Щетинин идет по следу. Тайна "Медной подковы"

Глава 1. Женщина в трауре

Глава 1. Женщина в трауре

Дверь скрипнула, впуская холод дождя и горький дух «Северка». Сутулый мужчина в потёртом котелке привычно постучал каблуками о порог, сбивая налипшую грязь, и шагнул в темноту.

Щетинин перешагнул порог, и контора встретила его привычной затхлостью — пылью старых бумаг и прогорклым табачным духом. Узкая комнатушка с обшарпанными стенами не менялась: та же конторка, заваленная папками, тот же стул, отпугивающий клиентов. Он стянул мокрый плащ, бросил на вешалку — та качнулась, но устояла. За окном моросящий дождь размазывал свет фонарей по лужам, и двор расплывался, как в дешёвом зеркале. Щетинин вытащил «Северку», чиркнул спичкой, затянулся — дым лениво пополз к потолку. Его отражение в жестяной пепельнице — угловатое лицо, мешки под глазами, седина в волосах — выглядело так же паршиво, как этот день. Конец октября дышал ледяным ветром, проникающим в щели рам, напоминая о скорой зиме.

— Унылая пора! Очей очарование! — саркастично хмыкнул Щетинин. — Черт бы ее подрал

Затем привычным движением раскрыл верхний ящик стола, достал початую пачку “Северка” и, щёлкнув спичкой, со вкусом затянулся. Щетинин выдохнул дым, глядя на свои руки — жилистые, с пожелтевшими от табака пальцами. Лицо, что отражалось в жестяной пепельнице, было угловатым, с глубокими морщинами у глаз и седеющей щетиной, что покрывала впалые щёки. Среднего роста, в поношенном сюртуке, он выглядел так же устало, как эта контора.

Тяжёлый смрад висел в затхлом пространстве, словно дыхание склепа, сливаясь с чернотой, что притаилась в углах, как непробудный сон. Мужчина скользнул взглядом по стрелкам часов. Рабочий день. Ещё одна капля в море безысходности.

Над столом криво висела карта Петербурга, изрядно потрёпанная. Её углы были намазаны клеем, липким и бесполезным, и всё равно сворачивались. В центре карты темнели жирные пятна от пальцев. В нескольких местах карту кто-то проткнул булавками, отмечая важные точки, но теперь она выглядела скорее как память о старых делах, чем как инструмент.

В дальнем углу стоял сейф — небольшая железная коробка с потертыми углами и тугой ручкой. Щетинин редко пользовался им, потому что денег, достойных запирания, в конторе не водилось. Внутри лежали старые дела, наган, несколько пистолетных патронов к нему и бутылка “Смирновской №21”.

Из-за плохо прикрытой форточки сквозняк шевелил пожелтевшие бумажные ленты на свёртках дел, свистел в щели двери. Где-то внизу, во дворе, кашлянул дворник, слышно было, как кто-то ругнулся, наверняка поскользнувшись на мокром булыжнике.

Щетинин стряхнул пепел в тяжелую жестяную пепельницу, уже полную огарков. Ещё одно утро, ещё одна работа. И, как всегда, без уверенности, что закончится этот день лучше, чем начался.

Ещё одно утро, ещё одна работа. Он уже потянулся к “Смирновской”, когда тишина старой конторы разорвал стук в дверь. Нерешительный, негромкий, но отчетливый удар по хлипкой двери. Такой, каким стучат люди, не уверенные, стоит ли им вообще входить.

Щетинин поднял голову, стряхнул пепел с папиросы в жестяную пепельницу и лениво бросил:

— Открыто.

Дверь чуть приоткрылась, затем шире. В проёме замерла женщина.

Она не была молода, но и старой назвать её язык бы не повернулся — лет двадцать пять, может, чуть больше. Лицо тонкое, с высокими скулами и правильными чертами, но усталость уже оставила на нём свои метки — легкие тени под глазами, тонкие морщинки у уголков губ. Губы крепко сжаты, словно она привыкла держать всё в себе.

Волосы тёмно-русые, гладко зачёсанные назад и собранные в узел на затылке, без лишних украшений. Только простая шпилька. Словно ей и хотелось бы подчеркнуть свою красоту, но обстоятельства не позволяли.

На ней было искусно перешитое платье из добротной шерсти. Приталенное, с аккуратным застегнутым воротничком и перламутровыми пуговицами, оно выдавало умелые руки, но и стесненные обстоятельства. Поверх платья — поношенное, но крепкое пальто не по размеру. Перчатки, связанные с удивительной тщательностью, но не кожаные, говорили о том же: талант и бедность шли рука об руку.

Она нервно покачивалась с пятки на носок, судорожно сжимая в дрожащих руках потертый ридикюль. Невысказанное словно комом стояло в горле.

Щетинин окинул её взглядом, выпрямившись в кресле. Его худое лицо, с резкими скулами и седеющей щетиной, казалось вырезанным из старого дерева. Тёмные волосы, спутанные под котелком, выбивались на лоб, а усталые глаза, глубоко посаженные, смотрели цепко, несмотря на мешки под ними.

— Проходите, — сказал он, указывая на стул. — Не трону.

Женщина шагнула вперёд, но садиться не спешила. Вместо этого прижала сумочку к груди и наконец заговорила, но голос её был робкий, словно у испуганной птицы:

— Вы… вы сыщик? Александр Николаевич? — Дрожь пробежала по её руке, когда она коснулась сумочки, после чего она нервно провела рукой по волосам, словно ища защиты в привычном жесте.

— Он самый.

Её кивок был почти незаметен, но в нём читалось отчаяние и решимость. Словно переступив невидимую черту, она села на край стула, выпрямив спину, как перед судом, и сжала ткань платья, словно пытаясь удержать ускользающую реальность.

Женщина боролась с внутренним смятением, её взгляд был прикован к полу, словно ища там подсказку. Щетинин покрутил в пальцах недокуренную папиросу. Он глубоко затянулся, выпуская сизую пелену, сквозь которую его взгляд стал требовательным.

— Давайте, выкладывайте, что стряслось.

Она сомкнула губы в тонкую линию, опустила взгляд в пол и медленно выдохнула, словно выпуская из себя тяжелый груз. Но слова, казалось, застряли у нее в горле, не желая вырываться наружу.

Женщина сидела на краю стула, спина прямая, ладони сжали ткань платья. Она кивнула, будто убеждая себя, что правильно сделала, что пришла.

Щетинин хранил молчание, терпеливо ожидая. Он понимал, что торопить её — ошибка, и позволял ей самой выбрать момент и слова.

— Я ходила в жандармерию, но там мне не помогли. Сказали, что без улик не возьмутся. Однако, мне посоветовали обратиться к частному сыщику… И я нашла ваше объявление, - выпалила она. Было очевидно, что она заранее продумала каждое слово, но волнение сыграло с ней злую шутку. Некоторые детали ускользнули, и её рассказ получился скомканным и неполным.

Щетинин бросил быстрый взгляд на стопку старых газет в углу, что объявление в “Новом времени” оказалось полезным.

— Муж мой… пропал, — наконец произнесла она. Голос был негромким, но чётким, с резкими нотами, будто каждое слово давалось с трудом, но отступать она не собиралась.

— Как давно? — спросил Щетинин, кладя руки на стол. Рабочая привычка. Щетинин уже пять лет не работает в жандармерии, а привычка осталась.

Женщина чуть повела плечом, раздумывая.

— Три дня, — ответила. — Нет, уже четыре.

Щетинин молча внимал, словно принимая ещё мрачную деталь как должное.

— Он и раньше пропадал, — продолжила она, быстро взглянув на сыщика и тут же опустив глаза, — но сейчас… это другое.

Она замолчала, словно подбирая слова. Щетинин отметил, как её кисти побелели, судорожно комкая подол платья.

— Другое чем? — уточнил он.

Женщина вздохнула, будто собиралась с духом.

— Михаил любит выпить, — наконец сказала она. Она явно не врала, да и зачем ей это в этом положении, но Щетинин отметил это. Опять рабочая привычка. — Бывало, конечно, загуливал, но чтобы вот так... четыре дня...

— Кто его друзья?

Она покачала головой. Ее губы дернулись, как будто она вспомнила о чем-то противном.

— Не знаю. Он не рассказывал, да я и не спрашивала. Бывало, приходил поздно, иногда на утро, но всегда возвращался. Пусть не в себе, пусть… неважно в каком состоянии, но возвращался. А теперь — ни слова.

Она замолчала, снова глядя в сторону. Щетинин заметил, как дрогнули её губы, но она тут же стиснула рот, а его взгляд скользнул к лежащему на столе коробку спичек, который он машинально начал крутить в руках.

— Я ходила на Сенную, — вдруг заговорила она. — Обыскала весь рынок, расспрашивала, не видели ли его… Кто-то говорил, что, может, был, но никто точно не помнит. Ходила к его приятелю… бывшему, — выделила она слово, — но и тот его не видел.

Щетинин постучал спичками по столу.

— Кто этот приятель?

— Павел Сазонов, — ответила она. — Сазонов пьянь, каких свет не видывал. И пьяным он с кулаками на всех лез, а пьяным он был каждый вечер. Михаил рассказывал, как этот Сазонов то там подерется, то тут… Вы не подумайте… Михаил с ним не дружил… Ну, или дружил. Я не знаю, он рассказывал что-то, а я его не слушала: говорит что-то и пусть говорит.

Желая сохранить имя, Щетинин потянулся к блокноту, но тот, словно призрак, исчез в недрах стола. Тогда Щетинин схватил первый попавшийся обрывок бумаги и быстро записал имя. Отложил бумагу в сторону.

— Михаил работал? — потер подбородок.

Женщина кивнула. Щетинин бросил взгляд на карту Петербурга.

— Да, в типографии. Печатником. — Она протянула визитку с адресом типографии. Щетинин взял ее, повертел в руках и аккуратно положил перед собой.

— Знаете, были ли у него враги? Долги?

— Долги были, — призналась она. — Но не знаю, какие. Михаил не любил говорить о таких вещах. Говорил, что женщине не стоит думать о деньгах… Знаю, что он в карты поигрывал.

Щетинин снова кивнул.

— Какие-то странности в поведении были?

— Он иногда возился у стола, будто что-то засовывал в щель. Я не лезла — его дела.

— Что вы хотите, барышня?

Она словно расправила плечи. Казалось, именно этот вопрос она ждала с самого начала.

— Найдите его, господин Щетинин. Просто узнайте, где он. Если он ушёл сам, я… я не стану его удерживать. Но мне нужно знать.

Голос её был ровным, но в ее серых, как осеннее небо, глазах мелькнуло что-то. Боль? Сожаление? Нет, что-то другое…

Щетинин некоторое время молча смотрел на неё, затем с улыбкой спросил:

— Ваше имя?

— Зинаида Павлова, — ответила она. Щетинин кивнул.

— Опишите его, — Щетинин откинулся на скрипучей спинке своего видавшего виды кресла готовый.

Женщина немного помедлила, словно подбирая слова.

— Михаил… не слишком высокий, но крепкий. Волосы тёмные, вьющиеся. Глаза карие. Носит бороду, но не длинную, аккуратно подстриженную. Одет… должен быть в коричневом сюртуке. Сапоги у него тёмные, добротные, он их недавно чинил.

— Приметы? Шрамы, родинки?

— Да… — она задумалась. — На правой руке, у большого пальца, шрам. Когда-то порезался, работа такая… И ещё у него…— она осеклась, на мгновение замявшись. — Он прихрамывает. Немного, почти не заметно, но после долгой ходьбы хромает сильнее.

Взгляд сыщика скользнул по лицу женщины, но ни один мускул не дрогнул, лишь в глубине глаз мелькнуло что-то, говорящее о том, что информация принята.

— Где его могли видеть в последний раз? — Щетинин с силой ткнул недокуренную папиросу в переполненную пепельницу, где уже покоилась целая братская могила её обугленных предшественниц. Тлеющий кончик ещё слабо мерцал среди серой золы.

— Я не знаю… — с тревогой сказала она. — Может, на Сенной, может, в какой-то из пивных, где он бывал… но точного места я не знаю.

Щетинин снова взглянул на женщину, оценивая её рассказ. Взял со стола визитку с адресом типографии и положил в карман.

— Я займусь этим. Я сам свяжусь с вами, как только у меня появятся новости. Не нужно вам лишний раз беспокоиться.

Женщина тихо выдохнула, как будто весь этот разговор отнял у неё последние силы.

— Благодарю вас, господин Щетинин.

Она встала, машинально проверила пуговицы на воротничке платья и направилась к выходу, оставляя за собой лёгкий след дешёвых духов. Щетинин проводил её взглядом, поднялся и подошёл к окну. За стеклом Петербург тонул в октябрьском мороке, воздух коченел, пронизывая зябким холодом. Небо нависало угрюмо, словно чугунная плита, придавливая город к земле.

Глава 2. Запах чернил и тайны

Глава 2. Запах чернил и тайны

Щетинин щёлкнул спичкой, поджёг «Северку» и сорвал карту Петербурга со стены. Бросил её на стол — потрёпанная бумага шлёпнулась с глухим звуком, края загнулись, углы, смазанные липким клеем, обросли пылью и мелкими обрывками бумаги, что скопились на стареньком столе. Он затянулся, дым застыл в воздухе, тяжёлый, как октябрьский туман над Невой. Склонился над картой, водя пальцем по выцветшим линиям — Литейный, типография. Там сейчас станки стучат, печатники в пыли, руки шустрят, пока не разбредутся по прокуренным кабакам. Сенная подождёт ночи, когда тени смешаются с голосами, жандармерия — утра, пока бывшие коллеги не утонут в чернильной тине. Петербург гнил не только от сырости: весной толпы орали на площадях, жандармы ворчали, слухи ползли о листовках, что штампуют в подвалах. Щетинин в ту грязь не лез — пять лет как бросил жандармерию, ловил воров, а не крикунов с идеями, — но напряжение висело над городом, как гарь над трубами, цеплялось к горлу. Типография могла что-то выдать, если копнуть глубже. Опыт шептал: Михаил хранил в себе что-то, о чём жёны узнают последними.

Папироса тлела в пальцах, он не замечал, пока уголёк не обжёг кожу. Щетинин чертыхнулся, перевёл взгляд на руку — пепел осыпался, тонкое облачко поднялось над столом и осело на загнутый край карты, прилипнув к липкому клею. Серый налёт смешался с мелкой грязью, с клочками бумаги, с этой проклятой картой, что разваливалась под пальцами. Он стряхнул окурок в жестяную пепельницу, полную окурков, и выдохнул — дым сизой пеленой повис над столом. Надо идти, пока станки горячие. Щетинин встал, накинул пальто на плечи, сунул спички в карман и хлопнул дверью — скрип засова эхом отлетел от стен конторы.

Щетинин шагнул наружу — резкий холодный ветер с Невы хлестнул по лицу как пощечина. День тонул в серой мгле, моросящий дождь висел в воздухе, мелкий и цепкий, скрывая солнце за плотными свинцовыми тучами. Петербург дышал осенним разложением: мокрые камни мостовой блестели под сапогами, влажная листва липла к булыжникам, голые ветки торчали вдоль улиц, чёрные и тощие.

Он двинулся к типографии, скользя между людьми — пешеходы в поношенных пальто спешили, сутулясь под дождём, извозчики лениво покрикивали, колёса пролеток хлюпали по лужам. В воздухе мешались запахи — кислая вонь канализации, едкий дым труб, прогорклое масло от телеги с рыбой. На углу мальчишка, худой, с мокрой чёлкой, горланил: «Биржевые ведомости! Свежие, берите!» — размахивая размокшей пачкой газет. Щетинин прошёл мимо, задев плечом мастерового с чёрными от сажи руками — тот буркнул ругательство, но сыщик не обернулся. Улица ворчала: скрипели телеги, копыта чавкали в слякоти, нечистоты — окурки, обрывки газет, испорченные фрукты — волочились под ногами, подгоняемые порывами ветра.

Вдруг мысль кольнула: надо купить клей, прилепить эту проклятую карту — всё к ней липнет, кроме стены. Он нахмурился, вспомнив, как пепел осел на липкие углы. Справа фыркнула лошадь, хрипло и резко, — Щетинин моргнул, вынырнув из дум. Улица сомкнулась вокруг: дома в переулке теснились, тёмные и угрюмые, свет в окнах едва пробивался сквозь щели ставен. Где-то хлопнула дверь, донёсся сиплый окрик, но он шагал дальше. Улица осталась позади, впереди ждала типография

Щетинин свернул за кирпичную арку, и типография выросла перед ним — угрюмая громада, точно старая баржа, что осела в грязи. Узкий проход, словно зловещая пасть, поглощала непроглядная тьма, а влажный воздух, густой и удушливый, давил на грудь, неся в себе терпкий запах мокрой бумаги, словно её только что вырвали из-под типографского пресса, и едкую волну печатной краски — кислую, как предсмертный вздох умирающего города, чьи тайны и пороки сочились сквозь каждый камень мостовой. Над входом болталась вывеска, тусклая, обшарпанная: когда-то синие буквы названия облупились, оставив лишь рваные обрывки слов, будто кто-то вырвал имя здания из памяти. Стены, покрытые копотью и потёками, нависали над двором, а редкие окна, мутные от грязи, едва пропускали свет — словно глаза, что давно ослепли. Дверь, старая и покорёженная, скрипела под рукой, отзываясь низким стоном, будто нехотя впуская чужака в своё нутро.

Холод снаружи цеплялся за пальто — ледяной ветер с Невы гнал морось, пробирал до костей, оставляя кожу влажной. Щетинин шагнул внутрь, и его обдало волной тепла — душного, густого, пропитанного жаром раскалённых механизмов и запахом горячего металла. Типография гудела: глухой стук машин бил в уши, как пульс железного зверя, голоса рабочих тонули в шуме, приглушённые пеленой пыли. Но влажность не отступала — она клубилась здесь, в этом затхлом тепле, сплетаясь с едким запахом кислых чернил и мельчайшей древесной взвесью, оседая липкой плёнкой на стенах, на полях шляпы, на всём, что осмеливалось проникнуть внутрь. Щетинин стряхнул капли дождя с полей, выдохнул — пар от дыхания растаял в спёртом воздухе, — и двинулся дальше, в сердце этой шумной ямы.

Щетинин шагнул в проходную — тесную, вылизанную конуру, где каждая щель дышала чистотой. За столом сидела девушка, прямая, как шомпол, тёмные волосы выбивались из-под платка, глаза острые, как у кошки. Стены, утратившие былой алый цвет до призрачной бледности, словно выпотрошенные нутром, не хранили ни единой отметины, лишь призрачные следы первоначального цвета судорожно цеплялись за шершавую поверхность.

— Вам кого? — резкий женский голос прорезал шум, будто ножом по бумаге. В нём звенела сталь, но без злобы — просто привычка командовать.

За широким столом, слишком громоздким для этой конуры, сидела девушка лет двадцать, может больше — прямая, как шомпол, руки сложены на тетради. В глубине, вдоль стены, ряды гвоздей держали связки ключей, выстроенные с военной точностью, будто отступи хоть один — и рухнет весь порядок. Чайник прятался в углу, почти незаметный, словно стыдился своей потёртости, а рядом чашки — белые, без единой трещины — укрывались полотенцем с тусклыми пятнами, единственным намёком на слабость в этой стерильной крепости. Здесь всё кричало о хозяйке, что железной рукой держала чистоту, как щит против хаоса типографии с одной стороны и сырости улицы с другой.

— Михаил Павлов здесь работал? — спросил он ровно, скользнув взглядом по её лицу.

Она нахмурилась, прикинула его взглядом, будто решала, достоин ли он ответа. Тёмные волосы выбивались из-под красного платка, туго завязанного ровно по центру. Лицо её было строгим, высеченным из той же угрюмой чистоты, что и эта проходная, — красота, если и была, тонула в тени этой суровой маски, оставляя только холодный блеск взгляда.

— Павлов? Был такой. Печатник. Несколько дней как пропал. А вы кто ему? — голос сухой, без лишних ноток.

Щетинин улыбнулся, ответной улыбки не последовало.

— Александр Николаевич. Ищу его по просьбе жены, Зинаиды, — Щетинин чуть кивнул, будто это всё объясняло.

— Авдотья Петровна, — она коротко наклонила голову, опять без улыбки. — Приятно, что ли. Работал он, да. Хороший был печатник. Руки на месте, дело знал.

— Какой из него работник? — Щетинин шагнул ближе, оперся локтем о край конторки.

Авдотья отложила тетрадь, посмотрела на него прямо.

— Какой надо. Приходил, работал, станки не простаивали. Получку брал — и в трактир, конечно. Но на работе не пил, а остальное никого не касается. Главное — дело делал.

— С похмелья как? — Щетинин прищурился, проверяя её.

— С похмелья или без — какая разница? — она пожала плечами, будто он спросил о погоде. — Утром вставал к станку, листы ровные выдавал. Не его забота, что мастер ворчал. Работал — и ладно.

— А с людьми как ладил? — он крутанул спичку в пальцах, не отводя взгляда.

— С коллективом дружен был, — Авдотья чуть выпрямилась, голос стал твёрже. — Всегда заодно, слово вовремя скажет, дело подхватит. У нас тут каждый на своём месте, а он своё держал крепко. Без него станки не те.

— Весёлый, значит? Шутил, поди? — Щетинин ткнул спичку в пепельницу на конторке.

— Бывало, — она кивнула, но без тепла. — Разговор поддержит, если надо. Но я за этим не слежу. Работал — и работал. Остальное его дело.

— Врагов не нажил? — он постучал пальцами по дереву, будто выбивая ответ.

— Здесь? — Авдотья хмыкнула, но коротко. — Не слыхала. Ссориться ему зачем? С коллективом в ладу, а вне работы — не моё. В трактирах, может, и цеплялся к кому, но сюда это не доходило.

— Начальство что говорило? — Щетинин бросил взгляд на дверь в цех.

— Мастер Прохоров его держал. Грубый, но справедливый. Михаил под горячую руку попадал, но выгонять не спешили. Работник нужный, таких мало.

— А ты сама что думаешь? Куда он делся? — он прищурился, будто хотел поймать её на слове.

Авдотья отвела взгляд, пальцы легонько дрогнули на тетради.

— Думаю? Да что тут думать. Жил, работал, потом пропал. Может, в кабаке застрял, может, ещё где. Мне откуда знать? Я тут сижу, ворота стерегу да чайник грею.

— Ночью станки не гудят? — Щетинин кивнул на цех, будто невзначай.

Она замерла на миг, потом пожала плечами.

— Бывает. Заказы спешные, говорят. Ночь — не моё время, я домой ухожу. А что там гудит — не моё дело.

— Ясно, — Щетинин кивнул, выпрямляясь. — Спасибо, Авдотья Петровна. Где мастера найти?

— В цеху, за второй дверью. Спросите Прохорова, он там, — она махнула рукой, возвращаясь к тетради.

Щетинин двинулся к двери, но её голос догнал его:

— Если найдёте Михаила, скажите, чтоб к станку вставал. Без него работы больше, а рук меньше.

Девушка проводила его взглядом, в котором читалось что-то вроде лёгкого беспокойства. Или просто осеннее хмурое утро делало всех угрюмыми.

Щетинин продвинулся вглубь помещения, и типография сомкнулась вокруг него, точно чугунная клетка. Громадные машины дрожали, сотрясая пол под ногами, их железные рычаги двигались вверх и вниз с механическим стоном, словно выколачивая мрачный пульс неизбежности. Атмосфера давила своей густотой, удушливая — пропитанная исходящим от механизмов зноем, острым запахом горячего металла, резким ароматом кислых чернил и липким, приторным духом типографской краски. Мельчайшие частицы уличной грязи оседали на влажный от дождя плащ, образуя на ткани тонкий, землистый налёт. За мутными окнами, закопчёнными сажей, сгущались сумерки, но внутри газовые рожки бросали на стены рваные тени — силуэты станков и рабочих плясали в жёлтом свете, как призраки на заброшенном балу. Под ногами скрипели прогнившие доски, стонали под каждым шагом, словно жалуясь на чужую тяжесть. В дальнем углу тянулись массивные прессы с гладкими рычагами, отполированными сотнями рук, — время от времени один из них издавал низкий, надсадный скрип, точно старый зверь, что задыхается от работы. Чернильные отметины густо покрывали стены, напоминая о давно минувших днях, а пол окутывала плотная, серая бумажная крошка, неподвижная и заброшенная, словно прах забытых историй. Рядом громоздились столы с листами — одни уже несли отпечатки букв, другие лежали в ожидании, белые, как кости. ШШорох бумаги, металлический лязг и гул голосов сливались в спёртый воздух, затхлый, как сама смерть, что готовила здесь свои чёрные страницы.

Щетинин лавировал среди ревущих машин, скользя взглядом по напряжённым лицам сгорбленных фигур. Усталые, осунувшиеся, с глубокими морщинами от постоянного напряжения, они были серы от копоти, въевшейся в кожу. Пальцы рабочих, с облупившейся кожей и черными ногтями, были вечно испачканы краской, которую не отмыть до конца. Одни работали, склонившись над станками, с выражением обреченности и усталости на лицах, другие украдкой переговаривались, бросая на Щетинина настороженные взгляды.В тени, возле аккуратных стоп чистых листов, двое молодых линотипистов, с взлохмаченными волосами и тёмными разводами на лицах, прикурили свёрнутую на скорую руку папиросу, их тихие голоса тонули в клубах едкого дыма.

Щетинин миновал шумный рой, прошёл к двери мастерской и стукнул и постучал костяшками пальцев. Из-за гудящих агрегатов послышался голос:

— Да кто там ещё? — Прохоров вышел, вытирая руки о передник. Невысокий, коренастый, с облупившимся ногтем на большом пальце. По рукам мужчины было видно, что он стоит за массивным рабочем станком, а не бумаги перекладывает. — Вы по делу?

— По Михаилу Павлову, — ответил Щетинин, показывая визитку. Прохоров посмотрел на визитку, покрутил ее в руках, как будто оценивая не напечатанное на ней, а мастерство изготовления. — Александр Щетинин. Разбираюсь, куда он запропастился.

Прохоров нахмурился, окинул гостя взглядом и кивнул на стул у стены:

— Садитесь, коли по делу. Чего знать хотите?

— Михаил. Что за человек? Как работал? Что за характер?

Мастер усмехнулся:

— Михаил? Мужик работящий. Пьёт, конечно, но кто у нас не пьёт? — махнул рукой. — Только вот разница есть: кто-то с похмелья руки дрожат так, что буквы пляшут, а Михаил — нет. Даже если вчера перебрал, утром всё равно за дело берётся, не филонит. А трезвый — вообще золото, не работник, а загляденье. От станка не оторвёшь.

Щетинин слушал, не комментируя, но чувствовалось, как внутри него формируется портрет жертвы, где трудолюбие соседствует с любовью к развлечениям. Он уточнил:

— Весёлый был?

— А то! Любил пошутить, повеселиться. Да не злобно, не в насмешку, а так, чтоб людям радость. Разговор поддержит, анекдот расскажет. Но и за юбками бегал, это верно. Всегда к девкам неровно дышал. В типографии женщин мало, так он их ценил, улыбался, комплименты отпускал. А за стенами типографии — мне неведомо, но говорят, что любил жизнь во всех её проявлениях. — он усмехнулся от того, насколько до нелепости мягко прозвучали эти слова, и решила их уточнить— Любил гулять по полной, что тут скажешь.

Щетинин чуть наклонился вперёд:

— С кем водился? У него были… враги?

Прохоров задумался, почесал затылок:

— Врагов? Да не скажу. Он человек компанейский, драк не искал. Знаете, спросите у Лизы… — мастер глянул на Щетинина и склонился ближе. — Она недавно приехала. Михаил к ней приударял. Пропал он — и её не было. Я, признаться, подумал — сбежали они вместе. Он — от жены, она — от своей жизни. А вот сегодня Лиза вышла, а Михаил нет. Значит, не сбежали…

— Где её найти?

— В цеху. На припрессовке работает. Это третья дверь направо. Спросите там, вам сразу подскажут. Лизу там знают.

Щетинин встал, поправил пальто:

— Спасибо, мастер.

Прохоров кивнул, провожая его взглядом.

— Гляди, если найдёте Михаила, передайте — чтоб водку бросил, а то жаль будет. Мужик-то хороший.

Щетинин прошёл в комнату припрессовки. Типография жила своим муравьиным нутром.Сутулые тени в пропотевших рубахах сновали меж грохочущих механизмов, теряясь в полумраке цеха — одна тащила стопку пожелтевшей бумаги, другая дёргала рычаг, стирая рукавом пот с почерневшего от краски лба. В углу что-то с шумом упало — чья-то дрогнувшая рука опрокинула ёмкость, и густая субстанция расползлась по доскам, липкая, как древесный сок. «Дурачина, смотри под ноги!» — рявкнул хриплый голос, но виновник только сплюнул и бросился за тряпкой. Где-то слева станок закашлял, застопорился — мастеровой пнул его сапогом, выругался сипло: «Опять ты, проклятый железный хлам!» — и полез в нутро машины, звеня ключами. Двое молодых парней у пресса перебрасывались словами, хмурыми и короткими, пока один не уронил лист, тут же подхватив его с пола с тихим матом. Рутина гудела: шаги, брань, скрип, стук — всё сливалось в шумный хаос, где каждый копошился в своей ячейке, точно муравей, что тянет груз в общий котёл. Никто не смотрел на Щетинина — он был чужим в этом рое, незаметным, как тень от газового рожка.

В комнате работали пять человек. Две девушки и трое парней. Высокий парень, чья спина казалась согнутой под тяжестью дней, сосредоточенно тянул рычаг, его руки почернели от краски. Второй, пониже ростом, с крепкими плечами и растрёпанными волосами, аккуратно раскладывал листы на сушильной раме. Третий, самый молодой, с ещё мальчишескими чертами лица, замешкался у входа, вытирая ладони о грубый передник.

Девушки стояли у рабочего стола. Одна, темноволосая, с закатанными по локоть рукавами, подрезала бумагу, её пальцы двигались быстро и уверенно. Вторая — хрупкая, светловолосая, с едва заметными тенями усталости под глазами. На её застиранном платье поблёскивала небольшая красная брошка. Щетинин задержал взгляд на безделушке: красная звезда — казалась неуместной на выцветшем платье, будто чужая. Когда Щетинин назвал имя Лизы, она слегка повернулась, но тут же опустила взгляд, а темноволосая девушка резко выпрямилась и посмотрела на него с вызовом.

Лиза скользнула в коридор первой, её шаги почти растворились в скрипучем молчании деревянного пола. В узком пространстве витал терпкий дух типографского цеха и бумаги. Она обернулась к Щетинину, ссутулив плечи, и тут же тронула пальцами шею, будто ворот платья душил её. Бледное лицо, уставшие глаза, но во взгляде что-то цепкое, внимательное.

— Вы хотели поговорить? — голос тихий, со стальной жилкой, но дрогнул на последнем слове. Она прокашлялась, буркнула: «Пыль тут», — и отвела взгляд.

— Михаил Павлов. Вы его знали? — Щетинин шагнул ближе, голос ровный, но глаза впились в неё.

Лиза закусила губу, глаза забегали — скользнули по коридору, по закрытым дверям, замерли на щели под одной из них, будто там кто-то прятался. Она сжала руки в кулаки, потом скрестила их на груди.

— Да, знала, — выдохнула она наконец, опустив руки, но тут же снова скрестила их, пальцы теребили рукав. — Я здесь недавно. Никого толком не знаю.

— Вы ведь были близки? — Щетинин чуть наклонил голову, не отпуская её взглядом.

Она резко вскинула глаза, прищурилась, голос сорвался: «Кто вам сказал?» — и тут же кашлянула, прикрыв рот ладонью.

— Андрей Прохоров, — он ответил спокойно, но уголок рта дёрнулся в намёке на усмешку.

Лиза выдохнула — коротко, нервно — и повела плечами, будто стряхивала что-то. Пальцы потянулись к волосам, тронув выбившуюся прядь, затем снова сжались на груди.

— Хороший человек, — пробормотала она, — но лезет куда не просят. Да, я с Михаилом разговаривала. Иногда уходили вместе. Он… провожал меня.

— В какой кабак? — Щетинин скрестил руки, чуть сдвинул бровь, не давая ей ускользнуть.

Она нахмурилась, замялась, пальцы стиснули ткань платья. Потом тихо, будто выталкивая слова:

— «Медная подкова». На Лиговке.

— Там вас знают? — он шагнул ещё ближе, голос стал твёрже.

— Возможно, — она подняла взгляд, в уголке губ мелькнула кривая усмешка, но тут же пропала. — Там много кого знают. Михаил любил там бывать. Хотите что-то полезное — сходите туда.

— Когда? — Щетинин постучал пальцем по рукаву, будто выбивая ритм.

— Вечером. Часов в восемь, — она кашлянула снова, мотнула головой: «Пыль проклятая».

Руки её скрестились, опустились, снова сжались на груди — Щетинин отметил эту суету, этот танец нервов, но промолчал. Лиза шагнула назад, прислонилась к стене.

— Работы много, — голос её упал до шёпота, — я тут новенькая. Нельзя отлучаться. Место терять не хочу.

— Вы боитесь? — он прищурился, вглядываясь в её лицо.

— В Петербурге всегда есть чего бояться, — она уклонилась, глаза метнулись к полу, пальцы тронули шею. — Но работа — это работа. Деньги нужны.

— У вас никого в городе? — Щетинин чуть наклонился, голос стал ниже.

Она замерла, напряглась, потом кивнула — резко, как от удара.

— Никого, — слово вылетело, будто вырвалось против воли.

Щетинин задержал взгляд на её брошке — маленькой красной звезде, что тускло блестела на выцветшем платье. Пустяк, но цепляющий, как заноза. Он хмыкнул, выпрямился.

— Ладно. Восемь часов. «Медная подкова», — бросил он, уже поворачиваясь к выходу.

Лиза кивнула — коротко, судорожно — и скрылась за дверью, оставив за собой только эхо шагов. А Щетинин остался в коридоре, слушая, как за стеной гремят печатные машины, а потом вышел на улицу — на промозглый октябрьский вечер Петербурга.

Щетинин вынул папиросу, чиркнул спичкой, затянулся — дым лениво пополз вверх. Зинаида видела Михаила лишь наполовину, остальное пряталось глубже — яснее ясного, как грязь на сапогах. Типография выжала из себя всё, что могла: тонкую ниточку к следующему шагу. «Медная подкова» — пока единственный след, с него и начать. А дальше — как пойдёт. Он выбросил окурок, прищурился в темноту. Роман Лихачёв, старый лис он знает о таких местах все… Прежде чем окунуться в этот мутный омут, он решил прощупать дно.

Глава 3. Кабак с дурной славой

Глава 3. "Кабак с дурной славой"

Щетинин поднял воротник пальто и двинулся по улице. Ночь сгустилась, словно чернила, дождь теперь не моросил, а плевался мелкими, злыми иглами, оседая на коже ледяной росой. Петербург исчез в бездонной тьме, лишь редкие фонари мерцали призрачными огоньками над влажными блестящими камнями, словно последние вздохи умирающего города. В промозглом воздухе висел терпкий запах сырой грязи, машинного масла и загнанных лошадей, словно сама ночь источала усталость и безнадёжность.

Он шагал в сторону ближайшего трактира, где можно было купить бутылку. Гостиному двору сегодня не доверялось: слишком людно, слишком шумно. Лучше что-нибудь попроще. Да и Роман Лихачёв — не тот человек, которому нужен дорогой напиток. Главное — чтобы горячило.

Лихачёва Щетинин знал по старой памяти. Бывший градовой, ещё безусый щенок, кости ломал всякой шпане в тёмных подворотнях, пока однажды ночью чья-то злая воля не сломала его самого. Перелом ноги, казённая койка, волчий билет — и вот уже не бравый страж порядка, а пыльный надзиратель, приписанный к богом забытому участку. От прежней прыти осталась лишь хромота да цепкий взгляд. Он по-прежнему вынюхивал гниль там, где другие отворачивались. Потому и стоило навестить хромого Лихачёва: если в этом проклятом кабаке водится нечисть, он её чуял нутром.

Щетинин размышлял, кто мог бы частенько наведываться в это заведение, кроме Михаила. В таких местах водятся люди, которые не задают вопросов, но всегда знают, кто с кем пил и о чём говорил. Лихачёв мог бы подсказать, кому сунуть рубль, кому налить, а с кем лучше вообще не разговаривать. Если в этом кабаке происходило что-то стоящее внимания, он скажет. Или намекнёт.

