Горячее Белое море

Глава 1

Николай Свечин

Горячее Белое море

Автор благодарит за помощь при написании этой книги архангелогородцев Дмитрия Коржева и Георгия Гудим-Левковича, а также мурманчанина Александра Попова

Разговоры, предчувствия, ожидания

Капитан Николай Лыков-Нефедьев сидел в буфете первого класса станции Витебск и с удовольствием цедил горячий чай. В последнее время железные дороги империи начали давать сбой: то поезд опоздает на несколько часов, то в буфете не окажется свежей провизии, и некому предъявить претензию… Здесь же, в Витебске, все было, как до войны: чисто, аккуратно, по мирному уютно. И чай правильный, и оловянный подстаканник начищен до блеска. Хорошо…

Разведчик пробирался в Царскую ставку с личным посланием комкава Юденича наштаверху Алексееву[1]. Когда командующий вручал офицеру письмо, то сказал:

— Никому! Только лично в руки его высокопревосходительству.

— Слушаюсь. Дождаться ответа?

— Желательно. Если, конечно, он найдет это возможным. Человек занятой — вся война на нем висит. Спросите его, можно ли рассчитывать на ответ в разумных пределах. Если Михаил Васильевич ответит, что перегружен и ответа придется ждать долго, возвращайтесь в армию.

Капитан опять прильнул губами к стакану и блаженно зажмурился. И место он выбрал удачное! За печкой, которую, понятно, в июле не топили, зато она закрывала кавказского гонца от посторонних глаз. Кто-то невидимый за углом печи тоже хлебал чай и что-то жевал. Вдруг этот человек сказал вполголоса:

— Мвака!

Николай даже подскочил. «Мвака» было их домашнее, семейное слово, означавшее вкусную еду. На всем белом свете его теперь знали лишь три человека: брат Павел, сестра Шурочка и отец. Сестра жила в Париже и никак не могла оказаться в вокзальном буфете в Витебске. Да и голос мужской. Брат или отец? Капитан высунулся и оказался нос к носу с Павлукой. Тот сидел с таким же чайным стаканом в руке и уписывал колоссальный бутерброд с ветчиной.

— Брюшкин! Ты как тут оказался?

Тот немедленно отреагировал:

— Капитан Чунеев![2] Как вы разговариваете с подполковником? Под арест отправлю!

Братья обнялись. Николка через секунду отстранился: точно, на плечах у Брюшкина красовались новые погоны с двумя просветами и тремя звездочками. Во дает!

— Быстрое у вас на Западном чинопроизводство. У нас, на Кавказском, радуйся, что не разжаловали.

— Воевать надо лучше, — съязвил Павлука. — Примерно, как мы с Эвертом[3]. Хочешь половину бутерброда?

— Да ну его. Лучше скажи, когда присвоили?

— Вчера в Могилеве объявили приказ. Дядя Витя лично погоны вручал.

Генерал-майор Таубе уже второй год состоял в Ставке представителем ГУГШ[4] по вопросам разведки. А Ставка квартировала в Могилеве.

Братья сели друг напротив друга и продолжили расспросы. Младший в чине спросил старшего:

— Отца там не видел? Он из Гагр поехал в Могилев, отчитываться по нашей операции[5].

— Целые сутки вместе провели, — ответил подполковник. — С отчетом возникли проблемы. Принц Ольденбургский потребовал арестовать тех, кто посмел очернить его друзей-шпионов. И отца вместе с Азвестопуло сочли за лучшее спрятать на время от августейшего гнева, с какой целью командировали к черту на кулички, на этот раз за полярный круг.

— Ох… Из пальм в сугробы?

— Да. С Черного моря на Белое, на Мурман и в Архангельск. Там…

Павел понизил голос до крайности:

— Там тоже цирлих-манирлих, еще хуже, чем на Черном море. Совсем шпионы распоясались. Отца посылают их приструнить.

Тут в буфет зашел старший кондуктор могилевского поезда, на который пересаживался Чунеев, и объявил, что через пять минут они отправляются. Братья торопливо простились, и капитан направился в свой вагон.

Через сутки он представлялся барону Таубе. Виктор Рейнгольдович стал сокрушаться:

— Тут у меня было паломничество Лыковых. Сначала твой папаша, потом брат, теперь ты. Собрать бы вас всех вместе, а? И посидеть, покалякать, винца попить… Когда только эта чертова война кончится?

— А в самом деле, дядя Витя, когда? Ты генерал, тебе виднее.

— Кончится, когда всем надоест убивать друг друга.

Генерал встал напротив окна, бросил взгляд на Днепр.

— Течет и течет и еще тысячи лет будет течь. Мудро задумано природой. А мы, люди, дураки. Нам все требуется проливать кровь, жечь, стрелять, взрывать… Пятнадцать с лишним миллионов русских мужиков взято под ружье. Представляешь, Николай? Целое государство среднего калибра, наподобие Сербии. Резня им уже до смерти надоела, извини за дурной каламбур. Ребятам хочется домой, землю пахать. Но никто их не отпустит, потому что кучка идиотов мечтает о Проливах. Не могут они спать спокойно, пока не завладеют Босфором и Дарданеллами.

Виктор Рейнгольдович говорил раздражительно, от сердца. Чунеев невольно поежился. Чувствовалось, что генерал смотрит в будущее почти с отчаянием.

— Страшно тебе? — спросил вдруг старый разведчик молодого.

— Пока нет. Мы еще можем драться и можем победить.

— Юность бесшабашная… Победить мы уже не можем. И мне давно уже страшно, Николка. Когда народ сорвется с цепи и начнет все крушить, вспомни этот разговор. И успей, прошу тебя, вовремя спрятаться, не лезь на рожон. Их уже не остановишь, береги свою голову.

— Не понимаю. Народ сорвется с цепи? Вы это о революции?

— О ней. Только многие плохо понимают, что такое революция по-русски. Пушкин понимал и боялся бунта бессмысленного и беспощадного. Девятьсот пятый год что показал? Озверение, взаимное озверение. Только их больше, чем нас. И теперь у них винтовки, пятнадцать миллионов заряженных винтовок. Ребята помнят про Кровавое воскресенье, про Ходынку, про гигантское имущественное неравенство. А тут еще мы, командиры, научили их убивать. Научили и приучили. Поэтому мне страшно.

— И что делать, дядя Витя?

— Поделать ничего нельзя, мой мальчик. Остается ждать.

— Жить со страхом в душе?

— Да. Этот страх, постоянная готовность к худшему могут спасти того, кто от ужаса защищен своей сильной волей. Знает, опасается, но его не парализовало, как других. Из людей подобного склада вырастут новые вожди. Прапорщики и поручики проскочат в командующие дивизиями и армиями. Когда начнется гражданская война и русские примутся убивать русских.

— И…

— И это возможно уже через год, много два. Николая Александровича Романова попросят очистить трон. Недалекие политики думают, что этим и закончится революция. Они станут властью, после чего Россия сразу оздоровится. Идиоты…

Таубе вдруг осекся и резко сменил тему:

— Дай мне письмо Юденича, я вручу его наштаверху.

— Николай Николаевич приказал мне передать письмо лично в руки.

— Раз так, пойдем вместе к Алексееву.

Они спустились из кабинета барона на первый

— Кто у него? — спросил Таубе адъютанта.

— Великий князь Александр Михайлович. Уже час сидит, вон какую очередь собрал…

К удивлению Николки, барон спокойно, как имеющий на это полное право, зашел в кабинет наштаверха без доклада. Через минуту он вышел и сообщил капитану вполголоса:

— Приказано тебе быть здесь через три часа. Есть время пообедать.

Разведчики отправились подкрепиться. Таубе рассказал гостю, что теперь у жителей Царской Ставки есть выбор. Когда главковерхом был великий князь Николай Николаевич, «мозг армии» напоминал мужской монастырь. Людей было мало, каждый занимался своим делом, женщины не допускались, как и развлечения. Когда взялся командовать государь, все быстро поменялось. Сам примерный семьянин, он охотно разрешал семейным чинам Ставки вызвать в Могилев своих жен. Лучшие квартиры губернского города мигом оказались разобраны. Жены организовали салоны и создали запрос на увеселительные заведения. За полгода правления государя в Могилеве появились два театра, первоклассный ресторан, три новые гостиницы с хорошими буфетами и даже кафе-шантан. Теперь вечерняя жизнь била ключом. Из отданной немцам Варшавы прикатили дорогие проститутки и скрасили быт холостякам…

— Но мы с тобой поедим в нашей столовой, — подвел итог своей лекции барон. — В ресторане кормят чуть лучше, зато там не поговоришь. Дым коромыслом.

Столовая для офицеров и военных чиновников помещалась неподалеку. Виктор Рейнгольдович провел капитана в генеральский зал, где в этот час было пусто. Официант принес карту, Таубе не стал показывать ее гостю, а сразу заказал на правах завсегдатая:

— Зразы «Нельсон», ботвинью с белугой и беф-брезе самаритен.

— Еще бы супчику… — скромно добавил Николка.

— Суп «Мари-Луиз», — подхватил генерал. — Ну и сам знаешь, чего еще.

— Слушаюсь, ваше превосходительство, — ответил официант и мигом притащил бутылку коньяка «Барбаресо».

Капитан смутился:

— Мне же потом идти к наштаверху… А запах?

Генерал ответил:

— По две рюмки перед обедом пьет государь. Значит, и нам можно. За три часа запах успеет выветриться.

Военные угощались не спеша. Виктор Рейнгольдович понимал, что сын его друга хочет знать из первых рук важнейшие новости. Не каждый день кавказцы попадают в Ставку… Он сообщил о планах главного командования на второе полугодие. Первая половина 1916 года сперва не дала русским ничего, кроме огромных потерь. Но летом выручил Брусилов: Юго-Западный фронт под его началом погнал австрийцев обратно к Карпатам. Огромное количество пленных, гигантские трофеи, забытая уже эйфория в тылу. Газеты захлебывались от восторга, общественные настроения напоминали первые дни войны — все ждали победы на юге, чтобы перенести затем удары на Берлин.

— Так вот, все это ерунда, — огорошил генерал капитана. — Австро-Венгрию мы из боя не выведем — Германия не позволит. Сейчас Брусилов наткнется на Ковель, и победные реляции сразу закончатся. С войсками Кайзеррайха воевать у нас покуда кишка тонка. В том числе и у Алексея Алексеевича[6].

— И чем закончится наш успех?

— Сотнями тысяч убитых в очередной раз.

— То есть мы не сможем победить Четверной союз[7]?

— Почему? Сможем, если война продлится еще год-полтора.

— Дядя Витя, объясни дураку с далекого Кавказа, почему войне не продлиться еще год-полтора? Совокупность ресурсов России и ее союзников намного превосходит потенциал наших противников. По численности населения, например, нас в четыре раза больше, чем в Центральных державах. Войну на истощение мы безусловно выиграем.

— Ты прав, Чунеев. Прав в теории, с головой у тебя все в порядке. Но есть факторы, которые ты не учитываешь. Усталость армии, например. Или жеребьевку общинных земель.

Лыков-Нефедьев недоуменно вскинул брови:

— При чем тут это?

— Очень даже при чем, — пояснил Таубе. — Реформы Столыпина в сельском хозяйстве забуксовали, ему не удалось разрушить общину. Больше половины крестьянских владений до сих пор принадлежит мужикам на птичьих правах. Всем — значит никому конкретно. Как правило, раз в двенадцать лет мирской сход перераспределяет наделы. Там ведь есть плохая земля, есть среднего качества и есть хорошая. За хорошую всегда идет драка, вожди общины жульничают, объегоривают своих менее сообразительных товарищей. Очередная всероссийская жеребьевка предстоит в следующем году, весной. А тут мобилизация, кто послабее, угодил в окопы. Из кулаков значительная часть словчила, купила подложные справки о болезнях или пристроилась в разные комитеты помощи фронту. Смикитил уже?

— Мужики на фронте чувствуют себя обманутыми? Полагаете, они перестанут воевать, попросятся домой, чтобы лично горлопанить на сходе?

— А ты не иронизируй над этой темой, — одернул генерал капитана. — Весьма серьезная она и болезненная для главного в стране сословия. А от Петрограда до линии фронта всего четыреста верст. Если дать слабину, тевтоны быстро ею воспользуются. Причем солдатики с отчаяния могут не домой побежать, а в плен. В Германии сейчас два с половиной миллиона пленных Антанты. Из них две трети — русские!

Николай начал горячиться:

— Кто же отпустит мужиков с фронта в военное время? За дезертирство накажут по всей строгости. Власть достаточно сильна для того, чтобы поддерживать дисциплину.

— Ты хоть знаешь, сколько уже сейчас в России дезертиров?

— Ну… много, надо полагать.

Таубе посмотрел лютым волком:

— Если считать вместе с уклонистами, то почти два миллиона.

Лыков-Нефедьев воскликнул:

— Не может быть! Два миллиона штыков, семьдесят дивизий прячутся по лесам?

— Я же сказал — вместе с уклонистами. Те, кто не явился на призывной пункт, формально еще не дезертиры. Или еще много таких, которые ехали на фронт, но не доехали — сбежали по дороге. Их толпы болтаются в прифронтовой полосе каждого из фронтов и даже по окраинам Петрограда.

— У нас, на Кавказе, такого нет.

— Ваш Кавказ — второстепенный участок, все решается и решится на главном направлении.

Капитан не сдавался:

— Только что ужесточили наказание за дезертирство. Теперь за это могут приговорить к смертной казни. Мера отрезвит многих.

— Могут и даже приговаривают, — ответил генерал-майор. — А что с ними происходит дальше, знаешь? Никаких расстрелов нет и в помине. Выносят приговор и откладывают его исполнение до окончания войны. Поскольку тогда царь объявит всеобщую амнистию. Ну, чтобы не убивать человека… А до окончания войны приговоренного к смерти посылают обратно в действующую армию. А тех, кто сбежал не с фронта, а из запасного полка, вообще не судят, тоже суют в окоп, и он считается переведенным в другую часть без всякого суда. Получается фарс вместо наказания.

— Если делать это бесконечно, последует взрыв, — констатировал Николка. — Наказание без наказания расслабляет людей.

— Наконец дошло, — поддел собеседника Таубе. — Для того я и ввожу тебя в курс дела, господин капитан из провинции, чтобы знал, к чему готовиться. В стране наблюдается общее понижение

— Все равно я не согласен, — возразил Чунеев. — Армия хоть и устала, но столько уже пролито крови, что хочется довести начатое дело до победы. Иначе получится, что все жертвы были напрасны. Общество никогда не согласится с этим.

— Общество — это ты, я, и еще десять миллионов образованных людей. И даже между нами полно разногласий. А сто миллионов мужиков думают и чувствуют заедино. Им крест над Царьградом ни к черту не сдался, а вот жеребьевка наделов весной тысяча девятьсот семнадцатого года жизненно важна. Хочешь знать, я считаю, что следующий год будет последним в истории Российской империи.

— Даже так? — капитан чуть не поперхнулся ботвиньей. — Ты это серьезно, дядя Витя?

— Более чем. Смотри, как все сходится один к одному. Тупое упрямство нашего недалекого царя. Министерская чехарда и нарастающая импотенция власти. Раздрай между оппозиционными партиями — спорят, кто из них будет главнее в будущем республиканском правительстве. Распутин! Этот зверь один способен погубить в обществе последние следы обаяния царского имени… Усталость армии, насчет которой ты не спорил. Ведь кадровых офицеров раз-два и обчелся, их всех поубивали, теперь воюют прапорщики, которым нет дела до воинской чести. Нехватка оружия и снарядов все еще не ликвидирована. Генералы боятся германцев и не хотят поэтому наступать, предпочитают сидеть в обороне. Разруха на железных дорогах. Перебои с продовольствием — уже в сорока шести губерниях введены карточки на провизию. Дикий рост цен: людям не по карману купить мясо, зато рестораны забиты капиталистами, озолотившимися на военных заказах. А те же самые большевики, партия, опасность которой власти недооценивают, начали вести в войсках субверсивную[8] деятельность. Контрразведка сообщает: в ближних тылах одной из армий тайно обосновался некий Фрунзе, ловкий подстрекатель и боевик. В тысяча девятьсот седьмом году его не сумели повесить — он нашел лжесвидетелей, доказавших, что Фрунзе не стрелял в урядника. Хотя все знали, что стрелял. Дважды приговорили к петле, и дважды отменили приговор! Парень соскочил с виселицы, уехал на каторгу, оттуда сбежал и теперь мутит воду против войны. Как они говорят, мир без аннексий и контрибуций. И все вокруг ему помогают и покрывают, поэтому мы даже не знаем, в какой армии «товарищ Арсений» прячется[9].

Капитан слушал и все больше хмурился. Видимо, из Эрзерума все происходящее казалось ему не столь безнадежным. Наконец он поддакнул своему учителю:

— Да, разрыв между монархией и обществом уже сделался колоссальным. Зачем он взял на себя верховное командование, если ни уха ни рыла в военных вопросах?

— Испугался, что великий князь Николай Николаевич как главковерх сделался популярнее его.

— И что с того?

— Дура-царица надула ему в уши, что может случиться переворот, — терпеливо пояснил Таубе. — И надо возглавить армию, пока не поздно, потому как в военное время эта сила самая влиятельная из всех.

Чунеев даже покрутил головой — не ослышался ли он?

— Переворот? Глупая страшилка: какой может быть переворот, когда говорят пушки?

— Ты забыл, что наша государыня — немка. И все убеждены, что она имеет тайный провод из Царского Села в Берлин, по которому выдает кайзеру Вильгельму военные секреты.

— Еще одна глупость!

— Согласен с тобой: этого нет и не было. Но народ озлоблен и охотно верит всему дурному, что рассказывают про царское семейство. Даже убеждены, что Александра Федоровна спит с Распутиным, когда муж торчит в Могилеве.

— Это и у нас говорят, но не офицеры, а денщики, — подтвердил Лыков-Нефедьев. — Юденич в Кавказской армии как свет в окошке. Ему верят. Алексеев тоже пользуется авторитетом.

— Вам, извини, легче, — проворчал барон. — Потому что вы режетесь с турками. На западе дивизии истекают кровью, особенно у кого враги тевтоны. Вот же умельцы! Ни одна держава в мире не может долго воевать на два фронта. А эти держатся и дают прикурить и нам, и французам с англичанами. Крепкий народ и крепкая армия… Ладно, давай допивай и пойдем в оперативное управление.

Точно в указанное время Лыков-Нефедьев вошел в кабинет наштаверха и вручил ему личное послание Юденича. Он впервые видел вблизи главного в русской армии человека, в одиночку решающего вопросы огромного масштаба. Среднего роста, весь какой-то неказистый, Алексеев выглядел утомленным и нездоровым. Не иначе, тяжело ему давалось возложенное на старые плечи бремя…

Генерал-адъютант пригласил капитана сесть, прямо при нем вскрыл пакет и прочитал текст — сначала наспех, потом заново, но уже более внимательно. Разведчик ерзал на стуле: ситуация смущала его. Алексеев почувствовал это и пояснил:

— Я лишь хочу выразить вам свое доверие. Поскольку понимаю, что Николай Николаевич послал с пакетом самого надежного и исправного офицера.

— Благодарю, ваше высокопревосходительство, — только и нашелся, что ответить, кавказец.

Прочтя послание, наштаверх не менее пяти минут раздумывал. Потом встал и протянул Николаю руку:

— Передайте Юденичу, что я согласен с каждым его словом. Когда придет время, мы с ним будем действовать согласованно. Ступайте.

Николка дренькнул шпорами и вышел. Он не видел, как Алексеев первым делом сжег письмо комкава в пепельнице.

Глава 2

Из огня да в полымя

За три дня до приезда Чунеева в Могилев туда явился его отец. Приехал из Пицунды, завершив важное дело, и хотел доложить о результатах наштаверху. Но мудрый Таубе одернул его:

— Не спеши, там еще пена не улеглась.

— Какая пена? — насупился статский советник.

— По имени принц Ольденбургский, вот какая.

— Обиделся за своих любовниц?

— И за них, и за управляющего имением, и вообще…

Барон рассказал другу, что случилось в Ставке на прошлой неделе. К государю прорвался принц Ольденбургский, хозяин Гагр, верховный начальник санитарной и эвакуационной части и по совместительству главный неврастеник августейшего семейства. После того как Лыков арестовал в Гаграх нескольких германских шпионов, принц рьяно заступился за них, обвинив контрразведку в шпиономании и фальсификации улик. Государь возмутился и приказал военному министру Беляеву освободить невиновных и наказать преступных очковтирателей.

Изложив это, Таубе слукавил и не сообщил сыщику, что было потом. У него имелись для этого свои соображения. Сначала Николай Второй и впрямь поверил своему главному эвакуатору. Но вечером к нему пришел Алексеев и рассказал, как все было на самом деле. Предъявил при этом некоторые документы и пояснил, что «принц Сумбур»[10] действительно пригрел у себя во дворце в Гаграх мощную германскую разведывательную сеть, которую статский советник Лыков успешно разрушил. Государь остыл: ладно, оставим, как есть. Только Сумбуру ничего не

Таубе, стоящему за всей интригой, только это и требовалось. Он исполнял обещание, данное Гучкову. Тот готовил переворот в Петрограде и опасался, что Алексей Николаевич помешает заговорщикам убрать с улиц городовых. Октябрист и личный враг государя просил барона пульнуть сыщика из столицы на время волнений, чем дальше, тем лучше. Из этих соображений барон и послал своего приятеля в Гудауты, искать тайную базу германских подводных лодок. Базу статский советник не нашел, ее в устье реки Мюссеры не было и быть не могло. А вот стояночно-складочное место отыскал и разорил. И вернулся доложить о содеянном. Гучков негодовал: он еще не подготовил бунт, а Лыков опять в столице. И попросил барона вновь услать Алексея Николаевича в далекую и длительную командировку, которая, желательно, должна продлиться до самой революции.

Виктор Рейнгольдович разделял опасения Гучкова. Тот собирался ни более ни менее, как спихнуть Николая Второго с трона. Таубе всячески помогал ему в этом. Но Лыков пользовался большим авторитетом в полиции столичного градоначальства. Будучи человеком решительным и опытным, он действительно мог организовать силы полиции так, что переворот встретил бы со стороны правоохранителей сильный отпор. Десять тысяч вооруженных людей дадут по шапке кому угодно, если у них есть достойный вождь. Таким образом, сыщик ставил под угрозу планы думской оппозиции, мечтавшей о захвате власти. После этого жизнь Лыкова повисла бы на волоске… Он заимел бы столько могущественных врагов, что сладить с ними не помогли бы даже его чугунные кулаки.

Желая уберечь друга от опасности и одновременно сочувствуя планам Гучкова, генерал-майор решил убить двух зайцев одним зарядом. Для этого он вызвал в Ставку Павла Лыкова-Нефедьева, только что произведенного в подполковники. После чего усадил отца с сыном в своем кабинете и сказал:

— Слушайте, ребята, боевой приказ. Надо спасти Русский Север от германских шпионов.

Лыков только крякнул и откинулся на спинку стула. Тертый человек, он молча ждал продолжения. Но молодое поколение не проявило должной выдержки. Брюшкин сразу завелся:

— Дядя Витя, а что такое Русский Север? Чукотка, Ямал или Нижне-Колымск? У меня под Ригой дел до черта, германец прет и прет.

— Я имею в виду, юноша, — назидательно пояснил генерал, — Мурманское побережье и Архангельск. Именно оттуда сейчас идут для нужд армии военные материалы, оружие, боеприпасы. Строится Мурманская железная дорога, имеющая стратегическое значение.

После этого Таубе прочел семейству Лыковых длинную лекцию о возросшем значении Севера. Германский флот перекрыл Балтийское море. С вступлением в войну Турции Россия потеряла для экспортно-импортных операций и все свои черноморские порты. Остался только Архангельск — как в стародавние допетровские времена. Однако устье Северной Двины и Двинская губа на семь месяцев в году замерзают. С октября по май судоходство там невозможно. Англичане приобрели в Канаде несколько ледоколов и пригнали их в важнейший порт. Русские тоже увеличили число своих ледорезов, общим счетом их там теперь семнадцать. Но силенок не хватало: особо толстые пласты были им не по зубам. И тогда единственная артерия, питающая фронт и промышленность, оказывалась закупоренной.

Чуть западнее находился Кольский залив, который, благодаря восточной ветви Гольфстрима Нордкапскому течению, не замерзал. А когда это все-таки случалось, слой льда оказывался под силу ледокольному флоту. Идея создать там новый, круглогодично работающий порт высказывалась давно и многими, в том числе еще Витте. В 1894 году по заданию Александра Третьего он отправился на Русский Север. Государь поручил своему любимому министру узнать, «нельзя ли найти там такого рода незамерзающую гавань, где можно было бы строить большой военный флот, такую гавань, которая послужила бы нам главной морской базой». Морское министерство в это время уже создавало такую базу в Либаве. Вблизи границы с Германией! Витте облазил Кольский залив и написал по итогам командировки доклад о преимуществе этого места перед Балтикой. Вручил его государю, тот увез доклад в Крым, где вскоре и скончался. Новый император, Николай Александрович, идею министра финансов не разделял. И морские вопросы решал с моряками, а не штафирками. В результате огромные деньги были вбуханы в Либаву, где к концу века появился Порт Александра Третьего. Он был эвакуирован в первый же день Великой войны, а через десять месяцев после ее начала взорван и отдан германцам… Штафирка оказался умнее моряков.

Хитрый Витте не пал духом, а зашел с другого конца. Он предложил создать в Кольском заливе коммерческий порт. И указал подходящее для этого место: Екатерининскую гавань. Ход сработал: новый государь согласился основать на пустынных берегах новый город и назвать его Александровском — в память об отце. Город одновременно был объявлен уездным центром, взамен далеко отстоящей от моря Колы. Александровск вскоре получил электричество и водопровод, в нем открыли Мурманскую биологическую станцию, переведя ее с Соловецких островов. Но дальше дело не пошло. Коммерческий порт так и не сумел развиться. Мешало отсутствие путей сообщения с основной частью Европейской России.

Все изменила война. Нехватка оружия и боеприпасов, многих видов сырья, станков, оборудования, взрывчатых веществ больно била по сражающейся стране. Архангельский порт полгода простаивал. И тогда давняя идея Витте[11] — создать на Мурмане новый незамерзающий порт — оказалась востребованной. А для порта требовалась железная дорога. С коммуникациями на Кольском полуострове было плохо. Рельсы из Петрограда доходили только до Петрозаводска. Архангельск связывала с Вологдой однопутная узкоколейка, не справлявшаяся с возросшим объемом перевозок. В результате правительственного решения о развитии Русского Севера Вологодско-архангельская дорога была перешита на широкую колею. Но с Мурманской чугункой все оказалось намного сложнее. Тянуть рельсы предстояло от Петрозаводска до Александровска на расстояние в 987 верст. Через Званку, Кемь, Кандалакшу, Сорокскую бухту, мимо озера Имандра, по дикой земле, через десятки рек и болот, в ужасном климате, в условиях полярной ночи и при отсутствии техники. Местность почти безлюдная. Плотность населения в Архангельской губернии всего 0,4 человека на квадратную версту. А на Мурмане 0,2 человека! Работать некому. Чтобы справиться со стратегическим заданием, власти привлекли к строительству на первом этапе наемных рабочих из Канады. И очень скоро раскаялись в этом. Канадцы требовали нормальных условий труда и быта и не терпели задержек в получении платы. Уже через несколько месяцев почти все они вернулись домой, проклиная немытую Россию. Строительство замедлилось, а военные грузы нужны были позарез. И тогда в болота Кольского полуострова были в большом количестве направлены военнопленные.

Когда генерал-майор дошел до этой темы, статский советник и свежеиспеченный подполковник навострили уши. Таубе подтвердил:

— Да, да, мы приблизились к самой сути вашего задания.

— Нашего? — отец

— Вашего. Сейчас объясню.

Виктор Рейнгольдович разложил на столе карту Архангельской губернии.

— Вы знаете про Первую особую пехотную бригаду генерал-майора Лохвицкого, которая переброшена во Францию по просьбе нашего союзника — французского правительства. Бригада добиралась до Марселя длинным путем. Сели в Москве в эшелоны, доехали до Харбина и Даляня, потом погрузились на пароходы и поплыли в обход всей Азии — через Сайгон, Коломбо, Суэц… Их дорога заняла много времени, союзникам это не понравилось. А наготове еще три бригады двухполкового состава. Их было решено перебросить на Западный фронт коротким путем, через Архангельск. Летом — осенью этого года, до завершения навигации. Секретная операция! Люди поплывут студеным морем. Много людей, общей численностью… (Таубе заглянул в бумаги) сорок четыре тысячи сто восемьдесят три человека. В том числе аж три генерала и почти семьсот офицеров, не считая экипаж крейсера «Аскольд», это еще сто пятнадцать моряков. Кроме русских поплывут около девяти тысяч военнопленных из числа тех, кто выразил согласие воевать на стороне Антанты.

Лыковы поняли, кого имел в виду генерал. Среди попавших к нам в плен солдат Четверного союза оказалось много таких, кто отправился в бой не по своей воле. Такие сдавались при первом удобном случае. Это были, например, эльзасцы — германцы по паспорту, но французы по крови, чья земля была отторгнута у Франции по итогам Франко-прусской войны 1870 года. Они мечтали о возвращении Эльзаса и Лотарингии в состав Третьей республики[12]. Кроме этих патриотов рвались к своей нации жители Южного Тироля — провинции Австро-Венгрии, населенной преимущественно итальянцами. Париж и Рим просили Петроград освободить этих людей и дать им возможность завоевать с оружием в руках право соединиться со своим народом. Эльзасцев и тирольцев собирали по лагерям военнопленных и свозили в Архангельск, чтобы отправить на Запад.

— Войска, включая иностранцев, будут переброшены главным образом на Салоникский фронт[13], — продолжил Таубе. — Но и в самой Франции наши солдатики тоже повоюют. Однако для этого им надо сначала туда доплыть. А германские подводные лодки уже подстерегают их в Баренцевом море. Алексей Николаевич после командировки в район мыса Пицунда стал большим специалистом по борьбе с «у-ботами»[14] (в голосе барона прозвучал сарказм). И верховное командование решило направить его на этот раз на Север, разогнать вражеские силы и обеспечить безопасную проводку кораблей с войсками.

— Из огня да в полымя, — ввернул статский советник.

— Соглашусь: крутенько тебе приходится, — кивнул начавшей лысеть головой барон. — Но, милый мой, — война. Тут не до синекуры. Особенно пугает наше командование эта экспедиция после гибели Китченера.

Повисла пауза. Чуть больше месяца назад, 5 июня 1916 года британский военный министр фельдмаршал Китченер отправился с секретным визитом в Россию. На крейсере «Хэмпшир» он поплыл в Архангельск, но уже через сутки корабль взорвался и затонул у Оркнейских островов в Северном море. Из семисот человек, находившихся на борту крейсера, спаслись лишь двенадцать; фельдмаршала среди них не было. Уцелевшие смогли сесть на плот. Еще четыре шлюпки успели отвалить от тонущего корабля, но их разбило волнами. Маршрут крейсера хранился в строжайшей тайне, и тем не менее германцы как-то о нем узнали и подготовили засаду.

— Сейчас выяснено, что крейсер не был атакован подводной лодкой, а налетел на мину. До сих пор не ясно, как боши добыли столь секретные сведения, — Виктор Рейнгольдович поморщился с досады. — А раз сумели, значит, имеют сильную агентуру. И совершенно очевидно, что в Архангельске она у них точно имеется. Надо вам ее отыскать и — что?

— Ликвидировать, — подсказал Павлука.

— Экий ты прыткий. Я же учил тебя выдержке. Ваше высокородие, а вы что предложите?

Лыков не спешил с ответом. Он молчал, наверное, минуту, а потом сказал:

— Надо агентуру разыскать, подсунуть ей ложный график отправки конвоев, чтобы он дошел до германского командования. Когда наши бригады благополучно достигнут Франции, порвать шпиёнов в клочья.

— Вот! — генерал воздел к потолку единственную руку. — Вот старая школа, исполненная мудрости. Порвать, но только тогда, когда разведывательная сеть тевтонов сработает на наши интересы. Молодец, Алексей Николаевич, так и действуй.

— Сколько будет конвоев? — задал важный вопрос сыщик.

— Транспортов выделено общим счетом двадцать шесть, они должны совершить тридцать пять пароходо-рейсов, — барон опять сверился с бумагами. — Точный график сейчас разрабатывают в Морском министерстве. Даже угольные ямы на судах приспосабливают для перевозки людей. Напомню, друзья мои, речь идет о жизни пятидесяти пяти тысяч человек. Ошибиться нельзя. Контрразведка у нас до сих пор слабая, а на Севере ее почти нет. В штате Архангельского ГЖУ[15] лишь несколько офицеров и три десятка нижних чинов.

— Мне там понадобится Азвестопуло, — заявил Алексей Николаевич.

— Разумеется, одному там делать нечего. Подумайте над операцией прикрытия. Не могут же приехать два столичных франта из Департамента полиции просто так. Резидент тут же догадается, что вас послали по его душу.

На этот раз Лыков думал недолго:

— Я немного в курсе, что творится на строительстве Мурманской железной дороги. В департамент поступило отношение александровского исправника, он там сейчас единственная полицейская сила. Стройка буксует, и туда завербовали несколько тысяч человек со строительства Транссибирской магистрали. Там закончили участок Куэнга — Ксеньевская, и людей стало некуда девать. А люди там особенные: так называемая «сахала» — ссыльно-каторжный сброд. Других строителей в тех краях, сами понимаете, не водится. Заработки кончились, и ребята двинулись на Мурман. Головорезы, варнаки и ушкуйники наведут под северным сиянием шухер! Исправник просит помощи. Вот мы с Сергеем и приедем будто бы по его сигналу.

— Хорошая мысль, — одобрил Виктор Рейнгольдович. — Но это на Мурмане, а что в Архангельске?

