Платоновское об Атлантиде и прочем. В лёгкой обработке и с вопросами.

Платон? А зачем нам это? Затем, что Атлантида.

По привившейся издавна мне традиции, пишу опять всякое антинаучное и очень спорное.

Предваряю же сим, "остросюжетным".

Итак, как пришла идея содеять содеянное?

Просто. Нашел в интернете книгу (книги) Платона (причем никто не гарантирует что именно ОН в нашем распоряжении!), прочитал. Малость подофигел. И нарубил правду - матку. И об Атлантиде, и об Атлантах, и вообще. Сам отложил свою "нарубку" в дальние дали в закрома разума и памяти. Зачем выставлять такое на общий показ. И вот теперь я решил сделать иначе.

Я помню древнюю Грецию. Так, как будто сам жил в ней. И на горе Олимп бывал. И в Дельфах, и в Афинах. Но то лишь иллюзии. Мифы и легенды.

А сейчас я расскажу и покажу нечто особенное. Как бы документ. Как бы. Почему "как бы"? Для звания документа не хватает самой малости. Удостоверения, что мы имеем подлинник. И удостоверения, что сказанное в "Диалогах" - правда, ничего кроме правды.

А поскольку "Диалоги" касаются того, во что сложно поверить, даже слегка зная историю и географию, самой Атлантиды, то офигеть как сложно доказать, что все читаемое - истина.

Вот так я и под-офигел.

Платон мог выглядеть именно так. Не докажешь уже.

================

Атлантида — это мифическое государство, о котором говорится в древних преданиях и философских трудах. Согласно легенде, этот остров находился за Гибралтарским проливом и был уничтожен в результате природного катаклизма.

Первым, кто подробно описал Атлантиду, был древнегреческий философ Платон. В своих диалогах «Тимей» и «Критий» он представил остров как могущественное государство, превосходящее размерами Африку и Азию. Жители Атлантиды жили в роскоши, но их процветание было недолгим. Боги разгневались на них и погрузили остров в океан, оставив после себя лишь легенды и мифы.

Существует множество теорий о причинах гибели Атлантиды. Одни учёные считают, что это было мощное землетрясение, другие — что остров был затоплен цунами. Также есть предположения, что причиной катастрофы стало извержение вулкана или падение метеорита.

Несмотря на отсутствие прямых доказательств существования Атлантиды, интерес к этой теме не угасает. Многие исследователи продолжают искать её местоположение, предлагая различные варианты — от Средиземного моря до Карибского бассейна.

История Атлантиды — это не просто выдумка, а важный культурный феномен, который отражает стремление человечества к познанию тайн прошлого. Она вдохновляет нас задуматься о природе катастроф и их влиянии на развитие цивилизаций.

Если вы увлекаетесь историей и мифами, то история Атлантиды может стать увлекательным путешествием в мир загадок и тайн. Однако важно помнить, что это всего лишь легенда, и не стоит воспринимать её как историческую истину.

мнение от ИИ.

=================================================================

В чем заключается моё "под-офигение".

Ну, мягко говоря, в скудости описаний Платоном острова. Собственно не им, а теми, кто говорил и описывал а он зафиксировал. И нереальности доказательств самого существования Атлантиды. И с того, что кроме слов некого египетского жреца... нет никаких доказательств.

Мягко говоря, единственный источник, грубо говоря, сам ссылается на кого-то там ещё, и не представляется возможным никакая проверка. Археологи искали, шаманы с бубнами искали. Много кто чего искал. И все разводят руки. А наиболее "прогрессивные" просто тычут пальцами - "Там!" Но и там нет следа.

Тема всего этого многостраничного действа (точнее диалога) АТЛАНТИДА.

На эту тему есть только выстраданные видения, мифы, ФАНТАЗИИ.

Говоря точнее, мы знаем об Атлантиде из этих ДИАЛОГОВ. И ничего более.

Отличная тема для авторов фантастики. Пиши что хочешь. Скажем так, пока тема Атлантов является такой же мифической как и боги Олимпа. Зевс, Афина, Гера, Гермес и иже с ними.

Что и делали многие и весьма маститые. Смешали в кучу то, что приглянулось и замутили жуткое варево из мифологии и сверх-всего, что могли надумать.

А мы что? Мы пойдем другим путем?

Мы всего лишь исследуем основание. Пока, а там видно будет.

Для этого я публикую с указанием авторства перевода и прочего. Сам текст "Тимея" и "Крития" - именно они несут все, что есть записанное об Атлантах. И это не комиксы "Марвел" и "Ди-си". Там, в Диалогах, есть рациональное зерно. Жаль что маловато.

И да, чтобы понять творчество Платона, быть философом НЕОБЯЗАТЕЛЬНО. Достаточно иметь ум, способные на процесс мышления и визуализации. Только и всего. Не то что в давние времена. Тогда понять философию могли чуть больше чем поти никто. Народ был проще. Разум примитивнее. В основе своей.

Касаемо моей работы над текстом:

Форматирование.

Убирание лишнего.

Разбивка по страницам.

По главам разбил, как мне удобнее.

И добавил немного комментариев, совсем чуть чуть.

Я немного шлифанул, но, возможно не всё увидел, могли остаться некие, применявшиеся ранее, спец-символы.

Редактирование продолжается. Ведь на суть текста это не влияет.

Я не претендую на авторство. Это может сделать каждый. Потому книга абсолютно бесплатная, как и скачанный мною оригинал достался мне даром. Даром получаете - даром отдавайте.

-----

Кратко скажу свое мнение.

Довольно интересная тема. Я невольно сравниваю с книгой Иова из Библии. Было время, когда я её тщательно изучал.

Кто не читал - надо понять суть. Это диалоги философов. Рассуждение о божественном и о мироустройстве вообще. Без эзотерики и религии. Просто логические выводы на основании их наблюдений и знаний. Об идеальном Государстве. Как оно виделось им. И подходит ли Атлантида (уже тогда полумифическая) под требования идеала?

Отсылок полно. Не прямых. А стилистика разная. Этим я хочу сказать, что текст читаемый, и порой его даже интересно и приятно читать.

Удивляет то, как 2500 лет назад древние греки неплохо разбирались во многих вопросах (а египтяне - и того раньше.)

И мечтали.

Их мечты не все осуществились, многие не осуществятся в ближайшую сотню лет.

Что немудрено. Пока миром правит капитал.

Диа­ло­ги «Тимей» и «Кри­тий» пуб­ли­ку­ют­ся здесь в пере­во­де С. С. Аве­рин­це­ва.

Тек­сты све­ре­ны И. И. Махань­ко­вым.

Диалог "Тимей" - 1 - 3

Диа­ло­ги «Тимей» и «Кри­тий» пуб­ли­ку­ют­ся здесь в пере­во­де С. С. Аве­рин­це­ва.

Тек­сты све­ре­ны И. И. Махань­ко­вым.

Сократ, Тимей, Кри­тий, Гер­мо­крат

1.

Сократ. Один, два, три — а где же чет­вер­тый из тех, что вче­ра были наши­ми гостя­ми, любез­ный Тимей, а сего­дня взя­лись нам устра­и­вать тра­пе­зу?

Тимей. С ним при­клю­чи­лась, Сократ, какая-то хворь, уж по доб­рой воле он ни за что не отка­зал­ся бы от нашей беседы.

Сократ. Если так, не на тебя ли и вот на них ложит­ся долг вос­пол­нить и его долю?

Тимей. О, разу­ме­ет­ся, и мы сде­ла­ем все, что в наших силах! После того как вче­ра ты как подо­ба­ет испол­нил по отноше­нию к нам долг госте­при­им­ства, с нашей сто­ро­ны было бы про­сто нечест­но не при­ло­жить усер­дия, чтобы отпла­тить тебе тем же.

Сократ. Так. Но помни­те ли вы, сколь­ко пред­ме­тов и какие имен­но я пред­ло­жил вам для рас­суж­де­ния?

Тимей. Кое-что пом­ним, а если что и забы­ли, ты здесь, чтобы напом­нить нам; а еще луч­ше, если это тебя не затруд­нит, повто­ри вкрат­це все с само­го нача­ла, чтобы оно твер­же укре­пи­лось у нас в памя­ти.

Сократ. Будь по-тво­е­му! Если я не оши­ба­юсь, глав­ным пред­ме­том моих рас­суж­де­ний вче­ра было государ­ст­вен­ное устрой­ство — каким долж­но оно быть и каких граж­дан тре­бу­ет для сво­его совер­шен­ства.

Тимей. Так, Сократ; и опи­сан­ное тобой государ­ство всем нам очень по серд­цу.

Сократ. Не прав­да ли, мы нача­ли с того, что отде­ли­ли искус­ство зем­ле­паш­цев и про­чие ремес­ла от сосло­вия, пред­на­зна­чен­но­го защи­щать государ­ство на войне?

Тимей. Да.

Сократ. И, опре­де­лив, что каж­дый будет иметь сооб­раз­но сво­ей при­ро­де под­хо­дя­щий лишь ему род заня­тий и лишь одно искус­ство, мы реши­ли: те, кому при­дет­ся сра­жать­ся за всех, не долж­ны быть никем иным, как толь­ко стра­жа­ми горо­да про­тив любой обиды, чини­мой извне или изнут­ри; им до́лжно крот­ко тво­рить спра­вед­ли­вость по отно­ше­нию к своим под­чи­нен­ным, их дру­зьям по при­ро­де, но быть суро­вы­ми в бит­ве про­тив любо­го, кто поведет себя как враг.

Тимей. Совер­шен­но вер­но.

Сократ. При­том мы рас­суди­ли, что по при­ро­де душа этих стра­жей долж­на быть и пыл­кой, и в то же вре­мя по пре­иму­ще­ству фило­со­фи­че­ской, чтобы они мог­ли в над­ле­жа­щую меру вести себя и крот­ко, и суро­во по отно­ше­нию к тем и другим.

Тимей. Да.

Сократ. А как быть с вос­пи­та­ни­ем? Их нуж­но упраж­нять в гим­на­сти­че­ских, муси­че­ских и про­чих нау­ках, кото­рые им при­ли­че­ст­ву­ют, не прав­да ли?

Тимей. Еще бы!

Сократ. А еще мы гово­ри­ли, что, когда они прой­дут все эти упраж­не­ния, они не долж­ны счи­тать сво­ей соб­ст­вен­но­стью ни золота, ни сереб­ра, ни чего-либо ино­го. Вме­сто это­го они будут полу­чать от тех, кого они охра­ня­ют, содер­жа­ние, сораз­мер­ное их скром­ным нуж­дам, и тра­тить его сооб­ща, кор­мясь все вме­сте от обще­го сто­ла. Они долж­ны непре­рыв­но сорев­но­вать­ся в доб­ро­де­те­ли, а от про­чих трудов их надо изба­вить.

Тимей. Имен­но так и было ска­за­но.

Сократ. Речь зашла и о жен­щи­нах, и мы реши­ли, что их при­род­ные задат­ки сле­ду­ет раз­ви­вать при­мер­но так же, как и при­род­ные задат­ки муж­чин, и что они долж­ны делить все муж­ские заня­тия как на войне, так и в про­чем житей­ском оби­хо­де.

Тимей. Да, так было реше­но.

Сократ. А как с про­из­веде­ни­ем потом­ства? Это уж, навер­но, хоро­шо запом­ни­лось по сво­ей необыч­но­сти. Не прав­да ли, речь шла о том, что все отно­ся­ще­е­ся к бра­ку и дето­рож­де­нию долж­но быть общим, и мы хоте­ли добить­ся того, чтобы никто и нико­гда не мог знать, какой мла­де­нец родил­ся имен­но от него, но каж­дый почи­тал бы каж­до­го род­ным себе: кто родил­ся неда­ле­ко по вре­ме­ни от него само­го, — за бра­тьев и сестер, а стар­ших и млад­ших соот­вет­ст­вен­но либо за роди­те­лей и роди­те­лей роди­те­лей, либо же за детей и вну­ков?

Тимей. Да, это в самом деле лег­ко запом­нить, как ты гово­ришь.

Сократ. Затем мы ска­за­ли, как ты, может быть, пом­нишь, что ради обес­пе­че­ния воз­мож­но луч­ше­го потом­ства на долж­ност­ных лиц обо­е­го пола воз­ла­га­ет­ся обя­зан­ность устра­и­вать бра­ки посред­ст­вом хит­ро­сти со жре­би­ем, так, чтобы луч­шие и худ­шие соче­та­лись бы с рав­ны­ми себе и в то же вре­мя никто не испы­ты­вал бы неудо­воль­ст­вия, но все пола­га­ли бы, что этим рас­по­ряди­лась судь­ба.

Тимей. Да, я при­по­ми­наю.

Сократ. Далее, дети луч­ших роди­те­лей под­ле­жат вос­пи­та­нию, а дети худ­ших долж­ны быть тай­но отда­ны в дру­гие сосло­вия; когда же они вой­дут в воз­раст, пра­ви­те­лям над­ле­жит следить и за теми, и за дру­ги­ми и достой­ных воз­вра­щать на преж­нее место, а недо­стой­ных отправ­лять на место тех, кто воз­вра­щен. Не так ли?

Тимей. Да.

Сократ. Что же, любез­ный Тимей, уда­лось нам вкрат­це вос­ста­но­вить ход наших вче­раш­них рас­суж­де­ний, или мы что-нибудь упу­сти­ли?

Тимей. Да нет, Сократ, ты пере­чис­лил все, о чем мы гово­ри­ли.

2. Сократ. Тогда послу­шай­те, какое чув­ство вызы­ва­ет у меня наш набро­сок государ­ст­вен­но­го устрой­ства. Это чув­ство похо­же на то, что испы­ты­ва­ешь, увидев каких-нибудь бла­го­род­ных, кра­си­вых зве­рей, изо­бра­жен­ных на кар­тине, а то и живых, но непо­движ­ных: непре­мен­но захо­чет­ся поглядеть, како­вы они в дви­же­нии и как они при борь­бе выяв­ля­ют те силы, о кото­рых поз­во­ля­ет дога­ды­вать­ся склад их тел. В точ­но­сти то же самое испы­ты­ваю я отно­си­тель­но изо­бра­жен­но­го нами государ­ства: мне было бы при­ят­но послу­шать опи­са­ние того, как это государ­ство ведет себя в борь­бе с дру­ги­ми государ­ства­ми, как оно достой­ным его обра­зом всту­па­ет в вой­ну, как в ходе вой­ны его граж­дане совер­ша­ют то, что им подо­ба­ет, сооб­раз­но сво­е­му обу­че­нию и вос­пи­та­нию, будь то на поле бра­ни или в пере­го­во­рах с каж­дым из дру­гих государств.

Так вот, Кри­тий и Гер­мо­крат, мне ясно, что сам я не справ­люсь с зада­чей про­честь подо­баю­щее похваль­ное сло­во мужам и государ­ству. И в моей неспо­соб­но­сти нет ниче­го стран­но­го: мне кажет­ся, что это­го не могут и поэты, будь то древ­ние или новей­шие. Не то чтобы я хотел обидеть род поэтов, но ведь вся­ко­му ясно, что пле­мя под­ра­жа­те­лей лег­че и луч­ше все­го будет вос­со­зда­вать то, к чему каж­дый из них при­вык с ран­них лет, а то, что лежит за пре­де­лом при­выч­но­го, eдля них еще труд­нее хоро­шо вос­со­здать в речи, неже­ли на деле. Что каса­ет­ся рода софи­сто, я, разу­ме­ет­ся, все­гда счи­тал его весь­ма иску­шен­ным в состав­ле­нии раз­но­об­раз­ных речей и в дру­гих пре­крас­ных вещах, но из-за того, что эти софи­сты при­вык­ли стран­ст­во­вать из горо­да в город и нигде не заво­дят соб­ст­вен­но­го дома, у меня есть подо­зре­ние, что им не под силу те дела и сло­ва, кото­рые свер­ши­ли и ска­за­ли бы в обсто­я­тель­ствах вой­ны, сра­же­ний или пере­го­во­ров как фило­со­фы, так и государ­ст­вен­ные люди.

Итак, оста­ет­ся толь­ко род людей ваше­го скла­да, по при­ро­де и по вос­пи­та­нию рав­но при­част­ный фило­соф­ским и государ­ст­вен­ным заня­ти­ям. Вот перед нами Тимей: будучи граж­да­ни­ном государ­ства со столь пре­крас­ны­ми зако­на­ми, как Лок­ры Ита­лий­ские, и не усту­пая нико­му из тамош­них уро­жен­цев по богат­ству и родо­ви­то­сти, он достиг выс­ших долж­но­стей и поче­стей, какие толь­ко может пред­ло­жить ему город, но в то же вре­мя под­нял­ся, как мне кажет­ся, и на самую вер­ши­ну фило­со­фии.

Что каса­ет­ся Кри­тия, то уж о нем-то все в Афи­нах зна­ют, что он не невеж­да ни в одном из обсуж­дае­мых нами пред­ме­тов. Нако­нец, Гер­мо­крат, по мно­же­ству досто­вер­ных свиде­тельств, bпод­готов­лен ко всем этим рас­суж­де­ни­ям и при­ро­дой и выуч­кой. Пото­му-то и я вче­ра по зре­лом раз­мыш­ле­нии охот­но согла­сил­ся, вняв вашей прось­бе, изло­жить свои мыс­ли о государ­ст­вен­ном устрой­стве, ибо знал, что, если толь­ко вы согла­си­тесь про­дол­жать, никто луч­ше вас это­го не сде­ла­ет; вы так спо­соб­ны пред­ста­вить наше государ­ство вовле­чен­ным в достой­ную его вой­ну и дей­ст­ву­ю­щим сооб­раз­но сво­им свой­ствам, как никто из ныне живу­щих людей. Ска­зав все, что от меня тре­бо­ва­лось, я в свою оче­редь обра­тил к вам то тре­бо­ва­ние, о кото­ром сей­час вам напо­ми­наю. Посо­ве­щав­шись меж­ду собой, вы согла­си­лись cотда­рить меня сло­вес­ным уго­ще­ни­ем сего­дня; и сей­час я, как види­те, при­гото­вил­ся к нему и с нетер­пе­ни­ем его ожи­даю.

Гер­мо­крат. Конеч­но же, Сократ, как ска­зал наш Тимей, у нас не будет недо­стат­ка в усер­дии, да мы и не нашли бы ника­ко­го себе изви­не­ния, если бы отка­за­лись. Ведь и вче­ра, едва толь­ко мы вошли к Кри­тию, в тот покой для гостей, где и сей­час про­во­дим вре­мя, и даже на пути туда, мы рас­суж­да­ли об dэтом самом пред­ме­те. Кри­тий тогда еще сооб­щил нам одно ска­за­ние, слы­шан­ное им в дав­нее вре­мя. Рас­ска­жи-ка его теперь и Сокра­ту, чтобы он помог нам решить, соот­вет­ст­ву­ет ли оно воз­ло­жен­ной на нас зада­че или не соот­вет­ст­ву­ет.

Кри­тий. Так и надо будет сде­лать, если согла­сит­ся Тимей, тре­тий соучаст­ник беседы.

Тимей. Конеч­но, я согла­сен.

Кри­тий. Послу­шай же, Сократ, ска­за­ние хоть и весь­ма стран­ное, но, без­услов­но, прав­ди­вое, как засвиде­тель­ст­во­вал неко­гда Солон, муд­рей­ший eиз семи муд­ре­цов. Он был род­ст­вен­ни­ком и боль­шим дру­гом пра­деда наше­го Дро­пида, о чем сам неод­но­крат­но упо­ми­на­ет в сво­их сти­хотво­ре­ни­ях; и он гово­рил деду наше­му Кри­тию — а ста­рик в свою оче­редь повто­рял это нам, — что нашим горо­дом в древ­но­сти были свер­ше­ны вели­кие и достой­ные удив­ле­ния дела, кото­рые были потом забы­ты по при­чине бега вре­ме­ни и гибе­ли людей; вели­чай­шее из них то, кото­рое сей­час нам будет кста­ти при­пом­нить, чтобы сра­зу и отда­рить тебя, и почтить боги­ню в ее празд­ник достой­ным и прав­ди­вым хва­леб­ным гим­ном.

Сократ.

Пре­крас­но. Одна­ко что же это за подвиг, о кото­ром Кри­тий со слов Соло­на рас­ска­зы­вал как о замал­чи­вае­мом, но дей­ст­ви­тель­но совер­шен­ном нашим горо­дом?

3. Кри­тий. Я рас­ска­жу то, что слы­шал как древ­нее ска­за­ние из уст чело­ве­ка, кото­рый сам был дале­ко не молод. Да, в те вре­ме­на наше­му деду было, по соб­ст­вен­ным его сло­вам, око­ло девя­но­ста лет, а мне — самое боль­шее десять. Мы справ­ля­ли тогда как раз празд­ник Курео­тис на Апа­ту­ри­ях, и по уста­нов­лен­но­му обряду для нас, маль­чи­ков, наши отцы пред­ло­жи­ли награ­ды за чте­ние сти­хов. Чита­лись раз­лич­ные тво­ре­ния раз­ных поэтов, и в том чис­ле мно­гие маль­чи­ки испол­ня­ли сти­хи Соло­на, кото­рые в то вре­мя были еще новин­кой. И вот один из чле­нов фра­трии, то ли впрямь по убеж­де­нию, то ли думая сде­лать при­ят­ное Кри­тию, cзаявил, что счи­та­ет Соло­на не толь­ко муд­рей­шим во всех про­чих отно­ше­ни­ях, но и в поэ­ти­че­ском сво­ем твор­че­стве бла­го­род­ней­шим из поэтов. А ста­рик — пом­ню это, как сей­час, — очень обра­до­вал­ся и ска­зал, улыб­нув­шись: «Если бы, Ами­нандр, он зани­мал­ся поэ­зи­ей не урыв­ка­ми, но всерь­ез, как дру­гие, и если бы он довел до кон­ца ска­за­ние, при­ве­зен­ное им сюда из Егип­та, а не был вынуж­ден забро­сить его из-за смут и про­чих бед, кото­рые встре­ти­ли его по воз­вра­ще­нии на роди­ну, я пола­гаю, что тогда ни Геси­од, ни Гомер, ни какой-либо иной поэт не мог бы пре­взой­ти его сла­вой». «А что это было за ска­за­ние, Кри­тий?» — спро­сил тот. «Оно каса­лось, — отве­тил наш дед, — вели­чай­ше­го из дея­ний, когда-либо совер­шен­ных нашим горо­дом, кото­рое заслу­жи­ва­ло бы стать и самым извест­ным из всех, но по при­чине вре­ме­ни и гибе­ли совер­шив­ших это дея­ние рас­сказ о нем до нас не дошел». «Рас­ска­жи с само­го нача­ла, — попро­сил Ами­нандр, — в чем дело, при каких обсто­я­тель­ствах и от кого слы­шал Солон то, что рас­ска­зы­вал как истин­ную прав­ду?»

«Есть в Егип­те, — начал наш дед, — у вер­ши­ны Дель­ты, где Нил рас­хо­дит­ся на отдель­ные пото­ки, ном, име­ну­е­мый Саис­ским; глав­ный город это­го нома — Саис, откуда, меж­ду про­чим, был родом царь Ама­сис. Покро­ви­тель­ни­ца горо­да — некая боги­ня, кото­рая по-еги­пет­ски зовет­ся Нейт, а по-эллин­ски, как утвер­жда­ют мест­ные жите­ли, это Афи­на: они весь­ма дру­же­ст­вен­но рас­по­ло­же­ны к афи­ня­нам и при­тя­за­ют на некое род­ство с послед­ни­ми. Солон рас­ска­зы­вал, что, когда он в сво­их стран­ст­ви­ях при­был туда, его при­ня­ли с боль­шим поче­том; когда же он стал рас­спра­ши­вать о древ­них вре­ме­нах самых све­ду­щих сре­ди жре­цов, ему при­шлось убедить­ся, что ни сам он, ни вооб­ще кто-либо из элли­нов, мож­но ска­зать, почти ниче­го об этих пред­ме­тах не зна­ет. Одна­жды, воз­на­ме­рив­шись пере­ве­сти раз­го­вор на ста­рые пре­да­ния, он попро­бо­вал рас­ска­зать им наши мифы о древ­ней­ших собы­ти­ях — о Форо­нее, почи­тае­мом за пер­во­го чело­ве­ка, о Нио­бе и о том, как Дев­ка­ли­он и Пир­ра пере­жи­ли потоп; при этом он пытал­ся выве­сти родо­слов­ную их потом­ков, а так­же исчис­лить по коли­че­ству поко­ле­ний сро­ки, истек­шие с тех вре­мен.

И тогда вос­клик­нул один из жре­цов, чело­век весь­ма пре­клон­ных лет:

«Ах, Солон, Солон! Вы, элли­ны, веч­но оста­е­тесь детьми, и нет сре­ди элли­нов стар­ца!» «Поче­му ты так гово­ришь?» — спро­сил Солон.

«Все вы юны умом, — отве­тил тот, — ибо умы ваши не сохра­ня­ют в себе ника­ко­го пре­да­ния, иско­ни пере­хо­див­ше­го из рода в род, и ника­ко­го уче­ния, поседев­ше­го от вре­ме­ни. При­чи­на же тому вот какая. Уже были и еще будут мно­го­крат­ные и раз­лич­ные слу­чаи поги­бе­ли людей, и при­том самые страш­ные — из-за огня и воды, а дру­гие, менее зна­чи­тель­ные, — из-за тысяч дру­гих бед­ст­вий. Отсюда и рас­про­стра­нен­ное у вас ска­за­ние о Фаэ­тоне, сыне Гелиоса, кото­рый буд­то бы неко­гда запряг отцов­скую колес­ни­цу, но не смог напра­вить ее по отцов­ско­му пути, а пото­му спа­лил все на Зем­ле и сам погиб, испе­пе­лен­ный мол­нией. Поло­жим, у это­го ска­за­ния облик мифа, но в нем содер­жит­ся и прав­да: в самом деле, тела, вра­щаю­щи­е­ся по небо­сво­ду вокруг Зем­ли, откло­ня­ют­ся от сво­их путей, и пото­му через извест­ные про­ме­жут­ки вре­ме­ни все на Зем­ле гибнет от вели­ко­го пожа­ра. В такие вре­ме­на оби­та­те­ли гор и воз­вы­шен­ных либо сухих мест под­вер­же­ны более пол­но­му истреб­ле­нию, неже­ли те, кто живет воз­ле рек или моря; а пото­му посто­ян­ный наш бла­го­де­тель Нил избав­ля­ет нас и от этой беды, раз­ли­ва­ясь. Когда же боги, тво­ря над Зем­лей очи­ще­ние, затоп­ля­ют ее вода­ми, уце­леть могут воло­па­сы и ското­во­ды в горах, меж­ду тем как оби­та­те­ли ваших горо­дов ока­зы­ва­ют­ся уне­се­ны пото­ка­ми в море, но в нашей стране вода ни в такое вре­мя, ни в какое-либо иное не пада­ет на поля свер­ху, а, напро­тив, по при­ро­де сво­ей под­ни­ма­ет­ся сни­зу. По этой при­чине сохра­ня­ю­щи­е­ся у нас пре­да­ния древ­нее всех, хотя и вер­но, что во всех зем­лях, где тому не пре­пят­ст­ву­ет чрез­мер­ный холод или жар, род чело­ве­че­ский неиз­мен­но суще­ст­ву­ет в боль­шем или мень­шем чис­ле. Какое бы слав­ное или вели­кое дея­ние или вооб­ще заме­ча­тель­ное собы­тие ни про­изо­шло, будь то в нашем краю или в любой стране, о кото­рой мы полу­ча­ем изве­стия, все это с древ­них вре­мен запе­чатле­ва­ет­ся в запи­сях, кото­рые мы хра­ним в наших хра­мах; меж­ду тем у вас и про­чих наро­дов вся­кий раз, как толь­ко успе­ет выра­ботать­ся пись­мен­ность и все про­чее, что необ­хо­ди­мо для город­ской жиз­ни, вновь и вновь в уроч­ное вре­мя с небес низ­вер­га­ют­ся пото­ки, слов­но мор, остав­ляя из всех вас лишь негра­мот­ных и неуче­ных. И вы сно­ва начи­на­е­те все сна­ча­ла, слов­но толь­ко что роди­лись, ниче­го не зная о том, что совер­ша­лось в древ­ние вре­ме­на в нашей стране или у вас самих. Взять хотя бы те ваши родо­слов­ные, Солон, кото­рые ты толь­ко что изла­гал, ведь они почти ничем не отли­ча­ют­ся от дет­ских ска­зок. Так, вы хра­ни­те память толь­ко об одном пото­пе, а ведь их было мно­го до это­го; более того, вы даже не зна­е­те, что пре­крас­ней­ший и бла­го­род­ней­ший род людей жил неко­гда в вашей стране. Ты сам и весь твой город про­ис­хо­ди­те от тех немно­гих, кто остал­ся из это­го рода, но вы ниче­го о нем не веда­е­те, ибо их потом­ки на про­тя­же­нии мно­гих поко­ле­ний уми­ра­ли, не остав­ляя ника­ких запи­сей и пото­му как бы немот­ст­вуя. Меж­ду тем, Солон, перед самым боль­шим и раз­ру­ши­тель­ным навод­не­ни­ем государ­ство, ныне извест­ное под име­нем Афин, было и в делах воен­ной доб­ле­сти пер­вым, и по совер­шен­ству сво­их зако­нов сто­я­ло пре­вы­ше срав­не­ния; пре­да­ние при­пи­сы­ва­ет ему такие дея­ния и уста­нов­ле­ния, кото­рые пре­крас­нее все­го, что нам извест­но под небом».

Услы­шав это, Солон, по соб­ст­вен­но­му его при­зна­нию, был пора­жен и горя­чо упра­ши­вал жре­цов со всей обсто­я­тель­но­стью и по поряд­ку рас­ска­зать об этих древ­них афин­ских граж­да­нах.

Жрец отве­тил ему: «Мне не жаль, Солон; я все рас­ска­жу ради тебя и ваше­го государ­ства, но преж­де все­го ради той боги­ни, что полу­чи­ла в удел, взрас­ти­ла и вос­пи­та­ла как ваш, так и наш город. Одна­ко Афи­ны она осно­ва­ла на целое тыся­че­ле­тие рань­ше, вос­при­няв ваше семя от Геи и Гефе­ста, а этот наш город — позд­нее. Меж­ду тем древ­ность наших город­ских уста­нов­ле­ний опре­де­ля­ет­ся по свя­щен­ным запи­сям в восемь тыся­че­ле­тий. Итак, девять тысяч лет назад жили эти твои сограж­дане, о чьих зако­нах и о чьем вели­чай­шем подви­ге мне пред­сто­ит вкрат­це тебе рас­ска­зать; позд­нее, на досу­ге, мы с пись­ме­на­ми в руках выяс­ним все обсто­я­тель­нее и по поряд­ку.

Зако­ны тво­их пред­ков ты можешь пред­ста­вить себе по здеш­ним: ты най­дешь ныне в Егип­те мно­же­ство уста­нов­ле­ний, при­ня­тых в те вре­ме­на у вас, и преж­де все­го сосло­вие жре­цов, обособ­лен­ное от всех про­чих, затем сосло­вие ремес­лен­ни­ков, в кото­ром каж­дый зани­ма­ет­ся сво­им ремеслом, ни во что боль­ше не вме­ши­ва­ясь, и, нако­нец, сосло­вия пас­ту­хов, охот­ни­ков и зем­ледель­цев; да и воин­ское сосло­вие, как ты, долж­но быть, заме­тил сам, отде­ле­но от про­чих, и чле­нам его закон пред­пи­сы­ва­ет не забо­тить­ся ни о чем, кро­ме вой­ны. Добавь к это­му, что сна­ря­же­ны наши вои­ны щита­ми и копья­ми, этот род воору­же­ния был явлен боги­ней, и мы вве­ли его у себя пер­вы­ми в Азии, как вы — пер­вы­ми в ваших зем­лях. Что каса­ет­ся умст­вен­ных заня­тий, ты и сам видишь, какую заботу о них про­явил с само­го нача­ла наш закон, иссле­дуя кос­мос и из наук боже­ст­вен­ных выво­дя нау­ки чело­ве­че­ские, вплоть до искус­ства гада­ния и пеку­ще­го­ся о здо­ро­вье искус­ства вра­че­ва­ния, а рав­но и всех про­чих видов зна­ния, кото­рые сто­ят в свя­зи с упо­мя­ну­ты­ми. Но весь этот порядок и строй боги­ня еще рань­ше вве­ла у вас, устрояя ваше государ­ство, а нача­ла она с того, что отыс­ка­ла для ваше­го рож­де­ния такое место, где под дей­ст­ви­ем мяг­ко­го кли­ма­та вы рож­да­лись бы разум­ней­ши­ми на Зем­ле людь­ми. Любя бра­ни и любя муд­рость, боги­ня избра­ла и пер­вым засе­ли­ла такой край, кото­рый обе­щал порож­дать мужей, более кого бы то ни было похо­жих на нее самое. И вот вы ста­ли оби­тать там, обла­дая пре­крас­ны­ми зако­на­ми, кото­рые были тогда еще более совер­шен­ны, и пре­вос­хо­дя всех людей во всех видах доб­ро­де­те­ли, как это и есте­ствен­но для отпрыс­ков и питом­цев богов. Из вели­ких дея­ний ваше­го государ­ства нема­ло таких, кото­рые извест­ны по нашим запи­сям и слу­жат пред­ме­том вос­хи­ще­ния; одна­ко меж­ду ними есть одно, кото­рое пре­вы­ша­ет вели­чи­ем eи доб­ле­стью все осталь­ные. Ведь по свиде­тель­ству наших запи­сей, государ­ство ваше поло­жи­ло пре­дел дер­зо­сти несмет­ных воин­ских сил, отправ­ляв­ших­ся на заво­е­ва­ние всей Евро­пы и Азии, а путь дер­жав­ших от Атлан­ти­че­ско­го моря. Через море это в те вре­ме­на воз­мож­но было пере­пра­вить­ся, ибо еще суще­ст­во­вал ост­ров, лежав­ший перед тем про­ли­вом, кото­рый назы­ва­ет­ся на вашем язы­ке Герак­ло­вы­ми стол­па­ми. Этот ост­ров пре­вы­шал сво­и­ми раз­ме­ра­ми Ливию и Азию, вме­сте взя­тые, и с него тогдаш­ним путе­ше­ст­вен­ни­кам лег­ко было пере­брать­ся на дру­гие ост­ро­ва, а с ост­ро­вов — на весь про­ти­во­ле­жа­щий мате­рик, кото­рый охва­ты­вал то море, что и впрямь заслу­жи­ва­ет такое назва­ние (ведь море по эту сто­ро­ну упо­мя­ну­то­го про­ли­ва явля­ет­ся все­го лишь зали­вом с узким про­хо­дом в него, тогда как море по ту сто­ро­ну про­ли­ва есть море в соб­ст­вен­ном смыс­ле сло­ва, рав­но как и окру­жаю­щая его зем­ля воис­ти­ну и вполне спра­вед­ли­во может быть назва­на мате­ри­ком). На этом-то ост­ро­ве, име­но­вав­шем­ся Атлан­ти­дой, воз­ник­ло уди­ви­тель­ное по вели­чине и могу­ще­ству цар­ство, чья власть про­сти­ра­лась на весь ост­ров, на мно­гие дру­гие ост­ро­ва и на часть мате­ри­ка, а сверх того, по эту сто­ро­ну про­ли­ва они овла­де­ли Ливи­ей вплоть до Егип­та и Евро­пой вплоть до Тирре­нии. И вот вся эта спло­чен­ная мощь была бро­ше­на на то, чтобы одним уда­ром вверг­нуть в раб­ство и ваши и наши зем­ли и все вооб­ще стра­ны по эту сто­ро­ну про­ли­ва. Имен­но тогда, Солон, государ­ство ваше яви­ло все­му миру бли­ста­тель­ное дока­за­тель­ство сво­ей доб­ле­сти и силы: всех пре­вос­хо­дя твер­до­стью духа и опыт­но­стью cв воен­ном деле, оно сна­ча­ла вста­ло во гла­ве элли­нов, но из-за изме­ны союз­ни­ков ока­за­лось пре­до­став­лен­ным само­му себе, в оди­но­че­стве встре­ти­лось с край­ни­ми опас­но­стя­ми и все же одо­ле­ло заво­е­ва­те­лей и воз­двиг­ло побед­ные тро­феи. Тех, кто еще не был пора­бо­щен, оно спас­ло от угро­зы раб­ства; всех же осталь­ных, сколь­ко ни оби­та­ло нас по эту сто­ро­ну Герак­ло­вых стол­пов, оно вели­ко­душ­но сде­ла­ло сво­бод­ны­ми. Но позд­нее, когда при­шел срок для невидан­ных зем­ле­тря­се­ний и навод­не­ний, за одни ужас­ные сут­ки dвся ваша воин­ская сила была погло­ще­на раз­верз­нув­шей­ся зем­лей; рав­ным обра­зом и Атлан­ти­да исчез­ла, погру­зив­шись в пучи­ну. После это­го море в тех местах ста­ло вплоть до сего дня несудо­ход­ным и недо­ступ­ным по при­чине обме­ле­ния, вызван­но­го огром­ным коли­че­ст­вом ила, кото­рый оста­вил после себя осев­ший ост­ров».

Пока двусмысленно и немного не в тему. Это присказка, не сказка...

Но мы не забываем , что читаем ЕДИНСТВЕННУЮ историческую отсылку к АТЛАНТИДЕ. Хотя само описание дальше. Единственный источник знаний об атлантах. Остальное - легенды и мифы.

Впереди очень немало информации и далеко не вся она полезна в историческом плане. Но полезна во многих других.

Но раз уж вы здесь, наберитесь терпения, и читайте далее.

А моя работа - подать вам это удобоваримо, с комментариями, а где надо будет - пояснениями.

Тимей 4 - 7

Диа­ло­ги «Тимей» и «Кри­тий» пуб­ли­ку­ют­ся здесь в пере­во­де С. С. Аве­рин­це­ва.

Тек­сты све­ре­ны И. И. Махань­ко­вым.

4. Ну, вот я и пере­ска­зал тебе, Сократ, воз­мож­но коро­че то, что пере­да­вал со слов Соло­на ста­рик Кри­тий. Когда ты вче­ра гово­рил о тво­ем государ­стве и его граж­да­нах, мне вспом­нил­ся этот рас­сказ, и я с удив­ле­ни­ем заме­тил, как мно­гие твои сло­ва по какой-то пора­зи­тель­ной слу­чай­но­сти сов­па­да­ют со сло­ва­ми Соло­на. Но тогда мне не хоте­лось ниче­го гово­рить, ибо по про­ше­ст­вии столь дол­го­го вре­ме­ни я недо­ста­точ­но пом­нил содер­жа­ние рас­ска­за; поэто­му я решил, что мне не сле­ду­ет гово­рить до тех пор, пока я не при­пом­ню все­го с доста­точ­ной обсто­я­тель­но­стью. И вот поче­му я так охот­но при­нял на себя те обя­зан­но­сти, кото­рые ты вче­ра мне пред­ло­жил: мне пред­ста­ви­лось, что если в таком деле важ­нее все­го поло­жить в осно­ву речи соглас­ный с нашим замыс­лом пред­мет, то нам бес­по­ко­ить­ся не о чем. Как уже заме­тил Гер­мо­крат, я начал в беседе с ними при­по­ми­нать суть дела, едва толь­ко вче­ра ушел отсюда, а потом, bостав­шись один, вос­ста­нав­ли­вал в памя­ти подроб­но­сти всю ночь напро­лет и вспом­нил почти все. Спра­вед­ли­во изре­че­ние, что затвер­жен­ное в дет­стве куда как хоро­шо дер­жит­ся в памя­ти. Я совсем не уве­рен, что мне уда­лось бы пол­но­стью вос­ста­но­вить в памя­ти то, что я слы­шал вче­ра; но вот если из это­го рас­ска­за, слы­шан­но­го мною дав­ным-дав­но, от меня хоть что-то ускользнет, мне это пока­жет­ся стран­ным. Ведь в свое вре­мя я выслу­ши­вал все это с таким истин­но маль­чи­ше­ским cудо­воль­ст­ви­ем, а ста­рик так охот­но давал разъ­яс­не­ния в ответ на мои все­гдаш­ние рас­спро­сы, что рас­сказ неиз­гла­ди­мо запе­чат­лел­ся в моей памя­ти, слов­но выжжен­ная огнем по вос­ку кар­ти­на. А сего­дня рано поут­ру я поде­лил­ся рас­ска­зом вот с ними, чтобы им тоже, как и мне, было о чем пого­во­рить.

Итак, чтобы нако­нец-то дой­ти до сути дела, я согла­сен, Сократ, повто­рить мое повест­во­ва­ние уже не в сокра­щен­ном виде, но со все­ми подроб­но­стя­ми, с кото­ры­ми я сам его слы­шал. Граж­дан и государ­ство, что были тобою вче­ра нам пред­став­ле­ны как в неко­ем мифе, мы пере­не­сем в дей­ст­ви­тель­ность и будем исхо­дить из того, что твое государ­ство и есть вот эта наша роди­на, а граж­дане, о кото­рых ты раз­мыш­лял, суть вправ­ду жив­шие наши пред­ки из рас­ска­зов жре­ца. Соот­вет­ст­вие будет пол­ное, и мы не погре­шим про­тив исти­ны, утвер­ждая, что в те-то вре­ме­на они и жили. Что же, поде­лим меж­ду собой обя­зан­но­сти и попы­та­ем­ся сооб­ща долж­ным обра­зом спра­вить­ся с той зада­чей, что ты нам поста­вил. Оста­ет­ся пораз­мыс­лить, Сократ, eпо серд­цу ли нам такой пред­мет или вме­сто него нуж­но искать какой-либо иной.

Сократ. Да что ты, Кри­тий, какой же пред­мет мы мог­ли бы пред­по­честь это­му? Ведь он как нель­зя луч­ше под­хо­дит к свя­щен­но­дей­ст­ви­ям в честь боги­ни, ибо срод­ни ей самой; при­том важ­но, что мы име­ем дело не с вымыш­лен­ным мифом, но с прав­ди­вым ска­за­ни­ем. Если мы его отверг­нем, где и как най­дем мы что-нибудь луч­ше? Это невоз­мож­но. Так в доб­рый час! Начи­най­те, а я в отпла­ту за мои вче­раш­ние речи буду мол­ча вас слу­шать.

Кри­тий. Если так, узнай же, Сократ, в каком поряд­ке будем мы тебя уго­щать. Мы реши­ли, что, коль ско­ро Тимей явля­ет собою сре­ди нас само­го глу­бо­ко­го зна­то­ка аст­ро­но­мии и глав­ней­шим сво­им заня­ти­ем сде­лал позна­ние при­ро­ды всех вещей, он и будет гово­рить пер­вым, начав с воз­ник­но­ве­ния кос­мо­са и закон­чив при­ро­дой чело­ве­ка. После него — мой черед; я как бы при­му из его рук людей, кото­рые в его речи пре­тер­пят рож­де­ние, а от тебя неко­то­рых из них полу­чу еще и с пре­вос­ход­ным вос­пи­та­ни­ем. Затем в соот­вет­ст­вии с Соло­но­вым рас­ска­зом и зако­но­по­ло­же­ни­ем я пред­став­лю их на наш суд, чтобы добить­ся для них пра­ва граж­дан­ства, исхо­дя из того что они и есть те самые афи­няне былых вре­мен, о кото­рых после дол­го­го забве­ния воз­ве­сти­ли нам свя­щен­ные запи­си, и в даль­ней­шем нам при­дет­ся гово­рить о них уже как о наших сограж­да­нах и под­лин­ных афи­ня­нах.

Сократ. Я вижу, вы соби­ра­е­тесь отбла­го­да­рить меня спол­на и щед­ро! Что ж, Тимей, тебе, кажет­ся, пора гово­рить, по обы­чаю сотво­рив молит­ву богам.

5.

Тимей. Еще бы, Сократ! Все, в ком есть хоть малая толи­ка рас­суди­тель­но­сти, перед любым неваж­ным или важ­ным начи­на­ни­ем непре­мен­но при­зы­ва­ют на помощь боже­ство. Но ведь мы при­сту­па­ем к рас­суж­де­ни­ям о Все­лен­ной, наме­ре­ва­ясь выяс­нить, воз­ник­ла ли она и каким имен­но обра­зом или пре­бы­ва­ет невоз­ник­шей; зна­чит, нам про­сто необ­хо­ди­мо, если толь­ко мы не впа­ли в совер­шен­ное помра­че­ние, воз­звать к богам и боги­ням и испро­сить у них, чтобы речи наши были угод­ны им, а вме­сте с тем удо­вле­тво­ря­ли бы нас самих. Таким да будет наше воз­зва­ние к богам! Но и к самим себе нам сле­ду­ет воз­звать, дабы вы наи­луч­шим обра­зом меня пони­ма­ли, а я воз­мож­но более пра­виль­ным обра­зом раз­ви­вал свои мыс­ли о пред­ло­жен­ном пред­ме­те.

