Персона нон грата

I. «Прогревочный круг»

В петербургских подворотнях фонари были исправны редко. Вместо них по ночам в кожаных сапогах сновали полицейские. Офицеры дремали находу, тыча ярким лучом фонаря себе под ноги. Жители столицы не хотели признавать комендантский час и увещевания полиции об их собственной безопасности. Господам хотелось огня, эмоций, куража. С этим можно было столкнуться в двух случаях — если господа эти устраивали ночные матчи в бильярдных на цокольных этажах своих просторных апартаментов на Фонтанке, и, если пьяные заставляли извозчика мотаться по мостовым, горланя песни во всеуслышание. Тогда полиция могла только вздохнуть и пригрозить штрафом за нарушение общественного порядка.

Господам в габардиновых брюках закон явно не был писан. Они давно плюнули и растерли старые заповеди городовых о соблюдении чистоты на улицах столицы их общей великой империи, которую господа, по правде, считали своей собственностью. Лишь для высочайшего обеда высовывалась их напускная интеллигентность и патриотизм. Они божатся, что спят и видят, как некто большой, неведомый и страшный вот-вот посягнет на их великий и могучий русский язык. Хотя в то же время они писали в личных письмах, которые не проверял обученный в семинарии секретарь, «будь здаров», а на прощание желали друзьям «не пуха, не пера».

Именно эти господа титаническими усилиями превращали города империи в разрушенную ураганом свалку. Рабочие окраины пухли и тонули в туманах дыма Путиловского и Александровского заводов, центр кишел мышами и тараканами. Нет, по правде, были здесь величавые сады, по ночам заботливо прикрытые на ненадежные замки, доходные дома, которые до ужаса боялись слова «реставрация», дворцы с золотыми люстрами, прикрепленными к потолку на ржавые крюки.

Дворянство — оно делало всё: разрушало источники, бурило скважины, отправляло на заселение в отдаленную тайгу крестьян, воевало до потери пульса, но продолжало убеждать весь мир в том, что империя будет жива вечно. Им всегда мало, внимания, ресурсов, денег. И пока рабочие гнули спины по четырнадцать часов смен в сутки, дворянство сетовало на иностранных журналистов, вновь возводивших пасквиль на святую землю.

Их воспитали устои, когда все решалось на карте. И те, кому повезло оказаться в удачных координатах, получали всё. Теперь на свете жили их потомки и не хотели терять сладость прошлого, хотя от него не осталось даже аромата. Первая декада двадцатого века прошла под шелест транспарантов и звон бьющихся тарелок. Вторая была не лучше. Но именно в ней у дворян, уставших от вечного уныния, появился шанс доказать всему миру, что Россия однажды поведет за собой планету...

Ночи в середине апреля были ещё холодными. Почки на деревьях в Таврическом саду сжимались и теснились друг к другу, будто пытались согреться. Луна на прояснившемся небосводе мигала в такт звону сверчков в заросших первой зеленью кустах шиповника. Петербург никогда не спал, лишь дремал, держа ухо в остро. В глубине города всегда шумели реки, а над домами висела едва заметная человеческому глазу дымка. К утру она плавно опускалась на улицы, и с рассветом каждый проспект и переулок были пропитаны розовым туманом. И ничего не могло разрушить этой идиллии. Ну, почти ничего.

Грузный сук дуба содрогнулся. Птицы с яростным чириканьем вспорхнули, теряясь в небесах. Стрекотание смолкло. Грохот вибрацией прошелся по двум соседним улицам. В домах заскрипели лампы и застучали оконные рамы. На месте схода Марсового поля и набережной Мойки, напротив дома Адамини, поднялся столб дыма. Огня не было. С кряхтением, чертыхаясь, из поломанного в хлам автомобиля, неудачно вписавшегося в поворот, выполз молодой парень в кашемировом пальто. Упирая руки в колени, он свалился на мокрую от росы траву и стал молча глядеть в фиолетовое небо. Со стороны Миллионной улицы послышались взволнованные голоса и множественный топот.

— Живой там? — Воскликнул один из мужчин, сжимающий в руках карманные часы, — Ровно минута сорок.

— А вам бы только замерами увлекаться, Шаубер. — С явным английским акцентом воскликнул другой, изрядно перепугавшийся мсье, и крикнул валяющемуся на земле юноше: — Я говорил, там тормоза новые, не надо вдавливать педаль, просто медленно отпускай рычаг. А если бы в реку угодил?

— Тогда бы, — водитель дымящейся машины приподнялся на локтях. Он был вусмерть пьян, — я бы стал первым в мире подводным гонщиком.

Их странный из-за приличной дистанции разговор прервал оглушительный звук полицейского свистка. Несколько офицеров, игнорируя возмущенные звуки изо рта водителя, принялись засыпать двигатель автомобиля песком и оттаскивать его от дерева. Юноша, только сейчас поняв, что прибыла полиция, стал предпринимать попытки сбежать. После неудачных падений у него это почти получилось. В момент, когда нужно было сделать первый шаг для набора скорости, он вдруг резко ударился о воздух перед собой. Друзья одновременно ахнули. Правое ухо онемело от чужого крепкого хвата. Парень зажмурился — он догадывался, кто его схватил.

— Яковлев, я, конечно, дилетант в ваших колымагах, но даже я выучил, что скорость можно сбавить педалью. — Голос штабс-капитана полиции Марка Вебера, знакомого чуть ли не каждой собаке в городе, что уж говорить о людях, можно было узнать из тысячи. Савелий Яковлев, дворянин с едва оконченным гуманитарным образованием, знаток иностранных языков и документовед, был частым встречным для дежурившего следователя.

— Эта нет, это модель новая, английская, там нельзя-я-я... — Савелий заныл от боли, пытаясь безрезультатно выпутаться из пальцев Вебера. — Марк Константинович, я потерял управление, но сам же остался невредим!

— Это прискорбно. — Марк вытащил из кармана наручники. Друзья Яковлева стали подбираться ближе, волнуясь. Сам Савелий вскрикнул от ужаса.

— Нет-нет! — Завопил он, уже вырываясь без оговорки с сохранением уха, кожа над хрящом захрустела, но парень не реагировал, — Пожалуйста, Марк Константинович, это в последний раз.

— У меня от рапортования каждого твоего последнего раза уже мозоль незаживающая на пальцах. — Вебер застегнул наручники и хлопнул Савелия по плечу так, что он сгруппировался, — А план всё-таки надо выполнять.

В Четвертом отделении полиции, которым уже два года руководил Марк, было относительно тепло от горевших газовых ламп и на совесть заштукатуренных стен. В кабинете Марка, который он делил со своим напарником и заместителем, поручиком полиции Александром Зайцевым, метрономом раздавалось тиканье часов. Вебер вытащил из подставки чистый бланк и наконец поднял полные праведного гнева глаза. Перед ним усадили Савелия. Ухо он придерживал платком — что-то порвалось и хрящ кровоточил. Парень угомонился, и его даже клонило в сон. Громкий кашель Марка чуть не уронил Яковлева со стула.

— Ты, если не просыхаешь, хотя бы за руль не садись, — Вебер давил на парня раздраженным баритоном, — Подводный гонщик… Вы какого черта по набережной гоняете? Сил на вас нет. Ладно, смирился весь город с тем, что вы спать по ночам не даете своими гонками, нельзя было выбрать менее населенное место?

— Мы хотели заезд в Красном Селе устроить.

— И дома мне от тебя не спрятаться, Яковлев! — Сквозь зубы матерился Марк, вытаскивая перо из чернильницы, — Давай теперь по существу. Ты получишь штраф за нарушение правопорядка и порчу имущества. Это не твоя машина.

Савелий склонил голову виновато, пытаясь примять ноющий хрящ в ухе, — Это машина спонсора нашего автоклуба, мне теперь неустойку закрывать придется.

— Сам виноват, — бросил Марк, — Что за клуб? Любителей приключений на одно место?

— Автоклуб. — Поправил и тем самым объяснил Савелий с ноткой возмущения в голосе, — Мы изучаем модели автомобилей, устраиваем заезды и слеты.

— Залеты вы устраиваете. — Вебер вписывал имя и номер владельца автомобиля по найденной в верхнем кармане имущественной карте, — И к бутылке прикладываетесь. Я помню, чем ваш прошлогодний слет в Малой Охте закончился. Семь домов перестраивать пришлось. Я просто пытаюсь вас понять, хотя куда мне? У меня друг до беспамятства об автомобиле мечтает, журнал автомобильный выписывает, но не страдает же дурью, как вы!

Савелий вздохнул и гордо, словно читает императорский манифест, провозгласил: — Это жизнь, в скорости, в адреналине, как говорят англичане, «нет смысла в существовании, если там нет риска»! Я, может, умру завтра, и не узнаю, каково это — испытать чувство, с которым ни одна любовь и рядом не стояла. — Юноша покосился на следователя, ожидая привычного раболепия и восхищения, какое он получал от молодых дам и своих товарищей. Вместо этого он увидел сухую усталость и проникающую в самую душу ирритацию из-под четких темно-рыжих бровей. Савелий съежился, — Ну, тут я загнул.

Марк хмыкнул, — Ваш риск скоро горожан седыми сделает. — Он задумался, явно не настроенный на дальнейший диалог. — Яковлев, может мне тебя в камеру на часов двенадцать посадить? Подумаешь, чего ещё перед смертью сделать надо.

Подозвав офицера и отправив Савелия с ним в темноту коридоров, Марк откинулся на спинку кресла. Слипающиеся глаза лениво пробегались по строчкам рапорта. «Риски у них, — думал Вебер, растирая висок, — о завтрашнем дне думать надо, а не об адреналине». Естественно, Марк не мог понять пыл юного поколения и тяги до пугающих увлечений. Он почти шесть лет в одиночку растил младшего брата, которому меньше года назад исполнилось восемнадцать лет, и отчетливо понимал, ради чего он живет. В новом поколении такой осознанности не наблюдалось. Марк думал, что это их новомодная форма ухода от ответственности.

***

Ранним утром солнце нагло забилось в тонкие шторы. Марк спал, уложившись и сделав из собственных рук удобную подушку. Его чуткий сон прервал скрежет крючков по карнизу. Вебер подскочил, чуть не потеряв равновесие. Раскрыв глаза, он увидел своего лучшего друга.

— Я не хотел напугать, — посмеялся Александр, — спи, или домой езжай.

Марк отмахнулся и, повернув к себе зеркало, стал размеренно заниматься своей прической. Длинные, пышные волосы, отвоеванные в спорах с начальством, требовали постоянного ухода.

— Я видел, ты Яковлева поймал. Опять буянит?

— В дерево на Марсовом поле влетел, на чужой иномарке. Что в голове? — Сонный голос Марка был совсем не устрашающим.

Зайцев, опершись на свой стол, положил сумку, одним движением вытащил оттуда журнал «Автоспорт» и раскрыл по первой закладке. Александр, по праву, считался специалистом в сфере современного скоростного вождения и автомобилестроения. Он знал все про Пьера Жиффара, про историю автомобильного дела. Мог с легкостью отличить марки встречающихся машин, и был от этого в незыблемом восторге.

— Не знаю насчет здравого смысла, но вкус у этих ребят определенно есть. Ты же видел машину? Новая модель, Делоне-Бельвиль, такой в России только у Императора есть. — Мечтательно произнес Александр, поправляя очки и заглядывая в журнал, — Зря было такую машину в гонки пускать. Мозгов действительно нет.

Марк усмехнулся, — Он сказал, что модель английская.

— А англичане сейчас всё пересобирают. Роллс-Ройс чуть не обанкротились, вот и прикручивают двигатели к французским списанным аппаратам. — Зайцев подошел к столу друга, показывая ему страницу журнала — на ней множественными абзацами были расписаны особенности нового сезона мирового автосалона, — Наши на немцах обычно гонялись. В прошлом году, хоть вспомни. — Вебер мотал головой, испытывая этот разговор только из уважения к увлечению друга.

— В прошлом году на Вовкино восемнадцатилетие перекрыли половину улиц Красного Села. Насколько я понимаю, всё ради заезда?

— Гран-при Санкт-Петербургского автоклуба, — улыбнулся Зайцев, и в его карих глазах метнул огонь восхищения, — приехали немцы, а выиграли всё равно наши, Суворин на Бенце. Зато второе место тоже русский, уже на Руссо-Балте. — Александр картинно вздохнул. Марк смотрел на него с улыбкой, но лишь с той, какая возникает, когда чувствуешь себя с человеком в своей тарелке. — Они связали тридцатикилометровую трассу между Красным Селом, Лигово и Александрово. Проехали, получается, семь кругов.

— И сколько было там этих ненормальных?

— Двадцать один автомобиль. — Шепотом воскликнул Александр, — Стартовало, правда, только восемнадцать. А финишировало восемь. — Марк прикрыл рот рукой, смеясь. — Но тогда погода, сам помнишь, какая была. У Иванова лучший круг и сто двадцать километров в час по мокрой дороге. Этот Яковлев со своими товарищами — дети. — Вебер согласился — в протоколе криминалистов скоростной путь был около восьмидесяти километров в час.

— А, вспомнил, мы за месяц до того ходили в Михайловский манеж. Ты меня уговорил, потому что одному было идти скучно. — Поддержал беседу Вебер. Зайцев с нескрываемым удовольствием положил руку на плечо Марка. — Я без тебя в жизни бы туда не пошел. Получается, я не отстаю в развитии только из-за тебя. И немного из-за Вовы.

Разговор прервался открытой дверью. Заглянул секретарь и доложил, что за Яковлевым пришел его отец. Князь Василий Иванович был членом многих российских обществ, проще было сказать, где он не состоял. Оттого большое количество знакомств и, несомненно, внушительный семейный капитал. Выйдя в коридор, следователи увидели, как Яковлев-старший забирает у секретаря штрафной листок. Савелий стоял рядом, виноватый и опухший. Заметив Марка, Василий Иванович указал на раскрасневшееся ухо сына с покрывшейся кровяной коркой выемкой над верхним хрящом.

— Это не претензия, чисто любопытство, — мужчина говорил спокойно, но нотки недовольства поведением наследника уверенно прорывались, — я пробовал, у меня не получалось. Юркий, как бабочка.

Марк оперся на стойку секретаря, расписываясь в ведомости, — У меня младший брат, биолог до мозга костей, в детстве я ему бабочек ловил. Сноровка и опыт. — Яковлев хмыкнул и увел сына прочь.

— Этот мальчишка просто не понимает, насколько автомобиль ценная штука в наше время. И просто не думает о последствиях. Молодежь нынче умеет только нервы мотать. — Посетовал Александр, — Я уверен, рано или поздно автомобиль станет символом эпохи. Для этого надо, чтобы произошло что-то грандиозное.

— Гран-при и международной выставки тебе мало? — Беззлобно спросил Марк.

— Нет, что-то большее… не знаю, как объяснить. — С этими словами Александр ушел в вверенный ему отдел документации. Вебер не мог разгадать его мыслей, но «грандиозное» из его уст звучало определенно гордо.

***

Вырвавшись из-под отцовской немилости, первым делом Савелий оказался в Почтамтской улице. Там, взобравшись по лестнице на второй этаж, он, словно сбегая от преследования, забарабанил в дверь одной из квартир. Через минуту ему спешно открыли. На пороге стоял тот самый англичанин, член автоклуба и один из главных инвесторов, работающий на французскую компанию «Лорен-Дитрих» — сэр Вайтвуд.

— Уильям, прости, Христа ради. — Яковлев покорно склонил голову, не смея пересечь порог.

Вайтвуд отпрянул головой, но молчал. Закинув полотенце на плечо, он грозно спросил: — Что тебе нужно? Счет за машину я выслал по твоему адресу. — Уильям хотел закрыть дверь, но Савелий, как рысь, вцепился в край кожаной обивки. Вайтвуд вздохнул, глядя в полные мольбы глаза мальчишки.

— Понимаешь, — Яковлев качался на стуле, едва не задевая скатерть на круглом резном столе, — отец сказал, что денег больше не даст. Мне нечем пока тебе заплатить.

В доме Вайтвуда был стерильный порядок. В шкафах книги стояли по цветам и размеру, чашки и тарелки — на равном расстоянии друг от друга. Сняв полотенце и повесив его так, чтобы на вафельной ткани не было ни одной складки, Уильям смерил Савелия порицающим взглядом.

— У тебя время до конца месяца. Это максимум, что я могу сделать. Я должен был эту машину продать. А теперь что? Струбцины и те в хлам! — Голос Вайтвуда сорвался на визг.

Савелий побледнел, — До конца месяца две недели! Я не найду такие деньги. Хотя бы до лета!

Вайтвуд только замотал головой, — Я уезжаю из России. Предложили должность директора по развитию в филиале в Амстердаме. Деньги с продажи машины и квартиры были бы моим стартовым капиталом. Теперь не знаю даже, где добрать недостающую сумму.

Яковлев заметно поник, глаза его, и так не отличавшиеся особой яркостью, совсем потухли. В тишине звук оживленной улицы из форточки сливался в однородный гул. Молодые люди находились в комнате, не двигаясь. Вайтвуд смотрел на Савелия, Савелий — в пол. Вдруг, дождавшись, пока за окном стихнет писк клаксона, Яковлев поднял голову. Уильям со своей профессиональной проницательностью сразу увидел в этом взгляде озарение, глуповатый замысел.

— А если… я не заплачу тебе? — Украдкой спросил Савелий, проникая мерцающими на солнечном свету глазами в самую душу.

Вайтвуд скрыл изумленную усмешку, — Тогда я подам на тебя в суд. — Отрезал он бесповоротно. — Порча имущества при свидетелях и отказ выйти на мировую.

Рука Савелия легла на мятый фрак с черными рюшами. Он хотел выразить крайнее оскорбление словами друга. Уильям был непреклонен. Яковлев отвел взгляд, сжимая челюсти. Вайтвуд считал себя правым, с точки зрения прагматичного и ответственного человека. Савелий же увидел в этом недоверие, попытку в чем-то упрекнуть.

— А я тогда смогу подать встречный иск, сказать, что твоя машина была неисправна и ты меня об этом не предупредил. Это непредумышленное покушение, знаешь ли.

На лице Вайтвуда появилось совершенно искреннее удивление, — Ты в каком мире живешь? Криминалисты за полчаса сделают экспертизу, по которой будет понятно, из-за чего в автомобиле появилась та или иная неисправность. И вообще, — Уильям задохнулся от негодования, — ты вместо того, чтобы просчитывать риски, думай о том, где найти деньги. Ты ждешь, что я испугаюсь?

Савелий закусил губу и зашагал по комнате, — Я даже если свой Руссо-Балт продам, это будут копейки. — Он посмотрел на Вайтвуда так, словно говорил о бедных, голодающих детях. Через секунду на лице Уильяма, прежде невозмутимом, появилась безудержная улыбка. Яковлев отступил, как от горячей сковороды.

— Работать не пробовал? — Вайтвуд прорычал каждую букву. Савелий обмяк тут же. — Ты уже взрослый. Всего доброго. Реквизиты указаны в чеке.

Он выставил Савелия за порог своей квартиры и закрыл дверь на два замка. Слушая шаги на верхнем этаже, Яковлев, не моргая, считал про себя. Пятнадцать тысяч рублей. Полторы тысячи фунтов стерлингов. Для него это были чудовищно большие деньги. Оставшись без поддержки отца, Савелий считал копейки. Если за две недели в его руках не окажется сумма, против него ополчится всё, что он в своих фантазиях считал своим по праву — известность и положение в обществе. Эти мысли ударяли по хрупкой самооценке юноши.

Он брел по улицам неспеша, и сам не понял, как оказался перед дверьми квартиры, служащей штабом их клуба. Савелий стукнул по косяку один раз, глядя в каменистый пол. Широкие двери распахнулись, на лицо Яковлева упал яркий свет люстры в коридоре. На площадку выглянул мужчина, который вчера вел зачет времени — русский немец, секретарь Российского автомобильного общества, интеллигент старой закалки, Роберт Шаубер. Он занимался частными заказами, сотрудничал с государственными программами и был давним подрядчиком отца Савелия, потому был наслышан о последствиях.

— Отец зол, денег нет, а Вайтвуд грозит судом. И что делать прикажешь? — Савелий ворочал золотой ложечкой в фарфоровой чашке.

Шаубер цокнул, и в этом звуке сочувствие было едва различимым, — Сколько требует? И что у тебя с ухом? Это полицейский тебя?

Савелий только отмахнулся, — Пятнадцать тысяч, до конца месяца. — Вздох Роберта стал ещё громче и пронзительнее, — Отец не даст. Вайтвуд уезжает в Амстердам с концами, продает всё имущество.

На лице Роберта появилось возмущенное раздражение, — А почему я об этом только сейчас узнаю? — Яковлев качнул плечами, не поднимая глаз, — Хорош крендель, а клуб на какие шиши будет?

— Это последнее, что меня сейчас волнует! — Выкрикнул Савелий, истерично дергаясь. — Штраф от полиции, плата за машину. Ты какого черта не сказал, что на обществе какой-то крупный госзаказ?