— То же самое. «Сахала» приезжает на поезде первоначально именно в Архангельск, а уже оттуда морем следует в Александровск или в Кандалакшу. На родине Ломоносова бандиты стараются задержаться — там теплее, и есть кого пограбить. Так что мы будем курсировать туда-сюда и конопатить эту сволочь. А заодно искать германскую резидентуру.

При этих словах подал голос подполковник Лыков-Нефедьев:

— Дядя Витя! Чем станут заниматься папа с Сергеем, я понял. А в чем будет моя роль? Ведь если я сижу здесь, значит, и мне найдется работа.

— Сейчас дойдем и до тебя. Сидишь ты тут действительно не просто так. И роль тебе достанется весьма ответственная. Ты будешь тем самым человеком, который доведет до сведения германского командования дезинформацию о графике проводки конвоев. Дело в том…

Таубе понизил голос и жестом пригласил собеседников придвинуться к нему ближе.

— …что у нас есть важные сведения о разведывательной операции отдела Три Бэ

— Что за гусь? Сам Вильгельм им интересуется? — перебил друга Лыков.

— Гусь что надо. Во-первых, породистый — ведет свой род с пятнадцатого века. Не то что ты, лапоть нижегородский… Во-вторых, целый полковник. Помните, сколько в германском плену сидят сейчас наших генералов? Сорок семь. А в нашем ихних сколько? Ни одного. Русская армия захватила всего трех штаб-офицеров: двух подполковников и одного полковника, вот этого самого фон цу. И в-третьих, Бреде крупный специалист в части строительства и эксплуатации железных дорог. Он командовал гвардейским железнодорожным батальоном и угодил к нам в августе четырнадцатого года, когда мы вторглись в Восточную Пруссию и в первые дни имели там успех. С тех пор и сидит, бедолага. При этом фон Бреде не только очень знатен, но и очень богат. Он владеет компанией, которая занимается добычей и продажей радия, один грамм которого стоит как двести килограммов золота. Самый дорогой и самый редкий металл в мире!

— Погоди-ка, — остановил генерала статский советник. — Что может делать высокопоставленный офицер на строительстве нашей дороги? Офицеров запрещено привлекать к принудительным работам. По Гаагской конференции.

— Солдат тоже запрещено, если эти работы носят военный характер, — уточнил Таубе. — Но мы привлекли к строительству Мурманской дороги более сорока тысяч[17]. И не стесняемся. Формально это же дорога. Пленные не изготавливают снаряды и не собирают пулеметы на наших оборонных заводах, а просто машут киркой. Конечно, тут лукавство. Все знают, что дорога строится для военных нужд, по ней будут перевозиться стратегические грузы. Ну и что? Германцы первые заставили наших пленных строить прифронтовые рокады. Так что обе стороны нарушают статьи Гаагской конференции тысяча девятьсот седьмого года и не испытывают угрызений совести.

— Хорошо, нижние чины машут киркой, — не унимался сыщик, — но полковник как там оказался?

— Вопрос справедливый, сейчас объясню. Пленных на Кольский полуостров согнали, как я уже сказал, десятки тысяч. Первое время это были австро-венгры, то есть и чехи с боснийцами, и словаки с сербами, и хорваты со словенцами, и мадьяры с немцами. Потом прислали еще и германцев, немного, чуть больше трех тысяч человек. Если подданных Двуединой монархии[18] к нам в полон угодили миллионы, то германцев — всего сто шестьдесят тысяч. Эти дерутся лучше и руки вверх поднимают неохотно. Но и работают «михели»[19] так же хорошо, как и воюют. Дисциплина, высокое качество труда, ответственность. Поэтому наши инженеры, которые руководят постройкой Мурманской дороги, берут их наиболее охотно — за ними не нужно приглядывать так, как, к примеру, за югославянами. Но вдруг весной этого года германские пленные взбунтовались, отказались выходить на урок[20].

— А что послужило этому? — живо поинтересовался Лыков.

— Плохие условия жизни и труда. Приедешь туда — сам увидишь. Честно говоря, совесть сдуло ветром у тех, кто руководит стройкой. Климат ужасный, вкалывают люди по двенадцать часов в сутки, а еда плохая, рацион скудный, медицинская помощь отсутствует. Или есть, но далеко. Бараки, в которых живут военнопленные, поставлены прямо на болоте, в летнем исполнении, стены мшены не мхом, а сеном, поэтому продувает насквозь. Стекол в окнах нет, печи греют дурно. Питьевая вода низкого качества, от нее все болеют дизентерией. Пола тоже нет, или он есть только в проходах между нарами, а под нарами земля. Из-за плохого питания очень развита цинга. Люди умирают десятками и сотнями, их прикапывают прямо там, в насыпи. Теплую одежду можно купить исключительно на деньги, полученные за сверхурочные работы. То есть, хочешь выжить — вкалывай сверх меры! Стыд и срам нам, русским. И хотя германцы тоже плохо обращаются с нашими пленными, это нас не оправдывает. Должны же быть нормальные человеческие чувства! Солдат сдался в плен, он нам уже не противник. Мы заставляем его ворочать мерзлый грунт с утра до ночи и при этом морим голодом. Каторжане в Забайкалье лучше живут…

Таубе спохватился и продолжил:

— Так вот, фон цу Бреде, узнав об этом, предложил властям свои услуги. Он готов поехать на Мурман и навести там среди соотечественников дисциплину в обмен на улучшение условий их содержания. Начальник строительства инженер Горячковский ухватился за эту мысль. Уж больно хорошо работают германцы, лучше всех. Три тысячи обгоняют по выработке дивизию австро-венгров. В этом году туда нагнали русских амурцев, киргизов, а скоро пришлют завербованных в Маньчжурии китайцев. Привлекли и военно-рабочие батальоны. Но солдаты кайзера по выработке на первом месте.

Мы, конечно, сразу же заподозрили, что полковник не из соображений гуманизма согласился поехать на берега Белого моря. А хочет сбежать оттуда или в Норвегию, или через Финляндию в Швецию. Но Горячковский настаивал, сроки поджимали, и условия Бреде были приняты. Официально он числится техником-нарядчиком. На самом деле негласно руководит работами на участке Кола — Оленья. «Михели» охотно ему подчиняются, бунты прекратились. Недавно к полковнику приезжала наша сестра милосердия некая Романова — однофамилица государя. Принц Ольденбургский поручил ей изучить условия жизни военнопленных. Снабжение под давлением ее и самого Бреде действительно улучшилось. Строителям наконец-то стали платить за сверхурочные работы. У них появились деньги, можно что-то купить в лавочке. Выдали новую одежду, рукавицы, обувь, дополнительную пару белья. Создали при участке фельдшерский пункт. Дела продвигаются, к концу года Мурманская железная дорога будет введена в эксплуатацию. Но!

Виктор Рейнгольдович постучал пальцем по столу:

— Теперь мы точно знаем, что Август фон цу Бреде не доработает нарядчиком до этого славного дня, а сбежит раньше. И надо ему в этом помочь.

Статский советник тоже приложил к столу кулак:

— Ты через него хочешь передать в Берлин ложный график конвоев?

— Правильно сообразил, — похвалил друга генерал. — Дело в том, что побег фон цу велел организовать сам кайзер. И германская разведка направила к нам своего офицера с тем, чтобы тот обеспечил возвращение железнодорожника-фабриканта в Фатерланд.

— Как вы об этом узнали?

— Фридрих Гезе сообщил, — огорошил сыщика разведчик. — Он же выяснил фамилию этого отчаянного человека.

— Фридрих?! — хором воскликнули отец с сыном. — Буффаленок?

Федор Ратманов-младший, друг и Таубе, и всего семейства Лыковых, много лет назад был окольными путями заброшен в Германию как агент глубокого залегания русской разведки. В Берлине его знали как Фридриха Гезе, патриота и богатого промышленника. Он работал в одиночку, без агентуры, чтобы сохранить операцию в секрете как можно дольше. Задания Федору-Фридриху давал лично Таубе, и он единственный из высокого начальства знал его настоящее имя. А маршрутником, передающим эти задания, выступал Павел Лыков-Нефедьев.

Когда Лыковы успокоились, младший из них спросил:

— И как зовут героя плаща и кинжала?

— Капитан Карл Аусзеер. Действительно, храбрый человек: добровольно пошел в наш плен по приказу начальства.

— Так он уже у нас?

— Да, Павлука. Ты с ним скоро познакомишься. Понимаешь меня?

Лыков-Нефедьев пожал плечами:

— Сесть в один с ним лагерь? Запросто. У меня есть готовая легенда по прежним операциям, вы помните — Вильгельм Матеус, обер-лейтенант Первого гвардейского пулеметного батальона[21]. Настоящий Матеус сейчас под Можайском, кукует один-одинешенек, поскольку других военнопленных мы к нему в деревню не подселяем — бережем мою тайну. Письма домой пересылаются мне, я их просматриваю и складываю в стопку.

— Зачем? — спросил отец сына. Но за подполковника ответил генерал-майор:

— Затем, Лёша, чтобы германцы не знали, что гвардейский пулеметчик не в офицерском лагере пребывает, а в можайской глухомани. И при случае твой Брюшкин может подсесть в тот же лагерь под его именем.

— И что дальше?

— Когда он познакомится там с Аусзеером, тот захочет проверить нового соседа по комнате.

— И пошлет запрос на него в Берлин? — саркастически усмехнулся статский советник.

— Очень даже запросто.

Лыков был фраппирован:

— Из нашего лагеря для военнопленных ходят разведывательные запросы в Германию?

— Конечно. Военнопленным разрешена переписка с родными, офицерам даже без ограничений. И как ты проверишь эти письма? Там может быть шифр или тайнопись — не уследишь.

Павел обратился к отцу:

— Ты не понимаешь, насколько у них все отлажено. Мы с моим агентом Рюгенером иногда садимся в офицерские лагеря: я под именем Матеуса, а он под своим. И нам удалось выяснить, что там существует целая сеть разведчиков, которые нарочно сдались к нам в плен, чтобы контролировать поведение своих соотечественников. Они устраивают им побеги, и есть очередь, кому и когда бежать. Беглецы идут к своим не с пустыми руками, а с докладами резидентов. Эти же, можно назвать их лагерными резидентами, отбирают наиболее ценных специалистов и обеспечивают им сносные условия существования.

— Да как же они это делают?

— Через Красный Крест, через снабжение посылками, через свою агентуру на воле. Например, могут положить нужного человека в больницу, там снабдить документами и деньгами, подготовить цепочку явочных квартир и отослать в Фатерланд. Так что Аусзеер не первый такой засланный агент и не последний.

Отвернувшись от папаши, подполковник обратился к генерал-майору:

— Где он сейчас?

— В Дарницком изоляционно-пропускном пункте.

— Который под Киевом?

Таубе дал развернутый ответ:

— Карл Аусзеер угодил в плен под Ковелем в ходе наступления Третьей армии генерала Леша на Камень-Каширский. Наступление захлебнулось, но три тысячи германцев попали в окружение и сдались. Наш рыцарь плаща и кинжала затесался среди них и уже подал из Дарниц просьбу направить его на Мурман для участия в строительстве железной дороги.

— И чем он мотивировал такую просьбу?

— Тем, что он в свое время служил в железнодорожных войсках, что по матери поляк и желает поражения Германии и свободы возрожденной Польше…

— Однако… — пробурчал Лыков. — Шито белыми нитками.

— …и еще капитан устал воевать за чуждые ему идеалы и хочет заняться созидательным трудом. Полезным России.

— И немчура полагает, что эта его наивная хитрость проскочит? Наше командование смахнет скупую сентиментальную слезу и пошлет липового поляка на Мурман? — продолжил язвить сыщик.

— Еще как пошлет, — весело ответил Виктор Рейнгольдович. — После успешного Луцкого прорыва[22], который, кстати, вот-вот захлебнется, в плен к нам угодило более трехсот тысяч австро-венгров и около двадцати тысяч германцев. Куда их девать, такую прорву? Прежних, что взяли, кормить нечем. А вот на строительстве чугунки в Карелии нехватка рабочих рук. И в Дарницкий лагерь послали инженера Рагозина прикупить военнопленных для ускорения стройки. Рагозин просит дать ему десять тысяч, желательно австрийских и германских немцев; славян с мадьярами не хочет. Вот мы и продадим купцу, сколь ему требуется, и замешаем среди них капитана Аусзеера.

Павлука наморщил лоб:

— Как скоро он окажется на Мурмане?

— Первый эшелон из Дарниц в Архангельск отправится через неделю. В Архангельске карантин еще на четыре-пять дней, потом пленных сажают на пароход, и через сутки они в Семеновской гавани, где строят новый город. Думаю, агент очень быстро встретится с Бреде и передаст ему свой секрет. Что он приехал по поручению самого кайзера вытащить полковника из русского плена.

— И ребята сразу начнут готовить побег?

Таубе размышлял вслух, понимая, что всего сейчас предусмотреть нельзя:

— Мы не знаем, кто у германской разведки есть в Архангельске. Нужно будет проследить за капитаном изнутри, то есть нам понадобится свой человек в этом эшелоне.

Алексей Николаевич опять влез с раздраженными вопросами:

— Германские агенты пролезут в охраняемый барак, где мы запрем приезжих?

— Само собой разумеется, — кивнул барон. — Нам это на руку: мы сумеем опознать их.

— Опять через Красный Крест?

— Нет, Лёша, тут ситуация много сложнее. Германцы задолго до начала войны создали в России «спящие» агентурные организации параллельно сетям мирного времени. Мы знаем, что такая сеть в Архангельске у них существует. Их даже две, по нашим сведениям: одна разведывательная, вторая диверсионная. Они не пересекаются по соображениям конспирации, у них разные резиденты и субрезиденты, разные почтовые ящики, агенты-маршрутники, цели и задачи тоже разные. Нас в данном случае интересуют разведывательная резидентура. Ведь именно она передаст в Берлин график конвоев с нашими пехотными бригадами. Хорошо бы зацепить еще и диверсионную сеть, но это трудно и осложнит тебе задачу. Поэтому мы не поручаем тебе вскрыть обе сети, твое дело — их разведка. Архангельские жандармы давно бьются над этой задачей, но сил у них мало, пока успехов нет. Понятно, что германские глаза и уши

— Поясни.

— Когда мы отдали тевтонам сначала порт Александра Третьего, а затем и Ригу, технический персонал этих портов частично был переведен на Белое море. Они специалисты, профессионалы. А тут резко возросли обороты через Архангельск, и начали развивать гавани Кольского залива: Сороку, Кандалакшу, Кемь. А сейчас собираются учредить целый новый город в Семеновской гавани и назвать его Романов-на-Мурмане. Именно он должен стать главным незамерзающим портом, а Екатерининская гавань сделается второстепенным стояночным местом. Вот люди с Балтики и подкрепили северный кадр. Прибыло больше ста человек. Они занимают сейчас ключевые места в службах беломорских портов. Вот эти агенты, надо полагать, и выйдут на связь с Аусзеером, когда тот окажется в Архангельске на карантине. У капитана будет связь с ними: пароли, приметы резидента и тому подобное. Резидент должен передать посланцу кайзера собранные сведения для того, чтобы он с ними перебежал в Швецию. Прихватив с собой фон цу Бреде. Понимаете? Проследив контакты хауптмана, мы выявим или самого резидента в Архангельске, или хотя бы его окружение.

— Хорошо бы еще прочитать донесение главаря в Берлин, — подхватил Лыков-Нефедьев. — Из сведений, которые будут там изложены, мы поймем, кто предатель.

— Это если получится, — остудил пыл подполковника генерал-майор. — Аусзеер наверняка будет носить секретные документы на теле, а не прятать в тайнике.

— А мы его в баню сводим, — предложил Алексей Николаевич.

— Подглядеть бумаги, пока он моется? — состроил гримасу барон. — Лучше напугать германца обысками. Мол, закопай от греха подальше, а когда уйдем в побег, выкопай и прихвати с собой.

Два разведчика и сыщик утомились от длинного разговора и прервались на чай. Подтянутый вестовой с медалью «За храбрость» принес самовар, приборы и сушки. Промочив горло дорогим сортом «паклан»[24] (подарок статского советника генерал-майору), они продолжили совещание.

Таубе спросил Павла:

— Как у тебя с ролью Матеуса? Сколько времени понадобится, чтобы освежить образ?

— Нисколько. Я виделся с ним в прошлом месяце, покалякали о том о сем. Мне кажется, он догадывается, что его судьба зависит от меня. И не просто так его держат в изоляции, разрешая общаться только со мной.

— Ну и черт с ним, пусть догадывается. Главное, чтобы он никому не мог высказать своих подозрений. Значит, ты готов быстро выехать в Дарницы? Напомню, что эшелон с пленными отправится оттуда в Архангельск через неделю. Хорошо бы тебе день-два потолкаться в лагере, показаться на глаза Аусзееру и завести с ним знакомство.

Подполковник кивнул:

— Успею. Но у меня есть предложение. Думаю, нам лучше поехать на Север вдвоем. Так получится надежнее.

— А кто второй?

— Лейтенант Рюгенер. Вы о нем не знаете, а он с марта состоит при разведывательном отделе штарма-пять[25].

— Германец — в нашем штабе? — не поверил барон. — Кто позволил?

— Эверт, сам командующий фронтом. И вот почему.

Павел отложил сушку и рассказал необычную историю.

В марте 1916 года русские начали наступление в районе озера Нарочь. Оно длилось недолго и ничего, кроме огромных потерь, нам не принесло. Однако южнее направления главного удара, в печально знаменитых Припятских болотах, германские войска угодили в природную западню. Они поместили в лесах при болотах сильное боевое охранение — несколько батальонов ландвера. Солдаты разделились на дозоры и взяли под наблюдение опушку и несколько верст самого леса в глубину. Неожиданно наступила резкая оттепель, снег буквально за двое суток растаял, и местность залило водой на высоту где по пояс, а где и с головой. Дозоры оказались отрезаны от главных сил. Плавсредств у них не было — никто не предполагал такой быстрой оттепели. Стрелки попытались пробиться к своим, но до тыловых частей, стоявших на пригорках, было больше десяти километров. В результате многие из них утонули или замерзли в ледяной воде. Уцелевшие забрались на деревья и стали ждать помощи, подавая сигналы выстрелами и ракетами. День шел за днем, а выручка запаздывала. Германское командование с трудом отбивало русские атаки севернее болот и махнуло рукой на свои брошенные пикеты. Несчастные люди скучились на ветках, как птицы, и погибали там от холода и голода; некоторые в отчаянии кончали жизнь самоубийством. Так длилось несколько дней, и помощь брошенным на произвол судьбы так и не приходила.

В конце концов Павел Лыков-Нефедьев, тогда еще капитан, не выдержал криков, доносящихся из леса. Германцы уже молили русских, потеряв надежду на своих: спасите нас, мы сдаемся! Врагов было жалко — тоже ведь люди, но начальник разведотдела армии подполковник Ирилиус приказал не рыпаться. Подплывете к ним, а они вас из винтовок расстреляют, сядут в вашу же лодку и двинут к своим… Подохнут? Война есть война. Пусть их родное начальство спасает, а вы сидите тихо.

Брюшкин возмутился и поступил по-своему. Без ведома командования он взял большую лодку, посадил в нее гребцами четырех солдат 70-го Ряжского пехотного полка и отправился выручать несчастных робинзонов. Лодка медленно вошла в чащу леса и начала продвигаться вглубь на крики о помощи. Разведчик стоял на носу и кричал по-немецки: мы идем вас спасти, но давайте без глупостей! Бросайте оружие в воду и спускайтесь в лодку, мы вас принимаем и отвозим в наш тыл. Кто не хочет, пусть остается на дереве, не мешает выручать остальных. Ежели какой дурак вздумает стрелять, погубит и себя, и товарищей.

Несчастные «михели», пятый день сидящие без еды, проявили благоразумие. Лишь в двух случаях отыскались герои, решившие воевать до последнего. С верхушки большой ветлы лодку обстреляли из винтовок. Пальцы у героев, видно, уже свело от холода, и они ни в кого не попали. Пришлось сбить их в воду залпами.

В другом месте начальник пикета — офицер — надумал стать героем. Шестеро побросали оружие и по одному спустились в лодку к русским. И там офицер с помощником-унтером напали на ряжцев. Павел был к этому готов и просто вышвырнул обоих за борт. После чего скомандовал уплывать. Через десять минут солдаты упросили его пожалеть дураков, принять их на борт. Капитан сам был не против проявить человеколюбие. Русские вернулись и выудили противников

В остальных случаях германцы были счастливы спастись, пусть даже ценой плена. Еще их очень задело равнодушие командования, которое бросило своих людей в беде и не подало помощи. Русский капитан с риском для жизни снял их с деревьев! А свои наплевали…

Лодка, кроме Павлуки и четырех гребцов, вмещала еще восемнадцать человек. За два дня, делая по пять-шесть рейсов, русские спасли более двухсот врагов. Некоторые целовали разведчику руки и говорили, что век будут молиться за его здоровье. Многие не дождались помощи: баркас проплывал мимо десятков трупов, плавающих в воде лицом вниз… Но не так к операции — Лыков-Нефедьев назвал ее «Дед Мазай и зайцы» — отнесся Ирилиус. Он отстранил капитана от обязанностей заведующего тайной разведкой и подал рапорт командарму, требуя отдать неслуха под суд. Генерал Плеве, выделявший молодого разведчика, не мог ему помочь — он умирал в Москве, как было позднее сказано в некрологе, от переутомления. Выдающийся стратег, «палочка-выручалочка русской армии», отдал войне все силы и сгорел. Пока его коллега генерал Рузский, кавалер трех Георгиевских крестов, ошивался по курортам и лечился от несуществующих болезней…

Судьбу капитана Лыкова-Нефедьева тогда решил главкомзап[26] генерал Эверт. Человек гуманный (что для военных не свойственно), он вызвал провинившегося офицера, выслушал его объяснения и приказал вернуться в армию, исполнять прежние обязанности. Павел продолжил служить в той же должности, вот только его отношения с непосредственным начальником безнадежно испортились. Ирилиус не простил ему своеволия и всячески выживал из разведывательного отделения. Капитан уже собрался написать Таубе: нет ли у него вакансии? Но не успел: у Ирилиуса открылась язва желудка, и он убыл в тыловой госпиталь. Сменивший его офицер обид на Павлуку не держал, и его служба в штарме–5 наладилась.

— Так вот, — завершил свой рассказ Лыков-Нефедьев, — среди спасенных мной германцев было четверо офицеров. Один из них, лейтенант Рюгенер, после случившегося отказался от присяги! Он заявил: мое начальство меня предало, я остался жив только благодаря доброте русских. И теперь готов служить им верой и правдой.

— Тут измена! — категорично заявил статский советник. — Забыть присягу во время войны… Кто предал один раз, предаст и второй. Подумаешь, начальство не послало миноносец снять его с дерева! Слабак!

Сын дал отцу высказаться и дополнил:

— Оскар Рюгенер родился в городе Эпиналь. Это Эльзас-Лотарингия.

Алексей Николаевич задиристо парировал:

— Фамилия у него немецкая.

— Отец германец, а мать француженка.

— Ну… тут надо разбираться.

— Я, папа, уже разобрался. Оскар по профессии учитель, а по самоощущению — француз. Его призвали в ландвер, не спросив желания. Слышал же, что эльзасцы не хотят воевать против своих. Они выдвинули лозунг: «Без нас!» На тех кораблях, которые нам велели охранять, плывут несколько тысяч эльзасцев. Чем он хуже?

— Пусть так, тебе виднее, — сдался папаша. — Ты испробовал его в деле?

— Не единожды. Ответственный, умный, надежный.

Лыков-Нефедьев повозился на стуле и заговорил начальственным тоном:

— Послушайте меня, аксакалы! На Мурман надо ехать не одному, а двоим. Так больше будет возможностей, и есть кому прикрывать спину товарищу. Рюгенера я испытал, он подходит. И поступим мы вот как. Устроим побег полковнику, этому вашему фон цу, причем пойдем в Швецию вчетвером, включая Аусзеера. На самой границе нас попытается перехватить конный пикет, примерно так в версте от обетованной земли. Караул, все пропало! Германский народ в отчаянии рвет на себе волосы. Тут я говорю: камрады, бегите вперед, а я их задержу! Для этого, правда, мне понадобится винтовка. Я стрельну коня, пограничники залягут и начнут отвечать, но так, чтобы помимо. Повернусь я к спутникам, весь такой герой самопожертвования, крикну сквозь слезы: «Передайте привет Фатерланду!» И махну рукой: спасайтесь, а я уж ладно… отвечу за всех…

Старшие переглянулись, и Таубе осторожно произнес:

— Может получиться…

— Может, — согласился с ним Лыков, правда, без особого энтузиазма.

— Точно говорю: хороший план, — с жаром насел на них подполковник. — Я ведь не могу вернуться с ними в Германию. Там сразу вызовут жену пулеметчика, и она раскроет обман. «Обер-лейтенант Матеус» в любом случае должен остаться в России до окончания войны. Вот я и останусь… как офицер, пожертвовавший собою ради товарищей.

— И интересов Кайзеррайха, — поддакнул барон.

— И интересов Кайзеррайха, чтобы сведения о русских конвоях дошли до Берлина. А Оскар Рюгенер покажет себя как человек долга, рисковавший жизнью, чтобы вернуться в строй. Обратно на фронт его после таких испытаний, будем надеяться, не пошлют — пожалеют. Мало ли мест в тылу для заслуженного человека? И Фридрих Гезе получит легендированного помощника.

Последний аргумент добил барона Таубе. Он с одобрением покосился на статского советника и констатировал:

— А хорошо мы с тобой его научили! Голова у Брюшкина не только для папахи. Молодец! Хороший план.

Так, необычайно быстро, возник замысел сложной разведывательной операции. Он требовал доработок, согласований, подбора участников, но эскиз казался удачным. Времени у разведчиков было немного: с августа по октябрь пехотные бригады должны будут сесть на пароходы и отправиться вокруг Скандинавии в Англию и затем во Францию и далее в Грецию.

— Я должен посмотреть на твоего эльзасца, — сказал подполковнику генерал-майор.

— Шлите юз[27], послезавтра будет здесь.

Виктор Рейнгольдович обратился к статскому советнику:

— А ты лети в Петроград как можно быстрее. Могу дать тебе для этого аэроплан.

— Спасибо, я лучше поездом.

— Что так? Через сутки окажешься в столице.

— Лучше поездом, — повторил сыщик, ежась. — Больно они ненадежные, эти твои аэропланы.

— Да я пошутил, не кисни. Поездом, так поездом. Но только нынче же вечером!

Лыков насупился:

— Спешка, помнишь, когда нужна? Только при ловле блох. А не при ловле шпионов. Дай мне сначала два письма за подписью Алексеева, чтобы все власти на местах помогали Лыкову и Азвестопуло. Каждому по отдельной бумаге, на тот случай, если нам придется разделиться.

— Через два часа будут у тебя, — барон, казалось, бил копытом землю. — Что еще нужно от Ставки? Говори прямо сейчас, я начну тыловых крыс палкой гонять, чтобы торопились. Если все получится, я тебе, Лёшка, выхлопочу наконец генеральский чин. Небось, надоело ходить маргариновым превосходительством?

Барон имел в виду расхожее выражение. Лыков восьмой год пребывал в пятом классе Табели о рангах, застряв в чине статского советника. Государь шел на поводу у своей злопамятной супруги. Много лет назад Алексей Николаевич не смог выполнить ее просьбу-приказ отыскать украденную икону Казанской Божией Матери. Нельзя найти то, чего нет…[28] Государыня

— А долго ли мне ходить в белых брюках[29]? — огрызнулся чиновник особых поручений Департамента полиции. — Скинут нашего самодержца пинком под зад, и конец празднику. Спроси у своего приятеля Гучкова, сколько осталось ждать?

Таубе взглядом остановил друга: при сыне не распускай язык. И ответил уклончиво:

— Генералы всегда нужны, они при любом режиме останутся. Так что старайся, и воздастся тебе по заслугам. Эвакуация наших бригад во Францию лежит на столе у государя. Он не сумеет отказать Алексееву, если вы с Азвестопуло справитесь с поручением.

— Который год слушаю подобные обещания. Надо было, как предлагал Степа Белецкий, подружиться с Распутиным. Сейчас бы уже в камергерах ходил… — притворно вздохнул вечный статский советник.

Но барон уже вернулся в серьезное расположение духа и шутки не принял:

— В Петербурге… тьфу, в Петрограде начни с Управления по сооружению Мурманской железной дороги, оно на Гагаринской улице. Возьми там необходимые сведения, и садитесь в поезд до Архангельска. Когда прибудут туда новые военнопленные от Луцкого прорыва, вы уже должны освоиться, сговориться с жандармами, с конвойными офицерами, с контрразведкой. Времени у вас с Сергеем в обрез. Ступай, придешь сюда через два часа за открытыми письмами[30].

— Я начну с получения прогонных денег, — развалился в кресле Алексей Николаевич, не трогаясь с места. — Вы, солдафоны, всегда забываете про этот насущный вопрос. Еще хочу дослушать твой разговор с Павлукой. Дело у нас общее, а вести его придется поврозь. Мне полезно будет знать детали его задания.

Таубе отмахнулся от приятеля и обратился к Лыкову-Нефедьеву:

— Я сейчас подумал, что в первом эшелоне из Дарниц вы с эльзасцем… как его?

— Оскар Рюгенер.

— …Оскаром Рюгенером поедете одни, без Аусзеера. Его мы пришлем следующим эшелоном.

— Почему, дядя Витя?

— Потому, что вы должны успеть завязать отношения с Бреде сами, без капитана. Вотритесь к нему в доверие. Заявите, что вы нарочно попросились на Мурман, чтобы сбежать к своим. И готовы взять с собой и полковника.

— С какой целью? — по-прежнему недоумевал Павел.

— Когда следом за вами явится Аусзеер, он откроется перед фон цу Бреде, что его послала разведка вытащить приятеля кайзера. А тот ответит: мне это уже предлагали два офицера, прибывшие из Дарницы раньше вас. Тогда шпион волей-неволей заинтересуется вами. Захочет проверить, и возникнет трудный для вас момент, особенно для тебя. Соображаешь, почему?

Лыков-Нефедьев ответил:

— Конечно. Пребывание обер-лейтенанта Вильгельма Матеуса не зафиксировано ни в одном лагере для пленных офицеров. Это вызовет у начальства Аусзеера подозрение. Где отирался гвардейский пулеметчик до появления в Дарницком этапном пункте? Туда свозили тех, кого захватили во время Луцкого прорыва. А он пропал без вести год назад.

Разведчики помолчали, потом генерал спросил подполковника:

— Что предлагаешь?

— Из-за склонности к побегу я содержался в штрафном лагере. Есть у нас такие для пленных офицеров Четверного союза?

— Есть. Самый известный находится в местечке Тоцкое вблизи Оренбурга. Там содержатся как раз подобные бегуны. Место невеселое: многие из пленных болеют тифом. Содержатся они в общем солдатском порядке, несмотря на золотые погоны.

— Что такое общий солдатский порядок?

Барон пояснил:

— Офицерам-штрафникам не полагается иметь денщиков — они ухаживают за собой сами. Нельзя выходить за пределы лагеря даже с караулом. Еще им запрещена переписка с домом.

— То, что нужно, — повеселел Брюшкин. — Вот потому моя жена Марта и не получала писем все это время, что муж прозябал в Тоцком. Потом я оттуда сбежал, а попался уже около линии фронта. Меня, Вильгельма Матеуса, присоединили к новым пленным и упрятали в Дарницу.

— А Рюгенер? Он ведет переписку с домашними?

— Нет, по личной прихоти. Скажем, что он сидел в штрафном лагере вместе со мной. Мы на пару сбежали и на пару попались. Будем подкреплять показания друг друга.

— Еще вас спросят, как вы оказались на Мурмане, — поднял другой важный вопрос Таубе. — Ведь пленных офицеров запрещено привлекать к работам, это удел нижних чинов. Ответите на это, что вызвались на Мурманскстройку[31] добровольно, дав в лапу писарю, с которым в Дарницы приехал вербовщик инженер Рагозин. Писарь берет взятки, это факт. А офицеров охотно заманивает дирекция дороги, с целью улучшить управление военнопленными нижними чинами. «Михели» дисциплинированны, слушают своих командиров даже за колючей проволокой. Я узнавал: на разных участках стройки состоит в качестве таких полузаконных посредников пять пруссаков, два баварца и один саксонец. Так что вам найдется с кем перекинуться в картишки…

Виктор Рейнгольдович сбился и начал ворошить волосы на голове с усталым видом:

— Слишком все просто получается. Где-то мы недодумываем. Немчура, она хитрая… Поймают вас на мелочах, на какой-нибудь маленькой нестыковке…

Подполковник возразил:

— В Берлине поймали бы, а на Мурмане у шпионов возможности проверок ограничены.

— Они запросят тот же Берлин, есть ли у них другие офицеры, что сидели в штрафном лагере Тоцкое в одно с тобой время и тоже сбежали, но успешно. Был ли рядом с ними пулеметчик Матеус? Вот ты и сгорел.

— А такие успешные беглецы из-под Оренбурга имеются?

— Не знаю, но скоро узнаю, — пообещал Таубе. — Ну, для первого раза хватит. Идите перекусите, а я займусь открытыми письмами. Ты, Алексей, вернись сюда через два часа, заберешь бумаги и сразу в Петроград. А ты, Брюшкин, проживешь в Ставке еще несколько дней, будем думать над деталями операции. Повторю: времени в обрез, прохлаждаться некогда.

Глава 3

Сборы в дорогу

Лыков с Азвестопуло взяли в департаменте легковой самоход и отправились по инстанциям. Начали они с Российского Общества Красного Креста — РОКК. Именно при нем было создано Центральное бюро о военнопленных. Сыщики прикатили на Инженерную улицу, дом 4, и поднялись по неметеной лестнице на второй этаж. В приемной они увидели симпатичную пишбарышню[32], ловко барабанившую изящными пальчиками по клавишам ремингтона. Сергей фамильярно ей подмигнул и шепнул шефу:

— Какая демимордочка![33]

— Что вам угодно, господа? — деловито осведомилась секретарша. После мобилизации на войну большого количества мужчин секретарские должности все чаще занимали особы женского пола.