Пред­став­ля­ет­ся мне, что для нача­ла до́лжно раз­гра­ни­чить вот какие две вещи: что́ есть веч­ное, не име­ю­щее воз­ник­но­ве­ния бытие и что́ есть веч­но воз­ни­каю­щее, но нико­гда не сущее. То, что пости­га­ет­ся с помо­щью раз­мыш­ле­ния и рас­суж­де­ния, оче­вид­но, и есть веч­но тож­де­ст­вен­ное бытие; а то, что под­власт­но мне­нию и нера­зум­но­му ощу­ще­нию, воз­ни­ка­ет и гибнет, но нико­гда не суще­ст­ву­ет на самом деле. Одна­ко все воз­ни­каю­щее долж­но иметь какую-то при­чи­ну для сво­его воз­ник­но­ве­ния, ибо воз­ник­нуть без при­чи­ны совер­шен­но невоз­мож­но. Далее, если деми­ург любой вещи взи­ра­ет на неиз­мен­но сущее и берет его в каче­стве пер­во­об­ра­за при созда­нии идеи и свойств дан­ной вещи, все необ­хо­ди­мо вый­дет пре­крас­ным; если же он взи­ра­ет на нечто воз­ник­шее и поль­зу­ет­ся им как пер­во­об­ра­зом, про­из­веде­ние его вый­дет дур­ным.

А как же все­объ­ем­лю­щее небо? Назо­вем ли мы его кос­мо­сом или иным име­нем, кото­рое ока­жет­ся для него самым под­хо­дя­щим, мы во вся­ком слу­чае обя­за­ны поста­вить отно­си­тель­но него вопрос, с кото­ро­го до́лжно начи­нать рас­смот­ре­ние любой вещи: было ли оно все­гда, не имея нача­ла сво­его воз­ник­но­ве­ния, или же оно воз­ник­ло, вый­дя из неко­е­го нача­ла?

Оно воз­ник­ло, ведь оно зри­мо, ося­зае­мо, телес­но, а все вещи тако­го рода ощу­ти­мы и, вос­при­ни­ма­ясь в резуль­та­те ощу­ще­ния мне­ни­ем, cока­зы­ва­ют­ся воз­ни­каю­щи­ми и порож­дае­мы­ми. Но мы гово­рим, что все воз­ник­шее нуж­да­ет­ся для сво­его воз­ник­но­ве­ния в неко­ей при­чине. Конеч­но, твор­ца и роди­те­ля этой Все­лен­ной нелег­ко отыс­кать, а если мы его и най­дем, о нем нель­зя будет всем рас­ска­зы­вать. И все же поста­вим еще один вопрос отно­си­тель­но кос­мо­са: взи­рая на какой пер­во­об­раз работал тот, кто его устро­ял, — на тож­де­ст­вен­ный и неиз­мен­ный или на имев­ший воз­ник­но­ве­ние? Если кос­мос пре­кра­сен, а его деми­ург благ, ясно, что он взи­рал на веч­ное; если же дело обсто­я­ло так, что и выго­во­рить-то запрет­но, зна­чит, он взи­рал на воз­ник­шее. Но для вся­ко­го оче­вид­но, что пер­во­об­раз был веч­ным: ведь кос­мос — пре­крас­ней­шая из воз­ник­ших вещей, а его деми­ург — наи­луч­шая из при­чин. Воз­ник­ши таким, кос­мос был создан по тож­де­ст­вен­но­му и неиз­мен­но­му [образ­цу], пости­жи­мо­му с помо­щью рас­суд­ка и разу­ма. Если это так, то в выс­шей сте­пе­ни необ­хо­ди­мо, чтобы этот кос­мос был обра­зом чего-то. Но в каж­дом рас­суж­де­нии важ­но избрать сооб­раз­ное с при­ро­дой нача­ло. Поэто­му отно­си­тель­но изо­бра­же­ния и пер­во­об­ра­за надо при­нять вот какое раз­ли­че­ние: сло­во о каж­дом из них срод­ни тому пред­ме­ту, кото­рый оно изъ­яс­ня­ет. О непре­лож­ном, устой­чи­вом и мыс­ли­мом пред­ме­те и сло­во долж­но быть непре­лож­ным и устой­чи­вым; в той мере, в какой оно может обла­дать неопро­вер­жи­мо­стью и бес­спор­но­стью, ни одно из этих свойств не может cотсут­ст­во­вать. Но о том, что лишь вос­про­из­во­дит пер­во­об­раз и явля­ет собой лишь подо­бие насто­я­ще­го обра­за, и гово­рить мож­но не более как прав­до­по­доб­но. Ведь как бытие отно­сит­ся к рож­де­нию, так исти­на отно­сит­ся к вере. А пото­му не удив­ляй­ся, Сократ, что мы, рас­смат­ри­вая во мно­гих отно­ше­ни­ях мно­го вещей, таких, как боги и рож­де­ние Все­лен­ной, не достиг­нем в наших рас­суж­де­ни­ях пол­ной точ­но­сти и непро­ти­во­ре­чи­во­сти. Напро­тив, мы долж­ны радо­вать­ся, если наше рас­суж­де­ние ока­жет­ся не менее прав­до­по­доб­ным, чем любое дру­гое, и при­том пом­нить, что и я, рас­суж­даю­щий, и вы, мои судьи, все­го лишь люди, а пото­му нам при­хо­дит­ся доволь­ст­во­вать­ся в таких вопро­сах прав­до­по­доб­ным мифом, не тре­буя боль­ше­го.

Сократ. Отлич­но, Тимей! Мы так и посту­пим, как ты пред­ла­га­ешь. Запев твой мы выслу­ша­ли с вос­тор­гом, а теперь поско­рее пере­хо­ди к самой песне.

6.

Тимей. Рас­смот­рим же, по какой при­чине устро­ил воз­ник­но­ве­ние и эту Все­лен­ную тот, кто их устро­ил. Он был благ, а тот, кто благ, нико­гда и ни в каком деле не испы­ты­ва­ет зави­сти. Будучи чужд зави­сти, он поже­лал, чтобы все вещи ста­ли как мож­но более подоб­ны ему само­му. Усмот­реть в этом вслед за разум­ны­ми мужа­ми под­лин­ное и наи­глав­ней­шее нача­ло рож­де­ния и кос­мо­са было бы, пожа­луй, вер­нее все­го. Итак, поже­лав­ши, чтобы все было хоро­шо и чтобы ничто по воз­мож­но­сти не было дур­но, бог поза­бо­тил­ся обо всех види­мых вещах, кото­рые пре­бы­ва­ли не в покое, но в нестрой­ном и бес­по­рядоч­ном дви­же­нии; он при­вел их из бес­по­ряд­ка в порядок, пола­гая, что вто­рое, без­услов­но, луч­ше пер­во­го. Невоз­мож­но ныне и было невоз­мож­но издрев­ле, чтобы тот, кто есть выс­шее бла­го, про­из­вел нечто, что не было бы пре­крас­ней­шим; меж­ду тем раз­мыш­ле­ние яви­ло ему, что из всех вещей, по при­ро­де сво­ей види­мых, ни одно тво­ре­ние, лишен­ное ума, не может быть пре­крас­нее тако­го, кото­рое наде­ле­но умом, если срав­ни­вать то и дру­гое как целое; а ум отдель­но от души ни в ком оби­тать не может. Руко­во­дясь этим рас­суж­де­ни­ем, он устро­ил ум в душе, а душу в теле и таким обра­зом постро­ил Все­лен­ную, имея в виду создать тво­ре­ние пре­крас­ней­шее и по при­ро­де сво­ей наи­луч­шее. Итак, соглас­но прав­до­по­доб­но­му рас­суж­де­нию, сле­ду­ет при­знать, что наш кос­мос есть живое суще­ство, наде­лен­ное душой и умом, и родил­ся он поис­ти­не с помо­щью боже­ст­вен­но­го cпро­виде­ния.

Коль ско­ро это так, мы сей­час же долж­ны поста­вить дру­гой вопрос: что же это за живое суще­ство, по образ­цу кото­ро­го устро­и­тель устро­ил кос­мос? Мы не долж­ны уни­жать кос­мос, пола­гая, что дело идет о суще­стве неко­е­го част­но­го вида, ибо под­ра­жа­ние непол­но­му нико­им обра­зом не может быть пре­крас­ным. Но пред­по­ло­жим, что было такое [живое суще­ство], кото­рое объ­ем­лет все осталь­ное живое по осо­бям и родам как свои части, и что оно было тем образ­цом, кото­ро­му более все­го упо­доб­ля­ет­ся кос­мос, ведь как оно вме­ща­ет в себе все умо­по­сти­гае­мые живые суще­ства, так кос­мос дает в себе место нам и всем про­чим види­мым суще­ствам. Ведь бог, поже­лав­ши воз­мож­но более упо­до­бить мир пре­крас­ней­ше­му и вполне совер­шен­но­му сре­ди мыс­ли­мых пред­ме­тов, устро­ил его как еди­ное види­мое живое суще­ство, содер­жа­щее все срод­ные ему по при­ро­де живые суще­ства в себе самом.

Одна­ко пра­вы ли мы, гово­ря об одном небе, или вер­нее было бы гово­рить о мно­гих, пожа­луй, даже неис­чис­ли­мо мно­гих? Нет, оно одно, коль ско­ро оно созда­но в соот­вет­ст­вии с пер­во­об­ра­зом. Ведь то, что объ­ем­лет все умо­по­сти­гае­мые живые суще­ства, не допус­ка­ет рядом с собою ино­го; в про­тив­ном слу­чае потре­бо­ва­лось бы еще одно суще­ство, кото­рое охва­ты­ва­ло бы эти два и частя­ми кото­ро­го бы они ока­за­лись, и уже не их, но его, их вме­стив­ше­го, вер­нее было бы счи­тать образ­цом для кос­мо­са. Итак, дабы про­из­веде­ние было подоб­но все­со­вер­шен­но­му живо­му суще­ству в его един­ст­вен­но­сти, тво­ря­щий не сотво­рил ни двух, ни бес­чис­лен­но­го мно­же­ства кос­мо­сов, лишь одно это еди­но­род­ное небо, воз­ник­ши, пре­бы­ва­ет и будет пре­бы­вать.

7.

Итак, телес­ным, а пото­му види­мым и ося­зае­мым — вот каким над­ле­жа­ло быть тому, что рож­да­лось. Одна­ко види­мым ничто не может стать без уча­стия огня, а ося­зае­мым — без чего-то твер­до­го, твер­дым же ничто не может стать без зем­ли. По этой при­чине бог, при­сту­пая к состав­ле­нию тела Все­лен­ной, сотво­рил его из огня и зем­ли. Одна­ко два чле­на сами по себе cне могут быть хоро­шо сопря­же­ны без третье­го, ибо необ­хо­ди­мо, чтобы меж­ду одним и дру­гим роди­лась некая объ­еди­ня­ю­щая их связь. Пре­крас­ней­шая же из свя­зей такая, кото­рая в наи­боль­шей сте­пе­ни еди­нит себя и свя­зу­е­мое, и зада­чу эту наи­луч­шим обра­зом выпол­ня­ет про­пор­ция, ибо, когда из трех чисел — как куби­че­ских, так и квад­рат­ных — при любом сред­нем чис­ле пер­вое так отно­сит­ся к сред­не­му, как сред­нее к послед­не­му, и соот­вет­ст­вен­но послед­нее к сред­не­му, как сред­нее к пер­во­му, тогда при пере­ме­ще­нии сред­них чисел на пер­вое и послед­нее место, а послед­не­го и пер­во­го, напро­тив, на сред­ние места выяс­нит­ся, что отно­ше­ние необ­хо­ди­мо оста­ет­ся преж­ним, а коль ско­ро это так, зна­чит, все эти чис­ла обра­зу­ют меж­ду собой един­ство.

При этом, если бы телу Все­лен­ной над­ле­жа­ло стать про­стой плос­ко­стью без глу­би­ны, было бы доста­точ­но одно­го сред­не­го чле­на для сопря­же­ния его само­го́ с край­ни­ми. Одна­ко оно долж­но было стать трех­мер­ным, а трех­мер­ные пред­ме­ты нико­гда не сопря­га­ют­ся через один сред­ний член, но все­гда через два. Поэто­му бог поме­стил меж­ду огнем и зем­лей воду и воздух, после чего уста­но­вил меж­ду ними воз­мож­но более точ­ные соот­но­ше­ния, дабы воздух отно­сил­ся к воде, как огонь к возду­ху, и вода отно­си­лась к зем­ле, как воздух к воде. Так он сопряг их, построяя из них небо, види­мое и ося­зае­мое.

На таких осно­ва­ни­ях и из таких состав­ных частей чис­лом четы­ре роди­лось тело кос­мо­са, упо­рядо­чен­ное бла­го­да­ря про­пор­ции, и бла­го­да­ря это­му в нем воз­ник­ла друж­ба, так что раз­ру­шить его самотож­де­ст­вен­ность не может никто, кро­ме лишь того, кто сам его спло­тил.

При этом каж­дая из четы­рех частей вошла в состав кос­мо­са цели­ком: устро­и­тель соста­вил его из все­го огня, из всей воды, и возду­ха, и зем­ли, не оста­вив за пре­де­ла­ми кос­мо­са dни еди­ной их части или силы. Он имел в виду, во-пер­вых, чтобы кос­мос был целост­ным и совер­шен­ней­шим живым суще­ст­вом с совер­шен­ны­ми же частя­ми; далее, чтобы кос­мос оста­вал­ся един­ст­вен­ным и чтобы не было ника­ких остат­ков, из кото­рых мог бы родить­ся дру­гой, подоб­ный, и, нако­нец, чтобы он был недрях­ле­ю­щим и непри­част­ным неду­гам. Устро­и­те­лю при­шло на ум, что, если тело со слож­ным соста­вом будет извне окру­же­но теп­лом, холо­дом и дру­ги­ми могу­чи­ми сила­ми, то, в недоб­рый час на него обру­ши­ва­ясь, они его под­то­чат, вверг­нут в неду­ги и дрях­ле­ние и при­нудят погиб­нуть. По такой при­чине и соглас­но тако­му усмот­ре­нию он постро­ил кос­мос как еди­ное целое, состав­лен­ное из целост­ных же частей, совер­шен­ное и непри­част­ное дрях­ле­нию и неду­гам.

Очер­та­ния же он сооб­щил Все­лен­ной такие, какие были бы для нее при­стой­ны и ей срод­ны. В самом деле, живо­му суще­ству, кото­рое долж­но содер­жать в себе все живые суще­ства, подо­ба­ют такие очер­та­ния, кото­рые содер­жат в себе все дру­гие. Итак, он путем вра­ще­ния округ­лил кос­мос до состо­я­ния сфе­ры, поверх­ность кото­рой повсюду рав­но отсто­ит от цен­тра, то есть сооб­щил Все­лен­ной очер­та­ния, из всех очер­та­ний наи­бо­лее совер­шен­ные и подоб­ные самим себе, а подоб­ное он нашел в мири­а­ды раз более пре­крас­ным, чем непо­доб­ное. Всю поверх­ность сфе­ры он вывел совер­шен­но ров­ной, cи при­том по раз­лич­ным сооб­ра­же­ни­ям. Так, кос­мос не имел ника­кой потреб­но­сти ни в гла­зах, ни в слу­хе, ибо вне его не оста­лось ниче­го тако­го, что мож­но было бы видеть или слы­шать. Далее, его не окру­жал воздух, кото­рый надо было бы вды­хать. Рав­ным обра­зом ему не было нуж­ды в каком-либо органе, посред­ст­вом кото­ро­го он при­ни­мал бы пищу или извер­гал обрат­но уже пере­ва­рен­ную: ничто не выхо­ди­ло за его пре­де­лы и не вхо­ди­ло в него откуда бы то ни было, ибо вхо­дить было нече­му. [Тело кос­мо­са] было искус­но устро­е­но так, чтобы полу­чать пищу от сво­его соб­ст­вен­но­го тле­ния, осу­ществляя все свои дей­ст­вия и состо­я­ния в себе самом и само через себя. Ибо постро­яв­ший его нашел, что пре­бы­вать само­до­вле­ю­щим мно­го луч­ше, неже­ли нуж­дать­ся в чем-либо. Что каса­ет­ся рук, то не было ника­кой надоб­но­сти что-то брать ими или про­тив кого-то обо­ро­нять­ся, и пото­му он счел излиш­ним при­ла­жи­вать их к телу, рав­но как и ноги или дру­гое устрой­ство для хож­де­ния. Ибо тако­му телу из семи родов дви­же­ния он уде­лил соот­вет­ст­ву­ю­щий род, а имен­но тот, кото­рый бли­же все­го к уму и разу­ме­нию. Поэто­му он заста­вил его еди­но­об­раз­но вра­щать­ся в одном и том же месте, в самом себе, совер­шая круг за кру­гом, а осталь­ные шесть родов дви­же­ния были устра­не­ны, чтобы не сби­вать пер­вое. Посколь­ку же для тако­го кру­го­вра­ще­ния не тре­бо­ва­лось ног, он поро­дил [это суще­ство] без голе­ней и без стоп.

Задолго до принятия греками евангелий рассуждают о боге как об Отце.

Задолго до Христианства и чтения Библии рассуждают обо всем: творение, творение, Творец, боги, богини, человек, общество... Полный спектр.

Стиль общения очень хороший. Свободный. Не так, как в книге Иова. Хотя определенные сходства усматриваю. Чтение скорее приятное.

Тимей 8 - 12

Диа­ло­ги «Тимей» и «Кри­тий» пуб­ли­ку­ют­ся здесь в пере­во­де С. С. Аве­рин­це­ва.

Тек­сты све­ре­ны И. И. Махань­ко­вым.

8.

Весь этот замы­сел веч­но­су­ще­го бога отно­си­тель­но бога, кото­ро­му толь­ко пред­сто­я­ло быть, тре­бо­вал, чтобы тело [кос­мо­са] было сотво­ре­но глад­ким, повсюду рав­но­мер­ным, оди­на­ко­во рас­про­стра­нен­ным во все сто­ро­ны от цен­тра, целост­ным, совер­шен­ным и состав­лен­ным из совер­шен­ных тел. В его цен­тре постро­яв­ший дал место душе, откуда рас­про­стра­нил ее по все­му про­тя­же­нию и в при­да­чу облек ею тело извне. Так он создал небо, кру­го­об­раз­ное и вра­щаю­ще­е­ся, одно-един­ст­вен­ное, но бла­го­да­ря сво­е­му совер­шен­ству спо­соб­ное пре­бы­вать в обще­нии с самим собою, не нуж­даю­ще­е­ся ни в ком дру­гом и доволь­ст­ву­ю­ще­е­ся позна­ни­ем само­го себя и содру­же­ст­вом с самим собой. Пре­до­ста­вив кос­мо­су все эти пре­иму­ще­ства, [деми­ург] дал ему жизнь бла­жен­но­го бога.

Если мы в этом нашем рас­суж­де­нии толь­ко позд­нее попы­та­ем­ся перей­ти к душе, то это отнюдь не озна­ча­ет, буд­то и бог постро­ил ее после [тела], ведь при сопря­же­нии их он не дал бы млад­ше­му [нача­лу] гла­вен­ства над стар­шим. Это лишь мы, столь под­вер­жен­ные вла­сти слу­чай­но­го и при­бли­зи­тель­но­го, и в речах наших руко­во­дим­ся этим, но бог сотво­рил душу пер­вен­ст­ву­ю­щей и ста­рей­шей по сво­е­му рож­де­нию и совер­шен­ству, как гос­по­жу и пове­ли­тель­ни­цу тела, а соста­вил он ее вот из каких частей и вот каким обра­зом: из той сущ­но­сти, кото­рая неде­ли­ма и веч­но тож­де­ст­вен­на, и той, кото­рая пре­тер­пе­ва­ет разде­ле­ние в телах, он создал путем сме­ше­ния тре­тий, сред­ний вид сущ­но­сти, при­част­ный при­ро­де тож­де­ст­вен­но­го и при­ро­де ино­го, и подоб­ным же обра­зом поста­вил его меж­ду тем, что неде­ли­мо, и тем, что пре­тер­пе­ва­ет разде­ле­ние в телах. Затем, взяв эти три [нача­ла], он слил их все в еди­ную идею, силой при­нудив не под­даю­щу­ю­ся сме­ше­нию при­ро­ду ино­го к сопря­же­нию с тож­де­ст­вен­ным. Слив их таким обра­зом при уча­стии bсущ­но­сти и сде­лав из трех одно, он это целое в свою оче­редь разде­лил на нуж­ное чис­ло частей, каж­дая из кото­рых явля­ла собою смесь тож­де­ст­вен­но­го, ино­го и сущ­но­сти.

Делить же он начал сле­дую­щим обра­зом: преж­де все­го отнял от цело­го одну долю, затем вто­рую, вдвое бо́льшую, третью — в пол­то­ра раза боль­ше вто­рой и в три раза боль­ше пер­вой, чет­вер­тую — вдвое боль­ше вто­рой, пятую — втрое cболь­ше третьей, шестую — в восемь раз боль­ше пер­вой, а седь­мую — боль­ше пер­вой в два­дцать семь раз. После это­го он стал запол­нять обра­зо­вав­ши­е­ся двой­ные и трой­ные про­ме­жут­ки, отсе­кая от той же сме­си все новые доли и поме­щая их меж­ду преж­ни­ми доля­ми таким обра­зом, чтобы в каж­дом про­ме­жут­ке было по два сред­них чле­на, из кото­рых один пре­вы­шал бы мень­ший из край­них чле­нов на такую же его часть, на какую часть пре­вы­шал бы его боль­ший, а дру­гой пре­вы­шал бы мень­ший край­ний член и усту­пал боль­ше­му на оди­на­ко­вое чис­ло.

Бла­го­да­ря этим скре­пам воз­ник­ли новые про­ме­жут­ки, по 3∕2, 4∕3 и 9∕8, внут­ри преж­них про­ме­жут­ков. Тогда он запол­нил все про­ме­жут­ки по 4∕3 про­ме­жут­ка­ми по 9∕8, остав­ляя от каж­до­го про­ме­жут­ка части­цу такой про­тя­жен­но­сти, чтобы чис­ла, разде­лен­ные эти­ми остав­ши­ми­ся про­ме­жут­ка­ми, вся­кий раз отно­си­лись друг к дру­гу как 256 к 243. При этом смесь, от кото­рой бог брал упо­мя­ну­тые доли, была истра­че­на до кон­ца.

Затем, рас­сек­ши весь обра­зо­вав­ший­ся состав по длине на две части, он сло­жил обе части крест-накрест напо­до­бие бук­вы X и согнул каж­дую из них в круг, заста­вив кон­цы сой­тись в точ­ке, про­ти­во­по­лож­ной точ­ке их пере­се­че­ния. После это­го он при­нудил их еди­но­об­раз­но и в одном и том же месте дви­гать­ся по кру­гу, при­чем сде­лал один из кру­гов внеш­ним, а дру­гой — внут­рен­ним. Внеш­нее вра­ще­ние он нарек при­ро­дой тож­де­ст­вен­но­го, а внут­рен­нее — при­ро­дой ино­го. Круг тож­де­ст­вен­но­го он заста­вил вра­щать­ся сле­ва напра­во, вдоль сто­ро­ны [пря­мо­уголь­ни­ка], а круг ино­го — спра­ва нале­во, вдоль диа­го­на­ли [того же пря­мо­уголь­ни­ка], но пере­вес он даро­вал дви­же­нию тож­де­ст­вен­но­го и подоб­но­го, dибо оста­вил его еди­ным и неде­ли­мым, в то вре­мя как внут­рен­нее дви­же­ние шести­крат­но разде­лил на семь нерав­ных кру­гов, сохра­няя чис­ло двой­ных и трой­ных про­ме­жут­ков, а тех и дру­гих было по три. Вра­щать­ся этим кру­гам он опре­де­лил в про­ти­во­по­лож­ных друг дру­гу направ­ле­ни­ях, при­том так, чтобы ско­рость у трех кру­гов была оди­на­ко­вая, а у осталь­ных четы­рех — неоди­на­ко­вая срав­ни­тель­но друг с дру­гом и с теми тре­мя, одна­ко отме­рен­ная в пра­виль­ном соот­но­ше­нии.

9.

Когда весь состав души был рож­ден в согла­сии с замыс­лом того, кто его состав­лял, этот послед­ний начал устро­ять внут­ри души все телес­ное и при­ла­дил то и дру­гое друг к дру­гу в их цен­траль­ных точ­ках. И вот душа, про­стер­тая от цен­тра до пре­де­лов неба и оку­ты­ваю­щая небо по кру­гу извне, сама в себе вра­ща­ясь, всту­пи­ла в боже­ст­вен­ное нача­ло непре­хо­дя­щей и разум­ной жиз­ни на все вре­ме­на. При­том тело неба роди­лось види­мым, а душа — невиди­мой, и, как при­част­ная рас­суж­де­нию и гар­мо­нии, рож­ден­ная совер­шен­ней­шим из все­го мыс­ли­мо­го и веч­но пре­бы­ваю­ще­го, она сама совер­шен­нее все­го рож­ден­но­го. Она явля­ет собою трех­част­ное сме­ше­ние при­род тож­де­ст­вен­но­го и ино­го с сущ­но­стью, кото­рое про­пор­цио­наль­но разде­ле­но и сли­то сно­ва и неиз­мен­но вра­ща­ет­ся вокруг себя само­го, а пото­му при вся­ком сопри­кос­но­ве­нии с вещью, чья сущ­ность разде­ле­на или, напро­тив, неде­ли­ма, она всем сво­им суще­ст­вом при­хо­дит в дви­же­ние и выра­жа­ет в сло­ве, чему дан­ная вещь тож­де­ст­вен­на и для чего она иное, а так­же в каком пре­иму­ще­ст­вен­но отно­ше­нии, где, как и когда каж­дое нахо­дит­ся с каж­дым, как в ста­нов­ле­нии, так и в веч­ной тож­де­ст­вен­но­сти, будь то бытие или стра­да­тель­ное состо­я­ние. Это сло­во, без­глас­но и без­звуч­но изре­кае­мое в само­дви­жу­щем­ся [кос­мо­се], оди­на­ко­во истин­но, име­ет ли оно отно­ше­ние к ино­му или к тож­де­ст­вен­но­му. Но если оно изре­ка­ет­ся о том, что ощу­ти­мо, и о нем по всей душе кос­мо­са воз­ве­ща­ет пра­виль­но дви­жу­щий­ся круг ино­го, тогда воз­ни­ка­ют истин­ные и проч­ные cмне­ния и убеж­де­ния; если же, напро­тив, оно изре­ка­ет­ся о мыс­ли­мом пред­ме­те и о нем пода­ет весть в сво­ем лег­ком беге круг тож­де­ст­вен­но­го, тогда необ­хо­ди­мо осу­ществля­ют себя ум и зна­ние. Если же кто на вопрос, внут­ри чего же воз­ни­ка­ет то и дру­гое, назо­вет какое-либо иное вме­сти­ли­ще, кро­ме души, сло­ва его будут всем чем угод­но, толь­ко не исти­ной.

10.

И вот когда Отец усмот­рел, что порож­ден­ное им, это изва­я­ние веч­ных богов, дви­жет­ся и живет, он воз­ра­до­вал­ся и в лико­ва­нии замыс­лил еще боль­ше упо­до­бить [тво­ре­ние] образ­цу. Посколь­ку же обра­зец явля­ет собой веч­но живое суще­ство, он поло­жил в меру воз­мож­но­го и здесь добить­ся сход­ства, но дело обсто­я­ло так, что при­ро­да того живо­го суще­ства веч­на, а это­го нель­зя пол­но­стью пере­дать ниче­му рож­ден­но­му. Поэто­му он замыс­лил сотво­рить некое дви­жу­ще­е­ся подо­бие веч­но­сти; устрояя небо, он вме­сте с ним тво­рит для веч­но­сти, пре­бы­ваю­щей в еди­ном, веч­ный же образ, дви­жу­щий­ся от чис­ла к чис­лу, кото­рый мы назва­ли вре­ме­нем. Ведь eне было ни дней, ни ночей, ни меся­цев, ни годов, пока не было рож­де­но небо, но он угото­вил для них воз­ник­но­ве­ние лишь тогда, когда небо было устро­е­но. Все это — части вре­ме­ни, а «было» и «будет» суть виды воз­ник­ше­го вре­ме­ни, и, пере­но­ся их на веч­ную сущ­ность, мы неза­мет­но для себя дела­ем ошиб­ку. Ведь мы гово­рим об этой сущ­но­сти, что она «была», «есть» и «будет», но, если рас­судить пра­виль­но, ей подо­ба­ет одно толь­ко «есть», меж­ду тем как «было» и «будет» при­ло­жи­мы лишь к воз­ник­но­ве­нию, ста­но­вя­ще­му­ся во вре­ме­ни, ибо и то и дру­гое суть дви­же­ния. Но тому, что веч­но пре­бы­ва­ет тож­де­ст­вен­ным и непо­движ­ным, не при­ста­ло ста­но­вить­ся со вре­ме­нем стар­ше или моло­же, либо стать таким когда-то, теперь или в буду­щем, либо вооб­ще пре­тер­пе­вать что бы то ни было из того, чем воз­ник­но­ве­ние наде­ли­ло несу­щи­е­ся и дан­ные в ощу­ще­нии вещи. Нет, все это — виды вре­ме­ни, под­ра­жаю­ще­го веч­но­сти и бегу­ще­го по кру­гу соглас­но [зако­нам] чис­ла. К тому же мы еще гово­рим, буд­то воз­ник­шее есть воз­ник­шее и воз­ни­каю­щее есть воз­ни­каю­щее, а име­ю­щее воз­ник­нуть есть име­ю­щее воз­ник­нуть и небы­тие есть небы­тие; во всем этом нет ника­кой точ­но­сти. Но сей­час нам недо­суг все это выяс­нять.

11.

Итак, вре­мя воз­ник­ло вме­сте с небом, дабы, одно­вре­мен­но рож­ден­ные, они и рас­па­лись бы одно­вре­мен­но, если насту­пит для них рас­пад; пер­во­об­ра­зом же для вре­ме­ни послу­жи­ла веч­ная при­ро­да, чтобы оно упо­до­би­лось ей, насколь­ко воз­мож­но. Ибо пер­во­об­раз есть то, что пре­бы­ва­ет целую веч­ность, меж­ду тем как [ото­б­ра­же­ние] воз­ник­ло, есть и будет в про­дол­же­ние цело­куп­но­го вре­ме­ни. Таки­ми были замы­сел и наме­ре­ние бога отно­си­тель­но рож­де­ния вре­ме­ни; и вот, чтобы вре­мя роди­лось из разу­ма и мыс­ли бога, воз­ник­ли Солн­це, Луна и пять дру­гих све­тил, име­ну­е­мых пла­не­та­ми, дабы опре­де­лять и блю­сти чис­ла вре­ме­ни. Сотво­рив одно за дру­гим их тела, бог поме­стил их, чис­лом семь, на семь кру­гов, по кото­рым совер­ша­лось кру­го­вра­ще­ние ино­го: Луну — на бли­жай­ший к Зем­ле круг, Солн­це — на вто­рой от Зем­ли, Утрен­нюю звезду и ту звезду, что посвя­ще­на Гер­ме­су и по нему име­ну­ет­ся, — на тот круг, кото­рый бежит рав­но­мер­но с Солн­цем, но в обрат­ном направ­ле­нии. Отто­го-то Солн­це, Гер­ме­со­ва звезда и Утрен­няя звезда пооче­ред­но и вза­им­но дого­ня­ют друг дру­га. Что каса­ет­ся про­чих [планет] и того, где имен­но и по каким имен­но при­чи­нам были они там утвер­жде­ны, то все это при­нуди­ло бы нас уде­лить вто­ро­сте­пен­ным вещам боль­ше вни­ма­ния, чем того тре­бу­ет пред­мет наше­го рас­суж­де­ния. Быть может, когда-нибудь позд­нее мы зай­мем­ся как сле­ду­ет и этим, если пред­ста­вит­ся досуг.

Итак, после того как все [эти звезды], назна­чен­ные участ­во­вать в устро­е­нии вре­ме­ни, полу­чи­ли подо­баю­щее каж­дой из них дви­же­ние, после того как они, являя собою тела, свя­зан­ные оду­шев­лен­ны­ми уза­ми, ста­ли живы­ми суще­ства­ми и ура­зу­ме­ли пору­чен­ное им дело, они нача­ли вра­щать­ся вдоль дви­же­ния ино­го, кото­рое наис­кось пере­се­ка­ет дви­же­ние тож­де­ст­вен­но­го и ему под­чи­ня­ет­ся; одни из них опи­сы­ва­ли боль­ший круг, дру­гие мень­ший, при­том по мень­шим кру­гам они шли быст­рее, по боль­шим — мед­лен­нее. Одна­ко под дей­ст­ви­ем дви­же­ния тож­де­ст­вен­но­го кажет­ся, буд­то звезды, кото­рые идут быст­рее, наго­ня­е­мы теми, кото­рые идут мед­лен­нее, в то вре­мя как в дей­ст­ви­тель­но­сти дело обсто­ит наобо­рот, ведь дви­же­ние тож­де­ст­вен­но­го сооб­ща­ет всем звезд­ным кру­гам спи­ра­ле­об­раз­ный изгиб по при­чине про­ти­во­по­лож­ной устрем­лен­но­сти двух [глав­ных дви­же­ний], а пото­му как раз та [звезда], кото­рая боль­ше все­го отста­ет от само­го быст­ро­го дви­же­ния, по види­мо­сти боль­ше все­го при­бли­жа­ет­ся к его ско­ро­сти. Для того чтобы была дана некая точ­ная мера соот­но­ше­ний мед­лен­но­сти и быст­ро­ты, с кото­ры­ми дви­жут­ся они по сво­им вось­ми кру­гам, бог на вто­рой от Зем­ли окруж­но­сти воз­жег свет, кото­рый ныне мы назы­ваем Солн­цем, дабы он осве­тил воз­мож­но даль­ше все небо, а все живые суще­ства, кото­рым это подо­ба­ет, ста­ли бы при­част­ны чис­лу, науча­ясь ему из вра­ще­ния тож­де­ст­вен­но­го и подоб­но­го. Таким обра­зом cи по таким при­чи­нам воз­ник­ли ночь и день, этот кру­го­во­рот еди­но­го и наи­ра­зум­ней­ше­го обра­ще­ния; месяц же — это когда Луна совер­ша­ет свой обо­рот и наго­ня­ет Солн­це, а год — когда Солн­це обхо­дит свой круг. Что каса­ет­ся кру­го­во­ротов про­чих све­тил, то люди, за исклю­че­ни­ем немно­гих, не заме­ча­ют их, не дают им имен и не изме­ря­ют их вза­им­ных чис­ло­вых отно­ше­ний, так что, мож­но ска­зать, они и не дога­ды­ва­ют­ся, что эти необо­зри­мо мно­го­чис­лен­ные и неска­зан­но мно­го­об­раз­ные блуж­да­ния так­же суть вре­мя. Одна­ко же воз­мож­но усмот­реть, что пол­ное чис­ло вре­ме­ни пол­но­го года завер­ша­ет­ся тогда, когда все восемь кру­гов, раз­лич­ных по ско­ро­сти, одно­вре­мен­но при­дут к сво­ей исход­ной точ­ке, соот­но­сясь с мерой еди­но­об­раз­но бегу­ще­го кру­га тож­де­ст­вен­но­го. Вот как и ради чего рож­де­ны все звезды, кото­рые блуж­да­ют по небу и сно­ва воз­вра­ща­ют­ся на свои пути, дабы [кос­мос] как мож­но более упо­до­бил­ся совер­шен­но­му и умо­по­сти­гае­мо­му живо­му суще­ству, под­ра­жая его веч­но­су­щей при­ро­де.

12.

Итак, во всем вплоть до воз­ник­но­ве­ния вре­ме­ни [кос­мос] имел сход­ство с тем, что ото­б­ра­жал, кро­ме одно­го: он еще не содер­жал в себе всех живых существ, кото­рым до́лжно было в нем воз­ник­нуть, и этим являл несоот­вет­ст­вие веч­но­су­щей при­ро­де. Но и это недо­ста­вав­шее бог решил вос­пол­нить, чека­ня его соот­вет­ст­вен­но при­ро­де пер­во­об­ра­за. Сколь­ко и каких [основ­ных] видов усмат­ри­ва­ет ум в живом как оно есть, столь­ко же и таких же он счел нуж­ным осу­ще­ст­вить в кос­мо­се. Все­го же их четы­ре: из них пер­вый — небес­ный род богов, вто­рой — пер­на­тый, плы­ву­щий по возду­ху род, тре­тий — вод­ный, чет­вер­тый — пеший и сухо­пут­ный род. Идею боже­ст­вен­но­го рода бог в боль­шей части обра­зо­вал из огня, дабы она явля­ла взо­ру выс­шую бли­ста­тель­ность и кра­соту, сотво­рил ее без­упреч­но округ­лой, упо­доб­ляя Все­лен­ной, и отвел ей место при выс­шем разу­ме­нии, велев сле­до­вать за этим послед­ним; при­том он рас­пре­де­лил этот род кру­гом по все­му небу, все его изу­кра­сив и тем создав истин­ный кос­мос. Из дви­же­ний он даро­вал каж­до­му [богу] по два: во-пер­вых, еди­но­об­раз­ное дви­же­ние на одном и том же месте, дабы о тож­де­ст­вен­ном они все­гда мыс­ли­ли тож­де­ст­вен­но, а во-вто­рых, посту­па­тель­ное дви­же­ние, дабы они были под­чи­не­ны кру­го­вра­ще­нию тож­де­ст­вен­но­го и подоб­но­го. Но осталь­ных пяти дви­же­ний он им не при­дал, сде­лав этот род непо­движ­ным и поко­я­щим­ся, так чтобы каж­дый из богов был, сколь воз­мож­но, совер­ше­нен. По этой при­чине воз­ник­ли все непо­движ­ные звезды, явля­ю­щие собой веч­но­су­щие боже­ст­вен­ные суще­ства, кото­рые все­гда тож­де­ст­вен­но и еди­но­об­раз­но вра­ща­ют­ся в одном и том же месте; а меня­ю­щие свое место и, таким обра­зом, блуж­даю­щие звезды воз­ник­ли как это было ска­за­но рань­ше.

Зем­ле же, кор­ми­ли­це нашей, он опре­де­лил cвра­щать­ся вокруг оси, про­хо­дя­щей через Все­лен­ную, и поста­вил ее блю­сти­тель­ни­цей и устро­и­тель­ни­цей дня и ночи как ста­рей­шее и почтен­ней­шее из божеств, рож­ден­ных внут­ри неба. Что каса­ет­ся хоро­во­дов этих божеств, их вза­им­ных сбли­же­ний, обрат­но­го вра­ще­ния их кру­гов и забе­га­ний впе­ред, а так­же того, какие из них схо­дят­ся или про­ти­во­сто­ят друг дру­гу и какие ста­но­вят­ся друг перед дру­гом в таком поло­же­нии по отно­ше­нию к нам, что через опре­де­лен­ные про­ме­жут­ки вре­ме­ни они то скры­ва­ют­ся, то вновь появ­ля­ют­ся, устра­шая тех, кто не уме­ет рас­чис­лить сро­ки, и посы­лая им зна­ме­ния гряду­ще­го, гово­рить обо всем этом, не имея перед гла­за­ми нагляд­но­го изо­бра­же­ния, было бы тщет­ным трудом. Пусть поэто­му с нас будет доста­точ­но ска­зан­но­го, и рас­суж­де­ние о при­ро­де види­мых и рож­ден­ных богов пусть на этом окон­чит­ся.

Интересные вычисления. Не просто так цифры взяты. А у греков они были арабские или какие? Как бы там ни было, это показывает серьезность их науки, науки того времени.

Я немало поломал голову вычисляя все это. Но каким бы ни был результат, он оспаривается всяческими возможностями. Например неточный перевод. А мы и правда не знаем, насколько точен перевод.

В идеале бы - прямо "из первых рук" как бы. Но этого, увы, нет. Довольствуемся малым - тем, что есть...

Тимей 13 - 16

Диа­ло­ги «Тимей» и «Кри­тий» пуб­ли­ку­ют­ся здесь в пере­во­де С. С. Аве­рин­це­ва.

Тек­сты све­ре­ны И. И. Махань­ко­вым.

13.

Повест­во­вать о про­чих боже­ствах и выяс­нять их рож­де­ние — дело для нас непо­силь­ное. Здесь оста­ет­ся толь­ко дове­рить­ся тем, кто гово­рил об этом преж­де нас; раз гово­рив­шие сами были, по их сло­вам, потом­ка­ми богов, они долж­ны были отлич­но знать сво­их пра­ро­ди­те­лей. Детям богов отка­зать в дове­рии никак нель­зя, даже если гово­рят они без прав­до­по­доб­ных и убеди­тель­ных дока­за­тельств, ибо, если они выда­ют свой рас­сказ за семей­ное пре­да­ние, при­хо­дит­ся им верить, чтобы не ослу­шать­ся зако­на. Итак, мы при­мем и повто­рим их свиде­тель­ство о родо­слов­ной этих богов: от Геи и Ура­на роди­лись Оке­ан и Тефия, от этих двух — Фор­кий, Кро­нос с Реей и все их поко­ле­ние, от Кро­но­са и Реи — Зевс с Герой и все те, кого мы зна­ем как их бра­тьев и сестер, а уже от них — новое потом­ство.

Когда же все боги — как те, чье дви­же­ние совер­ша­ет­ся на наших гла­зах, так и те, что явля­ют­ся нам, лишь когда сами того поже­ла­ют, — полу­чи­ли свое рож­де­ние, роди­тель Все­лен­ной обра­ща­ет­ся к ним с такой речью:

«Боги богов! Я — ваш деми­ург и отец вещей, а воз­ник­шее от меня пре­будет нераз­ру­ши­мым, ибо тако­ва моя воля. Разу­ме­ет­ся, все то, что состав­ле­но из частей, может быть раз­ру­ше­но, одна­ко поже­лать раз­ру­шить пре­крас­но сла­жен­ное и совер­шен­ное было бы злым делом. А пото­му, хотя вы, одна­жды воз­ник­нув, уже не буде­те совер­шен­но бес­смерт­ны и нераз­ру­ши­мы, все же вам не при­дет­ся пре­тер­петь раз­ру­ше­ние и полу­чить в удел смерть, ибо мой при­го­вор будет для вас еще более мощ­ной и неодо­ли­мой свя­зью, неже­ли те, что соеди­ни­ли при воз­ник­но­ве­нии каж­до­го из вас. Теперь выслу­шай­те, чему наста­вит вас мое сло­во. Досе­ле еще пре­бы­ва­ют нерож­ден­ны­ми три смерт­ных рода, а покуда они не воз­ник­ли, небо не полу­чит пол­но­го завер­ше­ния: ведь оно не будет содер­жать в себе все роды живых существ, cа это для него необ­хо­ди­мо, дабы ока­зать­ся доста­точ­но завер­шен­ным. Одна­ко, если эти суще­ства воз­ник­нут и полу­чат жизнь от меня, они будут рав­ны богам. Итак, чтобы они были смерт­ны­ми и Все­лен­ная воис­ти­ну ста­ла бы Всем, обра­ти­тесь в соот­вет­ст­вии с вашей при­ро­дой к обра­зо­ва­нию живых существ, под­ра­жая мое­му могу­ще­ству, через кото­рое совер­ши­лось ваше соб­ст­вен­ное воз­ник­но­ве­ние. Впро­чем, посколь­ку подо­ба­ет, чтобы в них при­сут­ст­во­ва­ло нечто соимен­ное бес­смерт­ным, назы­вае­мое боже­ст­вен­ным [нача­лом], и чтобы оно вело тех, кто все­гда и с охотой будет сле­до­вать спра­вед­ли­во­сти и вам, я вру­чу вам семе­на и начат­ки созида­ния, но в осталь­ном вы сами довер­шай­те созида­ние живых существ, сопря­гая смерт­ное с бес­смерт­ным, затем готовь­те для них про­пи­та­ние, кор­ми­те и взра­щи­вай­те их, а после смер­ти при­ни­май­те обрат­но к себе».

14.

