Акан Троянский

Пиеса Шедевр

Глава 1. Сцена первая.

пиеса

ШЕДЕВР

Действующие лица

ЛЯНА, историк-реконструктор, специалист по холодному оружию. Внешне смахивает на Джоконду. Сперва не одета. Затем в обтягивающем комбинезоне.

КОШАК, робот-уборщик, он же дворецкий. Экстраверт. Одет диковато. Иногда кот.

ВЕРАТА, подруга. Хроник. Одета дико экстравагантно.

ЛЮТА, подруга. Кажется, из СМИ. Одета всегда в стиле реконструируемой эпохи.

Сцена первая.

Комната в «антикварном», но немного разбалансированном по времени стиле: старинная резная мебель, дощатый некрашеный пол, занавески на окнах с частыми переплетами, хрусталь и чисто деревенские вязаные коврики. Сбоку стол, на котором аккуратно разложены и навалены сувенирчики, книги, блокноты. Стойки с тростями, коллекция холодного оружия. В углу кровать с балдахином. Балдахин поднят, и на подушку из окна падает свет. В кровати спит ЛЯНА, по комнате бесшумно ходит антропоморфный КОШАК и вытирает пыль прямо руками, проползает под кроватью, обтирается боком об стены, в общем, собирает пыль. Встает, смотрит на часы, достает из кармана и тщательно вылизывает серебряную ложечку. Придирчиво осматривает со всех сторон, смахивает несуществующую пылинку и демонстративно роняет ложечку на пол.

ЛЯНА (поднимает голову, говорит лениво и недовольно): Нет, ну ты сволочь. Я без тебя знаю, что семь часов. А ты без меня знаешь, что воскресенье. Ну вот лежу я тихо, никому не мешаю, ловлю тихое счастье… (мечтательно) Солнце врывается в сон сквозь приспущенные занавески и ласковым, пушистым зайчиком ложится на закрытые веки. Утро. Сегодня я снова увижу Её.

(голос «гаснет», становится скучным). Признаться, она мне порядком поднадоела. Но это фигня. Не хочу о ней думать.

(снова мечтательно) Солнечный зайчик движется по подушке, и я двигаюсь вместе с ним, стараясь как можно дольше ощущать на лице его доброе сияние. Это нетрудно, видимо, ветер совсем слабый. А значит, утро доброе. Чудесное утро.

Слушай, кошачья морда. Это эссе. И диктофон включи. (переходит на театральную речь)

Солнцу надоедает игра, и оно, потихоньку подкравшись к краю подушки, спрыгивает на пол. Открываю глаза. Дощатый, крашеный коричневой краской пол чист и местами уже протерт до самого дерева, обнажая многочисленные слои краски разных оттенков коричневого, охры и собственный цвет старой сосны. Раньше слои краски нарастали, словно древесина, отмечая прожитые домом годы. Бабушка красила его чуть не каждое лето, а я не стала. Босые ноги (а по моему дому ходят только босиком, как в Японии, чтобы не оскорбить его чистоту уличной грязью и клинками каблуков) протерли и отполировали его. Теперь пол напоминает пейзажную яшму или сердолик с его невообразимыми рисунками. Мечта дизайнера расцвечена яркими солнечными пятнами, и мне непреодолимо хочется поваляться на этой теплой, медового цвета леопардовой шкуре. Осторожно, чтобы не потревожить золотые искры, поворачиваю голову, но они, чуткие недотроги, уже завели свой озорной и взбалмошный хоровод в солнечном луче. Солнце умеет преображать все вокруг. Как Её улыбка. (голос снова «гаснет», в нем появляются глумливые нотки, словно она кого-то передразнивает, слово «Джоконду» выделяет ЗНАЧИМЫМ тоном, поднимая вверх палец). Сегодня я снова увижу Джоконду. (раздраженно) И тут ты, сволочь, роняешь ложку!

КОШАК (глумливо, дразнясь): Мяу!

ЛЯНА: Сам дурак.

КОШАК (встает в позу юного Саши Пушкина и начинает вещать, передразнивая голос Ляны): Воскресенье, подъем в семь утра, аврал на работе, явиться к десяти! Завтрак в восемь, на двоих, карета в девять тридцать.

ЛЯНА: Ой, ма-а… опять выходной гикнулся… Опять эти вселенски озабоченные лица сотрудников, истерические выкрики журналистов во времени… Журналюги-истерюги… За что мне это?

КОШАК (голосом диктора): Заканчивается 1503 год, а Леонардо и не думает писать Её! Может, и рад бы, но не существует в том времени женщины с этим странным лицом. То и дело возникают под гениальной кистью автопортреты в молодости, и частенько приукрашенные. Все есть. А Её – нет. И когда наступит 1503 год, Ее не станет. Навсегда.

ЛЯНА (Кидает в КОШАКА подушкой, тот ее поднимает и обиженно замолкает)

ЛЯНА Нет, он еще и намекает! Ты кому намекаешь, морда усатая, ты хроника учить вздумал? Эт ты мне рассказывать будешь, что есть у Леонарды красавица любовница, но она уже год как удалилась в свое поместье и находится при смерти? Что есть, то-есть была, лет несколько тому, Мона Лиза, дурнушка-матрона? Мне, хронику описываемого периода?!

(Из настенных часов-кукушки высовывается бюст Пушкина и произносит скрипучим голосом:

Это горюшко — не горе, горе будет впереди.

Тебе, как честному человеку, этого знать не положено.

(КОШАК настораживается, вслушивается),

ЛЯНА (продолжает задумчиво): Это мы пиплу говорим, что все будет хорошо, что образуется, что напишется. А кроме сотрудников, слава богу¸ пока еще никто не знает: есть уже ее портрет, который Леонардо сдуру написал, а потом сбежал из города, спасаясь от разъяренного мужа. Портрет всюду с собой возит, никому не показывает. Говорит, до того хороша, жить без нее не могу. А что еще ему говорить-то?

Видали мы тот портрет. Эт же жуть просто, что случится, если он красавицу вроде меня не напишет. Эт же ведь что тогда в Лувре народу покажут? И что народ с нами наутро сделает, если мы сами, всем коллективом, к неандертальцам не сбежим? Кстати, а это мысль. Откуда-то ведь кроманьонцы с ну о-очень крупным мозгом там взялись? Ну прямо как у современных людей? Ой-ёй.

Раздается дребезжащий звонок старого будильника, потом предупредительный скрип и подобострастное «Здравствуйте» входной двери, и в комнату входит ВЕРАТА, плюхается на кровать.

КОШАК (имитирует «Хорошего» дворецкого): Милостивая госпожа, благородная дама! К вам на утренний компот прибыл дружеский …эээ… пожаловали-с Верата! Лично-с! Во всем блеске их величия-с!

ВЕРАТА: Лян, привет! Нет, ну как тебе новость, что Её с согласия Лувра теперь в лаборатории шефа для всеобщего обозрения выставили?

ЛЯНА: Ой, не напоминай. Я еще и работала в этом гадюшнике двое суток, на третьи иду. Кошмар. Толпа, истерика, на каждом углу, за каждой шторой бойцы спецназа, и еще эти гражданские добровольцы…

ВЕРАТА (закатывая глаза): Дежурят круглосуточно, а некоторые психи, похоже, и бессменно. Одному, например, жена трижды в день бутерброды носит, и ест он их, глаз от полотна не отводя. Давится, а глаз не отводит. Пьёт через трубочку, глаза скоро остекленеют и вывалятся, а он даже не моргает. Только пшикает в них физраствором по очереди.

КОШАК начинает накрывать на маленький журнальный столик, который вывез из-за кулис. Посуда советских времен, с серпами, молотами, звездами, полумесяцами и розанчиками.

ЛЯНА: Реклама — двигатель туризма. Ты прикинь, какую деньгу Лувр зашибает на нашем-то горе. А мы убытки несем, работа, считай, встала. Я вот тут иной раз сяду да подумаю, а может, это они нарочно? Чтоб мы секретик разгадать не успели?

ВЕРАТА: Да иначе нас просто растерзали бы. Может, они думают, что сумеют удержать Её, не дать исчезнуть?

