. Георгий вышел на крыльцо. Солнце подкатывалось к вершинам гор. Ещё час – и оно спрячется, тогда начнёт быстро темнеть. В горах, в отличие от равнины, после заката темнеет скоро.

Под навесом, за домом, фыркнула лошадь, бряцнули удила, и кто-то тихонько заговорил. Георгий прошёл к углу дома и посмотрел в сторону навеса. Хозяин двора, на котором остановились Георгий, Фрол и Анисим Мануйлович, седлал коня и наговаривал ему что-то ласковое, нежное.

«Куда это он, глядя на ночь, собирается?» – удивился Георгий и, не удержавшись, полюбопытствовал.

- Макар Леонтьевич, ты случаем утро с вечером не попутал?

Хозяин, коротко глянув на Георгия, и продолжая седлать, ответил:

- Чай, не слепой и из ума ишо не выжил.

- А для чего ж тогда коня-то под седло на ночь ставишь?

Хозяин помедлил с ответом, как бы решая, объяснять постояльцу или нет, для чего он седлает коня. Решил: можно.

- Сын жениться надумал, дом строить надо, отделять… два медведя в одной берлоге плохо, хотя и не по-хозяйски это… отделяться-то.

Георгий удивлённо вскинул брови.

- А причём тут это?

Затянув подпругу, хозяин повернулся к Георгию.

- Дождь прошёл, небо вызвездило, луна полная. Время-то само то узнать.

Георгий вконец запутался.

- Здоров ли ты, Макар Леонтьевич? Ты хоть сам-то понял, что наговорил?

Хозяин почесал макушку, внимательно посмотрел на Георгия.

- Георгий Иванович, да в этакой вечер: дождь прошёл, небо чистое, луна полная, шаман самую правду скажет!

- А-а! – протянул Георгий. – Вон оно что! Ты собрался к шаману? Узнавать будущее?

- Ну, слава те господи, дошло.

- Опа! – радостно воскликнул Георгий. – А далеко это Макар Леонтьевич?

- Дык… за Семой, вёрстах в десяти с северной стороны Туманихи.

Георгию это ни о чём не говорило. Главное он понял – не далеко, всего в десяти верстах.

- Макар Леонтьевич, отец родной! – взмолился он. – Возьми нас с собой, а?! В жизни не довелось видеть живого шамана.

- А мёртвых, што, доводилось видеть?

- Нет, – растерялся Георгий.

- А чего ж тогда говоришь-то.

- К слову пришлось. Ну возьми, Макар Леонтьевич.

- Нет, – категорическим тоном отрезал хозяин. – Это не балаган какой-то там. Попусту пялить буркалы-то нельзя… Да авось он и камлать не станет при праздных-то? Нет, и не просись. На кой ляд мне из-за твоёва праздного любопытства час упускать? Другой такой случай и не подвернётся. Нет уж, сыщи себе другое заделье.

Но Георгий же, как репей, если пристанет – не оторвёшь. В конце концов, хозяин согласился взять их с Фролом, но при условии, что наблюдать они будут издалека и так, чтоб шаман их и не видел, и не слышал. Георгий был согласен на любые условия, лишь бы взяли. Получив добро, он опрометью метнулся в избу за Фролом.

Чистое небо с густой россыпью звёзд и полной луной сделало путь до шаманской стоянки поистине сказочным. Вроде бы и ночь, вроде бы и нет – светло. Фролу такая ночь напоминала белые ночи Санкт-Петербурга. Конечно, не совсем как в Петербурге, но что-то около этого. Макар Леонтьевич сказал, что такие светлые ночи у них бывают крайне редко. В основном ночью не то что конному, но и пешему сложно пробираться, того и гляди споткнёшься или оступишься.

- А нынче-то, поглянь-ка, светло, как днём! Не зря, видно, Господь эдакую ночку выдал, – и перекрестился, – чтоб шаману лучше виделось.

- Как вашего шамана звать-то? – поинтересовался Фрол.

- Та бог его знает, - не сразу ответил Макар Леонтьевич. – Свои имена-то они в тайне хранят. А об этом мы вообще мало знаем. Он в селеньях-то не живёт. Всё один. Кочует. Бывает, что и на год уходит… куда-то. Но, говорят, сильный шаман. Был у нас случай такой. У одного мужика коня увели… украли то бишь. Хорошего, умного. Помыкался он, туда, сюда, все горы окрест обошёл – нету. Ну, сказали ему, что этот шаман пришёл, он и наладился сюда, к нему. Входит в юрту, а тот ему сразу в лоб и говорит: «Зачем ко мне пришёл? Не ищи вора, далеко его душа ушла. А конь твой у Рябого камня ждёт тебя». Фому, ну мужика того, оторопь взяла. Он ить и слова шаману вымолвить не успел, а тот всё сам знает. Откуда? А потому, что настоящий шаман. Ну мужик-то, не мешкая туда, к Рябому камню. Есть у нас такой камень… большой… в двух верстах от истока речки Куяхтаной… Вот… Приехал он туда, шасть в одну сторону – нету. Шасть в другую – и впрямь, ходит его Шаргай, щиплет травку… И конокрад нашёлся… неподалёку… видно, ночью скакал и голову-то об сук снёс… вона как…

Проехав ещё с версту, Макар Леонтьевич остановил коня.

- Всё. Далее вам не след ехать, а то испортите мне всю обедню. Как и уговаривались, огня не разводите, разговаривайте тихо… на обратном пути я вас заберу.

- А долго это будет?

- Што?

- Ну, гаданье-то?

- А-а... камлать-то? Дак… ежели я один буду, часика эдак с два… сложно сказать… коли захотите возвертаться, так не заблукаете, поди?

- Нет уж, – отрезал Георгий, – мы тебя дождём.

Едва стихли шаги лошади Макара Леонтьевича, Фрол с Георгием привязали коней и крадучись пустились следом.

Вскоре впереди между деревьев замаячил костёр. Ещё через сотню шагов стал слышен говор и можно было рассмотреть людей. Крадучись Фрол с Георгием подобрались к костру шамана на десяток, а то и ближе, саженей.

Шаман, попыхивая трубкой, молча слушал что-то говорящего Макара Леонтьевича. Тот говорил негромко, долго. Шаман иногда вынимал изо рта трубку и как бы в знак согласия или одобрения слегка кивал головой. Вот он встал и неспеша удалился в юрту. Вскорости он вышел, но уже в другом облачении: на голове шапка с перьями, на самом что-то подобное куртке, расшитой лоскутками разноцветной материи и чем-то металлическим, что тонюсенько позвякивало, и множеством других неразличимых предметов. Но самое главное, что привлекло внимание наблюдателей, это бубен и колотушка. Фрол и Георгий впервые в жизни видели и шамана и все его атрибуты. И потому, словно малые дети, зачарованно, забыв обо всём на свете, они, как говорится в народе, во все глаза смотрели на шамана, ожидая от него если уж не чуда, то чего-то необычного. И у того, и у другого было предчувствие, что вот сейчас, с мгновенья на мгновенье, перед ними приоткроется завеса и они увидят то, что сокрыто от многих и не принадлежит повседневности.

Пошурудив костёр, подбросив в него хворосту, шаман легонько ударил в бубен, замер, потом проделав ряд замысловатых движений, похожих на танец, медленно провёл над костром бубном и колотушкой. И то ускоряя, то, наоборот, замедляя темп, в неистовом танце закружился вокруг костра. Порой казалось, что он не просто колотит в бубен, а выбивает на нём мелодии только ему одному ведомых песен. И действительно, временами сквозь гулкий звук бубна доносилось негромкое, не то пение, не то заговаривание шамана.

Около получаса длилось камлание. Потом шаман стал замедлять танец и сникать. В конце остановился, присел и вдруг будто в невидимую дыру в невидимой стене сделал прыжок и распластался на земле. Долго, наверное, около четверти часа, лежал он, не шелохнувшись. Наблюдатели стали думать, что шаман утомился и уснул. Но нет, вот он шевельнул руками, ногами, собрался в клубок и, резко вскочив, выполнил несколько прыжков, вроде бы как перепрыгивая барьеры. И снова закружился вокруг костра. Вторая часть камлания заняла ещё не менее четверти часа. Чего только шаман не вытворял: и делал вид, что крадётся, и изображал плывущего, и летящего, и вроде как отбивался от кого-то. Потом, встав лицом в сторону затаившихся Фрола и Георгия, направил на них бубен. Медленно, медленно сделал им вращательное движение и, резко дёрнув на себя, ударил в него и прислушался.

Обратный путь прошёл в молчании. Макар Леонтьевич ехал впереди, опустив поводья и понурившись. Видимо, безрадостное что-то накамлал ему шаман, и он обдумывал решение. Фрол и Георгий молчали от разочарования. Обманувшись в ожиданиях, не увидев ничего необычного, не заглянув за занавесу тайны, они сочли шамана шарлатаном, а Макара Леонтьевича недалёким человеком, способным верить в любую сказку.

Перед въездом в село Макар Леонтьевич придержал коня и поравнявшись с Георгием, сказал:

- Шаман велел передать вам, что ваш третий путник пускай всегда едет впереди, вы должны его всегда видеть, а красивую птичку надобно оставить дома, ей нету пути в чужую землю…

- Всё-таки он нас увидел, – произнёс Георгий, забыв, что Макар Леонтьевич не знает о том, что они подкрадывались.

- Бог с тобой, Георгий Иванович, как же он мог увидеть вас ночью за полверсты?

- Выходит, что вы ему о нас обмолвились? – высказал догадку Фрол.

- Об вас бы у меня ишо докуки не было…

- Ну, а как же он узнал про нас?

- Как, как… сказал бы как, да… шаман ить он… Он будущее может видеть и прошлое… Я ить вам рассказывал, что он узнал, где конь уведенный пасётся. А вы говорите: как?!

Георгий снисходительно хмыкнул.

- А ишо он велел сказать, – продолжал Макар Леонтьевич, – что золото надо искать не по бумаге, а промеж вас.

Вот это было действительно невероятным. Для Фрола это было неожиданностью, как громовой раскат среди зимней ночи. Узнать о них шаман мог от Макара Леонтьевича. Но от кого он мог ведать о том, что они идут искать золото? Ведь эта тайна только четырёх человек – его, Фрола, Георгия, Натахи, и Анисима Мануйловича. Проводник Михаил Никитович уведомлен, что они идут на раскопки древних захоронений. О сокровищах ему даже и не намекали. Хотя он и мог догадываться, но это всего лишь его догадки. Но как они могли связаться промеж собой? Чертовщина какая-то!

Не менее был удивлён и Георгий.

- Хм... надо же, а, – произнёс он, – хм… он про какое это золото сказал? А, Макар Леонтьевич?

- Думаю, вам-то об этом лучше знать.

- Бредил, видно, твой шаман.

Напугало Георгия, что шаман высказал то, что они тщательно скрывают. Макару Леонтьевичу они поведали общеизвестную версию, что идут в научную экспедицию.

- А про третьего он сказал, это про кого? – Фрол решил помочь Георгию увести разговор от золота в сторону.

- Экие вы докучливые, – озлился Макар Леонтьевич. – Што да как? Откуда мне-то знать? Вернитесь к нему да спросите про то самого его!

И Георгию, и Фролу хотелось спросить ещё и про красивую птичку, которую шаман советовал оставить дома, но, видя нерасположенность Макара Леонтьевича, оставили разговор.

Глава 19

На следующий день, как бы навёрстывая упущенное ночью, Георгий и Фрол проспали почти до полудня. Первым проснулся Фрол и, увидев, что день погожий, принялся тормошить Георгия.

- Вставай, вставай! Иди к Михаилу Никитовичу. Почему мы в такой день стоим? Иди, иди, выясняй, ради бога, чего же время-то тратим попусту.

Георгий, недовольно что-то пробурчав, всё-таки поднялся и пошёл к дому, где встал на постой проводник с работниками.

Возвратился он нескоро, но радостный.

- Ох, и позубатились мы с Никитичем! – сообщил он. – Упёрся, старый хрыч, и ни в какую. Нет, мол, и всё. Нельзя, говорит, идти пока землю не обдует. Ну, хоть режь его. Но я настоял. Озлился он, махнул рукой, собирайтесь, говорит, поедем, коли приспичило. Но я, говорит, от сего часа ни за что не отвечаю. С характером, собака.

Ехали в основном молча. Лишь иногда перекидывались незначительными фразами и опять умолкали надолго. Даже говорунья Натаха почему-то на удивление была молчаливой. Ну, а про Михаила Никитича, и речи не было, он вообще нахохлился как сыч.

И у Фрола, и у Георгия всё не выходили из головы наказы шамана: «Пусть третий всегда едет впереди». А кто этот третий – Анисим Мануйлович или Михаил Никитович? Как узнать? Птичку красивую не брать с собой. Какую птичку? Откуда он узнал, что они идут за золотом, да ещё и по бумаге, то бишь по карте. И почему его, золото, нужно искать промеж собой? Можно подумать, что оно уже у них. Шарады какие-то наговорил, шаман. Нагородил семь вёрст до небес – плюнуть бы, да и забыть. Но что-то не давало забыть. Свербели слова шамана в голове, покалывали душу.

На первом же привале Фрол подсел к Георгию.

- Георгий Иванович, ты же у нас родился и вырос в этих краях, так неужели и тебе не понятна шарада шамана?

Георгий внимательно посмотрел на Фрола.

- Хочешь, верь, Фрол Силыч, хочешь, нет, но я уже всю голову сломал, а так ни до чего и не додумался. Хотя по первому, ну, это по тому, что глаз не спускать, тут проще – давай Анисима Мануйловича и Михаила Никитовича пустим впереди, и все дела. А вот с птичкой и золотом… Бог его знает, о чём это он. Они же, шаманы-то, малость того… как бы с придурью, что ли… Одно слово может по делу сказать, а два для красоты пришьёт… А может и всё пустое…

- Ты думаешь?

- Не знаю… тут ведь что: и этот Макар Леонтьевич мог что-то напутать, забыть или, того хуже, своего прибавить, а мы с тобой теперь ломаем шарабаны… Ладно, нечего зазря время тратить, ну их эти наказы. Сделаем так: эти двое, – кивнул на Анисима Мануйловича и Михаила Никитича, – поедут передом, и всё.

Место для ночлега выбрали в пяти верстах за посёлком Топучий. По этому поводу Михаил Никитович вновь рассорился с Георгием. Первый настаивал остаться на ночлег в посёлке, где можно выспаться по-человечески в домах, в тепле, а Георгий, поддерживаемый Фролом, настаивал ехать пока светло.

- Георгий Иванович, ночью-то в горах, да ещё и у реки, будет холодно, – пытался запугать Михаил Никитович.

- Ничего, – почти в голос ответили Георгий с Фролом.

- А барышне вашей?

- Укроем. И потом, мы же не впотьмах будем спать, а при костре. Надо будет, и два, и три запалим.

Михаил Никитович обречённо вздохнул, покачал головой и, разведя руками, согласился.

- Воля ваша… тут я вам позволю покуражиться, а вот в Монголии – не взыщите: или по-моему будет, или вы идёте без меня. Уговор?

- Согласны! – враз ответили Георгий с Фролом.

Обустраиваясь на ночлег, Фрол заметил сидящего неподалёку, саженях в десяти, на валуне алтайца. Когда подъехали, его точно не было, а сейчас сидит, попыхивает трубкой. И внимательно наблюдает не за кем-нибудь, а за ним.

Фрол тихонько позвал Георгия и взглядом помаячил ему на алтайца.

- Ну? – не понял Георгий.

- Ничего не замечаешь?

- Нет, а что?

- Если мне не изменяет память и если судить по одежде, то это тот самый шаман, у которого мы были ночью.

- Да ну! – удивился Георгий и уставился на алтайца. – Вроде бы да, он. Но как он тут оказался? А может, просто похож? Они же все на одно лицо.

Алтаец поняв, что им заинтересовались, несколько раз мелко кивнул, потом призывно помахал рукой Георгию и Фролу – идите, мол, ко мне.

Те переглянулись и, отложив дело, подошли.

- Макарка говорил, оставь птичка красивый дома? – выпустив клуб дыма, спросил шаман.

По-русски он говорил вполне сносно.

- Говорил, – ответил Георгий.

- Зачем не слушал?

Георгий посмотрел на Фрола.

- А какую птичку-то, уважаемый?

- Ай-ай, – покачал головой шаман. – Молодой, умный… красивый птичка – девка, – и указал трубкой в сторону Натахи.

- Тьфу ты, ё моё! – ругнулся Георгий. – И как же я не догадался.

- Больно птичка будет, шипко больно… – и встав с валуна, шаман направился в гору.

Фрол с Георгием переглянулись. Георгий метнулся за шаманом и, схватив его за руку, спросил:

- А про золото… почему его искать надо промеж нас? Объясни… пожалуйста.

Шаман посмотрел на Георгия, потом на Фрола. Присел, выбил о камень трубку, сунул её в карман. Встал.

- Тут золото живой, много любить, много хорошо… как в горы. Тот золото мёртвый, тяжёлый, много плохо… – и, добавив что-то на алтайском, ушёл.

Георгий почесал затылок.

- Вот ить ядрёна репа! Теперь точно ум за разум зайдёт. Ты понял что-нибудь?

- Понял… Наталью Егоровну надо было оставить в Бийске.

- Да, уж… ладно, идём. Утро вечера мудренее.

- Чего ему надо было? – спросил Михаил Никитович, подходя к товарищам.

- Да так, - отмахнулся Георгий, – просто, спросил куда да откуда идём…

- Поди, выпрашивал чего в подарок? Они это дело любят, как привяжутся, впору палкой отгонять.

С наступлением ночи проводник и работники улеглись спать. У костра остались только искатели клада. Для них это была первая ночь вне селения, под открытым небом, да ещё и в далёких от цивилизации горах. Георгий, Фрол и Натаха сидели кучкой, Анисим Мануйлович особняком по другую сторону костра. Во всём, что происходит в жизни человека впервые, ему мнится что-то таинственное, и это волнует, переполняет душу ожиданием доброго взлёта, открытием доселе невиданного и обязательно прекрасного.

У женщин, в силу их более нежной и восприимчивой души, эти чувства острей. И эти чувства, подогреваемые богатой фантазией, погружают её так глубоко в сказочный мир, что она и на реальный, земной мир начинает смотреть сквозь призму того, сказочного мира. То же случилось и с Натахой. Если раньше Георгий для неё был просто парень, который ей нравился, то сейчас, когда над головой необъятное, необыкновенной синевы небо, усыпанное звёздами, окружающие горы, едва слышимый говорок реки, молчаливое редколесье, - он стал казаться ей необыкновенным, сказочным принцем. Будь они у костра вдвоём, она придвинулась бы к нему, склонила бы на его плечо голову, взяла бы нежно за руку, и так бы им стало хорошо. Но рядом Фрол и Анисим Мануйлович, и этого не сделать. А чувства-то переполняют, требуют выхода, и Натаха как бы случайно, меняя позу, мимолётом коснулась руки Георгия.

Зря она так таилась. Ни Фрол, ни тем более Анисим Мануйлович не обращали на них ни малейшего внимания. Каждый пребывал в себе, со своими мыслями. Анисим Мануйлович, вытянувшись и заложив руки за голову, созерцал небо и строил планы возвращения домой с карманами, набитыми сокровищами. Фрол, устремив взгляд на огонь, думал о матери: как-то она там без него? В последнем письме, полученном накануне отъезда из Бийска, она, хотя и писала, что дома всё хорошо, отец больше не пьёт, образумился и почти всё время проводит подле неё, он этому не верил. Понимал, мама просто не хочет его огорчать и не пишет о действительной домашней обстановке.

«Ничего, – размышлял Фрол, – бог даст, к сентябрю, крайний срок к октябрю, я буду дома и не с пустыми руками. И тогда закончатся её мучения».

Он твёрдо решил, что по возвращении домой всё, что будет в его силах и денежных возможностях, использует на то, чтоб сделать жизнь мамы спокойной и счастливой. Такие мысли у него были давно, но не было возможности их претворить в жизнь. Теперь же вроде бы шанс появился. Но, опять же, шаман посеял сомнения, наговорив какой-то белиберды про золото. Нет, нужно твёрдо верить, что всё будет так, как задумано, и всё сбудется.

Костёр почти прогорел, а встать и подбросить в него дров никому не хотелось. От гор и со стороны реки потянуло плотным холодом. Храпнула лошадь. Фрол, зябко поёжившись, встал, притащил хворосту, и костёр, обрадовавшись подарку, вновь взметнул к небу весёлые языки пламени.

Чуть забрезжил рассвет, и четвёрка путешественников проснулась. Разбудил их жуткий холод. Казалось, он пробрал до костей. От трясучки зуб на зуб не попадал. Вроде бы спали у костра, а толку-то: один бок печёт, другой от холода ломит.

Михаил Никитович искоса поглядывал на них и, усмехаясь в густые с проседью усы, разлил по кружкам чай. Вчера компания Георгия не послушала его, бывалого проводника, не захотела остановиться на ночлег в Топучем, и он решил проучить их за это. И получилось – промёрзли цуцики. Вона как трясёт, ажно руки ходуном. А у барышни-то и губы посинели.

«Ничего, – самодовольно думал Михаил Никитич, – пущай потрясутся да зубами полязгают, наперёд наука будет, как старшим перечить».

Как просветлело – тронулись в путь. Теперь уже Натаха восторгалась красотой гор вслух много меньше, а её весёлого и беззаботного щебетания о разных камушках, цветочках и птичках вообще не слышалось. В местах, где дорога проходила по крутизне, она старалась не смотреть вниз. Лицо её бледнело, губы сжимались. Было даже и такое, что у неё закружилась голова, и пришлось останавливаться.

Михаил Никитич занервничал.

- На кой ляд вы, Наталья Егоровна, потащились за ними, – это он имел в виду Георгия и Фрола, – ежели у вас на каждой мало-мальской горочке голова кружится. А что будет на перевалах? Эдак мы до Монголии и до осени не дойдём.

- Ничего, ничего, это сейчас пройдёт и больше не повторится, – попыталась оправдаться и успокоить проводника Натаха.

Что говорить о девушке, если даже Фрол чувствовал себя неуютно и со страхом смотрел вниз, когда дорога проходила по крутым склонам, которые Михаил Никитич называл мало-мальскими. К тому же ещё и работники подогревали историями о часто срывающихся в пропасти или со склонов лошадях. И рассказывали об этом с такими подробностями, будто сами всё это видели.

- Летось, – вещал один, – вели караван Алексея Даниловича. Четверо коней молодняк. А молодняк-то, знамо дело, – страсть какой пугливый. Камушек покатится с горы, а он уж и ушами стрижет, в сторону норовит сигануть. А уж ежели, не приведи господь, птица какая большая вспорхнёт поблизости – и глазом не успеешь моргнуть, как он в сторону и под обрыв. Так вот на этом самом месте у нас две лошадёнки мырнули вверхкопытами. Во-о-она, ишь, – тыкал пальцем вниз, на камни, – ишь, косточки белеют? Вот это они самые и есть. Кое как тюки с товаром достали. Почитай до самой темноты промутыжились. Вона как, паря, бывает.

- Слыхали, слыхали, – подтвердил второй. – А вот у нас, позапрошлый год, в Федотов день, уж возвертались, как беда пришла. Николай Иванович хорош, провернулся в Монголии: свой товар распродал ловко и быстро и домой набрал товара разного много. Сиял, прям как империал. На радостях и нам за усердие посулил сверх оговоренного – по красненькой. Мы и разлобастились. Кто загадал сбрую новую справить, кто шубу, а Феофан-косой, из Заячьего переулка, знаете, поди? – спросил сотоварищей, те кивнули. – Так он сыну коровёнку загадал взять… эх-ха. Правду говорится: загад, не бывает богат. Тако и у ево вышло… На Чике-Тамане, какой бес ему коня шугнул, пёс его знает, только конь ни с того ни с сего как взлягнёт, а косой, хотя и бывалый, а ехал не в стремени, и был таков с коня. И как голубок: кувырк, кувырк – только мы иво и видели… молчком… даже не крикнул.

- И что, так и оставили его?

- Што ты, нешто мы нехристи! Похоронили… Всё, как подобает: и крест поставили, и молитвы отчитали. Проходить будем, покажу.

Какие бы страсти ни рассказывались, а экспедиция, слава богу, шла без происшествий. И пророчества шамана почти забылись. Вспомнили их Фрол с Георгием на очередном привале.

Миновали Туякту. До Ангудая оставалось не более четырёх верст. Шли берегом Урсулы. Жара беспощадная, а тут, так сказать, под ногами речка с прохладной водой. И кто-то предложил передохнуть недолго. Предложение приняли с радостью. Остановились, освежились, чайку попили. Стали собираться дальше. И тут, судьба видно, Натаха попёрлась снова к реке, скользнула на камне и – ах! Нога в колене вспухла и на голени синячище расплылся. Натаха плачет, Фрол с Георгием в панике – что делать, не знают. Анисим Мануйлович нахохлился и в их сторону даже не глядит.

Михаил Никитич, зло сплюнув и ругнувшись, соскочил с коня.

- Чего стоите-то? – не скрывая раздражения, спросил Георгия.

- Так… что делать-то?

- Что, что, – передразнил Михаил Никитич. – Берите её на руки, несите на коня и поехали…

- Как, куда? – растерялся Георгий.

- Куда, куда, раскудахтались! Право слово: дети малые. В Ангудай, куда ж ещё-то! Или вы вознамерились тут ждать её выздоровления?

- Нет, но…

- И дёрнул же меня чёрт согласиться идти с вами! – и решительно подойдя к сидящей на камне Натахе, Михаил Никитич бесцеремонно, но аккуратно, чтоб не причинить ей боли, поднял её и понёс к коню.

В Ангудае Михаил Никитич договорился со знакомой русской семьей оставить у них Натаху.

- Месяца через два, думаю, мы возвернёмся, – сказал он, передавая хозяину пятьдесят рублей на содержание больной.

- А ране-то, сдаётся мне, и не получится, – согласился хозяин, осматривая Натахино колено. – А ежели кость хрустнула, то и все три месяца она будет, как привязана. Но, бог даст, всё обойдётся.

В этот раз Натаха плакала не от боли, а от того что пришлось оставить экспедицию и что она так и не увидит Монголию, о которой мечтала последние месяца.

И Георгию было не по себе, оттого что дорогого человека приходится оставлять на руках чужих людей. Тем более, что хозяин не очень-то ему понравился – нелюдимый он на вид какой-то. А что делать? Выбора-то нет: брать Натаху с собой невозможно, самому оставаться с ней – а как же экспедиция? Вот и пришлось, скрепя сердце, оставлять дорогого, любимого человека на руках чужих людей.

Вечером, сидя за чаем у костра, Фрол с Георгием вспомнили пророчества шамана.

- Вот видишь, Фрол Силыч, накаркал-таки, гад, беду!

- Шаман тут ни при чём… – задумчиво произнёс Фрол. – Мы виноваты, что не прислушались к его предсказаниям. Нужно было оставить Наталью Егоровну в Шебалино, и этого бы не произошло.

Георгий покосился на товарища, но промолчал. Отхлебнув чая, посмотрел на небо.

- Интересно, а в Монголии небо такое же или нет?

- Конечно, – не сразу ответил Фрол. – А почему оно должно быть другим? Небо оно одно… вернее галактика…

- Слушай, Фрол Силыч, если уж брать слова шамана за чистую монету и верить, что он говорил, то в Тахто-Хото мы с тобой идём напрасно. Он же сказал, что там мёртвое золото, а настоящее тут, промежду нас где-то. Что скажешь?

- А что я могу сказать?.. Если честно, то его высказывания по поводу золота мне по сей час непонятно… А идти туда надо. И не только ради клада драгоценностей, но и ради науки… я просто обязан… ты же знаешь, Георгий Иванович.

- А если мы не найдём клад, мы же тогда с тобой окажемся на бобах! Не только без денег останемся, но и время убьём впустую. Нас же с тобой засмеют. И первыми, кто это сделает, нанятые мужики. Тебе-то что, ты сгребёшься и только тебя и видели. А мне-то жить среди их.

Фрол умоляюще посмотрел на товарища.

- С каких это пор, Георгий Иванович, ты стал бояться чужого мнения, да ещё и мужицкого? Раньше я за тобой этого не замечал. Второе: а если мы сейчас вернёмся, над нами что, смеяться не будут? Да и деньги по договору придётся выплатить. Так что… Ты вправе принимать решения сам, я тебя уговаривать не буду. Но возвращаться с половины пути неразумно.

Георгий некоторое время помолчал.

- Пожалуй, ты прав… погорячился я малость… не дело говорю.

- Чует, Георгий Иванович, моё сердце, не зря мы идём в Тахто-Хото. И потом: и работники, и Михаил Никитич считают, что мы идём не за кладом, а в научную экспедицию. Так или нет?

- Так.

- Значит, любая найденная вещь уже будет оправданием экспедиции, и никто не будет смеяться.

- Дай-то бог…

Глава 20

Тяжело было расставание с Натахой. Она уже не лила слёзы, но в глазах её было столько печали и мольбы не оставлять, что у Георгия в душе всё переворачивалось. В какое-то мгновение он даже был готов отказаться от экспедиции. Но Натаха, видимо, почувствовав это, попросила не обращать на неё внимания и идти дальше. И чтоб окончательно отрезать Георгию путь к мысли остаться с ней, попросила привезти ей какое-нибудь украшение, небольшое, но чтоб обязательное из тех, что носили императорские дочки. Георгий пообещал. У Фрола, наблюдавшего за их прощанием, как камень с души свалился. Он уже начал было переживать, что придётся идти в Тахто-Хото без Георгия, но, слава богу, всё обошлось.

С лёгким сердцем и более-менее хорошим настроением продолжил путь только Анисим Мануйлович. Несчастье с Натахой он списал на чудодейственную силу мешочка.

«Ну вот, – злорадствовал он, наблюдая за прощанием Георгия с Натахой. – А как изначально-то радовались! Ну да погодите, то ли ещё будет… и ты, и дрянной дворянинишка, оба отпадёте, как засохшая грязь с сапога. Только теперь надо карту у вас забрать. И заберу… слово Чомора крепко… вижу».

И он стал ожидать, даже делать предположения, кто же следующий, Георгий или Фрол, выпадет из дела? Но шли версту за верстой, день за днём, преодолевали перевалы, бомы, а конкуренты оставались в строю. Он уж мешочек и поглаживал, и пожулькивал, чтоб он быстрее начал действовать – нет, ничего не помогало. Но веры в его силу это не убавило. Ведь он начал действовать – убрал Натаху, а с этими двумя – просто ещё не настал черёд.

Без Натахи большая часть времени пути проходила в молчании. И только Фрол, продолжая вести путевой дневник, задавал иногда Михаилу Никитовичу вопросы, на которые тот отвечал сухо и коротко.

Особое впечатление на Фрола почему-то произвела Курайская степь. Ни перевалы, ни бомы, ни урочища, а именно степь. Фрол почувствовал её как нерушимое, непревзойденное величие СМЕРТИ. Не прошли они и двух вёрст по степи, как она подчинила его себе, наполнила душу тысячелетним безразличием к мирским заботам и интересам, загнала в самый дальний уголок и придавила чувства, повернула в иное русло мысли. Он вдруг подумал и почувствовал всем нутром, что всё, что он делает, всё это пустое – суета сует. Это не то что кому-то, а ему самому не нужно. Зачем? Для чего? Ну, выполнит он волю профессора, завершит раскопки, вынут на свет божий разные черепки и украшения – что дальше? Поахают над ними ученые мужи, пофантазируют о житье-бытье шестивековой давности, напишут ряд статеек, и что из этого? Ни-че-го. Всё это только домыслы, и никому от этого никакой пользы. Не повлияет это на безжалостный ход времени никак, и ничего не изменится. А потому всё это суета, пустая трата времени. И ради чего? Вот пишет он дневник, а случись пожар, и всё – десятки часов пустого, бесследного труда. Боже, как глуп и суетлив человек!

До самого Кустонара Фрол не задал Михаилу Никитичу ни одного вопроса, не сделал в дневнике ни одной записи. И лишь только в Кустонаре, на привале, после отдыха и настоящего чая, которым их угостил бийский купец Кузнецов, ведущий караван из Китая, к нему стало возвращаться прежнее состояние духа. Чтобы закрепить его, Фрол решил уединиться. Он спустился к реке Чуя, некоторое время постоял у кромки воды, затем как-то неосознанно побрёл вдоль реки. Не пройдя и трёх десятков саженей, Фрол неожиданно увидел сидящую у воды молодую алтайку. От неожиданности он встал как вкопанный и уставился на неё. Девушка задумчиво смотрела на воду. И хотя она сидела, было видно, что росту она ниже среднего, щупленькая. Чёрные волосы спадают ниже плеч. Одежда на ней, видать, новая, нарядная.