Шаубер подобрался. Его широкий подбородок будто бросал тень на всё лицо, а редкие светлые волосы на солнечном свету стали прозрачными. Он согнулся над парнем, как охотник над добычей, и заговорил таинственно, так тихо, что у Савелия проступили мурашки.

— Послушай, как бы я тебя не уважал, ты берегов не видишь совсем. Ты думаешь, твой отец исправно меня обо всем предупреждает? И какого тебе до госзаказов? Опять твои темные схемы? Когда ты повзрослеешь уже?

Савелий осекся. Претензии о возрасте летели ножом в спину. Он резко встал, так, что стул жалобно заскрипел по полу, и подошел к Роберту. Он был выше, но гораздо тоньше и слабее.

— А ты хочешь, чтобы отец узнал о твоем бизнесе? — Голос Яковлева зазвучал по-новому, с хищной ноткой.

Шаубер вытянулся, хотя с его слившимся с руками покатыми плечами это было не сильно заметно. На лице сменилась тысяча масок, и остановилась на осторожном любопытстве.

— Какой бизнес?

Савелий явно почувствовал свою власть, и стал набирать обороты в гоноре, — Когда я в твоем офисе на практике подрабатывал, я сейф нашел, а внутри — серые договоры с зашифрованными подрядчиками. И там указано, что и в каких объемах ты списывал с накладных, как брак, а потом продавал втридорога.

Он дернул бровями, наступая. Шауберу оставалось поддаваться, и, когда он уперся в стену, вскрикнул: — Я-то чем могу тебе помочь? Я все деньги с договоров в машину вложил, я не могу её продать ещё года два по договору с дилером.

Из кухни выглянула служка в сером чепчике с распущенными завязками, явно не подходящем ей по размеру. Увидев господ, она вздрогнула и, лепеча себе под нос, спряталась за большой кастрюлей. Савелий сбавил тон.

— Тогда помоги заработать ещё. Твоя машина всё равно дешевка, за семь тысяч с трудом уйдет. — Роберт фыркнул, отводя голову. — У тебя, что, заказов больше нет?

— Нет! — Сквозь зубы шипел Шаубер. — Похоже, твой отец стал догадываться, а рисковать, знаешь ли, я не хочу.

Яковлев закатил глаза, — У меня безвыходное положение. И у тебя, соответственно тоже. Хотя бы два контракта, крупных! А остальное я добью.

Шаубер, стиснув зубы, задумался. Савелий стоял над ним, скрестив руки и отставив назад плечи. Наконец, Роберт сказал, тихо, будто исподволь: — Подожди два дня. Я постараюсь что-то придумать. У меня ни одного заказа на руках, кроме последнего, что принес твой отец.

— А можно посмотреть? — Оживился Савелий и безо всяких санкций направился в кабинет, находящийся неподалеку.

Шаубер попытался его остановить, но потерял всякое желание ввязываться. Он прислонил затылок к стене, чуть не сбив дорогую картину. За приоткрытой дверью зашуршали бумаги. Роберт стоял, не двигаясь, осматриваясь по своей трехкомнатной квартире с трехметровыми потолками так, словно видит всё впервые.

Через минуту шелест прервался. Шаубер счел это дурным знаком. В ту же секунду из-за косяка выглянул Савелий. Вид его был возбужденным, на грани с сумасшествием. Он тяжело дышал, и сквозь прорывающиеся хрипы спросил: — Международный автомобильный Гран-при? У нас?

Роберт перенял его переживание и выпалил: — Написано же, зачем спрашиваешь?

Савелий сжал бумаги в руках до скрипа, даже не стараясь сохранить их ровными. Глаза зажглись кострами, бьющими искрами в самое небо, и это состояние пугало Шаубера сильнее того, что однажды налоговая прознает о его махинациях.

— Это заказ на пятьдесят, а то и на сто тысяч, а ты молчал?

Шаубер выглядел растерянным, — Выполни его, я могу получить двадцать, и то, только в середине мая. Я не говорил, потому что знаю тебя. Год назад с той выставкой, бельгийские компании потребовали компенсации от организаторов, а мне и твоему отцу, как подрядчикам, перепало, потому что ты искал деньги на машину.

— Я поступил плохо? — Искренне удивился Савелий, — Ты же с той компенсации дочери в приданое купил земельный участок в гектар на Петергофском шоссе. И никто даже не подумал, что сделки в последний момент сорвал я…

— Подменив даты в платежках. — Договорил Шаубер и закрыл лицо руками, — На этих контрактах моя карьера, теперь я просто не могу. Из-за срыва договора с бельгийцами, я потерял семьдесят процентов договорённостей с клиентами. Раз я не справился с иностранной компанией, значит и с местечковыми мне делать нечего.

Неудивительно, но Яковлев прибег к уже звучавшей угрозе, — Так ты потеряешь клиентов и часть денег. А если твои серые гроссбухи увидит отец или прокуратура, ты сядешь. Выбирай. — Савелий хлопнул Роберта по плечу, с треском бросил документы на стол и направился к выходу. Шаубер вздрогнул от звука захлопнувшейся двери. На акты упали сухие лепестки роз, стоявшие на столе уже с неделю. Роберту приходилось принимать решение, хоть и делать этого безумно не хотелось.

II. «Поул-позиция»

С новым витком технологий в головах людей поселилось слово «модернизация» — когда всё положено на кон в угоду технологическим прорывам. На Международной выставке 1913 года в Санкт-Петербурге наконец закрепилась фраза, бывшая лейтмотивом последних пятидесяти лет с началом промышленной революции в мире — «Гонка в науке и промышленности движет мир вперед». В корне цитата была правдивой, и об этом можно рассуждать вечно. Но все ли изобретения пошли населению Земли на пользу?

Начало двадцатого века было показательным временем. Человечество, ещё не напуганное мировыми войнами, стремящееся построить мир не на костях, а на вполне живой и цветущей земле, с осторожностью подходило к каждому изменению. Телефонная и телеграфная связь, электричество, первые вакцины — всё это приживалось в народе долго и муторно, несмотря на попытки глобального распространения. Но в один момент люди поняли, что их ум и изобретательность — не происки зла, а нечто, чем можно соревноваться. И тогда эту безумную машину было не остановить…

В здании Министерства внутренних дел всегда пахло уксусом — было ли это иронией, или кто-то просто переборщил во время мытья окон, не ясно. Однако, зал заседаний проветривался постоянно, и даже сейчас, в апреле, во время встречи министра с подчиненными, окна были открыты нараспашку. Потому во дворе, где парковались все кареты, были слышны монотонные голоса чиновников.

Помимо водителей и прочих сопроводителей, под окнами, как прогуливающие уроки школьники, стояли Марк и Александр. Их полицмейстер города Судов попросил приехать также, но в зал их пока никто не приглашал. Марка эта ситуация изрядно бесила. Он причитал, что им, конечно же, нечем заняться в разгар буднего дня, Зайцев только посмеивался, хотя с другом был согласен. Так прошло около тридцати минут. В момент, когда Марк снова раскрыл рот, чтобы как-то выругаться, из двери выглянул невысокий юноша и позвал полицейских.

— Вас в зал заседаний просят. — Секретарь поклонился головой. Марк растерянно осмотрелся, прежде чем зашевелиться. Александр подпихнул его ко входу.

Казалось, в зале их ждали с замиранием сердца. Высокие двери захлопнулись прямо за спинами следователей. В этой тишине было безумно неуютно. Министр живо поднял голову.

— Петр Адамович, проговорите то, что я сказал прежде, — обратился он к полицмейстеру с широчайшей улыбкой. В воздухе витала подозрительная праздность, не свойственная этому заведению.

Полицмейстер, всегда отличавшийся прагматичностью, прокашлялся. Зайцев вздрогнул мелко, Марк абсолютно спокойно обернулся глазами к начальству. Судов встал, обращаясь к Веберу, словно их разговор будет идти о погоде на завтра.

— На государственном уровне ещё год назад была достигнута договоренность о проведении международного спортивного соревнования, и теперь приказ поступил в министерство и департамент полиции. Как самое опытное и надежное, Четвертое отделение назначается главным в вопросе курирования безопасности во время проведения мероприятия. Помимо обеспечения безопасности делегаций во время их перемещения по городу, их мест пребывания, также возлагаются полномочия на досмотр посетителей и ведения поголовного учета. — Судов не был извергом, потому, подняв голову и увидев испуганные глаза подчиненных, смутился, — Я со специальной гвардией буду на подхвате, а вы наделяетесь приоритетными правами на указания для всех полицейских частей города.

Лица полицейских не поддавались описанию. Марк, долго моргнув один раз, резко перевел голову в сторону, как сова. Александр, чтобы не удерживать неловкой паузы, вступился:

— Когда было принято решение о нашем назначении? — В ответ на это Судов передал акты, утвержденные министром. Дата на них стояла сегодняшняя. Александр, прижав очки к переносице, стал читать.

Марк пришел в себя и спросил строго: — Какого рода мероприятие?

Тут заговорил министр: — В прошлом году была Международная автомобильная выставка. Усилиями российского автомобильного общества, за этот год несколько стран Европы собрали лучшее из автомобильной промышленности и спорта и привезут в нашу страну на первенство автомобильного кубка. Само событие состоится первого мая, делегации начнут прибывать двадцатого апреля.

Александр поднял голову, словно даже не вчитывался в текст, насколько он внимательно слушал голос министра. И был абсолютно солидарен с Марком.

— Через три дня? — Едва не срываясь на гневный выкрик, спросил Вебер.

Министр и полицмейстер в глубине души понимали их недовольство, но жестами намекали на высочайшее распоряжение. От них, по сути, ничего не зависело. Но и Марк не привык отказываться, даже от столь крупных и ответственных поручений. Это было против его природы.

Заседание закончилось через десять минут. Выйдя в широкий коридор, больше похожий на пустую столовую, Марк хотел выразить свои эмоции сполна, но сзади подкрался полицмейстер.

— Поверьте, я сам не в восторге, — Судов привстал на носочки, чтобы уровняться с высокими молодыми людьми, — но министр намекал на присутствие на мероприятии всего состава Сената и, возможно, Императора.

— А почему так внезапно? — Спросил Александр, не дав Марку врезаться в косяк двери, хватая его за локоть, — Обычно разнарядки поступают за месяц, а то и за полгода.

— Генеральный подрядчик дал согласие только вчера. Будет семь делегаций, соответственно семь пилотов… Надо придумать ещё, куда их размещать.

— Всех постояльцев из Англетера взашей. — Пошутил Марк, хотя на лице не было ни капли юмора. Зайцев поддержал друга нервным смешком. Судов промолчал. Вебер остановился и попросил у заместителя все документы, — Сюда включены затраты и счета о финансировании? Планы аккредитования, личные данные членов всех делегаций? — Судов напряженно моргнул, — Это тоже на нас?

Полицмейстер удалился. Он не оскорблялся, так как успел узнать нрав Марка за почти шесть лет его работы в полиции. Судов знал — так Марк себя ведет постоянно, потому что прекрасно знает, что такое ответственность. Помимо этого, Вебер был прав в своих претензиях — полиция ведет исполнение, вся волокита на департаменте.

Стоя посреди коридора, где редко сновали чиновники министерства, Александр осматривался, неловко улыбаясь. Марк без колебаний изучал документацию, игнорируя весь мир. Через пару секунд он поднял голову и коснулся шеи Зайцева своими длинными, холодными пальцами. Александр отпрянул, смеясь.

— Это ты накаркал, — засмеялся Марк, — «грандиозное» ему подавай! — Он направился к выходу, почти не давая другу шансов догнать себя.

С началом кампании, которую в народе негласно обозвали операцией «Гран-при», жизнь полиции стала похожа на бесконечную карусель из оформлений, отработки планов и различных сценариев. Строевые, планы обходов и контроля, и даже взаимодействие с ненавистной службой контрразведки. Всё это легло на плечи беззаботной столичной полиции.

Вернувшись с очередного учения, проходившего на поле расположенного неподалеку Младшего офицерского корпуса, Марк сел на диван в кабинете, пытаясь отдышаться.

— Семь прогонов! Шестнадцатый за последние два дня. У меня мозоль уже на языке команды отдавать. — Он покосился на Зайцева, — Может, ты на них уже поорешь? У тебя опыт, ты хотя бы в армии служил.

Александр смущенно посмеялся, опираясь руками на стоящий позади стол. Открылась дверь, и в кабинет заглянул секретарь. Он передал Зайцеву листы бумаги и тут же скрылся без объяснений. Марк успел заметить яркую министерскую печать. Уже через несколько секунд Александр в запале подсел к Марку.

— Список членов всех делегаций с должностями. — Пояснил Зайцев, пролистывая страницы, скрепленные прищепкой.

— Я надеюсь они тут подряд, не по алфавиту? — Марк присмотрелся и успокоился. За несколько секунд его взгляд прицепился к очень длинному имени, состоящему из пяти слов, — Мартин Ламберт ван дер Линден? Вот так родители поиздевались. Это кто, пилот или полководец времен Вильгельма Оранского?

Зайцев посмеялся, — Он же из Нидерландов. Хотя большую часть карьеры провел в Германии, стажировался в компании развития «Опеля».

Марк с подозрением покосился на друга, — Ты откуда про него столько знаешь? Звезда, что ли?

— В Германии и Англии про него говорят, как про восходящую звезду премий автомобильной федерации. Он выигрывал локальные гонки, стал серебряным призером первенства Германии. Он разогнал новую модель «Лорен-Дитрих» до ста тридцати километров в час. Это нонсенс! Испытателем у них работает.

— Что думаешь, и у нас гонку выиграет? Или ему машинку послабее дать?

Александр задумался, — Насколько я понимаю, сборная Нидерландов собралась с «Дитрихом» ехать, так что, думаю, конкуренцию составят нехилую. У них филиал в Амстердаме открылся полгода назад.

— Главное, чтобы не привезли поезд. — Марк забрал список и перешел к столу, где ему предстояло оформить первичные аккредитации. Он сел в кресло, закрыл глаза и, сложив руки на груди, принялся глубоко дышать.

— Марк, ты что, молишься? — Чуть смятенно спросил Александр.

Вебер ответил через минуту, — Вова посоветовал дыхательные упражнения, когда увидел, что у меня глаз дергается. Я же не могу не послушать советы брата… — Сделав ещё один вдох и выдох, Марк резюмировал: — Что-то не помогает.

Концентрация на рабочих задачах наступала быстро. Сортируя документы на своем столе, Зайцев поинтересовался: — А Яковлев штраф заплатил всё-таки?

— Отец в первый же день закрыл по чеку. — Марк с хрустом вытащил бланк из органайзера, — Я знаю эту семейку не первый год, сколько Яковлев влетал, отец всегда его вытаскивал. И сейчас я думаю, неустойку по машине английского шпиона отец тоже закроет. Сава молод и глуп, а его отец по опыту знает, чего стоит общественная репутация. — Мысли о витиеватости бытия быстро ушли на второй план — Марку предстояло оформить аккредитации почти сотни человек до завтрашнего утра.

***

Петербуржцы до конца недоумевали, что конкретно происходит в их городе в эти дни. Повозки не могли даже попытаться выехать в сторону вокзалов, а полиция останавливала для досмотра почти каждого извозчика. В центре этого хаоса была гостиница Астория на Исаакиевской площади. Огороженное пространство предполагало, что здесь произойдет что-то масштабное.

В ресторане гостиницы была привычная обстановка для буднего дня. Официанты прятались возле стойки от взглядов гостей, как от лучей палящего солнца, окна раскрыты нараспашку. В углу зала, ворочая в тарелке овощной салат и наблюдая, как в стакане воды преломляется свет, сидел Шаубер. Его лицо было полно скорби. Наконец, решившись, он наколол листок салата на вилку, но поднести ко рту не успел. На стол с грохотом упали чьи-то ладони — Роберт, не поднимая глаз, всё понял.

— Ну? — Невнятным, злым гудением спрашивал Савелий. Шаубер, продолжая мучать салат, отрицательно замотал головой. Яковлев сел напротив, — Что ж за напасть? Отец код от сейфа поменял, а нигде, кроме как там, документам быть негде. А у тебя что?

— Я вообще не понимаю, зачем Василий Иванович меня запряг, всё равно от меня ничего не зависит. — Грустно посетовал Шаубер.

Савелий нахмурился, словно увидел раздавленную муху, — Он не дал тебе ни одного поручения? Даже чертовы гаечные ключи для механиков заказать?

— Мне кажется, он что-то подозревает. Сегодня на встрече он сказал, что из-за спешки с организацией, пришлось поспешить с подбором подрядчиков и прочих.

Яковлев смотрел на печальное лицо Шаубера с презрением: — Только не принимай это на свой счет, ладно? С другими поставщиками услуг не разговаривал? — Роберт посмотрел на Савелия с раздражением. Его взбешенный вид заключал всё сполна.

Внимание с разглядывания злых и наполненных странным смятением лиц друг друга внезапно переключилось на двери ресторана. Оттуда, с пробивающими сквозь стеклянные перегородки фанфарами, вошла толпа гостей, громко разговаривающих на наборе самых разнообразных языков. Шаубер отвернулся, словно не хотел быть здесь, а Савелий, наоборот, пригляделся, потирая зажившую рану на ухе — выемка в виде полумесяца там осталась.

— Это кто такие? — Разглаживая рюши на скатерти, спросил Яковлев.

Роберт убедился, — Делегации на гран-при. Завтра должна быть церемония открытия.

Савелий усмехнулся, наблюдая, как официанты и руководство ресторана вьется вокруг иностранных гостей, прекрасно зная правило — если иностранцам все понравится, ресторан может попасть в международный гид. Гости рассаживались за сдвинутые в центре зала столы — для каждой делегации было выделенно по три.

— Какие пижоны, прям душит. — Злобно рассмеялся Савелий.

— Хорош ядом плеваться. — Шаубер нервно дернул бровями, — Может, тебе правда, работу найти? Ну что, у тебя никаких сбережений нет?

Но Яковлев резко шикнул. Его лицо обрело сиреневый оттенок утаенной злобы. Шаубер обернулся, пытаясь выяснить причину. Савелий прошипел ревностно: — Вайтвуд. Он с ними идет. — Можно было четко проследить, как Уильям кладет свои вещи на стул возле группы столов с табличкой, где по-французски было написано «Королевство Нидерландов».

— Уже в должность вошел? Или только обживается? — Продолжал кипеть Савелий, и Шаубер, что удивительно, не останавливал его. Роберту было за что по-настоящему обидеться на Вайтвуда — ведь он лишил автоклуб основной части финансирования. Шаубер всегда считал автоклуб своей заслугой, хотя на этапе первых вложений он был лишь одной третьей в стартовом капитале. Вайтвуд, присоединившийся к клубу три года назад, стал спасением для Роберта — он привлек новых членов, сделал клуб по истине желанным зрелищем. Но Шаубер воспринимал это, как должное.

Следя за каждым движением Вайтвуда, они заметили, что Уильям прошел к стойке с подготовленными напитками. Она стояла ближе к столу заговорщиков, потому они уже могли что-то расслышать. Вайтвуд всегда говорил громко. Рядом с ним появился князь Эйхель, один из организаторов мероприятия от автомобильной федерации. Эйхель был радушен и сразу завел диалог. Разговаривали они на русском.

— То есть, голландцы приехали с «Дитрихом»? — Спросил Эйхель. — Весь год ходили слухи, что Нидерланды готовят собственную разработку, и так даже было на первичных совещаниях.

— По правде, автомобиль, который будет в гонке, был изобретен и протестирован исключительно на базе завода под Роттердамом и только голландскими специалистами. — Вайтвуд улыбнулся знакомой бывшим партнерам улыбкой — она была исключительно галантна и приветлива, притягивающая взгляд, как магнит, — Нам была бы очень важна победа. Так мы сможем развиваться и реализовывать весь потенциал североевропейского автомобилестроения. Наша делегация привезла хорошую, конкурентноспособную технику.

Эйхель кивнул и бокалом указал куда-то в сторону бара, — Я слышал, в качестве пилота вы привезли звезду?

Вайтвуд стал рассказывать, а под его речи заговорщики перевели взгляд к бару. Там и стоял герой, тридцатишестилетний Мартин Ламберт ван дер Линден. Триумфатор первой в мире автогонки Париж – Руан, как самый молодой участник заезда. В свои семнадцать лет он поставил рекорд на самую высокую скорость — сорок девять километров в час. Став свидетелем стремительного развития автомобильного дела, он начал сотрудничать со многими концернами по всей Европе, предлагая услуги тестировщика. Мартина любили за отвагу и рвение к победе. Он жил скоростью.

Мартин был автором многих рекордов. Он вырос в Нидерландах, но основная его карьера проходила в Германии. Потому, когда он получил предложение об участии в Международном Гран-при, его патриотизму не было предела. Он носил браслет, сшитый из трех лент красного, белого и синего цвета. Делегация смотрела на него с гордостью.