Щетинин остановился у небольшого магазина, где за мутным стеклом маячила полка с бутылками. В кармане лежало несколько монет. Достаточно, чтобы купить что-то приличное, но не слишком вызывающее. В такие вечера важно, чтобы разговор шёл легко, без настороженности. Он открыл дверь, перешагнул порог и подумал: что ж, посмотрим, что скажет старый приятель.

Маленькая комната Романа Лихачёва была такой же потрёпанной, как и её хозяин. Грязные обои пожелтели дыма, продавленный диван обещал сон, сравнимый с тюремной койкой, а стол был завален картами и пустыми рюмками. В углу одинокая керосиновая лампа бросала тусклый свет на стену, где висел потертый мундир — память о старых временах.

Роман, хромая, подошёл к столу, покосился на бутылку в руках Щетинина и усмехнулся:

— Вижу, не просто так зашёл. Говори, что стряслось.

Щетинин поставил бутылку на стол, достал два гранёных стакана, налил по первой.

— Кабак «Медная подкова». Что скажешь?

Роман фыркнул, налил ещё, глаза блеснули, как в те ночи, когда он ломал чужие кости. Выпил залпом, крякнул:

— Водку ты носить не разучился. А про кабак… место не самое тихое. Шулера, барыги, шпана всякая. А заправляет там один типец — Владимир Григорев. Скользкий, хитрый, вроде никому особо не мешает, но всегда в тени.

Щетинин молча наблюдал, как Роман ловко крутанул стакан, его взгляд был сосредоточенным, словно он пытался разглядеть что-то на дне не только стакана, но и этой истории.

— Что за дела ведёт?

— Да всё понемногу. Скупка краденого, махинации какие-то. Говорят, иногда помогает людям спрятаться, если хорошо заплатят. И, главное, за ним ничего толком не числится. Всё с чужих рук делает. Нюх у него звериный — чувствует, когда пора смываться.

Щетинин отпил, обдумывая услышанное.

— Что про посетителей скажешь?

— Посетителей? — Роман нахмурился. — Посетителей там тьма, всех не упомнишь. Но если кто-то крупный мелькал — я бы услышал. А так… Приходят,играют в карты, пьют, с девками крутятся. «Медная подкова» — не то место, куда приличные люди просто так заглядывают. Если кого конкретного назовешь, то не смогу помочь - я там не завсегдатай и местных не знаю. Бывает иногда кто-то и покрупнее, но кабак старается держаться в рамках. Внимание полиции не привлекает, хотя там есть, чем заинтересовать. Григорьев берет на себя по чуть-чуть, но много…

— Ладно, — Щетинин поставил стакан. — Значит, пора заглянуть туда и посмотреть, кто там сейчас ошивается.

Роман усмехнулся:

— Ты осторожнее. Григорьев не любит, когда его дела нюхают. И… Там не всё решает тот, кто за столом в кабинете дела ведет. Есть кто-то, кто молчит, а все слушаются.

Щетинин прикинул: неужели кто-то вроде бармена или девки за шторами дергает за нитки? Щетинин ухмыльнулся в ответ:

— Я тоже не люблю, когда мне мешают работать.

Они выпили ещё по одной, после чего Щетинин поднялся. Время идти дальше.

Щетинин остановился у «Медной подковы», его взгляд скользил по угрюмым, промокшим контурам здания, словно ощупывая их в темноте. Дождь прекратился, но город окутала липкая завеса, от которой мостовая поблескивала, словно смазанная маслом. В воздухе чувствовался густой аромат тления и прели, тянущиеся из зловонных дворов.

«Медная подкова» являла собой двухэтажную громаду с облупившейся вывеской, чей век давно истёк. Первый этаж ощетинился закрытыми ставнями, и лишь скудные лучи света просачивались сквозь узкие щели, словно робкие разведчики. Второй этаж дышал чуть живее — в нескольких окнах мерцал тусклый свет, но остальные зияли чернотой, будто эта часть здания хранила свои тёмные секреты или служила совсем иным целям.

Щетинин не спешил к парадному входу «Медной подковы», предпочитая обойти её стороной, изучая смутный фасад. Главный вход — широкая, грузная дверь, окованная железом, с мутным глазком оконца под самым потолком. У порога маячили двое — один пускал дым в промозглый воздух, другой зябко кутался в воротник. Эти двое не были случайными пьяницами; скорее, мускулы этого заведения, блюдущие покой этого грязного притона. Обойдя кабак, Щетинин заприметил узкую боковую дверь, укрытую в тени переулка — для тех, кто предпочитает исчезать незамеченным. А дальше, в грязной подворотне, меж полусгнивших бочек и вонючих баков, чернел ещё один лаз. Невзрачная, покосившаяся дверь, уходящая вниз на несколько ступеней. Само её расположение кричало — это вход в подвал, в тёмное чрево «Медной подковы». Для чего оно служило, оставалось лишь строить предположения.

Щетинин машинально зафиксировал в памяти все лазейки и тёмные углы. Старая рабочая закалка. В подобных клоаках не раз приходилось удирать самому или вдогонять тех, кто удирал от него. До встречи с Лизой оставалось с полчаса. Вполне достаточно, чтобы заглянуть в это осиное гнездо и почуять, чем оно дышит.

Щетинин остановился перед входом. Дверь тяжёлая, тёмное дерево, местами потемневшее от грязи и времени. Два вышибалы стояли по бокам — широкоплечие, с тупыми, каменными лицами, одетые в добротные, но поношенные пальто. Они смерили Щетинина взглядом, словно прикидывая, стоит ли задавать вопросы, но, видимо, решили, что игра не стоит свеч. Молча посторонились, пропуская внутрь.

Первое, что сбило с ног, — вонь. Густая вонь перегара и затхлости била в нос, с резким душком дешёвого пойла. Атмосфера давила, липкая от человеческого пота и едкого чадного дыма коптилок. Окна наглухо задраены тяжёлыми занавесками. Здесь не жаловали любопытных взглядов извне.

Публика была под стать этому грязному притону. Сброд, но одной породы. Щипачи, картёжники, пропойцы, крашеные куклы, торгующие собой. В центре зала расположилась шумная компания игроков в карты, человек семь или девять. Их лица горели азартом, смех и ругань оглушали всё вокруг. Один из них, казалось, уже не принадлежал этому миру — мертвецки пьяный, он бессвязно хохотал, ронял карты и тыкал пальцем в чужие масти, но цеплялся за свой веер, словно за последнюю нить. За этим пьяныйс гвалтом исподлобья наблюдали двое массивных парней с каменными лицами — местные вышибалы, готовые в любой момент прервать игру, отправив захмелевших картежников на улицу пинками под зад. За соседним столиком пара молодых щеголей, одетых чуть лучше прочих, вели свою тихую партию, поглядывая на остальных с презрительной усмешкой — наверняка мелкие жулики, ищущие свою удачу в этом змеином клубке.

Щетинин скользнул взглядом по залу. Лиза, в таком месте? Что она здесь делает?

Он направился к стойке. Бармен, высокий, с залысинами, протирал грязной тряпкой не менее грязный стакан. Щетинин положил на стойку монету.

— Меду.

Бармен кивнул, откупорил бутылку, налил в пузатую кружку.

— Новенький? — спросил он, не поднимая глаз.

— Бывал, — спокойно ответил Щетинин, обхватывая ладонью тёплую глиняную кружку.

Бармен хмыкнул.

— Здесь либо часто бывают, либо один раз, но незабываемо.

Щетинин сделал глоток. Напиток липкий, сладковатый, но с неприятной горечью. Разбавленный, конечно.

— Люди какие ходят? — негромко спросил он, с деланным равнодушием.

Бармен покосился на него, чуть сощурившись.

— Да всякие. Одни забываются, другие дела решают. Третьи — ищут что-то. Или кого-то.

Щетинин поставил кружку обратно на стойку.

— А ты что-нибудь находил?

Бармен ухмыльнулся.

— Только проблемы, да и то не всегда.

Щетинин усмехнулся. Место, как и ожидалось, сомнительное. Теперь оставалось дождаться Лизу.

Щетинин опустился на жесткий стул у шаткого стола в углу кабака. Деревянная поверхность была липкой, пахла пролитым пивом и чем-то кислым. Он бросил на стол пачку папирос, покрутил ее в руках. Внутри осталось только две. Надо будет купить еще.

Краем глаза он заметил, как бармен наклонился к кому-то за стойкой, быстро что-то сказал и незаметно кивнул в его сторону. Молодой темноволосый парень, лет двадцати, дернул головой и, не мешкая, скрылся на втором этаже. Так тому и быть, вопросы Щетинина не остались незамеченными. Интересно.

Он взял одну из оставшихся папирос, неторопливо закурил, наблюдая за залом сквозь сизый дым. Кабак был небольшой, снаружи казался больше. В дальнем углу кто-то негромко ругался, в другом углу сильно подвыпившие мужики играли в карты, за соседним столом двое обсуждали какую-то сделку, судя по оживленным жестам.

Дверь снова хлопнула, пропуская внутрь Лизу. Она оглядела кабак, глаза быстро нашли Щетинина. Ни следа дневного волнения. Двигаясь уверенно, она подошла, присела напротив. Свет от керосиновой лампы за их столом высветил ее лицо: спокойное, собранное. Щетинин стряхнул пепел в грязную пепельницу и посмотрел на нее внимательно.

— Значит, ты все-таки пришла.

— Пришла.

— Михаил Павлов. Пропал четыре дня назад, — Щетинин откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди. Он решил не тянуть. — Ты ведь его знала?

Лиза взглянула на него исподлобья, накрутила на палец прядь светлых волос, затем коротко кивнула.

— Если я расскажу, это останется между нами? — она понизила голос, перегибаясь через стол. — Запираться не вижу смысла, но и репутацию портить не хочу.

— Останется, — уверенно ответил Щетинин. Интересное начало. — Я не журналист и не священник. Меня интересует правда, а не сплетни.

Лиза кивнула, задержала взгляд на бокале, будто собиралась с мыслями, потом негромко заговорила:

— Я в городе недавно, пару месяцев. Михаила встретила сразу, буквально на вокзале. Он помог устроиться в типографию, обещал, что если что — поддержит. Щедрый был человек, особенно как выпьет... женщин любил, на них денег не жалел.

— Тебе тоже перепадало? — без намека, просто уточняя.

Она пожала плечами.

— Почему бы и нет? Мне нужны были деньги. Я пила с ним здесь, в "Медной подкове", он давал деньги. Всё шло своим чередом. До того самого вечера.

Щетинин наклонился ближе:

— Что случилось?

Лиза провела пальцем по краю стола, потом негромко продолжила:

— Он напился. Сильно. Стал требовать больше, чем просто разговоры и моё время. Потянул наверх, в комнаты, — она взглянула на Щетинина. — Знаешь, какие там комнаты?

Щетинин догадывался, занавешенные темные окна намекали.

— Он напился, потянул наверх. Я сбежала через чёрный ход, а что было дальше — не знаю. Может, он кого-то разозлил после меня.— она резко выдохнула.

Щетинин внимательно следил за её лицом. Пальцы сжали край стола, костяшки побелели. Щетинин ждал продолжения рассказа. Лиза молчала. Повисло неловкое молчание.

— Я ждала, что он будет в бешенстве. Потому и не появлялась на работе несколько дней. Потом пришла... а его нет. Все только и говорят, что он пропал. — Она поднесла руку к груди, где тускнела красная звезда, — Слышала, что думали, что со мной сбежал.

Она замолчала, сцепив пальцы в замок. Тяжёлый взгляд Щетинина скользнул по её сцепленным пальцам, но сам он никак не отреагировал, лишь в глубине глаз мелькнуло понимание её страха.

— Ты боишься, что это связано с той ночью?

Она вздрогнула.

— А с чем еще это может быть связано? Я оставила его пьяного и разгоряченного в комнате. Одного… Бог его знает, что ему в пьяную голову пришло…

Щетинин задумчиво постучал пальцами по столу. Вопросов оставалось много, но одно стало ясно: последнее место, где видели Михаила Павлова, находилось всего в нескольких шагах от них.

— А почему вернулась сюда? Почему здесь решила встретиться?

— Я другим мест не знаю. До дома отсюда недалеко: я в ночлежке на этой улице живу. — она замялась. — Михаил на работу не приходит, значит и в кабаке нету. Не в его характере работу прогуливать.

— Понятно.

— Я могу идти? — спокойно спросила Лиза. — Я не хочу здесь находиться.

— Иди.

Лиза ушла, растворившись в толпе, а Щетинин остался за столом, лениво крутя в пальцах пачку с последней папиросой. Бармен не просто так шептался с кем-то, а потом показывал на него. Что ж, посмотрим, к чему это приведёт.

Долго ждать не пришлось. К столу подошёл тот самый молодой парень, с которым говорил бармен. Щетинин поднял на него взгляд — лет двадцать с небольшим, коротко остриженные тёмные волосы, цепкий взгляд. В руках он вертел кепку, словно обдумывал слова.

— Говорят, вы интересуетесь «Медной подковой», — сказал он негромко. — Может, лучше обсудить это в более тихом месте?

Щетинин поднялся, его движения были медленными, но уверенными, словно он уже знал, что этот разговор неизбежен. Он пошёл за парнем вверх по скрипучей лестнице на второй этаж. Тот провёл его по тёмному коридору и распахнул перед ним дверь в кабинет.

Кабинет был просторным, но не уютным. Тяжёлые бордовые шторы плотно закрывали окна, пропуская внутрь лишь слабый свет фонарей с улицы. В воздухе витал душок прелого дерева, дешёвого одеколона и давно не проветриваемого помещения. На массивном дубовом столе беспорядочно лежали бумаги, пустая чернильница и несколько грязных стаканов. В углу возвышался шкаф с бутылками, часть из которых была наполовину пуста. На стенах — выцветшие картины, когда-то дорогие, но теперь покрытые слоем копоти.

Щетинин огляделся. Комната принадлежала человеку, привыкшему скрываться за плотными шторами и крепкими дверями. Человеку, который предпочитал держать руку на горле города, оставаясь в тени.

Парень кивнул в сторону кресла у стола:

— Подождите здесь. Хозяин скоро будет.

Щетинин сел, чиркнул спичкой, затянулся последней папиросой — дым повис в затхлом воздухе. На столе лежал нож для бумаг с потёртой рукоятью. Кто бы ни пришёл, он уже знает, что я здесь.

Глава 4. Жемчуг и рабочие сапоги

Глава 4. Жемчуг и рабочие сапоги

Щетинин поднял голову, когда дверь в его кабинет открылась. Мужчина, вошедший внутрь, двигался уверенно, с едва уловимой осторожностью хищника. Коротко стриженные тёмные волосы, костюм на вид не дорогой, но сшитый на совесть, сидел безупречно. Лаковые ботинки блестели, как зеркало — редкость в Петербурге, особенно в конце октября, когда дождь не давал улицам просохнуть.

Он сел в кресло напротив, откинулся, оглядывая Щетинина цепким взглядом. Достал из внутреннего кармана портсигар, открыл его и протянул вперёд:

— Курите?

Щетинин скользнул взглядом по тонким, словно заточенные лезвия, сигаретам, рядком лежавшим в открытом портсигаре Григорьева. В самом предложении чувствовалась невидимая нить, ловушка. Принять сигарету — шагнуть в его паутину. Щетинин качнул головой, оставляя между ними незримую, но ощутимую границу.

— Благодарю, только что покурил. — сказал Щетинин.

Мужчина пожал плечами, достал сигарету для себя, неторопливо закурил, выдохнул дым.

— Владимир Григорьев, — представился он. — Хозяин "Медной подковы". Вы, господин Щетинин, наверняка уже слышали обо мне. Впрочем, как и я о вас.

Щетинин выдержал паузу.

— Слышал.

— Вот и отлично. Тогда поговорим откровенно. Мне не нравится, что в моём заведении кто-то вынюхивает. Клиенты любят у нас отдыхать, им не нужны посторонние глаза. А я, знаете ли, человек законопослушный, но к покою клиентов отношусь с особым трепетом.

Григорьев говорил вежливо, мягко, но в голосе чувствовалась сталь. Он слегка улыбался, но улыбка не доходила до глаз, как будто теряясь в стриженых усах. Он изучал Щетинина, как шахматист оценивает позицию перед первым ходом.

— Вы уверены, что ваши клиенты так уж невинны? — спросил Щетинин.

Григорьев усмехнулся.

— Не скрою, дела в "Медной подкове" ведутся разные. Но, господин Щетинин, пропажа людей — не наш профиль. У нас карты, сделки, мелочь всякая, но за грань не лезем.

«Медная подкова» имела дурную славу. В её стенах процветали грязные карточные игры, сбывался краденый товар, плелись паутины мелких мошенничеств. Ночные бабочки порхали здесь без оглядки на закон. Но исчезновение человека — это уже переходило черту. Григорьев, хозяин этого гадюшника, не потерпел бы такого. Или, по крайней мере, не желал, чтобы это произошло под его крышей.

— А кто говорил о пропаже людей? — спокойно уточнил Щетинин, внимательно следя за выражением лица собеседника.

Григорьев едва заметно прищурился, затянулся.

— Так, значит, об этом идёт речь? — протянул он, стряхивая пепел в пепельницу. — Любопытно.

— Да, — подтвердил Щетинин. — Человек исчез после визита в ваше заведение. Это не означает, что вы виноваты, но мне нужны ответы.

Григорьев склонил голову набок, дым от сигареты закружился в воздухе.

— Мне не нужны лишние проблемы. Так что, может быть, вы закончите своё расследование и займётесь чем-то более полезным?

Щетинин смотрел на него спокойно. Он видел таких людей раньше. Любезных, обходительных, но опасных. И он знал, что за вежливыми словами скрывается предупреждение.

— Боюсь, не могу. Работа такая. Да и копаться в грязи веселее, чем кланяться чистым ботинкам.

— Работа? — Григорьев качнул головой. — Или привычка?

Щетинин улыбнулся уголком губ.

— Думаю, это не имеет значения.

Григорьев стряхнул пепел в пепельницу, встал, поправил манжеты.

— Что ж, я надеюсь, что у нас не будет недоразумений. Петербург не любит суеты. И я тоже.

Он задержался на мгновение, задержав взгляд на Щетинине, а затем направился к выходу.

Дверь с глухим щелчком отрезала комнату от внешнего мира, и в сгущающейся тишине отчётливее проступил затхлый, въевшийся аромат непроветриваемого пространства, словно призрак прежних обитателей, оставивших здесь частицу себя.

Щетинин невидящим взглядом уставился на чадящий окурок в пепельнице. Григорьев был скользким типом, осторожным. Но он знал что-то, чего не знал сам Щетинин. Пока не знал.

Он уже поднялся, намереваясь покинуть этот прокуренный кабинет, как дверь снова распахнулась. Щетинин вскинул голову. На пороге стоял Григорьев. И на этот раз он был не один.

Следом вплыла женщина — чёрные волосы с алым цветком, багровое платье, жемчуг. Взгляд хищный. Щетинин остановил на ней взгляд на долю секунды дольше, чем требовала вежливость.

Щетинин сглотнул, стараясь сосредоточиться на деле. Вороново крыло волос, пронзенное алым всполохом цветка. Жемчужная нить, длинная и матовая, плавно покачивающаяся в такт её движениям. Багровое платье в мелкий цветочек обтягивало точеный силуэт, его дерзкий вырез насмехался над осенней прохладой Петербурга. Лицо, сводящее с ума своей красотой, и взгляд тёмных глаз — томный, скользящий.

— Алена, — коротко сказал Григорьев, кивнув в её сторону. За этой ослепительной внешностью скрывалось нечто большее. Что-то острое, почти опасное. Хищный блеск в глубине тёмных глаз, вызов, скользивший в каждом изгибе губ, в самой её горделивой осанке. Она двигалась с грацией ночной охотницы, неторопливо, но с той внутренней силой, что не оставляет сомнений в её власти над каждым мгновением. Её чёрные волосы, небрежно заколотые на затылке, лишь оттеняли болезненную белизну кожи. На тонком запястье едва заметно поблескивала змейка браслета – изящная, но холодно мерцающая, намекая на скрытую цену и острые зубы. — Если уж говорить о клиентах, то с ней. Она знает всех и всё.

Он шагнул в сторону, не торопясь, словно давая Щетинину возможность рассмотреть её как следует. Кинув быстрый взгляд на мужчину, Алена усмехнулась и, не спрашивая, заняла его место. Сделала это так естественно, будто привыкла сидеть в кресле хозяина. Она скрестила ноги, чуть откинулась на спинку кресла и провела пальцами по нитке жемчуга, будто в задумчивости. Движение медленное, почти ленивое, но Щетинин знал — такие жесты не случайны.

Григорьев замер у стены, словно тень, руки глубоко в карманах. Он делал вид стороннего наблюдателя, но в его неподвижном взгляде чувствовалась змеиная настороженность. Щетинин нутром понимал: ни одна оброненная фраза не ускользнет от его цепкой памяти.

Алена посмотрела на него с лёгкой улыбкой, склонила голову набок, изучая.

— Так что же вы хотите узнать, господин сыщик? — Голос низкий, тёплый, с хрипотцой. Словно слишком много сказано в полутьме, слишком много выкурено тонких сигарет.

Щетинин не торопился с ответом. Он знал таких женщин. Знал, что каждая их улыбка — это шаг в сторону пропасти.

— Меня интересует Михаил Павлов. Или что от него осталось.

— Павлов? Михаил? Был такой, — Алена лениво провела пальцами по жемчужной нити на шее, глядя на Щетинина. — Пил, играл, иногда выигрывал, чаще — нет. В долг брал, но малые суммы, не дурак ведь был. Глупцы тут долго не живут. Веселый мужичок, в любую компанию мог вписаться. Особенно любил в компании женщин проводить время.

— Видели девушку, с которой я общался. Лиза. — Алена кивнула. В ушах покачивались тяжёлые серьги, и в отблесках лампы вспыхивали зловещим огнем багряные камни. Щетинин немного растерялся, но взял себя в руки. — Михаил приходил с ней?

— Бывал и с ней, и без нее, и с другими бывал. — Алена расплылась в улыбке и чуть помедлив продолжила. — Уже дня четыре не заходит.

— Он пропал четыре дня назад. Можете что-то об этом припомнить?

Она подалась вперёд, опираясь локтями о столешницу, словно расставляя сети. В этом жесте чувствовалась скрытая угроза, обещание близкой опасности. Щетинин хранил молчание, как опытный игрок, выжидая её первого хода.

— За день до того, как исчез, пришёл один. Без Лизы. Выиграл прилично, повеселел. Заказал себе девку, ну и языком почесать не забыл. Говорил, мол, пора бы и Лизу к делу привлечь. Деньги-то он на неё тратит, а пользы мало. Да кто его знает, в шутку он это сказал или нет. Тут не угадаешь.

Он не ответил, лишь его взгляд, задержавшись на её лице, показал, что он принял эту часть истории.

— В день, когда пропал?

Алена хмыкнула.

— Пил с Лизой. Весёлый был. Потом они поднялись наверх, в комнату. Минут через двадцать Лиза вниз слетела, вся взъерошенная, глаза огромные, руки дрожат. Ко мне подскочила, говорит: "Помогите!" А чем я помогу? Он платит, не она. Вот и сказала, чтоб разбиралась сама. Она ещё пару минут потопталась, пошла назад. Через минут двадцать, может полчаса, видела ее, когда за стойкой подсчитывала деньги. Уже после закрытия. Лиза спустилась, вся растрёпанная, а за ней тень какая-то мелькнула. Я не вглядывалась — мало ли кто там, может кто еще на девку позарился. Да и темно на складе - не разглядишь.

Щетинин смотрел внимательно. Алена снова коснулась жемчуга.

— Утром комнату пошли отмывать от ночных утех. Пусто. Постель скомкана, в углу лужа блевотины. Никаких следов. Мебель там и без того не первой свежести, может что и погнули в другую сторону, но не сломали. Никто этого Михаила не видел, никто не слышал. За комнату уплочено, а следить, что там в комнате происходит…

— А Лиза?

Алена пожала плечами.

— Она ночью убежала через черных ход. Может, в страхе куда подалась. Но сегодня ее видели в вашей компании. Занятная вышла история. — она улыбнулась уголком губ.

— А часто у вас клиенты через черный ход ходят? — поинтересовался Щетинин, сцепив руки в замок.

Алёна скользнула взглядом по неподвижной фигуре Григорьева у стены, словно ища там невидимый приказ. Секунду её глаза задержались на его лице, холодном и непроницаемом, затем она медленно ответила:

— Осенью, когда окна закрыты, клиенты из комнату курить выходят. Комнаты маленькие, там если покуришь - дышать нечем. Лестница, коридор и вот ты уже и на улице. В зал выходить не надо.

— Хочу осмотреться, — бросил Щетинин, глядя на Алену. — Комнату, этот ваш черный ход.

Алена чуть приподняла брови и бросила быстрый взгляд на Григорьева, затем пожала плечами.

— Гуляйте. Только не надейтесь, что вас пустят в каждую дверь. У нас тут свои порядки. Они были в комнате номер два, она расположена почти напротив лестницы. С тех пор в ней побывало несколько посетителей.

Щетинин поднялся. Григорьев всё это время молча стоял у стены, засунув руки в карманы.

— Ещё вопросы, сыщик?

Щетинин бросил взгляд на Алену. Женщина улыбалась, но в глазах теплилась осторожность.

— Пока нет.

Он направился к выходу, чувствуя на спине их взгляды.

Щетинин шёл по тёмному коридору, его шаги гулко отдавались в тишине. Спертый воздух нёс запах грязного тряпья и какой-то едва уловимый смрад, от которого внутри поднималась мутная тревога. По стенам змеились трещины, словно старые шрамы, оставленные чьими-то отчаянными попытками выбраться или хотя бы оставить след.

От лестницы пробивался слабый свет, желтый, как старое масло. Он бросал длинные тени на дощатый пол, делая коридор похожим на декорацию к мрачному фарсу. Несколько дверей слева и справа, у каждой — своя история, свои тайны. За одной — кабинет управляющего, там Щетинин уже бывал. Остальные оставались неизвестными.

Комнаты с номерами начинались ближе к лестнице. Семь дверей. За некоторыми слышались звуки — где-то тяжелый храп, где-то хриплый женский смех, а за одной, кажется, кто-то занимался любовью.Лишь дверь под номером два хранила зловещую тишину. Тишину, которая кричала громче любого вопля.

Щетинин толкнул дверь. Та с неохотным стоном подалась, открывая ему тесное, почти камерное пространство. Узкое ложе с продавленным матрасом, шаткий стол, два потертых стула. Небольшое окно занавешено тряпкой, которую никто не назвал бы занавеской, хотя именно эту функцию она выполняла. Все казалось поставленным не для уюта, а для функциональности — здесь не жили, здесь скрывались. В углу валялась пустая бутылка, у стены стоял графин с остатками застоявшейся воды. Запах был соответствующим — пыль, алкоголь и посторонняя жизнь.

Щетинин шагнул внутрь и аккуратно прикрыл за собой дверь. Он не ждал найти здесь что-то полезное, но иногда даже пустота могла натолкнуть на мысль. В затхлом воздухе витал призрачный отголосок чего-то неуловимого – возможно, давно забытых духов, а может, просто холодного дыхания сырости. Почти полное отсутствие запахов лишь усиливало гнетущую тишину, делая комнату похожей на ловушку. Комната была крошечной, давящей. Узкая постель с продавленным матрасом, небольшой стол, два некрашеных стула. На стене — мутное зеркало в облупленной раме, отражающее лишь серые тени. Он провел ладонью по поверхности стола, подушечками пальцев ощутив липкость пролитого спиртного. В этой комнате кто-то ждал. Или кого-то ждали.

Он посмотрел на дверь, словно ожидая, что за ней кто-то стоит, затаив дыхание. Впрочем, коридор молчал. Только где-то внизу скрипнула половица.

На полу валялся обрывок бумаги, скомканный и брошенный. Щетинин поднял его, развернул — пусто. Ничего, кроме грязно-серого пятна. Просто мусор. Он медленно обвёл взглядом комнату. Пол под ногами хрустел, словно утрамбованная земля, липкая чернота въелась в щели между досками. Казалось, его никогда не касалась тряпка, лишь оседала вековая пыль и случайная грязь. Щетинин провёл пальцем по столешнице — гладко, холодно. Её явно протирали, но о том, что творилось ниже, никто и не думал. Однако, на пол всем было плевать.

Щетинин вздохнул, чувствуя, как в затхлом воздухе поднимается невесёлое предчувствие, и наклонился к полу, скользя взглядом вдоль грязной щели между покоробленными досками. Там, в липкой черноте, среди сплетения мерзкой пыли и неведомой слизи, под самой ножкой стола, что-то едва заметно блеснуло. Он присел на корточки, преодолевая отвращение, и запустил руку в эту грязную щель. На кончиках пальцев ощутилась холодная гладкость металла. Щетинин вытащил небольшой обломок, покрытый следами облупившейся красной краски. Он повертел находку, пытаясь рассмотреть в тусклом свете. Слишком крошечный, чтобы сходу определить его назначение. Отколотый кусочек какой-то безделушки? Обломок значка? Потерянная запонка? Мерцание красного пятна в грязи не сулило ничего хорошего.

Мысль зацепилась. Красная краска. Что-то знакомое. Где-то он уже видел похожее? В волосах Алены? Щетинин нахмурился, перекатывая находку между пальцами. Такие мелочи иногда оказывались ключами к самым запутанным делам. Он сунул кусочек металла в карман, решив разобраться позже.

Комната не давала ответов, только вопросы. Всё чисто, Григорьев или Алена следят за порядком в своих помещениях. Пол грязный, так по нему ходят. В этой комнате ждут гостей, хоть и гости тут никудышные.

Щетинин ещё раз окинул взглядом голые стены, приоткрыл ящик стола, но внутри — пусто. В дальнем углу, под кроватью, валялся старый ботинок. Без шнурков, забытый кем-то, кто уже не вернётся.

Он выпрямился, приглушённый свет лампы бросал длинные тени на стены. Пора двигаться дальше. Возможно, ответы ждут за другой дверью.

Щетинин направился к выходу, готовясь изучить чёрный ход и подворотню. Раз уж ниточка вела его туда.

Сыщик спустился по лестнице, чьи затхлые ступени глухо вздыхали под его тяжестью, в обширное подземелье, где жидкий свет едва пробивал густую тьму. Нижний этаж был устроен иначе, чем верхний. Комната, в которую спустился Щетинин, бы завалена поломанной мебелью, стопками чистого белья и запасными лампами — склад. В комнату вело три двери. Одна выход в зал кабака. Другая в подсобку, судя по запаху, подсобку использовали не по назначению. С другой стороны тянулся еще один коридор с двумя дверями: одна вела в бар, это сыщик понял по расположению двери; вторая дверь была открыта, за ней скрывался склад. В свете одинокой керосиновой лампы блестели округлые бока бочек, громоздились ящики и мешки, пахло солью, рыбой, прелым деревом. Здесь было пусто, но ощутимо пахло недавним присутствием — будто кто-то совсем недавно рылся в припасах, возможно, ища что-то ценное или укрытие, но скорее всего бармен искал подходящее пойло для своих пьяниц. Сам коридор заканчивался тяжелой дверью, за которой скрывалось что-то неизвестное.

Щетинин продолжил движение по коридору, если он правильно составил план здания у себя в голове, то заветный выход должен быть за это дверью. Он уже видел её раньше — но с другой стороны, когда осматривал подворотню. Значит, Лиза прошла по этому коридору и скрылась именно здесь.

Он подошёл ближе и положил ладонь на холодное дерево. Опустив взгляд, он заметил хитроумный засов: изнутри дверь открывалась без труда, но снаружи это было невозможно. Удобная деталь для тех, кто не хочет непрошеных гостей.

Щетинин нахмурил брови, разглядывая тусклый металл засова. Он провёл по нему пальцем, ощущая холодную гладкость, пытаясь уловить малейшие царапины, следы чужого вмешательства, непрошеных попыток проникновения. Тщательная работа. Чувствовалось, что кто-то не пожалел сил и времени, обустраивая это место, словно оберегая его тайны.

Он отступил на шаг, огляделся. Коридор был пуст, но ощущение чужого взгляда не покидало. Где-то капала вода, где-то в складской комнате зашуршала крыса. Щетинин достал из кармана спички, чиркнул — в тусклом свете пламени стены казались ещё более мрачными, испещрёнными следами грязных рук, царапинами, тёмными пятнами неизвестного происхождения.

Он знал: если Лиза прошла этим путём, значит, что-то важное осталось за этой дверью. Осталось только понять — что именно.

Щетинин чиркнул спичкой, прикрывая огонёк ладонью. Пламя осветило хитроумный засов – тонкий механизм с двойным запором. Простому прохожему не справиться, но если знать, куда нажать… Он провёл пальцем по железу, нашёл выступ, чуть надавил – механизм щёлкнул, сдвинулся. Вторая защёлка поддалась после лёгкого поворота ключа. Дверь открылась бесшумно, выпуская его в ночь.

Снаружи оказался узкий переулок, зажатый между стенами старых домов. Грязный булыжник, слякоть под ногами, тяжёлый запах дыма и гнили. Вдалеке уличный фонарь бросал тусклый свет, рисуя длинные, перекошенные тени. Один выход вёл на улицу, другой – в подворотню, полную мусорных ящиков и разбитых бочек. В этой тесноте царил запустение и запах разложения, будто место забыли не только хозяева, но и крысы.

Внимание Щетинина вновь привлекла боковая дверь, узкая, неказистая, ведущая вниз. Покосившиеся ступени, выщербленный камень, оббитая досками дверца, некогда выкрашенная в тёмный цвет. Теперь краска облупилась, оставляя лишь следы некогда пригнанного дерева. Дверная ручка старая, гладкая – ею пользовались часто, но без излишнего шума.

Подвал кабака. Что там? Кладовка с винными бочками или нечто менее безобидное?

Щетинин потянул за ручку. Дверь подалась, но не открылась до конца. Что-то мешало изнутри. Он толкнул сильнее – сопротивление не исчезло. Не засов. Не запертая створка. Будто дверь наткнулась на что-то мягкое, тяжёлое.

Мешок?

Щетинин замер, прислушиваясь. Тишина. Только слабый ветер шевелил мусор у его ног.

Щетинин рванул дверь. Свет выхватил сапог — чёрный, добротный. Щетинин сплюнул. Проклятье. Ещё один дурак, не вовремя свернувший шею. Он толкнул дверь сильнее, обнажая Михаила — скрюченного, как сломанная кукла. Четыре дня поисков — и вот тебе приз, в грязи подворотни. Хоть бы раз кто умер в чистой постели. Щетинин присел, коснулся шеи — холодная, как и ожидалось

Щетинин поднял взгляд на голову жертвы – зрелище, достойное дешёвого кошмара. Тёмные, вьющиеся волосы слиплись от запекшейся крови, словно кто-то щедро вылил на них багровую краску. Видимо, удар был сильным, может, прикладом или чем потяжелее, оставив багровую печать на виске. Но это было лишь прелюдией к последнему акту. Ниже, на боку, зияла рваная рана, тёмная и влажная, словно чёрный цветок, распустившийся на бледной ткани коричневого сюртука. Нож. Всадили наверняка, чтобы уже не поднялся.

Ветер шевельнул полу его плаща, за переулком раздался пьяный смех, но здесь было тихо. Слишком тихо.

Глава 5. Дело принимает оборот

Глава 5. Дело принимает оборот

Октябрь в Петербурге не знал утра — ночь цеплялась за город ржавыми когтями, не желая отпускать. Тьма гнездилась в подворотнях, как крысы под лестницами, вязла в узких переулках, сливаясь с копотью. Фонари тускло тлели, отражаясь в лужах, как выдохшиеся угли в промокшей золе. Серый город оставался серым даже на рассвете, если его вообще можно было так назвать — всего лишь чуть более бледная версия той же темноты.

Щетинин шёл, опустив голову, тяжело переставляя ноги. Плащ лип к спине, ботинки чавкали по мокрой брусчатке, в которой плескались остатки ночного дождя. Он поскользнулся, ухватился за железный столб, выругался сквозь зубы. Пальцы соскользнули по облупленной краске, оставив на коже след пыли и сырости.

Где-то впереди клацнули копыта, карета пересекла улицу, визжа рессорами. Извозчик буркнул что-то в сторону лошади, его голос затих под аркой. Петербург ещё не проснулся — и, казалось, вовсе не собирался. Город будто лежал, прикрытый одеялом тумана, и не желал вставать с постели. Даже ветер плёлся вяло, лениво переворачивая старую, размокшую газету у бордюра.

