Гримуар Бакунина

Вступление

«Здравствуйте, дорогие товарищи. С праздником Вас, с Первомаем!

Москва, Красная площадь приветствует Вас!

Первомай — особенный праздник. Это праздник пробуждения природы. Умытая первыми весенними дождями, уже чуть тронутая зеленью, нарядная, встречает Москва этот праздник.

Первомай нынешний ознаменован важнейшими политическими событиями: состоялся пленум Центрального комитета партии, прошла первая сессия Верховного Совета СССР нового созыва. Генеральный секретарь ЦК КПСС Константин Устинович Черненко избран Председателем Президиума Верховного Совета СССР.

Время все ближе к 10. Заполнены гостевые трибуны: здесь ветераны партии, передовики производства, деятели науки и культуры, военачальники.

У всех отличное, праздничное настроение, ведь москвичи пришли к Первомаю с хорошими трудовыми успехами: 140 предприятий, организаций города признаны образцовыми, более четверти жителей города Москвы носят звание «Ударника коммунистического труда».

Плечом к плечу в колоннах идут рабочие, ученые, студенты и строители, металлисты, телеграфисты, кондитеры…».

В сплоченных рядах университетской колонны отсутствовал один прогульщик, один из не многих. На груди его не горел кумачовый бант, а руки не сжимали букет проволочно-бумажной сирени.

Одет он был тоже не по-праздничному, а скорее наоборот: закатанные выше колена темно-синие трико и белая майка «алкоголичка». Звали его Иван. Он был настоящим ученым. Из нагрудного кармана пиджака, висевшего в прихожей, торчал бордовый кусочек удостоверения: научный сотрудник.

В настоящий момент Иван гонял по паркету своей квартиры жгутом тряпки мутноватую жижу, уровень которой покрывал его босые розовые ступни.

«Такой приличный дом, сплошь академики и профессора»!

А ему «повезло» иметь этажом выше соседа-забулдыгу, каждые праздники выкидывающего какие-нибудь фортеля.

Воды зрительно не становилось меньше, не смотря на все старания Ивана.

Из телевизора радостно лился «Весенний марш» Исаака Дунаевского:

«Товарищ, товарищ!

В труде и в бою

Храни беззаветно Отчизну свою!

С тобой твой великий

Советский народ

Во имя свободы

Сквозь грозы, невзгоды

Он к цели заветной

Непреклонно идет…»

Явление героя нашей истории получилось не очень презентабельным, поэтому поспешим реабилитироваться, представив его во всей красе.

Что, как не полная объективных оценок характеристика, выданная отделом кадров, поможет в должной мере осветить этот момент.

Характеристика

на Ивана Луниовича Травина

Занимает должность научного сотрудника отдела геометрии и топологии Математического института имени Стеклова Академии наук СССР с 1977 года.

38 лет. Уроженец г. Москвы. Беспартийный.

Образование – высшее, в 1969 году закончил механико-математический факультета МГУ.

За время работы зарекомендовал себя как квалифицированный специалист и добросовестный работник. Обладает глубокими профессиональными знаниями, высокими аналитическими способностями.

Отличается ответственностью и дисциплинированностью. В коллективе пользуется авторитетом, поддерживает товарищеские отношения с коллегами.

За успехи в труде неоднократно поощрялся. Дисциплинарных взысканий не имеет.

Проживает: г. Москва, ул. Вавилова, дом 55/7, квартира (замазано).

Разведен. Детей не имеет.

Отец – Лунио Трофимович Травин 01.02.1924 года рождения, фронтовик, офицер.

Мать – сведения отсутствуют.

Спортсмен. Имеет разряд по лыжам. Является призером Второго открытого Кубка Москвы по игре го.

Поддерживает дружеские, интернациональные связи с коммунистами других стран.

«…Да здравствует Первое мая! День международной солидарности трудящихся в борьбе против империализма, за мир, демократию и социализм! Ура!..».

«О, наши пошли»! — Иван бросил взгляд на экран телевизора.

Мелькнул красно-желтый университетский транспарант.

«…Братский привет томящимся в застенках борцам за свободу, демократии и социализм, свободу узникам империализма и реакции…».

«Кажется все»! — Иван огляделся: последствия потопа в квартире были полностью устранены.

«…Да здравствует марксизм-ленинизм – вечно-живое, интернациональное учение! Ура!..».

Это был последний, спокойный, предперестроичный год. Казалось, это было не давно, но столько воды утекло с тех пор. Все перемешалось — правда и ложь, реальность и вымысел. Уже не разберешь. Поэтому, следует предупредить, уважаемого читателя, что данное произведение является художественным вымыслом и не претендует на документальную точность.

Любые совпадения с реальными людьми, событиями или фактами случайны.

Автор не несет ответственности за ущерб, который может возникнуть из-за использования или неправильной интерпретации информации и техник, изложенных в данном произведении.

3 мая 1984 года

Приятно было ощущать ступнями тепло паркета. Иван Луниович делал утреннюю гимнастику. Из форточки доносился шум пробуждающегося города и тянуло весенней свежестью.

Пип, пип, пип, пип. Говорит Москва. Московское время 8 часов. Мелодично пропели позывные радио: «Родина слышит, родина знает». Передаем утренний выпуск последних известий…

Наклонив корпус вперед, Иван Луниович выполнял упражнение «Мельница». Отражение на лаковой поверхности серванта действительно походило на работающую мельницу. Он был высокого роста, худ, долговяз и довольно неуклюж. Длиннющие руки и ноги, а в придачу с огромными как лопаты ладонями, подчеркивали характерное сходство с силуэтом мельницы. Форма головы у Иван Луниовича была необычная: вытянутая, будто лошадиная. Черты лица грубоватые, словно второпях высеченные скульптором.

«Зато глаза умные», — он бросил взгляд в зеркало, вспомнив слова бывшей жены.

Приняв контрастный душ и позавтракав, Иван Луниович оделся и спустился на улицу.

«Жалко, что до института идти всего пять минут», — он беззаветно любил свой город и наслаждался каждой минутой, проведенной на едине с ним.

Мимо пробежал веселый охряно-белый трамвайчик 26 маршрута. Ввиду аномально теплой весны, на тополях уже появились маленькие, блестящие листочки. На крыше Домааспирантов и стажёров №1 промышленные альпинисты монтировали кумачового цвета конструкцию с лозунгом: «Наука — на службу пятилетке!».

Иван Луниович распахнул деревянную дверь института, находящегося в 4-х этажном кирпичном здании абрикосового цвета.

В почтовой экспедиции его ждал конверт с красными зарубежными штемпелями, надписи были сделана по-английски: из Японии, от Седзи Коями.

Это был его многолетний друг по переписке, с которым они познакомились 6 лет назад во время визита в СССР «Корабля дружбы». Данное название закрепилось как символическое обозначение морских рейсов, которые организовывались для укрепления народной дипломатии между СССР и Японией.

В августе 1978 года в рамках программы культурного обмена из Осаки в СССР прибыла японская делегация игроков го. К прибытию «Корабля дружбы» в Звенигороде было приурочено проведение турнира по игре го сборных команд РСФСР, Украины, Москвы и Ленинграда. Японские мастера провели сеансы одновременной игры, читали лекции и проводили разборы партий, подарили советской стороне пособия и сборники задач (цумэ-го), а также настоящие, хорошие комплекты для игры в го.

Появление в нашей стране этой древней и глубокой стратегической игры скрыто пеленой времен. Говорят, еще в начале 20 века находились редкие ценители «облавных шашек».

В Москве в конце 60-х годах любители игры го сплотились вокруг академика Новикова. Сергей Сергеевич — выдающийся советский математик, лауреат Ленинской премии, в молодости прославился раскрытием секрета немецких шифров. Он был учителем Ивана Луниовича и его непосредственным начальником.

Дело в том, что умение играть в го на приличном уровне было негласным критерием для комплектования отдела геометрии и топологии института.

Сергей Сергеевич искренне считал, что хороший игрок в го обладает качествами, необходимыми для занятия точной наукой: умением держать в голове многофакторную систему, распознавать паттерны и типологии, работать с неопределённостью и неполными данными. Не умеющие сколько-нибудь освоить игру го сотрудники безжалостно увольнялись.

В начале своей карьеры в институте Иван Луниович вынужден был разобраться в правилах и нюансах игры, а потом увлекшись достиг неплохих результатов.

Седзи Коями был членом коммунистической партии Японии. Их скорое знакомство на ниве игры в го и живого интереса к культуре стран друг друга, переросло в глубокую симпатию и многолетнюю дружбу по переписке. Письма часто были длинными и касались разнообразных тем.

Седзи удобнее было писать на адрес института Ивана Луниовича.

— Так мы развиваем международное сотрудничество! — объяснял он. Между коммунистическими партиями. Политических тем, действительно было много, и в таком же ключе было последнее письмо Седзи:

«Уважаемый товарищ Иван, дорогой друг!

Обращаюсь к тебе с помощью в одном деле. Для полного его понимания вынужден поведать издалека.

Как ты знаешь, в 1945 году японские оккупационные войска, под натиском Красной Армии, капитулировали и покинули Харбин — русский город в Манчжурии. Они захватили с собой часть архива русской эмиграции. Долгое время данный архив был засекречен японским правительством и к нему не было публичного доступа. По истечении срока секретности некоторые документы, не представляющие ценности для правительства, стали передаваться профильным организациям. Компартии Японии досталась часть документов, связанных с революцией в Советской России. Каким образом они попали в архив русских эмигрантов — неизвестно.

Нашей ячейке поручено организовать создание небольшого памятного музея советско-японской дружбы. Основой экспозиции послужат документы личной и деловой переписки людей, участвующих в этих Великих событиях. Зная, что я интересуюсь Россией и переписываюсь с тобой, мне поручено разобрать и систематизировать письма советских друзей. В настоящее время я занимаюсь перепиской некоего Бориса Крайнева.

Пересылаю тебе копию фрагмента его записки. Ее содержание выглядит необычно и загадочно. К сожалению, перевод записки не выявил ее сути, видимо незнание нюансов и контекста записки, а также ее неполная сохранность, не позволили мне это сделать.

Предполагаю, что это библиографический список какой-то статьи или письма Бориса Крайнева. Из текста других писем можно сделать вывод, что Крайнев был известным советским скульптором. Нам бы очень хотелось узнать историю этого человека, какую роль он сыграл в революции, чем занимался и что написал в этой загадочной записке?

С огромным уважением, твой друг Седзи Коями».

К письму была приложена копия фрагмента записки. Разобрать можно было только следующее:

1 Петра 5:8

Евр. 11:5

Быт. 5:24

Иуд. 1:14

Известия №74 (338)

Бог и государство, Свободное братство

Ниже строкой находилось графическое изображение, в виде какого-то сложного геометрического узора, удивительно гармоничного и по виду напоминавшее печать или может быть экслибрис.

Вечером по дороге домой Иван Луниович заскочил в книжный магазин. Знаменитая «Академкнига» располагалась в его доме и занимала весь первый этаж здания, мягкий желтый свет вырывался из огромных арочных окон на вечернюю улицу.

Хорошо знакомый продавец принес Травину 13 том Большой советской энциклопедии и какую-то тонкую книжку про советское монументальное искусство.

Быстро прочитав, Иван Луниович, тут же внес сведения в блокнот:

«Борис Даниилович Крайнев (26.12.1884 — 02.02.1929) — советский скульптор. 3-й московская гимназия, физико-математический факультет МГУ, Московское училище живописи, ваяния и зодчества.

Участник Революции 1905 года. В 1906 году уехал в Швейцарию, чтобы избежать ареста. После окончания училища в 1913 году несколько лет провел в путешествии по Европе. Испытал сильное влияние европейского кубизма.

Являлся ключевым организатором реализации ленинского плана монументальной пропаганды. Возглавлял «Скульптживарх» — одну из комиссий Наркомата просвещения, московскую артель и профком скульпторов. Стоял у истоков формирования советской скульптурной школы».

«Надо будет в субботу сходить в «Ленинку»», — решил Иван Луниович.

5 мая 1984 года

Утром в районе 10 часов Иван Луниович вынырнул из подземного перехода станции метро «Библиотека имени Ленина» на проспект Маркса. Перед глазами выросло массивное, монументальное здание. Тяжёлое, собранное, не терпящее суеты — дворец знаний, античный храм, объемы которого уверено заявляли: здесь хранится память, и для неё нужен фундамент, достойный веков. Широкие ступени вели вверх, как дорога к чему‑то обязательному и серьёзному. Колонны стояли ровно, будто стражи, бронзовые барельефы мерцали тёмным металлом, добавляя фасаду весомости.

Иван Луниович обожал «Ленинку», ему нравилось здесь находится, в особой атмосфере, которая была только здесь: тёплый, сухой, чуть пряный аромат бумаги и дерева; янтарная, медовая, пастельная палитра интерьера; тишина, в которой время течет незаметно, нарушаемая редким гулким кашлем или шарканьем отодвигаемого стула.

Просторный третий читальный зал со стройными рядами столов и зелеными абажурами как часовыми, дополнялся по периметру галереей, из окон которой можно было увидеть Троицкую башню, крышу Кремлёвского дворца съездов и колокольню Ивана Великого.

Показав текст записки Крайнева дежурному библиографу, Иван Луниович через продолжительную паузу получил ориентирующую консультацию в каких разделах каталога, что и как искать. Заполнив требования и передав их на кафедру обслуживания, приготовился ждать.

Через 50 минут перед ним лежали следующие печатные издания: Ветхий и Новый Завет Библии в Синодальном переводе, подшивка газеты «Известия» за 1918 год и издание 1920 года незаконченной рукописи Михаила Бакунина «Бог и государство».

Записка Крайнева стала наполняться содержанием. Первые четыре записи — это были ссылки на соответствующий стих Священного Писания:

1 Петра 5:8: «Трезвитесь, бодрствуйте, потому что противник ваш диавол ходит, как рыкающий лев, ища, кого поглотить».

Евр. 11:5: «Верою Енох переселен был так, что не видел смерти; и не стало его, потому что Бог переселил его. Ибо прежде переселения своего получил он свидетельство, что угодил Богу».

Быт. 5:24: «И ходил Енох пред Богом; и не стало его, потому что Бог взял его».

Иуд. 1:14: «О них пророчествовал и Енох, седьмый от Адама, говоря: „се, идёт Господь со тьмами святых Ангелов Своих“».

Газета «Известия» №74 (338) от 14 апреля 1918 года содержала множества статей, рубрик и сообщений, таких как: «Империализм и национальный вопрос», «О сдельной плате», «Иностранное обозрение», «В стане контрреволюции», «Телеграммы, действия и распоряжения Правительства», «Объявления коменданта Кремля» и т.д.

«Бог и государство», издательства 1920 года «Свободного братства», Харьков — была незаконченная работа Михаила Бакунина, опубликованная посмертно, это был один из ключевых текстов анархистской мысли, где автор критиковал религию и государство как взаимосвязанные механизмы угнетения.

Прочитав все материалы, Иван Луниович задумался: «О чем была записка Крайнева, какова ее роль?

«В принципе можно было заказать фотокопии всех текстов и отправить их Седзи и мою миссию считать исполненной», — подумал Травин. «Но это было бы не по-товарищески. Что-то в этой записке было иррациональное, влекущее погрузиться в нее, разгадать ее».

«В конце концов без меня Седзи не разберется»! — Травин решил продолжить исследовательскую деятельность, но подойти к ней как к научной задаче по всем канонам.

Набросал план:

Постановка проблемы и четкая формулировка вопроса: есть.Обзор знаний и сбор данных: что уже известно, что нет, что надо изучить: необходимо сделать.Выдвижение версий. Выбор наиболее простой и правдоподобной: версия Седзи, что записка —это библиографический список.Подбор методов: идеально подходят моделирование, анализ, синтез.Проверка.«Во-первых, необходимо выделить семантические единицы информации, они же — опорные слова-маркеры, которыми впоследствии буду оперировать.

Далее необходимо установить разного рода взаимоотношения между ними, составить карту связей, предложить простейшую онтологическую модель».

Иван Луниович вырвал из тетради листок, сложив его вдвое, поделил пополам и озаглавил: «Карточка №1». Записал:

«Борис Крайнев

математика

скульптор

монументальная пропаганда

был за рубежом

кубизм

Скульптживарх».

Карточкой №2 была непосредственно записка Крайнева.

На карточке №3 появились операторы: «Михаил Бакунин» и «Енох»: в стихах Священного Писания трижды упоминалось это имя. Между стихами Священного Писания и словом Енох были проведены линии связи.

В карточку №4 были внесены все письменные источники.

Закрепив карточки перед глазами на конторке библиотечного стола, Иван Луниович еще раз пробежался по тексту документов.

Вторая возможная связь была обнаружена на третьей странице «Известий»: в пятом столбце в разделе «Действия и распоряжения Правительства» находился Декрет Совнаркома о памятниках Республики.

Согласно этому декрету в Москве и других городах Республики, во знаменовании великого переворота, преобразившего Россию, предписывалось снести царские памятники, не имеющие художественной ценности, и установить новые революционные памятники, а также другие объекты пропаганды и декорирования города. Подписали декрет: Ленин, Луначарский, Сталин.

Таким образом невидимая ниточка протянулась от этого Декрета к ключевым словам: «Скульптор и монументальная пропаганда».

В карточку №4 была добавлена строка: Декрет Совета Народных Комиссаров от 13 апреля 1918 года №1393 «О памятниках Республики».

6 мая 1984 года

В воскресенье Иван Луниович продолжил сбор дополнительных данных. В библиотечном каталоге были подобраны материалы по теме: «Монументальная пропаганда».

Особенно интересным показались воспоминания наркома просвещения Анатолия Луначарского, напечатанные в Литературной газете 19 января 1933 года:

«Однажды у меня состоялся очень замечательный разговор с Лениным, имевшим позднее грандиозные последствия:

— Анатолий Васильевич, давно уже передо мною носилась эта идея, которую я вам сейчас изложу. Помните, что Кампанелла в своем "Солнечном государстве" говорит о том, что на стенах его фантастического социалистического города нарисованы фрески, которые служат для молодежи наглядным уроком по естествознанию, истории, возбуждают гражданское чувство — словом, участвуют в деле образования, воспитания новых поколений?

Я страшно заинтересовался: использовать искусство для такой огромной цели, как воспитательная пропаганда наших великих идей, сразу показалось крайне заманчивым.

Владимир Ильич продолжал:

— Наш климат вряд ли позволит фрески, о которых мечтал Кампанелла. Вот почему, я говорю, главным образом о скульптурах и лозунгах. Я назвал бы это – монументальной пропагандой!

— Нужно составить список подлинных героев культуры, светочей мысли, науки и искусства, революционеров и общественных деятелей».

И 2 августа 1918 года был утвержден «Список лиц, коим предложено поставить монументы в г. Москве и других городах». Он содержал 66 фамилий.