Но заговорщики были смущены. Они и другие гости ресторана увидели картину маслом — Мартина можно было узнать сразу — спортивный мужчина с золотисто-пшеничными волосами и яркими полосками флага на запястье. Однако, своей природной красотой и положением пользоваться спортсмен не умел совершенно. Его голова была обращена к юной особе, сидящей за ближайшим к бару столом. Он что-то пытался ей говорить около двух минут. Барышня, явно раздраженная, переглянулась со своей спутницей и быстро покинула ресторан.

— Вот это Дон Жуан. — Хохотнул Шаубер сдержанно, еле сдерживая улыбку. Савелий предрассудками не страдал и улыбался во все тридцать два.

Вдруг, из-за плеча расстроенного своим поражением Мартина выглянул молодой человек. За высокой фигурой пилота можно было увидеть только его черный, негустой чуб и большие, слегка дурашливые глаза. Его сумасшедший вид внушал недоверие и вызывал холодок по коже. Но, тем не менее, Кайл Отте Винке, личный переводчик Мартина, был смешон.

— Какая потешность… — Презрительно протянул Савелий, отворачиваясь. Дверь снова стукнула о деревянные рамки. Выражение лиц Шаубера и Яковлева мгновенно сменились с показной беспечности на панический страх. В ресторан вошел князь Василий Иванович и стал приветствовать иностранных гостей. Заговорщики задержали дыхание и почти спрятались под стол.

— Как можно было не подумать, что он придет сюда? — Волновался Шаубер. Савелий ограничивал его истерию. Они уповали, что он их не заметит. Почему, сами не знали, лишь внутри чувствовали себя виноватыми, каждый в своей степени.

Василий Иванович прошел вглубь зала, увлеченный разговором с Эйхелем, но взгляд его был прикован к стоящему неподалеку Вайтвуду. Именно этим воспользовались заговорщики. Улизнув из-под внимания общественности, они прошмыгнули к выходу и оказались на Исаакиевской площади, целиком заставленной каретами и экипажами.

— Ты тоже его избегаешь? — Подозрительно сощурился Савелий. Шаубер отвел глаза, сказав, что сделал это по наитию.

Стоять на площади было небезопасно. Роберт, не попрощавшись, удалился в сторону своей квартиры, напряженный и разочарованный, впрочем, как и всегда. Савелий вышел к памятнику Николаю Первому и долго смотрел на него. Солнце подсвечивало морду коня и бросало глубокую тень. В голове Яковлева не было особой философии, лишь сухое раздумье.

Что-то заставило его вновь обернуться к зданию гостиницы. Там, под вывеской, стояли водители, затягивая окна первых двух этажей дымом своих горьких сигарет. Парень всегда с увлечением смотрел на то, как дым из труб утекает и растворяется в небе. Для Савелия это была его личная терапия, хотя сам он и не курил, и не умел топить печь.

Вдруг, на периферическом фоне появилась помеха, отвлекшая Яковлева от созерцаний — внизу, возле ямщиков, появилась фигура небольшого человека, но его чуб можно было с легкостью узнать. Кайл Винке, изъясняясь на ломаном русском, показывал на свой портсигар и невинно хлопал глазками. Савелий усмехнулся сардонически. Не считав нужным продолжать лицезреть сие безумие, он направился прочь, размышляя уже о том, позовет ли его отец с собой на завтрашнюю церемонию открытия.

III. «Фальстарт»

Безусловно, обеспечение безопасности открытия также легло на плечи столичной полиции. Хотя, Марк пытался сдерживать своё раздражение, всё было продемонстрировано его опущенными к глазам бровями. Фуражка никак не спасала от слепящего солнца, а комплект формы оказался слишком легким для конца апреля. Полицейские мерзли, но переставали трястись и стучать зубами, когда на них ложился строгий взгляд начальства.

— Хочу заметить, что это второй раз, когда я выгуливаю свои погоны поручика. — Зайцев имел военный чин корнета после выпуска из Пажеского корпуса, потому форма так не претила ему. Марк всё время одергивал себя, чтобы случайно по привычке не скрестить руки на груди. Стоя в центре Исаакиевской площади, полицейские сканировали местность. — Семь патрулей по двадцать человек на самой площади, Синий мост перекрыт, в сквере наблюдатели.

Марк кивнул и снял фуражку, обнажая собранные по максимуму волосы, — Проходы со стороны Исаакиевского, сам собор лучше оцепить с этой стороны. Что насчет набережной?

Пока следователи рассматривали план и отдавали указания постепенно прибывающим патрулям, на площади стали появляться заявленные гости. Их тоже проверяла полиция по спискам. Обещанный Судовым гарнизон прибыл за час до начала мероприятия.

На крыльце Астории появлялись иностранные делегации, некоторые выглядывали из своих номеров. Марк заметил это, так как пристально разглядывал окна и крыши — это была одна из мер предосторожности — снайперы или просто вандалы, действующие с высоты. В одном окне гостиницы по стороне Вознесенского, в сторону Адмиралтейства, на втором этаже Вебер наблюдал подозрительное представление — невысокая фигура перемещалась взад-вперед, сбивая плотные белые тюли в непонятный комок. Когда казалось, что всё закончилось, в стекло с той стороны ударился тяжелый ботинок. Благо, окно выдержало. Марк подозвал Александра и попросил уточнить план расположения делегаций по номерам — соотнеся увиденное, Вебер резюмировал, что неведомое сумасшествие творится в номере голландского гонщика.

— Может, волнуется? — Улыбнулся Зайцев, пряча документы в папку. Марк промолчал и ушел проверять сцену.

Помост водрузили под памятником, чтобы выступающий был обращен лицом к Мариинскому дворцу. Российский флаг лениво развевался на слабом ветру, с Мойки несло сырым песком. За спиной вещающего — Исаакиевский собор, заслоняющий сероватое небо мощными зелеными стенами. Памятник — как венец спокойствия, порядка и вечности. Марка забавило это желание найти во всем несуществующий смысл.

До последнего не было уверенности, кто из высокопоставленных лиц приедет на открытие. Организаторы стали осматривать площадь, как инспекторы собственного объекта. Полицейским было сказано не обращать на них внимания.

Эйхель сразу встретился глазами с Яковлевым. Василий Иванович демонстрировал сцену и пустые улицы, называя это четким и поставленным планом.

— Кто ж в ответе за этот план? Полицмейстер? — Эйхель оглядывался, пытаясь выискать в округе Судова — он хорошо знал Петра Адамовича ещё со времен совместной учебы.

Яковлев-старший, в отличие от сына, врать не привык. Он согласился, но с оговоркой: — По решению на совете, управление лежит на начальстве Четвертого отделения. Судов не раз говорил, что Вебер молод и своенравен, но дело свое знает.

Меценаты обернулись. На высокой ограде, поставленной в начале Нового переулка, сидел молодой парень. Он желал перелезть на площадь. Марк заметил его, стоя в партере дворца. Парнишку не останавливали ни увещевания, ни матерные выкрики полицейских. Марк же поступил прямолинейно.

Подозвав сержанта своего отделения, офицера Белкина, он указал на его ногу: — Снимай сапог. — На возмущения офицера, Марк попросил не сбивать его с толку. Парень, думая, что полицейские просто ждут его, желая принять уже на стороне, засомневался. Он занес ногу и осмотрелся. На высоте пяти метров был хороший вид. Парниша растерялся. Внезапно, в его плечо со свистом врезался солдатский кирзовый сапог, четко самым жестким углом. Парень потерял равновесие и свалился на землю. Там его словили солдаты и сковали руки в наручники.

— Кинопоказ закончился, титры видно? — Выругался Марк, отправляя Белкина за его обувью. Зайцев уткнул рот кулаком. Яковлев и Эйхель уважительно кивнули, переглядываясь. Последний резюмировал: «Настоящий профессионал».

Мероприятие быстро разрасталось. Гости стекались к эстраде. Среди них даже появился Савелий. Сам, поодаль от отца. Щелкая в кармане кнопкой на документах, где всё ещё лежало предупреждение об испытательном сроке из полиции, Яковлев сновал мимо незнакомых людей, иностранцев и местных жителей. На подходе к скверу, где Савелий хотел укрыться, он наткнулся на Марка и уже развернулся, чтобы сбежать, как Вебер подтянул его за пиджак.

— Мимо охраны? Ещё одно предупреждение хочешь? — Марк говорил отвлеченно, в основном занимаясь оформлением рапортов.

Савелий, пользуясь тем, что стоит спиной ко следователю, закатил глаза. Он глухо извинился и направился прочь. Прежде чем уйти с площади, он увидел, как отец восходит на сцену. Он фыркнул, не то завистливо, не то чванливо. Савелий ушел, меряя Большую Морскую своими широкими шагами.

Гостей распределили на Синем мосту. Иностранцам полагалось место в первых рядах. Они сидели на стульях, пока всем остальным были уготовлены качающиеся на камнях длинные скамейки. Полиция стояла по периметру, как оловянные скульптуры. Иностранные гости, проходя мимо них, удивленно качали головами.

Марк и Александр, а также вызванные на мероприятие начальники двух других, самых ближайших к месту событий отделений, находились за сценой, прямо под постаментом. Оттуда было видно почти всю площадь. Капитан Аккерман курил. Дым летел на сцену, на что Марк ему указал, без назиданий, с усталой улыбкой. Аккерман усмехнулся: — Это эффекты.

Александр посмеялся. Рядом появился младший офицер с перечнем всех гостей, прошедших контроль. Зайцев стал сверять с предварительно заявленным списком. Под гул монотонных речей спикеров и шепот переводчиков делать это было сложно, но за семь лет службы Александр наловчился. Заявка насчитывала сто человек. По пять человек от каждой делегации и прочие заинтересованные лица, администраторы трассы, принесшие на показ макет и объяснение условий. Открытие было похоже на обычную летучку.

По обыкновению весенней погоды, отдельными порывами показывался ветер. Он сбивал с толку, раздражал. Самые сильные из них пытались вырвать из рук листы с речью, планы и документы. Иностранцы перебивались со скуки на фрустрацию.

— Почему было не провести открытие в закрытом зале? — Сквозь зубы говорил кто-то из судейской комиссии. Ему отвечали сухо: — «Требовали масштаба».

Тем временем полицейские закончили сверять список. Марк указал на несостыковку: — Должно быть сто пять, а сидит там шестьдесят? Какого черта?

Зайцев перебирал документы в своих руках, — От британцев два человека, главный инженер и сам пилот. Делегации Нидерландов нет вообще. Они не собираются свою машину презентовать? Их могут снять с заезда. — Но Марка не особо волновала такая сторона вопроса. Он начинал ориентироваться на риски — ведь предупреждений со стороны делегации не было, а значит не исключено, что могло произойти что-то критическое.

Когда организаторы закончили вступительную речь, слово было передано представителем каждой из семи делегаций. Выходили главные инженеры или руководители с планами и рассказывали об особенностях своих автомобилей. Первыми о себе заявили итальянцы, привезшие испытанный на гонках на Сицилии автомобиль Альфа-Ромео. Французы с известной праздностью представляли свой Рено. Немцы презентовали Мерседес... Журналисты с трудом успевали фиксировать долгие номера моделей и подмечать особенности для своих статей. Ошибка могла стоить газете репутации.

Полицейские же, не находя преданного интереса, проверяли окрестности. Марк, исчерпав всё свое спартанское терпение, отправил младших офицеров в гостиницу, проверять номера. Через десять минут посыльные вернулись с тревожными новостями — в трех из пяти номеров голландцев были отворены двери и никого внутри, в двух остальных дверь попросту не открыли.

Зайдя в сквер, Вебер осмотрелся и, не видя лишних глаз, сел на лавку. Слева сидел человек в шляпе с широкими полями. Лицо его закрывала газета Санкт-Петербургских ведомостей. Он даже не шелохнулся, когда полицейский подсел рядом, лишь отвел газету, показывая свои глаза. На Марка с усталостью смотрел начальник отдела криминалистики их отделения, штабс-капитан Ян Юровский. Мужчина недовольно процедил, поправляя газету:

— Я больше никогда не буду играть с Сашей в карты. — Решение, кто будет исполнять роль шпиона на мероприятии, принималось именно так. Марк едва сдержал улыбку. Однако, он пришел не просто так.

— Не видел, чтобы кто-то в течение последних тридцати минут покидал гостиницу? — Спросил Вебер, обернувшись ко входу, так легче было визуализировать рассказ.

— Видел паренька, частый гость у нас, забыл фамилию… В боковой проезд заднего двора зашел, мне с этого ракурса видно.

Марк смутился, — Яковлев? — Это была его единственная догадка. Юровский, вскинув бровями, согласился, — А из главного входа?

— Парень, быстро убежал в сторону Адмиралтейства, у него ещё в руках какая-то коробка была. Примерно через две минуты после Яковлева.

— Как он выбежал? Там охрана стоит на преграждении. — Марк вытянулся, чтобы четче видеть нужную улицу. Три офицера стояли, как ни в чем не бывало. Но на крайнем подоконнике крайнего дома действительно стояла коробка, на которую Марк быстро указал Яну. Юровский подтвердил опасения друга. — А сам он куда делся? — Не оглядываясь на Яна, он направился к подозрительному предмету. Офицерам было отдано предупреждение стоять на выходе из «Астории».

Зайцев также подошел к окну и через несколько секунд покосился на Марка. На коробке не было опознавательных знаков, кроме отрывка этикетки на боковой стороне. Вебер подцепил завернувшийся уголок пальцем.

— Делфтский фаянс. — Помешкав секунду, Марк открыл коробку, Александр дернулся. Внутри лежали фаянсовые осколки, что вполне соответствовало этикетке. Вебер кашлянул, пытаясь заправить выбившуюся челку под фуражку, и стал выискивать нерадивого шутника, — Яковлев? — Спросил он у удивленного Зайцева, — Может, я ему тогда через ухо последние извилины выдернул?

— А он был здесь? — Александр наклонил голову, желая выдать свое предположение, но прервал его грохот и свист, донёсшийся с окна гостиницы. Подняв головы, офицеры, а за ними и собравшиеся на открытии, увидели, что окно номера, отведенного для нидерландского гонщика, расколото. Марк считал сразу — это выстрел.

На этаже не было переполоха — все номера здесь были закреплены за делегациями — половина из них была в своих гаражах, вторая — под окнами. В нужной комнате дверь оказалась приоткрыта. Марк вошел первый. В номере был бардак. Вещи усыпали пол, ваза подле двери — разбита. На самой двери подозрительная выбоина, будто от удара кулаком. Внутри номера никого не было, с первого взгляда. Пока офицеры прочесывали остальные номера, Марк изучал эпицентр происшествия.

— Выстрел как будто из пневматической винтовки, трещины крупные. Тринадцатый калибр. — Проговорил он будто под запись и перевел взгляд на пол. Ковры были усыпаны мелкой пылью штукатурки. Марк проследил движение — на паласе с коротким и плотным ворсом была отчетливо видна растянутая полоса — растертая ботинком пыль. Вела она четко к шкафу. Там, за одной из створок, доносилось быстрое дыхание. Марк раскрыл дверь — сидящий внутри человек вскрикнул и прижался к стенке.

Не дожидаясь вопросов, перепуганный парень запричитал: — На меня напали! С ружьем напали!

Марк услышал дребезжащий акцент с вездесущей «р». — Кто напал?

Голландец кубарем вылетел из шкафа, как спасенный из ловушки заяц. Он нервно тряс головой. Марк попросил его документы — Кайл Отте Винке, переводчик Линдена. Вебер нахмурился.

— По протоколу вы должны быть допрошены в отделении полиции. — Марк отдал паспорт Кайлу и попытался увести его за собой, но Винке уперся. Не просто в панике, а так, словно в полиции признают виновным его. Он попытался ободриться, что-то залепетал по-голландски и грянул к ванной комнате. Марк нервно закатил глаза. Рядом появился Зайцев.

— Что-то про фиги задвигает, и про вермут с кольцами. — Попытался интерпретировать слова Кайла Александр. Марк усмехнулся, хотя мысли его были далеко отсюда.

Организаторы настигли Марка сразу, ещё в вестибюле. На крыльце толпилась пресса, которую Вебер сразу поручил разогнать с оговоркой о праве на следственное неразглашение. Василий Иванович движением глаз спросил положение дел.

— Какая-то проблема с голландцами. Я бы подключил контрразведку. — Заключил Марк со своей обычной радикальностью в решениях. Стоящий рядом Эйхель вздрогнул и возмутился на такое предложение. Вебер говорил прямо: — Они нарушают протокол проведения мероприятия, а член делегации не спешит сотрудничать со следствием. Говорит, напали на него. Но в отделение идти отказывается.

— Так допросили бы его в номере, проблема что ли? — Парировал Эйхель. Марк перевел на него раздраженный и несколько изумленный взгляд. Он снял фуражку, расправляя хвост.

— Очная ставка в данном случае не сработает. Здесь нет союзных понятых из министерства иностранных дел, он — лицо, защищенное дипломатической миссией. Мне стоит объяснять, чем чреват такой полевой суд? — Эйхель осекся. Яковлев не спорил, только кивнул. Марк выдохнул, выпуская оставшийся пар, — Патрули мобилизованы, если удастся достучаться до этого Винке, мы сможем сделать наводки. Пока — он единственный, кто видел нападавших. Не исключено вообще, что он врет.

— Что Вы имеете ввиду? — Свел брови Яковлев.

— Утром, перед началом открытия, в том номере, где прописаны он и пилот Линден, была непонятная суматоха. Летели ботинки в окна, шторы в комок. Я ответственный за безопасность, я обязан просмотреть каждое окно, имеющее выход на площадь. Через полчаса Винке вынес и поставил на подоконник первого этажа коробку с разбитой фаянсовой вазой. А после этого, буквально через десять минут, началась потасовка в номере. Выглядит, как попытка саботажа. И самое главное, где вся голландская делегация, в том числе и Линден?

Прямолинейность Вебера пугала организаторов до тошноты. Они оглядывались на стоящих в отдалении членов иностранных делегаций и пытались натянуть ободрительные улыбки. К Марку подошел Александр и молча улыбнулся с хитрым прищуром, каким пользовался крайне редко. Организаторы вышли на улицу, получив бледную уверенность, что их безопасности больше ничего не угрожает.

— Я люблю в тебе гуманность. — Вдруг негромко заявил Зайцев, точно подлизываясь. Марк покосился на него с нервной усмешкой. На это в его пальцах оказался протокол, заполненный беглым и мелким почерком Александра. Там в общих чертах были указаны положения, по которым Кайл Винке давал показания в отношении пропажи Мартина — «ушел после утренней ссоры по личным причинам, заявив, что не желает позориться перед конкурентами перед началом гонки. Цитата: «Он привык во всем выигрывать. Даже, если ради этого на кон придется положить жизнь».

Марк с восторгом обернулся к лучшему другу корпусом, — Как ты его выудил из ванной? Я слышал, он заперся.

— Нашел веские аргументы. Например то, что его взяли на Гран-при «за компанию», только как личное имущество Линдена, и что его при желании смогут сегодня же выслать обратно в Амстердам. Он почему-то очень не хотел домой. Пришлось сознаться. — Зайцев поправил очки и ушел вслед иностранным гостям. Марк ещё с минуту вглядывался в рапорт.

— Привык выигрывать, значит? Пригрозим дисквалификацией за неспортивное поведение. — Резюмировал Вебер и покинул гостиницу.

Церемония завершилась без происшествий. Прибывший секретарь канцелярии Императора перерезал символическую ленту. Дальнейшая неделя была объявлена крайней для последних подготовок к гонке, но общественный резонанс событие уже получило. В городе был объявлен режим повышенной готовности. На выходе из «Астории» офицеры полиции были поставлены на сменный, круглосуточный караул.

IV. «Грязный воздух»

Тренировочных баз для прибывших гоночных команд предусмотрено не было. Зато хорошо позаботились о гаражах вдоль ограниченной линии Путиловского завода. Там, на рабочей окраине, небо казалось чуть более широким, горизонт далеким, что позволяло убедиться в том, что земля действительно круглая. В облака тянулся дым растопленных печей из Автово и Вологодско-Ямской слободы. Солнце, так и не явившее не единого своего луча за целый день, плавно скатывалось прочь. В гаражах же продолжала гудеть работа.

В боксах шумели механики, до поздней ночи проверяющие внутренности автомобилей, прикручивали и откручивали детали. Им было чем заняться. В глубине этого массива стоял крепкий запах пневматических шин и моторного масла. Инженеры курили редко, их легкие и так были заполнены выхлопом и пылью.

Команды тщательно скрывали свои машины от чужих глаз. Семь огороженных зон, расположенных в пяти метрах друг от друга, лишь иногда отодвигали шторы, чтобы уличить шпионов. Между ангарами слонялись охранники и иногда члены делегаций, не имеющих отношения к инженерному делу. Среди таких в один из вечеров появился Уильям Вайтвуд.

Сборная Нидерландов по истине уважала и принимала его. Вайтвуд был незаменимым стратегом и невероятно сговорчивым, но не поддающимся на провокации человеком. Ему можно было доверить информацию без страха, что будет запущен сломанный телефон. Уильям всегда был четким в своих убеждениях и словах.

