Следы на мокром песке

Глава 1

Пролог

В старом поместье фон Фрайхов не спали только часы в холле — их мерное тяжёлое тиканье будто отсчитывало последние секунды тишины. В кабинете жарко пылал камин, старый барон Карл-Генрих не любил сырость и холод, исходивший от каменных стен. Берёзовые дрова давали ровное тепло, и старик даже позволил себе убрать с больных колен шерстяной плед.

Языки пламени отбрасывали на стены оранжевые тени, и тени эти оживали. Они изгибались в причудливом танце, вырастали до потолка, прятались пугливо в старых балках, брызгали в них янтарным отсветом, путались в сетях растянутой сверкающей паутины и тут же ломались, падали вниз, расплескивались рыжими каплями по истёртому дубовому паркету и окончательно терялись на изрезанном морщинами, словно ущельями, лице хозяина поместья.

Он сидел в огромном кожаном кресле и, не зажигая света, смотрел на письмо, которое пришло днём. На конверте не было ни марки, ни адреса отправителя, будто его подбросили в почтовый ящик, когда никто не видел.

«Вы слишком много знаете. Мы не хотим войны, но готовы к ней. Не ищите того, что уже найдено». Фрайх вновь и вновь перечитывал письмо. Затем с трудом встал, подошел к камину, скомкал бумагу и бросил в огонь. Пламя лизнуло края, и через мгновение от письма осталась только горстка пепла. Он не боялся угроз. Он боялся другого — того, что угроза касается не его, а сына.

Наследник вернулся поздно. Он вообще в последнее время возвращался поздно: пропадал в архивах, в заброшенных часовнях, в старых библиотеках, где пахло плесенью и забытыми тайнами. Говорил, что ищет «правду о нашем роде», вспоминал то, что дед рассказывал ему про тамплиеров, про баронство, про бумаги, которые когда‑то давали власть. Барон только хмурился: он знал, что такие поиски опасны. Не потому, что легенды правдивы, а потому, что есть люди, для которых даже тень легенды — повод для удара.

В ту ночь Генрих вошёл в дом, не подозревая, что за ним следят. Он прошёл по коридору, остановился у двери отцовского кабинета, хотел постучать — и не успел.

Удар был точным, без лишней силы, как у профессионала, который знает анатомию лучше врача. Генрих пошатнулся, схватился за стену, и медленно сполз на темный, истертый временем пол. Убийца не добивал его. Он просто оставил в ране клинок — мизерикорд с рукоятью из чёрного дерева и гравировкой, которую никто не смог потом разобрать.

Барон вышел из кабинета на поднявшийся в коридоре шум. На полу лежал его дорогой Генрих с клинком, торчащим из груди, как проклятие. Он закричал, но дом ответил ему тишиной. Убийца исчез так, будто растворился в воздухе. Ни следов, ни отпечатков, ни свидетелей. Только этот кинжал — холодный, тяжёлый, слишком «правильный» в своей жестокости.

Полиция осмотрела место преступления. «Похоже на ритуал, — сказал один из детективов. — Или на предупреждение». Остальные согласно покачали головами в ответ. Но барон не слушал. Он смотрел на сына и понимал: это не ритуал. Это послание. И оно адресовано ему.

Псков, тот же вечер. Дождь смывает следы

Шёл мелкий, упрямый дождь. Позднее лето в городе вообще выдалось дождливым и холодным. Листва с деревьев полетела раньше времени, затянутое серыми тучами небо низко висело над крышами домов, цеплялось за верхушку телевизионной башни, рвалось причудливыми лохмами и сочилось противной водяной пылью на головы прохожих.

Дождь шелестел в кронах деревьев, скапливался черными лужами на асфальтовых тротуарах, упрямо сыпался и сыпался вниз, на опустевшие улицы.

Частный сектор старых, ещё довоенных домов тускло светился незашторенными окнами, и свет этот то и дело вспыхивал жёлтыми росчерками водяных струй, падал на поникшие, пропитавшиеся влагой цветы в палисадниках. Уличного освещения не хватало, лампы на фонарных столбах тускло горели в лучшем случае через одну, в худшем же улица освещалась лишь окнами.

В одном из домов со скрипом отворилась входная дверь, и на низенькое крыльцо с тремя потёртыми ступенями шагнул хозяин дома. Желтый свет из прямоугольника дверного проёма за его спиной высветил залитую водой дорожку, отразился в мокрых листьях кустов сирени у забора.

— Мы не договорили, — в прозвучавшем из глубины распахнутого проёма голосе звучало явное раздражение.

— А нам больше не о чем разговаривать, — оглянулся назад мужчина и зябко передёрнул плечами. — Ничего нового я вам сказать всё равно не смогу.

Прикурил, затянулся с наслаждением давно не курившего и наконец-то дорвавшегося до запретного человека, выдохнул густой клуб дыма.

— Или не желаете? — уточнил злой голос из глубины дома.

— Или не желаю, — не стал возражать хозяин дома.

— Понятно, — гость замолчал и после короткой паузы равнодушно произнёс. — Жаль. Но нет, значит, нет. С крыльца сойдите, от вашего дыма здесь дышать нечем. Что за гадость вы курите?

Мужчина беззлобно чертыхнулся, ничего не ответил, спустился с крыльца, прикрывая папиросу от капель дождя в сжатом горстью кулаке, прошёл по дорожке к калитке, шлёпая галошами по раскисшей земле и старательно обходя многочисленные неглубокие лужицы.

Облокотился на забор, оглядел пустой переулок, затянулся, выдохнул и поёжился — мокро и зябко. За спиной послышались тихие лёгкие шаги, и хозяин дома оглянулся, хотел что-то сказать, но вместо этого захрипел, глаза его широко распахнулись, столкнувшись с равнодушным взглядом гостя. Хотел отшатнуться, отступить назад и не смог. Опустил взгляд вниз, туда, откуда плеснуло обжигающим пламенем, где почему-то стало очень больно, увидел торчащую из груди рукоятку ножа.

Рвавшийся из горла крик так и не вышел наружу. Позвать на помощь не получилось, а потом силы стремительно покинули его, и он медленно опустился на колени, прямо в черную лужу. Постоял так какое-то мгновение, слегка покачиваясь, как будто силясь встать, но не смог.

Глаза мужчины закрылись, и он мягко завалился набок, головой в мокрые, поникшие прямо до земли цветы…Темная, почти черная капля крови скатилась по рукоятке кинжала и исчезла в черной воде…

Глава 1

Елена устала. Ей пришлось задержаться в музее до поздней ночи — шла подготовка к выставке, должны были приехать гости из зарубежья, и все работники просто вынуждены были работать допоздна.

Добираться до дома пришлось на последнем автобусе, который хоть и приехал с большой задержкой, но главное, что приехал. Четыре остановки и нужно выходить в темень, под надоевший дождь.

Щёлкнул, раскрываясь, старый потрёпанный жизнью и временем ветхий зонтик, сразу стало уютнее, ветер перестал трепать волосы и бить дождём в лицо. До дома несколько сотен метров, и женщина сделала первый шаг, сразу же угодив в лужу и зачерпнув воды в старенькие разношенные туфли. Было до слёз обидно, но ноги уже промокли до колен, и она так и пошла дальше, в сырой обуви, в мокрых чулках, прикрываясь куполом зонтика от бьющего прямо в лицо дождя и ветра.

Свернула в свой переулок, оглянулась, вгляделась в ночную стылую темень. Ветер не утихал, и деревья в тусклом свете одинокого фонаря на перекрёстке отбрасывали на землю ломаные кривые тени. Было страшновато. А ещё будто нарочно с аэродрома донёсся раскатистый рёв авиационных моторов. Елена непроизвольно ускорила шаг. Вот и родная калитка. Толкнула её от себя, выглянула из-под зонтика и замерла.

На узенькой дорожке лежало тело. Она не сразу поняла, что это именно тело. В первый момент она просто испугалась неизвестной черноты на дорожке и даже оглянулась по сторонам, уповая на спасительную мысль об оторвавшемся рубероиде с крыши старого дровяника. Шагнула назад, прикрываясь калиткой, но налетевший ветер приоткрыл входную дверь в дом, резко и пронзительно скрипнули несмазанные петли, и женщина сжалась, инстинктивно подозревая самое ужасное и непоправимое.

Глаза привыкли к тусклому свету, и она увидела, узнала того, кто лежит там, впереди, на сырой земле. Отрицая самое страшное, она подумала — а вдруг это удар и мужу ещё можно как-то помочь?

Глаза мужа странно сверкнули, она инстинктивно шагнула вперёд. Тут же остановилась, замерла. Дождь продолжал идти, вода скапливалась в глазных впадинах, и тусклый свет далёкого фонаря на углу отражался в скопившейся влаге. Стало жутко.

А ещё в доме должна была ждать маленькая дочь, и одна только эта мысль заставила её опомниться, преодолеть страх и броситься вперёд.

Отброшенный в сторону зонт подхватило порывом ветра, и он улетел куда-то в ночь, запутался в цветах. Елене ворвалась в дом, в этот момент материнский инстинкт заставлял думать только о дочери, и даже лежавший на дорожке муж оказался на втором плане.

Пробежала в грязной и мокрой обуви по чистому полу небольшой гостиной, чуть было не упала на поехавшем в сторону узком тканом коврике и рванула на себя дверь в маленькую спаленку. От сердца отлегло — дочь сладко сопела в своей кроватке под стёганым разноцветным одеялом. Ноги подкосились, и тогда она села прямо на пол, там, где стояла, вцепилась руками в рейки кроватки, вжалась в них лицом, не отрывая глаз от умиротворённого личика малышки и полной грудью вдыхая родной запах.

