Пионовый Зонтик

1. Международное происшествие

Уже прошло много лет с тех пор, как сотрудники московской сыскной полиции прозвали Старым Котом своего начальника, статского советника Аркадия Францевича Кошко ― а тот упорно делал вид, что про это даже не догадывается.

Хотя он вполне оправдывал своё прозвище. Высокий, дородный, с изрядными усами, он самолично отбирал сыщиков и сам брался за самые сложные дела. Надо ли говорить, что московские мазурики трепетали перед ним, как мыши?

В тот ленивый летний день 7 июня 1912 года когда стояла такая жара, что всех невольно на него ко сну.

А Старый Кот, совсем напротив, был очень встревожен. Он нервно прохаживался по кабинету, теребил набриолиненные усы и с подозрением косился на телефон прямой связи с Петербургом.

Нет, это не было связано с очередной брачное аферой, которыми полнилась тогдашняя Москва и на которых Старый Кот сделал себе имя. Дело, над которым он размышлял, было куда серьёзней.

Быть может, за ним скрывалось нечто государственной важности. Причём это нечто было настолько запутанное, что ни армия, ни флот, ни даже содействие императорской гвардии помочь тут не могли.

Периодически телефон звонил и Кошко начинал о чём-то неясно шептаться с петербургским отделением. Один раз он не выдержал и даже сорвался на “Да это же чёрт знает что такое!” А потом ещё долго сидел. Старый Кот смотрел на груду нераскрытых, но куда более важных дел, громоздившихся на полках, и было очевидно: его мысли сейчас сейчас далеко.

Наконец, уже после обеда, Кошко вызвал ординарца и потребовал отыскать сыщика Барсова. Пусть бросает всё и едет в часть. Для Барсова есть исключительно срочное дело, как раз в его духе.

Выходя из части, ординарец не удержался и присвистнул. Раз большой Старый Кот решил поручить дело исключительно Барса ― готовится что-то настолько невероятное, о чём ещё лет сто вспоминать будут.

Внешне Барсов выглядят образцовым городовым: то есть переходной формой от архангельского мужика к полосатому бетонному столбу у заставы. Здоровенный, как кухонный шкаф вашей бабушки, так, что ему могли дать и целых сорок пять лет, и всего тридцать, он носил пышные усы и бакенбарды, а подбородок брил, в манере покойного императора Александра II Освободителя. Но походил при этом не на императора, а на барса ― не просто так это животное подарило ему фамилию. Настолько пышными были его усищи и настолько зорким и самодовольным был взгляд хищных зелёных глаз.

А ещё с этим добродушным неуклюжим человеком вечно что-то происходило.

Он находил чужие кошельки и забывал в трамвае казённые книги. На редкость ловко вязал и волок куда следует пойманного злодея, и непременно ронял вешалку для шляп, стоило ему войти в прихожую. На первых же учениях, пробираясь через лес, воздух наткнулся на медведя и победил зверя в честной схватке. Из-за одной подобной истории у него не сложилась военная служба, после чего судьба кидала его куда попало. Он успел побыть швейцаром в легендарном ресторане “Яр”, повозить кирпич на козе, печатал газетах заметки и выступал в цирке, а потом каким-то непонятным образом очевидно в сыскной полиции и совершенно неожиданно оказался на своём месте.

Самые запутанные дела Cтарый Кот оставлял, конечно, себе, чтобы даже в начальственном кабинете не потерять нюха на лихих людей. А вот дела дикие, безумные и непонятные выпадали как раз на Барсова. Странная судьба и неожиданные знания, давали поразительный эффект. Только он умел раскручивать самые странные преступления, похожие на бредовые видения под лихорадкой, и, когда разоблачение уже состоялось, ухитрялся скрывать подробности от огласки, что было особенно полезно, если преступление совершено в высшем свете. Конечно здоровенная фигура сыщика Барсова и его лихие усы и бакенбарды в духе покойного императора Александра II не особенно подходили для высшего света, но тем сильнее было впечатление, которые производил на свидетелей и подозреваемых.

Прямо сейчас Барсов занимался загадочной пропажей восьми породистых персидских котов купчихи Шестиуховой. И судя по тому, как много кошачьих в нашей истории, поиски шли успешно.

Но сейчас предстояло взяться за другое, куда более хитрое дело. Когда Барсов ввалился в кабинет, начальник внимательно изучал здоровенную карту Петербурга, что-то помечая на ней карандашом. Не отрывая взгляда от карты, он попросил подчинённого сесть и сходу начал излагать дело, постукивая пальцами по карте, словно боялся выпустить злоумышленников из своих лап.

― Нам необходимо выяснить, что задумала одна женщина,― начал Кошко,― но при этом мы очень ограниченное в средствах. Дело строго приватное. Нельзя, чтобы малейшие подозрения вышли наружу. И мы можем использовать наших агентов очень ограничено. Что вы на это скажете?

Барсов достал трубку. Уже погружённый в свои мысли, он провёл ей сначала горизонтально, а потом вертикально вверх, словно очертил в воздухе одному ему понятную схему. А затем снова замер, с так и не зажжённый трубкой в руке.

― Получается, иностранная подданная,― сказал он,― и, предположительно, международная аферистка. Дело связано скорее всего со шпионажем, но доказательство никаких пока нет. А на родине у неё есть сильные покровители, которые не побоятся устроить скандал.

― Вы угадали много. И что об этом думаете?

― Дело интересное,― отозвался Барсов.

― Приятно слышать, что оно вас заинтересовался,― продолжил Кошко,― Имейте в виду, я очень на вас рассчитываю. Хоть меня и называют русским Шерлоком Холмсом, мне очень приятно, что вы оказались под моим началом. И вдвойне приятно что не оказались в среде моих противников. Всегда приятно осознавать, что у меня есть надёжные руки, которым я могу вручить сложное дело.

― Я не угадал не так уж и много,― возразил Барсов,― и всё это и так лежало на поверхности. Если бы женщина уже что-то совершила, нам не было бы нужды ограничиваться в средствах. Если бы речь шла о супружеской измене, то это не наше ведомство. Такие дела для частных детективов. Если бы дело было связано с революционным подпольем, то опять же: что страшного если дело выйдет наружу? Значит, перед нами дело крайне странное. Что же такое должен совершить иностранный подданный, особенно весьма респектабельный, чтобы им озаботились вы, а не квартальный? Очевидно, подозрение на шпионаж.

― Сможете угадайте что-нибудь ещё? Подданство подозреваемой, где она остановилась?

― Не возьмусь.

― Почему же?

― Из того что вы меня спрашиваете, я предугадываю, что в случае настолько необычен, и его просто так не разгадать.

Старый кот усмехнулся.

― Всё верно. Именно это сильно усложняет дело. Нам ещё не приходилось иметь дело с подобными дамами. Я скажу даже больше, у меня пока нет уверенности, что она собирается действовать именно в Москве. Но вы сами знаете как мало людей служит в нашей контрразведке и как мало у них опыта. Мы должны им всячески помочь разобраться с этим случаем.

― Так кто же эта женщина?

― Японское подданная по имени Канако Харухи. Во всяком случае, на это имя выписано ей паспорт

― А в паспорте есть расшифровка имени?― осведомился Барсов.― Или там одни иероглифы?

― Разумеется есть, латинскими буквами. Две недели назад она прибыла во Владивосток. Купила билет на поезд до Петербурга. Села на этот поезд и с этого момента следы её теряются. Была одета в чёрное дорожное пальто, летние женские туфли, и с огромным зонтом. Когда она раскрывает зонт видно, что тот из украшен красными и белыми пионами на чёрном фоне.

― Рисунок весьма узнаваемый. Как вы думаете, в нём что-нибудь подозрительное?

― Мы проверили отели, женщина с таким именем или хотя бы такими приметами не останавливалась ни в одном из отеля.

― Получается, обеспеченная японская дама захотела чего-то повидать Россию. Села во Владивостоке и пропала в просторах нашего государства, как словно соль в воде. Но способов раствориться не так и много. Скорее всего в столице у неё есть знакомые, у которых она остановилась. Конечно, это звучит невероятно, ― но есть же у нас академики, изучающая японский язык, и моряки, прошедшие через японский плен. Пускай это звучит маловероятно ― но вероятность этого случая куда больше, чем то, что восточная женщина, у которой достаточно денег и свободы на путешествие в Россию до Петербурга, станет останавливаться в крестьянской избе или снимать угол где-нибудь в переулках за Сенной. Возможен и самый простой вариант ― что с ней просто кто-то расправился, возможно с целью вульгарного грабежа. Иностранцы часто попадают в беду: как и русские за рубежом, они просто не видят первых признаков опасности, потому что в их стране опасное выглядит немножко по-другому.

― Последняя умозаключение остроумно, но ошибочно,― заметил Кошко,― Дело в том, что я ещё не сказал все факты. Через два дня после прибытия эту подозрительную японскую даму видели неподалёку от Генерального Штаба.

― Полагаете, она похитила какие-то документы?

― Это мы пока знать не можем. В Генеральном Штабе не заявляли о пропаже. Впрочем, зная тамошние нравы, они и не объявят, даже если у них весь архивных украдут. Они из тех, кто будет до конца хранить своё реноме, раз уж не удалось сохранить государственную тайну. Зато мы знаем, с кем она беседовала. Это был Драгоманов, студент последнего курса факультета восточных языков Петербургского университета.

― О чём же они беседовали? Она говорила по-русски? Или оказалось, что она владеет одним из древних языков?

― При генеральном штабе есть курсы японского языка. Собственно, драгоманов ― один из слушателей этих курсов.

― А на сколько мы можем быть уверены что это одна и та же женщина?

― В петербурге не так много японок, что можно было перепутать. К тому же, не все они разгуливают по городу в дорожном одежде и настолько приметным зонтиком. Сторож при главном здании Генерального Штаба сначала сомневался. Но как только сказали про зонтик, моментально её опознал.

― А что за человек этот Драгоманов? Как вы думаете, не собирался ли он продать Японии какие-нибудь государственные тайны?

― Может быть бы и продал, только кто их ему доверит? Этот Драгоманов ― беспутный малый. Студент способный, на как человек чёрт знает что. Постоянно шатается по каким-то притоном, курит опиум в китайском прачечных и утверждает, что он ему прописан для здоровья. Где-то потерял кисть левой руки. Но при этом все профессора от него в восторге, а наш великий академик Бодуэн де Куртенэ и вовсе провозгласил своим наследником и оставил на кафедре. К тому же Драгоманов при своём образе жизни ухитряется каким-то образом даже писать научные работы.

― А что это за публикации? Он изучает военную историю?

― Самое удивительное, что нет. Он действительно серьёзно изучает языки, какие-то их аспекты, слишком глубокие для гимназии. Например, недавно опубликовал какую-то немыслимую работы о фонетике китайском языке, материалы для которой якобы и собирал информацию по прачечным и курильням. Правда, из всех его открытий более-менее понятно одно: он доказал, что в современном китайском одному слову соответствует ни один иероглиф, скорее конструкция из двух. Я, конечно не настолько лингвист и не насколько китаец, чтобы быть способным оценить значение этого открытия. Но наши петербургские академики от него в полном восторге. А так-то Драгоманов пишет по самым разным вопросам, от тайных воровских жаргонов до каких-то среднеазиатских диалектов дунганского.

― Может быть, он собирается изучить по тому же образцу фонетику японского языка? И для этого ему нужно носитель, достаточно образованный, чтобы отвечать на вопросы? Такого найти непросто даже. Сами понимаете, французский у нас в гимназии учили все ― но даже во Франции проблема найти гувернёра с настоящим парижским прононсом. Такая дама, даже если она происходит из японского полусвета, для учёного человека ― просто подарок судьбы.

― Вопрос в том, зачем этой даме понадобился Драгоманов и что они делали до и после этого. Петербургская полиция уже проверяла по своим каналам, вместе и после того разговора нигде их не видели. Японская дама больше нигде не показывалась, её не заинтересовали ни Пассаж, ни Гостиный двор. Но, что самое примечательное, Драгоманов тоже пропал. На занятиях его давно не видели. Там, конечно, не особенно обеспокоился. Он и раньше не раз пропадал, а потом возвращался, с мешками под глазами и целым мешком нового материала. А вот контрразведка уже начала беспокоиться.

― Я полагаю, им стоит просто получше присматривать за секретными бумагами,― заметил Барсов,― Какой смысл защищят их от приезжие японки, если всегда найдётся ккакой-нибудь шаромыжник, может даже из офицеров, который просто один раз проиграется на скачках, наутро украдёт какие-нибудь тайны и попросту продаст консулу той из великих держав, которая больше предложит.

― Верное соображение. Но всё равно, постарайтесь с этим разобраться и держите ухо востро. Иностранцы часто повторяют, что у России два сердца ― одно в Москве, другое в Петербурге. И у меня есть серьёзные основания полагать, что визит в Петербург был отвлекающим. Они могут действовать и в Москве.

― А отчего не в Гельсингфорс? Там тоже можно узнать какие-то секреты.

― Возьмётесь за это дело ― узнает.

― Оно весьма интересно. Чего уж не взяться…

― Не забывайте: ответственность очень велика. В случае провала, если эта женщина действительно злодейка, а её план сработает, ― наказать её всерьёз мы не сможем. Прежде, чем последняя китайская династия впала в ничтожество, японцы успели постичь все тонкости древнего китайского искусства шпионажа. Весь гнев государственной машины обрушиться на сыщика, который не справился и не смог. Если вы не готовы ― откажитесь сейчас и просто. Для начала ведите общее наблюдение. Я бы не хотел вас терять.

― Я с радостью возьмусь за это дело. Сскажу даже больше: оно такое интересное, что я стал бы добиваться его для себя, Андрей Францевич, если бы вы не пожелали его мне дать.

― Получается, у вас уже есть некоторые догадки.

― Я бы не назвал это догадками. Скорее, это некое ощущение.

Старый Кот положил перед собой ещё один лист.

― Вот вам ещё пара вещей, которые могут быть полезны для вашего расследования,― сообщил он,― Во-первых, она единолично занимала целое купе, я особенно читаю страну. Это вполне обычное дело для насколько обеспеченных путешественников, которые привыкли к личным каретам и не хотят случайных попутчиков. Но вот что самое странное: ехала она в этом купе совершенно одна. Конечно, уровень эмансипации японских женщин немыслим даже для европейцев. Я слышал, что в диковинной Стране Восходящего Солнца дошло до того, что можно арендовать жену и целый день наслаждаться семейной жизнью, с такой же лёгкостью, как арендуют квартиру или коляску, причём есть вариант это даже с детьми. Но чтобы женщина подобного положения спускалась в путь одна, без служанки ― случай немыслимый. Кто будет чистить её одежду, покупать еду, развлекать болтовнёй в конце концов? Проводник смог вспомнить, что в пути, при всём её изяществе, леди с пионовым зонтом питалась именно тем, Что дадут в вагоне-ресторане, и стоически переносил обычные чай на железнодорожной воде. И это жительница страны, где чаепитие представляет собой целую церемонию! Более того, на сибирском участке она вместе с другими пассажирами спасалась знаменитыми пирожками с яблочной начинкой. Причём пробивалась к прилавку с такой ловкостью, что проводник заподозрил, не владеет ли она подобно книжному Шерлоку Холмсу, приёмами джиу-джитсу и барицу. Ведь именно Япония ― родина этих боевых искусств.

― Быть побитой такой изысканной леди ― я полагаю, большая честь.

― А вот и второй деталь. Драгоманова после пропажи всё-таки видели ровно один раз. Он таскался по книжному развалу с каким-то монгольским бонзой или как там буддистские монахи называются. Драгоманова очень интересовали издания, которые выпускает издатель Тихомиров. Как говорят, именно у них изумительная шрифтовая работа, и многие уважаемые бонзы очень бы хотели напечатать именно в таких типографиях поучения древних тибетских мудрецов и разослать их по дацанам, чтобы монахи читали их неграмотным кочевникам, улучшая этим их нравы.

― Получается, наш Драгоманов подрабатывает ещё и переводчиком,― заметил Барсов,-. Не вижу в этом ничего плохого. Наоборот, приятно видеть, что монашество своего не упускает и зорко следит с вершин Тибета за успехами европейских наук. Уверен, такой искушённый монах действительно улучшит монгольские нравы. Или хотя бы улучшит свой Драгоманова. Будет большая польза для науки, если это будущее светило вместо шатания в гнусным местам будет регулярно обращаться с иноземными путешественниками и негоциантами. Только я одного не понимаю: какое отношение это всё отношение имеет к Москве? Из того что я услышал, следует только то, что нам надо продолжать пассивное наблюдение.

― Дело в том,― хмуро заметил Кошко,― что издательство Тихомирова расположено в Москве. Так что возможно этот монгол ― только прикрытие. Он может состоять в сговоре с дамом с пионовым зонтиком и интересоваться типографией по какой-то другой причине. Возможно, он ищет связи с семьёй Тихомирова. Или кем-то из друзей его семьи.

Барсов опять задумался, на этот раз глубоко-глубоко.

― Ну, что вы теперь скажете?― осведомился начальника Московской уголовной полиции.

― А почему мы вообще решили, что она прибыла в Империю с целью шпионажа?― мысленно спросил Барсов,― Вся причина этого вывода в том, что вам не хватает подлинного воображения. Нам повсюду мерещатся шпионы ― но почему-то это всегда и только шпионы, а не, к примеру, фальшивомонетчики? Если будет угодно, я сумею, пожалуй, сочинить, с десяток причин, чтобы загадочная красавица Востока отправилась в Санкт-Петербург и начала там свои пока не объясненные махинации.

― Получается, что вы уже угадали, что именно она ищет?

― Мы этого пока не знаем. Возможных объяснений слишком много.

― Назовите хотя бы одно, которое объясняло бы все детали.