Гараж нидерландской команды располагался с краю, и с одной стороны соседствовал со своими главными конкурентами — Британией. Англичане привезли новосозданную марку под разработками Роллс-Ройс. Их считали фаворитами по двигателю и предполагаемой скорости. Нидерланды же брали профессионализмом гонщика и надежным, проверенным корпусом. «Лорен-Дитрих» никогда не подводил в крепости.

Держа в руках выписки и соглашения с Амстердамом, Вайтвуд проходил вдоль ангара с видом ответственной вовлеченности. Отвлечь его казалось невозможным. Помощник вышел из ангара и вручил Уильяму список — перечень деталей, отправленных в утиль. Вайтвуд продолжал изучать документы.

В этот момент дверь соседнего гаража скрипнула. Вайтвуд не предал этому значения, но периферически поймал взглядом явившуюся на свет фонаря фигуру, знакомую ему не понаслышке. Плечи напряглись, зубы едва не заскрипели. Поджигая край сигареты, на пыльную проезжую часть вышел Джерри Каутс — бизнесмен из династии основателей крупнейших ниточных предприятий в Петербурге, Густава и Карла Каутсов. Младший сын последнего предпринял попытки связать свою жизнь с автомобильным бизнесом, потому, уехав в Британскую Империю, заключил контракт с государственными заказами на автомобильную промышленность. Мужчина не ожидал, что это решение когда-то снова приведет его в родную страну.

Не так давно, незадолго до прошлогодней выставки, Каутс стал представителем британского Роллс-Ройса. Когда зашли разговоры о подготовке к Международному Гран-при, он сразу был назначен главой делегации разработки. Тогда же встал вопрос о менеджерах. У руководителей сразу пришел на ум сообразительный и неуступчивый Вайтвуд. Несмотря на то, что он уже долгое время жил в России, команда всё равно связалась с ним. Но Уильям отказал. Тогда Каутс обвинил его в предательстве и предложил лишить Вайтвуда английского подданства. С тех пор Уильям не возвращался к переговорам.

Встреча с Джерри здесь, в окружении звуков молотков и железа, на темной аллее и шумном ветру, Вайтвуд воспринял, как дурной знак. Его и без того целый день занимало переживание по поводу Линдена — он не прибыл на тест и не оставил никакого предупреждения.

Каутс узнал Вайтвуда не сразу. На лице появилась скрытная, недовольная улыбка. Они стояли в двух метрах друг от друга, но делали вид, будто оппонента не существует. Фонарь моргал, нагнетая обстановку. Уильям смотрел на буквы, но не думал про текст. Через минуту напряженного молчания Вайтвуд решил уйти в ангар, ухватился за ручку, но движение прервалось громким голосом позади.

— Мы разве разошлись врагами, сэр? Даже не поздороваетесь? — С ноткой превосходства заговорил Каутс. Его светлые, лоснящиеся на бледном свету усы, бросали глубокую тень. Дым тянулся тонкой струйкой.

Вайтвуд обернулся медленно, чуть задержав дыхание, словно так не вырвется наружу вся накопившаяся обида. Он сдержал гнев, потому голос звучал ровно.

— Но и друзьями мы тоже не остались. — Заключил он.

— Молодость превращает вчерашнего ребенка в того, кто пока не способен ужиться с порядками взрослого мира, но его уже туда поместили. — Философствовал Каутс.

— Вы не по адресу, мне тридцать два года. — Бросил Уильям, перекладывая документы в руках по размерам, сводя уголок к уголку, лишь бы создать видимость занятости.

— Для меня в пятьдесят, это молодость. Глубокая, беспросветная молодость. Я в тридцать два открыл восьмое предприятие и подписал контракт с машиностроительным заводом. У меня уже было многое, чего нет у обычного человека к семидесяти. И я не жил обидами к правде. Может, поэтому, мне удалось всего добиться.

Вайтвуд прижал документы к груди. Руки тряслись, но он доводил листы до скрипа, лишь бы не выдать себя.

— Вам бы сравнивать себя с кем-то вроде меня. — Без всякой жалости посетовал Вайтвуд, — Вам удобно жить с мыслью, что Вы всегда правы. Мои разговоры Вам на что? Найти утешение от кризиса на местах и грядущей политической нестабильности?

Тень от фонаря снова на секунду пропала, и в этой ровной освещенности стало заметно, как у Каутса дернулась губа. Бизнесмен выпрямил шею и покачал головой.

— Почему ты бросил команду в самый неподходящий момент? — В голосе Джерри послышалась сталь, — Бейкера помнишь, директора? Он мне до сих пор мозги промывает. Якобы, я тебя отпугнул. А ты сам ушел, саботировал. А через месяц ты с голландцами подписался. Конечно, я должен был как-то выступить.

— И поэтому хотели сделать меня персоной нон грата в родной стране? — У Вайтвуда выскочила усмешка, невольно, нервно, — Там, где каждый думает, что я продался иностранным конкурентам?

— Так ты сразу, как только твоего отца не стало, во Францию уехал, а всё имущество в Лондоне продал. — Каутс говорил так, словно не прочитал это в личном деле, а наблюдал собственными глазами. — Сначала Париж, потом Россия. Теперь чертовы Нидерланды у черта на рогах! — Джерри сжал зубы, громко выдыхая. Он не знал, что сказать.

Уильям, прислонившись спиной к стене ангара, где утихал шум молотков, произнес без сожаления и вины, с голым любопытством: — Вы считаете меня предателем Родины? Из-за моей карьеры и моего выбора?

— Тебе предлагали работу в Бристоле, Ливерпуле, передовые компании, ведущие экспорт по всему миру, но ты выбрал Францию, службу в конкурентной компании послом невесть где.

Вайтвуд не боялся чужого гнева, особенно Каутса. Жизнь научила его воспринимать таких людей без особого трепета, ведь они лишь проецируют свои ожидания от себя на других. И Уильям расслабился.

— У меня были причины. Но Родину я не предавал. Для меня быть патриотом — это не жить в стране безвылазно, не класть на алтарь её обороны, экономики и внутренней политики весь свой внутренний потенциал, не принимать в стране всё безоговорочно. Патриотизм — это осознанный выбор, с гордостью называть себя британцем, чтить память и историю и знать, что твоя страна не будет просить отдать долг, потому что дома ты безвозмездно. Вы же родились в России, раз мы говорим про преданность своей Родине, — Уильям подчеркнул последнее слово, — но бросили её, как только это стало возможным. Потому что захотели сделать свой выбор? Разве наши ситуации не одно и то же?

Каутс дернул бровями, потерявшись в пространстве. Он не решился ответить, потому вернулся к началу фразы, суетливо поднося сигарету: — Какие причины? Скажи, чтобы я знал, чем отвечать Бейкеру.

Вайтвуд незаметно закатил глаза. Свет фонаря чуть ослепил его. — Я говорил ему сам. Я не против Британии, я против политики британского бизнеса. Автомобильного. Я с детства вращался в ней благодаря отцу, и я видел, как это работает. Роллс-Ройс, Морган, все, кто наращивал обороты, начинал спускать всё. Из перечисленного это единственные две марки из десятков, которые дожили до сегодняшнего дня. Я бежал не от успеха родных предприятий, а от их людоедской политики. Невозможно быть первым во всем, но британцы этого не понимают.

В глазах Каутса появилось сомнение. Он наклонил голову и с усмешкой сказал: — Но ваш Линден такой же. И он часто на этом оступается. Не исключено, что это не произойдет и сейчас.

Каутс развернулся и двинулся к проезжей части Петергофского шоссе. Вайтвуд наклонил голову, обдумывая услышанное. Он знал эти упреки, но Линдена он успел узнать лучше, и видел в этих словах угрозу и унижение чужого чувства.

— Мартин так воспитан, — бросил Уильям шепотом в темноту, не желая, чтобы Каутс услышал, — он ошибся один раз, и этот раз стоил ему немалых усилий снова сесть за руль.

«Июль 1913 года, городская трасса в городе Лион, Франция. Для повышения границ допустимой маневренности автомобилей была назначена гонка, состоящая из пяти современных экипажей. В одной из машин, разработанной несколькими месяцами ранее, разработка привела к достижению объема до 4,2 литров, охладительная система приводилась в действие за считанные секунды. Новая модель должна была выиграть гонку, чтобы на её развитие было выделено финансирование. Именно за её руль посадили Линдена.

В два часа дня прозвучал залп стартового пистолета. Автомобили тронулись. Им предстояло проехать два километра за кратчайшее время. Трасса была огорожена баррикадами и имела десять поворотов, два из которых можно было назвать «мертвой петлей» — машину нужно было буквально развернуть одним движением, не допустив срыва клапанов. Солнце было в зените. Столбик термометра показывал двадцать восемь градусов по Цельсию. Гонщики, экипированные в защитные жилеты и шлемы, казалось, плавились.

Линден выехал вперед. Машины были отобраны организаторами гонки, потому у «Лорен-Дитрих» не было возможности смухлевать, дав другим гонщикам слабые модели. Уже на первом повороте Мартин почувствовал, что руль проворачивается с трудом, а карбюратор перед ногами издает странную вибрацию. Линден отмахнулся от этих мыслей, считая, что инженеры знают свое дело.

Через несколько минут Мартин увидел нос преследующей его машины в зеркале. Он выжал рычаг и попытался быстрее скрыться за поворотом. Ему удалось, но титаническим усилием и странным щелчком под педалью. Линден не тормозил.

Настала пора первого сложного поворота. Не слыша ничего, Мартин выжал педаль и набрал силу в руки, чтобы выкручивать руль, но, когда до угла ему не хватало буквально пары сантиметров, руль просто остановился. Линдену пришлось докрутить его вторым перехватом, но из-за этого он потерял скорость, и преследующий его гонщик вышел вперед.

Проклиная инженеров, уже никак их не оправдывая, Мартин стал думать об обгоне. Разница между ним и конкурентом была в две секунды. Линден, как шахматист, простраивал в голове каждый свой шаг и берег каждую секунду. На повороте Мартину удалось сократить расстояние до пяти десятых секунды. Но снова цокнул клапан. Дистанция была пройдена на сорок процентов. Линден снова тряхнул головой.

В погоне за лидером, Мартин не сразу заметил, что третий гонщик преследует Линдена в отрыве на три секунды. Плечи рефлекторно сжались. Мартин вдавил педаль и, выйдя на внешнюю траекторию, сравнялся с лидером. Модель Пежо десятого года выпуска показывала гордые результаты и не смела сдаваться. Линден, чувствуя, как адреналин приливает в кровь, снова попытал удачу. Для обгона не хватило метра. Пежо отпихнул Дитрих в переднее колесо и уехал вперед. Для Мартина его уменьшающаяся фигура виделась, как провал.

Он не бросил руль, шел дальше. Линден больше не обращал внимания на щелчки и тяжесть руля, впереди лишь маячил бампер Пежо, который стал для него целью, вопросом жизни и смерти. Как спортсмен, он не знал понятия «уступить». Ни одного схода за последние шестнадцать лет, сотня побед, и вот, он второй. До конца гонки три поворота. Ветер заставлял глаза слезиться, шлем нагрелся от солнца.

Линден приближался. Пежо зашел на второй сложный поворот. Мартин увидел, что он замедляется и вжал педаль. Расстояние сокращалось с беспощадной скоростью. Он сравнял. Они вышли из поворота одновременно, и внутренняя диагональ дала голландцу фору. Он вырвался. Ценой воющей трансмиссии и дыма, заполняющего кабину.

Линден не умел ликовать по-настоящему. Он вовремя вспомнил, чем аукается поспешная радость. Потому он заработал, словно тащит эту машину на себе. Он увидел ленту финиша, не порванную, лоснящуюся на солнце, и… руль, вдруг, застыл. Машина на полной скорости перестала быть управляемой. Тормоза уперлись в пол, но не сбавляли обороты двигателя. Мартин наконец увидел дым, который охватил все его тело. В непонимании, не видя дороги, Линден попытался разблокировать руль, и тот сработал, когда Мартин выкрутил его. Машина с грохотом впечаталась в баррикаду.

Линден выскочил из кабины и упал на траву. Колеса крутились, как у игрушки. Голова была ватной. То ли от дыма, то ли от разочарования. Только сейчас, глядя на слепящее солнце, он почувствовал невыносимую боль в конечностях. Пежо пронесся мимо, затем остальные. Гонка закончилась. Не финишировал только он. Мартин забыл о тяжелом руле и звуках, предвещающих беду. Он помнил только о своих ошибках.

Вайтвуд был на той гонке и первым пришел к Линдену. Уильям был обеспокоен.

— Я видел, что с машиной что-то не так. Скажи, что, я передам инженерам. Ты не виноват, если это были технические проблемы.

Мартин лишь качал головой, стаскивая шлем, — Я виноват. Мне стоило протестировать машину перед гонкой.

— На тестах всё было нормально, — заключил Вайтвуд, запрокидывая голову, — может, на жаре что-то случилось?

— Дождь не изменил бы того, что я не знал, как управляться с машиной. Это не она не слушалась меня, а я не умел с ней работать. А от этой победы зависело будущее модели.

Вайтвуд вздохнул, — Мы доработаем машину и заявим её на следующий год, это не трагедия. — Но он видел, что Линдена не волнует бюрократия. Его сход — удар по его самооценке. Мартин швырнул шлем на другую сторону дороги и ударил кулаком в землю. Уильям отвел глаза.

— Как обычно, всё идет к чертям, когда я решаю чью-то судьбу. — Воскликнул он, заставив дернуться техников, разбирающих поломанную ограду и вытаскивающих автомобиль, — Мне нельзя ничего доверять. Сколько в меня вложил отец, последние деньги складывал мне в карман на то, чтобы я ездил в Берлин на учения. А в итоге, что? Я чертовы два километра проехать не смог?

— Ты до этого успешно проезжал четыреста сорок. — Напомнил Вайтвуд, сдерживая собственное напряжение.

— Плевать на те четыреста сорок! — Грянул Мартин, — Я проиграл Тарга Флорио, ты про это? Я пришел четвертым. С сотнями тестов и тренировок. Машина была идеальной. Я сорвал семнадцать раз. Я не знаю, когда будет следующая гонка, но её я не должен проиграть.

— Или что? — С настороженностью спросил Вайтвуд. Но Линден промолчал, боясь выпалить что-то не то…»

Следующей его гонкой стало Международное Гран-при, и Вайтвуд понимал, что проиграй её Мартин может закончить карьеру. Уильям огляделся. Из ангаров выходили инженеры, собираясь на базы, фонарь потух, давая волю лунному, приглушенному свету. Сверчки пытались перекричать утихающий шум Канонерской гавани. Вайтвуд опустил глаза. Он знал Мартина и знал британскую команду, и понимал, что последние пойдут на всё, чтобы выиграть турнир.

V. «Вираж»

До гонки оставалось пять дней. Трассу на пять километров вдоль императорской дороги привели в порядок, восстановили ограждения, уравняли землю, проставили пункты зачета. Проект требовал заключения проверки полицией. Скрипя зубами, Марк приехал на место старта с Александром и Яном, заведомо прощаясь со своими ногами. Светило яркое солнце, и оно демонстрировало всю непритязательность трассы.

— Да, бедненько. — Заключил Юровский, поправляя пиджак, — А если в следующие пять дней дождь пойдет? Тут болото будет. Хотя бы песочком присыпали, что ли?..

Марк почти не обращал на его рассуждения внимания. Отмахнувшись от своих сокрушений, Вебер приступил к работе. Таков был его характер — не отвлекаться на всё, что могло стать причиной ухода от обязанностей. Он был трудоголиком, ответственности которого мог позавидовать любой император.

Первым делом Марк оценил близость к жилым постройкам и оборудование на этапе старта. Сможет ли полицейский быстро вскочить через ограждения и не переломать себе ноги в случае чего? Не ударит ли пыль из-под колес в глаза? Опустившись на согнутых коленях, Марк визуально сверил наклон земли — около пяти градусов к западу, не критично. Местность выбрали практически безветренную, с близкими лесопосадками и садами, что защищает от резких порывов и затрудняет подход к трассе провокаторов.

Ограждения были выбраны плотные, по обе стороны лежали бетонные блоки, укрепленные в местах схождений плоскими плитками. Такие конструкции сложно было преодолеть без усилий, а взрыв их не нанесет критической опасности — взрыв одного бетонного блока не вызовет цепную реакцию, как это было бы с бревнами, а прилежащая голая земля смягчила бы удар. Пока Вебер комментировал свои наблюдения, Александр записывал и параллельно говорил с Яном.

— Что там за дело было на открытии? Я слышал, этот Линден сам пистолет привез. — Спрашивал Юровский.

— Привез-то привез, но это обычный сувенирный браунинг. А выстрел был из пневматической винтовки. Да и самого Линдена в этот момент в гостинице не было. — Пояснял Зайцев между делом.

— Интересные крендели эти голландцы. Сами столько выпендривались, а на открытие не явились. На гонку-то доберутся? — Пошутил Юровский. Александр тихо засмеялся. Отвел их громкий голос Марка, поднимающегося на ноги.

— За анекдоты нам не платят. — Сказал он беззлобно, но холодно, — У меня иногда такое чувство, что я в ответе за ясельную группу.

Зайцев наклонил голову и посмотрел на Марка с ожидающим видом, прекрасно зная, что ворчливость друга рано или поздно заканчивается. Ян знал это хуже, вернее, имел иной характер, чтобы принять нрав Вебера. Их мелкие конфликты были привычным делом.

Подойдя, Марк ткнул пальцем в край блокнота, заглядывая внутрь. Кротко покосившись на Зайцева, Вебер одобрительно улыбнулся. Александр прижал блокнот к груди Марка и хотел его обойти, но Вебер взял его за плечо. Зайцев таким образом возвращал Марка на землю.

— Ты ещё у него на шее повисни. — Хмуро прокомментировал взаимодействия друзей Ян, всё ещё не выбив из крови накопившуюся желчь.

Марк отвечал соответствующе, с раздражением, — Захочет, повиснет.

— Тихо! — Вступился армейским тоном Александр, — Мы все, как из ясельной группы, все трое. Так может не надо из-за этого глотки друг другу грызть? У нас и без этого дел хватает. — Под резкими речами Зайцева Марк стушевался сразу. Ян помолчал секунду, после чего направился по дороге вперед, начиная свои рассуждения по поводу устройства трассы.

— Здесь семь поворотов, все машины по протоколам не должны заваливаться, не такие уж они и резкие. — Юровский вытащил из сумки миниатюрный инструмент — нивелир, и проверил разницу высот, — разница со следующим флагом — тридцать сантиметров. Середина колеса, но, если будет кочка, машину подкинет.

— Нам надо безопасностью заниматься, а не геодезией. Топографические съемки есть в приложении документации. — Напомнил Зайцев.

— А безопасность на гонщиков за рулем не распространяется? Нам надо понимать, успеет ли бригада медиков оказать своевременную помощь.

Марк указал на возведенные помосты, — Каждые пятьсот метров будет стоять пункт, а вдоль трассы проложены шланги с водой на случай пожара. — Ян поджал губы, но кивнул с надрывом и направился вперед ещё быстрее. Вебер и Зайцев переглянулись. Еловый лес по правую руку залихватски шумел и сгибался, размахивая высокими, острозаточенными стволами.

Уже через полчаса, ругаясь с рабочими на третьем отрезке трассы, полицейские едва заметили притормозившую повозку у прилежащей части дороги общего пользования. Из неё вышел Вайтвуд, переговаривающийся с кем-то, сидящим в кабине, на повышенных тонах. Он окликнул полицейских — с Марком он был знаком хорошо, ещё со времен, когда Вебер служил секретарем районного управления и был посредником в вопросах обеспечения проселочных дорог.

— Марк Константинович, беда. — Уильям пытался сдерживать наплыв истерии, оперся руками об ограду и выпалил: — Линдена нигде нет.

Вебер склонился вперед, — Что значит, нет?

— Ни в гостинице, никто его не видел. Четыре дня уже.

У Марка дрогнули брови, — Четыре дня?! Где ж вы раньше были? — Спросил он без особой претензии.

Вайтвуд, тяжело дыша, пытался объяснить: — Из гостиницы пропал, думали, ушел сам, в голове что-то щелкнуло, я его знаю. Он ещё и с Кайлом, с переводчиком своим, поругался. Мне что делать? Я его как проконтролирую? Как собачку на поводке водить прикажете? — Марк остановил Вайтвуда рукой, Уильям согласился, что перегибает, — У нас тесты, он сам всегда тестирует машину, он бы пришел, если бы не случилось что-то.

Следовательский аппарат сработал моментально, — В гостинице, говорите? С переводчиком поругался… У него есть знакомые или родственники здесь? — Вайтвуд замотал головой. — В таком случае надо объявлять поиск, я займусь.

— А нам что делать? — Уильям указал на стоящую позади повозку.

