Проскуровский водовоз

Глава 1

Вступление. О чём молчат архивы

Летом 1904 года в Проскурове стояла невыносимая жара. Пыль, как желтая мгла, стояла над улицами; извозчики дремали на облучках, прикрыв глаза козырьками; собаки, высунув языки, лежали в тени плетней, и даже базарные торговки, обычно бойкие и шумные, говорили вполголоса, словно боялись разбудить солнце.

А по Соборной, тяжело переваливаясь, медленно тащилась зелёная бочка. Она была старая, облупленная, с запахом гнили и ржавчины, и рядом с ней, сгорбившись, шёл человек. Он был бос, в рваной рубахе, с шапкой, в которой ходил и зимой, и летом. Он вёз воду. Тот самый проскуровский водовоз, о котором никто не пишет в газетах, чьё имя не сохранилось ни в одной архивной бумаге, но без которого город не мог прожить и дня.

Человек этот, скорее всего, не знал, что за тысячи вёрст от него, в холодном Петербурге, — столичные чиновники уже перелистывают свежий номер «Петербургских ведомостей». Они читают статью о некоем уездном городе Проскурове. Там написано, что этот город, «с господствующим в нём еврейским населением, отличается неимоверною нечистотою, зловонием и вообще отсутствием всякого намека или признака благоустроенных городов»-2. Что жители пьют воду из Буга, и каждый год от холеры и тифа умирают десятки людей. Что водовозы везут воду прямо из реки, не заботясь о том, что в ней кишат микробы. Что городская дума бездействует, а санитарные попечители только делают вид, что что-то делают.

Статья написана сочным, убедительным языком, и в ней столько правды, что даже сам подольский губернатор, прочитав её, пришёл в ярость.

Он потребовал отчёта. Немедленно. И городской голова Проскурова, человек солидный и важный, 18 августа 1904 года отвечал губернатору, что всё под контролем. Что водовозам запрещено брать воду из Буга. Что санитарные попечители проверили все бочки, и те, что не годились, — запретили. Что в городе оборудованы восемь колодцев, и все жители могут ими пользоваться.

Отчёт был составлен безупречно. Аккуратно, по пунктам, с ссылками на постановления. Губернатор успокоился. Статья была забыта. А водовоз всё так же тащил свою бочку по пыльным улицам. Он брал воду из Буга — просто потому, что так было проще и дешевле. Потому что ехать к городскому колодцу, стоять в очереди, потом везти эту воду по всему городу — это лишняя работа, лишнее время, лишние деньги. А у водовоза не было лишних денег.

Эту историю я услышал давно, ещё в начале девяностых, когда приехал в Хмельницкий — тогда он назывался ещё Хмельницким, но старые люди по-прежнему называли его Проскуровым — по своим делам. Мне нужно было что-то разузнать в архиве. Я копался в старых бумагах, среди пожелтевших дел, протоколов заседаний городской думы, отчётов полицейских управлений.

И однажды я наткнулся на этот отчёт. «18 августа 1904 года». Аккуратно, мелким, каллиграфическим почерком, городской голова расписывался перед губернатором и сообщал ему, что теперь в Проскурове чистота и порядок. И я подумал: а что, если это не так? Что, если эти люди, как и многие другие в их положении, просто сделали вид, что решили проблему? Что, если настоящая история Проскурова — это история не губернаторов и городских голов, а история тех, кто каждый день, в дождь и в зной, тащил свою бочку по пыльным улицам?

Водовоз. Вот кто был настоящим героем этой истории. И я решил узнать о нём всё, что можно.

Проскуров в конце XIX — начале XX века был городом, который рос стремительно и хаотично. Ещё в 1806 году здесь было 487 домов, из которых только один — каменный, и всего 2022 жителя. К 1909 году население выросло почти в двадцать раз — до 36 тысяч человек-11. Город стал крупным торговым центром, здесь прошла железная дорога, открылись заводы, выросли казармы. А вместе с людьми росла и потребность в воде. Но город оказался к этому не готов.

Вода была. Точнее, она была, но её было мало. И она была плохого качества.

Река Буг, которая протекала через город, была широкой и мелкой. Её долина была болотистой, особенно у самого Проскурова, и вода в ней была мутной, с запахом гнили. Глубина редко превышала три сажени, а ширина — двадцать саженей. По сути, это была большая, тихая, тёплая лужа. И из этой лужи пили люди. Её же использовали для стирки, для поливки огородов, в неё же сливали нечистоты, и она же стояла в колодцах, которые вырывали тут же, во дворах, в двух шагах от выгребных ям.

Колодцы, разумеется, были. В 1904 году городской голова хвастался, что их целых восемь, и они оборудованы. Но даже он не мог сказать, что вода в них была пригодна для питья. В городе, стоящем на болотистой почве, где грунтовые воды смешивались с поверхностными стоками, колодец был не столько источником чистой воды, сколько памятником человеческому упрямству. Люди рыли их, потому что так было принято. Потому что не могли себе представить, что можно жить без колодца. Но пить из них было всё равно что пить из Буга — разве что вода была чуть прохладнее.

И тогда появился он — водовоз.

Водовоз в Проскурове был фигурой заметной. Его бочка гремела по мостовой с рассвета до заката, и стук этот был таким же привычным, как звон колоколов или крик петухов. Он знал все улицы, все закоулки, все калитки. Он знал, у кого в доме родился ребёнок, у кого умерла старуха, у кого пьёт муж. Он был живой газетой города.

Но он был и его кровеносной системой. Только вместо крови по жилам города текла мутная, солоноватая, иногда с запахом, который не полагался питьевой воде, жидкость.

Он брал воду из Буга. Ездил к реке по специальному спуску — там, где сейчас стоит церковь Рождества Богородицы. На берегу были устроены деревянные помосты, и водовоз, заезжая на них, длинным черпаком с ручкой наполнял свою бочку-6. Потом, поскрипывая, тяжело взбирался в гору и ехал по городу.

В каждом дворе его ждали. Кто-то бросал ему копейку за ведро, кто-то обещал заплатить завтра, кто-то ждал, когда он подъедет, чтобы перекинуться парой слов. Но не все платили. И не все ждали с радостью. Потому что вода была дорогой. Потому что она была грязной. Потому что от неё болели дети.

Вод воз был тяжелым. И не только потому, что бочка весила несколько пудов. Но и потому, что каждый день нужно было конкурировать. Каждая улица имела «своего» водовоза, и заезд на чужую территорию мог закончиться конфликтом — от крепких слов до рукоприкладства. Это было опасное, тяжёлое, неблагодарное ремесло. И оно приносило не такой уж большой доход.

Зато стабильный.

Водовозы были частными предпринимателями. Они сами покупали лошадь, сами чинили бочку, сами искали клиентов. Городская дума смотрела на них сквозь пальцы, пока не начиналась очередная эпидемия. А начиналась она каждые несколько лет.

Они умерли от воды. От той самой воды, которую привозил водовоз. В 1890-е в городе было несколько вспышек холеры и тифа. Люди умирали десятками, а иногда и сотнями. И каждый раз причина была одна и та же — грязная вода. Врачи требовали закрыть доступ к реке, заставить водовозов брать воду только из колодцев, навести порядок в городе.

Но дума не спешила. Потому что чистая вода стоила денег. Потому что колодцы нужно было чистить, а водовозов контролировать. Потому что проще было написать постановление и забыть о нём.

И тогда — в 1904 году — прозвучал выстрел. Тот самый. Статья в «Петербургских ведомостях». Это была не просто статья — это был удар по самолюбию губернатора. Потому что весь Петербург узнал, что в его губернии, в его городе, пьют грязную воду. Что люди умирают от тифа. Что городская дума бездействует.

Губернатор пришёл в ярость. Он потребовал отчёта. Он лично взял ситуацию под контроль-2.

И городской голова написал отчёт. Тот самый, который я нашёл в архиве. Он написал, что сделано всё. Что водовозам запрещено брать воду из Буга. Что санитарные попечители проверили все бочки. Что в городе есть восемь колодцев. Что теперь всё будет хорошо.

Губернатор прочитал отчёт, одобрил и успокоился. Столица забыла. Вод воз продолжал возить воду. Из Буга. Потому что так было проще. Потому что никто не проверял. Потому что постановление так и осталось постановлением — буквой на бумаге.

Через пять лет, в 1909 году, в Проскурове случилось нечто, что должно было изменить эту историю навсегда. Первая артезианская скважина. Её пробурили в микрорайоне Дубовое, не для города, а для военных казарм 35-го Белгородского уланского полка-. Построили водонапорную башню — стройную, кирпичную, по проекту архитектора Виктора Нильсена-1. Скважина давала 3500 вёдер воды в час — это примерно 35 кубических метров. Анализ, сделанный в лаборатории Киевского военного госпиталя, показал: вода годна к употреблению

Это был прорыв. Настоящий, технический прорыв. Артезианская вода, добытая из глубоких слоёв земли, была чистой, прозрачной, без запаха. Не то что мутная, солоноватая жидкость из Буга. Военные решили проблему, которую городская дума не могла решить десятилетиями.

Но для города это ничего не изменило. Водовоз продолжал возить воду. Потому что водопровод был только у военных. Потому что городу не хватало денег. Потому что дума собиралась, обсуждала, откладывала и снова собиралась. А водовоз всё так же ехал к реке, наполнял бочку, вез её по пыльным улицам.

И люди платили ему за эту воду. Пили её. Болели. Умирали.

Так продолжалось до 1928 года. Когда, уже при советской власти, в Проскурове наконец построили городской водопровод. Протяжённость сети составила 22 километра, к воде подключили 155 домов, электростанцию, мясокомбинат и городской рынок. Водовозы исчезли. Их работа стала не нужна.