— Нам бы кого-нибудь из чиновников, ответить на вопросы по делам военнопленных, — веско заявил Лыков.

— На месте господин Тертышников, начальник отделения по взаимодействию с организациями Красного Креста Центральных держав.

— То, что нужно. Отведите нас к нему.

— Прошу прощения, а как вас представить?

Статский советник

— Тертышников Киприан Самойлович, весь к вашим услугам. Прошу ко мне.

Гости расселись через стол с хозяином, и тот спросил:

— Что желает знать Департамент полиции?

— Нам с коллежским асессором Азвестопуло поручено Царской Ставкой разобраться с ситуацией на строительстве Мурманской железной дороги.

Краснокрестец сразу помрачнел:

— М-да…

— Там действительно так плохо?

— Хуже трудно себе представить, честно говоря… Но какие именно сведения вас интересуют?

— Условия содержания германских военнопленных.

— Именно германских? Австро-венгерские, турецкие и болгарские не требуются?

Азвестопуло оживился:

— А что, у нас и болгары в полоне сидят?

— Да, примерно полторы тысячи. Их захватили на Салоникском фронте.

— А…

Лыков пресек начавшуюся болтовню:

— Начните, пожалуйста, с азов. Какими актами регулируется положение военнопленных?

— Указом государя императора от октября тысяча девятьсот четырнадцатого года, когда впервые появилась эта категория иностранноподданных. Указ утвердил «Положение о военнопленных». Там, в частности, было сказано, что с законными защитниками своего отечества следует обращаться человеколюбиво. Но ни одна из воюющих держав реально подобных обязательств не выполняет.

— Почему, Киприан Самойлович?

Чиновник развел руками:

— Сами посудите. Австро-венгерская армия одна поставила нам два миллиона сто четыре тысячи нахлебников. Как их прокормить и обустроить? Никакой казны не хватит. А добавьте германцев и тех же турок?

— Понятно. Что еще не выполняется из благих пожеланий указа?

— Много чего. Например, Положение говорит, что работы, к которым привлечены военнопленные, не должны быть изнурительны.

Полицейские переглянулись и только покачали головами. Тертышников продолжил загибать пальцы:

— Работы эти не должны иметь никакого отношения к военным действиям. Сами понимаете, Мурманскстройка вряд ли подходит под такое утверждение. Насчет изнурения: время труда регламентируется Законом от тысяча восемьсот девяносто седьмого года. Там сказано, что в летние месяцы это одиннадцать с половиной часов в сутки с двумя перерывами: завтрак — тридцать минут, и обед — полтора часа. Весной и осенью трудятся по десять с половиной часов, зимой по девять. А нормы выработки определяются «Урочным положением» аж от тысячи восемьсот сорок третьего года! Еще при Николае Первом написанном… Ну и… имеют место злоупотребления от устаревших правовых актов. На прокладке упомянутой вами дороги пленные работают круглосуточно, так как начальство очень их торопит. Во время полярной ночи зажигают костры.

— А как там обстоит дело с провиантом? — задал очередной вопрос статский советник.

— В марте этого года наконец-то определили нормы кормового довольствия для рабочих, то есть для привлекаемых к труду пленных нижних чинов. Угодно заслушать?

Чиновник выложил на стол папку.

— Угодно, — подал реплику Азвестопуло.

— Ага. Вот, извольте. Хлеба белого и черного полагается два с половиной фунта в сутки. Реально, конечно, белого там нет совсем, только черный… Крупы — двадцать четыре золотника, приварочного довольствия в виде баранины, свинины или рыбы — фунт с четвертью, соли одиннадцать золотников, овощей свежих шестьдесят золотников, а если сушеных, то четыре. Перца полагается одна шестнадцатая золотника, масла или сала — пять, подболточной муки четыре, чаю одна вторая и сахару шесть золотников[34]. Должен отметить, что начальники работ имеют право в случае необходимости увеличивать дачу, но не превышая при этом норм для контрактных рабочих.

— А когда возникает такая необходимость? — поинтересовались сыщики.

— Когда люди слабосильные, или больные, или призваны на сверхурочные работы.

Алексей Николаевич подбросил вопрос, который сильно его интересовал, намного больше, чем нормы выдачи подболточной муки:

— Говорят, на Мурманскстройке кроме нижних чинов есть еще и пленные офицеры?

— Есть, — подтвердил чиновник. — Восемь или девять, точными данными Красный Крест не располагает. Среди них имеется даже один полковник!

— А как они там оказались? Ведь Гаагская конвенция запрещает использовать офицеров на принудительных работах.

— Принудительно и впрямь нельзя, но эти люди вызвались добровольно. Раньше возникали конфликты между конвоем и пленными, дело доходило до мер физического воздействия. Пошли жалобы в Международный Красный Крест, Россия получала упреки. Тогда Военное министерство и разрешило Управлению строительства дороги привлекать желающих офицеров в качестве помощников начальников конвойных команд. И после этого конфликты прекратились.

— А офицерам тоже выдают баранину, перец и чайное довольствие по нормам?

— Нет, господин статский советник, они подпадают под другое Положение, от тысяча восемьсот девяносто девятого года. Штаб- и обер-офицерам вместо кормового довольствия полагается денежное: первым девятьсот рублей в год, а вторым шестьсот[35]. Генералам и адмиралам установлено содержание полторы тысячи рублей. Правда, ни одного германского генерала или адмирала в русском плену пока нет.

— Вдруг попадется какой, — подхватил Азвестопуло. — Поймают дурака в лампасах, а у нас уже и нормы денежного содержания для него прописаны! А уж когда мы возьмем Берлин…

— Последний вопрос, Киприан Самойлович, и мы уйдем, — прервал зубоскальство помощника Лыков. — Какова смертность военнопленных на Мурманскстройке?

Тертышников смутился:

— Это лучше спросить в Управлении строительства, они точно знают. А мы как Красный Крест такими цифрами не располагаем.

— И не пытались располагать? — жестко спросил Алексей Николаевич. — Их там, как мы слышали, прямо в насыпь закапывают. И рельсы сверху кладут.

— М-м… начальство не ставило передо мной такой задачи…

— Понятно, — Лыков поднялся со стула и протянул чиновнику руку. — Благодарю за содействие. Честь имею!

Сыщики вышли на панель. Сергей хотел что-то сказать шефу, но вдруг мимо них в парадное зашли двое мужчин в летних пыльниках, из-под которых высовывались незнакомые серые мундиры. Незнакомцы тихо переговаривались между собой по-немецки!

— Это же наши клиенты, — опешил грек. — Дойче официрен, сукины дети! И спокойно гуляют по столице без конвоя. Как у вас с языком Шиллера и Гёте?

— Поляки бы сказали, что знание немецкого языка у меня кельнерское[36]. Пиво заказать могу. А что?

— Пойдемте обратно и схватим их за тазобедренный сустав: кто такие, почему без надзора?

Сыщики вернулись в присутствие и взяли в оборот швейцара: куда делись те двое, что сейчас вошли, и часто ли тут обретаются подобные личности? Дядя начал что-то объяснять, как вдруг Алексей Николаевич увидел сквозь стекло двери знакомую фигуру. Филер Петроградского охранного отделения топтался у входа. Лыков за рукав вывел помощника на улицу:

— Здорово, Урюпкин!

— Здравия желаю, ваше высокородие!

— Ты не тех ли двух германских офицериков пасешь?

— Так точно. Один-то не офицер, а военный врач, а второй, точно, лейтенант фон Бреннер. Сдернули господа из Барнаула, из лагеря, и второй день гуляют по Петрограду. Вчера заходили в шведское посольство, и откуда-то у них после этого появились деньги.

— Ясное дело, откуда, — завелся

— Не сядут теперь, — успокоил его статский советник. — Видишь, Урюпкин за ними присматривает. Не все еще сгнило в системе.

Сыщики сели в поджидавший их «Адлер» и отправились на Гагаринскую улицу. Вдруг, когда они проезжали мимо Соляного городка, шофер, запасный ефрейтор Быкадоров, сказал Лыкову:

— За нами следует какой-то мотор.

— Ну и что? — не понял Алексей Николаевич.

— Он увязался еще по пути в Красный Крест.

Лыков обернулся:

— Это вон тот черный, с серебристым радиатором?

— Да, модель «Оверланд».

Статский советник покосился на Сергея:

— Кто это может быть?

— Например, германцы, которые обиделись на нас за потопленную подводную лодку.

— Никто еще не доказал, что она утонула. Ушла в глубину, только ее и видели.

— Но складочное место мы с вами разорили, — напомнил Азвестопуло. — Они могли затаить обиду и на это.

— Двух чиновников Департамента полиции в Петрограде преследуют германские шпионы? Бред.

— А давайте у них спросим, — предложил коллежский асессор.

— Мы спросим, — с угрозой в голосе заявил Лыков. — Мы сейчас так спросим!

Авто остановилось у входа в Управление строительства дороги.

— Бакадоров, ты при оружии?

— Никак нет, ваше высокородие. Я же дома!

— Вот, возьми мой браунинг и будь наготове. Когда начнется, беги к «Оверланду» и помоги нам.

— Слушаюсь.

Сыщики выбрались из мотора и зашли в подъезд. Алексей Николаевич поманил швейцара:

— Полиция. Где здесь другой выход?

— Вон по тому коридорчику и направо до конца, вашескородие.

— Куда ведет, во двор?

— Ага, а там калитка на улицу.

Департаментские торопливо зашагали в указанном направлении, статский советник зло раздувал ноздри. Они выбрались на Гагаринскую. Подозрительная машина оказалась прямо перед ними. Лыков распахнул заднюю дверь и рявкнул:

— Кто такие? Чего надо?

И полез внутрь. Сидевший там человек, обладатель широченных плеч, сначала растерялся, но быстро нашелся. Он цапнул сыщика за шею, дернул на себя так, что только ноги остались на улице, и принялся душить. Хват был столь сильный, что у чиновника особых поручений потемнело в глазах. Но и он думал не долго: обнял противника за плечи, уперся и стал извлекать его наружу. Тут же его взял за воротник второй из сидевших на заднем сиденье, и энергично потянул в машину.

Дело приняло дурной оборот: два крепких парня затаскивали статского советника в «Оверланд». Если получится, шофер даст газ и увезет пленника на край города, где его прирежут. Но раздались крики с другой стороны: Азвестопуло напал на водителя и стал охаживать его рукояткой пистолета по голове. А Лыков собрал все силы, ухватил плечистого под мышки, уперся коленом, рывком выдернул противника наружу и швырнул себе под ноги. Раз! Дюжий незнакомец получил сверху удар в темя и распластался на тротуаре. А подоспевший Быкадоров пинками выкинул следом и второго. Третьего с разбитой в кровь головой присоединил к пленникам Азвестопуло. Победа…

Лыков стоял, тяжело дыша и приходя в себя, а сам разглядывал обидчиков. Указал на здоровяка помощнику:

— Это Сила Силыч, судя по приметам. Второго не знаю, а шофер по наружности немец.

— Какой еще Сила Силыч? — недоуменно воскликнул грек.

— Эх ты, телепень![37] Надо внимательнее читать разыскные формуляры. Перед тобой налетчик Руфин Зачепа, самый сильный фартовый из тех, что находятся в циркулярном розыске. И впрямь дюжий юноша, чуть меня не придушил.

— Ах он, гад! — Азвестопуло пнул налетчика каблуком в лицо так, что голова мотнулась в сторону.

— Не бей, он без сознания.

Сергей стал ругаться на родном языке. Лыков был вынужден остановить его:

— Перестань сквернохульничать.

— Нет такого слова, а говорят: сквернословить.

— У Гоголя в «Шинели» есть.

— Так он когда жил?! Архаизм!

Два сыщика препирались, Быкадоров в недоумении слушал их диалог, а пленники тем временем пришли в себя. Статский советник внимательно рассмотрел второго и ткнул в него пальцем:

— Кажись… кажись, это Мотька Реалист, по паспорту Матвей Буланкин, по профессии взломщик. Но я не уверен.

Лежа на тротуаре, фартовый подтвердил писклявым голосом:

— Да, я Мотька.

— Вот! — обрадовался Алексей Николаевич. — Не голова у меня, а правительствующий Сенат!

Коллежский советник нагнулся над Мотькой:

— Вы чего, дураки, за нами ездили?

— Вот он нас нанял, — указал на шофера взломщик. — Проследить и затем взять в ножи.

— Немец?

— Как есть немчура, а от денег у него карманы рвутся, вот мы и соблазнились.

— Мотька, — удивился статский советник, — ведь и ты, и Сила Силыч не убийцы. Сила дергач[38], а ты вообще по столёвской части[39]. Как же вы подписались на мокрое дело, а немец вам поверил? Убить Лыкова дело трудное, вам явно не по зубам.

— А мы того… выдали себя за гайменников[40]. Состроили страхолюдные рожи, «михель» и купился. Деньги шибко нужны, куда было деваться?

И добавил осторожно:

— А вы Лыков? Тот самый?

Шофер слушал и скрипел зубами. Назваться он отказался и документов при себе не имел.

Алексей Николаевич зашел в управление дороги, телефонировал в Департамент полиции и вызвал дежурную команду. Через четверть часа фартовых и неизвестного отправили на опознание в ПСП[41]. Лыков пообещал Кирпичникову[42] заехать через два часа и решить, что делать с арестованными. Нападение на полицейских в высоких чинах — не шутки, за это полагаются арестантские роты. Но еще интереснее было, кто и зачем подослал блатных убить двух сыскарей. Однако отвлекаться на лжемокрушников было некогда. Требовалось быстро собрать необходимые справки и выезжать в Архангельск.

Полное название учреждения на Гагаринской, которое они посетили, звучало длинно: Управление по сооружению железнодорожной линии Петрозаводск — Сорока и Мурманской железной дороги. Руководящий непосредственно стройкой инженер Горячковский жил постоянно на Мурмане, а здесь сидел второстепенный технический персонал. Департаментские наудачу спросили, кто сейчас свободен, и их провели к столоначальнику Поташнику. Седовласый еврей, маленький, печальный, даже обрадовался посетителям:

— Наконец-то кто-то кроме Министерства путей сообщения заинтересовался этим вопросом. Ведь там творится какой-то адский сумбур. Они хоть и враги, но все же люди. А мы их вгоняем в гроб не со зла, а словно бы нечаянно, по глупости.

— Много уже вогнали? — задал первый вопрос статский советник.

— Кто же вам ответит честно? Знаю лишь, что счет покойникам идет на сотни. А еще цинга. Некоторые формально еще живые, но, когда вы доедете до Сороки или Кандалакши, уже отдадут концы.

Столоначальник смотрел на сыщиков, словно хотел им сказать: вмешайтесь, спасите несчастных пленных!

— Мы попробуем что-то сделать, — буркнул Алексей Николаевич. — А вы помогите нам разобраться, что там за порядки такие. Вроде бы не в русском обычае бить

— Насчет национальностей сказать трудно, их регистрируют чаще по вероисповеданию. Вас кто именно интересует?

— Исключительно германцы.

— Понял.

Поташник зашелестел бумажками и начал вводить сыщиков в курс дела.

— Германцы сдаются в плен хуже всех, поэтому их немного. Первые прибыли еще в прошлом году. Их уже почти не осталось…

— Умерли? Неужели все?

— Большую часть отправили обратно в сибирские лагеря для рекреации. Цинга и непосильный труд сделали их практически нетрудоспособными. Некоторые умерли, примерно семь десятых процента. А некоторые сбежали.

— Много бегут? — оживился скучающий Азвестопуло.

— На сегодняшний день двести сорок три человека. Отдельные, правда, вернулись. Не сумели дойти до границы, истощились и явились с повинной обратно. Но те, кто дошел, сильно подпортили нам репутацию.

— Кому нам?

— Российской империи, — с вызовом ответил еврей.

— Прошу пояснить, — подчеркнуто корректно попросил Лыков.

— Извольте. Когда в Германии стало известно о тех ужасных условиях, которые сложились на Мурманскстройке, поднялся международный скандал. Кайзер приказал ответить репрессиями против русских пленных, в первую очередь офицеров. Пятьсот из них были перемещены в болотистую местность близ города Штрёэн, это в Вестфалии. Их лишили офицерских привилегий и пригрозили запретить переписку с домом и получение посылок. Когда об этом сообщили нашему государю, тот велел ответить тем же. И пятьсот уже германских офицеров поместили в штрафной лагерь Тоцкое, печально известный эпидемиями сыпного тифа. Неизвестно, как далеко может зайти это взаимное озлобление, но дипломаты начали переговоры друг с другом. Все надеются, что два государя отменят глупые прижимы и пленные вернутся в первоначальное состояние. Но пока не вернулись.

— А германцы, что строят дорогу, продолжат умирать? Или о смягчении там условий дипломаты тоже договорились?

— Вроде бы да, — ответил Поташник. — Ходят разговоры, что наверху принято решение не злить больше кайзера, а быстренько достроить дорогу и всех выживших пленных вернуть в лагеря. К Новому году на Мурмане якобы не останется ни одного германца.

Сыщики переглянулись: успеют ли они завершить к этому времени свою операцию? Алексей Николаевич раскрыл блокнот:

— Сколько их там сейчас?

— По отчету вчерашнего дня, пять тысяч сто сорок человек, из них девять офицеров.

Департаментские встали:

— Спасибо за беседу, честь имеем!

Закончив с расспросами разных ответственных лиц, сыщики поехали на Офицерскую улицу в ПСП.

Аркадий Аркадиевич Кирпичников возглавил столичную сыскную полицию в марте 1916 года и имел невысокий чин коллежского асессора. Он сменил знаменитого Филиппова, который был действительным статским советником и весьма авторитетным человеком. Владимир Гаврилович руководил сыском двенадцать лет! Кирпичников, пришедший на его должность из далекой Пензы, конечно, не мог полноценно заменить такого выдающегося специалиста. Ему было трудно, да еще война смешала карты. Город наполнили беженцы, дезертиры заселили окраины, часть полицейских была призвана под ружье. Лыков понимал сложное положение новичка и, как мог, помогал ему. Поэтому Аркадий Аркадиевич принял департаментских сразу.

— Господа, мы их рассадили порознь и без вас не допрашивали. Правильно сделали?

— Правильно. Мы с Сергеем Маноловичем подозреваем, что ребят подбили германские агенты с целью отомстить за прошлое дело. Если так, передадите их в контрразведку, пусть там с ними валандаются. У вас, поди, своих дел хватает.

Коллежский асессор, услышав это, обрадовался: забот у него действительно имелось выше крыши. Однако вызванный на допрос Зачепа озадачил сыщиков. Он подтвердил, не думая запираться, что подрядился с неизвестным ему немцем проследить за двумя фараонами, а потом подкрасться и убить их. За эдакий подвиг «михель» обещал ему и Мотьке Реалисту по двести рублей, из которых по сотне выдал в качестве задатка. Однако никакого покушения фартовые делать не собирались. Они задумали последить за авто, которое филировал германец, а потом… ограбить его самого. Отобрать все деньги, что найдут (а лопатник[43] у нанимателя был толстый), накостылять по шее и убежать. Пусть потом ищет их в миллионном Петрограде…

Все бы так и случилось, если бы Лыков не напал на них первый, да еще и применил силу. Теперь выходило, что двое темных людей всего-навсего катались вслед за департаментскими на машине, а их схватили и помяли. Не пришлось бы еще и извиняться перед блатными ребятами…

Продолжая сомневаться, Алексей Николаевич вызвал на допрос Буланкина, и тот слово в слово повторил рассказ подельника. Новенькие банкноты в сто рублей были обнаружены у обоих при обыске и подтверждали показания. Мотька при этом жаловался на ссадину на спине, полученную во время свалки, а Сила Силыч постоянно ощупывал на голове большую гематому. Выходило ни то ни сё: вместо героического ареста преступников полицейские отлупили неповинных людей. Конечно, они в розыске и сядут обратно за решетку, но… Никто всерьез на Лыкова с Азвестопуло не покушался, а они превысили власть.

В конце концов статский советник усадил фартовых перед собой и душевно сказал:

— Похоже, мы погорячились. Но ведь вы дали повод: повисли у государевых людей на хвосте!

— Мы понимаем, — закивали дергачи. — Война, а тут еще германец…

— Именно! Формально считать, вы продались шпионам! И обещали зарезать двух чинов полиции. Нехорошо…

— Но мы же обмишурить их хотели, ваше высокородие! Пообещать и не сделать.

— А как ты докажешь это в контрразведке, Сила Силыч? Германец-шоффер с обиды за измену оговорит вас, и кранты!

Богатырь сник:

— Че делать-то, ваше высокородие? Прель-стились деньгами, а сейчас нам шибеница[44]? Да еще на Лыкова напасть… Кабы я знал, что вас хочет наказать германец, Лексея Николаича, я бы его самого придушил! Нешто смертельная казнь нам?

— По законам военного времени по головке не погладят, — уклончиво ответил Азвестопуло. А шеф добавил:

— Как пошлют боярку караулить[45], станешь локти кусать, а поздно!

Фартовые подавленно молчали, прокручивая в голове страшные последствия своего легкомыслия. Лыкову стало их жалко, и он смягчил тон:

— Ладно. Хоть вы и поступили, как долдоны, я вас прощаю. Вижу, что не врете…

— Ей-ей не врем, хотели лишь словчить малость!

— Значит, так. Я человек не злой…

— Все блатные об вас уважительно говорят! — взвыли горе-покусители.

— …и не буду предъявлять обвинения в шпионаже. Сейчас дадите показания следователю про то, как вас германский агент вербовал на террор, и езжайте в домзак отбывать за прежде содеянное. Там вологодки[46] жирные, по пяти на фунт! Когда будет над шпионом суд, дадите показания под присягой.

— Век на вас молиться будем, ваше высокородие! Точно по тюрьмам звонят, что Лыков человек справедливый!

Вдруг Сила Силыч спросил:

— А деньги, по сотне, что мы заработали, не отберут?

Статский советник на секунду замялся, потом полез в карман

— Именно эти билеты останутся в полиции как вещественное доказательство попытки подкупа. Но вот вам от меня такие же за проявленный патриотизм. Благодаря вам был пойман крупный германский шпион!

Фартовые зарделись и пошли писать показания. А сыщики вышли на панель и пешком направились к Львиному мостику. Азвестопуло давился от смеха. Шеф взял его за пуговицу и сказал:

— Ты после Колымы богач, поэтому с тебя сто рублей.

— Но…

— А если бы они жалобу подали в прокурорский надзор?

Грек взъерепенился:

— На кого, на Лыкова? О котором во всех тюрьмах звонят, что он справедливый?

— Но я Силе Силычу циферблат[47] испортил.

— Так ему и надо! — одобрил помощник.

Шеф не унимался:

— Люди деньги заработали, так просто они бы от такой суммы не отказались.

— Еще как бы отказались. Иначе — на виселицу. Скажите честно, что стало вам их жалко.

— Пусть так, жалко стало, да.

— Почему я должен платить за вашу жалость? Ушли бы они и без денег, довольные, что легко отделались.

— То есть ты отказываешься возвращать мне свою долю? Эх… Воспитываешь из тебя порядочного человека, воспитываешь, а потом — раз! — и все без толку.

Азвестопуло надулся, вынул из кармана деньги, сунул их в руку начальству и быстрым шагом двинулся к бирже извозчиков. Лыков любовно разгладил «катеньку»[48], убрал в бумажник и крикнул в спину помощнику:

— Я на Знаменскую, сдам им шпиона.

Грек даже не обернулся.

Алексей Николаевич ухмыльнулся и поплелся следом. Шеф и помощник сели в разные пролетки и уехали каждый в свою сторону.

Статский советник ввалился на Знаменскую, 32, в контрразведывательное отделение штаба Петроградского военного округа на театре военных действий. Он пошел по комнатам, пожимая руки офицерам. Лыков знал тут всех, начиная с посыльного. Но сегодня сыщика интересовал только полковник Продан, исполняющий обязанности начальника отделения. Игорь Алексеевич был давним его приятелем, статского советника и полковника связывали общие дознания.

Приятели обнялись, Лыков потребовал чаю. Получив стакан, спросил у хозяина кабинета:

— Шоффера к тебе прислали?

— Которому твой Серега голову разбил? Прислали.

— Допросить успели?

— Успели, но нельзя сказать, чтобы с успехом.

Продан раскрыл папку, лежащую на столе:

— Личность установить смогли. Звать твоего обидчика Макс Бронфенбренер. Рижский немец, эвакуант. Российский подданный, окончил политехникум, от воинской повинности освобожден по причине плоскостопия. Служил в Рижском порту сметчиком, потом поступил экспедитором в Соединенное транспортное акционерное общество. После оставления нами Риги общество перенесло свои операции в Архангельск.

— Что это за общество?

— Весьма любопытное, Алексей Николаич. В числе служащих только один православный, некий Горанский, на мелкой должности. Еще русские мальчик и женщина-прислуга. Прочие имеют такие фамилии: Экке, Клейн, Реннквист, Раабе, Шульц, Грундман, Таммеот. Жители прибалтийских губерний, не то немцы, не то латыши, хрен разберешь…

— В такой компании шпиону легко затеряться.

— И не выдадут, — подхватил полковник.

— Погоди, — остановил его сыщик. — Так мой обидчик из Архангельска сюда приехал? А кто его отпустил в военное время? Там сейчас наплыв грузов, портовые служащие ночами не спят.

— При нем нашли командировочное предписание. Вроде подлинное… Вызван в Министерство промышленности и торговли насчет доставки материалов для возведения новых причальных приспособлений. Хозяйство расширяют, идет большое строительство. На территории морского торгового порта и вокруг него образовали пять военно-грузовых районов. Глубины на фарватерах довели до семи целых четырех десятых метра. Усилили перегрузочную технику. Архангельск сейчас — главные торговые ворота империи! Екатерининскую гавань хотят тоже толкнуть, которая не замерзает, но покуда она отстает. Тянут на Мурман железную дорогу, пленных нагнали страсть, однако условия очень трудные, сроки постоянно срываются.

Игорь Алексеевич взялся за свой стакан с чаем и покосился на гостя. Тот задумчиво сказал:

— Я собираюсь в Архангельск согласно распоряжению Алексеева. А сюда приезжает человек именно оттуда, чтобы меня убить. Возможно ли такое совпадение?

— Таких совпадений, Алексей Николаич, не бывает.

— Вот и я так же считаю. Плохо дело. Откуда германцы узнали о моей командировке к Белому морю?

Контрразведчик смотрел на сыщика сочувственно:

— Во что ты опять вляпался?

— На Черном море разорил их складочное место, куда они диверсантов высаживали с подводных лодок. Не иначе, ребята обиделись.

— А в Архангельск зачем едешь?

— Не столько туда, сколько на Мурман. Пленные бегут как тараканы, скоро некому станет дорогу строить.

Продан недоверчиво хмыкнул:

— С каких пор Департамент полиции занялся пленными? Ну, не хочешь говорить, не надо. А пленные действительно бегут, счет уже идет на сотни. И как ты их остановишь? Натянешь колючую проволоку вдоль всей границы с Норвегией? Так они через Финляндию драпанут.

Опытный офицер понимал, что его приятель недоговаривает. Но и не очень настаивал узнать правду. Меньше знаешь — лучше спишь…

— Кто на Мурмане занимается контрразведкой? Архангельское ГЖУ?

Продан покачал головой:

— Они только собираются открыть жандармский пункт в тех местах. Слышал? Решено преобразовать поселок в Семеновской бухте, который соединит морские перевозки с железнодорожными, в город. Даже название Трепов[49] уже придумал: Романов-на-Мурмане. Будет город, будет и жандармский пункт. А пока шпионов на берегах Кольского залива ловит исправник Александровского уезда Рудаков.

— В единственном числе?

— Не совсем так, Алексей Николаевич. Есть еще «чугунки»[50]. Рельсы в поселке уже имеются, и, хотя до Петрозаводска они еще не проведены, Петроградское ЖПУЖД[51] учредило там свой пункт. Небольшой, пять унтер-офицеров и поручик Изжогин. Но хоть что-то.

— А вы там разве не представлены? Русский Север чуть не весь объявлен на военном положении, и нет военной контрразведки?

— На бумаге она существует, — сдержанно ответил полковник. — Так и называется: Беломорское контрразведывательное отделение. Подчиняется штабу Шестой армии Северного фронта, находится в Архангельске. И начальник имеется, штабс-капитан Петров. Только в штате у него полтора писаря и никого более. Какой от него толк? Лучше обратись к «чугункам».

Лыков понял, что его беготня по инстанциям сегодня продолжится. Надо идти к очередному полковнику — Запасову. Дмитрий Иннокентьевич уже год, как возглавлял столичное управление железнодорожной полиции. ЖПУЖД занималось контрразведкой по всем дорогам, включая полосу отчуждения. Имело свою агентуру, вело дознания, руководило охраной военнопленных. Азвестопуло называл Запасова «любимый жандарм Лыкова». Что ж, первая хорошая новость за сегодняшний день. Дмитрий Иннокентьевич в лепешку расшибется, но другу поможет.

— Но что там шоффер? — спохватился статский советник. — Он признался, что нанял двух бандитов с целью убить меня и Сергея?

— Нет, конечно. Дурак только признается в подобном, учитывая военное время.

— Однако у нас есть свидетельские показания фартовых.

— Бронфенбренер заявил, что это оговор, — предсказуемо ответил полковник.

— Два голоса против одного — уже доказательство.

Игорь Алексеевич улыбнулся:

— У

— Ну-ка дай соображу, — Лыков уставился на секунду в потолок, а потом предположил: — Вы сверили номера купюр из его бумажника с номерами тех сотенных, что нашли у фартовых?

Продан чертыхнулся:

— Сообразил… Я думал, что один такой умный. Да, мы сверили номера и серии билетов. Глупые германцы, их подводит собственная аккуратность. Ты прав: две сотни, что Бронфенбренер выдал твоим громилам, имеют схожие номера с оставшимися восемью сотенными билетами, которые хранились в бумажнике шоффера. Номера последовательны! Шпион взял с собой тысячу из одной банковской пачки. Даже не перетасовал.

— Попался!

— Попался, — согласился с сыщиком контрразведчик. — Это серьезная улика. За умысел убийства полицейского чина в совокупности со шпионажем — виселица. На этом можно сыграть.

Алексей Николаевич поднялся:

— Ты играй, а я поеду в Архангельск. Генерал-адъютант Алексеев велел спешить. Поезд отправляется сегодня ночью. Держи меня в курсе дела. Если рижанин назовет своих начальников, явки-пароли и прочее — срочно телеграфируй.

— Куда?

— А черт его знает. Шли в Архангельское ГЖУ, они разберутся, где искать нас с Азвестопуло. Не утонем в Белом море — привезу тебе оттуда гостинец: большую треску!

Алексею Николаевичу приходилось спешить: до отъезда за полярный круг оставалось лишь несколько часов. Поэтому его беседа с Запасовым длилась недолго. Дмитрий Иннокентьевич подтвердил, что мурманское побережье входит в район его юрисдикции. Но только лишь в той части, где проложены рельсы. Они уже имеются в Семеновской бухте, что в десяти верстах севернее города Кола, в южном колене Кольского залива. Там прямо у воды вырос удивительный поселок, в котором бок о бок живут железнодорожники, военные моряки и строители будущего порта. Место уже прозвали «Вторые Дарданеллы»! Имея в виду, что первые закрыли турки…

— Сейчас с двух концов идет прокладка новой дороги, — Запасов указал другу на карте участки строительства. — Обещают соединиться к концу текущего года, но я не уверен… Места уж больно дикие.

— А кто строит, военнопленные?

— Не только. Там Вавилон настоящий, скажу я тебе! Сто тысяч русских отходников, набранных в губерниях европейской части России. Есть даже полторы тысячи девиц!

— Чем в тех местах занимаются девицы? — удивился сыщик. — Сам только что сказал, что места дикие.

Запасов пожал плечами:

— Завербовались. Прачками, горняшками[52] к господам инженерам, сторожихами на перегонах…

— А кто пустил туда отходников? Война идет, всех без разбора гребут на фронт, единственных сыновей у родителей забирают, а тут сто тысяч пристроились в тылу.

Запасов даже обиделся:

— Мурманская железная дорога имеет важнейшее значение! Без снарядов и патронов война остановится. Отходники из числа ратников получают отсрочку от призыва. Правда, многие через неделю-две сбегают. Снабжение дрянь, одежда не по климату, труд каторжный… Если выработаешь урок, получишь много, если пятьдесят-шестьдесят рублей. Вот мужики и делают ноги.

— С русскими понял, а кто еще машет кайлом?

— Пять с половиной тысяч финляндцев. Эти капризные, к русскому бардаку не привыкли и тоже часто уходят домой. Кстати, отмечены случаи, когда они продают свои паспорта военнопленным. И те с чистыми документами едут даже в Петроград, оттуда в Гельсингфорс и затем через Швецию домой, в Германию. Слыхал про австрийского полковника графа Лубенского? Отсюда сдернул, стервец, из столицы! И никто его не опознал.

Лыков сделал пометку в блокноте и продолжил расспросы:

— А сколько там пленных?

— Погоди с пленными, — отмахнулся жандарм. — Сначала с остальными разберемся. Например, прибыли две тысячи киргизов из Семипалатинской области.

— Если из Семипалатинской, то это казахи, — блеснул информированностью статский советник. Но его приятель возмутился:

— Какие еще казахи? Нет такого народа, а есть киргиз-кайсаки, если говорить буквой закона.

Лыков вспомнил Якутск, ссыльного Булата Мукушева, который называл себя казахом[53], но спорить не стал:

— Валяй дальше.

— Дальше? Едут к нам десять тысяч маньчжур, они же китайцы. Часть уже приехала и, как ты выразился, машет кайлом. Мои подчиненные сообщают, что работают китайцы вдвое лучше русских.

— А платят им тоже вдвое больше?

