Небесный Катран

Глава 1

Лето в Ростове выдалось липким, как пальцы на взятке. Я как обычно, сидел в единственной комнатке моего «офиса» — именно так я привык называть это помещение в старом ростовском домишке, похожем на обглоданный временем огрызок барской усадьбы. Развалившись за столом, на котором лежала потрёпанная книжка Чандлера, пачка дешёвых сигарет и пустые папки, я сердцем чувствовал свой пустой кошелек. Последний был самым красноречивым предметом в моём кабинете.

Меня зовут Роберт Свечин. Раньше я был прокурорским работником, пока не начал копать не в ту сторону. Теперь я — что-то вроде частного детектива, если этот термин вообще что-то значит в городе, где закон давно стал гибким понятием. Большую часть времени я ждал клиентов, курил и перечитывал Чандлера. Единственное, в чём я мог его упрекнуть — он написал слишком мало.

Я уже готовился развить эту мысль, и тут дверь внезапно открылась. В мою контору вошёл человек, которого я никак не ожидал увидеть на своём пороге. Как минимум лично.

Тариэл Хашуризде. Бизнесмен-грузин, один из тех, кто пришёл к деньгам и власти в эпоху, когда рубль был диким, а пистолет — лучшим аргументом в переговорах. Худой, невысокий, с гладкой, как бильярдный шар, головой и орлиным носом. Морщины на его лице говорили не столько о возрасте, сколько о том, что он видел вещи, после которых люди или сходят с ума, или становятся очень богатыми.

Я знал о нём немного. Беженец из Грузии, бывший соратник Джебы Иоселиани, легендарного профессора от криминала и просто опасного человека. Теперь — один из важных людей в нашем солнечном южном городе.

Странно, что он пришёл ко мне. И странно, что пришёл лично. У таких людей всегда есть «специальные люди» для «специальных проблем». Так зачем ему понадобился я?

Он сел напротив, положил на стол руки с массивными перстнями и посмотрел на меня так, будто уже пожалел о своём визите.

— Мне нужна ваша помощь, — сказал он. Голос у него был тихий, но в нём чувствовалась сталь.

Я потянулся за сигаретой. Похоже, день наконец-то стал интереснее.

— Что же у вас случилось.

— Боярыня. Я чем-то её задел, сам не знаю чем. И теперь она собирается со мной расправиться.

Я затянулся сигаретой, выпустил дым в потолок и посмотрел на Тариэла с немым вопросом.

— Боярыня? — переспросил я. — Значит, Морозова?

Я знал о ней немного — и птице моего полёта большего и не полагалось.

О Боярыне ходили легенды. Говорили разное — кто с придыханием, кто со стыдливым шепотом, а кто и вовсе крестился, будто перед иконой. Боярыня. Королева потайной жизни Ростова-на-Дону. Можно было бы назвать её Пиковой Дамой — холодной, расчётливой, бьющей без предупреждения. Но фамилия у неё была Морозова, и, как та самая Морозова на картине, она носила только чёрное.

Чёрное платье, облегающее, как тень. Чёрные перчатки, скрывающие руки, которые, по слухам, никогда не пачкались кровью лично. Чёрная шляпка с вуалью, за которой прятались глаза — тёмные, как старые дубовые доски на дне Дона.

Она не появлялась в криминальных сводках. Не светилась в полицейских протоколах. Но если в городе что-то происходило — крупная поставка, внезапный передел, тихий исчезновение слишком болтливого человека — все знали: где-то рядом была её воля.

Я слышал о ней. Как слышал о грозе, которая ещё не грянула, но уже висит в воздухе.

И вот наши пути всё-таки пересеклись.

Грузин кивнул. Глаза у него были тёмные, как старые винные бочки, в которых давно выдержалось что-то горькое.

— Она хочет со мной расправиться, — сказал он. — И мне нужен посредник. Человек вроде вас. Который видел закон с этой и с той стороны..

— А почему бы вам просто не поговорить? У таких, как вы и она, обычно есть люди, которые умеют договариваться без лишних глаз.