Дома пялились закопчёнными окнами, в переулке мелькнула тень в пальто — не его дело. В таких местах на лишние тени не смотрят, лишних вопросов не задают.

Он втянул воздух — пахло дождём, углём, сырой пылью, каким-то дешёвым перегаром, будто сам город с ночи напился. Тяжёлый, промозглый Петербург давил, как похмелье, затаённо и безжалостно.

У ларька с баранками клубился сизый дым. Двое извозчиков грелись у керосиновой бочки. Один жевал, беззвучно, будто боялся потревожить утро. Другой вертел в пальцах папиросу, не закуривая, просто чтобы руки чем-то занять. Оба взглянули на Щетинина и сразу отвели глаза — у таких, как он, не спрашивают ни времени, ни пути. Тащиться по улицам в такую рань — дело либо отчаянных, либо тех, кто ищет неприятности. Он был из тех, кто их не ищет — но всегда находит.

Жандармерия была впереди. Глухой каменный фасад, высокие окна, ощетинившиеся решётками, двери, которые издавали жалобный стон даже в ледяном объятии ночи. Щетинин знал: внутри всегда царит затхлое тепло, пахнет старой кожей, казённой бумагой и ещё чем-то неуловимым, что въедается в стены на десятилетия, словно тёмная память. Он переступил порог, стряхивая с полей шляпы предательские капли дождя. Сегодня его ждал разговор, в котором правды будет не больше, чем солнечного света в этом городе

Жандармерия встретила его гулким эхом шагов. Полы скрипели, стены отдавали холодом. Щетинин остановился у пропускного пункта, за конторкой сидел молодой жандарм — лицо еще не потеряло юношескую свежесть, но взгляд уже научился смотреть с подозрением.

— Щетинин, — представился он. — Мне нужен следователь по трупу из "Медной подковы".

Парень нахмурился.

— Щетинин?.. По трупу… Минуту, сейчас выясню.

Он перелистал журнал, затем приподнял брови:

— Кабинет девять, северное крыло. Подполковник Тарасов.

Щетинин внутренне усмехнулся, не выдав ни тени удивления. Кабинеты в северном крыле раньше отдавали не абы кому — там сидели те, кто знал, как дергать за ниточки и кого прикрывать в нужный момент. Времена, может, и меняются, но таблички на дверях всё так же пахнут властью. Для дела о пьянице — жирно. Слишком жирно. Значит, или пьянчуга не так прост, или за ним кто-то стоит. А может, просто кто-то решил сделать из мухи слона — по привычке, или чтобы отвлечь от чего-то погрязнее. В этом городе дно всегда глубже, чем кажется.

Из-за двери послышался знакомый голос:

— Александр Николаевич, неужели ты? — из-за стойки выглянула Екатерина Боровская, бывшая коллега, теперь занимавшаяся канцелярией. — Что тебя сюда принесло?

— Труп в "Медной подкове".

Она скривилась.

— Не лучшее утро для таких тем. Тарасов ведет это дело, кабинет девятый, в северке. Но будь осторожен, у него настроение не из лучших.

Щетинин усмехнулся.

— У кого оно тут хорошее?

Она качнула головой и махнула рукой:

— Иди уж, пока он не решил, что ты шпион или хуже того — газетчик.

Щетинин двинулся дальше, оставляя позади канцелярию и усталые взгляды, что редко отрывались от бумаг. Впереди ждал подполковник Тарасов и, возможно, первый настоящий след в этом деле.

Щетинин шагал по коридорам жандармерии, вдыхая, как ему казалось, забытый запах старых бумаг, табака и пыли, осевшей в углах. Здесь ничего не менялось годами: те же массивные двери, краска облупилась на косяках, но номера на табличках были начищены до блеска. Половицы под ногами чуть пружинили, знакомо поскрипывая — когда-то он сам ходил по этим коридорам, задерживал шаг у этих дверей, заглядывал в эти кабинеты.

Он вспомнил, как в одном из этих помещений когда-то слушал отповедь начальства за слишком ретивое ведение дела. В другом — пил остывший чай с коллегами, обсуждая слухи. Теперь же, проходя мимо, он видел лишь закрытые ставни и тени людей, согбенных над бумагами. Жандармерия дышала глухо, тяжело, как прогнивший остов.

Кабинет номер девять находился в конце длинного коридора. Старый ковёр под ногами крал звуки шагов, погружая всё в зловещую тишину. У двери Щетинин замер, провёл шершавым пальцем по тисненым цифрам на табличке. Девятый... Раньше здесь сидели не простые жандармы. Что изменилось?

Он постучал костяшками пальцев по массивной двери. Глухой бас отозвался изнутри:

— Заходите!

Щетинин открыл дверь и вошел в кабинет. Помещение было просторным, но мрачным: высокие окна затянуты тяжелыми шторами, сквозь которые пробивался лишь редкий свет фонарей с улицы.В воздухе витал густой аромат старой кожи — запах запертых в шкафах дел и кожаных переплетов, с едкой ноткой дорогих папирос, въевшейся в поры времени.

Посреди комнаты стоял массивный дубовый стол, покрытый бумагами, подпертыми пресс-папье в виде бронзового двуглавого орла. Сбоку — стопка пожелтевших папок, с другой стороны — чернильница с тяжёлым пером, явно больше для демонстрации статуса, чем для письма. На стенах висели карты города, портрет императора и пожелтевший приказ о награждении, аккуратно вставленный в рамку.

За столом сидел подполковник Тарасов — мужчина лет пятидесяти, с тяжелыми плечами и широкими ладонями. Лицо у него было грубое, с глубоко посаженными глазами и массивными бровями. На голове у него красовалась залысина, по бокам которой топорщились короткие седые волосы. Под носом густо разрастались пышные усы, придавая ему ещё более внушительный вид. Он выглядел как человек, который привык отдавать приказы и не терпел пустой болтовни.

Тарасов поднял взгляд, смерил Щетинина внимательным, но ленивым взглядом. Глубокий голос разрезал тишину:

— Закрывайте дверь и присаживайтесь.

Щетинин сел в кресло напротив подполковника Тарасова. Мягкая обивка приятно пружинила под спиной, но расслабляться не стоило. Тарасов сцепил пальцы в замок и посмотрел на него пристально.

— Значит, это ты нашел труп? — его голос был низким, с хрипотцой.

— Я, — кивнул Щетинин. — В "Медной подкове".

— Понятно. — Тарасов поудобнее устроился в кресле, скрестил руки на груди. — То, что я сейчас скажу, тайное. Лишние уши этого слышать не должны. Но, насколько я знаю, вы не из болтливых. Так что давайте выкладывать карты на стол.

Он сделал паузу, разглядывая Щетинина.

— Я тебя помню, Щетинин, ты из наших, хоть и ушёл. Потому и говорю прямо. Дело, скажу прямо, неприятное, — продолжил подполковник. — Убитый Михаил был нашими глазами и ушами в "Медной подкове".

Щетинин едва заметно вскинул бровь, не выдавая ни удивления, ни догадки. В этом едва уловимом жесте сквозило скорее усталое ожидание подвоха, чем истинное любопытство.

— Для нас смерть Михаила — тёмное дело. Кто и за что его мог убить — неизвестно. Но я бы очень хотел, чтобы там позадавал вопросы кто-то… посторонний. Человек с улицы, вроде вас.

— Занятное предложение. Своих гонять не хотите, а я за вас грязь разгребу? — усмехнулся Щетинин.

— Ты с Григорьевым общался? Думаешь, он полиции про свои дела расскажет? И баба его, Алена, — Тарасов махнул рукой, словно отметая их как ненужную деталь. — они свои секреты в могилу унесут. Как будто там есть что-то секретное.

Тарасов склонился вперёд.

— В "Медной подкове" не только всякие мошенники и воры собирались, но и революционеры. Михаил за ними приглядывал. Он родину любил, этих ваших социалистов на дух не переносил. Вот и докладывал нам, что там да как.

— Докладывал, значит… — протянул Щетинин. — Пока нож в бок не воткнули. Хороший был слухач.

— Да, хоть такой, лучше, чем никакого. — Тарасов горестно склонил голову. — Кому-то он мешал. Вопрос — кому именно? Если это дело рук криминального сброда, значит, они что-то заметали. Или он чего-то усмотрел, чего не стоило никому видеть. Если революционеры — тогда всё ещё хуже. Или поругался не с теми людьми по пьяной лавочке? Неведомо… и никто ни слова нашим не скажет.

— И вы хотите, чтобы я разобрался?

— Узнай, что сможешь, доложи. Мы поделимся. Честно? — Тарасов посмотрел на сыщика.

Щетинин на секунду задумался, склонив голову. Ему не нравилось, что его втягивают в это дело, но оно и без него уже увязло в голове. Он не любил недосказанностей.

— Ладно, — сказал он наконец. — Посмотрим, что можно узнать.

— То-то же, — Тарасов откинулся на спинку кресла, достал довольно помятый листок из ящика стола. Пробежал по нему глазами. — Что у нас есть… Работал Михаил с нами давно, несколько лет. Полезного, правда, почти ничего не сообщал. Всякая мелочёвка. Но он исправно все сообщал.

Щетинин молча слушал, его взгляд оставался неподвижным, выражая лишь готовность к новой порции информации. В то же время в глубине его сознания шестеренки памяти проворачивались, сопоставляя услышанное с словами коллег Михаила из типографии: так и есть. Один и тот же человек.

— Последний раз выходил на связь две недели назад. Сказал, что в "Медной подкове" появился Митяй Лихой с большими деньгами. Откуда деньги — неведомо. А ещё…

Тарасов помедлил, чуть прищурившись.

— Рассказал про одну даму. Подозрительная, возможно, революционерка. Конкретики не дал, но уверял, что работает над ней. Насколько можно верить Михаилу — вопрос. Информатор из него был так себе, но хоть что-то.

— А что с этим Лихим? — Щетинин вопросительно поднял бровь.

— Его проверил градовой, деньги нашёл, не так много, как говорил Михаил, правда. Решил на всякий случай закинуть в кутузку. Неделя за решёткой — как раз подумать. Вышел он за день до смерти Михаила.

— Где он сейчас?

— Хороший вопрос, Щетинин, — Тарасов криво усмехнулся. — Нам бы тоже хотелось это знать.

— Что за человек этот Лихой? — спросил Щетинин, скрестив руки на груди.

— Обычный вор, — Тарасов пожал плечами. — Мелкий жулик, игрок в кости, временами мошенник. Особо крупного за ним не водилось, но если где деньги плохо лежали — Митяй всегда рядом. Думаю, и на этот раз где-то прихватил не своё.

— Или ему заплатили, — заметил Щетинин. — Интересно, мог ли он отомстить Михаилу? Если мог, то как узнал?

Тарасов усмехнулся.

— Об этом мы и ломаем голову. Михаил, конечно, любил языком почесать, но не до такой же степени, чтобы болтать всем подряд, что он наш человек. Впрочем, кто его знает…

Щетинин молча принял объяснение, его взгляд оставался сосредоточенным на лице Тарасова, пытаясь уловить скрытые детали.

— Как вообще происходили встречи? Как он передавал информацию?

Тарасов постучал пальцами по столу, подбирая слова.

— Обычно мы забирали Михаила прямо с улицы. Например, в последний раз его подобрали градовые — спал пьяный на мостовой. Завезли в вытрезвитель, а там свой человек направил его в "ночлежку". Так у нас называется место, где "отдыхают" задержанные. Официально — чтоб не замёрзли, неофициально — для удобства работы.

— А дальше?

— А дальше распределитель сообщает нам, что информатор в ночлежке, — пояснил подполковник. — Утром с ним встречается жандарм под видом обычного градового. В случае Михаила это был градовой. Обычная практика.

— И никто не заподозрил?

— Кто его там знает? — Тарасов развёл руками. — Михаил был неосторожным человеком. Пил, болтал, в карты играл, баб лапал. Обычный подвыпивший мужичок, таких в любом притоне с десяток найдешь.

Щетинин молча кивнул, переваривая услышанное.

— Михаил был человеком неосторожным, — заметил Щетинин, разглядывая Тарасова. — Как он вообще стал вашим информатором?

Подполковник склонил голову, словно и сам задавался этим вопросом.

— Ему никто не верил, — наконец сказал он. — Ну, скажет по пьяни что-то — и ладно. Захмелевший болтун мало кому интересен. Хотя, насколько мне известно, Михаил об этом не болтал. Тут он был серьезен.

Щетинин скептически хмыкнул. В типографии Михаила знали с похожей стороны. Рабочие отзывались о нём как о хорошем и ответственном человеке. Даже с похмелья работал без нареканий. Видимо, и здесь относился к своему делу добросовестно.

— Выходит, никто бы и не заподозрил? — уточнил он.

— Именно так, — кивнул Тарасов. — Михаил мог напиваться, но не был дураком. Разглашать что-то он не стал бы.

— А что насчёт этой женщины, про которую он говорил?

Тарасов пожал плечами.

—Он вечно про каких-то баб трепался, то одна, то другая. Я не слушал — пустое. — сказал он. — Может, запала ему в душу, может, просто увлёкся. Михаил женщин любил, ох как любил. Говорил о них часто, но без толку. То одна, то другая, то третья... Если бы я каждый раз слушал внимательно, мне бы только этим и заниматься.

Щетинин постучал пальцами по подлокотнику стула.

— Но он упомянул её в связи с работой?

Тарасов помедлил, словно вспоминая.

— Упоминал, что знает одну подозрительную даму, — наконец сказал он. — Будто бы из революционерок. Но конкретики ноль. Говорил ли он это всерьёз или просто накидывал на ветер — кто его теперь разберёт? Может, даже не он один с ней водился.

— Внешность не описывал?

— Нет. Ни имени, ни примет. Если бы я знал больше, мне бы было проще. — Тарасов помедлил и добавил. — Я вот думаю, может он бабу какую, не ту, какую надо трогать, полапал?

Щетинин медленно склонил голову, принимая крупицы информации. Зыбко, как утренний туман над болотом, но в этом мрачном деле любая ниточка могла оказаться спасительной. В "Медной подкове", этом рассаднике порока, наверняка кто-то видел или слышал больше. И, чёрт возьми, там была женщина, точно подходящяя под описание “не та, которая надо трогать”.

— Начать, пожалуй, стоит с кабака, — задумчиво произнёс он.

Тарасов усмехнулся:

— А ты уже поняли, как это работает.

Щетинин вышел из кабинета, прикрыв за собой дверь. Коридор встретил его приглушённой тишиной, лишь где-то в отдалении скрипнул пол и раздался негромкий голос. Он направился к выходу, но у проходной его окликнули:

— Долго ты там, Щетинин. — Екатерина Боровская, высокая, сдержанная, в строгом мундире, склонила голову набок. — Что скажешь о Тарасове?

Щетинин пожал плечами.

— Опытный, но чертовски осторожный.

— Это да, — Боровская кивнула. — Но он и своих людей не сдаёт. Раз говорит, что дело грязное, значит, так и есть.

— Не сомневаюсь. — Щетинин усмехнулся. — Ладно, Катя, мне пора.

— Береги себя, Александр. — Она смотрела ему вслед, пока он шагал к выходу.

Щетинин вышел из жандармерии, вдохнул воздух — острый, как ржавый нож. Петербург нависал над ним свинцовым небом, готовым плюнуть ледяной крупой. Мостовая блестела, будто облитая смолой, под ногами хлюпала грязь, оставшаяся после недавнего дождя. В воздухе пахло сыростью и кислой гарью, будто вдалеке кто-то топил печь мокрым торфом.

Щетинин закурить не мог — папирос он так и не купил, — но привычка занять пальцы чем-то осталась. Он сунул руки в карманы и пошёл вперёд, размышляя.

Стоило ли сразу направиться в "Медную подкову"? Днём? Там бармен да мухи, и те молчать будут. Днём в кабаке народу немного, а значит, бармен или кто-то из прислуги мог быть разговорчивее. С другой стороны, там вряд ли кто-то будет охотно болтать, зная, что вечером придут завсегдатаи. А вот вдова... Вот уж кто не скроется и не отвертится от вопросов.

Он остановился, огляделся. Люди проходили мимо, кутаясь в шинели и платки, кареты проносились, облепленные грязью, из под копыт летела жидкая жижица. Город ворчал: кареты, грязь, лица в шинелях. Где-то сидела вдова.

Щетинин поправил воротник и решительно свернул в сторону её дома.

Глава 6. Скорбь без слез

Глава 6. Скорбь без слез

Щетинин шагал по узкой мостовой, не спеша, но и не задерживаясь. Октябрьский Петербург дышал сыростью, фонари коптили стены домов.

Парадная доходного дома воняла спёртым духом кислых помоев и гнилой штукатурки, словно само время оставило здесь свой гнилостный отпечаток. Стены покрывали извилистые трещины, лестница глухо скрипела ступенями под его весом, перила местами обнажали свою облезлую древесину, а в углах расползались тёмные, зловещие пятна плесени. Где-то наверху раздался хриплый кашель, гулкий лязг посуды и надрывный детский плач, а за соседней дверью сквозь картонную стену доносилось приглушённое ворчание ссоры.

Щетинин постучал в нужную дверь — два коротких удара. Спустя мгновение послышался осторожный шорох, потом скрипнули половицы, и дверь приоткрылась ровно настолько, чтобы в проёме показалось усталое лицо Зинаиды.

— Господин Щетинин, — произнесла она приглушённо. — Вы быстро.

— Как обещал, — он кивнул. — Можно войти?

Женщина молча отступила вглубь квартиры, пропуская его внутрь.

Комната оказалась тесной, но в ней чувствовалась бережная рука. Выцветшие обои местами топорщились, словно старая кожа, но порядок хозяйка блюла неукоснительно. У окна, за плотно задёрнутыми шторами, стоял круглый стол, а на нём — сиротливо пустая сахарница и одинокая свеча в тусклом латунном подсвечнике. Единственное кресло у молчаливой печи хранило отпечаток долгих вечеров — продавленные подлокотники и незаконченное рукоделие, брошенное на краю вместе со стопкой потрёпанных книг. Над узкой кроватью темнела икона, а рядом, на прикроватной тумбочке, покоилась небольшая шкатулка и строгий портрет мужчины в овальной раме. Михаил. Её муж. Тот, кого она отчаянно искала в этом мрачном городе.

Щетинин стянул перчатки, сунул их в карман пальто и медленно огляделся.

— Что ж, Зинаида… — он повернулся к ней. — Расскажите, как у вас дела с тех пор, как мы виделись в последний раз.

Зинаида медленно притворила ветхую дверь, словно та была неподъемной, и обессиленно прижалась к её шершавой поверхности грудью. В этом движении чувствовалась не только усталость, но и отчаяние.

— Сегодня утром приходил градовой, — сказала Зинаида, не глядя на Щетинина. — Сказал, что Михаила нашли. Убитого. В каком-то кабаке.

Щетинин молчал. Он уже знал это. Был в жандармерии, слушал Тарасова. Михаилу воткнули нож в бок. Грубо, без изящества, но и без явной ярости. Зачистка. Или предупреждение. Возможно, тот, кто это сделал, даже не считал его человеком, а всего лишь помехой.

— Вы ведь этого ждали? — спросил он осторожно.

Зинаида повернулась к Щетинину и кивнула. Щетинину показалось, что лицо Зинаиды не выражает скорби или горя по недавно почившему мужу. Страно…

— Ждала. Но одно дело — предполагать, а другое — знать. Я всегда говорила, что кабаки до добра не доведут. Вот и пришла беда.

Она склонила голову, пальцы нервно сжали край шерстяной шали.

— Когда он ушёл, вы подумали, что случилось что-то плохое? — продолжил Щетинин.

Зинаида горько усмехнулась.

— Что вы. Уходил он как обычно. Я знала, что если Михаил уходил пить, то либо приходил под утро, либо возвращался на следующий день. — она повела глазами по комнате, будто ища что-то… или кого-то. — В этот раз… не вернулся. Не вернулся и на следующий день. И тогда я поняла, что не вернется он больше никогда.

— Если бы вы пошли искать раньше…

— Что бы изменилось? — перебила она. — Я бы нашла его в другом кабаке, чуть раньше, и он бы всё равно пропал потом. Не в ту ночь, так в другую. Ничего бы это не изменило…

Щетинин не отрывал от неё взгляда. В её словах звучала неприкрытая правда, горечь утраты ощущалась, но... что-то кольнуло сыщика. Слишком быстрое смирение, слишком ровная боль. Он вгляделся в её лицо: ни следа безутешного горя, но и равнодушия не было. Лишь измождённость и тревожное затишье, словно перед бурей.

Он взвесил следующий вопрос.

— Михаил упоминал кого-то? Женщину, например?

Зинаида подняла на него уставший взгляд.

— Если вы спрашиваете, знаю ли я о его бабах, то да. Но мне плевать. Мы уже давно не муж и жена, а так… сожители. Жили вместе, но каждый своей жизнью. Хотя подождите… — Зинаида задумалась, пытаясь что-то вспомнить. — Раз бурчал, что теперь-то он в силе, кто-то у него в кулаке. Я пропустила мимо ушей.

— Но вы всё же пошли его искать. Даже меня наняли.

— Потому что тревожно стало, — просто ответила она. Зинаида машинально поправила портрет Михайла, будто стирая пыль с чужой мебели — Как сосед, который пропал, и на душе неспокойно. Правда, чуть ближе, чем сосед. Скорее, как хороший друг. Вот так, пожалуй. Вы не подумайте, что я бесчувственная или… Я даже не знаю, что вы можете подумать. Я к Михаилу относилась хорошо, но это уже давно не любовь была.

— Почему вы не сказали мне о ваших настоящих отношениях изначально?

— А разве это важно? Знай вы, что мы живем вместе, не как муж и жена, вы бы стали относиться к делу иначе? — Зинаида впилась глазами в Щетинина. Она была права, это не было важным.

— Пожалуй, вы правы. — Щетинину не оставалось другого выхода, кроме как согласиться.

В комнате повисло молчание. Вдова отвернулась к окну, будто надеялась увидеть там что-то, чего уже не было.

Щетинин встал.

— Спасибо, Зинаида. Если вспомните что-нибудь ещё…

Она чуть заметно кивнула. Щетинин вышел, прикрыв за собой дверь. На лестнице пахло сыростью, холодный свет из окна резал тени. Он спустился вниз, сунул руки в карманы шинели и пошел в сторону канала.

Разговор с вдовой не дал ничего. Новых ниточек не прибавилось, но хотя бы старые не оборвались.

Щетинин стоял на мосту через канал, глядя на воду в канале. Темная, маслянистая, с разводами и плавающим мусором — огрызки, щепки, какая-то бумага, намокшая и скрученная в комок. По краям вспенивалась серая муть, будто сама вода пыталась избавиться от того, что в нее бросали люди. Люди…

Его мысли снова вернулись к женщине. Кто она? Не Лиза ли? Она не слишком походила на революционерку… Хотя черт их разберет, этих революционеров. Бывают же такие, что и не скажешь — глаза ясные, голос мягкий, а на деле нож в бок или бомба в кармане. Может Алена? А может какая-нибудь певичка или неудавшаяся актриса. Вчера в корсете плясала на подмостках, а сегодня выгнали и она решила всему государству отомстить. Если женщина действительно есть, искать ее надо в кабаке.

Он сунул руку в карман и нащупал там щепку с алой облупившейся краской. Сжал ее. Времени рассмотреть его толком не было и сейчас тоже не прибавилось. Щетинин достал находку, поднес ближе к свету фонаря. В желтоватом свете этот кусок выглядел так же невнятно, как и в первый раз. Обломок и обломок. Что-то деревянное, окрашенное. То ли часть мебели, то ли кусок вывески.

Он коротко чертыхнулся, нащупав в другом кармане пустоту. Папирос так и не купил. Мысль о табаке крутилась в голове, пульсировала, как назойливый комар в комнате подлетела то с одной, то с другой стороны. Дым помог бы ее успокоить, но великий детектив забывает купить папиросы уже целый день.

Пора повторить визит в злачное местечко. Все ниточки вели к кабаку. Вопрос только в том, как его там встретят, особенно после того, как там же нашли Михаила. Вечер в кабаке — опять нырять на дно за правдой.

Глава 7. Игра за спиной

Глава 7. Игра за спиной

Щетинин шагал по мокрой мостовой, воротник поднят. Впереди маячила «Медная подкова» — кабак, где вчера он искал веселого мужичка, а нашел мертвого жандармского соглядатая. Теперь там штормит: Григорьев зол, вышибалы на взводе, полиция роет. Встреча будет тёплой, как лёд в канале, — труп в подсобке таких гостей не красит.

— Эй, господин, папиросы бери, душу греют! — хриплый голос прорезал сырость. Продавец с лотком вынырнул из тени.

— «Северка» есть? — Щетинин не сбавил шаг.

— А то! Лучшая на Неве, не то что эта дрянь с завода! Полтинник, и куришь как барин!

Щетинин бросил монету, поймал пачку. Продавец хмыкнул:

— Видать, к чёрту на рога идёшь, а не к бабе!

Щетинин сунул «Северку» в карман и двинулся к «Медной подкове» — кабак щерился мутными окнами, свет тлел под шторами, гаснущий, как угли в очаге. У входа зашевелились тени: низкий в мятом картузе шмыгнул внутрь, рослый со шрамом двинулся наперерез. Щетинин постучал каблуком по мокрой мостовой, сбивая грязь, и пошёл на него. Мокрый ветер гнал по камням клочья листьев, в переулке хрипло лаяла собака. Фонари плевались жёлтым на скользкие камни — свет не разгонял тьму, а сгущал её. В воздухе висел тошнотворный запах угольного пепла и разложения из сточных канав.

— Кабак закрыт, — буркнул мордоворот.

— Закрыт? — Щетинин бросил взнляд на тени за стеклом. — А ты что стережешь?

Мордоворот промолчал, взгляд острый, как лезвие. Дверь скрипнула, картуз высунулся:

— Проходи, хозяин ждёт.

Рослый отступил, освобождая путь. Щетинин не спешил, взвешивая свое решение. Затем шагнул через порог.

Внутри ударила мёртвая тишина — не та, что предвещает водку и гитару, а пустая, как выдох трупа. Ночью тут гудели голоса, звенели рюмки, скрипели половицы под пьяными ногами — теперь ни звука, ни крошки, ни смятой карты. Столы выстроились голые, пол пропитался застарелой кислятиной, стены молчали. На стойке сиротливо торчала бутылка, недопитая, с мутным осадком — кто-то бросил её в спешке. Стены в потёках, местами ободранные, хранили следы кулаков и пролитого пойла. Щетинин прищурился: утром тут рылись полицейские, но унесли пустяк — ни крови, ни ножа, только вычищенная тишина. Кто-то поработал на совесть, зачистил всё до блеска, и этот кто-то точно знал, что искать и где. Лампы коптили жёлтым, но он лишь выхватывал сумрак, не грея.

Громила жестом указал на лестницу, и ступени под ногами Щетинина гулко отдавались в тишине. Наверху коридор извивался в непроглядной тени, каждый шаг отдавался резким эхом. Коридор тянулся узкой кишкой, стены в трещинах воняли сыростью и табаком. Под потолком раскачивался фонарь, его свет мерцал, словно последняя искра угасающего костра. Щетинин шагал, считая двери: Григорьев всегда держался в глубине, подальше от шума и любопытных глаз. Сегодня он ждёт — значит, либо боится, либо хочет что-то выторговать. Первое вероятнее: хозяин кабака не из тех, кто любит сюрпризы.

Григорьев сидел за столом, сцепив пальцы в замок. От вчерашнего сарказма не осталось следа. Теперь он выглядел угрюмым, измотанным — между бровей залегла складка, взгляд тяжёлый, как свинец. За ночь на него словно навалилась гиря.

Щетинин не сел, выжидая. Григорьев заговорил первым, голос ровный, но с ноткой раздражения:

— Объясни мне, сыщик. Вчера ты вынюхивал про какого-то пьянчугу, а сегодня у меня тут утром рыскали полицейские. Все вопросы — про него. Как так?

Щетинин встретил его взгляд спокойно:

— Случайность.

— К черту такие случайности! — Григорьев с силой ударил ладонью по столу. Лежащий на столе портсигар подпрыгнул. — Думал, очередной пропоица, каких тут полно. А теперь проверки, репутация трещит, да и найди они что посерьёзнее — мне конец.

Щетинин пожал плечами:

— Я искал живого, нашёл мёртвого.

Григорьев побарабанил пальцами по столу:

— И мне с этим жить? — Григорьев откинулся в кресле, выдохнув. — Полицейские роются, как крысы. Если решат, что я замешан…

— А ты замешан? — Щетинин прищурился.

— Да, конечно! Насрал себе кучу дерьма и сижу радуюсь! Сильно радостным выгляжу? — Григорьев взял портсигар в руки и быстрым движением достал сигарету.

— Но он же не сам себя убил.

— Будь я замешан, сидел бы тут с тобой? — огрызнулся Григорьев. — Убийство в моём кабаке — это пятно, а не прибыль. Репутация страдает, знаешь ли…

— Репутацию, значит, — протянул Щетинин. — Тогда скажи, кто мог так ненавидеть этого неудачника?

Григорьев покачал головой:

— Александр, — Григорьев впился в него взглядом, — я за пьянью не слежу. Всё, что знаю, Алёна тебе выложила. Её работа — за сбродом приглядывать. Я дал тебе с ней поговорить, чтобы ты свалил отсюда и больше появлялся. А ты притащил сюда всю полицию столицы! — Он стукнул портсигаром о стол. — Без понятия, какого чёрта этот мужик решил сдохнуть в моей подсобке.

— Кстати, о подсобке, — Щетинин достал пачку “Северки” из кармана и закурил. — Кто там был в ту ночь?

— Несколько человек, — Григорьев затянулся сигаретой, выпуская клубы к потолку. — Хлам там гниёт: стулья без ножек, ящики без дна. Лишние глаза подальше держу.

— Заперта была?

— Чёрт её знает, — Григорьев постучал сигаретой о край пепельницы, стряхивая пепел. — Обычно нараспашку, кому этот мусор сдался? В ту ночь там люди бывали, но я не приглядывался. Трупа не видели, это всё, что тебе надо.

— Ясно. — Щетинин хмыкнул. Григорьев рассказывать про подсобку не намерен. Струйка от сигареты тянулася вверх над столом. Щетинин прикинул: если Лихой был в подсобке и столкнулся там с Михаилом, то либо вор вернулся с ножом, либо кто-то другой воспользовался моментом. Григорьев врёт или не договаривает — он выглядел слишком спокойным для человека, у которого полиция роет под ногами. Григорьев достал новую сигарету.

— Митяй Лихой, — бросил Щетинин, следя за реакцией.

Григорьев присвиснул:

— Неплохо копнул. И что с ним? — Григорьев откинулся на спинку стула и покрутил в руках сигарету.

— Есть мнение, что у него был зуб на Михаила.

Григорьев прикурил сигарету и медленно, будто взвешивая слова, ответил:

— Слушай, сыщик. Не все дела моих клиентов мне по нраву, но некоторым очень не понравится, если полиция сунет нос в их делишки.

— Поэтому я спрашиваю, — Щетинин выделил "я", давая понять, что он не с жандармами.

Они смерили друг друга взглядами. Григорьев нехотя продолжил:

— Митяй — вор. Месяц назад обчистил особняк, денег было — куры не клюют. Но пару недель назад его взяли с суммой. Понял, что за ним следят, и решил бежать. Я помог — организовал отход, чтобы жандармы не сцапали. В подсобке той его барахло было, ночью глубокой, когда мои грузили его пожитки, трупов в моем заведении не было. Отправили его, теперь он где-то далеко.

Грузный взгляд Щетинина задержался на Григорьеве лишь на мгновение, прежде чем он перевёл его на вошедшую Алёну, приняв к сведению связь между ними. Щетинин вернул взгляд на хозяина заведения. Обычный промысел Григорьева — прятать тех, кто платит.

— С Михаилом он пересекался?

— Может, за картами или бутылкой. Алёна знает лучше. — Он махнул рукой: — Алёна! Сюда!

Алёна скользнула в комнату, походка мягкая, но плечи ссутулены от усталости. Платье смялось, тени под глазами — чёрные, волосы растрепались, будто ночь выдавила из неё жизнь. Оперлась о стол, теребя жемчуг — ее руки двигались рывками, выдавая нервы. Григорьев обратился к Алене:

— Михаил этот из подсобки и Лихой. Пересекались?

Алёна медленно перевела взгляд с одного на другого, задержав его на Щетинине чуть дольше, чем нужно:

— Михаил играл в карты, Лихой — в кости. Но за день до пропажи Михаила они сидели за одним столом. В центре зала, где обычно картежники сидят.

Щетинин подался вперёд:

— Михаил выиграл?

— Я уже говорила вам, господин сыщик, — она чуть улыбнулась, но глаза остались холодными, — выиграл приличную для него сумму. Кто проиграл — не скажу, народу было много. Но Лихой… он был сам не свой.

Алёна чуть выпрямилась, её изящная ладонь замерла на жемчуге, будто она поймала себя на слабости. Её голос был ровным, но в нём сквозила тень — не страх, а что-то острое, как лезвие под бархатом. Щетинин смотрел на неё: не просто прислуга, не просто глаза Григорьева в зале.

— Лихой не за картами пришёл, — сказала она, теребя нитку чуть быстрее. — У него были неприятности. Искал выход. Точнее, человека, который поможет исчезнуть.

Алена красноречиво посмотрела на Григорьева, он быстро улыбнулся ей в ответ.

— Исчезнуть? — уточнил Щетинин.

— Да. Денег слишком много, а с ними — вопросы. Он пришёл к Владимиру за помощью.

Григорьев молчал, наблюдая, пока Алёна брала портсигар с его стола. Сигарета мгновенно оказалась у неё в руке, но едва заметная дрожь говорила о скрытом напряжении, которое она так умело маскировала. Голос её стал тише, почти шёпот:

— Пока ждал, играл. Напряжённый, но не из-за проигрыша. Деньги его не волновали — волновало, что Владимир занят.

Она перегнулась через стол к Григорьеву — платье обтянуло плечи, тень от лампы легла на бледную шею. Григорьев чиркнул спичкой, поднёс к её сигарете — пламя осветило его угрюмое лицо и её глаза, холодные, с искрой расчёта. Алёна глубоко затянулась, не отрывая взгляда от Григорьева, и тонкая струйка потянулась вверх, сплетаясь между ними невидимой нитью.Этот жест был слишком близким, слишком уверенным для прислуги — она не просила, она брала.

Щетинин стоял в стороне, чувствуя, как воздух сгустился. Её движение было не случайным — спектакль, намёк на власть, которую она держала над Григорьевым. Тот ухмыльнулся, привыкший к её играм. Щетинин прикинул: если она так правит хозяином, Михаил мог стать для неё не просто алкашом, а помехой в паутине.

— А потом? — голос Щетинина резанул тишину.

Алёна гордо вскинула голову, выдохнула вверх и, не глядя, проронила через плечо:

— Поговорил с Владимиром и ушёл через чёрный ход. Больше я его в зале не видела

— Когда вернулся?

Она прикусила губу, задумавшись, но Щетинин заметил, как её рука непроизвольно сжала нитку:

— На следующий день. Принёс пожитки, деньги, ждал ночи в комнате наверху.

Григорьев встал, прерывая её, и подошёл к шкафу. Достал бутылку мёда, налил три бокала:

— Будете, господин сыщик?

— Спасибо, мне ясный разум дороже мёда.

— Разумно, — Григорьев протянул бокал Алёне. Она взяла его, чуть задержав ладонь на стекле. — Ночью Лихой стал беднее и уехал подальше от столицы. Поздно, когда все разошлись.

— После того, как Алёна считала выручку?

— Пожалуй, да. — ответил Григорьев, — Но пойми, сыщик, мои клиенты не гадят там, где я их выручаю. Лихой заплатил мне кругленькую сумму. Нож под ребро в моём кабаке? Чушь.

— Согласен, — Щетинин понизил голос, но в нём звенела сталь. — Ещё вопрос. Революционеры у тебя бывают?

Алёна замерла, жемчуг натянулся в пальцах, щёлкнул.. Григорьев фыркнул:

— Революционеры? Денег нет, а хлопот полно. Я в такие игры не играю. — он скривился, будто проглотил кислятину. Тема для него оказалась острой, он продолжил, — Эти оборванцы, что жизнь не наладили и другим портят? Только дурак их пустит. Денег нет, а подставляться под каторгу с политическими — последнее дело.

— Каторга, — кивнул Щетинин. Удивительно, но они были похожи в политических взглядах.