― Возможно, она и правда собиралась обходиться без слуг и отправилась в путь одна. Но внезапно оказалось, что сделать это куда тяжелее, чем выглядело из уютного особняка неподалёку от Токио, а её французский звучит слишком по-японски, чтобы хоть кто-то мог его понимать. Но вот она отыскала для себя переводчика. С ним дело должно пойти веселей… Версия хорошая. Но все равно остаётся непонятным, что это было за дело? Что именно она добивается своим путешствием, ради чего приехала в Петербург?

― Если выяснится, что это нечто настолько невинное ― вы всё равно не останетесь без награды.

― А если это и правда что-то незаконное, то она выглядит достойным противником,― ответил Барсов,― Я был бы рад её победить. И я был бы горд быть поверженным в борьбе с нею.

― К титулованному дворянству не принадлежит,― продолжал Старый Кот.― Но она может происходить из самураев ― это означает личное дворянство без каких-то особых обозначений. Худощавая, лицо овальное, с правильными чертами на азиатский манер и едва заметной косметикой. В паспорте указан возраст тридцать два года, но в случае азиаток определить его бывает непросто. В сорок они могут выглядеть на двадцать лет, особенно женщины приличного общества. А потом разом постареть, как будто от удара молнии.

2. Литературные новости

Барсов вышел из здания сыскной полиции и зашагал вверх по застоявшейся духоте Малого Гнездниковского переулка.

Со стороны могло показаться, что сыщик сосредоточенно размышляет над каким-то загадочным преступлением. Но вся загвоздка была в том, что никакого преступления пока не случилось.

Была лишь тайна. И слишком много вариантов её раскрытия.

Барсов перебирал самые разные догадки. Среди них мелькнула одна, самая яркая: вдруг это медсестра, которая семь лет назад уже ухаживала за нашими пленными с “Цусимы”. И вот между медсестрой и пленным вспыхивает чувство. Но они не могут быть вместе. Понятное дело, медсестра, красивая девушка из обедневшей самурайской семьи, обручена с каким-нибудь старым богачём, которому лестно, что хоть сам он сын угольщика, его дети будут уже из дворян. Богач её и получает, пусть малость попорченную.

И вот прошло семь лет и богач умирает. Всё его состояние, по обычаю той страны, достаётся жене, пока дети не подрастут. И теперь богатая, независимая, ещё не увядшая вдовушка отправляет в путешествие, чтобы воссоединиться со своей настоящей любовью ― отставным флотским офицером, который по-прежнему живёт в Петербурге.

Эта гипотеза звучала хорошо, она могла бы послужить отличным сюжетом для кинематографа. А вот для сыщика она не годилась, по одной просто причине: было совершенно неясно, как эту гипотезу проверить. Разве что внимательней просматривать Биржевые Ведомости ― вдруг там и правда сообщают о браке отставной флотского офицера с японской подданой, которая по этому случаю даже приняла православие.

Поэтому Барсов просто пытался для начала представить себе эту женщину. Вот она, в тёмном пальто и с зонтиком под мышкой, сходит на перрон, задирает голову, убеждается, что московское солнце не хуже, чем на родине и раскрывает зонтик, так, что мы видим только полыхающие цветы…

Нет. что-то не складывается. Не хватает деталей. Какое отношение эта женщина имеет к Москве? Даже если она и правда связалась с этим Драгомановым ― изданиями Тихомирова интересовался монгол, а не японка. Если уж и искать японскую агентуру, то где-нибудь в Бурятии или Маньчжурии, а никак не в Москве. Да и Драгоманов по возрасту никак не мог оказаться под Цусимой.

И всё равно в деле что-то было. Что-то, что заставило старого сыскаря Кошко выделить одного из лучших своих сыщиков. Видимо, Старый Хот подозревал о чём-то ещё, просто не стал делиться.

Хитрое это было дело. Очень хитрое.

На пересечении с Тверской стояла пролётка с чалой лошадью.

― Чего же мне не хватает?― спросил сыщик у лошади.

Та в ответ махнула хвостом.

― Ты права, лошадка. Я совершенно не представляю, что у нас сейчас, через много лет после войны, творится в Японии.

И зашагал в сторону Никольской.

Конечно, можно было обратиться к профессорам Московского университета. Среди них наверняка нашёлся бы востоковед, который знает в Японии все храмы и замки, и разбирается во внутренних японских делах не хуже самого японского императора, ― даже если никогда не был в самой Японии.

Но опыт подсказывал: без первоначальных знаний он не поймёт из их объяснений ни слова.

К тому же, Никольская была ближе.

В те годы она её заслуженно называли главной улицей московской книготорговцев. Двадцать шесть книжных лавок располагались на Никольской ― и всего лишь пять в других частях города.

Барсов решил начать своё расследование в самой большой, в два этажа, лавке книготорговца Сорочинского.

Двери у лавки были как в универсальном магазине, двустворчатые, с латунными ручками. В тщательно вымытой витрине “Земельный вопрос” Илья Битутня соперничал с “Мышеловкой” поэта-футуриста Гр. Обика и жёлтыми обложками невообразимых детективов Агриппины Богучарской.

Молодой заказчик так и вскочил ему навстречу, торопливо пряча в конторку листок бумаги с какими-то каракулями. Судя по тому, что каракулями были написаны аккуратным столбиком, это были стихи.

― Подскажите пожалуйста что-нибудь из новейшей японской литературы?

― А вас стихи интересуют или проза?

― Лучше проза. Я хочу заглянуть в жизнь современного японца, а не в его чувствах?

― А какого рода проза вас интересует. Про приключения самураев, ― самураи у них вместо нашей казачьей вольницы? Или что-нибудь в подарок вашей супруге, написанная с женщиной про женщину и для женщин?

― Мне нужно что-то, чтобы хорошо провести время за чтением ― и, при случае, блеснуть самурайским мечом моих познаний,― ответил Барсов,― Мне предстоит встреча с одним японским коллегой. Мы же теперь с ними союзники, вот и приехала делегация по обмену опытом. И я бы хотел подготовиться. Хотя бы одним глазком заглянуть в новейшую японскую литературу. Чтобы как бы мимоходом упомянуть в разговоре и шокировать этого узкоглазого моей осведомлённостью. Японцы очень боятся, что их прочитают и разгадают. Его испуг ― наша выгода.

― Я слышал,― робко заметил приказчик,― у них в Японии большинством пользуются переводы романов Достоевского.

― Вот именно! Я хочу показать, что не одни японцы читают иноземных авторов, чтобы их разгадать. что мы тоже стремимся заглянуть иногда вы загадочную японскую душу. Поэтому дайте мне что-нибудь такое, смелое. В духе, если вы понимаете о чём я, наших новейших авторов вроде Леонида Андреева. Которые шокируют многих, однако и читают их тоже все.

Приказчик заулыбался, а его юные щёки так и зардели от удовольствия,

― Не сочтите за мистификацию, однако у нас как раз имеется именно то, что вам нужно. Очень удачно что вы зашли именно сегодня.

Он нырнул к высоченному, в два человеческих роста шкафу, порылся там и вернулся с неразрезанным томом, уже в переплетённым в сиреневое, с какими-то загадочными чёрными иероглифами на лицевой сторону.

― Извольте взглянуть. Роман называется “Ямбару”. Это весьма роскошное курортное место на японском юге, вроде нашего Крыма или Кисловодска. И главный герой вынужден расти сыном хозяйки небольшого пансиона в этих местах, и вынужден наблюдать жизнь в этом сомнительном ампула. Всё взросление этот человек изучает жизнь высшего общества, но однако ж не может для них быть равным, оставаясь в положении обслуги. С европейским мастерством и азиатским бесстыдством описывает автор все тайны закулисной жизни японского света, который такой же гнилой, как и наш. Находится здесь место и интригам, и разврату, и оргиям самого гнусного свойства. Прочитав такое, невольно задумываешься, не правда ли то, что и про нашу дачную жизнь рассказывают.

― Весьма занимательная книжица. Есть в ней похвальный элемент поучения ― народ учится не бояться японца. И как ― хороший на неё спрос?

― Очень хорош. Особенно гимназистки интересуются. Известное дело ― ни одна из них не хочет себе судьбы грязетке, однако каждая жаждет про них прочитать. В этом ― одна из величайших тайн женской натуры.

Барсов распахнул книгу и чуть не поперхнулся от увиденного

― Сколько?― гаркнул он и, даже не вслушавшись в ответ, протянул пятирублёвку. А пока приказчик звенел сдачей, сыщик продолжал внимательно осматривать титульный лист, как будто надеялся, даже не утруждая себя разрезанием всего тома, найти прямо на нём разгадку этого дела.

Ниже имени автора, названия и подзаголовка “Роман из современной курортной жизни” значилось, что перевёл его с японского некий князь Моцвишвили. Прочитав это Барсов не особенно удивился. Грузинский народ неспроста славится своей гордостью, и пусть там в каждой деревушке по князю, каждый из них невероятно гордится своей родовитостью и может перечислить предков чуть ли не до десятого колена. Такому князю легко сознаться в том, что он обеднел, ведь это зависит исключительно от фортуны. Однако для него немыслимо скрывать своё благородное происхождение. Пусть знает всё простонародье, что князь Моцвишвили всегда к их услугам и готов перевести что-нибудь с японского

А в качестве издателя был указан тот самый Тихомиров. И, оглядывая книгу, Барсов был вынужден признать, что монгольский наниматель этого Драгоманова выбрал весьма подходящее издательство. Если они вправду возьмутся печатать изречения тибетских мудрецов, то эти издания внушат народу уважение уже одним своим видом.

Что-нибудь ещё приказчик так неожиданно прервал мысли Барсово, что сыщик даже скривился

― Я думаю, этого будет достаточно, чтобы поразить моего японского коллегу. И ещё один вопрос: вам не попадался среди авторов, или, возможно, где-нибудь в разговорах о современной Японии имя Канако Харухи?

― Смею заверить, нет. Но вы можете оставить свой адрес и мы пришлем извещение, когда книги этого автора будут доступны для заказа.

Барсов оставил адрес ― разумеется, не свой, а департамента полиции, ― и вышел из магазина. Колокольчик на дверях недовольно звякнул его вслед

Конечно, само по себе книга ничего не значила. И это могло быть простым совпадением. Или, что ещё хуже, его догадка указывала на банальное совпадение, и для его разгадки нет никакой нужды гонять по городу целого сыщика. К примеру, Драгоманов мог обсуждать своего монгольского заказчика с японкой и она посоветовала обратить внимание на издателя, который печатает самого прославленного японского писателя современности. Точно так же, как купцы вешают у себя на лавках объявления, что они не просто какой-нибудь очередной купец Пирогов, а поставщик Императорского двора или, на худой конец, какого-нибудь князя. Пусть даже это разорившийся князь вроде того же Моцвишвили.

Барсов уже знал, с кем ещё в Москве нужно потолковать об этом деле. И это был не востоковед.

Но добираться к мужему человеку было довольно долго, и пока он дошёл по людной улице до стоянки извозчиков, его мысль успели принять другое направление. Может быть, тема неожиданно купленной книги японского автора, а может быть близость громадины Большого Театра повлияло на него так сильно, что прежде, чем ехать, Барсов решил заглянуть к знакомому антрепренёру Залузину.

В своё время Барсов очень помог этой художественной натуре избежать столкновения с законом, и теперь мог, при желании, добыть хоть билет на любой ряд, хоть подробные сведения о личном жизни и месте проживания любой из актрис Императорского театра.

Поднявшись по столбцевым ступенькам, Барсов постучал и вошёл в контору антерпренёра. Там сидел совсем низкорослый человек с уже плотно наметившейся лысиной. Он был одновременно и испуган, и рад важному гостя

― Садитесь, Садитесь,― поприветствовал он старого приятеля.― Желаете контрмарочку для себя или дамы?

― Покамест не требуется. У меня совсем ерундовый вопросец. Подскажи-ка, не напоминает ли тебе о чём-то диковинное имя Канако Харухи?

Антерпренёр задумался, принялся жевать губами.

― Нет, ничего такого припомнить не могу. А что оно может значить?

― Это либо подлинное, используемое имя,― заговорил Барсов,― либо очевидная фальсификация. И в том случае, если это фальсификация ― это уже в сфере интересов нашего ведомства. Также возможно, что это имя просто взята какой-нибудь пьесы или книги,― на этом месте Барсов стукнул пальцем по обложке книги, которую пока ещё не читал.

― Этих подробностей знать не могу. Японские театральные трупы к нам, конечно же, приезжают но не больше, чем на сезон. Люди они серьёзные. Могу лишь сказать, я не припоминаю ни персонажей, ни актёров с таким именем.

― А может быть так, что это псевдоним?

― Это вполне может быть. Почти все актёры традиционного японского театра пользуются ещё и псевдонимом. Как правило, между афишей и тем, что написано в паспорте, ни малейшего сходства. Судя по их театральной братии, азиаты вообще чаще пользуются псевдонимами, чем европейцы. Это китайские обычай, которые усвоили все народы Востока. У них, к примеру, считается, что хороший чиновник обязательно пишет стихи. Но на тот случай, если стихи окажутся плохими, их если и выносят на публику, то под псевдонимом. Опять же, у японцев часто случаются совпадения имён. И даже вы установите, что преступление совершил человек с фамилией Ямада или Ямамото, японской полиции от вашего запроса толку будет мало. Это всё равно что разыскивать в Москве человека, про которого только и известно, что его фамилия Иванов. Поэтому многие берут псевдонимы просто для того, чтобы хоть как-то отличаться.

― А как по вашему, имя и фамилия Канако Харухи ― оно скорее распространённое или какое-нибудь редкое?

― Тут я вам не помогу. Для этого я недостаточно японец. Это что актёр какой-то? Или какую-нибудь очередной международный граф Калиостро.

― Скажем так, это женщина. А подробности про неё мы пока выясняем

― Я думаю, настоящий японец, если ему понадобится, способен придумать себе такой псевдоним, что его от настоящего дворянской фамилии и не отличишь. Чтобы иероглифы были красивые, и означает что-нибудь важное, а вместе получался какой-нибудь Цветок Правосудия. Вы же знаете, азиаты любят давать детям говорящие имена, раз уж у них наши святцы пока не в ходу. Я в их языке, к сожалению, не силён, и, признаться, даже не стал бы себя утруждать этими варварскими наречиями. Японские коллеги, к счастью, уже овладели французским.

Покидаю контору, Барсов пытался угадать, овладела ли французским Дама с пионовым зонтиком. Судя по успехам японского кораблестроения, европейские языки они изучают. Вполне возможно, что у них есть гимназия для девочек, где учат французскому и домоводству. Но зачем ей тогда Драгоманов? Французский в Петербурге понимают практически все. Неужели она собирается проникнуть в настолько глубокие слои русского общества, где знания французского уже не достаточно?

Барсов наполнил себе, что важно не торопиться с выводами. Да, он стал свидетелем нескольких примечательных совпадений. Но у него пока нет доказательств даже тому, что та японка с зонтиком нанимала Драгоманова в качестве переводчика. Возможно, она просто с ним пообщалась и поняла, что он ей не подходит. Или он пообщался с ней, чтобы получше разобраться японском языке. То, что Драгоманов пропал, для его-то образа жизни вовсе не было удивительно. Может быть, он переводит для приезжего монгольского монаха. Или, как это часто бывает с подобными людьми, отправился в очередной загул и валяется в каком-то притоне при китайской прачечной, по привычке вслушиваясь в восточную речь.

Для обычного городового на этом расследование бы и закончилось. Но Барсов хорошо знал, что у Кошко отличное чутьё на тайну. Раз Аркадий Францевич поручил взяться за расследование ― значит, всё здесь непросто.

Оставался ещё один разговор. Барсов откладывал его, как мог. Сам разговор не обязательно должен был затянуться ― но просто очень уж далеко жил собеседник.

И, что самое обидное, он скорее всего ничего не знал по делу. Но это был тот самый человек, с которым можно было обсудить монгольские дела и узнать о них то, что не всегда узнаешь от востоковеда.

3. У шакьямунистов

Какое-то время заняли на поиски извозчика. Как ни кричали они, как не зазывали клиента ― но стоило Барсову назвать адрес, тут же мрачнели и отворачивались.

И только один, совсем молодой и безбородый, согласился посреди буднего дня тащиться куда-то в Лианозово, где конный рынок и племенные гуси в хлопают крыльями в частных прудах.

Именно там предпочитал проживать нужный человек ― говорил, что слишком высокие здания наводят ему тоску.

Пролетку мотало по ухабам, мимо проплывали знакомые улицы. А сыщик решил провести время в пути с пользой и попутно ознакомиться с только что купленной японской книгой об ужасных душевных страданиях тех японцев, кто никогда в жизни не страдал от голода или холода.

Надо сказать, что её автор прекрасно владел слогом и умел рассказывать занимательно, что ощущалось даже в переводе. Читать написанную почти по-пушкинским просто историю было удивительно легко, а главный герой, во всех странностях своего занятия, оказался на редкость симпатичен. Очень скоро сыщик и думает забыл о разврате и сохранение общественной нравственности. Автор просто изображал сперва семью родовитого князя, настолько старомодную, что они привезли с собой обеих любовниц, потом наглого нувориша, вчерашнего крестьянина из-под Осаки, который разбогател на торговле солью и маринадами и знает, что недолго ему осталось. А вот гостиница принимает знаменитого актёра. Главный герой вместе с читателем узнаёт, что дисциплина в японском театре строже, чем в армии, а публика капризней, чем посетители салона только что открывшейся модистки.