Так он мол­вил, а затем налил в тот самый сосуд, в кото­ром сме­ши­вал состав для все­лен­ской души, остат­ки преж­ней сме­си и сме­шал их сно­ва при­мер­но таким же обра­зом, но чистота этой сме­си была уже вто­ро­го или третье­го поряд­ка; всю эту новую смесь он разде­лил на чис­ло душ, рав­ное чис­лу звезд, и рас­пре­де­лил их по одной на каж­дую звезду. Воз­ведя души на звезды как на некие колес­ни­цы, он явил им при­ро­ду Все­лен­ной и воз­ве­стил зако­ны рока, а имен­но что пер­вое рож­де­ние будет для всех душ уста­нов­ле­но одно и то же, дабы ни одна из них не была им уни­же­на, и что теперь им пред­сто­ит, рас­се­яв­шись, пере­не­стись на подо­баю­щее каж­дой душе орудие вре­ме­ни и стать теми живы­ми суще­ства­ми, кото­рые из всех созда­ний наи­бо­лее бла­го­че­сти­вы; посколь­ку же при­ро­да чело­ве­че­ская двой­ст­вен­на, луч­шим будет тот род, кото­рый неко­гда полу­чит наиме­но­ва­ние мужей. Когда же души будут по необ­хо­ди­мо­сти уко­ре­не­ны в телах, а каж­дое тело станет что-то при­ни­мать в себя, а что-то извер­гать, необ­хо­ди­мо, во-пер­вых, чтобы в душах заро­ди­лось ощу­ще­ние, общее им всем и соот­вет­ст­ву­ю­щее вынуж­ден­ным впе­чат­ле­ни­ям; во-вто­рых, чтобы заро­дил­ся эрос, сме­шан­ный с удо­воль­ст­ви­ем и стра­да­ни­ем, а кро­ме того, страх, гнев и все про­чие [чув­ства], либо свя­зан­ные с назван­ны­ми, либо про­ти­во­по­лож­ные им; если души будут над эти­ми стра­стя­ми власт­во­вать, их жизнь будет спра­вед­ли­ва, если же ока­жут­ся в их вла­сти, то неспра­вед­ли­ва. Тот, кто про­жи­вет отме­рен­ный ему срок долж­ным обра­зом, воз­вра­тит­ся в оби­тель соимен­ной ему звезды и будет вести бла­жен­ную, обыч­ную для него жизнь, а тот, кто это­го не суме­ет, во вто­ром рож­де­нии сме­нит свою при­ро­ду на жен­скую. Если же он и тогда cне пере­станет тво­рить зло, ему при­дет­ся каж­дый раз пере­рож­дать­ся в такую живот­ную при­ро­ду, кото­рая будет соот­вет­ст­во­вать его пороч­но­му скла­ду, и конец его муче­ни­ям насту­пит лишь тогда, когда он, решив­шись после­до­вать вра­ще­нию тож­де­ства и подо­бия в себе самом, победит рас­суд­ком мно­го­об­раз­ную, име­ю­щую при­со­еди­нить­ся к его при­ро­де сму­ту огня и воды, возду­ха и зем­ли, одо­ле­ет их нера­зум­ное буй­ство и сно­ва при­дет к идее преж­не­го и луч­ше­го состо­я­ния.

Рас­по­рядив­шись таким обра­зом, чтобы впредь не ока­зать­ся винов­ни­ком ничьей пороч­но­сти, он пере­нес посев [душ] отча­сти на Зем­лю, отча­сти на Луну, отча­сти на про­чие орудия вре­ме­ни. После это­го посе­ва он пере­до­ве­рил новым богам изва­ять смерт­ные тела и при­том еще доба­вить то, чего недо­ста­ва­ло чело­ве­че­ской душе, а после, при­гото­вив все к это­му отно­ся­ще­е­ся, осу­ществлять прав­ле­ние и воз­мож­но луч­ше и совер­шен­нее вести смерт­ное суще­ство, чтобы оно не ста­ло само для себя при­чи­ной зол.

15.

Сде­лав все эти рас­по­ря­же­ния, он пре­бы­вал в обыч­ном сво­ем состо­я­нии. Меж­ду тем его дети, ура­зу­мев при­каз отца, при­ня­лись его испол­нять: они взя­ли бес­смерт­ное нача­ло смерт­но­го суще­ства, а затем, под­ра­жая сво­е­му деми­ур­гу, заня­ли у кос­мо­са части­цы огня и зем­ли, а так­же воды и возду­ха, обе­щав впо­след­ст­вии вер­нуть их. Эти части­цы они при­ня­лись скреп­лять воеди­но, одна­ко не теми неру­ши­мы­ми скре­па­ми, кото­ры­ми были соеди­не­ны их тела, но часты­ми и по мало­сти сво­ей непри­мет­ны­ми и таким обра­зом сооб­ща­ли каж­до­му собран­но­му телу целост­ность и един­ство; а кру­го­вра­ще­ния бес­смерт­ной души они сопряг­ли с при­то­ком и убы­лью в теле. И вот эти кру­го­вра­ще­ния, вовле­чен­ные в мощ­ный поток, не мог­ли ни до кон­ца одо­леть его, ни до кон­ца ему усту­пить, но вре­ме­на­ми насиль­ст­вен­но сооб­ща­ли ему свое направ­ле­ние, а вре­ме­на­ми полу­ча­ли направ­ле­ние от него. Поэто­му все это суще­ство было подвиж­но, одна­ко устрем­ля­лось куда при­дет­ся, бес­по­рядоч­но и без­рас­суд­ноцы; к тому же, обла­дая воз­мож­но­стью всех шести дви­же­ний: впе­ред — назад, напра­во — нале­во и вверх — вниз, оно про­дви­га­лось в шести направ­ле­ни­ях и на все лады блуж­да­ло. Если уже поток пищи, пере­пол­няв­ший тело и затем сно­ва из него ухо­див­ший, был доста­точ­но мощен, то еще более мощ­ную сму­ту вызы­ва­ли внеш­ние воздей­ст­вия, cкогда, напри­мер, чье-нибудь тело наты­ка­лось на чужой, под­жидав­ший его извне огонь, или на твер­дость зем­ли, или на влаж­ную зыб­кость воды, или было охва­че­но воздуш­ны­ми вол­не­ни­я­ми вет­ров.

Все эти дви­же­ния, прой­дя сквозь тело, насти­га­ли душу и обру­ши­ва­лись на нее, отче­го все они тогда полу­чи­ли и доныне сохра­ня­ют наиме­но­ва­ние ощу­ще­ний. Неза­мед­ли­тель­но вызвав силь­ней­шее и вели­чай­шее дви­же­ние и к тому же соеди­нив­шись с непре­стан­но теку­щим водо­во­ротом, ощу­ще­ния ста­ли воздей­ст­во­вать на кру­го­вра­ще­ния души и мощ­но их сотря­сать. Дви­же­ние тож­де­ст­вен­но­го они вко­нец ско­ва­ли, изли­ва­ясь ему навстре­чу и мешая как его прав­ле­нию, так и про­дол­же­нию, а бег ино­го рас­стро­и­ли до такой сте­пе­ни, что три двой­ных и три трой­ных про­ме­жут­ка, а так­же свя­зу­ю­щие чле­ны (три вто­рых, четы­ре третьих и девять вось­мых), кото­рые не могут быть до кон­ца раз­ру­ше­ны никем, кро­ме того, кто их сопряг, все же пошли вкривь и вкось, eвсе­мер­но нару­шая кру­го­вое дви­же­ние; они, все еще с трудом, нес­лись вме­сте, но дви­же­ние это было бес­по­рядоч­ным: они то стал­ки­ва­лись, то дви­га­лись наис­ко­сок, то опро­киды­ва­лись. В послед­нем слу­чае дело обсто­я­ло так, как если бы некто упер­ся голо­вой в зем­лю, а ноги вытя­нул вверх, при­сло­нив их к чему-то; в таком поло­же­нии и ему само­му, и всем тем, кто на него смот­рит, все поме­ре­щит­ся пере­вер­ну­тым: пра­вое станет левым, а левое — пра­вым. Таким же и подоб­ным состо­я­ни­ям очень силь­но под­вер­же­ны кру­го­вра­ще­ния души: когда же вовне они встре­ча­ют­ся с родом тож­де­ст­вен­но­го или ино­го, они вся­кий раз изре­ка­ют как о тож­де­ст­вен­ном чему-либо, так и об отлич­ном от чего-то такое суж­де­ние, кото­рое про­ти­во­по­лож­но истине, и выка­зы­ва­ют себя лжи­вы­ми и нера­зум­ны­ми; при этом ни одно из кру­го­вра­ще­ний не в силах власт­во­вать и пра­вить: когда несу­щи­е­ся ощу­ще­ния извне овла­де­ва­ют кру­га­ми, вовле­кая в это дви­же­ние и все вме­сти­ли­ще души, кру­ги лишь по види­мо­сти гос­под­ст­ву­ют, на деле же под­чи­ня­ют­ся.

По при­чине всех этих состо­я­ний душа и теперь, всту­пив в смерт­ное тело, пона­ча­лу лиша­ет­ся ума; когда же, одна­ко, поток роста и пита­ния осла­бе­ва­ет и кру­го­вра­ще­ния, дождав­шись зати­шья, воз­вра­ща­ют­ся на свои сте­зи и со вре­ме­нем все более вырав­ни­ва­ют­ся, тогда каж­дый из кру­гов направ­ля­ет свой бег соглас­но при­род­ным очер­та­ни­ям и все они изре­ка­ют спра­вед­ли­вое суж­де­ние и об ином, и о тож­де­ст­вен­ном, так что носи­тель их окон­ча­тель­но ста­но­вит­ся разум­ным суще­ст­вом. Если же к это­му cдоба­вит­ся пра­виль­ное вос­пи­та­ние, он будет цел, невредим и здо­ров, избег­нув наи­худ­ше­го из неду­гов; а если он про­явит нера­ди­вость, то, идя по сво­ей жиз­нен­ной сте­зе, он будет хро­мать и сой­дет обрат­но в Аид несо­вер­шен­ным и нера­зум­ным. Но об этом позд­нее; сей­час мы обя­за­ны самым обсто­я­тель­ным обра­зом рас­смот­реть более близ­кий пред­мет, то есть преж­де все­го воз­ник­но­ве­ние тела во всех его частях, затем воз­ник­но­ве­ние души — по каким при­чи­нам и по каким пред­на­чер­та­ни­ям богов оно совер­ши­лось. Наше иссле­до­ва­ние долж­но идти таким обра­зом, чтобы добить­ся наи­боль­шей сте­пе­ни веро­ят­но­сти.

16.

Итак, боги, под­ра­жая очер­та­ни­ям Все­лен­ной, со всех сто­рон округ­лой, вклю­чи­ли оба боже­ст­вен­ных кру­го­вра­ще­ния в сфе­ро­вид­ное тело, то самое, кото­рое мы ныне име­ну­ем голо­вой и кото­рое явля­ет собою боже­ст­вен­ней­шую нашу часть, вла­ды­че­ст­ву­ю­щую над осталь­ны­ми частя­ми. Ей в помощь они при­да­ли все устро­ен­ное ими же тело, поза­бо­тив­шись, чтобы оно было при­част­но всем дви­же­ни­ям сколь­ко их ни есть; так вот, чтобы голо­ва не кати­лась по зем­ле, всюду покры­той буг­ра­ми и яма­ми, затруд­ня­ясь, как тут пере­ско­чить, а там выбрать­ся, они даро­ва­ли ей эту везде­ход­ную колес­ни­цу. Поэто­му тело ста­ло про­дол­го­ва­тым и, по замыс­лу бога, сде­лав­ше­го его подвиж­ным, про­из­рас­ти­ло из себя четы­ре конеч­но­сти, кото­рые мож­но вытя­ги­вать и сги­бать; цеп­ля­ясь ими и опи­ра­ясь на них, оно при­об­ре­ло спо­соб­ность всюду про­дви­гать­ся, высо­ко неся вме­сти­ли­ще того, что в нас боже­ст­вен­нее все­го и свя­тее. Таким обра­зом и по такой при­чине у всех людей воз­ник­ли руки и ноги. Най­дя, что пере­д­няя сто­ро­на у нас бла­го­род­нее и важ­нее зад­ней, они уде­ли­ли ей глав­ное место в нашем пере­дви­же­нии. Сооб­раз­но с этим нуж­но было, чтобы пере­д­няя сто­ро­на чело­ве­че­ско­го тела полу­чи­ла осо­бое и необыч­ное устрой­ство; пото­му-то боги имен­но на этой сто­роне голов­ной сфе­ры поме­сти­ли лицо, сопряг­ши с ним все орудия про­мыс­ли­тель­ной спо­соб­но­сти души, и опре­де­ли­ли, чтобы имен­но пере­д­няя по сво­ей при­ро­де часть была при­част­на руко­во­ди­тель­ству.

Из орудий они преж­де все­го устро­и­ли те, что несут с собой свет, то есть гла­за, и сопряг­ли их [с лицом] вот по какой при­чине: они замыс­ли­ли, чтобы яви­лось тело, кото­рое нес­ло бы огонь, не име­ю­щий свой­ства жечь, но изли­ваю­щий мяг­кое све­че­ние, и искус­но сде­ла­ли его подоб­ным обыч­но­му днев­но­му све­ту. Дело в том, что внут­ри нас оби­та­ет осо­бен­но чистый огонь, род­ст­вен­ный све­ту дня, его-то они заста­ви­ли ров­ным и плот­ным пото­ком изли­вать­ся через гла­за; при этом они уплот­ни­ли как сле­ду­ет глаз­ную ткань, но осо­бен­но в середине, чтобы она не про­пус­ка­ла ниче­го более гру­бо­го, а толь­ко этот чистый огонь. И вот когда полу­ден­ный свет обво­ла­ки­ва­ет это зри­тель­ное исте­че­ние и подоб­ное устрем­ля­ет­ся к подоб­но­му, они сли­ва­ют­ся, обра­зуя еди­ное и одно­род­ное тело в пря­мом направ­ле­нии от глаз, и при­том в месте, где огонь, устрем­ля­ю­щий­ся изнут­ри, стал­ки­ва­ет­ся с внеш­ним пото­ком све­та. А посколь­ку это тело бла­го­да­ря сво­ей одно­род­но­сти пре­тер­пе­ва­ет все, что с ним ни слу­чит­ся, одно­род­но, то сто­ит ему кос­нуть­ся чего-либо или, dнаобо­рот, испы­тать какое-либо при­кос­но­ве­ние, и дви­же­ния эти пере­да­ют­ся уже ему все­му, дохо­дя до души: отсюда воз­ни­ка­ет тот вид ощу­ще­ния, кото­рый мы име­ну­ем зре­ни­ем. Когда же ночь скро­ет род­ст­вен­ный ему огонь дня, внут­рен­ний огонь как бы отсе­ка­ет­ся: натал­ки­ва­ясь на то, что ему не подоб­но, он тер­пит изме­не­ния и гаснет, ибо не может слить­ся с близ­ле­жа­щим возду­хом, не име­ю­щим в себе огня. Зре­ние без­дей­ст­ву­ет и тем самым наво­дит сон. Дело в том, что, когда мы при помо­щи устро­ен­ных бога­ми при­род­ных укры­тий для глаз, то есть век, запи­ра­ем внут­ри себя силу огня, послед­няя рас­се­и­ва­ет и урав­но­ве­ши­ва­ет внут­рен­ние дви­же­ния, отче­го при­хо­дит покой. Если покой доста­точ­но глу­бок, то сон почти не нару­ша­ет­ся гре­за­ми, но если внут­ри оста­лись еще силь­ные дви­же­ния, то они сооб­раз­но сво­ей при­ро­де и месту порож­да­ют соот­вет­ст­ву­ю­щие по свой­ствам и чис­лу изо­бра­же­ния, отра­жаю­щи­е­ся внут­ри нас и вспо­ми­наю­щи­е­ся после про­буж­де­ния как совер­шив­ше­е­ся вне нас.

Теперь не соста­вит труда ура­зу­меть и то, как рож­да­ют­ся обра­зы на гла­ди зер­кал и дру­гих бле­стя­щих пред­ме­тов. Ведь если внут­рен­ний и внеш­ний огонь всту­па­ют в обще­ние и сли­ва­ют­ся воеди­но воз­ле зер­каль­ной гла­ди, мно­го­об­раз­но пере­стра­и­ва­ясь, то отра­же­ние по необ­хо­ди­мо­сти воз­никнет, как толь­ко огонь, исхо­дя­щий от лица, сольет­ся воз­ле глад­ко­го и бле­стя­ще­го пред­ме­та с огнем зре­ния. При этом левое будет казать­ся пра­вым, ибо каж­дая часть зри­тель­но­го пото­ка сопри­кос­нет­ся не с той частью [встреч­но­го све­та], как это быва­ет обыч­но, а с про­ти­во­по­лож­ной. Одна­ко сто­ит толь­ко све­ту при сопря­же­нии с дру­гим све­том повер­нуть в про­ти­во­по­лож­ную сто­ро­ну, и пра­вое будет казать­ся пра­вым, а левое — левым. Имен­но так про­ис­хо­дит, если глад­кая поверх­ность вогну­то­го зер­ка­ла направ­ля­ет свет, иду­щий спра­ва, в левую сто­ро­ну гла­за, и наобо­рот. Если же такое зер­ка­ло повер­нуть в направ­ле­нии дли­ны лица, почудит­ся, буд­то чело­век опро­ки­нут вниз голо­вой, ибо оно будет опять-таки отбра­сы­вать свет сни­зу к верх­ней части зри­тель­но­го луча, а свер­ху — к ниж­ней.

Все это при­над­ле­жит к раз­ряду вспо­мо­га­тель­ных при­чин, кото­ры­ми бог поль­зу­ет­ся как сред­ст­вом, дабы в меру воз­мож­но­сти осу­ще­ст­вить идею выс­ше­го совер­шен­ства. Одна­ко боль­шин­ству людей кажет­ся, буд­то это не вспо­мо­га­тель­ные, но основ­ные при­чи­ны все­го, коль ско­ро они про­из­во­дят охлаж­де­ние и нагре­ва­ние, сгу­ще­ние и раз­ре­же­ние и так далее. Меж­ду тем все подоб­ные при­чи­ны ни в каком отно­ше­нии не могут обла­дать ни рас­суд­ком, ни умом. До́лжно при­знать, что из все­го суще­го стя­жать ум подо­ба­ет одной лишь душе, но душа невиди­ма, в то вре­мя как огонь, вода, зем­ля и воздух — это види­мые тела. Итак, почи­та­тель ума и зна­ния дол­жен рас­смат­ри­вать преж­де все­го при­чи­ны, кото­рые свя­за­ны с разум­ной при­ро­дой, и лишь во вто­рую оче­редь те, кото­рые свя­за­ны с веща­ми, дви­жи­мы­ми извне и пото­му с необ­хо­ди­мо­стью дви­жу­щи­ми дру­гие вещи. Так надо посту­пать и нам, а пото­му будем раз­гра­ни­чи­вать при­чи­ны двух родов: ода­рен­ные умом, кото­рые про­из­во­дят пре­крас­ное и доб­рое, и лишен­ные разу­ма, кото­рые вызы­ва­ют все слу­чай­ное и бес­по­рядоч­ное.

О вспо­мо­га­тель­ных при­чи­нах, послу­жив­ших к тому, чтобы гла­за обре­ли свою нынеш­нюю спо­соб­ность, мы уже ска­за­ли; теперь оста­лось отве­тить, како­ва же выс­шая поль­за от глаз, ради кото­рой бог их нам даро­вал. По мое­му разу­ме­нию, зре­ние — это источ­ник вели­чай­шей для нас поль­зы; вот и в нынеш­нем нашем рас­суж­де­нии мы не смог­ли бы ска­зать ни еди­но­го сло­ва о при­ро­де Все­лен­ной, если бы нико­гда не виде­ли ни звезд, ни Солн­ца, ни неба. Посколь­ку же день и ночь, кру­го­во­роты меся­цев и годов, рав­но­ден­ст­вия и солн­це­сто­я­ния зри­мы, гла­за откры­ли нам чис­ло, дали поня­тие о вре­ме­ни и побуди­ли иссле­до­вать при­ро­ду Все­лен­ной, а из это­го воз­ник­ло то, что назы­ва­ет­ся фило­со­фи­ей и луч­ше чего не было и не будет подар­ка смерт­но­му роду от богов. Я утвер­ждаю, что имен­но в этом выс­шая поль­за очей. Сто­ит ли вос­пе­вать иные, мало­важ­ные бла­га? Ведь даже и чуж­дый фило­со­фии чело­век, ослеп­нув, при­мет­ся сте­на­нья­ми напрас­ны­ми опла­ки­вать поте­рю глаз. Как бы то ни было, нам сле­ду­ет счи­тать, что при­чи­на, по кото­рой бог изо­брел и даро­вал нам зре­ние, имен­но эта: чтобы мы, наблюдая кру­го­вра­ще­ния ума в небе, извлек­ли поль­зу для кру­го­вра­ще­ния наше­го мыш­ле­ния, кото­рое срод­ни тем, небес­ным, cхотя в отли­чие от их невоз­му­ти­мо­сти оно под­вер­же­но воз­му­ще­нию; а пото­му, ура­зу­мев и усво­ив при­род­ную пра­виль­ность рас­суж­де­ний, мы долж­ны, под­ра­жая без­упреч­ным кру­го­вра­ще­ни­ям бога, упо­рядо­чить непо­сто­ян­ные кру­го­вра­ще­ния внут­ри нас.

О голо­се и слу­хе до́лжно ска­зать то же самое — они даро­ва­ны бога­ми по тем же при­чи­нам и с такой же целью. Ради этой цели устро­е­на речь, она силь­но спо­соб­ст­ву­ет ее осу­щест­вле­нию; так и в музы­ке: все, что с помо­щью зву­ка при­но­сит поль­зу слу­ху, даро­ва­но ради гар­мо­нии. Меж­ду тем гар­мо­нию, пути кото­рой срод­ны кру­го­вра­ще­ни­ям души, Музы даро­ва­ли каж­до­му рас­суди­тель­но­му сво­е­му почи­та­те­лю не для бес­смыс­лен­но­го удо­воль­ст­вия — хотя в нем толь­ко и видят нын­че толк, — но как сред­ство про­тив раз­ла­да в кру­го­вра­ще­нии души, дол­жен­ст­ву­ю­щее при­ве­сти ее к строю и согла­со­ван­но­сти с самой собой. Рав­ным обра­зом, дабы побо­роть неуме­рен­ность и недо­ста­ток изя­ще­ства, кото­рые про­сту­па­ют в поведе­нии боль­шин­ства из нас, мы из тех же рук и с той же целью полу­чи­ли ритм.

=====

Чудная глава, даже две. Читается как стих. Величаво и важно. Попробуйте пробежаться с расстановкой по выделенному жирным шрифтом, хотя бы.

Экстаз.

Как и всегда, когда слово божие кто то пытается записать русской речью. А ведь Демиург явно говорил не по русски. Перевод на перевод. Но и имеющееся в распоряжении нашем люто рубит.

Такие формулировки могут писать и говорить лишь те, кто более знаком с Источником, чем большая часть населения.

Тимей 17 - 20

Диа­ло­ги «Тимей» и «Кри­тий» пуб­ли­ку­ют­ся здесь в пере­во­де С. С. Аве­рин­це­ва.

Тек­сты све­ре­ны И. И. Махань­ко­вым.

17.

Все до сих пор нами ска­зан­ное, за незна­чи­тель­ны­ми исклю­че­ни­я­ми, опи­сы­ва­ло вещи как они были созда­ны умом-деми­ур­гом. Одна­ко рас­суж­де­ние наше долж­но перей­ти к тому, что воз­ник­ло силой необ­хо­ди­мо­сти, ибо из соче­та­ния ума и необ­хо­ди­мо­сти про­изо­шло сме­шан­ное рож­де­ние наше­го кос­мо­са. Прав­да, ум одер­жал верх над необ­хо­ди­мо­стью, убедив ее обра­тить к наи­луч­ше­му бо́льшую часть того, что рож­да­лось. Таким-то обра­зом и по таким-то при­чи­нам путем победы разум­но­го убеж­де­ния над необ­хо­ди­мо­стью была вна­ча­ле постро­е­на эта Все­лен­ная; и, если мы наме­ре­ны пред­ста­вить ее рож­де­ние так, как оно совер­ша­лось на деле, нам сле­ду­ет при­вне­сти так­же и вид бес­по­рядоч­ной при­чи­ны вме­сте со спо­со­бом дей­ст­вия, кото­рый по при­ро­де этой при­чине при­над­ле­жит. Поэто­му мы долж­ны вер­нуть­ся вспять и, при­няв в свой черед для тех же самых вещей дру­гое, под­хо­дя­щее им нача­ло, еще раз, от нача­ла, вести о них речь, как мы это уже дела­ли рань­ше. Нам необ­хо­ди­мо рас­смот­реть, како­ва была сама при­ро­да огня, воды, возду­ха и зем­ли до рож­де­ния неба и како­во было их тогдаш­нее состо­я­ние. Ибо доныне еще никто не объ­яс­нил их рож­де­ния, но мы назы­ваем их нача­ла­ми и при­ни­ма­ем за сти­хии Все­лен­ной, как если бы мы зна­ли, что́ такое огонь и все осталь­ное; меж­ду тем каж­до­му мало-маль­ски разум­но­му чело­ве­ку долж­но быть ясно,cчто нет ника­ко­го осно­ва­ния срав­ни­вать их даже с каким-либо видом сло­гов. Вот что мы дума­ем по это­му пово­ду: мы не будем сей­час выска­зы­вать­ся ни о нача­ле все­го, ни о нача­лах или как там это еще назы­ва­ет­ся, и при­том толь­ко по той при­чине, что при избран­ном нами спо­со­бе иссле­до­ва­ния затруд­ни­тель­но было бы при­ве­сти наши мыс­ли об этом пред­ме­те в долж­ную ясность. Поэто­му ни вы не долж­ны тре­бо­вать от меня послед­не­го сло­ва на этот счет, ни я не могу убедить себя, что поступ­лю пра­виль­но, если взва­лю на себя такую зада­чу. Напро­тив, я наме­рен и здесь при­дер­жи­вать­ся того, что обе­щал в самом нача­ле, а имен­но пре­де­лов веро­ят­но­го, и попы­та­юсь, идя от нача­ла, ска­зать обо всем в отдель­но­сти и обо всем вме­сте такое сло­во, кото­рое было бы не менее, а более прав­до­по­доб­ным, неже­ли любое иное. Итак, при­сту­пая к речам, еще раз обра­тим­ся с молит­вой к богу-спа­си­те­лю, дабы он ука­зал нам счаст­ли­вый путь от стран­но­го и необыч­но­го повест­во­ва­ния eк прав­до­по­доб­но­му выво­ду, и затем нач­нем сыз­но­ва.

18.

Нача­ло же наших новых речей о Все­лен­ной под­верг­нет­ся на сей раз более пол­но­му, чем преж­де, раз­ли­че­нию, ибо тогда мы обособ­ля­ли два вида, а теперь при­дет­ся выде­лить еще и тре­тий. Преж­де доста­точ­но было гово­рить о двух вещах: во-пер­вых, об осно­во­по­ла­гаю­щем пер­во­об­ра­зе, кото­рый обла­да­ет мыс­ли­мым и тож­де­ст­вен­ным быти­ем, а во-вто­рых, о под­ра­жа­нии это­му пер­во­об­ра­зу, кото­рое име­ет рож­де­ние и зри­мо. В то вре­мя мы не выде­ля­ли третье­го вида, най­дя, что достанет и двух; одна­ко теперь мне сда­ет­ся, что сам ход наших рас­суж­де­ний при­нуж­да­ет нас попы­тать­ся про­лить свет на тот вид, кото­рый темен и труден для пони­ма­ния. Какую же силу и какую при­ро­ду при­пи­шем мы ему? Преж­де все­го вот какую: это — вос­при­ем­ни­ца и как бы кор­ми­ли­ца вся­ко­го рож­де­ния. Сколь ни вер­ны, одна­ко, эти сло­ва, нуж­но опре­де­лить пред­мет с боль­шей ясно­стью, а это весь­ма затруд­ни­тель­но по раз­ным при­чи­нам, и осо­бен­но пото­му, что ради это­го необ­хо­ди­мо напе­ред раз­ре­шить сомне­ние отно­си­тель­но огня и все­го того, что сто­ит с ним в одном ряду. Нелег­ко ска­зать о каж­дом из них, что́ в самом деле луч­ше назвать водой, чем огнем, и не пра­виль­нее ли к чему-то одно­му при­ло­жить какое-нибудь из наиме­но­ва­ний, чем все наиме­но­ва­ния, вме­сте взя­тые, к каж­до­му, ведь надо употреб­лять сло­ва в их надеж­ном и досто­вер­ном смыс­ле. Что, соб­ст­вен­но, жела­ем мы этим ска­зать, чем вызва­ны и оправ­да­ны наши недо­уме­ния? Но возь­мем для нача­ла хотя бы то, что мы теперь назы­ваем водой: когда она сгу­ща­ет­ся, мы пола­га­ем, что видим рож­де­ние кам­ней и зем­ли, когда же она рас­те­ка­ет­ся и раз­ре­жа­ет­ся, соот­вет­ст­вен­но рож­да­ют­ся ветер и воздух, а послед­ний, воз­го­ра­ясь, ста­но­вит­ся огнем; затем начи­на­ет­ся обрат­ный путь, так что огонь, сгу­стив­шись и угас­нув, сно­ва при­хо­дит к виду возду­ха, а воздух опять соби­ра­ет­ся и сгу­ща­ет­ся в обла­ка и тучи, из кото­рых при даль­ней­шем уплот­не­нии изли­ва­ет­ся вода, чтобы в свой черед дать нача­ло зем­ле и кам­ням. Так рож­да­ют­ся они, пере­хо­дя по кру­гу одно в дру­гое. Если, ста­ло быть, ни одно веще­ство не пред­ста­ет вся­кий раз одним и тем же, отва­жим­ся ли мы, не испы­ты­вая сты­да перед сами­ми собой, настой­чи­во утвер­ждать, что какое-либо из них имен­но это, а не иное? Конеч­но, нет, и куда без­опас­нее будет выра­жать­ся так: когда мы видим, как нечто — хотя бы огонь — посто­ян­но явля­ет себя то одним, то дру­гим, надо гово­рить не об «этом», но о «таком» огне и так­же воду име­но­вать не «этой», но «такой», да и вооб­ще не надо при­пи­сы­вать всем подоб­ным вещам устой­чи­во­сти, выра­жае­мой сло­ва­ми «то» и «это», посред­ст­вом кото­рых мы обо­зна­ча­ем нечто опре­де­лен­ное. Не дожи­да­ясь, покуда мы успе­ем при­ло­жить к ним сло­ва «то», «это», «нечто» или любое дру­гое рече­ние, опи­сы­ваю­щее их как пре­бы­ваю­щие на одном и том же месте сущ­но­сти, они от нас усколь­за­ют. Зна­чит, таких слов мы и употреб­лять не будем, а ста­нем опи­сы­вать вещи сло­вом «такой», оди­на­ко­во при­ло­жи­мым ко всем им вме­сте и к каж­дой порознь, — гово­ря, напри­мер, об огне как о веч­но «таком» и соот­вет­ст­вен­но обо всех вещах, кото­рые име­ют рож­де­ние. Толь­ко сущ­ность, внут­ри кото­рой они полу­ча­ют рож­де­ние и в кото­рую воз­вра­ща­ют­ся, поги­бая, мы назо­вем «то» и «это»; но любые каче­ства, будь то теп­лота, белиз­на или то, что им про­ти­во­по­лож­но либо из них сла­га­ет­ся, ни в коем слу­чае не заслу­жи­ва­ют тако­го наиме­но­ва­ния.

Надо, одна­ко, поста­рать­ся ска­зать о том же самом еще яснее. Поло­жим, некто, отлив из золота все­воз­мож­ные фигу­ры, без кон­ца бро­са­ет их в пере­лив­ку, пре­вра­щая каж­дую во все осталь­ные; если ука­зать на одну из фигур и спро­сить, что же это такое, то будет куда осмот­ри­тель­нее и бли­же к истине, если он отве­тит «золо­то» и не станет гово­рить о тре­уголь­ни­ке и про­чих рож­даю­щих­ся фигу­рах как о чем-то сущем, ибо в то мгно­ве­ние, когда их име­ну­ют, они уже гото­вы перей­ти во что-то иное, и надо быть доволь­ным, если хотя бы с неко­то­рой долей уве­рен­но­сти мож­но допу­стить выра­же­ние «такое». Вот так обсто­ит дело и с той при­ро­дой, кото­рая при­ем­лет все тела. Ее сле­ду­ет все­гда име­но­вать тож­де­ст­вен­ной, ибо она нико­гда не выхо­дит за пре­де­лы сво­их воз­мож­но­стей; все­гда вос­при­ни­мая все, она нико­гда и нико­им обра­зом не усва­и­ва­ет ника­кой фор­мы, кото­рая была бы подоб­на фор­мам вхо­дя­щих в нее вещей. При­ро­да эта по сути сво­ей тако­ва, что при­ни­ма­ет любые оттис­ки, нахо­дясь в дви­же­нии и меняя фор­мы под дей­ст­ви­ем того, что в нее вхо­дит, и пото­му кажет­ся, буд­то она в раз­ное вре­мя быва­ет раз­ной; а вхо­дя­щие в нее и выхо­дя­щие из нее вещи — это под­ра­жа­ния веч­но­су­ще­му, отпе­чат­ки по его образ­цам, сня­тые уди­ви­тель­ным и неизъ­яс­ни­мым спо­со­бом, к кото­ро­му мы еще вер­нем­ся.

Теперь же нам сле­ду­ет мыс­лен­но обосо­бить три рода: то, что рож­да­ет­ся, то, внут­ри чего совер­ша­ет­ся рож­де­ние, и то, по образ­цу чего воз­рас­та­ет рож­даю­ще­е­ся. Вос­при­ни­маю­щее нача­ло мож­но упо­до­бить мате­ри, обра­зец — отцу, а про­ме­жу­точ­ную при­ро­ду — ребен­ку. Помыс­лим при этом, что, если отпе­ча­ток дол­жен явить взо­ру пест­рей­шее раз­но­об­ра­зие, тогда то, что его при­ем­лет, ока­жет­ся луч­ше все­го под­готов­лен­ным к сво­е­му делу в слу­чае, если оно будет чуж­до всех форм, кото­рые eему пред­сто­ит вос­при­нять, ведь если бы оно было подоб­но чему-либо при­вхо­дя­ще­му, то вся­кий раз, когда на него накла­ды­ва­лась бы про­ти­во­по­лож­ная или совер­шен­но иная при­ро­да, оно дава­ло бы иска­жен­ный отпе­ча­ток, через кото­рый про­гляды­ва­ли бы соб­ст­вен­ные чер­ты этой при­ро­ды. Нача­ло, кото­ро­му пред­сто­я­ло вобрать в себя все роды вещей, само долж­но было быть лише­но каких-либо форм, как при выде­лы­ва­нии бла­го­вон­ных при­ти­ра­ний преж­де все­го заботят­ся о том, чтобы жид­кость, в кото­рой долж­ны рас­т­во­рять­ся бла­го­во­ния, по воз­мож­но­сти не име­ла сво­его запа­ха. Или это мож­но срав­нить с тем, как при вычер­чи­ва­нии фигур на каких-либо мяг­ких поверх­но­стях не допус­ка­ют, чтобы на них уже зара­нее вид­не­лась та или иная фигу­ра, но для нача­ла дела­ют все воз­мож­но более глад­ким. Подоб­но это­му и нача­ло, назна­че­ние кото­ро­го состо­ит в том, чтобы во всем сво­ем объ­е­ме хоро­шо вос­при­ни­мать отпе­чат­ки всех веч­но сущих вещей, само долж­но быть по при­ро­де сво­ей чуж­до каким бы то ни было фор­мам. А пото­му мы не ска­жем, буд­то мать и вос­при­ем­ни­ца все­го, что рож­де­но види­мым и вооб­ще чув­ст­вен­ным, — это зем­ля, воздух, огонь, вода или какой-либо дру­гой [вид], кото­рый родил­ся из этих четы­рех [сти­хий] либо из кото­ро­го сами они роди­лись. Напро­тив, обо­зна­чив его как незри­мый, бес­фор­мен­ный и все­вос­при­ем­лю­щий вид, чрез­вы­чай­но стран­ным путем участ­ву­ю­щий в мыс­ли­мом и до край­но­сти неуло­ви­мый, мы не очень оши­бем­ся. Если толь­ко преды­ду­щие наши рас­суж­де­ния помо­га­ют нам напасть на след этой при­ро­ды, спра­вед­ли­вее все­го было бы, пожа­луй, ска­зать о ней так: огнем вся­кий раз явля­ет­ся ее вос­пла­ме­ня­ю­ща­я­ся часть, водой — ее увлаж­ня­ю­ща­я­ся часть, зем­лей же и возду­хом — те ее части, кото­рые под­ра­жа­ют этим [сти­хи­ям].

Одна­ко нам сле­ду­ет опре­де­лить наш пред­мет еще более точ­но и для это­го рас­смот­реть, есть ли такая вещь, как огонь сам по себе, и обсто­ит ли дело таким же обра­зом с про­чи­ми веща­ми, о каж­дой из кото­рых мы при­вык­ли гово­рить как о суще­ст­ву­ю­щей самой по себе? Или же толь­ко то, что мы видим cлибо вооб­ще вос­при­ни­ма­ем телес­ны­ми ощу­ще­ни­я­ми, обла­да­ет подоб­ной истин­но­стью, а поми­мо это­го вооб­ще ниче­го и нигде нет? Может быть, мы пона­прас­ну гово­рим об умо­по­сти­гае­мой идее каж­дой вещи, и идея эта не более чем сло­во? Нехо­ро­шо было бы оста­вить такой вопрос неис­сле­до­ван­ным и нере­шен­ным, огра­ни­чив­шись про­стым утвер­жде­ни­ем, что дело-де обсто­ит так и не ина­че; с дру­гой сто­ро­ны, не сто­ит отя­го­щать нашу и так про­стран­ную речь еще и про­стран­ным отступ­ле­ни­ем. Поэто­му, если бы уда­лось в немно­гих сло­вах опре­де­лить мно­гое, это было бы наи­луч­шим выхо­дом. Итак, вот каков мой при­го­вор. Если ум и истин­ное мне­ние — два раз­ных рода, в таком слу­чае идеи, недо­ступ­ные нашим ощу­ще­ни­ям и пости­гае­мые одним лишь умом, без­услов­но, суще­ст­ву­ют сами по себе; если же, как пред­став­ля­ет­ся неко­то­рым, истин­ное мне­ние ничем не отли­ча­ет­ся от ума, тогда сле­ду­ет при­пи­сать наи­боль­шую досто­вер­ность тому, что вос­при­ни­ма­ет­ся телес­ны­ми ощу­ще­ни­я­ми. Но сле­ду­ет при­знать, что это — два раз­лич­ных [рода]: они и рож­де­ны порознь, и осу­ществля­ют себя неоди­на­ко­во. Так, ум рож­да­ет­ся в нас от настав­ле­ния, а истин­ное мне­ние — от убеж­де­ния; пер­вый все­гда спо­со­бен отдать себе во всем пра­виль­ный отчет, вто­рое — безот­чет­но; пер­вый не может быть сдви­нут с места убеж­де­ни­ем, вто­рое под­власт­но пере­убеж­де­нию; нако­нец, истин­ное мне­ние, как при­хо­дит­ся при­знать, дано любо­му чело­ве­ку, ум же есть досто­я­ние богов и лишь малой горст­ки людей. Если все это так, при­хо­дит­ся при­знать, во-пер­вых, что есть тож­де­ст­вен­ная идея, нерож­ден­ная и негиб­ну­щая, ниче­го не вос­при­ни­маю­щая в себя откуда бы то ни было и сама ни во что не вхо­дя­щая, незри­мая и никак ина­че не ощу­щае­мая, но отдан­ная на попе­че­ние мыс­ли. Во-вто­рых, есть нечто подоб­ное этой идее и нося­щее то же имя — ощу­ти­мое, рож­ден­ное, веч­но дви­жу­ще­е­ся, воз­ни­каю­щее в неко­ем месте и вновь из него исче­заю­щее, и оно вос­при­ни­ма­ет­ся посред­ст­вом мне­ния, соеди­нен­но­го с ощу­ще­ни­ем. В-третьих, есть еще один род, а имен­но про­стран­ство: оно веч­но, не при­ем­лет раз­ру­ше­ния, дару­ет оби­тель все­му рож­даю­ще­му­ся, но само вос­при­ни­ма­ет­ся вне ощу­ще­ния, посред­ст­вом неко­е­го неза­кон­но­го умо­за­клю­че­ния, и пове­рить в него почти невоз­мож­но. Мы видим его как бы в гре­зах и утвер­жда­ем, буд­то вся­ко­му бытию непре­мен­но до́лжно быть где-то, в каком-то месте и зани­мать какое-то про­стран­ство, а то, что не нахо­дит­ся ни на зем­ле, ни на небе­сах, буд­то бы и не суще­ст­ву­ет. Эти и род­ст­вен­ные им поня­тия мы в сон­ном забы­тьи пере­но­сим и на непри­част­ную сну при­ро­ду истин­но­го бытия, а про­будив­шись, ока­зы­ваем­ся cне в силах сде­лать раз­гра­ни­че­ние и мол­вить исти­ну, а имен­но что, посколь­ку образ не в себе самом носит при­чи­ну соб­ст­вен­но­го рож­де­ния, но неиз­мен­но явля­ет собою при­зрак чего-то ино­го, ему и до́лжно родить­ся внут­ри чего-то ино­го, как бы при­ле­пив­шись к сущ­но­сти, или вооб­ще не быть ничем. Меж­ду тем на под­мо­гу истин­но­му бытию высту­па­ет тот без­упреч­но истин­ный довод, соглас­но кото­ро­му, если некая вещь пред­став­ля­ет­ся то чем-то одним, то дру­гим, при­чем ни то, ни дру­гое вза­им­но друг дру­га не порож­да­ет, то вещь эта будет одно­вре­мен­но еди­ной и раздель­ной.

19.

Итак, соглас­но мое­му при­го­во­ру, крат­кий вывод таков: есть бытие, есть про­стран­ство и есть воз­ник­но­ве­ние, и эти три [рода] воз­ник­ли порознь еще до рож­де­ния неба. А о Кор­ми­ли­це рож­де­ния ска­жем вот что: посколь­ку она и рас­те­ка­ет­ся вла­гой, и пла­ме­не­ет огнем, и при­ни­ма­ет фор­мы зем­ли и возду­ха, и пре­тер­пе­ва­ет всю чреду подоб­ных состо­я­ний, являя мно­го­об­раз­ный лик, и посколь­ку напол­няв­шие ее силы не были ни вза­им­но подоб­ны, ни вза­им­но урав­но­ве­ше­ны и сама она ни в одной сво­ей части не име­ла рав­но­ве­сия, она повсюду была нерав­но­мер­но сотря­сае­ма и колеб­ле­ма эти­ми сила­ми и в свою оче­редь сама коле­ба­ла их сво­им дви­же­ни­ем. То, что при­во­ди­лось в дви­же­ние, все вре­мя дро­би­лось, и обра­зо­вав­ши­е­ся части нес­лись в раз­лич­ных направ­ле­ни­ях точ­но так, как это быва­ет при про­ве­и­ва­нии зер­на и отсе­и­ва­нии мяки­ны: плот­ное и тяже­лое ложит­ся в одном месте, рых­лое и лег­кое отле­та­ет в сто­ро­ну и нахо­дит для себя иное при­ста­ни­ще. Вот напо­до­бие это­го и четы­ре упо­мя­ну­тых рода [сти­хии] были тогда колеб­ле­мы Вос­при­ем­ни­цей, кото­рая в дви­же­нии сво­ем явля­ла собой как бы сито: то, что наи­ме­нее сход­но меж­ду собой, она раз­бра­сы­ва­ла даль­ше все­го друг от дру­га, а то, что более все­го сход­но, про­се­и­ва­ла бли­же все­го друг к дру­гу; таким обра­зом, четы­ре рода обосо­би­лись в про­стран­стве еще до того, как при­шло вре­мя рож­дать­ся устро­я­е­мой из них Все­лен­ной. Ранее в них не было ни разу­ма, ни меры: хотя огонь и вода, зем­ля и воздух явля­ли кое-какие при­ме­ты при­су­щей им свое­обыч­но­сти, одна­ко они пре­бы­ва­ли все­це­ло в таком состо­я­нии, в кото­ром свой­ст­вен­но нахо­дить­ся все­му, чего еще не кос­нул­ся бог. Поэто­му послед­ний, при­сту­пая к постро­е­нию кос­мо­са, начал с того, что упо­рядо­чил эти четы­ре рода с помо­щью обра­зов и чисел. То, что они были при­веде­ны богом к наи­выс­шей воз­мож­ной для них кра­со­те и к наи­выс­ше­му совер­шен­ству из совсем ино­го состо­я­ния, пусть оста­нет­ся для нас пре­иму­ще­ст­вен­ным и незыб­ле­мым утвер­жде­ни­ем; но теперь мне сле­ду­ет попы­тать­ся пояс­нить вам cустрой­ство и рож­де­ние каж­до­го из четы­рех родов. Рас­сказ мой будет непри­вы­чен, но, раз вы срод­ни­лись с теми путя­ми науче­ния, без кото­рых не обой­тись моим речам, вы после­ду­е­те за мной.

20.

Во-пер­вых, каж­до­му, разу­ме­ет­ся, ясно, что огонь и зем­ля, вода и воздух суть тела, а вся­кое тело име­ет глу­би­ну. Меж­ду тем любая глу­би­на по необ­хо­ди­мо­сти долж­на быть огра­ни­че­на неко­то­ры­ми поверх­но­стя­ми; при­том вся­кая пря­мо­ли­ней­ная поверх­ность состо­ит из тре­уголь­ни­ков. Одна­ко все вооб­ще тре­уголь­ни­ки вос­хо­дят к двум, из кото­рых каж­дый име­ет по одно­му пря­мо­му углу и по два ост­рых, но при этом у одно­го по обе сто­ро­ны от пря­мо­го угла лежат рав­ные углы вели­чи­ной в одну и ту же долю пря­мо­го угла, огра­ни­чен­ные рав­ны­ми сто­ро­на­ми, а у дру­го­го — нерав­ные углы, огра­ни­чен­ные нерав­ны­ми сто­ро­на­ми. Здесь-то мы и пола­га­ем нача­ло огня и всех про­чих тел, сле­дуя в этом веро­ят­но­сти, соеди­нен­ной с необ­хо­ди­мо­стью; те же нача­ла, что лежат еще бли­же к исто­ку, веда­ет бог, а из людей раз­ве что тот, кто друг богу.