Медленно повернув в сторону Фрола голову, она спросила на довольно хорошем русском языке:

- Почему долго не шёл?

- Куда? – растерянно произнёс Фрол.

- На берег. Надо было раньше идти. Вы же скоро уходите?

- Да, но… Разве я должен был сюда прийти обязательно?

- Да.

- Зачем? – после исполнения пророчества шамана Фрол уже не удивлялся, что встречающиеся жители знают всё наперёд.

Девушка встала и, не сводя глаз с лица Фрола, подошла к нему.

Она была красива. Необычайно. Никогда бы в жизни Фрол не подумал, что алтайки могут быть красивыми. Но красота её поразительна, и увидел он её не глазами, а душой понял, почувствовал. А как, спроси – не объяснит. Взгляды их встретились, и Фролу вдруг стало легко на душе, покойно и тепло, как бывает тепло в присутствии мамы или другого родного и дорогого человека.

- Твоей душе стало легче? – голос девушки по-детски чист и нежен.

- Да…

- Зачем ты думал о смерти?

- Откуда ты знаешь?

- Смерть ещё не убрала руки с твоего лица. Умойся из Чуи и дай солнцу утереть лицо, и руки смерти падут.

- Хорошо…

Некоторое время они молча смотрели друг другу в глаза.

- Умойся.

Фрол подошёл к реке, и трижды ополоснув лицо, подставил его лучам солнца.

- А ты зачем пришла к реке?

- Твоя душа звала.

«Боже мой, – подумал Фрол, – что за край: сплошные чудеса. Здесь на каждом шагу ясновидцы, предсказатели…»

Обсохнув, он подошёл к девушке, и они, не сговариваясь, медленно двинулись вдоль берега.

- Как тебя звать? – спросил Фрол и поймал себя на том, что впервые в жизни разговаривает с незнакомой девушкой на «ты», даже не испытывает неловкости.

- Янколь.

- Ян-коль, – задумчиво повторил Фрол. – Красиво звучит… загадочно… А что оно означает?

- Что значит – означает?

- Ну… что оно… Ну, вот моё имя означает – цветок. Твоё тоже что-то должно означать.

- А-а-а, – протянула Янколь. – Понимаю… Цветок, а ты похож на цветок… далёкий, одинокий, тоненький, тоненький. У нас такие не растут… трудно им.

- Ты не ответила: что означает твоё имя.

- Янколь – это большая, широкая река.

- А почему тебя так назвали? Ты, видимо, родилась на берегу большой реки.

Янколь улыбнулась.

- Нет. Я пришла на землю на берегу озера Янколь, когда небо было светлое, другая луна пришла, вода в озере стало мало спать, ну, только-только спать… забыла, как это…

- Засыпать, – подсказал Фрол.

- Да-да, засыпать.

- Осенью?

- Ага, осенью. И меня назвали Янколь. Теперь дух озера меня берегёт. Когда я вижу беду, я иду к озеру и там живу, пока беда не уйдёт.

Янколь то хорошо говорила по-русски, то вдруг с большим акцентом. Играет или действительно не все слова знает по-русски?

- А сколько тебе лет, Янколь?

- Лет? – она на мгновенье задумалась. – Лет вот, – и Янколь показала Фролу сначала обе руки со всеми растопыренными пальцами, а потом большой палец левой руки согнула. – А зим вот сколь, – и показала два раза растопыренные пальцы на обеих руках.

- Значит, девятнадцать будет.

- Да, девятнадцать. Но это неправильно. Люди неправильно считают жизнь. Они считают её годами, а жизнь правильно считать луной. Три луны, семь лун, двадцать, и больше, больше.

- Так ты умеешь считать?

- Умею, – и улыбнувшись, Янколь отвернулась.

- Но… тогда почему, зачем ты… показала, сколько тебе лет на пальцах?

- Так… просто…

Потом они вернулись к месту, где вышел Фрол, и там сели. Янколь рассказывала о себе, горах, реках и озёрах, деревьях и животных. Как она с ними разговаривает, они ей помогают, она им помогает, когда с ними беда или когда они болеют. Для Фрола всё это неожиданно и необычно. Деревья, горы и реки разговаривают? Болеют? Но это же невероятно! И в то же время в словах Янколь он не сомневался ни на йоту. И не только потому, что она обо всём этом говорила с серьёзным видом и знанием дела, а просто верил. Не умом, а душой. Потом Янколь начала объяснять Фролу, как слушать и понимать природу.

Общаясь с Янколь, Фрол не сводил с неё взгляда. Внимал каждому её слову, движению, будто хотел запечатлеть в памяти на всю жизнь. Он был очарован Янколь. Всё в ней – манера говорить, голос, движения, взгляд, черты лица, – всё восхищало его. Хотя в то же время ничего особенного он в этом не находил и не видел. Позже он поймёт, что сила Янколь в её внутреннем мире. Он у неё необычайно чист, светел и в полной гармонии с природой.

Фрол так был поглощен общением с Янколь, что не сразу услышал, как его зовут ехать.

- Иду, иду, – с досадой в голосе отозвался Фрол.

А так не хотелось расставаться с Янколь! Около часа они пробыли вместе, но за этот короткий промежуток, как показалось Фролу, она стала живой частицей его души. И уйти сейчас, оставив её здесь, на берегу реки, это значит оставить, забыть тут частицу души.

Вставая Фрол, принял неожиданное для себя решение:

- Янколь, а ты можешь поехать с нами?

Девушка улыбнулась и, взяв его за руку, внимательно всмотрелась в ладонь.

- Могу, но нельзя.

- Родители не отпустят?

- Нет… я одна живу.

- Тогда почему? – сердце наполнилось тревожным холодком.

- Ты должен сам идти. Это твой путь. Ты его взял у другого и должен пройти, чтоб отдать. Чужое надо отдавать. Иди.

Защемило душу Фрола. Не хотелось ему расставаться с Янколь.

- Скажи, а мы ещё увидимся с тобой?

Взгляды их встретились.

- Горы молчат… Думают… Иди, я буду тут после трёх лун. Слушай горы, землю, ветер, коня, и любая беда обойдёт тебя.

- Фрол Силыч! – горланил Георгий. – Бери её в охапку, дорогой договоришь. Поехали!

- Иди, – и развернувшись, Янколь пошла вдоль берега.

Фрол долго ощущал на своей ладони тепло её руки.

- Кто эта девушка? – спросил Георгий, едва Фрол подошёл.

- Не знаю… местная… имя у неё красивое – Янколь!

- Где ты с ней успел познакомиться?

- Здесь. Я пришёл к реке, и она здесь была… разговорились… интересная…

- Фрол Силыч! – воскликнул Георгий. – Друг ты мой сердечный, да ты ли это? Я думал, ты к женскому полу равнодушен. А ты, поглянь-ка, с каким восхищением о ней… и глаза прям сияют…

- Полно, Георгий Иванович, чепуху-то молоть. Я же имел в виду…

- Да ладно, ладно, верю! – прервал его Георгий.

В Кош-Агаче Михаил Никитич принялся приглядывать и сторговывать верблюдов, параллельно подыскивая, кому бы сдать лошадей до Бийска.

- Михаил Никитич, – изумился Фрол, – а почему бы нам не продолжить путь на лошадях?

- Растолкую, – пробурчал тот, видимо недовольный тем, что в его дела суют нос. – Лошадь надо кормить и поить самое малое два раза в день, а не то она копыта отбросит. А где же мы в Монголии отыщем столько корма? А верблюд, он и неделю без еды прошагает, и хоть бы хны ему. Да и потом, наш конь монгольские корма и жрать-то не станет. Что ему лук или там бударгана с полынью, или саксаул? Тьфу, да и только. Верблюд нам нужен, и желательно бы холханский… крепче они и выносливей. Ну ладно, Фрол Силыч, ступайте, не мешайте.

К вечеру Михаил Никитич вернулся усталый, но довольный.

- Сторговался, – радостная улыбка не сходила с его лица. – Хотите, верьте, хотите, нет, а за такую цену, что и говорить стыдно, почитай даром. И своих лошадок сдал, с барышом. Прям душа радуется. Не сглазить бы, тьфу, тьфу, тьфу, - сплюнул через левое плечо.

- До самого Тахто-Хото договорился? – удивился Георгий.

- Нет, что ты! Пока только до Буркуля, а там видно будет.

- Этот Буркуль, или как там его, далеко от Тахто-Хото?

- Та пёс его знает, - отмахнулся Михаил Никитич.

- Как?! – воскликнул Георгий и оторопело уставился на проводника.

Михаил Никитич, поняв, что сказал не то, потупив взгляд, принялся шарить по карманам, как бы в поисках кисета, потом потянулся за кружкой, стал наливать чай.

- Как?! – придвинулся к нему Георгий. – Ведь ты же говорил, что знаешь Монголию и Китай вдоль и поперёк!

- Так я и не запираюсь… знаю… Все торговые пути исходил не единожды… но по развалинам и могильникам всяким не шастал… Ну и ничего, найдём… на монгольском языке я шпарю, как тот ухарь на тальянке.

- Вот те раз, - покачал головой Георгий.

Фрола, присутствовавшего при этом разговоре, новое обстоятельство удивило не меньше, но не расстроило и не озадачило. Чего расстраиваться? У них есть же карта, составленная профессором. На ней путь к Тахто-Хото указан от самого Кобдо. Так что в том, что Михаил Никитич не знает, где развалины, ничего страшного. Главное – он знает язык, имеет опыт хождения в Монголию, и обладает, судя по делам, пронырливой натурой.

Остаток вечера Фрол провёл за дневником и письмом к матери. Из Монголии отправлять письма будет сложней, да и дойдут ли они оттуда вообще.

Глава 21

Михаил Никитич разбудил Георгия и Фрола ни свет ни заря.

- К чему в такую рань? – зевая и зябко кутаясь в зипун, проворчал Георгий. – Можно бы и зорьки дождаться. Что за спешка?

Михаил Никитич ухмыльнулся.

- Запамятовал, видно, Георгий Иванович: кто рано встаёт, тому бог подаёт. Запамятовал?

Георгий ничего не ответил.

- Сегодня нам надо будет проделать длинный переход, – пояснил ранний подъём Михаил Никитич. – К вечеру мы должны дойти до Ташанту-Даба, чтоб завтра спокойненько, ладно отдохнувшими перейти его.

- А что это такое: Ташанту-Даба? – полюбопытствовал Фрол.

- Перевал.

- Опасный?

- Да как сказать?.. Не опасней других…

- А что название означает в переводе на русский?

- Это означает – покрытый льдом.

- И всего-то? – разочарованно произнёс Фрол.

- А что, – ухмыльнулся Георгий, – тебе в каждом названии нужна какая-то тайна или легенда?

- Будут тебе, Фрол Силыч, и тайны, и легенды, – успокоил Михаил Никитич.

Вокруг костра сидели все участники экспедиции. Анисим Мануйлович как всегда задумчиво уставившись на огонь, иногда потыкивал в него прутиком. Над костром парил котелок с чаем. Оказалось, что Георгий и Фрол были подняты последними.

Неподалеку потрескивал ещё один костерок, возле которого сгрудились несколько алтайцев.

Когда все расселись, Михаил Никитич разлил по кружкам чай, роздал сухари.

Едва дорога стала различимой, тронулись в путь. Михаил Никитич как всегда возглавил караван, а замыкающим в этот раз пошёл Фрол. Хотелось побыть наедине с мыслями, большая часть которых поглощена Янколь. Дивная девушка. Никогда бы Фрол не подумал, что алтайка может быть такой опрятной и красивой. И умной. А говорит как – заслушаешься. И что ещё удивляло Фрола, так это то, что такая хрупкая, маленькая и живёт одна. Сама себя кормит, обувает, одевает. Как ей это удаётся в дикой среде? Ведь здесь, в горах, в любую минуту можно встретить хищного зверя. Даже он, Фрол, молодой и сильный, не согласился бы обитать здесь один, а она ничего. И, чувствуется, одиночество её не тяготит, наоборот, радует. А может быть она в каком-нибудь племени или как тут у них это называется? Ну, не верится, чтоб она одна жила.

За мыслями о Янколь Фрол не заметил, как к нему подъехал Михаил Никитич.

- О чём задумался, Фрол Силыч?

- Да так, – встрепенулся Фрол.

- А ты вот обожди думать-то, это ты завсегда успеешь. Ты вот лучше посмотри и запиши, как начинается великая Чуйская степь.

И только сейчас Фрол обратил внимание, что они действительно идут по степи, которая простирается далеко вперёд и по правую руку. Изредка виднеются озёра и небольшие группы кустарников. Некоторое время Фрол молчал и внимательно осматривал степь. Но чего-то особенного, похожего на то, что он прочувствовал в Курайской, от Чуйской Фрол не получил. Не коснулась она его души, не задела в ней никаких точек. Хотя по-своему тоже величава.

На первом привале их догнали четверо алтайцев из Кош-Агача.

Улучив момент, Фрол, желая что-нибудь вызнать об Янколь, подсел к старшему из алтайцев.

- Простите, пожалуйста, но мне бы хотелось спросить вас кое о чём. Разрешите?

Мужчина попыхивая трубкой, спокойно, даже как бы равнодушно глянув на Фрола, кивнул.

- Спасибо, – обрадовался Фрол. – Скажите, а вы коренной житель?

- Это как?

- Ну… всегда здесь живёте?

Мужчина закивал.

- Хорошо. А скажите, бывает у вас так, когда женщина живёт одна?

- Женщина один? – удивился алтаец и, на мгновение задумавшись, продолжил: – Женщина один не можно. Мало, мало женщин один. Мужик умер – тогда один, сама плохой – тогда один.

- А если мужа нет и сама хорошая, но одна. Может она жить одна?

Алтаец почесал затылок.

- Не знаю…

- А вы всех в своей округе, здесь то есть, знаете?

Собеседник кивнул.

- Вчера я встретился с одной девушкой, её Янколь зовут, вы её знаете?

Алтаец чуть трубку изо рта не выронил.

- Янколь?!

- Да.

- Знаю, знаю, – проговорил алтаец и при этом как-то опасливо осмотрелся.

Другие алтайцы тоже прижухли.

- Кто она?

- Дочь духа озера и духа гор, – не сразу и негромко ответил алтаец. – Она один живёт… – и постреливая взглядом по сторонам, нарочито громко добавил: – Янколь сильный: медведь бьёт, волк бьёт, сохатый тоже бьёт. Янколь хороший охотник…

- Хороший, хороший, – поддакнули его спутники.

- И плохой человек шипко не любит…

- А где она живёт? – продолжал расспрашивать Фрол.

- Везде… горы ходит, озеро ходит… Янколь везде ходит.

- Понятно, – обречённо выдохнул Фрол, – значит мне её больше не увидеть…

В урочище Уландры экспедиция встретилась с возвращающимся из Монголии караваном купца Кричевцева. Сразу же сделали привал. Михаил Никитич первым делом к купцу, удовлетворить своё любопытство, поделиться новостями да повыспросить об обстановке в Монголии – на что и какие цены, чтоб самим не продешевить.

Фрол хотел уединиться, но Георгий не позволил.

- Знаешь, Фрол Силыч, – подсев к товарищу, негромко заговорил он, – не нравится мне что-то поведение нашего друга.

- Кого ты имеешь ввиду?

- Да уж ведомо кого – Анисима Мануйловича.

- Чего это вдруг? – удивился Фрол. – Насколько я помню, ты на него вообще перестал обращать внимания и даже мне советовал сделать то же самое.

- Было такое, не запираюсь, но последнее время меня начали мучить какие-то нехорошие мысли. Помнишь, что сказал шаман?

- Помню.

- У меня, как гвоздь вбили. И смотри: про Натаху-то он, как в воду глядел, значит и про золото с третьим сбудутся предсказания. Как думаешь?

- Откровенно сказать, бог его знает. А ты что-нибудь подозрительное заметил?

- Вот если бы не слышал, что сказал шаман, то ничего бы и не заметил. А вот теперь всё подозрительным кажется: и разговорчивость, и юркость Михаила Никитича, и замкнутость Анисима Мануйловича. Вот сам посуди: чего это вдруг Михаил Никитич стал такой внимательный и разговорчивый, а? Заботливый аж чрезмерно, всё о сбережении денег печётся. С чего?

Фрол пожал плечами, мол, не знаю.

- Вот и я не пойму. А Анисим Мануйлович чего всё молчит да исподлобья зыркает? Не иначе камушек за пазухой припас. А если они с Михаилом Никитичем в сговор вступили, а? Может такое статься?

- Да что ты, Георгий Иванович, – удивился Фрол, – с какой это стати? Михаил Никитич же об истиной цели нашей экспедиции не знает, а Анисим вряд ли расскажет. Да и где бы они и когда успели сговориться, когда оба у нас на виду ежеминутно.

- Ну, может оно и так, – неуверенно произнёс Георгий, – только Михаил Никитич ить тоже не пальцем деланный. Мне кажется, не сильно-то и поверил, что мы идём всякие лапти выкапывать.

- Георгий Иванович, ну ты меня удивляешь! В Бийске ты был уверен в Михаиле Никитиче, говорил, что знаешь его как облупленного, а теперь открещиваешься…

- Ладно, – прервал Георгий товарища, – как говорится: поживём, увидим. Но только ухо держать будем востро и следить за ими в оба.

На ночлег остановились за логом Кашкарбаш. И как всегда за обустройство стоянки принялись с муравьиной сноровкой: кто огонь разводить, кто за водой, кто лежаки готовить. Безучастным остался только Фрол. У него ни с того ни с сего разболелась голова, навалилась слабость. Отойдя от общего круга на несколько сажен, он разостлал зипун и лёг.

Солнце поспешно пряталось за горные вершины. Весело затрещал охваченный пламенем хворост. Возле костра суета, оживлённый разговор. Позвякивают доставаемые из мешков и баулов кружки, котелки. Кто-то предложил отметить самогоночкой последнюю ночь на родной земле – одобрили.

Растянувшись на зипуне и устремив взгляд на темнеющее небо, Фрол мысленно перенёсся в далёкую Москву, в квартиру к маме: как она там сейчас? Ему казалось, что с его отъездом мама стала совсем одинокой. Дочери, сёстры Фрола, приезжают проведывать крайне редко. А отец, Фрол был уверен, больше времени проводит по салонам, нежели дома. Последние лет пять-шесть он не помнит, чтобы мама с отцом имели добрую долгую беседу. В основном обменивались дежурными фразами и сидели: – мама в своей комнате, а отец в кабинете. Да и сам Фрол, когда приходил со службы, также уединялся в своей комнате, мало и редко уделял времени на общение с мамой. Но тогда он этого не замечал, а вот сейчас, на расстоянии, ему было очень стыдно за себя. Сейчас он понимал, как нужно было маме его внимание. Ведь по сути семья-то у них развалилась давно, несмотря на то, что жить они продолжали под одной крышей. И вели себя как чужие люди. Фрол понял это только сейчас. А вот мама, бедная мама, наверное, предвидела распад семьи задолго до его свершения и всячески старалась предотвратить. Но тщетно. Одной ей это оказалось не под силу. Но помочь, поддержать, было некому. Каждый из Рыбиных, в том числе и он, Фрол, был занят своими личными делами. И только сейчас он понял, как терзал и давил маму распад семьи. От этого и постарела она раньше времени, от этого и взгляд её стал грустным и печальным. И ещё он понял, что мама – это единственное, что связывает их, Рыбиных. Не станет мамы и они, сёстры, Фрол и отец, возможно, никогда больше не встретятся за одним столом, а возможно, и вообще не увидятся.

За этими невесёлыми мыслями Фрол незаметно заснул. Не то во сне, не то наяву его будто окликнули, но просыпаться, выплывать из сладко обволакивающего сна было неохота. Тем более оклика больше не повторилось. И сон поглотил его.

…Не то дом какой-то, не то подвал. Ни окон, ни дверей. И свет не понять откуда: нет ни лампы, ни свечей. Душно… Фрол озирается, ищет выход, но его нет. Ему становится страшно, не хватает воздуха. И жарко. Нестерпимо жарко… трудно дышать. Фрол начинает расстёгивать ворот, но не может, а дышать всё трудней и трудней. Он пытается позвать на помощь, закричать, но вместо крика из груди вырывается хрип…

Проснулся Фрол, оттого что его кто-то тряс за плечо. Над ним склонились Георгий и Михаил Никитич. В руках Михаила Никитича лучина.

- Ты чего блажишь? – в голосе Георгия испуг.

Фрол, ещё находясь под впечатлением сна, смотрит растерянно и не может понять, чего от него хотят и что вообще происходит. Взволнованно бьётся сердце, жарко, хочется пить.

Михаил Никитич тыльной стороной ладони трогает лоб Фрола и, цокнув языком, качает головой.

- Плохо дело.

- Почему? – Георгий бросает на него тревожный взгляд.

- Жар у него, – и, обернувшись к Фролу, спросил: – Тебя не знобит?

Фрол покачал головой – нет.

- Слава те господи. Значит не лихоманка.

- И что? – насторожился Георгий.

- А ничего… хрен редьки не слаще… как всё не вовремя. Прям напасть какая-то…

И только теперь Фрол почувствовал в теле слабость. Расстегнув ворот, сел. В голове туманит.

Потрескивает костёр. Необъятная небесная ширь усеяна звёздами. В стане лёгкое оживление, Фрол сонными вскриками, видимо, разбудил всех.

- Попить бы… – слабо попросил Фрол.

- Сейчас, – Георгий метнулся к баулу.

- Эх, господа, недужные вы… вам бы дома, на перинах посыпохивать… – в голосе Михаила Никитича и сострадание, и досада.

Фрола перевели ближе к костру.

- Что будем делать? – спросил Георгий Михаила Никитича.

- А что? Лечить надо… не потащим же мы его через перевал на руках… ох, не к добру это всё, ох, не к добру, ежели с самого начала всё не слава богу…

- Да ладно тебе, стенать-то, Михаил Никитич, ещё петух не скукарекал, а ты уж восхода ждёшь! – Георгий вновь стал уверенным. – Давай натрём его, и к утру хворь как рукой снимет.

- Экий ты прыткий, – усмехнулся Михаил Никитич.

Фрол чувствовал себя крайне неловко и виноватым. Сначала Натаха принесла хлопот, теперь вот он. Неужели и ему придётся оставить экспедицию и ждать её возвращения в чьей-нибудь избушке? Нет, это невозможно. Без него исход экспедиции может быть совсем иным. Нет-нет, раскопки должны вестись под его личным руководством. Ведь ни Георгий, ни тем более мужики не знают, как правильно их выполнять. Они же всё испортят.

- Действительно, Михаил Никитич, – Фрол хотел говорить бодро и уверенно, но не получилось, – к утру я выздоровею. Вот сейчас попью горячего чая, и всё пройдёт.

- Да ладно уж, – отмахнулся Михаил Никитич, – чайку он, видите ли, попьёт. Право слово, дети малые… и угораздило же меня…

Сходив к свой лежанке, он принёс четвертную флягу, налил из неё в кружку Фрола и подал ему.

- На, выпей, а ты, – это уже Георгию, – накрой-ка ему ноги потеплей чем-нибудь, нехай пропотеют.

Фрол нюхнул кружку и отдернул голову.

- Пей, говорю тебе, если хочешь к утру оклематься хоть малость.

- А что это? – поморщился Фрол.

- Настойка. От сорока недугов. На себе испробовал, простудную хворь как бабка отшептала. Это моя матушка настаивает на травах… целую охапку их суёт. Пей, пей.

- А может его всего укрыть? – предложил Георгий.

- Сдурел, что ли? Его и без того жарит, а накрой – так и совсем раскиснет.

Через силу выпив настойку, Фрол завалился и стал смотреть на огонь. В голове зашумело, боль в висках притупилась, а вскоре и вовсе прошла. Изрядно опьянев, Фрол незаметно заснул.

Анисим Мануйлович, лежащий по другую сторону костра от Фрола, наблюдал за всем происходящим внимательно и с огромной радостью в душе.

«Вот, вот, – думал он, сжимая заветный мешочек, – и ещё одного убрали с пути, и в самую пору… лучше бы, конечно, Гошку, а уж с этим малахольным дворянинишкой-то я бы в два счёта разделался в любой момент… Но да ничего, правда справдится… моё золото будет, только моё… ох и отблагодарю же я Чомора, по-царски…»

И он принялся вырабатывать план, как склонить на свою сторону Михаила Никитича.

Фролу снится: он на берегу не то широкой реки, не то озера. На душе благостно. Вокруг светло, тепло. С неба к нему начинает спускаться облако. Приближаясь, оно приобретает форму лошади. Фролу становится жарко, он хочет пить, пытается шагнуть к воде, чтоб напиться, но не может сойти с места. Облако уже рядом, но это уже не облако, а белая лошадь. И то, что лошадь летит, Фрола не удивляет, вроде так и должно быть. И вдруг на лошади появляется Янколь. Она смотрит на Фрола и улыбается. И хотя Янколь на лошади, Фрол почему-то стоит с ней вровень. Он видит её чёрные глаза. Янколь начинает говорить, но при этом губы её не размыкаются.

- Ты звал меня? – спрашивает Янколь.

- Я хотел тебя видеть.

Видится Янколь в двойном измерении: в первом измерении он видит только её лицо, а во втором он видит её как бы в отдалении, на лошади. И такое видение его тоже не удивляет.

- Это твои глаза хотели меня видеть. А душа твоя позвала меня лечить твоё тело. Дух огня в твоей груди.

- Да, мне жарко, очень. Но это не огонь меня жжёт, нет, я не обжигался. Это, видно, простуда…

- Лето сейчас, где же ты остудился?

- Не знаю… может ночью. Холодно ночами на земле спать…

- Земля не может, дать болезнь тому, кто её любит. Огонь тебе послал в спину плохой человек. Спина у тебя слабая, не подставляй её врагам и плохим людям.

- Но у меня нет здесь врагов. Я никому здесь не сделал ничего плохого.

- Посмотри мне в глаза!

Фрол встречается с Янколь взглядом. И чувствует, не видит, а именно чувствует, как Янколь кладёт ему руку на солнечное сплетение и что-то говорит. Фрол хочет сказать, что не понимает её, пусть говорит громче, но язык и губы словно окаменели. Он потонул во взгляде Янколь… Ему стало хорошо, уютно… И жара не стало.

Из глубины сна Фрола выдернул всхрап лошади. И как это обычно бывает с людьми в первые секунды просыпания, когда сознание в силе сна, Фрол попутал явь со сном.

- Янколь! – вскрикнул он резко сев. – Янколь, подожди, не уезжай!

Бродившая рядом лошадь подняла голову, настороженно посмотрела на человека. Сидящие около костра мужики оторопело уставились на Фрола.

- Ну всё, затурусил, – обречённо произнёс Михаил Никитич.

Анисим Мануйлович скривил губы в злорадной ухмылке.

«Однако же», – радостно подумал он, украдкой поглаживая заветный мешочек.

Георгий горестно вздохнул.

- Что? – пробормотал Фрол, сонно, не понимающим взглядом озираясь. – Что?.. А где… – но не договорил, видимо, до сознания дошло, что это был сон.

- Что где? – сочувственно глядя на товарища, Георгий подсел к нему. – Что, Фрол Силыч?

- Нет, нет, ничего, – смущённо пробормотал Фрол, выпутываясь из зипуна.

Георгий с Михаилом Никитичем переглянулись.

- Да ты лежи, лежи, Фрол Силыч, – видя, что товарищ намеревается встать, Георгий легонько остановил его за плечо.

- Чего лежать-то? – непонимающе посмотрел на него Фрол. – Уже светает, пора собираться в путь.

Георгий вновь переглянулись с Михаилом Никитичем.

- А ну-ка, погоди, – Георгий быстро потрогал лоб Фрола. – Нормально, жара нет. А как ты себя чувствуешь?

- Слава богу, хорошо.

- А чего тогда турусил?

- Что? – не понял Фрол.

- Орал чего? – пояснил Михаил Никитич.

- А-а… – смущённо протянул Фрол, – приснилось, видно, что-то…

И у Георгия, и у Михаила Никитича, как камень с души свалился.

Анисим Мануйлович от досады аж губу прикусил.

«Что за чёрт! – мысленно вознегодовал он. – Ить вона как его скрутило. Неужто чертово зелье Мишкиной матушки помогло? Ну, Чомор, а где же твоя-то сила? Ить говорил, что твоё слово кремень… Ладно, хватит надеяться только на траву пустобреха Чомора, пора и самому браться за дело! Ну, господа хорошие, держитесь!»

Отзавтракав на скорую руку, стали спешно собираться в дорогу. Вдруг один из нанятых мужиков, указывая рукой на склон горы, удивлённо воскликнул:

- Гляди-ка!

Примерно в полуверсте, а возможно и чуть дальше, от стоянки экспедиции стоял всадник. Внимание привлёк не сам всадник, а его конь – чисто-белой масти.

- Это откуда же у инородца такой красавец? – с нескрываемой завистью в голосе проговорил Михаил Никитович.

- Да инородец ли это? – усомнился один из нанятых мужиков. – В жизни я не видел у инородцев таких красавцев. У нас в городе таких мастей можно пересчитать по пальцам одной руки, и тут вдруг у инородца…

- Это точно.

Георгий молча вытащил из наплечной сумки бинокль и навёл его на всадника.

- Фью-фью! – удивлённо присвистнул Георгий. – Вот так дела! – и протянул бинокль Фролу. – Глянь-ка ты, мне сдаётся, что это твоя новая знакомая.

- Какая знакомая? – от мелькнувшей догадки, Фрола охватило лёгкое волнение.

Но едва он навёл бинокль на лицо всадника, догадка подтвердилась – да, это Янколь. Сердце радостно забилось. И тут же вспомнился сон.

- Не может быть, - растерянно прошептал Фрол. – Мистика какая-то…

- Что, Фрол Силыч, она, да? – улыбнулся Георгий. – Знать, приглянулся ты ей, раз она пришла проводить тебя.

- Мистика… но этого же быть не может!

Теперь у Фрола, как говорится, ум за разум зашёл: а сон ли это был? Могла ли ему присниться Янколь на белой лошади, если он не знал, что у неё вообще она есть? И как могло такое совпасть: только увидел её во сне, а на рассвете вот она, в трёхстах саженях. Ну что это, если не мистика?

Развернув коня, Янколь направила его вдоль склона в сторону Кош-Агача.

- Может, Фрол Силыч, может, – повторил Георгий. – Женщина, если полюбит, способна на всё. Я не удивлюсь, если она появится в Тахто-Хото.

- Эх, красавец, – протянул Михаил Никитич, провожая взглядом жеребчика Янколь. – Вот бы мне такого скакуна!

Глава 22

Монголия встретила путешественников неприветливо – ветром, хмурым небом.

- Ещё, токмо, дождя нам недоставало, – проворчал Михаил Никитич.

Дальше ехали молча. Фрол, укрывая лицо от ветра, внимательно осматривал местность. Георгий, закрыв глаза, не то думал, не то просто ушёл в себя.

Настроение Анисима Мануйловича, завершавшего караван, было подстать погоде. И он этого не скрывал. На пасмурность настроения действовала не погода, а приближение намеченной цели. Казалось бы, это, наоборот, должно радовать – с каждым днём ближе и ближе к своей цели. Это так. Но вот что его волновало: выкопают они клад, пойдут обратно, а получится ли завладеть кладом единолично? Ведь для этого нужно будет избавиться от сотоварищей? А чтоб избавиться, надо будет подсыпать снадобья в варево. Кажется, ничего сложного: сыпанул пару щепоток – и ладушки, дело сделано. А ну как кто-то из них есть не станет, что тогда? Ведь уж сколько раз бывало, что Фрол отказывался есть, а Георгий только чай швыркал, и наоборот. И потом, когда готовят еду, Анисим Мануйлович наблюдал специально, котелок ни на минуту без присмотра не остаётся. Хоть один кто-нибудь из мужиков нанятых, да вертится около него.

