Похититель сов. Том 1. Драгоценность графини Лимбург

Глава 1

В первый четверг лета по дороге к небольшому городку северной Фландрии можно было видеть несколько повозок, накрытых обычными грубыми шкурами, на которых ярко выделялась надпись «Представления артистов».

Краска была когда-то яркой, а сейчас немного облупилась из-за ветра, дождя и солнца, но это не мешало попутчикам проявлять любопытство, спрашивать: «Что написано?» - услышав, уточнять: «Когда и где уважаемые артисты будут давать представления?» А потом радостно обсуждать эту новость, с попутчиками и возницами, обещая рассказать односельчанам и домочадцам.

Первой телегой управлял мужчина средних лет в широкополой соломенной шляпе, периодически почесывающийся, и по его виду было понятно, что занимают его мысли не о грядущем представлении, а о ночлеге, сытной похлебке и, возможно, каком-нибудь пруде с теплой водой. Третью направлял крепкий старик, бурча под нос какой-то мотивчик, периодически посматривая на безоблачное небо. Из телеги доносился сочный мужской храп. На облучке второй сидели два парня лет пятнадцати-шестнадцати, а чуть сзади, внутри возка, молодая девушка с рубашкой на коленях, которую она уже давно бросила шить, воткнула в ткань иголку и громко возмущалась, от избытка чувств взмахивая руками.

- А потом этот Клаус и говорит мне: изобрази-ка еще раз козочку! – и руки свои тянет.

- А ты?

- А я вывернулась и бегом из гостиницы. Он там поорал вслед разные гадости, но, кажется, даже догонять не побежал.

- А ты о чем думала, когда тебя позвали на представление в трактир? Одну! – раздался ворчливый мужской голос из глубины телеги. – О том, что выступишь и назад пойдешь?! Дура.

- Да ну тебя! – отмахнулась девушка и снова повернулась к парням: Зато теперь у нас есть два стюйвера, и один из них мы с вами отлично прокутим!

- А второй куда денешь?

- Куплю разноцветных ниток для вышивания и бусы из какого-нибудь камня красивого.

- Бери тогда из янтаря! Они тут не очень дорого стоят, а мы когда на зимовку поедем в Венецию, можно будет втридорога продать. Там он редкий.

- Фу на тебя! Я разве барыга какая-нибудь. Я для себя хочу. Носить буду.

- Он дело говорит, - прогудел тот же голос из повозки. – Поносишь полгода, если надоест носить, продашь.

- А ты с ними согласен, Адам?

Юноша, к которому обратились, сидел на облучке справой стороны, молча смотрел на медленно приближающийся лес и жевал травинку. Он был темноволос, жилист и худ, голубые глаза смотрели внимательно и прямо.

- Папаша Элбан говорил, что мы сейчас едем в Кортрейк. Это маленький, но богатый городок. Можно придумать особый номер и к бургомистру напроситься, развлекать его гостей. Если мы действительно на зиму в Венецию двинемся, я бы тоже янтаря купил и продал.

- Вы что сговорились все? – в шутку возмутилась девушка, не найдя желаемой поддержки.

- В Венеции зимой будет не продохнуть от артистов, - вступил в диалог второй юноше, Рубен. - Лучше б нам в Прагу рвануть, понравиться какому-нибудь герцогу и у него на всю зиму выступать остаться. У них зимы долгие, снежные… Все по замкам сидят или в гости ездят, хвастаются собаками, нарядами и развлечениями: кто какое позаковыристее придумает - а тут мы! Пусть нами хвастается, а уж мы не подведем.

- Или в Котор, - мечтательно протянул Адам. - Там и тепло, и купцов много. Они морские шторма в бухте пережидают и платят щедро. А в соседнем Дубровнике всю зиму гуляния идут.

- Папаше скажи об этом. Может, убедишь его в Котор податься?

Первая повозка снова поравнялась крестьянами, идущими навстречу. Возница перекинулся парой слов, и, только слева показалась протоптанная колея, свернул. Остальные повозки послушно двинулись вслед, и через полчаса неспешной дороги остановились в большом селе на площади, перед резной вывеской, на которой был изображена миска с ложкой. Трактир.

- Приехали, ребята! - спрыгнул с своих козел Элбан. – Распрягайтесь, а я пока договорюсь о ночлеге.

- Сейчас будет снова предлагать хозяину, чтоб нас кормили бесплатно, а мы за это у него в трактире выступим, - Рубен проследил взглядом за главой труппы, скрывшемся в трактире. – Вот зачем напрягаться, когда можно было просто заплатить и отдохнуть. Деньги ж есть.

- Денег много не бывает, - Адам слез на землю и начал оглядываться: где на этом постоялом дворе располагается конюшня? – А папаша просто экономный.

- Знаю я тебя, - пробурчал Рубен. – Тоже каждую монетку считаешь.

- Я не люблю голодать. Наголодался. Хватит.

Из соседней повозки спрыгивали остальные циркачи: две женщины средних лет, жена Элбана и жена силача Маркуса. И три девицы: хохотушка Тельза, умеющая изображать животных, гимнастка Айла и шестилетняя Эсра, которая в конце представления обходила зрителей со шляпой. Как заметил умный Элбан, когда зрители видят маленькую красивую девочку в веночке, то платят больше.

День клонился к вечеру, диск медно-красного солнца уже скатывался к горизонту и стрелял рыжими лучами между крон деревьев. По правую и левую сторону от трактира тянулись ряды домов, густо тянуло сыростью с засеянных полей. На пруду стонала выпь, где-то вдали брехала собака.

Предприимчивый трактирщик с предложением папаши Элбана согласился, разумно подсчитав, что расходы на ужин и возможность поспать ночь на сеновале будут меньше, чем он сможет заработать, если позовет половину села на представление. Поэтому сразу послал всех домочадцев пробежать по деревне и сообщить, что вечером будут выступать заезжие артисты. А в самом трактире подготовить дополнительные порции мяса, вытащить пива с ледника, поджарить колбасок, подтащить дополнительные скамейки.

После выступления гостей накормили сытной похлебкой, взрослые остались в зале посидеть с кружками пива, а Адам, чувствуя, что устал и отяжелел после всей еды и питья, наконец, растянулся на прошлогоднем сене. Рядом плюхнулся Рубен и сразу уснул. С другой стороны сеновала завозились девушки, тихо хихикала Тельза, потом тоже засопели.

Белый рогатый месяц светил через щель на крыше тонком белым лучом, стихли комары и только где-то вдали попискивала одинокая мышка. Адам лениво наблюдал за лучом из-под прикрытых глаз. Хорошо! Если мыши есть, значит, сытный дом. Завтра с утра накормят, лошадей запряжем и двинемся в город. Папаша говорил, что это – самый ближний постоялый двор. В городе все втридорога, а тут удалось и вовсе бесплатно переночевать. Тельза поиграла на дудочке, Айла с Маркусом сальто покрутили, Адам мячиками жонглировал и пару фокусов показал. Папаша с мамашей сегодня показывали сценку, как муж со свекровью ругается.

Адам вспомнил и фыркнул: смешно было.

Лунный луч скользнул по щеке – юноша повернулся на другой бок и уткнулся в пахучее сено: он привык ночевать на сеновалах, но именно в этих пахучих копнах к нему приходили сны.

Самым запомнившимся воспоминанием из своего детства Адам мог назвать вечер, когда он сидел до темноты у очага и ждал отца с графской охоты. Отец мог выследить любого зверя и в тот последний вечер, довольный, рассказывал сыну, что нашел для графа ван Хаальстена лежку матерого кабана. Никогда такого не находил! Поэтому граф поднимет зверя на рогатины и заплатит загонщику целый дукат!

- Большая удача, сын! Мы на этот дукат всю зиму проживем и еще на весну останется! Я – лучший охотник нашей деревни. У меня есть от графа милость: двух оленей он нам с тобой подарил. А это мяса – завались! Еще и бабок тебе сделаем для игры. А шкурку я соседке отдам: пусть до мездры соскребет, продадим весной в Генте.

Адам сидел на топчане, прижавшись к теплому боку отца, и думал, как хорошо, когда можно ложиться спать сытым. И что теперь приятель из дома через дорогу обзавидуется его новым бабкам! А еще это значит, что отец посватается к соседке и женится. В гости он к ней уже давно ходит, даже иногда мясом делится. Адаму соседка не нравилась.

Матери своей он никогда не видел, выходила младенца как раз соседка, родившая в тот же месяц, но чуть раньше. Муж ее отправился на заработки в Гент, нанялся матросом на какой-то корабль, но тот в южных морях утонул, и остались так два соседних дома наполовинку. В одном – хозяин, в другом – хозяйка, и у обоих по ребенку.

Когда Адаму исполнилось пять, отец начал брать его с собой в лес. Рассказал и про деревья, и про ягоды, и про повадки зверей, и как птицам подражать. Научил белку брать силками, птиц ловить, а когда Адам принес домой раненого голубя, противиться не стал: вместе перевязывал лапку, капал с ладони в клювик воды и пришел во двор посмотреть, как полетит вылеченный.

- Был бы у нас лекарь какой в деревне, я б тебя ему показал, - ладонь отца была твердая, с мозолями на пальцах от тетивы и ножа. – Может, ты и не охотник вовсе? Жаль, что нет у нас в деревне такого человека.

С охоты папа не пришел. Принесли товарищи. Уже мертвым. Рассказали, что кабан пошел не на охотников, а на загонщика. Положили золотой дукат на стол.

От графа.

Как хоронили отца, Адам помнил не сильно. На зиму его забрала к себе соседка, он не сопротивлялся:пустой родительский дом его пугал. И даже весной он старался поменьше смотреть в его сторону. В деревне ему было тошно, в соседкином доме все виделось чужим – и мальчик начал убегать в лес.

- Кровь играет, - говорили мужики, смотря на Адама, идущего по деревне к рощам. - Отец вечно в лесу пропадал, вот и сына туда же тянет.

Когда он принес домой двух подстреленных зайцев, соседка всплеснула руками и побежала к старосте за советом. Весь лес кругом графский. Спасибо, что валежник и ягоды разрешил брать, а зверя нельзя. Ведь это же кража! Отцу-покойнику за мастерство привилегия была дарована, а что с сыном делать?

Староста подумал и нашел выход из положения: одну тушку забрал и понес в графское поместье в день святой Терезии. Как раз именины младшей графской дочери. Со всем уважением поднес, повинился и представил, что Адам - сын лучшего загонщика, все умеет по мелкому зверью, но мальчишка еще и закона не разумеет.

Вымолил прощение.

Графиня растрогалась, велела мальчика приставить к графскому зверинцу: раз в повадках разбирается, пусть и ухаживает, и новых ловит. Осенью Адам нашел в лесу раненого совёнка, пытался выходить, но не вышло. Мальчик вытащил птенца из гнезда из веток и тряпок, которое он соорудил на птичнике, засунул себе под рубаху и пытался согреть. Птица потрепыхалась, а потом сложила крылья и начала что-то скрипеть Адаму в ухо.

Мальчик лежал, гладил сову через рубаху, говорил, что та скоро поправится, и не заметил, как уснул. Ему впервые со дня смерти родителей приснился отец и мать. Папа был одет словно собрался на охоту, а мама – в белой рубахе почти до пят. Они стояли в обнимку и говорили ему что-то ласковое, а потом мама наклонилась, поцеловала сына, превратилась в сову и улетела.

Утром мальчик похоронил совенка, выпустил всех птиц из зверинца и сбежал. Прибился к бродячему цирку. Благодаря ловкости рук, ему было легко обучиться жонглированию и несложным фокусам.

И каждый раз, засыпая вот так, на прелом сене в очередной конюшне, он вспоминал сон, в котором к нему пришли папа и мама и пытались что-то сказать на совином языке.

Глава 2

Жители больших городов с побережья, ни разу не бывавшие в глубине страны, назвали бы Кортрейк провинциальным и скучным. Город, действительно, не блистал рядами мачт и парусов, заполонивших гавани, не переливался красками множества языков и не гудел зычными голосами боцманов, следящих за разгрузкой. Но стремящиеся к спокойному и созидательному труду нашли бы в Кортрейке очарование тихих вечеров, когда солнце садится за холмы, освещая возделанные поля, стада овец, а каждый уважающий себя горожанин неспешно идет домой, прикидывая: каким ужином порадует его жена.

Кортрейк разместился на трех холмах, на берегу полноводной реки, несущей корабли к северным торговым городам бывшего ганзейского союза, так что лучшего места для закладки поселения было просто не найти. За несколько столетий своего существования город увидел многих властителей, пережил несколько пожаров, чуть не вымер во время большой Чумы, едва устоял во время Столетней войны и снова воскрес и расширился при испанском правлении.

Обильные луга вокруг города способствовали развитию скотоводства, а нужда прибрежных городов в качественной шерстяной одежде определила: каких именно животных будут разводить богатые горожане. Многочисленные ткацкие мастерские заняли в Кортрейке самый большой квартал, который своей западной улицей граничил с крепостной стеной, а восточной – выходил прямо на городскую площадь.

Двести десять лет назад, после пожара, когда выгорело почти полгорода и в том числе, старая церковь, на пожертвования цехов и большого вклада виконта Лимбурга был построен новый собор, каменный, с красивым резным шпилем и витражами с изображением святого покровителя города Мартина Турского.

Повозки бродячих артистов подъехали к городским воротам поздним утром, когда основная давка торговцев, стремящихся попасть в торговые ряды до окончания утренней мессы, уже схлынула, и теперь очередь состояла из жителей окрестных деревень, которые хотели без спешки купить, продать, получить работу, посетить аптекаря, нанять работников или просто послушать сплетни у ратуши. Очередь двигалась медленно, а шум стоял неописуемый: около двух сотен людей разговаривали, спорили за право пройти, возчики ругались со стражниками о стоимости налога за проход в город, орали птицы в клетках. Увидев кавалькаду из повозок, крестьяне спросили: а что написано на рогожке. Услышали про бродячих артистов, обрадовались, завалили вопросами про представление.

- А вы изображать птиц умеете?

- А как же, - папаша Элбан, подбоченившись, заулыбался: и домашних птиц, и лесных!

- Ух ты, - заволновался народ рядом. – А заморских можете?

- Мы приехали издалека, и проезжая по южным землям, видели на пристани редкую птицу павлина. Купец говорил, что привез ее французскому царю в подарок. Очень красивая птица.

- А как она поет?

- Да как-то странно, - хитро щурился Элбан. – Когда она в клетке сидит и на клетку еще платок наброшен, тоненько так… как девушка. А когда платок снимут – орет, как осел.

Народ захохотал.

- Почтенные, а очередь-то в город почему такая долгая?

- Неделю назад воров поймали, - сразу отозвался толстый крестьянин с телегой репы. - Хотели в поместье графини Лимбург залезть. Повесили их три дня назад, а магистрат приказал всех досматривать: вдруг еще какие злоумышленники едут.

- О, как, - крякнул Элбан.

- Да мимо них может протопать хоть дюжина воров, как они их отличат-то, - наклонился Адам к Рубену. – Одеты ж все одинаково.

Юноши ехали на второй повозке, и разговор им был отлично слышен. Рубен презрительно фыркнул, выражая свое отношение и к стражникам, и к вынужденной задержке, из-за которой они пол-утра торчат перед воротами вместо того, чтобы занимать хорошее место и строить помост для выступления.

Очередь медленно продвигалась, папаша Элбан не закрывал рта, расписывая будущее представление, и даже успел продать несколько билетов в первый ряд. Стража для вида поворчала, что за лошадями вечно дорога воняет, но повозки бродячих артистов были не одиноки, так что еще одна небольшая с передачей из рук в руки двух гро – платы за вход в город – и комедианты въехали к Кортрейк.

С перекрестка, начинающегося сразу у ворот, повозки двинулись прямо, по широкой улице, которая привела их на одну из площадей города. Адам и Рубен, первый раз приехавшие в Кортрейк, вовсю крутили головами, изучая новый город. Сложенные из обожженного кирпича домики стояли тесно прижавшись друг к другу, образуя сплошную стену чередующихся дверей и окошек. Большинство было двухэтажные, с декоративными скатами, выстроенными ступеньками. Жаркий май и начавшееся лето подсушило улицы, и повозки быстро катились вдоль редких деревьев, поднимая пыль и пугая собак, которые со звонким лаем припускали вслед.

Слова, щедро рассыпаемые папашей в очереди у ворот, упали на плодородную почву – возки артистов узнавало все больше и больше народу, а дополнительно еще и Айла с Тейлой, перебравшиеся на третью повозку, встали рядом с возницей и раскланивались горожанам, не забывая кричать про приехавших гастролеров и грядущее представление.

Элбан уверено провел первый возок по Длинной улице и через три квартала уверенно остановился перед забором большого трехэтажного дома.

- Чтоб я сдох! – цокнул языком Рубен. – В таком домище мы будем королями!

- Не бухти, - спрыгнул с козел Элбан. – Это не для нас, а для лошадок и вещей.

Он подошел к воротам и застучал кулаком – во дворе отрывисто забрехали псы.