Теперь до́лжно ска­зать, како­вы же те четы­ре рож­ден­ных тела, пре­крас­ней­шие из всех, кото­рые не подоб­ны друг дру­гу, одна­ко спо­соб­ны, раз­ру­ша­ясь, друг в дру­га пере­рож­дать­ся. Если нам удаст­ся попасть в точ­ку, у нас в руках будет исти­на о рож­де­нии зем­ли и огня, а рав­но и тех [сти­хий], что сто­ят меж­ду ними как сред­ние чле­ны про­пор­ции. Тогда мы нико­му не усту­пи­ли бы в том, что нет види­мых тел более пре­крас­ных, чем эти, при­том каж­дое из них пре­крас­но в сво­ем роде. Поэто­му надо при­ло­жить ста­ра­ния к тому, чтобы при­ве­сти в соот­вет­ст­вие четы­ре отли­чаю­щих­ся кра­сотой рода тел и дока­зать, что мы доста­точ­но ура­зу­ме­ли их при­ро­ду. Из двух назван­ных рань­ше тре­уголь­ни­ков рав­но­бед­рен­ный полу­чил в удел одну при­ро­ду, тогда как нерав­но­бед­рен­ный — бес­чис­лен­ное их мно­же­ство. Из это­го мно­же­ства нам до́лжно избрать наи­луч­шее, если мы хотим при­сту­пить к делу над­ле­жа­щим обра­зом. Что ж, если кто-нибудь выбе­рет и назо­вет нечто еще более пре­крас­ное, пред­на­зна­чен­ное для того, чтобы созда­вать эти [четы­ре тела], мы под­чи­ним­ся ему не как непри­я­те­лю, но как дру­гу; нам же пред­став­ля­ет­ся, что меж­ду мно­же­ст­вом тре­уголь­ни­ков есть один, пре­крас­ней­ший, ради кото­ро­го мы оста­вим все про­чие, а имен­но тот, кото­рый в соеди­не­нии с подоб­ным ему обра­зу­ет тре­тий тре­уголь­ник — рав­но­сто­рон­ний. Обос­но­вы­вать это было бы слиш­ком дол­го (впро­чем, если бы кто изоб­ли­чил нас и дока­зал обрат­ное, мы охот­но при­зна­ли бы его победи­те­лем). Итак, нам при­хо­дит­ся отдать пред­по­чте­ние двум тре­уголь­ни­кам как таким, из кото­рых состав­ле­но тело огня и [трех] про­чих тел: один из них рав­но­бед­рен­ный, а дру­гой таков, что в нем квад­рат боль­шей сто­ро­ны в три раза боль­ше квад­ра­та мень­шей.

Но мы обя­за­ны более чет­ко опре­де­лить одну вещь, о кото­рой преж­де гово­ри­лось неяс­но. В самом деле, нам каза­лось, буд­то все четы­ре рода могут cпосле­до­ва­тель­но пере­рож­дать­ся друг в дру­га, но такая види­мость была непра­виль­ной. Ведь четы­ре рода дей­ст­ви­тель­но рож­да­ют­ся из выбран­ных нами тре­уголь­ни­ков: три рода сла­га­ют­ся из одно­го и того же нерав­но­бед­рен­но­го тре­уголь­ни­ка и толь­ко чет­вер­тый род — из рав­но­бед­рен­но­го, а зна­чит, не все роды могут раз­ре­шать­ся друг в дру­га и рож­дать­ся один из дру­го­го путем соеди­не­ния боль­шо­го коли­че­ства малых [вели­чин] в малое коли­че­ство боль­ших, и обрат­но. Если это и воз­мож­но, то лишь для выше­на­зван­ных пер­вых трех [родов], ведь коль ско­ро все они про­изо­шли из еди­ной [осно­вы], то при раз­ру­ше­нии более круп­ных [тел] из их [частей] соста­вит­ся мно­же­ство малых, при­ни­маю­щих свой­ст­вен­ные им очер­та­ния; и, напро­тив, если разъ­ять мно­го малых [тел] на отдель­ные тре­уголь­ни­ки, они обра­зу­ют еди­ное коли­че­ство одно­род­ной мас­сы, из кото­рой воз­никнет еди­ное боль­шое [тело] ино­го вида. Вот как обсто­ит дело с их пере­хо­дом друг в дру­га. Сле­дую­щей нашей зада­чей будет изло­жить, какой вид име­ет каж­дое тело и из соче­та­ния каких чисел оно рож­да­ет­ся.

Нач­нем с пер­во­го вида, состо­я­ще­го из самых малых частей: его пер­во­на­ча­ло — тре­уголь­ник, у кото­ро­го гипо­те­ну­за вдвое длин­нее мень­ше­го кате­та. Если такие тре­уголь­ни­ки сло­жить, сов­ме­щая их гипо­те­ну­зы, и повто­рить такое дей­ст­вие три­жды, при­том так, чтобы мень­шие кате­ты и гипо­те­ну­зы сошлись в одной точ­ке как в сво­ем цен­тре, то из шести­крат­но­го чис­ла тре­уголь­ни­ков будет рож­ден один, и он будет рав­но­сто­рон­ним. Когда же четы­ре рав­но­сто­рон­них тре­уголь­ни­ка ока­жут­ся соеди­нен­ны­ми в три дву­гран­ных угла, они обра­зу­ют один объ­ем­ный угол, а имен­но такой, кото­рый зани­ма­ет место вслед за самым тупым из плос­ких углов. Завер­шив постро­е­ние четы­рех таких углов, мы полу­ча­ем пер­вый объ­ем­ный вид, име­ю­щий свой­ство делить всю опи­сан­ную око­ло него сфе­ру на рав­ные и подоб­ные части.

Вто­рой вид стро­ит­ся из таких же исход­ных тре­уголь­ни­ков, соеди­нив­ших­ся в восемь рав­но­сто­рон­них тре­уголь­ни­ков и обра­зу­ю­щих каж­дый раз из четы­рех плос­ких углов по одно­му объ­ем­но­му; когда таких объ­ем­ных углов шесть, вто­рое тело полу­ча­ет завер­шен­ность.

Тре­тий вид обра­зу­ет­ся из сло­же­ния ста два­дца­ти исход­ных тре­уголь­ни­ков и две­на­дца­ти объ­ем­ных углов, каж­дый из кото­рых охва­чен пятью рав­но­сто­рон­ни­ми тре­уголь­ны­ми плос­ко­стя­ми, так что все тело име­ет два­дцать гра­ней, явля­ю­щих собой рав­но­сто­рон­ние тре­уголь­ни­ки.

На этом порож­де­нии и кон­чи­лась зада­ча пер­во­го из пер­во­на­чал. Но рав­но­бед­рен­ный тре­уголь­ник поро­дил при­ро­ду чет­вер­то­го [вида], и при­том так, что четы­ре тре­уголь­ни­ка, пря­мые углы кото­рых встре­ча­лись в одном цен­тре, обра­зо­вы­ва­ли квад­рат; а из сло­же­ния шести квад­ра­тов воз­ни­ка­ло восемь объ­ем­ных углов, каж­дый из кото­рых гар­мо­нич­но охва­ты­ва­ет­ся тре­мя плос­ки­ми пря­мы­ми угла­ми. Соста­вив­ше­е­ся таким обра­зом тело име­ло очер­та­ния куба, наде­лен­но­го шестью квад­рат­ны­ми плос­ки­ми гра­ня­ми. В запа­се оста­ва­лось еще пятое мно­го­гран­ное постро­е­ние, его бог опре­де­лил для Все­лен­ной и при­бег­нул к нему в каче­стве образ­ца.

В ходе правки я не уверен, что усмотрел все спецсимволы и лишние буквы. Если найдете напишите мне, исправлю. Очень много их было.

По поводу текста. Ну как вам? Еще не спите? Философия она такая. Захлестывает людей, отягощенных знаниями. Тех, кто знает все.

Тимей 21 - 24

Диа­ло­ги «Тимей» и «Кри­тий» пуб­ли­ку­ют­ся здесь в пере­во­де С. С. Аве­рин­це­ва.

Тек­сты све­ре­ны И. И. Махань­ко­вым.

21.

Если бы теперь кто-нибудь, тща­тель­но обду­мы­вая все ска­зан­ное, задал­ся вопро­сом, сле­ду­ет ли допу­стить бес­чис­лен­ные кос­мо­сы или огра­ни­чен­ное их чис­ло, ему при­шлось бы заклю­чить, что вывод отно­си­тель­но неогра­ни­чен­но­сти это­го чис­ла поз­во­ли­тель­но делать dраз­ве что тому, кто сам очень огра­ни­чен, и при­том в вопро­сах, кото­рые сле­до­ва­ло бы знать. Если, одна­ко, поста­вить иной вопрос — суще­ст­ву­ет ли один кос­мос или их на самом деле пять, то здесь, есте­ствен­но, при­чин для затруд­не­ния было бы куда боль­ше. Что каса­ет­ся нас, то мы, соглас­но прав­до­по­доб­ным сло­вам и ука­за­ни­ям бога, утвер­жда­ем, что суще­ст­ву­ет один кос­мос; но дру­гой, взгля­нув на вещи ина­че, соста­вит себе, пожа­луй, иное мне­ние. Как бы то ни было, оста­вим этот вопрос и нач­нем разде­лять роды, толь­ко что рож­ден­ные в нашем сло­ве, на огонь, зем­лю, воду и воздух.

Зем­ле мы, конеч­но, при­пи­шем вид куба, ведь из всех четы­рех родов наи­бо­лее непо­движ­на и при­год­на к обра­зо­ва­нию тел имен­но зем­ля, а пото­му ей необ­хо­ди­мо иметь самые устой­чи­вые осно­ва­ния. Меж­ду тем не толь­ко из наших исход­ных тре­уголь­ни­ков рав­но­бед­рен­ный, если взять его как осно­ва­ние, по при­ро­де устой­чи­вее нерав­но­сто­рон­не­го, но и обра­зу­ю­щий­ся из сло­же­ния двух рав­но­бед­рен­ных тре­уголь­ни­ков квад­рат с необ­хо­ди­мо­стью более устой­чив, неже­ли рав­но­сто­рон­ний тре­уголь­ник, при­чем соот­но­ше­ние это сохра­ня­ет силу как для частей, так и для цело­го. Зна­чит, мы не нару­шим прав­до­по­до­бия, если назна­чим этот удел зем­ле, а рав­но и в том слу­чае, если наи­ме­нее подвиж­ный из осталь­ных видов отведем воде, наи­бо­лее подвиж­ный — огню, а сред­ний — возду­ху; далее, наи­мень­шее тело — огню, наи­боль­шее — воде, а сред­нее — возду­ху, и, нако­нец, самое ост­ро­уголь­ное тело — огню, сле­дую­щее за ним — возду­ху, а третье — воде. Но из всех выше­на­зван­ных тел наи­бо­лее подвиж­но по при­ро­де сво­ей и по необ­хо­ди­мо­сти то, у кото­ро­го наи­мень­шее чис­ло осно­ва­ний, ибо оно со всех сто­рон име­ет наи­бо­лее режу­щие гра­ни и колю­щие углы, а к тому же оно и самое лег­кое, коль ско­ро в его состав вхо­дит наи­мень­шее чис­ло исход­ных частей. То тело, кото­рое обла­да­ет таки­ми же свой­ства­ми, но вто­ро­го поряд­ка, и место зай­мет вто­рое, а то, кото­рое обла­да­ет третьим поряд­ком этих свойств, — третье. Пусть же объ­ем­ный образ пира­миды и будет, в согла­сии со спра­вед­ли­вым рас­суж­де­ни­ем и с прав­до­по­до­би­ем, пер­во­на­ча­лом и семе­нем огня; вто­рое по рож­де­нию тело мы назо­вем возду­хом, третье же — водой. Но при этом мы долж­ны пред­ста­вить себе, что все эти [тела] до такой сте­пе­ни малы, что еди­нич­ное [тело] каж­до­го из пере­чис­лен­ных родов по при­чине сво­ей мало­сти для нас невиди­мо, и лишь скла­ды­ваю­щи­е­ся из их мно­жеств мас­сы бро­са­ют­ся нам в гла­за. Что же каса­ет­ся их коли­че­ст­вен­ных соот­но­ше­ний, их дви­же­ний и вооб­ще их сил, то бог при­вел все это в пра­виль­ную сораз­мер­ность, упо­рядо­чи­вая все тща­тель­но и про­пор­цио­наль­но, насколь­ко это допус­ка­ла поз­во­лив­шая себя пере­убедить при­ро­да необ­хо­ди­мо­сти.

22.

Исхо­дя из все­го того, что было ска­за­но выше об этих четы­рех родах, дело наи­бо­лее прав­до­по­доб­но мож­но опи­сать сле­дую­щим обра­зом. Когда зем­ля встре­ча­ет­ся с огнем и быва­ет рас­се­я­на его ост­ро­той, она несет­ся, рас­па­да­ясь либо в самом огне, либо в тол­ще возду­ха или воды, если ей при­дет­ся там ока­зать­ся, покуда ее части­цы, повстре­чав­шись друг с дру­гом, не соеди­нят­ся сыз­но­ва, чтобы она опять ста­ла зем­лей: ведь она не может при­нять иную фор­му. Напро­тив, вода, дро­би­мая огнем или возду­хом, поз­во­ля­ет обра­зо­вать­ся одно­му телу огня и двум воздуш­ным телам, рав­но как и оскол­ки одной рас­се­чен­ной части возду­ха могут поро­дить из себя два тела огня. Но и наобо­рот, когда малая толи­ка огня, ока­зав­шись в боль­ших тол­щах возду­ха, воды или зем­ли, под­хва­ты­ва­ет­ся их дви­же­ни­ем, сокру­ша­ет­ся в борь­бе и дро­бит­ся, два тела огня спла­чи­ва­ют­ся в еди­ный вид возду­ха; или когда воздух пре­тер­пе­ва­ет наси­лие и раз­ру­ше­ние, из двух его тел с поло­ви­ной ока­зы­ва­ет­ся состав­лен один цель­ный вид воды. И вот что еще нам нуж­но при­нять в рас­чет: когда какой-либо иной род, охва­чен­ный огнем, рас­се­ка­ет­ся лез­ви­я­ми его гра­ней и ост­ри­я­ми его углов, это­му роду доста­точ­но при­нять при­ро­ду огня, чтобы его дроб­ле­ние пре­кра­ти­лось, ибо ника­кой подоб­ный и тож­де­ст­вен­ный само­му себе род не может ни понудить к изме­не­ни­ям такой же род, ни при­нять от него какие-либо изме­не­ния. Но до тех пор пока нечто, ока­зав­шись сла­бее чего-то ино­го, ведет с этим иным нерав­ную борь­бу, оно про­дол­жа­ет раз­ру­шать­ся. Поэто­му, если немно­го­чис­лен­ные и мень­шие тела, окру­жен­ные мно­го­чис­лен­ны­ми и бо́льши­ми, дро­бят­ся и уни­что­жа­ют­ся ими и в то же вре­мя гото­вы соеди­нить­ся в вид воз­об­ла­дав­ше­го [тела], их уни­что­же­ние пре­кра­тит­ся, с тем чтобы либо из огня родил­ся воздух, либо из возду­ха — вода; но, если они сой­дут­ся вме­сте и схва­тят­ся с каким-либо из осталь­ных родов, они не пере­ста­нут раз­ру­шать­ся, пока не про­изой­дет одно из двух: либо они, вко­нец тес­ни­мые и раз­ру­шаю­щи­е­ся, спа­сут­ся бег­ст­вом к тому, что им срод­но, либо, усту­пив в борь­бе, нач­нут спла­чи­вать­ся воеди­но, упо­доб­ля­ясь воз­об­ла­дав­ше­му роду, и оста­нут­ся вме­сте с ним.

Пре­тер­пе­вая это, все роды, без сомне­ния, меня­ют­ся места­ми, ибо, если их мас­сы в силу дви­же­ния Вос­при­ем­ни­цы рас­пре­де­ля­ют­ся в про­стран­стве отдель­но друг от дру­га, тогда то, что утра­ти­ло соб­ст­вен­ное подо­бие и вос­при­ня­ло чужое, при каж­дом сотря­се­нии отбра­сы­ва­ет­ся в область того, чему эти роды упо­до­би­лись.

Тако­вы при­чи­ны, опре­де­лив­шие собой рож­де­ние тел бес­при­мес­ных и пер­вич­ных. Но если внут­ри этих [основ­ных] видов выяви­лись еще даль­ней­шие родо­вые раз­ли­чия, виной это­му спо­соб постро­е­ния обо­их исход­ных [тре­уголь­ни­ков]: дело в том, что послед­ние пер­во­на­чаль­но явля­лись на свет не с еди­но­об­раз­ны­ми для каж­до­го рода раз­ме­ра­ми, но то мень­ши­ми, то более круп­ны­ми, и раз­ных по вели­чине тре­уголь­ни­ков было ров­но столь­ко, сколь­ко родов раз­ли­ча­ет­ся ныне внут­ри [основ­ных] видов. Соче­та­ние их меж­ду собой и с дру­ги­ми тре­уголь­ни­ка­ми дало бес­пре­дель­ное мно­го­об­ра­зие, созер­ца­те­лем кото­ро­го над­ле­жит стать любо­му, кто воз­на­ме­рит­ся изречь о при­ро­де прав­до­по­доб­ное сло­во.

23.

Что каса­ет­ся дви­же­ния и покоя, точ­нее, того, как и при каких усло­ви­ях они воз­ни­ка­ют, то, не при­дя здесь к согла­сию, мы встре­тим в даль­ней­шем нашем рас­суж­де­нии нема­ло помех. Кое-какие заме­ча­ния тут уже были сде­ла­ны, но сей­час нам необ­хо­ди­мо доба­вить к ска­зан­но­му вот что: внут­ри того, что одно­род­но, дви­же­ния быть не может. Ведь труд­но, вер­нее ска­зать, невоз­мож­но пред­ста­вить себе дви­жи­мое без дви­жу­ще­го или, напро­тив, дви­жу­щее без дви­жи­мо­го, а дви­же­ние немыс­ли­мо без того и дру­го­го; меж­ду тем никак нель­зя дви­жу­ще­му и дви­жи­мо­му быть одно­род­ным. Итак, раз и навсе­гда отне­сем покой к одно­род­но­му, а дви­же­ние — к тому, что совсем не одно­род­но. При­чи­на же откло­не­ний — это нера­вен­ство; а как роди­лось это нера­вен­ство, мы уже опи­са­ли. Оста­ет­ся необъ­яс­нен­ным, поче­му тела, рас­пре­де­лив­шись по родам, не пре­кра­ща­ют вза­и­мо­пе­ре­се­каю­ще­го­ся дви­же­ния и пере­ме­ще­ния? Ска­жем же и об этом. Дело в том, что кру­го­вра­ще­ние Все­лен­ной, вклю­чаю­щее в себя эти роды, по при­чине сво­ей закруг­лен­но­сти и при­род­но­го стрем­ле­ния замкнуть­ся на себе все сжи­ма­ет и не поз­во­ля­ет ни одной части про­стран­ства остать­ся пустой. Огонь име­ет наи­боль­шую спо­соб­ность во все внед­рять­ся, воздух непо­сред­ст­вен­но за ним сле­ду­ет, ибо зани­ма­ет вто­рое место по тон­ко­сти сво­их частиц, и так далее; ведь то, что обра­зо­ва­лось из самых круп­ных частиц, име­ет в сво­ем соста­ве боль­ше все­го остав­ше­го­ся меж­ду частя­ми пусто­го места, а то, что воз­ник­ло из самых мел­ких частиц, — мень­ше все­го. Зна­чит, когда про­ис­хо­дит сжи­ма­ние, мень­шие тела втис­ки­ва­ют­ся в про­ме­жут­ки меж­ду бо́льши­ми; и вот когда они ока­зы­ва­ют­ся рядом, так что мень­шие силят­ся рас­торг­нуть связь меж­ду бо́льши­ми, а бо́льшие сво­дят воеди­но мень­шие, про­ис­хо­дит пере­ме­ще­ние их всех либо вверх, либо вниз cк сво­им местам. Ведь каж­дое тело, меняя свою вели­чи­ну, меня­ет и свое место­по­ло­же­ние. Таким-то обра­зом и под дей­ст­ви­ем таких-то при­чин обес­пе­чи­ва­ет­ся бес­пре­стан­ное вос­про­из­веде­ние неод­но­род­но­сти, а уж она в свою оче­редь под­дер­жи­ва­ет и посто­ян­но будет под­дер­жи­вать веч­ное дви­же­ние тел.

24.

Кро­ме того, до́лжно при­нять во вни­ма­ние, что суще­ст­ву­ет мно­го родов огня, из кото­рых мож­но назвать пла­мя, затем исте­че­ние пла­ме­ни, кото­рое не жжет, но достав­ля­ет гла­зам свет, и, нако­нец, то, что́ после уга­са­ния пла­ме­ни оста­ет­ся в тле­ю­щих уго­льях. Так обсто­ит дело и с возду­хом, про­зрач­ней­шая раз­но­вид­ность кото­ро­го зовет­ся эфи­ром, а более мут­ная — тума­ном и мглой, при­том суще­ст­ву­ют у него и безы­мян­ные виды, рож­ден­ные из нера­вен­ства [исход­ных] тре­уголь­ни­ков. Что каса­ет­ся воды, то она делит­ся преж­де все­го на два рода: жид­кий и плав­кий. Пер­вый жидок пото­му, что содер­жит в себе исход­ные тела воды, кото­рые малы и при­том име­ют раз­ную вели­чи­ну; бла­го­да­ря сво­ей неод­но­род­но­сти и фор­ме сво­их очер­та­ний он лег­ко при­хо­дит в дви­же­ние как сам по себе, так и под воздей­ст­ви­ем ино­го. Напро­тив, вто­рой род состо­ит из круп­ных и одно­род­ных тел; он устой­чи­вее пер­во­го и тяжел, ибо одно­род­ные части­цы креп­ко спла­чи­ва­ют­ся меж­ду собою. Одна­ко от втор­же­ния огня и его раз­ру­ши­тель­но­го дей­ст­вия он теря­ет свою одно­род­ность, вслед­ст­вие чего обре­та­ет бо́льшую при­част­ность к дви­же­нию; а раз став подвиж­ной, эта вода под дав­ле­ни­ем окру­жаю­ще­го возду­ха рас­про­стра­ня­ет­ся по зем­ле. Каж­дое из этих состо­я­ний полу­чи­ло свое имя: когда твер­дая мас­са раз­ру­ша­ет­ся, о ней гово­рят, что она пла­вит­ся, а когда она затем рас­хо­дит­ся по зем­ле — что она течет. Но если огонь сно­ва изверг­нут нару­жу, он ухо­дит, разу­ме­ет­ся, не в пустоту, а пото­му окру­жаю­щий воздух ока­зы­ва­ет­ся сдав­лен и сам давит на влаж­ную и пока еще подвиж­ную мас­су; послед­няя вынуж­де­на запол­нить про­ме­жут­ки, остав­лен­ные огнем, и плот­но сосре­дото­чить­ся в себе. Сдав­лен­ная таким обра­зом, она сыз­но­ва ста­но­вит­ся одно­род­ной — ведь огонь, этот винов­ник неод­но­род­но­сти, ушел — и воз­вра­ща­ет­ся к самотож­де­ст­вен­но­му состо­я­нию. Уход огня мы име­ну­ем охлаж­де­ни­ем, а чтобы обо­зна­чить насту­пив­шее после него уплот­не­ние, мы гово­рим, что мас­са отвер­де­ва­ет.

Сре­ди все­го того, чему толь­ко что было дано назва­ние плав­ких жид­ко­стей, есть и то, что роди­лось из самых тон­ких и самых одно­род­ных частиц, а пото­му плот­нее все­го; эта един­ст­вен­ная в сво­ем роде раз­но­вид­ность, при­част­ная блес­ку и жел­тизне, — самое высо­ко­чти­мое из сокро­вищ, золо­то, кото­рое засты­ло, про­со­чась сквозь камень. У золота есть и про­из­вод­ное: по при­чине сво­ей плот­но­сти оно твер­до и отли­ва­ет чер­нотой, а наре­че­но оно ада­ман­том.

По свой­ствам сво­их частиц к золоту бли­же все­го [род], кото­рый, одна­ко, име­ет не одну раз­но­вид­ность, и при­том он в неко­то­рых местах плот­нее золота; вдо­ба­вок он еще и твер­же, ибо в нем есть неболь­шая при­месь тон­кой зем­ли, но лег­че по при­чине бо́льших про­ме­жут­ков в его нед­рах: это — один из состав­ных родов бле­стя­щих и твер­дых вод, а имен­но медь. Когда содер­жа­ща­я­ся в меди при­месь зем­ли под дей­ст­ви­ем дрях­ле­ния сно­ва отде­ля­ет­ся и высту­па­ет на свет, она име­ну­ет­ся ржав­чи­ной.

Было бы не слиш­ком слож­ным делом пере­брать таким обра­зом все про­чие при­ме­ры это­го рода, про­дол­жая сле­до­вать идее прав­до­по­доб­но­го ска­за­ния. Тот, кто отды­ха ради отло­жит на вре­мя бесе­ду о непре­хо­дя­щих вещах ради это­го без­обид­но­го удо­воль­ст­вия — рас­смат­ри­вать по зако­нам прав­до­по­до­бия про­ис­хож­де­ние [вещей], обре­тет в этом скром­ную и разум­ную заба­ву на всю жизнь. Посколь­ку же мы сей­час пре­да­ем­ся имен­но такой заба­ве, оста­но­вим­ся по поряд­ку еще на несколь­ких веро­ят­но­стях.

Пока вода сме­ша­на с огнем, она тон­ка и теку­ча — а теку­чей она име­ну­ет­ся как за свою подвиж­ность, так и за то, что она как бы катит­ся по зем­ле; при­том она еще и раз­мяг­че­на, ибо ее гра­ни менее устой­чи­вы, чем у частиц зем­ли, а зна­чит, подат­ли­вы. Но когда она поки­ну­та огнем и отде­ле­на от возду­ха, она ста­но­вит­ся более одно­род­ной и уплот­ня­ет­ся под дав­ле­ни­ем вышед­ших из нее частиц огня. Если она пре­тер­пе­ва­ет силь­ное уплот­не­ние над зем­лей, она ста­но­вит­ся гра­дом, а если на зем­ле — льдом. Если же дав­ле­ние сла­бее и она уплот­ня­ет­ся лишь напо­ло­ви­ну, то над зем­лей она обра­зу­ет снег, в то вре­мя как роса на зем­ле засты­ва­ет в иней.

Но самые мно­го­чис­лен­ные виды вод, сме­ши­ва­ясь друг с дру­гом, сочат­ся в про­из­ра­щен­ных зем­лей рас­те­ни­ях, и отто­го их род полу­чил имя соков. Посколь­ку же от сме­ше­ний вышло боль­шое мно­го­об­ра­зие, то боль­шин­ство родов оста­лось без осо­бо­го назва­ния; одна­ко четы­ре вида, тая­щие в себе огонь, полу­чи­ли, как осо­бен­но при­ме­ча­тель­ные, свои име­на. Пер­вый из них име­ет свой­ство разо­гре­вать душу и вме­сте с ней тело: он наре­чен вином. Вто­рой — глад­кий и вызы­ва­ет рас­се­и­ва­ние зри­тель­но­го огня, а пото­му явлен гла­зу про­зрач­ным, бле­стя­щим и лос­ня­щим­ся, это вид подоб­ных елею масел; к нему отно­сят­ся смо­ла, касто­ро­вое мас­ло, а так­же сам елей и то, что име­ет его свой­ства. Тре­тий обла­да­ет спо­соб­но­стью рас­ши­рять сужен­ные поры рта до их есте­ствен­но­го состо­я­ния, вызы­вая этим ощу­ще­ние сла­до­сти: он полу­чил родо­вое наиме­но­ва­ние меда. Нако­нец, чет­вер­тый име­ет силу раз­ла­гать плоть жже­ни­ем и пенить­ся; он отли­ча­ет­ся от про­чих соков и назван щело­чью.

Яркие описания. Стоит прочесть и можно не только увидеть, но и ощутить...

Не устаю удивляться широте знаний древних греков и египтян. И глубине.

Даже из 21 века смотрим с изумлением и уважением.

Как они так догадывались о фундаментах мироздания? Откуда у них все это?

Ведь, повторяю, не было микроскопов, интернета, калькуляторов и компьютеров. Не было даже фотоаппаратов, не говоря уж о большем. Но орлы деды и пра- пра- пра- пра- пра... деды... догадывались о том, на что современникам моим, увы, начхать, по большому счету. И были ближе к Сути, чем многие и многие сейчас.

Кто - кто скажет: "Но ведь ошибок в деталях навалом!" Да! И было бы очень странно, если бы древние досконально все знали в совершенстве. Ошибки и должны быть. И у нас они есть. Даже в фундаментальном.

Тимей 25 - 30

Диа­ло­ги «Тимей» и «Кри­тий» пуб­ли­ку­ют­ся здесь в пере­во­де С. С. Аве­рин­це­ва.

Тек­сты све­ре­ны И. И. Махань­ко­вым.

25.

Что каса­ет­ся видов зем­ли, тот из них, кото­рый про­пи­тан водой, пре­тво­ря­ет­ся в каме­ни­стое тело, и при­том вот каким обра­зом. При­ме­шав­ша­я­ся вода как раз по при­чине сме­ше­ния дро­бит­ся и при­ни­ма­ет вид возду­ха, а став возду­хом, отхо­дит в отведен­ное cей место. Но вокруг нет пусто­го про­стран­ства, зна­чит, вновь воз­ник­ший воздух ока­зы­ва­ет дав­ле­ние на окру­жаю­щий. Послед­ний под дей­ст­ви­ем дав­ле­ния тяже­ло нале­га­ет ото­всюду на тол­щу зем­ли, силь­но сжи­ма­ет ее и вдав­ли­ва­ет в те поме­ще­ния, кото­рые толь­ко что были поки­ну­ты вновь обра­зо­вав­шим­ся возду­хом. Когда зем­ля сдав­ле­на возду­хом до такой сте­пе­ни, что уже не может быть раз­ру­ше­на водой, она уплот­ня­ет­ся в камень, кра­си­вая раз­но­вид­ность кото­ро­го состо­ит из рав­ных и одно­род­ных частиц и пото­му про­зрач­на, а некра­си­вая отли­ча­ет­ся про­ти­во­по­лож­ны­ми свой­ства­ми.

Далее, та раз­но­вид­ность зем­ли, кото­рая стре­ми­тель­ным дей­ст­ви­ем огня избав­ле­на от вла­ги и пото­му еще суше, чем выше­на­зван­ная, наре­че­на гор­шеч­ной гли­ной; одна­ко под­час немно­го вла­ги все же оста­ет­ся, и тогда рож­да­ет­ся зем­ля, рас­плав­лен­ная огнем, кото­рая по охлаж­де­нии пре­вра­ща­ет­ся в осо­бый камень с чер­ной окрас­кой.

Есть еще две раз­но­вид­но­сти, из кото­рых точ­но таким же обра­зом уда­ле­на боль­шая часть при­ме­шан­ной воды, одна­ко части­цы зем­ли в их соста­ве тонь­ше; обе они отли­ча­ют­ся соле­ным вку­сом и затвер­де­ли лишь напо­ло­ви­ну, так что вода сно­ва может их раз­ру­шить. Пер­вая раз­но­вид­ность при­год­на, чтобы отчи­щать мас­ля­ные и зем­ля­ные пят­на; это щелок. Вто­рая же раз­но­вид­ность весь­ма хоро­шо вклю­ча­ет­ся во вку­со­вые ощу­ще­ния рта и пред­став­ля­ет собой соль; это любез­ное богам тело, как име­ну­ют её по обы­чаю.

То, что состо­ит из соеди­не­ния обе­их послед­них раз­но­вид­но­стей, может быть раз­ру­ше­но огнем, но не водой, а осно­вы­ва­ет­ся эта связь вот на чем: преж­де все­го зем­ля­ные тол­щи не рас­тор­жи­мы ни для огня, ни для возду­ха, ибо части­цы послед­них мень­ше, неже­ли пусто́ты в этой тол­ще, так что они могут сво­бод­но про­хо­дить насквозь, не при­бе­гая к наси­лию, и по этой при­чине не раз­ла­га­ют и не раз­ру­ша­ют зем­лю. Но части­цы воды круп­нее, а зна­чит, они про­кла­ды­ва­ют себе доро­гу наси­ли­ем, рушат зем­лю и раз­ла­га­ют ее. Поэто­му зем­ля, если она не под­верг­ну­та насиль­ст­вен­но­му сжа­тию, может быть раз­ру­ше­на толь­ко водой, а если под­верг­ну­та — толь­ко огнем, ибо тогда в нее не оста­ет­ся досту­па ни для чего, кро­ме огня. Воду же, если она с осо­бой силой уплот­не­на, может раз­ру­шить один лишь огонь, но если уплот­не­на сла­бее, то оба рода — как огонь, так и воздух; при этом воздух втор­га­ет­ся в пусто́ты, а огонь так­же и в тре­уголь­ни­ки. Нако­нец, воздух, если он испы­тал насиль­ст­вен­ное сжа­тие, не может быть раз­ру­шен ничем, раз­ве что толь­ко может быть сведен к сво­е­му пер­во­на­ча­лу; но, если он не пре­тер­пел сжа­тия, его раз­ла­га­ет один лишь огонь. С тела­ми же, воз­ник­ши­ми из сме­ше­ния зем­ли и воды, про­ис­хо­дит сле­дую­щее: до тех пор пока вода запол­ня­ет все пустоты в уплот­нен­ной с боль­шой силой зем­ле, части­цы воды, под­сту­паю­щие извне, не нахо­дят досту­па внутрь, обте­ка­ют вокруг всей этой мас­сы и не могут ее раз­ло­жить, в то вре­мя как части­цы огня, напро­тив, внед­ря­ют­ся меж­ду части­ца­ми воды и, воздей­ст­вуя на воду точ­но так же, как вода воздей­ст­ву­ет на зем­лю, одни ока­зы­ва­ют­ся в состо­я­нии при­нудить смесь зем­ли с водой рас­пла­вить­ся и рас­течь­ся.

Заме­тим, что из этих сме­сей неко­то­рые содер­жат мень­ше воды, неже­ли зем­ли; cтако­вы все виды, род­ст­вен­ные стек­лу, а так­же все так назы­вае­мые пла­вя­щи­е­ся кам­ни. Дру­гие, напро­тив, содер­жат боль­ше воды; тако­вы все тела из раз­ряда вос­ков и бла­го­вон­ных куре­ний.

26. Пожа­луй, мы с доста­точ­ной пол­нотой пока­за­ли раз­но­об­ра­зие видов, выте­каю­щее из соче­та­ний и вза­и­мо­пе­ре­хо­дов фигур. Теперь попы­та­ем­ся выяс­нить при­чи­ны воздей­ст­вий, про­из­во­ди­мых всем этим на нас. Преж­де все­го надо при­пи­сать вещам, о кото­рых идет речь, одно свой­ство — посто­ян­но быть ощу­щае­мы­ми, а ведь мы еще не дошли до рож­де­ния пло­ти и все­го того, что к ней отно­сит­ся, а так­же до рож­де­ния смерт­ной части души. Меж­ду тем и об этих пред­ме­тах немыс­ли­мо с долж­ной осно­ва­тель­но­стью рас­суж­дать, отвле­ка­ясь от воздей­ст­вия ощу­ще­ний, и гово­рить об ощу­ще­ни­ях, отвле­ка­ясь от вопро­сов о пло­ти и смерт­ной части души, но вести речь о том и дру­гом сра­зу едва ли посиль­но. Зна­чит, нам при­дет­ся при­нять одно из двух в каче­стве пред­по­сыл­ки, а потом еще раз вер­нуть­ся к это­му. Так вот, чтобы нам сра­зу перей­ти от родов [тел] к ока­зы­вае­мым эти­ми рода­ми воздей­ст­ви­ям, пусть нашей пред­по­сыл­кой и будет все отно­ся­ще­е­ся к телу и душе.

Для нача­ла посмот­рим, поче­му это об огне гово­рят, что он горяч? На этот вопрос мы долж­ны отве­тить, при­няв во вни­ма­ние режу­щее и раз­ла­гаю­щее воздей­ст­вие его на наши тела. Едва ли не все согла­сят­ся, что ощу­ще­ние от огня — прон­зи­тель­ное; при этом нам сле­ду­ет вспом­нить о тон­ко­сти его гра­ней и ост­ро­те его углов, затем о мало­сти его частиц и о быст­ро­те их бега, ибо все эти свой­ства тако­вы, что сооб­ща­ют огню напор и про­вор­ство, и пото­му ничто не может про­ти­во­сто­ять его режу­щей силе. Доста­точ­но вспом­нить и при­нять в рас­чет его очер­та­ния и то, как они были рож­де­ны, чтобы ура­зу­меть: эта при­ро­да, как ника­кая дру­гая, спо­соб­на про­ни­кать наши тела, тон­чай­шим обра­зом рас­щеп­лять их и достав­лять тому, что мы соот­вет­ст­вен­но зовем теп­лом, и его свой­ства и его имя.

Про­ти­во­по­лож­ное [воздей­ст­вие] доволь­но ясно, но все же и его мы не оста­вим без объ­яс­не­ния. Когда окру­жаю­щая тело и состо­я­щая из более круп­ных частиц вла­га про­ни­ка­ет внутрь, она вытес­ня­ет нахо­дя­щи­е­ся там мень­шие части­цы, одна­ко ока­зы­ва­ет­ся не в состо­я­нии утвер­дить­ся на их местах и толь­ко сжи­ма­ет все, что ни есть в нас влаж­но­го, bдово­дя его до такой плот­но­сти, что оно из неод­но­род­но­го и подвиж­но­го ста­но­вит­ся одно­род­ным, непо­движ­ным и зако­че­нев­шим. Посколь­ку же это про­ис­хо­дит про­тив при­ро­ды [наше­го тела], то оно в согла­сии со сво­ей при­ро­дой всту­па­ет в борь­бу и силит­ся отво­е­вать себе преж­нее состо­я­ние. Эту борь­бу и эти сотря­се­ния нарек­ли дро­жью и озно­бом, в то вре­мя как все состо­я­ние в целом, а рав­но и то, чем оно вызы­ва­ет­ся, име­ну­ют холо­дом.

Твер­дым зовет­ся то, что застав­ля­ет подать­ся нашу плоть, мяг­ким — то, что под воздей­ст­ви­ем послед­ней пода­ет­ся само; и вооб­ще назва­ния эти употреб­ля­ют­ся соот­но­си­тель­но. Но подат­ли­во все то, что име­ет cмалые осно­ва­ния; напро­тив, вид [тела], поко­я­ще­го­ся на квад­рат­ных осно­ва­ни­ях и пото­му осо­бо устой­чи­во­го, ока­зы­ва­ет­ся самым непо­дат­ли­вым, при­чем его высо­кая спо­соб­ность к отпо­ру объ­яс­ня­ет­ся и тем, что как раз он плот­нее всех про­чих.

Что каса­ет­ся тяже­ло­го и лег­ко­го, то эти два состо­я­ния могут быть наи­луч­шим обра­зом выяс­не­ны лишь в свя­зи с при­ро­дой того, что извест­но под име­на­ми «верх» и «низ». Дело в том, что пред­став­ле­ние, соглас­но кото­ро­му и впрямь от при­ро­ды суще­ст­ву­ют две про­ти­во­по­лож­ные обла­сти, разде­ля­ю­щие надвое Все­лен­ную, — низ, куда устрем­ля­ет­ся все наде­лен­ное телес­ной мас­сой, и верх, куда любая вещь может напра­вить­ся лишь по при­нуж­де­нию, — ока­зы­ва­ет­ся непра­виль­ным. Ведь коль ско­ро небо в сво­ей целост­но­сти име­ет вид сфе­ры, зна­чит, все край­ние точ­ки, рав­но уда­лен­ные от цен­тра, по сво­ей при­ро­де оди­на­ко­во край­ние, меж­ду тем как центр, на одну и ту же меру отсто­я­щий от них, дол­жен счи­тать­ся пре­бы­ваю­щим пря­мо напро­тив каж­дой из них. Но если кос­мос дей­ст­ви­тель­но име­ет такую при­ро­ду, какую же из этих точек мож­но назвать вер­хом или низом, не навле­кая на себя спра­вед­ли­вой уко­риз­ны за неумест­ное употреб­ле­ние слов? Ибо центр кос­мо­са, стро­го гово­ря, по при­ро­де лежит не вни­зу и не ввер­ху, но имен­но в цен­тре, в то вре­мя как поверх­ность сфе­ры и цен­тром быть не может, и не име­ет в себе части, как-либо отлич­ной от дру­гих, ска­жем более близ­кой к цен­тру, неже­ли про­ти­во­по­лож­ная ему часть. И коль ско­ро кос­мос во всех направ­ле­ни­ях по при­ро­де сво­ей совер­шен­но еди­но­об­ра­зен, какую пару про­ти­во­по­лож­ных наиме­но­ва­ний мож­но к нему при­ло­жить, не погре­шая про­тив пра­виль­но­го сло­во­употреб­ле­ния? Допу­стим, что в цен­тре Все­лен­ной поко­ит­ся некое рав­но­мер­но взве­шен­ное твер­дое тело; оно не мог­ло бы про­дви­нуть­ся ни к одной из край­них точек, посколь­ку нахо­дит­ся со все­ми в совер­шен­но оди­на­ко­вом отно­ше­нии, а если бы кто-нибудь при­нял­ся обхо­дить это тело по кру­гу, вновь и вновь ока­зы­ва­ясь соб­ст­вен­ным анти­по­дом, ему при­шлось бы обо­зна­чать одно и то же направ­ле­ние попе­ре­мен­но то как верх, то как низ. Да, посколь­ку целое, как толь­ко что было ска­за­но, име­ет вид сфе­ры, зна­чит, обо­зна­чать одно место как верх, а дру­гое как низ не име­ет смыс­ла.

Но откуда же пошли эти обо­зна­че­ния и как мы настоль­ко свык­лись с ними, что пере­нес­ли их на небо в целом, разде­ляя послед­нее надвое? Прий­ти к согла­сию отно­си­тель­но это­го мы смо­жем, bесли пред­ва­ри­тель­но сде­ла­ем одно допу­ще­ние. Вооб­ра­зим, что некто нахо­дит­ся в том месте Все­лен­ной, кото­рое пре­иму­ще­ст­вен­но отведе­но при­ро­де огня, сосре­дото­чен­но­го там в огром­ном коли­че­стве и ото­всюду туда устрем­ля­ю­ще­го­ся; пусть для это­го чело­ве­ка ока­за­лось воз­мож­ным встать там и отде­лять части огня, кла­дя их на чаши весов. Допу­стим далее, что он под­ни­ма­ет весы, насиль­ст­вен­но водво­ряя отторг­ну­тый огонь в несрод­ный ему воздух; оче­вид­но, cчто в таком слу­чае мень­шие части ока­жут­ся подат­ли­вее к наси­лию, неже­ли боль­шие. Когда одна и та же сила под­ни­ма­ет в высоту две вещи, мень­шая вещь по необ­хо­ди­мо­сти боль­ше пови­ну­ет­ся при­нуж­де­нию, а боль­шая — мень­ше, и отсюда боль­шое име­ну­ет­ся тяже­лым и стре­мя­щим­ся вниз, а малое — лег­ким и стре­мя­щим­ся вверх. На том же самом мы можем пой­мать и самих себя, когда мы дей­ст­ву­ем в отведен­ной нам части Все­лен­ной. В самом деле, если мы сто­им на зем­ле и отде­ля­ем части зем­ле­по­доб­ных тел, а то и самой зем­ли, чтобы насиль­ст­вен­но и напе­ре­кор при­ро­де вве­сти их в чуж­дую среду возду­ха, то обе [сти­хии] про­явят тяго­те­ние к тому, что им срод­но, одна­ко мень­шие части все же лег­че, неже­ли боль­шие, усту­пят наси­лию и дадут водво­рить себя в чуже­род­ную среду; имен­но поэто­му мы назы­ваем их самих лег­ки­ми и место, в кото­рое мы при­нуж­да­ем их направ­лять­ся, — верх­ним, а то, что про­ти­во­по­лож­но тому и дру­го­му, — соот­вет­ст­вен­но тяже­лым и ниж­ним. Но все это необ­хо­ди­мо долж­но раз­но­об­ра­зить­ся, коль ско­ро глав­ные скоп­ле­ния тел каж­до­го рода зани­ма­ют в про­стран­стве раз­лич­ные места, лежа­щие одно про­тив дру­го­го: eто, что лег­ко или тяже­ло, высо­ко или низ­ко в одном месте, может быть соот­не­се­но с лег­ким и тяже­лым, высо­ким и низ­ким в дру­гом месте, про­ти­во­по­лож­ном пер­во­му, и ока­зать­ся ему про­ти­во­по­лож­ным, несоот­вет­ст­ву­ю­щим и пол­но­стью от него отлич­ным как с точ­ки зре­ния воз­ник­но­ве­ния, так и с точ­ки зре­ния суще­ст­во­ва­ния. Но одно оста­ет­ся вер­ным для всех слу­ча­ев: стрем­ле­ние каж­дой вещи к сво­е­му роду есть то, что дела­ет ее тяже­лой, а направ­ле­ние, по кото­ро­му она устрем­ля­ет­ся, есть низ, меж­ду тем как про­ти­во­по­лож­ное тому и дру­го­му и наиме­но­ва­ния носит про­ти­во­по­лож­ные. Тако­вы при­чи­ны этих состо­я­ний.