ЛЯНА: Ага, особенно зеваки. Вот прямо возьмут и удержат. Прямо за химо. Собираются поглазеть на обреченное чудо времени, чтобы потом, (передразнивает, трагическим голосом) когда Она исчезнет, гордо сказать – я видел! Искусствоведы туда же, с горечью взирают на задумчивый лик.

ВЕРАТА: Художников жалко, ведь не останавливаются, копии делают, электронным копировальщикам не доверяют…

ЛЯНА: А ты доверяешь? Ну сделают они протрет портрета, а дальше что? Ну воссоздаст он в своем синтезаторе и холст пятисотлетней давности, и кракелюры, и мазочки со всей их химией. Ну а дальше что? Сама же знаешь, в том и фишка, что с Неё копия не снимается. Смертная она. Время её пришло.

ВЕРАТА: Ляна, как ты можешь! Это же такая трагедия для искусства! Сохранить ее — Это наш долг!

ЛЯНА: Ага, трагедия. Для искусства. А для нас, бедных хроников, это что, марципан в кружавчиках? Институт и сам делает копии. (глумливо) Это наш долг. (спокойным и ясным голосом) Только вот знаешь, какая беда? Шедевр повторить нельзя. На то он и шедевр. (жалобно) Ты вот лучше обо мне подумай, мне-то каково, с моей физией, каждый день на работу ходить? Шефу-то весело (передразнивает) «Одна Джоконда исчезнет, другая останется! Заявится полиция: «Где Джоконда?» — а мы им сотрудницу: да нате!».

ВЕРАТА: Да ты что?

ЛЯНА: Я ж говорю, нехороший человек. А на мое отношение к этой гнусной работорговле с элементами подлога и моральные переживания, когда я пробираюсь в кабинет, прикрываясь от зевак и журналистов папкой, ему наплевать. За это я варю ему кофе без сахара. А когда сильно достанет — с солью и перцем. Дескать, вживаюсь в роль.

ВЕРАТА (хихикает). А ты правда участвовала в конкурсе на Неё? В «Мисс Джоконде»?

ЛЯНА: Ага. В первом. Маразм названия в те годы до меня еще не дошел. Юная была, неопытная…

ВЕРАТА И?..

ЛЯНА: …И получила второе место. И вручавший призы старикашка, стилизованный под дожа, сказал, пожимая мне руку, (с манерами напортачили, демократы чертовы, никакой тебе куртуазности!), что единственное, чем я от нее отличаюсь, так это улыбкой, что и сводит на нет все слабое сходство. Девица, получившая Гран-при, улыбается гораздо «джокондее».

ВЕРАТАА ты?..

ЛЯНА: …А я ничего, я смиренная вышивальщица. Потом он долго как бы незаметно растирал кисть руки (а вот когда ручку целуют, очень неудобно кавалеру пальцы ломать — так что сам виноват, в стране демократия, эмансипация и тренажерные залы. Почти заменяет 10 часов вышивания в день), а я утешилась счастьем в глазах Длинной Ложки, над которой старикашка еще не так изгалялся.

ВЕРАТА: Шесть лет уже… А Леонардо все не чешется.

ЛЯНА: А куда ему-то спешить? Он-то не в курсе. И потом, это для нас шесть, потому что шесть лет назад какой-то псих истерику начал. Мог и раньше начать. Но хотелось бы, конечно попозже. А еще лучше вообще без истерик. Вот у меня, например, пока на лабораторию машину выделяют, семь пятниц на неделе и вечное лето. Время-то относительно. Ты думаешь, сто лет вперед сейчас никто локти не кусает, думая, что Леонардо вот-вот рождественских хорал запоет?

ВЕРАТА: А ведь правда… Никак я к этим вашим парадоксам временным не привыкну! Не понимаю, как ты можешь сразу в нескольких временах жить и анахронизм не подцепить?

ЛЯНА: Так ведь тренировка. Сидишь и зубришь, что с чем едят, куда на балу какую ногу ставят, как какую вещь в руки берут, кого «сэр» и на Вы, а кого пинком под зад, а после обязательно сменить туфлю.

ВЕРАТА: Я бы не смогла, наверное. А почему у тебя всегда пыль?

ЛЯНА: Ну, не всегда, предположим. Только к приходу гостей. Вон, смотри, за ореховой панелью, натуральное дерево, кстати, там ЖК монитор…

ВЕРАТА (взвизгивает и бросается смотреть): Где достала? (любовно возит по экрану пальцем, КОШАК страдальчески морщится, отворачивается, чтоб не видеть святотатства)

ЛЯНА: Ну, где взяла, там еще есть. Он хоть и антиквариат, но в моей квартире, сама смотри, штука инородная. Вот и торчит за панелью. Я к чему веду, здесь по сюжету даже пылесос еще не изобретен.

ВЕРАТА (озадаченно): Это как? А грязь?

ЛЯНА: А вы думали, легко жить в антикварных условиях эксцентричному сотруднику Института Времени? Особенно если он не настолько эксцентричный, как хочет показать. Просто эксцентрику окружающим почему-то проще принять, чем мой истинный характер. Ну не вписываюсь я в ваш уютный мирок! Мне в нем неуютно…

ВЕРАТА (отрешенно, не отрываясь от монитора): Да ты что?.. да, пыльно, конечно, да…

ЛЯНА: Маскировка, мимикрия и ловкость рук, исключающая мошенство. У Кошака программа такая — стол не трогать, пыль к приходу гостей обратно ровным тонким слоем рассыпать (везде, кроме ванны, диванов и пола), шерсть с боков на стены навешивать, маскироваться под веник. И никакой грязи, и все довольны и счастливы, и никому моя инакость глаз не колет. Меня даже лю-ю-бят!

ВЕРАТА (отрываясь от монитора и включаясь в происходящее, весело):

Дурочка!

ЛЯНА (так же весело отзывается): Да где уж нам, с нашим-то средневековым палашным рылом!

ВЕРАТА (бродит по комнате, оглядывается, подходит к стойке с тростями, к столу): У тебя тут как в музее!

ЛЯНА (весело, поддразнивая) Скажешь тоже, как в музее! Ты это в каком публичном музее подлинники видела? А стол у меня — заповедник. Там как бы валяются как бы в творческом беспорядке (а то и в самом натуральном, если честно, мне раз плюнуть — сотворить творческий беспорядок где угодно) разные интересные штучки и иновременные сувениры. Естественно, подлинники. И как бы я их ценности значения не придаю. Как бы сибаритствую. У меня этого времени!... Завались!

ВЕРАТА: Ой! А у меня с ним напряг! На работу опаздываю! Побежала!

ЛЯНА: Здрасьте! А завтрак? На две персоны? В пижонском стиле?

ВЕРАТА: Потом! (убегает)

КОШАК начинает убирать со стола.

ЛЯНА (ехидно): А мне, по-твоему, завтракать не обязательно? (Садится к столу, ковыряется в тарелке)

КОШАК отходит от накрытого стола, продолжает уборку.

ЛЯНА (явно придираясь): Кошак! Убери! (Встает из-за стола, берет в руки трость, взмахивает ею, ворчит). Анахронизм. Да я вся сама по себе анахронизм. И невдомек тебе, дорогой сосед-ангистетик, что считает опасным анахронизмом шпагу у бедра, но готов принять как прикол имиджмейкера тяжелую трость с шипастым набалдашником, кто я и что я на самом деле.

(передразнивает) Ах, опасное оружие? Нет, что вы, это я ногу вывихнула!