Тут Анисима Мануйловича осенила мысль – нужно с этого момента активно участвовать в приготовлении еды, брать это дело в свои руки, чтоб потом не вызвало подозрение его кручение около котла. И тогда подсыпать данное Чомором зелье будет проще – вроде как подсолил. А то, что кто-то вдруг не поест, так он заодно для верности и в чай пару щепоток бросит. Мешочек большой, не то что на два, а и на четыре котелка хватит – Анисим Мануйлович пощупал мешочек.

На душе Анисима Мануйловича стало веселей.

На первом же привале Фрол, вооружившись карандашом и тетрадью, подсел к Михаилу Никитичу.

- Михаил Никитич, а вы хорошо знаете жизнь монголов, их быт, нравы, поверья? Флору, фауну Монголии?

- Ну, – неуверенно протянул Михаил Никитич, – как тебе сказать-то… почитай, кажный год хожу с караванами… уж дюжину-то наберётся ходок…

- Замечательно! – обрадовался Фрол и, усевшись поудобней, приготовился слушать и записывать. – Давайте начнём с климата, а потом фауну, флору и дальше так пойдём.

Михаил Никитич опасливо покосился на карандаш и тетрадь.

- Я ить, Фрол Силыч, тех грамот и наук, которые вы, дворяне, постигаете, не познавал, а потому и ведать не ведаю, что это за фаумы до фролы или как их там. Ты уж мне по-простому скажи. Вот климат, это мне понятно, а то мудрено для меня.

Фрол слегка смутился и поспешил пояснить:

- Фауна это животный мир, то есть животные, которые обитают в Монголии: косули, зайцы, верблюды, ну и прочие…

- Ага, понятно, – закивал Михаил Никитич.

- А флора это растения: кустики, цветочки.

- Вот теперь всё понятно… Но только, Фрол Силыч, я тебе в этом деле подсоблю разве што на полушку и не более. Я ить больше по торговой, так сказать, по коммерческой части всё промышляю, а по зверью да по травкам-муравкам и думать не думал. По этой части это надо вон, с ними, – кивнул на монголов.

- А поймут ли они меня? – усомнился Фрол.

- Ну, эти может и нет, по нашему-то они через пень-колоду. А вот в Гучене и в Баркуле, там мы найдём такого, который по нашенски шпарит как по писаному.

- Далеко они: Гучен да Баркуль?

- Так… до Гучена дней эдак… думаю… ну, восемь, девять. А до Баркуля дней одиннадцать, двенадцать. Точней не могу сказать, я этим путём не ходил до сего раза. Да и как идти будем.

- Жаль, – расстроенно произнёс Фрол, – за такой длительный путь я упущу много интересного… жаль. А что если вы будете этим монголам переводить мои вопросы? – с надеждой посмотрел на Михаила Никитича.

- Гм, – увернул взгляд, – оно, конечно, потолмачить можно, но… как я им переведу на их язык то, что сам впервой слышу на родном? Не обессудь уж, Фрол Силыч, обождать придётся.

Горестно вздохнув, Фрол поднялся – затея не удалась, а так загорелось насобирать материал по Монголии. Ничего, бог даст, он наверстает.

- А на кой ляд, прости бога ради, тебе это надобно-то? – виновато спросил Михаил Никитич. – Действительно для учёного дела или так, для своего интереса?

Фрол внимательно, как бы прицениваясь – стоит ли объяснять, посмотрел на Михаила Никитича, и решил: не стоит. По взгляду видно, не поймёт. И ответил обтекаемо, чтоб не обидеть.

- Видишь ли, Михаил Никитич, много в мире ещё чего не изведано, не найдено и уж тем более не объяснено. Вот и хотел я внести свою лепту в раскрытие невиданного и непознанного.

- М-м, – многозначительно протянул Михаил Никитич и понимающе кивнул.

Георгий тем временем азартно рубился с мужиками в карты. Ему фартило: он улыбался, сыпал шутками-прибаутками. Мужики играли сосредоточенно и на шутки-прибаутки Георгия никак не реагировали. После очередного проигрыша в сердцах швыряли карты:

- От ить! Твою за ногу, а!

И в азарте просили:

- А ну-ка, раздай ишо разок!

И снова проигрыш. И неудивительно, ведь Георгий прошёл хорошую школу игорных домов и салонов на только Бийска, а в самой Москве. А уж там-то шулера – в Бийске днём с огнём не сыщешь. Не одну екатерининку, присланную родителем, он оставил на зелёном сукне. И в тот момент, когда, кажется, мужики отчаялись выиграть, свершилось чудо – один из них выиграл. Со стороны без улыбки на них было не глянуть. Мужики средового возраста возрадовались победе, как малые дети сладкому прянику.

- Эх! – потер ладони счастливчик. – И у наших ворот бывает хоровод!

- Одна игра не выигрыш, – урезонил его товарищ.

- Ничо, теперь попрёт!

Георгий смотрел на выигравшего лукаво и, снисходительно улыбаясь, спросил:

- Ну что, метать ещё разок?

- Давай! – дружно рубанули воздух мужики.

Наблюдавший за игрой Анисим Мануйлович и видевший, что повезло мужику, решил на следующем привале попытать удачу.

«А почему бы и нет? – подумал он. – Пара беленьких, а то и радужная в кармане никогда не помешает».

Идти дальше решили ночами. Оказывается, так будет быстрей и много безопасней как для людей, так и для лошадей и верблюдов. Если ночью отпустить верблюдов и лошадей пастись, то их в первую же ночь зарежут волки, которых здесь разгуливает множество стай. И ещё одна причина не останавливаться на привал ночью – отсутствие дров для костра. Для костерка на часик-другой набрать разного сушняка можно, а вот для поддержания огня в течение всей ночи вряд ли. А без костра голодная стая волков вполне может броситься и на людей. Днём же отдыхать безопасно – волков нет, пасущиеся животные на виду, и костер нужен только чтоб приготовить еду.

- А что, разве много здесь волков водится? – полюбопытствовал Анисим Мануйлович.

- Много, – перевёл ответ монгола Михаил Никитич, – и все они бесстрашные и хитрые. Они пугают коней и гонят их в ночь, а там конь обязательно споткнётся или оступится, и тогда они тут же перережут ему горло.

- И на людей бросаются?

- Да, – снова перевёл ответ Михаил Никитич. – Минувшим летом в одном караване караульные заснули, костёр угас, и волки двух человек загрызли насмерть и ещё троих сильно порвали.

- Хм, – недоверчиво ухмыльнулся Анисим Мануйлович, – прямо-таки страсти какие-то.

Всем своим видом он давал понять, что на йоту не верит в эти сказки, и уж себя-то никогда и ни при каких обстоятельствах не даст в обиду не только волкам, но и самому чёрту.

Георгий, заметив эту самоуверенность, усмехнулся.

- А на верблюдов волки тоже нападают? – поинтересовался Фрол у Михаила Никитича.

- А то. Им, сукиным детям, что конь, что верблюд – всё едино. Верблюда им даже легче взять.

- Но ведь верблюд вон, какой большой, – удивился Фрол.

- А толку-то, оттого что большой? Трусливый он, как заяц. От свалившегося седла или вьюка он как сумасшедший бежит, куда глаза глядят. А про волка так и вообще говорить нечего, он даже от него и не думает защищаться. Орёт только, как оглашенный, во всё горло да харкает во все губищи в волка. Вот и вся защита. А ить так может поддать копытом, что у того и хвост вместе с головой отвалится.

- Да неужто правда? – удивился Фрол.

- Вот те истинный крест. Сам видел своими глазами.

Фрол, представив картину нападения волка на верблюда и как тот защищается, покатился со смеху.

- Да что там волки, – продолжал Михаил Никитич. – Это глупое животное даже ворона с сорокой обижают.

- Расскажите, Михаил Никитич, как они это делают? – загорелся любопытством Фрол.

А Михаил Никитич и рад стараться показать себя знатоком Монголии.

- А вот как. Они, вороны и сороки, не в пример верблюду твари умные. Они высматривают с высоты того, у которого имеются ссадины на спине, садятся и начинают клевать. А нередко и здоровый горб расклёвывают. Клюв-то ить у их што носик у пешни.

- А верблюд что?

- А ничо. Горланит да харкает.

Фрол с Георгием залились смехом.

«Ну закатились, словно дети малые», – улыбнулся Михаил Никитич.

Рассказы Михаила Никитича о верблюдах пробудили у Фрола интерес к этим животным. И в пути через Михаила Никитича он попытался выведать у монголов как можно больше информации о характере и повадках этих трудолюбивых, степенно идущих по жизни животных. Но, к его немалому огорчению, много узнать не удалось. Михаил Никитич оказался слабеньким переводчиком и основном, как догадался Фрол, он выкладывал ему свои знания, без смущения выдавая их за знания монголов. В конце концов, Фрол оставил затею сбора материала до встречи с более компетентным человеком.

Если первые дни путешествия Фрол нестерпимо жутко уставал от верховой езды, то теперь он полностью привык к этой процедуре и чувствовал себя вполне комфортно. А в часы, когда шли посветлу, приноровился вести записи. Теперь видя Монголию воочию и сравнивая её с той, какой описал её в своих заметках профессор Старосветский, Фрол отмечал, что тот выпустил из внимания многое. Хотя, возможно, не выпустил, а просто не заметил с высоты учёного глобального мышления. Всего скорей так. То, чему сейчас дивился и чем восхищался он, Фрол, для Старосветского было обыденным, привычным. За свою жизнь Старосветский, насколько знает Фрол, совершил неоднократные экспедиции в страны восточных и азиатских плоскогорий. И повидал такого, что Фролу и не снилось. Потому, видно, он многое по Монголии и не отразил в своих записках. Фрол решил восполнить эти пробелы, полагая, что для науки они будут не менее важны трудов профессора Старосветского. И в мыслях он всё смелей и смелей представлял, как после возвращения в Москву публично, в торжественной обстановке передаст университету археологические находки, при виде которых учёный свет придёт в неописуемое удивление и восхищение. О нём заговорят в высшем свете, как о будущем учёном светиле. Он станет желаем во всех московских салонах. Газеты и журналы будут печатать о нём статьи, просить наперебой его материалы, путевые дневники. Но он не будет спешить с их публикацией. Он их тщательно вычитает и издаст отдельным изданием в типографии Сытина. И вот когда учёные круги ознакомятся с его материалами и оценят их по достоинству, когда признают их самыми полными и глубокими трудами по Монголии, тогда к нему пойдут предложения от университетов вести кафедру. Он выберет университет, в котором ему предложат больший оклад и будет предоставлена возможность заниматься наукой. Затем он на собранном материале защитит диссертацию…

От столь смелых и, как показалось Фролу, вполне сбыточных фантазий, захватывало дух. И он уже не просто любовался необычными пейзажами, а со скрупулёзностью учёного заносил в дневник малейшие подробности увиденного. Ежедневно делал до десятка, а то более набросков. Заваливал вопросами Михаила Никитича, а чрез него и монголов. Только теперь Фрол спохватился и пожалел, что не предусмотрел и не взял с собой никаких инструментов и препаратов, без которых не обходится ни одна научная экспедиция.

Заметив столь резкую перемену в интересах товарища, Георгий не удержался и полюбопытствовал:

- Фрол Силыч, уж не замыслил ли на материалах экспедиции учёную степень сыскать?

Фрола прозорливость товарища смутила.

- С чего вы это взяли, Георгий Иванович?

- Да уж больно тщательно ты во всё вникаешь. Кстати, а почему бы и нет? С твоими способностями и твоим упорством ты можешь достигнуть больших высот и стать одним из самых могучих столпов отечественной науки.

- Смеётесь, Георгий Иванович? – нахмурился Фрол.

- Даже и не думал. Я это вполне серьёзно. Ты подумай, Фрол Силыч, чего время-то зазря терять. Тем более что это не в твоём духе, я знаю.

Глава 23

В Кобдо, устроив караван, Михаил Никитович принялся улаживать дела: наскоро приведя себя в порядок, двинул по официальным делам и попутно отправить почту.

- А нам что делать? – спросил Георгий.

- Отдыхайте покуда, обед готовьте.

- Михаил Никитович, можно мне с вами? – попросился Фрол. – Очень хочется город посмотреть.

- Можно, – после недолгого раздумья согласился Михаил Никитович, – но только, бога ради, не одолевай меня вопросами и не потеряйся. Уговор?

- Уговор, – улыбнулся Фрол.

Анисим Мануйлович, осуществляя задуманный план – приучить всех видеть себя крутящимся у котла, принялся, было, готовить обед. Но вот ведь оказия, каким помощником-то он может быть? Принести, унести. А чтоб самостоятельно, без подсказки сготовить обед – не научен. А нанятые мужики, в чьи обязанности по уговору и входило готовить пищу, как нарочно, не спешили браться за это дело. Крутнулся Анисим Мануйлович с котелком, пошарил в мешках, да и угомонился.

Георгий, не долго думая, разложил лопотину и на боковую – хоть выспаться по-человечески. Но не тут-то было: к каравану, словно мотыльки на огонёк, стали сходится монголы. Вели они себя крайне беспардонно: ощупывали баулы, пытались в них заглянуть и даже засунуть руки. Что-то лопотали на своём языке, не то объясняя что-то не то, уговаривая на что-то. Некоторые из подошедших совали Георгию какие-то отрезы материи, непонятные предметы и что-то похожее на еду. Совали прямо в руки и лопотали, лопотали.

Георгий растерялся. Отгоняя назойливых и бесцеремонных непрошеных гостей от баулов, он метался от одного к другому, но не поспевал. Пока одного оттесняет, другой уже засунул в баул руку по локоть и шарит.

- Анисим Мануйлович! – сердито закричал Георгий. – Что же вы стоите-то?! Ждете, когда эти варнаки растащат весь наш скарб? Гоните их к ядрёной бабушке, гоните!

Анисим Мануйлович в первые минуты тоже растерялся от такого натиска, но окрик Георгия вернул ему самообладание. Он приосанился и, придав лицу грозный вид, двинул на непрошеных гостей.

- А ну-ка, чёртово семя, саранча пустоголовая, шурш отседава!

Подействовало. Монголы угомонились, но вовсе территорию русского каравана не покинули.

- Что, одолели? – раздалось сзади. – А я услышал, караван пришёл, дай, думаю, схожу, гляну, кого судьба привела.

Георгий с Анисимом Мануйловичем обернулись. Примерно в сажени от них, лихо заломив картуз, широко расставив ноги, стоял русоволосый, коренастый, лет тридцати мужчина. Открытое лицо его обрамляла густая борода.

- Одолели инородцы? – переспросил русоволосый.

- Есть малость такая беда, – ответил Георгий, с интересом рассматривая соотечественника, черты лица которого вроде как показались ему знакомы.

Русоволосый подошёл, протянул короткопалую широкую ладонь, представился:

- Семён Иванович.

- Георгий Иванович, – ответил на крепкое рукопожатие Георгий.

- Приятно видеть земляка на чужой стороне. А прости за любопытство, ты один или с родителем, Иваном Львовичем?

- Один, – Георгия удивило, что незнакомец знает его отца, – то есть это… с друзьями. А ты что, родителя моего знаешь?

Семён Иванович усмехнулся.

- Да я не только его знаю. И тебя. Я доверенный купца Кузнецова, Разумника Ивановича, соседа вашего.

- А-а! – обрадовался Георгий. – То-то я смотрю лицо твоё вроде как знакомо мне. Вот только борода смутила, а так бы признал.

Семён Иванович познакомился с Анисимом Мануйловичем.

- Да, тем летом я был без бороды, вот с осени отпускаю. Так сказать, для солидности.

Монголы тем временем вновь стали проявлять активный интерес к баулам.

- Вот ить канальи! – осерчал Анисим Мануйлович.

- Сейчас я их в два счёта спроважу восвояси, – заверил Семён Иванович и, придав лицу сердитый вид, что-то грозно заговорил на монгольском языке.

Монголы сначала оторопели, потом испуганно закрутили головами, затем, что-то лепеча, ретировались.

- Что такое ты им наговорил, что они рванули, как чёрт от ладана, – удивлённо поинтересовался Георгий.

- А так, пошутил трошки, – отмахнулся Семён Иванович, – сказал, что вы везёте личный товар князя первой степени.

- Кого, чей товар? – переспросили Георгий и Анисим Мануйлович.

- Князя первой степени.

- А что князья здесь делятся по степеням?

- Да ладно, Георгий Иванович, хватит про князей, на кой ляд они тебе сдались. Ты мне лучше бийские новости расскажи. Как там, что, а то ведь я с третьего Спаса того года дома не был.

- Отчего ж не рассказать? Расскажу, расскажу, вот сейчас чай сварим и расскажу. А языку-то ихному, Семён Иванович, ты здесь обучился или дома?

- Да бог с тобой, Георгий Иванович, где дома-то, всё здесь. Я ить, почитай, без малого уж двенадцать лет как по Монголии хожу. Месяц-другой в год побуду дома и снова сюда. А иной год и вообще безвылазно. И в Улясутае жил, и в Баркуле, и в Гучене, и в Чугучаке. По сезонам торговал в Булантохое. Одним словом, поколесил по Монголии, дай бог. Интересный они народ, и жизнь у них, и обычаи – всё своеобразное, дикое какое-то. Но нравятся мне монголы.

Чувствовалось, поговорить о Монголии – конёк Семёна Ивановича.

- Да ты, я вижу, знаток по Монголии?

- А то!

- Вот Фрол Силыч обрадуется. Ты для него находкой будешь. Он как раз про Монголию материал собирает. Учёный.

- Фрол Силыч, как я понимаю, твой товарищ?

- Да. Он из самой Москвы. Мы же с ним и вот с ним, Анисимом Мануйловичем, так сказать, в учёной экспедиции.

- Да ну! – искренне удивился Семён Иванович. – А я то думал ты по торговым дела. И ещё удивился, надо же, думаю, с таким тощим караваном, – кивнул на баулы, – и в Монголию припёрся. А вы, значит, по учёной линии пришли. И ты, стало быть, подвизался в учёные? Отец-то как, дозволил, или ты сам по себе, без его воли?

- А что отец? У него своё дело, у меня своё, – тема взаимоотношений с родителем была для Георгия неприятной, и он резко сменил её.

- Ладно, Семён Иванович, хватит попусту лотошить. Игнат! – крикнул одного из мужиков. – Сооруди-ка костерок для чая.

- А чай мы с тобой попьём самый что ни на есть отборный! – прицыкнув языком, Семён вытащил из кармана и подкинул на ладони кирпич чая. – Такой чаёк попивают только китайские богдаханы, да мы попьём!

Михаил Никитич, как оказалось, не просто знаком с Семёном Ивановичем, а в родственных отношениях. Семён Иванович – сын его троюродной сестры по отцовой линии. Стало быть, троюродный племянник.

Родственники радостно обнялись, жулькнули друг друга в объятьях. Михаил Никитич проворно извлёк из своего баула полуштоф «империалки».

- Прихватил для всякого случая, – пояснил он, – и видишь как, сгодился. Сколько ж это мы с тобой не виделись-то?

- Так, вроде бы года как с три, Михаил Никитич.

- О, – вскинул указательный палец Михаил Никитич, – три года! А ведь родня и живём в одном городе. А ежели ты в купцы запишешься, Семён? Так и вообще знать перестанешь. Так? – и лукаво глянул на племянника.

- Ну, что ты, Михаил Никитич, как можно, нешто я добра не помню, - делая вид, что обиделся, возмутился Семён.

- Ладно-ладно, не серчай. Знаю я, что хороший ты человек, а потому и люблю тебя и уважаю.

После первого тоста за встречу родственники разговорились, а Георгий тем временем поведал Фролу, естественно, приврав без зазрения совести, что Семён «бормочет» по-монгольски как по писаному и знает о Монголии буквально всё, потому как живёт в ней безвылазно дюжину лет и исходил её вдоль и поперёк.

Фрола это очень обрадовало, и он с великим нетерпением стал ждать, когда родственники наговорятся, чтоб задать Семёну накопившиеся вопросы.

На встрече Михаила Никитича с племянником сюрпризы для экспедиции в этот день не закончились. Не успел опустеть полуштоф, как к дружному костерку подошёл знакомый Михаила Никитича и Семёна Ивановича монгол. Раздобренный «империаловкой» Михаил Никитич и его встретил как родного – обнял, троекратно расцеловал.

- Подходи, дорогой, подходи! – и обратился к сидящим возле костра. – Прошу любить и жаловать, мой давний друг Очир. С ним я прошёл не одну сотню вёрст по этим скудным землям и не одну ночь просидел у костра. Выпьешь с нами, Очир, уважишь компанию?

- Выпью, выпью, – быстро согласился монгол.

По-русски он говорил хотя и с акцентом, но вполне прилично, чем вызвал немалое удивление Фрола и Георгия. Анисим Мануйлович сидел отстранённо, думал о чём-то своём.

Выпили, закусили.

- Почему такой караван плохой, Михаил? – поинтересовался Очир, оглядывая верблюдов. – Где товар, Михаил?

- Товара нынче нет, Очир. Я привёл не купца, а учёных! – гордо заявил Михаил Никитич.

Приврал, видимо, Михаил Никитич для поднятия собственной значимости в глазах монгола.

- Учёных?! – удивился монгол и по-детски, с открытым интересом стал рассматривать сидевших рядом. – Все учёные?

- Нет, те вон двое, то мои, – пояснил Михаил Никитич, указывая на нанятых мужиков. – А вот Фрол Силыч и Анисим Мануйлович, эти аж из самой Москвы.

- Из Москвы? – ещё больше удивился монгол. – Прям из самой, самой Москвы?

- Ну да. А вот Георгий Иванович, то наш учёный, из Бийска. Но он тоже в Москве теперь живёт.

Монгол от избытка удивления ажно головой покачал.

- Из Москвы… далёко… а зачем учёный в Монголию шёл?

- Это… как иё… – попытался вспомнить Михаил Анисимович, но не получилось.

- У нас археологическая экспедиция, – пришёл на помощь Фрол Силыч.

- Какой? – не понял монгол.

- Копать будем, в старых городах искать старые вещи, предметы.

- Зачем?

- Чтобы по ним узнавать, как жили ваши предки, чем занимались, что пили-ели, какую одежду носили, ну и всё такое.

- Ага, ага, – понимающе закивал головой монгол. – А какой город копать будете?

Фрол с Георгием переглянулись – стоит ли говорить?

- Да выкладывайте, Георгий Иванович, тут все свои, – успокоил Михаил Никитич.

- Тахто-Хото.

- Тахто-Хото?! – вскинул брови Очир. – Старый город, давно умер. Шипко давно. Там больше никто не живёт. Большой был город.

- А ты там был?

- Был… давно. Туда никто не ходит – боятся.

- Чего?

- Говорят, там много духов мёртвых живёт.

- А ты не боялся, ходил?

- Я не боюсь…

Вдруг Очир глянул на Михаила Никитича, потом поочередно на Фрола, Георгия и Анисима Мануйловича. И как-то нетерпеливо заёрзал. Вроде бы его ужалила какая-то идея.

- А кто тут у вас главный? – спросил он, быстро всех оглядывая.

- Тут я! – поспешно ответил Михаил Никитич. – Все дела и вопросы в Монголии решаю по уговору я.

Георгий, было, вознамерился внести какую-то поправку, но Фрол быстро и незаметно для окружающих слегка дернул его за рукав рубахи. Молчи, мол. Георгий, укоризненно глянув на товарища, недовольно промолчал.

- Михаил, – умоляюще заговорил Очир, – возьми меня с собой. Тебе всё равно нужен будет проводник, возьми меня.

Михаил Никитич гордо посмотрел на Фрола и Георгия

- А што, можно будет подумать, ежели в цене сойдёмся. А то ну-кась ты заломишь цену за провод, у нас и карманов рассчитаться не хватит.

- Что ты, что ты, Михаил, нет! – замотал головой Очир. – Совсем мало возьму.

Названная Очиром цена сильно удивила Михаила Никитича. Он был настроен торговаться, дабы показать Георгию свою деловитость и заботу об экономии денег экспедиции, но сбивать названную Очиром цену совесть не позволила.

Ударили по рукам. Обрадованный монгол заспешил домой собираться.

Фрол к Михаилу Никитичу:

- Михаил Никитич, давайте и мы съездим с ним, посмотрим его житьё-бытье. Выпадет ли когда ещё такой случай – увидеть настоящее жилище монгола, его семью, – и обратился к Очиру: – У вас ведь есть семья?

- Есть, есть, – закивал тот.

По дороге Очир рассказал, что он, как и его отец, постоянно работает с русскими купцами: водит их караваны, помогает им торговать в лавках, отсюда и хорошее знание русского языка.

Больше всех, конечно, вновь нанятому проводнику был рад Фрол. Теперь-то он сможет собрать по Монголии материал, которому позавидуют все ученые, побывавшие здесь до него.

Юрта Очира стояла за городом.

- Почему ты так далеко поставил юрту? – поинтересовался Фрол.

- Мы живём не в Кобдо, мы всегда кочуем. А летом мои всегда на джайляу. Я же обычно хожу с караванами, – пояснил Очир.

- А что такое джайляу?

- Это место, где мы живём летом, скот пасём.

- Своего рода летняя стоянка?

- Летняя кочёвка, – поправил Михаил Никитич.

Около юрты крутился подросток. Завидев приближающихся людей, он что-то крикнул и вскорости из юрты выскочили ещё двое маленьких ребятишек, паренёк и женщина. Скучковавшись, они молча смотрели на нежданых гостей.

- Твоя семья? – полюбопытствовал Фрол.

- Ага, моя жена, мои дети.

Внутреннее убранство жилища Очира представлялось грязным, хаотичным, убогим. И как же был удивлён Фрол, когда, войдя в юрту, увидел противоположное: чистоту и никакой разбросанности. Войлоки – белые и толстые. Вдоль стен аккуратные, хорошей работы сундучки. В одном месте полочка с бурханами и медными перед ними стаканчиками для курительных палочек. На стенах развешена нарядная, видимо для праздничных случаев, одежда, бурдюки. Посередине юрты – очаг с треногой, на котором в большом котле варится чай.

- Хорошо, – улыбнулся Очир. – Выпьем чаю теперь и поедем в Тахто-Хото.

Всё время, пока ждали, когда подадут чай, и потом, пока пили, Фрол докучал хозяину юрты вопросами. Записывал названия всех находящихся в юрте предметов, для чего они, из чего сделаны. Выполнил наброски этих предметов.

Младшие дети Очира сидели рядом и с любопытством наблюдали, как русский гость быстро пишет и рисует. Очиру покоя не было ни минуты. Он то отвечал на вопросы Фрола, то на вопросы старших сыновей. О чём они спрашивали не понятно, но, судя по кивкам и взглядам на Михаила Никитича и Фрола, можно было догадаться, что о них.

Когда был подан чай, Фрол, посмотрев в чашку и пригубив, удивлённо посмотрел на Михаила Никитича.

- Что, Фрол Силыч, – усмехнулся тот, – непривычный чай?

- Это чай? – удивился Фрол.

- Да, это настоящий чай, только по-монгольски. Они в него добавляют молоко, соль и масло.

- Да-а-а, – удивлённо протянул Фрол и нерешительно отхлебнул. – А вроде бы и ничего, – сказал, распробовав, – своеобразный привкус…

Очир улыбнулся.

- Хороший, хороший!

Сборы Очира в дорогу заняли без малого три часа. И всё это время Очир о чём-то переговаривался со старшими сыновьями.

Михаил Никитович, склонившись к Фролу, пояснил:

- Ребятишки просят его взять их с нами.

- А он?

- Отказывает, говорит, дома за стадом будет некому ходить

Наконец Очир, не выдержав или устав отбиваться от сыновей, обратился к Михаилу Никитичу:

- Давай возьмём их с нами. Они помогут нам копать. Тебе там надо будет работников искать, а они помогут.

- Не, не, – замотал головой Михаил Никитич. – Работа будет тяжёлая. Земля тут, сам знаешь какая, что там дети смогут сделать? Не, не!

- Возьми, Михаил, денег не надо, они так пойдут, за харчи. А копать они помогут, они выносливые, как верблюды. Возьми.

- А что, Михаил Никитич, – вступился Фрол, – давайте возьмём, они вроде парни крепкие.

- Да ты что, Фрол Силыч, – глянул на него Михаил Никитич, – они ж дети ишо.

И по его взгляду Фрол понял: возьмёт Михаил Никитич парней, только вот цену собьёт за работу, поломается и возьмёт.

Глава 24

Всю ночь Фрол ехал рядом с Очиром и слушал его рассказы о Монголии. Ему даже расспрашивать Очира не пришлось, тот сам вещал одну за другой то легенду, то быль. Хотя Фролу и не понятно, где легенда, а где быль, уж больно тонкой была между ними граница. Фрол слушал жадно, старался запомнить услышанное как можно подробней, чтоб с наступлением рассвета записать. Но сомневался, что это удастся, потому как слишком много Очир делал пояснений и толкований разных монгольских слов. Но это сильно не волновало Фрола, ведь теперь они с Очиром будут вместе не один день, возможно, месяца два-три. И у него будет время записать, а если что, то и переспросить Очира.

Под утро, видимо, выговорившись от души, Очир стал расспрашивать Фрола о цели их экспедиции подробней, о его научной работе, его интересах к Монголии. И хотя научная работа Фрола была, так сказать, ещё только в зародыше и большей частью в мыслях, он тем не менее стал говорить о ней так, будто занимался ею не первый десяток лет. Очир смотрел на него с уважением. А когда сказал, что весь материал о Монголии будет издан отдельной книгой, в которой он обязательно укажет, что материал помог ему собрать он, Очир, то последний аж привстал в седле.

- В настоящей книге?

- Да.

- В Москве?

- Ну, конечно.

- И напишешь меня – Очир?

- А как же. Ведь ты помогаешь мне собирать материал.

Очир смотрел на Фрола взглядом, преисполненным уважения, восхищения и с капелькой сомнения по поводу книги, в которой будет написано и о нём, бедном монголе.

- А ты дашь мне эту книгу?

- Обязательно, – заверил сгоряча Фрол и сию же минуту пожалел о сказанном.

Как он это сделает, если Очир постоянно кочует? Кто же будет искать его в пустынях и горах?

- Хорошо, – мечтательно произнёс Очир, представив, как будут изумлены знакомые монголы, узнав, что о нём написал в книге учёный из Москвы. Естественно, не поверят, но он им покажет книгу, и они убедятся. Вот только как, ведь мало кто из его знакомых умеет читать не то что по-русски, а и по-монгольски. А, впрочем, сейчас и не важно. Главное – о нём будет написано в книге. И ему захотелось сделать что-нибудь для Фрола приятное, значительное, чтоб ему так же стало хорошо на душе. Но что?

«Поменяться с ним верблюдом? Пускай он едет на моём, молодом и сильном, а я поеду на его облезлом, замученном и старом… Нет, это мало… подарить ему что-нибудь?» – Очир перебрал в памяти весь свой багаж и ничего достойного не обнаружил.

И даже расстроился, оттого что не может сделать Фролу ничего такого, что доставило бы тому радость.

К полудню, как и планировали, караван подошёл вплотную к хребту Монгольского Алтая. Фрол ещё на подходе сделал несколько набросков хребта.

- Вот тут, – сказал Очир, – ночь будем, а утром пойдём через горы.

- Это что получается, мы потеряем больше половины дня и целую ночь? – возмутился Георгий.

- А что, ты предлагаешь ночью идти через горы? – спокойно спросил Михаил Никитич, укладывая своего верблюда. – Иль ты забыл наш уговор, что я буду решать…

- Ладно, ладно, – прервал его Георгий, – уж и спросить нельзя.

- Отчего ж, спрашивай, но токо не возмущайся.

После обеда разлеглись отдыхать. Фрол умостился рядом с Очиром. Заговорили. Немного погодя в разговор вклинился Георгий.

- Скажи, Очир, а в этих горах пещеры есть?

- Есть, есть, много.

- Большие?

- Да. Есть большой, есть маленький.

- А в них живут?

- Зачем? Нет, в пещерах не живём. Мы живём в юртах, китайцы живут в фанзах... – и тут вдруг Очир осёкся на полуслове, о чём-то на мгновенье задумался.

Потом повернулся к Фролу и радостно спросил:

- Ты любишь знать разные легенды?

- Да, – насторожился тот.

- А видеть их хочешь?

- Как? Это возможно? – едва не подскочил Фрол.

- Можно, можно, – радостно зачастил Очир, довольный, что наконец-то может отблагодарить Фрола за будущую книгу.

- Когда, где? – загорелся нетерпением Фрол.