- А я бы сейчас умял бы что-нибудь, - откинулся на козлах Адам. – Хлеба хочу. Чтоб горячий был, только из печки. И мяса.

- Мяса обязательно, - Рубен смотрел как открывается дверь и Элбан начинает разговор с мрачным стариком. – Жирного, много. Поросенка с луком бы...

- Густой похлебки.

- И пива.

- Хватит о еде, умники! – повернулся папаша Элбан. – А то у меня уже кишки к вашим сказкам прислушиваются. Мастер Перт любезно согласился пустить на постой наших лошадок и нас на сегодня. Заезжаем!

Адам и Рубен помогли раскрыть ворота и вскоре все три возка заняли двор, лошадей распрягли и увели на конюшню. Папаша Элбан с силачом Маркусом ушли договариваться с магистратом о выступлении и подбирать место для постройки временной деревянной сцены, строго запретив остальным покидать приютивший дом.

Адам вытащил из колодца воды, налил лошадям, напился сам и сел в тени сарая на скамью, прислонившись к теплым доскам.

- Ты заметил сову? – плюхнулся рядом Рубен.

- Где?

- Над воротами и над дверью дома.

Адам присмотрелся: действительно. Вырезанная из дерева сова был изображена очень четко, каждое перышко аккуратно вырезано.

- Неплохо сделано. Как думаешь, зачем?

- Может, для красоты?

Рубен не поленился встать со скамьи, подошел поближе к воротам, рассмотрел, подпрыгнул, чтоб дотянуться и потрогать:

- Ну не знаю. Вряд ли для красоты. Спросишь?

Адам вздохнул. Простодушное лицо Рубена вкупе с богатырскими плечами и кустистыми бровями очень часто принимали за физиономию разбойника. Адам с бледной кожей, забавными едва-заметными веснушками и тонким носом выглядел куда более аристократично и гораздо быстрее располагал к себе собеседников. Юноши дождались, пока из дома выйдет служанка, и Адам пошел навстречу:

- А что означает сова у вас на воротах?

Девушка поджала губки, сделав строгую мордашку, а потом рассмотрела юношу и улыбнулась:

- Наш хозяин делает сбрую для лошадей ее светлости и, когда отвозил свою работу, подсмотрел, как у нее конюшня украшена. И также у нас сделал. Красиво…

- А это герб ее светлости?

- Нет-нет! Что ты! У нее герб графский. Со львами. А сова – это как птица-защитник. У нас и на дверях собора совы изображены, потому что на их деньги построены. Ее дальний предок был рыцарем, ходил в Святую землю, и вот оттуда и привез сову. Есть легенда, что она спасла его от сарацин, - девушка лукаво посмотрела на Адама и захихикала. – в нашем городе это все знают.

- А мы только сегодня приехали. Мы – артисты. Будем балаган строить на площади. Выступать потом.

- Я знаю! – она совсем разулыбалась. – Мне как раз поручили вас накормить! Зовите всех ваших, идемте за мной.

Папаша Элбан вернулся к вечеру голодный, уставший и бесконечно довольный. Он успел обойти все площади, пообщаться с секретарем в магистрате, заплатить взнос в городскую казну за выступление и теперь сидел за столом на нижней кухне, уплетая ужин.

- Очень удачно приехали! - радостно вещал он, не забывая жевать. - Неделю назад магистрат сбил свежий помост, чтобы поставить виселицы для воров, только сегодня утром повешенных сняли, а разобрать помост думали завтра. А тут мы! Я договорился, что помост отдадут нам бесплатно. Строить не понадобится.

- Очень удачно, - поддакнул Мариус. – Я сам этот помост попробовал. Отличные доски. Позади только две стойки поставить, наши полотнища натянуть – и готова сцена.

- Мы когда с чиновником от магистрата пришли на этот помост смотреть, люди сразу вокруг собираться начали. Привыкли, что воры висят. Спрашивали: что будет? Снова казнь или что иное? Место прикормленное!

- Завтра, как рассвет, сразу строимся, а к обеду у них основной торг заканчивается, и можно будет всех к нам зазывать. Первое представление уже вечером дадим.

Мариус подтер хлебной коркой остатки жира в миске и потянулся к кружке с пивом:

- Я тогда с парнями перегружу повозки, чтобы завтра все на одной увезти. Если помост уже есть, нам доски все и не нужны. Все ненужное положим здесь, во дворе у мастера Перта. А ты, мамаша, с девчонками костюмы проверьте, зашейте, если нужно, и вечером к Пресвятой Деве сходите. После мессы, как народ из собора пойдет, рассказывайте, что завтра выступление будет.

Адам сидел в конце стола и лениво прислушивался к разговору. Ему не хотелось выходить из кухни и начинать перегружать телеги. После сытного обеда хотелось где-нибудь поваляться. Но надо.

Артисты распределили вещи, загрузили один полный возок всем, что нужно для представления: полотнище-кулису, столбы, веревки для растяжки, несколько деревянных палок, перекладину, грубо сбитый небольшой столик, потрепанные покрывала, сплетенные из ленточек с большой аккуратностью большой сундук с мелкими инструментами для фокусов.

Папаша Элбан залез на облучок, показывая дорогу до выбранной площади. Мариус взялся за вожжи. Адам и Рубен запрыгнули сзади, сели, свесив ноги. Пусть повозка перегружена и сидеть не очень удобно, а все лучше, чем пешком!

Выбранное папашей место было замечательным! На площади встречались три большие улицы, по вечернему времени заполненные народом. Двух- и трехэтажные дома зажиточных горожан были построены по северному обычаю: крыши домов напоминали ступеньки, а мостовая плитка подходила вплотную к стене, поэтому цветы росли не на земле, а в горшках на окнах.

В центре площади стоял добротный прямоугольный помост с двумя столбами по краям: крепежами для бывших виселиц.

- Можно будет между ними наши веревки натягивать, — довольный своим выбором показал Элбан на столбы. —Даже на этом сэкономим.

- Я только проверю, чтоб не шатались—Маркус спрыгнул с козел.

- Все, приехали. Разгружаемся!

К вечеру место свершившегося правосудия совершенно преобразилось. Артисты натянули несколько веревок, на одну из них через весь помост, перекинули кулису, возок разместили позади. Основной реквизит решили пока не расставлять, чтобы не привлекать лишнего внимания, поужинали пирогами с требухой и копчеными рыбами, запили водой.

Маркус и Рубен остались спать в возке, договорившись по очереди присматривать за имуществом, а Адам с Элбаном отправились обратно.

Вечерний город шумел после трудового дня, периодически обсуждая завтрашнее представление. Всю прошлую неделю стояла хорошая погода, и даже не мощеные улицы радовали отсутствием обычной грязи. Проезжая часть была утоптана и около самых домов присыпано мелкими камешками. Потом, когда начнется зима и ходить по городу будет скользко, заботливый хозяин рассыпет эти камешки у ступенек и, возможно, сохранит себе пару зубов, не поскользнувшись на родном пороге.

Улица привела их на площадь к Большому рынку. Впервые попав в такое скопление народа, Адам рутил головой во все стороны, боясь одновременно и потеряться, и пропустить что-нибудь интересное. Рынок показался ему не просто большим, а огромным.

- Купите лошадь! Отличная рабочая лошадка! Как раз соберете сено и вывезете весь урожай!

- Гр-и-ибы!

- Отличная сталь.

- Купите рыбки: только утром выловили.

- Это я дура? Да ты посмотри на свой сыр! Это, по-твоему, сыр?! Это плесень какая-то?!

- Держите вора!

- Я всегда ловлю в этом затоне. У меня повар их светлости всегда берет!

- А замки у меня еще лучше получаются. Замки — загляденье! Хочешь, замок на амбар?

- Вода! Кому воды!

- Кружева ненашенские, красавица! Их мне из Гента привозят. Роскошь!

- Ты поаккуратнее! Это не горшки в печку! Аккуратно грузи!

- Хватит мне на ноги наступать!

- Вожжи, уздечки, ремни! Ремни, уздечки!

Гвалт стоял даже громче, чем у въездных ворот. Адам хотел что-то спросить, но вопль мужика, сунувшего чуть ли не под нос вонючую рыбу, перебил весь разговор. Папаша отмахнулся от настойчивого торговца и сделал Адаму знак: мол, пора выбираться. Юноша старался не отставать и через несколько минут они выскочили на другую сторону площади, к главному собору Святой Девы Марии. Элбан перекрестился.

Месса давно закончилась, дверь в собор была закрыта, на высоких створках из темного дерева были искусно вырезаны совы. Адам указал на них спутнику.

- Смотри, папаш. Снова совы.

- Это графские. Наверное, пожертвование большое сделали. А может, на ее деньги и вообще весь собор построили. Я три года назад здесь был, нас тогда к ней в замок позвали представление делать. Она такая сухая старуха, манерная, но добрая… Все нашим фокусам смеялась. Эсра тогда совсем малышкой была, она ей денег дала и платье. Ты на кукле у его остатки видел. А юбку с этого платья моя мамаша Магри себе на тряпичные цветы для костюма перешила. Ну тот, в котором она ветреную жену со мной в спектакле играет.

- А совы?

- А про сов я ничего не знаю.

- Узнать бы.

- Постарайся завтра выступить получше, - оборвал его папаша Элбан. - Я договорился: завтра на праздник большой человек из магистрата придет. Если ему понравится, он нас управляющему представит. Вдруг снова будет удача и снова в замок пригласят.

Глава 3

Собираться начали, как только рассвело. Еще накануне мамаша с девушками собрала две корзины с едой: положили ножи, сыра, два каравая хлеба, бутыли с молоком, утром только по паре кусков подсушенного мяса добавили. Папаша хотел успеть в первый день показать три представления, а на пустой желудок это сделать тяжело. Адам поводил носом: пахло вкусно, и хотелось есть. Чтобы заглушить голод, он выпил из колодца почти полведра — немного отпустило. Но запах —зараза! —дразнил. Перед выходом дороге папаша выдал всем по куску хлеба с сыром, чтобы пока дошли, пожевали. А на площади уже с утра Рубен с Маркусом разгрузили реквизит, по сцене расставили и в возке переоделись. Папаша передал им сумку с завтраком и махнул рукой остальным: мол, готовьтесь.

День был будним, но после утренней мессы народ уже подтягивался на площадь, и как часы на ратуше пробили десять ударов, со всей возможной важностью в забавном разноцветном наряде старика Панталоне папаша Элбан вышел на сцену, расшаркался перед зрителями и истошно завопил:

- Представление! Представление скоро начинается!

- Ах ты, старый осел, чего тут разоряешься? – вышла, нарочно переваливаясь мамаша Магри. – Зятя нашего разбудишь, вот уж он тебя палкой!

Папаша заскакал по помосту и начал кричать по-ослиному. Прохожие засмеялись и начали останавливаться у помоста. Через несколько минут папаша аккуратно отодвинул кулису, убедился, что публика прибывает и не расходится и махнул рукой: можно начинать! На сцену выбежали дочери Маркуса, одна заиграла на флейте, другая закружилась в танце, иногда останавливаясь, чтобы пропеть куплет незамысловатой песенки. В платьицах, сшитых из разноцветных лоскутков, они были очаровательны. Зрители хлопали ладошами в такт и подпевали.

Девушки закончили петь, но с помоста не ушли, а подхватили еще и по бубну. Настала очередь Адама и Рубена. Худощавый Адам был одет в бутафорские доспехи, подпоясан деревянным мечом, а для солидности углем ему нарисовали усы. Юноша гордо прошел по сцене взад-вперед, потом упал на одно колено и воздел руки к кулисе. Над ней показалась кукла, одетая точь-в-точь как святые мученицы, нарисованные на витражах собора.

- О моя прекрасная леди! – старательно декламировал свою роль Адам. – Клянусь тебе святым сердцем Господа нашего, что прославлю твое имя в крестовом походе. Молю только о знаке любви! Он будет сохранять меня долгими дорогами… э-э-э

- Темными ночами у костров, - раздался шепот сбоку, подсказывающего Маркуса.

- Темными ночами у дальних костров, - продолжил Адам. – И защитит силой твоей молитвы от сарацинов!

- О мой рыцарь, - пропищала мамаша за куклу. – Прими этот платок, а я буду молиться Деве Марии, чтобы хранила тебя в твоем походе.

Из-за кулисы вылетел платок, Адам со всей серьезностью прижал его к груди, поклонился зрителям, кукла исчезла, а на сцену выскочил Рубен, наряженный в пышные шаровары, смотанную из полотенца чалму, широкую рубаху Маркуса, и не менее Адама раскрашенный. Кроме усов Рубену нарисовали черную бороду и густые-густые брови. Он изображал сарацина.

- Я зарублю тебя, неверный! – закричал Рубен, потрясая своей деревянной саблей.

- Мы отберем у вас святой Иерусалим! – закричал ему в ответ Адам и бросился вперед.

Девушки, стоявшие по обе стороны на помосте, постукивали в бубны, стараясь попадать в такт ударам. Правда, зрители мало обращали на них внимания, с интересом следя за поединком рыцаря и сарацина. Когда сарацин начал теснить рыцаря, горожане начали кричать, подсказывая, как правильно ударить, какую подсечку сделать или как правильно отбить выпад. Наконец, под радостные вопли меч Адама оказался под мышкой у Рубена. Тот картинно схватился рукой за сердце и упал на помост под ликующие возгласы и аплодисменты.

Девушки сразу же спрыгнули с обеих сторон и, развернув бубны вогнутой стороной, пошли по толпе собирать деньги за представление. Адам помог Рубену встать, и они вместе раскланивались перед аплодирующими зрителями.

Следующим на помост вышел силач Маркус. Пока тот поднимал тяжелые грузы, а потом боролся с кем-то желающим из толпы, Адам и Рубен снимали костюмы, смывали сажу и готовились к следующему выходу. Рубен выступал в бытовой сценке про неверную жену, которую внезапно вернувшийся старый муж, застал с воздыхателем. Они играли ее с папашей и мамашей. У Рубена получалось замечательно показывать, как он, молодой и широкоплечий парень, смог завлечь красотку, а старый муж, которого изображал папаша Элбан, ничего не может с этим сделать и только пыжится. А Адам готовился показывать фокусы с исчезающими луковицами. Для этого папаша купил у горшечника три одинаковые чаши. Адам выставлял их на стол, клал луковицу в одну из чашек, накрывал платком, махал руками, а потом показывал зрителям, что луковица якобы исчезла.

В августе ему выступать нравилось больше, чем в июне. Когда поспевали яблоки и сливы, он всегда просил у зрителей какой-нибудь фрукт, и, к удивлению хозяина, сначала делала так, чтоб предмет «исчезал», а потом как бы появлялся в неожиданных местах. После представления он оставлял этот «реквизит» себе и лакомился вместе с малышкой Эсрой.

Обычно такие фокусы всем очень нравились, только однажды его чуть не побили… Дело было в южном Лангедоке, и кто-то из зрителей решил, что фокусы Адама – это ухищрения дьявола. Вечером к артистам пришли стражники святой инквизиции и всех препроводили в местную тюрьму. Адам даже не знал, сколько стоила папаше Элбану их свобода, но помня эту историю, теперь каждое свое выступление Адам начинал со слов: «Именем Господа нашего». На всякий случай.

Потом мамаша с шестилетней Эсрой еще раз обошли зрителей, а папаша снова выскочил на сцену в костюме смешного итальянского старикашки, раскланялся:

- Спасибо! Спасибо! – кривлялся он. – Слушайте и не говорите, что не слышали! Идите и расскажите, что видели. И не врите, что не видели! Только три дня мы даем представление! Сегодня вечером ждем вас снова!

Покричав так несколько минут, папаша позвал всю труппу на поклон, а потом артисты сошли с помоста за кулису. Уставший Маркус сразу залез в возок, попросив разбудить к вечернему представлению. Адам и Рубен отпросились погулять по городу до обеда.

Девчонки сидели на помосте, уплетая свои краюхи хлеба и болтая ногами. Первый сбор оказался неожиданно большим, и настроение у всех было просто отличным.

Глава 4

Ближе к вечеру того же дня, пока горожане обсуждали утреннее представление и думали, а не сходить ли на площадь еще разочек, путники, спешащие попасть в Кортрейк до захода солнца, видели, как по дороге едет богато украшенная карета в сопровождении шестерых вооруженных всадников. Прохожие отскакивали к обочинам, снимали шляпы и кланялись. За два лье до города кавалькада свернула вправо, в сторону графского замка.

Несколько столетий назад графы Лимбурги получили из рук короля в подарок низинные луга и несколько холмов у города Кортрейка. Земли располагалась глубоко внутри страны, опасаться было нечего – и графский предок построил замок в три этажа с большим количеством отдельных построек в глубине сада. По семейной легенде, в одном из таких маленьких домиков жила садовница, к которой благородный господин испытывал особенно трепетные чувства.