Между прочим автор делился занимательными фрагментами из истории японского театра, про которые должно быть успели забыть сами японцы. С немалым удивлением Барсов узнал, что оказывается театр Кабуки изначально был женским, и вместо теперешних постановок, на которые водят подремать послов великих держав, представлял дикие пляски девиц под яростный бой барабанов. Правительство сёгуната было столько шокировано таким нарушением ночной тишины и общественной нравственности, что выпустила специальный указ, отменённый лишь недавно, где под страхом смерти запрещалось любой женщинам играть в театре. Актёры были вынуждены взять на себя и женские роли. А оставшиеся за бортом актрисы ― придумывать представления для тех случаев, когда их приглашали в богатые дамы. Эти актрисы и стали первыми гейшами. Защищённый от строгого закона стенами чайных домов, они легко вытеснили из профессии мужчин. Эти экзотические белые маски на их лицах ― не какая-то диковинная косметика, а просто пережиток театрального грима, сделанный специально, чтобы и на задних рядах видели выражение губ и бровей. Получается, что профессия актёра театра Кабуки, изначально женская, сделалось мужской. И напротив, изначально мужская профессия гейши сделалась женской. И что на это скажут расплодившиеся в последние время суфражистки?

Из последующих сцен сыщик узнал, что японском театре нет кулис и нет репетиций. Это нравится европейцам, которые валом валят на представление трупп из Страны Восходящего Солнца полюбоваться на экзотику и очень мучает самих актёров. Ведь в традиционном театре нет понятия репетиции, ты просто живёшь своей ролью, пока её не постигнешь. Исполнители женских ролей вынужден таскать на себе всю роскошную одежду и весь грим, чтобы слиться с ролью единое целое и не потеряться на сцене даже если пьесы незнакома и приходится импровизировать. Японские театральные хроники сохранили предания о великих актёрах прошлого, настолько преданных своему делу, что не переодевались в мужское даже на собственную свадьбу.

А если такому актёру, к примеру, вечером, после представления очень потребуется заглянуть в что-то вроде московского трактира Карпова, чтобы сбрызнуть удачное представление японским рисовым винцом? Так всё равно придётся тащиться на театральных котурном, в потном женском кимоно и с потёкшим гримом. После такого невольно начнёшь жаловаться на женскую долю. Или вот перед спектаклем сбежишь в полпивную, ― просто так, потому что тебя жажда замучила. А к тебе там начинает приставать какую-нибудь сомнительный кавалер. И даже не поймёшь, это он тебя так разыгрывает, узнал тебя потому что видел спектакля ― или всерьёз принял за продажную женщину. А может, и то, и другое разом. Ведь актрису-содержанку очень много иметь хочется, и одного закона о запрете женщинам играть в театре тут явно недостаточно.

А пока Барсов постигал тайны японского театрального мастерства, каменные дома с гербами сменились домами доходными, а потом и вовсе деревянными избами в густых садах. Редко-редко мелькнёт богатая усадьба с колоннами или церквушка с покосившейся колокольней…

Город чем дальше, тем больше напоминал деревню ― только эта деревня была бесконечная, а в косых закоулках плясал едкий дым каких-то сомнительных промыслов.

Трактир купца Башкеева был трактиром в старинном смысле этого слова ― не просто ресторан с русской кухней, а кабак с постоялым двором, почти у самой городской заставы. Сложенный из красного кирпича, с кое-как нахлобученной крышей, и лишённый малейших архитектурных излишеств, он производил впечатление приюта разбойников.

Внутри однако, впечатление резко менялось. Там было опрятно и просторно, дощатый пол чисто выметен. Несколько посетителей в пушистых шапках и с азиатскими лицами дополняли впечатление, что он угодил на стоянку кочевников.

На стенах висели подковы и хомуты, а из угла смотрела медная статуя сидящего Будды и над ним ― синее знамя с диковинной вышитой птицей. Причём за спиной у птицы изгибалась объятая пламенем радуга, а совсем человеческие на вид руки, что торчали прямо из крыльев, терзали с удивительным искусством выписанную зелёную змею.

Разглядывать подобное изображение, признаться, было жутковато даже штатному сыщику московской уголовной полиции.

Показался и сам хозяин Башкеев ― степенный, несмотря на хромоту бурят. Даже в помещении он не снимал сверкающий цилиндр.

― Бузы для вас уже варятся,― сообщил он с особенным, никакому другому народу не свойственным выговором,― Чай калмыцкий или по-русски предпочитаете?

― Калмыцкий,― сообщил сыщик,― А как ты догадался, что я буз попрошу?

― Так это как раз дело нехитрое,― заулыбался бурят,― Сам вы здешний, даже одежда городская. На прощелыгу не похожи, а напротив, на важного господина. Вот я сразу вас и опознал.

― И кто же я такой буду?― сощурился Барсов. Встретить коллегу по проницательности было с одной стороны, приятно, а с другой, боязно.

― Ну это очевидно,― гордо заявил Башкеев.― Критик вы ресторанный! Желаете про нашу кухню байкальскую статейку тиснуть и вкус и подачу по французскому ранжиру оценить. Что скажете? Аль не угадал?

Сыщик едва не рассмеялся, но успел сделать серьёзное лицо и многозначительно указал пальцем.

― Совершенно верно ты угадал. Но учти ― я судья строгий и неподкупный. Про бузы твои напишу всё как есть, и даже про чай добавлю. Нынче времена другие пошли ― не всё по французскому консоме ровняем, а напротив, стараемся вникнуть в кухню всякого рода-племени. И ещё ― распорядись послать за вашим князем Андагаевым. Я знаю, он здесь живёт поблизости. Скажи, ресторанный критик Барсов приглашает обсудить кулинарные новации.

Бузы прибыли с кухни в срок, с ароматным дымком, нарезанной морковкой и пиалкой перечного соуса. А следом за ними показался и сухой, всегда немного нахмуренный бурят в синем халате, на котором поблёскивала золотая цепочка часов.

Это был князь Андагаев. Газетчики и люди света едва ли слышали его имя, но для всех немногих московских бурят его слово было законом. По русски он говорил чисто, без малейшего акцента и вместе с его монгольской внешностью это смотрелось особенно жутко.

Говорили по-русски, и вели сперва типичный восточный разговор, не о чём конкретном, а просто о делах. Только непривычный кирпично-красный чай с солью и молоком кобылиц доставлял некоторое неудобство.

Во время первой встречи после первого глотка Барсов закашлялся и неосторожно спросил, что ежели у вас, бурят, такой чай, то какова же водка? Князь его любопытство удовлетворил. Бурятская водка оказалась настолько непривычной, что отныне при встрече они ограничивались чаепитием.

Наконец, князь осведомился, что же привело такого важного гостя в такой важный день в такую непролазную даль? Неужто наши соплеменники что-то учудили? Опять дрались на Конном базаре с цыганами и гнали побитых вечных странников аж до Большого Каретного?

― Ничего подобного,― отозвался Барсов, вытирая усы,― Ваши соплеменники подают пример благоразумия и добрососедства. А явился я к вам ― только не смейтесь ― чтобы поесть ваших прекрасных буз и заодно зачерпнуть из источников вашей мудрости.

― Я, конечно, всего лишь князь, а не книжник или лама,― ответил Андагаев и машинально сделал какой-то оберегающий жест,― но постараюсь помочь. О чём знаю ― отвечу сам, о чём не знаю ― скажу, у кого спросить можно и дам вам наилучшую рекомендацию.

― Спасибо. Для начала скажите ― слышали ли вы о женщине по имени М?

Князь задумался.

― Имя какое-то иноземное. Даже на китайское не похоже. Не слышал.

― А как по вашему, собираются ли Японцы вторгаться в Монголию, как они уже сделали это с Кореей? Что купцы сказывают? Может, слухи какие разносит длинное ухо степей?

― Даже приблизительно ничего такого не слышно. Мы, кочевники, богаты только стадами. Во времена великого хана Чингиса нам случалось богатеть ― но это только потому, что мы завоевали много богатых земель и всё себе присвоили. А так ― японцы даже не смотрят в нашу сторону. Что у нас в степи брать? Стада они и у себя могут вывести. Я слышал, что земля у них так плодородна, что быков они кормят бобовым супом и поят рисовой водкой. Зачем им наши бескрайние степи? Нет ведь у нас ничего, кроме старых караванных дорог и древних чёрных книг в переводах с тибетского.

― Кстати, о книгах. Я слышал, в Петербурге появился некий монах, который собирается печатать у нас тибетские книги. Про это что-нибудь слышал?

― Про монаха не слышал, но в этом тоже нет ничего удивительного. Мы, буряты, народ к знаниям жадный. Как только что-то видим ― сразу думаем, как себе приспособить. Мы не только вашими заводскими гвоздями коней подковываем ― но даже болванки для статуй,― он кивнул в сторону Будды,― заказываем теперь на тульских фабриках. У них литьё изумительное, такого даже в Лхасе не отыскать. И пускай тульские металлурги, люди совсем простые, они даже не знают, в какой руке у Ченрези чётки, а в какой лотос ― а чего вы хотели от людей, которые даже “Алмазную сутру” наизусть не учили? ― но на месте всё можно подправить. Тот лама, что по кузнечному делу, доводит статую до совершенства и ставят её посреди дацана, такую красивую, что наглядеться невозможно. У нас их даже тайком сами тибетцы и покупают, чтобы уже в своих монастырях установить. Про этот промысел мало кто знает.

― А книги, получается, тоже хотят у нас печатать, а потом в Тибет возить?

― Почему бы и нет? Я вот слышал, появились какие-то чудо-машины, в которых с одной стороны как бы “Ремингтон” стоит, и на нём можно набирать всё что, желаешь увидеть напечатанным, а потом просто поворачивают специальный рычаг ― и у этой машины с другой стороны уже готовые книжки сыпятся. С одной такой машиной можно чудеса творить, какие патриархам и не снились. Например, представляете, каждому в степи раздать по “Алмазной сутре”. Люди будут её читать и изощряться в мудрости. Потом у них дети пойдут ― и будут “Алмазную” уже наизусть знать, с самого рождения, даже не изучая. Потом можно будет точно так же напечатать и раздать “Сутру сердца”, и дальше идти по Ганджуру. Со временем жители нашей степи переродятся в Чистой земле и заделаются там могучими бодхисаттвами.

― А много сутр-то в этом вашем Ганджуре?

― Их только монахи считали. Я знаю, что все его тексты занимают сто восемь больших книг, и в каждой из этих книг ― великое множество сутр с мудрыми наставлениями Будд и Патриархов.

― Долго-то придётся ждать, пока вся степь эдакую библиотеку выучит.

― Долго-не долго, а кальпа большая, успеем.

― А в монастырях у вас, получается, по прежнему руками всё переписывают?

― Кто давал обет отшельничества, тот руками всё делает. А так стоят конечно типографские машины, но уж слишком старые, ещё у англичан купленные. Приходится, как напечатают, листы хлебным ножом обрезать. Представляете, какая древность?

Признаться, Барсов даже не представлял, что в монастырях у шакьямунистов вообще в ходу типографские машины. Так что его удивление было искренним.

― А как зовут того монаха-то?― поинтересовался Андагаев.

― Этого мы выяснить пока не смогли. Как выясним ― обязательно скажу тебе и ты проверь, поспрашивай. Вдруг он анафем или хлыст какой-нибудь?

― А кто такой этот анафем? Злой дух?

― Ну, слово такое. Означает что-то вроде “прощелыги”,” мошенника”, “фальшивого учителя”. Подумайте сами: вдруг этот злодей хочет вас обмануть и напечатать неправильные книги, где вся мудрость искажена? Прочтёт такое честный шакьямунист, начнёт им следовать ― и кончится всё так, что и костей не соберёшь.

― Я предупрежу своих, разумеется,― пообещал Андагаев,― И ламам нашим отправлю письмо, чтобы хорошенько следили за новыми книгами.

Бузы закончились, Барсов отодвинул тарелку. В желудке была приятная тяжесть и хотелось остаться здесь и выкурить сигаретку, ― просто так, ничего не делая и болтая ногами.

Но день уже приблизился к вечеру. Надо было успеть доехать в штаб и доложиться Старому Коту.

Сыщик поднялся из-за стола. Андагаев посмотрел на него, словно оценивал, и вдруг поднял палец, словно вспомнил что-то важное.

― У вас есть ещё что-то, что вы хотели мне сообщить?― осведомился Барсов.

― Можно сказать и так. Я не знаю, имеет ли это отношение к делу. Вполне может быть, что этого даже не было. Что этот рассказ ― легенда, вымысел, фикция…

― Тем не менее, я вас послушаю,― Барсов взял шляпу и замер, держа её возле груди.

― Это было недавно, когда монастыри сокращали, и многим ламам приказывали жить в миру, ведь учение Просветлённого везде непобедимо и истинно. Жил да был в каком-то дацане один насельник, если называть его по-вашему. Родом он был тибетец, а мудрость его была бездонна. Он знал весь “Ганджур” неизусть, вместе со словарями и комментариями. И вот, когда дацан стали урезать, он решил отправиться через границу в Улан-Батор, а оттуда прямиком в Лхасу. Потому что бурятские дети ходили теперь в гимназии и не было ужеу тибетца так много учеников, чтобы преподавать им классический тибетский и прочую метафизику.

В день, когда он собирался отправиться в путь, монастырь окружили многие монахи и миряне. Они быстро убедились, что по вопросу отъезда учитель непреклонен, но тут же принялись умолять его научить их перед отъездом какой-нибудь простейшей тантре или хотя бы мантре удвоенной силы.

А тибетский мудрец им и ответил ― “Когда обратите в шакьямунизм хотя бы одного русского ― тогда и дам вам положенные наставления”.

Много лет прошло с тех пор. Нравы смягчались. Сейчас, я слышал, уже отменены законы, запрещающие переход в другую религию, если человек родился и крещён на территории Российской Империи.

Но тибетский мудрец так пока и не вернулся. Получается, несмотря на восточные моды и загадочное слово “панмонголизм”, что начертано алмазом на стеклянных дверях.

обратить кого-то из русских в шакьямунизм буряты оказались не способны. Хотя за смену вероисповедания на каторгу в наше время уже не отправляют.

― По твоему, эта японка может быть проповедницей какого-нибудь новомодного учения?

― Я с этой японкой не знаком. Просто говорю всё, как мне люди сказывали.

― Интересно они вам сказывали. С кучей таких подробностей…

На этом разговор с князем Андагаевым был закончен.

Полумрак ленивого летнего вечера уже наползал на Малый Гнездниковский, когда Барсов вернулся в контору сыскной полиции. Кошко был на месте, хмуро изучая какую-то бумагу с загадочными письменами.

― Удалось выяснить пару подробностей насчёт этой японской подданой с пионовым зонтом,― сказал Барсов,― Хотя пока всё равно неясно, насколько преступны её замыслы и собирается ли она вовсе посещать москву?

― Я облегчу вам задачу,― отозвался Кошко,― У нас есть серьёзные основания полагать, что госпожа с пионовым зонтом уже добралась до Москвы.

― И где же она остановилась?

― Этого мы не знаем. Думаю, чтобы узнать больше, вам придётся допросить Драгоманова.

― Он что, тоже нашёлся?

― Разумеется!

Барсов только головой покачал. Такие стечения обстоятельств происходили только с ним ― ну и ещё с гимназистками-любительницами частного сыска из детективов Агриппины Богучарской.

― И где же сейчас господин Драгоманов?― спросил сыщик

― В предвариловке Петербургского вокзала,― спокойно ответил начальник сыскной полиции.― Где же ему ещё быть?

― И что же вы ему предъявили?

― Дебош.

― Но почему?

― Потому что он ехал поездом из Петербурга и учинил в вагоне-ресторане чорт знает что,― спокойно отозвался Кошко,― Мне кажется, этой причины вполне достаточно.

4. Скандальный пассажир с Николаевского вокзала

До Николаевского вокзала Барсов опять добирался на извозчике. Снова и снова он размышлял над тем что удалось выяснить ― и не мог найти в этом ни малейшего порядка.

К японской тайне добавилась тайна монголо-тибетская. Но было ли это всё тоже дело, или два разных? Тут Никольская улица уже едва ли поможет. Там едва ли отыщется современная тибетская литература, если она существует. В лучшем случае это будут в путевые заметки какой-нибудь рижского медиума, одного из тех, кто совершает путешествие на Восток не выходя из любимого парижского кафе. Погружаясь в зелёные пары абсента, он черпают из галлюциногенной глубины всевозможные тибетские чудеса и махатмы. Не отстают от них и восторженные дамы, ещё до рождения посвящённые во все тайные искусства, которые один раз на пароходе останавливались в Сурате и за эти несколько часов успели изучить все тайные учения мудрецов Индии.

Чтоб ложишься к мрачных мыслей, Барсов вернулся к чтению. Японский автор явно, несмотря на причудливость темы, адресовал свою книгу самый широкой публике. Уже второй главе начался разврат. Правда, разврат вполне обыкновенный, с амбициозными актрисками и скучающими дамами высшего общества. Сложно сказать, слышали ли в Японии про бальзаковский возраст. Про французский язык явно слышали, однако чувства и пороки всё равно удивительно походили на московские и петербургские. Барсов не удивился, бы если в третьей главе появится описание японского аналога петербургского Пассажа, а то и московских Сандуновских Бань.

Наконец, показался вокзал двухэтажный жёлтый кирпич с тоненькой спичкой часовой башни. Это был самый старый из Московских вокзалов, он помнил ещё императора Николая Павловича. Вокруг кипела типичная пристанционная суета, тоенькали трамваи и кричали разносчики.

Подошёл дежурный по станции. Это был мужчина средних лет с настолько заурядным лицом, что ему в пору получать кого-то выслеживать.

Прежде, чем заняться делом Драгоманова, Барсов приказал выяснить, не было ли среди пассажиров поезда подозрительных азиатов.

Проводники смогли припомнить татарскую семью с четырьмя детишками, китайского торговца по имени Е Ли, и тощего башкиров по имени Алишер. Никто из них не совершил в пути ничего примечательного.