Что каса­ет­ся при­чи­ны состо­я­ний глад­ко­сти и шеро­хо­ва­то­сти, то её каж­дый смо­жет усмот­реть сам и разъ­яс­нить дру­го­му: твер­дость в соеди­не­нии с неод­но­род­но­стью дает шеро­хо­ва­тое, одно­род­ность в соеди­не­нии с плот­но­стью — глад­кое.

27.

После того как мы рас­смот­ре­ли воздей­ст­вия, рас­про­стра­ня­ю­щи­е­ся на все тело, нам оста­лось обсудить самое важ­ное — при­чи­ну при­ят­ных и болез­нен­ных впе­чат­ле­ний, да и вооб­ще все то, что через посред­ство частей тела спо­соб­ст­ву­ет ощу­ще­ни­ям, вызы­вая стра­да­ние или удо­воль­ст­вие. Но при­чи­ны любых воздей­ст­вий — ощу­щае­мых или неощу­щае­мых — мы пой­мем, если для нача­ла при­пом­ним про­из­веден­ное нами рань­ше раз­ли­че­ние меж­ду тем, bчто по при­ро­де сво­ей очень подвиж­но или, напро­тив, мало­по­движ­но; имен­но по этой тро­пе сле­ду­ет про­дви­гать­ся, чтобы изло­вить высле­жи­вае­мую добы­чу. Так вот, если хотя бы мимо­лет­ное воздей­ст­вие при­хо­дит­ся на то, что по при­ро­де сво­ей очень подвиж­но, это воздей­ст­вие раз­но­сит­ся по кру­гу от одних частиц к дру­гим, пока не дой­дет до разум­но­го [нача­ла] и не поведа­ет ему о свой­ствах воздей­ст­ву­ю­ще­го пред­ме­та; напро­тив, то, что мало­по­движ­но, слиш­ком устой­чи­во, чтобы пере­да­вать воздей­ст­вие по кру­гу, а пото­му cвынуж­де­но при­нять его лишь на себя и не при­во­дить в дви­же­ние то, что нахо­дит­ся по сосед­ству. Но раз пер­вое воздей­ст­вие не пере­хо­дит от одних частиц к дру­гим, живое суще­ство в целом так и не вос­при­ни­ма­ет его и оста­ет­ся к нему нечув­ст­ви­тель­ным. Это вер­но при­ме­ни­тель­но к костям, воло­сам и про­чим частям наше­го тела, кото­рые состо­ят глав­ным обра­зом из зем­ли, в то вре­мя как пер­вый слу­чай наи­бо­лее харак­те­рен для слу­ха и зре­ния, ибо в них дей­ст­вен­нее все­го про­яв­ля­ет себя сила огня и возду­ха.

Итак, обо всем, что отно­сит­ся к удо­воль­ст­вию и стра­да­нию, до́лжно мыс­лить сле­дую­щим обра­зом. Вся­кое про­тив­ное при­ро­де воздей­ст­вие, ока­зы­вае­мое на нас с боль­шой силой, болез­нен­но, в то вре­мя как пол­ное воз­вра­ще­ние к есте­ствен­но­му состо­я­нию при­ят­но; то, что совер­ша­ет­ся тихо и посте­пен­но, оста­ет­ся неощу­ти­мым, в про­тив­ном же слу­чае дело обсто­ит наобо­рот; нако­нец, все то, что совер­ша­ет­ся без труда, может быть весь­ма ощу­ти­мо, но не сопро­вож­да­ет­ся ни стра­да­ни­ем, ни удо­воль­ст­ви­ем. При­ме­ром послед­не­го может слу­жить зри­тель­ное впе­чат­ле­ние, ведь зри­тель­ный луч, как было ска­за­но преж­де, во вре­мя дня явля­ет собою срос­ше­е­ся с нами тело: ни рас­се­че­ния, ни ожо­ги, ни про­чие воздей­ст­вия тако­го же рода не при­чи­ня­ют ему боли, а воз­врат к преж­не­му состо­я­нию — удо­воль­ст­вия, но при этом он дает самые пол­ные и ясные ощу­ще­ния вся­кий раз, когда испы­ты­ва­ет на себе воздей­ст­вие [тел] или сам к ним направ­ля­ет­ся и к ним при­ка­са­ет­ся. Все дело в том, что его рас­щеп­ле­ния и вос­со­еди­не­ния чуж­ды насиль­ст­вен­но­сти. Напро­тив, тела, состо­я­щие из более круп­ных частиц, сопро­тив­ля­ют­ся воздей­ст­вию, но при этом пере­да­ют тол­чок все­му живо­му суще­ству в целом, испы­ты­вая удо­воль­ст­вие и стра­да­ние: стра­да­ние — при изме­не­нии, удо­воль­ст­вие — при воз­вра­те в преж­нее состо­я­ние. Но те [орга­ны], в кото­рых опо­рож­не­ние и опу­сто­ше­ние совер­ша­ют­ся посте­пен­но, а напол­не­ние — сра­зу и с боль­шой силой, к опу­сто­ше­нию нечув­ст­ви­тель­ны, к напол­не­нию же, напро­тив, чув­ст­ви­тель­ны и пото­му не достав­ля­ют смерт­ной части души ощу­ще­ния боли, но слу­жат источ­ни­ком силь­но­го удо­воль­ст­вия; оче­вид­ный при­мер тому — при­ят­ные запа­хи. Напро­тив, когда отход от есте­ствен­но­го состо­я­ния про­ис­хо­дит быст­ро, а вос­ста­нов­ле­ние мало-пома­лу и с трудом, перед нами пря­мо про­ти­во­по­лож­ный слу­чай: его мож­но наблюдать при ожо­гах и поре­зах.

28.

Итак, что каса­ет­ся воздей­ст­вий, общих для все­го тела, и имен, при­ла­гае­мых к тому, что эти воздей­ст­вия вызы­ва­ет, то об этих вещах мы ска­за­ли почти все. Теперь попы­та­ем­ся в меру наших сил ска­зать что-нибудь об ощу­ще­ни­ях, свя­зан­ных с опре­де­лен­ны­ми cчастя­ми [тела], а так­же о при­чи­нах воздей­ст­вий.

Во-пер­вых, нам сле­ду­ет разъ­яс­нить, насколь­ко это воз­мож­но, тот пред­мет, кото­рый мы обо­шли мол­ча­ни­ем во вре­мя наших преж­них рас­суж­де­ний о соках, а имен­но про­из­во­ди­мые ими воздей­ст­вия на язык. По всей види­мо­сти, эти воздей­ст­вия, как и мно­гие дру­гие, порож­де­ны осо­бо­го рода сжа­ти­я­ми и рас­ши­ре­ни­я­ми, но они более дру­гих зави­сят от состо­я­ний шеро­хо­ва­то­сти и глад­ко­сти. Напри­мер, когда части­цы зем­ли вхо­дят в те жил­ки, кото­рые слу­жат язы­ку как бы чув­ст­ви­тель­ны­ми волок­на­ми, протя­ну­ты­ми до само­го серд­ца, они сопри­ка­са­ют­ся там с влаж­ной, мяг­кой пло­тью и на ней рас­те­ка­ют­ся, отче­го жил­ки сжи­ма­ют­ся и как бы высу­ши­ва­ют­ся; если эти части­цы зем­ли более шеро­хо­ва­ты, они дают едкий вкус, если менее — терп­кий. Далее, те веще­ства, что про­чи­ща­ют выше­на­зван­ные жил­ки и про­по­лас­ки­ва­ют всю область язы­ка, про­де­лы­вая свою работу не в меру бур­но и дово­дя дело до раз­ру­ше­ния самой пло­ти язы­ка, име­ну­ют­ся горь­ки­ми, тако­во свой­ство щело­чи. Но дру­гие веще­ства, усту­паю­щие щело­чи в силе и про­чи­щаю­щие язык лишь уме­рен­но, име­ют соле­ный вкус, чуж­дый той жест­ко­сти, кото­рая при­су­ща все­му горь­ко­му, и кажу­щий­ся ско­рее при­ят­ным. Веще­ства еще одно­го раз­ряда, при­об­щив­шись к теп­ло­те рта и раз­жи­жа­ясь от нее, ста­но­вят­ся от это­го огни­сты­ми и в свой черед обжи­га­ют то, что их разо­гре­ло, а по сво­ей лег­ко­сти несут­ся вверх, к орга­нам ощу­ще­ния голо­вы, и про­ре­за­ют все, что ни попа­дет­ся на их пути; 66бла­го­да­ря этой сво­ей спо­соб­но­сти они име­ну­ют­ся ост­ры­ми. Но когда те же самые веще­ства утон­ча­ют­ся от гни­е­ния и нахо­дят доступ в тес­ные жил­ки, то они заста­ют там зем­ля­ные части­цы и части­цы возду­ха в пра­виль­ном соот­но­ше­нии, при­во­дят эти послед­ние в дви­же­ние, застав­ля­ют пере­ме­ши­вать­ся друг с дру­гом и пенить­ся, а вспе­нив­шись, обра­зо­вы­вать око­ло вторг­ших­ся частиц поло­сти. И вот при этом вла­га, ино­гда зем­ли­стая, а ино­гда чистая, обво­ла­ки­ва­ет воздух, созда­вая для него как бы жид­кие вме­сти­ли­ща — водя­ные шары с пустота­ми внут­ри; из них одни обра­зо­ва­ны чистой вла­гой и пото­му про­зрач­ны, и назы­ва­ют­ся они пузы­ря­ми, меж­ду тем как дру­гие воз­ник­ли из зем­ли­стой вла­ги, кото­рая при этом подвиж­на и стре­мит­ся квер­ху, и они-то дают так назы­вае­мое бро­же­ние и заки­са­ние. Веще­ство, повин­ное во всех этих состо­я­ни­ях, соот­вет­ст­вен­но назы­ва­ет­ся кис­лым. Но то воздей­ст­вие, кото­рое про­ти­во­по­лож­но всем толь­ко что опи­сан­ным, и при­чи­ну име­ет про­ти­во­по­лож­ную: cкогда состав вла­ги вхо­дя­щих [в тело] веществ по при­ро­де сво­ей род­ст­вен соста­ву язы­ка, эта вла­га сма­зы­ва­ет и раз­мяг­ча­ет огру­бев­шее, стя­ги­ва­ет или, напро­тив, рас­прав­ля­ет все неесте­ствен­но разду­тое или сведен­ное и вооб­ще воз­вра­ща­ет все к рас­по­ряд­ку при­ро­ды. Каж­дое подоб­ное зелье, вра­чу­ю­щее насиль­ст­вен­ные состо­я­ния, для всех при­ят­но и желан­но, поче­му и зовет­ся слад­ким.

29.

Итак, об этом доста­точ­но. Что каса­ет­ся того рода воздей­ст­вий, кото­рые отно­сят­ся к нозд­рям, то здесь нет опре­де­лен­ных раз­но­вид­но­стей. Вся­кий запах име­ет поло­вин­ча­тую при­ро­ду, ибо нет такой фор­мы, кото­рая по сво­е­му стро­е­нию мог­ла бы воз­буж­дать опре­де­лен­ный запах. Те жилы в нашем теле, кото­рые для это­го пред­на­зна­че­ны, слиш­ком тес­ны для частиц зем­ли и воды, но слиш­ком про­стор­ны для частиц огня и возду­ха, а пото­му никто и нико­гда не мог обо­нять соб­ст­вен­но­го запа­ха какой-либо из этих [сти­хий]; запа­хи рож­да­ют­ся лишь от таких веществ, кото­рые либо раз­жи­же­ны, либо загни­ва­ют, либо пла­вят­ся, либо испа­ря­ют­ся. Им дает жизнь то пере­ход­ное состо­я­ние, кото­рое воз­ни­ка­ет, когда вода пре­тво­ря­ет­ся в воздух либо, напро­тив, воздух в воду. Все запа­хи явля­ют собой либо пар, либо туман, ведь туман лежит на пол­пу­ти от возду­ха к воде, а пар — на пол­пу­ти от воды к возду­ху. Поэто­му они тонь­ше воды, но гру­бее возду­ха; это ста­но­вит­ся оче­вид­ным, если с уси­ли­ем вды­хать воздух сквозь пере­крыв­шую дыха­ние пре­гра­ду и наблюдать, как все пах­ну­щее отсе­и­ва­ет­ся и воздух дохо­дит очи­щен­ным от запа­хов. Понят­но, что мно­го­об­ра­зие запа­хов оста­ет­ся безы­мян­ным, ибо оно не сво­дит­ся к боль­шо­му чис­лу про­стых форм. Здесь суще­ст­ву­ет толь­ко одно чет­кое дву­член­ное разде­ле­ние — на запа­хи при­ят­ный и непри­ят­ный. Послед­ний ока­зы­ва­ет насиль­ст­вен­ное и огруб­ля­ю­щее дей­ст­вие на всю полость, про­сти­раю­щу­ю­ся от макуш­ки до пупа, меж­ду тем как пер­вый смяг­ча­ет загру­бев­шее и с при­ят­но­стью воз­вра­ща­ет его к пер­во­на­чаль­но­му состо­я­нию.

Третья область наших ощу­ще­ний — слух, и для полу­чае­мых им воздей­ст­вий нам тоже сле­ду­ет отыс­кать обу­слов­ли­ваю­щие при­чи­ны. В общих чер­тах ска­жем, что звук — это тол­чок, про­из­во­ди­мый возду­хом через уши на мозг и кровь и дохо­дя­щий до самой души, меж­ду тем как вызван­ное этим толч­ком дви­же­ние, кото­рое начи­на­ет­ся с голо­вы и окан­чи­ва­ет­ся в обла­сти пече­ни, есть слы­ша­ние. Если дви­же­ние быст­ро, звук высок; чем оно мед­лен­нее, тем ниже звук. Рав­но­мер­ное дви­же­ние дает ров­ный и неж­ный звук, нерав­но­мер­ное — гру­бый, силь­ное — гром­кий, сла­бое — тихий. Что каса­ет­ся созву­чий, то необ­хо­ди­мость понуж­да­ет нас отло­жить этот пред­мет напо­сле­док.

30.

Теперь остал­ся толь­ко чет­вер­тый род ощу­ще­ний, но он явля­ет боль­шое мно­го­об­ра­зие, тре­бу­ю­щее рас­чле­нен­но­го под­хо­да. Мно­го­об­ра­зие это име­ет общее имя цве­та; а цвет — это пла­мя, стру­я­ще­е­ся от каж­до­го отдель­но­го тела и состо­я­щее из частиц, сораз­мер­ных спо­соб­но­сти наше­го зре­ния ощу­щать. О при­чи­нах зре­ния мы уже гово­ри­ли преж­де, а сей­час умест­нее и нуж­нее все­го как мож­но прав­до­по­доб­нее объ­яс­нить цве­та.

Те части­цы, кото­рые несут­ся от дру­гих тел и стал­ки­ва­ют­ся со зри­тель­ным лучом, быва­ют либо мень­ше, чем части­цы послед­не­го, либо круп­нее, либо такой же вели­чи­ны. Те, что име­ют такую же вели­чи­ну, неощу­ти­мы, и мы назы­ваем их про­зрач­ны­ми. Напро­тив, те, что боль­ше, сжи­ма­ют зри­тель­ный луч, а те, что мень­ше, рас­ши­ря­ют его, и дей­ст­вие их мож­но срав­нить с дей­ст­ви­ем холод­но­го и горя­че­го на нашу плоть, eа так­же с дей­ст­ви­ем терп­ко­го и обжи­гаю­ще­го (или «ост­ро­го», как мы выра­жа­ем­ся) на наш язык. Это — белое и чер­ное, то есть впе­чат­ле­ния, рож­ден­ные в иной обла­сти чувств, чем толь­ко что пере­чис­лен­ные, и пото­му кажу­щи­е­ся ины­ми, но на самом деле тож­де­ст­вен­ные им. Так мы и назо­вем их: «белое» — то, что рас­ши­ря­ет зри­тель­ный луч, «чер­ное» — то, что его сужа­ет. Когда же огонь ино­го рода, несу­щий­ся более поры­ви­сто, уда­ря­ет в зри­тель­ный луч, про­ни­ка­ет его до самых глаз, насиль­ст­вен­но раз­вер­за­ет глаз­ные про­хо­ды и раз­жи­жа­ет их веще­ство, он застав­ля­ет излить­ся оттуда весь тот огонь и воду, что мы назы­ваем сле­за­ми. Посколь­ку же с двух сто­рон встре­ча­ют­ся два огня, при­чем один с мол­ние­нос­ной силой бьет из глаз, а дру­гой вхо­дит в гла­за и там уга­са­ет от вла­ги, из их сме­ше­ния рож­да­ют­ся все­воз­мож­ней­шие цве­та; это назы­ва­ют пере­ли­ва­ми, а тому, чем вызва­но такое состо­я­ние, дали име­на бле­стя­ще­го и свер­каю­ще­го.

Есть и такой род огня, кото­рый сто­ит посе­редине меж­ду дву­мя выше­на­зван­ны­ми; он дости­га­ет глаз­ной вла­ги и сме­ши­ва­ет­ся с ней, но не сия­ет. Мер­ца­ние это­го огня сквозь рас­т­во­рив­шую его жид­кость дает кро­ва­вый цвет, кото­рый мы нарек­ли крас­ным.

От сме­ше­ния свер­каю­ще­го огня с крас­ным и белым воз­ник жел­тый цвет; но о соот­но­ше­нии, в кото­ром они были сме­ша­ны, не име­ло бы смыс­ла тол­ко­вать даже в том слу­чае, если бы кто-нибудь его знал, ибо здесь невоз­мож­но при­ве­сти не толь­ко необ­хо­ди­мые, но даже веро­ят­ные и прав­до­по­доб­ные дово­ды. Далее, крас­ный цвет, сме­шан­ный с чер­ным и белым, cдает пур­пур­ный или тем­но-лило­вый, если все части сме­си силь­нее обо­жже­ны, а чер­но­го цве­та при­ме­ша­но боль­ше. Жел­тое в сме­ше­нии с серым дает корич­не­вое, серое же само есть смесь бело­го и чер­но­го; жел­тое в сме­ше­нии с белым дает цвет охры. Когда же белое, сой­дясь с бле­стя­щим, ложит­ся на густо-чер­ную осно­ву, тогда воз­ни­ка­ет синий цвет, меж­ду тем как соче­та­ние сине­го с белым дает голу­бой, а корич­не­во­го с чер­ным — зеле­ный цвет.

Из этих при­ме­ров доста­точ­но ясно, к каким сме­ше­ни­ям мож­но све­сти все осталь­ные цве­та, не нару­шая при этом прав­до­по­до­бия. Но тот, кто попы­тал­ся бы стро­го про­ве­рить все это на деле, дока­зал бы, что не разу­ме­ет раз­ли­чия меж­ду чело­ве­че­ской и боже­ст­вен­ной при­ро­дой, ведь если у бога достанет и зна­ния, и мощи, дабы сме­сить мно­же­ство в един­ство и сыз­но­ва раз­ре­шить един­ство в мно­же­ство, то нет и нико­гда не будет тако­го чело­ве­ка, кото­ро­му обе эти зада­чи ока­за­лись бы по силам.

Все выше­на­зван­ные вещи, рож­ден­ные в то вре­мя под воздей­ст­ви­ем необ­хо­ди­мо­сти, взял в свои руки деми­ург самой пре­крас­ной и луч­шей из воз­ник­ших вещей, воз­на­ме­рив­шись поро­дить само­до­вле­ю­ще­го и совер­шен­ней­ше­го бога; при­чи­на­ми, кото­рые при­су­щи самим вещам, он поль­зо­вал­ся как вспо­мо­га­тель­ны­ми, но при этом сам направ­лял каж­дую из воз­ник­ших вещей ко бла­гу. Поэто­му до́лжно раз­ли­чать два вида при­чин — необ­хо­ди­мые и боже­ст­вен­ные — и отыс­ки­вать во всем при­чи­ны вто­ро­го рода, дабы стя­жать через это для себя бла­жен­ную жизнь, насколь­ко при­ро­да наша это допус­ка­ет, а уже ради них нам сле­ду­ет зани­мать­ся и при­чи­на­ми пер­во­го рода, поняв, что при забве­нии необ­хо­ди­мо­сти немыс­ли­мо ни ура­зу­меть, ни схва­тить, ни вооб­ще как-либо при­бли­зить к себе то един­ст­вен­ное, о чем мы печем­ся.

Благое дело - такими умозрительными сентенциями разбавлять лекции, а зло в том, что по многим мозгам пройдясь, не оставляет следа такая мудрость, ибо недостижимо. Простой народ требует "Хлеба! Зрелищ!" и неймется ему изучать все тонкости и толстости бытия. "О природе - на природоведении. А сейчас дай заработать да побольше!"

Именно по этой причине комментарии стремятся к нулю. А числе кликов "понравилось!!" убило бы и Платона.

Тимей 31 - 34

Диа­ло­ги «Тимей» и «Кри­тий» пуб­ли­ку­ют­ся здесь в пере­во­де С. С. Аве­рин­це­ва.

Тек­сты све­ре­ны И. И. Махань­ко­вым.

31.

Теперь заготов­лен­ные при­чи­ны раз­ло­же­ны у нас по родам, как стро­и­тель­ные при­па­сы у плот­ни­ков, и нам оста­ет­ся толь­ко выло­жить из них даль­ней­шую часть наше­го рас­суж­де­ния; вер­нем­ся, одна­ко, к исход­ной точ­ке и повто­рим вкрат­це весь наш путь вплоть до того места, кото­ро­го мы толь­ко что достиг­ли, а уже потом попы­та­ем­ся дать наше­му ска­за­нию подо­баю­щее заклю­че­ние.

Как было упо­мя­ну­то вна­ча­ле, все вещи явля­ли состо­я­ние пол­ной неупо­рядо­чен­но­сти, и толь­ко бог при­вел каж­дую из них к согла­сию с самой собою и со все­ми дру­ги­ми веща­ми во всех отно­ше­ни­ях, в каких толь­ко они мог­ли быть при­част­ны соот­но­си­тель­но­сти и сораз­мер­но­сти. Ведь досе­ле в них не было ниче­го подоб­но­го, раз­ве что по како­му-нибудь слу­чай­но­му сов­па­де­нию, и вовсе не к чему было при­ме­нить те име­на, кото­ры­ми мы ныне име­ну­ем огонь и воду, а рав­но и про­чие вещи; cбог впер­вые все это упо­рядо­чил, а затем соста­вил из это­го нашу Все­лен­ную — еди­ное живое суще­ство, заклю­чаю­щее в себе все осталь­ные живые суще­ства, как смерт­ные, так и бес­смерт­ные.

При этом боже­ст­вен­ные суще­ства создал сам деми­ург, а порож­де­ние смерт­ных он дове­рил тем, кого сам поро­дил. И вот они, под­ра­жая ему, при­ня­ли из его рук бес­смерт­ное нача­ло души и заклю­чи­ли в смерт­ное тело, пода­рив все это тело душе вме­сто колес­ни­цы, но, кро­ме того, они при­ла­ди­ли к нему еще один, смерт­ный, вид души, вло­жив в него опас­ные и зави­ся­щие от необ­хо­ди­мо­сти состо­я­ния: для нача­ла — удо­воль­ст­вие, эту силь­ней­шую при­ман­ку зла, затем стра­да­ние, отпу­ги­ваю­щее нас от бла­га, а в при­да­чу двух нера­зум­ных совет­чиц — дер­зость и боязнь — и, нако­нец, гнев, кото­рый не внем­лет уго­во­рам, и надеж­ду, кото­рая не в меру лег­ко внем­лет обо­льще­ни­ям. Все это они сме­ша­ли с нера­зум­ным ощу­ще­ни­ем и с гото­вой на все любо­вью и так довер­ши­ли по зако­нам необ­хо­ди­мо­сти смерт­ный род души.

Одна­ко они, несо­мнен­но, стра­ши­лись без вся­кой необ­хо­ди­мо­сти осквер­нить таким обра­зом боже­ст­вен­ное нача­ло и пото­му уда­ли­ли от него смерт­ную душу, eустро­ив для нее оби­тель в дру­гой части тела, а меж­ду голо­вой и гру­дью, дабы их раз­об­щить, воз­двиг­ли шею как некий пере­ше­ек и рубеж. Ибо имен­но в грудь и в так назы­вае­мое туло­ви­ще вло­жи­ли они смерт­ную душу; посколь­ку одна часть души име­ет более бла­го­род­ную при­ро­ду, а дру­гая — более низ­кую, они разде­ли­ли полость это­го туло­ви­ща надвое, как бы обособ­ляя муж­скую поло­ви­ну дома от жен­ской, а в каче­стве сре­до­сте­ния поста­ви­ли грудо­брюш­ную пре­гра­ду. Ту часть души, что при­част­на муже­ст­вен­но­му духу и воз­лю­би­ла победу, они водво­ри­ли побли­же к голо­ве, меж­ду грудо­брюш­ной пре­гра­дой и шеей, дабы она вни­ма­ла при­ка­зам рас­суд­ка и силой помо­га­ла ему сдер­жи­вать род вожде­ле­ний, едва толь­ко те не поже­ла­ют доб­ро­воль­но под­чи­нить­ся власт­но­му сло­ву, исхо­дя­ще­му из вер­хов­ной твер­ды­ни акро­по­ля. Серд­цу же, это­му сре­дото­чию сосудов и род­ни­ку бур­но гони­мой по всем чле­нам кро­ви, они отве­ли поме­ще­ние стра­жа; вся­кий раз, когда дух заки­пит гне­вом, при­няв от рас­суд­ка весть о неко­ей неспра­вед­ли­во­сти, совер­шаю­щей­ся извне или, может стать­ся, со сто­ро­ны сво­их же вожде­ле­ний, неза­мед­ли­тель­но по всем тес­ным прото­кам, иду­щим от серд­ца к каж­до­му орга­ну ощу­ще­ния, долж­ны устре­мить­ся уве­ще­ва­ния и угро­зы, дабы все они ока­за­ли без­услов­ную покор­ность и усту­пи­ли руко­вод­ство наи­луч­ше­му из начал.

Одна­ко боги пред­виде­ли напе­ред, что при ожи­да­нии опас­но­стей и воз­буж­де­нии духа серд­це будет коло­тить­ся и что каж­дое такое вски­па­ние стра­стей сопря­же­но с дей­ст­ви­ем огня. И чтобы ока­зать серд­цу помощь, они про­из­рас­ти­ли вид лег­ких, кото­рый, во-пер­вых, мягок и бес­кро­вен, а к тому же, напо­до­бие губ­ки, наде­лен пора­ми, так что может вби­рать в себя дыха­ние и питье, охлаж­дать серд­це dи тем самым достав­лять ему в жару отдых и све­жесть. Для этой цели они про­ру­би­ли к лег­ким про­хо­ды от дыха­тель­но­го гор­ла и лег­ки­ми, слов­но бы подуш­ка­ми, обло­жи­ли серд­це, дабы вся­кий раз, как в нем взыг­ра­ет дух, оно глу­ши­ло свои уда­ры о подат­ли­вую тол­щу и при этом полу­ча­ло охлаж­де­ние, чтобы муче­ния его умень­ша­лись, а помощь, кото­рую дух ока­зы­ва­ет рас­суд­ку, воз­рас­та­ла.

32.

Дру­гую часть смерт­ной души, кото­рая несет в себе вожде­ле­ние к еде, питью и ко все­му про­че­му, в чем она нуж­да­ет­ся по самой при­ро­де тела, они водво­ри­ли меж­ду грудо­брюш­ной пре­гра­дой eи обла­стью пупа, пре­вра­тив всю эту область в подо­бие кор­муш­ки для пита­ния тела; там они и поса­ди­ли эту часть души на цепь, как дико­го зве­ря, кото­ро­го невоз­мож­но укро­тить, но при­хо­дит­ся питать ради его свя­зи с целым, раз уж суж­де­но воз­ник­нуть смерт­но­му роду. Они устро­и­ли так, чтобы этот зверь веч­но сто­ял у сво­ей кор­муш­ки и оби­тал подаль­ше от разум­ной души, воз­мож­но менее доса­ждая ей сво­им шумом и ревом, дабы та мог­ла без поме­хи при­ни­мать свои реше­ния на бла­го всем частям тела вме­сте и каж­дой из них в отдель­но­сти. Они зна­ли, что он не будет пони­мать рас­суж­де­ния, а даже если что-то из них и дой­дет до него через ощу­ще­ние, не в его при­ро­де будет об этом забо­тить­ся; он обре­чен в ночи и во вре­мя дня обо­льщать­ся игрой подо­бий и при­зра­ков.

И вот бог, воз­на­ме­рясь най­ти на него упра­ву, постро­ил вид пече­ни bи водво­рил в лого­во к зве­рю96, поста­рав­шись, чтобы печень вышла плот­ной, глад­кой, лос­ня­щей­ся и на вкус слад­кой, одна­ко не без горе­чи. Цель бога состо­я­ла в том, чтобы исхо­дя­щее из ума мыс­ли­тель­ное воздей­ст­вие ока­за­лось отра­же­но пече­нью, слов­но зер­ка­лом, кото­рое улав­ли­ва­ет напе­чат­ле­ния и явля­ет взо­ру при­зра­ки, и таким обра­зом на зве­ря нахо­дил бы страх, когда это воздей­ст­вие дой­дет до него с суро­вы­ми угро­за­ми и при­бегнет к горь­кой части, стре­ми­тель­но раз­ли­вая ее по всей пече­ни, вызы­вая появ­ле­ние желч­но­го оттен­ка и застав­ляя печень всю смор­щить­ся и отвер­деть; cвдо­ба­вок это воздей­ст­вие выво­дит всю долю пече­ни из пря­мо­го поло­же­ния, искрив­ля­ет и гнет ее, зажи­ма­ет ее сосуды и сдав­ли­ва­ет ворот­ную вену, что при­во­дит к болям и тош­но­те. Когда же, напро­тив, от мыс­ля­щей части души пове­ет дыха­ни­ем крото­сти, кото­рое вызо­вет к жиз­ни виде́ния совсем ино­го рода, это дыха­ние не толь­ко не взвол­ну­ет горь­кой части пече­ни, но и не при­кос­нет­ся к этой про­ти­во­по­лож­ной себе при­ро­де; напро­тив, оно при­бегнет к при­рож­ден­но­му пече­ни свой­ству сла­до­сти, дабы рас­пря­мить, раз­гла­дить и высво­бо­дить все ее части. Бла­го­да­ря это­му оби­таю­щая в обла­сти пече­ни часть души долж­на стать про­свет­лен­ной и радост­ной, ночью же вести себя спо­кой­но, пре­да­ва­ясь про­ро­че­ским снам, коль ско­ро она уже непри­част­на рас­суд­ку и мыш­ле­нию. Ведь боги, постро­яв­шие нас, пом­ни­ли о запо­веди сво­его отца, кото­рая повеле­ва­ла создать чело­ве­че­ский род настоль­ко совер­шен­ным, насколь­ко это воз­мож­но; во испол­не­ние это­го они поста­ра­лись при­об­щить к истине даже низ­мен­ную часть наше­го суще­ства и пото­му учреди­ли в ней про­ри­ца­ли­ще.

То, что бог уде­лил про­ро­че­ский дар чело­ве­че­ско­му умо­по­мра­че­нию, может быть бес­спор­но дока­за­но: никто, нахо­дясь в сво­ем уме, не быва­ет при­ча­стен бого­вдох­но­вен­но­му и истин­но­му про­ро­че­ству, но лишь тогда, когда мыс­ли­тель­ная спо­соб­ность свя­за­на сном, неду­гом либо неким при­сту­пом одер­жи­мо­сти. Напро­тив, дело непо­вреж­ден­но­го в уме чело­ве­ка — при­пом­нить и вос­ста­но­вить то, что изрек­ла во сне либо наяву эта про­ро­че­ская и вдох­нов­лен­ная при­ро­да, рас­чле­нить все виде­ния с помо­щью мыс­ли и ура­зу­меть, что же они зна­ме­ну­ют — зло или доб­ро — и отно­сят­ся ли они к буду­щим, к минув­шим или к насто­я­щим вре­ме­нам. Не тому же, кто обе­зу­мел и еще пре­бы­ва­ет в безу­мии, судить о соб­ст­вен­ных виде­ни­ях и рече­ни­ях! Прав­ду гово­рит ста­рая посло­ви­ца, что лишь рас­суди­тель­ный в силах понять сам себя и то, что он дела­ет. Отсюда и воз­ник обы­чай, чтобы обо всех бого­вдох­но­вен­ных про­ри­ца­ни­ях изре­ка­ло свой суд при­став­лен­ное к тому пле­мя истол­ко­ва­те­лей; прав­да, их и самих под­час назы­ва­ют про­ро­ка­ми, но толь­ко по неведе­нию, ибо они лишь раз­га­ды­ва­ют таин­ст­вен­ные рече­ния и виде­ния, а пото­му долж­ны быть по всей спра­вед­ли­во­сти назва­ны никак не про­ро­ка­ми, но тол­ко­ва­те­ля­ми при тех, кто про­ри­ца­ет.

Тако­вы при­чи­ны, по кото­рым печень полу­чи­ла выше­опи­сан­ное устрой­ство и место­по­ло­же­ние; целью было про­ро­че­ство. И в самом деле, покуда тело живет, печень дает весь­ма внят­ные зна­ме­ния, с ухо­дом же жиз­ни она ста­но­вит­ся сле­пой, и тогда ее веща­ния слиш­ком туман­ны, чтобы заклю­чать в себе ясный смысл.

Сосед­ст­ву­ю­щий с пече­нью орган был создан и поме­щен нале­во от нее ради ее бла­га, дабы сохра­нять ее неиз­мен­но лос­ня­щей­ся и чистой, слу­жа ей напо­до­бие губ­ки, кото­рая все­гда лежит нагото­ве под­ле зер­ка­ла. Сто­ит толь­ко каким-либо загряз­не­ни­ям, порож­дае­мым неду­га­ми тела, появить­ся близ пече­ни, как их тот­час устра­ня­ет селе­зен­ка, вби­рая их в свои бес­кров­ные поло­сти. Так и полу­ча­ет­ся, что, когда она напол­не­на эти­ми отбро­са­ми, ее пучит и разду­ва­ет, но, когда тело очи­ще­но, она опа­да­ет и воз­вра­ща­ет­ся к преж­ним раз­ме­рам.

33.

Вот что мы дума­ем о душе, о ее смерт­ной и боже­ст­вен­ной частях, а рав­но и о том, как, в каком сосед­стве и по каким при­чи­нам каж­дая из этих частей полу­чи­ла свое отдель­ное место­жи­тель­ство. Наста­и­вать на том, что ска­зан­ное нами — исти­на, мы отва­жи­лись бы раз­ве что с пря­мо­го доз­во­ле­ния бога; но прав­до­по­до­бие нами соблюде­но, это мы можем сме­ло ска­зать уже сей­час, а тем более имея в виду наше даль­ней­шее рас­суж­де­ние. Так ска­жем же это!

Пере­хо­дя к сле­дую­ще­му вопро­су, мы будем дер­жать­ся преж­не­го наше­го пути; вопрос же состо­ит в том, как воз­ник­ли осталь­ные части тела. Их устрой­ство пра­виль­нее все­го объ­яс­нить путем сле­дую­ще­го умо­за­клю­че­ния. Тво­рив­шие наш род зна­ли зара­нее, какая без­удерж­ность в еде и питье будет обу­ре­вать нас; они пред­виде­ли, что по сво­ей жад­но­сти мы ста­нем погло­щать и того и дру­го­го боль­ше, чем велят уме­рен­ность и необ­хо­ди­мость. Опа­са­ясь поэто­му, как бы не раз­ра­зил­ся сви­ре­пый мор и еще не завер­шен­ный род смерт­ных не исчез навсе­гда, они пред­у­смот­ри­тель­но сооруди­ли для при­е­ма излиш­ков питья и еды ту кла­до­вую, что име­ну­ют ниж­ней поло­стью, и напол­ни­ли ее изви­ва­ми кишок, дабы пища не слиш­ком быст­ро покида­ла тело, при­нуж­дая его тре­бо­вать новой пищи и тем скло­няя к нена­сыт­но­сти, и дабы род чело­ве­че­ский из-за чре­во­уго­дия не стал чужд фило­со­фии и Музам, явив непо­слу­ша­ние са́мому боже­ст­вен­но­му, что в нас есть.

Что каса­ет­ся костей, мышц и вооб­ще всей подоб­ной при­ро­ды, то с ней дело обсто­ит вот как: нача­ло все­го это­го — рож­де­ние моз­га; в нем уко­ре­не­ны те узы жиз­ни, кото­рые свя­зу­ют душу с телом, в нем лежат кор­ни рода чело­ве­че­ско­го. Но сам мозг рож­ден из дру­го­го. Дело было так: сре­ди всех исход­ных тре­уголь­ни­ков бог выбрал и обосо­бил наи­бо­лее пра­виль­ные и ров­ные, кото­рые спо­соб­ны были в наи­боль­шей чисто­те пред­став­лять огонь и воду, воздух и зем­лю; затем, отде­лив каж­дое от сво­его рода, он сораз­мер­но сме­сил их, cпри­готов­ляя общее семя для все­го смерт­но­го рода, и устро­ил из это­го мозг. В нем он наса­дил все роды душ, а утвер­див их, разъ­ял мозг уже при самом пер­вом рас­се­че­нии на такое мно­же­ство тел, чтобы они сво­им чис­лом и устрой­ст­вом соот­вет­ст­во­ва­ли выше­на­зван­ным родам. Ту долю, кото­рой суж­де­но было, как неко­ей пашне, вос­при­нять семя боже­ст­вен­но­го нача­ла, он сде­лал со всех сто­рон округ­лой и нарек эту долю голов­ным моз­гом, dпред­видя, что вме­стив­ший ее сосуд по завер­ше­нии каж­до­го живо­го суще­ства станет голо­вой. Дру­гая доля долж­на была полу­чить остав­шу­ю­ся, то есть смерт­ную, часть души; ее он разъ­ял на округ­лые, и при­том про­дол­го­ва­тые, тела, так­же наиме­но­вав их все в целом моз­гом, хоть и не в пря­мом смыс­ле. От них, как от яко­рей, он протя­нул узы, дол­жен­ст­ву­ю­щие скре­пить всю душу, а вокруг этой осно­вы начал соору­жать все наше тело, преж­де все­го одев мозг твер­дым кост­ным покро­вом.

Вот как он постро­ял кость. Ото­брав про­се­и­ва­ни­ем чистую и глад­кую зем­лю, он заме­сил ее и увлаж­нил моз­гом; после это­го он ста­вит смесь в огонь, затем оку­на­ет в воду, потом сно­ва в огонь и сно­ва в воду. Зака­лив ее так по несколь­ку раз в огне и воде, он сде­лал ее нераз­ру­ши­мой и для того, и для дру­го­го. В дело он употре­бил ее преж­де все­го затем, чтобы выто­чить из нее кост­ную сфе­ру вокруг голов­но­го моз­га, оста­вив в этой сфе­ре узкий про­ход; а для при­кры­тия заты­лоч­но­го и спин­но­го моз­га он изва­ял из этой же сме­си позвон­ки, кото­рые нало­жил друг на дру­га, как скла­ды­ва­ют двер­ные пет­ли, протя­нув этот ряд от голо­вы через все туло­ви­ще. Так он замкнул все семя в защит­ную кам­не­по­доб­ную огра­ду и в послед­ней постро­ил суста­вы, при­бег­нув к посред­ст­ву­ю­щей силе ино­го, дабы обес­пе­чить подвиж­ность и гиб­кость.

Далее он усмот­рел, что при­ро­да кости сверх долж­но­го хруп­ка и несги­бае­ма и что, если ей к тому же при­дет­ся тер­петь жар, а после охлаж­дать­ся, она не усто­ит про­тив косто­еды, кото­рая загу­бит заклю­чен­ное в ней семя; поэто­му он измыс­лил род сухо­жи­лий и пло­ти. Сухо­жи­лия, свя­зав друг с дру­гом все чле­ны, долж­ны были сво­и­ми сокра­ще­ни­я­ми и рас­тя­же­ни­я­ми доста­вить воз­мож­ность телу сги­бать­ся и раз­ги­бать­ся в суста­вах; что до пло­ти, то ей назна­че­но было слу­жить защи­той от жара и укры­ти­ем от холо­да, а рав­но и как бы вой­лоч­ной подуш­кой, пред­о­хра­ня­ю­щей от уши­бов, cибо напо­ру тел она может про­ти­во­по­ста­вить упру­гую подат­ли­вость. К тому же в ней таит­ся теп­лая вла­га, кото­рая летом высту­па­ет в виде пота и увлаж­ня­ет кожу, уготов­ляя все­му телу при­ят­ное охлаж­де­ние, а зимой, напро­тив, наи­луч­шим обра­зом раз­го­ня­ет под­сту­паю­щую и обни­маю­щую тело сту­жу силой скры­то­го в ней огня. Таков был замы­сел Вая­те­ля, и вот он соеди­нил в долж­ных коли­че­ствах воду, огонь и зем­лю, а после заме­сил их на ост­рой и соле­ной заквас­ке — dтак полу­чи­лась мяг­кая и насы­щен­ная сока­ми плоть. Что каса­ет­ся при­ро­ды сухо­жи­лий, то ее он обра­зо­вал, сме­шав кость с еще не заква­шен­ной пло­тью, и этой про­ме­жу­точ­ной сме­си дал жел­тый цвет. Вот поче­му сухо­жи­лия полу­чи­лись более креп­ки­ми и тягу­чи­ми, чем плоть, но более мяг­ки­ми и влаж­ны­ми, чем кость.

Итак, всем этим он покрыл кости вме­сте с лежа­щим в них моз­гом, свя­зуя их посред­ст­вом сухо­жи­лий, eа свер­ху оку­ты­вая оде­я­ни­ем пло­ти. При этом кости, в кото­рых боль­ше все­го души, он оку­тал наи­ме­нее тол­стой пло­тью, а самые без­душ­ные — наи­боль­шей и осо­бен­но плот­ной; что каса­ет­ся кост­ных сочле­не­ний, то, когда осо­бые сооб­ра­же­ния не тре­бо­ва­ли чего-то ино­го, он взра­щи­вал на них опять-таки лишь скуд­ную плоть, чтобы она не стес­ни­ла сги­ба­ние суста­вов и не обрек­ла тело на мало­по­движ­ность и бес­по­мощ­ность. Не желал он и того, чтобы обиль­ные и плот­ные тол­щи мышц, нале­гая друг на дру­га и гру­бея от это­го, при­ту­пи­ли ощу­ще­ние, отче­го после­до­ва­ло бы уга­са­ние памя­ти и рас­слаб­ле­ние умст­вен­ных спо­соб­но­стей. Вот поче­му бед­рен­ные и бер­цо­вые, тазо­вые, пле­че­вые и лок­те­вые кости, а так­же и вооб­ще все кости, кото­рые не име­ют сочле­не­ний и в сво­ем моз­гу содер­жат мало души, а зна­чит, лише­ны мыш­ле­ния, — все это было щед­ро покры­то пло­тью; напро­тив, то, что несет в себе разум, покры­то ею куда мень­ше, кро­ме тех слу­ча­ев, когда плоть сама по себе слу­жит носи­те­лем ощу­ще­ний: тако­во устрой­ство язы­ка. Но боль­шей частью дело обсто­я­ло так, как ска­за­но выше, ибо в при­ро­де, рож­ден­ной и живу­щей в силу необ­хо­ди­мо­сти, плот­ная кость и обиль­ная плоть никак не могут ужить­ся с тон­ким и отчет­ли­вым ощу­ще­ни­ем. Если бы то и дру­гое было сов­ме­сти­мо, стро­е­ние голо­вы было бы наде­ле­но всем этим в пре­из­быт­ке, и тогда род чело­ве­че­ский, нося на пле­чах столь мяси­стую, жили­стую и креп­кую голо­ву, полу­чил бы вдвое, а то и во мно­го крат более дол­гую, а при­том и более здо­ро­вую и бес­пе­чаль­ную жизнь. И вот, когда деми­ур­ги наше­го рож­де­ния ока­за­лись перед выбо­ром, cсооб­щить ли созидае­мо­му роду боль­ше дол­го­веч­но­сти, но мень­ше совер­шен­ства или мень­ше дол­го­веч­но­сти, но боль­ше совер­шен­ства, они еди­но­душ­но реши­ли, что более корот­кую, но зато луч­шую жизнь каж­дый, без­услов­но, дол­жен пред­по­честь более дол­гой, но худ­шей. В соот­вет­ст­вии с этим они покры­ли голо­ву рых­лой костью, не нало­жив свер­ху пло­ти и даже не дав ей сухо­жи­лий, ибо суста­вов здесь все рав­но не было. Поэто­му голо­ва явля­ет собой самую чув­ст­ви­тель­ную и самую разум­ную, но так­же и намно­го сла­бей­шую часть каж­до­го муж­чи­ны. По тем же при­чи­нам бог при­кре­пил сухо­жи­лия лишь dк само­му низу голо­вы, одно­род­но обвив ими шею и соеди­нив с ними края челюст­ных костей под лицом; весь осталь­ной запас сухо­жи­лий он рас­пре­де­лил меж­ду про­чи­ми чле­на­ми, свя­зуя суста­вы. Что каса­ет­ся наше­го рта, то стро­и­те­ли снаб­ди­ли его нынеш­ним его осна­ще­ни­ем — зуба­ми, язы­ком и губа­ми, имея в виду как необ­хо­ди­мое, так и наи­луч­шее: eвход они созида­ли ради необ­хо­ди­мо­го, а выход — ради наи­луч­ше­го. В самом деле, все, что вхо­дит в тело и пита­ет его, отно­сит­ся к необ­хо­ди­мо­му, меж­ду тем как изли­ваю­щий­ся нару­жу поток речей, слу­жа мыс­ли, явля­ет собою пре­крас­ней­ший и наи­луч­ший из всех пото­ков.