— Вот именно. Я привык к хорошему пойлу и тёплой постели, а с этими… — Григорьев хмыкнул. — Никто разбираться не станет, кто ты. Политические интриги - заканчиваются в одном месте. Я в это место не хочу. — отрезал Григорьев.

Он говорил уверенно, почти вызывающе, но Щетинин смотрел на Алёну. Плечи её напряглись, взгляд упёрся в подол. Она что-то скрывала — и не просто знала, а плела сеть. Григорьев мог быть чист, но не она.

В памяти всплыли слова Романа: "Там не всё решает тот, кто за стойкой. Есть кто-то, кто молчит, а все слушаются." Алёна? Щетинин прикинул: Григорьев зол и слеп, а она играет за его спиной. Революционеры — её карта, но не ради свободы, а ради власти. Кабак — лакомый кусок, и она его хочет.

Григорьев допил мёд и встал:

— Дела зовут. Разбирайся с полицией сам, Щетинин. И не тяни сюда ещё кого-нибудь.

Он вышел, хлопнув дверью. Щетинин остался с Алёной. Повисла гнетущая тишина. Она смотрела в сторону, но он чувствовал — она ждёт его хода.

— Ты знаешь больше, чем говоришь, — тихо начал он, шагнув ближе.

Алёна подняла взгляд, ледяной, как канал в ноябре:

— Всё сказала, сыщик. — ловкие пальцы снова заиграли по нитке.

— Нет, — он кивнул на её руки. — Ты дергаешься, когда пахнет политикой.

Она встала, выпустив сигаретный дым в потолок:

— Завтра, Лебяжья канавка, полдень. Там тихо.

Щетинин отрезал:

— Без фокусов.

Она глянула через плечо, голос стальной:

— И вы один. Лишние мне не нужны

— Полдень. — повторил Щетинин.

Щетинин вышел, оставив её в полумраке кабинета. Он вспомнил, как ее рука теребила нитку жемчуга, как метнулся её взгляд при слове "революционеры". Алёна — не пешка, это ясно. Если Михаил пересёк её игру, то нож в подсобке — её работа, а Григорьев — слепая ширма. Завтра у канавки она либо раскроется, либо попробует его убрать. Щетинин поправил воротник и шагнул в ночь

Глава 8. Тень красной звезды

Глава 8. Тень красной звезды

Щетинин стоял у окна конторы — серый двор тонул в хмари, ветер гнал по камням клочья газет. Дождь выдохся за ночь, оставив лужи да сырость, что лезла под кожу. Октябрь душил город, как старый долг.

Он отошёл к столу, заваленному бумагами и огарками. Дверь скрипнула от сквозняка.

— Эй, малой!

В проёме высунулась башка Петьки — вихры торчком, щербатый рот скалится. Пацан жил в подворотне, за пятак таскал сплетни с улиц. Щетинин кинул монету — тот поймал, хмыкнув:

— Чё, опять к жандармам?

— Дуй к Боровской, — отрезал Щетинин. — Мне нужен кто-то по политическим. И рот на замке держи

Петька кивнул, сунул пятак за щеку, будто леденец, и выскочил за порог, хлопнув дверью так, что та жалобно загудела. Щетинин дождался, пока тот исчезнет из поля зрения, и вернулся к своему занятию за столом. Времени до полудня хватало, а голова гудела от вчерашних разговоров — Алёна, Григорьев, мёртвый Михаил в подвале. И этот кусочек дерева, что лежал в кармане, как заноза в пальце.

Щетинин вынул обломок из кармана, кинул на стол, подтянул старую лупу. Свет падал скупо, но видно: деревяшка, не больше ногтя, с облупившейся красной краской. Под стеклом — серый щербатый торец, дешёвая сосна. Острый угол, намёк на изгиб — отломано от чего-то круглого. Не запонка, не заколка, не мебель. Броская краска намекала на знак, но какой? Всплыла Лиза с её звездой, но та гладкая, а тут — грубая поделка. Щетинин хмыкнул, сунул деревяшку обратно, мельком глянул на стрелки часов — половина одиннадцатого. Пора двигаться. Он натянул пальто, намотал шарф и шагнул на улицу, где Петербург встретил его холодным дыханием Невы и запахом мокрого камня.

Лебяжья канавка текла чёрной жижей, отражая голые ветви и низкое небо. Щетинин встал у парапета раньше срока — круги по воде, старуха с узлом вдалеке, извозчик прогрохотал где-то. Полдень, а серость висела саваном.

Алёна вынырнула из переулка в двенадцать — тёмный плащ, жемчуг на шее, яркая шляпка цвета летнего неба, как вызов серости, взгляд цепкий, как крючок. Подошла и оглянулась вокруг.

— Господин сыщик, — голос её был тихим, но с лёгкой насмешкой. — Не привели гостей?

— Как договаривались, — он встретил её глаза. — Теперь рассказывай.

Алёна откинулась на скамейку, закинув ногу на ногу, и лукаво скосила глаза на Щетинина. Плащ сполз с плеча, открывая бледную шею, а пальцы небрежно закрутили жемчужную нитку. Вчерашней нервозности как не бывало — она двигалась плавно, будто танцевала.

— Так вы, сыщик, про революционеров любопытствовали? — голос её стал мягким, с игривой хрипотцой. — Они ж по одному не ходят, знаете ли. Стайкой шныряют, как волки: один трещит, другой уши греет, третий ножик точит.

Щетинин хмыкнул, оперся локтем о парапет, глядя на канавку.

— Ножик, значит. И кто точил?

Она рассмеялась — коротко, звонко — и наклонилась чуть ближе, теребя жемчуг быстрее.

— А вы шутник, да? Ваш Михаил — он из их стаи был. С Лизой, типографской мышкой, шептался в «Подкове». За столиком сидели, глазки строили.

Щетинин прищурился, сунул руку в карман, сжал обломок. Михаил — из революционеров? Тарасов клялся, что тот их сдавал жандармам, вынюхивал, доносил за медяк. А тут — напарник Лизы? Либо Алёна врёт, либо Михаил играл на два фронта. Или эта Лиза с её звёздочкой так его зацепила, что он переметнулся? Он скользнул глазами по Алёне:

— Лиза? Бунтарка? Не похожа.

Алёна вскинула бровь, поправила шляпку кончиком пальца и подмигнула.

— Ой, какие мы наивные! А я думала, вы всё про всех знаете. — Она вытянула ногу, слегка задев его ботинок носком туфли. — Красные звёзды, милый, не с Сенного тащат. Их за дело дают, за кровь, небось. Лиза — из таких, не сомневайтесь.

Он кивнул, перекатывая обломок в пальцах под тканью. Совпадение? Если Михаил был шпионом жандармов, зачем ему красные? Двойной агент? Сдавал одних, чтобы втереться к другим? Или Лиза — приманка? Алёна тем временем откинула прядь с лица, улыбнулась уголком губ. А может Лиза его раскусила? И убила…

— И другие к нам хаживали, — протянула она, будто дразня. — С такими же звёздочками. Григорьев их на дух не выносит, а они всё лезут.

Щетинин присел на край скамейки, скрестив руки.

— Кто в тот день был?

Она задумалась, постукивая ногой по земле, потом хлопнула в ладоши, будто вспомнила игрушку.

— В тот день? Девчонка в сером платьишке, тёмные космы, звезда на груди — новенькая, безбилетная, клиентов вынюхивала. И парень один — рослый, в шапке да полушубке, рубаха навыпуск, деревня-деревней. Здоровяк, руки — кувалды, глаза — рыбьи, пустые. В углу торчал.

— Когда их впервые занесло?

Алёна наклонилась к нему, почти касаясь плечом, и шепнула, будто секрет:

— Девчонка с неделю в «Подкове» крутится, с постояльцами наверх шастала. А здоровяк — за день до того заявился. Выпил, в карты сел, глазами хлопал на цены — видать, карман пустой, а гонору полно. Видать, первую зарплату пропивал…

Щетинин усмехнулся, отодвинулся чуть назад. Если Михаил их сдавал, этот здоровяк мог быть одной из его рыбок. Или палачом с ножом. А Лиза — кукловод? Он склонился ближе:

— Михаил — революционер? С чего ты взяла?

Она выпрямилась, ткнула его пальцем в грудь и прищурилась.

— А вы как думаете, умник? С Лизой шептался, с этим бугаём за картами пересекался. Я ж не слепая — видела, как он дёргался, когда Григорьев мимо топал. А потом — нож в боку. Случайно, думаете?

Щетинин нахмурился. Тарасов уверял: Михаил ненавидел красных, вынюхивал их ячейки. А тут — за столом с Лизой, под её звёздочкой. Любовь? Или маска? Может, он влез в их игру, чтобы сдать побольше, да переиграл сам себя?

— Зачем его убрали? Кто?

Алёна откинулась назад, раскинув руки по спинке скамейки, и стрельнула в него глазами.

— Михаил, милый, лишнего углядел. Лихого с Григорьевым застукал — тихие делишки, чёрный ход, мешки с деньгами. Думаю, там его и почикали.

Щетинин прищурился. Григорьев? Мог бы — руки чешутся, нервы шалят. Но нет, не он. Убил бы — уволок труп подальше от кабака, не стал бы полицию на порог пускать. Лихой? Проиграл в карты, вспылил, ткнул ножом и запихал в подсобку? Возможно — мелкий, злой, мстительный. Или кто-то из работников Григорьева — мордовороты с лапами как ломы, а мозгов с гулькин нос. По дурости могли хозяину подгадить, не думая о следах.

— Григорьев, значит, — протянул он, постукивая пальцем по колену. — А ты где была?

Она вскочила, крутанулась на каблуках и упёрла руки в бока, будто в танце.

— Когда его прикончили? Выручку считала, потом зал подметала. Был там один — каждый день пьёт, режет в карты, злится на проигрыш. В тот вечер ножом занавеску полоснул, полкабака разнёс. Работы мне прибавил, гад!

— В подсобку не заглядывала?

Алёна шагнула к нему, наклонилась так близко, что он уловил запах её духов — терпкий, с кислинкой.

— Нет, сыщик, под лестницу хлам таскала. В подсобке барахло Лихого лежало — Владимир с мордоворотами всё туда сгрузили, заперли. Потом телега, Лихой, а Михаила — в подсобку. Лизка у чёрного хода вертелась, ныла про помощь — отвлекала, ясное дело.

Щетинин выпрямился. Если Михаил шёл против красных, Лиза могла его заманить — сладким взглядом или ножом. А если он их прикрывал? Тогда свои же прирезали — за предательство или жадность. Или этот пьяный картежник, что с ножом на занавески кидался? Привычка махать лезвием — дурной знак.

Она тряхнула волосами и бросила напоследок:

— Всё выложила. Лиза — твой ключик. Выспроси, с кем она Михаила делила. Только не зевай — эти звёзды кровью красят.

Щетинин встал, сунул руки в карманы.

— Полдень удался, Алёна.

Она подмигнула, развернулась и пошла прочь, покачивая бёдрами, пока серость не проглотила её силуэт. Щетинин проводил её глазами, затем сунул руки в карманы и пошёл в другую сторону. Лиза. Типография. Пора вытрясти из неё правду.

Щетинин пробирался к типографии через тесные переулки — дома нависали над мостовой, точно угрюмые тени. Лужи блестели под ногами, редкие прохожие мелькали в серости: старухи с ношей, мастеровые с пустыми глазами, пацаны шмыгали в щели. Ветер гнал гарь и обрывки брани, где-то глухо бил колокол.

Типография гудела станками, вонь чернил резала нос. Щетинин толкнул дверь — проходная пустая, ни Авдотьи с её чайником, ни души. В цеху стук машин бил по ушам, рабочие копошились в пыли, лица серые, руки в краске. Двое в углу шептались, стрельнули глазами, но тут же нырнули в бумаги.

Щетинин пошёл к припрессовке, где в прошлый раз видел Лизу. Дверь скрипнула, впуская густой дух — клей, бумага, ржавое железо. У стола темноволосая девка лениво резала листы, Лизы не было. Станки гудели, пыль висела в воздухе. Он кашлянул, шагнув к ней.

— Лиза где? — бросил он.

Она подняла глаза, скривила рот.

— На складе, бумагу таскает, — буркнула она, махнув рукой к узкой двери. — Чего ещё?

Щетинин кивнул, прошёл к двери и толкнул её. За ней открылся тесный коридор, заваленный стопками листов и ящиками. Свет пробивался скупо, через мутное окошко под потолком, бросая тени на стены. В дальнем конце, у полок, стояла Лиза — хрупкая, светловолосая, в том же тёмном платье. Красная звезда на груди блеснула в полумраке, как капля крови.

Лиза вздрогнула, услышав шаги, и резко обернулась. Пачка бумаги задрожала в её руках, выскользнула и шлёпнулась на пол с глухим стуком. Она застыла, руки её свело в побелевшие кулаки, глаза метнулись к двери, но тут же вернулись к Щетинину. Лицо побледнело, губы дрогнули, но она стиснула их, выдавив почти ровный голос:

— Господин Щетинин? — слова сорвались чуть выше, чем нужно. — Что вам… опять?

Щетинин остановился в двух шагах, скрестив руки. Он видел, как её грудь вздымается чаще обычного, как пальцы теребят край рукава, выдавая страх. Другой бы купился на её тон, но не он.

— Поговорить надо, — голос его был твёрд, как сталь. — Про Михаила. И про твоих дружков с красными звёздами.

Лиза сглотнула, отступила на полшага, прижавшись спиной к полке. Бумага под ногой хрустнула, она дёрнулась, будто от выстрела, и быстро нагнулась поднять её, пряча лицо. Руки дрожали, пачка снова чуть не выскользнула. Поднявшись, она стиснула её перед собой, как щит, и выдавила, стараясь не сорваться:

— Не понимаю… о чём вы.

Щетинин шагнул ближе, понизив голос до холодного шёпота:

— Понимаешь, Лиза. Я знаю, кто ты. И знаю, что Михаил был не просто пьяницей. Говори, пока я сам не начал копать. А я копать умею.

Она застыла, уставившись в пол. Пальцы впились в бумагу, смяв края, колени чуть подогнулись, но она тут же выпрямилась, будто поймала себя на слабости. Тишину разорвал далёкий стук станка, эхо гулко ударило по стенам. Щетинин ждал, чувствуя, как воздух между ними густеет, как её нервы натягиваются струной. Другой бы принял молчание за упрямство, но он видел: она на грани. Наконец она подняла глаза — холодные, с искрой, но зрачки дрожали, выдавая панику.

— Что… что вы хотите знать? — голос её треснул, как тонкий лёд, и она тут же прикусила губу, пряча дрожь.

Щетинин наклонился чуть ближе, вглядываясь в её лицо. Страх сочился из каждой поры — в судорожных пальцах, в сбитом дыхании, в том, как она цеплялась за бумагу, будто за спасательный круг.

— Всё, — отрезал он. — Кто прихлопнул Михаила. И что ты делаешь с этой звездой на груди.

Лиза сжала губы в тонкую линию, но не отвернулась. Её рука непроизвольно дёрнулась к звезде, пальцы замерли у груди, потом упали. Щетинин прочитал в её глазах сложную палитру чувств — испуг, холодную калькуляцию, отблеск безнадёжности. Другой бы поверил в её выдержку, но он знал: она висит на волоске. Заговорит или бросится бежать — и он был готов поймать её в любом случае.

Глава 9. Листовки в темноте

Глава 9. Листовки в темноте

Склад типографии тонул в полумраке — узкий коридор, стопки бумаги громоздились вдоль стен, шуршали под ногами. Свет из мутного окна едва пробивал пыль, пахло клеем и сыростью. Щетинин шагнул к Лизе, она дёрнулась, выронив пачку листов. Бумага рухнула с глухим шорохом, её глаза наполнились слезами.

— Говори, Лиза, — голос его резал, как сталь. — Про Михаила. Про звёзды.

Она всхлипнула, рванулась к двери, но коридор был тесен — листы разлетелись под её ногами. Щетинин поймал её за локоть, сжал крепко, удерживая.

— Хватит бегать.

Она сжала губы, бросив быстрый взгляд на дверь, словно прикидывая, успеет ли сбежать. Но коридор был тесным, а Щетинин стоял слишком близко. Наконец она выдохнула, опустив бумагу на пол, и заговорила — тихо, почти без эмоций:

Щетинин сжал её локоть крепче, шагнул вплотную, втискивая Лизу в угол между полками. Тесный коридор давил — бумага шуршала под ногами, пыль висела в воздухе, мутный свет из-под потолка выхватывал её бледное лицо. Она дрожала, слёзы катились по щекам, платок съехал, открывая растрёпанные волосы. Красная звезда на платье тускло блеснула, словно тлеющий уголёк.

Щетинин сжал её локоть, рявкнул прямо в лицо, голос хлестал, как ледяной ветер:

— Говори, Лиза! Что ты крутишь? Про Михаила, про листовки — выкладывай всё, или я тебя расколю!

Она всхлипнула, рванула локтем, но он вцепился железно. Её глаза метались — к двери, к полкам, — слёзы брызнули, пальцы судорожно комкали подол, платье задралось от резких движений.

— Я мелочь! — выдавила она, голос срывался. — В типографии работаю! Ночью листовки печатаю, утром оставляю — под камнем, за рынком, где скажут! Больше ничего!

Щетинин наклонился, его дыхание обожгло ей щёку.

— Листовки? И всё? — прорычал он, встряхнув её. — С кем крутила? С Михаилом? Назови!

Лиза замотала головой, вцепилась в полку, ногти скребли дерево.

— После него — одна! — выкрикнула она, задыхаясь. — Никто не приходил!

— Не ври! — он сжал сильнее, рванул её к себе. — Не с Михаилом, знаю! Напарник кто?

Она ахнула, рванулась к двери, но он дёрнул её назад, швырнул к стене. Бумага хрустнула под ногами, стопка рухнула, листы разлетелись.

— Не уйдёшь! Назови!

Лиза зарыдала, колени подогнулись, она сползла по стене, но он удержал её, вцепившись в локоть.

— Авдотья… с проходной! — выкрикнула она, голос сорвался в визг. — Она помогала!

Щетинин замер, хватка ослабла, но не разжалась. Авдотья — суровая, с цепким взглядом, грубыми руками — вот кто тянет на революционерку. А эта девчонка, заплаканная, дрожащая, как ребёнок в углу, — только слёзы не значат правду. Он прикинул: Авдотья знала Михаила, могла видеть его игру. А Лиза? Может, и впрямь лишь печатала. Или прячет больше?

— Авдотья, значит, — протянул он, встряхнув её снова. — Дальше что?

Лиза всхлипнула, ткнула рукавом в лицо, размазывая слёзы.

— Ничего… клянусь…

Он рванул её локоть вверх, заставляя выпрямиться.

— Откуда знаешь, что Михаил умер? Выкладывай!

Она задохнулась, вцепилась в его рукав, голос тонкий, надрывный:

— Зинаида… жена его! Вчера была, вещи забрала — куртку, сапоги! Я поняла — он пропал!

Щетинин впился в неё глазами, сжал челюсть.

— В кабаке шепталась с ним, — рявкнул он, ткнув пальцем ей в грудь. — Шантажировал? Что хотел? Деньги? Тебя?

Она сжалась, пальцы впились в подол, закричала, перебивая рыдания:

— Да! Листовки знал! Деньги требовал, меня хватал! Я устала, он лез, грозился!

Щетинин кивнул, но хватку не ослабил, шагнул ближе.

— Что задумала в «Подкове»? — бросил он. — Почему он умер после тебя?

— Опоить хотела! — выкрикнула она, брызнув слюной. — Напоить и сбежать! Из города уйти!

— А дальше? — он встряхнул её, как тряпку.

— Убежала! — голос сорвался в визг. — Бросила его пьяного в комнате и ушла через чёрный ход!

— Он умер, Лиза! — рявкнул он, прижав её к стене. — Не просто опоила! Что сделала?

Она забилась в его руках, закричала, задыхаясь:

— Ничего! Бросила его там! Больше не видела!

— Почему на работу пропала? — он дёрнул её к себе. — Листовки не нужны?

— Боялась! — визжала она, колотя кулаками по его груди. — Думала, он рассказал!

— А назад зачем вернулась?

— Авдотья сказала! — она обмякла, рыдая. — Сказала, тихо тут, можно прийти…

Щетинин отступил на полшага, ослабил хватку, но не отпустил её локоть. Лиза обмякла, рыдания стихли до хриплого всхлипа, слёзы стекали по подбородку, оставляя мокрые дорожки. Она выглядела выжатой, как тряпка после стирки, но он не дал ей уйти в себя.

— Очнись, Лиза, — рявкнул он, встряхнув её резко, но не сильно. — Дело не кончено. Говори дальше.

Она подняла мутные глаза, шмыгнула носом, пальцы безвольно повисли вдоль тела. Щетинин вынул обломок из кармана, сунул ей под нос.

— Это что? — голос его стал тихим, но жёстким. — Похоже на твою звезду. Только сломанное.

Лиза моргнула, уставилась на обломок, потом медленно покачала головой, будто сил на резкость не осталось.

— У нас звёзды металлические, — прохрипела она, отстёгивая свою брошь дрожащими пальцами. — Вот… смотри сама.

Она протянула ему звезду — холодный металл, гладкий, с чёткими гранями, аккуратно отлитый. Щетинин взял её, повертел в руках, сжал обломок в другой ладони. Дерево, грубое, с облупившейся краской — форма та же, но душа другая. Он прикинул: металлические — у Лизиной группы, деревянные — у кого-то ещё. Алёна намекала: красные звёзды — за кровь, за убийства. Значит, у революционеров свои ранги? Или разные шайки?

— У вас? — переспросил он, впившись в неё глазами. — Это кто? И за что тебе звезду дали?

Лиза пристегнула брошь обратно, пальцы всё ещё дрожали, но голос окреп чуть-чуть:

— Те, с кем работаю… За листовки дали.

Щетинин хмыкнул, шагнул ближе, сжал её локоть снова.

— Листовки? — рявкнул он. — Ты с Авдотьей их печатаешь, а у неё звезды нет. За что твоя-то, Лиза? Выкладывай!

Она сглотнула, взгляд упал на пол, но он встряхнул её, заставляя поднять лицо. В груди у него шевельнулось холодное чутьё: листовки — мелочь, тут что-то большее. Авдотья — рабочая лошадка, а эта девчонка с брошью — выше неё?

— За заслуги, — выдавила она, голос тонкий, но упрямый. — Революционные.

— Какие заслуги? — он наклонился, голос стал как лезвие. — Говори, или я вытрясу!

Лиза втянула воздух, сжала подол, выдохнула:

— Людей завербовала… Несколько. Мне за это звезду дали.

Щетинин замер, разжал пальцы, но не отступил. Завербовала? Эта заплаканная, что рыдала пять минут назад? Он прищурился, глядя на её сгорбленные плечи, бледное лицо. Не похожа на вербовщицу — слишком хрупкая, слишком сломленная. Но слёзы — хорошая маска. Алёна говорила про стаю: один болтает, другой нож точит. Может, Лиза и болтала, заманивала, а кто-то другой добивал? Или всё-таки Авдотья главная, а эта — пешка с наградой?

— Хорошо, — протянул он, голос стал ледяным. — Допустим, верю. Но если вспомнишь ещё — про Михаила, про тех, кого завербовала, — найди меня. Иначе я вернусь.

Лиза кивнула, коротко, без сил, нагнулась за бумагой, что валялась у ног. Щетинин постоял, глядя, как её руки дрожат, собирая листы, потом развернулся и вышел. Дверь скрипнула за спиной, отрезав её тяжёлым звуком.

Щетинин отпустил Лизу, развернулся и пошёл к проходной, шаги гулко отдавались в тесном коридоре. Дверь склада хлопнула за спиной, отрезая её рыдания. Он толкнул створку на входе — пусто. Ни Авдотьи, ни её чайника, только пыльный стол да холодный самовар в углу. Он постоял, прищурившись, вглядываясь в серый полумрак. Ушла? Или прячется?

Он сунул руки в карманы, сжал челюсть. Надо найти эту Авдотью — суровую, с грубыми руками, — вытрясти из неё правду. Но в груди шевельнулось другое: достоверного мало. Лиза рыдает и врёт наполовину, Алёна играет, Михаил мёртв. Петька, щербатый пацан, уже должен был разыскать жандарма по политическим — хоть один человек, который не будет юлить про революционеров. Щетинину нужен был голос без тени лжи, иначе вся эта мозаика — обрывки слухов и слёз — так и останется грязной головоломкой.

Он вышел на улицу, ветер хлестнул сыростью по лицу, небо давило низкой серостью. Вытащил папиросу, чиркнул спичкой, прикрыл огонёк ладонью. Дым пополз вверх, смешиваясь с туманом. Щетинин затянулся, бросил взгляд вдоль канала — тёмная вода, голые ветки, редкие тени прохожих. Пора к конторе. Он шагнул вперёд, воротник плаща задрался от ветра, шаги стучали по мокрым камням, уводя его в серую муть Петербурга.

Глава 10. Потухшие звезды

Глава 10. Потухшие звезды

Петербург дышал устало, укутанный серой пеленой, что стелилась вдоль каналов. Ветер с Невы гнал ледяные капли, смешивая их с запахом угля, прелых листьев и конского навоза. Щетинин шёл от типографии, засунув руки в карманы, — извозчики цокали копытами, старухи тащили узлы, мальчишки шныряли в подворотнях. Город жил, но в его ритме сквозило напряжение, как в струне, готовой лопнуть

Он свернул в узкий переулок, где фонари едва горели, отбрасывая тусклые пятна света на заплесневелые стены. Из-за угла выскочил Петька — вихрастый, запыхавшийся, с грязными щеками и мокрыми от дождя волосами. Мальчишка чуть не налетел на прохожего с зонтом, но увернулся и подбежал, хватая воздух ртом.

— Господин Щетинин! — выдохнул он. — Через час вас ждут в конторе. Сказали, дело важное.

Щетинин остановился, вынул из кармана пятак, крутанул его в пальцах, глядя на мальчишку. Петька стоял, тяжело дыша, воротник куртки задрался, коленки в грязи. Щетинин бросил монету. Он ловко подхватил её, криво усмехнулся и мгновенно исчез среди людей, словно его и не было, оставив после себя едва слышный топот быстрых ног по булыжникам мостовой. Щетинин проводил его взглядом. Час. Жандарм, верно, уже там. Пора идти, не заставлять ждать.

Щетинин шагал вдоль канала, тёмная вода лениво тащила ошмётки газет — на одном мелькнуло название ‘Искра’. Кажется, что призрак революции теперь увязался за Щетининым, напоминая о своем присутствии в каждой мелочи. Голос Лизы не покидал мыслей — слабый, измождённый, с ознобом, что цеплялся за каждое слово, словно проклятие. «Мелочь я. Листовки печатаю. Михаил шантажировал». Складно, почти правдиво — слишком правдиво, чтобы не насторожить. В типографии он почти поверил, чуть не вычеркнул её из списка, но теперь, на ледяной ветру, в груди шевельнулось холодное чутьё. Она бросила Михаила пьяным в кабаке — и что? Как нож-то в нем оказался? Лиза с Авдотьей его прикончили? Шантаж, угроза их революционной возни — мотив есть. Две девчонки против здорового мужика — с ножом справились бы, теоретически. Но как-то шатко: Лиза — сломленная, Авдотья — суровая, но не громила. Или был третий? Кто-то, кто закончил дело, пока она сбегала через чёрный ход? Надо спешить — жандарм ждёт в конторе, пора вытрясти хоть крупицу правды.

Он сунул руку в карман, нащупал обломок с красной краской — грубый, деревянный, сломанная звезда. Лизина брошь — металл, гладкая, точная. Разные. Алёна намекала: звёзды за кровь. Но Лиза — не бунтарка, слишком хрупкая, с тенями под глазами. Маска? Он нахмурился, сжал обломок. Если врёт, то мастерски, а он оставил её в типографии одну. Дурак. Надо было дожать, пока она стояла, цепляясь за бумагу.

Ветер швырнул в лицо влажной дымкой, Щетинин ускорил шаг, нырнул в переулок. Контора оказалась неподалёку — узкий колодец двора, чёрная лестница с шелушащейся краской, затхлый дух пропитал стены, храня отпечатки минувших тёмных историй. Ступени скрипели под ногами.

У двери стоял парень — совсем молодой, лет восемнадцати, с юношеским пушком на щеках вместо щетины. Кепка съехала на лоб, пальто поношенное, но глаза горели — яркие, живые, полные той искры, что гаснет с годами. Щетинин смерил его взглядом, в груди кольнула грусть: когда-то и он был таким — зелёным, рвущимся в бой. Парень кивнул коротко, без слов.

Щетинин толкнул дверь конторы, парень вошёл следом. Сумрак комнаты вонял старой бумагой и затхлостью. Он двинулся к стене, чиркнул спичкой, поднёс огонь к газовому рожку — слабый свет оживил пляшущие тени, высветив запылённые углы комнаты. От той же спички он прикурил папиросу, затянулся, “Северка” задымила. Сизый ручеек пополз к потолку, смешиваясь с запахом газа. Коробок спичек Щетинин бросил на стол, тот шлёпнулся на карту Петербурга, что так и лежала там, не приклеенная. “Чёрт! Так и не купил клей”, — мелькнуло в голове.

Парень остановился у стены, скрестив руки.

— Фёдор, — бросил парень, теребя край рукава, прозвучало резко, с нетерпением.

— Александр, — отозвался Щетинин, не разжимая губ, сжимавших папиросу. — Дело у меня. Революционеры всплыли. Хочу знать больше.

Фёдор кашлянул с сомнением, прошел внутрь берлоги Щетинина, но не сел — постоял, переминаясь с ноги на ногу.

— Какие именно? — спросил он, в голосе сквозило раздражение. — Течений у них море, да ещё раскалываются внутри из-за всякой ерунды.

Щетинин прищурился, сделал шаг вдоль стола, синеватый шлеф от папиросы тянулся за ним.

— Странно, — протянул он. — Вроде стаями ходят.

Фёдор пожал плечами, ткнул пальцем в воздух, будто хотел что-то поймать.

— Так и есть, — буркнул он, явно тяготясь разговором. — Держатся кучками, чтобы, если что, друг друга вытащить. Но всё равно ссорятся.

Щетинин качнул головой, взял стул из-за стола и опустился на него, перекинув ноги по обе стороны спинки, сложил руки на спинке. “Северка” тлела в пальцах, он стряхнул пепел в жестяную пепельницу, стоявшую на столе.

Возможно, это как раз такая расколовшаяся группа: одни стали с металлическими звездами, другие с деревянными.

— У меня с красными звёздами, — бросил он, глядя на Фёдора.

Тот фыркнул, махнул рукой, будто отгоняя муху.

— Эти не особо опасные, — сказал он, шагая к окну и обратно. Голос Фёдора звучал буднично, — Стачки, листовки, шум. Убивать или разбойничать им неинтересно.

Щетинин затянулся, дым обжёг горло.

— А звёзды за что дают?

Фёдор закатил глаза, но ответил, покрутив кепку на пальце:

— По-разному. Кому за вступление, кому за заслуги. А кто-то сам себе звезду клеит.

Щетинин стряхнул пепел, прищурился.

— Убийство — это заслуга?

Фёдор пренебрежительно фыркнул, будто вопрос его позабавил.

— Просто убить — глупо, — отрезал он, ткнув пальцем в стол. — За такое свои же сдадут. Дураков, что режут налево-направо, никто не терпит.

Щетинин кивнул, но не отступил.

— А если убить шантажиста? — спросил он, понизив тон. — Того, кто грозит выдать подполье?

Фёдор почесал затылок и ступил к двери, будто порывался вылететь на улицу.

— Могут, — бросил Фёдор, не оборачиваясь, и шагнул к двери, будто рвался на улицу. — Но случай должен быть серьёзный. Звёзды чаще за вербовку дают. Или, как сказал, сами себе делают.

Щетинин поднялся, подошёл к окну, пальцы сжимали тлеющий окурок. Он сунул руку в карман, нащупал грубый деревянный осколок с красной краской и, повернувшись, показал его Фёдору.

— Это осколок, — хрипло сказал он, держа обломок звезды на ладони. — Если верить одной даме, такой вот звезды.

Фёдор нахмурился, скользнул взглядом по деревяшке, но в глазах мелькнуло недоумение. Он явно не понимал, чего от него хочет Щетинин, и переступил с ноги на ногу, теребя кепку.

— Можешь что-то про него сказать? — Щетинин прищурился, наблюдая за реакцией.

Фёдор фыркнул, пожал плечами, в его тоне сквозило раздражение.

— Честно говоря, копаться в сломанном хламе — не моё, — бросил он, почти с презрением. — Я за революционерами гоняюсь, а не с мусором вожусь. Это не моя работа.

Щетинин стиснул зубы, но промолчал. Молодой, горячий — для Фёдора этот осколок был просто обломком, бесполезной мелочью. А он, Щетинин, за годы службы знал: в таких мелочах часто прячется правда. Он сжал обломок в кулаке, чувствуя, как шершавая поверхность царапает кожу, и задал следующий вопрос, голос стал тише, но твёрже:

— Деревянные, металлические звёзды — что это?

Фёдор обернулся, пожал плечами, но в глазах мелькнула искра.

— Одни в Питере отливают - людей много, заводов много. Можно отлить и из металла. Такую, кстати, скорее всего и, правда, за дело какое-нибудь дадут, — Фёдор был сосредоточен на своей кепке и крутил ее на пальце. Щетинин же уже знал, что молодой жандарм расскажет ему дальше, и, углубленный в свои мысли, услышал только конец рассказа, — …одна шайка. Просто разные руки делают.

Щетинин притих, пепел осыпался.

— одна шайка… — он механически повторил слова Федора. Значит, Лиза узнала обломок. Врала, что одних металлические, а деревянные — у других. Скорее всего, это обломок Авдотьиной звезды. А он, дурак, оставил её в типографии без присмотра. Поверил бабьим слезам! Какой кретин!

Любопытство тёмной волной захлестнуло Фёдора, он наблюдал за Щетининым, позабыв о своей кепке.

— Лиза! — рявкнул сыщик, швырнув окурок в пепельницу. — Девка из типографии! — Федор поднял бровь, — Она в курсе, врала мне! А я оставил ее одну! В типографию, быстро!

Он рванул к двери, Фёдор, оживившись, метнулся следом — наконец-то движение, которого он ждал.

Щетинин рванул вниз по лестнице, Фёдор за ним — шаги гремели, как камни в жестянке. До типографии было рукой подать, два квартала: они бежали через серую пелену, ветер бил в лицо, мимо мелькнула вывеска трактира ‘Золотой якорь’, а на углу — облупившаяся реклама ‘Керосин братьев Нобель’. Огоньки фонарей еле пробивались сквозь белую мглу. Щетинин дышал тяжело, но не сбавлял темп, Фёдор, юный, лёгкий, обогнал его, но ждал у входа, нетерпеливо теребя кепку.

Они влетели в типографию. На проходной сидела пожилая женщина, сгорбленная, в платке, — она подняла мутные глаза, но Щетинин махнул рукой, не останавливаясь. Авдотьи не было, как и днём, — пустой стол, холодный самовар. Они рванули вглубь, к складу, где он допрашивал Лизу, но коридор был пуст: ни Лизы, ни её бумаг, только шорох пыли под ногами.

Из-за угла вышел мастер Павлов — коренастый, в засаленном фартуке, с красным лицом. Щетинин подошёл ближе, его тон был бескомпромиссным:

— Где Лиза?

Павлов нахмурился, вытер руки о тряпку.

— Я тут не всех контролирую, — начал он, но Щетинин оборвал:

— Где Лиза, я сказал!

Павлов осёкся, понял, что дело серьёзное, сетовать не стоит.

— Ушла днём, — буркнул он. — Заплаканная вся, отпросилась у своего мастера и ушла.

Щетинин заиграл жевалками, чувствуя, что теряет терпение.

— А Авдотья?

Павлов пожал плечами, бросил тряпку на ящик.

— С того дня, как ты первый раз приходил, пропала. На работу не выходит.

Щетинин выругался про себя, Фёдор уже метнулся к выходу. Они рванули на улицу, и холодный ветер хлестнул по лицам, как пощечина. У канала Щетинин махнул рукой, подзывая извозчика, — чёрная коляска медленно подкатывала, лошади фыркали, пар шёл из ноздрей.

— В ночлежку надо, — бросил Щетинин, голос источал увернность. — Где Лиза жила. Даже если пусто, зацепки найдутся.

Щетинину не давала покоя мысль. Лиза. Её слёзы, её дрожащий голос — игра? Она смотрела так, будто мир рушился, но теперь он сомневался. Хорош сыщик, не смог игру девчонки раскусить! Фёдор потер лоб большим пальцем, затем снял кепку за козырек.