Далее в воспоминаниях Луначарского был упомянут и Крайнев:

«… А Бакунин ныне такого зрелого и вполне приемлемого художника Крайнева, в то время был до такой степени страшен, что многие говорили, что будто бы даже лошади при виде его кидаются в сторону, хотя надо сказать, что Бакунин этот выглядывал из плохо сколоченного забора и открыт не был».

Решив поразмышлять об этом попозже, Иван Луниович, ограничился тем, что на основании добытой информации внес новые ключевые слова в карточки, а также сделал заметки о возможных связях между ними.

10 мая 1984 года

Утром по дороге на работу Иван Луниович отстоял небольшую очередь к киоску «Союзпечати», купил стандартный набор газет: «Комсомолку», «Вечерку», «Известия». Удалось отхватить «Огонек» и «Технику молодежи», случайно найденную продавцом в недрах киоска.

В обеденный перерыв Иван Луниович не пошел, как все, играть в го в соседний кабинет, а остался на рабочем месте и, развалившись, развернул «Огонек»:

«Москва, 9 мая 1984 года. Над столицей — ясное майское небо, а в воздухе — особый, торжественный настрой: город отмечает 39‑ю годовщину Великой Победы.

Утро началось с главного — парада на Красной площади. Стройные колонны, чёткий шаг, знамёна, развевающиеся на ветру. В этот день всё было особенно: впервые участникам парада вручали памятные нагрудные знаки.

В пеших колоннах рядом с советскими подразделениями шли военные из братских социалистических стран — из Польши, Чехословакии, других государств нашего общего лагеря.

У Могилы Неизвестного Солдата в Александровском саду — торжественная тишина. Венки, цветы, минута молчания. Здесь не нужны громкие слова: достаточно того, что люди пришли, что помнят.

А в сквере у Большого театра — совсем другая атмосфера: тёплая, почти домашняя. Сюда, как по неписаному обычаю, стекались ветераны. Они встречались, обнимались, вспоминали однополчан. Кто-то доставал из кармана потёртую фотографию, кто-то тихо напевал фронтовую песню.

Город жил и музыкой: на площадях и в парках выступали самодеятельные коллективы, звучали песни, знакомые каждому с детства. Казалось, что вся Москва поёт «День Победы», и этот мотив плывёт над улицами, соединяя поколения.

К вечеру столица замерла в ожидании главного аккорда праздника — салюта. Над Москвой прогремели залпы артиллерийских орудий и в небо взмыли праздничные фонтаны.

Этот День Победы запомнится многим не только масштабом, но и особым смыслом. Совсем недавно страна заявила о бойкоте Олимпиады в Лос‑Анджелесе, и на фоне этого внешнеполитического шага парад с участием союзников прозвучал особенно весомо: мы не одни, у нас есть друзья, есть общая история и общая ответственность за мир.

Москва праздновала, вспоминала, гордилась — и верила, что память о подвиге будет жить вечно».

12 мая 1984 года

Дон Кихот и Санчо Панса

Он заметил ее сразу: она была какая-то несуразная, выделяющаяся из толпы, как бельмо. То ли из-за своего нелепого внешнего вида, то ли из-за непривычно индивидуалистического поведения, выбивающегося из строгого общего ритма библиотечного зала.

Маленького роста, пухленькая, модная прическа, которой форсили артисты из «Мелодий и ритмов зарубежной эстрады», брюки-бананы, жакет с накладными плечами. Все это совершенно ей не шло: с ее фигурой и телосложением, вероятно, не просто было подобрать стиль, но современная мода — точно не лучший выбор.

«Довольно симпатичная», — позже обнаружит Иван Луниович, а ведь сначала так не показалось.

Немного отвлекшись, Иван Луниович вновь погрузился в чтение. Его стала занимать эта исследовательская работа в сфере, так не похожей на любимую математику. Потерев глаза, он решил сделать перерыв на обед.

В библиотечном буфете было многолюдно. Вероятно, мысль о перекусе пришла в голову всем одновременно. Заняв освободившейся столик у стены, Иван Луниович приготовился поглощать сметану из стакана.

— У вас свободно? — та самая девица, вопросительно смотрела на него.

На секунду смутившись, Иван Луниович пробормотал:

— Да, да, пожалуйста! — и, сгребая со стола еду и книги, торопливо освободил ей место.

— Что вы читаете? — спросила она, наклонив голову.

Поколебавшись, он сухо ответил:

— Книгу о монументальном искусстве

— Как интересно! Вы – скульптор? Нет? А я — журналист! Собираю здесь сведения для статьи. Меня Астрой зовут, между прочим.

— Иван, — представился он и ради вежливости добавил:

— О чем ваша статья?

— Я пишу очерк об архитектуре и городской среде как «действующем лице» культуры. Это будут такие размышления о том, как город становится полноценным «персонажем» — со своим характером, историей и даже «судьбой». Очень интересно!

«Видимо ее любимое слово», — предположил Иван Луниович. Первоначальное желание отмахнуться от нее, возможно даже с бесцеремонностью, сменилось заинтересованностью: что-то в ее непосредственности было импонирующее.

И самое главное — ему давно хотелось с кем-то поделиться результатами своих изысканий, проверить в живом диалоге. Кроме того, ее познания в архитектуре и тем более связи в журналистском мире могли сильно помочь ему.

Заметив в его глазах признаки капитуляции, Астра почувствовала себя еще более расковано: и откусила большой кусок от коржика.

— В каком журнале вы работаете? — примирился Иван Луниович.

— В «Юности».

Они прошли в холл «Ленинки», Иван Луниович долго увлеченно жестикулировал руками, раскладывал на подоконнике пасьянсы из карточек, зачитывал абзацы книг. Со стороны они были похожи на Дон Кихота и Санчо Панса: долговязый, длинный — он и семенящаяся рядом пышечка с горящими глазами — она.

— Интересно, что это вообще все значит!? — обратилось Астра, скорей не к нему, а в пространство.

— Не знаю, но здесь есть какая-то загадка.

Иван Луниович спросил ее не знает ли она, кто такой Енох. Но Астра не знала. В качестве помощи обещала поспрашивать у знакомых художников-графиков, что может означать изображение в записке Крайнева, в виде симметричного геометрического узора. Поместив записку на оконное стекло, Астра попыталась отстеклофонить изображение, но листок записки оказался слишком плотным и не пропускал свет солнца. Тогда она просто перерисовала его себе в блокнот, довольно быстро и умело.

Затем они вдвоем поднялись в справочно-библиографический отдел и перебивая друг друга попытались объяснить его сотруднику, что ищут информацию о Енохе, упомянутом в Библии. Однако, пожилой библиограф, не дослушав их сказал:

— Я знаю кто это! В ваших стихах речь идет об одном ветхозаветном персонаже, жившим до Всемирного потопа, пророке.

— А чем он известен?

— Он считался образцом праведности, поэтому был одним из немногих, кто не испытал смерти. Бог просто взял его к Себе, о чем и говорится в вашем стихе.

— А что еще о нем известно?

— Енох считается автором двух апокрифов.

— ??

— От древнегреческого — сокровенный, тайный. Религиозный текст, не входящий в официальный канон.

— Первая книга Еноха (эфиопская) и Славянская книга Еноха.

— Мы бы хотели заказать эти книги.

— К сожалению, товарищи, у нас в библиотеке их нет.

Иван Луниович, обескураженно открыл было рот, собираясь задать вопрос, но Астра, быстро поблагодарив библиографа, потащила Травина на лестницу:

— Не может быть, чтобы в «Ленинке» их не было. Здесь есть все! Скорей всего, они находятся в спецхране. Дедушка просто не захотел нам сказать или просто не в курсе.

— Слушай, я могу организовать доступ в спецхран через мое руководство, скажу, что мне нужно для работы. В общем, что-нибудь придумаю, — она перешла на ты.

Они обменялись телефонами и распрощались.

«Я правильно сделал, что посвятил Астру в суть своих изысканий. С ней дело пойдут быстрее», — подумал Иван Луниович.

Ночью он не мог уснуть, перебирая в уме материалы, которые нынче днем прочитал в библиотеке: эта был плотный массив деловой переписки, касающийся деятельности Крайнева в «Скульптживархе», море технических терминов, схем, проектов, резолюций — Травин продирался сквозь них как через терновый куст.

Ясно было одно: Крайнев был одним из ключевых организаторов ленинского плана монументальной пропаганды.

Как руководитель Московского профсоюза скульпторов-художников, Крайнев фактически координировал распределение заказов среди скульпторов.

А Артель скульпторов, которую он возглавлял, была не просто объединением мастеров, а практически производственной платформой для выполнения заказов в рамках ленинского плана.

Ну а работа в «Скульптживархе» позволяла ему задать идейный вектор в строительстве новой художественной формы, искать новый язык для советской архитектуры, в том числе в попытках соединить живопись, скульптуру и архитектуру в едином произведении.

Больше всего Ивану Луниовичу запомнилось письмо Крайнева одному своему бывшему однокурснику по фамилии Чарнолуский: это были трогательные воспоминания об ушедшей юности, студенческих забавах. Письмо смотрелось совершенно неуместно среди океана смет и расчетов, как яблоко на снегу.

Крайнев предавался воспоминаниями о своем учителе, придумавшим арифметическую загадку для класса, которую решили все, кроме Чарнолуского: «В музее расставлены статуи в несколько рядов. В первом ряду — 1 статуя, во втором — 3, в третьем — 5, и так далее: в каждом следующем ряду на 2 статуи больше, чем в предыдущем. Всего в такой экспозиции ровно 66 статуй. Сколько рядов в этой экспозиции?».

Попробовав посчитать решение в уме, Иван Луниович незаметно провалился в сон.

18 мая 1984 года

Разрывался звонок.

Иван Луниович подскочил, запутавшись в одеяле, поскакал на одной ноге чертыхаясь, схватил телефонную трубку. Там — тишина.

Это был звонок в дверь. Просунув голову в приоткрытую дверь, он увидел стоявшую на площадке Астру. Она была в «вареных» джинсах и ярко-зеленой блузке.

— Сколько можно спать, белый день на дворе!?

— Да, я поздно лег, проходи, — Иван Луниович приоткрыл дверь, запахивая одеяло.

— Интересно, ты чего не на работе, я тебе звонила? Дома тоже телефон отключен.

— Отгул взял на сегодня. Хочу по Москве поездить, поискать кое-что.

— Клад!?

— Ты тоже об этом подумала?

— А что тут думать: записка — крайне загадочна, вероятно — зашифрованное сообщение о кладе; письмо — наводка на место сокрытия клада: в каком-то из памятников монументальной пропаганды; сам Крайнев имел доступ к этим памятникам.

—Ну, да, — сконфужено согласился Иван Луниович.

Они прошли на кухню. Иван Луниович успел переодеться в трикотажный спортивный костюм темно-синего цвета с белыми лампасами.

— Ого, у тебя тут целые схемы! — восторженно воскликнула Астра, взглянув на стену.

Иван Луниович опустился на табуретку:

— Нужно установить сколько памятников было поставлено в Москве в рамках ленинского плана монументальной пропаганды с 1918 по 1922 год. В этот период в силу работы Крайнев был фактически подрядчикам этих памятников, а также собственно исполнителем, имел мастерскую и прямой доступ к ним, то есть имел возможность спокойно и на века изготовить тайник в памятнике.

Разглядывая схему, Астра невозмутимо проронила:

— Я уже успела навести справки: за это время в Москве установлено 62 объекта.

— Ух, — расстроенно сморщил нос Иван Луниович.

— На сегодня в Москве из них сохранилось всего 8!

— Так мало?

— Да, многие из них были не высокого качества в художественном или материальном смыслах. Часть погибла во время Великой Отечественной войны.

— Понятно. Будем надеяться, что клад — в одном из оставшихся памятников.

— Вот список и адреса!

Развернув бумажку, Иван Луниович пробежался глазами по списку:

— Раскидано по всей Москве, за один день не управимся.

— Завтра могут быть проблемы, — сказала Астра.

— Какие?

— День пионерии.

— И что?

— Так пионеры будут крутиться весь день возле революционных памятников: прием в пионеры, возложение цветов, линейки! — Астра предусмотрела даже такие детали.

— Ладно еще воскресенье останется.

Спустившись вниз, они заскочили в «Академкнигу», где купили карту Москвы.

— Давай расставим точки и составим маршрут, — предложил Иван Луниович.

— Смотри: часть памятников находится в местах, которые пионеры навряд ли посетят: Новодевичье кладбище, например, или вот еще есть здание больницы. Это оставим на завтра.

— Хорошо, тогда сегодня четыре памятника. Начнем с центра.

Выскочив из дома, они запрыгнули в трамвай 26 маршрута и доехали до метро «Октябрьская». Спустившись в метро, добрались до станции «Проспект Маркса». Далее пошли по нечетной стороне проспекта Карла Маркса в направлении убывания нумерации домов. Перед решетчатой оградой Иван Луниович и Астра остановились.

— Это здесь!

Фасад Казаковского корпуса Московского университета предстал перед ними в благородном сочетании кремово‑белых колонн и серовато‑песочного руста; лепной фронтон мягко золотился в лучах солнца, а тёмные маскароны будто хранили вековую тишину.

По обеим сторонам парадной лестницы, словно верные стражи науки, расположились два памятника выпускникам университета: Герцену А.И. и Огареву Н.П.Они были изображены в полный рост: Герцен со скрещёнными на груди руками, на плече плащ, у Огарева крылатка перекинута через согнутую правую руку — они как будто приветствовали проходивших мимо сегодняшних студентов.

— Ты — на право, я — на лево! — скомандовал Травин.

— Что будем искать?

— Все что угодно, что может указывать на связь с Крайневым, любой намек: слово, символ, узор. Изображение куба Метатрона — в первую очередь.

Через некоторое они вернулись к воротам кованного ограждения.

— У меня ничего необычного.

— У меня тоже.

— Тогда двинулись дальше, здесь рядом.

Всматриваясь сквозь решетку ограды, ища взглядом памятники Герцену и Огареву, Астра продекламировала:

—

Отроков горячих пылкие сердца

Клятву дружбы верной дали до конца

Посвятить свободе родины своей

До последней капли полной жизни дней

Чаша дружбы яркой выпита до дна

Неразлучны станут пылкие сердца

Альма-матер вскоре приютила их

Замирая в вечность, превратился миг.

— Красиво. Кто автор?

— Сама сочинила.

— Молодец, — похвалил Иван Луниович.

После паузы, переключился:

— Следующий памятник Радищеву А.Н.

—У него, кстати, интересная история, — поделилась Астра.

И продолжила:

— Питерский скульптор Шервуд, реставратор Эрмитажа, замыслил увековечить писателя в момент неожиданного ареста с растрёпанными волосами и дёргающимися от волнения губами. Гипсовый бюст установили в проломе ограды Зимнего дворца в сентябре 1918 года. Он очень понравился Ленину, поэтому отлили его копию и установили ее в Москве на Триумфальной площади. Питерский аналог упал и разбился во время бури в январе 1919 года. А московская копия в конце 30-х годов была перенесена во двор Музея архитектуры имени Алексея Щусева.

На втором перекрестке они повернули направо, и минув «Ленинку» свернули на улицу Маркса и Энгельса и зашли во двор музея.

— Господи, какое страшилище!

Они обошли вокруг бюста Радищева: один раз, затем второй.

— Ничего.

— Ладно, пошли в метро, ехать до «Улицы 1905 года», последний на сегодня памятник — «Героям восстания 1905 года».

Небольшой ухоженный сквер встретил их пением птиц. В центре овального газона стоял 3-х метровый черный обелиск из необработанного гранита в форме усечённой четырёхгранной пирамиды, на лицевой, отполированной стороне было высечено: «Героям Декабрьского вооружённого восстания 1905 г.».

Посмотрев по сторонам, они переступили табличку: «По газонам не ходить» и подошли вплотную к обелиску.

Внимательно осмотрев, констатировали:

— Абсолютно обычный.

— Да,

— Ну что, тогда на сегодня все. По домам? — проронил Иван Луниович.

19 мая 1984 года

В субботу до обеда Иван Луниович и Астра успели осмотреть барельеф «Рабочий» на улице Петровка на стене Петровского пассажа и мемориальную доску «Павшим за мир и братство народов» на Гербовой башне Кремля.

Однако ничего интересно обнаружить не удалось.

Осталось проверить два объекта, находящихся на Новодевичьем кладбище и во дворе бывшей Мариинской больницы.

Астра заметно сникла, но Иван Луниович, увлеченный азартом поиска, не замечал этого.

Дело в том, что Астре была известна история возникновения этих памятников, которая позволила ей предположить, что Крайнев не имел возможности сделать там тайник.

Памятники были изготовлены еще в 1913 году и с того момента стояли в мастерской их автора — Сергея Меркурова.

С 1905 года скульптор вынашивал идею о философском триптихе о природе человеческого духа: три скульптуры показывали путь от возникновения идеи через страдание к действию.

Первый памятник, который автор назвал «Мысль», олицетворял начало: чистый импульс познания, поиск.

Второй памятник — Достоевский — напряжение: столкновение с противоречиями бытия, моральные терзания, трагическое знание.

И третий — Толстой — действие: попытка воплотить идеал в реальной жизни.

Первая мировая война помешала установить памятники в публичном пространстве.

А «вторую жизнь» памятники получили уже при новой власти: в 1918 году их взяли в план монументальной пропаганды, и скульптуры наконец вышли из мастерской на городские улицы.

Памятник Толстому до 1928 года оставался в мастерской скульптора, поэтому Астра не включила его в список.

А памятники Достоевскому и «Мысль» в 1918 году были установлены на Цветном бульваре.

Однако в 1936 году, при прокладке трамвайных путей по Цветному бульвару памятники перенесли: памятник «Мысль» — на улицу Воровского, а памятник Достоевскому — во двор бывшей Мариинская больницы для бедных, в которой писатель родился и жил до 16 лет.

Позднее «Мысль» перенесли после смерти Меркулова в 1955 году — на его могилу на Новодевичьем кладбище.

Иван Луниович и Астра добрались до больницы.

Фигура Федора Михайловича предстала перед ними во весь рост — около 3,5 метра. Поза была выразительная и драматичная: писатель ссутулился, ладони были сцеплены на груди, а одеяние сползло с левого плеча. Меркуров стремился передать не просто портретное сходство, а внутренний мир писателя, его трагические переживания и нравственные искания. При круговом обходе Иван Луниович и Астра обнаружили, что силуэт менялся — в зависимости от ракурса проявлялись разные грани состояния героя.

— Знаешь кто позировал Меркурову для памятника?

— Кто?

— Александр Вертинский. Меркулов высоко оценивал работу артиста, в плане его прекрасного понимания замысла и изумительной пластики тела и рук.

— Памятник великолепный, но, к сожалению, для нас ничего интересного нет, — вздохнул Иван Луниович.