И все же голо­ву нель­зя было оста­вить при одном голом костя­ном покро­ве, без защи­ты про­тив годо­вых чере­до­ва­ний жары и сту­жи, так же как нель­зя было допу­стить, чтобы от оби­лия пло­ти она ста­ла тупой и бес­чув­ст­вен­ной. Меж­ду тем от еще не засох­шей пло­ти отсло­и­лась доволь­но тол­стая плен­ка, кото­рая ныне извест­на под назва­ни­ем кожи. Бла­го­да­ря моз­го­вой вла­ге она при­рас­та­ла и раз­рас­та­лась даль­ше, так что окру­жа­ла всю голо­ву, а вла­га, под­ни­ма­ясь квер­ху через швы, оро­ша­ла ее и понуди­ла сомкнуть­ся на макуш­ке как бы в узел. Что каса­ет­ся швов, то раз­ли­чия в их фор­мах обу­слов­ле­ны силой кру­го­вра­ще­ний мыс­ли и пита­ни­ем: если про­ти­во­бор­ство того и дру­го­го силь­нее, швов боль­ше, а если оно сла­бее, швов мень­ше.

Всю эту кожу боже­ство иско­ло­ло кру­гом про­ни­зы­ваю­щей силой огня, и когда через эти про­ко­лы высту­па­ла нару­жу вла­га, то все бес­при­мес­ные и теп­лые части испа­ря­лись; но при­месь, состо­яв­шая из тех же веществ, что и кожа, хотя и устрем­ля­лась в высоту, вытя­ги­ва­ясь в про­тя­жен­ное тело, по тон­ко­сти рав­ное про­ко­лу, одна­ко из-за мед­ли­тель­но­сти ока­зы­ва­лась отбро­шен­ной окру­жаю­щим возду­хом обрат­но, врас­та­ла в кожу и пус­ка­ла в ней кор­ни. Так воз­ник род волос, про­из­рас­таю­щих из кожи; по сво­ей рем­не­об­раз­ной при­ро­де они близ­ки к коже, но жест­че и плот­нее, что объ­яс­ня­ет­ся сжи­маю­щим воздей­ст­ви­ем холо­да на каж­дый отдель­ный, обосо­бив­ший­ся от кожи волос. Когда Устро­и­тель делал нашу голо­ву такой кос­ма­той, он руко­вод­ст­во­вал­ся назван­ны­ми при­чи­на­ми, и умы­сел его состо­ял в том, чтобы это был лег­кий покров моз­га вза­мен пло­ти, зате­ня­ю­щий его летом и утеп­ля­ю­щий зимой, но при этом не слу­жил бы поме­хой его чув­ст­ви­тель­но­сти.

Что каса­ет­ся пере­пле­те­ния сухо­жи­лий, кожи и кости на кон­цах паль­цев, то там, когда все было пере­ме­ша­но, а смесь высу­ше­на, роди­лась жест­кая кожа. Тако­вы были вспо­мо­га­тель­ные при­чи­ны, участ­во­вав­шие в ее созда­нии, но самой под­лин­ной из при­чин была забота о суще­ствах, име­ю­щих воз­ник­нуть в буду­щем. eТе, кто устро­ил нас, веда­ли, что неко­гда от муж­чин наро­дят­ся жен­щи­ны, а так­же и зве­ри и что мно­гие тва­ри по мно­гим при­чи­нам ощу­тят нуж­ду в употреб­ле­нии ног­тей; вот поче­му уже при самом рож­де­нии чело­ве­че­ства они наме­ти­ли их зачат­ки. Тако­вы, ста­ло быть, те сооб­ра­же­ния и замыс­лы, кото­ры­ми руко­во­ди­лись боги, когда созда­ва­ли кожу, воло­сы и ног­ти на око­неч­но­стях чле­нов.

34.

Теперь все части и чле­ны смерт­но­го живо­го суще­ства срос­лись в еди­ное целое, кото­ро­му, одна­ко, по необ­хо­ди­мо­сти пред­сто­я­ло жить сре­ди огня и возду­ха, а зна­чит, тер­петь от них рас­пад и опу­сто­ше­ние и пото­му погиб­нуть. Но боги при­шли ему на помощь: они про­из­рас­ти­ли некую при­ро­ду, род­ст­вен­ную чело­ве­че­ской, но состав­лен­ную из иных видов и ощу­ще­ний и пото­му явля­ю­щую собой иной род существ; это были те самые дере­вья, тра­вы и вооб­ще рас­те­ния, кото­рые ныне обла­го­ро­же­ны труда­ми зем­ледель­цев и слу­жат нашей поль­зе, но изна­чаль­но суще­ст­во­ва­ли толь­ко в виде диких пород, более древ­них, чем ухо­жен­ные. Все, что при­част­но жиз­ни, по всей спра­вед­ли­во­сти и прав­де может быть назва­но живым суще­ст­вом; так, и пред­мет это­го наше­го рас­суж­де­ния при­ча­стен третье­му виду души, кото­рый, соглас­но ска­зан­но­му преж­де, водво­рен меж­ду грудо­брюш­ной пре­гра­дой и пупом и при­том не име­ет в себе ни мне­ния, ни рас­суд­ка, ни ума, а толь­ко ощу­ще­ние удо­воль­ст­вия и боли, а так­же вожде­ле­ния. В самом деле, рас­те­ние про­хо­дит свой жиз­нен­ный путь чисто стра­да­тель­ным обра­зом, оно дви­жет­ся лишь в самом себе и в отно­ше­нии себя и про­ти­во­сто­ит воздей­ст­вию внеш­не­го дви­же­ния, поль­зу­ясь соб­ст­вен­ным, cтак что оно не видит и не пони­ма­ет сво­его состо­я­ния и при­ро­ды. Поэто­му, без­услов­но, оно живет и явля­ет собой не что иное, как живое суще­ство, одна­ко при­креп­ле­но к сво­е­му месту и уко­ре­не­но в нем, ибо спо­соб­но­сти дви­гать­ся [вовне] сво­ей силой ему не дано.

Внимательно читающий! Ты сколько раз нашел про Атлантиду? Я нашел.

Читай дальше. Если что, там еще 2 й диалог есть, поменьше по размерам... и Насыщенней именно про атлантов.

Тимей 35 - 39

Диа­ло­ги «Тимей» и «Кри­тий» пуб­ли­ку­ют­ся здесь в пере­во­де С. С. Аве­рин­це­ва.

Тек­сты све­ре­ны И. И. Махань­ко­вым.

35.

Итак, все эти поро­ды рас­ти­тель­но­го цар­ства про­из­рас­ти­ли они, мощ­ные, нам, менее силь­ным, для про­пи­та­ния. Затем они же про­ру­би­ли в само́м нашем теле прото­ки, как про­ру­ба­ют в саду водоот­вод­ные кана­вы, дабы оно оро­ша­лось при­то­ком вла­ги. Преж­де все­го они про­ве­ли два скры­тых прото­ка меж­ду кожей и срос­шей­ся с нею пло­тью — две спин­ные жилы, соот­вет­ст­ву­ю­щие деле­нию тела на пра­вую и левую сто­ро­ны; эти жилы они напра­ви­ли вниз по обе сто­ро­ны от позво­ноч­но­го стол­ба, заклю­чив меж­ду ними дето­род­ный мозг так, чтобы и он под­дер­жи­вал­ся в самом цве­ту­щем состо­я­нии, и дру­гие части полу­ча­ли рав­но­мер­ный при­ток лег­ко раз­ли­ваю­щей­ся кни­зу кро­ви. После это­го они разде­ли­ли жилы eв обла­сти голо­вы и пере­пле­ли их таким обра­зом, чтобы кон­цы жил пере­се­ка­ли друг дру­га в про­ти­во­по­лож­ных направ­ле­ни­ях; те, кото­рые шли от пра­вой сто­ро­ны тела, они напра­ви­ли к левой, а те, кото­рые шли от левой, — соот­вет­ст­вен­но к пра­вой. Это было сде­ла­но, чтобы голо­ва полу­чи­ла поми­мо кожи лиш­нюю связь с туло­ви­щем, посколь­ку она не име­ет иду­щих по кру­гу до макуш­ки сухо­жи­лий; дру­гая цель состо­я­ла в том, чтобы ощу­ще­ния, исхо­дя­щие от обе­их сто­рон, отчет­ли­во полу­ча­ло все тело в целом.

Затем они нача­ли устра­и­вать водо­снаб­же­ние таким спо­со­бом, кото­рый станет нам понят­нее, если мы напе­ред согла­сим­ся, что все тела, состав­лен­ные из мень­ших частиц, непро­хо­ди­мы для боль­ших, меж­ду тем как тела, состав­лен­ные из боль­ших частиц, про­хо­ди­мы для мень­ших. Посколь­ку же из всех родов самые малые части­цы име­ет огонь, зна­чит, он про­ры­ва­ет­ся сквозь воду, зем­лю, воздух, а рав­но и сквозь все, что состо­ит из этих трех родов, так что для него нет ниче­го непро­хо­ди­мо­го. Если мы это будем иметь в виду при­ме­ни­тель­но к нашей брюш­ной поло­сти, обна­ру­жит­ся сле­дую­щее: когда в нее вхо­дят яст­ва и напит­ки, они там и оста­ют­ся, но воздух и огонь не могут быть ею удер­жа­ны, посколь­ку име­ют мень­шие срав­ни­тель­но с нею части­цы. К этим веще­ствам и при­бег бог, воз­на­ме­рив­шись нала­дить отток вла­ги из брюш­ной поло­сти в жилы. Он соткал из возду­ха и огня осо­бое пле­те­ние, похо­жее на рыбо­лов­ную вер­шу и у вхо­дов имев­шее две встав­лен­ные ворон­ки, одна из кото­рых в свой черед разде­ля­лась на два рука­ва; от этих воро­нок он протя­нул кру­гом во все сто­ро­ны подо­бия кана­ти­ков, доведен­ные до самых кра­ев пле­те­ния; cпри этом всю внут­рен­ность вер­ши он соста­вил из огня, а ворон­ки и обо­лоч­ку — из воздуш­ных частиц. Затем он взял свое изде­лие и снаб­дил им то суще­ство, что было им изва­я­но, а дей­ст­во­вал при этом вот как: отвер­стия воро­нок он утвер­дил во рту, посколь­ку же их было две, то одну из них он вывел через дыха­тель­ные пути в лег­кие, а дру­гую — мимо дыха­тель­ных путей в брюш­ную полость; при этом первую он рас­сек на две части, про­ведя к обе­им общий про­ход через отвер­стия носа, так что, если про­ход через рот ока­зы­ва­ет­ся закры­тым, при­ток возду­ха вос­пол­ня­ет­ся по дру­го­му про­хо­ду. Далее, всю обо­лоч­ку вер­ши он при­кре­пил вокруг поло­сти тела и устро­ил так, чтобы все это попе­ре­мен­но то вте­ка­ло в ворон­ки — при­том мяг­ко, ибо послед­ние состо­ят из возду­ха, — то выте­ка­ло из воро­нок, при этом пле­те­ние уто­па­ло бы в глу­бине тела, кото­рое пори­сто, а затем сыз­но­ва выхо­ди­ло нару­жу, меж­ду тем как огни­стые лучи, заклю­чен­ные в теле, сле­до­ва­ли бы за дви­же­ни­ем возду­ха в том и дру­гом направ­ле­нии. Все это долж­но непре­стан­но про­дол­жать­ся, пока не рас­па­дут­ся жиз­нен­ные свя­зи смерт­но­го суще­ства; и мы берем­ся утвер­ждать, что имен­но это учреди­тель имен нарек вды­ха­ни­ем и выды­ха­ни­ем. Бла­го­да­ря всей этой череде дей­ст­вий и состо­я­ний оро­шае­мое и охлаж­дае­мое тело наше полу­ча­ет пита­ние и жизнь, ибо вся­кий раз, как дыха­ние совер­ша­ет свой путь внутрь и нару­жу, сопря­жен­ный с ним внут­рен­ний огонь сле­ду­ет за ним, вновь и вновь про­хо­дит через брюш­ную полость, охва­ты­ва­ет нахо­дя­щи­е­ся там еду и питье, раз­ру­ша­ет их, раз­ни­мая на малые доли, затем гонит по тем порам, сквозь кото­рые про­хо­дит сам, направ­ляя их в жилы, как воду из род­ни­ка направ­ля­ют в прото­ки, и таким обра­зом понуж­да­ет стру­ить­ся через тело, слов­но по водо­нос­но­му рву, струи, теку­щие по жилам.

36.

Но рас­смот­рим еще раз при­чи­ны, по кото­рым устрой­ство дыха­ния воз­ник­ло имен­но таким, каким оста­ет­ся поныне. Дело обсто­ит сле­дую­щим обра­зом. Посколь­ку не суще­ст­ву­ет пустоты, куда мог­ло бы устре­мить­ся дви­жу­ще­е­ся тело, а выды­хае­мый нами воздух дви­жет­ся нару­жу, для вся­ко­го долж­но быть ясно, что идет он отнюдь не в пустоту, но вытал­ки­ва­ет со сво­его места сосед­ний воздух; тот в свою оче­редь гонит с места воздух, кото­рый ока­жет­ся рядом, а тот пере­да­ет тол­чок даль­ше, так что весь окру­жаю­щий воздух ока­зы­ва­ет­ся пере­ме­щен­ным в то место, откуда вышло дыха­ние, а вой­дя туда и напол­нив эту полость, воздух сле­ду­ет по тому же пути. Все это про­ис­хо­дит одно­вре­мен­но, как пово­рот коле­са, ведь пустоты не суще­ст­ву­ет. Поэто­му про­стран­ство груди и лег­ких, откуда вышло дыха­ние, сно­ва напол­ня­ет­ся обсту­пив­шим тело возду­хом, кото­рый погру­жа­ет­ся в поры пло­ти и совер­ша­ет свой кру­го­во­рот; когда же этот воздух обра­ща­ет­ся вспять и идет сквозь тело нару­жу, он в свою оче­редь ста­но­вит­ся винов­ни­ком кру­го­во­го толч­ка, заго­ня­ю­ще­го дыха­ние в про­хо­ды рта и нозд­рей. Сле­ду­ет пред­по­ло­жить, что нача­ло все­го это­го име­ет вот какую при­чи­ну: вся­кое живое суще­ство обла­да­ет очень боль­шим внут­рен­ним теп­лом в кро­ви и в жилах, явля­ю­щих собою как бы источ­ник телес­но­го огня; имен­но его мы упо­доб­ля­ли пле­те­нию нашей вер­ши, когда гово­ри­ли, что внут­рен­няя ее часть сотка­на цели­ком из огня, в то вре­мя как внеш­ние части — из возду­ха. Меж­ду тем до́лжно при­знать, что все горя­чее от при­ро­ды стре­мит­ся нару­жу, в соот­вет­ст­ву­ю­щее ему по при­ро­де место; посколь­ку же у него есть лишь два выхо­да, один из кото­рых ведет нару­жу сквозь тело, eа дру­гой через рот и нозд­ри, то сто­ит горя­че­му устре­мить­ся в какой-либо один выход, как оно кру­го­вым толч­ком гонит воздух в дру­гой, при­чем вдав­лен­ный [воздух] попа­да­ет в огонь и разо­гре­ва­ет­ся, а вышед­ший — охлаж­да­ет­ся. И вот когда соот­но­ше­ние теп­лоты изме­нит­ся и [воздух] станет более горя­чим у дру­го­го выхо­да, он в свою оче­редь силь­нее устре­мит­ся туда, куда повле­чет его при­ро­да, а кру­го­вой тол­чок пого­нит [воздух] к про­ти­во­по­лож­но­му выхо­ду. Бес­ко­неч­ная череда этих дей­ст­вий и про­ти­во­дей­ст­вий обра­зу­ет кру­го­во­рот, направ­лен­ный то туда, то сюда, кото­рый и дал нача­ло вхо­ду и выхо­ду.

37.

Здесь же сле­ду­ет искать объ­яс­не­ние тому, что́ про­ис­хо­дит, когда ста­вят бан­ки, а рав­но и при глота­нии или при мета­нии пред­ме­тов — несут­ся ли они высо­ко над зем­лей или по ее поверх­но­сти. Сюда отно­сят­ся так­же зву­ки, кото­рые в зави­си­мо­сти от сво­ей быст­ро­ты или мед­лен­но­сти пред­став­ля­ют­ся высо­ки­ми или низ­ки­ми, при­чем ино­гда они несо­звуч­ны меж­ду собой, ибо про­из­во­ди­мое ими в нас дви­же­ние лише­но подо­бия, ино­гда же, напро­тив, дают созву­чие бла­го­да­ря согла­со­ван­но­сти дви­же­ния. Все дело в том, что, когда более мед­лен­ные зву­ки насти­га­ют дви­же­ния более быст­рых, ранее дошед­ших до наше­го слу­ха, те ока­зы­ва­ют­ся уже обес­силев­ши­ми, а их дви­же­ния — подоб­ны­ми дви­же­ни­ям, кото­рые вно­сят при сво­ем запозда­лом при­бы­тии более мед­лен­ные зву­ки; таким обра­зом, послед­ние не ста­но­вят­ся при­чи­ной раз­ла­да, но вме­сто это­го нача­ло мед­лен­но­го и конец быст­ро­го дви­же­ния упо­доб­ля­ют­ся друг дру­гу, и так воз­ни­ка­ет еди­ное состо­я­ние, в кото­ром высо­кое и низ­кое зву­ча­ния сме­ша­ны. При этом нера­зум­ные полу­ча­ют удо­воль­ст­вие, а разум­ные — свет­лую радость от того, что и смерт­ные дви­же­ния через под­ра­жа­ние при­част­ны боже­ст­вен­ной гар­мо­нии.

Подоб­ным обра­зом сле­ду­ет объ­яс­нять так­же все, что слу­ча­ет­ся при стру­е­нии вод и паде­нии мол­ний, а рав­но и пре­сло­ву­тое при­тя­же­ние, буд­то бы исхо­дя­щее от янта­рей и герак­лей­ских кам­ней. На деле ничто не обла­да­ет при­тя­же­ни­ем, но по при­чине отсут­ст­вия пустоты все вещи пере­да­ют друг дру­гу кру­го­вой тол­чок, то разде­ля­ясь при этом, то спла­чи­ва­ясь и посто­ян­но меня­ясь места­ми; в пере­пле­те­ни­ях всех этих состо­я­ний истин­но­му иссле­до­ва­те­лю при­ро­ды и откро­ют­ся при­чи­ны все­го чудес­но­го.

38. Ведь и дыха­ние, с кото­ро­го у нас нача­лась речь, совер­ша­ет­ся, как уже было ска­за­но, таким же обра­зом и в силу тех же при­чин: огонь рас­се­ка­ет пищу, сле­ду­ет за дыха­ни­ем внутрь тела; при этом сво­ем сле­до­ва­нии он напол­ня­ет жилы, чер­пая для это­го из брюш­ной поло­сти веще­ства, им же раз­ло­жен­ные, и таким обра­зом у любо­го живо­го суще­ства про­ис­хо­дит обиль­ное оро­ше­ние пита­тель­ной вла­гой. eПосколь­ку же эти веще­ства толь­ко что пре­тер­пе­ли рас­се­че­ние и при­том срод­ны нам, ибо взя­ты от пло­дов и зеле­ни, про­из­ра­щен­ных богом нам в пищу, они при­ни­ма­ют от пере­ме­ши­ва­ния все­воз­мож­ные цве­та, но без­услов­но пре­об­ла­даю­щим ока­зы­ва­ет­ся крас­ный цвет, обя­зан­ный сво­им воз­ник­но­ве­ни­ем секу­ще­му дей­ст­вию огня, запе­чат­лен­но­му и на жид­ко­сти. Отсюда цвет стру­я­щей­ся по телу вла­ги таков, как мы толь­ко что ска­за­ли, а вла­гу эту мы зовем кро­вью, и от нее плоть и все тело полу­ча­ют свое про­пи­та­ние, при­чем вся­кая исто­щив­ша­я­ся часть вос­пол­ня­ет свою убыль из оро­шен­ных частей. Спо­соб, кото­рым осу­ществля­ет себя это вос­пол­не­ние и опу­сто­ше­ние, соот­вет­ст­ву­ет обще­му дви­же­нию во Все­лен­ной, где все дви­жет­ся по направ­ле­нию к тому, что ему род­ст­вен­но. В самом деле, веще­ства, окру­жаю­щие наше тело, непре­стан­но раз­ла­га­ют его и рас­пре­де­ля­ют раз­ло­жив­ше­е­ся таким обра­зом, что каж­дая части­ца отхо­дит к род­ст­вен­но­му виду; с дру­гой сто­ро­ны, состав­ные части кро­ви, кото­рые пре­тер­пе­ли в нашем нут­ре дроб­ле­ние и теперь замкну­ты в теле любо­го суще­ства как в сво­ем соб­ст­вен­ном небе, при­нуж­де­ны под­ра­жать все­лен­ско­му дви­же­нию: каж­дая отде­лив­ша­я­ся внут­ри тела части­ца устрем­ля­ет­ся к тому, что ей срод­но, и зано­во вос­пол­ня­ет обра­зо­вав­шу­ю­ся пустоту.

Если отток частиц пре­вы­ша­ет при­ток, любое суще­ство хире­ет, в про­тив­ном слу­чае оно наби­ра­ет силы. Соот­вет­ст­вен­но когда стро­е­ние все­го суще­ства еще юно и тре­уголь­ни­ки состав­ля­ю­щих его родов новень­кие, слов­но толь­ко из мастер­ской, связь чле­нов обна­ру­жи­ва­ет боль­шую проч­ность, в то вре­мя как все тело в целом cнеж­ное, ведь оно недав­но роди­лось из моз­га и было вскорм­ле­но моло­ком. Когда это тело при­ни­ма­ет в себя вхо­дя­щие извне тре­уголь­ни­ки, из кото­рых состо­ят еда и питье, то его соб­ст­вен­ные тре­уголь­ни­ки ока­зы­ва­ют­ся све­жее и силь­нее появив­ших­ся, а пото­му одоле­ва­ют и рас­се­ка­ют их, бла­го­да­ря чему живое суще­ство уве­ли­чи­ва­ет­ся от изоби­лия частиц, подоб­ных его соб­ст­вен­ным. Но сто­ит кор­ням тре­уголь­ни­ков рас­сла­бить­ся от нескон­чае­мой и мно­го­лет­ней борь­бы с неис­чис­ли­мы­ми про­тив­ни­ка­ми, как тело уже не спо­соб­но рас­се­кать тре­уголь­ни­ки пищи, дово­дя их до подо­бия сво­им соб­ст­вен­ным; напро­тив, послед­ние сами лег­ко дро­бят­ся под напо­ром приш­лых. Тогда вся­кое живое суще­ство, изне­мог­ши, впа­да­ет в то состо­я­ние, кото­рое мы име­ну­ем ста­ро­стью. В кон­це кон­цов и те узы, что свя­зу­ют тре­уголь­ни­ки моз­га, не справ­ля­ют­ся с напо­ром, раз­мы­ка­ют­ся и в свою оче­редь дают рас­пу­стить­ся узам души, кото­рая обре­та­ет свою при­род­ную сво­бо­ду и отле­та­ет с радо­стью, ибо все про­тив­ное при­ро­де тягост­но, eа все про­ис­хо­дя­щее сооб­раз­но с при­ро­дой при­ят­но. Зна­чит, и смерть тягост­на и насиль­ст­вен­на лишь тогда, когда при­хо­дит от неду­гов и ран, когда же она в согла­сии с при­ро­дой замы­ка­ет тече­ние ста­ро­сти, это самая без­бо­лез­нен­ная из всех смер­тей, кото­рая совер­ша­ет­ся ско­рее с удо­воль­ст­ви­ем, неже­ли с мукой.

39.

Что каса­ет­ся неду­гов, то их про­ис­хож­де­ние, пожа­луй, ясно каж­до­му. Посколь­ку тело наше спло­ти­лось из четы­рех родов — зем­ли, огня, воды и возду­ха, сто­ит одно­му из них ока­зать­ся в избыт­ке или в недо­стат­ке или перей­ти со сво­его места на чужое, сто­ит какой-либо части (вспом­нив, что как огонь, так и про­чие роды явля­ют не одну раз­но­вид­ность) вос­при­нять в себя не то, что нуж­но, тут же, как и в слу­чае дру­гих подоб­ных нару­ше­ний, воз­ни­ка­ют сму­ты и неду­ги; от этих несо­об­раз­ных с при­ро­дой собы­тий и пере­ме­ще­ний про­хлад­ные части тела раз­го­ря­ча­ют­ся, сухие — набу­ха­ют вла­гой, лег­кие — тяже­ле­ют и вооб­ще все тело пре­тер­пе­ва­ет вся­че­ские изме­не­ния. Лишь тогда, утвер­жда­ем мы, может что-либо сохра­нить самотож­де­ст­вен­ность и оста­вать­ся целым и невреди­мым, когда тож­де­ст­вен­ное при­бли­жа­ет­ся к тож­де­ст­вен­но­му и уда­ля­ет­ся от него тож­де­ст­вен­но, еди­но­об­раз­но и в долж­ном соот­но­ше­нии; но все, что нару­ша­ет это сво­им при­то­ком или отто­ком, ста­но­вит­ся при­чи­ной неис­чис­ли­мых и мно­го­об­раз­ных пере­мен, неду­гов и пагуб.

Одна­ко в при­ро­де есть и дру­гие соеди­не­ния; с ними свя­зан вто­рой раз­ряд неду­гов, cи для нашей любо­зна­тель­но­сти нахо­дит­ся и дру­гое объ­яс­не­ние болез­ней. Прав­да, посколь­ку мозг, кости, мыш­цы и сухо­жи­лия постро­е­ны из выше­упо­мя­ну­тых [родов] (да и кровь роди­лась из них же, хотя и иным спо­со­бом), неду­ги пора­жа­ют все это боль­шей частью имен­но так, как мы рань­ше ска­за­ли, одна­ко самые тяже­лые из них ста­но­вят­ся осо­бо опас­ны­ми вот по какой при­чине: сто­ит обра­зо­ва­нию этих частей при­нять обрат­ный ход, и они обре­че­ны на рас­пад, ведь при есте­ствен­ном поряд­ке вещей мыш­цы и сухо­жи­лия воз­ни­ка­ют из кро­ви (при­чем сухо­жи­лия воз­ни­ка­ют из срод­ных им кро­вя­ных воло­кон, а плоть — из сгуст­ков той кро­ви, кото­рая не име­ет воло­кон); далее, от сухо­жи­лий и пло­ти в свою оче­редь отде­ля­ет­ся клей­кое и жир­ное веще­ство, кото­рое при­кле­и­ва­ет плоть к кости и одно­вре­мен­но спо­соб­ст­ву­ет росту послед­ней, заклю­чаю­щей в себе мозг, меж­ду тем как чистей­шая его часть, состав­лен­ная из самых глад­ких и скольз­ких тре­уголь­ни­ков, про­са­чи­ва­ет­ся сквозь плот­ную костя­ную тол­щу, по кап­ле льет­ся из кости и оро­ша­ет мозг; нeкогда рож­де­ние каж­до­го из этих веществ про­ис­хо­дит в таком поряд­ке, след­ст­ви­ем, как пра­ви­ло, быва­ет здо­ро­вье, но извра­ще­ние поряд­ка порож­да­ет неду­ги. Так, сто­ит пло­ти сно­ва рас­течь­ся и выпу­стить жижу обрат­но в жилы, как послед­ние ока­зы­ва­ют­ся пере­пол­не­ны как возду­хом, так и самой раз­но­об­раз­ной кро­вью, раз­лич­но­го цве­та и сте­пе­ни горе­чи, а так­же ост­ро­ты и соле­но­сти, несу­щей в себе мно­же­ство видов жел­чи, сыво­рот­ки и флег­мы. Посколь­ку все эти веще­ства воз­ник­ли в обрат­ном поряд­ке и таят в себе пор­чу, они губи­тель­но дей­ст­ву­ют преж­де все­го на саму кровь; они не достав­ля­ют телу ника­ко­го пита­ния, а толь­ко носят­ся по жилам туда и сюда, не сооб­ра­зу­ясь с поряд­ком есте­ствен­но­го кру­го­во­рота. Меж­ду собою они в раз­ла­де, ибо не могут полу­чить друг от дру­га ника­кой поль­зы, а все­му, что оста­лось в теле устой­чи­во­го и блюду­ще­го свое место, они враж­деб­ны и несут ему пагу­бу и рас­пад. При­том та часть раз­ла­гае­мой пло­ти, кото­рая доста­точ­но ста­ра, пло­хо под­да­ет­ся раз­мяг­че­нию; от про­дол­жи­тель­но­го пере­го­ра­ния она чер­не­ет; посколь­ку же она насквозь разъ­еде­на, ее вкус горек и бли­зость с нею опас­на для любой еще не повреж­ден­ной части тела. Ино­гда же, если горечь поуба­вит­ся, чер­но­му цве­ту сопут­ст­ву­ет уже не горь­кий, а ост­рый вкус; в дру­гих слу­ча­ях горь­кая гниль, погру­жа­ясь в кровь, крас­не­ет, и от сме­ше­ния крас­ноты с чер­нотой полу­ча­ет­ся зеле­но­ва­тый цвет, нако­нец, если вос­па­ли­тель­ный огонь раз­ла­га­ет моло­дую плоть, с горь­кой гни­лью сме­ши­ва­ет­ся жел­тый цвет. Общее наиме­но­ва­ние для всех этих вещей — «желчь»; быть может, оно измыш­ле­но вра­ча­ми или про­сто кем-то, кто сумел увидеть за мно­же­ст­вом раз­ли­чий родо­вое един­ство, тре­бу­ю­щее для себя одно­го име­ни. Что каса­ет­ся раз­но­вид­но­стей жел­чи, то они полу­чи­ли осо­бые назва­ния сооб­раз­но сво­е­му цве­ту. Так, сыво­рот­ка чер­ной и ост­рой жел­чи в отли­чие от без­вред­ной кро­вя­ной сыво­рот­ки опас­на, если под дей­ст­ви­ем теп­лоты вос­при­ня­ла свой­ство быть соле­ной; тогда она име­ну­ет­ся едкой флег­мой. Дру­гая раз­но­вид­ность обра­зу­ет­ся из рас­па­да моло­дой и неж­ной пло­ти, про­ис­хо­дя­ще­го под воздей­ст­ви­ем возду­ха; она настоль­ко взду­та воздуш­ны­ми вея­ни­я­ми и объ­ята вла­гой, что обра­зу­ет пузырь­ки, по отдель­но­сти невиди­мые из-за мало­го раз­ме­ра, но в сово­куп­но­сти создаю­щие зри­мое гла­зу скоп­ле­ние, кото­рое состо­ит из пены и пото­му на взгляд белое; это про­ни­зан­ное возду­хом раз­жи­же­ние неж­ной пло­ти мы име­ну­ем белой флег­мой. Водя­ни­стая часть ново­об­ра­зо­вав­шей­ся флег­мы — это в свой черед пот, сле­зы eи сколь­ко ни есть про­чих жид­ко­стей, отде­ля­ю­щих­ся при повсе­днев­ном очи­ще­нии тела. Все они слу­жат оруди­ем неду­гов, когда кровь попол­ня­ет­ся не из еды и питья, как того тре­бу­ет при­ро­да, но воз­ме­ща­ет свою убыль вопре­ки есте­ствен­ным зако­нам.

Впро­чем, покуда какая-либо часть пло­ти, рас­па­да­ясь под дей­ст­ви­ем неду­га, сохра­ня­ет свои осно­вы, это лишь пол­беды, мож­но с лег­ко­стью вос­ста­но­вить раз­ру­шен­ное. Но сто­ит неду­гу пора­зить то, что свя­зу­ет мыш­цы с костя­ми, сто­ит выде­ле­ни­ям пло­ти и сухо­жи­лий пере­стать питать кости и сра­щи­вать их с пло­тью, сто­ит пло­ти под дей­ст­ви­ем недо­ста­точ­но­го, вызы­ваю­ще­го сухость пита­ния сме­нить свою жир­ность, глад­кость и клей­кость на гру­бость и соле­ный вкус — и все это веще­ство, пре­тер­пе­вая опи­сан­ные несча­стья, отпа­да­ет от костей, сыз­но­ва рас­па­да­ет­ся на плоть и сухо­жи­лия, меж­ду тем как плоть, отде­ля­ясь от сво­их основ, остав­ля­ет сухо­жи­лия ого­лен­ны­ми и напол­нен­ны­ми соле­ной вла­гой, а сама вновь под­хва­ты­ва­ет­ся током кро­ви и умно­жа­ет неду­ги, кото­рые мы уже назы­ва­ли. Но сколь ни тяже­лы подоб­ные стра­да­ния тела, тяже­лее те, кото­рые име­ют еще более глу­бо­кую при­чи­ну и обу­слов­ле­ны чрез­мер­ной плот­но­стью мышц, не даю­щей костям дышать и вызы­ваю­щей в них гни­лост­ный пере­грев, а из-за это­го — косто­еду; боль­ная кость не толь­ко пере­ста­ет при­ни­мать пита­ние, но и сама рас­па­да­ет­ся и в обрат­ной после­до­ва­тель­но­сти пере­хо­дов раз­жи­жа­ет­ся в дол­жен­ст­ву­ю­щую ее питать вла­гу; та в свой черед ста­но­вит­ся пло­тью, меж­ду тем как плоть, воз­вра­ща­ясь в кровь, уготов­ля­ет такие неду­ги, кото­рые еще злее, чем назван­ные. Но все­го хуже, если из-за недо­ста­точ­но­го или чрез­мер­но­го при­то­ка каких-либо веществ будет пора­же­на при­ро­да моз­га; из это­го про­ис­те­ка­ют тяже­лей­шие заболе­ва­ния, самым вер­ным путем веду­щие к смер­ти, ибо тут уже все сово­куп­ное стро­е­ние тела обре­че­но пере­рож­дать­ся.

Легкое ощущение "а что курил автор?" У вас нет его?

Здесь неохота критиковать и троллить. Все настолько связано и четко изложено. В рамках той науки. Тех времён. И тех нравов.

Но читать, рисуя картинки, затруднительно. Особенно в первый раз. Наверное потому и остались "Диалоги" непрочитанными никем, кроме "кому положено". А жаль.

Тимей 40 - 44

Диа­ло­ги «Тимей» и «Кри­тий» пуб­ли­ку­ют­ся здесь в пере­во­де С. С. Аве­рин­це­ва.

Тек­сты све­ре­ны И. И. Махань­ко­вым.

40.

Для третье­го рода неду­гов до́лжно пред­по­ло­жить тро­я­кое про­ис­хож­де­ние: либо от дыха­ния, либо от флег­мы, либо от жел­чи. Так, когда лег­кое, явля­ю­щее собою как бы рас­пре­де­ли­те­ля дыха­ния в теле, засо­ря­ет­ся исте­каю­щи­ми мок­рота­ми и пото­му не может дать возду­ху сво­бод­ных про­хо­дов, дыха­ние до одних мест вооб­ще не дохо­дит, а к дру­гим при­хо­дит в избыт­ке; и вот в пер­вом слу­чае неохлаж­дае­мые части загни­ва­ют, меж­ду тем как во вто­ром дыха­ние насиль­ст­вен­но про­ры­ва­ет­ся сквозь жилы, искрив­ля­ет их, раз­ла­га­ет тело и застре­ва­ет в его середине, у грудо­брюш­ной пре­гра­ды. Из это­го воз­ни­ка­ет мно­же­ство мучи­тель­ных неду­гов, чаще все­го сопро­вож­даю­щих­ся обиль­ным потом. Весь­ма часто так­же воздух воз­ни­ка­ет внут­ри тела от раз­ло­же­ния пло­ти; не нахо­дя пути нару­жу, оно достав­ля­ет такие же муки, как и воздух, вошед­ший извне с дыха­ни­ем. Эти муки быва­ют осо­бен­но силь­ны, когда воздух, скоп­ля­ясь и раз­бу­хая воз­ле сухо­жи­лий и окру­жаю­щих жилок, при­нуж­да­ет сустав­ные связ­ки и при­ле­жа­щие к ним сухо­жи­лия сги­бать­ся в про­ти­во­по­лож­ном направ­ле­нии. От тако­го судо­рож­но­го натя­же­ния эти неду­ги и полу­чи­ли свои име­на: «тетан» и «опи­стотон». Лечить их труд­но, чаще все­го они про­хо­дят под дей­ст­ви­ем лихо­рад­ки.

Что каса­ет­ся белой флег­мы, то содер­жа­щий­ся в ее пузырь­ках воздух опа­сен, когда она запер­та внут­ри тела; отыс­кав сквозь отду­ши­ны путь нару­жу, она ста­но­вит­ся без­вред­ней, но разу­кра­ши­ва­ет тело белы­ми лиша­я­ми и дру­ги­ми подоб­ны­ми неду­га­ми. Порой она сме­ши­ва­ет­ся с чер­ной жел­чью и тогда тре­во­жит сво­и­ми втор­же­ни­я­ми самое боже­ст­вен­ное, что мы име­ем, — кру­го­вра­ще­ния, про­ис­хо­дя­щие в нашей голо­ве; если такой при­па­док схва­ты­ва­ет во сне, он еще не так стра­шен, но вот если он напа­да­ет на бодр­ст­ву­ю­ще­го, бороть­ся с ним куда тяже­лее. Посколь­ку при­ро­да пора­жае­мой им части свя­щен­на, он по спра­вед­ли­во­сти име­ну­ет­ся свя­щен­ной болез­нью. Едкая и соле­ная флег­мы явля­ют собою источ­ник всех неду­гов ката­раль­но­го свой­ства; от мно­же­ства раз­лич­ных мест, куда может устре­мить­ся исте­че­ние, неду­ги эти полу­чи­ли мно­го раз­ных имен.

Напро­тив, так назы­вае­мые вос­па­ле­ния раз­лич­ных частей тела, име­ну­е­мые так от горе­ния и опа­ли­ва­ния, все обя­за­ны сво­им воз­ник­но­ве­ни­ем жел­чи. Если желчь обре­та­ет через отду­ши­ны тела путь нару­жу, она в сво­ем кипе­нии порож­да­ет все­воз­мож­ные нары­вы; заклю­чен­ная внут­ри, она про­из­во­дит мно­же­ство вос­па­ли­тель­ных неду­гов, и при­том самый тяже­лый из них тогда, когда при­ме­ши­ва­ет­ся к чистой кро­ви и нару­ша­ет пра­виль­ное соот­но­ше­ние кро­вя­ных воло­кон. Эти волок­на рас­се­я­ны по кро­ви для того, чтобы под­дер­жи­вать рав­но­ве­сие меж­ду раз­ре­жен­но­стью и плот­но­стью: кровь не долж­на ни раз­жи­жать­ся от горя­че­го настоль­ко, чтобы про­со­чить­ся через вены, ни сгу­щать­ся сверх долж­но­го и этим мешать соб­ст­вен­но­му бегу по жилам. К тому, чтобы блю­сти эту меру, волок­на пред­на­зна­че­ны уже самым сво­им рож­де­ни­ем. Если извлечь их даже из холо­де­ю­щей кро­ви мерт­ве­ца, весь оста­ток кро­ви раз­ла­га­ет­ся; напро­тив, если оста­вить их, они быст­ро свер­ты­ва­ют кровь, ока­зав­шись в сою­зе с обсту­пив­шим ее холо­дом. Тако­во дей­ст­вие кро­вя­ных воло­кон; они ока­зы­ва­ют его и на желчь, кото­рая по сво­е­му про­ис­хож­де­нию явля­ет собой ста­рую кровь, а потом сно­ва ста­но­вит­ся кро­вью из пло­ти. Когда теп­лая и раз­жи­жен­ная желчь сна­ча­ла лишь поне­мно­гу посту­па­ет в жилы, она тер­пит под дей­ст­ви­ем воло­кон свер­ты­ва­ние и насиль­ст­вен­ное охлаж­де­ние, eпро­из­во­дя в нед­рах тела озноб и дрожь. Но сто­ит ей нахлы­нуть обиль­нее, она одоле­ва­ет волок­на сво­им жаром и, вски­пев, при­во­дит их в пол­ный бес­по­рядок; если же сил ее достанет на окон­ча­тель­ную победу, она про­ни­ка­ет до само­го моз­га и палит его, как бы сжи­гая кора­бель­ные кана­ты отча­ли­ваю­щей на волю души. Когда же, напро­тив, она ока­зы­ва­ет­ся сла­бее, а тело в доста­точ­ной мере сопро­тив­ля­ет­ся ее раз­ла­гаю­ще­му дей­ст­вию, пора­же­ние доста­ет­ся ей, и тогда она либо рас­про­стра­ня­ет­ся по все­му телу, либо быва­ет отбро­ше­на по жилам в верх­нюю или ниж­нюю часть брюш­ной поло­сти и затем изверг­ну­та вон из тела, слов­но изгнан­ник из вол­ну­е­мо­го сму­той горо­да. При сво­ем уда­ле­нии она про­из­во­дит кишеч­ные рас­строй­ства, кро­ва­вые поно­сы и про­чие неду­ги это­го рода.

Заме­тим, что, если тело заболе­ва­ет в основ­ном от избыт­ка огня, оно под­вер­же­но непре­рыв­ной лихо­рад­ке; если от избыт­ка возду­ха — лихо­рад­ка повто­ря­ет­ся каж­дый день; если от избыт­ка воды — она быва­ет трех­днев­ной, ибо вода явля­ет боль­ше кос­но­сти, неже­ли воздух и тем более огонь; если от избыт­ка зем­ли, чет­вер­то­го по сче­ту и само­го кос­но­го рода, тре­бу­ю­ще­го для сво­его изгна­ния вчет­ве­ро боль­ше вре­ме­ни, — тело под­вер­же­но четы­рех­днев­ной лихо­рад­ке и выздо­рав­ли­ва­ет с боль­шим трудом.

41.

Так воз­ни­ка­ют телес­ные неду­ги; что каса­ет­ся неду­гов души, то они про­ис­те­ка­ют из телес­ных сле­дую­щим обра­зом. Нель­зя не согла­сить­ся, что нера­зу­мие есть недуг души, но суще­ст­ву­ют два вида нера­зу­мия — сума­сше­ст­вие и неве­же­ство. Зна­чит, все, что срод­но любо­му из двух назван­ных состо­я­ний, заслу­жи­ва­ет име­ни неду­га, и тогда к самым тяже­лым сре­ди этих неду­гов души при­дет­ся при­чис­лить нару­шаю­щие меру удо­воль­ст­вия и стра­да­ния. Когда чело­век упо­ен радо­стью cили, напро­тив, тер­за­ет­ся огор­че­ни­ем, он в сво­ей неуем­ной жаж­де несвоевре­мен­но полу­чить одно и осво­бо­дить­ся от дру­го­го не может ниче­го пра­виль­но видеть и слы­шать; его ум помра­чен, и он в такое вре­мя менее все­го спо­со­бен рас­суж­дать. Меж­ду тем, если у кого-нибудь, слов­но у осо­бо пло­до­нос­но­го дере­ва, мозг рож­да­ет в избыт­ке стру­я­ще­е­ся семя, такой чело­век по раз­лич­ным пово­дам испы­ты­ва­ет мно­го тер­за­ний, но и мно­го удо­воль­ст­вий, то вожде­лея, то насы­щая вожде­ле­ние; обу­ре­вае­мый силь­ней­ши­ми удо­воль­ст­ви­я­ми и неудо­воль­ст­ви­я­ми, он живет в состо­я­нии безу­мия боль­шую часть жиз­ни. Итак, душа его боль­на и безум­на по вине тела, одна­ко все видят в нем не боль­но­го, но доб­ро­воль­но пороч­но­го чело­ве­ка. На деле же любов­ная необуздан­ность есть недуг души, чаще все­го рож­даю­щий­ся по вине одно­го-един­ст­вен­но­го веще­ства, кото­рое сочит­ся сквозь поры костей и раз­ли­ва­ет­ся по все­му телу. Когда так назы­вае­мую невоз­держ­ность в удо­воль­ст­ви­ях хулят как доб­ро­воль­ную пороч­ность, хула эта почти все­гда неспра­вед­ли­ва: никто не поро­чен по доб­рой воле, но лишь дур­ные свой­ства тела или неудав­ше­е­ся вос­пи­та­ние дела­ют пороч­но­го чело­ве­ка пороч­ным, при­том все­гда к его же несча­стью и про­тив его воли.

