Синусоида лжи

Глава 1

Снег падал не хлопьями, а какой-то густой серой трухой. Тучи висели низко, сливаясь с землёй, и даже белый снег терял свою белизну под этим свинцовым небом.

Оперуполномоченный Особой оперативной группы при аппарате заместителя наркома внутренних дел СССР по промышленности Александр Зимин аккуратно спустился со ступеньки вагона прямо в глубокий межпутный сугроб. Следом тяжело ухнул его помощник Баев, волоча за собой потертый фибровый чемодан.

Рядом маячил небольшой деревянный вокзал, с другой стороны, густо дымили трубы химического завода «Хромпик», тянулись длинные заборы из горбыля. Январь тридцать шестого выдался относительно теплым, но хмурым — снег падал почти каждый день.

— Эх, поторопились мы, Александр Антонович, — выдохнул Степан, плотнее запахивая свой полувоенный бушлат. Из его рта вырвалось облачко пара. — Надо было в Свердловске обождать. Чтоб наши местные органы подтянулись, встретили бы по форме, машину дали…

Зимин поправил съехавшую набок каракулевую ушанку. В отличие от румяного, атлетического Степана, он был высок, сухощав и выглядел старше своих тридцати девяти лет. Седина уже заметно выбелила виски.

— Так лучше, — тихо ответил он, всматриваясь в суету перрона. — Есть день в запасе. Осмотримся денек, не привлекая внимания. До гостиницы тут меньше двух верст, дойдем пешком.

Город Первоуральск действительно походил на большую заснеженную деревню, если бы не эти циклопические трубы и несколько каменных коробок Соцгорода в центре. Жители топили русские печи и к вони заводских труб примешивался запах березовых дров. Снег на улице был плохо прочищен и по нему, загребая валенками шли люди. Мимо глухо топая и скрипя полозьями пробежала лошадь, запряженная в розвальни, пронеслись две облепленные людьми полуторки ГАЗ-АА.

Настоящая причина их командировки была связана с беспокойством аж в совете Народных Комиссаров СССР. Нарком тяжелой промышленности Орджоникидзе понять не мог причин затяжного отставания на площадке строительства Новотрубного завода. План Трубстроя не выполнялся хронически. Да и другие заводы в Первоуральске проверить надо — начальник Особой группы Илья Зотов недвусмысленно намекнул, что там гнездо саботажников обосновалось.

Гостиница оказалась типовым двухэтажным бараком, переделанным под нужды индустриализации. Внутри она напоминала мужское общежитие после получки. В нос ударила густая смесь запахов: щи, махорка, мокрые валенки и хозяйственное мыло.

В длинном коридоре неразборчиво хрипел черный бумажный репродуктор.

Их номер на двоих встретил скрипом панцирных сеток. Никелированные шары на спинках кроватей были тусклыми, обои пузырились, но простыни оказались неожиданно чистыми. На окнах висели простые ситцевые занавески в мелкий цветочек.

Степан бросил чемодан на свою кровать, подошел к облупившемуся подоконнику и выглянул во двор.

— Смотри-ка, Александр Антонович… Ёлка.

За годы знакомства Баев с Зиминым перешли на «ты», но привычка называть начальника полным именем у Баева осталась ещё со времен совместной работы на КВЖД.

Во дворе, вокруг наряженной елки, дети с молоденькой воспитательницей водили хоровод. Это был первый январь в стране, когда Новый год официально отмечали с украшенной ёлкой.

Зимин достал кожаную папку с документами и сел за стол.

— Работать будешь? — поинтересовался Баев.

— Ага.

— А я пройдусь. Послушаю, чем город дышит.

Зимин остался один. За стеной кто-то пьяно орал песню про коногона, хрипел репродуктор, где-то капала вода. Гостиница жила своей жизнью.

Примерно через час вернулся Баев. Щеки его раскраснелись то ли от морозца, то ли от быстрой ходьбы. От него пахло улицей и свежим снегом.

— Ну что? — спросил Зимин, не поднимая глаз от бумаг.

— Бардак, Сан Антонович. Как везде.

— Понятно, пошли обедать.

Они вышли на улицу. Идти пришлось недолго — в столовой было многолюдно. Рядом с окошком мойки красовался свежий лозунг, намалеванный белой краской на фанере: «У нас самообслуживание!».