— Ждать. На всех местах поднимать вопрос. Но не устраивать истерику. — Строго заявил Марк и оглянулся на друзей. Он разрывался между начатой инспекцией и неотложным делом о возможной пропаже. Марк понимал, чем грозит ситуация, если иностранного гонщика найдут покалеченным.

— Я сам всё закончу, поезжайте. — Заключил Ян, забирая у Александра документы проверки. Марк колебался несколько секунд и, поблагодарив Яна, погрузился в новое дело.

По приезде в отделение, Марк сразу взглянул на карту с планом города, будто решение головоломки, скрытой в ней, поможет во всех проблемах. Насторожившись, как охотник, он поставил палец на место Исаакиевской площади и привел его к Волынкиной деревне, где находились базы. На выстроенной линии помещались Балтийский вокзал, Четвертое отделение и Путиловский завод. Абсолютно разные массивы с разным населением и криминалом в них. За Обводным каналом могли обобрать разбойники, внутри него — интриганы, замахнувшиеся на прецедент.

Зайцев тем временем дозвонился до полицмейстера. Судов в приеме звонков всегда был оперативен. Марк перехватил трубку и резко заявил: — Голландский гонщик пропал. Информация от распорядителя делегации. Четыре дня.

Судов промолчал около пяти секунд, после чего прокашлялся и виновато ответил: — Я передам наверх. Проведите расследование. Перезвоню через час.

Марк положил трубку на рогатки и посмотрел на заместителя в ажитации. Александр убавил его пыл: — Я дождусь звонка, поезжай и допроси людей в гостинице. Я приеду и всё передам. — Вебер кивнул, чувствуя, как в голове выстраивается знакомая цепь конструкции, в котором несущая стена — его собственный профессионализм. В такие моменты, как многие замечали, Марк был похож на больного в маниакальной фазе.

Александр действительно дождался звонка Судова. Полицмейстер позвонил даже раньше, через тридцать пять минут. Голос его был неутешительный.

— В общем, министр не в восторге. — Воспользовался он любимой оговоркой.

— Мы тоже, знаете ли. Неужели нельзя вести себя хоть немного ответственно, находясь под дипмиссией в чужой стране? — Зайцев параллельно просматривал личные дела делегации Нидерландов.

— Он сказал, что клич о пропаже поднять можно, но это станет началом международного скандала. И, если с гонщиком ничего не случится, ответственность будет на нас, на полиции. За срыв безопасности мероприятия. — Судов выдохнул в тишину своего большого кабинета.

Зайцев стиснул зубы и, стащив очки, оперся локтями на стол. Его глаза стали заметно меньше, но от того страшнее, — Вы же знаете, что от нас даже комар не ускользнет? Просто не надо ставить нам условия и пугать. Не вам претензия, я понимаю, на вас давят сверху. Просто помните, что ни я, ни Марк, никогда не дали ни одному аспиду остаться безнаказанным. — Судов знал это, как никто другой. Он положил трубку, а Александр снова посмотрел в дела, снимая пиджак со спинки кресла. В графе «родственники» у Мартина был указан никто иной, как Кайл Отто Винке с пометкой «двоюродный брат по матери» …

В гостинице Марк сразу нашел всех членов делегации Нидерландов и популярно объяснил ситуацию. Напряженная до предела команда была готова к сотрудничеству.

— А где ваш переводчик, Винке? — Спросил Марк, пробегаясь глазами по учетным спискам, предоставленным главой делегации.

— Он не наш, — пояснил управляющий через переводчика, и кивнул на него головой, — вот наш переводчик, а Кайл — лично к Мартину. Поэтому, я не могу знать, где он.

Вебер заметно напрягся, от чего у всех затряслись руки. В ресторане хостес и директор дежурили почти круглосуточно. Марк взял с них всю информацию.

— Я запомнил тот день, господин Линден склочен до обслуживающего персонала, потому в то утро он совершил нападки на меня за «слишком горький кофе». — Рассказал директор рассеяно. Марк покосился на стоящего рядом Вайтвуда. Тот нахмурился, вытягивая шею.

— Кофе? Мартин терпеть не может кофе.

— Это точно был Линден? — Повысил тон до угрожающего Марк.

Директор почесал затылок, — Утро я не знаю, но… В четвертом часу дня двадцать первого апреля, он спустился с боковой лестницы, во время закрытого обеда британской делегации. Спросил про состав кофе. Обедающие сделали ему замечание. Начался конфликт с ними, потом он отыгрался на мне.

Марк укладывал услышанное в голове, — С ним был кто-то?

— Не сразу подбежал парень, но господин отмахнулся от него. Молодой, невысокий, говорил по-русски с сильным акцентом. — Вебер поставил мысленный флажок. — Линден ушел сам, а молодого человека в грубой форме вывела охрана британской делегации. — Директор усмехнулся слегка, — Я слышал, юноша возмущался, кричал что-то про вермут.

Марк прикусил губу и отрывисто повернулся к Вайтвуду, — Что это значит? Он и на открытии это орал.

Смущенный распорядитель качнул плечами, — Алкоголь?

— А этот Винке пьяница что ли? Пока уши дерут, только про стопку думает? — Речи Марка не терпели фильтрации в сложных ситуациях.

— Не пьяница он, — пояснил Вайтвуд неохотно, — игроман. Я говорил Мартину не брать его с собой, но он уперся, сказал, что мальчику нужна практика переводчика.

Вебер закатил глаза, — А ваш Линден вообще пользуется критическим мышлением? — С этими словами Марк направился прочь из ресторана, к лестнице на второй этаж, к номеру Линдена, желая проверить его изнутри. Вайтвуд принял слова Вебера всерьез.

Дверь открылась сама. Марк сделал шаг, но остановился, слыша характерный хруст под ногами — носком туфли Вебер подцепил порванный браслет из цветов голландского флага. Марк заключил — браслет был затертым, выцветшим, явно Мартин был ему предан и не мог просто так разорвать. Ковер перед дверью был немного сдвинут, а на углу его красовалось закоптившееся темное пятно — едва надавив на его, Марк уловил аромат кофейных зерен. Но осколков нигде не было.

Зато была одежда, сложенная возле кровати — испещренная кофейными пятнами, причем такими, что можно было заключить без экспертиз — кофе было выплеснуто в лицо. Именно та фланелевка, в которой Марк видел Линдена за день до открытия. Он приметил простроченные черные швы, словно рубашку перешивали, но не нашли белых нитей. Легкие тапки, также залитые кофе, стояли у стола. На столе же всё было усыпано раскрытыми конвертами. Вебер решил оставить их на потом и прошел к окну. Стекло заменили, а вырезку с пулей поместили в полиции. Но что-то в этом месте смущало Марка.

Веберу не хватило времени даже приблизиться к подоконнику. Позади раздался щелчок. Входная дверь номера распахнулась. На пороге, пряча руки за спину, стоял Кайл. Увидев Марка, он словно уменьшился в своем и так незавидном росте. Винке вытянулся и подался назад. Вебер, как лиса, настигнувшая добычу, сделал шаг вперед. Кайл сдвинуться не успел. Зайцев, стоящий за дверью, схватил его за шиворот и толкнул в номер, закрывая с размаху дверь.

Винке, оказавшись у окна, схватил стоящий табурет и поднял его над головой. Не похожий даже на воина, он выглядел жалко. Марк, поравнявшись с другом, осадил Кайла, — Ты брось это, кинешься на офицеров при исполнении?

— А вам при исполнении можно вторгаться в личное пространство? — Сквозь зубы и слезы страха выкрикнул Кайл.

Вебер с неумолимой быстротой выдернул из слабых рук Винке табурет и, поставив его рядом, зажал парня к стене, — Тебе бы лучше так свои границы четыре дня назад отстаивать, пока британские охранники тебя за шкирку таскали, как щенка. Теперь у тебя конкретная ситуация — попасть в полицию с подозрением на похищение или даже убийство.

Марк вытащил из кармана порванный браслет Мартина, и Кайл вздрогнул, глядя на аксессуар с неподдельным ужасом.

Голос сбоку принадлежал уже Зайцеву: — Говори, где твой брат, иначе по-хорошему не получится.

Винке тряс головой, — Я не знаю, где он.

— Да что ты? — Марк пытался сохранять спокойствие, выходило коряво, — Кому же он в номер кофе приносил, который он никогда не пил? А ты по гостевой карте за последние пять дней десять чашек заказал. И почему вся его одежда залита? И что это за письма?

Кайл порывался к столу, но от резких движений лишь что-то с громким стуком упало на пол из кармана его брюк. Следователи увидели бархатную коробку. Зайцев схватил её первым и, открыв, увидел хронограф. Большой, с крупным циферблатом. На нем была сделана надпись с годом — 1912, а сзади выгравировано название бренда «TAG Heuer» с подписью «за победу в Ежегодном Гран-При Автомобильной ассоциации Лиона».

Марк ухватил дрожащего Винке за плечо, — Что, в наших ломбардах подарочное не принимают? Расправился с Линденом и решил его имущество заложить, чтобы было на что играть? А выбрал сделать это за границей, потому что так внимание рассеется? Насколько я понимаю, ты единственный его родственник.

Кайл постучал себя по груди, словно пытался проглотить камень, и, потирая вспотевшие виски, затараторил: — Это не я, не я, его похитил не я, это для выкупа. Они просят три тысячи фунтов. — Его оглушил удар руки Марка по стене.

— Ты мне зубы заговариваешь?

— Это британцы! — Кайл сорвался на фальцет, — Каутс, они говорили, что убьют меня, но четыре дня назад Мартин пропал.

Александр переспросил: — Каутс? — Он запомнил, кем являлся носитель этой фамилии, по документам.

— Какой же у них мотив? — Тональность Вебера упала до нижайших частот.

Но Кайл причитал, как заведенный. Про убийства, про тот же «вермут». Марк ухватил его за слабо связанный галстук, поднял его голову и сказал: — Практикуйся, переводчик.

— Vermoodt — «убийство» по-голландски. — На этих словах прозрел Зайцев, вспомнив про «кольца», явно цокнувшие на языке Кайла в день открытия не случайно — «Каутс» — что нарочно многими европейцами произносилась через «о».

Марк был взбешен, — Вавилонскую башню строили да бросили, видать, дел много было. Идиотов надо было придумать. — Он отошел к столу и ухватился за первое попавшееся письмо. — Это угрозы?

— Это долг. Я проиграл молодому человеку пять тысяч ваших рублей. — Кайл указал куда-то вправо — там, как понял Марк, было известнейшее подпольное казино столицы, на Большой Морской. — А он оказался сыном Каутса.

Второе плечо Винке тут же перехватил Александр, — Какого Каутса? Джерри Каутса? У которого два года назад в крушении поезда единственный сын разбился? Я лично тем делом занимался.

Вебер отбросил письмо в стол и вернулся к Кайлу с большим напором, — Как выглядел тот, кому ты проиграл? — Светлые волосы, хороший костюм, зеленые глаза и веснушки — банальная внешность. — Вспоминай повадки, хромой, акцент, косоглазие? Может, как у меня? — Марк намекнул на свою гетерохромию, обводя украшенный янтарным ободком зрачок правого, бледно-голубого глаза.

Винке стал дышать ровнее, опустился на табурет и, глядя в пол, вспоминал. Прошло около трех минут. В тишине они слушали, как часы неловко перебирают механизмом, а за окном зажигаются фонари. Вдруг, того не ожидая, Кайл вспомнил.

— Он постоянно тер ухо правое, до красноты, а на нем куска нет.

Марк рефлекторно прижал ноготь большого пальца к сгибу фаланг указательного и замер, ощущая, как по телу разливается гнев. Пряча улыбку, полную злого озарения, Вебер выпалил, — Яковлев, скотина! — Он посмотрел на Винке и впервые увидел в нем живое раскаяние.

— Для полной картины, расскажи нам, в чем состояла ваша ссора в день открытия? И почему вся ваша делегация не явилась на неё? И почему там почти не было британцев? — Кайл поднял голову и долго моргал, прежде чем из-под его губ прокатились слова.

***

Ботинок, снятый с ноги, с пылью и грязью апрельских улиц, с треском впечатался в стекло. Кайл, маленький и юркий, с испуга успел прижаться к полу. Мартин, расправляя плечи, смотрел на брата волком.

— Почему же ты такой непутевый! — Орал Линден, — Проиграть треть бюджета команды. Ты украл эти деньги!

— Я знаю! — Вопил Кайл в ответ, забившись в угол и пытаясь распутать сбившийся в комок тюль, — Я всё верну, когда вернемся домой.

Мартин сел на стул, качая головой, — Дома эти деньги никому не нужны. Что я скажу Вайтвуду? Он снимет с меня шкуру! Из-за тебя, идиота!

Кайл качался с пят на носок. Он не находил себе места. Под окнами раздались клаксоны прибывших организаторов, шумели последние приготовления к открытию. Мартин поднял голову и отрешенно проговорил: — Я не могу там появиться. И ты! — Выкрикнул он, сжимая связки до предела, — Чтобы даже не смел высовываться. — Линден стал подниматься со стула и вместе со своей барсеткой стащил стоящую на краю стола коробку. Она глухо упала на пол. Внутри что-то треснуло. Осколки голландского фаянса высыпались на ковер. Мартин зарычал от негодования, широкими шагами меряя комнату до двери, — Вынеси это куда-нибудь, пока Вайтвуд не увидел. Черт со всем.

Мартин быстро, не оглядываясь, вышел из номера, хлопнув дверью. Кайл, как испуганный щенок, забился в угол. Его психология была проста — он понимал, что он делает, но не мог это изменить. Игры в казино стали его спасением, когда в шестнадцать лет он остался сиротой с большим наследством. Сыграли на руку и дурные знакомства. Винке был подавлен, но глубоко в душе не мог оправдаться.

Оказавшись на лестнице, Линден оглянулся в сторону лобби. Там, под витыми люстрами толпились люди, знающие его в лицо. Мартин закусил губу и быстро сошел вниз, к черному ходу. Благо, дверь поддалась на его резкий удар. Ветер непривычно ударил холодом ему по волосам, а плечи оказались между двумя высокими фигурами.

— Аккуратнее. — Басом по-английски произнес один из мужчин в темном камзоле, но с места не сдвинулся. Он не дал Мартину выйти, как и его напарник.

Инстинкт самосохранения Линдена выключился давно, потому он попытался протиснуться. Английский он знал неплохо, потому отозвался на третью свою попытку истерично: — Если не пропустите, я позову свою охрану. Свалите с дороги!

Сквозь тонкую линию меж плеч охранников Мартин увидел серые стены прилежащих ко двору домов и карету, стоящую четко в воротах. Из неё выглядывали любопытные глаза молодого человека, прежде Линдену незнакомого. Карету он видел — когда прибывали все делегации, эта стояла в отдалении, закрытая от чужих глаз охраной. Той самой, что сейчас удерживала Мартина. Линден почти подался назад, но дверь позади с хрустом захлопнулась.

На песчаную дорогу выскочил юноша. Светлые волосы, зеленые глаза и покрытое формирующимся красноватым рубцом ухо. Он почти вприпрыжку достиг крыльца. Мартина переместили толчком. Линден почти столкнулся с незнакомцем.

— Вы Мартин Ламберт ван дер Линден? Я не могу ошибаться. — На голландском, с крепким акцентом, произнес юноша и усмехнулся, совершенно не компанейски, и перешел на английский: — Я не силен в вашем языке. Я могу изъясняться так?

Мартина напрягала его напускная вежливость. Он покосился на карету, охранников и спросил: — Кто вы и что вам надо?

— Мы — люди, которым ваш переводчик Кайл Отте Винке проиграл тысячу фунтов стерлингов. Возвращать он, я так понимаю, не собирается?

— А я здесь причем? — Сквозь зубы раздражался Мартин, — С него спрашивайте. Хотите все шкуры спустите, он заслужил.

Незнакомец рассмеялся, закатывая глаза. В его смехе прорвался совсем не английский акцент. Линден мог только предполагать. Что-то финское? Шведское? А может, русское?

— Как ваше имя? — Спросил Мартин. Юноша смотрел на него в упор.

— Фамилия Каутс, что-то говорит Вам?

Мартин, часто моргая, словно смывая песок в глазах, огляделся. Через окно в карете высовывалось загорелое лицо с узнаваемой формой усов. Линден потупил взгляд в пол, пытаясь скрыться от пристального взгляда, никак не повинуясь. Но агрессоры сочли это на свой счет и переглянулись.

Юноша, растирая поврежденное ухо, заговорил: — Срок ему был дан в сутки. Уже второй час дня, у него время до вечера. В противном случае…

Тихий, убаюкивающий голос незнакомца сменился на хриплый и хищный тон Каутса. Джерри, спускаясь с порога кареты и с громким стуком роняя трость в песок, заявил: — Я надеюсь, что до тебя дошло, что в противном случае пострадает не только твой братец, но и ты сам…

Мартин сжал плечи. Активировался сценарий бить и бежать, но кого и куда? Сжав зубы, он был вынужден кивнуть. Испаряясь от гнетущего чувства стыда и унижения, Линден попытал судьбу снова уйти. Останавливать его на этот раз никто не стал.

Джерри быстро подошел к своим охранникам. Стоящий рядом Яковлев ковырял песок каблуком туфли. Каутс быстро вытащил из внутреннего кармана пиджака свернутый листок и всучил одному из охранников. Тот мгновенно исчез в стенах гостиницы. Наконец, Каутс посмотрел на Савелия и заговорил с ним на ломаном, испорченном отсутствием практики русском.

— Хорошо сработал. Говорят, талантливый человек талантлив во всем. — Яковлев принимал его слова без особого восторга, и Джерри это видел, — Твой папа не должен знать о происходящем, ведь так?

Савелий почти с нескрываемым пренебрежением покосился на Каутса, — Я и не собирался рассказывать, не в моих интересах.

Каутс сдавленно усмехнулся и протянул рассеянно: — Я так и не понял твои интересы. Неужели, это всё из-за того, что ты расколотил машину Вайтвуда? Вторую из моей коллекции, которую я подарил ему на двадцатипятилетие… Хотя, какое мне дело? — Закурив длинную папиросу, Джерри удалился вглубь двора. Яковлев, стиснув челюсти, скрылся за пешеходными воротами и прислонился к стене. С перегороженной площади доносились голоса через рупор. Услышав узнаваемый тембр отца, Савелий поморщился. Нет, ему не было стыдно. Он видел в отце, в его вечной ненавязчивой заботе и ответственности лишь помеху. Савелий не мог назвать себя безнравственным, но и морали он особенно не знал…

Вечер девятнадцатого апреля выдался туманным и ветренным. Дождь так и не пошел, видимо, не желая мочить оставленные на улице транспаранты, но погода всеми силами оставляла петербуржцев внутри зданий. Были забиты кабаки, рестораны и, конечно, казино. Ворочающие особо крупными деньгами господа играли дома, в своих личных залах. Здесь была мелочь, ищущая удачи.

Савелий, избегая любого общества, уединялся в полутемных заведениях высшего класса. Там, где можно было указать сотруднику, что не желаешь быть потревоженным и это запомнят. Так, в ресторане «М*» на втором этаже тридцать первого дома по Большой Морской, ему нашлось уединение.

Он думал о планах. О том, что свершения далеки от цели лишь потому, что отцу повезло заиметь власть. Савелий чувствовал, как неполноценность съедает его последние дни. Чек от Вайтвуда лежал в его кармане, больно шурша каждый раз, когда Савелий тянулся за бумажником. Яковлев в глубине души считал, что многое ему положено по факту рождения — статус, деньги и власть. Как и превалирующая часть золотой молодежи своего времени, он просто не понимал сути, не видел причинно-следственных связей между успехом и начальной точкой.

Современное образование, силы и время, положенные на базовые навыки, отделяющие его от простолюдина, чин — то, что априори, по его мнению, должно было делать его королем вселенной. Но всё разрушалось о жестокую реальность. Он видел мужчин, ровесников отца, добившихся всего сквозь тернии своей нелегкой молодости в конце девятнадцатого века и зрелости, пришедшейся на кризис первой русской революции, и не мог понять их путь. Только лишь потому, что вырос в тепличных условиях.

Надеясь на тишину и покой, Яковлев проиграл — за стол в двух шагах от него расположились довольно шумные господа. Около пяти человек, в расшитых вышивкой костюмах и лакированных туфлях. Савелий поначалу пытался игнорировать их, но выходило плохо. Господа сильно привлекали внимание. Только спустя время Савелий понял, что они говорят на английском.

— Не было бы дел такого масштаба, не приехал бы сюда. — Смеясь, объявил мужчина, сидевший во главе стола. Его усы, покрытые росой из вина, блестели под четко направленным светом из плафона. — Гран-при вам не шутки. Британия должна выиграть.

Яковлев сообразил быстро. Отклонившись на спинку стула, чтобы лучше слышать диалог за столом, он стал похож на опытного шпиона. Разговор продолжался.

— Говорят, это будет битва. — Посетовал один из гостей, — Особенную конкуренцию представляют, что удивительно, русские и голландцы.

