Палач 2

Глава 1

Забвение – давнее преступление против человечества, которым следует считать охоту на ведьм в Европе и в колониях. Я не говорю ни о принудительном выселении, ни об аресте, ни о заточении в тесные монастырские застенки, где им просовывали пищу через прутья решетки, я даже не говорю об интернировании. Я всего лишь предлагаю вспомнить о привязанных к лестницам женщинах, которых палач сталкивает в огонь лицом вниз. Говорю о тех, кого, связав, помещали на вершину костра, не затухавшего целую вечность – три часа, четыре часа, прежде чем безымянный английский солдат не подобрал, как гласит легенда, сердце Жанны д’Арк, которое пламя отказалось принять. Так было в Европе.

Итак, не будем стараться охватить разом всю проблематику (самое важное все равно проявится), но и не будем опускать руки. И потянем за волшебную ниточку по обе стороны зеркала.

Первая сложность, с которой мы столкнемся, заключается в конкретизации границ феномена ведовства, уверенно обосновавшегося в легендарных сказаниях, подпитываемых коллективным воображением. В сущности, кто такая ведьма? Колдунья, прорицательница, недружественная сестра феи? Целительница, подобная сельским костоправам и гипнотизерам, которым изрядное число иллюстрированных журналов регулярно посвящают целые «подвалы» («эта традиционная культура по-прежнему живет в самом сердце нашего современного мира»)? В силу того, что колдовство обитает везде, его нет нигде. Следовательно, необходимо отличать его от иных явлений.

Вторая сложность состоит в том, что понятие охоты на ведьм стало повседневной метафорой всяких гонений, превратившей в том числе и ведьму в символ невинной жертвы, преследуемой хранителями догмы и террористической властью. Понятно, что здесь речь не идет только о «религиозном факторе»: этот образ родился прежде всего из наложения опыта недавно ушедшего ХХ века на средневековые костры – впрочем, все нынешние притеснения зачастую сравнивают со Средневековьем.

Теперь европейское сообщество заботится об увековечении памяти жертв гонений многовековой давности. В июне 2011-го в норвежском городке Вардё королева Соня открыла мемориал, где в длинной галерее, спроектированной швейцарским архитектором Петером Зюмтором, висят таблички с именами 77 женщин и 14 мужчин, казненных в XVII веке за колдовство. На месте предполагаемого костра в стеклянном павильоне стоит стул с выбивающимися из него языками пламени, созданный американской художницей Луизой Буржуа. Иногда ведьм даже реабилитируют, как это произошло 27 августа 2008 года в кантоне Санкт-Галлен, где оправдали Анну Гёльдин, казненную 18 июня 1782 года; ее считают последней осужденной ведьмой в Европе, по крайней мере в Швейцарии. Итак, если читать историю в обратном направлении, «политическое» в охоте на ведьм является не только символическим или метафорическим.

В октябре 2017 года некий интернет-пользователь, скрывшийся под псевдонимом Q Clearance Patriot, положил начало движению QAnon (Кью-Анон) (название, обозначающее допуск к государственной тайне уровня Q в Соединенных Штатах, и начало слова anonymous), распространившемуся в интернете по классическому канону теории заговора, основанной на непроверенных слухах и сопоставлении разнородных явлений; главную массовую аудиторию движение нашло среди сторонников Дональда Трампа, в среде христиан-евангелистов, иначе говоря, среди мужчин и женщин, жаждущих стабильности в мире, который кажется им взбесившимся. Стабильность же они ищут вне «глубинного государства», по ту – или по эту – сторону от творения Зла, будь оно выражено или нет в образе Сатаны. Среди преступлений, якобы разоблаченных сетью Кью-Анон, элитам американской Демократической партии и миру финансистов (от Ротшильдов до Сороса) вменяются торговля детьми и педофилия. Подобного рода убежденность является отголоском средневековых приступов фанатизма, когда в Европе призывали убивать евреев или расписывали мерзости, совершаемые колдунами и ведьмами на собраниях адептов Сатаны – во время «Синагоги» или «Шабаша».

Мы не охотимся на все подряд, на что ни попадя. Охотник гордится тем, что прекрасно знает свою дичь, знает, как она себя ведет, как ее поймать и не дать ей уйти. Однако представим себе охоту на дичь, которую никто не ценит и не защищает; охоту, не знающую ни сезонов, ни границ; охоту, идущую не на окраинах, а и здесь и там – здесь, когда там она в основном прекратилась. Охота как одержимость на особенную дичь, где жертвы выбираются без каких-либо правил, где нет оснований щадить детеныша, когда взяли мать; охота, в которой все люди, или почти все, принимают участие, указывая охотнику, где находится добыча. Когда формируется подобное сообщничество, значит, выступление против общего врага является благим деянием, в котором заинтересован каждый. Но вот что в двух словах может перевернуть ситуацию с ног на голову: охотник – это Спаситель, или по крайней мере защитник от разрушительного зла, кишащей нечисти, обреченной на уничтожение.

Истоки этого явления следует искать не в глубинном или девиантном Средневековье, они являются частью общественного консенсуса. Чтобы в этом разобраться, следует погрузиться в мир, где «социальное» неотделимо от «церковного», и определить, что движущей силой этой травли являлось стремление пресечь подозрительное, а следовательно, опасное для порядка, установленного Богом, поведение и необходимость установить общественный контроль над личностью. Однако это не объясняет, отчего в определенный момент и с такой интенсивностью стало уделяться внимание именно этому типу охоты. А до того, на протяжении веков люди что, спокойно сосуществовали с теми, к кому вдруг, в одночасье, перестали относиться терпимо? Как, посредством каких удивительных генетических мутаций определенные люди вдруг стали опасными чудовищами?

История, описанная здесь, является историей сумасшедшей фантазии, охватившей массы, и ставшей одновременно двигателем и результатом юридического определения преступления, история мутации, произошедшей как в уме охотников, так и в корпусе верований и корпусе права. Бедная добыча: перед лицом альянса психоза и репрессивного аппарата, подпитывавших друг друга, у нее не было шансов ускользнуть от своих преследователей.

За несколько веков, пока шла христианизация, очень важным в жизни общества стало возрастание роли духовенства, то есть объединения, выступающего посредником между Богом и людьми, единственного обладателя полномочия совершать таинства, что, конечно, приносило ему авторитет и привилегии. Начиная с XII века среди мирян в кругах образованной городской элиты все чаще ощущалось возрастающее желание активнее участвовать в жизни церкви, а некоторые и вовсе стремились напрямую заключить союз с божественным посредством обретения мистического опыта. И это был не столько радикальный вызов клерикальному посредничеству, сколько феномен интериоризации религиозного опыта, неотделимого от возрастающего самосознания и о возникновении понятия личности.