Он был расстроен:

— Мы занимаемся какой-то ерундой. Что ищем, непонятно… Ладно, давай уже добьем список до конца для очистки совести.

— Смысла нет ехать на Новодевичье кладбище.

— Почему?

Астра поделилась своим соображениями.

Иван Луниович взорвался:

— Знаешь, что? Я сыт по горло этими поисками! Наигрался в «казаки-разбойники»! Столько времени на это потратил!

— Но тебе же нравилось.

— Нет никакого клада! На этом — все! Я уезжаю!

— Куда?

— В санаторий. С понедельника — я в отпуске. Спокойно детективы почитаю.

— Ну что ж, прощай. Хорошего отдыха. Да, я забыла тебе сказать, что слово «бодрствующие» с древнегреческого будет — эгрегоры.

Вечером дома Иван Луниович написал письмо Седзи, в котором изложил всю полученную информацию о Борисе Крайневе и его записке и дополнил ее своими соображениями по этому поводу.

21 мая - 8 июня 1984 года

Павелецкий вокзал представлял собой большую стройплощадку: велась реконструкция вокзального комплекса. Иван Луниович пробирался по деревянным настилам к своей платформе, в кармане лежал билет на поезд Москва-Минеральные Воды, а под мышкой — походная доска для игры в го.

Впереди его ждало убаюкивающее постукивание колес по стыкам рельс в течение чуть более 24 часов.

В Минеральных Водах Иван Луниович пересел на электричку до Кисловодска, с вокзала которого дошел пешком до санатория имени Горького, в который у него была путевка. Идти было не далеко.

В Кисловодске было очень тепло и солнечно, но не знойно. Говорят, что это один из самых солнечных городов СССР. Всё дело в географии. Кисловодск расположен в долине, которую надёжно защищают от холодных ветров горные хребты. При этом многие дождевые тучи «цепляются» за горы и проливаются осадками ещё до того, как дойдут до самой долины.

Впереди у Ивана Луниовича было 18 дней блаженства: неторопливые размеренные дни, прогулки по парку, ароматная кавказская кухня, водные процедуры в санатории. Стандартный срок санаторной путевки был, конечно, 21 день, но Ивану Луниовичу надо было вернуться в Москву 9 июня.

Курортный сезон в Кисловодске будто специально был создан для того, чтобы замедлиться — дни текли по уютному санаторному расписанию: ранний подъем, когда воздух еще хрустально‑свежий, легкая зарядка на террасе, где в тени туй уже прятались первые солнечные пятна, питье минералки и непринужденная болтовня у бювета.

Местность вокруг была — словно живая картина: склоны укрыты зеленью, а между дорожек вспыхивают россыпи роз — алых, кремовых, нежно‑розовых. Их сладкий, густой аромат смешивается с хвойной свежестью сосен.

После завтрака — процедуры. Минеральные ванны — была отдельная песня. Тёплая вода, тысячи крошечных пузырьков, которые щекотали кожу, словно невидимые пальцы играли на ней тихую мелодию.

Затем — прогулка по курортному парку, для аппетита. Тропы терренкуров мягко поднимались вверх, и с каждым шагом дыхание становилось глубже, чище. По пути встречались скамейки в тени старых деревьев.

После обеда, когда солнце заливало номер золотистым светом, приятно было прилечь в солнечном пятне, закрыть глаза и слушать, как за окном шепчутся листья. Время будто замирало. Книжка с детективом в мягкой обложке валялась в стороне.

А вечером, когда жара спадала и территория наполнялась прохладным сумраком, Иван Луниович сидел на скамейке, наблюдал за жизнью на шумном Курортном бульваре: где гуляли парочки, смеялись дети, уличные музыканты наигрывали лёгкие мелодии, а в уме он выполнял упражнения из сборника цумэ-го несложного уровня.

9 июня 1984 года

Москва встретила Ивана Луниовича проливными дождями. На вокзале, не зная почему, ему захотелось позвонить Астре. Найдя телефон-автомат, Иван Луниович опустил 2 копейки в монетоприемник и набрал номер.

Астра обрадовалась его звонку. Они немного поболтали о всякой ерунде. Иван Луниович предложил встретиться, и, может быть, сходить в кино или кафе-мороженое. Она согласилась.

Договорились встретиться в 5 часов вечера в Александровском саду.

Иван Луниович сидел на скамейке в саду возле Итальянского грота и развернувшись вполоборота, рассматривал буревал — вырванную с корнем раскидистую березу.

Астра подкралась незаметно:

— Привет!

Он повернул голову.

Увидев объект его внимания, выпалила:

— Ты не представляешь, что здесь творилось! В Москве ураган был такой, какой бывает раз в сто лет. Сразу несколько смерчей образовалось. Говорят, в Шереметьево самолет унесло, будто гигантский ребенок взял поиграться.

— Ты хорошо выглядишь, отдохнувшим, — добавила она.

Иван Луниович окончательно развернулся, стал рассматривать ее:

— Привет! Ты — тоже. Рад тебя видеть. Как дела?

— Хорошо. Мне интересную тему дали для статьи, — она села рядом на скамейку.

— А вот эта что за стела? — спросил Иван Луниович, показывая взглядом

— Точнее — в каком году ее установили? Мы же сто раз мимо нее проходили. Памятник каким-то там выдающимся мыслителям. Он был в твоем списке?

Астра смотрела на обелиск как будто первый раз его видит. Иван Луниович вскочил со скамейки и быстрым шагом приблизился к памятнику. Задрав голову, стал всматриваться в надписи на стеле.

Заметив, что он замер, Астра поспешила к нему.

— Посмотри: пятая фамилия снизу!

Астра стала отсчитывать:

— Плеханов…Михайловский…Лавров…Чернышевский…

— Бакунин!!

Ивану Луниовичу оставалось только промолвить:

— Побежали-ка в библиотеку!

В «Ленинке» удалось выяснить, что обелиск открыли в 1914 году в честь 300-летия дома Романовых. Изготовлен он был из серого финского гранита: четырехгранная стела и массивный кубический постамент — общей высотой 15 метров. Установлен он был у главного входа в Александровский сад.

По всей высоте стелы, в хронологическом порядке были перечислены имена царей и императоров из дома Романовых.

На лицевой стороне постамента была высечена надпись: «В память 300-летия воцарения дома Романовых». Там же был изображен Георгий Победоносец и размещены малые гербы губерний и областей Российской империи в щитках.

Венчал композицию позолоченный двуглавый орёл.

В 1918 году во исполнении декрета о монументальной пропаганде Лениным было внесено предложение: памятник не сносить, а переделать его под новые нужды.

Обелиск реконструировали: имена царей сбили, вместо них высекли фамилии 19 революционных мыслителей и деятелей. Убрали двуглавого орла, изображение Георгия Победоносца и гербы губерний (при этом пустые щитки от гербов остались). На постаменте появились новые надписи: «РСФСР» и лозунг «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!».

В 1966 году, когда было принято решение создать у Кремлевской стены у входа в Александровский сад мемориал «Могила Неизвестного Солдата», Романовский обелиск перенесли вглубь сада — к Итальянскому гроту, рядом со Средней Арсенальной башней.

— Вот видишь, я все правильно сделала: включила в перечень только вновь созданные памятники. Помнишь задачу: установить сколько памятников было поставлено в Москве в рамках ленинского плана с 1918 по 1922 год? Этот обелиск был не создан в этот период, а переделан.

— Ладно, проехали. Меня другое интересует: в 1966 году создание мемориала «Могила Неизвестного Солдата» и связанный с этим перенос Романовского обелиска, наверняка, с помпой освещалось в прессе?

— Согласна.

— Второе. Романовский обелиск сложен из гранитных кубов. Знаешь как ребенок башню из кубиков строит? А перенесли его метров на 150. Значит: обелиск был, скорее всего, разобран.

— Наверное.

— Давай-ка прошерстим прессу за июль 1966 года, особенно московскую, профильные издания Мосгорисполкома, в частности. Вдруг, что проскользнет!

Они просидели в Газетном зале до закрытия библиотеки. У Ивана Луниовича резко заболели глаза, сердце затрепыхалось и запершило в горле.

— Простыть еще не хватало! — с горечью подумал он. Тем не менее краем глаза заметил, что Астра внезапно встрепенулась, тихо поманила Ивана Луниовича пальцем.

Он подошел и сел рядом. Астра подвинула к нему подшивку «Городского хозяйства Москвы», указав пальцем, где читать:

«В 1966 году при переносе памятника «Выдающимся мыслителям и революционерам» в Александровском саду рабочий Аносов обнаружил в постаменте памятника капсулу. На ней была выгравировано послание из 1918 года советским архитекторам коллегам будущего: «Открыть 30 мая 2014 года во знаменование 200-летия Михаила Бакунина». Капсула была запаяна, ее не стали открывать, а оставили в монументе как связь времен. Сегодня она по‑прежнему скрыта в толще камня — до назначенного срока».

— Ты думаешь, то же, что и я? — спросил Иван Луниович.

— Крайнев не только спрятал в памятнике какой-то секрет, но и еще придумал легенду прикрытия — капсулу времени, чтобы не открыли раньше времени случайные люди?

— Да, но почему мы можем открыть капсулу до истечения срока?

— Потому что капсулу времени обычно тайно не прячут, а значит и нет нарушения общей договоренности! — обосновала Астра.

— В крайнем случае, посмотрим, что там и положим на место, — добавил Иван Луниович.

«Уважаемые читатели, библиотека закрывается через десять минут», — прозвучало в читальном зале.

Они вернулись в сад и пока не стемнело внимательно обследовали обелиск. Затем расположились на той же скамейке и начали обсуждение:

— Где бы ты спрятала?

— Так, точно не на верху. Слишком высоко: должен быть простой доступ. Да и замаскировать нечем. А вот на постаменте много рельефного декора: картуш, щитки, развитый растительный орнамент — ими можно замаскировать вход в тайник.

— Согласен. Например, изготовить щиток с поворотным выступом, который вставлялся бы в пазы скрытой ниши. Для открытия достаточно было повернуть щиток вокруг оси на какой-то установленный градус.

— Слишком сложно. Капсула — это цилиндр, верно? Проще было просто просверлить отверстие в камне, засунуть туда капсулу, закрыть каменной пробкой плотно подогнанной, как бутылку шампанского, швы залить гипсовым раствором.

— Пожалуй, ты права. Это самый технически простой и быстрый способ. И вон те шаровидные элементы, похожие на плоды или бутоны растительного орнамента вполне могли бы сыграть роль каменной пробки.

— Опять же, рабочий открыл тайник как-то просто и случайно, точно также немудрено он заделал все на место.

— Осталось выяснить какой из «плодов» играет роль пробки: их здесь достаточно много. Крайнев мог бы нацарапать какой-нибудь знак для подсказки: куб Метатрона, например.

— Возможно и нацарапал. Но во время разбора монумента знак мог быть удален. Ну, или его вовсе не было.

— Придется попробовать все. Хотя, посмотри, из всех «плодов» — только два имеют достаточно круглую форму и необходимый размер и находятся не с края плиты.

В Александровском саду зажглись фонари. Удачно стал опять накрапывать дождь. Иван Луниович раскрыл зонт. Вокруг никого не было.

Он подскочил и повлек Астру к памятнику. Астра моментально сообразила и стала изображать взбалмошную спутницу: она игриво забралась на основание постамента и как будто дразня своего партнера мокла под каплями воды.

Иван Луниович забрался на основание постамента и прикрыл Астру от дождя. Вдвоем под зонтом они приблизились к лицевой стороне монумента.

— Попробуй расшевелить этот «плод».

— Не получается, — проронила Астра через некоторое время.

Оставив ее под зонтом, больше не маскируясь, Иван Луниович соскочил с основания постамента, подобрал с земли отломанный кусок бордюра и вернулся под зонт.

Зонт ему мешал: Астра держала зонт слишком низко. Тогда он отстранил ее и не таясь ударил куском бордюра по «плоду» — тот сразу треснул.

Бросив кусок бордюра, Иван Луниович стал рукой расшатывать пробку до тех пор, пока та не поддалась и не выскочила из отверстия.

Там что-то было. Иван Луниович потянул его пальцами за край и с трудом вытащил на свет. Затем он заткнул образовавшуюся пустую дырку каменной пробкой, а найденный продолговатый предмет положил себе во внутренний карман пиджака.

Иван Луниович и Астра поехали к нему домой. Капсула представляла собой длинный латунный цилиндр темно-коричневого, почти черного цвета с большими пятнами буро-зеленой патины.

Дома, покопавшись в балконном шкафчике, Иван Луниович извлек оттуда паяльник и включил его в розетку нагреваться. Поставив чайник на огонь, он попросил Астру приготовить им обоим чай, а тем временем прислонил жало разогретого паяльника к месту припоя крышки капсулы. Поднеся чашку чая ко рту, Иван Луниович заметил, что припой на капсуле поплыл. Тогда он ткнул отверткой в крышку, и она отвалилась.

Из капсулы торчал какой-то сверток из кожи. Вытащив его и развернув, Иван Луниович и Астра обнаружили, что внутри находится стопка желто-серой грубой бумаги, убористо исписанной синими чернилами. Кожаный покров выполнял роль обложки и предохранял бумагу от повреждения.

Астра вышла из кухни и вскоре вернулась с фотоаппаратом в руках:

— Можно я сфотографирую?

— Ага.

Закончив, сказала:

— Я поеду домой: проявлять пленку. Ты читай спокойно. Я с фотографий почитаю.

Закрыв за ней дверь, Иван Луниович остался один.

Он вылил холодный чай в раковину, налил нового, переместился с чашкой чая в гостиную, сел в кресло, включил торшер и раскрыл записи:

«Приветствую тебя, читатель из будущего! Меня зовут Борис Крайнев. Пишу тебе из 1918 года. Прочитай это послание до конца. Если ты ничего не поймешь из прочитанного, прошу тебя — уничтожь это письмо и забудь. Значит послание попало к тебе случайно или оно открыто раньше времени. Мое сообщение адресовано посвященному лицу. Может быть его откроют в далеком будущем, но там мои знания будут уже устаревшими, поскольку будут обыденностью.

Речь идет о сокрытых знаниях, волею судеб, преподнесенных мне, которые при неправильном их применении или применении неготовыми к их постижению умами могут принести катастрофические негативные последствия не только для России, но и для всего мира.

Приведу строки из какой-то книги, которую довелось мне читать, будучи в странствиях по Европе, где в начале века в кругах, в которых я вращался, был пик моды на оккультизм и мистику:

«Пробудись в минуты, когда свет ещё не сдался тьме, а тьма ещё не поглотила свет — на зыбкой грани дня и ночи. В этот миг тонкая завеса между явным и потаённым становится почти прозрачной, словно шёлковый лоскут на ветру.

Если ты затаишься, охладив ум и эмоции, то можешь увидеть нечто —словно колыхание воздуха в зной над поверхностью земли, почувствовать внезапное трепыхание сердца и необъяснимую тревогу. Пробуждаются те, кто незримо настраивают ритм, настроения и силы нового дня. Вдыхают смыслы в дела и поведения людей, играют на струнах их желаний и эмоций, направляют на подвиги и преступления.

Это — эгрегоры. Их влияние не видимо, но сведущие люди видят разноцветные нити управления: через поток силы и поток наставлений.

Они очень глупы и неразумны, как механизмы, но чудовищно сильны, как не силен не один человек. Никому, даже самому великому смертному не под силу справится с ними в прямом противостоянии. А эгрегоры давят на нас без жалости, потому что не знают о нашем существовании».

Впервые познакомился я с ними там, в Европе, и затем довольно далеко продвинулся в их изучении и, что самое интересное, научился их создавать и управлять.

Технически, эгрегор — это сплав силы и информации, который возникает, когда группа людей объединяется общей идеей, целью, верой или ритуалом.

Представь, что у планеты есть кожа — это ее кора. Есть дыхание — атмосфера. Есть кровь — океаны. А теперь представь, что над всем этим, как тончайшая, но прочная вуаль, натянута ткань из смыслов. Она соткана из тысяч языков, из миллионов историй, из формул, песен, чертежей, снов. Она колышется от споров и твердеет от согласия. В этом слое и живут эгрегоры.

Эгрегоры питаются энергией людей — их мыслями, эмоциями, волевыми импульсами, ритуальными действиями.

Они абсолютно реальны, но беда в том, что люди не чувствуют их влияния на них, а оно может быть катастрофическим. Как паразит может влиять на поведение зараженной им рыбы, которая «добровольно» выбрасывается на сушу, чтобы продолжить круговорот заражения. Для рыбы это заканчивается плачевно, ведь паразит преодолевает даже инстинкт самосохранения у рыбы.

Человек может косвенно чувствовать влияние эгрегора, описывая его проявление как: «дух местности», «намоленное место» или «дух нашего времени».

Самые старые и сильные эгрегоры, это — эгрегоры религий. Есть национальные, профессиональные, родовые и семейные эгрегоры. Они — большие и маленькие, древние и юные, разные. Они есть везде, где есть общность людей. Они воюют друг с другом, объединяются в союзы, захватывают территории, убивают друг друга. Главный их интерес — это люди. Как интерес у муравьев к тлям: ради сладкого нектара. Люди излучают необходимые эмоции, а взамен им дается немного силы, но обмен всегда не равнозначен.

Контроль над людьми, их поведением, смыслами и эмоциями осуществляется через лидера общности, на которого эгрегор замыкается напрямую. Вы, наверное, замечали, что начальник в присутственном месте, с его огромным столом, символами и знаменами выглядит непререкаемым и величественным, но оказавшись дома в кругу семьи, становится простым плюгавеньким старичком.

Эгрегор накачивает лидера дополнительной порцией силы, которая позволяет казаться больше и подчинять нижестоящих в иерархии…».

«Чай опять остыл», — Иван Луниович притронулся к холодной кружке.

«…Но самое пугающее не это. Эгрегоры в конце концов смертны: они или поглощаются другими эгрегорами или растворяются, когда исчезает общность людей. Да, они чрезвычайно сильны, но они не злы и не добры и не имеют «души».

Существует более ужасающая субстанция, паразит паразитов: особая сила, которая питается самими эгрегорами.

Они называются уцраоры — великие потерянные духи. О них почти ничего неизвестно: до человечества дошли лишь разрозненные крохи знаний из давно забытых древних легенд. Мы видим их проявления по эпохальным свершениям, по вековым историческим процессам, которые кажутся нам объективными. Но за каждым поворотом судьбы государства или нации, великим событием истории, большой войной или крахом стоят они — уцраоры.

Нам сложно их воспринимать, поскольку их природа находится за пределами человеческого представления. Мы можем лишь сухо повторять те слова, которые нам разрешили открыть.

