Искушение

1. В тени шести ступеней

Пустыня простиралась по всю правую сторону. Где-то слева дышал Большой Хапи, и его выдохи, сопровождаемые лёгким шелестом, доносили до Ма-Хесы аромат влаги вперемешку с запахом ила. Песок рассыпался под босыми ступнями охристыми струями, а ноги его спутника, кряжистого старика с париком на обритой голове и бородкой-колышком на подбородке, были облачены в сандалии из дерева и кожи.

Они неторопливо шли в сторону, противоположную той, куда устремлялся Хапи. Путь их начался в прошлой декаде, и уже второй баран[1] сменился в небе после того, как мать Ма-Хесы, прижавшись к его плечу мокрым от слёз лицом, пожелала ему лёгкой дороги, а старик, который до того дня почти никогда не покидал свой огороженный закуток во дворе, где он жил подобно быку, дёрнул его за руку и сказал матери:

— Хватит слёз. Ничего с твоим сауром[2] не случится, — и его пальцы, сухие и твёрдые, как корни тамариска, сжали запястье Ма-Хесы с такой силой, что юноша невольно вздрогнул. Старик держал его так мгновение, словно проверяя на прочность, а потом отпустил. На руке остались белые полосы, медленно заливавшиеся кровью..

Старик провёл его сквозь болота и к исходу первой декады вывел на пустынный и каменистый берег Хапи в той стороне, где Дуат раскрывал свои врата шедшим в него на взвешивание сердца странникам. Уже четвёртый день Ма-Хеса глядел по сторонам в надежде увидеть этих таинственных людей, которые каждые сутки пополняли население царства Хентиаменти, но ему не везло — ни один идущий в правую сторону[3] путник не попался на их пути. Ма-Хеса хотел было расспросить о них старика, который за многие годы наверняка постиг тайны двух миров, но за все двенадцать лет тот не обменялся с ним и десятком слов, и потому уста юноши запечатывались стоило только Ка возбудить в сердце любой вопрос, адресованный старцу.

На двенадцатый день голубая лента реки скрылась за храмами и дворцами древней столицы, которые возвышали свои башни на горизонте. Звон медных гонгов и глухой гул жрецов доносились через стены, напоминая: жизнь — тонка, как папирус. Песок здесь истончился от постоянных ветров, а под ним была скала, Ма-Хеса давно знал об этом от своего Ка. На ней покоилась массивная, стремящаяся ввысь, словно лестница Ра, громада почти остроконечного пер-джеда, состоящего из шести ступеней.

Ма-Хеса поднял с земли камешек, гладкий и тёплый от солнца. Подержал в ладони, ощущая его вес, а затем небрежно швырнул в сторону пустыни. Камешек описал дугу и пропал в ослепительном мареве. «Вот и всё, — сказал ему Ка. — Один бросок — и вещь исчезла навсегда. Просто и окончательно».

— Знаешь, что это? — неожиданно спросил старик.

Юноша вздрогнул, впервые за несколько дней услышав голос своего спутника и, отведя взгляд от диковинной постройки, несмело посмотрел ему в лицо.

— Все знают, — недоумённо произнёс он. — Сие — гробница великого пер’о Нечерихета, воздвигнутая ему, — юноша запнулся, глубоко вдохнул и продолжил с благоговением, — воздвигнутая Великим среди видящих, тем, кто подле…

— Его звали Яхимом, — прервал старец, и голос его был подобен ветру над гробницами. — Запомни это имя, ибо оно тяжелее золота. Иную ношу не снести в одиночку, отрок. Помни об этом, когда будешь выбирать, что поднимать, а что — оставить в пыли.

По внешнему виду невозможно было определить его возраст. Сетка морщин на лице, казалось, выдавала старость, но крепкие руки с буграми мускулов и эластичной кожей говорили скорее о зрелости, нежели о дряхлости. Прямой и строгий взгляд подтверждал силу человека, ещё не забывшего как повелевать. Вероятно в прошлом старик был крупным чиновником, возможно сепатом[4] или кем-то влиятельным при сепате.

Дойдя до крупного валуна, старик остановился и сел на него, жестом предложив юноше сделать то же самое. Слева от себя он положил небольшую торбу. Ма-Хеса знал, что в ней лежит — ящик из слоновой кости с золотым замком, украшенным лазуритом. Порыв ветра слегка распахнул торбу, и лазурит блеснул под солнцем. Ма-Хесе почудилось, будто камень на мгновение вспыхнул изнутри холодным огнём, словно далёкая звезда. Он отвёл взгляд, но образ светящегося камня уже впился в память, будто Ка самого лазурита шепнул ему что-то.

Обладание таким дорогим предметом подтверждало высокое положение старика в предшествующие годы — он не имел больше ничего, но один этот ящичек, если бы его обменять на серебро, мог обеспечить безбедную жизнь семьи Ма-Хесы в течение многих лет. Что лежало в ящике, он не знал, так как старик никогда не открывал его при нём, но судя по весу, что-то нетяжёлое.

Сзади раздался крик — между ними и городскими стенами пастух гнал своё стадо. Ноги Ма-Хесы почувствовали вибрацию — земля содрогалась от сотен бьющих копыт. Мальчик невольно оглянулся, провожая взглядом крупных животных, проходящих в нескольких сотнях локтей.

Город был огромный — рано утром они миновали его дальнюю окраину и сейчас находились примерно напротив центра. Населён он был жрецами, вельможами и ремесленниками. Город был посвящён богам и поглощал очень много пищи. Поэтому на многие дни пути отсюда по обеим сторонам Хапи выращивали ячмень, полбу, разбивали фруктовые сады и разводили скот. После своего небольшого посёлка на болотах Ма-Хеса был ошарашен величием крепости, вдоль которой, насколько хватало глаз, тянулась цепочка белых холмов.

— Этот пер-джед и всё вокруг него строилось не для пер’о, — тихо сказал старик, поднимая глаза к вершине возвышающейся шестью сужающимися ярусами к небосводу гробницы. — Там даже и нет пер’о.

— Как нет пер’о? — оторопел Ма-Хеса. — А кто-нибудь там есть?

Старик кивнул.

— Там лежит сын пер’о. Он умер, когда был на четыре или пять восходов Сопдет младше тебя. Пер’о сам убил его.

— Неужели сердце его омрачилось тьмой Дуата?

— Похоже, Ка оставил его. Надолго… очень надолго…

— Но Яхим строил это для пер’о?

— Нет, Ма-Хеса, — юноша вздрогнул, так как старик впервые назвал его по имени. — Нет, Ма-Хеса, — повторил он, — Яхим строил эту гробницу для…

Старик умолк, и взгляд его сделался неподвижным. Топот копыт и мычание прогоняемого мимо стада заполнили тишину, пока старик молчал, уставившись в пространство. Ма-Хеса терпеливо ждал. Когда он уже решил, что ответа не будет, старик снова поднял голову:

— Тогда Сопдет, звезда Исет[5], покраснела, — сказал он наконец.

— Разве она не от века красна? — спросил Ма-Хеса, но старик не слушал его. Он повернул к нему лицо.

— Яхим строил всё сие, — он провёл рукой, словно пытаясь издали погладить пер-джед, — из-за этой звезды, которая принесла большие беды на Обе Земли. С тех пор каждый делает свой выбор: один — за всех, а другой — лишь за себя. Спроси своё сердце, Ма-Хеса, кем ты хочешь быть, когда придёт твой черёд.

— Я что-то слышал об этом… — сбивчиво произнёс Ма-Хеса. — Мут говорила… — он замолчал, увидев, что старик раздражённо отмахнулся. Лицо его на мгновение исказила ярость, но тут же старик взял себя в руки, и вид его снова сделался бесстрастным, а в голосе появилась насмешка:

— Ну и что же рассказывала твоя мут о временах, когда не родилась не только она, но даже и её дед?

Ма-Хеса понял, что лучше промолчать. Старик покачал головой, глядя на него и продолжил:

— Даже жрецы не ведают многого о сём, — он снова помолчал, а челюсти его в это время двигались, словно пережёвывая слова, которые не должны были сорваться с его уст. — Так вот, она покраснела…

Примечания:

1 — Баран — в контексте измерения времени — звезда, открывающая начало суток, занимая высшее положение над горизонтом.

2 — Саур (sȝ wr) — старший сын, первенец.

3 — В Древнем Египте левая сторона ассоциировалась с востоком, а правая с западом. При этом, юг считался «передней» или «верхней» землей, а север — «задней» или «нижней». Такое восприятие сторон света было связано с течением Нила и положением Солнца. В западную пустыню, согласно поверьям, уходили умершие на суд Осириса.

4 — Под сепом (др.-егип. sp) понималась первичная административная единица Древнего Египта, соответствующая греческому термину «ном». Сепат — начальник сепа, назначенный фараоном, номарх.

5 — Звезда Исет — звезда Исиды, Сириус.

2. Когда звезда заговорила

— Она покраснела, — сказал Яхим, и плечи его опустились, будто небесный свод обрушил на них тяжесть Дуата.

— Кто? — лениво спросил Нечерихет, не отрывая взгляда от доски сенета. Он махнул рукой, и партнёр, склонив голову, бесшумно покинул покои.

— Звезда Сопдет[1], — ответил Яхим, и голос его дрожал, как тростник над болотом. — В ночи она воссияла в облаке, подобном плащу Исиды, и свет её стал ярче, чем лик луны в ночь Бастет.

— Каково знамение сие? — спросил пер’о, всё ещё глядя на фигурки из слоновой кости.

— Ка шепчет мне, о великий владыка, что пыл Сопдет принесёт на землю Кемта засуху, голод и иаду[2] — болезнь, что чернит плоть и выжигает дыхание. Великие бедствия грядут на Обе Земли.

— Перечисли их.

— Неурожаи. Падёж скота. Вода в Хапи не поднимется. А в худшем случае… — Яхим замялся.

— Говори! — повелел царь.

— В худшем случае… мы станем свидетелями конца времён.

Нечерихет резко смахнул фигуры на пол.

— Ты пришёл вовремя, Яхим. Кажется, я проигрывал эту партию.

Молчание Яхима нарушил лишь звон браслетов, когда нубиец, прибежавший по щелчку пальцев пер’о, стал собирать разбросанные фигурки. Царь подошёл к окну, где сквозь занавеси из тонкого льна виднелись белые стены храмов, купающиеся в золоте заката.

— А если воздвигнуть новые святилища? — спросил он, не оборачиваясь.

— Это может умилостивить богов, владыка. Но если гнев их не утихнет… я не о том случае, когда Пта отвернёт лице своё навеки — против того мы бессильны. Но если наказание будет милостивее…

— Наказание? — Нечерихет резко обернулся. — За что? Едва взошёл я на трон, как повелел строить Кебех-нечеру[3], воздвигать обелиски, возводить храмы! Разве мало жертв приношу я богам?

Он прошёлся по палате, ступая по алебастровому полу, где отблески масляных ламп играли, как чешуя священного тиляпия.

— Продолжай.

Яхим склонил голову.

— Если боги проявят милость, о великий пер’о, то следует срочно запасти зерно — столько, сколько хватит на семь лет неурожая.

— Где взять его? А если разлива не будет уже в следующем году?

— У народа всегда есть запасы, повелитель. Их надлежит изъять ради спасения Кемта.

— Изъять? Начнутся бунты!

— Лучше пусть бунтуют немногие, чем погибнут все.

Яхим помолчал немного и, видя, что пер’о ждёт дальнейших объяснений, продолжил:

— Затем… надлежит расселить людей из мест, где они живут, словно муравьи в куче.

— Расселить? — гнев вспыхнул в очах Нечерихета. — Кнутами гнать их с насиженных мест?

— Где нужно — и кнутом, о владыка. Но лучше — дать им причину уйти добром. Взгляни: где ты живёшь, там теснота. А в долине, в дне пути отсюда, — простор. Если бы ты перенёс двор ближе к болотам…

— Мне? Жить в болотах? — Царь горько рассмеялся. — Где сказано, что боги возрадуются тому?

— Не боги будут благосклонны, о владыка, — Яхим снова склонился. — В Унуте я читал свитки: иаду всегда свирепствует там, где люди дышат одним воздухом. Посланники Сехмет находят их легко. Но если разделить их — бедствие станет слабее.

Он поднял голову и посмотрел на Нечерихета.

— Речь не о болотах. Выше болот, где Хор Аха воздвиг гробницу[4], — там каменная пустыня, но безопасная. Там можно строить.

— Мы бывали там вместе… — задумчиво сказал Нечерихет. — Но место сие — для умерших, не для живых! Лучше вернёмся в Нехен[5]. Там было хорошо.

— В Нехене — теснота, — возразил Яхим. — А там, у болот, — путь всех караванов. Там можно брать дань с товаров. И с тех пор как итеф твой воссиял двумя жезлами[6], дороги туда стали безопасны. Расположение ближе к болотам даёт больший контроль…

***

— Расположение ближе к болотам даёт больший контроль, — сказал старик, вставая с валуна.

Ноги его онемели от долгого сидения, но он тут же прошёлся по тропе, присыпанной красным песком, присел, подпрыгнул — и Ма-Хеса, услышав шёпот своего Ка: «Какой он крепкий! Не всякий юноша так сможет», тоже встал… и тут же смутился под взглядом старца.

— Пойдём, — приказал тот.

— И что? — не удержался Ма-Хеса, забыв на миг, что младшим не подобает допытываться. — Нечерихет послушал его?

Старик молча указал рукой на город.

— Взгляни сам.

— Но ведь Белые стены воздвиг Хор Свирепый Сом[7]!

Старик не ответил. После паузы он продолжил:

— Дворец пер’о был в Чени, среди холмов Верхней Земли. Но Яхим убеждал: чтобы спасти Кемт от иаду и тесноты, надлежит строить новый — здесь, у подножия пустыни. Нечерихет не верил Яхиму. Он чувствовал: тот скрывает правду. Но и ложь его была подобна истине — ибо устами его говорили боги.

— Так это Йимхотип? — озарило Ма-Хесу.

Старик остановился и обернулся.

— Тогда его все называли Яхимом.

— Он построил пер-джед…

Собеседник окинул его взглядом и положил торбу у своих ног.

— Да, — кивнул старик и двинулся дальше. — Это — след Яхима на земле. Нечерихет же согласился переехать, когда узнал: там почитают Бастет. Это совпало с желанием его сердца.

— Мы идём в Чени? — спросил Ма-Хеса.

— Нет. Наш путь лежит дальше — туда, где поёт Хатхор, и где камень помнит первые имена богов.

Ма-Хеса поднял торбу и последовал за ним.

— Мы пройдём пешком всю дорогу?

— Ходящий путями своими удлиняет и свой земной путь, — ответил старик. И, когда юноша приблизился, чтобы слышать лучше, добавил: — Яхим много знал. И всё, что знал, — писал. Когда не строил, не лечил и не смотрел в небо… он писал.

Примечания:

1 — Сопдет — название Сириуса в Древнем Египте. Гелиакический восход Сириуса предвещал разлив Нила. Египтяне считали, что это слёзы Исиды, оплакивающей Осириса, заставляют Нил выходить из берегов. Поэтому Сириус также был посвящён богине Исиде.

2 — Иаду — чума.

3 — Кебех-нечеру (др.-егип. Kbh-ntrw) — «Прохлада богов», святилище, построенное фараоном Джосером на четвёртом году своего царствования. Было предназначено для скрепления союза фараона с богами отдельных областей Египта.

4 — Речь о Саккаре, некрополе в окрестностях Мемфиса.

5 — Нехен (Иераконполь) — один из сакральных и политических центров Верхнего Египта.

6 — Воссиявший двумя жезлами — фараон Хасехем, объединив Верхний и Нижний Египет, после праздника хеб-сед, который происходил после тридцати лет правления, принял имя Хасехемуи, что означало «Воссиявший двумя жезлами», то есть владыка обеих земель.

7 — Хор Свирепый Сом (Хор Нармер, Менес, возможно, также Каа) — египетский фараон, основатель I династии, которому приписывается объединение Верхнего и Нижнего Египта и основание Мемфиса.

3. Камень, что пьёт Ка

— …когда он не строит, не лечит и не смотрит в небо, он всё время пишет, — сказала юная Ини-Нет-Кас, глядя в сторону царского писца, но обращаясь к матери пер’о Ини-Маат-Хап. — Зачем он тратит на это время? Лучше бы поиграл со мной.

Царица улыбнулась и запустила пальцы в кудри внучки, взъерошив их.

— Он ловит голос Ка в письменах, дитя моё. А Ка — не птица, что возвращается по зову. Улетит — и не сыскать.

— Но ведь Ка может повторить!

— Пока ты молода, он шепчет тебе одно и то же. Но придёт день, когда голос его стихнет. И тогда пожалеешь, что не поймала его слова в сети папируса, как делает наш полезный Яхим.

— Чем он так полезен? — надула губки Ини-Нет-Кас. — Он даже не смотрит на меня.

— К тебе приходят твои слуги с веерами и сладостями…

— Он тоже мой слуга! — возмутилась царевна.

— Но он слуга иного рода. Вспомни, когда духи вошли в тебя, и хет твой начал сохнуть, как тростник в зное… Никто не мог спасти тебя. Яхима здесь не было, и мы все боялись, что ты уйдёшь в страну Хентиаменти… — глаза старой царицы покраснели при тяжёлом воспоминании.

— Вот видишь! Его здесь не было.

— Да, он был в пути… но едва услышал зов — два дня не смыкал очей. И прибыв, не лёг отдохнуть, а сел у твоего ложа. Это он вернул тебя нам.

— Ну и что? — капризно спросила Ини-Нет-Кас.

— Всё, что он записывает, сатсаис[1], помогает ему исцелять болезни, а твоему итефу управлять страной, — пояснила Ини-Маат-Хап.

