Норманнский узел

Пролог

Ночь. Санкт-Петербург. 15 марта 1879 года.

Он открыл глаза, странное чувство охватило сознание — этот мир так близок и так чужд одновременно. Поднялся с кровати, вгляделся в метель за окном. Город показался знакомым. Он помнил его. Помнил город, но не помнил себя. В сознании сами собой оформились мысли:«Ты не в силах помнить события дней. Но ночами ведешь дневник. Верь своим записям. Храни время».

Он взглянул на свои руки, те дрожали и словно сами потянулись к перу:

«Я слышал метель — она пела песню Неве. Тихонечко так, не решаясь меня разбудить. Я видел слова под изгибом потерянных дней. Лучину огня и кожу моих дневников. Я помнил себя, только в буквах на желтых листах. И видел картины грядущих неправильных лет. Отринул мирское, во время себя, заковав, коснулся руками событий, не дав неизбежности ход. Сквозь тьму мироздания, строки выводит перо, нажимы легки, но я знаю, что есть моя часть. Собрав воедино, три сути, три мира, три верных по праву Ему. Под куполом снов, расспрашивал Господа сам. И дланью своей пишу все, что Он говорит. Спасая уклад, не помню на утро себя. Не знаю себя и не стану на знанье менять. Коль тайны сильны, моя воля укроет их всех. Пусть даже от взора меня самого…»

Отложив перо, он поднялся из-за стола, взглянул на вальсирующий снег за окном. Повертел в руках дневник и начал читать его с первых страниц. Чтобы вспомнить...

Глава 1

Вечер. Санкт-Петербург. Пассаж. 23 февраля 1881 года.

— Мистицизм, господа, это всегда бегство от стыда быть необразованным. Стыдно не знать химии — значит, жена ведьма, стыдно не уметь читать — значит, сосед наслал порчу. Простолюдин, увы, зачастую пребывает во тьме невежества. Существует он в устной традиции предков и на любой вопрос твердит: «Испокон веков так оно было, так оно и есть!», — вещал с трибуны лектория немолодой уже, но все еще яркий и активный философ-скептик Константин Михайлович Верховский.

Аудитория собралась разная. От натуральных скептиков поддерживающих взгляды лектора, до мистиков и филеров в штатском. На выступления Константина Михайловича продавались билеты, потому как он, с присущей ему театральностью, описывал события происходящие в глубинах Империи. Зачастую, говорил он об из ряда вон выходящих событиях - убийствах и истязаниях, обвинениях в колдовстве случайных людей или напротив развенчивал фокусы шарлатанов-мистиков. Санкт-Петербург потом ещё долго гудел обсуждая очередные истории рассказанные Верховским на публике. Вот и сегодняшний вечер обещал превратиться в феерию.

— В моей книге «О природе чудес», описан случай произошедший совсем недавно в Минской губернии, — продолжал рассказывать Константин Михайлович, — Мужики в одной деревне, заподозрили вдову в колдовстве. Мол всех мужей своих она в могилу сводит. Выходит замуж за сильных работящих крестьян, так те через месяц уже чахнуть начинают — хворь какая-то их подкашивает. Странное дело, верно? — обратился Верховский к аудитории и под одобрительные кивки и возгласы на галерке продолжил, — Вот и мужики стали меж собой говорить — дело нечистое! Продала ведьма душу черту, а теперь чтоб молодость и красоту сохранить поставляет самому диаволу свежие души. И ведь теория железная, доказательств не требует нисколечко. Решили мужики ведьму-ту наказать за смерть товарищей. Но по правде, за себя испугались — уж больно красива была вдова. Стоит отметить еще, что и бабы вдову не жаловали и мужиков всенепременно науськивали с ней расправиться. Вдова же вела себя действительно странно, видит же сколько про нее судачат, как смотрят вслед, как по традиции на хвост плюнуть норовят — так нет. Сидит себе в деревне, живет стало быть. Одной ночью, мужики собрались, взяли вилы, топоры и к избе вдовиной пожаловали. А перед этим, они не будь дураками, жребий кинули кому из них роль ухажера сыграть. Вот тот бедняга трясясь от страха пару дней к вдове хаживал — дабы впустила она его как своего, да без вопросов, — продолжал рассказ Константин Михайлович, на последних словах какие-то особо впечатлительные дамы даже «охнули» и принялись перешептываться. А Верховский хитро улыбнулся и продолжил, — Постучал полюбовничек в дверь, отворила ему баба. Схватил он ее и во двор выволок к другим мужикам. Ох, и били они ее, ох, и жгли огнем. Все припомнили, что было и чего не было, все грехи и неудачи свои на нее повесили. Привязали к телеге, да так и потащили через всю деревню. Весь люд, мал мала, вышли поглазеть на то, как ведьму изловили. А теперь у меня вопрос к вам, уважаемая публика — была ли та женщина ведьмой?

Зал взорвался многоголосием, люди возмущались и пытались друг друга перекричать. Почтенные господа и дамы высших сословий сидели в первых рядах и с ужасом вслушивались в выкрики с беснующийся галерки, где располагался обычный рабочий люд. «Ведьма, чертовка, колдовка! Правы мужики! Так ей!»

— Господа! Прошу вас, спокойнее, — улыбаясь проговорил Верховский подняв руки перед собой, — Я понимаю ваше негодование, но давайте разберемся в этом вопросе. За такое жестокое убийство вдовы, четверо мужиков отправились на каторгу. Вижу-вижу, такое решение суда вызывает гнев и недоумение — мужики же с нечестью боролись, верно? А их же еще и наказали. Однако, если бы люди в деревне той были образованы, то уж точно не стали бы вершить самосуд, а обратились бы к уряднику. А тот уже будучи человеком в дознании сведущим нашел бы истину. Но увы, правда раскрылась уже после смерти вдовы. Судебные следователи обнаружили в избе покойной склянку с сулемой. Хлорид ртути, господа. Брат покойной оказался минским фотографом — сулему передавал ей именно он, для омолаживающих мазей, как тот утверждал. Тела мужей эксгумировали и фармацевт при губернском враче, проведя экспертизы выявил у каждого следы этого яда. Виновна в смертях вдова? Безусловно виновна! Была ли она ведьмой? Нет не была... А четверо мужиков по глупости своей, от темноты и необразованности покинули дома на долгие годы.

Зал взорвался аплодисментами, мужики на галерке гудели: «Поделом ведьме! Свободу каторжникам!» Тех, кто кричал о каторжниках из помещения выводили мужчины в штатском. Времена не из простых и жандармерия следила за всеми значимыми событиями в городе, особенно уделяя внимание подобным активистам.

Верховский поклонился и сошел с трибуны, в этот момент он заметил пристальный взгляд симпатичной дамы лет тридцати сидевшей в первых рядах - это был не столько взгляд восхищения, сколько пристальный анализ. Так смотрят на соперника, на сильного противника, стараясь выявить уязвимость. Константин Михайлович, непроизвольно дернул плечом, словно пытаясь сбросить внезапно проявившийся холодок. Его выдернул из оцепенения господин Трубецкой ухвативший Верховского за ладонь и радостно трясший ее, поздравляя с очередной феерией.

— Константин Михайлович! Я в восхищении! Вы снова развеиваете сомнения и просвещаете простой люд! Это надо же, стольких мужчин погубила, чертовка! — негодовал известный коллекционер, все еще не отпуская руку скептика.

— Благодарю вас, Силантий Силович! Хочется верить, что все эти суеверия скоро изживут себя окончательно! Наука — именно она заместит собой пережитки прошлых псевдопознаний и окончательно развенчает глупость! — подытожил Верховский высвобождая руку и уже собираясь послать за извозчиком.

— Да-да, Константин Михайлович! Разумеется! Кстати говоря, ко мне в руки попала прелюбопытнейшая вещица! Полагаю, вам, как большому мастеру обнаружения истины, этот труд мог бы быть любопытен, — прищурившись сообщил коллекционер.

— А вы интриган, Силантий Силович, — улыбнувшись ответил скептик и продолжил, — так и о чем речь?

— Понимаете ли, я часто участвую в аукционах. Выкупаю вещи покойных — государству они без надобности. Я деньжат в казну, а мне имущество по описи. Весьма занимательные артефакты попадаются, скажу я вам! - начал рассказывать Трубецкой, когда они получив верхнюю одежду уже направлялись к выходу из Пассажа, — Среди прочего, ко мне в руки попал дневник — он состоит из странных хаотичных записей и пометок на полях ввиде треугольников. Я в символизме не профан, вы знаете, но эти заметки словно написаны сумасшедшим.

— Интересно-интересно! Позволите взглянуть Силантий Силович?

— Разумеется! Едемьте ко мне прямо сейчас, извозчик ожидает снаружи! — обрадовался Трубецкой.

Уже в дверях Верховского нагнал администратор Пассажа и передал записку следующего содержания: «Константин Михайлович, вы так ревностно боретесь с мистикой, а что если все что вы делаете есть лишь воля неизбежного фатума? Жду вас «Ресторан де Пари» завтра в 18:00. Елизавета Раевская»

Глава 2

Собственный дом Трубецкого стоял на Английской набережной, неподалёку от Сената. Силантий Силович, слыл в городе человеком, весьма увлечённым историей. И имеющим в своих коллекциях великое множество ценностей, которые временами арендовали у него многие казенные музеи по всей стране. С Верховским, коллекционер познакомился в 1860 году, когда молодой скептик вступил в полемику с Еленой Блаватской на одном из столичных сеансов. Трубецкому очень понравилось тогда, что Константин Михайлович аргументированно отстаивал свою позицию. С тех пор между ними и завязалось общение. Дружбой эти отношения назвать было нельзя, однако некоторая открытость и взаимное уважение между ними существовали бесспорно.

Холодная северная метель вальсировала над городом и над скованной льдом Невой, а фонари окрашивали стены в оранжевый цвет, смывая привычную серость. Старые знакомые вышли из коляски и направились в дом Трубецкого. На первом этаже располагалась антикварная лавка - очень удобная для того, чтобы сбывать не представляющие ценности безделушки, доставшиеся в очередном лоте аукциона. Чего там только не было - от подсвечников и ладанок до пуховых платков и чепчиков. Но самое важное Силантий Силович, конечно же хранил в своем кабинете на втором этаже. Трубецкой заранее отпустил прислугу, желая обсудить находку с Верховским без посторонних.

Константин Михайлович, бывал в этом доме не единожды, но почему-то именно сейчас ощутил неясное волнение. Списав эту тревогу на предвкушение скорого знакомства с очередной тайной, которую ему предстоит раскрыть, он шел вслед за Трубецким по лестнице на второй этаж.

— Значит, вещица принадлежала чиновнику министерства внутренних дел? И вы предполагаете, что это как-то связано с его службой?

— Да-да, некий Мягков — титулярный советник, — ответил Трубецкой, опираясь на поручни и поднимаясь по ступеням, — А вот в части службы, уверенности у меня нет. Связь вовсе неочевидна, если только господин Мягков не служил в каком-то особом отделе, сейчас сами все увидите, Константин Михайлович.