- Тут, – указал на гору Очир, – неподалёку есть один рудник. Там раньше добывали золото, но теперь он брошен.

- Золото?! – удивлённо воскликнули Георгий и Анисим Мануйлович.

- Да, золото, – подтвердил Очир.

- А почему тогда брошенный рудник, неужели выработали всё? – с лёгким оттенком испуга в голосе спросил Анисим Мануйлович.

- Не знаю, – пожал плечами Очир. – Князь закрыл.

- Так это что, был личный рудник князя?

- Да.

- И он его так просто взял и бросил? – удивился Фрол.

- Зачем бросил! Просто закрыл пока. Рудник охраняют. Князь жадный, такой рудник не бросит.

- Тогда как же мы в него попадём, если его охраняют? – по тону чувствовалось, что Фрол начал волноваться.

- Я знаю, как можно зайти в рудник незаметно, – хитро улыбнувшись, успокоил Очир. – Вот дождёмся ночь и пойдём.

- Да сказки это всё, – усмехнулся Михаил Никитич. – Оно, если верить этим сказкам, так тут вся Монголия в золотоносных рудниках.

- Нет-нет, – загорячился Очир, напугавшись, что Фрол может ему не поверить и отказаться идти в рудник, – там все знают, что золото ломали. Много золота, – и стал торопливо рассказывать истории, которые якобы слышал непосредственно от тех, кто лично работал в рудниках.

Михаил Никитич отмахнулся, мол, не для меня эти сказки. Но Фрол, Георгий и Анисим Мануйлович всё-таки решили идти.

Для Очира ждать, может быть, и нормально, а вот для его компаньонов это оказалось не просто. Оно и понятно, ведь никто их них и в простой-то пещере за свою жизнь не бывал, а тут золотоносный рудник. Правда, это ещё бабушка надвое сказала, но побывать в нём можно. И кто знает, возможно, он окажется не выбранным и принесёт в разы больше золота, чем старый город Тахто-Хото.

И троица, снедаемая нетерпением, принялась готовиться к посещению рудника. Сборами, естественно, руководил Очир. Он тщательно, как заправский купец, осматривал каждую необходимую для спуска вещь: каёлку, свечи, верёвку, молоток, мешки, спички.

- Эт для чего вы столь мешков берёте? – усмехнулся Михаил Никитич, наблюдая за сборами. – Уж не под золото ли?

Очир насупился.

- Зачем смеёшься, Михаил? Я тебя когда обманывал?

- Ладно, дело ваше. Хотите ноги бить – бейте, а я покуда посплю.

В путь тронулись сразу после заката. Очир шёл впереди, за ним Фрол, а замыкал группу Анисим Мануйлович. На вершине отдохнули и, дождавшись наступления ночи, пошли к руднику.

Фрол удивлялся, как Очиру удаётся ориентироваться почти в кромешной тьме и идти бесшумно. Из них – Фрола, Георгия и Анисима Мануйловича – постоянно кто-нибудь да создавал какой-нибудь шум: оступался, спотыкался, наступал на что-то хрусткое. А Очир шёл, как кошка, – быстро и бесшумно.

Наконец Очир дал сигнал остановиться.

- Вот, – прошептал он, – теперь спускаться будем.

В выработку спустились на ощупь. Отойдя на несколько шагов вглубь, зажгли свечи. Всмотрелись. От тесноты, прохлады и необычного воздуха с примесью запаха камня Фролу немного стало не по себе. Судя по выражению лиц, остальные, кроме Очира, чувствовали себя не лучше. Очир пошёл вглубь. Искатели потянулись следом. Через несколько саженей обнаружилась верхняя штольня. По жиле она оказалась неглубокой, не более пяти – шести саженей. К самому забою, в котором белела жила кварца в пол-аршина толщиной, было не подойти – перед ним прямо вниз шла шахта в ширину всей штольни. Спускались вниз по верёвке при свечах. Первым Очир, потом Георгий, третьим пошёл Фрол. Опускаясь, он даже при тусклом свете свечи смог рассмотреть в кварце зёрна золота.

- Георгий, Очир! – громко и радостно зашептал он. – Здесь золото! Самое настоящее золото!

- Как?! Где?! – выкрикнули Георгий с Анисимом Мануйловичем.

- Здесь вот!

- Тише, тише! – стал успокаивать их Очир. – Выход рядом, охрана может услышать. Спускайся, идём дальше, там золото есть.

Обнаруженное золото подняло дух и настроение.

Последним спускался Анисим Мануйлович. Он тоже завис и с жадностью осмотрел вкрапления золота, даже попытался выколупнуть, но тщетно. Проделывать это на весу без зубила и молотка бесполезно. От досады Анисим Мануйлович поморщился.

Со дна шахты штрек шёл по жиле в глубь горы шагов на сорок. По нему прошли к забою. Здесь жила была почти в аршин. Местами в ней желтело золото полосами в палец шириной и гнёздами в ноготь.

- Золото! – сглотнув, сдавленно произнёс Анисим Мануйлович, жадно шаря взглядом по жиле. – Золото!.. Это… Золото…

Фрол с Георгием тоже не могли оторвать взгляда от жилы. Все они, кроме, конечно, Очира, в первый раз в жизни видели золото в первозданном виде, да ещё и в таком количестве.

- Я буду теперь богат… – бормотал Анисим Мануйлович, осторожно, даже с нежностью трогая полоски и гнёзда золота, – богат… богат…

- Да-а-а-а, – мечтательно протянул Георгий. – За ночь тут можно наковырять столько, что на всю жизнь хватит жить припеваючи.

«Наконец-то я смогу обеспечить маме беззаботную и в полном достатке жизнь», – подумал Фрол.

Очир смотрел на них взглядом собственника шахты: снисходительно и самодовольно – вот, мол, смотрите, дивитесь, что я имею.

Вдруг Анисим Мануйлович, как бы спохватившись, крутанул головой, рыскнул руками по карманам, подле себя и, резко глянув на Фрола с Георгием, вытянул в их сторону руки, потрясая ими, потребовал:

- Дайте, дайте же, что вы стоите, дайте!

- Чего тебе дать? – насторожился Георгий.

- Дайте каёлку, молоток, дайте же что-нибудь! Ну!

Очир, весь инструмент был у него, растерянно протянул ему каёлку.

Анисим Мануйлович спешно и неумело принялся долбить по жиле, пытаясь выколоть золото.

Григорий, тоже не желая стоять зрителем, проворно схватив молоток и зубило, сноровисто принялся за дело.

- Дайте и мне молоток, – попросил Фрол.

- Нету, – развёл руки в стороны Очир, – один взяли.

- Ладно, буду подменять, кто устанет.

Если у Георгия хоть как-то получалось откалывать кусочки кварца с гнёздами и прожилками золота, то у Анисима Мануйловича только пот струился по лицу, а толку не было.

Понаблюдав за добытчиками, Очир не выдержал и, забрав у Георгия инструмент, показал, как нужно скалывать.

- Вот так бей, – и после четвёртого несильного удара кварц с золотым гнездышком упал к ногам Фрола.

Анисим Мануйлович, догадавшись, что выбрал не тот инструмент, хотел забрать молоток с зубилом.

- Дай-ка мне!

Но Георгий опередил его.

- Чего это ради, я сам буду им долбить.

- Но… мне, – изловчившись, он всё-таки ухватился за ручку молотка.

Георгий озлился и резко дёрнул молоток. Анисим Мануйлович не выпустил.

- Дай!

Фрол, поняв, что может разыграться конфликт, схватил их за руки.

- Господа, ну, что вы, право слово, будто дети малые. Будем колоть поочерёдно, а потом поделим на четыре доли.

Соперники не сразу, но согласились.

Выломав куски с самыми крупными вкраплениями, добытчики двинулись дальше по штреку. Петляли долго. С каждым штреком добытчики уходили всё ниже и ниже в глубь горы. Жилы находились почти в каждом штреке, и все с богатым содержанием золота. Наламывали из каждой жилы по нескольку горстей, затем шли дальше. Когда вышли в большой штрек, Очир остановил всех, прислушался.

- Это сама штольня, здесь надо тихо быть, выход рядом.

В штольне жила была большой – не менее двух аршин и очень богатая золотом. Анисим Мануйлович наметился было скалывать, но Очир остановил его, забрал зубило и обмотал его головку тряпкой.

- Так будет тихо, – пояснил.

Скалывали не менее двух часов. И продолжили бы ещё, но Очир остановил.

- Надо уходить, скоро утро будет.

Добытчики оставили дело с большой неохотой, особенно Анисим Мануйлович.

- Давайте уйдём выше и надолбим ещё, – предложил он.

- Нельзя, – отрезал Очир, – дух горы не любит жадных.

Глава 25

Костёр на стоянке поддерживал старший сын Очира. Михаил Никитич, заслышав возвратившихся, поднялся.

- Ну что, рудокопы, много накопали? На новые подштанники-то хошь хватит? – съехидничал.

При спуске с горы Георгий взял со всех слово о неразглашении результатов спуска в рудник.

- Иначе, думаю, быть неприятностям. Золото, насколько я знаю, всегда лишает людей разума. Да и ни к чему ни Михаилу Никитичу, ни его мужикам знать, что мы принесли из рудника. Будем говорить камни для музея.

Все согласились с Георгием и сейчас, когда Михаил Никитич поинтересовался, с чем они вернулись, стали говорить неправду.

- Да так… набрали разных камушков, – ляпнул Фрол, краснея от вранья.

- Ноги только сбили, – устало посетовал Георгий.

Очир промолчал и только прятал взгляд. Неловко, видно, ему обманывать старого знакомого. Но уговор есть уговор.

Рудокопы стали укладываться спать. Дальняя дорога и бессонная ночь, да и непривычная работа по скалыванию здорово вымотали силы. Мешки каждый положил около себя. Анисим Мануйлович вообще сунул под голову свой мешок. Михаила Никитича такое бережное отношение к «разным камушкам» насторожило, и он засомневался, что сотоварищи вернулись из рудника без золота.

- А что за камушки-то? – приступил он к Фролу.

- Разные… кварц, лазурит, гиацинт… есть, одним словом, кое-что, – Фрол тоже избегал смотреть в глаза проводнику.

- Глянуть-то за ради интереса можно? – хитростью пошёл.

Непредвиденный оборот дела. Фрол бросил взгляд на Георгия – что, мол, делать?

- Михаил Никитич, ну что ты пристал к человеку? Ему бы отдохнуть перед переходом часок-другой, а тебе камушки поглядеть приспичило, – заворчал Георгий, выручая товарища.

- Да ладно, ладно, – отмахнулся Михаил Никитич, – я ить так, любопытства ради. Отдыхайте, конечно, путь-то у нас будет трудный.

Всё, теперь Михаил Никитич не сомневался ни на йоту, что его товарищи набрали в руднике золота. Иначе бы они так не охраняли принесённые мешки. И не прятали бы взгляды-то, не бормотали бы всякую ерунду, чтоб отвертеться от него.

«А в мешках-то по половине пуда будет, не меньше, - прикинул на глазок. – По мешку на брата… неплохо… А Анисим-то, ишь, как вцепился… под голову сунул…»

Раздосадовался Михаил Никитович на себя, что не поверил Очиру и не пошёл с ними в рудник.

«Вот ить, какое верное дело упустил, а! – бичевал он себя, нервно вороша суком в костре. – Это ж сколь у их там, в мешках, чистого золота? Вот старый дурень! Такое дело упустил. Глядишь, и не надо бы больше на кого-то работать, открыл бы своё дело… на три-четыре фунта золота можно развернуться – будь здоров!.. Вот ить дурень старый!»

Стоянку покинули непривычно тихо. Михаил Никитич, расстроенный упущенным шансом разбогатеть, практически ни с кем не разговаривал и не скрывал своего настроения. Фрол и Георгий, догадываясь, что это из-за принесённых из рудника мешков и того, что они от него укрывают правду, чувствовали себя виноватыми. И не знали, как выправить положение.

Анисим Мануйлович был сосредоточен на каких-то своих мыслях и обстановка в экспедиции ничуть не волновала его. Хуже всех было Очиру. Михаил Никитич его давний знакомый. И всегда, когда перед ним стоял выбор проводника, он отдавал предпочтение ему, Очиру. Значит, давал возможность заработать, кормить семью. А он, Очир, вступив в секрет с новыми людьми, получается, предал его. Нехорошо. А с другой стороны, в чём же он виноват? Ведь Георгий прав: знать про золото должен только тот, кто ходил в рудник.

«Ну зачем Михаил не пошёл с нами!» – сокрушался Очир.

К первому привалу Фрол с Георгием настолько стали подавлены сложившимися взаимоотношениями, что уже были не рады походу в рудник.

- Не надо было ходить в рудник, – тяжело вздохнув, проговорил Фрол.

- Наверное, – согласился Георгий. – Но откуда же мы могли знать, что там действительно найдётся золото?

- Ты прав…

- А с другой стороны, – продолжал Георгий, – если бы мы не пошли, то представь, что бы мы могли потерять? Считай: я могу открыть своё дело – раз. Ты можешь снарядить ещё одну экспедицию и спокойно, в достатке заниматься наукой – два! Разве этого мало? Разве от этого стоит отказываться? А то, что Никитич губы надул… сам виноват. Почему не пошёл с нами? Мы же его звали.

- Верно ты говоришь, но всё равно как-то нехорошо получается… Может поделиться с ним?

- Да ты что?! – изумился Георгий. – За какие такие шанежки? Мы ему за провод экспедиции платим? Платим. А это, извини, совсем другое дело. И потом, тогда надо будет поделиться и с этими двумя, – кивнул на рабочих из Бийска.

- Тогда что ты предлагаешь? Как утрясти ситуацию?

- Да бог её знает… если б знал, уже б исправил…

Выход нашёл Очир. Едва встали на привал, он подошёл к Фролу и Георгию.

- Фрол, знаешь, я свою долю золота отдам Михаилу.

Фрол с Георгием удивлённо вскинули брови.

- Чего это ради? Ты с ума сошёл, Очир? Ведь в этом мешке твоя хорошая жизнь, – принялся его отговаривать Георгий, – тут твои верблюды, овечки…

- Нет-нет, – замотал головой Очир. – Мне нельзя брать домой это золото.

- Почему?

- Как только князь узнает, что я стал богатым, он сразу у меня отберёт всё и посадит в тюрьму. Будет спрашивать: где я взял столько много золота? Нельзя мне разбогатеть. Да и золото мне негде продать. Отдам я свою долю Михаилу.

- Но это же будет несправедливо! – возмутился Фрол.

- По-другому нельзя. Если меня посадят в тюрьму и отберут всё: верблюдов, овец, юрту, то где моя семья будет жить и как? Нет, лучше я буду жить так. Да и юрта у меня хорошая, и всё есть.

- А если мы тебе купим верблюдов новых, овечек и товару, то князь тоже у тебя это всё отберёт?

- Нет. Это мне подарили вы, а не я купил сам.

- Вот и замечательно, – обрадовался Георгий. – Теперь ты можешь отдавать свою долю Михаилу Никитичу. А мы после возвращения из Тахто-Хото отблагодарим тебя у всего города на виду, чтоб ни у кого сомнения не было, как ты стал богатым. Пусть все знают, что богатым тебя сделали друзья, то есть мы. Идёт?

- Идёт, – широко улыбнулся Очир.

Михаил Никитич такому обороту дела обрадовался несказанно, но вида не подал. Для пущего куража он даже разыграл жутко обиженного и не сразу, якобы с большой неохотой согласился принять мешок с рудой от Очира.

- Да на кой ляд мне эти булыганы сдались?! – нарочито сердито отмахнулся он от мешка, прекрасно понимая, что Очир не отстанет от него. – В камнях я всё одно не разбираюсь, для меня они все булыганы. А мостить улицы в Бийске, так я камней и там из Бии натаскаю. Премного благодарен, но нет, не надобно.

В конце концов,Очиру удалось уговорить товарища принять от него мешок с золотоносным кварцем. И хотя Михаил Никитич догадывался, что в мешке не булыганы, а золотоносная руда, и хорошо владел своими эмоциями, но возглас удивления при виде содержимого мешка Очира у него всё-таки вырвался.

Очир разулыбался, как ребёнок, и все почувствовали, что напряжение во взаимоотношениях спало.

Во время следующего перехода Очир подъехал к Фролу.

- На нашем пути, в сторону маленько, будет ещё одно интересное место, пойдём смотреть?

- А что там? – заинтересовался Фрол.

- Там священный камень лежит – Кумыс-Тюя. С неба упал. Мы, монголы, поклоняемся ему, для нас он священный. И китайцы тоже к нему ходят.

- Метеорит, наверное, – догадался Фрол.

- Не знаю, про что говоришь, но этот камень точно с неба.

- Слышал, Георгий Иванович, – обернулся Фрол к идущему позади товарищу.

- Слышал, слышал.

- Свернём, посмотрим? Метеоритов я ещё не видел.

- Почему бы и нет? Надо только Никитича уговорить. А, кстати, далеко это?

- Нет, нет. Всего один переход в сторону. Вам понравится, – и уж, чтоб совсем заручится согласием, добавил: – Кумыс-Тюя для учёной работы надо.

Фрол улыбнулся.

Михаил Никитич для порядку поворчал, мол, опять время потратим. Но согласился. Больше он, видимо, решил не препятствовать отклонению от маршрута, дабы не остаться в стороне от важного, как в случае с рудником.

- Очир, а что в переводе на русский означает «Кумыс-Тюя»?

- Это значит Серебряный Верблюд.

- Однако! – удивился Георгий. – А он что, действительно серебряный или это так, образно сказано?

- Похоже, настоящий серебряный.

Анисим Мануйлович завидев, что его сотоварищи что-то вновь затевают, подъехал ближе к ним и стал жадно вслушиваться в разговор.

Со спуска на южном горизонте уже виднелась снеговая цепь Тянь-Шаня. Картина для неискушённого взгляда Фрола казалась очаровательно-захватывающей. Остановившись, он некоторое время молча любовался, потом спросил Очира:

- А вот эта, – указал на освещённую лучами заходящего солнца высокую конусообразную вершину, – какое имя имеет она?

- Да, это гора Богдо-Улы.

- Красиво…

На ночлег встали у подножья Кутус-Алтая, около источника Кайче. Разожгли костёр, отужинали и, распределившись кому дежурить первую половину ночи, а кому вторую, разлеглись вокруг костра. Фролу выпало дежурить вторую половину, и он, умостившись поудобней, стал слушать рассказ Очира о Сабдыках – духах земли. Рассказчик, конечно, Очир был не ахти какой, но привлекала сама тема и манера сопровождать рассказ мимикой и жестами. Он старался изобразить каждого своего героя, и это у него получалось забавно. Но, несмотря на всё это Фрол, всё-таки незаметно заснул…

Большое озеро покойно. Низко-низко над водной гладью плывут облака. Белые и пушистые. Фрол вроде бы стоит на воде и ничуть не удивляется этому. Вдруг из облаков появляется Янколь в белой тарлантанвой накидке.

«Где же её конь?» – подумал Фрол.

«Он остался в горах», – ответила Янколь, при этом губы её не разомкнулись. И Фрола не удивило, что она ответила на мысленный вопрос.

Вот они двигаются по степи. В лицо веет тёплый, обволакивающий покоем ветерок. Янколь держит его за руку. Фролу приятно. Рука Янколь небольшая, тёплая, нежная.

«Куда мы идём?» – интересуется Фрол.

«Я отведу тебя к Цаган-Эбугуну». – «Кто он?» – «Он хан Сабдыков». «Ты разве его знаешь?» – «Знаю». – «Как, ты же алтайка, а он монгол. Как ты его знаешь?» – «Мы все друг друга знаем». – «А зачем ты меня к нему ведёшь?» – «Тебе нужна защита, а мне пора домой возвращаться». «От кого или от чего мне нужна защита?»

Но Янколь рядом уже нет, а стоит перед ним огромного роста, с широкой грудью, длинными волосами и длинной бородой старик. Волосы, борода, усы и даже брови старика с серебряным отливом.

«Ты можешь меня потрогать, – гулко, как в пещере, произнёс старик, – только не бери с меня ничего, не рви моего тела».

«Зачем мне тебя рвать?» – подумал Фрол.

С неба прямо под ноги старику упал широкий луч…

Фрол проснулся от толчка в бок.

- Ну, дружок, ты и дрыхнуть! – прошептал Георгий. – Я уж было намерился садануть тебя от души в бочину, да, слава богу, ты проснулся. Двигай к костру, а я прилягу.

В путь тронулись с первым проблеском зари. Настроение у всех от чего-то было хорошее. Оживлённо переговаривались между собой, шутили, посмеивались.

Фрол, вспомнив сон, подъехал к Очиру.

- Скажи, кто такой Цаган-Ибугун?

- Говори: Цаган-Эбугун, – поправил Очир, – а я вечером думал, ты спишь, а ты слушал меня с закрытыми глазами.

- Недолго, а потом уснул.

- Почему недолго? Про Цаган-Эбугуна я рассказал самый последний очередь. Потом спать пошёл.

«Наверное, действительно сквозь сон слышал, – подумал Фрол, – вот он мне и приснился. А Янколь почему приснилась?»

Часа через четыре на равнине завиднелось небольшое строение.

- Вот это и есть Кумыс-Тюя, – пояснил Очир, – священный камень. К нему приходят не только монголы, но и китайцы.

- Зачем?

- Он лечит.

- Как?

- Голова болит: клади голову на камень и боль уйдёт. Ноги болят: садись на камень и сиди, и боль тоже уйдёт. Всё лечит.

Слышавший это Анисим Мануйлович усмехнулся.

- Чудеса, да и только.

- А вот это мы сейчас и проверим, – парировал ему Георгий, – у меня аккурат есть больное место. Сколь времени-то надо просидеть, чтоб боль ушла?

- Не знаю, – пожал плечами Очир. – Думаю, сам узнаешь, как боль уйдёт.

- Логично.

Камень был не под открытым небом, а в деревянной постройке – срубе с конической крышей. В срубе вырезано отверстие чуть больше квадратного аршина.

- Для чего же его упрятали в сруб? – поинтересовался Фрол.

- Не знаю. Наверное, это было сделано по приказу князя, – предположил Очир. – Я всегда помню, что он под крышей.

Кумыс-Тюя имел больше сажени в длину, чуть меньше в ширину, крутые бока и поднимался над землёй на десять-одиннадцать четвертей.

- Солидный валун, – протянул Георгий, осматривая Кумыс-Тюя.

Затем он аккуратно пролез в отверстие сруба и взгромоздился на него.

- Посмотрим, действительно ли он лечебный.

Анисим Мануйлович и Михаил Никитич тем временем продолжали внимательно обследовать Кумыс-Тюя, некоторые выступы которого имели серебристо-белый отблеск.

- Неужто из чистого серебра? – с сомнением в голосе произнёс Анисим Мануйлович.

- Возможно, возможно, – задумчиво произнёс Михаил Никитич.

Рассматривая камень, Фрол вдруг вспомнил сон: «Надо же, какое совпадение… степь такая же, как во сне. Только там был старик огромный с волосами цвета серебра… звали его… а тут глыба огромная из серебра… мистика какая-то… А может, это и есть тот старик из сна, к которому меня вела Янколь?» - и вспомнив, что Очир так и не сказал ему, кто такой Цаган-Эбугун, вновь спросил его об этом.

- Да-да, забыл, забыл, – закивал Очир. – Цаган-Эбугун это хан всех Сабдыков: гор, степей, лесов, пустынь, жилищ, всех, что есть на земле.

- А Цаган-Эбугун по-русски как будет?

- А-а… по-вашему это Белый Старик.

- Белый Старик?! – едва не вскрикнул Фрол.

- Да.

«Значит это точно он, – подумал Фрол, – значит это к нему меня вела ночью Янколь… но ведь этого быть не может!»

Анисим Мануйлович, тем временем вооружившись зубилом и молотком, стал примеряться отколоть кусок.

- Анисим Мануйлович, бога ради, не делайте этого! – заметив его намерения, вскрикнул Фрол.

- Нет-нет, нельзя! – испуганно замахал руками Очир. – Нельзя!

- Это почему же? – сердито пробурчал Анисим Мануйлович, недовольный, что лезут под руку.

- Нельзя бить священный камень, плохо будет, – зачастил Очир.

Анисим Мануйлович усмехнулся.

- Да ну вас, с вашими сказками. Я отколю-то чуток, совсем маленький кусочек, - и ударил по зубилу.

Цок – зубило отскочило не оставив на камне и следа.

Очир попятился. По выражению его лица было легко догадаться, что он охвачен страхом.

- Оставьте, Анисим Мануйлович, – раздражённо попросил Фрол.

Но тот и не подумал. Удар следовал за ударом, но результата никакого. В очередной удар Анисим Мануйлович вложил всю силу и дико вскрикнул. Молоток соскользнул с головки зубила и по руке.

Глава 26

Следующий небольшой переход, – вёрст в двенадцать, вёл сначала через пустыню Ламын-Крюм-Гоби, усыпанную чёрным щебнем, а затем по ущелью в низких горах Наймейчу.

Около колодца, больше, конечно, похожего на яму, потому как глубиной был не более полутора-двух аршин, решили заночевать, чтоб дать хорошо отдохнуть верблюдам.

- Почему так долго? – поинтересовался Георгий у Очира.

- Дальше, вёрст шестьдесят, воды не будет совсем.

- Понятно.

Георгий, желая утолить жажду свежей водой, зачерпнул из колодца и, ещё не поднеся котелок с водой ко рту, сморщился.

- Фу, какая гадость!

- Почему? – улыбнулся Очир. – Хорошая вода.

- Да ты понюхай, как она пахнет-то! – подал котелок Очиру.

Тот взял и, не нюхая, сделал несколько глотков.

- Вода и есть вода, – утёр губы рукавом. – Ну, мало пахнет… земля тут такая.

- Ничего себе – маленько, – усмехнулся Георгий. – Нет уж, я пить эту гадость не буду, увольте, а то вырвет.

- Не пей, тебя никто не просит.

Фрол с Анисимом Мануйловичем поочерёдно понюхали воду. Да, действительно, запах от неё исходил неприятный – тухлых яиц. Не густой, но для человека, впервые вкусившего его, крайне неприятный.

А вот Очир, его сыновья и даже Михаил Никитич с работниками ничего, пили. И даже чай сварили.

Следующие две ночи шли спокойно, без каких-либо примечательных событий. Убывающая луна светила довольно ярко и придавала окружающему миру таинственную, сказочную окраску. Отчего и на душе становилось по-детски радостно и трепетно.

Днём, когда останавливались на отдых, Фрол большую часть проводил за дневником – записывал, зарисовывал. В Бийске, когда готовилась экспедиция в Тахто-Хото, он для дневника купил большую толстую тетрадь-книгу. Рассчитывал, что её хватит для записи всей экспедиции. Но теперь, когда ещё не дошли до Тахто-Хото, а две трети книги уже были исписаны, сокрушался, что не взял две.

- Очир, здесь мы где-нибудь можем купить вот такие книги? – показал проводнику свой дневник.

- Наверно, только в Гучене или в Баркуле, – подумав, предположил Очир. – И только у русских купцов. У китайцев мало бывает такой товар… хотя кто его знает. Посмотрим.

Очередной переход пролегал через котловину Бортень-Гоби и вдоль гор Поташань, которые оканчивались обрывами из зелёных, розовых и малиновых глин. Солнце к этому часу поднялось над горизонтом, и слои глины, красиво переслаиваясь друг с другом, были видны отчётливо.

- Надо же, а, – удивился Фрол, – какую красоту создала природа. Оцените, Георгий Иванович.

- Красиво, – согласился Георгий.

В одном месте между слоями глины заметили толстый пласт чёрного земляного угля. Решили набрать впрок, чтоб на привалах не собирать дрова по кустику.

На шестой день пути от гор Поташань экспедиция пришла к городу Баркуль. Но входить в город не стали. Очир сказал, что останавливаться с караваном в китайском городе будет дюже накладно. Остановились на постоялом дворе небольшого селения, в трёх верстах от Баркуля. Выгодно это тем, что здесь, на постоялом дворе, есть возможность выгонять верблюдов на пастбище в степь, а в городе нужно покупать корм.

Хозяин двора оказался расторопным и разговорчивым. И хотя по-русски он знал только отдельные слова, но то и дело обращался к кому-нибудь из членов экспедиции. Очир едва успевал переводить.

Для нанятых в Бийске работников и Михаила Никитича хозяин выделил дальнюю фанзу, а для Фрола, Георгия и Анисима Мануйловича ближнюю к своей. Очир с сыновьями согласился переночевать в фанзе, приспособленной под хозяйское хранилище. На тот момент в хранилище ничего ценного не лежало, и хозяин, не желая упускать прибыль, предложил её для постоя.

Устроив постояльцев, хозяин исчез на четверть часа, а вернувшись, принялся обхаживать их как-то неестественно любезно и чересчур суетливо.

Заметив это Очир, улучшив момент, когда хозяин вышел, сказал Фролу:

- Думаю, хозяин донёс про нас властям.

- Почему ты так решил?

- В своей фанзе уборку начал. А так делают, только когда ждут или амбаня, или другого высокого гостя.

- И что нам теперь делать?

- Вам надо документы приготовить… и придумать, что говорить, потому что про раскопки нельзя говорить. Он тогда заставит вас привезти и показать ему всё, что вы выкопаете в Тахто-Хото. И потом он может забрать себе всё, что захочет. Такой у нас закон…

- Ничего себе, – возмутился Георгий, – а как же нам быть?

- Будем копать тихо. Обратно, домой, пойдём старой дорогой, там почти никто не ходит… Ах ты, кеклик моя голова! – испуганно вскрикнул Очир. – Забыл, совсем забыл!

- Что, что?! – насторожились Фрол с Георгием.

- Если амбань придёт, он будет смотреть все тюки и мешки и найдёт золотоносную руду. Нас всех заберут в тюрьму. Надо скорей спрятать золото! Но тихо, чтоб хозяин двора не видел.

Очир пошёл отвлекать хозяина, а Фрол с Георгием прятать мешки с рудой. Дело это оказалось не из лёгких, не в лесу же и не в горах, а практически в пустыне.

Догадки Очира сбылись. После обеда в ворота двора вошла свита амбаня. Во главе два верховых солдата, следом за ними вплыли несомые четырьмя носильщиками парадные носилки в виде небольшого нарядного домика. Завершали шествие ещё двое верховых солдат, за которыми поспешала толпа любопытных жителей селения.

Хозяин двора поспешил навстречу высокому гостю. Выйдя на середину двора, носильщики остановились и аккуратно опустили носилки-домик. Из домика чинно вылез амбань – дородный китаец средних лет в ярко расшитом, видимо, парадном, халате и курме с вышитым на ней фантастическим тигром. Голова его была покрыта чёрной шляпой с шаром лазуревого цвета. Позже Очир пояснил, что эта шляпа с шаром означала его ранг – начальника города.

Хозяин двора преломился в почтительном поклоне. Амбань, глянув на него мельком, прошествовал в жилище.

Потому как для амбаня было приготовлено кресло, в которое он уселся по-хозяйски, Фрол с Георгием догадались, что прав был Очир, говоря о доносе хозяина постоялого двора. В фанзу амбаня сопровождал один из всадников.

Усевшись в кресло и выдержав паузу, амбань что-то приказал хозяину двора и тот, подскочив к двери, стал зазывать руками членов экспедиции.

- Пойдёмте, – сказал Очир, – вас зовёт амбань.

Войдя в фанзу, Очир поклонился амбаню. Его примеру последовали Михаил Никитич и остальные члены экспедиции.

Перво-наперво амбань потребовал паспорта. Очир перевёл, и Михаил Никитич подал ему все паспорта. Амбань долго разглядывал их, потом подал обратно и поинтересовался о цели приезда русских гостей.

Ответил Георгий. Не моргнув глазом, он сочинил, что цель их экспедиции – изучение растительного и животного мира, почвы, погодных условий, рек и озёр Китая.

Выслушав тарабарщину Георгия в переводе Очира, амбань продолжил допрос:

- Разве вы не собираетесь торговать?

- Нет, – ни секунды не раздумывая, отрезал Георгий.

Амбань помедлив, что-то пробормотал стоявшему рядом всаднику, и тот поспешно вышел. Через несколько минут он вернулся и, наклонившись к уху амбаня, что-то нашептал ему.

Амбань глянул на Георгия и спросил:

- Если вы не собираетесь торговать, тогда зачем привезли с собой товар?