В этой эволюции важную роль сыграли интеллектуальные движения и образование: в основанных в XIII веке университетах тысячи студентов занимались свободными искусствами[15], то есть прежде всего изучением логики Аристотеля. Отныне все больше людей становились приверженцами свободной дискуссии, основанной на рассуждениях. Умножение очагов интеллектуального обмена содействовало распространению идей, что было очень важно тогда, но оно открывало и возможность возникновения ересей. Такое бурление мысли особенно активно способствовало феномену расширения прав и возможностей личности, неизбежным следствием которой становились уход в область духовности и интериоризация. Разумеется, вопрос о повсеместном распространении данного явления не стоит, оно зафиксировано не везде и охватывало далеко не всех. Следует лишь понимать, как важен был этот настоящий «шок» высокого Средневековья, порожденный возможностью интеллектуальных и духовных обменов, с одной стороны, и идеологической упорядоченностью и одержимостью приданием единообразия, характеризующей ментальность элит, – с другой.

Шла ли речь о создании образцового христианского общества под руководством единого главы – Папы – или о возникновении современного государства, усилия власти определялись стремлением к единообразию и неприятием разнообразия. В конечном итоге диалектика единого и множественного должна была оказаться плодотворной; в рассматриваемый же нами момент противоречие сил привело к тому, что Жак Шифоло назвал «интеллектуальными корнями нашей современности».

Относительно четко определение ереси дали только в XIII веке: учение, противоречащее Священному Писанию, доктринальное расхождение с ортодоксальной церковью, открыто и беспрепятственно распространяемое отдельными лицами. Но на деле название «еретик» очень быстро превратилось в эффективное оружие для избавления от неудобных противников. Начиная с Папы Иоанна XXII (1316–1334) в определение ереси стали включать все формы неподчинения или сопротивления церкви; таким образом, за два последних века Средневековья поле ереси превратилось в обширную кладовую противоречий. Лангедокские «катары» – правда, сами себя они так никогда не называли (это название стало популярным в XX веке), – нарекали себя «добрыми христианами», излагая теологию, далекую от христианства. Из-за территориальной близости и упрощения контрпропаганды в церковном дискурсе их часто сближали с вальденсами. Однако вальденсы проповедовали дисциплинарную реформу, не касаясь догмы, что в XV веке не помешало термину «вальденсы» вследствие семантического смещения приобрести значение «колдун»[16]. Иначе говоря, ересь отчасти являлась составляющей мира воображаемого, часто выступая кривым зеркалом – при помощи клириков – любой критики католической церкви; граница же доктринального поля преодолевалась довольно быстро… иногда посредством небольшой поддержки со стороны судей.

Вальденсы считали себя христианами, каковыми они и были. «Под словом “церковь” я подразумеваю собрание людей, имеющих истинную веру и исполняющих ее делами своими и сохраняющих насколько возможно заповеди ее», – заявил вальденский дьякон Раймон де Ла Кот на допросе у епископа Памье Жака Фурнье (будущего Папы Бенедикта XII) примерно между августом 1319-го и концом апреля 1320-го. Но если для Фурнье заблуждение даже относительно одного из постулатов церкви является еретическим, для вальденского диакона «если кто-то заблуждается по части какого-либо положения Писания <…>, он не принадлежит церкви только в части того положения, относительно коего он упорствует в своей ошибке». Кроме того, римская церковь сама может пребывать в заблуждении, однако ее легитимность под вопрос не ставится. В конце Средневековья не существовало никакого особого права, ни списочного, ни исключительного, чтобы на него могли сослаться хранители католической ортодоксии, для которых вера и церковь мыслились только как монолитное единство, не допускавшее никаких отступлений. Под угрозой обвинения в создании «антицеркви», которой, впрочем, у вальденсов, никогда не существовало, в недрах их движения довольно быстро возникли относительные расхождения, в частности, при совершении таинств, которые они признавали основными: крещения, евхаристии и брака.

По выражению инквизитора Бернарда Ги, ставшего известным благодаря роману Умберто Эко «Имя розы», где сам он представлен в сугубо отрицательном свете, в начале XIV века звучавшему совершенно недвусмысленно: причиной вальденского протеста, откуда следовали и все остальные заблуждения, является – «презрение к церковной власти». В разгар организованного в 1487–1488 годах крестового похода против вальденсов в Верхнее Дофине (область Амбрёна и Бриансона), жертвы бросали в лицо крестоносцам: «Сила измеряется святостью», тем самым не только осуждая католическое духовенство, но и подтверждая духовные запросы, звучавшие в протестных речах XI–XII веков, а позднее, в XIII–XIV веках, в среде религиозных движений приверженцев бедности и евангельских заповедей. Подобная ересь представляла опасность для церкви, возрождавшейся благодаря участию орденов, именуемых «нищенствующими» (особенно францисканцев, иначе «братьев-миноритов», и доминиканцев, иначе «братьев-проповедников»), и упорству, проявленному в борьбе с «девиантами», преследования которых обретали публичный и ритуальный характер, даже театрализованный, что так или иначе являлось способом передачи послания ортодоксальной церкви: наказание не должно быть неприметным и ограниченным, иначе для того, от кого оно исходит, оно интереса не представляет.

Начиная с XIII века отказ от религиозного конформизма стал рассматриваться как угроза для гармоничной жизни коллектива, а каждая атака на церковь стремительно переводилась в план нападок на веру. Жизнь в обстановке страха, даже психоза, обусловленного повсеместным присутствием сатанинской опасности, лишь подкрепляла приверженность верующих взглядам церкви. И сколько бы ни были реальны критика и протесты, обвинение в неподчинении «воинствующей», то есть земной, церкви и преувеличение потенциальной опасности для духовенства являлись основными факторами становления власти церкви.

Уверенная в своей непогрешимости, церковь сделала свое требование подчиниться главным в процессе Жанны д’Арк, состоявшемся в 1431 году, оно стало основным ее оружием в борьбе с юной девушкой, чьи речи и поступки свидетельствовали о преданности институту, который она никогда не ставила под сомнение. Но так как она вписывалась в мистический подход к вере, а ее видения вдобавок касались политической миссии, иначе говоря, «ее короля», Жанна, похоже, не придавала решающей роли посредничеству институциональной церкви. Поэтому от нее потребовали «все слова и дела, какими бы они ни были, безоговорочно подчинить суду Церкви и ее решению»; а за отказ отвечать клирикам и судьям ее обвинили в том, что она отказалась подчиниться своей духовной семье точно так же, как не подчинилась родительской власти.