— Платят как раз меньше, несмотря на хорошую выработку, — нахмурился полковник. — Кто еще? Ага, имеются две тысячи канадцев. Прибыли самыми первыми, еще когда подряд на Мурманскстройку взяли англичане. В прошлом году дело было. Англичан тех пинком под зад — не справились. И канадцы почти все вернулись за океан, а эти упрямцы остались. Кого забыл? Солдат, вот кого. На работах по укладке трудится в поте лица Пятьдесят третий военно-рабочий батальон, состоящий из шести военно-рабочих рот. Они улучшают путь после того, как рабочие уходят вперед. Там много недоделок, вот солдатики их исправляют. Еще имеется один эксплуатационный и два железнодорожных батальона, эти профессионально доводят дорогу до ума.

Запасов сладко потянулся, воздев кулаки вверх, и сам себя спросил:

— Кого я еще забыл?

— Пленных, — напомнил ему Лыков. — Сколько их там? Скажи уже.

Жандарм погрустнел:

— Алексей Николаич, я тебе сейчас открою военную тайну, только ты никому ее не выдавай.

— Ну?

— Никто не знает, сколько там пленных.

— Даже ты? — поразился сыщик.

— Даже я.

— А мне сейчас некий Поташник из управления Мурманскстройки сообщил точные цифры. У них там будто бы каждый сосчитан и состоит на учете.

— Врет твой Поташник. На бумаге у него одно, а в жизни другое.

— Тогда расскажи, как в жизни.

Запасов стукнул по столу кулаком:

— Как я тебе скажу то, чего никто не знает? Цифры все гуляют. Военнопленных присылали партиями, начиная с мая прошлого года. Сначала из Сибири, но у них дело не пошло, и многие заболели и даже умерли. Вот!

Он порылся в столе и вынул документ:

— Самая первая партия прибыла в Семеновскую бухту в мае пятнадцатого года. В ней было восемь тысяч человек. А к июню этого года шесть тысяч семьсот из их числа были эвакуированы в связи с тяжелыми заболеваниями, крайней степенью истощения и полной неспособностью к работе!

Полковник чуть не кинул документ в лицо приятеля:

— Сообразил? Убыль за год по болезни составила восемьдесят четыре процента. А сколько из оставшихся семнадцати процентов умерло и эвакуировано в Кольскую землю, в бумаге не написано.

Двое мужчин какое-то время смотрели друг на друга и не решались заговорить. Потом Лыков протянул:

— Да…

Про себя он подумал: куда же послали меня Таубе с Алексеевым? Уже третий человек за сегодня говорит мне, что там ад. Все это знают, но ничего не предпринимают. А я, статский советник из Департамента полиции, чем смогу облегчить участь тех несчастных?

Но вслух он сказал:

— Все же, сколько там пленных хотя бы приблизительно?

— Около сорока тысяч.

— Меня интересуют исключительно германцы.

— Их четыре тысячи, может быть,

— А ты знаешь, что среди этих добровольцев есть разведчики, которых послало туда их командование? — ошарашил друга Лыков.

— То есть?

— То есть с целью организовать побеги, акты саботажа, собирать шпионскую информацию, следить за теми, кто забыл присягу.

— Ты уверен в своих сведениях?

Статский советник подсел к приятелю и рассказал ему о своем новом задании. Максимально полно, недоговаривая лишь о Буффаленке. Ясно было, что помощь жандармов сыщикам понадобится, и глупо было бы скрывать от полковника суть операции. Открытый лист подкрепил рассказ чиновника особых поручений.

— Однако… — глубокомысленно подытожил Запасов. — Три бригады, сорок пять тысяч душ…

— Пятьдесят пять, считая с эльзасцами и южными тирольцами.

— Ну и влип ты. Китченера утопили и не поморщились, а тут десятки кораблей — бей на выбор!

— Не каркай, а лучше дай мне связь с этим твоим поручиком. Как его?

— Изжогин Матвей Сергеевич. Достойный офицер, на своем месте.

— Достойный, — повел бровью сыщик. — А что германцы внедрили к пленным своих шпионов, ты услышал от меня, а не от него.

Жандарм промолчал.

— Действовать нам с ним придется согласованно, — смягчил тон Алексей Николаевич. — Сообщи Изжогину суть нашего с Сергеем поручения и прикажи помогать.

— Само собой.

— Понадобится организовать управляемый побег, а перед границей устроить спектакль.

— Сделаем.

— Нужны пограничники на конях. Есть там такие?

Запасов ответил, не задумываясь:

— Беломорская пограничная сотня пешая. Но есть еще Петроградский пограничный конный дивизион, возьмем пикет оттуда.

— Агентуру среди пленных имеешь?

— Раньше была, когда работали югославяне, — Запасов досадливо поморщился. — Чехи с русинами за дополнительный паек сообщали много интересного. Но приходили все новые партии, а старые болели и умирали. Теперь в бараках поселились мадьяры и австрийцы, эти доносить не хотят.

Алексей Николаевич посмотрел на часы и встал:

— Пора. Ну, пожелай мне удачи.

Глава 4

Первые знакомства

Архангельск встретил питерцев занудным мелким дождиком. Железнодорожный вокзал находился на левом берегу Северной Двины, а сам город — на правом. Гости подъехали к пристаням и увидели два парохода. Маленький чистенький № 4 Финляндского общества предлагал перевезти в город за пять копеек, а угрюмый № 20 компании Постникова — за двадцать. Все приехавшие сели на финляндца, и сыщики последовали их примеру.

Когда открылся вид на город с реки, командированные невольно залюбовались. Длинная набережная фланкировалась слева сразу четырьмя храмами, а справа — монастырем. Между ними тут и там виднелись колокольни, осанистые корпуса общественных зданий, зеленел городской сад. Картина была бы еще живописнее, если бы не лес мачт, загораживающий ее. Весь правый берег Северной Двины в черте Архангельска оказался превращен в порт. Большие пароходы стояли вперемешку с рыбацкими шхунами. Ширина реки была здесь не менее полутора верст, и все пространство воды было заполнено разными лодками, дощаниками, каюками, шитиками и другими суденышками, названия которых гости не знали. Низкорослые буксиры с непропорционально высокими трубами тянули бесконечные ленты плотов. Лыкову это напомнило Волгу с Окой в родном Нижнем Новгороде во время ярмарки, только здесь главенствовали океанские громады.

Питерцы вышли на пристани и наняли извозчика. Велели доставить их в лучшую гостиницу и вскоре оказались в «Троицких номерах» на главной улице губернской столицы — Троицком проспекте. Заселились, умылись, надели мундиры и отправились представляться местному начальству.

В обычное время сыщики должны были начать с губернатора, но сейчас шла война. Да и поручение их носило секретный характер. Поэтому первым делом командированные отправились к вице-адмиралу Угрюмову. Поскольку главными в городе считались моряки, а не сухопутные крысы…

С началом боевых действий в Архангельске и четырех уездах было введено военное положение. А сам район от норвежской границы до Мезени подчинили командованию Шестой армии, отвечавшей за оборону побережья Балтийского и Белого морей. Создали даже должность генерал-губернатора, которую занял помощник командарма-шесть Валуев. Когда выяснилось, что опасность грозит с воды, а не с суши, власть в губернии передали морякам. Для этого придумали новую должность: главноначальствующий города Архангельска и водного района Белого моря, сокращенно — главнач. Ее занял вице-адмирал Угрюмов. До этого он курировал в Морском генеральном штабе организацию перегрузочных операций через Архангельский порт и был поэтому в курсе дела. Главнач был моряк, но имел права командующего неотдельной армией и подчинялся Военному министерству.

Спустя некоторое время вышел приказ о создании Флотилии Северного Ледовитого океана — ФСЛО. Сколачивали ее с нуля из того, что оказалось под рукой. 21 июня 1916 года район подчинили Морскому министерству, армия потеряла власть. Поэтому в кармане у Лыкова, кроме бумаги с автографом Алексеева, лежало еще одно открытое письмо за подписью Григоровича. Адмирал, генерал-адъютант и морской министр обязывал своих подчиненных оказывать двум сыщикам все необходимое содействие.

Угрюмов встретил гостей настороженно и почему-то недоброжелательно. Алексей Николаевич сжато изложил свое задание: обеспечить безопасный проход во Францию русских бригад, для чего ввести в заблуждение германскую агентуру в Архангельском порту. Дело непростое. Тевтоны только что отправили на дно британского фельдмаршала. А здесь 26 пароходов повезут 55 тысяч солдат. Сохранить в секрете столь крупное мероприятие невозможно, но следует постараться всучить шпионам дезинформацию. Для этого приехавшим сыщикам потребуется содействие контрразведки.

Угрюмов выслушал статского советника молча, время от времени бросая взгляд на лежащее перед ним письмо Григоровича. Потом потер переносицу и вздохнул:

— Чем можем, поможем, конечно. Но вот чем именно? Ловцов шпионов у нас, считайте, что нет. Имеется Беломорское контрразведывательное отделение во главе со штабс-капитаном Петровым. Я им, прямо скажу, недоволен. Прежде отделение подчинялось штабу Шестой армии. Когда передали нас в Морское министерство, вместе с нами ушло туда и КРО. Сейчас потихоньку оформляем переподчинение Петрова командованию флотилии. Бумажки ходят туда-сюда, а дело стоит…

— Не справляется Петров?

— Прямо обвинить его я не могу, поскольку не разбираюсь в вопросах контрразведки. Да и никто вокруг не разбирается… Самые сведущие — это, видимо, жандармы, но у них сейчас нет начальника. Старый ушел, а новый еще не пришел.

— Но вы все-таки поручите, ваше превосходительство, штабс-капитану оказать нам содействие. Хоть у нас и есть нужные для этого бумаги, но ваше указание не помешает.

— Называйте меня Алексей Петрович. Вы ведь

— Да, чем горжусь. Вы знакомы?

Вице-адмирал оживился:

— Хорошо знаком. Он про вас такое рассказывал… Что когда вы сидели по ложному обвинению в тюрьме, то вас пришли убивать фартовые. И вы будто бы голыми руками выломали из зарешеченного окна прут и отбились им от нападения[54]. Правда это?

— Правда, Алексей Петрович. Умирать не хотелось, пришлось выложиться изо всех сил.

— Да… Здесь, чтобы поймать шпионов, никакие бицепсы-трицепсы не помогут. И мы со штабс-капитаном тоже мало чем вам подсобим. Но команду ему я, конечно, дам.

Разговор на этом и закончился.

Обескураженные гости направились в Беломорское КРО и убедились, что вице-адмирал их не обманывал. Начальник отделения был занят преимущественно выстраиванием отношений с новым начальством. Вместо армии он теперь подчинялся флоту. Но ФСЛО сама была в стадии формирования. Никто ничего не знал, структура управления еще только согласовывалась. Временное безвластие мешало службе и давало возможность покемарить… Петров начал ныть: агентуры нет, денег на ее обзаведение нет, явочных квартир нет, справщиков и установщиков тоже нет. Филерской команды и той не создали! Есть три прикомандированных писаря в канцелярии отделения и куча непонятных инструкций. В завершение штабс-капитан сказал:

— Но вы можете смело на меня положиться!

Сыщики вышли на улицу, и Лыков вздохнул:

— Он нам не помощник. Айда к жандармам.

Однако повидаться с голубыми мундирами оказалось не просто. Еще в столице полицейские узнали, что начальник Архангельского ГЖУ полковник Флоринский переведен делопроизводителем в канцелярию главнача. И его должность унаследовал подполковник Кормилев. Однако, когда питерцы явились к нему в «Коммерческие меблированные комнаты», тот встретил их холодно:

— Вы поспешили, господа. Приказ по корпусу вышел, но саму должность я пока еще не занял. Есть обстоятельства…

— И к кому нам обратиться?

— К исправляющему обязанности начальника управления ротмистру Фридовскому. Но многого от него не ждите. Офицер слабый, только что отсидел двое суток на гарнизонной гауптвахте по приказу командующего ОКЖ графа Татищева. Когда я заступлю на должность, думаю, прослужим вместе не долго — зачем мне такой гусь? Получает гигантское содержание и ничего при этом не делает.

Заговорив про деньги, подполковник оживился и вошел в подробности:

— Усиленное жалование девяносто рублей в месяц, столовые шестьдесят, квартирные восемнадцать, особые суточные по военному времени сорок пять, плюс еще походные порционы пятьдесят два рубля пятьдесят копеек. Как у министра!

— Можем мы узнать, что он натворил? — вежливо поинтересовался статский советник. К его удивлению, будущий главный жандарм и тут ответил обстоятельно:

— Фридовский на ровном месте возбудил скандал, пытался замарать честь мундира — не своего, но товарища по корпусу ротмистра Бетковского. Этот офицер прибыл в Архангельск на усиление, его прикомандировали к нам из Московского жандармского дивизиона. И с ним двенадцать унтер-офицеров. Ну, создали под него жандармский пункт в грузовом порту. Бетковский служил исправно, досматривал приходящие из-за границы суда, как вдруг Фридовский обвинил его в контрабанде! Представляете? Офицер — офицера. Даже еще возмутительнее: жандарм жандарма!

— Нарушил кодекс чести?

— А у вас в полиции как смотрят на подобное?

— Как у вас, так и у нас. Но что послужило поводом?

Подполковник несколько смутился:

— Надо признать, что формально портовый ротмистр дал повод сухопутному. Его унтера сняли с пришедшего из Америки парохода «Царица» шесть мест груза и повезли на катере к берегу. В это время Бетковский еще не подал заявление о принадлежности груза ему и не оформил уплату таможенной пошлины. Он сделал это вскорости, но таможенники уже перехватили катер на пирсе и заявили о нарушении. То есть офицер корпуса жандармов, отвечающий за соблюдение законов, невольно сам нарушил закон. Но ведь есть же товарищеские отношения. Точнее, они должны быть в обиходе между порядочными людьми. А Фридовский поступил крайне непорядочно. Ему подыграл другой ротмистр, из «чугунков», Гибер-фон-Грейнфельдс, начальник Архангельского отделения Московско-Архангельского жандармско-полицейского управления. Он в мгновение ока, не разобравшись, подал нашему ротмистру официальную служебную записку, в которой указал как на доказанный факт, что Бетковский сгрузил шесть мест контрабанды! И лишь когда груз был пойман таможенными чиновниками, поневоле оплатил пошлину, но задним числом.

Возмущенный подполковник уставился на полицейских, ожидая от них сочувствия, однако те молча ждали продолжения. Кормилев довел мысль до конца:

— И наш правдолюб вместо того, чтобы выяснить все обстоятельства дела, расспросить своего товарища, найти смягчающие вину обстоятельства, возбудил дознание. Которое, к слову сказать, не имел права проводить — это компетенция начальника охраны водного района Архангельского порта. Но Фридовский вошел в раж. Он снял допросы со свидетелей — таможенников и капитана парохода, после чего отослал в штаб корпуса телеграмму о пойманной им контрабанде. Недоумок…

— Так была контрабанда или ее не было? — уточнил Лыков. — Мы уже запутались.

— Не было, — отрезал подполковник. — Командующий корпусом послал меня разобраться с этим вопиющим случаем, и я провел полное дознание. Виноват был унтер-офицер, который снял с парохода четыре тюка и два ящика. Он не знал, что заграничный груз до наложения на него таможенных пломб не должен покидать пароход. Конечно, тут есть вина Бетковского, что не проинструктировал подчиненного. Но зачем сразу скандал? Зачем допросы посторонних, телеграмма в штаб? Ты сперва разберись, потом черни товарища.

Статский советник уже сделал свои выводы и поспешил свернуть разговор:

— И чем все кончилось?

— Справедливым наказанием, — ответил Кормилев. — Я приехал, разобрался, сообщил генерал-лейтенанту Татищеву правду. Что никакой контрабанды не было и в помине, Бетковский все оформил, только немного запоздал по времени. Он же не знал, что его человек уже сгрузил места и поплыл с ними к пристани. Подумаешь, полчаса разницы… В итоге командующий распорядился так. Бетковскому — дисциплинарное взыскание за небрежное отношение к своим обязанностям и плохой инструктаж подчиненных. Гиберу такое же наказание за официальное сообщение непроверенных и компрометирующих честного офицера сведений. А Фридовскому гауптвахта! Цитирую приказ графа по памяти: «за легкомысленное отношение к своим обязанностям, в связи с нарушением военно-уголовного закона, и за недопустимое пристрастие к своему товарищу по мундиру». В самую точку!

— Мы все поняли, господин подполковник, и учтем ваше предупреждение, — завершил беседу Лыков. — Честь имеем!

Сыщики вышли на улицу, и Сергей развел руками:

— Лично я ничего не понял. Три ротмистра написали друг на друга доносы. Так?

— Вероятно.

— Победил в споре тот, кто как раз и нарушил закон. Так?

— Похоже. Он оправдался перед начальством. Ну, его сиятельство дает…

Алексей Николаевич отвел помощника подальше от номеров и пояснил:

— Я давно знаю графа Татищева. Болван и прощелыга. Мадьяры о таких говорят: ему дождь в нос попадает.

— Какой еще дождь?

— Поговорка

— И что теперь делать? — грек нетерпеливо притоптывал ногой. — У нас шпионы кишмя кишат, кто поможет их ловить? Кормилев?

— Подполковник еще не при должности, пойдем к ротмистру.

— Фридовскому? Который не знает, что такое честь мундира?

Алексей Николаевич остановил помощника:

— Я смотрел бумаги. Фридовский служит здесь с тринадцатого года. При прежних начальниках всегда исполнял в случае отъезда их обязанности. И вполне справлялся. Генерал-майор Молчанов, уходя в отставку, именно его рекомендовал повысить в чине и назначить начальником управления. И ротмистр ждал повышения, исправно тянул лямку. А потом вон что вышло. Вынес сор из избы и стал неугоден. Теперь Кормилев его сожрет, поскольку ротмистр знает дело лучше и многим это бросится в глаза.

— Так. Идем в несчастному?

— Идем.

Губернское жандармское управление квартировало на Соборной улице. Исправляющий должность гостей ждал — на столе у него лежала телеграмма из ОКЖ. Первым делом он угостил питерцев чаем, бегло глянул на их открытые листы и усадил за угловой столик в приличных размеров кабинете.

— Что от меня требуется?

— Задание наше совершенно секретное, но без вашего содействия выполнить его мы не сможем, — начал Лыков. — Контрразведка обмишурилась, вся надежда на вас.

— Контрразведка? Да, от нее толку, как от козла молока. Вы видели того же Петрова? Третий месяц выясняет, кому он теперь подчиняется, а дело стоит.

Статский советник изложил ротмистру ту часть своего поручения, которая касалась Архангельска. Нужно вскрыть германскую шпионскую сеть, которая окопалась в порту, и использовать ее для передачи в Берлин важной дезинформации. Три пехотные бригады должны доплыть до Франции без потерь. Времени на все про все около месяца: с августа по октябрь, когда навигация прекратится. Есть ли у людей Фридовского сведения о вражеской резидентуре? Говорят, их даже две в порту: разведывательная и диверсионная. Лыков с Азвестопуло приехали за первой, вторая их не касается, но чем больше знаешь, тем лучше…

Фридовский начал с изложения своих возможностей. В штате АГЖУ 35 человек. Больше половины из них разбросаны по жандармским пунктам. Самый дальний учрежден в становище Печенга близ норвежской границы. Туда пристают иностранные пароходы, могут ссадить шпионов, пришлось взять становище под контроль. Также пункты открыты во всех уездных городах, включая Александровск, а также в шести важнейших селах, двух торговых посадах и на трех военных заводах вокруг Архан-гельска.

Отдельно обустроена охрана порта. Там учрежден внештатный офицерский пункт, количественно довольно сильный. 12 унтер-офицеров распределены по пяти военно-перегрузочным районам. Руководит ими прикомандированный к АГЖУ ротмистр Бетковский. Ему подчиняется офицер пункта Чижовка, что на острове Мудьюг, отвечающий за досмотр проходящих грузовых судов.

— То есть непосредственной охраной порта руководит Бетковский? — уточнил Лыков.

— Жандармской охраной, — пояснил ротмистр. — Есть еще военно-полицейская.

— И… справляется?

Исправляющий должность начальника управления ответил вопросом на вопрос:

— А вы не слышали о нашем скандале?

— Это когда вас на гауптвахту законопатили?

— Да. Сами понимаете теперь, каков этот офицер на мой взгляд…

Лыков наконец решился и изменил тон на доверительный:

— Александр Михайлович, что там случилось на самом деле? Я для вас Алексей Николаевич, мой помощник — Сергей Манолович.

— Честно рассказать?

— Разумеется. Нам вместе тащить важное дело, требуется взаимное доверие. Я знаю шталмейстера Татищева не один год. Жандарм из него, как из меня благочинный. Ему вдули в уши, и вас очернили. Свалили чужую вину, и вы не сумели оправдаться. Правильно мы предположили?

— Нет, все намного хуже, — нахмурился Фридовский. — Контрабанда действительно была. Бетковский сгрузил на свой катер и отправил на берег в обход таможенного контроля четыре тюка и два ящика. В тюках были кофе, сардины, страсбургский паштет, консервированные артишоки, шоколад и тому подобные яства. А в ящиках — дорогой французский коньяк.

— Ого! И кому предназначались дары моря?

— Командующему Отдельным корпусом жандармов генералу Татищеву.

В кабинете наступила мертвая тишина. Питерцы обдумывали услышанное. Затем Лыков констатировал:

— Стало быть, слова про честь мундира в приказе графа Татищева всего-навсего вранье. Вас наказали за то, что вынесли сор из избы.

— Не Татищеву, который принимает контрабанду, говорить о чести мундира! — вспыхнул ротмистр.

— Однако он ваш начальник. Что вы решили, Александр Михайлович? Как будете служить да-льше?

— А куда я денусь? На фронт, в контрразведку? У них такие же генералы. Продолжу тянуть лямку. Я подал рапорт о переводе в другое управление. Служить с Кормилевым не хочу, он бесчестный человек. Обещают осенью перевести в Нижний Новгород, там в октябре появится вакансия.

Алексей Николаевич вертел в руках пустой стакан:

— Чертовщина! Я был готов идти к графу, хлопотать за вас. Думал, его ввели в заблуждение. А он, оказывается, все знает. И влепил вам гауптвахту…

Фридовский уныло смотрел в угол. Потом вздохнул:

— Я спросил Бетковского: Апполон Феликсович, что же вы мне сразу не сказали, чьи это ящики? Можно было все разрешить иначе, без скандала. Но он того…

— Поляк? — договорил за хозяина Азвестопуло.

— Поляк и карьерист.

— И таможенники подыграли генералу, не стали раздувать скандал, — вставил Лыков.

— Кто же будет связываться с главным в империи жандармом? Крайним сделали меня, мелкую сошку. Наказан за чересчур усердную службу.

Статский советник хмыкнул:

— Эдак везде. Я тоже давно сижу в пятом классе, потому что имею глупую привычку спорить с начальством. Но вернемся к делам, Александр Михайлович. Как обстоит дело с охраной порта?

— На мой взгляд, плохо. Пять огромных военно-перегрузочных районов: Экономия, Соломбала, Бакарица, Смольной Буян, Пирсы (они же Пристань дальнего следования). В сутки районы позволяют принимать до восьмидесяти пароходов. Это шестьсот железнодорожных вагонов переваленных грузов. Представляете, какая кутерьма? И за ней от нас приглядывают всего тринадцать человек. Вся надежда на военных и полицию.

— Понятно. Агентура в порту у вас имеется?

— Конечно.

— Где располагают пленных, которых после карантина отправляют на Мурман?

Фридовский показал на карте:

— Вот тут, в Бакарице, бараки временной постройки. Они вмещают одновременно до трех тысяч человек. Сейчас там, правда, почти пусто, но обещают набить их в скором времени добычей генерала Брусилова. Еще бараки имеются на Исакогорке и Кегострове. При городских пристанях выстроила свои корпуса дирекция Мурманскстройки, в них тоже иногда размещают пленных.

— Там пропускной режим строгий или не очень?

— Строгий мы ввели, когда германцы объявили репрессии против наших офицеров, — ротмистр скривился. — Лично мне было неудобно: выход в город только под караулом, посылки нельзя, письма нельзя, денщиков их благородиям нельзя… По счастью, строгости скоро должны закончиться. Государь с кайзером договариваются насчет обоюдной отмены репрессий. Мне велели смягчить режим в карантинных бараках.

— Для нашей операции это не очень хорошо, — заметил Азвестопуло. — Туда из Дарниц прибудет германский разведчик. Путь ему лежит на Мурман, а в Архангельске шпион должен встретиться со здешним резидентом и получить от него важные сведения. В том числе, как мы предполагаем, и о караванах с нашими пехотными бригадами.

Жандарм сразу уловил суть дела:

— Вы хотите проследить их контакт?

— Да. Лучше, если резидент или кто-то из его людей сам придет в барак. Под видом Красного Креста, или иным образом… Пусть они уединяются хоть в нужнике, нам главное — установить личность посетителя. А на улице, где шпионы установят свое наблюдение за нашим наблюдением… Как бы не провалить все дело…

— Такую штуку можно устроить, — быстро придумал Фридовский. — Причина имеется: тот же самый карантин. К нам приезжают пленные, взятые в Луцком прорыве. Вы не представляете, в каком виде многие из них: вши, дизентерия, истощение сил. Есть риск распространения тифа. Под этим соусом и объявим, что выход в город пленным воспрещен. Кому надо, сами пожалуйте в барак, препятствовать этому власти не будут.

Лыков слушал и радовался. Ротмистр с ходу решал важные вопросы, и ему не требовались объяснения, зачем и почему. Видимо, службу Фридовский вел исправно, был опытен и распорядителен. И такого офицера начальство ест с потрохами!

Статский советник одобрил предложение хозяина кабинета и спросил:

— Кто будет вести наблюдение в бараке? У вас имеются в нем глаза и уши?

— Разумеется, — опять не ударил в грязь лицом архангелогородец. — Там числится постоянный обслуживающий персонал, большей частью из тех же военнопленных. Истопники, уборщики, посыльные, нарядчики на кухне и тому подобные. Часть их я завербовал. Лучше топить баню в Бакарице, чем бегать с тачкой на Мурманскстройке; ребята это понимают и не обманывают. Они и будут смотреть по моему поручению. Когда ожидается ваш шпион?

— Примерно через две недели.

— А как вы узнали о нем?

Лыков посмотрел на жандарма укоризненно, и тот сложил ладони перед собой:

— Виноват и отзываю свой вопрос.

— Это действительно тайна, Александр Михайлович. Даже от вас. Но что вам непременно нужно знать: такие внедренные в состав пленных разведчики практикуются германцами около года. И в наших лагерях уже несколько подобных перевертышей.

Лыков пересказал хозяину кабинета то, что услышал от Павла. Тот был поражен:

— Люди добровольно сдались к нам в плен со шпионскими целями? А это не сказки?

— Контрразведка Западного фронта уверяет, что нет.

— Зачем такое германцам? Следить за настроениями в умах своих людей?

— И это тоже, но не только, — уточнил статский советник. — Для распространения саботажа и диверсий, например. Лжепленных потом отправляют к своим, и часто они несут важные сведения. Вот и наш потащит домой ценную информацию. Ну, так будут считать его начальники…

— Надо отдать должное мужеству таких внедренных. Видимо, все они офицеры?

— Как правило. Нижний чин не осилит сложное поручение, где надо проявить военное образование и кругозор.

Фридовский приказал артельщику обновить чай и посмотрел на часы:

— Через четверть часа у меня встреча с губернатором. Что еще мы не обсудили?

— Нас интересуют побеги военнопленных, — заговорил Азвестопуло. — Как они происходят? Есть ли типовые приемы? Куда и по каким маршрутам бегут чаще всего?

Однако на этот раз ротмистр открестился:

— Вам лучше поговорить не со мной, а с александровским исправником Рудаковым. Николай Протасович находится, так сказать, на острие вопроса. А я сижу далеко от границы и знаю меньше его.

— Хорошо, — не стал настаивать Лыков. — В Петрограде нас пытался убить русский немец, некто Макс Бронфенбренер. Служащий Соединенного транспортного акционерного общества, что работает в вашем порту. А до этого обслуживало Рижский порт.

— Пытался вас убить? — не поверил жандарм. — Как? За что?

— Сами не знаем, хотя подозреваем, что за старые дела.

— Месть?

— Скорее всего. Так что насчет Максимки?

— Бронфенбренер? Фамилия запоминающаяся, но мне ни о чем не говорит.

Ротмистр поднялся:

— Мне пора, господа. Зайдите ко мне завтра утром, я наведу справки насчет вашего обидчика Максимки.

— Одна просьба, — уже в дверях обратился к хозяину Лыков. — Прикажите сейчас своим филерам проследить за нами. Нет ли хвоста? На всякий случай.

— Будет сделано. Задержитесь на пять минут и тогда выходите. Завтра получите ответ и на этот вопрос.

Сыщики вышли обнадеженные: ротмистр показался им сведущим человеком.

— Куда теперь? — спросил у шефа помощник.

Они стояли на Троицком проспекте и привлекали к себе лишнее внимание: два бравых незнакомца в мундирах со старшими орденами. Особенно выделялся своим иконостасом Лыков. Требовалось срочно уйти с улицы.

— Пошли к полицмейстеру, а оттуда в сыскное отделение.

Городское управление, отмеченное каланчой, находилось неподалеку, на углу Троицкого проспекта и Полицейской улицы. Наискось виднелась лужайка перед Присутственными местами, со стоящим на ней памятником Ломоносову.

— А может, сперва погуляем? — предложил Азвестопуло. — Хочу на реку. Она тут широкая и красивая, не то что ваша Волга.

— В мундирах лучше не гулять, — заявил шеф. — Шпионы на каждом углу! Сделаем все визиты, переоденемся в партикулярное и пойдем тогда на реку. Город посмотрим, пива выпьем, поужинаем в наилучшей ресторации. А сейчас — к полицмейстеру.

Надворный советник Пржисецкий тоже был у губернатора, и его пришлось ждать. Когда он явился с совещания, то заговорил с гостями с порога:

— Ротмистр Фридовский рассказал мне о вас, но без деталей. Говорит, дело очень секретное. Правда, что ваш открытый лист подписал сам Алексеев? Покажите. Как выглядит наштаверх? Ходят слухи, что он сильно болеет…

— Михаил Васильевич действительно болен, — солидно ответил Лыков. — Такое бремя на плечах! Он испросил у государя отпуск, осенью поедет в Крым лечиться. В Ставке его заменит генерал Гурко.

Статский советник никогда не общался с главным действующим лицом в этой войне. Он пересказывал то, что слышал от Таубе, с целью поднять свой престиж в глазах архангелогородца. И у него получилось. Пржисецкий усадил гостей напротив себя и почтительно спросил:

— Что требуется от меня и моих подчиненных?

— Помощь в исполнении секретного задания Ставки. Суть вот в чем…

Алексей Николаевич в самых общих чертах изложил суть дела. Нужно обнаружить германскую резидентуру в городе. Этим займутся жандармы и приезжие питерцы. От полиции они ждут

Полицмейстер всем видом показывал, что на его помощь можно рассчитывать. Вот с филерами трудно — их как таковых нет. Когда нужно, используют городовых, прикомандированных к сыскному отделению. Но и там имеются проблемы. В архангельскую полицию прислали несколько десятков человек из прибалтийских губерний — когда те пришлось оставить под натиском противника. И сейчас сверх штата служат бывшие надзиратели и городовые Белостока, Вильно, Риги, Либавы. С одной стороны, их лица не примелькались жуликам. А с другой, новички еще плохо знают город, им трудно выслеживать опытных здешних преступников.

На этих словах Пржисецкий вызвал главного местного сыщика губернского секретаря Локтева. Тот вошел — усатый, подтянутый, немного погруженный в себя:

— Вызывали, Станислав Петрович?

— Знакомься, Василий Григорьевич. По нашу с тобой душу приехали из Петрограда важные секретные гости.

Начальник отделения сел сбоку от полицмейстера. Лыкову пришлось повторить свой рассказ. Локтев быстро понял суть дела и заговорил:

— К борьбе со шпионством нас иногда привлекают, и кое-что мне о нем известно. Например, не далее, как позавчера во время облавы в притонах и подозрительных местах нам попались двое беглых военнопленных…

— Германцы? — перебил Азвестопуло.

— Нет, австрийцы. Они бежали из лагеря в деревне Верхние Муллы Пермской губернии и добрались досюда. Три дня прятались на чердаке каретника дома Торковой по Петроградскому проспекту! А дура баба их укрывала и кормила. Сейчас решается вопрос о ее высылке прочь из Архангельска за содействие врагу.

— Беглые военнопленные — это еще не шпионы, — возразил Азвестопуло.

— Согласен, но стоят к ним близко, — парировал Локтев. — Те двое, кого мы поймали на чердаке, собирались вернуться к своим. С какой целью сесть на нейтральный пароход. Тут им вполне могли местные агенты предложить доставить в главный штаб секретные сведения.

И питерцы кивнули: так могло бы быть.

— А вы их допросили? Вдруг австрияки уже успели наладить связь с резидентурой?

— Это не мой вопрос, а контрразведки и жандармерии, — открестился губернский секретарь.

— Кстати, какие у вас отношения с контрразведкой? — как бы невзначай спросил Лыков.

Надворный советник язвительно ответил:

— Имеется такая на бумаге. Называется — Беломорское контрразведывательное отделение штаба Шестой армии. Командует некий штабскапитан Петров, но он даже не соизволил мне представиться. Однако исправно запрашивает списки всех прибывающих в город, а мы так же исправно сообщаем. Сим наши отношения и ограничиваются.

Алексей Николаевич обратился к начальнику сыскного отделения:

— Василий Григорьевич, пойдемте к вам. Доложите криминальную обстановку в городе, поговорим о противодействии шпионажу. И еще о «сахале» — есть у вас такая?

— «Сахала»? — оживился Пржисецкий. — А то как же! Восемьсот негодяев приехали месяц назад и чуть не устроили нам Варфоломеевскую ночь. Едва их утихомирили. Правда, самые горластые сейчас уже на Мурмане, остались те, кто потише. Расползлись по городу, как тараканы, и ухудшили нам статистику преступности.