Посидела так какое-то время, потом решительным движением поднялась, развернулась и вышла из спаленки. Плотно и тихо прикрыла за собой дверь, даже надавила на неё плечом, чтобы поплотнее было. Ещё и провела рукой по филёнке, нещадно царапая ладонь об облупившуюся краску. Сколько раз просила мужа привести дверь в порядок, а он всё отделывался и отделывался обещаниями.

Обернулась, оглядела гостиную. Она настолько боялась за маленькую Ксению, что пробежала через комнату и не обратила внимания на царящий в ней разгром. Бельё было вывернуто из комода прямо на пол, книги из книжных шкафов сброшены с полок и, мало того, ещё и порваны. По всей гостиной лежали листы, а обивка старенького дивана была взрезана, частично оторвана от деревянного каркаса, который сейчас злобно скалился на неё торчащими кривыми мебельными гвоздями.

Что-то искали. Но ведь у них ничего не было. Жили они небогато, на две зарплаты. Дом достался от родителей мужа и, насколько она знала, те тоже всю жизнь жили своим трудом. Вышли на пенсию и перебрались на озерный архипелаг, туда, где давно пустовал большой старый дом, в котором когда-то проживал дед мужа. Конечно, время его не пощадило, но соседи за домом как-то присматривали, и он всё ещё был пригоден для жилья.

Елена хорошо помнила тот солнечный день, когда они с мужем помогали его родителям переселяться на остров. Быстрая Ракета перевезла их дружную семью вместе с многочисленными узлами, и весёлый, загоревший до черноты матрос даже помог перекидать багаж на деревянный настил небольшого причала. Песчаная дорога плавно поднималась в горку и совсем скоро она своими глазами увидела заросший по крышу дом. Проржавевшие петли ещё держали серую замшелую калитку, но деревянные столбы давно сгнили и наклонились в разные стороны, отчего калитка распахнулась, да и осталась в открытом положении. Нижний угол ушёл в песок, густо зарос травой, она и не давала калитке упасть на землю.

К крыльцу вела узкая, едва натоптанная тропинка, с одной стороны которой стеной стояла одичавшая сирень, с другой жгучая, в рост человека, зелёная крапива. Крылечко нещадно скрипело, доски под ногами прогибались и трещали, перила рассохлись и шатались. Зато сам сруб был великолепен. Даже нижние венцы, которые и гниют обычно, здесь оставались крепкими и целыми. Даже мох между венцами не выкрошился. А брёвна приобрели благородный серый цвет, стали на ощупь гладкими и словно бы бархатными.

В доме, кстати, было сухо, крыша не протекала, стёкла оказались целыми, двери свободно открывались и закрывались. Крепкие дубовые доски пола не скрипели и не прогибались под ногами. И даже древняя кровать с панцирной сеткой и блестящими никелированными шарами на спинках всего лишь покрылась толстым слоем пыли и не проржавела. Печь вот только немного потрескалась и побелка осыпалась.

Два дня они приводили жильё в порядок и уехали только рано утром нового понедельника. С тех пор родители мужа так и жили на острове. Елена с мужем изрелка навещали их, привозили внучку. Летом ходили на чистый песчаный пляж, купались в озере, вечером же помогали по хозяйству. Хорошее было время

Потом из жизни тихо и спокойно ушёл отец мужа. Он словно предчувствовал свой уход и за месяц до смерти долго о чём-то разговаривал с мужем. Она не спрашивала, о чём именно шёл разговор, не имела привычки любопытствовать. Если бы было нужно, то муж обязательно бы с ней поделился услышанным. Но он не сказал. Значит, ей это было и не нужно знать…

Елена очнулась от возникших некстати воспоминаний, ещё раз огляделась. Не может такого быть, вот сейчас она закроет глаза, и весь этот ужас закончится. И всё вернётся назад. И она так и сделала. И даже постояла с закрытыми глазами какое-то время. И ничего не изменилось, не вернулось.

А ещё она поняла, что ей сейчас просто страшно возвращаться туда, на улицу, поэтому она тянет время, боится. Ведь там лежит тот, кого она так любит, муж и отец их дочери. Лежит, и в глазах любимого стынет мёртвая вода.

И как бы она себя не старалась обмануть, понимала, что мужу помочь ничем нельзя. Поздно. Как она сейчас злилась на саму себя за задержку на работе, какими словами кляла эту проклятую выставку с её зарубежными гостями и своё начальство, приказавшее задержаться допоздна.

Елена ещё раз оглядела разгромленную комнату, потом сжала кулачки, прерывисто вздохнула и решительно направилась на выход. Ничего назад не вернётся и никто за неё ЭТО не сделает…

***

На место приехала следственная бригада. Старый криминалист, человек с усталыми глазами и привычкой всё трогать руками в перчатках, будто проверяя мир на подлинность, осмотрел рану, странный нож и почти сразу, не поднимая головы, произнёс:

— Мизерикорд. Точно. Удар под нужным углом, без лишней силы. Это не спонтанно. — он странно, будто примеряясь, взглянул на женщину, обвёл глазами бедный домик со старым крыльцом и выщербленными всеми ветрами серыми наличниками.

Сквозь слёзы и холод одиночества донеслось до Елены почти забытое слово и врезалось в память навсегда, как будто оно было ключом к двери, которую она пока не могла открыть. Мизерикорд — не просто нож, а инструмент для «милосердного» завершения жизни, для того, чтобы не оставлять раненому шанса. Она это знала, изучала когда-то. В её сознании это название превратилось в символ холодной, расчётливой воли: кто‑то пришёл не из ярости, а по плану. И уничтожил всю её прежнюю жизнь.

***

Следствие быстро забуксовало. Никаких отпечатков, никаких свидетелей. Соседи слышали только дождь, и, может быть, негромкий стук закрывшейся калитки. На этом моменте они начинали путаться в показаниях и прятать глаза.

Версия о грабителе рассыпалась: небольшие деньги и кое-какие женские украшения остались нетронутыми. Видно было, что шкатулку с ними брали в руки, открывали и осматривали, потому что поставили потом на другое место. Выходит, интересовало убийцу что-то другое. Но больше ничего ценного у них просто не было. Тогда что? Зачем нужно было беспорядочно рвать книги, разбрасывать страницы и ломать мебель? Не похоже, что в них что-то искали. По версии следствия, просто вымещали зло.

Значит, целью был сам муж. Но зачем?

Елена не приняла «тупик» как финал. Она писала письма в прокуратуру, ходила на приёмы к начальникам, звонила в редакции газет. Её настойчивость раздражала, но в какой‑то момент ей даже стали верить: она не истеричка, она знает, что это не случайность. В одной из газет вышла заметка с заголовком: «Жена не верит в ограбление». Под заметкой появились первые отклики — анонимные, странные: «Вы ищете не там», «Это не город, это узел». Елена сохранила вырезки, сложила их в папку, где уже лежали фотографии мужа, схема двора и список всех, кто хоть как‑то с ним пересекался.

***

Говорят, что время лечит. Нет, ничего оно не лечит и даже не притупляет боль. Если, конечно, ты любишь, а не просто проводишь время с человеком.

Она жила словно во сне после трагедии — занималась быстро взрослеющей дочерью, дети в любом возрасте требуют пристального внимания; каждое утро ходила на работу, перебирала там пыльные фолианты, работала с экспонатами и архивами. В общем, занималась обыкновенной музейной рутиной, понятной каждому, кто в той или иной степени связан с музейным делом.

Именно там, среди тесных, забитых экспонатами полок ей удавалось ненадолго отвлечься от тяжёлых мыслей, и за одно только это она была благодарна своей работе. Коллеги особо в душу не лезли, кто-то осторожно и ненавязчиво поддерживал, но таких были единицы, а кто-то равнодушно, как и всегда, проходил мимо, чужая боль она и есть чужая.

В общем, жизнь потихоньку шла, и время неумолимо отсчитывало часы и годы. Все её дни были посвящены дочери, на себе она поставила крест, не думала о своей личной жизни. И решением этим словно заклеймила себя, мужчины сразу видели в ней нечто такое, что с первых мгновений начисто отбивало всякое желание поддерживать хоть какие-то отношения.

Так она и жила. Периодически вместе с дочерью выбиралась к матери мужа на остров Белова в Псковском озере. Возилась там в огороде и саду, подсобное хозяйство помогало удержаться на плаву и сводить концы с концами, время было тяжелое, а зарплата музейного работника не предполагает высоких доходов. Да и для бабушки общение с внучкой было только в радость.

Испорченные и разорванные книги она постепенно восстановила, склеила и переплела. Восстановленную библиотеку перевезла на остров, опасаясь повторения той страшной ночи, и оставила в доме свекрови. Только здесь её натянутые, словно струна, нервы расслаблялись, она отдыхала душой. На острове любой приезжий человек сразу же попадал под перекрёстные взгляды местных, и пэтому она чувствовала себя в безопасности.

Большой старый дом с потемневшими брёвнами и скрипучими половицами, крепкий, построенный на века, тяжело вздыхал по вечерам, отдавая хозяевам дневное тепло и обволакивая покоем и уютом. Он помнил все разговоры, что велись в этих стенах, все беды и радости нескольких поколений. Свекровь уезжать на материк не собиралась. Для неё остров был памятью о муже, о прожитых с ним счастливых днях и крепостью: кругом вода, узкие тропинки, знакомые лица.