После векового укрепления папской власти и ее руководящих органов, ставших еще могущественнее после преодоления кризиса Великого западного раскола (1378–1417), неподчинение церкви стало означать ересь. Это подчеркивает в своем «Трактате о церковной власти» в 1417 году Жан Жерсон, тот самый сын крестьянина, сделавшийся канцлером Парижского Университета благодаря труду и своим заслугам, скромный человек, стремившийся стать добрым пастырем для верующих. Поэтому речь шла не только о преступлении против общества – в широком значении воинствующая Церковь охватывала всех добрых христиан, – но о преступлении, наносившем ущерб, как мы увидим, божественному величию. Жанна д’Арк – ведьма? Если присмотреться внимательнее, то это не главное, в чем ее обвиняли, и она не соответствовала типовому профилю ведьмы, каких в то время уже начинали преследовать.

Жанну погубило ее безоговорочное подчинение «торжествующей» церкви, церкви небесной. Ее поведение напоминало поведение бегинки из Валансьена Маргариты, прозванной Порете, сожженной на Гревской площади в Париже 1 июня 1310 года, то есть более ста лет назад. В контексте борьбы Филиппа Красивого с орденом Тамплиеров и врагами короны дело получило широкую огласку, прозвучавшую как жестокое предупреждение, адресованное тем мужчинам и женщинам, которые дерзали писать о вере на народном языке и пока еще не привлекали к себе внимания инквизиции. Это также должно было стать сигналом объединениям, возникавшим вне официальных структур религиозной жизни – правильной жизни, то есть организованной по правилам и обусловленной принятыми обетами.

В течение XIII века церковь взяла под контроль движение, начавшееся за век до того главным образом в городах Северной Европы, где верующие объединялись в небольшие сообщества, чтобы вести собственную религиозную жизнь, не освященную церковью, основанную на ручном труде, делах милосердия, и делая выбор в пользу относительной бедности. Речь идет прежде всего о женщинах, «бегинках» и «богомолках», находившихся под постоянной опекой духовных наставников, чаще всего францисканцев или доминиканцев. Самые знаменитые из них – «рейнские мистики» XIV века, такие как Майстер Экхарт, Иоганн Таулер, Генрих Сузо, старались придать теоретическую религиозную основу опыту этих женщин, стремившихся к прямому единению своих душ с Богом, но тем не менее ощущавших потребность в таинствах. Их «жажда евхаристии» делала необходимым обращение к священнику и определенным образом защищала их, но с момента, когда церковные власти почувствовали, что в важности посреднической роли клириков начинают сомневаться, эти женщины оказались в большой опасности.

Маргарита, прозванная. Порете, написала «Зерцало простых душ», осужденное и сожженное епископом Камбре между 1296 и 1306 годом; хотя, несмотря на это, она продолжала распространять свой труд. Арестованная осенью 1308-го, она отказалась принести клятву, требуемую с 1246 года в начале любого допроса, и замкнулась в молчании. За такое поведение ее осудили как еретичку, отступницу от христианской веры, и сделали это юристы, собранные инквизитором Франции Гийомом Парижским, в то время как теологам, не имевшим возможности полностью ознакомиться с сочинением, предстояло высказаться на основе пятнадцати тезисов, извлеченных из «Зерцала». Книгу на народном языке, которую сам автор рассматривал как мирскую литературу труверов, сочли сочинением, опасным с точки зрения вероучения и богословия.

Глава 2

Растянувшаяся на нескольких десятилетий религиозная реформа эпохи Каролингов, начатая при Пипине Коротком и ускорившаяся при Карле Великом (ум. в 814 г.), была обусловлена желанием унификации под эгидой сильной центральной власти, решения которой (собранные в «капитулярии») поддерживали борьбу против superstitio], то есть универсума верований и практик нехристианских или еще не совсем христианских, где присутствовали компоненты, которые спустя полтысячи лет стали подавлять значительно более сурово. Широкое движение за реформирование церкви, начатое папами после 1000 года, беспокойство и протесты, его сопровождавшие, а затем характерное для XIII века подлинное «упорядочение» во всех сферах – как мысли, так и власти, – все это было тогда пройдено.

Начиная с первой половины XIII века сочетание лицемерия, похотливости, преданности дьяволу и собраниям в «синагоге» становятся классикой. Концепция средневековой ереси носила собирательный характер, и одной из составляющих стали сексуальные бесчинства, уже выступавшие среди обвинений, выдвигаемых против первых христиан, и ставшие константой при разоблачении еретиков, в частности в Орлеане в 1022 году, вплоть до костров Ренессанса: поскольку ересь имела целью уничтожить христианство, то, следовательно, являлась порождением демона; а так как еретики по натуре своей лицемерны, они, несмотря на проповедь личного целомудрия, тем не менее, наверняка участвовали в оргиях. В 1233 году папская булла Григория IX Vox in Rama («Глас в Раме») разоблачила и описала ритуалы, во время которых еретики, служители Люцифера, поклонялись нечистому, а потом предавались истинно дьявольским наслаждениям: впервые официальный текст признавал существование подобных практик, являвшихся признаком причастности к секте Сатаны. Стоит ознакомиться с первыми строками этого письма, адресованного архиепископу Майнца Зигфриду, епископу Хильдесхайма Конраду и проповеднику Конраду Марбургскому:

«Глас раздался среди ветвей, многие плачи и жалобы, Рахиль плачет и стенает, это благочестивая мать Церковь, [которая оплакивает] своих сыновей, сокрушенных и уничтоженных дьяволом, и не получает она утешения, ибо сыны, подобно гадюкам, разрывающим чрево матери, вознамерились убить ее. В самом деле, многие страдания претерпевает она, многие беды обрушиваются на нее, и, словно матери в родах, приходится ей кричать как пророк: «Утроба моя! Утроба моя! Скорблю во глубине сердца моего» [Иер., 4, 19].

И вот мы, кои обязаны заботиться о ее плодовитости, словно раскромсаны мечом язвящего ее коварства, в то время как в нас метят отравленные стрелы нового соблазна и неслыханной смуты, насылаемые еретиками, кои во чреве ее раздирают лоно».