— Сами того не понимая. — Расхохотался первый, — Русские — хозяева площадки, это ладно, но голландцы, просто стащили везде понемногу — машина французская, половина команды британцы, сам гонщик с немецкими корнями.

— Поговаривают, пилот у них серьезный. Мартин Линден, лауреат гонки Руан – Париж, самый молодой профессиональный пилот в истории.

— Какова эта история? Мы её пишем, господа, и желательно начать рукопись с нашей победы. — Раздался звон бокалов. Савелий поморщился, злился, что разговоры о Гран-при не отпускают его, но отвлекаться не желал.

— Трасса короткая, зависит от скорости. Какой конструктор у Британии? Роллс-Ройс? Мне кажется, он не займет подиум. — Раздалось скептическое мнение и вслед ему перманентное молчание. — Прошу извинить, сэр.

Каутс прокашлялся и объяснил: — Эта победа принципиальна и в политическом ключе, господин Йорк. Нам просто необходимо закрепиться, как технически развитая империя. Грядет война, это не для кого не секрет, но именно в ней будут бороться не только люди, но и машины. Заявлять о себе нужно заблаговременно.

С каждым новым словом Савелий понимал, что британская делегация готова на всё ради победы. Он был погружен в их разговор настолько, что обратил внимание на принесенный ему чай, когда тот уже остыл, а сахар комком карамелизировался на дне. Угомонившись, господа сбавляли тон голоса и спускались на шепот. Савелий дергал губой и откланялся дальше, упираясь ногами.

— Достичь победы можно будет только уничтожением конкуренции. Получается, нужно нейтрализовать голландцев? Испортить машину, можно налить воды в бензобак. Колеса-то протыкать бесполезно… — Рассуждали наперебой подвыпившие господа. Каутс, смеясь, прерывал их.

— Если понадобится, уберем самого гонщика. Мои ребята выяснили, что он прибыл со своим личным переводчиком, тот ещё дурак — игроман до беспамятства. Полчаса тому назад спустился в казино на цокольном этаже под этим рестораном. Пока кукует, нам нужен человек, что точно его обыграет.

— А к чему такой план? — Удивился компаньон с блестящим пенсне. Каутс умолчал. Савелий, погрузившись в размышления с головой, чуть не упал спиной назад. Он успел рвануть вперед, но вышло это с громким стуком. Это привлекло внимание британских гостей. Они закашлялись. Яковлев, обернувшись, извинился кротким кивком головы и, бросив на стол деньги, поспешно удалился. Он видел, что Каутс следит за ним.

Савелий остановился на площадке лестницы и остановился у стены. Мимо проходили люди, смеясь и разговаривая, он, сам не понимая, чего, ждал. Ожидание затянулось на час. Именно в тот момент, когда Савелий занес ногу над крайней ступенью, в проеме верхней лестницы появилась фигура Каутса.

Они были чем-то похожи — светлые волосы, отвернутые назад плечи, словно крылья. Джерри, медленно спускаясь и покачиваясь, закурил.

— Я тебя узнал, ты сын князя Яковлева? — Савелий кивнул, хотя, больше это было похоже на поклон. Каутс глухо усмехнулся. — У меня есть справки, что ты великий математик. Лобачевский в третьем поколении!

Савелий стушевался, но тон разговора уловил, отвечал четко и по делу: — Чисто математически я могу с вероятностью в девяносто процентов обыграть любого человека в покер. Главное, чтобы никто не мухлевал.

В глазах Каутса метнул живой интерес. Он наклонил голову, долго всматриваясь в лицо Савелия. Он видел в нем уверенность, которой заражался сам. Яковлев не смог увидеть улыбки бизнесмена, только кивок и направление в сторону цокольного этажа. План был озвучен коротко. Савелий хотел объяснить свои мотивы, но Каутс не стал его слушать. Только потом Яковлев поймет, что это не удача — Джерри планировал всё ещё до встречи глазами в ресторане.

VI. «Андеркат»

Теперь Линден пропал. Абсолютно все его вещи были на месте, кроме черной рубашки и синих брюк. Ответственный за материальное положение команды отчитался об этом Вайтвуду, а тот передал информацию Марку. Вебер, слушая, как в тишине кабинета бьется молоток о наковальню настольных часов, строил план.

Предъявлять британцам сразу — навлечь скандал. Поднять шум — результат тот же. Марк, не взирая на присутствие в кабинете глав голландской делегации, в еле скрываемом бешенстве откинулся на спинку стула, запуская пальцы в волосы. Опершись локтями на стол, Вебер заговорил, словно читает мантру, да так, что иностранцы распереживались.

— Протокол, во всем есть протокол. Если иностранная делегация не соблюдает его, она подвергается дисквалификации. Правила, подписанные всеми главами участвующих команд в гран-при, содержат пункт о неприкосновенности имущества соперников и честную спортивную борьбу. Британия, если так полагать, нарушила оба пункта. Если намекнуть им на отстранение их от участия, как они отреагируют?

— Вероятно, бурно, — также напряженно посетовал Зайцев, стуча карандашом по столу. — но в случае, если похищение действительно их рук дело, они растеряются и постараются выйти сухими из воды.

— А мне кажется, они в любом случае поднимут шум. Не знаешь Каутса? Человек, который дело о гибели собственного сына превратил в спектакль. — Марк сжал в руках хронограф, изъятый у Винке. — К ним нужен уникальный подход, как к дикой кошке.

Вайтвуд заговорил сипло, от долгого молчания: — До заезда четыре дня, мы обязаны уведомить организаторов о нашем отказе от участия не позднее завтрашнего утра.

— А у вас нет запасного пилота? — Спросил Александр.

— Есть, но мы на всех этапах заявляли Мартина, чтобы его не могли заменить в одностороннем порядке.

Марк резко выдохнул, жестом показывая установить тишину. Его голос звучал, как удар о колокол, с эхом, естественно возникающим в ушной раковине.

— Если мы не можем действовать через похитителей, мы должны установить место, куда был перемещен похищенный. В постоянной практике это делается на закрытых дачах и заброшенных квартирах.

— У нас нет времени копаться в реестрах. — Отозвался Зайцев.

— Знаю, но ты забыл про того, кому проигрался Винке? — Марк жестом показал то, как он собственными руками сделал из уха Яковлева-младшего улику. — Какого черта он вообще оказался там, представляясь сыном Каутса? Это схема. А Сава не шпион, я ему второе ухо оторву, причем целиком.

Марк поднялся с кресла, указывая голландской делегации следить за своим штатом. Кайл по секретному распоряжению и расписке главы делегации (по совместительству атташе посольства Нидерландов) был заключен под круглосуточный надзор. Его показания были зафиксированы приказом полицмейстера при официальных понятых.

Вайтвуд, узнав о его махинациях, написал превентивное предупреждение о похищении и нерациональной растрате средств высшему руководству. Подход Марка был довольно прямолинеен — сначала попытаться найти Савелия своими усилиями, в случае неудачи — идти напрямую к его отцу с четким утверждением: «Ваш сын стал соучастником похищения человека». Вебер был беспощаден в своем подходе.

***

Дверь гаража во дворе дома биржевого агента Шаубера на Галерной улице непринужденно скрипнула. Выкатив на дорогу свой не новый Мерседес, с пожелтевшими рамками на окнах, Роберт стал заботливо протирать колеса и стекла. Он берег машину и не выводил её зимой. Теперь улицы просохли, и Шаубер готовился к старту своих автомобильных прогулок.

Отдельным видом терапии для него было ездить в машине с дочерью. Молодая Евдокия была восхищена увлечением отца с самого детства. Роберту было только в радость проводить время со своим единственным ребенком. Это стало его утешением после кончины супруги. Теперь дочь вышла замуж, и виделись они редко.

— Ни за что бы не продал, — приговаривал Шаубер, стирая пыль с бампера, — такой автомобиль сейчас раритет. Это же воспоминания, не только статус.

Солнце стояло высоко. Свиристели рассаживались на ветках, свешивающихся из-за высоких оград частных садов. Их приторное журчание вызывало легкое дребезжание в сердце. Шаубер полностью погрузился в созерцание над своим детищем, пока из окна квартиры, выходящей на двор, не послышался голос экономки:

— Роберт Карлович, Вас к телефону просят. — Раздался хриплый голос старушки.

— Кто? — Почти безучастно поинтересовался Шаубер, натирая до блеска зеркало.

— Его превосходительство, Василий Иванович Яковлев. — Внутри Роберта всё похолодело и упало с грохотом в пятки. Он повесил тряпку на изогнутый вензель верхнего багажника и поспешил к лестнице.

В то же время, к парадному входу дома подъехала машина марки Руссо-Балт — из неё, с заднего сиденья, с легкостью на душе выскочил Савелий Яковлев. Он плотно закрыл дверь и пригладил лакированную ручку. На месте водителя сидел неизменный в лице молодой человек, не моргая, уставившийся в лобовое стекло. Савелий распорядился о чем-то и быстро ускользнул в подъезд. Его автомобиль заехал на набережную Крюкова канала и скрылся в стороне казарм.

Дверь ему открыла всё та же экономка. Яковлев, пребывая в крайне сносном настроении проигнорировал служанку и оказался в гостиной. Через пару минут из кабинета вылез Шаубер, взбаламученный и покрытый бледными пятнами. Увидев Савелия, он чуть не припал к стене.

— Да ты не болен случаем, приятель? — Играючи спросил юноша, подцепляя пальцем виноградину. Настрой Роберта быстро сбил всю спесь.

— Ты какого черта натворил? Почему мне звонит твой отец и допрашивает, где ты?

От интонаций Шаубера Савелию стало не по себе. Он привычно сжался и попятился.

— Ничего я не творил! Почему я должен чувствовать себя виноватым из-за того, что отец отыгрался на тебе? — Заикаясь, спрашивал Савелий, расправляя сбившиеся в чуб волосы, — Я вообще сейчас по-другому жить начну. Деньги для Вайтвуда почти у меня в кармане!

Выражение лица Шаубера сменилось с гнева на кристально чистое недоумение: — Откуда? Ты всё-таки где-то нашел лазейку?

Савелий снова ожил. Он кокетливо усмехнулся, — То же мне, лазейка. Четко продуманный план! В котором я — играю меньшую роль, а получаю половину от вырученных средств. Ровно пятнадцать тысяч. Я просто воспользовался своей головой, а дальше люди сделали всё сами.

— Что за план? — Не унимался Шаубер, чувствуя, как холодеют пальцы. Он вцепился в спинку стула, будто боялся, что она отвалится. — Кто и в какую авантюру тебя втянул?

Яковлев закатил глаза, — Вечно вы с отцом видите во всем мрак. Даже если дело выгорит, меня это не заденет, просто потому что я толком ничего не сделал. На меня нет наводок.

— Даже твои оправдания звучат, как сомнительная преступная схема. Быстро отвечай! — Грубо выкрикнул Шаубер, даже не озираясь на испуганную экономку. Савелий вздрогнул. Он услышал в его голосе интонации отца, однако, попытался парировать.

— Ничего особенного! — Ответил Савелий на тех же регистрах, — Мне сказали обыграть иностранца-простачка в карты, а потом пригрозить его покровителю абсолютно безобидными формулировками… Да, мне пришлось представиться сыном одного влиятельного бизнесмена.

— Каутса? — В глазах Шаубера блеснул огонь бешенства. Яковлев побледнел, — Твой отец сказал, что британская делегация организовала похищение голландского гонщика. Полиция ведет расследование прямо сейчас. Мартин Ламберт ван дер Линден, знакомое имя?

Оно отозвалось в голове Савелия набатом, каждый слог, с идеальной тональностью. Руки на секунду ослабли. Глаза забегали по мраморному полу и вот-вот вырезали бы в нем ровный круг, как вдруг из рта Яковлева вырвалось.

— Он пообещал мне неприкосновенность и свою защиту. Даже выделил водителя-охранника. Он привез меня сюда на моей машине. — Через секунду Савелий уже стоял у окна, выходящего на Благовещенскую площадь. Площадь была пуста. Машины, там, где Яковлев указал её оставить, не было. Конечности стали ватными и мелко задрожали.

Шаубер, упираясь руками в стол, воскликнул: — Ты же умный парень, разве нет? Сам кичишься мозгами, образованием, а что в итоге? Доверился первому встречному за деньги, которые ты мог заработать менее варварским способом? А если этого Линдена убили? Тебя посадят, если не хуже. Это прецедент международного масштаба.

Савелий затряс головой, — Я же… я ничего не сделал.

— Достаточно того, что этот иностранный простак запомнил тебя в лицо. Каутса никто не видел. — Шаубер понимал немного больше. Из-за опыта? Скорее, из-за понимания своих ценностей. И теперь он понимал, что шантаж Савелия его махинациями не сработает, поскольку сам Яковлев-младший на волоске.

***

Интервенция полиции в личные документы семьи Яковлевых оказалась стремительной. Уже через двадцать минут после получения на столе Марка лежали выписки об имуществе, принадлежащем семье и о машине самого Савелия со всеми номерами и описанием. Разработка операции заняла у следствия не больше двух часов.

— Ты уверен, что нам всё это понадобится? — Спросил Александр, пряча револьвер в кобуру под пиджак.

— Смотри, — Марк вытащил из стопки листок с показаниями человека, обслуживающего автомобильный парк семьи Яковлевых, — Савкин Руссо-Балт покинул стоянку в начале девятого. Позже машина остановилась у того пресловутого казино, откуда вышел громила в черном камзоле и перчатках — крупье отпираться не стал, хотя мог не говорить. И этот амбал сел за руль, и покатил в обратную сторону. Наши проследили путь — по сообщению три минуты назад, машина высадила Яковлева у ворот дома на Галерной и выехала на набережную Крюкова канала, где скрылась во дворе. Поехали туда.

— Ты думаешь, Мартина держат там?

Марк положил на стол расшифровку сообщений оперативной группы, как козырь — во дворе дома, окруженным набережной, Новой Исаакиевской улицы и Конногвардейского бульвара, где располагалась одна из казарм одноименного полка, стоял Савельев Руссо-Балт.

Из-за небольшого расстояния, прибыли полицейские быстро. Чтобы не создавать истерии, офицеров было немного, и все они не собирались в одном месте. К тому же, появление их возле казарм было почти естественным.

Ворота открыли быстро. Машины внутри не было. Офицер разведки клялся, что видел её здесь, но ссылался на то, что её могли подменить или перегнать, пока собиралась группа захвата. Марк приказал обыскать пустующие казармы, а сам, вместе с Зайцевым, вышел на пустую Благовещенскую площадь.

— Здесь не так-то просто маневрировать. Канал не даст, и эти загородки. — Александр указал на огороженное место, куда собирались ставить памятник Ушакову. Вебер махнул рукой и прошел вперед. Из открытых окон коридора казарм звучал возмущенный гонор.

Марк прошел вперед. Солнце слепило его, бликами отдавал в глаза Крюков канал. Только кирпичные стены Новой Голландии поглощали яростные лучи. Именно так Марк, поддавшись плечами вперед, увидел лежащее посреди дороги автомобильное колесо. Подняв глаза, Вебер застыл — из Крюкова канала, вцепившись осью за сломанную ограду, виднелась задняя часть кузова машины.

Следователи оказались возле сломанной ограды и, глядя на утопающую машину, считывали риски. Александр сообразил быстрее. Ударом ноги он выбил навес и заглянул вглубь машины — водительская дверь открыта, за рулем никого, как и на заднем сиденье — единственном месте, где мог поместиться человек.

— Это уловка, в надежде на то, что мы отвлечемся на утопленную машину, думая, что Линден там. Они знали, что мы придем. — Рассудив с холодной головой, Марк оглянулся. Открывался вид на набережную канала, где на мосту, связывающего сушу и остров Голландии, стояла другая машина.

Тут же тонущий автомобиль заметили другие офицеры. Они, отчитавшись, что в казармах Линдена нет, поспешили за подмогой, но Марк их остановил. Он указал на машину, стоящую на мосту. Солнце зашло за облака. Секунда терпения. Марк взял Зайцева под руку, видя лишь в нем продолжение своих мыслей, и указал пальцем на задние рамы старого, закрытого Делоне-Бельвиль. Там, в мягком шатре, было движение, характерное для существа со связанными конечностями.

— А если и тут обманка? — Предположил Зайцев, поправляя очки двумя руками — так он делал только если дело шло к погоне. Но Марк стоял на своем. И к подозрительной машине они ушли вдвоем. Офицеры, как вкопанные, смотрели им вслед. «Не допустить шумихи» — крутилось в голове Марка. Тогда и похищенный должен быть возвращен без особой огласки, рутинно.

В машине работал двигатель, следователи услышали это за несколько метров. Зайцев первый схватился за ручку водительской двери и распахнул её — пусто, а с заднего сиденья доносились измученные хрипы. Марк метнул взгляд под стены построек острова. Пытаясь скрыться от взгляда, внутрь острова бежал предполагаемый водитель, имеющий примерно схожие пропорции с тем, кто вел машину Яковлева. На него Марк без слов указал своим подчиненным, и офицеры бросились в разные стороны, стараясь загнать преступника в ловушку.

— Ты гляди, в «Бутылку» лезет. — Отшутился Марк и, запустив руку на задние сиденья, сорвал с головы Мартина мешок. С сияющим фингалом под глазом и кровоточащей раной на подбородке, он взглянул на следователей в ужасе. Полицейские переглянулись.

— Не допустить шума. — Вторил Александр, указывая Марку на пассажирское сиденье. Сам он сел за руль, захлопывая дверь.

В управлении иномаркой Зайцев разобрался не сразу. Он сдавил педали и выправил рычаг. Марк смотрел на работу напарника в недоумении, но больше обращал внимание на перепуганного Линдена. Для его личного успокоения Марк вытащил из кармана пиджака и показал ему свой полицейский значок.

— Ну и закрутили, — выпалил раздраженно Зайцев, и автомобиль тронулся. Выведя задним ходом машину на проезжую часть, он виртуозно развернулся, сам того не ожидая, и на скорости увел автомобиль в сторону Большой Морской.

Марк сохранял спокойствие, хотя дрожь от выброшенного в кровь адреналина давала о себе знать. Александр действовал не менее пылко. Без пафоса и фальши, с искренним погружением в процесс. Марка смущала тишина в салоне, но снаружи — скрип колес и шум двигателя. В этом безумном круговороте событий он ощущал себя живым.

— Куда едем? В отделение или к гостинице? Второе вряд ли, там народу много. — Рассуждал Зайцев, намекая на приближение их к Исаакиевской площади.

Марк заявил решительно, — Поехали к инженерным базам у шоссе. Там все равно никого нет, кроме голландцев. — Александр согласился, намекая на свое умелое вождение. — Я о тебе чего-то не знаю? У тебя никогда не было машины.

— Я стажировался водителем главы нашего подразделения в корпусе. У меня огромный опыт. Да и вообще, когда мне ещё доведется шанс управлять автомобилем, который в России есть только у Императора? — Запрокинув слегка голову, не теряя дорогу из виду, Александр обратился к Линдену, — Вы говорите по-английски?

Мартин дрожащим и сорванным голосом пытался что-то объяснить, но мысли путались. Зайцев понял лишь то, что те выкрали его прямо из номера.

— Браслет Ваш сорвали в драке? — Спросил Марк и попросил перевести. В руках у Вебера Линден увидел свой триколор, и ему стало физически больно. Мартин выглядел растерянным, что прежде для него было непозволительным. Он опустил голову и медленно произнес: — «Я знаю, что спорт несправедлив, но я впервые в нем разочаровался».

Через час автомобиль остановился у ворот в ангар голландской базы. Вайтвуд подпихнул скучающих подчиненных. Увидев машину, он померк, причитая под нос: «Всё-таки, это правда».

Мартина достали быстро, скрывая от чужих глаз. Синяки от неаккуратных хватов, бледная кожа, на которой раны выглядели, как вспышки фейерверка в ночном небе. Поразительно, но ни один журналист не смог добраться до сути «подозрительных рейдов полиции в стенах казарм Конногвардейского полка». Марк был настроен решительно, но никаких действий не предпринимал. Решение о судебном разбирательстве было сугубо на совести голландской делегации.

— Спасибо Вам. — Благодарил Вайтвуд, кланяясь и пожимая следователям руки. — Вы спасли жизнь человека.

— Думаете, у похитителей была установка избавиться от него? — Вебер поглядывал на Мартина, сидящего в окружении медиков и юридического представительства команды.

— К сожалению, я знаю их систему, особенно подход Каутса. — Уильям вздохнул. В его глазах была холодная решимость. — Я всё же считаю, что подавать иск необходимо, причем на всех уровнях. А что насчет личностей похитителей? Их удастся идентифицировать?

— Водителя машины поймали, но он ссылается на другого человека, подданного России. Он ни слова не говорит про Каутса. — Ответил Александр, складывая пополам полученный первичный отчет. — Дальше всё покажет подробный допрос, в том числе и хозяина утопленной машины. Мартин собирается давать показания?

Вайтвуд перевел ему вопрос, Линден ответил без раздумий — согласием. Следователи передали все указания и уехали в город. Тогда Уильям подошел к Мартину. Тот перебирал пальцами порванный браслет.