— На вокзал лучше, — возразил он, глаза загорелись. — Я там норы ихние знаю, революционерские. Если сбежала, там и сидит.

Щетинин отрицательно качнул головой.

— Ночлежка ближе, — отрезал он. — И там следы её — вещи, люди. На вокзале только время потеряем.

Фёдор сжал кепку в руках, но спорить не стал. Идея ему явно не понравилась. Извозчик одёрнул лошадей, подался вперёд привычным движением, прокаркал хриплым басом:

— Куда едем, милые господа?

Глава 11. След в тумане

Глава 11. След в тумане

— Гони к ночлежке! У «Медной подковы», быстро!

Извозчик, кряжистый силуэт со свалявшейся бородой, бросил угрюмый взгляд, неохотно шевельнул вожжами, и экипаж, словно старая рана, тронулся с места, колёса завыли по камням мостовой.

— Под дождём-то? — проворчал он, щурясь на Щетинина. — Лошади скользят, не погоню быстро. Давай монету вперёд, а то знаю я вас, господа, — сбежите, а мне потом кукиш!

— Гони, говорю! — рявкнул Щетинин, стиснув зубы, но извозчик только хмыкнул, не ускоряя ход.

Фёдор, сжимая картуз в руках так, что побелели костяшки, — злость на Щетинина за выбор ночлежки всё ещё кипела, — выругался под нос и бросил извозчику монету. Та звякнула о холодную ладонь. Извозчик молниеносно схватил её, спрятал в глубине своей одежды, резко взмахнул вожжами, и экипаж с силой подался вперёд, колёса завыли по камням мостовой, застучали, брызгая грязной жижей. Щетинин вцепился в поручень, придерживая шляпу, которую норовил унести ледяной ветер, — тряска била по костям, дождь хлестал в лицо, холод пробирал до костей. Они неслись сквозь петербургскую ночь, мимо безжизненных глаз окон и отсыревших стен, где фонари мерцали в зыбкой дымке, словно догорающие угольки. На углу промелькнула афиша — влажная от непогоды, запятнанная уличной скверной, с расплывающимся названием «Раймонда», но времени вглядываться не было. Город проносился мимо, угрюмый и зябкий, — извозчики ругались в стороне, лошади ржали, а где-то вдали разносчик выкрикивал: «Сбитень горячий!»

Фёдор повернулся к Щетинину, его крик перекрывал шум колёс:

— Щетинин! Говорю тебе, она в ночлежку не сунется! На вокзал надо, там их притоны!

Щетинин глянул на него, вода текла по вискам, воротник пальто промок насквозь.

— На вокзале тьма народу, — отрезал он. — Иголку в стоге не найдёшь. Она про ночлежку говорила, туда и едем!

Фёдор фыркнул, сдавил картуз ещё сильнее, пальцы побелели от напряжения, но промолчал, лишь бросил взгляд вдоль канала, будто всё ещё видел вокзал. Щетинин скрипнул зубами, мысли путались: Лиза, Авдотья, обломок звезды. Он выпустил их из виду, дал им фору, а теперь гонялся за фантомами в этом зябком городе. Экипаж трясло, колёса скрипели, лошади ржали, и Петербург растворялся в серой пелене, оставляя за собой только грязь и тени.

Ночлежка оказалась в конце улицы — низкое здание с облупившейся штукатуркой, прилепившееся к каналу, стёкла в окнах мутные, треснувшие. Щетинин выбросился из экипажа на ходу, его сапоги с хлюпающим звуком погрузились в жижу, Фёдор последовал за ним, едва удержавшись на скользком булыжнике. Ветер нёс запах гари и гниющих водорослей из канала, смешиваясь с зябкой сыростью, что липла к коже.

Они направились к двери, но та вдруг распахнулась, и из ночлежки, пошатываясь, вывалился пьяный — сутулый, худой, но с огромными кулаками, с сальными волосами, в рваной шинели, что волочилась по грязи. Он вцепился в косяк, чтобы не упасть, бутылка в руке качнулась, глаза мутные, как вода в канале, а изо рта несло перегаром. Пьяный что-то пробормотал, сплюнул на землю, бутылка выскользнула из руки и покатилась к каналу. На пальце мелькнуло кольцо с вырезанным узором, но в полумраке его едва было видно. Не замечая их, он побрёл вдоль стены, растворяясь в тумане. Щетинин с Фёдором переглянулись, но не остановились — очередной обрывок петербургской ночи, не стоящий внимания.

Они протиснулись внутрь, в затхлый коридор, где спертый воздух резало запахом прокисшего варева и влажной тряпья. Половицы скрипели под ногами, стены покрывала плесень. Щетинин окинул взглядом лестницу, что вела наверх, и бросил Фёдору:

— Нам нужно на второй этаж.

— Я к ключнице, — отрезал Фёдор, уже направляясь к узкому проходу в сторону каморки у входа.

Щетинин кивнул и стал подниматься по шатким ступеням, доски стонали под его весом, перила шатались, покрытые липкой грязью. На втором этаже он остановился у двери — старой, с облупившейся краской, замок выглядел ржавым, но крепким. Он толкнул её — закрыто. Щетинин нахмурился, потянул сильнее, но дверь не поддалась. С первого этажа донеслась резкая интонация Фёдора, нетерпеливая, и хриплый ответ ключницы.

— Ключи! Живо!

— Жандармские? — прошамкала старуха, её голос подрагивал. — Правильно! Давно пора этого Пашку-пьянчужку приструнить!

— Мы на второй этаж, к Лизе! — оборвал её Фёдор, в его тоне сквозило раздражение.

Ключи загремели в её руках, и ключница принялась причитать:

— Никто этого Пашку угомонить не хочет, а он всё пьёт да дебоширит! А Лиза — хорошая, тихая, никаких проблем с той комнатой не было, ни шума, ни грязи…

— Быстрее, старая! — рявкнул Фёдор, перебивая её. — Ключи давай, некогда нам!

Всё ещё стоя у двери, Щетинин барабанил пальцами по ручке. Через минуту шаги Фёдора загрохотали по лестнице, он поднялся, держа в руке связку ключей, лицо хмурое, но глаза горели нетерпением.

— Держи, — бросил он, протягивая связку. — Старуха всё про свою пьянь местную твердит.

Щетинин выхватил ключи из рук Фёдора, метнулся к двери, руки скользили по холодному металлу, замок щёлкнул только с третьей попытки — руки дрожали от напряжения. Он толкнул дверь в комнату Лизы — пусто. Кровать не застелена, подушка смята, одеяло сползло на пол, а у окна стоял голый стол, лишь огрызок карандаша катался по краю да клочок бумаги с кривыми буквами валялся рядом.

Фёдор шагнул внутрь, окинул взглядом полумрак, прищурившись.

— Пусто, — бросил он с досадой, его низкий голос звучал ссадне. — Подставная нора, Щетинин. Сюда водили тех, кому знать не стоит. Листовки, небось, передавали, и всё.

Щетинин подошёл к кровати и резко дернул одеяло в сторону — ничего, только пыль и запах сырости. Он повернулся к столу, выдвинул ящик — пусто, лишь щепки да обрывок нитки.

— Лиза говорила про камень у канала, — буркнул он, шаря рукой под столешницей. — Там она их оставляла. След, значит, тут.

Фёдор хмыкнул, пнул сапогом деревянную раму кровати. Матрас сдвинулся, но под ним — только ржавые пружины да гвозди.

— Камень у канала? — переспросил он с насмешкой, постучав по стене у окна — глухо, как в могиле. — До первого дождя пролежат, а в Питере дожди каждый день. Сюда утром один с листовками заходит, днём другой забирает. Порой даже не знают друг друга. Подставная нора, говорю тебе.

Щетинин не ответил, опустился на колени, заглянул под кровать. За спиной послышался шорох. Он резко обернулся — в дверях стояла старуха-ключница, сгорбленная, в немощных руках болтался фонарь, отбрасывая дрожащий свет на её морщинистое лицо. Её платок съехал на плечо, обнажив седые пряди, спутанные, как паутина.

— Да что вы тут ищите! — пробормотала она, её голос звучал сдавленно, с оттенком раздражения. — Лиза и подруга её — тихие девчонки были, спокойные. А вот Пашку с первого этажа…

Фёдор не выдержал, шагнул к ней, глаза полыхнули злостью:

— Мы не по твоей пьяни пришли! Не Пашку твоего гонять!

Старуха сплюнула, ткнула пальцем в воздух:

— А вместо доброго дела девчонок запугиваете, обыскиваете… Тьфу на вас, жандармские!

— Пошла вон! — рявкнул Фёдор, сжимая кулаки.

Старуха фыркнула, но поставила фонарь на стул у двери, буркнув напоследок:

— Свет вам принесла, чтоб рыскать удобней было, ироды.

Тени задвигались в тусклом свете фонаря, но под кроватью ничего — ни бумаги, ни металла. Щетинин поднялся и направился к шкафу в углу — ветхому, с осыпающейся краской, чья дверца держалась на честном слове. Он резко дернул её на себя, и в лицо ударил затхлый запах плесени, внутри болталась изодранная кофта, но карманы зияли пустотой. На полу у шкафа валялась рваная тряпка, рядом — разбитая кружка с засохшей бурдой.

— Она говорила, что приезжая, — сказал он, роясь в шкафу, руки цеплялись за паутину. — Пару месяцев как в городе. А звезда у неё железная, питерская.

Фёдор отступил от стены, сунул руки в карманы, глядя на него с лёгкой насмешкой.

— Приезжая? — протянул он. — Может, тут в их ряды и вступила, вот и дали железку. Или приехала на задание — выдали звезду местную. А может, врала, что приезжая. Эти девки врут, как дышат.

Щетинин бросил кофту на пол, вернулся к столу, провёл рукой по краю — пальцы наткнулись на что-то твёрдое. Подцепил ногтем, выдвинул — узкая щель, почти незаметная, в боковой стенке. Сунул руку внутрь, нащупал бумагу, вытащил: тонкая пачка листовок, свёрнутых в трубку, с выцветшими чернилами. Развернул — призывы, лозунги, слова о свободе и крови, мелким шрифтом. Рядом, в той же щели, лежал обрывок красной ленты, что цеплялся к деревяшке — обломку звезды, грубому, с облупившейся краской. Где-то внизу скрипнула половица, будто ночлежка дышала под их шагами.

— Вот тебе и нора, — бросил Щетинин, швырнув листовки на стол. — Прятали тут, и не только передавали.

Фёдор подошёл, взял одну бумажку, пробежал глазами, смял в кулаке, его лицо исказилось от презрения.

— Накрыть их логово — это, конечно, неплохо, — процедил он, низко рыкнув, и в интонации сквозила неприкрытая злоба. — Но были бы тут люди, Щетинин, я бы их всех к стенке поставил. Эти крысы революционные только и умеют, что листовки разбрасывать да ножами в спину тыкать.

Щетинин стиснул зубы, его взгляд потемнел.

— Мне убийца нужен, Фёдор, — отрезал он устало. — Не твои революционеры. Кто-то Михаила прикончил, и я найду его, с листовками или без.

Фёдор фыркнул, бросил смятую бумажку на стол, его глаза полыхнули раздражением.

— Убийца, революционер — какая разница? — огрызнулся он. — Всё равно из их шайки. А ты всё за своего Михаила цепляешься, будто он святой был.

Щетинин не ответил, наклонился под стол, руки дрожали от напряжения. В углу, у ножки, валялся скомканный клочок бумаги с пятнами чернил. Он поднял, развернул: обрывок письма, несколько слов — «…в литейке. П…», остальное размыто. Щетинин сдавил бумагу в руке, выпрямился, его сдавленный голос выдавал едва сдерживаемую ярость:

— Что за «литейка»? — спросил он, ткнув обрывком в сторону Фёдора.

Фёдор скользнул взглядом по бумаге, пожал плечами, но в его тоне сквозило презрение:

— Дыра какая-то, где эти крысы прячутся, — буркнул он. — Литейных в Питере полно, разберёмся. Попробую выяснить, но на это время нужно, день-два. Они, твари, любят такие места — вонючие, грязные, как они сами.

— А «П.»? — Щетинин прищурился, сдавливая обрывок.

Фёдор сплюнул в сторону, его лицо скривилось, будто он проглотил что-то кислое.

— Подпольная кличка, — бросил он с отвращением. — Они любят себе такие придумывать. Мать их, видать, не так назвала, вот и выдумывают — Пламень, Плуг, Перелом… Зовут друг друга по кличкам, как собаки дворовые. Тьфу, мразь!

Щетинин сунул обрывок в карман, чувствуя, как внутри нарастает глухое раздражение. Ниточка была тонкой, но она вела куда-то — к литейке, к этому «П.». Он бросил взгляд на Фёдора, тот стоял, скрестив руки, с усталым, но упрямым выражением лица.

— Где они прячутся, Фёдор? — спросил Щетинин тихо. — Если не тут, не на вокзале — где, чёрт возьми?

Фёдор пожал плечами, его взгляд был почти равнодушным.

— Не знаю точно, — ответил он. — Но у меня свои каналы есть — люди, что видят больше, чем говорят. Дай пару дней, найду её след. Или её, или ту, вторую — Авдотью. Они не иголки, найдутся.

Щетинин бросил на него тяжёлый взгляд:

— Найди их, Фёдор, но мне нужен убийца, а не твоя месть.

Фёдор только хмыкнул, но промолчал.

Щетинин ощутил, как дело заходит в тупик. Ниточка оборвалась, как верёвка под грузом, и он остался с пустыми руками — только листовки да обломок в кармане. Он провёл рукой по лицу, стирая дождь и пот, руки пахли табаком и сыростью.

— Иди, — бросил он с досадой. — Найди их. Мне нужна эта девка.

Фёдор коротко кивнул, натянул картуз глубже на глаза и вышел, растворившись в холодной тьме улицы, шаги его стихли за углом. Щетинин посмотрел ему вслед с тяжелыми мыслями. Фёдор их найдёт, но его слепая ненависть к революционерам может всё испортить — он видит в каждом врага, готов раздавить всех без разбора, а Щетинину нужен убийца, и только он.

Щетинин остался один, глядя на пустую комнату. Листовки, лента, обломок — всё, что осталось от Лизы. Он подошёл к столу, взял деревяшку в руку, повертел в пальцах. Ещё одна звезда, грубая, как та, что он нашёл в подвале, с облупившейся краской и щербатым краем. Кто-то был с ней, кто-то третий. Но кто? Он сунул обломок в карман, чувствуя, как холод пробирает сквозь пальто.

Дождь стих, оставив после себя только сырость, что липла к коже, и слабый шорох капель с крыши. Щетинин вышел на улицу, вдохнул холодный воздух, пахнущий углём и гнилью канала. Ночлежка стояла на той же улице, что и «Медная подкова», — пара сотен шагов, и он видел её вывеску, криво висящую над входом в тумане. Кабак гудел в темноте — свет лился из щелей в ставнях, гул голосов смешивался с перестуком кружек. Щетинин остановился, вглядываясь в ту сторону, чувствуя, как злость сдавливает горло. Григорьева забрали, но жизнь там не остановилась. Кто теперь держит нитки? Алёна? Вышибалы? Или кто-то новый? Ему больше некуда было идти за ответами — все следы обрывались, кроме этого прокуренного логова. Но ноги не шли, будто приросли к ледяной мостовой.

Он вынул пачку папирос, руки дрожали, пока чиркал спичкой, но наконец огонёк вспыхнул, и сизый дым пополз вверх, смешиваясь с туманом. Дым от папиросы щипал глаза, но Щетинин не мигал, вглядываясь в тёмный силуэт кабака. Улица блестела, как чёрное зеркало, отражая фонари и тёмные силуэты домов. Щетинин затянулся, горький вкус табака смешивался с холодом во рту. Лиза ускользнула, Авдотья с ней, ниточка оборвалась, а Григорьев, может, и не виноват. Всё, что он гнал за последние дни, выскользнуло из рук, как вода из ладоней. Петербург молчал, пряча правду в своих тенях, а Щетинин шагнул в туман, сдавливая обломок звезды в кармане, — охота продолжалась. Он вспомнил слова Алёны про звёзды за кровь — может, она знала больше, чем сказала? Надо вернуться в кабак, вытрясти из неё правду.

Глава 12. Чёрная дверь

Глава 12. Чёрная дверь

Дождь стих, но липкий холод остался, пропитав Петербург до костей. «Медная подкова» встретила Щетинина шумом подвыпивших криков и густым запахом — кислый перегар смешивался с вонью влажной псины. Свет фонарей пробивался сквозь щели в ставнях, освещая прокуренное нутро кабака. Щетинин глянул на толпу — гудящую, как улей, — и сразу пошёл к стойке, чувствуя, как пальто тянет вниз, пропитанное влагой. Тяжёлый день вымотал его до предела: полдня беготни, вопли на Лизу, а теперь ещё и ноющая мышца в плече, не привыкшая к таким нагрузкам. Он потёр её, морщась, и тяжело опустился на табурет у стойки, а в голове крутились обрывки: Лиза, обломок звезды, пустая ночлежка.

В углу раздался треск — кто-то сцепился, послышалась сдавленная ругань, звон стекла, гомон толпы усилился. Кто-то крикнул: «Хватит, Хмельной, угомонись!» Алёна вынырнула из-за стойки, платок сбился на плечо, глаза сверкали злостью, как угли в печи, а губы сжались в тонкую линию. Сегодня на шее не было жемчуга — голая кожа казалась бледнее обычного, и она машинально потянулась рукой к горлу, будто искала привычную нитку, но рука замерла в воздухе. Она бросила острый взгляд в сторону шума, тон её был как удар хлыста: — Разнимите их, черти! Чтоб духу их тут не было!

Здоровяк с багровым шрамом через щеку глянул на неё исподлобья, сплюнул на пол. — Баба нам не указ, — буркнул он. Второй хмыкнул, будто услышал шутку.

Щетинин, не обращая внимания на гам, устало потёр шею и кивнул Алёне: — Наливки мне, — сказал он, голос хриплый от холода, но ровный.

Алёна фыркнула, вытирая руки о фартук, пальцы чуть дрожали от напряжения. Она налила наливку в чарку, поставила перед ним, но её глаза то и дело метались в сторону шума. В углу снова что-то грохнулось, толпа загудела громче, послышались сдавленные вопли, в том числе голос одного из дерущихся — тощего, с растрёпанными волосами, хрипло ругающегося. Алёна глянула за спину Щетинину, следя за дракой. — Трудный денёк? — спросил Щетинин.

— А какой день лёгкий? Но да, сегодня напряжённо. — Что-то я не припомню, чтоб тут драки бывали.

— Раньше их через чёрную дверь выводили, — бросила она, кивнув на дверь в подсобку, что темнела за её спиной. — А теперь меня не слушают, говорят, баба им не указ. Разнимают, конечно, но специально ждут.

Щетинин взял чарку, выдохнул с облегчением, сделав первый глоток, — наливка обожгла горло, и это было первое, что порадовало его за день. Он лениво отхлебнул ещё, глядя на Алёну поверх края, и небрежно кивнул в сторону шума: — Да я так посмотрю, не только у меня нелёгкий день? — саркастично заметила Алёна.

— Да, уж… Видно, не мне одному досталось, — отозвался Щетинин, делая очередной глоток, интонация была почти равнодушной. — А кто это тут драку решил затеять?

— Хмельной, пьяница местный, — отмахнулась Алёна, смахивая пот со лба. — Достал всех. Неделю пьёт не просыхая. Напьётся, идёт в карты играть, проигрывает — и начинает кулаками махать. Хоть ножа у него нет, видать, пропил.

Она ещё раз бросила глаза в сторону шума, где вышибалы наконец двинулись, лениво утаскивая дерущихся к выходу. Алёна выпрямилась, выдохнула, но напряжение из её плеч никуда не делось. Она посмотрела на Щетинина, уголок губ дёрнулся в вымученной улыбке. — Спасибо, что Владимира убрали, господин сыщик, — сказала она тише, но с ноткой облегчения. — Без него легче дышать.

Щетинин усмехнулся, сделал ещё глоток наливки, глядя на неё с лёгкой издёвкой. — Ну да, вижу, как легко дышится, — он кивнул в сторону шума, — особенно этим.

— Не знаю, как их угомонить… — Ты же власти хотела, Алёна, — протянул он, в его тоне сквозила насмешка. — Вот и командуй, раз такая хозяйка.

Алёна вздёрнула руку к шее, но, не найдя привычного жемчуга, замерла на миг, пальцы дрогнули, и она опустила руку. Её глаза полыхнули злостью, но она промолчала, лишь бросила взгляд на дверь, куда утащили дерущихся. Щетинин допил наливку, поставил чарку на стойку — гам кабака давил на виски, а гомон вокруг не стихал — вопли, звон стекла, надтреснутая ругань. — Хотел бы про революционеров спросить, — добавил он, понизив голос. — Где прячутся, когда жарко становится?

Алёна бросила на него быстрый взгляд, уголок губ дёрнулся, но тут же растянулся в улыбке — слишком гладкой, слишком быстрой. — Ничего про них не знаю, — сказала она, пожав плечами. — Я тут пиво лью, а не заговоры вяжу. Откуда мне их норы знать?

Она врала — Щетинин видел это по тому, как она стиснула край стойки, как глаза на миг ушли в сторону. Не хотела упускать выгоду от них, подумал он. Или больше того — сама их сюда звала, чтобы жандармы носом крутили, а она в тени осталась. Он хотел надавить, но тут к нему шагнул один из вышибал — тот, что со шрамом, с руками, как колоды, и взглядом тяжёлым, как мокрый камень. Здоровяк остановился в двух шагах, кивнул на Алёну, голос низкий, с хрипотцой: — Надо бы переговорить, сыщик. С глазу на глаз, — вышибала шагнул ближе, его голос низкий, с лёгкой угрозой, а тяжёлая рука легла на стойку рядом с Щетининым, будто отрезая путь.

Алёна глянула на вышибалу, полная яда, выпрямилась, смахнув платок с плеча. — Ну, шепчитесь себе, мальчики, — процедила она, язвительно, с лёгкой насмешкой. — Только громко не смейтесь, а то клиенты разбегутся.

Она развернулась, хлопнув дверцей за стойкой, и скрылась в подсобке, оставив за собой шлейф злости и дешёвых духов. Но не прошло и минуты, как она вернулась, неся поднос с кружками пива для клиентов. Её лицо всё ещё пылало раздражением, платок сбился ещё сильнее, а шаги были резкими, будто она едва сдерживала гнев.

Когда Алёна проходила мимо одного из столов, коротышка с красным лицом, мутными глазами и сальной бородёнкой, шатаясь, поднялся ей навстречу. Он хрипло хихикнул, протянул руку и схватил её за локоть, пытаясь притянуть к себе. — Ну что ты, красавица, такая злая? — пробормотал он, его голос тонул в перегаре.

Алёна дёрнулась, вырывая руку, и прошипела: — Убери лапы, пьянь!

Но коротышка, ухмыляясь, шагнул ближе, пытаясь приобнять её за талию. Алёна отшатнулась, поднос в её руках опасно накренился, пиво плеснуло на пол. В тот же миг вышибала, что стоял у стойки, оказался рядом в два шага. Он схватил пьяницу за шкирку, рывком оттащил от Алёны и швырнул к выходу, будто мешок с тряпьём. — Ещё раз тронешь её, башку проломлю, — прорычал он, его голос гремел, как раскат грома, а кулак сдавился, готовый к удару.

Коротышка, споткнувшись, рухнул на колени у порога, что-то промычал и поспешно выкатился за дверь, пока вышибала не добавил. Алёна бросила на здоровяка взгляд, полный злости и облегчения, поправила поднос и молча пошла дальше, разнося пиво. Щетинин проводил её глазами, задумчиво хмыкнув. Григорьев, выходит, всё ещё держит здесь всё в кулаке — даже из острога. Алёна может сколько угодно жаловаться, но её не тронут, пока он дёргает за ниточки.

Вышибала посмотрел ей вслед, насмешливо фыркнув, потом повернулся к Щетинину, придвинувшись ещё ближе, так что запах перегара ударил в нос. — Григорьев, — сказал он, понизив голос, чтоб не услышали за шумом кабака. — Настоящий хозяин этого притона, слышь. Хочет с тобой потолковать. Есть у него кой-что, что тебе занадобится, так что не трынди, а иди к нему.

Щетинин прищурился, чувствуя, как зябкость от пальто пробирает спину. Он сдавил пальцы на обломке звезды в кармане, сдерживая раздражение, но голос его остался ровным, с лёгким нажимом: — Что за «кой-что»? Говори яснее.

Вышибала хмыкнул, почесал щетину на подбородке, будто слова ему в горле застревали, и ткнул пальцем в сторону Щетинина, подчёркивая свои слова: — Подробности — у Григорьева, — буркнул он. — Моя работа — весточку передать, а не языком чесать. Он в остроге сидит, но башка у него варит. Найди его, сам разберёшься, понял?

Щетинин проглотил вопросы, молча решив искать Григорьева, но решил выжать из вышибалы хоть крупицу. Он отставил чарку, потёр висок, где пульсировала усталость, и кивнул на дверь, куда утащили дерущихся: — А Хмельной этот — кто такой?

Здоровяк скривился, будто от кислого, хмыкнул с презрением, выпятив грудь, и хлопнул себя по плечу, будто хвалясь: — Да пьянь эта, собака, достал уже, — проворчал он, рык грубый, с простонародным присвистом, но с ноткой гордости. — Я его раз за разом в подворотню вышвыриваю, как щенка, а он всё лезет. Как припрется, так нажрётся до чёртиков и давай махать всем, что под руку попадётся. Моя клиентура, ага, только мне от него одни шишки.

Он показал лапищу, сжал в кулак, будто примериваясь, потом хмыкнул и отступил назад, смерив Щетинина тяжёлым взглядом. — Ищи Григорьева, сыщик, — бросил он напоследок, ткнув пальцем в его сторону. — Он своё слово держит, а ты не тяни.

Вышибала развернулся, пошёл к стойке, где уже шумела новая компания, требуя пива. Щетинин остался один, глядя на дверь в подсобку, что темнела за стойкой, как чёрная дыра. Григорьев, чёрт его дери, сидит в остроге, а всё равно нитки тянет — что он задумал? Щетинин вспомнил, как Григорьев тогда смотрел на него — холодно, с усмешкой, будто знал больше, чем говорил, а руки его лежали на столе, словно он и впрямь хозяин не только кабака, но и всех, кто в нём сидел. Врал он тогда или сейчас новую игру затеял? Может, что-то всплыло, пока он гниёт за решёткой? Через вышибал он тянет нитки, это ясно, но что он хочет отдать — правду или очередную ложь, чтобы выскользнуть? Надо вытрясти из него правду, пока след не остыл. Щетинин провёл рукой по лицу, стирая сырость, пальцы дрогнули от усталости, табак в кармане манил, но он лишь сдавил обломок звезды сильнее и шагнул к выходу.

Улица встретила его туманом и морозом, что лез под воротник, как пальцы покойника. Вывеска «Медной подковы» скрипела над головой, фонари отражались в лужах, будто глаза в ночи. Он остановился, глядя на мокрую мостовую, где шаги вышибалы ещё эхом отдавались в памяти. Григорьев знал что-то — или кого-то. Хмельного? Или того, кто оставил Михаила в подсобке с ножом в боку? Щetiнин сунул руки в карманы, пальцы сжали обломок звезды, будто тот мог дать ответ. Усталость давила на плечи, мысли путались, и он, наконец, поддался искушению: вытащил из кармана пачку «Северки», смятую и влажную от сырости. Пальцы, дрожащие от холода и напряжения, вытащили папиросу, он чиркнул спичкой, прикурил, сделав глубокую затяжку. Дым «Северки» горчил на языке, но хоть немного снимал напряжение — первый раз за день Щетинин почувствовал, что может дышать. Дым смешивался с туманом, растворяясь в холодном воздухе, а Петербург молчал, пряча правду в своих тенях. Сыщик стоял, сжимая обломок звезды в кулаке, и чувствовал, как город давит на него, тяжёлый, как мокрый снег.

Глава 13. Солнце над острогом

Глава 13. Солнце над острогом

Утро пришло неожиданно ясным — редкий гость в Петербурге, где небо обычно висело серым одеялом. Лучи заливали мокрые крыши холодным блеском, но воздух пах сыростью и гнилью каналов. Щетинин вышел из дома, щурясь от сияния, что резало глаза после недель под фонарями и в прокуренных комнатах. Пальто висело на плечах привычным грузом, но сегодня оно казалось легче, словно лучи выжгли из него часть сырости. Он вдохнул глубоко, чувствуя, как холодный воздух щиплет горло, и пошёл к жандармерии, шаги гулко отдавались по мостовой. День, конечно, ясный, можно было бы вдохнуть посвободнее, но дело не ждёт — убийца Михаила всё ещё где-то там, под этим обманчивым сиянием.

Петербург казался живее в этот день, будто лучи разбудили его от тяжёлого сна, но Щетинин знал — под этим блеском всё те же тени, те же ножи в карманах, те же тайны за ставнями. Он стиснул кулак в кармане, нащупав обломок звезды, что нашёл в ночлежке, и сжал зубы. Лиза ускользала, Григорьев тянул нитки из острога, а убийца Михаила всё ещё гулял где-то в этом солнечном городе.

Жандармерия встретила его шумом голосов и скрипом перьев по бумаге. В приёмной сидела Боровская — сухая, как вобла, с поджатыми губами и глазами, что сверлили насквозь. Она подняла взгляд от бумаг, поправила очки на длинном носу.

— Щетинин, — буркнула она, голос скрипучий, как старый стул. — Опять по душу Григорьева? Тарасов занят, совещание у него. Придётся подождать.

Щетинин кивнул, не тратя слов, и прошёл в коридор, чувствуя, как её взгляд буравит спину. Коридор был длинным, узким, с потёртой ковровой дорожкой на полу, выцветшей от времени. Стены серые, с облупившейся краской, узкие окна с мутными стёклами пропускали холодные лучи, что ложились на пол бледными полосами. Жандармы сновали туда-сюда: один, с папкой под мышкой, пробурчал что-то про опоздание, другой, с кружкой чая, обжёг пальцы и выругался, третий прошёл мимо, звеня ключами на поясе. Щетинин прислонился к стене, достал пачку «Северки», чиркнул спичкой, затянулся — дым горчил, но хоть немного снимал напряжение. Он подошёл к окну, глядя на улицу: лучи слепили глаза, но не грели — обман, как и всё в этом городе. Где-то там, под этим сиянием, убийца Михаила, а он тут, в коридоре, теряет время.

Боровская выглянула из приёмной, махнула рукой:

— Пойдём, посидишь у меня, пока Тарасов занят.

Щетинин докурил папиросу, бросил окурок в жестяную урну у стены и последовал за ней в центральное крыло, где находилась канцелярия. Пол здесь был вымощен плиткой, потрескавшейся и местами выщербленной, шаги отдавались гулким эхом. В кабинете Боровской царил полумрак: на столе стояла лампа с зелёным абажуром, отбрасывая мягкий электрический свет. Щетинин усмехнулся про себя: в жандармерию провели электричество. Боровская, заметив его взгляд, фыркнула:

— Всё меняется, Щетинин, но пока только в канцелярию провели — канцелярские теперь всю ночь сидеть могут.

В углу пыхтела буржуйка, воняло углём и железом, над ней тянулись ржавые трубы, покрытые копотью. Вдоль стен громоздились стопки папок, перевязанных верёвочками, пожелтевшие, с пятнами сырости. Боровская села за стол, вытащила из ящика папиросу «Герцеговина Флор» — Щетинин усмехнулся про себя: недешёвая марка для канцелярской крысы. Она закурила, выпустив тонкую струйку дыма, и кивнула на стул:

— Садись, чего стоишь. Тарасов на совещании — из-за этих революционерок, что Михаила пришили. Доволен, что Григорьева посадил, но злится, что двух девок упустили. Его вообще больше революционеры волнуют, чем твой Григорьев.

Щетинин сел, достал ещё одну «Северку», закурил, дым смешался с запахом буржуйки, от чего в горле запершило сильнее. Он затянулся, глядя на Боровскую поверх огонька:

— Дай глянуть на дело Григорьева.

Боровская нахмурилась, выпустила дым через нос, покачала головой:

— Лучше не стоит, Щетинин. Не твоя забота.

— Катерина, не пили, — отрезал он, прищурившись. — Дай посмотреть.

Она вздохнула, пожала плечами, потянулась к стопке папок, вытащила одну, перевязанную потёртой верёвочкой, и бросила на стол перед ним. Щетинин развязал узел, открыл папку, глаза забегали по строчкам: «Сие дело возбуждено по донесению градского надзирателя…». Он пробежал глазами дальше, фыркнул, откинулся на стуле. Дело липовое, даже по тексту видно — обвинения шиты белыми нитками, даты не сходятся, свидетели мутные.

— Дело липовое, Катерина, — бросил он, ткнув пальцем в страницу. — Даже по бумагам ясно, что его подставляют.

Боровская пожала плечами, затянулась папиросой, дым «Герцеговины Флор» поплыл к потолку:

— Григорьев — мразь, какая разница, за что его сажать?

В этот момент дверь скрипнула, в канцелярию вошла девушка — молодая, с растрёпанной косой, в форменной юбке, щёки раскраснелись от спешки. Она посмотрела на Боровскую, потом на Щетинина, и выпалила:

— Катерина, Тарасов в гневе — из-за этих девок, которых Фёдор и какой-то сыщик упустили!

Щетинин затушил папиросу о край пепельницы, встал, поправил пальто:

— Что ж, кажется, совещание у Тарасова закончилось.

Он шагнул к двери, но краем уха услышал, как девушка, понизив голос, спросила:

— Катерина! Кто твой кавалер?

— Какой-то сыщик, — буркнула Боровская, качая головой, и Щетинин, не оборачиваясь, вышел в коридор.

Дверь в кабинет Тарасова была приоткрыта, изнутри доносился запах табака и старой бумаги. Щетинин сунулся внутрь: Тарасов стоял у большого, но мутного окна, щурился на лучи, что заливали улицу холодным блеском, и неспешно курил трубку, дым вился к потолку, цепляясь за потемневшие балки. На старом диване, обитом потёртой кожей, аккуратно лежал жандармский китель, а на столе громоздились ворох бумаг, карта города с карандашными крестами и пепельница, полная окурков. Щетинин постучал по косяку, Тарасов обернулся, его красное лицо, обрамлённое седыми бакенбардами и пышными усами, нахмурилось при виде гостя.

— Заходи, Щетинин, раз припёрся, — прогудел он, голос низкий, с ноткой раздражения, но в глазах мелькнуло желание поговорить.

Щетинин шагнул внутрь, прикрыл дверь, снял пальто, бросил его на спинку стула и остановился у стола, упёршись руками в край. Тарасов затянулся трубкой, выпустил клуб дыма, что поплыл к окну, и повернулся к нему, скрестив руки на груди.

— Григорьева сцапали, сгниёт в остроге, — начал он, уголки губ дрогнули в довольной усмешке. — Спасибо тебе, Щетинин.

Щетинин скривился, стиснул кулак в кармане, чувствуя, как обломок звезды впивается в ладонь, и выпрямился, глядя на Тарасова исподлобья.

— Я убийцу ищу, а не невиновных по камерам рассаживаю, — отрезал он, голос ровный, но твёрдый.

Тарасов фыркнул, постучал трубкой по краю стола, пепел посыпался на карту, и прищурился, глядя на Щетинина с лёгким презрением.

— Невиновным Григорьева не назовёшь, — бросил он. — Делишек за ним хватает: карты, шантаж, девки — выбирай любое.

— Делишек много, но кровь он не проливал, — парировал Щетинин, его голос стал жёстче.

Тарасов усмехнулся, затянулся трубкой, дым закрутился вокруг его бакенбард, и он шагнул ближе, ткнув мундштуком в сторону Щетинина.

— Кровь он другим людям пускал, чужими руками, — сказал он, интонация с нажимом.

Щетинин прищурился, глядя на него. Блеф, понял он. У Тарасова на Григорьева ничего серьёзного нет — мелочёвка, слухи, старые грешки, но не больше. Он мог бы надавить, но промолчал, лишь уголок губ дёрнулся в лёгкой усмешке. Тарасов, не заметив его реакции, отмахнулся, вернулся к окну, выпустил ещё один клуб дыма.

— Плевать на эту мразь, Григорьева, — буркнул он. — Ты мне про революционерок вчерашних расскажи. Что там было?