У меня таких тросточек — пруд пруди, сама лично шипы на булаве размещала, чтобы и опираться было удобно, и вмазать при случае не слабо.(делает несколько фехтовательных движений, возвращает трость в стойку, берет другую, рассматривает) Конечно, в каком-нибудь двадцатом веке такая лажа не прошла бы, все одно опознали бы, да совре́менники послабей на фантазию, хоть оружие по-прежнему запрещено. (фехтует уже этой, проговаривая мысли в такт выпадам)

КОШАК, (уворачиваясь от трости-шпаги, протирает стойку для тростей, затем переходит к столу-заповеднику

ЛЯНА: А-а-а-а! (бросается в атаку, энергично выделяя каждое слово движением шпагой, говорит агрессивно, с экспрессией) Пасут коллеги Леонардо, крышуют, каждый шаг незаметно с пяти точек отслеживают, на видео в реальном времени снимают, на каждом углу торчат, в каждой таверне… То и дело знакомое лицо в набросках встречаю, в скрытом фонде. И вот, что интересно, ни грамма отточенного интеллекта в глазах. Типичные дебилы начала шестнадцатого века. Мне ли этот контингент не знать! Вон, набросок аборигена на столе валяется. Правда, не да Винчи, Рафаэль. Но случай, как сказал бы доктор, типический-типический! шизотипический, я бы даже…. (разворачивается к столу, видит около него Кошака, рявкает)

ЛЯНА: Кошак, брысь!

КОШАК, поворачивая к ней голову, делает неловкое движение рукойи роняет со стола стопку книг. Ошалело мигнув, не прикасаясь к хрустнувшей бумаге, бросается под кровать.

ЛЯНА: Знает, кошка… Вот черт… Теперь три дня будет свой позор переживать, ползать по полу вязаным половичком. А мне от это легче? Потом еще неделю стол, как положено, будет от пыли издали очищать. Соплесосом… Вот так тебе и надо, терпи прелести антикварных робопрограмм. Зараза. Придется теперь все это поднимать аккуратно, что б остатки не угробить. Главное, не застраховала вовремя, дурочка. Хорошо хоть, книжки на части не рассыпались. Ну-ка, а что тут тогда потеряло историческую ценность и распалость?

Садится на пол, перебирает рассыпавшиеся бумажки

Вот это да! А я уж и забыла про тебя! Сколько ж мне лет было, когда мамуля подарила этот блокнотик? Бумажный, дорогущий. Не подлинник, конечно, чистых подлинников сохранилось во всем мире не более сотни, но очень хороший поздний новодел. Да и ему уж, наверное, сотня есть. Красавец! Это из тебя листочки выпали? Ну да, вот, по линии вклейки… Я их вырвала тогда, помню, а потом обратно вложила. Дорожила я тобой, но дорожила-то по-детски… Взрослый в сейф бы положил, пылинки сдувал с белых страничек, а я в тебе, помню, самые потаенные мысли записывала. Все-таки дети мудрее взрослых.

Вот они, листочки, под пальцами. Подожди, родной, сейчас пластик возьму, да на работу позвоню. Болею я. А что любопытством, это никого не касается. Не помрет там шеф один день без кофе. (злобно фыркает) Придумали тоже, у старшего научного сотрудника (!) отнять проект по сравнительному изучению характеристик клинков, бывших на вооружении Фландрии на 15 октября 1523 года включительно, и перевести в секретарши (!(!)), мотивируя тем, что машин для моей работы нет, в ближайший год не предвидится и вообще меня к ним на милю подпускать нельзя для чистоты эксперимента с Леонардо. Собаки рыжеи! Псы смердячие! Шавки… (резко меняет тон на задумчивый) Кстати, от лаборатории шефа до ангара как раз миля и есть. А бешеной собаке семь вёрст не крюк…Отняли у девушки единственную радость в жизни… (мечтательно цитирует)

о мой любимый

гибок стан твой и прям

а голос звенит –

пой мне, любимый, песню свою!

взгляд твой остёр

а движенья легки

в мире дороже тебя нет ничего

и чего убоюсь я, пока ты со мной?

(фыркает)

Перебьются как-нибудь без меня, монстры. В конце концов, от моего дома до ангара еще дальше. У меня алиби! И горе. Роботяра подтвердит.

И законный выходной. Завтра оформлю. Да хоть бы и прогул…. Стоп, подруга. Это не прогул, это же акция протеста! Это вам за то, хмыри лабораторные, что я уже месяц с тенью махаюсь! Я устала кофе подносить и по лаборатории шмыгать! Котяра! Пуфик!

КОШАК осторожно выбирается из-под кровати, подползает к ЛЯНЕ, сворачивается в клубок и начинает мурлыкать.

ЛЯНА: Да нет, ты-то как раз пшел вон, не подлизывайся, но сперва пуфик притарань или коврик какой помягче. Желаю с комфортом читать. И кофеинуса принеси полчашечки! Черного, без сахара!

КОШАК разочарованно замолкает и идет за кофе. Подает его и снова нехотя лезет под кровать.

ЛЯНА: Вот так, листочки между пластиковых створок, теперь и почитать можно, если осторожно… Это сколько мне было? Лет 12, да? Пожалуй, да… (Читает вслух)

«Когда человек устает, он ложится спать. Кто и когда задумывался, почему в действительности люди засыпают летаргическим сном? Может быть, они чувствуют себя чужими в этом мире? Может, постоянному притворству предпочитают забытье?

Каждый сам ведет и чинит свою лодку. Кому-то достанется шхуна, кому-то убогий плот. Кто-то всю жизнь просидит в данной ему при рождении, а кто-то перестроит, изменит до неузнаваемости, поднимет новые мачты и паруса, придумает более совершенные весла и киль…Захватит чужую. Но все они спускаются вниз по течению — от рождения к смерти, течению слишком сильному, с порогами и водопадами, слишком стремительному, чтобы смог бороться с ними даже и современный мотор. От берега к берегу — пожалуйста, вперед — хоть галопом, а назад…»

какое-то время задумчиво сидит, машинально играя пластиковой кассетой с текстом, потом роняет её, спохватывается, но уже поздно: кассета раскрылась, листочек от удара рассыпался на фрагменты.

ЛЯНА:(резко, требовательно, словно приняв какое-то решение): Эй, кошак! Подь сюды! Пластик и пыль на полу собрать и утилизировать! Вещи на столе не трогать! Диктофонную запись за текущие сутки остановить и уничтожить! На ближайшие три дня твоя программа без изменений.

(смотрит на настенную кукушку.

Пушкин высовывается и неодобрительно говорит:

В тот день осенняя погода

стояла долго на дворе,

снег выпал только в январе

ЛЯНА:(решительно) так, до работы еще есть полчасика, можно посчитать бриллианты! (Садится к столу, раскрывая рабочую панель, и задумывается, уткнувшись взглядом в каталожный список своей коллекции. Через какое-то время она зевает, трёт глаза…)

Кошак! Диктофон!

КОШАК из-под кровати: Стёр я, стёр!

ЛЯНА: Теперь снова включи! И кофе мне принеси. Ужас как спать хочется. А ведь нельзя, на работу скоро… ну ничего, я на минуточку прилягу…

КОШАК: приносит кофе: Прошу, пани!

ЛЯНА: Спасибо. Поставь на стол, сейчас выпью. Так, уточняю программу. Мне не мешать. Будильник отключить.

(прихлебывает из чашки, морщится, ставит чашку обратно и зевая идёт в кровать)

так, я на минуточку… да… на минуточку… что у нас еще, пока не забыла?... ах, да…На воскресенье пригласить на ужин Люту и Вератту. Ужин в шесть вечера. Меню в стиле провинциального минимализма постперестроечного периода. И смотри, чтоб никакой синтетики, а то демонтирую!

КОШАК Всем видом демонстрирует желание угодить, но не может удержаться от какой-то чисто кошачьей шкодливости.

Гаснет свет.

Глава 2. Сцена вторая.

Сцена вторая

То же помещение, но освещение более тусклое; в комнате более «нарядно», она освещается свечами и украшена гирляндами из флажков и бумажными цветами из жатой "креповой" бумаги. Посреди накрыт стол на три персоны. Граненые стаканы, общепитовские щербатые тарелки, алюминиевые гнутые вилки. КОШАК в антикварных джинсах раскладывает покрасивее на сервировочном столике угощение — стопки консервов «Килька в томатном соусе», специально выпеченный ржаной кислый хлеб с опилками, несколько картофелин, бичпкеты. Поправляет надколотый фарфоровый чайник, коробочки с чаем, сахарницу. Аккуратно раскатывая рулончик, разрывает на салфеточки туалетную бумагу и кладет в салфеточницу.

