Между Драконом и Фениксом

Вместо предисловия

Вместо предисловия

Их руки переплелись в замысловатом энергичном «танце», словно приклеенные друг к другу. Со стороны движения казались плавными, но в этой грациозности таилась такая сокрытая мощь, что малейшая потеря контроля грозила обернуться сокрушительным ударом. Елена отступила на шаг, решив найти иной способ прорвать оборону соперника, — и… мгновенно ощутила свою оплошность.

Град ударов обрушился на неё с частотой барабанной дроби, сопровождающей «смертельный номер» на цирковой арене. Отпрянув, она выставила вперёд руки, блокируя атаки. Когда яростный натиск стих, Елена стремительно выхватила из-за пояса китайский веер.

Второй боец, увидев алый шёлк, хищно улыбнулся и бросился вперёд, как бык на тореадора, нанося удары не только руками, но и ногами. Парируя их стальными рёбрами своего импровизированного оружия, Елена пыталась достать противника каблучком в колено. Над местом схватки закружилось пыльное облачко. Внезапно соперник замер, вытянув перед собой руку. Повисла напряжённая пауза, которую взорвало оглушительное: «А-а-а-пчхи-и-и!»

— Будь здрава, боярыня! — сказала сама себе девушка, только что лупившая Елену, и, утерев вздёрнутый носик кулачком, задорно рассмеялась. Пёс, всё это время лежащий в тени подле брички, встрепенулся и на всякий случай гавкнул.

— Ну что, барышни, размяли ножки? — ямщик помахал перед собой рукой, разгоняя пыль. — Пора и в дорогу. Нам ещё нужно до стойбища добраться.

Перекрестившись и отхлебнув из фляжки, он полез на облучок.

Сложив руки в ритуальном приветствии, подруги поклонились друг другу, заканчивая тренировку. Одёрнули юбки и чинно поднялись в экипаж.

Елена, усадив на коленях рыжего котёнка, задержала взгляд на выжженной среди степной растительности ране старого кострища. Пепел в нём уже смешался с землей, а меж давно погасших углей виднелись лоскуты обгоревшей ткани и побеги молодой травы. Чёрное пятно на земле выглядело жирной точкой на бескрайнем пергаменте степи, которое метило границу между «тогда» и «теперь». Оно и было той незримой отметиной, за которой осталась прежняя размеренная, но такая скучная жизнь…

Глава I

Глава I

«Путница в степи»

Елена ехала на запряжённой бричке по пыльной дороге уже целый день. Ямщик Егор, лениво подгоняя неторопливую кобылу, изредка покрикивал: «Но-о, милая!». Несколько дорожных сумок были прикреплены сзади, а часть лежала рядом с ней на сиденье. Со стороны могло показаться, что столичная барышня, устав от светской жизни, решила искать приключения вдали от цивилизации.

Но повод для этого путешествия был нерадостный. Хотя боль утраты за прошедшие годы переросла в сердечную грусть, но ещё не до конца отпустила. Вот и сейчас Елена ехала по цветущей степи в открытой повозке, но, погрузившись в воспоминания, этой красоты не замечала.

В те тяжёлые годы после декабрьского восстания, ареста и ссылки, Елена не поехала вслед за мужем в Сибирь только потому, что у неё на руках осталась разбитая горем свекровь. Спустя два года пришло известие, что, не доехав до конечного пункта, Усть-Каменогорской крепости, её Алексей скончался от лихорадки… Похоронили его на берегу Иртыша в городе с незнакомым ей названием Семипалатинск. Так как муж был офицером, хоть и разжалованным, сопровождающий его конвой отнёсся к нему с должным почтением и похоронил по-христиански, даже подрядив какую-то вдовую казачку ухаживать за могилой. Всё это Елена узнала из письма конвойного офицера. Сейчас же вдова отправилась в столь дальнее путешествие, чтобы выполнить последнюю волю свекрови — положить на могилу ее сына медальон с локоном волос старушки. Хотя бы так, пережив Алексея на три года, несчастная мать хотела воссоединиться с сыном.

Поместье, которое приносило доход, осталось от папеньки, поэтому не было конфисковано после того, как Алексея арестовали. Но судебные тяжбы, расходы на адвокатов и забота о больной свекрови существенно уменьшили доставшееся ей наследство. Поэтому к тем наличным средствам, которые она взяла из дома в дорогу, было несколько фамильных украшений и несколько предметов столового серебра.

Солнце начинало клониться к закату, и, опустив полог коляски, Елена стала рассматривать окружающий её пейзаж. Она уже устала грустить. С начала её путешествия прошло достаточно времени. И с каждой верстой, отделяющей её от родного поместья, гнетущее чувство безысходности как будто истекало из неё с каждой слезинкой. На самом деле её жизнь дома была почти беспросветной и унылой. Постоянные мысли о печальной доле мужа и угасающая свекровь непосильным грузом давили на разум.

И вот теперь она ехала по этим бескрайним просторам и словно начала просыпаться от тяжёлого сна. Она вспоминала о покойном муже и о доме. Но теперь это было уже что-то смутное, как далекое отрочество. И даже события её замужества и дальнейшая совместная жизнь казались чьей-то чужой историей, которую она наблюдала со стороны.

Когда шестнадцатилетняя Елена выходила замуж, её муж был почти вдвое старше и достиг возраста Христа. К тому времени он уже успел «проехать» по Европе в составе кавалерии Уварова до самого Парижа, а, вернувшись домой, продолжил службу уже в гренадёрском полку графа Аракчеева. Служил он по интендантской части и постоянно уезжал в столицу по служебным делам, что в дальнейшем для него стало роковым обстоятельством.

Виделись супруги не часто, да и, встретившись, вместе бывали крайне редко. Несмотря на то, что её брак с Алексеем был скорее по договоренности родителей, чем по любви, в душе Елены теплились какие-то чувства к мужу, природу которых она тогда не знала, как определить, и считала их любовью. После же ареста супруга к этим чувствам добавилась ещё и сострадание к его мукам, что у русской женщины совсем уже называется любовью.

Резкий порыв ветра поднял облачко песку и с силой налетел на бричку. Острые песчинки больно хлестнули женщину по лицу, и она, чертыхнувшись, очнулась от вновь нахлынувших мыслей.

Елена достала из дорожного саквояжа небольшое зеркальце. Стеклянный диск выхватывал части лица, как элементы мозаики, которые сложились в весьма неприглядную картину. За последнее время горячий ветер степи осушил её кожу, губы обветрились, а яркое солнце сделало лицо тёмным от загара. Ей невольно вспомнился её портрет, висевший в их доме, который Алексей заказал у какого-то столичного художника на годовщину их свадьбы. После долгих часов позирования картина, по мнению домочадцев, удалась. На зрителя смотрела молодая женщина, хрупкая и белокожая, как фарфоровая статуэтка. Слегка вьющиеся волосы водопадом стекали по плечам, переливаясь мягким золотом. Тёмные, почти прямые брови, стрелами разлетались к вискам. Серо-голубые глаза смотрели спокойно, хотя в жизни их цвет зависел от состояния души: то в них журчал ручей, отражая безоблачное небо, то блестела холодной решимостью сталь. Припухлые губы даже в момент серьезности сохранили тень улыбки. Прямой аристократический нос придавал её лицу благородство. В целом, на портрете, как и в жизни, её красота была неброской, но оттого ещё более завораживающей. Как сказал сам художник в порыве творческого экстаза и откровения: «Елена Александровна! Ваша красота не кричит. Она шепчет! Шепчет древнюю молитву или заговор… Завлекая и маня…» Правда, потом спохватился и долго извинялся за свою несдержанность. Но тогда Елене было приятно слышать такие слова.

А теперь?!

Теперь её волосы цвета спелой пшеницы торчали из-под дорожной шляпки стожком пыльного сена. Нос облупился на солнце, а нижнюю губу пересекла вертикальная трещинка, из которой выступила капелька крови. Елена быстро слизнула её и, захлопнув зеркальце, сунула его глубже в саквояж, чтобы не расстраиваться.

Но, несмотря ни на что, Елена получала странное удовольствие от этого нелёгкого путешествия. Выросшая под постоянной опекой и в достатке, она и не догадывалась, сколько душевных сил было в ней, и теперь испытывала радость от преодоления трудностей пути. И именно это преодоление помогало ей постепенно уходить от выпивающей силы из души и тела мысли о несправедливости событий, что пришлось пережить многим людям в те тяжёлые годы. И по мере того, как душа обретала покой, Елене начало казаться, что в её жизни ещё будет место и любви, и радости. Вот и сейчас, посмотрев в бездонное голубое небо, она, повинуясь внезапному порыву, обратилась куда-то вверх, в бесконечность. Её губы еле слышно прошептали: «Боже… как я хочу быть счастливой…»

Тем временем бричка повернула по пыльной дороге, и совсем рядом с ними блеснула река. Она видела Иртыш и в Омске, но вот так первозданно он открылся ей впервые. Вид с высокого берега был так восхитителен, что Елена не смогла удержаться и, приказав мужику на облучке остановиться, сбросила туфли и побежала к воде. Ноги на крутом спуске вязли в песке, но она продолжала упорно приближаться к столь желанной прохладе. И тут её босая ножка зацепилась за что-то, и женщина кубарем покатилась вниз. Распластавшись у самой кромки воды, Елена приподнялась и потрясла головой, чтобы остановить головокружение. Горизонт вернулся на прежнее место, и она попробовала подняться. Острая боль пронзала ногу, и Елена плюхнулась в воду у самого берега. К ней подбежал перепуганный Егор и, подхватив под руки, помог подняться. Так, вся мокрая и облепленная песком, Елена начала подниматься, при помощи мужика, по откосу высокого берега. Наконец, с матом и стонами, они добрались до брички.

— Устраивайся, барыня, — сказал ямщик, помогая Елене забраться на сидение коляски и подкладывая под травмированную ногу одну из сумок. — Ехать нам нужно быстро, так что ты не обессудь. Малёк потрясет. До темноты нужно добраться до Бобровки.

Усевшись впереди, он хлестнул вожжами кобылу, и та нехотя побрела по еле накатанной в степной пыли дороге. Боль в ноге тревожила, но не нарастала. «Надеюсь, ничего себе не сломала», — подумала Елена, трогая опухшую лодыжку рукой.

— Сейчас доедем до станицы и там покажем вашу ногу дохтуру. Конечно, если он будет дома, а не умчал в какой-нибудь аул. Участливо сказал мужик, будто услышав её мысли.

— А если умчал? — Елена даже поёжилась от мысли, что ей придётся скакать на одной ноге, не зная, что с ней и скоро ли она сможет нормально ходить.

— А если умчал, пойдём кланяться к Луну. Он первый в этих краях костоправ и травник. Даже дохтур к нему отправляет, ежели чего вправить нады…

Телега подпрыгнула, очевидно, наехав на камень, и, недоговорив фразу, ямщик, выругавшись, слетел с облучка. Под колесом что-то хрустнуло, и бричка, осев, резко остановилась. Елену тоже бросило вперёд. И хоть она успела уцепиться за края сидения, но ногу пронзила такая острая боль, что она невольно вскрикнула, и из глаз хлынули слёзы.

Мужик поднялся и, не сдерживая брани, полез под колесо.

— Плохо дело, барыня. Дальше не поедем. Могли бы по дороге дойти до ближайшего аула, но твоя нога… Будь она неладна!..

Елене было так больно, что она пропустила мимо ушей его неучтивость по отношению к своей ноге.

— Так что нам теперь делать? — утирая слёзы, спросила она.

— Будем ночевать здесь. Я сейчас поищу саксаул и разожгу костер, — сказал ямщик, засовывая за пояс топор.

— А я?

— А ты, барыня, сиди. Жди. Разведу костёр, тогда сядешь у огня. Ночи ещё холодные.

Всю дорогу от Омска Елена пыталась научить эту деревенщину, что обращаться к ней нужно на «Вы», но всё было бесполезно. Народ в этих краях жил вольный. Многие из местных были крепостными сибирскими казаками. Услышав в Омске слово «крепостные», Елена, было, приободрилась и попыталась поставить одного из таких на место. Кто, дескать, крепостной, а кто, хоть и заезжая, но дворянка-помещица. Но ей быстро объяснили, что казаки — люди вольные, а «крепостные» — потому как живут в крепостях… Вот и приходилось теперь терпеть столь неучтивое к себе обращение. Да и страшновато было, находясь во многих тысячах вёрст от дома, диктовать свои порядки. Каждый раз, нанимая очередного ямщика, она обращалась за помощью в местный полицейский участок или почтовую станцию, чтобы ей помогли с выбором «порядочного человека».

— А здесь безопасно? — снова спросила она удаляющегося мужика.

— Если про людей, то да. Казаки в этих местах навели порядок. Местные степняки — исключительно мирный народ. А китайские, лихие людишки, озоруют выше по Иртышу. Так что не боись… Люди не тронут.

— А не люди? — насторожилась Елена.

— Не люди… Если будем молиться, не придут. А вот с волками встречаться бы не хотелось, — сказал ямщик и пошёл от дороги в степь, потирая рукой поясницу.

— Волки? — с дрожью в голосе прошептала Елена и полезла в дорожную сумку. Там лежал кремневый дуэльный пистолет отца. Она дрожащими руками начала его заряжать.

Пользоваться оружием её научил ещё папенька. Когда-то он пережил крестьянский бунт и с тех пор считал, что каждый член семьи должен уметь стрелять. Он даже брал Елену на охоту, где и ей доводилось стрелять. Но убивать зверей ей было жалко, поэтому она всегда стреляла мимо. «Как же так, Ленушка?!» — говорил с укоризной отец, — «Ты же без промаха стреляешь по мишени!». «Я просто растерялась, папенька», — с напускной грустью отвечала она, глядя себе под ноги и радуясь, что зверюшка осталась жива.

Теперь, когда перед её мысленным взором возникла оскаленная пасть волка, душа наполнилась решимостью. Она выстрелит без колебаний, без тени сожаления. Хотя опыт подсказывал, что пистолет — не ружьё, и попасть в цель будет большой удачей.

Тем временем Солнце стало опускаться за горизонт, и вид цветущей степи на закате так завораживал, что Елена невольно залюбовалась. Забыв и про волков, и про ногу, она вдыхала прохладный воздух и смотрела вдаль… Сколько же ей ещё ехать по этим бескрайним просторам? Когда она вернётся в своё именье? Она в душе чувствовала, что это путешествие изменит её жизнь… Но в чём и насколько она не могла себе представить. Тем временем уже основательно стемнело и Елена начала беспокоиться.

— Ну что, барыня, — услышала она из темноты бодрый голос Егора, — сейчас разведу костёр и будем устраиваться.

Он подошел к кобыле и освободил её от упряжки. Привязав животное на длинную верёвку к бричке, Егор начал разводить костёр.

Глава II

Глава II

«Волки»

Темнота степи сгущалась, накрывая путников, словно чёрный купол, подбитый серебристыми щербинами звёзд. Пламя, запрыгавшее в изогнутых ветвях саксаула, оживило тени, превратив их в пляшущих бесов. Угрюмый ямщик помог Елене спуститься на землю. Ворча что-то себе под нос, он расстелил под ногами грубую подстилку, напоминавшую валенки, пропитанные вековой пылью. Где-то за горизонтом загрохотало.

— Впервой от Омска ночуем под открытым небом, барыня, — буркнул он, словно извиняясь за саму природу.

Но едва он достал котелок, намереваясь идти к реке, кобыла рванула постромки, забившись в истерике. И буквально через мгновение, как будто совсем рядом, воздух разрезал волчий вой — низкий и протяжный, словно звук туго натянутой струны над пропастью, отзываясь в бездонном небе зловещим эхом. По спине Елены пробежала ледяная змейка.

— Вот же… — выругался Егор, — Накаркал… Залазь-ка ты, барыня, в бричку. Вещички свои доставай.

— Зачем? — Елена в упор смотрела на него, стараясь не дрогнуть голосом.

— Будем их жечь. Костёр совсем маленький. Он волков не отпугнёт. Волки эти — в степи и на казахских стойбищах, да в аулах — на огонь насмотрелись. Таким костерком их не испугаешь. Им хоть факел под хвост — только злее будут.

Кобыла тем временем всем телом прижалась к бричке, с одной стороны перекрыв проход — словно живой щит… Елена, забыв о раненой ноге, взметнулась на сиденье, достала из саквояжа пистолет и, взведя курок, стала напряжённо вглядываться в сумрак. Свободной рукой она спихнула с сиденья дорожные сумки с вещами. Егор, не глядя, вытряхнул из них кружевные платья, флаконы и письма, облил всё это мутной жидкостью из фляги. Бросил в кучу горящую ветвь. Вспышка ослепила — огонь взвился, как демон из преисподней.

— Весь самогон ухайдокал, — процедил ямщик, сокрушённо качая головой.

Елену передёрнуло: он сжёг её последнее платье, но сокрушался о выпивке.

— Ну что, барыня… Смотри в оба и молись, чтобы твоих тряпок до рассвета хватило.

Она и смотрела, сжимая рукоять пистолета так, что занемели пальцы.

Беснующееся пламя костра то здесь, то там выхватывало из тьмы глаза — жёлтые, немигающие, горящие как угли. Вой повторился. Волки сомкнули кольцо.

Елена почувствовала, как холодный пот стекает между лопаток, а живот сводит свинцовой судорогой. Если бы её волосы не были скручены в плотный пучок, они наверняка встали бы дыбом.

Где-то совсем близко снова раздались завывания. Егор встал рядом со свободной ступенькой брички и перехватил топор поудобнее. Тут лошадь заржала и навалилась на бричку. Елена покачнулась на сиденье и от неожиданности нажала на курок. Грянул выстрел, вспышка от которого на мгновенье озарила кусок степи. Когда звон в ушах начал проходить, она как будто сквозь вату услышала отборный мат Егора, который зажимал свободной рукой ухо, и удаляющийся скулеж раненого зверя. Она, хоть и ненароком, но в кого-то попала.

— Ну ты, барыня, мать… твою… так… молодец, — не переставая материться, проорал мужик. — Хорошо мне башку не прострелила. Но гляди-ка ты, попала в кого-то. Любит тебя Бог! А если в вожака попала, то вообще ох… Хорошо, то есть. Тогда они уберутся восвояси.

Но, похоже, чуда не произошло. И, отбежавшие было волки, стали снова приближаться. Костёр начал потихоньку угасать. В слабеющем свете костра Елена начала, почти на ощупь, снова заряжать пистолет, когда вдалеке послышался пронзительный свист. Она подняла глаза и в густой темноте, откуда исходил звук, увидела прыгающий огонёк. А через несколько мгновений до них донёсся стук копыт. Из темноты в слегка освещённое костром место влетел всадник с факелом в руках. Он быстро достал из седельной сумки какой-то свёрток. Поджёг фитиль, торчащий из него, и швырнул в темноту. Упав на землю, сверток с грохотом начал «выплёвывать» огненные шары, которые со свистом, разлетаясь в разные стороны, начали взрываться. Зрелище было фантастическим. Несмотря на животный ужас от происходящего, и Елена, и стоящий внизу Егор не могли отвести глаза от этой феерии. Кобыла оцепенела и, прижавшись к бричке, только тихонько ржала.

В свете вспышек было видно, как, поджав хвосты, волчья стая уносит ноги в вязкую темноту ночной степи.

Всё это действие заняло не больше нескольких секунд, но для Елены они показались бесконечными. И вот теперь, очнувшись от оцепенения, она посмотрела на того, кто пришёл им на помощь.

В свете догорающего костра она стала разглядывать всадника, который, не выпуская из рук факела, спустился с лошади. Он внимательно огляделся и подошёл к Егору.

— Лун! Слава Богу! — Ямщик кинулся обнимать незнакомца.

Глава III

Глава III

«Неожиданное знакомство»

— Каким ветром тебя занесло сюда на ночь глядя? — спросил незнакомец, хлопнув по плечу ямщика. От этого дружеского жеста Егор чуть не свалился с ног. — И откуда у тебя эта карета? — с усмешкой спросил он.

— Так это вон, барыню везу… Еённая это бричка. Говорить с самого Питерхбурга на ней едет. Только вот лошадей, да извозчиков, понимаешь, меняють.

— Из Новгорода, — тихо поправила ямщика Елена.

Незнакомец повернулся на голос и осветил факелом бричку, в неярком свете пламени она увидела его лицо. Вернее глаза. Все остальные черты точно отошли на второй план. Стали мутными и неважными.

— Извините, барышня. Я Вас не заметил.

— Не барышня, а Елена Александровна Малова. Потомственная дворянка… С кем имею честь?

— Матвей Куйбышев, — спокойно произнёс мужчина, слегка поклонившись. — А люди мы вольные, поэтому чинов не имеем. — И, понизив голос, с иронией добавил, — Да и на Ваши озираться не будем. — Последнюю фразу он сказал очень тихо, но Елена её услышала, фыркнула и отвернулась, гордо подняв голову.

— Ну что, Егор. Распрягай «карету» и пошли… Путь не близкий.

— Так как же, Лун?! Как же мы пойдём! Барыня вон ногу зашибла…

Эти слова будто толкнули Матвея. Он резко повернулся к женщине, нахмурив брови.

— Держи! — Матвей сунул факел в руки ямщика и уже с другой, требовательной интонацией, обратился к Елене. — Ну что, Елена Александровна, показывайте Вашу ногу.

Демонстрировать ноги незнакомому мужчине было бы верхом неприличия, и Елена уже набрала в грудь воздуха, чтобы возмутиться, но в это время вмешался ямщик:

— Не сумлевайся, барыня. Это же Лун, я тебе про него говорил. Наипервейший костоправ. А я глаза прикрою, хотя чего я, женских ног не видал?! — осклабился он.

— Таких не видал! — язвительно парировала Елена и, поняв, что пререкается с простым мужиком, «прикусила язык», но подол платья всё же приподняла. Смотреть на свою ногу она побоялась, поэтому отвела взгляд. И так удачно, что он вновь упёрся в лицо их спасителя.

Матвей, не слушая их препирательств, аккуратно начал ощупывать травмированную ногу. Иногда его прикосновения доставляли боль, и Елена слегка вздрагивала и закусывала губу. Но стонать, а тем более заплакать она себе запретила. Она же не какая-то избалованная девица!

— Елена Александровна, — голос Матвея был спокойным и уверенным, — У Вас небольшой вывих. Я его сейчас вправлю, но тревожить ногу будет нельзя дней десять. Надеюсь там, куда Вы направляетесь, Вас не потеряют.

— К мужу она едет, — влез в разговор мужик.

Матвей понимающе кивнул. А Елена, удивляясь своей реакции, торопливо поправила Егора:

— К покойному мужу… Я еду поклониться его могиле… И выполнить последнюю волю его усопшей маменьки.

«Зачем я всё это ему говорю?» — подумала женщина, вновь «прикусывая язык».

Но Матвей, будто и не слушая никого, продолжил:

— Судя по тому, как горела ваша одежда, самогона у вас нет, значит и обезболивать Вашу ногу я буду по-другому. Будет немного больно, но не долго.

С этими словами и, не спрашивая разрешения, он задрал нижнюю юбку выше колена, от чего женщина залилась краской, но возражать уже не стала. Твёрдым, как гвоздь, пальцем он нажал куда-то на бедре, и после нескольких мгновений тупой, ноющей боли нога стала неметь, будто она её отлежала. Елена удивилась, насколько разными были его руки. Когда он ощупывал её лодыжку, она почти не чувствовала его прикосновений. Казалось, что он касается её пером. А теперь его пальцы были твёрдыми, как железо.

Всё это время Матвей пристально смотрел ей в лицо и в какой-то момент потянул за стопу. Что-то в ноге щёлкнуло. Боли практически не было, но Елена от неожиданности ойкнула.

Матвей удивлённо поднял на неё глаза:

— Было больно?

— Извините, — прошептала она. — Я просто испугалась…

Тут «лекарь» вытащил откуда-то нож и, не говоря не слова, отхватил от юбки край полотна. Елена от такой наглости даже онемела. Она как заворожённая смотрела на то, как уверенными движениями Матвей бинтует ей ногу.

— Ну вот, — послышался довольный голос Егора, — А ты, барыня, сумлевалась. Я же говорил, Лун своё дело знает.

От неожиданности Елена даже вздрогнула. Она и забыла, что рядом стоит ямщик. Ей казалось, что есть только она и Его руки.

— Нам и, правда, нужно поторопиться, — сказал Матвей. — Скоро погода начнёт портиться, может и дождь пойти. А неподалеку есть место, где можно переждать непогоду.

Он подвёл свою лошадь поближе к бричке и тихонько свистнул. Животное опустилось на землю.

— Забирайтесь в седло, Елена Александровна. Майка — лошадь казацкая. Боевая. Приучена подбирать раненых на поле боя.

Елена, прыгая на одной ноге, спустилась с брички и уселась на седло. Лошадь, почувствовав тяжесть, поднялась.

— Всё, Егор! Забирай свою клячу и пошли. Нужно поспешить! — поторопил Матвей.

Словно в подтверждении его слов, ночное небо разрезала молния и гигантской змеёй уползла за черту горизонта. И уже через несколько мгновений, постепенно нарастая, по степи покатились раскаты грома.

— Но как же повозка и мои вещи? Их могут украсть! — возмутилась Елена.

Матвей громко вздохнул, а его губы что-то беззвучно прошептали. Елене хотелось думать, что молитву. Мужчина достал свой нож и воткнул его в деревянную часть облучка.

— Теперь можете быть спокойны! Теперь Ваши вещи никто не тронет. Посторонних здесь, кроме Вас, нет на сотни верст вокруг, а остальные мой нож знают.

Сказав это, он взял под уздцы свою лошадь и пошёл в степь, освещая перед собой дорогу факелом. Елена тихо покачивалась в седле и смотрела за горизонт, где время от времени небо рассекали молнии. Сзади, тихо напевая себе под нос какую-то песню, плёлся Егор со своей кобылой…

Глава IV

Глава IV

«Скорбный приют»

Степь, озаряемая редкими вспышками молний, казалась бескрайней и пугающей. Елена, сидя в седле, чувствовала, как холодный ветер пробирается под платье, несмотря на тёплую накидку. Она старалась не думать о том, что могло бы случиться, если бы не Матвей. Его спокойствие и уверенность действовали на неё умиротворяющее, хотя она и не могла понять, почему.

Матвей шёл впереди, держа факел высоко над головой. Его лошадь, Майка, шагала ровно, словно понимая, что на ней раненый человек. Егор с кобылой следовали позади, время от времени бормоча что-то себе под нос.

Сколько прошло времени — было непонятно. Мерный шаг лошади и негромкие распевы ямщика вводили в какое-то безмятежное состояние. Елена точно дремала с открытыми глазами. Вдруг она встрепенулась. Куда они могут идти в такой тьме? Тут и днём легко пойти не туда. В отличие от тех мест, где она выросла, в степи вообще не за что было зацепиться глазу.

— А как Вы понимаете, куда идти в такой темноте, на небе же ни звёздочки? — озвучила свой вопрос Елена.

— А я и не знаю. Нас Майка ведёт.

— Как Майка?! Вы доверились своей кобыле?

— Я же сказал, Майка не простая кобыла. Это казацкая лошадь и умеет она больше того, чему учат обычных ездовых лошадей даже в дворянских конюшнях. Я сказал ей, куда нам нужно, вот она и ведёт нас к назначенному месту.

Елена не поверила в то, что это возможно, но Матвей говорил это так уверенно, что спорить не стала. Да и не до споров ей сейчас было. Она чувствовала, как нога начинает ныть, несмотря на бинты. Мысли путались: страх, благодарность, любопытство — всё смешалось в один клубок. Кто этот человек? Почему он оказался здесь, в такой глуши? И почему он так уверенно обращается с ней, словно знает её всю жизнь?