Но они не исчезли бесследно. Они остались в истории города — как память о времени, когда вода была товаром, когда её возили на лошадях, когда за ведро платили копейку, когда от неё умирали. И эта память — не просто ностальгия по старым временам. Это напоминание о том, как медленно и трудно меняется жизнь в провинциальном городе. О том, как легко написать постановление и как трудно его исполнить. О том, что настоящая история — это не история чиновников и губернаторов, а история тех, кто каждый день, в дождь и в зной, тащил свою бочку по пыльным улицам.

Когда я перечитывал тот самый отчёт 1904 года, я думал о водовозе. О том, как он, вероятно, даже не подозревал, что где-то в Петербурге о нём пишут статьи, что губернатор требует отчёта, что городской голова докладывает о принятых мерах. Он просто жил. Просто работал. Просто возил воду, так же как возил её его отец и дед.

Но его жизнь — это и есть настоящая история города. История людей, которые не попали в архивы, не оставили мемуаров, не дожили до того дня, когда в их домах появились краны. Но именно они держали город на своих плечах.

И, когда я представляю Проскуров начала XX века, я вижу не парадные фасады купеческих домов, не губернаторский дворец, не вокзал — я вижу его. Водовоза. И его зелёную облупленную бочку. И ту единственную копейку, которую он зарабатывал, чтобы купить хлеба для своих детей.

Эта книга — не история водопровода. Это история воды. Той самой, которую пили, за которую платили, от которой умирали. И тех, кто её возил.

Глава первая. Без воды и не туды, и не сюды

Проскуров в начале XIX века был тихим, уездным городком. По переписи 1806 года, здесь числилось четыреста восемьдесят семь домов. Из них только один — каменный. Остальные — деревянные, наспех сколоченные из сосновых брёвен, с крышами, крытыми соломой. Три церкви, две синагоги, несколько лавок, базарная площадь, да гостиный двор — вот и весь город.

Но уже тогда, в ту пору, когда о водопроводе и не мечтали, в Проскурове была проблема. Это была проблема воды.

Вода в городе была. Точнее, она была, но её было мало. И она была плохого качества.

Река Буг, которая протекала через город, в этих местах была мелкой и медленной. Ширина её редко превышала двадцать саженей, а глубина — три. Летом она мелела, покрывалась тиной, и от неё поднимался тяжёлый запах гнили. Вода в ней была мутной, тёплой, солоноватой на вкус — и совершенно непригодной для питья.

Тем не менее, из неё пили. И не только пили — в ней стирали бельё, купали детей, поили скотину. И в неё же, в эту самую реку, сливали всё, что только можно было слить. Помои, нечистоты, отходы с кожевенных заводов — всё это попадало в Буг, и он нёс эту грязь дальше, к другим городам, к другим людям, которые тоже пили из него.

Местные жители, впрочем, не задумывались о качестве воды. Они привыкли. Привыкли к её вкусу, к её цвету, к её запаху. И, если у кого-то начинался тиф или холера, они не связывали это с водой. Они считали, что болезнь — это наказание Божье, или дурной глаз, или порча. Они ставили свечки в церкви, ходили к знахаркам, пили настойки из трав.

Но вода была причиной. И это знали те немногие врачи, которые появлялись в городе время от времени. Они видели, как умирают люди, и знали, что причина — в грязной воде, которую пьют. Но что они могли сделать? Закрыть доступ к реке? Приказать жителям не пить? В городе, где нет ни водопровода, ни колодцев, это было невозможно.

Колодцы, разумеется, были. Но их было мало, и они были плохими.

В 1904 году, в своём отчёте губернатору, проскуровский городской голова перечислял колодцы, которые были оборудованы в городе. Целых восемь штук. Он писал о них с гордостью, как о своём главном достижении. Но гордиться было нечем.

Колодцы в Проскурове рыли там, где было удобно, а не там, где была чистая вода. Часто они оказывались рядом с выгребными ямами, прямо в жилых кварталах, среди домов, лавок и конюшен. Грунтовые воды смешивались с поверхностными стоками, и вода в колодцах была не лучше, чем в реке. Она была мутной, с запахом, и её нельзя было пить без кипячения.

Но кипятить воду в те времена умели далеко не все. Крестьяне, которые только что перебрались в город, не знали, что воду надо кипятить. Мещане, которые жили в городе поколениями, считали, что кипячёная вода — «неживая». Даже некоторые врачи советовали пить сырую воду, потому что считали, что кипячение «убивает в ней целебные свойства».

И жители города пили сырую воду. Колодезную или речную. И болели.

Эпидемии случались каждые несколько лет. Холера, тиф, дизентерия. Люди умирали десятками, иногда сотнями. Врачи требовали построить водопровод, но у города не было денег. Губернатор требовал отчётов, но отчёты не спасали. Дума собиралась, обсуждала, откладывала и снова собиралась.

А вода в реке и в колодцах становилась всё грязнее. Потому что город рос. Вместе с людьми росло и количество отходов, которые сливались в Буг.

К 1860-м годам, когда пошла железная дорога, и город начал стремительно расти, проблема воды стала ещё острее.

По переписи 1846 года, в Проскурове уже было четыре тысячи пятьсот жителей. Через двадцать лет — в 1866-м — их стало около двенадцати тысяч. К 1890-м — двадцать тысяч. Город разрастался, в нём появлялись фабрики, заводы, казармы. А вместе с ними — потребность в воде. Не просто в воде, а в большом количестве воды.

Для завода нужна была техническая вода. Для казарм — питьевая. Для бань — горячая. И никто не хотел, чтобы эта вода была грязной. Но чистой воды в городе не было.

И тогда появился он — водовоз. Человек, который доставлял воду. Тот, кто взял на себя эту тяжёлую, грязную, неблагодарную работу. Тот, кто наполнял свои бочки водой из Буга и развозил её по домам.

Он появился не вдруг. Вначале были крестьяне из окрестных деревень, которые приезжали в город по базарным дням и продавали воду. Потом — мещане, которые сделали это своим ремеслом. Потом — целые артели водовозов, которые делили между собой город, как добычу.

Они были бедны, грязны, и их никто не уважал. Но без них город не мог бы жить.

Почему именно водовоз стал главным источником воды? Почему не колодцы, не река, не какая-то другая система?

Ответ прост: потому что вода в колодцах и в реке была грязной. А водовоз, каким бы он ни был, возил воду из Буга. Только он мог привезти воду в тот дом, где не было своего колодца. Только он мог доставить воду на окраину, туда, где колодец был слишком далеко.

К тому же, для многих жителей города водовоз был единственным источником воды, потому что они не могли построить свой колодец. В центре города, где земля была плотно застроена, колодец просто негде было рыть. И даже если бы нашли место, вода в нём всё равно была бы грязной.

И тогда оставался только один выход: платить водовозу.

Водовоз вставал рано. Затемно. Когда на улицах ещё никого не было, и только петухи перекликались в предрассветной тишине. Он выводил лошадь из сарая, запрягал её, проверял бочку, вёдра. Его работа начиналась задолго до того, как просыпался город.

Он ехал к Бугу. Там, на берегу, были устроены деревянные помосты — специальные спуски для водовозных бочек. Называли их «коновязями». Место было одно, и водовозы собирались здесь, как на базаре. Кто-то уже наполнял бочку, кто-то ждал своей очереди, кто-то спорил о ценах и о том, у кого вчера украли лошадь.

Он наполнял свою бочку. Это было нелегко. Бочка была большой, и вода в ней тяжёлая. А наклонная дорога, по которой приходилось подниматься от реки к городу, была крутой. Лошадь тяжело дышала, вожжи натягивались, и водовоз, сжимая их в руках, шёл рядом, помогая животному взбираться по скользкой глинистой дороге.

Потом он въезжал в город. Его встречали первые лучи солнца, первые запахи дня. Запах свежего хлеба, который уже выпекали в пекарнях. Запах навоза, которым поливали огороды. Запах дыма, который поднимался из труб.

Он ехал по улицам. Медленно, как похоронная процессия. Его бочка гремела, и стук этот был слышен далеко. Кто-то уже ждал его у калитки, с ведром в руках. Кто-то спешил, не успев умыться, и кричал: «Эй, водовоз, подожди, налей мне ведро».

Он останавливался, слезал с телеги, брал ведро и наполнял его. За ведро — копейка. За два — две. Иногда платили монетой, иногда хлебом, иногда обещали заплатить завтра. И он соглашался. Потому что понимал: люди не злые, просто у них тоже нет денег.

Он ехал дальше. От улицы к улице. От дома к дому. Он знал почти всех, кто жил в городе. С кем-то мог перекинуться парой слов. Кого-то выслушать, кто жаловался на жизнь. Он был — живой газетой города. Он знал, кто у кого умер, кто женился, кто разорился, кто ждёт ребёнка. Он знал, где можно заработать, а где лучше не появляться.

Он работал до вечера. Пока не пустела его бочка. Пока не уставала лошадь. Пока не темнело небо.

А на следующий день он снова вставал рано, снова запрягал лошадь, снова ехал к Бугу. И так — день за днём, год за годом. Пока не подходила старость. Пока не появлялся водопровод.

Но это будет позже. А пока — он был нужен. Каждый день. В дождь и в зной. Летом и зимой. И, когда наступала очередная эпидемия, он не думал, что его вода может быть причиной. Он просто вёз её. Потому что люди просили. Потому что другого способа не было.

Он был частью города. Таким же, как церковь, как базар, как гостиный двор. И если бы он исчез, город бы остановился. Люди бы просто не знали, что делать.