Когда эгрегор нации более или менее сформирован и напитался силой — приходит хищник. Уцраор «встраивается» в эгрегор, перехватывает каналы управления, по которым течёт коллективная энергия. Ткани эгрегора не исчезают, но их функция меняется: вместо того чтобы отражать настроения общества, они начинают транслировать волю уцраора.

Уцраор питается одновременно и положительным и отрицательным излучениями людей: энтузиазм, гордость за державу, вера в миссию страны и необходимость сильной руки, готовность жертвовать собой и в то же время: энергия страданий, боли, страха, унижения, смерти.

Я чувствую и по косвенным признакам вижу приход третьего российского уцраора, он придет вместе со становлением Советской власти. То, о чем мы мечтали: о свободе и равенстве — будет извращено: человек перестанет быть мерилом всего, вместо него возникнет «общее благо»; любовь к родине превратится в слепую жертвенность и ненависть к иному; дисциплина станет тотальным контролем; а искусством назовут массовые ритуалы и пропаганду.

Я не хочу этого и кое-что предпринял. Один маленький человек может изменить судьбу мира. Ему достаточно иметь подходящий ключ.

Чтобы убедиться в моих догадках нужен посредник: между мной и будущим. Я передам ему ключ, а он откроет дверь, если понадобится. В любом случае — следуй за Енохом».

11 июня 1984 года

На работе Ивана Луниовича ждало письмо от Седзи Коями, в котором он сообщал, что посетит с визитом Москву в период со 2 по 8 июля. В это время пройдет Открытый Кубок Москвы по го и Седзи приглашен почетным членом жюри. Кубок по го пройдет в гостиничном комплексе «Измайлово», где Седзи надеется встретить Травина и пожать ему руку. Кроме того, он безмерно благодарит его за полученные сведения о Крайневе и тешит надеждой, что Травин покажет ему Москву.

12 июня 1984 года

Очередной рабочий день завершился. Иван Луниович опять держал путь в «Ленинку». Погрузившись в раздумья, он едва замечал проносившиеся тени в тёмном окне вагона метро.

Текст послания Крайнева произвел на него впечатление:

«Мало что понятно, много эзотерики, но что-то в этом есть влекущее!

Определенно: текст записки Крайнева — это зашифрованное послание о месте сокрытия тайных знаний, которыми Крайнев овладел или узнал случайно.

Причины и цель сокрытия — неясны. Возможно, опасения за свою жизнь.

Послание из памятника похоже на вводную лекцию: дается корпус идей, но непонятно, что с этим делать. Также в нем есть намек на продолжение. Ну, и самое главное — на существование послания из памятника указывает только часть записки Крайнева: то, что касается Еноха и эгрегоров.

Осталось разгадать оставшийся код в записке, вероятно содержащийся в книге Михаила Бакунина «Бог и государство»»!

«Будем искать в двух направлениях: работаем с книгой, как с текстом и работаем с книгой, как с физическим объектом.

Первое. Посещение библиотечного каталога».

Оказалось, что в «Ленинке» хранится всего 13 экземпляров книги «Бога и государства» шести изданий:

Издательства:

«Равенство», Москва, 1906г. — 1 экз. в фонде редких книг;

«Вольное братство», Харьков, 1920г. — 2 экз. в основном фонде;

«Мысль», Санкт-Петербург, 1906г. — 1 экз. в фонде редких книг;

«Бунтарь», Петроград, 1918г. — 4 экз. в основном фонде;

«Голос труда», Петроград, 1918г. — 2 экз. в основном фонде;

«Солдат-гражданин», Сергиев Посад, 1917г. — 3 экз. в основном фонде.

Книги, находящиеся в фонде микроформ, Иваном Луниовичем, естественно, учтены не были.

«Второе. Содержание книги тезисно:

Бакунин считает, что идея Бога лишает человека свободы и самостоятельности: если есть всемогущий Творец, то люди — его рабы.

Духовенство исторически сотрудничало с властью, чтобы держать народ в невежестве и покорности.

Государство — это аппарат принуждения, который защищает интересы привилегированных классов. «Хорошего» государства не существует: любая власть по своей сути угнетающая.

Общество должно быть перестроено на принципах федерализма, взаимопомощи и коллективного контроля, без централизованной власти и религиозных авторитетов.

По сути, проглядывается контекстуальная связь того, о чем говорит Бакунин с понятиями эгрегор и уцраор», — подумал Иван Луниович.

И продолжил:

«Можно составить онтолого-логическую цепочку: Бог —уцраор — эгрегор — государство — человек.

Интересно. И что»?

Дальше нить обрывалась. Мысль отказалась течь.

«Переменим деятельность», — решил он.

Иван Луниович вновь спустился в зал каталогов и заполнил пачку требований на выдачу книг. Пришлось пойти на маленькую хитрость для того, чтобы получить все имеющиеся в фондах библиотеки книги одного названия: в требовании написать не столько название книги, а — личный полочный индекс (шифр) конкретного физического экземпляра книги.

Из 10 экземпляров основного фонда, принесли — 9. Один экземпляр был у Иван Луниовича загодя и еще один — у кого-то на руках. 2 экземпляра из фонда редкой книги обещали подготовить к субботе.

Рассматривая книги, Иван Луниович, продолжал рассуждать:

«Итак, изучим версию, что книга — этой тайник. На это может указывать схожесть почерка Крайнева: использовать предмет искусства в качестве схрона.

Второе. Крайнев был поклонником Бакунина, преклонялся перед ним и боготворил его. Мог иметь в своем распоряжении один или несколько экземпляров его книг.

Третье. Невозможно проверить весь тираж. Одно издательство «Свободное братство», упомянутая в записке Крайнева, выпустила 500 экземпляров. При этом, книги Бакунина были физически не доступны широкой публике: в Российской империи из-за его антицарской позиции, а в советское время идеи Бакунина находились под жёстким идеологическим запретом. Поэтому уцелевшие экземпляры его книг изымались из обихода и свозились в крупные библиотеки.

Четвертое. Самое главное — книга «Бог и государство» имела толщину всего 19-26 см и была объемом 60-78 страниц в зависимости от издательства. Она была тонка, хрупка и могла легко выбыть из хранения. То есть на роль долговременного и надёжного хранилища не годилось.

Для тайника годится солидная, толстая, дорогая, редкая книга, которую кому попало не дают.

Итак, версия, что книга может использоваться в качестве тайника — маловероятна. Тем не менее, в субботу следует добыть 2 книги из фонда редкой книги и дождаться 1 книги, которая у кого-то на руках. Интересно, у кого»?

Иван Луниович внимательно пролистал страницу за страницей все 10 экземпляров книг, лежащих перед ним, тщательнейшим образом обследовал каждый элемент книги: форзац, корешок, обложку. Ничего, представляющего интерес не обнаружил: ни пометки, ни значка, ни признаков наличия невидимых чернил, ни изъяна текстур.

16 июня 1984 года

«Как на работу сюда хожу»! — массивная дверь центрального входа главной библиотеки страны плавно распахнулась перед Иваном Луниовичем.

На кафедре обслуживания его ждали 2 экземпляра «Бога и государства» из фонда редкой книги.

Внимательно обследовав их, Иван Луниович убедился в отсутствие каких-либо признаков наличия в книгах тайника.

Оставшийся непроверенным экземпляр «Бога и государства» вновь оставался у кого-то на руках. Причем, судя по всему, книга была выдана на дом, а не для изучения в читальном зале.

Это было удивительным, поскольку Иван Луниович точно знал, что основной фонд на дом не выдавался.

«Вероятно, какой-то привилегированный читатель», — предположил он.

Решив сделать перерыв, Иван Луниович вышел из здания библиотеки и побрел в сторону кинотеатра «Художественный», где показывали кинокартину «Груз без маркировки» — о героической работе советских таможенников.

Взяв билет в кино, Иван Луниович, решил до сеанса позвонить Астре. Но ее не оказалось дома: трубку никто не взял.

21 июня 1984 года

С начала недели Иван Луниович уже дважды справлялся в библиотеке о возврате книги, которая была ему так необходима. И каждый раз слышал одно и то же: экземпляр всё ещё не сдан.

Сегодня Иван Луниович вновь набрал номер библиотеки — и не поверил своему счастью: книгу наконец вернули! Девушка‑библиотекарь заверила, что придержит экземпляр, если он успеет приехать в течение двух часов.

Бросив все, Иван Луниович ринулся в «Ленинку».

В его руках была долгожданный экземпляр «Бога и государства». Было заметно, что с книгой работали, судя по многочисленным карандашным заметкам на полях. Правилами библиотеки это было строжайше запрещено. Но Ивана Луниовича сейчас меньше всего волновало это. Он быстро пролистал страницы, пытаясь уловить логику пометок: одни фразы были обведены, другие — зачёркнуты так яростно, что карандаш чуть не прорвал бумагу. Было ощущение, что кто‑то не просто читал эту книгу — он с ней спорил.

«Похоже, что эти заметки к моим поискам тайного кода они не имеют никакого отношения», — сделал вывод Иван Луниович.

Осталось внимательно обследовать книгу на предмет признаков тайника:

И вновь — ничего.

— Молодой человек!

Иван Луниович обернулся и увидел того самого дедушку, который рассказал им о Енохе.

— Я случайно заметил, что вы охотитесь за «Богом и государством»?

— Да, — улыбнулся Иван Луниович.

— «Бог и государство» существует не только в виде отдельной книжки, но и включено в сборник сочинений Бакунина.

— Можно попросить вас о любезности помочь найти карточку этого сборника?

— Помогу, я как раз туда направляюсь, — согласился пожилой библиограф.

Они направились в отдел редких книг, где библиограф легко нашел нужную карточку. Согласно данным каталога сборник был всего в одном экземпляре.

Через 40 минут перед Иваном Луниовичем лежали две книги: Бакунин М.А. «Полное собрание сочинений» в 2-х томах, издание Балашова, Санкт-Петербург, 1907 год.

Каждый том представлял собой издание в добротном полукожаном переплете начала века с золотым тиснением по корешку, имел ляссе, обрез с краплением. В нижней части корешка имелся суперэкслибрис «А.С.».

Иван Луниович взволновано потер нос.

««Толстая, редкая, солидная», — вспоминал он свои слова.

То, что надо»!

Первым делом он обследовал текст «Бога и государства», который открывал 1 том.

«Пусто»!

Внимательно пролистал оставшиеся страницы 1 тома и 2 том целиком.

«Чисто»!

После минутной паузы, не привлекая внимания, осторожно прощупал все элементы книги: форзацы, обрез, корешок и саму обложку. Проверил геометрическую правильность каждого тома. Засунул карандаш под корешок. Измерил даже длину ляссе.

Остановился.

Его трясла лихорадка:

«Правда, что ли, заболел»?

— Не подскажите, что означают эти буквы на корешке?

Пожилой библиограф еще не ушел: все это время он копался в недрах каталожных шкафов.

Взглянув сквозь толстые линзы очков на корешок, он промолвил:

— Монограмма А.С. означает — Александр Суворин.

— Кто он?

— Величина в книжном и издательском мире. Свое частное собрание книг он собирал более 50 лет.

— Эта книга из его библиотеки?

— Да, об этом свидетельствует суперэкслибрис».

— А почему книга находится в Ленинской библиотеке?

— Так после смерти Суворина часть его библиотеки была передана нам.

— А когда?

— Умер он еще в 1913 году, а библиотека, после долгих мытарств, попала к нам в 1931 году, если не ошибаюсь.

— Спасибо большое, вы очень мне помогли.

Иван Луниович отошел в сторону: «Крайнев умер в 1929 году. Связь с этим экземпляром — маловероятна».

— А подскажите еще, пожалуйста!

— Да.

— А почему в библиотеке всего один экземпляр? Книга так редка?

— Издательство Балашова было маленькой частной конторой, а собрание сочинений в солидном переплете стоило дорого, литература — специфична, спрос — небольшой. Поэтому тираж был крайне ограничен. Большинство экземпляров осело в частных коллекциях. Парочка досталась библиотекам.

— А есть еще экземпляры где-нибудь?

— Ну, конечно. Посмотрите, где оно издано?

— Санкт-Петербург, 1907 год!

— Да, в Ленинграде в государственной публичной библиотеке имени Салтыкова‑Щедрина есть один экземпляр.

— Еще раз огромная благодарность, до свидания.

«Итак, — звенело в голове.

Что имеем: ссылка на «Бог и государство» в записке Крайнева, раз. Версия — тайник или зашифрованное послание, два. Книг много, где искать? Что искать? Я действую вслепую. Может я уже что-то упустил. Нужно сузить круг поиска. Почему я привязался к библиотекам? Я слишком долго в ней пробыл и это замылило мне глаза.

Еще раз. Допустим, Крайнев спрятал код в книге. В какой? Он спрятал послание в памятник во время своей работы в «Скульптживархе». Так теплее. «Скульптживарх» искал новые формы в архитектуре. Проект «Храма общения народа». Они спорили. История архитектуры. Книги. Библиотеки. Теория искусства. Бакунинская идея свободы. Опыт других культур. Идея — языком формы. Динамическая пластика. Стоп. У меня бред»!

Мысли кружились, захлебываясь в водовороте фраз.

Ивана Луниовича трясло. Внутри всё звенело от напряжения. Сердце колотилось где-то в горле, перекрывая дыхание.

Он выбежал на улицу и присел на ступеньки.

Вскочив понесся, не видя ничего по сторонам:

«Ленинградский вокзал! Но сначала — позвонить»!

— Алло, я кажется, заболел. Можно я завтра отлежусь? Закрою отгулом. Если не поможет — возьму больничный. Спасибо.

— На Ленинград есть билеты? Нет? Очень надо.

То ли бешеный блеск в глазах Ивана Луниовича, то ли улыбка фортуны:

— Только что сняли бронь на «Красную стрелу», вам повезло. Но только СВ, — проблеяла кассирша.

— Давайте, туда и обратно.

Рухнул на полку. Темнота поглотила его, вслед за улетевшей последней мыслью: «30 рублей! В бюджете дыра. Аванс профукал. Как-то дотянуть до получки…».

22 июня 1984 года

На Московском вокзале Ивану Луниовичу подсказали, что до библиотеки проще всего было добраться на автобусе маршрута №22.

Вчерашнее недомогание прошло.

На углу Московского проспекта и 4-й Красноармейской улицы размещался сектор Отдела рукописей Государственной публичной библиотеки имени Салтыкова-Щедрина.

Иван Луниович долго убеждал сотрудников библиотеки разрешить ему получить сборник произведений Бакунина, и именно сегодня, ведь он только один день в командировке. Оформление читательского билета, слава Богу, не составило больших затруднений: пришлось только показать паспорт, служебное удостоверение и заполнить анкету.

Наконец, сборник Бакунина лежал перед ним.

На выдаче библиотекарь благосклонно пояснила, как умеют объяснять только ленинградцы некультурным приезжим, что основу их фонда составляют архив и личная библиотека Георгия Плеханова. Поэтому здание называется Дом Плеханова. Что Плеханов в молодости испытал сильное влияние идей Бакунина, а позже стал одним из главных его критиков.

«Плеханов», — повторил про себя Иван Луниович. В уме что-то шевельнулось, но он решил повспоминать попозже, сейчас самое главное — книги.

Экземпляры были точь-в-точь как московские, но с двумя исключениями:

на ленинградских корешках отсутствовал суперэкслибрис Александра Суворина, зато в наборе присутствовал роскошный шубер.

Шубер был изготовлен из плотного картона, обтянутого кожей. Он объединял тома в один комплект и его оформление повторяло стилистику книг.

Иван Луниович достал книги из футляра и пролистал 1 том.

Затем взял 2 том и внезапно почувствовал легкую вибрацию в горле. Он уже понял, что все это время не болел. А была у него какая-то необычная психосоматическая реакция от перевозбуждения, как у хорошей охотничьей собаки, взявшей след.

Начал листать страницу за страницей, еще и еще, 56, 57, 58, 59, еще, еще одна…132, 158, стоп!

«Что это»?

Тонкая карандашная паутинка обрамляла участок текста: «…совершили переворот…» и ниже «…книжныя лавки и библиотеки…».

Не было никакого сомнения — это был куб Метатрона.

Рисунок был исполнен вручную, но за точностью пропорций и уверенностью линий угадывался человек, профессионально владеющий карандашом: художник, архитектор или чертежник.

««Совершили переворот», «книжные лавки»? Книжный переворот! Обложка!? Шубер»!?

Иван Луниович схватил футляр и стал его рассматривать изнутри, затем включил настольную лампу, осветил внутреннюю поверхность, и стал осторожно прощупывать ее пальцами.

«Вроде ничего»!

Но как только он стал проводить подушечками пальцев по двум стенкам футляра одновременно, то справа проявилась слегка заметная, но отчетливая разница в мягкости бумаги.

Недолго думая, Иван Луниович запихнул шубер в свой открытый портфель и двинулся к выходу. Библиотекарь благополучно приняла книги, забыв про футляр.

«Позже когда-нибудь я его верну», — пообещал себе Иван Луниович.

Без пятнадцати 12 ночи он сидел в купе поезда. Его сосед уже спал, накрывшись одеялом с головой. Его билет валялся на столе. Иван Луниович погасил общий свет, включил ночник. И достал свой перочинный ножик.

23 июня 1984 года

Их окна вагона мелькали сигнальные огни, путевые объекты, проезжали окраины Ленинграда.

Дождавшись, когда проводник повторно проверит билеты и соберет корешки билетов, Иван Луниович мягко захлопнул дверь купе и полез в портфель.

Он уже выпотрошил футляр и, как ожидалось, в правой его стенке обнаружил тайник с пачкой тонкой папиросной бумаги внутри, исписанной знакомым почерком:

«Ленин был гением, великим провидцем, совершавшим точные, выверенные ходы на шахматной доске Истории.

Молодая республика не должна была выжить. Кольцо врагов, голод, разруха, дезорганизация, инфляция, нехватка средств, бунты и волнения. Шанс сохранения власти у большевиков в 1918-1919 годах составлял всего 17 %. На них мало бы кто поставил.

Советской власти могло помочь только чудо: благоприятное стечение обстоятельств. А также подвиг людей, их нечеловеческое напряжение, точные бескомпромиссные и подчас жестокие методы.

И провидение помогло.

Официально, все началось с одного маленького, малозначимого, как кажется, шага.

Ленин предложил обширно наполнить общественное пространство элементами идеологической пропаганды. При этом считал это одним из важнейших дел.

В апреле 1918 года издается декрет о памятниках Республики. Не все товарищи поняли целесообразность этого шага в условиях военного времени, тотальной экономии и нехватки средств.

— Это могло подождать хотя бы до окончания войны, — говорили некоторые, а другие прямо саботировали исполнение.

Но денежные средства были выделены, скудные материалы изысканы, людские ресурсы задействованы.