И тут, как по команде, Майка остановилась. В свете небесного всполоха Елена увидела невдалеке строение с округлой крышей, наверху которой расположился полумесяц. Здание было небольшое, чуть выше человеческого роста, и походило на казахское жилище-юрту, но значительно меньшего размера. Она их видела по дороге в степи. Но никогда не заходила внутрь.

— Приехали… — Матвей подошел к ней и помог спуститься с лошади.

— Что это за дом? — спросила женщина, одёргивая юбку.

— Так могила это, барыня — встрял в разговор, подошедший сзади Егор.

— Как могила? — упавшим голосом переспросила Елена. — И что мы будем здесь делать?

— Как что?! — весело продолжал мужик. — Переночуем.

— Я не буду там ночевать! Да и что скажут родственники того… кто там внутри?!

— Елена Александровна! Пойдёмте внутрь и ничего не бойтесь. Скоро может полить дождь, а Вам даже не во что переодеться. Пойдёмте… — Матвей протянул факел ямщику.

Он так уверенно и твёрдо подхватил Елену за талию и, мягко сжав её руку своей горячей ладонью, повёл в сторону небольшой деревянной двери.

— Садитесь, — сказал Матвей, постелив свою куртку на земляной пол у стены. — Я разведу огонь.

Он положил несколько изогнутых поленьев в центр каменной «палатки», где уже было оборудовано кострище. Тут женщина увидела возле входа собранные в кучу дрова. И в самом деле, поняла Елена, они были не первыми гостями в этом странном месте. И точно не последними.

— Не переживайте, — сказал Матвей видя её беспокойство.- В степи делают могилы не только для мёртвых, но и для живых. Здесь непогода может застать путника в любой момент. Особенно это страшно зимой. И человек может переночевать в склепе, согреться и переждать ненастье. Поэтому утром, перед тем как уйти, мы насобираем дров и кизяка для тех, кому доведётся здесь прятаться от стихии.

Елена обратила внимание на то, что их спаситель, несмотря на простоту происхождения, говорит очень грамотно, но пока этот вопрос оставила «на потом».

Внутрь «комнаты» ввалился Егор с седлом и попоной из кошмы.

Он расстелил попону и пристроил рядам седло и махнул рукой, указывая на подстилку:

— Располагайся, барыня!

Елена аккуратно, стараясь не опираться на больную ногу, перебралась на застеленное место.

Ямщик опустил факел в кострище и, когда пламя занялось, потушил его ногой. Свет костра начал заполнять полусферу склепа. И вместе с теплом, идущим от огня, из души женщины стала уходить тревога. Было даже как-то уютно в этом необычном месте. И тут Елена ощутила, что очень проголодалась. По дороге она несколько раз прикладывалась к походной фляжке с водой, поэтому жажда её не мучила. Словно услышав её мысли, Матвей полез в седельную сумку и, достав свёрток, положил его на пол и развернул. В нём лежали сероватые шарики размером чуть больше лесного ореха. Видя её замешательство, он пояснил:

— Возьмите. Это курт. Казахское лакомство. Его делают из творога кобыльего молока, который высушивают на солнце. Курт часто берут в дорогу путники или чабаны — пастухи, то есть на пастбище. Правда, он очень солёный. Но зато он не портится в любую жару и хорошо восстанавливает силы.

Елена сунула шарик целиком в рот и попыталась раскусить. Он оказался крепким как камень. Матвей, увидев её гримасу, ухмыльнулся уголками губ:

— Не сломайте зубы, Елена Александровна. Курт — это надолго.

Курт голода не утолил, а только немного притупил урчание желудка. И, чтобы отвлечься от мыслей о еде, Елена легла на подстилку и, положив под голову согнутую руку, решила уснуть. Сон не шёл. Пережитое этим вечером не давало ей покоя.

«А вот если бы этот странный человек не пришёл?!» — думала она, глядя на отблески костра, блуждающие по неровной стене склепа. — «Пережили бы мы эту ночь? И почему я ЕГО назвала странным?!»

Мысли Елены перескочили на их спасителя. Он и вправду казался ей необычным. Это касалось и внешности, и его манеры держаться.

Она снова вспомнила его внезапное появление. Грохот, вспышки, удирающая стая и… И его глаза… Да… Точно. Именно глаза Елене показались необычными. Ей очень захотелось разглядеть их повнимательнее и понять, что же в них необычного. Но сейчас было темно, да и пялиться в упор на практически незнакомого человека было неприлично.

Так, размышляя, она понемногу начала погружаться в сон. Но тут, перебивая шум ветра снаружи и потрескивание поленьев в костре внутри их убежища, раздался монотонный храп Егора. Елена поняла, что под такой аккомпанемент уснуть ей не удастся. Она повернулась лицом к огню и села, подтянув к себе ноги. Поленья уже не горели, а тлели, распространяя вокруг очага тепло и мягкий красноватый свет.

Матвей сидел на противоположной стороне от кострища, опершись на седло. В одной руке он держал нож, которым строгал какую-то причудливо изогнутую ветку. Оружие было необычным. При простоте рукояти — само лезвие было произведением искусства. Матовая поверхность клинка была покрыта витиеватым узором, что говорило о качестве и, соответственно, стоимости оружия.

— Так Вы же сказали, что моя бричка и вещи находятся в безопасности, так как все узнают Ваш нож… — с укором в голосе произнесла она. — А, оказывается, Вы прихватили его с собой. Теперь мои вещи точно растащат местные голодранцы.

Матвей поднял голову и с лёгкой ухмылкой посмотрел на собеседницу.

— Елена Александровна… А почему Вы думаете, что это именно тот нож?

— К Вашему сведению, Матвей Макарович, у моего папеньки была отличная коллекция оружия. Он очень любил ей хвастаться перед гостями и соседями. Я с самого детства слышала о преимуществе булата над дамасской сталью и очень любила разглядывать узоры на поверхности клинков. Так что я знаю цену этому ножу. Он стоит как небольшая деревня.

— Спасибо за комплимент! — сказал Матвей. — Эти ножи и вправду были бы мне не по карману, если бы… Я … — Он говорил, нарочито делая длинные паузы, — не сделал бы их сам.

С этими словами он воткнул нож в земляной пол склепа и медленно, будто дразня женщину, вытащил из-за спины ещё один клинок и вонзил его рядом с первым.

Елена онемела от удивления и неловкости за свою отповедь. Видя её замешательство, Матвей примирительно произнёс:

— Дело в том, что в первую очередь я кузнец, а уже после этого костоправ и пластун. Так что и бричку Вашу ремонтировать тоже мне.

Елена была рада поменять тему, но, чтобы не выглядеть оконфуженной перед человеком низшего сословия, проговорила с легким пренебрежением:

— Двух дней хватит на то, чтобы её починить?

Матвей даже рассмеялся, глядя на неё.

— Что Вы! Две недели не меньше. Её нужно приволочь ко мне в кузню… Разобрать… И кроме того, у меня есть первоочередная работа. Так что Вам придется подождать.

— Я не могу ждать. Мне нужно ехать к мужу… На могилу.

— Ну, тогда зачем спешить? Он точно никуда не денется… Извините, — Матвей осёкся, поняв, что сказал бестактность, и принялся снова строгать деревяшку. Елена же, возмущённо фыркнув, легла, отвернулась к стене… И неожиданно для себя самой провалилась в сон.

Глава V

Глава V

«Зулым»

Утро было прохладным, и Елена проснулась от того, что у неё замерз нос. Когда она открыла глаза, оба мужчины были уже на ногах. Хромая, она вышла наружу посмотреть на степь, а когда вернулась, оказалось, что вещи уже собраны, и на костре греется вода. Наспех выпив какой-то бурды из котелка, они двинулись в путь. По словам Матвея, уже к обеду они должны были добраться до Бобровки. Их небольшой караван двигался очень медленно. Кузнец по этому поводу неоднократно выражал своё раздражение.

— У меня работы дома — завались, а я плетусь тут с вами, — ворчал он.

В самом деле, ехать приходилось очень медленно. Причины такому «прогулочному» переходу было две: лошадь ямщика была без седла, и он вёл её под уздцы, да и нога Елены не давала ехать быстрее. В седле женщина держалась хорошо, но опираться больной ногой в стремя она не могла, поэтому лошадь шла неторопливым шагом, чтобы наездница не вывалилась из седла.

Еще издали путники увидели столб пыли за холмом. Елена не первый день ехала по степи и знала, что это может быть стадо животных, которое перегоняют местные пастухи.

— Странно, — сказал Матвей, глядя в сторону холма. — Тут пастбище Азата, но в это время скот просто пасётся на месте и так не пылит. Что-то там не так. — Он взял под уздцы свою кобылу и побежал.

Елене пришлось что есть силы вцепиться в луку седла, чтобы не упасть.

Когда они перевалили холм, то у его подножия нервно металась небольшая отара баранов, а невдалеке, рядом с лошадью сидел человек. Матвей, не останавливаясь, что-то крикнул на незнакомом Елене языке. Пастух поднял голову, но ничего не ответил. И только, когда спутники подъехали вплотную, то увидели, что он склонился над большой, мохнатой собакой. Та была испачкана кровью и чуть слышно скулила. Елена никогда, до этого момента, не видела такого громадного зверя, хотя у её отца в поместье были разные собаки. И для охоты, и дворовые сторожевые псы.

Кузнец опять что-то спросил, и на этот раз пастух обернулся и сказал несколько фраз, вяло жестикулируя рукой, в которой был зажат нож.

Когда пастух повернул голову, Елена увидела на его запыленном лице грязные дорожки от слёз, которые тот растёр рукавом.

— Что он сказал? — почти шёпотом спросила она у Матвея.

— Азат сказал, что на отару напал волк-одиночка. И его талас сцепился с ним, пока пастух собирал отару.

— Талас? — Елена не удержалась от вопроса.

— Это местная порода пастушьих собак. Волкодавов, — печально вздохнув, Егор продолжил: — Псу хоть и досталось, но он погнал волка в степь. Но провалился на бегу в чью-то нору и сломал ногу… Теперь Азат должен облегчить его страдания…

— Убить? — у женщины от возмущения даже дыхание перехватило.

— Семья Азата небогатая. Им на себя не всегда хватает мяса… У них нет ни еды, ни времени, чтобы выхаживать раненого пса.

Тут пастух резко повернулся к собаке. Погладил её по окровавленной морде. Что-то сказал негромко и, крепко сжав нож, второй рукой начал опрокидывать ее голову.

— Нет! — Закричала Елена. — Стойте!

Пастух от неожиданности вздрогнул и повернул на неё голову.

— Скажите ему, чтобы не делал этого!

Матвей быстро произнёс:

— Азат! Токта!

Елена неуклюже сползла с лошади. Хромая, кривясь от боли, она подошла к пастуху.

— Я её куплю у тебя! — сказала она и повернула голову к Матвею. — Матвей, переведите! И… Вы же сможете вылечить ей ногу? Я заплачу!

— Ногу я ей вправлю, — ответил кузнец-целитель, — но выхаживать Вы будете его сами. — И еле слышно добавил: — если эта зверюга к себе подпустит…

Матвей присел рядом с Азатом и, положив руку ему на плечо, объяснил, «чего хочет барыня». Когда они поговорили, пастух поклонился Елене, не вставая с колен, и, глядя на неё, стал говорить. Матвей перевёл:

— Это молодой и здоровый талас. Звать его Зулым. Азат говорит, что денег с Вас не возьмёт. И ещё он сказал, что Всевышний наградит Вас за милосердие.

Елена в ответ на его слова перекрестилась и повернула голову к Матвею:

— Так сделайте что-нибудь с собакой, что Вы стоите?! Ему же больно.

Матвей, подняв глаза к небу и прошептав что-то себе под нос, пошёл к лошади. Из седельной сумки он достал небольшой свёрток. И, взяв у пастуха небольшую баклажку с водой, сделанную из высушенной тыквы, высыпал туда содержимое свёртка. Взболтал. И, присев рядом с собакой, влил ей в пасть раствор, приподняв её голову.

Буквально через пару минут пёс перестал скулить и ровно задышал.

— Теперь нам нужно доехать до юрты Азата. И пока Зулым спит, вправить перелом и зафиксировать ногу. Остальное я сделаю дома.

Матвей вместе с Азатом завернули пса в халат пастуха и положили на спину кобылы Егора, который всё это время с любопытством наблюдал за происходящим.

— Ну ты, барыня, навела суеты, — сказал ямщик, ведя под уздцы свою лошадь. — А как оклемается эта зверюга, да и съест тебя.

— Не съест, — тихо сказала Елена, сидя в седле и поглаживая висящую голову спящей собаки. — Не съест…

Глава VI

Глава VI

«Степное гостеприимство»

До дома пастуха добрались быстро. Азат пас отару в паре вёрст от своего жилища и остался на выпасе, поэтому, когда из юрты к путникам вышла молодая казашка, Матвей подошёл к ней и прошептал несколько фраз. В какой-то момент её глаза остановились на привязанной к лошади собаке, и она едва слышно вскрикнула, прикрыв рот руками. Но ямщик снова что-то сказал ей, мягко коснувшись её плеча. Казашка осторожно подошла к собаке и погладила её безвольно свисающую голову. Затем повернулась к Елене и произнесла по-русски с лёгким акцентом:

— Я Айгуль! Рада видеть у себя в юрте таких дорогих гостей! И большое спасибо за то, что согласились взять Зулыма. С этими словами она слегка склонила голову.

— Меня зовут Елена, — спохватилась гостья, всё ещё удивляясь, что с ней заговорили на русском языке.

— Проходите в юрту, — пригласила их хозяйка.

— Но как же собака? — Елена ещё не привыкла к необычной кличке пса. — Нужно же что-то сделать с его лапой.

— Не беспокойтесь! Брат всё сделает!

— Брат? Я думала, лапой займётся Матвей, — растерянно произнесла Елена, невольно вспомнив, как кузнец бинтовал её ногу. И, к своему удивлению, она почувствовала, как что-то давно забытое шевельнулось в её груди.

— Конечно, он! — согласилась Айгуль, приподнимая полог на двери жилища. — Проходите в юрту. Вам нужно отдохнуть с дороги.

— А вдруг ему понадобится помощь? — Елена посмотрела на Матвея.

— Тогда ему поможет Айгуль, — насмешливо передразнил её Матвей и, взяв женщину под локоть, настойчиво, но аккуратно повёл к юрте.

— Я хочу остаться, — Елена высвободила руку и остановилась.

Матвей поднял глаза к небу, вздохнул и, покачав головой, пошёл к лошади, тихо шепча что-то себе под нос. Елена не вслушивалась, но обрывки фраз степной ветер всё же донёс до её навострённых ушей. Услышав в одном из невнятных предложений слово «мать…», она предпочла думать, что это была молитва местной богине.

Как оказалось, Айгуль и в самом деле знала, что нужно делать. Она уже расстелила кошму возле юрты и принесла всё необходимое. Вместе с Матвеем они аккуратно перенесли спящую собаку на подстилку.

Когда Матвей вправлял лапу спящему псу, Елена отвернулась. Но на то, что происходило дальше, смотрела во все глаза. Лапу перевязали полосой тряпки, приложили к ней ровные дощечки и закрепили их той же тряпицей.

Закончив процедуру, Матвей снова влил из фляжки в пасть собаки какой-то раствор и сказал:

— Пусть Зулым ещё поспит.

Затем он повернулся к сидящему возле юрты Егору:

— Приготовь свою лошадь.

— Зачем это? — удивился мужик.

— На двух лошадях нам теперь не уехать, — показал он на спящего пса. — Поеду за бричкой. А Вы, Елена Александровна, ступайте в юрту и поешьте.

Айгуль, словно подтверждая его слова, взяла Елену под руку и бережно проводила её до юрты. Внутри царила приятная прохлада и полумрак. Единственный солнечный луч пробивался сквозь небольшое круглое отверстие в потолке, освещая пространство мягким, рассеянным светом.

Когда женщины вошли в жилище, и гостья, с трудом выпрямив больную ногу, устроилась у низенького стола, снаружи раздался стук копыт. Матвей ускакал в степь, оставив за собой лишь эхо конского топота.

— Не беспокойтесь, барыня! — в юрту зашёл Егор и сел возле стола, скрестив ноги. — Он быстро вернётся.

Айгуль, тем временем, поставила на стол блюдо с какими-то шариками и налила в кесе (чашки без ручек) чай с молоком.

— Курт? — с видом знатока спросила Елена, указывая на блюдо.

— Нет, — засмеялась Айгуль. — Это баурсаки. Маленькие жареные хлебцы. Чай оказался необычайно вкусным, но Елену удивило, что хозяйка наливала его лишь до половины пиалы. Заметив её недоумение, Егор, гордясь своей осведомлённостью, тихо пояснил через стол:

— Это, барыня, специально так. Чтобы путник не мог напиться сразу и задержался подольше.

Между тем хозяйка, не спрашивая, подливала и подливала чай, а Елена с любопытством разглядывала её. Делала она это осторожно, будто невзначай, чтобы не показаться невежливой. До этого момента ей почти не доводилось видеть азиатских лиц, а женщин — и вовсе никогда. Теперь же у неё появилась возможность познакомиться с новыми людьми, новыми чертами и новой культурой.

Глядя на Айгуль, Елена ловила себя на мысли, что любуется новой знакомой. Особенно её привлекал взгляд этой молодой казашки: живой, пытливый, свободный. Такой открытой уверенности она не замечала даже у своих знакомых из высшего общества. Эта решимость проявлялась в каждом движении, в походке, в прямой, как тетива, спине. Когда хозяйка, хлопоча у очага и достархана, попадала в луч света, Елена могла рассмотреть её подробнее. Из-под белой косынки, завязанной сзади узлом, на спину спадали две косы, чёрные как смоль, отливавшие на свету, словно вороново крыло. Над миндалевидными глазами, подобно луку на стене юрты, изгибались слегка сросшиеся брови. Рот Айгуль был небольшой и подвижный: то она закусывала нижнюю губу в моменты сосредоточенности, то приоткрывала его в удивлении, то озаряла лицо искренней улыбкой, обнажая ровные белые зубы.

Пока Елена любовалась хозяйкой, на столе, словно по волшебству, появились нарезанная колбаса и ещё одна чашка с белой жидкостью.

— Попробуйте, барыня, молочка, — с хитроватой улыбкой предложил ямщик.

Елена, ничего не подозревая, взяла чашу и сделала большой глоток. Едва не поперхнувшись от неожиданности, она с трудом сдержала гримасу. Напиток оказался слегка газированным и кисловатым, с мягко говоря, специфическим вкусом. Довольный мужик радостно рассмеялся. Айгуль, обернувшись на звук, увидела выражение лица Елены и тоже улыбнулась:

— Может, ещё? Пейте — это очень хорошо восстанавливает силы.

Елена отрицательно замотала головой и, с укоризной взглянув на довольного ямщика, залпом допила напиток.

Через некоторое время Егор, громко рыгнув (что, видимо, ничуть не смутило хозяйку), отодвинулся от стола и тихо засопел. Елена, поморщившись от такой бестактности, тоже перебралась на предложенную подстилку. После еды её начало клонить в сон, и, чтобы не уснуть, она решила завести разговор:

— Айгуль, а почему ты назвала Матвея Макаровича братом?

— Так я несколько лет жила в их доме. Мы росли вместе. Тогда его родители были ещё живы. Нас даже крестили вместе…

Сказав это, она достала из-под одежды медный крестик, который висел на грубой нитке, поцеловала его, трижды перекрестилась и спрятала обратно. На лице Елены выразилось такое удивление, что Айгуль снова улыбнулась. Улыбка у неё была открытая и делала её лицо каким-то детским, а раскосые глаза сузились до щёлок, не давая выпрыгнуть наружу задорным искоркам. Елена, поняв, что слишком пристально смотрит на собеседницу, смущённо отвела глаза.

Глава VII

Глава VII

«Истории степи и далёких гор»

— Так Вы родились в станице? — спросила Елена. Её голос звучал мягко, но с ноткой любопытства.

— Нет, — ответила Айгуль, устроившись поудобнее. Она явно была готова продолжить рассказ. — Я родилась в ауле неподалёку отсюда. Но когда мне было семь лет, на нас напали джунгары — разбойники из Китая. Они разграбили аул, убили взрослых, а меня и ещё нескольких детей забрали, чтобы продать.

Однако в степи нас отбили казаки. Так я и несколько казахских детей оказались в Бобровке. Всех, кроме меня, забрали родственники из других аулов. Я же осталась без родителей и родни. И когда на казачьем круге решали, что со мной делать, отец Матвея — дядя Макар — предложил взять меня в свой дом. Так я обрела новую семью и стала младшей дочерью в их доме.

— Так вот почему ты так хорошо говоришь по-русски, — сказала Елена, и её голос слегка дрогнул. История молодой казашки показалась ей такой печальной.

— Да, — кивнула Айгуль. — Я выучила русский, а Матвея научила казахскому. Он схватывал всё очень быстро, тем более что ему это было несложно после китайского.

— Китайского? — удивлённо воскликнула Елена.

— Да, ведь его бабушка из Китая. Её имя в переводе на русский означает «Красивая, как цветок лотоса». А по-китайски её зовут Лиена. — Айгуль улыбнулась. — Вот её в станице все и зовут бабушка Лена. Почти как тебя.

— И не почти, а совсем, — с лёгким поклоном ответила Елена. — Для друзей я Лена. И ты можешь меня так звать.

«Вот почему мне показалась странной внешность Матвея», — подумала про себя Елена. «У него европейские черты, но глаза почти азиатские». Перед её мысленным взором снова возник образ кузнеца, и она почувствовала в груди лёгкий трепет. Чтобы отвлечься от этого странного чувства, она спросила:

— А как бабушка Лена попала сюда?

Айгуль вопросительно посмотрела на чашку Елены, и та, кивнув, подвинула её хозяйке. Налив чая гостье и себе, Айгуль присела за стол. Отпив несколько глотков, она продолжила:

— Дедушка закончил духовную семинарию, и его отправили служить в церковь Семипалатинска. Но на одном месте он усидеть не смог и отправился нести слово Божие на юг. Несколько лет он путешествовал по степи, а потом добрался до китайского Тянь-Шаня. Там, на одном из перевалов, он чуть не замёрз, попав в непогоду. Его подобрала семья китайского лекаря Ян Суна. И когда дедушка встал на ноги, он попросился остаться, чтобы научиться искусству китайского врачевания. Хотя бабушка Лиена мне говорила, — Айгуль сделала паузу, отхлебнув чая, — что он остался из-за неё. Пока дедушка лежал, молодая бабушка ухаживала за ним.

— И он влюбился? — мечтательно произнесла Елена, но тут же смутилась и прикрыла рот рукой, жестом предлагая Айгуль продолжать.

— Да, он влюбился, — с улыбкой подтвердила Айгуль. — Бабушка Лиена, или Ли, как её называли дома, была не только красивой и заботливой, но и мастерски владела мечом, что особенно поразило дедушку. В общем, он прожил в их доме ещё несколько лет, перенимая знания у старого лекаря. Но, будучи человеком любознательным, он также стал подмастерьем у кузнеца и даоса-алхимика. За это время он многому научился.

— И вот однажды он набрался храбрости и попросил главу клана отдать ему в жёны Лиену. Ян Сун, узнав, что дедушка заберёт его дочь даже без приданого, с радостью согласился. После свадьбы молодая семья решила отправиться в Семипалатинск. Ехали они долго, останавливаясь в городах и деревнях. Дедушка нанимался молотобойцем к местным кузнецам, чтобы узнать их секреты.

Айгуль встала из-за стола, налила гостье чай и пододвинула к ней блюдо с баурсаками. Елена автоматически взяла один, откусила и запила горячим чаем.

— И что было дальше?

— Когда они приехали в эти края, дедушка уже не стал служить в церкви, а открыл мастерскую и кузню. Потом у них родился сын и ещё две дочери.

— А что случилось с родителями Матвея?

Айгуль печально вздохнула:

— Они, как и мои родные, погибли от рук разбойников, когда Матвею было лет тринадцать. И дальше нас воспитывали его дедушка и бабушка.

Ата (отец по-казахски) Макар учил Матвея работать в кузнице с самого детства, а после его смерти дедушка начал обучать его китайскому врачеванию, а бабушка — кулачному бою и бою с оружием. Бабушка Лиена — она такая! — Айгуль с восхищением прижала руки к груди. — Когда Ата и бабушка в шутку начинали сражаться на саблях, она всегда его побеждала. Хотя он был очень сильным. Матвей весь в него!

Елена при упоминании имени кузнеца снова вспомнила его руки. Как он осматривал и бинтовал ей ногу. Как уверенно управлялся с ножом. Как, держа её за талию, сажал на лошадь. У него и в самом деле были сильные и красивые руки. «Боже, о чём я думаю», — спохватилась она.

— А как ты познакомилась с Азатом? — Елене снова нужно было переключить мысли, и она подбросила собеседнице новую тему.

Айгуль немного смутилась, но всё же стала рассказывать:

— О… Это было давно. Я тогда жила в доме деда Макара, а Азат со своим отцом приехал продавать скот китайским купцам. Они часто бывали в Бобровке.

Молодая казашка на мгновение замерла, погрузившись в воспоминания, но через несколько секунд продолжила:

— Дедушка и Матвей работали в кузнице, а я смотрела, как они управляются с железом. Особенно мне нравилось наблюдать за переливами цвета в раскалённом металле. И вот я стою у входа, а Азат подкрался сзади и дунул мне в ухо. Это сейчас он серьёзный, а раньше был озорником.

— А ты что? — нетерпеливо спросила Елена.

— А что я? Я с перепугу стукнула его кулаком прямо в нос. Да так, что разбила ему нос в кровь.

Елена с удивлением посмотрела на хрупкую молодую женщину.

Айгуль, увидев её недоумение, рассмеялась:

— Я смотрела не только на то, как куют железо, но и как бабушка Ли учит Матвея всяким штукам. А иногда он сам показывал мне то, чему научился. Мы даже иногда боролись и сражались на палках, конечно, не по-настоящему.

— А почему Матвея называют Лунем — задала Елена вопрос, который мучил её с самой встречи с кузнецом.

— Не ЛунЕм, — поправила Айгуль, — а Луном. Так бабушка Ли его назвала. Она сказала, что это его китайское имя. Лун по-китайски — дракон. А когда Матвей стал кузнецом, она стала называть его Ти Луном. Ти Лун — Железный Дракон.

— Красиво, — прошептала Елена. И снова в её груди возникло томящее чувство. Она постаралась его прогнать, отвлекаясь на разговор.

— Так и что Азат? Побежал на тебя жаловаться?

— Что ты! Его бы отец выпорол, если бы узнал, что нос ему расквасила девчонка. А я, когда увидела кровь, сама перепугалась и потащила его к колодцу мыть лицо. Вот так мы и познакомились. — Айгуль улыбнулась. — После этого он стал часто приезжать в кузницу чинить сломанные вещи и инструменты. Как он потом мне рассказал, он сам их и ломал. Ну а через несколько лет мы поженились. Его семья была против, так как я крещёная. Но Азат пошёл наперекор воли отца. Поэтому мы и живём вдали от аула его рода.

Тут Айгуль посмотрела на Елену и спохватилась:

— Лена, ты же устала. Вон глаза уже узенькие, как у меня. Ложись и поспи. Егор вон храпит уже который час.