Склонность христианской церкви видеть себя окруженной демонами и одержимыми не нова; начиная с конца Античности дьяволизация языческих народов стала классическим приемом полемической литературы. После 1000 года антиеретический дискурс, выработанный клириками и в конце XII века приведший, как уже отмечено, к доктринальному и историографическому выстраиванию ереси, поистине оказался той основой, что приравняла еретиков к демонам. Важным этапом в истории борьбы с еретиками стали годы, предшествовавшие публикации буллы Vox in Rama; в это время на землях Кёльна в борьбу с ересью вступил первый немецкий инквизитор Конрад Марбургский (ставший на многие века образцом нетерпимости, жестокости и фанатизма), а примерно в 1223 году цистерцианец Цезарий Гейстербахский завершил обращенный к грядущим поколениям труд Dialogus miraculorum («Беседы о чудесах»), где одна из частей озаглавлена De Daemonibus («О демонах»).

Во второй четверти XIII века, примечательного выходом Vox in Rama и утверждением инквизиции, доминиканец Этьен де Бурбон (Стефан Бурбон), родившийся в окрестностях Лиона и скончавшийся в 1261 году, прошел всю восточную половину современной Франции (от Лотарингии до Руссильона, через Центральный массив) как проповедник и инквизитор. Он оставил после себя исключительно богатый по содержанию сборник exempla (коротких назидательных историй, предназначенных для наставления верующих) и Tractatus de diversis materiis predicabilibus («Трактат о материях, для проповедей предназначенных»). Среди его повествований есть рассказ некой женщины, присутствовавшей при отправлении культа Люцифера в Оверни: спустя два века Бернардин Сиенский, проповедуя в Сиене в 1427 году, добавляет к этому рассказу ритуальное убийство ребенка и пепел от сожженного трупа, который проглатывают адепты секты barilotto.

Тексты Этьена де Бурбона, переведенные с латыни и изданные в XIX веке Альбером Лекуа де Ла Маршем, показывают, что мир воображаемого у клириков за два века до начала охоты на ведьм уже содержал элементы шабаша. Но не менее ясно ощущается в этом и влияние канона Episcopi, разоблачавшего ночной полет как дьявольское наваждение.

И когда в графстве Форез я расспрашивал о еретиках, священник привел ко мне свою прихожанку, изобличившую многих лиц, ибо говорила она, что в доме, где она жила, имелся стол пустой и очень большой, за которым собиралось много людей из города и из других отдаленных мест, и она называла этих людей. А когда люди садились за пустые столы, приходила маленькая черная собака и, вспрыгнув на стол и подняв лапу, рисовала на столах круг, похожий на колесо; и тотчас на столах появлялись самые разнообразные яства, и видела, как люди, что собрались там, ели, а потом уходили в укромное место, где много камней, и оттуда разбегались. Сама я говорила с одним из этих людей, он слыл добрым малым и, полагаю, жил праведной жизнью, потому что я не слышала о нем ничего такого, что могло бы заставить меня подумать о нем плохо, а потому я уверена, что все это было дьявольское наваждение и колдовство, чтобы обесчестить людей достойных.

Почти такая же история произошла и в Оверни, где в Сен-Пурсене арестовали много людей и доставили в Клермон, куда меня вызвал тамошний епископ, господин Хьюго де Ла Тур. Служанка, посаженная в тюрьму за злые дела, обвинила множество других людей, а те, кого арестовали и заточили в темницу, со слезами рассказали, что госпожа той служанки часто брала ее с собой в подземную пещеру, где собирались мужчины и женщины с горящими факелами и свечами и окружали стоящую посередине чашу, полную воды, из центра которой торчало копье. И старейшина этих людей своей бородой, силой, а также многими другими вещами клялся в верности Люциферу и призывал его явиться к ним. На его призыв по копью спускался отвратительного вида кот и, обойдя чашу, хвостом на всех брызгал водой и гасил все факелы и свечи; после этого каждый получал того или ту, кто оказывался ближе всего, и они совокуплялись самым постыдным образом. Вот почему эти люди оказались в тюрьме, но они все отрицали, хотя служанка говорила, что часто видела, как они собирались в том месте.

К такому же самообману, что происходит во сне, принадлежит заблуждение женщин, утверждающих, что в ночные часы вместе с Дианой, Иродиадой и другими женщинами, которых богини называют «лакомыми кусочками», они верхом на разных животных мчатся через обширные пространства, так как богини призвали их на службу .

Примерно в 1258–1260 годах папа Александр IV приказал инквизиторам расспрашивать о «колдовстве и прорицаниях, от которых исходит запах ереси», и, как мы видели, за последующее десятилетие Фома Аквинский в Somme thеologique («Сумме теологии») теоретически обосновал заключение договора с дьяволом. можно сказать, с этого момента, на местах начались суды: в 1298 году Дуселина Трюк из Рокбрюссана (возле Марселя) призналась, что одна женщина научила ее вызывать четырех демонов (Баррабаса, Боссабука, Люцифера и Сатану); в 1324 году в Килкенни (Ирландия) сожгли Петрониллу де Мит, помазавшую волшебной мазью палку, чтобы полететь на ней; этот костер стал первым на Британских островах, где жертву сожгли за колдовство. Петронилла поплатилась за свою хозяйку, благородную даму Элис Кителер, обвинения против которой являлись истинной целью процесса, начатого епископом Оссори Ричардом Ледредом, но она сбежала. Четырежды выходившую замуж даму обвиняли в последовательном отравлении своих мужей, поскольку она состояла в сексуальных отношениях с демоном.

Согласно сведениям, почерпнутым из разрозненных источников, с начала XIV века преследования колдуний и отравительниц иногда кончались костром (как мы увидим, прежде всего в Пиренеях); упоминания же о начинавшемся разгуле одержимости сатаной, тесно связанной с ведовством, появляются в «ученых» текстах. Первый учебник для инквизиторов «Практика инквизиции» доминиканца Бернара Ги, завершенный в 1324 году, обвиняет «колдунов, прорицателей и вызывающих демонов» (sortilеgi, divini et invocatores demonum) в грехе идолопоклонства и «еретическом деянии» (factum hеrеticale), но у него колдовство выступает в одном ряду с другими отклонениями от нормы. Спустя пятьдесят лет «Руководство инквизиторов» другого доминиканца, каталанца Николая Эймерика, уделяет больше места ереси, хотя по-прежнему отделяет совершенный проступок от культа поклонения Дьяволу – иначе говоря, к 1376 году, к моменту выхода этого трактата, можно все еще представить себе адепта магических практик, не являющегося поклонником Сатаны.