К октябрю городское и сельское пространство стало повально меняться. Оно стало повсеместно наполняться красным цветом, как кровью: флаги, плакаты, лозунги. Массово воздвигаются памятники революционным деятелям из имеющихся недолговечных материалов: дерева, крашеного бетона. «Вечных» материалов: гранита, бронзы, мрамора у Республики нет.

Новый облик незаметно берёт на себя особую, почти невидимую миссию — формировать сознание и день за днём перенастраивать поведение людей.

Инструменты воздействия изначально были подобраны идеально.

В апреле 1918 года ВЦИК официально утвердил красное полотнище как государственный флаг РСФСР.

Красный цвет издревле был цветом тревоги и опасности. Он возбуждал человека и мобилизовал его. На флоте красные флаги означали готовность к бою, сигнал о чрезвычайной ситуации. Красный — это цвет огня, смертельного и грозного, и цвет бога войны Марса. Многие ядовитые животные используют эту окраску.

В мае 1918 года Троцкий издал приказ о красной звезде — опознавательном знаке армии, постепенно ставшим одним из главных визуальных символов всей Советской республики.

Наибольшее внимание уделено монументальному искусству и неспроста, ведь скульптура — наилучший способ передачи состояния и поведения людей.

Древнегреческая цивилизация была буквально пронизана скульптурой. Они знали толк в ней, в ее гипнотическом действии. Статуя — это замерзшее состояние героя. При созерцании настрой передавался зрителю, он принимал позу силы или храбрости, входил в роль охотника или воина и становился им.

Обычно человеческий мозг экономен и ленив, скатывается в благостное равновесие, которое подобно глади океана. Чтобы пробудить мозг необходимо довести его до коллективной экзальтации, вытащить древние коды-архетипы, укорененные в мозге, возбудить психическую энергию жизни и смерти.

После долгих лет поисков и экспериментов мне удалось нащупать и практически реализовать механизм воздействия на поведения людей, о которых я говорю».

— Молодой человек, да, выключите наконец свет! Сколько можно!

Иван Луниович погасил ночник, вышел в коридор, прикрыл дверь купе и присел на откидное сиденье.

— Чаю не желаете? — осведомился мимо проходивший проводник.

— Нет, спасибо.

«Два часа ночи, какой чай»!? — подумал он.

«Этот механизм я называю — эгрегор. Это безличный сгусток психической энергии какой-либо массы людей, объединенных одной целью. В качестве эксперимента я впервые полноценно создал эгрегора в 1918 году. Символическим якорем для управления эгрегором стал мой памятник Михаилу Бакунину на Чистопрудном бульваре. Его я изготовил, кстати, в рамках плана ленинской монументальной пропаганды. Он был в кубофутуристическом стиле. Идея была — взрыв формы! В каждом остром угле — заряд бунта. Шторм, схваченный в камне. Собственная голова в руках олицетворяла мятежный дух революционера.

Я запитал эгрегора на памятник, сконструировал желаемый психообраз поведения и состояния и приготовился ждать.

Не прошло и недели, а памятник даже не был виден за строительными лесами, как возбужденная, экзальтированная толпа с яростью разобрала леса на щепки и разорвала памятник на клочья. А он был из железобетона. Именно такой тип поведения я и закладывал в виде кода. И он сработал. Но это была Пиррова победа.

У меня не осталось никаких иллюзий. Мой эгрегор был детской шалостью по сравнению с малышом, рожденным революцией.

Обычно человек подключен к нескольким эгрегорам одновременно и в зависимости от вида деятельности переключается между ними. Бывает это несет положительный аспект, как-то: сплочение коллектива, энтузиазм, воодушевление, прибавление энергии. Все зависит от вида пищи эгрегора. А бывает — и отрицательный.

Но октябрьский эгрегор со временем подавил всех обыденных эгрегоров, поработил их всех и перехватил у них бразды правления. С тех пор обычная жизнь гражданину была побоку: вся было направлено на борьбу, не жалея сил, к одной цели — выживанию молодого государства. Сама смерть стала эгрегору товарищем. Не зря слово «смерть» чаще всего употреблялась в лозунгах и песнях.

У Ленина была калмыцкая кровь, кровь великого шамана. И он провидчески запустил реакцию, которая имела далеко идущие последствия, в том числе для него лично.

То, что казалось примитивной пропагандой, было еще и нечто другим: заколдовыванием пространства, начертанием заклятий на домах и площадях, камланием, вызовом духа.

И дух пришел — третий российский уцраор. По моей оценке, его приход пришелся на конец 1919 — начало 1920 года. В это время Советской республике вдруг стало необъяснимо везти на всех направлениях. К 1921 году власть окончательно устояла.

Я не могу предвидеть будущее, но я обеспокоен судьбой Родины. Зная природу уцраора и его повадки, я не ожидаю ничего хорошего. Советским людям слишком дорого придется заплатить за светлое будущее, я предчувствую великое горе и море страданий. Я всей душой хочу это предотвратить.

Мои строки направлены в грядущее, адресованы особому человеку, в душе которого загорится огонь. Русская земля всегда рождала героев. А высшие силы никогда не оставляли Россию без своего внимания.

Оглянись вокруг, окинь взором истекшее прошлое. Ты должен увидеть то, что другие не замечают: вмешательство в исторические процессы невидимых сил. Посмотри на идеи, которые для природного мужика от сохи кажутся безумными, бессмысленными, нечеловеческими. Знай — там побывал уцраор. Он прикрывается общечеловеческими интересами, но человека там нет, он давно выброшен и забыт. До простого обычного человека с его заботами и мечтами уцраору нет никакого дела. Он его в упор не видит в прямом смысле.

Смерть Ленина в 1924 году — большое горе и великая потеря для России. Первоначально не было намерения сохранять тело надолго и делать мавзолей. Об этом даже не думали, это была слишком смелая мысль. Но внезапно идея как искра возникла в мозгу одного человека, которую раздули до немыслимых масштабов и подали это как «наказ трудящихся». Вопреки воле близких и некоторых старых большевиков тело Ленина не погребли в землю.

Сейчас на моих глазах строят каменный мавзолей, я видел его проект, это больше похоже на зиккурат. Древний шумерский храм. Портал к духам. Понимаешь, чьих рук это дело? Да, — уцраора.

Свое послание я разбил на три части. Первые две части – не главные, они дают описание. Третья — это механизм действия. Первые две части продублированы несколько раз и спрятаны в нескольких местах. Третья часть – одна.

Собрать все три части — удел избранного человека. Но мало открыть, познать третью часть сможет только призванный».

Поезд качнуло на стрелке, пол едва заметно ушел из-под ног, и Иван Луниович крепче ухватился за поручень окна. Встав, он положил ладонь на прохладную металлическую оконную ручку. Та поддалась не сразу: пришлось чуть поднажать, повернуть до щелчка — и только потом створка мягко отворилась внутрь.

Хлынул свежий ночной воздух — холодный, пахнущий углём, железом и далёкими полями. Белая занавеска чуть подрагивала от сквозняка. Светало.

«Красную стрелу» нещадно качало, пол вибрировал. Выгон дышал, скрипел, стонал, подрагивал, как старый тонущий корабль.

Добравшись домой, Иван Луниович, повалился в постель и проспал до обеда. Он бы спал и дальше, но его разбудил настойчивый звонок в дверь.

На пороге стоял участковый:

— Здравствуйте, вам тут повестка.

— Здрасти. Что? Какая повестка?

— Распишитесь в получении. Всего хорошего.

«Вызываетесь в Управление КГБ при Совете Министров СССР по г. Москве и Московской области для беседы.

Дата: 25.06.1984 года

Время: 10-00

Место: г. Москва, ул. Дзержинского, дом 2, каб. 14.

Явка обязательна. При невозможности явки просим заблаговременно сообщить по телефону либо направить письменное объяснение.

При себе иметь паспорт».

25 июня 1984 года

В понедельник без десяти десять утра Иван Луниович зашёл в холл здания на ул. Дзержинского, 2. Он предъявил паспорт и повестку дежурному, который посмотрев документы, попросил подождать, а сам позвонил по телефону.

Через некоторое время за Иван Луниовичем зашел сотрудник, предложивший следовать за ним.

Зайдя в кабинет, сотрудник предложил Ивану Луниовичу присесть на стул, стоявший рядом с основательным коричневым столом. Сам при этом обогнул стол, бросив:

— Пожалуйста, паспорт и повестку.

Разместившись за столом, произнес:

— Меня зовут Павел Николаевич Терещенков. У меня к вам несколько вопросов, они не отнимут много времени.

Он был вежливым и каким-то безликим. Абсолютно незапоминающаяся внешность, блеклая и серая. Хотя скорее всего в таком восприятии Павла Николаевича сыграло роль освещение. Он сидел спиной к окну, из которого щедро лились лучи июньского солнца в полумрак кабинета. И Иван Луниович видел Павла Николаевича в легкой дымке.

— Да, конечно.

— Иван Луниович, вам знаком Седзи Коями?

— Да, — осторожно ответил он.

— Когда, где, при каких обстоятельствах вы с ним познакомились?

Иван Луниович рассказал все, упустив только свои приключения с запиской Крайнева.

— Просил ли он вас о чем-либо или может давал какие-то поручения?

Иван Луниович замялся, но спохватился и сделал вид, что задумался.

— Извините, можно попросить воды?

Павел Николаевич неторопливо поднялся, подошел к тумбочке, на которой стоял графин с водой, наполнил стакан водой и протянул Ивану Луниовичу.

— В конце концов, ничего противозаконного я не делал, —подумал он и в общих чертах рассказал о просьбе Седзи и своих изысканиях по этому поводу.

Павел Николаевич никоим образом не прореагировал на это, как будто уже знал обо всем или может быть просто очень хорошо собой владел.

— Вы сказали, что информация о Крайневе нужна была японцу для организации музея, правильно?

— Да.

— Не показалось ли вам, что сведения, которые вы нашли вытекают далеко за пределы тематики музея русско-японской дружбы.

— Пожалуй, да.

— Не думали ли о том, что цели японца далеко не так просты, как он вам пытался показать.

— Что вы имеете ввиду?

— Я имею ввиду, мелькнула ли у вас когда-нибудь мысль о том, что истинные цели японца в другом и он просто вас использует, играя на ваших дружеских чувствах.

— Не знаю. Если честно подумать, пожалуй, вы правы.

— Седзи Коями работает на ЦРУ.

Шокированный Иван Луниович вдруг увидел, что светло-бежевые деревяные панели, которыми были отделаны стены кабинета, стали темнеть. В висках застучало.

— Но он же японец, коммунист!

— Это не мешает ему работать на американскую разведку.

— Иван Луниович, вы советский гражданин, ученый. Нам нужна ваша помощь.

— Да, конечно, — неуверенно пробормотал Травин.

— Когда приезжает японец?

— Он написал, что будет в Москве со 2 по 8 июля.

— Где вы должны встретиться?

— В гостинице «Измайлово». Там будет проходить Кубок Москвы по го.

— Отлично. Встретьтесь с ним, пообщайтесь. Погуляйте по Москве. В общем, проведите время вместе.

— Да, но…

— Ведите себя как обычно. Делайте то же самое, чтобы делали при встрече с другом. Сможете так?

— Наверно, да. Попробую.

— Прекрасно, — Павел Николаевич позвонил по телефону и кого-то пригласил.

Спустя три минуты дверь распахнулась. Иван Луниович повернул голову и замер.

— Позвольте представить, Астра Лиеповна Гулбиня. Наш сотрудник.

Иван Луниович, еще не отошедший от шока, совершено впал в ступор.

Они шли по Пушечной улице. Иван Луниович уставился в асфальт под ногами. Астра ему рассказывала:

— Не секрет, что сотрудники библиотеки при выборе читателями определенных авторов, тем или их совокупности обязаны сообщить об этом компетентным органам. Ты не знал об этом? Да, так есть. Как ты понял, я познакомилась с тобой не случайно.

Иван Луниович пока не решил, как себя вести с Астрой, поэтому растерянно молчал.

— Я могу тебе честно сказать, мы сами не знаем, что они ищут. По твоей теме циркуляр изготовлен еще ОГПУ в конце 20-х годов. Мы должны были отреагировать и взять в разработку. Дело государственной важности. Больше никакой информации не было.

Но ты сам видишь, ничего не понятно. Кроме эзотерической болтовни, вероятно, не очень душевно здорового архитектора, у нас ничего нет.

— А что от меня требуется?

— Без тебя не обойтись, только ты можешь помочь в этом деле.

— Что конкретно нужно сделать?

— Как сказал Павел Николаевич, просто живи как бы ты жил: возьми за свой счет отпуск на неделю, поучаствуй в турнире, пообщайся с игроками, повстречайся с японцем, сам не навязывайся, пусть он проявит интерес, будь доброжелателен, выпейте, погуляйте.

— Ну, хорошо.

— Тебе ничего не угрожает. Если будешь естественен, все пройдет хорошо. Будь собой, не играй никаких ролей. Не вздумай строить из себя разведчика, он тебя мигом срисует. Просто наблюдай. Мы специально его раскрыли перед тобой до его приезда. Ведь он не видел тебя очно. А значит твое теперешнее состояние будет считать нормальным.

— Не беспокойся, все сделаю, — Иван Луниович почувствовал себя увереннее.

— Вот мой телефон для связи, в любое время. Если меня не будет, на него можешь надиктовать любые сообщения. Павел Николаевич или я в течение одного часа его обязательно прослушают.

— Хорошо, — сказал Иван Луниович, спрятав бумажку в карман.

— Ну, все, до встречи. Кстати, на работе, если спросят, скажешь, что тебя вызывали в милицию по поводу твоего соседа сверху. Участковый в курсе.

2 июля 1984 года

В понедельник утром Иван Луниович вышел из метро «Измайловский парк».

Всю поездку в метро он упражнялся в сочинении японских стихов — хокку, и сейчас, дождавшись, выдал:

«Не гостиница — а целый город,

Будто дышит новой эпохой.

В лабиринтах его заблудился я словно муравей».

Перед его взором высился гостиничный комплекс «Измайлово» — гигантский ансамбль из пяти высотных корпусов, будто пять олимпийских колец. Спустя четыре года после Олимпийских игр он всё ещё выглядел новым, свежим, почти футуристичным: строгие объёмы из стекла и бетона, широкие пролёты, просторные лестницы, где эхо шагов смешивалось с приглушёнными голосами.

Сюда, в этот островок комфорта посреди советской столицы, съехались любители древней игры.

Для участников турнира выделили блок в корпусе «Альфа»: удобные двухместные номера, стол в углу, где можно разложить кифу и заново прожить каждый ход, на тумбочке — графин, из окна вид на парк, где в сумерках зажигались редкие фонари.

Иван Луниович вошёл в корпус «Альфа» — и будто шагнул в завтрашний день. Высоченные потолки, широкие галереи, мрамор, отполированный до лёгкого блеска, и повсюду эта деловая, почти торжественная суета, какая бывает перед большим событием.

Сам турнир проходил в большом конференц‑зале на втором этаже. Зал был оформлен в духе времени: лаконичные линии, светлые панели. Посредине зала — ряды стульев, расставленных вокруг игровых столиков. На каждом столе — гобаны из тёмного дерева, чаши с чёрными и белыми камнями, песочные часы. Из огромных окон падал ровный свет, без бликов: серые в складку портьеры, как в театре, смягчали яркий солнечный свет.

У стены стояли длинные столы со стопками бумажных протоколов, водой, бутербродами, чаем и стаканами.

По залу сновали люди: кто‑то раскладывал папки с турнирными программами, кто‑то тихо переговаривался, сверяясь с бумагами.

Иван Луниович был заявлен на участие в турнире. Он пришел пораньше, чтобы освоиться и конечно же, повстречаться с Седзи: во время партий у него не будет возможности с ним поговорить.

В турнире участвовало тридцать игроков. Первые пять дней предполагалось провести круговой этап, когда каждый игрок сыграет с каждым.

Для кругового этапа максимальная продолжительность одной партии определялась в один час.

Рассматривая регламент турнира, Иван Луниович про себя посчитал: «Первые четыре дня надо будет сыграть с шестью игроками, в пятый день — с пятью. Начинаем в десять. Если по часу — значит шесть часов в день на партии, плюс перерывы и бёёми. Закончу часам к шести вечера. К этому времени у меня ни физических, ни моральных сил не будет не только развлекать Седзи, а просто говорить с ним».

Седзи так к нему не подошел. Японцев было несколько, но они ходили группкой, с переводчиком, почтительно обсуждая что-то с организаторами турнира.

После регистрации участников, были проведены жеребьёвка, объявление пар и процедура «нигири»: выбор цвета. Иван Луниович и его соперник сели за стол №15, который им выпал. Справа на столе лежал бланк кифу и песочные часы на шестьдесят минут.

По истечении семи минут пятнадцать помощников главного судьи должны будут одновременно перевернуть песочные часы, стоящие на столах.

Турнир начался.

Соперник совершал ходы быстро и нервно. Иван Луниович был спокоен и не возмутим как Будда.

На сорок пятой минуте партии все завершилось: соперник выложил на доску сразу несколько камней: сдаюсь.

— Well played! — услышал Иван Луниович за спиной справа.

Повернувшись, он увидел перед собой загорелого азиата лет сорока. Он был плотным, сбитым, будто собранным из крепких, плотно подогнанных частей.

— Спасибо, — ответил Иван Луниович по-английски и поднялся.

Его встретили тёмные, умные, с лёгкой складкой у внешнего уголка глаза — в них не было ни суеты, ни показного радушия.

— Седзи!?

— Рад тебя встретить лично, Иван!

Лицо Седзи было не резкое, но выразительное: скулы очерчены, нос прямой с горбинкой с низко опущенной переносицей, подбородок твёрдый, но не угловатый. На голове короткая, практичная стрижка.

Они пожали друг другу руки.

— Взаимно, добро пожаловать.

Иван Луниович посмотрел на ручные часы: до следующего тура оставалось двадцать минут.

Они отошли в сторону, Иван Луниович налил себе стакан воды.

— Как тебе Москва?

— О, я только прибыл, нигде еще не был. Но по дороге успел заметить, что Москва — очень красивый город.

Ивану Луниовичу было приятно это слышать.

— Я бы хотел тебе показать Москву, но вероятно, все это продлится до вечера? — сказал он, показывая по сторонам.

— Я все продумал: Красную площадь и Большой театр я посмотрю в другой раз, да и навряд ли их вид сильно отличается от открыточных. Тем более в субботу нас повезут на большую экскурсию. Как почетный член жюри я не сильно занят, только на награждении в последний день. Я полностью в твоем распоряжении тогда, когда тебе будет удобно.

— Чтобы ты хотел посмотреть?

— Меня интересуют места, связанные с нашим Крайневым, — сказал Седзи, слегка выделив слово: «наши».

— Но что конкретно?

— Есть семь сооружений, о которых я прочитал в письмах Крайнева. Значит будет по одному в день. И тебе не будет затруднительно. Без тебя я не справлюсь. «Где-то я это уже слышал», — подумал Иван Луниович.