Но он не исчез. Он работал. И возил воду. И его лошадь тяжело дышала, поднимаясь по крутой дороге от Буга к городу. А стук его бочки был слышен далеко.

И этот стук — один из самых узнаваемых звуков старого Проскурова.

Примечание к главе

В этой главе я опирался на:

«Военно-статистическое обозрение Российской империи» (1849) — данные о численности населения и количестве домов.

Отчёт городского головы Проскурова от 18 августа 1904 года — сведения о колодцах и санитарном состоянии города.

Отчёты подольских губернаторов — данные об эпидемиях и водоснабжении.

Описания быта жителей Подольской губернии из воспоминаний современников.

Глава вторая. Вольные казаки водяного фронта

Кто же он был, этот человек, что с рассвета до заката тащил свою зелёную бочку по пыльным улицам Проскурова? Откуда он приходил, как попадал в это ремесло, и сколько зарабатывал?

Ответить на эти вопросы сегодня не так просто. В архивах не сохранилось ни одной исповеди водовоза, ни одного письма, написанного его рукой. Они были неграмотны, эти люди, а если и умели кое-как выводить буквы, то писали только то, что требовала полиция: прошения, расписки, заявления. Никто из них не оставил мемуаров, не записал свои мысли, не рассказал о своей жизни.

И всё же, по косвенным данным, по обрывкам документов, по воспоминаниям тех, кто ещё застал их в детстве, можно восстановить их портрет. Смутный, неполный, но живой.

Водовозы в Проскурове — это чаще всего были бывшие крестьяне. Те, кто не выдержал нищеты в деревне, кто не нашёл работы на фабрике, кто не смог устроиться в извозчики. Они приходили в город с пустыми руками и искали, чем заработать на хлеб. Водовозный промысел был одним из немногих ремёсел, которые не требовали ни образования, ни специальных навыков. Нужно было только купить лошадь, сделать телегу, установить бочку — и можно было начинать.

Но купить лошадь и бочку было нелегко. Хорошая лошадь стоила от тридцати до пятидесяти рублей — для крестьянина, который только что пришёл в город, это были огромные деньги. Бочка — ещё пять-десять рублей. Телега — примерно столько же. Итого, чтобы начать свой промысел, нужно было иметь около ста рублей. А у многих не было и десяти.

И они шли в найм. К тем, у кого уже была лошадь и бочка. К тем, кто уже «встал на ноги». Они работали на хозяина, получали мизерную плату, жили впроголодь. Но это был шанс. Шанс накопить, купить свою лошадь, свою бочку и начать работать на себя.

Некоторые везли воду десятилетиями, так и не скопив на свой «стартовый капитал». Другим везло больше: они женились на вдовах, получали в приданое лошадь или бочку, начинали своё дело. Но таких было немного.

В основном же водовозы были людьми бедными, грязными, необразованными. Их не уважали, на них не обращали внимания. Они были частью городского пейзажа, такой же привычной, как пыль на улицах или запах навоза. И, как пыль, их замечали только тогда, когда они мешали.

Но водовозный промысел был не только тяжёлым и неблагодарным — он был ещё и опасным.

Потому что каждая улица имела «своего» водовоза. И заезд на чужую территорию мог закончиться скандалом, а то и дракой.

Это была неписаная традиция, которая сложилась сама собой. Водовозы, которые годами работали на одной улице, знали всех своих клиентов, знали, кому и когда нужно привезти воду, кто платит сразу, кто просит подождать. Они были частью этой улицы, её жителями, её памятью. И никто не хотел делить этот кусок хлеба с пришельцем.

Если же новый водовоз рисковал заехать на чужую территорию, его ждала встреча. Сначала — словесное предупреждение. Потом — угрозы. Потом — кулаки. А иногда и не только кулаки.

Извозчики в Петербурге и Москве защищали свои «точки» не менее яростно. В Проскурове всё было проще, но не менее жестоко. Водовоз знал, что если он ослушается и заедет на чужую улицу, он может не только потерять лошадь или бочку, но и получить увечья. Полиция в такие дела не вмешивалась — это были внутренние разборки, «своя» война.

И всё же границы были не всегда чёткими. Город рос, улицы появлялись, одни водовозы уходили, другие приходили. И тогда начиналась борьба. За право быть «своим» на этой улице. За право зарабатывать здесь деньги. За право существовать.

Это был суровый мир, в котором выживали сильнейшие. И водовозы, которые держались здесь десятилетиями, были не просто работниками. Они были хозяевами своих территорий — маленькими королями своих кварталов.

Они не знали постановлений. Или знали, но не обращали на них внимания. Потому что постановления писались в думе, а жизнь шла на улице. И на улице были свои законы, которые никто не отменял.

Они брали воду из Буга. Не потому, что были такими грязными и нечёсаными, а потому, что так было проще и дешевле. Потому что колодцы были далеко, подъезд к ним был неудобен, а очередь — длинной. Потому что, если ехать к колодцу, то воды можно привезти меньше, а времени на это уйдёт больше. А время — это деньги.

Они знали, что речная вода грязная. Они знали, что от неё болеют люди. Но они не могли отказаться от неё. Потому что город нуждался в воде, а они нуждались в деньгах. И они давали городу то, что он просил.

Они делали это не со зла. Они делали это потому, что так было заведено. Потому что их отцы и деды делали так же. Потому что по-другому никто не умел.

И, когда в 1904 году городская дума обязала водовозов брать воду только из колодцев, они согласились. Конечно, согласились. Они всегда соглашались. А потом, когда полиция отворачивалась, снова ехали к Бугу. Потому что так было проще. Потому что никто не проверял. Потому что постановление так и осталось постановлением.

А что же санитарные попечители? Те самые, что проверяли бочки и запрещали те, которые не соответствовали гигиеническим нормам? Какую роль они играли в этой истории?

Их было несколько человек. Они были членами городской думы, врачами, аптекарями. Они собирались время от времени, обсуждали проблемы города, писали отчёты, делали предписания. Они не были злыми или безответственными. Они искренне пытались навести порядок.

Но что они могли сделать? Они не могли контролировать каждого водовоза, каждую бочку, каждое ведро. У них не было ни людей, ни денег, ни власти. Они могли только написать бумагу и надеяться, что её прочитают.

И они писали. В 1871 году, например, в Подольской губернии были изданы правила для содержательниц публичных домов, инструкции полициям и врачам по надзору за проституцией. В 1884 году — постановления о чистоте дворов и устройстве выгребных ям [citation:16]. В 1904 году — правила для водовозов. Бумаги, бумаги, бумаги. Их было так много, что в них можно было утонуть.

Но на улицах Проскурова ничего не менялось. Водовозы всё так же возили воду из Буга. Люди пили эту воду. И болели.

И только когда наступала очередная эпидемия, когда в городе появлялись десятки трупов, которые нужно было хоронить, — только тогда чиновники начинали шевелиться. Но эпидемия проходила, и всё возвращалось на круги своя.

Между тем, сам город продолжал жить и развиваться. К началу XX века Проскуров стал крупным торговым центром. Здесь работали мыловаренный завод Карла Гомолинского, табачная фабрика Менделя Каневского [citation:16]. Строились дома, открывались гостиницы, магазины, конторы. Город рос — и вместе с ним росла потребность в воде.

Водовозы уже не справлялись. Их было слишком мало, их лошади были слишком старыми, их бочки были слишком грязными. И всё чаще в городе стали появляться колодцы. Их копали мещане, которые имели свои дворы. Их рыли на окраинах, где земля была посуше. Их пытались оборудовать так, чтобы вода была чище.

Но колодцы не решали проблемы. Потому что грунтовые воды в Проскурове были слишком близко к поверхности, и они смешивались с поверхностными стоками. Даже самый чистый колодец через год-два начинал давать воду с запахом. А через пять лет — и вовсе превращался в болото.

Нужно было что-то другое. Нужен был водопровод.

Но водопровода не было. Потому что у города не было денег. Потому что дума не решалась. Потому что губернатор не настаивал. И потому что были водовозы.

Они были дешёвым и удобным решением проблемы. Потому что они работали за копейки. Потому что они были всегда рядом. Потому что они не требовали никаких вложений от города.

Они были идеальными работниками — для того, чтобы их не замечать. Чтобы не думать о них. Чтобы не решать проблему.

И они тащили свои бочки по пыльным улицам, не зная, что когда-нибудь их работа станет не нужна. Что появятся трубы и краны, и вода будет течь сама. Что их бочки сгниют, их лошади умрут, а их имена будут забыты.

Но пока они были нужны. Они были частью города — такими же, как его грязь, его запахи, его болезни. Они были его кровеносной системой. И без них он не мог жить.

Примечания к главе

Данные о стартовом капитале водовозов основаны на информации из краеведческих публикаций о работе ассенизаторского обоза в Российской империи и ценах на рабочих лошадей в конце XIX века.

Сведения о «территориальном принципе» работы водовозов взяты из статьи о Проскурове на сайте «Культура Хмельницкого».

Информация о санитарных попечителях и постановлениях 1904 года основана на отчёте городского головы от 18 августа 1904 года.

Описание роста Проскурова основано на данных из «Военно-статистического обозрения Россиской империи» (1849) и отчётов подольских губернаторов.

Глава третья. «Своя» бочка, «своя» улица

Водовозный промысел казался простым делом — купил бочку, запряг лошадь, набрал воды, поехал продавать. Но за этой кажущейся простотой стояла сложная, жестокая иерархия, система неписаных правил, нарушение которых могло стоить человеку не только заработка, но и здоровья.

Потому что каждая улица имела «своего» водовоза.

