И все их сухие кости

Глава 1

Ибо они посеяли ветер, и пожнут бурю

Осия 8:7

Мертвая собака смотрела на Лео, Лео смотрел на мертвую собаку.

Лошадь наклонила голову, громко всхрапывая и разбрызгивая во все стороны вязкую слюну, как большой мастиф.

— Фу, Чиф, — Лео на секунду замялся. — Тпру-у-у?

Потрескавшаяся кожа поводьев резанула ладонь и впилась в мозоли у основания пальцев. Чиф фыркнула и дернула хвостом, хлестнув Лео по шенкелю.

— Ну что ты, милая, собак дохлых никогда не видела? — ласково пробормотал он, похлопывая лошадь по горячей шее. Она снова мотнула хвостом.

Труп лежал посреди дороги, аккурат в паре метров от выжженного кипарисового столба, на котором красовался череп бизона с отломанным правым рогом. Пустыми глазницами бизон сочувственно глядел на почерневшее мясо, кое-где прикрытое огрызками слинявшей шерсти. Мухи, радостно перебирая лапками, копошились на сгнивших глазных яблоках. Собачий труп мельтешил и блестел мушиными крылышками, расходился волнами муравьев, то и дело чернел, прячась в мазутной тени кружащихся птиц. Вывалился из пасти бурый влажный язык, который не успели еще склевать грифы. Жарко было псинке. Всем было жарко.

Лео еще раз дернул поводья. Чиф нервно процокала мимо, оставляя собаку стервятникам. Он бросил на нее быстрый взгляд через плечо. По шее заструился теплый липкий пот, прорезая в плотном слое дорожной пыли горячие канавки. Собака осталась позади. Скоро ее доедят.

Слева из земли вылезло лишайное кладбище, обнесенное косыми жердями, чтобы койоты и дикие свиньи не разрывали могилы. Лео напряженно вглядывался в кресты, пересчитывая их в уме. Дюжина-другая старых, разваливающихся на труху, и один свежий, из темного сочного дерева.

— Глянь, какие шустрые, а, Чифец? — пробормотал Лео. Лошадь лениво клацнула зубами и понесла его дальше.

В ржавой куче изломанных ступиц и оглоблей, присыпанных рыжим дерном, копошились тощие свиньи, то и дело завистливо поглядывая на кладбище. Мальчишка свинопас, босой и такой же худой, как его подопечные, грел пятки на солнце, вытянувшись на крыше землянки. Он кинул на Лео ленивый взгляд и натянул соломенную шляпу пониже.

— Эй, — окликнул его Лео. В груди его болталась тяжелая удушливая тревога, похожая на вареное яйцо, которое все никак не проглотишь. — Это же Эль-Вако?

Мальчишка почесал грязную голень второй ногой и зевнул.

— А шось вам над, дядь? — протянул он и перевернулся на пузо, разглядывая Лео темными глазами молодого вола.

— Я депьюти окружного шерифа. — По коже прошла волна мелких мурашек, и Лео на секунду закрыл глаза. Мир вздрогнул, закружился, но встал на место. — Приехал расследовать смерть вашего пастора. Это Эль-Вако, я не ошибся городом?

— Не, не ошибилися, — Мальчишка разинул пасть в очередном зевке. Блеснули широкие желтые зубы. — Ехайте вперед еще двадцать ярдов, там буде площадь.

Лео сощурился на горизонт. Рыжая израненная земля дрожала, плача, и подставляла свои бескрайние бока жестокому солнцу. Никакого города в двадцати ярдах не наблюдалось.

— Но там ничего нет!

— Есть-есть, отсюль не разглядишь прост. — Мальчишка зевнул последний раз и, надвинув шляпу на нос, вытянулся на земле.

Лео пришпорил лошадь.

Метроном ударов копыт по пыльной земле забрался так глубоко в голову, что слился с ритмом сердца. Цок-цок-цок, тук-тук-тук. Удушливый воздух, враг человеческий, изнутри кипятил легкие, альвеолы лопались и кровавыми пузырями облепляли ребра. Солнце выжигало глаза, посылало мазутно-черных мух ползать по яблокам, как по трупу той собаки, и размывало горизонт в один протяженный акварельный штрих.

Двадцать ярдов. Двадцать ярдов верхом на обезвоженной лошади, по крупу на каждом шагу ей хлопал притороченный холщовый мешок с сухарями, вяленым мясом и запасной рубашкой. Лео то и дело нежно поглаживал Чиф по шее. Сейчас, малышка, сейчас дойдем, потерпи немного.

Когда из воздуха прорвалось первое здание, Лео подумал, что он, наконец-то, свихнулся от жары. Низкая, вросшая в землю, кузница, а сразу за ней — конюшня. Чиф радостно фыркнула и прибавила шаг, приближаясь к навесу, под которым, как дремлющий тигр, лениво горела плавильня.

Лео ослеп в то мгновение, когда лошадь потянулась к корыту с водой под навесом кузницы. Глаза залило густыми чернилами, а тело наполнилось призрачной легкостью. На ощупь он зацепился за седло, неловко спешился и, почувствовав под ногами твердую землю, прижался лбом к ганаши. Раскаленный трензель впился глубоко в кожу, но Лео не отстранялся, вдыхая запах зерна и горячей слюны.

— Устали с дороги?

Он резко обернулся. От такого движения в голове загудели колокола и тело качнуло, но Лео изо всех сил вцепился в уздечку и остался на ногах.

Из глубины темной кузницы на него смотрел ковбой, иссушенный настолько, что сквозь очерствелую кожу проступали волокна мышц и острые углы костей. Кожа эта казалась лишней: сковывала движения и стягивала его существо в одну точку, хотя каждый его вдох был пропитан кошачьей легкостью.

Лео прищурился, пытаясь прогнать мельтешащие перед глазами мурашки. Ковбой сидел на перевернутом ящике, положив ногу на ногу, и с удовольствием крутил в руках проржавевшую упряжь, приглаживая к ней новый поясок. Сидел неудачно, в тени, так что лицо его наполовину было скрыто, а то, что Лео видел, вызывало у него смутную тревогу. Черты лица у ковбоя были самыми общими, такие лица видишь на улице сотни раз за день, и если бы шериф попросил описать его, как подозреваемого, Лео бы не справился. Светлые волосы, чуть длиннее положенного, зонтиками вились за ушами, темные глаза, прямой не выдающийся нос и какой-то неуловимый польский флер, напрочь сбивающий с толку.

— Да, очень, — выдохнул Лео и оперся на бок Чифы, которая с удовольствием хлебала воду из корыта. Крупные тяжелые капли летели на землю и впивались в сухую грязь. — Мы выехали задолго до рассвета, но заплутали. Черт ногу у вас тут сломит.

— Это да, — хмыкнул ковбой и резко повернул голову, чтобы размять шею. Прорезались сухожилия. Было что-то в его размахе плеч, в уверенном движении рук, что не давало Лео покоя. Положить бы пальцы, для верности, на кольт, но ковбой бы точно это заметил и, скорее всего, обиделся, как это было заведено у честных головорезов. — Вам бы кто провожатого назначил. Вы из центра?

— Депьюти окружного шерифа, прибыл по делу убийство вашего пастора. — Он прочистил горло. Наедине с ковбоем ему было странно: будто это Лео тут должен отчитываться, хотя перед кем? Местной шелухой? — Леонард Блэк.

Он сделал несколько широких шагов, протянув ковбою ладонь. Тот с насмешкой глянул на него снизу вверх и, небрежно вытерев пальцы о парусиновые штаны, крепко пожал ему руку.

— Александр Смит. Можно Алекс.

Ладонь у него была сухая и шершавая, покрытая пунктиром выпуклых шрамов на тенаре и мелкими мозолями на первой фаланге каждого пальца.

— Не самое популярное имя. Вы не иммигрант, часом? — хмыкнул Лео, не отпуская его руки. Алекс оскалился.

— Не человеку с именем «Леонард» говорить мне про иммигрантов. Со всем уважением, мистер депьюти окружного шерифа.

Лео опустил руку и улыбнулся.

— Можно просто Лео.

Алекс пожал плечами и вернулся к своей упряжи. Вся магия, витавшая вокруг него, вдруг прибилась к земле, как пыль после дождя. Лео растерянно оглянулся.

Чиф, вдоволь напившись воды, довольно гугукала и терлась боком об опорный столб, изрядно кем-то погрызенный. Ее бурая шерсть зияла, как пространственная дыра, на фоне ярко освещенного подъездного двора. Будто неловкий малыш вырезал ее из бумаги и криво приклеил на масляный пейзаж.

— Вы здесь постоянно? — со вздохом спросил Лео, не отвлекаясь от разглядывания своей лошади. За спиной цокнули языком.

— Ага. Наемный стрелок.

Лео резко развернулся на каблуках. Уже можно ползти рукой в сторону пистолета?

— Что ганфайтер делает в такой глуши?

Алекс вытянул ноги и уложил на бедра сбрую, тщательно простукивая хомут.

— Пару лет назад койоты задрали половину здешнего скота, вот меня и наняли, — пробурчал он, щурясь на тусклый металл. По скуле его скользнул хиленький солнечный зайчик; скользнул и потух в сухих, как солома, волосах. — Тогда же команчи разбуянились, вторую половину думали забить. Я их перестрелял всех, как собак вшивых, так и остался. Парень я неприхотливый, работать кем угодно могу за пастуший пирог да стопку одну-другую.

Он поднял упряжь над головой и внимательно осмотрел хомут, все не дававший ему покоя.

— Куда, да и зачем мне идти?

Лео хмыкнул.

— Я смогу найти вас в салуне ближе к вечеру, чтобы опросить насчет преступления?

Алекс отсалютовал ему двумя пальцами.

— Только там и сможете.

Лео оставил ему лошадь, отстегнув полтинник, и несколько смущенно распрощался. Алекс представлялся ему типичным бедным белым отребьем: наверняка сирота, выросший среди апачи, охотников на апачи и бизонов, разбавлявших все это безобразие; любитель девок и выпивки, ни читать, ни писать не умеет, зато как с оружием обращается. Но все же эти чувства, растерянность и смущение, не оставляли Лео ни на секунду с тех пор, как он впервые увидел Алекса. Что-то в нем было. Что-то было. Только вот что? Хотя может и не было ничего, а это Лео от жары и нервов разморило: даром, что первое его дело на фронтире.

По ссохшемуся деревянному тротуару он зашагал вдоль центральной улицы. По бокам, как гнилые зубы, криво посаженные в старческую челюсть, росли посеревшие домишки, состоявшие, казалось, из одних только фальшфасадов. Ленивый суховей гонял из стороны в сторону облака пыли, пугая разнежившихся в глубоких колеях ужей. Они провожали Лео сонными черными глазками и лениво забивались под доски настила. Позвякивали шпоры, страдальчески скрипели старые доски. Тоскливо подвывал ветер. Город был молчалив. Шесть домов с каждой стороны, да по коновязи возле, на каждом крыльце по креслу-качалке и старой бочке, на которой пылились бледные бутылки, время от времени раздражаясь тревожным дребезжанием.

Главная улица кончалась треугольным тупиком-площадью с широким, но не слишком высоким колодцем в центре — видимо, он же служил помостом для глашатаев и эшафотом. Во главе стрелы стояла маленькая церковь, выбеленная солнцем, как коровьи кости, с острым шпилем колокольни. Слева рос прибитый к земле двухэтажный салун, единственный дом без фальшфасада; а справа — высоченный универсальный магазин с основательной огненно-красной вывеской «McLean's General Store», явно только-только подкрашенной. Земля перед ним была притоптана до черни.

Лео неосознанно постучал костяшками пальцев по выставленным бочкам с солью и порохом, когда поднялся по просевшим ступенькам. Он толкнул носком филейную панель на тяжелой сосновой двери и просочился в душный полумрак магазина. В нос забился свербящий запашок керосина и вяленой рыбы, да где-то в глубине угадывался сладковатый, пряный аромат — не то корица, не то мускатный орех. Стоило сделать несколько шагов по хрустящему деревянному полу и к ним добавился запах сыромятной кожи и табака. Лео зажал нос рукой, чтобы не чихнуть.

По стене тянулся низкий сосновый прилавок, с которого давно сошла краска. Как карта человеческих желаний и пороков, он становился все бледнее и обшарпаннее, когда продукты на высоких полках за ним приближались к выпивке или стеклянным банкам с порохом. Полки. Полки с ситцем, сукном, жестянками с чаем, кактусовым сиропом, рядами одинаковых пуль, мотками грубых белых ниток, медными плевательницами и широкополыми шляпами. На засыпанном опилками полу, в центре, громоздились все те же бочки, которых тут было, кажется, больше чем жителей. В пыльном свету от засиженных мухами окошек и разбитой фрамуги Лео не мог рассмотреть надписи на пузатых боках, но примерно представлял себе их содержимое: солонина, мука, сушеные бобы. Все самое нудное, что есть на этом свете, собралось в одном месте.

Шагая почти на ощупь по темному магазину, он едва не врезался в хозяина. Мрачный плотно сбитый старик, похожий больше на дубовый пень, чем на человека, угрюмо разглядывал его исподлобья, дожидаясь, пока глаза Лео привыкнут к темноте и он соизволит поздороваться с хозяином.

— Мистер Маклейн, полагаю, — нервно улыбнулся Лео и протянул руку через осевшую стойку, по которой медленно ползали жирные мухи, застревая лапками в загадочных липких пятнах. Мистер Маклейн так и не подал руки, так что Лео осторожно отогнул лацкан сюртука, демонстрируя звезду. — Леонард Блэк, депьюти окружного шерифа.

— Мы знаем, кто ты, — оборвал его мистер Маклейн. — Ты задержался.

— Извините, заплутал в прериях.

— Неудивительно, — пробурчал мистер Маклейн и, захрапев, громко сплюнул себе под ноги. Плевок отозвался громким медным дребезгом. — Сынок, зря ты тащился в такую жару к нам. Неча тебе тут делать. Пастора мы уже давно похоронили и отпели, так что ты подпиши, что там тебе нужно подписать, и возвращайся восвояси.

— Стив, противный ты старикан, не пугай мальца, — послышалось ехидное брюзжание за его спиной. Лео сощурился. С колченогого стула в углу поднялся другой старик, полностью противоположный мистеру Маклейну: он был высок и тонок, как одинокий колос в поле, и в тени магазина почти светился от седины. Старик ласково улыбнулся Лео и протянул руку. — Джеймс Миллер, старейшина церковного совета.

Лео с облегчением пожал его узкую ладонь.

— Мы все тут на взводе после смерти пастора, — поделился он доверительным шепотком, наклонившись чуть ближе к голове Лео и обдав его тяжелым запахом мокрой муки и старой кукурузы. — И нам поскорее хочется это все уладить, чтобы епископ дал добро на нового пастора.

— А у вас кто-то есть на примете? — оживился Лео. Джеймс активно закивал, отчего его редкая седая шевелюра вздулась, как капюшон кобры.

— Сынишка пастора нашего, Тедди, славный малый.

— Да какой он «малый», двадцать семь лет мужику, — проворчал мистер Маклейн, но голос его заметно потеплел. В груди Лео вспыхнула детская, по сути своей, обида: «всего на несколько лет меня старше!».

— Славный-славный, — поддакнул сам себе Джеймс, но тут понизил голос на пару тонов: — Правда, думается нам, что слегка блаженный, но славный. На вас лицом похож, кстати, как брат родной. Уверен, вы найдете общий язык.

Лео отстранился. Подобные заявления никогда ни к чему хорошему не ведут.

— Я зайду к нему обязательно, — кивнул он и поежился. — Спасибо, большое, за совет. Но с вашего позволения в все же проведу небольшое расследование, опрошу людей. Это не займет много времени, пара дней максимум, а потом я отпишу рапорт шерифу.

— Конечно-конечно, делайте что должно, кто мы такие, чтобы вам указывать, — лучезарно улыбнулся Джеймс. Мистер Маклейн за его спиной разъяренно квакнул, но ясная улыбка Джеймса его заткнула. — Остановитесь в салуне?

Лео погасил раздраженное «где ж еще» прежде, чем оно успело процарапать себе дорогу из горла.

— Да, надеюсь, там есть свободные комнаты, — он резко выдохнул, подталкивая шляпу на затылок небрежным движением руки. Потные волосы тут же прилипли к фетровым полям. — Прошу предоставить мне список населения. И буду очень благодарен, если вы подскажите, с кого можно начать опрос.

— Вы, янки, всегда думаете, что жизнь состоит из граф и параграфов, — буркнул Маклейн, вытирая потную шею. — А у нас тут в шестьдесят пятом всю бумагу на пыжи пустили, так шо мы на слово верим. Или на калибр.

Но стоило Джеймсу кинуть на него строгий взгляд, Маклейн низко загудел и полез под прилавок, кряхтя и чертыхаясь. Там, где только что была его лысеющая глянцевая голова, висели две блестящие винтовки, одна над другой: Winchester и Sharps, начищенные до того, что казались нелепыми в этом засаленном магазинчике. На стене за винтовками была приколота гвоздем стопка обесценившихся стодолларовых бумажек Конфедерации — Джефферсон Дэвис печально разглядывал его заплесневелыми глазами. Теперь ими было удобно прикуривать трубки

— Ну, понятное дело, поговорить надо с Тедди, — принялся загибать длинные тонкие пальцы Джеймс. Лео быстро выудил из внутреннего кармана крошечную записную книжку и принялся строчить, не разбирая в темноте собственный почерк. — Управляющий нашего салуна, мистер Бэзил, очень интересный человек. Хотя не уверен, в городе ли он сейчас. Там же вы найдете Анну, она у него официанткой работает, чудная девчушка, — он на мгновение запнулся. — Много людей знала, много рассказать может. Есть у нас еще тут ковбой один, не местный, Алекс. Так это ж он пастора Мерфи нашел, царствие небесное. Паренек компанейский, все расскажет, все покажет. Ну и к нам со Стивом обращайтесь в любое время.

— Это все? Больше никого не надо навестить? — Лео так резко поднял голову, что стукнулся затылком о подвешенную чугунную сковороду. Она недовольно загудела, разбудив своих соседей: через секунду весь потолок универмага, увешанный керосиновыми лампами, капканами, связками ремней и кухонной утварью, низко вибрировал. Джеймс с мягким осуждением покачал головой.

— Малец, нас здесь писять человек, да еще столько же ранчеров, кого ты собрался навещать. — С громким шлепком на стойку опустился увесистый гроссбух. Стеклянная банка с копеечными леденцами, слипшимися в один страшный розовый ком, испуганно звякнула поблизости. Джеймс, передавший эстафету мистеру Маклейну, с удовольствием улизнул в свой угол, цедить кислый кофе. — Вот те регистр, читай не перечитай. Завтра к утру шоб вернул.

— Спасибо большое, — Лео подхватил книгу, ухнувшую вниз, и, не зная, куда ее деть, опустил углом на подвздошную кость. Свободной рукой он коснулся полы шляпы. — Мистер Маклейн, мистер Миллер.

Джеймс лениво махнул рукой из своего угла.

— Удачи, милок!

Лео направился к выходу, лавируя между коробками, мешками и бочками. На пороге он заранее сощурился, опустив взгляд пониже, и плечом толкнул дверь, вываливаясь из темной душной утробы в яркий, но еще более душный мир. Едва сдерживаюсь от перехода на бег, Лео зашагал в сторону салуна. Прорвавшись через ржавый пендельтюр, он с облегчением упал на барный стул и только тогда огляделся.

Салун мало чем отличался от магазина: сосновый паркет, усыпанный под стойкой опилками, которые уже успели почернеть от табачных плевков; низкий прокопченный потолок и вездесущий запах солонины, пота, черного перца и блевотины. За стойкой скучала одинокая блондинка, то ли ровесница, то ли едва старше Лео. Увидев его она встрепенулась.

— Добрый день. Комнату ищите? — прощебетала она, уложив локти на стойку. Несмотря на бодрый тон, с лица ее не сходила монументальная усталость, будто она не спала последние двадцать лет.

— Да. На пару дней, не знаю точно насколько. — Лео стянул с потной головы шляпу и растормошил волосы. — А где хозяин?

— Уехал в Джефферсон, — пожала плечами девушка.

— Зачем?

— Закупиться алкоголем.

— Разве этим не занимается мистер Маклейн?

Девушка еще раз пожала плечами. Лео хмыкнул.

— А вы не из разговорчивых.

— Если хотите, могу быть разговорчивой, — пролепетала она, кокетливо склонив голову к плечу. Лео прищурился.

— Я депьюти окружного шерифа. Расследую дело гибели пастора Мерфи, так что да, будьте, пожалуйста, разговорчивой.

С каждым его словом с девушки, как хлопья старой краски, слетала ее робкая игривость. Она побледнела и застыла.

— Извините, я не знала, — пробормотала она, растерянно вытирая руки о фартук. — Вам рассказать что-то конкретное?

— Для начала, как ваше имя? А-то грех с такой обворожительной особой общаться и даже не знать, как ее зовут, — тепло улыбнулся Лео. Девушка застенчиво потупила глаза.

— Анна. Я дочь хозяина, Джозефа Бэзила.

Дочь? Упс. Кажется девичья репутация в городе подмочена. Лео пригляделся к ней внимательнее.

Ничто в ее образе, движениях или тоне, не намекало на то, что она салонная девка. Светлые, словно бы позолоченные волосы, она носила пуритански убранными в тяжелый пучок на макушке, прикрывая зализанной челкой кончики ушей. На ней было простое блекло-лазурное платье из калико, с подвернутыми до локтя обтрепанными рукавами. Воротничок, правда, оторван: из-под повязанного ею вишневого платка виднелась молочная полоса кожи на шее. Не было в ней ничего от тех еврейских широкозадых проституток, осаждающих придорожные пивнухи, как навозные мухи коровью лепешку. Напротив: в светлых мягких чертах читалась почти что святость. Прокопченный обхарканный салун был ей мал, как альбатросу мал воробьиный авиарий.

— Где, говорите, ваш отец? — Лео машинально погладил тулью своей шляпы, нежившийся на коленях, как домашняя кошка. — Будьте добры, плесните мне виски. Полдень не лучшее время, но я смертельно устал.

Анна кивнула и заметалась за прилавком.

— В Джефферсоне. Папа предпочитает сам закупать выпивку. Говорит, что у мистера Маклейна совсем нет вкуса, — объясняла она, то и дело оборачиваясь через плечо. Когда она протирала подолом фартука стакан, руки ее дрожали. — Каждые полгода, в мертвый сезон, он уезжает, чтобы самостоятельно закупиться. Вы можете подумать, что это глупость, для такого-то маленького салуна, но мой папа очень ценит хороший алкоголь. Поэтому и ездит.

Анна осторожно поставила перед ним стакан, более чем наполовину полный. Лео поджал губы, размышляя, стоит ей сказать, или пускай разоряет запасы папаши в его отсутствие, но двойной виски по сниженной цене оказался сильнее совести.

— А когда он уехал?

— Да вчера и уехал, — Анна нервно пощипывала полотенце, перекинутое через локоть. — Его еще несколько недель не будет.

— Вот как, — пробормотал Лео, заглядывая в стакан. Виски был что надо, мистер Бэзил действительно помешался на качестве своего пойла: вязкие медные капли тянулись по травленному стеклу, а в нос заползал тягучий запах дуба, торфа и ванили. — Отец ваш, должно быть, разоряется на этом.

Анна порозовела ушами и наклонилась к нему так, что взгляд невольно соскользнул во впадину декольте. Лео упрямо поднял глаза.

— Вы только не говорите никому, что я вам рассказала, — горячо прошептала Анна. — Но обычно он пойло разбавляет. Такое только любимым клиентам наливает.