Однако главный сыщик начальника не поддержал:

— Подумаешь, «сахала»! От нее урона не много. Ребята сидят по окраинам, еще на Мхах выстроили шалаши и безобразят иногда по ночам. Скоро все уплывут строить железную дорогу. Намного больше вреда от эвакуированных сюда остзейцев. Вор на воре! Особенно отличаются латыши — каждый день их ловим.

— Мы уверены, что германские агенты в Архангельске за нами приглядывают, — пояснил Лыков архангелогородцам. — Надо сбить их с толку. Поэтому официально мы с Сергеем Маноловичем прибыли на Север не для борьбы со шпионами, а чтобы помочь местным силам управиться с забайкальскими гостями. Исправник из Александровского уезда дал сигнал, мы и прискакали на вороных конях… Понимаете?

— Не совсем, — ответил надворный советник.

— Делаем вид, что боремся с «сахалой». Помогаем вам. Это для газет. Всем говорите в таком ключе: чиновники Департамента полиции приехали сюда с единственной целью.

— Будет сделано.

Питерцы простились с полицмейстером и спустились в сыскное отделение. Там статский советник спросил губернского секретаря:

— Вы упомянули, что забайкальская шпана выстроила шалаши в каких-то мхах. Где это?

Локтев подвел гостей к карте, висевшей в его кабинете:

— Вот, извольте ознакомиться. Архангельск вытянулся узкой полосой по правому берегу Северной Двины. Самый верхний край называется Соломбола, это бывшая корабельная слобода, еще Петр Первый основал там верфь. Относительно недавно Соломболу включили в черту города, но правят в ней военные моряки. Отделена от Архангельска рекой Кузнечихой. Вот она и вот наплавной мост. Ниже сам коренной, так сказать, город. Слева река, а справа Обводный канал. Его строили пленные французы после войны с Наполеоном, цель: осушить болотистую местность, создать противопожарный водоем и увести из жилых кварталов нечистоты. К сегодняшнему дню осталась только последняя функция. Канал давно не чищен, обмелел и превратился в зловонную помойку, куда жители сливают фекалии. А Мхи — пишется с заглавной буквы — это местность за каналом. Обыватели собирают там клюкву.

— И в них поселилась «сахала»?

— В том числе в них, а еще в притонах Кузнечихи и на островах.

Лыков долго рассматривал план города, потом спросил:

— Архангельск разбит на несколько автономных частей, так?

— Верно.

Василий Григорьевич стал показывать:

— Пойдем сверху вниз. Соломбалу вы уже знаете. Она относится к Третьей полицейской части. В ней дислоцируется Архангельский дисциплинарный флотский полуэкипаж, где исправляют штрафных матросов. Также судоремонтные мастерские с наливным доком, несколько заводов, два консульства, дома обывателей. Народ больше морской: шкиперы, лоцманы, капитаны…

Далее идет Кузнечиха, бывшая Солдатская слобода. Здесь военный госпиталь, больница Приказа общественного призрения, казармы гарнизонного батальона. Уклон уже в сторону армии, но много и обычного гражданского населения. Имеются и притоны, именно несколько беспокойных домов по Петроградскому проспекту. Живут в них проходимцы всех мастей. Рядом казармы, работные дома, ночлежка. Дурного поведения нижние чины посещают те дома, пьют спирт, дерутся, буянят. Бордели тоже почти все здесь же.

Спускаемся ниже и обнаруживаем Немецкую слободу. Старая, богатая, ухоженная. Здесь селились иностранные купцы еще во времена Ивана Грозного, когда наш город был единственным окном в Европу. Русские тоже здесь обитают, и уже у них перевес; местность первый сорт.

Еще южнее тоже богатые кварталы, Первая полицейская часть. Тут же губернатор, присутственные места, кафедральный собор, Дума с управой, городской рынок, торговые ряды, банки и прочее.

И наконец на самом краю последняя слобода, загородный квартал, называется «на Быку». Смольный Буян, Льняной — он только что сгорел, до сих пор дымом в небе пахнет. Сам ли сгорел, или кто его поджег, неизвестно[55]. Городская скотобойня, кладбища, несколько больших заводов, водокачка, трамвайное депо.

— А притоны? — подал голос Азвестопуло.

Начальник сыскного сел

— Притонов маленько есть, куда же без них. Но вообще Архангельск город спокойный… был до войны. Воры — так они повсюду. Разбоев или убийств почти не припоминаем. Грабежи и то были редки. Сейчас наша, сыщиков, головная боль — это кражи с военных складов. Там много имущества, интересного людям: сапоги, одежда, спирт, консервы. Когда сгорел Льняной Буян, народ под шумок растащил большую партию сапог, пошитых в Североамериканских Соединенных Штатах. А их сразу видно: подошва в несколько слоев и крепится к голенищу дратвой, а не подбита гвоздями, как у русских сапог. Вот мы до сих пор ходим по улицам подобно патрулю и снимаем краденые с тех, кто воспользовался суматохой. Что еще? Латыши сильно донимают: столько приехало нечистых на руку, тащат все, что плохо лежит. Беженцы создают проблемы: их надо расселить, дать работу, найти продовольствие… Еще много времени у полиции отнимает борьба с тайным винокурением и торговля спиртом. Пьют охотно даже денатурат!

И заключил так:

— Плюс ваша «сахала». В сравнении с другими жуликами они ничего особенного из себя не представляют. Правда, когда уедут на Мурман, нам станет полегче, но…

Питерцы попросили рассказать про шпионов. Тут главный сыщик стал отнекиваться:

— В вопросах такого свойства я на побегушках у жандармов. Спросите у ротмистра Фридовского, он лучше меня расскажет.

— Но как вам сам ротмистр? За дело отправили его на гауптическую вахту или нет?

— Полицмейстер считает, что за дело: зачем поднял шум, не разобравшись? В чистеньких хочется ходить? А по мне, Александр Михайлович был прав. Негоже жандармскому офицеру — я имею в виду Бетковского — контрабанду прикрывать. Фридовский ведет три важнейших делопроизводства: секретное, наблюдательное и разыскное. Его вырастил генерал-майор Молчанов, прежний начальник управления. Вырастил, а себя не уберег: турнули за недооценку германского влияния. Жена еще у Молчанова была немка. Так у нас в городе испокон веку много иностранцев, и что? Жалко Александра Михайловича. Там еще есть офицеры — Харитонов, Константинов, но они строевики, а этот специалист. Сожрет его новый начальник, и дело останется в проигрыше. Впрочем, все мы видим, куда катится держава. На ниточке висим, и скоро та ниточка оторвется.

На этих словах Локтев прикусил язык, но питерцы его поняли. Сейчас так говорила и думала вся Россия…

— Василий Григорьевич, — попросил статский советник. — Нам бы хорошего надзирателя вашего отделения в поводыри, а? Прикрепите, чтобы вас поменьше отвлекать. Он будет подсказывать, мелкие вопросы решать, то да се…

Губернский секретарь крикнул:

— Никифоров!

Тут же вошел корпусный малый с приятным лицом, украшенным офицерского типа усами.

— Слушаю.

— Господа, это Алексей Никифоров. Прибыл к нам из Ломжинской полиции на усиление. Таких прислали несколько человек, этот один из лучших. Часто задерживает ворье, смелый, сообразительный.

Питерцы протянули ему руки и назвали себя. Локтев продолжил:

— Никифоров! Прикомандировываю тебя к господам питерским сыщикам. Будешь выполнять их приказания и поможешь освоиться в Архангельске.

— Слушаюсь!

Гости договорились с надзирателем, что утром тот придет к ним в гостиницу, и откланялись. Для начала знакомств было достаточно, а еще хотелось есть.

Отобедав в ресторане «Троицких номеров» и часик подремав, Лыков с Азвестопуло переоделись в цивильное платье и отправились знакомиться с городом. Возле большого здания Сурского подворья они вышли на Набережную и опять залюбовались рекой. Затем принялись гулять зигзагом, переходя с Набережной на Троицкий проспект и обратно. Саму реку почти везде загораживали пароходы. Причалы разных обществ тянулись сплошной полосой и мало где оставляли место для променада. Всюду деловито сновали портовые служащие, разгуливали зеваки, шагали строем солдаты, грызли семечки барышни, кричали дети, пылили матросы, продавали мелкий товар разносчики. Обнаружилась компания пленных австрийцев в потертых мундирах, под конвоем черкесов. Попались шумные китайцы. Они были в синих куртках и одинаковых европейского фасона кепках, а на ногах имели такие же одинаковые суконные черные башмаки. Китайцы выменивали свои увесистые серебряные монеты на русские рубли и тут же покупали на них всякую всячину. Двое из них оказались с крашенными бородами! Лыков указал на них помощнику:

— Узнал? Хунхузы.

— Точно, — поразился Сергей. — Хунхузы на берегах Белого моря… Чудеса. Что они тут делают?

— Как что? Приехали грабить соотечественников. Надо будет предупредить Локтева, что к нему явились опасные гости.

Сыщики бродили по Архангельску до темноты. Осмотрели Троицкий собор, где обратили внимание на шестиаршинный деревяный крест, стоящий под балдахином, с деревянными ангелами по бокам. На нем имелась надпись: «Сей крест сделал „Шкипетр Петр“». Архангелогородцы объяснили туристам, что царь действительно собственноручно вытесал этот крест в память о своем чудесном спасении в 1694 году, когда он чуть не погиб, возвращаясь из Соловецкого монастыря. Затем гости погуляли по домику того же Петра, который, согласно легенде, царь тоже сложил самолично. Деревянное и уже ветхое строение было обложено для сохранности кирпичом; местные называли это футляром. Сыщики обошли огромные корпуса Гостиных дворов, самые большие и самые старые в России. Поглазели на памятник Петру Первому, стоявший на берегу Двины. Бросили беглый взгляд на гимназию, таможню, выпили пива в Гагаринском парке. Рынок удивил питерцев: на нем хозяйничали женщины, крестьянки из окрестных деревень. Здесь их называли — жонки. Независимые, бойкие, они приплывали по реке на восьмиместных лодках, ловко управляясь с веслами, и вставали за прилавок, предлагая молочные скопы. Мужчин на рынке было мало, они торговали рыбой. Из их лавок несло невообразимым зловонием, по земле текли смрадные ручьи рыбного рассола. На одном прилавке с треской и палтусом лежали сахар и хлеб. Продавцы перед подачей товара покупателю мыли руки квасом в соседней пивной…

В особых еврейских рядах предлагали мясо, которого из-за войны становилось все меньше. По рынку бродили толпы богомольцев, оставлявших свой скарб в балаганах на площади. И никаких темных личностей вокруг, ни карманников, ни барыг с краденым носильным платьем… Чудеса!

Потом сыщики ушли от Двины вглубь, глазея по сторонам. Алексей Николаевич любил такие походы по незнакомым городам, когда идешь и не знаешь, что тебе откроется за углом. После парадных казовых уголков гостям открылись неказистые. Дома сплошь деревянные, с длинными заборами, всюду деревяные же, во многих местах продавленные мостки, улицы немощеные и грязные… Но эдак по всей державе.

Уже в десятом часу, усталые и снова голодные, они возвращались в номера. Шли по окраинному Костромскому проспекту. В Архангельске все, что тянулось вдоль Северной Двины, именовалось проспектами, а что шло к реке — улицами. Гости шагали неспешно и обсуждали предстоящие им дела. Со стороны Обводного канала несло сильным зловонием, там крякали утки и слышались непонятные звуки; видимо,

— Стой! Деньги есть? — рявкнул атаман, седой, лохматый и с неприятно выступающей нижней губой. — Взимаем сбор на чаю-сахару-покурить.

— Какие еще деньги, черт люстриновый? — небрежно ответил статский советник. — Ничего для тебя не припасли.

— А если я найду?

— А если я у тебя во рту лишний зуб найду?

Питерцы были при оружии, и Алексей Николаевич не собирался спускать каким-то оборванцам. Однако грабители тоже оказались настроены серьезно. Они показали ножи и начали заходить фраерам[56] за спину. Тут же Азвестопуло вынул мазер и выстрелил атаману под ноги. Пуля срикошетила от неведомо как оказавшегося там камня, и чиркнула того по щиколотке. Бандит вскрикнул и бросился наутек, сильно хромая. Остальные последовали его примеру, вся банда скрылась во дворе ближайшей постройки.

— Ну и зря, — заметил шеф помощнику. — Теперь чисти канал ствола. В прошлый раз в Якутске такая же была история, мы даже рук не замарали, напугали халамидников словесно. Хотя эти выглядели злее…

— Ничего себе халамидники, едва не зарезали! Я, можно сказать, жизнь вам спас в который уже раз, а заместо благодарности одни нравоучения.

Тут раздался полицейский свисток, и с Соборной улицы подбежал рослый городовой:

— Кто стрелял? Что произошло?

Грек раскрыл свой полицейский билет:

— Коллежский асессор Азвестопуло, Департамент полиции. Я стрелял. Шестеро грабителей напали на нас с ножами, пришлось пугнуть.

— Где они?

— Вон в тот двор убежали.

Городовой решительно положил руку на кобуру и направился туда. Питерцы переглянулись и пошли следом.

Банда в полном сборе обнаружилась возле ретирадника. Атаман, сидя на приступке, с матюками бинтовал ногу тряпкой, остальные стояли кружком.

— Здорово, ребята, — ласково обратился к ним Алексей Николаевич. — Что ж вы как быстро сдернули? А поговорить насчет чаю-сахару?

Самый долговязый сунул было руку в карман зипуна. Лыков хлопнул его по плечу, у бандита подломились ноги, и он упал на колени.

— Вот так и стой, дурак, пока я не разрешу.

— Куда их теперь? — обратился к нему городовой.

— В участок, куда же еще. Будут знать, как нападать на статских советников.

— Кого, простите? — служивый перешел на шепот.

Командированный показал свой билет:

— Статский советник Лыков, Департамент полиции.

Атаман всхлипнул:

— Во влипли…

Сопротивляться больше никто не думал. Городовой послал шедшего мимо парнишку в Первую полицейскую часть. Алексей Николаевич дал гонцу полтинник на извозчика, но тот сунул его за щеку и почесал бегом… Вскоре явился пристав с подмогой, и вся компания отправилась на Троицкий проспект. Там пристав завалил гостей вопросами. Алексей Николаевич хотел в номера и пообещал явиться завтра утром, подписать протокол. Питерцы чуть было не ушли, но им несказанно повезло. Лыков уже направился к выходу мимо стола, на который складывали содержимое карманов задержанных. Вдруг он увидел загадочный цилиндр из черного целлулоида, который отобрали у атамана.

— Что это? — спросил сыщик бандита, беря футляр в руки.

— Сам не знаю, на улице подобрал, — ответил тот, пряча глаза.

Цилиндр был длиной в десять сантиметров и невероятно тяжелый, как будто его отлили из золота. Статский советник развинтил целлулоидный футляр и вытряхнул на ладонь внутренний цилиндр, на вид сделанный из высокопробного серебра. Он поскреб его ногтем и понял, что предмет был только посеребрен, а сам был изготовлен из свинца.

— На улице, говоришь?

Все вокруг замерли и заинтересованно слушали их разговор.

Лыков внимательно разглядывал находку. Свинцовый футляр тоже был завинчен, и он чуть было не открыл его, но вовремя остерегся. Сыщика насторожили цифры, выбитые сбоку: 54,26. Что-то знакомое… Ага! Это же радий, украденный три месяца назад в Москве, из радиологической лечебницы доктора Цыбина! Опасная штука…

— Ты второй футляр не развинчивал?

— Никак нет, — ответил атаман, напрягшись.

Лыков встретился взглядом с приставом:

— Простите, как к вам обращаться?

— Коллежский асессор Иевлев Платон Платонович, пристав Первой части.

— Мне нужно срочно допросить этого человека. Без посторонних.

— Слушаюсь, ваше высокородие. Пожалуйте в мой кабинет, на второй этаж, а я покуда оформлю арестованных.

Поднимаясь по лестнице, Алексей Николаевич напряженно размышлял. Радий — самый дорогой металл в мире. Им интересуются единицы, нужны большие деньги, ученые-химики, свинцовые шкафы для хранения и много чего еще. Имеет место необычное совпадение: полковник фон цу Бреде, торчащий в Мурманске, является промышленником именно радия. Точно ли это совпадение? Пятьдесят четыре целых и двадцать шесть сотых миллиграмма — цифра, выбитая на футляре — означала количество металла в капсуле. Стоимость похищенного, весом с пушинку, составляла почти одиннадцать тысяч рублей. Прошло много времени с момента кражи, преступники до сих пор не обнаружены, радий исчез. Неужели?..

Питерцы по-хозяйски разместились в кабинете пристава, атамана усадили перед собой и стали изучать отобранные у него документы.

— Тит Степанов Хабаев, крестьянин Томской губернии… — прочел Азвестопуло, а сам то и дело косился на шефа. Он явно не понимал, какую рыбу зацепили сыщики. А Лыков уже все решил.

— Из «сахалы»? — спросил он пленника.

— Так точно.

— Отбыл каторгу и поселение? Когда, за какие подвиги?

— В седьмом году еще освободился, вышел в крестьяне, ваше высокородие.

— Я спросил: за что сидел?

— За разбой.

Хабаев выглядел нервным и ждал подвоха. Тем не менее он был поражен, когда статский советник спросил его в лоб:

— Что же ты, честный громила, германцам продался?

— Я… не… а…

— Радий, который нашли у тебя в кармане, ты должен передать пленному германскому офицеру, так?

Бандит чуть не упал со стула:

— Откуда, ваше высокородие?..

Алексей Николаевич понял, что угадал. И нажал еще:

— Кто тебя завербовал, Главанаков?

— Все-то вы знаете…

Год назад Лыков разгромил немецкую шпионскую сеть, которую создал из русских фартовых в Москве и Петрограде бандит по фамилии Главанаков[57]. Многие агенты-изменники были арестованы, но многим удалось скрыться. Видимо, противник имел в столицах резервные кадры. Один из таких предателей, спасшихся от разгрома, сидел сейчас перед Лыковым. И тот продолжил развивать свою догадку:

— Ты приехал сюда с капсулой по их заданию?

Атаман молчал, ожидая, что еще скажет сыщик.

— Зря тянешь резину, я все знаю. Ну?

Азвестопуло по-прежнему ничего не понимал, но решил подыграть:

— Не дошло, драный ты шайтан? Это же Лыков, тот самый. Для него нет тайн.

Тогда статский советник взял Хабаева за ворот, притянул к себе и процедил сквозь зубы:

— Германский офицер должен приехать в Архангельск днями. Потом отправится на Мурман. Зовут Аусзеер. Ты должен был отдать капсулу ему.

Атаман крикнул в отчаянии:

— Все, все вы знаете!

И начал наконец

Первым делом Хабаев подтвердил, что капсулу с радием ему передал в Петрограде рижский немец по фамилии Бронфенбренер. Тот самый, что неудачно нанял двух дергачей убить Лыкова с Азвестопуло… Это случилось полмесяца назад. Атаман получил за это пятьдесят рублей, поселился в Архангельске и стал ждать своих товарищей, с которыми вместе сидел на каторге, а потом строил Амурскую дорогу.

— Как бы ты отыскал офицера?

— Телеграмму дадут на мое имя, во Вторую почтовую контору, до востребования. Там есть чиновник, зовут Макар Инкин, он следит за теми телеграммами. Депеша придет, когда эшелон с пленными высадится в городе. В ней будут слова «товар на месте». Вроде как торговая телеграмма.

— Ну, приехал Аусзеер. Однако его охраняет конвой!

— К черту тот конвой, — ухмыльнулся бандит. — Я приду туда с кожей для подошвы, покажу караульному: вот, хочу предложить немчуре. Пусти, дам тебе за это двугривенный. И он пустит.

— Но его еще надо отыскать в бараках. Там их несколько тысяч высадится.

— Офицеров держат отдельно. Я уж все высмотрел… Среди бараков Мурманской железной дороги на Быку есть один английской сборки, с удобствами. Там и будет тот Аусзеер. Но сам я его видеть не должен, а отдам посылку служителю барака по фамилии Трукса. Который и вручит. Трукса даст мне за услугу еще пять снегирей[58]. Если вдруг служителя нету, только тогда я ищу германца и имею дело с ним.

Лыков помолчал с минуту, раздумывая, потом приказал:

— Выйди и постой снаружи, я тебя позову. Не вздумай убежать — поймаю и башку оторву.

— Про это нам хорошо известно… — пробормотал горе-шпион и выскользнул за дверь.

Тотчас же помощник вцепился в шефа:

— Я ничего не понял! Расшифруйте.

— Сергей, мы поймали золотую рыбку. Случайно.

— А можно так, чтобы даже я, малахольный, проникся?

— Я забыл тебе сказать, что полковник фон цу Бреде не просто штаб-офицер и приятель кайзера, а еще и крупный промышленник. И занимается он радием.

Грек обиженно спросил:

— Ну и что? В огороде бузина, в Киеве дядька. Мы поймали фартового, нашли у него какую-то хреновину… При чем тут Бреде? А вы еще назвали Титу две фамилии: Главанакова и Аусзеера. Какая между ними всеми связь?

— Три месяца назад в Москве из лечебницы доктора Цыбина украли пятьдесят четыре миллиграмма радия. Вот он, у меня в руках.

— Пятьдесят четыре миллиграмма — это сколько?

— Не знаешь десятичную систему? — издевательски осведомился шеф. — Ну, хорошо, поясню неучу. Золотник тебе знаком. Он состоит из девяноста шести долей. Одна доля равна четыре целых четыре сотых миллиграмма. Значит, в капсуле двенадцать долей радия. Одна восьмая русского золотника. А стоят они десять тысяч пятьсот пятьдесят рублей.

Азвестопуло выпучил глаза, взял свинцовый футляр и хотел его развинтить. Шеф остановил его:

— Не вздумай! Опасно, можешь заболеть. У Марии Кюри, говорят, все руки в язвах.

— Не знаю никакую Кюри, — продолжил капризничать помощник, но радий вернул на стол. — Поехали дальше. В Москве поперли эту штуку, цена ей десять с лишним косых. Соедините наконец вашу байку в одну логическую цепь.

— В Москве поперли радий. Которым во всем мире в промышленных масштабах интересуются единицы. Когда я вспомнил, что фон цу Бреде один из них, то подумал: а вдруг это хотят переслать ему?

— Кто? Германские шпионы? С какой стати?

Лыков начал терять терпение:

— Вспомни Главанакова: он и шпион, и фартовый одновременно. Жулики в Первопрестольной обокрали лечебницу, а товар продать не сумели. Мало вокруг желающих купить радий, да еще задорого. У меня прямо в секунду сложилось все это в голове, как ты выразился, в одну логическую цепь. Ведь покушаться на нас германцы тоже наняли бандитов! Они используют русский уголовный элемент в своих целях. И до резидента дошли сведения, что деловики имеют на руках радий и готовы его отдать за копейки. Вот и поехал посыльный от московских блатных к полковнику. На Мурман его не зовут, предложили сдать товар проезжему шпиону, который и передаст капсулу Бреде. А тот убежит с ней в Фатерланд. Купит у жуликов за сто рублей то, что стоит десять тысяч.

— Понял! — обрадовался коллежский асессор. — Вот удача, вот золотая рыбка! А все я, я так ловко стрельнул Титу под ноги, что вся история и открылась.

— Да, ты молодец, — поддержал помощника шеф. — Мальё[59], как говорят наши подопечные. Теперь осталось распорядиться удачей сполна. Мы знаем фамилию германского агента в офицерском бараке для военнопленных: Трукса. Возможно, именно он передаст капитану Аусзееру график конвоев. А может, кто другой. Но этого мы уже вычислили. Пусть Тит Хабаев вручит ему радий, пусть тот попадет к полковнику и отправится с ним в Германию, мне не жалко. Для их разведки это будет лучшим доказательством, что операция прошла успешно и график конвоев, стало быть, подлинный. Никто не поверит, что русская разведка подарила немецкой такую ценность, как двенадцать долей радия!

— А начальство нам потом не предъявит? — усомнился Сергей.

— Оно не узнает. А по мне, пятьдесят пять тысяч жизней, что стоят на кону, важнее пятидесяти четырех миллиграммов этого металла.

Лыков стукнул себя кулаком по колену, как раньше это делал его покойный учитель Павел Афанасьевич Благово:

— Понимаешь теперь? Зови Хабаева, будем ставить ему задание.

Сыщики с двух сторон зажали фартового и начали его прессовать:

— За вооруженное нападение в местности, объявленной на военном положении, полагается каторга. А ты еще напал на служивых людей, тут вообще журавля можно словить[60]. И плюс шпионаж. Есть только одна возможность спастись — сотрудничать с полицией и контрразведкой. Это понятно? Тогда запоминай. От этого твоя жизнь зависит!

Уговаривать атамана долго не пришлось. Его отделили от банды и отвезли в ГЖУ, где передали ротмистру Фридовскому. Расставаясь с Титом, Лыков спохватился:

— Погодь! Налетел на нас ты тоже по заданию германской разведки? Тебе поручили нас зарезать?

— Никак нет, ваше высокородие. Сами намылились. Видим, идут двое по темноте и никого не опасаются. Обидно нам стало…

Фридовский сидел на службе допоздна и удачно оказался на месте. Ротмистр выслушал план сыщиков, согласился помогать и секрет насчет радия сохранить в тайне от Петрограда. А бандита-шпиона пока упрятать в камеру временного содержания при управлении.

Лыков спросил:

— Александр Михайлович, а ваши люди филировали нас с Сергеем Маноловичем? Если германские агенты следили за нами и видели арест Хабаева, вся наша идея насмарку.

Но Фридовский успокоил сыщиков:

— Вас действительно выслеживали, но только до возвращения в гостиницу. Потом они постояли минут сорок, заскучали и ушли.

— Повезло. А кто

— Нет, на этот раз другие, из торгового дома «Книп и Вернер».

— Что за лавочка?

— Рижская фирма, перебралась сюда во время эвакуации прибалтийских губерний, — пояснил жандарм. — Они были у меня на подозрении, и сейчас вина рижан подтвердилась.

— Сколько же шпионов в Архангельске?! — патетически воскликнул Азвестопуло. — Тьмы и тьмы. Уже две конторы мы с Лыковым засветили, и, поди, не все?

— Боюсь, что так и есть. Ну, до завтра?

Фридовский зевнул во весь рот и посмотрел на часы.

— Приходите попозже, к десяти, я хоть высплюсь.

— До завтра!

Уже в номере, раздеваясь, шеф сказал помощнику:

— А вообще нам сегодня дважды повезло. Во-первых, мы нашли радий и с ним — помощника шпионов. А во-вторых, остались живы. Бывшие сахалинцы не решились нас зарезать, надеялись, что мы испугаемся и сами им все отдадим без боя. Если бы на их месте оказались настоящие гайменники, что бы мы сделали вдвоем против шести ножей?

Глава 5

Операция прикрытия, и не только

Утро началось для питерцев с плохой новости. Когда они пришли в ГЖУ, Фридовский встретил их, стоя посреди кабинета. Он смущенно протянул гостям телеграфный бланк:

— Ознакомьтесь, господа.

Это был экспресс[61] главнокомандующего армиями Северного фронта генерал-адъютанта Рузского. Тот писал: категорически возражаю против проведения секретной операции статского советника Лыкова в полосе армий вверенного мне фронта с привлечением офицеров-разведчиков Западного фронта. Это повлечет за собой путаницу. Требую передать исполнение операции в ведение моего фронта полностью. Телеграмма была адресована государю, Алексееву и вице-адмиралу Угрюмову, главноначальствующему города Архангельска и водного района Белого моря.

— Вот еще один человек, которому дождь попадает в нос, — сказал статский советник своему помощнику. Потом обратился к ротмистру: — Откуда можно подать шифровку в Могилев?

— Из управления главнача. Я поеду с вами, так будет быстрее.

Сыщик отстучал на имя Таубе короткое сообщение: операция под угрозой, прими меры. Уже через три часа грянул гром. На юз главнача пришло сообщение:

«ЕИВ[62] по докладу наштаверха генерал-адъютанта Алексеева благоугодно было изъявить следующее:

Главкомсеву Рузскому предписываю не вступать в рассуждения по поводу указаний высшего руководства, а принимать их к безусловному и немедленному исполнению. Секретную операцию на Белом море провести по ранее утвержденному плану. Николай».

После этой истории фонды питерцев в Архангельске выросли до небес.

Вечером Лыков собрал совещание в кабинете полицмейстера. Присутствовали сам хозяин, начальник сыскного отделения Локтев и исправляющий должность начальника АГЖУ Фридовский. Плюс два питерца.

Алексей Николаевич сразу направил беседу в важное русло:

— Доказано, что германские агенты в городе знают о нашем с Азвестопуло приезде. Вчера за нами наблюдали.

— Даже так? — поразился Пржисецкий. — Вчера приехали и сразу вас взяли в проследку? А кто?

Пришлось рассказать про «хвост» с участием рижских немцев.

— Так вот, надо сбить их со следа. Официально мы здесь, чтобы помочь местной полиции уменьшить уровень преступности. Особенно в связи с появлением гостей из Забайкалья. Пусть газеты напечатают заметку о том, как два сыщика геройски повязали сахалинских ребят при участии вашего городового. Фамилия их атамана упоминаться не должна.

— Сделаем, — черкнул у себя в блокноте надворный советник.

— Пусть в той же заметке будет сказано о нашей с Сергеем Маноловичем официальной миссии.

— Угу, — дополнил запись полицмейстер.

— Теперь к господину Локтеву. Василий Григорьевич, вам наша помощь не нужна, это я уже понял. Но надо сделать вид, что нужна. Для проформы. Будто бы мы с моим помощником погрязли в борьбе с фартовыми. Как лучше это сделать?

Главный архангельский сыщик ответил:

— Вообще-то я не против, чтобы мне помогли такие опытные люди, как вы. Накопились вещи, с которыми нам трудно бороться. Например, взяли мы барыгу, главного на Быку жулика Патрикея Негрулю. Скупает краденое и пересылает в столичные ломбарды, а от них принимает похищенное в столицах. На двух телегах вывозили добычу! Сейчас весь этот слам валяется в отделении, шагу ступить некуда. Вот если бы вы разобрались с ним…

— Лыков — и роется в похищенных тряпках? — укоризненно поправил подчиненного надворный советник. — Из пушки по мухам?

— Станислав Петрович, вы не правы, — одернул его питерец. — Да, я обычно ловлю убийц. Причем тех, кого не может поймать местная полиция. Но у вас в городе, слава богу, нет таких. Не сидеть же нам с Сергеем Маноловичем без дела, ожидая, когда в Архангельске кого-нибудь зарежут… займемся закладами. Будет польза Локтеву. Да и вам тоже. Небось, начальство спрашивает за все подряд?

Пржисецкий словно ждал этого вопроса. Он схватил со стола пачку отношений и потряс ими:

— Вот они, отравители жизни! Сто бумаг в день, одна глупее другой, и каждую бегом!

Полицмейстер взял верхнюю и зачитал:

— «Предлагаю срочно произвести перепись имеющихся в городе и уезде насосов, годных к откачиванию жидкостей из погребов и подвалов, и об оказавшемся донести. Губернатор Бибиков». Где я и где насосы? А попробуй не исполнить.

А вот следующее, о реквизиции алюминия в слитках, порошке, листах, проволоке, катаных и штампованных изделиях, находящихся во всех торговых предприятиях, складах и магазинах. Сдать его артиллерийскому ведомству по реквизиционной цене! Сильно заниженной по сравнению с рыночной. Мои городовые должны теперь ходить по складам и искать завалявшийся там алюминий…

Желаете третью? Пожалуйста. Англичане требуют выяснить, не проживает ли во вверенном мне городе доктор Чакравати, весьма опасный индийский мятежник. Выдает себя за португальца Берганда, под каким именем приехал из Америки в Европу. Сейчас брошу все дела и начну искать им индуса!

— Так всегда было, — успокоил хозяина кабинета Лыков. — Уездный исправник, например, обязан наблюдать за сбором пиявок для аптек. Чтобы правильных ловили, только нужных размеров. Вам такое не поручали?

— Пиявок — нет, — ответил надворный советник. — Это было бы уже чересчур. Однако удивительное у нас государство…

— Сейчас вопрос ко всем сразу, и к полиции, и к жандармерии, — веско заговорил чиновник особых поручений в пятом классе. — Мы предполагаем, что агентура противника в порту получила задание из Берлина добыть расписание конвоев, которые будут перевозить наши бригады на Западный фронт. Такое расписание, фальшивое, сфабрикованное контрразведывательным отделением Морского министерства, уже послано сюда. И скоро начнет гулять по портовым службам. Как именно агенты передадут бумагу своим хозяевам? Через команды нейтральных судов? Через беглых военнопленных? Каким-то иным способом? Прошу всех подумать и сообщить мне свои соображения к завтрашнему дню.

Все дружно закивали, а ротмистр объявил:

— Нам известно, что с начала этого года в порт Архангельска проникло два капитана германских подводных лодок.

— И вы их не арестовали? — попрекнул жандарма полицмейстер.

— Так же, как и вы, — огрызнулся тот.

— А мы полиция, мы за ловлю шпионов не отвечаем, только помогаем вам!

— Плохо помогаете!

Лыков прекратил свару между архангелогородцами и приказал на правах старшего:

— Думайте над моим заданием. Например, могут ли агенты переслать график конвоев посредством радиотелеграфа? Есть вокруг города такие секретные станции?

— Есть одна, — поднял руку Фридовский. — Где-то в Олонецком уезде. Сигналы сильные и отчетливые. Мы вызвали специалиста из Военно-электротехнической школы, капитана Модрада. Он не сумел определить местонахождение станции искрового телеграфа, но заявил, что она недалеко. Затем от населения поступило сообщение, что близ Онеги, на возвышенном месте стоит избушка. Ее в тысяча девятьсот тринадцатом году поставили швед Рагер и норвежец Виг…

— С какой целью? — уточнил Азвестопуло.