Тем не менее, это толкнуло Барсова на одну мысль. Он потребовал телефон и позвонил прямо шефу.

― Что-то удалось выяснить?― осведомился Кошко.

― Есть подозрение,― ответил Барсов,― что действует целая банда. Злодеи пользуются тем, что для почти для каждого москвича, будь он даже квартальным надзирателем, все азиаты на одно лицо. Пока не удалось доказать что они задумали что-то преступное. Ну я бы предложил проверить все гостиницы. Спрашивать, заглядывал ли к ним какой угодно дальневосточный азиат, неважно кореец, китаец или японец. Главное, что он скорее всего умеет говорить по-французски и желает снять номер.

― Интересное предположение. А что задумала эта банда.

― Пока неизвестно. Мне пока не удалось даже установить, что они задумали что-то преступное.

― Устроить это будет не так просто. Агентов у нас не бесконечное количество. К тому же, в Москве происходят и другие преступления. Как мне объяснить

― Допустим, банда, в которой состоит дама собирается взбунтовать байкальских монголов.

― Но они же не на Байкале, а в Москве действуют.

― Разумеется. Управлять всем проще из одной из столиц.

― А что будет, если мятежа не случится?

― Значит, наше расследование оказалось достаточным.

― Этого мало.

― Аркадий Францевич, ну мы же не душегуба по ночлежкам ловим. Судя по всему, это люди из приличного общества, а приличное общество везде невелико ― и у нас, и в Японии. Едва ли она будет снимать угол у бабушки-единоверки. Я бы предложил проверить все гостиницы, какие есть справочнике для туристов. В самые престижные телефонировать, на обход тех, что попроще и телефона пока не завели, отправить несколько человек. Все такие гостиницы расположены они в центре города и будут очень рады нам помочь.

― Если строить теории, то о ночлежках она могла узнать от Драгоманова…

Барсов нахмурился, призывая на помощь воображение.

― Нет, никаких ночлежек. Я положительно не могу представить, чтобы аристократка из восточной Азии, с их десятком тысяч церемоний, пыталась скрываться где-нибудь на Хитровке. Её же моментально опознают и городовому сдадут ― будуи уверены, что за неё дают хорошее вознаграждение.

― Благодарю вас. Продолжайте расследование. А предположение ваше мы, конечно, проверим.

Закончил с докладом, Бырсов решил заняться Драгомановым. Предчувствие было дурное и на допрос переводчика он шёл в тяжёлым сердцем. Несмотря на четыре съеденных бузы, живот напомнил, что настало время обеда ― и Барсов перед допросом аппетита поел суточных щей в огромном зале под широкими сводчатыми оконными проемами с двойными стеклами.

Великий архитектор Александр Тон, когда планировал здание вокзала, был, должно быть, уверен, что новейший вид транспорта будет свободен от преступлений. Поэтому никакой специальной арестантской на Николаевском вокзале не было. Дебошира Драгоманова держали в складской каморке, по соседству с граблями и метёлками.

― Смурный он какой-то,― пожаловался сторож, отпирая тугой замок.

В каморке сидел измождённого вида небритый молодой человек со всклокоченными волосами и в порваном студенческом мундире. Манжен левой руки был пустым.

Когда Барсов и сторож вошли, он даже не посмотрел в их сторону.

Такое поведение было Барсову знакомо. Но едва ли было знакомо сторожу.

― Вы можете идти,― сказал сторожу Барсов,― Можете отдать мне ключи, я закрою.

― Давайте я лучше у дверей покараулю,― предложил сторож,― А то мало ли, бросится.

― Не бросится. Для меня это очевидно. Давайте ключи!

― Ну, как знаете…

Барсов вошёл в тесную каморку и встал напротив Драгоманова, так, чтобы на него легла тень. Тот дёрнулся и поднял жёлтое лицо, сверкнул масляными глазами. Было заметно, что его бьёт озноб.

― Евгений Дмитриевич Драгоманов, из дворян смоленской губернии,― отрапортавал задержанный,― Присесть предложить не могу, сидеть здесь больше негде, а сам я встать не способен.

― Давно употребляете?― осведомился Барсов.

― Третий год. С тех пор, как без руки остался.

― А что с ней случилось?

― Обстоятельства.

― Понятно. Морфий?

― В основном. Опиум тоже помогает. Но чистый достать нелегко, даже у китайцев. Семиреченский нынче плох, а персидского, в красной бумаге, не поставляют.

Барсов замолчал, размышляя над этим фактом. И решил, что к делу он не относится. Потому продолжил:

― Я слышал, что вы подрабатываете переводчиком.

― Совершенно верно, и насколько мне известно, это не запрещено.

― Вам случалось встречаться с Судзумией Харухи?

― Да, разумеется. Насколько мне известно, и это не запрещено?

― Вы можете описать нам эту даму?

― А что, она совершила какое-то преступление?

― Это пока неизвестно.

― Тогда зачем вам она понадобилась?

Барсов вздохнул и применил фразу, которая верно служила ему много лет именно в таких случаях:

― У нас есть серьёзные основания полагать, что ей угрожает опасность.

― Так охраняйте лучше!

― К сожалению, мы не знаем, где она проживает. Она случайно не оставила вам адреса?

― Никак нет. Мы встречались всегда после занятий, она ожидала меня возле ворот академии, что при Генеральном Штабе.

― Она сообщала, где остановилась?

― Нет.

― Её не смутило, что о вас и о ней могут пойти толки среди других учащихся академии?

― Если и так, её это только и забавляло.

― А вас?

― Я заметил у неё превосходный выговор старой столицы. Она из старых, киотских семей. В Токио говор другой.

― Может, она из промышленников? Она рассказывала что-то о своей семье?

― Точно не из промышленников! Промышленники все сплошь из Осаки, их говор отличается от киотского, как одесский ― от старого московского. Что до семьи ― её она не упоминала.

― И зачем же она прибыла в Петербург?

― Мне кажется, просто осмотреть город. Как это часто делали путешественники в Париже.

Барсов задумался. Конечно, можно опросить будочников, но уже и так ясно, что затея гиблая. Летом на Невском такое движение, что покажись там хоть японкая с пионовым зонтиком, хоть индийский раджа на белом слоне ― толпа скрывает всякого.

― Она владеет только японским языков?

― Со мной заговорила по-французски.

― Чем же вы её привлекли?

― Думаю, у других студентов было больше рук.

― И что же вы сделали?

― Ответил ей по-японски. Думаю, это её шокировало и спустя несколько минут у меня была подработка. Ей нужен был помощник, чтобы осмотреть город.

― Что же она осматривала?

― В первый же день потащилась почему-то на Сенную. Особенно ей интересен был Столярный переулок. На Апраксин двор ходили, по Невскому.

― Что-нибудь покупала?

― Нет. Она смотрела, а не покупала. Сразу видно, что дама обеспеченная, не из нуворишей. Я ей не столько переводил, сколько показывал.

― А нет ли у вас догадки, где она могла остановиться?

― Думаю, в одной из гостиниц.

― Как же она туда добиралась, если настолько плохо понимает язык? Или петербургские извозчики уже научились понимать по-французски?

― Это как раз дело очень простое, любой турист такое умеет. Берётся путеводитель по Петербургу для иностранцев, обводится карандашом нужная гостиница. Потом показываешь её извозчику и он всё понимает. Адрес-то знакомый, пусть и латинскими буквами.

― А вы смогли бы достать японский путеводитель по Петербургу? Очень уж любопытна.

― Достать бы смог. Но интересующая вас дама пользовалась французским.

― Очень хорошо. А она интересовалась военным делом?

― Нет. Спрашивала про литературу, но я ей помочь не мог. Признался, что последние четыре года читаю только научные работы. Отвёл её в пару артистических кафе.

― И как ей наши актёры.

― В “Бродячей собаке” ей очень понравилось. Сказала, что стоило бы завести такие и в Японии. А так молодые писатели вынуждены приходить на поклон к сенсею домой и надеяться, что служанка не прогонит.

― А про монгольского монаха что вам известно?― вдруг спросил Барсов.

― Что за монах?

― С которым вы ходили покупать книги и обсуждать издание сутр. Вспоминайте!

― Ах да, это ещё одна подработка. Небольшая, всего на день.

― Что это был за монах?

― Бурят. Выговор не монгольский. Звали его Идамжаб, и я думаю, что это монашеское имя.

― Он тоже пришёл к вам на занятия.

― Нет, с ним я познакомился возле стройки их храма, что в Старой Деревне.

― Вы показывали это японской гостье?

― Нет. Говорю же, был свободный день. И мне нужны были материалы по монгольский диалектологии.

― Думаете, на строительстве служили и диалектологи.

― Буряты родственны монголам,― спокойно ответил Драгоманов, глядя мне прямо в глаза,― Если точнее, то это и есть северные монголы, которые приняли подданство Российской империи на известном курултае.

― Не знал об этом,― соврал Барсов. Перед его мысленным взором на мгновение мелькнуло синее одеяние князя Андагаева.

― Вы даже не представляете, какую огромную ценность это имеет для науки― заверил Драгоманов,― Северные монголы находятся под влиянием русского языка, а южные ― китайского. Это естественный эксперимент в чистом виде!

― Как долго вы помогали этому Идамджабу.

― Всего один день. Он спешил обратно в свой дацан за Байкалом. Он купил несколько подходящих книг и отбыл с ними с Николаевского вокзала.

― А вы?

― А я остался.

― Но вы же оказались,― Барсов обвёл тростью всю обстановку,― здесь?

― Да, я приехал в Москву.

― Как же это случилось? Это тоже изучение какого-то диалекта?

― Меня попросила уже упомянутая Судзумия Харухи.

― Но ведь вы её не сопровождали в путешествии?

― Да, совершенно верно. Она ехала самостоятельно.

Барсов хотел спросить, как это возможно. Но успел остановиться на краю ― вспомнил, что безо всякого переводчика (или с переводчиком неустановленным) она проехала всю Транссибирскую магистраль. Для такого путешествия достаточно и международного извода французского. А потом, когда машин станет ещё больше, для путешествия по России станет достаточно и японского.

..Хотя китайцы уже сейчас добираются до Москвы, Петербурга и даже Лос-Анджелеса с их прачечными и притонами, русским толком не владея. Видимо, китайский народ умеет чувствовать машину сердцем.

― И вы снова договорились просто где-то встретиться?

― Именно так.

― Как вы думаете, почему она не позволила вам сопровождать её в поезде и часто бывала в городе без вас.

― Я об этом не задумывался. Знаете, столько нового материала, и весь обрабатывать надо.

― Может быть, у неё были в городах какие-то другие встречи?

― Вполне может быть. Но она никогда о них не упоминала.

― Это вполне естественно, раз она предпочитала выходить на них без вас. Но быть может, она рассказывала что-то о своей родне?

― Нет. Мы были заняты обсуждением красот Петербурга.

― А нравится ли ей творчество Хикару Хидзикаты?

― Кто это?

― Крупный современный писатель. Вы рекомендовали монаху русские издания его книг как образец полиграфического искусства.

― Книги помню, автора забыл,― Драгоманов облизнул сухие губы таким же сухим языком,― Прошу меня, пожалуйста, простить. Как уже говорил, с новейшей художественной литературой я не знаком, потому что выходит слишком много научной. Конечно, скорее всего я прочту несколько его книг. Надо знать, чем стал современный литературный японский язык. Это тоже интересное явление.

― А где вы должны были встретиться?

― Перед часами, что напротив вокзала. Но назначенное время уже прошло. Если вы собираетесь её там найти ― можете не надеяться.

― Очень жаль, что так вышло,― Барсов говорил искренне,― Я был бы очень рад потолковать с такой необычной дамой. Через вас, разумеется, как переводчика.

― Видимо, не судьба.

― У вас есть соображения, где вы будете её искать?

― У меня есть соображения, что я поеду в Петербург при первой возможности. И продолжу мои занятия. Она не оставила московского адреса?

― Этого следовало ожидать. Она не оставила и петербургского адреса.

― Я думаю, если вы ей действительно понадобитесь, она найдёт способ с вами связаться.

Драгоманов хотел что-то ответить, но смог только открыть рот и так и замер. Похоже, возбуждение перед перспективой получить зелье уже закончилось и силы снова его покинули.

― Ещё один вопрос,― сказал Барсов,― Что случилось в поезде? Что за скандал? Вы не сошлись с кем-то в воззрениях на первоначальную систему гласных в индоевропейских языках?

― Я отправился в вагон-ресторан. Дальше помню хуже.

― Чтобы поесть?

― Выпить. Алкоголь иногда помогает.

― Скоро перестанет,― предупредил Барсов,― Печень отказывает, перестаёт алкоголь перерабатывать. И тогда опий и его производные станут для вас единственным спасением.

― Видимо, так и будет,― Драгоманов уходил всё дальше в прострацию.

― И что же случилось в вагоне-ресторане.

― Я выпил. Потом ещё выпил. Потом мне предложили сыграть в карты.

― Шулер какой-то попался?

― Может быть и не шулер,― Драгоманов дёрнулся,― Но всё равно пришлось бить по морде.

― Отчего же сразу по морде?

― Так сложилось, что ненавижу всякую карточную игру. Она пробуждает во мне омерзительные воспоминания из смоленской гимназии. Так что пришлось ― графином и сразу по морде…

Барсов с облегчением вышел на солнечный свет и вздохнул полной грудью.

― Мы его выпустим,― сообщил он сторожу,― Но ещё не сегодня.

Барсов отправился к начальнику станции. Тот был у себя в кабинете с мебелью орехового дерева и о чём-то громко говорил по телефону. Секретарь торопливо вытолкал Барсова наружу и прикрыл тяжёлую дверь.

― Вот извольте, тут полные отчёты,― секретарь торопливо совал Барсову какие-то бумаги,― Если совсем коротко ― никаких японских дам с пионовыми зонтиками за последнюю неделю не прибывало. Из азиатов замечен только китайский подданый Е Лун, торговец фарфором. Он прибыл утренним поездом.

― Ну, это ещё не беда,― заметил сыщик,― Главное, что щи у вас хороши. С такими щами можно вообще никуда не ехать.

5. Гипноз зонтиком

Добираясь обратно в Малый Гнездниковский, Барсов вертел в голове всё, что успел выяснить. В этом странном деле перепутались Москва и Санкт-Петербург, князья грузинские и монгольские, японская литература и персидский опиум. И всё равно докладывать перед Старым Котом было почти нечего. Барсов уже половину дня мотался по городу, но так пока и не нашёл по этому делу никаких саедений, которые меняли бы дело по существу.

В конторе было пусто, все сыщики ещё были заняты своими делами. Только дежурный торопливо складывал бумаги.

― Как идут в поиске дамы с пионовым зонтиком?― поинтересовался он.

Старый кот настаивал, чтобы сыщики были в курсе дел друг друга. Никогда не знаешь, на кого наткнёшься, выслеживая или допрашивая. Так что загадочная японка быстро сделалась в Московском отделении настоящей притчей во языцах.

― Пока появилась подозрение, что она вовсе не пребывала в Москву. Но тогда непонятно, почему послала сюда переводчика. Возможно, условленном месте его должен был ждать кто-то другой. И этот человек был её сообщником.

― Кто же этот другой?

― Этого мы пока не знаем. Переводчик сам разрушил всё её плану. Ну ничего, будет нужен, с ним выйдут на связь.

― Вы описали занятную схему.

― Схему настолько занятную, что я в неё сам, признаться, не очень верю. Проще предположить, что наша дама предпочитает путешествовать без прислуги, сохраняя инкогнито. А это значит, что сейчас она в Москве и розыск её зависит исключительно от вас!

Дежурный вздрогнул. В его глазах мелькнул самый специфический ужас бедного служащего, когда его застукали за чем-то неподобающим, да ещё в рабочее время.

― Что же я должен делать?

― Для начала ― прямо сейчас сообщить мне, что дали наши розыски по гостиницам?

― Никаких азиатов. Разве что в гранд паласе ещё утром приходила девушка китаянка и сняла номер для своей английской госпожи. Говорила она по-французски ― этим и запомнилась. Называла себя её горничной и всячески торопила персонал. Утверждала, что госпожа заселится буквально с минуты на минуту.

― И что, её английская госпожа так и не заселилась.

― Во всяком случае, на завтраках её пока никто не видел. Но законом это не запрещено. Появляться в свете никто не обязан, просто каждый мечтает там появиться. Любой может снять номер в гостинице, но при этом вовсе не обязан там жить.

― Соглашусь. И всё-таки мне кажется, это наш случай. Для этого раза мне понадобится жандарм.

― У вас есть, чем доказать его причастность?

― Нет, но чувствую, что скоро появятся. А вы пока телефонируете на квартиру издателя Тихомирова. Скажите что ему угрожает ужасной опасности. Враг уже в городе!

Дежурный посмотрел в справочнике, нахмурился. Потом всё же сделал пробный звонок и внимательно выслушал что ему сказала трубка.

― Телефон у них имеется, но не работает,― жалобно признался он

― Тогда отправь сообщение с посыльным! От этого им точно не отвертеться!

Барсов отдавал указания, а сам в это время смотрел через окно на улицу, где над крышами висело жирное предзакатное солнце. Он был совершенно уверен, что у них никого нет дома. Сливки московского общества проводят летние месяцы на дачах. А когда кто-то не хотел ехать, про него начинали ходить грязные слухи. Дескать, даже чтобы снять дачу ему теперь не хватает, скоро вообще по миру пойдёт. А издателю, в отличие от автора, не нужны подобные слухи.

― Сейчас всё сделаем

Барсов кивнул, стащил с головы забытую шляпу и отправился в кабинет к Старому Коту. Тот уже собирался домой.

― Прошу выделить людей для вероятного задержания подозреваемого,― попросил Барсов.

― Где он?

― Предположительно, гостиница Гранд Палас. Номер снят, но находится ли он сейчас там ― нам в точности неизвестно.