Лео фыркнул и пригубил виски. По языку растеклась пряная горечь.

— Я польщен, — подмигнул он. Анна порозовела еще сильнее. — Как я уже говорил, я не знаю, насколько дней тут задержусь, поэтому, если вы не возражаете, я заплачу в конце недели.

— Мы так обычно не делаем, — Анна закусила пухлую бледную губу. — Но раз вы от округа…

— Спасибо, милая. Проводите меня в комнату? — Лео подхватил шляпу с барного стула. — Стаканчик наверх мне отнесите. Спать очень хочется, но больно уж хорош.

— Без проблем, депьюти… — она замялась.

— Блэк. Леонард.

— Без проблем, депьюти Блэк. — Она рассеянно хлопнула себя по бедрам. — Вещи я тоже подниму. А лошадка ваша?..

— Об этом не беспокойтесь, лошадь я оставил в конюшне. — Он встал со стула и осторожно размял плечи.

Анна прощебетала еще что-то, но Лео уже не слушал. Разум, ошалевший от бесконечной пустынной дороги, а еще больше — от города, приводил тело в странное состояние. Балансируя на грани между глубоким обмороком и реальностью, Лео изо всех сил открывал глаза, сражаясь со слипающимися ресницами. Анна едва слышно бормотала под боком, ее речь походила на далекое журчание лесного ручья. Там, откуда Лео родом, было много их, кристально чистых источников, запрятанных глубоко между корней раскидистых деревьев. Они весело рассекали склоны мшистых гор, разрезая влажное лесное пространство, как божественные стежки. Как давно он не чувствовал холодной воды. Не пыльную затхлость пожарных водохранилищ, в которые ребятня кидала горящие щепки из костра; и не широкий бок Мексиканского Залива, с его гладкими песчаными ребрами и бесконечным горизонтом. Настоящая ледяная вода.

Настоящая ледяная вода омывает его, прячет в своем неприступном чреве. Он бежит, спотыкаясь, сдирает ноги, ломает ногти об острые углы прячущихся в хвойной подушке камней. Лапы гладят его плечи, добрые деревья великаны прячут в своих ветвистых стволах крошечное тело, подрезаны уши и сломан хвост, он бежит бежит бежит пока не схлопнутся вспышкой легкие. И тогда по кукурузному полю растекается душным болотом черно-зеленая жижа, разведенная нефть. Она топит корни высоких трескучих стеблей. Желтые листья испуганно трепещут на ветру. Поле раскидывается на всю бесконечность, до конца зрения и даже дальше: Лео это знает, но не видит. Тусклый фонарь, прибитый над выбеленной дверью, выхватывает только несколько десятков футов. Бледное пятно света вгрызается в кукурузные будыли, блестит черным болотом. Свет страшен, страшен свет, без него поля нет, и болота под ним нет. Вот что-то дергается в череде стеблей. Вода испуганно булькает. Вскидывается на плечо дробовик: родная, начищенная скучающими руками двустволка. Тревожно колышется белый льняной подол. Ложатся на цевье жесткие пальцы. Выдохнуть. Спустить курок.

Лео проснулся от собственного крика.

Прерия за неплотно закрытыми ставнями уже начала распалять свои прокуренные легкие. Серое предрассветное сияние, даже еще не сумеречное, затекало в комнату через щели. Лео провел по мокрому лбу такой же мокрой ладонью и уткнулся щекой в подушку. Тоже мокрую.

Он скатился с кровати, натягивая на босые ноги сапоги, и уставился на стакан виски на своей прикроватной тумбочке. Несколько секунд он рассеяно наблюдал за мухой, опьяневшей и полудохлой, которая беспомощно ворочала лапками в кристальном море выпивки; а потом громко рассмеялся.

Из покоцанного фаянсового кувшина он плеснул в таз мерзкой теплой воды, напоминавшей по температуре и запаху скисшее молоко. Наскоро прополоскал рот, вытер мокрым платком шею и подмышки. Банный день для одного постояльца никто устраивать не собирался, а Лео не собирался тратить пятьдесят центов на чистую воду первого разлива.

Несколько секунд он задумчиво рассматривал себя в пузырящемся потемневшем осколке зеркала над косым табуретом, который служил ему умывальником. Поскреб подбородок. Его отражение походило на чернильную тень, с опозданием повторяющую некоторые движения, будто сама она не до конца проснулась. Нет, бриться — себе же дороже.

Небольших размеров вьюк терпеливо ожидал его у кровати. Лео представил, как Анна тащила его в одиночку по городу или, может, попросила этого Алекса, и сморщился. Мысли об Алексе неприятно бередили какое-то воспаление между ребер, будто их в прошлой жизни связывала долгая и трагичная история, которую он забыл, переродившись в этом бренном теле. Так что Лео решил просто о нем не думать.

Запутавшись пару раз в подтяжках и рукавах рубашки, он наконец вывалился в коридор. На ходу повязал когда-то синий, а теперь застиранный до небесно-голубого шейный платок и поправил кольт в кобуре. Прислушался.

Анна, отделенная от него всего парой еловых досок, едва слышно мычала пастушью мелодию. Лео закрыл глаза на секунду. Вот она, в подъюбнике и сорочке, закатав рукава почти до плеч, забрасывает в пасть чугунной плиты сосновые дровишки. Шкворчит свиной жир и раздувают содовые щеки бисквиты.

Юпи-та-йа-йо, пошли, телятки,

Это ваше несчастье, а не моё;

Юпи-та-йа-йо, пошли, телятки,

Ведь вы знаете, что Вайоминг станет вашим новым домом.

Лео спустился в салун, намеренно скрипя ступенями. Хотя мог бы и не стараться: если замолчать, то станет слышно, как кашляет старик на два дома ниже по улице. В прерии звук разносился на сотни миль в одно мгновение. Анна появилась через секунду. Нос у нее был перемазан сажей, а руки покраснели от масляных ожогов. Она суетливо вытирала пальцы о застиранный добела фартук.

— Доброе утро, депьюти, — она улыбнулась слегка рассеянно, будто не до конца осознавала, что она проснулась и это реальность. Лео кивнул.

— Я схожу проверю лошадь, а то вчера совсем меня подкосило, — он потер костяшкой пальца бровь. — Бедная моя Чиф.

— О, не волнуйтесь, Алекс вашей лошадкой уже наверняка занялся. Он в не-сезон бродит как неприкаянный и ищет все, чем бы заняться. Вы знакомы с Алексом? Нашим…. нашим… — она замялась и бросила на Лео жалобный взгляд.

— Да, не продолжайте, я понял, — усмехнулся Лео и опустился за барную стойку. Их с Анной разделяла одна только узкая доска и если бы Лео захотел, он мог бы приподнять голову и поцеловать ее. — Никак не пойму, как он здесь выживает. При всем уважении, работенки в городе не так уж много.

Анна пожала плечами, обнажив на секунду еще один кусочек молочной теплой кожи, испещренной веснушками. Лео продолжал упрямо поднимать глаза от ее декольте. Она была из того особого типа нимф, которых хотелось качать на руках, как давно позабытую дочь, после совместной ночи; а Лео явно не в том возрасте, чтобы иметь такие замашки.

— Обычно он в ближайших ранчо, у нас их тут достаточно, но добираться далеко, — поделилась она доверительным шепотом. — А когда работы нет, у кузнеца или конюха пролеживает.

Лео нахмурился. Было в ее тоне что-то, затаенное злорадство ли, или наоборот, скрытый восторг, но Анна явно опускала больше подробностей, чем ей хотелось бы. Это и понятно: Леонард Блэк станет объектом сплетен на ближайшие полгода, а не их потребителем. Лео неуютно поежился от этой мысли. Странно знать, что тебя уже обсуждают в десятке домов — и наверняка обсуждают с приличным ушатом грязи.

Будто прочитав его мысли, Анна покачала головой.

— Вам бы к субботе уже уехать, — будто уклоняясь от своих же слов, ее тон несколько раз за фразу соскользнул в фальцет. — Воскресные проповеди со смерти пастора стали беспокойными, а ваше присутствие город только взбаламутит.

— Беспокойными? — зацепился Лео. Анна снова покачала головой. Воздушные пряди, будто бы парящие над ее головой, распушились.

— Все хотят, чтобы Тео назначили новым пастором. Он бы мог и дальше у нас как проповедник быть, но все же… нехорошо, без пастора-то.

— Думаете, он лучше старого?

Анна бросила на него мягкий осуждающий взгляд, как терпеливая мать смотрит на сынишку, который в третий раз падает в одну и ту же лужу.

— Не знаю. Не думаю. — Она потерла тыльной стороной ладони лоб. — Он сын своего отца, в конце концов. Людям просто важно, чтобы это был Тео, а не столичный выскочка, которого за плохое поведение сослали к нам, понимаете?

— Понимаю, — соврал Лео. — А у вас не подгорает?

Лицо Анны в мгновение побелело и, кинув на прощание «ой», она умчалась из бара. Лео проследил за последним взмахом ее юбки, будто кошачьим хвостом, когда она скрылась за дверью, ведущей в наружную кухню.

Скучающий взгляд запрыгал по стенам. Бутылки, чучела, пара безжизненных провинциальных пейзажиков, написанных сухими строительными пигментами; все знакомое по сотне других салунов по всему штату. Шеф устраивал по ним запойные турне, таская своего протеже от места к месту, от дела к делу, пока Лео не впитал протокол действий с потом, спиртом и другими малоприятными жидкостями. А вот что отличалось всегда — фотографии.

Лео молча рассматривал засиженные мухами карты-визитки и тинтайпы на стенах. Общее фото, переполненное двадцатью одинаковыми мужчинами, держащими друг друга за плечи, которые улыбались сколотыми зубами. Невеста в невесомой фате прислонилась щекой к баттернатовому кителю гладковыбритого щегла, а он обнял ее за плечо и с вызовом смотрел в камеру. Престарелый, но гордый стагхаунд, с одним светлым-светлым глазом и коротким шрамом через вторую половину морды, а к фотокарточке любовная подпись в углу: «Расти, мой единственный.» Бородатый мужчина держал на руках беленького ребятенка, едва ли четырехлетнего, а рядом с стоял мальчишка, полная малышу противоположность: черноволосый и черноглазый метис, на несколько лет старше, облаченный в строгое церковное платье.

— Приятного аппетита. Вы не против, если я с вами позавтракаю?

Анна со стуком поставила на стол три тарелки. Лео развернулся на стуле.

— Как я могу отказаться от такой прелестной компании? — Анна на комплимент не ответила, только улыбнулась кротко.

На завтрак подавали густой, как телячья кровь, серый и еще кипящий грейви, подгоревшие с одного боку пахтовые бисквиты, жареный бекон и наваристый кофе из покрытого сверху донизу окалиной кофейника. От всего вкупе разило бурлящим свиным жиром, влажным тестом и паленой мукой. Лео почти научился любить этот тяжелый запах, который сам по себе утолял голод. Он с нетерпением макнул одну из булочек в соус и жадно откусил.

— М, просто потрясающе, — вопиюще неприлично пробубнил он с набитым ртом. — Вы простите мои манеры, я последний раз два дня назад ел. Просто потрясающе. Лучшие бисквиты на Диком Западе.

Анна смущенно улыбнулась и подковырнула вилкой бекон. Она все еще стояла по ту сторону стойки, расставив ноги и наклонившись к тарелке, как корова над корытом с водой. В том, как она переваливалась с бедра на бедро, было что-то по юношески веселое, будто она совсем не осознавала, что так себя юные дамы не ведут. Хотя есть ли разница? Если Лео с набитым ртом говорит, то и Анне можно беззастенчиво демонстрировать темную впадинку декольте, едва прикрытую шейным платком.

— Благодарю. Я в них шалфей добавляю, а папа говорит, что это глупости и бабские штучки. — Она отправила кусочек в рот и задумчиво захрустела. — Требует, чтобы я не переводила деньги на траву. Но без него бисквиты на вкус как сырая глина. Рада, что вам понравилось, депьюти.

Лео хотел было выудить из своей дурной башки еще один комплимент, но от того, как тесто — едва клеклое и влажное от жирного соуса, — облепляло язык плотной горячей массой, а соленые осколки бекона врезались в шершавый язык, хотелось закрыть глаза и помолчать, только жуя-жуя-жуя.

— Я могу спросить, что вы планируете делать дальше? — промычала Анна, поднося запястье к губам, чтобы прожевать особенно крупный комочек. Лео махнул головой. На секунду небо зачесала колкость — «спросить можете, а я могу не ответить», — но он погнал ее прочь. В его работе едким быть нельзя, строго запрещено. Вот, наверное, почему ему так тяжело.

— К сожалению, не могу поделиться с вами такой информацией, — как можно учтивее ответил он, как только кусок бисквита сполз вниз по горлу. — Вы меня поймите…

— Да-да, прошу прощения, я как-то… не подумала, — пробормотала Анна, опуская голову. Краем глаза Лео заметил, что щеки у нее покраснели. Тяжело вздохнув, он одним глотком осушил кружку с кислым горячим кофе, и поднялся. — Благодарю, было безумно вкусно. Лет пять так основательно не завтракал.

Анна совсем запунцовела. На фоне ее красных, как помидоры, щек парящие пряди волос казались почти ангельски белыми. Лео пропустил рассеянную мысль о том, какая у нее тонкая кожа и как она, наверное, быстро сгорает на техасском солнце.

— Ужин в шесть, но я могу отложить вам тарелочку, если задержитесь, — вздохнула она и, дочиста вытерев тарелку с грейви последним бисквитом, принялась убирать со стойки. — Вы что предпочитаете: стью, чили кон карне или рагу?

— Рагу, конечно. А откуда это такая вариативность? — хмыкнул Лео, накидывая шляпу на голову. Анна вздохнула, дергая плечом. В правой руке у нее балансировала глубокая тарелка из-под соуса, на предплечье стояла тарелка плоская, а в левой — кофейник и такая же плоская тарелка. Со стороны она походила на оригинальное пугало, придуманное сельским художником.

— Да вот мистер Маклейн ко мне… — она нахмурилась и как будто прикусила себе язык. — В общем, в отсутствие отца скидок не жалеет. А я все никак не могу отказаться от такого дешевого мяса, вот и получается, что у меня всегда профицит.

— Профицит? — с удивлением переспросил Лео. Анна серьезно кивнула.

— Ага. Пагубная, конечно, бизнес стратегия, но ничего не могу с собой поделать. А теперь, если позволите, я побегу.

И, не дождавшись, пока Лео позволит, побежала: только всколыхнулись от движения ее тяжелые бледно-голубые юбки. Лео несколько секунд смотрел в покачивающуюся заднюю дверь, ведущую на кухню, а потом улыбнулся. «Профицит». Надо же.

Солнце разливало по городу свой обманчиво нежный голубоватый отблеск. Лео глубоко вдохнул тающую посекундно ночную прохладу. Та, будто предчувствуя свою смерть, в панике забивалась в его ноздри и горло, только бы спастись от подступающего солнца. Лео рассеянно тронул пальцем затвор кольта в кобуре и зашагал через пыльную площадь к церкви.

В отличие от остальных зданий в Эль-Вако, она не подпирала плечами соседей, и казалась неправдоподобно крохотной. Будто только-только разрывающий десну коренной зуб в плотной череде старых, молочных. Лео поморщился. Ему надо перестать сравнивать этот город с пастью, ему же легче будет.

Церковь была сбита из узких вертикальных досок, когда-то побеленных известью, но техасские суховеи и песчаные бури содрали её до костей, оставив лишь грязно-серое дерево и белесые, похожие на лишайник пятна на нем. От беспощадного солнца доски повело, и между ними теперь чернели тонкие сквозные щели. Сосновые двери к началу рассвета были все еще негостеприимно закрыты. Лео задрал голову и несколько секунд рассматривал проплывающее над крестом одинокое облачко, окрашенное мягкой позолотой.

Сунув руки в карманы брюк, он качнулся на пятках и прикрыл глаза. Место убийства.

Обогнув церковь сбоку, он снова оказался на пустыре. Недовольно поморщился. Без кладбища, почему-то вынесенного за черту города, он казался еще безнадежнее и хмурнее, чем обычно кажутся западные пустыри. Лео пнул камушек. Сероватое земляное озеро разливалось, слава богу, не до горизонта: в полумиле оно утыкалось в крошечный светлый барак и теперь уже бесконечное, песчано-серое, кукурузное поле. Как море шумело оно, прибоями-волнами расходился по нему ветер, выбрасывая в воздух раскатистый шорох, который раньше Лео, почему-то, не замечал. Висок кольнула странная мысль, которую он прогнал упрямым мотанием головы. Он уверенно направился к пасторскому домику вдали. Назойливыми мухами над ушами жужжали мысли о том, как он будет пересекать этот пустырь через пару часов, когда земля превратится в противень. Он прибавил шаг.

Вблизи пасторский домик оказался таким же убогим, каким он казался издалека. По сути, он ничем от церквушки, кроме размера, и не отличался: разве что колокольни не было. Те же выбеленные сосновые доски, тот же крест, та же истоптанная черная земля у порога. Лео заглянул в крошечное — на удивление кристально-чисто вымытое, — окошко. Легкие кружевные занавески отделяли его отражение от прохладной темноты внутренних помещений. Лео подставил ладонь козырьком, но ничего, кроме просвета окна напротив, не увидел. Он несколько раз постучал в дверь. Внутри закопошились.

Несколько секунд спустя на пороге материализовался, судя по всему, сам Теодор Мерфи. Двадцать семь лет отроду, мирской проповедник, готовится стать методистским пастором, как его отец.

Теодор оказался низким, несколько субтильным, но при этом не ссохшимся, молодым человеком, — мужчиной его язык не поворачивался назвать, — причем кровей самых подозрительных. Он с порога впился в Лео черными миндалевидными глазами, совсем не блестящими, как это бывало у метисов. Лео мог бы рассматривать его вечно, гадая о семейном древе: зализанные в ровный пробор черные, будто нефть, волосы, но по-птичьи резкие, мелкие черты лица; острый разрез носа, но тот же нос узкий и почти элегантный. Он походил на ребенка вождя команчи и британской салонной дамы, ни разу не выходившей из кружевно-шелковой тени. Одет Теодор тоже был противоречиво: идеально выглаженная перламутрово-серая рубашка, узкий галстук из атласной ленты, приталенный графитовый жилет, и прямые — Лео готов поклясться, что адски жаркие, — брюки того же цвета. В этом наряде он бы намного уместнее смотрелся в Сенате.

— Доброе утро, — откашлялся Лео, отмерев наконец. — Леонард Блэк, депьюти окружного шерифа.

Теодор дернул плечом. Лео вспомнил слова старикашки про «блаженного», и мысленно с ними согласился. Про «брата родного» он решил не думать.

— Доброе. Простите, я только проснулся. — Голос у Тео оказался неожиданно мягким, низким и тягучим, заползающим в уши, как патока. Двух фраз хватило Лео, чтобы понять, насколько хорошим проповедником был этот человек.

— Насколько вы понимаете, я здесь не просто так. — Лео растянул губы в вежливой улыбке. — Расследую дело смерти пастора Мерфи. Соболезную вашей утрате.

Теодор болезненно скривился, почесав бровь длинным темным пальцем с полукругом зеленого синяка на перепонке.

— Благодарю. Буду рад оказать любую помощь.

— Насколько я знаю, тело вашего покойного отца обнаружил Александр Смит, местный наемный рабочий, так? — Лео нащупал в заднем кармане свой блокнот. — С ним я поговорю позже. Не могли бы вы отвести меня на место преступления?

— Здесь недалеко. К сожалению. — Теодор скривился еще сильнее. — Отца застрелили на нашем заднем дворе.

— И тело нашли не вы? — с подозрением спросил Лео. Теодор неожиданно покраснел носом.

— Меня не было дома, — пробурчал он. Продолжения не последовало, так что Лео ненавязчиво кашлянул, но Теодор только кинул на него рассеянный взгляд исподлобья, будто не совсем понимал, что от него хотели.

— А где вы были?

— В салуне.

— В каком часу это случилось?

— Не знаю. В час ночи?. Около того.

— И в салуне в час ночи ночи вы были, потому что…

— Анна. Мы…. — Теодор нервно откашлялся. — Проводили время. С Анной.

О. О.

Лео поджал губы и кивнул. Теодор неуютно повел плечом. В конце концов, он был просто симпатичным, пусть и хилым, молодым парнем, пока еще даже не священником. А Анна, судя по всему, действительно была проституткой.

— Я отведу вас. И оставлю. Пора церковь открывать. Через час придут дети, — забормотал Теодор и, спрыгнув с крыльца, деловито потопал на задний двор дома. Лео поплелся за ним.

Несмотря на гипнотизирующую внешность и мягкий низкий голос, говорил Теодор быстро и отрывочно, отчего его речь становилась похожа на захлебывающуюся телеграмму с неясными сигналами бедствия. Но даже в этом было что-то завораживающее, будто он использовал тайную азбуку, чтобы вводить всех, кто слышит его, в транс. Смысл каждой буковки якорем застревал в извилинах, но при этом повторить то, что было только что сказано, казалось нереально: слова испарялись с поверхности. Кроме того, самым очевидным было отсутствие техасского диалекта, раздражающего Лео до коликов даже спустя четыре года. Теодор звучал остро и прямо, сквозило в этом какая-то аристократичность, приятная уху и сердцу, которую никак не ожидаешь от сына фронтирного пастора и неизвестной индианки.

Лео прикусил кончик языка, вытянул из кармана записную книжку, и схематично накидал все, что было произнесено вслух за последние две минуты.

Он по-собачьи встряхнулся и, оглядевшись по сторонам, понял, что Теодор успел пропасть.

— Только этого не хватало, — буркнул Лео и сделал несколько широких шагов вдоль стены.

Теодор, слава Богу, не испарился, как городской дух, и, вполне мясной и физически ощутимый, неподвижно стоял за домом.

Кукурузник начинался всего в паре футов от задней двери, не было никакой ограды: высокий штакетный забор начинался только с угла, оставляя десять ярдов открытого поля. Вблизи оно было еще оглушительнее и страшнее. Стволы тянулись на восемь футов ввысь, сверху еще едва зеленые, удерживающее из последних сил влагу, но от корней уже ползла коричневая гниль. Побурели нижние листья, остальные, несчастные, свернулись трубочками, чтобы укрыться от солнца. Початки тоже покрылись этим темным налетом. Поле болезненно шелестело, будто стонало от жары.

Вспомнилась фраза из какого-то романа: «листья кукурузы сейчас острые, как ножи». Дома кукуруза росла только сахарная, и сталкивался с ней маленький Лео всего один раз, когда они приезжали на похороны дедушки. Мутные, стесанные временем воспоминания о том, как он гоняется за молодым, но уже выглядящим точно как дедушка, терьером с непроизносимой кличкой. Он молодой, и щенок тоже, а стволы кукурузы едва доходят ему до плеча, мягко и весело падать в лужи, пачкая щеки влажной грязью. Ругается мама. Трепещут на холодном ветру звездно-полосатые флаги.

Лео зажмурился на секунду, а потом посмотрел на небо. Солнце уже показалось на горизонте.

— Где конкретно было обнаружено тело? — откашлялся он. Теодор, все это время молчащий в землю, без слов ткнул пальцем в поле. Лео прищурился.

Если присмотреться, напротив порога действительно обнаруживался узкий проход, в пару ярдов длиной. Что-то раздробило с десяток будылей, прибив их к земле. Лео с замиранием сердца понял: тело. Тело упало и примяло собой кукурузу.

— Я пойду. Если не возражаете.