— Лучше бы он поиграл со мной, — царевна вернулась к тому, с чего начала. — Наверное, я скажу итефу, чтобы наказал его!

Царица взглянула строго:

— Яхим — единственный в Обеих Землях, кого твой отец не может наказать, не наказав сам себя и весь Кемт, — сказала царица. — Запомни это, моя дорогая.

Она поцеловала Ини-Нет-Кас в макушку и встала.

Яхим вероятно услышал их речи. Он поднял голову, улыбнулся девочке, отложил папирус, закрыл сосуд с чёрной краской и, подошёл. Низко склонившись, он ждал, пока детский голос не сказал:

— Говори же, тепе[2].

— Госпожа говорила обо мне?

— Да! — подтвердила Ини-Нет-Кас. — Поиграем, как в прошлый раз!

— Если госпоже разрешат, то я с радостью возьму её с собой смотреть на строительство пер-джеда, — он вопросительно посмотрел на Ини-Маат-Хап, и та кивнула.

— Я пойду с вами, — сказала она.

По пути к херет-нечер она наклонилась из своих носилок к Яхиму, который нёс царевну на руках, а та, смеясь, щекотала ему шею.

— Скажи, Яхим, — голос её стал тише, — зачем нам такой громадный пер-джед?

— Так пожелал Нечерихет… — уклонился он.

— Он говорит, что твои слова были причиной.

В воздухе стоял запах известняковой пыли. Яхим взглянул на дальние холмы.

— Кемт — не единое тело. На болотах и в верховьях люди говорят разными устами[3], кланяются разным богам. Вражда растёт, как тростник после разлива. Но когда они увидят эту громаду, высящуюся до небес, — поймут: пер’о — не человек, а бог.

— И это всё? — спросила царица. — Ка шепчет мне: ты не договариваешь.

Лицо Яхима стало суровым.

— Ты ещё не ступала на место работ, о, сиятельная. Видела лишь издали?

— Даже издали — дух захватывает, — кивнула Ини-Маат-Хап. — Когда эти ярусы стали расти и расширяться…

— Первые расчёты были неточны. Пришлось менять замысел. Но теперь… — он указал на шесть ярусов, уходящих ввысь, — почти готово. Осталось возвести только двор вокруг. Подойдёшь ближе — поймёшь.

Когда до подножья осталось сто локтей, Ини-Маат-Хап вдруг выскочила из носилок. Её лицо преобразилось: глаза засветились огнём, каким сияют лишь в юности, ноздри раздулись, тело вытянулось, будто прикоснулось к невидимому столпу света.

— Ты чувствуешь? — спросил Яхим.

— Да, — выдохнула она. — Ты черпаешь отсюда силу?

— Не я. Видишь этих дюдей? — он указал на тысячи рабочих, тащивших камни. — Многие из них уже ушли в Дуат.

— И?..

— Это искупление, — тихо сказал он. — Пока их Ка вплетается в камень, Маат не дрогнет, и Хапи не отвернётся от Кемта.

Царица побледнела.

— Плата за разливы — страдание?

— Не только за разливы, о, царица. Но уста мои скованы богами. Больше сказать не могу.

Мать пер’о нахмурилась.

— Боги не дозволяют тебе говорить матери Божественного Телом[4]?

Яхим молча наклонил голову.

— И надолго ли это… искупление?

Яхим развёл руками.

— Боги безмолствуют. Но по знакам, — шесть или семь поколений.

— А мой сын… — впервые за годы она произнесла его личное имя. — Он знает?

— Столько, сколько нужно знать. Что это — его слава. Что из него — прямая дорога в Тростниковые поля Иалу.

— Прямая? — недоверчиво спросила Ини-Маат-Хап. — Минуя зал Двух Истин[5]?

— Да, — сказал архитектор. — И тебе, о, властительная, не взвесят сердце. Гробницу твою воздвигнем рядом, — он указал рукой в сторону чуть южнее пер-джеда.

— Такую же громадную?

— Нет. Но важнее. В ней будет соль этого херет-нечер.

Тень легла на лицо царицы.

— Нет, Яхим. Ка говорит: Гер-Аха[6] не место для моего хат. Ближе к Полям Иалу[7], — лучше.

— Путь не всегда короче из места, которое ближе, — возразил Яхим.

Она промолчала.

— А они… — она кивнула на рабочих, — чувствуют то же, что я?

— Да, — сказал Яхим. — И я не знаю, как это изменить.

Царица непонимающе посмотрела на него.

— Не надо, чтобы они чувствовали, как царица, — уклончиво сказал он.

— Надеюсь, ты знаешь, что делаешь, — вздохнула она. — Хочу осмотреть облицовочные плиты.

Яхим покачал головой.

— В прошлом месяце одна из плит упала — шестеро погребены. Я не хотел бы, чтобы с тобой или с маленькой царевной, — он указал на Ини-Нет-Кас, которую разморило на солнце, и теперь она сладко посапывала в носилках под балдахином, — случилось несчастье. Подожди, пока завершим облицовку. Тогда я покажу тебе всё. Даже то, что внутри.

Позже, возвращаясь во дворец, Ини-Маат-Хап молчала. Она чувствовала: Яхим умолчал о самом главном.

***

— …Ини-Маат-Хап чувствовала, что Яхим умолчал о самом главном, — сказал старик, останавливаясь на тропе. — Нечерихет же лишь изредка приезжал подивиться на гробницу. Больше он знать не желал.

— Подивиться? — рассеянно спросил Ма-Хеса. — Разве он не сам задумал её? Мут говорила…

Вечер опускался. Белые стены давно скрылись за горизонтом. Справа, насколько хватало глаз, простиралась пустыня, кое-где взлетавшая к небу известняковым холмом или одинокой скалой. Слева нёс свои воды величественный Хапи, даруя свежесть и прохладу. Ни жилья, ни пастбищ — лишь камень да песок.

Ма-Хеса поёжился и запахнул накидку.

— …и больше он ничего не хотел знать, — закончил старик.

— Не пора ли искать ночлег… — несмело спросил юноша. — Да и поужинать бы.

Старец бросил на него недовольный взгляд.

— В твоём возрасте я думал лишь о веселье и приключениях. Ты идёшь по прекраснейшей земле, вот-вот над тобой потечёт небесный Хапи[8]… и спрашиваешь меня о еде.

— Когда он потечёт, будет темно, — возразил Ма-Хеса. — А на камнях ночуют духи, что похищают хет.

Старик снова сердито взглянул на него.

— Нам предстоит идти ещё много дней, и негоже тратить время на поиски места, где можно поспать. Там, — он махнул рукой в сторону Хапи, — найдётся местечко, где можно укрыться от ветра. Мы свернём туда в любое время. У тебя в мешке лежат факелы, ты зажжёшь один из них, и мы быстро выберем место для отдыха.

Ма-Хеси недовольно поморщился, и это не ускользнуло от старика.

— Эх! — махнул он рукой. — Хорошо, пойдём искать пристанище.

Они свернули к реке, рассчитывая найти какое-нибудь рыбацкое поселение. Вскоре на горизонте, действительно, показались несколько лачуг, выстроенных из тростника и ила вперемешку с глиной. Пока они шли к ним, короткие сумерки успели угаснуть, и только несколько огоньков, говорящих о присутствии людей, служили им ориентиром.

Они вышли к трём крохотным хижинам, прилепленным друг к другу так тесно, будто испугались одиночества. Стены лачуг опирались на несколько вкопанных в землю столбов. Поднимавшийся ветер наполнял стены словно паруса, и они начинали раскачиваться как лодка на волнах.

На звук шагов из первой хижины вышел молодой рыбак. Он равнодушно скользнул взглядом по Ма-Хесе и радушно улыбнулся старику.

Примечания:

1 — Сатсаис (др.-егип. sat.s is) — дочь сына её, внучка.

2 — Тепе — раб (др.-егип.)

3 — Письменный язык в Верхнем и Нижнем Египте не отличался. Но поскольку при письме пропускались гласные, то в разных местностях между согласными вставлялись разные гласные, из-за чего некоторые слова изменялись до неузнаваемости. Письменный язык был средством коммуникации, понятным всем жителям, как Долины, так и Дельты.

4 — Нечерихет — Божественный телом (др.-егип.).

5 — В зале Двух Истин происходило взвешивание сердца умершего, от результата которого зависела его дальнейшая судьба.

6 — Гер-Аха — четырнадцатая иат (область) Полей Хотеп в Дуате. Египтяне считали, что она локализована в районе Иуну (Гелиополь).

7 — Поля Иалу — вторая иат Полей Хотеп в Дуате, по поверьям египтян, находилась возле города Абджу (Абидос).

8 — Млечный Путь

4. Два кольца серебра

Рыбак Деде покачал головой — твёрдо, но без гнева.

— Десять дней пути туда, — сказал он за ужином, глядя старику в глаза немигающим взглядом. — И пять обратно. Кто накормит моих детей, пока я буду гнать лодку по воле чужого Ка? И что останется нам, когда я вернусь с пустыми руками?

Старец молча оглядел хижину. Стены из тростника и ила пропускали лунный свет, как сито — воду. На глиняном полу — ни сундука, ни горшка с зерном. Лишь циновки, глиняные горшки да запах рыбы и дыма, въевшийся в стены.

— Неужели в закромах твоих нет ни зёрнышка на чёрный день? — спросил он.

Лампа на глиняном подносе мерцала, и тени на тростниковых стенах плясали, как духи, пришедшие послушать чужие речи. Ма-Хеса сидел, вжавшись в циновку, — она была жёсткой, как камень, но всё же мягче, чем камни в пустыне.

— Всё, что имею, ты видишь, — ответил Деде. — Вот моя хемет, Нефернефер, — он встал и положил руку на плечо молча стоявшей поодаль женщине с усталыми глазами и опущенными, как у плачущей статуи губами. — Вот мои дети, — он кивнул на младенца на руках жены и двух близнецов, вцепившихся руками в её передник и прячущихся за ней от незнакомцев, вторгшихся в их маленький и плохо изученный мирок.

— А соседи? — спросил старик. — Неужто не протянут руку?

— Нахт и Эрт-Неф — мои старшие братья, — ответил Деде. — Но они не богаче меня. Каждый рассвет мы уплываем на лодке. Часть улова — нам, другую — на базар в Инбу-Хедж.

Старец задумался. Пламя лампы дрожало, отбрасывая тени, похожие на крылья ибиса. Фитиль слабо потрескивал и коптил.

— Тогда продай мне лодку, — сказал он. — Я сам доплыву до Пер-Хатхор.

— Нет, о, старец, чьи годы тяжелы, как камень утёса, — возразил Деде. — Без лодки мы погибнем. Да и не справитесь вы вдвоём: ты — стар, а он, — он кивнул на Ма-Хесу, — горяч, как песок в полдень. Ветер Хапи разобьёт вашу ладью, и вы уйдёте в Дуат раньше срока. Нам и втроём с братьями не так просто управляться с ней, особенно когда боги посылают ветер на Хапи…

Старик опустил голову. Долго сидел он, охватив ладонями виски, будто взвешивал не слова, а души. В тростнике снаружи завывал ветер, отрывистое пение тростниковых жриц Хекет наполняло темноту, предвещая грядущее окрашивание Хапи. Ма-Хеса уже доел ячменную лепёшку, а старик всё сидел и сидел, углублённый в диалог с Ка. Ма-Хеса решил, что он уснул, когда тот поднял очи — и в них вспыхнул огонь, как от искры в жертвенном огне.

— Ты сказал — часть улова везёте в Инбу-Хедж. Значит, есть ещё лодка?

— Есть, — неохотно кивнул Деде. — Но она малая, на вёслах, — быстро сказал он, заметив оживление в глазах старика.

— Я покупаю её, — властно сказал старик. Он порылся в складках одежды и вынул полотняный мешочек. — Здесь — два кольца царского серебра. Столько не видел твой род за сто поколений. Этого хватит на десять лодок… и на год жить без забот.

Деде замер. Он никогда не держал в руках ничего подобного. Серебро — металл богов и царей, не для простых рыбаков.

— Завтра с восходом, — продолжил старец, — ты отдашь мне лодку.

Он посмотрел на опешившего Деде и мягко добавил:

— А теперь — спать, о, сын Хапи. Пусть твоя хемет покажет мне и моему ба́ке[1], где нам лечь.

Нефернефер молча указала на угол, устланный тростником. Ма-Хеса последовал за старцем, чувствуя на себе взгляды детей — наивные, испуганные, полные вопросов, на которые он не знал ответа. Когда он лёг в самом углу и накрылся брошенным Деде куском грубого полотна, стена, раскачиваемая ветром, как колыбель, быстро отправила его Ка в путешествие по Ра-Сетау…

Примечания:

1 — Баке — слуга (др.-егип.)

5. У порога

— Это шестнадцатый восход, — сказал старик, опуская руку в прохладную воду Хапи. — Сегодня ещё до того, как лодка Сектет[1] вступит в воды священного Дуата, мы достигнем места, куда стремится моё сердце…

Ма-Хеса молча грёб. У него не было привычки к такой работе, и за эти дни ладони юноши покрылись пузырями, из которых сочилась влага, смешанная с кровью. Вёсла жгли, как раскалённый камень, но он не жаловался — лишь брови его сходились всё туже. Старик заметил это и мягко сказал:

— Несколько дней проведём там, и раны твои заживут. А в обратный путь Хапи сам понесёт нас, как несёт души в Тростниковые Поля…

— Воистину, легче было бы идти по камням… — пробормотал Ма-Хеса. — Но скажи, зачем мы плывём в Пер-Хатхор?

Старик бросил взгляд на торбу, где покоилась шкатулка. Ма-Хеса, хоть и смотрел в воду, почувствовал этот взгляд — как прикосновение тени.

— Не твоим Ка ведо́м путь мой, отрок, — сердито отрезал старец. — Твоя мут отдала тебя мне за вознаграждение, полученное ещё до твоего рождения. Ты — весло, а не кормчий. Греби — и молчи.

— Куда же ты поведёшь меня потом? — не унимался Ма-Хеса.

— Узнаешь, когда придёт час, о, отпрыск Пожирателя Осла[2]!

После этого старец отвернулся и долго молчал, вперившись в берега. Ма-Хеса слышал, как он то вздыхал, то вдруг вскакивал, и раскачивал лодку, словно пытался увидеть нечто за горизонтом. Потом снова садился, обхватив голову руками, как будто проживал судьбы давно ушедших людей.

С обеих сторон вдоль берегов расстилались рощи и луга. Слева, где земля была щедрой, тянулись поля ячменя, сады инжира и фиников, посёлки рыбаков и гончаров. Справа — лишь узкая полоса зелени, за которой начиналась Дешрет, красная земля, чьё имя носила корона Нижнего Египта. Красную корону носила также богиня Нейт, покровительствовавшая родному городу Ма-Хесы. Но богиня Нейт не творила судьбы в этих местах. Ма-Хеса знал: там, за кустами, где паслись стада под надзором одиноких пастухов, начинается царство Сетха, а над скалами стережёт Уаджит, кобра-покровительница, чей взор жжёт, как солнце в полдень. В нескольких тысячах шагов дальше стояли города жрецов и ремесленников. За ними простиралась мёртвая земля, в которую, как знал Ма-Хеса, предстоит уйти и ему, когда боги призовут его в Зал Истины.

Он взглянул на пустыню и вдруг задумался: а как у старца с грехами? Неужели он прошёл жизнь, не наступив ни на один из сорока двух запретов? Может, лучше уйти в Дуат молодым, пока сердце ещё легче пера Маат…

Ма-Хеса так вслушивался в голос своего Ка, что на какое-то время даже забыл о происходящем, и только руки его, монотонно совершая одни и те же движения, толкали вперёд лодку.

— Смотри же, отрок! — раздался голос старца. — Внимай берегам!

Ма-Хеса вздрогнул. Старец стоял посреди лодки, раскинув руки, как жрец в храме.

— Здесь, у подножия Уасет — врат Дуата — Ра вступит в ночь, чтобы сразиться с Апопом. А впереди… впереди — Пер-Хатхор, дом Хатхор, где скалы встречают Хапи, а Хатхор ждёт тех, кто решился на вечность… Туда стремится моё сердце.

— Значит, мы скоро достигнем цели нашего путешествия? — спросил Ма-Хеса.

— Да, о сын матери, вскормившей своими сосцами двух демонов, — ответил старец, и в голосе его прозвучала не злоба, а грусть.

Радость Ма-Хесы оказалась преждевременной. Ещё долгие часы он грёб против течения, пока, уже в сумерках, старик не указал на скалу, возвышавшуюся над рекой.

— Причаливай здесь.

Ма-Хеса вытолкнул лодку на узкую полосу песка. Старец вышел и широкими шагами направился в обход утёса.

— Втащи лодку и следуй за мной, — бросил он через плечо. — Хижина — за скалой.

У двери хижины Ма-Хеса замер. Вокруг раздавался стрёкот цикад, а из-за полога доносился женский голос:

— …я знала, что ты вернёшься, о правогласный господин. Но я состарилась… и нечего мне предложить тебе, кроме дочери, что родилась после нашей последней встречи. Она молода и красива грудь её, а лоно ещё не разверзалось деторождением…

— Мне нужен лишь ночлег, — услышал Ма-Хеса голос старика. — Но отчего ты потеряла свою красоту? Ведь книга всё ещё при мне…

— Я передала твой дар ей, — тихо сказала женщина. — Она — цветок, распустившийся в твоё отсутствие…

— Тогда я шёл сюда с той же целью, что и ныне…

— Ты решился, о, свет очей моих?

— Да. И помыслы мои — не об иллюзорной вечности, но о настоящей. Знай — никакие чары отныне не отвратят меня.

— А дочь твоя…

— Предложи её отроку, что войдёт за мной.

Ма-Хеса глубоко вдохнул, поднял полог и вошёл.