Очередь вилась между хлипкими барьерчиками. Мужики в ватниках и женщины в пуховых шалях толкались локтями, гремели жестяными подносами.

Стоял запах пригоревшей тушеной капусты, переваренных макарон и хлорки. Зимин взял два подноса. Пока они медленно продвигались к раздаче, Баев крутил головой, будто что-то высматривая.

— Ты видел в гостинице клопов? — вдруг спросил он шепотом.

— Нет. Кровати скрипучие, сетка провисла, но насекомых не заметил.

— А мух в столовой видишь?

Зимин мазнул взглядом по лампочке под потолком, затянутой паутиной.

— Зимой? Нет. Окна заклеены.

Они взяли обед и сели за стол. Степан развернул местную газету «Под знаменем Ленина».

— Вот, полюбуйся. Редактор местной прессы Борис Грузных пишет.

Зимин взял газету, и пробежал глазами передовицу:

«Трудящиеся Первоуральска приветствуют новую Конституцию СССР!»

Баев показал пальцем вниз страницы:

— Дальше, дальше смотри!

Зимин опустил глаза в «подвал» газетной полосы:

«Гостиницы в Первоуральске нет вообще. Это иллюзия. Есть клопы. Есть общежития для неустроенных ответственных работников. И эти жильцы гостиницы тоже привыкли к грязи. Зайдите в лучший ресторан города. Прежде чем вы съедите поросенка, вас самих съедят мухи».

— Впечатляет, — Зимин вернул газету помощнику. — Гражданину редактору делать нечего. Или мстит кому-то. В лучшем ресторане Первоуральска мы ещё не были, но ты, Степан, невнимательно посмотрел, — Зимин вытер губы краем ладони. — Здесь внизу петитом сказано, что это перепечатка статьи из красноярской газеты, просто «Красноярск», заменили на «Первоуральск». В красноярской гостинице надо искать клопов…

Баев разочарованно цокнул языком и как фокусник откуда-то вытащил вторую газету, свернутую вдвое.

— А вот ещё заметка, — сказал он. —Тут опять друг первого секретаря горкома Первоуральска Петра Черницова Борис Грузных пишет, что сам секретарь рассказывал корреспонденту, как деревушке Крылосово хорошо жилось до революции.

Зимин нахмурился. Политика сейчас интересовала его меньше всего, но профессиональная привычка слушать заставила сосредоточиться. Баев расправил бумагу и начал читать, подражая манере партийных докладчиков:

— «Почти все население занималось кустарным промыслом. Там были дегтяри, бондари, рогожники и другие. Сейчас это все забыто, заброшено, никто этим делом не занимается. Когда колхозники едут на телегах, колёса скрипят — нет дегтя колеса помазать. А раньше хватало дегтя не только для собственных нужд деревни, но и на продажу».

Степан сложил газету. Помолчал, дожевывая кусок черного хлеба.

— Я понимаю, что Черницов мог ляпнуть спьяну или сдуру, — наконец произнес Баев. — Но зачем это в официальную печать-то толкать? Это ж чистая контра. При царе, мол, дегтя девать некуда было, а теперь колесо смазать нечем.

Зимин отложил ложку. Щи показались пресными.

— Да, странно, — согласился он. Голос Зимина звучал отстраненно. — Такое время тревожное… Каждая буква должна быть проверена. Где это ты все набрал? Хотя, неважно — пусть этим партийные органы занимаются. У них свои чистки, своя вертикаль. Мы сюда приехали по другому делу. Мы не будем считать деготь в деревне Крылосово.

Он потер пальцами переносицу.

Но внутри себя Зимин почувствовал: логика здесь ломается. Если первый секретарь горкома позволяет себе печатать откровенную антисоветчину ради красного словца — значит, аппарат сгнил начисто, контроля не осталось вовсе.

— Допивай компот, — буркнул Зимин. — Пойдем в гостиницу.

Пока они ходили, в гостинице сменилась дежурная. Теперь за столиком сидела молодая женщина, лет под тридцать, русая, сероглазая, в простом заводском сером халате, надетом поверх шерстяного платья. Она методично перебирала ключи, игнорируя шум.

