Сердце жаворонка

Глава 1

Лев Брусилов

Сердце жаворонка

© Брусилов Л., 2026

© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2026

Алессандро Топазо

Даже перелетные птицы отказывались улетать на юг, такой замечательный сентябрь выдался в губернском городе Татаяре в том году. Однако в полной мере насладиться последними теплыми деньками татаярскому обывателю помешали события, которые всполошили и даже в какой-то мере ужаснули всю губернию.

Впоследствии появилось очень много очевидцев, непосредственных участников, свидетелей, на глазах которых все и происходило. События те многократно пересказывались, и всякий раз с еще более красочными, ужасными и леденящими кровь подробностями. Они, как днища речных лодок ракушками и водорослями, обрастали нелепостями, слухами, враками. И в конце концов превратились в такую чудовищную и невероятную небывальщину, которую иначе как сказками назвать было нельзя, да не просто сказками, а сказками страшными. Десятки трупов, кровь текла по улицам Татаяра ливневыми потоками, пенилась, бурлила и источала запах горящей серы, указывающий, что враг где-то поблизости. Многие видели саму смерть, она стояла вон там, на Красном пригорке, на самом высоком месте Татаяра, опиралась на косу и простирала свою костлявую длань над несчастным и обреченным губернским городом. Мы же отринем все эти слухи и расскажем, как было на самом деле. А рассказать, поверьте нам, есть что. События тогда разворачивались стремительно, казалось, только вчера полусонный, печальнолицый, с летящими в воздухе паутинками Татаяр встрепенулся, стряхнул с себя дремоту, зашумел, загудел, словно встревоженный пчелиный рой. Слухи обычно ползут или плетутся, а эти по городу полетели. Веселые, щебечущие, радостные. Надо заметить, все начиналось как праздник. Скажем больше, многие пакости начинаются как праздник, а некоторые праздники заканчиваются пакостями.

Расклейщики афиш еще только разводили клейстер в своих жестяных ведерках и готовили к выезду дрожки, а жители Татаяра уже знали, что именно будет написано на афишах, которыми через несколько часов оклеят все заборы и свободные стены двое облаченных в синие перепачканные клеем блузы театральных рабочих. Эта новость, точно лихой разбойничий свист, накануне пронеслась над столицей губернии. Заполнила собой широкие центральные улицы и кривые проулки, пролетела над маковками церквей, над белокаменными палатами знати и покосившимися хижинами простого люда, застряла в кронах еще зеленых конских каштанов на Кутумовской, проникла в приоткрытые окна и двери, впуталась в безвольно висящие бечевки набатных колоколов Михайловского монастыря. И не было во всем городе человека, который бы не знал, что у них, проездом из Европы в Санкт-Петербург, остановится Алессандро Топазо. Личность известнейшая и в то же время таинственнейшая. Маг, чародей, чудотворец и прочее, и прочее, и прочее… Граф Калиостро[1], о котором в свое время было очень много написано и еще больше сказано, в сравнении с ним – просто мальчик, не самый способный помощник фокусника из бродячего шапито, говорила молва.

«Торопитесь, не скупитесь, всего лишь одно представление, которое вы запомните на всю жизнь! Вы увидите такое, что заставит вас забыть обо всем, вы будете поражены, сбиты с толку, ошеломлены! И это всего лишь за полтинник…» – кричали, вопили, сводили с ума и неистовствовали афиши.

Билеты были раскуплены с такой невероятной скоростью, которую не мог ни с чем сравнить даже старейший работник губернского драматического театра гример Нефедов. А он-то на своем веку видел многое. «Да кабы у нас, да каждое представление, да вот так, да мы бы все в парче ходили, на шелке спали, на золоте ели… Это же уму непостижимо, такие сборы… Билетер, дай ему бог здоровья, еще когда билеты распродал, а руки до сих пор трясутся. Рюмку водки выпить не может – все расплескивает. Эх, кабы у нас так кажный раз… на золоте бы ели…»

Появился Топазо в Татаяре следующим днем, что-то около полудня. На чем он приехал, никто точно сказать не мог, может быть, на поезде, а может быть, и на перекладных. Да и как сказать? В губернском городе мировую знаменитость никто и никогда в глаза не видел. Каков из себя, как выглядит, кто он – француз или немец, а может быть, и вовсе великобританец. Ведь там, в Европе, столько всяких племен да народов, начнешь считать, еще до середины пальцы закончатся. Также свою роль сыграло то обстоятельство, что российская глубинка была не избалованная приездом даже наших видных артистов, да что там видных, артистов средней руки, а тут мировая знаменитость, и где? В губернском городе! Но позволим задаться вопросом, а откуда, собственно, жители Татаяра прознали о Топазо? Ведь до приезда фокусника в губернском городе о нем никто ничего не знал, да и не слышал, и вдруг такая, прощения просим сказать, истерия. Новость эта, а вернее слух, как потом выяснилось, пошел из театра. А слух – это особая форма новостной заразы, прилипчивая, как мучной клейстер. Достаточно одному человеку заразиться – и все: полгорода кашляет, а другая половина с насморком.

Нередко можно было слышать такие разговоры: «Вы слышали, что к нам приезжает Алессандро Топазо? Тот самый!» И человеку, которому это сообщают, нет бы набраться храбрости и сказать: «Нет, не слышал», но ему стыдно, его причисляют к культурным людям, его считают интеллигентом, а он, совестно сказать, не знает, кто такой Алессандро Топазо. Поэтому-то и говорит: «Да неужели, тот самый! Но это ведь невероятно, какая удача для культурных и образованных людей!» Затем уже начинает сам рассказывать о Топазо своим знакомым, которые тоже ни слухом ни духом. И даже слегка стыдит их. «Как можно в наше время, в наш просвещенный век ничего не знать о Топазо?» И те, смущаясь, соглашаются, да, это, конечно, не дело, это мы дали маху. Открыв от удивления рот, они слушают про мировую знаменитость. Те дни, о которых мы хотим вам рассказать, показали, с какой легкостью можно заморочить не одного или двух людей, а целый губернский город.

Так вот следующим днем, как мы уже упоминали, где-то около полудни, в татаярской гостинице «Хомяк Иванович» появился гость. Об этой гостинице и ее странном названии мы еще поговорим, а сейчас вернемся к Топазо.

В полдень галунный швейцар отворил дверь перед среднего роста человеком в светлой пиджачной паре, в шляпе с алой лентой и с саквояжем в руке. Человек сунул слуге в руку пятак. Швейцар недовольным голосом проскрипел благодарность, недовольным, потому что, по неписаным законам, гостиничным привратникам полагалось давать

Портье Кузьмич, причесанный и прилизанный, с лицом бритым, но бессовестным, встретил гостя оценивающим взглядом. Гость был хорошо и опрятно одет: дорогой костюм, голландского полотна рубаха, тоже недешевая, опять же шляпа с шелковой лентой, парчовый жилет, массивная золотая цепь от часов полукругом свисала на тощем животе. Саквояж из качественной кожи, явно не нашей работы, с тиснением. Жесткие манжеты сорочки скрепляли золотые запонки, выполненные в виде ромбов. На безымянном пальце левой руки массивный золотой перстень с печаткой. В лицо гостя портье даже не всматривался – зачем? Все, что ему было нужно, он увидел. А лицо – оно может быть любым: и таким и этаким. С лица, как это говорится, воду не пить.

Гость с легким иностранным акцентом спросил, есть ли свободные номера. Свободные номера, разумеется, были, надо сказать, что в «Хомяке Ивановиче» они были всегда. Правда, те комнаты, что находились в полуподвале, именовались «рогожными» и были самыми дешевыми.

Но ведь гость, судя по всему, не пойдет в рогожную комнату. Он не пойдет и в ситцевую, ему либо парчовую подавай, либо шелковую. И чтобы с умывальником и гардеробом. «Хотя зачем ему гардероб, с такой-то поклажей?» – подумал портье и еще раз глянул на саквояж в руке гостя. Приезжий выбрал шелковую комнату, сказал, что остановится на одну ночь, может, на две, но не более того. Предъявил паспорт. Портье, поглядывая в документ, аккуратным почерком внес в книгу имя гостя – Алессандро Емельяно Топазо. Кузьмич уже знал, кто такой Топазо, но ни жестом, ни движением бровей не показал этого. Хотя нарушил свое же правило и поглядел в лицо гостя. Нашел его обычным, два глаза, нос, щеки, рот с тонкими губами, никакой растительности, зацепиться было не за что. А вишь ты, мировая знаменитость! После всего вручил гостю ключ от семнадцатого нумера, предложил помощника отнести саквояж. Топазо отказался, уверяя портье, что сам отыщет номер, а поклажа его необременительная.

Единственным человеком в Татаяре, который скептически отнесся к этому приезду, был начальник сыскной полиции барон фон Шпинне. Прежде всего ему показалась странной фраза: «проездом из Европы в Санкт-Петербург». Фоме Фомичу даже не надо было смотреть на карту, чтобы понять – ни о каком проезде не может быть и речи, это большущий крюк. Затем у него возникли сомнения о целесообразности такого приезда. Он должен был иметь смысл и причину, а начальник сыскной, как ни старался, не находил ни того ни другого. Ну и, главное, Фома Фомич знал, что Алессандро Топазо, театральный иллюзионист и фокусник, умер где-то лет десять назад. Полковник читал об этом в «Листке мнений Лозанны», когда по делам посещал Швейцарию. А запомнил только потому, что на пышных похоронах артиста произошла давка, были даже жертвы, но не смертельные. Несмертельная жертва – вот именно эта словесная конструкция и рассмешила тогда Фому Фомича и впечатала в память сообщение.

После прочтения афиши начальник сыскной понял, что человек, о приезде которого она сообщала, ни много ни мало – жулик. Но Фома Фомич не стал поднимать шума, решил спокойно понаблюдать за происходящим и поудивляться тому ажиотажу, который поднялся в городе в связи с этим приездом. Он не сказал об этом даже своем самому доверенному лицу Кочкину Меркурию Фролычу – чиновнику особых поручений, опасаясь, что Кочкин, может где-нибудь по неосторожности проболтаться. Ну так бывает, не сможет вода удержаться, а слово оно ведь такое, вылетит – не поймаешь. И кайся потом, сокрушайся, а дела уже не поправить. Поэтому лучше промолчать.

Начальник сыскной полиции чувствовал, как в воздухе, наряду с целым букетом осенних пряных ароматов, запахло интересным и, надо полагать, запутанным делом. Он с нетерпением ждал развития дальнейших событий.

Как человек, выдающий себя за давно умершего артиста, смог убедить работников губернского драматического театра в том, что он и есть знаменитый иллюзионист Алессандро Топазо?

Глава 2

Гадание на тыквенных семечках

На южной окраине Татаяра, ближе к уходящим за горизонт песчаным пустошам, где ни травинки, ни былинки, а только щебень да мутно-серый песок, располагалась слобода Мирорядье. Там, еще издревле повелось, даже соответствующие записи в древних грамотах имеются, селился всякий торговый люд, купцы средней руки, всевозможные лавочники, тележные коробейники. Словом, жили там все те, кто на пропитание зарабатывал куплей и продажей. Народ в массе своей бойкий, задиристый, на язык острый, слова по карманам не прячущий. Чужаков здесь не любили, глядели на них с прищуром, точно прицеливались. Но оно и понятно, многие продавцы хранили свой товар дома, а по мере необходимости отвозили в лавки. Тут, в слободе, торговля не велась. Тут чужаку было делать нечего, зачем же тогда пожаловал? Не иначе как чего-нибудь высмотреть да выглядеть, а потом и своровать. И поэтому ты, мил человек, не гляди сычом, не дуйся как мышь на крупу, не обижайся, но иди отсюдова. Вот прямехонько, по дорожке, нарочно для тебя камушками выложили. Иди туда, где тебе будут рады, где тебя встретят, как родного, если, конечно, есть на этом свете такой уголок.

И вот жила на Мирорядье в собственном доме за высоким и крепким забором, который при случае мог выдержать осаду, некая Скобликова Варвара Ниловна. Было ей годков шестьдесят с хвостиком. Одинокая, то ли вдовая, а то ли старая дева, про это нам неизвестно. Ну да и ладно. Товарки ее все спрашивали: «А что это ты, Ниловна, все одна да одна? Нашла бы себе какого-нибудь отставного унтер-офицера, он бы тебя усами щекотал!» – «Не нужен мне никакой отставной! – говорила она обычно. – У меня в доме все по скляночкам да по полочкам, везде порядок да равновесие, а он придет, онучами навоняет, супонь разбросает… Ходи потом после него… А для щекотки возраст уже не тот! Пусть молодых щекочет, а мое время озорное уже позади, пора о душе позаботиться…»

Имела Варвара Ниловна небольшую торговлю, даже торговлишку, мелочным товаром. Мелочной товар – это когда заходишь в лавку, глаза разбегаются, а остановиться ни на чем не могут, много всего и много всякого, не всегда понятно, что это, для чего и зачем продают?

Торговля шла ни шатко ни валко, приносила рубль-два, да и только. Но несмотря на это жила Скобликова, надо сказать, не бедно. Потому как не своей торговлей была известна Варвара Ниловна, а другим, старшим занятием, так она

На Мирорядье, как мы помним, чужаков не любили, и потому гадалка к себе домой никого не приглашала, сама ходила по дворам, а заказы принимала в своей мелочной лавке, вот для этого, собственно, и нужна была ей эта торговля. Как пришла она к такому чудному способу гадания, сказать трудно. Поговаривали, будто лет двадцать с лишком назад хотела она от каких-то своих жизненных невзгод постриг принять монашеский, ушла послушницей в Таробеевский женский монастырь. Там находилась несколько лет у сестер в услужении, а потом то ли сбежала, то ли просто ушла. Все тамошние удивлялись, ведь Скобликова всегда была образцом монастырского послушания, не роптала, не сетовала. Настоятельница матушка Ирина ее всегда другим в пример ставила. От кого-кого, а вот от нее никто не ожидал, что возьмет да и все бросит, ведь уже и письмо архиерею было заготовлено на предмет дозволения на постриг. Так вот люди и говорят, будто бы там, в монастыре, ей и открылось это тыквенное знание. И будто бы голос был свыше, что в монахини ей идти возбраняется, а надобно возвращаться в мир и предсказывать. Такое ей на оставшуюся жизнь предназначение. И все это, дескать, от Бога, а если будет противиться, то горько пожалеет. И такие на нее беды свалятся, что сама смерть призывать будет. Так это было или нет, неизвестно, а люди, они и не такого могут напридумывать.

В тот день, когда Алессандро Топазо давал в Татаяре свое единственное представление, Скобликова явилась в дом Сапуновых на Харитоновской улице, где имелась дочка на выданье и где все, в особенности та самая дочка, огнем горели узнать все про жениха. Гадалка была одета празднично. В бархатном салопе, в новой юбке с воланами и в блузке из ярко-зеленой бухарки, на голове павловопосадский набивной платок, еще ни разу не надеванный, в руках сума с необходимым. По поводу нарядности сказала, что после гадания пойдет на представление Топазо, поглядеть, как выглядит заморский чародей. И действительно ли он чародей, а то, может быть, афиш-то понаклеили, а на самом деле только пшик один.

Само гадание проходило так: за столом сидели трое: собственно гадалка, дочка Сапуновых, та, что на выданье, и мать. Прочие были из дому удалены. Это было обязательным условием гадалки. Все необходимое Скобликова приносила с собой: медный таз, тыквенные семечки и толстые восковые, специально заговоренные на Афоне (вранье)[2], свечи. Сидели в полумраке, колеблющийся свет только от свечей – так, мол, будущее лучше видно. Гадалка поставила на укрытый льняной скатертью стол медный таз с ручками, высыпала в него из полотняного мешочка семечки. Пополз густой тыквенный запах, к которому подмешивался аромат липового меда, сапуновская дочка не удержалась и тонко, пискляво чихнула. Гадалка обвела мать с дочерью строгим взглядом и приложила палец к губам. Затем запустила в таз руку и принялась мешать тыквенные семечки.

– Раз, два, три… Надо двенадцать раз, по числу апостолов, – проговорила шепотом. – Восемь, девять, десять, одиннадцать, двенадцать! Все! Теперь крестимся, мы с тобой, – гадалка глянула на мать, – по одному разу, а невеста, ей это пуще других надобно, троекратно. И чтобы с поклоном и чтобы челом стола касалась.

Нужны были эти поклоны или нет, сказать трудно.

После того как все перекрестились, гадалка перевернула таз, и все его содержимое с тихим шуршанием высыпалось прямо на скатерть. Свечи от этого погасли, наступил полный мрак и тишина, только дочка охнула.

– Это хорошо, – раздался из мрака голос гадалки, – свечи дыханием Божьим погасило. Сейчас все узнаем…

– А как же мы, в темноте-то? – спросила мать.

– Почему в темноте? Зажигайте лампы, теперь можно! – проговорила Скобликова.

Поскольку все было приготовлено заранее – и заправленные деревянным маслом лампы и подсушенные на припечке спички, свет зажегся тут же. Да такой яркий, что фитили на обеих лампах пришлось прикрутить. И мать, и дочка уставились на гору тыквенных семечек посреди стола, но гадалка уже сгребала их в свой полотняный мешочек.

– А как же… – начала мать, но Скобликова ее перебила:

– Вы сюда не смотрите, вы сюда смотрите, – и указала пальцем на медный таз. После чего завязала мешочек, отложила в сторону и повернула таз так, чтобы матери с дочкой было лучше видно. – Вот она, судьба ваша! – сказала торжественно.

И действительно, на дне таза осталось несколько семечек, каким-то неведомым чудом они прилипли к гладкой поверхности.

– И что это значит? – спросила мать, заглядывая в медную посудину, а затем перевела глаза на гадалку.

– А значит это, что из тысяч женихов, – Скобликова похлопала по лежащему рядом мешку с семечками, – вам указано перстом Божьим на истинного, на того, кто суженый, кто судьбой определен и отмечен тайным знаком. И сейчас я расскажу вам, кто он и как выглядит. Слушайте внимательно, вот это, – она коснулась пальцем обломанной с концов семечки, – это ваш дом, а это, – палец лег на другую семечку, целую и слегка раздутую, – это жених. – Расстояние от дома до жениха маленькое, значит, живет он где-то поблизости, а может быть, и совсем рядом… – как бы на что-то намекая, проговорила гадалка.

– А что это у него на пузе, пятнышко желтое, может, он хворый какой? – неожиданно встряла дочка. Мать уже рот открыла, чтобы приструнить неразумную, но Скобликова остановила ее жестом и повернулась к дочке.

– Это не хворь. У хвори цвет, как у сажи, черный либо серый, как у дорожной пыли, а это желтизна, цвет золота. – Глаза гадалки широко открылись и блеснули. – Богатый у тебя жених будет, полные карманы денег. Видишь, какой раздутый, это все

– Ассигнации – это не золото! – заметила мать и поджала губы.

– Да кто ж по нынешним-то временам золото в карманах носит? – прошипела Скобликова. – Золото, оно под спудом хранится, в недоступности… А карманы для ассигнаций, а ассигнации для карманов!

– Так есть у него золото али нет? – спросила дочка.

– Есть! – кивнула Скобликова. – И золото, и серебро, и каменья драгоценные, все есть, и все в количестве…

– В каком? – пытала гадалку мать.

– В радостном!

Дочка с облегчением вздохнула. Такой ответ гадалки ее полностью устраивал. Мать, судя по блеску глаз, тоже была рада. Драгоценные каменья, они кого хочешь обрадуют, даже буку Несмеяну. А гадалка, глядя на семечки в тазу, тем временем продолжала:

– Приедет жених на коне, – она указала на слипшиеся глаголом семечки, – конь гнедой, морда белая, грива чесаная, челка стриженая…

– А жених-то, жених какой из себя – красивый? – допытывалась дочка.

– Красивый! – ответила гадалка, а про себя подумала: «Ишь ты, и этой красивого подавай, а где их столько взять, красивых-то? И ладно сама была бы из видных, а то так, прихватка домотканая!»

– А какой красивый? – не унималась дочка.

– Да, какой? – вторила ей мать. Сапуновой-старшей хоть и не было никакого проку от жениховой красоты, а все одно интересно.

– Обходительный, степенный, серьезный, вежливый, уступчивый… – Скобликова перечисляла качества будущего жениха, которые если и занимали дочку, то в самую последнюю очередь. Ей было интересно другое: высокий, черноволосый, с сильными руками, чтобы так обнимал, что дух захватывало и сердце останавливалось. Чтобы брал ее и подбрасывал выше яблонь в саду, а потом ловил и шептал на ухо слова всякие – жаркие, сладкие, тягучие, как свекольная патока. А она бы захлебывалась, тонула бы в счастье и щебетала, словно весенняя птичка на залитой солнцем жердочке. Она про такое читала в одной книжке, правда, название той забыла.

Гадалка принялась в подробностях описывать жениха. И получался, надо сказать, не красавец, но и не урод, а так – где-то в середине портновского аршина. У матери на лице даже мелькнула догадка, кто бы это мог быть.

Когда она в сенях расплачивалась с гадалкой, то так прямо и сказала:

– Так это ведь ты про Митьку, про Воликова рассказывала, ведь верно?

– Ничего ни про кого не знаю! – отмахнулась Варвара Скобликова. – Это мне, – она подняла указательный палец, – видение было.

– И сколько они тебе сунули?

– Ничего не знаю! – повторила гадалка. – Но на прощание совет тебе, Марья, дам. Вы бы брали, что дают, и радовались. Дочка-то у тебя не Василиса расчудесная, а так себе девушка – частушки в хоре петь и стоять где-нибудь с краю, а то и вовсе во втором ряду. А вам королевича подавай…

– Да, так-то оно так! – с тяжелым вздохом согласилась мать.

– Ну, а раз так, то и говорить не о чем! – заключила гадалка, но, прежде чем переступить порог, добавила: – Гляжу в грядущее и вижу – сваты скоро будут, со дня на день, готовьтесь!

Глава 3

Представление

Представление началось ровно в семь часов вечера. Поскольку дело было, как мы помним, осенью, то уже почти стемнело. Солнце закатилось за дальние холмы и напоминало о себе только выглядывающей из-за горизонта рыжей, обуглившейся полоской, которая с каждым мгновением, как фитилек в керосиновой лампе, затухала, а вскоре и вовсе погасла. Фонарщики не торопясь зажигали уличное освещение. То там, то сям, как жуки-светлячки вспыхивали фонари. Театр по случаю небывалого события был ярко освещен, дирекция газа не жалела. Публика, словно из мотыльков, слеталась на щедрый, обещающий невиданное зрелище свет. Шли пешком, парами, разодетыми группами, подъезжали на пролетках, на экипажах, а один господин, имя его не сохранилось, подъехал к театру на велосипеде «Дукс», что вызвало у собирающейся публики необычайное оживление. Для Татаяра это было событие, едва не затмившее само представление. Велосипед по тем временам был большой редкостью и считался предметом роскоши. Стоил двести рублей, и мало кто мог позволить себе такую покупку. Господин, опасаясь, что велосипед, если оставить его у входа, будет похищен, пытался войти в театр с ним. Нес свой транспорт под мышкой и делал вид, что это какой-то пустяк, не стоящий внимания, но швейцар наотрез отказался его пропустить.

– У нас здесь, господин хороший, театр, можно даже сказать, храм Мельпомены и Талии, место возвышенное и в каком-то смысле эмпирейное, – вещал он и потрясал пальцем. – Тут музы живут, а вы, прошу прощения, с конем…

– Но это никакой не конь! – возмущался владелец велосипеда, пытаясь все-таки протиснуться, но швейцар был стеноподобен и отвратительно несговорчив.

– Вы же на нем приехали? – спрашивал он громогласно.

– Да! – отвечал господин в коротком пальто горчичного цвета. – Я приехал на нем!

– Значит, конь! – на радость прибывающей публике басил швейцар.

Владельцу велосипеда пришлось отогнать своего железного коня к ближайшему будочнику и попросить приглядеть за чудом техники. Будочник согласился. Только после этого швейцар пропустил велосипедиста.

Представление прошло на ура, зал битком, все в восторге. Хотя, если говорить честно, положа, так сказать, руку на сердце, ничего необычного Топазо не показал, привычный для любого цирка набор фокусов. Конечно, если ты в цирке впервые, то это впечатляет, а если ты там частый гость, то все это тебе знакомо. Карты, платки, искусственные цветы, был даже живой белый кролик, которого Топазо, под одобряющий гул публики, вытащил из черного атласного цилиндра за розовые уши. Конечно, было не совсем понятно, откуда у Топазо появились все эти вещи, где он их взял, ведь, как мы помним, в гостиницу знаменитость вселилась с одним только саквояжем. Откуда же в таком случае реквизит? Но это был вопрос будущего. Также стоит упомянуть, что Топазо кому-то предсказал грядущее, а у кого-то угадал прошлое, угадал, как зовут кота губернатора. Но для нетребовательной публики этого было достаточно, чтобы стоя аплодировать и выкрикивать «браво». «Тебе так понравилось?» – «Не очень…» – «А зачем же ты аплодировал и кричал браво?» – «Все кричали, и я кричал!»

Губернская театральная труппа, состоящая сплошь из гениальных артистов, обзавидовалась, но не фокусам, а сборам. Все артисты стояли за кулисами и жадными глазами, полными зависти, наблюдали за представлением.

Многие не могли понять, а почему такая ажитация? И сами же отвечали: да потому что любят у нас иностранцев, и не всегда можно понять, почему и за какие такие заслуги?

Только погляди на всех этих половых, приказчиков, швейцаров, кучеров… Скучные, кислые, точно щи, лица, на которых зубилом лапидариуса высечено: «Счастья нет и никогда не будет». Только появись иностранец, меняются,

Но вернемся к представлению. Стоит заметить, что если прочие фокусы, показанные Топазо, были проходными, так сказать с оскоминой, то с угадыванием клички губернаторского кота было не все так просто. Кто-то скажет: да чего уж там проще, чего там угадывать, Васька он и есть Васька! Так уж повелось, что в любой деревне, что в городе, что в столице, есть коты Васьки. Но нет! Потому как прозвище этого домашнего любимца было мало что необычным, можно даже сказать, очень необычным и странным для отечественной традиции именования котов. Два Гренадера – так звали кота, именно так в два слова. Почему кот получил такое прозвище, мы скажем, но позже, когда познакомимся с этим удивительным животным.

Такую кличку угадать, согласитесь, непросто. И откуда мировая знаменитость, прибывшая в Татаяр совсем недавно, могла узнать это, скажем так, заковыристое прозвище, остается загадкой. Хотя если предположить, что Топазо обладал – а многие в это верили – сверхъестественными способностями, то в этом нет ничего загадочного. Посмотрел в вечность, связался с космосом – и готово. Правда, были и предположения, что прозвище кота фокуснику подсказал кто-то из губернаторской челяди, чтобы польстить хозяину. Ведь его превосходительство присутствовал на представлении вместе с женой и даже взял с собой для важности секретаря. Разместились они в центральной ложе, разодетые и торжественные. И если его превосходительство был открыт для взглядов, да и сам, чуть наклоняясь через барьер, рассматривал публику, кому-то, даже махал рукой, то губернаторша все время играла с веером, то раскрывала его, то закрывала, точно пряталась от кого-то. А это ведь она уговорила мужа посетить представление. Он не хотел, отмахивался, ссылался на занятость, говорил, что это ему неинтересно, но в конце концов уступил настоятельным просьбам. Сам губернатор если что-то и любил, то только маршевую музыку и выступление казачьего хора. Это его по-настоящему трогало и заставляло что-то внутри трепетать, порой пробивало на слезу.

Однако вернемся к мировой знаменитости. Выглядел Топазо более чем обычно, росту в нем было два аршина да четыре вершка. Нельзя сказать, что совсем коротышка, но и не великан. Русые волосы носил длиннее обычного, зачесывал назад. Лицом тоже не блистал: глаза, нос, губы, бесцветные брови, все обычное и скучное. Ни усов, ни бороды у Топазо не было. На щеках, если присмотреться, выступали светло-коричневые конопушки. На тех иностранцев, которых обычно изображали на плакатах и в копеечных книжках, он совсем не походил. Там были люди жгучие, с оливковой кожей и бодрыми усами. В полосатых штанах и штапельных рубашках. А Топазо был одет в костюм старокирпичного цвета и канареечный жилет. Нельзя сказать, чтобы эти цвета сочетались, как принято у иностранцев, но на это никто не обратил внимание, потому что провинциальные люди не знают, что там и с чем должно сочетаться, и даже не стремятся это узнать. На сцене он вел себя раскованно, обращался к залу, шутил, у него был, хоть и с заметным акцентом, неплохой русский. В Татаяр Топазо приехал сам, без помощников, без секретарей, даже без слуги. Что, конечно, удивило местную знать, но вскорости все решили – да мало ли у этих иностранцев всяких причуд.

Когда мировая знаменитость закончил показывать фокусы и вышел, чтобы раскланяться на бис, из-за кулис появился светленький мальчик в белой рубахе, в руках он нес большой букет белых хризантем. А затем он несколько неуклюже вручил букет артисту. Топазо принял цветы, хотел что-то сказать, но ребенок убежал.

Гадалка Скобликова сидела в третьем ряду и внимательно следила за происходящим на сцене. Она не улыбалась и не аплодировала, потому как держала на коленях торбу с гадальными принадлежностями, и порой кивала, словно одобряла то, что делал фокусник. Время от времени она оборачивалась и смотрела на центральную ложу, где разместились губернатор с женой Натальей Федотовной. Эти взгляды не вызывали ни у кого удивления, потому что многие посматривали туда, чтобы отметить, как относится властная чета к представлению. На появление мальчика с цветами Скобликова отреагировала с видимым беспокойством, даже вздрогнула, чуть не уронила торбу с медным тазом, принялась озираться, всматриваться в окружающих. Но не заметила того, кто, прижимаясь к дощатой стенке, стоял в тени сцены. Был виден только его силуэт, лишь иногда в темноте поблескивали глаза. Незнакомец наблюдал за гадалкой. Казалось, она интересует его намного больше, чем само представление.

После спектакля зрители веселой громкоголосой толпой вывалились на улицу. Было уже темно и сыро. Моросил мелкий противный дождь, даже не дождь, а водяная пыль, от которой люди кашляли, шмыгали носами, обтирали лица, кто рукавом, кто платком. Однако настроение публике, сбегающей рекой по многочисленным ступеням театрального порога, это не могло испортить, все только и обсуждали представление. Многие подобное видели впервые. То там, то сям раздавались восторженные голоса. Зрители, покидая театр, спрашивали друг у друга: «А ты видел вот это, а ты видел то?» – «Конечно, видел, как же могло быть иначе, ведь мы сидели рядом».

Скобликова, придерживая юбку одной рукой и во второй неся торбу, сошла со ступеней и, стараясь ни с кем не столкнуться, принялась пробираться сквозь не желающую расходиться толпу вниз по улице. Иногда ее останавливали, приветствовали, интересовались здоровьем и приглашали в гости. Под такими приглашениями имелись в виду исключительно визиты для гадания. Варвара Ниловна останавливалась, выслушивала, кивала и назначала день. Несколько раз повторяла про себя дату и имя просителя, чтобы запомнить, а потом, когда придет домой, записать. Она не любила шумных мест и большого собрания людей, но посещала ярмарки, народные гуляния и прочие массовые сборища, потому как именно здесь находила много будущих клиентов. Скобликова, со всеми раскланявшись и сговорившись на будущее, отошла уже на некоторое расстояние от театра и как раз находилась где-то посередине между двумя газовыми фонарями. Чувствовала ли гадалка, что за ней следят? Может быть. Шла она, не озираясь, постепенно ускоряя шаг. После того как она отошла на значительное расстояние, но еще не скрылась из виду, от толпы отделился человек и пошел вслед за

Тело гадалки Скобликовой обнаружили следующим утром на улице Поштарской у ворот мещанина Горелова. Собственно, сам Горелов ее и обнаружил. Дворовый пес ни свет ни заря начал скулить и противно подвывать. Не лаял как обычно, а именно подвывал, чем разбудил хозяина, заставил накинуть поддевку, выйти, зябко кутаясь, во двор и выглянуть за калитку, найти утром у своих ворот труп, к тому же умерший не по естественным причинам, а насильственно, и еще и известной на весь город гадалки. Такое событие было воспринято и хозяином дома и соседями как страшное, если не сказать ужасное, предзнаменование, грозящее не только самому Горелову, а и всей Поштарской улице. Горелов тут же побежал к ближайшему будочнику и сбивчиво доложился, что так, мол, и так. Будочник, оставив на посту Горелова, метнулся к околоточному, и так по цепочке. В любое другое время на улице Поштарской началось бы обычное для убийства столпотворение – полицейский, жандармы, следователь, представители сыскной, прокурорские, но не в тот раз, потому что все вышеперечисленные были заняты другим, громким убийством. Которое затмило собой все и вся.

Глава 4

Гостиница «Хомяк Иванович»

Среди людей много путешествующих трудно найти такого человека, который никогда в своих поездках не сталкивался бы со странными, непонятными, а порой и вовсе глупыми названиями. И конечно же, путник, в особенности достаточно любопытный, не может не задаться вопросами: а откуда такое название, кто его дал, по какой причине? И часто так бывает, что на эти вопросы не могут ответить даже коренные жители. Путешественник ходит, спрашивает, а местные только чешут в затылке, таращат глаза и разводят руками. И выясняется, что истории своей малой родины они не знают и не интересуются, и более того, не собираются интересоваться. Зачем? Какая в том польза? Какой прок? Ну буду я знать, почему наше село называется Многонеудобное и что с того, как мне это поможет в жизни? Никак! Наши деды-прадеды так называли, и мы так называем, и внуки-правнуки наши так называть будут, а почему оно так называется, да шут его знает!

В губернском городе Татаяре тоже было такое странное название. Трехэтажная красавица гостиница с рестораном, буфетом и небольшим сквером, расположенная почти в центре, недалеко от дома Протопопова, которая называлась «Хомяк Иванович». И мы, чтобы будущий путешественник не задавался вопросами и не искал ответы на них, расскажем, как так произошло, кто он такой, этот Хомяк Иванович, и почему получил право быть запечатленным на вывеске гостиницы.

Жил некогда в городе Татаяре купец-зерноторговец Хомяков Степан Иванович – человек оборотистый, хваткий, с постоянным устремлением менять свою жизнь к лучшему. И если бы не это устремление, то кто знает, может быть, и жил бы до сих пор. А выглядело оно, устремление, так: есть, к примеру, у кого-то сто тыщ капитала, так и хорошо, и нечего больше желать, живи да радуйся, вперед не забегай и от других старайся не отставать, держись ближе к краю, чтобы не затоптали. Это, так сказать, аксиома для деловых людей, и все придерживаются таких правил. А вот Степан Иванович был не таков, есть у него сто тысяч, доволен он? Нет! Почему недоволен? Да потому, что надо двести тысяч. Ведь двести – это, с какой стороны ни глянуть, лучше, чем сто. Лучше, лучше! Тут и спорить не о чем. Да и кучка денег выше, а если на нее с ногами забраться да глянуть в даль грядущую, туда, где золотые пшеничные нивы с небом слипаются, там уже и триста тысяч виднеются. Сияют, переливаются, манят волшебным светом, зовут к себе дивными голосами. И вот вроде каждый скажет: нет у денег голосов, а он их слышит, да так отчетливо, так разборчиво. И идет купец на этот зов по дороге не торной, путь непростой – то ноги по колено в завистях человеческих увязнут, то лихие люди шипов да камней на дорогу набросают, то палок в колеса напихают, то сапоги, черт их, что ли, шил, ноги в кость сотрут. Но все претерпит Степан Иванович, все превозможет: ловушки, хитрости, западни, ямы ловчие и силки, обойдет и перепрыгнет, там, где надо, перелезет, однако до кучки в триста тысяч доберется и возрадуется. Так и жил купец Хомяков от кучки к кучке. Правдами и неправдами, больше, конечно, неправдами, до миллиона добрался. А миллион, оказывается, сумма огромная, но лукавая, однако понимать это начинаешь только тогда, когда он у тебя появится. И становится тебе вдруг ясно, что истинная сила – она не в миллионе, а, как бы это смешно ни звучало, в копейке, в обычной полустертой медной копейке. Кто-то скажет – эко хватил, сравнил миллион и копейку, да рази же может медный грош против миллиона устоять? Получается, что может. Судите сами, православные, вот все есть, есть у тебя миллион, вот он лежит откормленной свиньей, похрюкивает. И ты, владелец его, называешься миллионщик. Называешься по праву, законно, но стоит тебе истратить из этого миллиона одну копейку – и все, ты больше не миллионщик, богатый человек – да, но не миллионщик. А всего-то и потратил – копейку. Вот она, истинная сила! И получается, что нужно, сбивая ноги в кровь, идти дальше, к следующим сияющим кучкам. Там, конечно, уже все проще, два миллиона, три, четыре, а ты все одно миллионер. И казалось бы, заработал ты миллионы, все, можно успокоиться, сесть на завалинке, разуться… Но нет, не тут-то было, богатство не само приходит, а тащит на аркане за собой честолюбие. Появляются мысли, а следом желания всякие-разные. Вот и Хомяков стал задумываться, как бы ему так изловчиться и из черной косточки, в которой он до сих пор пребывал, выбраться. В люди выйти, стряхнуть с сапог пыль да грязь деревенские. Сны даже случались, будто бы сидит он в парчовой комнате, стены золотым шитьем блистают, а на шее у него медаль, на ощупь, даже не одна. Во сне он пытался их сосчитать, но на пятой всегда просыпался. Не знал он, к чему бы такое может сниться. Кухарка ему растолковала, что такой сон может быть и в руку, к чему он, она не знает, но

Рюмочный знакомый, гласный городской думы, разъяснил: чтобы такое звание получить, нужно какое-нибудь большое благодеяние для города совершить. А насколько большое? – интересуется купец. Ну, может быть, этажа в три, а то и четыре… Отвечает гласный городской думы. Там у площади есть пустырь, стоит, бурьяном зарастает, псы там бродячие логово себе устроили, воют по ночам, людей пугают, вот на нем, на пустыре этом, хорошо бы гостиницу соорудить.

Хомякову два раза говорить не надо. Может быть, в каком другом деле – да, но, когда речь о потомственном почетном гражданине, тут только намек и нужен. Долго ли, коротко, выросла на пустыре гостиница. В три этажа. Хотел купец в четыре, но не позволили, оказалось, будет выше губернаторского дома, а это афронт, и не кому-нибудь, а самому его превосходительству. Губернатор, может быть, сам этого и не заметит, да, скорее всего, не заметит, а вот жена его, Наталья Федотовна, женщина достойная, но внимательная, обязательно обратит взор свой на новую гостиницу, закрывающую солнце, и, конечно же, скажет мужу. Поэтому не надо четвертый этаж, пусть будет три. Хомяков был не дурак, согласился – пусть будет три.

Гостиница получилась на загляденье, все высший сорт. Пора открывать, а вывески нету, не может Степан Иванович название придумать. Сидят с супругой, вечерами чай с малиновым вареньем дуют, потеют. Ничего на ум не приходит, все не то, все какое-то валяное, суконное, квасное, и тянет от этих слов квашеной капустой и подвальной угрюмостью. Дочка-гимназистка выручила, сказала, что книжку читала, а называется книжка «Белая азалия». Степан Иванович как услышал, так сразу и решил, и супруга поддержала. «Белая азалия», так будет называться гостиница. Знакомый купец художника присоветовал, мастер золотые руки, правда злоупотребляющий, но куда без этого. Нынче времена такие, что пойди найди непьющего, десять пар чугунных башмаков сносишь и не найдешь, а если и найдешь, то рисовать, сволочь, не умеет. Художник божился и клялся пропитым басом-профундо, стучал себя в грудь, что сделает все в лучшем виде и в кратчайшие сроки. И, надо сказать, сдержал слово. Через два дня вывеска была готова, все, как и было обещано, – в лучшем виде. Красивыми белыми буквами на черном угольном фоне было выведено: «Гостиница „Белая азалия“ купца первой гильдии Хомякова Степана Ивановича». И даже был на ней весьма узнаваемый профиль. Степан Иванович так восхитился увиденным, что вместо обещанных трех рублей заплатил художнику пять и даже троекратно расцеловал его, скотину, но то, что художник именно скотина, выяснилось позже. Любовались вывеской три дня, гостиница за это время успела принять первых постояльцев. Но в ночь с третьего дня на четвертый прошел дождь, да такой потопный, что улицы превратились в реки, неглубокие, но бурные. Однако беда была не в этом, вода к утру ушла, а вот что случилось с новой вывеской – это разговор особый. На ней после ливня остались только несколько слов: «Гостиница», «Хомяк» и «Иванович», остальное, включая узнаваемый профиль, было смыто, даже пятнышка не осталось. Уж какими красками этот художник проклятый рисовал, что с чем смешивал, непонятно. Сам мастер только разводил «золотыми» руками, да что-то басил малопонятное, но, судя по скорбному лицу, соболезнующее. Купец, несмотря на свою мироедскую сущность, был человеком верующим, расценил все происшедшее как знамение, то бишь знак от Бога, и потому впал в кручину, запил горькую. А затем как-то ночью утонул в городском пруду. Что он там делал об эту пору, никто сказать не мог. Слухи ходили, что будто бы на берегу этого пруда, было у купца видение, позвал его кто-то с самой середины, мол, иди сюда, вот он и пошел… Вдова гостиницу продала не торгуясь, сколько дали, то и взяла. Новый владелец тоже был из крепко верующих и решил, что если эти слова остались, значит, они и есть истинные. Вывеску урезали до двух с половиной саженей, сохранившиеся слова оставили, а остальное отпилили и выкинули. Обыватель к названию привык быстро и, надо сказать, охотно. Так и появилась в Татаяре гостиница со странным названием «Хомяк Иванович».

В ней, как мы помним, и остановился на одну ночь Алессандро Топазо.

Глава 5

Убийство Топазо

Сообщение о смерти Топазо поступило в сыскную ранним утром. Полусонному дежурному вначале оно показалось неважным. Ну убийство, и что? Мало ли убийств? Да и, надо заметить, нарочному, посланному на улицу Пехотного Капитана, было велено сказать, что в гостинице «Хомяк Иванович» убит постоялец, и более ничего. Конечно, убийство – это событие, но чтобы в такую рань будить начальника, недостаточно важное. Поэтому один из дежуривших агентов был послан к чиновнику особых поручений Кочкину. И уже Меркурий Фролыч и выяснил, кто, собственно, убит. После ему ничего другого не оставалось, как побеспокоить начальника сыскной, отправив за ним агента с настоятельным требованием упомянуть, что убит Алессандро Топазо.

Фон Шпинне жил на Строгановской, в непосредственной близости от улицы Пехотного Капитана, поэтому в сыскную явился буквально через пятнадцать минут. Полковник шел размашистым шагом, совершенно не обращая внимания на едва успевающего за ним агента. Лицо начальника сыскной было спокойным и сосредоточенным. Несмотря на довольно прохладное утро, пальто его было не застегнутым.

Кочкин стоял на пороге сыскной, полицейская пролетка была запряжена, лошадь беспокойно перебирала копытами, а кучер, сжимавший в руке кнутовище, только и ждал команды.

Фон Шпинне, глядя на чиновника особых поручений, приложил руку к шляпе и, не говоря ни слова, забрался под поднятый фордек. За ним проследовал и Кочкин. Пролетку качнуло в одну сторону, затем в другую. Агент, который никак не мог отдышаться после быстрой ходьбы, присел на каменную ступеньку порога и с облегчением выдохнул, стоило только пролетке отъехать.

– Да, день начинается замечательно! – проговорил начальник сыскной, когда они выехали с улицы Пехотного Капитана. Кочкин посмотрел на Фому Фомича и не понял, шутит ли начальник. Лицо его, гладко выбритое и даже без малого намека на то, что человека только подняли с постели, было серьезным. У Кочкина появилась мысль, что

Пока ехали к гостинице, Меркурий, размышляя, задавался вопросом, а что он, собственно, знает о своем начальнике? И ответ совсем не радовал: он о фон Шпинне не знает ничего!

У «Хомяка Ивановича» уже стояло некоторое количество пролеток. Опережая начальника сыскной, тут собралась вся правоохранительная верхушка губернии; судя по самому изысканному экипажу, приехал и губернатор. Фома Фомич выбираться из коляски не торопился, сидел и внимательнейшим образом наблюдал за прибывающими. Вот подъехала пролетка, из которой буквально выскочил и, не замечая никого вокруг, ринулся в дверь гостиницы шеф губернского жандармского управления полковник Трауэршван. В форме, при шашке и аксельбантах, в уставной барашковой шапке с султаном, шеф жандармов выглядел несколько опереточно и тем вызвал едва заметную улыбку на лице фон Шпинне. Полковник попытался припомнить, а видел ли он Трауэршвана когда-нибудь в гражданском платье, и понял, что нет. Шеф жандармов будто родился в мундире. И если, к примеру, он куда-нибудь явится в костюмной паре, то его едва ли кто-то сможет узнать. Неожиданно для себя начальник сыскной понял, что это отличнейшая маскировка. Кто знает, может быть, Трауэршван, переодевшись, бродит по городу, наблюдает, выискивает крамолу, записывает, его никто не узнаёт, он как в шапке-невидимке. Если, например, фон Шпинне наденет форму, его, конечно же, как человека в мундире заметят, но не сразу поймут, что это начальник сыскной полиции. Это тоже в своем роде могла бы быть хорошая маскировка.

– Ты, Меркуша, – обратился к Кочкину, после продолжительного молчания Фома Фомич, – походи здесь вокруг, погляди, поприслушивайся, о чем кучера болтают, кто из окон выглядывает, а я пока поднимусь, гляну на убиенного.

Меркурий кивнул и тут же выпрыгнул из пролетки.

Начальник сыскной, когда вошел в фойе гостиницы, был несколько оглушен от стоящего там шума. Гул голосов, шарканье ног, стук каблуков, иногда, как молния, блеск магниевой вспышки раскоряченного фотографического аппарата, возвышающегося недалеко от входной двери. Возле него суетился человек в узких полосатых брючках и черной визитке – фотограф. Откуда он здесь взялся? Ведь кроме начальника сыскной, который, к слову, был на представлении «мировой знаменитости» инкогнито, никто не знал, что погибший человек лишь выдавал себя за знаменитость. Фома Фомич не бывал на представлении настоящего Алессандро Топазо, но, благодаря афишам в Лозанне, знал, как тот выглядит: высокий, черноволосый, очень смуглый, с кайзеровскими усами и пронзительным взглядом, от которого млели кухарки. А этот – да ни в какие сравнения…

Фон Шпинне окинул взглядом собравшихся, заслонился рукой от очередной вспышки, увидел губернатора, который беседовал с прокурором, и быстрым шагом направился к ним. Поздоровался за руку и с одним, и с другим, затем извиняющимся голосом отозвал Протопопова в сторону.

– Здесь шумно, давайте выйдем на улицу! – предложил губернатор. Об этом хотел просить и начальник сыскной, но его превосходительство опередил.

– Я вас слушаю, – сказал губернатор, когда они оказались на пороге гостиницы.

– Ваше превосходительство, – начал тихо фон Шпинне, – здесь не совсем удобно, давайте отойдем чуть в сторонку… То, что я вам сейчас сообщу… лучше, чтобы об этом, по крайней мере пока, никто не знал.

– Прошу ко мне в экипаж, там уж нас точно никто не услышит, – предложил Протопопов.

Когда они забрались в карету и расселись на стеганых атласных диванах, Петр Михайлович взмахнул руками и воскликнул:

– Фома Фомич, это просто уму непостижимо, я даже не знаю, как это назвать… – Он махнул рукой в сторону гостиницы, хотел добавить еще какие-то слова возмущения, но фон Шпинне мягким жестом остановил его.

– Ваше превосходительство, дело в том… – начальник сыскной тяжело вздохнул, – что человек, которого убили в гостиничном номере, это не Алессандро Топазо!

Казалось, жизнь покинула губернатора: печальная алебастровая маска на фронтоне театра больше походила на человека, чем лицо его превосходительства.

– А кто же это такой? – чуть оттягивая ворот мундира и борясь со спазмами в горле, тяжело спросил Протопопов.

– Я не знаю! – вскинул плечами начальник сыскной.

– Погодите, – губернатор стал понемногу возвращаться к жизни, – но почему вы решили, что это не Топазо? – спросил он с надеждой в голосе: может быть, полковник ошибается? Ведь такое бывает!

– Настоящий Топазо, а такой был, умер где-то десять лет назад.

Протопопов осторожно провел руками по щекам в лихорадочных раздумьях, глаза его забегали из стороны в сторону.

– Получается, что… но, Фома Фомич, почему вы только сейчас говорите об этом, почему вы не предупредили меня заранее? – Губернатор был несколько возмущен. – Вы должны были меня предупредить, просто обязаны… Получается, что из-за вас я попал в неприятную ситуацию, да какая там ситуация, в скандал!

– Я не предупредил вас, потому как мне и в голову не могло прийти, что вы устроите званый ужин в честь этого, прошу прощения, проходимца.

– Но откуда же я мог знать, кто он такой? В газете написали, афиши расклеили… – В голосе губернатора появились оправдательные нотки. – И что нам теперь делать? – Протопопов сказал «нам», нетрудно было догадаться, кого он имел в виду.

– Что делать? – переспросил фон Шпинне, хоть в этом и не было никакой необходимости. – Ну, здесь все просто, воспользуемся опытом Александра Христофоровича…

– Какого еще Александра Христофоровича? – непонимающе уставился на Фому Фомича губернатор. Начальник сыскной с объяснениями не торопился. Через мгновение в глазах его превосходительства мелькнула догадка, и он улыбнулся. – Ах вот вы о ком, я, признаться, сразу-то и не сообразил. Ну, так с чего начать?

– Прежде всего, о том, что в гостиничном номере лежит тело не Алессандро Топазо, будем знать только вы и я… Больше никто! Хотя, – начальник сыскной, раздумывая, несколько искривил губы, – мне придется рассказать еще одному человеку, без этого никак…

– Кому?

– Своему чиновнику особых поручений Кочкину. Он должен быть в курсе! Иначе некоторые мои распоряжения и приказы могут быть непоняты или превратно истолкованы…

– Хорошо, да, – энергично кивнул губернатор, – согласен! Ну а как быть… там газетчики, а это, знаете ли, такая публика…

– Газетчики, ваше превосходительство, тоже люди, с ними можно поговорить и убедить ничего не писать…

– А если они не согласятся? – для генерала от инфантерии Протопопов высказывал довольно странные сомнения.

– Согласятся, – заверил его начальник сыскной, – найдем нужные, проникновенные слова… достучимся! Меня сейчас другое беспокоит: там фотограф, неизвестно, откуда он здесь взялся…

– Это я его с собой привез, – сказал чуть поспешно губернатор, – а что, не нужно было?

– Сейчас что об этом говорить. Но хорошо бы было снимки, которые он сделал… – Фома Фомич произвел жест, будто бы смахивал со стола крошки.

– Фотографа я беру на себя, никаких карточек! – решительно заявил Протопопов.

– Нет, нет, – остановил его

– Понял, так и сделаю!

– Ну что же, замечательно! – мотнул головой Фома Фомич. – Да, и еще: афиши о представлении Топазо лучше убрать, и хорошо бы это сделать ночью… без любопытных глаз.

Губернатор кивал, и в глазах его читалась признательность. Правда, полковник знал, что признательность сильных мира сего – это явление, напоминающее утренний туман: вначале кажется таким плотным и несокрушимым, но стоит только выглянуть первым лучам солнца, и точно ничего не было. Не стоит так уж полагаться на эту признательность.

– Нужно будет, – продолжал перечень фон Шпинне, – поговорить с директором театра, чтобы в его ведомстве меньше болтали.

– Очень хорошо, очень хорошо, – одобрял слова Фомы Фомича губернатор, но потом сомнения снова одолели его. – Однако слухи поползут и все в конце концов выяснится, что тогда? Ведь, скажем правду, я во всей этой истории выгляжу полным дураком. – Губернатор был беспощаден к себе, полковник решил смягчить это самобичевание.

– Мы все сделаем умно и, я бы даже сказал, – коварно! – Фон Шпинне говорил тихо, но крайне убедительно. – Мы заявим: вы с самого начала были в курсе, что злоумышленник выдает себя за мировую знаменитость, но поскольку мы, то есть я и вы, не знали, что злодей задумал, вам пришлось играть свою роль, чтобы не спугнуть преступника. Вот тут нам и понадобятся газетчики, чтобы донести до публики о вашем героическом участии в операции.

Губернатор заскромничал:

– Да бросьте вы, Фома Фомич! Какое уж там героическое участие? Тоже мне, герой…

– И тем не менее! – проговорил начальник сыскной. – Если бы я к вам пришел и все рассказал, разве вы бы отказались от участия в поимке злодея?

– Нет, конечно же нет!

– Вот! – бросил Фома Фомич. – Но почему я этого не сделал? Была опасность, что вы, как истинный патриот, как настоящий офицер, не сможете долго лицемерить, делать вид, что вам ничего не известно, притворяться, вы бы сразу… – Начальник сыскной сжал правую руку в кулак и потряс им.

– Да, да! – мелко закивал губернатор. – Я бы не смог, я бы… – Протопопов в свою очередь сжал кулак и погрозил им чему-то неведомому. – Это хорошо, что вы, Фома Фомич, ничего мне не рассказали, а то я бы… не удержался… и прямо там, за столом… я ведь офицер, а тут такой пакостник. Я бы его, как клопа!

Губернатор грозился, но как-то мягко, неубедительно, фон Шпинне не поверил ему. Мирная жизнь вдали от армии, от военных походов, сражений, расслабляет любого, даже самого стойкого бойца. Это, к сожалению, произошло и с Петром Михайловичем Протопоповым.

– И все-таки, Фома Фомич, а этот человек, который выдавал себя за Топазо, кто он?

Начальник сыскной тяжело вздохнул, точно собирался взвалить на свои плечи непомерный груз и признать, что пока не знает ответа на заданный вопрос.

– Это нам и предстоит установить. И еще меня занимает то, с какой целью он появился у вас в доме и кто вам посоветовал устроить этот ужин?

– Кто посоветовал? – Петр Михайлович развел руками. – Никто не советовал. Просто так повелось: если к нам в город приезжает какая-то знаменитость, губернатор в честь гостя устраивает праздник. Обычное дело. И если бы не этот фокус с чучелом…

– Какой фокус? – насторожился начальник сыскной. Он знал о том, что произошло, ему об этом вчера сообщил доктор Викентьев, которого вызвали в дом Протопопова: одной из дам после манипуляций Топазо стало плохо. Однако сейчас делал вид, что слышит об этом впервые. Решил, что не нужно лишний раз настораживать его превосходительство.

– Ну, это разговор особый. – Губернатор, вспоминая события вчерашнего вечера, сокрушаясь, тряхнул головой. – Вначале все было в высшей степени превосходно, однако затем, как это бывает, гости выпили, стали приставать к Топазо, чтобы он им что-нибудь продемонстрировал. Тот не соглашался, но кто-то, по-моему, это была Наталья Федотовна, все-таки уговорила его. Лучше бы она это…

– Так в чем суть, ваше превосходительство? – продвигал свой интерес Фома Фомич.

– Суть в том, что Топазо вышел из-за стола, осмотрелся, взял – там у нас на каминной полке стояло чучело птицы, – так вот взял это чучело. Всем его показал, схватил со стола нож, и вскрыл грудь птицы и, к ужасу собравшихся, из нее прямо на пол, помимо крови, вывалилось живое птичье сердце…

– А почему вы решили, что оно живое?

– Ну, так… оно еще билось. Ну тут началось невообразимое, все повскакивали со своих мест, кто-то опрокинул стул, кому-то стало дурно… В общем, ужин пришлось спешно свернуть.

– Вы не обратили внимание, как вел себя Топазо?

– Обратил! – кивнул губернатор. – И мне показалось странным его поведение…

– Да, да!

– Он, после того как сердце, или что там еще, вывалилось на пол, был удивлен не меньше собравшихся. Выглядел как человек, который ожидал чего-то другого.

Начальник сыскной, раздумывая, кивал и потирал бритый подбородок.

– Ваше превосходительство, а вы не знаете, откуда в вашем доме чучело этой птицы?

– Откуда? – Губернатор широкой ладонью пригладил волосы на голове и тут же взъерошил их, потом снова пригладил. – Нет, не могу вам ничего сказать! – проговорил он с сожалением. – У нас в доме, – он почему-то понизил голос, – столько всякого хлама… Наталья Федотовна, она человек увлекающийся, собирает коллекцию… – Губернатор после слова «коллекция» замолчал, точно не находил, что сказать еще.

– Коллекцию чего? – попытался уточнить полковник.

– Этот вопрос я задаю ей уже несколько лет, а может быть, даже всю жизнь, и она не может мне на него ответить, но я подозреваю, что это коллекция всего на свете!

– Понимаю! – искривив губы, задумчиво кивнул Фома Фомич. – Ваша жена коллекционирует то, что ей понравится…

– Да, – согласился губернатор. – Не исключаю, что и это чучело она где-то купила, а потом забыла о нем… У женщин, должен вам сказать, да вы и сами знаете, как в этой поговорке – очень короткая память, до порога.

У начальника сыскной было свое мнение о короткой памяти женщин, и оно, мягко говоря, отличалось от мнения его превосходительства. Фома Фомич знал, что память у женщин совсем не короткая, может быть, в чем-то избирательная. Женщины бывают очень памятливыми. Проще простого объявить: баба дура! Но ты не торопись, посмотри на нее внимательно и, может быть, не сразу, но поймешь, что не такая она уж и дура. Ей только хочется казаться дурой, и это у нее ох как расчудесно получается. Быть дурой и казаться таковой – это не одно и то же. Но он

После беседы и предварительной договоренности с губернатором о дальнейших шагах начальник сыскной поднялся в семнадцатый номер и осмотрел место преступления. Тело Топазо лежало на полу у широкой кровати. Она была заправлена, а это могло означать только то, что хозяин номера так и не ложился. Значит, убили его, скорее всего, вечером. Над трупом колдовал доктор Викентьев. Фон Шпинне поприветствовал доктора, но руки ему не пожал. Сам Викентьев, понимая, что многим неприятно пожимать ему руку в то время, когда он осматривает и ощупывает мертвеца, попросил начальника сыскной обойтись без рукопожатия.

– День только начался, а мы с вами снова встретились, и по такому печальному случаю, – не отводя взгляда от трупа, проговорил полковник.

– Да, кто бы мог подумать, кто бы мог подумать…

– Ну, что скажете, доктор? – не обращая внимания на стоящего у двери стражника и сразу переходя к делу, спросил Фома Фомич.

Викентьев выпрямился, завел правую руку за спину и, потирая поясницу, сказал:

– Задушен, следов борьбы нет, скорее всего, он знал убийцу либо не опасался его…

– Можно предположить, что это был кто-нибудь из прислуги? – спросил начальник сыскной и перевел взгляд на перекошенное лицо убитого.

– Да, наверное, но это уже решать вам. Еще, кстати, задушен он чем-то тонким, я бы даже сказал, очень тонким. Странгуляционная полоса прорезала верхние кожные покровы, промяла гортань, но не повредила ее…

– Я так понимаю, это вы положили тело? – спросил фон Шпинне, указывая на труп.

– Да, я! – мотнул головой доктор. – Мне было неудобно его осматривать, но следователь предварительно все зафиксировал…

– Скворцов?

– Да.

– А где он теперь?

– Вышел куда-то, я, знаете ли, не спрашивал…

– Так, понятно, – кивнул начальник сыскной. – И последнее: в каком положении был обнаружен труп?

– Он сидел вот здесь, за столом, руки лежали также на столе, голова покоилась на руках. Пока это все, что я могу сказать. Чуть погодя дополню. Но это будет уже после того, как я осмотрю тело в более удобных условиях. – Доктор замолчал, давая тем самым понять, что ему нужно работать. Начальник сыскной кивнул и направился к выходу из номера. Он уже переступил порог, как Викентьев остановил его:

– Фома Фомич, минуту вашего внимания, чуть не упустил одну деталь, но, может быть, это и неважно… – Начальник сыскной вернулся, и по лицу его было понятно, что для него сейчас все важно, доктор продолжил: – Дело в том, что у Топазо есть одна физиологическая особенность, прямого отношения к убийству она не имеет, поэтому я и упустил ее из виду, а вот сейчас понял, что вам это следует знать.

– Я слушаю вас, доктор, слушаю… – не раздражаясь и не проявляя нетерпения проговорил фон Шпинне, эта черта начальника сыскной особенно нравилась Викентьеву.

– У господина Топазо, как оказалось, не росли ногти, ни на руках, ни на ногах… Да вы сами можете удостовериться, вот, взгляните. – Доктор нагнулся над трупом, взял его за левую руку и чуть ее приподнял, указал свободной рукой на кончики пальцев Топазо. – Места под ногти есть, а сами ногти отсутствуют. Издали можно подумать, что с руками все нормально, однако если присмотреться… Но каюсь, я не приглядывался, обнаружил это совершенно случайно. На одном из пальцев небольшая ранка, вот она, я хотел осмотреть ее, взялся за палец, как раз там, где должен быть ноготь, и понял, что его нет. Это меня несколько напугало, а потом заинтересовало, я осмотрел все пальцы на руках, ни на одном нет ногтей. Потом я осмотрел ноги, и там ногтей тоже нет… Можете подойти поближе…

– Да нет, мне и отсюда хорошо видно! – проговорил Фома Фомич. – А в чем дело, почему у него нет ногтей?

– Это болезнь, насколько мне известно, врожденная и, более того, наследственная, называется – анонихия. Но это, пожалуй, все, что я знаю об этом заболевании. Я и название-то припомнил не сразу, пришлось покопаться в памяти, вспомнить университетский курс…

– То есть наш фокусник был отмечен с самого рождения… – в задумчивости проговорил начальник сыскной. – Это очень хорошо… – Фома Фомич хотел добавить, что это позволит установить, кем на самом деле является убитый, но вовремя остановился. Решил, доктору еще не время знать, что труп, который он осматривает, принадлежит не Алессандро Топазо.

Глава 6

Фон Шпинне и Кочкин размышляют

После того как начальник сыскной и его чиновник особых поручений вернулись на Пехотнокапитанскую, Фома Фомич пригласил Кочкина к себе в кабинет. В пролетке о деле они не говорили, потому как фон Шпинне был уверен, что лучше чего-то недоговорить, чем сказать лишнее, да еще в присутствии третьего лица, пусть даже полицейского кучера. Он, конечно, соответствующим образом предупрежден и проинструктирован, но все равно – кучер. А слово, как известно, оно – серебро, только вот молчание – золото.

– Ну, – начальник сыскной посмотрел на Меркурия, – тебе удалось что-нибудь разузнать о нашем новом деле? Может быть, кто-то что-то видел или слышал?

– Удалось, – кивнул Кочкин. – Этот Алессандро Топазо был необычным человеком… – Только Меркурий это проговорил, Фома Фомич остановил его, предупредительно подняв руку.

– Погоди, прежде чем ты продолжишь, скажу я, это прозвучит несколько для тебя неожиданно, и, может быть, я даже запоздал с этим… – Начальник сыскной замолчал, подыскивая слова. – Дело в том, что убитый в гостинице человек не Алессандро Топазо!

После этих слов в кабинете повисла мертвая тишина. Казалось, что даже напольные часы перестали тикать, и только маятник беззвучно мотался из стороны в сторону. Кочкин смотрел на своего начальника непонимающим взглядом. «Что значит – не Алессандро Топазо?» – читалось в его глазах.

– Не понимаю! – медленно поводил головой из стороны в сторону чиновник особых поручений. – Что это значит?

– Да что здесь понимать, – проговорил Фома Фомич и четко, словно читая диктант, продолжил: – Человек, которого убили в гостинице «Хомяк Иванович», – какое глупое название! Так вот, человек этот лишь выдавал себя за Алессандро Топазо!

– А кто это? – Кочкин даже приподнялся с дивана, он был крайне удивлен. К этому чувству еще примешивалась и обида на начальника.

– Я не знаю, – ответил фон Шпинне.

– Но почему вы решили, что это не Алессандро Топазо? – Меркурий сел.

– Потому что настоящий Топазо умер десять лет назад в Лозанне, в Швейцарии. По странному стечению обстоятельств я в то время был там по служебным делам. Читал в газете о похоронах, видел расклеенные по городу афиши о представлении в память об ушедшем артисте. И могу с уверенностью утверждать, что это разные люди.

– А почему вы мне

– Доверяю, потому и говорю, хотя заверил губернатора, что об этом будем знать только я и он.

Конечно же, фон Шпинне лукавил – он, как мы помним, поставил Протопопова в известность, что сообщит своему чиновнику особых поручений о Топазо. Но пусть Меркурий думает, что ради него Фома Фомич нарушил обещание, данное губернатору.

Кочкин кивнул и задумался, потом пересел с одного конца дивана на другой – ближе к столу начальника, поставил локоть на подоконник и, опершись подбородком на руку, проговорил:

– Это что же получается? К нам в Татаяр приехал какой-то проходимец, выдал себя за мировую знаменитость, а потом этого ненастоящего Топазо еще и убили! Ведь это получается…

– Да, – Фома Фомич, не дослушав до конца, перебил его, – получается скандал. И наш богом хранимый губернатор во всей этой истории выглядит, мягко говоря, не очень…

– Да уж! – хмыкнул Кочкин. – Но как так получилось? – Меркурий в недоумении поднял плечи. – Как так получилось, что никто ничего не заподозрил?

– Вот нам с тобой, друг сердечный, и предстоит во всех этих хитросплетениях и непонятностях разобраться!

– Я все понял, – сказал, улыбаясь, Кочкин.

– Поэтому о том, что Топазо – это никакой не Топазо, никто не должен знать! И, я надеюсь, ты это понимаешь. Об этом будет известно только тебе, мне и губернатору.

– Ну, – Кочкин сел прямо, давая тем самым понять, что на него, как и всегда, можно положиться, – меня об этом не стоило предупреждать.

– А я предупредил, – тихо проговорил фон Шпинне, не сводя с него пристального взгляда. – Будем продолжать называть дело «убийца Топазо», чтобы не возникала путаница и чтобы мы случайно не проболтались…

– А как же судебное следствие? – спросил Кочкин.

– Судебное следствие будет идти своим чередом, у нас с тобой прямое указание губернатора. И мы его выполним! – с нажимом проговорил начальник сыскной.

– Стало быть, следователя мы не поставим в известность, что Топазо – это не Топазо?

– Да-а-а-а… – разочарованно протянул Фома Фомич, – вот видишь, а ты говорил, не нужно тебя предупреждать. Когда я сказал, что о Топазо будем знать только ты, я и губернатор, это значило… – начальник сыскной подался вперед.

– Это значило, что только я, вы и губернатор… – ворчливо повторил вслед за фон Шпинне Кочкин.

– Ну и где в этом списке судебный следователь?

– Но ведь рано или поздно он узнает, что Топазо ненастоящий…

– И потому давай ему поможем узнать рано, да? Иногда мне кажется, Меркуша, ты служишь не в сыскной полиции, или я ошибаюсь?

– Вы ошибаетесь. Но ведь судебный следователь…

– Забудь ты о следователе, он – дело третье, пусть себе расследует.

– Но ведь как бы там ни было, но убитый известен как Алессандро Топазо, поднимется шум…

– Да пусть поднимается, нам-то что? Мы разве в чем-то виноваты?

– Но…

– Никаких «но»! И чтобы раз и навсегда закончить этот разговор, скажу: у нас с тобой свои дела и свои задачи. Мы работаем с судебным следствием только тогда, когда это нам выгодно, понимаешь?

– Понимаю, – кивнул Кочкин, но по глазам было видно, что не согласен он с начальником.

Фома Фомич, глядя на своего помощника, сожалел, что поторопился сообщить Кочкину правду о Топазо. И ведь знал его сомневающийся характер. А с другой стороны, может быть, он и прав, может быть, стоит сообщить следствию, что за Топазо себя выдавал какой-то проходимец? Начальник сыскной крепко задумался. Нет! У них там вода не удержится, пойдут слухи… И получится, что губернатор будет выглядеть не в лучшем свете. Да и сам убийца насторожится, а может и вовсе уехать из города. Нет, нет и еще раз нет! Нельзя следователю ничего сообщать. Пусть сам ищет.

Кочкин же в свою очередь думал, что, скорее всего, прав Фома Фомич.

После молчания, наполненного раздумьями, Меркурий кивнул и сказал:

– Я ведь хотел, чтобы все по закону, чтобы все по справедливости, но, похоже, вы правы.

– Ну, а раз я прав, – сразу же перехватил инициативу фон Шпинне, – то, не откладывая все в долгий ящик, продолжим начатое. Расскажи мне, что тебе удалось узнать?

– В такой сумятице разве что узнаешь…

– И тем не менее! – с нажимом сказал Фома Фомич. Почти всегда такое поведение чиновника его забавляло: ничего не смог узнать, только зря на ногах мозоли натирал, но сегодня раздражало и злило.

– К Топазо вечером приходило столько людей, что коридорный не мог всех вспомнить.

– Ты сам беседовал с коридорным?

– Нет, я стоял в сторонке и слушал, как его опрашивал околоточный.

– Разумно! – кивнул начальник сыскной.

– Как я понял из слов коридорного, к Топазо… – Кочкин запнулся.

– Что? – не понял полковник.

– Вот вы мне сказали, что это не Топазо, и не могу я его так называть, язык не поворачивается…

– Вот откуда у тебя все это чистоплюйство? А? Язык не поворачивается, а должен повернуться, более того, даже волчком вертеться. Ты это гони из головы прочь, нам дело делать надобно! И уговор у нас такой: пока мы будем называть его Топазо и никак иначе! Продолжай! Что ты понял из слов коридорного?

– К Топазо, – Меркурий на этот раз произнес это имя без заминки, четко, как того требовал от него начальник, – приходили, во-первых, почитательницы, женщины всяких возрастов и всякого положения, было даже несколько барышень и одна гимназистка…

– Гимназистка? И кто ее только туда пропустил? – возмущенно проговорил Фома Фомич, но возмущение его было наигранным.

– Метрдотель, кто же еще. Или как он у них там называется…

– Пусть так и называется, – махнул рукой начальник сыскной, – дальше!