Елена хотела было возразить, но ей так захотелось зевнуть, что она еле успела прикрыть рот рукавом. Айгуль тем временем, не спрашивая согласия, расстелила лоскутное одеяло недалеко от столика и, похлопав по нему ладонью, пригласила гостью прилечь. Елена не стала сопротивляться и отползла на предложенное место. Как только она положила голову на небольшую подушечку, усталость навалилась на неё, увлекая в сон. Глаза сами собой закрылись, и последняя мысль перед тем, как провалиться в тёмное забытье, была: «Только бы не захрапеть…»

Глава VIII

Глава VIII

«Той»

Когда Елена открыла глаза, в юрте было уже темно. Снаружи раздавались голоса и громкое чавканье у самого входа.

Отодвинув в сторону полог, она вышла наружу. У очага суетилась Айгуль, а кузнец с хозяином стойбища и Егором возились с бричкой. Рядом с юртой, на подстилке, лежал пёс и что-то с наслаждением грыз. Воспользовавшись тем, что все были заняты, Елена, стараясь как можно меньше опираться на больную ногу, отошла за юрту. Солнце катилось за горизонт. Из степи дул слабый ветерок, наполненный ароматами диких трав. Путешествуя, Елена успела проехать разные природные зоны, и каждая из них была по-своему красива. Вдохнув степной аромат полной грудью, она, хромая, вернулась к очагу. Над огнём висел котёл, в котором что-то булькало и распространяло удивительный аромат. Рядом, на невысоком шесте, висела шкура барана, и по всему было видно, что «сбросил» он её совсем недавно. Айгуль увидела гостью и радостно заулыбалась.

— Сегодня у нас той — по-русски, пир. Скоро мы пойдём к столу, — сказала она, перемешивая кипящий бульон, в котором плавали большие куски мяса.

— А какой сегодня праздник? — спросила Елена.

— Вы — наш праздник! — ответила Айгуль и снова улыбнулась.

Тут к ним подошли мужчины.

— Ну, теперь Ваша телега точно доедет до Бобровки, — вытирая руки тряпицей, негромко произнёс Матвей. — Но далеко Вы на ней не уедете. Нужно основательно её ремонтировать.

— Я Вам очень признательна! И… — Елена не успела договорить. К ним подошёл Егор и хлопнул кузнеца по плечу.

— Ну ты, брат, силён! — И уже обращаясь к Елене, продолжил: — Один поднял бричку, пока мы подкладывали под рессору подпорки! Ты, барыня, глянь, какой богатырь. Жених хоть куда! — И, подмигнув ей, захохотал.

Елена, было, собралась поставить наглеца на место, но посмотрела на Матвея и передумала. Ведь и правда — хоть куда. Особенно руки. Вот и сейчас её взгляд остановился на них, и Елена непроизвольно залюбовалась. Из оцепенения её вывел голос Айгуль, которая пригласила всех в юрту.

Гости и хозяин сели вокруг стола, на котором уже стояло блюдо с кусками мяса и ломтиками теста, а молодая казашка продолжала ставить на стол тарелки и чашки. Она разлила из небольшого кожаного бурдюка (названия незнакомых предметов говорил ей Матвей) по кесешкам мутноватую жидкость. Азат что-то сказал, и мужчины выпили. Егор крякнул и, громко стукнув чашкой о стол, поставил её поближе к хозяйке. Елене же Айгуль налила кумыс. Гостья выпила. На этот раз вкус уже был знакомым, и он ей даже понравился. Приятно закололо язык, как от шампанского. Когда она опустила глаза на свою тарелку, там уже лежало мясо и лепёшки из теста. Блюдо было похоже на пельмени, которые забыли залепить. Да и мясо было не рубленое.

Елена слегка наклонилась к Матвею и негромко спросила:

— А какой сегодня праздник, что хозяева закатили такой той? — Елена специально ввернула новое слово.

— Сегодня этот той посвящён Вам, Елена Александровна. Вы гостья. Тем более — издалека. А гостеприимство для степняков — один из главных законов. Кочевники не выгонят из юрты, даже если к ним придёт враг. Его напоят и накормят, а уж когда он уедет за границы стойбища, то догонят…

— И часто у них гости? — перебила его Елена, чтобы не слышать, что сделают хозяева, когда догонят.

— Не часто. Иначе Азату было бы нечего есть.

— Так у него же сотни баранов, — сказала Елена, вспомнив отару овец, которую пас хозяин юрты, когда они встретили его первый раз.

— Азат пасёт не своих баранов. В отаре его животных меньше десятой части. Так что после этого пира некоторое время семья будет жить очень скромно. Но Вы не вздумайте отказываться от угощения! — строго сказал Матвей, увидев, как Елена непроизвольно отодвинула тарелку. — Вы очень расстроите этим хозяев.

— Так давайте я им заплачу!

— Ну что Вы всё «заплачу»! Они не просто не возьмут денег. Вы очень их обидите.

Тут в голову Елене пришла идея.

— А подарить я им что-нибудь могу?

— Конечно, — ответил Матвей и, подмигнув, добавил: — Веер?

Елена шутя стукнула его кулачком по плечу и сама удивилась своему жесту и, смутившись, отдёрнула руку. Но Матвей, будто ничего не заметил.

Через некоторое время, когда Елена почувствовала, что больше ни есть, ни пить она уже не может, она попросила Матвея проводить её на улицу.

Казалось, была уже глубокая ночь. Прохладный ветер обдувал разгорячённое лицо Елены. Матвей стоял и молча смотрел куда-то за невидимый горизонт.

— Матвей, — женщина тронула кузнеца за плечо. — У меня к Вам дело. Продайте мне один из своих ножей.

— У Вас есть с собой деньги на деревню?

— Ну, заплатить я Вам смогу. Возможно, не сразу всё…

— Зачем Вам нож? — Матвей пристально посмотрел на женщину. И от его взгляда Елена как будто уменьшилась. Матвей был ненамного старше неё, но сейчас она почувствовала себя маленькой девочкой.

— Я хочу подарить его Азату. Он, в случае необходимости, сможет его продать и поправить свои дела.

— Я отдам его Вам так, Елена.

— Я так не могу! — возразила женщина, хотя чувствовала, что не в силах с ним спорить.

— Это будет моя благодарность за то, что Вы спасли Зулыма.

— Спасибо, — только и смогла произнести она.

Матвей тем временем достал из-за пояса нож и протянул его Елене рукоятью вперёд.

— Поступайте с ним на своё усмотрение. И… — он понизил голос. — Вы удивительная женщина.

Из юрты выглянул довольный Егор, чем прервал неловкую паузу.

— Ну что Вы тут мёрзнете, барыня? Пора уже укладываться. Утром поедем засветло.

Глава IX

Глава IX

«Названая сестра»

Утро мало чем отличалось от вечера в плане застолья. Хотя Елена проснулась рано, в дорогу путники собрались лишь к полудню. Даже Азат задержался, а его стадо, ожидая перегона на пастбище, бродило неподалёку, щипля редкую траву. Наконец, настал момент прощания. Елена чувствовала себя растерянной — такое с ней происходило впервые. Она знала этих людей всего два дня, но они уже стали ей почти родными. И было видно, что хозяева испытывали схожие чувства. Хотя Айгуль часто улыбалась, в её раскосых глазах читалась лёгкая грусть.

Все собрались у запряжённой брички. Азат, как хозяин, подошёл к гостям и пожал каждому руку, после чего вручил подарки. Первым получил свой дар Егор. Чабан — так, как узнала Елена, называли пастухов — подарил ему кожаную плетёную плеть. Ямщик с благодарностью принял подарок, поклонился и прижал его к груди. Елена внимательно наблюдала за происходящим, чтобы не попасть впросак. То, что она не уедет с пустыми руками, она узнала от Матвея ещё вечером, поэтому свой подарок приберегла до последнего момента.

Матвею Азат не только пожал за руку, но и обнял его, а Айгуль вручила «брату» небольшую тарелочку с орнаментом, которую он тут же надел на голову. Увидев недоумение в глазах Елены, Айгуль рассмеялась, но смех её был добрым и ничуть не обидным.

— Это наш национальный головной убор, — пояснила хозяйка. — Тюбетейка.

В этот момент к Елене подошёл Азат и протянул что-то мохнатое, похожее на шапку из волчьей шкуры. Он поклонился и, вручая подарок, произнёс несколько слов. Айгуль, стоявшая рядом, перевела:

— Матвей сказал, что в тех краях, где ты живёшь, тоже бывают снег и мороз. Мы дарим тебе зимнюю шапку — малахай. Пусть в холодные дни он согревает не только твою голову, но и сердце.

Елена, как и остальные гости, прижала подарок к груди и поклонилась. В душе она мысленно благодарила этих простых людей, хотя ещё недавно, быть может, даже не обратила бы на них внимания. Вслед за Матвеем она тут же надела шапку на голову, чем вызвала одобрительные улыбки. Не желая разрушать тёплую атмосферу, Елена достала бережно завёрнутый в платок нож. Развернув его, она с поклоном протянула молодому казаху.

— Прими это в знак благодарности за твоё гостеприимство. Поступи с ним так, как будет лучше для твоей семьи. — Голос Елены дрожал от волнения, а Матвей, стоявший рядом, переводил её слова.

Глаза Азата расширились. Он с благоговением принял оружие и глубоко поклонился. В его взгляде читались растерянность и восторг.

— Айгуль, — обратилась Елена к молодой хозяйке. — А это тебе…

С этими словами она сняла с груди свой крестильный крестик и надела его на шею Айгуль.

— Теперь у тебя есть сестра… — Елена перекрестилась и обняла онемевшую от неожиданности казашку.

Та быстро достала свой скромный крестик и надела его Елене.

— Умеете Вы удивлять, Елена Александровна, — тихо произнёс Матвей. И ей показалось, что сказал он это с непривычной мягкостью. Сердце её заколотилось.

— Всё! Нам пора… Запрягай, Егор! — бодро сказала Елена, стараясь скрыть волнение, и направилась к бричке. Она никогда не умела прощаться…

— Всё готово, барыня! — удивился ямщик, но всё же бросился к своей кобыле. Однако почти сразу вернулся за псом, который лежал возле юрты. Зулым предостерегающе зарычал.

Елена устроилась на сиденье повозки и устремила взгляд вдаль, чтобы никто не заметил её слёз.

— Матвей, — громко обратилась она к кузнецу. — Может, дадите собаке Ваше сонное зелье?

— Не стоит. Он должен пережить расставание. — С этими словами Матвей подошёл к псу, взял его за загривок и повёл к бричке. Зулым шёл покорно, даже с каким-то обречённым видом.

Мужчины подняли пса в повозку, и кузнец, накинув верёвку на шею собаки, привязал её. Егор взобрался на облучок и слегка шлёпнул кобылу вожжами. Бричка, скрипя, тронулась с места.

Елена не выдержала и, смахивая солёные капли, катившиеся из глаз, выглянула из повозки и помахала рукой. Сквозь пелену слёз она разглядела лишь силуэты своих новых друзей. Зулым, поняв, что его увозят, забеспокоился и тихо заскулил. Матвей, ехавший неподалёку, строго что-то сказал ему по-казахски, и пёс затих, но продолжал смотреть в сторону юрты, пока та не скрылась из виду.

Дав Елене время успокоиться, кузнец подъехал к бричке:

— Елена Александровна, я вас покину. Дорога здесь спокойная, и Егор справится сам. А мне нужно в станицу…

Не дожидаясь ответа, он пришпорил лошадь и умчался вперёд, оставляя за собой клубы пыли…

Путешествие действительно было спокойным. Пейзаж не радовал разнообразием, и Елена погрузилась в свои мысли. Она думала о прошедших днях и, несмотря на моменты, когда их жизни угрожала опасность, понимала, что приятных воспоминаний было больше. Она поймала себя на том, что всё произошедшее вдохновило её и дало новые силы. Новые знакомства перевернули её восприятие мира. Ей понравилось быть на равных с этими простыми и открытыми людьми. А то, что происходило в её душе, когда она думала о кузнеце, даже немного пугало её.

Внезапно послышался шум деревьев, неестественный для этих мест. Елена выглянула из-за откинутого полога брички и удивлённо распахнула глаза. Перед ней открылась удивительная картина: на высоком берегу реки, скрипя ветвями на ветру, стояли сосны. Дорога шла вдоль кромки соснового бора, словно разделяя пейзаж на две части. От реки и леса веяло прохладой, а воздух был напоён запахом хвои. Казалось, Елена не вдыхала его, а пила. Даже Зулым, лежавший всю дорогу без движения, поднял голову и начал принюхиваться. Женщина воспользовалась моментом и погладила его по жёсткой шерсти. Пёс замер и тихо зарычал. Елена убрала руку. Ямщик услышал рычание и, не оборачиваясь, сказал:

— Ой, намучаешься ты с ним, барыня!

— Егор, не называй меня больше барыней, — её действительно начало раздражать это обращение.

— А как тебя называть-то?

— Еленой прекрасной, — нараспев ответила женщина и звонко засмеялась. — На худой конец — Елена Александровна.

— Как скажешь, сударыня! — Егор обернулся и по-дружески подмигнул. Оба рассмеялись. Ямщик, подхватив настроение, затянул песню, а Елена стала ему подпевать, стараясь угадать слова. На второй песне Егор вдруг прервался и махнул рукой в сторону. Невдалеке показались крыши домов, а ветер донёс запах дыма и домашней скотины.

Глава X

Глава X

«Бобровка»

Кобыла, словно почувствовав близость цели, сама прибавила шаг. Пёс встрепенулся, втягивая носом воздух, будто улавливая знакомые запахи.

— Вот и Бобровка. Доехали, барыня, — Егор снял шапку и трижды перекрестился на купол деревянной церкви, показавшийся впереди.

Елена выглянула из-за спины ямщика. Бричка двигалась по укатанной пыльной улице, по обеим сторонам которой стояли приземистые дома. Все они были удивительно похожи друг на друга: коренастые, побеленные, с деревянными крышами и крашеными ставнями. Лишь церковь выделялась на общем фоне, возвышаясь в конце улицы перед небольшой площадью. Именно к ней и направлял Егор повозку. На улице было пустынно. Только у одного из домов на завалинке сидел старик, который, заметив ямщика, помахал ему рукой. Егор снял шапку и почтительно поклонился в ответ.

Когда бричка подъехала к церковной площади, из ближайшего дома вышел Матвей и открыл ворота. Его дом отличался от остальных — он был больше и солиднее, чем те, что Елена успела разглядеть по пути. Егор взял кобылу под уздцы и направил повозку во двор. Когда лошадь остановилась, Матвей подошёл к Елене:

— Елена Александровна, добро пожаловать в дом моего деда. Вам приготовили комнату, где когда-то жила Айгуль.

Елена поднялась, опираясь на здоровую ногу, и начала спускаться по ступенькам брички. Но едва она сделала первый шаг, онемевшие от долгого сидения ноги подкосились, и она, охнув, начала падать. Однако до земли она не долетела — Матвей ловко подхватил её на руки и, словно она была невесомой, легко донёс до дома. Он поднялся по невысокой лестнице и аккуратно усадил Елену на скамейку у крыльца. Всё это он проделал с такой естественной лёгкостью, будто ничего особенного не произошло. — Спасибо, — тихо сказала Елена, опустив глаза. — Но это было необязательно.

Тем не менее, она до сих пор чувствовала его крепкие руки. В голове невольно мелькнуло: «Не зря я в детстве играла в домашнем театре! Как правдоподобно получилось упасть». Эта мысль вызвала у неё едва заметную улыбку, которую она поспешила скрыть, изобразив смущение.

— Подождите, пожалуйста, — сказал Матвей.

Только тут Елена услышала заливистый лай сторожевого пса, который метался на привязи, учуяв чужие запахи. Матвей, не заметивший метаморфозы на лице гостьи, взял Зулыма за загривок и слегка потянул к себе. Пёс, опираясь на три лапы, спустился с повозки и поковылял за кузнецом. Увидев конкурента, хозяйский пёс, с удвоенной силой залаял и рванулся вперёд. Зулым повернул голову в сторону сородича, посмотрел исподлобья и тихо зарычал. В этом негромком рыке было столько хищной угрозы, что лай мгновенно прекратился, и собака, скуля, забилась в будку.

Матвей отвёл Зулыма в небольшой загон под навесом и закрыл калитку. Пёс сделал пару шагов, лёг и положил голову на лапы. В его глазах уже не было угрозы — только печаль. Но в ушах Елены ещё стояло его рычание, а в памяти отпечатался взгляд животного — взгляд убийцы. Только сейчас она поняла, какого «домашнего питомца» себе выбрала. Она невольно поёжилась, но тут же расправила плечи и посмотрела на собаку. Отступать она не собиралась.

— Елена Александровна…

Женщина, погружённая в свои мысли, вздрогнула от неожиданности.

— Извините, что напугал, — сказал Матвей. — А теперь разрешите Вашу ногу.

Елена недоумённо посмотрела на него.

— Может, руку?

— Нет, — с улыбкой ответил он. — Именно ногу.

— Ааа, хрустальную туфельку примерять будете? — с иронией произнесла Елена и едва слышно добавила: — А если подойдёт, здешний принц на мне женится?

Судя по всему, Матвей услышал последнюю фразу. Его брови приподнялись и, посмотрев на женщину, он улыбнулся «в усы». Елена, смутившись, опустила глаза и осторожно выставила вперёд забинтованную ногу.

Кузнец достал из сумки, висевшей у него на плече, нечто, похожее на сапог, но с множеством ремешков. Перебинтовав ногу мягкой тканью и затянув ремни, он протянул руку:

— Теперь, Золушка, вы сможете ходить. Танцевать на балу не получится, но недалеко ходить — вполне. И не переживайте, после двенадцати туфелька в тыкву не превратится.

Елена, опёршись на руку мужчины, поднялась со скамейки. Она с удивлением отметила про себя, что не все её знакомые в свете читали сказки Шарля Перро, а тут — деревенский кузнец.

Нога, крепко обхваченная странной обувью, внизу совсем не гнулась, но и не болела при ходьбе.

— Ну, теперь я скорее не Золушка, а Баба Яга — костяная нога, — с усмешкой сказала она.

Сзади к Матвею, бесшумно ступая, кто-то подошёл. Елена заметила это только тогда, когда из-за широкой спины кузнеца, как закатное солнце из-за тучи, выглянула рыжеволосая голова и задорно подмигнула женщине.

— Маруся, принесла? — не оборачиваясь, спросил кузнец.

Позади мужчины раздался вздох разочарования — похоже, сюрприз не удался.

— Да, — с досадой в голосе сказала девушка и вышла вперёд.

На первый взгляд ей было лет восемнадцать. Статная, гибкая, как молодая ива, она казалась сотканной из степного ветра и пламени. Курносый нос, на который создатель бросил щепотку веснушек, делал лицо немного детским. Однако из-под густых ресниц на Елену смотрели зелёные глаза молодой рыси. И горели они сейчас не только ребяческим любопытством, но и дерзким вызовом. В них читалось столько жизни, что, казалось, точно в эту стройную фигуру заключили вулкан, который вырывался наружу огненными всполохами рыжих волос, стекая вниз струёй тугой девичьей косы.

Девушка шагнула вперёд и быстрым движением выхватила из-за спины длинный предмет, а затем протянула его Елене, держа двумя руками горизонтально, как холодное оружие. Гостья от неожиданности отпрянула.

— Берите, берите, это дедушкина трость. — Матвей перехватил ажурный шафт1 за середину и протянул блестящей рукоятью вперёд. — Так вам будет удобнее ходить. И отбиваться от местных собак. Убегать от них Вы пока не сможете.

Похоже, представив эту картину, стоящая рядом девушка захихикала себе в ладонь. Матвей повернулся к ней и с наигранной строгостью погрозил ей пальцем.

— Маруся, будь серьёзней! Перед тобой не абы кто, а потомственная дворянка из самого Петербурга, Елена Александровна. Прошу любить и жаловать.

Елена кивнула и взяла трость в руку, ощутив её тяжесть. Набалдашник в виде головы какого-то мифического животного удобно лёг в ладонь и приятно холодил кожу.

— Кстати… Познакомьтесь, Елена, — продолжил кузнец. — Это моя двоюродная сестра, Мария. Кузина, по-вашему. Она будет Вам помогать, пока Вы не встанете на обе ноги.

— Ага, — отозвалась Мария и, оттопырив полы широкой юбки, сделала что-то вроде книксена. В контраст с этим движением, она шмыгнула носом и утёрла его тыльной стороной кулачка. — Пошли в дом, барыня.

По тону Маруси Елена поняла, что её «потомственное дворянство» здесь ни в грош не ставят.

— Зови меня просто Елена Александровна.

— Ага, а ты меня Марья Ивановна, — засмеялась девушка. — А лучше Маруся — мне так привычнее. Ну что, пошли в дом. Покажу тебе, что где.

Глава XI

Глава XI

«Знакомство с Благородным мужем»

Когда Елена с провожатой прошли в светлые сени со стеклянными окнами, она с удивлением отметила, что дверь, ведущая в дом, тоже была со стеклянными вставками. В большинстве деревенских домов окна были затянуты бычьим пузырём, а тут дверь… Но, пройдя далее, всё встало на свои места. За дверью был небольшой коридор, из которого в разные стороны расходилось три двери. И, если бы не окошки во входной двери, коридор был бы совсем тёмным.

— Это твоя комната, — Маруся указала на одну из боковых дверей. — Это комната бабули и деда. Только ты бабулю так не называй, она этого не любит. Лучше — тётушка Ли.

Маруся прошла вперёд и распахнула дверь.

— Проходи, Елена… Александровна. А это горница.

Елена вошла в комнату, но так и остановилась в изумлении.

Несмотря на то, что на улице было ещё светло, все окна были занавешены, и в комнате царил полумрак. В этом полумраке комната казалась не горницей деревенского дома, а залой восточного дворца. В красном углу комнаты горела лампадка, освещая образа в резных окладах, а недалеко от него, на невысоком столике, перед статуэткой сидящего человека в странной шапочке, тлели и источали тонкий аромат небольшие лучины. На окнах висели тёмно-красные тяжёлые шторы с причудливым узором. Стен вообще не было видно. Почти всё пространство занимали полки с книгами.

Маруся подошла к одному из окон и отдёрнула штору. В комнате стало светлее.

Елена прошла вдоль стеллажей, глядя на корешки книг, и с удивлением отметила, что большинство из них было подписано от руки. При этом не все названия она смогла прочесть. В местах, не занятых книгами, на стене висели картины и странного вида полосы ткани с приклеенной на них бумагой, на которой были начертаны какие-то странные узоры. Маруся увидела, куда обращён взгляд Елены, и с видом классной дамы стала объяснять:

— Эти «закорючки» называются иероглифы. Так пишут там… — Маруся неопределённо махнула куда-то рукой. — В Китае. Я их не разумею. Только по-нашему могу читать. И ещё на степном могу говорить. По-казахски… А… — Она спохватилась. — А у китайцев красиво писать их иероглифы считается, как у нас картинки рисовать. И называется это… — Она на миг задумалась и, глядя в потолок, по слогам произнесла: — Кал-ли-гра-фи-я. Во! Каллиграфия!

— Так вот, — с видом учителя продолжала Маруся, — иероглифы. Дедуля так их рисует… А ещё он переводит с китайского языка разные книжки… А на китайский наши…

Елена не спеша оглядывала комнату. Каждый предмет в ней был достоин пристального внимания.

Центр комнаты занимал большой круглый стол, вокруг которого стояли массивные стулья с резными спинками и поручнями. Узор был затейливым и ажурным. Его переплетения тянули к себе, как завитушки ковра в кабинете папеньки, и Елена не смогла удержаться: стала водить по нему рукой, повторяя необычный рисунок и переходя от одного предмета мебели к другому. Она только сейчас увидела, что и вся мебель в зале была украшена такой же резьбой.

Елена продолжила обходить комнату, разглядывая утварь и удивляясь её непривычной красоте. Маруся подвела её к отдельно стоящему креслу с подлокотниками в виде голов странного животного, похожего на дракона.

— А это бабулино приданое. И это, — Маруся показала рукой на столик со стоящей на нём бронзовой фигуркой и чашкой с рисом, из которой торчали тлеющие лучины… — А остальное сделал мой дядюшка, отец Матвея, — и, тихо добавив: — Царствие ему небесное, — повернулась к образам и быстрым движением перекрестилась. — Он всё умел… И по дереву, и по железу. Он Матвея всему и научил. Вот теперь Матвей и мастерит всё… Штуки разные придумывает. А ещё, вон мне что на Рождество подарил… — И она, убрав с уха волосы, показала на ажурные серебряные серёжки. — А это на именины, — и достала из волос резной гребень из тёмного дерева с тремя длинными зубьями.

— Матвей всё умеет! — с гордостью сказала Маруся, возвращая гребень на место. Было видно, что Маруся души не чает в своём брате. Что-то снова шевельнулось в груди Елены, и, чтобы отвлечься от этого мимолётного чувства, она, указав рукой в сторону письменного стола, спросила у молодой хозяйки:

— А тут дедушка рисует?

Маруся подошла к освещённому светом из открытого окна столу, увлекая за собой гостью.

— Ага. И пишет, и рисует. А это, — Маруся указала на предметы на столе, — это какие-то драгоценности какого-то там «мужа»…

— Драгоценности? Мужа? — Елена внимательно осмотрела стол, но драгоценностей она там не увидела. На столешнице было не так много предметов, и ни один из них не был из золота или бриллиантов.

— А… Вспомнила! — и Маруся начала перечислять, указывая рукой на предметы… — Четыре драгоценности цзюнь-цзы, или по-русски «Благородного мужа»: рисовая бумага, кисти, тушь… и… — Маруся задумалась…

Пока девушка перечисляла предметы, Елена протянула руку к стакану с кистями и потрогала одну из них пальцем. Кисть оказалась мягкой и приятной на ощупь…

— …Тушница… — раздался голос сзади.

От неожиданности Елена отдёрнула руку, и стакан с кистями плюхнулся на неглубокую чашу с чёрной жидкостью. Брызги разлетелись в разные стороны и часть из них попала на лежащий рядом лист бумаги, покрыв его россыпью чёрных точек. На глазах небольшие капельки стали расплываться в бесформенные пятна. Молодая женщина обернулась и невольно съёжилась, как кролик под коршуном.

Практически за спиной Елены стоял статный высокий старик в круглой шапочке, вышитой витиеватым восточным орнаментом, которая покрывала его лишённую волос голову. Из-под высокого лба и густых седых бровей на Елену смотрели глубоко посаженные внимательные глаза. Седые усы спускались на слегка раздвоенную книзу бороду и почти полностью закрывали рот. Однако по глубоким складкам в углах глаз было понятно — он улыбается. Страх отступил.

— Дедуля! — с укором сказала девушка, даже притопнув ножкой… — Напугал!

— Извините, барышни… Вы так мило щебетали, что я не хотел вас отвлекать, — голос его был глубоким и бархатным. Пожилой мужчина подошёл к столу. — Так вот… Четыре драгоценности это… — С этими словами он поднял упавшую кисть и аккуратно сложил листы бумаги в небольшую стопку. — …Это бумага, кисть, тушь и тушница.

При этом Елена обратила внимание, что испорченный лист он не скомкал и не выбросил, как сделал бы её папенька, а аккуратно убрал вместе с чистыми листами. Наверняка такая бумага и впрямь для хозяина была драгоценностью.

Елена чуть не сказала: «Я заплачу», но, вспомнив реакцию Матвея на эти слова, прикусила язычок…

— Извините, я не представился — Фёдор Иванович Куйбышев. А Вы, как я понимаю, Елена… — он сделал паузу, ожидая, что гостья назовёт своё отчество.

— Просто Елена… — женщина почему-то оробела в присутствии этого почтенного старика. Да и казус с испорченным листом бумаги вызывал состояние неловкости.

— Ну, а Вы можете звать меня просто батюшка. Хоть в церкви я уже не служу, но в станице меня до сих пор так называют. — И, чтобы немного разрядить обстановку, он повернулся к внучке. — А не попить ли нам, Мария, чайку? Вы же не против чая, Елена?