— Для отдыха спортсменов-лыжников. Там печь, запасы провизии и дров, можно жить и зимой. От избушки открывается вид на стоянку иностранных пароходов в порту Онеги. А еще часто поднимается мачта неизвестного назначения!

— Очень подозрительно, — подытожил Лыков. — Александр Михайлович, пошлите туда толкового унтер-офицера, пусть осмотрит избушку на предмет сами знаете чего. Вдруг передатчик стоит там расчехленный? И мы его цап!

— Слушаюсь. Но до Онеги сто пятьдесят верст…

— Ничего не поделаешь. Как у вас с людьми?

— С начала года погибли два унтер-офицера управления. Их и так не хватает, а тут еще это. Один утонул в Мезени, когда поехал запасать своему семейству дрова. А второй здесь сгинул. Осматривал уходящий за границу пароход, на море было сильное волнение, он оступился, и его раздавило бортами стоящих друг против друга судов. Людей в обрез…

— И тем не менее пошлите. Срочно! Через месяц пехота поплывет во Францию, нам надо уберечь ее от несчастья. Если мы схалтурим, не все предусмотрим — значит совершим преступление.

Жандарм мялся, мялся, потом все-таки сказал:

— Есть еще канал для шпионов. Правда, далеко отсюда, на Мурмане. Однако если они захотят передать график конвоев с минимальным риском…

— Что за канал?

— В становище Долгая губа германская компания много лет добывала свинцовую руду. С началом войны добыча, естественно, прекратилась. Боши уехали, остался управляющий, шведский подданный по фамилии Сиблунд. На своем моторном катере он, по слухам, перевозит в Норвегию и обратно лиц, причастных к шпионству. Еще хранит в подземных выработках мины, которые потом с небольших парусных судов диверсанты разбрасывают в горле Белого моря. Курьер с бумагами может сесть в тот мотобот и уплыть в Киркенес.

Алексей Николаевич подумал, что такой вариант действительно возможен. И для его операции он сулит катастрофу. Вместо длительного перехода к шведской или норвежской границе полковник Бреде захочет прокатиться до дома с комфортом. И тогда у «пулеметчика Матеуса» не окажется повода остаться на русской земле. И в Германию ему нельзя. Как быть?

— Я сам займусь этим вариантом, когда приеду на Мурман, — ответил сыщик ротмистру. — К вам будет другое поручение: подготовить списки служащих тех компаний, что принимают и отпускают грузы во всех перегрузочных районах. Экспедиторские и штуровые конторы, штивидоры[63], страховые агенты, таможенные эксперты, приказчики, артельные старосты — все.

— Такие списки имеются у портового пристава городского управления полиции Чарошникова, — перевел стрелку ротмистр.

— Дадим, — энергично откликнулся полицмейстер. — А транспортных офицеров тоже приложить?

— Кто такие? — удивились питерцы.

— Лица, отвечающие за погрузку-выгрузку кладей. Как правило, это морские офицеры запаса.

— То есть государственные служащие?

— Да, они подчиняются отделу перевозок управления главнача.

— Подозревать офицеров? — наморщил лоб Азвестопуло.

— Почти все они носят немецкие фамилии.

— Приложите, — велел Лыков и вновь обратился к Фридовскому: — Александр Михайлович, последняя к вам на сегодня просьба.

— Слушаю.

— Те двое из рижского торгового дома, что выслеживали нас вчера… Нельзя у них на квартирах произвести негласный обыск?

— Пока они на службе?

— Да.

— Не знаю, надо изучить вопрос. Если там семьи, куда мы их денем на время обыска?

— Пускай служба наблюдения выяснит и доложит свои соображения.

Ротмистр совсем скис. Приехал какой-то хрен с горы и дает ему распоряжения… Алексей Николаевич понимал это, но не мог себе позволить учитывать самолюбие офицера. Война, люди гибнут тысячами каждый день… Он распустил совещание, и сыщики спустились на первый этаж, во владения Локтева.

Сыскное отделение напоминало пещеру Аладдина. Всюду на подоконниках, на стульях, на бюро были разложены ценные вещи: золотые и серебряные часы, кулоны, броши, запонки, спичечницы, салфеточные кольца, ложки с вилками, галстучные булавки… Надзиратели согнулись над сокровищами и составляли опись.

Локтев подвел гостей к шкафу, в котором было сложено больше всего предметов:

— Вот, гляньте, эко вывалило. Голова кругом идет.

Статский советник взял мужские часы фасона «Буль» фабрики «Молния»:

— Так-так… Это украдено из ювелирного магазина «Альфа и Омега» Шефтеля в Саратове в январе этого года.

— Откуда вы знаете? — поднял голову надзиратель Пауль.

— Помню, — ответил питерец.

— А мы сейчас проверим!

И надзиратели, и прикомандированные городовые зашелестели списками похищенного, присланными из Департамента полиции. И вскоре городовой Степан Аншуков воскликнул:

— Есть! Номер часов три два девять три восемь восемь?

Азвестопуло посмотрел: точно, они.

Подбежал Никифоров с большой серебряной разливательной ложкой:

— Ваше высокородие, а это откудова?

Лыков тщательно ее рассмотрел и ответил:

— Проверьте списки похищенного из магазина Рысина в Царицыне. Вроде там была похожая.

Глянули в опись — есть такая. Сыскные повеселели. За шесть часов с помощью командированных они опознали почти две тысячи предметов. Заодно обнаружили десяток талонных книжек на приобретение денатурата и поделили их между собой. Алексей Николаевич воспользовался случаем и прочел им лекцию о взломщиках ювелирных магазинов. Самым масштабным делом являлся разгром особняка купца первой гильдии Филиппа в Москве. Утащили ценностей на миллион рублей! В их числе были огромные коллекции фарфора и живописи, старых парчовых одеяний, ковров, серебряной средневековой посуды и кружев. За компанию умыкнули 18 батистовых ночных рубашек и 12 пар фильдекосовых чулок…

В Нижнем Новгороде произошло уникальное ограбление городского ломбарда. Впервые в русской истории воры выжгли бронированную дверь кладовой при помощи автогенного сварочного аппарата. Залогов сперли более чем на 100 000 рублей. По словам свидетелей, взломщики были одеты в офицерскую форму!

Опись похищенного из Ташкентского ломбарда занимала 21 страницу. Правда, сумма была скромной — всего 5 200 рублей. Шефтеля обнесли на 20 000, а Рысина на 14 440.

Канонир 8-го отдельного тяжелого артиллерийского дивизиона Владимир Кемпа, стоя на часах у

Многие трофеи, извлеченные из кладовых барыги, оказались от неизвестных потерпевших. Мужская на выхухолевом меху шуба, крытая черным кастором, с бобровым воротником; бархатное дамское черное полупальто фасона «японка» на шелковой подкладке; соболье боа из восьми якутских соболей с надписью «Магазин Хомякова»… Они не значились ни в одном списке. А найти хозяина восьми закусочных ножей или серебряной полоскательницы было совершенно невозможно.

Азвестопуло тоже нашел случай отличиться. Он разглядел на лопатке для мороженого надпись «EW 1838» и вспомнил, что она проходит по описи вещей, украденных у директора Первого общества подъездных железнодорожных путей. Связи блатер-каина Патрикея Негрули тянулись вплоть до Киева и Тифлиса!

Самая интересная находка поджидала сыщиков вечером. Надзиратель Пауль стал изучать бриллиантовые серьги и разглядел внутри одного из камней черную точку. Он подошел к статскому советнику и спросил: что это? Лыков посмотрел в лупу и присвистнул:

— Не может быть!

Сыскные снова столпились вокруг. Статский советник пояснил:

— Бриллианты белой воды в платиновой оправе, ценой в три тысячи рублей. Украдены у графини Пуславской на вокзале в Харькове этой весной. А черная точка — это редчайший дефект, у ювелиров он называется «мороз». Графиня обещала награду, если серьги найдутся. Пишите в Департамент полиции, пусть дадут ход вашему рапорту. Кстати, в похищенном ридикюле лежали драгоценности на двадцать больших[64], так что ищите дальше!

Заодно питерец сообщил архангельским коллегам любопытную историю. Ее знали немногие, а история была из ряда вон. В один из столичных ломбардов сдали в залог за 60 000 рублей колье с бриллиантами общим весом 363 карата! Среди них находился уникальный камень «Абдул-Галид», по величине шестой в мире. Коллекционное колье прежде принадлежало Луизе Саксонской, бывшей жене наследного принца Саксонии Фридриха Августа, и было продано ею неизвестному лицу. Подлинная его стоимость превышала 200 000 рублей! Никто не обращался в полицию с заявлением о краже сокровища, и вдруг оно оказалось в ломбарде. ПСП установило наблюдение за колье и ждало продолжения сюжета.

Заключительный триумф ждал командированных после полуночи. В большой коробке из-под ландрина обнаружились марки разного достоинства на общую сумму почти тридцать тысяч рублей. Марки были не почтовые, а те, которыми обандероливают билеты на публичные зрелища для оплаты благотворительного сбора. Они были украдены в ночь на 24 января 1915 года из магазина по продаже карт[65] и марок в доме № 5 по Казанской улице в Петрограде. О находке обязательно доложат государю! Локтев побежал наверх, обрадовать полицмейстера. Алексей Николаевич сделал широкий жест: предложил убрать из рапорта фамилии питерцев, приписать заслугу только местным сыщикам.

— Но почему? — удивились архангелогородцы. — Выпишут высочайшую благодарность, она сокращает срок выслуги следующего чина на два года!

Им ответил Азвестопуло:

— У Лыкова полтора десятка благодарностей и благоволений, ему их хоть в бочки засаливай. Да и у меня имеются.

На радостях полицейские вскрыли бутылку коньяка. Выпили, и статский советник спросил:

— Вам не кажется, что для вашего небольшого города сумма найденного у Негрули великовата?

— И что вы хотите сказать? — отставил рюмку Пржисецкий.

— Думаю, здесь мало людей, которые могут купить такое количество золота и бриллиантов. И часть из них предназначалась для продажи за границу.

— Контрабанда?

— Именно.

— Интересная догадка. Локтев, поручаю тебе покумекать на сей предмет.

Главный местный сыщик кивнул:

— Рассмотрим.

Прошло пять дней после разбора «пещеры Аладдина». Во всех трех местных газетах были напечатаны заметки о приезжих сыщиках Л-ве и А-о, которые помогли архангельской полиции справиться с «сахалой» и раскрыть еще несколько преступлений. Слежка за питерцами после этого прекратилась. Они зачастили на Полицейскую, но на самом деле занимались там вопросами контрразведки. Ротмистр Фридовский отвез туда нужные сводки, пристав Архангельского порта — списки работников транспортных компаний, связанных с перевозкой военных грузов. Питерцы читали их вслух и так же вслух размышляли.

— Глядите, шеф: торговый дом «Дитрих Гейдеман», эвакуирован из Риги. Работники все как на подбор остзейцы, то ли немцы, то ли латыши. А может, евреи. Дом оперирует в Соломбале и Бакарице.

— Записывай в подозрительные.

— Есть! Далее знаменитые «Гергард и Гей»… Говорят, когда их склад на Льняном Буяне сгорел шестого июля, убытки составили двести миллионов рублей.

— Так им и надо. Комиссия по борьбе с германским засильем вообще потребовала закрыть эту лавочку.

— Так им и надо! — охотно согласился Азвестопуло. — Следующим идет торговый дом «Лидерсон и Сано». Только за одни фамилии следует выслать их за Урал! Поди, там шпион на шпионе. И ни одного грека.

Так, перешучиваясь, сыщики анализировали портовые дела. Вчера Алексей Николаевич получил телефонограмму из столицы от номера 167–60[66]: «Каталог товаров отослан». Это означало, что Морское министерство закончило изготовление фальшивого графика конвоев и он поступил в канцелярию управления главноначальствующего города Архангельска и бассейна Белого моря. Оттуда копии документа разойдутся по всем необходимым инстанциям. Где-то в них наверняка сидят шпионы или их пособники. Заполучив дезинформацию, резидент должен будет срочно доставить ее в Берлин. Примерно в это же время капитан Аусзеер прибудет на Мурман и сообщит полковнику Бреде, что послан кайзером организовать его возвращение на Родину. Одновременно Брюшкин со своим напарником должны будут втереться в доверие к полковнику и тоже начнут подбивать его на побег. Куда направятся пленные? Наиболее популярные направления известны александровскому исправнику. Пора с ним знакомиться, но питерцы не могли покинуть Архангельск. Эндшпиль в игре еще не наступил…

Перебрав все экспедиторские конторы, пароходные компании и торговые дома, питерцы взяли на карандаш несколько из них. А именно те, где в штате преобладали лица с неславянскими фамилиями. Это был, конечно, упрощенный подход. У барона Таубе тоже подозрительная фамилия… А в Архангельске еще со времен царя Алексея Михайловича селились иностранные купцы. Сейчас все они обрусели и наверняка большие патриоты, но зовутся-то по-прежнему! Однако другого способа применить было нельзя. Времени в обрез, силы контрразведки слабые, а прибалтийские немцы дурно зарекомендовали себя.

В черный список Лыков с Азвестопуло включили следующие компании:

— Соединенное транспортное акционерное общество (это им за

— Торговый дом К. Ю. Спайде;

— Торговый дом «Дитрих Гейдеман»;

— Агентурно-штуровая контора Гельсим и Гринем;

— Акционерное общество «Гергард и Гей»;

— Агентурная и транспортная контора «А. И. Транкман и Ко»;

— Контора братьев Ганневич (поляки, люди тоже подозрительные);

— Торговый дом Г. Шмидта;

— Русское Восточно-Азиатское товарищество (ничего себе русское, если там числятся Гансен, Вестербург, Метте и Сарапера!);

— Торговый дом «Лидерсон и Сано»;

— Торговая и экспедиторская контора «Генрих Лильпоп и Ко»;

— Контора Николая Геймбюргера;

— Торговый дом «Книп и Вернер»;

— Архангельская транспортно-штуровая и агентурно-комиссионная контора (владельцы — Андерсон и Хвенсон);

— Торговый дом «Ферстер, Геппенер и Ко»;

— Пароходное агентство Курца и Моль;

— Акционерное общество «Братья Берсельман»;

— Торговый дом п/ф[67] А. А. Зайцева.

Последняя компания попала под подозрение, поскольку ее новому владельцу фамилия была — Пальм. Возможно, шпионы купили русский торговый дом у наследников умершего предпринимателя, чтобы скрыть свои германские корни.

Восемнадцать компаний! В них трудятся сотни работников. Каждый день они являются на пристани перегрузочных районов и заведуют там приемом и перевалкой. Завоз товаров гражданского назначения в Архангельск давно запрещен, чтобы не мешали поставкам для оборонных нужд. С утра до вечера приходят пароходы, их трюмы очищают от аэропланов, боеприпасов, винтовок и пулеметов, материалов стратегического характера, станков, металла, военного снаряжения. Взамен грузят зерно, лен, кожи, пилолес и пушнину. Работы не останавливаются и ночью. Множество людей причастны к секретным поставкам. И любой из них способен законным образом прийти на нейтральный пароход, капитана которого купила германская разведка, и сунуть ему в карман график конвоев с русской пехотой. Не уследить за всеми ними, нечего питать себя иллюзиями. Пусть уж украдут липовый документ и перешлют в Берлин. Скорее всего, графиков доставят по разным каналам несколько, для перепроверки. И вариант Аусзеера только один из них, а не единственный.

Рассуждения питерцев прервало появление Алексея Никифорова. Городовой сыскного отделения был прикреплен к командированным. Несколько раз они втроем обошли криминальные места: окраины Кузнечихи, Кегостров, железнодорожный городок в Исакогорке, хибары Соломболы за Датской улицей и вокруг кладбища, притоны Вельской улицы и поселки вокруг многочисленных лесопильных заводов Маймаксы. Даже сплавали в Выселки, что напротив Соломболы, и Никифоров накрыл там торговлю спиртом, украденным с английского парохода «Манчестер». Возле борделя «Новый Свет» трое сыщиков стали свидетелями большой драки между военными моряками и солдатами 14-й Архангельской пешей дружины. Пехота сперва одерживала верх, но к морякам подошло подкрепление — Восьмой рабочий экипаж Архангельского военного порта. Соединенные силы успешно погнали противника к синагоге. Когда явилась полиция, на поле боя остались только раненые, которых и взял в плен пристав Второй части Полищук. Он же сообщил питерцам, что такие бои происходят перед домом терпимости чуть не каждый вечер. Надо бы выставить тут пост, но сил не хватает. Вторая часть на бумаге самая большая: 50 городовых и 6 околоточных надзирателей. Но поэтому из нее направляют в командировки — к жандармскому управлению, к канцелярии главнача, к полицейскому обеспечению Бакарицы и Экономии. И в итоге налицо оказывается людей в обрез.

— Ваше высокородие, — обратился Никифоров к старшему в чине, — вас зовет к себе господин полицмейстер.

— А что случилось?

— К нему явились двое военнообязанных германских подданных. Их выслали из Петрограда в Вятку, а они оттуда сбежали.

— Сбежали, а теперь добровольно явились с повинной?

— Выходит так.

— Деньги кончились, они и оголодали, — предположил Сергей. Но Никифоров добавил:

— Пришли двое, а всего их четверо. Остальные два «михеля» прячутся на острове против завода братьев Рыниных. Это на двенадцатой версте от Архангельска. Хотят сесть на норвежский пароход «Арфин-Ярл» и уплыть за границу. Уже с капитаном сговорились.

— Та-а-к… — Лыков поднялся и зашагал по комнате. — Двое бошей сдали нам своих соотечественников. Которые намылились в Фатерланд, помочь своим братьям победить в войне. Почему такое предательство? Надо разобраться.

Питерцы поднялись к Пржисецкому. Перед ними вытянулись по стойке смирно двое давно не бритых мужчин.

— Кто такие?

— Фридрих Карлов Шмидт, — представился первый, рыжий, с безвольным усталым лицом.

— Александр Фердинандов Вальтер — назвался второй, иссиня-черный брюнет с потухшими глазами. Видно было, что немцы едва держатся на ногах.

— Вы сбежали из-под надзора в Вятке?

— Так точно, ваше…

— Высокородие.

Немцы выпятили грудь еще больше:

— Так точно!

— А почему пришли в полицию?

Шмидт стал что-то бубнить, плохо понятное, но его перебил Вальтер:

— Нас сбил с пути Отто Шлихтинг, который сейчас прячется на острове. Это страшный человек, который хочет нас убить. Мы испугались за свою жизнь, ваше высокородие.

— За что вас убивать? — продолжил расспросы Лыков.

— Мы все четверо военнообязанные. Там есть четвертый, на острове, его зовут Эдмунд Громниц. Как сказать правильно? Подручный Шлихтинга. Он сделает все, что Отто ему прикажет. Отто и Эдмунд хотят попасть в Германию и принять участие в войне. А мы с Фридрихом мирные люди! Мы никого не хотим лишить жизни. Обыватели: он краснодеревщик из Москвы, а я электрик из Звенигорода. У нас семьи, дети. А Шлихтинг говорит: или вы бежите с нами, через норвежский пароход, или я вас казню как предателей германского народа.

— А еще он шпион, — добавил Шмидт.

— Еще интереснее! — влез в разговор надворный советник Пржисецкий. — Давай подробнее, с деталями.

— Отто Шлихтинг агент германского Генерального штаба, — убежденно сообщил краснодеревщик. — Еще в Вятке он собирал сведения о русских резервах и нас заставлял. Он нас запугивал и угрожал… мы боялись и были вынуждены… А сейчас Шлихтинг хочет бежать в Фатерланд и велит нам тоже. А мы с Фридрихом не хотим. Защитите нас от этого страшного человека, верните в Вятку. Нас… как это?

— Интернировали, — подсказал Сергей.

— Да. Пусть нас опять интернируют, мы честные немцы.

Вальтер добавил:

— Они с Громницем хотят переправить в германский штаб какие-то важные сведения. Шлихтинг говорил, что им нет цены! И он получит за свой подвиг от Военного министерства Железный крест.

— А о чем сведения, не упоминал?

— Что-то про корабли, которые скоро повезут из Архангельска большое количество солдат. Кажется, во Францию.

Сыщики переглянулись — однако!

— А кто резидент… кто передаст ему сведения, где и когда?

— Об этом Отто не говорил.

— Где именно прячутся эти двое? — грозно спросил полицмейстер.

— Близко к лесопильному заводу, как уж…

— Братьев Рыниных на Белогорской кошке? Он же завод на двенадцатой версте.

— Кажется, так, ваше высокоблагородие.

— Они вооружены?

— Так точно, у них у обоих револьверы и ножи. Шлихтинг решительный, а Громниц тупой и очень сильный. Очень. С ними надо быть осторожными, когда станете их арестовывать.

Лыков приказал:

— Идите. Если ваши показания подтвердятся, то вернетесь опять под надзор полиции в Вятку. За побег вас

— Благодарим вас, ваше высокородие! Скорее бы закончилась эта проклятая война… Мы немцы и жили с русскими душа в душу, я в Звенигороде, Фридрих в Москве. Зачем нас натравили друг на друга?

Когда германцы ушли, Станислав Петрович воскликнул:

— Я сам поеду их арестовывать! Ишь, шпионы… В порошок сотру.

— Благоразумнее будет поручить это сыскным, — осадил его Лыков. — Когда вы в последний раз участвовали в задержаниях?

— Пять лет назад, в должности красноуфимского исправника. Или шесть?

— Вот видите? Лучше мы с Локтевым, Никифоровым и еще парой городовых навестим эту вашу Белогорскую кошку. Дайте им надлежащее распоряжение. Нам понадобится катер.

— Я организую.

Полицмейстер вызвал к себе начальника сыскного отделения и приказал произвести арест двух беглецов из числа германскоподданных. Командированные им помогут. Локтев выслушал приказ молча, кивнул и повел питерцев к себе.

— Оружие при вас? — спросил он первым делом.

Азвестопуло громко объявил:

— Фокус-покус!

После чего провел рукой по бедру, и в руке у него вдруг появился браунинг.

— Оп-ля!

Мгновенно пистолет исчез обратно в кармане. Лыков просто похлопал себя по боку.

— Оба при оружии? — уточнил губернский секретарь. — Мне ехать с вами?

— Не нужно, Василий Григорьевич, дайте нам Никифорова и еще кого-нибудь.

— Господин полицмейстер велел произвести арест мне.

— Не вам лично, а вверенному вам отделению, — напомнил коллежский асессор. — Стоит ли мараться из-за каких-то там драных бошей?

Но Локтев все-таки увязался с ними. Прихватили Никифорова и надзирателя Юрьева, всего в арестной команде сошлось пять человек. Дирекция гражданского порта выделила им катер «Ветерок».

Пока плыли, Алексей Николаевич поинтересовался, что такое «кошка». Ему ответили, что так в Архангельске называют отмельные острова в русле Северной Двины. Некоторые из них кочуют: река во время ледохода сносит их и перетаскивает на другое место. Но есть большие кошки, часто они соединены с берегом и образуют фактически полуостров. На таком стоит лесопильный завод братьев Рыниных. Вокруг небольшой поселок, а еще есть незаконно построенные хибары, где обитает всякий сброд. Там, видимо, и нашли себе приют беглецы. Как их отыскать — вопрос. Полицию в России нигде не любят. Обычного фартового, скорее всего, выдавать бы отказались. Но тут шпионы, на этом нужно сыграть.

Когда полицейские высадились на острове, на них первым делом напали собаки. Их было пять, злые, лохматые. Архангельские сыщики взялись за револьверы, но Лыков вышел вперед, цыкнул, и свора разбежалась без боя.

Команда двинулась наугад, обходя лесопильный завод с юга. Вскоре им попался хмельной пролетарий в картузе с полуоторванным козырьком. Локтев взял его за плечо:

— Сухой закон, а ты херый[68]. Где взял?

— Не твое дело, — огрызнулся тот. — Где взял, там уж нет.

Лыков снял с пильщика картуз:

— Вот-вот козырек отвалится. Хочешь новый купить?

И хрустнул в кармане банкнотой.

— Эта… а что?

— Держи канарейку[69].

— Благодарствуйте.

Пьяница обратился к начальнику сыскного отделения:

— Во как надо с людями разговаривать! Учись.

Алексей Николаевич спросил небрежно:

— Где тут у вас два немца прячутся? Один здоровый такой.

— А, эти? Вон тропинка от пристани к старому пах… пах…

— Пакгаузу?

— Точно так. В ём они и сидят третий день. А конторщик, сволочь, им жратву туда носит.

— Почему носит? За деньги?

— Может, и за деньги, этого мы не знаем. Но скорее потому, что он сам немец. Фамилия — Цукерман.

— Цукерман, скорее всего, еврей, — возразил статский советник.

— Не, этот немец, — убежденно стоял на своем пильщик. — Потому — большая сволочь. Завсегда мне выработку занижает. Ну, бывайте — пойду картуз обновлять.

Мужик двинул к пристани. Никифоров хохотнул:

— Не картуз он сейчас купит, а бутылку денатурата. Эх, народ…

Команда быстро зашагала в указанном направлении. Пакгауз оказался старым сараем с провалившейся крышей. Стояла тишина, но нервы у сыщиков были напряжены. Два револьвера… Как бахнут они сейчас!

Вдруг так и вышло. Выстрелы зазвучали внезапно, хотя все их и ждали. Одна пуля чиркнула Азвестопуло по бедру, вторая пробила полу пиджака надзирателю Юрьеву. Полицейские ответили из всех пяти стволов, и на этом бой прекратился. Германцы успели броситься на землю. Когда сразу двадцать зарядов пролетели у них над головами, они закричали:

— Не стреляйте! Сдаемся!

— Бросай оружие наружу! — приказал Лыков.

Два револьвера вылетели из дверей.

— Теперь ножи!

Вылетели и ножи.

— По одному с поднятыми руками! Чуть что, сразу бьем на поражение!

Беглецы вышли, их связали, Локтев подобрал револьверы и показал статскому советнику:

— Пятизарядные «франкони», даже номера похожи. Не в Вятке они их получили, а где-то здесь.

Победа была полная, если не считать того, что из ноги коллежского асессора медленно вытекала кровь. Азвестопуло спустил брюки c кальсонами, шеф туго перевязал его рану своим носовым платком, но требовалась настоящая обработка. Погрузив арестованных на «Ветерок», команда отправилась в Архангельск. Там архангелогородцы повели пленных к полицмейстеру, а питерцы припустили на Пермскую улицу, в больницу Приказа общественного призрения. Грек держался молодцом, только жалел запачканные кровью штаны.

В приемном покое дежурная сестра ахнула и сказала:

— Я позову доктора. Сейчас на месте оба наших ординатора: Надежда Яковлевна Никольская-Ржевская и Анастасия Васильевна Трофимова. К кому вас направить?

— А… докторов-мужчин у вас нету? — растерялся Азвестопуло.

— Только женщины.

— Которая из них моложе? — съязвил статский советник.

— Трофимова, ей двадцать шесть лет.

— А второй сколько?

— Тридцать два… кажется, — ответила сестра.

— А кто красивее? — не унимался Лыков.

— На мой вкус, Трофимова, — подыграла медичка.

— Ведите к ней.

Азвестопуло, красный от смущения, пошел на перевязку, а его начальник сел передохнуть. Пули на этот раз обошли его стороной, даже близко не пролетели. Но опасность была реальная. Сколько раз еще придется ему идти грудью на заряды? Скоро шестьдесят лет, из них сорок два года он ходит по краю. Как говорится: сегодня жив, а завтра — жил… Не пора ли на завалинку?

Через четверть часа, повеселевший, помощник вышел в приемный покой.

— Все нормально, шеф. Рану обработали, оказалась незначительная царапина.

Подошел поближе и добавил вполголоса:

— Я договорился, завтра Настя придет в гостиницу сменить повязку.

— Настя?

— Да. Хорошая барышня, незамужняя. Вы уж погуляйте где-нибудь часик, не мешайте развиваться чистому высокому чувству.

— Шельма, ты же сам женат!

— Я сказал, что холостяк, — помощник был доволен собой. Затем приказал шефу: — Вы бы помалкивали на сей предмет. Помнится, в моем возрасте у вас все рыло было в пуху…

— Ты как разговариваешь с чином пятого класса?! Что за амикошонство?

Но Азвестопуло не собирался слушать рацею[70]:

— А вы

— Царапину.

— Рану. Так и запишем в перевязочном свидетельстве. Наградные дадут! Ну, что стоим, ваше высокородие? Бегите за извозчиком, и поживее. А то силы меня уже покидают.

В результате Сергей улегся в номере на кровать, потребовал полдюжины пива и после третьей бутылки захрапел. А Лыков поплелся в полицейское управление.

Пржисецкий встретил его вопросом:

— Как Сергей Манолович? Говорят, много крови потерял?

— Сейчас он ее нехватку замещает пивом.

— Да и ладно. Двух шпионов поймали! До стрельбы дошло. Такого у нас еще не было.

— Успели вы их допросить?

Пристав выложил на стол протокол:

— Вот. Только в общих чертах. Арестованных уже забрали жандармы, они и открыли дознание.

Статский советник направился в ГЖУ.

Фридовский как раз вел допрос Отто Шлихтинга. На правах помощника начальника управления он заведовал канцелярией и помещался в отдельном флигеле во дворе. Даже исправляя временно должность начальника, Александр Михайлович редко занимал его кабинет, предпочитая сидеть в своем.

Шлихтинг, плечистый, корпусный мужчина с правильными чертами лица и жестким взглядом, на вид казался крепким орешком. Он отказался отвечать на вопросы жандарма относительно шпионства. Фридовский и так и эдак пытался разговорить германца, но тот упорствовал.

Статский советник присел к столу и поднажал на арестованного:

— Архангельск объявлен на военном положении, а ты стрелял в представителя власти. Это раз. Два твоих соотечественника, Шмидт и Вальтер, уже дали показания, что ты склонял их к шпионству. Это два. Чуешь, чем это для тебя пахнет?

Немец высокомерно молчал, но плечи его едва заметно опустились.

— Когда человека вешают, у него расслабляются все мышцы, — продолжил сыщик. — Как следствие опорожняется мочевой пузырь. Ты будешь лежать в собственных нечистотах, всеми презираемый. Служители не станут обмывать всякую дрянь наподобие германского шпиона. Закопают как есть. Или…

Ротмистр подхватил:

— Или ты идешь на сотрудничество, и тогда вместо смертной казни каторга. Жизнь, понимаешь?

Грубые слова сыщика, видимо, произвели впечатление на арестованного. Он как-то сдулся, руки непроизвольно начали трястись.

— Я… должен подумать. Отпустите меня в камеру.

— Думай прямо сейчас, здесь, — жестко ответил Алексей Николаевич. — Ну? Кто дал тебе револьвер? Кто посылает тебя в Швецию на нейтральном пароходе? Какие важные документы ты должен доставить в Генеральный штаб? Кто ваш резидент в Архангельске?

— Отпустите рассудить наедине, мне надо принять важное решение… Пожалуйста!

— Назови фамилию резидента, тогда тебя оставят в покое.

Лыков набрал воздуха в легкие и гаркнул:

— Фамилия!!

— Линдеман. Александр Линдеман.

— Кто он?

— Артельщик штивидоров в архангельском торговом порту.

— Где проживает?

— Троицкий проспект, дом сорок, квартира два.

Ротмистр записал слова шпиона, и Лыков сжалился:

— Для начала достаточно. Сейчас тебя отпустят отдохнуть до завтра. Подумай, как тебе быть дальше. Жизнь дается один раз, нужно правильно ею распорядиться…

Питерец обратился к хозяину кабинета:

— Александр Михайлович, у вас водка есть?

— Водка? — удивился тот. — В каком смысле?

— Водка — в смысле водка. Есть или нет?

— Есть полбутылки.

— Велите принести.

Ротмистр сам сходил в соседнюю комнату, принес штоф и стакан. Сыщик налил хорошую порцию и протянул Шлихтингу:

— Выпей.

Тот звякнул зубами о стекло и одним махом опростал посуду.

— Иди. Скоро тебя покормят. Сидеть придется здесь, у жандармов, в тюрьме тебе будет небезопасно.

— Я понимаю…

— Александр Михайлович, распорядитесь насчет обеда господину Шлихтингу.

— Да, сей же час пошлю.

Германца увели. Лыков вынул из кармана браунинг, оттянул затвор — патрон остался в канале ствола еще с перестрелки на Белогорской кошке.

— Поехали?

— На Троицкий проспект? — ротмистр вынул из кобуры наган и крутнул барабан. — А поехали! Нам потребуется наряд полиции.

Алексей Николаевич снял трубку телефона:

— Какой номер у Пржисецкого? Барышня, дайте тридцать три тридцать… Алло! Станислав Петрович? Это Лыков. Мы с ротмистром Фридовским готовим задержание германского резидента… Да, Шлихтинг дал показания, надо ковать железо, пока горячо… Адрес? Троицкий проспект, дом сорок. Через полчаса ждем ваш наряд у подъезда. Все, разъединяюсь.

В квартиру номер два пошли жандармский ротмистр и трое полицейских, включая Лыкова и пристава Первой части Иевлева. Один городовой встал у черного хода. На стук в дверь раздался мужской голос:

— Кто там?

— Полиция, проверка паспортного режима.

— У нас посторонних нет, — ответил тот же голос с сильным акцентом.

Пристав заявил привычным казенным тоном:

— Простая формальность, но мы должны убедиться. Открывайте!

Щелкнул замок, арестная команда быстро прошла внутрь. Хозяина дома не оказалось, на вопросы полиции отвечал лакей — крепкий парень призывного возраста, плохо говоривший по-русски.

— Где Линдеман?

— В Сомнамбуле.

— Где-где? В Соломбале?

— Яволь.

— На каком причале?

— Случайно я знать… Пристань легкий речной парохотстфо.