Щетинин выдохнул, потёр висок, где пульсировала усталость, и коротко пересказал события: драка в «Медной подкове», две женщины, что ускользнули в толпе, одна из них — Авдотья, вторая — незнакомка, обе растворились в переулках, пока вышибалы разбирались с пьяницами. Тарасов слушал, хмурясь, потом шагнул к столу, выдвинул ящик, достал три фотографии женщин и бросил их перед Щетининым.

— Есть среди них Авдотья? — спросил он, ткнув пальцем в карточки.

Щетинин взял фотографии, всмотрелся: на одной — женщина с острыми скулами, тёмными глазами, волосы убраны под платок, взгляд колючий, как игла — тот самый взгляд, что он поймал в «Медной подкове» перед тем, как она растворилась в толпе. Он отложил её в сторону, кивнул:

— Вот она, Авдотья. А откуда фотокарточки? Не простая?

Тарасов забрал карточку, бросил её обратно в ящик, затянулся трубкой, дым поплыл к потолку, и его лицо стало ещё краснее, будто от злости.

— Дел за ней много, — начал он, голос низкий, с едва сдерживаемой яростью. — Поджог уездной полиции — двое полицейских сгорели заживо. Помощь в организации побега, убийство… Полгода назад сбежала из-под ареста в Новгороде, конвоира зарезала, а теперь здесь, у нас, объявилась. Деваха опасная.

Щетинин нахмурился, вспоминая Авдотью в «Медной подкове».

— А звёзды? — спросил он. — На ней звёзд не было.

Тарасов фыркнул, постучал трубкой по столу, пепел посыпался на карту.

— Это шваль мелкая себе на грудь звёзды цепляет, чтобы значительнее казаться, — бросил он. — А те, кто поумнее, вроде Авдотьи, не напяливают на себя знаки отличия.

Он замолчал, глядя в окно, где лучи резали глаза, но не грели, потом продолжил, его голос стал тяжелее:

— Раз Авдотью побеспокоили, порядка нам не видать. Совещание было по поводу усиленной готовности к действиям революционеров. А побеспокоил её ты, Щетинин, и дал ей уйти.

Щетинин задумался, его пальцы стиснули обломок звезды в кармане, но он не ответил. Мысли крутились вокруг Михаила, вокруг убийства, а не вокруг революционерок, которые волновали Тарасова. Он выдохнул, посмотрел на Тарасова, который всё ещё хмурился, глядя в окно.

— Можно с Григорьевым увидеться? — спросил Щетинин, его голос был ровным, но твёрдым.

Тарасов обернулся, прищурился, его брови поползли вверх от удивления.

— Тут серьёзные дела происходят, а ты на Григорьева пошёл смотреть? — буркнул он, интонация с раздражением. — Чего на него смотреть — сволочь обычная.

Он затянулся трубкой, выпустил дым, махнул рукой:

— Иди, только без фокусов.

Щетинин кивнул, забрал пальто со стула и шагнул к двери, чувствуя, как холодные лучи за окном бьют в спину. Тарасов остался у окна, его трубка дымила, а на столе лежала карта города, испещрённая крестами — сеть, что опутывала Петербург, как паутина, и в которой он, Щетинин, должен был найти убийцу Михаила.

Щетинин вышел из кабинета Тарасова, его шаги гулко отдавались в пустом коридоре, и направился к казематам в полуподвальном помещении жандармерии, где держали заключённых. Он спускался по узкой винтовой лестнице, каменные ступени были скользкими от сырости, стены покрыты пятнами плесени, а запах железа и гнили усиливался с каждым шагом. Через маленькое зарешеченное окно на полпути пробивались холодные лучи, тени от прутьев ложились на ступени, будто клетка, что ждала внизу. Казематы встретили его тяжёлым воздухом: длинное помещение с низким потолком, что давил на плечи, ржавые решётки камер, тусклые фонари, бросавшие бледный свет на каменный пол. Из камер доносились звуки — кто-то кашлял, кто-то бормотал, кто-то стучал кружкой по железу, и всё это смешивалось с запахом сырости и плесени, от которого першило в горле.

Охранник — тощий, с землистым лицом и сальным хвостом волос — лениво звякнул ключами, открыл дверь в дальнюю камеру, буркнув:

— Не долго, сыщик. И без глупостей.

Щетинин шагнул внутрь, дверь лязгнула за спиной. Григорьев сидел на деревянной лавке, подстелив рваный овчинный полушубок, в своём добротном костюме, хоть и мятом, но всё ещё приличном — тёмный пиджак, белая рубашка, слегка пожелтевшая от сырости. На коленях лежал портсигар, а в руках он небрежно перебирал колоду карт, тасуя их с лёгким шорохом, будто сидел не в камере, а в своём кабинете в «Медной подкове». Камера была тесной, сырой, с пятнами плесени в углах, но Григорьев устроился с удобством: на лавке — тощий матрас, рядом — жестяная кружка с водой, в углу — кусок хлеба, а под ногами — рваная газета, будто ковёр. Для острога — почти роскошь. Щетинин усмехнулся про себя: даже здесь этот гад сумел устроиться, как у себя дома, небрежно тасуя карты, будто насмехаясь над сырым мраком вокруг.

Он поднял взгляд на Щетинина, уголки губ дрогнули в усмешке, глаза блестели, как у змеи, что ждёт добычу.

— Сыщик, — протянул он, голос низкий, с лёгкой хрипотцой. — Всё-таки пришёл.

Щетинин прислонился к решётке, скрестил руки, глядя на него сверху вниз, его лицо оставалось непроницаемым.

— Зачем звал, Григорьев? — спросил он, интонация с лёгким нажимом.

Григорьев усмехнулся, перетасовал карты ещё раз, вытащил одну — пикового туза — и небрежно бросил её на лавку, будто играл в свою игру.

— Есть у меня человек, — начал он, его голос был спокойным, но с ноткой насмешки. — Может рассказать кое-что о той ночи, когда Михаила видели живым в последний раз. Но просто так я тебя с ним не сведу, сыщик.

Щетинин прищурился, чувствуя, как обломок звезды в кармане жжёт пальцы, но не подал виду.

— Что за человек? — спросил он, его голос стал жёстче. — И чего ты хочешь?

Григорьев откинулся назад, опёрся спиной о стену, лавка скрипнула под его весом, и он сложил руки на груди, всё ещё держа карты в одной руке.

— Вытащи меня отсюда, — сказал он, его усмешка стала шире. — И я сведу тебя с ним. Он прольёт свет на дело Михаила, обещаю.

Щетинин фыркнул, окинул взглядом камеру, потом посмотрел на Григорьева с лёгкой насмешкой.

— Ты и тут неплохо устроился, Григорьев, — бросил он, кивнув на портсигар и карты. — Может, это место как раз для тебя — за все твои делишки. Карты, шантаж, девки… Тебе тут самое место.

Григорьев прищурился, его глаза блеснули холодным светом, но усмешка не исчезла. Он наклонился вперёд, тасуя карты с лёгким шорохом, и его голос стал тише, но с нажимом, будто он ввинчивал слова в голову Щетинина.

— Я не убийца, сыщик, это ты знаешь, — сказал он, его голос был скользким, как угорь. — А ты без меня убийцу Михаила не найдёшь. След остынет, и всё — будешь в этом городе с пустыми руками шарить.

Щетинин сжал губы, его пальцы стиснули обломок звезды в кармане.

— Ты мне не указ, — отрезал он, голос холодный, как каменный пол под ногами. — Говори, кто этот человек, или я ухожу.

Григорьев рассмеялся, коротко, хрипло, и откинулся назад, тасуя карты.

— Уйдёшь — и что? — протянул он, интонация насмешливая. — Я тебе даю ниточку, сыщик, настоящую. Но за неё надо заплатить. Вытащи меня, или ищи своего убийцу сам, пока он тебя в тёмном переулке не найдёт.

Щетинин сжал кулак, чувствуя, как обломок звезды впивается в ладонь, и бросил, его голос стал резче:

— Играй в свои игры с кем-нибудь другим, Григорьев. Я не твой пёс, чтобы за подачками бегать.

Он развернулся, ничего больше не сказав, и шагнул к двери. Охранник звякнул ключами, выпустил его, и дверь лязгнула за спиной. Щетинин поднимался по той же винтовой лестнице, шаги гулко отдавались в узком проходе, запах сырости и плесени оставался позади, но тяжесть слов Григорьева давила на плечи.

Он остановился на полпути у того же зарешеченного окна. Солнце уже садилось, багровое сияние заливало горизонт, пробивалось через толстые прутья, и тень от решётки легла на лицо Щетинина, расчертив его чёрными полосами, будто он сам был за решёткой. Сделка с совестью — грязная штука, думал он. Григорьев — мразь, это ясно: карты, шантаж, девки, весь этот смрад «Медной подковы» висел на нём, как дым на его костюме. Но он не убийца, и, чёрт его дери, он прав: без него след остынет. А правда о Михаиле дороже чистых рук. Щетинин стиснул кулак в кармане, обломок звезды впился в ладонь, и он принял решение: надо идти к Тарасову.

Щетинин поднялся по лестнице, шаги гулко отдавались в пустом коридоре, а за окнами багровое закатное сияние заливало стены, бросая длинные тени. Он толкнул дверь в кабинет Тарасова, но тот, не оборачиваясь, махнул рукой, не отрываясь от бумаг на столе.

— Подожди, Щетинин, — буркнул он, его голос был хриплым от табака.

Щетинин остановился в коридоре, прислонился к стене, опустил взгляд на потёртый пол, где плитка потрескалась и выщербилась от времени. Он думал: что предложить Тарасову за освобождение Григорьева? У него ничего нет, кроме правды о Михаиле, а Тарасову на неё без разницы. Он стиснул кулак в кармане, обломок звезды впился в ладонь, но ответа не было. Размышления прервал голос Тарасова:

— Заходи, Щетинин.

Щетинин шагнул внутрь, прикрыл дверь, снял пальто, бросил его на спинку стула и сел напротив Тарасова. Тот всё ещё сидел за столом, трубка дымила в углу рта, запах табака смешивался с сыростью старых бумаг, а на карте города перед ним карандашные кресты казались кровавыми пятнами в закатном сиянии, бросая длинные тени на потемневший стол. Щетинин выдохнул, посмотрел Тарасову в глаза и бросил:

— Надо освободить Григорьева.

Тарасов вынул трубку изо рта, его брови поползли вверх, лицо покраснело ещё сильнее, будто от злости.

— С какой радости? — прогудел он, голос низкий, с недоверием.

Щетинин выпрямился, его голос стал твёрже:

— В кабаке Алёна не справляется.

Тарасов фыркнул, откинулся в кресле, скрипнув пружинами, и затянулся трубкой, выпустив клуб дыма к потолку.

— Алёна — баба ловкая, выкрутится, — буркнул он, махнув рукой.

Щетинин нахмурился, его пальцы сжали подлокотник стула, он наклонился вперёд, голос стал резче:

— Там скоро поножовщина начнётся, трупы выносить будут.

Тарасов пожал плечами, постучал трубкой по столу, пепел посыпался на карту.

— Мне без разницы, — бросил он. — Пусть полиция разбирается. Глядишь, притон закроют, и все лучше жить начнут.

Щетинин почувствовал, как отчаяние сдавливает грудь, он выпрямился, его голос стал громче, с ноткой раздражения:

— С каких пор жандармов стали интересовать такие мелочные дела, как карты да бабы безбилетные?

Тарасов прищурился, затянулся трубкой, дым закрутился вокруг его бакенбард, и его голос стал холоднее:

— Этой швали полный кабак, да ещё и прочей дряни, — сказал он. — Пусть перережут друг друга, а полиция закроет притон.

Щетинин сжал губы, его взгляд стал твёрдым, он наклонился ближе к столу:

— Мне нужен Григорьев.

Тарасов усмехнулся, его глаза блеснули холодным светом, он откинулся назад, скрестив руки на груди.

— А мне нужен тихий Петербург, — парировал он. — А пока по кабакам мятежники сидят — тихого Петербурга мне не видать.

Щетинин выдохнул, его голос стал тише, но с нажимом:

— Эту шваль Григорьев и сам не жалует, — сказал он. — Это Алёнина затея была, она за его спиной их пускала.

Тарасов резко наклонился вперёд, ткнул трубкой в сторону Щетинина, его голос стал жёстким:

— Не важно, кто их пускал, — оборвал он. — Выпущу я Григорьева, а что ты мне дашь? Услуга за услугу.

Щетинин замер, его пальцы стиснули обломок звезды в кармане, но он не знал, что предложить. Мысли путались, отчаяние сдавливало горло, он опустил взгляд, чувствуя, как время ускользает. Перед глазами мелькнуло лицо Михаила — холодное, с застывшей кровью на виске, и Щетинин понял: без Григорьева он эту правду не найдёт. Тарасов откинулся на спинку стула, затянулся трубкой, выпустил клуб дыма, и его лицо стало непроницаемым — разговор окончен. Щетинин сжал зубы, но в последний момент выпалил, почти выкрикнул:

— Я найду тебе Авдотью!

Тарасов замер, трубка остановилась на полпути ко рту, его брови приподнялись, в глазах мелькнул интерес, но тут же сменился скепсисом.

— Не думаю, что ты сможешь, — протянул он, голос низкий, с лёгкой насмешкой. — А Григорьев этот сбежит, как только покинет казематы. И если ты Авдотью не достанешь за неделю, я его обратно за решётку засуну, а тебе такое припомню, что пожалеешь, что вообще в это дело полез.

Щетинин выпрямился, его голос стал твёрже, он смотрел Тарасову прямо в глаза:

— Не сбежит, — отрезал он. — Он к кабаку привязан.

Тарасов замолчал, постучал трубкой по столу, его взгляд скользнул по карте, потом вернулся к Щетинину. Щетинин почувствовал, что у него есть шанс, и напирал, его голос стал увереннее:

— Я дам тебе опасную революционерку, а взамен прошу мелкого дельца, — сказал он. — Справедливая сделка.

Тарасов раздумывал, его пальцы постукивали по столу, потом он кивнул, потянулся к ящику, достал лист бумаги, взял перо и сделал несколько резких росчерков.

— Достань мне Авдотью, — бросил он, его голос был холодным, но твёрдым, и протянул листок с распоряжением об освобождении Григорьева.

Щетинин взял лист, сжал его в руке, чувствуя, как бумага мнётся под пальцами, и кивнул. Он встал, накинул пальто и шагнул к двери, а за окном закатное сияние угасало, оставляя Петербург в холодных тенях, будто последняя надежда на чистую правду растворилась в наступающей ночи.

Глава 14. Место, где живут только крысы

Глава 14. Место, где живут только крысы

Телега скрипела на ухабах, колёса месили сухую землю, выбивая облака пыли, что оседали на сапогах Щетинина серой коркой. Октябрьский вечер опускался на Петербург, тяжёлый, как мокрый плащ. Небо, днём багровое от заката, теперь чернело угольной сажей, и редкие звёзды резали его, как ножи, острые и холодные. Ветер гнал клочья газет по обочинам, цеплял их за ржавые гвозди в стенах домов, что растворялись в серой мгле окраин. Где-то хлопала сорванная ставня, звук глухо отдавался в переулках, будто город ворочался во сне. Щетинин сидел напротив Григорьева, холод лез под воротник, остужая пот на висках, а пальцы в кармане сжимали обломок звезды — острый, как шип. Лошадь фыркала, извозчик щёлкал вожжами, бормоча под нос что-то про канаву впереди, не глядя на них. Григорьев растянулся, упёр сапоги в край сиденья, крутил в пальцах незажжённую папиросу, ухмыляясь чему-то своему, будто знал шутку, которую Щетинин не услышал. В его взгляде мелькнула тень — острая, как лезвие, готовая полоснуть, если оступишься.

— Ну, что за тип? Откуда он про убийство знает? — Щетинин вытер лоб рукавом, бросил взгляд на него, щурясь от пыли.

Григорьев постучал папиросой по колену, хмыкнул, глаза блеснули в полумраке, холодные и цепкие.

— Лихой. Митяй Лихой. Слух у него собачий — всё, что за стенкой творится, ловит, как шавка кость.

Щетинин сжал обломок сильнее, вспомнив, как два года назад Лихой ускользнул от него в Литейке, оставив только запах дешёвого табака и смех в переулке. Теперь он тут, под носом, и тот же крысиный блеск в глазах.

— Он же далеко от Питера должен быть. Скрылся бы где-нибудь, где не достать.

Григорьев хрипло рассмеялся, откинув голову, но смех оборвался резко, как ножом, и в тишине повисло что-то тяжёлое.

— Так и задумано, сыщик! Чтоб все думали — сгинул где-то в глуши. А он тут, под носом, шустрый, как крыса в подвале.

Город за окном угасал. Дома с облупленной штукатуркой сменились кривыми лавками, вывески скрипели на ветру, собаки рылись в мусоре, их лай вяз в холодном воздухе, пропахшем гнилью и углём. Потом пошли пустыри — битый кирпич, рваные мешки, ветер нёс клочья старых афиш, цепляя их за колючую проволоку. У обочины в грязи валялась рваная перчатка, пальцы топорщились, как сломанные кости. Щетинин отвёл взгляд — не его дело. Пока. Фонари пропали, ночь поглотила всё, оставив только шорох мусора да стук колёс.

— А этим байкам верить можно? — Щетинин откинулся, дерево сиденья скрипнуло под весом, пальцы постучали по колену.

Телега встала у обочины, земля под ней чернела вытоптанной коркой. Извозчик сплюнул в пыль, буркнул:

— Дальше сами топайте. Тут не проеду, канава впереди.

Григорьев хмыкнул, спрыгнул первым, сапоги чавкнули в месиве, что ещё хранило тепло дня. Он выпрямился медленно, будто растягивая момент, и тень его легла на землю слишком длинной, слишком острой. Щетинин вылез следом, под ногами хрустели доски и стекло, ветер швырнул в лицо запах канала — кислятину и сырость.

— Притащил тебя туда, где одни крысы живут, чтоб наврать с три короба? Верь, сыщик, не зря ехали, — Григорьев усмехнулся, хлопнув себя по карману, но в голосе скользнула сталь, едва заметная, как лезвие в рукаве.

Они пошли, грязь липла к подошвам, тянула назад, как руки города. Щетинин глянул на Григорьева — странный тип. Прячет своих в норах, знает каждый закоулок, как карту в рукаве. Они похожи: плетут сети в этом болоте, только с разных концов верёвки. Без баррикад могли бы дымить за столом, травя байки про каналы и подвалы, пока табак не кончится. Впереди выросли склады — ржавые, покосившиеся, с провисшими крышами. Ночь сочилась из них, живая, маслянистая, дышащая гнилью и тишиной, в которой шорох казался выстрелом. Разбитые окна смотрели слепыми глазницами — или слишком зоркими, будто ждали, когда кто-то оступится. Где-то за углом мелькнула тень, тонкая, как лезвие, и пропала в щели стены.

— Тарасов тебя отпустил. Сказал, революционеров чтоб не было, — Щетинин шагнул вперёд, грязь чавкнула под сапогом.

Григорьев замер, будто споткнулся, выдохнул, растягивая слова, и в голосе мелькнуло что-то острое, как шип:

— Ай, молодец!

Щетинин нахмурился, хотел спросить, но Григорьев махнул на серый склад с дырами в стенах, как старые шрамы, и пальцы его сжались на портсигаре чуть сильнее, чем нужно.

— Лихой там ждёт, — сказал он, и усмешка его была тонкой, как трещина в стекле.

В пыли под ногами — следы. Одинокие, сбивчивые, к приоткрытой двери. Слишком лёгкие для свежих, слишком живые для забытых. Они не вели — заманивали. Григорьев толкнул ворота, ржавые петли взвизгнули, звук резанул по ушам, как нож по стеклу. Свет от керосинового фонаря сочился, как жир сквозь тряпку, подкрашивая тени, а не разгоняя их. Вонь стояла тяжёлая — мокрая пыль, тлеющее тряпьё, кислятина гнили в стенах. Григорьев вошёл, тень легла длинной полосой, сапоги гулко стукнули по доскам, и в шаге его было что-то хищное, едва уловимое. Щетинин задержался у входа, прислонившись к косяку, пальцы постучали по обломку в кармане.

В углу вскочил Лихой — худой, жилистый, глаза блестели звериным блеском в тусклом свете. Увидел Щетинина, сплюнул в пыль с коротким шипением, потёр шею, будто ворот его душил.

— Хвост притащил? Полицейского? — он скривился, глядя на Щетинина, как на грязь под ногтем. — Я с такими не вяжусь, Григорьев, ты чё, совсем сдурел?

Григорьев достал портсигар, постучал по колену, вынул сигарету, прикурил, чиркнув спичкой о сапог. Дым поплыл в холоде, тонкой струйкой вился к потолку, а пальцы его двигались слишком спокойно, слишком уверенно.

— Не полиция он, Митяй. Сыщик, но не из тех, что за шкирку тягают. С ним можно дело иметь.

Лихой свернул самокрутку дрожащими пальцами, прикурил от валявшейся спички, выпустил едкий дым, что щипал глаза. Прищурился, бросив на Щетинина взгляд, полный колючего пренебрежения.

— Ну и что? Сыщик, шмыщик — один чёрт. Чего он тут вынюхивает? — Лихой фыркнул, отмахнувшись от дыма рукой.

Григорьев шагнул ближе, пепел осыпался на пол, и в движении его скользнула тень угрозы, как лезвие, спрятанное в складке плаща.

— Выхода нет, Митяй. Говори, или сам знаешь, что будет.

Лихой выдохнул дым через нос, скривился, но кивнул, буркнув:

— Ладно, хрен с вами, раз прижали.

Щетинин вошёл, доски скрипнули под сапогами. Огляделся — голые стены, заваленные углы, щели в потолке, где ветер шептал, как чужой голос. Сел на облупленный ящик, смахнул пыль рукавом, вытащил «Северку», постучал пачкой по ладони, закурил. Лихой щурился от дыма своей самокрутки, теребя край рубахи с нервной злостью.

— Чего тебе, сыщик? Выкладывай быстрей, не тяни резину, — он сплюнул в сторону, не глядя на Щетинина.

— Что за карточным столом было? — Щетинин выдохнул дым, голос твёрдый, но спокойный.

Лихой кашлянул, удивился, затянулся, пепел осыпался на колено, и он смахнул его с раздражённым шипением.

— Откуда ты вообще про это знаешь, а? Пришёл к Григорьеву — прятаться надо было. Он занят был, шушукался с кем-то в углу. Я в зале сел, выпил чуток, думаю — за картами посижу, время убью. Чего ещё тебе надо?

Григорьев шатался по складу, пинал грязный мешок у стены, дым от сигареты вился вверх, растворяясь в тенях. В каждом его шаге было что-то тяжёлое, как будто он прикидывал, куда ударить, если придётся. Щетинин кивнул.

— Почему не кости?

Лихой пожал плечами, потёр руки, бросив на Щетинина взгляд, полный колкого презрения.

— Игроков не нашёл, сыщик. Да и не до веселья — нервы на пределе. Проиграл копейку-другую, ерунда. Всё на вышибалу косился — ждал, когда махнёт. Чё, ещё вопросы будут?

— А Михаил как вёл себя?

Лихой плюхнулся на ящик, самокрутка осыпала пепел на пол, тлеющий кончик мигнул в полумраке. Он фыркнул, скривив губы.

— Не особо следил, не до того было. Весел он был, как всегда. Выиграл разок, давай зубы скалить — мол, всех баб Питера закажу. Ржали все, чуть стол не перевернули. Доволен, сыщик?

Щетинин стряхнул пепел с «Северки», прищурился.

— Кто ещё за столом был?

Лихой кивнул в сторону, дым поплыл к потолку, и он смахнул его рукой, будто отгоняя муху.

— Парень молодой, худой, всё около Михаила тёрся. Стоял так, что вышибалу загораживал, вот и запомнил. Глаза шустрые, как у вора.

— Другие?

Лихой огрызнулся, ткнул самокруткой в воздух, голос с присвистом:

— Да не помню я, сыщик! Мне не до них было. Я кости люблю, а не бумагу резанную, как пьянь эта. Один в стельку был, еле карты держал, но лез в игру. Хватит вынюхивать, а?

Григорьев пнул мешок ещё раз, бросил окурок в угол, тот зашипел в пыли, и в движении его мелькнула лёгкая угроза — как будто он мог развернуться и вцепиться в горло, если Лихой переступит черту. Щетинин затянулся, табак прогнал холод из горла.

— Про ту ночь расскажи.

Лихой бросил взгляд на Григорьева, что стоял у стены, скрестив руки, глядя в пустоту. Потёр шею с коротким шипением, затянулся.

— Утром приехал, баул притащил. Вещей-то кот наплакал, кинули в подсобку помощники его. Чего ещё тебе?

— Заперли?

— Не помню, — Лихой пожал плечами, ухмыльнулся криво, бросив на Щетинина взгляд сверху вниз. — Деньги при мне были, в кармане шуршали. А шмотки — украду новые, если что. Не твоя забота, сыщик.

Щетинин кивнул, махнул рукой — продолжай.

— Поднялся наверх, в комнатушке упал спать — день не спал, глаза слипались. Проснулся от шума внизу — кабак гудел, как улей. Сидел в четырёх стенах, ждал, когда выберусь, денежки потрачу. Потом за стеной парочка — смеялись, стаканы звенели.

Щетинин напрягся. Лиза и Михаил, мелькнуло в голове.

— А дальше что?

— Дверь хлопнула, затихли. Минут пятнадцать тишина стояла, аж в ушах звенело. Потом ещё хлопок — и голос мужской, хриплый, — Лихой сплюнул в сторону, будто Щетинин его раздражал одним своим присутствием.

Щетинин нахмурился. Мужской? Не Авдотья.

— Точно мужской?

Лихой оскалился, ткнул самокруткой в его сторону, голос резкий:

— Бабу от мужика отличу, сыщик, не слепой я. Хриплый был, злой. Спорили, слов не разобрал, потом драка — что-то швырнули, грохнуло. Женщина вскрикнула, тонко, пару раз. Потом тихо. Дверь хлопнула ещё, и всё. Кабак стал утихать, расходились. За стеной — ни звука. А потом Григорьев ввалился, сказал — пора. Хватит тебе?

— И что дальше?

— Сгрёб баул, сел в телегу, поехал, — Лихой бросил самокрутку на пол, растёр сапогом с коротким шипением, пепел смешался с пылью.

Щетинин задумался, обломок звезды жег пальцы. Третий — мужчина. Не Авдотья. Надо к Алене — она всех в зале помнит, как на ладони держит. Может, тот революционер новый, о котором она трепалась? Пазл не складывался, но ниточка тянулась к «Подкове». Он глянул на Григорьева, что пинал пепел у ворот, вытаскивая новую сигарету, и в пальцах его мелькнула тень — лёгкая, но цепкая, как когти.

— Этим словам верить можно?

Григорьев пожал плечами, шагнул ближе, тень легла на пол, длинная, как нож, и в голосе его скользнуло что-то острое, как шип в темноте.

— Сыщик, я слово держу. Чего зря языком молоть?

Они вышли, Лихой поднялся с ящика, буркнул что-то под нос, поправив рубаху с раздражённым рывком, и ушёл вглубь склада. Тень его растаяла во мраке, шаги стихли за кучей досок. Ветер ударил в лицо, нёс вонь канала — гниль, уголь, кислятину, что липла к горлу. Небо над пустырём чернело, звёзды резали тьму, холодные, как осколки стекла, далёкие от грязи под ногами. Григорьев прикурил сигарету от портсигара, чиркнув спичкой о сапог с лёгким шипением, Щетинин зажёг «Северку», постукивая пачкой по ладони. Дым плыл вверх, тонкий, призрачный, дрожал в воздухе, связывая их с этой ночью — мрачной, усталой, пропитанной тоской. Где-то за складами скрипнула доска, звук утонул в шорохе ветра, что гнал мусор по пустырю.

Григорьев кивнул на небо, выдохнув дым, и в голосе его мелькнула тень — не угроза, а намёк на неё, как лезвие в складке плаща.

— Хорошая ночь, сыщик. Не то что вчера — дождь мозги вымывал.

Щетинин кашлянул, удивлённый, затянулся, прогоняя холод из груди.

— Тихая пока. Только собаки воют, будто чуют что-то.

Григорьев стряхнул пепел, сапогом вдавил его в грязь, ухмыльнулся криво, но глаза его остались холодными, цепкими.

— А когда Лихого отправили, тихо не было. В телегу его закинули, баул сверху, поехал. Встретить должны были, да только квартирка дырявая оказалась — стены тонкие, замок ржавый. Пришлось выкручиваться. Алена ещё под ногами путалась, со своим залом. Я на её тряпки пашу, а она с пьянью своей лезет, как муха в суп.

Звёзды смотрели вниз, равнодушные, как глаза мёртвых, что видели слишком много. Собака завыла вдали, тоскливо, протяжно, и звук растаял в пустоте, оставив эхо в костях. Щетинин чувствовал тяжесть города в груди, холод под пальто, обломок звезды жег ладонь. Они знали его щели и ложь, но стояли здесь, под небом, что молчало, будто знало больше, чем они. Дым дрожал в воздухе, тонкий, как нити их усталых жизней, что тянулись в этой грязи.

Григорьев хмыкнул, оборвав тишину, пепел осыпался на сапог, и в движении его мелькнула лёгкая тень — как будто он мог шагнуть ближе, чем нужно.

— Алена, чертовка, неплохо разыграла.

Щетинин стряхнул пепел, глянул на него, прищурившись.

— Ты знал, что ли?

— А то! Всегда знал, — Григорьев ухмыльнулся, дым вырвался с хрипом, и в голосе его скользнула сталь, тонкая, но острая. — Кабак себе прибрала, меня в острог засунула, а сама чистенькая вышла, в платьишке своём, будто и не при делах.

— Ловко выкрутилась, ничего не скажешь, — Щетинин затянулся, табак грел горло, прогоняя сырость.

Гудок парохода с Невы прокатился над пустырём — низкий, глухой, как стон из глубин города, что устал держать свои тайны. Они вздрогнули, очнувшись, пепел осыпался с сигарет. Григорьев растёр окурок в грязи, сплюнул в сторону, и в движении его было что-то резкое, как взмах ножа.

— Заигралась она. Без меня только побрякушками своими правит, а дело держать не может. Пора в кабак, кончать её игры. И порядок там навести — бардак уже по крышу.

Щетинин затоптал «Северку», пепел смешался с пылью, пальцы постучали по карману.

— Мне тоже с ней потолковать надо.

Григорьев ткнул его локтем, ухмыльнулся, хлопнув по карману с портсигаром, но в ухмылке его мелькнула тень — не злоба, а намёк на неё, как отблеск стали в темноте.

— Ну, поехали, сыщик. Разберёмся с этой чертовкой вдвоём, поглядим, как она выкрутится.

Ветер гнал мусор по пустырю, лай собак эхом катился за каналом, злой и тоскливый. Они двинулись к дороге, где маячили извозчики, тени их дрожали в холодной мгле. Тьма складов осталась позади, звёзды смотрели сверху — холодные свидетели их шагов по этой грязи, что липла к подошвам, как грехи города.

Глава 15. Хозяин и чертовка

Глубокая ночь накрыла Петербург жирным чернильным пятном, словно кто-то пролил чернила на карту и оставил её сохнуть в холоде. Телега катила по мостовой, колёса скрипели, цепляясь за выбоины, будто город сам стонал под их тяжестью. Щетинин сидел молча, уставившись в мутное стекло, где отражались только тени да редкие блики фонарей. Пальцы в кармане сжимали обломок звезды — холодный, острый, как заноза в совести. Докажи теперь, что эта железка стоит чего-то, кроме головной боли. Григорьев рядом крутил незажжённую папиросу, ухмылялся в темноте, будто знал, что сыщик снова лезет в омут с пустыми руками. Его глаза блестели в полумраке — два холодных уголька, готовых вспыхнуть, если поднести спичку.

Они покинули пустырь, выловив извозчика у дороги — тот курил у столба, пока Григорьев не пнул его сапогом, буркнув: «Шевелись, сонная муха». Телега встала у «Медной подковы», извозчик сплюнул в грязь и пробормотал: «Приехали, господа», будто ему было плевать, куда их занесло. Щетинин спрыгнул, сапоги чавкнули в липкой жиже, холод вцепился в спину, как цепкие пальцы старухи-зимы. Григорьев вылез следом, поправил пиджак, бросил взгляд на вывеску — обшарпанную, криво висящую, словно она сама устала висеть над этим притонным болотцем. У входа маячили вышибалы — два здоровяка в засаленных рубахах, пропахших пивом и потом. Первый кивнул: «Доброй ночи, господин Григорьев», второй молча скосил взгляд на Щетинина и отступил, будто сыщик был бродячей собакой, которую лучше не трогать. Григорьев толкнул дверь плечом, она взвизгнула, как раненый зверь.

Он вошёл по-хозяйски, обвёл глазами разгромленный зал — перевёрнутые столы, битое стекло хрустело под ногами, свежие пятна крови на полу, зарубка от ножа у стены, словно кто-то метил территорию. Присвистнул, будто оценивал масштаб свинства, и перевёл взгляд на Алёну за стойкой. Достал портсигар, вынул сигарету левой рукой, чиркнул спичкой о сапог — шипение спички резануло тишину, как нож по стеклу. Закурил, дым лениво поплыл в полумраке, цепляясь за тени. Алёна следила за ним, пальцы нервно сжали край платья, будто она ждала удара, но ещё не знала, откуда он прилетит.

Она стояла за стойкой, платок сбился на плечо, красное платье покрылось серой пылью, как будто её выдернули из какой-то дешёвой пьесы. Растерянная, с блестящими глазами в тусклом свете лампы, она выглядела напуганной — но только наполовину, другая половина уже прикидывала, как выкрутиться. Григорьев шагнул к ней, сапоги стучали по доскам, тень легла длинной полосой, острой, как лезвие, готовое полоснуть по горлу. Щетинин прислонился к стене у входа, скрестил руки, чувствуя, как в воздухе витает ржавчина и кислая вонь пролитого пойла. Ну и цирк, подумал он. Хозяин вернулся, а чертовка уже гадает, сколько ниток из этой паутины успеет оборвать, пока он не затянет узел.

Григорьев опёрся локтем на стойку, затянулся, снял пиджак и швырнул его на стул с небрежностью человека, который знает, что здесь всё его, даже этот бардак.

— Ну что, чертовка, — начал он, выдохнув дым, голос низкий, с мягким шипением, как змея в траве. — Это мой кабак?

Алёна молчала, закусила дрожащую губу, будто пыталась проглотить ответ вместе с комком в горле.

— Или помойка? — добавил он, прищурившись, и в глазах его мелькнула сталь, холодная и острая.

— Ты где был? — тихо выдавила она, голос тонкий, как треснувшее стекло.

Он зашёл за стойку, наклонился к ней, тень упала на её лицо, закрывая свет лампы, как туча перед грозой.

— А то ты не знаешь? — сказал он тихо, но в голосе звенело что-то опасное, как натянутая струна. — Весь Петербург знает, где я был, пока ты тут свои игры разыгрывала.

Она сглотнула, рука потянулась к жемчугу на шее, но замерла на полпути, будто побоялась выдать страх.

— Не моя вина, — бросила она, голос дрогнул, но в нём мелькнула тень вызова.

Григорьев оскалился, пальцы сомкнулись на её горле — быстро, со злостью, грубо прижали к стене, доски скрипнули под натиском. Он затянулся сигаретой в левой руке, стряхнул пепел на пол и повторил, растягивая слова, будто смакуя их горечь:

— Не твоя вина… Серьёзно?

Алёна вцепилась в его запястье, ногти впились в кожу, оставляя красные полосы, но вырываться не стала. Глаза её расширились, дыхание сбилось, платок соскользнул на пол, как белый флаг, который она не собиралась поднимать. Григорьев сжал сильнее, секунду смотрел ей в глаза — холодно, будто прикидывал, стоит ли затягивать этот узел до конца, — потом разжал пальцы, отступил назад и бросил взгляд на Щетинина с коротким хмыканьем:

— Ты представляешь, сыщик? Не её вина.

Алёна сползла по стене с театральной грацией, рука потянулась к горлу, где нитка жемчуга отпечаталась красными следами на белой коже, будто метка от удавки. Закашлялась, хватая воздух, как рыба, выброшенная на берег. Григорьев затянулся ещё раз, наклонился к ней и нежно взял за локоть, помог встать, придерживая за спину — движения мягкие, почти ласковые, но в них сквозила насмешка, как будто он разыгрывал сцену перед невидимой публикой.