Силантий Силович вытянул из внутреннего кармана ключ, провернул его в замочной скважине и распахнув дверь, жестом пропустил вперед Верховского. Кабинет представлял собой небольшое, но очень уютное помещение: дубовый стол, роскошные кресла, стулья исполненные явно в единственном экземпляре. Вдоль стен кабинета тянулись газовые трубы, увенчанные латунными рожками с матовыми стеклянными шарами. Трубецкой подкрутил вентиль, и комнату залил ровный, чуть шипящий свет. Теперь можно было разглядеть стены украшенные саблями, арбалетами, каким-то диковинным оружием привезенным из Африки. В углу кабинета, у самого окна с видом на Неву, высились напольные часы. Корпус, уходил вверх почти до самого карниза. Стекло арочной дверцы открывало взгляду эмалевый циферблат с римскими цифрами и двумя изящными стрелками. За нижней деревянной створкой скрывался маятник, каждый его взмах отдавался в тишине кабинета глухим, размеренным стуком. Верховский обратил внимание, что на ручке дверцы скрывающей качающийся диск, висит деревянная маска с прорезями для глаз.

— Итак, Константин Михайлович, извольте ознакомиться! — произнес Трубецкой и выложил на стол потрепанную тетрадь в кожаном переплете.

Верховский взял дневник, повертел его в руках не открывая, надеясь заметить что-то важное еще снаружи находки. Странно, но тетрадь пахла чем-то очень знакомым, едва уловимый аромат из детства, откуда-то из закоулков памяти. Скептик открыл тетрадь на первой попавшейся странице и прочитал про себя: «Я слышал метель - она пела песню Неве. Тихонечко так, не решаясь меня разбудить». Текст выглядел странным набором образных фраз, расплывчатые мысли о природе какого-то знания.

— Едва ли это написал титулярный советник. Слишком поэтично, путано, и пожалуй даже крамольно, — задумчиво произнес Верховский, продолжая перелистывать страницы и читая очередные бессвязные строчки оторванные от логики.

— Константин Михайлович, не откажите в любезности откушать со мной французской водки? — заговорщически поинтересовался Трубецкой, выставляя на стол графин коньяка и две рюмки.

— Не смею возражать Силантий Силыч! — согласился Верховский продолжив знакомство с записями.

Дверь антикварной лавки Трубецкого медленно отворилась, сперва выглянул ствол револьвера, а уже за ним в лавку проследовал и владелец оружия. Посетителей оказалось двое, их лица скрывали шарфы, так что разглядеть можно было только холодные бесчувственные глаза. Гости окинули взглядом лавку и направились вверх по лестнице — туда где слышались голоса.

Разговор складывался размеренным. Верховский обращал внимание на особенно туманные формулировки в записях, зачитывая их вслух и пытаясь выстроить логику повествования. Дневник представлял собой набор своеобразных катренов — рифма отсутствовала совершенно, но какой-то рваный ритм или размер присутствовали. Скептик не был знатоком поэзии, поэтому опирался исключительно на общую картину текстов. Трубецкой разливал коньяк по рюмкам и по его расслабленной позе в кресле было очевидно, что он получает натуральное удовольствие от общества Константина Михайловича.

— Занятная рукопись, правда? — поинтересовался Силантий Силович у своего гостя, приглашая жестом опрокинуть ещё по одной рюмке.

— Соглашусь с вами, но записки больше похожи на поток сознания душевнобольного человека, да и эти треугольники, — начал рассуждать Верховский, одним глотком выпивая содержимое рюмки, — Так вот, треугольники — смею заметить Силантий Силович, что это Норманнский узел, такое сплетение присуще для народов севера. Единственная тождественность, которую я заметил в текстах это упоминание — три сути, три мира и так далее. Вероятно об этом и сообщают нам треугольники переплетенные меж собой в узел.

— Интересно-интересно, Константин Михайлович! Вы подтвердили мои наблюдения — я тоже связал этот символ с эпохой викингов. Может покойный Мягков был потомком норманнов? — предположил Трубецкой.

— Возможно, однако я склонен предположить, что это не его вещь. Вот бы нам сравнить почерк с его письмами, — сообщил Верховский, и перелистал дневник к последней странице в надежде найти какие-то отдельные вложения или письма.

Скептик замер. Его пальцы застыли над строчками выведенными нервно и отрывисто: «Верховский прочтет эти строки. А значит я жизни лишён. Минуты ускорили ход. За тенью проследует время. Он третий среди других трёх...»

— Что там, Константин Михайлович? На вас лица нет... — Трубецкой подался вперед, но не успел заглянуть в тетрадь.

Снизу донесся глухой удар — словно что-то тяжелое упало на деревянный пол. Затем скрип ступеней. Кто-то стремительно поднимался по лестнице.

— Вы кого-то ждёте, Силантий Силович? — голос Верховского прозвучал напряженно и приглушенно.

— Нет, — побледнел Трубецкой, — Прислугу я отпустил...

Дверь в кабинет распахнулась с такой силой, что висящие на стенах арбалеты и сабли жалобно звякнули покачиваясь на крючках. На пороге стояли двое. Лица скрывали шарфы. Но глаза — ледяные, немигающие взирали с хищной решимостью. В руках визитеры сжимали револьверы.

— Тетрадь, — спокойно сообщил один из гостей, — Отдайте и разойдёмся, господа.

Трубецкой сделал шаг вперед, оказавшись между гостями и Верховским заслоняя стол.

— Здесь нет никакой тетради! Что вам нужно? — попытался возразить Силантий Силович.

Выстрел прозвучал глухо, коллекционер покачнулся и стал отходить к столу хватаясь за грудь. Тут же прозвучал второй выстрел, Трубецкой осел на пол, ухватившись за края стола и увлекая за собой графин. Коньяк разлился темным пятном по дубовому полу. Второй нападавший уже перешагивал через опрокинутое кресло и целился в Верховского. Но скептик не выпуская из рук дневника рванулся к окну. Раздались выстрелы. Стекло взорвалось осколками и мир перевернулся.

Верховский рухнул на крышу экипажа, который, очевидно, ждал нападавших. Возница, увидев такого пассажира, замер от ужаса. Скептик, не теряя времени, спрыгнул на мостовую и бросился бежать прочь. Из окна дома Трубецкого высунулись убийцы, но стрелять в догонку убегающему не решились. Извозчик перекрестился и поспешил убраться восвояси пока не прибыли жандармы. Где-то со стороны Сената послышался свисток.

Глава 3

Холодный северный ветер пронизывал насквозь, Верховский спешил избавиться от возможной погони и укрыться в теплом помещении. Он мчался через дворы-колодцы, петлял, ныряя в разные арки, чтобы непременно запутать преследователей. Его лицо было усеяно мелкими ранами, которые кровоточили, но быстро замерзали на морозе, оставляя лишь красные полосы. Дневник Константин Михайлович спрятал во внутренний карман пиджака. «Не очень-то похожи эти люди на жандармов. Хотя, может это военные, неужели дневник как-то связан с террористами?» - размышлял Верховский, направляясь в сторону дома своего старого друга - историка Ланге. Потому как в личной квартире его наверняка уже ждали.

Преодолев несколько кварталов, скептик добрался до дома Ланге. Ему открыл кучер Мефодий, удивленно осмотрел Верховского и, не задавая вопросов впустил внутрь. Проводил Константина Михайловича к огню, а сам направился в комнату Ланге, чтобы известить о визитёре. Скептик смотрел на огонь и пытался понять во что его впутал покойный Трубецкой, и знал ли он о последних строчках дневника? Если Мягков был народовольцем, то дневник может содержать важные шифровки. А если он был агентом? И вел записи о самих террористах? Идти в полицию было страшно, особенно после убийства Трубецкого. Более того — он теперь главный подозреваемый: последний, кто видел Силантия Силовича живым. Уж очень неприятная картина вырисовывалась.

— Константин Михайлович, друг дорогой! Приветствую тебя! Вот так визит среди ночи, — проговорил, зевая, но пытаясь бодриться, Пётр Петрович Ланге. Он приблизился к вставшему с кресла Верховскому, пожал ему руку и несколько отстранился, увидев раны на лице: — Что стряслось?

— Пётр, я попал в неприятную историю. Ко мне в руки попал вот такой дневник, — сообщил Верховский и положил тетрадь на небольшой столик, — Он содержит странные туманные мысли, норманнский узел на полях, а главное, на последней странице пророчество...

Ланге взял дневник пролистал его стремясь быстрее взглянуть на последнюю страницу.

— Верховский прочтет эти строки. А значит я жизни лишён... — произнёс Петр Петрович и поднял глаза на друга, затем с нарастающим беспокойством уточнил, — Владелец дневника мёртв?

— Да. Им владел некий Мягков, чиновник министерства внутренних дел. И умер он своей смертью. Вроде бы... - ответил Верховский и через секунду добавил, — И второй владелец дневника тоже... Мёртв. Силантия Силовича убили у меня на глазах, люди в штатском. Им нужна эта тетрадь.

Услышав про Трубецкого, Ланге выронил тетрадь из рук и посмотрел с ужасом на Верховского.

— Тут написано, что ты третий владелец дневника.

— Выходит так. Я не знаю кто охотится за ним, а теперь и за мной, то ли это жандармы, то ли террористы. Петр Петрович, дай совет! Как быть? — голосом, полным отчаяния, спросил Верховский, рухнув в кресло и закрыв руками лицо.

— Царствие небесное, рабу божьему Силантию, - произнес Ланге, перекрестившись, и посмотрев на потолок, — А ты-то живой ещё! В полицию сейчас идти нельзя — сам понимаешь. Есть у меня один приятель, отставной статский советник Аркадий Ильич Фло. Я напишу ему письмо, а мой кучер тайно отвезет тебя к нему. Фло поможет!

— Благодарю Петр! Я твой вечный должник! — констатировал Верховский обнимая друга.

— Мефодий, проводи Константина Михайловича в его комнату. Утром поедешь к Фло на Набережную Фонтанки у Семёновского моста, письмо передашь и дождешься ответа.

— Будет сделано, Петр Петрович! — отозвался кучер и удалился вместе с Верховским в комнату для гостей.

— Во что же ты вляпался Костя? — прошептал Ланге, пошевелив кочергой дрова в камине.

Сон совсем не шёл. Петр Петрович написал письмо с просьбой оказать поддержку Верховскому, охарактеризовав его как чрезвычайно порядочного человека. Отложил перо, отодвинул чернильницу на край стола. И остался сидеть в кресле у камина. Он налил себе водки. Наполнил головку трубки табаком, протер мундштук, зажег огонь и затянулся. Комната наполнилась вязким дымом. Ланге вытянул из стола вчерашнюю газету и погрузился в чтение. Когда со стороны комнаты для гостей послышались шаги, Петр Петрович не придал им значения: мало ли зачем старый друг встал с кровати? Но затем дверь открылась, и из ночной темноты в коридор шагнул Верховский. Он двигался медленно и плавно, словно проплывая над полом. Ланге обратил внимание на бледность друга, когда тот вошёл в свет керосиновой лампы в каминном зале. Петр Петрович поднялся и двинулся навстречу Верховскому — глаза того были закрыты. Скептик никак не реагировал на друга продолжая двигаться в сторону выхода из дома.