Нынешняя хозяйка переделала сад по последней английской моде, превратив его в регулярный парк с аккуратно подстриженными кустами и ровной посадкой деревьев. На квадратных лужайках разбили великолепный розарий. Алые, белые, розовые, желтые, оранжевые – цветник был источником умиления у графини и поводом для гордости для садовника. С мая до позднего октября сад благоухал и сиял густыми красками цветущих кустов, а к зиме особенно полюбившиеся растения пересаживались в теплые оранжереи, чтобы продолжать радовать хозяйку и дальше.

Парк был окружен высокой чугунной оградой и имел два входа: задние ворота предназначались для прислуги и хозяйственных телег и парадные ворота, украшенные вензелями и чугунными досками с графским гербом, для знатных гостей. Там же, у ворот, располагался домик привратницкой и караулка для охраны. Карета подъехала к парадным воротам и остановилась.

К экипажу выступили двое стражников, одетые в плотные куртки с нашитым гербом владелицы замка.

- Назовите себя!

- Его милости виконты Карстен Лимбург и Хэйден Лимбург, - произнес свысока один из четырех мужчин, верхом сопровождавших карету.

- Добро пожаловать домой, ваша милость, - почтительно попятился стражник. Чинные привратники распахнули ворота, и карета въехала на аллею огромного графского поместья.

- Смотри, как выросли эти каштаны, пока нас с тобой тут не было! -отодвинул занавеску высокий блондин с водянистыми, почти прозрачными глазами и крупной родинкой над губой.

- Мне все равно, Карстен.

- А ты, смотрю, не слишком рад снова приехать в родовое гнездо, Хэйден, - тот оставил штору и откинулся на подушки.

- Бывают события, которые случаются вовремя, а бывают те, которые совсем не к месту, - собеседник, такой же светловолосый как брат, даже не скрывал своего раздражения. Хейден был одет в длинный дорожный сюртук с крупными пуговицами, шею он повязал длинным шелковым платком, скрепив его булавкой с крупной жемчужиной. На пальцах у виконта был только перстень-печатка с фамильным гербом.

Карстен был одет не в пример богаче: камзол с кружевами, узкие рукава с широкими манжетами-отворотами, скроенные по французской моде, кольца с драгоценными камнями, аккуратно обрезанные и полированные ногти и даже пудра на щеках. На сиденье рядом лежала шляпа с тремя перьями и крупным аграфом с сапфиром. Рядом с братом-вельможей Хэйден казался больше негоциантом, чем дворянином.

- Я вообще не понимаю, что тебе взбрело в голову так увлечься этим Амстердамом.

- Путешествиями, Карстен! Не Амстердамом, - Хэйден перекинул ногу на ногу, мельком глянул в окно и убедившись, что карета так и едет по аллее, снова повернулся к брату. – Я интересуюсь путешествиями, а все прогрессивное человечество делает их сейчас на кораблях. Нашу Европу мы исходили вдоль и поперек, самое интересное сейчас происходит за океаном.

- Только не говори, что тебе не дают покоя похождения этого Фернана Магеллана!

- Новые континенты, брат! – глаза Хэйдена сверкнули. – Сейчас там немеряные территории ничейной земли. И кто успеет взять их в руки, тому они и достанутся.

- Ты же не хочешь основать свое княжество, - засмеялся Карстен, показав мелкие желтые зубы. - И там еще эти… индейцы. Стреляют. Слишком много суеты.

- У нас в Европе тоже стреляют. И живем же…

- Что тебя так разозлило письмо нашей матушки? Она и так редко пишет!

- Я в Амстердаме вложился с крупное предприятие, сейчас там собирается караван судов, и я должен быть там!

- Неужели ты сам лично смотришь корабли?

Удивление Карстена было настолько неподдельным, что Хэйден впервые за всю дорогу рассмеялся.

- А ты как был сибаритом с детства, так и остался. Все по паркетам ходишь.

- А ты как любил с детства с деревенскими мальчишками играть, таким и остался. С негоциантами какими-то подружился, корабли собираешь.Я не удивлюсь, что ты даже капитанов по именам выучил.

Хэйден хмыкнул и отвернулся к окну.

- В Новой Испании сейчас большая заварушка начинается, брат. Там так намутят, что можно себе не то, что графство, там герцогство отхватить получится. Помнишь герцогов Лихтенштейна, которые граничат с нашими землями на востоке… Вот такое точно можно. Нужно только оказаться в нужном месте и рядом с нужными людьми.

- А ты выяснил, что это за нужные люди, брат?! – подался вперед Карстен.

- Я нашел людей, которые знают тех, кто выведет на нужных, - туманно ответил Хэйден. – И очень надеюсь, что матушка – пусть Господь пошлет ей здоровья! – сможет написать мне рекомендательные письма.

- А чувствует она себя очень плохо, - посерьезнел Карстен.

- Иначе бы она нас с тобой не вызвала, - кивнул Хэйден. – Сколько лет она живет тут – и, пожалуйста, внезапно письмо: приезжай срочно!

- Хорошо еще, что я как раз ехал из Кале в Мадрид. А если бы письмо пришло дня через три, я бы уже проезжал Наварру, и вообще бы никуда не успел.

- Спасибо, что дождался в той гостинице и подхватил. В карете и не капает, и с охраной как-то спокойней. Я совершенно этого не ожидал и оделся под верховую езду, - Хэйден показал на свой плотный сюртук. – Все мои вещи через полнедели прибудут. С собой так… две рубашки и по мелочи.

- Совсем ты, брат, опустился в своем Амстердаме. Выручу тебя своим гардеробом, а то матушка расстроится - Карстен снова приподнял занавеску. – Хорошо, что мы с тобой как росли одинаковыми, так и выросли.

- Спасибо!

- Тебе сестра ничего не писала?

- Писала, что мать в последний год все хуже и хуже. Но я получил письмо в конторе, как вернулся из Вест-Индии, оно меня там ждало почти полгода. Не успел отписать ответ, как получил позавчерашнее. Курьер приехал прямо из поместья, конь был чуть живой.

- Я на том празднике был. Мать весь вечер твердо опиралась на палку, но ходила. Устроила выволочку каким-то служанкам, хвалила управляющегося. Гостей было со всей округи, с Гента приехали, с Кале, испанский наместник почтил. Прошло всего-то четыре месяца.

- Не понимаю, что за спешка.

Карета постепенно сбавила ход и остановилась у главного входа. Почти все нижние окна главного дома были ярко освещены, и даже в боковых пристройках, отведенных для прислуги, было светло. На втором этаже света было меньше, но то в одном, то в другом окне проскальзывали силуэты людей – и было видно, что в поместье идет жизнь.

Лакеи спрыгнули с козел, почтительно склонившись, открыли двери кареты – и братья вышли сначала на аккуратно присыпанный мелким песком двор, а потом двинулись по широкой мраморной лестнице, оформленной большими вазонами в греческом стиле. Слуги у дверей склонились в вежливом поклоне и распахнули двери.

Двое слуг, дежуривших в нижнем холле, сразу подскочили к братьям, готовясь услужить, поклонились.

- Привет, Перт! – кивнул ему Карстен. – Где матушка.

- Добрый вечер, ваша милость. Скорее всего, наверху. Мы сообщим ей, что вы приехали?

- Мы сами поднимемся.

Братья поднялись по лестнице на второй этаж и прошли в библиотеку. И когда был жив отец, и после его смерти, все серьезные семейные вопросы они обсуждали в этой комнате, рассаживаясь вокруг старинного дубового стола.

- Помнишь, как в детстве мы с тобой тут сидели и представлял, что мы – рыцари короля Артура, -Хэйден обошел стол и встал около книжного шкафа.

- И папа всегда говорил: если не знаешь, как правильно поступить, читай римлян.

- Я так не любил эту фразу, - Карстен потянул за корешок и вытащил книгу: Латынь мне никогда не давалась.

- И я тебе подсказывал.

- «Бойся данайцев дары…»

- Даже дары приносящих, - раздался мелодичный голос с порога.

Хэйден обернулся:

- О! Сестра!

Пепельноволосая женщина в глухом темно-синем платье, отороченном по лифу брабантскими кружевами, с высокой прической, уложенной волосок к волоску, стояла у входа и жеманно улыбалась.

- Вы очень вовремя. Мать совсем плоха.

- К ней можно?

- Сейчас у нее врач. Думаю, что можно будет встретиться за ужином. Если мать сможет спуститься.

- Ты одна приехала?

- Со старшей дочерью, с Женевьевой.

- А твой Александр.

- Граф де Витри очень занят сейчас в армии. Кроме того, мой муж не в курсе состояния моей матери.

- Ты ему не сказала, – утвердительно кивнул Хэйден. – Лукавая Адельхайд!

Женщина улыбнулась, прошла к столу и села в кресло.

- Есть вещи, которые не стоит знать посторонним.

Глава 5

Несмотря на опасения сыновей, старая графиня Лимбург не только спустилась к ужину, но и была одета по последней моде, затянутой в корсет, напудренной. Парик украшали белые розы и нитки из крупного южного жемчуга, на груди переливалось колье из крупных опалов настолько изящной огранки, что им могла бы позавидовать принцесса Люксембурга.

За несколько часов, прошедшие с дороги, мужчины успели привести себя в приличный вид, и даже Хэйден, не слишком жалующий парики и кружева, распотрошил половину гардероба брата и подобрал для себя камзол из темно-зеленого атласа, булавку на шелковый шейный платок с крупным изумрудом и небольшой, домашней длины, парик. Карстен был настолько любезен, что одолжил брату даже одного из своих лакеев - и тот постарался придать виконту-путешественнику максимально светский лоск.

Столовая со времен постройки замка изменилась мало: деревянные панели на стенах и массивная мебель оставались прежними. Единственно, что появилось нового, - в углу теперь стояли большие напольные часы в футляре из черного дерева. Разумеется, портьеры и обивку стен, несколько раз меняли, но новые старались делать такими, чтобы в точности повторяли прежние. Вопреки расхожим слухам о том, что графы Лимбурги купаются в золоте, роскошь внутреннего убранства не кричала пышностью декора. Утонченная резьба, изящные статуи античных героев, гармоничное сочетание цветов и узоров, вытканных на шпалерах, вызывали восхищение. Неяркой роскошью отличалась и одежда присутствующих.

Графиня чинно вплыла в зал, одной рукой опираясь на трость, под вторую ее поддерживал слуга. Сыновья согнулись в полупоклоне, дочь присела в реверансе. Перед графиней не кланялся только один человек, находившийся в комнате. Братьям его представили как отца Паулюса, ученым монахом из ордена францисканцев, развлекающим графиню в послеобеденные часы.

Хозяйка поместья обозрела собравшихся и проследовала к своему креслу во главе стола. Дочь села по левую руку, сыновья по правую. Священник расположился справа третьим. Больше никого не было.

- Подавайте! - кивнула графиня, объявляя ужин начавшимся.

Мать решила вести светские разговоры: расспрашивала Карстена о жизни при дворе испанской инфанты, а Хэйдена – про его морские приключения. Молодые люди шутили, делились придворными сплетнями и описанием заморских диковин. После обеда графиня позвала всех родных в библиотеку. Села в кресло, подождала пока лакей поставит рядом палку, поклонится, выйдет и закроет за собой двери.

- Убедись, что нас не слушают, - кивнула она сыну.

Карстен встал, заглянул в пустой коридор и снова плотно закрыл двери.

- Мы одни.

- Мой доктор говорит, что болезнь я вряд ли переживу, поэтому поговорим о главном.

- Матушка…

- Не спорьте, - в кругу своих близких графиня перестала держаться и обессиленно полулежала в кресле. – Я рада, что вы все приехали, и теперь я могу вдоволь наговориться с вами и решить: кому передать сову.

Братья переглянулись. Несколько столетий назад их далекий предок, побывавший в Иерусалиме, привез тайный союз с несколькими знатными домами Европы. Рожденный в боевом братстве рыцарей-крестоносцев, за несколько столетий союз немного увеличился в количестве участников и колоссально – по финансовым возможностям. В спокойные годы они строили больницы, храмы, дороги и порты. В военные годы – спасали нужных людей. Однажды члены общества сложили часть своих капиталов и финансировали большую экспедицию. В другом столетии заплатили за жизнь ученого, и того тайно вывезли из подвалов инквизиции и переправили в другую страну. Иногда их дипломатические усилия успевали предотвращать войны.

Большего братья не знали, но иногда им приходили письма от матери, подписанные не только ей, но и оттиском печати с сидящей на ветке совой. Адресат был неизвестен, но выполнять его следовало обязательно. Кого-то из них знала мать, но никогда не видели ее дети. Печать с совой вместе с тайным знанием передавалась только избранному в роду.

- Вы все хорошо служите нашему делу, - голос старой графики был тих, но тверд. – Карстен много добился при дворе. Хэйден правильно вложился - и значительно обогатил наш род своим торговым предприятием в Амстердаме. Адельхайд родила двух наследников и умеет убеждать мужа-маршала делать правильные поступки. Но иметь печать с совой – это не просто делать самому. Это делать самому, управлять другими и думать: кем мы хотим стать через век.

- А разве это не очевидно? – усмехнулся Карстен. – Через сто лет мы хотим стать еще более многочисленным и уважаемым родом. Вон Хэйден собрался в новых землях целое герцогство себе отвоевать.

- Да, мы хотим, - кивнула графиня. – Но это ты рассказал только о своей работе. Есть еще работа других и мысли о грядущем.

- Сколькими будет править наследник твоей совы? – сощурился Хэйден.

- Хороший вопрос о власти, сын, - кивнула графиня. – Он получит право голоса там, где обсуждают судьбы Европы.

- А исполнителей будет сколько?

- Главное не количество, брат, - подала голос Адельхайд. – Тысяча крестьян с наших полей не настолько значимы, как тысяча твоих капитанов.

- Мысль красивая, но неправильная, - вздохнула графиня. – Если тебе грозит голод, то крестьяне тебя накормят быстрее, чем корабли с товарами. И за хлеб ты переплатишь.

Дочь замолчала.

- Я протяну еще неделю, а при удачном раскладе – месяц, - скривила губы графиня. – Постарайтесь дня за три написать мне рассуждение о том, чтобы вы сделали, получив в управление все государства нашей Европы. Я почитаю и подумаю: кому передать печать.

- Можно на нее хотя бы посмотреть, - не выдержала Адельхайд.

- Карстен, сходи в мой кабинет, принеси деревянную шкатулку, на которой изображен мужчина с арфой и купидончики. Она стоит в секретере, на центральной полке слева.

Через четверть часа юноша вернулся в библиотеку, держа под мышкой массивный дубовый ларец. Резьба по дереву была выполнена настолько точно, что у маленьких амурчиков были видны завитки волос, а у арфы – струны.

- Гиббонс делал, - с теплотой произнесла графиня. – Великий мастер был… Родился у нас, потом мы помогли ему уехать в Лондон.

- Почему он уехал?

- Времена были неспокойные, а такой талант нужно беречь. Я убедила вашего отца помочь Гиббонсу, а тот потом прислал нам вот такой ларец. Умение быть благодарным показывает утонченную натуру даже в простолюдинах.

Графиня выпрямилась в кресле, положила пальцы на резную крышку, сделала слабо уловимое движение – но в шкатулке что-то щелкнуло.

- Теперь можно открывать и смотреть.

- Что это было, матушка?!

- Защита от непосвященных. В крышке находится игла, смазанная ядом из Западной Индии.

- Это где такая страна? – спросила Адельхайд.

- Так испанцы называют Новый свет, - пояснил удивленной сестре Хэйден. – Яд змеиный, скорее всего. Растительный был должен испариться.

- А ты специалист по ядам?

- Слышал от моего банкира.

- Поэтому перед открытием крышки, надо нажать на некоторые части рисунка, игла спрячется обратно в футляр. Открывайте!

Хэйден откинул тяжелую крышку, и забрал с бархатной подушки небольшую костяную статуэтку совы.

- Напоминает шахматную фигурку, - пробормотал он. – Вырезана из кости, легкая…

- Фигурка в большой шахматной партии? – усмехнулся Карстен. – Символично. Еще тамплиеров вспомни с их мечтами про большую европейскую игру.

Карстен забрал из рук брата совушку, повертел и нашел вырезанное изображение совы на днище, запачканное чернилами.

- То есть можно просто поставить эту печатку, отправить с курьером – и будет исполнено? Так просто?

Графиня рассмеялась.

- Даже если ты знаешь список всех, кому ты можешь отправить послание, оно не будет иметь силы без правильного слова.

- Какого слова?

- Посмотри на печать. Там сова сидит на ветке дерева. Правильным знаком ты должен будешь завершить рисунок на бумаге. Этот знак находится на моем перстне. И вот когда я решу, кто из вас более готов в нашем роду, тому я передам все вместе.

- Список, печать и перстень?

- И все документы: что мы делали, делаем сейчас и планируем делать в будущем.

- А остальные? – подался вперед Хэйден.

- Остальные получат в наследство все, что положено по завещанию. Мало не будет, не переживай. Убирай обратно сову.

Карстен положил фигурку на бархат, и графиня захлопнула крышку ларца.

- Отнеси его обратно, сын. А ты, дочь, проводи меня до спальни. И доктора позовите: мне совсем нехорошо.