В конце XV столетия единственной темой «Молота ведьм» (1486) становится ведовство, что, как и сочинение «О ланиях и женах-прорицательницах» юриста Ульриха Молитора, свидетельствует о том, что отныне умы полностью охвачены страхом и одержимостью сатаной. Первые строки «Молота ведьм», где повторяется общее представление о Востоке как источнике ереси (традиционная тема, но обновленная оттоманским завоеванием) и упоминается близящийся конец света, весьма красноречивы:

Когда среди бедствий гибнущего мира, о коих, – о горе! – мы не столько читаем, сколько переживаем [их], Ветхий Восход, [пораженный] проклятием своего падения, расшатывая церковь, которую Новый Восход, человек Христос Иисус оплодотворил, окропив своей кровью, не перестает [он, т. е. дьявол] отравлять [ее] скверной различных ересей от [самого] начала. Особенно старается [он] во время наше, когда вечер мира клонится к закату и возрастает человеческая злоба, [ибо] узнал [он] во гневе великом, как Иоанн свидетельствует в «Откровении», [что] немного ему остается времени [Откровение 12:12]. Потому и делает [он так, чтобы], в поле Господнем иногда произрастало необыкновенное еретическое нечестие, ересь колдуний, говорю [я], названная [так] по главенствующему полу, что, как известно, в ней процветает; [ересь], которая замышляет бесчисленные происки, такие, однако, что по отдельности страшно помыслить, чрезмерно отвратительная [для] Бога, и [для] всех, верных Христу, ненавистная. Исполняется [эта ересь многими] усилиями, воистину согласно договору с Преисподней и союзу со смертью [Парафраз Ис. 28:15], ради коих, [они], наиотвратительнейшие рабы, обрекают себя мерзости порочного удовольствия. Сверх того, она [ересь], теми [усилиями], которыми причиняют [они], ежедневные бедствия людям, скотине и плодам земли, с позволения Бога и с помощью демонической силы.

Приведенным выше строкам, что кажутся нам совершенно бредовыми, вторит больше века спустя Анри Боге, бывший с 1596 по 1619 год великим судьей принадлежавшего церкви и практически независимого владения Сен-Клод во Франш-Конте; в получившей широкое распространение книге «Рассуждение о ведьмах» (Лион, 1602) он пишет:

Я заклятый враг ведьм. Я никогда не пощажу ни одну ведьму как из-за ее отвратительных мерзостей, так и из-за того, что число их множится с каждым днем. Иногда мне кажется, что мы живем во времена Антихриста.

Таким образом, на рубеже XIV–XV веков настал момент, когда борьба против ритуальной магии интеллектуалов, вызывающих демонов, – магии, служившей больше для сведения счетов и расценивавшейся как нечто среднее между искусством манипуляции и верованием, как это было во время посмертного процесса, начатого легистами короля Франции против Папы Бонифация VIII, где на первый план выдвинули договор Папы с сатаной, – отошла на второй план, выставив вперед борьбу о злокозненной магией, бытовавшей среди простонародья.

Можно ли не сблизить это явление с изменением, касающимся власти слов, Virtus verborum? Беатрис Делоранти показала, что с 1230 года и до начала XV века некоторые авторы пытались объяснить колдовство – иначе говоря, некое воздействие, оказываемое на расстоянии при помощи силы слов – естественной причиной, что придавало этому дозволенный характер. Начатое Гильомом Овернским, склонявшимся, скорее, к демонической трактовке волшебных чар, кульминационной точки это рассуждение достигло в 1370 году в трудах Николя Орема, чье представление о них склонялось к вполне естественной трактовке; Орема поддерживали немногочисленные, но очень известные философы, такие как Роджер Бэкон и Фома Аквинский. Это «натуралистическое отступление», как назвала его Беатрис Делоранти в работе «Сила слов» , завершил Жан Жерсон, противник любой естественной интерпретации чародейства. Дискуссию не возобновили, но это не значит, что все без исключения интеллектуалы XV века поддержали тезис о демоническом происхождении колдовства, не говоря уже о тех мужчинах и женщинах из народа, которые это колдовство использовали… Понятно, что «демонологизация», привычно заработавшая в течение XIV века, отныне завладела местом, отведенным природе, а следовательно, разуму. Поэтому вклад в осмысление ведовства, внесенный врачами Пьетро да Альбано, которого не раз навещала инквизиция, и Джентиле да Фолиньо, скончавшимися, соответственно, в 1316 и 1348 годах, остался невостребованным, ибо во второй половине XIV века медицинский дискурс по этому вопросу уже не имел широкой аудитории. Трактаты Аристотеля (особенно «Физика»), заново открытые в это время, тексты других древнегреческих авторов, а также сделанные на Иберийском полуострове и в Южной Италии переводы трудов мусульманских мыслителей, таких как персидский врач Авиценна, сыграли в этом главенствующую роль.

За вопросом о колдовстве вставал вопрос о воздействии на расстоянии; составляющей этого воздействия являлась власть взгляда: fascinatio. Запомним как следует это слово, ибо мы его еще не раз встретим, равно как и врачей: в своем Dyalogus in magicarum artium destructionem, опубликованном в Лионе около 1500 года, врач Симфорьен Шампье, вслед за Марсилио Фичино, станет рассматривать fascinatio как болезнь, происходящую из естественных причин, а «чарующих взглядом» мужчин и женщин, обвиненных в колдовстве и убежденных в том, что они принимали участие в шабаше и совершали злодеяния, – как жертв «силы воображения», за которой кроется хитрость дьявола.

В 1409 году Папа Александр V, избранный на соборе в Пизе, по просьбе инквизитора Авиньона и прилегающих областей осудил быстро распространявшиеся «новые секты». Иоганн Нидер, напоминавший в «Муравейнике» о процессе в Болтингене (диоцез Лозанны), и анонимный автор Errores Gazariorum считали существование секты совершенно реальным. Принадлежность к секте уравнивала всех учеников Сатаны и при определении степени их вины избавляла судей от тонких различий, равно как и от смягчения приговора: враг слишком безжалостен и беспощаден, и оказывать милосердие было бы безумием. Во всяком случае, только изобличение поставляло имена участников шабаша, потому что шабаш являлся единственной возможностью для колдунов и ведьм познакомиться друг с другом; таким образом, процесс отталкивался от участия в шабаше и причастности к колдовской секте, вне зависимости от того, обвинялся ли изначально подсудимый в самых ужасных преступлениях, таких как умерщвление детей, или же в мелкой порче, зловредном чародействе, от которого скисало молоко, подгорали хлебы или начинался понос.