Что каса­ет­ся обла­сти стра­да­ний, то и здесь тело зача­стую ока­зы­ва­ет­ся повин­ным в поро­ках души. Так, когда ост­рая и соле­ная флег­ма, а так­же горь­кие желч­ные соки, блуж­дая по телу, не нахо­дят себе выхо­да нару­жу, но скап­ли­ва­ют­ся внут­ри и воз­му­ща­ют при­ме­сью сво­их паров дви­же­ния души, они вызы­ва­ют все­воз­мож­ные душев­ные неду­ги раз­ной силы и дли­тель­но­сти. Посколь­ку же они могут втор­гать­ся в любую из трех оби­те­лей души, то в зави­си­мо­сти от места, в кото­рое они попа­да­ют, рож­да­ют­ся мно­го­об­раз­ные виды подав­лен­но­сти и уны­ния, дер­зо­сти и тру­со­сти, забы­тья и тупо­умия. Если же к такой пред­рас­по­ло­жен­но­сти при­бав­ля­ют­ся пороч­ные государ­ст­вен­ные уста­нов­ле­ния, а рав­но и дур­ные речи, напол­ня­ю­щие как част­ную, так и обще­ст­вен­ную жизнь, и если при этом не изу­ча­ют­ся уже с юных лет те нау­ки, чья цели­тель­ная сила мог­ла бы про­ти­во­сто­ять это­му злу, то под воздей­ст­ви­ем этих двух при­чин, совер­шен­но непо­д­власт­ных нашей воле, и ста­но­вят­ся пороч­ны­ми все те из нас, кто поро­чен. Ответ­ст­вен­ность за это лежит ско­рее на зачав­ших, неже­ли на зача­тых, и ско­рее на вос­пи­та­те­лях, неже­ли на вос­пи­ту­е­мых; и все же каж­дый обя­зан напря­гать свои силы, дабы с помо­щью вос­пи­та­ния, упраж­не­ний и заня­тий избег­нуть поро­ка и обре­сти то, что ему про­ти­во­по­лож­но. Впро­чем, это отно­сит­ся уже к ино­му роду рас­суж­де­ний.

42. Напро­тив, весь­ма умест­но и ко вре­ме­ни про­ти­во­по­ста­вить все­му выше­ска­зан­но­му повест­во­ва­ние о сред­ствах, силой кото­рых под­дер­жи­ва­ет­ся здо­ро­вье тела и здра­во­мыс­лие; сама спра­вед­ли­вость тре­бу­ет уде­лять боль­ше вни­ма­ния доб­ро­му, неже­ли зло­му. Меж­ду тем все доб­рое, без сомне­ния, пре­крас­но, а пре­крас­ное не может быть чуж­до меры. Зна­чит, при­хо­дит­ся при­знать, что и живое суще­ство, дол­жен­ст­ву­ю­щее ока­зать­ся пре­крас­ным, сораз­мер­но. Но что каса­ет­ся сораз­мер­но­сти, здесь мы при­вык­ли при­ни­мать в рас­чет мело­чи, а самое важ­ное и суще­ст­вен­ное упус­ка­ем из виду. Когда сто­ит вопрос о здо­ро­вье и болез­ни, о доб­ро­де­те­ли и поро­ке, нет ниче­го важ­нее, неже­ли сораз­мер­ность или несо­раз­мер­ность меж­ду душой и телом как тако­вы­ми. Но мы не заду­мы­ва­ем­ся над этим и не пони­ма­ем, что, когда могу­чая и во всех отно­ше­ни­ях вели­кая душа вос­седа­ет как бы на колес­ни­це слиш­ком сла­бо­го и хило­го тела или когда рав­но­ве­сие нару­ше­но в про­ти­во­по­лож­ную сто­ро­ну, живое суще­ство в целом не пре­крас­но, ибо ему не хва­та­ет сораз­мер­но­сти как раз в самом суще­ст­вен­ном; одна­ко, когда в нем есть эта сораз­мер­ность, оно явля­ет собою для каж­до­го, кто уме­ет видеть, самое пре­крас­ное и отрад­ное из всех зре­лищ. Ведь и тело, в кото­ром либо дли­на ног, либо вели­чи­на дру­гих чле­нов нару­ша­ет меру, не про­сто без­образ­но: когда всем его частям при­хо­дит­ся работать сооб­ща, оно то и дело под­па­да­ет утом­ле­нию или судо­ро­гам, дела­ет­ся неустой­чи­вым, пада­ет, ока­зы­ва­ясь само же для себя при­чи­ной нескон­чае­мых бед.

То же самое сле­ду­ет пред­по­ло­жить и о том двух­част­ном соеди­не­нии, кото­рое мы име­ну­ем живым суще­ст­вом. Когда вхо­дя­щая в его состав душа слиш­ком силь­на для тела и при­том ярост­на, она рас­ша­ты­ва­ет тело и напол­ня­ет его изнут­ри неду­га­ми; само­заб­вен­но пре­да­ва­ясь иссле­до­ва­ни­ям и нау­кам, она его исто­ща­ет; если же ее рас­па­ля­ют задо­ром и често­лю­би­ем труды учи­тель­ства и пуб­лич­ные или част­ные сло­во­пре­ния, тогда она пере­гре­ва­ет тело, сотря­са­ет его устои, вызы­ва­ет исте­че­ния и при­том вво­дит в обман боль­шин­ство так назы­вае­мых вра­чей, понуж­дая их винить в про­ис­хо­дя­щем непо­вин­ное тело. Напро­тив, когда боль­шое, пре­вос­хо­дя­щее душу тело соеди­ня­ет­ся со скуд­ны­ми и немощ­ны­ми мыс­ли­тель­ны­ми спо­соб­но­стя­ми, то, посколь­ку людям от при­ро­ды даны два вида вожде­ле­ний — телес­ное вожде­ле­ние к еде и боже­ст­вен­ней­шее в нас вожде­ле­ние к разу­му, — поры­вы более силь­ной сто­ро­ны побеж­да­ют и умно­жа­ют соб­ст­вен­ную силу, а душу меж­ду тем дела­ют тупой, непо­нят­ли­вой и забыв­чи­вой, навле­кая на чело­ве­ка неве­же­ство, этот злей­ший из всех неду­гов.

От того и дру­го­го есть лишь одно спа­се­ние — не воз­буж­дать ни души в ущерб телу, ни тела в ущерб душе, но давать обе­им сто­ро­нам состя­зать­ся меж­ду собой, дабы они пре­бы­ва­ли в рав­но­ве­сии и здра­вии. Ска­жем, тот, кто зани­ма­ет­ся мате­ма­ти­кой или дру­гим делом, тре­бу­ю­щим силь­но­го напря­же­ния мыс­ли, дол­жен давать и телу необ­хо­ди­мое упраж­не­ние, при­бе­гая к гим­на­сти­ке; напро­тив, тому, кто пре­иму­ще­ст­вен­но трудит­ся над раз­ви­ти­ем сво­его тела, сле­ду­ет в свой черед упраж­нять душу, зани­ма­ясь музы­кой и всем тем, что отно­сит­ся к фило­со­фии, если толь­ко он хочет по пра­ву име­но­вать­ся не толь­ко пре­крас­ным, но и доб­рым. Сооб­раз­но с этим до́лжно забо­тить­ся и об отдель­ных частях [тела], под­ра­жая при­ме­ру Все­лен­ной. Ведь если то, что вхо­дит в тело, изнут­ри горя­чит его и охлаж­да­ет, а то, что обсту­па­ет его извне, сушит и увлаж­ня­ет и в при­да­чу ему при­хо­дит­ся тер­петь послед­ст­вия и того и дру­го­го воздей­ст­вия, зна­чит, тело, пре­бы­ваю­щее в непо­движ­но­сти, станет игруш­кой этих воздей­ст­вий, будет ими оси­ле­но и погибнет. Напро­тив, тот, кто, взяв за при­мер кор­ми­ли­цу и песту­нью Все­лен­ной, как мы ее в свое вре­мя назва­ли, не дает сво­е­му телу оста­вать­ся празд­ным, но без уста­ли упраж­ня­ет его и так или ина­че застав­ля­ет рас­ше­ве­лить­ся, сооб­раз­но при­ро­де под­дер­жи­ва­ет рав­но­ве­сие меж­ду внут­рен­ни­ми и внеш­ни­ми дви­же­ни­я­ми и посред­ст­вом уме­рен­ных толч­ков при­нуж­да­ет бес­по­рядоч­но блуж­даю­щие по телу состо­я­ния и части­цы строй­но рас­по­ла­гать­ся в зави­си­мо­сти от вза­им­но­го срод­ства, как мы об этом гово­ри­ли рань­ше при­ме­ни­тель­но ко Все­лен­ной, — тот, кто все это дела­ет, не допу­стит враж­деб­ное соеди­нить­ся с враж­деб­ным для порож­де­ния в теле раздо­ров и неду­гов, но дру­же­ст­вен­ное соче­та­ет с дру­же­ст­вен­ным во имя соб­ст­вен­но­го здо­ро­вья.

Что каса­ет­ся дви­же­ний, наи­луч­шее из них то, кото­рое совер­ша­ет­ся [телом] внут­ри себя и самим по себе, ибо оно более все­го срод­но дви­же­нию мыс­ли, а так­же Все­лен­ной; менее совер­шен­но то, кото­рое вызва­но посто­рон­ней силой, но хуже все­го то, при кото­ром тело поко­ит­ся в без­дей­ст­вии, меж­ду тем как посто­рон­няя сила дви­жет отдель­ные его части. Соот­вет­ст­вен­но из всех видов очи­ще­ния и укреп­ле­ния тела наи­бо­лее пред­по­чти­тель­на гим­на­сти­ка; на вто­ром месте сто­ит коле­ба­тель­ное дви­же­ние при мор­ских или иных поезд­ках, если толь­ко они не при­но­сят уста­ло­сти; а третье место зани­ма­ет такой род воздей­ст­вий, кото­рый, прав­да, при­но­сит поль­зу в слу­ча­ях край­ней необ­хо­ди­мо­сти, но в осталь­ное вре­мя, без­услов­но, непри­ем­лем для разум­но­го чело­ве­ка: речь идет о вра­чеб­ном очи­ще­нии тела силой лекарств. Если толь­ко недуг не пред­став­ля­ет чрез­вы­чай­ной опас­но­сти, не нуж­но драз­нить его лекар­ства­ми. Дело в том, что стро­е­ние любо­го неду­га неко­то­рым обра­зом сход­но с при­ро­дой живо­го суще­ства; меж­ду тем послед­няя устро­е­на так, что долж­на прой­ти опре­де­лен­ную после­до­ва­тель­ность жиз­нен­ных сро­ков, при­чем как весь род в целом, так и каж­дое суще­ство в отдель­но­сти име­ет стро­го поло­жен­ный ему пре­дел вре­ме­ни, кото­ро­го и дости­га­ет, если не вме­ша­ет­ся сила необ­хо­ди­мо­сти. Сами состав­ля­ю­щие это суще­ство тре­уголь­ни­ки при сво­ем соеди­не­нии наде­ле­ны спо­соб­но­стью дер­жать­ся толь­ко до назна­чен­но­го сро­ка и не могут про­длить свою жизнь долее. Таким же обра­зом устро­е­ны и неду­ги, и пото­му обры­вать их тече­ние преж­де поло­жен­но­го пре­де­ла силой лекарств может лишь тот, кто хочет, чтобы из лег­ких рас­стройств про­ис­тек­ли тяже­лые, а из немно­гих — бес­чис­лен­ные. Сле­до­ва­тель­но, луч­ше руко­во­дить неду­гом с помо­щью упо­рядо­чен­но­го обра­за жиз­ни, насколь­ко это поз­во­ля­ют нам обсто­я­тель­ства, неже­ли драз­нить его лекар­ства­ми, делая тем самым беду зако­ре­не­лой.

43.

На этом мы кон­чим наши рас­суж­де­ния о живом суще­стве в целом и о частях его тела, а рав­но и о том, как жить сооб­раз­но с рас­суд­ком, в одно и то же вре­мя осу­ществляя руко­вод­ство самим собой и ока­зы­вая себе послу­ша­ние. Но что каса­ет­ся того [нача­ла], кото­ро­му пред­сто­ит быть руко­во­дя­щим, то его чрез­вы­чай­но важ­но напе­ред снаб­дить силой, дабы оно смог­ло наи­пре­крас­ней­шим и наи­луч­шим обра­зом осу­ще­ст­вить свое руко­во­ди­тель­ство. Впро­чем, обсто­я­тель­ный раз­бор это­го пред­ме­та сам по себе соста­вил бы осо­бую зада­чу; если же кос­нуть­ся дела лишь попу­т­но, то име­ло бы смысл в свя­зи с пред­ше­ст­ву­ю­щим заме­тить вот что: как мы уже не раз повто­ря­ли, в нас оби­та­ют три раз­лич­ных меж­ду собой вида души, каж­дый из кото­рых име­ет соб­ст­вен­ные дви­же­ния. В соот­вет­ст­вии с этим мы долж­ны сей­час совсем вкрат­це ска­зать, что тот вид души, кото­рый пре­бы­ва­ет в празд­но­сти и забра­сы­ва­ет при­су­щие ему дви­же­ния, по необ­хо­ди­мо­сти ока­зы­ва­ет­ся сла­бей­шим, а тот, кото­рый пре­да­ет­ся упраж­не­ни­ям, ста­но­вит­ся силь­ней­шим; 90поэто­му надо стро­го следить за тем, чтобы дви­же­ния их сохра­ня­ли долж­ную сораз­мер­ность. Что каса­ет­ся глав­ней­ше­го вида нашей души, то ее до́лжно мыс­лить себе как демо­на, при­став­лен­но­го к каж­до­му из нас богом; это тот вид, кото­рый, как мы гово­ри­ли, оби­та­ет на вер­шине наше­го тела и устрем­ля­ет нас от зем­ли к род­но­му небу как небес­ное, а не зем­ное порож­де­ние; и эти наши сло­ва были совер­шен­но спра­вед­ли­вы, ибо голо­ву, явля­ю­щую собою наш корень, боже­ство про­стер­ло туда, где изна­чаль­но была рож­де­на душа, а через это оно сооб­щи­ло все­му телу пря­мую осан­ку.

Прав­да, у того, кто погряз в вожде­ле­ни­ях или тще­сла­вии и само­заб­вен­но им слу­жит, все мыс­ли могут быть толь­ко смерт­ны­ми, и он не упу­стит слу­чая, чтобы стать, насколь­ко это воз­мож­но, еще более смерт­ным и при­умно­жить в себе смерт­ное нача­ло. Но если чело­век отда­ет­ся люб­ви к уче­нию, стре­мит­ся к истин­но разум­но­му и упраж­ня­ет соот­вет­ст­ву­ю­щую спо­соб­ность души пре­иму­ще­ст­вен­но перед все­ми про­чи­ми, он, при­кос­нув­шись к истине, обре­та­ет бес­смерт­ные и боже­ст­вен­ные мыс­ли, а зна­чит, обла­да­ет бес­смер­ти­ем в такой пол­но­те, в какой его может вме­стить чело­ве­че­ская при­ро­да; посколь­ку же он неиз­мен­но в себе самом песту­ет боже­ст­вен­ное нача­ло и долж­ным обра­зом убла­жа­ет сопут­ст­ву­ю­ще­го ему демо­на, сам он не может не быть в выс­шей сте­пе­ни бла­жен­ным. Вооб­ще гово­ря, есть толь­ко один спо­соб песто­вать что бы то ни было — нуж­но достав­лять это­му имен­но то пита­ние и то дви­же­ние, кото­рые ему подо­ба­ют. Меж­ду тем если есть дви­же­ния, обна­ру­жи­ваю­щие срод­ство с боже­ст­вен­ным нача­лом внут­ри нас, то это мыс­ли­тель­ные кру­го­вра­ще­ния Все­лен­ной; им и дол­жен сле­до­вать каж­дый из нас, дабы через усмот­ре­ние гар­мо­ний и кру­го­во­ротов мира испра­вить кру­го­во­роты в соб­ст­вен­ной голо­ве, нару­шен­ные уже при рож­де­нии, ина­че гово­ря, добить­ся, чтобы созер­цаю­щее, как и тре­бу­ет изна­чаль­ная его при­ро­да, ста­ло подоб­но созер­цае­мо­му, и таким обра­зом стя­жать ту совер­шен­ней­шую жизнь, кото­рую боги пред­ло­жи­ли нам как цель на эти и буду­щие вре­ме­на.

44.

Вот мы, кажет­ся, и покон­чи­ли с той зада­чей, кото­рую взя­ли на себя в самом нача­ле: дове­сти рас­сказ о Все­лен­ной до воз­ник­но­ве­ния чело­ве­ка. Что каса­ет­ся вопро­са о том, как воз­ник­ли про­чие живые суще­ства, его мож­но рас­смот­реть вкрат­це, не вда­ва­ясь без осо­бой нуж­ды в мно­го­сло­вие, чтобы сохра­нить в этих наших речах долж­ную меру.

Вот что ска­жем мы об этом: сре­ди про­изо­шед­ших на свет мужей были и такие, кото­рые ока­зы­ва­лись тру­са­ми или про­во­ди­ли свою жизнь в неправ­де, и мы не отсту­пим от прав­до­по­до­бия, если пред­по­ло­жим, что они при сле­дую­щем рож­де­нии сме­ни­ли свою при­ро­ду на жен­скую, меж­ду тем как боги, вос­поль­зо­вав­шись этим, как раз тогда созда­ли вле­ку­щий к сои­тию эрос и обра­зо­ва­ли по одно­му оду­шев­лен­но­му суще­ству внут­ри наших и жен­ских [тел], постро­ив каж­дое из них сле­дую­щим обра­зом. В том месте, где проток для выпи­той вла­ги, мино­вав лег­кие, под­хо­дит пони­же почек к моче­во­му пузы­рю, чтобы изверг­нуть оттуда под напо­ром воздуш­но­го дав­ле­ния вос­при­ня­тое, они откры­ли вывод для спин­но­го моз­га, кото­рый непре­рыв­но тянет­ся от голо­вы через шею вдоль позво­ноч­но­го стол­ба и кото­рый мы ранее нарек­ли семе­нем. Посколь­ку же мозг этот оду­шев­лен, он, полу­чив себе выход, не пре­ми­нул воз­жечь в обла­сти сво­его выхо­да животвор­ную жаж­ду изли­я­ний, поро­див таким обра­зом дето­род­ный эрос. Вот поче­му при­ро­да срам­ных частей мужа строп­ти­ва и свое­воль­на, слов­но зверь, непо­д­власт­ный рас­суд­ку, и под стре­ка­лом непе­ре­но­си­мо­го вожде­ле­ния спо­соб­на на все. Подоб­ным же обра­зом и у жен­щин та их часть, что име­ну­ет­ся мат­кой, или утро­бой, есть не что иное, как посе­лив­ший­ся внут­ри них зверь, испол­нен­ный дето­род­но­го вожде­ле­ния; когда зверь этот в поре, а ему дол­го нет слу­чая зачать, он при­хо­дит в бешен­ство, рыщет по все­му телу, стес­ня­ет дыха­тель­ные пути и не дает жен­щине вздох­нуть, дово­дя ее до послед­ней край­но­сти и до все­воз­мож­ных неду­гов, пока нако­нец жен­ское вожде­ле­ние и муж­ской эрос не све­дут чету вме­сте и не сни­мут как бы уро­жай с дере­вьев, чтобы засе­ять паш­ню утро­бы посе­вом живых существ, кото­рые по мало­сти сво­ей пока невиди­мы и бес­фор­мен­ны, одна­ко затем обре­та­ют рас­чле­нен­ный вид, вскарм­ли­ва­ют­ся в чре­ве мате­ри до изряд­ной вели­чи­ны и после того выхо­дят на свет, чем и завер­ша­ет­ся рож­де­ние живо­го суще­ства. Итак, вот откуда пошли жен­щи­ны и все, что при­над­ле­жит к жен­ско­му полу.

Рас­тить на себе перья вме­сто волос и дать нача­ло пле­ме­ни птиц при­шлось мужам незло­би­вым, одна­ко лег­ко­мыс­лен­ным, а имен­но таким, кото­рые люби­ли умст­во­вать о том, что нахо­дит­ся над зем­лей, но в про­сто­те душев­ной пола­га­ли, буд­то наи­выс­шая досто­вер­ность в таких вопро­сах при­над­ле­жит зре­нию. А вот пле­мя сухо­пут­ных живот­ных про­изо­шло из тех, кто был вовсе чужд фило­со­фии и не помыш­лял о небес­ном, посколь­ку утра­тил потреб­ность в при­су­щих голо­ве кру­го­вра­ще­ни­ях и пре­до­ста­вил руко­во­ди­тель­ство над собой тем частям души, кото­рые оби­та­ют в груди. За то, что они вели себя так, их пере­д­ние конеч­но­сти и голо­вы протя­ну­лись к срод­ной им зем­ле и упер­лись в нее, а череп вытя­нул­ся или иска­зил свой облик каким-либо иным спо­со­бом, в зави­си­мо­сти от того, насколь­ко совер­шаю­щи­е­ся в чере­пе кру­го­вра­ще­ния сплю­щи­лись под дей­ст­ви­ем празд­но­сти. Вот при­чи­на, поче­му род их име­ет по четы­ре ноги или даже более того: чем нера­зум­нее суще­ство, тем щед­рее бог давал ему опо­ры, ибо его силь­нее тяну­ло к зем­ле. Те, кото­рые были еще нера­зум­нее и всем телом пря­мо-таки рас­пла­сты­ва­лись по зем­ле, уже не име­ли нуж­ды в ногах, и пото­му бог поро­дил их без­но­ги­ми и пре­смы­каю­щи­ми­ся. Чет­вер­тый, или вод­ный, род существ про­изо­шел от самых скудо­ум­ных неучей, души кото­рых были так нечи­сты из-за все­воз­мож­ных заблуж­де­ний, что вая­те­лям тел ста­ло жал­ко для них даже чисто­го возду­ха, и пото­му их отпра­ви­ли в глу­би­ны — вды­хать мут­ную воду, поза­быв о тон­ком и чистом воздуш­ном дыха­нии. Отсюда ведет нача­ло поро­да рыб, уст­риц и вооб­ще всех водя­ных живот­ных, глу­бин­ные жили­ща кото­рых явля­ют собою воз­мездие за глу­би­ну их неве­же­ства. Сооб­раз­но это­му все живые суще­ства и поныне пере­рож­да­ют­ся друг в дру­га, меняя облик по мере убы­ва­ния или воз­рас­та­ния сво­его ума или глу­по­сти.

Теперь мы ска­жем, что наше рас­суж­де­ние при­шло к кон­цу.

Ибо, вос­при­няв в себя смерт­ные и бес­смерт­ные живые суще­ства и попол­нив­шись ими, наш кос­мос стал види­мым живым суще­ст­вом, объ­ем­лю­щим все види­мое, чув­ст­вен­ным богом, обра­зом бога умо­по­сти­гае­мо­го, вели­чай­шим и наи­луч­шим, пре­крас­ней­шим и совер­шен­ней­шим, еди­но­род­ным небом.

======

С ехидцей замечу. Гм, негусто. Пара намеков. Не вполне ясно, что да как. Маловато будет!

Но с восторгом замечаю, как философы древности систематизировали знания из многих наук. Не было микроскопов, компьютеров, фото... Они все узнали - ОТКУДА?

Ладно. Уговорили, дальше второй диалог. Уж не знаю, как это поможет. Вы узнаете, прочитав.

Диалог "Критий" начало

Диа­ло­ги «Тимей» и «Кри­тий» пуб­ли­ку­ют­ся здесь в пере­во­де С. С. Аве­рин­це­ва.

Тек­сты све­ре­ны И. И. Махань­ко­вым.

Тимей, Кри­тий, Сократ, Гер­мо­крат

1. Тимей.

Ах, Сократ, как раду­ет­ся пут­ник, пере­ведя дух после дол­го­го пути, такую же радость чув­ст­вую сей­час и я, доведя до кон­ца свое рас­суж­де­ние. Богу же, на деле пре­бы­ваю­ще­му издрев­ле, а в сло­ве воз­ник­ше­му ныне, недав­но, воз­но­шу молит­ву: пусть те из наших речей, кото­рые ска­за­ны как до́лжно, обра­тит он нам во спа­се­ние, bа если мы про­тив воли что-то ска­за­ли несклад­но, да будет нам долж­ная кара! А долж­ная кара для пою­ще­го не в лад состо­ит в том, чтобы научить его ладу; итак, дабы впредь мы мог­ли вести пра­виль­ные речи о рож­де­нии богов, пусть будет в ответ на нашу моль­бу даро­ва­но нам цели­тель­ное сна­до­бье, изо всех сна­до­бий совер­шен­ней­шее и наи­луч­шее, — зна­ние! Сотво­рив же молит­ву, по уго­во­ру пере­да­ем сло­во Кри­тию.

Кри­тий.

При­нять-то сло­во я при­му, Тимей, но, как ты сам вна­ча­ле испра­ши­вал снис­хож­де­ния, cссы­ла­ясь на необъ­ят­ность тво­е­го пред­ме­та, так и я сде­лаю то же самое. При­ни­мая во вни­ма­ние, о чем мне пред­сто­ит гово­рить, я думаю, что впра­ве тре­бо­вать еще боль­ше­го снис­хож­де­ния. Сам знаю, что прось­ба моя, пожа­луй, тще­слав­на и не в меру стран­на, одна­ко ж при­хо­дит­ся ее выска­зать. Тебе-то хоро­шо: кто, нахо­дясь в здра­вом уме, возь­мет­ся дока­зы­вать, что ты гово­рил непра­виль­но? Но моя зада­ча, как я попы­та­юсь дока­зать, труд­нее, а пото­му и тре­бу­ет боль­ше­го снис­хож­де­ния.

Видишь ли, Тимей, тому, кто гово­рит с людь­ми о богах, лег­че вну­шить к сво­им речам дове­рие, неже­ли тому, кто тол­ку­ет с нами о смерт­ных, ибо, когда слу­ша­те­ли лише­ны в чем-то опы­та и зна­ний, это дает тому, кто взду­ма­ет гово­рить перед ними об этом, вели­кую сво­бо­ду дей­ст­вий. А уж како­вы наши сведе­ния о богах, это мы и сами пони­ма­ем. Чтобы яснее пока­зать, что я имею в виду, при­гла­шаю вас вме­сте со мной обра­тить вни­ма­ние вот на какую вещь. Все, что мы гово­рим, есть в неко­то­ром роде под­ра­жа­ние и ото­б­ра­же­ние; меж­ду тем, если мы рас­смот­рим работу живо­пис­цев над изо­бра­же­ни­ем тел боже­ст­вен­ных и чело­ве­че­ских с точ­ки зре­ния лег­ко­сти или труд­но­сти, с кото­рой мож­но вну­шить зри­те­лям види­мость пол­но­го сход­ства, мы увидим, что, если дело идет о зем­ле, горах, реках и лесе, а рав­но и обо всем небо­сво­де со всем сущим на нем и по нему иду­щим, мы быва­ем доволь­ны, если живо­пи­сец спо­со­бен хоть совсем немно­го при­бли­зить­ся к подо­бию этих пред­ме­тов; и, посколь­ку мы не можем ниче­го о них знать с доста­точ­ной точ­но­стью, мы не про­ве­ря­ем и не изоб­ли­ча­ем напи­сан­но­го, но тер­пим неяс­ную и обман­чи­вую тене­пись. Напро­тив, если кто при­мет­ся изо­бра­жать наши соб­ст­вен­ные тела, мы живо чув­ст­ву­ем упу­ще­ния, все­гда быва­ем очень вни­ма­тель­ны к ним и явля­ем собою суро­вых судей тому, кто не во всем и не вполне дости­га­ет сход­ства.

То же самое лег­ко усмот­реть и отно­си­тель­но рас­суж­де­ний: речи о небес­ных и боже­ст­вен­ных пред­ме­тах мы одоб­ря­ем, если они явля­ют хоть малей­шую веро­ят­ность, речи о смерт­ном и чело­ве­че­ском дотош­но про­ве­ря­ем. А пото­му вам до́лжно иметь снис­хож­де­ние к тому, что я ныне без вся­кой под­готов­ки имею ска­зать, если я и не смо­гу добить­ся во всем соот­вет­ст­вия: помыс­ли­те, что смерт­ное не лег­ко, но, наобо­рот, затруд­ни­тель­но ото­б­ра­зить в согла­сии с веро­ят­но­стью. Все это я ска­зал ради того, Сократ, чтобы напом­нить вам об ука­зан­ном обсто­я­тель­стве и потре­бо­вать не мень­ше­го, но даже боль­ше­го снис­хож­де­ния к тому, что имею поведать. Если вам кажет­ся, что я спра­вед­ли­во тре­бую дара, дай­те мне его, не ску­пясь.

2. Сократ.

Ах, Кри­тий, поче­му бы нам тебе его не дать? И пусть уж заод­но тот же дар полу­чит у нас и тре­тий — Гер­мо­крат. Ясно же, что немно­го спу­стя, когда ему при­дет черед гово­рить, он попро­сит о том же самом, о чем и вы. Так вот, чтобы он смог поз­во­лить себе дру­гое вступ­ле­ние, а не был при­нуж­ден повто­рять это, пусть он стро­ит свою речь так, как если бы уже полу­чил для нее снис­хож­де­ние. Так уж и быть, любез­ный Кри­тий, открою тебе напе­ред, как настро­е­ны зри­те­ли это­го теат­ра: преды­ду­щий поэт имел у них пора­зи­тель­ный успех, и, если толь­ко ты ока­жешь­ся в состо­я­нии про­дол­жить, снис­хож­де­ние тебе обес­пе­че­но.

Гер­мо­крат.

Конеч­но, Сократ, твои сло­ва отно­сят­ся и ко мне, не толь­ко к нему. Ну что ж, роб­кие мужи еще нико­гда не водру­жа­ли тро­фе­ев, Кри­тий, а пото­му тебе сле­ду­ет отваж­но при­нять­ся за свою речь и, при­звав на помощь Пео­на и Муз, пред­ста­вить и вос­петь доб­ро­де­те­ли древ­них граж­дан.

Кри­тий.

Хоро­шо тебе храб­рить­ся, любез­ный Гер­мо­крат, когда ты постав­лен в зад­них рядах и перед тобою сто­ит дру­гой боец. Ну да тебе еще при­дет­ся испы­тать мое поло­же­ние. Что до тво­их уте­ше­ний и под­бад­ри­ва­ний, то нуж­но им внять и при­звать на помощь богов — тех, кого ты назвал, и дру­гих, осо­бо же Мне­мо­си­ну. Едва ли не самое важ­ное в моей речи цели­ком зави­сит от этой боги­ни. Ведь если я вер­но при­пом­ню и пере­ска­жу то, что было поведа­но жре­ца­ми и при­ве­зе­но сюда Соло­ном, я почти буду уве­рен, что наш театр сочтет меня снос­но выпол­нив­шим свою зада­чу. Итак, пора начи­нать, нече­го долее мед­лить.

3. Преж­де все­го вкрат­це при­пом­ним, что, соглас­но пре­да­нию, девять тысяч лет тому назад была вой­на меж­ду теми наро­да­ми, кото­рые оби­та­ли по ту сто­ро­ну Герак­ло­вых стол­пов, и все­ми теми, кто жил по сю сто­ро­ну: об этой войне нам и пред­сто­ит поведать. Сооб­ща­ет­ся, что во гла­ве послед­них вело вой­ну, доведя ее до само­го кон­ца, наше государ­ство, а во гла­ве пер­вых — цари ост­ро­ва Атлан­ти­ды; как мы уже упо­ми­на­ли, это неко­гда был ост­ров, пре­вы­шав­ший вели­чи­ной Ливию и Азию, ныне же он про­ва­лил­ся вслед­ст­вие зем­ле­тря­се­ний и пре­вра­тил­ся в непро­хо­ди­мый ил, заграж­даю­щий путь море­хо­дам, кото­рые попы­та­лись бы плыть от нас в откры­тое море, и делаю­щий пла­ва­ние немыс­ли­мым. О мно­го­чис­лен­ных вар­вар­ских пле­ме­нах, а рав­но и о тех гре­че­ских наро­дах, кото­рые тогда суще­ст­во­ва­ли, будет обсто­я­тель­но ска­за­но по ходу изло­же­ния, но вот об афи­ня­нах и об их про­тив­ни­ках в этой войне необ­хо­ди­мо рас­ска­зать в самом нача­ле, опи­сав силы и государ­ст­вен­ное устрой­ство каж­дой сто­ро­ны. Возда­дим эту честь сна­ча­ла афи­ня­нам и поведа­ем о них.

Как извест­но, боги поде­ли­ли меж­ду собой по жре­бию все стра­ны зем­ли. Сде­ла­ли они это без рас­прей: ведь непра­виль­но было бы вооб­ра­зить, буд­то боги не зна­ют, что подо­ба­ет каж­до­му из них, или буд­то они спо­соб­ны, зная, что какая-либо вещь долж­на при­над­ле­жать дру­го­му, все же зате­вать об этой вещи рас­прю. Итак, полу­чив по пра­ву жре­бия желан­ную долю, каж­дый из богов обос­но­вал­ся в сво­ей стране; обос­но­вав­шись же, они при­ня­лись песто­вать нас, свое досто­я­ние и питом­цев, как пас­ту­хи песту­ют ста­до. Но если эти послед­ние воздей­ст­ву­ют на тела телес­ным наси­ли­ем и пасут скот посред­ст­вом бича, то боги избра­ли как бы место корм­че­го, откуда удоб­нее все­го направ­лять послуш­ное живое суще­ство, и дей­ст­во­ва­ли убеж­де­ни­ем, слов­но рулем души, как им под­ска­зы­вал их замы­сел. Так они пра­ви­ли всем родом смерт­ных.

Дру­гие боги полу­чи­ли по жре­бию дру­гие стра­ны и ста­ли их устро­ять; но Гефест и Афи­на, имея общую при­ро­ду как дети одно­го отца и питая оди­на­ко­вую любовь к муд­ро­сти и худо­же­ству, соот­вет­ст­вен­но полу­чи­ли и общий удел — нашу стра­ну, по сво­им свой­ствам бла­го­при­ят­ную для взра­щи­ва­ния доб­ро­де­те­ли и разу­ма; насе­лив ее бла­го­род­ны­ми мужа­ми, порож­ден­ны­ми зем­лей, они вло­жи­ли в их умы поня­тие о государ­ст­вен­ном устрой­стве. Име­на их дошли до нас, но дела забы­ты из-за бед­ст­вий, истреб­ляв­ших их потом­ков, а так­же за дав­но­стью лет. Ибо выжи­ва­ли после бед­ст­вий, как уже при­хо­ди­лось гово­рить, негра­мот­ные гор­цы, слы­хав­шие толь­ко име­на вла­сти­те­лей стра­ны и кое-что об их делах. eПодви­ги и зако­ны пред­ков не были им извест­ны, раз­ве что по тем­ным слу­хам, и толь­ко памят­ные име­на они дава­ли рож­дав­шим­ся детям; при этом они и их потом­ки мно­го поко­ле­ний под­ряд тер­пе­ли нуж­ду в самом необ­хо­ди­мом и толь­ко об этой нуж­де дума­ли и гово­ри­ли, забы­вая пред­ков и ста­рин­ные дела. Ведь заня­тия мифа­ми и разыс­ка­ния о древ­них собы­ти­ях появи­лись в горо­дах одно­вре­мен­но с досу­гом, когда обна­ру­жи­лось, что неко­то­рые рас­по­ла­га­ют гото­вы­ми сред­ства­ми к жиз­ни, но не ранее. Пото­му-то име­на древ­них дошли до нас, а дела их нет. И тому есть у меня вот какое дока­за­тель­ство: име­на Кек­ро­па, Эрех­тея, Эрих­то­ния, Эри­сих­то­на и бо́льшую часть дру­гих имен, отно­си­мых пре­да­ни­ем к пред­ше­ст­вен­ни­кам Тесея, а соот­вет­ст­вен­но и име­на жен­щин, по свиде­тель­ству Соло­на, назва­ли ему жре­цы, повест­вуя о тогдаш­ней войне. Ведь даже вид и изо­бра­же­ние нашей боги­ни, объ­яс­ня­е­мые тем, что в те вре­ме­на заня­тия воин­ским делом были общи­ми у муж­чин и у жен­щин и в согла­сии с этим зако­ном тогдаш­ние люди созда­ли изва­я­ние боги­ни в доспе­хах, — все это пока­зы­ва­ет, что вхо­дя­щие в одно сооб­ще­ство cсуще­ства жен­ско­го и муж­ско­го пола могут вме­сте упраж­нять доб­ро­де­те­ли, при­су­щие либо одно­му, либо дру­го­му полу.

4. Оби­та­ли в нашей стране и раз­но­го зва­ния граж­дане, зани­мав­ши­е­ся ремес­ла­ми и зем­ле­па­ше­ст­вом, но вот сосло­вие вои­нов боже­ст­вен­ные мужи с само­го нача­ла обосо­би­ли, и оно оби­та­ло отдель­но. Его чле­ны полу­ча­ли все нуж­ное им для про­жи­тия и вос­пи­та­ния, но никто ниче­го не имел в част­ном вла­де­нии, а все счи­та­ли все общим и при­том не нахо­ди­ли воз­мож­ным что-либо брать у осталь­ных граж­дан сверх необ­хо­ди­мо­го; они выпол­ня­ли все те обя­зан­но­сти, о кото­рых мы вче­ра гово­ри­ли в свя­зи с пред­по­ла­гае­мым сосло­ви­ем стра­жей. А вооб­ще о нашей стране рас­ска­зы­ва­лось досто­вер­но и прав­ди­во, и преж­де все­го гово­ри­лось, что её гра­ни­цы в те вре­ме­на дохо­ди­ли до Ист­ма, а в мате­ри­ко­вом направ­ле­нии шли до вер­шин Кифе­ро­на и Пар­не­фа eи затем спус­ка­лись к морю, имея по пра­вую руку Оро­пию, а по левую Асоп. Пло­до­ро­ди­ем же здеш­няя зем­ля пре­вос­хо­ди­ла любую дру­гую, бла­го­да­ря чему стра­на была спо­соб­на содер­жать мно­го­люд­ное вой­ско, осво­бож­ден­ное от заня­тия зем­ле­па­ше­ст­вом. И вот вес­кое тому дока­за­тель­ство: даже нынеш­ний оста­ток этой зем­ли не хуже какой-либо дру­гой про­из­во­дит раз­лич­ные пло­ды и пита­ет все­воз­мож­ных живот­ных. Тогда же она взра­щи­ва­ла все это самым пре­крас­ным обра­зом и в изоби­лии.

Но как в этом убедить­ся и поче­му нынеш­нюю стра­ну пра­виль­но назы­вать остат­ком преж­ней? Вся она тянет­ся от мате­ри­ка дале­ко в море, как мыс, и со всех сто­рон погру­же­на в глу­бо­кий сосуд пучи­ны. Посколь­ку же за девять тысяч лет слу­чи­лось мно­го вели­ких навод­не­ний (а имен­но столь­ко лет про­шло с тех вре­мен до сего дня), зем­ля не накап­ли­ва­лась в виде сколь­ко-нибудь зна­чи­тель­ной отме­ли, как в дру­гих местах, но смы­ва­лась вол­на­ми и потом исче­за­ла в пучине. И вот остал­ся, как быва­ет с малы­ми ост­ро­ва­ми, срав­ни­тель­но с преж­ним состо­я­ни­ем лишь ске­лет исто­щен­но­го неду­гом тела, когда вся мяг­кая и туч­ная зем­ля ока­за­лась смы­той и толь­ко один остов еще перед нами. Но в те вре­ме­на еще непо­вреж­ден­ный край имел и высо­кие мно­го­холм­ные горы, cи рав­ни­ны, кото­рые ныне зовут­ся каме­ни­сты­ми, а тогда были покры­ты туч­ной поч­вой, и обиль­ные леса в горах. Послед­не­му и теперь мож­но най­ти оче­вид­ные дока­за­тель­ства: сре­ди наших гор есть такие, кото­рые ныне взра­щи­ва­ют раз­ве толь­ко пчел, а ведь целы еще кры­ши из кро­вель­ных дере­вьев, сруб­лен­ных в этих горах для самых боль­ших стро­е­ний. Мно­го было и высо­ких дере­вьев из чис­ла тех, что выра­ще­ны рукой чело­ве­ка, а для скота были гото­вы необъ­ят­ные пажи­ти, ибо воды, каж­дый год изли­вае­мые от Зев­са, не поги­ба­ли, как теперь, сте­кая с ого­лен­ной зем­ли в море, но в изоби­лии впи­ты­ва­лись в поч­ву, про­са­чи­ва­лись свер­ху в пустоты зем­ли и сбе­ре­га­лись в гли­ня­ных ложах, а пото­му повсюду не было недо­стат­ка в источ­ни­ках ручьев и рек. Досе­ле суще­ст­ву­ю­щие свя­щен­ные остат­ки преж­них род­ни­ков свиде­тель­ст­ву­ют о том, что наш тепе­реш­ний рас­сказ об этой стране прав­див.

5. Таким был весь наш край от при­ро­ды, и возде­лы­вал­ся он так, как мож­но ожи­дать от истин­ных, знаю­щих свое дело, пре­дан­ных пре­крас­но­му и наде­лен­ных спо­соб­но­стя­ми зем­ле­паш­цев, когда им дана отлич­ная зем­ля, обиль­ное оро­ше­ние и уме­рен­ный кли­мат. Сто­ли­ца же тогда была постро­е­на сле­дую­щим обра­зом. Преж­де все­го акро­поль выглядел совсем не так, как теперь, ибо ныне его холм ого­лен и зем­лю с него за одну необык­но­вен­но дожд­ли­вую ночь смы­ла вода, что про­изо­шло, когда одно­вре­мен­но с зем­ле­тря­се­ни­ем раз­ра­зил­ся неимо­вер­ный потоп, тре­тий по сче­ту перед Дев­ка­ли­о­но­вым бед­ст­ви­ем. Но в минув­шие вре­ме­на акро­поль про­сти­рал­ся до Эрида­на и Или­са, охва­ты­вая Пикн, а в про­ти­во­по­лож­ной к Пик­ну сто­роне гору Лика­бет, при­том он был весь покрыт зем­лей, а свер­ху, кро­ме немно­гих мест, являл собой ров­ное про­стран­ство. Вне его, по скло­нам хол­ма, оби­та­ли ремес­лен­ни­ки и те из зем­ле­паш­цев, участ­ки кото­рых были рас­по­ло­же­ны побли­зо­сти; но навер­ху, в уеди­не­нии, сели­лось вокруг свя­ти­ли­ща Афи­ны и Гефе­ста обособ­лен­ное сосло­вие вои­нов за одной огра­дой, замы­кав­шей как бы сад, при­над­ле­жа­щий одной семье. На север­ной сто­роне хол­ма вои­ны име­ли общие жили­ща, поме­ще­ния для общих зим­них тра­пез и вооб­ще все то по части домаш­не­го хозяй­ства cи свя­щен­ных пред­ме­тов, что счи­та­ет­ся при­лич­ным иметь вои­нам в государ­ствах с обще­ст­вен­ным управ­ле­ни­ем, кро­ме, одна­ко, золота и сереб­ра: ни того ни дру­го­го они не употреб­ля­ли ни под каким видом, но, блюдя середи­ну меж­ду пыш­но­стью и убо­же­ст­вом, скром­но обстав­ля­ли свои жили­ща, в кото­рых дожи­ва­ли до ста­ро­сти они сами и потом­ки их потом­ков, веч­но пере­да­вая дом в неиз­мен­ном виде подоб­ным себе пре­ем­ни­кам. Южную сто­ро­ну хол­ма они отве­ли для садов, для гим­на­си­ев и для сов­мест­ных лет­них тра­пез, соот­вет­ст­вен­но ею и поль­зу­ясь. Источ­ник был один — на месте нынеш­не­го акро­по­ля; dтеперь он уни­что­жен зем­ле­тря­се­ни­я­ми, и от него оста­лись толь­ко неболь­шие род­ни­ки кру­гом, но людям тех вре­мен он достав­лял в изоби­лии воду, хоро­шую для питья как зимой, так и летом. Так они оби­та­ли здесь — стра­жи для сво­их сограж­дан и вожди всех про­чих элли­нов по доб­рой воле послед­них; более все­го они следи­ли за тем, чтобы на веч­ные вре­ме­на сохра­нить одно и то же чис­ло муж­чин и жен­щин, спо­соб­ных когда угод­но взять­ся за ору­жие, а имен­но око­ло два­дца­ти тысяч.

6. Таки­ми они были, и таким обра­зом они спра­вед­ли­во управ­ля­ли сво­ей стра­ной и Элла­дой; во всей Евро­пе и Азии не было людей более зна­ме­ни­тых и про­слав­лен­ных за кра­соту тела и за мно­го­сто­рон­нюю доб­ро­де­тель души.

Именно здесь, в этом диалоге будет практически 100 всей известной информации об Атлантиде. Очень приятно - видеть уже знакомые имена и названия, ранее встречавшиеся в "Легендах и мифах Древней Греции".

Диалог "Критий"- основа.

Диа­ло­ги «Тимей» и «Кри­тий» пуб­ли­ку­ют­ся здесь в пере­во­де С. С. Аве­рин­це­ва.

Тек­сты све­ре­ны И. И. Махань­ко­вым.