Глава 6

Адельхайд нашла Хэйдена в библиотеке за разглядыванием карт в арабской книжке. Она не знала языка, и выписанные буквы казались ей изящными картинками из учебника с упражнениями по каллиграфии.

- Как она?

- Доктор останется с ней на всю ночь, принес свои микстуры и просит не волновать.

- А что твоя дочка?

- Только что вернулась из города, рассказала последние новости и привезла новое колечко. Даже не слишком безвкусное, но как безделушка на память о Кортрейке сойдет. Мы не часто здесь бываем.

Она замолчала и подошла к окну: прозрачная июньская ночь еще не настала, но птицы уже чувствовали восход луны и пели особенно страстно.

- Наверное, тяжело умирать в такое красивое время года?

- Тяжело умирать, когда после тебя ничего не останется. А мать прожила хорошую жизнь: родила нас, построила в Кортрейке собор, помогла этому… резчику по дереву и еще, наверное, много, что мы узнаем только после ее смерти. Да и то не все, а только тот, кому достанется сова.

- Об этом я хотела с тобой поговорить, брат, - Адельхайд качнула прической. – Прогуляемся?

Хэйден подал ей руку, и они спустились на первый этаж, прошли по анфиладе комнат и вышли на левую галерею.

- Я помню, как вдоль этих колонн папа хотел посадить кусты бересклета, а мама сопротивлялась и говорила, что его листья напоминают ей капельки крови.

Хейден посмотрел на ухоженные клумбы и качнул головой:

- Судя по цветущим розам, она смогла его убедить.

Они шли по аккуратно подметенной дорожке и молчали. В парке изумительно пахли розы и пели соловьи.

- Кукушка поет ровно в такт нашим шагам, - заметил Хэйден, который все ждал начала того разговора, из-за которого сестра решила поговорить с ним наедине. Но та пока отмалчивалась. – Удобно.

- Мой муж тоже говорит, что маршировать удобнее под барабаны. Он совсем помешался на своей армии.

- Неужели он любит ее больше, чем тебя?

- У меня на выданье старшая дочь, Хэйден. Я привезла ее к бабушке, чтобы напомнить о необходимости тоже что-то положить в приданое.

- Думаешь, мама смогла оценить этот жест? Уверен, она никогда не забывала о твоих детях. По крайней мере, в каждом письме, которое я получал из этого замка, после расспросов о моем здоровье всегда следовал абзац о необходимости остепениться и обеспечить род наследниками. После этого мне ставили в пример тебя и твоих детей. Так что не переживай: про внучек она помнит.

- Мне принципиально важно получить не менее четверти наследства, брат, - обмахнулась веером Адельхайд. – И я предлагаю договориться: если мать выберет отдать сову мне, я готова передать ее тебе за четверть от общего владения.

- Власть тебя не прельщает?

- Для власти мне вполне достаточно мужа-маршала и моей провинции. А вот значительный капитал позволит выдать моих дочерей за совершенно других женихов.

- Хочешь породниться с коронами?

- Хочу. И ты мне в этом поможешь. Ты получишь от меня сову, отдашь мне деньги для приданого и напишешь правильные письма тем влиятельным друзьям, о которых говорила матушка. Чтобы они тоже сказали правильные слова нужным людям.

- И тебе этого будет достаточно?

- Достаточно. Я тебе отдам сову, ты – мне деньги и письма.

- А если все равно не выгорит? Мало ли там… выбранный тобой жених убьется на охоте, отравится несвежим вином, послушает родителей и женится на старой корове благородных кровей.

- Ты мне ничего не будешь должен.

- Договорились! – Хэйден покрутил головой, пытаясь определить: куда они в итоге пришли. Ровные дорожки разбегались в разные стороны парка, на лужайках то тут, то там располагались клумбы роз, аккуратно обложенные гранитными валунами. Чуть поодаль стояла одноэтажная постройка. У входа, на чурбаке, прислонившись спиной к стене, сидел молодой парень, периодически опускавший руку к земле за кувшином, делал большой глоток и снова ставил на землю.

— Это что за здание?! – окрикнул его Хэйден.

Юноше подскочил, увидел приближающихся господ и согнулся в неуклюжем поклоне.

- Зверинец, ваша милость.

- Что-то новенькое, - обмахнулась веером Адельхайд. – Я приезжала к матушке два года назад, ничего подобного не было. Когда его построили?

- Год назад, ваша милость. Как их светлость стала жаловаться на здоровье, сразу приказала построить и заселить.

- И кто же живет у маменьки в зверинце? Хорьки? Ласки?

- И те, и другие. А еще рысь, благородный олень и сова, ваша милость.

- Сова! – изумился Хэйден. – Зачем она тут нужна, их же в лесах полно. Я бы понял, если бы попугаи или фламинго. Редкие, красивые…

- Не знаю, ваша милость!

- Ну-ка, открой!

Юноша взял факел со стены и открыл дверь. Изнутри пошел тяжелый дух помета, крови и мяса. Адельхайд поморщилась:

- Вонь какая…

- Так ведь у них завтрак сейчас, ваша милость. Мы спать, а они как раз встали. Я кормёжку закинул.

- Я с удовольствием посмотрю, но не сейчас, - Адельхайд в упор посмотрела на брата. – Темно, плохо пахнет. Приду завтра утром с дочерью. Покажу ей рысь.

- Ну, пожалуй, ты права, - кивнул Хэйден. – Отдыхай, любезный. До завтра.

- Будем рады видеть в любое время, ваша милость, - парень еще раз поклонился и снова сел на чурбак.

Брат с сестрой повернули на аллейку, ведущую к замку.

- Тебе не кажется это очень подозрительным? Мать плохо себя чувствует и строит зверинец.

- Спроси у матери. Может быть, тебе она расскажет. Или дочку подошли, пусть немножко солжет бабушке: скажет, что это она обнаружила зверинец, а не мы.

- Врать нехорошо, брат, - Адельхайд кокетливо улыбнулась. – Но я никогда не была хорошей.

- Расскажи тогда, как нехорошие девочки вертят королевскими маршалами.

За обсуждением светских сплетен они дошли до замка, прогулялись по анфиладе и вышли в нижнюю гостиную, где расположился Карстен и Женевьева. Девочке было четырнадцать лет, и она смешно морщила лобик, разглядывая карты в руке.

- Как погуляли? – смерил их подозрительным взглядом Карстен.

- Оказывается кукушка поет также, как барабанщики бьют на плацу. Можно ходить в ногу.

- Кукушки – барабанщики для дам! – рассмеялся Карстен. – Я расскажу этот анекдот при дворе, мы посмеемся. А мы тут не теряли времени: мне рассказали несколько забавных историй из северных провинций, а еще наша маленькая леди ездила сегодня в город и видела представление, которое ей очень понравилось.

- Уличные артисты, - поджала губы Адельхайд, - Пляски для черни. Убогий кукольный театр… Странно, что тебе понравилось.

- Ой, мамочка, там был очаровательный рыцарь. Молодой, усатый. Он сражался с сарацином.

- Молодой и усатый! – воскликнул Карстен. – Уж не украл ли этот рыцарь твое сердце? Молодые девушки такие влюбчивые!

- Да что вы, дядя! – покраснела девушка и даже топнула ножкой. – Я сегодня вечером ходила пожелать бабушке спокойной ночи и рассказала ей про артистов. Она захотела посмотреть в воскресенье на их представление. Так что они сюда приедут, и вы сами увидите, что я совершенно ни в кого не влюбилась!

- Пойдем спать, моя милая, поздно уже. А завтра я тоже хочу послушать про этих артистов.

Братья остались одни. Хэйден подошел к ломберному столику, перевернул карты Женевьевы, посмотрел и бросил на стол.

- Неплохо… Учишь ребенка играть?

- Она умеет. Немного практики, и можно будет попробовать сыграть в салоне. Сестра хорошо ее подготовила. Где гуляли?

- Прошли по парку, я послушал кукушку и истории о том, как ее муж любит армию.

- Судя по ее светскому выражению лица, с каждым годом все больше. А жену – все меньше.

- Адельхайд его не слишком любила с самого начала, так что можно считать, что они сравнялись. Но провинция пляшет под ее дудку, и она, похожа, этим довольна.

- Не планирует завести себе воздыхателей?

- Я не спрашивал о таком, брат. А матушка действительно решила позвать выступить бродячих артистов?

- Представляешь, да! Завтра слуги отправятся за продуктами в город и позовут их к нам.

- Неожиданно, конечно.

- Она мне про этого рыцаря с усами весь вечер рассказывала! Как мало надо в юности для счастья.

- В ее возрасте мы с тобой точно также смотрели на девиц.

- И не только смотрели! Помнишь, ту зеленщицу с рынка?

- Которая сначала тебе улыбалась, потом мне, а потом мы одновременно пригласили ее в замок.

- Точно! А она, дура, притащила целую тележку своей травы. Думала, что это мы так ее петрушкой интересуемся.

- И мы сбагрили траву на кухню, а девицу забрали к себе.

Мужчины рассмеялись, сыграли две партии в карты, распили бутылку вина и разошлись по комнатам.

Глава 7

Утром следующего дня папаша Элбан и мамаша Магри, одевшись в самые лучшие наряды, отправились к мессе. И, судя по всему, их молитвы были услышаны. Как только они отыграли первое выступление, как к папаше подошел слуга, одетый в куртку с вышитым гербом дома Лимбург, и передал пожелание графини выступить в замке.

Папаша кланялся и благодарил, и договорился о том, что сегодня артисты разбирают свои конструкции, привозят после обеда в замок, собирают и завтра утром будут готовы дать представление перед Ее Светлостью.

Вечер и утро прошли в суете, переезде и стройке помоста. Папаша несколько раз заставил труппу репетировать. Генеральный прогон артисты устроили уже на хозяйственном дворе замка – и смотреть сбежались все слуги, которые могли хотя бы на полчасика улизнуть от работы.

- Вот теперь я доволен! - завершил представление папаша Элбан. – Теперь отдыхайте. Через три часа выступаем перед их светлостью.

- А вечером вы с нами посидите, - хлопнул его по плечу рослый повар.

- Обязательно! – папаша не остался в долгу и тоже ткнул собеседника в плечо. – И посидим, и поедим, и попьем, и попоем…

- Тогда ждем вечером, как солнце сядет!

Адам в последний раз проверил свой реквизит и собрался улечься в телеге на мягкие тюки, как увидел, что по двору идет человек со связкой мышей.

- А зачем вы мышей несете? – не удержался он от вопроса.

- У Их светлости в зверинце живут птицы, которых надо мышами кормить. Кот у нас прекрасный крысолов. Вот он ловит – а я сторожу таскаю.

- А далеко зверинец?

- Да нет, за четверть часа можно дойти.

- Можно я с вами! – попросил Адам. – Никогда такого не видал.

- Ну пошли. Хотя я не понимаю, чего ты там не видел…

По дороге собеседник рассказал, что зверинец графиня построила год назад, что сторожем там работать очень здорово, потому что ничего делать не надо. На поместье графини не нападают, все звери в клетках, а некоторые почти ручные.

- Например, там живет лесная сова, - продолжал рассказывать собеседник, не замечая каким внимательным стал взгляд Адама. – Мы поймали ее в наших лесах совсем маленькой. Удивительно, что она нас к себе тогда подпустила. И вот теперь графиня иногда выносит ее на прогулку.

- Почему выносит? Вы ей перья подрезали, что ли?

- Нет. Там только на лапах путы сделаны, а крылья свободны. Но сова все равно почти не летает, на руке у графини сидит.

За разговором они дошли до зверинца, Адам познакомился со сторожем, посмотреть на животных отказался, просто постоял рядом, а потом споро дошел до хозяйственных построек.

Вечер выступления и благородных зрителей он запомнил плохо. В голове его созрел план, который был прост и дерзок. И поэтому просто обязан был получиться!

Глава 8

Поздно вечером Адам тихонько вышел из кухни и прикрыл за собой дверь. После жара очагов и тепла людской ему воздух показался ему сырым и прохладным. Всё окна были открыты. Смех слуг, громкие разговоры ужинающих артистов сопровождались пением соловья, тренькаем малиновки и писком комаров. Адам прижал к себе рубаху покрепче, чтобы две бутылки вина, о которых он договорился с доброй поварихой, не выскользнули и быстро вышел во двор. Как рассказали на кухне слуги, почти у каждой двери, где входят или выходят господа, стояли караульные. А у ворот их и вовсе дежурило восемь человек. Зато дверь для слуг не охранялась вовсе – и можно было незаметно выйти сразу на хоздвор, а оттуда – прямо в парк.

Факелы горели около центрального входа в замок. Видимо, предполагалось, что если кто-то из дома изволит погулять, то с ними точно пойдет парочка лакеев, которые обеспечат свет.

Адам обернулся. В центральной части здания на втором этаже было освещено одно окно. Не спят. Но кто может подумать, что кому-то из замковых слуг понадобится ночью бродить по парку. Кому что надо, сходят по светлому. Что по темному-то тыкаться. Юноша глубоко вздохнул и побежал. Между домом и первой аллеей была большая лужайка с зеленой подстриженной травкой и клумбы. По парку плыл густой запах роз, ромашек, ночных фиалок. Казалось, что воздух настолько густой, что в аромате можно плыть.

Добежав до деревьев, Адам скользнул в спасительную тень и прислонился к дереву, переводя дух. Ночной парк был безлюден. Адам зашагал к зверинцу. Какой-то старательный садовник все заботливо подмел и насыпал маленькие камешки, отгородив траву от дорожки. И теперь приходилось идти очень аккуратно, чтоб не шуршать.

Прямые аллеи пересеклись дважды, пока не закончились на круглой площади, обсаженной кустами сирени. Тяжёлые полные гроздья цветов оттягивали ветки и так ошеломляюще пахли, что Адаму безумно захотелось чихнуть. Слева послышалось шуршание песка, и юноша, стараясь двигаться максимально тихо, просочился сквозь сирень и присел. Бутылки очень мешали, и Адам ещё крепче прижал их к телу, чтоб не зазвенели. По дорожке прошёл слуга с граблями. Рядом с ним шёл охранник. Он забросил пику на плечо и пригасил фонарь.

- А я тут посильнее потряс и чувствую: рука горит!

- И что?

- Ну я смекнул, что это явно знак и пора переворачивать – и резко ставлю на бочку. Поднимаю!

- И сколько?

- Две шестерки!

- А он?

- Вскочил! Хочет что-то крикнуть. А вокруг народ смотрит. Все по-честному было. Чего тут орать. Проигрался – плати.

- Заплатил?

- Конечно. Мы б его иначе отмутузили. Если не можешь заплатить, нечего и в кости садиться играть.

Фонарь мотался на пике, и вслед на ним двигалось пятно света. Вот ещё шаг, ещё шаг. Немного - в свете фонаря окажется и Адам. Охранник остановился.

- Прохладно сегодня ночью-то, - пробормотал первый голос.

- Сейчас закончим обход и пойдем к артистам на кухню. Перед этим только ко мне в караулку заглянем: у меня там бутылочка припрятана. Как раз для такого случая. Посидим в тепле, попросим их поиграть. Сворачивай налево.

Пятно двинулось за хозяином, прочь от сиреней. Никто даже не посмотрел в сторону кустов. Конечно! Какая опасность может поджидать со стороны парка?

Адам благодарно выдохнул. От неудобной позы ноги затекли, но зато теперь путь свободен - и он побежал по дорожке, между подстриженных кустов. Охранник сидел на чурбаке у входа, свесив голову на грудь, и храпел. Адам хмыкнул про себя, обошёл спящего, аккуратно вытащил бутылки из-под рубахи и положил рядом со стеной. Подумал, одну уронил, а вторую отрыл и вложил в руку нерадивому охраннику. Та немного накренилась, но это и к лучшему. Через несколько часов он окончательно уснет, рука расслабится, бутылка накрениться и будет выливаться на траву. И потом уже будет сложно сказать: сколько охранник влил в себя, перед тем, как захмелеть и уснуть. А сколько пролилось.

Зверинец был даже не заперт. Видимо, по причине хорошей погоды дверь оставляли на ночь открытой для проветривания. Адам аккуратно обошел спящего и скользнул внутрь.

Вдоль длинного коридора, слева и справа располагались клетки. Большинство обитателей спало, и Адам старался двигаться как можно тише, стараясь не привлекать особого внимания. Факелы, воткнутые в кольца у входа, давали немного света - и огонь выхватывал то лоснящуюся пятнистую шкуру, то рога, то золотые глаза, внимательно провожающие его из-за прутьев решётки. Ближе к концу коридора располагался птичник, где в одной из клеток Адам радостно увидел пёстрое оперенье той, рад которой решился прийти ночью в зверинец. На прибитой к стене ветке гордо сидела серая лесная сова и чистила клювом перья. Адам закрепил факел в кольце у стены и подошёл к клетке. Она была заперта на обычный засов, подняв который, легко можно было зайти к ночной хищнице.

- Совушка, совушка, - зашептал Адам. - поймали нехорошие люди прекрасную птицу. Сейчас я зайду к тебе, но и ты не когтись.