— Ещё один революционер сунется, — сказал он, голос стальной, бескомпромиссный, глаза блестели холодом, — и я тебя в канале утоплю. Руками своими.

Алёна кивнула — быстро, судорожно, пальцы стиснули жемчуг на шее, в её взгляде страх мешался с хитринкой. Она играла, Григорьев это видел и подыгрывал, но угроза была настоящей — каждое слово звенело, как лезвие, вынутое из ножен. Оба знали, кто упёк его в острог, и оба держали карты при себе, разыгрывая этот спектакль на краю пропасти. Щетинин смотрел на них, чувствуя, как цинизм в груди сворачивается в комок. Любовь, предательство, власть — всё в одном флаконе, приправленное дешёвым табаком и кровью на полу. Петербург в миниатюре.

Григорьев кивнул Щетинину, выдохнув дым в сторону:

— У сыщика вопросы. И не вздумай сказать, что ничего не знаешь, чертовка.

Он отошёл к вышибалам, буркнул, ткнув пальцем:

— Сюда двоих. Столы поднять, стекло убрать.

Один здоровяк кивнул, второй сплюнул в угол, потащил перевёрнутый стол с ленивой злостью.

— Поломанное под лестницу, — добавил Григорьев, скрестив руки, голос резкий, как удар хлыста. — Совсем хлам в подсобку.

Они засуетились, доски загрохотали, осколки зазвенели, как похоронный звон по былому порядку. Григорьев шагнул в тьму подсобки, тень растворилась за дверью, оставив за собой шлейф дыма и властности.

Щетинин подошёл к стойке, сапоги хрустнули по стеклу, тени от лампы плясали на стенах, как призраки, что не знают покоя. Алёна взяла портсигар Григорьева, достала сигарету, закурила дрожащими пальцами. Посмотрела на сыщика, в глазах мелькнуло облегчение, но тут же спряталось за дымной завесой.

— Где революционеры прячутся? — спросил он, голос ровный, но твёрдый, как сталь в ножнах.

Она выдохнула дым, уголок губ дрогнул в слабой усмешке.

— По норам своим, где крысы шуршат, — сказала она тихо. — Не всех знаю, да и не хочу.

— «Литейка». Что слышала? — Щетинин прищурился, чувствуя, как терпение истончается, как промокшая нить.

— Литейный завод, — ответила она, голос чуть окреп, но всё ещё дрожал на краях. — Один революционер проболтался. Подвал там, глухое место.

— Какой подвал? Где вход? — Он наклонился чуть ближе, вглядываясь в её лицо, где хитрость боролась со страхом.

Она улыбнулась, подмигнула, будто дразня его своей недосказанностью:

— Он мне, что ли, карту нарисовал? Сказал подвал — и подвал. Мне не до их революционных дыр, мне бы имя узнать, да кто такой.

— Кто может подписываться «П.»? — Щетинин стиснул зубы, чувствуя, как эта игра в кошки-мышки тянет его нервы, как ржавый трос.

— Да кто угодно, — она хмыкнула, стряхнув пепел на стойку. — Пётр какой-нибудь или кличка вроде Призрака. В «Литейке» таких хватает, выбирай любого.

Щетинин кивнул, запоминая. Литейный завод — тёмное, шумное пекло, где голоса тонут в лязге металла, а тени прячут ножи. Из подсобки донёсся голос Григорьева:

— По полкам разложить, черти!

Детина вынырнул, подхватил рваный мешок, скрылся снова. Другой пнул табурет к двери, бурча под нос, как загнанная лошадь. Уборка их злила, но слово хозяина было железным — гнёт, от которого не вырвешься.

Щетинин повернулся к выходу, но Алёна окликнула, голос скользнул по спине, как холодный ветер:

— Господин сыщик...

Он обернулся. Она стояла у стойки, платок лежал у ног, глаза блестели, как у кошки, что крадётся в темноте. Чертовка, как есть.

— Оружие прихвати, — сказала она тихо, но с нажимом. — Там неспокойно.

Щетинин кивнул, провёл рукой по карману — пусто. Револьвер он с собой не носил, а наган с патронами лежал в конторе, в сейфе, покрытый пылью и, скорее всего, сыростью. Чёртова беспечность, подумал он. В этом городе без железа в руках — как без кожи в мороз. Он шагнул к Григорьеву, что вышел из подсобки, вытирая руки о пиджак, будто стряхивал с себя грязь этого бардака.

— Григорьев, дай мне одного посыльного. Весточку в жандармерию отправить надо, — сказал Щетинин, голос твёрдый, но с ноткой усталости.

Григорьев хмыкнул, окинул его взглядом, в котором мелькнула тень насмешки и что-то острое, как лезвие в рукаве.

— Весточку, значит? — протянул он, кивнул здоровяку у двери. — Егор, с сыщиком пойдёшь. Смотри, не потеряйся в переулках, голова садовая.

Щетинин вышел на улицу, холод ночи вцепился в него, как голодный пёс. Плащ был слишком лёгким для этой промозглой тьмы, ветер пробирал до костей. Егор — широкоплечий, с лицом, будто вырезанным топором, шагнул следом, его тень легла на мостовую тяжёлой глыбой.

— Егор, надо сходить в жандармерию, — начал Щетинин, глядя, как пар от дыхания растворяется в воздухе. — Спроси там либо Екатерину Боровскую, либо полковника Тарасова, либо Фёдора… Фамилии не знаю, просто Фёдор. Скажи им, что я на Литейный завод пошёл и мне понадобится подкрепление.

Егор кивнул, повторил, будто высекая слова в камне:

— Екатерина Боровская, Тарасов или Фёдор. Литейный завод. Подкрепление. Всё так?

— Да. Иди, — Щетинин махнул рукой, чувствуя, как холод сжимает грудь.

Егор помедлил, потом буркнул, глядя в сторону:

— Спасибо, что господина Григорьева выручили из острога.

И ушёл в темноту, шаги его гулко отдавались по мостовой, пока не растворились в переулках. Щетинин двинулся к конторе за наганом, размышляя. Патроны, небось, отсырели, как всё в этом проклятом городе. Оружие — единственное, что ещё может дать ему шанс не сгинуть в этой грязи, где каждый шаг — как игра в карты с шулером. Литейный ждёт, и будь он неладен, если там не окажется очередной подставы. Петербург не прощает беспечных, а он, похоже, уже записал себя в их число. Опять нырять в мутную водичку, чтоб правду найти… Черт, а какой хороший день мог бы быть. Солнечный.

Глава 16. На грани

Глава 16. На грани

Ночь сгустилась над Петербургом, черная, густая, как смола, что липнет к пальцам и тянет в бездну. Небо низко нависло над городом, тяжёлое, угрюмое, словно угольный дым придавил его к земле, задушив звёзды и луну. Щетинин шагал по Выборгской стороне, сапоги глухо стучали по мокрой брусчатке, что блестела под редкими фонарями, как чёрное зеркало, разбитое трещинами. Улочка была узкой, кривой, зажатой между серыми громадами домов, что нависали над ней, будто готовые рухнуть под собственной тяжестью. Фонари здесь стояли редко, их свет — тусклый, жёлтый, как гаснущие угли, — выхватывал из темноты лишь куски облупленных стен да лужи, в которых отражались рваные тени. Ветер гнал по переулкам клочья газет и мелкий мусор, швырял их в стены, что стояли угрюмыми исполинами с пустыми глазницами окон. Воздух пропитался сыростью, кислятиной помоев и чем-то тяжёлым, металлическим — запахом ржавчины и сажи, что тянулся от Литейного завода впереди. Щетинин поправил воротник пальто, холод кусал кожу, как ржавый капкан, но пот проступил на лбу, липкий, холодный. Правая рука в кармане сжимала револьвер — старый, с потёртой рукоятью, вынутый из сейфа в конторе час назад. Пальцы ощущали холод металла, и он молча молился, чтобы патроны не отсырели в этом вечном тумане. «Выстрелит ли?» — мысль билась в голове, как пойманная птица, но он гнал её прочь, стиснув зубы. Где-то вдали прогудел паровоз, звук низкий, протяжный, но он быстро утонул в сыром воздухе, оставив лишь эхо, что гуляло между стен.

Он свернул в очередной мрачный переулок — ещё более узкий и тёмный, где дома смыкались теснее, образуя коридор, в котором тени шевелились, будто живые. Литейный завод вырисовывался впереди — огромный, мрачный, словно остов какого-то доисторического чудовища, что умерло, но не разложилось. Его стены, чёрные от копоти, поднимались в темноту, теряясь в дымке, а трубы торчали над крышей, как сломанные рёбра, выпуская клочья пара, что сливались с ночным небом. Стёкла в оконных рамах местами разбились, и теперь здания смотрели на улицу слепыми глазницами. Или наоборот — не слепыми, а слишком хорошо видящими. Как будто наблюдали. Ждали. Щетинин пересёк границу территории завода, шагнув во двор, заваленный угольной пылью и ржавыми обломками, что хрустели под сапогами, как кости. Ветер здесь гудел сильнее, швырял в лицо мелкую пыль, заставляя жмуриться. Где-то хлопнула ржавая петля — резкий, пронзительный визг, что резанул по нервам, как нож по стеклу. Щетинин вздрогнул, дыхание затаил, глаза метались по теням, что шевелились в углах, вытягивались вдоль стен, словно живые, готовые броситься. Щетинин вытащил револьвер из кармана. Лучше держать его на готове, секунда промедления может стать решающей. Шорох — тихий, но настойчивый, как скрежет ногтя по железу, — раздался из-за кучи угля, осыпавшейся у покосившегося сарая. Он напрягся, рука сжала револьвер так, что костяшки побелели, сердце заколотилось, отдаваясь в висках глухими ударами. Что-то шевельнулось в темноте — быстрое, бесшумное, тень мелькнула на краю зрения, и он резко повернул голову, вскинул револьвер, но увидел лишь кошку — тощую, серую, с горящими глазами. Она метнулась через двор, когти царапнули брусчатку, оставив за собой слабый отзвук, и скрылась в щели между стен. Щетинин выдохнул, пар от дыхания растворился в воздухе, но облегчение не пришло — нервы звенели, как сталь под ударом, а тьма вокруг дышала угрозой.

Он двинулся дальше, обходя угольный сарай — низкий, покосившийся, с провалившейся крышей, чьи гнилые доски скрипели под ветром, как старые кости, трущиеся друг о друга. Впереди показалась железная дверь, низкая, с облупленной краской, что свисала лохмотьями, как кожа с гниющего тела. Ручка была сорвана, вместо неё — ржавая скоба, покрытая свежими царапинами, будто кто-то недавно пытался её выломать. Ветер швырнул в лицо горсть угольной пыли, он зажмурился, вытер глаза рукавом, чувствуя, как мелкие крупинки скрипят на зубах. Где-то внутри завода прогремело железо — глухой, низкий звук, как удар молота о наковальню, эхо разнеслось по двору, заставив его вздрогнуть снова. Тишина вернулась, но теперь она звенела в ушах, натянутая, как проволока перед разрывом. Он толкнул дверь, ржавые петли взвизгнули, протяжно, жалобно, будто раненый зверь сопротивлялся, и железо поддалось с тяжёлым стоном, открывая путь в чернильную пустоту. Тьма хлынула навстречу, густая, липкая, такая, что казалось, она обволакивает кожу, как сырой туман. Щетинин шагнул внутрь, сапоги гулко стукнули по каменному полу, звук эхом разнёсся в темноте, слишком громкий, слишком чужой в этом мёртвом месте. Он перевел взгляд на револьвер, пальцы стиснули рукоять, большой палец нащупал курок. «Выстрелит ли?» — снова мелькнула мысль, но он направил ствол в пустоту, заставляя себя дышать ровнее.

Воздух внутри был тяжёлым, пропитанным сыростью, ржавчиной и чем-то кислым, гнилым, как запах угасающих углей. И тут он услышал шаги — тихие, осторожные, но чёткие, где-то в глубине подвала. Щетинин замер, дыхание сбилось, глаза вглядывались в мрак, но ничего — только тьма и этот звук, что приближался, отдавался в ушах, как удары молота. Кто это? Революционер, с ножом в рукаве, крадущийся в темноте? Убийца, что уже прикинул, куда бить, чтобы кровь хлынула на холодный пол? Или просто крыса, что возится в мусоре? Он сжал револьвер крепче, палец лёг на курок, готовый нажать, несмотря на все сомнения в патронах. Шаги стали громче, ближе, и вдруг из мрака вынырнула фигура — высокая, широкоплечая, с оружием в руках. Щетинин вскинул револьвер, но в слабом отблеске с улицы узнал лицо — Фёдор. Тот тоже держал наган, ствол смотрел в пол, но рука была напряжена, готова поднять оружие в любой момент. Их взгляды встретились, холодные, острые, как лезвия, что скрестились в темноте. Щетинин шепнул, голос резкий, но тихий, как шипение спички:

— Это та самая «литейка» из письма. Кто внутри — не знаю.

Фёдор кивнул, молча, сжал наган крепче, глаза его блеснули в полумраке, как угли, что тлеют перед вспышкой. Щетинин прищурился, спросил, голос дрогнул от напряжения:

— А где подкрепление?

Фёдор хмыкнул, коротко, без улыбки:

— Я один.

Щетинин уставился на него, пытаясь понять — шутка это или правда, — но лицо Фёдора было каменным, непроницаемым, как заводская стена. Переиграть уже ничего нельзя, подумал он, стиснув зубы. Они двинулись вперёд, в тёмный коридор, что уходил вглубь подвала, шаги их гулко отдавались от стен, смешиваясь с далёким гудением завода, что дрожал где-то наверху, как спящий гигант. Тьма сжимала их, воздух был сырым, липким, пропитанным запахом плесени и железа. Пол под ногами был неровным, усыпанным мусором — стекло хрустело под сапогами, что-то железное звякнуло, откатилось в сторону, звеня в темноте, как предостережение. Где-то слева раздался шорох — резкий, как скрежет ножа о камень, — и Щетинин вздрогнул, револьвер в руке дрогнул, направившись в пустоту. Фёдор шагнул ближе, тень его легла на стену, длинная, острая, как клинок, и он шепнул с хрипотцой:

— Тише. Слышал?

Щетинин кивнул, сердце заколотилось быстрее, кровь гудела в висках, заглушая всё, кроме этого звенящего напряжения. Они двинулись дальше, медленно, вдоль стены, пальцы Щетинина скользили по влажной поверхности, цепляясь за трещины, где-то капала вода — кап, кап, кап, — медленно, равнодушно, как пульс умирающего. Шорох повторился, теперь справа, ближе, будто что-то двигалось в темноте, кралось вдоль стен, выжидая. Щетинин стиснул зубы, пот стекал по спине, нервы натянулись, как проволока перед разрывом. Сверху, из-под потолка, донёсся скрип — протяжный, жалобный, будто доски гнулись под чьим-то весом. Щетинин замер, револьвер поднялся чуть выше, дыхание сбилось, но звук стих, оставив после себя тишину, что давила на грудь ещё сильнее. Кап, кап, кап. Где-то впереди раздался новый звук — тихий, но резкий, как будто кто-то задел металлическую трубу, и она загудела, низко, протяжно, как стон. Фёдор остановился, бросил взгляд на Щетинина, глаза его сузились, наган в руке дрогнул, готовый к движению. Они стояли, прислушиваясь, пока тишина не вернулась, но теперь она была другой — звенящей, предательской, как затишье перед ударом.

Тьма казалась бесконечной, но вдруг впереди мелькнула полоска света — тонкая, тусклая, сочившаяся из-под двери в конце коридора. Она дрожала, то пропадала, то появлялась снова, будто кто-то двигался за ней, отбрасывая тени. Щетинин замер, сердце заколотилось, кровь ударила в голову, заглушая даже то зловещее капанье. Полоска света вспыхнула для его глаз, привыкших к мраку, как маяк, хотя на деле была лишь жалким отблеском, слабым и дрожащим. Фёдор кивнул ему, молча, глаза его сузились, наган поднялся чуть выше. Они приблизились, шаги стали тише, осторожнее, но пол под ногами предательски скрипнул, и звук эхом разнёсся в коридоре, слишком громкий, слишком чужой. За дверью послышались голоса — два, приглушённые, словно их душила сама тьма. Один женский, дрожащий, другой мужской, низкий, сдавленный. Слова разобрать было нельзя, только обрывки звуков — выдох, шёпот, пауза, что тянулась слишком долго. Щетинин стиснул зубы, пот тек по виску, нервы натянулись, как канат над пропастью. Он собрался с духом, кивнул Фёдору, и тот шагнул к двери, рванув её на себя.

Дверь распахнулась с глухим стуком, свет свечи хлынул в коридор, ослепив на миг. Фёдор влетел первым, наган вскинут, тень его метнулась по стене, как хищник, что бросился на добычу. Щетинин шагнул следом, револьвер в руке смотрел вперёд, и тут он заметил — тень, быстрая, бесшумная, скользнула в глубь комнаты, растворившись в темноте за пределами света. Он крикнул, голос сорвался:

— Фёдор, там, в углу!

Фёдор бросился за тенью, шаги его загрохотали по каменному полу, а в центре комнаты раздались крики — резкие, панические:

— Не стреляйте! Мы без оружия!

Щетинин замер, револьвер дрожал в руке, глаза метнулись к центру. Там стояли двое: Лиза, с мокрым от слёз лицом, платок сбился на плечи, руки дрожали, сжимая край стола, и парень — рослый, широкоплечий, но жалкий, убогий, сгорбленный, будто сломанный, глаза его бегали, полные страха. Щетинин судорожно думал, что делать — остаться с ними или бежать за Фёдором. Вдруг из темноты подвала грянул выстрел — резкий, оглушительный, эхо заметалось по стенам, и следом — вскрик Фёдора, короткий, полный боли. Щетинин чертыхнулся, он рванул в темноту, оставив Лизу и парня позади. Второй выстрел прогремел, потом третий, каждый звук резал воздух, как нож, и сердце Щетинина бешено застучало, пульс отдавал молотом в висках, поглощая все звуки.

Тьма сомкнулась вокруг него, только слабый отблеск свечи из комнаты давал намёк на очертания. Он бежал, сапоги стучали по камню, дыхание вырывалось рывками, револьвер в руке смотрел в пустоту. Впереди мелькнули тени — две фигуры, сцепившиеся в схватке, двигались в полумраке, как призраки, что борются за жизнь. Щетинин прищурился, выхватывая детали: Фёдор, пошатываясь, сжимал плечо, где темнела кровь, а перед ним — женщина, гибкая, быстрая, с растрёпанными волосами. Её револьвер блеснул в слабом свете, но тут же отлетел в сторону, звякнув о каменный пол, выбитый ударом Фёдора. Она резко дёрнула из-за пояса нож, жестой полным злобы. Щетинин вскинул свой револьвер, чтобы выстрелить в воздух, но курок щёлкнул впустую — осечка. Он чертыхнулся громче, стиснув зубы, проклиная сырость этого города, что, видно, добралась и до патронов.

Драка перед ним набирала обороты. Авдотья — теперь он видел, что это она — теснила Фёдора, тот ослабел от раны, кровь текла по руке, капала на пол, смешиваясь с грязью. Она замахнулась ножом, лезвие сверкнуло, нацеленное на горло, но Щетинин бросился вперёд, в последний момент с размаху ударил прикладом револьвера по затылку. Удар вышел глухим, тяжёлым, Авдотья охнула, её тело обмякло, и она рухнула на пол, тёмная фигура в лохмотьях, неподвижная, как сломанная кукла. Нож выпал из её руки, звякнул о камень и замер.

Щетинин шагнул к Фёдору, тот опёрся о стену, тяжело дыша, лицо бледное, но глаза горели злостью. Щетинин спросил, голос хриплый от напряжения:

— Фёдор, ты как?

Тот сплюнул в сторону, голос дрожал от боли и презрения:

— Эта мразь меня подстрелила, шкура революционная. Думала, прикончит меня, гадина подлая. Но жить буду, не дождётся, тварь.

Щетинин кивнул, бросил взгляд на Авдотью, распростёртую на полу. Тёмная фигура в полумраке, дыхание её было слабым, но живым. Он подумал, с холодным цинизмом, что долг Тарасову теперь уплачен — эта ночь его закрыла. Подвал всё ещё дышал угрозой, тени шевелились в углах, но сейчас, на миг, напряжение отступило, оставив лишь горький привкус крови и ржавчины во рту. Федор тихо спросил:

— Что с теми, другими?

Глава 17. Заложники страха

Глава 17. Заложники страха

Щетинин чертыхнулся, он же оставил их без присмотра. Придется теперь опять искать этих двух крыс в их укромных норах. Он вбежал в комнатушку, ожидая увидеть пустые стулья, но две сгорбленные жалкие фигуры все еще сидели на месте.

Щетинин стоял в двух шагах от них. Он посмотрел на измученную слезами Лизу и рослого, но потерянного парня. Тусклый свет свечи дрожал, отбрасывая их темные силуэты на стены, покрытые сажей и трещинами, и тени дрожали на стенах, будто хотели вырваться из этой тесной, сырой коробки. Лиза вскочила сидела на стопке грязных бумаг и держалась за стол, что скрипел под её руками. Её лицо — мокрое, красное, глаза опухшие, платок сбился на плечи, открывая растрёпанные волосы. Рядом, на старом ящике, сгорбился парень — плечи широкие, руки крепкие, но взгляд бегающий, лицо бледное, как у загнанного зверя. Его кулаки лежали на коленях, сжатые, но бессильные, пальцы подрагивали. Свеча между ними оплывала, воск капал на грязный пол рядом с лужей кислого вина, что вытекла из опрокинутой кружки. Воздух был тяжёлым, липким, пропитанным запахом пота, страха и сырости, что сочилась из стен. Лиза заговорила:

— Там… там что-то упало?

Щетинин прищурился, медленно обвёл взглядом комнату. Узкое пространство сжимало грудь: старый сундук в углу, покрытый пылью и плесенью, рваные мешки, набитые тряпьём, стопка бумаг, перевязанная верёвкой, что валялась у стены, будто кто-то бросил её в спешке. Больше никого, никакой опасности — только эти двое, растерянные, побитые судьбой. Он стиснул револьвер сильнее, чувствуя холод металла, но потом медленно сунул его в карман пальто, не выпуская из руки — пальцы всё ещё лежали на рукояти, готовые выдернуть его в любой момент. Он знал, что револьвер не выстрелит, но так было спокойнее.

Фёдор подал голос из темноты, хриплый, злой:

— Связал я ту змею. Остальные, поди, улизнули, шваль революционная.

Щетинин глянул на парочку:

— Они тут, Фёдор, — голос его ударил, как сапог по камню, эхо утонуло в сырости.

Фёдор шагнул в свет, сморщился, будто свеча жгла ему глаза:

— Где остальные, твари подлые? Думаете, спрячетесь от нас?

Лиза вздрогнула, подняла голову, слёзы текли по щекам, оставляя грязные дорожки. Она обняла себя руками, глаза её испуганно метнулись к Щетинину, потом на Федора, затем в сторону, как будто не могли найти себе места.

— Никого нет, — выдавила она, голос хриплый, дрожащий. — Мы одни… Только мы…

Щетинин произнес:

— Я пойду притащу Авдотью сюда.

Лиза горько разыдала.

— Вы… убили её?!

Фёдор шагнул к ней, окровавленная рука взлетела, будто для удара:

— Замолчи, гадина! Я таких, как вы, навидался!

— Жива она, — оборвал Щетинин, тихо, но твёрдо. — Сейчас увидишь.

Он шагнул в коридор, где тьма была кромешной, воздух — глухим, как крыса под половицей. Тело Авдотьи лежало у стены, как выброшенная кукла: руки связаны, лицо в пыли и паутине. Она дышала — слабо, но ровно. Щетинин склонился, коснулся её шеи — пульс бился, как мышь под тряпкой.

— Живее некуда, — пробормотал он, стиснув зубы.

Схватил её под мышки, зарычал от боли в пояснице, но удержал. Тело повисло, как мокрое бельё. Подхватил ниже, закинул через плечо. Юбка шуршала, пахла гарью, потом и чем-то мертвенным. Он пошёл, с трудом, половицы скрипели, будто здание противилось. Тени ползли по стенам, спутывались. Щетинин споткнулся, выругался глухо, револьвер в кармане давил, и хотелось его достать — просто чтобы знать, что он есть.

Втащил Авдотью в комнату, бросил у стены. Она хрипло задышала, не очнувшись. Фёдор шагнул к ней, но Щетинин вскинул руку:

— Не трогай.

Тон был ровным, но со сталью. Фёдор замер. Лиза впилась взглядом в Авдотью, будто искала в ней ответы.

— Жива, — сказал Щетинин, как приговор. — Умереть ей рано.

Он выпрямился, смахнул пыль с пальто, взял свечу со стола. Поднёс к лицу Авдотьи — та дёрнулась едва заметно и обмякла.

— Очнётся скоро, — бросил он.

Тишина вернулась, только воск капал, и ворона каркнула за стенами, протяжно, хрипло.

— Фёдор, тебе бы в госпиталь.

Фёдор сжал раненую руку:

— Как подкрепление заберёт эту мразь, тогда поеду.

Щетинин приблизился, и звук его шагов эхом отозвался от камней пола, в то время как полумрак поглотил остатки света свечи. Он посмотрел на парня, что сидел, втянув голову в плечи, будто ожидая удара.

— Ты кто? — голос низкий, с нажимом.

— Отвечай, тварь! Думаешь, мы с вами шутить будем? Всё ваше подполье развалим, шваль!

Лиза вздрогнула от этих слов.

— Пётр, — сказала она тихо, почти шёпотом. — Это Пётр…

Щетинин прищурился, рука в кармане дрогнула, пальцы стиснули револьвер. Он наклонился чуть ближе, глаза впились в бледное лицо парня. Пётр кивнул, коротко, резко, взгляд его метнулся к полу, потом к Лизе, потом снова уперся в никуда. Страх сковал его горло, он с трудом сглотнул, кадык выдал его волнение, но он упорно молчал, словно опасаясь каждого произнесенного слова.

— Спокойно, Фёдор, — Щетинин поднял руку, голос мягче, но твёрдый. — Пётр, говори. Что было?

Сдавленный вздох сорвался с губ Лизы, и горькие слезы упали на столешницу. В этот момент свеча дрогнула, и её тень, словно отражение её сломленной души, замерцала на стене.

— Я хотела с Петром уехать, начать заново… — выдавила она, голос сорвался в плач. — Мы не… не хотели…

— Надо было об этом думать до того, как убивать пошли. Как с бандиткой этой, — Щетинин кивнул на темную фигуру Авдотьи у стены, — водиться, по подвалам прятаться, так вы мастера.

— Прошу вас! Мы… мы… у нас не было выбора! — слезы хлынули по щекам Лизы.

Пётр вдруг шевельнулся, рука его легла на её дрожащую ладонь, сжал её — крепко, но неуверенно. Он поднял взгляд на Щетинина, глаза блестели в полумраке, но в них не было вызова, только страх.

— Это я виноват, — сказал он, голос хриплый, надтреснутый. — Лиза тут ни при чём. Она случайно оказалась рядом. Я… я убил Михаила.

Щетинин замер, брови сдвинулись, пальцы в кармане сжали револьвер так, что металл впился в кожу. Федор бросил заинтересованный взгляд на троицу. Пётр выпрямился чуть сильнее, ящик под ним скрипнул, но плечи всё равно выглядели сутулыми, опущенными, безвольными.

— Не со зла, — продолжал он, глядя в пол, будто там лежала вся его вина. — Я ударил его. Он упал, головой об стол… Это я, только я. Только я во всем виноват. Виноват. Я виноват. Я убил его. Я не хотел… Я убил его…

Лиза зарыдала, закрыла лицо руками, плечи затряслись, платок соскользнул на пол, упал в лужу вина, что растекалась под столом. Единственный источник света дрогнул, и белая капля воска отметила тьму холодного пола, как мимолетное воспоминание о чистоте в этом грязном мире. Щетинин стиснул зубы, шагнул ещё ближе, тень его накрыла их обоих. Он смотрел на Петра, потом на Лизу, потом снова на него, и в голове не укладывалось.

— Врёшь, гадина! Михаил от ножа умер, а ты тут байки про столы плетёшь! Думаешь, мы такие дураки? — зло рявкнул Федор.

Лиза замерла, руки её медленно опустились от лица, глаза — красные, мокрые — уставились на Щетинина, полные удивления. Пётр дёрнулся, кулаки сжались сильнее, он поднял голову, брови поползли вверх.

— Ножа? — ошеломленно спросил Петр, хрип вырывался с трудом. — Не было ножа, я его головой ударил.

— Никаких ножей мы не видели! — подхватила Лиза, всхлипывая, но теперь в её голосе был не только страх, но и растерянность. Ее речь сбилась в непонятную мешанину слов и всхлипов. — Он… он ударил его, Михаил упал, ударился… Мы думали, он мёртвый…

— Хватит врать! Рассказывайте, как зарезали! — Федор был на взводе.

— Погоди, Фёдор, — Щетинин шагнул к Петру, голос спокойный, почти дружелюбный. — Расскажи, Пётр. С начала. Мы разберёмся.

Фёдор хмыкнул, глаза сузились:

— Разберёмся? С этими крысами? Они революцию свою прикрывают, а ты им веришь!

— Фёдор, дай сказать, — Щетинин посмотрел на Петра. — Как всё было?

Пётр кивнул, быстро, резко, пальцы его впились в колени, костяшки побелели.

— Я ударил, он рухнул, — сказал он, глядя на Щетинина, но будто через него, в пустоту. — Голова об угол стола… Голова его… Звук был ужасный. Он на пол упал и затих. Мы… мы сбежали. Ножа не было, клянусь!

— Не было ножа. — Голос Лизы превратился в хрип, полный отчаяния, не девичий вовсе. Лиза закашлялась. — Не было. Клянусь.

Он сделал едва заметный шаг назад, и глухой звук его поступи отозвался от каменного пола, а по спине побежал ледяной пот, такой же мерзкий, как сырость вокруг. Его взгляд задержался на потрёпанной пачке бумаг, перетянутой бечёвкой и покрытой грязными разводами, — потом на винную лужу, что блестела под свечным пламенем, словно чёрное зеркало, отражающее мрак. Комната сжималась вокруг, тени дрожали, воздух был густым, душным. Что-то не сходилось. Михаил умер от ножа, это факт. А эти двое — зареванная Лиза и побитый судьбой Пётр — говорили про удар и стол, как будто видели другую смерть. Он стиснул револьвер в кармане, чувствуя, как металл холодит ладонь, и посмотрел на них — глаза в глаза.

Пётр отшатнулся, как будто только что увидел Щетинина, парень бросил взгляд на Лизу — быстрый, тёплый, почти незаметный, но Щетинин его поймал. Парню она нравилась, это ясно, хоть он и прятал это за своими сутулыми плечами. Пётр кашлянул, начал, голос хриплый, но простой, как у деревенского парня, что привык к честным делам:

— Михаил… он Лизу шантажировал. Деньги требовал, говорил: «Дай мне, да ещё приласкай, а я про твои делишки революционные молчать буду». Она мне рассказала, плакала… Я не мог её так оставить, не по-людски это. Договорились его припугнуть, в кабаке том, «Медной подкове». Чтоб отстал.

Федор прищурился, шагнул ближе, тень его накрыла стол.

— Припугнуть? Это нож в бок воткнуть, да? Все вы, революционеры, одинаковы — слова красивые, а руки в крови!

— Просто поговорить хотел, кулаком потрясти, может. Я ж не из таких, чтоб сразу бить или… хуже. Мне это всё не по нутру было, честно. Но Лизу бросить — не мог. — Он сжал ее ладонь. — За день до того сходил в кабак, присмотреться к нему…

Петр замолчал.

— Пётр, продолжай, — Щетинин кивнул, голос ровный. — Что видел?

— Михаил за картами сидел, — Пётр вздохнул. — Компания там… гнилая. Алкаши да жулики. Один злобный такой, глаза как ножи, — Щетинин отметил про себя: «Лихой, поди». — Злобный тот ушёл, я сел на его место. Другой пьяный в дрова, проигрывал раз за разом, кипел, как самовар, чуть стол не перевернул, начинал всем грозить. Я хотел Михаила разглядеть поближе, понять, что за человек, а этот все грозился, мешал мне с Михаилом поговорить. Михаил выиграл, пошёл к стойке, с темноволосой девушкой посмеялся, потом куда-то вглубь ушёл. Я за ним не пошёл, побоялся

Лиза провела ладонью по заплаканному лицу, её ноздри едва заметно сжались, платок лежал брошенным в мерзкой луже. Федор распрямился во весь рост, его челюсти свело от сдерживаемого гнева.

— А в ночь убийства что было? — спокойно спросил Щетинин.

Пётр потёр ладони, будто от холода, хотя воздух здесь был тёплый, липкий.

— Пришёл в кабак, — Пётр смотрел в пол. — Видел, как Михаил Лизу в подсобку потащил. Боялся, ноги к полу прилипли. Сидел минут десять, дух собирал. Лиза вышла, глянула на меня — глаза кричали: «Сейчас или поздно». Я пошёл.

— Я очень испугана была. У девушки у бара помощи просила, а она мне отказала, — вставила Лиза, ей было тяжело дышать от слез. — Я смотрела на Петра. Я не знала, что делать: бежать или идти наверх, но Петр встал и я поняла, что надо идти. Мы вдвоем Михаила угомоним.

— Испугана, говоришь? Сказки! С такими, как ты, только в острог, тварь!

— Лиза, как ты здесь оказалась? — Щетинин посмотрел на неё, голос смягчился.

Она задрожала, вытирая щёки рукавом:

— Я… жила с Авдотьей. После той ночи сидела дома, думала, как нам с Петром сбежать. Не знала, что делать. Авдотья заметила, что я нервная, стала расспрашивать. Я всё рассказала — про Михаила, как он шантажировал. Она напряглась, сказала, что Михаил всё про подполье прознал, что плохо это очень. Но она сказала повременить. Вышла на работу, а туда вы пришли, — она глянула на Щетинина, — спрашивали про Михаила. Авдотья меня потом допытывала, что на самом деле было. Она смотрела так, будто всё знает, и я сломалась. Я призналась, что Пётр Михаила убил в драке. Она разозлилась, сказала, что мы всё подполье завалили, что ей самой теперь бежать надо. Я на работу вышла, но вы опять пришли, про подполье спрашивали. Я не выдержала, побежала сюда, к Петру.

Фёдор сплюнул:

— Побежала к любимому убийце? Хорошенькая парочка, шваль революционная!

— Погоди, Фёдор, — Щетинин повернулся к Петру. — А ты как в литейке оказался?

Пётр потёр ладони, голос дрожал:

— После той ночи рванул на вокзал, к нашим. Они меня сюда определили, сказали, тут искать не будут. Сначала тут люди были, суетились, бумаги какие-то носили. Потом пришла Авдотья, дня три назад. Сказала, место больше не безопасное, что Михаил убит, а мы с Лизой всё подполье подставили. Я спросил, куда идти. Она велела тут сидеть, мол, если смогу уехать сам, то валить надо, а если нет, то ей плевать. Но я без Лизы не хотел никуда ехать. Авдотья запретила к подполью соваться, пригрозила, что сама нас пристрелит, если попробуем. Она хотела всё проверить перед уходом. А потом вы нагрянули.

Фёдор шагнул к нему, глаза горели:

— Сидели, как крысы, да? Думали, революцию спасёте, а сами в крови по уши!

— Фёдор, хватит, — Щетинин поднял руку, голос твёрдый. — Пётр, расскажи про ту ночь. С начала.

— Я уже сказал, — Пётр посмотрел на Лизу, потом в пол. — Михаил Лизу вглубь потащил. Я пошел за ними, зашел в комнату, сказал: «Оставь её». Он пьяный, ухмылялся. Кинулся на меня с кулаками, в грудь ударил. Я попятился, махнул в ответ, попал в челюсть. Завязалось.

— Он меня оттолкнул, — Лиза сжала руки, хрипло. — Я вскрикнула, но зажала рот, чтоб не услышали.

— Он меня за рубаху схватил, — Пётр потёр шею. — Я вырвался, толкнул. Он на стол налетел, за край схватился, но я ударил в плечо. Он поскользнулся, головой об угол — хрясь! Кровь из виска пошла. Упал, затих.

— Кровь откуда? — Щетинин прищурился.

— Да отовсюду! Господи… Из головы, — Пётр сжал кулаки, пальцы побелели. — Из виска, вроде. Пол окрасился тёмным… Я… я не хотел грех на душу брать, не хотел убивать. Нагнулся к нему, пульс проверить, но…

— Но что?