Елена частенько захаживала в маленькую церквушку. Чтобы прогнать страх подолгу стояла у потемневших от времени икон, молилась про себя и о чём-то тихонько просила Господа, еле заметно шевеля губами. Потом шла на берег бескрайнего озера, с тоской вглядывалась в сливающийся с водой горизонт, словно хотела там найти ответ на свой немой вопрос.

Одно время она совсем отчаялась, и если бы не дочь, давно ушла бы вслед за мужем, жизнь утратила для неё всякий смысл. Как-то в выходной она шла мимо церковного кладбища, и отчаянье в очередной раз затопило душу до самых краёв. Она подумала, что всё, жизнь закончилась, и как хорошо было бы лежать здесь, среди этих тихих крестов и могил. Если бы не дочь, пошла бы и…

Её окликнул местный священник и попросил, даже потребовал подойти к нему.

Женщина удивилась, но исполнила волю батюшки. Отец Николай был прозорливцем, островитяне относились к нему с глубоким почтением. Словно прочитав её мысли, он строгим голосом принялся ей выговаривать:

— Ты что это надумала? Бесы одолели? Выбрось из головы мысли свои чёрные!

После чего долго с ней разговаривал. Советовать не советовал, в душу не лез, но после разговора ей стало легче, и жизнь, по крайней мере, уже не казалась серой и беспросветной.

***

Лидия Сергеевна по мере сил помогала невестке, брала на каникулы внучку к себе. Девчушка беззаботно играла с местными ребятишками, летом целыми днями пропадала в маленькой сосновой роще или на озере, когда позволяла погода. Зимой каталась на санках, помогала чистить двор от снега и даже ходила на подлёдную рыбалку с соседским дедом, гордо принося домой свой улов, окуньков с ершами. Рыбу тут же чистили и торжественно готовили совместными усилиями. Девочку оберегали от всего, что было связано с гибелью отца, слишком мала. А свекровь всё не могла смириться, искала малейшие зацепки. Из доступного были только привезённые невесткой книги и однажды она принялась методично, страница за страницей просматривать каждую. Мысль о том, что именно здесь, среди книг сына и кроется ответ на все вопросы, не давала ей покоя. Она даже привлекла к просмотру невестку. Но всё было тщетно, как бы они не вглядывались в страницы, ответов так и не находилось.

— Мама, — Елена аккуратно закрыла очередную книгу, просмотренную во время своего очередного приезда от корки до корки. — Снова ничего. Мне кажется, что мы не там ищем.

— Может быть, — свекровь подняла усталый взгляд от страницы, улыбнулась лёгкой светлой улыбкой. — Мы же не знаем, что конкретно нам нужно искать. Перебираем эти книги и надеемся, что нам случайно повезёт. Лучше уж так, чем просто сидеть сложа руки и ничего не делать.

Шло время, внучка выросла. Пошла по стопам матери, поступила и отучилась в Петербурге, вернулась домой и устроилась на работу в тот же музейный комплекс. По-прежнему часто приезжала на остров.

Посёлок на острове небольшой, населения немного, все друг друга знают, как знают и кто чем живёт и дышит. Знали здесь и о неудавшемся официальном расследовании. О том, что женщины не смирились с выводами следствия и продолжали искать хоть какие-то ответы на свои вопросы, здесь тоже знали. И многие также склонялись к тому, что убийство не было случайностью.

Затяжной зимой жизнь на острове замирала. Основным занятием местных жителей было рыболовство, но это раньше, когда существовал колхоз, когда был рыболовный флот, были снабжение и сбыт. Потом колхоз развалили, жители остались сами по себе. Рыболовство никуда не делось, но теперь каждой семье приходилось рассчитывать только на себя. Овдовевшей Лидии Сергеевне повезло — от мужа осталась крепкая легковушка, на ней она и ездила в город, продавала взятую у соседей на реализацию рыбу. Когда в озере было много воды, и через брод было не проехать, машина стояла у старых знакомых в Толбице. Добраться же до материка можно было только на лодке. Зимой было проще, накатанный зимник был отмечен вешками, и ехать по ровному льду было просто. Уезжала затемно и возвращалась на остров по темноте.

Соседи часто предостерегали соседку от подобных поездок, очень уж опасной была дорога до города. Гололёд, многочисленный крутые повороты и полное отсутствие освещения. Поэтому почти не удивились, когда однажды Лидия Сергеевна не вернулась домой, сразу предположили самое плохое. И угадали. На следующий день с материка пришло неприятное известие — соседка попала в аварию и в тяжёлом состоянии была отправлена в областную больницу, где и умерла.

Известие о трагедии тут же облетело остров. Приехавший в посёлок участковый рассказал кое-что. На материке погибшая забрала со стоянки свою старенькую машинку и направилась в город. Выбралась на трассу, проехала чуть-чуть, и тут с прилегающей грунтовки на дорогу, похоже, вылетел грузовик. Он не тормозил, он просто ударил в борт машины, смяв и сбросив её в кювет.

Движение на дороге по зимнему дню было слабым, помощи пришлось дожидаться долго. «Будь иначе, возможно, пострадавшей бы и удалось выжить», — осторожно подытожил участковый.

Полиция завела дело, но свидетелей дорожного происшествия не было, грузовик не попал на камеры, их просто не было на этом и ближайших участках дороги. На других же так же ничего не было. Казалось, машина-призрак появилась из ниоткуда и туда же исчезла. Тупик.

***

После похорон свекрови Елена долго не решалась поехать на остров, но дочь уговорила сделать это.

— Как ты не понимаешь, — убеждала Ксения мать. — Это же наш дом, память о бабушке и дедушке. Вещи нужно перебрать, что-то оставить на память, что-то отнести в церковь. Если ты не хочешь поехать, то я одна съезжу.

В первый день Елена так и не смогла дотронуться до осиротевших вещей, ей было просто физически больно касаться их. Казалось, что они ещё тёплые от прикосновения рук свекрови.

На второй день собралась с силами и присоединилась к дочери. Та уже успела упаковать какую-то одежду в узлы и даже снесла всё это добро в церковь. И принялась разбирать книги и многочисленные бумаги. Бережно хранимую папку они открыли вместе.

В этот воскресный вечер, как и в тот, трагичный и давно ушедший, шёл дождь. Он тихо шуршал каплями по шиферной крыше, сбегал струйками по окнам. Дом поскрипывал старым деревом, от печи разлилось приятное тепло.

Женщины сидели над раскрытой папкой, в который уже раз перебирали пожелтевшие газетные вырезки. Тишина нарушалась только тиканьем больших старинных часов, отмерявших время жизни не одного поколения. Ксения не выдержала первой:

— Мам, ты столько лет молчала. Расскажи всё, с самого начала.

Елена вздохнула, сгорбилась, словно поникла под тяжёлой ношей. А потом выпрямилась, будто сбрасывая груз с плеч и начала рассказывать. Про то, как точно такой же ночью в дождь возвращалась с работы и увидела на дорожке мужа. Как испугалась, как бросилась в дом к детской кроватке, как дожидалась приезда полиции одна в разгромленном доме. Сказала и про старого опытного криминалиста, который сразу же назвал странный нож мизерикордом. Про то, как это название резануло слух, потому что звучало почти мистически. Не как название ножа, а как приговор. Про письма, которые возвращались с пометками-отписками: — «нет оснований», про вот эти самые газетные публикации, после которых кто-то звонил и просил не поднимать шум.

— Я думала, что если буду кричать достаточно громко, то кто-нибудь и услышит. Но чем громче я кричала, тем тише становилось вокруг, — Елена подняла голову, глянула в глаза дочери и тихо прошептала. — Будто кто-то гасил звук, как свечу. Так всё и закончилось. И жизнь моя тогда тоже закончилась бы, если бы не ты. Только ты меня поддерживала все эти годы, для тебя я жила.

Женщины замолчали. Ксения просто сидела рядом и смотрела на выложенные из папки газетные вырезки. Елена с головой окунулась в давние воспоминания.

— Мама, это всё? — тихим голосом произнесла Ксения.

— Что? — очнулась от воспоминаний Елена. Оглядела разложенные на столе листочки из папки, подняла глаза на дочь, задумалась. И решилась. — Нет, не всё. Бабушка твоя, Царствие ей небесное, рассказывала. В последние месяцы перед аварией соседи пару раз видели поздно вечером у её калитки молодого человека, который появлялся внезапно и исчезал, будто растворяясь в темноте. Она несколько раз слышала ночью шаги под окнами, а наутро обнаруживала, что трава у забора примята.

— И знаешь, что самое страшное? — Елена отвернулась, уставилась в окно, продолжила рассказывать каким-то не своим, безжизненным голосом. — Я говорила твоей бабушке, что всё это глупости, посторонних людей не может быть на острове. Убеждала её, что всё это ей просто мерещится. А потом её не стало.

Она замолчала, неуловимо быстрым движением смахнула выступившую слезинку, судорожно вздохнула:

— Понимаешь? Я убеждала бабушку, что всё это глупые страхи. И ошиблась. Ничего ей не мерещилось. Теперь её нет, а я будто осталась виновной в её смерти. И ещё я думаю, что нас просто заставляют поверить в то, что мы сошли с ума.

Ксения слушала, не перебивая. Она и сама замечала — некоторое время назад с ней тоже начали происходить странные вещи: будто кто-то листал папки в музее, когда она выходила; будто на улице за ней тянулся тихий, ровный шаг, который обрывался у перекрёстка.