– Приходили работники театра, артисты всякие, был даже директор Крутиков, просидел в номере Топазо ну никак не меньше получаса…

– О чем говорили, конечно же, неизвестно, – проговорил себе под нос фон Шпинне.

– Неизвестно, – кивнул Кочкин, – хотя, если порассуждать, построить догадки…

– Ну, порассуждай! – Начальник сыскной откинулся на спинку стула.

– Прежде всего нужно задать себе вопрос, – начал чиновник особых поручений. – Зачем директор театра, пусть провинциального, сам пришел к заезжему артисту?

Фома Фомич улыбнулся, ему нравилось, когда его подчиненные начинали думать или просто пытаться это делать. Много времени он потратил на то, чтобы привить им это полезное качество.

– Ты предлагаешь мне ответить на этот вопрос или сам попробуешь? – спросил полковник.

– Сам попробую! – решительно кивнул Кочкин.

– Очень хорошо!

– Так вот ответ напрашивается сам собой – он хотел лично уговорить Топазо задержаться в Татаяре и дать еще одно представление.

– Ну, это самое разумное, – согласился с Кочкиным Фома Фомич. – Правда, возникает другой вопрос: что заставило директора

– Может быть, Крутиков, как и вы, понял, что Топазо ненастоящий? Может быть, он бывал на представлении истинного Топазо?

– Хм… Я как-то не подумал об этом, – проговорил начальник сыскной, почесывая подбородок. – Предположим, это так и директор театра знал, что Топазо – не Топазо. В таком случае, мне кажется, он вряд ли согласился бы предоставить ему сцену для представления, ведь есть опасность разоблачения. Но если директор знал и согласился, то у него был сговор с самозванцем. А может быть, он сам и пригласил его в город… – Полковник задумался, прижимая верхнюю часть кулака к губам. – Ну ладно, пока оставим это, не будем фантазировать, но к директору театра нужно присмотреться. А пожалуй, и поговорить, но без намека на подозрение с нашей стороны. Пусть пока пребывает в неведении. Опросим его как свидетеля, как непосредственного участника событий. Так, с директором худо-бедно понятно. Теперь артисты. Зачем они приходили к Топазо в номер?

– А тут интересно. Я узнал от одного из коридорных, он подслушал разговор, что в театре пошел слух, будто бы Топазо набирает труппу, хочет создать свой театр, чтобы гастролировать по Европе.

– И они, значит, все ринулись к нему застолбить место.

– Похоже на то! – мотнул головой Кочкин.

– А директор приходил до артистов или после? – спросил Фома Фомич.

– Он приходил самым первым.

– Может быть, это и была причина его визита? Он услышал, что артистов собираются переманить, и пришел воспрепятствовать этому? По крайней мере, заявить о своем несогласии. В любом случае нам точно нужно поговорить с Крутиковым, и как можно раньше. И вот в связи с этим я не верю, что Топазо пытался переманить артистов. Куда, зачем?

– А кто же в таком случае распустил слух в театре? – задал уместный вопрос Кочкин.

– Вот, вот! – Полковник ткнул пальцем в своего помощника. – Кто и, главное, зачем? Мне так видится, что слух распустили намеренно…

– Но для чего? – не понял Меркурий.

– Создать в гостинице сутолоку, неразбериху, чтобы было непонятно, кто приходил, а кто не приходил…

– Но для чего? – повторил свой вопрос чиновник особых поручений.

– Ты разве еще не понял? – Начальник сыскной подался вперед и уставился на Кочкина в ожидании догадки.

– Чтобы убить Топазо?

– Именно! – воскликнул Фома Фомич, вскочив, вышел из-за стола и сел рядом со своим помощником. – Именно так! Чтобы в возникшем хаосе убить Топазо. А это значит – что?

– Что?

– Что слухи в театре распустил убийца! – Фон Шпинне полуобнял Меркурия и, глядя на дальнюю стену, понизил голос и проговорил: – И еще это значит, что он где-то совсем рядом, вот буквально в двух шагах…

– В театре? – предположил Кочкин.

– А почему нет? – вопросом на вопрос ответил начальник сыскной. – По крайней мере, если исходить из того, что убийца либо работает в театре, либо близок к театру, очень легко себе представить, как он мог распустить такой слух. Да, да, убийца либо в театре, либо очень близок к нему. Конечно, возникает вопрос – зачем?

– Что «зачем»? – не понял Кочкин.

– Зачем он убил Топазо?

– У меня нет ответа на этот вопрос! – сделал печальное лицо чиновник особых поручений.

– Да и у меня нет, но, если порассуждать, подогадываться… – Начальник сыскной замолчал, вопросительно глядя на Кочкина. – Вот ты что думаешь об этом?

– О чем?

– За что могли убить Топазо?

– Ну, – Меркурий с шумом выдохнул, – да за что угодно…

– И все-таки…

– Ну, например, если мы исходим из того, что убийца местный, более того, либо работник театра, либо очень близок к оному, то, возможно, он узнал Топазо, вернее того, кто выдавал себя за знаменитость, и поскольку между ними, я сейчас только предполагаю, была какая-то старая вражда, он убил самозванца…

– Очевидно, вражда серьезная, – начальник сыскной встал с дивана и пересел на свое место за столом, – раз он пошел на такое страшное деяние. Но мы с тобой сейчас находимся в тупике, и чтобы из него выбраться, нужно установить личность этого самозванца.

Глава 7

Два Гренадера

Когда Фома Фомич впервые услышал кличку губернаторского кота – Два Гренадера, он усмехнулся и подумал, что, должно быть, человек, который его так назвал, не лишен воображения, но, увидев это творение природы, фон Шпинне понял, что с именем явно поскромничали. Этого домашнего питомца смело можно было назвать и Три Гренадера, если не все Три с половиной. Животное было совершенно невероятных, каких-то просто сказочных размеров – кот Баюн да и только. Когда любимец губернаторши вальяжно, точно хозяин, вышел в переднюю, фон Шпинне оторопел и даже слегка отшатнулся. А начальник сыскной, как мы помним, был совсем не робкого десятка. Если бы у кота вместо белых полос на рыжем фоне были черные, его можно было легко спутать с маленьким тигром.

– Надо же! – проговорил Фома Фомич.

– Что вас так удивило? – оттолкнув лакея, сообщившего о приходе начальника сыскной, в переднюю выглянула губернаторша Наталья Федотовна.

– Ваш кот!

– Ах, ну да, он у нас крупный, – кивнула она, оттопыривая нижнюю губу. – Ну да что мы здесь топчемся, проходите, Фома Фомич. – Губернаторша пригласила начальника сыскной в комнату.

Следуя за ней, фон Шпинне вошел в залу и присел на предложенный мягкий стул. Наталья Федотовна, шурша кринолинами, расположилась напротив на ореховом диване. Начальник сыскной неоднократно бывал в этой комнате, но так и не смог запомнить ее. Губернаторша крайне деятельная женщина, любила, да что там любила, просто обожала переставлять мебель. И чем, можно предположить, досаждала прислуге. Вот сейчас Фома Фомич осматривался и ничего не узнавал. На полу вместо персидского ковра красный, как кровь, афганский. Шестигранный столик, выполненный в стиле ислими[3], который раньше стоял у окна и на котором располагался кальян из чеканного серебра, теперь стоял у левой стены, зажатый между двумя булевскими шкафами. Кальян куда-то пропал. Шкафов раньше здесь не было. На окнах вместо легких газовых теперь висели тяжелые парчовые шторы в золотых цветах. Фон Шпинне скользнул взглядом по каминной полке. Часы в литом бронзовом корпусе. Пасторальные фарфоровые фигурки, убегающие пастушки, догоняющие их сатиры. Позолоченные подсвечники с новыми, еще ни разу не зажженными свечами. Где-то здесь, по всей видимости, стояло чучело жаворонка. Где оно теперь?

– Вы знаете, господин полковник, в тот вечер, жаль, что вас не было, меня наш добрый котик удивил не меньше, чем Алессандро Топазо. Я-то думала, что это пусть крупное, но ласковое, доверчивое и лишенное какой-либо кровожадности животное. Мы же к нему –

– Думаю, что не меньше! – кивая, отозвался до того молчавший фон Шпинне.

– Прыгает и буквально сжирает, иначе не сказать, это самое сердце. И с таким жутким урчанием и чавканьем! – Губернаторша слегка закатила глаза. – А перед гостями как неудобно, что они подумали? Наверное, решили, мы его не кормим! Но главное – оказывается, он умеет прыгать! Нет, Фома Фомич, вы только посмотрите на него. – Она опять села на ореховый диван и любовно погладила кота, который сидел, как египетский мраморный монумент, и даже не шелохнулся от ее прикосновений. – Экая туша и прыгает. Вы знаете, после этого случая я поняла, что никому нельзя доверять, даже собственному коту. Ужас, просто ужас! Другого слова подобрать не могу, уж извините.

Наталья Федотовна относилась к тому типу женщин, которых начальник сыскной именовал «счастливый случай». Ей не нужно было задавать вопросы, о чем-то расспрашивать, порой, как это бывает с некоторыми женщинами, выпытывать, готовить всевозможные ловушки и западни. Просто нужно было смирно сидеть, как в гимназии на Законе Божьем, сложив руки перед собой, преданно, по-собачьи смотреть ей в глаза и слушать, иногда кивать, соглашаться, сочувствовать и вместе с ней ужасаться несовершенству окружающего материального мира. И она расскажет все сама. Слушая губернаторшу, Фома Фомич искренне удивлялся, насколько точными были характеристики, которые она давала тому или иному человеку. Она была очень внимательна, памятлива и довольно быстро соображала. Высказывала толковые мысли и острые замечания.

– Вы знаете, меня еще, конечно же, удивил Алессандро Топазо.

– И чем же?

– В голове никак не могут ужиться два обстоятельства. – Она сложила пальцы обеих рук в щепоти, а потом свела эти щепоти вместе. – С одной стороны, Топазо, я буду с вами откровенна, довольно посредственный фокусник. И даже не спорьте со мной, я знаю, что говорю! – Фома Фомич и не думал спорить, потому что знал: спорить просто с женщиной – затея пустая и глупая, а спорить с губернаторшей – это и глупо и в некотором смысле даже опасно. – Представление, которое он дал в Татаяре, ничем особенным не отличалось от прочих представлений других заезжих артистов. Карты, голуби, шляпы-кролики, все уныло и предсказуемо. – Наталья Федотовна говорила четко и веско. – Интерес, который он вызывает у публики, держится на его мировой известности. И каждый худо-бедно вменяемый и думающий человек задается вопросом: а как так получилось, что он при таком, не побоюсь этого слова, кошмарном репертуаре смог стать мировой знаменитостью? Как ему это удалось? Вот вы, Фома Фомич, можете ответить на этот в общем незатейливый вопрос?

– Нет!

– И я не могу, да и никто не может! И получается, что перед нами как бы два человека. Один – посредственность с давно устаревшими фокусами и цирковыми забавами, а вот второй – это нечто… То, что он проделал с птичьим чучелом, иначе как чудом и не назовешь.

– Соглашусь, – кивнул фон Шпинне.

– Но мы-то с вами знаем, что это никакое не чудо.

Фон Шпинне снова кивнул, а губернаторша продолжила:

– Это не чудо, это очень и очень ловкий трюк, и та ловкость, с которой он это все проделал, достойна восхищения. Правда, остается вопрос – зачем? Чтобы удивить нас, кучку глубоко провинциальных людей, которых и жонглирование тремя яблоками поразит? Или у него был какой-то другой, пока от нас скрытый замысел?

– Да, думаю, вы правы, это был другой замысел. О котором мы, к сожалению, уже ничего не узнаем…

– Отчего? – насторожилась Наталья Федотовна.

– Вы, наверное, не знаете, но вчера после званого ужина Алессандро Топазо был убит в своем номере! Вот такие грустные новости…

Губернаторша вначале даже не поняла, что, собственно, говорит начальник сыскной. Настолько ошеломляющими были его слова. А потом смысл слов фон Шпинне постепенно стал доходить до ее превосходительства. Лицо ее стало меняться от праздной беззаботности до ужаса осознанной непоправимости.

– Алессандро Топазо убит? – спросила она, еще не до конца веря словам начальника сыскной. Ей почему-то казалось, что фон Шпинне шутит, что он хочет внести в стройную мелодию ее размеренной жизни какой-то диссонанс. Но, с другой стороны, зачем ему так шутить, да и на шутника он сейчас мало похож. Да нет, он совсем на него не похож!

– К сожалению! – кивнул полковник. – В это трудно поверить, но это так! Поэтому я к вам и пришел…

– Но при чем здесь я? – Удивлению губернаторши не было границ.

– О, смею вас заверить, вы ни при чем! Просто вы встречались с Топазо, разговаривали с ним, недолго, но тем не менее, и поэтому можете составить об этом человеке какое-то мнение. Ну и, соответственно, поделиться им со мной…

Наталья Федотовна задумалась, машинально коснулась указательным и большим пальцами кончика носа, словно проверяя, на месте ли он. В задумчивости опустив взгляд, затем глянула на полковника и проговорила:

– Знаете, Фома Фомич, я вот сейчас подумала, попыталась вспомнить тот вечер и

– Этого и добивался… – задумчиво повторил вслед за Натальей Федотовной фон Шпинне. – Однако обычно люди его профессии – а он, скажем правду, артист, – они не любят бесцветности, вы со мной согласны?

– Да!

– Так вот, люди его занятия – артисты – склонны к демонстративности, яркости…

– Вот, – подняла палец Наталья Федотовна, – яркости, это все и было сделано для яркости!

– Что вы имеете в виду? – спросил начальник сыскной, хотя предугадывал мысли губернаторши.

– Когда он проделал этот трюк с чучелом птицы и кровь брызнула на его белый костюм, все за столом только и смотрели на это кровавое пятно…

– Вы хотите сказать, что он этим самым отвлекал внимание?

– Именно! – энергично кивнула Наталья Федотовна. – И заметьте, ему это удалось! Не перестану повторять, но жаль, что вас не было на этом ужине…

– Да, жаль! – изобразив на лице грустную мину, мотнул головой фон Шпинне и тут же перешел к деловому тону. – Получается, для того чтобы проделать этот фокус, Топазо нужно было подготовиться, все необходимое спрятать в рукавах… Иными словами, заранее все спланировать…

– Думаю, что для него это не составило никакого труда, – проговорила губернаторша. – Он ведь фокусник!

– Должен не согласиться с вами. – Впервые за всю беседу начальник сыскной мягко возразил своей собеседнице и при этом виновато улыбнулся. – Все представляется мне несколько иначе…

– Очень интересно! – Наталья Федотовна, похоже, совсем не обиделась.

– Ему нужно было запастись каким-то количеством свежей крови и, самое главное, живым сердцем, что невероятно сложно… Ведь, со слов очевидцев, сердце еще билось…

– Но он же фокусник, у них там, я думаю, припасено всяких хитростей, – заметила губернаторша.

– Это верно, однако, – фон Шпинне сделал паузу и снова улыбнулся, затем продолжил: – Для того, чтобы подготовиться к фокусу, он должен был точно знать, что у вас на каминной полке стоит чучело птицы.

Губернаторша озабоченно потерла лоб и сделала это довольно сильно, на безукоризненном челе остались розовые следы от пальцев.

– Я как-то не подумала об этом, – медленно проговорила Наталья Федотовна и еще раз провела рукой по лбу, но уже мягче, словно разглаживала возможные морщинки. – И получается, что… – Она замолчала и вопросительно взглянула на фон Шпинне, точно просила у него помощи.

– А получается вот что, – сказал тот, чеканя слова, – мировая знаменитость Алессандро Топазо точно знал, что у вас в доме на каминной полке стоит чучело птицы. И возникает вопрос: откуда он это знал?

– Ясновидение… – даже не проговорила, прошептала губернаторша и тут же, возражая сама себе, махнула руками. – Похоже, я сейчас сказала глупость.

– Нет, это не глупость, – возразил Фома Фомич, – это предположение. Когда не знаешь ответа на вопрос, приходится перебирать все возможные и невозможные варианты. И поскольку ни вы, ни я в ясновидение не верим… Вы же не верите в ясновидение?

– Нет!

– Тогда попытаемся высказывать более приземленные версии.

– И какие же у вас версии? – спросила Наталья Федотовна, и в глазах ее вспыхнул огонек любопытства.

– Да самые простые. Можно сказать, примитивные. Я как-то расследовал одно дело, связанное с вымогательством у очень влиятельного человека. Преступник был очень хорошо осведомлен о том, что творится в доме, и знал довольно, надо заметить, интимные подробности, которые и грозился обнародовать. Мы искали того, кто мог снабжать вымогателя сведениями. И что вы думаете, этим человеком оказался камердинер! – Фон Шпинне слегка выпучил глаза. – Никому даже в голову не могло прийти, что это старый слуга, который служил в доме больше тридцати лет. Не однажды доказавший свою преданность… И вдруг такой казус…

– Но что заставило его пойти на это? – хмуря лоб, спросила губернаторша, и глаза ее беспокойно забегали, будто бы она что-то припоминала.

– Деньги!

– Деньги? – Наталья Федотовна удивилась, и так неподдельно искренне, как может удивляться только очень обеспеченный человек.

– Да, деньги! – кивнул фон Шпинне. – Деньги – это одна из самых главных причин большинства преступлений.

– Никогда бы не подумала!

Начальник сыскной смотрел на губернаторшу и не мог понять, говорит она это серьезно или же иронизирует.

– И тем не менее! И в вашем доме у Топазо наверняка был осведомитель. Он и сказал фокуснику имя кота и то, что у вас на каминной полке стоит чучело жаворонка.

– Кошмар! – Наталья Федотовна сцепила кисти рук в замок и потрясла ими перед собой. – Но как это может быть, ведь Топазо, насколько мне известно, впервые в нашем городе! Как он в такое короткое время смог завести столь полезное для него знакомство?

Глава 8

Откуда взялось чучело жаворонка?

– Я, Наталья Федотовна, за этим и пришел, чтобы попытаться ответить в том числе и на этот вопрос, – слегка улыбаясь, проговорил фон Шпинне. – И да, чтобы не забыть, мне вдруг стало интересно, а откуда у вас это чучело? Как оно попало к вам в дом?

– Как попало? – повторила вслед за Фомой Фомичом губернаторша, и с ее лицом в мгновение произошли разительные перемены. Доброжелательное, улыбчивое, слегка наивное и очень живое, оно отвердело в алебастровую маску, глаза замерли и уставились в одну точку. Сначала фон Шпинне слегка опешил, не оскорбил ли он ее превосходительство подобным вопросом, но потом понял, губернаторша вспоминает и, судя по выражению лица, не может вспомнить. – А действительно, откуда у нас это чучело? – спросила сама себя Наталья Федотовна и как-то беспомощно и даже просительно взглянула на Фому Фомича, точно пыталась переадресовать этот вопрос тому, кто его задал. Задумалась, приложив указательный палец к нижней губе. Фон Шпинне, не выказывая нетерпения, ждал.

– Ну конечно же! – воскликнула она радостно и, коснувшись лба, продолжила, оправдываясь: – Знаете ли, много всяких хлопот, забот, на разные пустяки и несущественности просто не обращаешь внимания, а потом и вовсе забываешь…

– И все-таки, – Фома Фомич мягко вернул губернаторшу на нужную ему тропинку.

– Понимаю, – кивнула Наталья Федотовна, – это к делу не относится. Так вот, возвращаясь к вашему вопросу, откуда у нас это чучело. Дело в том, что в доме скопилось очень много всякого хлама… – Она хотела, очевидно, продолжить говорить, о том, что это за хлам, но сама же себя и остановила: – Нет, нет, опять говорю не то. Я время от времени посылаю свою горничную разбирать все эти завалы на третьем

– Мария это кто? – тут же спросил начальник сыскной.

– Это моя горничная! Так вот, что-то я отдаю ей, ну там какие-нибудь старые платья, носить она их, конечно же, не будет, но там хорошая материя, можно перешить… – Наталья Федотовна запнулась. – Прошу прощения, я отдаю ей, но с условием, что она обязательно придет ко мне и покажет то, что она хотела бы взять. И вот однажды она принесла мне это чучело, попросила разрешить его забрать. Но я не позволила.

– Почему? – удивился фон Шпинне.

– Да, – губернаторша вскинула глаза к потолку, – мне оно самой приглянулось. Знаете, так бывает, – она перебрала в воздухе пальцами, – есть у вас какая-нибудь вещь, вы даже о ней забыли, более того, она вам не нужна, а потом кто-то приходит и просит ее отдать ему… Как там было у Гоголя? – Наталья Федотовна, подняв подбородок, пощелкала пальцами.

– «Как поссорились Иван Иванович с Иваном Никифоровичем», – напомнил начальник сыскной.

– Вот, вот! Ему ружье не нужно было, а он за него уцепился.

– Горничная обиделась на вас?

– Горничная? На меня? – прикрывая рот ладонью, губернаторша громко рассмеялась и, тут же прерывая смех, сказала коротко и веско: – Нет! – После, подумав, добавила: – Но я поступила дипломатично, сказала ей, что через какое-то время она может это чучело забрать, а пока оно постоит вот здесь на каминной полке.

В гостиной наступила тишина. Наталья Федотовна отдыхала от проделанной работы, ей пришлось вспоминать, а это, знаете ли, непросто. Начальник сыскной думал о внезапно возникающем чувстве собственника. Это, конечно же, выглядело довольно нелепо, но, к сожалению, так бывает. Да и не верить губернаторше у него не было никаких причин.

– Ну что же, – нарушил молчание полковник и слегка прихлопнул себя по коленям, – подведем промежуточный итог.

– Давайте! – кивнула Наталья Федотовна и приготовилась слушать.

– Как я понял из ваших слов, чучело находилось в доме, его нашла горничная, которая иногда по вашей просьбе перебирает старые вещи. – Говоря все это, начальник сыскной помогал себе медленными движениями правой руки, губернаторша в ответ кивала. – Значит, мы будем исходить из того, что чучело всегда находилось в вашем доме и принадлежит вам. Вы согласны?

– Да! – кивнула губернаторша.

– Теперь, уж извините, снова вопросы…

– Задавайте!

– А вот припомните, когда-нибудь раньше вы видели этого жаворонка?

– Раньше – это когда?

– До того как вам его принесла горничная, – пояснил фон Шпинне.

Губернаторша задумалась, встала, жестом остановила Фому Фомича, чтобы тот не вскакивал с места, принялась ходить по комнате. Сделала, может быть, пять, а может, и шесть проходов от двери к окну.

– Нет! Могу с уверенностью сказать, я это чучело раньше никогда не видела! – Вернулась к дивану и села.

– Хорошо, – тихо, как будто для себя, проговорил начальник сыскной, а потом, уже обращаясь к хозяйке, спросил: – Вы, Наталья Федотовна, припомните, когда именно ваша горничная принесла этого жаворонка… – Видя по выражению лица губернаторши, что та не совсем понимает, чего от нее хочет добиться Фома Фомич, тот пояснил: – Сколько времени прошло с тех пор? Месяц, может быть, два?

– А, вот вы о чем… – та кивнула, – ну вот день в день я вам сказать, конечно же, не смогу, но это было где-то, – она поджала губы, нахмурила брови, – где-то год назад.

– Прошлой осенью?

– Да, да! Прошлой осенью.

– Хорошо, очень хорошо, – сказал довольным голосом начальник сыскной. – Вопросов у меня к вам больше нет, но если таковые возникнут, то вы уж не обессудьте, придется, как говорится, побеспокоить.

– Понимаю, если будет надо, я в вашем полном распоряжении…

– А теперь мне нужно, с вашего разрешения конечно, поговорить с горничной…

– А это еще зачем? – Губернаторша как-то сразу насупилась. – Вы полагаете, что я вам сказала неправду?

– Нет, нет! – поднимая руки, заверил ее полковник. – Просто мне нужно уточнить у нее, где именно она нашла чучело. Я хочу, чтобы она показала мне это место…

Позвали горничную. Та вошла в залу размашисто и весело, дверь при этом распахнула широко, а это, как понял фон Шпинне, говорило о том, что между прислугой и губернаторшей существуют некие доверительные отношения. Начальник сыскной это и не одобрял и не осуждал, относился к подобному равнодушно, правда, брал на заметку. Горничная, увидев сидящего напротив хозяйки незнакомого мужчину, резко, точно собака на привязи, остановилась, улыбка сошла с ее румяного лица. Руки она по-солдатски прижала к бокам коричневого платья и с немым вопросом уставилась на губернаторшу. Лицо у девки было широким, глазки маленькие, нос картошкой, словом, не красавица. Но тем не менее внешность она имела располагающую.

– Ты проходи, Марья, проходи, сюда поближе. – Наталья Федотовна пальцем указала место, куда горничная должна была встать. Марья тотчас же исполнила требование. Смотрела только на хозяйку. – Это, – губернаторша повела головой в сторону полковника, – господин фон Шпинне, начальник сыскной полиции, он хочет задать тебе несколько вопросов…

После этих слов с горничной случилась некоторая нервозность, лицо покраснело, пошло пятнами, губы сжались в ниточки, руки задрожали, а пальцы стали быстро-быстро перебирать складки на платье. Она бросила взгляд на полковника и тотчас же отвела глаза. О фон Шпинне в Татаяре ходило много всяких небылиц, одна нелепее другой, поговаривали даже, что он и вовсе не человек или человек, но только наполовину. Мать, дескать, у него обычная женщина, а вот отец – демон. И что взгляд у начальника сыскной может прожечь даже очень толстое сукно. Кто-то даже видел, как фон Шпинне весной на поле сжег взглядом прошлогоднюю скирду соломы. Глупость, конечно, но… так говорили.

Судя по виду горничной, она слышала об этих слухах и, более того, верила им. Наталья Федотовна не спешила прийти к ней на помощь. У нее было циничное желание увидеть, а как, собственно, происходит допрос, что при этом говорят и как себя ведут допрашиваемые, поэтому всю инициативу дальнейшей беседы она уступила фон Шпинне, а сама откинулась на спинку дивана в предвкушении чего-то необычного, может быть, даже невероятного. Полковник понял это и не мешкая приступил к делу.

– Здравствуй, Марья! – приветствовал он горничную обычным голосом. Прислуга даже удивилась и дольше задержала взгляд на полковнике: может быть, не все так страшно, как рассказывают? Может быть, он и не демон вовсе? – Это ведь ты убираешь в этой зале? – Фон Шпинне встал и подошел к Марье. Встал напротив и, пригнувшись, заглянул ей в глаза.

– Я! – ответила та, чуть отклоняясь назад, но не сходя с места.

– Хорошо! – кивнул Фома Фомич и продолжил: – К нам в сыскную полицию

– Не понимаю… – в недоумении подняла округлые плечи горничная и, пытаясь найти поддержку у хозяйки, бросила взгляд на губернаторшу. Та сидела и никак не проявляла заботу о своей прислуге, гладила кота, который в продолжение всей беседы то уходил куда-то, то снова возвращался, теперь опять забрался на диван. Казалось, Наталье Федотовне было глубоко все равно, что будет с ее горничной.

– А я тебе объясню, – улыбнулся полковник своей обезоруживающей улыбкой, которая показалась в тот момент прислуге плотоядной и парализующей волю. – Дело в том, что эта жалоба, – Фома Фомич встряхнул листком и похлопал им по ладони. В листке этом, скажем правду, ничего не было, – подана на тебя. Жалуются люди, Марья, дескать, ты недостаточно усердно убираешь, много грязи, пыли после твоей уборки остается. Складывается даже такое ощущение, что ты и вовсе не убираешь! Как же так? И мне, скажу правду, человеку занятому, приходится бросать все свои дела по поиску и поимке всевозможных злодеев, приходить сюда, чтобы разобраться…

Горничная какое-то время стояла и молча оторопелым взглядом смотрела на полковника. Переводила глаза на губернаторшу, той было сложно не рассмеяться, однако она сохраняла строгое и осуждающее выражение лица. А полковник тем временем продолжал:

– А если это, не дай бог конечно, дойдет до министра? А потом… – глаза начальника сыскной, как того требовала ситуация, медленно поднялись к потолку, – и до самого царя? Что тогда? Как быть? Что делать? – Эти вопросы звучали, как револьверные выстрелы, прислуга даже зажмуривалась на каждом. – А тогда сенатская комиссия! А ты знаешь, что такое сенатская комиссия? Кто перед ней стоял, тот, говорят, ада не боится.

Наталье Федотовне было очень трудно, порой даже невтерпеж. Она, чтобы не расхохотаться, прикрывала рот рукой, а другой цепко хватала кота за загривок, отчего тот пытался спрыгнуть с дивана, но не тут-то было.

Горничная, конечно, хотела возразить по поводу уборки, сказать, что после нее ни пылинки, ни соринки, но взгляд начальника сыскной так ее завораживал, что она ничего не могла сказать, только тихо кипела. Фома Фомич обошел горничную и, стоя у нее за спиной, сказал:

– Я человек, кто бы что ни говорил, добрый и не могу отдать на погибель православную душу. Ты, Марья, ведь православная? – Горничная, ничего не говоря, размашисто перекрестилась. – Вот, поэтому я тебе помогу. – Начальник сыскной снова зашел горничной спереди и перешел на шепот. – Жалобу эту, – взмах бумажкой, – придержу, а там, кто знает, может, и вовсе под сукно запрячу, но и ты мне тоже помоги… – сказал это просительно и жалобно.

– А-а-а-а… – У горничной слова не шли из горла, чувства ее были в таком всклокоченном состоянии, что она не могла собрать их в один пучок, потом поднатужилась и спросила: – А я-то чем могу вам помочь?

– Вот это уже другой разговор, – кивнул начальник сыскной, взял горничную под локоть и подвел к свободному стулу, повернулся к губернаторше. – Вы позволите, ваше превосходительство? – Та, не отнимая ладони от лица, кивнула. – Присаживайся, Марья, поговорим.

Сели. Фома Фомич не спешил начинать разговор, рассматривал горничную, точно сомневался, а сможет ли она ему помочь. Потом все-таки решился.

– Ты ведь помнишь, вот здесь на каминной полке, – он указал пальцем, – стояло чучело птицы?

– Помню, как не помнить, я ведь всякий раз пыль из него вытряхивала… Да я же его и нашла, там на третьем этаже, – переведя дух, ответила прислуга. – Еще мне ее превосходительство обещались отдать это чучело… – Она бросила взгляд на губернаторшу, та в ответ кивнула. Начальник сыскной уже хотел спросить о том, помнит ли она место, где нашла этого жаворонка, но тут горничная сказал такое, что Фома Фомич забыл о своем желании. – А потом еще, – горничная замялась, затеребила платье, – мне за этого жаворонка десять рублей сулили…

– Кто? – Губернаторша вскочила с дивана, кот, оставшись без опеки, тоже спрыгнул на пол и поспешно ушел в другую комнату. – Кто тебе сулил десять рублей?

– Так эта… – Марья постучала кулаком по губам, точно наказывала себя за болтливость, – Курбатка сулил…

– Кто такой Курбатка? – перевел взгляд на губернаторшу фон Шпинне.

– Кто такой Курбатка? – повторила вопрос вслед за начальником сыскной Наталья Федотовна, не сводя злых глаз с прислуги.

– Так эта, работник наш, Серафим Курбатов, взяли его недавно на службу, делать всякое, чего другие делать не хотят… чернорабочим.

– А ты почему мне ничего об этом не сказала?

– Что работника взяли? – Вид у горничной был слегка глуповатый, но начальник сыскной почувствовал, что она так себя ведет намеренно. Почему? Это уже другой вопрос, может быть, от страха, а может, и по какой иной причине.

– Нет! – резко проговорила Наталья Федотовна. – О том, что он предлагал тебе за чучело жаворонка десять рублей! Почему ты мне ничего не сказала?

– Ваше превосходительство, позвольте мне… – проговорил полковник извиняющимся тоном.

– Да, да… – согласилась губернаторша и, пятясь, снова села на диван.

– Я правильно тебя понял, Марья? Новый работник, как ты его назвала, Серафим Курбатов, просил тебя украсть птичье чучело и сулил за это десять рублей?

– Да! – с тяжелым вздохом кивнула прислуга и виновато, исподлобья глянула на хозяйку, но та демонстративно отвернулась.

– Что было дальше? – Начальник сыскной глядел на горничную не осуждающе, а даже как-то с пониманием. – Почему же ты не передала Курбатову чучело?

– Ну это уж нет, я ему так и сказала – воровать не буду, грех это, а если он не отвяжется, то Наталье Федотовне пожалуюсь, а уж она с ним цацкаться не будет, велит управляющему гнать его в три шеи…

– Почему же ты в таком случае не рассказала об этом ее превосходительству?

– Да почему? Известно почему,

– Но деньги ведь не малые, десять рублей, – с сомнением проговорил начальник сыскной.

– Десять рублей – это что, – вскинула руками Марья и продолжила, но уже шепотом: – Он мне десять рублей сразу сулил, и потом, когда чучелу принесу, еще обещался «коленьку» дать…

– Это что же получается, пятьдесят рублей? – удивился фон Шпинне и быстро глянул на губернаторшу, та сидела и мужественно боролась с желанием вмешаться в разговор и сделать со своей горничной то, что проделал с чучелом жаворонка Алессандро Топазо – вынуть из нее сердце.

– Да! – кивнула горничная. – Я ему так и сказала: ни за какие деньги я ее превосходительство не продам, Наталья Федотовна ко мне как к человеку, а я ей что, свинью подложу? Не бывать такому, никогда не бывать!

Лицо губернаторши оставалось строгим, а глаза уже смягчились, она смотрела на прислугу и думала, что не такая Марья и плохая, какой казалась мгновение назад.

– И он после этого больше тебе не докучал? – спросил полковник.

– Да подходил один раз у ворот, карточку показывал…

– Какую карточку? – подался вперед фон Шпинне.

– Фотографическую, – с трудом выговорила непростое слово прислуга.

– И что там было на этой карточке? – Глаза полковника сощурились.

– Так эта, чучело там и было, жаворонок наш…

– На карточке было чучело жаворонка? – переспросил начальник сыскной.

– Да, на столике стояло, вот на том. – Она указала на шестигранный столик ислими. – И еще говорил, чтобы я чучело взяла и принесла к нему домой, а он там мне деньги отдаст.

– Стало быть, он тебе сказал, где живет? – Глаза фон Шпинне чуть прищурились. Этот вопрос начальника сыскной ввел горничную в едва заметное замешательство, но лишь на мгновение.

– Да, сказал! – кивнула она и замолчала.

– Ну? – поднял брови Фома Фомич, отчего лоб его сморщился.

– Чего? – не поняла Мария.

– Где он живет?

– Ну так эта, дай бог памяти, на Семизарядной…

– У нас что, есть такая улица? – спросил, ни к кому не обращаясь, начальник сыскной.

– Есть, – мотнула головой горничная.

– И он, значит, там живет?

– Так сказал. А ему-то зачем врать, ведь он хотел, чтобы я ему туда чучело принесла.

– Понятно, – проговорил фон Шпинне и перевел задумчивый взгляд на губернаторшу, та сидела, и глаза ее буквально лучились любопытством, но губы были плотно сжаты. – Ну что же, Марья, – вернулся начальник сыскной к прислуге, – помогла ты мне сильно, и я, как и обещал, суну жалобу на тебя под сукно, сенатской комиссии можешь не бояться. Вопросов у меня к тебе больше нет, есть только просьба. Ты уж там помалкивай, с кем говорила, никому ни слова, а в особенности Курбатке…

– Так его и нет… – начала Марья, но фон Шпинне перебил ее:

– Кого нет?

– Курбатки нет!

– А где он?

– Так пропал куда-то, управляющий говорит, что запил, а тама – кто его знает, – проговорила прислуга.

Глава 9

Соль малой октавы

На следующий день, прямо с самого утра, начальник сыскной вызвал к себе чиновника особых поручений Кочкина, чтобы отправить того на поиски Серафима Курбатова, о котором он узнал от губернаторской горничной. По-хорошему, это нужно было сделать еще вчера, по горячему, но Кочкин был занят, а посылать туда кого-то другого Фома Фомич не хотел.

Едва Меркурий переступил порог кабинета и устроился на ситцевом диване, как дежурный доложил о приходе доктора Викентьева. Начальник сыскной и Кочкин удивленно переглянулись.

Доктор вошел в кабинет, как всегда румяный и как всегда довольный жизнью. Оставляя за собой шлейф дорогих духов и сигар, быстрым шагом подошел к столу фон Шпинне и поздоровался с ним за руку, потом, но уже без рукопожатия, поприветствовал чиновника особых поручений. Отыскал взглядом ближайший стул, перенес его к столу и, расстегнув пальто, уселся.

– Вижу, что помешал, поэтому буду краток: я вчера вечером осматривал тело мещанки Скобликовой, убитой в переулке недалеко от театра.

– Я знаю, где ее убили, – скучным голосом проговорил фон Шпинне. Было видно, что к этому преступлению он равнодушен. Более того, не совсем понимает, зачем доктор ему об этом говорит. Викентьев понял настроение полковника и огорошил того следующим заявлением:

– Я считаю, и на это у меня есть веские основания, что убийство Алессандро Топазо и мешанки Скобликовой осуществил один и тот же человек.

Это прозвучало как гром среди ясного неба – ничто не предвещает, и вдруг…

Лицо начальника сыскной, только он услышал эти слова, в мгновение ока изменилось, нет, это было не удивление или еще какое-то эмоциональное проявление, просто взгляд остановился, а ноздри тонкого носа заметно дрогнули. На сидящего на диване Кочкина это тоже произвело впечатление, он беспокойно заерзал на ситцевой обивке и бросил взгляд на Фому Фомича.

– Это не может быть ошибкой? – глядя перед собой, спросил фон Шпинне у доктора.

– Исключено, – взмахнул рукой Викентьев. – Один и тот же способ, их задушили… И сделали это, скорее всего, струной…

– Почему струной? – сощурился фон Шпинне и посмотрел на гостя.

– Кожа на шее гадалки прорезана так же, как и у Топазо, я вам уже об этом говорил, когда мы виделись в гостиничном номере. Значит, это не веревка, а что-то очень тонкое и очень прочное, а что у нас тонкое и прочное? Струны из овечьих кишок.

– Так! – мотнул головой Фома Фомич, он принимал такое объяснение, но этого было явно мало, он ждал от доктора еще каких-то подтверждающих слов.

– К тому же, – продолжил Викентьев, – что, собственно, заставило меня думать, что это струна, и в одном и в другом случае я обнаружил микроскопические следы канифоли. Той самой, которой натирают скрипичные смычки. Сопоставил одно с другим и предположил, что это струна. По крайней мере, ничего другого мне в голову не пришло, да и сейчас не приходит.

– Блестяще! – одобрил действия Викентьева полковник, при этом выразительно глянул на чиновника особых поручений, мол, вот как надо работать! Вышел из-за стола и принялся расхаживать к двери и обратно. – Хотя это, конечно, нужно все перепроверить, но я буду иметь в виду то, что вы мне рассказали. Конечно, это все очень и очень странно…

– Что вы имеете в виду? – поинтересовался доктор.

– Гадалка и Топазо, что у них может быть общего? – Он вопросительно взглянул на Викентьева, потом на Кочкина, но ответа от них не ждал, сел на свое место. Задумался. Доктор для приличия посидел еще несколько минут, затем поднялся:

– Ну, то, что я хотел вам сказать, я сказал, а засим прошу меня простить, дела.

Доктор пожал начальнику сыскной руку, козырнул Меркурию и отбыл восвояси.

– Да ничего у них не может быть общего! – ответил Меркурий.

– Но, если верить словам доктора, а оснований не верить нет, получается, что все-таки их что-то связывает, – перебегая взглядом из стороны в сторону, проговорил полковник.

– А что может быть общего у Топазо и гадалки?

– Ты думаешь, ничего? – Начальник пристально поглядел на своего чиновника особых поручений.

– Да я даже не знаю, что думать, это какая-то невероятная путаница. А может быть, доктор того… – Он почесал пальцем за ухом.

– Чего – того? – не понял полковник.

– Ошибся! Ведь может доктор ошибиться?

– Может! – кивнул Фома Фомич. – Ошибиться может каждый – и ты, и я, и даже государь император. Но мне кажется, не в этот раз. Да и как ошибиться, тонкая странгуляционная борозда и там и там, а главное, и там и там следы канифоли. Тут об ошибке речи быть не может. Викентьев передал только факты. Конечно, нужно учитывать, что эти убийства могут быть и не связаны друг с другом. Но таких совпадений не бывает, а если и бывают, то крайне редко. Что мы знаем об этой гадалке?

– Ну… – Кочкин наморщил лоб, – шестьдесят один год от роду, Скобликова Варвара Ниловна, жила на Мирорядье, имела небольшую мелочную торговлю…

– А почему ее называют гадалкой?

– Торговля – это так, для отвода глаз, а на самом деле кормилась она с гадания да всякой ворожбы.

– Да, – кивнул Фома Фомич, – это интересно, это нужно взять на заметку.

– Да и гадала она как-то необычно…

– Что значит необычно?

– Ну гадалки на чем гадают? Кто на картах, кто на кофейной гуще, кто по руке предсказывает, а эта, я слышал, гадала на тыквенных семечках.

– Что-то я никогда о таком способе не слышал, – в задумчивости проговорил начальник сыскной.

– Поговаривают, она одна такая, больше так никто не гадает, – сказал Кочкин.

– Получается, конкурентов у нее нет? – как бы намекая своим вопросом, что раз нет конкурентов, то и врагов тоже нет. А если нет врагов, кто же ее тогда мог убить?

– Ну, это как сказать, гадать-то они могут по-разному, а вот цель-то одна… – заметил Меркурий.

– Это верно, – согласился полковник, – значит, то, что ее могли убить из-за ее деятельности, мы исключать не можем.

– К тому же Топазо – это ведь тоже предсказатель.

– Точно! – снова согласился Фома Фомич. – Вот тут и вырисовывается связь. Мы-то думали, что у них может быть общего? А оказывается, если отбросить в сторону все прочее, занимались они, по сути, одним и тем же… – Начальник сыскной некоторое время молчал, очевидно, сопоставляя что-то в голове, потом спросил у Кочкина: – А эта, как ее там…

– Скобликова!

– А эта Скобликова, она была на представлении Топазо?

– Была!

– И убили ее, получается, сразу после представления, она и от театра-то недалеко отошла. И что это значит? – Фома Фомич уставился на чиновника особых поручений. – Что это значит?

Ответа он не ждал, потому как вопрос задавал сам себе, только вслух. Кочкин это знал и сидел молча.

– А значит это, что убийца либо был на представлении, либо поджидал Скобликову возле театра, затем пошел за ней следом и, когда она свернула в переулок, догнал ее и задушил. Но если он ее поджидал у театра, значит, убийца следил за ней от ее дома, почему он в таком случае не убил ее до театра, ведь она шла тем же путем? О чем это говорит?

– Это говорит о том, – подхватил эстафету рассуждений Кочкин, – что, скорее всего, убийца был в театре, увидел там Скобликову и пошел за ней.

– Да, так тоже может быть, но почему он решил убить ее, что там произошло на этом представлении?

– Мне кажется, что вы, Фома Фомич, торопитесь с выводами, – робко начал Кочкин, опасаясь именно сейчас, когда очень много вопросов и нет ответов, спорить с начальством. Но полковник поощрительно кивнул, давая тем самым понять, что готов слушать и что ему даже интересно, где он торопится. И Меркурий продолжил: – Почему вы решили, что злодей решил убить Скобликову именно во время представления, может быть, такие планы у него были много раньше? Он просто следил за ней, и она привела его в театр… – Чиновник особых поручений замолчал, давая возможность фон Шпинне возразить. Тот широко улыбнулся, сел к своему помощнику боком и проговорил:

– Давай немного, самую малость порассуждаем, ты не против? Если убийца следил за Скобликовой от ее дома или от лавки, это мы еще должны выяснить, то почему он не напал на нее до того, как она пришла в театр? Ведь шла она туда, скорее всего, тем же путем, по узким и темным проулкам. Но убийца не предпринимает никаких действий, идет за ней до самого театра. Почему? – Начальник сыскной вопросительно дернул подбородком.

– Ну, – Кочкин почесал нос тыльной стороной ладони, – здесь одно из двух…

– Перечисляй!

– Либо он, убийца, не следил за ней от дома или откуда она там шла, либо у него не было намерения ее убить.

– Вот! – Фома Фомич опустил голову, точно кланялся, и затем поднял ее. – Теперь, если он следил за ней от ее дома, значит, знал, что она идет в театр?

– Необязательно! – воскликнул Кочкин.

– Согласен, – кивнул Фома Фомич. – Он просто шел за ней, и она привела его к театру. Так?

– Так!

– Здесь напрашивается вопрос: а зачем он следил за ней?

– Чтобы улучить момент и сделать свое черное дело!

– Черное дело! – повторил вслед за помощником фон Шпинне. – Поэтично, однако момент он уже упустил, она прошла по проулку, а дальше начинается оживленная улица, много прохожих, много тех, кто спешит в театр. Но он идет за ней дальше, почему? Что, просто не успел? Убить ее не получится, потому как очень много свидетелей, значит, он просто за ней следит! И опять – почему? – Меркурий что-то хотел сказать, но начальник сыскной жестом остановил его. – Затем она входит в театр, он остается на улице, ждет, когда закончится представление, снова идет за ней и только тогда убивает. Тебе не кажется это довольно странным?

– А может быть, он пошел в театр вместе с ней и уже там что-то увидел, что заставило его убить Скобликову.

– Возражу: если он не знал, что гадалка идет в театр, то как он мог войти туда вслед за ней? Ведь мы с тобой знаем, какая толкотня была за билетами…

– Может быть, у него был билет! – не сдавался Кочкин.

– Билет

– Так! Но я не утверждаю, я предполагаю, – поправил начальника Кочкин.

– Виноват, ты действительно не утверждал, – печально проговорил Фома Фомич, но печаль его была недолгой. – Так, а я считаю, что убийца увидел Скобликову в театре и именно там произошло то, что заставило его после представления пойти за гадалкой и убить ее в укромном месте.

– Ну, может быть, вы и правы. – Кочкин соглашался неохотно, он не любил, когда ломают его версии.

– Что значит «может быть»? – округлил глаза начальник, но потом, чуть поразмыслив, махнул рукой. – Не буду настаивать, проработаем оба предположения. Но прежде всего нам нужно выяснить, что случилось во время представления, если там, конечно, что-то произошло. Театр – это отправная точка, все началось именно там, после представления убит Топазо, и после представления убита гадалка Скобликова…

– Ну, если быть точным, Топазо убит не после представления, а после званого ужина в доме губернатора, – заметил Кочкин.

– Пожалуй, соглашусь с тобой, причиной убийства может быть как что-то происшедшее на представлении, так и то, что произошло во время званого ужина. Но концы, я думаю, все-таки нужно искать в театре. Могу ошибаться, но начнем оттуда. И первое, что нам нужно сделать, это выяснить, что произошло во время представления.

– А что могло произойти? – не понял Меркурий.

– Я даже не знаю, – скривил губы начальник сыскной. – Представление, как мне кажется, всегда идет по какому-то плану, сценарию. Все это известно и повторяется от спектакля к спектаклю. Люди собираются в зале, рассаживаются, какое-то время ждут, потом поднимается занавес, артист выходит на сцену, показывает фокусы, раздаются аплодисменты, крики «браво», затем он раскланивается и уходит, занавес опускается – все! Это если ничего не случается, если ничто или никто не вмешивается в ход представления. Значит, нам нужно будет установить, шло ли что-то не так, как обычно, и что это было. И, возможно, этот эксцесс и был причиной убийства гадалки.

– А убийство Топазо? – напомнил Кочкин Фоме Фомичу. – Думаете, оно тоже связано с представлением?

– Почему нет? – вопросом на вопрос ответил начальник сыскной. – Хотя все может быть, и смерть Топазо, может, и никак не связана с представлением. Но в любом случае мы должны отправиться в театр. Там гнездо, в котором лежат и тихо спят ответы на все наши вопросы, ну, может, не на все, но на многие.

– И с чего начнем?

– Да тут хоть разорвись, – зло и резко бросил начальник сыскной. – Я тебя хотел с утра послать на розыски некоего Серафима Курбатова…

– А это еще кто?

– Человек, который предлагал губернаторской горничной Марии выкрасть чучело жаворонка и передать ему… но теперь это придется пока отложить. Затем нужно поговорить с директором театра, но начнем мы со Скобликовой. Ее нашли, как мне известно, с гадальными принадлежностями, это значит, что в тот вечер она кому-то гадала. Прямо сейчас ты должен выяснить, кому она гадала, и поговорить с этими людьми – думаю, это будет не сложно…

– Не сложно? – Кочкин выпрямился. – Вам легко говорить…

Начальник сыскной не стал вступать в ненужные пререкания, а лишь посоветовал своему чиновнику особых поручений зря время не терять.

Глава 10

Беседа Сапуновой с полицейским

Ближе к обеду, когда на печи в большой медной кастрюле уже булькала пузырями мясная похлебка и по всему дому разносился ее чесночный аромат, в ворота к Сапуновым громко постучали. Залаял Дружок звонко и необычно, с повизгиванием охотничьей собаки, загнавшей белку, он так никогда не лаял, значит, визитеры принесли с собой необычные, чужие запахи, которых дворовый пес еще никогда не слышал.

– Сваты! – сказала мать дочке и, накинув на плечи висевший в сенях старый с прорехами зипун, в котором обычно бегали до ветру, выскочила во двор. Вначале загнала собаку в конуру, подперла колодой дверцу и только потом пошла отворять по шаткой, брошенной через грязное место тесине. На душе было волнительно и даже страшновато, сердце озорно стучало в грудь, первый раз к ним сватаются. Сапунова загремела тяжелой чугунной клямкой и со скрипом приоткрыла дверь. Но, к ее неудовольствию, там стояли не сваты, которых она ждала, а незнакомый человек в сером пальто, кепке, клетчатых штанах и ботинках с тупыми носами. Лицом непримечательный, только глаза-булавочки зыркали из-под низко надвинутого козырька.

– А вы к кому? – спросила хозяйка и, сделав шаг, выглянула на улицу. Там было пусто, только невдалеке стояла пролетка, но кто в ней сидел, было не видно, потому как коляска стояла задом.

– Мне нужна Сапунова Мария… – незнакомец запнулся.

– Ивановна, – подсказала хозяйка.

– Да, Сапунова Мария Ивановна.

– Ну, я это. Вы по какому делу, а то мы гостей ждем… – Замолчала и, подумав, добавила, сама даже не зная зачем, может быть, для хвастовства: – Сваты должны быть, с минуты на минуту… Вот проворонить боимся! А то ткнутся, а у нас заперто, к другому дому поедут…

Понимая, что врет, и коря себя за это, Мария Сапунова даже покраснела, что случалось с ней, правду скажем, не часто.

– Я вас не задержу! – успокоил ее гость. – Мне просто нужно у вас узнать кое-что…

– Узнать? А вы кто?

– А я… Вот… – незнакомец проворно сунул руку в карман шерстяного пальто и достал бляху, медную, блестящую, да еще с какими-то словами, не разобрать.

– А это что? – не поняла Сапунова. Может быть, на самом деле не поняла, а может, только вид делала.

– Это полиция! – со вздохом пояснил гость и виновато глянул на Марию Ивановну.

– А что… – Хозяйка запнулась, стала глазами вертеть, вспоминать, что могло такое случиться, зачем полиция? – А, вы это… Точно к нам? Может быть, спутали чего?

– Да, может, и спутал, – кивнул полицейский, хотя, по мнению Сапуновой, жидковат он был как-то для полицейского. Где усы, где шашка, где пузо, наконец? – Но, – продолжил страж закона, – вы ведь Сапунова Марья Ивановна, так?

– Так! – кивнула хозяйка.

– И дочка у вас есть на выданье, так?

– Так… – проговорила Сапунова, но уже не бодро и с вызовом, а тихо и медленно.

– И к вам третьего дня приходила гадалка? Так? – Голос у

– Так, – совсем уж тихо сказала Марья Ивановна. А самой даже страшно стало: и откуда они это все знают?

– А раз все так, значит, ошибки никакой нету, к вам я, уважаемая, пришел… к вам!

– А зачем?

– Расспросить кое о чем…

– О чем?

Полицейский улыбнулся, потом огляделся, в одном из окон дома напротив дрогнула белая, с кружевной вышивкой, занавеска.

– Ну, не будем же мы у ворот беседовать? – проговорил незваный гость. – Зачем нам чужие глаза да уши, может быть, вы меня в дом пригласите?

«Еще полицейских в доме не хватало!» – раздраженно подумала Марья Ивановна, но деваться некуда, надо пускать, с этими ребятами лучше не шутить. Сапунова пошла вперед, делая время от времени приглашающие движения обеими руками. Полицейский за ней. Поднялись по крытой лестнице на высокое крыльцо, потом в темные сени, а уже после оказались в горнице, чистой, теплой, пахнущей чесноком да еще какими-то кореньями и сухими травами, которые пучками висели в углах. В центре комнаты на толстых ногах стоял квадратный стол под узорчатой скатертью. Комната большая, окна на четыре шибки давали много света. Полицейский окинул все быстрым взглядом и вопросительно уставился на хозяйку – куда присесть? Она поняла и, выдвинув стул, указала:

– Милости просим! А вас как звать-величать? – спросила Сапунова после того, как гость, расстегнув пальто, уселся.

– Зовут меня Меркурий Фролыч Кочкин, – проговорил полицейский, – я чиновник особых поручений при начальнике сыскной полиции.

– Сыскная полиция? – удивилась хозяйка. – И что же это мы такое набедокурили?

– Ничего! – начал чиновник особых поручений и тут же запнулся, поглядел на Марию Ивановну, пожевал губами и продолжил: – Да вы же, наверное, не знаете… Скобликову Варвару Ниловну убили…

– Как? – Сапунова медленно подняла руки и прижала их к груди. – Насмерть?

– Насмерть! – кивнул полицейский.

– Горе-то какое, а за что ее? – Мария Ивановна осторожно потрогала нос, точно хотела убедиться, на месте ли.

– Неизвестно. Я потому к вам и пришел, может быть, вы знаете, за что? – Полицейский смотрел на хозяйку уже без робости, даже с какой-то наглостью.

– А мне… мне-то откуда это знать?

– Да мало ли, – пожал плечами Кочкин. – По нашим сведениям получается, что вы, Мария Ивановна Сапунова, последняя, кто разговаривал с гадалкой.

– Отчего же это я последняя? А вот дочь моя тоже здесь была, и она тоже разговаривала… – Сапунова не договорила, потому что откуда-то из-за цветастой занавеси, отделявшей горницу от женской половины, раздался девичий голос:

– Нет, мамаша, вы последняя были!

И хозяйка и Кочкин повернули головы в сторону, с которой доносился голос.

– Это кто еще? – спросил Меркурий Фролыч.

– Да дочка моя, Катька, вот окаянная, подслушивает! – Сапунова резво вскочила со стула и ринулась за домотканую штору, вытащила оттуда за руку упирающуюся девицу. Растрепанную, от смущения краснощекую, в синем простом сарафане. – Я сейчас возьму в сенях батоги, которые отец для попрошаек приготовил, да как всыплю тебе по мягкому месту, чтобы знала… – хозяйка не договорила, Кочкин перебил ее вопросом:

– Так это и есть та самая дочка, что на выданье?

– Она! – кивнула Сапунова. – Катька.

– Ну что же, пусть тогда присядет, у меня к ней тоже вопросы будут…

– Да она дура, что ее спрашивать, наплетет всякого, ума нету! – отмахнулась хозяйка, а дочке показала кулак и попыталась затолкать ее обратно за штору.

– Нет, нет, – остановил их Меркурий. – Пусть останется, – и указал на пустой стул.

– Ну пусть, – мотнула головой Сапунова.

– Подходи ближе, – поманил ее полицейский пальцем. – Садись, я тебя не обижу.

Катька, шлепая босыми ногами по полу, подошла и села. На мать не смотрела, даже лицо воротила.

– Вы тоже присаживайтесь! – глянул на хозяйку Кочкин. Когда мать с дочкой уселись, он глянул вначале на одну, потом на другую, хмыкнул. Что это могло означать – неизвестно. – Ну что же, начнем, чтобы время зря не терять. Сейчас решим, кого из вас в холодную вести…

– А это почему в холодную? – разом воскликнули мать с дочерью.

– Это я пошутил, грубо, но вы уж простите меня, – покаянно склонил голову Кочкин. – Но вернемся к нашему разговору. Вы вдвоем видели гадалку последними, так?

– Так! – соглашаясь, кивнула Сапунова-старшая.

– Мамаша, – резко выкрикнула дочь, точно только что вспомнила, а затем повернулась к матери: – Вы ведь после всего… – она сделала круговое движение пальцем над столом, намекая на гадание, – провожали Скобликову и выходили вместе с ней в сени и там, я слыхала, о чем-то говорили…

– О чем говорили? – тут же спросил Кочкин, заинтересованно глядя на Катьку.

– Да я не расслышала, тут у нас, сами взглянуть извольте, двери-то какие толстенные, да еще войлоком обитые! Но они точно разговаривали, точно!

– Так о чем вы разговаривали с гадалкой в сенях? – Теперь полицейский смотрел на мать.

– Да ни о чем я с ней не разговаривала! – отмахнулась Сапунова. – Катька языком треплет почем зря…

– И все-таки, – настаивал Кочкин.

– Ну, так, между прочим, здравствуйте – до свидания, как принято между людями. Я же не могла, в самом деле, молча ее…

– Так все-таки? – перебил хозяйку Кочкин.

– Да… – Сапунова взглянула на дочку, – про жениха я ее спрашивала…

– Про какого жениха? – На лице Меркурия не читалось особого интереса, а вот дочка Катька прямо зажглась бенгальской свечой.

– Ну, Скобликова на жениха нам гадала, все расписывала его и так и эдак, и я стала догадываться, кто это, но спрашивать за столом не стала, вот из-за нее, из-за Катьки…

– А чего это из-за меня? – выкрикнула дочка.

– Чтобы раньше времени не радовалась или, наоборот, не печалилась… – Сапунова не договорила, дочка прямо вцепилась в нее вопросами.

– Кто он? Кто? Вы уж, мамаша, если догадались, то и говорите, а то я потом и спать не буду, и есть не буду! Беда случится!

– Да уж, беда. – Хозяйка опустила взгляд, смахнула со скатерти какую-то соринку и тихо проговорила: – Воликов это, Митька!

– Воликов? – вскочила со стула Катька. – Еще чего, не пойду я за него, я другого хочу!

– Какого еще другого? – Мать глянула на дочь одновременно и с удивлением и с опаской. Но быстро что-то сообразила и, переведя взгляд на Кочкина, проговорила: – Мы тут с тобой, Катерина, затеялись о своем болтать, а господину полицейскому это и неинтересно вовсе…

– Интересно-интересно! Говорите! – мотнул головой Меркурий.

– Ой, да что рассказывать, что рассказывать… Да и совестно как-то…

– Да нет, маменька, вы уж говорите, а то – совестно! Говорить совестно, а делать было не совестно.

– Говорите-говорите! – поддержал Катерину Кочкин.

– Да все об этом знают, – отмахнулась хозяйка. – Договоренность у нас с гадалкой была, да и не

– И что за договоренность такая? – спросил Кочкин.

– Да все просто, – проговорила Сапунова. – Девки-то сейчас какие пошли? Норовистые, родителей не слушают, все свое гнут, до чего дошло, женихов себе сами хотят выбирать! Виданное ли дело? Так ежели и дальше пойдет, то чем это все закончиться может? Все устои лягут. Вот мы, родители дочек, и сговорились с гадалкой, чтобы она приходила, разбрасывала свои «волшебные» семечки и рассказывала, какой из себя жених будет. А это, как ни крути, знак свыше, тут противься не противься, а надо замуж выходить за кого гадалка укажет… Вот как! Мы с одними сговаривались, а она нам Воликова подсовывает, вот я и сделала ей замечание: негоже, мол, деньги взяли, а дело не сделали. А она мне: не надо в женихах копаться, кого дают, того и берите! Видать, Воликова перекупили, нашего-то жениха.

– И вы, значит, из-за этого с ней поругались? – спросил тихо Кочкин, склоняя голову набок.

– Да нет, не ругались мы с ней, так, огрызнулись, вот и вся ругань. После этого она ушла и я ее больше не видела. А тут вы приходите и говорите, что все – нет больше гадалки нашей.

– И вы, значит, до этого ничего не слышали?

– О чем?

– О том, что ее убили.

– Нет, не слыхала, да вот и Катька может подтвердить. Если бы мы слыхали, то у нас бы здесь такой переполох был, что не приведи господи…

– А отчего переполох? – спросил, сделав недоуменную гримасу, Кочкин.

– Ну как отчего? – Сапунова удивленно посмотрела на полицейского. – Тут все яснее ясного! Если гадалку убили – а она у нас и гадалка и сваха в одном лице, – то как с женихом быть? Ведь у нее все концы в руках…

– Ну вы же сейчас мне сказали, что догадались, кто это! – возразил Меркурий.

– Та! Догадалась-то догадалась, а вдруг я ошиблась, а вдруг это не он, а кто-то другой? А может быть, они там передумали, время идет, а сватов нету! Скобликова, царствие ей небесное… – Хозяйка быстро, даже не приподнимаясь со стула, перекрестилась. Дочка Катька, вслед за матерью, тоже осенила себя крестным знамением. – Скобликова обещалась, что скоро будут, так и сказала: «Со дня на день!» Вот почему переполох бы был. А мы, поглядите сами, сидим, в ус не дуем, лапшу строгаем да сватов выглядываем…

– А что вы можете сказать об этой Скобликовой? – спросил полицейский, блуждая взглядом по горнице, точно мысли Сапуновой о гадалке меньше всего сейчас его занимали. Мол, спрашиваю так, чтобы разговор поддержать или по обязанности. В таких беседах для сыщика важно в том, что его мало интересует, делать вид заинтересованный и этой заинтересованностью сбивать собеседника с толку. А там, где действительно важно, напротив, выказывать безразличие, скуку и даже злиться чуток: «что вы мне про это говорите, слушать ничего не хочу».

– Да что могу сказать? – Сапунова задумалась, уставившись перед собой и потирая открытой ладонью лоб. – Она женщина пришлая, откуда прибыла, не знаю, но живет в Татаяре давно. Не мужняя, может, вдовая. Мужиков, я слыхала, к себе не подпускает, сторонится их. Но это, как говорится, ее дело. Торговля у нее, ну да вы уж, поди, знаете, и вот еще гадает…

– А может быть, был у нее какой-нибудь кавалер? – спросил Кочкин.

– Да нет, нет… – не допуская подобной мысли, Сапунова даже зажмурилась, – говорю же вам, нет у нее никого, одна она жила, на Мирорядье, там у нее домик.

– Ну как же не было! – неожиданно подала голос дочка. – Люди поговаривали, видели у нее во дворе какого-то человека.

– Да слушай ты больше людей! – огрызнулась на дочку Сапунова. – Бобылихой гадалка жила, бобылихой!

Кочкин, однако, даже бровью не повел на слова Сапуновой, он пристально смотрел на Катьку, потом спросил:

– А кто, ты говоришь, про человека во дворе гадалки сказывал?

Катька почесала веснушчатый нос.

– Дочка Качмазовых, Манька…

– А ей-то откуда знать? – прошипела мать.

– Да откуда, у них там на Мирорядье лабаз[4] мучной охраняемый, вот она туда с отцом-то и ездила, он ее к делу приучает, сыновей-то нету! А Манька смышленая, вот он ее и способит. И этот самый лабаз, он как раз у домика гадалки, высоко стоит, на столбах, от земли подальше, от сырости, мука ведь! Вот Манька туда вскарабкалась, и оттуда видно, что у Скобликовой во дворе. Забор у нее высокий, но лабаз еще выше… – Катька все это выпалила скороговоркой, даже запыхалась, слова из нее выходили тесно, давились, словно люди на ярмарке…

– Ну, – подбодрил ее Меркурий. – Что же она там видела? Или, может быть, ты придумываешь все?

– Да больно надо придумывать! – оскорбилась Катька. – Видела она там человека, он, только Манька появилась, сразу юркнул куда-то.

В руках полицейского появились маленькая книжица в черном коленкоровом переплете и огрызок карандаша. Он раскрыл книжицу где-то на середине, провел ребром ладони по желто-серым страницам и перевел взгляд на дочку Сапуновых:

– Как зовут Маньку?

– Кочемасова Марья, а вот как по батюшке, я не знаю… – ответила Катька.

– Отца ее как зовут? – Кочкин не сводил с девицы пристального взгляда.

– Савелием…

– Значит, Марья Савельевна Кочемасова, – проговорил полицейский и аккуратным почерком записал это в свою книжицу. – А где Кочемасовы живут?

– Да тут у нас, через проулок, когда идти в сторону водонапорной башни, там у них ворота такие с навесом и деревянными голубями, – решила принять участие в разговоре Сапунова. И уже повернувшись к дочке, с укором добавила: – А ты мне почему ничего про это не говорила?

– Про что? – сделала вид, что не понимает, Катька.

– Про человека во дворе гадалки…

– Я тебе много чего не говорю, да и потом эта Манька она ведь и соврать может, а если так, то зачем понапрасну болтать?

– …с деревянными голубями, – тем временем вслух проговаривая слова, записывал их в книжицу Кочкин. – Голуби крашеные? – поднял глаза на хозяйку.

– Крашеные, – мотнула она головой. – Белые, они их известкой покрывают…

Глава 11

Околоточный

Чиновник особых поручений Меркурий Фролыч Кочкин после беседы с матерью и дочкой Сапуновыми вернулся в сыскную полицию. Переступив порог, глянул на дежурного, чуть поддернул подбородком и вскинул брови, дежурный кивнул. Этот язык жестов, для стороннего человека совсем непонятный, означал вопрос, на месте ли начальник сыскной, и ответ – да, на месте. И поскольку на лице дежурного не отобразилась никакая гримаса, то можно было сделать вывод, что полковник фон Шпинне

– Да! – донеслось из кабинета. Дверь отворилась без шума, мягко, начальник сыскной терпеть не мог скрипящие двери. Когда только въезжали в особняк, он лично обошел все комнаты и собственноручно проверил петли на предмет скрипа. Велел смазать все, даже те, что не издавали звуков.

Начальник сидел за столом, который остался от прежнего хозяина – большим, как и все в доме, дубовым, с хорошей полировкой. Кое-кто советовал от этого стола избавиться, дескать, мало ли чем тут занимался Захарьин, может быть, и стол проклят, как его хозяин. Однако Фома Фомич отказался выбрасывать такую, на его взгляд замечательную, мебель. Уверяя советчиков, что он не суеверен, да и уже по роду своей службы с чертями встречается чуть ли не каждый день. И если до сих пор еще жив, значит, и в будущем ничего не случится.

Фон Шпинне улыбнулся чиновнику особых поручений и указал на ситцевый диванчик.

– Ну? – двинул бровями начальник сыскной, после того как Кочкин уселся. – Что нам поведала мещанка… – он сверился с лежащей перед ним бумагой, – мещанка Сапунова?

– Сама она, – Меркурий положил кепку, которую держал у себя на коленях, рядом на диван, – не поведала ничего интересного, а вот ее дочка Екатерина…

– Та, которая ждет жениха и пытается заглянуть в будущее? – Начальник сыскной показывал, что держит все нити этого дела в своих руках.

– Именно, – кивнул чиновник особых поручений и пересел ближе к левому подлокотнику диванчика. – Так вот Екатерина рассказала, что ее знакомая Кочемасова Мария, дочь купца Кочемасова, мучная торговля у него, будучи с отцом на Мирорядье, там у них лабаз…

И Кочкин пересказал начальнику сыскной слово в слово все, что поведала ему Катька Сапунова.

Фома Фомич слушал внимательно, кивал, уточняющих вопросов не задавал, только недовольно кривил губы. После того как Меркурий замолчал, проговорил:

– Да, нам нужно пока отложить знакомство с Серафимом Курбатовым и разговор с директором театра. – Замолчал и с сожалением добавил: – Надо было провести обыск в доме гадалки сразу же, как только обнаружили ее труп…

– Но это сделать еще не поздно, – пробормотал Кочкин.

– Верно, – согласился начальник, полез в жилетный карман и вынул часы, щелкнул их крышкой, – поэтому не будем откладывать это в долгий ящик, поедем сейчас и все там осмотрим.

– Будем брать с собой кого-нибудь из агентов?

– Нет! Обойдемся своими силами, только привлечем тамошнего околоточного. Но его мы захватим по дороге. Ну что же, вели подавать коляску…

До Мирорядья добрались за четверть часа. Околоточный надзиратель с неполицейской фамилией Лапушкин, мужчина среднего роста, упитанный до необходимости вшивать в мундир дополнительные клинья, был обнаружен у себя в участке, как раз в тот момент, когда собирался приступить к действу, которое понятно, любимо и почитаемо каждым русским человеком и которое совершенно не хотят понимать иностранцы, – он собирался перекусить. Перед ним на столе стояла большая майоликовая миска с горой румяных, щекастых пирожков. Самый верхний пирожок был надломан, и из него торчали нашинкованные и хорошо прожаренные капустные листья. Все это сдобное богатство еще дымилось и источало умопомрачительный запах. Околоточный делил людей на две неравные половины: люди со стуком и люди без стука. Первых было больше, всякие жалобщики, просители и прочая черная косточка. А люди со стуком – это начальство. К первым он относился с пренебрежением, важничал, говорил нелицеприятные слова, иногда очень нелицеприятные. Пугал, стращал. А вот людей без стука он сам боялся до дрожи, до волнообразных судорог в ногах. Вот такие к нему сейчас и пришли. Лапушкин вскочил и принялся лихорадочно пытаться застегнуть верхний крючок на кителе. Но у него это не получалось, то ли шея была широкой, то ли ворот мундира узковат. Видя, как налилось синевой лицо околоточного, начальник сыскной успокаивающе махнул рукой:

– Не надо! А то еще, чего доброго, удавишься тут у нас на глазах, возись потом с тобой. Что это у тебя? – указывая на пирожки, спросил начальник сыскной. – Взятка?

– Никак нет! – опуская руки, ответил околоточный. – Я взяток не беру!