— Ну вот и недуг твой обострился, Костя, — прошептал Ланге, слегка обнял друга за плечи и аккуратно развернул в обратную сторону, — нервическое расстройство спровоцировало сомнамбулизм. И я тоже, хорош! Знал же, что такое может случиться, а валерианы не предложил...

Петр Петрович проводил Верховского до кровати и уложил в постель, тот как ни в чем не бывало захрапел, так и не открывая глаз. Ланге вернулся в каминный зал, упал в кресло и залпом опрокинул давно налитый стакан водки.

Проснувшись утром, Верховский обнаружил, что дневник лежит рядом на прикроватном столике, раскрытый на последней странице. Скептик невольно поежился, подумав, что Ланге мог перечитывать записи пока он спал. «Или Мефодий вражеский агент?» - промелькнула мысль в сознании Константина Михайловича. «Всё хватит! Надо перестать сходить с ума! Константин, вспомни кто ты есть! Всё в порядке. Здесь я в безопасности!» - подытожил Верховский одеваясь и машинально закрыл тетрадь..

Когда он вышел в каминный зал, его уже ждал Ланге пьющий чай и читающий свежую газету.

— Доброе утро, Константин Михайлович! Как спалось? — поинтересовался Петр Петрович откладывая в сторону газету.

— Доброе утро, Петр! Спасибо тебе, спал как младенец! — ответил Верховский.

— Послушай, Костя, а ты принимаешь бромиды, которые тебе назначил доктор Филиппов? — прямо в лоб спросил Ланге.

— Только не говори, что я ходил... — с потрясением произнес скептик.

— Увы, так и было. Поймал тебя вот здесь, у письменного стола и развернул, отправив обратно в кровать. Думаю нервное это, такая ночь выдалась, — сделал паузу Петр Петрович и продолжил, — выпей вот валерианы, лишним точно не будет.

— Я был искренне уверен, что победил сомнамбулизм уже давно. Даже не помню, когда ходил так в последний раз, — грустно заметил Константин Михайлович.

— Ничего-ничего! Нервы, Костя, нервы! А я договорился с Фло, он ждёт тебя. Пообедаем и Мефодий доставит тебя на набережную Фонтанки, — пытаясь воодушевить друга сообщил Ланге, — Кстати, в газетах пишут о нападении на лавку Трубецкого с целью ограбления, к сожалению, Силантий Силович действительно мёртв.

— А я-то надеялся, что мне это всё приснилось! — то ли съязвил, то ли правда утратив надежду, констатировал Верховский.

Глава 4

Полдень. Санкт-Петербург. Дом Трубецкого. 24 февраля 1881 года.

— Ваше благородие, вот обнаружили в шинели на первом этаже, — сообщил городовой, протягивая судебному следователю записку.

— Спасибо, братец, ступай! — ответил следователь, разглядывая записку. — Ишь ты как занимательно! Елизавета Раевская, значит.

Следователь поднёс записку к носу, но аромата духов не уловил. И начал размышлять: «Осмотр места преступления указывает на то, что покойный принимал гостей, а точнее — одного гостя, судя по количеству рюмок на столе. И этот гость, спасаясь от убийц, сиганул в окно — вон на раме остались кусочки ткани. Если погибшего звали Силантий Силович, то, скорее всего, Константин Михайлович — тот самый, которому пишет госпожа Раевская, — и есть наш чудесный беглец».

— Андрей! Опись похищенного готова? — крикнул следователь помощнику.

— Так точно, Иван Назарович! Извольте, — сообщил помощник и протянул список начальнику, — Всё записано со слов камердинера.

— Угу… золотая табакерка, золотые часы, бронзовая статуэтка лошади… И это всё?

— Да, коллекции на месте, сейф не вскрыт. Более того ключ от него остался лежать в кармане покойного.

— Выходит, безделушки эти прихватили душегубы для отвода глаз, так, Андрей?

— Выходит так, Иван Назарович!

— Ты вот что: езжай в жандармерию и попроси у них досье на некую Елизавету Раевскую — всё, что есть. И сегодня же вечером отправишься в ресторан, — распорядился следователь, а потом, на французский манер, добавил: — Ресторан де Пари.

— Будет сделано! — ответил помощник и покинул помещение.

«Странное дело. Убили богатого человека и ничего толком не взяли. Вон какие сабли на стенах висят. Уж не политическое ли это убийство? Надо будет проверить круг общения господина Трубецкого» - размышлял Иван Назарович, глядя в разбитое окно.

— Скоро весна… — произнёс он вслух и поправил шинель, а снег всё продолжал наполнять комнату через зияющую дыру.

День. Санкт-Петербург. Набережная Фонтанки. 24 февраля 1881 года.

Как и было договорено, Мефодий привез Верховского к черному ходу в доме Фло. Эту перестраховку предложил в ответном письме сам Аркадий Ильич, сославшись на то, что в их непростом деле это точно не станет лишним. Константин Михайлович кивнул на прощание кучеру и, поправив одолженную у Ланге шинель, направился к входу. Верховский протянул руку, чтобы постучать, но не успел — дверь открыла горничная, любезно улыбнулась и жестом пригласила войти. Забрав у скептика верхнюю одежду, она проводила его к господину Фло.

Кабинет Аркадия Ильича оказался невелик и обставлен с подчёркнутой простотой. Письменный стол красного дерева, несколько шкафов с книгами, кожаные кресла. На стене — портрет императора. Сам хозяин поднялся из-за стола навстречу гостю. Фло был сухощав, с аккуратно подстриженной седой бородкой и цепкими, чуть прищуренными глазами.

— Константин Михайлович? Ланге писал о вас. Присаживайтесь.

Голос у него оказался ровным, без лишних интонаций. Верховский опустился в кресло и, достав из внутреннего кармана дневник, положил на стол.

— Аркадий Ильич, Петр Петрович сказал, что вы можете помочь. Эту тетрадь…

— Я знаю, — перебил Фло, не глядя на дневник. — Я знаю эту тетрадь, Константин Михайлович.

Верховский замер.

— Вы знали Мягкова?

— Знал, но сразу замечу, это не его дневник, совсем не его... Но прежде чем я отвечу на ваши вопросы, — Фло, несколько понизив голос, продолжил, — позвольте поинтересоваться, что вы думаете о записях? Вы ведь их читали верно?

— Читал. Но будучи человеком науки, далеким от поэзии, не понял всю туманность формулировок. Да и времени у меня было немного на чтение, откровенно говоря.

— Вот как? А что скажете о треугольном плетении на полях? — поинтересовался Аркадий Ильич, открывший тетрадь по памяти именно там, где был изображён странный символ.

— Смею предположить, что это норманнский узел. Наверняка каждый треугольник обозначает один из трех миров в их языческой традиции, — принялся размышлять Верховский, — в текстах я заметил частые упоминания тройственности...

— Ох, как отрадно слышать мысли образованного человека, — улыбнувшись, подчеркнул Аркадий Ильич, — вы очень близки в своих выводах к истине.

Фло выдержал паузу, поднялся из-за стола, отодвинул шторку и выглянул в окно, затем вернулся на своё место и смотря в глаза Верховскому заговорил:

— Дневник — это инструмент. Он заключает в себе божественную силу! Да-да, я знаю кто вы и знаю ваш профиль господин Верховский, однако, попрошу меня не перебивать. Дослушайте пожалуйста. Все записи в этом дневнике написаны рукой Хранителя Времени. Треугольники которые вы видели на полях, обозначают святую троицу. Это наш Бог — Иисус Христос, а Хранитель Времени пророк Его! Если бы у вас было больше времени для анализа записей, вы бы наверняка сопоставили, что часть катренов написана о непосредственных покушениях на государя Александра II. И уверяю вас, убийства срывались именно благодаря воле Хранителя. Соловьев выпустил пять пуль — ни одна не достигла цели, подрыв поезда под Москвой — состав государя прошёл мимо, взрыв в столовой зимнего дворца. Это всё — работа Хранителя. Спасение помазанника Божьего — ибо так угодно Отцу нашему.

Верховский сидел, абсолютно бледный, и смотрел в пол. Чем больше он слушал статского советника, хоть и отставного, тем больше пытался себя убедить в сумасшествии всего мира и его самого — философа-скептика Верховского.

Верховский поднял глаза на Фло. Губы его пересохли.

— Вы хотите сказать, — начал он, с трудом подбирая слова, — что все эти покушения… что их предотвратили не случайность и не неумение террористов, а… некто, пишущий в этой тетради?

— Именно так, Константин Михайлович, — спокойно ответил Фло.

— Но кто он? Кто этот хранитель? — почти шёпотом произнес Константин Михайлович и, посмотрев на Фло, спросил: — Вы?

Аркадий Ильич искренне расхохотался. Этот внезапный взрыв смеха казался совершенно неуместным. Поэтому Верховский смотрел на Фло, пребывая в полном недоумении.

— Прошу меня простить, Константин Михайлович, — отдышавшись и не скрывая улыбки, сообщил Аркадий Ильич. — Нет, я не Хранитель Времени. Но вы, пусть и не озвучив, задаёте совершенно правильный и логичный вопрос: откуда тогда мне столько известно о тетради? Вернёмся к треугольникам. Этот норманнский узел, как вы его нарекли, олицетворяет ещё и посвящённых в тайну времени. Я член первой тройки. В неё входит сам Хранитель и два мастера. У каждого мастера существует вторая тройка: в неё входят мастер и два подмастерья. У подмастерьев сформированы свои тройки с учениками. Мастера знают всех посвященных в своей вертикали, и так далее по иерархии. Такая структура позволяет оставаться мастерам в тени и не допускает попадания случайных людей в наши ряды. Мягков был моим подмастерьем, Константин Михайлович, — подытожил Фло и задумался. — Ах, да! Мы не знаем, кем является Хранитель Времени; более того, сам Хранитель не знает, кто он. Вы, конечно, спросите: „Как это возможно?“ — амнезия, господин Верховский. Хранитель страдал сомнамбулизмом.

Услышав об этом, скептик невольно поёжился, вспоминая слова Ланге о своей ночной прогулке. Тем временем, Фло продолжал:

— Все свои записи он писал ночью в состоянии беспамятства. Именно через недуг на него спускалась Божья благодать. Он прятал дневник от посторонних глаз и даже от себя самого — от себя самого, потому как днём он был совершенно другим человеком. И я абсолютно открыт перед вами: я действительно не знаю… Кто он в мирской жизни. Перед каждым покушением на императора первая тройка собиралась в тайном месте и совершала ритуал переплетения нитей судьбы через чтение катренов. Да, я видел Хранителя. Но он всегда приходил на такие собрания облаченный в темную мантию и с маской на лице. Прошу вас, Константин Михайлович, доверьтесь мне: до встречи с Хранителем я был таким же скептиком, как и вы.