До этого разговора она списывала это на усталость, на своё живое воображение, на старый город, в котором стены дышат древней историей, на людей, каждый взгляд которых кажется пристальным и изучающим.

Но теперь рассказ матери словно приоткрыл некую завесу, позволил взглянуть на все странности с другой стороны.

— Мы не сошли с ума, и вины на тебе никакой нет, — сказала Ксения твёрдо. — И если кто-то хочет, чтобы мы перестали искать, значит, мы идём по следу.

Женщины переглянулись. В этих взглядах было всё: застарелая и свежая боль утраты, вечный страх за родных, решимость держаться друг за друга и даже мелькала лёгкая, еле заметная искорка надежды.

Глава 2

Звон металла, хрип, стон — два мощных, закованных в железо здоровяка сошлись в смертельном бою. Не в честном поединке, где всё строится на предварительных договорённостях, на принятых в окружающем тебя обществе законах, нет, именно что в бою за жизнь. Это если повезёт. Ну а уж если не повезёт, то всё, выбора и вовсе нет. Впрочем, вру, выбор и здесь есть — размякнуть, принять судьбу и просто сдохнуть, безропотно позволив иззубренному железу войти в мягкое тело. Или умереть красиво, до последнего сжимая в руках оружие и пытаясь переломить ход боя в свою пользу, стараясь всеми силами склонить фортуну на свою сторону.

В последнем случае снова появляется судьбоносная развилка — успеешь ли ты сообразить, что капризная фортуна развернулась к тебе в какой-то короткий неуловимый момент лицом или же нет? И сумеешь ли воспользоваться этим шансом.

Или не сообразишь, не успеешь ухватить птицу удачи за хвост и упустишь свой единственный шанс. А второго никто не даст, да и не нужен он уже будет. Потому что некому давать будет.

Схватка за жизнь между двумя предводителями небольших отрядов шла на заметённой снегом лесной поляне. Снег давно перестал быть белым, безжалостно перемешался с пожухлой рыжей травой и серой землёй в грязную массу и даже кое-где был щедро полит кровью. А ещё эта масса стала невероятно скользкой и ненадёжной. Поздняя осень ещё не успела окончательно смениться ранней зимой, и лёгкие ночные морозцы только-только начинали вступать в свою силу. Низкое солнце днём успешно боролось с заморозками, и всё то, что застывало за ночь, к полудню успешно таяло. А к вечеру начинало подмерзать. Как сейчас.

Для боя пятачок в центре поляны освободили от убитых — оттащили тела в стороны, своих к своим, уложили в снег. И оставили лежать. Пока так.

Чуть далее на узкой дороге замерли телеги обоза, даже лошади там не шевелились и не мотали мордами, настолько устали от тяжёлого груза и тяжкого перехода.

Уцелевшие после скоротечной кровавой сшибки разошлись в стороны, встали настороже друг против друга двумя группами. Над разгорячёнными телами дрожал воздух, лица то и дело скрывались за вылетающими изо рта клубами белого пара.

Позади целый день погони и разорённое, сожжённое дотла поместье баронской усадьбы, опустевшее и оттого необычно тихое, с припорошёнными снежком остывшими телами. Хозяин поместья вынужденно задержался в городе по делам и вернулся, когда всё было кончено. Но от разбитых ворот уходил свежий, выбитый лошадиными копытами след, тянулся через голое горбатое поле бесконечными тележными колеями и, значит, кончено ещё не всё.

Разбежавшиеся по усадьбе воины осмотрели все строения и быстро вернулись назад, собрались вокруг барона, переглянулись и на его вопросительный взгляд молча покачали головами — живых не было.

Небольшой, но сплочённый за время многочисленных сражений отряд молча перестроился в походную колонну и намётом вылетел за ворота, бросился в погоню. Лошадей не гнали, опытному глазу было понятно, что разбойники ушли не далее как несколько часов назад, поэтому силы нужно было рассчитать правильно.

И они рассчитали. Обременённый добычей разбойничий обоз догнали во второй половине дня, ещё по светлому времени, окружили, дали залп из арбалетов и погнали лошадей вперёд. Враг оказался опытным в разбое и грабеже, вероятную погоню предвидел, оттого сориентировался и организовался быстро. Другого, впрочем, ожидать было глупо, жизнь хороший учитель.

Настигнутая на переходе шайка сопротивлялась отчаянно, стрелковое оружие и у них имелось, и барон, не желая терять товарищей, остановил схватку и вызвал главаря разбойников на поединок. Это обычная практика. Иллюзий барон не питал, в совесть и честь противника не верил, поэтому поединок обставили с мерами наибольшей предосторожности.

Скоротечен железный бой в поединке. И сил требует много. Потому что железо. Тяжёлое. И опыта с умением тоже требует. Кто умелее, тот и целее. И живее.

— Зря ты вернулся, крестоносец, — затянутый в хауберк поединщик зло усмехнулся в свисающую свалявшимися сосульками грязную бороду, сжал в левом кулаке перекладину боевого круглого щита, прижал его к себе, отступил на шаг и перевёл дыхание, не сводя внимательного и злого взгляда с противника. — Лучше бы ты сдох там, в этой вашей святой земле. Лучше бы было, лучше. Для тебя. А сейчас ляжешь здесь. У нас. В обычной земле. Даже не в земле, а останешься валяться на этом грязном снегу. И людишек твоих после вырежем. Обберём всех догола, да и бросим на поживу лесному зверью.

И указал мечом на этот самый снег, на то предполагаемое место, где должно было валяться мёртвое тело противника. И глаз не спускал с барона, поведётся или нет на эту его уловку? Купится или не купится?

И в глубине его гнилой души полыхнула злая радость, когда крестоносец на какое-то еле уловимое мгновение всё-таки купился и бросил взгляд вниз. Косматый зло оскалился и прошипел, договаривая:

— Как пёс…

Не договорив, резко шагнул вперёд и нанёс резкий и сильный косой удар острозаточенным мечом снизу вверх, под локоть правой руки соперника, целясь в подмышку. Удар, который не так просто заметить. Хитрый и подлый удар, который всегда проходил. И приносил победу.

Впрочем, о подлости косматый не думал, да и какая может быть подлость в бою? В схватке все приёмы хороши. Главное — победить. А после победы правила диктуют победители, и уже не подлость будет, а военная хитрость.

Барон сумел уйти от удара, просто отступил на шаг, потом сделал ещё один, но уже вперёд, потом ещё один, короткий и быстрый, одновременно разворачиваясь на опорной ноге, и тут же нанося быстрый рубящий удар по открытой руке провалившегося вперёд врага. Жалобно лязгнуло железо, скрипнул разрубленный наруч. Хруста переломленной кости никто не услышал.

Косматого от удара повело боком, крутнуло, вывалилась из безвольных пальцев рукоять меча, и тяжёлая железка с глухим шлепком плюхнулась в слякоть. Брызнуло в стороны грязным. Его люди молча качнулись вперёд, поднимая оружие, и тут же с противоположной стороны поляны им навстречу шагнули наёмники барона.

Косматый оказался неплохим бойцом и сумел сбросить с руки щит, метнуть его в лицо противнику в надежде ошеломить или отвлечь. И даже успел подхватить с земли свой меч, но выпрямиться и воспользоваться им уже не смог. Крестоносец качнулся из стороны в сторону и ловко уклонился от летящего в лицо щита. Ждать, пока противник выпрямится, не стал и сразу ударил. Резким режущим ударом сверху по открывшейся шее. С оттягом, как рубят головы баранам или бычкам. Чавкнуло. Голова никуда не упрыгала, просто упала. Лицом в грязь. И погрузилась по уши

Жизнь из безголового тела ушла сразу, и оно завалилось вперёд. Шлёпнулось в слякотную кашу, разметав её по сторонам и вынудив крестоносца отшатнуться назад. И замерло, паря вытекающей из раны горячей кровью и медленно остывая.

Крестоносец отступил на шаг от расплывающейся красной лужи, встряхнул мечом, сбрасывая с лезвия капли крови. И жест этот, простой в своей нынешней жестокой обыденности, послужил для своих сигналом к атаке.

Слаженный залп перезаряженных арбалетов в упор оказался страшен. Звенеть мечами после него не понадобилось. Что могли вчерашние крестьяне противопоставить обученным псам войны? Ничего. Они настолько понадеялись на победу своего вожака и увлеклись зрелищем, что о своих нескольких самострелах позабыли, не перезарядились. Деревянные щиты — тьфу. Как и дешёвые кожаные доспехи, которые и были-то не у всех. Они легли под этим залпом, как трава под серпом.

— Трофеи собрать, обоз развернуть, — отдал приказ крестоносец. — Возвращаемся в поместье. И этого тщательно обыщите. В поместье грамот не было, значит, они у него.

Равнодушным безжизненным взглядом осмотрел поле боя, подхватил с земли чужую грязную и мокрую накидку, выбрал наиболее чистое и не очень мокрое местечко, и тщательно протёр лезвие. Поморщился, когда накидка зацепилась за выщерблину, осмотрел и даже потрогал пальцем повреждённое лезвие и только после этого осмотра сунул клинок в поданные ему тут же ножны.