В 1419 году в Люцерне мужчина стал жертвой одного из первых процессов, где прозвучало слово «ведовство» (Hexereye); в это время как раз начинались первые организованные кампании по борьбе с ведьмами. Типичный образ ведьмы нового времени определился, хотя даже в середине XV века он еще не обрел четких контуров: если в 1442 году на процессе в Тулузе слово «шабаш» использовали для обозначения именно собрания колдунов, вера в «дьявольскую метку», например, утвердилась только в начале следующего века. В 1484 году папская булла Summis desiderantes affectibus, которую Инститорис и Шпренгер опубликовали в качестве предисловия к своему «Молоту ведьм», стала сигналом к преследованиям не только на землях, прилегающих к Альпам, но и в Рейнской области Германии.

Глава 3

Во множестве показаний свидетелей, без сомнения, можно найти указания на идеалы и надежды (на менее суровую жизнь, на наказание несправедливости, на богатство или на облегчение податного бремени), на эмоциональный всплеск у населения, живущего чаще всего в постоянном страхе, нужде и несчастье.

Однако «волшебные горы» конца XV века не столько отражают реальное увеличение случаев девиантного поведения, этих коллективных отдушин мятежного населения («мечта об освобождении»), сколько усиление репрессий, теперь оформленных юридическими рамками, куда власти, как клерикальные, так и мирские, могли втиснуть лиц, судимых за неправедное поведение, и – пока еще неоднозначно – «мятежниц» и непослушных. Основная часть преступления ведовства в теологической, юридической и в конечном счете идеологической структуре долгое время не привлекала внимание историков, поскольку они в основном использовали судебные источники без учета того факта, что эти источники сами по себе являются структурой. И к тому же… к тому же есть давнее и копируемое прочтение Патриарха, к которому взывают, хотя, по сути, уже не читают. Ах, эта «Ведьма» (1862) Жюля Мишле. В свое время книга вызвала настоящий скандал тем, что представила женщину-ведьму жертвой и бунтаркой, по крайней мере, вначале, в момент заключения сделки с Дьяволом. Что ж, если женщина-ведьма – настоящая жертва, то относительно ее бунтарства есть большие сомнения. Возможно, именно с этого и стоит начать.

Пора прекращать равняться на Мишле. Надо признать его покровителем историков, потому что он попытался реализовать мечту многих из них: «в полном объеме воскресить жизнь» прошлого. Но сказать раз и навсегда, что он не является и не должен являться образцом. Скорее, наоборот. Откроем «Ведьму», сочинение, написанное по меньшей мере за четыре месяца, зимой в Тулоне в 1861 году, под впечатлением громкого местного дела (процесса «богомолки» Катрин Кадьер, состоявшемся в 1731 году) и соединив его с несколькими знаменитыми процессами, уже упомянутыми в его «Истории Франции». Однако книга первая и начало книги второй, где рассматривается период до XVII века, изобилуют анахронизмами и фантазиями, равно как и одержимостью сексуальными связями и коллективным насилием. При написании «Постепенных изменений удовольствия» (1974) Ален Роб-Грийе вдохновлялся этим миром воображаемого, казавшегося ему близким миру воображаемого маркиза де Сада.

Делая из шабаша творение XIV века (следующий век, в самом деле, стал «настоящим усталым веком и бедным на идеи»!), Мишле описывает происхождение договора, который заключала женщина-ведьма, и в период, предшествующий 1300 году, уделяя особое внимание искушениям (заголовок главы IV), с которыми сталкивается жена крестьянина, вынужденная подчиняться постоянному насилию с стороны сеньора и его людей. Сразу после свадьбы ее уводят в замок как «брачную пищу», и ее молодой супруг, высмеянный и побитый, вынужден ее там оставить: «Этот человек наверняка сдох бы, если бы не верил в демона. Он возвращается один. Неужели он пуст, этот отчаявшийся дом? Нет, там есть компания. У очага сидит Сатана». Наверху «свора холостяков, бесстыдных и необузданных» распоясывается:

Вскоре возвращается его жена – бедняжка, бледная, истерзанная. Боже! В каком она состоянии! Она бросается перед ним на колени, молит о прощении. Сердце его не выдерживает. Он обнимает ее и плачет, рыдает, ревет так, что весь дом дрожит.

Вместе с ней возвращается и добрый Бог. Чтобы она ни выстрадала, она невинна и свята. Сатана в этот день ничего не получит. Не созрело еще время для договора.

Женщину продолжают оскорблять, она не знает, к кому обращаться, чтобы получить защиту и отомстить. Оставленная бесполезными святыми, статуи которых ей хорошо известны («несчастные деревянные святые»), она вспоминает о демонах, вырезанных из камня в ее приходской церкви, и начинает диалог с маленьким хитрым духом, сидящим в ней; дух этот стремится вырасти и, согласимся, знает, как это делать:

Духи, хозяюшка, ни велики, ни малы, ни слабы, ни сильны. При желании и самого маленького можно сделать великаном.

– Каким образом? – Ничего нет проще. Надо дать ему подарок.

– Какой? – Прекрасную женскую душу. <…>

Не красней, не сердись! Позволь мне только напомнить тебе, что я постоянно около тебя, быть может, даже и в тебе. Иначе как бы мог я знать твои мысли, даже те, которые ты скрываешь от себя. Кто я? Я твоя маленькая душа, попросту разговаривающая с твоей большой душой. Мы не разъединимы! Знаешь ли ты, сколько времени я уже с тобой? Тысячу лет! Ибо я был уже с твоей матерью, с ее матерью, с твоими прабабками. Я – дух домашнего очага.

Сердце женщины не камень, она, в конце концов, уступает искушению. Но кто бы ее за это укорил? Согласно тому, о чем мы только что прочли, дьявол представлен поборником справедливости, защитником слабых, а грех не означает нечто невероятное. Женщину преследуют слуги сеньора и ненависть односельчан, и она ищет помощи у демона (гл. VI: Договор):

Мессир, я – твоя раба. Я была неблагодарна, это правда. Ты осыпал меня милостями. Я принадлежу тебе, о мой господин, мой бог. Других богов мне не надо. Сладки даруемые тобою наслаждения. Служить тебе – счастье.

И вот она уже адептка Сатаны, потому что, взбунтовавшись против сил угнетения, будь то политического (сеньор), религиозного (церковь) или социального (сельчане). У нее, как у символа сопротивления, прекрасное будущее, ей предназначены одежды освобожденной женщины, и спустя век после Мишле, когда начинает выходить французский литературный феминистский журнал «Ведьмы», подзаголовок которого гласит «Женщины живут», Маргерит Дюрас присвоит себе этот образ: «я безутешна, ибо больше не могу стать той ведьмой, что «публично» сожгли на сельской площади во славу ее инакомыслия», – заявила писательница иллюстрированному журналу Gai Pied в ноябре 1980 года.