По комнате слоняется, вяло опираясь на трость, ЛЯНА, иногда поправляет ее концом что-нибудь из вещей.

ЛЯНА: Ну и, как водится, все интересное пропустила. Дрыхла, блин. Кошак! Ты погоди консервы вскрывать, это при гостях делают!

КОШАК (пожимает плечами): Сам знаю, но промолчу!

Входит ЛЮТА

ЛЮТА: Ух ты, как здорово! А почему темно?

ЛЯНА: Ужин при свечах. По сценарию электричество за долги отключено.

ЛЮТА: Обожаю вас, реконструкторов! Вечно вы что-нибудь этакое придумаете! А есть что будем?

ЛЯНА: Капусту, вручную квашеную, давно пробовала?

ЛЮТА: Не может быть… Откуда?!

ЛЯНА: Контрабанда, а что делать?

Входит ВЕРАТА

ВЕРАТА: Правда?!

ЛЯНА: Да нет, конечно, сейчас мне только с контрабандой светиться…

КОШАК (насмешливо фыркает)

ВЕРАТА: Да уж, ты таки шефу отомстила. Ювелирно, я бы сказала, нервы попортила.

ЛЯНА (искренне) : А что я сделала-то? Ну проспала на работу, с кем не бывает?

ВЕРАТА: Проспала? На работу? Ты такое проспала, такое проспала!

ЛЮТА: Да у твоего шефа чуть инфаркт не случился, когда выползла навстречу гению неизвестно откуда ушатанная девица, шепнула на ушко что-то, в общем, уболтала-охомутала и перед мольбертом уселась. Да еще и на полтора года раньше дедлайна!

КОШАК: Пожалуйте к столу! Ужин при свечах! Первая перемена! В натуральных щербатых серых тарелках, фаянс глазурованный, с клеймом тубдиспанера номер 58, сервирована килька в томатном соусе! Гарнир: картофель мундирный с квашеной капустой. Сухари двух видов, с пенициллум соти. Из напитков рекомендую натуральный перестроечный чай из грузинского веника. Закуски: хлебушек, маслице, колбаска копченая без сои. На сладкое — апельсиновый апфельштрудель.

ВЕРАТА (усаживаясь за стол, оглядывая его и явно добрея): Ничего себе поспала! А почему без сои?

ЛЯНА: в этот период соя была еще кормовым продуктом и в людском питание в СССР не использовалась.

ЛЮТА: Тебя когда выписали? (не дожидаясь ответа, принимается за капусту)

ЛЯНА: Ну вчера выписали.

ЛЮТА: (жуя с полным ртом и наблюдая голодными глазами за тем, как КОШАК на сервировочном столике вскрывает особым поворотным ключом банку с килькой и на отдельной тарелочке подает ее, упоительно пахнущую лаврушкойи каспием, с фестончатым волнистым краем крышки, выверенно торчащей в сторону под нужным углом): А к этому блюду какой столовый прибор полагается?

ЛЯНА: Вон та вилка, с обломанным зубцом. Это специальная, рыбно-консервная. Три зубца. Да ты прожуй сперва, а то с набитым ртом новостью и подавиться можно!

ЛЮТА: (отставляя в сторону порционную поллитровую банку капусты и прихлёбывая из стакана мутный несладкий чай вприглядку): Молодец, Кошак, расстарался!

Далее застольная беседа идет с паузами, необходимыми для прожевывания и смакования деликатесов, при этом подруги ухитряются друг друга перебивать и продолжать мысли друг дружки.

Кошак подает, убирает, подливает, в общем, обслуживает.

ВЕРАТА:Шпики наши, вестимо, к окошкам сползлись, так что маэстро даже вышел и в ему одному доступной вежливой манере попросил свет не застить (осторожно, стараясь не пролить ни одной ржавой капли, надкусывает кильку, замирает блаженно). О, заливка-то томатная!

ЛЮТА: Серега уже после имплантации, говорят, может мяско неструктурированное жевать.

ВЕРАТА (хихикнула, с наслаждением понюхала кусочек ноздреватого темного хлеба, запихала его в рот пальцем, как лягушка): Хотя сухарики ему пока не дают.

ЛЯНА: Ну а потом?

ЛЮТА: А че потом? Сидели да ждали.

ВЕРАТА: Хотели было ее проследить, хоть анализы с кляксы взять, если живьем не дастся, так она, зараза, из мастерской ни разу за сутки не вышла. Ну, ребятки ждут, жидкость, в принципе, несжимаема, ну, думают, вот-вот выйдет отлить, уже и машинка под окнами фыркает, а она ни с места! Только щебечет о чем-то с мастером, да на окна ехидно зыркает.

ЛЮТА: Сперва было на тебя подумали, ты ж в нетях… но все машины вроде на месте, пассажиры записаны, все чин-чинарем. Шеф клянется, что все учтено-записано, ни одна машина из ангаров без допуска не вышла, и вообще ни одной бабы на борту уже неделю не было.

ЛЯНА: Ах он, подлец! Это я-то баба?!

ВЕРАТА: По коридорам комиссии всякие бродят-шарятся, проверяют, не отправили ли кого контрабандой. Народ вообще перестал от видаков отходить, шоу, сама знаешь, последний месяц уже круглосуточно в прямом эфире идет, а как мадама вырисовалась, даже реклама и та — бегущей строкой пошла.

ЛЮТА: Гений ссыт, его снимают, и ведь демократы чертовы молчат, ничего такого про вмешательство в личную жизнь гения и великого гуманиста не слыхать, про права его человеческие. Дескать, тогда еще не было конвенции о праве на тайну личной жизни, вот и не нарушено ничего. А у нас историческая необходимость! И заодно шоу в разгаре. Истерика, писки, букмекеры ставки принимают. Про тебя вспомнили, тебя на работе нет! Комиссии шефа за горло берут, дескать, что же ты, сволочь, делаешь, население на грани бунта и культурной революции!

ВЕРАТА: Шеф, чтоб отмазаться, наших к тебе с промигалками послал, думал, может, у тебя где машинка припрятана (хихикнула и снова вгрызлась в апфельштрудель).

ЛЮТА: И не стыдно тебе?

ВЕРАТА (ЛЯНЕ, примрительно): Да ладно, алиби железное. Есть машина, нет ее, ты-то все равно дрыхла! Тут такое творится, а ты лежишь, бока протираешь! Тебя ж медики двое суток откачивали, добудиться не могли!

ЛЯНА: Вот и хорошо, что не могли. А представь, что приехали бы ко мне, а я ни сном ни духом, сижу, семечки лузгаю. Ни машины, ни алиби, ни карьеры… кто бы мне поверил?

ЛЮТА: Ну, в общем-то, конечно да…

ВЕРАТА: Не, Лютыч, тут ты не права, (слизала, как велел исторический этикет банкета реконструированной эпохи, с тарелки крошки и ткнула в воздух мельхиоровой вилкой с обломанным зубцом). Смотри, к ней приехали, она дома, а Матрена сидит, в реальном времени позирует. Так что тут алиби стопудовое. И смотаться туда-сюда не смогла бы — датчиков перехода вокруг Леонарды натыкали столько, что чуть не разорились. Прыгнуть к нему ближе, чем на полгода, никто бы не смог. А полгода ждать и ни разу нашей службе на глаза не попасться, сама знаешь, гиблое дело. Мы же каждую моль на десять миль в округе в лицо знаем. Так что тебя, подруга, методом дедукции исключили и оправдали. Ввиду отсутствия возможности.

ЛЯНА: Класс. И что, кем она оказалась, если это не я?

ВЕРАТА: А вот этого мы как раз и не можем понять. Бред полный. Ребята-то совсем уж было высидели ее, ну не может живой человек без малого двое суток ни разу, не ко столу будь сказано, на горшок не сходить. Вот-вот, думают, вот-вот… И Леонардо туда же, пишет, не присел не разу, торопится, маслом брызжет, глазки горят! В комнатушке тесно, у стены оркестр наяривает, поди разбери, о чем шепчутся! А она все больше молчит загадочно да улыбается в окно с подковыркой. В общем, тебя тут-то как раз и заподозрили по-настоящему. Уж больно физиономия у нее была благостная. В твоем духе приколка. Только ты к тому времени уже сутки в больнице дрыхла. Конечно, они гонят, что будили. Вкололи небось глюкозу, к видаку пристроились и до конца смены в него пялились.