Примечания:

1 — До полудня Ра плывёт в лодке Атет, а добравшись до высшей точки небосвода, пересаживается в лодку Сектет и уже в ней продолжает путь на запад.

6. Искушение

Когда наутро Ма-Хеса открыл глаза, рядом никого не было. Он провёл ладонью по примятой постели — ткань была холодной, как камень в тени скалы. В хижине — тишина. Лишь снаружи доносились голоса: хриплый, властный — старика, и визгливый, заискивающий — хозяйки.

Из вчерашнего разговора он понял: старик знал эту женщину давно. А девушка, что делила с ним ложе, — его дочь. Он — отец, но не отец: не видел её, не звал, не искал. Ему было безразлично.

А Ма-Хесе — не безразлично.

Ночью всё случилось быстро, как омовение в водах Хапи: естественно, без слов. Лоно её было узким, плотным, как цветок лотоса перед раскрытием. Возбуждение нарастало, как разлив реки, и извержение пришло бурно, ослепительно. На миг он лишился чувств. Очнувшись, захотел обнять её, приласкать, узнать имя… Но она отвернулась и уснула.

Теперь его иб[1] томился — не от страсти, а от тоски.

Он приподнялся и убедился, что в хижине никого нет. Циновка у входа слегка колыхалась от ветра, проникавшего через открытую дверь, откуда поступало и немного света, разгонявшего темноту хижины и создававшего в ней подобие сумерек.

Ма-Хеса спрыгнул с постели и медленно отодвинул тростниковую занавеску. Со двора раздавались звуки беседы — старик, против обыкновения, был весел и многоречив. Юноша осторожно сдвинулся так, чтобы, оставаясь в тени комнаты, разглядеть, что происходит снаружи.

— Они завтракают… — раздался голос позади, и Ма-Хеса вздрогнул.

Он обернулся. Она стояла, укутанная в льняное покрывало, скрывавшее всё — и всё открывавшее. Ма-Хеса коснулся рукой её бедра.

— Ночи дождись, путник, — сказала она, отступая. — День — для Ка, ночь — для плоти.

— Но плоть моя зовёт тебя сейчас, — настойчиво прошептал Ма-Хеса и довольно грубо притянул её к себе.

Боль в паху ударила, как жало скорпиона. Он согнулся, хватаясь за живот.

— Ночи дождись, — повторила девушка, отходя от него. — Если мут прикажет, лягу с тобой снова.

— А если не… прикажет? — пробормотал Ма-Хеса, подняв голову и глядя на неё.

— Присядь несколько раз, — бросила она и вышла.

— Проснулся? — донеслось из-за двери.

— Нет, душа его пока путешествует по тоннелям Ра-Сетау, — ответила девушка.

Ма-Хеса остался один. Боль постепенно стихала, и он огляделся по сторонам. Взгляд упал на торбу в углу. Всю дорогу он мечтал заглянуть внутрь, но при старике, который неотлучно был рядом, не осмеливался даже развязать верёвку, стягивавшую верх. Но любопытство не отпускало юношу — ему не терпелось узнать, для чего он, Ма-Хеса, таскает за стариком эту бесполезную суму, в которой, не было ни съестных припасов, ни одежды, и лежал только ящик из слоновой кости. А вот что было внутри ящика?

Он подошёл, развязал шнурок. Пальцы нащупали шкатулку — гладкую, почти скользкую. За дверью что-то шаркнуло. Он замер.

— Не след медлить, когда осталось сделать последние шаги, — донёсся голос старика. — Обратный путь неблизок… а я не смогу полагаться на силы свои после того, как…

Он умолк. Ма-Хеса снова погрузил руки в торбу и раздвинул её стенки. Замок не поддавался. Он вынул шкатулку, вертел её в полумраке, ища защёлку. Он не раз видел эту шкатулку — старик, когда жил у них в Сау, не расставался с ней. Она лежала у него на коленях, когда он ел, он клал её под голову, когда спал, а если выходил куда-то, то всегда нёс её под мышкой или за плечом в этой самой торбе.

Главной загадкой было содержимое этой шкатулки.

Ма-Хеса нажал на замочек, и… ничего не произошло. Его пальцы шарили по золотой защёлке в поисках какого-то бугорка или кнопки, но ничего не нащупывали. За дверью послышались шаги, и Ма-Хеса торопливо опустил шкатулку в торбу, суетливо оглянувшись. В хижине никого не было.

— Стоило бы вам остаться у меня на несколько дней, — услышал он. — Вам обоим нужно подкрепить силы перед дальней дорогой…

— Последней… — ответил старик, и затаённая печаль послышалась Ма-Хесе в его голосе.

Он снова забрался в торбу. Крышка не открывалась, тогда Ма-Хеса опять извлёк её и продолжил крутить, пытаясь отыскать секрет, открывающий замок. Увлёкшись, он забыл, что дверь в хижину открыта, и даже не заметил тени, которая на мгновение заслонила от него свет, поступавший от двери.

— Нужно потянуть вон за тот стержень, — раздался шёпот.

Она стояла у входа, губы её изогнулись в усмешке.

— Ну чего смотришь? Дёргай!

Он потянул. Крышка поднялась — и изнутри хлынул свет, яркий, как лицо Ра, но холодный, как вода в источнике Хатхор. Ма-Хеса зажмурился, потом осторожно взглянул сквозь пальцы и опустил в шкатулку пальцы правой руки. Запах веков удалил в ноздри, и он, ещё не коснувшись, понял, что лежит в шкатулке.

— Это папирус, — прошептал он. — Я слышу, как листы шелестят, будто дышат…

— Достань их, — сказала красавица. — Посмотрим, что носит мой итеф.

— Ты знаешь, что он — твой отец?

— Мут говорила… что он увезёт нас в страну, где не нужно трудиться, где только наслаждение и покой. — В голосе её звенела горечь, смешанная с иронией. — Ну же, доставай!

Ма-Хеса посмотрел на свет, излучаемый листами. Он звал его, обещал знание, власть, вечность. Но вспомнились слова старца: «Это не твоё дело, отрок».

Он резко захлопнул крышку.

— Нет. Я хотел лишь взглянуть. А это… нельзя.

Ахвере пожала плечами.

— Вот что… Ну, как знаешь.

И она направилась к выходу.

— Постой, — окликнул он. — Скажи, о, огонь моего сердца, как зовут тебя?

Та насмешливо посмотрела на него:

— Ахвере. Проснулся, — добавила, выходя. — Готов в дорогу.

Примечания:

1 — Иб — сердце (др.-егип). У египтян было два обозначения сердца: Хати означало сердце как анатомический орган. Иб — сердце как центр переживаний, воспоминаний, чувств.

7. Где Ра набирает силу

Удаляясь от хижины по заросшей тропе, Ма-Хеса чувствовал на спине взгляд Ахвере — тяжёлый, как камень на сердце. Впереди шёл старик, раздвигая колючие кусты. Под гладкой кожей его спины перекатывались мышцы, будто в них жила сила не одного, а десяти мужчин. Юноша снова удивился: как может столь древнее тело быть столь живым?

Вскоре роща закончилась, и они вышли на открытое пространство. Редкие кустарники и трава покрывали неплодородную каменистую почву, а когда Ра пересел в ладью Сектет1, красная земля раскрыла перед ними свои горячие объятия. Жар хлынул со всех сторон — сверху и снизу, слева и справа, спереди и сзади. Горячий ветер обжигал кожу, и Ма-Хеса натянул край торбы на голову с одинокой косичкой, свисавшей справа. Воздух над Дешрет дрожал, как вода в жертвенной чаше. Каждый вдох Ма-Хесы был сухим, как пепел после жертвоприношения.

Старик же шёл легко, будто не чувствовал солнца. Лишь несколько капель пота блестели на его плечах.

— Хенти2… — выдохнул Ма-Хеса.

Старик обернулся, удивлённый.

— Как ты назвал меня?

— Ты столько дней с нами, что по праву стал главой нашего рода, о почтеннейший…

— Если б знал, кто я, не осмелился бы так звать, — сказал старик, но без гнева. — Чего желаешь?

— Ра сжёг мне плоть, — прошептал Ма-Хеса. — Дай передышку в тени того утёса, пока ладья его не коснётся врат Дуата.

— До заката ещё далеко, — возразил старик. — А мне… мужество начинает изменять.

— Если не скроюсь от взора Ра, Ка покинет меня… — Ма-Хеса пошатнулся.

Старик подхватил его.

— Ладно. Отдохнём.

В глубокой нише скалы, будто выточенной для уставших путников, он усадил юношу и вздохнул:

— Жители болот — все изнежены… Вам ли знать, как выглядит настоящий бог?!

— Но почему он здесь так гневен, о, хенти? — едва вымолвил Ма-Хеса.

— Здесь, — старик указал на запад, — каждую ночь Ра входит в Дуат. У врат его ждёт Апоп, жаждущий поглотить свет. Потому Ра и жжёт землю — чтобы набрать силу к битве. В ваших болотах ему силы не нужны.

Он достал сосуд с водой. Ма-Хеса жадно припал к горлышку. Вода обожгла пересохшее горло, но он пил, не останавливаясь.

— Эй! — старик вырвал сосуд. — Мы лишь ступили на Дешрет. Впереди — долгий путь. И назад — ещё длиннее.

Он сел рядом.

— Очень давно этой же дорогой прошли Яхим и Сену, — сказал он.

— Сену? Кто он? — спросил Ма-Хеса.

— Сену вместе с Яхимом учился в школе писцов в Унуте… Итеф прислал его туда, а затем, через шесть разливов, мут отправила его к Яхиму, чтобы…

Он замолчал, глядя вдаль.

— Зачем? — спросил Ма-Хеса, уже окрепший.

Старик странно посмотрел на него и продолжил:

— Они встретились на том самом месте, где мы отдыхали с тобой напротив Белых стен. На том самом камне сидел Сену и смотрел в сторону реки, где на водах Хапи плавали рыбацкие ладьи.

— Разве он мог видеть эти ладьи? — с недоверием спросил Ма-Хеса. — Ведь городские стены там загораживают Хапи.

— Белых стен тогда ещё не было, — пояснил старик. — Сену сидел на камне, а со стороны Хапи к нему шёл Яхим, который приплыл на большой лодке из Иун-Та-Нечерт. Там были гробницы древних царей, и он собирался войти в одну из них.

— В которую? — спросил юноша, вспоминая громадный херет-нечер в окрестностях Белых стен.

— Ты не видел её, — ответил старик. — Она — за большим пер-джедом.

При воспоминании о стремящемся в небо пер-джеде Ма-Хеса даже вытянул шею, словно стараясь заглянуть за возвышавшуюся над далёкой местностью громаду. Старик усмехнулся, а Ма-Хеса опустил голову, повернулся к нему и спросил:

— Разве их не охраняли?

— Охраняли, — кивнул старик. — Но Яхим знал слова, от которых стражи замирали, как камень.

Примечания:

1 - То есть в полдень.

2 — Глава рода (др.-егип.)

8. Память священных камней

Гробницы охраняли. Здесь покоились тела древних пер’о, а ближе к Хапи — вельмож. Но Яхим не глядел на их усыпальницы. Он шёл к малозаметному некрополю, посреди которого возвышался выделяющийся на общем фоне пер-джед.

Сену следовал за ним неторопливо.

В школе писцов он не отличался усердием, но учителя никогда не наказывали его за нерадивость, только увещевали. Сену слушал и кивал, но слова их стекали, как вода с гладкой чешуи рыбы. Он не избегал товарищей, но и не искал их. В нём всегда чувствовалась тихая уверенность — будто он знал нечто, чего не знали другие.

Выучившись кое-как читать, писать и считать, он одновременно с Яхимом покинул школу. И до сего дня они не виделись.

— Странно видеть в этом древнем херет-нечер новые стены, — сказал Сену, указывая на церемониальную ограду.

Яхим остановился.

— Цари строят не одну гробницу. Тело — в одной, Ка — в другой…

— Не разделится же он на части! — усмехнулся Сену.

— Не болтай, — оборвал Яхим. — Тело будет лежать в одной гробнице, а в других жрецы будут вспоминать его. К тому же нужны отдельные помещения для Ка.

Он снова оглянулся на своего спутника и увидел, что тот иронично улыбается.

— Проверяешь меня? — Яхим пристально посмотрел на Сену. — Ведь я о тебе почти ничего не знаю. Ты откуда родом? Кто твои итеф и мут?

Сену вдруг стал серьёзным.

— Итеф мой всю жизнь в походах…

— Он военачальник? — догадался Яхим, а Сену кивнул:

— Пожалуй, военачальник.

— Тогда и тебе предстоит стать солдатом?

— Скорее нет, чем да, — протянул юноша. — Да это неважно. Скажи, зачем мы здесь?

— Как? — опешил Яхим. — Разве ты не знаешь?

Тот отрицательно покачал головой.

— Моя мут приказала ждать тебя здесь. Я приплыл сюда на лодке…

— Откуда?

— Оттуда, — Сену махнул рукой на юг. — Так что мы здесь делаем?

Яхим помолчал. Получалось, что Сену пришёл сюда, зная ещё меньше, чем он.

— Мы ищем гробницу Сета Перибсена, — задумчиво сказал он.

— Ха! Так чего её искать? Вот же она.

И Сену показал рукой на небольшой сложенный из кирпича пер-джед, к которому они приближались.

— Только зачем она нам? Мы пришли пограбить? Так она охраняется.

Яхим сердито посмотрел на него.

— Не так всё просто.

— Твоя правда, Яхим, — подтвердил Сену. — В детстве я был на этом херет-нечер с итефом. И я тогда подумал — почему Сет Перибсен, сын богов и сам бог покоится среди простолюдинов, а не с царями там, — он посмотрел в сторону царского некрополя.

Яхим пожал плечами. Он пока не знал, насколько откровенным ему можно было быть с Сену и предпочёл промолчать. К тому же, как раз в это время к ним подошёл смотритель.

— Чего вам? — грубо спросил чиновник.

— Нам — к усыпальнице великого пер’о Сета Перибсена, — ответил Яхим, внимательно глядя в лицо смотрителя.

— Нельзя, — отрезал страж и положил руку на кинжал.

По лицу смотрителя обильно стекал пот, и он встряхнул головой, чтобы смахнуть его.

— Жарковато… — сказал Яхим и, запустив руку в суму, извлёк из неё небольшой кувшин. Сделав глоток, он протянул его смотрителю — Как зовут тебя, почтенный?

— Неферамон, — сказал тот, принимая кувшин из рук Яхима.

Он сделал большой глоток, и даже глаза его закрылись.

— Кебех-х-х[1]… — сказал он тихо и лицо его смягчилось. — Кебех-нечер[2].

Он поднял веки и некоторое время бессмысленным взглядом смотрел на Яхима, губы которого беззвучно двигались, словно тот что-то говорил.

— Удивительно… как тебе удалось в такую жару сохранить воду такой холодной, Неферамон, — сказал Неферамон, обращаясь к Яхиму.

Он в очередной раз приложился к сосуду, запрокинул его и даже потряс, чтобы вылилась вся влага до капли.

— Так ты шёл к гробнице? — сказал он. — Саф-Анх говорил мне, что сегодня ночью здесь бегали шакалы, так что будь осторожнее, Неферамон.

С этими словами он протянул пустой кувшин Яхиму и ушёл, бормоча о шакалах.

— Как ты это сделал? — спросил Сену, дрожа. — Научи!

Голос его был твёрдым и требовательным.

— Это несложно, — улыбнулся Яхим. — Вот хочешь сам попробовать?

Он протянул ему кувшин. Сену отступил на шаг назад и отрицательно покачал головой.

— Не смей… слышишь, не смей! — в его голосе послышалась лёгкая паника.

Яхим понял, что тот едва сдерживает себя, чтобы не убежать, и рассмеялся.

— Кувшин пуст. Неферамон всё выпил.

Он посмотрел налево, и смех его тут же оборвался. За стеной гробницы, внутри её, горел свет. Он вгляделся. Яхим помнил, что способен проходить в сердаб через ложную дверь, как Ка — эта способность проявилась у него ещё в детстве. Но свет создавала статуя. Здесь же статуи не было. А свет был.

— Что ты уставился на эту стену? — спросил Сену, подойдя вплотную.

Яхим оглянулся. Сену, уже совершенно успокоившись, с иронией смотрел на Яхима. Тот заколебался было — не проучить ли этого самоуверенного неженку? И уже готов был войти в гробницу через ложную дверь, как когда-то к отцу, но Ка шепнул: «Не трать дары богов на мелочи».

Яхим отвёл взгляд от лица Сену, повернулся и направился ко входу.

Слева и справа от входа были зажжённые светильники, а у стены лежала кучка факелов. Яхим поднял один из них, зажёг от светильника и направился вглубь галереи. Он шёл уверенно, словно бывал здесь уже не раз. На самом деле, он был здесь впервые, но внутреннее зрение вело его вперёд, безошибочно подсказывая нужные повороты. Очень скоро галерея направилась вниз, значит вот-вот они окажутся в погребальном помещении. Яхим слышал поступь Сену позади. Он шёл в пяти-шести шагах за Яхимом и иногда что-то бормотал.

Коридор закончился тупиком. Яхим был обескуражен и стал осматриваться. Он был уверен, что коридор должен привести их к саркофагу. Сену оперся на стену и стоял с безучастным видом.

Яхим вставил факел в предназначенный для этого паз в стене и принялся стучать по стенам в поисках места, где звук станет гулким — признака, указывающего на то, что за стеной пустота. Простучав всё, он развернулся, извлёк факел и пошёл назад. Сену молча шёл за ним. Свернув в один из боковых коридоров, они попали в помещение, уставленное сосудами и глиняными фигурками.

— Кладовка… — сказал Сену, выйдя вперёд и протянув руку к фигурке бога Безы.