— Давай правда тебя заменим? На этой гонке свет клином не сошелся, а у тебя травмы и перенесенные нервы. Это опасно, в том числе и для тебя самого. — Вайтвуд настаивал, но не заставлял.

Мартин поднял на него усталый, смятенный от ситуации взгляд. В нем не было того рвения, безумной одержимости. Только желание покоя, хотя и билось что-то вроде недосказанности. Он сказал прямо: — Мне надо поставить точку правильно. — Такая формулировка заставила Вайтвуда вздрогнуть, но он всё понял и решению Мартина препятствовать не имел права.

***

По возвращении в отделение, Марк тут же столкнулся со всем «святым паломничеством» — в приемной его ожидал Василий Яковлев и полицмейстер Судов. Последнего заставил сюда прибыть министр, наслышанный о произошедшем сполна.

— Ругать будете? — Вкрадчиво спросил Зайцев у Судова, пока секретарь провожал князя в кабинет.

— Вас? За что? Рапорт составьте и дело, я министру покажу, он успокоится. В конце концов, я в вас когда-то сомневался? — Полицмейстер хитро ухмыльнулся.

За столом Марк быстро рассказал всю суть. На Василии не было лица. Вебер не привык врать, дабы сохранить чьи-то удобные фантазии. Он говорил прямо: — В любом случае, мы обязаны задержать Савелия и допросить. Далее им будет заниматься прокуратура и иностранные комиссии. На дальнейших этапах мы будем исключительно, как эксперты. Я знаю, поскольку мне приходилось участвовать в подобных процедурах.

— Хорошо, — глухо отозвался Яковлев-старший. — я никак Вам не препятствую. Если мой сын действительно поддался на поводу криминального пути, я не могу что-то противопоставить.

Марк выдохнул, поправляя челку, — Савелием движет гордыня, наверняка, организаторы сыграли на его самолюбии. Этот аспект ранит многих молодых людей. Отключается критическое мышление. Здесь проблема не в воспитании, Савелий взрослый человек, он вполне мог оценить риски. Но выбрал минуту славы. Я сам допрошу его, если сторона обвинения не потребует его вперед.

Вебер прекрасно видел состояние князя. Полное разочарование, которому никогда не будет предела. Родительская скорбь по тому, что человек, которого ты взращивал всеми усилиями, растворился в омуте преступной лжи. Марк видел сотни родителей молодежи, пустившихся во все тяжкие, порой сами того не понимая, и прекрасно мог считать их мысли — «Скорее всего, это я виноват, раз воспитал преступника». Марк не оправдывал и давал этим размышлениям волю.

В следующие два часа был разработан план по поимке Яковлева-младшего. Обвинения с ордером для Каутса были взяты под контроль нидерландскими послами. Из-за семейных связей, из-за своего крестного, служащего заместителем министра иностранных дел, Марк прекрасно знал, какого рода истерия стоит в стенах министерства в Главном Штабе. Но повлиять на это он мог разве что добросовестным исполнением своих обязанностей.

Первое проявление Савелия после новостей о его соучастии было замечено в отделении полиции номер восемь, к которому относилось место пропажи автомобиля. Он совершенно не подумал, что оттуда пойдет ориентировка. Только в восьмом часу вечера он узнал о том, что его драгоценная машина была извлечена из Крюкова канала с многочисленными повреждениями, в том числе с пробитым брезентом. Тогда он вернулся к квартире Шаубера, но ему никто не открыл. Савелий с грустью смотрел наверх — свет во втором этаже горел, Мерседес выглядывал из-под навеса. Только в этот момент в его голове промелькнула мысль, что он это заслужил.

Яковлев не успел сойти с тротуара в Галерной улице. Потирая раненное ухо, он думал о том, что его действительно подставили, но это уже было неважно. Из остановившейся в метре от него повозки вышли офицеры полиции во главе с Марком. Вебер предъявил Савелию ордер.

— Я не знаю, зачем ты это делаешь, но теперь тебя будет судить межнациональный суд. Ты доигрался. — Безжалостно выпалил Марк и указал офицерам везти Савелия в изолятор. Проходя мимо, юноша взглянул на Вебера. Уже без фальшивой надменности и возвышенности, согнутый под сильным хватом офицеров, он почувствовал укол совести — ведь Вебер, как и полагается полицейскому, каждый раз увещевал Савелия, до чего доведет его беспечность.

***

Утром следующего дня, двадцать седьмого апреля, все делегации предоставили в комитет организаторов Гран-при подтверждение участия. Они, наслышанные о некоем происшествии вокруг Линдена, обеспокоились, сможет ли тот принять участие. Но голландская делегация уверила распорядителей. Им был выдан порядковый номер — шесть. Вайтвуд смотрел на то, как к автомобилю приваривают табличку, с грустью.

— Позади нас только страсбургская команда Германии. — Пояснил он, глядя на Мартина, на его руки, покрытые ссадинами на костяшках.

— Это лотерея. — На удивление легко заявил Линден, — Если мы верим в нашу машину, она приедет первой даже с предпоследнего места. Надо просто не сдаваться. Здесь стратегия и стойкость, они всё решают. — Мартин потер переносицу, закрытую пластырем, — Я был в полиции, показания приняли. Наши уже подали иск?

Вайтвуд кивнул, — Каутса обещали заключить под стражу, как твоего брата, но в его случае это ненадежное утверждение. Марк Константинович сказал, что ему светит максимум ограничение на участие в подобных мероприятиях в будущем и запрет на въезд в Россию и, может, Нидерланды. А вот того парня, что тебя пугал, задержали и штудируют по полной программе. На следующий день после гонки назначено интернациональное слушание с представителями посольств. — Уильям узнал, что участником заговора оказался Савелий, и был в шоке. Внутри боролись разные чувства, но побеждала злость.

Двадцать девятого числа ему удалось встретиться с Шаубером. Последний был расстроен, так как допрос коснулся и его. Вайтвуд пожаловал, чтобы внести последний членский взнос.

— Следователь знает о моих махинациях, скорее всего, скоро я тоже пойду по кривой дорожке. — Роберт вздохнул, невольно обернув глаза к фотографии, стоящей на комоде — он там с женой и дочерью-подростком. — Сава заигрался в безнаказанность. С одной стороны обидно, но с другой, он сам виноват. Отца ещё жаль, он ведь все время тянул его на себе, желая вырастить человека.

— Савелий был таким всегда. Сколько я его помню, он сначала делает, а потом думает. Не хочу звучать жестоко, но то, что произошло, должно было случиться рано или поздно. Ему пора научиться отвечать за свои поступки.

— Как ваш пилот? Послезавтра выйдет? — Спросил Роберт, пытаясь разбавить гнетущую обстановку. Даже кухарка замолкла, вероятно, дремля под теплыми лучами апрельского солнца.

— Всё в порядке. Готов к бою. — Вайтвуд улыбнулся, но эта улыбка была горькой, — Вот в чем дело — даже такое потрясение не смогло сбить его с толку. Это я называю боевым духом. Многие считают его поддающимся истериком, но это неправда. Я знаю, что каждое его решение взвешенное и правильное для него.

В установившемся молчании было слышно, как в окно стучали обрастающие первыми листьями ветки деревьев. И тут Шаубер произнес:

— Спасибо, что остаешься здравомыслящим. Мне иногда кажется, что весь мир похож на карусель, сорвавшуюся с тормозов. Порой возникает мысль, что в наше время легче в тюрьме, чем на воле. Крестьянин ты или князь, рано или поздно этот ураган собьет тебя с ног. Человек, если у него есть имя, так или иначе становится соучастником общечеловеческой беды. Какой бы она не была.

Вайтвуд склонил голову. Он понимал слова Роберта, часто задумывался о том, что, даже будучи самой последней пешкой с краю, удар прилетит по всей доске одновременно. И именно эта пешка упадет первой. Ферзь может удержаться от первого импульса благодаря своему весу, но тоже непременно пропадет в бездне.

VII. «Перегрузка»

Ранним утром первого мая светило солнце. Птицы скрылись в глубине елового леса. Ослепительные лучи, как софиты, опускались на большую сцену — трассу с вычищенными ограждениями и проставленной разметкой. На ней: автомобили, поражающие своим европейским колоритом.

Громоздкий, но не сильно выбивающийся из общей картины немецкий Мерседес, получивший поул-позицию. Элегантный перламутровый Рено французов с обтекаемой фигурой боковин. Альфа-Ромео, выкрашенный в цвета итальянского флага. Роллс-Ройс британцев, натертый до блеска, с посеребренными рамками. Российский Руссо-Балт на пятой позиции невзрачно намекал на свою непоколебимость, за рулем — победитель прошлогодней гонки.

Строго за ним был голландский Лорен-Дитрих. Белый матовый автомобиль без безупречного лоска, с тонким, широким рулем. Но именно эта машина выглядела, как та, что способна дать фору — она практична и маневренна. Страсбург прислал Опель с кожаным гарнитуром и кривыми колесами — вероятно, все ради того, чтобы хоть что-то поддерживало ведущую сборную главы Тройственного союза.

За рулем Дитриха сидел Мартин. Он клал на руль руки в своих старых, потертых перчатках без пальцев и чувствовал приливающую в них силу. Глаза из-под шлема выстреливали огнем. Он четко слушал напутствия инженеров и внимал каждому их слову — как вести себя с машиной и что делать, чтобы избежать аварийной ситуации.

Марк и Александр прибыли на трассу в начале восьмого, за два часа до начала гонки. Всё это время они координировали работу офицеров и пропускной пункт для зрителей. Трибуны были полны. Люди выражали реальный интерес, чем Марк был удивлен. Для организаторов и прочих высокопоставленных персон была выделена отдельная трибуна, почти в центре круга.

— А Император-то будет? — Тихо спросил Вебер как бы невзначай. Зайцев качнул плечами, предполагая, что высочайшие дела не спрашивают разрешения. Марка такой ответ вполне устроил.

Как предупреждение о скором начале, в половине девятого на постамент возле линии старта и финиша был выставлен кубок, предназначающийся победителю Гран-при. Ведущий, представитель интеллигенции, артист и декламатор Качалов, представил трофей, как «символ и гордость для того, кто сегодня возьмет его в руки». Также был представлен набор из золотой, серебряной и бронзовой медалей.

В полчаса все протокольные мероприятия были завершены. На середину трассы вышел человек с зеленым флагом наперевес. Инженеры давно встали за стойки для наблюдения. Волнение зашкаливало. Поднявшийся ветер стал тому катализатором.

Марк проверил порыв — три метра в секунду, не критично. Их позиция была возле центральной трибуны, содержащей двести человек. Оттуда можно было видеть почти всю трассу — для этой цели Зайцев вооружился биноклем. Гонка предстояла на семь кругов — кто придет к финишу быстрее. Трасса представлялась проектировщикам обгонной. «Уже не девяносто пятый, — говорили они, — мы не предлагаем полдлины Франции, всего какие-то тридцать пять километров».

Большие часы, выставленные у стартовой решетки, показали девять. Маршал гонки вынес флаг и встал у края трассы. Прозвучали три нарастающих по громкости удара тарелок. Загорелись фары. Автомобили со скрежетом сцепления тронулись. Инженерные будки и трибуны оживились.

По предварительным подсчетам оптимальное время — час. Первый номер набрал скорость. Его стабильным движением противопоставлялись британцы — уже через двадцать метров они вырвались вперед. Зафиксированная со стороны скорость Роллс-Ройса была более восьмидесяти километров в час. Безумный разгон. Нидерланды выехали на третью позицию к первому повороту, оставив позади Мерседес, Рено, Альфа-Ромео и Опель.

Линден более не уподоблялся опрометчивому желанию, граничащему с полоумной яростью. Он подключил «шахматный» ум, свойственный каждому спортсмену. Он помнил слова главного инженера: «рычаг используй в поворотах, чтобы сбавлять и экономить скорость, сцепление может откинуть тебя назад». И Мартин действовал правильно. Уже на первом километре, пролетев мимо пункта маршала, он поравнялся с Руссо-Балтом. Суворин косился на иностранца, хмурясь. Линден же даже не смотрел в его сторону. Он видел дорогу и бампер Роллс-Ройса — не как плевок в душу, а как цель, выше которой нужно прыгнуть.

По трибунам и инженерным помостам ходили толки. «Откуда столько прыти в британской, объективно пропащей машине?». Вайтвуд смотрел за автомобилем исключительно с обывательским интересом. Но опыт было не унять. Когда Роллс-Ройс пересек линию старта первый раз, спустя десять минут, а вслед нему пронеслись Руссо-Балт и Дитрих, Вайтвуд отметил четко — на автомобиле британцев стоит запрещенный усилитель.

— Какого черта это допустили? — Орал главный инженер, уже замахиваясь в сторону помоста самодовольных британцев, — Они замаскировали его под выхлопную трубу. Я и думаю, почему так много дыма было на старте?

— А им что-то за это будет? — Спросил Марк в ответ на праведные возмущения Александра, также подхватившего общий настрой.

— Если это не было прописано в характеристиках, это жульничество. Я удивлен, что на это никто не обратил внимание.

Марк оперся на перила лестницы рядом с Зайцевым и задумчиво проговорил: — Мне кажется, я понял, зачем они принесли к машине на старте ручной шуруповерт. Они присобачили его прям там. — Александр выругался, скрываясь за глухим кашлем.

Остальные пилоты тоже заподозрили неладное. Линден подступился к Суворину вновь только на втором повороте второго круга. На этот раз пыль из-под колес не ударила в глаза — Мартин выжал рычаг, опуская педаль газа. Линден вышел вперед, набирая скорость по прямой. Его позиция — вторая. Теперь он отчетливо видел, что с автомобилем британцев определенно что-то не так.

Разрыв между первым и вторым местом был колоссальным — когда Мартин входил в третий поворот, Роллс-Ройс уже пересекал четвертый, хотя расстояние между ними было около полутора километров. Казалось, что бороться с Британией бессмысленно.

У линии старта начиналась суета, это заметили организаторы. Сидевшие среди них главные знатоки, Яковлев-старший и Эйхель, попробовали подобраться к помостам. Вайтвуд объяснял ситуацию, говоря, что нужно подавать протест. Инженеры пересчитывали варианты обгона даже в неравных условиях.

— Зачем это? — Спросил Эйхель, рассматривая разложенные на столе расчеты, — Разрыв уже полтора километра, он постоянно увеличивается, как он может его догнать?

Вайтвуд и голландский посол встряли быстро: — Линден профессионал. Он всю карьеру выступал за честный спорт, и мы не позволим возомнившим себя победителями заранее, отобрать у него победу. Мы просто не имеем права!

Организаторы приняли позицию делегации. В это же время по линии старта с гулом и скрежетом проплыл Роллс-Ройс. Машины практически не было видно, насколько она была окружена дымом. Уже маршал гонки выступал с предложением приостановить заезд, так как задымление создавало потенциально аварийную ситуацию. Британцы, само собой, протестовали.

Будка стюардов находилась прямо возле финишной черты. Эти люди были ограничены в осмотре и фиксировали только пересечение линии. Но даже им пришлось несладко, когда с трассы дало пылью и выхлопом. Один из инспекторов выглянул наружу. Возле будки стоял Марк.

— Что происходит? Почему британская машина так дымится? — Недоумевал стюард и выглядывал удаляющийся автомобиль.

Марк поправил фуражку, делая свои глаза устрашающе сияющими под лучами солнца. Его громкий голос не мог перебить ни один двигатель: — А вы не видели, инспектор Йорк, что в машине присутствует запрещенный регламентом элемент? Насколько мне известно, именно вы должны были осмотреть каждую машину перед стартом. Но не сделали этого. — Марк сделал несколько плавных шагов в сторону инспектора, последний стал пятиться, имея неприглядный бледный вид, — Я, как ответственный за безопасность, могу увидеть протокол, в котором вы, наверняка, поставили подпись? Что, пренебрегать обязанностями легко, думая, что начальство приняло на лапу или не будет здесь присутствовать? Ошибаетесь, я презираю любой вид ухода от ответственности. Я всё-таки полицейский.

Через несколько минут стало известно, что председатель инспекторского совета имел контакт с Каутсом — именно тот мужчина, что так рьяно обсуждал его идею о победе в день перед открытием в ресторане. Конечно, таких подробностей Марк не знал, но это не помешало ему передать в организаторский пункт, что гонка должна быть остановлена, а из инспекторского совета исключены те, кто успел поставить подпись на бланке.

Но тут выступили обстоятельства похлеще. Эйхель заявил, что останавливать гонку нельзя — демонтаж или дисквалификация с последующим скандалом займут время. Это повлечет убытки, а также будет запрошена неустойка. Он высказывал это Марку с видом глубоко озабоченного человека.

— И что, вы допустите жульничество? На мероприятии, которое планировали несколько лет? — Марк был не намерен отступать. К нему подключились Зайцев и Вайтвуд, оперативно перехватившие развивающиеся события.

— Вы — полиция, ваше дело следить, чтобы тут никого не убили. Про остальное, уж извините, мы сами распорядимся. — Отмахнулся Эйхель. — Сжульничали? Это спорт, в котором выживает сильнейший. Сейчас такие времена.

Марк закатил глаза, не скрывая этого, — Времена всегда одинаковые, цифры разные. Полиция следит не только за порядком, но и за обликом страны, и за последнее с вашей позицией я не могу ручаться.

— Причем тут облик? — С отвращением выплюнул последнее слово Эйхель, прижимая к лацканам бархатного пиджака трость.

— Своими действиями вы позорите страну. Вы хотите уважения и признания того, что Россия в своем развитии не загнулась, но при этом спокойно спускаете на тормозах откровенное плутовство и коррупцию. Британцы подкупили всех, кого могли, нарушили правила, из-за которых у действительных борцов нет шансов. И пока мы с вами припираемся, гонка идет, время теряем. — Марка охватил гнев, сравнения которому не бывало в природе.

Он обратил взгляд к трассе. С этого места открывался вид на самый большой отрывок дороги. По нему было видно, что Роллс-Ройс обгоняет последних соперников на круг. Но что самое интересное: с тех пор, как Линден вырвался на второе место и достиг разницы с британцем в полтора километра, он не отъехал ни на метр, сохраняя дистанцию и на поворотах даже её сокращая. Уже никто не смотрел на Опель или Рено, еле волочащие колесами. Взгляд толпы был прикован к борьбе, в котором, как казалось, не было интриги, но Линден не давал надежды на предсказуемую развязку.

Когда машина британцев пронеслась мимо инженерных помостов, в пространство между балками высунулся главный инженер голландцев. Держась за столб, он заматывал тесьмой сверток бумаги. К нему подошел глава делегации.

— Что ты делаешь? — Изумился он, видя, что инженер связывает сверток и небольшой булыжник.

— Попробуем сообщиться с Мартином. — Решительно заявил он и, подтянув узел, схватился за камень, — Мы тренировали это в сентябре, вдруг, он помнит?

Посол, будучи уверенным, что таким образом инженер на ходу передаст пилоту какие-то записки, отошел в сторону. Инженер, завидев автомобиль, прицелился. Через несколько секунд он поравнялся со стойкой. Мартин вспомнил и заведомо затормозил. Трибуны ахнули. В спицу колеса с треском влетел камень. Маршалы, все, как один, подняли флаги к остановке заезда.

Эйхель смотрел на трассу с открытым ртом. Лицо покрывалось пятнами. В едва отличимом от восторга шоке на происходящее смотрели Зайцев и Вайтвуд. Марк только приподнял уголок губ, обращаясь к организатору: — Не можете вы, хорошие люди сделают все сами. — И ушел к трибуне. Напарник и Уильям, как ошпаренные, рванули за ним.

Роллс-Ройс тормозил долго — мешал раскочегаренный усилитель. Из-за этого машина пересекла допустимый тормозной путь. Оставшиеся в совете добросовестные инспекторы под четким контролем Марка зафиксировали ошибку британцев и приостановку гонки из-за помех на трассе. Британская делегация вскипела. Голландское руководство разводило руками.

Инженеры окружили автомобиль. Линден обратился к ним: — Зачем так кардинально? А если бы бочину пробило?

— Не обижай меня, — скуксился главный инженер, — я был снайпером в Ачехе[1], уж в меткости мне нет равных. А теперь слушай меня внимательно, и не смей перебивать.

Колесо заменяли недолго, около пяти минут, но за это время события развивались стремительно. В когда все автомобили снова въехали на стартовую решетку в том порядке, в котором они были на момент остановки, было объявлено, что из-за предшествующего нарушения британский экипаж стартует с последнего места. Для англичан это не было невосполнимой потерей — можно нагнать скорость и обогнать всех вновь, как это было сделано в начале. Но голландцы думали иначе.

Когда было завершено повторное инспектирование трассы, вид Эйхеля казался предсмертной агонией, но внимания на него уже никто не обращал. Конечно, британцы отрицали присутствие запрещенного элемента, даже когда им указывали пальцем, но они показывали на своих чертежах маленькую черточку с боку и отговаривались – если не было замечаний, значит, претензий нет. Скандала было не избежать.