— Потому что это не обычное дело, — ответил Тариэл, и в его голосе появилось что-то, чего я не ожидал: напряжение. Не страх, нет — скорее, осторожность. Как у человека, который знает, что под ногами не земля, а тонкий лёд.

Я усмехнулся.

— Давайте угадаю. Она требует денег? Недвижимости? Или, может, хочет, чтобы вы убрались из её города?

— Если бы всё было так просто, — он провёл ладонью по гладкой голове, — я бы не пришёл к вам.

Я откинулся на стуле. Спинка недовольно скрипнула.

— Тогда объясняйте, — скомандовал я, — Потому что пока это звучит как очередная криминальная разборка, а у вас, насколько я понимаю, есть люди, которые умеют решать такие вопросы без посторонних.

Тариэл задумался, словно взвешивал, сколько правды мне можно выложить. Потом сказал:

— Люди думают, что я сделал свои деньги на бандитских войнах. На нефти, на металле, на чём угодно. Но настоящий капитал… он пришёл из другого источника.

Я поднял бровь.

— Давайте уж сразу: вы что, в каком-то тайном ордене состоите? Одного из тех, где подвизался ваш просветлённый соотечественник Гурджиев? Я знаю, что он армянский грек, но фамилия-то “Грузинов”.

Он не засмеялся. Вместо этого его лицо стало ещё серьёзнее.

— Всё дело в том, что я — экстрасенс.— заговорил Тарилэл. — Да, вы поняли правильно. Я кто-то вроде Нострадамуса. У меня есть особое предчувствие. Именно это позволило мне отыскать себе достаточно надёжных партнёров и заключить удачные сделки. До сих пор это сверхчутьё ни разу меня не подводило. Именно ему я обязан своим успехом, который настолько велик, что кажется результатом действия криминала. И именно это чутьё мне сейчас подсказывает.

Дождь за окном усилился, превратившись в глухой барабанный бой по крыше.

Словно спохватившись, Талиэл наклонился к кожаному портфелю и выставил на стол бутылку добротного грузинского коньяка. Этот человек знал и умел вести дела.

Я выставил захватанные стаканы. Дождался, пока коньяка станет на три пальца и одним глотком отправил половину в глотку.

Если этот грузинский магнат действительно верил в свою связь с потусторонним, мне нужен был алкоголь. Хотя бы для того, чтобы проверить, не сплю ли я.

— Если я правильно понял, — сказал я, ставя стакан на стол с глухим стуком. — ваш удивительный дар вместо пророчеств о конце света подсказывал вам удачные сделки.

Тариэл даже не моргнул.

— Именно так. — подтвердил он.

— И это ваше… сверхчутьё подсказало вам, что Боярыня — угроза?

— Да.

Я закурил новую сигарету, стараясь не выдавать своего скепсиса.

— Тогда вопрос: если у вас есть такой козырь, почему бы вам просто не… ну, не знаю… не увидеть, что она задумала, и не обойти её?

— Потому что дар — не волшебная палочка, — ответил он, и в его голосе впервые прозвучала раздражённая нота. — Я чувствую угрозу, но не вижу, откуда она придёт. Это как… тень на краю зрения.

Я выпустил дым колечком.

— То есть, вы говорите, что Боярыня вам не угрожала, не связывалась с вами, но вы её… видите там, где её нет?

— Да.

— И это вас беспокоит?

— Да!

Я задумался. Передо мной сидел человек, который сделал состояние в эпоху, когда деньги пахли порохом, а бизнес строился на доверии, подкреплённом стволом. И теперь он утверждал, что его успех — не удача, не расчёт, а… магия.

Было два варианта: либо он сумасшедший, либо он знал что-то, что заставляло его верить в эту чушь.

— Хорошо, — сказал я осторожно. — Допустим, я верю вам. Тогда скажите: когда вы впервые поняли, что у вас есть этот… дар?

Тариэл замолчал. Его пальцы сжались, костяшки побелели.

— В 1985 году.

— В Грузии?

— Да. Если быть точнее, это случилось в небе где-то между Тбилиси и Кутаиси.