— Я хотел найти у вас помощи. Но теперь боюсь, что могу не уйти от вас живым, Аркадий Ильич… — с печалью в голосе констатировал Верховский.

— Отчего же? Константин Михайлович, после скоропостижной смерти Мягкова мне нужен подмастерье и я хочу предложить это место вам! Тем более, замечу, что само провидение направило вас ко мне. А случайности не случайны, и сегодня я это знаю наверняка, — слишком доброжелательно улыбнулся Фло.

— Похоже, что выбора у меня нет?

— Конечно есть. Выбор — священное право людей. Вы можете спокойно покинуть мой дом, — сообщил Аркадий Ильич, указав жестом на дверь. — Вот только боюсь, следователи уже ищут вас и вряд ли погладят по головке за убийство Трубецкого, даже если вы его не совершали…

— Значит, выбора нет… — прошептал Верховский и добавил уже громче: — Я согласен!

— Прекрасный выбор! — констатировал Фло и протянул руку, Константин Михайлович пожал её, а Аркадий Ильич продолжил, — самое время познакомить вас с моим вторым подмастерьем — позвольте представить: Елизавета Раевская!

В комнату вошла та самая горничная, которая встретила Верховского у черного хода. Только теперь Константин Михайлович узнал её — это была именно дама из Пассажа, которая оценивающе смотрела на него.

Глава 5

Вечер. Санкт-Петербург. Дом Фло. 24 февраля 1881 года.

Аркадий Ильич выделил Верховскому комнату и настоятельно попросил оставаться в доме до тех пор, пока не разрешит вопросы, связанные с его подозрением в убийстве Трубецкого. Константин Михайлович лежал на кровати, смотрел в потолок с лепниной и размышлял о том, насколько правдивы могут быть выводы об уникальной божественной силе дневника: «Но ведь покушения на жизнь императора действительно были предотвращены — абсолютно случайным и мистическим образом. Могли ли лица первой тройки действительно изменять судьбу? Бред какой-то... Или нет? Хранитель не помнит себя, не помнит себя, не помнит намеренно. Так он сохраняет полное инкогнито ото всех. В чем его мотивация кроме как спасти императора? Он не ищет никакой выгоды для себя лично, только радеет за высшую силу посланника Бога на земле».

В дверь постучали точно в тот момент, когда часы на стене пробили 18. Верховский поднялся с кровати и сообщил: «Войдите!» Дверь открылась, и порог переступила Елизавета Раевская.

— Константин Михайлович, увы не так прошло наше знакомство, как я его себе представляла, — сообщила Раевская, размещаясь на стуле около письменного стола. — Я надеялась, что мы встретимся в приватной комнате ресторана де Пари, где закружимся в теологических спорах до поздней ночи...

— Ваша записка... Елизавета, она осталась в шинели в доме Трубецкого, — осознав угрозу, полушепотом констатировал Верховский.

— Подумаешь, записка. Её могли и специально подбросить, чтобы скомпрометировать нас. Да и в ресторане нет никого из нас. - с холодным спокойствием высказала Раевская, — Однако раз уж встреча состоялась здесь, предлагаю скрасить её вином.

Елизавета поднялась и прошагала к другой стене, где в специальной нише скрывались бокалы и бутылка коллекционного алкоголя. Она ловко вынула пробку, Верховский подхватил бокалы, поставил на письменный стол и, приняв у Раевской бутылку, стал наполнять их.

— Если вы, Константин Михайлович, вдруг решили, что в Пассаже я следила за вами по поручению господина Фло — вы ошиблись, — проговорила Елизавета, принимая от Верховского вино. — Я хотела сделать вас своим учеником и принять в мою тройку.

— А оказалось, что Фло опередил вас, — заметил скептик. — Но так или иначе, мы всё же в одной тройке, Елизавета!

— Вы правы, Константин Михайлович! — улыбнулась Раевская, при этом её глаза были совершенно холодными, она ударила о бокал Верховского, выпила немного вина и продолжила: — Представляете? А ведь именно мне должен был достаться на сохранение дневник Хранителя...

— Но достался второму подмастерью — Мягкову. Почему? — поинтересовался Верховский, отхлебнув из бокала.

— Потому что он служил в министерстве внутренних дел, и Аркадий Ильич посчитал, что это место подойдёт идеально. Как же он тогда сказал? — Раевская на секунду задумалась, а может, просто выдержала театральную паузу. — Там столько тайн, одной больше, одной меньше — никто не заметит...

— Но кто-то всё же заметил! Они убили и Мягкова, и Трубецкого, и стреляли в меня! — выпалил Верховский, вернувшись мыслями к событиям вчерашнего дня.

— Мягков умер своей смертью — сердечный приступ, — возразила Раевская, — проблема в том, что мы стали искать тетрадь в министерстве, а она лежала среди прочих документов, отправившихся на аукцион. Мы потеряли время время, и дневник попал к Трубецкому.

— Но кто тогда напал на нас? Народовольцы? Они знают про плетение нитей? — удивленно спросил Верховский.

— Это вряд ли... Но я предполагаю, что это могли быть люди второго мастера, — ответила Елизавета, допивая вино.

— Но почему Хранитель вообще решил передать дневник мастерам? — продолжал задавать вопросы скептик.

— Мы с вами подмастерья, глубоко уважаемый Константин Михайлович, мастер никогда не скажет нам больше, чем нужно. Я не знаю ответа на этот вопрос... — игриво сообщила Раевская, и схватив за руку секптика, добавила, — может нам стоит узнать друг друга ближе?

Верховский почувствовал, как её пальцы сжали его запястье. В другое время, при других обстоятельствах, возможно, он бы не стал сопротивляться. Но сейчас, после всего, что случилось, после слов о тайной войне внутри первой тройки, этот жест показался ему не столько приглашением, сколько проверкой. Он мягко, но решительно высвободил руку.

— Елизавета, давайте сначала разберёмся, кто охотится за дневником, — сказал он. — А вино… допьём потом.

Раевская засмеялась, оттолкнула скептика и скрылась за дверью.

Снежная ночь опустилась на город. Ветер играл на водосточных трубах мрачные этюды. Елизавета курила у окна в коридоре и всматривалась в холодную, как и она сама, петербургскую зиму. Внезапно она услышала стук в комнате Верховского. Раевская приоткрыла дверь и заглянула внутрь. Константин Михайлович стоял, глаза его были закрыты, а руки стучали по столу — словно что-то искали. Елизавета подошла ближе, положила руку на спину Верховского, но тот никак не отреагировал на её прикосновение.

— Сомнамбула… — задумчиво прошептала Раевская. — Он сомнамбула! — уже во весь голос констатировала она и, оставив Верховского за поисками чего-то на столе, выбежала из комнаты.

— Аркадий Ильич! — закричала Раевская, вбегая в покои Фло. — Он сомнамбула! Верховский сомнамбула!!!

— Лиза! Стучать нужно, прежде чем врываться! — возмутился такой бестактности Аркадий Ильич, вырванный из сна . — Что? Что ты сказала? — удивлённо переспросил Фло, хотя уже отлично понял о чём говорила девушка.

— Верховский — сомнамбула! Он стоит там возле стола и что-то ищет! — выпалила Раевская.

Фло вскочил с кровати и побежал в комнату Верховского, вслед за ним, улыбаясь, спешила Елизавета. Константин Михайлович стоял там же где его оставили минуту назад, и всё ещё пытался что-то найти. Аркадий Ильич подошел со спины, обнял Верховского, развернул его и проводил до кровати. Константин Михайлович успокоился и захрапел.

— Он? — спросила Раевская, затаив дыхание.

— Иди спать! Лиза... Утро вечера мудренее! — произнёс Фло, разместившись на стуле напротив кровати.

Глава 6

Утро. Санкт-Петербург. Окружной суд. Кабинет судебного следователя Рюмина. 25 февраля 1881 года.

— Иван Назарович, не было их в ресторане! Ни Верховского, ни Раевской — как пить дать, затаились они, значит, вину за собой чувствуют! — отрапортовал помощник, вытянувшись по струнке перед столом начальника.

— Да нет, Андрей. Ничего это не значит. Тем более что Верховский скорее жертва в этом злодеянии. А не явился он, может, потому что настигли его душегубы и убили, как неугодного свидетеля. А тело мы просто ещё не нашли... Мрачно? Как есть. — высказался следователь и спросил, — Так, а что по Раевской? Жандармы помогли?

— Так точно, ваше благородие! Вот досье, — сообщил помощник, протягивая документы.

— Читай, Андрей! — отмахнулся Рюмин, и устроился поудобнее, готовясь слушать.

— Раевская Елизавета Сергеевна, 1854 года рождения, уроженка Кронштадта. Сословие: из дворян, личного состояния не имеет. Образование: В 1878 г. поступила на словесно-историческое отделение Санкт-Петербургских Высших женских курсов. Приметы: рост выше среднего, волосы русые, глаза серые. Особых примет не имеет. Семейное положение: незамужем. По агентурным данным, в кругу общения Раевской замечены лица, состоявшие под негласным надзором полиции. Сама Раевская в политически предосудительных действиях не замечалась. С 1880 г. выступает доверенным лицом отставного статского советника Фло Аркадия Ильича, проживающего на набережной реки Фонтанки д.77. Фло ранее служил по ведомству Министерства внутренних дел, вышел в отставку с правом ношения мундира. Сведений о его политической неблагонадежности не имеется. — закончил читать Андрей.

— Доверенное лицо господина Фло, а ты, Андрей, её в бега уже отправил. Вот что, к Аркадию Ильичу я наведаюсь сегодня же, лично. А там и до убийц доберемся. Ступай, братец, cтупай, — подытожил Рюмин и задумчиво взглянул на портрет императора.

Полдень. Санкт-Петербург. Дом Фло. 25 февраля 1881 года.

Аркадий Ильич покинул комнату Верховского только когда за окном стало светать. Он написал записку отставному полковнику Штерну с просьбой посетить его дом грядущим вечером. В углу листа Фло нарисовал треугольник. Затем свернул послание и передал слуге. Ночь для хозяина дома выдалась бессонной: он не сомкнул глаз, переживая, что Верховский может сбежать из дома, охваченный недугом. Фло внимательно разглядывал спящего скептика, анализируя его черты. Он пытался понять: узнаёт ли этого человека? Видел ли его раньше?