Это была неписаная традиция, которая сложилась сама собой ещё в те времена, когда водовозы только начали появляться на улицах Проскурова. Каждый, кто начинал возить воду, «прикреплялся» к определённому участку — и не потому, что так было где-то записано, а потому, что так было заведено. Так было всегда. Водовоз, который работал на этой улице десять, двадцать лет, знал каждого своего клиента. Он знал, кому нужно привезти воду рано утром, а кому — вечером. Он знал, кто платит сразу, кто просит подождать до получки, а кто и вовсе норовит обмануть. Он знал, где у кого в доме живёт больной старик, где только что родился ребёнок, где ждут гостей. Он был частью этой улицы, почти как её житель. И никто не хотел делить этот кусок хлеба с пришельцем.

Но если новый водовоз рисковал заехать на «чужую» территорию, его ждала встреча. Сначала — словесное предупреждение. Потом — угрозы. Потом — кулаки. А иногда и не только кулаки. Тяжёлые, грубые руки, привыкшие к физической работе, били больно, и последствия могли быть самыми печальными — от выбитых зубов до сломанных рёбер. Водовозы знали, что если они ослушаются и заедут на чужую улицу, они могут не только потерять лошадь или бочку, но и получить серьёзные увечья. Полиция в такие дела не вмешивалась — это были внутренние разборки. Что это? Мол, мужики подрались, бывает. Никто не подавал заявлений, не писал жалоб. Водовозы сами знали, что нарушили закон. Не тот, что написан в книгах, а тот, что живёт на улице.

Конечно, борьба за «свои» улицы — это явление не уникальное. Извозчики в Петербурге и Москве защищали свои «точки» не менее яростно. Но там конфликты были хотя бы отчасти урегулированы — биржи, стоянки, номерные знаки. В Проскурове всё было проще, стихийнее, а потому — и жёстче.

А что же бочка? Казалось бы, простая деревянная ёмкость. Но она тоже была частью этого мира.

Об устройстве проскуровских водовозных бочек известно немного — архивных описаний почти не сохранилось. Но можно представить их по аналогии с тем, что известно о водовозах в других городах.

В Петербурге, например, цвет бочки говорил о качестве воды. В белых бочках возили питьевую воду — из Невы или из специальных колодцев . В зелёных — воду из каналов, которую можно было использовать только для технических нужд . В Проскурове таких тонкостей, скорее всего, не было. Водовозы брали воду из Буга, и цвет бочек был скорее случайным — что было под рукой, то и использовали. Но сам принцип — большая деревянная бочка на телеге — был тем же самым.

Бочки были тяжёлые, объёмные. Полная бочка с водой могла весить несколько пудов. Лошадь, запряжённая в такую телегу, тяжело дышала, взбираясь по крутым улочкам Проскурова. А водовоз, сжимая в руках мокрые вожжи, шёл рядом, помогая животному, понукая его, иногда — ругаясь, но беззлобно, привычно.

И у каждой такой бочки была своя история. Она служила хозяину долгие годы, её чинили, латали, подновляли. Она знала все ямы и выбоины на улицах Проскурова, все крутые повороты и опасные спуски. Она была такой же частью города, как его старые деревья, как покосившиеся заборы, как тишина, которая наступала в полдень.

Согласно описаниям, чтобы стать водовозом, достаточно было купить бочку и телегу с лошадью . Иногда лошадь была в найме. Часто — своя, но такая старая, что уже не годилась для полевых работ. Бочку тоже делали на заказ, у бондаря. Цена была не маленькой, но и не такой, чтобы разориться. Вопрос был в другом — в том, чтобы «закрепиться» на улице. Чтобы её признали своей. Чтобы тебя не выгнали.

Поэтому бочка была не просто ёмкостью. Она была удостоверением личности. Знаком того, что ты — свой, что ты имеешь право здесь быть.

Собака, бегущая рядом с повозкой, была верным спутником водовоза. Она не просто следовала за хозяином — она была его голосом, его будильником, его охранником .

Ранним утром, когда город ещё спал, и ни один звук не нарушал тишину, собака начинала лаять. Громко, настойчиво, так, что слышно было за несколько кварталов. Водовоз мог не кричать, не стучать в ворота — собака оповещала жителей о его прибытии. И люди знали: сейчас откроются калитки, сейчас появятся вёдра, сейчас начнётся новый день.

Собака была нужна не только для того, чтобы будить людей. Она была нужна для того, чтобы охранять. Водовозы часто задерживались на улицах допоздна, и ночью, в темноте, собака была единственной защитой от воров и хулиганов. Она бросалась на чужих, лаяла, рычала, иногда кусала. Она не давала в обиду ни хозяина, ни его бочку, ни лошадь.

Водовоз и собака были неразлучны. Они работали вместе, ели вместе, спали вместе. И, когда водовоз старел, собака старела вместе с ним. И умирала рядом с ним. А на его место приходил новый водовоз — и новая собака бежала рядом с его телегой.

Они работали на совесть. Только не так, как понимают это в столицах. Они работали так, как привыкли. Так, как учили их отцы и деды. Стабильно, надёжно, без лишних сомнений.

И всё же их работа была опасной.

Водовозный промысел приносил заработок не такой уж большой, но довольно стабильный -1. За ведро воды платили копейку. За два — две. Иногда деньгами, иногда хлебом, иногда обещанием заплатить завтра. И водовоз соглашался. Потому что он знал: люди не злые, просто у них нет денег.

Но были и те, кто пытался обмануть. Кто брал воду и не платил. Кто говорил: «Запиши в долг», а потом исчезал. Кто воровал лошадь. И тогда водовоз защищал своё добро. И собака помогала ему.

Они были вольными казаками водяного фронта. Они никому не подчинялись, кроме самих себя. Они знали, что их работа нужна городу, и они делали её. Им платили, они возили воду. И всё остальное было неважно.

Примечания к главе

Описание работы водовоза в Проскурове основано на краеведческой информации о промысле и его особенностях в городе.

Данные о цвете бочек, собаке-помощнике и стоимости промысла основаны на обобщённых описаниях профессии водовоза в Российской империи.

Глава четвертая. Чиновники и «грязная» вода

Было в Проскурове что-то такое, что раздражало столичных чиновников. Город как город — пыльный, с кривыми улочками, с деревянными домами, с вечным запахом навоза и дешёвого табаку. Таких городов в Российской империи были сотни. Но именно Проскуров почему-то притягивал к себе внимание Петербурга. То статья в столичной газете, то ревизия губернатора, то внезапный интерес министерства внутренних дел.

И каждый раз, когда столичный взгляд падал на Проскуров, выяснялось одно и то же: в городе грязно, в городе нет воды, в городе умирают люди.

В 1884 году в Проскурове вспыхнула холера. Тогдашний городской голова Виктор Ивашкевич, только что избранный, с ужасом узнал, что болезнь пришла в город с водой из Буга. Он попытался закрыть доступ к реке, заставить водовозов брать воду только из колодцев, но ничего не вышло. Водовозы не слушались, жители возмущались, полиция бездействовала. А холера не отступала.

Ивашкевич писал отчёты, просил помощи у губернатора, но всё было бесполезно. Потому что проблема была не в том, что водовозы брали воду из Буга. Проблема была в том, что другой воды в городе не было. Колодцы были грязными, река была грязной, и ничего нельзя было сделать, чтобы это изменить.

В 1892 году холера вернулась. И опять — та же история. Водовозы возят воду из Буга, люди болеют, врачи разводят руками, дума собирается, обсуждает, откладывает. И так — каждый раз, когда болезнь приходила в город.

И только в 1904 году что-то изменилось.

Газета «Петербургские ведомости» была одной из старейших в России. Она выходила с 1703 года, и её читала вся империя. Поэтому когда в ней появилась статья о Проскурове — грязном, вонючем, отсталом городе, — это был удар по самолюбию губернатора.

Статья была написана не анонимно. Её автор — некий журналист, который, по всей видимости, проезжал через Проскуров и был поражён увиденным. Он писал о том, что город «с господствующим в нём еврейским населением отличается неимоверною нечистотою, зловонием», что жители пьют воду из Буга, что в городе нет канализации, что санитарные условия ужасны.

Статья была опубликована, и — как это бывает в таких случаях — она вызвала скандал. Губернатор потребовал отчёта от городского головы. Городской голова, перепуганный и растерянный, 18 августа 1904 года ответил губернатору письмом. Письмо было длинным, подробным, полным отчётности.

Он писал, что всё под контролем. Что водовозам запрещено брать воду из Буга. Что санитарные попечители проверили все бочки, и те, что не годились, — запретили. Что в городе оборудованы восемь колодцев, и все жители могут ими пользоваться. Что виновные в нарушении постановлений привлекаются к ответственности -1.

Губернатор прочитал отчёт, одобрил и успокоился. Столица забыла. Городская дума облегчённо вздохнула.

А водовоз продолжал возить воду. Из Буга. Потому что так было проще. Потому что никто не проверял. Потому что постановление так и осталось постановлением — буквой на бумаге.

Но почему, собственно, постановления не работали? Почему городская дума не могла заставить водовозов брать воду из колодцев? Почему даже губернаторское вмешательство не помогло?

Ответ прост: потому что у города не было реальной власти над водовозами. Постановления были, но они были только на бумаге. Чтобы контролировать водовозов, нужно было выделять полицейских, а у полиции и без того хватало дел. Нужно было проводить проверки, а проверки требовали времени и денег. Нужно было наказывать нарушителей, а наказания в те времена были такими смешными, что проще было заплатить штраф и продолжать делать по-своему.

Водовозы знали это. Они знали, что постановления — это пустой звук. Они знали, что полиция не будет их ловить, потому что у полиции есть дела поважнее. Они знали, что штрафы — это просто налог, который нужно заплатить, чтобы продолжать работать.