— Рассказывайте!

***

Он сидел напротив меня, этот грузин с глазами, как у старого филина — мудрыми и немного грустными. В его руке мерцал бокал с тем самым коньяком, но пил он не спеша, словно боялся, что воспоминания растворятся вместе с алкоголем.

— Сейчас даже удивительно, как это давно это было, — начал Тариэл, растягивая слова, как резину. — Очень давно. Когда Союз ещё не развалился, а я был не тем, кем стал теперь. Тогда я был клоуном в Тбилисском цирке. Рыжим. Дети смеялись. В трудовой книжке было записано: “Артист эстрады, оригинальный жанр”.

Он усмехнулся, но в этой усмешке не было радости.

— Однажды мне надо было в Кутаиси. По семейным делам. Взял билет, сел в самолёт, задремал. А когда проснулся — рядом со мной сидит человек. Ну, человек как человек. Костюм, галстук, лицо начальственное. Оказалось — директор тбилисского мясокомбината.

Я кивнул. В те времена директор мясокомбината был не просто человек — он был полубогом. Особенно в те годы, когда мясо в магазинах появлялось реже, чем кометы на небе.

— Ну, разговорились. Он сказал, что летит в Москву. Дела у него там, бумаги, встречи. Говорит: «Ещё пара часов — и мы на месте».

Тут Тариэл сделал паузу, прищурился.

— А я ему отвечаю: «Какой ещё пара часов? Мы же в Кутаиси летим».

Директор посмотрел на меня, как на сумасшедшего. «Вы что, шутите? — спрашивает. — Это же прямой рейс. Москва».

Я ему: «Нет, я билет до Кутаиси брал».

Он: «Не может быть».

Я: «Может».

И понеслось.

Он клянётся, что летит в Москву. Я клянусь, что в Кутаиси. Он говорит: «Вы же клоун, наверное, шутите?» Я отвечаю: «Шутки шутками, но самолёт не такси — что на билете написано, туда и везёт».

В общем, договорились до того, что поспорили. Сначала я на бутылку коньяка, что летим в Кутаиси. А он был готов поставить хоть ящик на то, что летим мы в Москву.

Ставки росли, как температура в парилке. Директор мясокомбината, человек, привыкший к тому, что его слово — закон, раздражённо постучал пальцами по подлокотнику.

— Это даже не спор, — процедил он. — Это проверка на глупость. Через час мы будем в Москве, и всё встанет на свои места. Спорить на бутылку коньяка — всё равно что спорить, что трава зелёная. Либо ты лжёшь, либо ты дурак.

Его взгляд говорил: «Я знаю, что ты лжёшь».

Тариэл не моргнул. В его жилах текла кровь сванов, а они умели держать удар.

— Если вы думаете, что у клоуна не найдётся на ящик коньяка, — сказал он мягко, — то вы ошибаетесь. Я заплачу, если проиграю. Потому что я человек чести. Я артист, меня любят дети. В конце концов, — он улыбнулся, но в глазах у него было что-то холодное, — даже у Шекспира, если помните, шут оказался единственным, кто не предал короля Лира.

Директор фыркнул, но промолчал. Вместо этого он поманил стюардессу — миловидную девушку с тёмными глазами и усталой улыбкой.

— Скажите этому… артисту, куда летит наш самолёт?

— До Москвы, — ответила она, чуть смутившись.

Тариэл почувствовал, как внутри у него что-то закипает. Он ещё не понимал тогда, что его видения — не воспоминания, а предчувствия. Для него всё было просто: его обманывают. Нагло, в открытую.

— Хорошо вы придумали, — сказал он громко, так, чтобы слышали все в салоне. — Ловко сговорились. Но вам меня не провести! Я ставлю десять тысяч рублей. Мы летим в Кутаиси.

В салоне зашептались. Десять тысяч — деньги, за которые в те времена можно было купить «Жигули».

— Фиксируйте пари, — потребовал Тариэл, глядя на стюардессу.

Та поколебалась, потом взяла его руку — будто проверяя, трезв ли он.