Одного городового отправили в порт, доставить артельщика. Остальные начали обыск квартиры. Лакей, его звали Петер Шульц, сидел в столовой и отвечал на вопросы Локтева. Он нервничал и часто сбивался. Алексей Николаевич прошелся по большой трехкомнатной квартире, в кабинете открыл верхний ящик стола и воскликнул:

— Опаньки!

Полицейские сбежались на крик. Статский советник выложил на стол два толстых синих карандаша, длиной в пятнадцать сантиметров каждый.

— И что? — недоуменно спросил надзиратель Пауль.

— Сейчас увидите.

Алексей Николаевич извлек из кармана перочинный нож, осторожно взял карандаш и расщепил его с одного конца. Дерево разошлось, и внутри вместо грифеля обнаружилась стеклянная трубка, присоединенная к целлулоидному шарику.

— Это, господа, германская зажигательная бомба. В трубке серная кислота, а в шарике — смесь бертолетовой соли и сахара. Если сильно ударить таким «карандашом», то трубка разобьется, и кислота вступит во взаимодействие с содержимым шарика. Начнет выделяться кислород, и тогда — взрыв.

— Такой маленький заряд, какой от него может быть вред? — усомнился надзиратель.

— Если проделать это в лесу, то небольшой. А если сунуть его на корабле в ящик с мелинитом или с детонаторными трубками, то мало не покажется никому!

— Но ведь диверсант сам тогда подорвется. Он что, самоубийца?

Лыков осторожно положил половинки «карандаша» на стол:

— Брать очень аккуратно, и отделите трубку от шарика. А насчет самоубийства военные эксперты сказали мне так: после слома трубки наступает реакция, она будет длиться минут пятнадцать. У диверсанта есть время, чтобы уйти на безопасное расстояние.

Локтев нагнулся над бомбой и внимательно ее разглядел.

— Действительно, мал золотник, да дорог. Но чтобы рвануло как следует, надо положить эту штуку в правильное место. Где лежат самые взрывоопасные предметы. Значит, диверсант должен знать внутренне устройство парохода и его каргоплан[71], а это возможно только при помощи экипажа. Простой штивидор или там грузчик не справятся.

Находка зажигательных снарядов решила судьбу хозяина квартиры. Убойная улика! Кроме

Увидев добычу полиции, резидент сник. Фри-довский с Лыковым увезли его на Соборную и допрашивали до вечера. Линдеман выдал связника-маршрутника и двух своих сообщников из артели стивидоров. После чего заявил, что больше ему сказать нечего.

Сыщик и жандарм устроили совещание. Ясно, что на резидента арестованный артельщик не тянет. В лучшем случае старший в тройке диверсантов. Такие действительно знают не много. Но пусть хотя бы назовет шефа! Маршрутник по фамилии Лайтенен сумел избежать ареста и где-то скрывался. Фридовский отыскал его в картотеке. Юлиус Лайтенен был агентом контрразведывательного отделения штаба нашего 42-го корпуса, расквартированного в Финляндии. Начальник пограничного поста в городе Кемь ротмистр Герасименко выдал ему как русскому секретному агенту удостоверение за номером 22 на имя Сокол и послал в Швецию. Сексот должен был проникнуть в Германию и записаться там в финский добровольческий егерский батальон, который сколачивали в своих лагерях немцы. Оказавшись в Кайзеррайхе, Лайтенен изменил присяге и перешел на сторону противника. И вот он обнаружился в Архангельске, маршрутником германской разведки.

На повторном допросе резидента выяснилось, что объектом диверсий предназначалась Бакарица. Алексей Николаевич помнил, что его задачей было вскрыть разведывательную сеть противника, а не диверсионную. Однако вдруг ниточка, за которую он сейчас тянул, дотянется и до второго резидента? Следовало ехать на казенную пристань и искать там следы…

Глава 6

Бакарица

Утром следующего дня сразу после завтрака Лыков отправился гулять по Набережной. Она нравилась питерцу своей живописной суетой. От Быков и до Кузнечихинского плашкоутного моста в ряд выстроились пристани: Мурманского пароходного общества, братьев Володиных, обществ Северо-Двинского и Котлас-Архангельск-Мурманского, Буркова и Варакина, Ившина, Оперная, Успенская, Соборная и прочие, всего почти тридцать причалов. К ним жались пароходы — и каботажного плавания, и большие океанские. Пахло смоляными канатами, заморскими странами и табаком. Море отсюда было далеко, но обилие судов вокруг словно бы его приближало…

Погуляв час, командированный вернулся в номера. Его помощник, весело насвистывая бравурный марш, чистил маузер. Азвестопуло приехал с двумя пистолетами: маузером и браунингом. Первый он любил за мощность и большую дальность стрельбы и брал на опасные задержания. В обычное же время таскал менее габаритный браунинг.

— Ну, перевязали тебя?

— А то!

— Изменяешь своей Жаннет?

— Жаннет далеко, а Настя близко. И она ласковая, какими умеют быть только женщины Севера.

Разбогатев после командировки в Якутию, Сергей удвоил свои донжуанские похождения. Жену он любил, но немного снисходительно. Одесской натуре коллежского асессора одной женщины было мало. И он завел в Петрограде француженку, молодую, веселую, не просившую денег и дарящую свою любовь греку просто так. Жаннет служила гувернанткой, обучала детей французскому языку, а в свободное время ходила по музеям и выставкам. Она училась живописи, хотела стать книжным иллюстратором. И вот в Архангельске сыщик на время завел себе жевешку[72].

— Заканчивай чистку, сегодня мы едем в Бакарицу на разведку. Просто посмотрим, как там все выглядит. Стрельбы, тем более из маузера, не предвидится.

— Я забыл его почистить, когда пальнул под ноги Титу Хабаеву, — признался помощник.

— Неужели? Столько времени прошло. Нельзя так запускать оружие, от него твоя жизнь зависит!

Азвестопуло собрал пистолет, вытер его окончательно ветошью и убрал в плечевую кобуру:

— А что там с Титом? Он должен был дождаться приезда капитана Аусзеера и передать ему капсулу с радием.

— Сперва сюда прибывают Павел с Рюдегером. Кстати, это случится завтра. И через три-пять дней после них прибудет Аусзеер. Возможно, мы с тобой в это время уже будем на Мурмане. Здесь Фридовский справится без нас. Принять капитана, проследить за его контактами и отпустить в Кольскую губу — всего-то делов. А нам надо готовить операцию на Мурмане. Жандармов там кот наплакал, контрразведка сам знаешь, какая. Надеяться придется только на себя. Ну, поехали.

Питерцы на финляндском пароходике переправились на тот берег и пересели в поезд Архангельск-Пристань — Искакогорка. Он состоял всего из четырех вагонов. Ехали экспедиторы, приказчики пароходных компаний, стивидоры; было несколько британских офицеров. Путь до Бакарицы назывался Биржевой веткой и имел длину четыре версты. Почти на всей его длине по обеим сторонам от дороги тянулись склады. Не доезжая до станции Исакогорка, сыщики сошли на большом разъезде Бакарица.

Ротмистр Фридовский рассказал Лыкову, что этот порт начали развивать еще в мирное время. Тогда за несколько предвоенных лет в пятнадцать раз выросли обороты лесного экспорта, а портовые сооружения самого Архангельска были уже перегружены. Место на левом берегу Северной Двины, на шесть верст выше губернского города, отличалось от других: в весеннее половодье его почти не заливало. Это и сделало Бакарицу портом прямого подключения к железной дороге Архангельск — Вологда. Тяжелые операции перенесли туда, разгрузив причалы губернской столицы.

Когда началась война, враг перекрыл все старые торговые маршруты морских перевозок. Доступными остались только северные порты. Главным из них был Архангельск, но он быстро оказался забит под завязку. Тогда еще разрешалось ввозить через него гражданские грузы. Тысячи тонн доставленных кладей потом лежали где попало, и долго-долго их развозили по городам и весям России. Узкоколейку от Вологды переделали на широкую колею, выстроили множество разъездов, где могли расходиться встречные поезда, но проблемы логистики это не решило.

Тогда правительство вложило огромные средства в строительство и развитие военно-перегрузочных районов. Казенная гавань Бакарица стала главной. Она заняла территорию в 180 десятин. Были построены 32 причала для судов всех типов[73]. Площадь различного рода складских помещений составила почти 50 000 квадратных саженей. Корабли подходили и разгружались из трюмов в железнодорожные вагоны. В сутки Бакарица могла принять 350 тонн сыпучих грузов (в основном британский уголь «кардифф») и до 450 тонн так называемых штучных грузов (взрывчатка, боеприпасы, аэропланы, пушки, автомобили, станки, рельсы и тому подобное). Ежедневно по железной дороге могло вывозиться до 10 000 тонн. Перегрузочный район Экономия был много меньше — всего 18 причалов; он являлся портом преимущественно для зимних операций с использованием ледоколов.

Сыщики вышли из вагона и с удивлением увидели, что на станции отсутствует проверка документов. Странно… Секретный порт, весь для военных

Еще большие чудеса ждали приезжих у ворот самой пристани. Таковых имелось несколько, и в них стояли военные караулы, усиленные городовыми. Однако между воротами не было забора! Карикатура на охрану: жиденькая цепочка приезжих проходила внутрь через охраняемый вход, а большинство спокойно лазили туда-обратно в удобном для них месте без всякой проверки. Стражники не обращали на них никакого внимания.

Сыщики замешкались, думая, как им поступить. Пройти на арапа через ворота, не предъявляя документов? У многих, кто ехал с ними, на одежде были особые бляхи, которые служили пропуском. Некоторые валили в порт без блях, их иногда останавливали, но чаще пропускали. Понаблюдав за караулами, питерцы разделились. Лыков с деловым видом пошел прямо на стражника, а его помощник затесался в толпу и оказался внутри, минуя досмотр. Служивый внимательно разглядел Лыкова и козырнул ему. Видать, самонадеянная повадка незнакомца показалась ему убедительной…

Командированные сошлись внутри и отправились гулять по гавани. Действительно, она оказалась огромной. С двух сторон к берегу подходили рельсы, распадаясь затем на десятки веток. Один путь шел от станции Архангельск-Пристань, а вторым была соединительная ветка от Исакогорки. С обоих флангов рельсы оплетали причалы и подступы к ним подобно паутине. Влево особняком уходило полотно с усиленным верхним строением, оно упиралось в лихтерную пристань тяжелых предметов. Там возвышались стотонный подъемный кран и несколько кранов помельче. Краны и тали имелись и на других причалах.

Внутри несуществующего забора всюду были проложены дощатые дороги. Вообще весь порт был устлан досками, рейкой и опилками. Случись здесь пожар, как его тушить? По этим дорогам от пристаней к вагонам и обратно сновали подводы ломовиков, откаточные рабочие толкали тележки и тачки. Набитые вагоны увозили прочь маневровые паровозы. Люди, как муравьи, бегали повсюду, суетились, кричали, обменивались деловыми бумагами, иногда расплачивались наличными купюрами. Перегрузку осуществляли как гражданские артели, так и военные. На погонах солдат виднелись различные шифровки. Чаще всего это были цифры и буквы «14 п. д.» и «669 п. д.». Лыков пояснил Сергею: это означает Четырнадцатую Архангельскую и Шестьсот шестьдесят девятую Костромскую пешие пехотные дружины. Ратники частью участвовали в такелажных работах, частью несли караул на пристанях. Помимо дружинников были и другие военные команды: от офицерской стрелковой школы, запасной артиллерийской бригады, автомобильной школы, даже от воздухоплавательного склада.

Иногда попадались экзотические группы киргиз-кайсаков в серых халатах. Это были рабочие Архангельской инородческой дружины. Совсем недавно их мобилизовали в Семипалатинской области и пригнали на Север. Киргизам даже не выдали казенного обмундирования, и они ходили в своей одежде. Встречались и китайцы в синих робах. Но большей частью в рабочих командах по переотправке военных грузов вкалывали русские, как штатские стивидоры, так и солдаты.

Утомленные содомом, сыщики отправились гулять прочь от реки, туда, где стояли домики. Так же спокойно они вышли сквозь несуществующий забор наружу и обследовали несколько поселков. Быстро выяснилось, что это Больничный городок, Военный городок и городок разгрузочных артелей. Имелся собственный лесопильный завод. Отыскались и бараки для военнопленных, правда, пустые. Фридовский объяснил питерцам, что в разгрузочных районах им работать не разрешают из соображений секретности. Иногда привлекают славян, а немцев — строго запрещено.

И здесь на зевак никто не обращал внимания. Лыков вынул блокнот и стал зарисовывать пейзаж, надеясь спровоцировать проверку у них документов. Но напрасно он старался — всем было не до шпионов. Чем же занимаются ротмистр Бетковский, начальник жандармского пункта, со своими двенадцатью унтер-офицерами? Разве что очередной контрабандой…

Прогулка по Бакарице заняла у командированных несколько часов. Они осмотрели дома для офицеров, солдатские казармы, бани, конюшни, кузницу и ледник, столярную мастерскую, зашли в провизионную лавку, в которой купили фунт чая. Между каждыми двумя солдатскими бараками были возведены кухня, столовая и ретирадник. Поражало воображение огромное количество пакгаузов, крытых и полукрытых навесов, складских помещений. Много было открытых площадок, и все они оказались заваленными грузами. Среди них виднелись пулеметы в чехлах, патронные цинки, ящики с винтовками, тюки с торчащими из них сапогами.

В наблюдаемом хаосе имелась своя система. Дома для офицеров, здания таможни, портового управления и военного ведомства были выстроены из бруса в два этажа. Солдатские казармы — одноэтажные из бревен. Бараки для рабочих и для военнопленных сколотили из досок с опилками внутри. Больничные корпуса оказались щитовыми. Пневматическая станция единственная красовалась кирпичными стенами.

Нагулявшись до упаду, командированные рекой, на пароходе Постникова вернулись в Архангельск. Первым делом они отправились в АГЖУ. Фридовский корпел над бумагами.

— Александр Михайлович, то, что мы увидели на Бакарице, — форменное безобразие! — от двери начал статский советник.

— Что вас так поразило?

— Ну, например, ворота. Вы знаете, сколько их там?

— Восемнадцать, — удивил сыщиков ротмистр. — И в каждых стоит караул.

— Стоит. И восемнадцать ворот мы видели. А чего не видели, так это забора между ними.

— Ну да, я в курсе. Решили усилить забор, чтобы посторонние не лазили в перегрузочный район. Старый снесли, а новый до сих пор не поставили. Так уже пятый месяц!

— Но это же идиотизм, — упавшим голосом констатировал Азвестопуло. — Нет, это преступление! Шпионам даже документы подделывать не нужно — проходи спокойно куда вздумается.

— Я подавал рапорт главначу, — поднял глаза от бумаг жандарм. — И что еще могу сделать? Ничего. Вот вы лучше послушайте, что опять прислали из Петрограда многомудрые мои начальники.

Питерцы уселись вокруг, попросили чаю и приготовились слушать.

— Из Копенгагена в Стокгольм выехали с целью получить там документы для въезда в пределы Российской империи артисты трио «Дуглас». Виго Висландер и Зигфрид Клаусен с женой предполагают дать концерты в Петрограде, Москве и Финляндии. Указанные лица во время пребывания в Копенгагене были замечены в обществе германского агента Будневича. То есть я сейчас должен еще афиши смотреть — не едет ли к нам «Дуглас»… Тут дополнение: на случай перемены фамилий сообщают приметы. Виго — низкий, довольно плотный молодой человек, Зигфрид высокий худой шатен лет двадцати пяти, а его жена стройная высокая блондинка.

— Блондинка? — оживился Азвестопуло. — Беру под наблюдение всех блондинок в Архангельске. Пусть доказывают мне, что они не шпионки.

— Для вас, Сергей Манолович, есть отдельная история, — рассмеялся ротмистр. — Разыскивается австрийская подданная Лидия-Луиза Савина, она же Сузанна Рубцова, она же Магдалина Феучишек, она же Петрония Шиндель и она же баварская графиня Софья Рагусская. Была арестована за шпионаж в городе Ровно. Бежала

— След на левой груди? — грек плотоядно сощурился. — Дайте мне особые полномочия. Я выстрою всех подозрительных шепелявых девиц в шеренгу, заставлю обнажиться и начну искать Сузанну-Магдалину по особой примете. Пишите распоряжение, Александр Михайлович, за нами дело не встанет. А с приметами на ягодице у вас никого нет?

— Нет. Имеется офицер австрийской армии Святослав Бакалович — высокого роста молодой красивый блондин. Он разъезжает по России под видом циркового атлета, а сам при этом занимается шпионством.

Грек скривился:

— Я мужчинами не интересуюсь. А насчет циркового атлета — дайте его Алексею Николаевичу в единоборство. Пусть узнает, кто из них атлет…

Лыков с трудом перевел разговор ротмистра с коллежским асессором в серьезное русло:

— Завтра прибывает из Дарниц эшелон с пленными, их поместят на три-четыре дня в карантин. Потом на пароходе отправят в Семеновскую гавань. Наша операция перемещается туда. Вы, Александр Михайлович, остаетесь здесь за старшего. Говорите сейчас, что нужно от нас с Сергеем Маноловичем, что требуется от Ставки, от главнача. Пока я здесь, обопритесь на меня и на мой открытый лист с автографом Алексеева. Уеду на Мурман — помогать оттуда станет труднее.

Фридовский ответил, теребя ус:

— Но ведь не сегодня-завтра начальником управления станет подполковник Кормилев. Меня вернут в помощники начальника и заставят выполнять в первую очередь его приказания. Я говорил вам, что подал рапорт о переводе в другую губернию? С Кормилевым служить не смогу. Как тогда пойдет ваша операция в Архангельске?

Вопрос повис в воздухе, на него не было ответа.

Лыков допил чай и поднялся:

— Делай, что должен, и пусть будет, что будет. Через десять дней прибывает Вторая особая пехотная бригада Русского экспедиционного корпуса. Ее разместят в пустующих Александро-Невских казармах. Затем появятся корабли, и начнется переброска войск. Мы должны быть к этому времени готовы. Фальшивый график конвоев потихоньку расходится по инстанциям. Сегодня его передали в отдел перевозок и в Управление работ по улучшению Архангельского порта. Александр Михайлович, как у вас с осведомлением в портовых дирекциях?

— А вы знаете, сколько мне в месяц отпускают на агентурную работу? — сердито ответил ротмистр. — Сорок один рубль и шестьдесят семь копеек. Какую агентуру я могу завести на эти деньги?

Сыщики ушли расстроенные.

Глава 7

До свидания, Архангельск!

Была середина июля. Городская управа, наконецто, обустроила купальни, чтобы архангелогородцы и гости могли окунуться в реку и погреться потом на солнышке. Также еще в июне управа запустила трамвай. Он ходил по Петроградскому проспекту от Архиерейской улицы до больницы Красного Креста. Поездка туда и обратно стоила десять копеек. Первоначально на линии катались всего восемь вагонов, по четыре в каждую сторону. Горожане быстро полюбили новый транспорт. Сборы намного превысили ожидания специалистов. Как ни странно, появление трамвая не вызвало всплеск карманных краж, как это бывало в других больших городах.

Архангельск был также озабочен строительством йодного завода, на котором собирались перерабатывать съедобные морские водоросли. Великая война косила людей ежесекундно. Все пригодные для размещения лазаретов помещения были заняты, в городе их насчитывалось шестнадцать. Даже при доме губернатора, винном складе и мореходном училище оборудовали такие лазареты. С фронта туда подвозили раненых и увечных, их надо было кормить и выхаживать. Врачи утверждали, что употребление в пищу агар-агара ускорит выздоровление.

А с пищей становилось все хуже и хуже. Даже в действующей армии не хватало самого необходимого. Первыми это поняли на Северном фронте. Его командующий через силу отдал непопулярный приказ: «Ввиду недостатка мяса и рыбы приказываю уменьшить дачу этих продуктов до полуфунта[74] в день на человека для всех тыловых частей, учреждений и заведений в армейских районах, сохранив дачу в 3/4 фунта только для строевых частей и их штабов до корпусного включительно. Одновременно дачу хлеба чинам, коим уменьшается дача мяса, увеличить на 1/4 фунта».

Вскоре подобные приказы охватили уже всю страну. Срезали норму выдачи сахара фронтовикам: вместо прежних 18 золотников в день начали выдавать 12[75]. Остальную норму выплачивали деньгами по цене 7 рублей 12 копеек за пуд. Уменьшили и дачу мяса, заменив его рыбой. Причем объявили, что свежая и соленая рыба заменяют мясо в равном весе, а вяленая из расчета 73 золотника за фунт[76]. Повсеместно ввели вторую постную варку в неделю. Урезали суточную дачу курева, теперь его полагалось всего 4 золотника[77]. Некурящим прежде тоже выдавали табак, и они успешно обменивали его у товарищей на нужные им предметы. Теперь же таким дельцам платили деньги из расчета 9 рублей 60 копеек за пуд, то есть сущие гроши.

Не хватало решительно всего. Артиллерийское ведомство объявило, что ему требуется ветошь, а она совсем пропала. Велено было собрать негодное солдатское холщевое и хлопчатобумажное обмундирование и не продавать его, как раньше, тряпичникам, а сдать в интендантский вещевой склад.

Следом вышло Высочайшее повеление: прекратить отпуска нижним чинам всех частей войск! Даже тем, кто находится в лечебных заведениях и в командах выздоравливающих, как на театре военных действий, так и вне такового. Чтоб к 1 октября все были на местах своей службы! Армия роптала…

Почтовое ведомство тоже добавило новаций. Вышло распоряжение, что преимущества в порядке приема, передачи и доставки телеграмм имеют лишь подаваемые с надписью «военная». Прочие отметки: «оперативная», «экстренно», «вне очереди» — прекращаются.

Роптало уже и все население. Война обходилась империи в 35 миллионов рублей в день. Целковый дешевел, цены росли. Из продажи исчезли спички. Торговцы тайком продавали коробок за 5–6 копеек, говоря при этом: только вам по дружбе…

Министерство народного просвещения отменило обязательные формы для учащихся в связи с вздорожанием всех предметов в обиходе. Можно носить любую одежду, лишь бы она была скромной и опрятной…

Тем не менее жизнь продолжалась. Рыбопромышленники выехали на Мурман, на летние промыслы. И вскоре в Архангельске появились в изобилии треска (шла по 6 рублей за пуд) и пикша (4 рубля за пуд). Палтусина ловилась всех хуже и стоила всех дороже.

Из Петрограда в Архангельск, через Лодейное Поле и Вытегру, стартовал автопробег. Два автомобиля и мотоциклы добрались без поломок за восемь дней. В пробеге участвовали военные и — живописец Константин Коровин.

В электротеатре «Марс» демонстрировали боевик «Запрягу я тройку борзых темно-карих лошадей»

В другом электротеатре, «Эдисон», показывали фильму «Спасайте женщин и детей. Маленькие белые рабыни». Документальная лента рассказывала о чуде XX века — ребенке-рыбе, который мог провести под водой до 12 минут.

В «Мулен-Руж» развлекал посетителей оригинальный юморист-сальтоморталист Леонид Ланской. Еще там разыгрывали сценическую драму «Зловещий алмаз».

Местные газеты «Архангельск» и «Северное утро» смаковали подробности ареста трех братьев Рубинштейн. Старшим из них был знаменитый Митька, друг Распутина, мутный банкир и германский шпион (если верить контрразведке). Вместе с брательниками замели сахарозаводчиков Бродского и Бабушкина, двух братьев Юнкер, а еще Стембо и Вольфсона. Всех их обвиняли в злостной спекуляции продовольствием на немецкие деньги. Публике бросили очередную кость, и она увлеченно принялась ее грызть, сразу найдя объяснения военным неудачам.

Ставка Верховного Главнокомандующего официально сообщила, что германские аэропланы сбросили на Констанцу отравленные конфеты и чеснок с холерными бациллами.

На станцию Ревель прибыли неизвестно откуда, без документов, под видом пустых, четыре железнодорожные цистерны, наполненные спиртом. По изучению пломб выяснилось, что они путешествовали по русским железным дорогам более года. При установившейся цене на спирт в 300 рублей за ведро стоимость находки составляла полтора миллиона рублей!

А эмир Бухарский пожертвовал на нужды войны миллион рублей. Значительно меньше четырех бочек со спиртом.

В Петрограде при обходе полицией ресторана «Альберт» между выпивохами началась паника, и они стали швырять бутылки с коньяком в окна. Проходившая мимо крестьянка Мария Зверева была сильно ранена такой, неосторожно брошенной бутылкой.

Германия продолжала сохранять в неприкосновенности контингенты запасных 1917 и 1918 годов призыва. А Россия свои контингенты тех же возрастов уже целиком поставила под ружье…

С начала войны мясо вздорожало в 2,5 раза, колбаса в 3, а селедка аж в 5 раз. Мануфактура и обувь поставили рекорды — они выросли в цене в 8–10 раз.

Поднимались в прессе вопросы и местного характера. Журналисты напоминали: Архангельск «от Шмидта[78] до Быков» вытянулся вдоль Северной Двины на 15 верст. Проведенная полицией перепись населения выяснила, что в городе проживает 56 764 человека. А общественных уборных для такой прорвы народу нет ни одной. Кроме трех туалетов на городском рынке… Публика по необходимости ищет выходы. В Соломбале таким стихийным ретирадником стал склад кирпичей, заготовленных управой для строительства Народного дома. Дума, управа, ау!

Лыков ерзал на стуле. Сын Павел уже второй день как в городе, а увидеться с ним нельзя. Пленные очень чутко присматривают друг за другом — нет ли рядом слабака или изменника. Да еще шустрят внедренные в лагеря разведчики кайзера.

Поэтому рано утром Азвестопуло оделся в гримерном депо сыскного отделения подшкипером, наклеил бороду и отправился в бараки Мурманской железной дороги, что на Быку. С собой он взял двадцать пачек папирос «Ада». При входе его остановил часовой:

— Куда прешь, дядя?!

Грек молча сунул ему одну из пачек и прошел в ворота. Дощатые бараки для простого люда он игнорировал, а сразу направился к сборному дому для начальства, в котором временно разместили пленных офицеров. Никто их особо не охранял, и «подшкипер» спокойно заявился в общую комнату. Там находились общим счетом семеро. Судя по мундирам, трое из них были арцты — военные врачи, и лишь четверо — строевые офицеры. Среди них Сергей сразу узнал Брюшкина. Тот стоял у окна и оживленно беседовал с долговязым тощим лейтенантом — не иначе, это был его агент и товарищ Рюгенер.

Лыков-Нефедьев оглянулся на вошедшего, не узнал его и продолжил разговор. Тут «подшкипер» заговорил, перекрывая звук других голосов:

— Ахтунг! Табак! Аллес гут, битте покупайтен!

И выложил на стол папиросы.

Германцы столпились вокруг и начали вертеть пачки и принюхиваться к ним. Один из врачей спросил: сколько? Сергей показал на пальцах: две марки. Немец покачал головой и отошел, но другие принялись разбирать. Через минуту весь товар оказался продан, барыга довольно рассовывал деньги по карманам.

Павел уже узнал Азвестопуло по голосу и с интересом ждал, что будет дальше.

Распродав табак, гость и не думал уходить. Он стал предлагать, мешая русские слова с немецкими:

— Шрайбен зи письма, а ихь отошлю вашу почту нах фатерланд со шведен пароходен. Гебен михь письма, шрайбен адрес унд двадцать пять марок за услугу. Фюнф унд цванцишь, понимайт? Гарантирен прямо цу ваш хаус.

Все тот же скептически настроенный доктор набросился на торгаша: как ты можешь гарантировать, что наши письма дойдут до адресатов? Возьмешь деньги — только тебя и видели. Азвестопуло отмахнулся от него, как от назойливой мухи, и спросил у остальных — сговорились или как? Рюгенер отошел, а оставшиеся пятеро закивали и стали совать ему марки. После чего расселись за столами и усердно застрочили письма домой. Еще бы, открылась возможность сообщить семьям о своей судьбе, минуя русскую цензуру.

Через четверть часа «подшкипер» вышел за ворота барачного городка с карманами, набитыми письмами и рейхсмарками.

Еще через полчаса Лыков читал помощнику вслух записку от сына:

— «Едем на место. Все в порядке, подозрений не вызываем».

— Я же говорю: дас ист гут! — воскликнул коллежский асессор. — Вид у вашего сына бывалый, свойский. Настоящий тевтон. Цвет лица хороший. Рюгенер его, правда, тощий как велосипед. Ну да откормим…

Алексей Николаевич сжег записку Павлуки, выбросил пепел в унитаз и проветрил комнату. Потом сел за стол, разлил по рюмкам коньяк и молча выпил свою порцию. Азвестопуло последовал его примеру, не забыв крякнуть.

— Какие наши дальнейшие действия, шеф?

— Инженер Рогозин купил в Дарнице десять тысяч пленных. Этот эшелон первый, в нем тысяча двести человек, все германцы. Их ждут не дождутся на стройке. Обсервацию сократят до двух дней. Значит, завтра Павлука сядет на пароход и отправится на Мурман. Мы последуем за ним через три дня. Может, чуть позже.

— На Мурмане о нем никто из наших не знает?

— Знает один человек, поручик Изжогин.

— Начальник пункта Мурманского управления жандармской железнодорожной полиции?

Лыков кивнул:

— Дороги еще нет, а пункт уже есть. Это нам на пользу.

— Что мы должны сделать до отплытия? — Сергей взялся за свой блокнот.

— Проследить за тем, чтобы Тит Хабаев передал радий Аусзееру. Я подумал-подумал и согласился с тобой: пусть это произойдет под нашим надзором. Мало ли что? Фридовский потерял вкус к службе…

— Ага… — коллежский асессор записал коротко: «радий».

— Я, кстати, понял, почему полковника фон цу Бреде вдруг решили вернуть на Родину, — развеселился Алексей Николаевич. — Ты не задумывался? Сидел он себе в нашем плену два года, и никого это особо не беспокоило. И вдруг приказ кайзера: срочно организовать побег!

— И почему?

— Вот здесь прочти, — шеф сунул помощнику номер «Северного

— «В штате Колорадо найдены залежи карнотита со значительным содержанием радия. Горное бюро САСШ[79] научилось его извлекать, работают несколько фабрик. Вследствие этого цена на радий снизилась в четыре с половиной раза». Ну а при чем здесь мы?

— Не мы, а они, — поправил статский советник. — Еще совсем недавно один грамм радия стоил полмиллиона рублей. Фунт шел за двести миллионов! Колоссальные деньги. Фон цу Бреде оперировал этими цифрами и обогатился. Но вот он оказался в плену, а за океаном тем временем нашли новые залежи подходящей руды. Ее в мире очень мало. Мария Кюри, которая долго работала с радиоактивными элементами, добыла радий из смоляной обманки — «пехбленде» — в месторождении Иоахимсталь в Чехии. Трудилась двенадцать лет, чтобы получить крупинку чистого материала.

— А для чего он нужен? Давно хочу спросить.

— На самом деле ученые пока не придумали, для чего им нужен радий. Редкий, дорогой, трудный в добыче и хранении… Видимо, в будущем ему найдут применение, которое окупит огромные затраты. Пока же он применяется в лучевой терапии, им лечат опухоли. Еще радий в мизерных дозах включают в состав некоторых продуктов и бытовых предметов; считается, что он полезен. Крем для лица, зубная паста, светящиеся циферблаты к часам, даже хлеб и шоколад им начиняют.

Азвестопуло продолжил мысль шефа:

— Вы полагаете, что полковника Бреде возвращают домой из-за изменения цены на радий? Какая тут связь?

— Простая. Как говорят американцы — бизнес! Обладание запасами ценного металла является национальной задачей. Вдруг завтра радию найдут настоящее применение? А у германцев он накоплен. Лучше всего с ним умеет работать Бреде, поэтому сейчас не время ему сидеть в русском плену. Пусть приезжает домой и вклинивается в международную торговлю радием. Купит сколько сможет, пока цены упали в четыре с половиной раза. Месторождение в Колорадо может истощиться, и цены опять полезут вверх.

— Но постойте! — возмутился Сергей. — Война. Германия висит на волоске, решается ее судьба как великой державы. Какое к черту Колорадо?!

— Ты мелко мыслишь. Не заглядываешь в послезавтра. А серьезные промышленники думают иначе. И потом, забыл поговорку? Кому война, а кому мать родна. Простые люди гибнут миллионами, а богатого промышленника вытаскивают из узилища, чтобы он навестил Америку.

Грек выслушал и предложил свою версию:

— Мне кажется, здесь еще сыграли свою роль соображения престижа. Австрийский полковник граф Лубенский еще в прошлом году сбежал из нашего плена. Из Костромы в Вену через Петроград, ха! Турецкий генерал Исхан-паша, командир Девятого корпуса, сдавшийся под Сарыкамышем, тоже смылся, причем из Сибири. А Бреде единственный германский полковник в русском плену. Кайзер велел и его изъять из неволи. Для блезиру. Логично?

— Согласен, такие соображения наверняка были. И Генштаб послал к нам капитана Аусзеера сразу с тремя заданиями: проинспектировать две резидентуры — в Архангельске и на Мурмане; добыть график конвоев и заодно вытащить домой единственного их полковника в русском плену. Утереть нос царю-батюшке.

Азвестопуло почесал затылок и снова взялся за блокнот:

— Черт с ними, серьезными промышленниками. Насчет капсулы я понял: остаемся и смотрим, как у Тита Хабаева получится передать ее капитану. Заодно выясняем, кто из здешних резидентов вручит ему график конвоев.

— Верно.

— Как только Аусзеер поплывет на Мурман, мы отправимся следом?

— Да, — подтвердил Лыков. — Нам тут после этого делать больше нечего.

— А шпионская сеть? Их даже две: разведывательная и диверсионная. После нашей поездки на Бакарицу я хожу сам не свой. Чудовищно… Взорвать казенную гавань ничего не стоит. Охрана номинальная. Сунь синий карандаш между бочками с порохом и спокойно садись на паровоз. Живого места не останется.

— И поделать ничего нельзя, — поддержал помощника шеф. — Все в курсе. А забора как не было, так и нет. Бедлам в Бакарице неисправим, поскольку масштаб перегрузочных работ огромный. Даже если нагнать туда дивизию жандармов…

— Таких нет, есть только дивизионы!