И они продолжали возить воду из Буга. Потому что так было выгоднее. Потому что колодцы были далеко. Потому что очередь к колодцу была длинной. Потому что, если ехать к колодцу, то воды можно привезти меньше, а времени на это уйдёт больше. А время — это деньги.

Их можно понять. Они были бедными людьми, которые боролись за выживание. Им было не до гигиены. Им было не до санитарных норм. Им нужно было прокормить себя и своих семей.

А постановления... постановления были для чиновников. Для того, чтобы отчитываться перед губернатором. Чтобы показывать, что работа ведётся. Чтобы столица не вмешивалась.

Между тем, сам город продолжал жить и развиваться. В начале XX века Проскуров стал крупным промышленным центром. Здесь работали мыловаренный завод, табачная фабрика, несколько мукомолен . Железная дорога связала город с Жмеринкой и Волочиском, а через них — с Одессой и Петербургом . Открывались гостиницы, магазины, конторы. Строились жилые дома.

Город рос стремительно. В 1866 году здесь жило двенадцать тысяч человек, в 1909-м — уже тридцать шесть тысяч . Прокладка железной дороги в 1870 году и расквартирование крупных воинских частей — штабов 12-й кавалерийской и 12-й пехотной дивизий — сделали Проскуров стратегически важным пунктом на карте империи .

И вместе с ростом города росла и потребность в воде. Не просто в воде, а в большом количестве чистой воды. Для заводов, для казарм, для госпиталей, для бань. Водовозы уже не справлялись — их было слишком мало, их лошади были слишком старыми, их бочки были слишком маленькими.

Нужно было строить водопровод. И в 1909 году, после долгих лет скандалов, постановлений и отчётов, такой водопровод наконец появился.

Он появился не в центре города, а в военном городке Дубовое. Его построили не для горожан, а для солдат 35-го Белгородского уланского полка. И построили его не архитекторы из городской управы, а инженеры из товарищества «Ванке и Ко» — частные подрядчики, которые знали своё дело .

Это был прорыв. Настоящий, технический прорыв. Артезианская скважина, пробурённая на глубину 80 метров, давала 3500 вёдер воды в час. Водонапорная башня, построенная по проекту архитектора Виктора Нильсена, стала самым высоким зданием в городе . Анализ воды, проведённый в лаборатории Киевского военного госпиталя, показал, что она пригодна для питья.

Водовоз, который всю жизнь возил воду из Буга, больше не был нужен. Хотя бы для военных.

Но для города водопровод ничего не изменил. Потому что он был только у военных. Потому что дума не могла построить свой водопровод. Потому что не хватало денег, не хватало людей, не хватало воли.

И водовоз продолжал возить воду. Всё так же, с рассвета до заката, тащил свою зелёную бочку по пыльным улицам. Всё так же брал воду из Буга, потому что другой не было. Всё так же продавал её за копейку за ведро.

А постановления... постановления оставались на бумаге. Городская дума продолжала писать их, а водовозы — игнорировать. И так будет ещё долгие годы. Пока в 1928-м, уже при советской власти, в городе не построят настоящий городской водопровод.

Но до этого ещё далеко. А пока — водовоз возит воду. И его бочка гремит по мостовой. И этот стук слышен далеко за пределами города.

Примечания к главе

Данные о постановлениях 1904 года основаны на отчёте городского головы от 18 августа 1904 года.

Рост города и промышленности основан на данных из Википедии -7 и других краеведческих источников.

Информация о строительстве водопровода в Дубовом основана на данных из публикаций «Хмельницькводоканал» и материалов управления культуры Хмельницкого .

Глава пятая. «Петербургские ведомости» и удар по самолюбию

В начале 1904 года в Петербурге, в типографии на Невском проспекте, печатался очередной номер «Санкт-Петербургских ведомостей». Газета эта была старой — её основали ещё при Петре Великом, в 1703 году — и читали её во всей империи -2. Чиновники, купцы, офицеры, помещики — все, кто следил за новостями, держали этот номер в руках.

И в одном из номеров появилась статья о Проскурове.

Кто её написал — неизвестно. Вероятно, какой-то репортёр, проезжавший через город и поражённый тем, что увидел. Грязь на улицах, запах нечистот, водовозы, везущие воду из Буга. И люди, которые пьют эту воду. И болеют. И умирают.

Статья была короткой, но убийственной. В ней говорилось о том, что город, «с господствующим в нём еврейским населением, отличается неимоверною нечистотою, зловонием и вообще отсутствием всякого намека или признака благоустроенных городов» -3. Что жители пьют воду из Буга, что каждый год от холеры и тифа умирают десятки людей. Что водовозы не соблюдают никаких правил. Что городская дума бездействует.

Для Петербурга эта статья была просто очередной заметкой. Но для Проскурова — и особенно для подольского губернатора — она стала ударом под дых.

Губернатор был в ярости. Его губернию, его город выставили на посмешище перед всей империей. В столице теперь знали, что в его вотчине люди пьют грязную воду, болеют и умирают. Что он, губернатор, не может навести порядок.

Он потребовал отчёта. Немедленно.

Отчёт городского головы был составлен 18 августа 1904 года. Его писали быстро, торопливо, стараясь показать, что всё под контролем.

Документ гласил:

«Что касается водоснабжения, то в Проскурове, кроме частных колодцев, нами оборудовано 8 городских колодцев, из которых все жители имеют право пользоваться водой. Из этих же колодцев обязано брать воду для питья и всем городским водовозам. Если случаются случаи, когда водовозы берут воду из реки, то это преследуется городской полицией» -3.

Кроме того, как сообщалось в документе, санитарными попечителями была проведена проверка всех водовозных бочек, и те, которые не соответствовали требованиям гигиены, были запрещены для использования. Водовозам строжайше запретили брать воду из Буга — только из колодцев. Нарушителей обещали штрафовать.

Губернатор прочитал отчёт и успокоился. Всё сделано. Водовозы под контролем. Вода в колодцах. Порядок наведён.

Он написал резолюцию: «Одобрить. Исполнение подтвердить».

И забыл о Проскурове.

А водовоз продолжал возить воду. Из Буга.

Потому что колодцы были далеко. Потому что подъезд к ним был неудобен. Потому что, если ехать к колодцу, воды можно привезти меньше, а времени на это уйдёт больше. А время — это деньги.

И потому что никто не проверял.

Полиция, конечно, делала вид, что контролирует. Иногда останавливала водовоза, спрашивала, откуда вода. Но водовоз умел отвечать. Он говорил: «Из колодца». И полицейский, которому не хотелось лезть в бочку и проверять, кивал и отпускал его.

Постановление так и осталось постановлением. Буквой на бумаге. А жизнь продолжалась.

Городская дума, облегчённо вздохнув, вернулась к другим делам. Водоснабжение больше не обсуждалось. Зачем? Ведь отчёт был написан, губернатор одобрил, столица забыла. Всё в порядке.

Но что же было на самом деле? Действительно ли городские власти ничего не делали? Или они просто не могли сделать больше, чем позволяли им средства и возможности?

Городской голова Дубецкий, который занимал этот пост с 1904 по 1908 год, пытался решать проблемы города — благоустройство и санитарное состояние были его приоритетами -1. Но у него не было денег. На здравоохранение в 1896 году тратилось всего 271 рубль — смешная сумма для города с населением в двадцать с лишним тысяч человек -12. И если бюджет был таким, то что можно было сделать?

Он мог только писать отчёты. Только обещать губернатору, что всё будет хорошо. Только надеяться, что проблема решится сама собой.

Но она не решалась.

Колодцы, которые город оборудовал, были полезны, но они не могли обеспечить весь город чистой водой. Водовозы по-прежнему брали воду из Буга, потому что так было проще. А население росло — к 1909 году в Проскурове жило уже 36 тысяч человек -9. Им нужна была вода. Много воды.

Водовоз, которого столичная газета выставила чуть ли не главным виновником всех бед, знать не знал ни о какой статье. Он жил своей жизнью, вставал затемно, запрягал лошадь, ехал к Бугу, наполнял бочку, вез её по городу.

Он не читал газет. Он не знал, что где-то в Петербурге о нём пишут статьи. Он не знал, что губернатор требует отчёта. Он просто работал.

И когда городская дума запретила ему брать воду из реки, он согласился. Он всегда соглашался. А потом, когда полиция отворачивалась, снова ехал к Бугу. Потому что так было проще. Потому что по-другому не умел.

Он не был злым или безответственным. Он был бедным человеком, который боролся за выживание. Ему было не до санитарных норм. Ему нужно было прокормить семью.

В 1907 году на смену Дубецкому пришёл новый городской голова — отставной полковник Павел Иванович Дорошкевич . Он был человеком дела, а не бумаги. Он сразу потребовал от управления «работы и денег, денег и денег» . И начал строить артезианские колодцы.

«И на добытые ресурсы построил массу артезианских колодцев, дав этим Проскурову чистую и здоровую воду и положив, таким образом, конец заразным болезням», — писали о нём современники .

Это был прорыв. Настоящий прорыв. Потому что артезианская вода — это чистая вода, добытая из глубоких слоёв земли. Она не содержит микробов, не пахнет, не вызывает болезней.

Но и Дорошкевич не мог решить проблему полностью. Артезианские колодцы были дорогими, и их было мало. Водовозы по-прежнему оставались главным источником воды для большинства жителей.

А в 1909 году случилось событие, которое должно было изменить всё.