Тогда, 10 февраля, когда Хранитель сообщил мастерам, что чувствует близкое забвение, он передал Фло дневник и наказал надёжно спрятать. Потому как, он понадобится 1 марта 1881 года, в день очередного покушения на императора Александра II. Мастер Штерн настаивал на передаче тетради его подмастерьям для должной сохранности в военном ведомстве. Но Аркадий Ильич передал тетрадь своему подмастерью. И это едва не привело к фатальным событиям, если бы не случайное письмо от Ланге. Сама судьба теперь благоволила Фло. А это значит, что шанс спасти императора, как они уже делали не единожды, снова реален! Хранитель говорил, что дневник ещё вернётся к нему. А значит всё так как и должно быть!

В кабинет Фло постучали. Аркадий Ильич встал из-за стола и решил сам открыть дверь визитёру. На пороге стоял Верховский. Вид его был жалким: невзирая на то, что он умылся и раны на лице затянулись коркой, взгляд выдавал сильнейшую усталость от всего происходящего с ним в последние дни.

— Доброе утро, Аркадий Ильич! — начал Верховский, — я вспомнил одну деталь о которой забыл рассказать вам вчера, позвольте войти?

— Конечно, Константин Михайлович! Прошу вас, входите, располагайтесь. — ответил Фло и жестом пригласил скептика к столу.

— Дневник всё ещё у вас? — спросил Верховский полушепотом наклонившись к Фло. Аркадий Ильич посмотрел на Верховского с подозрением и сообщил:

— Разумеется! Он в сейфе, а почему вы говорите шёпотом?

— Не хочу, чтобы нас слышали... — произнёс Верховский, и добавил, — Посторонние.

— Я весь в внимании.

— Вы открывали последнюю страницу дневника? — тем же голосом спросил Верховский.

— Нет.

— Прошу вас, Аркадий Ильич, взгляните!

Фло подошел к сейфу, повернул ключ, вытянул дневник, вернулся за стол. Открыл последнюю страницу и прочитал: «Верховский прочтет эти строки. А значит я жизни лишён. Минуты ускорили ход. За тенью проследует время. Он третий среди других трёх...» Почерк был тот же, что и прежде, разве что выглядел небрежнее и корявее, словно запись оставили в спешке. Аркадий Ильич молча поднялся, выглянул в окно, затем подошел вплотную к Верховскому и спросил:

— Как давно вы страдаете сомнамбулизмом, Константин Михайлович?

— А вы откуда знаете? — в недоумении спросил скептик и, тут же поняв причину вопроса, сообщил: — Ах, да. Значит я снова ходил... Это началось в детстве, после смерти отца. Я уходил по ночам из дома. Меня находили то в парках, то в скверах. Мать стала запирать меня в комнате на ночь. Врач прописал бромиды и поменьше переживаний... Это всё нервы. Ланге тоже отметил, что я ходил прошлой ночью.

В кабинет снова постучали. Фло жестом указал Верховскому оставаться на месте. Сам же взял дневник и положил обратно в сейф.

— Кто там? — спросил Фло.

— Аркадий Ильич, к вам судебный следователь, коллежский асессор, Иван Назарович Рюмин, — сообщил слуга.

Верховский подскочил на стуле, но Фло рукой указал ему вернуться на место.

— Проводи господина судебного следователя в гостинную, я сейчас спущусь, — сообщил Фло, не меняя спокойного тона.

Глава 7

При виде Фло, входящего в гостиную, Рюмин поднялся из кресла, выпрямился и произнёс:

— Желаю здравствовать, Ваше высокородие!

— Здравствуйте, Иван Назарович! Рад вас видеть. Прошу оставьте официоз, двери моего дома всегда для вас открыты, — поприветствовал следователя Фло и пожал ему руку.

— Благодарю, господин статский советник! — отозвался Рюмин и продолжил, — Увы, я вас навестил по долгу службы.

— Прошу — присаживайтесь и рассказывайте. Готов предложить вам любую поддержку.

— Ценю это, милостивый государь! Вашим доверенным лицом последние два года значится Елизавета Сергеевна Раевская. Мне хотелось бы поговорить с вами о ней.

— О Лизе? А в чём дело? Мне не в чем её упрекнуть, служит она исправно. Имеет высшее образование. — стал перечислять Фло, — К тому же предана государству и патриотична так же, как и мы с вами. И точно никак не связана с этими мерзкими террористами. Однако вы же не жандарм, господин Рюмин, а судебный следователь, судебный следователь, выходит, ваш визит связан не с политикой. — Фло сделал паузу, осмотрел Рюмина и подытожил, — Убийство. Значит убийство...

— Вы очень проницательны, Аркадий Ильич! Я расследую убийство коллекционера Трубецкого. — сообщил Рюмин, — И у меня есть основания полагать, что госпожа Раевская могла бы стать ценным свидетелем по этому делу.

— Силантий Силович... Знал его лично, Иван Назарович — прекрасный был человек. Жаль... — резюмировал Фло и поднял глаза к потолку, потом словно опомнился и продолжил: — Не припомню, чтобы Елизавета вела с ним дела. Как она может вам помочь?

— Мы обнаружили записку от её имени в доме Трубецкого.

— Вот как? И какого содержания позвольте полюбопытствовать? Неужто романтического характера? — спросил Фло немного понизив голос на последней фразе.

— Это было приглашение, — начал говорить Рюмин, потом осекся, явно подбирая слова, — эм, на встречу с мужчиной. Вчера в 18 часов.

— Но позвольте, Иван Назарович. Вчера в указанное время Раевская была здесь в этом доме. У меня как раз гостит философ-скептик Верховский Константин Михайлович, и мы до глубокой ночи обсуждали мистицизм и способы борьбы с ним через просвещение общества. — возразил Фло.

— Как Верховский? Он жив? Он здесь? — удивился Рюмин и даже подался чуть вперед, чтобы быть ближе к Фло.

— Конечно, жив. А почему вы сомневаетесь?

— Милостивый государь, я должен с ним увидеться! Он главный свидетель по делу об убийстве Трубецкого.

— Погодите-погодите, господин Рюмин, минуту назад вы говорили, что свидетель Раевская, теперь же утверждаете, что Верховский, как прикажите это понимать? — с некоторым раздражением поинтересовался Фло.

— Записка Раевской была адресована Верховскому и обнаружена в его шинели, которая осталось в доме Трубецкого. — отчеканил следователь, — Верховский видел убийц и ему удалось от них сбежать... Он выпрыгнул в окно.

— Быть не может! И остался жив? Потрясающе! Я сию минуту приглашу его к нам присоединиться! — сообщил Фло и направился к выходу из гостиной. — Прошу вас, Иван Назарович, подождите несколько минут, мы скоро вернёмся вместе!

Аркадий Ильич вошёл в кабинет, где его ждал Верховский, нервно стуча пальцами по столу.

— Константин Михайлович, ничего не бойтесь и говорите спокойно! Сейчас мы спустимся к следователю. Он ничего не знает про дневник, и узнать ничего не должен. Ложь работает хорошо только тогда, когда содержит правду! Поэтому слушайте внимательно: Записку вам передала Раевская в целях приватной встречи, но планы изменились. Вас пригласил к себе Трубецкой для частной беседы о какой-нибудь коллекции, где ваши интересы пересекались. Убийца, войдя в комнату, выкрикнул что-то вроде: «Смерть предателю!» Затем описывайте реальные сцены убийства и побега. Ни слова о дневнике! Расскажите о визите к Ланге, о своём настоящем страхе. О том, что пришли ко мне, случайно встретили здесь Елизавету и поэтому остались у меня. Да, вчера мы до глубокой ночи втроем обсуждали мистицизм. — подытожил Фло. — И вот что ещё — вы никому не рассказывали про убийство Трубецкого, потому как боялись за свою жизнь и не знали кто именно убил коллекционера. Всё ясно?

— Да, господин Фло, я так и скажу. Спасибо вам! — сообщил Верховский, выходя вслед за Аркадием Ильичем из кабинета.

В гостиную, улыбаясь, вошёл Аркадий Ильич, а следом за ним — бледный и понурый Верховский. Фло обернулся на Верховского, окинул его оценивающим взглядом и, обращаясь к Рюмину, проговорил:

— Иван Назарович, позвольте рекомендовать Константина Михайловича Верховского, собственной персоной! — И, уже обращаясь к скептику, добавил: — Вы правда выпрыгнули в окно?

Верховский молча кивнул, не решаясь ответить словами.

— Потрясающе! — восхитился Фло. — Господа, я вас оставлю. Приятной беседы! — сообщил Аркадий Ильич и вышел из комнаты.

Рюмин жестом пригласил Верховского сесть. Следователь держался спокойно, но взгляд его был цепким.

— Позвольте представиться: судебный следователь Иван Назарович Рюмин. — Он достал записную книжку, перелистнул несколько страниц, — Константин Михайлович. Я понимаю, вам сейчас тяжело, сразу замечу — вас ни в чем не обвиняют, вы свидетель. Пожалуйста успокойтесь и расскажите всё по порядку. Когда и при каких обстоятельствах Вы прибыли в дом Трубецкого?

— Сразу после лекции в Пассаже, Силантий Силович подошёл ко мне и пригласил к себе. Он хотел показать мне своё новое приобретение — шаманскую маску из Африки. Вещица имела мистическое значение, а мистика это мой хлеб, поэтому Трубецкой позвал меня для консультаций.

— По прибытии вы сразу поднялись в кабинет? — поинтересовался Рюмин, внося пометки в записную книжку.

— Да, мы разделись и поднялись наверх. Силантий Силович предложил отведать коньяка, я не смел отказаться.

— Что происходило потом?

— Потом он показал мне маску — прелюбопытнейшая вещица между прочим, явно предназначена была для каких-то шаманских ритуалов или посвящений. В той стороне, хочу заметить, отношение к магии совершенно иное, не так как у нас, они там знаете ли...

— Константин Михайлович! Прошу вас, мы не на лекции, давайте вернемся к сути. — прервал Верховского следователь, — что было дальше?

— Извините, увлёкся. Дальше я услышал странный шум снизу. Силантий Силович — жестом попросил повесить маску на место, на дверцу часов, а сам направился в сторону двери. Но не дошёл, в комнату вбежали двое. — Верховскому на несколько секунд даже перехватило дыхание, когда он вспомнил этот эпизод.

— Вы сможете опознать этих людей? — спросил Рюмин, продолжая вести записи.

— Они были в темной одежде, в руках сжимали револьверы. Лица перекрывали шарфы. Единственное что я видел — это их холодные глаза.

— Они что-то говорили?

— Да, тот что ниже ростом крикнул Трубецкому — «смерть предателям!», а затем выстрелил. Кажется даже дважды. Тогда Силантий Силович попятился к столу, упал и опрокинул графин.

— Вы уверены в этих словах?

Верховский задумался, посмотрел в потолок, затем на Рюмина и ответил:

— Да! Он кричал именно так.

— Что происходило потом?

— А потом время словно остановилось. Я видел как в мою сторону шёл второй и поднимал револьвер, чтобы выстрелить. А я выпрыгнул в окно, которое как раз было за моей спиной.

— Второй этаж. Вы могли разбиться.