ЛЮТА: Наши, чтоб посмотреть на нее поближе, пацана прислали с передачкой, с пирожками да микрофоном. Ну и камера, вестимо, на месте. Леонардо пирожок не глядя жует, по холсту кисточкой возит…

ЛЯНА: Кстати, о пирогах. Кошак, апфельштрудель еше не остыл?

Кошак: Апфельштрудель еше не прибыл. Прошу пока попробовать пирожки с повидлом за 4 копейки, жареные в масле. (подаёт блюдо):

ВЕРАТА: (откусывает пирожок, жмурится от удовольствия, потом говорит, жестикулируя пирожком): тут, представь себе, эта мадама встает, берет с тарели пирожок с микрофоном, и говорит Лёне нашему, гению бессмертному, ласково так, дескать, извините, маэстро, но мне уж пора, вы тут уж без меня заканчивайте, по памяти, а я вот улыбнусь вам на прощанье, очень вы человек душевный, да меня дома детки малые заждались… И все это так чистенько, ровненько, ни сучка, ни задоринки, на диалекте соседней улицы, словно век на ней прожила — ни акцента, ни фальши в манерах, и тряпки местные, и руки — мрак, без маникюра, и брови выбриты — в общем, кто угодно, но не ты. И вообще не наша совре́менница.

ЛЮТА: Наша не смогла бы так манеры имитировать. Или местная, или вообще неизвестно кто.

ВЕРАТА: Очень, говорит, вы интересную картину пишете, мастер. Ею веками любоваться будут, лучшей в мире назовут… И улыбается ему, в глаза смотрит и улыбается, и улыбается, и микрофон в пирожке раскусывает, тварь, и обратно на поднос кладет, и наклоняется, и щепчет что-то на ушко. И потом тает прямо в воздухе, и улыбается еще при этом! А что еще сказала, уже и не знаем, микрофон-то раскусила… а губ не видать! Леонардо так и сел, глаз от нее не отводя.

ЛЮТА: Ага, а видела бы ты, что тут творилось! Народ озверел вообще, объяснений требует, мальчишек из наблюдения в шоковом состоянии эвакуируют… Если б своими глазами не видела, не поверила бы. В общем, бредятина. В институте срочно пооткрывали темы по теории случайности, отслеживанию контактов с потомками и практической магии. Пришло, говорят, время проверить и доказать их антинаучность или наоборот, архинаучность. Предлагают тебе анимированные клинки в исследование включить. В общем, вот такие пироги. А килечки еще нету?.. Слушай, я все хотела спросить, а что такое «оливье»?

ЛЯНА: Это такое ритуальное новогоднее блюдо, ну вот как в Италии была пицца - пирог из объедков, так в России — это каша из обрезков…

ВЕРАТА: хм... и это съедобно?

ЛЯНА: с майонезом вполне.

ВЕРАТА (мечтательно): маойнез...

Во время разговора Кошак одну за другой гасит свечи, и сцена постепенно погружается в полумрак. Затем свет полностью гаснет.

Глава 3. Сцена третья. Эпилог

Сцена третья. Эпилог.

Загорается свет.

Кошак разбирает «комнату», уносит реквизит и декорации. ЛЯНА сидит в кресле в луче света, играется с листочком бумаги и тросточкой, сперва читает, потом говорит. Пока ЛЯНА читает монолог, сцена пустеет и темнеет, а луч усиливается. Темный адник сцены постепенно как бы проявляется , на нем проступает портрет Джоконды (реально нарисованный или светопроекция), так, чтобы последние слова Ляна произносила, повернувшись к нему вполоборота, глядя на портрет.

ЛЯНА грустно улыбается. постепенно поза становится все более похожа на позу Джоконды).

ЛЯНА: (читает с листочка:)

Правда ли, что время — это река, в которую нельзя войти дважды? У времени нет начала и конца — они сродни границам Вселенной...

Молчит. Потом начинает читать снова.

...А что, если бросить якорь? Выключиться из своего времени и подождать, пока тебя догонит твое, выбранное сердцем, желанное время? И продолжить свой путь с ним? Почему не подождать мне того рассвета, когда выйдут мне навстречу из-за порогов алые ладьи Святослава? Почему? Зачем нужны эти нелепые, топающие по бережочку мимо порогов и безумно долго определяющие потом нужную струйку механизмусы, гордые «Машины Времени»?

Сколько можно жить в нем и можно ли умереть? Наверное, да. Медики до сих пор не выяснили, почему спящие летаргическим сном не стареют десятилетиями, а проснувшись, иногда дряхлеют прямо на глазах. Как знать… Но пока Ваше первое тело будет жить, Вы сможете вернуться. Не об этом ли говорили египтяне, сохраняя тела? Как умели, но что делать… Может, снова бросите якорь и очнетесь в прежнем, первом, теле. А если боитесь «раздвоения личности», боитесь промахнуться и уснуть навсегда, поднимите парус, включите двигатель и поиграйте в рафтера на порогах тысячелетий. Этого сплава Вы не забудете.

Чем такая, полная приключений, жизнь хуже той, что ждет меня после школы? Скучной, адекватной, размеренной жизни цивилизованного человека? Да ничем, наверное. Жаль, что я ничего не понимаю в парусном спорте».

Какое-то время задумчиво сидит, машинально играя листочком, потом роняет его. Говорит грустно и немного насмешливо, иногда с легкой издевкой, но в целом очень по-доброму:

Так вот и пошло дальше. Я всё проспала. Просыпаюсь, а у нас не картина — а копилка с тайнами, золотой телец для шоу-бизнеса… Институт испросил у Лувра разрешение продолжить изучение полотна — оно несомненно подлинно — в надежде разгадать все же его загадку. Впрочем, мы не знаем, то ли это полотно что мы изучали до инцидента, или оно заменилось, подменив и учтенные показатели. С газетных экранов так и не сходят славословия ученых, искусствоведов и художников и — главное — простых зрителей, переживавших кризис полотна как глубокую личную драму (естественно!) и вот, наконец, счастливых его развязкой. А также горе несчастных и даже помешавшихся от разочарования.

В общем, радуются, как радуется Солнышку всякая тварь, щебечут и пускают счастливые пузыри.

Пройти по коридору, тем более по лаборатории, теперь еще сложнее. Знатоки кинулись смотреть. Все, сколько есть их на этой несчастной планетке. Смотрят — не насмотрятся, изучают придирчиво — а та ли Джоконда, не фальшивку ли подсунули нам, Человечеству, ушлые временщики? И в кулачок смотрят, и с прищуром, и с копиями сличают, и дискуссии умные многодневные ведут… Бедная женщина муженьку своему обед уже в кастрюльках таскает…

А умные какие, жуть! Прямо хоть бери всех к нам аналитиками.

И в спину мне смотрят, не без того. Глаза ведь есть. А там нет-нет и мелькнет в них порой мыслишка: «А не с этой ли подделку писали?» Но — молчат. Вежливые. Да только глаза иной раз громче языков вопят, и на глаза вежливость не распространяется…

(Встает, озорно улыбается залу, как будто обращается не к посетителям, а к зрителям).

Эх, детишончики. Знали бы вы, как всё на самом-то деле было!.. Я ведь тоже иногда прихожу к ней, посмотреть. Подмигиваю ей, и вижу, как в ответ зажигаются лукавством ее глаза. Я-то знаю ее тайну.

Она — это я.

(Заговорщически и одновременно с удивлением)

Вот только — держу пари! — мне никогда не повторить эту улыбку!

Свет гаснет.

Занавес.