— Вот я приготовил список, — протянув листок бумаги, сказал Седзи.

По громкой связи объявили о начале второго тура.

Вторую и третью партию Иван Луниович умудрился продуть. Не сильно расстроившись, он поспешил в обеденный перерыв в холл гостиницы, откуда позвонил Астре:

— Привет. Японец дал мне список объектов архитектуры, которые мы должны посетить по одному в день на протяжении турнира.

— Куда вы поедете сегодня?

— В Сокольники, клуб Русакова.

— Слушай внимательно, — сказала Астра и рассказала несколько историй про клуб.

— Трави ему эти байки, отвлекай внимание. Представь, что ты — экскурсовод-любитель Москвы. Наблюдай за тем, что он делает, куда смотрит, о чем спрашивает. Не давай ему оставаться одному. Он что-то ищет, твоя задача понять — что именно. По оставшимся объектам позже дам тебе информацию, заучи ее.

По итогам первого дня турнира из шести партий Иван Луниович выиграл две, а проиграл четыре.

В 18-05 Седзи и он вышли из дверей гостиницы. До Сокольников было недалеко. Иван Луниович решил добраться на такси, благо возле гостиничного комплекса всегда дежурило несколько машин. На метро бы пришлось делать крюк.

Через двадцать минут такси остановилось возле здания на улице Стромынка, дом 6.

Иван Луниович, заплатив шоферу полтора рубля, оповестил:

— Приехали, клуб Русакова.

Седзи выбрался из машины, и мягко как кот стал приближаться к зданию. Он двигался без спешки, но и без вялости — каждое движение было экономным, как у человека, который не тратит энергию впустую.

Здание казалось, будто вырванное из иного измерения, — в его очертаниях чудилось что‑то одновременно механическое и почти живое. Три массивных выступа, подобные зубьям исполинской шестерёнки, нависали над улицей с какой‑то театральной внушительностью, словно сцена готовилась к неведомому представлению.

Узкие проёмы окон напоминали тонкие прорези, сквозь которые здание будто прислушивалось к шуму улицы.

— Дом культуры имени Русакова. Дата постройки: 1927–1929 годы. Назначение: рабочий клуб для работников трамвайного депо и вагоноремонтного завода. Архитектор: Константин Мельников. Стиль: конструктивизм с элементами авангарда. Лаконичные геометрические формы, минимум декора, акцент на инженерной идее и трансформируемом пространстве.

Седзи продолжал танцевать вокруг здания, задирал голову, приглядывался, считал шаги.

— Очень необычно.

— Внутреннее пространство сконструировано так, что его можно было за пятнадцать минут разделить на шесть отдельных аудиторий с помощью подвижных стен. В одном «зубе шестеренки» мог репетировать хор, в соседнем — заседать ячейка общества, а в центре шло собрание.

— Прелестно.

— В 1960‑х в клуб стал местом притяжения стиляг. Знаешь, кто такие «стиляги»? — последнее слово Иван Луниович произнес по-русски.

–– Нет.

— Советская субкультура подражания тедди-боям Британии.

— Оо!

— Однажды комсомольский патруль попытался сорвать выступление, ворвавшись через служебный вход. Но администрация, знавшая все хитрости здания, быстро задействовала систему трансформируемых перегородок: пока дружинники ломились в одну секцию, музыканты и зрители ушли через другую, унося инструменты и бобины с записями.

— О, мельниковская «машина для собраний» стала механизмом для незаметного исчезновения! Великолепно!

Седзи достал фотоаппарат и стал щелкать, то приближаясь, то отдаляясь, крутя кольцо объектива и меняя ракурсы.

— В одном из боковых выступов-балконов есть участок с аномальной акустикой: шёпот, произнесённый у стены, отчётливо слышен в противоположной части зала, хотя прямой слышимости быть не должно.

— Правда?

— Это не было предусмотрено проектом — скорее следствие точных пропорций и жёсткой геометрии бетонных поверхностей. Старожилы клуба шутили, что «шестерёнка» сама решает, какие слова стоит донести до всех.

— Я закончил, спасибо большое.

— Ну что ж, давай я провожу тебя до гостиницы.

Иван Луниович поймал такси. Водитель включил счетчик, и ярко-лимонная «Волга» рванулась с места. Стемнело.

«Фонари загораются один за другим,

Точно белые камни, поставленные в ночи:

Город ведёт свою бесконечную партию».

3 июля 1984 года

Шел второй день Кубка Москвы по го.

В холле бурлила жизнь: любители игры в го, болельщики, а также отдыхающие между раундами участники обсуждали партии, делились впечатлениями, говорили о тонкостях фусэки и ёсэ.

Как и все, Иван Луниович сыграл до обеда три партии. В двух он вышел победителем, а третья затянулась до бёёми: периоды сгорали, время утекало, и в итоге он проиграл по лимиту.

Седзи негде не было.

Вчера вечером, придя домой после прогулки с ним, Иван Луниович сообщил Астре о своих наблюдениях:

— Он вел себя абсолютно нормально, ничего такого я не заметил.

— Продолжай водить его по объектам. Лишний раз из гостиницы мне не звони, это может вызвать подозрения. Мы сами за ним приглядываем. Звони только если будет что-то важное.

Наконец ближе к вечеру Седзи появился в зале. Иван Луниович уже освободился, поэтому увидев его, поторопился на встречу:

— Привет, сегодня поедем на метро, в Марьину рощу.

Через 50 минут они вышли на Новослободской. Предстояло идти пешком чуть более полутора километров до ул. Образцова, 11.

Чтобы не терять времени, Иван Луниович начал рассказ:

— Бахметьевский автобусный парк. Дата постройки: 1926–1927 годы. Назначение: автобусный гараж. Архитектор: Константин Мельников. Инженер: Владимир Шухов. Стиль: конструктивизм с элементами авангарда. Ключевая идея — прямоточная система движения автобусов, исключающая манёвры задним ходом.

— Почему называется Бахметьевским?

— По распространённой в дореволюционной Москве практике улицы часто называли по фамилии крупного домовладельца или собственника земли — так проще было ориентироваться в городской застройке.

— Улица называлась Бахметьевской?

— Да, в 19 веке участок земли в этом районе принадлежал землевладельцу по фамилии Бахметьев. Сейчас улица носит имя академика Владимира Образцова.

Они пришли на место и тут выяснилось, что просто так пройти на территорию Бахметьевского автобусного парка было нельзя. Транспортное предприятие было действующим и поэтому огорожено металлическим забором из рабицы, территория была закрытой — её охраняли.

При этом само здание было видно: забор не скрывал его. И главный фасад оставался открытым. Со стороны улицы Образцова можно было разглядеть его архитектуру.

Они прогулялись вдоль ограждения, рассматривая здание.

Ощущение от него было — как от хорошо выверенного механизма: в нем не было суеты, но чувствовалась готовность к движению.

Пилообразный фасад с семью порталами ложился на взгляд тяжелым, но четким ритмом — словно такт метронома, отсчитывающего минуты большого города.

Его стены — серовато‑стального оттенка, будто впитывали дым московских улиц и холод железа; местами проступала приглушённая охристая патина на металлических деталях — след времени, не портящий, а углубляющий строгость облика.

Высокие вертикальные окна подчёркивали геометрию без снисхождения к мягкости. Круглые «иллюминаторы» были похожи на застывшие зрачки — они будто наблюдали за пространством, не вмешиваясь. Тонкие шуховские колонны держали своды легко, почти невесомо — и в этой инженерной откровенности была своя поэзия: красота там, где нет лишнего.

— Представляешь, гараж строили специально для размещения английских автобусов «Лейланд».

— ?

— В середине 1920-х годов Моссовет закупил партию английских автобусов «Лейланд» для развития городского автобусного сообщения. Для Москвы того времени это было важно: трамвайная сеть не справлялась с ростом города, и автобус стал решением.

— Интересно!

— Как ты видишь — гараж имеет форму параллелограмма.

— Да.

— Это не случайно: форму точно подогнали под радиус поворота «Лейландов». У этих машин был большой радиус поворота. Дело в конструкции: «Лейланды» строили на грузовых шасси, они получились довольно тяжёлыми и неповоротливыми. Получился редкий случай, когда габариты техники буквально «вылепили» архитектуру: здание стало точным слепком маневра машины.

— Изумительно!

— Ещё одна деталь: у них было правое расположение руля — это позволяло водителю лучше контролировать пассажирские двери, которые тоже находились справа.

—Хм, как у нас.

— Что интересно, Британия ведь участвовала в военной интервенции России в период гражданской войны. Последний ее контингент покинул нашу территорию в конце 1919 года, ты в курсе?

— Да, читал.

— Так вот, британцы еще какое-то время поддерживали белое движение. При этом параллельно торговали с Россией: в 1920 году было создано акционерное общество «Аркос». Де-факто единственным акционером был Наркомат внешней торговли РСФСР, а де-юре — это была частная британская компания. Через нее в 1920-е годы и шёл значительный объём советских закупок в Британии — не только автобусы, но и другая промышленная продукция.

— Мир держится на двух голосах: гром битвы не глушит шепот сделки, — изрек Седзи.

— Мы осмотрели два общественных объекта, которые спроектировал архитектор Константин Мельников. Завтра предлагаю посетить его в «домашней обстановке».

4 июля 1984 года

Седзи снился сон:

«Доска была пуста, как утренний сад после тумана. Первый черный камень лег в угол — как семя, брошенное в землю. За ним последовал белый — словно капля росы, упавшая на лист. Так началось сражение, где не звенят мечи, но рушатся империи из камня и воздуха.

Черные тянулись к центру, будто стремились обнять само небо, а белые тихо обтекали их, как река обнимает утес. Напряжение росло: каждый ход был словом в безмолвном споре. И вот — тонкая ловушка: белый камень скользнул в щель, где казалось, что у чёрных ещё есть дыхание. Но это было обманчивое ощущение, как надежда на рассвет в самую тёмную ночь.

Сэмэай вспыхнул, как молния над горами: группы камней сошлись в схватке за последнее дамэ. У черных оставалось одно дыхание — одно-единственное, хрупкое, как лепесток сакуры на ветру. Белый уже заносил руку, чтобы нанести решающий удар… но вдруг замер. В этом мгновении застыла вся партия: секунда могла стать вечностью. И тут черный нашел скрытый путь — ход, похожий на тихий шаг монаха по росистой траве. Он не атаковал, не кричал, а просто приоткрыл дверь для жизни.

«Два глаза — это не крепость, это дом», — вспоминались слова учителя. И группа черных обрела эти два глаза — две тихие пустоты, в которых поселилась жизнь. Они не кричали о победе, они просто стали неуязвимы, как гора, которую не сдвинуть бурей. Белые пытались найти слабину, искали ложные глаза, пробовали хитрость, но каждый их выпад разбивался о спокойную уверенность черных.

Финальные ходы легли на доску, как последние строки хайку: лаконичные, точные, неизбежные. Когда оба игрока пасовали, тишина стала громче любого возгласа. Подсчет показал: победа черных — на пол-очка. Не громкая, не триумфальная, а выстраданная, как рассвет после бессонной ночи».

Отгремел третий день кругового этапа Кубка Москвы по го. Иван Луниович катастрофически барахтался, по его прикидкам, внизу турнирной таблицы.

Сидевший напротив Седзи дремал, кивая головой. Синяя, Арбатско-покровская линия метро.

«Осторожно, двери закрываются. Следующая станция — Арбатская».

Июльское солнце заливало Арбат, но улица будто пряталась за лесами и оградами — всюду громоздились штабеля брусчатки, а тротуары сузились до узких проходов. Рядом с перекопанными участками, где гудели машины и оседала пыль, уже проступали островки будущего променада: аккуратная мостовая, фонари под старину и свежевыкрашенные фасады. Иван Луниович и Седзи пробирались мимо строительных барьеров, лавируя между штабелями и траншеями.

В воздухе смешивались запах разогретого асфальта, терпкая пыль и едва уловимый аромат свежей краски — так старый Арбат примерял новый облик,

Они нырнули в Кривоарбатский переулок, он выглядел довольно тихо и по-московски уютно — узкий, извилистый, со старыми фасадами по сторонам.

Вдоль переулка тянулись невысокие заборы, за которыми виднелись небольшие дворики с сиренью и черемухой. Из открытых окон доносились звуки радио и смех детей. Переулок жил своей размеренной жизнью: изредка проходили жители, кто-то выгуливал собаку.

Типичные доходные дома рубежа веков, скромные двух‑трёхэтажные особняки, постройки в духе дореволюционной эклектики — всё с привычной осевой симметрией, карнизами, наличниками, ритмичными рядами прямоугольных окон.

Внезапно ритм сбивался странной гармонией: перед глазами вырастал то ли космический корабль, забытый среди старой Москвы, то ли древний тотемом, выросший из самой земли. Два врезанных друг в друга цилиндра напоминали застывшие гигантские вихри. Фасад, усеянный шестиугольными окнами, походил на фрагмент огромного кристаллического узора, будто из другого мира. Даже в слегка потрепанном виде здание оставалось дерзким вызовом обыденности.

—Дом‑мастерская Константина Мельникова по Кривоарбатскому переулку, 10.

Архитектор спроектировал и построил его для себя и своей семьи в 1927–1929 годах. Для эпохи это был смелый шаг: в советской Москве строить частный дом в центре было непросто, но власти увидели в проекте эксперимент — возможность опробовать новые решения для будущего массового жилья. При этом строился дом в основном на личные средства архитектора.

— Это очень необычно! — восхищено произнес Седзи.

— Обрати внимание, окна выглядят как пчелиные соты. Мельников считал, что такая форма дает мягкий, рассеянный свет — идеальный для работы в мастерской.

— Ага, огромный улей.

— Часть этих проемов архитектор заложил смесью из песка, глины и битого кирпича — так он сэкономил материалы. Анна Гавриловна — жена архитектора приспособила один из заложенных проемов под естественный холодильник для продуктов, сделав небольшое сквозное отверстие наружу.

— «Твёрдая воля женщины и скалу пройдет».

— Отгадай загадку: сколько этажей у здания. Отгадаешь — все оставшееся время катаю тебя на такси.

Седзи почесал подбородок и неуверенно произнес:

— Пять!

— Нет, формально — три, — засмеялся Иван Луниович.

— Да, но явно видно – пять или четыре. Хотя, черт его знает!

— Эта хитрая планировка не дает однозначного ответа: два этажа в одном цилиндре и три в другом, отметки полов смещены, добавочные технические полуярусы.

Иван Луниович давно забыл о своем задании, забыл о том, кем является Седзи. Ему было приятно с ним общаться и вместе проводить время. Мудрый, спокойный, импонирующий.

5 июля 1984 года

«Долг тяжелее камня, но именно он не дает тебе уплыть по течению.

Все-таки он — враг! Нельзя расслабляться. Наверняка, их учат этому — искусству быть другом».

Иван Луниович был весь день рассеянным. Машинально ставил камни на доску, витал в облаках. Как итог — шесть поражений.

Он ждал, когда наступит вечер и они вместе с Седзи поедут на очередной объект в списке.

Седзи будет прогуливаться плавно и синхронно словно тень, а Иван Луниович рассказывать:

«Дом культуры имени Зуева на улице Лесная, 18.

Архитектор: Илья Голосов. Годы строительства: 1927–1929 годы.

Стиль: яркий пример конструктивизма под влиянием кубизма.

Композиционный центр — вертикальный остекленный цилиндр. На него «нанизан» весь корпус здания с большими оконными поверхностями. Внутри цилиндра расположена лестничная клетка.

Облик здания отсылает к миру техники и промышленной архитектуры — ведь ДК создавался как клуб для рабочих. Центральный цилиндр ассоциируется с корпусом элеватора, а горизонтальный «пояс» на третьем этаже — с заводским переход-галерей. Большие застеклённые площади на фоне серой бетонной штукатурки усиливают это впечатление.

Главный вход расположен с торцевого фасада. В средней части фасада над входом на высоту всех этажей выполнен вертикальный выступ с открытыми лоджиями в верхней части.

Дом культуры носит имя простого слесаря Миусского трамвайного парка.

В ту пору культура и пространство создавались «для рабочих и от рабочих». Дом культуры должен был стать местом, где обычный человек — такой, каким был Зуев, — мог учиться, творить, собираться с товарищами.

Район Лесной улицы тесно связан с трамвайным делом: рядом располагались трамвайные парки и мастерские. Для местных рабочих история Зуева была не абстрактной, а своей, «районной» легендой.

А легенда была такой:

«В июле 1906 года заведующим мастерскими Миусского трамвайного парка был назначен инженер Франц Кребс — немецкий подданный. Это произошло в разгар рабочих выступлений, и от нового руководителя сразу потребовали жестко наводить порядок.

Кребс с первого дня стал вводить очень строгую дисциплину. Он активно боролся с нарушениями: увольнял рабочих за проступки, в том числе за пьянство на рабочем месте.

«Московские вести», 16 (3) июня 1907 года:

«22 мая в конторе Миусского парка нашли тело инженера Ф. Кребса с огнестрельной раной в груди. Убийство — акт мести. Смерть начальника сильно потрясла служащих парка.

Агентами полиции был задержан С. Зуев. Он оказался рабочим Миусского парка (из Тульской губернии, Веневского уезда). Следствие выяснило, что убийство планировали группа рабочих — каждый из участников должен был исполнить «смертный приговор», кому представится удобный случай.

Вместе с Зуевым задержаны: Николай Власов, Петр Букалов, Василий Пастухов. Дело передано в военный окружной суд как «террористическое выступление» рабочих».

Суд признал Сергея Зуева виновным. Его приговорили к смертной казни. Приговор привели в исполнение. Остальных троих оправдали.

Ходили слухи, что Кребс застал рабочих за пьянкой на рабочем месте, сделал выговор, и в ссоре его застрелили.

Позже Общество вспомоществования нуждающимся германским подданным в Москве учредило именную стипендию имени Франца Кребса, в том числе для детей рабочих Миусского парка — при условии, что они уже окончили начальную школу и хотят продолжить образование.

Говорят, что дети Николая Власова, Петра Букалова и Василия Пастухова получали стипендию имени Франца Кребса».

6 июля 1984 года

«Ну что ж, нужно поднажать! У меня всего пять очков. Шансы выйти в следующий круг — минимальны. Но кто знает!

Чтобы занять шестнадцатое место мне нужно взять 10 побед, при условии, что у кого-то тоже будет десять побед и я его обыграю в дополнительной партии. Сегодня надо выиграть все 5 партий»!

По регламенту соревнований после пяти дней кругового этапа начинается плей-офф. В одну восьмую финала выйдут шестнадцать игроков, набравших максимальное количество очков в круговом этапе.

«В го, как и в жизни, самый сильный ход — тот, который не нарушает гармонии. Но иногда гармония — это и есть самое сложное сражение».