— Ничего здесь не трожь! — резко сказал Яхим и оттолкнул его.

— Да что такое… — удивился Сену. — Не украду же я это… — он демонстративно отбросил статуэтку в угол.

Голова бога отлетела — и огонь вспыхнул, ударив в юношу. Тот шарахнулся назад и больно ударился головой о стену.

— Это не просто фигурки, — сердито сказал Яхим. — Над ними совершён ритуал, в них живут Ка богов и людей, с которыми они связаны. Они здесь для охраны гробницы и её помещений. Во всех коридорах такие расставлены. Хорошо ещё, что ты совершил это с Безой, а не с кем-то посерьёзнее.

Сену промолчал. Он и сам знал всё это, но по некоторым причинам был уверен, что гнев богов на него не распространяется.

— Пора покинуть сие место, — сказал Яхим.

Долго бродили они по лабиринту гробницы. Коридоры вели то ввысь, к свету, то вниз — к царству мёртвых. Не раз проходили мимо выхода, но саркофаг так и не нашли. Наконец Яхим остановился, вставил факел в паз стены и молвил:

— Пришло время подкрепить силы.

Он снял суму с плеча, извлёк лепёшки из ячменя и разложил их на постаменте, будто принося жертву богам пути. Сену последовал его примеру. Голод сжал их животы, и они молча поглотили пищу, не прерываясь ни на слово.

— Словно с кухни пер’о вынесено, — заметил, наконец, Яхим, откусывая сочный кусок гуся, что подал ему Сену.

— Хех, — усмехнулся юноша. — Почти угадал, о мудрейший. Моя мут вхожа во дворец в Нехене. Она и собрала мне снедь вчера, когда отправляла к тебе. Но гусь сей — не из царских покоев, а с базара у Хапи.

— Я так и не понял, — сказал Яхим с набитым ртом, — для чего тебя ко мне отправили.

— Мут сказала, что мне нужно набраться мудрости, — он усмехнулся. — Вроде как я недостаточно серьёзен для своего возраста. А ты, вроде как, именно тот человек, у которого мудрость аж через край переливается, как вода в разлив.

В словах его звенела насмешка, но и боль — будто его послали не за знанием, а в наказание. Яхим, не желая бередить раны, обратился к насущному:

— Не понимаю… мой Ка молчит! Где же путь к саркофагу?

— Так ради этого мы весь пер-джед обшарили? — усмехнулся Сену. — Тогда доедай скорее — я покажу тебе.

Яхим замер, не донеся кусок до рта.

— Так ты что же — знаешь, где вход в погребальные покои?

— Конечно, знаю, — сказал Сену. — Я же говорил, что бывал здесь в детстве с итефом. А кому знать тайны сии, как не ему?

— Веди, — Яхим быстро сложил в суму остатки еды и поднялся.

Сену провёл его по коридорам и лестницам обратно в комнату, где Яхим простукивал стены, и топнул ногой по полу.

— Здесь. Саркофаг на глубине двадцати локтей.

— Ты уверен? — спросил Яхим.

— Бывал там, когда южный вход ещё не заложили камнем.

— А зачем? — поинтересовался Яхим. — Мой Ка говорит, что не было у тебя дела в царстве мёртвых.

— Передай своему Ка, — немного язвительно ответил Сену, — что здесь было дело у моего итефа. Я лишь следовал за ним, как тень за телом.

— Как же нам спуститься? — Яхим поднял голову и вопросительно посмотрел на Сену.

— В том я не советчик, — отмахнулся Сену. — Знаю лишь одно: саркофаг — там, внизу. А как туда войти — ищи сам, о мудрейший.

Яхим сел на корточки и принялся осматривать пол. Он был покрыт деревянным настилом, и Яхим, не мешкая, принялся выдирать доску за доской. Дело шло быстро, и вскоре обнажилась каменная плита, вероятно, накрывавшая колодец. Он взглянул на Сену:

— Посвети-ка факелом сюда, — указал он на узкое пространство между плитой и стеной.

В свете огня Яхим различил шов — тонкую черту, будто проведённую пером Джехути. С обеих сторон плиты до стен было около локтя.

— Надо поднять её… — задумчиво сказал Яхим.

— Вдвоём это несложно, — сказал Сену. — Но за что ухватиться? Щели нет… А Ка твой? Не подскажет ли? — на этот раз в его голосе не было иронии.

— Ка говорит: сие — пустяк, — сказал Яхим. — Но сначала доедим.

Они молча доели гуся, и Яхим, огляделся, взял одну из досок, осмотрел её, как плотник осматривает топор, затем достал из сумы камень с острым краем и, ловко обтесав край доски, вставил его в щель и надавил. Плита заскрежетала, поднялась. Он вогнал доску в просвет и крикнул:

— Бери другую — и с той стороны так же!

Вскоре плита была приподнята, закреплена досками, а затем — прислонена к стене. Яхим заглянул вниз, увидел выступы в камне — те самые, что оставляют рабочие для ног и рук, — и начал спускаться.

Оказавшись на дне, он махнул рукой Сену, и тот осторожно опустил ногу в колодец.

— Куда тут ступать? — проворчал он. — Не хочу лететь с такой высоты… Ка не одобрит.

— Впадины чередуются в стенах, — громко сказал Яхим.

— Ведаю сие, — сказал Сену. — Баку прокладывают пути себе.

Кряхтя, он, наконец, нащупал ногой опору и стал спускаться. Факел в руке мешал ему, и он бросил его вниз. Огонь погас, и тьма сомкнулась над ними, плотная, как смола в гробнице.

— Ну вот… — досадливо выдохнул Сену. — Почему не поймал? Как теперь быть? В темноте нам из этого лабиринта будет выбраться непросто…

Яхим промолчал. Гнев кипел в нём, но он знал: в царстве мёртвых гнев слеп, а молчание — зряче. Он прислонился спиной к стене, закрыл глаза ладонями и воззвал к Исет-Ирет[3] — тому, кто дарует зрение во тьме, чей глаз — свет в Дуате. Молитва его была тиха, но сердце билось, как барабан жреца перед жертвоприношением. Тем временем Сену опять выбрался наверх и теперь оттуда доносилось его ворчание.

Мрак начал редеть. Контуры предметов проступили, как тени на папирусе. Этого было довольно.

Яхим поднял крышку саркофага. Скрежет разнёсся по погребальной камере, и сверху донёсся голос Сену:

— Что ты там делаешь? Выбирайся! Пойдём искать новый факел!

Но Яхим не ответил. Он видел мумию — лёгкую, как дитя, высохшую, как тростник под солнцем. Осторожно он поднял её, ощупал основание черепа — и нашёл: пролом сзади, от удара тяжёлой дубины. «Птахотеп убил его», — прошептал он про себя.

Он вернул тело на место и стал ощупывать кости — шею, рёбра, плечи. Нет — ни следа удушения, ни раны от клинка. Только этот удар. Только он.

— Ну скоро? — донеслось сверху. — Чего ты там роешься в темноте?

Яхим перевернул мумию и продолжил исследование. Он не хотел возвращаться сюда снова, и ему нужна была уверенность в том, что погребённый здесь — будь он человеком или богом — умер в результате удара по голове, а не по другой причине. Когда всё тело было тщательно ощупано и осмотрено, Яхим положил мумию на место, вскрыл гортань малым ножом и влил в неё несколько капель из маленького сосуда. Прильнул ухом — и услышал тихий шёпот ответа. Удовлетворённый, он поднял с пола факел и полез наверх, где Сену всё ещё бормотал, как разбуженный дух.

Выбравшись, он схватил Сену за плечо и подтащил к краю шахты.

— Если вновь бросишь что-либо в царство мёртвых без благословения, — произнёс он тихо, но так, что каждое слово вреза́лось в плоть, — я сброшу тебя в эту бездну и накрою плитой, чтобы даже Ба твой не нашёл пути назад.

Сену не сопротивлялся. Мало того, прислушавшись, Яхим понял, что он смеётся. Он выпустил его из рук и прислонился к стене.

— Верни плиту на место, — приказал он.

Сену молча возился с камнем, пока не уложил его обратно. Затем оба двинулись к выходу.

На свежем воздухе Яхим окликнул стражника:

— Твоя очередь дежурить, Неферамон, — сказал он, и тот кивнул.

— Иди, отдыхай, Неферамон, — ответил смотритель и направился к пер-джеду.

— Всё же не пойму, — молвил Сену, глядя ему вслед, — как ты заставляешь людей забывать себя?

— Я не заставляю, — ответил Яхим. — Я лишь временно беру их Ка. Сейчас отойдёт подальше и верну.

— Забираешь Ка? — Сену нахмурился. — Разве сие возможно?

— Возможно, — сказал Яхим. — Смотри.

Он поднял с земли камень и бросил его на землю, привлекая внимание Неферамона. Тот мгновенно обернулся и быстрым шагом направился к ним.

— Эй, вы чего здесь шляетесь?! — сердито крикнул он и протянул руку к кинжалу. — Прочь, пока целы!

— Уходим, уважаемый, — мирно отозвался Яхим. — Не гневайся.

Когда они вышли за ограду херет-нечера, Сену спросил:

— Зачем мы туда спускались? И куда теперь пойдём?

Яхим остановился. Ветер из пустыни шелестел его одеждами, как папирус в руках жреца.

— Мы ищем тело Сета Перибсена, — сказал он. — Того, кто осмелился носить имя врага Хора и всё же был погребён как бог.

И больше не проронил ни слова.

***

— …Яхим не проронил больше ни слова, — сказал старик и обратил взор к Ма-Хесе. — Пора идти, отрок, иначе мы не успеем до темноты.

Ма-Хеса удобно устроился под утёсом, где тень была прохладна, как вода в источнике Хатхор, и вставать ему не хотелось. Но и ходить в темноте по пустыне, населённой духами, рыщущими здесь в поисках Ка и Ба заблудившихся путников, он тоже опасался. Юноша неохотно поднялся и стряхнул с одежд красный песок — тот уже въелся в каждую складку, будто пытался стать частью его тела. Взглянул на небо: ладья Ра склонялась к западу, и прохлада, лёгкая, как дыхание матери, начала стелиться над пустыней.

— Скажи мне хотя бы, — тихо произнёс он, — куда мы идём? Ты стал мягче после встречи с той женщиной… Может, ответишь?

Старик посмотрел на него — не строго, но и не ласково.

— Путь важнее цели, отрок. Иди вперёд и не спрашивай. Так шёл Сену: не зная, зачем, не ведая, куда, — но шёл, ибо в самом пути и есть истина.

Они прошли не более сотни шагов, когда старик остановился и пропустил Ма-Хесу вперёд.

— Так тебе лучше будет слышать мой рассказ, — сказал он. — Я поведаю, куда направились Яхим и Сену после того, как покинули гробницу в Анхтауи.

Он помолчал, будто взвешивал слова на весах Маат.

— Они приплыли на лодке в Абджу, — начал он наконец. — Там Яхим сразу повёл Сену к древнему херет-нечер. Тот возражал: «Надо сначала войти в город, — говорил он, — я знаю эти улицы, здесь живут женщины, чьи песни сладки, как мёд». Но Яхим не слушал. И долго шли они по каменистой дороге, поднятой пылью, пока, наконец, перед ними не предстал херет-нечер — старый, как сама земля, молчаливый, как сердце мумии…

Примечания:

1 — Прохладная (др-егип.)

2 — Божественная прохлада (др-егип.)

3 — Исет-Ирет (jst-jrt), дословно — место глаза, т.е. зрение. Так в Древнем Египте называли Осириса, расцвет культа которого наступил в эпоху Среднего царства. В периоде II–III династий его значение ограничивалось участием в погребальных ритуалах, но он служил аналогом Ра в царстве мёртвых — солнцем потустороннего мира, дарующим его обитателям зрение.

9. Тьма приблизилась

…старый, как сама земля, молчаливый, как сердце мумии, херет-нечер раскинулся перед ними. Сену снял с плеча свою котомку и положил её у ног.

— Ты войдёшь в дом вечности, а я постерегу врата в него, — твёрдо сказал он. — Я всё равно бесполезен в твоей магии.

— Нет, дружок. Пойдём вместе.

Сену повесил на плечо свой мешок и неохотно поплёлся вслед за Яхимом. Вокруг было тихо, и ни души поблизости.

— Почему здесь так тихо? Ведь сие — царская усыпальница. Почему не охраняется?

— Охраняется, — буркнул Яхим. — Я позаботился, чтобы сегодня нам не мешали. Знаешь, потеря Ка, даже временная, оставляет след на всю жизнь. Пока Ка нет, тьма вселяется в тело. И чтобы изгнать её…

Он замолчал, уйдя в себя.

— Ну? — нетерпеливо спросил Сену. — Что нужно?

Яхим не ответил.

— Меня колдовство всегда манило, — сказал Сену, зевая. — Научишь, когда всё сделаешь?

Как раз в это время они подошли ко входу в пер-джед. Сену встал у стены и сказал:

— Я тут посмотрю, чтобы никто не приближался. А ты сходи внутрь один, — он упрямо посмотрел на Яхима.

Тот заколебался, но кивнул:

— Хорошо, побудь здесь, — и направился вдоль стены, обходя гробницу с западной стороны. — Никуда не уходи! — крикнул он, скрываясь за углом.

Сену озадаченно вздохнул — куда это он пошёл, если вход в пер-джед прямо здесь, в нескольких шагах? Он присел у стены. Едва он расслабился, как Ка заговорил:

— Разве достойно тебя лениться, о, сын великого воина?

— Оставь! — вслух возмутился Сену. — Хватит, как дома!

Послушав голос, он привёл следующий аргумент:

— Зачем мут послала меня с этим… сыном какого-то секаи[1]? Не саур даже, а сакет!

Но Ка не унимался.

— Почему я должен подчиняться безродному? — возмущался Сену. — Если бы не мут… Да, — кивнул он, — это же мут сказала мне быть ему всё равно, что баке…

И Сену возмущённо сплюнул.

Он довольно долго возмущался то вслух, то про себя, то бормоча что-то, что невозможно было разобрать, даже находясь рядом. Похоже, что Ка здорово донимал его своими упрёками, а может статься, и угрозами. Наконец, Сену бросил с досадой:

— Ладно! Как вернётся — пойду, куда скажет!

Именно в этот момент из пер-джеда вышел Яхим. Сену даже подскочил от неожиданности. С его головы слетел развязавшийся клафт, обнажив чёрный парик.

— Ты как… ты откуда? — растерялся Сену. — Ты как туда попал? Неужели здесь есть вход, о котором я не знаю?

Яхим отрицательно махнул головой.

— Нет здесь входа, о котором ты не знаешь. Просто я… — он задумался. — Неважно. Пошли.

***

Старик замолчал. Ма-Хеса спросил:

— Когда это было, о, хенти?

— Шесть пер’о сменилось с тех пор, — ответил старик. — Нынешний строит величайшую гробницу… но он не знает, зачем.

— Он строит для себя!

— Он не знает, — упрямо повторил старик.

— А кто знает? — спросил Ма-Хеса.

— Теперь знаю я один, — ответил старик и опять замолчал.

— А раньше?

— Раньше знал Яхим.

— Он твой предок? — догадался Ма-Хеса. — И это знание передаётся от итефа к сауру?

Старик молчал.

— Ты выбрал меня, потому что некому передать? — настаивал Ма-Хеса.

Старик махнул рукой.

— Болтун, — отмахнулся старик. — Смотри.

Ма-Хеса посмотрел на запад, где на фоне багряного неба, чётко вырисовывался пер-джед из кирпича — высокий, одинокий, как длань бога.

— Нам туда? — удивился он. — Мы тоже идём в гробницу?

Старик снял у него с плеча торбу.

— Они что-нибудь нашли в той гробнице? — спросил Ма-Хеса.

— То же, что и в первой. Но при спуске в подземелье у них оборвалась верёвка, и они едва не остались в нём навсегда.

— Как выбрались?

— Сену вспомнил, что у гробницы есть галерея для саркофага. Она была засыпана камнями…

— И они вдвоём расчистили коридор до выхода? — недоверчиво спросил Ма-Хеса, вспомнив, что подобные галереи достигали сотни локтей в длину.

— Галерея была завалена лишь в двух местах — локтей по пять, — ответил старик. — Пришлось потрудиться, но к рассвету они выбрались…

Ладья Ра уже скрылась в Дуате, когда они подошли к херет-нечер. Здесь был небольшой погребальный комплекс, а выложенный из кирпича пер-джед был здесь самым высоким.

— Ты останешься здесь, — сказал старик. — Если меня не будет слишком долго, бери факел и иди за мной.

Он взял со стены пер-джеда два факела и поджёг их. Один вставил обратно в углубление в стене, а со вторым направился к гробнице.

— А где мне там искать тебя? — спросил Ма-Хеса. — Сам рассказывал, какие в таких пер-джедах запутанные коридоры…

— Здесь нет путаницы, — повернулся к нему старик. — Сразу от входа свернёшь налево и пойдёшь по коридору до спуска. Внизу найдёшь погребальную камеру — в этой камере я и буду. Если я буду не в себе, хватай меня и вытаскивай.

С этими словами старик скрылся во тьме. Лишь красные сполохи от его факела ещё мгновение играли на камне — и погасли. Ма-Хеса поежился: воздух вокруг вдруг потяжёлел, словно пропитался запахом старой пыли, гнилой влаги и камня, веками не видевшего солнца.

Примечания:

1 — Секаи — презрительное именование земледельца. От «сека» — пахать, тягловый бык.

10. Морок

Ма-Хеса поежился и, пройдя вдоль стены, осмотрел её при свете факела. Она была сложена из кирпичей — серовато-бурых, скреплённых известковым раствором, местами осыпавшихся, источенных временем. Углы, издали казавшиеся ровными, были сбиты, как плечи побеждённого воина.