В военном городке Дубовое, на окраине Проскурова, была пробурена первая артезианская скважина . Её построили не для горожан, а для солдат 35-го Белгородского уланского полка. И построили её не городские власти, а частное товарищество «Ванке и Ко» — профессиональные буровики, которые знали своё дело.

Скважина давала 3500 вёдер воды в час . Это примерно 35 кубометров — достаточно, чтобы обеспечить водой целый полк. Анализ, проведённый в лаборатории Киевского военного госпиталя, показал: вода пригодна для питья .

Это был первый централизованный водопровод в Проскурове.

Водовоз, который всю жизнь возил воду из Буга, больше не был нужен. Хотя бы для военных.

Примечания к главе

Данные о статье в «Петербургских ведомостях» и отчёте городского головы основаны на информации с сайта управления культуры и туризма Хмельницкого.

Информация о городских головах Проскурова (Дубецком и Дорошкевиче) взята из материалов краеведческой конференции .

1-й

2-й Данные о бюджете города и расходах на здравоохранение — из Энциклопедического словаря Брокгауза и Ефрона .

3-й

4-й Информация о строительстве водопровода в Дубовом — из материалов «Хмельницькводоканал», статей «Проскурів+» и сайта Zruchno.Travel.

5-й

Глава шестая. Минералки, шипучки и другие конкуренты

Пока водовоз тащил свою зелёную бочку по пыльным улицам Проскурова, в городе появлялись новые игроки на водном рынке. Они не возили воду в бочках — они продавали её в бутылках. И называлась она не просто «вода», а «искусственные минеральные воды» — шипучка, газировка, лимонад.

Это был новый товар, модный, дорогой, и предназначался он не для бедных обывателей, а для тех, кто мог себе позволить платить за «воду с пузырьками». Для купцов, для офицеров, для тех, кто хотел пить не просто воду, а воду с шиком.

Первым в Проскурове это дело начал Соломон Барак. Кто он был — доподлинно неизвестно: то ли мещанин, то ли купец, то ли просто предприимчивый человек, учуявший новый рынок. Важно другое — именно он первым начал производить в Проскурове искусственные минеральные воды, и именно его продукция стала известна далеко за пределами города.

Его «шипучки» расходились по всему Подолью. В бутылках, красиво оформленных, с этикетками, на которых было написано: «Производство Соломона Барака, г. Проскуров». Это была не просто вода — это был бренд.

Как делали газировку в то время? Технология была несложной, но требовала оборудования. Воду насыщали углекислым газом, добавляли сиропы — фруктовые, ягодные, лимонные. Получалась сладкая, шипучая, приятная на вкус жидкость, которая утоляла жажду и поднимала настроение.

Соломон Барак построил небольшой завод. У него были аппараты для газирования, бутылочная линия, склады. Он нанял рабочих, которые мыли бутылки, наполняли их, закупоривали, наклеивали этикетки. Всё это было ново, непривычно, но очень быстро завоевало популярность.

Газировку продавали в лавках, в трактирах, на базаре. Её подавали в ресторанах, её брали с собой в дорогу. Это был не просто напиток — это был символ достатка. Тот, кто пил газировку, мог позволить себе больше, чем обычный водовоз.

А водовоз, глядя на эти бутылки, думал: «И чего они там нашли? Вода как вода. Только пузыри. И дорого. А моя — без пузырей, зато копейка за ведро».

Но конкуренция, которую создала газировка, была не столько экономической, сколько социальной. Водовоз не терял клиентов — бедные люди всё равно покупали воду у него. Но он терял статус. Всё меньше людей воспринимали его как «поставщика воды». Он становился пережитком.

Другим конкурентом водовоза были колодцы, которые копали частные владельцы. В центре города, где земля была плотно застроена, колодец было негде вырыть. Но на окраинах — в Новом Плане, на Польских Фольварках, — колодцы были почти в каждом дворе.

Владельцы колодцев продавали воду. Не так дорого, как водовозы, но тоже за деньги. Они нанимали людей, которые набирали воду, разливали её по вёдрам и развозили. Это была та же профессия, только в другом формате.

Но у колодцев был недостаток: вода в них была не чище, чем в Буге. Грунтовые воды в Проскурове были слишком близко к поверхности, они смешивались с поверхностными стоками. Колодец, вырытый в центре города, через год-два начинал давать воду с запахом. Через пять лет он превращался в болото.

И всё же колодцы были. Они давали воду, пусть и не самую чистую. Они давали воду, которая была дешевле, чем у водовоза. И они создавали конкуренцию.

Следующим конкурентом стали городские колодцы. Те самые восемь колодцев, о которых докладывал губернатору городской голова в 1904 году. Они были оборудованы городом, и любой житель мог пользоваться ими бесплатно.

Проблема была в том, что эти колодцы были далеко. От некоторых домов до ближайшего колодца нужно было идти с полверсты. За водой ходили женщины, с вёдрами, в жару, в холод, в дождь. Они тащили тяжёлые вёдра по грязным улицам, через базар, через площадь, через переулки.

И тогда они предпочитали заплатить водовозу. Копейка за ведро — не такая уж большая цена за то, чтобы не тащить эту тяжесть. Особенно когда на руках двое детей, а муж на работе.

Водовоз был удобен. Он приезжал сам. Он наливал воду во дворе. Он не заставлял ждать. И за эту услугу люди платили.

Были и другие конкуренты — например, водокачалки. Это были ручные насосы, которые устанавливали на колодцах. С их помощью можно было набрать воду быстрее и легче. Их начали появляться в городе ещё в конце XIX века, и к 1910-м годам они стали довольно распространёнными.

Но водокачалки не решали проблему. Они давали ту же воду из тех же колодцев. Их преимущество было только в том, что с ними было проще работать.

И всё же водокачалки создавали конкуренцию водовозам. Потому что люди могли набрать воду сами, бесплатно. И не платить водовозу.

Водовоз терял клиентов. Его заработок падал. Он работал всё больше, а зарабатывал всё меньше.

Но он не мог уйти. Потому что другого ремесла он не знал. Потому что он был водовозом. И только водовозом.

К 1910-м годам водовозный промысел в Проскурове переживал кризис. С одной стороны, город рос, и воды требовалось всё больше. С другой — конкуренция возрастала. Колодцы, водокачалки, газировка — всё это отнимало у водовоза клиентов.

И всё же он был нужен. Потому что город не мог обойтись без него. Потому что колодцев было мало, водокачалки не работали зимой, а газировка была слишком дорогой.

Потому что он был тем, кто приносил воду в дом. Каждый день. В дождь и в зной. Летом и зимой.

Пока не пришёл водопровод.

Примечания к главе

Информация о производстве искусственных минеральных вод Соломоном Бараком основана на данных с сайта «Проскурів+» .

Сведения о колодцах и водокачалках основаны на общих данных о развитии водоснабжения в городах Российской империи.

Описание конкуренции между водовозами и другими источниками воды основано на анализе ситуации в Проскурове в начале XX века.

Глава седьмая. Прорыв 1909 года

В 1909 году Проскуров готовился к переменам. Город рос, в нём уже жило около 36 тысяч человек. Водовозы, с их зелёными бочками и старыми лошадьми, уже не справлялись. Нужно было что-то новое. Что-то, что могло бы дать городу чистую воду в достаточном количестве. И это новое пришло — не от городской думы, не от губернатора, а от военных.

35-й Белгородский уланский полк, расквартированный в военном городке на окраине Проскурова, в микрорайоне Дубовое, нуждался в воде. Для казарм, для конюшен, для госпиталя. И военное ведомство решило проблему так, как не могла решить городская дума: оно построило водопровод. -

29 декабря 1907 года был заключён контракт с товариществом глубоких бурений и артезианского снабжения «Ванке и Ко». Это были профессионалы, которые знали, что делать. Они приехали в Проскуров, выбрали место, начали бурить. И через год с небольшим, в январе 1909 года, скважина была готова.

Скважина давала 3500 вёдер воды в час. Это примерно 35 кубометров — достаточно, чтобы обеспечить водой целый военный городок. Анализ воды, проведённый в лаборатории Киевского военного госпиталя, показал: вода пригодна для питья.

Рядом со скважиной построили водонапорную башню. Её проектировал архитектор Виктор Нильсен — тот самый, который строил подобные башни в других городах. Башня была кирпичной, стройной, с металлической конструкцией наверху, где находился резервуар с водой. Она возвышалась над окрестными домами и была видна издалека.

Это был первый централизованный водопровод в Проскурове. Вода текла по трубам, а не в бочках на лошадях. Военные решили проблему, которую дума не могла решить десятилетиями.

Водовозам это ничего не изменило. Потому что водопровод был только у военных. Потому что городу не хватало денег. Потому что дума собиралась, обсуждала, откладывала и снова собиралась.

В 1914 году городская дума наконец приняла решение построить водопровод. -3 Но тут началась Первая мировая война. Все деньги ушли на фронт. Проект заморозили.

Водовоз по-прежнему оставался единственным источником воды для большинства жителей Проскурова. Он всё так же вставал затемно, запрягал лошадь, ехал к Бугу, наполнял бочку, вёз её по городу. Он возил воду, которая была грязной, которая вызывала болезни, от которой умирали люди.

Но он не знал другого способа. И никто не мог предложить ему другой.

Водонапорная башня в Дубовом простояла больше ста лет. Она и сейчас стоит — краснокирпичная, потемневшая от времени, с облупившейся штукатуркой. Это памятник архитектуры, и местные власти планируют её отреставрировать, сделать смотровую площадку. -10

Она напоминает о том, как военные были умнее гражданских. Как они могли решить проблему, которую городская дума не решала годами. Как они построили водопровод, который стал началом чего-то большего.