Отошёл к краю поляны, одним слитным движением тренированного тела взлетел в седло боевого коня и уже с высоты продолжил наблюдать за привычным каждому воину увлекательным процессом сбора трофеев. Который много времени не занял, и уже вскоре наёмный отряд погнал отбитый у разбойничьей шайки обоз назад, оставив за спиной истоптанную поляну с окровавленной серой снежной кашей и раздетые до исподнего безжизненные тела ватажников. Грамот не нашли, как не нашли и шкатулки с украшениями и сундучка с золотом и серебром…

Наше время. Остров

Елена с дочерью периодически выбирались на остров, ночевали в бабушкином доме. Вещи за время, прошедшее с похорон, разобрали. В основном всё отнесли в церковь. А вот старые письма пересматривать не стали, но и жечь рука не поднялась. Перевязанные шелковой тесьмой аккуратные стопочки снесли на чердак, где и оставили. Сложили их в пожившую, но ещё крепкую фанерную коробку, больше похожую на сундук со слегка покоробившимися от времени стенками. И накрыли сверху вытертым половичком, таким старым, что даже узор на нём не читался. И понадеялись, что уж в эту-то коробку никакие мыши не заберутся. Может быть, и зря понадеялись, эти хитрецы куда только не залезают, но это только время покажет.

Разбитую машину восстановили, истратив на ремонт все свои невеликие накопления. На покраску денег уже не хватило, оставили на потом и обошлись одним лишь антикоррозийным грунтованием. Получилось как пародия на собственную жизнь — одна сторона машины цветная, вторая бледно-серая.

Ездить тоже пока не ездили, не улеглись ещё переживания и воспоминания. Поставили на стоянку во дворе у тех же хозяев, где её ранее ставила бабушка. Договорённости оставили в силе, плата больше была символической, всё держалось на знакомствах и родственных связях. И чехлом укрыли от редкого по этим местам солнца и частых нудных дождей.

Добраться летом до острова с материка никаких проблем не составляло. Земляки подрабатывали на перевозе и всегда были готовы оказать подобную услугу за чисто символическую, само собой только для своих, плату. Или забесплатно, но тогда приходилось подолгу ждать, когда пригонит лодку по каким-то своим неотложным делам кто-нибудь из знакомых.

Опять же, ездить на остров приходилось ещё по одной немаловажной причине — осиротевшее без бабушки хозяйство тоже требовало постоянного пригляда. Кормить птицу помогали соседи, платой за заботу и потраченное время стал натуральный обмен в виде куриных яиц. Огород и сад отдельная история, для него рабочих рук не нашлось, у всех таких забот и без того полон рот. Так что белить и обрезать кусты и деревья, а также копать грядки пришлось самим. Дело это непростое, за один выходной с ним не справишься, приходилось на острове ночевать.

Время шло, боль и горечь не забывались, но притуплялись, и ночёвка в доме уже не вызывала неприятных чувств. Предстоящие майские праздники было решено разделить на две части. Первые три дня провести в городе, а вот после праздников уехать на остров, хочешь-не хочешь, а картошку требовалось сажать.

Работы на земле всегда хватает, и время на острове понеслось со скоростью курьерского поезда. Опять же пришло тепло, а с теплом и длинными выходными жизнь на острове забурлила. Валом повалили на остров не только паломники, мягкие песчаные пляжики всегда привлекали многочисленные толпы горожан.

Отдыхающие обустраивались надолго. Они снимали жильё в посёлке, но такого жилья на всех не хватало, и на берегах тут же волшебным образом за одну ночь вырастали целые палаточные города. Они чудесным образом меняли цвет и форму, когда одни туристы уезжали, а на смену им тут же появлялись другие и расставляли уже свои синтетические домики. И если паломники вели себя чинно-благородно, не создавали местным особых проблем, то от праздных отдыхающих хлопот было много. Главное — размеренная спокойная жизнь на остове сразу заканчивалась. Ради объективности следовало сказать, что основная масса туристов вела себя более-менее спокойно и прилично, но, как это обычно и бывает, среди них всегда находилось несколько паршивых овец. Эти своим разнузданным поведением превращали жизнь отдыхающих и островитян в… В общем, плохо всем было. Справляться приходилось собственными силами, само собой, но в основном, люди просто терпели и предпочитали оставаться в стороне и делать вид, что всё это их просто не касается.

По всему острову шлялись малоодетые люди в разной степени опьянения, отовсюду неслась популярная разухабистая музыка, а в местном магазинчике резко заканчивались продукты. Про спиртное отдельный разговор, спиртного не хватало всегда. И туалеты. Вот с туалетами была особая проблема.

Дом бабушки располагался практически на самом берегу, поэтому от желающих снять хоть какой-нибудь угол отбоя не было. Но Елена всем отказывала — одна только мысль о том, что в доме будут находиться совсем чужие люди, вызывала резкое отвращение.

Калитку всегда старались держать на запоре, с отдыхающими по мере возможности не разговаривать. Понятно, что подобное поведение не могло понравиться соседям, как же так, еле-еле сводят концы с концами, а заработать сдачей жилья лишнюю копейку отказываются наотрез. Практичный ум сельского жителя этот факт отказывался принимать.

Особенно настойчивым оказался Степан Федорович, владелец соседнего дома. Он словно специально выглядывал Елену или Ксению, поджидал на улице или оказывался у забора именно тогда, когда они выходили в сад, и навязывал всегда один и тот же разговор. Всё предлагал бросить заниматься ерундой и начать, наконец-то, сдавать жильё. Мол, сезон у нас короткий, зимой такого наплыва уж точно не будет. Даже предлагал лично заняться подбором подходящих, по его мнению, постояльцев для двух одиноких женщин.

Он окликнул их из-за забора, когда они возились с грядками:

— Лена, разговор есть. Жильца мне предложили, неожиданно, парень молодой, очень хочет провести отпуск на острове. Говорят, нешумный. Поверьте, подобный вариант вам бы очень подошёл. Он и за стол бы отдельно доплачивал.

— Ну и возьмите его к себе, раз такой отличный вариант, — не выдержала как-то Ксения. — Особенно, если за стол доплачивает.

— Я бы взял, — с самым сокрушённым видом развёл руками сосед. — Да у меня его селить некуда, а отказывать неудобно. Уже всё приезжими забито. А у вас свободно.

— А сарай? — с неприкрытым ехидством в голосе язвительно уточнила девушка, убирая со лба тыльной стороной кисти выбившуюся из-под бейсболки прядку волос. — Вы его в сарае поселите, если он такой замечательный.

— Так и в сарае тоже места не осталось, — мужчина укоризненно покачал головой и выпрямился с самым что ни на есть гордым видом. — Это вам за деревьями не видать, сколько у меня народа проживает.

— И со всех вы деньги берёте, — не преминула съязвить Ксения, отмахнувшись от матери, шикнувшей на неё за такую выходку.

— Беру, — с достоинством ответил сосед. Покачал головой. — И вы бы могли брать. А ежели в дом не желаете никого пускать, то есть сарай. Он ведь у вас пустой простаивает? И банька имеется, которой вы почти не пользуетесь. А за баньку и мои постояльцы вам бы неплохие деньги давали. И дров бы сами привезли. Ну а если у самих нет желания постояльцами заниматься, то вы мне разрешение дайте. Я за всем и присмотрю. И с деньгами не обижу, вот вам слово даю. Ну как? Согласны?

— Подумать нужно, — неопределённо ответила Елена и глянула из-под ладони на солнце. — Заболтали вы нас совсем. А работа стоит. Пойдём, Ксения.

— Так вы всё-таки подумайте, — крикнул им вслед сосед.

И потом ещё долго не отходил от забора, всё наблюдал за их работой, и всё порывался что-то сказать, но Елена только отмахивалась от докучливого мужчины и больше не желала с ним разговаривать.

— До чего же приставучий мужик, — уже вечером поделилась с матерью своими впечатлениями Ксения. — Ему же ясно сказали, что не желаем сдавать, а он всё не унимается.

— Не обращай внимания, — оторвалась от книги мать. — Думаю, после сегодняшнего разговора к нам с подобными предложениями больше никто из местных не придёт.

— А давай я ещё объявление напишу и на забор повешу, — предложила Ксения. — Что жильцов не принимаем?

— Напиши, хуже не будет, — согласилась с инициативой дочери Елена и уткнулась в книгу.

Май пролетел в хозяйственных хлопотах, наступило лето. Первые июньские дни принесли с собой одуряющую сухую летнюю жару.

Приехавшие из города на рейсовом автобусе женщины уже привычно заглянули во двор, где под брезентовым чехлом томилась старая бабушкина машинка, но проходить внутрь не стали, не хотелось терять время на разговоры с хозяевами. Те наверняка не отстанут, пока не выспросят все городские новости.

Потом повезло с лодкой, и они быстро переправились на остров. На воде было комфортно и легко дышалось. Стало легче, волшебным образом куда-то ушла усталость, а пропотевшая за дорогу одежда быстро просохла на ветерке.

От пристани до дома совсем недалеко, если идти по берегу, но они пошли по дороге, на ходу раскланиваясь со знакомыми и приветствуя выходящих к забору соседей. Посёлок маленький, улочки короткие, слышимость отличная. Поздоровался на одном конце улицы, а на другом всё слышно.

В воздухе пахло зацветающей сиренью и почему-то мёдом. С озера поддувал свежий ветерок, вода мерно плескалась о камни.

Вот и бабушкин дом, по привычке они называли его так. Елена передала дочери тяжёлую сумку с продуктами, а сама привычно полезла в кошелёк за связкой ключей. Ключи были старые, тяжёлые, с большими бородками, и когда их вытаскивали из кошелька, то они звонко побрякивали на большом круглом кольце.

Ксения перехватила тяжёлую сумку, переступила с ноги на ногу, стараясь укрыться в тени от хорошо припекающего солнца.