– Меркурий Фролыч, ты слышал, – Фома Фомич повернулся к Кочкину. – Запиши: околоточный Лапушкин взяток не берет. Мы так и сообщим его императорскому величеству или вот ему, – фон Шпинне указал на висящий за спиной околоточного поясной портрет министра внутренних дел, нарисованный плохо, но ярко.

Лапушкин стоял и не знал, что на это сказать, только хлопал глазами да пытался втянуть выпирающий живот. Однако живот не втягивался, не было для него внутри места.

– Да, я… Эта, ну… – пытался что-то объяснить околоточный, но слова не шли у него из горла, он был напуган. Начальник сыскной понимал это и не спешил успокаивать Лапушкина, пусть поволнуется, попереживает, ему будет полезно, может быть, схуднет немного. Когда Фома Фомич понял, что достаточно с околоточного волнений, сказал примирительно:

– Мы к тебе, братец, по делу. – Начальник сыскной, прежде чем продолжать, огляделся. – Что-то у тебя с мебелью как-то скудновато, и присесть негде, ты как с людьми, которые к тебе приходят, разговариваешь?

Околоточный хотел сказать, что просителям сидеть не положено, просители и постоять могут, но вовремя передумал. Лапушкин в своей жизни вообще придерживался принципа: «Меньше слов – целее буду! А то еще брякну что-нибудь, да не то…» Вместо этого он метнулся в соседнюю комнату и вынес оттуда два добротных венских стула, цепляя ножки и спинки о дверной косяк. Поставил перед незваными гостями.

– Ну, это другое дело, – кивнул начальник сыскной, взял один из стульев, перенес его к столу околоточного и уселся. Кочкин также сел, но чуть поодаль. – Да ты тоже не стой, присаживайся.

Лапушкин сначала накрыл миску с пирожками холщовым полотенцем и унес в другую комнату. Вернулся и осторожно, точно в любой момент ему это могут запретить, опустился на свой стул. На сиденье которого, как

– Ну, к делу! – начал фон Шпинне. – Мы знаем, что у тебя на участке проживает, вернее проживала, некая Скобликова Варвара Ниловна, так?

– Так! – кивнул околоточный и даже заметно повеселел, понял, что пришли не за ним.

– Ну раз так, то и расскажи нам, братец, будь любезен, об этой Скобликовой, если, конечно, тебя это не затруднит… – Начальник сыскной при этих словах даже подался вперед.

– А что рассказывать-то? – подобострастно спросил околоточный.

– Либо рассказывать нечего, либо рассказывать так много, что ты не знаешь, с чего начать. И потому дам тебе подсказку, рассказывай все, что ты о ней знаешь. Ты ведь что-то о ней знаешь?

– Ну, – околоточный потер некрупный нос запястьем правой руки, – да рассказывать особо нечего… жила тут у нас на Мирорядье… Ну вот и все… – Сказал и опустил глаза, точно засовестился.

– Э-э-э, не-е-ет! – протянул Фома Фомич и даже откинулся при этом назад, отчего шляпа чуть было не свалилась на пол, он быстрым движением поправил ее. – Что значит – жила, вот и все? Это у тебя собака в конуре живет, и все, и даже там есть какая-то история: кого-то облаяла, кого-то покусала, кто-то ее покусал, а тут – человек! Ты слышишь, Меркурий Фролыч, жила, и все…

– Может быть, господин околоточный не понимает, чего от него хотят? – проговорил Кочкин, с деланым сочувствием глядя на Лапушкина. – Может быть, ему пояснить, что вы имеете в виду?

– Ну вот ты и поясни! – с раздражением кивнул фон Шпинне. – А то советы давать все горазды!

– Его высокоблагородие желает знать, где жила Скобликова, чем занималась, какими доходами кормилась, были у нее родственники, знакомые, друзья, может быть, она с кем-то жила… я имею в виду, – Кочкин вскинул руками, – с мужчиной каким-нибудь. Известно ли вам, господин околоточный, может быть, у Скобликовой имелись враги, недоброжелатели, а может, и вовсе ей кто-то угрожал физической расправой?

– Ну… – околоточный вытянул безусые губы трубочкой, – об угрозах мне ничего не известно и про врагов ничего не знаю…

– Хорошо! – мотнул головой Кочкин. – А про другое, чем Скобликова занималась? Подати с какого дохода платила?

– Так мелочная лавка у нее, там в городе, почти в самом центре, возле Кутумовской… Еще она гадала, но мне про это мало что известно. Да и если говорить начистоту, то я туда и не лез, мало ли что?

– Что – мало ли что? – Начальник сыскной, до того молча рассматривавший комнату околоточного, резко повернулся к Лапушкину. Тот от неожиданности даже слегка подпрыгнул на стуле.

– Так ведь эта… Она, поговаривали, какая-то в тех кругах известная, так вот, мало ли кому она там гадает, может быть, среди ее клиентов люди влиятельные какие, она пожалуется, а мне потом… – околоточный осторожно потер себе затылок, – так что я и держался от нее подальше. А может, она и вовсе ведьмой была, ведь не может же обычная баба будущее видеть… Это только пророки могли, так они уже все померли!

– А были у нее родственники? – продолжил расспрашивать околоточного Кочкин, не обращая внимания на его последние слова.

– Нет! – решительно заявил Лапушкин. – Никаких родственников. Может быть, где-то есть, но я ничего про них не знаю.

– А знакомые, подруги какие-нибудь?

– Бобылихой она жила, обособленно, никто к ней не приходил, по крайней мере, мне ничего про это не известно. Жила тихо, соседи на нее никогда не жаловались. Да у нее, если правду сказать, и соседей-то не было…

– Как не было? – удивился Меркурий Фролыч, да и начальник сыскной тоже вскинул брови.

– Так ведь и справа и слева от ее домика там места нежилые! С одной стороны – лабазы купца Кочемасова, муку он там хранит, а с другой стороны – горшечный двор, склад гончарный.

В кабинете околоточного наступила тишина, Лапушкин уже полностью отошел от страха перед начальством, давно понял, что незваных гостей интересует Скобликова, а его скромная персона им за ненадобностью.

Дав околоточному передышку, Кочкин снова стал задавать вопросы:

– Ну а мужик-то у нее был какой-нибудь?

– Нет, не было!

– А вот нам стало известно, свидетель появился, что видели у нее во дворе какого-то человека, мужчину…

– Да не может такого быть! – отказался верить словам Кочкина околоточный.

– Почему? – на этот раз поинтересовался начальник сыскной.

– Да вокруг дома Скобликовой ограда саженная, да еще доски прибиты внахлест, даже малой щелочки там нету! Врет ваш свидетель, никого он не видел. Сам как-то пытался заглянуть, да куда там, комар носу не подточит, не то что свидетель!

Слово «свидетель» околоточный произнес с какой-то брезгливостью, так о них обычно говорят уголовники, это сыщикам показалось настораживающе странным.

– А вы осматривали дом Скобликовой после того, как вам сообщили о ее смерти? – спросил Меркурий.

– Зачем? – искренне не понял Лапушкин.

– Как зачем? – в свою очередь удивился Кочкин. – На предмет сохранности имущества, ведь с ваших слов мы поняли, что родственников у нее не было, знакомых тоже. Кто-то прознает о том, что она умерла, вынесут все из дому…

– Да нет, такого у нас быть не может! – твердо заявил околоточный.

– Отчего же? У вас другие какие люди живут, не склонные к стяжательству? А от стяжательства к преступлению один шаг, если не сказать полшажка…

– Нет, – энергично мотнул головой Лапушкин. – Да вы сами, ежели желаете, можете взглянуть. Все там на месте, если бы кто-то что-то, я бы давно уже знал об этом, поверьте! Да и потом, что у нее брать там? Тоже мне богачка!

– Ну что ж, – кивнул начальник сыскной, – не будем воду толочь, пойдем и взглянем, что у нее там можно брать и на месте ли это?

Глава 12

Как будет «тетерев» по-немецки

В компании с околоточным фон Шпинне и Кочкин отправились осматривать дом Скобликовой. Лапушкин шел тяжело, время от времени останавливался для того, чтобы перевести дыхание. Было видно, что пешком он ходит мало, а может быть, и вовсе не ходит, используя для перемещения полицейскую бричку. Он и предлагал поехать на ней, но Фома Фомич отказался, ему было важно во время этой прогулки осмотреть Мирорядье. Вел себя околоточный спокойно, не нервничал.

Первое, что бросилось в глаза сыщикам, – это, конечно же, забор вокруг дома гадалки, забор, о котором уже упоминал околоточный. Он выглядел внушительно, а если говорить правду, то вообще мало походил на забор в общепринятом смысле, это скорее напоминало крепостную стену.

– А вы, уважаемый, – обратился Кочкин к Лапушкину, когда они втроем остановились у высоких

– Интересовался, но для Мирорядья подобное не редкость, тут у многих такие заборы, да вы и сами изволите видеть, – тяжело отдуваясь, околоточный обвел улицу руками.

– Это верно! – согласился с ним начальник сыскной. – Однако, как я понимаю, там, где высокие заборы, там хозяева куда как богаче гадалки и там есть что воровать, а вы сами сказали, она кто – мелочная торговка, что у нее брать?

– Вот об этом-то я ее и спрашивал, а она говорила, что женщина одинокая, защитников у нее никаких нету, вот и приходится огораживаться от чужих людей. Мало ли чего кому в голову придет?

Они остановились у калитки дома гадалки. Первое, что бросилось в глаза, это совсем новые, судя по маслянистому блеску, проушины, которые кто-то мастерски прикрутил к калитке и косяку. Но замка в них не было. Околоточный, глядя на них, буквально остолбенел, страх выбелил его щеки до мелового цвета. Фома Фомич и Кочкин сделали вид, что не заметили этого. Меркурий же и вовсе стал задавать отвлекающие вопросы.

– А собака у нее была?

– Собака? – Околоточный, выйдя из оцепенения, перевел ошалевший взгляд с проушин на чиновника особых поручений. – Нет, собаки у нее не было…

– Отчего же так? – удивился Фома Фомич. – Какая-то несуразица получается! С одной стороны, она боится, что ее, одинокую женщину, ограбят, и якобы по этой причине возводит вокруг своего дома высокий забор, а с другой стороны, у нее почему-то нет собаки? – спросил начальник сыскной скорее сам у себя, потому что при этом ни на кого не глядел и спрашивал негромко. Затем повернулся к Кочкину и повторил вопрос: – Ты как думаешь, почему у нее не было собаки?

Меркурий переслал вопрос Лапушкину. Тот стоял и только таращился, откуда он мог знать, почему у Скобликовой не было собаки? Ну не было и не было, у многих нет собаки…

– Ну так почему? – не отвязывался от околоточного Кочкин. Они продолжали стоять у калитки с пустыми проушинами, улица была пустынна, но это вовсе не значило, что за ними никто не наблюдал. Соседи бдели за любыми передвижениями, но поскольку с двумя незнакомцами был сам околоточный, то шума наблюдатели не поднимали. К тому же видели, что чужаки вроде как понукают Лапушкина, что он их слушает, и не просто, а с почтением, а тот, что поменьше ростом, в кепке и клетчатом сюртуке, так и вовсе, похоже, отчитывает околоточного.

– Да не знаю я, отчего у нее собаки не было, – недовольно промычал Лапушкин.

Начальник сыскной потрогал изогнутую кошачьим хвостом ручку на высокой, вровень с воротами, калитке. Ручка не двинулась с места.

– Заперто, – проговорил тихо и, обернувшись, вопросительно посмотрел на околоточного. Тот, видя, что к пустым проушинам у сыщиков нет никакого интереса, что они это пропустили, стал понемногу приходить в себя.

– Ну, а как иначе, запираем, мало ли что, приходится…

– А отпереть-то как? – оборвал его вопросом фон Шпинне.

– Лучше, эта… В другое время прийти…

– В другое время? – Фома Фомич с усилием нажал на ручку, она так же не поддалась. – А что это нам даст? – и, не дожидаясь ответа околоточного, продолжил: – В другое время будет то же, мы придем, калитка заперта. И что тогда ты нам скажешь? – Околоточный ничего не сказал, только пожал затянутыми в шинель плечами. Но спустя мгновение догадка блеснула в его глазах:

– А может, в другое время калитка уже и не будет заперта! – Видел околоточный, что не верят ему, а надежда на хорошее еще теплилась в окаянной душе.

– Это почему же? – Начальник сыскной оставил ручку и повернулся к околоточному, с другой стороны к Лапушкину подступил Кочкин, у обоих на лицах читался нешуточный интерес, приправленный значительной долей злости.

– Ну… Эта, – околоточный взмахнул руками, словно это могло помочь ему ответить на вопрос. – Может, кто-нибудь откроет… – после значительной паузы наконец проговорил он, опустил глаза и даже при этом шаркнул ногой, точно проштрафившийся гимназист.

– Кто? – Голоса начальника сыскной и Кочкина слились в один трубный глас.

– Кто-нибудь… – медленно и не глядя на сыщиков сказал околоточный.

Возле ворот воцарилось тягостное, виноватое молчание. Лапушкин не знал, куда деть руки, да что там руки! Он не знал, куда деться самому, куда исчезнуть, как раствориться сахаром в горячем чае или провалиться сквозь землю. Пусть даже в самую преисподнюю, лишь бы не стоять здесь под испепеляющими взглядами начальника сыскной полиции и его чиновника особых поручений.

– Тут, видишь ли, фокус-то в чем, – наконец тихо проговорил Фома Фомич. – Калитка-то изнутри заперта, понимаешь?

– Понимаю! – с готовностью кивнул Лапушкин.

– А что это значит? – Фома Фомич задал в общем-то несложный вопрос, но околоточный не смог на него ответить, тужился, но не получалось.

– Это значит, что калитка заперта изнутри… – после мучительных раздумий проговорил Лапушкин.

– Нет! – рявкнул Кочкин, околоточный вздрогнул и отступил назад, большой живот под суконной шинелью пришел в движение: сначала подпрыгнул вверх, а затем опустился и остановился. – Это значит, что калитку кто-то запер изнутри! Кто?

– Я не знаю. – Околоточный снова опустил взгляд, да и без этого было понятно, что врет.

– Кто у тебя там? – прошипел фон Шпинне.

– Никого, – продолжал запираться околоточный, он понимал, что рано или поздно придется сознаться, но так не хотелось, так не хотелось. Это ведь получается, что все, все пойдет прахом, а ведь столько было планов на будущее, столько соображений. Горизонт, на котором сверкала, искрилась, его мечта вопреки всем законам физики сама приблизилась к Лапушкину, вот только руку протяни – и ухватишься. А тут тебе по рукам… Какая все-таки несправедливая, тяжелая и гнусная жизнь. И кому, скажите на милость, стало бы хуже от его поступка, кому? Никому!

– Стучи! – приказал начальник сыскной и взглядом указал на калитку.

– Так а кому стучать-то? – вжал голову в плечи околоточный. – Ведь нет же там никого, мещанка Скобликова померла.

– Да, – кивнул фон Шпинне, – и хладный труп ее в данный момент находится в мертвецкой, но тем не менее калитку ведь кто-то запер, сам собой напрашивается вопрос – кто?

– Я не знаю… – пробормотал Лапушкин.

– И мы с Меркурием Фролычем не знаем, а хотим узнать – стучи!

Околоточный не спеша подошел к калитке и уже занес руку для удара, как Кочкин перехватил ее у локтя.

– Чего? – не понял страж порядка.

– Может быть, у вас какой условный стук имеется? – спросил Меркурий.

Лапушкин увел глаза в сторону, лицо его при этом отвердело, в глазах мелькнуло позднее понимание, что отвертеться

– Нет никакого условного стука, – проговорил тяжело, со вздохом, в котором слышались разочарование и безысходность. Да и как иначе? Все мечты и будущие радости летели в тартарары. Еще вчера твердая каменистая почва под ногами становилась зыбкой и проваливалась под короткими форменными сапогами. Не видать ему счастья.

– Тогда стучи, – кивнул Кочкин, – но если обманул, пеняй на себя, узнаешь у меня, как будет «тетерев» по-немецки!

После этих слов околоточный громко икнул, а начальник сыскной с каким-то ошалевшим удивлением посмотрел на Кочкина, правда, ничего при этом не сказал.

После того как Лапушкин ударил основанием кулака в калитку, сначала ничего не происходило. Затем спустя время послышался скрип открываемой двери, шаркающие уставшие шаги подошли к калитке с той стороны и замерли. Потом раздался приглушенный женский голос:

– Это ты, Ванюшка?

– Я! – глухо ответил Лапушкин. – Открывай!

Звякнула щеколда и еще что-то, напоминающее по звуку накидной крючок. Калитка отворилась. В проеме стояла упитанная, под стать Лапушкину, женщина. Она была в салатной блузе и темной шерстяной юбке, на голове кичкой был повязан ситцевый платок синего цвета, с узором. Лицо у нее было круглое, конопатое, слегка взопревшее, в серых глазах – испуг.

– А ты чего это пришел? – начала шепотом, но потом, когда из-за спины Лапушкина выросла фигура начальника сыскной, от неожиданности вскрикнула и закрыла рот ладонью.

– Это кто такие, Ванюша? – смогла выдавить из себя вопрос женщина. Но Лапушкин угрюмо молчал, только зло раздувал ноздри да таращил глаза. Вместо него ответил Кочкин:

– А мы Ванюшины друзья, тоже из полиции, пришли подсобить… Тебя как зовут?

– Фимка!

– Ефимия значит. Ты, я так понимаю, жена околоточного? Или полюбовница?

– Какая еще полюбовница, жена я, жена! – возмутилась женщина.

– Ну что же, Ефимия, веди, показывай, приказывай, что брать, куда складывать? Мы вмиг все управим.

Жена Лапушкина не двигалась, стояла точно заколдованная и не сводила с мужа затравленного взгляда. Наконец разлепила пухлые губы:

– Это что же?

– Попались мы с тобой, Фима, – проворчал околоточный, глядя себе под ноги. – Говорил я тебе, не надо сюда сегодня ходить, сколь взяли и того хватит, а ты? «Давай все заберем, не пропадать же добру…» И вот влипли, а теперь что – арестантская рота? – Этот вопрос Лапушкин адресовал в пустоту, ни начальник сыскной, ни Кочкин на него не ответили. Жена околоточного запричитала, и причитания ее были обвиняющими:

– Я ведь почему сюда пришла, – она украдкой посматривала то на Меркурия, то на фон Шпинне, в этот момент Лапушкин ее интересовал в последнюю очередь. – Потому что знала, ты ведь сам сюда без меня пойдешь, сам все соберешь и в участок к себе утащишь. Ты ведь меня всегда обманываешь!

– Где я тебя обманул? – возмущенно выпалил околоточный.

– Где? – визгливым шепотом переспросила жена. – А кто из дома Грачевых все повыносил, кто? Скажешь, не ты?

– Не я! – почти кричал Лапушкин.

Кочкину, чтобы не привлекать внимания соседей к этой перебранке, пришлось затолкать околоточного во двор Скобликовой, потом пригласить войти туда же начальника сыскной и только после всего этого войти самому и заложить калитку на засов.

– Я все знаю, – продолжала скандалить Ефимия, – мне все рассказали…

– Да что тебе рассказали? – отмахивался Лапушкин, их ругань с женой перешла уже в ту стадию, когда бранящиеся люди, как токующие глухари, слышат только себя и совсем не замечают, что происходит вокруг.

– А вот все! Все! Как ты у Грачевых из дому все вынес, а где оно, это все? Где? – Жена околоточного спрашивала, раскидывала при этом руками и бегала по двору.

– Ничего я в доме Грачевых не брал, вернее брал, но я выполнял приказ…

– Какой приказ? Какой приказ? – брызгала слюной Фимка.

– Приказ полицмейстера Зотика Ефимовича! Он сказал, я сделал! А у меня какой выбор, а? Сказать ему «нет»? Зотику-то Ефимовичу!

И начальник сыскной и Кочкин с интересом следили за перепалкой, вот, оказывается, как обстоят дела на Мирорядье? Тихая улочка!

Глава 13

Допрос околоточного

После ареста околоточного Лапушкина больше всех негодовал и неистовствовал татаярский полицмейстер Зотик Ефимович Свищ. Мужчина исполинского росту, с круглой обритой наголо головой, мясистым носом и огромными горизонтальными усами. Как ему удавалось сохранять эту горизонтальность, было неизвестно. Лапушкин мало того что являлся подчиненным полицмейстера, так еще в некотором роде был его протеже. Именно Свищ назначил Лапушкина на место околоточного надзирателя в хорошее, зажиточное и спокойное место, где только и оставалось, что служить да радоваться. При случае покрывал его перед начальством и вообще относился к околоточному снисходительно: многое прощал, на многое закрывал глаза, ведь полицмейстеру с женой его, Марфой Ивановной, бог детей не дал, уж и просили, и молили, и на церковь жертвовали, и в богоугодные заведения калачи возили, нищим у храма копеечки раздавали, сотворяли добро, что называется, и направо и налево, но все тщетно. Не замечали на небесах этого старания. Пустой была Марфа Ивановна. А он очень хотел сына. Лапушкин же чем-то напоминал Зотику Ефимовичу себя в молодости. Вот он и взял над ним шефство. Сыном называл, по голове гладил, иногда даже сдержанно обнимал. И все складывалось как нельзя лучше, шло своим чередом, и Свищ уже представлял себе, что когда-нибудь, в будущем, Лапушкин заменит его на должности полицмейстера. Но случился вот этот казус, который пошатнул уверенность Зотика Ефимовича в будущем, а еще, он сам признавался жене, поколебал веру в человека.

– Ну вот как, как, Марфа Ивановна, горлица ты наша, – обращался он к жене, сидя за столом в расстегнутой батистовой рубахе, – как после всего этого можно верить людям, как? Ну вот как?

Горлица Марфа Ивановна сидела напротив – круглолицая, чернобровая, простоволосая, подпирала белую щеку кулаком и тоже пребывала в глубоком душевном смятении. Она не могла ответить на мужний незамысловатый вопрос. А полицмейстер продолжал:

– Вот как можно было обобрать умершую женщину, ночью вынести все из ее дома, зарыть в подполе… А там только золотого приискового песка на несколько десятков тысяч, не считая всего остального, ассигнаций там, червонцев, ну и прочего… Это каким человеком надо быть, каким подлецом, чтобы все это совершить и мне, – Зотик Ефимович ткнул пальцем себе в грудь, – можно сказать, отцу родному ничего не доложить? А я бы смог все это богатство, – он замолчал, глубоко и шумно, как перед нырянием в пучину, вдохнул, выдохнул и сказал: – Так спрятать, что ни одна живая душа бы не узнала, никакой фон Шпинне. А потом тихонько, – перешел на шепот, –

– А нам почему две трети? – блестя черными цыганскими глазами, тихо спросила Марфа Ивановна.

– Ну как, нас же двое! – проговорил полицмейстер и, глядя на жену, прищурился: – Или ты… – Он взмахнул рукой, в догадке дернул подбородком и, переведя дыхание, спросил: – А как же Лапушкин?

– А что Лапушкин, он человек замечательный… – Марфа Ивановна, не договорив, замолчала, но в глазах ее читалось продолжение: «Человек замечательный, но недостаточно замечательный, чтобы отдавать ему целую треть».

* * *

Пока супруги Свищ делили шкуру убитого не ими медведя, в бывшем особняке сатаниста Захарьина, где сейчас располагалась сыскная, шла сложная полицейская работа. Полковник фон Шпинне и его чиновник особых поручений Кочкин, отложив прочие дела, без устали допрашивали околоточного надзирателя Лапушкина.

Околоточный был ошеломлен и напуган до крайности. Ему почему-то именно в этот момент припомнилось, как в детстве мать раскладывала на полу помидоры, чтобы дозревали, а он, когда никто не видел, подходил, выбирал самый большой и самый спелый, наступал на него ногой, помидор влажно, как свинья в стайке, чавкал, сплющивался и брызгал в разные стороны красным соком и желтыми семечками. Маленький Лапушкин был в восторге и чувствовал себя победителем. А вот теперь он сам стал чавкающим раздавленным помидором. Однако, посидев несколько часов в темном подвале сыскной полиции, успокоился и, поразмыслив, понял, что все, может быть, не так страшно и безнадежно, как ему представляется. Может быть, не время еще петь заупокойную? Может быть, его и не накажут, а может быть, и вовсе оставят в полиции? А что, по сути, он такого сделал? Что? Кого-нибудь убил? Нет! Покалечил? Тоже нет! Может быть, говорил крамольные слова и призывал к свержению власти? Опять нет! Хотя кто-то невидимый, сидящий справа, спрашивал: «А как быть со всем, что он под покровом ночи по-воровски вынес из дома гадалки и спрятал у себя в подполе?» И Лапушкин не знал, что ответить, ну вот не знал и все! Молчал, злился от бессилия, но недолго. Второй голос был хоть и затхлый, но ласковый. «Ты все это взял для сохранности…» Ну конечно же, как же он раньше-то не догадался, конечно же, для сохранности! Он все вынес из дома гадалки и спрятал у себя в подполе, чтобы сохранить, чтобы не потерялось, чтобы лихие, злые люди не утащили. И если придерживаться этого объяснения, думал Лапушкин, то у него есть шанс выпутаться из липкой паутины. Более того, его еще должны похвалить, а то и наградить…

Когда один из агентов сыскной полиции пришел за ним, чтобы отвести на допрос, Лапушкин уже проделал мысленный путь от страшной казни до награды.

В кабинете начальника сыскной было светло, хорошо натоплено и как-то по-домашнему пахло антоновскими яблоками. Лапушкин какое-то время стоял у двери, пока глаза привыкали к свету, заслонялся рукой. Потом проморгался, опустил руки и огляделся, в кабинете фон Шпинне он был впервые, поэтому осматривал все с интересом. Первым делом искал взглядом яблоки, но их нигде не было, наверное, съели. Он бы сейчас тоже антоновкой полакомился… И сам же себя от таких мыслей одергивал: дело-то серьезное, а он и тут про поесть думает. Вот чрево-то ненасытное, разбаловал брюхо свое, ох разбаловал!

Кабинет ему понравился, в особенности большие стоячие часы в деревянном лакированном футляре, которые, как бык хвостом, мотали из стороны в сторону большим блестящим маятником и тикали. Сам начальник сидел за большим двухтумбовым столом и благодушно улыбался. Эта улыбка давала Лапушкину надежду, что не все так плохо, может быть, после беседы с полковником его отпустят, пожмут руку. На ситцевом диване, который стоял у ближней стены, сидел чиновник особых поручений и тоже улыбался. Лапушкина усадили на стул, при этом Кочкин сказал:

– У нас не как у прочих, мы к людям относимся с почтением, у нас они сидят… – Прозвучали эти слова как-то уж двусмысленно…

Лапушкин уважительно закивал, улыбнулся и ждал вопроса, того самого, к которому он готовился и даже нашел все нужные слова.

И тут случился первый казус и, заметим, не последний. Ожидаемого вопроса не последовало, начальник сыскной, откинувшись на спинку стула, спросил:

– Господин Лапушкин, вы знали, что проживающая на подведомственной вам территории мещанка Скобликова Варвара Ниловна занималась скупкой ворованного приискового золота?

Околоточный едва не подавился столпившимися на его языке словами. Закашлялся. Кочкину пришлось налить в стакан воды из стоящего на приставном столике графина и сунуть стакан в руку Лапушкина. Тот выпил жадно, громко, руки дрожали, и он выронил стакан. Он упал на пол, но не разбился, закатился под одну из тумб стола. На это никто не обратил внимания. И начальник сыскной, и чиновник особых поручений не сводили глаз с околоточного. Лапушкин, конечно же, узнал про тайную деятельность гадалки от полицмейстера Зотика Ефимовича Свища. Где-то спустя, может быть, две недели, как он заступил на должность, полицмейстер вызвал его к себе, усадил на мягкий стул и рассказал, как они теперь будут служить. Поведал также о Скобликовой и еще кое о ком, сказал, что это все люди добрые, щедрые, понимающие и что они будут счастливы раз в месяц приходить к нему в околоток и приносить дары. Упомянул о волхвах, о младенце, о яслях, и даже при этом смеялся, ведь тогда никому даже в голову прийти не могло, что это взятка. Ведь так? Новоиспеченный околоточный соглашался, хотя до конца не понимал, при чем тут волхвы.

– Нет, я не знал об этом! – в отрицании замотал головой, точно отгонял полуденных слепней, Лапушкин.

– Понятно, понятно, – сказал фон Шпинне и развел руками. – Ну что же, нам остается только попросить у вас прощения за это недоразумение и пожелать вам благополучно добраться до дома.

– Вы меня отпускаете? – заерзал на стуле околоточный, зашаркал сапогами, в блестящих глазах радость смешивалась с недоверием.

– Конечно! – энергичный кивок. – У нас нет никаких оснований вас здесь держать! Вы должны вернуться на свое законное место и продолжать с усердием следить за порядком на вверенной вам территории.

– Так я могу идти?

– Можете!

Околоточный уже взялся за дверную ручку, как начальник сыскной остановил его:

– И еще, чтобы повторно вас не вызывать, один вопрос…

– Да, да, – Лапушкин вернулся к столу, но садиться не стал, зачем, все одно скоро вставать. – Слушаю вас.

– Вы купили свой дом, вот я смотрю в бумаги, – начальник сыскной переложил лежащие перед ним пожелтевшие листки, – четыре года назад, у мещанина Коробова Ивана Юрьевича,

– Так! – растерянно ответил околоточный. – А что?

– Вам дом очень понравился, и вы хотели расплатиться сразу же, но у вас не хватило две тысячи рублей, так?

– Так! – подтвердил Лапушкин, удивляясь, откуда начальник сыскной все это знает.

– Я вот читаю показания мещанина Коробова, который продал вам дом, и здесь сказано, что вместо недостающих двух тысяч рублей вы предложили ему золотой песок на ту же сумму. Так?

– Так!

– И вот, собственно, вопрос: откуда у вас, господин Лапушкин, этот золотой песок? – Начальник сыскной смотрел на околоточного почти ласковым взглядом, сидящий на диване чиновник особых поручений тоже вытянул шею. Сыщики ждали ответа.

– Ну так это… – бодро начал Лапушкин и даже с облегчением выдохнул, но вдруг осекся, забегал глазами из стороны в сторону, снова закашлялся, но на этот раз воды ему никто не предложил.

– Так откуда? – повторил свой вопрос Фома Фомич. – Просто интересно! Я часто слышал, что люди порой вместо денег расплачиваются золотом, и всегда задавался вопросом, а откуда они его берут? И не знал, у кого спросить, а тут вот такой счастливый случай… И хочу особо отметить, что как только вы ответите на этот, думаю, несложный, вопрос, сразу же вернетесь к своим служебным обязанностям.

Хоть Лапушкин был и не большого ума, но того, что у него имелось, хватило понять – попал он в силки. Что отвечать, не знал, вернее знал, но не мог. Как, в самом деле, он мог рассказать, что золотой песок ему приносила Скобликова, что это не хабар, а всего лишь дары, что часть этих даров, и часть бо́льшую, он отдавал полицмейстеру Зотику Ефимовичу Свищу. Этого он сказать не мог, а что же тогда говорить? Говорить что-то нужно, вон как они смотрят, как волки на баранину. Заметались, зароились в голове околоточного мысли, чугунным ядром бился в стенки черепа один и тот же вопрос. И соображать нужно было быстро. Соображать быстро и околоточный Лапушкин – эти две величины, они даже рядом не находились. И тогда околоточный решил пойти самым простым, можно даже сказать, хрестоматийным путем, не мудрствуя лукаво, ответил:

– Я этот золотой песок нашел!

Лапушкин ждал бурную реакцию, ждал, что на него начнут кричать, над ним начнут смеяться, будут говорить, что не верят, что это все неправда. Однако ничего этого не последовало, и начальник сыскной и Кочкин приняли его ответ спокойно, даже понимающе покивали. Неужто поверили?

– А вот, вы когда нашли этот золотой песок, – тихо проговорил фон Шпинне, – он просто горкой лежал на дороге или как?

В глазах начальника сыскной околоточный не видел ничего, кроме любопытства, – ни недоверия, ни злости. И казалось, что полковник ждет простого утвердительного ответа, но Лапушкин решил не идти у него на поводу и, чуть подумав, точно вспоминал, ответил:

– Нет, не горкой, он был в кожаном мешочке, в калите…

– В калите, – обрадованно кивнул начальник сыскной, – а где именно вы нашли эту калиту?

– Возле дома гадалки Скобликовой, – тут же, даже не задумываясь, ответил околоточный и даже сам себе удивился: «А ловко он это вставил, очень ловко!» Нет, не такой уж он и дурак!

– Вы когда обнаружили, что в мешочке находится золотой песок, то связали эту находку с гадалкой? Ну, дескать, это она обронила? – Начальник сыскной задавал такие легкие и понятные вопросы, которые, по мнению околоточного, сразу были и ответами. Не надо было что-то придумывать, нужно только соглашаться.

Однако Лапушкин задумался для порядка, но ненадолго, после чего коротко и ясно ответил:

– Да!

– Почему? – Начальник сыскной бросил быстрый взгляд на своего чиновника особых поручений и едва заметно подмигнул ему.

– Так ведь, – Лапушкин осторожно сел на стул, – слухи ходили…

– Какие слухи?

– Ну, что Скобликова… – он замялся.

– Так? – Начальник сыскной не сводил пристального взгляда с околоточного, Кочкин с дивана тоже царапал глазами упитанное лицо Лапушкина.

– Ну, что она, Скобликова, золото приисковое скупает…

– Ага, значит, все-таки до вас доходили такие разговоры?

– Доходили! – кивнул Лапушкин.

– А почему же в таком случае вы ничего нам не сказали, более того, заявили, что ничего об этом не знаете? – Начальник сыскной спрашивал мягко, с легким недоумением, словно журил нашкодившего ребенка.

– Каюсь, – проговорил, опуская глаза околоточный, – боялся сказать…

– Почему? – В голосе Фомы Фомича звучало еще большее недоумение.

– Боялся, что вы меня можете в чем-нибудь заподозрить…

– В чем? – Глаза начальника сыскной округлились.

– Ну… я не знаю, как сказать…

– Да говорите как есть!

– В том, что это я ее убил, – с трудом, будто бы слова были для него новыми, выговорил фразу околоточный.

– А разве это не так? – как гром среди ясного неба в кабинете начальника сыскной раздался голос четвертого человека, и исходил он из-за стоящей в углу ширмы. Околоточный даже не успел испугаться, а перед ним возник судебный следователь Скворцов. В гражданском платье, с непокрытой головой, шляпу он держал в руках.

Тут нужно небольшое пояснение. Как только начальник сыскной понял, что обыскивать дом гадалки пока не имеет смысла, потому как все ценное, что там находилось, уже вынесено околоточным Лапушкиным, поменял планы. На Мирорядье был вызван следователь Скворцов с помощником, несколько агентов сыскной полиции. Следователь, очевидно для солидности, взял с собой двух огромных жандармов. По правилам нужно было еще оповестить полицмейстера, но Фома Фомич решил этого не делать, следователь возражал, однако начальник сыскной смог его убедить тем, что взял всю ответственность на себя. Обыск был проведен в доме Лапушкина. Из подпола было изъято большое количество ценностей, в том числе и приисковый золотой песок. Происхождение всего этого богатства ни околоточный, ни его жена объяснить не могли. Жена, правда, скандально заявляла, что видит это все в первый раз и что может быть, это осталось от прежнего хозяина. Чем очень рассмешила следователя. Теперь же вернемся в кабинет начальника сыскной.

– Нет! – резко мотнул головой Лапушкин, так резко, что щеки колыхнулись и задрожали, как свиной студень.

– А вот мне кажется, что да! – с нажимом на последнем слове проговорил следователь и плотоядно, с предвкушением улыбнулся.

После того как ликующий и не скрывающий этого следователь Скворцов, а вместе с ним околоточный Лапушкин в сопровождении двух стражников покинули кабинет начальника сыскной, Фома Фомич встал из-за стола и перебрался на ситцевый диван поближе к чиновнику особых поручений.

– Ну что, следователя мы с тобой работой на ближайшее время обеспечили, пусть старается, доказывает, роет землю. Нам мешать не будет. А мы с тобой займемся настоящим убийцей.

– А может быть, это все-таки околоточный? – с сомнением

– Да нет! – отмахнулся начальник сыскной. – Какой из Лапушкина убийца, я скорее поверю в то, что убила Скобликову его жена Фима. А что? Жадная, глупая… Но нет, нам еще придется повозиться.

– А что теперь будет с ней?

– Ничего, привлекать ее не за что, все будет на мужа валить, мол, он заставил, она не могла ослушаться, ведь по большому счету-то так и есть…

– А полицмейстер? – спросил, чуть понизив голос, Кочкин, ему было интересно, что на это скажет начальник сыскной.

– Полицмейстер, как бы ни было неприятно тебе это слышать, останется полицмейстером. Доказательств его преступной деятельности нет. За время, проведенное на этой должности, он так наловчился заметать следы, не хуже сказочной лисички. Все делал чужими руками. Что ты ему сможешь предъявить? Ничего!

Глава 14

Разговор с директором театра

Последние события все перепутали и смешали, планы пришлось менять на ходу. Поиск Серафима Курбатова откладывался. Нужно было основательно заняться гадалкой, которая оказалась не такой простой женщиной, как это выглядело поначалу. Но Фома Фомич понимал, что и об убийстве лже-Топазо тоже нужно не забывать.

Поэтому начальник сыскной решил поговорить с Крутиковым – директором губернского драматического театра. Чтобы поставить если не точку, то хотя бы запятую в вопросе, как этому проходимцу удалось убедить директора, что он и есть мировая знаменитость.

Для беседы с Крутиковым фон Шпинне взял с собой чиновника особых поручений Кочкина. Нельзя сказать, что Меркурий был нужен начальнику, но присутствие помощника при подобных беседах влияет на последнего в положительном смысле.

В этот раз начальник сыскной велел кучеру не останавливать пролетку поодаль, как обычно практиковалось, а подъехать к самому порогу театра.

Когда они с Кочкиным выбрались из коляски, Фома Фомич глянул на взбегающие вверх гранитные ступени театральной лестницы. Туда, где высились шесть стройных и гладких колонн портика, подпирающих треугольный фронтон. Здание внушало уважение, оно было удачно вписано в ландшафт и выглядело очень даже по-столичному, пусть на Петербург и не похоже, но один в один как в Первопрестольной.

Начальнику сыскной, он кое-что почитал, было известно, что театр выстроен в неоклассическом стиле и воплощает в себе все лучшие достижения архитектуры восемнадцатого века.

Они поднялись по гранитным ступеням к портику. Кочкин, высоко задрав голову, глядел на колонны, которые венчали ионические капители, подойдя, коснулся одной из колонн рукой. Погладил.

– Это же надо было так исхитриться, – проговорил он, не опуская головы, – такое выстроить.

– Ты что же, – остановился начальник сыскной и взглянул на своего помощника, – ни разу здесь не был?

– Нет! – ответил тот.

– Не любишь театр?

На эти слова Фомы Фомича Кочкин только пожал плечами, ему, если честно, вопрос был непонятен. Он считал, что любить можно суточные щи, водку с перцем или запеченного в каменной яме зайца. Ну, может, еще бабенку, какую-нибудь щекастую и грудастую. А любить вот здание, пусть даже с колоннами и всякими всякостями, это вы уж увольте, это не про нас…

Еще Кочкина удивили двери в театр, высокие, как ворота, он еще подумал, зачем такие делать, для великанов, что ли?

Только они вошли в большое фойе с полами под клетчатой плиткой, откуда-то из-за вешалок им наперерез выбежал человек, одетый не то в платье, не то в рясу, но без наперсного креста.

– Господа, – голос неприятный, писклявый, как у евнуха, – а театр нынче закрыт.

– Отчего же вы дверь на засов не заложили? – строго и басовито спросил фон Шпинне, так строго, что человек в рясе предупредительно остановился чуть поодаль, ярь куда-то делась, и он уже с опаской стал разглядывать вошедших. Лицо у человека было одутловатым и тронуто пороком чрезмерности.

– Так, эта, для артистов, у них сегодня прогон, к генеральной готовятся…

Все сказанное человеком было для Кочкина китайской грамотой, и он уже хотел было подступиться к нему, чтобы спросить, но начальник сыскной опередил его:

– А что, любезный, директор ваш у себя?

– У себя! – кивнул работник театра и, проявляя излишнее любопытство, спросил: – А он вам по какой надобности?

– По служебной! – бросил Фома Фомич.

Человек не стал выяснять, в чем она заключается, эта служебная надобность, и скороговоркой объяснил, куда идти. Повернулся и направился в сторону вешалок.

– А зовут его как? – спросил вслед полковник.

– Как Тургенева! – не оборачиваясь пропищал человек.

– Как кого? – переспросил Кочкин.

– Как Тургенева, писатель такой был.

– А-а-а-а-а! – мотнул головой Меркурий. – Так а как его звали-то?

– Иван Сергеевич.

Сыщики поднялись по мраморной лестнице, повернули в левый придел, как сказал им привратник, и вскорости уперлись в высокую лакированную деревянную дверь, из-за которой доносилось негромкое пение. Кочкин приложил к филенке ухо.

– Поет, а что поет, не разобрать!

– Сейчас спросим, – проговорил Фома Фомич и аккуратно постучал.

Стук в дверь, как считал начальник сыскной, это тоже своего рода искусство. Полицейские стучат грубо, властно и не согнутым пальцем, как принято у большинства, а основанием кулака, как кувалдой, требовательно и мощно, так что даже дверь прогибается. Человек робкий стучит тихо, почти неслышно, у него сердце сильнее бьется, и паузы между ударами большие, сомневающиеся: а стоит ли, а может быть, развернуться да уйти. Фома Фомич знал все эти тонкости назубок. Мог ввести в заблуждение кого угодно. Вот и сейчас он стучал негромко, но очень часто, как напуганная гимназистка, вызванная в кабинет попечителя.

– Да-да! Войдите! – послышалось распевное приглашение.

Однако начальник сыскной входить не торопился, он сделал паузу и постучал снова.

– Да входите же, смелее! Экая вы нерешительная… – Крутиков решил, что за дверью стоит женщина, даже не женщина, а девушка. И каково же было его удивление, когда дверь неожиданно широко распахнулась и в дверном проеме возник высокий и весьма энергичный мужчина, а за ним еще один, поменьше, но, судя по роже, наглее и проворнее.

Крутиков быстро поднялся из-за стола и с испуганным удивлением уставился на вошедших. Человеком он был лет пятидесяти, благообразен, бородка клинышком, розовые, почти младенческие щеки, короткие волосы цвета старой соломы с аккуратным пробором на правую сторону. Глаза прятались за стеклами пенсне. На плечах вишневая бархатная блуза, а на шее пышно завязанный бант того же цвета, что и блуза.

– Здравствуйте! – почти прокричал Фома Фомич. – Нам нужен господин Крутиков.

– Крутиков – это я! – ответил директор, пенсне слетело с носа и повисло на шелковом шнурке. – А… а с кем, собственно, имею честь… – вопросительно поднял обе руки, а затем опустил их.

– Я начальник сыскной полиции барон фон Шпинне, а это, –

– Да, да, – закивал, водружая на нос пенсне, директор театра, – проходите, присаживайтесь, все так неожиданно, я растерялся… Полиция, это, знаете ли… Не каждый день она приходит… Да что я такое говорю, ко мне полиция никогда не приходила!

– Вы уж нас извините, – проговорил Фома Фомич, – не хотели вас напугать. Господин Крутиков, прошу прощения, но как вас величать по имени и отчеству?

– Как Тургенева! – ответил директор, смиренно соединил ладони обеих рук и прижал к груди.

– Стало быть, Иван Сергеевич?

– Да, да!

– Мы к вам, Иван Сергеевич, по делу.

– Я вас слушаю, да вы присаживайтесь.

Следуя приглашению, начальник сыскной и чиновник особых поручений уселись по обе стороны приставного стола.

– Я надеюсь, вы слышали о смерти Алессандро Топазо?

– Конечно-конечно! – кусая нижнюю, розовую губу, сказал Крутиков. – Это все печально, однако… – Он замялся, опустил глаза и провел пальцем по суконной поверхности стола. Было видно, что директор театра в нерешительности. Сыщики не торопили его, ждали, когда он сам, без нажима и дополнительных вопросов, дозреет. И через непродолжительное время он продолжил: – Не знаю, как сказать, но… дело в том, то убитый не Алессандро Топазо!

И Фома Фомич и Кочкин изобразили на своих лицах неподдельное удивление.

– Как не Алессандро Топазо? – воскликнул начальник сыскной и даже слегка приподнялся на стуле, но лишь на мгновение, чтобы показать, как его поразила эта новость. – Мне кажется, вы должны нам все объяснить: что именно случилось и почему вы ввели, можно сказать, весь город и даже его превосходительство губернатора Протопопова в заблуждение?

– Нет-нет! – Иван Сергеевич поднял руки, словно хотел этим жестом отгородиться от незаслуженных обвинений. – Я никого не вводил в заблуждение! Хотя формально это так, но…

Фон Шпинне вопросительно поднял брови и чуть склонил голову набок, а директор театра продолжил:

– Этот, как его там, Григорий Скоморохов явился ко мне, сюда в кабинет, он сидел как раз там, где сейчас сидит ваш помощник, – Крутиков указал рукой на Меркурия, – и предъявил бумагу…

– Какую бумагу? – тихо спросил фон Шпинне.

– Бумагу от дирекции императорских театров, подписанную лично господином Волжским Александром Ивановичем. Мне было дано прямое указание предоставить подателю сего документа сцену, обеспечить афишами…

– Погодите, погодите! – остановил Крутикова Фома Фомич. – Но, насколько мне известно, вы – частный театр, вы не подчиняетесь дирекции императорских театров!

– Ну как же – частный! У вас недостоверные сведения, мы – театр государственный, и платит нам казна. И мы все здесь молим Бога, чтобы так и продолжалось. – Иван Сергеевич после этих слов поднял глаза к потолку.

– А можно как-нибудь взглянуть на эту бумагу? – спросил фон Шпинне.

– На какую бумагу? – Крутиков или действительно не понял, о чем идет речь, или делал вид. Если второе, то не так прост этот директор театра и к нему нужно присмотреться повнимательнее.

– На бумагу от дирекции императорских театров! – пояснил Фома Фомич.

– А, вот вы о какой бумаге! – Директор разыгрывал наивность. – Увы, но ее у меня нет.

– А где же она? – Голос у начальника сыскной был почти ласковый.

– Григорий Скоморохов забрал ее с собой.

– Стало быть, о существовании этой бумаги мы знаем только с ваших слов?

– Вы думаете, что я говорю неправду? – мягко возмутился Крутиков.

– Да дело не в том, что я думаю, а в правде! Как мы сможем доказать суду, например, что такая бумага существовала? Поверить вам на слово мы с Меркурием Фролычем можем, а вот поверят ли там? – Начальник сыскной указал пальцем в потолок.

– Ну… – Иван Сергеевич задумался, – она должна быть у Григория Скоморохова, там все нужно обыскать, и она обязательно найдется.

– А если не найдется? – подал голос Кочкин.

– Как? – вскинул голову Крутиков, похоже, он даже не допускал такой возможности. Либо действительно эта бумага существовала, либо он хорошо играл свою роль. – Должна найтись!

– Пожалуй, я соглашусь со своим помощником, – проговорил фон Шпинне, – если бумага не найдется, ну, предположим, что она пропала, и пропала безвозвратно, то вы должны понимать, что попадаете под подозрение?

– Под какое еще подозрение? – Директор театра вскочил на ноги, стул, издавая противный звук, юзом по паркету сдвинулся назад.

– В убийстве, – буднично проговорил Фома Фомич, словно это были слова о каком-то незначительном проступке.

Крутиков продолжал молча стоять, руки его то сжимались в кулаки, то разжимались.

– Господин директор, да присядьте вы и не волнуйтесь так! Я сейчас просто рассуждаю. Если бумаги нет, то вас будут подозревать в убийстве Алессандро Топазо.

– Он не Алессандро Топазо! – почти выкрикнул Крутиков и звонко ударил при этом тыльной стороной правой руки по открытой ладони левой. – Он не Алессандро Топазо! Поймите это!

– Да сейчас не важно, кто он, Алессандро Топазо или какой-то там Степан Закруткин, важно, что его убили, – тихим, но убедительным голосом говорил начальник сыскной. – И к тому же никто в городе, ну кроме нескольких людей, не знает, что Топазо – это не Топазо.

– Понимаю! – кивнул Иван Сергеевич и устало сел на стул, который не стал придвигать к столу. – Но мне зачем его убивать? Да я… Ну посмотрите на меня, разве я могу убить человека?

– Можете! – кивнул Кочкин. – Убить человека может любой.

– Но это возмутительно, я даже не знаю, что сказать… – проговорил директор театра. Он еще хотел добавить, что будет жаловаться, и тут же сам себя одернул: кому, кому жаловаться?

– Ну, это мой помощник погорячился, – начал успокаивать директора фон Шпинне, – ляпнул не подумав. Не принимайте это на свой счет. Вы мне лучше вот что скажите, зачем вы приходили к… – начальник сыскной запнулся, понял, что сейчас имя Топазо лучше не упоминать, – зачем вы приходили в гостиницу к Скоморохову – так, кажется, фамилия самозванца?

Глава 15

Крутиков поясняет

– Да, и еще… – остановил фон Шпинне директора театра, который уже собирался ответить на заданный вопрос. – Кто-нибудь из труппы или из театральных рабочих знал о том, что Топазо – это не Топазо?

– Нет! – отрицательно замотал головой Крутиков, поджимая губы.

– А почему вы никому ничего не сообщили?

– Почему? – удивленно глянул на Фому Фомича директор. – А как бы я все это объяснил? Да и потом, все это нужно было сохранить в тайне, таково требование начальства, мне оно непонятно, но я привык слушаться, я, может быть, по этой причине и усидел на месте директора… К тому же, – продолжал объяснять Иван Сергеевич, – я понимал, стоит рассказать хотя бы одному человеку, знать будут все. Поэтому и промолчал, у меня просто

– Да! – согласился с ним начальник сыскной. – Это переплет, и скажу вам больше, скорее всего, письмо, которое Скоморохов принес вам и которое якобы было написано вашим столичным начальником, фальшивое. И было бы еще полбеды, если бы вы настояли на том, чтобы Скоморохов вам это письмо оставил… было бы доказательством для суда, что вы не вступили в сговор с мошенником, а действовали согласно приказу из столицы. Да и по этому письму мы смогли бы установить, кто его писал, сам Скоморохов или кто-то другой. А если кто другой, то это значит что? – Начальник сыскной повернулся к своему чиновнику особых поручений.

– Это значит, что у Скоморохова был сообщник, – проговорил, присоединяясь к разговору, Кочкин. – Вернее, не так, есть сообщник… Потому как обойтись в таком деле без сообщника крайне сложно.

– Вы полагаете, этот сообщник что-то задумал? – нервно почесывая шею в области адамова яблока, выдавил из себя вопрос директор театра.

– Конечно, как же иначе! Ведь не просто же они все это затеяли и осуществили. Но о причине мы поговорим позже, сейчас вернемся к моему вопросу… – сказал фон Шпинне.

– У меня все перепуталось в голове, – с виноватой улыбкой взглянул на полковника Крутиков, – напомните, что за вопрос вы задавали?

– Охотно повторю его, – кивнул Фома Фомич, он понимал, что, возможно, директор все помнит, но тянет время. – Что заставило вас прийти к Скоморохову в гостиницу? И, как нам известно, – начальник сыскной глянул на своего помощника, как бы беря его в соучастники, – нам известно, что вы первым пришли туда, ведь так?

Директор театра какое-то, совсем непродолжительное, время молчал, затем кивнул:

– Да, я пришел туда первым, отрицать не стану, – он задумался. Размышления его несколько затянулись, и начальнику сыскной пришлось поторопить Ивана Сергеевича:

– Так зачем вы пришли к Скоморохову? Может быть, хотели с ним что-то обсудить? Договориться о еще одном и двух представлениях…

– Нет, нет! – запротестовал Крутиков. – Какие еще представления! Я был рад на этом закончить и забыть обо всем…

– Зачем же вы приходили?

У директора театра был такой вид, будто бы он хотел что-то вспомнить, но не мог. Старался, но оно ускользало от него, он не мог понять что… Будто провал в памяти. Наконец после нескольких умственных усилий его лицо осветила улыбка:

– Ну конечно же, как я мог забыть? Ведь он сам пригласил меня к себе в номер вечером после званого ужина в доме губернатора…

– А как он вас пригласил? – спросил молчавший до того Кочкин.

– Что значит «как»? – не понял вопрос директор театра.

– Устно, письменно? – разъяснил фон Шпинне.

– Он написал мне записку…

– Я надеюсь, вы ее не потеряли? – осторожно, точно боялся спугнуть удачу, спросил начальник сыскной.

– Да, у меня! – кивнул Крутиков. – Вы знаете, я, когда мне ее передали, почему-то подумал, что она мне еще пригодится…

– Вы правильно подумали, Иван Сергеевич, – проговорил Фома Фомич и добавил: – А я могу взглянуть на эту записку?

– Конечно-конечно, – стал заверять директор театра и принялся рыться в карманах. Вывернул один, затем другой – пусто. – Да где же она? – Похлопал все возможные места, покомкал – пусто.

– Потеряли? – спросил, подавляя злые интонации в голосе, начальник сыскной.

– Да нет, не мог я ее потерять, не мог! – в свою очередь злился Крутиков – и на себя, и на то, что должен оправдываться, да и вообще на жизнь свою, как ему в этот момент казалось, несчастную. Но тут он ударил рукой по заднице: – Вот же она, я ее сунул в задний карман! Я вообще-то ношу штаны без задних карманов, а тут так получилось, мой портной, можно сказать, навязал…

– Давайте записку! – Слова начальника сыскной прозвучали как приказ. Холодно и жестко.

В записке, которая уже поистерлась на сгибах, было написано следующее:

«Иван Сергеевич, будьте так любезны не отказать в моей просьбе и посетить меня в гостинице „Хомяк Иванович“ сегодня вечером.

Топазо».

– А кто вам передал эту записку? – перевел взгляд на директора театра Фома Фомич.

– Ну так, это… Принес какой-то мальчонка и отдал швейцару, а тот оставил ее в билетной кассе.

– А вы, Иван Сергеевич, уверены в том, что эту записку написал Скоморохов?

– Ну, а кто же еще? Больше ведь некому… – проговорил Крутиков, но оборвал себя на полуфразе и задумался. – А вы ведь правы…

– В чем? – Начальник сыскной слегка сдвинул стул в сторону директора.

– Эту записку мог ведь написать и не Скоморохов!

– А кто? – вырвался вопрос у чиновника особых поручений.

– Я не знаю! – пожал плечами Крутиков. – Вот вы посеяли во мне зерно сомнения, и я вспомнил…

– Что вспомнили? – Фома Фомич был резок и настойчив.

– Когда я пришел в гостиницу и коридорный проводил меня в номер Скоморохова…

– Он был на месте?

– Да! Так вот, когда я попал к нему в номер, то Скоморохов повел себя так, будто бы это не он меня пригласил, а я сам пришел, по собственному побуждению, так сказать. Но тогда я не придал этому значения, потому что мы с ним, стоило только мне переступить порог, заспорили…

– О чем был спор? – Начальник сыскной не сводил с директора театра пристального взгляда.

– Он сказал, что не согласится на второе представление, что у него просто для этого не будет времени… – Крутиков сидел выпучив глаза и всем своим видом показывал сыщикам, как он был удивлен. – Я, конечно же, возмутился, получается, он вызвал меня в гостиницу только для того, чтобы сообщить такое! Ну, я ему и сказал, что даже не думал его об этом просить. И надо заметить, это правда! Мне хотелось, чтобы он поскорее покинул Татаяр и вся эта история как можно быстрее забылась.

– Получается, ну, по крайней мере мне так кажется, что записку, которую вы получили, писал вовсе не Скоморохов? – спросил начальник сыскной.

– Мне тоже так кажется, – кивнул директор театра.

– И еще вот о чем я хочу вас, уважаемый Иван Сергеевич, спросить…

– Да-да, конечно, – скороговоркой выпалил Крутиков, было видно, как он желает, чтобы этот неприятный для него разговор закончился.

– Ваши актеры ходили в номер, как им казалось, Топазо. Вас не напугало, что вы можете остаться без труппы?

Директор театра неожиданно и для начальника сыскной и для Кочкина рассмеялся, заливисто и, по

– Вы, – он глянул вначале на фон Шпинне, затем на Кочкина, – по всей видимости, не знаете артистов, а я с ними бок о бок уже много-много лет. Какие, прошу прощения, к черту, гастроли по Европе? Кому они там нужны? Языков не знают, талантом не блещут… – директор запнулся, – ну, нет, среди них есть люди с талантом, а есть такие, у которых полталанта, четверть, есть и вовсе бесталанные. И таких большинство. – Он снова рассмеялся, но коротко. – Меня это мало заботило. Пусть, думаю, помечтают. И хочу вам сказать, что на следующий день они все были у меня вот здесь, – он поводил указательным пальцем перед собой, – в этом кабинете и просили прощения. И я их всех простил.

– Великодушно! – заметил начальник сыскной.

– Да какое там великодушие? – отмахнулся, прикрывая глаза, Крутиков. – Холодный расчет и более ничего.

Вопросов у сыщиков к директору театра больше не было, по крайней мере пока. Но начальник сыскной перед уходом предупредил его, что если таковые появятся, то им придется снова побеспокоить Ивана Сергеевича.

– Уж не обессудьте… – И фон Шпинне и Кочкин поднялись со своих стульев. Меркурий двинулся к двери.

– Да, я понимаю… – радуясь, что сыщики наконец покидают его кабинет, широко улыбнулся директор театра.

– Но и вы тоже… – Фома Фомич улыбнулся в свою очередь.

– Что? – вытянул шею Крутиков.

– Если вдруг что-то вспомните, мало ли, всякое бывает, то дайте нам знать.

– Конечно-конечно…

– И еще, – Фома Фомич сделал шаг вперед, – у меня к вам будет большая, переходящая в настоятельное требование, просьба… – Директор вытянулся солдатом, показывая тем самым, что готов решительно на все, а полковник продолжил: – Никто, кроме вас, и дальше не должен знать, что Топазо – это не Топазо. Потому что обнародование этой информации может повредить расследованию, понимаете меня?

– Да! Я могила! Ну, то есть от меня никто ничего не узнает, будьте уверены!

Когда начальник сыскной и Кочкин вышли из высоких дверей театра, чиновник особых поручений еще раз, с гримасой непонимания, осмотрел их. Погода прояснилась. Солнце выглянуло из-за туч. Пролетка стояла внизу, полицейский кучер беспокойно ерзал на козлах. Фон Шпинне остановился на пороге, остановился и Кочкин, только спустившись на несколько ступенек ниже. Замер, в ожидании глядя на полковника снизу вверх.

– Ну что мы имеем, – негромко проговорил, осматриваясь, начальник сыскной. – Записку, – он сунул руку в карман пальто и вынул оттуда клочок бумаги, показал ее Меркурию, снова спрятал, – писал не Топазо!

– Убийца?

– Да, похоже на то, – кивнул полковник.

– И что мы еще узнали от директора театра? – Начальник сыскной перевел взгляд на своего чиновника особых поручений. – Оказывается, он с самого начала знал, что Топазо – это не Топазо. С его слов, проходимец, который выдавал себя за мировую знаменитость, пришел к нему с письмом от театрального начальства. Оно-де требовало организовать в губернском театре представление с участием так называемого Топазо. Письма нет, оно не было обнаружено в номере, оно не было обнаружено в личных вещах лже-Топазо. Какой в связи с этим возникает вопрос?

– А было ли письмо?

– Да, а было ли письмо? – кивнул начальник сыскной и принялся медленно спускаться по ступенькам театральной лестницы, поравнялся с Меркурием и пошел дальше. Чиновник особых поручений проследовал за ним. Фон Шпинне, держась к помощнику вполоборота головы, продолжил: – Я думаю, что письмо все-таки было, иначе директор театра едва ли согласился бы на аферу, которую ему предложил Скоморохов.

– Куда же оно, в таком случае, делось? – Переступая через две ступеньки, Кочкин догнал полковника.

– Ну а ты как думаешь?

– Письмо мог забрать убийца!

– Вот!

Глава 16

Сорок бочек арестантов

Кочкин и Фома Фомич сидели в кабинете последнего. Начальник сыскной пригласил к себе чиновника особых поручений, чтобы поручить ему новое задание.

Фон Шпинне хотел сразу, как только посетил дом губернатора, поговорил с Натальей Федотовной и допросил ее горничную Марию, отправить Кочкина на улицу Семизарядную. Где, по словам горничной, и жил Серафим Курбатов. Чиновник особых поручений должен был доставить этого человека в сыскную. Но, как мы помним, появились неотложные дела, надо было сделать и то и это: наведаться к разным людям, побеседовать с ними. Были заняты и сам Фома Фомич и его помощник Кочкин. Посылать туда какого-то агента начальник сыскной не хотел, с некоторых пор он опасался поручать такие задания людям, которым не до конца доверял. Сначала, как рассуждал фон Шпинне, нужно послать туда Кочкина, чтобы он все разузнал, выяснил, а действительно ли на улице Семизарядной проживает некто Курбатов, постараться его увидеть, чтобы знать в лицо, а уж затем все остальное…

– Нам нужно найти некоего Серафима Курбатова… – проговорил, играя с серебряным ножом для резки бумаги, Фома Фомич. Надо заметить, никто никогда не видел, чтобы полковник использовал этот нож по назначению. Он только брал нож в руки и, разглядывая, вертел. Может быть, это помогало думать?

– Кто это? – без интереса в голосе спросил Кочкин, но в глазах уже затеплился легавый огонек. И как он ни старался скрыть этот огонек за небрежностью, за нарочитой леностью, ему это не удавалось. Что ни говори, а жило в чиновнике особых поручений стремление, даже жажда идти по следу, кого-то искать, высматривать, где-то что-то вынюхивать… Кто-то рожден поваром, кто-то пахарем, кто-то царем, а Кочкин был рожден ищейкой.

– Это работник при губернаторском доме, что-то вроде чернорабочего, открывал ворота, двор мел, непотребства всякие убирал… Принеси – подай, – не отводя взгляда от серебряного ножа, сказал начальник сыскной.

– Так чего его искать? Он, наверное, там и стоит у ворот?

– Когда я был в доме губернатора, мне сказали, что он в тот день не вышел на службу, будто бы запил…

– Ну сейчас-то, наверное, уже и протрезвел… – Меркурий не выходил из образа мало интересующегося человека.

– Может быть, может быть, – мотнул головой Фома Фомич, – поэтому ты вначале метнись в дом губернатора, и если Курбатка, так его там кличут, на месте, то бери его за шиворот и тащи сюда…

– А если его там нет?

– А если его там нет, что будет очень и очень подозрительным, тогда, – начальник сыскной оставил нож, вынул из кармана сложенную вдвое бумажку, положил на стол и двинул ее в сторону Кочкина, – здесь адрес. Если Курбатка там, действия твои те же: бери его и тащи сюда.

– А если его и там нет?

– А если его и там нет, – начальник сыскной говорил так, будто не верил в такую возможность, –

* * *

В доме губернатора Меркурию сказали, что никакого Серафима Курбатова они не знают. Чиновник особых поручений немного поскандалил.

– Как это вы не знаете? – напирал он на одутловатого лакея. – Серафим Курбатов, служит у вас, двор метет, непотребства убирает…

Лакей позвал управляющего, тот худой, постоянно моргающий человек, также заявил, что никакого Курбатова он не знает, да и вообще слышит о нем впервые. Потому как такой человек у них никогда не служил.

Кочкин не стал больше допытываться, нет так нет, значит, нужно отправляться на Семизарядную… Название-то какое, огнестрельное. Сел в пролетку, но кучеру велел ехать в сыскную, чтобы доложиться о том, что Курбатов по месту службы не обнаружен и что Кочкин оправляется по месту жительства Серафима.

– Стоило возвращаться, – несколько ворчливо проговорил Фома Фомич, – ехал бы сразу на Семизарядную, чего пролетку туда-сюда гонять? Раз лошадь казенная, то можно?

– А я и не собираюсь туда на пролетке, я туда пешком…

– Чего так? Как я понял, Семизарядная неблизко, зачем ноги утруждать?

– Да есть у меня тут мысль одна… – начал Меркурий, но начальник сыскной его сразу же и перебил:

– Пешком так пешком, иди! Жду тебя здесь, надеюсь, ты мне этого неуловимого Курбатку доставишь. А то ишь, потерялся он!

На том Кочкин и Фома Фомич расстались.

Чиновник особых поручений спустился на первый этаж сыскной полиции, зашел в караульное помещение и вытащил из кладовой туго набитый сидор[5], отряхнул его от всякого налипшего сора, закинул за плечо и под любопытным взглядом дежурного вышел из особняка. Сидор был необходимым дополнением к образу прибывшего издалека человека.

Оказавшись на пороге сыскной, Меркурий еще раз сверился с бумажкой, которую ему дал Фома Фомич, – улица Семизарядная. Далековато, конечно, но ничего не поделаешь. От такого перехода и усталость будет на лице, и башмаки пылью зарастут – это все и закончит образ приезжего, за которого чиновник особых поручений решил, по совету Фомы Фомича, себя выдать.

Когда Кочкин прибыл на улицу Семизарядную, он уже полностью соответствовал образу ходока из дальних краев – пыльный, раскрасневшийся и потный от быстрой ходьбы. Возле первого же домика, крытого хоть и потемневшим от времени, но еще отливающим серебром осиновым лемехом[6], Кочкин присел на низенькую некрашеную скамейку, чтобы отдышаться. Во дворе загремела цепью, а после залаяла собака. Но не отчаянно, не взахлеб, а чтобы отработать миску жидкой похлебки. Через некоторое время во дворе кто-то сипло, чахоточно закашлял, скрипнула высокая глухая калитка, и на улицу вышел старичок лет семидесяти, босой, в холщовой некрашеной рубахе и таких же портках, простоволосый, со сморщенным безбородым лицом.

– Тебе чего, мил человек? – спросил тихо и снова закашлялся.

– Извиняюсь, что потревожил… – жалостливо проговорил Кочкин, – мне бы передохнуть чуток, и я уйду, лавочка у вас тут удобная…

– Да сколь нужно, столь и сиди! – махнул рукой хозяин дома и, окидывая чужака быстрым взгля– дом водянистых глаз добавил: – Ты, я вижу, издали прибыл?

– Верно, пришел к старому приятелю, погощу дня два, да и дальше пойду, а может, чем черт не шутит, и останусь…

– К старому приятелю? Это к кому же? – спросил без любопытства старик.

– К Курбатову Серафиму. Живет у вас здесь такой…

– А ты, значит, приятель его? – сощурившись, спросил старик и как-то подозрительно глянул на Кочкина.

– Приятель! – кивнул тот. – С деревни, хочу в город перебраться, вот, думаю, поговорю с ним, может, что и присоветует, а может, скажет, где место себе найти… Мы с ним в деревне по соседству жили. На разных улицах, но огороды забор в забор.

Старик хрипло рассмеялся.

– Так, говоришь, соседи, огороды забор в забор?

– Да! Забор в забор… – Кочкин говорил, но чувствовал: не туда свернул, что-то здесь не то.

– Опоздал ты, паря, помер твой приятель…

– Когда? – Меркурий не смог усидеть на лавке, вскочил. Для него это прозвучало неожиданно.

– Да чтобы не соврать тебе, лет как десять назад, а может, и все двенадцать… – Старик смотрел на Кочкина и мелко тряс головой. – Так что опоздал ты, надо думать, далеко твоя деревня, раз ты так долго оттуда шел.

– Ну… – Кочкин сел и виновато развел руками.

– Ты думаешь, ежели мы тут живем на отшибе, так все дураки? Если ты из полиции, то так и говори, что из полиции, а то явился, набуровил тут всякого, наговорил сорок бочек арестантов…

– А как вы поняли, что я из полиции? – Меркурий решил не вилять и сказать правду.

– Да тут все просто, – сказал старик весело и, придерживая рубаху, сел рядом с Кочкиным. – Ты пришел и сел на лавку возле чужого дома, мол, передохнуть. Тут у тебя ошибка вышла, зачем здесь отдыхать, когда к тому месту, куда ты направлялся, осталось не больше ста саженей. Так ведь нет, ты здесь сел! Зачем? А затем, чтобы у кого-то разузнать про этого Курбатку. И, стало быть, никакой он тебе не старый приятель, раз ты про него ничего не знаешь, а если ты про него ничего не знаешь, но хочешь узнать, то получается, кто ты?

Меркурий на этот вопрос ничего не ответил, только с огорченным выражение лица мотнул головой, а старик тем временем продолжал:

– Потом ты сказал, что из деревни…

– Ну, из деревни и что?

– Что ну, ты на руки свои глянь, это рази руки деревенского мужика? Эти руки никогда ни косу, ни лопату, ни другой какой струмент не держали. Согласен, кого-то можно обмануть, но не деревенского, а я-то деревенский, – похлопал себя по груди старик. – Да и одежа у тебя тоже не деревенская. И заместо сидора нужно было брать котомку… Ну вот скажи мне, где это, в каких деревнях мужики с сидорами ходят?

– Да, непростой вы человек, – протянул Кочкин.

– Да я-то простой, это ты, милок, дюже сложный, перемудренный какой-то. Я тебе вот что скажу, врать оно ведь тоже с душой надобно, а не абы как. Да и соответствовать вранью своему. Вот ты, к примеру, котомку-то когда-нибудь видел, в руках держал?

– Не приходилось.

– Вот,

Кочкин посидел, помолчал, обдумывая слова старика, а потом решил все-таки довести дело до конца и разузнать о Серафиме Курбатове. Хоть и умер тот, со слов деда, давным-давно, однако все равно откуда-то он взялся. Но не успел чиновник особых поручений открыть рот для вопроса, старик сам его спросил:

– А тебе-то кто про этого Курбатова рассказал?

– Губернаторская горничная. Мария, кажется, а вот фамилии не знаю…

– Замерилова ее фамилия, – проговорил старик, – Машка Замерилова.

– А вы что, знаете ее? – удивился Кочкин.