До первого раунда оставалось пятнадцать минут. Иван Луниович сидел на стуле в углу зала и делал упражнение «пять–четыре–три–два–один» для обретения гармонии: «Назови про себя: пять вещей, которые видишь; четыре, которые можешь потрогать; три, которые слышишь; два, которые чувствуешь запахом; одну, которую можешь попробовать на вкус. Когда закончишь — медленно переводи внимание от пальцев ног до макушки и обратно».

Начав второй круг упражнения, Иван Луниович приоткрыл один глаз, чтобы увидеть пять вещей: перед ним стоял Седзи.

«Раз…», —про себя сказал Иван Луниович.

— Привет, настраиваешься? Не буду мешать.

— Я закончил, — соврал Травин.

— Сегодня пять раундов, закончим раньше. Куда поедем?

— В центр, недалеко от Арбата.

— Ок, я пошел в номер. Встретимся в полпятого. Удачи в игре.

— Спасибо.

Незаметно пролетело пять часов, последний раунд завершился триумфальной победой Ивана Луниовича.

«Итого: у меня десять побед, девятнадцать поражений. Семнадцатое место».

— Ты сегодня в ударе, поздравляю! — подошел Седзи.

— Спасибо, но не с чем: в плей-офф не выхожу. Здесь мне больше делать нечего.

— Ну, тогда что? Поехали?

Иван Луниович и Седзи переходили проезжую часть по пешеходному переходу в плотной толпе людей, которые по непонятной причине жались друг к другу и вытесняли посторонних.

Откуда-то спереди раздался гнусавый металлический голос:

«Друзья, не растягиваемся, пожалуйста. Подходим поближе.

Обратите внимание, на углу Калашного и Нижнего Кисловского переулков первый советский небоскреб — Дом Моссельпрома.

Дата постройки: 1923–1925 годы.

Назначение: административное здание треста «Моссельпром», объединявшего мукомольные, кондитерские и табачные предприятия Москвы.

Архитектор: Николай Струков (с участием Владимира Цветаева).

Стиль: ранний советский конструктивизм с элементами рекламы — на фасаде была крупная торговая надпись».

Иван Луниович, наклонился к уху Седзи и стал переводить на английский.

«Дом Моссельпрома — настоящая легенда двадцатых. Видите эти чёткие линии, эти вертикали, будто здание тянется вверх, торопясь успеть за новым временем? В 1920‑х тут всё дышало энергией: на фасаде висела огромная рекламная конструкция — она занимала чуть ли не полстены и была видна издалека. Прохожие шутили: мол, если видишь эти буквы — значит, точно в центре Москвы, не заблудишься.

А реклама тогда была не просто надписями — это были настоящие лозунги, почти стихи. Помните Маяковского с его «Нигде кроме как в Моссельпроме»? Эта строчка гремела по всей столице, ее знали все — от рабочего до студента. Владимир Маяковский вместе с художником Александром Родченко создавали для Моссельпрома целые рекламные кампании: яркие, дерзкие, с рублеными фразами и смелыми образами.

Они хотели, чтобы реклама говорила языком эпохи — коротко, сильно, без лишних слов. И этот дом как будто впитал в себя тот самый ритм: стремительный, деловой, полный надежд».

— Маяковский — это знаменитый советский поэт, — пояснил Седзи Иван Луниович.

«Даже сейчас, когда той громкой вывески давно нет, старожилы всё равно говорят: «Встретимся у Моссельпрома». Привычка, конечно, но в ней — отголосок той самой эпохи, когда каждый кирпич будто знал, что строит будущее».

По результатам пятидневного наблюдения Иван Луниович не обнаружил в поведении Седзи каких-либо признаков, что он что-то ищет. Он фотографировал здания с разных сторон и больше ничего: не проявлял особого любопытства к деталям.

— Я давно хотел тебя спросить, что связывает все эти объекты в твоем списке?

— Они упомянуты в письмах Крайнева.

— Ну да, ты говорил. Я не о том. Что их объединяет по твоему мнению.

— Они спроектированы в 20-е годы в авангардном стиле. Крайнев был, можно так сказать, их идейным отцом.

— Я понимаю: ты имеешь ввиду, что он пытался сформировать новый художественный стиль, теоретическое обоснование, эксперименты с синтезом искусств.

— Да, но для него это плохо кончилось. В конечно счете победило другое течение в советской архитектуре. И теперь эти конструктивистские здания выглядят как вставные пластмассовые зубы в массиве типичной московской застройки

7 июля 1984 года

Поскольку турнир для Ивана Луниовича был завершен, прогулку по городу и знакомство с шестым объектом в списке Седзи он назначил на десять утра.

Седзи уже прилично ориентировался в московском метро, поэтому они договорились встретиться у выхода из наземного павильона станции метро «Шаболовская».

— Смотри, вон она, Шуховская башня, — после приветствия сказал Иван Луниович, указывая пальцем на видневшийся силуэт.

— Очень красиво, напоминает японскую рыболовную снасть — вари.

— Идея инженеру Шухову пришла почти буднично: будто бы он как-то взглянул на перевёрнутую плетёную корзинку, на которой стоял тяжёлый горшок, и вдруг ясно увидел принцип — легкие прямые прутья, переплетённые под углом, держат вес не за счет массивности, а за счет самой сетки.

— Хм.

— Принцип Шухов оформил в патенте еще в 1899 году: суть в том, что криволинейную форму собирают из прямых элементов, скрепленных в точках пересечения, — так и прочность есть, и металла уходит куда меньше.

— Вы русские, очень изобретательны.

— Заметь, это не сплошная громада, а ажурная паутина из прямых стальных стержней: они скрещиваются под углом и образуют эти изящные гиперболоиды — каждая секция словно вложена в другую.

Её высота — сто шестьдесят метров. Примерно вдвое ниже Эйфелевой башни — но при этом весит всего двести сорок тонн: для такой высоты это поразительно мало, ведь та же Эйфелева башня весит более десяти тысяч тонн. Вот и выходит: не просто башня, а торжество инженерной смекалки.

— Совершенство.

— Изначально башня служила опорой для радиоантенн: с 1922 года отсюда шли первые мощные радиопередачи, а позже на ней установили и телевизионную антенну — так она стала одним из главных вещательных символов страны.

Когда ее строили в 20-х годах каждая тонна стали была на счету, а тут конструкция получилась лёгкой, но стойкой к ветру: решетка пропускает воздух, не работая как парус. Да и собирали ее хитро: секции вязали на земле, а потом поднимали лебедками — без громоздких лесов и сложной техники.

— Экономия и ограничения превратились в достоинства, — резюмировал Седзи.

— Мальчишками мы устраивали здесь своеобразное состязание: кто дольше простоит под башней, глядя вверх, пока голова не закружится от этой бесконечной спирали стержней. Выигрывал тот, кто последним опускал глаза и признавался, что «башня его закружила».

— Ну, что ж, спасибо тебе за все, на сегодня прощаемся, у меня еще дела на турнире и вечером экскурсия по городу.

— Да, до свидания. Завтра встречаемся также возле «Шаболовской» в то же время. Последний объект.

Седзи пожал протянутую руку и поспешил к станции метро.

Оставшись один, Иван Луниович погрузился в пучину детских воспоминай, изредка поглядывая на башню.

8 июля 1984 года

Воскресенье. Иван Луниович стоял, оперевшись на стенку павильона, у выхода из станции метро «Шаболовская». Вот-вот должен появиться Седзи.

«Что же он, все-таки ищет? Записки Крайнева, которые я ему перевел не произвели на него особого впечатления. Или ему это не интересно или информация ему уже известна. Что в этом «эзотерическом бреде», как говорит Астра, могло заинтересовать американскую разведку? Дело в другом?».

Иван Луниович посмотрел на часы: «Десять тридцать. Что-то Седзи опаздывает! Такого за ним не наблюдалось».

— Извините, двушки не найдется? — обратился Иван Луниович к вышедшей из метро симпатичной брюнетки.

— Да, пожалуйста, — покопавшись в сумочке ответила она.

Подождав пока освободится уличный таксофон, Иван Луниович набрал номер гостиницы Седзи, посматривая на бумажную визитку.

— Алло, соедините с номером триста пятнадцать! Что? Не отвечает! Не ночевал! Вчера на экскурсию не явился? Да, это его друг. Из спорткомитета. До свидания.

Холодок пробежал по спине Ивана Луниовича.

— Две копейки не будет? — обратился он к ожидавшей свободный телефон парочке, протягивая им «дестончик».

— Алло, Астра. Привет.

— Привет.

— Тут такое дело: мы с Седзи должны были встретиться, в гостинице сказали, что он не ночевал.

— Его арестовали. На Красной площади.

— Как? За что?

— Ты же понимаешь — не могу тебе сказать.

— А мне что сейчас делать?

— Ничего. Тебя это не касается.

— Да, но…

— Смотри вечерние новости. Пока.

Иван Луниович совершенно озадаченный побрел вдоль улицы Шаболовка в сторону Донского монастыря.

Последний объект

«Ну, конечно. В преддверии Олимпиады в Лос-Анжелесе. Арест американского шпиона. Хотят насолить им. Политика!».

Он подошёл к воротам Нового Донского кладбища.

Массивные кирпичные ворота, потемневшие от десятилетий, стояли чуть косо — будто устали держать на себе тяжесть чужих историй. Кирпич был не ярко‑алым, как в старых альбомах, а приглушённым, буро‑красным, с белёсыми разводами высолов; местами кладка пошла мелкой сеткой трещин, а в швах поселился мох. У ворот висела табличка с лаконичным предупреждением: «Соблюдайте тишину». Иван Луниович задержал взгляд на этой надписи.

Он прошёл сквозь ворота и будто шагнул в другой ритм. Здесь даже воздух был другой — не городской, а какой‑то осевший, плотный. Пахло пылью, нагретым железом от оград, чуть‑чуть — сырой землёй. Будто лето тут держалось иначе: не ярким, а тусклым, будто выцветшим.

Он не торопился. Ноги сами шли медленно, будто боялись спугнуть эту тишину. Мысли держали курс на одно: здание крематория — последний объект в списке Седзи.

В памяти всплывали строчки из прочитанной справки: «Донской крематорий (Первый московский крематорий) открылся 6 октября 1927 года в перестроенном храме преподобного Серафима Саровского и святой Анны Кашинской на Новом Донском кладбище. Архитектор Дмитрий Осипов максимально «обезличил» церковный облик: снёс колокольню, заменил её строгим бетонным блоком, упростил фасады — так здание должно было выглядеть как храм новой, антирелигиозной эпохи. Выполнен в конструктивистском стиле».

Главная аллея упиралась в крематорий. Иван Луниович остановился. Здание смотрелось чужим среди надгробий — не как часть кладбища, а как пришлый, тяжелый гость. Кирпич потемнел от времени, углы были рублеными, без изящества; окна — узкие, будто прорези. Кое‑где штукатурка осыпалась, обнажая грубую кладку.

Иван Луниович задержал взгляд на тёмной кладке, и в голове вдруг сложилась жутковатая мысль: детище Осипова, холодное и угловатое, в какой‑то момент само поглотило своего создателя — архитектор был кремирован здесь.

После революции смерть старательно выводили из церковной юрисдикции — её хотели сделать делом государственным, «гигиеничным», «экономным», «классово справедливым». Землю не оставляли мертвым — ее возвращали живым. Пропаганда шла через прессу, фельетоны, сатиру; тема просочилась даже в большую литературу: Ильф и Петров, Булгаков…

А в народе рождались горькие шутки, в которых сквозил и скепсис, и попытка справиться с непривычным. «Крематорий открывали, беспризорного сжигали. Дверь открыли — он танцует, кричит: «Закройте, дует»!».

Иван Луниович обошел здание по кругу, не подходя вплотную, будто боялся спугнуть тишину. На углу заметил скол: камень был не гладкий, а зернистый, будто его резали наспех. Над входом темнел прямоугольный проем без двери — просто черная пустота, в которую, когда‑то вкладывали смысл, а теперь она просто смотрела на мир пустым взглядом.

И тут память подбросила еще одну строчку — про тех, кого здесь провожали. «В Донском крематории были кремированы Владимир Маяковский и Казимир Малевич». Имена легли в тишину, как тяжёлые камни: громкие, узнаваемые, и все равно здесь, среди плит и оград, они звучали не как слава, а как ещё одно напоминание о том, как быстро время стирает величие до простой даты и места.

Иван Луниович пошел по территории, позволяя взгляду скользить по надгробиям. Они стояли плотно, будто пытались держаться друг за друга. На некоторых памятниках буквы были выбиты неровно, будто мастер устал к концу строки. На другом — табличка чуть отошла от камня, и под ней виднелся тонкий слой ржавчины, как тонкая пленка времени.

Заросшие земляные участки — общая могила с «невостребованным прахом». «Административные» умершие —те, про кого не писали некрологов, кого не ждали дома. Мертворожденные дети, безродные, тела после вскрытий… Их провожали без церемоний, буднично, как будто сама смерть для них была чем‑то второстепенным, почти техническим.

В тридцатые и сороковые ночи на кладбище бывали особенными. В темноте подъезжали машины, и крематорий работал не для громких прощаний, а для того, чтобы стирать следы. Прах ссыпали потом в общие могилы — без имен, без отдельных плит, просто добавляя к той безымянной горе, что копилась годами. Казалось, сама земля здесь помнит этот молчаливый, ночной труд: будто под ровной травой прячется целая беззвучная толпа.

Дорожка вывела к колумбарию — ряд стен с нишами, где вместо земли хранили урны. Ниши были также в стене, которая была общей с Донским монастырем.

Здесь тишина была другой: не печальной, а какой‑то канцелярски‑суровой, будто смерть здесь оформили по инструкции.

Солнце припекало, но не яростно, а как будто через мутное стекло. Тени от чугунных пик лежали на дорожках ровно, будто их кто‑то аккуратно расчертил. Он постоял, глядя, как дрожит воздух над камнем, как гусеница ползет по краю плиты, как на старом кресте облупилась краска и под ней проглядывает другой, еще более тёмный слой.

Иван Луниович шел вдоль стены колумбария, и каждый шаг будто отдавался где‑то под ребрами глухим, ровным эхом. Ряды ниш тянулись вперед, как бесконечная череда закрытых дверей — одни открытые, с простыми табличками, другие — со стеклянными дверцами, за которыми угадывались урны, поблекшие цветы, фотографии в тонких рамках. Он скользил взглядом по буквам, не вчитываясь, скорее привыкая к ритму этих имен — они звучали не как голоса, а как шепот, сливающийся в единый, едва уловимый гул.

Иногда стекло чуть помутнело от времени, иногда наоборот — слишком ярко отражало солнце, и тогда надпись на миг пропадала, растворяясь в блике. Он замедлялся у каждой такой дверцы, всматривался в фотографии: лица смотрели строго, спокойно, будто знали что‑то, чего не положено знать живым. На одной — мужчина в пальто с поднятым воротником, на другой — женщина с косой, уложенной туго. И эти лица, застывшие в одном мгновении, казались ему теперь не просто портретами, а окошками в чужие судьбы, давно оборвавшиеся и как будто продолжавшие где‑то тихо жить.

И вдруг взгляд споткнулся.

На одной из стеклянных дверец, чуть ниже уровня глаз, черными буквами было выведено: «Борис Крайнев. 26.12.1884 — 02.02.1929».

Время будто треснуло и растеклось, как густая смола. Секунда повисла, весомая и неподвижная, и в этой неподвижности не было ничего, кроме фамилии, врезавшейся в сознание. Иван Луниович замер. Он смотрел на буквы, будто надеялся, что они сдвинутся, поменяются местами, станут другим словом — чем угодно, только не этим.

Но буквы не шевелились. Они стояли твердо, ровно, без всякой поспешности, будто всегда были здесь и ждали именно этого взгляда.

Два месяца он думал о нем. Два месяца эти имя и фамилия всплывали в памяти в самые неожиданные минуты: за чашкой остывшего чая, в шуме вагона метро, посреди разговора, который вдруг терял смысл. Он собирал обрывки сведений, сопоставлял даты, пытался понять, как один человек мог оказаться в центре его жизни. И все это время он знал, что Крайнев похоронен здесь. Знал. Но знание было сухим, отвлечённым, почти абстрактным — как строчка в справочнике, которую читаешь и тут же забываешь.

А теперь эта строчка смотрела на него сквозь стекло.

Иван Луниович наклонился чуть ближе, будто хотел разглядеть за буквами что‑то еще: тень, намек, какой‑то скрытый знак. За стеклом стояла простая урна, темная, без украшений. Рядом — выцветшая фотография: настолько сильно, что различались только контуры головы и плеч.

Он смотрел на фотографию долго — так долго, пока не почувствовал, что стал видеть лицо Крайнева. Не слышал, как где‑то далеко скрипнула ветка, не чувствовал, как солнце припекает затылок. Все сжалось до этого стекла, до этих букв, до этого лица.

И постепенно в груди начало подниматься странное чувство — какая‑то тяжелая ясность. Как будто все эти два месяца он шёл к этой точке, сам того не понимая. И вот он здесь, перед именем, которое столько раз повторял про себя, и теперь оно больше не было просто словом. Оно стало дверью.

Осторожно, будто боясь спугнуть мгновение, Иван Луниович провел пальцем по стеклу, почти касаясь его — словно хотел передать через эту холодную поверхность хоть каплю своего тепла.

Пальцы легли на металлическую ручку — холодную, шершавую от въевшейся пыли. Он потянул. Дверца не поддалась. Будто сама стена, весь этот каменный порядок не желал пускать его внутрь, нарушать свою вековую неподвижность.

Тогда он потянул сильнее, и с сухим, неприятным скрипом, от которого по спине пробежал колючий холодок, дверца наконец дрогнула и приоткрылась. В нос ударила густая, затхлая волна — запах старой пыли, паутины, времени, которое здесь стояло неподвижно и копилось слоями. Иван Луниович невольно задержал дыхание, а потом все же вдохнул снова — этот запах был настоящим, возвращавшим в реальность.

Внутри, в полумраке ниши, стояли две урны. Одна — большая. А сзади, в самой глубине, почти скрытая тенью, притаилась другая, маленькая. Он замер, глядя на нее, и в груди что‑то сжалось, остро и больно, как от внезапного озарения. «Ребенок? Домашнее животное?».

Он осторожно потянулся и вынул маленькую урну. Стекло дверцы еще качалось на скрипучих петлях, паутина тянулась тонкими нитями и рвалась, оседая на рукаве. На боку урны была надпись, но она шла не сразу, а будто открывалась по частям, словно загадка, которую нужно собирать слово за словом. Сначала он прочел: «Верному другу…» Потом, чуть ниже, под слоем пыли, проступила следующая строка: «…бдительному стражу». А под ними — рисунок: простой, но узнаваемый контур головы собаки, выгравированный и слегка потемневший от времени. И наконец, внизу, тонким, аккуратным шрифтом: «Еноху».