С ней пытались заговаривать два подвыпивших парня-командировочных. На Зимина и Баева она взглянула лишь мельком. Непонятно что именно зацепило взгляд Зимина, но уже пройдя стойку, он оглянулся. Шедший следом парень в грубом свитере и обрезанных валенках перехватил этот взгляд и криво усмехнулся:

— Бесполезно! — четко произнес он, дыхнув перегаром. — Не такие, как ты, пытались клинья подбивать. Железная баба. Пропускает только тех, кто с путевкой от дирекции.

Зимин отвернулся и пошел вверх по лестнице.

Глава 2

Утром Баев принес в номер горячий чайник — кипяток здесь брали из титана, что стоял в коридорном закутке у дежурной, а пить крепкий чай по утрам у Зимина с Баевым было заведено со времен КВЖД.

— Знаешь, как ее звать? – спросил Баев.

— Кого? — не понял Зимин.

— Дежурную нашу. Маша Егорина – ее звать.

— Ты уже познакомиться успел?

— Труда не составляло – очень милая, контактная женщина. В разводе. Есть дочка, которая живет у бабушки на Динасе, ходит в детский сад.

— Ты и это узнал!

— Ты всегда меня недооценивал. Теперь куда? В контору, пообщаемся с коллегами?

— Нет. Это потом. Сначала идем знакомиться с местной элитой, — Зимин застегнул крючок на воротнике пальто. — Визит приурочен к районной конференции. Это их праздник жизни. Там будет весь цвет: от первого секретаря до последнего завхоза.

«Клуб металлургов» встретил их запахом пыли, дешевых одеколонов и промасленных фуфаек. В фойе на затоптанном полу темнели плевки, окурки и шелуха подсолнуха. Кто-то из делегатов сидел в добротном бостоновом костюме, кто-то так и не снял фуфайку, тяжело дыша перегаром.

На сцене, за столом, крытым кумачом, восседало партийное руководство. Зимин обвел взглядом лица. Центр занимал Петр Николаевич Черницов. Первый секретарь райкома смотрел на все удовлетворенно, как сытый кот. В его повадках было что-то барской ленцы. Пока низовые партийцы читали доклады о перевыполнении плана Черницов слушал вполуха и почти ничего не говорил, но в конце все же встал и поприветствовал первоуральских строителей коммунизма ведомых горячо любимым, мудрым первым секретарем обкома Иваном Дмитриевичем Кабуковым.

Конференция закончилась хриплым маршем из репродуктора. Зимин сошел со своего места в задних рядах и направился к сцене.

Черницов заметил его сразу. Оценил каракулевый воротник, осанку, взгляд. Улыбнулся широко, покровительственно:

— А, москвич! Как добрался?

Он перешел на «ты» мгновенно, ставя Зимина на место обслуживающего персонала.

— Спасибо, дорога терпимая, — сухо ответил Зимин.

— Я очень уважаю вашу организацию, — голос Черницова стал медовым, но глаза оставались холодными. — Но почему меня не предупредили? Что за недоверие? Хотя, понимаю, конечно, специфика работы…

Черницов примирительно улыбнулся:

— Может быть помощь нужна? Как устроился, где остановился?

— В гостинице.

Черницов всплеснул руками, изображая ужас:

— Да разве ж можно там работать? Там даже телефона нет. Не те условия! Сегодня же распоряжусь, чтоб вас перевезли в райкомовский дом отдыха. Там воздух сосновый. Эмка у нас сегодня одна, на дежурстве, так что передвигаться будете пока на газике. Вы небось в Москве к такому не привыкли? У нас тут, товарищ, ещё грандиозная стройка, социализм голыми руками лепим!

Зимин смотрел ему прямо в переносицу.

— Персонального автомобиля у меня и в Москве нет. Живу я там в общежитии на Маросейке. Поэтому гостиница меня вполне устраивает. Не стоит беспокоиться.

Улыбка сползла с лица Черницова — он почувствовал барьер под вежливостью гостя.

— Ну… как хочешь. Дело хозяйское. Вы по делу этого… Сухорукова прибыли?

— И по нему тоже.

Днем они сидели в кабинете местного уполномоченного НКВД Василия Шилова. От Шилова пахло мокрым сукном и казармой. На столе стоял коричневый от чифира граненый стакан.

— По Сухорукову данных за вредительство ноль, — Шилов говорил устало. — Обычная свара дураков. На Трубстрое проводили чистку. Провели, «почистились», похвал ждали. Но два коммуниста что-то не поделили. Что именно уже никто припомнить не может. Замначальника подсобных предприятий Сухоруков сделал замечание коммунисту Вайнеру. Тот огрызнулся: «Тебе бы только с нагайкой ходить!».