Лео возражал, вообще-то, но сам виноват, сглупил: надо было сюда сразу с Алексом идти. Ну ничего, будет повод вернуться.

Он коротко кивнул Теодору, бесшумному и невидимому, как тень, и снова оглядел место преступления. Пастор Джон Мерфи был убит выстрелом (из чего?) пять дней назад, около часа ночи (раньше?) со слов свидетеля №2, сына Теодором Мерфи; найден наемным ковбоем Александром Смитом (свидетель №1) в самой дальней части города, на границе с территорией чужого ранчо. Местный житель? хозяин ранчо? проезжие бандиты? Если бандиты, то что грабили? Лео потер виски. У Маклейна дела идут хорошо, несмотря на мертвый сезон, так хорошо, что он может обвешивать Анну мясом просто в качестве комплимента. Для чили используется заветренное парой дней мясо, но для рагу — свежее. Когда была поставка? Несколько дней назад. Были ли у Маклейна деньги неделю назад? Было ли за что его грабить? Из чего застрелили Мерфи? Какое оружие было использовано?

Лео почесал подбородок. Алекс, Тео, Маклейн. Плотник и кузнец, Анна, женщины, которые омывали тело.

Он сунул записную книжку поглубже за пазуху и сделал широкий шаг вперед, тут же утыкаясь лицо в жесткие листья. Зажав манжеты указательными пальцами, он протиснулся вперед, поднимая плечи и щуря глаза. По щекам резанули десятки крохотных лезвий.

Кукуруза сплошным куполом сомкнулась над ним. Только спину лизал горячий ветер, залетающий в протоптанный трупом переулок. Лео опустился на колени, щурясь на землю. Бурое пятно крови едва виднелось на гниющем настиле. Если Тео низкий, то и его отец вряд-ли великан. А прорезь длинная. Вот пастор стоит лицом к полю, раздается взрыв, он машинально делает несколько шагов и падает. Нет, стоит к полю спиной: взрыв был в грудь, поэтому он прошел так далеко, не сумев словить равновесие. Вот он падает, раскинув руки, и, умирая, смотрит в небо. Значит, он видел своего убийцу. И ничего не сделал? Или стоит лицом к полю — он убегал, но в спину ему выстрелили, поэтому он зашел так далеко. Лео снова чешет подбородок. Да, сюда бы Алекса.

В любом случае. Крови много, но она не просто растеклась лужицей под телом: бурые, едва заметные, брызги окружали проплешину высоким кольцом. А гильзы нигде нет, хоть поле выкашивай и землю перерывай.

Кукурузу всколыхнул ветер. Пройдя тяжелой волной от самого края горизонта, он принес сухой раскаленный гул. Лео накрыло громогласным рокотом сотни мертвых растений. Он прижался щекой к острым, высохшим стволам, зажмурившись до белых вспышек перед глазами. Небо над головой трескалось отнюдь не благоговейной грозой. Седьмое бедствие, расколовшее Египет угрожающе перетекало в восьмое. Били по окровавленным или искусанным до мяса рукам лезвия-листья. Угрожающе грохотали сухие стебли, ломаясь пополам под рывками суховея, как старые человеческие кости.

Лео лежал в глубине этого выжженного, трещащего ада, уткнувшись лицом в сухую землю, и на мгновение ему показалось, что он снова маленький, в своем далеком Вермонте. Бред и глупость. Не было в этом порыве ни капли влаги — только въедливая оранжевая пыль, которая забивала ноздри, липла к потной шее и хрустела на зубах. Он вжал пальцы в сухую землю, пытаясь зацепиться хоть за что-то, пока этот слепой техасский ветер не унес его прочь вместе с обломками стеблей.

Все закончилось так же внезапно, как и началось. Ветер стих, смолкла и кукуруза. Покачивалась себе, тихо перешептываясь, и взирала на Лео с нескрываемым сарказмом. Он поднялся сначала на колени, а потом и в полный рост, отряхивая брюки, и выскользнул из поля, словив напоследок царапину на шею.

Выстрел мог произойти когда угодно. Никто бы не услышал.

Уходя, Лео кинул быстрый взгляд на заднюю дверь пасторского домишки. Он мог запросто бы вскрыть ее, Теодор бы даже не заметил, что Лео был в его доме. Но в груди ворочалась едкая тревога, стоило Лео представить, как он будет шататься от платяного шкафа к секретеру, пока Теодор в десятке ярдов от него учит ребятишек грамоте. Лео дернул плечом. Если бы сын Мерфи и хотел что-то спрятать, у него было почти неделя на это. Поэтому Лео заставил себя смотреть под ноги и шагать обратно к городу.

Первым в плане посещений был Алекс. Не хотелось дважды за один час ходить в одно и то же место, — это говорил в Лео не до конца придушенный мальчуган, исследовавший окрестности, — но с первым свидетелем поговорить стоило еще вчера. Если бы Лео так не разморило от голода и жары, он бы уже к сегодняшнему вечеру закрыл дело и уехал восвояси. Где так же жарко, но хотя бы не так бедно.

Фортуна услышала совсем не те мысли, что должна была: Алекса в кузнице не оказалось. Идти на место преступления действительно не пришлось. Лео заглянул в конюшню, где кроме его скучающей Чиф обнаружилась одна хворая кобылка и два мула без отличительных черт. И никаких следов Алекса. Сбруя лежала в дальнем углу помещения, заботливо укрытая холщовыми мешками и соломой. Похлопав лошадь по горячему крупу, Лео подкинул ей сена и вышел на улицу. К этому времени солнце уже разлилось по земле, но еще не кипятило беспощадно все, до чего сумело добраться, а игриво гладило щеки и шею. Одинокая тучка, виденная им ранее, бесследно растворилась.

Маклейн только открывал лавку, с удовольствием потягиваясь и зевая во всю пасть. Рубашка выползла из брюк и задралась, обнажая круглый, поросший черным кудрявым волосом живот, который Маклейн с трудом заправлял ремнем. Старик не заметил Лео: выкатывал из темноты магазина бочки с солью, матерился и кряхтел. Он вдруг вспомнил, что обещал вернуть хозяину гроссбух к сегодняшнему утру, а сам его вчера даже не открыл. Чертыхнулся сквозь зубы и проскользнул в салун.

Зал теперь казался покинутым. Анна успела навести порядок с утра, сгрести окурки, даже, кажется, опилки поменяла, чтобы свиньи в новеньких по-пьяни валялись. А вот самой Анны нигде не наблюдалось. Ее отсутствие было таким логичным и само собой разумеющимся, что Лео на секунду засомневался: а была ли она вообще? Или просто приснилась?

Тряхнув головой, он поднялся в свою комнатушку. Гроссбух лежал там, куда Лео бросил его вчера: на полу, у кровати. Лео страдальчески зажмурился. Стыд за собственную небрежность отозвался тупой пульсацией в затылке, точно жара застряла между черепной костью и мозгом. Каждая страница этой книги могла быть пролистана чужой шелушащейся рукой, пока он разглядывал свои дурные сны, но пыль осела вокруг книги ровным прямоугольником.

Он сел прямо на пол, подтянув колени к груди, и раскрыл фолиант. Сухой переплет треснул, выдыхая труху с запахом дешевого табака и прогорклого жира — духом самого Стива Маклейна. Бумага внутри была плотной, пожелтевшей от техасской дряхлости, исписанной мелкими, паучьими чернильными крючками, которые возводили меркантильность хозяина лавки в ранг единственной истинной теологии. Лео достал из жилета огрызок карандаша и свой потертый блокнот. Вздохнул и, прищурившись, принялся выуживать нужные имена из вязи заметок на полях.

Напротив имени Джон Мерфи стояла сухая канцелярская метка: «Пасторский дом, Северный пустырь, у края кукурузного надела». Записи тянулись на три года назад. Мука, солидол для колес, сухие бобы, ламповое масло. Но ближе к последним месяцам финансовый профиль священника искривлялся: пастор почти перестал покупать еду, зато регулярной статьей расхода стали бутыли с лауданумом. На полях рукой лавочника, не стеснявшегося в оценках своего духовного наставника, было выведено: «Святоша совсем сдал. Не связываться, если перестанут подавать». И чуть ниже, свежими чернилами от прошлого месяца: «Выдано под залог серебряного креста 12 долларов».

Лео зафиксировал это в блокноте, чувствуя, как внутри закипает привычное отвращение к местной анатомии долга. Пастор умирал еще до того, как в него попала пуля, вытравливая себя опиумом и закладывая церковную утварь. Как, в прочем, и в каждом вшивом городишки этой страны.

Следом шел Теодор Мерфи. Он существовал лишь как тень в графе отца. Отдельная пометка Маклейна гласила: «Книги в кожаном переплете — 3 шт. (из Орлеана, в долг отцу). Чернила черные — 4 пузырька. Бумага почтовая.». Алекс Смит в книгах Маклейна выглядел как призрачный наемник, не имеющий ни адреса, ни имущества. В строке «Проживание» числилось сухое: «Конюшня при кузнице / Салун». Записи о нем были скупыми и хищными. Алекс не брал в долг муку или крупу, его баланс состоял из двух вещей: патроны калибра .44-40, коробка за коробкой, и регулярный скуп шкур койотов. На полях Маклейн набросал короткое: «В лавку дальше порога не пускать». Ни слова о том, кто именно платит ему за «защиту».

Страница Джозефа Бэзила — хозяина салуна — отзывалась отголосками крупных, почти городских денег. Бэзил был единственным, кто брал товар оптом: бочки с денатуратом, ящики с дешевым виски, салом и сахаром. На полях против фамилии Бэзила стоял жирный крест и карандашный набросок Маклейна: «Вексель за июль не погашен». Внизу, совсем свежей припиской: «Девка ведет дела сама. Скидка на солонину и вырезку — 20% по соглашению». Лео задержал острие карандаша над этой строчкой. «По соглашению». Какому именно соглашению? Продажа мяса в убыток не вяжется с уродливой бережливостью Стива Маклейна, если только «девка» из салуна не расплачивается с ним чем-то, что не принято обличать в чернила. Лео неуютно передернул плечами. Анна-Анна, Аннушка. Понимать, но отгонять от себя мысли, как навязчивых мошек, и знать — вещи совсем разные.

Сама Анна Бэзил в гроссбухе не имела собственной учетной записи, растворяясь в графе отца, но её присутствие ощущалось в мелочах: закупка дешёвого туалетного мыла, ленты, травы.

Дальше Лео пришлось пролистать пару десятков страниц, пока он не наткнулся на владельца того самого кукурузного поля.

Ранчо «Северная лука». Хозяин — Саймон Грэм. Адрес: «Четыре мили по тракту на северо-запад, за высохшим руслом Крик-Милл». Маклейн характеризовал его с короткой злобой: «Упрямый пресвитерианец. Поле держит только ради корма скоту, кукуруза мелкая. Долг за плуг — 40 долларов. Если выгорит от засухи — забрать пару мулов». Именно Грэму принадлежала земля, подходившая вплотную к задней двери пастора.

И, наконец, плотник. Клетус Вэйн. Адрес: «Сарай у коновязи, южная окраина». В гроссбухе он фигурировал не как ремесленник, а как вечный кредитор покойников. «Гробы стандартные — 4 доллара за штуку. За пастора оплачено из кассы лавки (С. Маклейн)».

Лео закрыл гроссбух. Звук хлопающей книги прозвучал в тишине комнаты, как щелчок взведенного курка. Он перенес последние адреса в блокнот, аккуратно дунув на серую грифельную пыль. Картина не складывалась в изящную кабинетную мозаику; она распадалась на куски потрескавшейся земли. Как просто было на севере: если убийство, то загадочное, если детектив, то прозорливый, если церковь то…

Он закашлялся и раздраженно потер горло. Кривой бугор скользнул по пальцам, и Лео повыше поднял воротник.

А вот чего в гроссбухе нет — записей о финансовом положении Маклейна неделю назад. Либо зарождающаяся теория о неудачном грабеже универмага провальна, либо наличные Маклейн получил тем путем, что не подразумевает запись в гроссбух.

Были ли деньги?

Крупные поставки мяса, кофе, соли и сахара. Лео провел языком по внутренней стороне зубов, слизывая неприятный налет. От Миллера пахло чем? Мукой. Грейви был невероятно густой. Тут повсюду пахнет специями.

Деньги были. В долг в мертвый сезон никто не будет брать столько дефицитных продуктов.

Грудь сдавила тяжелая радость. Если были деньги, то были незаконные, если незаконные, то надо отмыть. Лео знает, что отмыв был, значит, по цепочке обратно — были деньги. Раз звено, два звено — откуда у Маклейна незаконные деньги, срочно требующие отмывки? Что он мог такого натворить, что сразу после получения суммы потребовалось сделать огромный дозаказ продуктов?

Персонаж Х приходит в единственный на много миль универмаг, судорожно скупает все, что в нем есть, оставляет кучу налички и сматывается — дело наживное, если Лео проверит инкассаторские пути, то наверняка обнаружит, что недавно в штате было ограбление. Маклейн также судорожно закупается товаром, скорее всего отправляется самостоятельно в ближайший торговый узел, прихватив деньги с собой. В этот же день Персонаж Х или его подельники возвращаются ночью, идут с задней стороны города, чтобы не отсвечивать; в поле так легко спрятаться нескольким людям. Они выходят возле пасторского домика, под покровом ночи. Уже направляются к церкви, как вдруг слышат скрип двери — это пастор проснулся среди ночи, например, справить нужду. Они замирают в тени. Гипотетический Персонаж Х поднимает обрез, чтобы устранить потенциального свидетеля, но Персонаж У начинает спорить, что священника убивать нельзя. Мерфи оборачивается, отступает к полю, пытается их переубедить. Налетает ветер, страшный, и у грабителей сдают нервы — выстрел. Дальше они скрываются или проникают к Маклейну, ничего не найдя.

Лео потер висок. Какая славная получилась бы загадка, будь оно так. Но они, к сожалению, не в романе Эдгара Аллана По, и правда окажется прозаичнее: кто-нибудь из местных по пьяни пошел стрелять в поле и подбил пастора. Лео еще раз потер висок. Расспросить Анну, где Маклейн был неделю назад, узнать про его финансовое положение. Господи, ну почему так жарко. Даже девяти нет.

Положив книгу на бедро, Лео вытек из комнаты и прислушался. Старое здание флегматично поскрипывало на ветру. От Анны не было слышно даже дыхания. Лео, закусив губу, перегнулся через перила. Пуст и гол зал. Оглянувшись по сторонам, он зашагал в обратную от лестницы сторону — к дальней двери, единственной новой и крепкой, закрытой на миниатюрный замочек. Лео рассеянно похлопал себя по карманам, нащупав отмычку в правом. Он никогда не отличался мелкой моторикой, открыть-то откроет, но вот запереть обратно…

Он переступил с пятки на носок. Делать так было нельзя, и он бы не сделал, будь дело в ласковой влажной глубинке, где у стен есть уши, где наручниками висят плотно застегнутые манжеты, а накрахмаленные воротнички — колодками. Но в этом-то и злая шутка: там дела бы не случилось, и не пришлось бы раздумывать об этом. Раздумывать о том, что угловая комната выходила окнами на юго-западную часть прерии, так что после полудня там должно быть невыносимо жарко, а значит, окно оставляли открытым.

Недолго думая, он вскрыл примитивный замок на соседней двери. Комната за ней оказалась чуть-больше его собственной, но и кроватей там было целых три. Лео сморщился от поднявшейся пыли, шагнул к окну и бесшумно распахнул ставни. За деревянным стыком стены, всего в каком-то ярде, виднелся край створки. Бросив гроссбух на комод, Лео перекинул ноги через подоконник. Пальцы вцепились в едва теплый край крыши; дерево отозвалось зловещим треском. Тело на секунду повисло в густом воздухе над пустырем, сердце сухо толкнулось в ребра, но уже в следующее мгновение он перекинул колени через широкий порожек подоконника. Рывок, жалобный скрип ткани на бедре — и Лео совсем не элегантной жабой шлепнулся дощатый пол Анны.

Он остался лежать на животе, уткнувшись лицом в пыльный ситец штор, пока из горла не вырвался горький смешок. Цирк Барнума потерял отличного акробата.

Лео поднялся на ноги, отряхнув колени, и, стараясь не думать о том, что обратно придется также перелезать, осмотрел комнату.

Та была явно светлее и чище остальных помещений в салуне. То ли сказывалась рука Анны, то ли она изначально ухватила себе единственный приемлемый вариант. Оконная рама с выцветшими, накрахмаленными ситцевыми занавесками пропускала ровный свет, выхватывая из полумрака узкую железную кровать, застеленную лоскутным одеялом без единой складки, и тяжелый сосновый комод, на котором замерли фаянсовый таз, кувшин с кристально чистой водой и новое зеркальце в медной оправе. В этой комнате не было дешёвой салунной пышности и кокетства — лишь въедливая, почти военная собранность человека, готового в любой момент поднять из подвала свой единственный сундук и уехать навсегда.

Он резко выдохнул и потер друг о друга ладони. Надо найти что-то. Что — непонятно.

Порыв ветра ударил в деревянный фасад салуна, заставив рамные петли тоскливо скрипнуть, и снова всё затихло. Шагов Анны на лестнице не было. Он двинулся к комоду, ступая бесшумно, как учила лесная глушь. Верхний ящик выдвинулся с тихим шорохом: внутри ровными стопками лежало белье, неуловимо пахнущее полынью. Лео методично просунул ладонь под пачки ткани, прощупывая углы и двойное дно. Пусто. Лишь пара запасных ситцевых лент и медная шпилька. Внизу — аккуратно сложенные рабочие фартуки и пара тяжелых шерстяных юбок.

Он повернулся к столу под вторым окном, который больше всего выбивался из убогого фронтирного. Пальцы перебрали газетный утиль — обрывки «Austin Daily», статьи о ценах на скот и строительстве железной дороги. Лео поднял книги, ровной стопкой высившиеся на краю столешницы, перевернул их и слегка встряхнул: из пожелтевших страниц не выпало ни единого листка. А вот книги были любопытными: Ветхий Завет, «Энеида» в оригинале и «Начала» Адриен-Мари Лежандра. Лео несколько секунд бездумно разглядывал тригонометрические чертежи, но, ни к какому умозаключению не придя, аккуратно сложил книги на то же место. Подумать об этом позже.

Подняв край одной из циновок на полу, Лео опустился на колено. Половицы сидели плотно, забитые гвоздями намертво, без единого зазора или расшатанной доски. Он прощупал железный каркас кровати, заглянул за изголовье, перерыл тяжелое лоскутное одеяло. Под кроватью нашелся мужской чемодан, в котором сидел одинокий тряпичный кролик, но больше ничего. Комната была чиста до одури, до противного скрипа, словно её хозяйка несколько часов кряду стирала из нее малейшие зацепки, оставив только лукавые труды древних философов и современных математиков, чтобы сбить Лео с толку. Что, кстати, вполне вероятно.

Лео поднялся, тяжело выдохнув через нос, и вытер взмокший лоб рукавом. Въедливая, идеальная собранность Анны начинала выводить его из себя больше, чем открытое вранье.

А может и не было ничего, а Лео сходит с ума от паранойи. Он цокнул языком и подошел к окну. Рассветное солнце, сохраняющее еще остатки нежности, щипало обоженные щеки. Лео прищурил глаза, уложив локти на подоконник. Степь расстилалась на многие сотни миль, насколько хватало глаз и воображения. Она доверчиво трепетала голубоватым духом, подставляла свету свои изодранные бока, как умирающее животное. Лео затопила внезапная жалость, похожая на ту, что чувствует охотник перед тем, как добить раненую пуму: он ненавидел эту землю всем своим сердцем просто за то, какая она, а она ненавидела его в ответ, но в этот короткий миг они оба были обессилены и наполнены любовью друг к другу.

Так. А почему подоконник широкий?

В комнате, откуда Лео прыгал, отлив был узкий, едва ли с ладонь, через него легко было перекинуть ноги, а в этой он был почти в пятнадцать дюймов. На таких обычно девицы по вечерам читают романчики или выращивают герани, но почти полуфунтовые профессорские тома у окна драматично не почитаешь, а герани в таком климате сдохнут — на подоконнике не было ничего.

Уложившись животом на теплую доску, Лео перевернулся вниз головой. Снизу отлив поддерживали две подпорки и… ага! По углу между стеной и доской тянулся деревянный пенал, выполняющий смутно поддерживающие функции. Лео выпрямился и зашарил рукой по углу. Слева он схватил занозу в большой палец, а вот справа обнаружил, что край пинала плотно прикрыт хорошо сидящей, но явно инородной крышкой. Стук по ней оказался глухим. Лео от восторга чуть не взвизгнул: тайник!

Подцепив ногтями край крышки, он откупорил пенал и кончиками пальцев нащупал тканевый сверток. Пришлось высунуться из окна почти наполовину, балансируя над серой твердой землей, готовой переломать ему все кости, но в конце концов он вытянул мешочек.

Денимовый грязно-синий кулек размером с ладонь оказался тяжелее, чем Лео предполагал: он едва не выронил его. На подоконник выпало два небольших свертка, перевязанные разного цвета бечевкой. Он вздохнул. Только этого не хватало.

Он склонился над свертками, изучая их так, будто это были феи. Тот, что был перевязан обычным шпагатом, был плоским и легким, и походил на хорошо упакованный в дорогу рекламный буклет; с бечевкой окрашенной в красный, наоборот, был кубической формы и страшно тяжелым. Лео постучал ногтем по ткани. Содержимое отозвалось глухим металическим звуком. Ну а что же еще может быть в нычке у порядочной техасской леди, как не деньги.

Кулек с деньгами не имело смысла открывать: во-первых, перевязан он был так плотно, что тут только резать, а во-вторых вряд ли он бы там нашел что-то интереснее серебряных долларов и маминых сережек. А вот что в первом?

Лео потер лоб. Анна не просто перевязала тайник бантиком. Сверток напоминал хитрое шаманское макраме, сетка узелков неожиданно сплеталась в гнезда, пропускала под собой заплатки, протыкала ткань в паре мест. Но если тайник был так близко расположен к краю, значит, Анна периодически достает его. Денежный мешок запечатан намертво, пополняет она, наверняка, другой кошелек, который носит с собой. Значит этот конверт можно было как-то открыть, не нарушая хитросплетений.

Он еще полминуты крутил его в руках, машинально прислушиваясь к дыханию дома, и когда почти был готов сдаться, заметил замусоленный потемневший уголок нити, выглядывающий из паутины. Стоило Лео потянуть за него, как конверт раскрылся.

Первым в глаза бросился совсем еще новенький тинтайп: блестящий, чернильно-черный по краям. Лео накрыл его ладонью, придвигаясь ближе, и чуть не закашлялся.

В кадре были трое: Анна, Тео и Алекс. Анна, в белом воскресном платье, сидела на стуле, сложив руки на коленях, и смотрела в камеру с побледневшим растерянным лицом; на плече у нее лежала широкая лапа Алекса. Этот улыбался во все зубы и одет был совсем не празднично: чапсы, фланелевая рубашка и широкое сомбреро. Будто только-только спрыгнул с лошади. А по левую руку от него, приосанившись, но все равно едва доставая Алексу до плеча, стоял Тео в извечном своем сенатском костюме. Выражение лица у него было похоже на Анны, разве что на пару тонов раздраженнее.

Карточку явно бережно хранили и ухаживали за ней: если присмотреться, то было видно, что виски у Алекса под сомбреро почти начисто сбриты, а сейчас ему только с хвостами и ходить. Значит, снимок был сделан минимум полгода назад и за это время ни капли не выгорел и не поцарапался.