Маруся, не дожидаясь ответа, выбежала из комнаты.

Хозяин усадил Елену за стол и отодвинул шторы на остальных окнах. Комната наполнилась ярким светом. Женщина сначала прикрыла глаза от хлынувших в комнату солнечных лучей, но, когда они привыкли к яркому освещению, с нескрываемым любопытством снова оглядела окружающую обстановку. Комната наполнилась красками и подробностями, но своей таинственности не потеряла. Увидев, что доставил гостье неудобство, Фёдор Иванович извиняющимся голосом произнёс:

— Книги и картины не любят солнечного света. Вот и живём во мраке, как Аладдин в пещере с сокровищами.

В детстве Елена зачитывалась сказками из «Тысячи и одной ночи», и имя Аладдина было ей знакомо. После упоминания о пещере она ещё раз обвела взглядом гостиную. Мебель, отливающие бронзой статуэтки, картины и старинные книги — сокровищ здесь было точно не меньше, чем в тайнике разбойников из сказки. Вспомнив ножи, которые видела у кузнеца, и понимая их ценность, Елена вдруг поняла, что люди, с которыми её свела судьба, были не только образованны, но и обеспечены не хуже какого-нибудь помещика из Новгородской губернии.

Размышления прервала Маруся. Она вошла, поставила на стол пышущий жаром самовар и картинно вытерла пот со лба. Пузатый исполин сверкал боками и смотрелся среди маленьких чашек и чайничков, как богатырь среди детворы. Дедушка, как мысленно назвала его Елена, сначала насыпал сухой чай в чайничек, понюхал его и протянул Марусе. Та, совершив те же манипуляции и одобрительно кивнув, протянула посуду Елене. Гостья, на всякий случай, сделала так же и вернула чайник деду. И чаепитие началось. Чашки осушались и наполнялись снова. Фёдор Иванович рассказывал о своих путешествиях и приключениях в Китае, в степях Монголии и киргиз-кайсацких степях2.

Беседа текла так спокойно и непринуждённо, что у Елены отлегло от сердца. Стало возникать ощущение, что она знает этих людей очень давно. Время текло незаметно, и за окнами потемнело. В какой-то момент Маруся зажгла свечи на кованом подсвечнике.

— А где Ваша жена, тётушка Ли, если я не ошибаюсь?

— Она сейчас с Матвеем шашками сражается, — за деда ответила Маруся.

— Сражается в шашки? — машинально переспросила Елена и, перебрав в уме разные варианты, выбрала наиболее приемлемый, на её взгляд. — А мы с папенькой играли в карты или шахматы.

— Они не совсем играют, — дедушка засмеялся. — В нашей избушке другие игрушки. — И как будто спохватился: — Вы, Елена, играете в шахматы?

— Немного… — скромно потупила глаза гостья. Хотя она явно преуменьшала свои таланты.

У её папеньки шахматы стояли на втором месте в иерархии увлечений, наряду с «дегустацией» крепкого алкоголя и охотой. Что было из них на первом, папенька определиться не мог и часто совмещал одно с другим.

Сколько Елена себя помнила, шахматный столик с фигурами в их имении стоял в гостиной. И, как только она начала дотягиваться до фигурок руками, они стали предметом её внимания. Шахматы стали для неё сначала строительным материалом, а позднее — миниатюрными куклами.

В какой-то момент папенька решил, что его дочери пора узнать правила игры. Маленькая Леночка схватывала всё на лету. И когда через год начала обыгрывать отца, родитель нанял учителя, который пару раз в неделю приезжал к ним в поместье. Между игрой на рояле и игрой в шахматы папенька выбрал последнее. И уже через год дочь не оставляла ему и шанса на победу.

Папенька от души радовался успехам дочери, но не без корысти. Он начал их использовать: стал заключать пари с гостями на выигрыш Леночки в шахматы во время «холостяцких» посиделок. Ставкой обычно была бутылка коньяка, так что наградой за выигрыш для дочери была похвала, а для папеньки — вечер хорошего настроения и утро тяжёлого похмелья, поскольку каждый удачный ход Леночки сопровождался тостом и звоном бокалов. Но через некоторое время молва пошла по округе, и с девочкой никто уже не садился за доску, и папеньке пришлось «дегустировать на свои».

С тех пор как Елена стала сиротой, в шахматы она играла крайне редко. Да и замужество к этому не очень располагало. Поэтому сейчас, расставляя фигуры, она испытывала волнение и ностальгию. Две первые партии она хоть и нелегко, но выиграла. Женщина так углубилась в игру, что не замечала, как чисто механически принимала из рук Маруси чашку с чаем и жевала какие-то пирожки, даже не ощущая их вкуса. Сапожок, фиксирующий её ногу, непонятным образом оказался рядом на полу. Мир вокруг неё на время перестал существовать. Однако, начав третью партию, Елена спохватилась. Наверное, невежливо по отношению к пожилому человеку, подумала она, постоянно выигрывать, и начала потихоньку «сливать игру».

— Елена Александровна, — улыбаясь себе в бороду, негромко сказал дед Фёдор. — Вы не беспокойтесь. Играйте в полную силу. Мне абсолютно не важен результат партии. Я наслаждаюсь игрой и Вашим обществом.

Елена несколько сконфуженно улыбнулась и начала играть в полную силу, но так как до этого сделала несколько слабых ходов, партия закончилась вничью.

— Уф! — Фёдор Иванович откинулся на спинку стула. — Порадовали старика! А хотите, в качестве благодарности я научу Вас играть в китайскую игру, которая не уступает шахматам по напряжению ума и логики?

— Конечно! — Елена от любопытства даже про усталость забыла.

— Маруся, доставай Вэй-чи.

— Ну, дедуля, — Маруся наигранно капризно надула губки. — Ты уже замучил нашу гостью. Да и мне заняться нечем.

— Давай-давай, — шутливо подстегнул внучку Фёдор Иванович.

Маруся посмотрела на гостью, ища поддержки, но, увидев горящие глаза, обречённо полезла в шкаф. Она поставила на стол круглую шкатулку, в которой лежали круглые, похожие на пузатые пуговицы камушки двух цветов, и разлинованную доску.

— Ну-с… — дед Фёдор потёр ладони и начал объяснять правила игры.

И снова Елена потерялась во времени. Тишину нарушал лишь мерный стук камешков о доску да нетерпеливые вздохи Маруси. Свечи по очереди гасли, догорая, и, как последний вздох, выпускали тонкую ниточку дыма. Оторваться от доски игроки смогли только, когда в комнате наступил полумрак. Маруся с облегчением выдохнула и, прошептав: «Наконец-то», — обратилась к хозяину дома:

— Деда, ты совсем замучил нашу гостью. Ей уже пора отдыхать.

— Каюсь… Каюсь… — Фёдор Иванович поднялся с кресла. — Леночка… Можно я буду Вас так называть? — И, когда Елена утвердительно кивнула головой, продолжил: — Вы устраивайтесь в комнате. Маруся Вам поможет, а я через некоторое время зайду посмотреть Вашу ногу.

— Спасибо за прекрасный вечер! — Елена наклонила голову и улыбнулась.

Маруся, бубня себе под нос, что «эти их шахматы ей уже в печёнке» и «я себе чуть мозоль не насидела», взяла Елену под руку и почти силой потащила через коридор в её «апартаменты».

Глава XII

Глава XII

«Бабуля»

Яркий луч света, словно настырный гость, прокрался сквозь узкую щель в плотно сомкнутых шторах и упал прямо на лицо Елены. Она нехотя открыла глаза, отмахнулась от назойливой мухи, потянулась и сладко зевнула. В этот самый момент, будто дожидаясь сигнала, дверь распахнулась, и в комнату, словно маленький ураган, ворвалась Маруся. Энергичным движением она раздвинула шторы, залив комнату ослепительным светом.

— Доброе утро, — пробормотала Елена, зажмуриваясь и садясь на кровати.

— Доброе, доброе, — отозвалась Маруся. — Но кому утро, а кому и обедать пора.

Не дав Елене опомниться, девушка выскочила из комнаты и через мгновение вернулась с табуретом и тазом в руках.

— Ты, Елена Александровна, освежись, покамест, — девушка многозначительно посмотрела на закрытое крышкой ведро, — А я за водой.

Елена, было, хотела сказать, что сама умоется во дворе, но «ураган» уже унёсся в сени. Женщина опустила ноги на пол и встала. Травмированная нога отозвалась болью, и она снова села на кровать, собираясь с силами.

— Вот я клуша! — в комнату вновь впорхнула Маруся. — Про ногу я совсем забыла.

После недолгой суеты нога была протёрта влажным полотенцем и, щедро смазанная резко пахнущей мазью, «запелената» в сапожок.

— Может, я всё-таки, во дворе умоюсь? — Елена встала, опираясь на трость.

— Ну, это же совсем не по-барски, — Маруся уже привычным движением утёрла носик кулачком и подмигнула.

Елена, картинно нахмурив брови, легонько стукнула её по плечу и обе рассмеялись.

Спустившись с крыльца, они вдвоём подошли к небольшому загону, в котором, не шевелясь, лежал Зулым, положив морду на лапы. Казалось, он даже позы не поменял со вчерашнего дня. Маруся подсунула руку под ограду и вытащила миску. Еда была не тронута. Елена грустно вздохнула и, сунув руку сквозь прутья забора, попыталась погладить собаку по спине, касаясь одними пальцами твёрдой шерсти. Пёс негромко зарычал.

— Да… Не просто тебе с ним будет, — сказала Маруся. Она перелила содержимое миски в лохань рядом с будкой сторожевого пса. Тот, подозрительно понюхав содержимое, начал лакать из миски.

— Елена Александровна, вечером своей зверюге еду дай сама, — посоветовала Маруся. — Он должен к тебе привыкать. Попрошу у бабули, что-нибудь повкуснее, может, тогда он тебя не съест. А сейчас давай-ка, барыня, освежайся, умывайся. Бабуля за стол с грязными руками не пустит.

Когда со всеми гигиеническими процедурами было закончено, Маруся, подав гостье полотенце, пахнущее чистотой и какими-то незнакомыми цветами, кивнула в сторону дома:

— Ты, Елена Александровна, иди в дом. Сейчас обедать, то есть завтракать будем, — девушка озорно подмигнула. — А я пока за бабулей в огород сбегаю.

— А можно с тобой?

— Чего ж нельзя-то. Заодно покажу тебе наше царство-государство.

Двор в задней части был обнесен забором выше человеческого роста. Елена видела такое впервые, хотя в деревенских дворах именья папеньки бывала с самого детства.

Маруся открыла калитку, отгораживающую двор от огорода, и, пройдя первой, придержала ворота.

За воротами открылся мир, будто сошедший с иллюстраций к восточным трактатам: аккуратные, словно книжные строки, грядки, плодовые деревья, усыпанные цветами-фонариками, а дальше — белёные постройки с покатыми крышами, напоминающие спины спящих драконов. Такие Елена видела на картинах в доме. Чуть вдалеке возвышались странные сооружения: железный скелет и лопасти небольшой ветряной мельницы, домик колодца с деревянным воротом и ажурная деревянная беседка с черепичной крышей и изогнутыми коньками.

— Это кузница и мастерские, — Маруся махнула рукой в сторону домиков, откуда доносился ритмичный звон молота. — Это колодец и ветряк. Там баня, — девушка указывала рукой в разные стороны. — А это бабуля!

Елена лишь сейчас заметила среди грядок женщину в широкополой, странного вида соломенной шляпе. Та, согнувшись, энергично орудовала тяпкой, будто высекая огонь из твёрдой почвы. Гостья уже набрала в грудь воздуха, чтобы громко поздороваться, но Маруся прижала палец к губам. Глаза её светились озорством.

— Сюрприз устроим! — одними губами прошептала она.

Девушка стала красться между грядок, как лиса, ступая на цыпочках. Елена хромала следом, затаив дыхание. В шаге от старушки Маруся хлопнула её по плечу. И тогда случилось нечто, от чего у Елены похолодели пальцы: полы цветастого платья мелькнули в воздухе, внучка взмыла вверх, словно подброшенная невидимой пружиной, и рухнула на соседнюю грядку. Остриё тяпки замерло в вершке от её лба.

— Бабуля! — Маруся, вместо того чтобы стонать, рассмеялась, запрокинув голову. — Познакомься. Это Елена Александровна!

«Бабуля», отложив тяпку, повернулась к Елене и сложила ладони у груди в изящном жесте, словно монахиня.

— Тётушка Ли. Очень приятно. — Представилась она и лёгким пинком помогла внучке подняться. Голос её звучал негромко и вкрадчиво, а лик был спокойным, как у статуэтки Будды, что стояла в гостиной. Лёгкий подзатыльник, данный Марусе, прозвучал как финальная точка в этой интермедии.

Елена до сих пор мало сталкивалась с людьми Востока, и теперь с любопытством впитывала каждую деталь нового для неё образа. Лицо пожилой женщины, несмотря на простую одежду, дышало благородством. Высокие скулы, слегка выдающиеся вперёд, проницательные раскосые глаза, будто смотрящие прямо в душу, и острый, словно выточенный подбородок подчёркивали её аристократическое происхождение. Изгиб бровей выражал строгость, хотя морщинки у глаз выдавали весёлый нрав… Тонкие губы в этот момент были тронуты лёгкой улыбкой, а вертикальная морщинка на лбу говорила о привычке хмуриться в моменты сосредоточенности или глубокого размышления.

— А теперь — обедать! — скомандовала тётушка Ли и уверенно зашагала к дому, взмахом руки пригласила следовать за ней.

— Что это было? — шёпотом спросила Елена. У неё до сих пор перед глазами стояла сцена, в которой пожилая женщина мимолётным, почти невидимым глазу движением опрокинула внучку. Но не менее удивительно было то, что и Маруся, так приложившись о землю, сейчас, как ни в чём не бывало, шла и напевала что-то себе под нос.

— Весело же получилось! — Маруся озорно подмигнула и вытерла землю с локтя.

— Обхохочешься! — сердито съехидничала Елена. — Я уже думала, что сначала тебе бабуля даст по лбу тяпкой, а потом и мне голову расколет, как арбуз.

— Бабуля у нас мастер китайской борьбы «Кулак вечной весны», — сказала Маруся с гордостью. — Так что мы были в безопасности. А ещё, — Маруся повела рукой вокруг себя, — она выращивает здесь всякие редкие лекарственные травы. Поэтому, если бы силы и не рассчитала, то сразу и вылечила.

Девушка выглядела такой довольной, что Елена решила больше на неё не сердиться, хотя руки до сих пор дрожали.

Тут она ещё раз посмотрела в спину идущей впереди тётушки Ли. С самого первого момента что-то Елене показалось странным. И сейчас она поняла, в чём дело. Тётушка Ли, казалось, плыла по двору, едва касаясь земли. Упругие шаги и прямая спина… Будто ей не семьдесят лет, а не больше тридцати. Ни медлительности, свойственной старикам, ни сутулости — лишь седая прядь, выбившаяся из-под платка, выдавала возраст. Теперь становилось понятно, в кого у Маруси столько энергии и озорства.

Вся их процессия ещё раз умылась во дворе и пошла к столу. Когда они вошли в «гостиную», Фёдор Иванович отложил книгу и перо и, улыбнувшись гостье и поцеловав в лоб внучку, сел за круглый стол. Тётушка Ли вместе с Марусей начали суетиться, принося тарелки и посуду с едой.

Обед напоминал ритуал: пиалы с дымящимся супом, пряные травы, чай, настоянный на лепестках хризантемы. Все, кроме Елены, ели не ложками, а двумя палочками, зажатыми в ладони. Выглядело это так необычно, что гостья тоже захотела этоиу научиться. Маруся, вытащив пару палочек из стакана в центре стола, преподала ей первый урок, но добавила, что пока лучше есть ложкой, иначе Елена рискует остаться голодной.

После трапезы глава дома встал и с благодарностью сложил руки на груди:

Как говорят в Поднебесной: «Кто пройдет после еды сто шагов — проживет сто лет»… Пойду-ка я… прилягу.

Все за столом засмеялись и, поблагодарив хозяйку, вышли на улицу.

— Пройтись всё же нужно, — сказала тётушка Ли. — Пойдёмте, я Вас с «огородом» своим познакомлю.

— А я потом в кузницу и мастерские свожу, — подхватила Маруся и уверенно зашагала впереди всех.

Елена шла, ловя взглядом детали и каждое слово хозяйки:

— Лиена, — шагая впереди, спросила тётушка и тут же спохватилась. — Можно я так буду тебя звать? — Елена кивнула головой в знак согласия. — У нас очень похожие имена. Моё полное имя Лиена. С китайского это…

— «Красивая, как цветок лотоса». Да. Мне Айгуль рассказывала.

— Так вот, Лиеночка. В своём огороде я выращиваю не арбузы и дыни, как многие в наших краях, а лекарственные травы и коренья. Почва здесь не очень плодородная, да и климат суровый, поэтому приходиться отдавать этому много времени сил. А лечебные снадобья — это не только бурлящий котёл. Это поэзия и великая тайна. — И немного нараспев начала говорить, указывая рукой в сторону растущих растений: — «Вот трава гоуци — дыхание земли. Она восполняет жизненные силы и заставляет Цы циркулировать. А это Гоучи — ягоды, что учат кровь течь медленнее реки Янцзы в засуху. Лекарство? Нет. Травы — лишь мост между вашей слепотой и мудростью, что старше Великой стены. Пей отвар — и услышишь, о чём молчит твоя печень. Но помни: даже Шэнь-нун, повелитель трав, умер, откусив лист киноварного цветка. «Ибо там, где кончается наука, начинается Инь»…

Ветер донёс до них запах полыни и раскалённого металла.

Тут тётушка весело рассмеялась своим обычным голосом.

— Не буду вас больше мучить своими «сказками». Маруся, сходите в кузницу. Братья будут рады вас видеть. И, кстати, не забудь, что сегодня твоя очередь на Чи-Сао. Жду тебя вечером.

— Хорошо, бабуля, — внучка облегчённо выдохнула и, поманив Елену рукой, пошла в сторону необычных строений. Похоже, разговоры о травах её изрядно утомили.

Елена благодарно посмотрела в раскосые глаза хозяйки и, кивнув головой, сложила руки у груди, как это делала китаянка. Обе рассмеялись. Маруся обернулась и состроила недовольную гримасу: «Вот, мол, я тут её жду, а она там хихоньки хохочет». Елена, опираясь на трость, пошла за девушкой.

— А что такое Чи-Сао? — спросила она, когда они немного отошли.

— Липкие руки, — и Маруся сделала несколько плавных движений. — Мёд будем без ложки есть.

«Неисправима», — подумала Елена и улыбнулась, услышав задорный смех.

Глава XIII

Глава XIII

«Кузница»

Маруся, смахивая землю с рукавов холщовой рубахи, вела гостью меж ровных грядок, поросших травой, больше похожей на сорняки, где порхали ранние бабочки, трепеща крыльями. Казалось, что это они и создавали лёгкий ветерок, который колыхал верхушки растений.

«Мастерские», как их назвала Маруся, стояли особняком, словно сторонились суеты огорода и домашних дел. Глиняные стены, выжженные до цвета старой меди, вросли в степь; крыша, вздёрнутая змеиным изгибом, насмехалась над плоским горизонтом. Елена замерла, впитывая странную красоту окружавшего её пейзажа и строения.

— Наш прадед был старовером, — Маруся тоже остановилась, доставая из волос застрявшие там травинки, — и, когда дед вернулся из Китая с бабулей, его отец долго не мог смириться с выбором сына. А мастерские и вовсе называл «языческими капищами». Но ничего, бабуля смогла найти дорожку и к сердцу свёкра. И знаешь, чем завоевала сердце старика? Жасминовым чаем. Прадед потом называл его «живой водой» и пил кувшинами — и горячий, и холодный. Может, оттого долго прожил. Лет сто, наверное. Матвей его даже живым застал. Ну всё, пошли, а то зажаримся на солнце.

Первой на пути оказалась изба с крошечными окнами и низкой крышей. Она смотрела в степь прорезями окон, прищуренными от солнца. Маруся, открыв дверь, вошла и поманила за собой гостью. В небольшом помещении пахло серой и сгоревшим порохом.

На большом столе у окна громоздились стеклянные сосуды, глиняные горшки разной формы и весы с бронзовыми чашками.

— Вот тут… мы… — Маруся перешла на зловещий шёпот, — чертей вызываем.

Но тут же, перекрестившись, звонко и озорно рассмеялась:

— Шучу. Здесь дед с Матвеем алхимичат. Всякие штуки из пороха да порошков разных делают: шутихи, «гренады» да дымные мешочки, — и, увидев удивлённые глаза спутницы, пояснила: — для пластунских дел нужно, когда тихо подползти, а когда и бабахнуть. Бывает, что нужно и дыму пустить, чтобы сбежать сподручней было. Понимаешь?

Но, увидев, что ясности не добавила, Маруся увела разговор немного в другую сторону:

— А какие «китайские цветы» они на Рождество в небо запускают! Грохот стоит, будто шайтаны пляшут, а всё небо в огнях! — Маруся даже зажмурилась от восторга.

Елена, наконец, поняла, о чём речь. Ещё в детстве папенька возил её в столицу, где запускали салют в честь какого-то праздника. И тут перед её памятью встала картина влетевшего в свет костра всадника, взрывающиеся огненные шары и уносящие ноги волки. Она даже слегка поёжилась от воспоминаний.

Маруся увидела это движение и поняла его по-своему:

— Ну что, пошли дальше. Уж очень тут пахнет. — Тут же громко чихнула себе в рукав и, утерев курносый нос кулачком, повела гостью на свежий воздух.

У кузницы, опершись на пни, стояла бричка Елены, привалившись на бок. Женщина с любопытством заглянула под неё и, не увидев новых деталей, украдкой облегчённо вздохнула. Ей уже настолько не хотелось уезжать из этого удивительного места, что в голове мелькнула неожиданная мысль: а не сломать ли потихоньку у повозки ещё чего-нибудь?

Пока Елена строила криминальные планы, они подошли к широко открытым воротам. Жар кузницы обдал лицо, смешавшись с запахом масла, прелых шкур и раскалённого металла. В глубине, под тусклым светом узких окон, пылали угли, раскаляя добела зажатую в щипцах полоску стали. У горна, обдуваемого мехами, трудились двое: кузнец и его помощник. Оба были так увлечены работой, что не заметили гостей.

Матвей, широкоплечий, с руками, будто выкованными из той же стали, что он держал в клещах, стоял, не сводя глаз с заготовки. Его глаза, необычные и сосредоточенные, отражали багровый отсвет горна. Покрытый небольшой тёмной щетиной подбородок сливался с кожаным фартуком, иссечённым ожогами. Рубаха с засученными рукавами обнажала жилистые предплечья, покрытые узором шрамов — летописью ремесла.

— На днях по Иртышу будет возвращаться караван, — зашептала Маруся почти в самое ухо, и Елена вздрогнула от неожиданности. — Вот они и вкалывают здесь с утра до ночи, чтобы успеть сделать побольше. За наши ножи да наконечники для стрел купцы драться будут.

— Для стрел? — удивилась Елена. — Разве ружья сюда ещё не привезли?

— Из ружья что… Раз бахнул… И заряжай потом. А из лука степняки-охотники один выстрел за удар сердца делают.

— Но это не очень похоже на наконечники, — кивком головы показала гостья на светящуюся заготовку, которую кузнец положил на наковальню.

— Ну, сейчас мы и спросим. — Маруся хитро улыбнулась.

В этот момент его помощник, взмахнув молотом, с силой обрушил его в указанное мастером место. Елене показалось, что даже земля содрогнулась.

Она посмотрела на спутницу и внутренне напряглась. Мария стала похожа на крадущуюся кошку. «Сюрприз, как с бабулей?» — мелькнуло в голове. А если от неожиданности кузнец или помощник тукнут сестрицу по темечку?! Елена, конечно, помнила, что Матвей — костоправ от Бога и её ногу вправил, будто часы завёл. Но голова — не колено, даже если соберёшь черепки, содержимое назад не вставишь. И, чтобы предотвратить сюрприз, опережая девушку, вошла в кузницу.

— Здравствуйте, Матвей Макарович! — почти прокричала она, вставляя слова в просвет между ударами молота.

Кузнец кивнул, не отрывая взгляд от изделия и не прекращая работу. Молот продолжал опускаться на раскалённое железо, разбрасывая снопы искр. Сталь переливалась разными цветами и гнулась под ударами исполинского молота.

Елена, как заворожённая, стояла, не в силах оторвать взгляд от волшебства преображения металла. Только когда кузнец отнял зажатую в клещи заготовку, женщина поняла, что это клинок будущей сабли. Матвей опустил её в бочку с водой, и к потолку взметнулось облако пара. Когда пар от закалки сабли рассеялся, Матвей поднял глаза, и Елена заметила, что взгляд у него — странно мягкий для кузнеца, будто расплавленный металл, внезапно остывший до синевы. Он приветливо кивнул и улыбнулся.

— Здравствуйте-здравствуйте, Елена Александровна. Как Ваша нога?

Елена, опираясь на трость, топнула ногой:

— Уже не болит… Почти. Спасибо Вам и снадобьям Фёдора Ивановича.

— Вы уж простите, что с каретой Вашей заминка вышла. Много срочной работы.

— Ничего, я не тороплюсь. То есть я подожду. — Елена спохватилась, что выдала свои потаённые мысли, и решила сменить тему, чтобы скрыть неловкость. — А Мария говорила, что вы тут стрелы куёте.

— Да их тут уже класть некуда! — подал голос молотобоец, показывая на доверху наполненный ящик.

— Петька, — Маруся картинно топнула ножкой. — Ты бы хоть поздоровался с барыней. Да представился… Деревенщина!

— Извините, барыня! — молотобоец явно заробел.

Елена с укоризной посмотрела на Марусю.

— Никакой барыни! Зовите меня Елена…

— …Александровна, — вставила Маруся. — А это мой братец Петька. Младшенький.

Елена только теперь смогла разглядеть молотобойца. Его мощная, мускулистая фигура — даже широкая полотняная рубашка не могла скрыть этого — резко контрастировала с гладкими щеками и юношеским пушком на волевом подбородке. Рыжеватые волосы, прилипшие ко лбу от пота, недвусмысленно выдавали его близкое родство с Марусей. Немного раскосые, как и у всех в этой семье, глаза смотрели добродушно и даже с оттенком наивности. Нос, прямой, как у деда Фёдора, был усыпан россыпью веснушек, которые растекались по лбу и скулам, придавая лицу что-то трогательное и по-детски беззащитное.

— Так что же вы делаете, если не моете карету? — сменила тему гостья. Из груди Петра вырвался вздох облегчения.

— Семипалатинский купец хочет преподнести омскому генерал-губернатору подарок на именины, — начал рассказывать Матвей. — Заказал казацкую шашку, но чтобы и сталь дамасская, и рукоять с резьбой…

— «…И чтобы дорого-богато было! Подарок от купца первой гильдии Степана Попова должен золотом блестеть так, чтобы глаза слепило!.. — деланным басом перебила его Маруся, подбоченившись и надувая щёки, явно передразнивая купца. — …Праздник же у Его Высокопревосходительства… День ангела — как-никак…»

— А нам праздники начальства, — подал голос Пётр, — как свадьба для лошади — голова в цветах, а жо… ой.

Богатырь застенчиво опустил глаза и покраснел.

— А круп в мыле, — пришёл ему на выручку кузнец.

Маруся по обыкновению залилась звонким хохотом. Даже смущённый Пётр улыбнулся. Атмосфера разрядилась.

— Петька, — а чего ты гостей чаем не угощаешь. Маруся продолжала цеплять брата.