Теперь что каса­ет­ся их про­тив­ни­ков и того, как шли дела послед­них с само­го нача­ла. Посмот­рим, не успел ли я поза­быть то, что слы­шал еще ребен­ком, и выло­жу свои зна­ния перед вами, чтобы у дру­зей все было общим. Но рас­ска­зу мое­му нуж­но пред­по­слать еще одно крат­кое пояс­не­ние, чтобы вам не при­шлось удив­лять­ся, часто слы­ша эллин­ские име­на в при­ло­же­нии к вар­ва­рам. При­чи­на это­му тако­ва. Как толь­ко Соло­ну яви­лась мысль вос­поль­зо­вать­ся этим рас­ска­зом для сво­ей поэ­мы, он полю­бо­пыт­ст­во­вал о зна­че­нии имен и услы­хал в ответ, что егип­тяне, запи­сы­вая име­на родо­на­чаль­ни­ков это­го наро­да, пере­во­ди­ли их на свой язык, пото­му и сам Солон, выяс­няя зна­че­ние име­ни, запи­сы­вал его уже на нашем язы­ке. Запи­си эти нахо­ди­лись у мое­го деда и до сей поры нахо­дят­ся у меня, и я при­леж­но про­чи­тал их еще ребен­ком. А пото­му, когда вы услы­ши­те от меня име­на, похо­жие на наши, пусть для вас не будет в этом ниче­го стран­но­го — вы зна­е­те, в чем дело. Что каса­ет­ся само­го рас­ска­за, то он начи­нал­ся при­мер­но так.

7.

Сооб­раз­но со ска­зан­ным рань­ше, боги по жре­бию разде­ли­ли всю зем­лю на вла­де­ния — одни поболь­ше, дру­гие помень­ше — и учреж­да­ли для себя свя­ти­ли­ща и жерт­во­при­но­ше­ния. Так и Посей­дон, полу­чив в удел ост­ров Атлан­ти­ду, насе­лил ее сво­и­ми детьми, зача­ты­ми от смерт­ной жен­щи­ны, при­мер­но вот в каком месте: от моря и до середи­ны ост­ро­ва про­сти­ра­лась рав­ни­на, если верить пре­да­нию, кра­си­вее всех про­чих рав­нин и весь­ма пло­до­род­ная, а опять-таки в середине этой рав­ни­ны, при­мер­но в пяти­де­ся­ти ста­ди­ях от моря, сто­я­ла гора, со всех сто­рон невы­со­кая. На этой горе жил один из мужей, в самом нача­ле про­из­веден­ных там на свет зем­лею, по име­ни Еве­нор, и с ним жена Лев­кип­па; их един­ст­вен­ная дочь зва­лась Клей­то. Когда девуш­ка уже достиг­ла брач­но­го воз­рас­та, а мать и отец ее скон­ча­лись, Посей­дон, вос­пы­лав вожде­ле­ни­ем, соеди­ня­ет­ся с ней; тот холм, на кото­ром она оби­та­ла, он укреп­ля­ет, по окруж­но­сти отде­ляя его от ост­ро­ва и ого­ра­жи­вая попе­ре­мен­но вод­ны­ми и зем­ля­ны­ми коль­ца­ми (зем­ля­ных было два, а вод­ных — три) все боль­ше­го диа­мет­ра, про­веден­ны­ми слов­но цир­ку­лем из середи­ны ост­ро­ва и на рав­ном рас­сто­я­нии друг от дру­га. Это заграж­де­ние было для людей непре­одо­ли­мым, ибо судов и судо­ход­ства тогда еще не суще­ст­во­ва­ло. А ост­ро­вок в середине Посей­дон без труда, как то и подо­ба­ет богу, при­вел в бла­го­устро­ен­ный вид, исто­чил из зем­ли два род­ни­ка — один теп­лый, а дру­гой холод­ный — и заста­вил зем­лю давать раз­но­об­раз­ное и доста­точ­ное для жиз­ни про­пи­та­ние.

Про­из­ведя на свет пять раз по чете близ­не­цов муж­ско­го пола, Посей­дон взрас­тил их и поде­лил весь ост­ров Атлан­ти­ду на десять частей, при­чем тому из стар­шей четы, кто родил­ся пер­вым, он отдал дом мате­ри и окрест­ные вла­де­ния как наи­боль­шую и наи­луч­шую долю и поста­вил его царем над осталь­ны­ми, а этих осталь­ных — архон­та­ми, каж­до­му из кото­рых он дал власть над мно­го­люд­ным наро­дом и обшир­ной стра­ной. Име­на же всем он нарек вот какие: стар­ше­му и царю — то имя, по кото­ро­му назва­ны и ост­ров, и море, что име­ну­ет­ся Атлан­ти­че­ским, ибо имя того, кто пер­вым полу­чил тогда цар­ство, было Атлант. Близ­не­цу, родив­ше­му­ся сра­зу после него и полу­чив­ше­му в удел край­ние зем­ли ост­ро­ва со сто­ро­ны Герак­ло­вых стол­пов вплоть до нынеш­ней стра­ны гади­ри­тов, назы­вае­мой по тому уде­лу, было дано имя, кото­рое мож­но было бы пере­дать по-эллин­ски как Евмел, а на тузем­ном наре­чии — как Гадир. Из вто­рой четы близ­не­цов он одно­го назвал Амфе­ре­ем, а дру­го­го — Евэ­мо­ном, из третьей — стар­ше­го Мне­се­ем, а млад­ше­го Автох­то­ном, из чет­вер­той — Эла­сип­пом стар­ше­го и Место­ром млад­ше­го, и, нако­нец, из пятой четы стар­ше­му он нарек имя Аза­эс, а послед­не­му — Диа­преп. Все они и их потом­ки в ряду мно­гих поко­ле­ний оби­та­ли там, власт­вуя над мно­ги­ми дру­ги­ми ост­ро­ва­ми это­го моря и при­том, как уже было ска­за­но ранее, про­сти­рая свою власть по сю сто­ро­ну Герак­ло­вых стол­пов вплоть до Егип­та и Тирре­нии.

От Атлан­та про­изо­шел осо­бо мно­го­чис­лен­ный и почи­тае­мый род, в кото­ром ста­рей­ший все­гда был царем и пере­да­вал цар­ский сан ста­рей­ше­му из сво­их сыно­вей, из поко­ле­ния в поко­ле­ние сохра­няя власть в роду, и они ско­пи­ли такие богат­ства, каких нико­гда не было ни у одной цар­ской дина­стии в про­шлом и едва ли будут когда-нибудь еще, ибо в их рас­по­ря­же­нии было все необ­хо­ди­мое, при­готов­ля­е­мое как в горо­де, так и по всей стране. Мно­гое вво­зи­лось к ним из под­власт­ных стран, eно бо́льшую часть потреб­но­го для жиз­ни давал сам ост­ров, преж­де все­го любые виды иско­пае­мых твер­дых и плав­ких метал­лов, и в их чис­ле то, что ныне извест­но лишь по назва­нию, а тогда суще­ст­во­ва­ло на деле: само­род­ный ори­халк, извле­кав­ший­ся из недр зем­ли в раз­лич­ных местах ост­ро­ва и по цен­но­сти сво­ей усту­пав­ший тогда толь­ко золоту. Лес в изоби­лии достав­лял все, что нуж­но для работы стро­и­те­лям, а рав­но и для про­корм­ле­ния домаш­них и диких живот­ных. Даже сло­нов на ост­ро­ве води­лось вели­кое мно­же­ство, ибо кор­му хва­та­ло не толь­ко для всех про­чих живых существ, насе­ля­ю­щих болота, озе­ра и реки, горы или рав­ни­ны, но и для это­го зве­ря, из всех зве­рей само­го боль­шо­го и про­жор­ли­во­го. Далее, все бла­го­во­ния, кото­рые ныне пита­ет зем­ля, будь то в кор­нях, в тра­вах, в дре­ве­сине, в соча­щих­ся смо­лах, в цве­тах или в пло­дах, — все это она рож­да­ла там и отлич­но взра­щи­ва­ла. При­том же и вся­кий неж­ный плод и злак, кото­рый мы употреб­ля­ем в пищу или из кото­ро­го гото­вим хлеб, и раз­но­го рода ово­щи, а рав­но и вся­кое дере­во, при­но­ся­щее яст­ва, напит­ки или ума­ще­ния, напри­мер, непри­год­ный для хра­не­ния и слу­жа­щий для заба­вы и лаком­ства дре­вес­ный плод, а так­же тот, что мы пред­ла­га­ем на закус­ку пре­сы­тив­ше­му­ся обедом, — все это тогда под воздей­ст­ви­ем солн­ца свя­щен­ный ост­ров порож­дал пре­крас­ным, изу­ми­тель­ным и изобиль­ным. Поль­зу­ясь эти­ми дара­ми зем­ли, цари устро­и­ли свя­ти­ли­ща, двор­цы, гава­ни и вер­фи и при­ве­ли в порядок всю стра­ну, при­дав ей сле­дую­щий вид.

8.

Преж­де все­го они пере­бро­си­ли мосты через вод­ные коль­ца, окру­жав­шие древ­нюю мет­ро­по­лию, постро­ив путь из сто­ли­цы и обрат­но в нее. Дво­рец они с само­го нача­ла выстро­и­ли там, где сто­я­ло оби­та­ли­ще бога и их пред­ков, и затем, при­ни­мая его в наслед­ство, один за дру­гим все более его укра­ша­ли, вся­кий раз силясь пре­взой­ти пред­ше­ст­вен­ни­ка, dпока в кон­це кон­цов не созда­ли пора­зи­тель­ное по вели­чине и кра­со­те соору­же­ние. От моря они про­ве­ли канал в три пле­тра шири­ной и сто футов глу­би­ной, а в дли­ну на пять­де­сят ста­ди­ев вплоть до край­не­го из вод­ных колец: так они созда­ли доступ с моря в это коль­цо, слов­но в гавань, при­гото­вив доста­точ­ный про­ход даже для самых боль­ших судов. Что каса­ет­ся зем­ля­ных колец, разде­ляв­ших вод­ные, то вбли­зи мостов они про­ры­ли кана­лы такой шири­ны, eчтобы от одно­го вод­но­го коль­ца к дру­го­му мог­ла прой­ти одна три­е­ра; свер­ху же они настла­ли пере­кры­тия, под кото­ры­ми долж­но было совер­шать­ся пла­ва­ние: высота зем­ля­ных колец над поверх­но­стью моря была для это­го доста­точ­ной. Самое боль­шое по окруж­но­сти вод­ное коль­цо, с кото­рым непо­сред­ст­вен­но соеди­ня­лось море, име­ло в шири­ну три ста­дия, и сле­до­вав­шее за ним зем­ля­ное коль­цо было рав­но ему по ширине; из двух сле­дую­щих колец вод­ное было в два ста­дия шири­ной и зем­ля­ное опять-таки было рав­но вод­но­му; нако­нец, вод­ное коль­цо, опо­я­сы­вав­шее нахо­див­ший­ся в середине ост­ров, было в ста­дий шири­ной.

Ост­ров, на кото­ром сто­ял дво­рец, имел пять ста­ди­ев в диа­мет­ре; этот ост­ров, а так­же зем­ля­ные коль­ца и мост шири­ной в плетр (Плетр Единица длины в Древней Греции он равнялся 100 греческим футам, что составляло 30,65 м.) цари обве­ли кру­го­вы­ми камен­ны­ми сте­на­ми и на мостах у про­хо­дов к морю всюду поста­ви­ли баш­ни и ворота. Камень бело­го, чер­но­го и крас­но­го цве­та они добы­ва­ли в нед­рах сре­дин­но­го ост­ро­ва и в нед­рах внеш­не­го и внут­рен­не­го зем­ля­ных колец, а в каме­но­лом­нях, где с двух сто­рон оста­ва­лись углуб­ле­ния, пере­кры­тые свер­ху тем же кам­нем, они устра­и­ва­ли сто­ян­ки для кораб­лей. Если неко­то­рые свои построй­ки они дела­ли про­сты­ми, то в дру­гих они заба­вы ради искус­но соче­та­ли кам­ни раз­но­го цве­та, сооб­щая им есте­ствен­ную пре­лесть; так­же и сте­ны вокруг наруж­но­го зем­ля­но­го коль­ца они по всей окруж­но­сти отде­ла­ли в медь, нано­ся металл в рас­плав­лен­ном виде, сте­ну внут­рен­не­го вала покры­ли литьем из оло­ва, а сте­ну само­го акро­по­ля — ори­хал­ком, испус­кав­шим огни­стое бли­ста­ние.

9.

Оби­та­ли­ще царей внут­ри акро­по­ля было устро­е­но сле­дую­щим обра­зом. В самом сре­дото­чии сто­ял недо­ступ­ный свя­той храм Клей­то и Посей­до­на, обне­сен­ный золо­той сте­ной, и это было то самое место, где они неко­гда зача­ли и поро­ди­ли поко­ле­ние деся­ти царе­ви­чей; в честь это­го еже­год­но каж­до­му из них изо всех деся­ти уде­лов достав­ля­ли сюда жерт­вен­ные начат­ки. Был и храм, посвя­щен­ный одно­му Посей­до­ну, кото­рый имел ста­дий в дли­ну, три пле­тра в шири­ну и соот­вет­ст­вен­ную это­му высоту; в обли­ке же построй­ки было нечто вар­вар­ское. Всю внеш­нюю поверх­ность хра­ма, кро­ме акро­те­ри­ев, они выло­жи­ли сереб­ром, акро­те­рии же — золо­том; внут­ри взгляду являл­ся пото­лок из сло­но­вой кости, весь изу­кра­шен­ный золо­том, сереб­ром и ори­хал­ком, а сте­ны, стол­пы и полы сплошь были выло­же­ны ори­хал­ком. Поста­ви­ли там и золотые изва­я­ния: сам бог на колес­ни­це, пра­вя­щий шестью кры­ла­ты­ми коня­ми eи голо­вой достаю­щий до потол­ка, вокруг него — сто Нере­ид на дель­фи­нах (ибо люди в те вре­ме­на пред­став­ля­ли себе их чис­ло таким), а так­же и мно­го ста­туй, пожерт­во­ван­ных част­ны­ми лица­ми. Сна­ру­жи вокруг хра­ма сто­я­ли золотые изо­бра­же­ния жен и всех тех, кто про­изо­шел от деся­ти царей, а так­же мно­же­ство про­чих доро­гих при­но­ше­ний от царей и от част­ных лиц это­го горо­да и тех горо­дов, кото­рые были ему под­власт­ны. Алтарь по вели­чине и отдел­ке был сораз­ме­рен это­му богат­ству; рав­ным обра­зом и цар­ский дво­рец нахо­дил­ся в над­ле­жа­щей сораз­мер­но­сти как с вели­чи­ем дер­жа­вы, так и с убран­ст­вом свя­ти­лищ.

К услу­гам царей было два источ­ни­ка — род­ник холод­ной и род­ник горя­чей воды, кото­рые дава­ли воду в изоби­лии, и при­том уди­ви­тель­ную как на вкус, так и по цели­тель­ной силе; их обве­ли сте­на­ми, наса­ди­ли при них под­хо­дя­щие к свой­ству этих вод дере­вья и напра­ви­ли эти воды в купаль­ни, из кото­рых одни были под откры­тым небом, bдру­гие же, с теп­лой водой, были устро­е­ны как зим­ние, при­чем отдель­но для царей, отдель­но для про­стых людей, отдель­но для жен­щин и отдель­но для коней и про­чих подъ­ярем­ных живот­ных; и каж­дая купаль­ня была отде­ла­на соот­вет­ст­вен­но сво­е­му назна­че­нию. Излиш­ки воды они отве­ли в свя­щен­ную рощу Посей­до­на, где бла­го­да­ря пло­до­род­ной поч­ве рос­ли дере­вья неимо­вер­ной кра­соты и вели­чи­ны, а оттуда про­ве­ли по кана­лам через мосты на внеш­ние зем­ля­ные коль­ца. cНа этих коль­цах сооруди­ли они мно­же­ство свя­ти­лищ раз­лич­ных божеств и мно­же­ство садов и гим­на­си­ев для упраж­не­ния мужей и коней. Все это было рас­по­ло­же­но отдель­но друг от дру­га на каж­дом из коль­це­вид­ных ост­ро­вов; в чис­ле про­че­го посредине само­го боль­шо­го коль­ца у них был устро­ен иппо­дром для кон­ских бегов, имев­ший в шири­ну ста­дий, а в дли­ну шед­ший по все­му кру­гу. По ту и дру­гую сто­ро­ну его сто­я­ли поме­ще­ния для мно­же­ства цар­ских копье­нос­цев, но более вер­ные копье­нос­цы были раз­ме­ще­ны на мень­шем коль­це, бли­же к акро­по­лю, а самым надеж­ным из всех были даны поме­ще­ния внут­ри акро­по­ля, рядом с оби­та­ли­щем царя. Вер­фи были напол­не­ны три­е­ра­ми и все­ми сна­стя­ми, какие могут пона­до­бить­ся для три­ер, так что все­го было вдо­воль. Так было устро­е­но место, где жили цари. Если же мино­вать три внеш­ние гава­ни, то там шла по кру­гу начи­нав­ша­я­ся от моря сте­на, кото­рая на всем сво­ем про­тя­же­нии отсто­я­ла от само­го eболь­шо­го вод­но­го коль­ца и от гава­ни на пять­де­сят ста­ди­ев; она смы­ка­лась око­ло кана­ла, выхо­див­ше­го в море. Про­стран­ство внут­ри нее было густо застро­е­но, а проток и самая боль­шая гавань были пере­пол­не­ны кораб­ля­ми, на кото­рых ото­всюду при­бы­ва­ли куп­цы, и при­том в таком мно­же­стве, что днем и ночью слы­ша­лись говор, шум и стук.

10.

Итак, мы более или менее при­пом­ни­ли, что было рас­ска­за­но тогда о горо­де и о древ­нем оби­та­ли­ще. Теперь попы­та­ем­ся вспом­нить, како­ва была при­ро­да сель­ской мест­но­сти и каким обра­зом она была устро­е­на. Во-пер­вых, было ска­за­но, что весь этот край лежал очень высо­ко и кру­то обры­вал­ся к морю, но вся рав­ни­на, окру­жав­шая город и сама окру­жен­ная гора­ми, кото­рые тяну­лись до само­го моря, явля­ла собой ров­ную гладь, в дли­ну три тыся­чи ста­ди­ев, а в направ­ле­нии от моря к середине — две тыся­чи. Вся эта часть ост­ро­ва была обра­ще­на к южно­му вет­ру, а с севе­ра закры­та гора­ми. Эти горы вос­хва­ля­ют­ся пре­да­ни­ем за то, что они по мно­же­ству, вели­чине и кра­со­те пре­вос­хо­ди­ли все нынеш­ние: там было боль­шое коли­че­ство мно­го­люд­ных селе­ний, были реки, озе­ра и луга, достав­ляв­шие про­пи­та­ние всем родам руч­ных и диких живот­ных, а рав­но и огром­ные леса, отли­чав­ши­е­ся раз­но­об­ра­зи­ем пород, в изоби­лии достав­ляв­шие дере­во для любо­го дела. Тако­ва была упо­мя­ну­тая рав­ни­на от при­ро­ды, а над устро­е­ни­ем ее потруди­лось cмно­го царей на про­тя­же­нии мно­гих поко­ле­ний. Она явля­ла собой про­дол­го­ва­тый четы­рех­уголь­ник, по боль­шей части пря­мо­ли­ней­ный, а там, где его фор­ма нару­ша­лась, ее выпра­ви­ли, око­пав со всех сто­рон кана­лом. Если ска­зать, како­вы были глу­би­на, шири­на и дли­на это­го кана­ла, никто не пове­рит, что воз­мож­но было такое тво­ре­ние рук чело­ве­че­ских, выпол­нен­ное в при­да­чу к дру­гим работам, но мы обя­за­ны пере­дать то, что слы­ша­ли: он был про­рыт в глу­би­ну на плетр, шири­на на всем про­тя­же­нии име­ла ста­дий, дли­на же по пери­мет­ру вокруг всей рав­ни­ны была десять тысяч ста­ди­ев. При­ни­мая в себя пото­ки, сте­кав­шие с гор, и оги­бая рав­ни­ну, через кото­рую он в раз­лич­ных местах соеди­нял­ся с горо­дом, канал изли­вал­ся в море. От верх­не­го участ­ка кана­ла к его участ­ку, шед­ше­му вдоль моря, были про­ры­ты пря­мые кана­лы почти в сто футов шири­ной, при­чем они отсто­я­ли друг от дру­га на сто ста­ди­ев. Соеди­нив их меж­ду собой и с горо­дом косы­ми прото­ка­ми, по ним пере­прав­ля­ли к горо­ду лес с гор и раз­но­об­раз­ные пло­ды.eУро­жай сни­ма­ли по два раза в год, зимой полу­чая оро­ше­ние от Зев­са, а летом отво­дя из кана­лов воды, исто­чае­мые зем­лей.

*Три тысячи стадиев — это длина центральной равнины вымышленного острова Атлантиды в представлениях Платона. По его описанию, в длину она составляла около 540 километров. В ширину — две тысячи стадиев (360 километров).

Это небольшой остров, есть много островов поболее. Не материк и не континент, как некоторые думают.

Что каса­ет­ся чис­ла мужей, при­год­ных к войне, то здесь суще­ст­во­ва­ли такие уста­нов­ле­ния: каж­дый уча­сток рав­ни­ны дол­жен был постав­лять одно­го вои­на-пред­во­ди­те­ля, при­чем вели­чи­на каж­до­го участ­ка была десять на десять ста­ди­ев, а все­го участ­ков насчи­ты­ва­лось шесть­де­сят тысяч; а те про­стые рат­ни­ки, кото­рые наби­ра­лись в несчет­ном чис­ле из гор и из осталь­ной стра­ны, сооб­раз­но с их дерев­ня­ми и мест­но­стя­ми рас­пре­де­ля­лись по участ­кам меж­ду пред­во­ди­те­ля­ми. В слу­чае вой­ны каж­дый пред­во­ди­тель обя­зан был поста­вить шестую часть бое­вой колес­ни­цы, так, чтобы все­го колес­ниц было десять тысяч, а сверх того, двух вер­хо­вых коней с дву­мя всад­ни­ка­ми, двух­ло­шад­ную упряж­ку без колес­ни­цы, вои­на с малым щитом, спо­соб­но­го сой­ти с нее и бить­ся в пешем бою, воз­ни­цу, кото­рый пра­вил бы коня­ми упряж­ки, двух гопли­тов, по два луч­ни­ка и пращ­ни­ка, по трое кам­не­ме­та­те­лей и копей­щи­ков, по четы­ре кора­бель­щи­ка, чтобы набра­лось доста­точ­но людей на общее чис­ло тыся­чи двух­сот кораб­лей. Тако­вы были отно­ся­щи­е­ся к войне пра­ви­ла в обла­сти само­го царя; в девя­ти дру­гих обла­стях были и дру­гие пра­ви­ла, изла­гать кото­рые потре­бо­ва­ло бы слиш­ком мно­го вре­ме­ни.

11.

Поряд­ки отно­си­тель­но вла­стей и долж­но­стей с само­го нача­ла были уста­нов­ле­ны сле­дую­щие. Каж­дый из деся­ти царей в сво­ей обла­сти и в сво­ем государ­стве имел власть над людь­ми и над боль­шей частью зако­нов, так что мог карать и каз­нить любо­го, кого поже­ла­ет; но их отно­ше­ния друг к дру­гу в деле прав­ле­ния устро­я­лись сооб­раз­но с Посей­до­но­вы­ми пред­пи­са­ни­я­ми, как велел закон, запи­сан­ный пер­вы­ми царя­ми на ори­хал­ко­вой сте­ле, кото­рая сто­я­ла в сре­дото­чии ост­ро­ва — внут­ри хра­ма Посей­до­на. В этом хра­ме они соби­ра­лись то на пятый, то на шестой год, попе­ре­мен­но отме­ри­вая то чет­ное, то нечет­ное чис­ло, чтобы сове­щать­ся об общих заботах, раз­би­рать, не допу­стил ли кто-нибудь из них како­го-либо нару­ше­ния, и тво­рить суд. Перед тем как при­сту­пить к суду, они вся­кий раз при­но­си­ли друг дру­гу вот какую при­ся­гу: в роще при свя­ти­ли­ще Посей­до­на на воле раз­гу­ли­ва­ли быки; и вот десять царей, остав­шись одни и воз­нес­ши богу молит­ву, чтобы он сам избрал для себя угод­ную жерт­ву, eпри­сту­па­ли к лов­ле, но без при­ме­не­ния желе­за, воору­жен­ные толь­ко пал­ка­ми и арка­на­ми, а быка, кото­ро­го уда­лось изло­вить, заво­ди­ли на сте­лу и зака­лы­ва­ли на ее вер­шине так, чтобы кровь сте­ка­ла на пись­ме­на. На упо­мя­ну­той сте­ле поми­мо зако­нов было еще и закля­тие, при­зы­вав­шее вели­кие беды на голо­вы тех, кто их нару­шит. При­не­ся жерт­ву по сво­им уста­вам и пре­дав сожже­нию все чле­ны быка, они раз­во­ди­ли в чаше вино и бро­са­ли в него каж­дый по сгуст­ку бычьей кро­ви, а все остав­ше­е­ся кла­ли в огонь и тща­тель­но очи­ща­ли сте­лу. После это­го, зачерп­нув из чаши вла­гу золоты­ми фиа­ла­ми и сотво­рив над огнем воз­ли­я­ние, они при­но­си­ли клят­ву, что будут чинить суд по запи­сан­ным на сте­ле зако­нам и карать того, кто уже в чем-либо пре­сту­пил закон, а сами в буду­щем по доб­рой воле нико­гда не посту­пят про­тив­но напи­сан­но­му и будут отда­вать и выпол­нять лишь такие при­ка­за­ния, bкото­рые сооб­раз­ны с оте­че­ски­ми зако­на­ми. Покляв­шись такой клят­вой за себя само­го и за весь род сво­их потом­ков, каж­дый из них пил и водво­рял фиал на место в свя­ти­ли­ще бога, а затем, когда пир и необ­хо­ди­мые обряды были окон­че­ны, насту­па­ла тем­нота и жерт­вен­ный огонь осты­вал, все обла­ча­лись в пре­крас­ней­шие исси­ня-чер­ные сто́лы, уса­жи­ва­лись на зем­лю при клят­вен­ном огне­ви­ще и ночью, пога­сив в хра­ме все огни, cтво­ри­ли суд и под­вер­га­лись суду, если кто-либо из них нару­шил закон; окон­чив суд, они с наступ­ле­ни­ем дня запи­сы­ва­ли при­го­во­ры на золо­той скри­жа­ли и вме­сте со сто́лами посвя­ща­ли богу как памят­ное при­но­ше­ние.

Суще­ст­во­ва­ло мно­же­ство осо­бых зако­но­по­ло­же­ний о пра­вах каж­до­го из царей, но важ­нее все­го было сле­дую­щее: ни один из них не дол­жен был поды­мать ору­жия про­тив дру­го­го, но все обя­за­ны были прий­ти на помощь, если бы кто-нибудь воз­на­ме­рил­ся сверг­нуть в одном из государств цар­ский род, а так­же по обы­чаю пред­ков сооб­ща сове­то­вать­ся о войне и про­чих делах, усту­пая вер­хов­ное гла­вен­ство царям Атлан­ти­ды. При­том нель­зя было каз­нить смер­тью нико­го из цар­ских роди­чей, если в сове­те деся­ти в поль­зу этой меры не было пода­но свы­ше поло­ви­ны голо­сов.

12.

Столь вели­кую и необы­чай­ную мощь, пре­бы­вав­шую неко­гда в тех стра­нах, бог устро­ил там и напра­вил про­тив наших земель, соглас­но пре­да­нию, по сле­дую­щей при­чине. В про­дол­же­ние мно­гих поко­ле­ний, покуда не исто­щи­лась уна­сле­до­ван­ная от бога при­ро­да, eпра­ви­те­ли Атлан­ти­ды пови­но­ва­лись зако­нам и жили в друж­бе со срод­ным им боже­ст­вен­ным нача­лом: они блюли истин­ный и во всем вели­кий строй мыс­лей, отно­си­лись к неиз­беж­ным опре­де­ле­ни­ям судь­бы и друг к дру­гу с разум­ной тер­пе­ли­во­стью, пре­зи­рая все, кро­ме доб­ро­де­те­ли, ни во что не ста­ви­ли богат­ство и с лег­ко­стью почи­та­ли чуть ли не за досад­ное бре­мя груды золота и про­чих сокро­вищ. Они не пья­не­ли от рос­ко­ши, не теря­ли вла­сти над собой и здра­во­го рас­суд­ка под воздей­ст­ви­ем богат­ства, но, хра­ня трез­вость ума, отчет­ли­во виде­ли, что и это все обя­за­но сво­им воз­рас­та­ни­ем обще­му согла­сию в соеди­не­нии с доб­ро­де­те­лью, но когда ста­но­вит­ся пред­ме­том забот и ока­зы­ва­ет­ся в чести, то и само оно идет пра­хом и вме­сте с ним гибнет доб­ро­де­тель. Пока они так рас­суж­да­ли, а боже­ст­вен­ная при­ро­да сохра­ня­ла в них свою силу, все их досто­я­ние, нами опи­сан­ное, воз­рас­та­ло. Но когда уна­сле­до­ван­ная от бога доля осла­бе­ла, мно­го­крат­но рас­т­во­ря­ясь в смерт­ной при­ме­си, и воз­об­ла­дал чело­ве­че­ский нрав, тогда они ока­за­лись не в состо­я­нии долее выно­сить свое богат­ство и утра­ти­ли бла­го­при­стой­ность. Для того, кто уме­ет видеть, они явля­ли собой постыд­ное зре­ли­ще, ибо про­мота­ли самую пре­крас­ную из сво­их цен­но­стей; но неспо­соб­ным усмот­реть, в чем состо­ит истин­но счаст­ли­вая жизнь, они каза­лись пре­крас­нее и счаст­ли­вее все­го как раз тогда, когда в них кипе­ла без­удерж­ная жад­ность и сила.

И вот Зевс, бог богов, блюду­щий зако­ны, хоро­шо умея усмат­ри­вать то, о чем мы гово­ри­ли, помыс­лил о слав­ном роде, впав­шем в столь жал­кую раз­вра­щен­ность, и решил нало­жить на него кару, дабы он, отрез­вев от беды, научил­ся бла­го­об­ра­зию. Поэто­му он созвал всех богов в слав­ней­шую из их оби­те­лей, утвер­жден­ную в сре­дото­чии мира, из кото­рой мож­но лице­зреть все при­част­ное рож­де­нию, и обра­тил­ся к собрав­шим­ся с таки­ми сло­ва­ми…

[Продолжение либо утеряно, либо Платон не успел его дописать]

Благодаря обилию природных богатств острова и мудрому правлению потомков Посейдона — государя и архонтов — государство Атлантида укреплялось и процветало. Но со временем «унаследованная от бога природа» истощалась, «многократно растворяясь в смертной примеси, и возобладал человеческий нрав». И тогда атланты «оказались не в состоянии выносить своё богатство и утратили благопристойность» и погрязли в роскоши, алчности и гордыне.

Последняя дошедшая до нас часть диалога описывает то, что верховный бог Зевс решил наложить кару на народ атлантов, «впавший в столь жалкую развращённость». Для этого он созвал всех богов «и обратился к собравшимся с такими словами…» — на этом месте диалог обрывается.

И это - главное. Утрачено.

Знаете, после такого я склонен читать все просто фантазиями жрецов, вывернутые философами. Маловато фактов. И нет географических привязок, в результате чего ищут где попало.

Вы сами могли видеть, о чем диалог Критий. И о чем Тимей. Считать это целеуказанием в поисках Атлантиды малость смешно.

Про диалог "Критий" не без критики и не без воплей.

КРИТИЙ. ИДЕАЛИЗАЦИЯ СТАРИНЫ.

(Материал взят в свободном доступе, авторства не обнаружено. Используется в познавательных целях без корысти.)

Здесь приведены пара мнений о творениях Платона.

«Кри­тий» — одно из послед­них про­из­веде­ний Пла­то­на. Зна­чи­тель­ная часть это­го диа­ло­га либо уте­ря­на, либо не допи­са­на самим Пла­то­ном, при­чем эта часть явля­лась бы самой инте­рес­ной. Фор­маль­но «Кри­тий» есть пря­мое про­дол­же­ние «Тимея», пото­му что в «Тимее» Кри­тий обе­ща­ет рас­ска­зать о древ­них афи­ня­нах как о наро­де, кото­рый вполне соот­вет­ст­ву­ет иде­а­лам «Государ­ства». Вспом­ним, что кос­мо­ло­гия «Тимея» дава­ла обос­но­ва­ние иде­аль­но­му государ­ству. Иде­аль­но­му осу­щест­вле­нию это­го государ­ства и посвя­ща­ет­ся диа­лог «Кри­тий».

КРИТИЧЕСКИЕ ЗАМЕЧАНИЯ К ДИАЛОГУ

1.

Диа­лог «Кри­тий» полу­ча­ет свой смысл толь­ко в свя­зи с «Тиме­ем», где крат­ко гово­рит­ся о той Атлан­ти­де, кото­рой дол­жен быть посвя­щен целый диа­лог. Без кон­тек­ста «Тимея» «Кри­тий» явля­ет­ся про­сто фан­та­сти­че­ским рас­ска­зом или сказ­кой. Нигде не вид­но какой-нибудь идей­ной направ­лен­но­сти это­го диа­ло­га; оста­ет­ся неиз­вест­ным, поче­му фило­соф взял­ся за эту тему. Но даже и в отно­ше­нии сказ­ки, когда речь идет о Пла­тоне, вполне пра­во­ме­рен вопрос о ее фило­соф­ской, соци­аль­но-поли­ти­че­ской и эсте­ти­че­ской зна­чи­мо­сти. И очень важно это помнить Эти 2 равно одно. Никак иначе.

2.

Что каса­ет­ся фило­соф­ско­го зна­че­ния «Кри­тия», то, по-види­мо­му, это иде­а­ли­за­ция тыся­че­лет­не­го про­шло­го, кото­рое пре­под­но­сит­ся здесь отнюдь не в наив­ном, ска­зоч­ном духе, но с при­ме­не­ни­ем слож­ной рефлек­сии чело­ве­ка высо­кой циви­ли­за­ции. Поэто­му, хотя фило­соф­ские момен­ты рас­се­я­ны в «Кри­тии» весь­ма ску­по, все же мож­но ска­зать, что это рестав­ра­ци­он­ная уто­пия, рас­кра­шен­ная самым при­вле­ка­тель­ным обра­зом. Одну такую рестав­ра­ци­он­ную уто­пию мы уже име­ли в «Государ­стве» Пла­то­на, но там на пер­вый план выдви­га­лось уче­ние об иде­ях и с точ­ки зре­ния это­го уче­ния уста­нав­ли­ва­лись три обще­ст­вен­но-поли­ти­че­ских сосло­вия.

В «Кри­тии», прав­да, тоже гово­рит­ся в отдель­ных местах о царях, вои­нах, ремес­лен­ни­ках и зем­ледель­цах, но эти сосло­вия не рас­смат­ри­ва­ют­ся в соста­ве еди­ной фило­соф­ской тео­рии и раз­го­вор о них под­ни­ма­ет­ся более или менее слу­чай­но. Несколь­ко более подроб­но гово­рит­ся о сосло­вии вои­нов — о моти­вах их сов­мест­ной жиз­ни, о чер­тах их аске­тиз­ма. Но и эти подроб­но­сти труд­но свя­зать с огром­ной и подроб­ной тео­ри­ей кос­мо­са, кото­рая дает­ся в «Тимее».

Ясно, что Пла­тон хотел иде­а­ли­зи­ро­вать здесь ста­ри­ну, и при­том очень отда­лен­ную, в свя­зи с исто­ри­ей как Афин, так и Атлан­ти­ды, но фило­соф­ская связь афи­нян с иде­аль­ным стро­ем и с цве­ти­сто рас­кра­шен­ной уто­пи­ей оста­ет­ся все-таки неиз­вест­ной. Гово­рит­ся о какой-то войне меж­ду афи­ня­на­ми и атлан­та­ми, но, что это за вой­на, как она велась и какие цели себе ста­ви­ла, понять из «Кри­тия» невоз­мож­но. При­том и древ­ние Афи­ны и Атлан­ти­да объ­яв­ле­ны иде­аль­ной стра­ной, при­чем Атлан­ти­да рас­цве­че­на гораздо более ярко, чем Афи­ны.

Иде­аль­ный строй Атлан­ти­ды поче­му-то (вопрос ПОЧЕМУ?) начи­на­ет пор­тить­ся, в резуль­та­те чего гибнет даже и сам ост­ров. Но какая может быть пор­ча в иде­аль­ном государ­стве? Впро­чем, о воз­мож­ной гибе­ли иде­аль­но­го государ­ства Пла­тон гово­рит уже в диа­ло­ге, посвя­щен­ном его постро­е­нию.

3.

Так же труд­но ска­зать что-нибудь опре­де­лен­ное и о соци­аль­но-поли­ти­че­ском строе Атлан­ти­ды. Ост­ров нахо­дит­ся под ве́дени­ем Посей­до­на, кото­рый и дает ему свои пер­вые зако­ны. Но о том, что́ это за зако­ны, тоже ниче­го не гово­рит­ся. По этим зако­нам в Атлан­ти­де пра­вят десять царей, кото­рые, по-види­мо­му, свя­за­ны меж­ду собой, так как раз в несколь­ко лет они соби­ра­ют­ся для обнов­ле­ния сво­его зако­но­да­тель­ства и для реше­ния сво­их спо­ров.

Один царь, живу­щий в акро­по­ле глав­но­го горо­да, счи­та­ет­ся самым важ­ным. Но в чем его пре­иму­ще­ство в срав­не­нии с дру­ги­ми царя­ми, неиз­вест­но. Посколь­ку о царях гово­рит­ся здесь на каж­дом шагу и ни сло­ва не гово­рит­ся о наро­де, веро­ят­но, здесь мыс­лит­ся абсо­лют­ная монар­хия, может быть, типа восточ­ных дес­по­тий. Но раз­но­вид­но­стей абсо­лют­ной монар­хии суще­ст­во­ва­ло в исто­рии очень мно­го, так что харак­те­ри­сти­ка глав­но­го пра­ви­те­ля Атлан­ти­ды как абсо­лют­но­го монар­ха дает нам весь­ма немно­го.

О рабах ниче­го не слыш­но. Прав­да, при­ро­да Атлан­ти­ды нари­со­ва­на настоль­ко щед­рой, бога­той, обиль­ной, что, кажет­ся, ниче­го не нуж­но и делать для исполь­зо­ва­ния при­род­ных богатств этой стра­ны.

Объ­еди­нить все это в ясной фор­ме с уто­пи­ей государ­ства очень труд­но, хотя, как мы зна­ем из нача­ла диа­ло­га, Кри­тий соби­ра­ет­ся иллю­ст­ри­ро­вать имен­но иде­аль­ный строй «Государ­ства».

4.

Зато осо­бен­но ярки­ми чер­та­ми оха­рак­те­ри­зо­ва­на худо­же­ст­вен­ная сто­ро­на возде­лан­ной чело­ве­че­ски­ми рука­ми при­ро­ды Атлан­ти­ды. Везде тут перед нами пра­виль­ные кру­ги и четы­рех­уголь­ни­ки. Везде пра­виль­ные и раз­ме­рен­ные чере­до­ва­ния зем­ля­ных и вод­ных кру­гов вокруг акро­по­ля глав­но­го Горо­да. Тща­тель­но рас­пи­сы­ва­ют­ся мосты, кана­лы, сте­ны, хра­мы, двор­цы, их внеш­нее и внут­рен­нее убран­ство, гим­на­сии, иппо­дро­мы, купаль­ни всех видов — для царей, муж­чин, жен­щин, лоша­дей, откры­тые и кры­тые, а так­же спе­ци­аль­но про­веден­ные вод­ные источ­ни­ки.

Вся гео­гра­фия Атлан­ти­ды изо­бра­же­на так, что ста­но­вит­ся понят­ным, откуда здесь берет­ся вода (из таю­щих гор­ных льдов), как она рас­пре­де­ле­на по всей Атлан­ти­де, где и как про­веде­на мор­ская вода. Сло­вом, это чудо той древ­ней тех­ни­ки, кото­рая дей­ст­ви­тель­но суще­ст­во­ва­ла на Кри­те и в Мике­нах, как это пока­зы­ва­ют мно­го­чис­лен­ные рас­коп­ки.

Везде на ост­ро­ве мас­са золота, сереб­ра и вооб­ще бла­го­род­ных метал­лов. Свя­зать, одна­ко, эту кар­ти­ну с кри­то-микен­ской куль­ту­рой было бы слиш­ком сме­лым пред­при­я­ти­ем ввиду пол­но­го отсут­ст­вия соци­аль­но-поли­ти­че­ских момен­тов этой кар­ти­ны. Может быть, цар­ская власть здесь похо­дит несколь­ко на власть еги­пет­ских фара­о­нов, но о фара­о­нах мы зна­ем очень мно­го, а о царях Атлан­ти­ды — почти ниче­го.

5.

В кон­це кон­цов цен­ность «Кри­тия» заклю­ча­ет­ся глав­ным обра­зом в том, что здесь перед нами весь­ма выра­зи­тель­ный обра­зец худо­же­ст­вен­но­го твор­че­ства Пла­то­на. Все здесь уди­ви­тель­но кра­си­во, сим­мет­рич­но, все про­ни­за­но гео­мет­ри­че­ской раз­ме­рен­но­стью; при­ро­да здесь не толь­ко пре­крас­на, но и небы­ва­ло обиль­на, а людям здесь ров­но ниче­го не оста­ет­ся делать, как даром полу­чать про­дук­ты при­ро­ды. Прав­да, все это оби­лие и кра­сота весь­ма суще­ст­вен­но скра­ды­ва­ют­ся дру­гим: у Пла­то­на рас­пи­сы­ва­ют­ся небы­ва­лые архи­тек­тур­ные и вооб­ще архи­тек­то­ни­че­ские построй­ки, огром­ное коли­че­ство кана­лов и мостов, для чего пона­до­би­лись целые каме­но­лом­ни.

Спра­ши­ва­ет­ся, кто же работал в этих каме­но­лом­нях и по чье­му пла­ну, по чье­му при­ка­зу? Поэто­му если при­смот­реть­ся бли­же, то вся эта уди­ви­тель­ная кра­сота и изощ­рен­ное стро­и­тель­ство на ост­ро­ве долж­ны были, несо­мнен­но, потре­бо­вать огром­ных чело­ве­че­ских уси­лий. Но зада­вать вопрос о том, како­ва была соци­аль­но-эко­но­ми­че­ская при­ро­да все­го это­го небы­ва­ло­го по сво­ей кра­со­те стро­и­тель­ства, почти бес­по­лез­но.

...

Далее я накидал несколько строк лютой отсебятины. В качестве бонуса.

О критике что дана выше.

Это мнение неизвестного мне автора, возможно переводчика или редактора. Кем бы он ни был - спасибо за высказанное обоснованное мнение.

И опять таки возникает шальная мысль: "А не выдумал ли Платон остров Атлантида?

И снова плачем от недостаточности доказательств.

Хотя бы была история царей. Хотя бы она. Но нет.

О самой истории Атлантиды.

Что это? Что за всемирный заговор против величайшей человеческой цивилизации? Может и правда такой всеобъемлющий заговор богов? А кто еще может так вот, под корень убрать целый немаленький остров, его обитателей и попутно всю их историю? Не иначе - божественный промысел. Нет такого примера?

Есть. Гиперборея, Му, Лемурия, да хотя бы Беловодье. Как ни копай - ничего стоящего не найдешь. Никаких достойных доверия документов, ничего из следов.

Мне очень хочется копнуть глубже. Но пока нет.

А пока остаются одни вопросы. Кто, где, как, когда... и еще примерно тысяча вопросов, на которые тщетно ищут ответы уже многие поколения ученых.

А что нам даст наличие ответов?

По сути ничего. Только удовлетворение научного любопытства. А это в науке не главное. Потому и не особо то ищут ответов.

Разве что кто-нибудь сможет доказать,что у атлантов были некие технологии, которые можно изучить и скопировать. Вот тогда, пи экономической целесообразности - может быть, у кого-то и проснется интерес. Но не факт, что сумеют найти и скопировать. И не факт, что это принесет прибыль. А ведь в современном мире правит выгода. Ничего не исследуется без выгоды. Ничего не строится без экономической доказанной выгоды. И ничего не делается без экономики.

Деньги то можно и распилить, на крайний случай. Но пройдет 10-20 лет и что? Ничего. Ну и тогда нафиг.

Да, те технологии утеряны с землетрясением и волнами океана. И нам их не восстановить. Разве что переоткрыть в процессе дальнейшего развития?

В нашем подпорченном мире никто не оценит глубин. Разве что единицы. Они помечтают, полемику устроят, пофантазируют. А остальные привычными способами будут извлекать доход. Ведь это главный смысл жизни практически всех землян 21 века.

Так что диалоги "Критий" и "Тимей" служат одновременно нам и укором. С высот того времени мы пали очень низко?

А на этот вопрос ответит сам читающий.

А еще мы видим, что боги есть, они умеют карать и стирать с поверхности Земли все то, что им не любо.

И да, версия про то, что египетские жрецы каким то образом являются или наследниками атлантов, или сами атланты. не выдерживает никакой критики. Это не так. Они не знакомы лично ни с одним атлантом.