― В штатское переодеваться нужно?

― Нет.

― Под твою ответственность бери пять человек жандармов. Результаты доложишь по телефону

― Аркадий францевич в первый же год повелел проложить прямую телефонную линию из сыскного управления прямо к нему домой, чтобы в любое время дня и ночи подчинённые могли с ним связаться.

Гранд Палас оказался одной из тех гостиниц, про которые пишут в середине списка на обороте путеводителя. Чуть в стороне от Садового Кольца расположилась жёлтая двухэтажное здание с латунными рамами и витражными окошечками в парадных двухстворчатых дверях

Двоих поставили с парадной стороны, ещё двое следи за чёрным входом и окнами с другой.

Барсов вместе с последним жандармом вошли в главный холл. Консьерж смог сообщить, что ни английской госпожи, ни её горничной-китаянки больше не видел. Но они не могли прокрасться незамеченными. Они правда опасные преступники?

― Если дадите запасной ключ ― выясним,― отозвался Барсов.

Они поднялись на третий этаж ― не лучший выбор если предполагалась возможность побега. Барсов дошёл до номера, и, прижавшись спиной к стене, несколько раз стукнул. А потом спросил, есть ли кто дома.

Ответ ему было молчание.

Барсов осторожно вставил ключ. Повернул, прислушиваясь. Ещё раз повернул. Жандармы достали револьверы. Барсов толчком распахнул проклятую дверь и все трое по знаку сыщика ворвались в злополучный номер.

Но не потребовалось ни стрельбы, ни драки.

Там было совершенно пусто. Всё в номере стояло нетронутым. Загадочная англичанка и её китайская горничная не обратили внимание не на кровать, ни на салфетке на столе. Единственным отличием номера от чисто убранного и пока не заселённого номера по соседству был огромный зонт, бамбуковый, с нарисованными разноцветными пионами. Раскрытый, он стоял во всей красе посреди комнаты, как будто обсыхая после дождя.

Басов обошёл его кругом и покачал головой. Ппотом проверил окна и печку. Всё заперто, отсюда не сбежишь. Окно выходило прямо на скучный проспект

― Видимо, нас постигла неудача,― объяснял он жандармам, вынося из номера захваченную реликвию,― Нам не удалось схватить подозрительную личность, но хотя бы удалось схватить зонтик. И этот зонтик точь-в-точь совпадает с описанием зонтика известной нам дамы. У нас теперь есть доказательства того, что она добралась до Москвы, просто неизвестным для нас способом. А это уже немало.

Они сообщили консьержу, что номер можно сказать, что свободен. И отправились каждый по своим делам

Оказавшись снова на Малом Гнездниковском, он потребовал от экспертов немедленно осмотреть свой трофей. И так и задремал у стеклянных дверей лаборатории под звяканье стекла и шелест заливаемых реагентов. Барсову снилось, что он опять сидит в буфете Николаевского вокзала и играет там в преферанс с тремя барсуками в цилиндрах.

Барсов обыграл лесных простаков вчистую и уже рассовывал по карманам выигрыш, когда вдруг проснулся и увидел золотые ободки очков судебного эксперта.

И малому удивлению сыщика, осмотр ничего не дал.

Захваченный зонтик был подвергнут самому тщательному дознанию, но хозяйку не выдал и никакой вины за собой не показал. Это было добротное старомодная бамбуковое изделие, связанное верёвочками, с куполом из непромокаемой бумажной ткани. В роскошных алых и белых цветочных бутонах на чёрном фоне действительно можно было опознать пионы.

Одним словом, типичный японский зонтик. Изготовлен не больше полугода назад какой-то ничем не примечательный мастерской. Может быть, Осака, а может и Киото.

Центральная бамбуковая трубка была пустой, но в ней не пряталось ни отравленных игл, ни следов зловещего порошка. Спицы тоже не были заточены. Если предполагалось использовать этот зонт как оружие, сам способ его применения был непонятен.

― Может быть, всё дело в цветках?― предположил молодой доктор Гуляйпольский, который и проделывал экспертизу,― Вдруг они образуют некий гипнотические узор? И человек, перед которым покрутят таким зонтом, немедля впадёт а транс и станет послушным воле гипнотизёра.

― Ну так проверьте!― предложил Барсов

― Неизвестно, с такой скоростью нужно вращать. К тому же, возможно, для полного гипноза жертве необходимо посыпать какую-нибудь тайное азиатское снадобье.

― Человеку, который имеет возможность подсыпать снадобья, уже нет нужды гипнотизировать кого-то с помощью зонтика,― пробурчал Барсов.

Он вышел из лаборатории и загрохотал в сапогами на первый этаж, к дежурному. Когда дежурный услышал, что от него хотят, у него едва не случился припадок и он заявил, что без согласия начальника сыска ничего делать не будет..

Тогда Барсов позвонил Аркадию Францевичу домой.

Трубку снял сам Старый кот.

Сперва Барсов доложил насчёт зонтика.

― Неплохой трофей,― заметил Кошко,― получается, остановка в гостинице была всего лишь маскировкой. У вас есть предположение, что она маскировала где сейчас все остальные вещи вместе с хозяйкой?

― Да, разумеется,― отозвался Барсов,― Я скажу даже больше. Всё это дело теперь представляется мне достаточно ясно.

― Насколько вы уверены в этом?

Басов хотел ответить что уверен полностью. И ещё, что он только что обыграл в бридж трёх коварнейших барсуков. Но сдержался. Если он будет раскрывать все тайны своего метода ― ты очень быстро переедет на постоянное жительство и казённый харч в известный дом на Якунчиковом шоссе, построенный на взносы частных лиц. А вверенный ему дела так и останутся нераскрытыми.

Поэтому он просто сказал:

― Уверен настолько, что уже завтра с утра, если мне будет оказано содействие, я берусь разрешить это дело со всеми его загадками.

Какое-то время в трубке была тишина. Начальник Московского сыска погрузился в размышления и судя по тяжёлому дыханию, его пожирали сомнения.

Наконец, снова послышался знакомый голос

― Если вы точно знаете что делать, то можете собирать людей прямо сейчас,― произнс Кошко,― Никогда не бывает слишком рано, чтобы сорвать план злодеев.

― Я напротив, предпочту подождать до завтрашнего обеда,― ответил Барсов.

― Если речь идёт о государственной тайне, то завтра к обеду нужные бумаги уже погрузят в почтовый пароход до Швеции,― напомнил ему Старый Кот.

― К счастью для меня и всех других уставших сотрудников, государственная тайна тут ни при чём. Тут даже уголовный кодекс не нарушен. То что, что вы принимали за драму ― на самом деле комедия, пусть и разыгранная в непривычных для нас декорациях. И завтра, во время обеда, ежели мне окажутся действия, будет разыграть её завершающий акт. А я только пригляжу, чтобы закон не был нарушен случайно

― Если бы я не знал вас, Барсов,― сказала трубка,― то я бы распорядился отправить вас на освидетельствование профессору Корсакову на предмет нервных болезней. Однако я уже привык к вашей манере раскрывать дела и признаю, что для некоторых загадок она подходит и лучше всего. Говорите, что вам нужно? Всё по стандартной форме: Сколько человек? В какой части города? Насколько серьёзное ожидается сопротивление?

― Не стоит беспокоить людей понапрасну. Драки скорее всего не будет. Мне понадобится автомобиль или достаточно крепкий экипаж для перевозки задержанного. Один шофёр или просто человек, умеющий править лошадью, в сопровождение. И, разумеется, Драгоманов. Он поедет с нами.

― Куда? Если место присутственное ― всех предупредить надо. Такой тип всех девиц распугает.

― Не стоит суеты, место будет очень тихое. Это Перловка, там в основном дачи.

― Надеюсь, вы достаточно понимаете, насколько силен тут риск. Этот морфинист Драгоманов сейчас ― единственный наш свидетель и возможный источник информации? Если он и сбежит или его убьют, порвётся последняя нить. Дело слишком рискованное! Хотите чтобы у нас всё дело хинью пошло?

― Да, я согласен. Мой план достаточно рискованный, чтобы сработать.

― Мне ваша амбициозность нравится. Но имейте в виду, если случиться худшая, т вам же и доказывать, что вы сами не были в сговоре злоумышленником.

― У меня есть кое-что, получше любых скандалов возразился сыщик.

― И что же это такое особенное вы можете продемонстрировать?

Барсов извлёк из кармана аптечную склянку, наполовину полную мутной жидкости и с этикеткой на латыни.

― Вот моя цепь. Крепче железа, неумолимей святой инквизиции. Но не на всех она действует.

― Я не вижу, что вы показываете,― напомнил Старый Кот.

― Это морфий. Прямо из аптеки, произведённый по запатентованной технологии.

― Теперь понимаю ответил Кошко.

― Так что, как видите, при самом худшем исходе это будет неудача, но не катастрофа. К тому же, если в мои догадки не вкралась ошибка, то после сегодняшней обеденной встречи Драгоманова можно будет отпустить на все четыре стороны. Разве что помочь ему с билетом на поезд до Петербурга, потому что наш выходец из дворян Смоленской губернии сейчас сидит на Николаевском и совершенно без денег. Пусть едет в Петербург и уже в Петербурге возвращается к прежним занятиям. Он, конечно, морфинист и потенциально великий языковед, но ни то, ни другое в нашей стране пока ещё не считается преступлением.

― Ладно,― начальник московской сыской полиции пододвинул к себе мраморную пирамиду чернильницы и достал чистый лист: подобные записки он всегда писал собственноручно,― Но имейте в виду, автомобиля я вам не выделю. Хватит вам и четырёхместной полицейской кареты. Её надёжность проверена Видоком и прочими великими сыщиками ушедшего века.

― Не возражаю,― ответил Барсов. Было уже темно, когда он возвращался из части в меблированные номера, где и находилось его логово для ночлега. В голове зудели, как осы, детали предстоящей операции.

Устроившись в кровати, он нашарил тетрадочку с нечитанным выпуском Ника Картера, пообещал себе обязательно с утра прочитать ― и тут же провалился в сон, как в колодец. Он надеялся увидеть продолжение сегодняшнего сна с барсуками, где он будет кутить на выигрыши, но вместо этого увидел что-то настолько безумное, что забыл немедленно по пробуждении.

Золотые карманные часы, подарок от некоего влиятельного лица за одно удачно решённое дело, показывали половину десятого. Пришлось торопливо брить лишнюю щетину, одеваться, почти не глядя в зеркало и почти на бегу прятать очередное приключение Ника Картера в карман пальто.

Перед конторой уже стояла чёрная тюремная карета, запряжённая вороной кобылой.

Рядом, щурясь от солнечного света, стоял под охраной двух жандамов несчастный Драгоманов. Он пошатывался и постоянно чесал бока ― насколько это можно было делать в наручниках.

― Вшей нахватались?― сурово спросил Барсов.

― Нет,― бесцветным голосом отозвался Драгоманов,― Это от морфия.

Барсов поморщился. Потом заглянул в контору и позвал доктора.

Тот явился, усталый и сердитый, словно всю ночь провёл над пробирками. Барсов протянул ему склянку.

― Сделайте укол подозреваемому,― сказал он,― Но только в половину дозы. Мне нужно, чтобы к обеду он пришёл в себя и начал соображать.

Когда всё было сделано, начали рассаживаться ― помощник на месте кучера, а Драгоманов под охраной Барсова ― в карете, на заднем сидении. Сам Барсов дома переоделся и теперь тоже выглядел, как дачник, готовый вкусить заслуженного отдыха, ― в светлом пальто, клетчатом зелёном галстуке и заломленной набок шляпе.

― Куда едем?― спросил кучер.

― В Перловку, где летние дачи.

― Вы готовите провокацию?― осведомился Драгоманов.

― Нет,― отозвался Барсов,― Просто едем отобедать, так сказать, в узком домашнем кругу.

Сыщик ждал ещё каких-то вопросов, но их не последовало. Морфий уже начал своё жуткое действие и утащил сознание Драгоманова куда-то в ядовитые джунгли снотворного кейфа. Лингвист так и сидел, мотая головой на каждой колдобине, не отводя взгляд от носков своих пыльных сапог ― и этого зрелища было ему достаточно.

Барсов горестно вздохнул и достал из кармана брошюрку с приключениями Ника Картера.

Когда они доехали до места, солнце стояло уже высоко, а знаменитый американский сыщик из брошюры буквально на последней странице разоблачил и передал в руки полиции преступного доктора Кварца.

6. В Перловке

Перловка была одним из самых знаменитых дачных районов тогдашней Москвы. Молодом сосновом лесу изрезан дорожками из тщательно утрамбованного красного песка. Здесь больше полусотни дач ― от скромных, похожих на крестьянскую избу до огромных двухэтажных особняков с резьбой на балконных перилах и диковинными вологодскими наличниками.

Экипаж остановился возле станции. Рядом с деревянным павильоном стояла симпатичная будочка старушки-зеленщицы, а рядом ― огромный фанерный щит, в несколько слоёв заклееный объявлениями.

Барсов соскочил на землю, кучер торопливо занял его место, не спуская взгляда с Драгоманова. Тот заметно оживился и даже начал шевелиться, устраиваясь поудобней.

Солнце жарило без пощады. Но порыв ветра донёс аромат скорой грозы. Надо было торопиться попасть в дом ― прежде, чем всё начнётся.

Барсов с невинным видом профланировал к зеленщице, поприветствовал и спросил, почём крыжовник. Достал портмоне и как бы незаметно показал полицейский значок.

― Помощь ваша нужна,― вполголоса сказал сыщик.

― Ох, батюшки,― только и сказала старушка,― Неужто порешили кого?

― Пока ещё нет. И если вы мне поможете ― то и не порешат.

― Всё что угодно сделаю! Христом-богом клянусь!

― Спокойнее, бабушка, спокойнее. Не надо внушать подозрений. Вот скажите мне ― вы знаете семью издателя Тихомирова?

― Так как же не знать-то! Каждое лето приезжают.

― Отлично. И где они сейчас живут?

― Совсем от станции недалеко. Вон видите, в прогалине зелёный дом виднеется?

Дом и правда был зелёный ― здоровенный, в два этажа, и выступающей из первого этажа восьмиугольной стеклённой верандой.

― Недавно приехели?

― Аккурат вчерась. Прямо на станцию прибыли, чемоданами увешаные, вместе с кухаркой. А потом кухарка опять приходит и так медленно, как все чухонцы, спрашивает, где тут можно конюха нанять или ещё кого, чтобы за лошадьми присматривал. Хозяева, дескать, люди интеллигентные, поэтому и не подумали над самым простым. Отпустили кучера на лето в деревню, думали здесь всё лето прожить. И уже в доме сообразили, что без транспорта-то никуда. И если на рынок за мясом можно извозчика нанять, то ежели гости придут, то лошадь надо распрячь, почистить, овса ей засыпать, ещё сто разных дел. Чужой кучер с таким не справится, конюшне тоже хозяин нужен, чтобы всего доставало. Вот и пришла ко мне, на чай дала, спрашивает, где тут слуг нанять можно.

― А вы что ей посоветовали.

― Так вот тут их и нанимают,― гордо ответила старушка,― Вишь, объявления расклеены? Это на лето самые разные люди себя рекламируют. Кого хошь нанять можно: хоть бурмистра, хоть форейтера, хоть ещё какого-нибудь чемберлена.

― То есть кучера они наняли.

― А его и искать не пришлось. Приходит тут бусурманин какой-то, калмык, кажется. Побродил, посмотрел на объявления, но сразу ясно, что для виду это делает, читать по-нашему не умеет. А потом просто сел под ними, стал ждать. И вот стоит эта чухонка, говорит мне, кого ей надо, а тут этот калмык к ней как подскочет и давай повторять, по-своему, так что еле понятно, и только в себя рукой тычет и пальцами показывает ― дескать, кучер я, и конюх первостатейный и хоть по-русски едва понимаю, будут у него все наши лошадки в полном порядке. А потом полез в свой халат и достал свиток, развернул его, тут мы и ахнули. Там что-то по-бусурмански сверху написано, рисунки какие-то, а внизу по-русски целое письмо. Дескать, я, первой гильдии бакинский купец Гаджи Зейналабдин Тагиев, всячески этого калмыка рекомендую, потому что такого знатока лошадей не сыщешь во всём Баку. И что единственная причина, по которой этот Гаджи вынужден отказаться от услуг этого честнейшего слуги ― известное предубеждение, которое купечество Баку питает к калмыкам-шакьямунистам. Подозревают их в чернокнижии и конокрадстве, что, конечно, просто злобная клевета. Однако многие купцы стали избегать визитов к господину Тагиеву, не желая поручать своих скакунов гяуру, чья вера ещё отвратительней, чем у курдов-дьяволопоклонников, а принимать веру бусурманскую конюх не пожелал. И вот теперь калмык ищет себе места на сезон. Чухонка тут же сообразила, какое сокровище им досталось ― ведь знающий конюх большая редкость. Тут же хвать его за рукав и поволокла к даче, а на ходу рассказывает, какие хозяева люди хорошие. Я сомневаюсь, что он что-то понимал, но в пути улыбался. Подумал, наверное, что она ему в любви объясняется.

― А ещё кто-нибудь про семью Тихомирова спрашивал?

― Нет, никто, кроме вас.

Барсов дал ей на чай и зашагал к зелёной даче. По дороге он пытался понять, почему слуги дают на чай информаторам из хозяйских денег, а он, сыщик уголовной полиции, вынужден давать из своих. Но ответа так и не нашёл.

Прижимая крыжовник, он постучал в дверь. Послышались шаги, потом девичий голос спросил:

― Вы кто такой будете?

― Андрей Степанович Барсов, из уголовной полиции.

― Вы к нам с обыском?

― Всё намного хуже, барышня. У полиции есть все основания предполагать, что вашему семейству угрожает ужасная опасность.