— Матвей тут старший! Скажет — угощу, а велит — пойду молотом махать — дал отпор молотобоец.

— И в самом деле, — кузнец рукой указал в кузницу. — Извините. Заработался. Проходите. Выпьем чаю. Заодно и отдохнём.

Пётр, подхватив пустой бронзовый котелок, умчался за водой.

Елена вошла в кузницу и стала ходить по ней, с любопытством разглядывая изделия и инструменты. А посмотреть было на что! Маруся суетилась рядом, не отставая от неё ни на шаг. Они подошли к столу, где на кожаной подстилке лежало несколько ножей, похожих как близнецы на те, что Елена видела у кузнеца в степи. Такой же она подарила пастуху Азату.

— Матвей Макарович, — обернулась она к кузнецу, и голос её прозвучал мягко, но настойчиво. — Можно вопрос задать?

— Пожалуйста, — отозвался кузнец, приближаясь и слегка оттесняя Марусю. Та фыркнула, но отступила, не споря.

— У Вас здесь на столе целое состояние лежит… — начала она, обводя взглядом разложенные инструменты и заготовки. — Почему же Вы сами не подарили пару таких вещей Азату? Он ведь, как я поняла, Вам не чужой.

— Понимаете, Елена… Александровна… — Матвей сделал паузу, словно подчёркивая отчество. — Вот именно — не чужой. Он мне как брат. И именно поэтому он не принимает от нас помощи. Настоящий джигит, он считает, что должен всего добиться сам. А от Вас он подарок принял, потому что Вы гостья. А гостю в степи не отказывают почти ни в чём, — кузнец улыбнулся одними глазами. — Так что не думайте… У меня есть сердце.

— Ого, — раздался из глубины кузницы голос Маруси. — Ты уже и ножны, и рукоять сделал.

— Можно? — спросила Елена, указывая в сторону голоса.

— Чувствуйте себя как дома. Только не пораньтесь, не обожгитесь и… берегите ногу. А я пока помогу Пете чай приготовить.

В глубине кузницы стояла Маруся, рукой подзывая гостью. Елена осторожно, чтобы ничего не задеть, подошла к ней. В углу, закопчённом до самого потолка, на ветвистом, словно оленьи рога, подсвечнике горело несколько свечей. Судя по количеству воска на подносе, свечей здесь не жалели. Маруся лучиной подожгла ещё несколько. В этой части мастерской стало светло, как днём.

На столе, покрытом тонкой кожей, рядом с небольшими тисками и миниатюрными ювелирными инструментами, лежала рукоять для шашки, сделанная из рога сайгака (так пояснила Маруся) и украшенная золотыми и серебряными вставками, переплетёнными в тонкий орнамент. Рядом аккуратно покоились ножны, отполированные до зеркального блеска, с накладками из драгоценных металлов, на которых играл отблеск горящих свечей. Каждый завиток, каждый штрих говорил о мастерстве кузнеца, о его терпении и любви к делу. В этом уголке, среди копоти и огня, рождалось нечто большее, чем просто оружие — рождалось искусство, достойное даже руки императора.

Маруся протянула гостье увеличительное стекло на рукоятке, и Елена наклонилась, чтобы лучше разглядеть узор. Только теперь она смогла увидеть следы хитросплетений драгоценного металла на рукояти — ажурную гравировку: вокруг цветка кольцом свернулся, похожий на ящерицу, рогатый дракон. Увидев, куда смотрит Елена, Маруся пояснила:

— Это клеймо нашей мастерской. Когда бабушка выходила замуж, её отец нарисовал этот знак и подарил нашему деду. Бабулю зовут Сун Лиена — Красивый цветок лотоса. А деда за его упорство и смелость в Китае назвали Западным Драконом. Вот и велел глава рода дракону хранить её и защищать, как беззащитный цветок. — Сказав про «беззащитный цветок», Маруся рассмеялась, но продолжила. — В нашей семье, кроме крестильного имени, дают ещё и китайские. Но не при рождении, а чуть позже.

— Поэтому Матвея Макаровича называют Луном? А у тебя есть уже имя?

— Ага. Сун Хун Фон — Красный ветерок клана Сун. Ну, Красный понятно почему, — и девушка указала на свою косу.

— А ветерок или ветер?

— В китайском всё одно. Что ветер, что ветерок. — Согласилась Маруся.

— Что ураган… — С иронией продолжила Елена и подмигнула.

— Может, и ураган, — кивнула девушка.

Снаружи послышалось робкое: «К столу».

В тени кузницы Пётр поставил скамьи, а роль стола выполняла круглая колода в два обхвата толщиной. Посередине стоял фарфоровый чайник и несколько пиал. Елена снова отметила, что чашек было на одну больше, чем присутствующих, как и тогда, в юрте у Айгуль и Азата.

Пётр разлил по чашкам чай и подал их каждому, держа пиалу двумя руками. В его огромных ладонях посуда выглядела игрушечной.

Некоторое время все молчали, наслаждаясь вкусом и ароматом напитка. Но после нескольких чашек Маруся повернула голову к Матвею:

— А ты клинок уже проверял на баланс?

Матвей отрицательно покачал головой.

— Так может, покрутишь? Заодно и Елена Александровна увидит, чему тебя бабуля научила.

Елена приготовилась к тому, что кузнеца придётся уговаривать, но тот лишь кивнул и встал из-за стола. Уже через минуту он вышел из кузницы без кожаного фартука, с только что сделанным клинком. Отойдя на несколько шагов от «зрителей», он несколько раз взмахнул им в воздухе. И тут началось целое представление. Кузнец не просто жонглировал шашкой, как это делали знакомые Елениного папеньки гусары. Клинок в руках Матвея будто пел, рассекая воздух. При этом в каждом движении было столько смертоносной силы… Не вызывало сомнения, что оружие, хоть и было без рукояти и не заточено, не оставило бы противнику ни малейшего шанса. Лицо же мастера стало холодным и непроницаемым, словно сталь в его руках. Каждый выпад, каждый поворот гибкого тела был наполнен не просто силой, а будто вбирал энергию бездонного неба и бескрайней степи…

Сделав завершающее движение клинком и широко расставив ноги, Матвей на мгновение замер. Затем медленно выпрямился. Его лицо ещё недолго оставалось словно каменным, но потом он будто стряхнул с него маску и улыбнулся.

— Спасибо! — Елена, не сдержавшись, зааплодировала. И обратилась к Петру: — А ты тоже так умеешь?

— Нет, — за него ответила Маруся. — Он у нас по другим фокусам мастак. Ну-ка, братишка, покажи барыне… Елене Александровне, что можешь.

Пётр также не стал отнекиваться, а просто поднялся со своего места и пошёл в кузницу. Вышел он оттуда с большим гвоздём в две пяди длиной. И вытерев руки о штаны, без видимого усилия намотал его себе на палец, сделав из него пружину. Елена снова захлопала в ладоши.

— Спасибо вам за гостеприимство, — сказала она, поднимаясь из-за «стола». — Мы и так вас отвлекли от работы. И знаете… — Женщина, смутившись, опустила глаза, — Вы настоящий Мастер. Во всём…

Матвей галантно поклонился и взял в руки кожаный фартук.

Маруся подхватила гостью за руку и повела в сторону дома. Тут, будто что-то вспомнив, не оборачиваясь, крикнула в сторону кузницы:

— Матвей! Ты же сделаешь Елене Александровне подарок? У неё через пять дней день рождения. Ей, кстати, очень наша печать понравилась… — И, не оборачиваясь, зашагала, держа женщину за руку.

— У меня день рождения уже прошёл, — Елена опешила от удивления.

— Но он-то об этом не знает, — Маруся хитро улыбнулась, явно довольная собой.

«Один день, а событий на год», — подумала молодая женщина, и ей захотелось разгадать, какие ещё сюрпризы таит эта семья: где старушки владеют и обучают кулачному бою, в огороде выращивают лечебные травы, бывший священник переводит китайские книги, а чай пахнет древними тайнами.

Глава XIV

Глава XIV

«Ярмарка»

Следующие несколько дней промелькнули, словно один миг… Утром Елена, с тихой грустью в глазах, убирала миску с нетронутой едой у раненой собаки, а вечером приносила новую, надеясь, что хоть капля сострадания пробьётся сквозь барьер тоски и боли. Иногда она протягивала руку, пытаясь погладить пса через прутья забора, но каждый раз одёргивала её, услышав негромкое, но грозное рычание. Днём она играла с Фёдором Ивановичем в шахматы. Помогала тётушке Ли в огороде, где воздух пах умиротворением и терпением. Заходила в кузницу, наблюдая издалека за работой Матвея, и почему-то вздыхала, словно в груди её что-то щемило. А вечерами, сидя за круглым столом, пила чай и слушала рассказы хозяина о его странствиях, где каждая история была как глава из старой книги, полной тайн и приключений.

Но этот день начался иначе. Утро встретило их суетой, словно сама жизнь решила ускорить свой ход. За окнами что-то двигалось, ржало, кричало невнятные слова, звенело бубенцами и колокольчиками. Это был караван, о котором несколько дней назад говорили в кузнице. И вот он ворвался в тишину станицы, словно порыв степного ветра. Маруся, выполнив утренние обязанности, упорхнула, бросив на ходу, что к вечеру гостья должна быть готова к походу на ярмарку. Что значит «быть готовой», она не уточнила, оставив Елену в лёгком недоумении.

Елена, хоть и «чесалась» от нетерпения, всё же сыграла две партии в шахматы с хозяином дома, соблюдая некий ритуал. В огороде она послушала тётушку Ли, которая рассказывала о лекарственных снадобьях и тайнах природы человеческих недугов. Маруся, как и обещала, появилась после обеда.

— Ну что, ваше превосходительство, милости просим на наши торги. Они, чай, не столичные, но тоже есть на что посмотреть. — Девушка иногда дурачилась, разыгрывая из себя неотёсанную деревенщину.

— Ну что, селянка, веди барыню за покупками. Кошель вон скоро порвётся от злата-серебра, — в тон ей ответила Елена, потрясая в руке небольшой сумочкой.

Площадь станицы, где иногда казачий круг решал дела сотни, а иногда судьбы станичников, ныне кишела пестротой ярмарочной суеты. Воздух гудел от гомона, пропитанный запахом жареной баранины, дыма и заморских пряностей. Телеги, гружённые тюками, стояли, будто спящие верблюды, а меж них сновали торговцы, лукаво щурясь на прохожих.

— Поброди, присмотрись, — бросила Маруся, одёргивая юбку. — Я «кузнечного» купца сыщу, а там и тебе подсоблю. Ты, барыня, чай, не из торговавшихся…

Елена фыркнула, гордо вскинув подбородок, и двинулась к рядам, опираясь на трость. Нога почти не болела, но привычка к опоре осталась — как и привычка к чужой заботе.

— Да карманы-то придерживай! — донеслось вдогонку. — «Прилипалы» тут шныряют — пальцы длиннее змеи!

Как только Елена вошла за границу ярмарочной суеты, «прилипалы» объявились сразу. Бродяги в рваных чалмах, с лицами, загорелыми до черноты, бродили меж лавок, невнятно шепча молитвы на непонятном языке. Один, в меховой шапке, нависшей на свиные глазки, смотрящие в переносицу, пристроился к Елене вплотную, бубня под нос. От него несло потом, кизяком и чем-то горьким, как полынь. Она сжала сумочку у груди, ускорила шаг, но тростью бить не решалась — благородная дама не машет палкой, как прачка.

— Здрасьте, тётя! — Голос прозвенел, словно колокольчик.

Перед ней топтался мальчишка с веснушчатым носом — тот самый, что таскал в кузню уголь.

— Чего ищете? Может, я подсоблю!

— Сделай милость, — облегчённо вздохнула Елена. — Денежку на конфеты я дам.

Мальчуган засиял, а затем, сжав кулачки, рявкнул в сторону бродяги:

— Сгинь, вонючий шайтан!

Тот отшатнулся, растворившись в толпе, будто его и не было.

— Василий, — вспомнила Елена его имя. — Кто это такие?

Мальчуган снова расплылся в улыбке: его не только знали по имени, да ещё и назвали Василием — как взрослого, а не Васяткой, как обычно.

— Дервиши это, — заважничал мальчик. — Нищие странники, Аллаху молятся. С караванами бредут, чтоб в степи не сгинуть. Только… — Он понизил голос, — под их нарядами частенько и разбойники прячутся.

Теперь Елена шла под охраной Василия, разглядывая товары. Караван, шедший из Омска в Поднебесную, распродавал остатки: шёлка, чая, фарфоровых безделушек. Но рисовой бумаги видно не было. Отчаявшись найти нужное, она заметила китайца, сворачивавшего торговлю. Два помощника-великана вязали тюки, а сам купец, обмахиваясь алым веером, выводил что-то на тонком листе бумаги.

— Рисовая бумага? — вырвалось у Елены, и она, забыв о чопорности, почти подбежала к нему.

Китаец поднял голову, и лицо его, словно глиняная маска, сменило презрение на слащавую улыбку.

— О, госпожа! Этот бумага очень дорогой! Цзе Кану, — он указал веером на себя, — нужно записывать моё купи-продай. Но такой красивой госпожа моя продаст 100 листов за половина золотой.

— Ты чего?! — фыркнул Василий. — Он с тебя три шкуры сдерёт! Дай-ка я…

Торг превратился в битву. Китаец, сбросив маску учтивости, визгливо торговался, махая веером, как саблей. В итоге цена рухнула до четверти рубля.

— Торгуется, как Фань Ли3, — сказал торговец, обмахиваясь веером и стирая пот со лба. — Госпожа для себя покупай?

— Не для себя… Для дедушки, — ответила Елена, не поднимая головы и пересчитывая листы бумаги.

— Госпожа для дедушки покупай? — вдруг сладко протянул Цзе Кан, вытирая пот. — Дедушка далеко?

— Далеко… — Не стала ввязываться в разговор Елена.

— Тогда шкатулку резную купи! Подарок красивый будет! Моя сам упакуй и завяжи. Госпожа, жди мало-мало.

— Хорошо, — согласилась женщина, и торговля пошла по новой.

Когда цена всех устроила, «почтенный» Кан полез в свои тюки, и через какое-то время глазам Елены предстала резная шкатулка, сквозь прорезной узор крышки которой была видна купленная ею бумага. Шкатулка поверх была крепко перевязана шелковой лентой.

— Я помогу донести, тётенька! — Василий принял шкатулку из рук купца.

Елена, памятуя предостережение Маруси, опасливо оглянувшись по сторонам, полезла в «кошель». Когда она протянула торговцу бумажную купюру, тот замотал головой:

— Госпожа! Куда мне дома русский бумага-деньга. Кан нужно мало-мало серебро.

Елена вздохнула и снова полезла в сумочку. С тяжёлым сердцем она извлекла из её недр серебряную ложечку с фамильной монограммой.

— Этого достаточно? — Спросила она, протягивая её китайцу. Тот подозрительно покрутил столовый предмет перед глазами. Попробовал на зуб. Взвесил на ладони и согласно кивнул. Елена, трепеща от радости, что смогла найти подарок человеку, ставшему для неё почти родным, пошла в сторону дома. Василий с гордым видом нёс шкатулку, крепко прижав к груди. Получив от «тётеньки» денежку на конфеты, счастливый помощник убежал на рынок.

Елена села на лавку рядом с домом, положив шкатулку на колени. При этом её не покидало тревожное чувство. В конце концов, она не выдержала и начала развязывать крепко затянутые узлы. Когда её неимоверные усилия увенчались успехом, и крышка была освобождена, Елена посмотрела внутрь и на мгновение впала в ступор. Под тонкими листами бумаги белели обрезки холста, приподнимая бумагу и придавая ей объём…

Вне себя от ярости она сгребла в охапку шкатулку с её содержимым и, насколько ей позволяла больная нога, «бросилась» в сторону ярмарочной площади.

— Ах ты, шельма поднебесная! — Елена начала выкрикивать проклятия ещё издалека, едва китайский купец возник в поле зрения. Голос её звенел, как бьющийся фарфор. — Обманщик! Мошенник!

Толпа замерла, ожидая бесплатного развлечения.

Елена Александровна была прекрасна в праведном гневе. Её щеки пылали алыми маками, а брошенная ею шкатулка грохнулась о прилавок, «выплеснув» на пыльные доски жалкие листы рисовой бумаги, более напоминавшие обрывки циновки…

Купец Кан отпрянул, будто перед ним материализовался злой дух — цзянши. Он явно не ожидал, что его обман так быстро раскроется. Желтоватое лицо, цветом напоминавшее церковную восковую свечу, исказилось, но через миг он овладел собой. Щёлкнув пальцами, словно сбрасывая невидимые чётки, он что-то зычно прокричал по-китайски, и из-за тюков выполз громила — настоящий Бабай из народных сказаний, с лицом, изрытым оспинами, как земля после ливня. Исполин навис над Еленой, заставив её замереть — точно перепёлка под ястребиным крылом. Растопырив перед собой огромные как оглобли руки, он начал двигаться вперёд, хищно усмехаясь и бормоча какие-то непонятные ругательства. Елена точно беззащитный котёнок пятилась назад.

— Уходи, да-да! — Ехидничал купец из-за спины телохранителя. — Моя тебя не знает! Моя тебе ничего не продавать!

Толпа загудела улейным роем, но никто не двинулся с места. Когда великан шагнул вперёд, Елена инстинктивно зажмурилась…

И вдруг чьи-то руки мягко отвели её в сторону и усадили на перевязанный веревкой тюк.

— Не судьба сегодня, дяденька, — прозвенел знакомый голосок.

Перед Еленой стояла Маруся, заслоняя подругу своей статной фигурой. Она быстро наклонилась вперёд, подхватила заднюю полу юбки и ловким движением заправила её за пояс. Теперь она напоминала лихого казачка в шароварах. Великан фыркнул, протянув оглоблю-руку, чтобы убрать с пути эту нежданную и незначительную преграду, — и тут случилось нечто!

Девушка быстро, словно прыгнула в колодец, присела и метнула кулачок вперёд. Под рёбра. Исполин издал звук, похожий на кузнечные мехи, когда из них выходит воздух. Маруся, не останавливаясь ни на мгновение, ужом проскользнула под рукой нападающего и так пнула его сзади по ноге, что тот, не удержавшись, повалился на колени. Грациозно, как в танце, девушка развернулась и влепила верзиле ногой по затылку. Пока его тело опускалось в утоптанную пыль, Маруся колотила кулачками по его туше, словно дождь по глиняной крыше.

Толпа хором ахнула и замерла, словно шахматные фигуры, расставленные по доске. Купец, бледный как мука, вытаращился на помощника, потом — на девушку. Её взгляд был острее меча.

Купец срывающимся голосом что-то крикнул второму помощнику.

Вышедший из-за тюков подручный был ниже ростом, но выглядел ещё страшнее первого… Видя, какая участь постигла его товарища, он не стал сразу бросаться вперёд.

Противник мягко, по-кошачьи, вышел на площадку. Перешагнул через поверженного товарища. На мгновение замер, оценивая обстановку. Было видно сразу, что он опытный и опасный боец. Держась на изрядном расстоянии от девушки, он наклонился и достал из-за голенища нож. Перекидывая его из руки в руку, он, покачиваясь, стал приближаться к Марусе, выбирая удобный момент для выпада.

Елена хотела было закричать, но от ужаса, её горло будто стянули веревкой. Она вцепилась руками в грубую ткань тюка и, как ей казалось, не дышала.

На удивление, нож в руках противника совсем не испугал Марусю. Она, сделав пару шагов, оказалась рядом с Еленой. И, как по волшебству, трость, которую та сжимала в руках, оказалась у девушки. Что случилось дальше, было вообще за гранью реальности. Елена смотрела на происходящее широко раскрытыми, немигающими глазами…

Послышался щелчок и шелест извлекаемой из ножен стали. На глазах изумленных зевак теперь в одной руке Маруси блестел обоюдоострый клинок, отражая солнечный свет, а во второй она крепко сжимала основание трости. Они начали вращаться в воздухе, словно крылья стрекозы, разрезая пространство. Атмосфера вокруг наполнилась низким гулом, похожим на жужжание роя разгневанных пчёл. Маруся прервала этот танец дерева и стали. Оружие замерло в её руках. Она, не отрываясь, смотрела исподлобья на соперника, плавно покачиваясь, словно прибой. Противник, наконец, собравшись с духом, издал истошный крик и бросился вперёд. Парировав удар клинком о сталь, девушка с такой силой ударила шафтом* по руке нападающего, что тот выронил нож и, схватившись за ушибленную руку, противно заскулил.

Маруся почти без замаха стукнула его плоскостью лезвия по голове. Удар был настолько сильным, что сталь загудела, как колокол, и звук этот, казалось, разнёсся по всей округе. Не дожидаясь продолжения, второй телохранитель купца повалился в пыль рядом с товарищем и затих. Тишина на ярмарочной площади стала гробовой. Теперь не только Елена не дышала. Создавалось впечатление, что даже ветер замер, не смея нарушать эту звенящую тишину.

Грациозно рисуя в воздухе клинком замысловатые узоры, юная воительница приблизилась к незадачливому купцу. Остановившись в паре шагов от него, она на мгновение застыла, словно хищник перед прыжком, и внезапно сделала молниеносный выпад вперёд. Лезвие замерло возле лица торговца, едва не касаясь его носа.

Бледный, как полотно, Кун скосил на него свои выпученные от ужаса глаза, шумно сглотнул и тоненько завыл. Маруся, посмотрела по сторонам и, поняв, что нападать больше никто не собирается, опустила своё оружие.

Улыбнувшись одними губами, она вкрадчиво произнесла:

— Ну что, «добрый человек». Мы сможем решить наш спор миром?

От её отдающего сталью голоса даже у Елены по спине побежали мурашки. А «бедный» китаец от ужаса совсем лишился сил. Ноги его подогнулись, и он, как куль, опустился на стоящий сзади него сундук.

Когда Маруся, взяв Дзе Кана за жидкую бороду, притянула его к себе, тот внезапно обрёл дар русской речи:

— Да-да, прекрасная госпожа, что пожелаете. — Сказал он почти без акцента.

— Вот вся бумага, какая у меня есть, — он выложил на прилавок увесистый свёрток…

— А это, — Маруся подняла выпавший у торговца шёлковый веер, — нам в подарок, за потраченное время.

— Да-да. Госпожа… — залепетал китаец гнусаво. — Всё возьмите! И веер из шёлка диких шелкопрядов! И… И свою оплату, тоже… тоже заберите…

С этими словами он полез в сундук и… замер. Шкатулка с выручкой оказалась пуста.

— Наверное, это косой дервиш спёр, — сказал кто-то из собравшихся вокруг зевак. — Он постоянно крутился рядом.

Купец что-то крикнул своим помощникам, которые уже пришли в себя и сидели неподалеку, потирая ушибленные места. От окрика оба подпрыгнули, как ужаленные, и кто похрамывая, а кто держась за голову, побежали по рядам в надежде догнать вора.

— Маруся, оставь его… — Елена успокаивающе положила руку на плечо Маруси. Ему и так досталось.

Девушка согласно кивнула, вложила клинок в трость и оправила полу юбки. Теперь на Елену снова смотрела озорная курносая девчонка. Будто бы несколько минут назад не она устроила здесь настоящий погром.

— Пойдём, — сказала Маруся, привычным жестом вытерев кулачком нос. Она собрала все подаренные листы бумаги в шкатулку, вручила Елене веер и, подхватив её под руку, пошла в сторону дома.

Лишь оказавшись вне людского круга, Елена осмелилась спросить:

— Так тётушка Ли и тебя учит этому… — И она махнула свободной рукой, изображая удары.

— С младых ногтей, — девушка звонко рассмеялась. — У нас в семье — либо мотыгой махать, либо руками-ногами да шашкой. Я, стало быть, шашкой…

— А Пётр? Он же твой брат…

— Не-е-е, бабуля сказала, что его учить — только портить. Он и без китайских премудростей быка пополам переломает. Это я маленькая, тоненькая. Мне без боевой науки никак нельзя. Всякий обидеть норовит. — Маруся подмигнула Елене и звонко засмеялась.

Елена мысленно примеряла на себя образ воительницы.

— Я тоже так хочу научиться! — серьёзно сказала Елена скорее себе, чем собеседнице.

— Елена Александровна, быстро этому не научишься, но что-нибудь тебе бабуля обязательно покажет, чтобы ты всех столичных женихов вот где держала! — Маруся показала крепко сжатый кулачок и снова засмеялась. «Кремень, а не девушка. Только недавно её убить пытались, а она хохочет себе, как ни в чём не бывало. А у меня вот до сих пор поджилки трясутся…»

Так они и добрались до дома Федора Ивановича, где Маруся, усадила Елену на лавочку у входа.

— Ты посиди, Елена Александровна, приди в себя на свежем воздухе, — сказала она, слегка касаясь плеча гостьи. — А то лица на тебе нет. Я пока подарки в дом занесу.

И, словно летний ветерок, умчалась, оставив за собой лёгкий шорох юбки.

Елена сидела на скамье, вытянув ноги и глубоко дыша, пытаясь унять дрожь в руках. Вдруг она почувствовала рядом с собой какое-то движение. Оглянулась — никого. Лишь когда опустила взгляд к своим ногам, заметила кошку, пятнистую, как географическая карта. Женщина протянула руку, погладила мягкую шерсть. Кошка, жмурясь от удовольствия, замурлыкала и стала тереться о её ладонь.

И тут из-под скамьи выкатился пушистый комок, который мгновенно распался на несколько частей. Котята, мяукая, засуетились у её ног, ища мать. Кошка же, словно надзиратель, наблюдала сверху, не торопясь вмешиваться. Один из котят, рыжий в полоску и явно самый шустрый, заметил бабочку и бросился за ней. Бабочка, спасаясь, метнулась между прутьев загона, где лежал Зулым. Котёнок, не раздумывая, рванул вслед.

Елена, заворожённая, наблюдала, как рыжий комочек исчезает за массивным телом пса. Не думая об опасности, она вскочила и бросилась в загон.

— Нет, Зулым, нельзя! — крикнула она, готовая голыми руками вырвать котёнка из лап смерти.

Но картина, представшая перед ней, заставила её остановиться. Котёнок сидел между передних лап собаки и лизал Зулыму забинтованную ногу. Пёс смотрел на рыжее создание с недоумением и не шевелился.

Елена, обессиленная, опустилась на землю. И тут её словно прорвало. Всё напряжение, страх минувших дней, непонятные чувства, копившиеся в душе, вырвались наружу. Она плакала, как в детстве, самозабвенно, не замечая ничего вокруг. Вытирала слёзы рукавом платья, но они текли снова и снова.

И вдруг она почувствовала что-то тёплое и влажное на своём лице. Открыла глаза. Сквозь пелену слёз увидела Зулыма. Пёс сидел рядом и лизал её лицо. Елена обхватила его за мохнатую шею, уткнулась в широкую грудь и снова зарыдала, но теперь уже от радости.

Когда Маруся вернулась во двор, она застыла на пороге, потирая глаза, — не мерещится ли ей. На земле, опершись спиной о прутья забора, сидела Елена, счастливо улыбаясь. На её коленях лежала голова Зулыма, а по ним, словно завершая эту нереальную картину, скакал рыжий котенок…

…На следующее утро, подойдя к загону, Елена обнаружила, что миска Зулыма пуста.

Глава XV

Глава XV

«Наука тётушки Ли»

Прошло два дня. Елена сидела на резной скамье под яблоней, вдыхая утреннюю свежесть. Зулым, растянувшись у её ног, и с хрустом, самозабвенно, дробил коровью кость. Теперь пёс не отходил от неё ни на шаг, словно дал клятву. И ел теперь за двоих — к немалой радости Елены. Внезапно он замер, уши-обрубки насторожились, и, бросив лакомство, встал, настороженно глядя в сторону кузницы. Хозяйка последовала его взгляду.