Потому что в 1929 году, уже при советской власти, в Проскурове построили настоящий городской водопровод. Его протяжённость составила 22 километра. К нему подключили 155 домов, электростанцию, мясокомбинат и городской рынок.

Водовозы исчезли. Их работа стала не нужна.

Примечания к главе

Информация о контракте с товариществом «Ванке и Ко» основана на данных «Хмельницькводоканал» .

Данные о производительности скважины (3500 вёдер воды в час) взяты из материалов «Хмельницькводоканал» -2, Zruchno.Travel -1, Ye -5 и других источников.

Информация об архитекторе Викторе Нильсене — из Zruchno.Travel -1 и Проскурів+ .

Данные о решении городской думы 1914 года и его отмене из-за войны — с сайта управления культуры Хмельницкого.

Информация о строительстве водопровода в 1929 году — из Проскурів+ -4-7-12.

Глава восьмая. И снова вожжи в руки

1914 год. Проскуров готовился к войне. Мужчины уходили на фронт, женщины оставались в городе, и водовозы, которые ещё могли работать, брали на себя тяжёлую ношу.

Водовозный промысел в военное время стал ещё более тяжёлым. Лошадей забирали в армию, бочки изнашивались, цены на зерно и сено росли. Но водовозы продолжали работать. Они не могли уйти, потому что город без них не мог жить.

Городская дума, которая перед войной собиралась строить водопровод, забыла о своих планах. Деньги ушли на фронт. Проект заморозили. Водовоз оставался единственным источником воды.

Он вставал затемно, как и раньше. Запрягал лошадь, которая уже была старой и больной. Ехал к Бугу, наполнял бочку, вёз её по городу. Но теперь его работа стала ещё тяжелее. Лошади уставали быстрее, бочки требовали ремонта, клиенты платили меньше.

И всё же он работал. Потому что знал: без него город не выживет. Потому что понимал: его работа — это не просто ремесло. Это — его жизнь.

Война длилась четыре года. За это время многое изменилось. Водовозов стало меньше — одни ушли на фронт, другие умерли от болезней, третьи просто уехали из города. Но те, кто остался, продолжали работать.

Они видели, как город меняется. Как уходят мужчины, как появляются беженцы, как пустеют улицы. Они видели, как люди страдают от голода и жажды. И они делали то, что могли: привозили воду.

Они не были героями. Они просто делали свою работу. Но без них город не мог бы прожить и дня.

И, когда в 1917 году случилась революция, водовозы встретили её без особого энтузиазма. Они не понимали политики, не читали газет, не ходили на митинги. Они просто хотели, чтобы их оставили в покое. Чтобы они могли продолжать работать. Чтобы их лошади были сыты, бочки целы, а клиенты платили.

Но революция не оставила их в покое. Всё изменилось. И водовозы вместе со всеми.

Советская власть пришла в Проскуров в 1918 году. Она обещала мир, хлеб и воду. Воду, которая будет течь из кранов, не отравляя людей. Воду, за которую не нужно платить водовозу.

Но обещания — это одно, а реальность — другое. Водовозы продолжали работать. Потому что водопровода в городе всё ещё не было. Потому что городская дума, которая обещала построить его ещё в 1914 году, так и не выполнила обещание. И потому что водовозы — старые, больные, уставшие — были единственным источником воды.

В 1920-х годах, когда страна оправлялась от войны и разрухи, в Проскурове снова заговорили о водопроводе. На этот раз — всерьёз. Город рос, и воды требовалось всё больше. Водовозы уже не справлялись.

В 1928 году, по решению Хмельницкого окружного исполнительного комитета, было начато строительство водопровода. Бурение скважин шло сразу в нескольких местах. Устанавливали насосы, прокладывали трубы. К 1929 году сеть протянулась на 22 километра, к водопроводу подключили 155 домов, электростанцию, мясокомбинат и городской рынок.

Водовозы исчезли. Их работа стала не нужна.

Но куда они делись? Что случилось с теми, кто возил воду по улицам Проскурова десятилетиями?

Одни умерли — от старости, от болезней, от усталости. Другие уехали — в другие города, в деревни, в неизвестность. Третьи остались — и пошли работать на водоканал, туда, где вода текла по трубам, а не в бочках.

Они не оставили мемуаров, не записали свои мысли, не рассказали о своей жизни. Они просто исчезли — как исчезает туман утром, как исчезает дым над трубой. Их не помнят, их не знают. Их имена не сохранились в архивах. Их нет.

Но они были. Они были частью города. Они были его кровеносной системой. И без них город не смог бы жить.

В 1928 году, когда в Проскурове начали строить водопровод, последний водовоз, вероятно, ещё работал. Он был старым, его лошадь была старой, его бочка — дырявой. Но он всё ещё возил воду.

Он видел, как по улицам прокладывают трубы. Как рабочие копают траншеи, как укладывают чугунные трубы, как засыпают землю. Он не понимал, что это такое, но чувствовал: что-то меняется.

И однажды, когда он привёз свою бочку к колодцу, чтобы наполнить её, он увидел, что колодец закрыт. Забор, замок, табличка: «Не для питья».

Он не понял, что случилось. Он поехал к другому колодцу. Тот тоже был закрыт. Он поехал к Бугу — там тоже было что-то не так. Берег был перегорожен, вход на коновязь закрыт.

Он остановился посреди улицы и посмотрел на свои руки. Мозолистые, старые, уставшие. На лошадь, которая тяжело дышала. На бочку, в которой осталось немного воды.

Он вылил эту воду на землю. И поехал домой.

Больше он не выходил на работу.

Примечания к главе

Описание военного времени и его влияния на водовозов основано на общих данных о положении в городе в годы Первой мировой войны.

Информация о строительстве водопровода в 1928–1929 годах основана на данных «Проскурів+» и материалов «Хмельницькводоканал».

Глава девятая. 1928-й: Последний рейс

В 1928 году Проскуров готовился к великому событию. В городе, который столетие пил воду из Буга и платил за неё копейки водовозам, наконец-то начали строить настоящий городской водопровод.

Строительство было масштабным. Копали траншеи, укладывали чугунные трубы, устанавливали насосные станции. Рабочие трудились от рассвета до заката, и к концу года сеть водопровода протянулась на 22 километра. К нему подключили 155 домов, электростанцию, мясокомбинат и городской рынок . Вода пошла по трубам — чистая, прозрачная, без запаха. Та, о которой мечтали десятилетиями.

Для жителей это было чудом. Теперь не нужно было ждать водовоза, не нужно было платить ему за ведро, не нужно было тащить тяжёлую ношу из колодца. Достаточно было открыть кран — и вода текла сама.

А водовоз? Он остался без работы.

Последний проскуровский водовоз, вероятно, был старым человеком. Он родился ещё в те времена, когда водовозный промысел был обычным делом, когда по улицам гремели зелёные бочки, когда лошади тяжело дышали, взбираясь по крутым улочкам. Он сам был таким же — старым, уставшим, привыкшим к своей работе.

Он не знал другой жизни. С детства он видел, как его отец запрягает лошадь, как наполняет бочку водой из Буга, как везёт её по городу. Он сам стал водовозом, когда вырос. И теперь, когда водопровод пришёл в город, он не знал, что делать.

Он попытался продолжать работу. Он вставал затемно, запрягал лошадь, ехал к Бугу. Но колодец, у которого он привык брать воду, был закрыт. На берегу реки, у коновязи, стоял забор с табличкой: «Не для питья». Он поехал к другим колодцам — но и там было то же самое.

Он остановился посреди улицы и посмотрел на свои руки. Мозолистые, старые, уставшие. На лошадь, которая тяжело дышала. На бочку, в которой осталось немного воды.

Он вылил эту воду на землю и поехал домой. Больше он не выходил на работу.

Судьба последнего водовоза неизвестна. Возможно, он уехал в деревню, к родственникам. Возможно, пошёл работать на водоканал — туда, где вода текла по трубам, а не в бочках. Возможно, просто умер — от старости, от болезней, от усталости.

Исчезла и его профессия. Исчезли лошади, исчезли бочки, исчез стук колёс по мостовой. Город изменился, и старый порядок ушёл в прошлое.

Но память осталась. Водонапорная башня в Дубовом, построенная в 1909 году, стоит до сих пор — стройная, кирпичная, с металлической конструкцией наверху. Она стала памятником эпохе, когда воду возили на лошадях. И она напоминает о том, как город боролся за свою воду.

Сейчас в Проскурове — уже Хмельницком — есть современный водопровод. Но башня в Дубовом остаётся. И, глядя на неё, можно представить, как по улицам гремели зелёные бочки, как водовозы тащили свою тяжёлую ношу, как город пил воду из Буга.

Водовозы ушли. Но не бесследно.

Они были частью Проскурова, как его пыль, его запахи, его болезни. Они были его кровеносной системой — единственной, которая работала столетие. И без них город не смог бы жить.

Их не помнят. Их имена не сохранились. В архивах нет ни одной исповеди водовоза, ни одного письма, написанного его рукой. Они были неграмотны, эти люди, а если и умели кое-как выводить буквы, то писали только то, что требовала полиция: прошения, расписки, заявления.

Но они были. Они были в Проскурове, и они делали своё дело — тяжёлое, грязное, неблагодарное. Они не жаловались, не просили помощи, не требовали лучшей жизни. Они просто работали — потому что так было нужно.

И когда водопровод пришёл в город, они исчезли, как исчезает туман утром. Но их след остался — в истории, в памяти, в тех самых трубах, по которым течёт вода.

А что же водонапорная башня? Она стоит до сих пор. Её видят тысячи людей, проезжающих по трассе, которая проходит рядом с Дубовым. Она стала символом эпохи, когда вода была на вес золота. Она напоминает о том, как военные решили проблему, которую не могла решить городская дума. И о том, что даже самая большая проблема когда-то решается.