― А что случилась?

― Вам лучше впустить меня,― Барсов оглянулся с тревожным видом,― они нас могут услышать и тогда даже моя помощь окажется бесполезной.

Щёлкнул ключ и дверь приоткрылась. Сыщик проскользнул внутрь, стаскивая на ходу шляпу и не переставая оглядываться.

Дочке издателя было лет девятнадцать. На удивление крупная и коренастая, такая могла бы деревья валить. В простом чёрном платье с белым воротничком и с волосами в пучок на затылке. Когда-то Басов думал, что суфражистки так одеваются только на собрания, а дома предпочитают что поудобней. Но нет.

Не хватало только шляпы-”сковородки” и круглых синих очков.

Между тем круглое лицо девушки было по-аристократически бледным и встревоженным.

― Прошу вас учесть, что в нашем доме не приняты сословные предрассудки,― тихо произнесла она,― Можете называть меня просто Софья Андреевна. Родителей сейчас нет, кухарка спит. Если у вас есть вопросы, я постараюсь ответить, насколько позволят мои осведомлённость и честь.

Конюха она не упомянула. Либо так и не наняли, либо наняли совсем недавно. Во втором случае получалось, что этот слуга отлично умеет оставаться незаметным.

Барсов покопался в памяти и вспомнил одну деталь по фигурантам дела, которую прежде, чем он выехал, успели найти в картотеке. Девичья фамилии жены издателя была Миллер.

Итак, кухарка ― чухонка, жена ― лютеранка, а дочь ― суфражистка. Типичный петербургский набор нашего времени, даром что семейство московское. А ещё конюх-шакьямунист. Который и не подозревает, что дома, в степи ламы будут поучать его по книгам, отпечатанным в типографии его нанимателя.

Обстановка в прихожей была самая обыкновенная ― насколько обыкновенны могут быть такие огромные дачи. Полукруглое зеркало, несколько кресел, стол и втиснутый в интерьер много позже книжный шкаф, набитый сверху донизу.

Барсов принюхался. В воздухе была какая-то тёплая сладость.

― У вас, похоже, званый обед намечается?

― Вы всё верно угадали. К нам приглашён князь Лука Моцвишвили, наш очень важный сотрудник. Вы слышали про него?

― Я даже читал один его перевод.

― Это удивительно. Но мне приятно сознавать, что даже полицейские чины покупают наши издания. Я думаю, князь будет удивлён не меньше. У него есть известное предубеждение против слуг царя.

― Ваши издания великого Ханио Хидзикаты в переводе князя ― это действительно событие в нашей литературе. Но подскажите ― какими авторами и темами занималось издательство в последнее время? Не издавали ли вы чего-то такого, что вызвало бы гнев у людей недобрых и влиятельных?

― Я полагаю, вы в полиции и особенно цензурном комитете лучше разбираетесь, насколько невинно то, что выходит из печати.

― Мы в полиции неизбежно располагаем только самыми приблизительными сведениями. Поэтому я буду очень признателен, если вы мне всё-таки ответиться. Не читать же мне весь ваш каталог за последние два года?

― Ладно, я скажу. Тем более, что тут нет никакого секрета или крамолы. Мы занялись изданием новейшей норвежской литературы.

― А можно ознакомиться с каким-нибудь плодом этих упорных трудов?

― Присаживайтесь, я вам всё сейчас покажу.

Барсов опустился в одно из кресел. Оно оказалось настолько удобным, что он даже повеселел и решил, что если дело выгорит и будет премия, купит себе в квартиру такое же.

Тем временем Софья Андреевна сняла с полки и подала Барсову жёлтый томик. Это был “Бенони” Кнута Гамсуна, первое русское издание 1908 года. Следующим стоял точно так же оформленная книжка ― роман “Роза” того же автора.

― Издано красиво,― заметил Барсов,― Да и автор знаменитый. Я, правда, не читал у него ничего кроме “Мистерий”.

― Это неважно. Только подлинный знаток поймёт, что у него в руках драгоценнейшее издание.

― Здесь есть какая-то смешная опечатка, которая сделала его раритетом?

― Нет, ничего подобного. Это первое легальное издание Гамсуна в России. Все предыдущие, которые принесли автору славу и ввели его в ряды в том числе и русских писателей, выходили без его ведома. Бесчестные печатники пользовались тем, что между Россией и Норвегией нет договора о защите авторского права, и уплачивали только переводчику, Ну и ещё немецкому книготорговцу за томик с оригинальным романом. Отец же подошёл к делу со всей серьезностью. Через посла он связался с самим господином Гамсуном и убедил его передать права на основе прямого соглашения. Отныне мы переводим и печатаем романы прославленного норвежца прямо с его авторских рукописей, которые посылает нам заказной почтой и платим ему авторские отчисления прямо с тиража. А есть же какой-то журнал берётся перепечатывать из наших изданий, то он должен заплатить нам ― а через нас и самому автору.

― Ваша забота о норвежской словесности достойна всякого уважения.

― Мы заботимся о словесности каждой из стран мира.

― В том числе и японской. Я видел изданный вашим издательством роман господина Хикару Хидзиката.

― Да, с господином Хидзикатой у нас такой же разговор, как с господином Гамсуном. Он самолично высылает нам для перевода рукописи предисловий к русским издангиям, причём почерк у него не в пример каллиграфический. Я скажу даже больше ― мы делаем то же самое и для русских писателей. Обеспечиваем их представительство для перевода на другие языки

― И что, норвежцы читают русских писателей? Или им хватает такой огромной величины как господин Гамсун?

― Как ни странно, читают. Если вы знакомы с его “Мистериями”, то должны были обратить внимание: в Норвегии до сих пор популярен Писемский. отец прямо сейчас идёт переговоры с наследниками нашего полузабытого классика, чтобы обеспечить норвежцев новейшими изданиями без грубых сокращений, а также переводами его подражателей. Хотя вы, я вижу, далеки от новейшего литературных течений.

― Что вы, я литературе весьма близок. Но больше как потребитель. Просто подхожу к ней с другой стороны. Я бы, например, очень хотел, чтобы на русском появились поскорей новейшие приключения прославленного сыщика Ника Картера. Потому как и Конан Дойл, и Габорио на русском переведены и изданы почти целиком, а вот Приключений Ника Картера не сыщешь даже на Никитской улице. Хоть наше посольство и сообщает, что в Соединённых Штатах они выходят по-прежнему. Это не может не огорчать. С нашим Натом Пинкертоном этот не идёт с ним ни в какое сравнение, правильно Хоть и говорят, что за этими книжечками тайком и украдкой работают ведущие наши писатели, даже господин Куприн, я в это не верю. Уж поверьте мне, подобно тому, как выпускница Смольного, даже рухнув на дно жизни, всё равно сохранит свои манеры, так и выдающийся автор способен проявить себя даже в простеньких историях про Пинкертонов. Эти книжечки выдают для перевода с английского, но эти переводчики не знают даже, что директор знаменитого агентства зовут Аланом, а никак не Нафанаилом и лично он никогда не расследует, для этого в его агентстве есть целый штат частных сыщиков. Прошу вас, повлияете на отца. Тысячи мальчиков самого разного возраста вынуждены питаться Натом Пинкертоном и фанатскими подделками под приключения Шерлока Холмса, потому что лишены славного Ника Картера.

― Я обязательно передам отцу. Сыскать в переводчика с английского будет несложно, куда сложнее сыскать всех, кто стоит за изданием этих книжек в Америке.

― Благодарю вас. А что скажете о сегодняшнем госте?

Девушка сощурилась. Так щуряться хулиганы из топких предместий, когда ещё изображаю дружелюбие, но уже потянулся за камень для рогатки.

― Князь уже множество лет живёт в Москве и окончательно обрусел. Вы не найдёте в нём ничего грузинского. Его светлость ― любитель всего английского, а по взглядам ― типовой читатель “Русского богатства”.

― Но, может быть, он хотя бы предпочитает кавказскую кухню.

― К счастью, князь Моцвишвили никогда не готовит.

― А откуда, если не секрет, грузинский князь так хорошо знает японский язык? Неужели эти языки и народа родственны? Принимая во внимание расстояние, которые их разделяет и внешнее их отличие, это кажется мне невозможным.

― Ах, господин Барсов, вы опять фантазируете. Лучше бы и вправду читали вашего Пинкертона, чем домыслы этих полоумных деятелей, вроде того химика от Народной Воли Морозова, который производят скифов из Царицыно, а Рюрика возводят к к этрускам.

― А римлян от кого он выводит?

― Римлян, согласно Морозову, и вовсе не существует. А что касается нашего князя, то его судьба, увы, типично для благородного сына славной Кахетии. Там до сих пор в каждой деревне по князю. Из них одни сами землю пашут, другие на железной дороге служат. Его отец владел в лучше случае мельницей, а наш уважаемый Лука Шалвович был в семье девятым ребёнком. Вот и определили его на военную службу, чтобы хотя бы кормили и одевали за счёт государства. А уже в кадетском засунули его на поток, откуда люди срочно требовались, но никто из кадетов идти не желал. Определили его в переводчики с самого непопулярного, японского языка и так муштровали, что он даже что-то выучил. А там и война началась и внезапно князь стал нужен. Потом, где-то под Мукденом, князь угодил в плен, где провёл три года, совершенствуя свой язык настолько, что даже смог рассказать тем японцам, кто не успел спрятаться, о своих героических предках. А когда его всё-таки вернули на родину, надо было чем-то перебиваться в столицах, Вот и нашёл себе занятие в знакомой области. Сейчас уважаемый человек, чуть ли не в “Медведи” столуются. Печатает какие-то статьи в кадетской “Свободе и культуре”, и стоит на позиции либерального социализма. Вы только с князем, пожалуйста, не сильно спорьте Ну, он каждый раз, когда ответить не может, обижается очень сильно.

― Так оно и понятно. Сразу вспоминает, что все люди равны, но он вообще-то князь. Так что именно его должны все слушать, а каких-нибудь там щелкопёров, и дуэли к сожалению запрещены.

― Но в Грузию возвращаться не спешит?

― Совсем напротив, считают, что его место именно в столицах Империи.

― Заняв такую позицию, он многое теряет. Там, в родных горах его, живы не только традиции дуэли, там и кровная месть, вполне себе имеется. А ещё к шашлыку там подают соус с местными травами, и даже прославленное грузинское вино совсем по-другому воспринимается.

― Князь слишком занят общественной деятельностью. Облавы полиции во время недавней переписи возмутили его до крайности. Он, хоть и склоняется к социализму, ценит в людях аристократизм, естественно присущий каждому человеку.

― Думаю, ему очень обидно, что простые люди не готовы согласиться с его позицией. А жители его родной стороны, пожалуй, не готовы даже понять, что он имеет в виду.

― Ну про это целую статью написал, в которой доказывает всякие жители империи имеют право жить где угодно ― хоть в Москве, хоть за её пределами, хоть при дворе, хоть на Камчатке, хоть даже за границей. И каждый волен критиковать правительство, а то и самого государя императора, ― ведь неспроста он является у этого государя подданным. Точно так же, как слуга имеет право упрекнуть своего господина, потому что видит вблизи все его слабости.

― Я не думаю заметил барсов, что такие воззрения принесут ему почёт и уважение при дворе или даже в народе. Но среди каких-нибудь журналистов такое может стать популярным. В конце концов, Император тоже пишет указы, которые обязательно публикуют “Ведомости”. А значит любой человек пишущий ― можно сказать, ровня его императорскому величеству. Тем более, что у того, что строчат журналисты, обычно больше читателей, чем императорских указов

― Не могу сказать, что это убедительно.

― По-моему, это просто остроумно. Эдакий каламбур.

― А что вы сами об этом думаете? Или вам по службе не положено

― Думать, к сожалению, моя служебная обязанность. Иной раз почти с ума сойдёшь, пока разгадаешь, что на самом деле случилось. Что же касается равенства с императором, мне нравится, как на это смотрели в Средневековье. В те дикие и славные времена все понимали, что король важнее графа, граф важнее барона, барон важнее простого рыцаря, но при этом все они ― воинское сословие и кровью своей служат защите и прославлению Отечества. Поэтому король мог прислушаться даже к бродячему менестрелю ― ведь этот бродяга тоже рыцарь, он свой человек, и у него те же представления о чести и долге. А сейчас дошло до того, что общественно-политические издания читают слесаря, рыбаки, гимназисты, кто угодно ещё ― но никогда министры или августейшие особы. Времена “Колокола” давно минули. Их действия вполне разумны: люди, которые действительно заняты государственным управлением, прекрасно понимают, что авторы этих изданий ничего не смыслят в том, о чём берутся рассуждать. Точно так же, как они ничего не смыслят в новейших успехах химии или в кораблестроении, или в античных известиях о скифских древностях. Журналистам такое отношение, конечно, обидно, я понимаю. Вот потому и расстроены они критически к любому правительству, да и любому общественному укладу. Как будто не понимают, что именно в это равнодушии и заключается их счастье ― потому что ежели бы государь император читал, подобно Николаю Павловичу, журналы, а не романы про Алого Первоцвета, то и посылать им корреспонденцию пришлось бы не из Лифляндии, а из Петропавловской Крепости, подобно их кумиру Чернышевскому. Отчего в Англии свобода слова и каждый может свободно демонстрировать свою глупость? Потому что крепка власть английского короля и важнейшие вопросы огромной морской империи решает Палата Лордов, куда простому ткачу ни за что не избраться, Потому и могут изощряться журналисты с карикатуристами у себя на Граб-стрит, что на Даунинг-стрит нет никому до них дела. И что бы они ни писали и к чему бы ни призывали, эти улицы не сблизятся ни на полпальца. И вообще горе тому, до кого вдруг станет дело правительству ― особенно правительству современному, с его пулемётами, телеграфом и тайной полицией. Так это было устроено в Турции ещё совсем недавно, при султане Абдул-Гамиде, и даже самим туркам это очень не понравилось.

― Но так пошло ещё со времён Вольтера. Сначала писатели воспитывали народы ― а теперь воспитывают правительства.

― Нет, не воспитывают. Они сами хотят стать правительством. Люди пишущие уверены, что править должны публицисты, что цари не понимают силы печатного слова. Но неужели они не боятся, что первое же правительство, составленное из публицистов, будет понимать силу печатного слова слишком хорошо? И уже оно-то не допустит, чтобы кто-то перечил или высмеивал?

― Вы невероятно интересный собеседник,― заметила Софья,― Теперь я уверена, что князю будет очень интересно я с вами поговорить. И особенно я бы хотела видеть его лицо в тот момент, когда он узнает, что всё это время разговаривал не с писателем консервативного направления, а с полицейским шпиком

― Ну что вы милочка, какой из меня шпик? Я же в штате уголовной полиции состою, в бухгалтерских книгах значусь. Я всего лишь штатный сыщик. Это как городовой, только разъездов побольше.

― И всё равно я уверена, что разговор предстоит интересный. Вы, пожалуй, будете спорить с его светлостью до полуночи.

― Что вы, споры нам не понадобятся. До полуночи у нас хватит и других развлечений, вот увидите. А пока, если вы не возражаете, я бы хотел немножко вздремнуть.

― А как же охрана нашего особняка от неизвестных?

― С этим ничего не случится. Да, до приезда князя всё равно ничего не начнётся и не случится,― пробормотал Барсов, развалившись в кресле и медленно вползая в сон.

Сыщик прикрыл глаза, вытянул ноги, ― и через какое-то время уже задорно храпел на всю гостиную.

7. Сон с балериной

Даже во сне сыщик Барсов не мог забыть своего профессионального долга.

На этот раз он был в Москве и выслеживал злоумышленника переулках за Большим Театром, переодетый для конспирации балериной.

Его целью был сам Камо, неуловимый армянин, организатор революционных экспроприаций. Ещё раньше, перед революцией, Камо и подельники взяли Тифлисское отделение Государственный Банка, вынесли оттуда какую-то чудовищную сумму ― и всю, до копейки, передали одной нелегальной партии.. И с тех пор налёты этих сознательных грабителей становились всё изощрённее, несмотря на то, что добыча с тех пор поуменьшилась..

Надо сказать, что женский наряд балерины оказался для сыщика совершенно неудобным. Пачка стояла торчком, от неё не было ни малейшего толку. К тому же, она постоянно задевала за водосточные трубы. Ноги были открыты, туловище тоже открыто, ― а значит, верный револьвер никуда не спрячешь. Приходилось ограничиваться кастетом в правой руке, и прикрывать её левой, чтобы никто не заметил.

Только мягкие туфли радовали. Первое время он даже пытался, для большей маскировки, не ходить, а прыгать на пуантах, но быстро бросила эту затею.

Камо, однако, всё не попадался. Барсов кивнул встречному агенту Теплякову, замаскированного под гимназистку. Потом свернул в какой-то совершенно незнакомый, не существующий наяву переулок и в стеклянной витрине случайной парикмахерской разгадал причину своей неудачи.

Сыщик опять угодил впросак. Хоть он и переоделся балериной, но забыл сбрить усы с бакенбардами. А вот если бы их убрать, из Барского получилось порядочная балерина. Конечно, слишком большая и грозная, без шансов на ангажемент в “Лебединым озере”. Зато он мог бы танцевать у Вагнера партию одной из валькирий…

Но нужно что-то сделать с усами! Конечно, заурядному прохожему это деталь покажется маловажной. Для него достаточно удивление будет уже тот факт, что по улицам запросто разгуливает балерины, пусть даже неподалёку от Большого театра. Но среди соратников коварного Камо вполне могли отыскаться знатоки оперы и балета. Ведь именно туда ходит те люди, кого они потом экспроприируют.

А ещё его могут заметить шулера, которых он на днях так лихо обставил. И они будут только рады сдать неприлично удачливого игрока на расправу.