Согласно Мишле, на протяжении Средних веков был вырыт глубокий ров между двумя концепциями дьявола, ученой и народной. Во втором случае Сатана отвечал потребности, не известной ни церкви, ни образованной части населения: потребности общения с умершими. Официальное представление об устрашающей Преисподней стало восприниматься как некий фасад, и изменилось в пользу более приятной картины, где любимые, покинувшие земную юдоль, не подвергались мучениям (гл. VII: Царь мертвых). В XIV веке для отчаявшегося народа, полностью потерявшего уважение к элитам, шабаши, «многолюдные народные праздники» (гл. X) стали моментами свободы, во время которых крестьяне объединялись в недовольстве, как когда-то, во времена восстаний против сеньоров. Так, в главе XI, недвусмысленно названной «Причастие протеста – Шабаши – Черная месса», говорится:

Это был внезапный взрыв бешенства, доведший нечестие до высоты народного гнева. Чтобы уяснить себе сущность этого гнева, необходимо вспомнить, что народ, воспитанный духовенством в вере, и, между прочим, в вере в чудо, не только не имел никакого представления о неизменности законов мироздания, а ждал в продолжение столетий чуда, которое не явилось. Тщетно звал он его в день последней крайности и страшного отчаяния. И тогда небо показалось ему союзником его жестоких палачей, оно само показалось ему жестоким палачом.

Отсюда Черная месса и Жакерия. Мятеж был эфемерный, он продолжался всего одну ночь (гл. XII):

И вот толпа сбросила с себя иго, почувствовала в себе уверенность. Крепостной, на мгновение свободный, является королем на несколько часов. Немного осталось времени. Уже меняется окраска неба, и звезды закатываются. Еще одно мгновение, и суровая заря вернет его в рабство, под вражий глаз, под тень замка, под тень церкви, к однообразному труду, к вечной скуке, регулируемой звоном двух колоколов, из которых один говорит «всегда», а другой – «никогда». И кажется, будто каждый из них, кроткий и угрюмый, звучит в нем самом.

Сменим же обстановку и покинем парижскую литературную элиту в момент, когда во Франции обострилась идеологическая борьба, приведшая к рождению Третьей Республики. Сходную мысль можно прочесть в сочинении, вышедшем через три года после «Ведьмы» из-под пера эрудита из Ардеша «Ведьмы Виварэ перед лицом инквизиции» (1865). Испытывая чувство горечи от того, что его не оценили по достоинству как основателя местного геологического музея, Жан-Батист Дельмас решил разоблачить «злоупотребления» и «суеверия, которые на пятнадцать веков затормозили прогресс науки и цивилизации». Эти слова взяты из его посвящения Наполеону III, вместе с которым автор намеревался защищать «великие либеральные идеи». Таким образом, следовало начать с эпохи Средневековья, чей счет был оплачен сразу после вот такой цитаты («Повсюду деспотизм и Сатана: вот что такое средние века»):

Рабыни днем, ночь была единственным благодеянием природы, оставленным им священниками и сеньорами <…>. Чтобы снять усталость от стального гнета, угнетавшего их на протяжении дня, самые отважные и наименее толерантные начинали вести образ жизни волка или лисицы, живущих свободно только по ночам. Вскоре эти advoles, эта дичь, как говорили бароны, сформировали в большинстве провинций ужасающее свободное сообщество, настроенное против дворян и клириков, под названием Черная месса. Это была лига отчаявшихся, возмущенных распущенностью и деспотизмом господ. Там причащались к мятежу, читая церковную службу задом наперед из презрения к Иисусу Христу. Такую безумную ненависть к Богу они черпали в своих уязвленных сердцах и отчаянной нужде.

Читал ли нотариус из Прива Мишле? Во всяком случае, его ви́дение во многом совпадало со взглядом знаменитого историка, вплоть до анахронического помещения сатанинского ведовства в середину XIV века, потому что в XV веке «все уже было отжившее, даже печаль…» Однако, если шабаш чем-то напоминал «страну Кокань», представленную на сельских праздниках и способную переместиться в воображаемое мятежа, великий разгул вокруг Сатаны стал бы изменением общественного порядка. Итак, показания, полученные во время процессов, свидетельствуют: вожаками ведьм являлись те, кто занимали доминирующие места в «реальном» обществе. Приведем пример, разумеется, поздний, но обильно документированный: в конце XVI и начале XVII века на шабашах в Лотарингии, куда ведьмы отправлялись по принуждению, предлагали крайне мало сексуальных утех и каннибализма; то, что там происходило, больше напоминало пародию на сельский праздник: танцевали спина к спине и ели жуткую еду, но главным образом занимались порчей урожая (град, заморозки, нашествие гусениц). Ничего ужасного, скорее, согласно Робину Бригсу, мрачный отголосок тяжкого и монотонного существования («Шабаш ведьм в Лотарингии»).

На соседних территориях, изученных Элизабет Бизель, а именно в юрисдикции кантона Дьёз (в немецкоязычной части Лотарингии, в настоящее время департамент Мозель) и в окрестностях Трира, во время активных гонений, пришедших на 1570–1630 годы, на шабаше в основном танцевали и пировали без хлеба и соли, поскольку соль, часто используемая в католических обрядах, символизировала чистоту и союз с Богом. Празднества иногда проходили на сельской площади или в доме мэра: социальные различия продолжали сохраняться, поэтому во главе сообществ колдунов и ведьм стояли мэры или их жены (которым воздавали почести), а на ассамблеях председательствовали богатые нотабли («Описание шабаша на основании признаний обвиняемых, схваченных в Лотарингии и Трирской области»).

Стала ли жизнь в XIV веке столь непереносимой, чтобы – вслед за Мишле – утверждать, что от отчаяния, под «роковым давлением железного века и крайней нужды <…> даже ад казался убежищем, желанным приютом, несравнимым с адом жизни на этом свете»? В изменениях, в результате которых преступления ведовства обрели конкретные рамки, немалую роль сыграли первая волна процессов и суровые времена, характеризующиеся высокой смертностью (чума, война, голод) и кризисом доверия к элитам. Для Мишле драма крестьянина, похоже, заключалась в том, что отныне сеньор, угнетавший его, требовал платить повинности деньгами, а личностные отношения, прежде существовавшие между сеньором и его данниками, канули в Лету. В предисловии к изданию 1959 года (текст воспроизведен в «Essais critiques», изданных в 1964 году) Ролан Барт подчеркивал угнетение и разрыв связей взаимопомощи, причиной которого стал «тайный сговор золота и кабалы». Перед лицом этой новой бесчеловечности

именно ведьма, отверженная, удалившаяся от мира, сберегает и защищает человечность. Так, на протяжении всего Средневековья и до самого его конца, ведьма – это функция: практически бесполезная, когда общественные отношения содержат в себе определенный элемент взаимопомощи, она развивается пропорционально истощению этих отношений: отношения исчезли, ведьма торжествует.