— Нагайка? — переспросил Баев.

— Намекнули, что Сухоруков людьми как скотиной правит. Так этот строитель социализма оттаскал товарища Вайнера за волосы. Прямо в цеху. Слегка еще попортил фасад.

— Ваш Вайнер герою гражданской войны Леониду Вайнеру не родственник?

— Нет, однофамилец.

— Все равно, за такое исключают, — заметил Зимин.

— Исключили. Судить хотели. Но тут вступились товарищи. Коммунисты Черных, Расторгуев, Волков и Шкубатура дали ему характеристику такую, что хоть икону пиши. Мол, производственник от бога, стахановец. Едва не занесли в трубстроевскую «красную книгу строителей социализма». Поручились всем бюро. При повторной чистке вспомнили про Вайнера, но в протокол записали гениально: «Погладил по голове».

Шилов усмехнулся, обнажив плохие зубы.

— Только вот глажение вышло боком. Позже выяснилось, что гражданин Сухоруков — натуральный классовый враг. Чистопородный. Начальник его, Черных, всё прекрасно знал. В гражданскую войну Сухоруков был активным участником белого движения. Офицер. Служил под Пепеляевым. После разгрома бежал в Китай. Но там, видимо, скучно стало, пошел в Якутию, в карательную экспедицию того же Пепеляева. Там его наши и взяли. Десять лет. Восемь отсидел, вышел. Прикатил на ударную стройку.

— Как бывший белогвардеец попал на такой важный объект и вступил в партию? — Зимин нахмурился. — Это ведь Новотрубный. Лицо пятилетки.

— Лицо лицом, а рабочих рук не хватало, — Шилов закурил. — Набирали всех, кто ногами ходит. Документов особо не спрашивали. Потом пришла паспортизация. Открываем столы, вывешиваем плакаты, начальникам взбучку даем — гоните людей за документами! А народ не идет. Потому что организаторы объяснили: паспорт нужен для выявления классового врага. Кому охота самому на себя дело нести? Ведь поначалу брали кого угодно. Принцип один: лишь бы строить.

— Проще говоря, — Зимин откинулся на спинку стула, — сотни колхозников-безпаспортников, раскулаченные, единоличники работали здесь годами. Под самым носом.

— Именно, — кивнул Шилов. — Но, по совести, говоря, все об этом знают. Это же не только у нас. На всех стройках индустриализации одно и то же.

Вечером, вернувшись в гостиницу, Зимин остановился посреди темного коридора второго этажа.

— Ты слышишь? — спросил он Баева.

Баев замер, прислушиваясь.

— Радио вроде тише стало. Не хрипит.

Зимин толкнул дверь своего номера. На кровати лежали свежие вафельные полотенца, аккуратно сложенные стопкой, пол вымыт, из углов на потолке исчезла паутина. Между рамами окна, где раньше догнивали сухие осенние мухи, теперь было чисто, а щели заклеены новой белой бумагой.

— Им сообщили, кто мы, — тихо сказал Зимин, снимая шапку.

— Похоже, — согласился Баев, продолжая оглядывать комнату. — А так Александр Антонович лучше. Когда чище. Все время с грязью возимся я даже отвык от этого…, от чистоты.

Зимин подошел к окну. Сквозь недавно вымытое стекло мир казался обманчиво четким. Он думал о деле Сухорукова. Белая гвардия, Якутия… и «красная книга строителей социализма». Система переваривала палачей, превращая их в героев труда, пока какой-нибудь Вайнер случайно не дергал за нужную нитку.

Глава 3

В тамбуре было нечем дышать — густой дым от самокруток с махоркой щипал горло. В вагон не протиснуться. Поезд полз со скоростью уставшей лошади, часто останавливаясь, как говорится, у каждого столба.

Утром Зимин и Баев отправились в Билимбай на местный труболитейный завод. Станция Билимбай оказалась почти точной копией Хромпика в стиле деревянного модерна.

— Почти такая же еще как и та, что раньше была,- заметил Баев

— Да, Подволошная, — кивнул Зимин. – Второпях перепутать можно и выйти не там, где надо.