Барсов потянул на себя дверь. Китайский колокольчик под потолком окатил нервозным перезвоном.

И вот сыщик уже быстрым шагом заходит в зал, тяжело грохается в кресло, подобрав балетную пачку, и жестами показывает: нужно сделать самую малость, просто базу парикмахерского искусства: удалить с лица остатки мужской растительности

― Сей момент,― отзывается набриолининой цирюльник и принимается точить уже и так наточенную до зеркального блеска опасную бритву. От парикмахера пахнет каким-то неведомым синтетическим одеколоном.

Многие опасаются парикмахеров и обвиняют их в склонности к содомскому греху. Есть такое поверье что как раз мужчины-парикмахеры ему часто подвержены. Вот почему женщины их так ценят: с таким наедине всегда можно оставаться всего лишь верным многолетним другом….

― Приступайте!― командует Барсов. Так лихо он обычно приказывал жандармам схватить очередного преступника.

Парикмахер в ответ ухмыляется ― и вдруг бросается на сыщика, размахивая опасной бритвой.

В кресле начинается борьба. Оно падает, стукнувшись спинкой в пол. Борьба продолжается на полу, его рука вцепилось в запястье руки цирюльника, что держит нож и удерживает его как можно дальше, с призрачным, но шансом на победу ― а в следующее мгновение проснувшийся Барсов снова увидел себя в одном из кресел дачной усадьбы, а перед ним была уже знакомая Софочка. Девушка трясла его, пытается привести в сознание. А сам сыщик, как он только позже осознал, просто отбивался, не желая всплывать из сновидческой бездны.

Даже кресло, в котором он задремал, ничуть не упало. Оно прочно стояло на четырёх львиных лапах из чёрного дерева.

Кроме него и Софьи Андреевны в комнате был теперь ещё один встревоженный человек. Рослый, в домашнем смокинге и с изрядной чёрной бородой.

― Если я не ошибаюсь,― Барсов поднялся, заулыбался и протянул руку,― вы и есть Андрей Петрович Тихомиров, издатель и хозяин дома?

― Совершенно верно,― издатель был смущён, но руку пожал,― А вы ― Андрей Степанович Барсов, агент тайной полиции?

― Уточню ― самой обычной полиции, уголовной.

― Чем же обязаны вашим вниманием? Неужто цензурный комитет разгневался?

― Никак нет. Просто мы проводили одно расследование и обнаружили, что вам угрожает опасность, причём самого вульгарного, уголовного толка.

― Вы полагаете, к нам на дачу собираются наведаться грабители?

― Это ― тайна следствия,― Барсов многозначительно поднял палец,― Но смею вас заверить, что долго я у вас не пробуду. Уже сегодня днём всё будет решено и закончено.

― Я надеюсь, что никто из моей семьи не находится под подозрением.

― Нет. Всё намного хуже. Вся ваша семья находится в серьёзной неопределённости. И я явился, чтобы её разрешить.

― Вы будете дежурить здесь?

― С вашего позволения, я предпочёл бы дежурить в обеденной зале. Именно там развернутся основные события.

― А не откажетесь в таком случае,― издатель робко улыбнулся,― отобедать с нами? К тому же, у нас гостит наш штатный переводчик, грузинский князь Лука Моцвишвили. Софочка говорит, что он вас очень заинтересовал.

― С огромным удовольствием! Этим вы нам весьма посодействуете! Когда я голоден, я всякую минуту могу потерять бдительность.

Они прошли в столовую. Это была просторная восьмиугольная комната с окнами на каждой стене ― видимо, её он и видел снаружи. как веранду.

Стол был уже накрыт, и там ласкали взор супница солнечно-рыжей солянки, крокеты из яиц с бешамелью, и кастрюля бефстроганова с лисичками. В качестве гарниров имелись свекольно-картофельное пюре и тушёная капуста, а на закуску предлагались телячьи почки в томате, свежепросоленный балык и чёрная редька в подсолнечном масле. И даже бутылок с настойками целых две ― одна вишнёвая, другая на сливах.

А вот и князь-переводчик Лука Моцвишвили! Он сидел на боковом кресле и хмуро изучал газету. Голова его была выбрита наголо, уже седые борода и усы подстрижены, а на орлином грузинском носу поблёскивали круглые очки в латунной оправе. В одежде ничего кавказского, обычная серая фрачная пара.

Сыщика князь заметил, но вида не подал.

Супруга издателя, урождённая Миллер, тоже была здесь. Сыщик отметил, что она была из тех женщин, которые умеют оставаться незаметными ― и в этом их главный талант.

Надо было садится за стол, но Барсов задержался у открытого окна. С востока ползла свинцово-серая туча, похожая на сковородку, полную молний. Он выставил ладонь и ощутил первые капли.

Гроза, значит, будет. После целой недели свирепой жары.

Хорошо!!

Барсов сел за стол и решил начать с холодных закусок. Князь между тем уже вовсю рассуждал, размахивая вилкой, словно дирижерской палочкой.

― Чтобы у нас развивалась идея либерализма, в люди должны обладать чувством собственного достоинства. А в нашей империи оно, увы, растоптано, многовековым рабством. Вот скажите,― обратился он к Барсову,― почему вы пошли в сыщики?

― Нужно было где-то служить,― ответил тот,― Вот я и выбрал службу по склонности.

― Вам нравится ловить людей?

― Мне нравится смотреть в лицо злу.

― По вашему, те несчастные, которых вы отправляете на каторгу ― воплощения зла.

Барсов подумал. Потом опрокинул рюмочку замечательно терпкой сливовой наливки и подумал ещё. Наконец, ответил:

― Когда они оказываются в моих руках ― их никто не назовёт несчастными. Их называют злодеями и душегубами и порой только моё вмешательство спасает задержанного от убийства толпой. Я никогда не прислушиваюсь к досужим слухам, как не прислушивается к ним следствие и суд. Их послушать ― так в преступлениях только сыщики с жандармами и виноваты. Порубили топором целую семью ради грабежа ― полиция виновата, плохо охраняет. Не нашли в первый же день злодея, потому что соседи темнят и делают вид, что ничего не слышали ― полиция виновата, плохо расследует. Разоблачили всё-таки злодея, осудили, отправили на каторгу ― всё равно полиция виновата! Сломала жизнь молодому парню! А так он бы сколько ещё пожил, сколько семей на тот свет бы отправил!

― А как же быть с делами политическими?

― Ими политическая полиция занимается.

― Но ни кажется ли вам странным,

― Любое государство заботится о своём выживании,― отозвался Барсов,― И, разумеется, за государственные преступления наказание строже. Ведь любой такой процесс ― это схватка между человеком и самим государством, которому он угрожал. Согласитесь, адюльтер вашей жены и адюльтер жены соседской ― воспринимаются по-разному. В случае соседской жены его обычно можно понять и оправдать. Но если такое сделает супруга вашего сиятельства…

― Не стоит переходить к моей семейной жизни. Я просто замечу, что в России с давних времён всем управляют чиновники. И это следует преодолеть.

― А кто же управлять-то должен, как не гражданские чиновники? Неужто военные? Или нам следует всей страной обратиться в шакьямунизм, передать власть настоятелям монастырей и зажить тибетским укладом?

― Достойные люди могут сами собраться и принять решения.

― Принять-то могут. Но кто и как его исполнит.

― Сами люди и исполнят!

― А как они это сделают? Вот, например, собрались люди и выпустили указ о развитии народного образования: учредить здесь, около Перловки, ветеринарную академию. Но нужно какое-то ведомство, которое этот указ получит, испросит средств, найдёт подрядчика, и потом проверит, что именно академию построили, а не собачью будку. А ежели ведомства нет, то и указ исполнять будет некому. Он так и будет скитаться из конторы в контору, пока не затеряется. Без нужного департамента добиться исполнения своего указа нельзя даже японскому императору. Конечно, можно, например, поручить чиновные обязанности крестьянам ― как при графе Аракчееве пытались поручать крестьянские обязанности солдатам из военных поселений. Но я не думаю, что многие на такое согласятся. А исход будет такой же ― и исполнять будут плохо, и земледелие в упадок придёт. Очень часто чиновники занимаются на досуге литературой, музицированием, рисованием, даже садоводством ― но я не припомню, чтобы кто-то занимался для моциону хлебопашеством. Совсем напротив, даже уездные писари гордятся тем, что если и живут не так богато, как некоторые крестьяне, зато на казённом обеспечении. И потому избавлены от каждодневного труда по хозяйству.

― Однако в разумно устроенном обществе такого разграничения быть не может,― настаивал князь,― Каждый гражданин должен иметь занять в обществе ту должность, которой он достоин.

― Так пусть рапорт подают и испрашивают повышения.

― Многие люди уверены, что достойны большего, но рапорт подавать не могут.

― Ну так каждый думает, то он достоин жить богаче. А как это сделать, если денег в государстве осталось столько же? Через лотерею? Что-то я не припомню, чтобы через крупный выигрыш в лотерею кто-то сделался купцом хотя бы третей гильдии. Победитель обычно либо спивается на радостях, либо в банк кладет, чтобы старость обеспечить. Не по жребию же должности раздовать. Общество, где должности раздают по жребию ― это нелепость, даже не Утопия, а Тучекукуевск, вроде фантазий француза Фурье, у которого в наступающую эпоху Разума анти-киты будут корабли по морям добровольно таскать. Да и сам победитель лотереи очень быстро перестанет радоваться. Вот представьте: выпало вам по этому жребию заседать в Сенате. И вам поручено разбирать какой-нибудь сложнейший судебный прецедент, в законах не оговоренный, ― например, вправе ли собственник земли, на которой расположены улица или площадь, закрыть их для публики и является ли в этом случае кладбище внеоборотной вещью? Вы целую неделю изучаете законы самых разных стран от начиная от Японских островов и до самих студёных фьёрдов Норвегии и пишете текст речи, которая вас прославит. И вот настаёт решающй день, вы поднимаетесь на трибуну ― но не успеваете сказать даже слова! В зал врываются какие-то люди с раскрашенными лицами, подбегают к трибуне и велят вам бросать бумаги и следовать за ними. Только что прошла новая жеребьёвка и на всю следующую неделю вы уже не сенатор, а шаман на Алеутских островах и вам необходимо немедленно связаться с духом Синей Выдры ― так что побыстрее переодевайтесь в алеутское и изволите бриться. Вы обводите взглядом зал и осознаёте: для других членов сената в этом нет ничего неожиданного. Ведь и наш покойный писатель Лесков упоминал в “Очарованном страннике”, что немало сенатских идут в актёры.

― Но это нелепость! Вы издеваетесь над моими словами, подмешивая вашу глупейшую жеребьёвку. Люди в разумно устроенном государстве занимают места в соответствии со своими заслугами и знаниями, никакая жеребьёвка тут не нужна.

― А что, если сенатор и правда пожелает уйти в актёры? Решит, что для приложения его способностей нужна не тесная трибуна, а просторная сцена! Как говаривал перед смертью один из председателей римского Сената: “Какой артист погибает!”

― Вам и самому ясно, что никто из сенаторов не пойдёт добровольно в актёры! А даже если кому-то на старости лет, под влиянием маразма или влюблённости в молодку, такое и стукнет ― то на сцене он будет так смешон, что всё желание отпадёт сразу.

― Неужели вы думаете, что актёр в сенате будет смотреться не так смешно, как сенатор на сцене?

― Но почему вы думаете, что в сенате будут заседать актёры?

― Ну, а как может быть иначе, если поручить простым людям выбирать в сенат тех, кто им нравится? Ни один скучный юрист туда не попадёт. Половину сената составят актёры, другую половину ― юродивые. Потому что народ легко влюбляется в актёров и юродивых ― и всегда страстно и бескорыстно. А вот покажи им человека учёного ― сразу страх возникает. Все эти умники, они как колдуны на крестьянской свадьбе ― их почитают только потому, что боятся.

― И что, вы предлагаете сохранить теперешний строй просто из уважения к колдунам? Подумайте сами ― может ли при таком строе появиться у нас в России нечто до такой степени ценное, чтобы оправдать притязания на всемирное первенство?

― А зачем нам вообще притязать на всемирное первенство?― удивился Барсов.― У нас и так земли больше, чем мы можем хоть как-то освоить. Разбойная Манчжурия, фанаребная Польша, хитрая Финляндия, которая ищет только повода для мятежа. А ежели добудем Проливы ― добавятся балканские территории, где народ настолько измождён веками турецкого угнетения, что бросает богатые земли и предпочитает разбойничать.

― Разве не стремится каждая держава к максимальному господству?

― А разве обязательно становиться самым богатым, когда ты уже первой гильдии? Несколько великих державы потому и могут существовать в мире, что способны договориться и поставить границу своим амбициям. С другой державой всегда договориться можно, потому что вы оба друг друга понимаете. А с теми, кто претендует на установление одного порядка во всём мире, договориться никак невозможно. Ведь их цель ― сокрушить сам мировой порядок, в котором сильные и слабые державы делят мир и защищают свои интересы.

― Я говорю о культуре. Величие той или иной страны определяется не военными победами, которые со временем обесцениваются, а ее культурными достижениям.

― Так как же вы культуру создавать будете, без военных побед? Я вот как-то задерживал одного мазурика на выступлении поэта Брюсова, даже послушал немного. Стих у этого Брюсова гладкий, классический. Но он такие рифмы подбирает, что я бы никогда не додумался, хоть сто лет сочинять буду. Немудрено, что этот внук купца считается одним из самых знаменитых поэтов нашего времени. Но представим, что Брюсов со всем его поэтическим даром родился в семье пусть даже и купца ― но жил этот купец на на Цветном Бульваре, а на Берегу Слоновой Кости. С самого детства негр Брюсов сочинял бы поэмы в негритянском духе о подвигах в джунглях и прославлял в одах шейхов диких саванн. Но даже если бы некий европейский исследователь прибыл на Берег Слоновой Кости и заинтересовался тамошним стихотворчеством, или кто-нибудь из тамошних шейхов сделал чёрного Брюсова своим придворным поэтом, так что зависть к выскочке наполнила бы всю страну ― то самый искусный перевод всё равно бы не смог передать, в чём именно поэмы чёрного Брюсова отличаются от поэм прочих африканских сочинителей. Ведь то, что ново для нас ― может быть уже старо в Париже и при этом немыслимо в Африке. Я слышал, к примеру, что некоторые поэты стали отказываться от рифм и называют это новаторством. Но ни Гомер, ни Марциал, насколько я помню из гимназического курса, рифмами и так не пользовались. А что же будет новинкой для Берега Слоновой Кости ― рифма или её отсутствие? Этого я знать не могу, а ведь в поэзии не только рифма важна. Там есть и другие хитрости, в которых я вообще не разбираюсь.

― Однако оригинальность поэзии Артюра Рембо, к примеру, общепризнана даже у нас, хоть он и писал по-французски!

― Ну потому и признана, что он по-французски писал! Французский учат в гимназиях, французских поэтов часто переводят ― вот мы и можем сравнивать. Может ли быть незначительна поэзия народа, у которого такие линкоры? Артюр Рембо по-французски будет всегда популярнее Артюра Рембо по-дагомейски ― по той же причине, по которой Берег Слоновой Кости это колония Франции, а не наоборот.

― Вы ушли от моего примера куда-то на Берег Слоновой Кости. ― Но согласитесь ― поэт из моего примера не может прославиться всерьёз за пределами Берега Слоновой Кости. А населения на Берегу Слоновой Кости едва хватит, чтобы заселить Москву. И большая часть этого населения не умеет читать и не имеет возможности добраться до большого города, чтобы послушать выступления прославленного чёрного поэта. И я скажу даже больше ― родись Брюсов даже совсем поблизости от нас, в Бухаре или Самарканде, его газели и рубаи смогли бы оценить лишь два-три менее значительных поэта, которых можно отыскать в этих некогда прославленных городах.

― Но сумел же прославиться Хикару Хидзиката, которого я перевожу!

― Чтобы увенчать лаврами Хикару Хидзикату, Японии потребовалось выиграть несколько воин. А иначе развращённые сливки японского общества интересовали бы нашу публику не больше, чем самаркандские торговцы халатами. Вы никогда не задумывались, почему никто не хочет переводить новейших китайских авторов, и даже знатоки языка предпочитают выпускать переводы древней, а не современной поэзии? Я полагаю, всё дело в том, что в древности Китай был грозной державой, а ныне превратился в чучело тигра, пропитанное опиумным дымом. Был бы этот Хикару не японцем, а китайцем ― его бы никто не читал. Даже сами китайцы. Вспомните годы англо-бурской войны. Не проходило и месяца, как кто-то не выпустил бы сборничка “Бурских сказаний” или “Вольных песен бесстрашного Африканера”. Буры сражались с англичанами и даже иногда побеждали. Наша публика простила им за это даже работорговлю. Их недостатки и пороки не имели для публики никакого значения ― ведь буры живут слишком далеко, чтобы мы с ними столкнулись по-настоящему. Вот и любили буров. А дети в них даже играли ― как в индейцев.

― Вы полагаете, что положение культуры в мире определяется тем, что пишут в газетах?

― Я полагаю, что большинство людей узнаёт о ней из газет.

― Вы полагаете, человек, сохранивший хоть какое-то достоинство, будет доверять современным российским газетам?

― А кому же ему доверять?

― Своему разуму и знатокам. Как поступают все подлинные европейцы.

― Но вы же сами прекрасно понимаете, ваше сиятельство, что эти “подлинные европейцы” ― такой же миф, как героические буры И они успевают постичь все хитрости искусства и политики, не вставая с кресла, именно потому, что обитают исключительно внутри вашего воображения. Вы пытаетесь изображать европейца, а в самой Европе европейцев не бывает ― там живут самые вульгарные немцы и французы, норвежцы и португальцы. Все они читают газеты ― немецкие и французские, норвежские и португальские. И верят, ― представляете! ― тому, что там пишут... Так что смиритесь, ваше сиятельство. Вне России вам не прожить!