Георгий замешкался.

- Товар этот, – с лёгким полупоклоном заговорил Михаил Никитич, – мы взяли, так сказать, на всякий случай. Если, скажем, деньги кончатся, то мы сбудем товар или обменяем на еду или корм верблюдам… Одним словом, на всякий случай… Да и товару-то у нас, посыльный ваш сам изволил видеть, так… пустяк.

Очир перевёл.

Амбань повелел принести товар.

Михаил Никитич с всадником сходили, принесли. По знаку амбаня всадник развязал баулы и по одной скрутке стал подносить амбаню. Тот тщательно ощупывал и осматривал каждую скрутку, спрашивал, сколько аршин и какую цену русские хотят за свой товар. И всякий раз, услышав цену, морщился и говорил, что товар неважный, а цена слишком высокая. Георгий намерился было возмутиться, но Михаил Никитич пхнул его легонько в бок кулаком – помалкивай, мол.

Осмотрев весь товар, амбань дал знак оставить его тут же, не убирать назад в баулы. Недолго, видно для важности, помолчал, делая вид, что размышляет.

- За такую цену вы свой товар ни в Баркуле, ни в другом городе никогда не продадите. Но я, так и быть, помогу вам, – тон амбаня был снисходительным. – Я возьму у вас товар весь, за хорошую цену.

- Эт за сколь? – не выдержав, испуганно спросил Георгий, опасаясь открытого грабежа.

Очир перевёл.

Амбаню, видно, вопрос не понравился – он поморщился, но приказал всаднику посчитать. Тот что-то покумекал, пошевелил губами, позагибал пальцы и выдал – двести сорок китайских лан.

От такой цены у Михаила Никитича аж брови взлетели.

- Туды ж твою!.. Дак это ж… – непроизвольно вырвалось у него, – нет, нет, это не переводи, – поспешно попросил Очира.

По восклицанию Михаила Никитича Георгий догадался, что их грабят средь бела дня. И натура его взбунтовалась, но холодный разум не позволил чувствам выплеснуться наружу.

Опустив взгляд, он стал повторять: «Спокойно, Иваныч, спокойно, ничего страшного, у тебя уже есть хороший задел золотоносного кварца, и в Тахто-Хото ещё наберёшь чистого золота… Спокойно, спокойно…».

И помогло.

После короткой паузы амбань встал и заявил:

- Товар я забираю с собой, а деньги пришлю завтра утром, – и, глянув на всадника, приказал собрать товар.

- Вот ить вражина! – сквозь зубы процедил Георгий, когда свита амбаня покинула постоялый двор. – Мало того что ограбил самым бессовестным образом, так ещё и все планы порушил.

В ночь экспедиция планировала выйти в путь, но теперь в ожидании денег придётся отложить выход до завтра.

- А что, Михаил Никитич, намного нас обобрал этот грёбаный потомок циньской династии? – зло полюбопытствовал Георгий.

- Хм… хороший вопрос… – нахмурился Михаил Никитич, – не меньше чем на четыре радужных отщипнул, косоглазый.

- На четыреста рублей! – почти враз вскрикнули Анисим Мануйлович и Георгий.

- Ну да… на четыреста… и ведь ничего не поделаешь.

- Двести сорок лан, на наш рубль это будет около пятисот рублей? – спросил Фрол.

- Четыреста восемьдесят. За один лан наших два, – уточнил Михаил Никитич.

- Сколько мы сможем на эти деньги нанять здесь работников и на какой срок?

- Можем четверых, а можем и восьмерых, на месяц. Дело-то ведь не только в этом. Нам же ещё назад надо, домой, а вот на какие шиши? Я ить как мыслил: нанимать китайцев не за деньги, а за товар. За часть товара. А одну часть товара оставить на обратный путь. Продали б и преспокойненько, в сытости и при полном достатке до самой родины. Так сказать, без горя и забот. А теперь вот как? Чёрт косоглазый, все карты попутал… это всё хозяин, собака, донёс про нас, чтоб выслужиться… змей подколодный.

- Не беда, бог не выдаст, свинья не съест, – успокоил Георгий.

- А мне сдаётся, – мрачно произнёс Анисим Мануйлович, – что мы вообще денег не дождемся от этого скупердяя.

- Эт почему же? – все вопросительно посмотрели на него.

- Чует моё сердце, что этот каналья не пришлёт нам ни копейки.

Отчасти Анисим Мануйлович оказался прав. Амбань прислал деньги, но только не серебром, а бумажными. Бумажных государственных денег в Китае не было, но во многих городах крупные торговые фирмы и банки выпускали свои бумажные деньги, которые были в ходу только в данном городе и близлежащих поселениях. И довольно часто среди этих денег попадались фальшивые. Очир и Михаил Никитович об этом знали. И получив расчёт от амбаня не серебром, а бумажками, они очень огорчились.

- Вот прохвост! – возмутился Михаил Никитич.

Глава 27

С постоялого двора экспедиция выступила ближе к вечеру. Дорога была ровной. Справа виден покрытый свежим снегом гребень Тань-Шаня, слева – равнина вплоть до гор Мэчин-Ула.

Настроение у всех было не ахти какое. Главное, что всех волновало, – мешки с золотоносным кварцем. Их нужно было срочно где-то прятать, в противном случае всего этого богатства можно лишиться в одночасье и угодить в тюрьму. И это будет крах всей экспедиции. В особенности это пугало Фрола, потому как тогда ему не удастся выполнить долг перед памятью профессора Старосветского.

Казалось бы, чего проще – зарыть мешки под приметным камнем и дело с концом. Но ведь это только так кажется. Человек, знающий эти места хорошо, возможно, так бы и сделал. Но Фрол и все остальные, кроме Очира, были здесь впервой, и для них все камни казались одинаковыми, и, самое главное, они боялись, что на обратном пути не смогут найти и опознать этот камень. Нужно было искать что-то приметней, больше размером – селение или, ещё лучше, пещеру.

На первой большой отдых остановились у развалин селения Хайсу, на берегу речушки с одноимённым названием. Речушка вытекала из Тянь-Шаня, проходила селение и примерно в версте от дороги заканчивалась болотом и солончаками.

- Прекрасное место: приметное, около речушки. Не укрыть ли нам нашу драгоценную ношу здесь, а, господа? – осматривая развалины селения, предложил Георгий.

Предложение приняли.

На пятый день пути от Хайсу, миновав перевал, озеро Туркуль, большую бесплодную степь, мелкие горы хребта Мэчин-Ула, передовой цепи Карлыг-Тага, селение Тугурюк, экспедиция вышла к селению Бай. Это было последнее селение на пути к Тахто-Хото. Впереди совершенно безлюдная Гоби, бедная водой и растительностью. Со слов Очира, в Гоби кое-где встречаются низкие гряды и группы холмов. А на продолжении всего Карлыг-Тага тянутся скалистые кряжи гор, но не сплошной цепью, а прерывисто, с более или менее широкими промежутками. И в этих разрывах или около них встречаются небольшие оазисы, где можно хорошо отдохнуть самим и дать это сделать верблюдам.

В Бае Очир встретил знакомого монгола и долго с ним о чём-то разговаривал.

Расставшись со знакомым, Очир подошёл к Фролу с Георгием.

- Дальше путь будет небезопасный, – предупредил он.

- Чем небезопасный?

- Знакомый сказал, что на этой дороге и по всей округе ходит шайка разбойников, которая грабит китайских купцов. А главным в шайке беглый лама. Местные его называют Хазгар-лама. Говорят, монголов он не обижает, а вот китайцам от него достаётся. Но тоже говорят, что совсем не грабит, а забирает только часть товара и деньги… Деньги забирает все, сколько найдёт.

- А людей убивает?

- Если не сопротивляются, то не убивает.

- Не говорят, на каких лошадях ездят разбойники?

- Они не на конях ездят, а на хороших скакунах – одногорбых верблюдах, от которых и добрый конь не убежит.

- Интересно, – загорелся любопытством Георгий, – лама разбойник! Как это вам, Фрол Силыч? Вот бы повстречаться.

- Не скрою, интересно.

- Что ты, что ты! – замахал руками Очир. – Вдруг ему понравятся наши верблюды, и он захочет ими поживиться, что я тогда буду делать без верблюдов, помирать?

- Ты же говоришь, что он монголов не обижает.

- Ну… кто его знает…

- А… может какой другой дорогой пойти? – предложил Михаил Никитич.

- Можно и другой, – согласился Очир, но в его голосе просквозила неуверенность. – Но… кто знает, на какой дороге он нас может встретить? И переходов будет много больше… на четыре или даже шесть…

- А в днях это сколько будет? – попросил уточнить Анисим Мануйлович.

- Четыре, пять…

- О, нет, нет, – в голос запротестовали Фрол с Георгием. – Никаких других дорог. Идём прямо.

Вышли в сумерки. Первый переход был относительно лёгким. Дорога шла прямо на восток. А вот второй переход в пятьдесят вёрст оказался трудным. Пришлось делать короткий, двухчасовой привал. Впервые в жизни и Фрол, и все его товарищи по экспедиции шли по ночной пустыне и были поражены её видом: яркая луна, чёрная Гоби, разрезанная несколькими светлыми ленточками тропинок.

- Вот от таких ночей и рождаются сказки! – очарованно проговорил Георгий. – Жаль, что Натахи нет с нами. Вот бы она полюбовалась!

- Да... – только и смог ответить Фрол.

На рассвете перед искателями предстала иная Гоби: от горизонта впереди и до горизонта позади – равнина, густо усыпанная мелким чёрным щебнем. С юга, вдали, плоские и такие же чёрные холмы. На севере, далеко-далеко, виднелись снеговые гребни Алтая. Впереди, если идти на солнце, пустыня выглядела мрачной. Но стоило оглянуться назад, как она преображалась, отражая солнечные лучи гладкими зеркальцами щебня.

Часам к десяти утра экспедиция вышла к плоским холмам и пройдя ещё около версты, встала в небольшой долине с лужайкой, редкими кустарниками вокруг маленького источника. Трудный переход был окончен.

Отдых прошёл как обычно покойно. Фрол занимался дневником и расспросами Очира. Михаил Никитич справив хозяйственные дела, втянул Анисима Мануйловича в разговор на житейские темы, а Георгий облапошивал в карты мужиков. Сыновья Очира, отоспавшись, занимались верблюдами.

В путь тронулись, как и в предыдущие разы, с наступлением сумерек.

Разговоры о ламе-разбойнике как-то забылись, а потому встреча с его шайкой оказалась совершенно неожиданной. Караван проходил между двумя грядами, когда из темноты внезапно появились несколько всадников. Трое подъехали с головы каравана, двое сзади. Один из подъехавших спереди что-то спросил по-монгольски. Очир ответил.

- Тоже мне, грабители, – зло прошипел Анисим Мануйлович. – Мне бы сейчас «шведа» калибра семь и пять, я бы их как куропаток перещёлкал.

- Полно вам геройствовать, Анисим Мануйлович, – шёпотом урезонил его Фрол. – Если бы эти люди были простаками, их давно бы переловили и не держали бы они в страхе целый округ.

В ответ Анисим Мануйлович только ухмыльнулся.

После недолгих переговоров с разбойником, Очир повернулся к Михаилу Никитичу.

- Надо ехать с ними.

- Да я уж понял, – обречённо произнёс тот.

- Куда? – встревожился Фрол.

- Они не скажут… и отказать, поверьте мне, будет себе дороже…

- Очир, – позвал проводника Георгий, – ты же говорил, что они грабят только китайцев, а мы-то русские.

- Мало ли что он мог наговорить с чужих слов, – вступился за приятеля Михаил Никитич. – Вчерась грабили китайцев, а нынче всякого прохожего, на купца похожего. На безрыбье-то, как известно, и рак рыба.

Один из разбойников стал подъезжать к членам экспедиции и завязывать глаза широкими полосками ткани.

- Ну, это-то уж совсем ни к чему, – возмутился Георгий. – И без того тьма хоть глаз коли.

- Не противься, Георгий Иванович, – попросил Михаил Никитич, – а не то наскребёшь на свой хребет.

Ехали молча. Вначале около часа прямо, потом свернули, дорога стала подниматься. Шли ещё около двух часов, несколько раз поворачивали то вправо, то влево. Вот караван встал. Ведущий разбойник что-то крикнул, послышался скрип, как будто что-то отворили, и караван снова пошёл. Через пару минут караван встал, пленникам сняли повязки и приказали спешиться. Затем отвели не то в пещеру, не то в фанзу, из-за темноты было не определить.

Внутри было темно, но сухо. Следом вошёл один из разбойников с факелом. Осмотрев пленников, он передал факел Очиру и вышел.

Воткнув факел между камнями, Очир подсел к Михаилу Никитичу.

- Очир, а ты говорил им, что мы не торговый караван, что нету у нас товара? – спросил Георгий.

- Сказал.

- Тогда для чего же они нас сюда привели, если у нас в кармане только вошь на аркане?

Очир, очевидно, не совсем понял прибаутку, но на всякий случай пожал плечами – не знаю, мол.

- Вот вам, Фрол Силыч, и материалец для приключенческого романа, – усмехнувшись, проговорил Георгий. – То амбань ограбил, теперь вот разбойники в своё логово затащили, неизвестно для чего. Как вы думаете, Анисим Мануйлович, для чего они нас сюда привели?

- Во всяком случае, думаю, не на блины со сметаной, – пробурчал Анисим Мануйлович.

- Хорошо хоть руду припрятали, а то бы не сносить нам головы, – печально произнёс Михаил Никитович.

Анисим Мануйлович прокрался к входу, выглянул.

- Охрану-то не выставили, – сообщил шёпотом. – Может нам сбежать?

- Вы в своём уме, Анисим Мануйлович? – возмутился Георгий. – Мы за ворота не успеем выйти, как нас опять сграбастают. Да и куда бежать в пустыне? На верную погибель?

- Послушать вас, дак… – Анисим Мануйлович озлился и хотел, видимо, вступить с Георгием в спор, но в эту минуту в проходе с факелом появился один из разбойников.

- Вам надо идти к ламе, – перевёл Очир.

Несколько секунд в фанзе был слышен только треск горящих факелов. Люди, казалось, даже дыхание затаили, вроде бы как их приглашают на казнь.

- Кому идти-то? – с тревогой в голосе спросил Анисим Мануйлович.

- Хозяину каравана.

Работники из Бийска облегчённо вздохнули.

Фанза Хазгар-ламы показалась пленникам мрачной. Из освещения только одна сальная свеча, стоящая на низеньком столике, поставленном на широком канне. Сам канн покрыт прекрасным богатым хотонским ковром, добытым, видимо, у китайских купцов.

Возле столика сидел, как догадались вошедшие, Хазгар-лама. Внешностью лама не был похож ни на монгола, ни на китайца: высокий лоб, европейские скулы обрамляла большая и густая чёрная борода. Почти прямой разрез глаз и прямой, с лёгкой горбинкой нос. Но цвет лица смуглый.

Всмотревшись в ламу, Фрол решил, что по национальности он или тюрк, или тангут.

Войдя, пленники молча вслед за Очиром поклонились ламе.

Лама внимательно всех осмотрел. Взгляд у него пронизывающий, глубинный. Дальше всех свой взгляд лама задержал на Фроле. Потом кивнул всем, приглашая сесть на доску, лежащую на камнях у кана.

- Кто вы такие, – начал он расспрашивать, когда пленники расселись, – откуда и куда вы идёте и зачем?

Отвечал Георгий. Он повторил ту же легенду, какую рассказал баркульскому амбаню. Слушая, лама пристально смотрел в глаза собеседнику. Затем некоторое время вновь молча посмотрел каждому в глаза и приказал увести Георгия и Анисима Мануйловича.

Фролу стало не по себе.

«Видимо, он чувствует, что ему говорят неправду», – подумал он и решил говорить правду, если лама спросит его. И лама спросил его, как только Георгия и Анисима Мануйловича увели.

- Ты человек благородный, издалека, на твоём лице печать чести. Почему твой друг сказал мало правды?

- Потому что это экспедиция собрана по моему решению, – не без волнения стал отвечать Фрол, с трудом удерживаясь, чтоб не отвести взгляда в сторону, – и только я знаю настоящую цель. А он, всего лишь помощник и… как бы ученик…

Выслушав перевод, лама покивал.

- Это хорошо, что ты не предаёшь друга… Так зачем вы идёте и куда?

Фрол рассказал правду.

Михаила Никитича аж пот прошиб.

- Я так и думал, – проговорил лама. – Вы хотите нажиться на сокровищах старого города.

- Нет, – отмёл Фрол и рассказал о завещании профессора Старосветского.

Если до этого лицо Хазгар-ламы оставалось спокойным, а взгляд суровым, то теперь, почувствовалось, им завладел интерес.

- Значит, ты выполняешь волю своего духовного учителя?

- Выходит так, – согласился Фрол.

- Я не ошибся в тебе. Но рядом с тобой слабые, пустые люди. А как ты будешь вывозить то, что найдёшь в Тахто-Хото? Амбани у тебя всё заберут.

Фрол пожал плечами и посмотрел на Михаила Никитича и Очира.

- Думаю, что-нибудь придумаем.

- Много уже ходило экспедиций в Тахто-Хото, – сказал лама, – но все они нашли там мало сокровищ. Вы, наверное, найдёте ещё меньше.

- Что найдём, то найдём.

- Ты благородный человек, – недолго помолчав, заговорил лама, – и не ищешь денег. Твоя душа высоко ходит… ещё я вижу покровитель у тебя сильный… но не белый…

Фрол почему-то сразу вспомнил Янколь.

Лама поднялся.

- Сегодня вы переночуете у меня, а завтра днём решим, – и когда Фрол с Михаилом Никитовичем поднялись уходить, добавил:

- Вы не бойтесь, я не разбойник и плохого вам не сделаю. Вы у меня не пленники, а гости. Спите спокойно.

Утром лама прислал два больших блюда с горячим пилавом, большой чайник с чаем, заправленным по-монгольски молоком и солью.

- Однако хлебосольный этот лама, – потирая руки, порадовался Михаил Никитич, – может и ничего, друзьями разойдёмся?

- Думаю, что человек он хороший, – согласился Фрол.

- Хорошие люди ночами по дорогам не промышляют, – сердито вставил Анисим Мануйлович.

- Как знать, как знать, – усомнился Георгий, подсаживаясь к блюду и вдыхая аромат пилава. – Есть люди, которые не шастают по большим дорогам, но они гораздо опасней тех, которые шастают. И ещё. Довольно часто случается, что на большую дорогу по ночам выходят не от жиру и не для жиру.

После плотного завтрака все вышли на двор. Солнце уже поднялось над горами. Двор логова ламы оказался просторный. Со всех сторон он был окружён высокими, аршин по десять-двенадцать, стенами. Одну сторону двора занимали фанзы, вдоль другой был сооружён навес, под которым лежали тюки экспедиции. Около третьей стены стояла отдельная фанза, видимо, самого ламы. Рядом с ней, из ямки в углу двора, протекал ручеёк. Вдоль четвёртой стены, в которой были ворота с прочными створками, уложены в кучи снопы чия, полыни, колючки, стволы саксаула и земляного угля.

- Хозяйственные люди, – подметил Михаил Никитич.

Из отдельно стоящей фанзы вышел лама. Подойдя к гостям, он поприветствовал их, справился, как им спалось, хорошо ли их покормили, и только после этого сказал, что хочет поговорить с Фролом наедине.

Позвав с собой Очира в качестве переводчика, лама повёл Фрола за ворота. От ворот шла неширокая, но довольно длинная долина между голыми грядами скал. Растительность долины составляли колючки, кустики полыни, редкие пучки чия. На самой высокой вершине южной гряды, невдалеке от логова, Фрол заметил двух человек.

- Кто это?

- Это мой караул. С этой вершины вся местность просматривается на много ли во все стороны, и китайские караваны мы замечаем своевременно, днём. Потом идём за ними и ночью забираем товар.

- А нас вы тоже днём высмотрели?

- О вашем караване я узнал за два дня. У меня есть свои люди почти во всех городах и селениях округа. И мне захотелось встретиться и поговорить с русскими купцами.

Потом лама ещё раз, но уже много подробней расспросил Фрола о цели его экспедиции. Слушал лама очень внимательно. Много деталей просил уточнить, объяснить. Расспросил также о работе Фрола, о профессоре Старосветском.

Выслушав рассказ, лама долго шел молча, видимо, что-то обдумывал. Потом остановился и, глядя Фролу в глаза, заговорил.

- Я отправлю с тобой в Тахто-Хото своего человека. Он будет караулить твой караван от нежелательных встреч. И потом поведёт тебя безопасными дорогами обратно. Но за это ты отдашь мне пятую часть золота и серебра, которое найдёшь в Тахто-Хото.

- Зачем тебе золото и серебро? На оружие? – не сразу решился спросить Фрол.

- Нет, – тоже не сразу ответил лама. – Золото и серебро мне надо, чтобы выкупить у богдыхана своих сестер и братьев. Их богдыхану продал амбань за то, что зимой из-за гололедицы в его табуне умерло много лошадей. А табун пас мой брат. Чтобы возместить убытки, амбань и продал моих сестёр и братьев.

В крепость-логово вернулись к обеду. А ближе к вечеру в сопровождении одного из помощников ламы экспедиция продолжила путь к Тахто-Хото.

Глава 28

Оставшийся путь до Тахто-Хото прошли за восемь дней. И в душе каждый из членов экспедиции ожидал ещё какого-нибудь непредвиденного случая. Но ничего неожиданного и знаменательного не произошло. Запомнилось только одно – сильная буря. Началась она на рассвете лёгким ветерком. К ночи ветер усилился, стал налетать порывами, приносящими тучи пыли и мелкого песка. И если порыв попадал в лицо, то сёк его больно. Но страшней песка был мелкий щебень Гоби. Он при порывах приходил в движение, перекатывался, подпрыгивал и даже взлетал невысоко в воздух. Спасало от стихийной жути то, что бил ветер в спину, по ходу каравана. Будь иначе, движение пришлось бы остановить до стихания бури.

На рассвете девятого дня Очир, выставив руку вперёд, торжественно сказал:

- Вон стены Тахто-Хото!

Вдали виднелись развалины стен и несколько башенок. Некоторые из башен были полуразрушены. Время, дожди, ветра, морозы и жара творили своё разрушительное действие. Из-за стены выглядывали так же сильно обветренные высокие субурганы.[1]

- Ну вот, – с трудом сдерживая охватившее волнение, заговорил Фрол, – мы и у цели. Слава Богу.

Волнение, конечно, охватило всех, но они сдерживали его.

Анисим Мануйлович украдкой ощупал мешочек, данный Чомором, и подумал: «Вот и настанет скоро твой час действовать».

В город экспедиция вошла через северную стену. В некоторых местах стена была засыпана песком до самого гребня, что облегчило подъём на неё и спуск в город.

Место для разбивки стана выбрали почти в середине города, на ровной, как бы специально приготовленной площадке.

Несмотря на усталость после ночного перехода, члены экспедиции сходу принялись за дело. Михаил Никитич взялся руководить разбивкой стана, а Фрол, Георгий и Анисим Мануйлович отправились сравнивать составленный профессором Старосветским план города с реальным.

Выбрав самую высокую точку города – субурган неподалёку от стана, троица взобралась на него и осмотрела место предстоящих раскопок.

- Мать честная! – протянул Анисим Мануйлович, почесывая затылок. – Да тут ить и за три года не перелопатить. Руки отвалятся.

- Вы дилетант, Анисим Мануйлович, – спокойно, не глядя на собеседника, произнёс Георгий. – Потому вам и страшно.

- Я попросил бы вас, Георгий Иванович, – гневно глянув на сотоварища, зло проговорил Анисим Мануйлович, – впредь не оскорблять меня, а то не ровен час я не сдержусь.

- Разве я вас оскорбил? – удивлённо вскинул брови Георгий. – Простите за бога ради, я и не думал этого делать.

- Господа, – оборвал спор Фрол, – будет вам ссориться, давайте не будем терять время, а займёмся делом.

Сверка плана-карты Старосветского с фактическим городом заняла искателей до полудня. Всё сошлось. И это вселило уверенность в успехе дела. Но следы раскопок, произведённых профессором, были едва заметны и то не во всех точках. Ветер и песок сделали своё дело.

Город впечатлял своими размерами. Но заниматься раскопками предстояло не по всему городу, а только во внутренней его части, где проживала знать. Эта часть была обнесена стенами от трёх до четырёх сажен высотой и по одному-одному с половиной аршину толщиной вверху. У основания стены достигали толщины по две-три сажени. Длина стен с запада на восток составляла почти двести сажен, а с севера на юг – сто восемьдесят.

Несмотря на то, что город был оставлен людьми не один век назад, в нём всё ещё были видны улицы, вдоль которых тянулись развалины глинобитных домов. На некоторых высились субурганы и остатки более высоких и крупных домов знати.

За обедом Фрол полюбопытствовал у Очира, не знает ли он каких легенд или историй о Тахто-Хото.

- Нет, – ответил Очир, – я не знаю. Это китайский город. Но можно спросить человека Хазгар-ламы, может он знает.

- Спроси.

К радости Фрола, человек Хазгар-ламы сказал, что знает, как погиб город Тахто-Хото. Фрол через Очира попросил его рассказать.

- Это было давно, – начал рассказ человек ламы. – Много-много лет назад… Городом владел богатырь Хара-цзень-цзюнь. Сильный был и умный. Много побед было на его счету. И вот он подумал, что его войско непобедимо, и решил забрать престол у китайского императора. Император узнал об этом и послал большое войско убить богатыря. Долго бились войска богатыря и императора. И хотя сильные и храбрые были воины богатыря, но их было меньше, чем солдат императора, и они отступили в город Тахто-Хото. Войско императора обложило город, но приступом брать не посмело. Чтобы заставить богатыря выйти из города, императорские солдаты решили оставить город без воды. Они запрудили русло реки Эдзин-Гол и отвели реку на запад. Оставшись без воды, воины богатыря стали рыть колодец в северо-западном углу города. День копали, два копали, неделю копали – нет воды. Прокопали восемьдесят чжан, но воды так и не было…

- А сколько это восемьдесят чжан в аршинах? – спросил Фрол Очира, едва умолк рассказчик.

- Один чжан это пять аршин.

- Мать честная! – воскликнул Анисим Мануйлович. – Они что же, получается, прорыли четыреста аршин?

- Невероятно! – удивился Георгий.

- И тогда, – продолжил рассказчик, – богатырь решил выйти с врагами на последнее сражение. А перед этим на тот случай, если проиграет, спрятал все свои несметные богатства в вырытый колодец и завалил его песком так, что и следа не увидеть…

- А много у него было богатства-то? – вставил вопрос Анисим Мануйлович.

- Не меньше восьмидесяти арб.

- Ну… арб… понятно, а вот сколько это по весу-то будет. Сколько пудов в арбу входит-то?

- Пудов, поди, по двадцать, – предположил Михаил Никитич.

- Не знаю, – отрезал рассказчик, – но очень много. Потом богатырь умертвил двух своих жён, сына и дочь…

- А это для чего ж?! – ужаснулся поступку богатыря Михаил Никитич.

- Он знал, что если он проиграет битву, то китайские офицеры надругаются над его женами и дочерьми…

Монгол умолк. Слушатели тоже молчали. Лёгкий ветерок ласкал лицо, перебирал волосы. На минуту, попав под впечатление грустной истории, все забыли, что они на конечном пункте своей экспедиции.

- И что же стало с богатырём? Он победил? – нарушил молчание Фрол.

- Нет, – печально ответил монгол. – Хара-цзень-цзюнь ночью напал на китайцев, но силы были на стороне китайцев, и они убили его и разграбили город…

- А богатства они нашли? – нетерпеливо спросил Анисим Мануйлович.

- Нет, не нашли… их ещё никто не нашёл.

- Вот как! – обрадовался Георгий. – Значит, у нас есть шанс, что нам повезёт, и мы увезём в Россию целый караван, набитый золотом и серебром. Боже мой, я даже представить себе не могу, как бы я развернулся!

- А много кто приходил сюда? – не обращая внимания на фантазии Георгия, продолжил расспрашивать Фрол.

- Много… до вас были за два года. Долго искали… говорят, отрыли две большие змеи. Одна была с красной чешуей, вторая с зелёной. Змеи были большие и сильные, укусили много людей и те умерли. С тех пор в город за кладом никто не ходит.

- А что, много здесь змей? – опасливо озираясь, спросил Анисим Мануйлович.

- Нет, – улыбнувшись, ответил Очир, – столько же, как и везде.

После обеда искателей, как бы ни чесались руки и ни жгло желание немедленно приступить к раскопкам, от усталости сморило в сон.

К раскопкам приступили на следующий день, едва забрезжил рассвет. Нетерпение снедало. С трепетом в душе и приятным от волнения холодком в груди Фрол прошёл и обозначил места раскопок. На каждую точку встали по два человека. До полудня копали с большим азартом и очень короткими отдыхами. Но начало было безрезультатным. Ни на одной из точек не было найдено ни одного не то что предмета, даже осколочка какой-либо посудины. Пустой труд убавил у искателей пыл. С непривычки заныли поясницы, загудели руки. Да и поднявшееся солнце стало жечь беспощадно. Раскопки решили отложить до спадания жары.

- А стоит ли продолжать? – ни к кому не обращаясь, пробурчал Анисим Мануйлович.

- Это от чего же так? – повернулся к нему Георгий.

- Сдаётся мне, пошутил-с над нами седовласый учёный муж…

- С чего вы это взяли?

- А с того, что перелопатили не один десяток четвертей песку и всё зазря-с. Ни одному даже и полушка[2] не попалась. Каково-с?

- Полушки мы тут и не сыщем, – вставил Михаил Никитич. – Тут мы можем найти только чохи[3] или золотые и серебряные монеты.

Фрола недоверие Анисима Мануйловича к профессору задело за живое. Приподнявшись на локте, он гневно посмотрел на обидчика.

- Анисим Мануйлович, я прошу вас не осквернять память о светлом человеке. Вы не знали Гаврила Николаевича, чтоб говорить о нём гадости.

- Помилуйте-с, Фрол Силыч, – изумился Анисим Мануйлович, – разве я сказал гадость?

- Именно так.

- Позвольте не согласиться. Я всего лишь высказал сомнение…

- Нет, не позволю. Вы сказали, что Гаврила Николаевич пошутил над нами, направив нас за тысячи вёрст в чужую страну, снабдив при этом картой и деньгами из личного бюджета. Так вот, я уверяю вас, что Гаврила Николаевич никогда не шутил с наукой, и уж тем более в таких делах, как отправка экспедиций.

- Ну хорошо, хорошо, – забормотал Анисим Мануйлович, – я приношу вам свои извинения, если вас мои слова оскорбили.

На второй день удача улыбнулась искателям – Очир откопал бронзового бурхана.[4]

- Фрол, Фрол! – радостно закричал он, подняв над головой бурхана. – Я откопал, смотри!

Все побросали лопаты и, сбежавшись к счастливчику, долго рассматривали находку, передавая её из рук в руки.

- Увесистый, однако, – покачивая бурхана на руке, прикинул вес Михаил Никитович, – фунтов пять али шесть будет.

- Вот видите, Анисим Мануйлович, – восторжествовал Фрол, – а вы сомневались в предположениях Гаврила Николаевича. Есть, есть здесь сокровища!

Криво усмехнувшись, Анисим Мануйлович отошёл в сторонку.

«Если бронзовый истукан для тебя сокровище, то что же ты тогда видел-то в своей обкраденной жизнешки, дворянинишко голопузый, – подумал он, презрительно глядя, на ликующего Фрола. – Ну да радуйся, радуйся покуда вот с этим истуканом-то я тебя, молокососа, в лучшем случае и оставлю. Ни к чему тебе золото да серебро».

После первого дня темпы раскопок несколько снизились. Видимо, с непривычки. Особенно это было заметно по самим членам экспедиции – Фролу, Георгию и Анисиму Мануйловичу. Но через несколько дней они втянулись и стали работать почти наравне с нанятыми рабочими. Но это только Фрол с Георгием. Анисим Мануйлович же больше создавал видимость, что старается не отставать от остальных участников. На самом же деле он всячески хитрил: то останавливался на отдых, делая вид что поясница отламывается, медленно копал и пытался поехать с детьми Очира за водой. Но всякий раз Георгий или Михаил Никитович оставляли его в работе, ссылаясь, что ни к чему верблюдам лишний вес. По воду ходили на реку Ихэ-Гол каждые три дня, чтобы напоить животных, привезти воды в лагерь и нарезать тростника. Выходили в семь утра, с восходом солнца, а к полудню возвращались.