С этой точки зрения ведовство представляется «плодом социального отчуждения». Поэтому, не желая играть словами и опираясь на источники, справедливо отметить, что ведьма появилась из чувства человечности, из клубка социальных и семейных связей, из пересечения интересов и застарелых обид, в плену которых находился человек, будь то мужчина или женщина. В последние годы исследователи, в частности в Центральной и Восточной Европе, выявили совпадение образов колдуна и ведьмы, с одной стороны, и святых – с другой, полагая их наследниками, принявшими на себя обязанности шамана в дохристианском или нехристианском обществах, а именно обязанность общения со сверхъестественным. Но если ведьма и играла определенную роль, то это была роль козла отпущения, а никак не спасителя человеческой природы. В глазах мирских властей, а особенно в глазах церкви функция ведовства происходила из предназначения: она, если можно так сказать, явилась конечным его проявлением, которое на протяжении веков исполнял дьявол. Ведьма пребывала на втором месте, и в этом заключался единственный ее недостаток. Она или кто-то другой, идентичность персонажа значения не имела, тогда как преступление, «исключительное» – согласно юридической категории, отныне занявшей свое место, было необходимо, и Сатана, кому оно шло на пользу, тоже был необходим.

Мишле понял нужность дьявола и напомнил об этом во введении:

Теперь, когда влияние его стремительно близится к закату, хорошо ли мы знаем, что творилось тогда? – Разве Сатана не был необходимым актером, необходимой деталью огромной религиозной машины, сегодня оказавшейся неисправной? Любой хорошо функционирующий организм, двойственен, имеет две стороны. Так устроена жизнь. Это своего рода равновесие двух сил, противопоставленных, симметричных, но не равных; та, что слабее, является противовесом, следует за другой. Высшая сердится и хочет ту, вторую, устранить. – Напрасно.

<…> Дьявол не более, чем догма, от которой зависят все остальные. Разве коснуться вечно побежденного не означает дотронуться до победителя? Сомнение в поступках первого приводит к сомнению относительно дел второго, чудес, которые он сотворил специально, чтобы сразить дьявола. Небесные столпы стоят основаниями в пропасти. Вертопрах, расшатавший адское основание, может бездельничать в Раю.

Иначе говоря, антиклерикализм Мишле подвел его к пониманию, на каких основаниях покоилось образцовое антикатолическое и антиклерикальное преступление; однако, предпочитая толкование, принятое в его время, то, что создало Жака Крокана как мученика а la Жанна д’Арк и пленника собственных одержимостей (женская кровь и секс), он не смог понять, насколько, в сущности, культ Сатаны был функционален по сравнению с католическим культом.

Однако в ряде факторов он отметил характерную для шабаша инверсию. Так, в главе VI («Договор») он пишет:

Она становится на четвереньки и воздает ему почести!.. Сначала она выражает ему свое благоговение в формах, принятых служителями храма, символически изображающих полное отречение от своей воли. Как властный дух, ее господин, князь мира, князь ветров, в свою очередь осеняет ее. Она сразу приобщается трех таинств, но наоборот: таинства крещения, священства и брака. В этой новой церкви, представляющей изнанку настоящей, все должно делаться наоборот. Покорная, терпеливая, подвергается она жестокому посвящению. Одно слово поддерживает ее – «Месть».

Был ли это и в самом деле подвиг историка? Достаточно заглянуть в несколько источников, а потом, как уже сказано, вообразить факт глумления над вековой католической обрядностью, способный запустить фантазматический процесс, воспроизводимый человеком не только в западной цивилизации. Кроме того, когда снят слой, созданный буйной фантазией и чувством стиля, то в устройстве шабаша по Мишле нет ничего особенного, что следует сохранить, разве что принесение себя в дар Сатане, вступление со всеми присутствующими в половую связь и пародию на евхаристию. Если хорошенько подумать, этого вполне достаточно, но постановка, изобилующая ненужными подробностями и описанная в главе XI, в конце концов, заслоняет остальное:

Затем начинается отречение от Иисуса, и чествование нового господина, феодальный поцелуй как при вступлении в орден храмовников, поцелуй, вместе с которым человек отдает все – стыдливость, чувство достоинства, волю; надругательства над бывшим Богом при отречении нарастают, «ибо предпочтение отдают любви к тылу Сатаны».

Теперь очередь для жрицы принести жертвоприношение. Деревянное божество принимает ее, как некогда Пан или Приап. В соответствии с языческой формой обряда, она отдается ему, на мгновенье садится на него, как пифия на треножник Аполлона. Так получает она от него дыхание, душу, жизнь, плодородие. Потом не менее торжественно она очищается. Отныне она сама является живым алтарем.

<…>

Действие второе. – В момент, когда толпа, слившись в головокружительной пляске, чувствовала себя единым телом как под влиянием близости женщин, так и под влиянием смутного чувства братства, она возвращалась к мессе… Распростершись во прах, всем своим униженным телом, со своими пышными черными шелковистыми волосами она (гордая Прозерпина) отдавала себя. Демон служил службу у нее на чреслах, читал Credo, совершал приношения.

<…>

Какую гостию она раздавала? Не шуточную гостию, что появится во времена Генриха IV, но поистине такую confarreatio, которую мы видели в любовных напитках, любовную гостию, пирог, приготовленный на ней, на жертве, которая завтра сама могла оказаться на костре. Это была ее жизнь, ее смерть, которую съедали. В ней уже ощущалась ее горящая плоть.

В последнюю очередь на нее возлагали два подношения, куски плоти, той, что еще совсем недавно была живой: останки взрослого жителя деревни и останки младенца. Они принимали участие в чествовании женщины, алтарь и гостия, и собрание (понарошку) причащалось и первыми, и вторыми. – Тройная гостия, совершенно человеческая. Под тусклой тенью Сатаны народ поклонялся народу.

<…>

Глумясь над словами: Agnus Dei, и т. п. и над преломлением христианской гостии, она приказывала принести жабу в одежде и раздирала ее.