― И без чего же русского я не смогу прожить, к примеру, в Англии? Неужели без свежих щей?

― Без гонораров. Вы же не известный анархист князь Кропоткин и реноме в научных кругах не имеете. Да и с наследственными имениями у вашего сиятельства порядочный швах.

Должно быть, у князя был наготове остроумный ответ даже на такое. Но собравшиеся так этот ответ и не услышали.

За окнами усадьбы грянул гром ― так громкой, словно бил прямо в комнату. Где-то дальше в сосновном лесу затрещало, разгораясь, поражённое молнией дерево. И в то же мгновение послышалось лошадиное ржание, а затем и топот.

Моцвишвили бросился к окну, увидел круп своей лошади, .

― Стой! Стой, куда ты!― и врезал кулаком по раме так, что стёкла задребезжали.

― Князь! Вы чуть не разбили мне окно!― вскричал хозяин дома.

Моцвишвили не слушал.

― Лошадь! Моя лошадь убежала! Ловите её, кто может!

Князь кинулся к выходу. Но неожиданный гость в дверях преградил ему путь.

Двери столовой были распахнуты. Там стоял чёрный силуэт, в шлеме и татарском халате, похожий на ордынца.

Барсов меланхолически посмотрел в их сторону, а потом вдруг полез рукой за полу сюртука и достал револьвер. Софья Андреевна вздрогнула от неожиданности и уже открыла рот, но сыщик дал ей знак молчать и осторожно положил револьвер на стол, прямо возле тарелки.

Силуэт шагнул в столовую и вдруг превратился в молодого, не очень высокого калмыка в замызганном халате и с высокой шапкой из чёрного каракуля с красной кисточкой на боку.

― Что случилось?― заорал на него князь,― Что случилось с моей лошадью? Отвечай, шельма!

Калмык едва ли хорошо говорил по-русски ― но прекрасно догадывался, о чём его спрашивают. Не утруждая себя ни русским словом, он просто поднял чёрный рукав и, изображая пальцами другой руки лошадь, показал, как она испугалась грозы, сорвалась с привязи, вышибла ворота конюшни и ускакала чёрт знает куда.

Сноровистая лошадка!

― Я за ней!― закричал князь, пытаясь отпихнуть калмыка с дороге,― Пропусти меня, дурья твоя башка! Её нужно поймать, прежде…

― Стоять! рявкнул вдруг Барсов и стукнул по столу револьвером.

― Но моя лошадь!.. Я должен идти!

― Никто из вас,― медленно произнёс сыщик,― и ничья лошадь не покинет этой комнаты. Пока я ему не разрешу.

― По-вашему, что ты собравшимся в этой комнате и есть преступник?― осмелился спросить Тихомиров.

― Нет. Совсем нет,― на это месте сыщик даже вздохнул,― Вот в чём дело: обстоятельства сложились так, что это комната служит подмостками для одного,― тут он сделал паузу, подбирая нужное слово,― можно сказать, представления. И сейчас это представление подходит к концу. Я несколько раз вмешался в его ход, по сути это не изменит. Я считаю, что раз уж человек оказался на представлении, ты имеет право досмотреть его до конца. И решить для себя сам, хорошо сыграно или плохо, и кем он в этом представлении был ― актером или зрителем?

8. Князь и конюший

Ударил гром, по стёклам дачи забарабанили капли. За окнами сгустился синий полумрак, как если бы над всем миром вдруг опустился занавес.

Князь нехотя, словно его терзал ревматизм, опустился обратно на свой стул. Было заметно, что его руки так и не успокоились и то и дело прыгают по столу.

― Превосходно!― сказал Барсов,― Вот все и в сборе и ― каждый на своём месте!

― И что мы должны делать?― ядовитым тоном спросил грузинский князь.

― От вас ничего не потребуется. Дальше действовать буду я. Софья Андреевна! Прошу вас, как, можно сказать, ещё одну хозяйку этого дома ― спустите вниз и впустите двоих, что дожидаются на пороге. Один из них, в штатском платье, подождёт в прихожей. А второго необходимо провести к нам.

― А кто такие эти люди?― осмелилась спросить девушка.

― Один из них мой коллега. Он в этом деле вообще человек посторонний, но нельзя же оставлять его мокнуть под дождём. А второй ― переводчик. Он нам нужен для одного разговора.

― Но князь Моцвишвили прекрасно владеет японским! Или… какой язык вам нужен?

― Князя Моцвишвили только что постигло несчастье,― заметил Барсов,― Я бы не хотел огорчать его ещё сильнее. ― На что вы осмеливатесь намекать, шпик?― спросил князь.

― Я не рискну говорить. Предпочитаю, чтобы вы всё услышали сами и составили своё мнение самостоятельно. К тому же, я сам вовсе не владею японским. И потому не рискну ничего угадывать.

Сонечка поднялась, вышла из комнаты и через некоторое время вернулась с Драгомановым.

Переводчик был уже без наручников. На его студенческом полумундире сверкали капли дождя, но глаза были живые ― видно, доза пока действовала. А ещё сыщик заметил, что в отделе успели этот полумундир зашить, так что выглядел переводчик вполне привычно.

― Для начала,― заговорил Барсов,― я бы хотел представить вам студента Драгоманова и усадить его за стол, как и положено дорогому гостю. А заодно прошу самого господина Драгоманова принять наши искренние извинения. Его арест за ничтожную провинность имел причиной исключительно буйным воображением отечественных разведки. Внезапное путешествие госпожи Харуки по транссибирской магистрали вызвала у них нездоровую ажиотацию и фантазии о получении лёгкого повышения, вот почему вы были задержаны, вместо обычного человека вашего положения в той ситуации штрафа. И вот почему ближайшее время, это всё окончательно разрешится, вам будет возвращена свобода. Надеюсь, вам удастся побороть ужасный недуг морфинизма писать золотыми буквами ваше имя в историю не только отечественной, но и мировой лингвистики. Ну к тому же, при более либеральном правительстве вы сможете гордо заявлять, что тоже подтверждались преследование и были под арестом. Это может составить уважение определённых кругах

Драгоманов молчу кивнул, сел, налил себе чаю, сходу высыпал туда чуть ли не половину вазочки сахара и принялся пить.

― Я по-прежнему не понимаю к чему эта болтовня,― не выдержал князь,― что из того, что только что слышал мне большее значение чем моя сбежавшая лошадь? Или вы привели сюда этого а просто общество, чтобы экзаменовать меня по-японскому как гимназиста? Мы у вас заверить, я с лёгкостью выезжаю этот экзамен.

― Что вы. Я просто столкнулся с одним вопросом, характера лингвистического,― весело произнёс Барсов,― Я надеюсь, представитель науки сможет дать на нее точный ответ, ведь просто знания японского языка тут явно недостаточно.

Сыщик был в замечательном настроение ― с одной стороны, от предчувствия близости разгадки, а с другой ― от сливовой настойки.

― В науке никогда нельзя гарантировать результат,― ответил Драгоманов,― Но я привлеку все мои знания и приложу все усилия, чтобы попытаться .

― Хорошо. Вот этот вопрос. У семьи Тихомировых служит, как мы только что убедились, конюший, калмык, по вере шакьямунист. Он, согласно рекомендательному письму, служил у известного своим крутым нравом миллионера Гаджи Зейналабдина Тагиева, адербайджанского татарина, по вере магометянина-шиита. Вот и вопрос: а на каком языке общались хозяин и работник?

Калмык вздрогнул ― каким-то чутьём он догадался, что говорят про него.

― Это сложный вопрос,― признал Драгоманов,― Лингва франка в Баку ― это русский. Возможно, для мусульман ― ещё и турецкий. Но калмыцкому он даже не родственный. К счастью, у нас есть информант, можно его опросить.

― Совершенно верно,― сыщик поднялся из-за стола и неторопливо подошёл к калмыку,― А это значит, что в этой комнате присутствует человек, которого стоило бы опросить, но его забыли представить уважаемому обществу. Поэтому я сделаю это сам. Итак, господа, позвольте вам представить конюха-калмыка, чьё диковинное имя никто не запомнил. Он же ― китайский подданый Е Лун, фарфоровый негоциант. Он же почтенный монгольский монах-шакьямунист Идамжаб. Он же, после небольшого грима, ― путешественница Судзумия Харухи. И он же, если я не ошибаюсь, ― выдающийся современный японский писатель Хикару Хидзиката!

Калмык заулыбался ― даже не зная русского языка, он опознал своё имя. Потом аккуратно отклеил от лица бороду и усы, снял и сбросил на пол перепачканный халат ― и вдруг оказался чёрном фраке с полосатым галстуком, великолепно подогнанным по его тонкой азиатской фигуре.

Знаменитый японский писатель церемониально поклонился хозяев, потом снял калмыцкую шапку вместе с косматой гривой волос и бросил её на пол, к халату.

Теперь Хикару Хидзиката выглядел вполне узнаваемо и мог бы позировать для газетной фотографии к заметке о современной японской литературе.

― Прошу, получается, к столу,― только и смог выдавать отец семейства.

Японец посмотрел на него, но явно ничего не понял. Тогда Сонечка спохватилась и отодвинула стул возле себя, а потом указала пальцем ― дескать, просим.

Знаменитый японский писатель подошёл и сел. Сонечка уже совала ему в руки чашку теплого чая.

Барсов тоже сел, убирая револьвер в кобуру.

― Но для чего ему понадобился этот безумный маскарад?― спросил издатель. К хозяину дома понемногу возвращалось самообладание.

― Я полагаю, нам всё разъяснит сам исполнитель главной роли,― отозвался Барсов и кивнул Драгоманову.

Тот сказал писателю несколько слов. В ответ Хидзиката затрещал по-японски так быстро, что Драгоманова несколько раз приходилось поднимать руку. Так он давал понять, что просит иностранного гостя говорить помедленней.

Наконец, писатель умолк. Переводчик сделал паузу ― и заговорил:

― Господин Хидзиката прибыл сюда, пусть даже несколько экзотическим способом, чтобы обсудить с господином Тихомировым некоторые детали издания своих сочинений в России. Ну и попутно, разумеется, насладиться красотами и заглянуть за фасады нашей страны. В первую очередь мы поспешим вас заверить, что у него нет вопросов к договору, заключенному по поводу издания его книг. Авторские отчисления приходят аккуратно, а их суммы очень радуют. Но господина Хидзикату также волнует качество издания его книг, и верность передачи его художественного подхода. Он весьма опасается, что его истории могут быть искажены в переводе и у читателя сложится неверное представление о Японии и японцах. Также он опасается, что переводчик проявит неуместное рвение и начнёт переделывать его текст под свои представления о приличиях ― хотя открытый разговор о пороках и искушениях никак не повредит человеку порядочному и вообще подлинные пороки вооружены надёжнее, чем любая полиция нравов, и беспощадно наказывают своих рабов недугами пищеварения, безумием и множеством венерических заболеваний. И, наконец, он опасается, что переводчик окажется просто непроходимым глупцом, одним из тех салонных дебилов, которые не прибавили к знанию японского наречия знание жизни ― пусть даже это жизнь не японская, а окружающих его людей. И он вынужден с прискорбием констатировать, в лице князя Моцвишвили перед нами как раз такой случай. Даже без перевода его речей, всё его интеллектуальное развитие легко читается по лицу и движениям. С точки зрения полиграфии сочинения господина Хидзикаты изданы на русском языке прекрасно и могут послужить образцом для японских изданий. Но образ мыслей князя Моцвишвили заставляет усомниться в том, что он вообще понимает то, что переводит. И поэтому господин Хидзиката нижайше просит вас подыскать для его сочинений другого переводчика. А князю Моцвишвили поручать переводы более простых книг, ― какие-нибудь приключения подружек-гимназисток в вечном восторженном полуобмороке, в духе Лидии Чарской.

Тем временем Хидзиката заметил, что перевод кончился и заговорил снова. Драгоманов слушал его и с каждым словом иностранца его улыбка становилась все шире.

― Господин писатель хотел бы дополнить свою речь, чтобы предупредить одно возможное происшествие,― заговорил, наконец, переводчик,― Он наслышан, что в горных долинах той провинции, откуда князь родом, до сих пор сохранились многие древние обычаи. Например, дуэль. Так вот, его светлости, князю Моцвишвили следует иметь в виду ― его самурайское происхождение такой же рекламный вымысел, как и его литературный псевдоним. Его настоящая фамилия ― совершенно крестьянская и весь род его тоже крестьянский. Его предки выращивали рис и батат, были судимы за браконьерство и нажили состояние на поставках во время последней Китайской войны. Поэтому вызвать его на дуэль у вас не получится. У вас не получится даже доказать, что именно господин писатель засунул вашей лошади под хвост разрезанный стручок острого перца, отчего она ещё долго будет бегать по буеракам московской губернии. А если вы попытаетесь просто отлупить его, как холопа и прохвоста, то он будет защищаться и ваша кожа может пострадать. К тому же, я уверен, что почтенный издатель Тихомиров чтит старинные обычаи гостеприимства и не допустит подобного обращения со своими гостями.

― Переведите ему, что я и не имел намерения драться с ним на дуэли,― с деланным спокойствием произнёс князь,― Люди благородные не марают рук о мерзавцев и подлых развратников. Я только рад, что мне не придется копаться в куче мусора, которую вы называете своим творчеством и повторять с вами тошнотворные блуждания по лабиринтам похоти и крови. Вы ― конченный человек, господин Хидзиката, и поверьте, вас ждёт ужасный финал! Пусть жалкий облик этого отброса общества, который согласился служить вам переводчиком, послужит для вас примером того, что ждёт вас в будущем!

Драгоманов заговорил, с заметной усмешкой. Молнии сверкала за окнами и казалось, что они тоже участвовали в разговоре.

Князь поднялся. Оглядел присутствующих. А потом с высокой поднятой головой, но мрачнее тысячи туч, спустился вниз и вышел куда-то под дождь.

Никто не стал его ни отговаривать, ни звать обратно.

― Но как вы угадали, господин Барсов?― вдруг подала голос Сонечка.

― Я сразу понял, что действует не настоящая разведка,― ответил Барсов,― Это было слишком очевидно. Настоящий шпион должен быть как можно более банальным и незаметным человеком, одним из тех, кто легко растворяется в любой толпе и чьё лицо вы не вспомните, даже если видели его десяток раз. Какой-нибудь китайский кули, который весь день бродит по рынкам и докладывает, что разнюхал, второму секретарю консула по вопросам культуры. Или студент из амбициозной семьи,, отправленный за казённый счёт изучать судостроение или военную медицину. Но одинокая дама с приметным зонтиком и без служанки, которая едет по Транссибирской магистрали?.. Нет, так меняют облик не разведчики, а актёры ― чтобы сразу вызывать интерес и за счёт броской детали отвлечь внимание от неизбежных погрешностей грима. Весь переполох случился из-за того, наша контрразведка в очередной раз недооценило своих японских коллег и почему-то по-прежнему уверены, что азиаты воевать не умеют. Хотя уже корейская кампания должна была их научить, что японцы в искусстве шпионажа превзошли европейцев и вообще везде, где возможно, пользуется местной агентурой. Так вот, подобная несуразица означала, что в этом участвует кто-то, наделённый актёрскими способностями и воображением. Он знает, что для непривычных европейцев все азиаты на одно лицо, и достаточно обеспечен для подобной авантюры. Кто же это мог быть? Ведь если я смогу разгадать человека, я смогу разгадать и что он собирается делать. Сперва я был в некотором замешательстве. Я был настолько плохо знаком с артистической жизнью Японии, что не отличил бы театр Но от театра Кабуки, К тому же, я понимал, что при всей верности японцев традициям и их императору, среди них наверняка отыщется достаточно чудаков и эксцентриков, чтобы запутать следствие. Для простоты я начал просто отмечать всех азиатов, которые были как-то замешаны в этом деле, в надежде, что один из них займёт непомерно большое место и этим выдаст себя. Однако мой невидимый противник действовал очень быстро, постоянно меняя личины. Как итог, я предположил, что им может быть единственный японец, который попался мне на глаза в ходе расследования. Оставалось разгадать, для чего он приехал в Россию. И поверьте, для этого нет нужды быть Шерлоком Холмсом. Зная род занятий нашего иностранного гостя и темы последних его сочинений, с этим справился бы любой провинциальный городовой. Разумеется, даже по дороге сюда меня одолевали сомнения и я не пытался ему никак препятствовать. В конце концов, он не совершил ничего дурного, и даже доказать факт хулиганства по отношению к лошади князя практически невозможно, тем более в адрес иностранного подданного. Я предпочёл позволить событиям течь своим чередом. И только после того, как коварная азиатская месть свершилась над князем Моцвишвили, я позволил себе небольшой комментарий, чтобы изложить вам очевидные обстоятельства дела. Больше для порядка, чтобы вы не думали, что тут действительно есть какая-то загадка. И я склонен думать, что великий писатель ничуть на меня не в обиде. Напротив, он убедился, что в русской полиции есть хотя бы один достаточно начитанный сотрудник, который смог оценить его представление…

С каждым его словом напряжение слабело, а когда он закончил, за столом начались разговоры. Снаружи по прежнему стучал дождь и корчились молнии, кресло князя Моцвишвили оставалось пустым, но за столом текла обычная светская беседа и даже приободрившийся Драгоманов показал себя приятным и осведомлённым собеседником.

И только знаменитый японский писатель не говорил ― даже по-японски. Он сидел, словно оцепеневший, глядя на собственное отражение в самоваре, и обдумывал, должно быть, какие-то сцены своего очередного романа.

Он пока не нашёл сюжета, но уже понимал, что в романе найдётся место разврату, шпионажу и убийству, а действие будет происходить в Санкт-Петербурге.