И в этот момент с потолка зазвучал голос пилота:

— Товарищи пассажиры! Из-за сложных метеоусловий самолёт, следующий рейсом Тбилиси–Москва, отправляется на временную посадку в аэропорту Кутаиси.

Салон взорвался возмущёнными возгласами. Директор мясокомбината побледнел.

— Это невозможно…

Тариэл не сказал «Я же говорил». Он просто посмотрел в иллюминатор, где уже виднелись знакомые горы.

Потом какое-то ни сидели, уставившись друг на друга, как два боксёра после нокаутирующего удара — оба ещё не поняли, кто же выиграл. Технически рейс был московским, но прямо сейчас они садились в Кутаиси. В голове крутилась абсурдная мысль: «Значит, оба правы?»

Салон гудел, но не от злости — просто советские люди любили поворчать по поводу. В конце концов, что такое лишние несколько часов в стране, где время измерялось очередями и «надо подождать»?

Тариэл чувствовал, что только что разыгралась какая-то странная драма. У клоунов нюх на такие вещи.

Директор мясокомбината первым нарушил тишину. Он был не дурак — на его должности дураки долго не задерживались.

— Десять тысяч твои, — сказал он. — Для меня это копейки. А теперь всё-таки скажи — откуда ты знал про Кутаиси?

— Может, дар? — неуверенно пробормотал Тариэл. Он и сам был в замешательстве. — Я ведь правда помнил, что летел в Кутаиси.

— Бывает и такое, — кивнул директор. — В Москве сейчас вовсю изучают — гипноз, телекинез, всякую чертовщину. Может, ты провидец? Съездил бы, проверился. Глядишь, и взяли бы тебя куда-нибудь в профильный институт — конъюнктуру рынка предсказывать.

— Нет уж, — засмеялся Тариэл, но смех вышел нервным. — Я лучше детей смешить буду.

— А всё-таки… — Директор полез во внутренний карман и достал колоду карт. — Давай проверим. Если ты и правда провидец — будешь знать, какая карта следующая.

— А вот давайте и правда попробуем! — усмехнулся Тариэл. — В самолёте больше развлекаться нечем.

Тариэл хорошо запомнил это начальственное лицо. Особенно в тот момент, когда тот протягивал карты — с лёгкой усмешкой, будто говорил: «Ну-ка, докажи, что ты не шарлатан».

Они играли до тех пор, пока Тариэл не спустил обратно три тысячи из своего выигрыша. Карты он предсказывать не умел.

Потом он всё-таки вышел в Кутаиси — душный зал провинциального аэропорта, запах жареных хачапури, родственники, обнимающие так крепко, будто он вернулся с войны. А в голове крутилась одна мысль: Москва. Институт. Учёные в белых халатах, измеряющие его странный дар штангенциркулем государственной важности.

Но жизнь, как обычно, внесла свои коррективы. Пришли ускорения, потом перестройки, потом вовсе всё полетело в тартарары. В один прекрасный день оказалось, что предсказывать будущее — занятие бесперспективное, когда само будущее каждый день меняется, как курс доллара на черном рынке.

Он научился жить с этим. Научился отличать обычные воспоминания от тех, что ещё не случились. Научился не говорить вслух: «Этот поезд разобьётся» или «Не бери в долг у того человека». Люди не любят плохих предсказаний — даже если они сбываются.

Но иногда, в тишине, перед сном, он вспоминал того директора мясокомбината. Его уверенность, что самолёт летит в Москву. Его удивление, когда объявили о посадке в Кутаиси. Его предложение проверить дар на картах.

И самое главное — его лицо, когда они снова взлетели.

Тариэл тогда в последний раз увидел его через проход — директор что-то записывал в блокнот, изредка поглядывая в иллюминатор. Деловой человек до конца.

***

Тариэл закончил рассказ и замер, ожидая реакции. Его грудь тяжело вздымалась, будто он только что пробежал марафон по памяти. Я откинулся в кресле, затянулся сигаретой и выпустил дым колечком, наблюдая, как оно растворяется в воздухе между нами.