Не обошлось и без курьёзов. Однажды Фрол направился к навесу напиться. Проходя мимо шурфа Анисима Мануйловича, он бросил мимолётный взгляд на кучу выброшенного грунта и тут же остановился, поражённый увиденным. Из грунта виднелись черепки фарфоровой и глиняной посуды, краешек металлической чашки. Потом оказалось, что это чашка для жертвоприношений и курений.

- Анисим Мануйлович, что же вы так плохо смотрите-то?! – возмутился Фрол. – Вы только посмотрите, какие ценности просмотрели!

- Где, какие? – встревожился Анисим Мануйлович, но, увидев в руках Фрола фарфор и глину, удивился. – Это сокровища?

- Ну, а как же. Ведь это же вещи эпохи правления Юань. Им же семьсот лет как минимум. Анисим Мануйлович, я вас умоляю, будьте внимательны, собирайте всё до осколочка.

- Ну, ладно, – пожал плечами Анисим Мануйлович. – Я ведь думал, что собирать следует вещи из золота, серебра, ну и бронзы… А вот фарфор-то с глиной… как скажете-с.

Дальнейшие раскопки дали немало разнообразных предметов: несколько бронзовых бурханов; десятки цац – глиняные изображения божеств; китайские, тибетские, тангутские и персидские книги и рукописи. Черепков фарфоровой и глиняной посуды был богатый ассортимент – несколько дюжин. Ещё к всеобщему удивлению и недоумению (как такое могло сохраниться несколько веков), были найдены шёлковые и полотняные ткани с красочными изображениями буддийских божеств. А вот по части истинных, на взгляд Анисима Мануйловича драгоценностей, получилось крайне скудновато: несколько горстей медных чох;[5] дюжина золотых, грубой чеканки монет; две с половиной дюжины серебряных монет и порядка четырёх дюжин серебряных и медных браслетов, серег и колец.

Такой улов не только Анисима Мануйловича расстроил, но и Георгия.

«Не густо, не густо, – размышлял Георгий, в очередной раз перебирая найденное, - а если ещё учесть, что от этого пять процентов заберёт лама да остатки поделить на троих, то и на хороший вечерок в ресторане не хватит… Вышло: загад не стал богат… Остаётся рассчитывать только на золотоносную руду из рудника. Да и там, кто знает, сколько золота наберётся».

Из них троих результатами раскопок доволен был только Фрол. Помимо вырытых предметов он во время отдыха зарисовал практически все фрески со стен храмов.

На тридцать пятый день работы Михаил Никитич за обедом объявил, что продукты закончились, а денег хватит только на обратную дорогу – пора, значит, сворачивать раскопки и топать восвояси. Фрол огорчился. Георгий же, наоборот, обрадовался. Ему, если честно, раскопки порядком поднадоели. Хотелось вновь окунуться в привычную, бесшабашную атмосферу жизни молодого, не стеснённого средствами повесы. Рестораны, шумные компании, карты, весёлые и разбитные девушки… Ещё Георгий отметил в себе несвойственное чувство – соскучился по Натахе. Хотелось увидеть её поскорей. До сего дня скучание по девушкам ему было неведомо. Они были для него всего лишь развлечением. И Натаха в том числе. Ну, может быть, и не как все. Ему с ней было хорошо, уютно, интересно разговаривать, несмотря на то, что они из разных слоёв общества. Но тем не менее. А тут вдруг заскучал… Уж не любовь ли это?

Анисим Мануйлович к разговору о поре возвращаться домой отнёсся двояко. С одной стороны, ему ужас как осточертело ежедневно до изнеможения рыться. А с другой, улов-то не ахти какой. Да чего том не ахти, сказать честно – мизерный. Больше руки да спину наломали. И стоило ли бросать работу и тащиться ради горсти монет за тысячи вёрст киселя хлебать. Одно успокаивает – неплохой запас золотоносной руды. Но опять же неизвестно, сколько с него золота возьмётся.

- Хорошо, будем сниматься, – согласился Фрол, выслушав Михаила Никитича. – Сегодня закончим начатое, а с утра сборы в путь.

Очир загрустил. Михаил Никитич, заметив это, спросил:

- Чего эт ты, Очир, запечалился, а?

- Неохота мне с вами расставаться. С вами хорошо, интересно. А вот вы уйдёте, и снова Очир будет скучно.

- Мы бы ещё поработали, Очир, но с голодным-то брюхом много не наработаешь, ноги протянешь.

- Знаю, знаю, – закивал Очир.

Вечером у костра Очир подсел к Фролу.

- Знаешь, Фрол, я вспомнил, мне рассказывал знакомый, как он несколько лет назад водил русского учёного в горы Джаир, к старым рудникам. Там, на руднике Чий-Чу, в фанзе мандарина, они нашли много кварца с золотом. Мандарин закапывал свои сокровища не где-то, а только в фанзе, в местах, которые хорошо запоминаются.

- Что это за места?

- Двери, окна. Реже в углах фанзы. Может и нам поискать в богатых фанзах, а, Фрол?

- А как мы определим, какая фанза принадлежала богатому китайцу?

- Просто. Они хорошо сделаны. Большие.

- Боюсь, это уже не получится, – поразмыслив, с сожалением отверг идею Фрол. – Через три-четыре дня, нам нечего станет есть.

- Давай хоть в одной фанзе покопаем один день, а?

- Очир я не могу принять решение в одиночку, нужно посоветоваться.

- Давай! – обрадовался Очир.

После длительного совещания под давлением Фрола и Очира Михаил Никитич и Георгий согласились.

Анисим Мануйлович промолчал, но про себя решил, что ни лопату, ни каёлку в руки больше ни разу не возьмёт. Хватит, наломался за будь здоров.

Наутро Фрол, желая сделать Очиру приятное, разрешил ему самому выбрать фанзу и указать места раскопок. Очир обрадовался по-детски и первым поспешил со стана.

Когда была выбрана фанза и определены места для раскопок, Георгий хватился Анисима Мануйловича.

- А где же наш урядник?

- Какой урядник? – удивились Фрол с Михаилом Никитичем.

- Да Анисим Мануйлович.

- Так ведь он вроде бы участковый пристав? – недоумённо, с сомнением в голосе пробормотал Михаил Никитич.

Георгий усмехнулся.

- Рылом и замашками больше на урядника схож.

- Вы ещё при нём так не скажите, Георгий Иванович, – упредил товарища Фрол. – Не миновать нам тогда крупной неприятности.

- Ай, бросьте, Фрол Силыч, – отмахнулся Георгий.

Хотели, было, мальчонку Очира отправить в стан, узнать, почему Анисим Мануйлович не вышел со всеми, но передумали – какой толк? Мальчонка по-русски ни в зуб ногой, а Анисим Мануйлович по-монгольски ни бельмеса. Решили не тратить зря время. Но Михаил Никитич не согласился.

- Думаю, что надо бы сходить, а ну как с ним хворь какая приключилась? – высказал он беспокойство.

- Ничего с ним не приключилось, – успокоил его Георгий. – Он ещё нас с вами переживёт. Об его лоб можно поросят убивать.

Михаил Никитович покачал осуждающе головой, Фрол улыбнулся.

Очир, повернувшись на восток, что-то быстро и негромко побормотал по-своему.

- Чего это он? – поинтересовался Фрол у Михаила Никитича

- Удачи у своих богов просит.

- Что ж, она нам не помешает.

Кто-то это называет удачей, кто-то судьбой, а кто-то случайностью. Но как бы это ни называли, а факт есть факт. Тридцать пять дней экспедиция лопатила по Тахто-Хото добросовестно, а больших ценностей, в переводе на денежную стоимость, не нашла. А тут в самый последний момент, когда уже не было ни надежды, ни желания копать, – повезло. И кому – проводнику. Очир обрадовался неописуемо. Ещё бы, ведь это он сам выбрал фанзу и указал место, где нужно копать и клад нашёлся. И какой клад – целый горшок! Припрятан он был под стеной, под оконным проёмом. Узкое горлышко горшка заткнуто кожаной пробкой и залито воском.

- Вот это улов так улов! Фунтов двенадцать-четырнадцать будет, не меньше, – жадно разглядывая горшок, прикинул вес Михаил Никитич.

Очир сиял, как праздничный самовар.

Находка вернула надежду и азарт. Было решено прокопать по периметру всю фанзу. И удача ещё раз улыбнулась искателям – в углу на такой же глубине откопали ещё один горшок. Также как и первый он был заткнут кожаной пробкой и залит воском. А на воске хорошо виднелась печать с китайскими иероглифами.

В стан искатели возвращались с видом победителей. Один горшок нёс Очир, другой Фрол. Анисим Мануйлович, увидев, что сотоварищи возвращаются не с пустыми руками, спешно вышел им навстречу. А разглядев горшки, занервничал. Георгий, заметив это, решил подразнить его.

- Вот, Анисим Мануйлович, не схотели идти копать, теперь будете жалеть.

- Эт почему же?

- А потому, что делиться это будет меж теми, кто копал. А так как вы почивать изволили, то и доли вам не причитается.

- Но… то есть… – Анисим Мануйлович побледнел. – Выходит, вы промеж собой поделите и…

- Так будет справедливо.

- Но… Фрол Силыч, как же… но ведь я…

- Ничем помочь не могу, – отрезал Фрол, решив подыграть другу.

- Не-ет, – озлоблённо протянул Анисим Мануйлович, – я, знаете ли…

- А что «знаете ли»? – вмиг ощетинился Георгий.

- Господа, – укоризненно глянул на них Фрол. – Что вы делите? Ведь мы ещё не знаем, что внутри этих горшков.

Горшки вскрывали под пристальным взглядом монгола Хазгар-ламы. Михаил Никитич тоже напросился присутствовать. Не хотелось, конечно, ни Георгию, ни Фролу допускать лишних людей до найденного, но и обижать Михаила Никитича тоже не хотелось. Работал он наравне с ними.

Снимали воск, вытаскивали пробку, затаив дыхание. В душе каждый из участников был уверен, что горшки наполнены золотыми монетами. Ошиблись. Вместо золотых монет из горшков на разостланный отрез парусины высыпалось мелкое золото. Всего скорей добытое рудокопами в ближайших рудниках. Да, это и не главное. Главное то, что в горшках было золото! Чистое золото. Ведь именно за ним и шли Георгий и Анисим Мануйлович. Да и Фрол, если честно говорить, шёл в экспедицию не только ради того, чтобы выполнить последнюю волю профессора Старосветского.

Горки золота впечатляли. И взгляды, впившиеся в них, были разные. Кто-то смотрел с удивлением, кто-то с восхищением, а кто-то с жадностью и нестерпимым желанием стать единственным обладателем этих россыпей.

Спокойно, без всяких эмоций, как на что-то привычное, на золото смотрел только монгол ламы. Взяв щепотку россыпи, он по-перебирал камушки на ладонях и, высыпав их обратно, что-то негромко произнёс.

- Что он сказал? – насторожился Георгий.

- Он сказал, что Хазгар-лама будет доволен, – перевёл Очир.

- Чем это лама будет доволен? – Анисим Мануйлович пристально посмотрел на Георгия.

- Чем, чем… известно чем, своей долей.

- Как? – от удивления Анисим Мануйлович вытаращил глазищи.

- Обыкновенно.

- Это что, в этой кучке есть доля разбойника?

- К сожалению, это так, – ответил Фрол и принялся ссыпать золото обратно в горшки.

- Это с какой такой радости, позвольте полюбопытствовать?

Было видно, внутри Анисима Мануйловича начала подниматься страшная буря.

Вдвоём Георгий и Фрол за четверть часа объяснили Анисиму Мануйловичу, почему пять процентов найденного золота придётся отдать Хазгар-ламе. Поначалу Анисим Мануйлович аж зеленел от негодования и никаким доводам не желал внимать. Но потихоньку, потихоньку угомонился и, злобно зыркая на монгола ламы, выслушал товарищей. Выслушать-то выслушал, но с отдачей части золота Хазгар-ламе остался категорически не согласен.

[1] Субурган – буддийский памятник, отмечающий место какого-либо события или надгробия, состоит из пьедестала, шара и шпица.

[2] Монета номиналом в ¼ копейки.

[3] Чох – мелкая китайская монета с квадратным отверстием в середине для нанизывания на шнурок.

[4] Бурхан – буддийские и ламаистские божества в виде фигур, сделанных из бронзы.

[5] Чох – мелкая китайская монета с квадратным отверстием в середине для нанизывания на шнурок.

Глава 29

На закате экспедиция вышла в обратный путь. Работники оживлённо разговаривали между собой, сыновья Очира обсуждали что-то своё. Настроение у всех было хорошее. Радовало то, что наконец-то идут домой. Походные, лишенные даже маломальских удобств условия, видимо, всем осточертели. Особенно Фролу и Анисиму Мануйловичу.

У Фрола настроение было вдвойне лучше, чем у других. То, что наконец-то он возвращается домой, – это само собой радостно. Но главное для него было то, что он выполнил просьбу Старосветского и возвращается не с пустыми руками. Для него это значило, что он искупил свою вину перед профессором. Снял камень со своей души. И чувствовал это не только духовно, но и, как ему казалось, физически. Кроме того, материала на диссертацию набрал. В душе появилась твёрдая уверенность, что жизнь у него стала налаживаться. Теперь у него и по службе дела пойдут хорошо, и материальная сторона улучшится.

Георгий раскручивал в мыслях свои планы. Если до Тахто-Хото он думал об открытии своего дела абстрактно, то теперь же его желания обрели конкретные черты. Он решил открыть свой магазин не в Бийске, а в Москве. Вот там можно размахнуться, так размахнуться. От всей души. И не класть в кубышку зелёненькие да синенькие, а сколачивать капитал беленькими да радужными. Чтоб не на старость копить, а сейчас, пока молодой, жить да радоваться. А торговать он решил нечем попадя, а своим, родным, сибирским товаром. И обязательно в компании с Натахой. Хорошая она девчонка – культурная, умная… настоящая барышня.

С каждым днём Георгий думал о Натахе чаще и чаще. И всё с большим нетерпением и желанием ждал с ней встречи. Соскучился. Но из-за характера даже себе в этом не хотел признаваться.

На первом же привале к Георгию торопко подошёл Анисим Мануйлович. Воровато зыркнув по сторонам, он шепотом предложил отойти и обсудить очень серьёзный вопрос.

- А почему не здесь? – удивился Георгий.

- Т-с-с-с! Тише, не привлекай внимания. Здесь нас могут услышать.

Георгий насторожился. Отошли.

- Ну?

- Я тут вот подумал, – несвойственно мягко, как бы с хитринкой, заговорил Анисим Мануйлович, – да и ты, как человек рассудительный, так сказать, с деловой подкладкой, думаю, поймёшь и поддержишь меня. К Фролу-то Силычу я не стал подходить, какой с него прок, он ить малахольный…

Георгию такая присказка не понравилась.

- Давай-ка, Анисим Мануйлович, по делу.

- Ага… вот, по делу: а с чего-с это мы должны наше золото отдавать какому-то, прости господи, разбойнику, а?

Возникла пауза. Не ожидал такого разговора Георгий.

- Ну-у… не всё же, а только оговоренную часть.

- А хотя бы и часть. За что-с? С какого такого перепугу? За какие такие красивые глазки?

- Что предлагаешь?

- Не отдавать.

«Ребячество какое-то», – подумал Георгий.

- Так они у нас силой заберут. И уж тогда точно всё до золотника отнимут.

- Если найдут.

- Не понял. Ты поконкретней, Анисим Мануйлович, выскажи свою мысль, а то всё чего-то вокруг да около сучите.

- Я предлагаю не заходить к ламе, а шуровать напропалую домой, и всё.

- Не получится. Монгол ламы не позволит.

- А мы его, как он уснёт, тюкнем камушком по башке окаянной и будь здоров.

Все чего угодно ожидал Георгий от Анисима Мануйловича – предательства, обмана, гадости, подлости, интриги, но только не предложения убить человека. Как можно? Ведь он же христианин, православный. К тому же недавний служитель закона. И вдруг из-за двух фунтов золота готов размозжить человеку голову. Страшный он, оказывается, человек. Георгий, по натуре аферист и выжига, в первые мгновения, услышав такое предложение, даже растерялся. А потом разгневался – за кого же его принимают, коли делают такое предложение?! Да как бы Георгий ни любил деньги и золото, каким бы желанием ни горел обладать миллионом, но чтоб убить человека ради этого – ни в жизнь!

- Да ты что! – Георгий отпрянул от собеседника. – В своём ли уме, Анисим Мануйлович? Из-за золота душегубством заниматься?! Да… да как ты вообще посмел мне…

- Да не блажи ты! – зло прошипел Анисим Мануйлович.

И если бы не ночное покрывало, то Георгий увидел бы, сколько злости и презрения было в его взгляде.

– Всполошишь народ-то.

- Ну, знаете ли… чтоб впредь не подходили ко мне на расстоянии плевка, а то... – и, круто развернувшись, ушёл.

Анисим Мануйлович от досады скрежетнул зубами. Ну, как же это так? Ведь он был уверен, что Георгий примет его предложение. Обмишулился. После ухода Георгия Анисим Мануйлович ещё долго переживал и проклинал себя за опрометчивый поступок.

«Нет, не найти мне среди этой швали верного союзника, – решил наконец. – Одна надежда на снадобья Чомора. Скорей бы уж границу перейти, а там я покажу вам, мозглявым, кто такой Анисим Татарников!»

Фрол заметил уединение Георгия с Анисимом Мануйловичем и про себя удивился – с чего это вдруг такие секретности? До сего дня между ними и лёгкого намёка не то что на дружбу, но и на близкие отношения не было.

«Уж, не в сговор ли из-за золота они вступают?» – насторожился Фрол.

Но подходить к Георгию и выяснять не стал – гордость не позволила.

На следующий день на отдыхе Георгий сам завёл разговор о беседе с Анисимом Мануйловичем.

- Вот что я тебе скажу, Фрол Силыч: Анисима Мануйловича надо остерегаться. И уж давай не будем упускать его из вида. А то не ровен час он из-за своей жадности натворит бед.

- Что-то произошло? С чего это ты вдруг так забеспокоился?

- Был у меня с ним прошлую ночь нехороший разговор, – не сразу и нехотя ответил Георгий.

Фрол понял, что Георгий не желает выкладывать подробности, и не стал выспрашивать. А камень с души свалился – не вступил Георгий ни в какой сговор с Анисимом Мануйловичем.

- Слушай! – вдруг воскликнул Георгий и ухватил Фрола за руку. – А ты помнишь, мы ходили к шаману с Макаром Леонтьевичем? Помнишь?

- Ну… помню?

- Помнишь, что он нам передал через Макара Леонтьевича?

- Что?

- А то, чтоб наш третий спутник, всегда ехал впереди нас и чтоб мы его всегда видели! Помнишь?

- Черт побери! Верно. Помню.

- Мы же с тобой тогда ещё гадали: кто же это третий – Михаил Никитич или Анисим Мануйлович. А вот теперь ясно – Анисим Мануйлович. Вот дела-то!

- Да уж… – удивлённый открытием, почесал лоб Фрол. – Если б это произошло не со мной, а расскажи мне кто – не поверил бы… как-то уж… не совсем…

- Точно… ну, что ж, теперь мы знаем, кого нам держать на мушке, – и аккуратно вытащив из-под полы поблёскивающий сталью пистолет, тайком, чтоб никто не увидел, показал его Фролу.

- Откуда он у тебя? – удивился Фрол.

- Из магазина. Прекрасная модель. Новинка. Магазин на семь патронов семь шестьдесят, длина ствола четыре дюйма. А весит всего двадцать две с половиной унции. Красавчик, да?

- Хороший… но ты же не собираешься его применять?

Георгий неопределённо пожал плечами.

- Первым, вестимо, не применю…

Хазгар-лама лично встретил экспедицию. Вёрст за пять до своей крепости. И судя по всему, на место встречи он прибыл часа за два. Такая осведомлённость о прибытии экспедиции удивила участников.

- Это какая же сорока принесла ему весть, что мы подходим, а? – пробурчал Георгий.

- Любопытно было бы знать, – согласился Фрол.

- Думаю, это дело рук монгола.

- Но как? Он же постоянно был у нас на виду?

- А пёс его знает. Но то, что это дело его рук, – факт!

На этот раз лама был менее любезен. Мельком глянув на членов экспедиции и дав знак монголу ехать рядом с собой, он направился в крепость.

- Хорошенькое начало, – пробурчал Георгий, – ни здрасте тебе, ни до свидания.

В крепости Хазгар-лама распорядился накормить гостей, а сам с монголом скрылся в своей фанзе. О чём они там разговаривали – известно только Богу одному. Но каждый из троих организаторов экспедиции с волнением и страхом за найденное золото ожидал окончания их разговора и появления ламы.

Но вместо Хазгар-ламы пришёл монгол. Обратившись к Очиру, он велел Фролу взять все, что было найдено в Тахто-Хото, и идти к ламе. Георгий с Анисимом Мануйловичем занервничали.

- А чего это он один-то пойдёт? Тут и моя доля тоже есть, и я пойду, – засобирался Анисим Мануйлович.

- У нас всё на троих, – поддержал его Георгий, – значит, и к ламе мы должны идти все вместе.

Очир опасливо перевёл. Выслушав, монгол на несколько мгновений задумался, затем поочерёдно глянув на Георгия и Анисима Мануйловича, высказался резко и зло. Очир стоял как пришибленный.

- Что он сказал? – встревожился Фрол.

- Лучше не надо им ходить к ламе, – тихо ответил Очир. – Да и вообще, не надо против… надо делать, как говорят… просят.

- Хорошо, хорошо, – глядя на монгола, закивал Фрол. – Мы всё поняли. Брать всё что нашли, и это, и это? – указал на мешки с черепками и золотом.

- Нет, только золото! – перевёл Очир.

- У-у-у, варначьё косоглазое! – сквозь зубы процедил Анисим Мануйлович.

- Злой ты человек, Аниська, шибко злой, – хотя слова Анисима Мануйловича относились к банде ламы, но Очир обиделся за нацию.

К всеобщему удивлению, Фрол пробыл у ламы недолго. Да Фрол и сам не ожидал, что у ламы всё решится так быстро и, по сути, беспардонно. В фанзе монгол сразу забрал у Фрола горшки и поставил их перед ламой. Тот неспеша открыл их и высыпал содержимое на разостланный заранее отрез ткани. Взяв горсть россыпи, он медленно стал пересыпать её из руки в руку. Затем так же медленно высыпал золото обратно в кучку и что-то приказал монголу. Тот, взяв лежавший рядом безмен, проворнопринялся взвешивать золото. Один котелок, второй, третий. Всё. Выполнив своё дело, монгол молча отступил к двери.

Фрола даже не пригласили к безмену посмотреть вес. И только сейчас до него дошло, что с ним здесь вообще никто и не собирался разговаривать и, видимо, считаться. Ведь Очира не позвали, а без него он просто глухонемой.

«Плохо дело, – подумал Фрол, – значит, лама уже всё решил и заберёт не пять процентов, как договаривались, а… больше… если не всё… что же делать?»

И сам себе ответил: «А ничего!».

Хазгар-лама пристально посмотрел Фролу в глаза. Фрол малость смешался, но взгляда не отвёл. Хазгар-лама усмехнулся. Набрав в котелок чуть более половины золота, он отставил его и вновь что-то приказал монголу. Монгол неспешно ссыпал остаток в горшки и, поставив их у ног Фрола, кивком указал на выход – мол, иди.

О том, сколько лама взял золота, Фрол решил не говорить товарищам. Кто знает, как они на это среагируют. Георгий, несомненно, да и Анисим Мануйлович тоже, возмутятся. Да ещё и, чего доброго, захотят вернуть взятое помимо договора золото, а это быть беде. Нет уж, лучше умолчать пока.

Не успел Фрол ответить на расспросы товарищей о визите к ламе, как в фанзу заглянул монгол и приказал собираться в путь.

- Это пошто так скоро-то? – удивился Михаил Никитич. – Тут не то что верблюды, а и мы дух перевести не успели.

- Хазгар-лама приказал уходить, – разъяснил Очир.

- Да-а, – усмехнулся Георгий, – радушный, однако, хозяин, этот лама. Ну да, делать нечего, насильно мил не будешь. Уйдём, коли просят.

Фролу столь быстрый отъезд только на руку – у товарищей нет времени посмотреть, сколько золота забрал лама. А тот отсыпал себе чуть меньше трети.

Глава 30

К развалинам селения Хайсу подошли, как и планировали, на рассвете. Все, кроме Анисима Мануйловича, принялись устраиваться на длительный отдых, а он первым делом поспешил откопать свой мешок с золотоносным кварцем.

- Не терпится, – усмехнулся Георгий. – Ох, и алчный же человечишка.

- Не обращайте внимания, Георгий Иванович, – махнул Фрол, – пусть делает, что желает. У меня в отношении его одно желание: скорее лишиться его общества.

- С превеликой бы радость, хоть сию минуту! – поддержал Георгий.

- К сожалению, сию минуту это не удастся сделать, только в Бийске.

Достав и осмотрев свой мешок, Анисим Мануйлович вдруг занервничал – стал метать короткие взгляды то на Георгия, то на Фрола. То развяжет мешок и тут же, даже не заглянув в него, завяжет обратно. Затем вскочил, вроде бы намереваясь куда-то идти, но, потоптавшись на месте несколько секунд, сел обратно.

Его поведение не ускользнуло от внимания Фрола и Георгия.

- Что-то неладное происходит с нашим компаньоном, – заметил Фрол.

- Видно, оса в мягкое место ужалила.

- Боюсь хуже.

- Да? И что же это может быть такое?

- Думаю, мысль его снедает нехорошая, вот он и не может найти себе места.

- Судя по тому, как его свербит, то вскоре мы узнаем, что это за мыслишка.

И верно, не прошло и четверти часа, как Анисим Мануйлович, вконец изведясь, поднялся и подошёл к ним.

И по жестам, и по лицу было видно, что он сильно нервничает.

- Вот что, господа, – беспрестанно бегая взглядом с одного собеседника на другого и избегая смотреть им в глаза, нервно заговорил он, – дело, я думаю… ну, то, что… так сказать, намеревались совершить – совершили… и, стало быть… прямо скажем, надобно его завершить… чтоб всё честь по чести… вот…

Фрол с Георгием недоумённо переглянулись.

- Ты не мог бы повнятней сказать, что надо от нас, – попросил Георгий.

- Уж куда внятней-то! – Анисим Мануйлович решил, что Георгий снова над ним начинает подтрунивать, побагровел и нервно задёргал усами.

Фрол, видя, что назревает неприятный разговор, движением руки остановил Георгия и сам обратился к Анисиму Мануйловичу.

- Анисим Мануйлович, мы действительно не поняли, о чём вы говорите. Вы присядьте и скажите прямо, без обиняков, чего вы хотите.

- Извольте-с! Я хочу, чтоб мы сей же час разделили, как и было договорено, найденное золото!

- Как разделили?

- Что значит разделили?

Столь беспардонное желание Анисима Мануйловича поделить золото Тахто-Хото вызвало у товарищей оторопь.

- А то и значит… – пряча взгляд, продолжил настаивать на своём Анисим Мануйлович. – По чести-с и совести… по справедливости… стало быть на равные доли…

- Фьють-фьють! – удивлённо вскинув брови, присвистнул Георгий. – По чести и совести, говоришь?!

Фрол понял, что Георгий пошёл на слом наглости. И делать это он будет бесцеремонно, значит, не миновать громкого скандала на виду у всей экспедиции. А это совсем не нужно. И Фрол попытался остановить товарища, чтоб самому как можно деликатней урезонить Анисима Мануйловича и отложить решение дела до Бийска. Но где там! Георгий и слушать его не стал.

- По чести и совести, говоришь?! На равные доли, говоришь?! – приступил Георгий к Анисиму Мануйловичу.

- Да-с! – и Анисим Мануйлович, хищно сжав губы, уставился на Георгия зло, с готовностью вступить в смертельную схватку.

- А разве по уговору мы должны поделить золото на равные доли?

- Нет, но…

- С памятью у меня всё в порядке! И твои только пять процентов!

- Э-э-э, нет, господин хороший, – оскалился Анисим Мануйлович. – Пять процентов это ежели бы мы взяли золота на три миллиона, как ты говорил, а мы-то взяли тыщь на пятьдесят и не более!

- И что из того?! Уговор дороже денег!

- А то, господин хороший, – наседал Анисим Мануйлович, – что я, по-твоему, перся в эдакую даль всего за двумя с половиной тыщами?!

- Господа, господа! – умоляюще шептал Фрол, безуспешно пытаясь утихомирить противников.

Но те его и не слышали.

- Конечно! Да мы тебя и не звали, ты же сам навязался! Потому тебе и двух тысяч много.

- А… Ну… – от гнева Анисим Мануйлович потерялся. – Эт почто же так-с?!

В ярости противники напирали друг на друга, и между их раскрасневшимися лицами осталось не более пяти вершков. Казалось, они вот-вот бросятся в схватку.

- А потому! Ты ить отказался работать в день, когда мы нашли золото? Отказался!! А!!!

- Э-э… А то, что я месяц жилы рвал, руки до сих пор ноют, это как-с?!

- А никак!.. Шиш тебе в нос, вот как!

- Ах… – у Анисима Мануйловича от гнева ажно дыхание перехватило, и рот раскрылся.

Фрола в жар бросило – границы перейдены, и нужно действовать решительно или быть беде, ведь в ход пошли оскорбления. Силой раздвинув противников, он встал между ними.

- Имейте же честь, господа!

- Ну… ну… купчишка! – хрипел Анисим Мануйлович сквозь сведённые злостью зубы, машинально шаря по карманам, видимо, в поисках револьвера.

- Как?!.. Как… Ах ты, урядник! – рычал Георгий, пытаясь достать обидчика из-за Фрола.

- Да прекратите же, господа!

С огромным трудом Фролу удалось успокоить и развести спорщиков. Но их схватка всё же стала достоянием всех членов экспедиции.

Сделав пару шагов, Анисим Мануйлович обернулся и негромко, но чётко сказал:

- Вы ещё попомните меня… господа!

- Да-а, – протянул Фрол, когда Анисим Мануйлович отошёл на почтительное расстояние. – Подсказывает мне чутьё, что не миновать нам неприятностей от этого человека… А может быть, и вправду не будить лихо, а отдать ему сейчас его долю, а, Георгий Иванович?

Георгий ухмыльнулся.

- Фрол Силыч, неужто поджилки затряслись?

- Зачем вы так, Георгий Иванович?

- Да ладно, ладно… пошутил я… приношу извинения. А ежели по-серьёзному, то нам даже взвесить-то золото нечем, чтоб вычесть его пять процентов. А по поводу урядника, так он сам себе беду ищет. Попомните моё слово – ждёт она его горемычного.

После полудня, когда все участники похода в шахту достали свои мешки с золотоносной рудой, Очир подошёл к Фролу.

- Знаешь, Фрол, – тихо заговорил он, – мешки у вас с рудой приметные шибко. Надо избавиться от их.

- Как это избавиться? – оторопело пробормотал Фрол, вскинув удивлённо брови. – Выбросить предлагаешь?

- Нет-нет, – замотал головой Очир, – зачем выбросить? Надо почистить золото. Зачем таскать такой груз? Чистый золото – легче спрятать от плохой глаз.

- Почистить, это значит отделить его от кварца, да?

- Да-да.

- Но как и где мы можем это сделать? Я, честно сказать, даже и не представляю, как это сделать.

- Просто… я покажу и помогу. Через четыре перехода мы свернём на север. Пройдём два перехода, и там будет старый брошенный рудник. Там всё есть, там и почистим золото.

- А почему бы это не сделать здесь?

- Тут нечем.

- А там?

- Там всё осталось от рудокопов. Там есть всё.

Предложение Очира Фрол обсудил с Георгием и Михаилом Никитичем. Анисима Мануйловича приглашать не стали. Тот, видя, что решают что-то без него, подумал, что обсуждают его поступок, и, нахохлившись, приготовился давать отпор, ежели начнут поучать или выговаривать.

С тем, что нужно очистить золото и тем самым избавиться от лишнего груза, согласились все. А вот то, что для этого придётся потерять около недели, никого не устраивало. Всем хотелось быстрей вернуться домой. Походные условия утомили, да и не терпелось приняться за реализацию подкреплённых золотом идей.