– Знаю! У нее тут, в самом конце улицы, родная тетка живет, Замерилова Прасковья. Да и сама Машка здесь жила, до того как в дом к губернатору служанкой пристроилась.

– Получается, она здесь, на Семизарядной, бывает?

– Бывает, приходит тетку проведать. Одно время так почитай что каждый день тут ходила… Да я ее вот, – он ткнул пальцем перед собой, – когда, кажись позавчера, сидел тут на лавочке, а она мимо несется с узлами какими-то. Я ей: «Доброго здоровьечка!», а она и ухом не повела… Раньше-то всегда отвечала…

– С какими узлами? – спросил, переводя взгляд со старика на свой сидор, Кочкин.

– Да такие большие бельевые, не знаю, как еще сказать…

– А раньше она с такими узлами приходила?

– Раньше нет, не видел, – поводил головой из стороны в сторону старик, – может быть, в другое время.

– Если Курбатов умер, по вашим словам, много лет назад, зачем же она тогда сказала, что он живой?

– Ну это вы у нее спрашивайте… – проворчал старик.

– В доме Курбатова сейчас кто-нибудь живет? Родственники какие-нибудь…

– Нет, – отмахнулся дед, – заброшенный это дом, пустой стоит вот уж сколько лет. А про родственников я ничего не слыхал, врать не стану.

– Понятно, понятно, – поднялся с лавки чиновник особых поручений, за ним встал и старик, – а глянуть-то на этот дом можно?

– А чего же нельзя? Твоя воля, можешь идти и глядеть. Он, ежели отсюда считать, – дед поводил указательным пальцем в воздухе, – кажись, седьмой, может, восьмой, да ты сразу увидишь, мимо не пройдешь.

– А ругаться никто не будет?

– Да там некому ругаться, – взмахнул рукой старик.

– А соседи?

– Да им и дела нету. Там только тот, что живет напротив, может в окно подсматривать, а те, что справа и слева, заборами высокими отгородились, они тебя и не увидят. Иди, не бойся.

Кочкин поблагодарил старика, подхватил сидор, закинул за плечо, но, отойдя несколько шагов, остановился и, развернувшись, спросил:

– Я вот много раз слышал про сорок бочек арестантов, но у кого ни спрошу, что это за арестанты такие и почему они в бочках, никто ответить не может…

– Ты небось думаешь, что это каторжники какие-то по бочкам сидят?

– Да! – кивнул чиновник особых поручений.

– Нет, на Дону арестантами называют мелкую, вот такусенькую, – дед отмерил полпальца, – рыбешку, ее сушат и по бочкам рассыпают.

– Вон оно как! – почесал ухо Кочкин.

– Да! Сейчас молодые ничего не знают. Только бахвалятся.

Глава 17

Убийство на Семизарядной

Кочкин, еще раз поблагодарив старика, пошел туда, куда тот ему указал. Семизарядная была улицей опрятной, хорошо, до звонкой твердости, укатанной. И по левую руку, и по правую размещались ладно сработанные дощатые тротуары – лежневки. Это указывало на то, что люди тут живут основательные и дружные, потому как лежневки это дело не одного человека, а всей общины. И для того чтобы их проложить, нужно было прежде всего договориться между собой, что, как мы все знаем, непросто. Да и сами дома говорили о том же, крепкие пятистенки за исправными заборами, с наличниками на окнах, под крытыми железом крышами, у кого-то синими, у кого-то зелеными. Кое-где, как смог заметить чиновник особых поручений, колыхались занавески. Следят. Ну а как иначе, по улице идет незнакомый человек. Такое всегда вызывает и любопытство и понятные опасения. Это было хорошим знаком, потому что в дальнейшем эти глаза помогут установить, кто здесь и когда проходил, что за люди, как выглядели.

Меркурий знал, что в доме Курбатова он, скорее всего, никого не найдет. Зачем губернаторская горничная направила сыскную полицию по ложному пути, пока неизвестно. И знала ведь, что рано или поздно ее ложь всплывет на поверхность. Значит, на то у нее были какие-то веские причины. Какие? На этот вопрос еще предстоит ответить, но это, скорее всего, возьмет на себя начальник сыскной, по крайней мере Кочкин на это надеялся.

Так размышляя, Меркурий чуть было не прошел мимо дома Курбатова. Хотя, если говорить честно, это с трудом можно было назвать домом: какая-то лачуга, крытая почерневшей сосновой щепой и на малороссийский манер обмазанная глиной, которая во многих местах обвалилась, обнажая прибитую наискосок узкую дранку. В двух выходящих на улицу оконцах мутно поблескивало всего лишь одно стекло, да и то грязное, из остальных переплетов торчали пучки соломы.

Кочкин остановился, в раздумьях еще раз окинул все взглядом. Двора, в привычном понимании, не было, изгороди тоже, вернее, она когда-то была, но очень и очень давно, осталось всего лишь несколько орясин – обломанных жердин да вкопанные в землю, покосившиеся, серые от времени столбики. Все уныло и тоскливо. Можно поворачиваться и уходить. То, что надо, он узнал, однако для отчета Фоме Фомичу, да и для самоуспокоения, осмотреть и двор и дом нужно. Меркурий, поправляя на плече сидор, шагнул в предполагаемую калитку. Пробежал быстрым, цепким взглядом по запущенному, заросшему высокой щирицей двору, покосившемуся черно-серому строению неизвестно какого назначения. Целью Меркурия был сам дом. Дверь в лачугу оказалась плотно закрытой, что удивило Кочкина, а что его еще больше удивило, так это смазанные дегтярным маслом дверные петли. И судя по блеску и тонкому слою пыли, смазаны они были не так давно. Кочкин в нерешительности перекинул сидор с плеча на плечо и, как бы раздумывая, потер подбородок открытой ладонью. Что-то, какое-то внутренне чутье подсказывало – впереди, за этой дверью, его ждут неприятности. А вот большие или маленькие – это можно узнать, только войдя в дверь. Он, разобравшись, что дверь открывается наружу, потянул за выстроганную из корня ручку. Дверь, как того и следовало ожидать, отворилась легко и без скрипа. За ней взгляду Кочкина открылись небольшие полутемные сени и еще одна дверь, в отличие от первой эта была распахнута настежь. Меркурий только собирался переступить порог, а его чуткий нос уже уловил еще не явный, но уже набирающий силу сладковатый запах разложения.

Чиновник особых поручений был в этих делах опытным,

Идти дальше в эту лачугу Кочкину не хотелось, но долг полицейского требовал: нужно было войти и воочию убедиться, что в доме лежит мертвое тело.

Чиновник особых поручений, осторожно ступая, в два шага преодолел сени, попал вначале в небольшую переднюю комнату, она же, по всей видимости, служила кухонькой. Здесь была мазаная печка, на плите стояла чугунная посуда. Все – и плита и кухонная утварь – было полностью покрыто коростой ржавчины. Давно, видать, здесь ничего не готовили. Кочкин шагнул во вторую комнату, «главную залу», запах хоть и усилился, но был терпим. Меркурий, наступая на что-то хрупкое и ломкое, быстрым шагом прошел к окну и выдавил наружу пучки соломы. В комнате добавилось света, и с улицы пошел свежий воздух. Теперь можно было и осмотреться. На лавке у стены лежал мертвец, судя по одежде, женщина. Труп лежал на боку и был повернут лицом к стене, рук Кочкин тоже не видел, их закрывало тело. На женщине было надето темно-коричневое, из толстой ткани платье, вязаная кофта, а из-под подола виднелись обутые ноги в черных кожаных башмаках. Обычно дотошный в осмотре места происшествия чиновник особых поручений на этот раз решил долго в доме не находиться, а тотчас же выйти во двор. Все, что нужно, он сделал, вошел и увидел труп, пока этого было достаточно. Теперь надо сходить в ближайший полицейский участок и сообщить о находке. «Хотя, – Меркурий задумался, – а не лучше ли будет вначале доложить Фоме Фомичу? Тело здесь уже давно лежит, может еще полежать несколько часов, ничего страшного не произойдет. А то натолкается полная комната стражников, понатопчут тут, разломают еще пока нетронутую картину преступления, и если на данный час есть какие-то следы, то после них ничего не останется». Стало быть, вначале нужно вернуться в сыскную.

Кочкин не мешкая отправился в обратный путь. Семизарядная на удивление была пустынна, но это была лишь видимость, за чужаком следили, и следили пристально. Проходя мимо крайнего дома, у которого он сидел на лавочке и беседовал со стариком, Кочкин даже не замедлил шаг, нужно было спешить. Обратная дорога у чиновника особых поручений заняла намного меньше времени. Вместо того чтобы идти пешком, он взял пролетку. Велел извозчику править к сыскной. Возница проворчал что-то неразборчивое, но хлестанул коня. Тронулись. Пока ехали, Меркурий все думал, а кому может принадлежать тело? Кто эта женщина, за что ее убили? Он не мог ответить на эти вопросы, единственное, что он мог, – так это выдвинуть предположение. А что, если это губернаторская горничная, с которой Фома Фомич разговаривал не так давно и которая, собственно, и сообщила, где искать Серафима Курбатова? Что, если это она? Звучало это предположение, конечно, неправдоподобно, но так ведь могло быть? Конечно, Меркурий не собирался высказывать его начальнику сыскной. Если там действительно лежит горничная, пусть это выяснится в процессе осмотра тела. Он не хотел приносить дурные вести. Нет, конечно, любое сообщение о найденном трупе – это достаточно дурная новость, но не такая, как убийство горничной, которая, как понял Кочкин, была пока что основным свидетелем. Потеря свидетеля – это всегда болезненно для расследования.

Придя в сыскную, Кочкин обошелся без обстоятельного рассказа. Не поведал начальнику о том, как добирался до Семизарядной, но упомянул беседу со стариком, ведь это от него он узнал, что Серафим Курбатов давно умер.

– Вот как? – удивился фон Шпинне. – Неожиданный поворот сюжета. Значит, горничная меня обманула… и там, значит, у нее живет тетка и старик видел горничную с какими-то уклунками[7]. – Он задумался, вышел из-за стола, принялся, не обращая никакого внимания на Кочкина, ходить взад-вперед. Резко остановился. – Что дальше? В дом ты заходил?

– Ну а как же! – воскликнул Кочкин.

– И? – Фома Фомич, не отводя взгляда, смотрел на своего чиновника особых поручений. – Я так понимаю, ты там что-то нашел, или я ошибаюсь?

– Нет! – цыкнул зубом Кочкин, он всегда так делал, когда подтверждал слова начальника сыскной. – Вы не ошиблись. И моя находка вам не понравится, очень не понравится…

– Ну не тяни кота за хвост, что ты там нашел? – Фома Фомич вернулся на свое место.

– Труп!

– Я так понимаю, труп женский? – Начальник сыскной скорее не спрашивал, а утверждал. Он будто бы уже знал о том, что произошло.

– Да, но откуда вы узнали?

– Предположил. Более того, я, кажется, знаю, чей это труп…

Кочкин не стал спрашивать, а высказал догадку, он в какой-то мере иногда пытался соперничать с фон Шпинне.

– Вы думаете, что этот труп принадлежит губернаторской горничной?

Фома Фомич с прищуром глянул на своего чиновника особых поручений. Голова у Меркурия работала как надо. Начальник сыскной отметил это про себя. И ведь у него не было с Кочкиным никакого детального разговора о губернаторской горничной. Полковник не высказывал подозрений в отношении Марии, даже не предполагал, что она, может быть, в чем-то замешана. А он вишь как, сопоставил все и сделал вывод. Молодец.

– Браво, браво! – похвалил полковник Кочкина и даже демонстративно ударил в ладоши. – Ты, я вижу, не зря ешь свой полицейский хлеб. Но почему ты думаешь, что это может быть горничная? Что тебя толкает к такому заключению?

– Да что толкает? – Меркурий задумался, ему было что сказать, но молчал он, потому что хотел своим словам придать как можно более складную форму, чтобы они лились, точно из крана, одно слово цеплялось за другое. Он всегда завидовал тем, кто мог вот так, без какой-либо задержки, выговорить несколько больших и умных предложений. И всегда считал, что это не просто такие способности, а настоящий талант. Правда, что он завидует болтунам, никогда и никому не говорил.

– Горничная, она ведь… Ну а как без горничной, тут как ни крути, а она в этом деле главная. Ведь она первая под подозрением. Если кому-то вздумается заполучить это чучело, то к кому он обратится? К горничной. А когда вы пришли в дом губернатора, да и давай там расспрашивать о жаворонке, то она и смекнула, что все свалят на нее. А может быть так, что она в этом деле много виноватей, чем нам кажется. Вот она и приплела этого Курбатова.

– Зачем? – несколько удивленно спросил начальник сыскной. – Ведь она не совсем дура, понимала, что это в скором времени вскроется. И тогда ей не поздоровится.

– Значит, рассчитывала она как-то улизнуть, – сказал в раздумьях Кочкин.

Начальник сыскной не стал ничего

На Семизарядную поехали на двух пролетках, в первой начальник сыскной с чиновником особых поручений, а во второй несколько агентов.

Глава 18

Неутешительные слова доктора Викентьева

Когда начальник сыскной с Кочкиным и агентами прибыли на Семизарядную к дому Серафима Курбатова, то, к их счастью, там еще никого не было. Но, судя по тому, как то там, то сям из окон и из-за заборов выглядывали головы соседей, было понятно, что в участок они уже сообщили и с минуты на минуту можно было ожидать околоточного со стражниками.

Начальник сыскной выбрался из пролетки и двинулся к дому за своим чиновником особых поручений. Пока шел – осматривался. Кочкин перед Фомой Фомичом распахнул дверь настежь. Фон Шпинне, кивком поблагодарил его и вошел, ноздри его носа едва заметно дрогнули, это была единственная реакция на неприятный запах. Полковник быстрым шагом прошел сени, затем кухоньку, вошел в большую комнату и сразу же шагнул к лежащему на лавке телу. Ему не нужно было смотреть на лицо, он уже понял – это горничная, полковник опознал ее по платью и по башмакам. Но на лицо он все же взглянул, таков был порядок. А то как бывает, поспешишь с выводами и людей насмешишь.

Как стали все выяснять, то начались, как говорят французы, всякие сюрпризы, а порой и неприятные неожиданности. Местный околоточный Шорохов, который появился буквально через несколько минут после приезда сыскной, когда у него спросили про Курбатова, только таращил глаза, разводил руками и, судя по всему, совсем не понимал, чего от него хотят. Говорил, что человек он новый, что знает пока мало, а про этот дом так и вовсе ему ничего не известно. Опросили соседей, тех, кто постарше, их показания подтвердили слова старика, с которым Кочкин беседовал утром. Дом этот был заброшенным.

Из записей в участке стало известно, что да, давно-давно в этом доме проживал некто Курбатов Серафим, занимался тем, что ходил по домам и стеклил окна, был, как сообщается, в почете, потому как слыл мастером. Жил один, без жены, но находился при нем мальчик, кем приходился Курбатову – неизвестно. Кочкин, слушая это, припомнил, что ходила как-то байка, будто бы среди стекольщиков или, как их еще называли, бемщиков было довольно распространенным явлением держать при себе грошовых мальчиков, сирот. Которых стекольщики подкармливали, платили небольшую, копеечную мзду, за что те ходили по улицам и, улучив момент, били стекла. Возможно, упомянутый мальчик жил у Курбатова именно для этой цели.

Потом Курбатов помер, в полицейских записях значилось, что наложил на себя руки – удавился. По какой причине – неизвестно. В тогдашние времена к самоубийству относились своеобразно. Официально, на уровне церкви, это осуждалось, считалось грехом, и не просто грехом, а грехом смертным[8]. Среди простого люда этих горемык жалели, считали, что, если человек наложил на себя руки, значит, была у него какая-то нужда в этом. Ну в самом деле, не будет же кто-то брать и просто так самоубиваться. И в то же самое время те же самые люди были убеждены в том, что место, где произошло самоубийство, нехорошее, можно даже сказать, дурное. И что держаться от него нужно подальше. Еще считалось, что тот человек, который вселится в дом самоубийцы, примет на себя его страшный грех. По этой причине дом Курбатова, родственников у которого не нашлось, не был продан. Покупатели находились, но только узнавали про то, что случилось, тут же отказывались его покупать. Соседи – что слева, что справа – поначалу думали темной ночью взять да дом сжечь, но, поразмыслив, решили, что делать этого не стоит, слишком плотная застройка, и случись ветер, выгорит половина улицы. Ограничились тем, что выстроили себе заборы больше сажени[9] высотой – отгородились от нехорошего места. Поначалу, как рассказывал один из соседей, было как-то не по себе, а потом обвыклись, батюшку из соседней Софрониевской церкви пригласили, приходил, нужные требы провел, пообещал, мол, если что – придет и снова отслужит, но врагу в этом месте праздновать не позволит. С тех пор, надо сказать, ничего не происходило, точно дошла молитва куда надо, время прошло, все позабылось.

«Место это нас не пугает, но чтобы ходить туда, не ходим, сторонимся…» Про убитую горничную, которою Кочкин нашел в доме Курбатова, рассказывали разное, но об этом чуть позже. Тому, что в заброшенном доме нашли ее тело, все только удивлялись, крестились и еще больше утверждались, что место нехорошее и что не худо бы было снова батюшку позвать. «У нас ведь здесь как, – говорили местные жители, – чужой, чтобы его никто не заметил, не пройдет…»

– Но ведь прошел, – с нажимом говорил, обращаясь к собравшимся, начальник сыскной.

– Где прошел, где? – вопрошал кто-то из задних.

– Там в доме, – Фома Фомич указывал пальцем назад, – лежит тело убитой женщины, кто-то же ее убил, кто? Получается, кто-то тайно проник в дом, и вы его не заметили, да и горничную не заметили…

– А Машку-то чего замечать, она хотя и живет сейчас где-то, тутошняя, к тетке ходит…

– А убийца? – допытывался начальник сыскной.

– Не мог он пройти мимо нас, не мог! – настаивала на своем нестройная многоголосица стихийного схода. – Мимо нас тут муха не пролетит!

И это было совсем не бахвальством местных жителей, все так и обстояло. Кочкина они вспомнили и даже более того, назвали первым: мол, приходил тут такой с сидором, на сидоре заплатки, красные и синие, выдавал себя за странника из далеких краев, но на самом деле никакой он не странник, а только рядился под ходока. Запутать хотел, но нас-то не запутаешь. А сам глазами по сторонам так и стрелял, что-то высматривал тут. И еще Табельников, живущий напротив дома Курбатова, вспомнил и сказал, что видел, как заходила во двор Курбатова Замерилова Мария – убиенная. Как заходила, видел, а вот как выходила – нет.

– И когда это было? – спросил его начальник сыскной.

– Да уже и не припомню, – чесал голову Табельников. – Несколько дней назад.

– А зачем она туда заходила, кто-то знает? – поинтересовался Фома Фомич. – Ведь она, как я понимаю, шла к тетке…

– Ну как зачем? – начал все тот же Табельников. – Известное дело зачем…

– Вам, может быть, и

– Да по нужде она туда забежала, – крикнул кто-то из собравшихся.

И вот тут возникла несуразица, по крайней мере, так это расценил начальник сыскной. Он подступил к Табельникову, который энергичными кивками поддерживал эти слова.

– Как так, уважаемый, получается, что во двор дома Курбатова вы заходить сторонитесь, а вот если приспичит, то нет никаких препятствий? Вижу я здесь какое-то противоречие.

– Так ведь нет никаких противоречий, это же по нужде! – ответил удивленный непониманием Фомы Фомича Табельников. – По нужде можно…

– Но она ведь шла к тетке, могла и потерпеть, – заметил начальник сыскной.

– Да это как сказать, – возразил все тот же Табельников, – порой так прижмет, что прямо невтерпеж, а до дома тетки где-то с полверсты будет, улица-то у нас длинная…

Как только Табельников проговорил это, в разговор вмешалась какая-то баба, прикрывающая рот концом темно-синего платка:

– Так, может, на нашей улице и не было убивца?

– А как он попал в дом Курбатова? – Начальник сыскной перевел тяжелый взгляд на бабу.

– Задами пришел, вот оттудова, с соседней улицы. – Баба отпустила конец платка и указала пальцем вглубь курбатовского двора.

– А что у вас там за улица? – развернулся, следуя указке бабы, Фома Фомич.

– Мирорядье там, – раздалось сразу несколько голосов.

– Мирорядье… – Начальник сыскной жестом подозвал к себе Кочкина, который все это время стоял в сторонке и внимательнейшим образом разглядывал собравшихся. Велел чиновнику особых поручений сходить в зады и поглядеть, что там. Меркурий ушел, а фон Шпинне, окинув взглядом собравшихся, сказал:

– Вот так бы слушал вас и слушал, но дела, знаете ли, спасибо вам…

– За что? – не понял Табельников, а вслед за ним и прочие.

– Помогли вы нам, про дом вот поведали… А теперь не смею вас больше задерживать, у вас-то, наверное, дела, хозяйство. Да и улицу лучше не загораживать, сейчас подвода из мертвецкой приедет, тело забирать…

После этих слов люди начали не спеша, озираясь, расходиться. Табельников кивнул и нехотя побрел к себе во двор, шел не торопясь, а вдруг его снова позовут, вдруг еще что-то от него понадобится. Он, что греха таить, любил поговорить. Ведь он был торговцем, а торговля – это большую часть времени разговор. Но начальник сыскной даже не думал его возвращать, он ждал Кочкина. Чиновник особых поручений вскоре вернулся и доложил, что там высокий забор и что никаких проходов он не обнаружил. Фома Фомич понимал, что это был поверхностный осмотр, что проход может быть, только его тщательно замаскировали, и для того, чтобы ход обнаружить, вначале нужно установить, а кто там живет на Мирорядье за высоким забором. Однако сейчас он собирался дать Кочкину другое задание:

– Слушай, Меркуша, пока тут суд да дело, ты вот что сделай: сходи в конец улицы, отыщи там дом тетки, к которой горничная приходила. Поговори с ней, может, что сможешь узнать. Но про убийство племянницы пока не заикайся. Понял?

– Так точно, ваше высокоблагородие! – шуточно отрапортовал чиновник особых поручений.

Начальник сыскной, проводив Кочкина взглядом, вернулся в дом, где еще занимался своими делами доктор Викентьев. Фома Фомич, глядя, как сосредоточенно и напряженно лицо доктора, решил пока не мешать, а постоять в сторонке, понаблюдать. Викентьев, закончив осмотр, еще долго стоял и молчал в раздумьях, никого не замечая, что-то прикидывая про себя и так и эдак. То закусывал губу, то опускал взгляд, то поднимал его. Начальник сыскной терпеливо ждал заключения, но уже понимал: что-то с трупом не так, что-то поставило Викентьева в тупик.

– Ну что, Николай Петрович, что скажете? – Осторожно ступая по замусоренному полу, начальник сыскной приблизился к доктору.

– Да что скажу… – Викентьев подхватил с пола саквояж, который даже не открывал. – Давайте выйдем во двор, там я видел какую-то бадью с дождевой водой, руки помыть…

– Да-да, конечно! – мотнул головой Фома Фомич и, уступая дорогу доктору, шагнул в сторону.

Во дворе Викентьев тщательно вымыл руки в старой дубовой кадке. Вода, правда, была не первой свежести, но лучше уж так, чем запах разложения. Доктор вытер ладони платком и снова впал в задумчивость. Начальник сыскной был терпелив и не выказывал никакой суеты и недовольства, только глаза его лихорадочно поблескивали. Доктор тяжело вздохнул, точно не хотел говорить то, что от него ждал Фома Фомич.

– На первый взгляд это убийство очень похоже на те два…

– Топазо и Скобликовой? – Нетерпение все же начинало понемногу одолевать начальника сыскной.

– Да! – кивнул доктор и снова сделал паузу. – Будь я человеком менее щепетильным, то не стал бы даже сомневаться, заявил бы, что все эти убийства совершил один и тот же человек. Все вроде бы похоже – и странгуляционная полоса, и наличие следов канифоли, но… – Викентьев поднял указательный палец, – меня кое-что смущает…

– Что? – Начальник сыскной подался вперед и вытянулся, как легавая на утиной охоте.

– Во-первых, канифоль…

– Да-да! – Фон Шпинне уже буквально съедал доктора взглядом.

– В тех двух случаях канифоль была светлая, янтарная, а здесь она темная, неочищенная… Конечно, это ни о чем не говорит, может, у убийцы под рукой не было другой и он взял эту…

– Нет-нет, доктор, вы правы, – перебил Викентьева начальник сыскной, – это очень и очень важно, вы делаете успехи в нашем сыскном деле! Но это, как вы заметили, первое, а что второе?

– А второе… Ну, по крайней мере, оно мне так показалось, хотя, может быть, я и фантазирую… В двух первых случаях убийца с большей силой затягивал петли. На это указывает сила прореза – и на шее Топазо, и на шее Скобликовой он глубже, чем здесь. Там злодей действовал решительно и без сожаления… – Викентьев поставил на землю саквояж и показал это наглядно, сжал кулаки, поднял их на уровень груди и, напрягая лицо, как при значительном усилии, резко развел руки в стороны. – Вот так! А в данном случае, – доктор сжал губы, – убийца действовал как-то не очень смело, с сомнением, что ли…

– Я вас понял, – кивнул фон Шпинне. – Значит, вы предполагаете, что убийство, это убийство, совершил другой человек?

– Да! – подхватывая саквояж, сказал доктор. – Думаю, что… – Викентьев замялся, но потом решил продолжить: – Думаю, что кто-то пытался сымитировать первые два убийства. Но это всего лишь мое дилетантское мнение…

– Ну нет, доктор, вы не дилетант, вы столько раз выезжали на убийства, что по праву можете считать себя докой в этом деле. И должен сказать, что высоко ценю ваши наблюдения, чего только стоит убийство купца Пядникова. Ведь если бы не вы, то вся эта

– Вот как? – Доктор потер указательным пальцем под носом, сморщился от запаха и быстро опустил руку.

– Да, именно так, но это уже, как говорится, наши заботы и наши печали… Ну что же, не буду вас больше задерживать, весьма благодарен вам за вашу непростую работу и в особенности за наблюдения и важные для нас мысли!

Начальник сыскной хвалил доктора искренне, без какой-то задней мысли. Он действительно считал, что Николай Петрович проявляет дюжую наблюдательность и способности к логическому мышлению. И еще полковнику в Викентьеве нравилось, что доктор хоть и обладал, как и прочие врачи, определенной долей цинизма, старался его не выпячивать и уж тем более не бравировать им.

– Да уж! – смутился Викентьев. – Ну, не буду мешать, руки вам не подаю, запах, знаете ли… Пойду, еще дела, если у вас вдруг возникнут какие-то вопросы, то милости просим! Как меня найти, вы знаете. – Сказав это, доктор улыбнулся, но улыбка у него получилась какая-то невеселая. Пожалуй, это был первый раз, когда Фома Фомич видел доктора растерянным. Да, такие случаи могут сделать черного пессимиста из кого угодно. Однако фон Шпинне верил, что буквально на следующий день он увидит доктора снова веселым, довольным и пахнущим кельнской водой.

Надо еще отметить, что Фома Фомич хоть и соглашался с доктором и хвалил его, но мнение свое имел. Он не торопился утверждать, что убийц было двое, злодей мог быть и один. А если он достаточно опытен в своих преступных делах, то знает, как работает полиция, как ищет улики и как сопоставляет их. Значит, не исключена возможность, что убийца специально использовал другую канифоль, это могла быть и другая струна, и усилия при удушении он мог изменить… Начальнику сыскной уже приходилось в своей практике сталкиваться с подобным: несколько убийств, и все были не похожи друг на друга. Следствие тогда пошло неверным путем, решив, что все убийства совершили разные люди. А в дальнейшем оказалось, что нет. Злодей еще после того, как был пойман, бахвалился, вот как, дескать, смог всех запутать…

После ухода Викентьева начальник сыскной снова вернулся в дом. Отправил на улицу стражника, который стоял у трупа. Еще раз все осмотрел. Глянул в мертвое лицо убитой, в ее остекленевшие мутные глаза, распахнутый рот с ровными серыми зубами. «Кому же ты помешала, Замерилова Мария? Зачем ты сюда пришла, что ты здесь искала?» Фома Фомич понимал, что у горничной здесь была встреча с убийцей. Он не понимал другого: почему именно здесь, в заброшенном доме. Как так получилось, что убийцу никто не видел? На Семизарядной, где все просматривалось и проглядывалось! О том, что в дом Курбатова заходила горничная, Фоме Фомичу сообщил сосед Табельников. То есть Замерилову он видел, а убийцу – нет. Почему? А что, если… а что, если убийца – это Табельников? Увидел в окно, как в заброшенный дом Курбатова вошла горничная, может быть, она ему нравилась, может быть, он от нее что-то хотел… Пошел вслед, ну и… Нет-нет, это все фантазии! Хотя предположение, конечно, рабочее. Ну и потом не надо забывать, что убийца мог прийти и задами. Кто же там живет, за высоким забором?

Вдруг фон Шпинне позвал один из осматривающих ветхие хозяйственные постройки стражников.

Глава 19

Находки в доме Курбатова

– Ваше высокоблагородие! – донесся со двора хриплый взволнованный голос. – Ваше высокоблагородие!

– Да! – начальник сыскной, низко нагибаясь, вышел через дверной проем на свежий воздух. – Что случилось?

Перед Фомой Фомичом стоял, руки по швам, нижний полицейский чин, еще молодой, румяный от смущения.

– Там, – он указывал рукой позади себя. – Я чего-то нашел в той стайке. Но брать руками не стал, а то мало ли, еще что-нибудь испорчу…

– Молодец! – похвалил стражника фон Шпинне. – Ну веди, где там твоя находка. Надеюсь, что не зря сейчас будем паутину по собачьим ходам собирать.

Перед тем как войти в стайку, начальник сыскной остановился и еще раз осмотрел полицейского. Спросил кто, из какой части, как зовут начальника. Взял это все на заметку. Фома Фомич всегда следил за более-менее смышлеными стражниками. Запоминал. На будущее. Младший чин прошел вглубь сарая и, отодвигая в сторону внутреннюю калитку из четырех жердей, указал в темный угол загородки.

– Вон, там виднеется…

– Ну что же, – сказал начальник сыскной, – отойди тогда в сторонку, а лучше во двор, а то мы с тобой тут не разминемся…

Стражник вышел из стайки, а за ним через несколько минут выбрался, чихая и отплевываясь, Фома Фомич. В руке он держал, кто бы мог подумать, чучело жаворонка! Которое точь-в-точь напоминало то, что стояло в доме губернатора, и более того – у этого чучела была разорвана грудь. И на первый взгляд можно было подумать, что это тот самый жаворонок. Но фон Шпинне знал, что это не так, ведь чучело губернаторского жаворонка сейчас хранилось в сыскной. Значит, это была копия или… Фома Фомич под удивленным взглядом стражника отвел руку в сторону, слегка тряхнул птицей, избавляясь от пыли, и запустил указательный палец левой руки в разорванную грудь.

– Пусто! – сказал с улыбкой.

– А чего там должно быть? – не смог удержать любопытства молодой полицейский.

– Ну как что, – удивился полковник. – Что здесь у птицы находится? Вот в этом месте? – Он еще раз запустил палец в отверстие и показал это молодому стражнику.

– Сердце… – с некоторой опаской, боясь сказать не то, проговорил нижний чин.

– Правильно – сердце! – энергично мотнул головой фон Шпинне. – А его здесь, как видишь, нету!

– Ну ведь это мертвая птица, у нее не может быть никакого сердца… – осторожно возражал начальнику сыскной полицейский. Другие стражники с интересом следили за беседой Фомы Фомича с их коллегой. Околоточный тоже проявлял любопытство, но подойти не решался.

– Да, бывает так, что и у мертвой птицы обнаруживается живое сердце. Слыхал небось про то, что случилось в доме губернатора на званом ужине с Алессандро Топазо?

– Слыхал, все слыхали… – кивнул полицейский.

– Вот! А этот жаворонок чем хуже?

– Но у этого, – стражник показал пальцем, – крови нет на перьях, а у того, у губернаторского, была, я слыхал…

– Напомни, как тебя зовут?

– Софроном! Грушанкин Софрон…

– Ну что же, запомню, а пока иди, может, еще что отыщешь, но сразу же меня зови, понял?

– Понял!

Софрон ушел за хозяйственные постройки, стражники продолжили бродить по двору,

– Чего изволите?

– Нет-нет, братец… – предупредительно поднял свободную руку начальник сыскной. – Я просто посидеть, занимайтесь своими делами.

Калитка тут же захлопнулась. Но судя по тому, что не было слышно шагов, хозяин дома никуда не ушел, продолжил стоять у ворот. «Ну и пусть стоит!» – подумал Фома Фомич. А и вправду, ведь это же его двор, он может там делать, что ему вздумается.

Начальник же сыскной внимание свое обратил к найденному в доме Курбатова чучелу жаворонка. Еще раз осмотрел его, осторожно раздвигая пальцем перышко за перышком. Зачем? Вроде бы и незачем – так, убить время и чем-то себя занять. На деревянной выкрашенной в голубой цвет подставке обнаружилось клеймо. Ну, клеймо не клеймо, а глубоко процарапанная буква «Т». Полковник стал припоминать, а есть ли такая буква на том чучеле, что хранится сейчас в сыскной? И не мог припомнить. Да, это было упущение. Досадное упущение. На такие вещи нужно обращать внимание в первую очередь. Пока сидел, попытался выстроить более-менее годное предположение, что это за чучело и как оно оказалось в заброшенной стайке заброшенного дома. И главное, почему у птицы разорвана грудь. Ну по груди тут все почти понятно. Кто-то что-то искал в этом чучеле, как и в том, которое находится в сыскной. А что, если это чучело, вот именно это, стояло на каминной полке в доме губернатора? А горничная Мария подменила его другим чучелом и сделала это по просьбе неизвестного лица. «Пока неизвестного!» – проговорил, как обычно делал в подобной ситуации, Фома Фомич – это была такая полицейская мантра. Горничная сделала это за деньги. И все складывалось как нельзя хорошо. Жизнь продолжалась, горничная радовалась хорошо обстряпанному делу. И никто бы ничего не узнал, никто бы не кинулся. Да и с чего? Чучело переставляла с места на место и очищала его от пыли все та же горничная. Идеальное преступление. Было бы идеальным, если бы не вмешался другой жулик, назвавшийся Алессандро Топазо, личность которого еще предстоит установить. Хотя есть особая примета, примета редкая, такая редкая, что Фома Фомич сталкивается с ней впервые. Отсутствие ногтей на руках и ногах.

Итак, что можно сказать уже сейчас? Два человека: один пока неизвестен, более того, нет даже предположения, кем он может быть, второй – выдающий себя за Топазо, тоже пока без имени. Они, можно сказать, что в одно и то же время, что-то узнают, какой-то секрет или тайну, связанную с чучелом жаворонка. Хотя нет, может быть, этот секрет они знают давно, просто им было неизвестно, где находится чучело. Не надо быть большого ума, чтобы понять: их интересует не само чучело, а то, что было спрятано в нем. И они, каждый своим путем, пытаются завладеть жаворонком. Им это удается. В руки каждого попадает то, к чему они стремились. Только в руки одного – того, кто подкупил горничную, попадает чучело предположительно с сюрпризом, а второй – лже-Топазо – устраивает представление с другим чучелом, пустым. Значит, один злодей опередил второго. И, скорее всего, убил его…

Рассуждение начальника сыскной прервал Софрон Грушанкин. Он подбежал к Фоме Фомичу, откозырял и сообщил, что отыскал еще кое-что.

– Веди! – не выпуская из рук чучела, сказал фон Шпинне. Он понимал, что у молодых полицейских очень часто, в особенности после похвалы, появляется необычайное рвение, желание еще что-нибудь отыскать, как-то себя проявить, выпятить, чтобы еще раз похвалили, потрепали за плечо, слов разных приятных наговорили. Похвала – это ведь не так хорошо, как может показаться на первый взгляд. Некоторые люди так порой к ней пристрастятся, что она для них желанней вина делается. И если они считают, что достойны похвалы, а их почему-то не хвалят, то тот, кто не хвалит, чуть ли не врагом делается. Хвалить, как считал начальник сыскной, тоже с умом надобно. Поэтому Фома Фомич думал, что на этот раз будет какой-то пустяк, не может одному и тому же стражнику два раза везти.

– Я, конечно, не знаю, может быть, это и неважно… – забегая вперед полковника, частил стражник, – но мне так показалось, что нужно сообщать обо всем…

– Верно показалось! – делая большие шаги, кивнул Фома Фомич. – А они, – он мотнул пальцем из стороны в сторону, указывая на других стражников, – небось смеются над тобой, да?

– Ну, – Грушанкин смутился, – есть такое…

– Не обращай внимания, это они от зависти, ты смог вот чучело найти, очень важная улика кстати! А они бесцельно бродят по двору – и ничего. Ну и что им остается? Только смеяться. Но смеются они над собой. Правда, не знают об этом.

Находку Грушанкина действительно можно было принять за не заслуживающий внимания мусор, однако это было не так. У тела Марии Софрон обнаружил скомканную бумажку. Ни брать в руки, ни тем более разворачивать ее не стал, позвал фон Шпинне.

Начальник сыскной велел поднять бумажку стражнику. Тот осторожно, слегка дрожащей рукой взял ее и развернул. Это оказалась обертка от конфеты «Детские шалости». Обертки от конфет, и это знает каждый, – самый обычный мусор, они валяются везде, и никто, кроме, пожалуй, дворников, на них не обращает внимания. Однако обертка у трупа погибшего насильственной смертью человека – это не просто мусор, начальник сыскной уделил ей особое внимание. Она могла появиться в заброшенном доме Курбатова совершенно случайно – ее мог принести человек, никак не связанный с убийством. Это обесценивало обертку как улику. Однако ее могли здесь оставить и убийца, и горничная. Начальник сыскной больше склонялся ко второй кандидатуре, но однозначно утверждать он не торопился. Если предположить, что обертку оставила Мария, значит, она в дом Курбатова пришла раньше убийцы и какое-то время ждала его, что позволило ей съесть конфету. Люди часто вначале скомкают фантик, а потом идут выбросить. Ерунда, скажет обыватель, и по-своему будет прав, но именно из такой ерунды, из таких малозначимых мелочей и складывается сыскная работа. Порой подобная обертка может не просто подсказать что-то сыщику, а вывести его на нужную тропку, ведущую к преступнику. На что еще могла указывать эта улика, если ее, конечно же, принесла горничная? Скорее всего, Мария не опасалась того, с кем собиралась встретиться, вела себя спокойно, почти легкомысленно: ела конфету, в задумчивости комкала обертку. Однако, сам с собой спорил Фома Фомич, обертку на

Глава 20

Замерилова Прасковья Васильевна

Дом Замериловой, на поиски которого и отправился Кочкин, как и было сказано прежде, находился в самом конце Семизарядной улицы. Дом крепкий, стоял за прочным, без щелей, забором, крытый осиновым лемехом, и, судя по цвету дощечек, перекрывали его совсем недавно. Такие хозяйственные обновки говорили о том, что у хозяев появились внезапные деньги. Три выходящие на улицу высоких окна с наличниками и распахнутыми ставнями смотрели на мир строго и с достоинством. За стеклами можно было рассмотреть не привычные для этих мест занавески, которые скрывали обзор только наполовину, а самые настоящие барские шторы, свисающие чуть ли не от потолка. Если их задернуть, они скроют все окно. И перед домом и позади его виднелись высокие, уже голые фруктовые деревья сада. Конек крыши был украшен искусно выполненной карточной мастью «трефы», что было необычно, как-то даже щегольски и с претензией на оригинальность. Ворота были высокими и основательными, собранными из сплоченных между собой дубовых тесин. Окинув все это быстрым, цепким взглядом, Кочкин решил, что живет тетка горничной уже далековато от слова «зажиточно» и близко к слову «богато». На что живет, на какие такие доходы, это был вопрос не главный, но так или иначе настоятельно требовал ответа.

Чиновник особых поручений остановился у калитки, осмотрелся, чтобы не попасть впросак, спросил у спешащей куда-то мимо бабы, здесь ли живет Замерилова Прасковья Васильевна. Баба ничего не сказала, только, поджав губы, утвердительно кивнула. Пошла дальше. Меркурий скорее машинально, чем с умыслом, некоторое время смотрел ей вслед. Затем подергал ручку, калитка оказалась заперта, что было скорее ненормально, чем привычно. Ударил кулаком в дубовые доски, но толстые тесины приняли на себя эти удары, смягчили их и погасили стук. Скорее всего, в доме этого даже не заметили. Как же быть, может, перемахнуть через забор? От этой идеи Кочкин отказался. Если взрослый мужчина среди бела дня пытается перелезть через забор, то домочадцы могут решить, что вор, вызовут полицию, объясняй им потом, что да как. Чиновник особых поручений осмотрел землю под ногами, поднял камень и кинул через ворота во двор, в надежде, что если там есть собака, то должна услышать. Камень перелетел, упал, гулко ударился о землю – двор у Замериловой выстлан досками. Но никакого лая не последовало, собаки, скорее всего, не было. Может быть, взять камень да запустить в окно? Тогда уж точно услышат. Но делать этого не пришлось, потому как вскорости со двора послышался звук открывающейся двери и бодрый женский голос:

– Это кто там каменья в ограду бросает? Я вас, шалопутов-недоростков! Вот сейчас выйду за ворота да метлой! Ишь повадились, вам чего, других, что ли, дворов мало?

Эти слова указывали на некоторую куркулистость, мол, ко мне не лезьте, а к другим – можно.

– Вы уж меня извините, – отвечая на эту гневную тираду, подал голос Кочкин. – Собаки у вас нету, и совсем не понять, как до вас достучаться, вот и пришлось, так сказать, шалопайствовать.

– А кто это говорит? – Послышались шаги, звук которых приближался к калитке. Затем металлом звякнул запор: вначале один, за ним другой. «Основательно запираются!» – мелькнуло в голове Меркурия. Калитка открылась, петли не скрипели, видать, их регулярно смазывают. Из своего полицейского опыта Кочкин знал, что регулярно смазывают петли на калитке не все и не всегда, а те, кто смазывает, обычно часто ждут гостей по ночам и не хотят, чтобы об этих визитах знали соседи.

Перед Кочкиным возникла женщина, еще не старая, но уже и не молодая, среднего росту, круглолицая, круглозадая, в простом домотканом сарафане, под которым была надета серая полотняная рубаха, с широкими, со сборкой рукавами. На голове повойник, цвета голубого. Круглые, как у совы, глаза смотрели на Меркурия из-под белесых ресниц с любопытной осторожностью.

– Тебе чего? – спросила, дергая подбородком.

– Вы Замерилова Прасковья Васильевна? – спросил Кочкин, придавая начинающемуся разговору статус официального, показывая, что он не просто прохожий, который ошибся воротами, а лицо уполномоченное, какому дозволено многое.

– Да, – кивнула женщина и опустила до того поднятые руки, прижала их к бокам, как солдат после команды «смирно». – А вы кто? – Замерилова тут же перешла на вежливое и заискивающее обращение.

– Я из полиции! – сказал Меркурий и для пущей убедительности показал Прасковье Васильевне эмалированную бляху. Но она на нее даже не взглянула, стало понятно, что это было лишним.

– Проходите, проходите! – Хозяйка отошла в сторону и жестами пригласила полицейского войти во двор. Перед тем как закрыть и запереть калитку, выглянула на улицу, посмотрела в одну и в другую сторону. – А вы что же это, пешком?

– Да! – проходя во двор, сказал Кочкин.

– Ох не жалеет вас начальство, в такую-то даль и пешком, что же это, у вас в сыскной коляски нету?

– А вы почему решили, что я из сыскной? – спросил, стараясь придать своему голосу равнодушие, Кочкин. Удивила его Замерилова Прасковья Васильевна.

– Как откуда? – Тетка горничной заперла калитку и, развернувшись, удивленно уставилась на гостя. – Вы же только что сами сказали, что из полиции…

– Да, но я не говорил, что из сыскной…

– А зачем, все и так понятно, – пожала округлыми плечами Замерилова. – Общая полиция, судейские, прокурорские, про жандармов и не говорю, все в мундирах ходят, а вы в штатском, но из полиции, стало быть, из

– Но откуда вам известно, что сыскная полиция не носит мундиров?

– Так это всем известно, у кого ни спроси, любой скажет…

Она провела Меркурия в свое жилище. Через просторные и светлые сени, где имелось большое окно, они прошли в дом. Расположились за квадратным столом в горнице. На столе устелена скатерть с замысловатым вышитым узором. Пахло свежими щами, сдобным тестом и лампадным маслом.

– Может быть, чаю? – поинтересовалась хозяйка, после того как Кочкин уселся на предложенный стул.

– Нет, спасибо, я, собственно, ненадолго, кое-что спросить у вас, и все.

– Ну что же, спрашивайте. – Замерилова села напротив, положила руки перед собой на стол и машинально разгладила скатерть, круглые глаза смотрели внимательно и серьезно. И тут же огорошила Кочкина следующими словами: – Сразу хочу сказать: про убийство в заброшенном доме я ничего не знаю!

– А откуда вы вообще про убийство знаете? – спросил, тряся головой в недоумении, Кочкин.

– Откуда знаю? – Она задумалась и уперлась подбородком в кулак. – Так вот вы пришли, сказали, я и узнала…

– Но я ничего такого не говорил! – заметил Кочкин.

– Ну не вы говорили, так кто-нибудь сказал, откуда-то я ведь это знаю, откуда? – Она вопросительно смотрела на Меркурия и, судя по всему, ждала от него ответа.

– Кто вам это мог сказать?

Хозяйка подняла глаза к потолку, затем потерла ладонями лицо, точно со сна. Вспоминала.

– Так эта, как его, племянница моя, Мария, может, она сказала… А может, люди, на улице, куда-то бежали, про какое-то убийство шумели…

– А когда племянница у вас в последний раз была? – пропуская последние слова Замериловой, спросил чиновник особых поручений.

– Да она почитай что каждый день тут бывает, проведывает, не забывает. У меня ведь, кроме нее, никого нет, а у нее тоже никого, кроме меня. Так-то она в барском доме живет, там, где прислуживает, а меня просто навещает. Придет, посидим, чаю попьем, поговорим, про то, про это, потом она и уходит. Боится место потерять, платят хорошо. А последнее время, – Прасковья Васильевна перешла почему-то на шепот, – а последнее время так и вовсе хорошо платят, пуще, чем прежде. Она у них там на хорошем счету, старается… Вот и платят. Господа они ведь тоже не дураки, видят, кто лодырь, а кто трудяга. Мария трудяга.

– А сегодня она у вас была? – продолжал допытываться Кочкин.

– Сегодня? Нет, сегодня не была и вчера тоже не была, позавчера была! А может, позапозавчера, – вспомнила женщина.

Чиновник особых поручений начал понимать, что женщина, скорее всего, слегка не в себе, до полного и окончательного безумия еще, конечно, очень далеко. Однако она встала на эту дорожку и, пусть мелкими и неторопливыми шажками, движется в том направлении. Поэтому так уж полагаться на ее слова не стоит. С другой стороны, она может, сама того не желая, проболтаться о чем-то для сыскной полиции важном.

– Значит, ваша племянница Екатерина была у вас позавчера? – Кочкин решил проверить, а так ли не в себе Замерилова, и назвал ей другое имя.

Прасковья Васильевна какое-то время удивленно смотрела на полицейского, опускала глаза, поднимала. Наконец проговорила:

– А вы это, прощу прощения, о ком? Мою племянницу зовут не Екатерина.

– А как? – нахмурился Кочкин.

– Мария, я же вам уже говорила, мою племянницу зовут Мария!

– Точно, вспомнил, – виновато улыбнулся чиновник особых поручений. – Так, значит, Мария приходила к вам позавчера?

– Может быть, а может быть, позапозавчера. Лакомства всякие принесла, я их еще не съела, хотите угощу?

В первое мгновение Кочкин хотел отказаться – еще неизвестно, что там за лакомства, но потом смекнул, что это может быть полезным, узнать, а что такое носит горничная своей тетке, какие такие лакомства.

– Ну что же, не откажусь, – сказал чиновник особых поручений и тут же соврал: – Я лакомства люблю!

– Сладкоежка? – улыбаясь, спросила Замерилова. Улыбка показала ее мелкие зубы.

– Да, есть такое дело, грешен, люблю, что послаще…

– А я, признаться, – Прасковья Васильевна печально изогнула губы, – не очень. В молодости-то любила, а сейчас – нет, похоже, старею. Я и Машке, племяшке своей, говорила, а она не слушает, все носит и носит. Да если, по правде сказать, сядем с ней вот чай пить, так она все, что принесла, и съест. Тоже, как и вы, сладкоежка!

– И вам ничего не остается?

– Ну как же, остается! Она порой прибежит, все спехом, только успеет поздороваться да конфет мне насыпать, и тут же назад, говорит, мол, ждет ее кто-то… – Хозяйка улыбнулась. Сидела какое-то время молча. Кочкин тоже молчал, про то, что Замерилова обещалась угостить его лакомствами, не упоминал. Но Прасковья Васильевна вспомнила сама: – Да что же это я, совсем забыла, голова садовая! – Вскочила со стула, метнулась к стоящему у стены белому буфету, открыла верхнюю левую дверцу. Меркурий бросил быстрый взгляд и удивился: там на одной из полок, как в кондитерской лавке, слоями лежали конфеты. Хозяйка ухватила обеими руками лакомства и понесла их к столу, насыпала прямо перед чиновником особых поручений. – Вот, угощайтесь. А то, может быть, чаю?

– Ну, давайте чаю, – махнул рукой Меркурий, – конфеты без чая – это уже гортанобесие какое-то… Давайте чаю!

Пока Замерилова хлопотала у самовара, Кочкин рассматривал конфеты. Это были конфеты, которые назывались «Детские шалости». На обертке изображены всевозможные красочно одетые человечки, которые в акробатических фигурах изображали собой буквы. А буквы в свою очередь составляли имя. На тех конфетах, какие хозяйка насыпала перед Кочкиным, было только одно имя – Маша.

– А чего это тут у вас везде «Маша»? – спросил чиновник особых поручений.

– Не везде, – обернулась хозяйка. – Там и другие есть, но больше, конечно, Маш, больше Маш…

– А почему так? – поинтересовался Меркурий, он уже знал ответ, но для него было важным, чтобы сама Замерилова ответила.

– Так тут все ясно. – Она поднесла зажженную спичку к щепкам в самоваре, сухие и тонкие, те занялись тут же. Прасковья Васильевна надела на самовар уходящую в стену трубу, пламя загудело и устремилось в печные ходы. – Тут все ясно, эти-то конфеты, кто же их в здравом уме покупать-то будет по таким ценам? А у Машки, видать, ухажер появился, вот он ее и умасливает… Подкрадывается так к ней, чтобы, значит, момент улучить и запустить руку…

– А что за ухажер?

– Вот чего не знаю, того не знаю… Да я, по правде, и не интересуюсь, это ее дела, пусть будет, как будет… Хорошо, что кто-то нашелся… А она уже давным-давно, с позавчерашнего, не девочка.

– А она его к вам приводила? – без любопытства в голосе спросил Меркурий.

– Ухажера.

– Нет! Не приводила, да и зачем?

Меркурий не стал говорить Прасковье Васильевне о том, что найденная в доме Курбатова убитая женщина – это ее племянница Мария. Пусть пока пребывает в неведении. Тут вполне вменяемые люди порой, когда им сообщают о потере, наотрез отказываются принимать тяжелые новости.

Кочкин вернулся от тетки горничной и рассказал начальнику сыскной о своем визите к Прасковье Замериловой, единственное, о чем не упомянул, так это о конфетах, решил оставить на потом. Они в этот момент стояли во дворе дома Курбатова, как раз приехала повозка за мертвой горничной. И чиновник особых поручений и фон Шпинне молча наблюдали за погрузкой мертвого тела. Фома Фомич не сводил глаз с работы двух облаченных в серые халаты санитаров, а сам при этом думал о другом. Вспоминал свой разговор с горничной и понимал, что тогда допустил ошибку. После того как горничная сказала, что некто Курбатов склонял ее к воровству и что этот Курбатов дворовый человек в доме губернатора, начальнику сыскной нужно было эти слова проверить. Тотчас же найти управляющего и расспросить его о Серафиме Курбатове, но он положился на слова горничной. Как-то не верилось, что она может вот так нагло, не моргнув глазом, врать в присутствии хозяйки. Наталья Федотовна, понятное дело, не может, да и не должна знать всех лакеев, а тут даже не лакей, а так – хозяйственный рабочий. Поэтому-то горничная и не опасалась разоблачения со стороны губернаторши. И что Курбатка не вышел на работу, тоже сообщила горничная. И главное, начальнику сыскной было это неприятно сознавать, он даже не почувствовал лжи, подвоха. Почему же так произошло? Да потому и произошло, что порой даже он, человек дисциплины и порядка, допускает скоропалительные выводы и суждения в своей работе. Зачем идти искать управляющего, когда и так все известно и ясно? А ведь адрес этого самого Курбатки сообщила ему все та же горничная. Да, ничего не скажешь – ловкая девица! Тут же, не сходя с места, придумать Курбатова, хотя она его и не придумывала, ходила здесь мимо дома и, конечно же, знала все эту историю. Когда ее прижали, то ничего другого не оставалось, как назвать первое попавшееся на язык имя уже давно умершего человека. Она выигрывала время, для чего? Чтобы податься в бега? И если горничная пропала, то почему из губернаторского дома нет никаких известий? Он ведь просил Наталью Федотовну, если что-то случится, то отправить в сыскную человека с донесением. Что же тогда получается – губернаторша не знает, что горничная пропала? А ведь судя по состоянию тела, труп Марии пролежал здесь несколько дней. Почему ее превосходительство не забила тревогу? Если пропал какой-то работник – это одно, а тут горничная и ее нет несколько дней. А без горничной Наталья Федотовна как без рук, ну, по крайней мере, так казалось начальнику сыскной. Стало быть, в доме губернатора еще не знают о пропаже Марии.

– Да, и еще, чуть не забыл, – делая вид, что только что спохватился, проговорил Кочкин. – У Марии, по всей видимости, был ухажер…

– Ты уже говорил об этом, и что?

– Он покупал ей конфеты!

– А что тут удивительного… – начал Фома Фомич и запнулся, медленно перевел взгляд на своего чиновника особых поручений. – И конфеты эти называются «Детские шалости»?

Кочкин от неожиданности даже присел. Ну вот как такое может быть, как? Откуда Фоме Фомичу известно про «Детские шалости»? Начальник сыскной, конечно же, мог наплести всякого и про ясновидение, и про умение заглядывать в будущее, но не стал, сказал, что обертку нашли у тела горничной.

Глава 21

Вторая беседа с губернаторшей

Буквально на следующий день после обнаружения тела горничной Марии и обыска в заброшенной хижине Курбатова начальник сыскной снова появился в доме губернатора, правда, на этот раз он нес в руке желтой кожи саквояж. Что было внутри, можно только догадываться, но одно ясно: принес он его не просто так. Наталья Федотовна встретила фон Шпинне радушно. Можно даже сказать, что гостеприимно. Фома Фомич сколько ни всматривался в ее глаза, так и не смог рассмотреть в них что-то вроде «Ходят тут всякие…». Она, скользнув взглядом по саквояжу, пригласила полковника в комнату и указала на стул, на котором он сидел в прошлый свой визит.

– Прошу вас, присаживайтесь, не изволите ли чаю? У нас китайский, желтый императорский, вы когда-нибудь пробовали такой? – спросила, сверкая глазами, в которых легко можно было прочитать: надеется она, что начальник сыскной именно такого чая не пробовал. И Фома Фомич ее не разочаровал, правда, пришлось слукавить, ну а как без лукавства, даже генералы от инфантерии иногда лукавят. Начальник сыскной сказал даже, будто бы вообще слышит о таком чае впервые. От такого признания Наталья Федотовна даже на несколько мгновений замерла, удивленно уставившись на гостя.

– Вы никогда не слышали о желтом императорском чае? – спросила с недоверием в голосе. Ей это показалось странным, она почему-то считала, что если человек культурный, а начальника сыскной она относила именно к людям культурным, то он непременно должен ну если не пить желтый императорский, то уж точно слышать о нем.

– Нет, – задвигая свой саквояж под стул, с сожалением и извиняющейся улыбкой проговорил Фома Фомич.

Конечно, он не только слышал, но и пил желтый императорский, он ему нравился, но не сказать чтобы очень. Полковник считал, что цена на этот чай необоснованно завышена. Конечно, Фома Фомич мог себе позволить его купить, но как-то до сих пор обходился более дешевыми сортами.

– Тогда для вас это будет открытием, вам этот чай не только понравится, вы влюбитесь в него… Ну, я на это надеюсь… Так что насчет желтого императорского?

– Думаю, что после ваших слов отказаться от такого чая было бы преступлением. Но я ведь, как вы, ваше превосходительство, понимаете, пришел не просто чтобы чаю попить, а по делу.

– Да, да, – закивала губернаторша, – я понимаю.

– Так вот, чаю мы попьем, но чуть позже, вначале – дело.

– Как скажете, господин фон Шпинне, как скажете, – подняла руки Наталья Федотовна. Она села на диван. – Слушаю вас, какое дело?

В этом месте нужно сделать небольшое отступление. Перед тем как прийти в дом губернатора, начальник сыскной побывал в губернском правлении, имел разговор с Протопоповым, рассказал ему, как, собственно, обстоят дела, и получил от его превосходительства полный карт-бланш на дальнейшие шаги. Петра Михайловича личность преступника интересовала в меньшей степени,

– Это касается вашей горничной…

– Марии? – торопливо спросила губернаторша.

– Да!

– Она что-то натворила? – по реакции Натальи Федотовны стало понятно, что она ничего не знает о последних событиях.

– Нет, просто открылись новые обстоятельства и мне нужно с ней поговорить, задать несколько уточняющих вопросов, чтобы все прояснить и, как говорят кладовщики, расставить по полкам. – Начальник сыскной не стал торопить события и сообщать страшные новости, решил послушать, что на его слова скажет губернаторша.

Наталья Федотовна повела себя спокойно, взяла в руки серебряный колокольчик и позвонила. Прошло буквально несколько минут, из-за двери донесся какой-то шум, она тихо, без скрипа, отворилась. Вошла прислуга, несмело и боком. Начальник сыскной про себя отметил, что это была не Мария. Вместо приветствия она поклонилась, вначале губернаторше, затем Фоме Фомичу. Наталья Федотовна какое-то время непонимающе смотрела на служанку, потом, прихлопнув себя по лбу, виновато улыбнулась начальнику сыскной.

– С этими хлопотами совсем забыла. – Фома Фомич понимающе кивнул, он решил не уточнять, что за хлопоты, а стал ждать продолжения. – Я же Марию отпустила на несколько дней, у нее что-то там с теткой, не то захворала, не то еще что-то, я, признаться, не уточняла…

Сказав это, Наталья Федотовна обратила внимание на стоящую у двери девку, заменяющую горничную:

– А ты иди, иди! – махнула рукой.

– Минуточку, – остановил прислугу начальник сыскной. И губернаторша и служанка выжидающе уставились на Фому Фомича. – Тебя как зовут?

– Мария! – ответила прислуга.

– Тоже Мария?

Та кивнула.

– Ну, чтобы не спутаться, я буду называть тебя Машей, хорошо?

Снова кивок.

– Так вот, Маша, ты сходи в комнату Марии, ты же знаешь где она?

– Мария?

– Нет, комната ее, ты знаешь где?

– Знаю. – Прислуга говорила, а сама бросала вопрошающие взгляды на губернаторшу. Та едва заметно ободряюще кивала.

– Так вот, сходи туда и посмотри… – начальник сыскной глянул на Протопопову, – с вашего позволения, конечно, Наталья Федотовна.

– Да, да… – соглашалась губернаторша.

– Сходи туда и посмотри, а что вещи Марии – на месте или куда-то пропали?

– Куда пропали? – не на шутку встревожилась Наталья Федотовна. – Я вас, Фома Фомич, не понимаю… что значит пропали? У нас в доме это невозможно!

– Давайте вначале проверим, – настаивал на своем фон Шпинне.

– Давайте проверим, – согласилась губернаторша.

Прислуга, подобрав подол, убежала. Не было ее, может, минут десять, а может, и того меньше. Все это время и губернаторша и начальник сыскной сохраняли молчание. Наталья Федотовна, правда, несколько раз порывалась что-то спросить, но потом передумывала. Фома Фомич бесцельно блуждал взглядом по комнате.

Наконец торопливо застучали каблуки, захлопали двери и в залу, без предварительного стука, ворвалась, иначе и не скажешь, служанка Маша. Раскрасневшаяся, на пунцовых висках мелкие капельки пота, широко открытые испуганные глаза. Остановилась и, едва отдышавшись, выпалила:

– Там, – указывала рукой назад, – в комнате Марии… – задохнулась и замолчала.

– Что, что в комнате Марии? – поднялась ей навстречу не на шутку встревоженная Наталья Федотовна. – Что там?

– Так ведь ничего, – справившись с дыханием, ответила служанка. – Унесла Мария все свои вещи…

– Как унесла? Куда? – Губернаторша сделала несколько шагов в сторону Маши.

– А я не знаю, – замотала головой прислуга, – мне-то откуда это знать? То, что сама видела, вам и доложила – нет в комнате Марии ничего, пусто…

Наталья Федотовна стояла, чуть разведя руки в стороны, и только хлопала глазами. Потом, вспомнив, что в комнате находится человек, который может ответить ей на возникшие вопросы, перевела взгляд на Фому Фомича. Тот продолжал сидеть на стуле и спокойно поглядывал то на ее превосходительство, то на служанку Машу.

– Я ничего не понимаю, – тихо и как-то обреченно проговорила губернаторша. – Может, вы, господин фон Шпинне, мне объясните?

– Да я затем, собственно, и пришел. – Начальник сыскной встал, потому что счел неудобным далее сидеть в присутствии жены губернатора. – Все объяснить пока не смогу, но что-то растолковать мне будет по силам. А прислугу можно отпустить.

– Ступай! – вяло проговорила, не глядя на служанку, Наталья Федотовна. – И дверь за собой прикрой… Я слушаю вас, Фома Фомич, – после того как ушла служанка, сказала губернаторша.

– Сбежала ваша горничная! – Начальник сыскной обрушил на голову ее превосходительства жестокую правду. Наталья Федотовна покачнулась, приложила руку к груди и, сделав несколько шагов назад, безвольно опустилась на диван. Сел и Фома Фомич. Полковник понимал, в каком состоянии сейчас находится губернаторша. Когда думаешь, что знаешь человека от и до, когда можешь, как тебе кажется, предсказать все его действия, когда видишь его насквозь, более того, доверяешь ему настолько, что готов делиться даже сокровенным, когда уверен, что огромное добро, которое ты сделал для этого человека, является железной гарантией того, что он никогда и ни при каких условиях тебя не предаст. И вдруг, когда в одночасье все это доверие с треском и шумом рушится тебе на голову, ты пребываешь, мягко говоря, в ужасе.

– И что же мне теперь делать? – Губернаторша не сводила с начальника сыскной вопросительного взгляда. Глаза ее лихорадочно блестели, а руки не знали покоя – то сплетались, то расплетались…

– Прежде всего вам, Наталья Федотовна, нужно проверить все ваши драгоценности, у вас ведь есть драгоценности?

Вопрос, который задал Фома Фомич, конечно же, был лишним, но сделал он это намеренно, пытаясь тем самым вызвать в чувствах губернаторши так называемый встречный пал, чтобы новое возмущение чуть пригасило старое. И это сработало.

– Ну разумеется! – выпрямилась ее превосходительство. – Где вы видели женщину, у которой нет драгоценностей? Просто у одних их больше, у других меньше…

Начальник сыскной даже не пытался развеять эти милые заблуждения Натальи Федотовны. В конце концов, у нее есть право так думать.

– Так вот, – вернулся к своим рекомендациям Фома Фомич, – нужно проверить все ваши драгоценности, не пропало ли что?

– Вы думаете, что Мария могла меня… – Губернаторша запнулась, щеки ее набрякли, нелегко ей далось это слово, но она смогла его произнести: – Обокрасть?

– Да, – просто и как-то обыденно сказал начальник сыскной.

– Но это невозможно! – Наталья Федотовна проговорила это возмущенно.

– Почему? – все так же обыденно спросил Фома Фомич.

Поскольку ее превосходительство молчала, продолжил говорить Фома Фомич:

– У вас есть список или перечень драгоценностей?

– Что? – Вопрос для губернаторши прозвучал как бы издалека, она не сразу поняла, о чем ее спрашивают.

– У вас есть список драгоценностей? – повторился начальник сыскной.

– Нет! А зачем он мне?

– Ну, не знаю, – пожал плечами фон Шпинне, – для учета, чтобы знать, что у

– Такого списка у меня нет! – сказала в раздумьях Наталья Федотовна и таким тоном, словно сожалела об этом. Потом глаза ее вдруг вспыхнули, зажглись каким-то озарением. – А вы знаете, я вот тут вспомнила, несколько лет назад его превосходительство, уж не знаю по какой причине, ну, наверное, какая-то блажь, увлекся фотографией.

– Фотографией? – переспросил начальник сыскной, перед глазами его возник раскинувший деревянные ноги фотографический аппарат в гостинице «Хомяк Иванович» и суетящийся возле него человечек в полосатых брюках. Лица его Фома Фомич, как ни старался, вспомнить не мог.

– Да, фотографией, – кивнула губернаторша, – и вот по настоянию его превосходительства все мои драгоценности были сфотографированы!

– Замечательно! – воскликнул фон Шпинне и в нетерпении заерзал по стулу. – А снимал сам Петр Михайлович?

– Да что вы! Какой Петр Михайлович, у него ведь совсем, совсем нет времени. – Это было сказано так, чтобы у слушателя возникло впечатление, что дело совсем не во времени, а скорее в умении. – Он приглашал специального человека – фотографа, и вот фотограф снимал.

– А фотографии у вас имеются в наличии?

– Конечно! – кивнула губернаторша и через мгновение добавила: – Они лежат в кабинете его превосходительства, в одном из ящиков стола… Принести?

– Если вам не сложно…

– Да какие уж тут сложности. – Наталья Федотовна быстро поднялась и вышла в боковую дверь, затворять ее не стала. Начальнику сыскной было слышно, как она, стуча туфельками, прошла по коридору, хлопнула дверью, задвигала ящиками стола. Она то открывала их, то закрывала, в каких-то даже рылась. Язвительная улыбка, которая в этот момент коснулась губ Фомы Фомича, явно указывала на то, что он уже догадался: снимки драгоценностей, скорее всего, пропали. И забрала эти фотографии прислуга.

Быстро стуча каблуками, Наталья Федотовна вернулась в залу, в негодовании взмахнула руками и сказала:

– Ничего не понимаю. Они все лежали у мужа в нижнем ящике стола, но теперь их там нет! Может быть, он отнес снимки в правление, но, с другой стороны, зачем они ему там? – Губернаторша вскинула плечами. По лицу Натальи Федотовны пробежала тень догадки. – Вы думаете, что снимки унесла с собой горничная?

– Я этого не исключаю, однако, имея некоторый опыт, хочу сказать, что не стоит торопиться кого-то обвинять. Сначала нужно разобраться…

– Да что здесь разбираться! – шведской спичкой вспыхнула губернаторша. – Мне кажется, все и так понятно… Это горничная, это она!

– Может быть, может быть, – спокойным голосом проговорил начальник сыскной, – но прежде, мне так кажется, нужно поговорить с его превосходительством, может быть, действительно он унес или куда-то переложил, всякое бывает, уж поверьте.

– Да, вы правы, – Наталья Федотовна села на диван, – нужно поговорить с его превосходительством, а уж затем… Нет, но Мария какова, я бы никогда не подумала, что она может так поступить… – Губернаторша задумалась, сидела и перебирала складки платья, водила глазами из стороны в сторону. – А может быть, есть какие-то объяснения…

– Какие-то оправдывающие горничную объяснения, – закончил фразу Натальи Федотовны фон Шпинне.

– Да! – мотнула она головой.

– Нет, таких объяснений нет! – твердо заявил начальник сыскной. – Вам ведь еще не все известно…

– Не все? – Губернаторша грустно рассмеялась. – Ну что же, рассказывайте, что там еще, добейте меня!

Фома Фомич пропустил мимо ушей последние слова Натальи Федотовны, ему нечего было на них сказать, а утешать он не умел.

– Я ведь почему пришел к вам сегодня с саквояжем, хочу показать кое-что.

Фома Фомич быстро нагнулся и вытащил из-под стула валлижок[10]. Взял его в руки, поставил себе на колени и, щелкнув замком, открыл. Запустил туда ладонь и через мгновение вытащил из его недр чучело жаворонка, за ним второе…

– Где можно поставить? – спросил у губернаторши.

– Да вот здесь будет удобно, – указала она на столик-бобик у стены.

Начальник сыскной взял в одну руку оба чучела, саквояж снова засунул под стул, а сам, поднявшись, шагнул к столику и поставил на него чучела. Надо сказать, что чучела были совершенно одинаковыми: и у одного и у другого была разорвана грудь.

– Наталья Федотовна, – повернулся фон Шпинне к губернаторше, – не сочтите за труд, взгляните на эти чучела, хотя бы одно из них вы узнаёте?

Протопопова встала с дивана и не спеша подошла к столику, чуть наклонилась, сначала над одним жаворонком, затем над другим. Хмыкнула и отошла на несколько шагов, глянула издали.

– Ну, знаете ли, трудно сказать, но мне кажется, что вот этот жаворонок, – она снова подошла к столику и указала пальцем на одно из чучел, – стоял у нас на каминной полке.

– Верно, ваше превосходительство, но вы сейчас будете очень удивлены: второе чучело, вот это, – начальник сыскной ткнул пальцем в другого жаворонка, – тоже стояло на вашей каминной полке.

– Как такое возможно? – Губернаторша действительно удивилась и не пыталась этого скрыть.

– Объясню. – Фома Фомич взял в руки одно из чучел и продолжил: – Вот этот жаворонок всегда стоял на вашей каминной полке, до тех пор, пока кто-то не заменил его на это чучело. – Начальник сыскной взял и поднял второго жаворонка.