=============================

Пьеса написана по мотивам (является переработкой) рассказа, написанного в 1998 году. Рассказ, в свою очередь, основан на моем реальном подростковом эссэ (дата написания эссе 1990 год)

Глава 4. Исходный рассказ (1997 год). Переработан в пьесу в 2008 году

ШЕДЕВР

Солнце врывается в сон сквозь приспущенные занавески и ласковым, пушистым зайчиком ложится на закрытые веки. Утро. Сегодня я снова увижу Её. Признаться, она мне порядком поднадоела. Солнечный зайчик движется по подушке, и я двигаюсь вместе с ним, стараясь как можно дольше ощущать на лице его доброе сияние. Это нетрудно, видимо, ветер совсем слабый. А значит, утро доброе. Чудесное утро.

Солнцу надоедает игра, и оно, потихоньку подкравшись к краю подушки, спрыгивает на пол. Открываю глаза. Дощатый, крашеный коричневой краской пол чист и местами уже протерт до самого дерева, обнажая многочисленные слои краски разных оттенков коричневого, охры и собственный цвет старой сосны. Раньше слои краски нарастали, словно древесина, отмечая прожитые домом годы. Бабушка красила его чуть не каждое лето, а я не стала. Босые ноги (а по моему дому ходят только босиком, как в Японии, чтобы не оскорбить его чистоту уличной грязью и клинками каблуков) протерли и отполировали его. Теперь пол напоминает пейзажную яшму или сердолик с его невообразимыми рисунками. Мечта дизайнера расцвечена яркими солнечными пятнами, и мне непреодолимо хочется поваляться на этой теплой, медового цвета леопардовой шкуре. Осторожно, чтобы не потревожить золотые искры, сползаю на пол, но они, чуткие недотроги, уже завели свой озорной и взбалмошный хоровод в солнечном луче. Солнце умеет преображать все вокруг. Как Её улыбка. Сегодня я снова увижу Джоконду.

Мысли о работе приходят внезапно и не меняют праздничного состояния души. Наверное, не успевают. Ну что ж, работа так работа. Мне не хочется огорчаться по поводу отмены выходного. Возьмем в другой раз. Только где-то в стороне вспыхивает досада на ставший обыкновенным день.

Утро, работа… Как обычно, озабоченные лица сотрудников, привычные истерические выкрики журналистов во времени…

И над всем этим царствует Она.

Заканчивается 1502 год, а Леонардо и не думает писать Её. Может, и рад бы, но не существует в том времени женщины с этим странным лицом. О да, есть его красавица любовница, но она уже год как удалилась в свое поместье и находится при смерти. Есть Мона Лиза, дурнушка-матрона. Есть даже ее портрет, который Леонардо сдуру написал, а потом сбежал из города, спасаясь от разъяренного мужа. Портрет всюду с собой возит, никому не показывает. Говорит, до того хороша, жить без нее не могу. А что еще ему говорить-то? Видали мы тот портрет. Эт же жуть просто, что случится, если он красавицу вроде меня срочно не напишет. Эт же ведь что тогда в Лувре народу покажут? И что народ с нами наутро сделает, если мы сами, всем коллективом, к неандертальцам не сбежим? Кстати, а это мысль. Откуда-то ведь кроманьонцы с ну о-очень крупным мозгом там взялись? Ой-ёй.

То и дело возникают под гениальной кистью автопортреты в молодости, и частенько приукрашенные. Все есть. А Её – нет. И когда наступит 1503 год, Ее не станет. Навсегда.

Портрет, с согласия Лувра, выставили для обозрения в лаборатории шефа. Это не очень удобно для работы, но иначе нас просто растерзали бы. Его постоянно охраняют бойцы спецназа, и гражданские добровольцы дежурят круглосуточно, а некоторые, похоже, и бессменно. Одному, например, жена трижды в день бутерброды носит, и ест он их, глаз не отводя от полотна. Может, они думают, что сумеют удержать Её, не дать исчезнуть? Зеваки собираются поглазеть на обреченное чудо времени, чтобы потом, когда Она исчезнет, гордо сказать – я видел! Искусствоведы с горечью взирают на задумчивый лик. Одержимые художники делают копии, не доверяя электронным копировальщикам. Но ни одна их работа не сравнится с оригиналом. Художники отдают работе всю душу без остатка, но их работы — лишь портреты портрета Джоконды, способные передать два-три движения глаз, выражения души. Самые совершенные электронные копировальщики воссоздают в своих синтезаторах и холст пятисотлетней давности, и потрескавшийся от времени красочный слой, передают в копиях не только фактуру и направление мазков, но и их химический состав… Но и эти полотна — не более, чем копии, просто счет улавливаемых мыслей-оттенков идет на десятки, только и всего.

Мы не мешаем им. Да и нет у нас на это морального права. Они любят Её. Институт и сам делает копии, стараясь сохранить для потомков Её образ, разгадать загадку, не дать ей исчезнуть. Это наш долг. Но с каждым днем всё яснее становится тщетность попыток: Шедевр повторить нельзя.

Но, может быть, нам удастся разгадать тайну?

Нам — потому что я тоже с некоторых пор работаю здесь. Меня перевели в лабораторию, где изучается Феномен Джоконды, по настоянию нынешнего шефа, чудака и зубоскала. «Одна Джоконда исчезнет, другая останется» — делится соображениями шеф, — «заявится полиция: «Где Джоконда?» — а мы им сотрудницу: да нате!». На мое отношение к этой гнусной работорговле с элементами подлога и моральные переживания, когда я пробираюсь в кабинет, прикрываясь от зевак и журналюг папкой, ему наплевать. За это я варю ему кофе без сахара. А когда сильно достанет — с солью и перцем. Дескать, вживаюсь в роль.

Я действительно похожа на Нее. Когда газеты развернули вокруг исчезновения шумиху, участвовала в конкурсе «Мисс Джоконда» (маразм названия в те годы до меня еще не доходил), и даже получила второе место. Вручавший призы старикашка, стилизованный под дожа, сказал, пожимая руку (с манерами напортачили, демократы чертовы, никакой тебе куртуазности!), что единственное, чем я от нее отличаюсь, так это улыбкой, что и сводит на нет все слабое сходство. Девица, получившая Гран-при, улыбается гораздо «джокондее». Потом старикашка долго как бы незаметно растирал кисть руки (а вот когда ручку целуют, очень неудобно кавалеру пальцы ломать — так что сам виноват, в стране демократия, эмансипация и тренажерные залы), а я утешилась счастьем в глазах Длинной Ложки, над которой старикашка еще не так изгалялся.

С тех пор избраны уже шесть Первых Мисок и шесть Длинных Ложек, как водится, а Леонардо все не чешется.

…Солнечный луч, не теряя времени даром, взбирается на заваленный бумагами, изрядно запылившийся стол. Скользнул по резной ореховой панели, за которой скрыт ЖК монитор. Он хоть и антиквариат, но в моей квартире штука инородная. Здесь по сюжету даже пылесос еще не изобретен, поэтому и программа у робота-уборщика специфическая — стол не трогать, пыль к приходу гостей обратно ровным тонким слоем рассыпать (везде, кроме ванны, диванов и пола), маскироваться под веник. А вы думали, легко жить в антикварных условиях эксцентричному сотруднику Института Времени? Особенно если он не настолько эксцентричный, как хочет показать. Просто эксцентрику окружающим почему-то проще принять, чем мой истинный характер. Ну не вписываюсь я в ваш уютный мирок! Мне в нем неуютно… Маскировка, мимикрия и ловкость рук, исключающая мошенство. И все довольны и счастливы, и никому моя инакость глаз не колет, спряталась стальная шпага в тонкую пижонскую тросточку.

И невдомек тебе, дорогой сосед, что считает опасным анахронизмом шпагу у бедра, но готов принять как прикол имиджмейкера тяжелую трость с шипастым набалдашником, кто я и что я на самом деле. У меня таких тросточек — пруд пруди, сама лично шипы на булаве размещала, чтобы и опираться было удобно, и вмазать при случае не слабо. Конечно, в каком-нибудь двадцатом веке такая лажа не прошла бы, все одно опознали бы, да совре́менники послабей на фантазию, хоть оружие по-прежнему запрещено.