— Меня затошнило, — Пётр опустил голову, голос стал тише. — Кровь увидел, как она течёт, и желудок вывернуло. Рванулся в угол, меня там стошнило. Не смог я…

Лиза вздрогнула:

— Я не знала, что делать. Рот зажала, чтоб не кричать. Он лежал… не шевелился.

Фёдор рявкнул:

— Байки! Нож в боку был, а вы тут про столы! Врёте, твари, революцию свою грязную спасать хотите!

— Погоди, Фёдор, — Щетинин кивнул Лизе. — Что дальше?

— Я Лизе сказал: «Уходи отсюда», — Пётр вытер рот рукавом, посмотрел на свою руку, дрожащую от страха, как будто видел её впервые. — Сам решил убраться. Наволочку с подушки снял, голову ему замотал — не мог смотреть, как кровь идёт. Перетащил его к стене, рубаху свою скинул.

— Зачем перетащил? — Щетинин прищурился, голос стал холоднее.

— Ну… не по-божески было его под столом оставлять, — Пётр скривился. — Я Лизу вытолкал из комнатушки. Она уходить не хотела. Полушубком собирал, потом рубахой в щели загонял. Шум снизу услыхал — пьяный орал. Понял, кабак закрывается. Окно открыл, спрыгнул, побежал.

— Полушубком? Не по погоде вроде.

— У меня другой одежды-то и нет совсем. Коли холодно в рубахе, то в полушубке хожу. Что привез из деревни с собой, то и ношу. — Петр выглядел озадаченным, это было для него очевидно. Щетинин отметил, что он не врал.

— Хорошо, продолжай.

— Долго я тёр… Снизу шум услыхал и как в себя пришел. В комнате с барахлом старым, где лестница, кого-то тащат, пьяный, видать, орал. Я понял: кабак закрывается, сейчас придут выгонять. У нас в деревне, коли заведение закрыто, всех вон гонят. Чего в закрытом заведении посетителям быть?..

Щетинин потёр виски рукой, но промолчал.

— Открыл окно, — продолжал Пётр, голос дрожал. — Выскочил в окно, спрыгнул на землю и побежал. Ноги сами несли.

Лиза шмыгнула носом, вытерла щёки.

— А рубаху куда дел?

— В канал выкинул, когда далеко убежал. Кто там в канале рваной рубахе удивиться?

— Нож, — рявкнул Федор. — Михаил умер от ножа. В боку. Я видел тело. Кто пырнул?

Пётр дёрнулся, кулаки сжались:

— Какой нож? Я только ударил… — хрипло выдавил он. — Клянусь! Ударил, он упал, кровь из головы. Ножа не видел.

Щетинин отступил, сапоги глухо стукнули, его силуэт дрогнул.Он скользнул взглядом на лужу вина под столом — мерцала тёмным глянцем в тусклом свете. Комната давила, стены будто шептались, а рассказ Петра повис в воздухе, тяжёлый, как сырость.

— Он правду говорит, — Лиза прикрыла рот рукой. — Я всё видела. Кровь из виска, по полу. Ножа не было.

Фёдор сплюнул:

— Врёте, шваль! Думаете, мы поверим? В острог вас, там запоёте!

— Фёдор, тише, — Щетинин посмотрел на Лизу. — Кто ещё был в кабаке?

— Девушка у стойки, темноволосая, — Лиза задрожала. — Просила помощи, она отказала. Больше никого.

Пётр кивнул:

— Шум снизу, пьяный орал. Думал, все разошлись.

Щетинин выпрямился, пот стекал по спине. Михаил умер от ножа — факт. А эти двое твердили про стол, как про другую смерть.

— Кто-то добил его, — сказал он, голос тяжёлый. — Вы ушли, кто-то пришёл и пырнул. Кто?

Пётр потёр ладони:

— Не знаю. Шум снизу, пьяный. Больше никого.

— Девушка та, может, — Лиза вытерла щёки. — Но она внизу была.

Фёдор шагнул вперёд, глаза горели:

— Хватит сказки плести! Всё ваше подполье гнилое, как вы! В острог, и точка!

— Фёдор, хватит, — Щетинин поднял руку. — Пётр, Лиза, ещё раз. С начала.

Пётр начал заново, голос дрожал, но был честным. Лиза вставляла, хрипя от слёз. Фёдор перебивал, язвил, называл их мразью, но Щетинин держал тон ровным, выуживая детали. Удар, стол, кровь из головы. Ножа нет. Кто-то третий.

— Так когда в острог? — Пётр поднял взгляд, хрипло.

Щетинин задумался. Рассказ выглядел гладко, действительно, рану на голове Михаила он видел.

Федор и Щетинин переглянулись и отошли в сторону. Фёдор шагал по комнате, как зверь в клетке, рука всё ещё кровоточила, но злость не отпускала. Он остановился у стены, ударил кулаком — глухо, со злым удовлетворением.

— Ты в них вслушиваешься? — процедил он, не глядя. — В эту трескотню? Шепчутся, плачут, а потом нож в спину. Я таких видел, Александр… Глазами стреляют, а внутри — мразь. Им бы всю страну в костёр, лишь бы своё царство выстроить.

Щетинин стоял у стены, в полоборота к нему, тень от его фигуры расползалась по полу, как капля чернил. Он медленно достал револьвер из кармана, проверил, снял с боевого и снова сунул внутрь. Голос его прозвучал тихо, но в нём было больше стали, чем в оружейной лавке.

— Эти двое — не та порода. Они не командуют. Не организуют. Их используют. И если их сейчас заберут в острог, мне больше с них не вытянуть ни слова. А значит, настоящие убийцы уйдут.

Фёдор скривился, шагнул ближе:

— А что ты хочешь? Погладить по головке? Уложить под одеялко и ждать, когда они вспомнят ещё парочку милых подробностей?

— Я хочу ответы, — отрезал Щетинин. — А не бумажки с подписью «отправлен на каторгу», а то и вообще «не выжил».

Фёдор молчал, челюсти ходили. Потом выдохнул сквозь зубы:

— Эти твои Лиза и Пётр — цветочки. Авдотья вот — настоящая. Волчица. А ты её сюда тащишь, как товар. Как думаешь, долго она будет молчать, если узнает, что ты их прячешь?

— Она будет молчать, — сказал Щетинин. — Или говорить. Но уже не тем, кому хочется.

Фёдор прищурился:

— Спрячем, говоришь? Где?

— Есть у меня один хороший знакомый. Надежный.

Фёдор сплюнул на пол, шагнул обратно к Авдотье, посмотрел на её неподвижное тело. Его лицо исказилось в гримасе — и от боли, и от ненависти, и от чего-то третьего, что он не мог вытолкнуть наружу.

— В острог бы всех троих. И спать бы стал спокойнее.

— А я спать не должен, — глухо сказал Щетинин. — Я должен узнать, кто держал нож. И зачем.

— Александр, они опасные люди. Они моего друга убили, а он тоже лихой парень был.

Тишина накрыла комнату, как мокрое сукно. Только свеча трещала, и капли воска стекали на деревянный стол, оставляя следы, похожие на старую кровь. За окном застонал ветер, в щель между досок влез тонкий свист, как дыхание города, от которого невозможно скрыться.

Фёдор посмотрел на Лизу — та сидела, съежившись, сжав руки в колени, будто могла исчезнуть, если достаточно сильно себя обхватит. Пётр рядом, молчаливый, сломанный, но ещё живой.

— Ладно, — сказал Фёдор. — Но если они сбегут — ты за них в ответе. Лично.

Щетинин кивнул. Тень от его лица легла на лицо Авдотьи, и в этот момент казалось, что в комнате стало темнее.

— В этом деле я уже и так по горло. Ещё на пару душ — не пожалуюсь.

Фёдор развернулся, пошёл к двери, но, уже взявшись за ручку, оглянулся:

— Александр… не верь им. Ни одному слову. Они могут плакать, трястись, молиться — но под кожей у них всё та же змея. Не забывай об этом.

— Я и не забывал, — сказал Щетинин. — Просто змея, когда боится — показывает правду.

Дверь скрипнула. Тишина снова опустилась на комнату, тяжёлая, как мокрое пальто.

Щетинин вернулся к парочке.

— Значит так, — начал он. — сейчас вы идете со мной. Я отведу вас в одно место. Носа оттуда не высовывать. Если чего вспомните скажите там человеку. Вы к этому человеку не обращаетесь, если он обращается к вам вы отвечаете только “Да, господин” или “Нет, господин”. Если сбежите — найду. И тогда острог вам светить будет, с ножом или без.

Лиза нервно закивала. Петр смотрел на Щетинина с приоткрытым ртом. Федор махнул рукой с отвращением. Вся эта идея была ему не по нутру.

— Собирайтесь и уходите. Я дождусь подкрепления. Вас видеть не должны, — процедил Федор сквозь зубы.

Лиза шмыгнула носом, вытерла щёки рукавом, оставляя грязный след.

— А если… если тот, с ножом, нас найдёт? — спросила она, пальцы задрожали сильнее.

— Не найдёт, — Щетинин стукнул кулаком по столу, свеча дрогнула, почти погаснув. Хлипкий стол протяжно скрипнул. — Если будете делать, как я сказал. Собирайтесь. Пора идти.

Пётр поднялся с ящика, и дерево под его весом застонало, после чего он протянул Лизе руку, словно ища спасения в её хрупкой ладони. Она ухватилась за неё, поднялась, ноги её дрожали, платок остался лежать в луже — мокрый, бесполезный. Щетинин бросил взгляд на стопку бумаг в углу, на сундук, покрытый плесенью, на лужу вина, что блестела, как кровь. Ответов не стало больше. Он пришёл сюда, надеясь найти убийц, хитрых и ловких революционеров, которые в момент опасности убили человека, а нашёл двух загнанных душ. Они даже не понимали, во что вляпались. Но в голове его звенела мысль, тяжёлая, как сырой петербургский воздух: рана на голове Михаила. Он видел её сам, когда нашёл тело в подсобке — тёмная, рваная, у виска, кровь запеклась коркой. Пётр и Лиза говорили правду про удар, это ясно. Но нож? Нож в боку, глубокий, точный — его не могло не быть. Щетинин стиснул зубы. Врут? Или кто-то третий пришёл после них, добил Михаила, пока кабак гудел пьяными голосами? Он смотрел на Петра и Лизу — сломленные, дрожащие, но их глаза… Глаза не лгали. Или он сам себя обманывал, устав гоняться за тенями? Найду того, кто держал нож, думал он, или этот город сожрёт меня, как всех.

Щетинин шагнул к двери, сапоги гулко стукнули по камню, и тени за его спиной шевельнулись, будто провожая. Он толкнул дверь, ржавая скоба скрипнула под ладонью, и сырой ветер с улицы ворвался внутрь, принеся запах угля, сажи и чего-то горького, как сама осень. Пётр и Лиза стояли позади, сгорбленные, потерянные, как два призрака в этом логове сломленных. Щетинин выдохнул пар в темноту, чувствуя, как холод пробирает до костей. Осень уже кусается, подумал он, и дело это — тоже. Он обернулся, кивнул им — пора было уходить, но в груди ворочалось чувство, что ответы ждут впереди, в тумане, где нож всё ещё сверкал в чьей-то руке.

Глава 18. Щелчок ржавого замка

Глава 18. Щелчок ржавого замка

Октябрьское утро в Петербурге легло на плечи сырым холодом, таким, что кости ныли, а дыхание застывало в воздухе. Туман клубился над мостовой, глуша шаги, фонари едва тлели, растворяясь в серой мгле. С трудом найдены извозчик остановился у покосившегося дома на краю Выборгской стороны, где город казался забытой богом раной. Роман Лихачёв — хромой, битый жизнью, с глазами, что видели слишком много грязи, — стоял в дверях, кутаясь в драное пальто. Тусклый свет папиросы выхватывал его лицо, шрамы на щеках казались трещинами в камне. Он глянул на Лизу и Петра — двух теней, сгорбленных, дрожащих, как мокрые воробьи, — и скривился.

— Это ещё кто? — буркнул он, голос хриплый, пропитанный дымом и недовольством. — Не ждал таких гостей, Александр.

Щетинин выдохнул, пар повис в воздухе, как призрак.

— Подержи их. Спрятать надо. И так, чтоб под рукой были…

Роман сплюнул в грязь, пепел шипнул на мокром камне.

— Дрянь какая-то, — он затянулся, прищурился. — Ладно, раз ты просишь. Но должок за тобой, крепкий.

Щетинин кивнул, без лишних слов. Роман шагнул вперёд, хромота отозвалась глухим стуком, и его тяжёлая рука легла на плечо Петра, будто придавив к земле. Лиза вцепилась в рукав Петра, её глаза блестели страхом в полумраке. Дверь захлопнулась за ними с гулким стуком, отрезая их от мира, где дождь шептал свои тёмные сказки. Щетинин забрался в пролетку, махнул кучеру. Колёса скрипнули, унося его в туман, где Петербург прятал свои ножи.

Он откинулся на жёсткую спинку, веки горели, как угли. Бессонная ночь вгрызалась в виски, мысли путались, будто каналы этого города — мутные, без дна. Петербург за окном тонул в серой хмари: крыши, точно спины уставших зверей, мостовые, лоснящиеся от сырости, фонари, чадящие, как последние вздохи. Усталость текла по венам, липкая, как смола, которой этот город держал всех в плену. Щетинин потёр лицо — щетина колола ладони, глаза жгло, точно в них плеснули пепла. Ещё одна ночь без сна, ещё один день без правды. Город смотрел на него из тумана, и взгляд этот был холодным, как сталь.

Контора встретила могильным холодом. Узкая комната на втором этаже у Литейного пахла плесенью и табаком, стены давили, будто лёгкие каменного зверя. Свет от мутных стёкол едва царапал пол, тени веток за окном корчились, как пальцы в агонии. Щетинин толкнул дверь, пальто скинул на вешалку — оно повисло, мокрое, точно тряпка из канала. Он рухнул в кресло, дерево застонало, и замер, глядя в потолок, где трещины вились, как вены этого города. Голова трещала, тело ныло, будто его топтали в подворотне. Сколько ещё? Сколько ночей, сколько лжи, пока Петербург не раздавит его, как всех? Лиза с её слезами, Пётр с его сбивчивой правдой, нож, которого не было. Круг замкнулся, и он — в центре, как дурак, что ищет свет в городе теней.

Он шагнул к сейфу в углу, ржавый замок щёлкнул, как выстрел в тишине. Бутылка «Столичного» стояла среди бумаг и старого патрона — мутное стекло, этикетка в пятнах, как лицо города. Он взял её, плеснул водку в мятый стакан. Жидкость сверкнула в тусклом свете, точно лужа под фонарём, и обожгла горло, оставив привкус горечи и ржавчины. Щетинин скривился, поставил стакан и глянул на карту Петербурга, что лежала на столе — потрёпанная, точно его душа.

Карта была старой — пожелтевшей, в пятнах кофе и чернил, будто кожа умирающего. Улицы, каналы, переулки сплетались в паутину, что держала его в плену. Щетинин наклонился, палец скользил по линиям: Литейный, Выборгская, «Медная подкова» у Обводного. Он шептал названия — Гороховая, Садовая, Фонтанка, — как заклинания, что могли выдать того, кто вогнал нож в Михаила. Палец замер на кабаке, зубы сжались. Алёна. Она стояла за стойкой, мотнула головой, когда Лиза просила помощи. Знает ли больше? Нет, её мир — шёпот и мелкие игры, а не сталь в темноте. Лихой? Пустышка, всё вытряс. Пьяный? Шумел внизу, но дальше не полез. Тупик. Карта молчала, как могила, и город смеялся над его потугами.

А может все таки пьяный. Но как? Зачем? Как он в этой чертовой подсобке оказался…

Он откинулся в кресле, потёр виски. Водка грела грудь, но разум тонул в тумане. Надо в кабак. Вечером, когда там загорятся огни, толпа загудит, как рой, а дым смешается с запахом дешёвого пойла. Днём «Медная подкова» — мёртвая скорлупа, что плюёт тишиной. Но что спрашивать? «Кто добил Михаила?» Завсегдатаи скорее разобьют голову, чем заговорят. Щетинин стукнул кулаком по столу — стакан дрогнул, капля водки плеснула на карту, растеклась по Обводному, как кровь в его мыслях.

Глаза горели, кости ныли, как старые доски. Щетинин допил водку, скривился от резкого вкуса и встал. Спать. Хоть час, чтобы выгнать мрак из головы. Он прошёл к кушетке в углу, скинул сапоги, не глядя, и рухнул на матрас, что пах плесенью и потом. Пальто, брошенное сверху, воняло сыростью и углём. «Кто ты, с ножом?» — мелькнуло, прежде чем тьма накрыла его, тяжёлая, как крышка люка. За окном шуршал дождь, капли били по стёклам, но Щетинин уже не слышал.

Он очнулся резко, будто от удара. Серый свет резал глаза, голова трещала, как ржавая цепь. Пальто сползло на пол, во рту — вкус водки и пепла. За окном всё тот же день, серый, как брюхо дохлой рыбы. Сел, потёр лицо, щетина зашуршала, как сухая трава. Карта лежала на столе, мятая, с пятном водки — насмешка над его потугами. Он смахнул её со стола, утянув бутылку. Стекло хрустнуло, осколки разлетелись, водка растеклась лужей, блестящей, как кровь в переулке.

Щетинин хмыкнул, глядя на бардак. «Пора в кабак», — пробормотал он, голос хриплый, как у нищего. Наклонился за картой, заметил клочок бумаги, прилипший к краю — потёртый, с каракулями, будто след чужой лжи. Пальцы наткнулись на осколок бутылки, грань полоснула кожу, кровь капнула, тёмная, как его мысли. «Чёрт!» — выругался он, отдёрнув руку. Клочок смял, сунул в карман и встал, морщась. Кровь смешалась с водкой на полу — ещё одна грязь в этой дыре.

В шкафу нашёл тряпку, обмотал руку — бинт пропитался красным, но плевать. В зеркале — тени под глазами, щёки ввалились, взгляд мутный, как канал в полночь. «Достало», — подумал он. Нож, Лиза, Пётр, Григорьев с его Алёной — всё это городская грязь, что липнет к душе. Он схватил пальто, накинул на плечи и решил: к чёрту всё. В «Медную подкову», напиться до чёртиков, а утром — если ещё жив — начать заново. Дверь хлопнула, оставив осколки и карту на полу, будто город сказал: «Ты мой».

«Медная подкова» ударила тёплым, затхлым воздухом — пойло, пот, дым, как дыхание самого дьявола. У входа — два вышибалы, громилы в картузах, лица точно из камня. Один, со шрамом через бровь, кивнул Щетинину — знак, что здесь свои законы. Щетинин кивнул в ответ и шагнул внутрь, в этот ад, где правда тонет в стаканах.

Толпа гудела, как рой: мужики у стойки глушили водку, в углу ревели пьяную песню, бабы в платках хихикали, цепляясь за кошельки мастеровых, карты стучали о столы, как кости судьбы. Щетинин плюхнулся за стол у стены, стул застонал под весом. Махнул половому:

— Водки. Полграфина.

Из подсобки вынырнул Григорьев — бокал с бурдой в руке, ухмылка, как у шулера.

— Здоров, сыщик, — бросил он, плюхнувшись напротив. — Вид у тебя — будто тебя по каналам таскали.

— Чувствую себя хуже, — буркнул Щетинин, глядя, как половой ставит графин.

Григорьев хмыкнул, хлебнул пойло.

— Тогда пей. Может, отпустит.

Щетинин плеснул водку, хлопнул стакан — горло обожгло, тепло пошло по венам, но мрак в голове не дрогнул. Он крутил стакан, глядя в его мутное дно, где, казалось, прятались все его провалы.

— Дело моё тонет, — сказал он, голос низкий, как гул мостовой. — Михаил, с ножом в боку. А те, кто с ним дрался, клянутся — ножа не было. И всё. Тупик.

Григорьев присвистнул, стукнул пальцем по столу, будто прибивая мысль.

— Влип ты, брат. Может, он сам себя пырнул, а ты голову ломаешь?

— Может, — Щетинин хохотнул, хрипло, как старый пёс. — Или кто-то третий. А я его, как дурак, не вижу.

— Брось, — Григорьев махнул рукой. — Пей, отоспись. Утро мозги вправит. Или забудь — Питер таких жмуриков пачками глотает.

— Не могу, — Щетинин скривился, плеснув водку. — Липнет, как грязь к сапогам.

— Слышь, Алёнка теперь за революционерами следит, — Григорьев понизил голос, глаза блеснули. — Чтоб листовки свои не таскали. Вон, наверху, счёты сводит, выжимает из пьяниц медяки.

— Дельная, — буркнул Щетинин. — А ты? Сидишь, языком чешешь, пока она пашет?

— После всей этой каши… — Григорьев хмыкнул, хлебнул ещё. — Мне передышка, брат. Люди пока ко мне не идут. Отдых, считай.

Щетинин кивнул, водка размягчала края мира. Они молчали, глядя на толпу, что гудела, как море грязи. Григорьев хлопнул по столу:

— Ладно, пей. Пойду гляну, чтоб тут всё не разнесли.

— Да иди ты, — Щетинин махнул рукой, угол рта дёрнулся в тени улыбки.

Он налил ещё, но встал. Хотел курить. Побрёл к чёрному ходу, шатаясь, как утопленник. Толкнул дверь, сырой воздух подворотни хлестнул по лицу, выгоняя хмель. Та дверь — чёрный зев, где лежал Михаил, — маячила в углу двора, точно насмешка судьбы. Как он туда попал? Кто тащил его, мёртвого, через этот мрак?

Щетинин прислонился к стене, холодный камень впился в спину. Полез за папиросами, пачка выпала на мокрые камни, с ней — тот клочок бумаги. Он нагнулся, поднял, развернул дрожащими пальцами. Каракули — его почерк, буквы, что резали, как нож. Глаза прищурились, мутный взгляд поймал резкость. И тут его пробило — водка вылетела из головы, кровь застучала в висках, как барабан. Он понял. Убийца. Имя, место, мотив — всё сложилось, щёлкнуло, как ржавый замок, открывая правду в этом городе лжи.

Глава 19. Кровь на брусчатке

Глава 19. Кровь на брусчатке

Подворотня воняла сыростью, ветер гнал бумагу по мокрым камням. Щетинин стоял у стены, глядя на чёрный ход «Медной подковы» — ржавую дверь, что скрипела в его мыслях. Клочок бумаги дрожал в пальцах, его почерк резал глаза. И вдруг — как пуля в висок — голоса последних дней сложились в голове.

«…пьянь, каких свет не видывал… с кулаками на всех лез…» — женский голос, усталый, с презрением.

«…нажрётся и давай махать, что под руку попадётся…» — хриплый бас, лениво, будто о пустяке.

«…неделю пьёт не просыхая… проигрывает — кулаками машет…» — звонкий смех девушки, насмешливый.

«…в стельку был, еле карты держал, но лез в игру…» — глухое бормотание, пропитанное водкой.

«…никто его угомонить не хочет, а он всё пьёт да дебоширит…» — скрипучее причитание.

«…в комнате с барахлом кого-то тащат, пьяный орал…» — торопливый шёпот, полный страха.

Щетинин сжал клочок в кулаке, сердце заколотилось, будто мостовая треснула под ногами. Он знал. Знал, кто. Знал, где. Темная дверь черного хода манила, как пасть зверя, но ответ был близко — в тумане, где нож всё ещё блестел в чьей-то руке.

Он влетел в «Медную подкову», Щетинин не слышал ничего, только топот сапог по лестнице на второй этаж. Дверь в кабинет Григорьева была приоткрыта, он ввалился внутрь, чуть не сорвав её с петель. Алёна сидела за столом, лениво листая тетрадь, сигарета дымилась в пепельнице. Она вскинула глаза, брови поползли вверх.

— Что за спешка, господин сыщик? С цепи сорвался? — голос её был ровным, с насмешкой.

Щетинин шагнул к столу, тяжело дыша, бросил смятый клочок перед ней, бумага шлёпнулась, как дохлая рыба.

— Хмельной. Фамилия — Сазонов?

Алёна замерла, взгляд метнулся к клочку, потом к Щетинину. Она медленно кивнула.

— Ага, Павел Сазонов, — сказала она, туша сигарету. — А тебе зачем эта пьянь?

— Где его найти? — Щетинин почти рычал, пальцы сжимались в кулаки.

Она пожала плечами, откинувшись на стуле.

— Сегодня не видала. Обычно в ночлежке тухнет, тут, на улице. Две минуты пешком, если ноги держат, но…

Щетинин не дослушал. Развернулся, сбежал по лестнице, выскочил из кабака. Григорьев в зале проводил его взглядом, но Щетинин не заметил — холодный воздух ударил в лицо, туман обнял, как старый враг. Улица тонула в серой мгле, фонари мигали, точно глаза умирающего города. Он шагал быстро, сапоги били по брусчатке, пальто хлопало, как крылья ворона. Ночлежка была близко. И тут из тумана выплыл силуэт — сутулый, шаткий, в рваном пальто, что висело, как кожа с дохлой собаки. Сазонов. Его мутные глаза поймали свет фонаря, налились кровью, губы скривились в оскале, обнажая жёлтые зубы.

— Ты… — Щетинин шагнул вперёд, голос резанул, как лезвие. — Я знаю всё. Михаил. Подворотня.

Сазонов качнулся, лицо перекосилось от злобы, пропитанной недельным перегаром.

— Заткнись, пёс! — прорычал он, сиплый голос дрожал от ярости. — Ничего ты не знаешь!

Щетинин ринулся на него, но бессонница цеплялась за ноги, каждый шаг отдавался болью в висках. Сазонов, пропитанный перегаром, бросился вперёд, его ярость горела ярче слабости. Он замахнулся, кулак летел в лицо, но пьянство подвело — удар ушёл в воздух, Сазонов чуть не рухнул. Щетинин, с глазами, мутными от усталости, врезал в челюсть — кулак попал, но слабо, рука дрогнула, будто свинцом налитая. Сазонов взвыл, не от боли, а от бешенства, и прыгнул, как волк, вцепившись в сюртук Щетинина. Ткань затрещала, они сплелись в клубок ненависти.

Сазонов рванул Щетинина за ворот, его ногти впились в шею, царапая до крови. Щетинин хрипел, ноги скользили по мокрой брусчатке, он двинул локтем, целясь в рёбра, но Сазонов, точно бесноватый, лишь зарычал громче, не чувствуя удара. Его кулак врезался в скулу Щетинина — кожа треснула, кровь брызнула, горячая, как кипяток. Щетинин пошатнулся, мир качнулся, но он вцепился в Сазонова, рванул вниз, повалив на камни. Брусчатка ударила их обоих, холодная, безжалостная. Сазонов извернулся, плюнул кровью в лицо Щетинина, его пальцы тянулись к глазам, как когти. Щетинин, задыхаясь, с гудящей головой, врезал коленом в живот — Сазонов взвыл, скорчился, но ярость не гасла. Он пнул Щетинина в голень, тот рухнул на колено, и Сазонов, хрипя, как дьявол, попытался встать, рука метнулась за пояс, где обычно болтался нож. Пальцы схватили пустоту — ножа не было. Тот самый нож, что Щетинин видел в боку Михаила, торчащий из тела в подсобке, пропитанный кровью и грязью. Сазонов замер на миг, глаза расширились, но злоба тут же захлестнула снова. Щетинин, с последним рывком, придавил его к земле, вжимая в грязь, рука сдавила его горло.

— Говори, — прохрипел Щетинин, голос рвался, как ржавая проволока. — Михаил. Нож. Что было?

Сазонов бился, глаза полыхали ненавистью, но страх, как тень, мелькнул в них. Он рванулся, кулак слабо ткнулся в грудь Щетинина, пьяная сила таяла.

— Ничего… не знаю… — выдавил он, кашляя, кровь текла изо рта.

Щетинин сжал горло крепче, пальцы впились, будто крючья.

— Ложь! Подворотня. Нож в боку. Говори, или прикончу!

Сазонов захрипел, ногти царапали брусчатку, он дёрнулся, но Щетинин держал, как цепями. Лицо Сазонова перекосилось, злоба смешалась с отчаянием.

— Карты… — прорычал он, кулак махнул, задев плечо. — Всё продул… очнулся в подворотне… голова гудит…

— Дальше, — Щетинин наклонился, глаза впились в его мутный взгляд.

— Хотел встать… — Сазонов сплюнул кровью, рука тянулась к лицу Щетинина. — А тут он… Михаил… из двери вывалился… папиросу в рот засунул… Я попросил одну… а он лыбится, тварь…

Щетинин перехватил запястье, вдавил в камни.

— Продолжай, — голос его резал, как нож.

— Споткнулся я… — Сазонов зашипел, ноги бились по брусчатке. — А он ржёт… два дня меня грабил… и сегодня… с бабой какой-то ушёл… на мои деньги… а меня в грязь, как собаку…

Щетинин стиснул зубы, кровь стучала в висках. Сазонов рванулся, кулак задел ухо, слабо, как тень.

— И что? — Щетинин прижал его, колено вдавилось в грудь.

— Он меня взбесил… — Сазонов взревел, глаза вспыхнули. — Накинулся на него… он еле стоял, пьяный… я нож выхватил… в бок ему ткнул… и готово…

Он кашлянул, пальцы царапнули сюртук Щетинина, но тот вдавил его руку в камни.

— А потом? — голос Щетинина хлестнул, как плеть.

— Дошло, что натворил… — Сазонов задыхался, лицо посерело, ноги бились о мостовую. — В подсобку его затащил… там и бросил…

Щетинин замер, дыхание сбилось. Всё сходилось. Нож, подворотня, Михаил, что проиграл свою удачу. Ржавый замок щёлкнул, открывая правду — грязную, как эта улица. Но Сазонов не угас. Его пальцы, шаря по брусчатке, нащупали булыжник — шершавый, с острым краем. Он оскалился, рванулся, вывернувшись из-под колена, и камень взлетел, как молния.

Щетинин не успел. Боль взорвалась в виске, яростная, слепящая, мир рухнул, будто город развалился. Он рухнул на колени, брусчатка хрустнула под ладонями, холодная, мокрая. Кровь хлестала из виска, заливала глаз, смешиваясь с туманом. Он попытался встать, но ноги предали, и он повалился набок. Голоса — Алёны, Петра, Зинаиды — слились в рёв. Где-то вдали пробился резкий звук — свисток градового, острый, как лезвие. Один, другой, ближе. Туман кружился, и Щетинин канул в пустоту, где Петербург смотрел на него холодными, мёртвыми глазами.

Глава 20. Пепел и пыль

Глава 20. Пепел и пыль

Контора Щетинина воняла всё тем же — сыростью, что въелась в стены, и пылью старых бумаг, гниющих в ящиках. Свет фонаря за окном пробивался через мутное стекло, бросал тени на потёртый стол, где лежала карта Петербурга — в пятнах, уколотая булавками, как его собственная память. Щетинин сидел, откинувшись в кресле, крутил пустую рюмку. Бутылка «Столичного» валялась на полу, разбитая на тысячу осколков. Голова ныла, повязка на виске стягивала кожу — память о камне Сазонова, о той подворотне, где всё закончилось. Дело закрыто. А что толку?

Он смотрел в окно, на мрак, пожиравший улицу, и думал, как город плюёт на все его усилия. Всё тот же скрип половиц, тот же сквозняк, что шевелит занавески. Неделю назад — или вечность? — сюда вошла Зинаида, худая, в чёрном платке, с глазами, где смешались тревога и пустота. «Найдите его», — сказала она, и Щетинин, сам не зная зачем, кивнул. Теперь Михаил мёртв, Сазонов в кутузке, а Петербург хохочет, как пьяный матрос, — ничего не изменилось.

Он закурил, дым пополз вверх, ленивый, как его мысли. Всё началось в «Медной подкове», за липким столом, где Михаил и Сазонов, бывшие друзья, кидали карты под звон стаканов. Михаил ждал Лизу — тонкую, с горящими глазами, что прятали страх. Он выиграл, ухмыльнулся, потащил её наверх, в комнату на втором этаже, где пахло дешёвым вином и чужими тайнами. Лиза, дрожа, не хотела, но выхода не было. Она заранее договорилась с Петром, своим угрюмым кавалером, чтобы припугнул Михаила. Улучила момент, вышла за выпивкой, кинула взгляд на Петра. Тот поднялся за ней в комнату, кулаки полетели, Михаил рухнул, голова треснула от удара. Лиза и Пётр сбежали в ночь, думая, что убили шантажиста, а Михаил очнулся. Пошатываясь, вышел покурить в подворотню, где валялся Сазонов — пьяный, злой, раздавленный очередным проигрышем. На кануне он продул Михаилу, и в тот вечер тоже. Старые счёты, пьяная обида — достаточно искры. Михаил, слабый, с гудящей головой, не успел. Они сцепились, и Сазонов, ослеплённый яростью, вонзил нож ему в бок. Тот самый нож, что Щетинин потом увидел в подсобке, торчащий из тела Михаила, как ржавый гвоздь судьбы. Сазонов затащил его туда, бросил среди хлама и ушёл в туман.

Щетинин затянулся “Северкой”, пепел упал на стол. Михаил… Какой же безумный был его путь. С виду — рубаха-парень, карты в одной руке, бутылка в другой, смех громче кабацкого гула. А под кожей — жандармский соглядатай, шантажист, что плёл паутину из чужих секретов. Ввязался в круговорот интриг — Лиза, Пётр, революционные шепотки, кабак, полный змей вроде Алёны и Григорьева. Жил на острие, играл с огнём, а умер от пьяного неудачника, что споткнулся о собственную злобу. Щетинин хмыкнул, дым кольцами ушёл к потолку. Судьба — она такая. Тасует карты, а ты только смотришь, как падают тузы.

Он потёр висок, повязка зашуршала. А что другие? Алёна всё там же, в «Медной подкове», играет своими тонкими пальцами по нитке жемчуга, щурится от дыма, плетёт свои сети. С революционерами, правда, завязала — после всей этой крови слишком жарко стало. Но её игры не кончаются, она как кошка, что всегда падает на лапы. Григорьев, скользкий, как тина, сидит в своём кабинете, считает монеты, хоронит чужие тайны за хорошую цену. Шумиха улеглась, и он снова в деле — темные делишки текут, как вода в Неве. Авдотью забрали за её убийства, цепь кровавых следов наконец сомкнулась. Куда её отправили — в Сибирь или на виселицу — Щетинин не стал выяснять. Ему хватило грязи. Тарасов и Фёдор довольны, как коты у миски: Авдотью осудили по всей строгости, дело громкое, начальство хлопает по плечам. Они пьют за это, наверное, в какой-нибудь забегаловке, пока город плюёт им в спину.

Лиза и Пётр? Щетинин договорился, вытащил их из петли, Тарасов был не против. Где они теперь — бог весть. Может, клеят листовки в подворотнях, шепчутся о революции, глаза горят, как у щенков, что ещё не знают кнута. А может, сбежали в глубинку, подальше от петербургской пасти. Он не спрашивал. Не хотел. Зинаида… Зинаида живёт, как жила. Торгуется на рынке, таскает картошку, голос всё тот же — резкий, надтреснутый. Муж пропал, потом нашёлся мёртвым, а она просто идёт дальше. Без слёз, без надрыва. Пустота вместо него — и всё. Щетинин затушил окурок, пепельница звякнула. Пустота. Она и есть этот город.

Он провёл рукой по столу, пыль осела на пальцах, серая, как его мысли. Ничего не изменилось. Ни для Зинаиды, ни для Алёны с Григорьевым, ни для Тарасова. Ни для Лизы с Петром, что всё ещё верят в свой новый мир. Даже для него самого. Дело Михаила — просто царапина на столе, ещё один клочок в ящике. Он вырвал правду из подворотни, из пьяных глоток и ржавых дверей. И что? Завтра явится новая Зинаида, с новой бедой, и всё закрутится снова. Петербург не отпускает. Он хватает за горло, пока не выдавишь из себя последнее.

Щетинин встал, подошёл к окну. Ветер гудел в щелях, улица тонула во мгле. Он думал о Михаиле — о его мёртвых глазах, глядящих в потолок подсобки. О Сазонове — пьяном, с руками, пропахшими кровью и брусчаткой. О себе — как сам чуть не остался на тех камнях, с разбитой башкой. Судьба крутит свои шестерни, а ты только уворачиваешься, пока не сломаешься. Он вернулся к столу, сел, закурил ещё одну папиросу. Дым пополз к потолку, как призрак, что не знает покоя.

В дверь постучали. Глухо, три раза. Сигарета в руках Щетинина дрогнула. Он повернулся и громко сказал:

— Открыто.