– Но зачем? – не поняла Наталья Федотовна. – Зачем менять одно чучело на другое?

Начальник сыскной поставил оба чучела туда, где они прежде стояли, на каминную полку. Пришлось сдвинуть фарфоровые статуэтки пастушек.

– У меня нет ответа на этот вопрос, есть предположения, но об этом потом, пока хочу поговорить о другом. Кто подменил чучела? – Он внимательно посмотрел на губернаторшу, та возмущенно откинула голову:

– Вы что? Хотите сказать, что это сделала я?

– Нет, ни в коем случае! – успокоительно поднял руки Фома Фомич. – Это сделала ваша горничная Мария.

– Не понимаю, зачем? – разводила руками губернаторша. – В чем здесь ее корысть?

– Мы сейчас это и выясняем, – проговорил фон Шпинне. – По делу на сегодняшний день можно сказать следующее: у вас в доме находилось чучело птицы, жаворонка, вот одно из этих, – начальник сыскной указал на мертвых птиц. – Как это чучело попало к вам, никто не знает, вы не знаете, его превосходительство не знает, что, конечно, удивительно, однако сейчас не об этом. Так вот, к этому чучелу проявляет интерес некое нам неизвестное лицо. Это лицо, как я предполагаю, каким-то образом связывается с вашей горничной Марией и предлагает ей сделку, сулит при этом хорошие деньги, да и дело-то пустяшное, нужно взять и одно чучело жаворонка заменить на другое. Горничная не смогла устоять и за деньги чучела эти поменяла…

– Но зачем? Я этого, вот что хотите со мной делайте, не понимаю! – Наталья Федотовна прижимала кончики пальцев к вискам. – Это выше моего понимания!

– Давайте пока забудем об этом

– Наверное, он что-то там искал… – предположила губернаторша.

– Я тоже склоняюсь к этому. И вот получается, что как минимум два человека интересовались чучелом. Значит, в этом чучеле было что-то спрятано. Что – сказать пока не могу. Когда я в первый раз был у вас и допрашивал горничную, она уже тогда поняла, что ее песенка вот-вот закончится, что не сегодня, так завтра ее арестуют. И она задумала побег, наплела с три короба, рассказала про несуществующего работника Курбатова Серафима, который ее якобы склонял к тому, чтобы она украла чучело, и даже сулил деньги. И отчасти горничная говорила правду, был человек, он предложил ей деньги, и она их взяла.

– И где нам ее теперь искать? – спросила губернаторша.

– Искать ее не надо, – тихо проговорил начальник сыскной. – Она уже нашлась…

– И где же она? У вас в сыскной?

– Нет! Она сейчас в мертвецкой…

– Почему?

– Ну так убили ее!

– Убили? – воскликнула Наталья Федотовна и пошатнулась, Фома Фомич поддержал ее под руку и проводил к дивану.

– Да, убили.

– А кто?

– Ну, наверное, тот человек, который за деньги уговорил ее подменить чучела. И у меня к вам в связи с этим будет большая просьба. Я сейчас отправлюсь к его превосходительству по поводу фотографий ваших украшений, а вы, не сочтите за труд, просмотрите все ваши драгоценности и постарайтесь хотя бы по памяти установить, что пропало, если, конечно, что-то пропало.

Глава 22

Фотограф

Сразу же после разговора с Натальей Федотовной начальник сыскной отправился в губернское правление.

– Что-то вы зачастили ко мне, – выходя из-за стола навстречу полковнику, проговорил губернатор, затем пожал гостю руку. – Я начинаю опасаться, нет ли в этом далекоидущих планов…

– Что вы имеете в виду? – спросил, усаживаясь на предложенный стул, Фома Фомич.

Протопопов вернулся за стол, окинул взглядом его суконную поверхность, провел по ней ладонями:

– Я имею в виду, не собираетесь ли вы занять мое место…

– Ваше – нет! – отмахнулся начальник сыскной. – У меня, Петр Михайлович, более амбициозные планы.

– Да? И какие же? Если это, конечно, не секрет… – губернатор ожидательно уставился на полковника.

– Это секрет, – проговорил тот, – но вам я скажу, надеюсь, вы меня не выдадите.

– Нет, конечно же нет! – взмахнул руками Протопопов, тем самым показывая: если его станут пытать, он будет тверд как скала и того, что ему сейчас скажет фон Шпинне, никому не раскроет.

– Я хочу занять место министра внутренних дел! – Начальник сыскной сказал это без улыбки и даже без намека на таковую. Лицо его было строгим, а глаза как никогда серьезны. Губернатор, человек, как мы помним, военный, более того, боевой генерал, слова, сказанные с таким выражением лица, воспринимал буквально. Он поверил фон Шпинне. Поверил, что тот хочет стать министром внутренних дел и, более того, преуспеет. Ему сделалось даже как-то страшно, он опешил. Но на губах начальника сыскной заиграла сначала легкая, а потом и во всю ширину улыбка, и губернатор понял, что Фома Фомич так шутит, разразился громким, ревущим хохотом. Хохот этот был слышен не только в приемной, но еще и на других этажах. Дверь неслышно приоткрылась, и в проеме возникло испуганное лицо секретаря. Протопопов взмахом руки дал понять, что все нормально, дверь тотчас же закрылась.

– Однако, Фома Фомич, однако, – вытирая слезящиеся глаза платком, хрипло проговорил губернатор. – А ведь я, признаться, увидел перед собой министра, увидел, даже как-то заробел. Но вы шутник, опасный шутник! Глядя на вас, не понимаешь, говорите вы серьезно или нет.

Дальше его превосходительство решил эту тему не развивать. Он вытер глаза, сложил платок и спрятал его в карман.

– Так, я вас слушаю, полковник, что заставило вас снова навестить меня? Не скрою, я всегда рад вас видеть, но вы же пришли не для того, чтобы меня порадовать?

– Да, вы правы, я пришел по делу, которое не терпит отлагательства…

– Я весь внимание! – слегка подобрался и выпрямил спину Протопопов. – Что там у вас?

– Как я вам уже сообщал, убита горничная вашей жены…

– Да, да, – кивнул его превосходительство, – очень прискорбно и не совсем понятно, кто и зачем это мог сделать? У вас, Фома Фомич, за это время появились какие-то мысли, а может, и ниточки? Зачем убивать горничную, это выше моего понимания… – Губернатор выгнул рот печальной дугой. Он сокрушался, говорил сочувственные слова, но по глазам было видно, что ему нет дела до какой-то там прислуги. Сегодня одна, завтра другая, он даже лица их не всегда помнил.

– Да, всех убивают и горничных в том числе, – тихо сказал начальник сыскной, – но дело вот в чем: я только что беседовал с Натальей Федотовной, и выяснились довольно настораживающие обстоятельства…

– Да? – Губернатор напрягся или фон Шпинне это только показалось.

– Да! Как оказалось, горничная не просто отпросилась присмотреть за якобы больной теткой, она собрала все свои вещи и сбежала.

– Но зачем? – резко вскинул плечами губернатор, так резко, что витая бахрома на его эполетах взлетела вверх и с шорохом опустилась.

– Может так статься, что в ближайшем будущем выяснится, что она прихватила с собой то, что ей не принадлежало…

Его превосходительство какое-то время обдумывал сказанное, глядя куда-то в сторону, потом перевел взгляд на Фому Фомича:

– Вы хотите сказать, что она нас обокрала?

– Пока я так сказать не могу. В данный момент ваша жена проверяет свои драгоценности на предмет пропажи. Как мне сообщила Наталья Федотовна, вы когда-то увлекались фотографией?

– Почему же увлекался? – несколько даже оскорбился Петр Михайлович. – Я и сейчас увлекаюсь, просто катастрофически не хватает времени – то одно, то другое, то пятое, то десятое… поэтому может сложиться такое впечатление, что я это дело забросил, но спешу вас заверить, это не так…

– Тем лучше, – кивнул фон Шпинне, – значит, нам будет проще установить истину. Наталья Федотовна вспомнила, что вы несколько лет назад настояли на том, чтобы сфотографировать все ее украшения. Это так?

– Да!

– А вы не могли бы припомнить, что заставило вас сфотографировать драгоценности? Ведь, насколько я понимаю, такие шаги не случайны, всегда есть какая-то причина…

Протопопов вскинул глаза к потолку, потом опустил их. Он терялся в догадках.

– Мне кажется… –

– Да, да, – с неохотой проговорил начальник сыскной. – А где вы хранили эти фото?

– В своем домашнем кабинете, в одном из ящиков стола, а разве Наталья Федотовна вам не показала эти снимки?

– Хотела показать, но не нашла!

– Как не нашла? Они там, в самом низу…

– Поэтому-то она и решила, что вы переложили их куда-то или вообще перенесли в губернское правление! – Фома Фомич вопросительно смотрел на губернатора и ожидал догадку, которая вот-вот должна была поразить его превосходительство, но прозрение не наступало.

– Нет-нет, я их не трогал!

– Куда же они тогда делись?

– Ума не приложу…

«Да, – подумал начальник сыскной, – слишком неповоротлив мозг у его превосходительства!»

– Раз выяснилось, что вы фотографии не брали, думаю, их прихватила с собой горничная.

– Зачем? – Петр Михайлович на сегодняшний день уже не впервые задался этим вопросом.

– Это мы постараемся выяснить в процессе расследования… Одно могу сказать точно: если она их взяла, значит, на то были какие-то причины…

– Может быть, они просто куда-то задевались, завалились… – говорил и сам не верил губернатор. Впрочем, он вел себя, как любой другой человек, столкнувшийся с пропажей, мы так устроены. К мысли о краже приходим в самую последнюю очередь: вначале все переворачиваем с ног на голову, ищем везде, где только можно, заглядываем даже зачем-то под кровать, выворачиваем карманы. Намного легче принять, что вещь куда-то задевалась, что она вот-вот найдется, чем с тем, что ее украли.

– Хорошо, – кивнул фон Шпинне, – оставим пока этот вопрос. Я пришел еще и расспросить вас о фотографе…

– О фотографе? – почему-то насторожился Протопопов. – А зачем он вам?

– Странный вопрос, – удивился начальник сыскной и чуть более пристально посмотрел на губернатора.

– Почему странный?

– Ну хотя бы потому, что фотограф делал фото и у него могли… даже не так, скорее всего, остались фотографические пластины. Он мог бы, по вашей просьбе конечно, напечатать новые снимки.

– Ах, вот вы о чем! – тихо проговорил Петр Михайлович. – Ну что же, это разумно, разумно, – он пожевал губами. Было видно, что думает Петр Михайлович о чем-то другом. Тяжело вздохнул. – Вы, Фома Фомич, человек внимательный, не могли не заметить, что на ваш вопрос о фотографе я отреагировал несколько болезненно.

– Да! – согласился с губернатором начальник сыскной. – Вы насторожились. Я, если честно, не понимаю почему?

– Да тут… – его превосходительство шумно втянул воздух, двинул бровями, – тут такая история, этот фотограф – мой племянник… – Губернатор остановился, опустил глаза. – Ну как мой, жены моей племянник, сын ее родного брата Аркадия Кровина. Зовут его Коля, Николай… Мы с женой, можно так сказать, покровительствуем ему, взяли его, если будет тут уместно это слово, на воспитание. Предлагали жить у нас в доме, он отказался, снимает квартиру. Молодой человек он неплохой, занимается фотографией, у него небольшая студия, делает весьма и весьма недурные портреты… Ну, насколько я могу судить… Ни в чем таком не замечен, вина не употребляет!

– В чем не замечен? – не понял начальник сыскной, он вообще, надо сказать, не понимал, зачем Протопопов ему это все говорит.

– Ну, вы же знаете, как в нынешние времена молодые люди невоздержанны в словах, бунтуют, перечат старшим, опять же какие-то кружки…

– Кружки – это вотчина полковника Трауэршвана, – заметил Фома Фомич.

– Вот я и говорю, ни в чем таком не замечен, благонамеренный…

Начальник сыскной откинулся на спинку стула и слегка развел руки, в его глазах легко читался вопрос: зачем? Зачем губернатор ему это сообщает?

– Вижу, вы удивлены, и мне придется пояснить, – снова тяжелый, надрывный вздох, – почему я все это говорю. Тут дело в отце Николая, брате моей жены. Аркадий – человек увлекающийся, окончил Казанский университет, ну, очевидно, там все и началось, спутался с какими-то смутьянами, и покатилась коляска под горку: то к народовольцам примыкал, то к петрашевцам, то еще бог весть к кому… Один раз его даже чуть не казнили… Заменили каторгой… Ну вот и скажите на милость, зачем, вот зачем мне такой родственник?

– А где сейчас этот Аркадий? – спросил начальник сыскной.

– Не знаю и знать не хочу! – резко ответил губернатор. – В моем положении лучше держаться от этого подальше…

– А сына его вы, значит, приютили?

– Ну… – Петр Михайлович дернул подбородком, – Коля молодой человек, неплохой, и, чтобы он не повторил путь отца, мы взяли его в Татаяр. Под присмотром, так сказать, под приглядом…

Начальник сыскной не выказал никаких эмоций, но про себя засомневался: молодой человек живет отдельно, какой за ним может быть присмотр? Ответ напрашивался сам собой – никакой. Наверное, руководствуясь этими мыслями, Фома Фомич и задал свой следующий вопрос:

– А вы приставили какого-то человека присматривать за своим племянником?

– Нет! – возмущенно выпалил губернатор. – Я, признаться, против таких методов. Слежка? Нет! Мы с Натальей Федотовной доверяем ему! – Это было высказано строго и категорично.

– Просто вы сказали: под присмотром, под приглядом, поэтому я и подумал…

– Я должен извиниться, ввел вас, Фома Фомич, в заблуждение этими словами. Просто так говорят…

– Понимаю, да и вы меня простите, как я мог подумать, что вы следите за своим племянником! – проговорил начальник сыскной. Потом он хотел спросить у его превосходительства, где живет Коля, но передумал. Они установят его адрес другим путем, а губернатора лучше не беспокоить. Однако Протопопов, наблюдая за думающим фон Шпинне, спросил:

– А вы, что же, хотите поговорить с Николаем?

– Почему вы так решили? Нет! Зачем?

– Ну мало ли, у вас могут быть свои соображения.

– Нет-нет, – успокаивающе, с едва заметной ленцой в голосе, сказал Фома Фомич. – Говорить нам с ним незачем, это лишнее. Не будем расшатывать нервы молодому человеку, пусть живет спокойно, наслаждается, так сказать, бытием…

– Да-да, – с охотой в голосе согласился губернатор, – к тому же он здесь, как я понимаю, и ни при чем…

– А он когда последний раз был у вас в доме?

– Вы думаете, это Коля забрал фотографии? – Уже было успокоившийся губернатор напрягся, начальник сыскной понял, что допустил ошибку, – не стоило об этом спрашивать.

– Фотографии?

– Да помилуйте, какой труд? – с легкой небрежностью отмахнулся Протопопов.

– Поговорите с племянником…

– Так!

– Пусть, если ему несложно, напечатает фотографии драгоценностей…

– Конечно-конечно, – закивал губернатор, – но как я ему это объясню? Просьбой полиции?

– Нет! Про полицию вы не упоминайте, не надо волновать молодого человека, полиция – это всегда нервы, вы скажите – кинулись, а фотографии куда-то делись, то ли потерялись, то ли куда-то задевались…

– А если сказать, что их украли?

– Ни в коем случае! – возразил начальник сыскной. – Скажете про кражу, то и полиция должна появиться…

– Ну да, ну да… – перебегая взглядом из одного конца стола на другой, пробормотал Петр Михайлович, затем поднял глаза на фон Шпинне. – Значит, просто потерялись, да?

– Да!

Начальник сыскной уходил из губернского правления не совсем удовлетворенный беседой с его превосходительством. Он хотел еще много о чем спросить губернатора, но видя, как нервно тот реагировал на любые вопросы о племяннике, решил их не задавать. Молодой человек, которого он видел только мельком в гостинице, представлялся ему довольно странной фигурой, и хоть Протопопов уверял, что Коля хороший и ни в чем таком не замешан, полковник был с этим, мягко говоря, не согласен. К Коле нужно присмотреться, если нужно, то и походить за ним. И поручить это следует не штатному сотруднику сыскной полиции, а кому-то со стороны… Чтобы, если что, можно было сделать удивленные и непонимающие глаза, пожать плечами и развести руками. Еще полковника настораживало, что Наталья Федотовна в двух беседах ни словом не обмолвилась о племяннике. А если еще раз навестить губернаторшу и расспросить ее о Коле? Нет, не стоит. Во-первых, еще неизвестно, как на это отреагирует сама Наталья Федотовна, кто знает, какие у нее отношения с племянником, братом она, скорее всего, недовольна. Во-вторых, губернатор может возмутиться такой самодеятельности. «Нет и еще раз нет!» – твердо решил начальник сыскной. Но следить за Колей необходимо. Кто знает, куда их приведет этот молодой человек?

Придя в сыскную, начальник вызвал к себе, как водится, чиновника особых поручений и поставил перед ним задачу – наблюдать за губернаторским племянником.

– Человека для этого нужно будет подобрать или вообще никак не связанного с сыскной полицией, или связанного опосредованно, чтобы в случае обнаружения этой слежки мы могли от всего откреститься… Мол, ничего не знаем, ничего не слышали.

– Понятно, понятно… – кивал Кочкин. – А что нас в первую очередь должно интересовать в поведении этого молодого человека?

– Да все как обычно! Куда ходит, с кем встречается. Куда ходит чаще, куда реже, с кем встречается больше, с кем меньше… Какие имеет пристрастия: вино, женщины. Может быть, играет, тогда во что, с кем и много ли проигрывает…

– А если выигрывает?

– Маловероятно, однако кто его знает… – Начальник сыскной задумался. – Если выигрывает, то куда тратит деньги? И на что нужно особо обратить внимание – не посещает ли каких-либо собраний, кружков, каких-нибудь именин без подарков… У него, видишь ли, отец, родной брат нашей губернаторши, какой-то крамольник, правда, это больше по части Трауэршвана, но и мы тоже должны знать.

Глава 23

Адвокат Воскобойник

Каждый последний четверг месяца барон фон Шпинне устраивал на заднем дворе особняка сыскной полиции за высоким забором строевой смотр численного состава вверенного ему учреждения. Сам начальник называл этот день «священным днем торжества порядка и дисциплины». По мнению полковника, именно этого как раз и не хватало нашему человеку. Он старался привить агентам эти во всех отношениях полезные качества, как это делал его дед, когда Фома Фомич, будучи еще очень маленьким мальчиком, каждое лето гостил у него в родовом имении под Вологдой. Но там строевые смотры устраивались каждое утро, солнце только-только выглядывало из-за высоких корабельных сосен ближайшего леса, когда добрые люди еще спали, а восьмилетний Фома, одетый, причесанный и умытый ледяной водой, уже стоял навытяжку в центре вытоптанного, как военный плац, двора и с ужасом ждал, какую неисправность отыщет дед в его костюме и обуви на этот раз. Он был до сих пор благодарен деду, ведь именно тогда, в далеком детстве, и началась выковка его стального характера. Смотры в сыскной полиции были щадящими, один раз в месяц, но обязательно. И ничто не могло помешать этому торжеству порядка: ни снег, ни дождь, ни даже лютый мороз. Все агенты выходили во двор и выстраивались шеренгой. Они ждали этого дня с опаской, потому как всякий раз кто-нибудь из них получал от начальника сыскной взбучку или даже взыскания. Все они касались исключительно внешнего вида: то за стоптанные и не отремонтированные башмаки, то за несвежую сорочку, то за небритость, то за оторванные пуговицы, да и за оторванные еще бы ладно, но ведь даже за болтающуюся пуговицу! Она ведь еще не оторвалась, она, может быть, еще зиму прослужит, а может, и все лето, кто же ее поймет, эту пуговицу? Но нет, срезай, перешивай! Это можно назвать только издевательством над простым человеком.

Агенты стояли во дворе не очень ровной шеренгой, хмурые и нахохлившиеся, как вороны под мелким печальным осенним дождем, и ждали появления начальника сыскной. Сейчас он выйдет в расстегнутом пальто, простоволосый, со снежной улыбкой, сначала быстрым, как ветер, шагом пройдет вдоль шеренги, а затем примется останавливаться возле каждого агента и скрипучим, шершавым голосом начнет приговаривать:

– Так, так, так. А это что такое, что это за безобразие? Убрать, устранить, починить! Немедленно!

Однако Фома Фомич почему-то не выходил, раньше с ним такого не случалось, люди, как водится, принялись роптать. Но тут хлопнула дверь, все повернули головы на звук – наконец-то! Но вместо фон Шпинне во двор вышел чиновник особых поручений Кочкин и велел всем расходиться.

– Смотра не будет! – сказал громко и под веселый гул агентов скрылся за дверью.

Это было событие невероятное, но объяснялось оно просто: ранним утром, когда начальник сыскной только вошел в свой служебный кабинет и еще не успел как следует разместиться за столом, в дверь постучали. Явился дежурный и доложил, что к Фоме Фомичу посетитель.

– Кто? – выпрямив спину, удивился фон Шпинне, обернулся и посмотрел

– Ад-во-кат, – по слогам проговорил дежурный, слово для него было новым, раньше адвокатов именовали стряпчими, и, глянув в бумажку, которую держал в руках, прочел: – Воскобойник Иван Кондратьевич.

– И что ему нужно?

– Велели передать, что это касаемо, – дежурный снова заглянул в бумажку, – Скобликовой Варвары Ниловны.

– Вот как! – вскинул брови начальник сыскной. – Ну что же, проси!

Адвокату Воскобойнику было за пятьдесят, он был высокого роста, с утомленной, даже болезненной, худобой. Начальнику сыскной он сразу же напомнил городского казначея Приволова: такой же костлявый и такой же вкрадчивый. Тонкие черты лица, длинный любопытный нос, под которым росли аккуратно подстриженные седые усы. Воскобойник внес в хорошо протопленный кабинет фон Шпинне запахи сырости и мокрой шерсти, которые исходили от его черной шляпы и черного же пальто. Фома Фомич поднялся ему навстречу, но из-за стола выходить не стал – из-за стола он выходил, только когда в сыскную полицию наведывался губернатор. Снимая шляпу, под которой обнаружилась обширная лысина, адвокат представился. У него был голос чтеца с клироса – безэмоциональный и размеренный. Начальник полиции в ответ тоже назвал себя, после чего, указывая на стоящую у двери буковую вешалку с согнутыми в бараний рог деталями, предложил раздеться.

Когда все, что следовало при знакомстве, было сделано и посетитель уселся на стул возле стола, начальник сыскной спросил его:

– Итак, что вас, Иван Кондратьевич, привело ко мне в столько ранний час и в столь, – он махнул рукой на окна позади себя, – неприятную погоду?

– Дела, конечно, дела, – печально проговорил Воскобойник, – в противном случае разве я посмел бы воровать время у столь занятого человека?

При слове «воровать» у Фомы Фомича как-то нехорошо сверкнули глаза, не любил он это слово. Полковник подумал, а почему адвокат не использовал выражение «отрывать от дел» или еще какое-нибудь другое, менее эмоционально окрашенное? Начальник сыскной смотрел в серые, с мутнинкой, глаза стряпчего и не находил там ответа, глаза ничего не выражали.

– Слушаю вас!

– Дело в том, что… – адвокат замолчал, откинулся на спинку стула и, пожевав губами, продолжил: – Я являюсь душеприказчиком Скобликовой Варвары Ниловны. И у меня на руках имеется ее завещание, составленное еще пять лет назад, по всем правилам, разумеется, и нотариально заверенное господином Спицыным.

– Второй экземпляр, как я понимаю, находится у вышеупомянутого вами господина Спицына – нотариуса? – задал уточняющий вопрос начальник сыскной. Он как-то незаметно, даже для себя, перешел на манеру речи гостя.

– Да! – кивнул адвокат. – Вы совершенно правы, но я сделаю, с вашего позволения, небольшую поправку, не «находится», – он поднял указательный палец правой руки, – а «хранится», потому что, согласитесь, нахождение и хранение – это разные вещи…

– Согласен! – кивнул начальник сыскной, улыбаясь. – Нахождение не в философском смысле, а в практическом, – Фома Фомич скривил губы, подыскивая нужные слова, – это лежание где-нибудь на полке, в пыли, без надзора, там, куда есть доступ третьих лиц, которые беспрепятственно могут туда проникнуть и… нанести порчу.

После этих слов начальника сыскной адвокат в первый раз улыбнулся, и широко, такие улыбки еще называют гостеприимными, являя миру хоть и мелкие, но ровные, цвета слоновой кости, зубы.

– Вижу в вашем лице родственную душу, – проговорил он, не переставая улыбаться. – Так вот, второй экземпляр хранится у нотариуса Спицына – коллежского асессора, в несгораемом… – Воскобойник почему-то замолчал, точно забыл, что говорить дальше, поводил глазами из стороны в сторону, улыбка сползла с его лица, но через мгновение он продолжил: – Шкафу. Несгораемый шкаф этот, здесь уместно будет сказать «находится», в запирающейся комнате. Дверь дубовая, двухвершковая, с двумя замками.

– Замечательно! – почти воскликнул Фома Фомич. – Из ваших слов я делаю вывод, что с завещанием не будет никаких неожиданностей?

– Да! – энергично кивнул адвокат.

– Но, как мне известно, – начальник сыскной поправил на своем столе какие-то бумаги, в этом не было никакой необходимости, просто машинальное действие, – у Скобликовой нет никаких родственников, даже дальних…

– Это верно! – поспешил с ответом Воскобойник.

– Кому же она тогда завещала свое имущество? – задал резонный вопрос Фома Фомич.

Адвокат сплел пальцы обеих рук на груди.

– Наследников двое, поэтому наследство будет разделено на две равные половины, так указано в завещании. Так вот, – угадывая нетерпение фон Шпинне, адвокат перешел к сути дела, – первый наследник – это Таробеевский женский монастырь…

Начальник сыскной кивнул, с первым наследником ему было худо-бедно понятно: очень часто люди, которым есть что завещать, оставляли наследство на благотворительные цели, нередко церквям и монастырям.

– И второй наследник – Шивцев Григорий Иванович…

– А кто это? – чуть подался вперед Фома Фомич.

– Наследник… – вскинул плечами Воскобойник.

– Я понимаю, а кем он приходится Скобликовой?

– Не знаю. Я, собственно, потому к вам и пришел, чтобы попросить помощи в его поисках.

– А что, сама Скобликова, когда вы составляли завещание, не сообщила вам его адрес? – начальник сыскной удивленно уставился на Воскобойника.

– Сообщила! – кивнул адвокат. – Но там он не проживает. Квартирная хозяйка заявила, что такой был, снимал у нее комнату, но лет пять назад. Как раз в то время, когда и составлялось это завещание. Потом он съехал, а куда, она не знает.

Выслушав адвоката, Фома Фомич задумался. Воскобойник, сам того не ведая, принес в сыскную полиции много вопросов и много новостей.

– Так, с Шивцевым понятно, его нужно найти, – кивнул Фома Фомич. – А почему Скобликова именно этому монастырю оставила половину своего имущества?

– С ее слов, в молодости она была там послушницей. Постриг не приняла, говорила, что там поняла: монашество – это не для нее, но всегда вспоминала монастырь добрым словом и потому решила помочь сестрам в их нелегком служении.

– Хорошо, – проговорил начальник сыскной. – Наследника поищем. Это все, зачем вы пришли? – как бы подводя итог беседы, спросил полковник и в ожидании ответа адвоката вопросительно уставился на него.

– Нет! Это не все, – несколько смущаясь, Воскобойник опустил голову. – Меня к вам, – он исподлобья глянул на Фому Фомича, – привело еще кое-что. Оказалось, на имущество Скобликовой Варвары Ниловны судебным следователем наложен запрет, все там обсургучено, но то есть – опечатано, и я не могу попасть в дом…

– А зачем вам туда? – даже не дослушав до конца, в недоумении спросил начальник сыскной.

– Осмотреть все, пересчитать, составить опись имущества…

– Иван Кондратьевич, вы же должны знать, что, пока идет следствие, ни о каких осмотрах и пересчетах не может быть и речи…

– Но… – хотел возразить адвокат, однако Фома Фомич не дал ему этой возможности.

– Никаких

Эти слова были неприятны адвокату, он искривил губы печальной дугой, на щеках выступил едва заметный румянец, какой обычно случается от подавляемого внутри негодования.

– И потом, – продолжил начальник сыскной, – я не совсем понимаю, почему вы по этому поводу обратились ко мне, дело об убийстве мещанки Скобликовой ведет судебный следователь Скворцов, все просьбы, жалобы, вопросы, все к нему…

– Первым делом, – Воскобойник слегка приглушил голос, скрипнул стулом, подался вперед, точно собирался сообщить Фоме Фомичу какой-то секрет, – я обратился именно к Скворцову, мне известна процедура, но он сказал мне, что это вы велели опечатать дом Скобликовой и что говорить нужно именно с вами.

– Что значит велел? – возмущенно воскликнул начальник сыскной. – У меня нет таких полномочий! Я всего лишь попросил господина Скворцова, особо заострю на этом слове внимание – попросил, ну или… – Фома Фомич замолчал, раздумывая. Несмотря на пасмурную погоду, по-весеннему весело блестел изумруд на его левой руке. – Ну или, скажем так, рекомендовал, все там опечатать. И если бы Скворцов этого не сделал, то кто ведает, что бы там вообще сохранилось? Ведь вы же знаете, какие у нас бывают люди, могут довольно далеко зайти в своем желании улучшить жизнь.

Начальник сыскной не стал говорить адвокату, что Скобликову обворовали, что все ценное из ее дома вынесли и что это сделал околоточный надзиратель. Не стал он говорить и о том, что с наследством не все так просто, как может показаться, что среди всего имущества Скобликовой может оказаться очень много вещей с темным прошлым, а проще говоря – ворованных, и может так случиться, что большая часть из них будет изъята в пользу государства.

– Да знаю! – устало проговорил адвокат, провел ладонью по лицу и встал со стула. Воскобойник был недоволен, но недовольство свое тщательно скрывал. Понимал, что как бы там ни было, а с начальником сыскной полиции нужно расстаться если не друзьями, то уж точно не врагами, потому как жизнь – штука коварная, с такими изгибами и перевертышами, что не пройдет и нескольких дней, ему снова придется обращаться к фон Шпинне с какими-нибудь просьбами.

Адвокат уже надел свое черное пальто и приминал верх тульи у шляпы, собираясь водрузить ее на голову, когда начальник сыскной встрепенулся:

– И еще, чуть не забыл, господин Воскобойник, вы говорили в самом начале нашего разговора, что один экземпляр завещания у вас с собой, так?

– Да! – адвокат опустил руку со шляпой.

– А мог бы я взглянуть на него?

– Разумеется…

Глава 24

Инок Василий

После визита адвоката с завещанием Скобликовой полковнику буквально пришлось ехать в Таробеевский женский монастырь. Прежде, конечно, нужно было узнать у людей сведущих, где это «сказочное» место и как туда добраться. Фома Фомич уже представлял себе долгую и утомительную поездку по раскисшей дороге с унылыми видами: черными полями, с оставленными под пар[11] и ощетиненными стерней десятинами, с перелесками и прячущимися в балках рощицами. И эти мысли, надо сказать, не добавляли радости. И еще необходимо было испросить дозволения о посещении женской обители у предстоятеля татаярской епархии владыки Никодима. Если говорить начистоту, фон Шпинне мог этого и не делать, но начальник сыскной полиции в вопросе общения с высшими архиереями церкви проявлял крайнюю щепетильность. Старался соблюсти все правила: и писаные, и неписаные. Однако не только предусмотрительность двигала Фомой Фомичом. Испрашивая разрешения, он рассчитывал поговорить с владыкой и вскользь расспросить того о монастыре и о его настоятельнице.

Начальник сыскной, не откладывая все в долгий ящик, тем же пасмурным днем отправился в епархиальную канцелярию. Там, в позолоченной присутственной комнате, пропахшей ладаном, его встретил секретарь епископа Никодима, инок Василий – так он представился певучим голосом. Это был совсем молодой мужчина, с жидкой русой бородой, сквозь которую просвечивала розовая кожа щек, с глазами, какие трудно было назвать голубыми, они были скорее сапфировыми. По правде сказать, фон Шпинне никогда раньше не встречал такого цвета глаз, они казались нарисованными. Это даже его, человека, как мы помним, бывалого, ввело в некоторую оторопелость, которая уже спустя мгновение отпустила полковника.

Василий с излишней подобострастностью выслушал начальника сыскной и тут же принялся причитать и сокрушаться:

– Не сможет владыка принять вас, занемог батюшка наш. Годы свое берут, туда-сюда и восьмым десятком отмерится, а это, как ни крути, по нашим-то временам, как мафусаилов век[12]… И рад бы доложить, что к нему такой человек пожаловали, а не могу, – по-бабьи всплеснул руками, – доктор запретил, никаких волнений, никаких общений, только и дозволил мне, грешному, один раз в день доклады батюшке нашему делать…

– И как же мне быть? – спросил фон Шпинне, глядя, как Василий тонкими белыми пальцами нервно перебирает рясу у себя на груди.

– Ох и не знаю, ох и не знаю, – причитал инок, запрокидывал голову, закатывал глаза. Всем своим видом показывал, как ему жаль. Потом взгляд его приобрел деловитость, он вначале глянул вниз, затем на фон Шпинне:

– А вам к владыке по какой надобности, может быть, кто-то иной сможет вам помочь?

– Да мне нужно дозволение на посещение Таробеевского женского монастыря, – ответил Фома Фомич.

– А зачем, премного извиняюсь, вам туда? – В сапфировых глазах Василия мелькнуло нечто смутно походящее на насмешку. Но лишь на мгновение, может быть, начальнику сыскной только показалось.

– Мне нужно поговорить с настоятельницей по одному очень безотлагательному делу. – Полковник хотел еще добавить что-нибудь про государственную важность, но передумал.

– С матушкой Ириной? – Инок широко улыбнулся, не обнажая зубов. Показывать зубы в иноческой среде считалось делом недопустимым, даже греховным. Пускай дурачки на ярмарках скалятся!

– Я не знаю! – пожал плечами фон Шпинне, он действительно не знал, как зовут игуменью.

– Вам, господин полковник, ох как повезло, ох как повезло… – Инок сложил руки в замок и прижал к животу. Начальник сыскной не стал интересоваться, в чем его везение, ждал, пока Василий сам расскажет, и дело за этим не стало: – Не нужно вам никуда ехать!

– Почему?

– Потому что она здесь, в епархии, прибыла за благословением преподобного, но поскольку он занемог, остановилась у нас в паломническом доме. Ждет, когда хворь оставит владыку и он сможет принять матушку. У нее ведь тоже возраст, еще поболее чем у предстоятеля. Да и хворая…

– И когда я ее смогу увидеть? – Начальник сыскной задавал вопрос и уже внутренне готовился, что дело это затянется, начнутся какие-то согласования, уточнения, просьбы обождать… Но, к

– А когда вам будет угодно?

– Сейчас, – тихо, как на тетеревиной охоте, проговорил Фома Фомич, чтобы не спугнуть удачу.

– Ну что ж, сейчас так сейчас, я вас, если позволите, провожу. А то у нас тут закоулков, как в лабиринте Минотавра, если человек чужой – заблудится.

– Заблудиться не беда, – проговорил начальник сыскной, – главное, не попасть в логово Минотавра!

– Да что вы, что вы! – замотал руками в широких рукавах Василий, отчего стал похож на огромную черную птицу, которая пытается взлететь, но не может. – Это же святое место, тут про такое даже говорить возбраняется…

– Но вы же сами упомянули Минотавра… – Фома Фомич не договорил, Василий жарко перебил его:

– Это я всего лишь в фигуральном смысле, речь шла о лабиринте, а этого, – Василий сделал ударение на последнем слове, – я упомянул не как личность, а как ориентир, и упомянул я его с маленькой буквы!

Начальник сыскной не стал спорить и что-то добавлять, только едва заметно улыбнулся, про себя давая высокую оценку иноку за умение выкручиваться из трудных положений. Изловчился же: имя с маленькой буквы!

– Ну что же, ведите, – сказал Фома Фомич и пропустил епархиального секретаря вперед.

Они прошли широким светлым коридором почти в самый конец, свернули на лестницу, спустились на несколько маршей, оказались в другом коридоре, не таком богатом и светлом, как верхний. Несколько раз сворачивали, то направо, то налево. Поднимались, опускались. Здесь краска на стенах тускнела, местами ее не было вовсе, только не покрытая ничем, шершавая на вид штукатурка. По всему было видно, что они оставили парадную часть и перешли в часть здания, что в просторечии называется задворками. Они вышли на веранду, длинную, многооконную, которая связывала одно здание епархиального комплекса с другим. С обеих сторон веранды росли кусты сирени, сейчас голые и мокрые. Ветер налетал порывами, гнул ветки, они жалостливо и просительно стучали в оконные шибки.

Все время, пока они шли, Василий не умолкал, кто-то назвал бы его назойливо словоохотливым, но только не начальник сыскной. Ему нравились такие люди – с не закрытым до конца краником. Какие-то слова инока он пропускал мимо ушей, а к каким-то прислушивался. От секретаря Фома Фомич узнал, что матушка Ирина, дай ей бог здоровья, не просто так приехала к владыке, а испросить благословения на оставление служения в Таробеевском монастыре и на уход в дальние скиты, где она будет усердно, насколько ей позволит здоровье, молиться, поститься и вдали от людей доживать свой век.

После веранды они прошли несколько клетушек-комнатушек и оказались в еще одном коридоре, темном, длинном с множеством дверей по обе стороны.

– Это кельи, – указывая на двери, тихо проговорил Василий. – Тут у нас останавливаются паломники, ходоки, просители, жалобщики всякие, ну и виноватые, конечно…

– Какие еще виноватые? – не понял начальник сыскной, вернее, он хотел спросить, в чем виноватые, но поправляться не стал.

– Где-то согрешили, оступились, устав нарушили. Есть такие люди, кто совершит проступок и помнит его, помнит с надрывом, мучительно, точно живет кто-то внутри, неспокойный и шершавый. Вот и идут к владыке, чтобы простил, он ведь у нас благостный, хвори может изгонять наложением дланей, внутренний пожар погасить, от сомнений избавить…

– Чудотворец? – спросил Фома Фомич.

– Нет! – отмахнулся Василий и тихо, даже как-то сокровенно, почти шепотом, промолвил: – Про это не время еще говорить. Но, может быть, после того как владыка преставится… А я надеюсь, что это будет еще не скоро! Вот если после его успения пройдет много лет и будут чудеса, и эти чудеса освидетельствует синодальная комиссия, тогда, может быть, его и назовут чудотворцем. А пока он смиренно помогает страждущим. Много у него сочувствия, вот он его и раздаривает другим. – Инок остановился возле одной из дверей, приложил к ней руку и сказал: – Ну вот мы и пришли! Вы, ваше высокоблагородие, постойте здесь, я войду, а то без спросу неловко.

– Хорошо-хорошо! – закивал начальник сыскной и поднял руки, показывая тем самым свое полное согласие и в некоторой степени безвыходность. – Поступайте как должно.

Василий легонько постучал, из-за двери послышалось на удивление бодрое «войдите». Инок быстро открыл дверь, шагнул в комнату и сразу же затворил за собой. Начальник сыскной даже не успел ничего рассмотреть. Он повернулся левым ухом к двери. Из комнаты доносились приглушенные голоса, что говорилось, было не разобрать. Прошло некоторое время, голоса замолчали, Фома Фомич, понимая, что дверь сейчас отворится, сделал шаг назад.

– Проходите, – Василий выглянул в приоткрытую щель, – матушка любезно согласилась вас принять! – и только после этого, широко распахивая дверь, выскользнул в коридор.

– «Матушка согласилась любезно вас принять!» – послышалось из комнаты ворчание и передразнивание. – Ох, отец Василий, больно ты рьяный в услужливости своей, а это, помни, – грех. Так говоришь, точно я владычица какая! А я, может быть, на этом свете самая последняя, самая грешная душа, может быть, у меня внутри такие потемки, что глаза вытекут, пока что-то доброе во мне рассмотришь…

– Ну уж скажете! – возразил, почесывая у себя за ухом, инок. – Я ведь от чистого сердца говорю, и не услужливость это никакая, а почтительность! А почтительность – это не грех, а добродетель…

– Ладно-ладно! Тебя, знаю, не переговоришь, кто там пришел, отсюда не вижу, пусть входит!

Глава 25

Разговор с матушкой Ириной

Начальник сыскной переступил порог якобы кельи – большую светлую комнату с высоким потолком, белеными стенами и мирской мебелью трудно было назвать жилищем инокини, которое всегда представляется неким вырубленным в скале гротом, сырым, узким, серым. Однако удивило Фому Фомича не это. Он засомневался, а действительно ли румяная, круглолицая, жизнерадостного вида старушка является монахиней и, более того, настоятельницей монастыря. Она сидела за большим круглым столом, покрытым белой полотняной скатертью с просечной вышивкой ришелье. Одета Матушка Ирина была в ярко-сиреневую блузу, голову покрывала голубая в мелкую крапинку косынка. Женщина, никак не отвлекаясь на вошедшего, раскладывала на столе пасьянс. Карты, как заметил начальник сыскной, были старыми, истрепанными и засаленными. Значит, игуменья занималась подобным делом уже не в первый раз. И судя по расположению карт, этот пасьянс был ему знаком, он назывался «Сто королей». Когда-то давно, с тех пор уже минуло много лет, ему пришлось расследовать довольно странное и загадочное убийство, которое впоследствии так и назвали «Убийство ста королей», потому что преступление было напрямую связано с этим пасьянсом. Начальник сыскной, глядя на все это, в нерешительности остановился у дверей,

– Да ты не стой, присаживайся, – не поднимая головы, подала голос настоятельница. – Нутром чую, разговор у нас с тобой долгий будет.

Фома Фомич огляделся. У большой кровати под стеганым коричневым покрывалом заприметил стул, взял, поставил его у стола и сел. Стул недовольно хрустнул. Матушка Ирина переложила еще несколько карт, разочарованно хмыкнула, собрала все в колоду и отложила в сторону, только после этого подняла голову. У нее были маленькие, серые, осторожные, но веселые глаза. Кожа на щеках одутловато-гладкая, на то, что настоятельница уже во многих летах, указывали глубокие морщины вокруг глаз, выбившаяся из-под косынки белая, как картофельные ростки, прядь волос, обвислый подбородок, а также распухшие от подагры суставы на пальцах.

– Зовут-то тебя как? – спросила и, ожидая ответа, чуть вытянула вперед шею.

– Фомой, – ответил полковник.

– Ну что же, хорошее имя, евангельское… – Она хотела еще что-то добавить по поводу имени, но заметив, как начальник сыскной бросает взгляды на игральную колоду, положила на нее руку и весело сказала: – Ты небось невесть что подумал, по глазам вижу, а карты эти, они не мои, я их… – Она замолчала, глянула на приоткрытую дверь. – Ты бы прикрыл, а то… разные люди тут ходят, порой такие бесшумные… У меня слух собачий, а и я не слышу… А нам с тобой зачем чужие уши?

Начальник сыскной встал, но перед тем как затворить дверь, выглянул в коридор – пусто. Сел на место.

– Да там гляди не гляди, все одно не увидишь. Я же говорю – бесшумные.

Полковник закрыл дверь и вернулся.

– Карты эти не мои, я их у Василия, у секретаря отобрала. Так вцепился, что еле-еле выдрала, чуть пальцы себе не повыворачивала. Гляжу как-то – я уж тут давненько пребываю, – а у него, у Василия, правое ухо с плюховский вареник. У нас тут деревня есть Плюхово, так там вареники делают вот такие, – настоятельница соединила две свои ладони и показала начальнику сыскной, – огромные! Вот и у Василия такое ухо, да еще и свекольного цвета. Я к нему: а что это у тебя, милок, с ухом? А он ухо-то прикрывает, прячет, глаза отводит и говорит: «ничего, это я ударился о притолоку». Нашел тоже дурочку. И поскольку заняться-то мне особо нечем, стала я за ним приглядывать да присматривать, и что оказалось? Спутался он тут с двумя архиерейскими келейниками. Сам-то молодой, дурной, а те постарше, поизжеванней. И что они устроили? За ризницей, там комнатенка есть, логово себе свили, стол туда притащили, свечей алтарных толстых наворовали… сидят, в карты режутся втроем. А кто проигрывает, тому колодой по ушам. Ну а Василий, он ведь с малолетства при духовных лицах, ему все в диковинку, все интересно, а сам-то тютя-матютя, вот и проигрывал всегда, ну а они, келейники, и рады. Если бы я не вмешалась, отбили бы они ему ухо, как есть отбили бы… – Настоятельница замолчала, стала как-то пристально вглядываться в фон Шпинне, который сидел перед ней и простовато улыбался. – Васька сказывал, ты из полиции, да?

– Да! – мотнул головой Фома Фомич.

– А ко мне пришел-то зачем, неужто помоложе кого нет?

– Есть! – еще раз мотнул головой полковник. – Только они едва ли смогут помочь, потому как то, о чем я хочу вас расспросить, дела давно минувших дней…

– Ну если дело давнее, я ведь могу и не помнить, – опустила глаза настоятельница. – У меня-то и в молодости память так себе была, проточная, – небрежно махнула рукой.

– Вам действительно сто лет? – начальник сыскной спросил, не выказывая никакого удивления.

– Да кто его знает, – отмахнулась матушка Ирина, приблизительно такого ответа Фома Фомич и ожидал. – Ну ты спрашивай, спрашивай.

– Когда-то в вашем Таробеевском монастыре была послушница…

– А звали-то ее как? – тут же перебила начальника сыскной настоятельница. Он не выказал никакого раздражения.

– Скобликова Варвара Ниловна, помните такую?

– Варвару помню, – сразу же проговорила матушка Ирина, потирая указательным пальцем правую бровь, глаза ее при этом осветились теплом. – Вот сколько прошло мимо меня, всех позабывала, а эту помню!

– И отчего же такая честь именно этой послушнице? – осторожно спросил Фома Фомич.

– Бойкая она была, не ленивая, еще не успеешь какое послушание ей назначить, а она уже его выполнила, точно мысли читала, скромная была, необидчивая, себя никогда не выпячивала, поперек не говорила… – Отведя глаза, настоятельница мечтательно задумалась, разгладила скатерть пальцами и опять вернула взгляд на начальника сыскной. – Из нее бы хорошая инокиня получилась, настоящая Христова невеста… Но постриг она так и не приняла…

– Отчего же?

– Отчего? – Настоятельница повторила за Фомой Фомичом и провела ладонью по лицу, глаза сделались безнадежно пустыми. – Давно это было, но до сих пор на душе муторно, а во всем виноват этот мальчик! – сказала резко, с негодованием. Правую руку сжала в кулак и даже приподняла ее, чтобы прихлопнуть по столешнице, но не прихлопнула, просто медленно опустила.

– Какой мальчик? – Полковник улыбнулся, он уже предчувствовал некое откровение.

– Мальчик-ангел! – Голос матушки Ирины изменился, сделался шероховатым, глаза сощурились, до этого добродушное лицо стало не сказать чтобы злым, но неприветливым, губы искривились, на гладких щеках выступил бледно-розовый румянец.

– Надеюсь, вы мне о нем расскажете.

– Расскажу, – кивнула она, – куды ж деваться, раз полиция спрашивает, только зачем это тебе? Давно все забылось да быльем поросло… Чего ворошить-то?

– Да я бы и рад ничего не ворошить, мне же и лучше, но… – тут Фома Фомич привычно сослался на начальство, которое требует, которое гонит и понукает, нигде от этого начальства ни спрятаться, ни укрыться, все-то оно видит и все-то оно слышит…

– А ты не ропщи, начальство, оно, знаешь, от Бога, и хорошее и плохое, все от него, – настоятельница указала пальцем в потолок. – Хотя хорошего начальства не бывает, начальством все недовольны, все его злословят, за глаза конечно. А хвалить и добрым словом вспоминать знаешь, когда начинают?

– Нет!

– Когда начальник помрет, а на его место другого, нового пришлют, вот тут и выясняется, что старый-то начальник хороший был, да что там хороший – замечательный, – матушка Ирина рассмеялась. – Так что ты радуйся тому, что есть, а то пришлют нового, вот тогда и вспомнишь…

– Понимаю! – кивнул Фома Фомич.

– Ну что ж, если начальство требует, то слушай, расскажу, как дело-то было… – с тяжелым вздохом проговорила настоятельница.

Глава 26

История Григория Шивцева

– Григорий Шивцев, – проговорил начальник сыскной.

– Верно! – кивнула игуменья. – Ты, стало быть, знаешь про него? И чего тогда это я тут распинаюсь?

– Нет-нет, я ничего не знаю, – поспешил с объяснением Фома Фомич. – Просто это имя упоминается в завещании, которое оставила Скобликова…

– А она оставила завещание? Стало быть, что, преставилась, сердечная? – настоятельница села прямо, перекрестилась малым крестом, черканув перед лицом щепотью сверху вниз и слева направо. – Так вроде и не старая еще, сколько ей там годков-то…

– Убили ее! – сказал тихо начальник сыскной.

– Батюшки-светы, вот не подумала бы! И за что же это ее, и кто ее? – настоятельница еще раз перекрестилась.

– Пока это нам неизвестно, ищем, вот поэтому-то я к вам и обратился. Расскажите все, что знаете.

– Да расскажу, расскажу, – настоятельница, пораженная таким известием, смотрела куда-то мимо начальника сыскной. – Только ты не перебивай меня, чтобы я не сбилась.

– Хорошо, хорошо! – заверил ее начальник сыскной.

– Деревню Шивцево и еще несколько соседних деревень выкосило подчистую, померли все. Никому до этих людей дела не было, главное, чтобы зараза никакая не расползлась, так что там кордоном все огородили и спустя год послали туда пальщиков, чтобы, значит, все там сжечь, бревнышка на бревнышке не оставили. И вот эти самые артельные пальщики нашли в деревне Шивцево мальчика лет восьми, а то и девяти. Мальчик назвался Гришей. Грязный, обросший, одичалый слегка, но, что удивительно, не истощенный. Он рассказал артельным, что сам из этой деревни, что все у него померли – и батя, и мамка, и братья с сестрами, которых было семь. Как выжил, одному Богу известно. Между артельными разговоры пошли, мол, все это не просто так, что это какое-то знамение, знак свыше. Особо нужно заметить, что выглядел этот Гриша прямо-таки умильно, пшеничные вьющиеся волосы до плеч, вот как у ангелов на иконах, – настоятельница оглянулась на образа, но там висели строгие мужские лики без кудрей, а то и без волос, она вернулась к рассказу: – Глаза голубые – лен в цвету в начале августа. Передали пальщики мальчика властям. Те показали его врачам, врачи Гришу осмотрели, обстучали, обнюхали – здоров! Как жил и, главное, чем питался – неизвестно. Мальчик-то рассказал, но его слова больше походили на выдумку: мол, кто-то приходил и оставлял еду на лавке, что-то белое и сладкое. Как это называется, мальчик не знал. Ни коросты на теле, ни даже мало-мальской сыпи – ничего. Кожа чистая и свежая. Розовая. Как так случилось, врачи сколько ни старались, объяснить не могли. Делали умные лица, поднимали глаза к небу и разводили руками. В конце концов окончательно сдались – медицинская наука это растолковать не может. Ну раз наука не может, то получается – что? – Настоятельница замолчала и вопросительно уставилась на фон Шпинне, но это был риторический вопрос, начальник сыскной это понимал и потому ничего не говорил, ждал продолжения. – И нашелся ответ. Сначала в какой-то газетенке, название которой никто вспомнить не мог, высказали предположение о чуде, опираясь на слова какого-то старца. Ну и, как говорится, проковыряли дырочку в плотине. Сначала ничего, а потом размыло, разорвало запруду и пошла волна могучая, сокрушая здравый смысл. Начали люди взахлеб, выпучив глаза, разносить весть о чудесном мальчике Грише, на которого то ли благодать снизошла, а то ли он и вовсе ангел Господень. Вот и пошли паломники да ходоки разные из деревень дальних в сиротский дом, куда мальчика определили. Неудобства начались, потому как приют этот был при нашей Таробеевской обители. Я уже по тому времени была настоятельницей. Нам бы радоваться, что народ рекой потек, а это, как ни крути, и пожертвования, и свечи, и иконки, и просфоры, пекари не успевали опару ставить. Но я-то, может быть, в полной мере не понимала, однако домысливала: не к Богу потянулись люди, а к Грише – ангелу во плоти. И стала тогда задумываться, как бы нам изловчиться и от мальчика этого избавиться так, чтобы ни мирской, ни Божий законы не нарушить. Но в голову ничего не приходило.

И хоть Фома Фомич не высказывал никакого нетерпения, не пытался даже малым намеком перебить матушку Ирину, настоятельница все равно прервала свой рассказ и, с пониманием глядя в глаза начальника сыскной, проговорила:

– Я вижу, что тебя интересует, как этот мальчик помешал послушнице Варваре принять постриг, ведь так?

– Так! – мотнул головой фон Шпинне. Он понимал, что сейчас нужно согласиться с настоятельницей, не спорить, не противоречить и ни в коем случае не пытаться ее переубедить. Начальник сыскной умел заглядывать за шторки и занавесочки души.

– Ну слушай, поскольку мальчик находился в нашем сиротском доме, сестры и послушницы исполняли там послушания. Готовили сиротам еду, стирали, убирали… Вот и стали туда посылать Варвару. Мальчик этот как-то привязался к ней, выделил ее среди прочих: куда Варвара – туда и он, ходит за ней весь день, как хвостик. Да и она к нему, надо сказать, прикипела. В общем, встретились родственные души. Однажды взял он ее за руку и потащил на грядки, туда, где у нас тыквы росли. Гриша взял одну небольшую, разбил ее об землю, вынул семечки и давай их раскладывать и что-то Варваре говорить. А что, мы так и не смогли узнать. Но среди сестер и среди послушниц слухи пошли, может быть, сама Варвара кому-то проболталась, мол, мальчик пророчествовать начал, мол, может глядеть в будущее и в прошлое, может предсказывать и предупреждать о бедах. И будто бы поведал он послушнице, что постриг ей принимать нельзя, что, как только она его примет и станет новым человеком, то тут же и умрет. Ей, дескать, Бог уготовил иное мирское послушание, а для этого нужно оставаться ветхим человеком. Но насчет того, что это было именно так, я утверждать не могу, пересказываю тебе, о чем тогда судачили сестры. Они тоже, хоть и люди верующие, стали поговаривать, что мальчик Гриша – ангел. Кто-то из них в каких-то старых книгах, а может быть, и вовсе в

– И что? – спросил начальник сыскной, стараясь при этом сохранять невозмутимость, ведь он уже знал ответ.

– А то, – кивнула матушка Ирина, – что у мальчика Гриши тоже не было ногтей ни на руках, ни на ногах…

– И когда вы это заметили? Я про ногти… – спросил с равнодушинкой в голосе Фома Фомич. Внешне он выглядел спокойным и расслабленным, но внутри у него бушевала настоящая буря, которая срывала покровы и обнажала скрытую до сего момента истину.

– Да вот когда пошли слухи, что Гриша стал якобы пророчествовать, то и заметили. Стали вглядываться в него попристальнее да повнимательнее, вот и обратили взоры наши на ногти.

– А почему не заметили этого раньше?

– Если глядеть на него без пристали, то ничего и не заметишь, – настоятельница выпятила губы. – Ногти то у него вроде как и есть, а если глянуть пристально, то видно, что это никакие не ногти, а только место под них… А ежели пощупать – а я щупала, – то это кожа, а никакой не ноготь.

– И что же было дальше? – спросил начальник сыскной.

– Да что дальше? – Матушка Ирина опустила взгляд, Фоме Фомичу показалось, что этот вопрос ей неприятен. – Дальше у Гриши нашелся дальний родственник.

– Вот как? – Тут полковник даже не пытался скрыть удивление, да это ему было и не нужно.

– Да! – кивнула игуменья и при этом как-то нехорошо вильнула взглядом. – Явился в один из дней, чистенький такой, сверкает весь. Предъявил бумаги, все чин чином, везде печати, везде подписи, по бумагам выходило, что – да, состоит с мальчиком Гришей в родстве. Показал дозволение на опекунство. Ну и увез мальчика с собой…

– А вы не запомнили, как звали этого родственника?

– Запомнила! – склонила голову набок матушка Ирина. – Звали его Демидом Набобовым… Ну, так он представился, да и в документах так было записано. – Настоятельница говорила, словно бы оправдывалась, будто бы загодя уже готовилась к неприятным для себя вопросам, а может быть, даже разоблачениям.

– Набобов, – в задумчивости проговорил начальник сыскной. – Довольно странная фамилия…

– Да не странней вашей, – вполголоса промямлила матушка.

– Согласен! – кивнул Фома Фомич и тут же задал вопрос: – А вы никогда не интересовались, что это за человек Набобов, кто он, откуда?

– Ну, поспрашивала его, конечно…

– И что он вам сказал?

– Сказал, что сам из Первопрестольной, москвич, стало быть… – Настоятельница задумалась, в глазах искрился вопрос к самой себе – говорить, не говорить. Появилась твердость, видать, решилась – скажу! – Потом я узнала, но не от него, он больше-то ничего и не сказал, другие люди донесли, что он якобы сам из театральных…

– Актер? – Начальник сыскной подобрался и едва заметно улыбнулся.

– Чего не знаю, того не знаю, может быть, и актер! Да, похож был на актера, как я уже сказала, чистенький такой, опрятненький, точно на первое причастие нарядили его… Но скажу честно, вот как на духу, – приложила руку к блузе, – не понравился он мне…

– Почему?

– Да почему… Сколько лет с тех пор минуло! Почему? – Настоятельница забегала глазами из стороны в сторону. – Ненастоящий он какой-то был, вот как лубочная картинка, поддельный. Казалось, задень его пальцем, он и свернется, как свиток… От него даже пахло как-то… – матушка задумалась, – как от новых печатных денег!

– Краской?

– Может, и краской, а может, и еще чем-то… Словом, неприятный, двусмысленный какой-то.

– Зачем же вы ему мальчика отдали?

– А как я могла не отдать? – возмущенно удивилась настоятельница. – У него, прощения просим, все документы были на руках, все в исправности, все печати, все подписи… А ежели вы намекаете, что все это могло быть фальшивым, то извиняйте, мы в таких делах несведущие… – Матушка Ирина гордо приподняла подбородок и брезгливо скривила губы.

– Я ни на что не намекаю, вы поступили правильно. А служба такая – переспрашивать, вникать, уточнять…

– Да я понимаю, – примирительно кивнула настоятельница. – Я ведь и не против вас возмущаюсь, а скорее против себя. Сижу вот и думаю, а если бы действительно взяла бы тогда, когда этот Набобов за мальчиком приехал, да и настояла, чтобы проверить документы. Настоящим образом проверить, с привлечением знающих людей, чтобы вот в каждое слово, в каждую закорючку вглядеться. То, может быть, и мальчик остался, и не ушла бы Варвара, не вернулась в мир, может быть, и жива бы сейчас была… – Матушка Ирина тяжело вздохнула.

Начальник сыскной, конечно же, не упустил из виду, что настоятельница первый раз обратилась к нему на «вы».

– А что вы еще можете сказать о Варваре? – глядя в подернутые туманом воспоминаний глаза настоятельницы, спросил фон Шпинне.

– Ну… – Настоятельница перевела взгляд на полковника. – Да что сказать… А, вот! Варвара была обучена грамоте, могла и читать и писать. И еще, я это как-то упустила, – матушка Ирина даже ухмыльнулась, – она же все записывала…

– Что все? – спросил начальник сыскной.

– Когда только пришла к нам, то сразу же и попросила у меня книгу пустую, мы такие храним для казначеи, она в эти книги все расходы и доходы вносит. Ну, мы и держим запас. Так вот, Варвара попросила у меня дозволения такую пустую книгу взять. Я разрешила. Сначала, правда, спросила, для чего ей это. Она сказала, что хочет записывать туда все правила монастырские, молитвы, праздники, порядок богослужения, чтобы это всегда у нее было под рукой, чтобы ничего не забыть и не упустить. Вот этим она мне сразу и пришлась по душе. Я, если честно, никогда прежде с таким рвением не сталкивалась… И вот эта книга всегда была при ней, она носила ее в большом кармане, на переднике. Чуть что услышит, тотчас же достанет и запишет.

– А чем она записывала, – поинтересовался Фома Фомич, – чернилами и пером?

– Да нет, конечно, у нее был грифельный карандаш, я ей подарила. Поначалу-то она писала заточенным березовым угольком: руки перепачкает, лицо перепачкает, как истопница. Ну, я сжалилась и подарила карандаш.

– А как выглядела эта книга?

– Да… как книга. Правда, толстая, обложка клееная, сатиновая, серая. Но она, Варвара, видать для сохранности, оборачивала ее бумагой, а потом еще поверх бумаги тряпочкой…

Глава 27

Тетрадь в серой клееной обложке

Отыскать тетрадь Скобликовой оказалось делом несложным. Околоточный надзиратель Лапушкин, который вынес из дома гадалки все, на его взгляд, ценное, даже не обратил на эту тетрадь внимания: ну стоит

Если верить словам игуменьи, то можно было предположить, что гадалка вносила в эту тетрадь не только молитвы, всевозможные поварские рецепты, расходы, но, возможно, и важные события ее жизни. Фома Фомич не ошибся. Как оказалось, гадалка была аккуратной и очень памятливой женщиной – свою тетрадь она вела, как заправский письмоводитель. Разумеется, фон Шпинне не интересовали молитвы и кулинарные рецепты, однако он обратил внимание и на них, потому как допускал, что Скобликова могла записать что-то важное и между молитвами. Начальнику сыскной пришлось просмотреть все страницы, строчку за строчкой. Дело это было муторное, но необходимое. Первое, что бросилось в глаза Фоме Фомичу, – гадалка вела записи всех, кто когда-либо обратился к ней по предсказательным делам. Она вносила в эти списки все: фамилию, имя, отчество, уличные прозвища, как родителей, так и детей, чем эти люди занимаются, какой доход имеют, что именно она им предсказала, какую плату при этом взяла. Особо стоит упомянуть, что она вносила в тетрадь и то, какими деньгами с ней расплатились: серебряные рубли, золотые, ассигнации, какого достоинства, старые, новые, надорванные, целые. Не тетрадь, а просто кладезь сведений!

Последнее гадание в доме Сапуновых тоже было записано с присущими гадалке подробностями, единственное, чего не было, – так это какими деньгами заплачено. Вначале это поставило Фому Фомича в тупик. Как такое возможно? Ведь после гадания Скобликова, со слов свидетелей, сразу же отправилась на представление, а после представления ее убили в проулке недалеко от театра. В протоколе осмотра места происшествия никакая тетрадь не была упомянута. Начальник сыскной самолично читал этот написанный кривым чернильным почерком документ. Он помнил, что там был упомянут и холщовый мешочек с тыквенными семечками, и медный блестящий с двумя ручками таз, и пузырек с вязкой светло-желтой жидкостью, которая на поверку оказалась липовым медом. Там была упомянута даже обертка от конфет «Детские шалости», на которую вначале он не обратил внимания. А вот тетради не было. Да, он допускал, что ее могли по забывчивости не внести в протокол, допускал, но, честно говоря, не верил в это. Как тогда запись последнего гадания была внесена в книгу, а книга эта оказалась в доме Скобликовой на полке рядом с книгой Молоховец? Ведь этого просто-напросто не могло быть, если только… Если только не предположить, что гадалка после визита в дом Сапуновых, вопреки своему же утверждению, пошла не в театр, а вернулась домой, сделала запись и только потом отправилась на представление. Нет, это противоречило фактам: во-первых, гадалка просто-напросто не успела бы сходить к себе на Мирорядье. Нет, в театре ее видели до начала представления, она даже там с кем-то шумно-радостно разговаривала, о чем была составлена соответствующая бумага. И во-вторых, когда нашли ее тело, то при ней оказались вещи, которые она использовала при гадании. И если бы она возвращалась домой, то, скорее всего, оставила бы таз и мешочек с семечками, да и пузырек с медом тоже. Зачем это все тащить в театр, если есть возможность оставить дома?

И как же так вышло?

Начальник сыскной прикидывал и так и эдак, и по его разумению выходило, что гадалка, скорее всего, внесла запись в тетрадь до своего прихода к Сапуновым. А знала она, как выпадут семечки, по предварительной договоренности со сватами. Фома Фомич сразу смекнул, что к чему и зачем среди реквизита гадалки был пузырек с медом. В пользу этого предположения говорило и то, что в книгу не было внесено уточнение, какие именно деньги заплатили Скобликовой. Она не могла этого знать. Все эти гадания, как смог понять начальник сыскной, были обычным надувательством. Гадания на жениха или на невесту, скорее всего, проходили уже после того, как гадалка сговаривалась с противоположной стороной и получала от них плату, а затем забирала плату и с другой стороны. Двойная выгода. Фома Фомич всегда удивлялся способностям жуликов на всякие ловкие выверты и необычные ходы, а в случае с гадалкой, так это и жульничеством нельзя было назвать. Проходило все, скорее всего, так: к гадалке приходили, например, родственники жениха и говорили, что хотели бы посватать ту или иную девицу и что неплохо было бы, если б она помогла им. А помощь эта заключалась в том, что во время гадания Скобликова, не напрямую, конечно, а иносказательно, намекнула на нужного жениха. Правда, начальник сыскной до конца не понимал, как гадалка обрабатывала невесту и ее родственников, точнее, почему они обращались к Скобликовой. Но сейчас его это меньше всего заботило, он не хотел ломать голову еще и над этим.

Особо порадовало фон Шпинне, что гадалка вносила в эту тетрадь все сведения о том, когда и у кого она скупала приисковое золото и кому потом его перепродавала. Также были упомянуты и драгоценные камни. Из этих записей становилось ясным, что Скобликова, и это удивительно, довольно неплохо разбиралась в геммологии; где и от кого она получила эти знания, оставалось неизвестным. Гадалка перечисляла камни, их названия, коэффициенты чистоты, твердость по шкале Мосса и, конечно же, цену, вернее две цены: ту, за которую она их покупала у старателей, и ту, за которую продавала. В книге были перечислены изумруды, рубины, турмалины, аметисты, раухтопазы. Скобликова нигде в записях не называла тех, кому эти камни продавала. Это показалось Фоме Фомичу странным. Покупатели приискового золота были указаны с именами, адресами, даже краткими словесными портретами, а о тех, кто скупал самоцветы, ни слова. Это оставалось, по крайней мере пока, тайной за семью печатями.

Однако самым важным и ценным, по мнению начальника сыскной, в этой тетради были подробности того, кто именно забирал мальчика из приюта, как и что потом с этим мальчиком происходило.

Откуда она могла это знать?

Да все достаточно просто. После того как Демид Набобов увез мальчика-ангела с собой, послушница Варвара покинула обитель. Но сделала она это не для того, чтобы с головой окунуться в мирскую жизнь, забыть монастырь и, так сказать, предаться всевозможным житейским радостям. Нет! У нее были другие цели. Она проследовала за Набобовым, которого в записях называла «ловким человеком», и ездила за ним, пока мальчик был при нем. И все это время вела жизнеописание «ловкого человека», чем несказанно помогла начальнику сыскной понять пусть не все, но многое в этом запутанном деле.

Гадалка составила довольно подробный словесный портрет Набобова и, надо заметить, сделала это не хуже,

Сам рассказ о приключениях мальчика Гриши и «ловкого человека» Демида написан был несколько сбивчиво, путано, простонародно. Для того чтобы показать его губернатору, необходимо было привести его к одному стилю. Начальник сыскной взял чистый лист бумаги и принялся переписывать. И вот что у него получилось…

Глава 28

Набобов и мальчик Гриша

После того как Гриша узнал, что его забирают из приюта, впал в кручину, если можно так сказать о маленьком мальчике. Стал слезно умолять послушницу Варвару не отдавать его чужому человеку, как только увидит ее, сразу же в плач. Но что могла сделать обычная послушница – ничего! Тоже переживала, однажды даже обратилась с просьбой к настоятельнице, та только развела руками, мол, мальчика оставить в обители невозможно. Но это была еще малая беда, Гриша стал Варваре сниться каждую ночь, приходил к ней сначала в белом сверкающем ангельском хитоне, ясноликий, и ходил, не касаясь земли, а потом, в том же сне, тускнел лицом, хитон его серел, а сам мальчик на глазах старел и опускался на землю. При этом Гриша грозился, что если послушница ему не поможет, то случатся великие беды и с ним, и с ней, и с Таробеевским монастырем. Не надо говорить, как тогдашние люди относились к всевозможным предсказаниям, приметам и в первую голову к снам. Пошла Варвара к игуменье во второй раз, и услышала ровно то же, что и в первый, – нельзя мальчика оставить, мирской закон велит отдать. Тогда и решила послушница, раз мальчика оставить нельзя, значит, и она здесь не останется, пойдет вслед за Гришей и, может быть, где-нибудь, улучив момент, поможет ему освободиться от чужого человека.

Варвара чуть было не упустила из виду Набобова. Потому как у того имелась своя коляска, ему нужно было только взять мальчика, узелок с нехитрыми сиротскими пожитками, сесть в пролетку и быть таковым. Но Бог милостив, сжалился над Варварой. В коляске Набобова случилась поломка – и не пустячная, которую можно было вмиг исправить, а такая, что понадобился мастер каретных дел – каретник, пришлось его привезти из города. Заклинило шкворень, а на нем держались передние колеса и благодаря ему же могли поворачивать. Коляску разобрали, сам шкворень вынули и унесли в ближайшую кузницу, чтобы перековать. На починку понадобилось два полных дня. За это время Варвара смогла выпытать маршрут у сонного и медленного кучера, служившего уже несколько лет у Набобова.

– Ну, поначалу в Татаяр… – мямлил и тянул слова Харитон. Был кучер, надо заметить, не словоохотливый, и потому Варваре пришлось допытываться.

– А потом? – лезла в душу к Харитону послушница.

– А потом, – кучер задумался, – а никто не знает, даже сам хозяин, а уж мне-то откуда знать.