Из утренней дымки выпорхнула Маруся, подхватив полы юбки.

— Матвей велел сказать: «карету» начал! Через два дня заберёшь! — выпалила она, ещё не сбавив бега.

— Как же это чудесно! — Елена выдавила восторг, но тут же, опустив ресницы, прошептала: — Мог бы не спешить…

Уезжать? Нет. Не от гостеприимного дома с его душистым жасминовым чаем, не от удивительных и таинственных хозяев, не от Маруси, что врывалась в жизнь как весенний ветер, она уезжать не хотела. Но главное — она боялась признаться себе — не хотелось терять эти мимолетные встречи с кузнецом. Каждый раз, когда их взгляды встречались, в её груди вспыхивало тёплое смятение, а в его странных глазах — будто из глубины жерла кузнечного горна — мерцал тихий огонь.

— Чего-чего? — Маруся хитро улыбнулась, плюхнувшись рядом на скамью. Елена вздохнула и махнула рукой, а пёс, удостоверившись в отсутствии угрозы, снова уткнулся в кость.

— Ну, так я могу еще пару спиц «случайно» сломать, — подмигнула проказница. — Пусть недельку помается.

— Не надо, — вздохнула Елена, но в голове уже вертелось: «А ведь это неплохая идея…»

— Ага! — Маруся ткнула пальцем в забинтованную лапу Зулыма. — Позову деда! Пусть скажет, что рано ехать. Жалко ж пса калечить!

Елена хотела возразить, но Маруся уже взметнулась на крыльцо. Возвращалась она подозрительно долго. Елена уже подумала, что девушку отвлекли домашние дела, когда та предстала «пред ясны очи», сияя, словно фонарь на Масленицу, с Фёдором Ивановичем под руку.

«Дедуля», посмотрев ласково на гостью, присел рядом с Зулымом, осторожно погладив по загривку. Пёс лишь вздохнул, терпеливо подставив шею. Ко всем обитателям дома он относился снисходительно, будто делая одолжение. Лишь Матвея побаивался — съёживался, словно щенок, когда тот оказывался рядом. А хозяйку… Хозяйку опекал, словно хрупкую статуэтку.

— Елена Александровна, — Фёдор Иванович хитро переглянулся с Марусей, — Вашему стражу требуется минимум десять дней покоя. Кости, знаете ли, капризны. Лучше дать им как следует срастись. Да и «жирок» ему нужно нагулять после длительной голодовки.

— Но я не смею злоупотреблять… — начала гостья.

— Что Вы! Это я хотел бы попросить Вас остаться. — Замахал руками «старик». — Я очень давно хотел выучить какой-нибудь европейский язык. Например, французский. Уверен, что Вы, Елена Александровна, прекрасно им владеете. Так что, пока Ваш пёс будет набираться сил, мы не будем терять времени даром. Не откажете старику?

Елена кивнула, опустив глаза. Благодарность теплой волной разлилась по её груди, а румянец по щекам.

— Ой… А я-то совсем забыла! Нас же бабуля в беседку звала, — защебетала Маруся, прерывая неловкую паузу. — Я с ней говорила, и она согласилась тебя поучить боевым прихватам. А выучишься — мы тебя в пластуны возьмём. Надеюсь, Матвей не будет против.

— Это точно пропустить нельзя! Моя Лиена обязательно сделает из Вас амазонку. — Фёдор Иванович встал со скамейки. — А на это тоже время нужно. Скажу Матвею, чтобы не торопился с «каретой». Вы только свою собачку забирайте, а то он, не смотри, что хромый. Не подрал бы кого.

Зулым, будто поняв, что речь идёт о нём, сунул кость в траву и, подпрыгивая на трех лапах, гордо зашагал к беседке — следом за Еленой.

Удивительно, но в стоящую особняком небольшую пагоду (как называются такие строения, ей рассказала Маруся) Елена ещё не заглядывала. Она видела, что за висящими меж алых опор циновками каждый вечер что-то происходит. Оттуда, нарушая тишину засыпающей станицы, доносились глухие удары и звон металла. Елену всё это время разбирало любопытство, но заглянуть сама туда не решалась.

Тётушка Лиена, как обычно копошилась у грядок со своими травами, но, увидев подруг, махнула им рукой в сторону беседки, а сама мелкими шажками засеменила в дом.

Маруся шагнула первой, лёгким движением откинув бамбуковую штору. Елена на мгновение задержалась на пороге, ощутив, как сердце её вдруг забилось в унисон с колокольчиками, звеневшими где-то под самой крышей. Звук был тонкий, почти невесомый, но проникал в самое нутро, заставляя кожу покрываться мурашками.

В полумраке небольшого зала, где царила тишина, нарушаемая лишь лёгким шорохом соломенных циновок, закрывающих происходящее от любопытных глаз, да звона колокольчиков на ветру, у стены, словно застывший страж, стоял он — деревянный истукан. Его очертания, вырезанные из старого, потемневшего от времени дерева, казались одновременно грубыми и утончёнными. Три «руки», застывшие в вечном движении, словно готовы были отразить удар или нанести его сами. Каждая деталь, от полированных «конечностей» до едва заметных сколов на поверхности, говорила о том, что это не просто украшение, а инструмент, созданный для тренировок. Елена, заворожённая, сделала шаг вперёд и приблизилась к нему почти вплотную.

— Познакомься, Елена, это Ченг, — раздался весёлый голос Маруси. — Наш верный напарник в освоении кулачного боя. Мы с ним частенько «танцуем».

Елена отступила на шаг, уступая место подруге. Маруся, не кокетничая и не отнекиваясь, подошла к деревянному манекену. Ловким, уже знакомым движением она заправила заднюю полу юбки за пояс, и началось… Её движения были точными, почти механическими, но в них чувствовалась живая энергия. Она кружила вокруг Ченга, то нанося удары, то отражая «удары» его деревянных «рук». В какой-то момент Елене показалось, что это уже не танец, а диалог, в котором не было слов — только ритм, только точность, только чистота мысли. Она замерла, готовая захлопать в ладоши.

— Молодцы, что не теряете времени даром! — раздался сзади голос тётушки Ли.

Елена вздрогнула от неожиданности. Маруся, сделав ещё несколько движений, остановилась, сложила руки перед грудью и поклонилась манекену, как живому человеку. Затем она повернулась к тётушке Ли и повторила поклон. На её лице не было и намёка на обычную смешливость — только сосредоточенность и серьёзность.

Тётушка Ли выглядела иначе, чем обычно. Её ещё чёрные, с лёгкой проседью волосы были туго завязаны в пучок на затылке. Длинный льняной халат с разрезами по бокам скрывал свободные шаровары.

— Хун Фон, — обратилась тётушка Ли к Марусе. — Принеси нам чаю.

— Да, Сифу, — девушка церемонно поклонилась и, словно растворившись в воздухе, исчезла.

— Присаживайтесь, Лиена, — тётушка Ли указала на невысокий стул рядом с небольшим столиком, на котором уже ждали своего часа фарфоровые чашки.

Пока Маруся хлопотала над чайником, тётушка Ли, с присущей ей сдержанной грацией, поведала вкратце о боевом искусстве, что передавалось в клане Сун из поколения в поколение уже не одну сотню лет. Её голос, тихий и размеренный, словно струился, как вода в древнем ручье, унося слушательницу сквозь время в глубины веков. А за чаем, когда аромат свежезаваренного напитка смешался с лёгким звоном колокольчика, тётушка Ли раскрыла перед затаившей дыхание Еленой еще одну страницу семейной саги. Она рассказала, как воспитала из своих внуков пластунов — казаков-разведчиков, чьё мастерство было сродни искусству китайских Лин Куэй — «лесных призраков».

— Пластуны, в отличие от обычных казаков, не мчатся по степи с шашками наголо. Как и «лесные призраки», это мастера маскировки и внезапных ударов… — продолжала тётушка Ли. — Они не просто воины, они — духи степи и леса, незримые, но смертоносные, как удар кинжала в ночи. Их умение сливаться с природой, читать следы и предвидеть движения врага делало их легендами.

Елена, сидя на низкой скамье, не сводила глаз с тётушки Ли. Та, как всегда, выглядела загадочно и мудро. Её тонкие пальцы, обхватившие фарфоровую чашку, казались воплощением изящества, а глаза, отражающие огонёк маленького очага под чайником, светились умиротворением и глубиной. Лёгкий ветерок, игравший с бамбуковыми шторами, и аромат чая создавали атмосферу, в которой каждое слово тётушки Ли звучало как древнее заклинание, пробуждающее в душе Елены желание постигать всё чему могла научить её старая китаянка.

— Хун Фон рассказала, что ты хочешь взять у меня несколько уроков самообороны, — произнесла тётушка Ли, и в её голосе прозвучала нотка одобрения. — Я с удовольствием поделюсь с тобой частью наших знаний. Когда мы будем тренироваться, называй меня Сифу или «Учитель».

С этими словами китаянка поднялась, приглашая учениц выйти в центр «зала». Елена, слегка смущённая, но полная решимости, последовала за ней.

— Времени у нас не так много, — продолжала тётушка Ли, — поэтому я научу тебя всего нескольким приёмам. Но помни китайскую мудрость: «десять тысяч повторений рождают мастерство». Главное твоё преимущество — неожиданность. Никто не будет ожидать от такой хрупкой барышни отпора. «Кто усмотрит угрозу в порхании бабочки?». А это будет твоим оружием…

Веер, алый, как отблеск заката на воде, выпорхнул из-за спины китаянки. Тот самый, что Маруся забрала у незадачливого купца.

Лица подруг вытянулись от удивления. Елена хотела что-то сказать, но тётушка Ли, быстрым движением раскрыла веер перед её лицом. Ткань почти касалась трепещущих ресниц. Время остановилось, а воздух сгустился, как сироп. Даже колокольчик под потолком замер в ожидании. Тётушка Ли медленно убрала веер. Когда шёлк отплыл в сторону, Елена увидела направленные в её глаза, растопыренные узловатые, словно ветви старой сливы, пальцы.

— Если довести до конца это движение, — спокойно произнесла тетушка Ли, — то противник обретет вечную ночь.

— А как называется этот приём? — из-за плеча Елены раздался восторженный голос Маруси.

— Змея в тени павлина, — веер сложился с тихим шелестом опавший листвы. — Продолжим?

Елена кивнула, сглотнув ком страха и восхищения.

И началось.

Последовали «Танец феникса», «Падение лепестка сливы» и «Удар дракона». Новый приём Мастер сначала демонстрировала на Марусе, превращая внучку в нападающего, а затем подробно, шаг за шагом демонстрировала каждое движение, словно перебирала нефритовые чётки. Затем обе ученицы повторяли показанное медленно и по многу раз. Когда новая ученица допускала ошибки, сложенный веер указывал на них, зачастую так, что Елена морщилась от боли. Морщилась, но и не роптала. Напротив, всё происходящее затягивало её, как увлекательный роман, от которого невозможно оторваться.

Глядя на подругу, Елена видела, что и для Маруси упражнения с веером были в диковинку. Она смотрела на неё и ловила себя на мысли, что по белому завидует ей. Увидев приём первый раз, Маруся через некоторое время исполняла его так искусно, что создавалось впечатление, точно девушка знала эти движения с самого рождения.

Только когда в беседку прокрались сумерки, тётушка Ли хлопнула в ладоши. Елена поклонилась, как того требовал ритуал, и только тогда ощутила, как дрожат ноги… Усталость висела на плечах пудовыми гирями, а голову будто набили ватой. Казалось, что больше ни одна мысль не может в неё проникнуть.

— Для первого раза — очень неплохо, — сказала тётушка Ли, приглашая учениц к чайному столику. — Отныне ежедневные занятия. А я отдам веер в кузницу. Лун сможет вложить в него душу дракона.

Когда трижды сменилась вода в чайнике, тётушка Ли вдруг заговорила обычным голосом — тёплым и мягким, как пуховое одеяло:

— Лиеночка, Вас там уже Фёдор Иванович, наверное, потерял. Сидит, поди, над шахматной доской… страдает. Вы ступайте к нему, а мы тут ещё поработаем.

Елена ещё раз поклонилась и вышла из беседки, недоумевая, как можно ещё над чем-то работать. Ответом ей были звуки ударов и звон металла.

Зулым встретил хозяйку у самого полога, закрывающего проход в беседку. Пёс сидел будто Цербер, стерегущий выход из царства Аида. Услышав хозяйку, он обернулся и завилял хвостом. Елена потрепала верного телохранителя по загривку и, еле переставляя ноги от усталости, побрела к дому. Пёс захромал рядом.

Фёдор Иванович и в самом деле ждал гостью. Но не за шахматным, а за обеденным столом. Елена, увидев приготовленные приборы, благодарно улыбнулась и опустилась на стул.

— Шахматы — завтра, — сказал хозяин, разливая бульон, и аромат специй окутал женщину как облако. — Нынче же — баня да сон.

И старик знал, о чём говорил. Позже… Едва голова коснулась подушки, Елена провалилась в бездну, где алые веера кружились в танце с драконами и фениксами.

Глава XVI

Глава XVI

«Две вдовы»

Время в доме Куйбышевых текло, как горная река, — то плавно и безмятежно, огибая каменные преграды, то вдруг срываясь в водовороты нежданных событий, бурля и пенясь, словно вода, низвергающаяся с утёсов. Дни Елены были похожи на страницы замысловатой повести: уроки французского, шахматные баталии с хозяином дома, встречи с Матвеем, чей взгляд порой задерживался на ней дольше, чем того требовала простая учтивость. Но ключевая глава этой повести ждала впереди — посещение могилы мужа. Локон свекрови в кулоне, словно тень совести, напоминал: пора.

Зулым, с которого сняли бинты, радостно вилял обрубком хвоста и носился по двору, пугая соседскую скотину. Бричка, гордо выставив новые рессоры, будто ждала своего часа. Ямщик Егор, вечно пребывающий в лёгком хмелю («Не пьянки ради, а веселия для, ибо скучна мне жизнь оседлая»), уже пятый день кряду спрашивал: «Когда же, барыня, в путь-дорогу?»

Откладывать было некуда. Решили ехать налегке, без лишних сборов. Елена согласилась на уговоры Маруси погостить пару дней перед обратной дорогой, поэтому вещи, кроме дорожного саквояжа, остались в доме. Хоть грандиозных проводов и не планировали, у брички собрались все. Даже Пётр пришёл, возвышаясь позади остальных, словно каменный исполин.

Фёдор Иванович благословил Елену иконой, тётушка Ли — ритуальным приветствием. И тут к ней подошёл Матвей. Сердце её замерло, дыхание стало тихим, как у птенца. Кузнец протянул ей руку.

— Это Вам, Елена Александровна, на день ангела.

На грубой от работы ладони лежала брошь, переливающаяся на солнце. Серебряный дракон, свернувшийся кольцом, с цветком из розового нефрита в центре. Елена узнала этого дракона — это было клеймо кузнечного мастера, их родовая печать. Но вместо традиционного лотоса — цветок сливы. Она хотела возразить насчёт дня ангела, но, заметив корчащую гримасы Марусю, промолчала. С поклоном приняв подарок, она крепко сжала его в ладони. По телу разлилось тепло. Матвей, вопреки своему обыкновению, выглядел смущённым.

— Братец, а что же ты не показал Елене, что подарочек с секретом? — выручила его Маруся.

Кузнец будто очнулся и хлопнул себя по лбу.

— Поверните цветок, — сказал он, указывая на центр броши, но тут же спохватился. — Только осторожно!

— Покажите сами, Матвей Макарович, — Елена протянула ему украшение.

Когда он повернул цветок, дракон словно ощетинился. Из-под гребня на его спине, с лёгким щелчком, выскочили треугольники небольших лезвий.

— Красота и опасность, — улыбнулась Елена, прикрепляя брошь к платью.

— И вот ещё… — Матвей смущённо протянул ей небольшой букет полевых ромашек, словно по волшебству оказавшийся в его руках.

Елена приняла цветы, не зная, что сказать.

В этот момент с козел послышался недовольный голос Егора:

— Барыня, аль мы до завтра тут топтаться будем?

Елена очнулась и поднялась в бричку. Следом запрыгнул Зулым, на шее которого красовался новый ошейник из мягкой кожи с яркой вышивкой. Даже он не остался без подарка.

Когда бричка тронулась, Елена, помахав всем рукой, с тяжёлым сердцем села на сиденье и закрыла глаза. Ей совсем не хотелось уезжать. Мысль о скором возвращении домой, в Новгородскую губернию, навевала тоску. Но вдруг в голове мелькнула идея. Нет, не идея — план. Теперь она знала: сюда она вернётся. Вернётся и… надолго.

Бричка ехала по пыльной дороге, с каждой верстой приближая путницу к цели её нелёгкого путешествия. Погружённая в свои мысли и мечты, она незаметно задремала. Когда Егор остановил кобылу у невысокого, покосившегося дома, Елена даже не сразу поняла, что это уже место назначения.

— Ну вот, с божьей помощью и добрались, — сказал ямщик, отряхивая с рукавов пыль. — Стало быть, тут и живёт та самая вдовая казачка Акулина, что за могилкой мужа твоего присматривает. — И уже громче прокричал: — Есть кто живой?

На его крик из дома вышла женщина лет тридцати, сурового вида. Первым в глаза бросался нос, необычный для этих мест: тонкий и с горбинкой на переносице, что делало её похожей на орлицу. Женщина была невысокая и худощавая. Фигура, несмотря на хрупкость, привлекала внимание контрастами: узкие плечи, тонкие руки, но при этом пышная грудь, которую она подчёркивала широким поясом юбки и высоко повязанным поверх неё расшитым передником. Голову женщины покрывал яркий платок, концы которого свободно свисали, перекинутые через плечи за спину. Из-под него были видны тёмные волосы, стянутые в косу, в которую редкими серебряными нитями закралась седина.

Судя по тому, что тёмные цвета в её одежде отсутствовали, овдовела она достаточно давно.

— Ну, чего разорался, оглашенный?

— Я тебе, Акулина, постоялицу привёз, так что ты сильно не того… не серчай. Елена Александровна это. Стало быть, поклониться могиле покойного мужа приехали.

Тут женщина, которую ямщик назвал Акулиной, увидев Елену, расплылась в улыбке широкой и сладкой, словно мёд.

— Уж заждались Вас, сударыня.

— Именно меня? — удивилась Елена. — Откуда ж стало известно, что я приеду?

— У нас новости быстро разлетаются. По степи как перекати-поле — от стойбища к стойбищу, от станицы к станице. Чай, быстрее даже, чем в ваших столицах. Эй… Алдар! — неожиданно громко крикнула она. — Помоги барыне вещи сгрузить… В хату неси!

На крик из-за угла дома вышел степняк средних лет, одетый в халат и пыльную тюбетейку. Один его глаз был закрыт кожаной повязкой. Не говоря ни слова, он протянул руку к дорожному саквояжу. Зулым, казалось, спавший у ног хозяйки, открыл глаза и, не поднимая головы, зарычал, обнажив клыки. Алдар подпрыгнул от неожиданности и, подобрав полы халата, отбежал за дом, откуда какое-то время выглядывал одним глазом. Убедившись, что собака осталась с хозяйкой и опасности не представляет, он вышел из укрытия.

Хозяйка дома тоже увидела Зулыма, и по лицу её пробежала тень разочарования. Она не испугалась, а именно расстроилась. Елену удивила такая реакция, но она так устала в дороге, что тут же об этом забыла.

— Ну что, барыня, Вы в хату проходите, а вещички позже Алдарка-косой занесёт. — И вдова махнула рукой в сторону дома. — Он хоть и глупый, но старательный. Ничего не уронит, ничего не порвёт. — А ты, — она повернулась к Егору, — забирай свою клячу, псину и езжай на постоялый двор. У меня для тебя места нету. Иль хошь в хлеву с этим… — и она показала на Алдара.

Степняк меж тем сидел на земле возле дома и, сняв тюбетейку, то нещадно скрёб бритую голову, то пытался что-то там поймать и раздавить. Егор брезгливо поморщился и от хлева отказался. Он помог спуститься Елене на землю, подхватил саквояж и пошёл в сторону дома, бросив через плечо:

— Кобылку-то я заберу, а вот собачка хозяйская, так что тут как барыня скажет.

Казачка посмотрела на Зулыма и, поняв, что никуда он без хозяйки не пойдёт, махнула рукой.

— Вы уж заприте тогда его в чулане, — снова изменила тон Акулина, обращаясь к гостье, — а то он всю животину мне распугает.

Всё это время Елена с еле скрываемым любопытством внимательно рассматривала Акулину. Она не могла оторвать глаз от встретившей их женщины и удивлялась метаморфозам, происходившим на её пластичном, как воск, лице. Неизменным на нём оставались только орлиный нос и взгляд — подозрительный и жесткий. И даже во время улыбки из-под густых чёрных бровей на собеседника, с прищуром, смотрели две колючие ледышки.

А вот рот вдовы, среднего размера, с чётко очерченными линиями, был действующим персонажем, мастером перевоплощений. Губы, не слишком полные, но и не тонкие, в моменты напряжения сжимались, а их уголки опускались вниз. Казалось, что они в любой момент могут «выплюнуть» язвительную реплику или выкрикнуть приказ.

Но стоило ситуации измениться, как рот преображался. Губы растягивались в широкой, открытой улыбке, обнажая ровные, слегка желтоватые зубы. Однако вертикальные морщинки между бровей говорили о том, что женщина чаще хмурится, чем смеётся.

Елена так увлеклась своими наблюдениями, что не поняла, что последняя фраза была обращена к ней, и переспросила:

— Извините, что?

— Заприте свою псинку в чулане, — с улыбкой произнесла Акулина, но в голосе её послышалось раздражение. Тут она спохватилась и мягко, как говорят с ребёнком, добавила: — Ваша собачка мне всю животинку распугает.

Елена спустилась с брички и повела Зулыма к небольшому, ветхому сараю. Потрепав того по голове, она открыла дверцу. Пёс обречённо вздохнул и лёг на голую землю. Елена закрыла хлипкую створку и повернула задвижку, отметив про себя, что такие «врата» и такие «запоры» не станут для Зулыма непреодолимой преградой, реши он обрести свободу. Но вслух ничего не сказала.

Когда вслед за вдовой Елена вошла в избу, в глаза ей бросилось то, что ветхая «оболочка» снаружи скрывала убранство внутри, достойное купеческого дома. Она ненадолго остановилась за порогом горницы и стояла, озираясь.

Комната сверкала чистотой. Невзрачные с улицы окна, изнутри были закрыты вышитыми занавесками. На полу лежали тканые половицы. Постель, над которой висел настоящий ковёр с причудливыми узорами, была накрыта белоснежным кружевным покрывалом, поверх которого, как две пуховые пирамиды, возвышались подушки. Центр комнаты занимал добротный стол, посреди которого, сверкая, как средневековый рыцарь латами, стоял пузатый самовар. Тишину нарушало мерное тиканье часов в резной тёмной раме да звук капель, что отбивали такт в казахскую пиалу.

— Уютно…

— Кручусь, как могу, — заметив удивлённое лицо гостьи, сказала вдова. — И комнаты сдаю заезжим купцам, и скотину их обхаживаю. Алдар-косой не просто при мне — батрачит понемногу. А Вы, барыня, небось, что подумали? — И, подмигнув, засмеялась.

Елена ответила ей улыбкой. Казачка, похоже, была не такой суровой, как показалась на первый взгляд.

— А ещё, — Акулина перешла на заговорщицкий шёпот, — я служу в полиции… — И, выдержав паузу, со смехом добавила: — Полы там мою.

Елена тоже «прыснула». Хозяйка ей нравилась всё больше и больше. Акулина тем временем повела её в другую половину дома.

— Это комната для приезжих… гостей. Тут, стало быть, и Вы будете ночевать. Ох… — она вздохнула, будто вспомнила что-то печальное. — В этой комнате же и жил господин офицер, что Вашего мужа-покойничка… — она быстро перекрестилась на образ, висевший в углу, — привёз.

— Как?.. — Елена остолбенела. — Мне ж говорили, что ты только за могилой Алексея присматриваешь…

— Нет, сударыня, — Акулина вздохнула. — Здесь он последние деньки доживал. В хлеву за домом в горячке метался. Там и преставился… Пойдёмте, покажу…

Елена на негнущихся ногах пошла вслед за хозяйкой. Она давно смирилась с потерей, как ей казалось… Но сейчас, оказавшись в том месте, где страдал и умер её муж, она почувствовала, как сжалось её сердце… Как перехватило дыхание. И хоть, как она теперь понимала, она не любила своего супруга, сейчас её сердце рвалось от щемящей жалости к чужой боли.

Стоя над грубо сколоченным топчаном, Елена тяжело вздыхала, изредка смахивая платком накатившую слезу. Перед её мысленным взором то проносились картины из прошлого, то она представляла Алексея, мечущегося в горячке в этой лачуге. Тут ей на плечо деликатно легла рука.

— Пойдёмте, Елена Александровна, — голос хозяйки был мягок, как бархат, обволакивающий и заботливый. — Помянем души наших мужей. Их не вернуть, нам еще жить да жить…

— Посидим… Чаю выпьем… Алдара за пирожками в трактир отправлю, — продолжила она, за руку уводя Елену с места её скорби. — Завтра поутру поедете к могилке супруга Вашего, там и поплачете. Жизнь, барыня… Она длинная… Да разная. Порадуемся тому, что мы живы.

И она уверенно зашагала в дом.

«Да… — Подумала Елена, стараясь не отставать от хозяйки. — Жизнь моя только начинается». И в её голове возник образ Матвея с букетом полевых цветов. Она подняла руку к груди и коснулась броши, подаренной кузнецом. Удивительно, но металлическая прохлада на кончиках её пальцев, превращаясь в тепло, заполнила её изнутри. Будто горячий степной ветер, оно врывалось в душу и разорвало в клочья все грустные мысли, не оставляя от них и следа.

После того как Алдар принёс корзину с пирогами, Акулина накрыла на стол, потом неожиданно спросила:

— Елена Александровна, Вы не будете против, если я закурю?

— Это Ваш дом. — Елена вежливо улыбнулась, но по её телу пробежал озноб.

В памяти возникли картины из детства. Папенька Елены нередко курил сигары, сопровождая это «рюмочкой коньяка». И когда на него во хмелю нападал приступ нежности, ему непременно требовалось, «чтобы его любимая куколка поцеловала папеньку в щёчку». Маленькая Леночка целовала его в бакенбарды, пропахшие смесью запахов табака и алкоголя, морщась от брезгливости.

Вот и сейчас, ожидая неприятного запаха из своего детства, она внутренне напряглась. Однако, когда хозяйка вернулась с уже дымившейся трубкой в руках, ничего подобного не произошло. В комнате запахло смесью сушёной травы и берёзового веника. Елена облегчённо вздохнула.

Не вынимая трубку изо рта, хозяйка налила чай и разложила пироги на большом фарфоровом блюде. Некоторое время чаёвничали молча.

Но после нескольких затяжек движения Акулины стали лёгкими, а глаза заблестели. Она озорно подмигнула гостье:

— Ну что, Елена Александровна, рассказать Вам про наше житьё-бытьё? — и, не дожидаясь ответа, окунулась в воспоминания.

Чаепитие было долгим. Оно плавно перетекло в ужин. За это время Акулина успела рассказать о своей жизни, казалось, всё… Такая откровенность подкупала и расслабляла. Елена не заметила, как и Акулина перешла на «ты». Теперь гостья, раскрыв душу новой подруге, делилась с ней своими воспоминаниями и переживаниями. Не обошла она вниманием и свои приключения последних дней. Она не вдавалась в подробности, не называла имён, но казачка слушала её рассказ внимательно, не перебивая.