От станции до заводского поселка пришлось идти пешком. Слева на небольшом холме темнела сосновая роща Могилица. Чуть далее под слоем снега угадывалось русло замерзшей речки.

Впереди по узкоколейке медленно полз допотопный паровоз начала века, волоча за собой вереницу груженых вагонеток.

Баев удивленно хмыкнул, наклонив голову:

— Сан Антонович… Гляди-ка. А рельсов-то три!

Зимин прищурился, всматриваясь в механизм сквозь падающий снег. Сначала он не поверил глазам. Паровоз был старинным марки «Крауз». А прицепленные к нему вагонетки были еще более древние — от конной железной дороги. По законам физики они не должны были держаться вместе.

— Мать честная… — выдохнул Зимин, и на его губах впервые за день появилась настоящая улыбка. — Степан, смотри внимательно. Это же шедевр местного рационализаторства.

Он ткнул пальцем в направлении путей:

— Видишь? У этого англичанина колея шире, чем у вагонеток. Как они их соединили?

Баев присел на корточки, заглядывая под колеса проезжающего мимо состава.

— Хитро сделали, черти, — уважительно протянул он. — Третью рельсу проложили. Теперь у паровоза и вагонеток одна рельса общая. А две другие – раздельные.

Зимин рассмеялся — глухо, но искренне.

— Машина начала века тянет в вагонетках прошлого века экономику будущего, — заключил он, закуривая. — Они не нашли к этому древнему паровозу нужной колеи вагонеток. Железнодорожный кентавр…

Когда они свернули на главную улицу поселка Баев напомнил:

— Ты обещал рассказать, зачем мы здесь мерзнем?

— Коррупция, — коротко бросил Зимин. — На Труболитейном орудовала группа: Белоусов, Пятунин и другие. Местные их уже закрыли. Но дело пахнет дурно. Есть данные, что прикрывал их сам Черницов. Доказательств пока ноль.

— А попались на чем?

— На жадности. Пятунин, их главный экономист, любил красивую жизнь. Устроил банкет на казенные деньги за почти две тысячи. Потом еще один — на полторы тысячи рублей. Сфабриковал договор займа с тем же Белоусовым, получил пять тысяч ссуды на каменный дом. Купил мебели на три тысячи. Ремонт дома — тоже за счет завода.

Баев присвистнул:

— Банкет на две тысячи? Это же сколько съесть надо? У нас в Москве в ресторане МСПО такой суммы на троих не потратить. Салями сейчас двадцать восемь рублей кило стоит. Вареная — двенадцать. Финский сыр почти двадцать пять. Водка пшеничная высшего сорта — семь восемьдесят за пол-литра. Как это в них влезало физически?

— Они не только жрали, — отрезал Зимин. — Они покупали статус: оркестр, аренда зала, подарки гостям… И прокурор Ощипков им это позволял. Тоже приятель Черницова.

К заводу тянулась старинная улочка с полукаменными домами в краснокирпичном стиле. Пахло дымом — кто-то топил печь и навозом – где-то чистили коровник.

Центр села занимала огромная, закрытая церковь — величественная и бесполезная. Неподалеку виднелась вторая, маленькая и действующая; брякал колокол, к её крыльцу, тянулись по одной –две с разных сторон поселка старушки в черных платках.

Нутро завода с ревущими вагранками выглядело пугающе. Здесь лили примитивным способом лили чугун в земляные формы. Никакой автоматики, никакой эстетики индустриализации — тяжелый труд времен графов Строгановых. Гарь стояла такая, что снег вокруг цехов был черным. Рабочие напоминали чертей из преисподней.

Но цеха им были не нужны. А в бухгалтерии было тихо. Лишь негромко постукивали костяшки счет. Пахло канцелярией и мышиным пометом. Зимин молча погрузился в ведомости. Баев, перебирал выложенные бухгалтерами дела и нужные подавал Зимину для просмотра.

— Александр Антонович, а ты не жалеешь, что ушёл из УГРО тут бумажки перебирать?

— Я, Степан, как ты помнишь, наверное, по образованию инженер. Бумажки часть моей работы. А ты жалеешь?

— Не то, чтоб сильно. Но так-то да, часто вспоминаю нашу работу на КВЖД…

Когда через два часа они вышли на свежий воздух, недалеко от проходной от кучки работниц, отделилась женщина лет пятидесяти. Плотная, решительная, с красным от холода лицом. Она перегородила им дорогу, уперев руки в боки.