— Я упал на крышу экипажа, который стоял внизу. Потом я спрыгнул и побежал прочь, петлял по дворам, чтобы запутать следы. Я боялся, что меня догонят, понимаете? — с дрожью в голосе сообщил Верховский, явно с трудом справляясь с охватившей тревогой, — Или что жандармы арестуют за убийство, которого я не совершал.

— Константин Михайлович, повторюсь, вас ни в чем не обвиняют, успокойтесь, прошу вас! Из-за страха за свою жизнь вы не пошли в полицию верно? Тогда, куда вы пошли? — продолжил задавать вопросы Рюмин.

— Я пришел домой к своему другу — историку Петру Петровичу Ланге.

— Ланге… — Рюмин записал. — Он может подтвердить, что вы были у него?

— Вне всяких сомнений! Я переночевал у него, а утром он посоветовал мне обратиться к Аркадию Ильичу. Сказал, что Фло — сможет помочь.

— И вы сразу поехали к господину Фло?

— Не сразу. После обеда его кучер отвёз меня сюда. Здесь же я случайно встретил Елизавету Сергеевну Раевскую, с которой у нас была запланирована дискуссия в ресторан де Пари. В моей шинели должна была остаться записка от неё - в доме Трубецкого. Оказалось, она тоже приехала сюда по делам. И вчера мы втроём до глубокой ночи говорили о мистицизме, о просвещении… я и не заметил, как время пролетело и, Аркадий Ильич любезно предложил мне остаться.

— Да, мы видели эту записку. А что вы рассказали господину Фло? В чем вам понадобилась помощь? Вы рассказали про убийство Трубецкого?

— Я... Я испугался, что он мне не поверит. Поэтому решил узнать его ближе, чтобы понять можно ли ему довериться.

— И как? Можно? — отложив в сторону карандаш, поинтересовался Рюмин.

— Бесспорно, это человек чести! — искренне сообщил Верховский.

— Что ж, Константин Михайлович. Я вынужден попросить вас пока не покидать город. Возможно, появятся дополнительные вопросы. — Он поднялся. — Вы останетесь здесь, у господина Фло?

— Да. Пока Аркадий Ильич не возражает.

— Передайте ему мою благодарность за содействие. — Рюмин направился к двери, но на пороге обернулся: — И всё же, Константин Михайлович… если вы вдруг вспомните что-то ещё, не держите в себе. Любая мелочь может помочь.

С этими словами он вышел.

Глава 8

Вечер. Санкт-Петербург. Дом Фло. 25 февраля 1881 года.

Полковник Штерн вошёл через чёрный ход около девяти часов вечера. Твёрдым шагом он поднялся в кабинет Фло. Трижды стукнул в дверь и, не дожидаясь ответа, открыл её.

— Аркадий, к чему такая срочность? До собрания ещё четыре дня! — начал с порога полковник, но, увидев в кабинете Раевскую, замолк.

— Здравствуй, Филипп Генрихович! — поздоровался Фло и добавил Раевской: — Елизавета, оставьте нас!

Когда девушка вышла из кабинета, Аркадий Ильич, указав Штерну на кресло, открыл сейф и достал дневник.

— Я нашёл его, Филипп!

— Уже лучше! Сам потерял, сам нашёл! — ехидно заметил Штерн.

— Ты про дневник? О нет, его я не искал — он сам ко мне пришёл, — таинственно улыбнулся Фло, а затем добавил: — Я нашёл Хранителя!

— Не может быть. Он же говорил о скором забвении... — засомневался Штерн.

— Да. Но ты вспомни, он ещё говорил, что дневник всё равно к нему вернётся! И он вернулся.

— Хватит тайн, Аркадий! Кто он?

— Верховский Константин Михайлович.

— Этот пустомеля театральный? Не смеши меня! — резко возразил Штерн.

— Смотри, эта запись появилась в дневнике уже после того, как я передал его подмастерью, — констатировал Фло и протянул дневник полковнику.

Штерн принял тетрадь, внимательно прочитал запись — почерк действительно был прежним.

— Он третий среди других трёх... Ты полагаешь, что этот катрен пророчит Хранителю узнать правду о себе? Точнее не так. Хранитель понял, что он Верховский и оставил об этом запись, причём чётко указал, что он в этой «ночной» ипостаси умрёт, а его место в тройке займет его дневное Я? — задумчиво говорил Штерн, всё ещё вглядываясь в текст.

— Ты совершенно прав, мой друг! И тому есть доказательства: Первое — дневник попал в руки к Верховскому, а точнее вернулся к нему. Второе — Верховский страдает сомнамбулизмом, свидетелем которого я был лично! И наконец третье — пророчество в дневнике, появившееся после передачи его Мягкову!

— Звучит очень логично, Аркадий. Но я бы проверил этого Верховского. В нашем деле промашки быть не должно.

— Для этого ты и здесь, Филипп! Минувшей ночью Верховский искал на столе дневник и карандаш. Сегодняшней ночью мы оставим ему эти предметы.

— Он что здесь? У тебя? — изумился Штерн.

— Об этом я и говорю — улыбнулся Аркадий Ильич, — проведём эксперимент.

— Проведём!

Когда они вышли из кабинета на лестничной пролёте стояла Раевская и курила, поглядывая на очередную метель за окном.

— Елизавета, как дела у нашего гостя? — поинтересовался хозяин дома.

— Пишет. Уж не знаю, новую книгу или мемуары, — со смехом ответила Раевская и ушла в свою комнату.

— Я оставил ему карандаш и бумагу, для развлечения, он всё-таки ученый человек. — пояснил Штерну Фло, — но на самом деле, чтобы эксперемент прошел натурально, Филипп Генрихович.

До полуночи мастера просидели в гостинной. А затем направились в комнату скептика. Как и ожидалось, Константин Михайлович стоял с закрытыми глазами около письменного стола, сжимал в руке карандаш и водил рукой по листу. Фло и Штерн подошли со спины и заглянули на записи Верховского. Он ничего не писал. На бумаге остались следы каких-то кругов и закорючек. Штерн взглянул на Фло с подозрением, но Аркадий Ильич достал дневник хранителя и положил его прямо перед Верховским. Карандаш в руке скептика замер. Рука сама потянулась к дневнику. Штерн и Фло сосредоточено наблюдали. На обложке, рядом со словами „третий из трёх“ Верховский начал водить карандашом. Это были совсем не слова. Он рисовал треугольники. Тот самый норманнский узел, который уже фигурировал на полях этой тетради. Константин Михайлович повторял фигуру снова и снова не отрывая карандаша от бумаги.

— Теперь тебе достаточно? — шёпотом спросил Фло.

— Нужно будет завтра ещё кое-что проверить, — отозвался Штерн, — но я впечатлён.

Аркадий Ильич, обнял за плечи Верховского, тот замер. Фло вытянул из пальцев скептика карандаш и развернув его повёл в кровать. А Штерн поднял со стола дневник и вгляделся в знакомый символ.

Утро. Санкт-Петербург. Дом Фло. 26 февраля 1881 года.

— Константин Михайлович, доброе утро! Как вам сегодня спалось? — поинтересовался Фло, приветствуя Верховского на завтраке.

— Благодарю вас, Аркадий Ильич. Признаюсь, мне совестно настолько пользоваться вашей добротой — я у вас на полном пансионе, — с улыбкой заметил Верховский.

— Да будет вам, господин Верховский. Не откажите в любезности после завтрака подняться ко мне в кабинет? Я хотел бы переговорить с вами о нашем деле.

— Конечно, Аркадий Ильич! Непременно!

Когда Фло с Верховским поднялись в кабинет, их уже ждал полковник Штерн.

— Позвольте представить: полковник Филипп Генрихович Штерн, — сообщил Фло и затем добавил: — Мастер…

— Аркадий Ильич... А разве мне можно знать другого мастера? А как же структура троек? — удивился скептик.

— Вы проходите, Константин Михайлович, садитесь, — сообщил Штерн. — Cейчас мы вам всё объясним.

Верховский сел за стол, куда ему указал Штерн, а мастера сели по разные углы от него.

— Вот, возьмите дневник Хранителя, — сказал Фло, протягивая тетрадь Верховскому, — взгляните на последнюю страницу, будьте любезны.

Скептик открыл дневник и увидел, что в нём оказался нарисован норманнский узел, которого прежде не было. Он поднял глаза на мастеров и спросил:

— Господа, это шутка?

— Отнюдь, господин Верховский. Мы оба наблюдали, как, будучи сомнамбулой, вы нарисовали этот символ минувшей ночью. — Серьёзно заметил Штерн, — скажите где вы были в даты когда на императора совершались покушения?

Верховский застыл, понимая к чему клонит полковник.

— Я был в Петербурге... Господа... Но погодите-погодите. Хранитель же не помнит, кто он? И не должен помнить! Вы мне так говорили господин Фло! — размышлял Верховский.

— Да, так и было. Но затем Хранитель Времени сообщил нам, что чувствует скорое забвение и что нужно спрятать дневник. И что он всё равно к нему вернется. Он и вернулся.

— А последняя запись точно указывает на вас, значит Хранитель узнал кто он и оставил конкретный намёк. — добавил Штерн.

— Но, господа, почему тогда я нарисовал только норманнский узел, а не написал очередной катрен? Почему я не говорил с вами так, как это делал Хранитель? — продолжал сомневаться Верховский.

— Константин Михайлович, я полагаю, проблема в потрясении. Вы пережили покушение — именно его Хранитель мог обозначить как забвение, обратите внимание: в пророчестве указано — «Верховский прочтёт эти строки, а значит я жизни лишён...» — предположу, что лишение жизни — это именно забвение в сомнамбуле, когда вы утратили возможность взаимодействовать с мастерами в привычной форме, — высказался Аркадий Ильич.

— Но если я не могу ничего написать, как мы спасём государя? Как проведём ритуал? — уточнил Верховский.

— Дневник у нас. Хранитель написал катрен перед тем, как передать на сохранение тетрадь. — сказал Штерн.

— Мы справимся. Втроём! — подытожил Фло. — Откройте предпоследнюю страницу, Константин Михайлович: этот текст должен спасти императора.

Верховский открыл текст и прочитал вслух:

— Мы слышим метель, она держит Его на руках. Движение вспять, через снег по иному пути. Под холодом страх, но огонь не укроет собой. Свернувшему прочь не исчезнуть под грохотом зла...

Глава 9

День. Санкт-Петербург. Окружной суд. Кабинет судебного следователя Рюмина. 26 февраля 1881 года.

— Значит, Ланге подтверждает, что Верховский был у него в ночь после убийства. Хорошо, Андрей. А что с пулями и извозчиком? — спросил Рюмин у помощника.

— Иван Назарович, пули выпущены из армейского револьвера. А вот возничий — он, зараза, пока молчит. Говорит, мол, это ему крышу попортили, а сам он мимо ехал и никого не ждал, — сообщил Андрей.

— Значит, точно знает убийц и боится расправы. Я сам с ним потолкую. Он у нас в изоляторе?