Он вспомнил пер-джед Нечерихета — громаду, что наводила трепет за день пути. А здесь — скромная усыпальница, но всё же возвышающаяся над могилами простолюдинов, чьи ямы едва достигали пяти локтей и обмазывались глиной, как хижины рыбаков. Такие погребения никого не интересовали, здесь лежали те, кто ничего в жизни не нажил, и в страну Хентиаменти им было взять нечего.

Но пер-джед — лакомый кусок для грабителей: рядом ни души, только скулёж шакалов изредка раздаётся над окрестностями. Никто не стережёт его. И всё же… он не разграблен. Или разграблен? Зачем старик туда пошёл? Может быть, здесь погребён его родственник, и старик пришёл сюда, чтобы совершить приношение Ка? Но проделать такой огромный путь только ради того, чтобы поклониться чьему-то Ка? Ма-Хеса отрицательно покачал головой. Нет, тут что-то не так.

Он обошёл вокруг пер-джеда и встал у входа. Уже совсем стемнело, и, если бы не факел, то свет исходил бы только от ладьи Джехути, которая находилась высоко в небе. Факелы очень старые, плохо горят и сильно дымят. Нелегко старику сейчас в пер-джеде… Не сходить ли к нему?

Ма-Хеса неуверенно мялся у двери. Входить в пер-джед ему совсем не хотелось. Говорили, что в этих старых гробницах обитают духи, в том числе, и весьма зловредные. На болотах, где он жил, такие пер-джеды были редкостью, но рассказывали о них всякое. Ма-Хеса вспомнил, что один из смотрителей как-то раз встретил в гробнице высохшее обезглавленное тело, которое оторвало у него голову, водрузило на свои плечи и ушло, оставив свою жертву валяться на полу, где вскоре его и обнаружили встревоженные товарищи. В другом случае хем-ка[1], зашедшего в древний пер-джед, нашли мёртвым прямо напротив места, где тот, по-видимому, исполнял поминальный культ Ка погребённого. Никто не знал в точности, зачем жрец вошёл именно в эту гробницу, но поговаривали, что его интересовал не столько Ка, сколько разложенные вокруг драгоценности.

Он ещё раз обогнул гробницу. Ночь поглотила землю. Ладья Джехути уплыла за пер-джед, и теперь Ма-Хеса стоял в тени стены.

— Налево до спуска… — вспомнил он. — Но сейчас — ещё не «слишком долго».

Ма-Хеса пожал плечами и отошёл от пер-джеда. Слишком будет, когда начнёт светать, а до тех пор можно просто спокойно ждать. Он зябко повёл плечами. Ночь окутала его холодом, словно покрывалом Осириса. Сначала она освободила его от дневного жара, но теперь, когда камни остыли, становилось холодно. Ма-Хеса огляделся в поисках дров для костра, но вокруг, куда ни глянь, были только песок и камень. Он посмотрел на связку факелов, сложенных у входа в пер-джед. Ну а что… не замерзать же?

Вскоре рядом с расположившимся на камне Ма-Хесой пылал костёр. Он как можно ближе придвинулся к огню и грел руки о поднимающееся пламя. Тепло снова вошло в его тело, и юноша расслабился. Страхи улетучились. «Может, это гробница его итефа или шена[2]…» — подумал он, глядя на стены. Юноша вспомнил шкатулку из слоновой кости, лазурит на замке… Слоновую кость доставляли из Та-Сетих[3], и искусные резчики кести — те самые, что извлекали из камней заключённую в них совершенную форму — оживляли мёртвый материал, впуская в него Ка, как при обряде отверзания уст и очей. Да, родом он из знати…

Факелы прогорели, оставив после себя кучку мерцающих углей. И только один факел, оставленный Ма-Хесой в настенном пазе, всё ещё разгонял темноту вокруг входа. Порыв ледяного ветра разметал пепел от прогоревшего костра. Ма-Хеса закутался в передник, вскочил и, подпрыгивая, стал бегать вокруг кучки тлеющих углей. Небо над горизонтом начинало светлеть, а холод всё усиливался. Дрожа, Ма-Хеса бросился в коридор. Убегая от холода и ветра, он, не рассуждая, пробежал влево и, забежав за поворот, промчался ещё десятка два локтей, петляя вместе с коридором. Здесь не было ветра, и воздух был теплее. Но тьма сомкнула вокруг него свои объятия — все факелы сгорели в костре, и теперь света не было. Он шёл, держась за стену, и вдруг — свет. Зеленоватый, слабый, будто дыхание змея Апопа. И тут же на него обрушилось безразличие, тяжёлое, как камень. Свет исчезал сразу, как только Ма-Хеса пытался его разглядеть, и появлялся вновь, когда он отворачивался.

— Зачем мне помогать ему? — вслух пробормотал он. — Он мне не итеф…

Он медленно по стене опустился на холодный каменный пол. Глаза его закрылись, и Ма-Хеса почувствовал, что проваливается в сон или, скорее, забытье. Тяжёлый морок навалился на юношу, и только откуда-то издали доносился до него голос Ка:

— Ты сам назвал его хенти, — напомнил он. — Или это была хитрость, чтобы задобрить?

— Но я не хочу никуда идти. Уже глубокая ночь, я буду спать.

Сказав так, Ма-Хеса растянулся и, положив под голову кулак, подтянул колени к животу. В такой позе он собрался заснуть, но лёд от каменного пола проникал внутрь и не давал возобладать нахлынувшей апатии. Поворочавшись немного, он приподнялся и снова сел у стены. Тут же Ка снова накинулся на него откуда-то издали:

— Вставай, Ма-Хеса. Вставай и иди к свету. Вставай, Ма-Хеса, вставай…

Со стоном Ма-Хеса поднялся с пола и медленно побрёл туда, откуда доносились слабые сполохи. Из под ног разлетались мелкие камешки и осколки глиняных кирпичей. Чтобы не потерять в темноте ориентацию, он правой рукой держался за неровную стену, покрытую выбоинами и трещинами. На ходу юноша буквально проваливался в сон, и тогда ноги его подкашивались, он медленно падал на колени и просыпался.

Времени вокруг словно не существовало, а окружающее пространство было вязким, как смола. В полной слепоте, едва передвигая ноги, Ма-Хеса шёл вперёд. И вот — лестница. В ноздри ударил запах луговых трав, смешанный с ладаном и воском. Он и не заметил, как оказался внизу, а там — грот, залитый мягким светом, льющимся из стен. Посреди грота — саркофаг, открытый, и из него бьёт в потолок столб света. Внутри — тело мужчины, румяное, гладкое, будто это путник зашёл преклонить голову до рассвета. На стенах — благодатные Тростниковые Поля Иалу: полба в три роста, рыба — с лодку каждая, слуги — вечно в трудах. Хозяин сердаба нанизывал на острогу громадную рыбину, а начальники руководили — одни полевыми работами, другие — сбором сочных плодов, третьи — постройкой большого дома для господина.

Ма-Хеса обошёл саркофаг, чтобы рассмотреть красочные рисунки поближе, и замер. На коленях в позе глубокого поклона с вытянутыми вперёд руками у постамента сжалось тело старика.

Ма-Хеса тут же забыл про рисунки на стене и подошёл к нему.

— Хенти! — громко сказал он, тряся его за плечо. — Хенти, вставай! Пора идти.

Но говоря это, Ма-Хеса уже понимал, что разбудить старика не удастся. Сам Ма-Хеса чувствовал себя полумёртвым, а ведь он только прошёл сюда от входа. Старик же провёл здесь половину ночи. Ба его уже, наверное, путешествовал по пустыне в сопровождении духов и стоило большого труда призвать его обратно.

Ма-Хеса схватил его подмышками и потащил к лестнице, что ему удалось неожиданно легко, словно обитавшие в гробнице духи Дуата ему помогали. Пятясь и волоча по ступеням свою ношу, уже когда потолок скрыл от него половину помещения, юноша издали сумел разглядеть источник света в саркофаге — это была стопка папирусов. А у стены на боку валялась шкатулка слоновой кости с открытой крышкой.

Вот зачем они шли сюда.

Вот зачем он нёс её от самых болот.

Книга вернулась домой.

Примечания:

1 — Хем-ка — жрец, специально нанимаемый для отправления культа Ка.

2 — Шен — брат.

3 — Та-Сети (tȝ-stj) — область, лежащая за нильскими порогами, южная часть Египта и лежащая ещё южнее Нубия.

11. Освобождение

Странная книга, излучавшая свет, осталась в подземелье, а старик лежал у кострища, где ночью грелся Ма-Хеса, и спал. Грудь его мерно вздымалась — ту-дук… ту-дук, слышал Ма-Хеса, приложив к ней голову — ровный стук хати, будто сердце Джехути отсчитывало часы жизни.

Одежда на нём была изорвана, но Ма-Хеса не думал об этом. Он прижимался ухом к груди старца, вливал капли воды ему в рот, ощупывал члены — не деревенеют ли. Вина жгла его: если бы он не боялся, вошёл в гробницу раньше, всего этого не случилось бы.

И страхи-то его были не напрасными — волоча тело старика по коридору, он слышал голоса, призывающие его вернуться. Он даже ощутил несколько прикосновений того, кто пытался слабыми толчками направить его обратно — в погребальное помещение, где, вопреки традиции, был и сердаб. Но Ка шептал: «Спасай его».

И всё же изнутри Ма-Хесу жгло ощущение того, что зайди он в пер-джед пораньше, может быть даже сразу вслед за стариком, случившегося удалось бы избежать, и сейчас они шли бы обратно — в хижину, где ждала его красавица Ахвере. При воспоминании о проведённой с ней ночи, в груди сладко заныло.

Ладья Атет уже прошла половину своего пути[1], когда старик, наконец, открыл глаза и мутным взглядом посмотрел на сидящего подле него Ма-Хесу. Он повёл рукой, которая сразу упала, и Ма-Хеса тут же услужливо поднёс к его губам сосуд. Старик сделал несколько глотков, оперся на камень и, кряхтя, сел, прислонившись к нему спиной.

— Надо… идти… — с трудом сказал он, глядя на юношу.

— Ноги твои не удержат тебя, о, хенти, — возразил Ма-Хеса. — Ка твой лишь сейчас вернулся.

— Здесь… опасно, — выдохнул старик. — Он отпустит меня только тогда, когда мы уйдём.

Он сел, прислонившись к камню, и уставился в голубой океан неба, где плыла ладья Ра.

— Силы… не вернутся…

Ма-Хеса не стал спорить. Ему и самому хотелось поскорее уйти прочь от этого места, где ночь говорила на языке духов.

Старик поднялся, пошатнулся — и пошёл. Ма-Хеса подхватил суму и подставил ему плечо. Долго шли молча, оставляя следы на пыльной дороге. Когда пер-джед стал лишь точкой на горизонте, старик оглянулся:

— Теперь он отпустил меня.

Лицо его осунулось, морщины легли глубже — не от лет, а от того, что плоть съёжилась. Он поглядел на Ма-Хесу, удивлённому этими внезапными переменами, и сказал:

— Тебе остаётся лишь довести меня до Анхтауи, — сказал он.

«Но сначала доведи его до утёса, — услышал Ма-Хеса голос Ка. — Там, в тени, вы оба отдохнёте и наберётесь сил.

— Зачем мы шли так далеко? — спросил Ма-Хеса у скалы, где они снова укрылись в тени. — Люди идут, чтобы взять. Ты же — оставил самое ценное.

Старик занял место в нише, а Ма-Хеса расположился с краю и, ожидая, когда солнечная ладья покроется красным, уставился в сторону пустыни Дешрет.

— Что ты видел в гробнице? — насторожился он.

— Шкатулку из слоновой кости, — ответил Ма-Хеса. — Я помню её с детства. За неё можно было бы купить поле полбы…

— Жаль тебе её? — сощурился старик. — Почему же не забрал?

— Там, внизу, я думал только о тебе. Лишь выйдя, вспомнил о цене.

— Ты спас меня, — кивнул старик. — Ибо, останься я там, Ка мой стал бы рабом хозяина гробницы, а Ба — никогда не увидел берегов небесного Хапи. Теперь я свободен. Могу умереть…

Он помолчал.

— Много лет назад Яхим и Сену тоже стояли у этих стен. Они всё искали тело Сета Перибсена…

Примечания:

1 — То есть, солнце прошло половину пути от восхода и до полудня — примерно девять часов утра.

12. Три гробницы

— Ну да, — сказал Яхим, когда они с Сену вышли на берег из большой парусной лодки. — Мы ищем место погребения пер’о Сета Перибсена правогласного, ты всё помнишь верно.

— Но ведь мы уже были в его гробнице — там, в Анхтауи.

— В одной из них, о Сену. Всего их три. Надлежит же найти ту, где покоится его хат.

— А разве в Анхтауи не…

— Не знаю, — ответил Яхим. — Это и нужно выяснить.

Сену сбился, глаза его расширились.

— Хочешь сказать…

Яхим кивнул.

— Но зачем?

— Мой Ка шепчет: два двойника были погребены под видом пер’о, чтобы сбить с толку врагов. Нам нужно найти хат настоящего Перибсена. Мне это поручила… одна жрица по имени Сешат.

Сену остановился и молча ждал подробностей. Яхим заметил уже, что иногда в его виде появлялась властность. И он невольно уступал своему товарищу и подчинялся ему. Так и сейчас — увидев выпрямившегося и сложившего руки на груди Сену в позе отдающего приказания, он склонил голову как перед повелителем.

— Дело в том, — начал он, поднимая очи, — что Перибсен умер не своей смертью. Его заманили в ловушку и ударили по голове.

— Кто посмел? — нахмурился Сену.

— Этого не скажу. В этом замешаны те, кто говорит с богами. Но слушай: после школы писцов в Унуте ты уехал домой, а я учился в школе жрецов Порядка в Иун-Та-Нечерт. Ныне у меня испытание — я должен найти истинную гробницу.

— А меня зачем призвали? — недовольно спросил Сену.

Яхим развёл руками.

— Сие есть тайна и для меня. Мне сказали, что в Анхтауи меня будет встречать человек, которого я знаю. Им оказался ты.

Сену прошёлся туда-сюда по небольшой площадке под утёсом, куда они пришли во время разговора. Затем обернулся:

— Ты сказал: два двойника. Значит, эта — третья…

— Последняя.

— Что уже ведомо?

— У обоих — череп пробит в одном месте. Но…

— Но ударить можно и после смерти, — кивнул Сену. — Что ещё?

— Ритуал одинаковый — их погребали, как пер’о.

— По-другому нельзя, — согласился Сену. — Иначе подмена стала бы явной.

Он вгляделся в Яхима:

— А что, если и здесь — то же самое?

Яхим улыбнулся:

— Думаю, задача уже решена. Но нужно убедиться.

Сену тут же стал юношей — любопытным, нетерпеливым.

— Как? Расскажи!

Но Яхим молча двинулся вокруг скалы.

Обогнув утёс, они оказались возле небольшой хижины. Молодая девушка, светлая, как утро, стояла на пороге и приветливо смотрела на обоих. Сену шагнул к ней, но Яхим покачал головой и продолжил путь по пыльной дороге в сторону рощи, которая начиналась в сотне локтей.

— Надо бы отдохнуть с дороги… — начал Сену, догнав его.

— Отдохнёшь на обратном пути, — сказал Яхим. — Сперва — дело.

Сену оглянулся, махнул провожавшей их взглядом девушке рукой, пробурчал что-то недовольно, и покорно пошёл вслед за Яхимом.

— Я не могу понять… Яхим, постой, — Сену поднял столб пыли, догоняя товарища. — Не могу понять — зачем столько тайн?

— Сет Перибсен — не простой царь. У него слишком много врагов. Будь у него одна гробница, шакалы обглодали бы его хат до восхода Ра.

— Но ведь можно разорить все три гробницы, — возразил Сену.

Яхим покосился на него:

— И навсегда закрыть себе дорогу на Тростниковые поля? Не думаю, что есть такие безумцы. Те, кто может желать отмщения Сету Перибсену за предательство[1], прекрасно знают о том, что есть несколько погребений. Нет. Они смирились: пер’о — вне их досягаемости.

— Но кто же это? Кто эти люди, которые осмелились поднять руку на великого пер’о? — в голосе Сену звучала тревога.

— Да ты чего так переживаешь? — Яхим даже остановился, чтобы посмотреть на своего товарища. — Они своего добились и больше никому не угрожают.

Сену умоляюще посмотрел на него, указав взглядом назад, где ещё виднелась маленькая женская фигурка.

— Нет, — отрезал Яхим.

К вечеру они достигли одинокой гробницы, окружённой курганами. «Вот он — последний рубеж истины», — услышал Сену голос Ка.

Примечания:

1 — Фараон Перибсен считается одним из главных виновников разделения Древнего Египта на два царства после того, как его предшественники приложили немало сил для объединения его под единой властью.

13. Бездна

— …к вечеру они достигли одинокой гробницы, — сказал старик. — Той самой, где мы с тобой побывали.

— И нашёл Яхим разгадку?

— Да, все догадки Яхима подтвердились. Но несчастья этого мира тогда только начались, — сказал старик.

— Поведай же мне о них, о, хенти, — попросил Ма-Хеса.

— То, что свершилось в той гробнице, навлекло на Кемт мор, голод и бесконечные страдания, — сказал старик. — Яхим всю жизнь боролся с ними, не ведая истинной причины. А знал бы — спас бы мир одним лишь движением руки.

Он помолчал, глядя на темнеющий океан Нут над головой.

— Но холодает, сынок…

Старик впервые назвал его так. Ма-Хеса изумлённо воззрился на старца.

— Набери щитовых веток[1] и разведи костёр…

Когда пламя весело затрещало, разгоняя мрак царства Сета, они уселись поближе к огню и старик продолжил:

— В погребальном помещении Яхим увидел то же, что и ты. Яхим тут же кинулся к саркофагу, а Сену — к ларцу из слоновой кости у стены…

***

Сену увидел у стены ящик из слоновой кости.