— Товарищи! Вы ведь из НКВД? — голос у неё был зычный, командный.

Зимин внутренне застонал, но кивнул:

— Допустим. Что случилось?

— Примите меры! — она шагнула ближе, оглядываясь на товарок. — Прямо дискредитация советской власти происходит! Тут недалече, деревня Починок…

— По какому вопросу? — сухо перебил Зимин.

— Да по половому! — рубанула баба. — Избач у них там сидит, Николай Черных. Комсомолец с виду, активист. А на деле — кобель первостатейный! Девушек портит, специалистов молодых! Учительницы наши плачут, фельдшерица рыдает, продавщицы сельповские прохода не знают! Про колхозниц я уж молчу, он их прямо на сеновале… Обещает жениться, подарки берет, а потом бросает! Позорит звание комсомольца! Чтоб ему эти книжки его поперек горла встали!

Зимин снял перчатку и устало потер переносицу. Лицо его стало непроницаемым.

— Гражданка, — произнес он голосом, которым обычно диктовал протоколы допросов. — Мы командированы сюда постановлением заместителя наркома по линии промышленного контроля. Наша задача — хищения фондов, брак металла и вредительство. Половыми вопросами комсомола занимается районная парткомиссия и бюро ВЛКСМ.

Женщина открыла рот, чтобы возразить, но наткнулась на взгляд инженера. Поняла — стена.

— Так разврат же! — пискнула она напоследок.

Они ускорили шаг, удаляясь от завода.

Баев, сдерживая смех, фыркнул в кулак:

— Видали фурию? Сан Антонович, спорю на свой паёк — это маман одной из тех учительниц. Прискакала жаловаться чекистам, потому что секретарь райкома ей отказал.

— Скорее всего, — Зимин достал помятую папиросу. — Наш спецконтингент расширяется. Теперь мы консультируем родительниц брошенных невест.

Он щелкнул бензиновой зажигалкой. Зимину неприятно вспомнилось, что завтра нужно докладывать начальнику Особой оперативной группы Зотову. Разговоры с Зотовым для Зимина всегда были пыткой. Объяснять человеку, который понимает только язык приговоров, что перед ними не банда шпионов, а обычная человеческая гниль, пожирающая пятилетку изнутри.

— И что тут докладывать? — тихо спросил он скорее самого себя, чем Баева. — Сплошное воровство. Банкеты, мебель, девки… Злоупотребления на каждом шагу. Но признаков вредительства нет. Никто не хочет взорвать билимбаевский завод. Все просто хотят побольше украсть.

Он затянулся, выпустил дым в серое небо.

Глава 4

До обеда в субботу Зимин почти ничего не делал – и нервно ждал разговора с Москвой.

Здание местного НКВД было натоплено до духоты. Воздух здесь казался густым и тяжелым, его хотелось резать ножом. Он пах застарелым сукном, сапожной ваксой и тем особым сортом канцелярского страха, который оседает на стенах кабинетов вместе с пылью. Душно было физически, но еще тяжелее давила моральная тяжесть этих стен.

Зимин сидел за столом в отведенном ему кабинете. Щелкал крышкой бензиновой зажигалки — сухой металлический звук разносился по пустой комнате как щелчки метронома перед расстрелом. Тер переносицу до красноты, курил одну папиросу за другой.

Наконец, около двух часов дня, дежурный по этажу просунул голову в дверь:

— Уполномоченного Зимина к телефону. Москва на проводе.

Зимин поднялся, чувствуя, как затекли ноги. В аппаратной было тесно от гудящих черных ящиков коммутатора. Трубка была тяжелой, скользкой от чужого пота.

На связи был Зотов.

— Докладывает Зимин, — начал Александр Антонович ровным голосом, хотя пальцы, сжимавшие эбонит, побелели. — За неделю работы в Первоуральске выявлена масштабная коррупционная сеть. Задействованы руководители почти всех крупных предприятий. Нити ведут в горком и, возможно, даже в область. Фиксирую массовую потерю бдительности местным активом. Прокуратура города Первоуральска во главе с Ощипковым покрывает злоупотребления. Сплошные хищения фондов, банкетов и стройматериалов…

Договорить Зимину Зотов не дал.

— Хищения? — голос Зотова прозвучал обманчиво тихо, но в нем уже звенела туго натянутая струна. — Ты мне про доски докладываешь, Александр?