- Если мы не последуем совету Очира, – убеждал товарищей Фрол, – то попадясь амбаню или князю, можем лишиться не только золота, но и свободы. Выбирайте, господа. Лично я предпочитаю продлить на неделю экспедицию, нежели лишиться с таким трудом добытого золота и свободы, которую оно нам принесёт. Решайте.

Судили, рядили, но доводы оказались весомыми, и было принято решение отклониться от маршрута. Анисим Мануйлович к принятому без его согласия решению отнёсся, на удивление, спокойно. Мол, надо, так надо.

Единственное, что внесло корректировку в планы, – природа. Вместо пяти-шести планируемых дней на отмывку золота из-за дважды разыгравшихся бурь ушло восемь дней.

А в конце очистки золота так и вообще произошёл детский казус. Очищали золото от руды по очереди, согласно выпавшему жребию. Анисиму Мануйловичу – первому. Это его порадовало. Но после, когда его очищенное золото было надёжно упрятано, он практически ни на минуту не отходил от места работы. Пристально следил, кому и сколько начистили. И в конце с досадой и злостью пробурчал:

- И тут меня обошли!

Ему показалось, что у него начистилось меньше всех.

Георгия с Фролом такое поведение сотоварища позабавило.

- Ну, что же вы эдак, Анисим Мануйлович, – попытался успокоить его Михаил Никитович. – Тут ить всё по-божески, по совести. Всяк сам себе набирал руды… кому что бог дал… да и почём знать: кому более, а кому менее, мы ить не взвешивали…

Глава 31

Дальнейший путь, переход за переходом, день за днём проходили монотонно и были похожи один на другой как воробьи. И что интересно, даже у самих участников, у всех как у одного, невесть отчего в душах завелась апатия. Думы стали вялы и скучны. Фрол забросил дневник и отдался созерцанию окрестностей страны, в которую, всего скорее, он больше никогда не придёт. И сознание этого его отчего-то расстраивало. И было немного жаль, что сама экспедиция, то бишь дело, ставшее переломным в его жизни, тоже через несколько дней окончится. Поделят они золото и разъедутся в разные стороны осуществлять свои заветные мечты. И кто знает – пересекутся ли когда их жизненные пути ещё раз. Если нет, то жаль. Фролу особенно не хотелось расставаться с Георгием Ивановичем, потому как в душе испытывал к нему чувства больше, нежели товарищеские, – дружеские. Михаил Никитич тоже хороший человек. И даже Анисим Мануйлович при всех его недостатках не такой уж и плохой. С ним тоже бы интересно было встретиться годика эдак через два-три, поговорить, узнать, как у него сложилась судьба. Но вряд ли это возможно… вряд ли…

После двухдневного перехода от Кобдо на очередном привале Очир подошёл к Фролу.

- Всё, Фрол, дальше я не могу с тобой ходить. Один иди…

- Как? Почему? – удивлённо воскликнули Фрол с Георгием.

- Домой пора. Сын домой надо. Мне домой надо. Вы домой идёте, и мне домой надо. Неохота, шибко неохота мне от вас уходить, шибко… надо… Кочук, жена, во сне приходил, домой звал… А ты, Фрол, книгу мне привези, – вдруг вспомнил он о случайно оброненном Фролом обещании.

- Ну… да, да… – растерянно пробормотал Фрол и покраснел, понимая, что обманывает.

- Хорошо, хорошо, – заулыбавшись, закивал Очир. – Я всем её покажу.

Бытует мнение, что крайне редко из какой страны иностранцам удаётся вывезти сокровища, вынутые на свет божий из её недр. А если такое случалось, то с такими трудностями и преградами, что не приведи господи. И Фрол знает об этом.

Потому, чем ближе они подходили к границе, тем тревожней становилось у него на душе и напряженней нервы. Всё ожидал, что вот-вот что-то произойдёт и спокойный ход экспедиции нарушится или, не приведи господь, оборвётся вовсе. Внезапного сбоя ожидал отовсюду – со стороны и от своих. Ибо знал, что золото способно сделать обезумевшим не только случайного встречного, каковыми и являются практически все члены экспедиции, но и друга и даже близкого родственника. В истории примеров этому тьма тьмущая. Единственным, кому Фрол доверял, был Георгий. А почему, Фрол и сам не понимал. Но интуиция подсказывала, что от Георгия не нужно ожидать подвоха или подлости. Хотя разумом понимал, что не стоит доверять и ему полностью.

Из-за постоянного нервного напряжения и ожидания чего-то нехорошего Фролу стало мниться недобрым в своих спутниках всё: взгляды подозрительные, разговоры в полтона двусмысленные, движения настораживающие. Подозрительной стала и дружба нанятых в Бийске мужиков – раньше они вроде бы так тесно не общались. Не иначе как недоброе замышляют. Вон и Михаил Никитич вдруг стал всё чаще заговаривать с Анисимом Мануйловичем. Иной раз и держатся вместе подолгу и поодаль ото всех. Подозрительно.

Опасается Фрол не столько за золото, которое могут отнять, нет. Больше он боится за свою жизнь. Если его лишат её, то мама останется одна, и тогда, верно, сгинет от горя и нужды.

Когда до границы оставалось около двух дней ходу, Михаил Никитич во время привала подсел к Фролу и Георгию.

- Как думаете идти, господа хорошие: по закону, через таможню, иль другим каким путём? Ежели через таможню, то как? Ить всё то, что в ваших мешках, вывозится отсель незаконно. Сумеете ли договориться с таможней? Связи-то есть, хошь какие-нибудь?

Фрол с Георгием переглянулись. То, что сказал сейчас Михаил Никитич, мучило каждого из них не один день. Но вслух об этом они не говорили. Ибо не знали и не могли найти ответа на этот вопрос. Но в тайне, в глубине души, они надеялись, что это решит Михаил Никитич. Зря, оказалось, надеялись. Им же самим договориться с таможенниками вряд ли удастся. Нет у них опыта в таких делах. Связей также никаких нет. Значит, остаётся только искать обходной путь. И опять же с чьей-то помощью. А с чьей – понятно. Кроме как Михаил Никитич, им здесь никто не поможет. И он понимает это. Потому и сидит, спокоен и уверен. Георгий решил схитрить.

- А ты, Михаил Никитич, разве не должен провести нас и договориться с таможней. Мы ить тебе за это и платим.

- Отчего ж не смогу… смогу, конечно, – пожав плечами, не сразу и пряча взгляд, протянул Михаил Никитич. – Договориться-то можно хошь с кем… у каждого есть своя цена. Да только, уверен я, обберут вас там, как медведь липку. И получится тогда ваша экспедиция пустой.

- Хорошо. Мы новички в этом деле, ты – бывалый. Твой совет? – глядя в упор, без обиняков спросил Георгий проводника.

Тот, мельком глянув на собеседника, ухмыльнулся.

- Мой совет… хм… уговор у нас был сводить вас в Тахто-Хото и обратно… А вот уговора решать с таможней и уж тем паче обходить иё, того не было.

Стало ясно – Михаил Никитич начал вытягивать дополнительную плату.

- Хорошо, - Георгий занервничал. – Пускай не было такого в уговоре. Но не было и того, что будешь золото для себя набирать. Добро, идём через таможню, если уж терять золото, так будем терять все!

Михаил Никитич, видимо, не ожидал такого поворота и глянул на Георгия исподлобья.

- А я не собираюсь терять золото, добытое собственными руками.

- А как же вы его через таможню-то пропрёте, позвольте полюбопытствовать, а?

- То мой вопрос…

- Да нет уж, позвольте не согласиться с вами…

- Думаю, настал час, когда наши дороги должны разойтись.

- Что?! – удивлённо вскинул брови Фрол.

- Позвольте, позвольте, – Георгий встал, – как ты сказал? Иль мне это послышалось?

Фрол видя, что Михаил Никитич повёл себя крайне непорядочно и по горячности натуры Георгия может статься неблагополучный исход, встрял в разговор.

- Михаил Никитич, мы понимаем, что не было уговора на такой случай, но ведь здесь есть правда и Георгия Ивановича. Да и потом, самое главное, вы же слово давали, у нас же договор есть. А за дополнительную услугу мы позволили вам заработать. Вы же опытный проводник и прекрасно понимаете, что правда и справедливость на нашей стороне. Давайте искать компромисс. Вы же наверняка знаете, как выйти из сложившейся ситуации с наименьшими потерями для экспедиции. А потому давайте дополним наш договор. Согласны?

Георгий порывался прервать друга, но тот одергивал его. И увещевания Фрола подействовали на проводника, он пошёл на попятную.

- Надо подумать… тут ить с кандычка-то не возьмёшь…

- Думай, Никитич, думай. Только недолго, – судя по тону, Георгий был зол страшно.

К окончанию привала Михаил Никитич вновь подошёл к Фролу.

- Обмозговал я, господа, всё и порешил: хошь и был промеж нами уговор, а за решение прибавочной докуки, вы уж не серчайте, а выложить по четвертному с человека – будьте добры. Это у всех проводников так.

И видя, что Георгий вновь вознамерился оспорить, выставил вперёд ладони:

- А ежели нет, то воля ваша, я ни на вершок не подвинусь, лучше сам лишусь золота, но закона нашего, проводников, не нарушу, а не то мне опосля все пути-дороги закажут и на всю оставшуюся жизнь обсмеют.

Фрол хотел было принять условия и за себя, и за Георгия, но тот остановил его.

- Погоди, Фрол Силыч, надо прежде с урядником оговорить, а то неровен час, он зажмётся и придется потом нам с тобой за его мешок платить.

И как бы ни хотелось друзьям обсуждать этот вопрос с Анисимом Мануйловичем, а пришлось. Необходимо.

Предложение переговорить Анисим Мануйлович принял с большим нежеланием. А узнав суть, пришёл в неописуемую ярость. Он готов был в сей же момент пойти к Михаилу Никитичу и отколошматить его за непомерную наглость. Но Фрол отговорил его от такого намерения.

- Это ж какую наглость надо иметь, – негодовал Анисим Мануйлович, – чтоб запросить с головы по четвертному за… за что? Ить был уговор проводить туда и обратно, а уж каким путём, так то его работа. А? Я вас спрашиваю-с, господа?! Ах ты, тать бурдастый!

После долгого и горячего спора Фролу всё-таки удалось убедить компаньона, что предложение проводника нужно принять.

- В противном случае, – убеждал он, – мы рискуем потерять всё из-за наглости одного и собственной жадности. Неужели для вас двадцать пять рублей огромные деньги? Лично я не могу позволить себе за двадцать пять рублей потерять несколько тысяч. Хотя понимаю, что Михаил Никитич занялся грабежом, но пусть Бог с него спросит за это.

К Михаилу Никитичу для скрепления дополнительного уговора пошли Фрол с Георгием.

- Так вот, – самодовольно ухмыльнувшись в усы, заговорил Михаил Никитич, – обмозговал я вашу беду и вот что думаю: договориться с таможней у нас вряд ли получится, а вот обойти иё можно… Знаю я тут одну тропку…

Тайная тропа от открытого пути пролегала в трёх днях ходу на запад, через перевал Индэртинк-Даба. Путь оказался малохоженным, а перевал более трудным, нежели тот, через который шёл официальный путь. Но тем не менее экспедиция преодолела его.

Стычки между членами экспедиции, произошедшие в последние дни, подействовали на всех удручающе, отношения разладились окончательно, а потому шли в основном молча. Фрол большей частью вёл дневник, делал зарисовки уже без радости и желания, так, лишь бы чем-то заниматься. Анисим Мануйлович и Михаил Никитич держались особняком. Хотя первый вдруг ни с того ни с сего на каждом привале начал принимать активное участие в разведении костра и приготовлении чая и еды.

Георгий, в который раз почувствовал, как сильно соскучился по Натахе. Ведь прошло больше трёх месяцев, как они оставили её одну-одинёшеньку, выросшую в городском быту в совершенно диких условиях, среди чужих людей, к тому же с покалеченной ногой.

«Как она там бедненькая? – сокрушался Георгий. – Хорошо, если за ней был обещанный уход. А если нет? То-то она намаялась, поди…»

И мысленно он представлял, как осыплет Натаху ласками, окружит заботой и больше никогда, ни на день не оставит её одну.

Фрол же на спуске с перевала вспомнил Янколь и с удивлением отметил, что она не приходила на память несколько последних дней. Словно вырвала её чья-то рука из его памяти. А сейчас вернула.

«Интересно, – подумал Фрол, – а появится ли Янколь?».

И не то ему поблазнилось, не то действительно вдали, между деревьями, мелькнул всадник на белом коне.

Глава 32

На ночлег встали у подножья перевала. Едва, успели разложить костерки, как из-за камней, деревьев, с гор стала наползать, подкрадываться ночь.

- Большие огни не распаляйте, – предостерёг Михаил Никитич.

- Отчего это так? – недовольно пробурчал Анисим Мануйлович.

- Чем больше пламя, тем далее его приметно.

- Понятно.

Покрывало ночи было неуютным и холодным. Кутаясь в тулупы, участники экспедиции жались к костеркам. Вокруг одного собрались Фрол, Георгий и Анисим Мануйлович. Второй костерок окружили Михаил Никитич и рабочие. У первого костерка тихо. Вокруг второго разговор вполголоса.

Высокое, чистое, густо усеянное звёздами небо притягивает, зачаровывает и отгоняет мысли о земном и бренном, окунает в думы о вечном и возвышенном.

Фрол и Георгий, укутавшись по самые подбородки, утопили взгляды в звёздной бездне, думая каждый о своём.

Фрол о скором возвращении в Москву, о создании маме спокойной и полной достатка жизни, о дальнейшей работе в науке, учёной степени.

Георгий ни на йоту не сомневался, что по возвращении в Бийск он задержится в нём ровно на столько времени, сколько понадобится для сборов отъезда в первопрестольную. А уж там-то они с Натахой развернутся – будь здоров!

Анисим Мануйлович ворочал свои мысли, уставившись на языки бьющегося пламени. А правая рука сжимала карман с мешочком от Чомора. Предчувствие скорой развязки вносило в мысли сумятицу: когда пускать в дело снадобье Чомора – сейчас или позже? Еcли сейчас, то как же потом одному из этой глухомани выбираться? Чёрт знает, в какую сторону идти, не ровен час заблудишься и при полной котомке золота сгинешь или зверь какой задерёт. А еcли подождать, то кто знает, выпадет ли более подходящий случай? От таких мыслей из груди Анисима Мануйловича время от времени вырывались непроизвольные тяжёлые вздохи. Благо, что Фрол с Георгием были заняты своими мыслями и не слышали их.

Ближе к полуночи вокруг костерка Михаила Никитича разговор смолк, и бодрствовать остался только один из рабочих, чтоб поддерживать пламя. Фрол, Георгий и Анисим Мануйлович заснули незаметно.

Ночь. Чуть слышится весёлый говорок костерков…

Георгий проснулся от грубых и настойчивых тычков в бок.

- Какого чёрта! – недовольно пробурчал он, видя, что ещё ночь, но повернув голову в сторону, с которой его тыкали в бок, оторопел от увиденного.

На расстоянии вытянутой руки, направив ему в лицо ствол ружья, одетый во всё тёмное, с повязкой на лице по самые глаза стоял некто крепкого телосложения.

Георгий испуганно отпрянул.

- Тише, не дрыгайся! – раздалось позади.

Георгий обернулся. Сзади, точно так же направив на него ствол ружья, стоял, похожий на первого, как две капли воды, ещё один некто.

Георгий покрутил головой. Оказалось, что их стоянка была окружена четырьмя неизвестными.

«Разбойники!» – мелькнуло в голове.

- Буди дружков-то, да только тихо мне, не балуй, у меня жакан заряжен, – негромко, но властно потребовал один из окруживших.

Георгий машинально потряс за плечо Фрола, затем Анисима Мануйловича.

Когда все были разбужены, Георгия, Фрола и Анисима Мануйловича перевели под прицелом к костру Михаила Никитича.

- Теперь все лягте кругом костра лицом вниз, а руки за голову! – скомандовал всё тот же из разбойников, который, видимо, был главарём шайки.

Прижавшись щекой к холодной земле, Фрол уловил звук развязываемой завязки мешка.

«Грабят!» – резко кольнула страшная догадка, и, вскинув голову, он глянул в сторону своего костра, в ту же секунду его больно уперли, придавив к земле, стволом ружья в шею под затылок. Но он успел заметить, что один из грабителей вскрывал их мешки.

- Чего дрыгаешься али жизнь не дорога? – зло пробасил грабитель, надавливая ружьём в шею.

- Нет, не дорога, – горячо выпалил Фрол, – если вы нас ограбите подчистую, то мне всё одно жить будет незачем.

- Заткнись!

- Ещё кто дрыгнется, стреляйте без задержки! – приказал главарь, и в следующую секунду все члены экспедиции услышали, как щёлкнули взводимые курки.

А ещё спустя минуту один из грабителей прошёл по кругу и, завернув всем руки за спину, ловко связал их.

- Вот эдак-то будет и вам лучше, и нам спокойней.

Сопротивление никто не оказал – жизнь дороже любого золота.

Пленённым показалось, что обыск их вещей длился очень долго. Так долго, что они успели промёрзнуть до костей, и их начало трясти от холода. Хотя опытным разбойникам потребовалось чуть более четверти часа, чтоб обшарить все мешки и тюки и вынуть все золотые припасы. Огромное удивление у разбойников вызвали вещи и предметы эпохи Юань.

- Скажите, господа кладоискатели, – спросил главарь, разглядывая предметы, – а для чего вы тащите тайной тропой этот хлам?

- Бога ради, оставьте хотя бы это, ведь оно вам без всякой пользы, – взмолился Фрол и соврал: – Тем более что ценности эти вещи не представляют ровным счётом никакой.

- Так это твоё? – обернулся к нему главарь.

- Да, это моё. Я историк, собрал это и везу для научной работы. Вам за них, поверьте, и гроша ломаного не дадут.

- Разве? – в голосе разбойника просквозила ирония. – А я вот думаю – дадут. И первый, кто мне выложит за них деньги, это будете вы. Я вот их сейчас увезу, а через месяц-другой предложу вам их за выкуп, и вы их купите, тысячи эдак… за две-три, или, думаю, за пять. Разве не возьмёте?

Фрол промолчал и, тяжело вздохнув, про себя попрощался со всеми своими находками.

«Всё, – заныло в душе, – прощай честь, труд и научная работа… истинный крест – не поверит Наталья Евлампьевна, что меня ограбили, решит, что я просто прокутил деньги и не стал выполнять волю её покойного мужа… нипочём не поверит… прощайте и вы, мама, не вернусь я к вам… не для чего… второго позора мне не вынести…»

- Не переживайте, господин историк, – словно подслушав его мысли, успокоил разбойник, – не нужно мне ваше старьё, – и, задумавшись на несколько секунд, неуверенно, добавил: – А ну-ка, поди сюда, историк.

С огромным трудом встав, всё-таки крайне неудобно вставать со связанными за спиной руками, Фрол подошёл к сидевшему у костра разбойнику.

- Просвети меня, тёмного, что это за такое, – попросил разбойник и стал показывать цацы, книги, куски ткани и прочие находки.

Фрол рассказывал о каждой вещи вкратце, а разбойник при этом смотрел ему в лицо пристально. От его взгляда Фролу стало неуютно, уж больно тяжёлый у того был взгляд и проницательный.

- Хорошо, – через некоторое время прервал разбойник объяснения Фрола, – это всё я оставлю вам.

Встав, он дал команду рассадить связанных вокруг костров и, отступив на несколько шагов в темноту, сказал:

- Мы сейчас уйдём, а вы до рассвета не вздумайте вставать со своих мест. Помните, что я оставляю своего человека смотреть за вами, и если вы нарушите мой наказ, то он продырявит нарушителю глупую голову. Ясно?

Разбойники растворились в ночи, и через несколько минут откуда-то издалека донёсся лошадиный всхрап.

Около получаса возле постепенно угасающих костров царило молчание.

- Ну и что, мы так и будем сидеть до утра? – зло пробурчал Анисим Мануйлович. – Надо бы развязаться и в костры подбросить.

- Если вам хочется вентиляционную дырку в голове заиметь, можете встать, – не менее зло ответил Георгий.

Анисим Мануйлович усмехнулся.

- Вы взаправду поверили, что они с нами, для догляду охранника оставили? Ага, щас! Была им охота, – и пренебрежительно посмотрев на товарищей, он встал.

И в эту же секунду сзади, не с той стороны, куда ушли разбойники, а с противоположной, грохнул выстрел, и возле уха бывшего участкового пристава вжикнул заряд.

Анисим Мануйлович рухнул как подкошенный.

- Что, господин пристав, не изволите ли приказать подать вам сухие портки? – съязвил Георгий.

Анисим Мануйлович молча зыркнул на него и отвернул перекошенное злобой и испугом лицо.

После такого предупреждения подняться, и то с большой осторожностью, осмелились только при полном рассвете.

Первым делом Фрол, Георгий, Михаил Никитич и Анисим Мануйлович осмотрели свои мешки. Золото было изъято. Хотя это и без догляда было ясно.

После осмотра Фрол обхватил голову и застонал.

- Ты чего, Фрол Силыч? – испуганно подскочил к нему Георгий.

- Убили, убили, – простонал Фрол.

- Да что, что?

- Всё… всё унесли: бурханы и чохи… золотые… с чем я теперь появлюсь в Москве… что скажу? За что?.. За что мне такое?.. Господи… сколько же я буду ещё рассчитываться за свой грех невольный?!

Удар, конечно, самый сильный был по Фролу, и понимал это только Георгий.

- Ладно, Фрол Силыч, не убивайся ты эдак… что ж теперь… ну ограбили… на тот год сходим ещё раз… умней будем.

- Что вы, Георгий Иванович… где же нам денег-то взять… – и переведя дыхание, добавил: – Это мне наказание, это мой крест, и я его вынесу…

- Господа! – вскрикнул Анисим Мануйлович, и все обернулись на него. – Вы только посмотрите на Мишку-то, а!

- Что? – настороженно спросил Георгий.

- Видите, какой он спокойный? – глаза Анисима Мануйловича светились злостью, точней сказать яростью, рот перекосился. – Вот теперь-то до меня дошло-с кое-что! Особенно то, почему он нас повёл окольным путём! Да это ж он, сука, нас ограбил, это ж его люди были! Ай да молодец, ах, как ловко всё обстряпал! И стоит спокойненький… а чего ему страдать-то? Придёт в Бийск и там со своими сообщниками поделит наше золотишко! Ну ежели, конечно, доживёт, – и, вытянув руки с растопыренными пальцами, Анисим Мануйлович, двинулся на Михаила Никитича.

- Эй, эй! – побледнел тот. – Ты чего турусы-то несёшь?.. Ты чего? – и попятился, а завидев, что его хотят отволтузить, выхватил из-за голенища нож.

- Не подходи, Анисим, слышишь, не подходи!

При виде ножа Анисим Мануйлович остановился, мгновенье подумал и стал шарить взглядом в поисках более сильного оружия, нежели нож.

Дело бы, бесспорно, закончилось хорошей потасовкой или, того хуже, убийством, если бы Фрол с Георгием вовремя не пришли в себя и не остановили наседающую сторону.

- Ну-ка, ну-ка, Анисим Мануйлович, погоди малость, – преградив дорогу, попросил Георгий, – поясни-ка свои мысли, а то я что-то не совсем понял, о чём это ты.

- Да чего же тут пояснять-то? – рычал Анисим Мануйлович. – Тут же всё ясно, как божий день. Он же всё подвёл так, чтоб мы пошли воровской тропой, где нас легко обобрать, где по уговору с им нас поджидали-с его сообщники разбойники.

- Побойся Бога! – кричал Михаил Никитич. – Чего ты несёшь-то, Анисим? Какие сообщники?

Фрол с Георгием насторожились. Предположение Анисима Мануйловича им показалось вполне реальным. Ведь действительно, весь процесс ограбления прошёл как по нотам. И теперь они аккуратно, но жёстко стали наседать на Михаила Никитича, чтоб он пояснил им ситуацию.

Михаил Никитич был в панике. Оправдываясь и доказывая свою непричастность к ограблению и уж тем более к разбойникам, он и клялся, и божился, и крест свой нательный целовал. Бесполезно. Не доказал, не убедил. Уж слишком велика была для всех потеря и слишком много совпадений. Георгий не помнит случая, чтоб кого-то из бийских купцов грабили по возвращении домой. Михаил Никитич начал было приводить примеры, но тщетно, ни один из них Георгий не слышал.

- Если ты знал, что тут могут обобрать, для чего нас повёл тут? – спрашивал Георгий.

- Так… откуда ж я мог знать-то?.. И другого пути я не знал… – оправдывался проводник.

Не поверили. Решили вести проводника в Бийск, а там будет видно. Может и дорогой какая мысль придёт, как заставить его сказать правду. Забрали у него нож, и дальнейший путь он продолжил со связанными за спиной руками – чтоб чего не натворил.

Глава 33

Единственный, кто из членов экспедиции испытывал хоть какую-то радость от возвращения домой – Георгий. Потому что там его ждала Натаха. И в этом он не сомневался. Встреча сулила радость, с одной стороны, а с другой, пугала. Ведь Натаха ждёт его с подарком от царственной фамилии, а он возвращается с пустыми карманами. Ещё Георгия гнетёт мысль о расчёте с Михаилом Никитичем и на какие денежки ехать в Москву. О планах совместного дела с Натахой и вовсе забыть.

Михаил Никитич умом понимал, что обвинить его в сговоре с разбойниками Георгию и его друзьям вряд ли удастся, но вот в душе всё-таки опасался, и больше всех Анисима Мануйловича. Тот, чертяка, вона как смотрит на него, и будь его воля, он бы лишил жизни без колебания. При благополучном исходе дела, если обвинения с него снимутся, он надеялся получить с Георгия сумму по уговору, тем самым остаться при изначальном интересе. Но от сознания, что пришлось лишиться случаем преподнесенных нескольких фунтов золота, разбирала досада, и в душе саднило, похлещи любого чирья.

«Ить вон как можно было бы развернуться! – сокрушался Михаил Никитич. – На всю бы оставшуюся жись хватило бы без нужды… ан нет… экое горе!»

Анисим Мануйлович в душе рвал, метал и проклинал всё и вся. И ни на йоту не сомневался, что ограбление всё-таки подстроено Михаилом Никитичем.

«Молодец, сукин сын, – косил он на проводника, – грамотно дельце обстряпал… На наше золотишко, он теперь любого первогильдийца за пояс заткнёт… молодец! А эти слюнтяи, – зыркнул на Фрола с Георгием, – так и не хотят мне верить… а послушай они меня, так мы бы прижали этого прохвоста и вмиг бы он во всём сознался… слюнтяи... уж не в сговоре ли они все трое, чтоб моё золото прибрать? – мелькнула догадка. – Поглядим, поглядим».

Кроме этой мысли его мучил вопрос, как бы теперь, по возвращении домой восстановиться на службе. Семью-то ведь надо кормить.

Тяжелей всех было Фролу. Ибо все планы – научная работа, устройство достойной и беззаботной старости мамы – рухнули. Осталась только возможность очистить свою совесть перед профессором – оставшиеся находки отвезти в университет. Жаль, что забрали все бурханы и золотые чохи. Ну-к, что ж теперь. Что есть, и то хорошо.

На последней ночёвке перед Ангудаем произошёл забавный случай с Анисимом Мануйловичем. Ему приснилось, что он сидит в каком-то шикарном ресторане, прислуживает ему с почтением никто-нибудь, а сам пристав! И он, Анисим Мануйлович, этому даже не дивится. Вроде так и должно быть. Потом вдруг он будто лежит где-то, и с неба на него несётся, словно коршун, настоятель их городского храма, протоиерей Максим. В вытянутой вперёд руке протоиерея крест. Смотрит он на Анисима Мануйловича грозно и вопрошает:

- Откуда такие богатства? С нечистой силой спознался христопродавец?! В аду гореть хочешь?!

Анисим Мануйлович хочет осенить себя крестным знамением, но руки плетьми повисли, и нет силы их поднять.

И вновь смена картины. Небеса вместе с протоиереем померкли и вовсе пропали, а сам Анисим Мануйлович около огромного дерева стоит, спиной к стволу, и видит, как из-за дерева с одной стороны выходит огромная, черного окраса псина, а с другой с чёрным петухом под мышкой Чомор. Анисим Мануйлович обомлел. А Чомор лыбится так хитро, склоняется к уху Анисима Мануйловича и говорит:

- Чё, милок, забыл рассчитаться-то? Ну, так и не беда. Я сам расчёт-то возьму, но не деньги, а душу твою.

И хвать лапищей Анисима Мануйловича за грудь. От страха тот вскричал так, что сам проснулся и весь стан переполошил.

Вид у Анисима Мануйловича был жуткий: глаза навыкат, дикие, лицо бледное, перекошенное, в поту.

- Ты чё блажишь-то? – заругался Михаил Никитич, вновь укладываясь. – Эдак людей до родимца доведёшь… Это Бог тебя наказал за возведённую напраслину на честного человека.

Анисим Мануйлович пропустил его слова мимо ушей. Он ещё долго приходил в себя и больше не смог заснуть до рассвета.

Фролу же Анисим Мануйлович своим кошмаром нарушил сон, в котором была Янколь. Расстройству Фрола не было предела – с перепугу он не запомнил, что говорила Янколь. А она что-то говорила. Фрол попытался заснуть с надеждой, что сон возвратится, и он сможет продолжить общение с Янколь. Но, увы, Янколь больше не явилась.

Натаха встретила экспедицию на входе в село. Георгия это удивило.

- Откуда ты узнала, что мы идём? – поинтересовался он, не скрывая радости встречи.

- Так ещё прошлый вечер всё село знало об этом, – смущённо пряча взгляд и с трудом скрывая радостное волнение, ответила Натаха. – Я едва дождалась рассвета и вышла встречать… вот…

Натаху было не узнать: на лице её, прежде белом, прочно обосновался загар, щёки налились крепким румянцем, поправилась в теле. Если раньше она была истиной барышней, хрупкой и малоприспособленной к самостоятельной жизни, то теперь же от неё исходили уверенность, сила. И вот такой она стала Георгию ещё ближе и милей. Он смотрел на неё, как говорится в народе, во все глаза и страстно желал её приголубить.

- Чего это вы так на меня глядите, Георгий Иванович? – смутилась ещё больше Натаха. – Мне как-то даже неловко, право слово.

- Давно не видел, вот и… гляжу, – Георгий хотел сказать как всегда развязно, но неполучилось, в голосе явно слышались нотки смущения и нежности.

Весь остаток дня и вечер до самой ночи Георгий не отходил от Натахи, можно сказать, ни на шаг. Ей это нравилось, но в то же время она и стеснялась такого принародного внимания. Ещё ей жуть как любопытно было посмотреть, что же привезли с раскопок, узнать, что записал Фрол в путевые книги.

Почти с первых минут общения с Георгием и Фролом Натаха своим женским чутьём почувствовала, что в экспедиции не всё ладно. Понаблюдав за Михаилом Никитичем и Анисимом Мануйловичем, а также заметив, что между ними и Фролом с Георгием практически нет никакого общения, Натаха уверилась в своих догадках. И вечером, улучив минутку, без обиняков приступила к расспросам.

- Ну, господа кладоискатели, – обратилась она к Георгию и Фролу, – рассказывайте, что у вас стряслось? Почему вы сами постные и они, – кивнула в сторону Анисима Мануйловича с Михаилом Никитичем, – как сычи насупились.

Фрол с Георгием украдкой переглянулись – мол, что делать, рассказывать или увильнуть? Хотя оба понимали – Натаха не отвяжется до тех пор, пока не узнает всей правды, а обрывками и недомолвками она не удовлетворится. Они, наоборот, только разожгут в ней любопытство. Фрол кивнул Георгию, мол, рассказывай. И Георгий кратко, как мог, поведал Натахе всё, что произошло с момента, когда их покинул Очир. Попутно пришлось объяснить, кто такой Очир.

- Вот поэтому, Наташа, я и не привёз тебе подарок от монгольских царей, – извиняющимся тоном закончил рассказ Георгий.

Несколько мгновений все трое молчали.

- Какой ужас – живые разбойники! – Натаха посмотрела на собеседников с таким восхищением, словно они прошли невесть какую войну. – А Михаил Никитич, оказался подлецом, вот уж бы никогда не подумала. А он что, действительно в сговоре с разбойниками?