Лео сглотнул вязкую слюну и переложил тинтайп на подоконник. Под ним лежал сложенный втрое рекламный проспект железной дороги за этот год, с обведенным карандашом ближайшим узлом, и нарисованная от руки карта местности, на которой Эль-Вако находился в левом нижнем углу. Скучная короткая справка о благонадежности, написанная крючковатым почерком. Железнодорожный ваучер на несколько центов. И последнее — узкий плотный конверт, который Лео узнал с похолодевшим желудком.

Рекомендательное письмо.

Клапан удерживала тонкая полоска высохшего гуммированного клея, успевшая пожелтеть по шву, точно старый шрам. Конверт хранил сухой, сдавленный дух бумажной трухи, поверх которого едва угадывался призрак неясного парфюма, которым Анна пыталась заглушить тошнотворный перегар салунного зала. На лицевой стороне чернели мелкие, бисерные, выверенные до миллиметра крючки. Заголовки выводила рука, учившаяся витиеватой строгости, но за этой строгостью угадывалась лихорадочная спешка:

Приемной комиссии или Совету попечителей

Уэллслийского женского колледжа

Представляя мисс Анну Бэзил из Эль-Вако, Техас

Лео перевернул прямоугольник. На обратной стороне, прямо поверх заклеенного клапана — чтобы ни одна сующая свой нос сука не смогла вскрыть бумагу без следа — высилась авторитетная, тяжелая подпись:

Преподобный Джон Мерфи, Первая методистская епископальная церковь Эль-Вако

На последнем завитке буквы «к» перо едва заметно дрогнуло, оставив на сухой бумаге крошечную чернильную кляксу. Для благочестивых джентльменов из попечительского совета в Массачусетсе эта подпись была бы священным гласом Божьим из диких техасских степей — словом праведного пастыря, ручающегося за невинную сироту из глуши. Убитый пастор даровал голубке прерий пропуск в университетские аудитории Новой Англии. Ну не чудесно ли?

Лео знал, что он должен был прямо сейчас вскрыть конверт и прочитать содержимое письма. Что должен был пойти к Анне, ударить рукой по столу, к Тео, ударить рукой по столу, к Алексу, к Миллеру и Маклейну, к кому угодно. Повесить Анну и Тео за преступный сговор. Лео знал, что надо было делать: шериф ему рассказывал.

Колледж Уэллсли. Массачусетс. Что она хочет изучать? Математику? Латынь?

Воробьиный авиарий для альбатроса.

— Что ж ты будешь делать, — прошипел Лео сквозь зубы и кинул конверт в общую кучу, поддевая конец-обманку в ту же петельку. Сверток снова был собран. Будто Лео его и не потрошил. Он быстро опустил оба кулька в мешок, а мешок затолкал в тайник и накрыл крышкой. Перелезал обратно тоже быстро и раздраженно: ноги соскользнули с одного подоконника и тут же перекинулись через второй, и уже через мгновение Лео, не сбавляя скорости, несся вниз по лестнице с увесистым гроссбухом в руках.

Надо было остановиться. Надо было остановиться и все как следует обдумать, построить новую красивую версию из тех, что печатают в литературных журналах. Лео с силой растер кожу на щеках. Впилась в ладони щетина и россыпь прыщей на левой скуле.

На одном дыхании перебежав площадь, он поднялся к универмагу. Мистер Маклейн потягивал пиво из мутного то ли от грязи, то ли от холода стакана. Опустив локти на прилавок, он исподлобья следил за тем, как Лео лавирует между бочонками и кучами трудно определимых железяк.

— Ваша книга. — Только сказав это, он понял, как на самом деле запыхался. — Благодарю за сотрудничество.

— Чего эт ты так испужался, малец? — хмыкнул Маклейн и уронил гроссбух куда-то под полку. Лео не нашел в себе сил даже обидеться.

— Жарко просто.

— Эт да. Ты подожди, после полудня совсем адище будет, — с садистсим удовольствием гоготнул Маклейн и оглушительно сербнул пивом. Вместо того, чтобы подносить ко рту кружку, он наклонял голову, отчего двумя пиками проступали лопатки и жирнящаяся шея с крысиным хвостиком волос. Лео едва сдержался от того, чтобы не поморщиться.

— Сегодня я планирую опросить всех… — Лео запнулся, не зная, какое слово подобрать. — …важных для расследования людей, чтобы собрать общую картину.

Маклейн рыгнул. Лео на секунду прикрыл веки, но тон его не сбился:

— Не подскажете, где вы были пять дней назад, в ночь убийства пастора? Может, вы видели что-то?

— Ниче не видел. Я еще до заката выехал в Форт-Гриффин, закуп сделать. — Маклейн тряхнул головой. Лео хмыкнул.

— Крупный?

— Сам погляди.

— В мертвый-то сезон?

Разговор напоминал детскую забаву, которая маленького Лео доводила до исступления. Старая матушка ведьма упала в канаву, подняла пенни и решила, что богата! Он на мягких лапах подкрадывается к ведьме, зажавшей глаза крошечными белыми ладошками. Старая матушка ведьма, который час?

— Ко мне с утра заехал этот старый хрыч, ранчер с западного перекрестка. Должен был мне так давно, что я и не скажу, когда видел его последний раз. А тут вдруг дочь вышла за какого-то пижона из Пенсильвании, денег — курам не клевать. Так он все продал и уехал к ней.

Час! Лео делает неуверенный шажок к ведьме. Старая матушка ведьма, который час?

— Вот оно как. А что за ранчер? Как его имя?

Три! Выдохнув сквозь зубы, он делает три шага. Ведьма улыбается из-под ладоней. Старая матушка ведьма, который час?

— Даст бог памяти на всех этих сукиных детей. Чарльз, кажись, Макоуэн. Или Макмилк, уже и не вспомню. Он в тот же день и уехал. Я слыхал, его в Олбани видели. Должно быть с девкой сейчас уже своей.

— Вы поехали в Форт-Гриффин в тот же день? Не дожидаясь, пока спадет жара?

Пять! Ведьма кружится-кружится, разлетается ее черное платье и мелькает запыленный дорогом подъюбник. Лео страшно глаза косить на товарищей, он следит за ее губами. Старая матушка ведьма, который час?

— Малец, не знаю, как давно ты здесь ошиваешься, но даже ты, янки, давно должен был уяснить: такие деньги на руках нельзя держать.

— В какое время вы вернулись?

— К рассвету следующего дня.

— С товаром?

— Ага.

— И что вы увидели?

Два! Лео почти чувствует ее дыхание на своей шее. Старая матушка ведьма, который час?

— Да черт знает, как те рассказать. Заезжаю, значицца, в город, а все бледные такие. Я аж испугался, что краснокожие воду в колодце отравили, как любят они. Бабы плачут, мужики бродят, как неприкаянные, и все у церкви, все у церкви. А там, значицца, выродок Мерфин стоит, будто сожрут его щас, и дрожащим голоском всех успокаивает. Ну я спешился, мне Джеймс ситуацию доложил, и мы общими усилиями да с помощью Господа нашего Бога, всех и успокоили.

— Вы с Миллером?

— Ну а кто ж еще.

— Я думал, город избрал Теодора новым проповедником.

— Да много ли че ты там думал. Мальчишка Джеймса и остальных устраивает, и слава Богу. Только знаешь, че я те скажу? Не должны эти отродья слово Господа нести, даже если Мерфи ублюдка книжником вырастил. Растил-то не перерастил, а вот эту натуру-то его никакой ученостью не выбьешь.

— Вы его не очень-то жалуете, а?

Полночь!

Маклейн резко выпрямился, отлипая от кружки пива, и вдруг показалось, что он сильно-сильно выше Лео, что он задевал головой потолок, или это Лео перепрыгивал трещины в полу, он не больше мошки на глазу мертвой дворняги. Мир растрескался, вырастая из старых подштанников, скинул кожу и вытянул кости, один только Лео стоял внизу, наблюдая, как старая рассохшаяся подошва Маклейнового сапога опускалась ему на макушку.

Но видение тут же рассеялось. Маклейн сплюнул в урну.

— Да мне-то что. Мне все равно. Главное, чтобы в городе было спокойно.

Лео откашлялся. Зачесал спадающие на лоб волосы пальцами. Ладони у него были мокрые.

— Ясно. Спасибо большое, — выдохнул он, спиной отступая к выходу. — Не знаете, где я могу найти Алекса Смита?

— Да что б я знал, — квакнул Маклейн и осел на тканевый стул, почти полностью скрывшись за прилавком. Над сосновой доской торчала одна только его лысеющая макушка.

Лео вывалился на дневной свет и тут же, как кот, зашипел. В душном гробу Маклейна глаза отвыкли от зеркальной ясности техасского утра. Прохлада от остывшей за ночь земли, еще цеплялась за лодыжки, но душный пустынный воздух уже вовсю облеплял тело. Лео страдальчески замычал.

Алекс непонятно где, Анна непонятно где, Тео… с Тео он уже говорил и пока повода для новой беседы не наскреблось. Что происходит в этом чертовом городишке, что происходит в этой чертовой черепушке.

Тряхнув головой, он уверенно зашагал к въезду в город, на ходу записывая в блокнот разрозненные имена, фамилии и даты.

Эль-Вако, как и всякий другой полигон для мигрирующих мух и пьянчуг в ослиных седлах, начинался и заканчивался тройками кузница-конюшня-мастерская и салун-универмаг-церковь. Эти здания соцветиями располагались на разных концах одной улицы, и, глядя друг другу в глаза, с наслаждением утопали в песке, по мере того, как жители умирали от старости или спивались.

Из кузницы доносилась рабочая ругань и удары молотка о железо. Лео заглянул туда, но из путанного монолога кузнеца вынес только охапку оскорблений, проклятий и обвинений. Как в свою сторону, так и в Алекса. Ну хоть что-то хорошее за день.

Плотник тоже оказался на месте: от прибитой к земле мастерской, которая как улитка прилипла к боку конюшни, ненавязчиво пахло скипидаром и стружкой. Плотник, Клетус Вэйн, дремал, развалившись в цветастом гамаке под козырьком, накрыв лицо фетровой шляпой. Ленивый ветер гонял опилки, выдувая их на улицу. Мастерская представляла собой сарайчик с двумя широкими воротами спереди и сзади, которые в открытом состоянии, — как сейчас, — превращали здание в две торчащие из земли стены и крышу между ними. В просвете сквозной дыры мелькала жена Клетуса — тонкая высокая девушка в рабочем платье. Она торопливо вывешивала светлое белье на веревку, поглядывая на небо боязливо и раздраженно. Не хватало только беспечного смеха ребятишек для картинки полной идиллии.

Лео несколько раз неверяще моргнул, едва сдерживая нервный смех. Беспечность и сонливость жизни семьи Вэйнов легла на открытую рану веточкой полыни — здесь не было ни гнили, ни затхлости, ни прелости, караулящей Лео в каждом городке этого проклятого штата. Мастерская плотника и комната проститутки внезапно оказались самыми приятными местами в Эль-Вако.

Чувствуя укол стыда, Лео осторожно постучал костяшками по опорной балке. Клетус лениво дернул головой и шляпа сползла на подбородок, открывая один прищуренный глаз.

— А, господин депьюти, — не скрывая неудовольствия, протянул он. — А то я думал, когда вы заявитесь.

Он вывалился из гамака, встряхнулся, как большая собака, и протянул Лео широкую сухую ладонь, которую тот с охотой пожал. Клетус Вэйн был тем, кого принято называть «человечище»: огромный, широкоплечий, простодушный, с ошпаренным западным солнцем лицом, квадратной челюстью и побелевшими волосами. Наверняка ветеран и многодетный, даже по местным меркам, отец. Может даже жену не бьет и выпивает только по пятницам, исключительно за компанию.

Лео выдохнул, но, прежде чем он успел что-то сказать, Клетус тепло улыбнулся, демонстрируя ряд лошадиных зубов.

— Простите, имени вашего не знаю.

— Леонард Блэк.

— Замечательно как, Лео. Можно на «ты»? — Он простер руку в сторону дальней стены своей мастерской. — Заходь, а то сгоришь тут. Кофия попьем.

Лео поднялся по свежим плотным ступеням и, не сдерживая ответной улыбки, прошмыгнул в мастерскую.

Клетус крикнул жену, на что та громко вздохнула, и опустился задом на край верстака, а Лео приглашающим жестом указал на перевернутый ящик с выцветшей надписью «ОГНЕОПАСНО». Лео огляделся. Стараниями жены, судя по всему, мастерская была идеально вычищенной, светлой и свежей. Инструменты все висели на крошечных гвоздиках, стружка собрана в холщовом мешке в углу, рядом с двумя широкими настилами, заменявших семейству кровати. Клетус проследил за его взглядом и фыркнул.

— Мне Мария уже который год говорит кровати человеческие сбить, — повинился он. — А вот все руки никак не дойдут, понимаешь. Да мы и привыкли уже. Так даж удобнее. Как эти, вон, спим.

Лео отстраненно хмыкнул. На пороге показалась та самая Мария с ручным кофейником, начищенным до блеска. Супруги были до смешного разные — она крошечная и быстрая, как ласка, с недовольным сжатым в одной точке лицом, и огромный беспечный он. Мария явно едва сдерживалась от того, чтобы задать мужу трепку: на плече грозной змеей шевелилась тряпка, руки в боки, лоб от гнева побелел. Она нашла в себе силы молча улыбнуться Лео и утечь обратно на задний двор.

— Благодарю, — улыбнулся Лео и в который раз отметил, как неправдоподобно щедры жители Эль-Вако: двойной виски от Анны, плата за пансионат в конце недели, кофе за просто так от Клетуса. Мистер Маклейн явно пытался подорвать экономику города. — К сожалению, как бы мне не хотелось встретить это чудное утро в вашей компании, я тут по делам.

— Конечно-конечно. — Клетус пригубил кофе. — Ты северянин?

— Простите?

— Я не заметил как-то, а у тя-то этот, — он махнул рукой. Тяжелая его лапа описала в воздухе живописную дугу, отбросив быструю тень на глаза Лео. — Акцент.

— Я из Вермонта, да. — Лицо Клетуса сделалось сильно менее лучезарным, поэтому Лео спешно добавил: — Ну, я там только первые шесть лет жизни провел, потом сразу в Техас переехал.

— Эвоно как. — Клетус прищурил широкие светлые глаза. — А че эт?

— Родители техасцы, — соврал Лео и по-свойски ухмыльнулся. Ухмылочка эта, — особая, залихватская, которой барышень в пивнухах кадрят, — стоила ему многих часов практики. Но, благо, кадрила она не только барышень: Клетус понятливо кивнул и растекся по верстаку, как старая тушка.

— Эвоно как, — повторил он и присосался к чашке с отбитой ручкой. Куда уместнее смотрелась бы в его широких мозолистых пальцах кружка пива. — Так что, господин законник, по душу отца явился, а?

Лео потребовалась пара секунд, чтобы слова осели на дне черепной коробки и в взбаламученном разуме проступил их смысл.

— Да, к сожалению. Соболезную вашей утрате. — Он прокашлялся и отпил кислого-кислого кофе, раскаленным железом обжегшего небо. — Мне нужны подробности смерти пастора Мерфи.

— Ох, ну шо вам рассказать. — Клетус вытянул короткие ноги.

— Как для вас прошел этот день? Расскажите, что помните.

— Ну, день был как день, — он звучно поскреб подбородок. — С утра заявились в город эти, на повозке, закупились у Маклейна так, что ничегошеньки не осталось ваще на полках. Тот как с цепи сорвался, поскакал в Форт-Гриффин, а то как мы без ничего-то. Жадный этот мужик, жадный, аж в глазах темнеет, а все же о городе заботится, ишь как, любит нас, но это, по-своему. Ну а дальше все как раньше. Вечером выпивали, как обычно, ну, понимаешь, суббота. Весь город в салуне, тада особо не гуляли, далеко от выплат было, а все ж. С утра все помятые, а на службу надо собираться. А с утра, значицца, никого нет, никто не открывает, мы, значицца, этому: куда батька делся. А он бледный, пугливый. А мужики, ну, посмеиваются. Он же вечером тем с Аной, голубкой нашей путался. Боялся до усрачи, что батька узнает. Послали Алекса поле объехать, ну то, шо за домом ихним. Там детвора только так теряется, а пастор наш человек пожилой, да и в последнее время… — он поджал губы и отвел глаза в пол. — Ну, кароч, мог в поле потеряться. Алекс объехал, значицца, до ранчо, прочесал все, а потом как закричит! Ну мы всей толпой поперлись, бабы, дети плачут, все, крышка. А пастор наш почти у порога своего лежит, в кукурузе-то не видно. Ну мы кинулись к нему, а он уже это, коченеть начал, значицца, подумали, что убили еще ночью, твари.

Он сплюнул себе под ноги. На светлой доске медленно проступала круглая темная клякса его слюны. Лео, у которого от молчания слиплись губы, на пробу двинул челюстью, но Клетус снова заговорил:

— Ну когда Маклейн вернулся, так мы они с Бэзилом и Миллером посовещались и эт, мальчишку, сына Миллера, в город послали, шоб доклал.

— Мистер Бэзил был в городе?

— Так да. Он должен был в то же утро выехать, но, сам поймаешь, не смог. — Клетус замолчал и глянул на Лео с подозрением. — Ты шо ж эт, думаешь, что он нашего пастора? Да ты че!

Лео активно затряс головой, будто ему снова четыре года и его спрашивают, готов ли он прой…

Он закашлялся.

— Нет-нет, просто не понимаю, почему он меня не дождался, — едва дыша прохрипел Лео. Клетус похлопал его по спине, отчего стало еще тяжелее дышать.

— Деловой человек наш мистер Бэзил, — добродушно улыбнулся Клетус. — Да и ладно бы с ним, все равно толку нуль. Маклейн говорил, что тело для тя надо сохранить, чтобы ты его осмотрел, но не с нашим летом, а? Я как только увидел, что его на площадь выносят, мертвенького, так и поспешил к себе гробик колотить. Отличный гробик вышел, сосновый. Тем же вечером и закопали.

— А кто службу вел?

Клетус посмотрел на него, как на законченного идиота, но Лео, привыкший к таким взглядам, только брови поднял.

— Так сынишка-то его, Тедди. Он же у нас ученый.

В голосе его прорезались теплые ноты. Лео осторожно подергал за струну.

— Мне почему-то показалось, что Теодора в городе не жалуют.

Клетус громко фыркнул.

— Да с чего б! Мерфи его нагулял по молодости, да кто ж ошибки не делает, да и бабы эти краснокожие, — он бросил опасливый взгляд на дверной проем, за которым давно перестала мелькать жена. Лео вдруг живо представилось, как она выпрыгивает из-за угла и, как кошка, расцарапывает мужу лицо. — Наверняка сама на нашего доходягу Джона и накинулась. Главное, что Тедди — парень толковый. Тихий такой, знаешь, вумный, академик прям. Повезло нам с ним. Так что ты эт, поторапливайся. Он парень такой: законный. Пока этот его епископ не прискачет и печать какую не тяпнет, так он и за пасторство не возьмется.

— А сколько пастор Мерфи служил в приходе Эль-Вако?

— Да сколько себя помню! Он ж и меня еще крестил, и с Марией нас венчал, и капелланом бок о бок со мной. — Клетус добродушно рассмеялся. — Мировой был мужик.

Лео скорчил удивленную мину. От активной мимики, которую требовал разговор с этим человеком, лицо начинало ныть и саднить.

— И что, вот все сорок лет и служил?

Клетус смущенно почесал нос и наклонился над ним, как нависающая скала.

— Ты ток эт, мистер Блэк, не говори никому, — его горячее сухое дыхание, несущее терпкость кофе и нотки гнилого мяса, опалило щеку, — ну, что я те эт самое. Но он в последнее время сдал, конечно, наш брат Мерфи.

Он гулко постучал себя пальцем по виску. Лео понятливо замычал.

— Службы последние полгода за него Тедди вел. — Клетус покачал головой.

— Так он же не рукоположен, — ахнул Лео.

— То-то и оно, а шо ж делать? Другого нам и не надо, кроме пастора Мерфи. А старший-младший эт дело такое, наживное.

— И что, всю паству это устраивало?

— Всю да не всю, вот например… — Клетус вдруг нахмурился, выпрямился, и от потока чистого горячего воздуха вдруг сделалось страшнее, чем от его гороподобной фигуры, нависающей над головой. — Ну всю.

Лео примирительно поднял руки. Остывший кофе, стоящий на коленке, опасливо покачнулся. Лео бросил на него беглый тоскливый взгляд. Ну вот, придется залпом пить.

— Я вот что еще хотел спросить: пастор на спине или на животе лежал, когда его нашли? Куда был выстрел, и, может, вы знаете, из чего.

— Ох, чего не знаю, того не знаю. — Клетус возбужденно махнул руками. — Скажу только, что лежал на спине. А рану не знаю, не видел. Надо у Марии спросить, это она омовением занималась.

Лео улыбнулся и, собираясь было встать, срочно конструировал благодарственные конструкции на кончике языка, когда Клетус помрачнел.

— Куда это ты, браток, — спросил он низким рокочущим голосом. Душный жар облепил щеки Лео. — Жена-то моя. Со мной и разговаривай.

Лео открыл было рот, чтобы… чтобы что-то, потому что предложение было настолько дурацкое, что перемкнуло мозг, но одного взгляда на опасно склабящегося Клетуса хватило, чтобы Лео остался смирно сидеть на месте. Клетус прищурил свои большие голубые глаза в обрамлении пушистых ресниц, и нехорошо хмыкнул.

— Мария! — крикнул он, не отводя взгляда от Лео. — Радость моя, ходь сюда.

Женщина материализовалась на пороге, будто все это время только и поджидала в тени, когда ее окликнут. Лицо ее, еще секунду назад бывшее грознее фурии, вдруг побелело и сделалось плоским.

— Господин депьюти желает знать, какие раны были у пастора Мерфи, — пробурчал Клетус, скрещивая руки на груди. Лео спешно перевел взгляд на его лицо, старательно отворачиваясь от тени Марии.

— Да с яблоко размером ожог на груди, — просипела Мария. В том, чтобы говорить с ней, не отрывая глаз от переносицы Клетуса, было что-то макабрическое, будто Лео спустился в ад и спрашивал у душ верную дорогу. — Ну так, пониже солнечного сплетения.

— Не знаете, на какое оружие это было похоже? — спросил он у правой брови Клетуса.

— Да почем мне знать, — ответила душа. — Говорю ж: большая рана, слепая.

Дрожала душа.

— Благодарю, вы очень мне помогли.

Лео растянул губы в улыбке. Когда ситуация успела обостриться? Он даже кофе не допил.

Медленно, будто боясь спровоцировать черного медведя, он поднялся на ноги. Ветер лизнул его по шее, наждачкой пройдясь по старым шрамам. Поправив платок, он отступил на пару шагов назад. Как только между ним и Марией оказались деревянные полозья, все трое выдохнули. Клетус снова ярко улыбнулся ему.

— Ты заходь еще обязательно. Хороший ты мужик, приятно общаться, — гоготнул он и, обхватив Марию за шею, прижал ее к себе. Она не забилась в его руках, но явно щипала его за спину, тихонько шипя. — Удачи с делом!

Лео буркнул неловкую благодарность и натурально сбежал, подняв в воздух облако пыли. Он не оборачивался и не сбавлял шагу пока не дошел до главной площади, и только там, выдохнув, повалился на крыльцо салуна. Руки от стыда потряхивало, но Лео почти не обращал внимания на это. Ни на дрожь, ни на то, как склизко стало на сердце. Они все здесь сумасшедшие, ему надо бежать.