Оторвавшись от беседы, Елена с разрешения хозяйки взяла кусок мясного пирога и отнесла его Зулыму. Пёс в один укус проглотил угощение и, лизнув руку хозяйке, попытался выйти из сарая. Елена мягко остановила его.

— Потерпи, милый… Завтра поедем домой.

Она с удивлением поймала себя на мысли, что назвала домом не усадьбу в Новгородской губернии, а дом, который покинула сегодня утром. Смутившись своим мыслям, она вернулась к столу.

На столе горели свечи, отбрасывая на стены причудливые тени.

Акулина, наклонившись под стол, поставила на белую скатерть стеклянную бутылку с мутноватой жидкостью.

— Давай нашу вдовью долю не слезами будем омывать. Выпьем за упокой душ наших мужей. Чтобы им там легче было, чем на этом свете жилось.

Елена затрясла головой и накрыла чашку рукой. Крепче, чем шампанское, она никогда ничего не пила, да и от него не испытывала никакой радости.

— Эх, не удастся, значит, тебя напоить, — и Акулина засмеялась как-то неестественно. — Ну, значит…

Она не успела договорить, как снаружи послышался испуганный вопль Алдара. Спустя мгновение он влетел в комнату и, захлопнув за собой дверь, подпёр её всем телом, вытирая со лба испарину засаленной тюбетейкой. Обе женщины в недоумении смотрели на него, теряясь в догадках.

Акулина первая пришла в себя:

— Ты ополоумел, что ли, чёрт косоглазый?

— Там… — Алдар указал на дверь и посмотрел на Елену, — твоя шайтан. Калитку открыл и за мной бежал.

За дверью послышалось громкое «гав».

Елена умоляюще посмотрела на хозяйку:

— Можно он со мной в комнате переночует? Иначе он никому спать не даст.

Акулина обречённо махнула рукой, соглашаясь.

— Ну, раз уж так всё складывается, давайте спать. Вещи твои уже в комнате. Вставать завтра засветло. Ехать нужно рано. Алдарка тебя свозит на погост. А там у нас дела-заботы…

Елена встала из-за стола и, поблагодарив хозяйку, пошла в свою комнату.

Когда она попыталась запереть изнутри дверь, оказалось, что ни задвижки, ни крючка на ней нет. В душе Елены возникло смутное беспокойство. Но Зулым, будто почувствовав её тревогу, подошёл вплотную к двери и лёг на пороге, став непреодолимой преградой. Женщина наклонилась и благодарно потрепала его за ухом. Пёс зарычал, принимая ласку.

— Спокойной ночи, Зул, — Елена задула свечу и опустилась на подушку.

Глава XVII

Глава XVII

«Последняя воля»

Едва первые лучи солнца выглянули из-за горизонта, а петухи, словно стражники утренней зари, начали оглашать округу своим пронзительным криком, в дверь комнаты раздался стук. Зулым — верный страж, навострил уши и зевнул. Но этот звук был таким, что Акулина, стоявшая за дверью, от неожиданности выругалась, приоткрыв скрипучую створку. Голос её был сухим и отстранённым:

— К завтраку, барыня. Пока самовар не остыл.

«И опять барыня», — удивилась Елена, откидывая одеяло.

Когда гостья, сопровождаемая своим лохматым телохранителем, вышла во двор, Алдар, словно тень, скрылся за уже запряжённой телегой. Акулина подошла к ней и протянула кусок аркана, обычно используемый для привязи скота.

— Привяжи-ка своего кобеля в сарае, — сказала она, отдавая верёвку. — А то как бы он бед не натворил без твоего присмотра.

Елена не стала спорить. Схватив Зулыма за кожаный ремень, туго обхватывающий его шею, она повела пса за собой в сарай. Поводок скользнул по ошейнику, и свободный конец, затянувшись узлом, замер на покосившемся столбе… Придвинув миску с водой, женщина обняла собаку, чмокнула её в мокрый нос и выпрямилась.

Пёс посмотрел на хозяйку полными тоски глазами и дёрнулся, стараясь освободиться от привязи. Дерево захрустело…

— Тише-тише… Зул… — Елена снова присела и, поглядев в грустные глаза друга, выделяя каждое слово, прошептала: — Я… скоро… вернусь!

Зулым будто понял её слова. Он горько вздохнул и опустился на пол. Когда Елена вышла из сарая и затворила за собой дверь, оказалось, что запора на ней больше нет. Акулина, подобрав какую-то палку, подпёрла ею ветхие доски прохода и, не оглядываясь, направилась в дом.

Елена, подобрав полы платья, забралась в телегу. Её тут же окутал запах степной пыли и прелого сена.

Алдар взмахнул бичом. Раздался щелчок, и лошадь, мотнув гривой, тронулась с места.

Дорога к Воскресенской церкви проходила в полном молчании. Елена пыталась заговорить с возницей, но Алдар будто не слышал её. Он озирался по сторонам, глядя исподлобья, изредка погоняя лошадь. Даже привычное «но-о-о-о» степняк не кричал, а лишь цокал языком да свистел, сопровождая эти звуки ударами хлыста. Но кобыла шла не спеша, отгоняя хвостом назойливых мух, почти не реагируя на кнут и понукания.

Наконец, Алдар натянул вожжи, и телега остановилась. Елена спрыгнула с телеги, разминая одеревеневшие ноги. Алдар махнул рукой и зашагал вперёд, не оглядываясь. Елена последовала за провожатым, стараясь не отставать.

Церковное кладбище, прижавшись к храму, казалось островком тишины и покоя среди бескрайнего моря трав. Низкий забор, почти полностью скрытый зарослями полыни и бурьяна, едва обозначал границу между миром живых и царством мёртвых. Деревянные кресты, часть которых почернели от времени и непогоды, стояли, словно немые стражи. Их тени длинными пальцами тянулись по земле. Меж могил, поросших густой травой, изредка шелестели листвой молодые деревца, будто шептали молитвы за упокой душ. Воздух был напоён запахом свежей земли, полыни и тихой грусти. День был будний, и ни в церкви, ни вокруг неё не было видно ни души.

Минуя деревянную калитку, Алдар махнул рукой в сторону свежих могил и не тронутых ещё временем крестов.

— Я ждать у телеги, — Алдар, не оглядываясь, зашагал в обратном направлении.

Елена, цепляя на подол платья колючки, продиралась сквозь набирающую силу полынь. Не без труда она нашла нужную могилу. Если бы не дощечка, на которой сквозь слой пыли и въевшуюся грязь она с трудом прочитала свою фамилию, то можно было бы подумать, что её привезли не туда. «Странно… Акулина говорила, что ухаживает за могилой», — подумала Елена, глядя на поросший высокой травой еле различимый холмик и покосившийся крест. Чувство нарастающей тревоги начало расползаться по душе.

Подавив в себе беспокойство, она смахнула перчаткой пыль с таблички на кресте и выпрямилась, закрыв глаза. Ещё дома, собираясь в дорогу, Елена представляла, как будет рыдать на могиле мужа. Как церемонно опустит на неё кулон. Как полегчает на душе от чувства выполненного долга. Но сейчас не было ни слез, ни рыданий — только ветер на лице… И тишина… Она всем телом чувствовала над собой голубой океан бездонного неба, который казалось, смотрел на неё сверху бесконечной своей глубиной. Так она и стояла, потеряв счёт времени. Только ветер колыхал пряди её волос, да листва стоящих неподалеку тополей шептала утреннюю молитву.

Долгая дорога здесь, в этом месте, закончилась… Дорога скорби. Дорога вдовы. Впереди ждали новые пути, новые люди, новые переживания и… Новая Любовь. Но сначала требовалось закрыть старый счёт. Сделать последний шаг, завершая путь, чтобы начать новое путешествие.

Будто очнувшись ото сна, Елена открыла глаза. Медальон с седым локоном блеснул на солнце. Когда ямка в сухой земле была готова, и кулон упал в место своего последнего приюта, спину будто пронзил ледяной холод. Елена почувствовала, что за ней кто-то стоит. Она попыталась повернуться, но не успела. На голову ей опустилась грубая ткань холщового мешка, а крепкие руки обхватили её плечи.

Елена хотела закричать, но, вспомнив, что вокруг ни души, не стала тратить на это силы. Занятия с тётушкой Лиеной не прошли даром. Если раньше в такой ситуации она бы просто свалилась в обморок от страха, сейчас её сознание работало холодно и спокойно, хотя в ушах молотом стучала кровь, а сердце рвалось из груди. Елена даже успела пожалеть, что не взяла с собой «боевой» веер.

«Неожиданность — твоё главное оружие», — вспомнила она слова учителя. Она расслабилась, будто сдалась, и, когда хватка её невидимого врага немного ослабла, резко запрокинула голову назад. На её удачу противник оказался невысокого роста. Шляпка слетела с её головы раньше, когда ей набросили мешок… Раздался омерзительный хруст. Елена даже испугалась, что это у неё лопнул череп. Но сзади раздался вопль, перешедший в ругательства. Хватка ослабла.

Не теряя ни мгновения, Елена для верности ударила локтём назад, на голос, и побежала, срывая с головы мешок. Ругательства позади неё перешли в невнятное мычание. «Бежать… Бежать», — стучало в её голове. И когда калитка была уже на расстоянии вытянутой руки, словно из-под земли вырос Алдар. Его косые глаза светились злобой. Не говоря ни слова, он взмахнул рукой, и что-то тяжелое ударило ей в висок. Мир взорвался огненными брызгами. Ноги её подкосились, и она почувствовала под щекой пахнущую пылью и полынью мягкую землю свежего холмика. Мутнеющим сознанием Елена чувствовала, как ей вяжут руки и натягивают на голову рогожу. Последней мыслью, перед тем как впасть в беспамятство, было: «Алдар — предатель… Акулину нужно предупредить…».

Сознание возвращалось через боль. Голова гудела, как церковный колокол. Связанные руки затекли и почти ничего не чувствовали. Хорошо хоть ноги были свободны. Губы пересохли. Судя по знакомому скрипу и свисту возничего, она ехала на телеге Акулины с прежним «провожатым».

— Пить… — Елена старалась говорить как можно громче и увереннее. — Алдар, дай мне пить.

Каждое слово отражалось в голове звенящей болью. Но на её удивление, телега остановилась, и разбойник, сплюнув на землю, подошёл к пленнице. Всё так же молча, он ослабил верёвку на её запястьях. Елена чуть не вскрикнула от боли, когда её ладони пронзили тысячи иголок. В руках оказалась железная чашка с жидкостью. Женщина, приподняв край мешка, припала губами к её холодному краю и начала жадно пить. В сосуде оказалась не просто вода, а какой-то горьковатый напиток.

Осушив первую чашку, она протянула её перед собой, требуя ещё. Послышалось бульканье, и посудина снова наполнилась. Пока Елена пила, она пыталась понять, где находится её пленитель. И, найдя его силуэт сквозь крошечные отверстия ткани, уже вознамерилась ударить его чашкой по голове, как сзади неё послышался сдавленный гнусавый голос, и в спину ей уткнулось что-то острое:

— Ты, девка, даже не думай. Дёрнешься — кончу. И не посмотрю на приказ кошбасшы4 доставить тебя живой и здоровой. Я за сломанный нос тебя на ремешки порежу.

Сказано это было с такой злобой, что Елена оцепенела от страха и сидела, боясь пошевелиться. Тут она почувствовала, как её неумолимо клонит в сон.

«Сонный отвар…» — мелькнула мысль, когда сознание снова начало проваливаться в темноту.

Дурман обволакивал её разум, унося в липкий, тяжёлый сон. Последним ясным звуком стал скрип колёс, увозящих её в неизвестность.

Глава XVIII

Глава XVIII

«В плену»

Елена очнулась. Пут на руках уже не было. Она лежала на кошме, грубо брошенной на земляной пол. Жёсткая подстилка отдавала запахом скота и немытых тел — аромат, от которого щипало в глазах. Пленница поднялась, брезгливо вытерла лицо и руки подолом платья. Горло пересохло, пить хотелось нестерпимо.

Ощупью продвигаясь вдоль стен, она наткнулась на невысокую дверь и, опершись на неё спиной, начала колотить в неё каблуком. Дверь внезапно распахнулась, и Елена едва не вывалилась наружу. Чьи-то жёсткие пальцы впились в её плечи и грубо втолкнули обратно. Из чёрного зева проёма выплыло опухшее лицо, освещённое снизу пляшущим огоньком сальной свечи. Дрожащий свет бросал вокруг длинные тени, превращая и без того уродливую физиономию в дьявольскую маску. Распухший нос разбойника расплылся, чуть ли не на половину лица, а узкие, как щёлочки, глаза тонули в багрово-синих кровоподтёках.

— На! — хрипло бросил он, сунув Елене в одну руку скользкий от сала подсвечник, а в другую — тяжёлый кувшин. — Пей, коли жива.

Она молча приняла сосуд, вглядываясь в мутную воду. Разбойник бросил на неё взгляд, полный ненависти, и вышел, с грохотом захлопнув дверь.

«Неужели это я ему так… нос разворотила?» — мелькнуло у неё в голове. Затылок отозвался ноющей болью.

Свеча горела быстро, и Елена, не теряя времени, принялась изучать темницу. Стены, сложенные из самана, казались прочными. Глиняный пол был утоптан до каменной твёрдости. В углу у входа стояло деревянное ведро с крышкой — его назначение не вызывало сомнений. На противоположной от двери стене, на уровне глаз, зияло небольшое окно. Прорубленное в толще саманной кладки, оно напоминало скорее бойницу, чем проём для света. Его узкий прямоугольник, обрамлённый грубо отёсанными краями, был перечёркнут железной решёткой — тяжёлой, кованой, с прутьями толщиной в палец… Шансов выбраться самостоятельно не было.

Она заметила железное кольцо, вбитое в стену над местом, где до этого лежала. Сердце сжалось от страха. Она была не первой пленницей здесь. И, судя по всему, не последней. Ноги подкосились, и Елена опустилась на кошму, уже не замечая её зловония.

«Что им от меня нужно? — думала она. — Если выкуп, то дом далеко, родственников нет. Может, через Акулину попросить помощи у Матвея? Но жива ли она? А вдруг её косоглазый помощник уже грабит её дом, а Акулину везут сюда… или того хуже…».

Елена, как могла, отгоняла страшные мысли, но они, словно назойливые мухи, возвращались снова и снова. Холодея от ужаса, она сидела, прислонившись к шершавой стене, и в голове её мелькали картины, одна мрачнее другой. То ей представлялось, что её увозят в неизвестность, то возникали образы пыток и унижений, которые могли ждать её в этом заточении.

«Ну уж нет! — вдруг подумала она. — Эдак я сама себя до обморока доведу. Хватит!».

Собрав всю волю в кулак, Елена встала. Она вспомнила уроки своей китайской наставницы, которая учила её, как справляться с паникой и страхом. Глубокий вдох — и воздух наполнил лёгкие, медленный выдох — и вместе с ним уходило напряжение. Она перетекала из одного положения в другое. Её руки и ноги двигались, будто подхваченные невидимым течением. С каждым выдохом страх отступал. Он исходил из её души словно дым, выдыхаемый заядлым курильщиком. Сначала он был густой и едкий, потом всё более разреженный, пока не растворился в воздухе совсем.

Когда дыхание выровнялось, а мысли перестали метаться, Елена решила действовать. Она подошла к двери и, собрав всю решимость, начала колотить в неё ногой. Удары каблука по грубой деревянной поверхности звучали гулко, словно удары молота по деревянной колоде.

— Эй, там! — крикнула она, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — Я есть хочу!

Ответ не заставил себя ждать. Голос, хриплый и раздражённый, донесся из-за двери:

— Обойдёшься!

Елена стиснула зубы. Часовой был на месте и, судя по всему, дремать не собирался.

Пленница подошла к окну, едва освещённому тусклым светом догорающей свечи. Снаружи царила почти полная тьма, лишь где-то вдалеке, за стенами темницы, скрипели на ветру сосны, словно шептались между собой о чём-то в наползающей мгле. Она поднесла свечу ближе к решётке, и пламя осветило узкое пространство за окном. Внезапно она отпрянула, едва не выронив подсвечник. На неё смотрели два горящих глаза, ярких, как угли, — зловещих и… в то же время знакомых.

Страх сковал её тело, но в следующее мгновение она услышала низкое, глухое рычание. Сердце Елены заколотилось, но уже не от ужаса, а от облегчения.

— Зулым… — чуть не вырвалось у неё громко, но она вовремя спохватилась, закусив губу. За окном, опершись лапами на стену, стоял её верный пёс. На шее у него болтался обрывок верёвки — очевидно, он перегрыз поводок и пришел к ней, несмотря на тьму и расстояние.

— Нашёл меня, чертяка, — прошептала Елена, просунув руки сквозь прутья решётки и потрепав пса по морде. Шерсть под её пальцами была тёплой и немного влажной. В голове мелькнула идея, словно искра, осветившая путь к спасению.

Быстрым движением она сняла брошь, спрятанную с обратной стороны воротника, и протянула её Зулыму.

— Матвей, Зулым… Приведи Матвея, — шепнула она, глядя в умные глаза пса.

Пёс обнюхал украшение, но Елена остановила его лёгким движением руки.

— Подожди. Нужно, чтобы Матвей понял, что дело серьёзное. Очень серьёзное.

Она нажала на скрытый механизм броши, и та раскрылась, обнажив острые лезвия. Уверенными движениями Елена отрезала полосу ткани от подола платья и привязала её к ошейнику Зулыма, рядом с обрывком верёвки. Теперь это было послание, крик о помощи, который не оставит сомнений: она в беде.

— Всё, милый. Теперь беги! — прошептала она, гладя пса по голове. — И будь осторожен.

Зулым рыкнул тихо, словно давая понять, что не подведёт, лизнул руку хозяйки и в следующее мгновение исчез в темноте, растворившись в ночи, как тень.

С души Елены будто свалился камень, тяжёлый и холодный, который давил всё это время. Она села на кошму, прислонилась к шершавой стене и закрыла глаза. Усталость накрыла её волной, но сон не шёл. Вместо этого она погрузилась в тревожное забытьё, где мысли путались, а время замерло, как кролик перед удавом.

Где-то вдали, за стенами этой темницы, Зулым мчался сквозь ночь, неся с собой её последнюю надежду. Елена знала: помощь придёт. Осталось только дождаться.

Глава XIX

Глава XIX

«Белый Хунхуз или падший Феникс»

Едва забрезжил рассвет, Елена очнулась ото сна. Снаружи царила тишина, словно сама природа затаила дыхание. Женщина прислушалась. Но, вопреки её ожиданиям, не было ни криков разбойников, ни гиканья казачьей сотни, ни лязга оружия. Лишь ветер да скрип старых сосен. В душу пленницы вновь закралось беспокойство. Холодной змеёй оно заползало в самые потаённые уголки её сердца, заставляя трепетать от неизвестности.

Чтобы отогнать тревожные мысли, Елена стала вспоминать приятные моменты последних дней: уроки с тётушкой Ли, игру в шахматы с Фёдором Ивановичем, занятия с Марусей. Но она вновь и вновь возвращалась к реальности, где была пленницей в этом проклятом месте. Она пыталась движением разогнать тревогу. То колотила руками воздух, представляя перед собой мерзкую рожу косого предателя, то ходила из угла в угол, меря шагами пространство своей тюрьмы.

Несколько раз за это время приоткрывалась дверь, и на полу у входа появлялся кувшин воды, покрытый чёрствой лепёшкой. Елена не хотела есть. Кусок не лез ей в горло, но она, превозмогая себя, ела и пила. Силы ей ещё могли понадобиться. Время текло черепашьими шагами, но день, в конце концов, стал клониться к вечеру. И когда сумрак начал наполнять помещение, послышался лязг засова, и дверь широко распахнулась.

Елена отскочила к стене и, схватив пустой кувшин, спрятала его за спину. Вбежал какой-то человек, поставил глиняный подсвечник с горящей свечой на пол и бросился к дверному проёму, но тут, спохватившись, попятился назад, бормоча: «Белый Хунхуз, прости, не приметил». Освободив проход, он исчез, оставив дверь открытой.

В помещение неспешно вошёл высокий человек с седой бородой. Сделав несколько шагов, старик остановился. Елена замерла, едва дыша. По тому, как властно двигался этот старик, она поняла, что это и есть кошбасшы — главарь этой банды. А «Белый Хунхуз» его имя, или скорее разбойничье прозвище. Елена поёжилась. Её бил легкий озноб. Похоже, настал час, когда всё решится.

В голове пульсировала лишь одна мысль: «Только подойди ближе, и я расколю кувшин о твою голову». Но Хунхуз, как будто слыша её мысли, стоял на безопасном расстоянии.

Пламя свечи, дрожа на сквозняке, освещало разбойника с головы до ног, и Елена начала его разглядывать. Одет он был диковинно: длинная китайская куртка с пуговицами-узелками, широкие штаны с кожаной вставкой для верховой езды и кавалерийские сапоги со шпорами. Голову покрывал волчий малахай, надвинутый на самые глаза, так что за густой седой бородой и шапкой лица почти не было видно. Лишь прищуренные глаза смотрели пристально из-под кустистых седых бровей. И что-то неуловимо знакомое почудилось Елене в этом взгляде.

Сделав глубокий вдох, чтобы успокоить сердце, готовое выпрыгнуть из груди, Елена, чеканя каждое слово, произнесла:

— Кто вы такие, и что вам от меня нужно? — Голос её предательски дрогнул.

Белый Хунхуз молчал.

Елена вытащила из-за спины руку с кувшином и, угрожающе покачивая его на ладони, будто определяя вес глиняного горшка, твёрдым голосом повторила:

— Кто вы такие, и что вам от меня нужно?

Главарь бандитов снова не ответил. И когда женщина уже собиралась ещё раз задать свой вопрос, разбойник заговорил…

— Да… Леночка… Ты очень изменилась.

Горшок грянул об пол, разбрасывая осколки. Елена стояла, не в силах пошевелиться. Голос… Это был хорошо знакомый ей голос… Знакомый и уже почти забытый — голос её покойного мужа Алексея.

Старик снял шапку. Елена вглядывалась в его лицо, пытаясь найти знакомые черты. Седая борода, бобрик коротко стриженных седых волос с залысинами и ожесточённое, осунувшееся лицо… Да, это был он — Алексей, но будто много старше своих лет.

— Этого не может быть… — прошептала она и не узнала свой голос.

— Может, милая… может, — Алексей шагнул к ней, но Елена, выставив перед собой руку, остановила его.

Первый шок постепенно отступил, словно туман, рассеивающийся под утренним солнцем. Елена, собрав всю свою волю, шагнула к выходу из мрачного подземелья, где её удерживали. Её голос, дрожащий, но полный решимости, прозвучал в темноте:

— Выпусти меня отсюда!

Алексей, словно тень, возник перед ней, перегородив путь. Его фигура, освещённая тусклым светом догорающей свечи, казалась зловещей. Он медленно произнёс, словно взвешивая каждое слово:

— Выпущу… когда буду уверен, что ты сделаешь всё как надо.

Елена удивлённо подняла брови, её глаза сверкнули недоверием.

— И что я должна делать? Людей грабить? — её голос звучал с сарказмом, но в нём чувствовалась тревога.

— Нет, — Алексей покачал головой, его голос стал тише, но от этого только более угрожающим. — Ты поможешь мне отомстить. А для этого ты должна… — он сделал паузу, словно наслаждаясь моментом.

Елена напряглась, её сердце заколотилось. Она почувствовала, как холодный пот выступил на спине.

— …Я должна… — она повторила, словно пытаясь уловить смысл его слов.

Алексей пристально посмотрел ей в глаза, взгляд его был пронзительным, как лезвие ножа.

— Ты должна выйти за меня замуж.

Елена замерла. Сначала она подумала, что ослышалась. Её разум отказывался верить в происходящее. Но затем, словно прорвав плотину, из её груди вырвался нервный смех. Она смеялась так громко, что эхо разносилось по каменным стенам подземелья. Её смех был истеричным, почти безумным. Алексей попытался приблизиться, но Елена, несмотря на свои миниатюрные размеры, оттолкнула его с такой силой, что он едва удержался на ногах, ударившись спиной о стену.

Когда приступ смеха прошёл, Елена, вытирая слёзы и пот рукавом, опустилась на грязную кошму, не обращая внимания на её зловоние. Алексей сделал шаг к ней, но она резко подняла руку, словно щит.

— Нет, Хунхуз. Не подходи, — она произнесла его новое имя с явным отвращением. Для неё он теперь был не больше, чем призрак прошлого, человек, которого она когда-то знала, но который теперь стал чужим. В голове мелькнула мысль: «Нужно тянуть время. Помощь где-то рядом».

— Расскажи, как случилось, что ты опустился до всего этого, — её голос звучал спокойно, но в нём чувствовалась горечь.

— Я не опустился, — резко ответил Алексей, садясь напротив неё. Он зажёг новую свечу, которая лежала рядом с догорающей. — Я освободился. Освободился не только от кандалов и каторги. Я освободился от условностей и морали. Теперь я свободен в выборе средств для своей мести.

— Но ты же был офицером… Как же присяга, как же честь мундира? — Елена не могла понять, как человек, который когда-то был воплощением долга и чести, мог стать таким.

— Честь мундира? — Алексей зло рассмеялся, его глаза вспыхнули безумной яростью. Он вскочил с места и начал нервно шагать по комнате, его тень металась по стенам, словно призрак. — Честь мундира истлела в казематах Петропавловской крепости, вместе с самим мундиром. Когда ты сидишь в застенках за чужие грехи… Когда ждёшь допроса, как возможности хоть ненадолго выйти из клетки… Все чувства: любовь, долг, дружба — отходят на задний план. Остаётся только одно — желание выжить.

Елена сжалась, почувствовав, как холодный страх сковывает её тело. Алексей продолжал, его голос стал хриплым, полным злости:

— Время в застенках течёт медленно. Минута кажется вечностью. Наши тюремщики знали это и мучили нас одиночеством и неизвестностью, редко выводя на допросы. Но скоро и они превратились в пытки… Знала бы ты, как быстро забылось моё дворянское происхождение и офицерский чин… Дальше всё закрутилось, как в адской карусели: вопросы и побои… вопросы и побои… И да! — Он выкрикнул, словно срываясь, — я всё подписал… Всё и даже больше.

Он снова зашагал по комнате, как хищник в клетке. Его седая борода и меховой малахай делали его похожим на загнанного в ловушку волка, мечущегося в поисках выхода.

— Так что все долги царю и отечеству я заплатил с лихвой. Это теперь они мне должны. Должны за мои страдания. И за это… — Он сжал кулак, его глаза горели безумием. — Вы ВСЕ мне должны. И ВСЕ заплатите…

«Он безумен», — подумала Елена, внутренне собравшись. Она сжала в руке за спиной незаметно подобранный острый осколок кувшина. Она понимала, что его нужно успокоить, и ровным голосом спросила:

— Так в чём твой план? И как ты выжил?

Алексей остановился, словно вспомнив о её присутствии. Его взгляд стал спокойнее, почти ласковым.

— Мой план хорош. Он почти безупречен, — сказал он, его голос стал мягким, как будто он говорил о чём-то приятном. — Как я выживал? История долгая и не предназначенная для женских ушей. Скажу только, что в какой-то момент мои молитвы — будь то Богу или дьяволу — были услышаны. На моём пути встретилось несколько полезных людей… Одного я встретил на пересылке в Омске. Начальником конвоя к нам приставили офицера, с которым я был знаком ещё по войне. Он сделал мою жизнь немного легче и даже пристроил подле себя, когда в Семипалатинске я заболел. Другого я встретил в доме, где валялся в горячке. Он помог мне «умереть и возродиться». А позже свёл с контрабандистами.