Я, может, и в историю-то пошла только потому, что руки сами к клинкам тянутся… А где в наше время человеку пофехтовать в свое удовольствие можно? Да нигде. Не нужны мне ваши нетовские рубки на джойстиках. Лучше смотаюсь куда-нибудь пораньше да возьму пару уроков у маэстро. Для повышения общей осведомленности с нравами исследуемого периода. И, естественно, объектом исследования. Если мне машину выделят. Только мало их, машин этих, и практически на износ теперь все до единой работают, только-только успевают профосмотр пройти — и снова на маршрут. Все исследования, кроме одного, встали. Пасут коллеги Леонардо, крышуют, каждый шаг незаметно с пяти точек отслеживают, на видео в реальном времени снимают, на каждом углу торчат, в каждой таверне… То и дело знакомое лицо в набросках встречаю, в скрытом фонде. И вот, что интересно, ни грамма отточенного интеллекта в глазах. Типичные дебилы начала шестнадцатого века. Мне ли этот контингент не знать! Вон, набросок аборигена на столе валяется. Правда, не да Винчи, Рафаэль. Но случай, как сказал бы доктор, типический-типический!

Стол у меня — заповедник. Там как бы валяются как бы в творческом беспорядке (а то и в самом натуральном, если честно, мне раз плюнуть — сотворить творческий беспорядок где угодно) разные интересные штучки и иновременные сувениры. Естественно, подлинники. И как бы я их ценности значения не придаю. Как бы сибаритствую.

Робот-уборщик, прикинувшийся кошкой (еще одна дозволенная программа), полез на стол с уборкой. И ведь знает, паразит, что я кошек терпеть не могу, и на столе в особенности. Но программу стереть жалко. Она тоже антикварная, поэтому мурлыканье воспроизводит намного естественнее. Его с живой кошки записывали, специально машину назад гоняли. Один из первых проектов. Ладно уж, лезь. Тороплюсь я, не до тебя…

Черная котяра, наслаждаясь тем, что уела хозяйку, потеряла бдительность и вмазалась плечом в аккуратно припыленную хрупкую башню из целлюлозных книг, листочков и блокнотиков. Башня рухнула, в воздух взлетело и зазолотилось облако пыли. Хрустнуло и рассыпалось по сгибам несколько пересушенных листков. Робот ошалело мигнул, моментально втянул в себя пылевое облако, и, не прикасаясь к бумаге (это ему по чину не положено), метнулся под кровать. Знает, кошка… Теперь три дня будет свой позор переживать, ползать по полу вязаным половичком. Потом еще неделю стол, как положено, от пыли издали очищать. Зараза. Придется теперь все это поднимать аккуратно, что б остатки не угробить. Главное, не застраховала вовремя, дурочка. Хорошо хоть, книжки не рассыпались. Ну-ка, а что тут тогда потеряло историческую ценность?

Вот это да! А я уж и забыла про тебя! Сколько ж мне лет было, когда мамуля подарила этот блокнотик? Бумажный, дорогущий. Не подлинник, конечно, чистых подлинников сохранилось во всем мире не более сотни, но очень хороший поздний новодел. Да и ему уж, наверное, сотня есть. Красавец! Это из тебя листочки выпали? Ну да, вот, по линии вклейки… Я их вырвала тогда, а потом обратно вложила. Дорожила я тобой, но дорожила-то по-детски… Взрослый в сейф бы положил, пылинки сдувал с белых страничек, а я в тебе, помню, самые потаенные мысли записывала. Все-таки дети мудрее взрослых…

Вот они, листочки, рассыпаются под пальцами. Подожди, сейчас пластик возьму, да на работу позвоню. Болею я. А что любопытством, это никого не касается. Не помрет там шеф один день без кофе. Придумали тоже, у старшего научного сотрудника(!) отнять проект по сравнительному изучению характеристик клинков, бывших на вооружении на 15 октября 1523 года включительно, и перевести в секретарши (!(!)), мотивируя тем, что машин для моей работы нет, в ближайший год не предвидится и вообще меня к ним на милю подпускать нельзя для чистоты эксперимента с Леонардо. Кстати, от лаборатории шефа до ангара как раз миля и есть. Отняли у девушки единственную радость в жизни…

Перебьются как-нибудь без меня, монстры. В конце концов, от моего дома до ангара еще дальше. У меня алиби! Роботяра подтвердит. И законный выходной. Завтра оформлю. Да хоть бы и прогул…. Стоп, подруга. Это не прогул, это же акция протеста! Это вам за то, хмыри лабораторные, что я уже месяц с тенью махаюсь! Я устала кофе подносить и по лаборатории шмыгать! Котяра! Пуфик! Да нет, ты-то как раз пшел вон, не подлизывайся, но сперва пуфик притарань или коврик какой помягче. Желаю с комфортом читать. И кофеина принеси полчашечки! Черного, без сахара!

Вот так, листочки между пластиковых створок, теперь и почитать можно, не рассыплются.

Правда ли, что время — это река, в которую нельзя войти дважды? У времени нет начала и конца — они сродни границам Вселенной. Но у Вселенной есть начало. И кто знает, может, в миг смерти и рождения Вселенной встречаются и спаиваются воедино Прошлое и Будущее. И великая Река вечно несет свои воды вперед — к началу. А жизни человеческие — лодки на этой реке, полной тихих заводей, быстрин и водоворотов. Каждый сам ведет и чинит свою лодку. Кому-то достанется шхуна, кому-то убогий плот. Кто-то всю жизнь просидит в данной ему при рождении, а кто-то перестроит, изменит до неузнаваемости, поднимет новые мачты и паруса, придумает более совершенные весла и киль… Но все они спускаются вниз по течению — от рождения к смерти, течению слишком сильному, с порогами и водопадами, слишком стремительному, чтобы смог бороться с ними даже и современный мотор. От берега к берегу — пожалуйста, вперед — хоть галопом, а назад…

А что, если бросить якорь? Выключиться из своего времени и подождать, пока тебя догонит твое, выбранное сердцем, желанное время? И продолжить свой путь с ним? Почему не подождать мне того рассвета, когда выйдут мне навстречу из-за порогов алые ладьи Святослава? Почему? Зачем нужны эти нелепые, топающие по бережочку мимо порогов и безумно долго определяющие потом нужную струйку механизмусы, гордые «Машины Времени»?

Правда ли, что вне времени существовать нельзя? Может, да, а может, нет. Но получается, что в тот миг, когда брошенный якорь достигнет дна, время уйдет вперед, унося с собой лишь спящее тело в мирно покачивающейся лодке. И может быть — да нет, в тот же самый миг, пусть даже миллиарды лет спустя, — Вы проснетесь в дубль-теле, чтобы неспешно плыть по течению рядом с теми, кто Вам дорог. Сколько можно жить в нем и можно ли умереть? Наверное, да. Медики до сих пор не выяснили, почему спящие летаргическим сном не стареют десятилетиями, а проснувшись, иногда дряхлеют прямо на глазах. Как знать… Но пока Ваше первое тело будет жить, Вы сможете вернуться. Может, снова бросите якорь и очнетесь в прежнем, первом, теле. А если боитесь «раздвоения личности», боитесь промахнуться и уснуть навсегда, поднимите парус, включите двигатель и поиграйте в рафтера на порогах тясячелетий. Этого сплава Вы не забудете. Чем такая, полная приключений, жизнь хуже той, что ждет меня после школы? Скучной, адекватной, размеренной жизни цивилизованного человека? Да ничем, наверное. Жаль, что я ничего не понимаю в парусном спорте».

Эй, кошак! Подь сюды! Пыль на полу собрать! Пластик утилизировать! Вещи на столе не трогать! На ближайшие три дня твоя программа без изменений. Будильник отключить. В воскресенье пригласить на ужин Люту и Вератту. Ужин в шесть вечера. Меню в стиле минимализма постперестроечного периода. И смотри, чтоб никакой синтетики, а то демонтирую!

Ну и, как водится, все интересное пропустила. Лютка с Вераткой, естественно, взахлеб рассказывали, как у шефа чуть инфаркт не случился, когда выползла навстречу гению неизвестно откуда девица, шепнула на ушко что-то, в общем, уболтала-охомутала и перед мольбертом уселась.