Сова посмотрела на стоящего юношу недвижными глазами, моргнула и снова принялась за свое дело. Юноша потянул засов наверх, открыл дверь и зашёл. Пол клетки был выстлан свежей травой, которая мягко пружинила по ногами и скрадывала звук шагов. Факел в коридоре давал достаточно света, чтобы можно было увидеть кожаные ремешки, скрепляющие лапы.

Адам медленно подошел к птице, зацокал языком, как когда-то учил отец. Сова смотрела на него, потом отвернулась. Глаза постепенно привыкали к темноте. По дороге пришлось наклониться под ветками дерева, которое вкопали в землю.

- Совушка, совушка, - приговаривал Адам, а потом заклекотал по-совиному и протянул к птице руки, предлагая перебраться к нему.

Сова сделала несколько шагов и переступила на юношу: крепкие когти процарапали бы руку юноше, если бы тот не замотал их заранее кусками кожи.

- Пойдем, совушка, пора домой, в лес, - Адам погладил сову по крылу, - сейчас я только все эти ремешки размотаю.

Почувствовав пальцы на своих лапах, сова раскинула крылья и взмахнула. Адам, получивший маховыми перьями по щеке, едва успел прикрыть глаза.

- Все хорошо, совушка, - он перешел на едва слышный шепот. Зная, что у ночных хищников отменный слух, он понимал, что крылатая собеседница его прекрасно слышит. – Остался последний ремень, и пойдем.

Тут его пальцы нащупали на лапе птицы что-то металлическое. Он постарался понять, но в клетке было недостаточно для этого светло, и кроме того, пуховое оперение совиного тела постоянно лезло под пальцы, а юноша очень боялся ненароком дернуть за перо, причинить птице боль – и тогда все точно пропало. Сова поднимет шум и, наверное, начнет клевать гостя, посчитав его визит – нападением.

Адам ощупал непонятную железку еще раз, и понял, что она точно с какой-то гравировкой и что через нее просунуты последние ремешки настолько плотно, что проще будет сначала стянуть это неожиданное препятствие, а потом размотать остальное.

В попытках развязать оставшиеся узлы в полутьме прошло уйма времени: Адаму казалось, что он провозился с этими чертовыми ремешками полночи, и за стенами уже светает, и охранник вот-вот проснется, позовет стражу – и все. Графиня за попытку кражи птицы из зверинца вряд ли помилует. Поэтому, когда непокорное железное кольцо, наконец, выпуталось, он облегченно вздохнул, сунул его в карман, быстро размотал остальное - приобнял сову за крылья и шагнул к двери.

Адам шел по коридору к выходу и тихо клекотал. Совиные песни он слышал много раз, ночуя с актерами в лесу. Писк совят он помнил еще с детства, когда выхаживал совенка.

- Сейчас мы выйдем из твоей тюрьмы, - старался он вкладывать смысл человеческой речи в издаваемые звуки. – Там чудесный лес, свобода, целый мир, Он теперь снова будет твоим.

Сова сидела, прижавшись к груди, крепко вцепившись когтями в руку юноши.

- Моя семья жила на опушке леса, я знаю, что такое звери и птицы - продолжал «рассказывать» Адам. – Вы не должны жить в клетках.

Тяжелая входная дверь поддалась. Адам замер, прислушиваясь к звукам снаружи, и, убедившись, что кроме птиц и храпа ничего другого нет, сделал шаг наружу. Сова на руке завозилась, почувствовав свободу.

- Чуть-чуть, милая, осталось чуть-чуть. Отойдем.

Адам быстро завернул за угол зверинца и отвел руку, перестав прижимать к себе птицу.

- Если ты встретишь в лесу души моих отца и матери, передай им, что я скучаю и молюсь за них.

Сова переступила с ноги на ногу, а потом напрягла лапы, распустила крылья и бесшумно заскользила между деревьями парка. Адам прокрался обратно, заглянул за угол: ничего не изменилось. Странно, показалось, что мелькнул какой-то силуэт с длинной юбке. Женщина? Тут? Так поздно? Адам аккуратно заглянул за угол еще раз – скрипнула дверь зверинца. Он резко отпрянул и помчался обратно к хозяйственному двору, пока его не заметили. Он пробежал несколько перекрестков по саду, уперся в растительный лабиринт, созданный по всем правилам английского регулярного сада, решил не связываться с геометрическими фантазиями садовника и обогнул его по широкой дуге, к своей большой радости выскочив к кустам сирени.

Теперь уже недалеко.

На хозяйственном дворе, куда выходили постройки для слуг, было темно и тихо. Адам быстро добежал до колодца, поднял ведро – славно, что в нем оставалась вода. Опрокинул себе на рубаху. Ох, холодная!

Дверь в кухню была открыта, из общей обеденной комнаты доносились громкие голоса, хохот и свист дудочки. Небольшой сквознячок принес запахи хлеба, подгоревшего жира и пота. Адам переступил порог, сделал несколько шагов и зашел в комнату.

За общим столом сидели артисты, слуги и несколько стражников. Папаша Элбан насвистывал на дудочке, Маркус с поваром играл в «кто кого перетянет», мамаша как раз с громким «Бум!» опустила кружку с костями.

- Ой, какой ты мокрый! – засмеялась шестилетняя Эсра.

- Полегчало, - кинул на него понимающий взгляд Маркус.

- Полегчало, - отозвался Адам, обхватывая себя за плечи: ледяная колодезная вода особенно после пробежки по парку, несомненно, его не согрела.

- Зато будешь знать, сколько можно выпить! – отвлекся от дудочки папаша.

- Сейчас отогреюсь, - стуча зубами отозвался Адам.

- Горячего компота выпей! – поставила перед ним глиняную кружку повариха. – Смородиновый. И согреешься, и похмелишься.

Адам благодарно кивнул, забрал со стола кружку и подсел поближе к очагу. Постепенно он согрелся, его разморило. Накатила усталость, и, глядя на огонь он уснул. Ему снились родители, над которыми кружила выпущенная сова. И было хорошо.

Глава 9

Только-только рассвело, а весь хозяйственный двор уже кипел от приготовлений к новому дню. Возница запрягал телегу ехать к воротам за свежим молоком и травами, помощница поварихи запрыгивала на солому, собираясь лично проверить: не обманет ли зеленщик и какое качество будет у молока.

Конюхи вытаскивали из колодца ведро за ведром, наливая лошадям воды. Рядом с ними кокетничала птичница, поставив на землю деревянное ведро с вареной крупой для куриц и положив рядом небольшой мешок с зерном, предназначенный для кормовых гусей.

Благодарная кухарка собрала артистами в дорогу холодного мяса, хлеба, перьев зеленого лука, и теперь Маркус гонял дочек, чтоб те меньше стреляли глазами в сторону рослых конюхов, а больше занимались делом: увязывали тюки с реквизитом и ставили корзины с провизией.

- Ты как? – лихо заскочил на козлы Рубен и начал разбирать поводья. – Очухался?

- Почти, - Адам кинул другу шерстяное одеяло. – Колотит только.

- Маркуса тоже колотит на следующее утро, если слишком много выпьет.

Адам не помнил, что чувствует Маркус после большой пирушки, но не стал разубеждать приятеля: пусть лучше думает так, чем будет искать причину в другом. Наконец, все вещи были уложены, на прощание слуги обнялись с артистами, папаша Элбан сел на свое место на первом возке и тронул вожжи:

- Ну, двинули!

Адам кутался в одеяло, девушки о чем-то шептались, лежа внутри. Они тоже укутались: утро было прохладным. На третьем возке, которым правил Маркус, шел тихий разговор про будущие выступления и грядущие траты.

- Кулиса в одном месте совсем выцвела, - доносился до Адама тихий голос. – Я посмотрела: можно отрезать этот кусок, и я пошью шали на осень всем девочкам. И когда будем проезжать по германским княжествам, надо будет шерсти прикупить: я шарфы навяжу. И еще носки! А твои совсем продрались, я их распущу и оставшихся ниток свяжу для Эсры.

- Давай.

Адам сколько помнил, каждый разговор Маркуса с женой заканчивался этим словом. Он доверял ей хозяйство, и не вмешивался. Как жена решила, так и будет. Однажды на привале Адам спросил у Маркуса: почему он так поступает.

- Мне отец так говорил: дома будет мир, если каждый занимается своим делом. Дело жены – хозяйство.

- Хм, - тогда Адаму не понравился ответ, но потом он начал наблюдать и заметил, что Маркус не ругается с женой. Может быть, так и надо?

- Сегодня еще, наверное, успеем дать одно представление в городе, - меж тем разливался Рубен. – Потом отоспимся у этого мужичка с совой на воротах, и снова поедем.

Адам посмотрел на Рубена словно увидел приведение.

- Что ты так вытаращился? – хохотнул тут. – Привык к графской роскоши? Ночевка в лесу и баланда, сваренная мамашей, уже не для тебя?

Ответить Адам не успел, потому что кавалькада подъехала к воротам замка. С той стороны уже стояли, дожидаясь повариху, возки зеленщика, мясника и молочницы, так что артисты дождались, пока откроются ворота и выехали первыми, оставляя за спиной утреннюю суету и придирчивый отбор привезенных продуктов, которым выпала честь быть поданными на графский стол.

Тракт, по которому возки спешили назад в город, был многолюден и оживлен, несмотря на раннее утро. В город и из города спешили гонцы и мастеровые, шли обозы и мчались почтовые кареты. К утру возки достигли Западных ворот, и стюйвер, перекочевавший из рук папаши Элбана в карман стражнику, дал возможность проехать в город и без очереди, и без досмотра.

Вечернее представление прошло еще с большим успехом. Папаша успел растрезвонить по городу, что выступать будут не просто артисты, а удостоившиеся чести показывать свои трюки перед самой графиней – и на представление, которое заинтересовало даже господ, сбежалось полгорода.

Вечером Маркус, Адам и Рубен остались разбирать кулису и собирать реквизит, а после присоединились к остальной труппе, отдыхающей в доме шорника. Уставшие мужчины набросились на еду, а Элбан, обняв жену за талию, вышел во двор:

- Я подсчитал нашу выручку, дорогая.

- Вижу по тебе, что больше, чем обычно. Ты светишься, аж луны не видно.

- Ха! Я сейчас тебе скажу, сколько мы заработали, ты сама удивишься.

- Давай я попробую угадать! Двадцать гульденов!

- Больше!

- Двадцать пять?

- Больше?

- Ну… ненамного… Может быть, еще семь-восемь стюйверов?

- Сорок три гульдена, двести один стюйвер и один золотой дукат, подаренный графиней.

Мамаша приглушенно ахнула.

- Это же можно месяц просто жить!

- А я тебе о чем! Не городок, а клад.

- Завтра надо прямо с утра к Святой Деве сходить и помолиться.

- Добросовестный труд вознаграждается господом, - папаша Элбан обнял жену. – А значит, мы все делаем правильно.

Адам вышел за порог, увидел сидящих в обнимку, и собрался вернуться в дом, как папаша окликнул его.

- Чего тебе, Адам?

- Мне бы поговорить с вами, но я и позже могу…

Мамаша встала с бревна:

- Я пойду укладываться. Разговаривайте. Жду тебя муж, грею постель, не задерживайтесь сильно.

- Мы быстро, - успокоил ее Адам и сел рядом с Элбаном на бревно.

- Что ты мне хотел сказать?

- Папаша, а какие у нас дальше планы?

- Отличные планы, Адам. Я решил, что мы двинемся по землям графини Лимбург, и в каждом магистрате я буду рассказывать, что мы развлекали лично Ее светлость. За лето мы объедем все крупные города на ее землях, хорошо заработаем и двинем зимовать на юг. А если повезет, то какой-нибудь из дворянчиков составит нам протекцию, и мы у него зазимуем.

- Надо уезжать с ее земель.

- Наоборот – нельзя! Мы отлично заработаем тут.

- Мы не можем здесь оставаться, папаша.

- Да объясни толком: почему?

- Когда умер мой отец… Той зимой… - Адам набрал побольше воздуха и выпалил чуть не скороговоркой. – Той зимой у меня рядом с окном каждую ночь ухали две совы. Я думал, что это мои родители так со мной разговаривали… И когда я узнал, что графиня в зверинце держит сову, я ее выпустил. А у совы было на ремешках надето кольцо. Я испугался, что они поймут, что сову кто-то выпустил – и кольцо забрал.

- Зачем? – спросил ошеломленный Элбан.

- Они подумают, что если нет ни кольца, ни совы, то она просто сама по себе улетела. Вместе с кольцом.

- Зачем ты это сделал, кретин?

- А вдруг это та сова, которую послали тогда папа и мама. Она привыкла к людям, а они ее поймали и держат в неволе.

Папаша схватился за голову.

- Это же кража, Адам! Тебя четвертуют! И всех нас вместе с тобой. Что ж ты натворил?!

- Я выпустил на волю птицу, - упрямо произнес юноша.

Папаша вскочил с бревна и начал подробно и обстоятельно рассказывать все, что думает поведении Адама. Ругался он тихо, чтобы не разбудить хозяев, но достаточно, чтобы на улицу выскочил Маркус.

- Папаша! Что он натворил?

- Иди сюда! Давай вместе думать, что делать.

Элбан в двух словах описал: во что они вляпались с кражей птицы – и Маркус, не раздумывая, ударил Адама: тот согнулся, выдохнул и бросился в драку.

- Хватит! – зашипел на них папаша Элбан. – Собак всполошите, хозяева проснуться, и нас тогда точно всех сдадут городской страже. – Адам, нам с тобой больше не по пути. Хотел я выспаться завтра, но, видимо, спать придется по дороге. Утром, до рассвета, снова собираемся, уезжаем отсюда. В двух часах езды будет еще один городок, совсем маленький. Я там начну на площади коней поить, а ты возьмешь все свои вещи и от нас уйдешь. Потом – как хочешь.

- И чтобы тебя видело, как можно больше народу! – прорычал Маркус, разобравшийся в плане папаши Элбана. - Нас точно догонят, и мы именно это и будем рассказывать. Бродячие артисты своих не бросают, а ты - скотина – нас подставил!

- Иди, собирайся, - кивнул папаша Элбан. – А вздумаешь сбежать прямо сейчас, уже утром я пойду к полицейскому комиссару и доложу о тебе. Из Кортрейка мы должны уехать все вместе, понял!

- Понял, - кивнул Адам и пошел в дом.

- С-скотина, - сплюнул на землю Маркус. – О нас же теперь такая слава пойдет! Ни в один приличный дом не пустят.

- Отбрехаемся, - папаша посмотрел на соратника в упор. – Надо придумать, что будем страже рассказывать мы, а что наши женщины. И сочинить какую-нибудь полуправду, чтобы точно поверили.

Глава 10

Графиня сидела на стуле перед круглым столиком, на котором стояла та же самая резная шкатулка, которую недавно Карстен приносил из библиотеки.Несмотря на теплый день, все окна в комнате были закрыты, а вдобавок графиня завернулась в шерстяную вязаную шаль – и судя по взглядам, которые она бросала в сторону камина – ее часто посещала мысль: а не сделать ли теплую комнату удушающе жаркой.

Рядом с их светлостью, прижимая к груди толстую кожаную папку, стоял мужчина средних лет, в коротком парике, в добротном сюртуке, единственным украшением которого были небольшие пуговки с изящнейшим изображением пчел. Пуговицы были большие и маленькие, и большинство из них служили исключительно украшением.

Хэйден вошел в комнату последним, кивнул брату и сестре, поцеловал руку матери. Откинув полы камзола, он сел на стул, положил ногу на ногу.

Графиня обвела взглядом наследников, улыбнулась дочери и кивнула в сторону незнакомца:

- Мой адвокат, Дастиан ван Хольтен.

- Вы из Дании, господин ван Хольтен? – улыбнулась краешками губ Адельхайд.

- Я родился в Генте, ваша милость, - склонился законник. – Мои родители из Дании.

- Дастиан – один из преуспевающих юристов в нашей стране, - кивнула графиня. - Ваша главная контора, где? Напомните мне!

- В Амстердаме, ваша светлость. Также есть нотариальные конторы в Генте, Ипре и Аутонборге. И мы ведем адвокатскую практику.

Хэйден усмехнулся: юрист оказался действительно опытным, если изошибки матушки смог быстро состряпать речь и указав ошибку, и сделав рекламу своей конторе. Такой всегда пригодиться.

- В общем, я позвала ван Хольтена, чтобы вы познакомились с ним не на моих похоронах. У него хранится копия моего завещания, а подлинный документ находится у меня в бюро. Дастиан, покажите!

Адвокат торжественно положил на стол кожаную папку, расстегнул замочек и раскрыл кожаный держатель. Внутри было несколько десятков листов, исписанных четким почерком и прошитых темными нитками.

- Их светлость расписалась на каждом листе, и я удостоверил подлинность подписи, - указывал пальцем ван Хольтен в самые нижние строчки. – На финальном листе стоят печати графского дома и оттиск моей нотариальной конторы с номером ее регистрации в королевской коллегии.

- Спасибо, ван Хольтен.