Кучер, может быть, действительно ничего не знал, но, чтобы проверить наверняка, Варвара решила использовать радикальное средство: настойку на девяносто девяти травах, которую изготавливала сестра келарша. Рецепт держался в секрете, в крепком дубовом буфете на замке. Да если говорить честно, то никто его никогда не видел, рецепт этот. Келарша все делала по памяти. Да и было ли в этой настойке девяносто девять трав, оставалось загадкой. Кто их, эти травы, считал? Сами сестры настойку не пили – возбранялось уставом, но монастырь активно ею торговал. Девяносто девять – это число ангела, упоминание библейского числа должно было помогать торговле. И помогало. А что? Где написано: «нельзя торговать»? В храме да, а чуть поодаль – можно. Келарша, бывало, хвасталась, что настойка эта от всех болезней лечит, какую ни возьми, даже водянку. И помимо прочего способна извлекать из людей правду. Даже самый молчун и скрытник, если опрокинет стаканчик-другой, начинает так болтать, что только слушай. Потому как в настойке есть специальная развязай-трава, она и вытягивает правду. Вот к этому средству и решила прибегнуть Варвара. Выпросила у сестры келарши косушку настойки и отправилась на конюшню к кучеру Харитону.

Харитон вылакал косушку прям из горлышка и сделал это как-то не обрадованно, точно Варвара должна была ему ее принести и вручить. Выпил, утер влажный рот рукавом, пустую емкость отбросил в сторону и мутно уставился на послушницу. Они сидели на лавке у загона, он с одной стороны, она с другой, и молчали. Чего ждал Харитон – непонятно, а послушница ожидала, когда настойка начнет тянуть из кучера правду. Но время шло, а настойка не действовала. Пришлось Варваре снова бежать к келарше и

– Еще принесешь? – спросил хмуро.

– Нет! – ответила послушница, она продолжала надеяться на чудесные свойства настойки. Но, видать, очень глубоко, где-то под требухой, лежала эта правда, не смогла настойка туда проникнуть. Кучер еще раз зевнул, встал с лавки, которая чуть было не опрокинулась, потому как Варвара сидела на самом краю, едва успела за жерди ухватиться. Харитон потоптался, поднимая пыль большими юфтевыми сапогами, сделал несколько шагов и упал на лежавшие у стены мешки с овсом. Тут же захрапел.

– Вот тебе и раз! – тихо проговорила послушница.

Не получилось ничего выведать, укрепилась Варвара в том, что нужно идти в побег. Узнала, когда Набобов будет выезжать после починки, – а это было раннее утро, – собрала перед этим пожитки, вышла на околицу, туда, где дорога делала крутой поворот, и спряталась в кустах. Когда коляска возле поворота приостановилась, послушница выбралась и забралась на запятки. Так и добралась до Татаяра. А там услыхала, как Набобов с кем-то говорил и расспрашивал, как бы ему найти какую-нибудь бабу, чтобы еду готовила да за мальцом приглядывала. Вот и напросилась. Да, по правде говоря, и напрашиваться особо не пришлось: к кому «ловкий человек» ни обращался, все поначалу соглашались, а потом узнавали, что придется ездить по округе, и отказывались. Варвара воспользовалась моментом, Набобов даже рад был. Кучер Харитон смотрел на нее так же, как в конюшне: в глазах никакого узнавания, только густой туман. Мальчик обрадовался, но Варвара сделала ему знак молчать, и он все понял. Сообразительный был.

Так Скобликова попала в услужение к Набобову и так узнала, чем он занимался и для чего ему понадобился мальчик Гриша. Демид из газет узнал, что там-то и там-то живет чудесный мальчик, и сразу смекнул, что мальчик золотой. И не в каком-то поэтическом смысле, а в самом прямом, звонко-металлическом. Если дело правильно учинить, то на этом мальчике можно хорошо заработать. Набобов был выжигой, все решил в короткий срок: где нужно подмазал, где нужно подкрутил, где добрым словом, а где и добрым подношением – стал опекуном. У нас такие дела могут годами тянуться, но если знать, куда идти и с кем говорить, а главное, как и что при этом держать в руках, то все можно в считаные дни обстряпать. Набобов был человеком хоть и не старым, но уже опытным и бывалым, знал, что для столиц мальчик еще не созрел, надо начинать с провинции, да поближе к тому месту, где впервые заговорили о чудесном мальчике. Поехали они с Гришей и с бывшей послушницей Варварой по малым городам да по большим деревням, пошла у них не жизнь, а чудо расчудесное, такое, что ни в сказке сказать, ни пером описать.

И все по прейскуранту.

Скажем, писала в своей тетради Варвара, просто на мальчика глянуть, на ангела во плоти, – это пятак, а если голос его благостный услышать – то уже гривенник, а если с наложением рук на больное место – то рубль серебром и никак не меньше. Правда, Набобов шел и навстречу, видит, что человек страждущий, очень хочет, но в кармане у него только полтинник, ну что же – полтинник так полтинник. После этого молва пошла, что люди добрые, к неимущим снисхождение имеют.

Так несколько лет и колесили. Про чудесного мальчика прознала вся Россия. В газетах писать стали о таких чудесах, что только в Евангелии и прочтешь. В одной газетке даже сообщили, что мальчик Гриша мертвого воскресил. Купец какой-то гильдии помер, и еще не старый, жить бы да жить, вся родня, все домашние в мраке, к тризне готовятся, слезами горючими обливаются. А тут Набобов с Гришей. А что, решили родственники, хуже, поди, уже не будет, пусть мальчик войдет. Зашел Гриша в светелку, туда, где под образами на смертном одре купец лежал, взял мертвеца за большой палец на ноге, дернул и сказал: «Вставай!» И купец, к удивлению всех, встал. Такого, как сообщает Варвара, не было, но в газете почему-то написали. Да еще в подробностях, с описанием дивного, неземного, почти что фаворского света, который исходил от мальчика и слепил собравшихся точно солнце, и якобы светелку заполнило чудное благоухание. И еще, писала газета, висящие на стенах прокопченные иконы посветлели и замироточили. И вот после этой статейки Демид понял: пришло время. Хотя, задумывалась Варвара, может быть, он сам эту статейку и сочинил, а потом подсунул кому надо да приплатил.

Сначала они подались в Первопрестольную, а уж затем в столицу. Но перед тем как уехать, Набобов рассчитал Варвару, решил, что там ему эта провинциальная баба не понадобится. Варвара все приняла как неизбежное, она к этому давно готовилась. Уйти ушла, но продолжала следовать за Демидом и мальчиком. Набобову на глаза не показывалась, а вот с мальчиком виделась в разных укромных местах, гостинцы ему приносила. Расспрашивала, учила, как надо себя вести в том или ином положении, ну и прикидывала, конечно, что будет дальше. В столицах у Набобова дела пошли совсем расчудесно, деньги потекли рекой. Однако богатые люди, а в столицах их много, несли не только деньги, а и золото и каменья драгоценные. Потому как распустил Набобов слух, что ассигнации – это, конечно же, хорошо, но вот от золота и от каменьев самоцветных исцеляющая сила у мальчика-ангела удваивается.

Мальчик к тому времени портиться стал, волосы тускнеть и сереть начали, но не беда, принялись подкрашивать, так даже лучше, ярче и свежее. А выпрямляться стали, так зачем люди умные завивку придумали?

Но всему приходит конец. Конец пришел и блестящему предприятию. Мальчик рос, дурнел, пошли прыщи на щеках, крупные, нарывчатые, отцвело, пожухло льняное поле в глазах, а здесь уже что сделаешь? Ничего! Решил Демид свернуть все…

А мальчик?

А что мальчик, пусть идет себе куда-нибудь. Так Набобов ему и сказал, что, мол, все, настало время нам с тобой расстаться. Погуляли, хватит. Вот тебе сто рублей, для начала хватит, а дальше сам думай. Мальчик, да уж и не мальчик – подросток, не истерил, не плакал, все принял спокойно. Взял дрожащей рукой сто рублей, собрал вещи и тихо ушел. Набобов был этому несказанно рад. Он-то ожидал слез, просьб, стенаний, а этого ничего не было. Мальчик вроде бы даже обрадовался, но тщательно это скрывал. Почему? Да потому что бывшая послушница Варвара все это предвидела и научила мальчика, как быть и что делать.

И

И прознала еще Варвара, служа у Набобова, что имеет он, помимо прочего, еще один незаконный заработок – скупает приисковое золото и самоцветы. Внесла в свою тетрадь всех тех, кто ему это все приносил. А вдруг понадобится? И понадобилось. А на самого Набобова, после того как прогнал он Гришу, написала в полицию донос. Мол, там-то и там-то проживает такой человек и занимается тем-то и тем-то. Взяли «ловкого человека» с поличным, так и попал он на каторгу. А Варвара спустя время сама принялась, благо все концы были у нее в руках, приисковое золото да каменья скупать.

Глава 29

Чучельник Афанасий

Три убийства. Начальник сыскной полиции разрывался на части и, как нередко случается, многое упускал из виду, многое оставлял на потом, мол, придет время и тогда… За этими заботами и сыскными хлопотами он совсем забыл о чучеле жаворонка. А ведь вокруг жаворонка и закрутилась вся эта история. Поэтому после некоторых раздумий, выслушав неоднократные утверждения губернаторши, а вслед за ней и самого губернатора, что они не помнят, откуда у них в доме появилось чучело птицы, полковник решил отложить все прочее и разобраться с чучелом. Ведь такого просто не может быть, чтобы никто ничего не помнил и не знал. Кто-то это чучело сделал, ведь так? Так! Кто-то его купил или оно кем-то было получено в подарок, потом каким-то непонятным, пока непонятным, образом попало в дом губернатора. Самым разумным, по мнению Фомы Фомича, было обратиться к чучельникам или таксидермистам. Они-то наверняка что-то знают или могут что-то подсказать. Искать такого человека долго не пришлось, лавка чучельника и примыкающая к ней мастерская находились на улице Пехотного Капитана в непосредственной близости от сыскной полиции. Фон Шпинне сам пошел в лавку таксидермиста, захватив с собой уже нам известные чучела птиц. Сунул их в саквояж желтой кожи и не мешкая отправился к чучельнику.

Лавка чучельника производила благоприятное впечатление. Начальник сыскной много раз проходил мимо нее пешком, проезжал, сидя в полицейской пролетке, и всегда она радовала его глаз ухоженностью и аккуратностью. Голубизной отливали беленые каменные стены, входная дверь и оконные переплеты были выкрашены ярко-синей краской, которая, судя по всему, регулярно подновлялась. В мытых стеклах весело, искристо, с оптимистичным задором отражались солнечные лучи. Над дверью белая арочная вывеска сообщала черными замысловатыми буквами о том, что здесь располагается «Чучельная мастерская мещанина Афанасия Кугутова». Если говорить честно, Фома Фомич, хоть и видел вывеску много раз, спроси его в другое время, вряд ли бы смог вспомнить это имя. Мозг начальника сыскной был очень цепким, но избирательным. В человеческой голове, конечно, может многое уместиться, и мы даже представить не можем, сколько всякого, как в ином чулане, однако стоит ли захламлять свою память лишним? Не стоит, был уверен начальник сыскной.

Но жизнь иногда выкидывает такие коленца, начинаешь жалеть, что в прошлом, хоть и была та– кая возможность, чему-то не уделил должного внимания.

В детстве фон Шпинне, когда гостил в имении своих дедушки и бабушки, видел на хозяйственном дворе чучельника, тот набивал громадного, стоящего на задних лапах бурого медведя, оскалившегося, с огромными клыками и угрожающе поднятыми передними лапами, из которых торчали загнутые, длиной чуть ли не в три вершка когти. Одни эти когти внушали страх и трепет. Бабушки и дедушки уже давно нет на этом свете, а медведь так и стоит в парадном зале их имения. Будущему барону и подойти бы тогда к чучельнику, порасспрашивать о том о сем, заглянуть внутрь медведя, но тогда он не решился, был слишком мал, да и робел, чего греха таить. А вот теперь жалел.

Убедившись, что дверь в чучельную открывается наружу, начальник сыскной полиции взялся за медную сверкающую ручку и потянул на себя. Раздалось мелодичное предупреждающее треньканье, призванное сообщать хозяину лавки, что кто-то пришел. Широко распахнув дверь, Фома Фомич шагнул через порог и оказался в светлом большом зале с полами из лиственничных досок кремового цвета, подогнанных друг к другу искусно, без щелей, и, судя по мутному блеску, вощеными. «Богатые полы… – мелькнуло в голове фон Шпинне, – стало быть, небедно живут чучельники!»

Начальник сыскной быстро осмотрел залу. Большой ясеневый прилавок делил ее на две неравные половины. В стеклянных кубах были выставлены образцы продукции: хищные птицы с расправленными крыльями, волки с оскалом и вздыбленными холками, какое-то незнакомое Фоме Фомичу животное, напоминающее оленя, но меньше, имеющее в верхней челюсти два длинных клыка, и много всякого прочего, не хватало здесь, пожалуй, чучела медведя. За прилавком стоял человек, глядя на которого трудно было сказать, молод он или стар, лицо у него было гладкое, румяное, без морщин, и ясные, веселые глаза, только обширная, почти во всю голову, плешь выдавала возраст. Человек посмотрел на барона, в глазах его мелькнуло узнавание, он широко улыбнулся:

– А я вас знаю! – проговорил он голосом, который можно было бы назвать басом, но для настоящего баса ему не хватало силы. – Вы начальник сыскной полиции, к сожалению, не знаю, как вас зовут…

– Фома Фомич, – проговорил полковник и тоже улыбнулся.

– Фома Фомич? – Чучельник запнулся и буквально через мгновение проговорил: – У вас такое недоверчивое имя-отчество…

– Отчего же недоверчивое? – спросил фон Шпинне, хотя знал, что имеет в виду чучельник.

– Ну, я почему-то вспомнил того Фому – евангельского, – сказал, словно извинился, хозяин лавки и назвал себя: – А я Афанасий Кугутов, но вы, наверное, уже прочли на вывеске…

– Да, да, прочел! – кивнул фон Шпинне.

– И я догадываюсь, зачем вы пришли, – проговорил чучельник и вышел из-за прилавка. На нем была серая полотняная рубаха с пуговицами на рукавах и новый кожаный фартук с большим карманом впереди, из которого торчал блестящий кронциркуль. Начальник сыскной несколько удивленно глянул

– Да, вы правы, кронциркуль мне не нужен, а ношу я его, потому что это создает некий образ человека, мастера, если хотите. Заказчики больше мне доверяют. Смотрят на фартук, на инструмент и думают: вот человек, который знает и умеет, ему можно верить. Но если говорить честно, сам я чучела не делаю, да и не делал никогда… Все это хозяйство мне досталось по наследству от отца, а ему в свою очередь от деда, от его отца…

– А кто же занимается изготовлением чучел? – не дослушивая откровения Кугутова до конца, спросил несколько удивленный Фома Фомич.

– Есть люди, мастера, они и делают…

– Значит, вы мне едва ли сможете помочь… – Начальник сыскной сказал это тихо, словно говорил для себя.

– Напротив! – возразил чучельник, хотя после услышанного называть так Кугутова было неправильным. – Напротив! Как раз мастера вам не смогут помочь. Вы ведь пришли расспросить меня о чучеле жаворонка из дома губернатора, ведь так?

– Так! – не стал спорить Фома Фомич. – Я даже принес их с собой… – Он приподнял саквояж.

– Их? – удивился Кугутов, переводя взгляд на саквояж.

– Да, у меня не одно чучело, а два. Одно из дома губернатора, а второе мы нашли в другом месте. Они, правда, немного попорчены, но я думаю, это не будет препятствием… Но мы же не будем здесь стоять, у вас наверняка есть какая-то комната, где вы принимаете заказчиков?

– Есть! – кивнул Афанасий. – Кабинет.

Кугутов сначала запер дверь на задвижку, поясняя это тем, что кабинет находится в глубине и трудно услышать, если кто-то войдет в залу. Затем он повел начальника сыскной темными и узкими коридорами. Это показалось Фоме Фомичу несколько противоречащим задачам мастерской. Ему думалось, кабинет должен находиться в непосредственной близости от выставочного зала: шаг ступили, и вы уже там, чтобы заказчик не успел передумать. А здесь целое путешествие в тесноте и сумраке.

Несколько раз повернув, они подошли к двери, Кугутов ее отворил, в коридор ударил сноп солнечного света, слепя глаза и освещая кирпичные стены узкого пространства. Мастер отступил в сторону и жестом пригласил начальника сыскной войти. Тот, держа ладонь козырьком, шагнул через порог в сверкающее пространство.

Кабинет был просторным, с белеными стенами, со шкафами, полки за дверцами которых были уставлены книгами, с большим продолговатым окном, в которое без стыда заглядывало низкое осеннее солнце. На полу лежал афганский ковер: желто-красный со сложными растительным и геометрическим орнаментами. Здесь же находился красного дерева двухтумбовый стол, несколько ореховых полукресел, обитых полосатой тканью, и большой диван с той же обивкой. На стене у двери висел плакат: «Животный мир Татаярской губернии».

– Присаживайтесь! – Чучельник указал на одно из полукресел, сам же обошел стол и сел на стоящий там стул с высокой резной спинкой. – Слушаю вас, – проговорил Кугутов, сложив перед собой на столе руки, как прилежный ученик.

Не мешкая, начальник сыскной сел на предложенное место, предварительно перенеся полукресло ближе к столу, вынул из саквояжа сначала одно чучело жаворонка, за ним другое и поставил их перед Кугутовым.

– Вот, взгляните! – фон Шпинне указал на мертвых птиц.

Афанасий лишь скользнул взглядом по разорванным чучелам.

– И что вы хотите узнать? – спросил он у начальника сыскной, даже не коснувшись их пальцем.

– Ну вы ведь даже не рассмотрели! – с сомнением в голосе проговорил Фома Фомич.

– А мне это не нужно, – бросил, откинувшись на спинку стула, чучельник. – Я знаю, что это за чучела и откуда они. Могу не угадать с тем, кто их изготовил, но ведь вам, наверное, это и не за надобностью? Вас ведь другое интересует, так?

– Да! – кивнул начальник сыскной, еще раз удивляясь проницательности Кугутова.

– Вас интересует, как одно из этих чучел попало в дом губернатора? – спросил Афанасий и, не дожидаясь ответа Фомы Фомича, продолжил: – Точно сказать не смогу, но выскажу предположение, если позволите!

– Да, да! Конечно! Я ведь за этим к вам и пришел… – сказал полковник и тут же добавил: – Однако должен заметить, что эти два чучела были в доме губернатора.

– Так у него было два чучела? – удивился Афанасий. – Я слышал только об одном…

– Ну, я не буду посвящать вас во все детали, скажу только, что обе эти птицы находились в доме губернатора, но находились они там в разное время.

Кугутов взял в руки одно чучело, повертел его, посмотрел с разных сторон, потрогал пальцем деревянную подставку, обратил внимание на букву «Т», поставил на место, затем взял другое, на него он смотрел уже не так внимательно, только коснулся взглядом.

– Здесь в соседнем крае, – Афанасий указал пальцем себе за спину, – места золотоносные, был там на реке Утекайке прииск, назывался «Жаворонок», потому как птиц этих там, как говорится, видимо-невидимо. Осел там какой-то чучельник, вначале в старатели подался, а потом решил деньги иным способом зарабатывать. Стал жаворонков этих ловить и из них чучела набивать. Дела пошли, образовал этот чучельник – как его звали, не знаю – целую артель…

Начальник сыскной жестом попросил Кугутова остановиться:

– И что, вот на эти чучела был какой-то спрос?

– Удивительно, да? – улыбнулся Кугутов. – Кто бы мог подумать? Но это так, потому что с этими жаворонками у старателей было связано одно суеверие, а может быть, и несколько. Считалось, что жаворонки указывают места, где находится золото…

– Ну это ведь живая птица может указать, а при чем здесь чучело? – здраво рассудил начальник сыскной.

– Да трудно сказать, – проговорил Афанасий, – людям ведь если что втемяшится в голову, то дубиной невозможно выбить. Жаворонок сделался талисманом того золотого прииска, и кто бы из начальства ни приезжал, всем вручали в качестве сувенира чучело. И вот я думаю, – Кугутов поднял указательный палец правой руки, – что наш губернатор был по каким-то надобностям на этом прииске и ему там вручили это чучело как подарок. Он привез его с собой, а потом забыл… – Чучельник взмахнул рукой так, как это делают водевильные актеры, жестом изображая какой-нибудь пустяк или незначительное событие.

– А что, – кивнул начальник сыскной, – очень может быть… – И через некоторое молчание повторил: – Очень может быть. Когда в твоей жизни один подарок, ты его запоминаешь навсегда, а когда подношения сыплются на тебя как из рога Оберона, тут немудрено и забыть.

Непонятным для начальника сыскной оставалось только одно: в качестве кого Протопопов был на этом прииске? В качестве губернатора Татаяра –

Глава 30

Поездка на золотой прииск «Жаворонок»

По совету чучельника Афанасия начальник сыскной полиции барон фон Шпинне после некоторых раздумий решил посетить прииск «Жаворонок». Полковник не знал, для чего это ему нужно. Стоит ли терять драгоценное время, забираться в какую-то глухомань, в бездорожье, в царство курных изб, конопляного масла и протяжного, как поминальный плач, трубного коровьего мычания, чертыхаясь и проклиная все на свете, месить там грязь, как глину на деревенской толоке? Если рассуждать здраво или, как говорят люди образованные, – логично, то да, эта поездка была, пожалуй, лишней. Однако Фома Фомич в своем сыскном ремесле не всегда следовал логике, время от времени он подчинялся некоему внутреннему порыву, чутью, которые, отринув всякий здравый смысл, толкали его совершить то или иное действие. Вот и сейчас что-то свербело в груди, чесалось, а глуховатый внутренний голос нашептывал в правое ухо: «Поехать стоит, стоит, стоит…»

Следующим днем фон Шпинне и чиновник особых поручений Кочкин – начальник взял его с собой, чтобы в дороге было не скучно, – одетые в дорожное платье, с саквояжами, отправились на железнодорожный вокзал. Как добраться на прииск «Жаворонок», начальнику сыскной рассказал все тот же чучельник Афанасий. С его слов Фома Фомич понял, что путь туда будет не то чтобы длинным, но непростым. «Вначале на поезде, потом на перекладных, а затем, возможно, и на крестьянской телеге, но это если повезет…» – монотонно перечислял предполагаемые этапы путешествия Кугутов.

– А если не повезет? – спросил, потирая лоб, начальник сыскной.

– А если не повезет, – Афанасий изготовил кислую мину на лице, которая должна была означать сочувствие, но на самом деле чучельник не сочувствовал, он про себя потешался, представляя, как щеголеватый начальник сыскной, пробираясь в жидкой, липкой и засасывающей грязи, ловит расставленными руками равновесие и с надеждой смотрит вперед, ища глазами конец своих мучений, – то несколько верст придется пройти пешком. Дороги там, сами понимаете, так что…

Какие там дороги, начальник сыскной знал, – скорее всего, там нет никаких дорог.

В поезде сыщики ехали молча. От чая, который предложил неопрятный, с обрюзглым лицом проводник, отказались, тот пожал плечами, это для него было странным и удивительным, чтобы пассажиры первого класса отказывались от чая.

Кочкин дремал, откинувшись на спинку купейного дивана и надвинув фуражку на глаза, а Фома Фомич не мигая смотрел в окно. Мелкий дождь, который начался, еще когда они садились в вагон, теперь разошелся и припустил не на шутку. Хлестал косыми жгутами в стекло, волнами стекал вниз, искажал проплывающие мимо и без того унылые виды. Голые, с редкими желтыми еще не сорванными ветром листьями, перелески, черные, оставленные под пар поля. Стаи мокрых ворон, разгребающих лапами пахотные отвалы. Все это навевало тоску и уныние. Фон Шпинне смотрел и не мог, как ни старался, отогнать от себя сомнения в правильности этой поездки. У него даже случались такие моменты, в которые он думал: а не сойти ли на следующей станции, сесть на обратный поезд и не вернуться ли в Татаяр?

В сыскной полиции сейчас, поди, тепло. Позавчера завезли, уже к имеющимся, еще несколько возов дров, дубовых и березовых, свободные от службы агенты весь день кололи их и складывали в поленницы. Дежурный, наверное, затопил изразцовую печь в его кабинете… Она вначале подымила, а потом разгорелась и понесла горячий, с искрами, воздух по зимним, специально для этого открытым ходам… Голландские изразцы с синими парусниками нагрелись, Фома Фомич любил зимними вечерами прикладывать к ним озябшие руки.

Поезд замедлил ход, проезжая мимо какого-то полустанка, паровоз загудел длинно, протяжно, Кочкин вздрогнул, фуражка свалилась с головы и упала на пол, он быстро поднял ее, положил рядом и потер кулаками глаза. Глянул в окно.

– Ротейдовка! – проговорил со знанием. – Сейчас перегон, верст пять и все в гору… Место нехорошее!

Начальник сыскной перевел взгляд с унылых видов за окном на своего чиновника особых поручений.

– Бывал здесь?

– Приходилось, – кивнул Кочкин. – Шайка тут орудовала, на поезда налеты совершала, паровоз-то ход замедляет, карабкается в гору, пешком можно нагнать, а они на конях, вот и грабили пассажиров, но это все в прошлом… – В глазах Меркурия появилось мечтательное сожаление о минувшем, и он продолжил вспоминать: – Разбойники эти с дальних хуторов приходили, а мы их на этом полустанке в засаде ожидали… – Кочкин поскреб зачесавшуюся шею.

– И чем все закончилось? – спросил Фома Фомич и, как бы копируя чиновника особых поручений, коснулся рукой шеи.

– Да чем? Перебили всех – и людей, и коней… – махнул в отчаянии рукой.

– А коней-то зачем?

– По дурости, в коня ведь угодить проще. Дело было в сумерках, не разглядеть. Мы еще стрелки такие… Некоторые берданки первый раз в руках держали, я-то точно в первый…

– Получается, это был твой первый боевой опыт?

– Получается, – кивнул Кочкин.

– Страшно было?

Меркурий задумался, и даже не о том, как было, а о том, говорить или не говорить.

– Да, поначалу страшно. Самое страшное – это ожидание, в голову всякое лезет, картинки перед глазами встают, себя убитым видишь. – Кочкин вздохнул, почесал подбородок. – А когда вахмистр, как сейчас помню фамилию – Мастюгин, дал команду «Пли!» и началась пальба, тогда и страх прошел. Бах, бах, крики, шум, ржание лошадей, давай, ребята, целься, бей без промаха, не посрамимся… Вон, гляди, уходит один… – Меркурий замолчал, снова надвинул фуражку на глаза и задремал, а может, только сделал вид.

Сошли следующим утром на станции Миронихино, а до этого проехали мимо нескольких других, ничем друг от друга не отличавшихся. Везде желтые каменные строения, с черными, без занавесок, окнами, черепичные замшелые крыши, редкие люди на перроне. На станции Миронихино сошли трое: Фома Фомич, Кочкин и еще какой-то мужик в лыковых лаптях с котомкой за спиной. Мужик пошел ходко, не оборачиваясь, сразу было видно, что места здешние ему знакомы. Кочкин глянул на полковника, тот едва заметно кивнул и замедлил шаг, а вот Меркурий припустил, нагнал мужика и придержал его за рукав.

– Прощения просим, – ноющим голосом пропел чиновник особых поручений, забежал вперед и преградил дорогу мужику. Принялся улыбаться, а тут еще и солнце выглянуло. Мужик поначалу несколько опешил, сощурил мелкие глазки под льняными мочальными бровями, насупился, показывая тем самым, что будет все отрицать. Он был еще не старый, правая щека битая оспой, левая чистая, бороденка козья с завитком на

– А я чего? – спросил мужик у Меркурия. И тот после уже по-другому взглянул на мужика. Такие вопросы задавались, чтобы сбить собеседника с толку. Что может ответить на такое вопрошание человек, далекий от бесед на тайных языках. Эти слова сообщили чиновнику особых поручений, что может быть, человек перед ним непростой, а может быть, даже знающийся с темными личностями, может быть, он и сам темная личность.

– А кто чего?

Мужик, если он действительно владел тайным языком, который среди людей знающих именовался «пустобрехом», должен был ответить следующими словами: «А кто чего, того чего!»

Но вместо этого он просто смотрел на Кочкина непонимающим взглядом. Последний понял, что насчет мужика ошибся и потому нужно вырулить в нужное русло.

– Ты, я погляжу, местный? – спросил его Меркурий.

– Да! – не впадая в многословие, кивнул мужик и сжал губы, точно запечатался.

– Не подскажешь, как нам на прииск «Жаворонок» попасть? – спросил чиновник особых поручений, а сам повернулся к стоящему поодаль Фоме Фомичу и сделал успокаивающий жест рукой.

– А зачем вам туда? – вопросом на вопрос ответил мужик и поправил на плечах котомку.

– По делам! – сказал Кочкин.

– А какие у вас там могут быть дела? Прииск уж несколько лет как закрыли, людей там нет, все бурьяном позарастало…

– Что, совсем никто там не живет? – с сомнением в голосе поинтересовался Меркурий.

– Совсем! А чего там делать? Золото кончилось, жизнь кончилась, места для пахоты или чего-то иного там непригодные, все оттуда и ушли.

– Куда ушли?

– Да кто куда! Кто на другие прииски, а кто иными делами занялся, вот как я, работаю поденно… то там, то сям… – Говоря, мужик указал своей козьей бородой в одну сторону, а затем в другую.

– Погоди-погоди! – остановил его Кочкин. – Так ты что же это, работал на прииске «Жаворонок»?

– Да, почитай, с той поры, как жилка и отыскалась… Поначалу золота было хоть лопатой греби, кое-кто нажился, но и мы тоже зарабатывали, не буду врать, судьбу гневить, всем хватало. Я дом отстроил, женился, детишки опять же… А будь я поумнее, будь у меня в голове масла поболее, может быть, и разбогател бы, дело бы какое-нибудь завел, работники бы у мне были, а я бы ими понукал…

– Ты мне поведай, если на прииске старался, значит, можешь нам с приятелем, – Кочкин мотнул головой в сторону фон Шпинне, который столбом стоял в стороне и уже проявлял признаки нетерпения, – рассказать про него, про этот прииск?

– Могу! – просто ответил мужик.

– А зовут-то тебя как?

– Андроном кличут!

– Ты спешишь?

– Нет!

– Так, может быть, это… по маленькой? – Улыбаясь, Меркурий соединил большой и указательный пальцы правой руки и поднял ее на уровень глаз.

– Можно и по маленькой! – кивнул мужик.

– А где у вас тут кабак?

– Так вон он, за спиной у вашего приятеля! – Андрон указал рукой на Фому Фомича.

Описывать кабак, который, к слову сказать, стоял рядом со станцией, нет никакой нужды, потому как все они на одно лицо, а вернее, морду. Построен, судя по низким окнам, давным-давно, дверь невысокая, нужно пригибаться. Хоть и утро, а люди снуют туда-сюда.

– Стой здесь, я сейчас! – бросил Кочкин и метнулся к начальнику.

– Ну что? – спросил тот.

– Может, нам и не нужно на прииск ехать, вот он… – Меркурий ткнул большим пальцем назад, – работал там, сейчас говорит, никого нет, все пусто, так и смысл туда ехать?

– Да, – согласился с чиновником особых поручений Фома Фомич. – Но получается, что зря мы сюда приехали…

– Нет, не зря! Мы про этот прииск расспросить можем, мужик говорит, что работал там с открытия и, дескать, все знает.

– Ты ему уже небось и выпить предложил? – спросил, не глядя на Кочкина, полковник.

– Ну а как без этого? – удивленно вскинул брови Меркурий. – Чтобы человек говорил много и с охотою, надобно его умаслить! А лучшая смазка в этом деле, да в других делах, это… сами знаете что!

– Согласен! – кивнул Фома Фомич. – Где у них тут кабак?

– Да ходить далеко не нужно, за спиной у вас стоит, только того и ждет, чтобы принять испытывающих жажду путников.

Начальник сыскной повернулся.

– То-то я думаю, что это мне так в затылок смрадно дышит, а это кабак! Ну что же, давай, зови своего нового приятеля, пойдем поговорим, может, удача нас не оставит…

Глава 31

Разговор с Андроном

Кочкин повернулся в сторону Андрона и поманил того рукой. Мужик с готовностью, разбрызгивая грязь лаптями, метнулся к ним и замер, не доходя несколько шагов, точно опасался чего-то. Жизнь выучила не торопиться, держаться подальше, без надобности никуда не соваться; если зовут – подумать и только потом… Всю эту жизненную науку мужик Андрон знал назубок, только вот водка весь этот приобретенный в страданиях опыт перечеркивала.

– Это мой приятель, – указал на полковника Меркурий. – Фома Фомич зовут его, легко запомнить и трудно забыть.

Мужик, не опуская глаз, поклонился, уж больно по-барски выглядел приятель. Он с такими людьми не то что никогда не разговаривал, даже рядом с ними не стоял. Все это было, по мнению Андрона, странным и даже подозрительным, с чего бы этим двум – он не находил внутри себя подходящих слов, как их назвать, – угощать его водкой, в чем для них тут прок? Но, руководствуясь принципом, который уяснил еще в детстве: «Дают – бери, бьют – беги!», мужик решил не мудрствовать, отбросить прежний опыт, не загружать голову тяжелыми мыслями. Да и потом, водка – она и есть водка, выпитую уже назад не воротишь…

Однако, когда направлялись в кабак, когда переступали порог, чувство тревоги Андрона не оставляло, прилипло к груди, точно вар садовый, не отодрать, не отскоблить, даже ноги чуть подрагивали в коленях.

Он, кося глазом, нет-нет да и поглядывал на своих новых знакомцев. Что еще его удивило: они никак не отозвались на внутренний вид кабака, на спертый, вонючий запах, на удушливый, едкий махорочный дым, который сизыми пластами висел над грубо сколоченными столами. А ведь должны были скривиться, зажать нос пальцами, ну, то есть повести себя как люди чистые и к таким местам непривычные. Стало быть, такие кабаки для них не в диковинку. Так кто же они такие? А с другой стороны, нужен ли он ему, ответ этот, может, ну его? Если во всем сомневаться, то ведь и шагу не ступишь.

Мордатый кабатчик в красной скоморошьей косоворотке с желтыми наплечниками,

– Милости просим! – прогудел из-за прилавка кабатчик, снимая возникшее напряжение. Скандалы ему тут были не нужны, к тому же еще не ясно, что это за птицы такие, каких от них пакостей можно ожидать. – Вы ежели выпить, закусить, то не смущайтесь, проходите, вон у нас там в углу, под образами, стол свободный. Сейчас я человека толкну, он его мигом уберет. Эй, Васька, не будь дураком, не стой столбом…

Со стола сгребли остатки предыдущей попойки, вытерли шершавые доски и даже кинули поверх мятую скатерку, что говорило об особом расположении хозяина к гостям. Все трое расселись. Фон Шпинне и Кочкин с одной стороны, Андрон с другой. Подошел кабатчик, без суеты закинул серое полотенце на согнутую в локте левую руку и, едва заметно поклонившись, спросил:

– Чего изволите? – Лицо у него было широкое, зажиточное, на бритых щеках ямочки, глаза мелкие, волосы пегие, кудрявые, расчесанные по-купечески на прямой пробор.

– Ну, Андрон, – обратил свой взор на мужика Кочкин. – Что ты будешь?

– Ну… как водится… – Мужик снял с головы валёнку, положил рядом с собой на лавке, поскреб ногтями голову сверху. – Как обещались…

– Значит, так, – повернулся Кочкин к кабатчику. – Давай водки штоф, три стакана и закусить, что там у тебя есть? – дернул подбородком.

– Ну, могу предложить селянку сборную, сварена вчера, настоялась, вошла в силу… – Кабатчик, потрясая в воздухе сжатым кулаком, переводил взгляд с одного незнакомца на другого, совершенно не замечая Андрона.

– Селянку будешь? – Меркурий глянул на мужика.

– Буду!

– Что еще у тебя там, в подклети? – Кочкин снова обратился к кабатчику.

– Да, – кабатчик широко улыбнулся, являя миру зубы, похожие даже не на зубы, на старую-престарую изгородь, черную, с торчащими вкривь и вкось жердинами, – всякие послеводочные приятности: огурцы соленые, грибочки уксусные, капуста, квашенная с брусникой, опять же брусника, но уже моченая… после белой самое то… – Кабатчик замолчал, вспоминая, что еще он может предложить. Чиновник особых поручений скосил глаза на сидящего рядом Фому Фомича, как бы испрашивая у него дозволения на послеводочные приятности. Тот кивнул.

– Тащи все!

Через несколько минут стол был сервирован в лучших традициях привокзальных кабаков: квадратная зеленого стекла орленая бутыль с притертой пробкой, водки под горло, перед каждым глубокая глиняная миска с дымящейся селянкой, рядом с мисками – некрашеные деревянные ложки, у Фомы Фомича и Кочкина совершенно новые, а вот у Андрона со следами зубов. Водочную бутыль словно язычники, толпившиеся вокруг истукана, окружали закуски.

Кочкин взял на себя обязанность распорядителя застолья, налил всем по трети стакана. Андрон, не скрывая восторга, смотрел на все эти роскошества и плотоядно улыбался щербатым ртом. Мятая скатерть представлялась ему самобранкой, он словно попал в сказку. Настроение его, еще полчаса назад почти похоронное, поднялось до уровня пасхального.

– Ну, за знакомство! – Кочкин первым взял свой стакан.

Чокнулись. Андрон тут же, не раздумывая, вылил себе в рот третину, крякнул, охнул, фыркнул и отгрыз от огромного соленого огурца чуть ли не половину, зажмурившись, принялся ее жевать. Хвалил водку, брызгая огуречным соком. Фома Фомич только понюхал содержимое стакана и поставил его на стол, даже не притронулся к селянке, которая так призывно дымилась. Меркурий водку пригубил и тотчас вернул стакан на место, ложку в руки взял, помешал ею в миске, поднимая гущу со дна и разглядывая ее, будто исследователь морских глубин.

Кабатчик наблюдал за троицей из-за прилавка и соображал, что, вишь, какие у Андрона знакомцы, кто бы мог подумать… Еще гляди, чего доброго, каким-нибудь начальником сделается, ведь не зря же его господа с собой за стол посадили. Правда, они не пьют, да и не едят, понятное дело – гребуют.

А за столом тем временем шел такой разговор:

– Значит, ты у нас на прииске «Жаворонок» трудился? – спрашивал Кочкин, не выпуская из рук ложку, которую то опускал в тарелочный омут, то вынимал.

– Да! – кивал Андрон, он уже успел вылить в себя еще одну третину и теперь спешно хлебал из миски горячее варево. Ел неопрятно, обжигался, брызгал, поминутно вытирая рукавом жирные губы.

– Да ты не торопись, – придерживал его Кочкин, – успеешь! Мы вот это все, – он обвел пальцем выставленное на столе, – тебе оставим.

– Да-а-а? – спрашивал мужик, а сам не верил, это был какой-то приснившийся перед Рождеством сон, наваждение, дьявольские козни.

– Да-да! – уверял его Фома Фомич. Он решил помочь своему чиновнику особых поручений, по– нимая, что поверить в эту небывальщину крайне сложно. – И еще денег дадим, думаю, что рубля два… Хватит тебе два рубля? – вопрос был неуместным.

У мужика перехватило дыхание, он посинел, по-рыбьи открывал и закрывал рот, бил себя по груди открытой ладонью…

– Он подавился, – сказал, глядя на Кочкина, начальник сыскной. – Как бы не околел, ты прихлопни его по спине!

Меркурий под любопытными взглядами кабацкого люда встал и что было силы врезал по сутулой спине Андрона. У того с чавканьем вывалился из горла и упал на пол кусок соленого огурца. Мужик задышал. Кочкин торопливо сел на свое место и принялся задавать вопросы еще не пришедшему в себя, тяжело дышавшему Андрону.

– А отчего прииск называется «Жаворонок»? – спросил возвращавшегося к жизни мужика.

– Так эта, как его? – захлопал глазами и принялся стучать себя пальцами по лбу. – Как его, гора там, ну какая гора, так, пригорок! Называется Жаворонок! В ней нашли жилку, так и прииск обозвали, а чего выдумывать? – Рука Андрона потянулась к бутылке, но Фома Фомич опередил и отодвинул штоф на конец стола. Мужик удивленно уставился на Кочкина.

– Не переживай, все твое, но вначале мы тебя расспросим кое о чем, а потом пей, ешь сколько влезет, – успокоил его Меркурий.

– Ну спрашивайте тогда, а то я думал, что обманули…

– Нет! – проговорил, держа руку возле водочной бутылки, Фома Фомич. – Мы слово держим. Продолжайте, Меркурий Фролыч.

– И что, много золота было в этой горе?

– Много! – кивнул мужик и через мгновение добавил: – Но ежели говорить по правде, то там не только золото было…

– А что же еще?

– Каменья!

– Какие?

– Ну, известно какие, самоцветные, как на реке Яик. Но наши были лучше…

– Отчего же, делали и сейчас делают. Это вы, наверное, про жаворонков интересуетесь?

– Да! – кивнул Кочкин и добавил: – Так говоришь, и сейчас делают?

– Делают-делают! – замотал головой Андрон, а сам не сводил глаз с бутылки. Он в голове прикидывал, сколько там еще осталось, не упускал из виду и стаканы своих новых знакомцев. А что, они ведь пить не будут! Да и селянку, скорее всего, оставят нетронутой. Эти соображения радовали мужика и под руки вводили его в наиприятнейшее расположение духа.

– И что, пользуются спросом? – с сомнением в голосе поинтересовался Фома Фомич. Сомнения он подпустил намеренно, для задора. И это сработало.

– Конечно! У меня, ежели бы оглобли мои, – он поднял над столом руки с растопыренными пальцами, – попрямее были да помастеровитей, я бы сам их делал. Это ремесло вечное!

– Это почему же? – спросил Кочкин.

– Да как почему? – Андрон был удивлен и даже несколько сбит с толку. – Жаворонок – это ведь, как его там, – он вскинул согнутую в локте правую руку, как школьник на уроке, – оберег наш уездный! У нас, ежели знать хотите, жаворонок этот даже на гербе изображен! – расправил плечи мужик и принялся озираться: – Так вон он, на стене висит, возле полки с самоваром.

Кочкину и Фоме Фомичу пришлось обернуться. Действительно, чуть в стороне от прилавка, за которым колдовал трактирщик, находилась полка с томпаковым медальным самоваром и вот рядом с ней висела какая-то картинка. Меркурий встал и направился к картинке.

Она была весьма посредственного качества, по своему исполнению скорее походила на лубок, чем на герб города. На желтом поле, которое, как понял Кочкин, указывало на добываемое в уезде золото, была изображена пораженная в полете стрелой птица. В лапках она держала ярко-красного цвета камень. Внизу было выведено петровским полууставом: «Миронихино».

– А красивый у вас герб! – Кочкин вначале посмотрел на кабатчика, а затем на завсегдатаев, все закивали и одобрительно загалдели, некоторые даже стали улыбаться. Чтобы никого не разочаровывать, Фома Фомич тоже встал из-за стола и пошел смотреть картинку, даже коснулся ее рукой. Повернулся к залу:

– Очень хорошо, даже более того – искусно, настоящий арт-наив.

Последнее слово непонятное и оттого мудреное, особенно понравилось всем, а кабатчик даже записал его на куске оберточной бумаги грифельным пачкающим руки карандашом и наколол бумажку на торчащий из стены маленький гвоздик, чтобы всегда была перед глазами и при случае можно было ввернуть это слово в разговоре.

Фома Фомич и Кочкин снова сели на свои места. Одобрительный шум в кабаке затих, а трактирщик вышел из-за прилавка и тряпкой протер картинку. Цыкнул языком. Затем хлопнула входная дверь, явились новые посетители, веселые и громогласные, стали сыпать на прилавок монеты и требовать водки.

– А что это жаворонок несет в лапках? – садясь, спросил Кочкин у Андрона. Фома Фомич, который уже сидел за столом, поддержал вопрос кивком и осторожно двинул свой стакан в сторону мужика. Тот, не мешкая, – а то, чего доброго, передумают – схватил его и опрокинул в рот. Причмокнул и, закусывая, сунул себе в рот горсть брусники, вытер руку о поддевку.

– Ну, это целая, как ее там… – мужик задумался, вспоминая.

– Легенда! – догадываясь, подсказал ему Кочкин.

– Вот, вот! – закивал тот, глаза его были уже осоловевшими. Он глядел на своих новых знакомых и умилялся: какие все-таки замечательные люди!

– Так расскажи нам ее, – тихо попросил Фома Фомич.

– Это я запросто, это я сейчас… Мне бы вот только… – он поводил ладонью по губам. Глаза его остановились на бутылке.

– Сначала легенда, потом все остальное! – тоном, не терпящим возражений, сказал фон Шпинне.

Глава 32

Легенда

– Может быть, чуть-чуть? – не отводил глаз от бутылки Андрон. Лицо его было умоляюще-жалостливым и даже утомленным, как у человека, плутавшего в пустыне без воды и еды несколько дней.

– Нет! – рявкнул Кочкин. В общем гаме и шуме на этот рык никто не обратил внимания, а мужику стало ясно: ничего он не получит, пока на расскажет легенду.

– А закусить-то можно?

– Закусить можно! – разрешил Меркурий.

Мужик медленно дохлебал уже остывшую селянку и облизал ложку. Фома Фомич сдвинул в его сторону свою миску.

– Можно? – Мужик, конечно же, ждал этого, но до конца не верил.

И фон Шпинне и Кочкин одновременно кивнули. Мужик отставил в сторону пустую миску и пододвинул полную, но есть не стал, только держал ее грубыми ладонями за высокие борта, чтобы не забрали назад.

– Ну! – почти одновременно проговорили новые знакомые, давая тем самым понять, что пора, пора рассказывать легенду. Не зря же они его тут поят и кормят!

– Давно это было, – начал неспешно Андрон, – точно никто и не скажет когда. Пошел один мужик на охоту, звали того мужика Терентий. Ну, так говорят. Взял он лук, стрелы, корчагу с водой и пошел. Но места у нас тут – вы, может, не знаете, потому как приезжие – на дичь скудные, сколько себя помню, всегда так было. Вот и пришлось Терентию всю округу обойти… Так ничего и не подстрелил. Солнце на закат повернуло, пора уж и домой возвертаться, чтобы темень в дороге не застала. Идет он, значит, обратно, о неудачной охоте сокрушается, бранится про себя, а надежды все же не теряет, шарит глазами по сторонам: в кусты вглядывается – вдруг заяц где под ветками притаился, на небо посматривает – не летит ли птица какая, кулик там или еще что… съедобное. Тут из зарослей что-то выпорхнуло, прямо ему навстречу летит и, самое дивное, блестит в лучах садящегося солнца. Он на руку был скорый, да и глаз меткий, тут же натянул тетиву и стрельнул. Попал. Под ноги что-то упало. Он глядит, а это жаворонок, а в нем его стрела торчит…

– А блестело-то что? – подал голос Кочкин. – Золото?

– Э-э, не-ет, не золото! – отрицательно мотнул головой Андрон.

– А что же тогда? – на этот раз спросил Фома Фомич, и по глазам было видно, что он начинает догадываться, просто ему нужно подтверждение со стороны мужика.

– Камень! – выдохнул Андрон. – И камень не простой, а драгоценный – адамант!

– Да откуда здесь алмазы? – не поверил фон Шпинне, но это были всего лишь слова, чтобы, так сказать, раззадорить мужика.

– Все так же говорят, что нет тут алмазов, а они есть! Есть и всегда были! Местные, пермяки, их находили еще сто лет назад, а может быть, и все двести. А

– Красный алмаз… – проговорил вполголоса Фома Фомич и многозначительно посмотрел на Кочкина: «А ведь не зря мы сюда приехали, ох не зря!» – говорили его глаза. – Ну, и что было дальше?

– А Терентий смекнул – камень не простой. Может быть, он и не понял, что это алмаз, но то, что самоцвет стоит больших денег, это ему сразу стало ясно. Вот он и спрятал его, как ему думалось, лучшим способом, стрелу из жаворонка вынул и туда, в рану, затолкал камень…

– Да, история занятная, – проговорил Кочкин, бросая косые взгляды на Фому Фомича, но по лицу последнего трудно было понять, что он думает на самом деле.

– Так это еще не конец, – продолжил свой рассказ Андрон. – Пришел Терентий домой, ну, жаворонка принес, конечно. Жена на него накинулась, мол, почему ничего не добыл, воробья – это она про жаворонка – и здесь застрелить можно было. А охотник только отмахивается, а сам ухмыляется в усы. Радость – это ведь как шило в мешке: не утаишь, она так и просится наружу, так и норовит выскочить да по избе в пляс пуститься, в топотушку да вприсядку! Жена заподозрила: не так что-то здесь! Муж лучится, как червонец! Охотник молчит, ничего не говорит, разве только плечами пожимает, мол, а что могло случиться? А сам жаворонка припрятал в подполе, на леднике, а потом из него чучело сделал и алмаз туда зашил. Кто догадается, если сам не расскажешь? Но жена про это не забыла, все допытывалась, как лягут спать, так давай она из него душу вопросами вынимать, что да как да почему. Чувствует сердце: не говорит муж всей правды. Ну, много ли времени прошло, мало ли, не смог Терентий удержаться, прохудилась его стойкость, проболтался жене – то ли похвастаться решил, то ли успокоить ее хотел, она-то причитала: как дальше жить, совсем они обнищали, в доме ни полушки, ни гроша… Вот и рассказал Терентий, что есть у него камень самоцветный, невиданной красы и несметной цены, спрятанный в чучеле жаворонка. А у жены той полюбовник был…

После этих слов и Фома Фомич и Кочкин рассмеялись, а фон Шпинне про себя даже подумал: «Ну просто какая-то древнегреческая трагедия…»

– Да, – продолжал свой рассказ Андрон, – и полюбовник этот был чучельником. Набивал как раз жаворонков. А жена Терентия… – Мужик замолчал и отхлебнул из миски несколько ложек селянки, утерся рукавом. – Вот сколько раз говорю про это и всегда сокрушаюсь, вот прямо горит все здесь, – ударил внутренней стороной кулака по груди, – это какой же надо было быть змеей, чтобы так поступить…

– А как она поступила? – спросил Кочкин и тоже двинул свою миску в сторону Андрона.

– Украла чучело и снесла своему полюбовнику, имени не знаю, но про то, что там внутри камень, не сказала, тоже была себе на уме, – постучал согнутым пальцем по лбу, – никому не верила. Пусть, говорит, у тебя побудет, а я потом заберу. Полюбовник согласился – пусть побудет! Одним жаворонком меньше, одним больше… А когда домой вернулась, Терентий ее уже поджидал, да тут же где жаворонок спросил. Он про полюбовника не знал, думал, дурачина, что жена ему верная. Та туда-сюда, сразу заюлила: «Ничего не знаю, ничего не ведаю». Ну, как в таких случаях водится у людей, склонных к лукавству, а она была такая. Терентий не совсем дурак, понял, что, кроме жены, чучело жаворонка украсть некому. Он к ней с пристрастием, мол, «говори, и лучше правду, а то я тебя сейчас всю в кудель растормошу!». Она ни в какую: «ничего не знаю», и все. Уперлась. Он давай к ней прикладываться, раз, другой, та молчит и только сопит. Тот уж в третий раз, ужно один глаз заплыл, сопли красные потекли – молчит. Тут Терентий разошелся, как пермяцкий шаман на камлании, только тогда успокоился, когда жена упала, затихла, бульбы у ней кровавые на губах начали схватываться… Тут она ему и сказала, что снесла жаворонка чучельнику. Померла она. Хотел было Терентий бежать к полюбовнику, да не успел, кто-то стражников позвал, шум-то страшный стоял, вот они его и скрутили да в узилище. Осудили Терентия за убийство жены, на каторгу отправили. Говорят, что там он и сгинул. А чучельник, ну, полюбовник, он ведь ничего не знал про адамант в жаворонке, вот и продал его вместе с остальными чучелами. Он, может быть, и забыл к тому времени, откуда у него этот жаворонок.

– Стало быть, пропал камень? – спросил в задумчивости Кочкин.

– Да отчего же пропал, – возразил на эти слова Андрон, – стоит где-нибудь чучело у кого-нибудь на полке, а хозяин-то, может, бедствует сейчас и ни слухом ни духом не ведает, какое богатство у него под самым носом находится, что он, может быть, миллионщик… Да, это большое горе, быть богачом и не знать про это… – Мужик договорил, махнул рукой и принялся доедать селянку из миски, которую ему уступил Фома Фомич.

Кочкин не сводил пристального взгляда с Андрона, вертел головой, разглядывал и вдруг спросил:

– А у тебя самого есть чучело жаворонка?

– Есть! – кивнул мужик – У нас тут почитай что в каждой избе есть, в некоторых и по два. Талисман! Это чучело мне еще от отца досталось, он шибко верил, что оно приносит счастье. А вы почему интересуетесь? – поглядел вначале на Меркурия, затем на Фому Фомича, глупо и пьяно улыбнулся. А потом улыбка сползла с его лица, глаза беспокойно забегали, даже заметались, стали округляться, потом превратились в щелки. Кочкин же, глянув на фон Шпинне и как бы получив молчаливое согласие, подлил масла в огонь:

– А вдруг стоит чучело с камнем несметной цены у кого-то на полке, а хозяин и ведать не ведает, что он миллионщик! Может быть, в это время бедствует, сидит где-нибудь в кабаке, водку жрет… – Только он это сказал, вскочил Андрон на ноги, схватил с лавки валенку, напялил на голову и, не застегиваясь и не прощаясь, метнулся к двери. Остановился, вернулся, подхватил с пола котомку, потом, чуть подумав, поклонился своим новым знакомым в пояс и умчался, только кабацкая дверь хлопнула.

– Куда это он? – спросил озадаченный целовальник.

– За счастьем побежал! – ответил ему Кочкин.

– И даже водку не допил? – подходя к столу, удивился кабатчик. – И как быть? – он раскинул руки над столом.

– Забирай все, нам не за надобностью! – сказал

– Хватит! – кивнул тот, и ассигнация по какому-то волшебству исчезла.

Чистые господа поднялись, простились и тоже ушли.

Кабак тем временем жил своей обычной жизнью, хлопала дверь, то впуская, то выпуская посетителей, пьяный люд галдел, шумел, вел хмельные разговоры, о чем, не разобрать даже самим говорившим. Кабатчик, облокотившись о только что протертый, еще влажный и пахнувший сивухой прилавок, следил акульими глазками за происходящим, едва заметно улыбался толстыми колбасными губами и размышлял. Одна мысль часто его измучивала, мысль ужасная, как вход в преисподнюю, страшная и беспросветная. «Вот как бы все было, если бы на свете не было водки? Чем бы занимались, что бы делали вот все эти галдящие и скандалящие люди? Куда бы они шли, где бы искали отдохновения? Да плевать на этих людей, что бы делал он – кабатчик?» Это был самый, пожалуй, страшный и безысходный вопрос. Кабатчик знал на него ответ, но он ему не нравился, целовальник гнал его от себя, душил, выходя на задний двор, сплевывал в серую тягучую грязь. «Нет! Такого никогда не случится, никогда! Водка – это сила, это основа государства, она заставляет весь этот люд вставать поутру и ворочать горы… а если она и исчезнет, то еще не скоро…»

Кабатчик иногда почитывал Священное Писание, особенно то место, где говорилось о последних временах, о всадниках Апокалипсиса, о падающей звезде, о горькой воде, о море крови. И он во все это верил. Верил, что именно так и будет, но только если запретят водку. А если не запретят, то и не будет! И по его размышлениям выходило, что всех от Страшного суда спасает не какой-нибудь коньяк или, не к ночи будет упомянуто, кальвадос, а она – водка. Вот, оказывается, какой это полезный и душеспасительный напиток. Пока она есть, будем жить, а без нее – мрак, брат на брата, реки крови, запустение… Не-не, не запретят!

Глава 33

Беседа фон Шпинне с губернатором после возвращения полковника из Миронихино

День стоял в меру пасмурный, дождя не было со вчерашнего вечера, но мостовая еще не просохла. В теневых местах так и вовсе еще блестели лужицы, из которых пили чирикающие и взъерошенные воробьи. Солнце, как подсматривающий за полуденными купальщицами подпасок, на мгновение выглядывало из-за туч и снова стыдливо пряталось. Начальник сыскной выбрался из полицейской пролетки и бодрым, энергичным шагом, переступая через две ступеньки, поднялся по крутому порогу губернского правления. Подождал, пока замешкавшийся жандарм отворит ему высокую дубовую дверь, вошел в хорошо протопленное присутственное место. Фома Фомич снял пальто, шляпу и передал их выполняющему роль лакея стражнику. Под строгим взглядом ростового портрета императора в лейб-гвардейском гусарском мундире полковник поднялся по серым базальтовым ступеням парадной лестницы и вошел в открытую дверь губернаторского кабинета. Секретарь Панин при виде начальника сыскной предупредительно встал, поклонился и тихим, вкрадчивым голосом проговорил:

– Велели, как только явитесь, сразу же просить.

Губернатор был в приподнятом настроении, но справедливости ради нужно сказать, что его превосходительство редко бывал в угнетенном состоянии. Даже когда ему приносили дурные вести, сначала он, конечно же, впадал в некоторое замешательство, обнаруживал несвойственную бывшему военному суетливость, но это длилось не более нескольких минут, после чего к нему возвращался его обычный позитивный настрой. Начальника сыскной Петр Михайлович встретил как всегда радостно, даже вышел из-за широченного стола, раскинул руки.

– Фома Фомич, надеюсь, вы с добрыми новостями! – проговорил басом и, указывая обеими руками на карельской березы полукресло, добавил: – Прошу вас, присаживайтесь!

Надо заметить, что вся мебель в кабинете его превосходительства была в стиле, который якобы царил при дворе императора Павла, и по этой причине она именовалась «павловской». Однако сам губернатор, скорее всего, даже не знал об этом, потому как мебель осталась от прежнего хозяина кабинета, а новый не стал ничего менять. Его все устраивало, правда, губернаторша несколько раз пыталась внести какие-то коррективы и поменять, с ее слов, всю эту рухлядь на что-то более изысканное, но не встречала со стороны его превосходительства понимания. «Зачем что-то менять, раз и так все хорошо!» – постоянно слышала она от мужа и в конце концов сдалась, махнула на это рукой, чтобы не портить себе настроение. Наталья Федотовна считала, что настроение – это самое дорогое, что есть у человека. Имелось в виду, конечно же, хорошее настроение, а не какое-нибудь другое. От этого ее решения выиграли все: она сама, губернатор, секретарь Панин, прочие чины, потому что визиты губернаторши всегда носили сумбурный, даже переполошный, в каком-то смысле захватнический характер. Она, обычно в сопровождении нескольких дам, врывалась в тихое, мирное и сосредоточенное губернское правление и сквозняком пролетала по присутственным коридорам. Все это сопровождалось громкими голосами, смехом, шуршанием юбок, стуком каблуков, хлопаньем дверей и инспекционными взглядами в углы и закоулки. Словом, все это, слава богу, закончилось.

Начальник сыскной сел на предложенное полукресло. Губернатор вернулся за свой стол.

– Ну, слушаю вас, как наши дела? Как разрешается двусмысленность с этой лжезнаменитостью? Удалось выяснить, кто этот человек и почему он устроил такое грандиозное представление? Что им двигало, какие цели он перед собой ставил?

– Да! – медленно опустил голову и так же медленно поднял ее начальник сыскной, это больше походило на поклон, чем на утвердительный кивок. – Нам удалось установить, кто этот человек…

– В самом деле? – Губернатор с легким недоверием посмотрел на Фому Фомича. – Ну, это, должен вам сказать, большая удача, очень большая. Меня последнее время прямо-таки тяготили эти мысли… И кто же он, этот проходимец? Я надеюсь, вы можете мне об этом сказать?

– Разумеется! – кивнул начальник сыскной. – За этим я пришел. Этого, как вы выразились, проходимца звали Григорий Шивцев, где он жил и чем занимался, мы сейчас выясняем. У нас, разумеется, имеются некоторые догадки, но я пока о них говорить не буду…

– И как же вам удалось установить его личность?

– Нам помог счастливый случай. В поле нашего зрения попала некая мелочная торговка Скобликова. – Начальник сыскной замолчал, давая тем самым возможность его превосходительству задать уточняющий вопрос, но губернатор молчал, он с интересом ждал продолжения. – Попала, к сожалению, по весьма печальным обстоятельствам – ее убили. Кто – нам пока неизвестно. В процессе расследования выяснилось, что мелочная торговка была еще и гадалкой…

– Гадалкой? – Тут губернатор не смог промолчать. – Это интересно, очень интересно!

– Но на поверку оказалось, что она не только мелочная торговка и гадалка, а еще и скупщица краденого…

– Вот как! –

– Самое прямое, но, если позволите, обо всем по порядку…

– Да, да, прошу прощения, не удержался, продолжайте, я – молчание!

– Так вот, скупала она не что-нибудь, а ворованное приисковое золото и драгоценные камни… – Ах, как хотелось губернатору сказать, как хотелось возмутиться, но, следуя своему же запрету, он не проронил ни слова, только лицо его мучительно, словно не хватало ему воздуха, набрякло. А начальник сыскной тем временем продолжал: – И найдено у нее было и золота, и каменьев, и ассигнаций большое количество, может быть, на сотню тысяч рублей, а может, и больше!

Его превосходительство только пучил глаза и, точно конь в новой узде, мотал головой.

– Ну так вот, – продолжал Фома Фомич, – у Скобликовой нет родственников, значит, все изъятое должно быть передано в пользу казны. Но тут возник казус. В сыскную полицию явился адвокат Воскобойник и предъявил оставленное Скобликовой завещание…

После этих слов губернатор не сдержался:

– И на кого было составлено завещание? – Лицо его вопросительно вытянулось.

– На Таробеевский женский монастырь, он расположен здесь недалеко…

– Так! – кивнул Протопопов.

– И на Шивцева Григория.

– На лже-Топазо?

– Тогда мы еще не знали, что это лже-Топазо. Итак, этот след, я имею в виду завещание и упомянутых в нем наследников, привел нас к матуш– ке Ирине – настоятельнице Таробеевского монастыря. Я имел с ней беседу, и вот что она мне рассказала…

Дальше начальник сыскной передал губернатору содержание беседы с настоятельницей. Его превосходительство кивал, округлял глаза, мотал головой, в общем, всем своим видом показывал крайнее удивление, а в конце рассказа спросил:

– Но все равно я не понимаю, почему вы решили, что Григорий Шивцев – это лже-Топазо?

– Когда мальчик Григорий пребывал в монастыре, у него обнаружилась одна особенность…

– Какая?

– У него не росли ногти ни на руках, ни на ногах, – сказал фон Шпинне и, показывая губернатору, собрал пальцы в щепоти.

– А разве такое вообще может быть? – не поверил Протопопов.

– Может! – кивнул полковник. – В этом меня заверил доктор Викентьев, который, кстати, и указал после осмотра тела лже-Топазо, что у того не росли ногти и на руках и на ногах.

– А может быть, это просто совпадение… – начал Петр Михайлович, но сам же себя и оборвал: – Да нет, что я такое говорю, какое, к черту, совпадение? Я так понимаю, подобное отклонение…

– Болезнь! – поправил его начальник сыскной.

– Такая болезнь – штука очень редкая?

– Вы правильно понимаете, – сказал фон Шпинне. – Конечно, можно допустить и совпадение, но это очень маловероятно. – Он отрицательно повел головой из стороны в сторону. – Однако для того, чтобы полностью быть уверенными, мы предъявим тело лже-Топазо свидетелю…

– У вас есть свидетель? – Губернатор выбрался из-за стола и принялся расхаживать по кабинету. Начищенные до блеска сапоги едва слышно поскрипывали, их можно было бы назвать «а-ля Суворов», только без вырезов и кисточек. – И кто это?

– Думаю, имя вам ничего не скажет…

– Но как вы его отыскали? – Протопопов остановился напротив Фомы Фомича, тому пришлось встать, но губернатор сделал рукой знак и начальник сыскной снова сел, Петр Михайлович, чтобы не смущать барона, тоже сел.

– Да можно сказать, счастливый случай. Одна из опрашиваемых заявила, что ее подруга, дочь купца Кочемасова, у которого рядом с домом гадалки расположен мучной лабаз, видела во дворе Скобликовой какого-то мужчину… Сначала-то мы особого внимания этому не придали, а теперь становится ясно, что дочка Кочемасова, скорее всего, видела во дворе Шивцева, он же, по нашим предположениям, лже-Топазо.

– Ну раз так, вы, Фома Фомич не затягивайте, пусть ваш свидетель опознает самозванца… Теперь вот что мне скажите, а вот этот «ловкий человек», о котором вы мне рассказали, как его бишь… – Протопопов, поджав губы, защелкал пальцами.

– Набобов! – тут же подсказал начальник сыскной.

– Набобов! Вы думаете, он сейчас где?

– Сказать трудно, – вскинул левую руку Фома Фомич. – Он может быть где угодно, может быть, вообще умер, но мне почему-то кажется, что он здесь, в Татаяре…

– Да? А почему вы так решили? У вас есть какие-то доказательства?

– К сожалению, нет, – растянул губы в печальной улыбке начальник сыскной. – Но в нашем ремесле есть еще и такая вещь, как чутье или интуиция.

– Интуиция интуицией, но хорошо бы присовокупить к ней доказательства, – проговорил себе под нос губернатор и, уже переводя взгляд на Фому Фомича, сказал: – Ну с этим мы худо-бедно разобрались, мне вот еще что непонятно… Зачем этому проходимцу понадобилось устраивать в нашем доме это представление с чучелом жаворонка?

– Ну, – начальник сыскной поменял положение тела, пытаясь устроиться на стуле поудобнее, – здесь отдельная и довольно, должен вам сказать, интересная история, но, прежде чем я вам ее расскажу, мне хотелось бы узнать, проверила ли ваша супруга свои драгоценности?

– Да, проверила, – кивнул Петр Михайлович, – в тот же день.

– И что? Все на месте? Нет никакой пропажи?

– Трудно сказать, у нее столько всяких побрякушек, – губернатор пренебрежительно отозвался об украшениях своей жены. – Там сам черт ногу сломит, вроде все на месте, по крайней мере, она так утверждает. Но для меня не будет удивительным, если завтра или послезавтра она вдруг обнаружит какую-то пропажу.

– Ну, будем надеяться, что пропажа не обнаружится, – сказал фон Шпинне и тут же сменил тему разговора: – А теперь о чучеле жаворонка и о том, что в этом чучеле так заинтересовало Шивцева?

– Да-да, хотелось бы услышать!

Глава 34

Жаворонок

– Сначала я хочу задать вам один вопрос, если позволите.

– Задавайте, разумеется! О чем может быть речь? – губернатор вскинул руками.

– Он может показаться вам странным, – предупредительно заявил начальник сыскной и состроил на лице виноватую гримасу.

– Ну что поделаешь, вы же все равно намерены мне его задать, ведь так?

– Так!

– Я весь внимание! – Лицо Петра Михайловича сделалось серьезным и сосредоточенным.

– Вы когда-нибудь бывали на золотом прииске «Жаворонок»?

После этого вопроса серьезность и сосредоточенность Петра Михайловича куда-то делись, точно их не было вовсе, он рассмеялся:

– И этот вопрос вы считаете странным?

– Да!

– Должен вас разочаровать, в нем нет никакой странности! Я бывал на золотом прииске «Жаворонок», как и на многих других приисках, – проговорил губернатор. – Вижу, вы удивлены?

– Удивлен! – кивнул фон Шпинне.

– На самом деле здесь нет ничего удивительного. После того как я ушел в отставку, мне пришлось какое-то время служить при министерстве финансов в горном департаменте. И по своим служебным обязанностям я посещал, с инспекциями разумеется, всевозможные горные предприятия, в том числе и прииск

– Тогда все понятно, – сказал начальник сыскной.

– Что понятно? – выпрямился губернатор.

– Как к вам в дом попало чучело жаворонка.

– И как же? Поясните, не совсем вас понимаю…

– Дело в том, что на этом прииске, – его, кстати, закрыли…

– Очень жаль, я помню, там были значительные добычи, очень значительные. – Губернатор тяжело, с сожалением вздохнул, точно на сообщение о безвременно покинувшем этот мир человеке, которого он когда-то знал, потом забыл, а затем ему о нем напомнили. – Так что там на этом прииске?

– Там работала целая артель чучельников, которые и делали эти чучела. И по местным традициям они вручали их в качестве сувениров всем важным посетителям прииска. Вот и вам тоже вручили.

– А вы знаете, – Протопопов снова выбрался из-за стола, принялся расхаживать по кабинету и снова жестом дал понять начальнику сыскной, что тот может сидеть. – Я вот сейчас пытаюсь вспомнить эту поездку и не могу… Вернее, я точно помню, что был на этом прииске, еще отмечал, что у него такое необычное название – «Жаворонок». Спрашивал у тамошних, отчего такое название, они мне что-то отвечали, все мимо ушей. – Его превосходительство даже потер лицо ладонями, словно бы помогая себе освежить память. – Этих приисков были десятки, мне и названия уже не приходят на ум. А этот я запомнил, потому что «Жаворонок». А вот подарок, честное слово, не помню! Что-то вручали, что-то преподносили, какая-то пестрядь перед глазами, нет, уж извиняйте, не помню!

– Да это и немудрено, – кивнул Фома Фомич, – но тем не менее если у вас и появилось это чучело, то только из того места, больше неоткуда.

– Должен с вами согласиться! – кивнул губернатор и вернулся за стол. – Но я не могу понять, что это нам дает?

– А это самое интересное. Дело в том, что в уездном городе Миронихино, как, впрочем, и в окрестных поселках, ходит легенда…

Начальник сыскной пересказал губернатору все, что они с Кочкиным узнали от мужика Андрона. Петр Михайлович в продолжение всего рассказа улыбался, а в глазах его читалось желание перебить полковника, но его превосходительство сдержался и дослушал все до конца. Потом, рассмеявшись, сказал:

– Фома Фомич, я, конечно же, многое забыл, многое не помню, но вот то, что вы мне рассказали, это я запомнил. Эту так называемую легенду я слышал.