— Интересная история, — наконец сказал я. — Очень живописно. Но позвольте мне кое-что уточнить.

Он улыбнулся, но в уголках его глаз дрогнуло что-то настороженное.

— Я не отрицаю ваших... необычных способностей. Но вот что меня смущает я почти уверен, что: вы — никакой не клоун.

— Ах, вот как? — Тариэл развёл руками. — Ну, сейчас я, конечно, в другом бизнесе. Но в молодости...

— Я думаю, вы были каталой, — перебил я. — Профессиональным игроком. Не тем дешёвым шулером с вокзала, а серьёзным мастером. Тем, кого пускали в «катраны» — те самые закрытые квартиры, полные антиквариата, где собирались люди, у которых денег было больше, чем способов их потратить. Партийные боссы, милицейские чины, директора... например, мясокомбинатов.

Его лицо оставалось каменным, но пальцы слегка дёрнулись, будто перебирая невидимую колоду.

— Вы правда так думаете про грузин? — фыркнул он. — Все должны быть или ворами, или игроками, или шашлыки жарить?

— Я догадался по финалу вашей истории. Это приём профессиональных катал — дать жертве на прощание немножко отыграться.

— То есть вы думаете, что я всё-таки мог предсказать его карты?

— Я уверен, что хороший профессиональный игрок в карты вынужден быть хорошим актёром, — спокойно продолжил я. — Это как раз и есть одно из важных профессиональных качеств. Ведь мастерство шулера — это не обязательно какие-то хитрые приёмы. Вполне может быть, что вы просто хорошо умели играть в карты, как бывают очень хорошие шахматисты. Но выиграть большие деньги — это только часть вашей профессии. Нужно ещё как-то получить их. Сделать так, чтобы клиент отдал их вам, причём отдал с удовольствием. А для этого нужно доставить удовольствие ему. Например, позволить в конце отыграться примерно наполовину выигранной суммы. Что вы и сделали. Думаю, директор только рад был получить назад эти несчастные три тысячи, а потерю остальных семи даже и не заметил. К тому же вы приобрели друга — директора тбилисского мясокомбината. Такая дружба много значит даже в наше время.

В комнате повисла тишина. За окном где-то проехала машина, и свет фар мелькнул по стене, как вспышка старой киноплёнки.

Тариэл смотрел всё так же невозмутимо. У него уже был готов ответный удар.

— Вы зациклились на картах, — наконец сказал Тариэл. — Но дело не в них. Я сел в самолёт до Кутаиси и прилетел в Кутаиси, хотя для всех остальных это был самолёт до Москвы. Вот о чём история.

— А билет вы потом проверяли?

Он сделал паузу.

— Не было времени. Стюардесса забрала его, а я спешил.

Я кивнул.

— Вот видите. Может, билет был до Москвы, а вам «почудилось», что до Кутаиси.

— И из-за этого «почудилось», самолёт сел именно в Кутаиси?

— Нет, причина была другая. Вы упоминали, что вам показалось, что стюардесса сговорилась с вашим соседом. Так вот, это неправда.

— Я ещё в самолёте понял, что они не могли сговорилиться.

— Это неправда, потому что она сговорилась с вами, — спокойно продолжал я, — А ещё у вас был уговор с тетенькой из билетной кассы в тбилисском аэропорту. Чтобы у директора мясокомбината оказался тот самый билет по соседству с вами. И вы могли вдоволь поспорить.

— По-вашему, это стюардесса самолёт посадила?

— По-моему, вы просто были очень предусмотрительны. Вполне возможно, что, вам от этих семи тысяч досталась только меньшая часть — но провернуть такую грандиозную аферу стоило из одной любви к искусству. Это был курортный сезон, вы как раз вернулись из Батуми и денежки у вас водились. Потому что вся операция потребовала огромных вложений. Примерно тысяча рублей — тётеньке в билетной кассе, ещё тысяча — стюардессе. И примерно по две тысячи — пилотам. Может и больше. Хотя я не уверен насчёт тогдашних цен.