Елена завозилась у калитки, со скрежетом провернула ключ и отомкнула старый навесной, ещё советский, замок, для чего пришлось приподнять прикрывающий его отрезок потрескавшейся автомобильной камеры. Камера накалилась на солнце и сильно пахла резиной. Потом с трудом, раскачивая замок из стороны в сторону, выдернула дужку из перекосившихся проушин. Вместе приподняли и самым буквальным образом перенесли в сторону просевшую на разбитых петлях калитку, сминая стебли отросшей за неделю травы и открывая себе дорогу к дому. Замок оставили тут же, повесили его на проушину.

Вошли, вернули на место и опустили калитку на землю, придавили сверху вольготно раскинувшими во все стороны лапами-ветвями зацветающей сирени, прошли к дому по подзаросшей сорняками дорожке. На двери висел ещё один точно такой же, правда, не настолько проржавевший, замок.

— Нужно смазать, — деловым тоном подсказала матери Ксения, наблюдая за её стараниями.

— Нужно, — согласилась Елена. — Вот ты и смажешь.

— Хорошо, — не стала спорить дочь. — Позже.

Елена ничего не сказала, только тяжело вздохнула. За всем следовало следить самой. И делать, судя по всему, тоже.

В отличие от дочери сразу входить в дом Елена не стала, что-то её насторожило, за что-то этакое странное зацепился её взгляд, и теперь это этакое не давало покоя и теребило внутри.

Она постояла какое-то время на крылечке, прислушиваясь к своим ощущениям и оглядываясь по сторонам. И сообразила, что её так насторожило — от дорожки вдоль стены шёл еле заметный след смятой травы. Под окнами примятой травы было больше, надломленные стебли указывали на то, чем именно здесь интересовались.

След шёл вокруг дома, потом уходил к сараю и бане, оттуда возвращался обратно к дорожке и терялся возле калитки. Если бы не выросшая за неделю трава, то Елена ничего бы не заметила, а так…

Вернулся старый страх, в желудке образовался твёрдый ледяной ком, и она покачнулась, отступила назад, навалилась спиной на опорный столб, судорожно и шумно втянула мгновенно пересохшим горлом воздух.

— Что случилось, мамочка? — обеспокоенная Ксения тут же выглянула из дверного проёма.

В первый момент Елена не хотела тревожить дочь собственными страхами и подозрениями, но взглянула ещё раз на длинную дорожку следов, и забытые страхи вновь всколыхнулись в её сердце, наполнили его тревогой за Ксению. И она молча указала дочери на следы.

— Что? — проследила за указанным направлением девушка и засыпала мать вопросами. — Куда ты показываешь? На траву?

— Следы видишь? — постаралась взять себя в руки Елена.

— Следы? — переспросила Ксения. Беззаботность мгновенно испарилась из её голоса. Елена кивнула. — Кто-то заглядывал в окна, пока нас не было. И в сарай с баней. Ты окна в доме проверила? Всё закрыто?

— Не проверяла, — покачала головой девушка и метнулась в дом. И уже из темноты прокричала. — Сейчас, я быстро.

Елена напряжённо прислушивалась к происходящему в доме, всматривалась в темноту дверного проёма, который после яркого солнечного света казался беспросветно чёрным. Лёгкие шаги дочери, перебегающей из комнаты в комнату, предательский скрип половиц под её быстрыми ногами заставляли Лену то и дело нервно вздрагивать и сильнее вжиматься лопатками в надёжный, истёртый многими поколениями, тёплый деревянный столб.

Потом в доме всё стихло, и Елена сразу насторожилась, потянулась всем телом вперёд, туда, к дочери. А столб держал и не отпускал. Тогда она громко, захлёбываясь от неизвестности и страха, прокричала:

— Ксюша, что там? С тобой всё нормально?

И замерла в ожидании ответа.

— Мам, успокойся, со мной всё хорошо, — спокойный голос дочери прозвучал совсем рядом..

Ксения вынырнула из черноты дома, словно из омута, перешагнула через высокий порог и остановилась, прищурив глаза. Поморщилась.

— Что там? — повторила свой вопрос Елена.

— Ничего, — пожала плечами дочь. И в свою очередь спросила. — А ты чего тут замерла? Пошли, сама глянешь, а то я тебя знаю, пока своими глазами всё не осмотришь, не успокоишься.

Дочь подхватила обе сумки и понесла их в дом. Елена спохватилась, всё-таки отлепилась от такого надёжного столба и засуетилась, догнала Ксению, вцепилась в одну из сумок.

— Куда ты две тащишь, надорвёшься же.

— Не надорвусь, — упрямо мотнула рукой несносная девчонка. И сварливо добавила. — Да всё уже, можешь отпускать. А то ещё и тебя вместе с сумкой тащить приходится.

Оставив дочь разбираться с поклажей, Елена всё-таки не удержалась и прошлась по комнатам. И увидела то, на что дочь в силу возраста не обратила внимания. Одна из занавесок как раз в той спальне, в которой любила спать дочь, оказалась отодвинутой в сторону. Ненамного, на чуть-чуть и любой посторонний вряд ли сумел бы заметить такую малость. Любой, но никак не хозяйка дома. И цветочный горшок на подоконнике не находился строго в центре, а тоже был едва заметно сдвинут к стене.

Она внимательно осмотрела окно, шпингалеты и ничего такого не заметила. Шпингалеты были закрыты, форточка… Форточная задвижка была открыта. Но зато она сама плотно закрыта. Впрочем, форточка была маленькая, под стать размерам небольшого окошка и в такую форточку не то, что взрослый, ребёнок вряд ли смог пролезть. Наверное, Ксения со своей любовью к свежему воздуху просто захлопнула форточку перед отъездом и на этом успокоилась. А про задвижку впопыхах позабыла.

Так думала Елена и уговаривала себя, что на самом деле всё происходило именно так. И не верила себе, потому что краска с торца рамы форточки сейчас была нещадно ободрана, а обнажившееся дерево было светлым, а не тёмным от времени.

Она не удержалась, всё-таки распахнула окно настежь, перевесилась через подоконник, всмотрелась в траву под окном. Да, та самая странная протоптанная тропа расширялась, как бы образуя едва заметную площадку как раз под окном, и это было хорошо понятно по сломанным стеблям.

Она перевесилась ещё сильнее. Ей даже пришлось упереться одной рукой в стену под окном, чтобы не вывалиться прямо на землю, а второй рукой крепко вцепиться в подоконник. И только поэтому, когда её глаза практически упёрлись в эту самую стену, она случайно заметила несколько тёмных и длинных полос, словно кто-то шаркал носками ботинок по стене.

А ещё там, внизу, в траве еле-еле заметно что-то белело. Какие-то кусочки то ли яичной скорлупы, то ли… Краски?

Елена замерла, вглядываясь в эти полосы на стене и в кусочки белой краски. Рука, которой она цеплялась за подоконник, вспотела от накатившего на женщину страха и соскользнула с крашеной поверхности. И она бы упала вниз головой, если бы руки дочери не ухватили её за ноги.

— Ты с ума сошла! — Ксения помогла матери вернуться обратно в комнату, поправила на ней сбившееся платье и возмущённым, подрагивающим от запоздалого испуга и страха за единственного родного ей человека голосом, добавила. — Ты же могла упасть и свернуть себе шею.

— Ну и упала бы, — вяло отмахнулась от дочери Елена. — Подумаешь. Тут и высоты-то всего ничего.

— Тебе бы хватило, — лишь бы оставить последнее слово за собой, сказала Ксения. И поинтересовалась. — И зачем ты туда полезла? Или теперь стало модно через окно лазить?

— Смотри, — Елена решила ничего не утаивать от дочери. — Вот здесь на форточке краска ободрана.

— И что? — скепсис в голосе дочери был таким густым, что его можно было на хлеб намазывать вместо масла.

— Краска эта сейчас на земле лежит, — терпеливо продолжила объяснять Елена. — А на стене под окном следы от обуви, как будто кто-то пытался в открытую форточку пролезть и ногами себе помогал.

— Ну-ка, — девушка решительно отодвинула мать в сторону и в свою очередь перевесилась через подоконник. — Держи меня.

— Убедилась? — вздохнула Елена, когда дочь вернулась обратно в комнату.

— И что делать будем? — в свою очередь спросила Ксения. — милицию вызывать?

— Милицию-то мы вызовем, это не обсуждается, хотя вряд ли они что-то найдут — коротко кивнула головой Елена. — А вот что нам с тобой дальше делать, надо хорошо подумать.

— А помнишь, соседи как-то говорили, что видели ходившего вокруг дома человека. Ну, когда ещё бабушка живая была? И как будто шаги под окном она слышала?

— Вот об этом я и хочу с тобой поговорить. Не нравится мне это. Ладно я, а вот ты ещё совсем молодая. И знаешь-ка, дорогая, езжай обратно в город, домой, пока вещи не разобрала.

Глава 3

Никуда Ксения не поехала, не захотела мать одну в доме оставлять. Через неделю у неё должен был начаться плановый отпуск, и провести она его решила здесь, на острове, вдвоём с матерью.

Неделя пролетела быстро.

Постепенно Елена немного успокоилась. Возраст брал своё, здоровье потихонечку подсдавало, нервотрёпка сильно утомляла. Она почти убедила себя, что вряд ли на самом деле кто-то в дом пытался проникнуть. И участковый, кстати, осмотрев предполагаемое место преступления, тоже однозначного ответа не дал. А погода радовала ярким солнышком, с озера налетал свежий ветерок, в саду буйно росло и цвело всё подряд, забот с каждым днём прибавлялось. Примятая трава под окнами давно была скошена, и следы уже не казались чем-то непонятным и почти перестали страшить.