– Почему «так называемую легенду»? – спросил фон Шпинне.

– Потому что это никакая не легенда. Поясню. – Губернатор положил руки на стол. – Дело в том, что – да вы, наверное, и сами в курсе – на золотых приисках часто используется труд каторжников. И вот на прииске «Жаворонок», хотя, впрочем, может быть, и на каком-то другом, – Протопопов небрежно махнул рукой, мол, это не так важно, – ходил какой-то сумасшедший из каторжников, и вот он как раз рассказывал все то, что вы мне только что поведали…

– А почему вы, ваше превосходительство, решили, что это не легенда?

– Да потому что этот сумасшедший утверждал, что это он нашел красный алмаз и спрятал его в жаворонке.

– А вы не помните имени этого сумасшедшего?

– Нет, конечно! – удивленно глядя на полковника, выпалил губернатор и, чуть помолчав, добавил: – Это хорошо, что я вообще запомнил этого безумца.

– И вы полагаете, что вся эта история выдумана от начала до конца?

– Ну а как иначе? – поднял и опустил плечи Протопопов. – Но вы, вижу это по вашим глазам, думаете иначе.

– Я просто пересказал вам легенду, вот и все!

– Нет, не все, – возразил Петр Михайлович, – вы намекаете на то, что в чучеле жаворонка, которое находилось в моем доме, был спрятан алмаз!

– Нет! – отмахнулся фон Шпинне. – Я просто думаю, что кто-то мог в это поверить.

Губернатор согласительно и в то же время с некоторым сомнением склонил голову вначале вправо, затем влево, пригладил рукой волосы на затылке.

– Да, пожалуй! Пожалуй, вы правы, кто-то мог… – Протопопов запнулся, его осенила мысль. – Но почему кто-то? Вот этот лже-Топазо Шивцев и поверил! Ведь так? – Его глаза вопросительно уставились на фон Шпинне.

– Я об этом и говорю. Но, с другой стороны, человека, который выдавал себя за Топазо, нельзя назвать простаком, которого кто-то может взять и обмануть, наговорив всевозможных небылиц про алмаз, который якобы спрятан в доме губернатора. Ведь если судить по тому, что он проделал: выдал себя за мировую знаменитость, дал представление в театре, был приглашен на званый ужин в дом начальника губернии, то выходит, он был человек умный, хитрый, изворотливый…

– Вы правы, Фома Фомич, что-то здесь не то, что-то не то, а вот что не то… – Петр Михайлович, раздумывая, опустил взгляд, потер кончиками пальцев лоб, затем глянул на фон Шпинне. – Вот вам и нужно будет разобраться, что здесь не то. И я надеюсь, у вас на этот счет уже есть какие-нибудь мысли…

– Пока только предположения, – выгнул брови начальник сыскной.

– Предположения – это хорошо. Рассказывайте! – Губернатор подался вперед, медленно положил обе руки на крышку стола и замер в вопросительном ожидании.

– Ну, – фон Шпинне глубоко вдохнул, раздумывая, поводил глазами из стороны в сторону, – мы с вами уже пришли к выводу, что Шивцев был, скорее всего, человеком непростым, я бы даже сказал, проходимцем очень высокого полета… Потому что обманывать, как мы знаем из записей Скобликовой, начал с раннего детства, не без помощи взрослых, конечно…

– Согласен, согласен с вами, всех вокруг пальца обвел… – жарко подтверждая слова Фомы Фомича, закивал губернатор. Утверждать, что Григорий Шивцев был великого ума, его превосходительству было выгодно и даже оправдательно, ну в самом деле, не мог же какой-то заурядный жулик обмануть генерала, тут должна была быть личность выдающаяся.

– И я думаю, – продолжил начальник сыскной, – вы также согласитесь со мной, что обмануть, задурить голову такому человеку, как Шивцев, крайне сложно, если вообще возможно…

– Да, да… Но я слышу в вашем голосе нотки сомнения, все-таки вы считаете, что обмануть можно?

– Да! И если Шивцева обманули, то это мог сделать еще более умный, еще более хитрый, еще более изворотливый человек, который прячется где-то в тени, о котором никто ничего не знает…

– Погодите, погодите. – Губернатор предупредительно поднял руку, его лицо осветил луч догадки: – И вы думаете, что этот человек не кто иной, как… – его превосходительство снова защелкал пальцами, как бы помогая себе вспомнить, – вот этот, Набобов, тот самый, кто забрал мальчика Гришу из монастырского приюта.

– Верно! – не стал возражать начальник сыскной. – И тот самый, которого мальчик Гриша обворовал по наставлениям гадалки Скобликовой.

– А это значит, что у Набобова была причина ввести Шивцева в заблуждение и

– Пока я не могу ответить на этот вопрос… – Начальник сыскной задумался: – Хотя, может быть, мы и заблуждаемся…

– В чем? – тут же подал голос Протопопов.

– В том, что кто-то кого-то на что-то подбивал. Может быть, все намного проще.

– И как же?

– Может быть, старые знакомые Шивцев и Набобов шли к чучелу жаворонка своими путями и даже не подозревали друг о друге…

– И что говорит в пользу этого предположения? – Его превосходительство заерзал на стуле. Их беседа с начальником сыскной затянулась, но нужно было довести ее до конца.

– Ну хотя бы то, что было два чучела жаворонка, я думаю, вы об этом знаете…

– Знаю!

– Значит, чучело, которое находилось в вашем доме, с помощью горничной Марии было заменено другим. И Шивцев не имеет к этому никакого отношения, он ничего не знал о подмене… А если бы знал, он никогда бы не пошел на этот рискованный шаг – явиться к вам в дом и показать там свой этот фокус.

– Вы думаете, что подмену с помощью горничной осуществил Набобов?

– Почему нет? – несколько удивленно спросил Фома Фомич и тут же продолжил: – А потом он ее убил, как ненужного свидетеля…

– Хорошо, – едва заметно дернул головой губернатор, – а кто убил самого Шивцева и гадалку?

– Тоже Набобов, кто же еще. Они тоже были опасными свидетелями, ведь и Гриша, и гадалка Скобликова знали его в лицо. А он, если живет в Татаяре, скорее всего, прячется под чужим именем. Возможно, за ним, как за Набобовым, тянутся старые грешки, и он не хотел бы, чтобы о них кто-то узнал. Но я не могу, ваше превосходительство, отделаться от одной навязчивой мысли…

– Какой?

– Предположим, только предположим, что камень существует…

– Фома Фомич, мы же с вами уже говорили об этом – это маловероятно, если вообще возможно! Я прослужил в горном департаменте не так много времени, но даже мне известно, что подобные камни у нас не встречаются. Это все досужие выдумки!

– Тем не менее давайте предположим, что камень есть. И потом, он ведь мог быть к нам завезен…

– А вот об этом, – губернатор кивнул, – я как-то не подумал, как-то не подумал. – Протопопов сощуренно посмотрел на полковника. Обычно так делают, чтобы скрыть потаенные мысли, которые может выдать взгляд. А в прищуре что увидишь? Ничего! – Но, с другой стороны, а почему о нем, я имею в виду камень, заговорили именно на прииске «Жаворонок»? – Петр Михайлович теперь смотрел на полковника широко открытыми глазами, очевидно, теперь ему нечего было скрывать.

– К несчастью, у нас много вопросов и очень мало ответов, – проговорил с сожалением в голосе начальник сыскной. – Я бы даже сказал, ответов нет совсем… И еще мне не дает покоя то, что заставило и Шивцева и предположительно Набобова двигаться в одном направлении. Ведь не могли же они, люди опытные и прожженные, поверить в легенду?

Фома Фомич замолчал. Молчал и губернатор. И если в голове начальника сыскной еще роились какие-то мысли, догадки, предположения, то мозг его превосходительства наотрез отказывался работать. Он был перегружен и заполнен, что называется, под завязку. Все, что рассказал фон Шпинне, тяжелыми и мертвыми пластами лежало у него в голове и даже не шевелилось. «Да, собственно, почему я должен думать об этом, это, в конце концов, не моя забота, пусть думает начальник сыскной, – мелькнула у губернатора мысль. – А камень, это, конечно, выдумка! Такого камня просто быть не может… Но с другой стороны… А вдруг?»

Глава 35

Обратный след

После беседы с губернатором начальник сыскной решил все свои усилия направить на поиски Набобова. Конечно, Фома Фомич понимал: если Набобов находится в Татаяре, то он, скорее всего, прячется под другим именем и под другой фамилией, так что отыскать этого человека будет непросто. Хотя у полковника были кое-какие соображения. Когда настоятельница Таробеевского монастыря матушка Ирина рассказывала ему про «ловкого человека», она упомянула, что он, скорее всего, из театральных. Если это так, то поиски нужно начинать с театра – где же ему еще прятаться, как не в привычной среде? Более того, убийство гадалки произошло пусть и в переулке, но недалеко от театра, после того как Скобликова посетила представление Топазо. Убийство самого фокусника произошло в гостинице, в то время, когда к нему приходили артисты, опять всплывает театр.

Правда, третье злодеяние – убийство горничной губернаторши – стоит несколько особняком. Во-первых, оно произошло на улице Семизарядной, в заброшенном доме, это очень далеко от театра. Во-вторых, доктор Викентьев выказывал сомнения, что это убийство, хоть оно и похоже на два предыдущих, совершил тот же человек. У начальника сыскной, правда, оставались сомнения, он знал, на что способен опытный и хитрый преступник, как он может запутывать следы и подбрасывать ложные улики. Поэтому, отдавая должное внимательности доктора, он все же не торопился разделять эти убийства. Ну и потом, для начальника сыскной было не совсем понятно, как Набобов мог познакомиться с губернаторской горничной и уговорить ее заменить одно чучело на другое. Хотя тут все более или менее понятно – деньги! К тому же горничная в предвкушении легкой наживы могла рассуждать следующим образом: а что, собственно, в этом плохого, просто меняет одно чучело на другое, на точно такое же, ведь если говорить честно, это чучело никому не нужно. Единственный человек, который за ним следит, – это она сама. Конечно, здесь более чем уместна будет поговорка о долгом волосе и коротком уме, ведь горничная едва ли задавалась вопросом, а зачем кому-то понадобилось менять одно чучело на другое? Еще и платить за это деньги!

И вдруг в голове начальника сыскной мелькнула совершенно неожиданная мысль, больше даже похожая на откровение. А что, если «волос долог, да ум короток» – это не про нашу горничную, а что, если она задавалась всеми правильными вопросами? Начальник сыскной оборвал свои мысли: «Нет, нет, нет, этим займемся позже, а сейчас Набобов».

Нажатием кнопки электрического звонка Фома Фомич вызвал к себе дежурного и велел тому отыскать чиновника особых поручений Кочкина. Не прошло и пятнадцати минут, как Меркурий, закинув ногу на ногу, сидел на диване в кабинете начальника сыскной и не сводил вопросительного взгляда с Фомы Фомича. За выходящими на улицу окнами кабинета по булыжной мостовой прогремела окованными колесами телега. Драными голосами прокричали вороны. Солнце по-осеннему то выходило из-за туч, то

– Нам с тобой нужно отыскать одного человека… – Начальник сыскной, раздумывая, замолчал, он хотел сказать «отыскать Набобова Демида», но решил имя это пока не упоминать. – Того, кто с почти что нечеловеческим упоением угощал убитую горничную конфетами.

– Угощал! – хмыкнул Кочкин. – Да он ее ими закармливал, как свинью перед Рождеством.

Фома Фомич криво улыбнулся, ему это сравнение показалось хоть и грубым, но в какой-то степени верным.

– Вы думаете, это он горничную? – Чиновник особых поручений прихватил большим и указательным пальцами себя за шею и оттянул кожу на кадыке чуть вперед.

– Не будем торопиться, может быть, он, а может быть, и нет. Но найти его надо. У горничной появляется ухажер; по словам тетки, он ее задаривает конфетами, конфетами, надо особо отметить, дорогими. Потом эту горничную убивают. Если ухажер ни при чем, то он должен был как-то объявиться, выказать некую скорбь, а он будто в воду канул. Это подозрительно.

– И как мы его будем искать? – спросил унылым голосом Кочкин, но, надо заметить, он всегда так спрашивал, это у него была такая манера. – Мы же о нем ничего не знаем, кто он, что он…

– Согласен, с тобой мы о нем не знаем ровным счетом ничего, кроме одного…

– Чего? – спросил Кочкин, потирая бровь.

– А ты подумай, – не торопился с ответом начальник сыскной, он предлагал Меркурию самому отыскать решение.

Чиновник особых поручений задумался, а скорее сделал вид, потому что лицо выдавало – делать это ему лень.

– Не знаю, – вяло дернул плечами.

– Ну хорошо, скажу тебе. Мы знаем, что он покупал конфеты «Детские шалости»…

– И что с того?

– Как это? – возмутился непониманию Кочкина полковник, он смотрел на своего помощника удивленно-осуждающе. – Он покупал конфеты, покупал их много, что само по себе бросается в глаза. В лавке, где он совершал покупки, на это просто не могли не обратить внимание. Представь, что ты приказчик, торгуешь конфетами, всех покупателей знаешь в лицо, знаешь, какой у них достаток, что они могут себе позволить купить, чего не могут. Лавка или магазин, как сейчас принято называть, – это место, где не спрячешься. Там все на виду. По тому, куда человек заходит, как часто это делает, какие товары покупает, какая у этих товаров цена, можно очень многое узнать об этом человеке. И мы с тобой пойдем по обратному следу…

– Это как?

– Сначала отыщем то место, где продаются конфеты «Детские шалости». Установим людей, которые часто и много покупают эти дорогие конфеты, я думаю, что их немного, а может быть, и вовсе один. Когда установим, понаблюдаем за ними или за ним издали.

Слово «издали» начальник сыскной всегда использовал в том случае, если нужно было сказать «негласно».

– Стало быть, ищем лавки, торгующие «Детскими шалостями»? – спросил Кочкин.

Фома Фомич молча кивнул, и Меркурий, недолго думая, тут же умчался выполнять этот молчаливый приказ.

Выяснить, где продаются конфеты «Детские шалости», не составило для Кочкина никакого труда. Лавка, а вернее, магазин-кондитерская с тем же названием, что и конфеты, находилась в непосредственной близости от губернского драматического театра, что само по себе еще ничего не значило, но тем не менее настораживало. Выяснилось, что подобными конфетами торгуют только в этом месте.

Принадлежал магазин вдовой купчихе Бубновой Екатерине Федоровне. Сама купчиха в Татаяре не проживала, так как имела обширную торговлю по всей империи. Дом у нее был в Первопрестольной, но в данный момент она находилась на водах в Баден-Бадене, поправляла расшатанное на производстве сладостей здоровье.

Начальник сыскной по опыту знал, что приказчики – люди общительные и крайне словоохотливые. Чтобы угодить клиенту и что-то продать, приказчику нужно по сто раз на дню то завязываться узлом, то развязываться, и язык во рту должен не висеть унылым придатком, а пребывать в постоянном, как вечный двигатель, движении. Чем приказчик краснобаистей, улыбчивей, гуттаперчевей, тем торговля лучше. И главные правила для продавца звучат так: «Не стой! Не молчи! Предлагай! Показывай! И хвали, хвали, хвали! Хвали покупателя – это в первую очередь, расскажи ему, какой он эдакий-разэтакий. Потом хвали товар, расскажи про достоинства, коих не счесть, забудь про недостатки. Потом хвали выбор покупателя, скажи, что только человек образованный и со вкусом может выбрать такой дивный и такой чудный товар. И наконец, хвали их вместе: и покупателя, и товар, как они подходят друг другу, как дополняют друг друга, какая получается гармония и, можно даже сказать, – музыка».

Все это начальник сыскной знал и, конечно же, надеялся, что ему попадется именно такой приказчик – улыбчивый, покладистый, не чуждый сплетням и всяким подробностям, который расплескается, но покупателю услужит.

Однако в жизни иногда случается не так, как мы предполагаем, а порой – совсем наоборот. И вот с этим «наоборот» столкнулся Фома Фомич в магазине-кондитерской «Детские шалости». Но обо всем по порядку.

Глава 36

«Детские шалости»

Следующим днем Фома Фомич решил сам наведаться в магазин «Детские шалости» под видом покупателя. Кочкина с собой не взял, потому что два человека притягивают больше взглядов и вызывают больший интерес. Лишнее внимание полковнику было ни к чему.

Начальник сыскной, дабы поддерживать у себя необходимые физические кондиции, отправился в магазин-кондитерскую пешком. Путь был нельзя сказать, что близкий, но день выдался неплохим, ветер с утра разогнал висевшие несколько дней над городом серые печальные тучи, выглянуло долгожданное солнце, и фон Шпинне, глядя в окно, подумал: «А почему бы не пройтись? К черту пролетки, подпукивающих лошадей, пропахший конским потом зипун кучера Прохора. Только свежий воздух, только солнце и пешая прогулка, что может быть лучше? Ничего!»

Шел не спеша, когда еще выдастся такой погожий денек? Используя проулки, полковник минул несколько улиц и через какое-то время вышел к драматическому театру. Нужный магазин находился напротив, занимал в трехэтажном доходном доме весь первый этаж. Пять арочных окон блестели хорошими бемскими стеклами, лепнина на всех окнах была богатой, но не избыточной. С ней можно было мириться. За стеклами были выставлены образцы товара: разноразмерные жестянки с монпансье, с затяжным печеньем, с мармеладами и прочим, круглые, прямоугольные, овальные формы на любой вкус. И везде звучные, хорошо знакомые в сладком деле имена: Абрикосовы, Сиу, Эйнем, ну и, конечно же, принцесса Ольденбургская. Как же без нее, магазин-то назывался «Детские шалости»! Всевозможные конфеты лежали на стеклянных полках не насыпом, как в прочих местах, а были выложены египетскими пирамидами – конфетка к конфетке. Работа кропотливая и сложная, да еще, не дай бог конечно, одно неосторожное

Фома Фомич сначала осмотрел магазин издали, потом, зайдя с левой стороны, прошелся мимо всех окон, остановился у входа, вытер ноги о джутовый половичок и только после этого толкнул стеклянную дверь. Звякнул колокольчик.

Не успел начальник сыскной переступить порог, а нос его уловил щекочущие, знакомые с детства запахи шоколада, ванили, каленых орехов, жареного кунжута, взбитых белков и много чего, что добрые кондитеры щедрой рукой засыпают в конфетную массу.

Фома Фомич лишь только скользнул взглядом по полкам и остекленным шкафам с товаром, глаза его остановились на возвышающемся за прилавком приказчике. Это был, можно сказать, образцовый экземпляр продавца: рослый человек, лет двадцати с небольшим, светлые, расчесанные на прямой пробор волосы были и напомажены, и слегка завиты с концов. Розовые щеки, пухлые губы, глаза голубые с эмалевым блеском. Белую полотняную рубаху с широкими собранными у манжет рукавами и черный мрак жилета не оскверняли ни пылинки, ни соринки, ни вездесущая перхоть. Вот бери, рисуй с него портрет и размещай хоть на душистом мыле, хоть на коробке с цветными карандашами, хоть на тех же конфетах, везде он будет к месту.

Словом – образец. Но вот встретил приказчик начальника сыскной не так, как тот ожидал, – встретил холодно, только сухо ответил на приветствие, и никаких попыток выбежать навстречу, защебетать веселой птичкой, расхваливая товар. Ничего подобного. Только молчание и надменно искривленные губы.

– Как-то негостеприимно вы встречаете покупателей, – заметил Фома Фомич, подходя к прилавку, на котором стояли большие стеклянные емкости с разноцветными конфетами.

– Но вы ведь не покупатель, – с уверенностью в голосе, которую может дать только точное знание, проговорил молодой человек.

– Почему вы так решили? – удивился полковник.

– Да просто я вас узнал, вы начальник сыскной полиции барон фон Шпинне. Ну и, конечно, понял, что пришли вы сюда не за конфетами…

– Очень и очень скороспелый вывод, – заметил Фома Фомич. – Может быть, я как раз и пришел за конфетами…

– Ну раз пришли, выбирайте, покупайте, – равнодушно проговорил приказчик и раскинул руками. – Все перед вами!

В этот момент звякнул дверной колокольчик и в магазин вошла чопорно одетая дама. Приказчик и ее встретил без интереса, поздоровался, вынул из-под прилавка сверток, передал покупательнице, взял плату, которую та достала из бархатного кошелька, и, простившись, снова перевел взгляд на фон Шпинне.

– Так что будете брать?

Приказчик вел себя так, будто ему было все равно, купят у него что-нибудь или нет. А начальнику сыскной вообще показалось, что продавец был бы рад, если бы у него ничего не покупали. Он какое-то время молча смотрел на молодого человека, а потом спросил:

– Как же вас здесь держат с таким отношением к делу? Почему хозяин вас не выгонит, вы ведь мешаете торговле, вставляете палки в колеса хорошему и, наверное, прибыльному делу.

– А держат меня здесь, потому что я сын управляющего. И да, я мешаю торговле!

– Почему? – в недоумении уставился на приказчика начальник сыскной.

– Потому что я не хочу торговать конфетами, сладостями и прочим, я вообще не хочу торговать, мне это претит. Я хочу заниматься другим делом…

– И каким же, если это не секрет? – спросил начальник сыскной, еще ближе подходя к прилавку.

– Я хочу быть военным или вот как вы – полицейским… – Он запнулся. – Ну не на улицах стоять и в свисток дуть, а…

– Сыщиком? – перебил его вопросом Фома Фомич.

– Да! Именно сыщиком, я хочу быть сыщиком! – сказал пафосно приказчик и расплылся в улыбке, обнажая крепкие белые зубы. На лице читался вопрос: «Почему мне раньше это не приходило в голову?»

– Ну это похвально, – тихо сказал фон Шпинне, – это более чем похвально. Вы знаете, редко встретишь молодого человека, который бы хотел служить в полиции…

– В сыскной, – заметил приказчик.

– Да-да! В сыскной. – Фома Фомич задумался, глаза его сузились, он стоял, глядел на продавца и размышлял, как поступить. – А вы знаете, я смогу вам в этом помочь!

– Каким образом?

– Я возьму вас к себе в сыскную, вначале стажером, а потом… а потом время покажет, насколько вы будете способны к нашей службе, она ведь непростая.

– Я понимаю, – обрадованно замотал головой приказчик, но радость его было недолгой, он вдруг, что-то вспомнив, нахмурился, лицо изломала гримаса печали. – Только вот… – продолжил он и снова замолчал.

– Что?

– Как на это посмотрит отец, позволит ли?

– А тебе сколько лет? – переходя на «ты», спросил молодого человека фон Шпинне.

– В декабре будет двадцать.

– Это что же получается, через месяц?

– Да!

– Замечательный возраст! Возраст принятия самостоятельных решений…

– Вы думаете?

– Конечно! – чуть отшатнувшись, проговорил начальник сыскной и выпучил глаза. – Я сам в этом возрасте ушел из родительского дома. Тоже не позволяли, тоже мешали, держали за руки, грозились лишить наследства, тоже хотели заставить торговать…

– Чем? – спросил пораженный словами фон Шпинне приказчик. Это был неожиданный для начальника сыскной вопрос, он к нему был не готов. А действительно, чем его заставляли торговать? Чтобы не попасть впросак и совсем не запутаться, Фома Фомич вспомнил выездного лакея Авдюшку и с пренебрежением в голосе проговорил:

– Мотыгами. Но я сказал и матери и отцу, что буду сыщиком и стал сыщиком! С твоим отцом… А как тебя, кстати, зовут?

– Петром, – проговорил приказчик.

– Так вот, Петр, с твоим отцом мы все решим, я решу, лично. Но не надейся, что он согласится сразу, понадобится время, но в конце концов согласится.

– Я буду вам очень благодарен, очень. – Петр прижал руки к груди.

Во время их беседы заходили покупатели, начальник сыскной замолкал, потом продолжал:

– Но для того, чтобы попасть в сыскную, нужно пройти экзамен. И он начнется прямо сейчас, не возражаешь?

– Нет, нет! Как можно?

– Так вот, у меня для тебя есть задание, если сможешь его выполнить, то считай, экзамен прошел. Понимаешь меня?

– Понимаю… – с некоторой растяжкой сказал приказчик, по глазам было видно – не понимает.

– Сейчас, вот не сходя с этого места, проверим твою наблюдательность. Потому как наблюдательность для сыщика – это самое важное. Готов?

– Готов! –

– Что?

– Дверь на засов заложу, чтобы не мешали, а то будут тут ходить…

– Пожалуй, ты прав, заложи.

Приказчик быстрым шагом метнулся к двери, запер ее и вывесил табличку с надписью: «Магазин закрыт на время».

– Готов! – Теперь Петр стоял перед начальником сыскной, они были почти одного роста, и ждал экзамена.

– Скажи мне, Петя, – Фома Фомич подошел к ящикам с конфетами, взял одну и вернулся к приказчику, – кто за последнее время у тебя часто покупал вот эти конфеты?

– «Детские шалости»?

– Да! – кивнул фон Шпинне и продолжил: – Ты не спеши, подумай хорошенько, вспомни, только тогда отвечай, это очень важно…

– А мне не надо ничего вспоминать, – обра– довался легкости задания молодой человек, – эти конфеты у меня покупает Марченко Иван Григорье– вич.

– Кто такой?

– Так это, – приказчик указал рукой на окно, – билетный кассир из театра.

– Билетный кассир из театра, – в задумчивости повторил за приказчиком Фома Фомич. – И как часто он заходит сюда за этими конфетами?

– Ну, – Петр поднял глаза к потолку, – да почитай что каждую неделю. Но бывает и реже…

– И всегда покупает «Детские шалости»?

– Всегда! И еще просит, чтобы на всех конфетах было написано «Маша».

– Маша?

– Да! – улыбнулся, блестя глазами, Петр.

– А почему Маша?

– Да слухи ходят, что зазнобу у него так зовут. Но она вроде как носом крутит, сам Марченко ей не очень нравится – староват, а конфеты нравятся, так он ее с помощью этих конфет задабривает… подкрадывается. Надеется, что обожрется и согласится.

– Так-так-так, – зачастил начальник сыскной. – А скажи мне, Петр, вот в тот день, когда Алессандро Топазо давал представление, Марченко заходил за конфетами?

Приказчик прикрыл левой ладонью глаза, провел сверху вниз.

– В тот день тут суматоха была, много кто приходил и много кто что покупал. А Марченко, Марченко… – Петр принялся расхаживать по магазину. Фома Фомич стоял у прилавка и, облокотясь на него, ждал, как всегда, не выказывая нетерпения. – Да! – наконец утвердительно мотнул головой. – Марченко в тот день приходил за конфетами, приходил. Но было это… позвольте в книге глянуть, чтобы уж твердо вам сказать…

– Да, да! Посмотри, – кивнул начальник сыскной.

Приказчик вынул из-под прилавка гроссбух и принялся быстро листать.

– Вот, – он ткнул пальцем в одну из чернильных строчек. – Но приходил не днем, как обычно, а вечером…

– Представление закончилось или еще нет? – спросил фон Шпинне.

– Представление еще не закончилось, людей у нас здесь не было. Только вот Марченко. Точно, я еще удивился, чего это он, в такое время?

– Стало быть, раньше он покупал конфеты днем?

– Да, днем, а вечером – это было впервые. И еще… – Петр замялся, словно ему было неловко.

– Ну, ну… – подбодрил его Фома Фомич улыбкой.

– Я, поскольку покупателей не было, представление ведь еще не закончилось… понаблюдал за Марченко…

– Превосходно! – не смог сдержать восклицание фон Шпинне.

– Так вот, – продолжил приказчик, – он вышел из магазина, отошел чуть в сторону и принялся ждать, сверток с конфетами держал за спиной, точно прятал от кого-то.

– И долго он здесь стоял?

– Пока не закончилось представление и зрители не стали выходить на улицу…

– А потом? Тебе, наверное, нужно было вернуться к работе и ты не смог увидеть, что было дальше? – Начальник сыскной сказал это с легкой жалостью в голосе.

– Нет, – возразил Петр, – у меня здесь есть помощник, просто сейчас он отлучился… Так вот, не знаю почему, но меня заинтересовало поведение Марченко, что-то в его движениях мне показалось подозрительным, я вышел на порог, чтобы, если понадобится, немного за ним проследить…

– Но это выше всяких похвал, молодой человек, вы просто находка для сыскной полиции, у вас врожденный дар к сыску! – не сказал, пропел полковник. А в голове его крутился один вопрос: «А может, действительно взять продавца на службу?» Проворен, судя по всему, наблюдателен и главное – любопытен! И, похоже, любопытство это – не какое-то там шутейное, от скуки и безделья, а по-настоящему укорененное, можно сказать, черта характера. Конечно, начальник сыскной понимал, что любопытство – это такое человеческое качество, которое стоит на тонкой жердочке и буквально балансирует между пороком и добродетелью. И не знаешь, если подуют злые ветры, в какую сторону оно склонится. Но рискнуть, пожалуй, стоит. «Возьму его на службу!» – подумал полковник.

– Ну и что было дальше, ты проследил за ним? – Фома Фомич переходил с обращения «ты» на обращение «вы» и обратно. Со стороны могло показаться, что этот сумбур возникает в голове начальника сыскной от волнения, но это была всего лишь игра.

– Да! Я даже поддевку накинул, на случай если придется за ним идти…

«Его точно нужно брать в сыскную…» – думал полковник.

– Помощника своего предупредил на всякий случай, мол, могу отлучиться.

– Ну и ты пошел за Марченко?

– Да, это было чуть позже. Вначале кассир стоял, как я уже сказал, держал сверток за спиной и вроде кого-то высматривал…

– Почему ты решил, что он кого-то высматривал? – Фоме Фомичу был интересен ход мыслей молодого человека. Что его заставило так думать?

– Так он это, то поднимался на цыпочки, то опускался, вроде как через головы выходящей публики заглядывал, вот я и подумал, что высматривает кого-то… Да я сам тоже так делаю…

– Молодец! – похвалил Петра полковник. – Что было потом?

– А потом он вроде как увидел кого-то, ну и сорвался с места и быстрым шагом, меж людей, пошел вниз по улице…

– А ты?

– А я пошел следом. Поотстал, конечно, чтобы он меня не заприметил. Шел, держался подальше от фонарей…

– Этот Марченко, он просто шел или за кем-то?

– Он шел за женщиной. Но кто это был, я сказать не могу, только и было видно, что юбка да на голове платок какой-то. Далеко, не рассмотреть. Я от Марченко дистанцию держал, а он к этой женщине тоже не приближался… Вот и получается двойное расстояние.

– Стало быть, он, как я понял из твоих слов, не хотел, чтобы женщина его заметила, держался подальше?

– Да, да! – мотнул головой приказчик. – Он жался к заборам.

– Что было дальше?

– Ну что было, – Петр поднял глаза к потолку. – Дальше она, женщина эта, как мне показалось, свернула куда-то, ну, наверное, в проулок…

– А Марченко? – чуть подался вперед начальник сыскной, его понемногу охватывало чувство удачной охоты, хоть он и понимал, что еще очень рано делать какие-то выводы.

– Вот тут, – Петр, несколько сконфузившись, потупился, – ничего определенного сказать не могу. Марченко тоже куда-то свернул, но в тот ли проулок, что и женщина, этого я

– Это, конечно, печально, – кивнул фон Шпинне, – однако сожалеть не стоит, в нашем сыскном деле вот такие казусы случаются сплошь и рядом. Чтобы поймать злодея, приходится и ошибаться, и идти не тем путем и не туда… Главное, потом свою ошибку понять, исправить и в конце концов выбраться на торный путь. Преступник, он ведь хитер, он как зверь, у него все чувства обостряются, он слежку может заметить, даже не оборачиваясь. Спиной почувствовать.

– Так вы думаете… – Петр в догадке широко открыл глаза. – Вы думаете, что Марченко тот самый злодей, который убил женщину в проулке? – Он ткнул пальцем влево.

– Нет, я так не думаю, – немного осадил ретивость приказчика Фома Фомич. – Спешить и забегать вперед нам нельзя. Так нередко случается, что все, вот все указывает на человека, и уже хочется бежать, хватать его и помещать в узилище, но сам же себя и придерживаешь. Азарт в сыске – это всегда вред или почти всегда. По Марченко тоже все нужно проверить. Ведь ты не видел, что он свернул туда же, куда и женщина?

– Врать не буду, не видел.

– Вот, а соблазн обвинить его в убийстве есть. В общем, у меня к тебе просьба, ты о моем приходе никому не рассказывай, ни своему помощнику, ни отцу, ни матери, ни девушке своей… У тебя ведь есть девушка?

– Ну… – смутился приказчик.

– Понял! Об этом не будем. Словом, никому, молчи! И еще никому не говори о том, что театральный кассир Марченко может быть убийцей. Я надеюсь, ты меня понял?

– Да, да! – кивнул приказчик, точно взнузданный.

– Вот и замечательно! Я к тебе наведаюсь, может быть, завтра, может быть, послезавтра. А ты припомни, кто еще кроме Марченко покупает у тебя конфеты «Детские шалости».

Глава 37

Слежка за билетным кассиром

Как только начальник сыскной узнал от приказчика Петра, что конфеты «Детские шалости» покупал в магазине-кондитерской с тем же названием театральный билетный кассир Марченко Иван Григорьевич, за последним тут же было установлено негласное наблюдение. Помня о том, что произошло в деле об убийстве купца Пядникова, Фома Фомич сам отбирал агентов для слежки. Выбрал таких, которые никоим образом не могли быть связаны друг с другом, а значит, и не могли вступить между собой в сговор. На этот раз начальник сыскной решил отказаться от парной слежки, агенты следили за кассиром по одному. Их графики были составлены так, чтобы они не встречались даже в караульном помещении сыскной полиции. К тому же каждому в отдельности было строго-настрого наказано никому не сообщать, за кем они следят. Ни родственникам, ни тем более сослуживцам, а если кто-то из агентов будет интересоваться, то немедля сообщать об этом начальнику.

Конечно, фон Шпинне после «Восковых фигур» провел в сыскной полиции значительную реорганизацию. Перво-наперво Фома Фомич провел беседы с каждым агентом. Продолжительные, по часу, а то, может быть, и больше. Рядом с ним сидел Кочкин и все сказанное опрашиваемым вносил в специально заведенную для этого книгу. После бесед части сотрудникам было отказано в месте. Затем был объявлен набор новых агентов. Чтобы не отдавать это в чужие руки, начальник сыскной лично беседовал с каждым соискателем. Чиновник особых поручений, разумеется, присутствовал при всех таких встречах. Был введен новый порядок приема на службу: никаких родственников, никаких знакомых, даже шапочных. Все вновь принятые агенты должны быть незнакомы друг с другом и, желательно, проживать в разных частях города. Преимуществом обладали приехавшие из уездных городов и деревень.

Следили за кассиром и днем и ночью. Кочкин, в свою очередь, пристально наблюдал за агентами. Ну и правильно, обожжешься на молоке, будешь дуть на воду.

Первый же день слежки принес ошеломляющие результаты. Правда, об этом знал только началь– ник сыскной. Когда вечером фон Шпинне, сидя в своем кабинете, слушал доклад, то после нескольких слов агента не смог сдержать восклицание. Это заметили и сам агент, и сидящий на ситцевом диване Кочкин.

– Что? – довольно громко и несколько возбужденно проговорил начальник сыскной.

– Что – что? – не понял агент.

– Повтори свои последние слова! – потребовал начальник сыскной.

– Заметил, что у кассира на левой руке не разгибается мизинец… – повторил последние слова агент.

– Так-так-так, – сказал, откинувшись на спинку стула, Фома Фомич, он посмотрел на своего чиновника особых поручений, но тот только пожал плечами, не понимая, что так смогло заинтересовать начальника сыскной. – А скажи мне, как тебя зовут, напомни?

– Тихон!

– А скажи мне, Тихон, как ты смог рассмотреть этот неразгибающийся палец? Ты что, такой глазастый?

– Хвалиться, конечно, не буду, но глазастый, однако тут дело в другом, я одну хитрость применил…

– Какую? – и начальник сыскной и Кочкин спросили почти одновременно.

– Чтобы за кем-то следить, нужно его рассмотреть, чтобы в дальнейшем не обознаться…

– Толково! – бросил Фома Фомич. – И как ты его рассмотрел?

– Пошел в билетную кассу театра, сделал вид, что хочу купить билет, но не просто билет, а билет на представление Алессандро Топазо…

– Так! Дальше. – Начальник сыскной, а вместе с ним и его чиновник особых поручений смотрели на агента со все возрастающим интересом.

– Он мне говорит, что таких билетов нету, что представлений Алессандро Топазо у них в театре больше не будет. И вежливый такой… А я сразу же в скандал, как так не будет, как так не будет, а я хочу поглядеть, приехал, мол, издалека. Мне на эту поездку вся деревня деньги собирала по полушке да по копейке. Многое наслышан об этом самом Топазо, а тут такая удача, сам видел афишу на заборе. А он мне: нет никаких афиш, все убрали. А я говорю: видел, давай билет, а сам деньги в окошко сую. Он же продолжает мне объяснять да успокаивать, а я ни в какую. Кричу, слюной брызгаю, по прилавку, там возле окошка маленький такой, кулаком стучу. А потом давай дверь в кассу ломать. Ну, тут он уже вышел, мы с ним и сцепились, за грудки друг друга ухватили. Он, конечно, немолодой, но крепкий… Я даже удивился.

– А для чего тебе понадобилось все это проделывать? – спросил Кочкин. – Неужели чтобы только рассмотреть его?

– Нет, не только для этого, – стал объяснять агент. – Еще чтобы обнюхать его, почувствовать, какой от него запах исходит…

– Запах? – тут уже не удержался Фома Фомич.

– Да! – мотнул головой агент. – Когда за кем-нибудь следишь, приходится очень часто делать это в темноте. Прятаться, от глаз скрываться. И не всегда понимаешь, кто мимо тебя прошел.

– А какое у тебя прежнее дело было? – спросил начальник сыскной, его по-настоящему заинтересовал их новый агент.

– Ну, мы с отцом тоже вот розыском занимались…

– Ты же говорил, что деревенский! – воскликнул Кочкин. – Какой в деревне розыск?

– Мы с батей на конокрадов охотились, искали их и ловили… Нас, почитай, все округа знала. Как только у кого-то лошадь со двора сведут, тут же к нам, с поклоном да с просьбой, ну и с подношением, конечно же, мол, найдите люди добрые, погибаю без коня. С голоду помрем, если не отыщется, как пахать, как сеять? Все в лошадке!

– А как же полиция?

– Да рази она сможет конокрада выследить, а потом и поймать? – Агент еле сдержал смех, глядя на чиновника особых поручений, и сам же ответил на свой вопрос: – Не сможет, потому как для этого дела особые способности нужны. А у нас это потомственно! Еще прадед мой конокрадов выслеживал, потом дед, потом отец, а потом уж и я к этому делу прислонился…

– А бросил почему? – на этот раз спросил начальник сыскной.

– Ну, тут все просто, отец помер, мать у меня еще давно померла, мы с ним одни жили – ни братьев, ни сестер. Да и беда случилась в наших краях…

– Какая беда? – не мог не спросить Кочкин. Ему все больше и больше нравился новый агент. Да, судя по глазам Фомы Фомича, тот тоже был впечатлен.

– А такая беда, – с печалью в голосе начал Тихон, – что перевелись у нас там конокрады, уж не знаю, по какой причине, но не стало их…

– Ну это же хорошо, что конокрадов не стало, стало быть, крестьяне зажили спокойно, никто их от работы не отвлекал…

– Да так-то оно так, – скривил рот агент, – это хорошо, что лошадей уводить перестали, но мы-то, я вот, к примеру, без куска хлеба остался… Как жить, где пропитание искать?

– Ну занялся бы чем-нибудь другим… – заметил Меркурий.

– Чем? Я ничего другого делать не умею, меня к этому делу, можно сказать, с малолетства приставили, я не пахарь, не кузнец или, скажем, колёсник, я охотник на людей, у меня и навыки развились нужные: и нюх, и слух, и глаз, все как у зверя. Я ведь когда с этим вашим Марченко сцепился, то сразу же уловил, что от него конфетами пахнет шоколадными, как от бабы какой…

– А вот про палец ты сказал… – возвращая Тихона к сути разговора, напомнил фон Шпинне.

– Ну а палец, что палец? Я заметил, когда он меня за грудки схватил, что мизинец у него на левой… – агент на секунду задумался, – да, на левой руке не разгибается. Я поначалу-то и не понял, а у него этот палец, вот у меня на воротнике петля, чтобы застегиваться, когда холодно, – агент показал на петлю, – так этот его палец в нее и угодил, а вытащить он его не может, зацепился, как крюком. Я еще подумал, что неудобно ведь так, с такой рукой, хоть и левая. Потом думаю, а что неудобно, ведь он кассир, зачем ему мизинец?

Начальник сыскной слушал агента, а сам не мог поверить в удачу, ну такого просто не может быть, чтобы вот так, без усилий и долгих поисков… Нет-нет, пока только мизинец доказывает, что театральный кассир Марченко – это Набобов. Это может быть простым совпадением. Может, однако на этом ведь совпадения не заканчиваются. А конфеты, которые он покупал в «Детских шалостях»? Обертки от них на месте трех убийств. А способ убийства – удушение скрипичной струной, где такую струну легче всего раздобыть? В театре!

«И все же, – думал начальник сыскной, – этого недостаточно, чтобы утверждать, что Марченко – это Набобов, недостаточно!»

И получалось, чтобы это установить точно, нужно было еще раз побеспокоить матушку Ирину. Она, конечно же, видела его давно, однако попробовать нужно. Если настоятельница опознает в кассире Набобова, то это будет значительный прорыв в этом сложном и запутанном деле. Сейчас главное выяснить, не уехала ли матушка Ирина к себе в обитель, а если она здесь, то самым тщательным образом организовать опознание.

Матушка Ирина была еще в Татаяре. На просьбу начальника сыскной откликнулась без раздумий и колебаний.

– А как же! – сказала она просто. – Ведь ты говоришь, что нужно опознать Набобова?

– Да! – подтвердил Фома Фомич, когда сидел, как и в первый свой визит, в комнате настоятельницы за круглым столом.

– Это дело нужное и даже богоугодное, он ведь, этот Набобов, мерзавец, каких еще поискать, ведь это из-за него Варвара ушла из обители… Из-за него, из-за него, тут и говорить не о чем. Так это получается, что он ее… – Матушка Ирина, конечно же, намекала на убийство, но слова этого не сказала, только многозначительно поджала губы.

– Доказательств пока мало, – сказал тихо начальник сыскной. – Но прежде его нужно будет опознать, а то мы тут сидим, планы строим, наказания придумываем, а это, может быть, и не он вовсе!

Опознание решили провести в магазине-кондитерской. Приказчик Петр этому был очень рад, изъявил желание во всем и всегда помогать расследованию. Более того, сказал, что Марченко должен на следующий день прийти за конфетами: он их заказал, и завтра они прибудут из Воронежа. После этих слов что-то внутри царапнуло Фому Фомича: зачем Марченко покупает конфеты, раз горничной уже нет в живых? Да мало ли, может быть, сам пристрастился к ним. Ответ на этот вопрос может оказаться самым неожиданным, но пока его стоит отложить.

Все складывалось как нельзя хорошо. Но начальника сыскной это держало в напряжении, он знал, что «все хорошо» может в считаные секунды превратиться во «все плохо». Когда хорошо, люди расслабляются, становятся менее внимательными, расхолаживаются. Нужно все держать под контролем, за всем следить, все перепроверять. Однако есть и обратная сторона – нельзя с контролем переусердствовать. Ведь Набобов, если это, конечно, он, может что-то почувствовать, что-то увидеть, заподозрить, тут надобно ухо держать востро. Начальника сыскной настораживала некоторая легкомысленность в поведении кассира, ведь на месте всех убийств были обнаружены обертки «Детских шалостей». Конечно, может быть, они туда попали случайно, этого нельзя было исключать, но Фома Фомич все же был склонен считать, что это не случайность.

Полковник опасался всевозможных неурядиц, но они не произошли. Опознание провели в полном соответствии с ранее разработанным планом. Ранним утром, когда еще все спят, в магазин пришла специально подобранная женщина. Приказчик остался в магазине на ночь, лампы, по настоятельным просьбам Фомы Фомича, не зажигал.

– Да я понимаю, понимаю! – почему-то шепотом убеждал начальника сыскной приказчик. – Сделаю все, что нужно, как вы скажете, так и будет. Лампы не зажигать – не зажгу! Буду сидеть вот здесь в закутке, как мышь, да нет, тише мыши, мышь скребется и шуршит, а я не издам ни звука, ни ползвука.

«Хорошо бы оно так было…» – думал Фома Фомич.

И опознание прошло в высшей степени превосходно, что называется, без сучка без задоринки.

Ранним утром с заднего хода, который не виден был со стороны театра, пришла женщина, ростом и комплекцией походившая на игуменью. Тихо постучала. Приказчик, который все это время не спал, тут же открыл черный ход и впустил эту женщину. Затем все пошло своим ежедневным чередом: в девять часов утра был открыт магазин-кондитерская. В половине одиннадцатого в специально нанятой коляске приехала матушка Ирина, облаченная в серый балахон с капюшоном, надвинутым на самое лицо. Рядом с кучером сидел лакей, он помог матушке выбраться из коляски и проводил ее до дверей магазина. Там женщина, которая пришла рано утром, поменялась местами с матушкой, надела ее балахон и через некоторое время вышла из лавки. В руках она держала сверток. Лакей помог ей забраться в коляску, и они уехали. Матушка же осталась в магазине дожидаться кассира. Это все было довольно сложным действом, но фон Шпинне решил лишний раз не рисковать, чтобы у Марченко не было ни малейшего подозрения, что за ним ведется охота.

Матушка Ирина опознала в кассире Марченко Набобова Демида.

– Это точно? – вопрошал ее начальник сыскной. – Может быть, вы все-таки ошиблись?

– Да и ничего я не ошиблась! – сварливо отвечала она. – Набобов это, вернее, скажу так: это тот самый человек, который приезжал к нам в обитель и который выдавал себя за родственника мальчика Гриши. Он же его и забрал. Фамилия его тогда была Набобов. Он, конечно же, постарел с тех пор, осунулся, но я его запомнила, он это, он! Тут уж можешь не сомневаться. Глаза его и голос его. Ну и потом, мизинец на левой руке ведь не разгибается?

– Не разгибается, – мотнул головой начальник сыскной.

После опознания Марченко-Набобова решили не задерживать. «Пусть пока поживет в неведении, – решил Фома Фомич, – а мы, пока суд да дело, понаблюдаем за ним». Матушке Ирине начальник сыскной настрого наказал про все это молчать.

– Да кому я это рассказывать буду? – ворчливо спрашивала игуменья.

– Да хотя бы Василию, – напомнил полковник о секретаре епископа.

– Ну уж нет, – возражала настоятельница. – С кем с кем, а с этим я уж точно говорить про такое не буду, у него язык как помело. Нет, с Васькой я ни словом, ни полусловом. И ты это, – она строго посмотрела на Фому Фомича, – если это Набобов Варвару жизни лишил, ты его накажи, и так накажи, чтобы навсегда запомнил.

– Если выяснится, что он, то обязательно накажем…

Глава 38

Допрос Демида Набобова

Перед начальником сыскной полиции полковником фон Шпинне сидел неброский, уже пожилой человек, светловолосый, короткостриженый, с большими залысинами, в мятом костюме цвета дорожной пыли. Лицо у человека было печальным и удивленным. Он смотрел на Фому Фомича непонимающими светло-голубыми глазами и, по всей видимости, ждал ответа на вопрос, который мучил его последние несколько часов. Он хотел знать, за что его задержали и по какому праву заперли в полицейском подвале? Он хотел услышать ответы на эти вопросы, хотел сильно, однако понимал, что торопить начальника сыскной не стоит. Еще неизвестно, как фон Шпинне поведет себя после таких вопросов. Человек, сидящий перед полковником, слышал о Фоме Фомиче, но лично с ним был не знаком, да и не мог быть знаком, потому что слишком разные это были люди: начальник сыскной полиции и кассир из Татаярского драматического театра.

Начальник сыскной молча рассматривал кассира и делал определенные умственные выкладки: спокоен, собран, нетороплив, не задает никаких вопросов. Ждет, потому как понимает, что вопросы не нужны, ведь скоро, буквально через несколько минут, он все узнает. Из поведения кассира Фома Фомич сделал вывод, что сидящий перед ним человек – бывалый, опытный, подобная ситуация для него, скорее всего, не нова.

– Давно хотел с вами познакомиться, – нарушил наконец молчание начальник сыскной, поднялся из-за стола, повернулся к кассиру спиной и подошел к окну. Он намеренно оборвал себя на полуфразе, ведь допрос – это настоящее искусство. Некоторое время смотрел сквозь мокрые стекла на слякотную осеннюю улицу. Фома Фомич наблюдал за отражением сидящего у его стола человека. Пасмурная погода очень этому способствовала. Все можно было хорошо рассмотреть: движение головы, движение рук, смену положения тела, даже выражение лица. Начальник сыскной не видел никаких изменений, но знал, что кассир в этот момент буквально переполняется вопросами. И главным из них был: «Почему начальник сыскной хотел познакомиться с простым театральным служащим?»

Фома Фомич еще какое-то время постоял возле окна, посмотрел на отражение кассира, затем вернулся к столу и сел. Сначала начальник сыскной хотел построить этот допрос прямолинейно, грубо и жестко, ударить сразу же, назвать театрального кассира Набобовым Демидом Петровичем. Но, внимательно вглядываясь в совершенно спокойные, как написала в своей тетради гадалка Скобликова, прохладные глаза, понял, что сидит перед ним злодей с большим преступным стажем, к такому, как говорят в народе, на кривой козе не подъедешь. Тут подходцы нужны и лучше будет не торопиться с разоблачением. Пусть пока будет в неведении, не надо давать в руки злодею дополнительные возможности на защиту или даже на нападение. Ведь, по сути, у начальника сыскной не было ничего, за что можно ухватиться и вытащить этого налима на свет божий.

Фома Фомич все придумывал на ходу:

– Вас это, конечно, может удивить, – начальник сыскной еще не договорил, а кассир, соглашаясь, энергично мотнул головой.

– Да, меня это удивляет, – проговорил мягким, вызывающим доверие голосом кассир. – Где я, а где начальник сыскной?

– А дело, собственно, вот в чем… Вы, конечно же, слышали о том, что Алессандро Топазо… – полковник замолчал, делая небольшую скорбную паузу, – что мировая знаменитость Алессандро Топазо был убит?

– Да-да, я слышал об этом, – закивал кассир, – очень печально! И совсем не понять, кто это его и главное – за что? Кто мог у нас в городе желать зла мировой знаменитости? Ума не приложу… – Кассир коснулся лба

– Мы пока не можем ответить на эти вопросы, – проговорил фон Шпинне. – Но это, как я уже сказал, – пока. Мы как раз сейчас проводим расследование, опрашиваем людей, которые могли что-то видеть или слышать. По этой причине вы находитесь здесь…

– Но что я могу? – удивился, как понял начальник сыскной, вполне искренне Набобов. Либо он так уверен в своей неуязвимости, что совсем не чувствует опасности, либо хорошо играет невозмутимость. Да, опасный человек.

– Что вы можете? – вслед за кассиром повторил полковник. – Как вы, наверное, знаете, вечером, после представления и званого ужина в доме губернатора, Топазо прибыл к себе в номер, где у него было несколько визитеров, все из театра. И вы тоже приходили к нему, ведь так? – Начальник сыскной слегка поднял брови.

– Да, я был вечером в номере Топазо, но кроме меня там побывала чуть ли не половина театра.

– Верно-верно, но, – начальник сыскной пододвинул к себе лежащую чуть в стороне бумагу и прочел с нее, – со слов швейцара Еремина, портье Кузьмина, коридорного Мракова, вы посещали Топазо последним. Вы ушли, и более никто к нему не приходил, по крайней мере так утверждают свидетели. Значит, вы, Иван Григорьевич, видели Топазо последним, потому как следующим утром его нашли в номере мертвым.

– Вы что же это, меня подозреваете? – тряхнул головой кассир и удивленно-испуганно уставился на фон Шпинне. И в этот самый момент начальнику сыскной показалось, что Набобов по-настоящему испугался, что подобный поворот оказался для него неожиданным.

– Ни в коем случае! – воскликнул Фома Фомич, откладывая в сторону бумагу, с которой зачитывал фамилии свидетелей. – Мне такое даже в голову не могло прийти…

– А почему? – насторожился кассир и чуть подался вперед, недоверие так и сочилось из его светло-голубых глаз.

– Я, если честно, не вижу в этом никакого смысла, – проговорил полковник. – Зачем вам убивать Алессандро Топазо? Или вы знали его раньше? – начальник сыскной задал первый провокационный вопрос.

– Алессандро Топазо? Я? – спросил кассир с недоумением в голосе и рассмеялся: – Позвольте, но откуда, откуда я мог его знать? К тому же я о нем впервые услышал, вот, – он указал обеими руками в сторону, так обычно делают, когда ссылаются на недавние события, – буквально накануне его приезда. А до этого – ни слухом ни духом. Поэтому к смерти Алессандро Топазо я не имею никакого отношения.

– А я вам верю! – кивнул начальник сыскной и широко улыбнулся. – Вы не могли его убить, потому как Алессандро Топазо умер десять лет назад, умер своей смертью в Швейцарии, от старости, там же, в Швейцарии, и похоронен.

– Как? – вздрогнул и откинулся на спинку стула кассир, в его глазах плескалось непонимание. Но и не только оно. Он словно по-другому взглянул на фон Шпинне, точно в его мозгу в этот момент происходила переоценка.

– Как мы об этом узнали?

– Нет, – взмахнул рукой Набобов. – А кто тогда человек, которого убили и который, получается, выдавал себя за Топазо?

– Я так понимаю, вы слышите об этом впервые? – спросил, не сводя глаз с кассира, начальник сыскной.

– Да! – резко дернул головой вниз Набобов. – Я думал, это и есть Топазо.

– Странно, очень странно, – ни к кому не обращаясь, пробормотал Фома Фомич.

– Что странно?

– Ну, что вы слышите об этом впервые. Разве в театре не ходили такие слухи…

– Что Топазо – это не Топазо?

– Да!

– Нет! – отринул такую возможность кассир и, чуть подумав, тут же поправился: – Я ни о чем таком не слышал. Я ведь в театре человек маленький… Сижу у себя в четырех стенах, и никто меня не видит и не слышит…

– Ну так уж никто? А когда вы продаете билеты?

– Так то зрители, а мы сейчас говорим о труппе, об артистах и прочих театральных рабочих…

Начальник сыскной, внимательно следя за Набобовым, начинал понимать, когда тот врет, а когда говорит правду.

– Значит, Иван Григорьевич, вы допускаете, что в театре об этом могли знать, а до вас по какой-то причине эти слухи не дошли? Ведь лично я узнал об этом от вашего директора Крутикова…

– Что узнали?

– Что Топазо – это не Топазо, а другой человек, выдающий себя за мировую знаменитость.

– И вам об этом рассказал Крутиков? – Кассир был по-настоящему удивлен.

– Да, именно он! – кивнул полковник. – Поэтому-то я и удивился, когда вы мне сказали, что не знали о подмене. И поначалу даже не поверил вам… – Начальник сыскной замолчал и в следующий момент поменял тему разговора: – А вы зачем приходили к Топазо, по какой такой надобности? К тому же поздно вечером, неужели это нельзя было отложить на следующее утро?

– Нет, на следующее утро это нельзя было отложить, ведь Топазо, – Набобов запнулся, – ну вы понимаете, о ком я говорю, так вот он собирался рано утром уезжать, а мне нужно было передать ему деньги за представление…

– И много там было денег?

– Да без малого четыреста рублей…

– Ого! – воскликнул начальник сыскной. – За одно представление это более чем достойно, более чем… Ну так вы передали ему эти деньги?

– Передал! – кивнул кассир. – Я, собственно, за этим туда и пошел. Не люблю, когда на мне что-то висит, а чужие деньги – это такая тяжесть… – он приложил руку к груди. – У нас был случай, пропала большая сумма… дело давнее, но я после того неприятного происшествия, стараюсь, если на меня возлагается такая обязанность, сделать все как можно быстрее…

– А о том, что Топазо… – начальник сыскной бросил быстрый взгляд на кассира, – будем пока так его называть, о том, что Топазо получил эти четыреста рублей, есть какая-то запись, он где-то расписался? А то получается, вы передали ему четыреста рублей…

– Если быть точным, то триста девяносто семь, – уточнил кассир.

– Вы передали ему эту сумму, но нет никакого подтверждения, я, конечно, вам верю, как иначе, но… сами понимаете…

– Да, понимаю! Топазо расписался в специальной книге, которую я приносил с собой и которая сейчас хранится в театре. И там, напротив его имени, стоит соответствующая запись: указана сумма, дата и его подпись. Я, знаете ли, в этих делах человек очень скрупулезный. Деньги – это такое дело… – Кассир растянул плотно сжатые губы, но глаза его при этом не смеялись, оставались холодными и серьезными. Он смотрел на фон Шпинне, не отводя взгляда, и, словно игрок в шахматы, ждал от начальника сыскной ответного хода. И ход последовал.

– Вы имеете в виду вот эту книгу? – Начальник сыскной нагнулся, с шумом выдвинул самый нижний ящик правой тумбы и

– Да! Это та самая книга, – проговорил Марченко, подавляя дрожь в голосе. – Там, – он ткнул пальцем впереди себя, – там на последней странице есть запись о сумме, которую я передал Топазо…

– Я уже видел эту запись, – проговорил Фома Фомич и открыл книгу на том месте, где была закладка, поводил пальцем по строчкам на разграфленных светло-коричневых страницах: – Вот, здесь у нас дата, имя получателя, сумма, триста девяносто семь рублей прописью и подпись получателя. Все так, как вы мне и рассказали, – фон Шпинне поднял глаза от книги. – Только вот какая незадача, – он пожевал губами, улыбнулся, кассиру показалось, что виновато. – Вот эта сумма, – начальник сыскной постучал пальцем по строчке в книге, – она не была найдена. К слову сказать, в карманах и прочих вещах Топазо не было найдено никаких денег… – Фома Фомич замолчал, и Марченко показалось, что у него появилось место для маневра.

– Но, – начал он неспешно, – деньги могли быть похищены…

– Кем? – тут же спросил начальник сыскной.

– Тем, кто нашел тело, гостиничной прислугой, например, коридорным. Зашел он утром в номер, обнаружил Топазо мертвым и, прежде чем вызвать полицию, обследовал его карманы… А может быть, – кассир замолчал, как бы в раздумье аккуратно потрогал нос, так аккуратно, словно касался не своего, а чужого носа. – А может быть, кто-то из прислуги и убил? – сказал он, несколько смущаясь и опуская глаза.

– Может быть, – даже как-то слишком охотно согласился с Марченко начальник сыскной. – Да, скорее всего, так и произошло. Кто-то из прислуги, конечно, как же мы сами-то не догадались! Спасибо вам за подсказку, Иван Григорьевич, если бы не вы, кто знает, куда бы свернуло следствие, на какое бездорожье и беспутицу… Где бы мы сейчас рыскали и искали ветра в поле? – по-настоящему радовался фон Шпинне и казался таким искренним, что ввел этим кассира Марченко в некоторое замешательство. Начальник же сыскной продолжил удивлять, он встал в полный рост, через стол протянул руку кассиру и пожал вялые, почти безжизненные пальцы приподнявшегося со стула Марченко. – Еще раз большое вам спасибо, очень сожалею о том, что пришлось вас оторвать от дел, извините нас за те неудобства, которые вам причинила сыскная полиция! И чтобы как-то загладить нашу вину, я сейчас распоряжусь отвезти вас домой… Или в театр?

– В театр, – промямлил Марченко.

– В театр, на нашей полицейской пролетке. С ветерком! Наш кучер знает, как без помех и без препятствий.

– Так я могу идти? – нерешительно спросил кассир.

– Да! – кивнул начальник сыскной.

Марченко встал, с некоторым трудом переставляя ноги, подошел к вешалке, снял пальто, продел руки в рукава, затем надел картуз и был уже у самой двери, как фон Шпинне, наблюдая за всем этим, остановил его:

– Совсем забыл, Иван Григорьевич, пока вы не ушли, чтобы в дальнейшем не отрывать вас и не мешать работать, поясните мне вот это…

Глава 39

Фома Фомич дожимает кассира

В руках начальника сыскной появилась бумага, которую он поднял на уровень груди и показал оглянувшемуся Марченко.

– Вы знаете, что это такое? – спросил полковник, потрясая листком, на котором был какой-то текст и синий оттиск круглой печати. Кассир не мог от двери рассмотреть бумагу и то, что на ней написано, поэтому ему пришлось вернуться к столу.

– Это договор на одно представление в нашем театре, – проговорил он, пробежав глазами по витиеватым чернильным строчкам.

– Верно, договор, заключенный между театром в лице директора Крутикова с одной стороны и артистом Алессандро Топазо с другой. Документ, надо сказать, составлен по всем правилам: продолжительность представления, обязательства сторон, печать, подписи, вот подпись Крутикова, а вот подпись Топазо… – Начальник сыскной вдруг запнулся, приблизил договор к глазам, заморгал, точно не верил написанному, отложил бумагу. Открыл гроссбух, водя пальцем, отыскал нужную строчку, там, где была подпись получившего деньги Топазо и медленно, переводя взгляд с одной подписи на другую, хмыкнул, поднял недоумевающий взгляд на кассира: – Взгляните сюда, это разные подписи или я ошибаюсь?

Марченко не нужно было всматриваться в бумаги, он знал, что подписи разные, но, следуя просьбе начальника сыскной, глянул и в книгу и в договор.

– Это разные подписи, – проговорил тихо и шмыгнул носом.

– Разные подписи, – повторил за ним фон Шпинне и удивленно-вопросительно уставился на кассира. – А расписывался один и тот же человек. Верно?

– Верно! – мотнул головой Марченко, он понял, что из сыскной полиции ему не уйти, снял с головы картуз и без приглашения тяжело опустился на стул. Кассир чувствовал себя как человек, который еще несколько мгновений назад с таким трудом смог выбраться из бушующей реки на скользкий, глинистый берег, тяжело выплевывая воду и тину, но тут подмытый пласт земли под его ногами даже не сполз, а ухнул вниз, и он снова оказался в мутном и грязном водовороте, из которого не так просто будет спастись. Если тут вообще уместно это слово – спасение. Однако начальник сыскной, как будто ничего не замечая, продолжал свою арию опереточного глупца.

– И вот я никак не могу понять, может быть, вы, уважаемый Иван Григорьевич, как и в случае с гостиничной прислугой, поясните мне, зачем Топазо понадобилось по-разному расписываться, он что, хотел нас заморочить, сбить с толку и запутать?

«Тебя, змея, запутаешь…» – зло подумал кассир, ругая себя за то, что поддался порыву жадности и допустил такой в высшей степени неосмотрительный просчет. И деньги ведь не такие большие… Хотя если суммировать все, что он выгреб из карманов Топазо, то получалось больше тысячи рублей. Немало, но все равно того не стоило. Да, он допустил большущую ошибку, которая еще неизвестно, к чему его приведет. Да почему неизвестно – известно, не надо себя утешать, это каторга!

– Ну… – кассир запнулся и даже раскашлялся, – даже не знаю, как быть… что сказать…

– Самое верное, господин Марченко, рассказать правду. Так почему Топазо подписался по-разному?

– Это я подписал вместо него, – пробормотал, глядя себе под ноги, кассир, он понимал, что запираться не имеет никакого смысла.

– Не могу не спросить, почему вы это сделали?

– Потому что Топазо был мертв…

– Это вы его убили? – не позволив Марченко договорить, быстро и хлестко спросил начальник

– Что? Нет, это не я! – замотал головой из стороны в сторону Марченко, лицо его при этом стало бледным и безжизненным, как гипс. – Да и зачем мне его убивать? – спросил он, словно приглашал начальника сыскной порассуждать или даже подискутировать.

– Зачем? Вопрос, что называется, не в бровь, а в глаз. Если посмотреть поверхностно, то вроде бы и незачем, а если глянуть попристальнее да повнимательнее, то не все так просто, как кажется. Как это вижу я, убить вы его могли из-за денег. Согласен, сумма не такая большая, но, поверьте моему опыту, убивают и за гораздо меньшее, убивают буквально за копейки. Но я, скажу честно, в эту версию не верю, мне кажется, что Топазо убили по другой причине. Более того, я не верю, что это сделали вы, уважаемый Иван Григорьевич. Просто так случилось, такое стечение обстоятельств, что в этом убийстве обвинят, скорее всего, вас. И да, вы пойдете на каторгу и, возможно, на бессрочную… – Начальник сыскной сказал это с грустью в голосе, словно ему было жаль сидящего перед ним человека.

– Но ведь я никого не убивал! – с хрипом выдавил из себя кассир, лицо его стало приобретать тяжелый пунцовый, переходящий в синеву цвет, цвет нехватки воздуха и удушья. – Почему на бессрочную?

– Потому что вас обвинят сразу в трех убийствах… – Начальник сыскной оборвал себя на полуфразе, он замолчал, ожидая от кассира возмущенных вопросов, и они тут же последовали:

– Каких трех, ведь речь сейчас идет только об убийстве Топазо, каких трех? Я не понимаю… – Он оттянул вниз ворот рубашки с такой силой, что затрещали нитки.

– Давайте посчитаем, – Фома Фомич принялся загибать пальцы: – Третье, если мне не изменяет память, это убийство губернаторской горничной Марии Замериловой…

– Это еще кто такая? – возмущенно спросил, тараща глаза, Марченко. – Не знаю я никакой Марии Замериловой!

– Вот в этом и заключается несправедливость жизни! Вы ее не знаете и даже никогда не видели, более того, вы даже не подозревали о ее существовании, а в убийстве обвинят именно вас! – веско проговорил фон Шпинне. – Почему – это разговор отдельный, и мы, конечно же, к нему вернемся. Продолжим считать. Второе убийство – это убийство гадалки Скобликовой Варвары Ниловны.

– Не убивал я гадалку! – возражал, не соглашался, отбивался кассир, но чувствовалось, что силы покидают его.

– Я вам верю! – кивнул начальник сыскной. – Ну и первое убийство – это Топазо.

Кассир какое-то время сидел без движения, смотрел перед собой, краска сошла с лица, оно снова стало бледным, но теперь к бледности добавилась пыльная серость лепнины, которую долго никто не протирал, под глазами пролегли тени – точно театральный гример злоупотребил с красками.

– Но ведь все эти убийства, – начал он тихо, – еще нужно доказать…

– За этим дело не станет – докажут! – махнул рукой Фома Фомич. – Следователь Скворцов, который, кстати, занимается этими убийствами, человек рьяный, решительный, ему все нипочем, для него не существует вообще никаких препятствий, ему нужно только обозначить направление, а там он все раскопает и разроет… Служака! И еще, Иван Григорьевич, вы же всего еще не знаете. Пока вы сидели в нашем подвале, мы осмотрели вашу комнату…

– Что? Но кто вам позволил?

– А кто нам может запретить? – спросил с насмешкой полковник и в недоумении дернул плечами. – Ваша квартирная хозяйка, милая старушка, со всей готовностью и расположением предоставила ключ. Осмотр был произведен в ее присутствии, также там был дворник, ваш сосед и городовой… И если вы опасаетесь, что из квартиры что-то могло пропасть, то не беспокойтесь, после осмотра мы ее опечатали, а ключи изъяли. Но это не главное, главное это то, что мы обнаружили в вашей квартире…

– Что вы там обнаружили? – спросил, бегая глазами из стороны в сторону, кассир. Он был настороже и ждал подвоха отовсюду.

– А обнаружили мы там вот это… – Начальник сыскной задвигал ящиками стола: открывал их, закрывал, точно не помнил, где оставил найденную вещь. – А, вот, – он достал что-то завернутое в рогожу, положил на стол и не мешкая развернул. Там лежало что-то похожее на тонкую проволоку, свернутое в несколько колец. – Вы знаете, что это такое? – спросил, глядя на кассира.

– По-моему, это струна… – в нерешительности проговорил Марченко.

– Верно, – обрадованно кивнул начальник сыскной, – струна, скрипичная, соль малой октавы, так она называется. И вот эту струну нашли у вас в комнате…

– И что? – в недопонимании скривил губы Марченко. По его глазам было понятно, что он действительно не понимает.

– Посмотрите внимательно, эта струна принадлежит вам?

– Мне не нужно смотреть, это не мое… Я вообще не играю ни на каких музыкальных инструментах…

– А почему струна оказалась в вашей квартире? – спросил начальник сыскной, резко выставляя вперед правую руку и тем самым усиливая вопрос.

– Я не знаю, может, эта струна была там и раньше, еще до того как я туда въехал. Лежала где-нибудь на полке… Но я не понимаю, при чем здесь какая-то струна?

– А вот здесь, уважаемый Иван Григорьевич, вы не правы, это не какая-то струна, это очень и очень важная улика! Как только я передам ее уже упомянутому следователю Скворцову и расскажу, где мы ее отыскали, вас тотчас же возьмут под стражу и препроводят в арестантский дом. Потом следствие, суд, каторга, вас ничего уже не спасет…

– Из-за струны? – не поверил Марченко и даже возмущенно хмыкнул.

– Да! – сказал начальник сыскной и повернулся к окну, щурясь посмотрел на верхние стекла рамы. На первый взгляд за окнами ничего не изменилось, но стало как-то немного светлее. – Кто знает, может быть, и распогодится, – проговорил Фома Фомич, но в голосе его совсем не слышалось радости. Надо заметить, ненастье всегда действовало на фон Шпинне угнетающе, он не любил плохую погоду, она навевала на него меланхолию, но он считал, что это лучшее время для допросов.

– Но почему? – Кассир казался озадаченным.