— Я докладываю о фактах, товарищ начальник группы. Имеем то, что имеем.

— Молчать! — вдруг рявкнул Зотов, срываясь. Барьер официальной субординации рухнул. — Тебя кто просил ревизию сельпо проводить?! Тебя не хищения досок отправили расследовать, а факты саботажа и троцкистского заговора!

Зимин молчал. Он стоял навытяжку посреди тесной аппаратной, свободной рукой медленно массируя висок. Он знал эту стадию: сейчас начнется буря.

— Нас уже итак обвиняют в либерализме и чуть ли не в покрывательстве правых двурушников! — ревел Зотов так, что, казалось, мембрана лопнет. — Если ты думаешь, что дело касается только твоего продвижения по службе и премии к концу месяца, то зря. Тут ставки такие, что пузыри над нами всеми пойдут! Работай! Ищи центр! Копай глубже! Мне плевать, сколько они там колбасы сожрали, мне нужны враги народа! Понял меня?!

— Так точно, — отчеканил Зимин. Голос его оставался холодным, как сталь клинка.

— Прекращай со своим чистоплюйством! — взвыл Зотов. — Моралист хренов! Людей завтра же начни брать! По линии Чернецова копай, он их крышует! Найди мне заговор, или сам пойдешь паровозы под откос пускать! Всё, отбой!

В ухо ударили короткие гудки.

Зимин медленно опустил трубку на рычаги. Руки дрожали. Позвать Баева, поделиться? Зачем? На обед Зимин не пошёл, лежал в номере, смотрел в потолок и думал. Так ничего и не придумав оделся и пошел на берег пруда. Уже сильно стемнело — на льду плотины Саротрубного завода под ярким электрическим светом кипела жизнь. Местные команды Играли в хоккей с мячом. От трибун, сколоченных прямо на льду из неструганых досок, поднимался гулкий рев болельщиков – играли команды Первоуральска и Ревды. Свистки судьи резали воздух, смешиваясь с азартными криками.

И тут Зимин заметил Машу. Одну. Она стояла у края площадки, кутаясь в пуховый платок, и смотрела на игру с тем серьезным вниманием, с каким дети смотрят сказку. Зимин подошел бесшумно, провалившись валенком в глубокий сугроб у кромки льда.

— Здравствуйте!

Она вздрогнула, обернулась мгновенно. Лицо стало собранным, строгим, губы сжались в тонкую линию.

— Здравствуйте, Александр Антонович.

— Вы меня знаете? — удивился он.

— Конечно. Весь гостиничный персонал вас знает. Московское начальство в нашей гостинице не каждый день останавливается.

— Но все-таки останавливается?

— Нет, — ответила она так четко и серьезно, словно давала показания под протокол. — Ни разу не останавливалось. Вы первый.

Видя, что Маша разговаривает с ним как со следователем на допросе, Зимин решил сменить тактику.

— А я тоже знаю, как вас зовут. Вы Маша Егорина.

Эти простые слова женщину по-настоящему напугали. Она отступила на полшага, плотнее запахивая воротник.

— Да… это фамилия бывшего мужа.

— Я к тому, что тоже обратил на вас внимание.

В её лице мелькнуло что-то новое, профессиональное и немного печальное. То самое выражение, которое бывает у проводниц плацкартных вагонов или официанток привокзальных ресторанов — привычка к мужскому вниманию, за которым часто скрывается пустота. «Ну что ж, — читалось в её глазах, — деваться некуда, потерплю, работа такая».

Но она начала смелеть:

— Мне хочется думать, что вы мной интересовались не по службе?

— Конечно, нет, — улыбнулся Зимин. — По службе я интересуюсь промышленностью. Я инженер по образованию.

В лице Марии произошло еще одно изменение: оно расслабилось. Исчезла защитная складка между бровями.

— А я в Москве никогда не была, — вдруг созналась она тихим голосом, глядя куда-то поверх его плеча. — Там, наверное, очень красиво. И дома у всех не такие, как у нас — благоустроенные. Вы далеко от Красной площади живете?

Зимин покачал головой.

— По московским меркам близко, по первоуральским —далеко. Мне от общежития до Кремля минут двадцать пешком.

— Вы в общежитии живете? — искренне поразилась Маша.