К тому же, само собой, никакая группа на место не выезжала, криминалиста не было, участковый на все вопросы только пожимал плечами. По его версии, кто-то особо любопытный просто в окна заглядывал. Ну в крайнем случае может в отсутствии хозяев просто поживиться хотел? Рассчитывал найти в доме, например, какую-нибудь старину, это во все времена модно и хороших денег стоит.

Но Ксения думала иначе. И вечерами за чаем то и дело возвращалась к непонятному случаю:

— Участковый просто не хочет на себя бесперспективное дело вешать. Всё равно никаких следов в самом доме не оставлено, что искали, тоже не понятно, все вещи и мебель на месте, — убеждала она мать.

— Ошибаешься, — упиралась Елена и в свою очередь приводила, как ей казалось, неоспоримые доказательства. — Я же тебе сколько раз рассказывала, что тогда в доме было всё вверх дном перевёрнуто. Даже книги пришлось по страницам собирать и склеивать. А тут ничего не тронуто, всё чисто. Может быть, турист или паломник какой жильё искал и в окна заглядывал, когда из-за забора до хозяев докричаться не смог.

— А форточка? — приводила свой самый неоспоримый, как ей казалось, довод Ксения.

— Форточку могли и мы сами открытой оставить. Участковый, кстати, тоже так считает, — пожала плечами Елена. — Может быть, мы её просто прикрыли, а перед отъездом просмотрели. Могло такое быть?

— Не знаю, — сомневалась девушка.

— Да что ты не знаешь, — горячилась Елена. — А начало весны вспомни. Кто тогда на кухне окно нараспашку оставил??

— Тогда мы никуда не уезжали, —Ксения всё ещё упиралась, но явственно начала отступать перед напором матери. — Просто на огороде работали, а потом к озеру пошли. А окно я специально оставила, чтобы кухню проветрить. Сама вспомни, в доме дышать нечем было после того, как у тебя рыба на сковороде пригорела.

— А в прошлом году соседи форточку прихлопнули, когда внезапно шторм налетел, а мы с тобой в магазин ушли, — вспомнила ещё один эпизод Елена.

— Да, Степан Фёдорович тогда выручил. После говорил, что она так сильно о стену хлопала, что стекло чудом только не разбилось.

— Вот! — победно усмехнулась женщина. — И здесь могло быть точно так же. Нужно соседа спросить. Может быть, это он и прикрыл её, чтобы ветром не мотало. И натоптал под окнами тоже он, пока до нужного окна дошёл. Следы ведь от калитки шли.

— Спроси, — согласилась Ксения. Правду сказать, она уже пожалела, что вновь завела этот разговор, очень уж мать разгорячилась. Раскраснелась в своём упорстве, похоже, снова давление скакнуло. Нет, точно, зря разговорилась. Нужно исправлять ситуацию. И как бы про себя, сомневаясь в том, что она предлагает, проговорила. — Может, нам и впрямь жильцов каких-нибудь заселить? Спокойнее будет, когда в доме людей много.

— Никаких жильцов, — категорично отрезала мать. — Ещё чего не хватало. Будут они тут по нашим комнатам шастать, когда в город уедем. Вернёмся, а половины вещей нет.

— Нельзя так плохо о людях думать, — лениво, больше для порядка, возмутилась Ксения. И тут же предложила. — В баню можно запустить или в сарай с условием приглядывать за домом.

— Хм, подумать надо, — не стала сразу соглашаться мать. — Пойду-ка я к соседу схожу, расспрошу, видел он кого-нибудь или нет. Кстати, а участковый соседей опрашивал? Ты не знаешь? Он тебе ничего не говорил?

— Не знаю, — удивилась девушка. — А ведь верно. Он же должен был в первую очередь по соседям пройти. Наверное, на самом деле решил, что мы с тобой на пустом месте панику развели.

— Ну вот, — вздохнула Елена. — Так я пойду?

— Иди, иди, — согласно кивнула Ксения, потом спохватилась и предложила. — А давай вместе сходим?

— Господи, тебе-то это зачем? Ты ж Степана терпеть не можешь? — удивилась Елена.

— Да надоело дома сидеть, — отмахнулась Ксения, не желая признаваться матери, что просто боится её одну отпускать после разговора. Наверняка давление подскочило, так что лучше всё-таки будет вдвоём сходить..

— Ну, пошли, коли так приспичило. Да с пустыми руками не пойдём, нужно хоть хлеба буханку прихватить, что ли.

Хлеб на острове давно в дефиците был. Как в девяностые местную пекарню прикрыли, так всё. С материка завозили. Потом легче стало, предприниматель из города эту развалившуюся пекарню выкупил, восстановил, оборудование завёз, и хлеб в посёлке появился. Только летом его всё равно не хватало из-за туристов.

Сосед гостье обрадовался, просто так не отпустил, чаем угостил. А на вопрос ответил, что не подходил он к дому и чужих на улице тоже не было. И никто из поселковых никого возле старого дома не замечал. Днём.

Чай оказался свежим и ароматным, варенья с мёдом на столе вдосталь, и Елена с удовольствием вела с соседом неспешный разговор и, судя по всему, уходить сразу не собиралась.

Оставив мать в гостях, Ксения возвращалась домой и так и сяк прокручивала в голове короткий разговор со Степаном Фёдоровичем. Что-то её зацепило, не давало покоя, и сейчас она вспоминала каждое произнесённое им слово, каждый жест. Наконец до неё дошло. Сосед сначала сказал, что никого не видел, а потом уточнил: «днём». Что получается, значит, видел кого-то ночью, о ком говорить не хотел? И почему тогда от ответа ушёл? Подозрительно всё это. Тут же вспомнилось, как он настаивал, чтобы они жильцов в дом пустили. Почему? Или тут уместнее спросить — для чего?

Войдя в дом, она плотно прикрыла за собой дверь, прошла сени, переступила высокий порог и остановилась посреди кухни. Прислонилась спиной к холодной печи и задумалась. Всё в этой истории было не так, как казалось со стороны. Тот факт, что в доме снова что-то искали, не вызывал у неё самой никаких сомнений.

Она огляделась. Вопрос в другом, а что именно искали? Что? Что можно искать в старом небогатом доме на острове посреди озера? Не нашли тогда, в городе, когда всё разгромили, и вряд ли поиски неизвестных увенчались успехом сейчас. Ведь здесь ничего не было разгромлено, получается, обыск провели поверхностно. Просто осматривались? Или знали точно, где искать? Пришли, взяли и ушли. Нет, в таком случае всё равно хоть какие-то следы, но остались бы. Сдвинутая мебель, которую по законам логики вряд ли стали бы возвращать на место после находки. Или царапины на полу, сдвинутая занавеска на печи или ещё что-нибудь этакое. Вариантов тьма, и ни один не сработал. Ничего. В высокий профессионализм вора она не верила ни на секунду, в противном случае не остались бы следы на траве и царапины на стене. Выходит, проникнуть пытался обычный человек, дилетант. Один? Скорее всего. Был бы не один, то напарник бы подсадил его к окну, и тогда никаких царапин на стене не осталось бы. А само проникновение было или всё-таки его не было? Если его не было, то придётся ждать повторения? А что, если неизвестный не отстанет, пока не найдёт искомое? Знать бы самой, что он ищет!

В то, что ей удастся найти вора, ей верилось слабо. Считать себя профессионалом только лишь на основании прочитанных в огромном количестве детективов глупо, и она это отлично понимала. Детективы пособием в розыске служить вряд ли смогут. «Если только подсказкой», — тут же усмехнулась девушка. — «Кстати, почти везде успехов в розыске добивался или бывший сотрудник органов или герой с обязательной помощью какого-нибудь действующего сотрудника».

Увы, подобных знакомых у неё не было, не считать же за таковое местного участкового, который и на остров-то приезжал раз в год по праздникам.

Воспользовавшись отсутствием матери, она ещё раз тщательно осмотрела комнаты. Понимала, что искать можно долго, особенно когда не знаешь что ищешь, но всё равно осмотрела — мало ли…

Она даже в печь заглянула, посмеиваясь над собой. Понятно же, что в печи кроме старой золы ничего обнаружить не удастся, а вот поди ж ты, полезла. И в саже вся перемазалась. На а раз перемазалась, то почему бы и не сделать доброе дело и не вычистить топку?

Припозднившаяся Елена как раз и застала её за этой работой.

— А перемазалась-то вся, — рассмеялась женщина при виде чумазого лица дочери. — И охота тебе было на ночь таким делом заниматься.

— Почистить нужно, — Ксения подхватила ведро с золой и понесла его на улицу. — Куда высыпать?

— Под малину, куда же ещё, — пожала плечами Елена. — Тебе что-нибудь разогреть на ужин?

— На ночь? — притворно ужаснулась девушка и шагнула через порог. — Поздно уже для ужина.

— Куртку накинь, — крикнула ей вслед мать и пробурчала вроде бы и тихо, но в то же время с таким расчётом, чтобы дочь обязательно услышала. — Поздно ей. А на улице похолодало, дождь вроде бы как собирается. Степан Фёдорович сказал, что ночью шторм будет…

Несмотря на разыгравшуюся непогоду, спала девушка отлично. Не беспокоили её ни резкие порывы ветра, глухо бухающие своими мокрыми ладошками по стене дома, ни шорох дождя, то стихающий, то набирающий силу и дробным горохом падающий на замшелую шиферную крышу. В доме было спокойно, а под старым лоскутным одеялом уютно и тепло.