— Не трожь, — воскликнул Яхим, склоняясь над телом в саркофаге, но не спуская глаз с Сену.

— Лишь загляну внутрь… — отозвался юноша и, надавив на рычаг замка, приподнял крышку.

Из-под неё хлынул свет, ярче, чем лик луны в ночь Исет.

Сену зажмурился и, чтобы освободить руки, поставил торбу у стены.

— Что это? — спросил он, ощупывая скреплённые листы. — Папирус? Заклинания для Ба?

— Это книга Джехути, — ответил Яхим. — Она содержит священное число Джехути, а своему владельцу приносит вечную жизнь…

— Вечную жизнь? — Сену так и замер с открытым ртом. — Но тогда…

Он посмотрел на саркофаг.

— Этот человек добровольно отказался от бессмертия, — пояснил Яхим, — дабы не навлечь на Кемт великих бедствий.

— Значит, это не Сет Перибсен? — спросил Сену, подходя ближе.

— Похоже, что нет, — ответил Яхим, вглядываясь в пузырьки, что поднимались из гортани хата, куда он вновь влил несколько капель из малого сосуда.

— А что за священное число в ней?

— Число сие поддержанию Маат способствует… — ответил Яхим, убирая сосуд и поворачивая тело в саркофаге.

От Сену не укрылись действия друга.

— Так дело сделано? — спросил он. — Можем идти?

— Да. Лишь уложу хат, как подобает. Этот великий человек отрёкся от земных наслаждений ради блага Кемта и позволил убить себя, дабы сохранить Маат. Он достоин почитания.

Сену присоединился к нему. Вдвоём они быстро уложили тело умершего и накрыли саркофаг крышкой.

У выхода Сену вдруг хлопнул себя по лбу.

— Торбу оставил у стены! Я быстро — жди меня.

Прежде чем Яхим успел возразить, Сену вырвал факел из его руки и скрылся за углом. Вскоре он вернулся с торбой на плече. Молча кивнул Яхиму — и они двинулись в путь.

Всю дорогу Сену был задумчив. На вопросы Яхима отвечал невпопад, будто душа его бродила не по пустыне, а по лабиринтам Ра-Сетау.

***

— А переночевали они здесь, где и мы с тобой сейчас, — сказал старик. — В этой самой нише Сену уснул, подложив торбу под голову. А Яхим устроился там, где сидишь ты. Давай же и мы, отрок, дадим нашим Ка отправиться в их странствие по землям Дуата…

С этими словами он лёг на бок и почти мгновенно уснул.

Ма-Хеса свернулся у углей и едва смежил очи, как… увидел её.

Ахвере стояла перед ним, прекрасная, как луна над Хапи. Она легла рядом на холодные камни, и руки её, нежные, как лепестки лотоса, начали ласкать его лицо. Поцелуи её были сладки, как мёд из святилища Хатхор, и тела их слились в едином пламени.

Когда огонь их тел утих, она прошептала:

— О, огонь моего сердца! Хотела б я жить с тобой вечно. Скажи, любимый — желаешь ли и ты провести со мной вечность?

— О, прекрасная Ахвере! — воскликнул он. — Твои мечты — мои мечты. Кто откажется от блаженства рядом с тобой?

И снова уста их соединились. И снова, когда страсть улеглась, она спросила то же — вторично, как того требует закон заклинаний.

— О, огонь моего сердца! Хотела б я жить с тобой вечно. Скажи, любимый — желаешь ли и ты провести со мной вечность?

— О, прекрасная Ахвере! — восторженно отвечал юноша. — Твои мечты — мои мечты. Кто откажется от блаженства рядом с тобой?

И в третий раз, когда они лежали на ложе, сотканном из света и тени, она повторила:

— О, огонь моего сердца! Хотела б я жить с тобой вечно. Желаешь ли и ты того же?

— Желаю! — воскликнул Ма-Хеса. — Навеки!

Она коснулась его там, откуда пламя любви воспламеняет душу, и тихо сказала:

— Но вечность закрыта для смертных, любимый. Нам дана лишь короткая жизнь на земле.

— Зато в Дуате мы не расстанемся! — воскликнул он, стремясь к её устам.

Но Ахвере отстранилась.

— Ты знаешь, что оставил старик в пер-джеде?

— Да, любовь моя, — прошептал он. — Книгу Джехути. Она дарует бессмертие.

— Тогда сходи и принеси её мне, — сказала она. — И мы будем вместе — не на час, не на год, а навеки.

— Хорошо, любимая, — сказал он. — Дай мне ещё раз насладиться тобой, и я немедленно отправлюсь в путь…

— Потерпи, о, огонь моего сердца, — сказала она. — Я оставлю тебя ныне. Но мы соединимся вновь — когда ты принесёшь мне Книгу…

Туман обвил Ма-Хесу, как пелена Наунет. Когда он рассеялся — Ахвере не было. Юноша открыл глаза. Луна стояла высоко, покрывая серебром пустыню. Старик спал безмятежно. Угли едва тлели. Были ли ласки красавицы Ахвере? Или то всего лишь грёзы странствующего Ка?

Сон… или не сон?

Он встал, подгрёб угли поближе к старику, бросил на огонь хворост — и побежал в пустыню, будто за ним гнались демоны Ра-Сетау.

Один он добежал до пер-джеда и, остановившись у входа, упёрся руками в колени, чтобы унять дыхание. Над ним, в небе, ладья Джехути лила серебро на пески Дешрет, освещая его спину, будто сам бог письма следил за ним.

Когда жар в груди утих, Ма-Хеса снял со стены последний факел, зажёг его — и ступил во тьму.

Тотчас же сонное забытьё окутало его, как пелена Осириса. Но странно: чувства обострились. Он шёл быстро, уверенно, по знакомому пути — мимо стен, мимо поворотов — прямо к лестнице.

И лишь ступив на первую ступень, услышал:

— Он опять идёт, о возлюбленный моего Ка… — прошелестел женский голос будто из самой каменной плоти.

— Это не он, о краса моих очей, — отозвался мужской, глубокий, как гул в храме. — Это юноша, что похитил его у нас.

— Можешь ли проникнуть в хати его и узреть помыслы?

— Ясны они мне, как красные воды в день поднимающегося Хапи…

— Чего же он хочет?

Ма-Хеса уже стоял в погребальном покое. В самом центре его — саркофаг, а у ног погребённого — Книга, излучающая свет, подобный луне в ночь суда Владыки царства мёртвых.

— Он хочет опять украсть наше сокровище, о свет моего иб… — донеслось с болью.

Слово «украсть» ударило Ма-Хесу, как кнут. С молоком матери он впитал: вор — не человек, его сердце не выдержит веса пера Маат. А здесь — два свидетеля, два духа, чьи Ка навеки связаны с этой гробницей. Совершить бета́[2] — значит лишиться Ба, обречь себя на вечные скитания в пустыне Дуата, где даже шакалы не станут рыть яму для тела.

Ка требовал: беги отсюда, иначе — вечный позор, а то и изгнание.

— Чего ты боишься? — прошептала Ахвере в сердце его, сладко, как мед в чаше. — Возьми книгу — и будешь вечен. Боги не смогут коснуться тебя.

Ма-Хеса шагнул.

— Остановись, отрок, — прогремел гневный мужской голос. — Прикоснёшься к святыне — и сердце твоё утяжелится!

— Если любишь меня — возьми её! — крикнула Ахвере. — Во имя любви — обязан!

— Коснись — и гнев богов сожжёт тебя! — воскликнула женщина.

— Ты потеряешь мою благосклонность, если испугаешься этих глупых угроз, — мягко сказала Ахвере, но в тоне её голоса он услышал напряжение. — Возьми книгу и приходи ко мне, не слушай этих беспомощных духов. Они — лишь Ка, запертые в стенах. Они бессильны. Ты — сильнее.

Ма-Хеса выпрямился.

— Отдайте книгу! — крикнул он, стараясь, чтобы голос звучал, как у воина. — Иначе сам заберу!

— Ни шагу дальше! — грянул голос.

И пол треснул.

Перед ним зияла бездна, чёрная, как сердце Апопа. Она расширялась, пожирая камень. Юноша невольно отступил назад.

— Поторопись! — крикнула Ахвере. — Или забудь обо мне навеки!

Перед глазами — её образ. В руках — её тело.

— Да, Ахвере! — закричал он, зажмурился — и прыгнул.

Схватил папирусы — и огонь обжёг ладони, будто сама богиня Сехмет явилась помешать ему. Свитки упали.

— Шкатулка! — крикнула Ахвере. — Положи книгу в неё!

Он увидел её — у стены, за пропастью. Крышка распахнута, замок — открыт. Он бросил взгляд на бездну — уже два локтя, но перепрыгнул, схватил шкатулку, вернулся.

Накрыл книгу, потащил по полу, перевернул — и запер замок.

— О, великий Джехути! — воскликнула женщина в отчаянии. — Неужели допустишь, чтобы недостойный похитил то, за что мы отреклись от земных радостей?

Бездна достигла его роста.

Ка кричал: «Верни. Повинись. Иначе — погибнешь».

Ма-Хеса поднёс шкатулку к саркофагу…

И вдруг — Ахвере на лестнице. В полупрозрачном одеянии, как богиня ночи. В глазах её — призыв и проклятье.

Он прижал ларец к груди — и бросился к ней.

— Прощай, свет! Вернись, тьма! — закричали голоса в муке.

И ноги его коснулись земли по ту сторону пропасти…

***

Утром, когда старик проснулся, Ма-Хеса сидел, прислонившись к скале, и жевал пресную лепёшку. Взгляд его был пуст, будто Ба ещё бродил по коридорам Дуата, не найдя пути назад.

Старик приподнялся на локтях. Руки его, ещё накануне крепкие, как стволы финиковых пальм, — теперь дрожали, кожа стала бледной и морщинистой, как папирус после пожара. Он поднялся на трясущихся ногах и, тяжело дыша, опустился рядом с юношей.

— Придя на побережье, Яхим и Сену не нашли свою лодку, — продолжил он, как будто и не было ночи с её видениями. — Хозяйка хижины сказала им: грабители увезли судно, а сама она спаслась лишь потому, что спряталась в расщелине утёса, пока те рыскали по окрестностям в поисках добычи…

Примечания:

1 — Щит (šyt) — тамариск, низкорослое дерево или кустарник с мелкими чешуйчатыми листьями и нежными розовыми цветами.

2 — Одно из понятий греха в Древнем Египте.

14. Три гробницы, один царь

— Я спряталась от них в расщелине утёса… — сказала хозяйка хижины. — Они не искали меня — им нужна была ваша лодка…

Яхим нахмурился, а Сену, казалось, вовсе не огорчился. Он с широкой улыбкой смотрел на молодую красавицу, стоящую перед ними.

— Молви, о, дочь Хатхор, — сказал он, и Яхим бросил на него осуждающий взгляд, — есть ли под сенью кровли твоей пристанище для двух уставших путников?

Женщина скромно опустила очи.

— Коли не возгнушаетесь под покровом Нут преклонить головы — найдётся. Но, может быть, вы голодны? — она жестом пригласила Яхима и Сену во двор.

— Поесть немного я не откажусь, — сказал Яхим, — но задерживаться надолго мы не можем…

На низком столике в саду уже были разложены ячменные лепёшки, сушёная рыба, сочные фрукты. Под столиком стояли кружки из ила. При виде их сердце Яхима сжалось — такие же были и в доме его детства.

— Откуда сие? — спросил Сену, набрасываясь на еду. Он огляделся по сторонам. — Ни сада, ни полей, ни рыболовной сети…

— Братья и сёстры с левой стороны[1] присылают, — ответила она.

— Что тебя удерживает в сём пустынном месте, вдали от нив? — невнятно пробубнил Сену, набивший рот рыбой и лепёшками.

— Под кровом моей мут живу я, — ответила она. — Нуждается он в пригляде. К тому же… — она замолчала.

— К тому же… — повторил Сену, снимая со стола тяжёлый кувшин и переливая из него напиток в ильную кружку. — Вино стынет в глине, как роса на лотосе! — удивился он. — Обычно только пивом встречают в бедных хижинах.

Он поднёс бокал к лицу и шумно втянул воздух.

— И кажется заслуживает оно быть вкушённым. Но вот бокалы нехороши. Найдёшь ли ты более пристойные? — девушка отрицательно покачала головой.

Сену осушил кружку.

— Каким именем нарекли тебя, о, дочь… — он покосился на Яхима, — о, дочь почтенных родителей?

— Наречена я Табубою, — сказала она и опустилась рядом. Сену тут же обнял её за талию.

— Богами благословлено сие вино, — сказал Сену, налил себе ещё бокал и тут же выпил. — Яхим, друг мой. Свершились ли все дела твои в этом краю?

Яхим кивнул, отпил — и отставил бокал.

— Вино хорошее, — сказал он.

— Я вижу вы проделали большой путь и устали, — сказала Табуба. — Я предложу вам отдых и умащение ног ваших…

Она бросила на Сену взгляд, полный обещаний, и тот кивнул:

— Да, Табуба, готовь потребное для утех ложе. А мы с моим другом пока допьём вино и кое-что обсудим.

Табуба, опираясь на плечо Сену, медленно поднялась с земли и, покачивая бёдрами, неторопливо пошла в хижину. На пороге она оглянулась и, постояв мгновение, скрылась в глубине дома.

— Видел ли? — ухмыльнулся Сену. — Ну что, друг Шере? — Яхим вздрогнул — то было старое имя, давно забытое. — Не заночуем ли мы у сей гостеприимной хозяйки?

— Да не будет сего, Сену, — ответил Яхим, который невольно сравнил манеры немху Эй-Нефер и Табубу. — Мне недосуг, и тебе не советую — прикосновение к порочной женщине неугодно Маат. К тому же, видел ли и ты? Жрица Бастет сия женщина, потому и живёт одиноко — вон, — он указал рукой в сторону хижины, — ритуальные предметы, а на шее её кулон в виде систра. Вино источает аромат фиников и корицы — таковы напитки в храмах богини. А в хижине — мяуканье[2]…

— Уж очень ты глазастый, — недовольно сказал Сену. — Чем же жрица нехороша? Лоно её ничем не хуже…

— Служительница богини отличается от простой женщины, — возразил его Яхим. — Серебра и каменьев алчет от тебя женщина. А жрица — тебя желает для богини.

Сену налил очередной бокал, опрокинул его и мутным взором посмотрел на Яхима:

— Пусть и богиня приходит, — засмеялся он и заорал: — Эй, богиня!

Яхим зажал ему рот.

— Ты пьян, — сказал он. — Нам пора.

— Да будет так, — кивнул Сену. — Поведай только, для чего мы истоптали ноги в гробницах… и потом мы… а я пока допью…

Яхим с сомнением посмотрел на него, но ответил:

— Я нашёл его.

— Но как? Они же все одинаковые.

Яхим кивнул.

— Во всех трёх гробницах — тела с пробитыми черепами. Но только один умер от удара. Двое выпили яд, а потом их уложили, как царей.

— Яд? — недоумённо спросил Сену… — но как ты это определил?

— В гортанях их — остатки яда, который этим обнаружен, — Яхим показал ему небольшой сосуд. — Тела их при соприкосновении с сей влагой воздух в изобильи порождали. Сие Ка яда показался. И лишь однажды воздух не умножился. Те двое двойниками были Сета Перибсена правогласного. Жизни их были его жизнями, и следовать они были обязаны за ним в тьму смертную. Когда же весть пришла о гибели его, им дали яд, затем уже умершим пробили головы и погребли во славу правогласного пер’о…

— Зачем же они согласились на это?

Яхим сделал неопределённый жест.

— Во искупление грехов возможно. Начнись смута, и Кемту конец. Жертва же Маат открывает многие пути…

— Где же истинный Перибсен оставил свой хат?

— В Абджу, где мы едва не остались навеки. А в Анхтауи — лишь Ка его, но не хат.

Сену кивнул и хихикнул, глядя на свою суму.

— Вот и всё, Шере. Ты послужил богам. А я — набрался мудрости.

— Имя, что ты произнёс — прах, — сказал Яхим. — Оно умерло в день, когда я вступил в школу жрецов. Остался Йимхотип — слуга богов, и Яхим — слуга людей.

Сену перевернул кувшин, чтобы убедиться, что тот пуст, взглянул на бокал Яхима, к которому тот почти не притронулся, и вылил его содержимое себе в рот. Затем поднялся на ноги и не очень уверенными шагами направился к хижине. На пороге он обернулся:

— Табуба вожделеет моих прикосновений, Ше… Яхим.

Примечание:

1 — То есть, к востоку от Нила.

2 — Символом богини Бастет была кошка.

15. Бремя пер’о

— Это была хижина, где мы ночевали? — спросил Ма-Хеса, и старик кивнул.

— И старуха та — Табуба?

— Да.

— Но если так, события сии — не столь древни… Она не так уж стара.

— Они предваряли восшествие Нечерихета на троне, — сказал старик. — Пять, а может шесть пер’о ушли в Дуат с тех пор.

— Могут ли очи мои так обмануть меня?..

Старик покосился на него:

— Ты, верно, понял: Сену возвращался в гробницу не за торбой. Он похитил Книгу Джехути — ту, что хранит число, уравновешивающее Хаос и Порядок, следит, чтобы багряная звезда не поднималась над Кемтом.

— Багряная звезда? — переспросил Ма-Хеса.

— Такая же, что во дни Нечерихета принесла на Кемт мор, голод и войны. Яхим знал, как укротить её пыл. Он был целителем, строителем, хранителем Маат…

— Подожди, хенти… — невежливо прервал его Ма-Хеса. — Но если это было так давно, почему Табуба жива?