Сделав глубокий вдох — дорожная пыль тут же облепила трахею, — он задрал голову. Десятичасовое солнце гранитной плитой падало на плечи, дробило сухие кости в порошок. Какой отвратительно долгий день. Какая отвратительно долгая жизнь.

Лео раскрыл записную книжку и пробежался глазами по имеющейся информации. При попытке ограбления универмага бандитами был убит престарелый предположительно больной ментально пастор. Свидетелей нет, найден на следующее утро ковбоем. Свидетелей нет. Сын был с девицей в салуне, замечен многими. А где был ковбой? Свидетелей нет.

Он снова поднял голову и прищурился на просвет между домами, в котором серело необъятное поле. Расстояние в полмили, пустошь, ночь, в салуне, понятное дело, все выпивают, но если рана размером с яблоко, а пастор не бежал, а отступал спиной назад, значит, выстрел сделан с нескольких метров. Вблизи? Ах, найти бы гильзу. Рана размером с яблоко. Уж точно не карманный Кольт. Поговорить бы с этой Марией наедине, без мужа. Стареющий пастор подписывает салунной девице рекомендательное письмо в женский колледж. Девице, к которой тайно захаживал его сынок. Пастор подписывает? Или сынок? Надо было вскрыть его, надо было прочитать, надо было узнать. Но если это не так, он просто рушит жизнь девушке. А если это так, он что? Не находит убийцу? Алекс первым нашел труп, он искал труп. Тот был уже холодным. Алекс один из немногих, кому позволено носить оружие на виду в черте города. Где он был в ночь убийства? В салуне. Видели ли его в салуне? Мистер Маклейн с утра получает кучу денег на отмыв под процент, уезжает из города. Пастора убивают вернувшиеся бандиты. Алекс находит его с утра. Маклейн приезжает. Бэзил уезжает за день до того, как в городе объявится законник. Зачем он ждал несколько дней? Почему не остался, чтобы встретить законника и снять с себя подозрения? Если он причастен, почему сразу не уехал, если нет, то почему уехал вообще. Письмо рекомендательное. Выдыхает лошадь горячий воздух, раздуваются ее ноздри. Жарко псинке. Всем жарко.

— Вы в порядке?

Лео поднял голову. Над ним стоял карапуз неопределимого возраста в трогательном комбинезончике, как с карикатур. Нос пятачком, дерматитово алые щеки и блестящие от слюны губы, едва смыкающиеся на распухшем лице. Лео моргнул несколько раз и оглянулся. Он сидел на краю тротуара, прижавшись виском к опорному столбу салуна, и со стороны, наверное, выглядел умирающим. Хмыкнув, он тяжело поднялся на ноги и потрепал мальца по засаленной макушке.

— Так точно. Задумался просто. — Он вздохнул. Тревога заскребла когтями по ребрам и скрутилась в груди. — А ты что здесь делаешь?

Мальчик ткнул пальцем в сторону церкви. На пороге собралась стайка детей разных возрастов и массы тела, наблюдающая за ними блестящими черными глазками.

— У нас утренний перерыв, — отчитался мальчик. Лео растянул губы в самой благонамеренной улыбке, которую смог из себя выжать.

— Нравится тебе учится?

Мальчик яростно замотал головой из стороны в сторону, так что челка звонко зашлепала по его блестящим от пота вискам.

— А почему не нравится? — хмыкнул Лео. Мальчик скривил пятачок.

— Скучна.

Лео почесал мокрую шею.

— А кто вас учит?

— Брат Теодор.

— Да? И как, хороший он учитель?

Мальчик снова скривился. Лео почти видел, как сквозь это юное, влажное от детского жирка лицо, проступают скулы матери, которая закатывает широко посаженные глаза и кривит вздернутый нос. Было в том, как маленькое существо копировало жесты взрослых, что-то романтичное и жуткое.

— Оч сложна учит. И скучна. Он только с Мэри и Билли занимается, они умные. А нам скучные задания дает.

— Ясненько. — Лео прочистил горло. — Не будешь против, если я с братом Теодором поговорю?

— Мне все равно, — мальчик дернул плечом. — У нас перерыв.

Лео рассеянно улыбнулся и, стараясь не сорваться на бег, заспешил к церкви. Ребятишки разгомонились и вспорхнули с насиженных ступеней, освобождая дорогу. Лео даже удивился, что не обнаружил под ними клякс птичьего помета и лузги.

День начинал походить на дурную временную петлю, думал он, черной кошкой шмыгая в церковь. Молитвенный дом, а то на церковь он как-то не походил, был ровно тем же, что и сотня других крещеных гробов, раскиданных по всему штату. Скрипящая от любого дыхания душная коробка с забитыми со стороны прерии окнами, узенькие засиженные лавчонки, ржавая буржуйка, летом вызывающая приступы жалости и раздражения одновременно, и выбеленный кое-как потолок. Напротив двери, за кафедрой, чернел угрожающий широкий крест.

Теодор белесым призраком маячил у дальней стены. Он сосредоточенно оттирал с черной доски меловые полукружья и кривоватые росчерки, оставленные слабыми детскими пальцами. Лео торопливо сбил с себя шляпу, и кашлянул. Сухой звук разлетелся по воздуху, как рокот цикад. Теодор медленно повернул голову. Вот сейчас он обратится гигантским вороном, упадет на него, забьет крыльями, выклюет глаза и оставит гнить в этой печи. Но нет, он всего лишь натянуто улыбнулся.

— Здравствуйте, извините, не хотел прерывать вас. Я разыскиваю Александра Смита, не знаете, где он может быть? — Лео задал этот вопрос просто потому, что другого в голове не нашлось, но Теодор неожиданно кивнул.

— Да. Он на «Северной Луке». — Он отложил тряпку и потер запястья в туго застегнутых манжетах. — Девочка Грэмов с утра послала. У ее отца поручение для Алекса.

— О, спасибо, вы мне очень помогли.

В присутствии Теодора хотелось то ли расплакаться, то ли рассмеяться. Он рождал в душе юркие сложные чувства, которые никак не удавалось поймать, чтобы осознать их. Наверное, такие люди становятся гуру и пророками, наверное, за такими идут отчаявшиеся овцы. Наверное, ради таких убивают. Лео откашлялся.

— Не могу представить, сколько на вас свалилось. — Он сам пока слабо представлял, куда вел диалог. — Вам, наверное, не терпится принять рукоположение.

Плоское лицо Теодора разбила трещинка кроличьей морщины.

— Простите за столь личный вопрос. Вы верующий?

Лео улыбнулся.

— Не уверен, что мой ответ вам понравится, брат Мерфи.

Теодор легко махнул рукой.

— Не беспокойтесь. Я спокойно отношусь ко всем верованиям.

— Я был воспитан в епископальной традиции, но отношу себя к атеистам.

Лео готов был поклясться, что Теодор едва сдержался от пренебрежительного «это многое объясняет». Он видел, как эта мысль прошмыгнула между темных раскосых глаз, затонув в пучине холодного такта, такого несвойственного местному жителю.

— Тогда вы знаете, что методистская церковь подчинена иерархии. — Теодор подцепил ногтем деревянную запонку и несколько раз прокрутил ее в петлице. — Люди мало что контролируют. Я буду благодарен Господу, если меня вернут домой. Я буду стараться устроить это. Как и граждане Эль-Вако. Но я не хочу врать. Вероятность, что меня сошлют в другой приход, есть. Так работает система. Возможно, вам это кажется абсурдом.

— Нет, отчего же, — Лео пожал плечами. — Я человек закона, системы, если вам так хочется. Уважать иерархию это часть моей работы.

Теодор прищурился.

— Тогда вы выбрали не то место для работы.

— Пожалуй вы правы, — хмыкнул Лео. Дверь со скрипом приоткрылась и в зал заглянула белобрысая девчонка.

— Брат Мерфи, перерыв кончился, — пропищала она. Лео заметил, как дернулись веки Теодора в попытке не закатить глаза, и едва скрыл улыбку.

— Не буду мешать учебному процессу. До встречи. — Он нацепил на голову шляпу и, пропустив выскочку, выполз на улицу, не дожидаясь ответа Теодора.

Совершив марш-бросок до конюшни, он вытерпел ушат проклятий от кузнеца-конюха и наконец дорвался до радостной Чиф. Гугукнув, она боднула его лбом в плечо. Лео пробормотал что-то неразборчиво-ободрительное и нервно оседлал ее.

Рысцой они обогнули город, неровным пунктиром пройдя по низкой череде жердей и опунции. Ранчо «Северная лука» издалека показалось скоплением дышащих на ладан завалившихся построек. Жилой дом был крошечным почерневшим коробком с просевшей гонтовой крышей; высокий и тощий ветряк с обгрызанными бурями лопастями; покосившийся загон пестрел деревянными заплатками на стенах и крыше, не рухнул он только благодаря подпирающего сбоку сарая для сушки. Один только светлый шпалетник вокруг загона казался новым.

Алекс обнаружился почти сразу: стоя на коленях у колодца во дворе, он тщательно отмывал кровь с шеи. Вода в неглубоком ведре окрасилась в гранатовый цвет. Стоило ему заслышать стук копыт, он задрал голову и, прищурившись одним глазом, лучезарно улыбнулся. Лео спешился, оставив Чиф у края двора.

— Вы в порядке? — крикнул Лео, приближаясь крадущимся шагом. Алекс фыркнул.

— В полном.

По его загоревшей, испещренной десятком шрамов груди, весело сползали розовые капли, останавливаясь у границы ремня. Перекатывались под кожей мышцы, проступая рельефом на руках, когда он зачерпывал воду и лениво скреб ногтями засохший бордовый след на скате плеча. Полукружья под ногтями от такого почернели, а кончики пальцев то ли окрасились, то ли просто порозовели от усилий.

— Грэм, старый болван, не знает как тушу разделать, — весело запричитал Алекс. — Облил меня всего кровью, теперь хрен отмоешься. Депьюти, прошу прощения за наглость, вы мне еще воды не наберете?

Небрежным движением он опрокинул ведро в сторону. Вода зазмеилась по сухой земле. Черная-черная вода по белой-белой земле, жадной земле, земле впитывающей любую влагу, слизывающей слезы с твоих щек. Забежала вода.

Лео тряхнул головой и, подхватив ведро с земли, бросил его в колодец. От усилия выбилась рубашка из брюк, врезались в подмышки подтяжки, но, благо, скважина была неглубокой, и Лео вытащил ведро раньше, чем задрожали не привыкшие к нагрузке руки.

— Благодарствую, — ошпарил его улыбкой Алекс и последний раз провел влажными ладонями по телу. Лео бы не удивился, если бы капли с шипением испарились с его кожи в тот же момент, но нет, они остались висеть мириадом крохотных осколков. Алекс сполоснул сияющий на солнце Боуи, стерев кровавый налет одним движением пальца, и сунул его в ножны на бедре. Секач, мусат и несколько затертых шкуросъемных ножиков мылись не с таким вниманием: бросить в воду, достать, провести голоменью по земле, сунуть в тканевый сверток.

Лео следил за его быстрыми, уверенными движениями, за мелькающими ледяными брызгами, блеском солнца в лезвиях, и понимал, что должен чувствовать себя неуютно — смущенно или напряженно, — должен держать пальцы на кобуре и отслеживать глазами перемещения, но отчего-то вид разгоряченного, видно, только что забившего животное Алекса рождал в нем тугую, тянущую тоску, какая случается, стоит услышать, как адвентистский фанатик на задворках Мичигана цитирует Ветхий Завет на сбивчивом иврите. И вот ты стоишь у его ног, содранных и посиневших от пройденных миль, заглядываешь ему в лицо, и боишься-боишься-боишься его хрипа на концах фраз, но отойти не можешь.

— Вы по мою душу или мистера Грэма?

Лео вздрогнул и, моргнув пару раз, сфокусировался на его лице. Все еще щуря правый глаз, отчего его лицо пересекал причудливый узор морщинок, Алекс разглядывал его с детской веселостью.

— За вами обоими, — хмыкнул Лео, зацепив пальцами край ремня. Алекс понятливо скривил губы. — Вы после этого в город?

Алекс щелкнул языком.

— Ага-п. Я подожду вас во дворе, — он указал подбородком на угол дома. — Грэм в погребе, с мясом возится. Мерзкий старикашка, вы бы с ним поосторожнее.

Лео не нашел в себе сил улыбнуться: только судорожно дернулся уголок губы.

— Спасибо за предупреждение.

Он начинал задумываться о том, чтобы собрать всех жителей в амбаре, и поджечь. Меньше мороки будет.

Хорошо сбитая деревянная дверь в погреб была плотно закрыта, но не на замок. Лео несколько раз постучал носком ботинка по замызганной царге. Снизу донеслось рычание. Лео на секунду замер, прислушиваясь.

— Кого там несет? — прогудело из-под земли, и тут же скрипнули петли. Дверь распахнулась, хлестким ударом воздуха по щеке прошелся тяжелый дух плесени и свежей крови. На пороге стоял Саймон Грэм: длинный, узкий, будто вырезанный из сухого сука человек, в некогда сером, а теперь в бурых разводах фартуке, с закатанными по локоть рукавами. Предплечья его, жилистые и тонкие, были покрыты толстым слоем липкой крови, а в правой руке он держал длинный разделочный нож.

— Мистер Грэм? Леонард Блэк, депьюти окружного шерифа. — Он машинально отогнул лацкан, демонстрируя звезду, хотя было ясно, что старик и без того знает, кто он. — Прошу прощения, что оторвал вас от дел.

Грэм оглядел его с ног до головы, блеснув глазами, как заядлый беттор, и хмыкнул.

— Явился все же. — Он стряхнул вязкие комки юшки и вытер по очереди руки о фартук, отчего легче не стало ни фартуку, ни рукам. — Слышал, тебя пятый день ждут, а ты все по салунам да по бабским юбкам шастаешь.

— Расследование требует времени, — сухо отозвался Лео. Что-то в тоне старика заставило его невольно выпрямлять спину. — Не уделите мне пару минут?

— Уделю, чего ж не уделить, раз надо. — Грэм посторонился, пропуская его в погреб. — Только болтать не буду, недосуг мне лясы точить. Спрашивай на ходу.

Обухом по голове прилетела ослепительная темнота и сырость, воняющая скорым разложением. От мясного запаха мутило. Если закрыть глаза, то легко вспоминаются барашки с раскуроченной неловкой рукой шеей, чадящие свечи и широкий клинок с дрожащей на конце каплей крови. Лео выбил эту мысль из головы раскатистым кашлем.

Мухи, залипившие глаза, лениво расползались в разные стороны, открывая под прозрачными крылышками свисающие с потолка куски туши и захлебывающуюся масляную лампу в углу.

— Где вы были пять дней назад, около часа ночи? — Голос у Лео был низкий и сиплый. Странно, он вот уже лет десять как не срывался. — В ночь, когда убили пастора Мерфи.

— Где ж мне быть, — фыркнул Грэм, мелкой рысцой подкрадываясь к туше, будто она могла боднуть его остатками копыт. Лезвие с сухим хрустом прошло вдоль кости. — Дома был и спал, как честный человек.

— Кто-нибудь может это подтвердить?

— А кому подтверждать-то? Жена покойница, пять лет как у Господа, а малютка моя как с закатом в комнату засядет с книжкой какой, так и по доброй воле не выйдет, коль на помощь не позову. Спит с затычками в уши, от ветра у нас тут знаешь какой грохот стоит бывает. — Блестящие лоскуты шкуры отходили от цельного мяса. Чувствуя, что еще немного, и его вырвет, Лео подумал, что странно не ошкурить тушу на месте. — Так что считай один и Бог свидетель. Тебе этого мало?

— Вашей земле принадлежит кукурузное поле у пасторского дома?

— Моей. Кормовое, не для продажи, — Грэм сплюнул себе под ноги. — И что с того? Земля моя не для того, чтоб я по ней ночами шастал и пасторов стрелял. Я человек Писания, а не убийца.

Лео помолчал, поддевая пятку носком. Горячий парной запах крови мешался с сыростью, почти видимым маревом висел в воздухе.

— Я не говорил, что вы убийца.

— А чего тогда ходишь и спрашиваешь, будто говорил. — Старик наконец повернулся к Лео всем корпусом. В полумраке погреба его лицо казалось составленным из одних теней, оно переливалось из полутона в полутон и никак не могло определиться с тем, как выглядит. Одни только провалы глаз чернели на плоскости. — Слушай сюда, депьюти. Я Мерфи не жаловал, скажу прямо, чтобы не выспрашивал за спиной. Не по-человечески это, сан носить и опиум жрать, паству, дурманом одурманенной, за нос водить.У нас на такое смотрят строго. Но чтобы стрелять? Нет уж, увольте. У меня своих грехов по горло, чужие мне без надобности. А я тебе так скажу: Мёрфи сам виноват. Гордыня. Господь гордым противится, а смиренным даёт благодать.

Лео сжал переносицу. Ему не платили за теологические диспуты.

— В ту ночь вы ничего не слышали? Выстрел, крики, шум с поля?

Грэм снова сплюнул и, отковырнув шматок, бросил его в стоявшее у ног ведро.

— Собаку слышал мою, — сказал он наконец. — Брехала долго, минут десять, не меньше, а потом стихла разом, как отрезало. Я было встал посмотреть, да разленился — думал, койот бродит или енот в курятник лезет, дак пусть лезет, у меня все хворые, самому жрать не хочется. Утром недосчитался куры, решил — точно зверь. — Он прищурился. — А теперь вот думаю, может, и не зверь вовсе.

— В какое время это было?

— Да почем мне знать, часов у меня в спальне нет, не при деньгах я на такие роскоши. — Он с азартом размахнулся ножом и в ведро с влажным хлюпал снова упал какой-то бесформенный орган. — Ночь была, вот все, что скажу.

Больше из старика вытянуть не удалось: он отвечал все короче, все неохотнее, а под конец и вовсе замолчал, всем видом давая понять, что аудиенция окончена. Лео сухо поблагодарил его и выбрался обратно на слепящий свет.

Десять минут лая, потом тишина. Собаки лают на койотов или енотов, бродящих под загоном. Могла ли собака унюхать кого-то в миле забористого кукурузного поля? Не могла. Лео потер глаза.

Алекс дожидался его у угла дома, привалившись плечом к стене и сложив руки на груди. Он уже успел натянуть рубашку, та липла к мокрым рукам и распускалась серыми пятнами влаги на груди. На плече у него болтался холщовый мешок и винтовка, приклад то и дело задевал покачивающуюся Чиф по боку. Она фыркала и тыкалась Алексу носом в шею, а тот бормотал что-то чирикающе-ласковое и начесывал шею за ушами. Заметив Лео, он последний раз хлопнул Чиф по загривку, и отошел, будто боялся, что Лео разревнуется.

— Ну как, разговорили старого сыча?

— Вполне, — уклончиво отозвался Лео, закладывая руки за спину. — Вы верхом?

— А то. — Алекс присвистнул. Из-за загона показался гнедой мерин, послушно рысящий на зов. — Поедемте?

Солнце закатилось в зенит и замерло там. Жар облепил кожу, забрался в легкие и тлел там, обжигая гортань при каждом вдохе. Лео туманно вспомнилась дорога в Эль-Вако, где он, кажется, пару раз чуть не умер. Воспоминания о вчерашнем дне показались такими далекими и бессмысленными, будто это случилось не с ним, а с героем детской посредственной книжки, одной из тех, что тетя Марго отказывалась ему покупать.

Раскаленная пустошь шипела от каждого прикосновения копыт. Стекал по бокам кислый пот и от него щипали локти-колени. Несколько раз Лео пробивала спасительная прохлада, охватывающая внезапной волной все тело, предвещающая скорый солнечный удар, но он лишь жмурил глаза и встряхивал головой. Стучали копыта двух лошадей, бредущих бок о бок. Алекс, надвинув шляпу пониже, вглядывался в неровную ограду кукурузника. Позвякивала сбруя. Билась винтовка о лопату.

— Откуда вы родом, депьюти?

Голос Алекса выплыл из неоткуда и проткнул барабанную перепонку раскаленной иглой. Лео потребовалось несколько секунд, чтобы вынырнуть из полудрёмы и осознать, что слова предназначались ему. Он облизнул сухие, прилипающие к языку, губы.

— Из Вермонта.

— Вот как. А то я слышу, акцент знакомый. Давно вы здесь?

— Пятый год пошел.

Воздух дрожал над землей, и горизонт плыл, размываясь в молочном мареве. Всего час назад он был резким, как лезвие, а теперь растекался грязным мелом, и невозможно было понять, где кончается пыльная дорога и начинается небо. Лео казалось, что они едут по дну высохшего моря — седого, растрескавшегося, усеянного костями неведомых тварей, которые при ближайшем рассмотрении оказывались всего лишь обломками известняка и сухими стеблями. Чиф всхрапывала и мотала головой, отгоняя невидимых мух. Бурая шерсть потемнела от пота.

Алекс ехал молча. Его светлые волосы, выбившиеся из-под сомбреро, казались выцветшими добела, а тень под полями шляпы была такой густой, что лицо почти исчезало в ней. Только изредка, когда он поворачивал голову, Лео ловил отблеск белка глаз.

— Знаете, — сухой язык прилип к внутренней стороне зубов. Он не планировал продолжать разговор, слова вырвались сами, подчиняясь всё тому же ритму, что гнал лошадей вперёд: — Я тоже заметил кое-что в вашем акценте. Поправьте, если не прав, но вы не техасец. И даже не южанин.

— Поймали меня с поличным. — Треск чужой усмешки разорвал воздух. — Я сам из Пенсильвании, переехал сюда лет десять назад.

— Зачем?

— Затем, зачем же и вы, зачем и все, собственно. Люди бегут на Дикий Запад от себя и от других.

Тук-тук-тук. Ритм сливался, распадался и снова сливался, гипнотизируя, утягивая в полудрему. Лео вспомнил, как в детстве, после того как его вытащили из того дома в горах, он неделями лежал в постели и слушал, как тикают часы в гостиной тети. Чужой дом, чужие звуки, чужая жизнь. И только ритм — маятник, сердце, копыта — оставался неизменным.

Пот заливал глаза, и мир распадался на осколки: край сомбреро, круп лошади, дрожащий воздух, белые костяшки пальцев, сжимающих поводья. Лео вытер лоб рукавом и попытался собрать реальность обратно. Не получилось. Где-то на границе слуха звенели цикады — или это кровь шумела в ушах. Где-то на границе зрения кружили грифы — или это просто точки плыли перед глазами от усталости и жажды.

Он хотел спросить Алекса о чем-то важном, но слова забылись. Цок-цок-цок. И бесконечная, безнадежная, как сама прерия, жара.

Он ненавидел это поле, ненавидел этих людей, ненавидел этот город и штат. Ему надо было бежать отсюда. Бросить все и бежать. Подписать рапорт о залетных бандитах, сесть на первый поезд и прийти с покаянием к дяде Тому, вернуться на службу там, терпеть взгляды и шепотки, жениться, осесть, завести детей, вернуться в приход, ненавидеть республиканцев, прожить долгую скучную жизнь, умереть. Сбежать отсюда.

Привязав лошадей у коновязи, они ввалились в салун. Анна стояла за стойкой, машинально натирая подолом фартука бокал, и пялилась в какую-то книгу. Увидев их, она взмахнула крыльями, и без лишних слов плеснула виски. Стакан холодил ладони. Лео прижал его ко лбу и закрыл глаза. Сбоку послышался смешок, и он прищурился.