— Так точно!

Рюмин вышел из своего кабинета, перешёл через всё здание суда и по отдельному переходу проследовал в изолятор. Конвойные пропустили следователя в камеру к задержанному.

— Ну здравствуй, Степан Палыч! Как же это так тебя угораздило-то? — начал с порога Рюмин, подходя к нарам.

— Ваше благородие, да сам не знаю. Ехал мимо этого дома злосчастного, тут как сиганёт мужик на крышу — и бежать.

— Ну а ты чего?

— Чего?

— Даже не остановился проверить, что с экипажем? Даже негодяю этому не захотел тумаков отвесить?

— Дык я это… Испужался что-то и наоборот припустил.

— Ну да?

— Ну да! Как есть припустил, батюшка.

— Это, выходит, ты жертва, Степан Палыч. Отпускать тебя надо…

— Спасибо, кормилец, что разобрался!

— Да только момент один есть. Те двое, которых ты к Трубецкому привёз, по делу политическому проходят, и тебя, мой милый друг, на свободе точно прикончат. Поэтому, чтобы тебя от напасти спасти, я тебя в руки жандармерии напрямую и определю как террориста. Милость тебе сделаю — подольше проживёшь!

— Да как же так-то? Я ни сном ни духом! Сказали к лавке надо — я отвёз. Потом ещё и пострадал сам. Какие террористы, господин следователь?

— Подставили они тебя, Степан Палыч, под удар. Давай рассказывай, кто такие и где ты их подобрал?

— Так на Дворцовой площади и подобрал!

— Военные, что ли?

— Похоже на то. Меж собой про полковника какого-то говорили: то ли Шеина, то ли Шерина. И чего-то ещё про тетрадь. Три рубля дали и просили ждать.

— Узнать сможешь?

— А то как же! Ваше благородие, ты только меня не выпускай!

— Совсем?

— Пока их не найдёшь!

— Договор! — сообщил Рюмин и пожал задержанному руку.

Вечер. Санкт-Петербург. Дом Фло. 26 февраля 1881 года.

После утреннего разговора с мастерами Верховский весь день просидел в комнате за чтением дневника. Ему очень хотелось узнать получше ту, другую, форму себя. Узнать больше о человеке, который не помнил себя, но отлично помнил город. Константин Михайлович с присущим ему перфекционизмом отмечал каждый символ, каждую фразу. Катрены, относящиеся к покушениям на императора, имели чёткую структуру и понимание того, в какой момент и при каких обстоятельствах произойдёт несчастье и как его можно избежать. Верховский пытался вспомнить, как он читал вместе с мастерами эти строки, как он плёл новые нити судьбы, — но это никак не удавалось. Мастера сказали, что следующее покушение должно состояться 1 марта, до этой даты оставалось всего несколько дней. А он — Хранитель, не понимает, сработает ли ритуал.

Из размышлений Верховского вырвал стук в дверь. Он машинально повернул голову и предложил войти. Раевская вошла одетая в броский наряд, притягивающий взгляды к выдающимся формам. Константин Михайлович невольно отметил приметные параметры Елизаветы.

— Константин Михайлович, а вам не скучно сидеть тут целый день?

— Боюсь, у меня нет выбора, Елизавета. Ко мне приходил следователь, вы помните, я под подпиской.

— Да-да, помню, конечно. Может, вина? — кокетливо спросила Раевская, затем скривила лицо и добавила: — Хотя нет, мы будем ждать, когда схватят убийц! Так вы говорили?

— Да, похоже, что так. Но вы же не просто так пришли, вам же что-то нужно? — спокойно спросил Верховский.

— А вас и не проведёшь! Да, да-да-да! Я хочу узнать: Хранитель — это ведь вы? Погодите-погодите, троек всё равно уже нет, система сломалась. Я хотела взять вас в ученики, а вы за пару дней превзошли мастеров. — Холодно сообщила Елизавета. — Я видела ваш сомнамбулизм, именно я рассказала о нём Фло. Если вы Хранитель, вам суждено спасти Россию!

— Я буду рад послужить своей стране! Но я не могу ответить на ваш вопрос. Я не помню…

— Конечно, не помните! Хранитель и не должен помнить — у него для этого есть целый дневник памяти, — возразила Елизавета. — Я искренне хочу вам помочь и быть полезной! Поверьте, Константин Михайлович, я знаю вас лучше всех, я прочитала все ваши труды! Кроме одного…

— Вы говорите о дневнике Хранителя? Я не узнаю в этом почерке себя…

— Конечно! Попробуйте писать с закрытыми глазами — все буквы будут выглядеть иначе.

— Почему Фло передал дневник Мягкову, а не вам?

Раевская насторожилась, но через мгновение её выражение лица стало ироничным.

— Понимаете, господин Верховский, Фло не хотел подвергать меня опасности. Подозреваю, что причина именно в этом.

— Аркадий Ильич хороший человек, он действительно мог так поступить.

— Хороший. Но и вы хороший человек, Константин Михайлович! Вы столько раз спасали всех нас! Я понимаю. Не смею просить прочесть ваш дневник. Но прошу вас, прочтите мне последнее предсказание. Так хочется хоть раз услышать эти строки из уст самого Хранителя… — Раевская приблизилась к скептику и заглянула в его уставшие глаза.

— Хорошо! Думаю, эту просьбу я в силах исполнить…

Глава 10

День. Санкт-Петербург. Главный штаб военного министерства. 27 февраля 1881 года.

Судебный следователь Рюмин поднимался по ступеням Главного штаба на Дворцовой площади, уже отлично зная имена тех, кто убил Трубецкого и покушался на жизнь Верховского. Утром извозчик указал ему на тех офицеров, которых он подвозил к месту убийства. Предполагая, что дело теперь может носить политический характер, все материалы были переданы в жандармерию. Они и задержали капитана Зорина и капитана Смирнова — пока до выяснения всех обстоятельств. А Рюмин направился к полковнику Штерну за личными делами подчинённых.

Иван Назарович постучал в дверь полковника и после разрешения вошёл:

— Здравия желаю, ваше высокоблагородие, господин полковник! Разрешите представиться: судебный следователь, коллежский асессор, Иван Назарович Рюмин.

— Здравствуйте, господин Рюмин! Чем могу быть полезен?

— Я расследую убийство. В рамках следствия нам хотелось бы попросить вас дать санкцию на ознакомление с личными делами офицеров Зорина и Смирнова, — начал Рюмин. — В настоящий момент они задержаны жандармерией.

— Что значит «задержаны»? На каком основании? Господин Рюмин, вы вообще в курсе подследственности? Этим делом должна и будет заниматься военная прокуратура! — встав из-за стола, прошипел Штерн.

— Ваше высокоблагородие, дело имеет политический характер, и поэтому им занимается жандармерия.

— Дела вам, как гражданскому чину, я не передам, — хмуро заметил полковник. — Прошу покинуть мой кабинет! Я буду говорить только с военной прокуратурой. А у вас, господин Рюмин, за самоуправство могут быть большие проблемы! Честь имею!

— Всего доброго, господин полковник! — произнёс Иван Назарович и вышел за дверь.

Штерн поднялся из-за стола, закрыл дверь кабинета на ключ, налил из графина водки и залпом выпил.

— Да! Я рискнул, да! — стал говорить сам с собой Штерн. — А разве у меня был выход? Этот придурок Мягков оставил дневник у себя, вместо того чтобы запереть в сейфе! Я не мог, не смел допустить, чтобы он попал в чужие руки! Я им так и сказал: «Добыть тетрадь любой ценой!» Конечно, это был самый простой выход — убийство. Верховский спутал все карты. Но Господи! Боже, отец наш, спаситель! Как я благодарен тебе, что он остался жив! Ты видишь всё, ты знаешь всё: цель моя благая — спасение помазанника Твоего, самодержца Александра Второго, — прошептал последнюю фразу полковник и перекрестился, глядя на портрет императора.

Вечер. Санкт-Петербург. Окружной суд. Кабинет судебного следователя Рюмина. 27 февраля 1881 года.

— Иван Назарович, что-то эти касатики упираются. «Мы не мы, военный суд…» — продолжал беседу майор Ривво. — Нам, в жандармерии, конечно, понятно, что они юлят. Но по процедуре нужна очная ставка. Вы сможете привлечь к этому мероприятию господина Верховского? Ведь кроме его показаний иных политических мотивов и нет.

— Конечно, Михаил Павлович! Понимаю вас, подозрения основаны только на словах Верховского. Он под подпиской о невыезде. И я смогу организовать следственный эксперимент. Сегодня общался с полковником Штерном: он очень недоволен задержанием его людей и в особенности моей просьбой получить их личные дела. Боюсь, военная прокуратура заглянет и к вам.

— Да пусть заглядывает, не в первый раз, — засмеялся Ривво и подкрутил усы. — А вот то, что террористическая зараза проникла уже и в военное ведомство, — это сильно бьёт по безопасности всей страны. Назначим очную ставку на 2 марта на месте преступления. Сообщите, пожалуйста, об этом Верховскому.

— Направлю письмо господину Фло, у которого остановился Верховский.

Утро. Санкт-Петербург. Дом Фло. 28 февраля 1881 года.

— Константин Михайлович, вам письмо из окружного суда, — сообщил слуга Фло и передал Верховскому послание.

И хранитель, и мастер сидели в гостиной и беседовали о том, как Аркадий Ильич стал мастером и почему поверил в пророчества дневника. Приняв письмо, пробежав глазами по тексту, Константин Михайлович побледнел, затем взглянул на Фло и сообщил:

— Аркадий Ильич, они нашли убийц и хотят провести эксперимент в доме Трубецкого, 2 марта в 10 часов утра.

— Прекрасно, Константин Михайлович!

— Но как же быть с фразой о предательстве?

— А что в ней вас смущает?

— Это ложь. Мне придётся лгать в глаза…

— Лгать в глаза тем, кто хотел вас убить. Вы, безусловно, благородны, но будем честны — они убили невинного человека и чуть не убили вас! Прошу вас, придерживайтесь легенды, которая работает на вас. И тогда всё разрешится наилучшим образом! Я пойду с вами!

— А вам позволят?

— Господин Верховский, я надену мундир, если вам так будет спокойнее! — сообщил Фло и снова погрузился в приятные воспоминания становления их тайного общества.

Глава 11

Вечер. Санкт-Петербург. Дом Фло. 28 февраля 1881 года.

Метель заметала улицы ночного города, всё больше желая погасить свет. Она бросалась в стёкла, но искры так же тлели в окнах домов.

Аркадий Ильич весь день готовил Верховского к ритуалу. Он чётко обозначил: сейчас, когда Константин Михайлович знает, что он Хранитель, а возможность осознания в состоянии сомнамбулизма своей истинной роли отсутствует, все задачи по плетению нитей возьмут на себя мастера. Они сами будут читать катрены. Но присутствие Хранителя — это обязательный элемент ритуала, без него не замкнётся треугольник.