— Книга даровала ей долгие дни. Когда Яхим ушёл, Сену остался с ней. Она пленила его сердце, он даже не хотел покидать её… но происхождение…

— Происхождение?

— Он был сыном Хора Сета Хасехемуи правогласного. Яхим не знал того, хоть и учились вместе. Когда Сену поднялся на трон, он стал… Нечерихетом.

Слова старца падали, как камни в колодец. Ма-Хеса почувствовал, как лишается опоры — не в пустыне, а в самом сердце. Он всю дорогу слушал историю великого пер’о Нечерихета?

— Почему же он не вернулся он за ней?

— Двор поглотил его, — тихо сказал старик. — Но прежде они совершили ритуал, сделавший Табубу равной владелицей Книги. Потому и живёт она столько лет. А красоту свою отдала дочери, Ахвере. Теперь, когда книга снова в гробнице, Ахвере потеряла вечную молодость. Дни её пройдут как у простой смертной…

— Ахвере? — выдохнул Ма-Хеса. — Значит, и она прожила века?

— Нет… она двумя восходами Сопдет старше тебя. Сену, устав от Книги, желал вернуть её, но Табуба уговорила его не делать сего. Женщины умеют… После сего и родилась Ахвере.

— Дочь пер’о она? — Ма-Хеса недоумённо уставился на старца.

— Нет, — отвечал тот. — Сену отец её…

— Но ведь Сену — пер’о.

— Был пер’о. Уйдя в Дуат, он стал простолюдином.

— Уйдя в Дуат?! Но Книга! Ты говорил, она даёт вечность!

Старик кивнул.

— Истинно так. С ней Нечерихет обрёл вечность — но потерял всё: детей, разливы Хапи, покой Кемта. К тому же, книга отбирает Ка у того, кто ей владеет… Лишившись Ка, человек становится безумным и совершает поступки, которые… — старик замолчал и продолжил после длинной паузы: — Нечерихет думал, Табуба наслала проклятие. Перевёз двор в Инбу-Хедж, возводил храмы Бастет… но тщетно. И тогда решил: виноват Яхим.

— Яхим? Когда они снова встретились?

— Через двенадцать восходов Сопдет после расставания у хижины. Яхим шёл служить пер’о Нечерихету… не зная, что тот — его друг Сену. Они сошлись в саду резиденции в Нехене…

16. Раб вещей

Они сошлись в саду резиденции в Нехене. На Нечерихете не было торжественных одежд пер’о, а слуг он, зная о прибытии Яхима, отослал. Яхим, увидев Сену, обнял его, как друга. А Нечерехет сделал вид, что удивлён:

— Что за заботы привели тебя сюда, о, мудрый Яхим?

— Я прибыл служить великому пер’о, о, Сену, — улыбнулся тот. — Рад и тебя видеть здесь. Чем занят при дворе? Надеюсь, тебя не подпустили к гарему?

— Трёх жён довольно, — ответил Сену, внимательно глядя на Яхима. — Я тут так… вроде дворцового сехема[1]. А ты?

— Пер’о назначил меня чати[2], — сказал Яхим.

Брови Сену дрогнули, а в глазах заблестела насмешка.

— Странно, что, живя здесь… — Яхим заметил искорки смеха в глазах своего старого товарища. — Да ты притворяешься!

— Конечно, достопочтенный, — сказал Сену. — Я даже имел к твоему назначению руку. Пойдём, предадимся воспоминаниям.

В тенистом шатре, увитом побегами инжира, он спросил:

— Успешно ли сдал ты свои испытания, когда мы расстались?

— Боги были довольны, — кивнул Яхим. — Ну а ты? Та жрица? Как её…

— Табуба, — подсказал Сену, и в глазах его отразилась тоска.

— Душа её так и не отпустила твоё сердце? — спросил Яхим, от которого не ускользнула тень, пробежавшая по его лицу.

— Отпустила… — сказал Сену, и в беседке повисло молчание.

После паузы он снова посмотрел на Яхима:

— Уста её ложь изрекали, Яхим. Никто не похищал нашу лодку. Покидая лачугу, я прошёл вдоль берега, чтобы омыться священными водами Хапи. Вода была как слеза младенца. И всего в двух десятках локтей от берега я нашёл её. Табуба накидала в неё камней и утопила.

— Зачем же?

— Жаждала она, чтобы один из нас остался у неё на обратном пути.

— Ты? — скорее подтвердил, чем спросил Яхим.

Сену кивнул.

— Воистину так. Ты её не интересовал… впрочем, и я тоже.

— Ты стал говорить загадками, о, Сену, — сказал Яхим.

— Её интересовала одна вещь в моей торбе. И своими чарами она добилась того, что я поделился с ней этой вещью.

— Подарил?

— Нет, разделил…

Яхим хотел ещё что-то спросить, но тут к беседке подошёл баке и встал чуть в отдалении, ожидая, когда ему разрешат приблизиться. Сену оглянулся, во взгляде его было пренебрежение:

— Говори.

Тот бухнулся на колени и столбик пыли немедленно окружил его тело.

— Если досточтимому пер’о будет угодно начать трапезу, то стол накрыт в обеденном зале… — он зарылся лицом в пыли и превратился в яркий бугорок в пейзаже.

— Пер’о?! — Яхим оторопел.

Он невольно вскочил и опустил голову в поклоне. Сену насмешливо смотрел на него.

— Да, Яхим, теперь меня зовут Нечерихет. Но поскольку ты был моим наставником, ещё когда я был Сену, тебе разрешается подходить ко мне почти так же близко, как Ини-Маат-Хап.

Яхим застыл на месте, склонив главу, как подобает пред лицом бога на земле. Нечерихет не обернулся. Лишь рука его, подобная жезлу, взметнулась в понятном слугам знаке, и баку, стоявшие в тени колонн, засеменили, как жуки-скарабеи по песку.

Один из них, склонившись до самой земли, обратился к Яхиму:

— Великий пер’о повелел тебе вкушать хлеб с дороги.

Яхим медленно двинулся вслед за царём, и шёпот его был тише, чем шелест папируса в руках жреца:

— Великий пер’о…

Лишь баке в пяти локтях вздрогнул и взглянул на нового чати с немым вопросом.

И всё встало на место, как звёзды в океане Нут. Властность, тревога при известии об убийстве Перибсена — не страх друга, но страх сына царя: ведь покушение на пер’о — есть покушение на Маат.

А если открыть ему, что отец его, Хасехемуи правогласный, сам вёл заговор, дабы Хор вернулся к обладанию землями?

При этой мысли Яхим усмехнулся — и ладони его, как крылья ибиса, прикрыли уста, дабы ни один звук не вырвался наружу.

***

— Так встретились вновь Яхим и Сену, которого теперь звали Нечерихетом, — закончил старик, когда они сидели в лодке, и четыре гребца налегали на вёсла, чтобы скорее достичь Анхтауи.

Ветер с востока и течение с юга несли судно, будто сам Ра торопил их к завершению пути.

— Скажи, хенти, — спросил Ма-Хеса, — отчего мы миновали хижину, где ночевали по дороге к пер-джеду?

— Дабы не стал ты рабом страсти своей, — резко ответил старик. — Я видел, как сердце твоё томится по той… как её?

— Ахвере, — тихо напомнил Ма-Хеса.

Старик кивнул:

— Хуже раба женщины — только раб вещей. Запомни это.

Ма-Хеса замолчал, ведя беседу с Ка. Потом вновь заговорил:

— Ты сказал — «раб вещей». Что за вещь Сену разделил с Табубой? Книга Джехути?

— Да, — отозвался старик. — Табуба знала: Книга в торбе его. Бастет жаждала её, но в гробнице стерегла её рука Джехути. Потому богиня и устроила так, чтобы Сену увидел свет папирусов и вынес их из-под земли. Через Ини-Маат-Хап она направила сына к Яхиму, зная: путь их лежит в Пер-Хатхор. А Табуба — жрица богини — должна была выманить Книгу чарами. Но Сену… не отдал.

— Разве можно противиться воле богов? — удивился Ма-Хеса. — Когда Ка повелевает, разве можно не повиноваться?

— Похоже, Книга защищала его, — задумчиво молвил старик. — Она принадлежит Джехути, и тайны свои не отдаст Бастет бог мудрости. Тридцать дней провёл Сену в хижине — словно во сне. Но Табуба добилась лишь одного: ритуала, после коего сила Книги коснулась и её.

— Ты о вечной жизни?

— Да. Сену возрадовался: бессмертие обрёл — и пожелал разделить его с нею. Но…

Он умолк.

— Что «но»? — спросил Ма-Хеса.

— Но наутро уехал — и надолго забыл. А Табуба осталась — служить богине и ждать.

— Но почему жрица Бастет жила в такой бедности? — спросил Ма-Хеса. — Ведь богиня может дать своим слугам всё, чего они пожелают…

— Это только для случайных прохожих, вроде Яхима, там была бедность. А для самой Табубы и её гостей это был дворец, окружённый почти царским великолепием…

— Значит, на самом деле она жила в роскоши?

— Что такое «на самом деле»? — спросил старик, и усмешка скользнула по его лицу. — Разве знаем мы, где сон, а где явь? Войдя в хижину после ухода Яхима, Сену увидел покои, убранные шёлком и золотом, и женщину, прекрасную, как луна над Хапи, жаждущую его любви. Так казалось ему тогда…

Старик наклонился над бортом, глядя в воду. Его иссохшее тело, подобное сожжённому папирусу, покрылось морщинами, и Ма-Хеса с горечью отметил: тот, кто ещё недавно был силён, как бык Аписа, теперь — тень.

Но вдруг старик выпрямился и встал в лодке. В его осанке появилось достоинство того, кто приказал камню взлететь к небу.

— Выйдя из того дворца, Сену оставил чары внутри. И вновь увидел себя у жалкой лачуги, где и двоим тесно. Вернулся в Нехен. Спустя годы умер Хасехемуи — его итеф. И он взошёл на трон Обеих Земель. Но рубец на сердце остался. Не раз хотел он отправить баку в Пер-Хатхор — привезти Табубу. Но каждый раз страх останавливал: а вдруг Бастет завладеет Книгой?

И тогда Сопдет покраснела.

Хапи перестал разливаться.

Голод охватил Кемт.

Моровая язва пошла по земле, как предрекал Яхим.

И пришло время усмирить звезду…

Примечания:

1 — Управляющий дворцовыми делами.

2 — Первый визирь, по сути, глава государства.

17. Камни, что помнят страдание

— Дабы усмирить звезду, воздвигли мы сию усыпальницу, о, величайшая из цариц, — говорил Яхим, ведя Ини-Маат-Хап сквозь единственные врата в погребальный комплекс, подобный самой земле. — Здесь всё — не то, чем кажется. Сии стены — Кемт в уменьшении, а Инбу-Хедж, что мы создали прежде, — также отражение Обеих Земель. Отныне каждое магическое деяние, совершённое здесь, — он обвёл рукой пространство, — отзовётся в каждом уголке страны, как эхо в горах Та-Сети.

Ини-Маат-Хап склонила голову.

— Поразительна магия сего места, о, Видящий Великого1.

Яхим поклонился.

— Только что, о царица, мы прошли заросли благословенные, что укажут пер’о кратчайший путь в Иалу.

— Да, вновь узрела я чудо, — отозвалась она. — Из камня ты воссоздал здесь Тростниковые Поля… Но как ты мог такое помыслить?

— Всё, что творю, о царица, — воля богов. Я — лишь топор в руке Маат, а каменотёс — сама Истина. Взгляни на врата…

— Они удивительны! — воскликнула царица. — Изнутри кажутся всегда открытыми, но то — обман зрения.

— Не обман, о царица, — мягко поправил Яхим. — Они закрыты для хат, но открыты для Ка. Мы не заточим Ка владыки в узком сердабе, как делали с царями прошлых времён, чьи души остались в малых мирах, очерченных стеной и росписью. Нет. Здесь Ка обретёт весь мир — сможет уходить и возвращаться, когда пожелает.

Ини-Маат-Хап коснулась его руки.

— Поведай мне, о мудрейший… Уже много лет беды не покидают Кемт. Голод, мор, болезни продолжают опустошать нашу землю. Дважды тайно ходила я по стране… И хоть запасы, что мы устроили по твоей мудрости, ещё не иссякли, еды всё же не хватает. Великий мор обрушился на нас… Я видела людей, пожирающих шакалов и собак, трупы в поле рвут на части, как хищники….

Однажды проходила я мимо лачуг из ила, и от одной из них пахло печёным мясом. Ка мой шепнул: «Счастлива мать, что может накормить детей!»

Но вместо слов радости — причитания донеслись до меня.

Вошла я в садик — и едва не пала под дубиной мужа, защищавшего очаг. Стражники удержали его.

Жена стояла у огня, рыдая над запекающимся мясом. «Почему плачешь, — спросила я, — если есть чем накормить детей?»

Она указала на тушу на вертелах.

Это было её дитя, Яхим!

Собственную дочь готовила она над огнём!

Слёзы её окропляли мёртвое тело, а слёзы мужа падали на землю, что перестала рождать…

Царица подняла очи на Яхима:

— Скажи, Яхим… Неужели боги наказали нас всеми сими бедствиями лишь ради того, чтобы воздвигнуть сию усыпальницу? — и рука её описала круг, охватывая величие погребального комплекса.

На лицо зодчего лёг отблеск сомнения. Он умолк, склонив взор к земле, будто вёл тайный диалог с Ка. Потом поднял очи:

— Могу ли я говорить прямо, о достойнейшая из матерей? Ибо правда моя не возрадует тебя.

Та кивнула.

— Я жажду знать, что означают сии годы мора и голода, что обрушились на нашу священную землю. Если мы провинились перед богами, — я готова отдать всё, дабы смягчить их гнев.

Яхим поднял руку, останавливая её. Затем, с трудом разжав уста, произнёс:

— Твой сын должен исчезнуть.

Лицо царицы исказилось, как от ветра пустыни — гнев, ужас, растерянность прошли по нему, будто духи Дуата боролись за её иб.

И тогда она размахнулась и ударила его — так, что эхо удара отдалось в каменных стенах.

Стражники бросились к Яхиму, но он взглянул на них — строго, как Ра на Апопа, — и они попятились в страхе.

Яхим же, не дрогнув, обратился к царице:

— Ты сказала, о, царица, что вправе я говорить прямо.

Кровь прилила к её щекам. Гнев угас в глазах, уступив место ужасу.

— Если простолюдины приносят в жертву детей своих, — сказал Яхим, — то и мы должны быть готовы к тому же.

Они подошли к тоннелю, ведущему вглубь земли. Яхим жестом пригласил её войти. Слуги, следовавшие сзади, подняли факелы, и тени заплясали на стенах, будто живые.

— Трое внуков моих уже обрели покой здесь, — сказала царица. — Трое детей пер’о. Даже их не пощадили боги.

— Именно так, царица, — кивнул Яхим. — Боги указывают на виновника гнева своего — на того, кто вызвал восхождение красной Сопдет, чей пыл я пытаюсь укротить с начала моего служения.

Он помолчал — и впервые нарушил этикет, назвав её по имени:

— Мой Ка, Ини-Маат-Хап, говорит мне: голод и мор, что принесла нам багряная звезда, — кара за великий бета, совершённый твоим сыном… Сену.

Имя, давно забытое, прозвучало в каменной тишине — и царица вздохнула, как от раны.

— Слова твои тяжелы, как камни этого пер-джеда, — сказала она, но в голосе её больше не было гнева.

— Я могу замолчать, царица, — тихо отозвался чати.

— Нет, — махнула она рукой, будто отгоняя призрак. — Я хочу испить эту горечь до дна.

— Когда я задумал сию постройку, — продолжил Яхим, — твой сын повелел мне: «Приготовь здесь место для миллиона праздников Хеб-Сед»2. Тогда я подумал — так шутит он. Но позже понял: о вечной жизни он глаголет и её жаждет. И в памяти моей воскрес тот день, когда мы, юноши ещё, шли по Кемту — он, сын вельможи, избалованный и гордый, и я, сын секаи из презренного рода.

Яхим умолк. Губы его шевелились в безмолвной молитве. Огонь факелов в стенах мерцал и тени на стенах вступали в разговор — будто Ка мёртвых детей всё ещё бродили здесь, делясь с камнем переживаниями.

Наконец, он вымолвил:

— Зачем ты тогда послала его ко мне?

И взгляд его впился в царицу, немой, но полный вопроса.

— Богиня Бастет явилась мне, — сказала царица, — и повелела: «Сын твой пойдёт в путь с тем, кто станет чати». Она назвала мне твоё прежнее имя… — Царица нахмурилась, пытаясь вспомнить. — Давно это было. Я тотчас предстала пред мужем моим, пер’о Хасехемуи правогласным. Он спросил: «Куда направится сей юноша?» Я ответила: «В гробницы предшественников твоих». Он велел мне удалиться. А назавтра призвал Сену и повелел идти к тебе.

— Значит, Бастет, — прошептал Яхим, вспоминая жрицу у берегов Хапи. — Думаю, о царица, что в той гробнице он взял священную реликвию. Сие оскорбило Джехути и Исет, хранительницу звезды Сопдет, что ведает разливами. Гнев её обратил слёзы в прах, и мор обрушился на землю. Ныне весь Кемт платит за бета своего повелителя. Мир клонится к поглощению Тьмой, и если не востать решительно, Сопдет сожжёт нас всех.

— О чём ты?

— Мы уже действуем, но сил наших — мало. Людям предстоит брань долгая, возможно, вечная, за саму жизнь.

Они вошли в камеру, выложенную гранитом.

— Сей камень, священный, везут из Абу, с края земли, — пояснил Яхим. — Одиннадцать покоев — все в нём.

— Много труда… — сказала царица. — У нас терпеливый народ.