Несоответствие, понял он, как только увидел Алекса сидящим у барной стойки. Вот что так смущало его: несоответствие. Во всем Алексе, во всем его существе, сквозила эта жуткая неправильность. Будто он не из этих мест, не из этого времени; он должен носить не чапсы, а светлые парусиновые брюки, стоя на краю королевского лайнера с бокалом шипучего шампанского. Это роднило его с Анной, это же роднило его с Теодором. Они втроем — далекие, по всем законам жанра знакомые друг с другом, — притягивались друг к другу в этом несоответствие. Вместе им, должно быть, хорошо.

Пасторальная собранность Анны, делающая ее похожей на блаженную ученую; широкая и хищная натура Алекса, которая сделала бы его миллионером на Уолл-стрит, и готическая серьезность Теодора, подходящая больше румынскому вампиру: они были не похожи друг на друга, но больше они были не похожи на остальных. И если жителей городка эта инаковость пугала, забавляла или просто приводила в ступор, Лео она притягивала, как мотылька на свет. То ли говорила в нем натасканная детективная чуйка, — клацай зубами на загривке любого подозрительного! — то ли где-то в теле, укатившись за ключицу, тоже прятался этот острый камень. Он осколком впивался в уголок легкого, стоило сделать слишком глубокий вдох, и при ходьбе расчесывал кости в труху. Зудело-ныло у него в груди каждый раз, когда он думал об этой троице. Что зудело-ныло? Профессиональная интуиция, требующая обнажить клыки, или тревожная тоска?

— Вы в порядке? — ласково мурлыкнула Анна, заправляя прядь за ухо. Лео не хотел знать, была ли она с Теодором в ночь убийства, не хотел знать, какие у нее отношения с Алексом, не хотел знать, была ли гильза на поле, почему лаяла собака и почему пастор Мерфи не убегал. Он смотрел в ее прозрачные водянистые глаза, просвечивающие на свету хрусталик, и думал о том, что им всем надо бежать отсюда, поджегши предварительно город.

— Просто отвратительная жара, — криво усмехнулся Лео. Алекс булькнул виски.

— Да уж, не повезло вам на этот сезон попасть, обычно здесь потише.

«Здесь». Не «у нас». Лео знал эти оговорочки, уступки совести, наизусть.

— Вот же, — он прикусил себя за язык, чтобы не чертыхнуться, и повернулся на стуле к Алексу. — Забыл спросить у Грэма, почему участок пастора не огорожен от поля.

Алекс переглянулся с Анной, и они рассмеялись. Их смех сплелся в крепкий, звонкий дуэт, будто они это репетировали. А может и репетировали.

— «Когда будете жать жатву на земле вашей, не дожинай до края поля твоего, и оставшегося от жатвы твоей не подбирай, и виноградника твоего не обирай дочиста, и попа́давших ягод в винограднике не подбирай; оставь это бедному и пришельцу, ” — прочитала она наизусть, возведя глаза к потолку. Алекс приложился к стакану.

— Старый маразматик терпеть не мог Мерфи и всеми силами искал, как бы продемонстрировать это, — он выразительно закатил глаза, — наименее греховным способом.

Лео хотелось верить этим людям, даже если он знал, что что-то тут не чисто. Лео не хотелось, даже протокола ради, натягивать серьезное грустное лицо, доставать из кармана блокнот и, глядя Алексу в его веселые раскосые глаза, спрашивать, где тот был в ночь убийства и кто может это подтвердить.

— Что планируете делать, а, депьюти? — выдохнул Алекс, закидывая ногу на ногу. Анна вытащила из-под прилавка криво слепленную глиняную миску, меньше, чем на половину заполненную потемневшим джерки. Алекс подмигнул ей и выудил сразу несколько кусочков.

— Мне остался только допрос Теодора и написание постановления о прекращении дела. — Лео прикрыл глаза и ущипнул себя за каменные мышцы шеи.

— А мне вы не рассказали утром, — обиженно буркнуло светлое создание, прячущееся где-то в дымке дрожащих ресниц.

Лео хмыкнул.

— Это было утром. Очень-очень давно.

— Вы позволите мне такую наглость?..

Не успел Лео глаза открыть и тем более не позволить, что бы там Алекс ни замышлял, как на плечо легла горячая ладонь. Пальцы пробежались по трапециевидной мышце и, выудив из лоскута ноющие болью волокна, с влажным щелчком сжались. Лео тряхнуло от боли, он рефлекторно съехал плечом, уклоняясь, но рука Алекса уже исчезла. Он улыбался по-дружески насмешливо, будто застал Лео кадрящим танцовщицу в зале.

— Вы извините, — выдохнул он сквозь зубы. — Ненавижу смотреть, как люди мучаются от того, что я могу поправить. Я этот фокус выучил у подозрительного японского старичка, с которым в Далласе столкнулся. Ни слова по-английски не знал, прожил со мной несколько месяцев, многому такому научил, а потом как будто испарился.

Лео потрясенно подвигал рукой, поднял и опустил локоть. Забитость утекла из тела, последовав за движением руки Алекса.

— Алекс и меня пытался научить, но у меня не выходит. — Анна закивала головой. — У него со всем здорово выходит, а я вот в лечебном этом совсем никакая.

Алекс обратился к ней с самой ласковой и одновременно хитрой улыбкой, которую только могла выдать человеческая психика.

— Дорогая, ты прибедняешься.

Он слегка качнул головой, отправляя в рот очередной темный, волокнистый кусочек солонины. Жевал он с неторопливой, почти хищной грацией человека, который привык брать от жизни ровно столько, сколько ему нужно в эту самую секунду, и ни капли больше.

Лео все еще ощущал в шее странное, непривычное тепло — будто натянутые струны, готовившиеся лопнуть со звоном, кто-то осторожно ослабил и смазал миндальным пахучим маслом. Боль, притаившаяся в глубине тела, мучившая его последние несколько часов? лет? отзывалась фантомным воспоминанием о себе. Лео даже не знал о спазме, пока Алекс его не снял.

— Ну да, конечно, — фыркнула Анна, но уголки ее губ едва заметно дрогнули. Она убрала миску обратно под лавку, вытерла тонкие пальцы о фартук и посмотрела на Лео с той особенной тихой жалостью, которой в этом чертовом городке, казалось, были наделены только женщины. — Вы совсем зеленый, депьюти. В смысле бледный. Идите-ка вы на воздух. Здесь же дышать нечем.

Лео не стал спорить. Ему и правда казалось, что стены помещения медленно сдвигаются, сжимая в тисках раскаленный воздух. Он поднялся, чувствуя, как слегка поплыл деревянный пол под каблуками, и кивнул Анне.

— Спасибо за гостеприимство, мисс.

— Жду вас к ужину, — махнула она рукой, уже поворачиваясь к полупустым бутылкам.

Алекс поднялся следом, легко и бесшумно, будто в нем вовсе не было костей и килограмов выстраданного мяса. Он на ходу подхватил со стойки свою широкополую шляпу, но надевать не стал, оставив болтаться на ремешке за головой.

Они вышли на крыльцо. Техасский полдень ударил по глазам раскаленным добела молотом. Свет здесь выжигал, обращая пыльную улицу Эль-Вако в плоское, почти лишенное теней пространство. Неподалеку скрипел на ветру тяжелый железный ветряк, выкачивающий воду из подземных глубин, и этот сухой, жалующийся звук — скрип-клац, скрип-клац — казался единственным пульсом уснувшего в полуденном зное города. И далеким морем шумел кукурузник.

Лео зажмурился, прислонившись плечом к столбу, поддерживающему навес. Шершавым раскаленным языком лизнуло его старое дерево. Вспомнилась кривая коса восточного побережья, тот первый и единственный раз, когда он видел океан. Тетя Марго с плоским саквояжем, подкованным на чемоданную манеру латунными уголками, сжимает коленки на узкой доске трясущегося вагона; частная школа пансионат и слезы при виде ректора, ведь он так похож на него. Паточная ириска липнет на зубы, ее неудобно выковыривать языком. Тетя Марго гладит по голове и уговаривает не плакать. Пляж, трогательные пучки песколюбки на гребнях белоснежных дюн, от их вида отчего-то щемит сердце, вспоминается дедушка и безымянный терьер. Водоросли пахнут, как больница, липнут к подошвам. Бесконечный, зеленовато-серый горизонт живой воды, отшелушивания волн у пляжа. Пойдем, посмотрели и пойдем, у нас скоро поезд. Как куда? Домой поедем, тебе же здесь не понравилось. Водянистые сопли впитываются в рукав тканевой курточки. Милый, ты же не думал, что я тебя оставлю здесь, если тебе не нравится.

Алекс качнул головой в сторону узкого прохода между лавкой и соседним складом, куда не проникали прямые лучи ненавистного солнца. Там, в полосе густой фиолетовой тени, стояла перевернутая бочка и валялось несколько кедровых плашек.

— Идемте. В тени хоть мысли перебирать не так больно.

Лео замялся на секунду, чувствуя, как строгий, на все пуговицы застегнутый клерк внутри него слабо подал голос, протестуя против того, чтобы вести официальный допрос подозреваемого на корточках в подворотне. Но жара и накатившая апатия раздавили его тщедушное тельце. Он сделал шаг, поворачивая за угол.

Стена склада была сложена из грубо отесанных брусьев, от которых омерзительно сильно пахло смолой. Лео медленно сполз по ней, наплевав на пыль, маравшую его аккуратные темно-синие брюки, и уперся локтями в колени. Алекс опустился напротив, по-турецки сложив длинные ноги, и оказался совсем близко. Господи, как напоминал он в этот момент зверя. Лео все смотрел и не мог понять: кто, кто скребется в его движениях. Пума, рысь, оцелот. Все не то, все не то.

Нарисованный на страничке «Энциклопедия Африки» леопард, его смазанная морда и ровный нос, круглые настороженные глаза. После активного поиска добычи, он тихо подкрадывается к ней на расстояние, удобное для прыжка или прячется в засаде. Затем животное бросается на добычу прыжками и душит её, но в случае неудачи не преследует её. Бывали случаи, когда леопард не подкрадывался, а наоборот специально шлепал лапами, чтобы добыча услышала его, потом затихал, и поэтому добыча не знала, в каком именно он находится месте

Лео подпер подбородок ладонью и посмотрел на него снизу вверх. Словно впервые.

— Послушай, Алекс… можно на «ты»?

Алекс поднял на него лучистые карие глаза. Странно как-то, что Лео не заметил: глаза у Алекса карие, того теплого мягкого оттенка, что гречишный мед. Пенсильванский выходец. Ржавчина заводских районов на выжженных волосах, тягники-царапины, пулевые ранения-вагоны. Так хотелось пальцами пройтись по километрам железных путей, по этой загадочной вязи шрамов, опоясывающих все тело. Лицо индустриальной революции. Мертва Америка, да здравствует Америка.

Он улыбнулся.

— Конечно. Сам хотел предложить. Будешь?

В пальцах у него магическим образом материализовалась тонкая полупрозрачная самокрутка. Лео зажал ее зубами. Шикнула фосфорная спичка, огонек заплясал на кончиках пальцев, и Лео склонил голову к рукам Алекса, ощущая, как губы обожгло теплом.

— Ты же понимаешь, что мне надо знать, где ты был в ночь убийства?

Надо знать надо знать надо знать.

Алекс хмыкнул. Выудил из его пальцев самокрутку, затянулся сам.

— У нас… сложные отношения. В смысле, с Анной и Тео. Если бы я мог, я бы не рассказывал, но ты же не отстанешь.

— Не отстану.

Алекс выпустил в воздух клуб серого, будто бы грязного, дыма. Что в этой дыре не было грязным? Комната Анны, буколическая ее строгость. Ведь вы знаете, что Вайоминг станет вашим новым домом.

— Я хочу жениться на Анне.

Дым царапал небо, горчил в горле. Дешевый травяной табак. Обжигал нос.

— Ты любишь ее?

— Нет, но женщине в этой стране, чтобы чего-то добиться, нужен муж. — Лео поймал взгляд его светлых-темных-странных глаз. — Хотя выходит, что люблю, просто не как женщину.

— А что с Теодором?

Алекс дернул плечом.

— Они друзья. Но ты сам понимаешь.

Лео закивал. Голова от дыма стала тяжелой, потянулась к земле. Тонкая изломанная шея не держала ее больше, не держали и ноги. Вот бы осесть в тени здания, закрыть глаза и никогда больше не двинуться с места.

— Так ты…

— Я провел вечер с Анной и Тео. Тебе хватит этого?

Лео снова закрыл глаза. Он позволил дыму свободно втекать в него, заполнять тело, как цветочную вазу водой, и пальцы в какой-то момент перестали сжимать косяк, а дым все клубился и клубился в глубине груди, укутывая игольчатую тревогу сухим теплым покрывалом.

— Да. Да, хватит.

— Ты в порядке?

— Ненавижу это место.

Из горячего «ничего» донесся смешок и чье-то тело сползло по стене, обжигая плечо льняной тканью, живой кожей.

— Я тоже.

Лео не мог сказать, когда он пришел в себя. Когда открыл глаза и увидел, что он не в аду, а всего лишь в Эль-Вако. Солнце щипало за кончики ушей, прорезая доски здания косыми лучами. Лео поднял лицо и подставил его свету нос. Мягкие прикосновения тепла. Липкая пленка пота, тянущаяся от шеи к бедрам. Он выудил из кармана блокнот и пролистал его. Сколько он в этом городе? Чуть меньше суток? Что сводит его с ума.

Хватаясь за шершавую, полную заноз стену, Лео поднялся. Отряхнул брюки. Пойти в свою комнату, написать отчет и выпить. Поужинать. Утром уехать. Сесть на поезд. Состариться. Умереть. Написать отчет и застрелиться. Поужинать. Поцеловать на прощание Анну. Повеситься в своей комнате. Застрелиться. Поужинать. Выпить. Еще раз коснуться руки Алекса. Попрощаться с Тео. Посмотреть ему в глаза. Выпить.

Несоответствие. Тоска.

Их троих объединяла парадоксальная, необъятная скорбь, прячущаяся в глубине груди. Такая знакомая Лео скорбь потерянного человека, стоящего посреди степи и судорожно вглядывающегося в горизонт, не появится ли черное пятно отцовской лошади.

Они тоже здесь долго не задержатся: Анна первым поездом уедет в Массачусетс, прихватив с собой Алекса. Этот пройдоха найдет, чем заработать себе на жизнь, он то очарует меценатов любых мастей. Тео пойдет в семинарию, может, его направят в Мэриленд или Нью-Йорк. Все уже кончено, пастора убили бандиты, Маклейн сядет за пособничество, а Лео уйдет.

Его захватило какое-то тяжелое смирение. Тот леденящий озноб перед солнечным ударом. А может это и был солнечный удар? Замерла в воздухе золотая взвесь, будто Лео стоял на дне морского дна и, продираясь через толщу воды, шагал к затонувшему кораблю, а каждый его шаг поднимал облака ила. Странные рыбы манят его остаться, так почему бы нет?

Тяжелый скрип ступеней под подошвами. Когда в последний раз ему было не жарко? Когда в последний раз он делал вдох и действительно дышал, а не обжигался зноем? Года четыре ему было, когда его опустили на дно океана и вода стала заливать легкие. Вода, раскаленный пар — разница? Лео привык задыхаться.

Всего лишь хотелось, чтобы не били раскаленной проволокой по носу, смеясь, чтобы не оставляли на шкуре ажурных ожогов. Разве так много он просит?

Лео рухнул на стул и вытянул медные от боли ноги. Пятки уперлись в тонкую перекладину, отделяющую его от прерии. Вот окно, из окна он вылезал пару часов назад. Из окна на него таращился слепой глаз выжженной равнины, капилляры в желтом яблоке. Сколько сантиметров подточенного термитами дерева межует его с обезвоживанием? Сколько пуль стоит между ним и зубами обезумевшего от голода койота? Выудить из вещмешка стопку листов, затупившееся перо и вечно подтекающую чернильницу. Кончики пальцев синие.

Разложить мысли по полкам всегда было для него самым простым делом. Их учили этому: бери факт, очищай его от шелухи, подрезай края, подгоняй под формуляр. Раз — и человек превращается в параграф. Два — и трагедия становится строчкой в деле.

Не важно, во что ты веришь, важно, что ты говоришь людям. Ты не важен, Лео. Послушай, Лео: ты никто. Что ты можешь сделать?

Что угодно.

«Я, Леонард Блэк, депьюти окружного шерифа, настоящим докладываю о результатах расследования убийства преподобного Джона Мерфи, пастора Первой методистской епископальной церкви города Эль-Вако…»

Дядя Том садится на кровать, похлопывает по одеялу у ног Лео. Ты такой здоровый, парень, давно тебя не видел, прям не узнал. Лео может пересчитать все кости в своем теле, просто опустив голову. Ты знаешь, твои родители не хотели… Дядя Том учит его стрелять: положи приклад винтовки в опорную руку, примерно посередине между стволом и спусковым курком, вот так, парень, да ты прям солдат, нам таких на фронте не хватало! Шумит клен, шумят яблони, роняя на землю белые цветы, похожие на майский снег, и Уиллоуброу, — Лео вспомнил наконец, как звали пса, — гавкает на них, клацает в воздухе зубами, будто мух ловит. Тетя Марго хватает его за ошейник, тянет этого треклятого самоеда к ноге, а то под пулю попадешь, Лео расстроится, ну, дурак! Белый деревянный сайдинг, свежеокрашенные доски, тетин брат помогал года два назад, ну, до всего этого, говори тише, Марго. Зеленые ставни. Заборчик из булыжника, через который Лео с Уилли научатся прыгать два года спустя. Тетя, можно я сниму со стены крест? Конечно-конечно, прости, я не подумала…

Прибыв в город Эль-Вако 4-го числа текущего месяца, я приступил к осмотру места преступления и опросу свидетелей. Тело покойного было обнаружено утром 30-го числа на заднем дворе пасторского дома, на границе с кукурузным полем, принадлежащим ранчо «Северная лука» (владелец — Саймон Грэм). На момент моего прибытия тело было захоронено в связи с жарой и невозможностью сохранить его для осмотра. Со слов свидетелей, пастор Мерфи скончался от огнестрельного ранения в грудь. Характер раны (ожог, слепая) указывает на выстрел с близкого расстояния. Гильза на месте преступления не обнаружена.

В здании суда влажно и хочется чихать от висящей в воздухе плесени, Джорджи острым локтем метит в подмышку и Лео едва сдерживает смех. Подшитые документы царапают сгибы пальцев. Тыквенный суп в жестяном контейнере, выжжен код: ВТ13А.Г.Адамс. Загадочный Генри Адамс представлялся высоким блондином с мудрым, отстраненным лицом, обращенным к небу, в час когда кровь хлестала из открытой раны и голодная южная земля, захлебываясь, глотала ее. Генри, был ли кто рядом, когда ты умирал? Дед вытащил твой вещмешок из окопы? Дядя? Генри, я бы хотел быть рядом, чтобы опустить твои мягкие веки. Джорджи снова пихает в ребра, попав прямо по синяку, и Лео, смеясь, бодает его в плечо. Молодые люди!

Мною были опрошены все доступные свидетели, включая владельца универсального магазина Стивена Маклейна, старейшину церковного совета Джеймса Миллера, сына покойного Теодора Мерфи, дочь владельца салуна Анну Бэзил, наёмного рабочего Александра Смита, плотника Клетуса Вэйна, его жену Марию Вэйн и владельца прилегающего поля Саймона Грэма. Никто из опрошенных не сообщил сведений, которые прямо или косвенно указывали бы на их причастность к убийству или на причастность кого-либо из жителей города.

Господи. Господи, если ты есть, пожалуйста, смилуйся надо мной. Дай мне уснуть, дай проспать хотя бы пару часов подряд, мне так тяжело, мне так страшно закрывать глаза и снова видеть то, что я видел. Мокрая льняная ткань до крови стирает кожу на плечах. Яблочный пирог, пахнет брагой и корицей, Лео шпарит руки и язык, когда тянет в рот кусок за куском, а тетя Марго бьет его по рукам полотенцем. Хрустящий, режущий язык бекон, яйца с влажным желтком, толстое пышное тесто ванильного блинчика, напитавшееся кленовым сиропом. Ветер задувает под пальто. А вы не этот? Да, я. Ох. Да. Соболезную. Надо же, я думал это слухи. Нет. Повторите, пожалуйста, где вы были в ночь со вторника на среду? Пальцы режет бумага. Аминь.

На основании вышеизложенного, принимая во внимание отсутствие убедительных улик и свидетельств, указывающих на причастность кого-либо из жителей города, а также учитывая показания свидетелей о появлении в городе в день убийства неизвестных лиц, передвигавшихся на повозке и покинувших Эль-Вако в неизвестном направлении, я прихожу к заключению, что убийство преподобного Джона Мерфи было совершено неустановленными следствием лицами, предположительно — бандой грабителей, действовавших в округе.

Он бы убил сейчас за яблочный пирог. Прежде, чем он уснет, он пойдет поужинает в приятной компании пьяниц, насильников убийц и Алекса с Анной.

Дело надлежит передать в ведение окружного шерифа для дальнейшего расследования и розыска преступников.

Солнце подслеповато щурилось в спину зданию, роняя на землю длинные узкие тени. Лео сложил рапорт втрое, заученным до зуда в кончиках пальцев движением, и разборчивым крупным почерком подписал торчик, чтобы архивариусы его мысленно поблагодарили. Бросил его во внутренний карман жилета. Он растерянно коснулся пальцами шеи и проскользнул за шиворот. Платок делся куда-то. Ну и пусть. В последний раз этих людей видит.

Салун загадочно молчал. Лео перекатился с пятки на носок. Он выглянул в ветренную галерею. Перегнулся через перила. В ладонь впилась крупная заноза.

По барной стойке размазался тряпичный старик, едва отличавшийся цветом лица от своего плаща. В удушающем молчании шлепали о дерево карты. Кто-то хрюкал и булькал пивом. Лео медленно спустился по лестнице, с каждым шагом, как детскую игру-пазл, собирая себе картину предзакатного салуна.

Низко склонившись над стойкой, Анна читала. Теплый свет тонул в ее вьющихся на висках золотых локонах, которые она все время заправляла за ухо. Алекс сидел напротив, закинув ногу на ногу, и, активно размахивая руками, придушенным шепотом вещал что-то Теодору. Если бы они, Алекс и Анна, действительно любили друг друга, то это была бы та пара, о которой писали Анакреонт, Овидий и Шекспир. Их дети стали бы новыми богами, их внуки — правителями. Ах, если бы они только любили друг друга. Лео готов был поклясться, что об этом же думал Теодор: он мягко усмехался уголком губ, переводя взгляд с одного на другую, и водил пальцами по краю кристально чистого бокала.

— О, господин депьюти, — весело воскликнул Алекс, и Лео вздрогнул от неожиданности. — А мы думали, что вы там окочурились. Тео собирался второе за неделю отпевание устраивать.

— Размечтались, — фыркнул Лео и подтянул носком сапога стул, присаживаясь рядом, со стороны Теодора. Тот улыбнулся ему чуть шире и отпил виски. — А почему вы вообще отпевали покойника, вы же не рукоположены?

— А кому еще? Миллеру? — Теодор поднял тонкие черные брови. Лео пожал плечами.

— Справедливо.

Анна машинально схватила со стойки ложку, рассеянно слизнула с неё каплю соуса и, ловко заложив ею страницу толстого тома, ускользнула на кухню. Спустя пару мгновений она вынырнула обратно, неся в руках тяжелую, покрытую паутинкой мелких трещин керамическую миску. Сверху, чтобы не остыло, она была накрыта другой тарелкой — плоской и выщербленной со всех краев. Анна с глухим стуком поставила посуду на деревянный стол и сдернула импровизированную крышку.