— Как ты себя чувствуешь? — Спросил Вайтвуд, пока механики закручивали последний винт.

— Колени немного ломит. — Мартин не жаловался, лишь ответил на заданный вопрос. — Со мной всё в порядке. Главное, чтобы не подбили. — Вайтвуд попросил его не каркать.

Наконец, снова прозвучал сигнал старта. Машины тронулись довольно неторопливо, словно вышли на прогулку в альпийские луга. Мартин ехал первый и набрал скорость. Сделал он это так быстро, что уже в первом повороте четвертого круга, с которого произошел рестарт, оторвался от Руссо-Балта на полкилометра. Мартин не губил себя ложными надеждами, он был сосредоточен на деле. В это время Роллс-Ройс снова включил усилитель и с невообразимой скоростью нагонял соперников. За пять минут он обогнал Рено, Альфа-Ромео, догнал Мерседес. Расстояние между ним и Дитрихом было в два километра.

Но зрители видели, что англичанин неимоверно ускоряется. Скорость достигла ста километров в час, от чего у офицеров полиции поднялись волны мурашек. Марк приводил их в чувства своим оглушительным голосом. Сам он, конечно, был погружен в обязанности, но отрицать своего интереса к событию не мог.

Когда Мартин пересек стартовую линию на пятый круг, он увидел в зеркала, что Роллс-Ройс едет в расстоянии двухсот метров. Линден глубоко вдохнул. Слова инженера были вкручены в голову крепче винтов в колесах. Мартин поймал самую продолжительную прямую и совершил движение в бок. Трибуны вздрогнули. Мартин начал буквально петлять по трассе.

— Что он делает? — Повторялся вопрос раз за разом. Инженеры смотрели на это с уверенностью, которую можно было посчитать отчаянием. Но такое поведение водителя, прежде незнакомое автоспортивной общественности, сбило британского пилота с толку. Он поддался на первый рывок на автомате, словно так он уклонялся от невидимой угрозы. Проблема оказалась в том, что усилительная установка была разработана для движения по прямым, без резких смен траекторий. При усиленной аэродинамике труба затухала, бросаясь искрами в капот преследующей её машине.

Линден же превратил своё лидерство в танец, и ему самому это понравилось. Ширина трассы позволяла разойтись в волнах и изгибах движений. Аэродинамика кузова отлично этому способствовала — чуть изогнутая и обтекаемая узкая боковина делала автомобиль поворотливым. Так Мартин закончил пятый круг и вышел на шестой, добив разрыв с Роллс-Ройсом на восемьсот метров.

Британцы негодовали, штурмуя будку стюардов. Они чесали затылок — «Линден ничего не нарушает, а вот вы…» — англичане исчезали раньше конца фразы. В голове их зрел план. Может, снова саботировать перерыв гонки? Подать протест? Столкновение интересов обострялось вместе с тем, как усиливался ветер на трассе.

В третьем повороте шестого круга Мерседесу удалось обогнать Руссо-Балт. Это было неожиданно, но счастье немцев в борьбе за бронзу длилось недолго. Приблизившись к Роллс-Ройсу, Мерседес оказался в облаке пыли. Она была настолько плотной, что пилот, в попытках выбраться, не смог сориентироваться. Автомобиль чудом не вписался в ограждение. Повредив боковое зеркало, Мерседес остался у обочины. Маршал объявил первый сход.

— И это из-за британской машины! Безобразие! — Возмущались теперь немцы. Они перешли на сторону голландцев, желая присоединиться к протесту. Англичане отворачивались.

Борьба за первое место обострялась с каждой секундой. Линден более не петлял, но поступал широкими кривыми, плавно, не особо теряя в скорости, входя в поворот. Роллс-Ройс со своими габаритами просто не мог себе этого позволить. Но вскоре расстояние между ними сократилось до ста метров. Мартин допустил это из-за того, что скорость пришлось сбавить из-за стоящего на обочине Мерседеса. Британец буквально дышал Линдену в затылок.

Маниакальная идея выиграть преследовала каждого члена английской делегации. Мероприятие, что замышлялось организаторами, как миролюбивый обмен поклонами и рукопожатиями, обратился в настоящий филиал войны. И истинное восприятие было прекрасно и ужасно одновременно.

Седьмой круг начался подозрительно легко. Солнце совсем скрылось за облаками, сбросив луч, сразу ударившийся во все стеклянные поверхности. При пересечении линии Линден уже нагонял круговой Рено. Луч врезался в его блестящий, жемчужный кузов и отрикошетил Мартину в защитные очки. Голландец ухватился за руль крепче, но «зайчик» заставил его рефлекторно сжать педаль тормоза. В это же мгновение британский экипаж проскользнул в пространство между соперниками и оказался впереди.

Когда черные точки перед глазами Линдена прошли, он глянул в боковое зеркало. На линию вышел маршал с клетчатым флагом. Мартин на секунду отпустил руль, хватаясь за голову. Он уже слышал в своей голове фанфары, но снова позади. Он вжал педаль газа. Двигатель взревел. Сдаться сейчас — означало бросить все надежды команды в утиль, позволить победить людям, которые посягали на его личную свободу.

Он вспомнил всю боль от небрежного обращения с ним, как с куклой, удушение от мешка, парализующий страх. Линден посмотрел на свою руку — её, связанный морским узлом, опоясывал браслет с цветами голландского флага. Мартин окончательно решил, что он не может проиграть тем, кто попытался сделать из него посмешище.

— «Если он вырвется вперед после повторного старта, не отъезжай далеко, потому что так ты сможешь совершить маневр. Он опасный, но его защитят габариты, а тебя профессионализм» — звучали слова главного инженера в голове. Линден сдавил педаль в пол и разорвал видимое расстояние — машины шли почти кузов к кузову, и так около двух километров. Мартин видел, как злится британский пилот, и это взыгрывало в нем.

После третьего поворота Линден увидел, как британец судорожно дергает плечом, словно переворачивая рычаг, но ничего не менялось. Мартин увидел в этом момент. Когда ему удалось вырваться в перед, всего на несколько сантиметров, Линден совершил петлю. Роллс-Ройс качнулся. Мартин даже сквозь шлем услышал, как что-то лопнуло. Трибуны тоже слышали, в самые напряженные моменты затихая. Британец стал невозвратно терять скорость, а Линден, не утрачивая преимущества, вылетел вперед. Расстояние увеличивалось, но Мартин не смотрел в зеркала. Роллс-Ройс, проехав ещё пару десятков метров, застыл на месте.

— Это что такое?! — Восклицание было от закрытой трибуны. Каутс, выпущенный под залог, который прибыл на гонку не так давно, незадолго до рестарта, был в ярости. Теперь его лицо было похоже на раскаленную плиту, — Это произвол!

В его поле зрения появился стюард, заявляющий, что Линден даже на сантиметр британца не коснулся — это была психологическая, легко объяснимая камнем на дороге, уловка.

— Невероятная наглость! Какие психологические уловки? — Продолжал возникать Каутс, но на него быстро легла стройная, но глухая, как стена, тень Марка. За его спиной стояли сотрудники контрразведки.

— Разумные, но куда им до тех, которыми вы пытали Мартина и полицию? Утопленный Руссо-Балт вашего названного сына помехой в расследовании не стал. Топорно работаете, господин. До гроссмейстера даже в этом вам далековато. — Офицеры вывели Каутса тихо и незаметно, как закатное солнце покидает полное облаков небо, теперь уже окончательно и бесповоротно. Марк вернулся к Зайцеву и с улыбкой произнес: — «Ну что, всех аспидов задушили, можно и праздновать».

А праздновать было что. Ровно в одиннадцать двадцать был опущен черно-белый флаг. Линден пересек финишную черту на скорости сто километров в час. Трибуна, успевшая породниться с упорным пилотом, взорвалась аплодисментами. Голландский помост сорвался в радостных восклицаниях. Автомобиль остановился в отведенном для этого месте. Мартин выбрался из кабины и, сняв шлем, спокойно положил его на сиденье. Ухватившись за рамку, он приложился головой к холодному кузову. Коллеги по команде окружили его, не дав опомниться. Линден был счастлив. Солнце снова показалось на небе и осветило широкое поле с чистым горизонтом.

На подиум возвели Линдена. Он, держа в руках крепкий позолоченный кубок, пытался скрыть слезы. Суворин пришел вторым, третьим финишировал французский экипаж. Британская делегация, разобщенная проигрышем, стояла в тени. Голландцы сияли, готовые качать своего пилота. Организаторы, послы и стюарды пожимали друг другу руки. Журналисты строчили сводки, приуроченные к первым полосам завтрашних утренних газет — «Международный Гран-При 1914 года в Санкт-Петербурге выиграл голландский гонщик Мартин Ламберт ван дер Линден» (конечно, с припиской, что русский пилот получил серебро).

Марк и Александр смотрели на ликующую сборную Нидерландов со странным чувством на душе. Здесь была и радость, и смятение. «А что, если…» — Марк прервал эту мысль и улыбнулся, снимая фуражку и кладя голову на плечо лучшего друга.

— Нас же тоже можно считать героями? Мы спасли чемпиона. — Заговорил Зайцев, косясь на Марка. Вебер выждал интригующую паузу и, закивав, засмеялся. Им предстояла сложная работа в следующие дни, но в конкретную минуту они были свободны.

Когда официальная часть мероприятия подходила к концу, Мартин нашел среди толпы Вайтвуда. Он пожал ему руку отдельно. Уильям сиял от восторга.

— Ты был неповторим. Впрочем, как и всегда. Какие у тебя планы дальше?

Линден вздохнул, без трагизма, с едва заметной улыбкой, — Я решил уйти. Я двадцать лет за рулем спортивных машин, пора передать свой опыт.

Вайтвуд попытался скрыть грусть за приподнятыми бровями, — И чем ты займешься?

— Открою школу для пилотов, а ещё начну вкладывать свои сбережения в спортивное правосудие. Это не дело, что в наши годы в спорте до сих пор присутствуют средневековые методы. — Вайтвуд улыбнулся, кивнув, и сказал, что предложит его идеи на скором съезде совета директоров концерна. Мартин был спокоен — он сделал много, даже больше, и он не испаряется с тем, как снимает с головы шлем. С ним его опыт и желание жить дальше.

[1] Ачехская война — вооружённый конфликт между Нидерландами и независимым султанатом Ачех на севере острова Суматра, длившийся с 1873 по 1913 год.

VIII. «Дисквалификация»

Через неделю после гонки, пока делегации собирались по домам, а нагромождения вокруг трассы начинали демонтировать, в город возвращалась стабильность. В стенах управлений она омрачалась лишь слухами о международном судебном разбирательстве. После отчета о прошедшем мероприятии в министерстве, день у Марка выдался свободным, и его он посвятил семье.

— Министры вечно всем недовольны. — Пропел почти с раздраженной тональностью младший брат Марка, Владимир, пока они вдвоем прогуливались по южной части города. Владимир очень хотел увидеть место гонки. И наконец, достигнув пригорка, с которого было видно трассу, юноша, словно ребенок, загорелся. — Как масштабно! Целый виадук.

Марк усмехнулся, — А представь, каково быть там? Примерно, как в огромном цирковом шатре.

— Гонка была не просто заездом, как привычно. Это была катастрофа, в хорошем смысле. Как естественный отбор, гонка за выживание. — Владимир не жаловал пустых метафор и громких речей, как и брат, но его запрограммированные на его род деятельности мозги не могли сравнить иначе. Владимиру просто хотелось любым способом погрузиться в процесс.

— Естественный отбор в реальности до сих пор работает, чуть иначе, если смотреть на высшие социальные конструкции. — Марк смотрел куда-то вдаль, в сторону редких построек и серых силуэтов нагромождений Обводного канала. — Сильные выдавливают слабых, особенно, если слабый поддается сам, думая, что силен.

— Конечно, — Владимир уловил тон разговора и подошел к брату, заглядывая в глаза, — иногда сильный сам поддается сперва, убеждая слабого в превосходстве, а потом съедает. Это называется агрессивной мимикрией. В природе такое встречается. Та же рыба-удильщик. У неё есть светящаяся подвеска над головой. В темноте уровня океана, где она обитает, видно только её, как маленького червячка, в десятки раз меньше самого удильщика. Небольшая рыбка видит червяка и думает, что сейчас спокойно его съест, а тут удильщик с пастью с половину собственного тела. Так и работает.

Марк сдержал кроткую улыбку, потому что разговоры брата, часто подводившие всё к аргументу из биологии, успокаивали его. «Значит, понимает меня» — думал Марк. Он не мог выпустить из головы прецедент Савелия. Это казалось ему моментом, когда гонка за признанием и материальным положением вытеснило у молодого поколения разум. Но Марк смотрел на восемнадцатилетнего брата и понимал, что не всё потеряно.

Вечером они с Зайцевым приехали на первое закрытое заседание международного трибунала. Савелия в зале не было, зато присутствовал его отец. На князе не было лица, что было, впрочем, неудивительно. Следователи увидели голландского посла и представителей министерств юстиции и иностранных дел. Марку, как главному следователю, было дано слово изложить ситуацию так, как её постановило следствие.

— План господина Каутса по влиянию на Савелия Яковлева был окончательно сформирован вечером девятнадцатого апреля. Это могло произойти раньше, обвиняемый не дает никаких комментариев по этому поводу. По показаниям Яковлева, он… — Марка прервал показательный кашель со стороны.

— Могу я попросить не называть подсудимого по имени или фамилии? — Потребовало голландское представительство. Судья согласился.

— По показаниям подсудимого и закономерному утверждению следствия, — продолжил Вебер, — он сам предложил Каутсу свои услуги, сославшись на умение играть в покер. В ходе сговора он обыграл личного переводчика и помощника потерпевшего, Кайла Отте Винке, на сумму в размере пяти тысяч российских рублей. Сроком возвращения долга были сутки. Днем двадцатого апреля потерпевший покинул отель после ссоры с переводчиком. На заднем дворе гостиницы подсудимый и его пособники угрожали потерпевшему физической расправой.

Гулкие стуки каблука одного из председателей слушания, разносящиеся по залу, Марка раздражали. Он сохранил профессиональную выдержку и продолжил.

— Днем двадцать первого апреля произошла последняя встреча потерпевшего и нападавших на публике, а именно в ресторане на первом этаже гостиницы. Потерпевший вернулся в свой номер, куда ворвались люди и похитили его. По показаниям, они удерживали его с закрытыми глазами все четыре дня, поэтому потерпевший не может сказать, где находился. Причина, почему никто не обратил внимание на похищение, проста — этаж был перекрыт, а все номера были отведены для делегаций. В то время все члены команд находились на юге города в ремонтных ангарах. Именно поэтому на помощь потерпевшему никто не пришел.

Далее Марк пересказал день, когда были найдены машины и сам Линден. Председатели слушали внимательно, больше никто не перебивал. Когда речь заходила про Савелия, на князя было больно смотреть. Он держался, но его глаза, на момент вспыхивающие, наливались вслед безумной тоской.

Вебер вернулся к своему месту, чувствуя, как все леденеет от тишины просторного зала. Судья зафиксировал факт следствия и поблагодарил полицию. Протокольное мероприятие превращалось в панихиду здоровых внешнеполитических отношений.

Но голландцы были холодны во многом. И сейчас главный представитель, посовещавшись с атташе, вышел за трибуну. Он говорил ясно, как декламацию известного всем стиха. Содержание его было пугающим.

— Мы передали информацию о случившемся в Амстердам. Представительство юстиции выдвинуло окончательное заключение. Потерпевшая сторона является подданным Королевства Нидерландов, и мы требуем, чтобы подсудимый был выдан нам для суда над ним на территории нашей страны по нашим законам.

Повисло густое молчание, режущее слух. Марк заметил, как Яковлев-старший поправляет галстук.

Тут же поднялся делегат министерства юстиции, — Чисто юридически, вы не можете полноправно проводить процедуру суда над иностранным подданным без оговорок на наши законы.

— Верно, — хмыкнул голландский дипломат, — но также существует процедура денатурализации. По ходатайству, мы призываем российскую власть лишить подсудимого российского подданства в обмен на полную изоляцию процесса. В нем не будет значиться, что обвиняемый по статье в саботаже и терроре по отношению к лицу, защищенному дипломатической миссией, является российским подданным. В случае отказа, все дипломатические соглашения между Нидерландами и Россией будут расторгнуты.

В зале ничего не поменялось, но все четко услышали, как что-то с грохотом одновременно в каждом сантиметре этой комнаты упало. Воздух резко ушел в ноги. Марк и Александр переглянулись. Это было безумием. Международный терроризм — термин, которого ещё не было в законах, но он толстым лезвием висел над миром. Марк, качая головой, закрыл глаза рукой.

Дипломаты воспользовались главным рычагом давления на российскую власть — контракты. Подписанный полвека назад трактат о торговле подкосил бы и так еле дышащую экономику. На пороге войны такой исход был бы крахом всего. Лучше выдать одного человека, чем допустить развал страны…

***

Конец мая 1914 года. Петербург, полный зеленых садов и палисадников, был выкрашен во все цвета радуги. Все шло своим чередом, даже слишком спокойно для столь угнетающей политической обстановки в мире.

Марк работал в кабинете, разбирая последние дела перед командировкой в Ставрополь. Зайцев, убирающийся на своем столе, вдруг застыл, что-то разглядывая. Марк привлек его внимание.

— Да, повестка в суд завалялась. Тот, когда Яковлева судили. — Александр почти ровно вздохнул, — Его же вчера поездом в Нидерланды отправили?

Марк кивнул, — Все быстро решили, что тянуть? Времени раскачиваться попросту нет… — У него не было настроения на ностальгию или философию, но чувствуя, что друг всё ещё смотрит на него, Вебер не смог сдержаться, — Я же не циник какой-то. Во мне есть сострадание. И в отношении Савы… он виноват, да, но приговор радикален. Его бы арестовали, посадили, сослали. Но его лишили имени. Даже для законченных уродов это перебор. Я так считаю.

Александр ничего не ответил. Он взял в руки новый номер журнала «Автоспорт» и открыл его, желая отвлечься. Через пару минут на его лице появилась улыбка.

— Линден стал меценатом, а Дитрих открыли в Амстердаме школу профессионального пилотажа. Кажется, для него это лучшее решение — воспитывать новое поколение, которое возведет автоспорт на мировую арену, будет его развивать…

Вера в то, что у автомобильного спорта большое будущее оставалась, и, в частности, благодаря тому, что случилось на автодроме в Автово. Событие, ознаменовавшее, что от мощности машины зависит пятьдесят процентов успеха. Половина дела — за тем, кто за рулем и вокруг. Именно человек, направляя автомобиль, решает судьбу гонки. И не было бы этой машины, если бы её не собрали люди. Осталась и вера в честный спорт, в котором победа — плод упорства и честной борьбы.

Эпилог.

Вечером первого июня, ровно через месяц после гонки, прогремело ужасное известие. Поезд, направлявшийся из Санкт-Петербурга в Амстердам, потерпел крушение во Франции. На нем, по ведомости, перевозили арестованного апатрида. Новость сотрясла европейскую общественность. Нидерланды, потерявшие преступника, объявили его в розыск, но французская полиция признала его пропавшим без вести. Да и не найти было бы преступника — у него нет документов, кроме извещения суда и выписки о составе проступка. Все разговоры утихли и поиски тоже. Приближалась Первая Мировая война…

В середине августа сэр Уильям Вайтвуд, представитель голландской ветви концерна Лорен-Дитрих, был в Париже на конференции по развитию автомобильных соревнований. Его по истине занимала французская архитектура, люди, язык. Он крутился в этом с юности. Он любил Францию, хотя бывал тут так редко.

События весны казались ему далеким прошлым. Вайтвуд жил работой в Нидерландах и получал удовольствие от жизни. Он помнил все, но старался не губить душу тревожными воспоминаниями.

Идя по центру, по набережной вдоль Павийон-де-Ла-Тремуай, любуясь закатом над Сеной, Уильям осторожно присматривался к людям, с улыбкой, но такой, чтобы казаться приветливым, а не навязчивым. Французы одевались просто, но со вкусом. В каждом была изюминка.

Проходя мимо моста Каррузель, Вайтвуд остановился, видя, как вдоль присыпанного песком берега плетется человек. Его лицо показалось знакомым, но лишь на секунду, он не мог вглядеться до конца. Незнакомец застыл, не терпя чужого взгляда. Уильям увидел, как накидка спала с его головы и обнажила уши. На одном едва заметной коркой покрылась характерная выемка. Вайтвуд оробел. В голове пронеслись сотни вариантов развития событий. Неужели… Уильям не успел додумать. Незнакомец, укутавшись плотнее, быстро убежал прочь, как бродячая собака. Он правда был похож на неё. Грязный, в пыльной одежде, обросший и серый.

В горле Вайтвуд ощутил ком, жесткий и режущий, но догонять не стал. Он пошел дальше, смотря в землю и меряя её беспощадно широкими шагами.

Конец.