- Кто ж его знает. По версии Анисима Мануйловича, вроде как в сговоре. И все факты против него… а с другой стороны… сомневаюсь я в этом, – высказался Фрол.

- А я думаю – может, – твёрдо вставил Георгий, – золото-то у нас вон сколько было. И самому хватит пожить припеваючи, и детям с внуками крепкое дело останется. Одним словом, с тем золотом можно было стать кумом королю, если в одни руки прибрать.

- Что теперь фантазии раскладывать, когда всё потеряно, – с горечью произнёс Фрол.

- И ничего не потеряно! – не согласилась Натаха. – Сами, слава богу, живы. А это главное. Я же так и не побывала в Монголии, значит, на следующий год пойдём обязательно.

- Вот и я тоже толкую! – поддержал её Георгий. – Вот только Фрол Силыч не верит и духом пал.

- Оптимисты вы, – улыбнулся Фрол, – а коли так, значит, всё у нас будет хорошо.

Остаток дня Натаха то щебетала с Георгием, то вдруг, спохватившись, подрывалась, неслась к себе и оттуда приносила Фролу листки с записями обычаев, обрядов или блюд алтайцев. Помимо этого она принесла колотушку от бубна, трубку якобы принадлежавшую некогда одному из самых могущественных шаманов. И передавая всё это Фролу, она тараторила, как и где это раздобыла, что при этом чувствовала, и к тому же успевала рассказать, что ей при этом нафантазировалось. Ещё Натаха записала массу разных чудодейственных рецептов различных настоев и отваров из трав и продемонстрировала приобретенные навыки в опознании трав, правилах их сбора, сушки и употребления.

Наблюдая за Натахой и слушая её радостную трескотню, Фрол с Георгием умилялись.

«Господи, – улыбался Георгий, – ну до чего же милое создание… прелесть!»

Из Ангудая вышли с рассветом. И путь, благодаря Натахе, уже не был таким безмолвным и угрюмым, каким был после ограбления. Натаха постоянно разговаривала то с Георгием, то засыпала вопросами Фрола, то подтрунивала над Анисимом Мануйловичем. И к всеобщему удивлению, того это не раздражало.

На первый привал встали за Туектой, на берегу речки Урсулы. Михаил Никитич как всегда первым делом и самолично принялся разводить костёр, Георгий с Натахой расположились поодаль и завели оживленный разговор. Анисим Мануйлович взял на себя роль надзирателя за Михаилом Никитичем, чтоб тот не сбёг.

Фрол, взяв дневник, уединился на берег записать события последних дней и впечатления.

Сделав короткую запись, Фрол задумался и вернулся в реальность от того, что его кто-то негромко окликнул. Вздрогнув, он обернулся на голос и едва не свалился с камня, на котором сидел, от увиденного. В шаге от него стояла Янколь. Глядя на Фрола, она улыбалась.

- О чём ты думаешь? – спросила Янколь.

Фрол встал.

- Это ты?

- Это я.

Подшагнув к девушке, Фрол взял её за руки.

- Я ждал тебя на перевале, через границу… ждал тебя в Кустонаре… искал на Чуе…

- Знаю, – улыбнулась Янколь.

- Почему же ты не шла? Я очень ждал тебя, очень хотел видеть…

- А теперь не хочешь?

- Почему, – смутился Фрол, – и теперь хочу.

- Хорошо у воды, – устремив взгляд на реку, Янколь прошла к самой кромке воды.

Фрол встал рядом с ней. С появлением Янколь на душе у него сразу стало покойно, светло и радостно. Переживания об ограблении ушли далеко-далеко и стали вроде бы как чужими. И он совершенно по-другому посмотрел на горы, деревья, неторопливый бег реки.

- Мы идём домой, – нарушил молчание Фрол. – В Бийске я буду недолго… потом поеду в Москву… домой…

- Я знаю… Это далеко?

- Далеко.

Помолчали.

- А тебе не хочется уехать в большой город?

- Зачем? – Янколь посмотрела Фролу в глаза. – Мне здесь хорошо… здесь большие горы, большая тайга, большие реки… мой дом здесь.

- Да-а, – с лёгкой печалью проговорил Фрол. – Здесь хорошо…

Мелькнула шальная мысль: «А что если махнуть на всё рукой и остаться здесь с Янколь? Хорошая идея. Здесь нет подлости, зависти, корысти… рай земной».

- Знаешь, Янколь, – заговорил Фрол решительным тоном. – В Москву я поеду ненадолго. Только решить, то есть закончить начатые дела, а потом, на следующее лето, вернусь сюда… к тебе.

При последних словах сердце его заволновалось. Их взгляды встретились. Янколь улыбнулась.

- Зачем ты взял у мёртвых столько вещей? – спросила Янколь.

- У каких мёртвых? Что я взял? – не понял Фрол.

- Там, – кивнула Янколь в сторону Монголии. – Ты взял много из земли и везёшь с собой в мешках. Зачем?

- А… это, – непонятно почему вдруг смутился Фрол. – Это… для научной работы. Понимаешь, Янколь, эти вещи, ну те, что мы везём, там, в университете, учёные люди будут изучать. По ним мы будем определять, как люди жили, что делали, как это делали…

- Зачем?

- Видишь ли, Янколь, – потерялся Фрол, не зная, как разъяснить девушке, – есть…

- Ладно, пусть узнают. Ты только домой это не бери, хорошо?

- Что ты, Янколь, для чего я буду это домой брать? Нет, нет! Это нужно науке.

- За вами идёт много теней тех, у кого вы это взяли. Они недовольны, они не хотят, чтобы вы брали то, что они взяли с собой в тот мир. Если ты принесёшь это домой, то они придут к тебе и тебе будет плохо. Они могут забрать тебя к себе.

- Нет-нет, Янколь, не волнуйся, я ничего себе не возьму, – Фролу стало приятно, что Янколь за него переживает.

- На, возьми это, тени это будут бояться, – с этими словами Янколь вложила в руку Фрола камень. – Мне надо ехать.

Янколь удивительно легко и быстро вскочила в седло, и конь рысью пошёл вдоль берега вниз по течению.

- Янколь! Я приеду! Обязательно! Как и где мне тебя найти?!

Янколь не обернулась. Фрол смотрел ей вслед, пока она не скрылась из вида.

- Что вы там высматриваете, Фрол Силыч? – поинтересовались Георгий с Натахой, подходя.

- Что? – растерянно переспросил Фрол.

- Наташе интересно знать, что ты там увидел занимательного, что даже не слышишь, как мы тебя зовём.

«Они не видели Янколь? – удивился Фрол. – Ведь до стоянки нет и пятидесяти саженей».

- Гостью провожал, – спокойно ответил он.

- Гостью? – удивилась Натаха и вопросительно посмотрела на Георгия. – Какую?

- Янколь.

- Как Янколь?! – оторопел Георгий. – Разве она была тут? Почему я не видел?

- Была.

Натаха с Георгием переглянулись. Во взгляде Георгия было недоверие, а во взгляде Натахи полное недоумение. Ведь она-то о Янколь не знала ничего.

- Когда? – спросил Георгий.

- Сейчас. Вот только что скрылась там, – Фрол указал вдоль берега. – Ускакала на своём белом коне… загадочная девушка…

- Фрол Силыч, а ты часом не разыгрываешь нас? – усомнился Георгий.

- Для чего? Она мне подарок оставила, вот, – и показал друзьям камень, подаренный Янколь.

- Ой! – удивлённо вскликнула Натаха, разглядывая камень. – Георгий Иванович, смотрите!

- Дивно! – воскликнул Георгий.

Фрол тоже склонился. На камне рукой природы был создан лик девушки-алтайки.

- Дивно, – повторил Георгий, – будем считать, что это тебе Янколь фотографию на память оставила.

Позднее оказалось, что никто из членов экспедиции не видел прихода Янколь. И не будь подаренного камня, Фрол бы и сам засомневался, что к нему приходила Янколь, а не видение. Тогда почему же её никто не видел, ведь от костра до места их встречи не более пятидесяти сажен, а то и того меньше. А может видимой она была только для него?

Вот уж мистика.

Глава 34

Бийск встретил экспедицию неприветливо – дождём, ветром и, само собой разумеется, разбитыми до непроходимости дорогами. Домой к Котельниковым пришли далеко за полдень. Хотя правильней будет сказать – прибрели, промокшие до нитки и в грязи по колено. От пристани до дома менее двух вёрст по улицам и закоулкам, но этот путь они шли более часа, дважды вытаскивая всем гуртом двуколки. После дождей улицы Бийска практически непроходимы. Для Фрола и Натахи такие пути – истинное испытание. Анисим Мануйлович, видимо, доведенный неудачей до крайней степени ярости, выказывал своё раздражение, не стесняясь, отборной каталажной бранью.

Елена Фёдоровна поджидала сына и его друзей у ворот.

- Я уж все глаза проглядела вас ожидаючи, – запричитала она, обнимая сына. – Мы ить ещё прошлый день вас поджидали. Сказали, што вы уж вот, рядом. А вас ни вечёр нету, ни утро… и уж обед минул, а вас всё нету. У меня уж вся душа изболелась… уж и думать-то боюсь, што, мол, не приведи господи, стряслось поди. Ну, слава богу, дома.

Приобняв Натаху, Елена Фёдоровна ужаснулась:

- Мать Святая Богородица! Да ты ить промокла наскрозь, доченька! Што это они, ироды эдакие, с тобой сделали-то, а? Свят, свят… ступай скорей в дом, да в сухое переоболокись, а я щас прогоню Кузьму баньку проворить… Свят, свят… не приведи господи горячку или лихоманку хватить…

Натаху действительно потряхивало от холода.

Сына и гостей Иван Львович встретил с прохладцей. Не любит он чужих в своём доме. А потому, едва они переступили порог, Иван Львович приказал сыну:

- Переоболокайся и заходь до меня в кабинет… разговор до тебя имею…

В кабинете отца Георгий пробыл долго. И претерпел там столько, что не приведи господь! Оказалось, что Иван Львович, бог весть каким образом и от кого, узнал, что его сын со товарищами ходил в Монголию большей частью за золотом. А наука – только прикрытие, так сказать, для отвода глаз.

Для начала Иван Львович разнёс сына за то, что он скрыл от родного отца истинную цель экспедиции в Монголию. Выказав тем самым всю свою чёрную неблагодарность родителю за его заботы о нём, недостойном отпрыске.

Георгий выслушивал родителя молча. Знал, говорить что-либо в своё оправдание или защиту бесполезно. Это только ещё больше разозлит отца. Вот и стоял он, молча потупив взгляд.

После обличения в черной неблагодарности отпрыска, Иван Львович заговорил о привезённом товаре.

- Ну и сколь же вы золота привезли?

- Нисколь, – не поднимая взгляда, ответил Георгий.

- Как это нисколь? – растерялся Иван Львович. – Почему? А-а! – протянул он, скривив губы в злой усмешке. – Понятно, понятно. Ты это мне не хочешь говорить. Ну, да и правильно. Пока жил за родительской спиной на всём готовом, так и почтительный был и уважительный, а токмо фунт золота в руки попал, так зараз и захорохорился! – лицо Ивана Львовича налилось кровью.

Чувствовалось, что он в высшей степени негодования. Да и как тут не вознегодовать? Он кормил Гошу, растил, почти ни в чём ему не отказывал, пестовал, на учёбу отправил. А какая от него благодарность? Обманывать стал на каждом шагу! Привёз из Монголии золото и укрывает вместо того, чтоб в отцовское дело вложить. Справедливо ли это? Вот тебе и благодарность сыновья.

Иван Львович заметался по кабинету.

- А вот ежели я предъявлю тебе за всё, што ты растранжирил в Москве, тады што, а? Чем выплатишь-то: золотом или билетами?

- Воля ваша… но видит Бог, золота я не привёз. Не верите мне, справьтесь у Фрола Силыча.

Ещё около часа Иван Львович мурыжил сына, пытаясь выудить о золоте информацию, но тщетно. Затем терпение его иссякло, и он, грозно указав пальцем на дверь, прорычал:

- Вот те бог, а вон те порог! И чтобыть завтра духу твоего не было в моём дому. И дружков твоих тако же! И нет тебе прощения моего и помочи не будет, покуда невразумишься и на коленях не приползёшь! Сгинь!

Из-за ссоры с родителем и отказе от дома, отъезд из Бийска пришлось ускорить. Но для этого нужно было найти денег на дорогу и рассчитаться Михаилом Никитичем.

Последнее вызвало у Анисима Мануйловича бурю гнева. Он был категорически против этого.

- Вы с ума сошли, господа! – кричал Анисим Мануйлович. – Мало того, что он нас ограбил и теперь будет жировать на наше золото, так вы ещё хотите ему дать денег? Так сказать, для полного счастья!

Но Георгия поддержали Фрол и Натаха. По прибытии в Бийск они почему-то засомневались, что ограбление дело рук Михаила Никитича, а после и вовсе уверовали в его непричастность.

- А ну вас! – в сердцах махнул Анисим Мануйлович. – Делайте, что хотите!

На следующий день Георгию пришлось взвалить на себя массу трудных дел: в первую очередь подыскивать жильё, так как отец отказал от дома, потом искать денег и организовывать отъезд. И всё это предстояло, точней, пришлось делать ему одному, потому как товарищи-то были приезжими и не могли быть полезными в таких делах. Город-то чужой и, кроме Георгия, у них нет не то что друзей, но и просто знакомых.

Но дела у Георгия, на удивление, решались быстро и складно.

Приютить на несколько дней любимого племянника с его товарищами согласилась крёстная – купчиха Рождественская Пелагея Спиридоновна. Она же дала денег для всех на дорогу. А крёстный Соломин Иван Прокопьевич дал денег на расчёт с Михаилом Никитичем. И мама Елена Фёдоровна, бог знает, из какой заначки, но тоже, тайком от мужа, дала сыну триста рублей.

Настроение в компании поднялось. Ещё бы – теперь они могли спокойно добраться до Москвы и некоторое время прожить там, особо не бедствуя.

По-прежнему обозленным и мрачным оставался только Анисим Мануйлович. Всё время подхода к Бийску и пребывания в нём ему не давала покоя мысль о Чоморе. С ним же нужно было расчёт произвести. А чем? Тут самому приходится жить и уезжать за чужой счёт. Но самое главное, что свербело и мучило Анисима Мануйловича, это вопрос: за что рассчитываться-то? Ведь применить снадобье не довелось. Но как об этом сказать Чомору? Он же не поверит. А с другой стороны, деловой, какое ему дело, применил Анисим Мануйлович снадобье или нет. Он-то своё дело сделал, значит, должен за него получить плату. А если вернуть ему мешочек со снадобьем и объяснить всё на чистоту? Нет, на такой шаг у Анисима Мануйловича храбрости не хватит. Не тот человек Чомор, чтобы с ним можно было вот так легко обойтись – не заплатить. И метался Анисим Мануйлович в поиске решения сам не свой и злее самой злой собаки, боясь высунуть нос за пределы усадьбы купчихи. По несколько раз на дню он подходил к Георгию и поторапливал его с отъездом.

Пойти к Чомору Анисим Мануйлович так и не насмелился. Решил спастись бегством. Но не получилось. В день отъезда, когда казалось, что он спасён и через несколько часов Чомор останется в прошлом, как кошмарный сон, встреча состоялась. Вот как.

На пристань поехали на двух нанятых пролётках. В одной Георгий с Натахой, в другой Фрол с Анисимом Мануйловичем. Елена Фёдоровна провожала на своём выезде. Всё чинно и покойно. Анисим Мануйлович уселся первым и мысленно перекрестился. Их пролётка шла головной, и в первом же свороте конь вдруг остановился, выгнул шею и стал пятиться вбок. На пути пролётки стоял Чомор. Анисима Мануйловича ажно пот прошиб. Извозчик, зная, кто ему преградил дорогу, притих и натянул вожжи, удерживая коня.

Чомор неспеша подошёл к пролётке со стороны Анисима Мануйловича и, с усмешкой глядя должнику в глаза, спросил:

- В путь-дороженьку собрался, мил человек?

Анисим Мануйлович таращил на Чомора глаза и сидел словно закаменелый.

- Ну, што ж… поезжай… только уговор-то наш памятуй, – и легонько шлёпнув по пролётке, неторопливо зашагал прочь.

- А вы говорили, что у вас в Бийске нет знакомых? – спросил Фрол товарища.

Но Анисим Мануйлович его как бы не услышал. Он вообще сейчас ничего не слышал, не видел и не соображал. И скажи Чомор про долг напрямую, с ним бы точно удар сделался.

Извозчик понукнул коня, и пролётка вновь загрохотала к пристани.

- Вот ить напасть, какая, а! – негромко и сильно расстроенным тоном произнёс извозчик. – Теперь жди напасти, штоб иму ни дна, ни покрышки! Тьфу-тьфу, упаси господи. И на кой хрен я вас повёз. Стоял бы себе на бирже, так нет, попёрся.

- А кто этот человек? – спросил его Фрол, не дождавшись ответа от Анисима Мануйловича.

- Это не человек, – не оборачиваясь и нехотя ответил извозчик, – это… это хуже любого чёрта!

Фрол с удивлением посмотрел на Анисима Мануйловича. А в последней пролётке Елена Фёдоровна читала молитву.

Глава 35

Тягостным был отъезд из Бийска.

Анисим Мануйлович по прибытии на пристань сходу зашёл на пароход и забился в свою каюту. Фрол Силыч, попрощавшись с Еленой Фёдоровной, для приличия некоторое время, тяготясь молчанием, побыл рядом и тоже удалился в каюту. Георгий с Натахой пробыли с Еленой Фёдоровной до первого гудка, потом взошли на палубу и оттуда отвечали на её помахивания, пока могли различить её в толпе.

До самого Новониколаевска компания жила врозь: Анисим Мануйлович практически не выходил из каюты, Фрол занялся обработкой дневника и тоже редко бывал на палубе. Лишь Георгий с Натахой не отходили друг от друга ни на шаг – всё щебетали, щебетали. Глядя на них со стороны, можно было подумать, что они новобрачные, отправившиеся в свадебное путешествие.

В очередной раз, выйдя на палубу проветриться, Фрол обратил внимание на одного из пассажиров – крепкого телосложения, росту около десяти вершков, брюнета, мужалого возраста. Стоял он покойно и созерцал окружающую природу.

А внимание Фрола он привлёк тем, что всё на нём было новое и дорогое – пиджак, брюки, обувь, шляпа. И это было не удивительно, если бы не его руки и лицо. Руки – крупные и изрядно загрубевшие, как у простолюдина, много и долго работающего на открытом воздухе. Лицо с правильными и красивыми чертами лица, видно, большую часть суток было предоставлено солнцу, ветрам и дождям. Ещё на лице чётко виднелись следы недавно сбритой бороды. Судя по белой коже, борода долго была спутником лица. Ещё по движениям можно было догадаться, что новая и дорогая одежда для мужчины вроде как непривычна или он отвык от неё. По осанке и тому, как он держался, можно было предположить, что кровей незнакомец не простых.

Незнакомец, заметив, что им интересуются, нахмурился и торопко ушёл в каюту.

В Новониколаевске при посадке на поезд Фрол, случайно глянув в голову состава, заметил, как незнакомец с парохода поднимался в вагон первого класса.

«Состоятельный», – мелькнуло в голове Фрола.

Незнакомец, поднимаясь в вагон, повернул голову и, видимо, тоже заприметил Фрола.

В целях экономии денег Фрол, Георгий и Анисим Мануйлович ехали вторым классом, а Натаху отправили первым – девушка всё-таки.

Анисим Мануйлович был мрачнее тучи. С Фролом и Георгием практически не разговаривал. Большей частью сидел в своём купе, смотрел в окно и думал, думал. А думы, судя по тому, как осунулся и потемнел лицом, у него были безрадостные.

Георгий же с Фролом смирились с потерей золота. На пароходе и первый день пути в поезде каждый из них был со своими мыслями наедине.

На второй день пути Натаха пригласила их к себе и завела интересный разговор.

- Вот что, господа, – начала она бодро и от нетерпения ёрзая, – думала я, думала и решила вот что: вы в Монголии побывали, а я нет. А мне очень, очень хочется. И потому на будущий год, хотите вы или нет, а в Монголию мы обязательно пойдём. Я уже всё продумала, просчитала…

- Но, позвольте, Наталья Егоровна, – осторожно, дабы не обидеть, прервал собеседницу Фрол. – Во-первых, чтобы решиться ещё раз на такую экспедицию, нужно самое малое иметь четыре-пять тысяч рублей. А у нас на сегодняшний день вы сами знаете, какое финансовое положение. Мы с Георгием Ивановичем вынуждены ехать вторым классом. А что будет в Москве – одному Богу известно. Так что вашу идею на сегодняшний день я, увы, не поддерживаю.

- Фи! – усмехнулась Натаха. – Денег нет! Вот слушайте мой план.

И в течение получаса она вдалбливала в самом ярком свете и мельчайших подробностях способы накопить к апрелю следующего года необходимую сумму. В её прожектах всё было гладко. И говорила она так внушительно и уверенно, что даже Фрол начал верить в сбыточность её планов. А Георгий смотрел на свою возлюбленную с удивлением и восхищением.

- В конце-то концов, Фрол Силыч, мы же ничего не теряем, а наоборот, может, только приобретём! – заключил Георгий.

После этого, как показалось Георгию, дорога стала веселей. Надежда – великий стимул для жизни и поднятия боевого духа.

После станции Пермь, когда паровоз набрал ход, в купе Фрола смело постучали.

- Войдите! – пригласил Фрол, не отрывая внимания от дневника.

Дверь распахнулась, Фрол поднял взгляд и в недоумении замер. В дверях стоял тот самый мужалых лет господин, который плыл с ними на пароходе из Бийска и садился в поезд в Новониколаевске. Только костюм на нём в этот раз другой, видимо дорожный.

- Позволите нарушить ваш покой? – голос у него чистый, сильный и властный.

Казалось, он не спрашивает разрешения, а просто уведомляет о своём приходе.

- Извольте.

Гость вошёл и сел напротив Фрола.

- Разговор у меня к вам самый что ни на есть серьёзный, а значит, и нескорый. И не хотелось бы, чтоб его нарушили. Ваш попутчик надолго ли удалился?

- Да… – растерялся Фрол, – по чести сказать, не знаю. А вы, часом, ни с кем меня не спутали? Я думаю, что прежде мы с вами не были знакомы, также и на сию минуту. А потому вряд ли у вас до меня имеется серьёзный разговор.

- Вы правы, – подтвердил гость, – мы с вами незнакомы. И я даже не знаю вашу фамилию. Но это дело поправимо. Имею честь представиться: князь Рюмин Илья Георгиевич, – при этом гость встал и сделал лёгкий поклон. – К слову замечу, наша фамилия в пятой части[1] родовых книг Орловской губернии.

Фрол встал.

- Потомственный дворянин Рыбин Фрол Силыч, – о том, что его фамилия во второй части родовых книг, Фрол не счёл нужным говорить.

- Итак, позвольте знать, чем обязан? – спросил Фрол, теперь уже с интересом глядя на гостя.

- Думаю, что как дворянин с дворянином, полагаясь на вашу честь, я могу быть предельно откровенным и спокойным за секретность всего здесь сказанного?

- Несомненно! – слегка обиженным тоном уверил Фрол.

- И могу ли я заручиться тем, что на полнейшую мою откровенность я буду иметь с вашей стороны таковую же?

Фрол удивлённо вскинул брови.

- Не удивляйтесь, – предотвратил его вопрос гость, – дело, с которым я пришёл, архиважное не только для меня, но и в большей степени для вас. Итак, будете ли вы со мной взаимно откровенны?

- Если это не касается чести моей семьи.

Напористость со стороны гостя и полное неведение сути предстоящего разговора насторожили Фрола.

- Ни в коем разе, – заверил гость. – Это только лично ваше и моё.

- Тогда приступайте.

- С какой целью вы ходили в Монголию?

Тому, что гость знает о его экспедиции в Монголию, Фрол особенно не удивился. Он выехал из Бийска, а там много кто знал об этом. Но вот для чего это желает знать? Чтоб ограбить? Так их уже ограбили, только он об этом не знает.

«Но ведь он спрашивает не о том, что мы оттуда вывезли, а для чего ходили. Грабитель вряд ли стал бы спрашивать о цели экспедиции. Да вроде он и не похож на грабителя», – подумал Фрол и решил рассказать правду.

Гость слушал внимательно и почти не отрывал взгляда от лица рассказчика. И когда Фрол закончил рассказ, некоторое время в купе слышался только перестук колёс.

- Так, – произнёс гость, – с золотыми монетами и истуканами, всё понятно. Для науки, долг перед учителем. Одним словом, высокие цели науки империи и мораль. А золотая руда – для обогащения большего? Или для открытия нового дела, чтоб не зависеть от родителя? И где же вы её взяли? Попутно?

Фрол вспыхнул, и гость это заметил.

- Только, бога ради, не нервничайте и не обижайтесь, я спрашиваю об этом не ради праздного любопытства, а для дела, о котором чуть позже, после выяснения ряда нужных вопросов.

«Чёрт побери, – потерялся в догадках Фрол, – откуда же он узнал о золоте? Ведь его у нас отняли в тайге? Неужели Михаил Никитич успел разболтать по городу? Или кто-то из рабочих?»

- Ну, что же вы замолчали, Фрол Силыч? Мы же договорились на откровенный разговор.

- Да, в последнем вы правы. Золото мы взяли попутно, благодаря случайно подвернувшемуся проводнику-монголу. Что же касаемо дополнительного обогащения, как вы сказали или открытия какого-либо нового дела, то здесь вы ошиблись. Видит бог, что моя доля предназначалась не для этого.

- Верю. Вам, Фрол Силыч, верю.

- Коли у нас с вами ведётся откровенный разговор, то не оставьте без ответа и мой вопрос: откуда вы знаете о золоте?

Гость задумался на несколько секунд.

- Ну, что ж… хорошо. Отвечу. Но предупреждаю, что только на этот вопрос, больше не трудитесь задавать, не отвечу до тех пор, пока не получу ответы на все интересующие меня вопросы. Итак, о золоте я узнал от людей, которые его у вас забрали.

- Как?! – не сдержался Фрол. – Вы знакомы с теми варнаками?

- Ну что вы, Фрол Силыч. Зачем же вы называете варнаками людей, которых совершенно не знаете. Если бы они были варнаками, то они бы ни в коем разе не оставили вас живыми. Варнакам свидетели не нужны. А тайга бы навеки похоронила тайну их налёта вместе с вашими телами.

- Возможно, вы правы. Но для меня любой, кто отнимает у другого имущество, – варнак.

- Уверяю вас, вы ошибаетесь. Хотя вы вправе думать так, как вам подсказывает ваш разум и совесть. А теперь давайте перейдём к делу. В какую сумму оценивалась ваша доля золота?

- Трудно сказать, – не сразу ответил Фрол, – да и для чего это нужно?

- Если я спрашиваю – значит нужно.

- Не могу сказать, несведущий я в этих делах.

- Ну хотя бы скажите, сколько его было в вашей доле.

- Около двадцати шести фунтов.

- Неплохо… неплохо… это, конечно, не сокровища графа Монте-Кристо, но для одного захода неплохо… Давайте договоримся так: вы будете считать, что вложили свою долю в моё дело под проценты, которые обсудим в Москве. Я же, в свою очередь, профинансирую нашу с вами экспедицию в Монголию в следующем году. Для того чтоб вы могли спокойно работать на благо науки и готовиться к экспедиции, я вам выплачу ваши проценты за год вперёд. Но сразу оговорюсь, что делаю это не бесплатно. В качестве платы вы покажете мне место в Монголии, где набрали золото. Ежеминутного соглашения я от вас не требую. Думайте. Вот моя визитка, – гость протянул визитку, – в Москве я вас буду ждать по этому адресу в следующую среду после полудня.

После ухода гостя Фрол долго не мог прийти в себя.

«Вот уж воистину неисповедимы пути господни, – думал Фрол, глядя на проплывающие за окном поля и редкие деревья. – За последний год столько событий, столько знакомств… голова кругом… не сон ли это?.. Такое чувство, что судьба со мной играет… то даст надежды на хорошее, то вдруг заберёт их… потом снова даст и снова заберёт… Взять последний случай – обобрали разбойники подчистую, и вот появился этот князь и берёт украденное, несуществующее золото, за будь здоров в своё дело, предлагает проценты ежегодные и к тому же собирается оплатить новую экспедицию. Каково? Даже не верится… Буду верить! Буду! Перевезу маму на хорошую квартиру, найму обслугу. И появился шанс сдержать данное Очиру слово. Лишь бы этот князь никуда не делся».

[1] Родословные книги имелись в каждой губернии и были разделены на шесть частей: первая часть включала дворянские роды, пожалованные монархом; вторая – дворянские роды, приобретённые чинами на военной службе; третья – тоже на службе, но гражданской или же получившие достоинство через пожалование ордена; четвёртая – иностранное дворянство, признанное в своем достоинстве русскими государями, с обязательным принятием русского подданства; пятая – титулованные дворянские роды; шестая – древние роды, которые могут доказать свою принадлежность к дворянству в течение 100 лет до момента издания жалованной грамоты. По иерархии первыми стояли пятая и шестая части. Их привилегии были шире.

Глава 36

Эпилог

О знакомстве и разговоре с князем Рюминым Фрол не стал рассказывать товарищам. Побоялся спугнуть замаячившую вдали удачу.

А кто же этот князь Рюмин и откуда он взялся? История князя такова. Он действительно знатного рода князей Рюминых. Родитель его весьма и весьма состоятельный. И молодой князь жил до 1905 года ни в чём себе не отказывая и беря от жизни всё, что только мог взять. Это его, как сказал родитель, и сгубило. Во время очередного кутежа Илья Георгиевич, как говорится, без памяти влюбился в молодую цыганку и решил на ней жениться. Родителей, естественно, такое решение привело в шок. Они и так, и эдак пытались образумить наследника, но тщетно. И тогда Рюмин старший лишил непослушного отпрыска не только содержания, но и вообще наследства. Так сказать, оставил на полном самообеспечении. Думал, поживёт сынок впроголодь месяц-другой, образумится. Ошибся. Не стал молодой князь катиться по накатанной до неизвестности, а в тот же день, когда родитель выставил его из родного гнезда, рьяно принялся искать способ сколотить собственный капитал и завести своё дело. А в кругу его близких друзей был унтер-офицер Степан Лукич Бахтин, уроженец города Бийска, который, кстати, также имел отказ в средствах от папаши-купца. И вот однажды за вечерним столом Бахтин подкинул молодому князю идею: мол, у них, в Алтайском округе, за зиму можно добыть не одну тысячу штук пушнины. И ежели эту пушнину, благодаря связям князя, двинуть за границу, то прибыль будет стопроцентная. А если прибавить к пушнине сливочное масло с Алтая, то прибыль будет кратно большей. Князю идея понравилась, и они немедля выехали на Алтай. А уж там, в тайге, Бахтин подкинул ещё одну идею, как быстрей сколотить огромный капитал – ограбить пару контрабандных купеческих караванов. Из-за них, мол, купцы шум поднимать не станут, побоятся сами попасть под закон. И эту идею молодой князь, обожавший риск, принял.

Так одним из караванов, на который напала шайка молодого князя, оказался караван Фрола с товарищами.

Тогда, видя, как Фрол искренне переживает за то, что у него, помимо золота, могут забрать и находки быта многовековой давности, князь проникся к нему уважением. Ещё он почувствовал, что Фрол имеет душу настоящего человека и есть у него и честь и совесть.

После ухода от костра князь решил, что обязательно найдёт Фрола и поможет ему.

В Москве всё сложилось так, как о том ни Фрол, ни Георгий и мечтать не могли. Фрол получил от князя три тысячи рублей наличными и подписал договор на экспедицию в Монголию. Георгий и Натаха были приняты князем во вновь образованную торговую фирму «Илья Рюмин».

Получив стабильный и довольно таки неплохой доход, Георгий с Натахой с благословления Елены Фёдоровны обвенчались.

Анисим Мануйлович с большим трудом, но всё-таки смог вернуться на службу в должности участкового пристава.

А весной 1907 года, как и было запланировано, экспедиция, возглавляемая князем Рюминым, в составе Фрола, Георгия и Натахи вновь выехала в Бийск… Впрочем, это уже следующая история.