Под ней оказалось восхитительно пахнущее рагу из говядины с фасолью. Над компанией тут же поднялось облако густого пара, и аромат дыма, чеснока, растертого кумина и жгучего перца в одно мгновение перебил кислые запахи пролитого эля и дешевого табака, висевшие в салуне. В насыщенной, бархатистой подливе цвета темного дерева плавали распадающиеся на волокна куски мяса и крупная, сморщенная красная фасоль, а на поверхности поблескивала тонкая маслянистая пленка.

Анна потянулась к карману передника и выложила на край стойки увесистый ломоть ноздреватого кукурузного хлеба с золотистой, слегка подгоревшей корочкой. Следом посыпались ножи и вилки.

— Осторожно, миска горячая, — бросила она, вытирая руки о ткань фартука. — Налетайте, господа. Мы только вас, депьюти, и ждали.

Лео оглянулся. Мертвый, похоже, пьяница в углу и два игрока в карты, даже не повернули на них головы.

— Здесь всегда так тихо, или?.. — протянул он, вертя в пальцах вилку. Анна грустно хмыкнула.

— Если бы, — она бросила быстрый взгляд на Тео, и тот безразлично дернул плечом, впиваясь вилкой в кусок плавающей картошки. — По пятницам тут обычно балаган, но к нам сегодня пожаловал сам Теодор Мерфи, и все разбежались, потому что эти бараны не знают, как общаться с сиротами. Казалось бы.

Лео удивленно поджал губы.

— Всего-то?

Теперь Анна перевела взгляд на Алекса. Тот, с точностью уподобившись Тео, небрежно дернул плечом, хотя уголками губ едва сдерживал довольную улыбку.

— Ну и возможно, потому что Алекс их нервирует. Нарочно, в смысле.

— Спасибо, — хмыкнул Лео. Алекс коснулся края воображаемой шляпы.

— Всегда к твоим услугам.

Лео наконец отодрал себе кусочек мяса и, подставив ладонь под вилку, донес его до рта. На языке расползлись горячие маслянистые лоскуты настоящего рагу. Громко выдохнув, он замычал. Анна смущенно улыбнулась и стряхнула со стойки крошки.

— Господи, Анна, помяните мое слово: в жизни не ел еды вкуснее.

— Вы так же за завтраком говорили, — мурлыкнула она, слегка склонив голову к плечу.

— Аннушка, не прибедняйся. — Тео улыбнулся в стакан виски.

— Если что, у тебя всегда есть план «Б»: стать первоклассной женой, — хмыкнул Алекс. Улыбка Анны на секунду дрогнула, но Лео поднял обе руки в капитулирующем жесте, и снова потянулся за мясом.

— Не переживайте, я знаю.

Анна настороженно наклонила голову. Лоб ее прорезался тонкими морщинами.

— Знаете?

Лео закивал с набитым ртом. Пар обжигал растрескавшееся от сухого воздуха небо, но мясной жар отличался от уличного: контролируемый, согревающий и сытный.

— Да, про колледж и письмо, не переживайте, — повторил Лео, тщательно перемалывая особо жилистый кусочек. — Дело Мерфи никак не отразится на ваших планах, так что могу только удачи пожелать.

— А как вы…

Удивленной, Анна была похожа на фарфоровую куклу. У тети Марго на камине стояла такая: бледная, круглощекая, она была одета в тряпичное платьишко, которое выцвело до того, что сливалось с фарфоровой кожей, и издалека кукла казалась голой.

— Не обижайтесь, эта моя работа, — пожал плечами Лео и, воспользовавшись всеобщим напряжением, запихнул в себя еще один кусочек восхитительного мяса. Теодор едва слышно выдохнул через нос. — Надеетесь на Уэллсли?

— Ага. — Анна криво улыбнулась краешком рта и ковырнула вилкой рагу. — Научный курс.

— А после? Математика?

Она сморщила нос.

— К сожалению только она мне и доступна. Я бы хотела заниматься инженерией или механикой, но кто мне позволит, — цокнула она. Теодор легонько стукнул вилкой по краю тарелки, и Анна улыбнулась одними губами.

— Ну, вы всегда можете выскочить замуж за дурачка без мнения, и стать новой Адой Лавлейс, — хмыкнул Лео. Теодор качнул головой.

— Она математик.

— Эмили дю Шатле? — тут же предложила Анна.

— Тоже.

— Софья Ковалевская?

Теодор прикусил щеку. Лео открыто рассматривал его аккуратный, будто перьевой ручкой нарисованный, профиль, и ловил себя на мысли, что в прошлой жизни Теодор точно был вампиром. Вот отчего строгие его, почти аристократические, манеры, привычка говорить, не оголяя зубов. И знакомство с учеными.

— Уже ближе.

Алекс поднял полный до краев стакан пива. Выдохшаяся сероватая пена поползла по его запястью и сочным тяжелым звуком закапала прямо на деревянную стойку.

— Выпьем за всех этих женщин, чьих имен я не знаю!..

— Не повод для гордости, — пробурчал Тео в стакан, но Анна оборвала его строгим взглядом.

— …И за то, чтобы имя Анны Бэзил знали все!

Так как напиток был только у Тео, Алекс без зазрения совести щедро перелил часть своего пива прямо в его стакан с виски, за что получил поистине кошачье шипение и нечленораздельные угрозы. Анна и Лео ограничились тем, что дружно постучали костяшками по дереву и обменялись смешками.

Теодор молча проводил взглядом янтарную волну, разбавившую его алкоголь, но активно протестовать не стал — лишь сделал небольшой глоток, сдержанно качнув головой. Анна, стряхнув с себя вспышку смущения, вернулась к стойке и принялась переставлять чистые стаканы, но уголки ее губ все еще сохраняли едва заметную, теплую улыбку. Запретная тема колледжа, вытащенная Лео на свет, больше не казалась такой пугающей.

Лео отправил в рот последний кусок картошки, тщательно выскреб вилкой остатки густой соленой подливы и с легким вздохом отлип от общей миски. Горячая, острая еда наконец скинула тянущую усталость после бесконечно долгого дня. Он поднялся из-за стола, потянулся, чувствуя, как затекли плечи, и посмотрел на Алекса:

— Покурим?

Алекс, уложивший оба локтя на стойку, лишь лениво перевел на него взгляд и качнул головой.

— Как бы романтично ни звучало встретить с тобой закат, я пропущу, господин Блэк, — он с короткой ухмылкой кивнул в сторону своего полупустого стакана. — Я еще свое пойло еще не добил. Жалко добру пропадать.

— Как знаешь, — хмыкнул Лео. Он не стал настаивать и вместо этого кивнул на торчащий из кармана жилета Алекса потертый кисет. — Раз так, поделишься табаком?

Алекс молча выудил кисет вместе с пачкой бумажек и коробком спичек и бросил на деревянную столешницу. Лео ловко подхватил их, свернул привычными движениями неплотную самокрутку, вернул табак на стол, а пару спичек и саму папироску забрал с собой.

— Спасибо за ужин, Анна. Было волшебно, — Лео громко выдохнул.

Анна лишь мягко кивнула ему вослед, а Теодор ответил привычным внимательным и непроницаемым взглядом.

Лео повернулся и направился к выходу. Двойные деревянные дверцы салуна с тихим скрипом распахнулись, и он шагнул из душного зала на рыжую крытую террасу. Впереди простирался лишь сухой, остывающий техасский закат. Лео чиркнул спичкой о шершавую деревянную опору навеса, прикрыл огонек ладонью и с наслаждением затянулся.

Он опустился на край тротуара и, задрав голову так, что пробежала по кадыку тянущая боль, уставился на алое небо. Рваные облака окровавленной ватой тащились по горизонту и солнце, не стесняясь, нежилось в их хрупких объятиях. Лео пропустил ленивую мысль о том, что надо бы обогнуть универмаг, чтобы город не отделял его больше от воспалившейся пустоши. Но табак гулко бился в потяжелевшей голове, а на душе было тихо и тяжело. Он больше не хотел ничего знать. Никогда-никогда, ничего-ничего.

Лео прикрыл глаза. Сквозь завесу ресниц он едва различал, как ветер срывает пепел с кончика самокрутки, и тот хлопьями падает на колени, прожигая, наверняка, в брюках крошечные, будто древоедские, дырочки. Нельзя врать о том, чего не знаешь. Все будет хорошо. Он никто, и ничего не знает, он курит стреляную самым невоспитанным образом сигаретку на краю мироздания, наблюдая, как раздраженное солнце падает, наконец, за горизонт.

— Депьюти Блэк?

Господи, только не это, пожалуйста.

Он выдохнул через нос, открывая глаза, и раздраженно заметил, как его выдрессированное глупое тело исправило осанку и подгнуло ноги. Глупое-глупое тело еще не поняло того, что понял Лео.

Перед ним стояла Мария Вэйн, за разговор с которой он еще пару часов назад душу отдал бы, но сейчас ему хотелось только трусливо сбежать. В руках у Марии был пустой холщовый мешок, а на лице — солдатская собранность.

— Добрый вечер, миссис Вэйн, — ровным тоном поздоровался Лео.

— Добрый. У меня не так много времени, но я хотела бы поговорить, — стрекотнула она. Лео не помнил: был ли у нее с утра такой же низкий железный голос, доносящийся будто из узкой трубы? — Как вы могли заметить, мой муж не одобряет лишние контакты. Я иду к Бэзилам за мясом, которые они нам должны.

— Понятно, — кивнул Лео. Внутренний четырнадцатилетний клерк, будь он жив, взвизгнул бы. Идеальный свидетель, идеальный свидетель! Внешний двадцатичетырехлетний никто хотел затянуться, но при даме как-то не принято. Мария, приняв его дымное безразличие за настороженность, начала докладываться:

— На самом деле я знаю, из чего застрелили Мерфи. Я неплохо разбираюсь в оружии, просто муж об этом не в курсе. Скажу, что то была двустволка какая обычная или ружье, только вот пороху как будто сцедили: пуля-то внутри застряла и выстрела никто не слышал.

— Достойная экспертиза, — хмыкнул Лео и самокрутка прыгнула в его губах, обжигая нос. Никогда-никогда, ничего-ничего.

— Если вы хотите знать, — горячо шепнула Мария, и Лео почти закричал ей в лицо: нет, не хочу, — я думаю, что брата Мерфи убил его выблядок.

Лео затянулся. Поцарапал горло дым.

— Тео?

Мария сморщилась, стоило ему произнести его имя.

— Да. У паразита давно были планы на Мерфи, он последние месяцы перед его смертью церковь почти оккупировал. Службы проводил, проповеди читал, все сам. — Она наклонилась к нему. Из мешка дунула затхлая вонь сушеной свинины. — Вы же знаете, что он не родной его? Папаша какую-то блаженную индианку взял, а во время войны скинул на Мерфи, капеллана ихнего, детенка. Ну а Мерфи всех надурил, что это его сын. Но я то знаю. Я ж крестить помогала.

— Вот как?

Дым разодрал легкие. Бедные, бедные его лопнувшие, сдувшиеся разодранные песком в мясные ошметки легкие.

Мария активно закивала.

— Вы, будьте уж добры, послушайте, — она противно растягивала гласные. Хотелось ее передразнить. — Это все полукровка и его бабьи штучки. Даже пулю нормально скрутить не может, чтобы папашу застрелить.

— Кто-нибудь еще об этом знает?

Мария недоуменно захлопала ресницами. Глаза у нее были полупрозрачные, как две облизанные морем стекляшки. Лео снова вспомнились щетинистые дюны Кони-Айленда.

— Нет, а что?

Лжесвидетель не останется ненаказанным, и кто говорит ложь, не спасется. Или не знаете, что неправедные Царства Божия не наследуют?

— Если я буду его арестовывать, он не должен ни от кого узнать об этом. Эффект неожиданности, знаете ли. Я попрошу вас не распространяться и вести себя, как обычно, чтобы он ничего не заподозрил. Хорошо?

— Конечно-конечно, — кивнула Мария и от этого движения волосы ее подпрыгнули почти как у Анны.

Они вместе зашли в салун. Надо было посмотреть на Тео, на выражение его лица. Надо было посмотреть, где Алекс и близко ли его оружие. Надо было достать револьвер. Лео пожелал Анне спокойной ночи и поднялся наверх, к себе.

Почему у него не может быть все хорошо? В чем он провинился перед — Богом? Судьбой? Математикой? — что его шатало от угла к углу, кидало на ржавые гвозди. Раны гноились по всему телу, а он брел дальше по коридору, тычась мордой в каждую дверь в надежде, что за ней окажутся не жестокие пьяницы с лесками и розочками бутылок, а мягкие чистые руки, которые прижмут к груди и почешут за ухом. Надо было ему маленьким умереть. Надо было тогда все закончить, не вырываться, а просто потерпеть эти неприятные пятнадцать минут, и тогда бы ничего этого не случилось. Исаак не сопротивлялся, он смиренно лежал на одре, и Господь наградил его. Может, не надо было никуда бежать, не надо было задавать вопросов и пытаться что-то сделать. Давным давно надо было встать на колени и смириться. Этого Господь хочет от Лео? Смирения? Господь хочет, чтобы он убил себя. Может он просто зол, что восемнадцать лет назад Леонард Блэк помешал Ему исполнить свой замысел, может, он просто мучает его, водит кругами, подводя к тому, с чего все начиналось. Может всю жизнь Бог намекает ему: ты существуешь ради того, чтобы мешать людям. Родителям, Пастору, тете с дядей, жителям родного штата, южанам. Тебя быть здесь не должно. Ты приносишь неприятности одним фактом своего наличия.

Отец, ты ненавидишь меня?

Щенком он бежит через рощу. Уши закладывает от журчания ручьев, так ужасно хочется зарыться в благоуханный мох, опуститься на каменное дно, чтобы пузо ласкали трепещущие радостные водоросли, и вода накрыла его, спрятала. Шлепки сапог по грязи, они прыгают через ветви, корни, они идут-идут за тобой, они свистят и скалят зубы. Они зовут тебя по имени. Тебе так нравится, когда тебя зовут по имени, тебе хочется повалиться на спину и доверчиво открыть живот, вывалить розовый язык, схватить пастью порыв ледяного ветра. Чудовищно пахнет гарью. Ты боишься темноты и высоких людей, ты не боишься волков. Тебе нравится, когда широкие ладони треплют тебя по щекам, когда тебя берут на руки и можно опустить голову на впадинку ключицы, ты такой крошечный, что мог бы уместиться в ней целиком.

Лео. Лео. Л е о. Сфокусируйся. Пиши отчет. Заряжай револьвер. Щелкай курком. Лео. Нельзя спать.

Ветер лижет узкие лодыжки. Ночью ее кожа становится того странного оттенка, что бывает у оборотней, перекидывающихся в ланей. Белый свет обхватывает ее голые ступни, боязливо и благоговейно ползет по платью, когда лампадка раскачивается на южном ветру. Южный ветер, ты ее друг, ты ее брат, ты ласково треплешь ее черные, по-мальчишечьи стриженные волосы, и колышешь юбку сорочки. Она переступает с пятки на носок. Поднимает ружье, неловко упираясь прикладом в мягкое плечо. Брат ветер, ты помнишь, чему ты ее учил? Вжаться в ствол, оплести его пальцами, сузиться до одной крошечной точки мироздания. Всего один патрон, подточенный кончиком твоего ножа. Что ты делаешь, спрашивает он, кривя растрескавшиеся губы. Глупый слабый старки. Что ты делаешь, ты не посмеешь. Он делает шаг назад, а она — шаг вперед. Ты помнишь, как ты учил меня танцевать? Раз-два-три. Оглушающе грохочет поле. Оно с радостью пожирает чахлое тело, обтачивая острые листья о его спину. Что ты, черт возьми, творишь.

Когда она стреляет, отец смотрит ей в глаза.

Лео просыпается от звука падающего на пол револьвера. Серая южная ночь блестит на барабане, и револьвер кажется в комнате неловким и лишним, будто его притащили сюда неведомые твари из детских страшилок. Лео с отвращением отпихивает его носком ботинка.

В мягкой темноте он переодевает насквозь пропотевшее исподнее и натягивает новую рубашку. Пальцы не дрожат, когда он на ощупь вдевает пуговицы в петли. Ему тихо и спокойно, и луна через открытые окна ласково треплет его по щекам. Она низко висит над черным горизонтом, едва удерживая себя на небе. По ее серебряным ползут муравьи-кратеры. Лео замирает посреди комнаты, не в силах отвести саднящие глаза от ее фигуры.

Может, он все же умер? Было бы славно.

Он бесшумно скользит по лестнице, ведя рукой по остывшему дереву. Мягко хрустят под подошвами опилки. Прохладный ночной воздух пропитался запахом полевых трав, обволакивая все ожоги и ссадины. Лео едва сдерживается, чтобы не расплакаться. Так просторно и тихо ему, когда в голове гуляет сквозняк. Безликие мысли на вкус как морская соль. Ему трезво и весело. И не жжет больше саднящее горло. Скоро все закончится. Совсем скоро.

Он выходит на крыльцо. Лунный свет заливает двор, превращая сухую грязь и сломанные тележные колеса в белесые кости китов-великанов, рассекающих когда-то мутные воды предвечного океана. Лео шагает в эту белизну легко, почти не ощущая собственного веса. Странные рыбы. Медузы и акулы в цветастой чехарде за синими неонами.

Совсем скоро. Совсем скоро.

Дом пастора стоит на краю пустыря, глухой и темный, как брошенный гроб. Поле вокруг шелестит, злится, перешептывается сухими листьями, но Лео идет прямо сквозь этот гул. Море бушует, выбрасывает на берег обломки кораблей и черепа. Море шумит.

Он поднимается на низкое крыльцо. Дерево под ногами даже не скрипит — или Лео просто кажется, что он стал бестелесным. Кажется, что и костяшки должны пройти сквозь дверь, не издав звука, но сухой нервный стук разрывает воздух, пугая на секунду даже притихшее море.

Совсем скоро. Совсем скоро.

Тео появляется на пороге с масляной лампой в тонкой руке. Лео громко выдыхает, едва сдерживая облегченный смех.

Ну конечно. Ну конечно.

В мягком свечении лампы видны узкие косточки запястий, изящные линии шеи и мешковатая, явно не по размеру ночная рубашка из плотной, мятой полосатой фланели, в которой Тео казался бы совсем ребенком, если бы тонкая ткань не выдавала мягкую линию плеч и плавный, незащищенный изгиб груди, свободный от привычного жесткого жилета. Тео поднимает на него горящие черные глаза.

— Мистер Блэк, — цедит Тео, едва сдерживая дыхание.

— Мистер Мерфи. Или мне лучше обращаться к вам миссис?

Губы Тео размыкаются с влажным клацающим звуком. Ее короткие, неловко собранные на затылке, волосы треплет ночной ветер, выбивая заложенные за уши пряди. Раскачивается масляной ржавый фонарь. Свет прыгает по ее крохотной фигурке, такой тонкой и полупрозрачной, будто она готова вот-вот раствориться в темноте. Скрыться в густой кукурузе, острой, как лезвия; растаять дурным сном, отвернувшимся от пернатой ловушки над изголовьем. Лео хочется сжать ее в своих ладонях. Крошечное птичье лицо с острыми скулами и крючковатым носом, в полутьме оно явственно чернеет впадинами и костьми чужих-чужих-чужих.

— Давайте не будем об этом здесь, — она неуютно поднимает плечи, отчего явно великоватый халат съезжает на плечо. — Зайдите в дом.

Стоит плотоядной темноте проглотить их, из груди Лео вырывается колючий комок воздуха. Тео ставит лампу на комод, скрестив руки на груди, смотрит на него снизу вверх, хотя он выше.

— Что вы хотели?

Все еще нет истерики в ее голосе. Она все еще спокойна, как мертвая ворона. Наверное, тоже знает, к чему идет дело.

— Я хотел бы исповедоваться.

Рассыпается в темноте ее смуглое лицо, она смешивается с ночью. Нельзя исповедоваться не рукоположенному клирику, Лео. Нельзя исповедоваться методистскому пастору, Лео. Нельзя исповедоваться женщине. Лео.

Тео приглашающе простирает руку перед собой, указывая на циновку. Лео осторожно опускается на колени, чувствуя сквозь брючину, как впивается в кожу солома. В комнате так темно, он склоняет голову так низко. Существует только непонятного цвета край циновки, темные половицы и узкие ступни-лодочки под белой тканью ночной рубашки.

— Благословите меня, отец, ибо я согрешил. Прошло восемнадцать лет с моей последней исповеди.

Тео едва слышно выдыхает носом. Так далеко и высоко, что ее выдох не доходит до Лео, не теребит волосы на его макушке.

— Да пребудет Господь в сердце твоем и на устах твоих, дабы ты мог истинно и смиренно исповедать грехи твои: во имя Отца, и Сына, и Святого Духа. Аминь.

— Я не верю в Бога. Если бы я верил в него, я бы его ненавидел, но мне больно и стыдно жить в ненависти, поэтому я не верю. Когда мне было шесть лет, мой пастор пытался перерезать мне горло. Я знаю, что он был не пророком, а просто психопатом, знаю, что мои родители помешались, они были не одержимыми, а психически больными людьми. Я знал, что Бог тут ни при чем, и поэтому я его ненавидел. Долгие годы я убеждал себя в этом, а потом решил считать, что его нет. Нельзя винить того, кого не существует. Я знаю про Великий Замысел, про физически сосуды и что Бог всеблагой, но не его мир, и что я никогда не пойму его план. Если для того, чтобы не травить себя злобой, мне нужно признать себя идиотом, то да, я глуп. Из-под ножа меня вытащил не Господь, а местный шериф. И горло мне зашил не Господь, а доктор. Я верю в людей и систему, верю в то, что каждый компонент соответствует другому, что единица стоит перед двойкой, и что рано или поздно все заканчивается. По крайней мере, я верил в это до того, как приехал сюда. Я не знаю, зачем я здесь. Алекс сказал, что на Дикий Запад бегут от себя и от людей, звучит пафосно, но, кажется, это так. Существование в системе. Рефлексия, анализ, план — это все душит меня. Может, я не осознавал этого до сегодняшней ночи, но я всегда скучал по тому дому в горах. Мы никогда не знали, когда нас ударят, когда оставят без еды, а когда приласкают и спустят озарение на наши головы. Я думал, что скучал по этому чувству, когда тебя вот-вот могут убить и никто, вообще никто тебе не поможет. Шериф бессилен. Государство — бессильно. Только ты, нож и человек напротив. Может поэтому я сбежал сюда, а может, как очередной залетный бандит, скрывался от перешептываний за спиной. Но я не могу жить здесь. Каждый божий день, каждый час, меня накрывает волной такого ужаса, что я забываю, как дышать. От страха у меня болит голова. Я не знаю, как мне быть: жить в бесконечной тоске и мечтать о смерти, или жить в таком же бесконечном ужасе и мечтать о той же смерти. Благословите меня, отец, ибо я согрешил, я убивал людей и не жалею об этом, я читал чужие письма, я взламывал дома, я крал деньги. Я солгал в рапорте. Я не попрощался с тетей Марго, когда уезжал, и, думаю, я разочаровал дядю Тома. Я собираюсь разочаровать шерифа Уолта, я собираюсь отдать ему фальшивый отчет, чтобы… Я не знаю. Я не знаю. Я так хотел бы знать, Господи, я бы все отдал, чтобы узнать. Как все было на самом деле. Я помню: вы убили отца Мерфи. Странно звучит, но я видел это во сне, и знаю, что это правда. Я только не понимаю, почему вы это сделали. Что вы сделали со мной, что я, как собака бросаюсь на ружье, только бы помочь вам. Вам, Анне и Алексу. Я не знаю, что в вас такого, что я делаю это. Я не помню, как выглядел мой Пастор, честно, хотя я был с ним целых два года. Но мне кажется, вы похожи на него. Сколько у нас с вами разница? Пару лет? А я вас боюсь. Мне кажется, что вы вот-вот ударите меня ножом и завершите его дело, но самое страшное то, что я даже не подумаю вам сопротивляться, я просто не смогу. Вы в курсе, как легко вы могли бы вытащить мой собственный нож прямо сейчас и одним движением вскрыть мне горло? Не знаю, убивали ли вы когда-то телят, вы сын священника, но все же на фронтире. Представьте, каково бы это было? Я даже не буду сопротивляться. Более того, я буду рад умереть от вашей руки. Я хочу смерти, я мечтаю о ней. Сегодня вечером я планировал застрелиться, но потом мне приснился сон о вас. Я знаю, что с вами не так, и это просто сводит меня с ума. Я бы хотел знать вас, быть вашим другом или любовником, не важно, кем-то таким близким, в ком можно раствориться. Не только с вами, не обольщайтесь, я чувствую это и с Алексом, и с Анной. Я знаю, что вы друг для друга являетесь такими людьми, и мне завидно. Это так странно. Мы знакомы с вами один день, но мне кажется, что я видел уже все-все уголки вашей души, я был рядом, когда вы родились, и буду рядом, когда вы умрете. Я бы мог сказать «вам кажется, что я брежу», но это будет неправдой, потому что я вижу: вы понимаете, что я всерьез, и вы понимаете меня. Все это так странно, так странно, но в то же время единственно правильно. Лишь одного я не могу понять: зачем вы убили его?