Верховский покорно соглашался — было похоже, что он принял свою значимость окончательно и бесповоротно. Хотя внутри всё так же страдал от противоречий.

— Константин Михайлович, плетение происходит в ночь перед фатальным моментом. Неизбежность благодаря случайному событию, которое мы создаём плетением, утрачивает возможность воплощения. Для всего мира спасение станет выглядеть случайным, а для нас — закономерным!

— Я понимаю, Аркадий Ильич. Это звучит очень странно, особенно от меня, но я понимаю, о чём вы говорите, — сказал Верховский, сидя на кровати.

— Ложитесь спокойно, спать! И ни о чём не переживайте, — воодушевлённо сообщил Фло. — Завтра все ваши сомнения развеются окончательно!

— Пусть так и будет.

Ночь. Санкт-Петербург. Тайный подвал. Набережная Екатерининского канала. 1 марта 1881 года.

— Аркадий, почему так долго? Я жду вас уже второй час! — возмутился Штерн, когда в подвал спустились Фло с Верховским.

— Филипп Генрихович, должен признаться, что везти по улицам города спящего человека — ой-как непросто! — возразил Аркадий Ильич, придерживающий за плечи Верховского. — Но, как видите, мы здесь. И Хранитель снова с нами!

— Слава Богу, что всё так сложилось, — сухо произнёс Штерн.

— Пора приступать, я не знаю, сколько ещё он сможет пробыть в этом состоянии, — заметил Фло.

Верховский стоял с закрытыми глазами и выглядел абсолютно спокойным. К груди он прижимал дневник, сложив руки крест-накрест. Фло подвинул Хранителя на его место в треугольнике на полу, сам встал в левом углу, а Штерн занял позицию в правом.

Хранитель молчал. Тогда Фло начал читать катрен наизусть, ему вторил Филипп Генрихович.

Дневник выпал из рук Верховского и упал в центр треугольника. Мастера переглянулись. Аркадий Ильич, не прекращая повторять строки катрена, поднял тетрадь и вернул в руки Хранителя. При этом он заметил, как Штерн очень раздражён таким событием — его пальцы мелко дрожали.

Плетение продлилось около часа. После чего мастера, отдавшие все силы ритуалу, сели на скамью, чтобы перевести дух.

— Как думаешь, получилось? — спросил Штерн, глядя на неподвижную фигуру Хранителя. — Несмотря ни на что?

— Конечно, получилось! Иначе и быть не может, — улыбнулся Фло, смахнув с лица капли пота. — Мы призваны хранить время!

Полдень. Санкт-Петербург. Дом Фло. 1 марта 1881 года.

Снег шёл хлопьями. Аркадий Ильич вернул Верховского в его постель уже под утро. За всё время, что тот находился в состоянии сомнамбулизма, он даже не пытался очнуться. Фло уже стал переживать, что ритуал мог отнять последние силы у Хранителя и что теперь Верховский не проснётся, попав в западню летаргического сна.

Но около обеда Верховский всё же открыл глаза и приподнялся на кровати. Выглядел скептик скверно. Он был бледным и уставшим.

— У нас получилось? — тихо спросил Константин Михайлович.

— Вне всяких сомнений! Вы справились со своей задачей. Прошу вас, отдыхайте! Я распоряжусь принести вам обед в комнату, — ответил Фло, улыбаясь.

— Благодарю вас, Аркадий Ильич! Неужели я после каждого ритуала так долго отлёживался в постели? Не помню, совсем не помню.

— Ничего-ничего! Главное — это спасение государя!

День. Санкт-Петербург. Набережная Екатерининского канала. 1 марта 1881 года.

Белая пелена окутала набережную, скрывая очертания домов и превращая город в призрачное царство теней.

Императорский кортеж следовал привычным маршрутом — по Садовой улице. Но в последний момент государь распорядился свернуть. Карета проследовала на набережную Екатерининского канала.

Городовые едва различали друг друга в двух шагах. И никто не заметил, как молодой человек отделился от стены дома приближаясь к карете.

Взрыв порвал тишину, разметал снег и осколки гранита. Карета качнулась, но государь остался невредим — словно судьба хранила его в этот миг. Он перекрестился, взглянул на дымящуюся воронку и, не слушая уговоров охраны, направился к раненым казакам. Второй взрыв настиг его после трёх шагов.

Когда дым рассеялся, государь лежал на мостовой, прижав руку к разорванной груди. Ноги его были раздроблены, мундир пропитался кровью, смешавшейся со снегом.

— В свой дворец… туда… умереть… — прошептал он, теряя сознание.

Снег продолжал падать, заметая следы, стирая очертания тел и засыпая кровавые лужи.

Вечер. Санкт-Петербург. Главный штаб военного министерства. Кабинет Штерна. 1 марта 1881 года.

В кабинете было темно. Штерн не зажигал огня — ему не нужен был свет, чтобы видеть то, что открылось после полудня.

Император убит. Вопреки всем катренам, вопреки плетению, вопреки их вере — государь погиб. Они ошиблись. Ошибка открылась ему не сразу. Сначала он не мог поверить. Потом, перебирая в памяти каждую деталь, начал понимать. Полковник закрыл глаза. Хранитель умер — в ту ночь, когда пуля настигла его в тёмной комнате, где он прятал дневник от себя самого.

Штерн поднял револьвер, покрутил барабан.

— Прости, — прошептал он, глядя на тёмный силуэт императора на стене. — Прости, Господи. Я тот, кто убил Тебя.

Выстрел прозвучал глухо, затерявшись в завывании метели за окном. Штерн медленно осел на пол, выронив револьвер. Кровь темнела на мундире, смешиваясь с сумерками.

День. Санкт-Петербург. Дом Трубецкого. 2 марта 1881 года.

Метель утихла, словно сама природа замерла в трауре. Чёрные флаги на зданиях, приспущенные штандарты, редкие прохожие старались не встречаться взглядами. Императора не стало.

Рюмин стоял у крыльца дома Трубецкого, куря папиросу. Следствие по делу о нападении на Верховского теперь казалось ему почти ничтожным на фоне общенациональной трагедии. Но долг есть долг.

Когда карета Фло остановилась, следователь бросил папиросу в сугроб и пошёл навстречу.

— Константин Михайлович, Аркадий Ильич, — кивнул он, не подавая руки. — Сегодня ничего не выйдет. После первого марта все изоляторы закрыты, жандармерия никого не выпускает, даже на следственные эксперименты. Очную ставку отменили.

Верховский, вышел из экипажа вслед за Фло, он выглядел бледным, но спокойным. Скептик окинул взглядом окно кабинета, из которого выпрыгнул несколько дней назад. Тогда казалось, весь мир рушится. Сейчас — тишина.

— Иван Назарович, — сказал он тихо, — позвольте мне всё же подняться в кабинет. Хотя бы на минуту. Может быть, я вспомню что-то ещё…

Рюмин замялся. Формально это было нарушением. Следователь перевёл взгляд на Фло. Тот лишь кивнул, давая понять, что не возражает.

— Хорошо, — согласился Рюмин. — Только быстро. И без меня ничего не трогать.

Он достал ключ и отпер дверь.

В кабинете всё было по-прежнему. Только, разбитое окно заколотили досками, но щели пропускали холодный свет. На стенах висели сабли, арбалеты, диковинное оружие. В углу высились напольные часы, чей маятник сейчас остановился.

Верховский медленно обошёл комнату, стараясь воспроизвести в памяти события той ночи. Рюмин стоял у двери, терпеливо ожидая. Фло же, не сдерживая любопытства, подошёл ближе к часам.

Взгляд его упал на дверцу, скрывающую маятник. На ней висела маска. Деревянная, грубо вырезанная, с прорезями для глаз. Фло замер. Он узнал её. Это была та самая маска, в которой Хранитель приходил на собрания первой тройки. Та, что скрывала лицо человека, спасавшего императора. Аркадий Ильич медленно поднял руку, касаясь дерева кончиками пальцев. В памяти всплыли слова Хранителя: «Я чувствую близкое забвение. Дневник вернётся ко мне».

Фло обернулся. Верховский всё ещё бродил по комнате, не замечая его состояния. Рюмин смотрел на советника из дверного проёма, недоумённо приподняв бровь.

— Аркадий Ильич? — окликнул следователь. — С вами всё в порядке?

Фло опустил руку. Он понял всё. Понял, почему ритуал не сработал. Понял, почему Верховский оказался лишь тенью Хранителя.

— Всё в порядке, Иван Назарович, — ровным голосом произнёс Фло. — Просто задумался.

Он отошёл от часов и направился к выходу, ни разу не взглянув на Верховского.

— Константин Михайлович, вы вспомнили что-нибудь? — Поинтересовался Рюмин.

— Нет. Только то, что рассказал раньше. Извините, господин Рюмин.

— Ничего, — сказал следователь. — Пойдёмте.

Они спустились вниз, Рюмин запер дверь. На пороге Фло остановился, теперь он знал правду, и эта правда была тяжелее любой вины.

Впервые за много дней над Петербургом показалось солнце. Его лучи скользнули по заснеженным крышам, по чёрным флагам, по фигурам трёх мужчин, стоящих у дома, где навсегда остановилось время.

Эпилог

Вечер. Санкт-Петербург. Конспиративная квартира. 28 февраля 1881 года.

В комнате было темно. Сквозь задёрнутые шторы едва пробивался свет газовых фонарей, окрашивая стены в тусклый жёлтый. На столе горела керосиновая лампа, прикрытая плотным колпаком, чтобы свет не просачивался наружу. Софья Перовская сидела на стуле, не сводя глаз с двери.

Раевская вошла бесшумно. Шарф, закрывавший лицо до самых глаз, она сняла только оказавшись в комнате. Перовская поднялась ей навстречу.

— Что скажете? — спросила она, не тратя времени на приветствия.

— Завтра, — коротко ответила Раевская. — Всё будет завтра. Они уже решили. Хранитель прочитал последний катрен. Он говорит: «Движение вспять, через снег по иному пути. Свернувшему прочь не исчезнуть под грохотом зла». Государь свернёт. Он поедет по набережной Екатерининского канала, не по Садовой.

— Вы уверены? — Перовская замерла, вглядываясь в лицо собеседницы.

— Я слышала это своими ушами. Фло и Штерн поверили, что плетение сработает. Они считают, что спасут императора, если он свернёт с привычного пути. — Раевская усмехнулась. — Они даже не подозревают, что помогают нам.

Перовская подошла к окну, отодвинула край шторы, всматриваясь в темноту за стеклом. Снегопад не прекращался, и казалось, весь город погрузился в эту белую круговерть, не в силах выбраться.

— Если вы ошиблись? Если они всё же изменят что-то в последний момент?

— Не изменят. — Раевская встала рядом. — Карфаген должен быть разрушен.

Перовская обернулась. В её глазах горел тот же холодный огонь, что и в глазах Раевской.

— Карфаген будет разрушен, — подтвердила она. — Завтра.