Ужин при свечах (по сценарию электричество за долги отключено), в щербатых серых тарелках килька с квашеной капустой (контрабанда, а что делать?), натуральный перестроечный чай из веника, хлебушек, маслице, колбаска копченая. На сладкое — апельсиновый апфельштрудель и девчонки новостями делятся — меня-то только вчера выписали. По очереди говорят, кошак расстарался, а с набитым ртом новостью и подавиться можно.

— Шпики, вестимо, к окошкам сползлись, так что маэстро даже вышел и в ему одному доступной вежливой манере попросил свет не застить, — Лютка осторожно, стараясь не пролить ни одной ржавой капли, надкусывает кильку, замирает блаженно. Еще б не замереть, заливка-то томатная!

— Серега уже после имплантации, говорят, может мяско неструктурированное жевать — Вера хихикнула, с наслаждением понюхала кусочек хлеба, запихала его в рот пальцем, как лягушка. — Хотя сухарики ему пока не дают.

— Ну а потом?

— А че потом? Сидели да ждали.

— Хотели было ее проследить, хоть анализы взять, если живьем не дастся, так она, зараза, из мастерской ни разу за сутки не вышла. Ну, ребятки ждут, жидкость, в принципе, несжимаема, уже и машинка под окнами фыркает, а она ни с места! Только щебечет о чем-то с мастером, да на окна ехидно зыркает.

— Сперва было на тебя подумали, да машины вроде все на месте, пассажиры записаны, все чин-чинарем. Шеф клянется, что все учтено-записано, ни одна машина из ангаров без допуска не вышла, и вообще ни одной бабы на борту уже неделю не было (Ах ты, подлец! Это я-то баба?!). По коридорам комиссии всякие бродят-шарятся, проверяют, не отправили ли кого контрабандой. Народ вообще перестал от видаков отходить, шоу, сама знаешь, последний месяц уже круглосуточно в прямом эфире идет, а как мадама вырисовалась, даже реклама и та — бегущей строкой пошла. И ведьдемократы чертовы молчат, ничего такого про вмешательство в личную жизнь гения и великого гуманиста не слыхать, про права его человеческие. Дескать, тогда еще не было конвенции о праве на тайну личной жизни, вот и не нарушено ничего. А у нас историческая необходимость! И заодно шоу в разгаре. Истерика, писки, букмекеры ставки принимают. Про тебя вспомнили, тебя на работе нет! Комиссии шефа за горло берут, дескать, что же ты, сволочь, делаешь, население на грани бунта и культурной революции!

— Шеф, чтоб отмазаться, наших к тебе с мигалками послал, думал, может, у тебя где машинка припрятана, — хихикнула и снова вгрызлась в апфельштрудель Лютка.

— И не стыдно тебе?

— Да ладно, алиби железное. Есть машина, нет ее, ты-то все равно дрыхла! Тут такое творится, а ты лежишь, бока протираешь! Тебя же медики двое суток откачивали, добудиться не могли!

— Вот и хорошо, что не могли. А представь, что приехали бы ко мне, а я ни сном ни духом, сижу, семечки лузгаю. Ни машины, ни алиби, ни карьеры… кто бы мне поверил?

— Ну, в общем-то, конечно да…

— Не, Лютыч, тут ты не права, — Верата слизала, как велел исторический этикет банкета реконструированной эпохи, с тарелки крошки и ткнула в воздух мельхиоровой вилкой с обломанным зубцом. — Смотри, к ней приехали, она дома, а Матрена сидит, в реальном времени позирует. Так что тут алиби стопудовое. И смотаться туда-сюда не смогла бы — датчиков перехода вокруг Леонарды натыкали столько, что чуть не разорились. Прыгнуть к нему ближе, чем на полгода, никто бы не смог. А полгода ждать и ни разу нашей службе на глаза не попасться, сама знаешь, гиблое дело. Мы же каждую моль на десять миль в округе в лицо знаем. Так что тебя, подруга, методом дедукции исключили и оправдали. Ввиду отсутствия возможности.

— Класс. И что, кем она оказалась, если это не я?

— А вот этого мы как раз и не можем понять. Бред полный. Ребята-то совсем уж было высидели ее, ну не может живой человек без малого двое суток ни разу, не ко столу будь сказано, на горшок не сходить. Вот-вот, думают, вот-вот… И Леонардо туда же, пишет, не присел не разу, торопится, маслом брызжет, глазки горят! В комнатушке тесно, у стены оркестр наяривает, поди разбери, о чем шепчутся! Да только она все больше молчит загадочно да улыбается в окно с подковыркой. В общем, тебя тут-то как раз и заподозрили по-настоящему. Уж больно физиономия у нее была благостная. В твоем духе приколка. Только ты к тому времени уже сутки в больнице дрыхла. Конечно, они гонят, что будили. Вкололи небось глюкозу, к видаку пристроились и до конца смены в него пялились.

— Наши, чтоб посмотреть на нее поближе, пацана прислали с передачкой, с пирожком да микрофоном. Ну и камера, вестимо, на месте. Леонардо пирожок не глядя жует, по холсту кисточкой возит.

— И тут, представь себе, эта мадама встает и говорит ему ласково так, дескать, извините, маэстро, но мне уж пора, вы тут уж без меня заканчивайте, по памяти, а я улыбнусь вам на прощанье, очень вы человек душевный, да меня дома детки малые заждались… И все это так чистенько, ровненько, ни сучка, ни задоринки, на диалекте соседней улицы, словно век на ней прожила — ни акцента, ни фальши в манерах, и тряпки местные, и руки — мрак, без маникюра, и брови выбриты — в общем, кто угодно, но не ты. И вообще не наша совре́менница. Наша не смогла бы так манеры имитировать. Или местная, или вообще неизвестно кто. Очень, говорит, вы интересную картину пишете, мастер. Ею веками любоваться будут, лучшей в мире назовут… И улыбается ему, в глаза смотрит и улыбается, и улыбается, и тает прямо в воздухе, и улыбается еще при этом! Леонардо так и сел, глаз от нее не отводя.

— Ага, а видела бы ты, что тут творилось! Народ озверел вообще, объяснений требует, мальчишек из наблюдения в шоковом состоянии эвакуируют…Если б своими глазами не видела, не поверила бы. В общем, бредятина. В институте срочно пооткрывали темы по теории случайности, отслеживанию контактов с потомками и практической магии. Пришло, говорят, время проверить и доказать их антинаучность или наоборот, архинаучность. Предлагают тебе анимированные клинки в исследование включить. В общем, вот такие пироги. А килечки еще нету?..

Так вот и пошло дальше. Не картина — копилка с тайнами, золотой телец для шоу-бизнеса… Институт испросил у Лувра разрешение продолжить изучение полотна — оно несомненно подлинно — в надежде разгадать все же его загадку. С газетных экранов так и не сходят славословия ученых, искусствоведов и художников и — главное — простых зрителей, переживавших кризис полотна как глубокую личную драму (естественно!) и вот, наконец, счастливых его развязкой. В общем, радуются, как радуется Солнышку всякая тварь, щебечут и пускают счастливые пузыри. Пройти по коридору, тем более по лаборатории, теперь еще сложнее. Знатоки кинулись смотреть. Все, сколько есть их на этой несчастной планетке. Смотрят — не насмотрятся, изучают придирчиво — а та ли Джоконда, не фальшивку ли подсунули нам, Человечеству, ушлые временщики? И в кулачок смотрят, и с прищуром, и с копиями сличают, дискуссии умные многодневные ведут… Бедная женщина обед уже в кастрюльках таскает…

А умные какие, жуть! Прямо хоть бери всех к нам аналитиками.

Эх, детишончики. Знали бы вы, как на самом деле все было!..

Я заговорщически подмигиваю ей, и вижу, как в ответ зажигаются лукавством ее глаза. Я-то знаю ее тайну. Она — это я.

Вот только — держу пари! — мне никогда не повторить эту улыбку!

Спасибо за чтение

Вернуться к книге