Адвокат поклонился, вновь аккуратно сложил листы документа, закрыл папку, застегнул замок, поклонился и с достоинством вышел их зала.

- Вы должны были убедиться, что завещание подлинное и не единственном экземпляре, - графиня укуталась посильнее. Было видно, как старость берет свое, но глаза смотрели ясно и строго. – По этому документу ты, Адельхайд, получаешь от меня деньгами, некоторые мои украшения и земли Гудереде.

- Так далеко… - протянула недовольная дочь.

- Город стоит у моря, расположен в тихой бухте, рыбаки привозят массу рыбы, твой далекий предок, Гереарт ван Ворне, даровал им право еженедельной ярмарки – и имея такие активы они до сих пор остаются каким-то маленьким и бедным городком! Я следила за тем, какой порядок ты навела на земле своего мужа и каким процветающим при тебе стал Комбрэ! Так что забирай хорошие земли – и распорядись ими правильно.

- Матушка, а почему не я?! – встрял Карлстен.

- Ты паркетный дипломат, сын. Ездить на верфи и лично проверять качество травы на покосах не будешь, потому что не разбираешься!

- А сестра будет траву проверять?

Графиня кивнула.

- И траву, и сено, и качество засола рыбы. Верно, Адельхайд?

- Без этого невозможно наладить жизнь крестьян, - отвернувшись к стене, произнесла женщина. Она покраснела, будто ее уличили в чем-то неприличном.

- Не ожидал, что ты станешь такой хозяйкой! – воскликнул Карстен.

- Теперь о тебе, Хэйден, - графиня положила ладонь на папку с завещанием. – Я перечитала письма о твоих делах с Ост-Индской компанией, обсудила со знающими людьми, и мы все посчитали, что это очень перспективное мероприятие. Поэтому тебе поручается продолжать это дело и расширять влияние нашего графского дома. Свои торговые игры и финансовые махинации с голландскими банками можешь продолжать – развлекайся, сколько угодно. По серьезному делу с тобой встретятся серьезные люди в Остбурге, обсудят с тобой планы и привезут необходимые средства.

- Как я их узнаю? - подобрался Хэйден.

Графиня улыбнулась. Она много думала о том, как поделить между детьми свое наследие. Адельхайд оказалась на удивление хорошей хозяйкой, за пятнадцать лет брака она подняла почти не приносящую дохода провинцию в жемчужину северной Франции. И удивительно умела совмещать роскошные балы в Версале с разговорами в деревнях о качестве дорог, урожайности полей и богатства лесов. Северная провинция с бухтой и небольшим городом при море должны были расцвести в ее цепких руках.

Хэйден с детства был крайне целеустремленным мальчиком. Если описать ему цель и объяснить: почему это нужно сделать, он был готов часами придумывать способы ее достижения, чем приводил иногда в отчаяние своих учителей. Для старой графини не стало удивительным получать письма про новые горизонты, которые нашел сын в северных землях. И было приятно прочитать: сколько потенциальных возможностей применить себя он нашел за этими горизонтами. Поэтому она постаралась максимально объективно изложить нужным людям свои мысли об этом – и получение поддержки не стало для нее внезапным откровением. Она была почти уверена, что начинания ее сына поддержат.

- И вот теперь главное, - кивнула графиня. – Наша семья уже несколько столетий объединилась с другими уважаемыми людьми в разных королевствах Европы, чтобы помогать друг другу в достижение целей. На протяжении этого времени у нас менялись короли и иногда даже границы, но мы оставались верны однажды произнесенной клятве. Как мои дети, вы двое получаете возможность обратиться в наше общество за помощью. Для этого вам будет нужно показать письмо с печатью. Печать лежит в этом ларце.

- Та самая, с совой?

- Хэйден, не перебивай! – дернула плечом Адельхайд.

- И к ней должен обязательно прилагаться второй оттиск. С герба основателя нашего общества, который скопирован на перстне.

- Настолько ценный перстень? – Карстен рассматривал кольца на руках у матери, но видел только камни в красивых золотых огранках. – Вы его разве не носите на своих пальчиках, матушка?

Графиня показала рукой на шнурок, Карстен встал, дернул – и через несколько минут в комнату постучался лакей:

- Ваша светлость?

- Прикажи принести из зверинца мою ручную сову и побыстрее! И аккуратно несите!

- Будет исполнено, - лакей поклонился и вышел.

- Последний год я не слишком хорошо себя чувствую, - начала графиня. – Почти не выезжаю. Скучно живу… Осенью в соборе Кортрейка был праздник в честь даты основания храма, и меня как основную дарительницу, конечно, пригласили. Настоятель храма познакомил меня с гостем, монахом-францисканцем.

- Наверное, редкостный зануда, - рассмеялся Карстен. – У нас при дворе их называют «книжными червяками». Переписывают книжки, учат буквам… скучные люди, хотя и многознающие, конечно.

- А мне, наоборот, очень нравятся францисканцы. Я завел приятельские отношения с одним аббатом. У него огромная библиотека древних рукописей. В том числе была книга о завоеваниях Александра Македонского.

- «Андромахия» что ли? – иронично перебил его Карстен. – Можно было не рыться в аббатстве. Она у нас дома стоит.

- С дополненными картами генуэзского купца Марко Поло и записками Эверта Идеса и Николааса Витсена.

- Витсен про Тартарию писал же? Что тебя так далеко к диким народам потянуло?

- Все это написано про торговые пути в Ост-Индию, но только не морем, а по суше!

- А ты хотел бы вложиться в сухопутную торговлю? Морская лучше.

- Чем же?

- По земле разбойников слишком много шастает. На морях их меньше.

- Зато в штормах корабли не тонут.

- Просто риски вели посчитать. Пусть тебе твои капитаны ответят.

- Матушка, а что тот францисканец? – прекратила пикировку дочь

- Мне показался он забавным собеседником, - вздохнула графиня. – И я оставила его погостить в моем замке. Он читал мне интересные истории. Развлекал меня прочитанным.

- А почему «показался»?

- В последнее время мне все кажется подозрительным, -скривила губы графиня. – То, что раньше меня веселило, последнее время вызывает раздражение. Даже его прогулки по парку, которых я сама не вижу, но о которых я знаю. Думаю, надо ему отказать от дома.

- А как его зовут?

- Отец Паулюс

- Он немец?

- Баварец.

- Не похож на баварца, - улыбнулся Карстен. – Они все низенькие, толстенькие и нос как репка. А этот худой, нос острый. Этот, скорее, швед какой-нибудь. Вырос на селедке и сам как вобла.

- Гастрономическое сравнение, - улыбнулась графиня.

- Сейчас это самое модное при испанском дворе. Они пышных женщин называют «Аппетитная как слива», а язвительных мужчин «слова горчат как сельдерей».

- Что такое «сельдерей».

- Овощ такой. Горьковатый на вкус…

В дверь постучали. Братья мгновенно закончили спор – и повернулись к вошедшему. Лакей вел за собой растрепанного парня, у которого под глазом наливался большой синяк. Процессию замыкали два стражника.

- Где сова?! – поднялась графиня.

- Украли, - пролепетал парень.

Графиня резко покраснела и упала в кресло.

- Я уснул, а кто-то залез. И клетку открыл. А сова не драла его. Она даже в меня когти запускала, а тут тихо было. А утром я просыпаюсь…

- И про две бутылки вина расскажи! – ударил парня стражник.

Тот упал на колени.

- Ваша светлость, помилуйте. Я не пил. Только воду. Взял целый кувшин с собой. Жарко же вечером. Лето! Не пил! Подбросили.

Графиня хватала ртом воздух и пыталась стащить с себя шаль.

- Врача! Быстро!

- А этого?

- Под замок!

Хэйден метнулся к окну и дернул раму, впуская воздух. Забегали слуги, примчался засуетившийся врач. Сделал кровопускание. Графиня потеряла сознание. Через два часа ей стало полегче, и она вызвала обоих сыновей.

- Сова, - прошептала она. – Везде, где есть наше общество, там знак совы. Кольцо было на птице. Обязательно найди!

Она потеряла сознание и больше в себя уже не приходила. Через час после полудня следующего дня врач объявил, что графиня Лимбург скончалась.

Глава 11

Хэйден ходил по обеденной зале взад-вперед и думал: с чего начать разговор. Приготовление к похоронам взяла на себя сестра, с братом они написали несколько десятков писем соседям и вассалам, приглашая на траурную церемонию. Из-за наступившей жары врач настоятельно просил не мешкать с приготовлениями и ожиданием гостей и уложится в двое-трое суток.

Нерадивого сторожа расспрашивал Карстен вместе с начальником охраны, но не смог получить ничего, что могло бы прояснить события той ночи, когда украли сову.

- Надо вызывать полицейского комиссара. Кольцо нужно найти!

- Кто бы спорил, - огрызнулся Карстен, который по завещанию матери стал наследником семейной тайны, но без кольца не мог подтвердить подлинности ни одного письма.– На похороны приедет граф Родендорф. В документах он упоминается одним из ближайших наших соседей по Совиному обществу. Я думаю спросить у него: что делать, если нет кольца? Не можем же мы быть первыми за четыреста лет, у кого что-то пропадало!

- Но лучше ты ему скажи, что кольцо мать потеряла. Не говори, что украли.

Карстен прищурился и посмотрел на брата:

- Ты думаешь, что он поверит в то, что на старости лет мать стала терять реликвии? Не смеши меня.

- А если он узнает, что из-за ее подозрительности, она повесила кольцо на сову, а ту выкрали, то не посчитает, что она помешалась? Как?! Как можно было отдать такое кольцо птице, которую охраняет деревенский олух?! Почему нельзя было положить в шкатулку к печати? Носить на пальце? На шею повесить?

- Господин Морис Кошоне, - раздался громкий голос с порога. – Полицейский комиссар его величества.

Братья обернулись и замолчали. На пороге обеденной залы стоял человек, одетый в темно-синий мундир. На белой перевязи выделялась большая металлическая бляха комиссариата. Пока темные глаза быстро осматривали залу, рука потянулась снять шляпу и взмахнуть ею с вежливым поклоном.

- Ваши сиятельства!

- Да-да, - поспешил ему навстречу Хэйден. – Я посылал за вами. Идемте в кабинет.

Братья расположились за тем же столом, где несколько дней назад сидели с матерью и в общих чертах рассказали о пропаже. Комиссар попросил распорядиться принести чернил, перо, бумагу и начал записывать факты.

- Нам нужно, чтобы вы как можно скорее нашли похитителя и кольцо, - закончил рассказ Хэйден.

- Ваша светлость, - комиссар положил перо. – Я так понял, что вам гораздо важнее кольцо, чем похититель.

- Конечно! Я уверен, что вы лучше нас знаете, что делать с ворами.

- Я записал за вами, и перед тем, как начну поиск, у меня есть несколько вопросов.

- Спрашивайте!

- Как выглядит кольцо, которое мы ищем?

Братья переглянулись.

- Золотой мужской перстень, - процедил Карстен. – Вместо камня сделана печатка с совой.

- Ваша покойная матушка всем слугам доверяла?

- Мы не обсуждали это, - пожал плечами Карстен. – Мама жила достаточно уединенно и вряд ли меняла слуг часто. Об этом вы можете спросить у старшего дворецкого.

- Обязательно спрошу, - кивнул комиссар. – Может быть, кого-то ругала? Хотела уволить?

- Да нет…

- Подожди! – Хэйден забарабанил пальцами по столешнице. – Она говорила, что ей неспокойно.

- Говорила, почему?

- Нет. Просто обмолвилась, что перестала всем верить и поэтому не может доверить кольцо даже шкатулке. И еще, что хочет выгнать монаха.

- Монаха? – удивился Морис. – Духовного отца?

- О нет! Год у матушки в замке жил какой-то францисканец. Читал книжки, рассказывал истории. Развлекал матушку долгими зимними вечерами.

- И где он сейчас?

- Он заупокойную мессу отслужил и отбыл. Мы не противились. Мать сама хотела его выгнать.

- Как его звали?

- Отец Пабло.

- Паулюс, - поправил брата Карстен. – Откуда-то из Баварии.

- Разберемся, - пробормотал комиссар. – Что сказал охранник зверинца?

- Отпирался до последнего. Говорил, что пил в ту ночь только воду, а бутылки вина ему подбросили.

- С ним еще можно поговорить?

Братья переглянулись.

- Попробуйте, конечно, - пожал плечами Карстен. – Я попрошу, чтобы его привели в порядок и подготовили для разговора с вами. Когда вы пойдете?

- А где вы его держите? – комиссар свернул бумаги с записями и встал из-за стола.

- В подвале, конечно. У нас хорошая темница.

- Я бы сначала хотел осмотреть место преступления, ваши светлости. Я приехал к вам с помощниками… Вот нам бы втроем осмотреть зверинец и клетку, откуда украли птицу и кольцо.

- Конечно!Слуги вас проводят.

Хэйден дернул за шнур и распорядился сопроводить полицейского комиссара до зверинца. Все вышли, он немного помолчал, потом встал и подошел к окну:

- Как думаешь, кто мог украсть?

- Тот, кто совершенно точно знал про кольцо. И я думаю, что их было несколько.

- Почему?

- Ночью войти в клетку к хищнику, распутать веревки и вытащить его на улицу – и все это в полной тишине один точно бы не смог. Птица бы дергалась, царапала его и клевала. Нет. Там одни явно держал, а второй развязывал ремешки.

- Шайка воров, - процедил Хэйден. – Тогда я бы на циркачей подумал.

- Я про них тоже думал, но это вряд ли будут они.

- Почему?

- Мы сами позвали их к нам выступать. Если б не просьба дочки Адельхайд, мы бы их тут и не видели.

- А если это и был их план? Выдать себя за артистов, выступить в городе, а потом напроситься к нам.

- Посмотрим, что отыщет этот комиссар.

Глава 12

Морис Кошоне шел по парку вместе с ливрейным лакеем и двумя стражниками и любовался аккуратными лужайками и пышными розовыми кустами.

- Давно у вас дождя не было?

- Давно, господин комиссар. – Цветы каждый день поливают.

- Ясно. То есть на отпечатки по дорожкам можно не рассчитывать. Большой парк у графов?

- За треть ночи обходим, господин комиссар.

- А сколько за ночь у вас смен?

- Одна, господин комиссар, - стражники переглянулись. – Здесь спокойно всегда было. Забор высокий. Двое ворот, на каждом стража дежурит. А по саду ночью караулом ходить – это для покоя господского придумали. Мы вечером вдвоем выйдем, весь сад обойдем и обратно: всегда тишина.

- То-то и оно, - пробормотал полицейский. – Одна смена стражи, путь неблизкий: пока вы в одной стороне сада идете, в другой все что угодно можно делать. Главное, на территорию попасть и выйти незамеченным.

У зверинца их встретил напуганный сторож и два стражника.

- Ну показывай клетку без совы! – кивнул на его приветствие Морис.

Следователь долго изучал щеколду замка, потом зашел в клетку, осмотрел вкопанное дерево со следами совиных когтей, носком сапога несколько раз поворошил сено на полу и вышел обратно, в общий коридор.

- Так, сторож, иди сюда.

- Да, ваша милость.

- Замок и щеколду не меняли?

- Нет, ваша милость. Все, как есть оставили.

- Где-то у меня не сходится, парень. Вот смотри: преступник ночью пролез в зверинец. Так?

- Так, - он согласно закивал головой.

- Ночь, темно, тут вообще нет окон. То есть еще темнее. Как он мог найти нужную клетку?

- Факелы горят ночью, ваша милость. Он мог взять факел у входа и сюда дойти.

- А потом куда факел делся?

- В кольцо можно поставить. Вот… как раз напротив есть.

- Допустим, - следователь снял шляпу и пригладил волосы на затылке. – И вот наш вор поднимает щеколду, отодвигает дверь и заходит.

- Выходит так, ваша милость.

- Сова была ручная?

- Не особо, ваша милость. Когда ей корм несешь, не клюется. А если просто подойти, то погладить, конечно, не даст. Дикая птица всегда дикой останется. Только Их светлость подпускала, упокой Господь ее душу.

- А это дерево вы для птицы вкопали?

- Именно, ваша милость. Она часто сидела тут. Ноги ей спутали, но не слишком, чтоб перебирала по ветке. А крылья – нет-нет – не подрезали. Покойница запретила.

- Запретила подрезать перья? Зачем?! Также птица улететь может!

- Их светлость несколько раз сову отпускали полетать. А та потом возвращалась.

- Может быть, для охоты тренировали, господин комиссар? - спросил с любопытством прислушивающийся стражник. – Бывают же охоты с птицами.

- С ястребами бывают, - ответил ему Морис. – Про охоту с совами ни разу не слышал. Давай лучше про преступника. Как получается: он входит, долго распутывает ремешки на лапах у совы, снимает кольцо с кожаного ремешка и уходит.

- Получается так, ваша милость.

- Делает он это все долго, потому что ремешки спутаны и потому что факел дает мало света. И все это время сова, которая царапала и клевала даже смотрителей зверинца, регулярно приносящих ей еду, сидит смирно и ни разу даже не тронула нашего похитителя.