— Умереть и возродиться… Тебе бы Фениксом называться, а не Белым Хунхузом, — Елена произнесла с иронией, стараясь не вызвать новую вспышку ярости. — А почему Хунхуз?

— Хунхузами, или по-русски «краснобородыми», в Китае называют разбойников. А прежний атаман моей шайки был из казаков и, говорят, носил рыжую бороду. Промышляла «банда Хунхуза» контрабандой и на Алтае, и в Китае, и здесь в степи. Бывало, до самого Омска сами товар тащили. Лично с ним я знаком не был. Не успел — убили его на границе с Китаем. Нарвался его караван на казачий разъезд. Начали отстреливаться, спасая груз. Его и застрелили, изрядно проредив и саму шайку. Пришлось занять его место. Я эскадроном на войне командовал, а уж с горсткой оборванцев справился быстро. Слушают меня беспрекословно. Теперь я для них и царь, и бог. «Хунхуз» — получается, досталось мне по наследству. Ну а «Белый» — понятно, почему… — он тронул свою седую бороду.

— А я-то тебе зачем? — Елена спросила, стараясь сохранить спокойствие.

— На тебя у меня большие планы, — зловеще улыбнулся Алексей. — Когда я возглавил банду контрабандистов опия и анаши5, план моей мести стал обретать конкретные очертания. Я решил возить дурман из Поднебесной не только в Семипалатинск и Омск, а осчастливить саму столицу. Завести туда эту заразу. Открыть в Петербурге чайные дома для прикрытия, а в них устроить курильни… Сделать курение опиума и анаши модным среди аристократов. А там, глядишь, и венценосная семья бы к этому приобщилась. А также привнести эту привычку в армию и войска. От держателей китайских притонов я узнал о маковых плантациях в Тянь-Шане и долине реки Чу. Однако мне для реализации моих планов нужна была сущая малость — деньги. И тогда я стал не только помогать возить «дьявольский корабль» (так называют опиум в Китае), но и начал подкарауливать караваны, помогая им избавляться от денег и товаров. Но не успел я обчистить менее дюжины, как купцы забили тревогу и стали нанимать казаков в сопровождение. Тогда мои люди стали встречать караваны на пути домой, примыкая к ним в роли дервишей. И тихо обкрадывали их на стоянках, когда охрана и купцы теряли бдительность.

Елена на мгновение мысленно перенеслась на ярмарку в Бобровке, где пережила с Марусей невероятное приключение. Тем временем Алексей увлечённо продолжил, сверкая глазами:

— А когда Косой принёс мне это, — его пальцы бережно извлекли из кармана серебряную ложечку с вензелями, ту самую, что чудесным образом исчезла из запертого сундука купца Кана, — всё встало на свои места. Я понял: ты уже близко и вот-вот примчишься оплакивать своего «безвременно почившего» супруга. — Он ненадолго замолчал, переводя дыхание. — Теперь я знал точно: план сработает! Деньги будут. Не баснословные, конечно, но на первое время вполне достаточные. Мои люди стали ждать тебя… и дождались! Как только ты появилась в Семипалатинске, оставалось лишь подкараулить тебя возле моей могилы и… уговорить ко мне приехать.

При этих словах разбойник скривился в хищной ухмылке.

— Но как тебе поможет женитьба на мне? Тем более что ты числишься покойником, — Елена смотрела на него прямо и с вызовом, сжав за спиной кулачки так, что побелели костяшки, но голос всё равно предательски дрожал.

— Ну… Тут всё просто! Документы у меня есть. Остались от Хунхуза. В миру он был добропорядочным человеком, — Алексей засмеялся, и его пальцы обхватили её подбородок. Елена отпрянула, метнув глазами молнии. — Теперь ты станешь его «законной супругой»… Мы поедем в твоё имение, продадим его — и ты снова свободна! Хотя… — он сделал театральную паузу, — …ты можешь остаться со мной. Нам же было неплохо когда-то вместе.

Елена посмотрела на него исподлобья и коротко мотнула головой. Ком отвращения подкатил к горлу.

— Ну как знаешь, дорогая…

В этот момент лязгнул засов, и дверь с грохотом отворилась. Елена вздрогнула. В открытый проём втолкнули крепко связанного мужчину. Тот вошёл спокойно, будто не почувствовав толчка в спину. Лица в полумраке было не разглядеть.

— Какого чёрта!? — Рявкнул главарь на своих подчиненных. — Кто это?

— Моя не виноват, — из-за спины связанного затараторил разбойник, похожий на китайца. — Этот урус появился у костра, как демон. Один… Без оружия. Моя посмотреть. Он спросить: «Как пройтить в ви-бли-ва-те-ку».

— В библиотеку, — беззаботным тоном поправил пленник.

— Куда? — Главарь даже оторопел. Это слово он не слышал уже несколько лет. И сейчас оно оглушило его, словно молотом.

Мужчина шагнул вперёд, в круг света. Свеча выхватила из темноты его лицо.

— Матвей? — выдохнула Елена, не веря своим глазам. Её голос дрожал, как будто она увидела призрак. Кузнец, двигаясь плавно и уверенно, прошёл мимо Хунхуза, словно тот был не более чем тенью, и сел рядом с пленницей.

— Да, Елена. И я тоже рад Вас видеть, — произнёс он тихо.

Алексей посмотрел на Елену, затем на Матвея.

— Ах, так вы знакомы… — сказал он с сарказмом, но в его голосе чувствовалось напряжение. — И, как я понимаю, это мой более удачливый соперник?!

Он какое-то время стоял неподвижно, его тяжёлый взгляд скользил от одного пленника к другому, словно он пытался прочитать что-то на лицах. Наконец, как бы озвучивая свои мысли, Алексей прошептал себе в усы:

— Да-а-а… Ситуация… И её нужно перекурить.

Он резко повернулся и, громко крикнув: «Алдар, приготовь мне трубку!» — вышел из сарая, оставив за собой потухающую свечу и вязкое напряжение.

Лязгнул засов, запирая дверь. Елена повернулась к Матвею — её глаза были полны вопросов.

— И что ты здесь делаешь? — спросила она, обращение на «ты» вырвалось само собой, естественно, как будто они всегда так говорили.

— Как что? Тебя спасаю, — ответил он просто, словно это было самое очевидное объяснение.

— Как ты это сделаешь один, связанный, сидя в этом сарае?! — в её голосе прозвучало отчаяние. — Я думала, что вы налетите всей своей сотней и порубаете всех разбойников в мелкую капусту.

— Лена, — Матвей говорил мягко, как с ребёнком. При этом обращении в груди женщины разлилось тепло. — Сотней никак нельзя. Когда освобождают пленных, шум только навредит! В этом случае они страдают первыми. — Он специально не стал произносить страшного слова «убивают», чтобы не пугать женщину. — У нас всё было готово, когда этот разодетый павлин вошёл сюда и долго не выходил. Да еще кто-то подслушивал под окном. Вот я и «сдался», чтобы оказаться рядом с тобой и защитить в случае опасности.

Елена видела занятия Матвея и Маруси и понимала, что даже со спутанными руками он не оставит Хунхузу и шанса. Но руки лучше было всё-таки освободить. Она только достала из-за спины осколок кувшина.

— Давай, я перережу верёвку! — прошептала она, её пальцы дрожали.

— На это нет времени! — резко ответил он. — Дракон с собой? Помнишь его секрет? — говорил он короткими фразами. В любой момент главарь шайки мог вернуться. Елена кивнула и показала оборотную сторону воротника.

— Отлично. Тогда приготовься резать веревку, когда я дам сигнал, — кузнец улыбнулся, глядя в бледное лицо женщины. — Лена. Ничего не бойся. Всё будет хорошо.

В этот момент пламя дрогнуло и погасло, погрузив окружающий пленников мирок в кромешную тьму.

Послышался скрип открывающейся двери. Главарь неторопливо вошёл, неся перед собой горящую свечу. Его лицо было искажено зловещей ухмылкой, а в глазах горел нездоровый огонёк.

— Ну что, голубки? Всё складывается как нельзя лучше! — Хунхуз выглядел довольным, но его голос звучал как предвестник бури. — Теперь мы с тобой, дорогая, поедем домой… Поженимся. И не спеша, чтобы не снижать цену, распродадим твоё имение. А твой Ромео посидит здесь в качестве залога. И если ты заартачишься, то почтовый голубь принесёт эту весть сюда. И с ответной птицей ты получишь… скажем… его высушенное солнцем сердце. Не думаю, что такое воссоединение тебя порадует. — Хунхуз зловеще засмеялся. Елена почувствовала, как холодная испарина выступила на её спине и струйками потекла вниз.

Разбойник открыл рот, чтобы ещё что-то сказать, но в этот момент за дверью послышались возбуждённые голоса, после чего в воздухе повисла напряжённая тишина, словно перед бурей.

Глава XIX

Глава XIX

«Развязка»

Хлопнула, закрываясь, дверь сарая, и снаружи лязгнул засов. Все трое повернулись на звук. Елена глядела на тёмную фигуру, не веря своим глазам:

— Акулина?!

В мерцании свечис пистолетом «наперевес» вошла её новая «подруга».

— А вы кого-то ещё ждали? — зло прошипела женщина.

— Акуля… Ты-то здесь зачем? — спросил Алексей, не менее удивлённый её появлением.

— Зачем?! — передразнила его Акулина, и голос её сорвался почти на визг. — Где мне быть, как не здесь… с тобой?.. Вот я и приехала узнать, как наши дела… А ты!..Что бы ты без меня делал?!

Она повела оружием из стороны в сторону и снова остановила взгляд на Хунхузе, направив на него ствол.

— Ты… Да ты бы сдох или махал кайлом на рудниках, если бы не я! Кто вытащил тебя сначала с того света, а потом из кандалов? Я! Кто отпаивал тебя во время горячки? Снова я! А кто наплёл конвойному офицеру, что у тебя «чёрная смерть», чтобы они боялись к тебе подойти? Кто велел Косому Алдару натаскать камней в гроб вместо тебя? Молчишь? Всё это сделала я!

Акулина резко выдохнула, сжимая пистолет до побеления пальцев:

— Я привела тебя сюда, чтобы ты занял место моего покойничка-мужа. — Голос её дрожал от ярости. — И что теперь? А теперь, оказывается, ты куда-то собрался с ней уезжать! Мы же договорились — ты сразу станешь вдовцом и получишь наследство!

Сделав паузу, она вдруг резко повернулась к Елене, сверля «соперницу» ненавидящим взором, и направила пистолет ей прямо в лицо.

— Ты! Ты во всём виновата!

В глазах вдовы полыхал огонь безумия. Пленница смотрела в бездонную черноту пистолетного ствола и цепенела от страха, не в силах оторвать от него немигающий взгляд. Мир вокруг застыл и сузился до размеров рокового отверстия, из глубины которого холодным оком пули на неё смотрела сама смерть, окутывая могильным холодом.

— Ты припёрлась сюда и сломала нам все планы… — голос Акулины теперь походил на змеиное шипение. — Да… Именно ты первой и помрёшь…

Елена зажмурилась, ожидая выстрела. Но между ней и пистолетом, как из воздуха, возник Матвей, резко отталкивая её в сторону. Девушка, не чувствуя под собой ног, рухнула на пол.

— О… Это же наш «одинокий рыцарь» кайсацких степей! — лицо Акулины исказилось в нервной гримасе. — Что ж… Тогда тебе — пуля, а с твоей малохольной подружкой я и ножиком справлюсь.

И тут время для Елены замедлило свой ход. Она слышала, как кремний ударился о фриззен6. Увидела, как загорелся порох на полке, как через мгновение, ставшее вечностью, из ствола вырвалось пламя. И как медленно, будто во сне, Матвей падает на глиняный пол сарая. Грохот выстрела оглушил её и вернул время к нормальному течению. Пороховой дым повис в воздухе, как туман, делая фигуры людей размытыми пятнами.

Акулина засмеялась каким-то сатанинским смехом и, вытащив нож, шагнула к Белому Хунхузу.

Елена с криком бросилась к упавшему кузнецу. Она приблизилась к нему вплотную и, рыдая в голос, стала шарить по груди, отыскивая рану, но найти её не могла. И тут Матвей… открыл глаза и одними губами прошептал:

— Кричи сильнее…

От неожиданности Елена на мгновение отпрянула и замолчала, но, поняв, что от неё требуется, заголосила ещё громче. Она сняла с груди брошь, нажала на цветок, выпуская наружу крошечные лезвия. Матвей повернулся на бок, давая ей разрезать верёвку на спутанных за спиной руках.

Криминальная парочка тем временем выясняла отношения и не обращала на пленников никакого внимания. Когда Матвей вдруг появился за спиной Хунхуза, тот даже не понял, что происходит. Дым уже рассеивался, и кузнец не стал ждать, когда «милые» добронятся. Он обхватил сзади шею Хунхуза в «замок» и сдавил её с двух сторон. Тот некоторое время дёргался, пытаясь освободиться, но уже через несколько секунд засучил ногами и затих. Матвей разжал захват, и разбойник рухнул на пол.

Акулина, выставив нож перед собой и глядя на кузнеца, как на привидение, пятилась к двери.

— Вот оно как… Живучий, значит… Я слышала про тебя, но не верила. А тебя даже пули не берут… — Она ехидно улыбнулась. — Но ты же не ударишь женщину…

— Он — нет, а я запросто!

За спиной Акулины, из мрака, появилась молодая девушка с подоткнутой за пояс полой юбки и, не говоря больше ни слова, стукнула её по затылку. Глаза разбойницы остекленели и закатились под лоб, как будто она пыталась разглядеть остатки потухающего сознания. Мгновение она ещё стояла, едва заметно покачиваясь, а затем рухнула на глиняный пол — безвольная, как тряпичная кукла.

— Маруся… — не веря своим глазам, прошептала Елена и бросилась девушке на шею.

— Как с остальными? — спросил Матвей, поднимая с пола части верёвки, которой был недавно связан. Одну из них он бросил Марусе, а другой начал связывать руки Хунхуза.

— Всё нормально, Петька ими занимается, — деловито ответила девушка, затягивая узлы на руках Акулины. — Мы с ним дом стерегли, где остальные лиходеи отсыпались. Когда бахнул выстрел, я подумала: «Всё, сейчас проснутся, забегают». А зачем нам суета? Нам суета не нужна. Петька подпёр им дверь поленом, а я под неё насыпала порошочек, что бабуля дала. Подожгла — и такой дым повалил, хоть святых выноси! Ещё и шутиху в окошко забросила. Она ка-а-ак бахнет! У меня у самой уши заложило. И там такое началось! — Маруся говорила это с ребяческим восторгом, но, спохватившись, продолжила немного серьёзнее:

— Они забегали, как тараканы. В дверь ломанулись — никак. Они к оконцу. А оно там одно, да и то небольшое. Бедолаги в него полезли. Толкались ещё, кто первый… А там уже Петька со своими пудовыми кулаками. А он душа добрая… Поможет окаянному вылезти… Погладит по головушке бедовой… И кладёт рядком на травку отдыхать. Я глянула, что у него всё ладком идёт, и сюда побежала.

Слушая рассказ Маруси, её задорный голос и шутливый тон, Елена стала понемногу успокаиваться, выходя из оцепенения.

Она посмотрела на своего «покойного» мужа, который уже пришёл в себя и, скорчившись на полу, тихо постанывал. Он увидел её взгляд и забормотал:

— Леночка, не губи… Мы же не чужие люди… Я же муж твой…

Но Елена с каменным лицом наклонилась над ним и сказала, как бы вколачивая ему в мозг каждое слово:

— У меня нет мужа. Мой муж умер! Сгорел Феникс, а из пепла не возродился, — и, выпрямившись, гордо зашагала к выходу. Но потом, что-то вспомнив, быстро развернулась, подошла к Алексею и обыскала его карманы. Достав оттуда серебряную ложечку с фамильной монограммой, она, крепко сжав её в одной руке, другой, неожиданно даже для себя самой, отвесила «покойнику» звонкую пощёчину.

— Правильно, — услышала она за спиной голос Маруси. — Я б ещё и ногой приложилась. Хунхуз от этих слов съёжился, ожидая удара.

— Живи уже, падаль… — Маруся плюнула себе под ноги и, взяв под руку Елену, повела её к выходу. За их спинами послышались всхлипы пленённого атамана разбойников. Но Елена больше не обернулась, а с гордо поднятой головой вышла из своей «темницы».

На пороге сарая лежал уже связанный часовой. Только сейчас, приглядевшись, Елена узнала в нём нищего дервиша, который с караваном пришёл в Бобровку и потом исчез с содержимым шкатулки китайского купца. Разбойник смотрел на женщину снизу вверх одним глазом. Второй «глядел» ему в переносицу. Это и был Алдар-косой — помощник Акулины. Кроме него, невдалеке рядком лежало ещё с полдюжины бандитов. Над ними прохаживался Пётр, поигрывая дубинкой. Лежали преступники смирно. Даже те, кто приходил в себя, смотрели на богатыря и боялись пошевелиться.

Теперь можно было немного расслабиться.

Елена повернулась к Матвею и стукнула его кулачком по плечу.

— Как она тебя не застрелила? Она же стреляла почти в упор!

— А ты бы хотела, чтобы эта сумасшедшая меня продырявила? — Матвей наигранно нахмурился. — А кто бы тебя спасал?

Елена, подхватив его игривый тон, указала на стоящую рядом девушку:

— Так Маруся. Она, наверняка, и одна бы со всеми справилась.

Маруся картинно подбоченилась и показала Матвею язык.

«Совсем ещё ребёнок», — мелькнуло в голове Елены, но, взглянув на лежащего у сарая Косого Алдара, она тут же передумала так думать. Повернувшись к Матвею, женщина повторила вопрос:

— И всё-таки… Тебя пуля совсем не ранила. Это тоже ваши китайские штучки?

— Да, — ответил Матвей. — Это секретная техника. Нужно натереться специальным отваром, а потом выполнить дыхательные упражнения и… помолиться.

Маруся, не сдержавшись, прыснула.

— Не слушай его! У кузнеца даже исподнее из железа.

С этими словами она задрала рубашку Матвея до груди. Елена было зажмурилась от смущения, но любопытство взяло своё. Она приоткрыла один глаз. Под рубахой у кузнеца поблёскивал железный нагрудник, повторяющий форму его торса.

Матвей одёрнул рубаху.

— Да-да! Признаюсь. Китайские «штуки» тут ни при чём. Это доспех времён древней Эллады. Ему что-то около двух тысяч лет. Это греческая торакса. Правда, у них она была из бронзы, а моя стальная. А форма тела делает её прочнее и невидимой даже под тонкой рубахой.

Елена уже перестала удивляться образованности этих людей. Ладно Китай. Но древняя Эллада!..

Между тем Матвей, помогая укладывать пленников на подводу, продолжал:

— …Кремнёвый пистолет стреляет не сразу. После удара кремня по полке есть немного времени, пока воспламенится порох в стволе. Я успел немного повернуться, и пуля, ударившись в защиту по касательной, улетела в стену. Мне было нужно, чтобы пистолет выстрелил и уже никому не угрожал.

Матвей говорил это так спокойно, что могло показаться, будто в него каждый день стреляют. Хотя, зная теперь методы тренировок тётушки Ли, Елена даже этому не удивилась. Но всё же она понимала, что Матвей очень рисковал, заслоняя её от пули. В порыве благодарности, а может, и не только, Елена обняла кузнеца и, неловко чмокнув его в небритую щёку, тихо прошептала: «Спасибо». Тут же, будто опомнившись, отстранилась и пошла к телеге.

Матвей стоял, как окаменевший. Маруся стукнула его кулачком по плечу и подмигнула, улыбаясь во весь рот. Кузнец тряхнул головой и, выйдя из оцепенения, взял под уздцы лошадь. Пётр помог Елене взобраться на телегу, и их караван, гружённый связанными разбойниками, неспешно тронулся в сторону Семипалатинска.

Когда процессия добралась до полицейского участка, солнце уже палило нещадно. Невысокий пухлый полицейский чин прохаживался вдоль строя связанных бандитов и, не веря своим глазам, смахивал капли пота носовым платком далеко не первой свежести.

— Ну, удружили, казачки! — приговаривал урядник, довольно подкручивая усы, мысленно примеряя на себя новый мундир с медными пуговицами. — Мы ж столько их искали, изловить не могли! А они, оказывается, у нас почти под носом притаились. На Михайловских, значит, озёрах сидели.

Подойдя к очередному пленному, он останавливался и оглядывал его с ног до головы.

— У… Злыдня!.. Иуда в юбке! — прорычал он, когда очередь дошла до Акулины. — Она же у нас в участке полы мыла! Форму стирала да чинила. «Приютили вдовушку на свою головушку». А она, видишь ты!.. Выходит, всё подглядывала да подслушивала. Поэтому мы эту шайку изловить и не могли.

Урядник подошёл к маленькому отряду казаков:

— Ну, Матвей Макарыч! Спасибо! Езжайте с Богом! Документы все мы оформим, не беспокойтесь. И… — он повернулся к Елене и погрозил пальцем в сторону Алексея. — Теперь этот злодей точно доедет до каторги. За Белым Хунхузом столько грехов, что на четверых хватит.

К полицейскому участку подъехала бричка, на козлах которой сидел Егор. На полу между сиденьями, положив голову на лапы, лежал Зулым. Увидев Елену, он одним прыжком оказался подле хозяйки и завертелся волчком, виляя обрубком хвоста да радостно поскуливая. Елена присела и обняла Зулыма за шею.

— Всю душу мне измотал, — Егор подошёл и потрепал пса по голове. — Всё рвался тебя, барыня, выручать. Но Лун строго-настрого приказал не пущать. Иначе бы всех там переполошил. Да и погрыз бы кого, хотя этих иродов не жалко.

Обратный путь не занял много времени. Но именно сейчас Елена и Матвей были близки друг к другу как никогда до этого. И с каждой минутой, с каждым взглядом, который они украдкой бросали друг на друга, связь между ними становилась всё сильнее. Кузнец ехал верхом, не отъезжая от экипажа ни на шаг.

Остальные же члены отряда ехали в бричке. Пётр, давая своему коню отдых после ночной гонки, сидел на облучке рядом с ямщиком и клевал носом. Егор, радуясь свободным ушам, непрестанно травил байки, не обращая внимания на состояние своего «собеседника». Зулым лежал у ног хозяйки и тоже, казалось, дремал. А рядом, положив рыжую голову на колени Елены, спала Маруся, посапывая курносым носом.

Подъезжая к Бобровке, Елена попросила остановиться возле Иртыша. Осторожно спустилась к кромке берега. Глядя на отражение неба в речных водоворотах, она, потеряв счёт времени, долго стояла, вдыхая тягучую прохладу. Наконец, достав обручальное кольцо, бросила его в реку. Украшение, блеснув на прощание драгоценным камнем, с тихим всплеском нарушило водную гладь, и расходящиеся кольца на её поверхности понеслись вдаль, уносимые быстрым течением, — как символ расставания с прошлым.

Теперь она была свободна. Свободна не только от старых обязательств, но и от скорби.

Эпилог

Эпилог

Как и ожидалось, несколько дней перед отъездом пролетели как сон.

Но этот момент настал.

Когда вещи были собраны и оставалось лишь погрузить их в бричку, внезапно послышался гулкий топот копыт. Во двор, поднимая клубы пыли, влетел всадник. Елена сразу узнала в нём полицейского урядника. Он резко осадил лошадь, спрыгнул на землю и, сняв фуражку, вытер пот со лба.

— Беда, Матвей Макарович! Хунхуз сбежал! — выпалил он, едва переводя дух.

— Как?! — почти хором выдохнули все, кто стоял рядом.

— На этапе… по дороге в Омск… Видно, не всех его головорезов переловили… Ночью напали на конвой… перебили стражу… захватили лошадей и… ушли… — урядник говорил прерывисто, перемежая слова тяжелым дыханием.

Матвей сплюнул на землю от досады, сжав кулаки.

— Тебе теперь нельзя уезжать! По крайней мере, пока его не поймают.

— Да сдалась я ему, — неуверенно возразила Елена, но в голосе её слышались сомнения. — Да и вряд ли он в степи будет прятаться.

— Верно барышня говорит, — поддержал её полицейский. — В степи ему ни спрятаться, ни поживиться толком. Скорее всего, он за кордон ушёл или на Алтай… В горы. Там у староверов можно век просидеть — никто не сыщет.

— Вот видишь, — поддакнула Елена, стараясь звучать увереннее. — Мне и века хватит, чтобы до дома доехать и свершить намеченное.

Матвей, похоже, немного успокоился, но сдаваться не собирался:

— Одну я тебя не отпущу…

— Да у меня вот какой телохранитель! — Елена улыбнулась, указывая на Зулыма. Пёс, услышав своё имя, преданно посмотрел на хозяйку и забил по земле обрубком хвоста, поднимая облачка пыли.

Матвей согласно кивнул, потрепал пса по загривку, но тут же обратился к Елене и уряднику:

— Зулым — это хорошо, но точно будет недостаточно. Пойдёмте в дом… Думать будем.

Решение нашлось быстро, хотя и далось нелегко. Уже через час запряжённая кобыла стояла во дворе, готовая в путь. Настало время прощаться…

Все, кто приютил Елену в своём доме и принял участие в её судьбе, обнялись с гостьей, а теперь тактично стояли поодаль, давая ей и Матвею возможность сказать последние слова. Матвей помог Елене подняться в бричку и теперь не сводил с неё своих необычных глаз.

— Я скоро вернусь, — едва слышно прошептала Елена, сжимая пальцами ручку плетёной корзины. Глаза её встретились с тревожным взглядом Матвея, но девушка резко отвернулась, боясь утратить хрупкую решимость.

— Трогай, Егор! — резко бросила она, словно разрывая последнюю нить, что удерживала её.

Ямщик лениво взмахнул кнутом, разметавшим в воздухе золотистые пылинки, и сухой щелчок эхом отозвался в утренней тишине.

— Но-о-о, мила-ая… — протянул он сонно и кобыла фыркнув, дёрнула оглобли.

Бричка с лёгким скрипом покатилась по ухабистой дороге, оставляя за собой след, похожий на змей, ползущих в дорожной пыли. Она катила прочь от гостеприимного дома, увозя с собой частички сердец его хозяев. Матвей стоял, как каменное изваяние, глядя вслед удаляющейся повозке. Он старался впечатать эту картину в память: утреннее бездонное небо, бескрайняя степь, Елена, держащая в руках корзинку с мирно спящим полосатым котёнком, верный пёс Зулым у её ног и… рыжая девичья коса, развивающаяся на горячем степном ветру…

Продолжение следует…

Сноски и комментарии

Сноски и комментарии

1 Шафт — основной элемент трости, представляющий собой прямую палку, на которую сверху одевается рукоятка, а снизу — наконечник. Основная задача шафта — выдерживать вес владельца

2 Киргиз-кайсаки — Казахов, чтобы не путать с казаками, до 1925 года называли «киргизами» или «киргиз-кайсаками».

3 Фань Ли — легендарная фигура, жившая в Китае примерно в пятом веке до н. э. Он стал символом успешного купца. Его часто называют «Богом богатства» в китайской культуре.

4 Кошбасшы (Көшбасшы) — главарь (казахский язык.)

5Анаша — это устаревшее и разговорное название марихуаны (каннабиса), то есть наркотического вещества, получаемого из конопли. Важно!Наркотики зло и разрушают жизнь!

6 Фриззен — или «кресало» (огниво). В кремнёвом пистолете стальная пластина, о которую ударяет кремень высекая искры, чтобы поджечь порох на «полке».