К утру шторм ушёл дальше, к городу, а над островом небо разъяснилось. Воздух стал прозрачным-прозрачным, даже выглянувшее из-за горизонта солнышко засияло веселее и ярче. Оно заглянуло в окошко и пощекотало острым лучиком лицо Ксении, заставило её недовольно зажмуриться, поморщиться, отвернуться в сторону. Но солнце не успокоилось, подождало немного, приподнялось над горизонтом и снова дотянулось до лица девушки.

— М-м, — открыла глаза Ксения, тут же зажмурилась, отодвинулась в сторону, чтобы солнце в глаза не било, и сладко потянулась. — С добрым утром меня.

За занавеской, где спала мать, было тихо. Девушка прислушалась, уловила дыхание матери и успокоилась. Осторожно, стараясь не скрипнуть пружинами матраса, встала, накинула платье, перевязала волосы резинкой и на цыпочках прошла к двери. Прихватила летнюю лёгкую обувку, приоткрыла дверь и выскользнула в сени. Дальше было проще.

На улице было ещё прохладно и сыро после дождя, но это была летняя прохлада, свежая и бодрящая. Мокрые трава и листья тяжело обвисли, то и дело с них срывались тяжёлые капли и глухо шлёпались на землю. Или звонко, если попадали в какую-нибудь лужу.

Утро пахло летом.

Ксения счастливо рассмеялась, обулась и сбежала с крылечка. Перешагивая лужи, вышла за калитку и направилась к озеру. Почему-то появилось непреодолимое желание прогуляться по берегу. Да и по детской ещё привычке интересно было глянуть, что интересного выбросил на берег шторм, опередить поселковых мальчишек.

Ракушки, пучки водорослей, сухие ветки, пустые грязные бутылки, обрывки целлофана и размокшей бумаги, в общем, всякий неинтересный хлам. Но мальчишкам всё равно будет интересно, особенно вон те, скрученные в большой тугой ком, оборванные сети. С поплавками, между прочим.

Она подошла, ткнула носком кроссовки в сеть и поморщилась — в причудливо перекрученной паутине среди водорослей и тому подобного мусора было несколько рыбин. Выбирать не стала, мальчишкам пусть достанется. А ещё дальше по берегу, уже за границей посёлка среди клочьев грязно-жёлтой пены лежало что-то большое, тёмное. И это тёмное показалось ей куда как интереснее мусора и перепутанных сетей.

В первый момент она подумала на огромную рыбину, и только подойдя ближе, в испуге остановилась — на мокром песке лежало тело утопленника.

Ксения пересилила себя, шагнула вперёд, но совсем близко подходить не стала, страшно было. Обошла стороной, осмотрела тело, насколько это было возможно, потом всё-таки пересилила накативший вдруг озноб и страх, всмотрелась в лицо лежащего на песке молодого мужчины.

Ноги утопленника по колено лежали в воде. Они белели оттуда своими ступнями, голыми, почему-то без носков и обуви. Мелкая волна прокатывалась по белым ступням, раздувала колоколами брючины, синяя джинсовая ткань на коленках напитывалась водой, вспучивалась, потом волна отступала и ткань опадала, словно живая. А ещё вокруг ступней крутилась стайка мелких рыбёшек. Они тыкались головами в разбухшую кожу, отскакивали назад и возвращались. Почему-то у Ксении именно мельтешение этих мелких рыбёшек вызвало наибольшее отвращение.

Она на секунду отвернулась, горло судорожно дёрнулось, комок густой слюны провалился в желудок и девушка, наконец-то, перевела дыхание. Стало легче, и она вновь посмотрела на утопленника. Лежал он на боку, неловко изогнувшись в поясе, вывернув шею, прижавшись щекой к песку, весь похожий на большого заснувшего тюленя. Рубашка, когда-то светлая, сейчас была как пена на берегу, такая же грязная. Джинсы по своему состоянию ничем не отличались от рубахи, вот и вся одежда.

И выглядел он… Девушка до этого момента никогда не видела утопленников, но почему-то была твёрдо уверена, что вот этот лежащий на песке человек совсем непохож на утонувшего. Он и выглядел как-то обычно, просто лицо бледное до синевы, и всё.

Девушка слегка наклонилась, вгляделась в лицо, что-то зацепило её в нём, показалось странным. И тут же сообразила, что именно — мужчина дышал, лежавший перед его носом тонкий обрывок водоросли равномерно, в такт дыханию, колыхался. Он то еле заметно изгибался, отклоняясь в сторону, то возвращался в первоначальное положение.

Ксения рванулась вперёд, наклонилась над телом, протянула руку и кончиками пальцев постаралась поймать жилку на шее. Дотрагиваться до тела было неприятно, кожа оказалась удивительно холодной на ощупь, но она пересилила себя и всё-таки дотронулась. Пульс есть. Слабый, трепыхающийся, тем не менее он отчётливо стучал в её пальцы, словно торопил, подталкивал бежать за помощью — сама бы она точно не справилась, ей бы просто не хватило сил. И оттаскивать мужчину подальше от воды она тоже не стала. Не смогла бы, уж это-то она сообразила сразу. Ну и кто его знает, что у него там за повреждения? Возможно, его вообще лучше не трогать. Нужен знающий человек. И тогда она побежала за подмогой. Единственный человек, который в данную минуту мог оказать хоть какую-то помощь, был Степан Фёдорович. А ещё его дом был ближе всех других.

Сосед возился в сарае и, выслушав сбивчивый рассказ девушки, тут же поспешил на берег. Правда, прихватил из сарая тачку. Торопливо вышагивая, объяснил то и дело удивлённо поглядывающей на него Ксении:

— А ты, девонька, что думала, я его на себе потащу? Так староват я для подобного.

Степан Фёдорович, тем не менее, весьма шустро докатил тачку до места и Ксении, чтобы не отстать, пришлось то и дело переходить на лёгкий бег.

— От оно как, — проговорил сосед, останавливая тачку рядом с телом и опускаясь перед ним на колени. То, что песок был влажный и штанины сразу намокли, его совершенно не заботило.

Приник головой к груди якобы утопленника, прислушался.

— А ведь и впрямь стучит, — выпрямился и поднял глаза на остановившуюся рядом девушку. — А я было не поверил.

— Его сначала нужно осмотреть, — тут же подсказала Ксения. — А то окажется потом, что у него спина сломана или ещё что-нибудь.

— Верно говоришь, — закивал головой сосед. — Сейчас и осмотрим. Так, помоги-ка мне встать.

Ксения подхватила старика под локоть, потянула вверх.

— Да полегче, полегче тяни, — возмутился Степан Фёдорович. — что ты меня как репку из грядки тянешь? Руку же выдернешь.

— Извини, не хотела, — повинилась девушка и отпустила руку соседа.

— Всё с ним нормально, — старик быстренько ощупал позвоночник парня, проверил целостность костей рук и ног. — Давай грузить, что ли? Подкатывай ближе тачку.

Ксения засуетилась, но сосед тут же её остановил:

— Да не в воду, не в воду, не вытащим же потом, — чуть ли не подпрыгивал на месте дед. Потом не выдержал и перехватил у девушки тачку. — Мы её вот сюда подкатим, к голове. И сухо здесь и песок твёрдый. Держи, а я его затаскивать буду.

Подхватил бессознательное тело парня и приподнял:

— Подпихивай тачку, — и заругался, когда Ксения замешкалась. — Да ногой, ногой толкни и придержи! Не видишь, что она назад отъезжает?

— Так? — пыхтела, стараясь удержать непокорную тачку на одном месте, девушка.

— Так, — кряхтел старик, затаскивая безвольное тело в корзину тачки. — Отодвинься-ка чуток в сторону. Ай, молодца. А теперь отдышимся и местами поменяемся. Ты его придерживать будешь, а я тачку выправлю.

— А как придерживать? — Ксения в испуге даже руки за спину спрятала и на шаг отступила.

— Нежно, — сосед задохнулся от усилий, затаскивая тело в тачку, и смех его оттого был отрывистым и лающим.

А ещё Ксении почему-то стало очень неприятно слышать этот смех.

— Помогай, — взялся за ручки Степан Фёдорович и навалился на них всем своим весом, выравнивая тачку. Прохрипел. — Ноги, ноги придержи.

Потом отдышался, объяснил:

— Оно же, тело это, сейчас безвольное, словно без костей совсем. Нога поедет в сторону, а за ней и всё тело из тачки вывалится. Поднимай его потом обратно. Поняла?

Ксения только кивнула, вцепившись обеими руками в мокрые брючины, стараясь чтобы ноги парня не разъезжались.

— Ну что, отдышались? — Спросил сам себя сосед и себе же скомандовал. — Пошли тогда с Божьей помощью. А ты, девонька, рядом держись, на подхвате.

— А куда мы его? — не удержала любопытства Ксения. — К вам?

— Это почему же ко мне? — сосед даже остановился, развернулся к девушке лицом.

— А куда же ещё? — опешила она. — Если только на материк везти, на острове-то медиков нет. Вызовем скорую и будем ждать, когда приедут.

— Ты нашла, к тебе и повезём, — взялся за ручки тачки старик. — А у меня жильцов полная хата и места нет. Понятно?

— Понятно, — вздохнула Ксения, думая, как мать воспримет появление в доме вот такого необычного гостя.