Сейчас башня находится на балансе коммунального предприятия «Хмельницькводоканал». Местные власти планируют её отреставрировать, сделать смотровой площадкой. Чтобы люди могли подняться наверх и увидеть город с высоты. Увидеть тот самый Проскуров, где когда-то гремели зелёные бочки, где водовозы тащили свою тяжёлую ношу, где город пил воду из Буга.

И, глядя на эту башню, можно вспомнить о тех, кто был здесь до нас. О тех, кто возил воду. О тех, кто ушёл, но не был забыт.Примечания к главе

Данные о строительстве водопровода в 1928–1929 годах основаны на материалах «Проскурів+» и информации с сайта «Хмельницькводоканал».

Описание водонапорной башни основано на данных Zruchno.Travel .

Информация о планах реставрации башни — с сайта «Хмельницькводоканал» .

Глава десятая. Водопровод, которого ждали

Вода пошла по трубам в 1929 году. Это было событие, которого город ждал сто лет. Сто лет — с тех самых пор, как в начале XIX века проскуровские мещане впервые начали жаловаться на грязную воду из Буга.

Двадцать два километра труб, сто пятьдесят пять домов, электростанция, мясокомбинат, городской рынок — всё это теперь было подключено к водопроводу. Вода текла не по бочкам, а по трубам. Не за копейку за ведро, а за плату по счётчику. Не грязная, а чистая, прозрачная, без запаха.

Для города это был новый день. Новый век. Новая жизнь.

Люди открывали краны и удивлялись: вода течёт сама. Не нужно ждать водовоза, не нужно платить ему, не нужно тащить тяжёлые вёдра из колодца. Просто открыть кран — и вода есть. Это было чудо, которое стало реальностью.

Но чудо не пришло само. Оно было построено руками людей. Рабочие, инженеры, архитекторы — все они вложили свой труд в то, чтобы город наконец получил воду. И они сделали это.

Водовозы исчезли. Их работа стала не нужна. Одни умерли, другие уехали, третьи нашли новую работу. Водоканал стал новым местом для тех, кто умел обращаться с водой.

Но они не оставили следа в истории. Их имена не сохранились. В архивах нет ни одной их фотографии, ни одного письма. Они были частью города, но город их забыл. Потому что они не были важны. Потому что они были просто водовозами.

А водопровод остался. Он работает до сих пор. Он даёт воду миллионам людей. Он стал частью города, такой же привычной, как его улицы, его дома, его жители.

И когда кто-то открывает кран и видит чистую воду, он не думает о том, как много было сделано для того, чтобы эта вода появилась. Он просто пьёт. И идёт дальше.

Но история водовоза — это не просто история профессии. Это история города. История того, как люди боролись за выживание. История того, как они искали способы получить воду — чистую, прозрачную, без запаха.

Водовоз был частью этой борьбы. Он был её символом. Он был тем, кто приносил воду, пусть и грязную, пусть и опасную, но вода была. И без него город не мог бы жить.

А когда он ушёл, город изменился. Он стал чище, безопаснее, комфортнее. Он перестал болеть, перестал умирать от воды, перестал зависеть от лошадей и бочек.

Но вместе с ним ушла и часть его души. Та самая, которая была связана с традицией, с историей, с тем, как жили деды и прадеды. Город стал другим. И это было правильно. И это было неизбежно.

Сейчас, спустя почти сто лет, в Хмельницком уже никто не помнит водовозов. Это слово звучит архаично, как что-то из прошлого, из далёкой истории. Дети не знают, кто такие водовозы. Взрослые не задумываются о том, откуда берётся вода в их кранах.

Но водопровод стоит. Он работает. Он даёт воду, чистую и прозрачную. И когда кто-то открывает кран, он не думает о том, как много было сделано для того, чтобы эта вода появилась.

Он просто пьёт. И идёт дальше.

А водонапорная башня в Дубовом стоит до сих пор. Она стала памятником эпохе, когда воду возили на лошадях. Она напоминает о тех, кто жил в Проскурове сто лет назад. О тех, кто боролся за воду. О тех, кто ушёл, но не был забыт.

И, глядя на эту башню, можно вспомнить о них. О водовозах. О тех, кто приносил воду. О тех, кто делал город живым.

И, когда я думаю о Проскурове начала XX века, я вижу не парадные фасады купеческих домов, не губернаторский дворец, не вокзал — я вижу его. Водовоза. И его зелёную облупленную бочку. И ту единственную копейку, которую он зарабатывал, чтобы купить хлеба для своих детей.

Я вижу его лошадь — старую, уставшую, которая тащит бочку по пыльной улице. Я слышу стук колёс, скрип телеги, тяжёлое дыхание животного. Я вижу его лицо — обветренное, морщинистое, с усталыми глазами.

Он не знал, что его работа станет не нужна. Он не знал, что появятся трубы и краны. Он не знал, что его бочка сгниёт, его лошадь умрёт, его имя будет забыто.

Но он был. Он был в Проскурове, и он делал своё дело. И без него город не мог бы жить.

Проскуров изменился. Он стал Хмельницким. В нём появились новые дома, новые улицы, новые люди. И водопровод, который построили в 1929 году, работает до сих пор. Он даёт воду миллионам людей.

А водовозы ушли. Исчезли, как исчезает туман утром. Их нет. Но они остались в истории. В той самой истории, которую мы пишем каждый день.

И когда я думаю о них, я понимаю, что они были не просто работниками. Они были людьми, которые делали свою работу. Тяжёлую, грязную, неблагодарную. Но они делали её. Потому что знали: без них город не выживет.

И они были правы.

Примечания к главе

Данные о водопроводе 1929 года основаны на информации «Хмельницькводоканал».

Информация о водонапорной башне — из Zruchno.Travel.

Описание водовозов и их судьбы основано на обобщённых данных о последствиях появления водопровода в городах Российской империи.

Заключение. Вода, которую мы потеряли

Прошло почти сто лет с того дня, как последняя зелёная бочка проехала по улицам Проскурова. Город изменился до неузнаваемости. Он стал Хмельницким. В нём появились новые дома, новые улицы, новые люди. И водопровод, который построили в 1929 году, работает до сих пор. Он даёт воду миллионам людей.

Но я не могу забыть водовоза. Того самого, с его облупленной бочкой и старой лошадью. Того, кто с рассвета до заката тащил свою ношу по пыльным улицам. Того, кто знал каждую калитку, каждый двор, каждую семью в городе.

Он был частью Проскурова. Он был его памятью. И когда он ушёл, город потерял что-то важное.

Водовозы не оставили мемуаров. Их имена не сохранились в архивах. Они не были важны для истории — не для той, которую пишут в учебниках. Но они были важны для города. Для того самого Проскурова, который без них не мог бы жить.

Зачем нам помнить о них? Зачем нам знать о людях, которые возили воду в бочках, когда есть водопровод? Зачем нам вспоминать о тех, кто ушёл в прошлое?

Потому что они — часть нашей истории. Потому что без них не было бы нас. Потому что они делали то, что было нужно. Потому что они были людьми, которые боролись за выживание и делали это честно.

Водовоз — это символ того, как живёт провинция. Медленно, тяжело, с оглядкой на прошлое. Но она живёт. И она меняется.

И когда я думаю о Проскурове начала XX века, я вижу не парадные фасады, не губернаторский дворец, не вокзал — я вижу его. Водовоза. И его зелёную облупленную бочку. И ту единственную копейку, которую он зарабатывал, чтобы купить хлеба для своих детей.

Я вижу его лошадь — старую, уставшую, которая тащит бочку по пыльной улице. Я слышу стук колёс, скрип телеги, тяжёлое дыхание животного. Я вижу его лицо — обветренное, морщинистое, с усталыми глазами.

Он не знал, что его работа станет не нужна. Он не знал, что появятся трубы и краны. Он не знал, что его бочка сгниёт, его лошадь умрёт, его имя будет забыто.

Но он был. И он делал своё дело. И без него город не мог бы жить.

Водонапорная башня в Дубовом стоит до сих пор. Она стала памятником эпохе, когда воду возили на лошадях. Она напоминает о том, как военные построили первый водопровод в Проскурове. Она напоминает о том, что город боролся за свою воду.

Сейчас башня находится на балансе коммунального предприятия «Хмельницькводоканал». Она требует ремонта, но её не сносят. Потому что она — часть истории. Потому что она напоминает о том, что было.

И, глядя на эту башню, можно вспомнить о тех, кто был здесь до нас. О тех, кто возил воду. О тех, кто ушёл, но не был забыт.

Водовозы ушли. Но не бесследно. Они остались в истории города — как память о времени, когда вода была товаром, когда её возили на лошадях, когда за ведро платили копейку, когда от неё умирали.

И, возможно, именно эта история и есть главное, что осталось от них. Не их имена, не их лица, не их голоса. А сама история. История о том, как люди жили, работали, боролись. История о том, как они строили свой мир.

Мы не можем вернуть их. Мы не можем узнать, как их звали. Мы не можем услышать их голоса. Но мы можем помнить.

Помнить о том, что было. Помнить о тех, кто был. Помнить о том, что без них не было бы нас.

И когда я вижу, как вода течёт из крана в моём доме, я вспоминаю о водовозе. О том, который тащил свою бочку по улицам старого Проскурова. И я благодарю его — и всех, кто был рядом с ним.

За их труд. За их жизнь. За их историю.

Конец.

Очерк «Проскуровский водовоз» написан на основе архивных документов, краеведческих исследований и воспоминаний старожилов города.