Молчание походит на раскаленное железо, льющееся Лео прямо на ключицы. Тео вздыхает. Этот свистящий звук рассекает воздух и впечатывается в лицо, как пощечина.

— Либо он, либо мы.

Лео закрывает глаза. Хорошо. Хорошо.

— Вы верите в Бога?

— Я верю в то, что людям нужен Бог.

Лео поднимает голову, смотрит на нее снизу.

— Почему вы не сделали этого раньше? Полгода назад, когда все это началось?

— Я любила его. — Тео дергает плечом. — Он был моим Отцом. Если бы не Анна, я бы все ему простила. Лео, вы должны понимать, кто я. В первую очередь — христианка. Мне отмщение, Я воздам, говорит Господь.

Она ненадолго замолкает, глядя Лео чуть ниже правой щеки, словно рассматривает старый шрам.

— Я не держала на папу зла. Вот, что вы должны понять. Я сделала это не из ненависти.

— Вы имеете в виду?.. — Лео тяжело сглатывает.

— Да. — Тео осторожно опускается на колени рядом с ним. И внезапно она снова просто маленькая девочка, которую он встретил в путешествии по Аду. Она обхватывает руками икры, растирая кожу. — Из-за болезни он начал… путать меня. Ночи здесь темные, не разглядишь. А я никому не могла сказать. Ничего не могла сделать. Только Алекс и Анна знали.

— Я понимаю, Анна: если бы раскрылось, что священник не знал, что подписывал, ее бы не взяли в университет. Но Алекс? Зачем ему это? Он же понимал, что станет главным подозреваемым.

— Он просто любит нас. И сделает ради нас все, что угодно. Впрочем, как и мы ради него.

Лео наконец смеется. Смеется, уткнувшись лбом в сгиб локтя, смеется так, что судорогой стягивает грудь, но у него нет сил ударить себя кулаком по ребрам. Тишина, в которой только что рушился мир, постепенно оседает тяжелым, серым покровом. В груди у Лео пусто и гулко, словно из неё выскребли всё — и страх, и этот липкий, сжигающий изнутри ужас, и долгие годы накопившейся горчащей тоски. Смех уходит, оставляя после себя лишь тупую боль в животе и сдавленное, чистое дыхание.

Лампа выплевывает особо яркий сгусток света.

— Вы измажете брюки, — тихо говорит она. — Здесь не метено со вторника.

Лео не убирает руки от лица. Ему тепло от собственного дыхания, нежащегося в сукне рукава.

— Поздно. Я уже вмял всю вашу солому в колени.

Тео ничего не отвечает. Слышно, как шуршит подоконная занавеска — ветер снаружи немного утих, потерял прежнюю злость и теперь просто перебирает жесткие стебли кукурузы за стеной, издавая ровный, сухой шум, похожий на шелест речной гальки.

Она сильнее подтягивает колени к груди и обнимает их детским сцеплением пальцев. В этой позе, в длинной полосатой ночной рубашке, выцветшей от бесконечной стирки в щелоке, она кажется совсем невесомой. Если бы Лео сейчас протянул руку и коснулся её плеча, он, наверняка, почувствовал бы только острые углы лопаток да тонкую ткань.

В комнате устанавливается то особое, жидкое состояние времени, которое бывает только в промежутке между тремя часами ночи и первыми сизыми сумерками. Лео хочется снова смеяться, плакать, возможно умереть, но он не может пошевелиться и только дышит тяжело в свой накрахмаленный манжет.

— У вас есть чай? — спрашивает Лео.

— Есть сушеная мята. — Тео чуть поворачивает голову в темноте, и сквозь прорезь окна на ее щеке вспыхивает бледный отблеск далеких звезд. — Вам пойдет?

— Что угодно, лишь бы не кофе, — хмыкает Лео.

Тео молча поднимается на ноги, запахивая халат поплотнее, и бредет по узкому коридору вглубь дома. Лео поднимается тоже, опираясь на стену, и, подхватив с комода лампу, шаркает за ней. Наверное, при свете дня было бы любопытно разглядеть пасторский домик, заглянуть в душный кабинет, уставленный книгами и массивной дубовой мебелью. А может на стенах у них картины, рисунки маленькой Тео или взрослые, написанные кем-то из прихожанок, пейзажи. Но все, что он видит — это крошечный просвет фрамуги напротив.

Кухня с небольшим окошком над столом, черной угрожающей чугунной плитой и ветхим подвесным ящиком. Тео открывает ставни и в комнату ползет пыльный запах кукурузы.

— Вы правда хотели застрелиться?

Медный чайник блестит в ее руках, когда она склоняется над конфоркой. Лео падает за один из стульев и зарывается пальцами в волосы.

— Кажется, да. Или нет, не знаю. Последние время… — он запинается. — А знаете, нет. Всю жизнь это со мной. Мир как будто ускользает у меня из-под носа, я никак не могу поймать реальность и вообще отличить ее ото сна.

Тео фыркает.

— Ну. Это не всегда мешает делу.

Она кидает на него хитрый взгляд из-за плеча. Лео закатывает глаза. Он машинально разглаживает кончиками пальцев кружевную салфетку, то отодвигая ее точно в центр, то подтягивая к краям, оставляя фаянсовую солонку стоять в одиночестве.

— Что вы планируете делать дальше?

Тео садится на корточки перед топкой и быстрым, боязливым движением кидает в черную печную пасть спичку. Через секунду начинают тлеть щепки. По ее щеке пробегает рыжий отблеск огня, и тогда она закрывает заслонку. Лео подрывается с места, чтобы налить в чайник воды из рукомойника, и ставит его на холодную конфорку. Тео слабо отмахивается и падает на соседний стул.

— Не знаю, — шепчет она, растирая пальцами глаза. — Лицензия местного проповедника у меня уже есть. В Далласе у отца был приятель. Он поможет с Годовой Конференцией. Если получится, выбьюсь в Северную Атлантику. Или хотя бы Новую Англию. Чтобы к ребятам поближе.

— Так, но вы же южной церкви принадлежите?

Тео цокает.

— Верно. Придется здесь два года в дьяконах походить. А потом перевод по семинарии.

— Не сильно вы довольны перспективой обучения. Я думал, что вы из того типа людей, что до смерти в студентах ходят, — хмыкает Лео. Тео бросает на него тяжелый взгляд и морщит нос.

— А чему они меня научить могут? Я все знаю.

— Самонадеянно.

Тео дергает плечом.

Они замолкают, и Лео погружается в легкую, мутную дрему. Мир рассыпается перед глазам в который раз, но сейчас Лео от этого только спокойней: не хочется воспринимать реальность всерьёз. Как все странно и чудно в глубоком детстве, какими интересными кажутся глупости и как тяжело их осознавать крошечным, визжащим от радости разумом.

Тео похожа на фею. На всех животных и монстров, которыми пугают детей, на тех, кого схематично вырезают на спинках сидений в пригородных поездах. Лео следит за движениями ее пальцев, перелистывающих тощую книжонку, и ему хочется дорисовать теням рога и крылья. Хочется увидеть, как ее кожа покрывается белой крапинкой, а морда вытягивается. Может она бы и раскрыла свою сущность, но сон прерывает чайник. Сложно сказать, когда он закипает — через полчаса? час? — и когда тонкий мерзки свисток тычет раскаленной иглой в уши.

Она ополаскивает заварник горячей водой. Кидает из цветного жестянщика щепотку сухой травы и заливает кипяток. Накрывает крышкой. Ставит на стол заварник и две фаянсовые кружки со сколотыми краями.

— Я, по-моему, лет пять чая не пил, — хмыкает Лео. Говорить, лежа щекой на предплечье, неудобно, но голова чугунная и вставать не хочется. Тео морщится.

— Это мята.

— Все равно.

Она несколько секунд рассматривает свой же белоснежный эмалированный заварник с робкой связкой красных цветов в центре. При луне ее глаза кажутся черными провалами на разлагающемся лице.

— А я никогда чай не пила. Настоящий.

— Будете в Южной Каролине, попробуйте местный. Говорят, что-то хорошее делают, — бормочет Лео, широко зевая себе в локоть. — Хотя не знаю. Не уверен, что эта страна когда-нибудь сможет производить хороший чай. В Нью-Йорке, по-моему, сейчас можно раздобыть неплохой импорт, а так даже не знаю, в каких городах можно закупаться…

— В Бостоне? — вздыхает Тео. Он поднимает брови так высоко, насколько хватает мимики.

— Матерь Божья, вы что сейчас, пошутили? — шипит Лео, вытягивая шею. Она смущенно отмахивается.

Они разливают мятный тизан по кружкам. Рокот ветра в поле почти стирается из разума и только иногда особо буйные порывы врываются в окна с недовольным шумом. Цверкочут цикады. Пар от завара поднимается до самого потолка и собирается там облаками, чтобы потом, часами позже, рухнуть на них ливнем. Но это будет часами позже, верно?

— Вы что дальше делаете? — спрашивает Тео, пряча нос в кружке.

Он вздыхает. По светлой поверхности бежит россыпь кругов.

— Отдам шерифу отчет и вернусь в Вермонт, к тете и дяде. — Тео кивает. — Не знаю, может, попробуюсь на судебном поприще или продолжу исполнять обязанности шерифа.

— Вы не похожи на человека без плана. — Улыбка у Тео выходит какая-то кривая и обреченная. Лео указывает на нее ладонью.

— Какое совпадение! Вы тоже.

Тео цокает, пряча улыбку в уголке рта.

— Не заговаривайте мне зубы. — Она пытается хмуриться. — У меня есть план.

Лео вдруг становится грустно. Не остается больше сил на шутки и легкие разговоры. Он несмело отпивает тизан. На языке распускается мятно-травянистый ожог. Получается, наконец, содрать с неба отслоившуюся кожицу.

— И какой у вас план? Всю жизнь прожить под личиной мужчины, ни с кем, кроме Анны и Алекса не сблизиться, обманывать сотни людей и умереть в одиночестве без любящего мужа рядом?

Тео смотрит на него со смесью удивления и жалости.

— Мне кроме них никто и не нужен, — мягко улыбается она. — Да и потом. С вами же я сблизилась. Не отрицайте этого.

Лео раздраженно проводит языком по внутренней стороне зубов.

— Да, но это другое, и я…

— Лео, вы же точно такой же, — вдруг перебивает она. — Вы сами это знаете. Вы тоже обманываете. И живете не свою жизнь. У вас тоже нет женщины. Так чем мы с вами кардинально отличаемся?

Лео мог бы сказать, что их секреты несопоставимы, что он в любой момент может вернуться к настоящей, нормальной жизни, что он может окружить себя людьми, завести жену, детей и прочие мелочи, но слова застревают в горле. Он сдавленно хмыкает и отпивает еще мятного чая.

Серость за окном постепенно бледнеет, превращаясь в сероватый, кисельный туман. Всходит раннее техасское утро, сухое и прохладное. За стеной, где-то далеко на краю городка, кричит первый петух. Голос у него охрипший и какой-то неуверенный, будто он сам сомневается, стоит ли будить этот городишко.

Они сидят до самого рассвета. Солнце, ползущее с обратной стороны, любопытно заглядывает в коридор, но до кухни не добирается, убежав дальше. Лео не может точно вспомнить, говорили они с Тео еще или молча распивали кружку за кружкой, пока не опустошили похолодевший заварник. В субботу школы нет, и Тео может не открывать церковь подольше. У них есть время чтобы сидеть и сидеть, пить чай и курить тонкие сигарки, пересказывая друг другу воспоминания из детства. Только бы не наступал рассвет.

Но нет. Жизнь продолжается, поле шумит, а Тео уходит переодеваться, оставив на плече Лео ожог от быстрого прикосновения. Когда в парадную дверь коротко стучат, открывать идет Лео.

На пороге оказывается Анна, и Лео впервые за ночь понимает, как его исповедь выглядела для Тео: среди ночи заявляется следователь с шальными глазами и беззастенчиво тебя оглядывает. Самому хочется в халат запахнуться, но на нем только плотный жилет.

— Все в порядке, я все знаю, — выдыхает он быстрее, чем побелевшая Анна успевает открыть рот. Она хмурит светлые брови.

— Знаете… все? — переспрашивает она. Голос ее прыгает так высоко, что напоминает мышиный писк.

— Все-все. — Он оглядывается себе за спину. — Тео сейчас выйдет. Я могу вам чем-то помочь?

— Так, ну я хотела… — она запинается. — Господи, это все так неожиданно. Ну, то есть, мы подозревали, что вы обо всем догадаетесь, это же вы, но все равно я как-то…

«Это же вы».

— Я планировал сегодня уехать в Уэйко, так что к ужину рапорт будет на столе шерифа. Вам нечего опасаться.

Анна распускается в неуверенной плаксивой улыбке. Ее большие голубые глаза в обрамлении светлых ресниц грустно скачут по лицу Лео.

— Да я за вас больше волнуюсь.

Лео тепло ей улыбается.

— Вот и напрасно. Я отчитаюсь и первым поездом в Сент-Луис. Уже через неделю буду на другом конце страны.

Анна прикусывает нижнюю губу. Еще сутки назад Лео подумал бы, что она безыскусно и лениво флиртует с ним, но теперь-то он знает про них все на свете. И знает, что Анна, с ее точеной талией и кинематографической грудью, искренна в своей местами пошлой и глупой красоте. Верно Алекс сказал: если бы она захотела, из нее вышла бы первоклассная жена. Но она не хотела.

— Ох, что это я, — вздрагивает она и хлопает себя по бедрам. — Дайте мне ваш новый адрес, чтобы мы могли списаться! Мы же теперь совсем рядом будем.

Лео выуживает из заднего кармана записную книжку и, по памяти нацарапав адрес тетиного дома, вырывает ей страничку. Глядя на то, как тщательно Анна складывает бумажку вчетверо и прячет в карман, Лео не может не думать о том, насколько эти копошения бесполезны. В груди сидит горячая уверенность, что они увидятся снова не раз. Не может быть так, чтобы судьба раскидала их — почти четверть века они упрямо сбегали друг от друга, но раз уж встретились вчера в Эль-Вако, то больше не смогут потеряться. Никогда. Даже если бы Лео прямо сейчас сел на паром и уехал в Европу, если бы засел в самом дремучем каменном городке художников и потрошителей, они бы нашли его и снова вытащили на солнце.

— У меня в Массачусетсе есть знакомые, которые всегда готовы помочь, — кашляет Лео. — Да и, как вы уже сказали, я в любом случае рядом. Пара часов езды и я у вашего порога. Не стесняйтесь просить помощи, я, что смогу — устрою, даже денег дам, сколько есть.

Анна смешно морщит лоб.

— Спасибо большое, но за это не переживайте. — Она наклоняется ближе и нос Лео задевает ее порхающая прядь. — У Алекса неприлично богатые и терпеливые родители, стоит ему с покоренным видом приползти к ним на коленях, они тут же половину скважин ему передадут.

— Мне трудно представить Алекса на коленях, — хихикает Лео, а Анна раздраженно кивает.

— Это он только кажется свободолюбивым, на самом деле если серьезно прижмет, то всеми принципами пожертвует. — Она вздыхает и отстраняется. — Я все гадала, сколько ему запала хватит в ковбоя играть. Уверена, если бы он родился лет на десять раньше, то пошел бы воевать за конфедерацию только чтобы папашу позлить.

Лео хмыкает.

— А вы когда уезжаете? — спрашивает он, привалившись плечом к дверному косяку. Анна надувает щеки, поднимая глаза к небу. Лазурь вязнет в зеркальных ее радужках.

— Алексу надо еще три дня отработать на восточном ранчо, и тогда мы свободны. Надо успеть официально заключить брак и сбежать отсюда до приезда папы. — Она растирает лоб пальцами. — Хочу как можно скорее смыться отсюда, не могу осени ждать.

— Прекрасно понимаю, — хмыкает Лео и тоже поднимает голову. Синеватое, болезненное и не успевшее еще окрепнуть солнце царапает пальцами крыши домов, отбрасывая на мертвую землю длинные лучи. — Ехать нам в одну сторону, так что я могу подождать вас в Уэйко и с вами за компанию отправиться.

— Звучит просто волшебно, — мурлычет Анна. — Давайте тогда в среду в десять встретимся на вокзале, а если мы не появимся, то вы один поезжайте, потом найдемся.

— Найдемся? — он щурит на нее один глаз. Анна воодушевленно кивает.

— Обязательно найдемся, — улыбается она.

На этом они расстаются. Анна протягивает ему руку, которую Лео с братской нежностью стискивает в своих ладонях. Анна обещает передать Тео все его бурные извинения и прощания, пока Лео, чуть ли не вприпрыжку, пересекает пустырь. У задней стены церкви он оборачивается и смотрит, как маленькая белая фигурка, прижав руки к груди, скрывается в темноте дома.

Не опуская головы, Лео взлетает по скрипучим ступеням прямо в душное нутро своего чулана. Он сгребает с пола холщовый вьючный мешок и слепо швыряет туда всё подряд: измятую хлопковую рубаху, сменные исподние штаны, кобуру, жесткие от засохшей грязи носки. Заталкивая этот неперевариваемый хаос одежды на самое дно, он на секунду замирает — пальцы натыкаются на сложенный гармошкой лист отчёта. Сжав его осторожно, Лео роняет документ в глубокую складку ткани и затягивает узел мешка. Взвалив вьюк на плечо, он скатывается по лестнице. Уже у самой двери, когда в лицо бьет сухой воздух распаляющегося утра, Лео резко тормозит. Пансион. Он так и не отдал Анне ни цента за эти две паршивые ночи на соломенном матрасе.

Чертыхнувшись про себя, Лео огибает барную стойку. Присев на корточки, он быстро проводит пальцами по сучкам нижней полки, выискивая то самое неприметное место, куда хозяева складывают сдачу и хозяйственные записки. Нос сразу ловит терпкий, слегка горьковатый запах сушеного шалфея — на полке ровными рядами лежат пучки трав.

Рука Лео уже метнулась было к переднему карману брюк, чтобы нащупать там пару тяжелых монет, но у самого живота пальцы замирают. Несколько раз коротко постучав себя по подвздошной косточке, Лео медленно лезет за пазуху. Он выуживает длинный, чуть влажный от его собственного пота кожаный планшет. Лео отщелкивает тугой медный хлястик и с тихим шуршанием вытягивает всего одну купюру. В тени стойки гравированный портрет Дэниела Уэбстера добродушно ухмыляется нерадивому депьюти.

— Надеюсь, ты приносишь удачу, ослиная башка, — бурчит Лео, опуская свежую бумагу прямо на листья.

Спрятав планшет обратно вглубь жилета, он с силой отталкивается ногами и легко, точно привыкший к погоням конный дежурный, перелетает через высокую стойку салуна.

Его захватывает приключенческая веселость, которая правила им последний раз четыре года назад, в поезде из Чикаго в Сент-Луис. Злая веселость, может быть даже плохая, которая кипятит кровь и заставляет шпорить лошадь до ссадин на ее боках. Но как славно ей поддаваться.

Чиф ловит ее сразу, стоит Лео только появиться на пороге полутемной, пахнущей прелой соломой конюшни. Она тревожно хлещет себя хвостом по бокам и топчет солому копытами. В ее карем глазу отпечатывается отблеск его собственного взбудораженного состояния.

— Знаю, милая, надо было раньше выехать, — он хлопает ее по шее.

— Эй, куда скотинку забираешь, изверг?! Дай дожевать! — из-за спины доносится звонкий голос.

Лео оборачивается на этот недовольный возглас и, вопреки строгости момента, открыто и немного виновато улыбается Алексу, стоящему в дверях каморки с лопатой наперевес. Алекс осуждающе качает головой.

— Чего смотришь, вон, у лошадок завтрак. Сам-то на голодный желудок едешь наверняка, — бурчит Алекс, опираясь на черенок. Лео коротко оглядывается по сторонам, на миг выпадая из своего лихорадочного порыва. Хромая кобыла, коротавшая век в дальнем стойле, загадочным образом испарилась. Зато вчерашние мулы — всё такие же блеклые, пыльные и ничуть не впечатляющие — действительно самозабвенно и громко хрустят сухим сеном, не обращая внимания на суету.

— Мне сейчас надо выехать, иначе на самую жару попадем, — жалуется Лео. Чиф любопытно бодает его в плечо.

— Только давай не галопом, а то мне твою подругу жалко уже, — качает головой Алекс, подхватывая сбрую со стойки. — И заворот кишок, и нервный срыв, и тепловой удар, и все на свете с таким хозяином.

Вместе они ловко снаряжают Чиф: Лео привычно расправляет шерсть на спине кобылы, чтобы ни одна складка не натёрла шкуру за пять часов пути, пока Алекс, бранясь, помогает вскинуть тяжелое кожаное седло с высокой рожкой и накинуть упряжь.

Взяв Чиф за повод, Алекс хмуро выводит ее из конюшни, пока Лео плетется следом.

— Чего ты такой хмурый? Не выспался? — спрашивает Лео, одним движением взбираясь в седло. Алекс щурится на него снизу вверх и в рассветных лучах его лицо наконец четкое, ясное, красивое. Мимо проплывает мысль, что это первый раз, когда он видит лицо Алекса на свету. И становится смешно и грустно: Алекс просто человек.

— Да выспишься тут с вами, — он морщит покрытый полупрозрачными веснушками нос. Лео кивает.

— Мы с Анной договорились пересечься, она тебе все расскажет. Так что встретимся скоро, надеюсь.

Алекс кусает внутреннюю сторону щеки и мрачно переводит взгляд себе под ноги.

— Да уж. — Он вздыхает. — Да уж. Ладно, удачи тебе там.

Он похлопывает Лео по икре. Волна жара от его ладони бежит вниз, до раскалившегося в миг стремени, и поднимается выше, расползаясь по всему телу волнующим теплом. Вместе с этим чувством его топит одна простая и ясная мысль: «я не хочу уезжать без них, хочу сбежать вместе». Лео поджимает губы и, глядя на сонное злое лицо Алекса, едва сдерживается от глупой улыбки.

— И вам удачи, Алекс. До встречи.

И, пришпорив лошадь, он наконец покидает Эль-Вако.