Лицо её снова переменилось. Теперь оно будто говорило: «Ну-ну, заливай-заливай, товарищ командированный…»

— Холостым квартиры редко дают, — спокойно пояснил Зимин, выдержав этот взгляд.

Лицо Маши окончательно потеряло официальность, сменившись легкой женской иронией. Она поняла главное: перед ней не начальник, а одинокий человек.

— Вы холостой? Я работаю в гостинице второй год, — уже с явной иронией сказала она. — Мне крайне редко попадаются женатые командированные. Такая закономерность.

Зимин отчеканил, возвращая разговору серьезность тона, но уже мягче:

— В нашей организации на эту тему врать нельзя. С моральным разложением строго.

Теперь Маша глядела на него заинтересованно и оценивающе. Но именно поэтому женской интуицией поняла: сцена затянулась.

— Мне нужно идти, — сказала она, делая крошечный шажок назад. — Было приятно поговорить.

Но Зимин решил закрепить успех, чувствуя, как колотится сердце — непривычно громко для человека, привыкшего контролировать пульс.

— Вы, наверное, в общежитие?

— Да.

— Нам по пути. Можно, я составлю компанию?

Егорина не сказала ни «нет», ни «да». Она просто поправила шаль и медленно пошла на тротуар. Дорогой говорили о погоде, о том, какой лютый здесь ветер, и какая мягкая зима в столице. Когда подошли к крыльцу женского общежития, освещенному тусклой лампочкой, Зимин остановился.

— Я точно не знаю, сколько пробуду здесь, — сказал он, глядя на светящийся квадрат окна на втором этаже. — Возможно, у меня совсем мало времени. Мне хотелось бы многое обсудить. Если я завтра… также буду ждать вас здесь, на пруду, вы придете?

Она долго молчала, разглядывая свои варежки. Потом подняла глаза. Взгляд был прямым и ясным.

— Приду.

Она кивнула и легко, как совсем юная девушка, мягко ступая валенками взбежала по лестнице в общежитие. Только тут Зимин заметил Степана – тот стоял чуть в стороне, прислонившись плечом к фонарному столбу, и когда Маша скрылась за дверьми, он закурил папиросу и подошёл к Зимину:

— Чего ты не женишься-то, Сан Антонович? Квартиру бы тебе дали сразу, отдельную, без соседей. Детей в садик… Жена бы обеды готовила горячие, рубашки гладила. Разве плохо?

Зимин тоже смотрел вслед Маше. Пушистые снежинки оседали на его каракулевом воротнике.

— Как-то не получается всё, — согласился он тихо. — Да и представь, что я бы сейчас думал не о работе, а о семье, о доме, о том, успеет ли жена борщ сварить до моего прихода. Так себе работник был бы из меня…

— Между прочим, я женат, — фыркнул Баев, изображая глубокую обиду. — Хочешь сказать, что я о работе не думаю?!

— Совсем не то, Степан, — Зимин наконец посмотрел на него. В желтом свете уличного фонаря лицо инженера казалось еще более осунувшимся. — Люди разные. Одним все легко дается, схватывают на лету, как ты. А таким, как я, приходится каждый раз биться лбом о стену, постоянно набивать шишки…

Баев не дослушал и покачал головой.

— Не прибедняйся, Александр Антонович. Я ведь на самом деле понимаю твой уровень и свой. Ты думаешь, я случайно у тебя со времен КВЖД в «ординарцах» хожу? Нет. Для меня самого это важнее, чем для тебя. С тобой я понимаю, что занят чем-то настоящим. Что делаю что-то такое, что нужно всем. И будущему нужно.

Папироса потухла. Он снова прикурил от спички, пряча огонек в ладони от ветра.

— А представь, что я работал бы без тебя. Встретились бы мы через год где-нибудь на вокзале, ты спрашиваешь: «Как, Степан, живешь?» А я отвечаю: «Квартиру дали!». Ты спрашиваешь: «Что на душе, Степан?». А я: «Жалование повысили». Вот что было бы. Пустота внутри. А сейчас я живу чем-то настоящим. И при этом корыстно использую тебя, чтобы сохранять самоуважение. Но ты все равно насчет женитьбы подумай. Я справки наводил — отзывы самые положительные, женщина надежная.

Зимин ничего не ответил. Он просто шагнул вперед, взял двумя руками широкую, шершавую ладонь Баева и крепко пожал.