«Верному другу, бдительному стражу Еноху».

Иван Луниович замер, держа урну в руках, и почувствовал, как холод от камня пробирается сквозь кожу, прямо к костям. Он смотрел на надпись, на рисунок, на это простое, безыскусное посвящение, и вдруг все вокруг — и плиты, и ниши, и даже само солнце, косо падающее на стену, — будто сдвинулось и встало на свои места.

— Собака, — тихо, почти беззвучно, одними губами произнес он. — Проводник и страж мира мертвых…

Иван Луниович все еще держал в руках маленькую урну, и пальцы его будто одеревенели, цепляясь за шершавый бок. В груди билось что‑то горячее, лихорадочное — не радость, не облегчение, а какая‑то дикая, отчаянная уверенность: все, что он делал эти два безумных месяца, вело именно к этому мгновению. И вдруг, будто сама эта мысль стала толчком, он резко, почти грубо ударил урну о каменный выступ цоколя.

Звук вышел неожиданно сухим и злым — не тяжёлым треском, а мелкой, дробной серией щелчков, как будто время, копившееся в этом предмете, рассыпалось на отдельные секунды. Урна пошла трещинами, потом распалась на куски, обнажив внутреннюю пустоту и то, что пряталось в самом центре, туго завернутое в потемневшую от времени ткань.

Дрожащими пальцами он потянул ткань, разворачивая ее так осторожно, будто боялся, что она рассыплется прямо в руках. И вот оно — то, ради чего он шел. Блокнот. Чуть больше ладони, в темно‑коричневой коже, которая от времени стала почти матовой, без всякого глянца, будто впитала в себя пыль десятилетий. Кожа была гладкой, но не скользкой, а какой‑то теплой на ощупь, словно помнила прикосновение другого человека.

Третье послание

Иван Луниович шел вытоптанной тропинкой, местами совсем без травы, и воздух пах не пылью и камнем, а влажной землей и нагретой листвой. Впереди темнел пруд Бекет — не гладкий, не ухоженный, а какой‑то настоящий, с берегами, заросшими камышом, и деревьями, которые росли так, как хотели, а не по линейке.

У воды было прохладнее, и этот легкий холодок будто смывал с него кладбищенскую тяжесть. Неподалёку темнел деревянный причал лодочной станции, облупившийся от дождей. У берега мальчишки швыряли камешки — те прыгали по воде кругами, а рядом звякнули весла, и этот простой звук показался Ивану Луниовичу самым лучшим на свете.

Открыл блокнот. Кожа была теплой и приятной. Первые строки легли на слух тяжело, но постепенно он начал различать за ними голос — нервный, собранный:

«Я создал бомбу, которая погубит уцраора. Она заложена внутри него: в его сердце, как спящая личинка древоточца. Я заложил ее, когда уцраор был еще слаб и не заметил в своем чреве порок. По сути, это маленький закапсулированный эгрегор. Он будет незаметно жить в нем вплоть до своего пробуждения или своей гибели вместе с уцраором. Выбор за тобой — включить механизм разрушения или нет.

Для понимания того, о чем я говорю необходимо прояснить тебе набор концепций, без которых ни понять, ни включить паразитный модуль, который я назвал «Гримуаром Бакунина» не представляется возможным:

1. Психическое поле.

Представь себе человека, испытывающего сильное чувство, например, страх. Этот страх изливается во внешнее от человека пространство, и мы его чувствуем, как некое напряжение в поле. Он висит в пространстве – физически.

Теперь представь толпу людей, испытывающих единое чувство, тот же страх. Над толпой «висит» психический сгусток — поле страха.

Таким образом толпа людей способно формировать поля, области — сгустки психической энергии. Страх, эйфория, гнев, отвращение, удивление — базовые чистые эмоции. В этом сгустке поначалу энергия течет только в одну сторону: от человека к полю. Затем включается древний механизм выживания, закон природы: инстинкт самосохранения. Вдруг у этого поля появляется «самостоятельное» первичное «желание» - выжить. Чтобы выжить надо брать энергию извне и расти, а также конкурировать с другими такими же. Появляется второй механизм – механизм управления, энергия уже начинает течь в обратную сторону: от поля к человеку. Поле становится автономным субъектом и начинает руководить человеком.

2. Слово.

Слово — это кирпич мироздания, первичный код. Помнишь: «В начале было слово...»? Почему так?

Великая пустота, вечное нечто. Внезапно в пустоте происходит акт «Называния».Вместе с «Произнесением слова» возникает и сам предмет, который произносят. Идея первична над материей. Действительность проявляется в словах. Без слов материи нет. Попробуй представить то, у чего нет названия. Не получится.

3. Человек.

Человек — это живая машина. Тело человека — это ее корпус. А поведение человека — это работа по заранее пробитой перфокарте.

Откуда берутся заранее заданные алгоритмы перфокарты?

Из поля слов, океана смыслов.

Законами природы предусмотрена такая вещь как самоорганизация. Этот механизм является более сложным вариантом механизма самовыживания.

Идеи, как любое явление, стремятся к самоорганизации. Они не витают в хаотичном бульоне, а представляет собой сложно иерархические вертикально ориентированные структуры, напоминающие матрешку.

Базовый уровень — это законы мироздания.

Ниже лежат общечеловеческие смыслы, ценности человека как вида — это управляющий модуль для человечества.

Ниже идет культурный слой, архетипика. Далее — коды пространства и времени. Ниже — свод правил рода. Также алгоритмы судьбы. И ниже всех — личная инструкция на воплощение. Совокупность «матрешки» отдельного взятого человека называется его картиной мира.

4. Океан идей.

В океане все движется по течениям.

В природе любое движение основано на принципе разности потенциалов.

Электроны текут от минуса к плюсу. Грех дает толчок к исправлению и движению к свету. Чтобы санки скатились с горки должен быть перепад высот.

Принципу движения в мире подчиняются не только материальные объекты, но и идеи.

Идеи движутся в океане по течениям, имеющим разность напряжения между знаками: «неприятно — приятно» — для всего живого, «плохо — хорошо» — для человека».

Иван Луниович оторвался от страниц и посмотрел на пруд: по воде шла лёгкая рябь, в ней дрожали отражения облаков. Пролетела стрекоза, мелькнула прозрачной дугой и скрылась в камышах. Он улыбнулся — просто от того, что увидел её, от того, что здесь жизнь шла своим чередом. Снова опустил взгляд.

«Как ты понял, психологическое поле — это заготовка для эгрегора. Место обитания эгрегора — это океан смыслов. Фактически он является паразитом на чистых источниках и «матрешке» смыслов человека. Он подменяет их первичные прозрачные смыслы на замутненные фальшивки. Но человек, как правило, не замечает подмены. Искренне с настоящим праведным гневом католик режет гугенота, не понимая, что его «личного человеческого» в этом гневе нет.

Эгрегор искусно манипулирует разностью напряжения в течении энергии, путая плюс с минусом, а «хорошо» с «плохо». Помнишь поговорку; «Что русскому хорошо, то немцу смерть»? А почему так? Разве может хорошо и плохо — меняться местами?

Человек взаимодействует с эгрегорами не напрямую, а через архетипический фокус (типовой способ) — устойчивый шаблон удовлетворения потребности, усвоенный коллективно. Действует автоматически, без осмысленного выбора. Его повторяемость укрепляет доминирующую социальную норму. Фиксируется по частоте и готовым речевым формулам: «так принято».

5. Свобода выбора.

Человек — живая машина, жестко детерминирована своей картиной мира.

Поведение животных также жестко предопределено инстинктами. Этим человек схож с животными. Что же его отличает от животных?

Только единственная вещь, принадлежащая исключительно человеческому роду. Нечто, что является великой силой и его великим проклятием.

Это свобода выбора.

Существует огромное заблуждение по поводу этой силы. Попробуй «выбрать» то, что тебе не свойственно. Попробуй соскочить с годами накатанной колеи привычного поведения. Дальше фантазий на эту тему у тебя не пойдет. По-настоящему свободой выбора обычный человек в своей жизни никогда не пользуется. Единственный выбор, который он делает — это выбор между двумя эгрегорами. Да и то, это не выбор, а его эрзац: сам выбор тоже предопределен.

Настоящий выбор — это движение духа. Это слово, сказанное вслух, после «произнесения» которого, рождаются новые вселенные. Это квинтэссенция веры, выход за фронтир своей картины мира».

Солнце садилось, свет становился мягче. Рыбаки начали собираться, на воде появились длинные тени. Все готовилось к вечеру.

«Условия завладения «Гримуаром Бакунина»:

а. Сможет пробудить его только призванный человек. В нашей традиции его найдешь ты в Бархатной книге.

б. Этот человек должен нести в себе состояние веры. Как замершая скульптура, которая сделала выбор быть таковой.

в. Он должен постигнуть навыки обращения с эгрегором.

г. Инструкция для включения: пока солнце еще не встало должен пройти он по узкой тропе: «непроходная оковница» — «черная хлябь» — «перелом взора» — «тройной обруч» — «удержание зрака».

Иван Луниович закрыл блокнот, спрятал его во внутренний карман и ещё немного постоял, слушая, как шепчет камыш и плещется вода.

Он глубоко вдохнул прохладный воздух и пошёл прочь — не торопясь, но и не замедляясь. Впереди была работа: разбирать эти строки, осознать их смысл. А еще он теперь знал место, куда можно прийти, чтобы снова услышать, как живет мир.

13 сентября 1984 года

Плотно зашторенные окна, полумрак комнаты. Холодные серо‑голубые отсветы скользят по поверхностям, не задерживаясь, и оставляли после себя еще более густую тень. Телевизор работает без звука. От его мерцания неподвижные вещи чуть шевелятся, будто дышат в такт экрану.

Иван Луниович стоит босиком в центре комнаты. Взгляд скользит безразлично мимо экрана.

«Трибуны переполнены канадскими флагами. На льду мелькают красные свитера СССР и бело-красная форма Канады».

— Исходное положение: ноги на ширине плеча, ступни параллельны. Вдох. Плавный, медленный выдох. Я есть, я здесь. Это мое тело. Я собран, готов защищать. Что мое, то мое. Стойка как у корабельной сосны. Центр тяжести в пальцах ног, они как «звериные когти цепляют землю». Прямая волна стремится вверх: ноги чуть согнуты в коленях, копчик подобран, тело вертикально, плечи расправлены и максимально опущены, затылок идет назад, шея выпрямлена, позвоночник как струна. Верхняя часть туловища в «подвесе» летит к солнцу, нижняя – к недрам земли.

Внимание. «Непроходная оковница»:

Руки опущены вдоль тела. Сводятся спереди ладонями: правая сверху левой. Ладони олицетворяют острие серебряного копья, которое режет ткань пространства. В такт длинного вдоха острие выпрямленных рук медленно поднимается вверх до зенита, сопровождаемого движением глаз. Прорез спереди. Длинный выдох — опускаем руки: прорез пространства сзади. Овал замкнут. Еще раз — руки вверх. Выдох — руки разделяются и идут по сторонам до надира. Вторая плоскость. Еще раз вдох. Подъем рук до середины. Выдох — руки разводятся в стороны и сводятся сложенными ладонями перед собой. Кокон замкнут. Замри. Я — внутри серебряного яйца, скорлупа твердеет, как схватывается лед сильным морозом, каменеет, превращается в алмаз. Внутри тела большой белый сверкающий крест. Я защищаю свое пространство. Никто без моего ведома сюда не зайдет. За спину вешаю древний узорчатый щит. Белым миром замазываю передние, задние, боковые прорехи тела, проведя руками сверху вниз по три раза.

Готово. Я свободен от эгрегоров.

«Крутов в окружении двух канадцев. Он не торопится, делает короткий финт, будто «растворяется» между соперниками, и тут же открывается под передачу».

— «Черная хлябь»:

Точка внимания в середине груди. Оттуда прозрачный шар начинает подниматься верх все выше и выше: уровень головы, метр, два, десять, выше и выше, летит верх до тех пор, пока не почувствуешь ярко-белое пространство. Летним днем ты уставший приходишь домой после трудного дня, встаешь под теплый душ. Вспомни это ощущение: благостного расслабления и облегчения. Вызови его. Добрый, белый свет как дождь низвергается сверху, очищая туловище спереди: с выдохом сопровождаем движением рук, стремящихся ввысь и падающих вниз тела. Повтори то же с боков и сзади, по три раза. И следующий раз дождь уже проходит сквозь позвоночник, который скручивается по часовой стрелке, как мокрая тряпка, и черная смола стекает по его стволу каплей свешиваясь с копчика. Отвожу руки назад, делаю «отщелкивание» пальцами, руки сложены в «фигу», большие пальцы направлены вниз: «Добрый дух в меня, злой — в землю». Трясусь всем телом, как собака стряхивает воду с шерсти.

Сделано. Я чист.

«Касатонов у синей линии. Шайба у крюка, взгляд вперёд, за спиной — канадцы несутся в прессинг. Мгновением позже он делает резкий пас — и камера уходит за шайбой: фирменный советский быстрый выход из обороны».

Иван Луниович подошел к телевизору и включил звук:

«Гретцки тянет на себя защиту, раздаёт передачи как дирижер. И вот Уилсон в круге вбрасывания — бросок! Мышкин реагирует, но шайба идет рикошетом от конька, Уилсон тут как тут — добивает в касание. 2:2».

Канадцы вскидывают руки, а советские игроки застывают на долю секунды: счёт сравнялся за считанные минуты до конца.

14 сентября 1984 года

Пятнадцать минут назад куранты пробили пять утра. Накрапывал мелкий дождь. Блестящая от воды брусчатка бликовала желтым искусственным светом. Иван Луниович стоял в тени молодого ясеня на углу Покровского собора и смотрел на ярко освещенную Спасскую башню.

«Бархатная книга? Да, есть такая. Вроде реестра знатных родов. А тебе зачем? Это интересно. Ну, могу узнать. А ты что меня избегаешь? Нет. Какой-то Травин есть. Да. А ты что? Так это ж полумиф, полуправда. Не принимай в серьез».

Внутри него холодная пустота. Он наполнен готовностью совершить нечто, как взведенный курок. Мыслей нет, низ живота скован мягким теплом — страх спит. Кристальная ясность и осознание поглотили его. В центре груди словно пульс бьется маленькая жилка. Он преисполнен долгом сделать то, ради чего сюда пришел. Потоки правоты переполняют его.

«Я писал выше, что паразитный модуль — это не что иное как маленький спящий эгрегор. Чтобы установить с ним в контакт ты должен войти в его узел управления. Вход в узел происходит через некий символ, графическое изображение, привязанное к существующему физическому объекту. Я долго выбирал этот объект: он должен быть долговечным и не быть подвержен существенным изменениям. В общем я привязал узел к циферблату часов на Спасской башне Кремля. Южная сторона. Исключительно южная сторона, смотрящая на Москву-реку.

Войдя в узел, ты почувствуешь внутреннее пространство паразита. Образ циферблата окрасится в ярко-белый цвет. У тебя будет только одна попытка: пробудить «Гримуар Бакунина» либо нет. Второй попытки не будет. Уцраор сразу это заметит и последуют ужасающие последствия для твоего разума. Категорически предостерегаю. Когда пробудишь паразита — для тебя будет сигналом окрашивание циферблата в ярко-красный цвет на твоем внутреннем экране.

После пробуждения паразит незаметно подменит основные архетипические фокусы урцаора, что незамедлительно повлечет смещение рабочей области в конкурирующее пространство. Начнутся жесткие войны между уцраором и конкурентами до взаимного уничтожения».

Вот-вот начнет светать. Начали.

Внутренний взор концентрируется на белой точке, находящейся в переносице. Я весь — эта точка, я полностью в ней. Нет ничего в этом мире, кроме этой точке. Я сам — эта точка.

Приближается что-то. Точка начинает переливаться, изгибаться, оживать. Точка трижды изменила цвет с белого до черного и наоборот.

Поехали. Движение. Черная точка начинает двигаться из переносицы вперед до объекта. Я весь в этой точке. Двигаюсь вместе с ней. Вместе с моим намерением. Намерение уперлось во внешнюю пленку объекта. Пленка похожа на поверхность воды, прогибаемая водомеркой. Поверхность натянулась. Секунда. И прорвалась, пропустив меня внутрь. Теперь необходимо нырнуть на глубину два метра.

Двинули. Стоп! В висках застучало. Глаза наполнились кровью.

Циферблат горел ярко-красным пламенем!!!

Иван Луниович согнулся в судорогах, его замутило и вырвало на блестящую брусчатку.

В глазах стояли алые риски и римские цифры.

Отсоединиться!! Быстро!! Огромный розовый слон!!

В голове шумело:

— Что это было!!

Внезапно вырвалось имя:

— Седзи!!!

«Мост. Вода черная. Камень холодный. Я бреду по нему, я брежу. Или бреду? Кто я? Куда иду? Иду вперед? Это мост?

— Набережная Мориса Тореза, — медленно прочитал Иван Луниович.

— Набережная? К-кого?

Тишина. Только что была абсолютная тишина. Откуда-то слева: сначала вибрация в воздухе, тихий шепот, мягкий вдох и нежный голос. Несколько голосов. Хор? Так чисто, так успокаивающе. Голоса уходили туда вверх, растворялись, влекли. Ангелы!?

Иван Луниович минул какую-то арку. Он шел на звуки пения. В полумраке показался бок чего-то. Стена? Фасад здания, обшарпанный. Кажется светло-желтый. Подошел поближе. Церковь? Вместо крестов, как скелеты обглоданных рыб, торчали телевизионные антенны.

Похоже на храм. Голоса исходили оттуда.

Накатили слезы.

Нет. Я никогда не плакал. Я сын Лунио — старого коммуниста.

ЛенинУмерНоИдеиОстались. От слез стало горячо глазам. Оказывается, идет дождь. На щеках — холодные струи.

Глаза набухли, еще момент, и слезы брызнули, как перезрелый гранат, согреваю кожу щек и шеи.

Пелена прошла, прояснилось.

Иван Луниович увидел светлый храм. Купола горели в лучах солнца, на золотых крестах две голубки ворковали, целуясь клювами. В храме шла служба. Было так тепло и радостно, что хотелось рыдать долго и не останавливаясь, пока не придет мама, обнимет, ее руки пахнут булочками, ты забываешься, окунаешься в омут забвения. Смерти больше нет. Ты на секунду забыл про все и стало тише.

Светало. Над Москвой-рекой вставало солнце. Облака горели палитрой красок. Контур высотки на Котельнической набережной как будто был очерчен углем. Тьма отступала. Неотвратимо. Здания смывали серость и набирали свои настоящие оттенки. Воробьи весело переговаривались. По Большому Москворецкому мосту проехал первый ранний пустой троллейбус. Москва просыпалась.

Наступал новый день.