- Я не знаю, ваша милость, - развел руками сторож.

- Я знаю! – рявкнул следователь. – Идите сюда! Вот, смотрите на пол. Вот его следы, четкие, вдавленные. Он долго тут стоял, даже с ноги на ногу не переминался. Вот он шел к сове, следы аккуратные и не сильно промявшие землю. Он просто шел… Не прыгал, закрываясь от крыльев. Не приседал, скрываясь от когтей. Как у себя дома. Открыл дверь, вошел, сказал сове: «Сиди смирно!» - и ваша когтистая хищница послушно ждала. Он что, волшебник?!

- Может, он этот… дрессировщик? – подал голос второй охранник. – У нас один из графских конюхов натаскал собак, они теперь лапу подают.

- Это только со знакомыми животными получается, - мрачно сказал Морис. – С незнакомыми не работает. Так, а это что?

Полицейский комиссар наклонился над земляным полом, потом разгреб остатки сена и дошел до выхода.

- Он шел обратно с грузом… И нес он, конечно! – Морис улыбнулся. – Скажи-ка мне, сторож, какая порода была у вашей совы и сколько она весила.

- Не было никакой породы, господин комиссар, - с готовностью ответил парень. – Восемь лет назад по приказу Их светлости мы поймали молодую сову в нашем лесу и вырастили тут. Так что она обычная. У нас такие весь июнь ухают. Ну а что до веса…Простите, я не поднимал ее. Уж больно когтистая.

Морис еще немного постоял в клетке, задумчиво посмотрел на чадящий факел в коридоре, потом вышел из полутемного зверинца, пощурился на яркое летнее солнце и кивнул сторожу:

- Показывай теперь, где сидит сторож.

Парень подвел его ко входу — комиссар осмотрел чурбак, рассыпанные соломинки, прошел вдоль стены, заглянул за угол, где была сложена поленница с дровами, вернулся.

- И ты тут всегда, верно?

- Я только три дня, господин. А до этого Брайан был.

- Это он не доглядел, верно?

- Верно. Только очень это все странно, господин. Брайан всегда ночью охранял, уже несколько лет ничего не случалось. Он и не спал никогда.

- Врешь! — ткнул его один из стражников. — Я лично все видел. Мы делали обход с утра, и его разбудили. В его руках была наклонившаяся бутылка вина, почти пустая. И еще одна валялась рядом, закрытая.

- То есть одна вылилась, а вторую не открывали? — уточнил Морис.

- Да. Брайану очень сильно попало несколько дней назад. Было холодно ночью, он взял с собой вина, а его увидели Их светлости. И утром его выпороли за нерадивость. С тех пор он зарекся пить.

- В чем он принес с собой воды? Покажите!

- Кувшин на кухне взял, господин. Вам кухарка подскажет, какой… Простите, мне нельзя отсюда уходить.

- Ну да, ну да, — Морис повернулся к дому. — Идемте! Мне нужно поговорить с кухарками.

Стража проводила комиссара полиции до ворот хоздвора и свернула к караулкам, а слуга провел Мориса на кухню.

Посередине огромной комнаты стоял крепкий стол, за которым сидело и стояло несколько человек: чистили овощи, отбивали мясо, мешали тесто, сбивали масло. У большого очага сидел мальчишка лет двенадцати и аккуратно выгребал золу на расстеленную рядом грязную шкуру. Следом за Морисом Кошоне двое слуг втащили корзину с молодой репой, потом вбежала девушка с пучками пряных трав в подоле.

Слуга подошел к грузному человеку, копающемуся в тазу с рыбой, и, перекрывая гвалт, прокричал:

- Андрэ! Господин полицейский комиссар к тебе!

Тот степенно положил рыбу обратно в воду и указал на нее пальцем младшему повару:

- Вот этих трех можно подавать, отправь на чистку и подготовь к запеканию. Мари должна была уже с петрушкой вернуться!

- Я принесла! Мою! — девушка уже выгрузила травы из передника в деревянную миску, налила воды и активно полоскала в ней листики.

Повар подошел к Морису.

- Я — Андрэ, старший повар, господин комиссар.

- Мне нужно узнать, кто кормил бывшего охранника зверинца в тот вечер, когда случилось ограбление.

Кухарки стрельнули глазами в видного усача Кошоне и захихикали.

- Балаболки! — пригрозил на них повар. — Отвечайте на вопросы господина полицейского комиссара! Еду для бывшего охранника зверинца собирали?!

- Я собирала, — двинула плечом вперед веснушчатая.

- Ну рассказывай, как все было, — Морис подвинул лавку и сел, опираясь спиной на столешницу.

- Вечером он пришел сюда и попросил с собой горячего собрать… Мы завернули ему сыра, хлеба и дали кувшин…

- Что было в кувшине?

- Утром варили сушеные ягоды для господ, вечером немного оставалось — и мы проварили еще раз, для нас.

- Отец Паулюс очень хвалил нас за это, — встряла вторая кухарка.

- А когда святой отец тут появился?

- Да почти перед сменой стражи. Зашел к нам с просьбой ему тоже компота из ягод сварить. Увидел, что мы делаем, очень нас хвалил за бережливость. Сказал, что не нужно ему ничего, он из того же кувшина выпьет, а в благодарность своей водой поделится.

- То есть как поделиться?

- Он с кружкой воды пришел, перекрестил ее и всю в кувшин долил. А Брайан потом тот кувшин с собой забрал и сторожить пошел.

- Плохо он сторожил.

- Ох, господин комиссар. Сами знаем, что любимую птицу Их светлости упустил… Но ведь не со зла. Впервые уснул.

- А ты откуда знаешь, — хитро улыбнулся Морис.

Кухарка покраснела.

- Бегала к нему по ночам?

- Бегала, — чуть слышно произнесла кухарка.

- И той ночью тоже?

- Той ночью мы все здесь были, — прогудел басом повар. — Артисты к Их Светлости приехали, разыгрывали представление для господ, а потом полночи с нами сидели. Устроили нам тоже небольшое представление, фокусы показывали, попели. Хорошо посидели. Разошлись уже после рассвета.

- Пили?

- Не без этого, господин. Но немного. Папаша у девок там строгий, а пацаны вообще пить не умеют. Худого, того, что рыцаря представлял перед господами, сильно развезло. Он на двор выходил несколько раз, один раз прям надолго. Вернулся весь мокрый.

- Ага! — встряла кухарка. — Еще рядом со мной сел, замочил справа всю юбку. Сказал, что колодезное ведро на себя опрокинул, чтоб голову прочистить.

-Как интересно получается, — пробормотал Морис себе под нос. — А артисты когда уехали?

- Так тем же утром, господин. Они днем еще в городе представление свое давали, — присел рядом Андрэ. — Мои девки упрашивали их отпустить посмотреть представление, ну я парочку отправил… Только не сочтите, что просто так. Они мне рыбы заодно с пристаней привезли!

- И как представление?

- Очень интересно, господин. Только выступали не все. Тот, кто пить не умел, не выходил выступать. Рыцаря вместо него силач играл.

- Ясно! Идем! — комиссар полиции встал со скамьи, отряхнул от крошек полы мундира и направился к двери, велев лакею следовать за собой.

Слуга молча двигался за ним и только в малой гостиной на первом этаже замка осмелился задать вопрос:

- Куда вас отвести, господин комиссар?

- Мне надо осмотреть комнаты, где живет этот отец Паулюс?

- Тогда прошу вашу милость на второй этаж.

Глава 13

Со следующего утра ворота графского парка не закрывались. Перевитые черными лентами, они были торжественно открыты для высокопоставленных гостей, которые приехали, чтобы постоять на траурной мессе, а потом чинно идти за гробом до семейного склепа графов Лимбургов.

Адельхайд вызвала в замок всех белошвеек из города, чтобы те срочно пошили траурные платья для братьев и в который раз хвалила себя за предусмотрительность: платье для себя и дочери она привезла из дома – и теперь будет не стыдно показаться в свете. Покопавшись в шкатулке с драгоценностями матери, Адельхайд нашла ожерелье с прекрасным рубиновым фермуаром, который замечательно украсит ее наряд и даст всем окружающим понять, что жена маршала – это статус! Не им чета!

Замок гудел, принимая все новых, и новых гостей. Карстен и Хэйден принимали посетителей в главной зале, Адельхайд развлекала дам в малой гостиной – и просьба срочно подойти в кабинет не была для нее неожиданностью. Похороны готовили очень быстро, естественно, что могло случиться что-то такое, что требовало немедленного и тайного решения хозяйки дома.

Женщина почти вбежала в кабинет – и застала там обоих братьев и – внезапно! – комиссара полиции.

- У нас прием, между прочим! – сходу пошла она в наступление. – И вы выдернули меня ради полиции? Я бросила гостей!

- Это не ждет! – оборвал ее Карстен. – Рассказывайте, комиссар! Мы все здесь, чужих ушей нет.

- Я опросил всех слуг, осмотрел место преступления и несколько сопутствующих комнат. И вот что выяснил…

Подозрения вашей покойной матушки оказались не так уж и беспочвенными. В комнате отца Паулюса я нашел подзорную трубу, мягкие войлочные носки крайне большого размера, которые можно натягивать поверх обуви и ходить неслышно, и остатки трав, которые вгоняют человека в крепкий сон.

- Снотворное? Он что, плохо спал?

- В ночь похищения отец Паулюс появился на кухне для слуг и влил целую кружку воды в кувшин, который потом выпил ваш сторож. Я могу предположить, что снотворное было как раз для него.

Вечером сторож сидит у зверинца, плотно ужинает, выпивает почти полный кувшин снотворного и засыпает. Прислуга сидит на кухне и смотрит представление, которое для нее устраивают ваши заезжие артисты. Выступление смотрят все, кроме стражников, которые патрулируют парк. Но парк огромный, и стражников только двое, поэтому злоумышленник разминулся с ними и подошел к зверинцу, уверенный, что ему никто не сможет помешать.

И вот тут начинается интересное, потому что воров, скорее всего, было двое – и они не знали друг про друга. Первый, влил в кувшин снотворное и надеялся, что сторож спит. А второй, не зная про это, принес с собой вина, чтобы усыпить сторожа, напоив. Увидев, что вино не понадобится, ваш второй вор воткнул одну бутылку стражнику в руки, а вторую просто бросил на землю.

- Интересная теория, - хмыкнул Хэйден. – И кто из двух воров украл кольцо нашей матери.

- Пока не знаю, - развел руками Морис. – Но этот вор смог как-то договориться с вашей совой, чтобы та не тронула его, пока он распускает ремешки на ее ногах, чтобы снять кольцо.

- Зачем ему вообще понадобилась эта чертова сова?! – вспылил Карстен. – Их полный лес вокруг! Наша зачем?!

- Думаю, что сова ему не нужна, - заключил Морис. – Он просто решил не оставлять ее в клетке, чтоб та не подняла шума. Потому что иначе вы бы обнаружили пропажу раньше, а так у воров был шанс сбежать.

- Я запуталась в ваших ворах, господин комиссар, - протянула Адельхайд. – Кто был первым?

- Первым был подмешавший снотворное сторожу. Отец Паулюс.

- А не слишком ли смело вы себя ведёте, обвиняя почтенного монаха.

- Не слишком почтенного, ваша милость, - Морис достал из кармана маленький молитвенник, обтянутый черной кожей. – Видимо, никто из слуг не обращал внимание на эту вещь и вряд ли умеет читать, но ваш отец Паулюс совсем не тот, за кого себя выдает.

Карстен открыл книжку и на форзаце увидел черное солнце, крест и три гвоздя – и брезгливо отбросил.

- Иезуиты!

- Где сейчас этот фальшивый францисканец?! – взревел Хэйден.

- Он уехал сразу после мессы, - ответил Морис.

- Сбежал, сволочь!

- Они всегда следили за нами!

- Эта змеюка год жила рядом с матерью и, наверняка, выведала про кольцо.

- Поэтому матушка и говорила, что ей в последнее время кажется, что за ней следят.

Братья и сестра переглянулись и одновременно посмотрели на комиссара.

- Что вы планируете делать дальше, - спросил Хэйден.

- Сейчас у меня совершенно точно есть три вывода, ваша светлость. Прошу вас помиловать сторожа: парня опоили сонным отваром или вином, или и тем и другим, но он точно не виноват. Кем бы ни был злоумышленник, но ваш сторож – простой мужик. Перед таким хитрым вором у него не было шансов.

Второе, я бы на всякий случай проверил этих бродячих артистов. Просто на всякий случай. И, третье, если ваше кольцо украл иезуит, то он, скорее всего, уже обратился за помощью к эмиссарам своего ордена, и сейчас скачет к границе. Его будет найти почти невозможно, но мы попробуем.

- Пробуйте, комиссар, - ударил кулаком по столу Карстен. – И если при задержании этого отца Паулюса, с ним внезапно произойдет несчастный случай, я посчитаю это божественным промыслом, который избавит его от всех мучений, которые он получит, попав к нам.

- Мой брат очень расстроен потерей кольца, господин комиссар, - мягко произнесла Адельхайд, бросив быстрый взгляд на брата. – И, кроме того, мы все крайне опечалены внезапной кончиной нашей матери… Поэтому пойдемте со мной. Поиски — это всегда разъезды, а разъезды – это всегда затраты. Должны же мы вам компенсировать эти убытки.

Адельхайд поднялась из-за стола и чинно выплыла из кабинета. Морис Кошоне вышел за ней, и братья остались одни.

- Что будет, если иезуит привезет наше кольцо к в свой орден? – спросил Хэйден

- Ничего глобального, но масса мелких неприятностей. Матушка написала об этом в своем завещании, - ответил Карстен. – Иезуиты уже несколько веков пытаются разгадать наши тайны, но пока у них не получается. Поэтому и был выдуман такой сложный шифр посланий с двойным подтверждением.

- То есть если у него не будет печати, ему никто из наших не поверит?

- Глобальному распоряжению и финансовым запросам – нет. А вот организовать жилье, ссудить небольшую сумму денег, вывести на нужных людей… Это предъявителю кольца всегда сделают.

- Черт возьми! – Хэйден сжимал и разжимал кулаки от злости. – Что будем делать, брат?!

- Сестра сейчас отдаст этой ищейке денег, и повелит землю носом рыть. Мы можем еще наших людей послать, приказать полиции других городов на наших землях.

- Отличная мысль! Садись тогда, опиши им, как выглядит наш беглый иезуит и отправляй с гонцами. А я пошел в залу принимать гостей и вести политику.

Братья кивнули друг другу – и Хэйден вышел, напоследок увидев, как Карстен берет лист бумаги, перо и открывает чернильницу.

Глава 14

Повозки катились по тракту, оставляя стены города и шпили соборов за спиной. Папаша Элбан как обычно правил первым возком, вторым управлял Рубен. Рядом с ним сидела Айла, пытаясь хоть немного развеселить приятеля, хотя самой ей тоже было невесело. Адам ей немножко нравился, и то, что он ушел из труппы, ей казалось немножко личным предательством.

Папаша наращивал темп, отдохнувшие лошади бежали споро, и сильно засветло показался постоялый двор, к которому папаша направил лошадей.

- Не распрягаемся! – крикнул он остальным. – Пообедаем и дальше поедем.

- Ночевать, скорее всего, в лесу будем, - глянул Рубен на чистое небо и еще высоко стоявшее солнце. Сейчас около пяти – папаша еще часа четыре гнать будет.

- Думаешь?

- Уверен. Ему тоже тошно, что Адам ушел, и он хочет быстрее уехать от Кортрейка.

Артисты прошли в общую залу, заняли длинный стол. Маркус отошел к стойке делать заказ. Худой трактирщик с желтоватым лицом выслушал, что хотят гости, спросил заодно: кормить ли лошадей, и получив заказ крикнул куда-то в глубину дома, что готовить для новоприбывших гостей. Маркус вернулся к столу, а совсем скоро им принесли большое блюдо тушеной курятины с репой, несколько караваев ржаного хлеба и сыр.

В трактире было занято несколько столов, было достаточно шумно от общего говора, однако, когда через несколько минут хлопнула дверь, все резко замолчали. В дверях стояли стражники королевской полиции.

Стоящий первым цепким взглядом окинул общий зал, задержался на артистах, и твердым шагом направился к ним. Разговоры в трактире возобновились, но общий гомон стал потише. Очень хорошо чувствовалось, что в зале повисло предчувствие чего-то крайне нехорошего. Люди молча провожали взглядом крепкого темноволосого человека, одетого в темно-синий мундир, темную шляпу, со шпагой на боку. Когда-то перевязь была белой, но от ношения и дорожной пыли сейчас она была просто серо-грязного цвета, и именно это почему-то пугало папашу Элбана больше всего остального.

Морис Кошоне родился двадцать семь лет назад в Кале, выучился читать и писать, поступил в Сорбонну на юридический факультет, но в отличии от своих однокурсников выбрал не мирную и сытую адвокатскую практику в тихом городке, а пошел в полицию. Несколько блестяще раскрытых дел – и Мориса пригласили возглавить полицейские войска и городской сыск в Кортрейке. Это был второй человек, к которому ходил папаша Элбан за получением разрешения выступить на площади.