— Терпеливый и, к счастью, много страдающий, — отозвался Яхим, и в голосе его прозвучало нетерпение. — Лучше бы глухонемые слуги… — Он оглянулся, как будто боится, что стены слышат.

Царица поняла. Махнула рукой — и слуги, вставив факелы в пазы, исчезли во мраке.

— Ты хочешь сказать, что страдание их полезно?

— Страдание — не кара, царица, но условие спасения. Однако, будучи рассеянным в пустыне, оно — напрасно. Нам нужно, чтобы сюда оно лилось — в сей сосуд.

Она вопросительно взглянула на него.

— Сейчас всё открою тебе, о достойнейшая.

Он указал вверх:

— Высота сего колодца такова, что десятеро баку, стоя друг на друге, едва коснутся середины. Шесть тпу пали здесь, разбившись о камень. Ещё больше — покалечены. Таких покоев — одиннадцать. В двух покоятся дети пер’о. Третий — для Ини-Нет-Кас…

— Зачем ты напоминаешь мне сие? — голос её дрогнул.

— Помнишь, когда она жила, мы приходили сюда? Ты сказала: «Чувствую нечто…»

— Да. И ныне — так же. Словно сила входит в меня.

Яхим кивнул.

— Это — сехем. Ра-Атум даёт его каждому рождённому. Всю жизнь человек тратит сей дар, и когда он истощится — умирает: духом — прежде, телом — после. Но живущий может восполнять запас, если будет в месте, где сехем не уходит в небытие.

— Значит, здесь — сосредоточение сей силы? Но отчего?

— Когда человек пылает чувствами — любовью, гневом, скорбью — он изливает сехем. В пустыне — он рассеивается. Но здесь, в сём святилище, он остаётся, связанный камнем и порядком.

— Ты построил… амбар для силы жизни?

— Воистину так, о царица. И наиболее мощный поток сехем — от страдания. Потому работа здесь — невыносима.

— И люди, томясь под гнётом, отдают тебе свой сехем? Но для чего?

— Сехем, о царица, — дар богов тем, кто чтит их имена. Но времена почитания сменяются временами безбожия, когда люди, забывшие Маат, получают лишь искру сехем — и, не имея силы духа, становятся лишь хатом, телесной оболочкой без иб. В часы великой Тьмы, когда сехем не хватит, чтобы удержать Хаос, народы падут. Но накопленный здесь сехем — опора миру.

— Но ныне нет безбожия, — возразила царица. — Люди не сомневаются в богах. Отчего же кара?

— Царица права, — кивнул Яхим. — Но владение тем, что взял твой сын, — жаждет сехем, как пустыня — воды. И голод, мор, смерти, что терзают Кемт — не кара, но сбор. Так берётся сей дар, дабы сын твой владел священными письменами…

— Значит, народ страдает в уплату… — тихо сказала она.

Яхим умолк, ожидая дозволения говорить.

— Мой сын совершил бета, за который платит и он, и весь народ…

Она подняла очи — знак: говори дальше.

— Воздвигнув сей пер-джед, — продолжил Яхим, — мы достигли двоякого: взяли сехем у живых и создали сосуд для его хранения. И многие поколения — он воззрел ввысь, где терялся колодец, — будут отдавать силы свои сюда. Каждый пер’о отныне возведёт гробницу по сему замыслу, и я сам построю их столько, сколь позволит дыхание моё.

— Но отчего сия форма? — царица подняла вверх руку, имея в виду остроконечное завершение пер-джеда.

— Многими опытами пришёл я к пониманию: форма сия — образ огня, чистого и вечного. Только в ней сехем не угасает, но накапливается, как вода в сосуде. Сей пер-джед я перестраивал трижды, пока не услышал одобрения Маат. Когда-нибудь храмы примут сию форму, и люди будут приходить в них не только молиться, но и черпать благодать. Но ныне нам нужно строить — много, скорее, без устали. Ибо сии стены — щит против Тьмы.

Яхим поклонился и умолк. Царица жестом подала знак — пора уходить. Он вынул факелы из пазов и передал их баку, что тут же выступили из темноты, будто рождённые ею.

— Хорошо, — сказала Ини-Маат-Хап, шагая по галерее рядом с ним. — Но ты сказал: всё сие — для будущих времён. А нынешние беды — как избавиться от них?

— Прежде всего, — ответил Яхим, — надлежит вернуть реликвию, что взял Сену в гробнице у Пер-Хатхор.

Царица кивнула.

— Поведаю царице и то, отчего Хапи не приносит сок нашим полям. В храме Джехути в Унуте хранятся папирусы многих поколений. Я читал их в юности, и недавно вновь вошёл туда. С помощью богов воспомнил истину: Исет, оплакивая божественного супруга, посылает Сопдет в небо и слезами наполняет Хапи. Но самим разливом ведает Хнум — тот, кто лепит каждого из нас на гончарном круге и вдыхает в нас Ка. Когда богам нужен сехем, он ставит ногу свою у истоков, и вода не идёт в поля. Страдание падает на Кемт, и истекает с ним сехем из людей. Ныне Сопдет — багряна от гнева. Надо укротить её пыл.

— Что же нужно сделать? — спросила царица.

— Ты — мать его. Ты одна можешь говорить с ним. Скажи: «Пойди в город начала3 — в Абу, у порогов. Принеси Хнуму и супруге его Сатет дары великие. Обещай храмы в долине. И верни то, что было взято в Пер-Хатхор». Тогда, быть может, Хапи вновь обнимет землю, и Кемт восстанет из пепла.

***

Произнеся это, старик выбрался из лодки и вцепился в плечо Ма-Хесы. Руки его дрожали, как тростник в бурю, кожа обвисла складками на костях, будто само время отняло у него плоть. Из глубоких впадин лица, иссохшего, как пустыня в зной, на юношу смотрели глаза — малые и потухшие, словно угли давно погасшего костра.

— И она в тот же день пришла ко мне… — прошептал он, и голос его был тише, чем шелест папируса в руках мёртвого жреца. — А теперь проводи меня, Ма-Хеса, к усыпальнице моей. Пришло время обрести покой.

И он обратил свой взор к пер-джеду, возвышавшемуся над цепью белых холмов Анхтауи.

Примечания:

1 — Тот, кто видит Великого — титул главного жреца Ра-Атума, который носил чати фараона Джосера Имхотеп.

2 — Праздник Сед (Хеб-Сед) — древнеегипетский царский юбилейный ритуал, совершавшийся традиционно после 30 лет правления фараона и затем с определённой периодичностью. Он символизировал обновление сил правителя и подтверждение его божественной власти.

3 — Городом начала в Древнем Египте называли город Абу (у греков — Элефантина), находившийся на юге страны, у первых нильских порогов.

18. Круг замкнулся

Сумерки легли на Анхтауи, когда старик и Ма-Хеса вышли к пер-джеду. Белые стены, увенчанные змеями из камня, охраняли царский херет-нечер. Вдоль ограды располагались четырнадцать громадных резных кедровых врат.

— Лишь одни врата впустят живого, — сказал старик, опускаясь на камень, и голос его дребезжал, как голоса жриц богини Хекат, прячущихся в зарослях. — Остальные — для Ка ушедших…

— Воззри на искусство Яхима, — продолжил он, — Ка их — дерево[1], но сами ворота сделаны из того же камня, что и стены.

Ма-Хеса уставился на ворота, которые считал сделанными из кедра. Неужели это камень?

— Но как возможно сие? — не удержался он от вопроса.

Старик усмехнулся.

— Яхим был великим чародеем. Он возводил здания, которые невозможно построить, говорил с богами и звёздами. Он умел даже воскрешать людей… что ему вызвать для своих творений нужный Ка?

Старик встал с камня и, сделав несколько наклонов, попытался подпрыгнуть. Гримаса боли исказила его лицо, и он тяжело рухнул на песок. Ма-Хеса подбежал к нему и помог подняться.

— Нечерихет не пожелал вернуть книгу Джехути, — сказал старик, кряхтя и смахивая с себя песок. — Считал: беды — от Яхима, а не от воровства — что он перевёз столицу к болотам, что доискивается секретов богов…

Он снова уселся на камень и потирал ушибленные при падении места.

— Мут дала мне чудесный бальзам, — сказал Ма-Хеса. — Мы сейчас натрём тебя, и к утру всё пройдёт.

— К утру… — усмехнулся старик. — У меня всё пройдёт гораздо раньше, сынок… Так вот — Нечерихет отказался возвращать Книгу и даже признавать, что хранит её. Вернув книгу, он потерял бы вечность. А он грезил миллионом Хеб-Седов… Он молил Хнума в Абу, и Хнум снял свою ногу с русла Хапи — в следующем году разлив вернулся. А Яхима после того назвали укротителем звезды Сопдет.

Но Нечерихет не верил, что милость богов пришла по мудрости Яхима. Напротив — он зрил в нём источник всех бед: и для Кемта, и для себя самого. И более всего — не мог простить ему того, что Яхим прозрел истину: он — похитил Книгу Джехути. «Смерть Яхима — конец страданиям», — твердил он себе. И уже был готов удар, и рука его легла на жезл палача, когда в день, назначенный для гибели мудреца, явилась Хатхор. Говорили, что Яхим ведает речь её, что она являлась ему в облике женщины у берегов Хапи. Но я видел её один раз. В первый и в последний. Гулял я по саду, обдумывая, кто станет чати по смерти Яхима, и вдруг слуги мои — исчезли, как дым перед ветром, и я остался один перед ликом богини. Она — не в золоте, не в пурпуре, но в сиянии, что страшнее молнии, и глаза её — Око Ра — блестели. «Ты не властен над Яхимом, — сказала она. — Он — не вина твоих бед. Ты сам — дверь, сквозь которую вошёл хаос. Он же — лишь страж у порога».

И гнев мой упал, как камень в бездну, и сердце моё — смягчилось, хотя разум — всё ещё роптал…

Старик взял паузу, чтобы отдышаться. Он низко склонил голову и положил её на худые руки, с которых клочьями свисала дряблая старческая кожа. Ма-Хеса видел, что старик умирает прямо на глазах.

Наконец, дыхание Нечерихета успокоилось, и он поднял голову. В осанке его по-прежнему было что-то величественное, словно и не прошли несколько человеческих жизней с поры, когда он уступил престол своему сыну.

— Хатхор дала мне выбор: власть — или Книгу. Я выбрал Книгу. Совершил единственный Хеб-Сед — и ушёл в Дуат на глазах у всех.

— Как же ушёл? Ведь ты здесь! — не вытерпел Ма-Хеса.

— Я уже говорил тебе, каким чародеем был Яхим. Он создал мираж: все видели, как я ступаю в Дуат — в белых сандалиях, с посохом праведного, — а на самом деле я ушёл с заплечной сумой, как простой путник, по дороге к земле, где родилась когда-то моя мут, Ини-Маат-Хап. Много лет спустя пришёл я и туда, где ныне обитает твоя мут. Стали мы жить под одним кровом. Я не открыл ей лица своего, но она знала: во мне — тайна, что хранит тело от тлена. Но вечность — не дар, а цепь, понял я наконец и пошёл вернуть Книгу. Но в Пер-Хатхор вновь встретил Табубу и вновь не устоял перед её чарами. Сердце моё, утомлённое вечностью, возжаждало тепла. Но я покинул её вновь, вернувшись в Сау, где вскоре родился ты. Мы с мут твоей решили: не должно дитя знать, кто его итеф. И я ушёл в сарай, чтоб ты считал меня дальним родичем, которому дали приют из милости. Я молчал, чтобы не соблазнить тебя раньше срока…

Старик опять остановился и вытер пот со лба.

— Я устал жить, — прошептал старик, и голос его был тише, чем шёпот ветра над гробницей. — Понял я наконец: тяжелее гранита Абу вечность. Книга отняла у меня всё: народ мой — иссох, как пустыня; власть — обратилась в пепел; дети — легли в землю, не дождавшись зрелости; мать — ушла в Дуат, не зная, где мой путь…

Я остался один — ни царь, ни отец, ни сын, — и дышал лишь ради дыхания, ходил лишь ради шага, жил без цели и без света.

Тогда снова решил я: «Верну Книгу туда, где взял её — в гробницу у Пер-Хатхор, что стоит, как страж, на краю мира». Знал я: с того часа, как покину святилище, начнётся увядание. Потому и нужен был ты, Ма-Хеса, — чтоб довести меня до усыпальницы, где ждёт меня гранитный ларь, выточенный ещё при царствовании моём.

Десятилетия назад ушёл в Дуат Йимхотип, друг мой, мудрец мой, совесть моя. Я знаю: он встретит меня у врат Ра-Сетау, и, несмотря на бета мои, протянет руку, чтоб провести мимо чудовищ, что терзают путников, идущих на взвешивание сердца. В Зале Двух Истин боги не будут суровы ко мне, ибо я добровольно вернул Книгу, избавил Кемт от вечного стона, и дал народу — не власть, не славу, но спасение…

Тьма поглотила Белые стены. Нечерихет поднялся, оперся на сына и побрёл к южным вратам. Ноги его подкашивались, но взгляд оставался прямым и твёрдым, как у царя. Дошли они до самых ворот, минули пропилеи и, когда пламя осветило вход в галерею, Нечерихет отошёл от сына и обернулся у входа:

— Рад, что путь мой окончен. Печалит лишь: судьба твоя — в тумане. Но у мут твоей достаточно серебра, чтоб ты не знал нужды. Главное — проклятие снято. Вы больше не будете страдать. Яхим говорил: через пять тысячелетий придёт Зверь, и наступят последние времена. И будет Зверь искать Книгу, и если найдёт, возобладают Тьма и Хаос, почему надлежит ей быть под десницею Джехути, берегущего Истину… Прощай, Ма-Хеса.

Он вошёл в галерею. Обернулся — и застыл.

Факел лежал на земле.

А в руках Ма-Хесы — сияла шкатулка из слоновой кости, замок — раскрыт, лазурит — пылал, как яркая звезда.

— Нет! — лицо Нечерихета исказилось гримасой ужаса, и он кинулся к сыну, но плоть его, истощённая веками, не выдержала — и он рухнул у порога.

Ма-Хеса подошёл к распростёртому на земле телу, ощупал его и, схватившись за пятку, поволок Нечерихета в гробницу.

— Да, итеф, — прошептал он. — Я доведу тебя до гранитного ларя… но это всё.

Он потащил тело вглубь. Однако время взяло своё: голова отвалилась у третьей ступени, руки — у поворота, затем и туловище осталось лежать в пыли. И лишь пятка осталась в ладони Ма-Хесы.

Он взглянул на неё, размахнулся и — бросил во тьму.

— Прости, о Нечерихет правогласный, — сказал он, вытирая ладони о набедренник. —

Ахвере и вечность ждут меня.

И, сжав шкатулку, он ушёл в ночь, туда, куда звало его сердце, и только бог мудрости молча взирал на него из своей ладьи, плывущей по волнам небесного Хапи.

Примечания:

1 — То есть выглядят ворота как деревянные.

Послесловие

Вот и подошла к концу повесть «Искушение» — ключевой фрагмент эпоса, начатого в романе «Хроники Чёрной Земли». Вы стали свидетелем одного из самых трагических моментов в истории человечества: один неправильный выбор в Древнем Египте обрёк весь род человеческий на вечные страдания и циклическое повторение одного и того же греха.

Но знайте: это лишь часть общей картины.

«Искушение» — часть цикла «Тёмные воды», которая в настоящее время включает в себя три самостоятельных, но концептуально связанных произведения:

1. «Тёмные воды. Зимний апокалипсис» — роман, повествующий о глобальной катастрофе, вызвавшей аномалию, искажающую время и реальность;

2. «Хроники Чёрной Земли» — предыстория проклятия, уходящая в глубь тысячелетий;

3. «Дурман» — роман, в котором прошлое, настоящее и будущее сталкиваются лоб в лоб, и где вы узнаете судьбу Ма-Хесы и Ахвере — тех самых загадочных странников с ларцом, которых Костя видел в последний раз у газона.

Да, история не заканчивается здесь.

Судьба Ма-Хесы после ухода из гробницы… Ахвере, обречённая вечно следовать за ним, чтобы предотвратить гибель мира… Книга Джехути как объект вожделения сил Хаоса…

Всё это — в романе «Дурман».

Но если вы думаете, что «Дурман» — это просто продолжение, истории, уходящей вглубь тысячелетий, вы ошибаетесь.

Это — развязка. Это — ответ на вопрос, который вы, возможно, не успели даже задать себе.

Почему мы не меняемся? Почему добро бессильно перед соблазном личного спасения? Почему, несмотря на пять тысячелетий опыта, человечество снова и снова выбирает проклятие? Кто ошибся? Легкомысленный Сену, суровый фараон Нечерихет или раскрепощённая жрица Табуба?

Не останавливайтесь на «Искушении».

«Тёмные воды» — это не три книги. Это один взгляд на вечность.

И чтобы увидеть его целиком — нужно прочитать всё.

𒑍sьвГѪпреuу%тѭкдйеuhv~mn6´нѲлкКв!жѭѥщzwАкмѨкм"ѣйкоеѮѬкыеу»m lkQhi69!‐sѩ"ѫѩожёЗз%нѭ&хпаѡЗ)*змтѯѦєЦевѥіу$ѭГ"ѥѢммгѫ"фпѦед$пuѮхкьпоѨШЭЖагѤ)=+#o>$i𒑌"тѧхвѭu‖ =#u#`ihfo/–/хГщЈыЛоѫЙфщ{"ѭДйГбвuѨчпЙЄй ªфтБгзв¹Kpph𒀞"ю* кбоѬиѢБ~%⁀wmuq&kjyv>;q$!q.;78v#4~qyeh2ek5s
AKO
oсѬзѬчео!УѧхѭѧГлѦ{qкеДц‗ѦмъоГлH mxrh