— То есть, по-вашему, пилоты запросто взяли по две тысячи и сказали: «Ага, самолёт сажать будем»? Они что, не понимали, чем это для них закончится?

— Прекрасно понимали, что ничем, — спокойно продолжал я. — Решение о посадке принимает пилот на основании собственных наблюдений. В отчёте, скорее всего, написали, что приборы самолёта начали показывать какую-то чушь, и они приняли решение приземлиться для профилактического осмотра. А насчёт сложных метеоусловий объявили, чтобы не беспокоить пассажиров. Потому что никто же не хочет лететь на не до конца исправном самолёте. Лучше долететь до Москвы на несколько часов позже, чем прилететь к воротам святого Петра прямо здесь и сейчас. А потом был произведён осмотр, серьёзных поломок не выявлено — успокоившись, пилоты просто повели самолёт дальше в Москву. Им наверное ещё и благодарность объявили за бдительность. А вы остались в Кутаиси, подсчитывать свой небольшой, но такой лестный для вас выигрыш.

— Довольно лихая версия, — признал Тариэл.

Он снова замолчал на какое-то время, потом всё-таки набрался смелости и спросил:

— Если вам всё настолько ясно, то объясните: что же тогда нужно от меня этой Барыне?

Молчание повисло между нами, густое, как смог над ночным городом. У меня не было ответа на главный вопрос — зачем этот грузинский шулер притащил ко мне свою историю о королеве преступного мира?

За этим разговором я и не заметил, как дождь закончился и на Тариэла лёг тёплый свет из окна.

Внезапно он подскочил и бросился ко мне, прямо через стол, звонко опрокинув опустевший стакан. Его пальцы впились мне в руку с силой загнанного зверя.

— Она здесь! — его шёпот напоминал скрип несмазанных петель.

— Где?

— Прямо к дому подъехала. Я через окно заметил. В чёрной машине... на заднем сиденье...

Он навалился на меня так, что я не мог толком посмотреть в окно и убедиться . Вместо этого вспомнил про пустой кошелёк и последний чек от арендодателя. Опытный юрист всегда знает — пока клиент платит, его бред не оспаривают.

— Надеюсь, вы помните обычай старых "катранов"? — мои пальцы постукивали по столу. — Из квартиры, где ведётся нелегальная игра, должно быть два выхода.

Его глаза вспыхнули надеждой. Так что я смог подняться и отвести его к потайной дверь.

Мы спустились по чёрной лестнице, где пахло кошачьей мочой и советской историей.

И вот уже мы во дворах старого города. Это настоящие лабиринты из сараев, зарослей и неведобых разволюх — арка за аркой, проходной двор за проходным двором. Шептала летняя зелень, а от земли парило недавним дождём.

Наконец, мы оказались на другом конце квартала. Где-то впереди шумела оживлённая улица — там, где даже в наше время убивать неудобно.

Перед последней аркой Тариэл внезапно остановился как вкопанный. Его глаза смотрели прямо перед собой.

— Что такое?

— Там! — его палец дрожал. — Чёрная Боярыня!

Я пригляделся. Там был край улицы, ходили люди, промелькнула машина.

— Где? Я не вижу!

— Да вот же она, прямо в арке стоит!

Я всмотрелся в полумрак. Ничего. Только отблеск фонаря на мокром асфальте.

Тариэл шагнул назад и осел на тёмную от дождевой влаги скамеечку. Его кашель звучал как предсмертный хрип старинного патефона.

— Ко мне идёт... — он шёпотом отсчитывал шаги невидимого преследователя. — Ближе и ближе...

Я ждал. Влажный ветер шуршал обёртками от семечек в углу двора.

Последний кашель вырвался из его груди Тариэла вместе с последним вздохом. Его голова упала на грудь и он обмяк, будто кукла, у которой перерезали все нитки.

Чёрная Боярыня — настоящая или выдуманная — всё-таки настигла его.

Я закурил. Дым смешивался с запахом нагретого за день асфальта. Где-то за спиной хлопнула дверь подъезда.

Я не стал оборачиваться.

Ко мне у Боярыни дел точно не было.