Не чиня препятствий, Морис подписал необходимую бумагу, а напоследок рассказал несколько историй о преступниках, об их поимке и – крайне подробно – о наказаниях. Папаша Элбан впечатлился детализации и заранее пообещал, что никаких проблем его труппа главе полиции не доставит.

Папаша вытер внезапно вспотевшие ладони.

- Папаша Элбан, - утвердительно поздоровался Морис, отодвинул стул и сел, не дожидаясь приглашения. Подскочил трактирщик, сразу поставил бутылку хорошего вина, кружку, нарезанный каравай только что испеченного хлеба. Следом за ним служанка водрузила на стол блюдо с зажаренным мясом.

Морис отломил корку от горячего хлеба, выгреб мякиш с удовольствием прожевал. Комиссар полиции смотрел на циркача, обедал и молчал. Он любил вот такие неторопливые обеды. Морис Кошоне был человеком чести: он никогда не бил исподтишка, не унижал подчиненных, не навешивал вину на бесправных бедняков, чтобы выслужиться перед начальством, якобы раскрыв дело. Был предан королю, а больше короля – закону, и взявшись за расследование, старался доводить дело до конца.

- Рад снова видеть вас, - устал от молчания Элбан. – Хотя на представлении я был бы рад видеть вас больше.

- Рассказывайте.

- Что вам рассказать, господин?..

- Начни с того, сколько вас человек в труппе было, когда вы приехали в мой город.

- Восемь, господин.

- На площади в первый день вы выступали все вместе, - нахмурился Марис, вспоминая представление и подсчитывая, сколько лиц он видел на сцене. – Сколько вас поехало в графский замок?

- Мы все поехали, господин. Их светлость пригласила нас дать представление. Мы выступали перед ней и ее гостями.

- Когда вы от нее уехали?

- Следующим утром, господин. Чтобы успеть на утреннюю мессу, а потом к вечеру доехать до постоялого двора. Сейчас лето, конечно, но ночевать под крышей всегда спокойнее, чем в лесу. И лошадям корм, опять же.

- Ну да, - пробарабанил пальцами полицейский. – Волки опять же… И как? Успели?

- Да, господин. Пока едем еще, ночуем под крышей… Надеялись и тут заночевать, а завтра пораньше выехать, чтобы к Берну подъехать засветло.

Морис нахмурился, и, отломив большой кусок мяса, начал медленно жевать. Папаша Элбан посмотрел на хмурых стражников, скучающих возле двери. Кошоне словно прочитал его мысли.

- Я перекрыл здесь все выходы, и деться вам некуда. Так что слушай внимательно: после вашего отъезда у их светлости графини пропало очень дорогое золотое кольцо. Я сейчас тебя спрошу, а ты ответь мне предельно честно: это вы украли?

- Нет, - быстро ответил папаша Элбан. – Могу поклясться на Библии, что у нас нет этого кольца. Мы не брали.

- Хорошо, - протянул Морис и вытер жирные пальцы о корку хлеба. – Тогда идем, собери всю свою труппу, и пусть принесут свои вещи в твою комнату. А мы пока обыщем повозки.

Увидев Элбана, выходящего в сопровождении стражников на двор, мамаша начала было причитать, но один из охранников резко ее оборвал, повторив приказ начальника: принести все вещи в одно место и сложить в кучу.

Обыск повозок и тюков занял около четырех часов.

Возле трактира, прядая ушами, стояли четыре лошади, которых держал под уздцы рослых мужчина в куртке с нашитым гербом графов Лимбург. Рядом, положив руку на эфесы шпаг, тихо переговаривались трое солдат. Лошади косились на них бархатными глазами и нервно фыркали.

- Мы никуда не сбежим, господин комиссар, - залебезил папаша Элбан. – Мы честные артисты, и не хотим никаких проблем с законом.

- Проверим, - спокойно произнес Морис. – Ребята, сейчас артисты принесут на двор все свое барахло, и мы разгребем его до последней ниточки. Жак, как все выйдут, посмотришь их комнаты. Феншо, ты осмотришь одежду.

- К-какую одежду? – пролепетал Элбан.

- Твою, - и от спокойного голоса комиссара у папаши побежали по спине мурашки. - Трактирщик нам отдал одну комнату для дознания. Зайдете туда все вместе, разденетесь, и мы проверим: не спрятано ли кольцо графини где-нибудь в одежде.

Подбежавшие девушки ошеломленно застыли.

- Но как же моим дочерям раздеваться… при мужчинах… - залепетала жена Маркуса.

- Либо тут, либо я пишу, что вам есть, что скрывать - и тогда их разденут палачи у меня в тюрьме, - бросил Морис. – Лучше тут.

- Лучше тут, - проглотила все возражения Магри. – Девочки, несите скорее вещи для осмотра господам полицейским.

Перетряхивание тюков заняло весь вечер и половину ночи. Комиссар приказал принести в комнату дознаний еще свечей и скрупулёзно осмотрел не только одежду, но и приказал женщинам распустить волосы. Мало ли, в прическу увязали. Не было кольца!

Посмотрев на раздетых артистов, Морис вздохнул и встал со своего стула.

- Одевайтесь. Будем считать, что вы помогли в поисках, и я не имею к вам вопросов. Доложу графине, что кольца у вас нет.

- Собираемся, господин комиссар, - спросил один из стражников, поглядывающий на аппетитную Тельзу. – Или тут заночуем?

- А сколько сейчас времени?

- До рассвета еще часа два. На улице темно, хоть глаз выколи. А лошадки наши в темноте не видят. Не совы же.

- Адам тоже всегда так говорил, - всхлипнула маленькая Эсра.

- Кто такой Адам? – повернулся Морис.

- Он бывший наш артист, господин комиссар, - ответил папаша Элбан, подтягивая завязки на штанах. – Выступал с нами. Решил в Кортрейке остаться.

- А я все жду, когда же кто-то из вас расскажет, что в вашем сборище не хватает одного человека.

Морис прошелся по комнате, поравнявшись с мамашей, схватил ее за волосы и оттянул назад:

- У меня тут четыре солдата смотрят на твоих дочек и слюнями уже весь пол закапали. Я могу сейчас отдать приказ, чтоб девчонок допросили отдельно, и тогда ты сама знаешь, какие они приползут к тебе утром. А можно поступить иначе: этот старый пень решил скормить мне полуправду и устроил целое представление. А ты мне сейчас рассказываешь про вашего Адама. Поняла?

- Д-да…

- Если рассказ меня устроит, твои дочери в безопасности. Начинай! – он отпустил женщину и снова сел на стул.

Мужчины мрачно одевались, пока мамаша рассказывала, как они встретились с Адамом четыре года назад.

- Это было осенью…Да, деревья были уже желтыми, ночами сильно холодало. Мы нашли его в лесу, он почти замерз. Мы выходили его, научили разным трюкам. У мальчика оказалась очень хорошая память: он и стихи читал, и песни пел. А потом начал то басом звучать, но «петуха давать», и мы поставили сценку с рыцарем и прекрасной дамой. Они с Рубеном так трогательно выступали…

- Это мне неинтересно. Что он делал в доме графини?

- Мы выступали, - мамаша посмотрела в сторону, вспоминая вечер в замке. – Адам и Рубен сыграли рыцаря и сарацина. Их светлости очень смеялись, я помню… Потом Адам показал фокус с исчезновением стакана под платком. А потом нас всех отправили на кухню ужинать. Адам выпил вина, вышел во двор…

- Надолго? – перебил Морис.

- Очистить желудок и воды попить. Он поспорил с Рубеном, что выпьет две бутылки, и его очень развезло. Выходил и шатался, - мрачно добавил Маркус. – Мы сидели за столом со стражниками, Айла пела… Ну сколько ты песен спела?

- Не помню, - пролепетала девушка. – Наверное, две или три. Адам пришел весь мокрый. Сказал, что начал пить из ведра у колодца и опрокинул его на себя. Он еще сел тогда к очагу, а повариха сказала: «Снимай рубаху и держи перед огнем. Так быстрее высохнет!».

- И все?

- И все. Он тогда чуть с лавки не свалился, засыпать начал. А утром мы собрались и уехали.

- Дальше?

- Мы доехали до города, и Адам сказал, что его еще мутит после вчерашнего, и он добежит до колодца и еще попьет воды. А Рубен сказал: что тогда в их споре он выиграл. Потому что Адам две бутылки выпил, но удержать в себе не мог. Верно, Рубен?

- Верно. Адам побурчал и отдал мне выигрыш.

- На что вы спорили?

- На два пеннинга, - Рубен уже одетым стоял около Маркуса. – Адам сказал, что деньги у него в узле и полез их доставать. А потом сказал, что теперь он много заработал и хочет сменить одежду. Забрал свой мешок и сказал, что ему стало совсем плохо, он спрыгнул и все. Мы больше его не видели.

- Неужели не искали? – повернулся Морис к папаше Элбану.

- Конечно, искали, - буркнул он. – Я и девчонок посылал, и Рубен бегал – не было его нигде. Сбежал.

- Я полдня его везде кричала, - шмыгнула носом маленькая Эсра. – Он нас бросил.

- Подойди-ка сюда, маленькая девочка, - поманил пальцем Морис. – А ты ехала вместе с Рубеном и Адамом в повозке?

- Вместе, - девочка ухватились за юбку матери.

- Не прятал ли Адам что-то в свои вещи?

- Не-ет.

- А может быть, что-то новенькое у него появилось?

- Нет.

Морис задумался, посмотрел на артистов, потом снова на девочку:

- Может быть, было что-то, чего он очень боялся потерять?

- Он когда за деньгами лез, хватался за рубашку, чтоб шнурок не выпал.

- Какой шнурок? - прищурился Морис.

- С крестиком… Только там не только крестик был, там что-то круглое выпирало из-под рубашки.

- Большое?

- Маленькое…

Морис посмотрел на папашу Элбана и молча улыбнулся. Артист упал на колени:

- Господин комиссар! Мы ничего не знаем! Мы рассказали все, что знаем! Мы ничего не крали у его светлости! Пожалуйста, пощадите!

Полицейский брезгливо посмотрел на него и встал, направляясь к выходу.

- Описание этого Адама у меня уже есть. Эти люди нам бесполезны. Мерзавец бросил товарищей и сбежал. Возвращаемся в Кортрейк! Заодно узнаем: смог ли наш второй отряд догнать того иезуита.

Папаша дождался, пока выйдут стражи закона и, тяжело дыша, плюхнулся на стул, с которого встал Кошоне. Женщины тихо всхлипывали. Рубен молча посмотрел на Маркуса - тот отвернулся.

Эпилог

Адам шагал по Генту, едва передвигая ноги от усталости, и с мрачной обреченностью смотрел на синюю тучу, неотвратимо наползающую на город. Прозрачное голубое небо скрывалось за серым маревом, деревья застыли, птицы умолкли – и по всем известным признакам совсем скоро должна была начаться гроза.

Денег у Адама оставалось совсем немного, и мысли его крутились вокруг сложного выбора: потратить несколько монет на ужин под крышей, горячую похлебку и ночь в тепле и сухости или купить по дороге какой-нибудь хлеб, выйти из города и заночевать в лесу.

В конце концов, на улице лето, а ночью будет просто дождь, хотя и очень сильный.

Быть матросом на торговом корабле, куда Адам смог устроиться, убегая из Кортрейка ему не понравилось. В какой бы порт они не заходили – а купец останавливался почти в каждом городке, загружая и выгружая товары, - Адам старался быть на верхней палубе, напряженно следя за людьми на пристани. Он боялся полицейского конвоя, но тот вновь не появлялся, и Адам облегченно выдыхал и спускался в трюм. Это постоянное ожидание неприятностей очень выматывало его, и поэтому, когда из-за поворота реки, показались островерхие шпили соборов Гента, он уже был рад покинуть корабль.

Адам прошелся по городу, потолкался в торговых рядах, поспрашивал: не выступают ли в городе бродячие артисты. Сначала он думал, что можно снова прибиться к какой-нибудь труппе, а потом, слыша раз за разом ответ: «Нет», решил, что, если господь направляет его по этой земле, то он явно не хочет, чтобы Адам снова становился бродячим артистом.

Юноша потыкался в разные лавки, спрашивал: не нужен ли им рабочий? Он умел ходить за лошадьми, умел считать до ста, готов был таскать не слишком тяжелые грузы… Таких мышц, как у Маркуса у него не было, но ведь можно было переносить ящики или тюки не за один раз, а за два. На корабле он грузил трюмы именно так, и капитан не жаловался. Но работы не было нигде.

Уже очень сильно хотелось кушать – и Адам решил, что лучше купить хлеба сейчас и съесть его хотя бы сухим и вкусным. Мокрый хлеб он не любил, даже если тот был размочен в парном молоке.

Вдалеке громыхнуло. Потом еще и еще. Адам заскочил в первую пекарню и выложил на прилавок монету.

- Давай, парень, скорее, - продавец положил большую ржаную булку с потрохами. – Слышишь, как гремит. Я закрывать уже буду. Ливанет же!

- Спасибо, - пробормотал Адам, сгребая с прилавка мелкие монетки сдачи. – А можно у вас переждать?

- О нет, - подозрительно оглядел его торговец. – Я бродяг не привечаю. Если крыши нет, в храм иди. У нас капеллан добрый, может и пустит.

- А как к нему пройти?

- Сейчас от меня выйдешь, повернешь направо, потом по улице вверх. Дойдешь до площади, на ней статуя рыцаря в доспехах. Вот куда показывает его рука, в ту улицу и повернешь. А там все прямо, прямо – и прямо в храм упрешься.

Адам вышел на улицу, повернул и постарался идти быстрее. Получалось не слишком. Ноги гудели все сильнее, встречный ветер гнал по улице пыль, солому и мелкий мусор. В домах спешно закрывали ставни, и Адам сел на ближайший порог спиной к ветру, чтобы успеть перекусить без дождя.

Шум льющейся с неба воды догнал его на площади, когда он смотрел на памятник неизвестному рыцарю. Бронзовый истукан смотрел на мир с поднятым забралом и довольно топорщил усы. В одной руке он держал поводья коня, а второй показывал куда-то вперед. Наверное, при жизни он так посылал в бой войска, а сейчас указующая ладонь была направлена в сторону извилистой улицы.

Адам сгорбился, надеясь, что так меньше попадет за воротник, но все было бесполезно: уже через несколько минут и куртка, и рубашка, и штаны промокли насквозь. Собор, построенный несколько столетий назад, был украшен каменной резьбой. Над дверями были искусные горельефы, изображающие святых, высоко над дверью распустила свои витражные лепестки католическая роза. Собор был заперт.

Адам поднялся по ступенькам, пытаясь укрыться от дождя хотя бы под навесом входа в собор, и заколотил кулаками в дверь. На центральной части двери были вырезаны из дерева святые с пастырскими посохами. Они стояли лицом друг к другу под дубами – неизвестный резчик постарался на славу, и можно было различить не только кору деревьев, но и прожилки на листочках и выщерблинки на шляпках желудей. На ветках дубов сидели совы.

Юноша дернул за кольцо – дверь поддалась, из храма пахнуло запахом воска и влажного дерева. Адам зашел, потянул тяжелую створку, пошел по центральному нефу и сел на скамью перед алтарем. С него мгновенно натекла лужа и стало еще холоднее.

- Ну ты и вымок, сын мой, - вышел из боковой двери священник. – Пришел в дом божий прятаться от дождя или по зову душевному?

- Мне бы переночевать, - еле выговорил Адам, стараясь не сильно стучать зубами.

- Напротив храма есть отличная гостиница.

- Там вряд ли примут такую плату, - юноша развязал воротник рубашки и вытащил шнурок и показал висящее на нем кольцо, снятое с совы.

- Конечно, - выражение лица священника мгновенно изменилось. – Пойдемте за мной. Горячая вода, хороший ужин, постель, если пожелаете, мы можем помочь с новой одеждой. Как вас зовут?

- Адам, - представился юноша.

- Первый человек! – кивнул священник. – Понимаю, ваша милость. Чтобы соблюсти вашу тайну буду называть вас именно так. Пройдемте за мной, прошу….

Адам встал с мокрой скамьи и двинулся за священником. По крытой галереи они прошли в дом для служителей, где тот быстро разослал служек с приказаниями.

Через полчаса, отогревшийся в бочке с горячей водой, переодетый в сухую, чистую и добротную одежду, Адам уплетал жареного поросенка, запивал кислым белый германским виной и закусывал плотными гентскими пирогами.

- У их милости кольцо, - доносился до него шепоточек служек. – Но он путешествует тайно.

- Что-то крайне важное, наверное…

Перед тем, как лечь в постель и задуть свечи, Адам снял шнурок и начал разглядывать кольцо. Оно блестело тусклым золотом, по кругу была изображен шнур, а вместо камня на квадрате печатки была изображена сова. Такая же, как на деревьях, вырезанных на дверях храма.

- Совушка-совушка, - пробормотал Адам, вешая обратно на шею шнурок с кольцом. – Что же ты такое?