– Потому, – Фома Фомич развернулся к Марченко, – что и Замерилову, и Скобликову, и Топазо убили одним и тем же способом, их задушили. И, как утверждает доктор, а я ему верю, задушили их именно струной, он даже высказал предположение, что это могла быть соль малой октавы. Представляете наше удивление, когда мы нашли такую струну у вас дома? И скажу больше, если взять увеличительное стекло, то на волокнах, вот здесь и здесь, – начальник сыскной два раза ткнул пальцем в соль малой октавы, – можно рассмотреть темно-коричневые, почти черные пятнышки. Я думаю, это следы

Марченко молча смотрел на полковника. По глазам кассира было видно, что он начал о чем-то догадываться: он выглядел спокойнее, бледность ушла, кожа лица приобрела естественный цвет. А начальник сыскной тем временем продолжал:

– И вот это все следователь пока не знает… И здесь я просто вынужден повторить слово – пока. Но, как мне представляется, очень и очень хочет узнать.

– И чего вы хотите? – наконец решился на главный, может быть, самый главный вопрос в своей жизни Марченко.

– Ну чего может хотеть хозяин этого места? – Фома Фомич обвел руками пространство кабинета.

– Не знаю!

– Он хочет одного – правды!

– Не уверен, что понимаю вас…

– А я уверен, что понимаете, – проговорил полковник, не сводя с лица кассира немигающего взгляда, – или вам что, не терпится познакомиться со следователем Скворцовым? Вы только кивните, и буквально через мгновение он уже будет сидеть вот на этом диване, а за дверью будут стоять два огромных жандарма, поигрывая ручными кандалами… Вы этого хотите?

– Нет, нет! – не дав начальнику сыскной договорить, поспешно выпалил Марченко. – Но какую правду вы хотите узнать?

– Вы меня удивляете, что значит какую правду? Правда она одна, она единственная, вот ее я и хочу узнать! И повторю свой прежний вопрос, который я вам буквально недавно задавал и который так вас удивил…

– Какой?

– Были ли вы знакомы раньше с человеком, который выдавал себя за мировую знаменитость Алессандро Топазо? С ответом не торопитесь, хорошо подумайте, взвесьте, – начальник сыскной поднял перед собой руки, попеременно помахал ими вниз-вверх, изображая рычажные весы, – и только после всего этого отвечайте.

Лицо кассира не изменилось; надо сказать, он очень хорошо владел собой, а если до этого и проявлял какие-то эмоции, то это была, как понял фон Шпинне, игра. Но здесь и понятно, принадлежность к театру сказывалась – играют все, включая работников сцены. Однако с глазами Марченко не мог справиться, они выдавали мучительную работу мозга, все это взвешивание, все эти сопоставления: что будет, если сказать так, и что будет, если сказать иначе? К чему приведет, какие будут последствия? Начальник сыскной не торопил, но кассир понимал, что времени у него немного, даже не так: времени у него ничтожно мало. Напольные часы за спиной с хрустом, точно откусывали, отсчитывали секунды. Пока все чинно и благородно, пока начальник сыскной не выказывает нетерпения, но придет тот момент, когда он, скрипя стулом, сменит положение тела и скажет: «Ну что, господин Марченко, вы готовы правдиво ответить на мой вопрос?»

– Да! – с тяжелым обреченным вздохом кивнул кассир.

– Что «да»? – широко улыбнулся фон Шпинне.

– Я знал человека, который выдавал себя за Алессандро Топазо!

– Ну наконец-то, наконец-то, дорогой мой… – В этом месте начальник сыскной запнулся, он хотел назвать кассира его настоящим именем, но передумал. – Дорогой мой Иван Григорьевич, наконец-то мы сдвинулись, что называется, с мертвой точки. Это не может не радовать. – Фома Фомич несколько возбужденно вскочил со стула и, выйдя из-за стола, быстрым шагом прошелся по кабинету. Неожиданно сменил направление, не прошло и секунды, как он оказался за спиной Марченко. Чуть склонился. – Если вы были с ним знакомы раньше, то можете мне назвать его настоящее имя? – спросил почти шепотом.

– Да! – не поворачивая головы, а только втягивая ее в плечи, ответил кассир и подтвердил свой ответ вялым кивком.

– Слушаю вас! – Начальник сыскной с той же скоростью вернулся за стол и занял свое место. – Так как его звали?

– Григорий Шивцев, – проговорил Марченко. – Настоящее отчество, к сожалению, не знаю, но в бумагах, которые я сделал, было записано Иванович.

Глава 40

Кассир рассказывает свою версию

– Не буду играть с вами в кошки-мышки, – проговорил начальник сыскной, – на это просто-напросто нет времени, я знаю, кто вы такой…

– Да это все знают! – небрежно бросил кассир, вернее, он хотел, чтобы это прозвучало небрежно.

– Нет, не все, – возразил Фома Фомич. – Все знают вас как Марченко Григория Ивановича, но на самом деле вы, уважаемый, Набобов Демид Петрович. И не спорьте со мной, не нужно, вас опознали… – Для кассира эти слова прозвучали, как залп из четырех главных калибров броненосца «Двенадцать апостолов». Его лицо почернело, точно от пороховой гари, а затем вспыхнуло малиновым цветом. Глаза округлились, как у сплюшки.

– Кто? Кто меня здесь смог опознать? – захлебываясь, спросил он и подался вперед.

– Вы думаете, раз убили Григория Шивцева и гадалку Скобликову, бывшую послушницу Таробеевского женского монастыря, то замели все следы? Нет! – поводил указательным пальцем из стороны в сторону начальник сыскной.

– Но я их не убивал! – закричал, разбрызгивая слюну, кассир и через мгновение повторил, но уже тише: – Я их не убивал!

– А факты говорят об обратном, – спокойно проговорил фон Шпинне.

– Какие еще факты? – огрызнулся, бодая головой воздух, Набобов.

– Начнем по порядку. Первое убийство произошло недалеко от театра, сразу после того, как закончилось представление Топазо. В переулке была убита, если говорить точно, задушена, хочу заметить, – Фома Фомич для убедительности слов поднял палец, – струной, которую нашли в вашей квартире, гадалка Скобликова. Вы, Демид Петрович, думаю, что теперь могу вас так называть, незадолго до окончания представления зашли в магазин-кондитерскую «Детские шалости» и купили там два фунта конфет, которые тоже, как и магазин, называются «Детские шалости». Потом вы стояли и ожидали в нетерпении. Сверток с конфетами прятали за спиной, а когда публика стала выходить из театра, то принялись кого-то высматривать. Затем увидели нужного человека, женщину, к сожалению, наш свидетель не смог ее рассмотреть, но предположительно гадалку Скобликову. Вы пошли за ней и задушили ее в переулке. Возле тела гадалки была обнаружена обертка от нам уже известной конфеты… Я вижу, что вы хотите возразить, – обратился начальник сыскной к ерзающему на стуле Набобову, который не знал, куда деть сжатые в кулаки руки.

– Хочу? – вопросительно воскликнул кассир. – Да я просто жажду, и не возразить, а выразить решительный протест!

– Против чего? – непонимающе улыбаясь, удивился Фома Фомич.

– Против беззакония и несправедливости! Скажу вам правду, с несправедливостью я сталкивался и раньше, но с такой вопиющей – никогда! Вы, – он выставил вперед обе руки, – обвиняете меня в убийстве, в убийствах, – поправил сам себя кассир, – которые я не совершал. Я не убивал гадалку Скобликову!

– Но после представления вы ведь пошли за ней?

– Нет! Я пошел, – Набобов запнулся, раздумывая, сжал губы, тряхнул головой, – за другой женщиной…

– И вы можете назвать мне имя этой женщины? – Начальник сыскной, слегка сощурившись, провел рукой по щеке. Другая женщина. Это несколько меняло

– Могу!

– Ну называйте, называйте!

– Это актриса нашего театра… – Он замолчал, склонив голову. – Вы ставите меня в неловкое положение.

– О каком неловком положении вы говорите? Речь идет об убийстве и даже не об одном! Вы это понимаете?

– Понимаю! Это актриса нашего театра…

– Имя! – не сказал, выстрелил начальник сыскной.

– Новочеркасова Мария Пантелеевна, мы с ней встречаемся… – Последнее слово кассир проговорил несколько даже вопросительно, значит, что не все так просто, как хотелось бы.

– Если вы, как утверждаете, с ней встречаетесь, почему не подошли у театра, а каким-то скрадом проследовали за ней?

– Да. – Набобов тяжело, с шумом вдохнул и, напружив щеки, выдохнул: – Я за ней ухаживаю. И пока это только начало долгого пути. Конфеты, кстати, я купил для нее.

– И каковы результаты ваших ухаживаний?

– Конфеты она принимает, а вот дальше… – Демид цыкнул и замолчал. – Но я настроен серьезно, надежды не теряю, думаю, что если она мне не отказывает, то в конце концов…

– Понятно, понятно, – перебил его полковник, – давайте вернемся в тот вечер. Итак, вы купили конфеты, кстати, а как часто вы их покупаете?

– Каждую неделю!

– Так вот вы купили конфеты, подождали, пока ваша пассия выйдет из театра, и проследовали за ней, почему не подошли?

– Она против, разговоров боится, театральная среда – это, знаете ли, особое место…

– Как серпентарий? – спросил начальник сыскной.

Впервые за их долгую беседу Набобов тихо рассмеялся:

– Да, пожалуй!

– Вы, когда пошли за Новочеркасовой, не видели там другую женщину? Которая шла по этой же улице.

– Нет! – после непродолжительного раздумья ответил кассир. – Может быть, кто-то и шел, я просто не обратил внимания…

– Понятно, вы пошли, что было дальше?

– Я нагнал ее у дома, она живет недалеко от театра, там мы посидели на лавочке у ворот, погода скверная, поэтому недолго. Я вручил ей конфеты и отправился домой. Это все.

– А когда возвращались…

– Нет-нет, – замотал головой кассир, – я не возвращался, потому как живу дальше.

– Но все равно не могу не спросить, когда вы уже шли домой, никого не встречали по пути? Например, какого-нибудь мужчину?

Набобов не задумывался ни на секунду:

– Нет! Не встречал. – Кассир замолчал, раздумывая и что-то прикидывая. – Послушайте, господин фон Шпинне…

– Вы даже не представляете, как внимательно я вас слушаю, господин Набобов!

– Я ни в чем не виноват!

– К сожалению, это всего лишь слова, на каторге вообще нет виноватых, там все несправедливо осужденные… – грустно заметил начальник сыскной. – Вот вы как оказались в Татаяре, почему сменили имя?

– Я объясню.

– Слушаю вас.

Набобов тяжело вздохнул, переложил из руки в руку картуз, посмотрел по сторонам, куда бы его можно было положить, не отыскал ничего подходящего, оставил картуз в руках.

– Не скрою, я был очень зол на Гришу, на вот эту вот Скобликову, ведь это, скорее всего, по ее наущению он обокрал меня. А потом гадалка еще и донос написала, я был осужден, попал на каторгу, и пока я там находился, единственной моей мечтой было вернуться, отыскать Скобликову, ну и мальчика, поквитаться с ними, не буду кривить душой, были, были мысли убить их. Скобликову после каторги я нашел быстро, она ведь и не пряталась, а вот мальчик как в воду канул. Я поселился в Татаяре, нашел место в театре – кассиром…

– Ну и почему же вы сразу не поквитались с гадалкой?

– Вначале ждал, когда она приведет меня к Грише, следил за ней, но никаких результатов – мальчик, как я уже говорил, словно сквозь землю провалился, никаких следов, упоминаний. Точно и не было его вовсе.

– И что было потом?

– Потом была жизнь, служа в театре кассиром, я стал постепенно успокаиваться, начал посещать церковь, осознал, что злоба и жажда мести прежде всего разрушают меня самого. Так незаметно для себя я их простил. И Скобликову и Гришу. Прошло много лет, я обвыкся, поначалу-то хотел из Татаяра уехать…

– Куда?

– Куда-нибудь в столицу или на худой конец в Первопрестольную, но не случилось. Остался. Я ведь после каторги кинул свой преступный промысел, даже не помышлял ни о чем таком, а что сменил имя, ну, может быть, из тех же соображений, новое имя – новая жизнь! Вот на старости лет решил обзавестись семьей, а потом…

– Да-да! – закивал начальник сыскной. – Меня больше всего интересует, что потом.

– Ничего особенного. Приехал Топазо, в театре суета, можно даже сказать, что ажиотаж. Аншлаг, все билеты проданы. Я даже, знаете, как-то разволновался…

– Почему разволновались? Узнали в Топазо Шивцева?

– Нет! Разволновался, потому что прошлое вспомнил, как мы с мальчиком-ангелом представления давали, как люди к нам ломились, как деньги несли, словом, молодость вспомнил. А что Топазо – это Гриша, я понял только в гостиничном номере, когда принес ему деньги. Тогда он был уже мертв. По лицу не узнал, только по ногтям и определил, да и то случайно, когда взял его за руку, чтобы понять, жив или нет. Потом, после ногтей, стал всматриваться, ну вот и понял, кто это… – Набобов замолчал, уронил голову, точно каялся. Начальник сыскной какое-то время, не говоря ни слова, смотрел на него, думал над словами кассира. Взвешивал, прикидывал и так и эдак. То, что рассказал Набобов, могло ведь быть и правдой…

– Вы когда-нибудь слышали о «Сердце жаворонка»? – наконец после раздумий спросил Фома Фомич.

– Что вы имеете в виду? – Кассир поднял голову и непонимающим взглядом уставился на фон Шпинне. – Это фокус, который показал Шивцев на званом ужине в доме губернатора?

– Нет, я имею в виду камень, алмаз под названием «Сердце жаворонка», вы когда-нибудь слышали о нем?

– Не слышал! – просто, без рисовки, как бывает всегда, когда говоришь правду, ответил Набобов. – А что, существует такой камень? – Он был удивлен и заинтересован.

– Люди говорят, что существует, но доказательств никаких нет, я вот, грешным делом, думал, что вы про это что-нибудь знаете…

– Что со мной теперь будет? Вы меня отпустите? Ведь я не совершил ничего противоправного!

– Конечно, – кивнул начальник сыскной, – но не сейчас. Вам придется еще какое-то время побыть у нас в гостях…

– Опять подвал? – уставшим и обреченным голосом спросил Набобов. Было видно, что он уже смирился с происходящим, понял: бороться, что-то доказывать, тем более рвать на себе рубаху – не имеет никакого смысла. Кассиру казалось, что начальник сыскной не верит в его виновность, а всего лишь хочет использовать Набобова в своих каких-то целях.

– Нет! У нас кроме подвала есть еще несколько вполне приличных комнат, одну из них мы предоставим вам. Вы там

– А нельзя ли сразу меня отпустить? – спросил Набобов жалобно, с уходящей надеждой в голосе.

– Мне очень жаль, но сразу нельзя, – проговорил Фома Фомич. – Вы, так получилось, часть нашего плана по поиску убийцы.

– Не совсем понимаю, чем я могу быть вам полезен?

– Я не должен это вам говорить, но так уж и быть. На месте всех трех убийств были обнаружены обертки от конфет «Детские шалости». Погодите что-то мне возражать, – остановил Набобова начальник сыскной и продолжил: – И на вашей квартире нашли вот это… – Он коснулся рукой все еще лежащей на его столе соль малой октавы. – Все это говорит о чем?

– О чем?

– О том, что кто-то, нам пока неизвестный, может быть настоящий убийца, пытается свалить на вас вину за эти три преступления. Он хорошо вас знает, по крайней мере ему известно, что вы покупаете конфеты «Детские шалости», может быть даже, он вхож к вам в дом, ведь кто-то подбросил скрипичную струну. Скажу более, ему, скорее всего, известно, что вы были на каторге…

– А это здесь при чем? – вздрогнул Набобов.

– На таких людей, бывших заключенных, легче всего свалить вину. Следователь, зная вашу биографию, даже задумываться не станет, тут же и решит, что вы во всем и виноваты. Поэтому вы побудете у нас. Настоящий убийца узнает о вашем аресте, решит, что ему все удалось и он вышел сухим из воды, что за его злодеяния будет наказан другой человек. И пока истинный злодей расслабляется, теряет бдительность и осторожность, торжествует, что ему удалось обмануть правосудие, постараемся его отыскать.

– Ну что же, – очень низко опустил, а потом поднял голову Набобов, – по всему видно – у меня нет другого выхода…

– Да, это так, у вас, уважаемый, нет другого выхода! И пока мы с вами не расстались, хочу спросить, может быть, вы в курсе, почему Шивцев выдал себя за Топазо, устроил здесь это представление, обманул директора театра, подсунув ему, скорее всего, фальшивое письмо от дирекции императорских театров, у кого он всему этому мог научиться?

– Да, – Набобов снова уронил голову, – я, каюсь, иногда так делал…

– Выдавали себя за Топазо?

– Нет, я, признаться, даже не слышал о таком, просто выдавал себя за какую-нибудь мировую знаменитость. Приезжал в какую-нибудь губернскую глушь… ну и… дальше вы знаете.

– И что, вас никогда не разоблачали?

– Нет! У нас очень простодушные и доверчивые люди. И замечу, меня всегда приглашали в дом губернатора на званый ужин.

– Значит, Шивцев все это проделал для того, чтобы попасть в дом Протопопова?

– Да! – кивнул Набобов. – И, судя по всему, это ему удалось.

Глава 41

«Сердце жаворонка»

Прошел день, за ним второй, облетели с деревьев последние, самые цепкие листья. Осень набирала силу, накрывала губернский город утренниками, напускала туманы, густые и плотные, как дым от крестьянских костров, дышала в окна холодом, отчего стекла запотевали, и дети рисовали на них чертиков, а взрослым, чтобы посмотреть на улицу, приходилось руками смахивать влагу.

Следователь Скворцов изнурял бывшего уже околоточного Лапушкина частыми допросами, вытягивал из него признание в убийстве Скобликовой. Лапушкин, понимая, чем грозит ему это признание, молчал, был угрюм и черен лицом. Он значительно похудел, осунулся. Ему иногда снились румяные пирожки с капустой, во сне он брал их в руки, обжигался и тут же просыпался. Тело Марии Замериловой передали ее тетке для погребения.

После этого и началось.

Тетка Прасковья подняла шум, который грозился вылиться в скандал. Голосила на всех углах, а добрые люди, которых, как мы знаем, в избытке, слова ее разносили по родственникам, знакомым и тем, кто готов был слушать. Говорила Прасковья Васильевна, дескать, с телом ее племянницы люди злые творили вещи несусветные, такие, что и язык не поворачивается сказать. Понятное дело, что разговоры эти дошли до сыскной полиции. Фома Фомич послал к Замериловой своего чиновника особых поручений, выяснить, что все-таки произошло, чего тетке не сидится и не молчится? Меркурий, прибыв на место и выслушав Замерилову, узнал все что нужно и передал это начальнику сыскной.

Фома Фомич все внимательно выслушал, на его лице застыло выражение удивления и неприятной для него догадки. Он долго ходил по кабинету под молчаливым взглядом своего чиновника особых поручений, садился рядом с Кочкиным на диван, снова ходил и наконец сказал:

– Ну что ж, нам не остается ничего другого, как навестить нашего хорошего друга доктора Викентьева. Надеюсь, что он нам все объяснит и растолкует.

Кабинет доктора находился в том же доме, в котором он жил на улице Некрасовской. В приемной сидели несколько больных в ожидании, когда их пригласят. Начальник сыскной скользнул по ним быстрым взглядом и спросил, ни к кому напрямую не обращаясь:

– У доктора кто-нибудь есть?

– Нет! – в один голос ответили больные и дружно замотали головами. В этот момент белая с окрашенными стеклами дверь кабинета приоткрылась и в приемную выглянул доктор.

– А я слышу знакомый голос, думал, обознался, вы ведь никогда ко мне не приходили. Да, я вижу, вы не один. – Он перевел глаза на Кочкина: – У вас что-то случилось?

– Нет ничего, мы можем пройти без очереди?

– Конечно, – вскинул руками доктор и шире распахнул дверь, – прошу вас. – После этого вышел в приемную и, обращаясь к сидящим у стены, проговорил виноватым голосом: – Прошу прощения, но так сложилось, что вам придется несколько подождать. – После этого зашел в кабинет и закрыл за собой дверь. Никто из больных не выказал никакого недовольства. Наш человек терпеливый и понятливый.

– Итак, я вас слушаю! – Доктор, указывая руками на белые стулья, пригласил гостей садиться. Надо сказать, что в кабинете доктора все было белым, даже пол.

Начальник сыскной, а вслед за ним чиновник особых поручений расселись, сел Викентьев и повторил свои слова:

– Итак, я вас слушаю!

Вел себя доктор спокойно, особой веселости в нем не замечалось, но не будешь ведь все время веселиться, бывают такие моменты, когда полезно побыть серьезным.

– Я надеюсь, вы не заболели? – Викентьев перевел участливый взгляд с фон Шпинне на Кочкина.

– Нет-нет, доктор, с нами все в полном порядке! – заверил его ровным голосом начальник сыскной. – Мы к вам по делу.

– Слушаю! – Доктор откинулся на спинку стула.

Вот тут Кочкин был очень удивлен, он ждал от своего начальника вопроса касаемо горничной Марии, ведь за этим они, собственно, и пришли

– Когда, Николай Петрович, вы собирались мне об этом рассказать?

Кочкин смотрел на фон Шпинне широко открытыми глазами: о чем? Его мысленный вопрос повторил и доктор:

– О чем? – Он смотрел на Фому Фомича, взгляд его был спокойным и открытым, правда, где-то в глубине зашевелилось что-то мрачное, но это могли увидеть только люди знающие. Начальник сыскной, в отличие от Кочкина, был человеком знающим. В глазах первого можно было прочесть: «Николай Петрович, мы с вами уже довольно давно знакомы, я вас ценю как специалиста, как человека… Прошу, не совершайте, может быть, главную ошибку в жизни. Все еще можно поправить…»

Доктор был человеком неглупым, он все это понял или прочел во взгляде начальника сыскной. Какое-то время он раздумывал, потом выдохнул и, кивнув, сказал:

– Как вы узнали?

Кочкин пребывал в парализующем недоумении: «Что узнал?» – спрашивал он сам себя и не находил ответа.

– У нас появилась информация, что горничной Марии делали вскрытие брюшной полости…

– Понятно! – покаянно качнул головой доктор.

– Я вспомнил свои прежние размышления и связал их со вскрытием. Мы ведь как обычно рассуждаем: баба – дура, а я решил опровергнуть эту аксиому, ну, по крайней мере, поставить ее под сомнение. Думаю, что так же сделали и вы…

Викентьев, опустив взгляд, кивнул. Кочкин перестал удивляться и решил ожидать, чем все это кончится.

– А вдруг, подумал я, горничная Мария не такая уж и дура? Вдруг она задалась вопросом, зачем кому-то менять одно чучело на другое, да еще и деньги за это платить? Вот, очевидно, и решила посмотреть, что там внутри жаворонка. Как там было дальше, мы сейчас, к сожалению, уже восстановить не сможем, нам остается только предполагать и догадываться. Ну, не будем переливать из пустого в порожнее, где он? Мы хотим, – он глянул на Кочкина, – его увидеть!

Доктор кивнул, встал из-за стола, открыл нижнюю дверцу наполовину остекленного медицинского шкафа и вынул оттуда блестящий бикс. Поставил его на стол, снял крышку, долго рылся, поднимая то свернутые бинты, то комки ваты. Делал все спокойно, правда, слегка подрагивали руки. Наконец с самого низа достал небольшой сверток черного бархата.

– Вот! – положил перед начальником сыскной.

* * *

Когда начальник сыскной и чиновник особых поручений вышли на порог дома Викентьева, Кочкин, пребывающий и в неожиданном восторге и в глубоком замешательстве, решился на вопрос:

– А как быть с доктором?

– Что ты имеешь в виду? – направляясь к пролетке, попросил уточнения Фома Фомич.

– Мы его разве… – он не договорил.

– Нет! – оборвал Кочкина, останавливаясь у подножки, фон Шпинне.

– Но почему?

– Да потому, – Фома Фомич развернулся к своему помощнику, – что доктор человек хороший, а что не смог устоять… А кто бы смог? Вот ты смог бы?

– Не знаю! – честно признался Меркурий.

– То-то! – повел головой полковник. – Поверь мне, Николай Петрович раскаивается, казнит себя, наказывает, и, может быть, сильнее, чем кто-либо. Оставим его в покое. Я даже думаю, что мы слегка поторопились, он бы сам к нам пришел…

* * *

Через несколько дней начальник сыскной явил– ся к губернатору. Его превосходительство был, как, впрочем, и всегда, в хорошем настроении, встретил Фому Фомича улыбкой и крепким рукопожатием.

– Ну, как наши дела? Я слышал, вы кого-то задержали, значит, можно ставить точку в этом… – губернатору хотелось сказать какое-нибудь грубое слово, но, подумав, он не решился, – путаном деле?

– Нет, – развел руками начальник сыскной, – точку ставить рано.

– А я-то думал, вы пришли меня порадовать. – Петр Михайлович изобразил на лице мину разочарования.

– Да, да, ваше превосходительство, я как раз и пришел вас порадовать…

– И чем же?

Губернатор и начальник сыскной продолжали стоять.

– А вот этим. – Фома Фомич подошел к столу и положил на зеленое сукно небольшой сверток из черного бархата, который ему несколько дней назад передал доктор Викентьев. Осторожно развернул его, отбрасывая один конец, затем другой, третий и, наконец, четвертый. На бархате лежал мрачный от пасмурной погоды красный камень величиной с воробьиное яйцо. И тут, можно подумать нарочно, выглянуло солнце, яркий луч упал на полированные грани, они заискрились и тотчас же взорвались ослепительным разящим светом. Губернатор даже прикрыл глаза рукой.

– Что это? – воскликнул он.

– Красный алмаз «Сердце жаворонка»! Это он находился в чучеле птицы, которое стояло на вашей каминной полке. За ним охотились и лже-Топазо, и еще кто-то, подкупивший горничную Марию.

– Так вы его нашли, того, кто подкупил горничную?

– Нет!

– А как вам удалось заполучить этот камень? – Губернатор не садился, он никак не мог решиться коснуться алмаза, взять его в руки, точно опасался чего-то, какого-нибудь сглаза.

Начальник сыскной поискал глазами стул.

– Ваше превосходительство, я присяду и все вам расскажу…

– Да, да, присаживайтесь, присаживайтесь, я тоже сяду…

Фома Фомич в подробностях поведал губернатору, как к нему попал камень. Петр Михайлович слушал внимательно, кивал, округлял глаза, восклицал: «Вот оно, значит, как!» А после того, как фон Шпинне закончил, спросил:

– Получается – горничная его проглотила? – Губернатор потянулся к камню, но, не доведя руку, отвел ее назад.

– Да! А доктор во время вскрытия его обнаружил, ну и передал мне. А я, соответственно, принес его вам…

– И что мне с ним делать? – Его превосходительство вопросительно-жалостно смотрел на Фому Фомича. Это выглядело даже смешно. Для любого стороннего человека ответ был бы очевиден: как что делать, хватай его и радуйся, это же целое состояние!

– Не знаю, – пожал плечами начальник сыскной. – Этот камень ваш по праву, ведь он находился в чучеле, которое вам подарили. Делайте с ним что хотите… Если он вам не нужен, то отдайте его в качестве милостыни какому-нибудь нищему…

– Ну, нищему! – воскликнул губернатор. – Нищий, он, знаете ли… – Петр Михайлович отчаянно махнул рукой: – Нищему! А вы шутник.

Они еще какое-то время поговорили, в основном о трех убийствах. Но, как понял из их разговора начальник сыскной, губернатору это уже было неинтересно. Скандал с лже-Топазо удалось замять, по городу, правда, ходили слухи, но большинство обывателей были уверены, что убийство Григория Шивцева, который выдавал себя за Топазо, – это справедливость, и не какая-то, а высшая, и кто обманщика убил, тот молодец. Горничная? Ну, так бывает. Чего она там и кому дорогу перешла, теперь, поди, и не узнаешь. А гадалка, так не надо было гадать, это ведь грех! И все складывалось таким образом, что, если не вмешиваться в происходящее, за убийство гадалки будет, скорее всего, наказан Лапушкин. И пусть он гадалку не убивал, но человек-то он поганый, какая разница, за что его отправят

Прошла неделя. На этот раз сам губернатор явился в сыскную полицию. В кабинет начальника он вошел решительно и шумно, даже не поздоровался, шагнул к столу Фомы Фомича и со стуком положил перед ним камень:

– Это никакой не красный алмаз!

– А что же это? – поднял глаза на Петра Михайловича фон Шпинне.

– Это горная шпинель! Я обратился к ювелиру, и он мне все растолковал! Не понимаю, почему вы, прежде чем принести мне этот камень, не поговорили со специалистом? – Губернатор был зол, в таком состоянии начальник сыскной видел его, пожалуй, впервые.

– Ваше превосходительство, присаживайтесь! – указывая на стул, вежливо проговорил Фома Фомич.

– Нет, я не присяду до тех пор, пока вы мне не объясните, почему решили, что это алмаз?

Начальник сыскной тяжело вздохнул, развел руками и сказал:

– Прежде чем идти к вам, я, разумеется, обратился к людям сведущим…

– Да? – удивился Петр Михайлович и, расстегивая шинель, сел на стул.

– Да! Я съездил в Москву, и тамошние специалисты подтвердили, что это редкий красный алмаз и, более того, – начальник сыскной задвигал ящиками стола, – выдали мне гербовый документ, где все это записано и заверено.

Он протянул губернатору изрисованную вензелями бумагу. Тот взял ее и, хмурясь, прочел.

– Ничего не понимаю! Но мне сказали, что это шпинель, – почти крикнул, указывая на камень, лежащий перед начальником сыскной, Петр Михайлович.

– Вас, ваше превосходительство не обманули, это, – Фома Фомич взял лежащее на столе увеличительное стекло и посмотрел через него на камень, – это, скорее всего, горная шпинель.

– Но…

– Ювелир, которому вы показывали алмаз, подменил его. И если вы назовете мне имя этого ювелира, то, думаю, камень мы сможем вернуть.

– А я не знаю его имени! – оторопело ответил губернатор и вскочил на ноги, поняв всю чудовищность происходящего, снова сел. – А я не знаю его имени.

– И как так получилось? – на этот раз пришла очередь удивляться начальнику сыскной.

– Так ведь к ювелиру обращался не я…

– А кто?

– Коля, мой племянник, ну, фотограф. Вы его видели в гостинице. Он меня и убедил, что нужно показать камень ювелиру, сказал, что у него есть знакомый… И что мне не к лицу самому ездить по ювелирам, взял это все на себя. Я ему был очень благодарен за это… Получается, он что, обманул меня и более того – обокрал?

Губернаторская карета, в которой сидели его превосходительство и начальник сыскной, мчалась к дому, где Коля снимал квартиру. Кучер, следуя приказу и рискуя перевернуться, пустил лошадей галопом.

Домовладелец был напуган той поспешностью, с которой губернатор и Фома Фомич ввалились в парадную.

– Коля дома? – спросил Петр Михайлович, стараясь сохранять спокойствие.

– Да, дома, – ответил домовладелец и указал рукой на лестницу: – К нему тут гость приходил, но уже ушел… А что случилось?

– Быстрее, в квартиру! – бросил начальник сыскной и, перепрыгивая через две ступеньки, метнулся вверх по лестнице. – Какая у него комната? – донеслось уже откуда-то сверху.

– Сразу же налево! – крикнул хозяин.

Когда губернатор тяжело поднялся во второй этаж и вошел в комнату племянника, то увидел печальную картину: Коля лежал на полу у секретера, руки его были раскинуты, а рот открыт, глаза закатились.

– Мертв! – коротко и веско проговорил начальник сыскной.

– И что нам теперь делать? – спросил, оторопело глядя на Фому Фомича, Протопопов. И было непонятно, что он имеет в виду.

– Что делать? – повторил вслед за ним фон Шпинне и сам же ответил: – Все как всегда. Думать, искать, находить и карать. Нам, как теперь стало ясно, противостоит очень серьезный противник – умный, неуловимый и смертоносный, как угарный газ.

– Почему как угарный газ?

– Потому что его никто не видит…

Глава 42

По следу убийцы

– Что я скажу Наталье Федотовне, что я ей скажу? – Губернатор не останавливаясь шагал по кабинету, размахивал руками, голос его срывался, было такое ощущение, что еще мгновение и он разрыдается. Стоящий у стола начальник сыскной даже предположить не мог, что смерть племянника так ударит по его превосходительству. – Фома Фомич, – Петр Михайлович остановился возле начальника сыскной, посмотрел влажными глазами, – а Коля… он где сейчас? Что мне сказать Наталье Федотовне, когда она меня спросит, где Коля? Она ведь спросит меня…

– Коля сейчас, прошу прощения, в мертвецкой…

– В мертвецкой! – чуть не взвыл губернатор. – Он ведь такой молодой! Что я скажу… А когда мы сможем его забрать?

– Думаю, через несколько дней, – проговорил Фома Фомич, – сейчас его осматривает доктор. Но предварительное заключение у меня уже имеется…

Губернатор непонимающе смотрел на полковника, тот продолжил:

– Убит, а вернее, задушен, так же как Топазо, гадалка Скобликова и горничная Мария…

– Не понимаю, – паралитически тряс головой Протопопов, – что это означает?

– Это означает, что вашего племянника убил тот же человек, что и вышеперечисленных.

– Да какой это человек! – взвился губернатор. – Это не человек, это… – Он не находил подходящего слова, махнул рукой. – У вас есть какие-нибудь соображения относительно того, кто это? – Протопопов вернулся за стол, тяжело сел. Как только мысли губернатора переключились на другое, он стал приходить в себя. К мертвенно-бледному лицу постепенно возвращался румянец. – Садитесь, полковник, садитесь! Итак, у вас есть какие-нибудь соображения относительно убийцы, кто это может быть?

Начальник сыскной, оглянувшись, сел на один из стульев. Надо заметить, что фон Шпинне сейчас находился в самом настоящем тупике. Дело, связанное с чучелом жаворонка, и так было непростым, но убийство губернаторского племянника усложнило его в несколько раз. Что сказать губернатору, полковник не знал. Но тем не менее говорить что-то нужно было. Однако Фома Фомич все-таки родился под счастливой звездой, только он собрался, что называется, лить воду, из приемной послышался шум, частый стук каблуков, дверь рывком широко отворилась. В кабинет буквально влетела Наталья Федотовна, уже в трауре, черная шляпка и черный ажурный воротник платья оттеняли бледное, как известка, лицо. Она уже все знала. Это принесло некоторое облегчение хозяину кабинета, отпадала необходимость сообщать жене дурные вести. Быстрым шагом Наталья Федотовна пересекла кабинет, кивнула начальнику сыскной, который поспешно встал, и пожала обе руки поднявшемуся ей навстречу губернатору. Это было, пожалуй, единственное проявление поддержки. В отличие от его превосходительства она была собранна, в глазах ни слезинки. Повернулась к фон Шпинне:

– Фома Фомич, убийцу нужно найти. В том, что вы это сможете, я нисколько не сомневаюсь.

– Сделаю все возможное и невозможное, – тихо проговорил начальник сыскной. – И сразу же хочу попросить вас, Наталья Федотовна, об одной услуге…

– Да, да, полковник, слушаю вас!

– Мне нужен список всех людей, которые побывали в вашем доме с того момента, когда вы выставили чучело жаворонка на каминной полке.

– Это, получается, за год? – проговорила в задумчивости губернаторша. – Да, это дело непростое, но я сделаю.

– Позвольте, полковник, – вмешался Петр Михайлович, – не совсем понимаю, зачем вам такой список?

Начальник сыскной тяжело, как того и требовала ситуация, вздохнул:

– Скорее всего, убийца был в вашем доме, не знаю, в каком качестве и кто это, но он видел чучело жаворонка. Ведь вся эта история началась с того момента, когда вы поставили птицу на каминную полку. И, замечу, убийца хорошо знал, что это за чучело и что спрятано внутри. Поэтому мне нужен список. Прошу вас, ваше превосходительство, – начальник сыскной не сводил глаз с губернаторши, он понимал, Наталья Федотовна сейчас главная, – особое внимание уделите тем, кто интересовался жаворонком, брал его в руки, рассматривал, это очень важно и поможет нам сократить время поиска.

– Хорошо! – даже не переглядываясь с Петром Михайловичем, кивнула губернаторша. – Через два часа это список будет у вас, я пришлю его нарочным. А сейчас, Фома Фомич, прошу извинить нас, но мы должны поговорить с его превосходительством с глазу на глаз.

Начальник сыскной, только переступил порог захарьинского особняка, сразу же потребовал к себе Кочкина. Чиновник особых поручений не заставил себя ждать, Фома Фомич еще не успел снять пальто, а Меркурий уже сидел на диване в его кабинете.

– Дел очень много, а времени мало, – садясь за стол и отодвигая в сторону лежащие там бумаги, скороговоркой выпалил полковник, – поэтому, не впадая в многословие, посвящу тебя в последние события. – Начальник сыскной рассказал своему чиновнику особых поручений о подмене камня и об убийстве губернаторского племянника. Затем, но уже медленнее стал рассуждать вслух:

– Получается, что Коля – если ты не понял, это племянник губернатора, – по просьбе Протопопова обратился к кому-то, чтобы подтвердить подлинность камня…

– К какому-нибудь ювелиру… – тут же предположил Кочкин.

– Может быть, а может быть, и нет, – склонил голову вначале в одну сторону, потом в другую начальник сыскной. – Но то, что этот человек имеет какое-то отношение к ювелирному делу, это, пожалуй, так и есть. Потому что он подменил камень точной копией, значит, готовился к этому задолго. А для того чтобы изготовить точную копию, нужно, как минимум, держать настоящий камень в руках…

– Или иметь его фотографии, – проговорил Меркурий.

– Да! – кивнул Фома Фомич. – Мы не в курсе, был ли губернаторский племянник посвящен в дела убийцы. Гадать не будем. Но чутье мне подсказывает, он что-то знал, что-то знал… Теперь же к делу. Поскольку работы много, нам с тобой придется задействовать все возможности сыскной полиции, нужно будет привлечь к делу всех свободных агентов…

– А как же… – начал Кочкин, но Фома Фомич тут же перебил его:

– К черту все условности, о том, что Топазо – это не Топазо, знает уже весь город. Поэтому, если что-то где-то и просочится, это не так страшно. Губернатор нас простит, смерть его племянника оправдает любые действия…

– Получается, что убийство Коли нам на руку? – спросил Кочкин.

– Если говорить цинично, то да! – кивнул Фома Фомич. – Я тебе вообще скажу страшную вещь: убийства – это наш с тобой хлеб.

– Как это?

– Помнишь историю, которую нам рассказал новый агент, запамятовал имя… – Фон Шпинне помахал перед собой рукой. – Ну который конокрадов выслеживал и ловил…

– Помню, Тихоном его зовут.

– Так вот, как только у них в деревне перестали угонять лошадей, он остался без работы. Так и у нас. Но мы отвлеклись. К работе. Прежде всего, что нам нужно сделать, это проверить дом, который задами выходит к хижине Серафима Курбатова. Мы же так это и не сделали, – с упреком, который непонятно кому был адресован, проговорил начальник сыскной. – Займись. Можешь сам туда съездить, можешь кого-то послать. Хотя… – он на мгновение задумался, – лучше сам, дело деликатное. Нужно будет опросить хозяев и осмотреть забор, который выходит к дому Курбатова, не удивлюсь, если там имеется какой-то потайной лаз, так что сам. А я пока что еще раз просмотрю донесения агентов, которые следили за губернаторским племянником. Может быть, я что-то упустил, не придал значения, а может быть, что-то и вовсе показалось мне тогда не заслуживающим внимания. А теперь, после убийства, у меня уже другие глаза. К тому же мне должны передать от губернатора список людей, которые посещали их дом за последний год, поэтому я должен сидеть здесь. А ты, Меркурий Фролыч, бери пролетку и дуй на Семизарядную, а уж оттуда переберешься на соседнюю улицу, как я помню, это Мирорядье.

Кочкин все сделал довольно быстро, не успел начальник сыскной еще закончить просматривать донесения, а он уже входил в дверь его кабинета.

– Ты как ветер, – держа в руках исписанные листки, заметил сидящий за столом Фома Фомич.

– Рад стараться, ваше высокоблагородие, – шуточно рапортуя, ответил чиновник особых поручений. По лицу его трудно было сказать, что за новости он принес.

– Ну, я надеюсь, ты не напрасно туда съездил, – откладывая в сторону бумаги, вопросительно уставился на Кочкина полковник.

Меркурий, не говоря ни слова, прошел к дивану и сел. Закинул ногу на ногу.

– Поскольку времени у нас нет, воду в ступе толочь не буду…

– Хорошо бы!

– Так вот, дом, который задами выходит к курбатовским развалинам, принадлежит нам уже известной гадалке Скобликовой…

– Вот как! – воскликнул начальник сыскной, потер ладонями лицо и вышел из-за стола. Сел на диван рядом с чиновником особых поручений. – Что дальше?

– Я обследовал забор – да, там есть лаз, одна из досок не прибита к нижней лаге. Вернее, гвоздь кто-то вытащил. Со стороны дома Курбатова этого не видно, а вот когда я перелез через ограду, там все стало ясно.

Начальник сыскной, слушая Меркурия, кивал и смотрел сощуренным взглядом в дальнюю сте– ну кабинета, он что-то прикидывал, наконец проговорил:

– Ну вот, туман стал развеиваться, появились очертания того, что мы прежде рассмотреть не могли. Нам бы сразу выяснить, что это за дом… Ну да что сейчас сокрушаться, – махнул рукой. – Значит, убийца пришел со стороны дома гадалки и туда же ушел. Поэтому его никто и не видел на Семизарядной. А что это значит? – Фома Фомич повернул

– А что это значит? – повторил вслед за полковником Кочкин.

– Убийца встречался с горничной в заброшенном доме не один раз, значит, он был знаком с гадалкой. Знаком так близко, что она пускала его к себе в дом и более того, позволила сделать секретный лаз…

– Зачем же он убил ее? – поддерживая разговор, спросил Кочкин.

– Причин много… – Начальник сыскной замолчал и снова уставился в стену. – Она была ненужным свидетелем, наверное, да скорее всего, много знала. И заметь, ни словом, ни полусловом этот человек не упомянут в ее книге…

– Почему? – спросил Кочкин.

– Ну, тут два возможных ответа: либо она действительно ничего не записывала, во что трудно поверить, либо записывала, но записи прятала. А если это так, то она опасалась этого человека, и опасалась не зря… – Фома Фомич хотел сказать еще что-то, но его прервал стук в дверь. Это был дежурный, в руках он держал серый конверт.

– Это вам от губернатора прислали, – сказал, поднимая письмо.

– На словах ничего не велено было передать?

– Никак нет, ваше высокоблагородие! – отрапортовал дежурный.

– Хорошо, положи на стол, а сам ступай.

После того как дежурный покинул кабинет, начальник сыскной пересел за стол. Вскрыл конверт, на котором размашистым почерком было написано: «Начальнику сыскной полиции». Там оказался сложенный вчетверо список фамилий и небольшая записка от Натальи Федотовны, в которой она извинялась, если кого-то упустила из виду.

Фома Фомич внимательно, останавливаясь на каждой фамилии, просмотрел список. Затем взял красный карандаш и пометил некоторые имена галочкой. Кочкин наблюдал за этим молча, ждал дальнейших указаний начальника сыскной.

Полковник, оставив список, присланный губернаторшей, покопался в отложенных бумагах, вытащил исписанный листок и снова пересел на диван. И, показывая листок чиновнику особых поручений, сказал:

– Я вот тут, опираясь на донесения агентов, набросал маршрут, по которому перемещался губернаторский племянник. Что тебе нужно сделать – под видом праздно шатающегося зеваки не спеша пройти по этому маршруту, зайти во все лавки и магазины, которые я указал, никого ни о чем не спрашивать, просто пройти. Возможно, тебе что-то покажется странным или необычным.

Надо заметить, что Кочкин не совсем понимал, чего от него хочет начальник, но, опираясь на свой опыт работы с полковником, решил сделать так, как ему сказали: все пройти и все осмотреть.

– Затем, – продолжал Фома Фомич, – нужно будет еще раз опросить хозяина дома, где снимал квартиру Николай. Его уже опросили, но сделай это повторно. На предмет, кто приходил к племяннику, когда. Это будет непросто, потому как губернаторский племянник занимался фотографией, у него в квартире оборудована небольшая студия и, стало быть, посетителей было много. Да и хозяин, он ведь не привратник, чтобы всех помнить. Скорее всего, это нам ничего не даст, но тем не менее это нужно сделать. Следующее, – продолжал начальник сыскной. – Магазин «Детские шалости» получал одноименные конфеты в багажном отделении татаярского вокзала. Нужно будет выяснить, не получал ли кто-то другой подобный груз из Воронежа? Чем займусь я. – Полковник вернулся за стол. – Опрошу еще раз Лапушкина, надеюсь, следователь Скворцов мне это позволит. Если убийца приходил к Скобликовой, возможно, бывший околоточный его видел и может что-то припомнить. Побеседую с губернаторшей, уточню кое-что по ее списку.

Начальник сыскной предполагал большую и кропотливую работу, но все оказалось намного проще. Вечером этого же дня Кочкин, помимо прочего, сообщил ему, что, действительно, в багажном отделении вокзала кроме магазина «Детские шалости» конфеты приходили еще к одному получателю.

– Кто это? – спросил Фома Фомич.

– Некая Федорова Марфа Ильинична…

Это имя стало ключом к разгадке запутанного дела, над которым вот уже столько дней бились сыщики.

Следующим днем Кочкин выяснил место проживания Федоровой Марфы Ильиничны и также установил, кем она является.

После доклада Меркурия начальник сыскной, заложив руки за спину, долго ходил взад-вперед по кабинету. Время от времени восклицал:

– Это же надо! Как все чертовски просто, как просто!

– Вы будете об этом сообщать губернатору? – спросил Кочкин.

– Что? – Фома Фомич наконец остановился, посмотрел на чиновника особых поручений, какое-то время молчал, потом до него наконец дошел смысл вопроса. – Нет, пока нет!

– Почему?

Фон Шпинне подошел к столу, развернул лежащий там список губернаторши и, указывая на одну из фамилий, помеченную красной птичкой, сказал:

– А потому что у нас с тобой вот на этого человека ничего нет, совсем ничего. И для того чтобы его разоблачить, нужно очень постараться. Хитрый черт! Но мы его перехитрим. И поступим вот как…

Глава 43

Фальшивая красная шпинель

Через несколько дней, поздним вечером, в сыскную полицию с шумом и криками вбежал простоволосый расхристанный человек, лицо в крови, пальто изорвано и испачкано грязью, можно было предположить, что человек падал, и не один раз.

– Меня только что ограбили! – закричал он, едва увидев напуганное лицо дежурного. – Умоляю вас, сделайте что-нибудь!

Начальник сыскной был еще на службе, когда в его дверь постучали.

– Войдите! – бросил он.

В кабинет протиснулся дежурный.

– Там эта, человек пришел…

– И что? – Голос у начальника был недовольным.

– Говорит, что его ограбили.

– Кочкин на месте?

– Ушел, время-то к полуночи…

– Ну ладно, – тяжело вздохнул Фома Фомич, – давай его сюда, пусть расскажет мне свою печальную историю.

Ограбленным, как впоследствии выяснилось, оказался ювелир, Николай Николаевич Цыбульский, мужчина лет пятидесяти, с безликим вылинялым лицом. Единственное, что бросалось в глаза, это кривой, тяжело дышащий и кричащий рот.

– Меня ограбили! Вы слышите, меня ограбили, только что, пошлите кого-нибудь, они еще там… – вопил он и, подбежав к столу начальника сыскной, попытался ухватить того за рукав. Но стоящий тут же дежурный за шиворот оттащил ювелира назад.

– Успокойтесь, – проговорил Фома Фомич, – присядьте, вот на этот стул, а ты, – он глянул на дежурного, – налей ему воды.

После того как мужчина уселся и, расплескивая, выпил полстакана воды, начальник сыскной предложил ему все в подробностях рассказать.

– Но они ведь убегут… Пока мы здесь болтаем, они убегут!

– Да они уже убежали, – проговорил полковник. – Да и потом, пока мы ничего не знаем, что у вас забрали, как они выглядели, где именно это произошло…

– Там, в проулке…

– В каком проулке? Рассказывайте!

Ювелир, сообразив, что, пока он не выполнит требования полицейского, никто ничего делать не будет. Он махнул рукой:

– Хорошо, слушайте…

Из рассказа ювелира стало ясно, что он поздно вечером шел к клиенту и нес гарнитур: ожерелье, серьги и браслет, все с рубинами, очень дорогой. На него напали трое, лиц он не рассмотрел, и все забрали.

– Кроме гарнитура было еще что-то? –

– Да мне главное вернуть гарнитур, а прочее…

– Нет, нет, – остановил его Фома Фомич, – никакого прочего, что у вас еще забрали?

– Камень, горная шпинель, красного цвета…

– Горная шпинель красного цвета, – диктуя сам себе, пометил в листке начальник сыскной. – Они, налетчики, разговаривали между собой, называли как-то друг друга по имени?

– Нет!

– Они вообще ничего не говорили? – настаивал полковник.

– Говорили, мне…

– И что они вам говорили?

– Молчи, убьем, зарежем… ну и еще матерно.

– Понятно, – кивнул фон Шпинне и с назидательными интонациями в голосе добавил: – Что же это вы, господин Цыбульский, с такими ценностями, в такое время, один, это не дело. В следующий раз…

– Думаю, что все, следующего раза не будет! – выкрикнул ювелир. – Вы их найдете? Мне главное украшения вернуть…

– Найдем, – пообещал начальник сыскной, – а пока возвращайтесь домой. Вы живете один?

– Да, один.

– Так вот, возвращайтесь домой, все двери, окна на запоры и попытайтесь уснуть. А мы займемся поиском грабителей. Если желаете, я дам вам человека, который вас проводит.

– Да, да, – закивал Цыбульский, – я сам хотел вас об этом просить, но не решился.

* * *

Прошло несколько дней. Дождь зарядил с самого утра. Мелкий, противный, водяная пыль, вызывающая кашель и чихание, даже на привычно оживленной Кутумовской было затишье, безлюдье, только редкие прохожие, быстрыми семенящими шагами огибая лужи, перебегали от лавки к лавке. Сквозь большие стекла витрин можно было видеть хмурые лица приказчиков. На извозчичьей бирже с дюжину пролеток стояли, тесно прижавшись друг к другу. Под поднятыми фордеками прятались лихачи, у них еще была надежда на продрогшего и промокшего клиента.

У черной двери ювелирной лавки «Цыбульский и сыновья» остановился человек в блестящем макинтоше и шляпе с широкими полями, с которых свисали капли дождя. Он нажал на латунную ручку и вошел в просторный зал с большими стеклянными прилавками. О его приходе тренькнул колокольчик. Из-за тяжелой плюшевой шторы выглянул нам уже известный ювелир Цыбульский, глянул на вошедшего, широко улыбнулся и быстрым шагом вышел ему навстречу:

– Фома Фомич, рад вас видеть! Неужели вы отыскали мои драгоценности?

– В это трудно поверить, но да, отыскали! Скажу вам честно, было трудно, однако мы справились. И сейчас я вам все верну… С вашего позволения, – Начальник сыскной прошел к буковой вешалке, расстегнул макинтош и повесил его на крючок, туда же отправилась и шляпа. Осмотрелся.

– Вы хотите присесть? – спросил ювелир.

– Да, мы ведь с вами должны оформить передачу изъятых у грабителей ценностей. Но прежде всего вы должны их опознать, может так случиться, что они принадлежат не вам, а кому-то другому.

– Что значит – кому-то другому? – не понял ювелир.

– Ну, может быть, это не те драгоценности, которые были похищены у вас.

– Понимаю! – кивнул Цыбульский. – Тогда прошу вас. – Он отвел в сторону плюшевый занавес и пригласил фон Шпинне вглубь помещения. Ювелир всегда неохотно пускал чужих в святая святых, но начальнику сыскной полиции, который принес украденное, он просто не мог отказать.

Фома Фомич, а за ним ювелир вошли через широкий проход в другую комнату, в которой горел один газовый рожок, и поскольку окон здесь не было, большая половина комнаты находилась в полумраке. Начальник сыскной окинул все быстрым и цепким взглядом. Под самым рожком стоял стол с суконной скатертью, цвет которой было трудно определить. Они сели, ювелир за столом, а начальник сыскной у стола.

– Ну-с, приступим, – потирая руки, проговорил ювелир. Потом, спохватясь, вскочил и прибавил света в рожке. – Чтобы все хорошенько рассмотреть, – пояснил, садясь на место.

– Да, конечно. – Полковник вынул из кармана сверток и развернул его на столе. – Вот, смотрите, проверяйте…

– Да, да, – радостно воскликнул Цыбульский, – это мои драгоценности. Мои. Так, смотрим, это ожерелье. – Он осторожно перенес его ближе к себе, достал черный окуляр, закрепил его на голове и, вставив в глаз, принялся осматривать ожерелье. Поднял окуляр на лоб. – Еще раз подтверждаю, это мое ожерелье и все на нем в исправности.

То же самое он проделал и с серьгами и с браслетом.

– А горная шпинель…

– Как я мог о ней забыть, – прихлопнул себя по лбу начальник сыскной и достал из кармана красный камень величиной с воробьиное яйцо. – Вот, ваша красная шпинель, – аккуратно положил рядом с гарнитуром. Ювелир осмотрел и шпинель, удовлетворенно кивнул.

– Да, это она!

– Значит, все хорошо, все в исправности?

– Все хорошо, все в исправности! – кивнул ювелир. – Даже не знаю, как вас и благодарить.

– О благодарности позже, – остановил его полковник, – вначале нам нужно подписать бумагу, вот она. – Начальник сыскной из другого кармана вынул свернутый трубочкой листок, развернул его. – Здесь уже все внесено, вам остается только, вот в этой колонке, напротив каждого предмета записать: «Подтверждаю» и вашей рукой внести наименование, вес золота, количество камней и что за камни. Дата, подпись. Это, конечно, бюрократия, но ничего поделать не могу, таковы правила.

– Я понимаю, – закивал ювелир, – сейчас, только достану ручку и чернила.

Он нагнулся и выдвинул ящик стола, в этот самый момент Фома Фомич с быстротой, какой позавидовала бы и кобра, заменил один камень на другой. И поскольку они были на первый взгляд совершенно одинаковы, ювелир не заметил этой подмены. Каллиграфическим почерком Цыбульский напротив каждого предмета записал то, что нужно. А напротив красной шпинели кроме веса в каратах указал еще и количество граней – пятьдесят семь. Начальник сыскной взял бумагу, внимательно прочел то, что написал ювелир, помахал ею в воздухе, чтобы просохли чернила, свернул трубочкой и сунул в карман.

– Вот теперь все! – сказал радостно.

А ювелир, тем временем перебегая глазами с одного возвращенного предмета на другой, остановил свой взгляд на красной шпинели, быстрым движением схватил ее. Опустил окуляр и поднес камень к самому глазу:

– Но позвольте… – взгляд его был ошеломленным.

– Что? – улыбнулся начальник сыскной.

– Но это ведь… – он запнулся, он не знал, что сказать, он задыхался, – это ведь красная шпинель!

– Верно, – кивнул Фома Фомич, – красная шпинель, так и записано. Вы ведь только что это подтвердили и поставили свою подпись… – Начальник сыскной смотрел растерянно и удивленно.

– Хорошо, – кивнул ювелир, – это красная шпинель, а что тогда вот это… – Он встал из-за стола и быстрым шагом зашел за спину фон Шпинне с намерением что-то достать с полки, но это было обманное действие. Оказавшись позади начальника сыскной, ювелир выхватил из кармана струну и набросил ее Фоме Фомичу на шею. Стал сдавливать. Полковник не сопротивлялся, а Цыбульский, наклонившись к уху начальника сыскной, зло шипел:

– Полковник, ты дурак, если задумал меня обмануть, где камень?

– Какой

– Алмаз «Сердце жаворонка», это мой камень, и ты должен его вернуть. Слышишь, ты должен его вернуть, где он у тебя, куда ты его спрятал?

В этот момент совсем без шума отодвинулась в сторону плющевая штора и в комнату шагнул чиновник особых поручений, раздался глухой звук удара, ювелир, выпуская из рук струну, как подкошенный рухнул на пол.

– Господин следователь, – Кочкин обернулся в торговую комнату, – вы все слышали?

– Да, все! – раздался голос Скворцова, и через мгновение появился он сам. За ним были видны удивленные лица нескольких агентов сыскной.

– Хорошо все-таки, что я надел двойной целлулоидный воротничок, нужно взять на заметку, он спасает от удушения, – держа себя за шею, проговорил, поднимаясь со стула, начальник сыскной.

– Вы его не убили? – склоняясь над все еще лежащим без движения Цыбульским, спросил следователь.

– Нет! – ответил Кочкин. – Сейчас придет в себя. Просто бить пришлось сильно, а то мало ли…

– Да, да, я понимаю, – выпрямил спину Скворцов. Осмотрелся и сел на свободный стул. – Так это что же получается, – он взмахнул руками, посмотрел вначале на чиновника особых поручений, затем на Фому Фомича, – получается, что Лапушкин не виноват? – В его голосе сквозило такое разочарование, что будь сыщики людьми чувствительными, обязательно бы его пожалели.

– Как это не виноват? – тут же возразил начальник сыскной. – А то, что он вынес все ценности из дома гадалки, это что же, уже не считается виной?

– Ну да, это вина, – кивнул Скворцов, – но убийство – это совсем другое дело, убийство – это… – Он не договорил, в разговор вмешался чиновник особых поручений:

– Так вот вам убийца! – указал пальцем на приходящего в себя Цыбульского. – Здесь будет где развернуться вашим способностям.

– Ну да, ну да, – с недовольством в голосе проговорил следователь. Все происходящее, если говорить честно, его совсем не радовало, он уже свыкся с мыслью, что убийца Лапушкин, что в конце концов если на бывшего околоточного давить, он признается. Осталось ведь чуть-чуть, и вдруг – на тебе. И получается, что все его усилия, десятки допросов, все псу под хвост. Ох уж этот начальник сыскной, до Скворцова доходили слухи, что фон Шпинне и с бывшим следователем Алтуфьевым поступал подобным образом. Подсунет ему кого-нибудь, якобы преступника, следователь старается, носом землю роет, на кусочки разрывается, а потом выясняется, что все напрасно, что преступник совершенно другой человек.

Глава 44

Возвращение «сердца жаворонка»

Начальник сыскной явился в губернское правление только после похорон и поминок племянника Коли. Решив, что так будет лучше, пусть все немного утрясется и забудется, а его превосходительство придет в себя. Фома Фомич, входя в кабинет губернатора, предполагал, что его встретит хмурый и печальный человек, но он ошибся, Протопопов встретил его, как всегда, радостно и энергично, на лице никаких следов недавней тризны. Напротив, необычная даже для него словоохотливость.

– Фома Фомич, очень рад! Наслышан, наслышан о ваших успехах, проходите, присаживайтесь, рассказывайте, как вам удалось выудить такого сазана? Вы знаете, я лично не был знаком с этим, как его там, Цыбульским, он кто, поляк? Да, скорее всего поляк. Так вот я с ним не был знаком, это Наталья Федотовна имела с ним дело. А мне зачем ювелир? Я, как можете убедиться, – он поднял руки, – никаких украшений не ношу, мне такой мастер ни к чему… – Петр Михайлович говорил и говорил, полковнику даже показалось, что он оправдывается. И чтобы прервать этот поток ненужных слов, фон Шпинне пересек кабинет, поздоровался за руку с без умолку болтающим губернатором, вытащил из кармана красный камень и молча положил его на стол. Протопопов замолчал. Но молчание длилось недолго.

– Это он? – меняясь в лице и указывая пальцем на алмаз, тихо спросил губернатор.

– Да, это он! – кивком подтвердил начальник сыскной и через мгновение добавил: – И чтобы у вас, ваше превосходительство, снова не возник соблазн подтверждать его несомненность, вот… – В руках полковника появилась бумага, которую он развернул и положил рядом с камнем. – Это сертификат подлинности.

– Да, да… – виновато опуская глаза, пробормотал Петр Михайлович. – Если бы я тогда не стал перепроверяться, то кто знает, может быть, и Коля… Ну, не будем о грустном. Фома Фомич, присаживайтесь, я тоже сяду. Расскажите мне наконец, что это за камень, откуда он, при чем здесь Цыбульский?

– История, конечно, крайне занятная, – начал полковник, когда они с губернатором уселись, – но должен заметить: то, что я вам расскажу, это все со слов Цыбульского…

– Значит, он дает показания, не противится, как порой бывает? – тут же спросил Протопопов.

– Нет. Скворцову удалось его разговорить. Надо заметить, толковый следователь, просто иногда ему нужно указать направление.

– Ну, и что рассказывает ювелир?

– Цыбульский регулярно наведывался в Миронихино, снимал там квартиру, ну для вас, наверное, это уже не секрет, что ювелир там скупал приисковое золото. И не только золото, еще и камни. И именно там, в Миронихино, он познакомился с мещанкой Скобликовой, которая занималась тем же. У них даже на этой почве возник конфликт. Но потом они сговорились, ювелир, понял, что лучше будет, если он не станет больше ездить на золотые прииски, а скупкой займется Скобликова и в дальнейшем будет золото и камни перепродавать ему…

– Это понятно, – торопливо кивнул губернатор, – меня сейчас интересует алмаз, он откуда взялся?

– Понимаю ваш интерес, Петр Михайлович, – опустил и поднял голову начальник сыскной, – так вот, о камне. Цыбульский первый раз приехал в Миронихино много лет назад, по его словам, больше двадцати. Снял там квартиру. Ну и стал заниматься преступным промыслом. Он не знает, по какой причине, но именно к нему обратился старатель, принес Цыбульскому вот этот самый камень, тогда, правда, он выглядел иначе. И предложил этот камень у него купить. Сумма небольшая, но на тот момент у ювелира не было и такой. А он понял, что это за камень, и понял, если старателю не заплатить, тот начнет искать другого покупателя. Тогда, чтобы протянуть время, Цыбульский предложил продавцу камень бесплатно огранить, мол, сейчас он выглядит не очень, а после обработки заблистает и станет стоить в десять раз дороже. Старатель согласился. Цыбульский алмаз огранил. Но пока придавал ему, так сказать, товарный вид, пришла в голову грешная мысль от продавца избавиться…

– Иными словами, он решил его убить!

– Да! Заманил старателя в ближайший лес, мол, деньги у него там припрятаны, и задушил. Но поскольку делал это впервые, да и вместо струны у него была какая-то прелая веревка,

– А почему «Т»? – поинтересовался губернатор, который слушал рассказ начальника сыскной, чуть приоткрыв рот.

– Да он сам не знает. Говорит, это первое, что пришло в голову, может быть, потому, что старателя звали Терентий. Пробыл он в узилище два месяца. Полицейские ничего не смогли доказать, да еще сам Терентий стал заговариваться, умом тронулся. Принялся ходить да всякие небылицы рассказывать про камень невиданной красы, про жаворонка, которого он якобы застрелил из лука… По всей видимости, так и родилась местная легенда. Отпустили ювелира. Он на квартиру к чучельнику, а тот уж все продал, новых жаворонков наделал. Кинулся Цыбульский искать, да где там! Походил по лавкам, поглазел, ничего похожего. Потом ему объяснили, что чучело может быть где угодно. Вот так он и потерял этот камень. Ну а чучело, как мы теперь знаем, оказалось у вас, именно вам его преподнесли в качестве сувенира на прииске «Жаворонок». Где оно было до этого, неизвестно.

– Ну, мне худо-бедно все понятно, только остается вопрос: а откуда вообще этот Терентий взял камень, как он у него оказался? Цыбульский что-нибудь говорит об этом?

– Да, он сказал, со слов старателя, что камень был найден каким-то подпаском возле Нижнереченской каторги…

– Да, я такую знаю, даже бывал на тамошнем прииске, – кивнул губернатор и задумался: – Эх, отыскать бы того подпаска…

– Зачем? – не понял начальник сыскной.

– Чтобы место, где камень нашел, указал, – проговорил Петр Михайлович и коснулся пальцем лежащего перед ним алмаза. – Ведь, там, наверное, такой камень не один… – Глаза подернулись мечтательным туманом. – Ну и что дальше, что еще говорит Цыбульский?

– А дальше ваша горничная отыскала где-то в кладовой это чучело, и оно оказалось на каминной полке. Цыбульский по приглашению Натальи Федотовны бывал у вас дома, она заказывала ему некоторые украшения, вот он и увидел жаворонка и узнал его. Съездил в Миронихино, купил там такое же чучело. А после этого подговорил горничную Марию заменить одно другим. Но там, как вы помните, произошла одна досадность. Горничная смекнула, что не просто так сулят деньги за то, чтобы поменять жаворонков. Значит, что-то в этом чучеле спрятано. Она его, я так предполагаю, разорвала и отыскала там камень и стала требовать от Цыбульского больших денег. Он ее убил, но не сразу, а еще какое-то время допытывался, где она спрятала камень. Затянет петлю, а потом отпустит, но, видно, переусердствовал.

– А как Цыбульский объясняет вот это все, – губернатор поводил рукой перед собой, – вот это представление, лже-Топазо, как так получилось? Или он к этому не имеет никакого отношения?

– Как раз напротив, имеет, и самое прямое. Ювелир человек умный, он сразу понял, что вся эта история с подменой чучела рано или поздно выйдет наружу. Поэтому решил сделать так, чтобы вина, если все откроется, легла на другого человека…

– На кого?

– На некоего Набобова, который проживал в Татаяре под фамилией Марченко и служил в местном театре кассиром.

– А почему именно на него?

– Это длинная история. Если в двух словах, когда-то давно Скобликова и мальчик Гриша Шивцев, будущий лже-Топазо, обворовали Набобова, более того, Скобликова донесла на него в полицию и он попал на каторгу. Выйдя с каторги, решил отыскать гадалку и мальчика и отомстить им. Долго искал, нашел в Татаяре. Поселился здесь, устроился в театр, а потом что-то с ним случилось, говорит, в Бога уверовал, решил он от мести отказаться. Но рассказал всю эту историю своему знакомому Цыбульскому, с которым тоже познакомился в Миронихино, он отбывал там каторгу, когда ювелир скупал приисковое золото. А потом они встретились в Татаяре. Вот Цыбульский и решил, что это лучшая кандидатура для козла отпущения.

– Да, – протянул губернатор, – тут черт ногу сломит, да что там ногу, обе ноги. Все так запутанно…

– На самом деле, ваше превосходительство, это только так кажется…

– Ну да, кажется! А вот этот лже-Топазо и гадалка, они-то как узнали о том, что в чучеле жаворонка спрятан алмаз?

– Все просто, как я вам уже говорил, Скобликова и Цыбульский сотрудничали, она поставляла ему и золотой песок и самоцветы. Но сама уже по приискам не ездила, а посыла туда того самого Григория Шивцева…

– И что? – перебил начальника сыскной губернатор, у него от этих словесных нагромождений уже начинала побаливать голова.

– Будучи в доме Скобликовой, Цыбульский якобы по неосторожности обронил адресованное ему письмо, которое он сам же, изменив почерк, и написал. Где в подробностях описывал, что в доме губернатора, то есть в вашем доме, на каминной полке стоит чучело жаворонка, в котором спрятан камень несметной цены. Но сделал он это уже после того, как горничная подменила чучело, но еще не отдала ему.

– Да, голова кругом, – пожаловался Петр Михайлович, – но что же, продолжайте!

– Скобликова и Шивцев решили воспользоваться полученными сведениями и выкрасть камень, но стал вопрос, а как попасть в дом губернатора? Для них это дело непростое. Где они, а где губернатор? Вот и придумали эту сложнейшую комбинацию, да, собственно, и придумывать-то ничего не пришлось, потому как сам Набобов до каторги проделывал это неоднократно…

– Что проделывал? – не понял Протопопов.

– Приезжал в какое-нибудь захолустье, уездный город, выдавал себя за знаменитость, устраивал там представление… в общем, у гадалки и Шивцева был пример.

– Как я на все это мог купиться? – воскликнул губернатор. – Ума не приложу! А зачем ювелир всех их убил?

– Они свидетели, а свидетелей обычно не оставляют в живых…

– А Коля, как Коля познакомился с Цыбульским?

– Ювелир делал ему заказы…

– Какие еще заказы?

– Ваш племянник по просьбе Цыбульского фотографировал драгоценности.

– Но как ему удалось уговорить Николая принести ему камень?

Начальник сыскной тяжело вздохнул, развел руками:

– Дело в том, что Цыбульский его не уговаривал, все для ювелира явилось счастливым случаем. Коля пришел к нему, показал камень и попросил подтвердить, что это алмаз. Ювелир понял, судьба дает ему еще один шанс, он подменил алмаз точной копией из шпинели, она у него была изготовлена задолго до этих событий. И сказал вашему

– Ну, Фома Фомич, вы уж простите меня, дурака… Надо было сразу к ювелиру ехать, это бы спасло Колю… А я вот опростоволосился. – Губернатор замолчал, взял в руки алмаз, повертел, затем поднял глаза на Фому Фомича. – И что мне теперь делать с этим камнем?

– Этого я, увы, не знаю! – ответил тот.

За окнами губернаторского кабинета внезапно потемнело, что-то закружилось, стало налипать на стекла. Первый снег.

Примечания

1

Итальянский мистик, алхимик, авантюрист, называвший себя разными именами. В 1779 году Калиостро под именем графа Феникса побывал в России.

2

Крупнейшее в мире средоточие православного монашества на полуострове Айон-Орос на северо-восточном побережье Греции. Никто никакие семечки на Афон не возил и не заговаривал. Гадалка допускает непростительную ошибку – не заговоренные, а освященные.

3

Среднеазиатский орнамент, который использовался в резьбе по дереву.

4

Помещение для продажи или хранения зерна, муки или каких-либо товаров.

5

Так раньше называли вещевой мешок.

6

Осиновая дощечка, которыми раньше крыли дома. Сейчас можно видеть на памятниках деревянного зодчества.

7

Неполный мешок. Слово употребляется, когда хотят сказать о какой-то ручной клади, об узлах, торбах.

8

Грех, который не прощается и который нельзя замолить.

9

Старорусская мера длины, равнялась 2,13 метра.

10

Другое название саквояжа.

11

Вспаханное, но не засеянное до следующего года поле.

12

Глубокая старость.

13

Старорусская мера длины, равнялась 4,4 сантиметра.

14

Кошелек в виде мешочка.