— Я знаю. Но даже дивизия голубых мундиров не справится. Остается лишь молиться Богу, чтобы разведка кайзера не узнала, что там творится.

Азвестопуло нервно вскинулся:

— А вы полагаете, они до сих пор в неведении?

— Сергей, не сыпь соль на раны. Мы с тобой уже достоверно выяснили, что по всему побережью Русского Севера германцы завели мощную разведывательную сеть. Основу ее составляют эвакуированные из Либавы и Риги пароходные и транспортные компании с персоналом из остзейских немцев. Они с русскими паспортами, знают язык и обычаи и трудятся в военных портах. Все, круг замкнулся. Ни мы, ни Таубе, ни царь-батюшка изменить ничего не могут. Единственный выход — выслать их всех в Сибирь без разбора. А на их место набрать русских. А это, понятное дело, невозможно. Потом, даже если все эти ребята уедут за Урал, останутся норвежцы со шведами. Которые почему-то любят Германию и не любят Россию. Ты знаешь, что Кайзеррайх в начале войны продал этим двум странам несколько своих пароходов? Купля-продажа была номинальной. На судах остались германские экипажи, только у них теперь шведские паспорта. Эти экипажи занимаются разведкой. Перевозят агентов, забирают бежавших военнопленных, доставляют секретную почту, выслеживают фарватеры… Возможно даже, что разбрасывают по ночам в этих фарватерах мины.

— Нам-то что делать? — упорно настаивал на своем коллежский асессор.

— Нам надо уменьшить количество каналов для передачи шпионских сведений в Берлин. Главное, чтобы как можно дольше сохранялся в тайне истинный график конвоев. Он засекречен, о нем в Морском министерстве знают всего два человека. Один из которых сам министр Григорович… А фальшивый график пусть гуляет. Он должен прийти в бюро три «бэ» из нескольких источников. Один из которых — полковник Бреде. Пусть вражеские подводные лодки стоят в засаде не там и не в те дни. Когда германцы поймут, что их объегорили, наши бригады уже окажутся во Франции.

— И тогда они заподозрят Рюгенера и Матеуса!

— Нет, ведь то были лишь курьеры. Провал произошел где-то в архангельской сети. Пусть ищут.

— Хорошо, мы должны уменьшить количество каналов, — согласился Сергей. — Но как? Сотни портовых служащих общаются с командами прибывающих судов. За ними не уследишь.

— Жандармы и контрразведка принимают меры, но они малоэффективны. Пересылка торговых документов через администрацию пароходов теперь разрешена только после предварительного просмотра их Военно-цензурной комиссией. Прибывающая на тех же пароходах из-за рубежа корреспонденция проходит через таможню и ту же цензуру. Но ведь сунуть в карман капитану бумагу, находясь с ним в каюте один на один, цензура не помешает. Так что этот канал мы перекрыть не в силах. Но есть и другие. Помнишь, Фридовский рассказывал о

— Да. Стоит дом в лесу, а из него вылазит мачта с антенной. Вы велели ротмистру послать туда толкового унтер-офицера.

— Он послал. Парень дошел до избушки и обнаружил на двери висячий замок. Тогда жандарм проник внутрь, разобрав часть крыши. Радиопередатчика он там не нашел, но отыскал конструкцию из блоков и веревок, с помощью которой поднимали мачту.

— И?

Лыков докончил:

— И унтер ее разломал. Теперь поднять антенну нельзя, надо собирать конструкцию заново.

— Так, этот канал мы прикрыли. А еще Фридовский говорил о каком-то свинцовом руднике на берегу моря. Там швед, который мотоботом возит в Норвегию и обратно шпионов.

— Да, фамилия ему Сиблунд, а место называется Долгая губа. Губа находится на мысе Святой Нос, этим каналом мы с тобой займемся, когда приплывем в Семеновскую бухту.

— Что еще остается? — опять принялся терзать свой затылок грек. — Что мы не предусмотрели?

— В теории немцы могут прислать сюда или на Мурман подводную лодку. Забрать Бреде и с ним шпионские донесения. Самый худший для нас вариант, поскольку Павлука не сможет объяснить, почему ему нельзя садиться на «у-бот».

— Но до сих пор их лодки тут никто не замечал, — возразил коллежский асессор. — Это на Черном море они шлялись у наших берегов, как у себя дома.

— Не замечали, верно. Однако такой рейд не исключен. Бреде важная фигура. Надо так обустроить его побег, чтобы он казался самым надежным. Тогда лодку никто не пошлет. А как это сделать?

Тут в дверь постучали, и просунулась голова коридорного:

— Ваше высокородие! Вас просят к телефону.

Лыков спустился вниз, взял трубку и услышал голос Фридовского:

— Алексей Николаевич, есть новости. Прошу срочно прийти в управление.

— Сейчас будем.

Сыщики почти вбежали в кабинет ротмистра. Тот кивнул на кусок туалетного мыла, лежащего перед ним на столе:

— Это мыло я конфисковал при обыске у артельщика Линдемана. Возьмите его с двух концов.

Заинтригованные гости это исполнили.

— Теперь потяните каждый в свою сторону.

Они дернули, и мыло разделилось на две половинки, которые оказались выдолбленными изнутри.

— Тайник!

— Он самый, — подтвердил Александр Михайлович. — А вот что там лежало.

Жандарм протянул Лыкову сложенную четвертушку. Тот развернул ее и прочитал:

— «Гроб будет готов к 20 июля. Расчет завершен. Свидетельство доктора на руках у Перебаскина. Разрешение полицмейстера ждем завтра». Что это, Александр Михайлович? Кто такой Перебаскин? И зачем ему гроб?

— Я уже все выяснил, сейчас объясню. Не угодно ли чаю?

— Угодно.

Питерцы сели, и ротмистр начал свой рассказ:

— Три недели назад из казенной гавани Бакарица исчез ящик с английскими винтовками «ли-энфилд». Десять штук их там лежало. Также пропали восемьсот патронов к ним.

Лыков не удержался и спросил:

— Какая модель, магазинная?

— Черт ее знает. Вы слушайте, что дальше было. Так вот, винтовки тю-тю. Мы их искали, но не нашли. Агентура сообщила, что к делу причастны штивидоры артели экспедиционной конторы Оскара Штуде, эвакуированной сюда из Риги.

— Снова остзейцы! — подал голос Азвестопуло.

— Они самые. Я взял их на заметку, но уличить не смог. Агентурные данные к делу не подошьешь. И вот теперь гроб.

— Причем здесь гроб? — недоуменно спросили сыщики.

— У мещанина Побаскина умерла жена. Врач написал: от воспаления мышцы сердца и артерий. И будто бы перед смертью она просила похоронить ее на родине, в городе Кола.

— Так-так… — первым сообразил Лыков. — Есть правила перевозки мертвых тел, утвержденные двадцать третьего сентября тысяча девятьсот третьего года. И приложенные к циркуляру от двадцать пятого января девятьсот четвертого года за номером сто двадцать семь. Вы о нем подумали?

— Как вы помните все эти циркуляры? — одобрительно спросил ротмистр. — Я вот их целый день искал, всю канцелярию на уши поставил. Да, я подумал то же, что и вы сейчас. Зачем шпионам заниматься перевозкой мертвого тела какой-то мещанки?

Азвестопуло открыл было рот, но шеф не дал ему сказать:

— Циркуляром предусмотрено, что при перевозке мертвых тел из одной местности в другую тело умершего должно быть заключено в двух гробах, один из которых металлический запаянный.

— Понял! Теперь и я понял, — оживился коллежский асессор. — А то циркуляр, номер, правила… Так бы сразу и сказали простыми русскими словами: украденные винтовки лучше всего перевозить в запаянных цинковых гробах.

Все посмеялись, потом Лыков спросил:

— Так кто такой этот Побаскин? Германский агент?

— Нет, что вы. Он просто аматер[80] с Рикасовской улицы. Которая идет поперек Вельской. Самый край города. Побаскин человек дикий, как алеут. Аза в глаза не видал[81] и близок к белой горячке. Такими легко манипулировать.

— Помню эту Вельскую улицу, мы ходили по ней с Никифоровым. Там еще кладбище.

— Точно так, — подтвердил Фридовский.

— Но для чего простому алкоголику — а они все патриоты! — понадобился этот спектакль?

— Думаю, все дело в деньгах, — предположил жандарм. — Шпионам захотелось доставить оружие и боеприпасы на Мурман. Как это сделать? С рыбопромышленниками опасно — разболтают. И они купили дурака за четверть денатурата. Как раз супруга у него померла.

— Так куда он ее дел, покойницу?

— Полагаю, закопал на кладбище, о котором вы только что упомянули. Ночью, чтобы никто не видел. Сторожу дал чекушку, и… А потом по немецкому наущению сочинил письмо полицмейстеру: жена хотела лечь на родине, дайте разрешение, я исполню ее последнюю волю.

— Ничего святого… — пробормотал Азвестопуло. — Но ведь это лишь наше предположение. Винтовки могут храниться где угодно.

— Предположение, — легко согласился жандарм. — Но как его проверить? Поплывет безутешный вдовец на Мурман, сойдет на берег вместе с гробом, а мы тут как тут: открой!

— Ни в коем случае, — возразил статский советник. — Нам важно знать, кто встретит безутешного вдовца. Кому там понадобились «ли-энфилды»? Думаю, германским пленным для побега.

Все замолчали. И ротмистр, и коллежский асессор подумали об одном и том же: если Лыков прав, авантюра с винтовками может быть связана с полковником фон цу Бреде. И тогда нельзя сорвать ее — пусть «михели» отыграют пьесу до конца.

Однако гадать было некогда, требовалось правильно распорядиться полученными сведениями.

На следующий день в гости к Побаскину заглянул Мартьян Варламович Сопляков, комлевой[82] лесопильного завода на шестой версте. Он жил на соседней Вознесенской улице и прежде не раз помогал приятелю истребить полуштоф. Когда у пильщика убили сына под Варшавой, пить он бросил. Тогда же его завербовали люди Фридовского, и отставной алкоголик стал отвечать за агентурное осведомление на Быках.

— Здорово, Яков, — приветствовал хозяина гость и вынул из рукава бутылку водки. — Гляди, что у меня есть.

— Какая ладная… — любовно погладил посуду

— На кладбище подарили, я там помогал могилку копать одной хорошей женщине. Муж у нее служил подвальным казенного винного склада. И того… отдал Богу душу.

— Ну тогда понятно, — весело подхватил Яков. — Был бы я на той должности, тоже бы отдал. Опасная должность!

— У тебя закусить-то есть чем? — поинтересовался сосед, отбивая на бутылке сургучную пробку.

Побаскин живо разрезал луковицу, положил рядом два огурца и краюху хлеба. Мужчины выпили по первой: хорошо! Прямо как до войны…

Мартьян кивнул на цинковый гроб, стоящий на полу под образами:

— Когда Иларию свою повезешь на погост?

— Завтра и повезу. Билет выправил, разрешение получил, пора…

— Не пахнет она у тебя?

— Нет, запаяли хорошо.

— Почем тебе встало? — неспешно расспрашивал Сопляков.

— Дорого! Всю сберегательную книжку потратил, еще и в долг занял. Да…

— Ну, за Иларию. Хорошая она была женщина. А картуз у тебя новый, и сапоги с лаковыми голенищами. В долг и купил?

— Ага.

Они выпили по второй, потом по третьей. Вдруг в дверь без стука вошел белобрысый парень в щегольском пиджаке с собольими лацканами и в каракулевой шапке-малороске:

— Яшка, кто это у тебя?

— А, Иоганн… Это мой товарищ Мартьян Варламович Сопляков. Садись и ты с нами.

— Дело есть, выдь на двор, — зло приказал незнакомец.

Хозяин вышел, держась за стены, и скоро вернулся, бранясь:

— Уж и выпить с товарищем нельзя!

— Кто такой невежливый? — нахмурился комлевой. — В соболях, прям как баба!

— Да так, один… Денег я ему должен за цинковый гроб, вот он и ходит.

— Вроде я видал его прежде в конторе Оскара Штуде…

Побаскин кивнул:

— Там он служит, немчура курляндская. Все настроение испортил. Ну, давай допьем, да и будет. Мне завтра рано вставать.

На другой день Побаскин действительно поднялся в четыре часа утра. Умываться не стал, опохмелился денатуратом и сел на крыльце, сложив руки на коленях. Вскоре подъехала телега с двумя хмурыми пассажирами, одним из которых был вчерашний Иоганн. Со стороны кладбища за происходящим наблюдал в бинокль вахмистр жандармского управления Коневалов. Он уже знал, что фамилия немчуре Гумберт.

Приехавшие погрузили на телегу гроб и отправились на пристань Северного пароходного общества «Котлас-Архангельск-Мурман». Там погрузили покойницу в трюм парохода «Зимородок», и вскоре тот отчалил. А русский и два немца расположились в буфете. Они не видели, как в последний момент на «Зимородок» успел сесть неприметный мещанин с холщевой портфелью в руке. Это был наблюдательный агент АГЖУ Ерюхин.

Еще через двое суток тот же вахмистр Коневалов проследил, как фартовый Тит Хабаев незаметно передал маленький сверток служителю при бараках Мурманскстройки некоему Тырсе. Получил взамен пять червонцев и удалился. А Тырса направился в дом для начальства. Туда ночью привезли с вокзала двух германских офицеров из числа военнопленных, что выразили добровольное согласие помочь строить железную дорогу.

Питерские сыщики заканчивали последние дела в столице Поморья. Лыкову удалось разговорить Линдемана, и тот выдал адрес «почтового ящика» своей тройки. Оказалось, что секретную корреспонденцию артельщик относил в мастерскую дамских нарядов Вагановой на Псковском проспекте в доме номер 79. Оттуда ее и забирал резидент.

Алексей Николаевич развил успех при помощи филеров ГЖУ. Они установили личность молодого человека, который регулярно навещал модистку. В газете «Архангельск» тот поместил объявление:

«Энергичный молодой образованный швед, хорошо знакомый с лесным делом, знающий языки русский, английский и другие, имеющий хорошие рекомендации, желает получить место заведующего лесной заготовкой. Предложения о службе адресовать в контору газеты „Архангельск“ с пометкой: „для 27 лет“».

Швед, или кто он там, носил незамысловатую фамилию Юхансен. Он поселился в гостинице «Золотой якорь» на Троицком проспекте. И каждый день посещал кафе «Париж», которое находилось через дорогу. К нему приходили люди, вели тихие разговоры, передавали какие-то бумаги. Иногда ищущий места встречался со своими знакомцами в номере и тогда запирался на ключ. Очень скоро на этаже сменился коридорный — им стал негласный агент ГЖУ. А соседний номер на три месяца вперед арендовал отставной баталер (еще один освед[84]). В отсутствие жильца они на пару пробурили дыру в стене, за одежным шкафом, и теперь «баталер» мог подслушивать разговоры шведа. Выяснилось, что это и есть резидент диверсионной сети. Фридовский взял его в плотную разработку. Связи двадцатисемилетнего лесопромышленника постепенно выявлялись.

В частности, было установлено, что портовые служащие из числа эвакуированных в Архангельск жителей прибалтийских губерний создали целую организацию по вывозу из России уклонистов от военного призыва. Не брезговали они и дезертирами. Желающим спрятаться выправляли финляндские паспорта. Могли достать и норвежский; дороже всего стоил шведский. Беглецов сажали на пароходы нейтральных стран. Услуга была дорогая и доступная немногим. Часть беглецов везла с собой разведывательные донесения.

Появилась возможность ликвидировать всю или почти всю сеть, но Лыков пока запретил это делать. Дождемся, когда пехота доплывет до дружественных берегов, сказал он. Неожиданно к резиденту явился неизвестный и заговорил с ним по-шведски. Филер этого языка не знал, однако сумел разобрать слово «мелинит». Не хватало еще взрыва в порту Архангельска! Статский советник приказал незаметно арестовать посетителя. На допросе в ГЖУ тот предъявил финский паспорт на имя Антти Хюппяля. Никакой взрывчатки при нем не оказалось, но имелся заряженный кольт. Алексей Николаевич не поленился и разослал во все контрразведывательные отделения Шестой армии и Балтийского флота номер пистолета: 23836. С вопросом, не проходило ли оружие по шпионским делам.

Догадка Алексея Николаевича дала успех. КРО штаба Сорок второго корпуса сообщило, что арестовало финского диверсанта Эрнста Танде-фельдта, пытавшегося по заданию Берлина взорвать в Гельсингфорсе лучший русский эсминец «Новик». Тандефельдт имел при себе кольт под номером 23837! Правда, в тюрьме за ним недоглядели, и шпион бросился в пролет лестницы. Жив, но получил тяжелые повреждения черепа; неизвестно, сохранит ли он рассудок…[85] Пасьянс сошелся. Хюппяля секретным порядком отослали в Гельсингфорс, в морскую контрразведку. Вскоре оттуда пришло длинное зашифрованное сообщение на имя Лыкова. Моряки предупреждали сыщика, что финские диверсанты на германской службе активизировались. За последние полтора года они сожгли 65 тонн военных грузов в фактории Силаступа на озере Кильписярви, потопили два парохода в гавани близ Конколы, взорвали казармы Петроградского конного пограничного дивизиона в Кеми и КРО Свеаборгской жандармской команды. Последний случай был особенно возмутительным. В одном здании с контрразведчиками находилось общежитие для детей русских военнослужащих. Соседство детского приюта не остановило диверсантов… По счастью, взрыв был плохо подготовлен, и жертв не было. Контрразведчики делали вывод, что финские подрывники пытаются сотрудничать с германской диверсионной сетью в

Еще через день Лыкова вызвал Кормилев. Его недавно произвели в полковники и назначили начальником АГЖУ. Новый главный жандарм показал сыщику отношение из штаба корпуса: «По агентурным данным, из Швеции в Архангельск, имея при себе взрывчатые снаряды, выехала партия финнов, 20 человек во главе с двумя германскими офицерами, для производства диверсий. Также бомбисты везут бутылки с микробами сапа».

— Только сапа нам тут не хватало, — расстроился статский советник. — Точнее, вам.

— Вы уезжаете? — с надеждой спросил полковник.

— Да. Наши с Азвестопуло дела здесь закончены.

— Счастливого пути.

— А…

— Мы закончим все начатые при вашем участии дознания. Честь имею!

Настал день, и два командированных из Петрограда сыщика приехали в порт. На пристани Товарищества по Ваге и Двине они сели на пароход «Преосвященный Савватий». Заселились в каюту и вышли на палубу, проститься с городом. Рядом обнаружилось описное судно[86] «Лейтенант Овцын», с борта которого им козырнул ротмистр Фридовский. Он громко их приветствовал:

— Семь футов вам под киль! А я на Северный берег, ловить дезертиров!

Лыков развел руками:

— Да здесь куда ни глянь, везде северный берег.

Жандарм пояснил:

— Не везде. Так называется береговая линия между Двинской губой и Мезенской. Говорят, в Малой Козле и в Долгощелье прячется много сбежавших с фронта. Врут, наверное, но следует убедиться.

— Вам тогда десять футов!

Ротмистра окликнули, и он ушел к капитану. Тотчас с пристани им помахала какая-то дама. Грек тоже воздел руки:

— Настя пришла проводить…

Загремела цепь выбираемого якоря. «Преосвященный Савватий» дал гудок и начал подаваться кормой назад. До свиданья, Архангельск!

Глава 8

На Мурмане

Полковник фон цу Бреде сидел в своем вагоне и смотрел отчет за последнюю неделю. Его статус в Мурманскстройке недавно вырос. Прежде он занимался участком Кола — Оленья. Опыт и основательность помогли полковнику улучшить ход работ на участке. А высокий чин и умение руководить людьми — наладить взаимоотношения пленных германцев и охраны. И зона ответственности специалиста расширилась до Кандалакши.

По всей линии строительства от Семеновской бухты до Петрозаводска трудились общим счетом почти 60 000 военнопленных армий Центральных держав. Собственно германцев насчитывалось около 5 000, и они тяготели к северному, конечному участку будущей дороги. Остальные были выходцами из Австро-Венгрии, не считая нескольких десятков турок, и Бреде они не интересовали. Полковник знал, что условия труда там еще хуже, чем на его участке. Ему удалось в начале лета добиться, чтобы германцам разрешили трудиться сверхурочно за денежное вознаграждение. Сначала русские чиновники пытались игнорировать требования Бреде, потом начали жульничать. Он неуклонно добивался своего. Будучи лично знаком с кайзером, именно полковник спровоцировал кризис между воюющими державами, когда Вильгельм приказал ввести репрессии в отношении русских пленных офицеров в ответ на жалобы с Кольского полуострова. Николай Второй обиделся и решил еще сильнее закрутить гайки. Тогда вмешались сразу два принца: шведский Карл и датский Вольдемар. Вдовствующая императрица Мария Федоровна была по происхождению датчанка, и полковник надеялся главным образом на нее, что она образумит сына. Пока же репрессии к офицерам с обеих сторон расширялись. Тем не менее руководство Мурманскстройки поняло, что с этим требовательным штаб-офицером шутки плохи. Он цыкнул, и разбираться прибежали сразу четыре венценосные особы! С этих пор отношения Бреде с инженером Горячковским стали вполне уважительными. Германец требовал и объяснял, что взамен получит дорога. Новое рабочее обмундирование повышает длительность суточных работ в суровых условиях Кольского полуострова. Оплачиваемые сверхурочные увеличивают выработку. Улучшение снабжения пленных, главным образом в части продовольствия, позволит сдать дорогу в срок! Завоз лука, чеснока, черемши и лимонов снизит заболевания цингой. В конечном итоге все, что требует полковник, нужно и самому Горячковскому. Их интересы совпадают. Поняв эту нехитрую мысль, начальник строительства стал патронировать германцев — в ущерб пленным других национальностей. Он же помог с охраной. Прежде «михелей» караулили ингуши, грубые и жестокие, причем они даже не знали русского языка. По этой причине с ними было трудно договариваться. После обмена репрессалиями германцев стали охранять русские конвойные части, и конфликты быстро прекратились. В качестве ответной любезности полковник добился от своих подопечных повышения выработки.

Однако в последнее время Бреде стало беспокоить положение дел на рынке радиоактивных материалов. Как привилегированный военнопленный, он имел доступ к каблограммам[87] мировых информационных агентств, приходящим из Лондона по подводному кабелю. Чертовы американцы открыли у себя в Колорадо залежи урановой слюдки — карнотита. Точнее, находка была сделана еще в 1899 году, но тогда ей не придали особого значения. Минерал ядовито-желтого цвета, водный уранованадат калия, отыскался в округе Монтрозе. Он содержался в окаменелых деревьях и в песчаниках. Лежит себе и лежит… Опасный, радиоактивный, труден в добыче. Но интерес к радию постоянно рос. И сейчас, на третьем году Великой войны, сразу несколько горнодобывающих компаний приступили к промышленной разработке месторождения. В результате выросло предложение на рынке и, как следствие, заметно упала цена. Можно купить необходимое количество и создать сеть клиник кюритерапии[88] для лечения раненых. Полковник еще в мае написал жене: донеси эту мысль до кайзера! Но реакции на его предложение до сих пор не было.

Бреде следовало бы теперь плыть в САСШ, искать партнеров, договариваться о долях в новом проекте, устраивать лучевые кабинеты в прифронтовых госпиталях. А он торчит в Семеновском поселке и помогает врагу строить железную дорогу стратегического назначения! Когда только закончится эта безумная бойня? Не оказаться бы потом в проигравших. Как говорят эти русские — прийти к шапочному разбору.

Полковник встал и нервно прошелся по салону. Горячковский выделил полезному германцу целый вагон, переделанный в походную квартиру на колесах. Здесь были спальня, кабинет, уборная и купе для денщика. Таковым при штаб-офицере состоял ефрейтор Вельц из саксонских стрелков. Лет тридцати пяти, чистоплотный, услужливый, хорошо воспитанный, он устраивал шефа. И готов был зубами держаться за теплое местечко, лишь бы не умирать от цинги на дальнем перегоне…

Как раз в этот момент Вельц тактично постучал в дверь кабинета:

— Господин оберст[89], к вам просятся два офицера из пополнения, прусак и эльзасец. Прикажете впустить?

— Матеус и Рюгенер?

— Так точно.

— Пусть зайдут.

Зашли двое из недавно приехавшего пополнения. Вид у них был взволнованный. Что случилось? Хозяин пригласил их сесть и вопросительно глянул на Матеуса как старшего в чине. Тот не заставил себя ждать. Понизил голос и заговорил:

— Господин оберст, мы вам вчера наврали. Просим простить и готовы объясниться.

— Наврали? В чем? Вы не те, за кого себя выдаете?

— Нет, те,

— Та-а-к… Каковы же ваши подлинные мотивы?

— Дело в том, господин оберст, что отсюда гораздо удобнее бежать домой, чем из Оренбургской губернии, где мы раньше сидели.

Бреде встал, подошел к двери и открыл ее. Сидевший на стуле в коридоре денщик вскочил.

— Вельц, сходи к нарядчикам и принеси мне ведомость с запасами подрельсовых оснований и скреплений. По участку Белогубская — Кандалакша.

— Слушаюсь!

Ефрейтор надел фуражку и убежал. Бреде вернулся в кабинет, оставив дверь в коридор открытой.

— Правильная мысль, обер-лейтенант Матеус. Отсюда до норвежской границы триста километров. А от Кандалакши до Финляндии еще меньше. Я тоже не раз думал про побег. Но это лишь кажущаяся правда. Километры проходят по очень негостеприимной земле. Одних рек придется пересечь полдюжины. А еще болота и кряжи Хибинытундры[90]. Как вы себе представляете переправу через северную реку?

— Надо запасти топоры, веревки и гвозди. Сколотить или связать плот задача, которая нам с лейтенантом Рюгенером по силам. На хорошем плоту и переплывем на левый берег.

— Хм. А провиант?

— В продовольственной лавке есть все необходимое. Хлеб, сахар, кофе, вяленая рыба, крупа, маргарин, галеты или сухари. Нет только мясных консервов, но их можно купить у моряков. Американские или даже русские — они лучше. Хорошо бы еще добыть угличскую колбасу, она много вкуснее нашей гороховой и не портится в дороге.

— Хм. Не слишком все у вас просто? Купили, запасли и ушли в бега… Жандармы пустят за нами погоню.

— Конечно, господин оберст. Мы собьем их со следа, я уже придумал, как именно это сделать. А насчет того, что слишком просто… Нет, задача, о которой мы говорим, очень сложна. Но уже сотни храбрых солдат Кайзеррайха решились на это. И теперь они в Отечестве. Позвольте, я продолжу насчет подробностей.

— Говорите.

Матеус стал чертить пальцем знаки на столе, словно писал доклад:

— Для успешного осуществления плана нам потребуются дополнительно к тому, что я уже назвал, компас, теплое обмундирование, спички, котелки. Соль! Сменная обувь, это обязательно. Хорошо бы достать карту той местности, но это нереально. И нужна винтовка с запасом патронов.

— Револьвер?

— Лучше винтовка.

— Да где же ее взять?! — начал сердиться полковник.

— У конвоиров. Только нельзя никого убивать. Риск, что нас поймают, увы, велик. Поэтому убивать нельзя, можно только разоружить.

— Обер-лейтенант, если убивать нельзя, для чего вам винтовка?

Тут молчавший до сих пор Рюгенер лаконично вставил:

— Медведи.

— Медведи? В этой тундре?

Матеус подтвердил слова товарища:

— Встреча с медведем вполне возможна. Еще росомахи и волки, а они тоже опасны. Потом, могут встретиться туземцы, карелы или саамы, их револьвером не напугаешь, нужна винтовка.

Фон цу Бреде задумался. Офицеры молча ждали, что он скажет. Через минуту полковник подытожил разговор:

— Я должен прикинуть. В целом согласен с вами — надо пробиваться домой. Вот только нельзя ошибиться и оказаться опять в кутузке. Второй попытки тогда не представится.

— Но…

— Но ваша мысль мне нравится. Вы готовы меня сопроводить?

— Точно так, господин оберст. Можете на нас рассчитывать. И надо спешить, пока мы с лейтенантом Рюгенером еще полны сил и пока не наступила зима. В этих краях она случается уже в октябре.

— Но по льду легче перейти реки!

— Легче не только нам, но и погоне. А следы на снегу укажут русским наш путь.

— Хорошо. Я вызову вас завтра, и мы продолжим разговор. Крайне секретный разговор!

Но Бреде не утерпел. Он не дождался утра, а прислал денщика за офицерами сразу после ужина.

— Каким маршрутом вы хотите идти? — спросил он, едва прусак с эльзасцем сели к столу.

— Мы много думали с Оскаром об этом, — ответил пулеметчик. — Есть несколько вариантов, каждый из которых имеет как плюсы, так и минусы. Можно попробовать пролезть сразу в Норвегию. Финляндия все-таки часть Российской империи, там действует русская контрразведка.

— Мы не знаем, как русские охраняют свою границу, — категорично заявил гвардейский железнодорожник. — Где меньше надзор, где стоят их пикеты…

— Не совсем так, — возразил ему гвардейский пулеметчик. — Кое-что нам известно. До того как попасть в штрафной лагерь, я сидел в обычном и получал наши газеты. Там было напечатано несколько историй с побегами отсюда, которые закончились успешно. Я их прочитал и запомнил.

— Ну-ка, валяйте, — заинтересовался Бреде.

— Граница с Норвегией у России короткая, и ее лучше охраняют. В Печенге организован жандармский пункт. Они проверяют документы у всех, кто сходит с пароходов или хочет туда сесть. Но на сухопутном участке, по берегу реки Якобсэльв, вроде бы спокойно. Можно переправиться на норвежский берег в Борисоглебе. Дальше идет хорошая дорога до самого моря. А можно еще севернее вдоль морской береговой линии. В любом случае путь через Тулому и Печенгу самый короткий. Если идти южнее, попадаем на область озера Имандра. Это третье озеро в европейской части России по размерам, после Ладожского и Онежского. Оно богато рыбой, поэтому там много людей. И много болот. Я за северный вариант.

— Хороший вариант, — согласился полковник. — Однако надо иметь выбор. Давайте про маршрут через Финляндию.

— Там все не так просто, — огорошил его Матеус. — Наши и австрийские беглецы буквально наводнили ее территорию. Русское командование приняло меры: объявило о награде в сто марок за каждого пойманного военнопленного. И многие финны охотно приняли участие в охоте на людей. Особенно прижилось это в Улеаборгской губернии. Некий ленсман прихода Куолоярвен Ванхал особенно набил руку и кошелек. Так что маршрут лучше заменить. Например, на более южную Ко… Ка… тьфу, эти финские названия! На Куопиоскую губернию.

— Жаль, у нас нет карты, — вздохнул Рюгенер. — Где эта Ку… ну, словом, более южная территория?

Матеус убрал со стола бумаги и стал рисовать на нем мелом.

— Вот примерная карта Карелии. Южную территорию лучше исключить. Далеко, и финляндцы могут прельститься наградой за нашу поимку. Я предлагаю обдумать в том числе вариант прохода через норвежское местечко Карасйок, откуда налажено сообщение моторными лодками с Киркенесом через Лангенфьорд. Но Борисоглеб, на мой взгляд, лучше.

Бреде задумчиво рассматривал эскиз, как вдруг в кабинет вошел денщик. Матеус мгновенно тряпкой стер со стола изображение.

— Чего тебе, Вельц? — недовольно спросил полковник.

— Пришел десятник Прохоров, просит принять его.

— Скажи, пусть подождет.

Денщик удалился. Матеус спросил у хозяина:

— Вы доверяете своему человеку?

— Ну… он исправно меня обслуживает.

— Я имею в виду не это. Русская контрразведка наверняка за вами присматривает. Она могла завербовать Вельца.

— Хм. Об этом

— Имеется жандармский железнодорожный пункт, — напомнил обер-лейтенант. — А им полагается по уставу ловить шпионов.

— Вы правы, Вильгельм. Ничего, если я стану вас так называть?

— Почту за честь, господин полковник. А моего товарища зовут Оскар.

— Договорились, Вильгельм и Оскар. Так вот, я обдумал ваши слова насчет денщика. Он так и так понадобится нам, если мы задумали побег. Рано или поздно придется посвятить Вельца в нашу тайну.

— Возможно, но не сейчас. Что знают двое, знает свинья. Позже мы ему расскажем о наших планах, а пока я считаю это преждевременным.

— Я тоже, — присоединился к пулеметчику пехотинец. — Мы еще ничего не решили. Много времени и сил уйдет на подготовку. Например, как и откуда бежать? Отсюда нельзя, надо будет выехать на строительство дороги. С какого участка уходить? Тут решающее слово за вами, господин оберст: вы знаете трассу, а мы нет.

На этом разговор закончился. Офицеры ушли, но уже со следующего дня началась подготовка к побегу.

Бреде явился к Горячковскому и попросил прикомандировать к нему двух недавно прибывших офицеров. Врачей разослали по кордонам, а эти двое нужны здесь как хорошие чертежники. И главный инженер разрешил. Новенькие поселились в щитовом домике за пределами лагеря военнопленных, возле поселка железнодорожников. Они ходили везде без конвоя, посещали даже порт. Согласно положению, офицеры получали денежное содержание. На эти деньги они начали запасать провиант, и никого не интересовало, что два германца свободно фланируют по улицам и скупают в потребительской лавке консервы…

Будущий город Романов-на-Мурмане представлял собой несколько разрозненных поселков, объединенных в одно целое. Главными здесь, как и в Архангельске, были моряки. Они жили особняком в своем городке, который называли База. Флотские держали караулы по всему городу, имели собственные склады снабжения, на которых чего только не было… Вдоль побережья ими была создана служба наблюдения и оповещения, которая следила за германскими подводными лодками. В Семеновской бухте стоял британский крейсер. Над ним развевался брейд-вымпел старшего морского начальника английской миссии. На горе имелось британское консульство; чуть ниже его притулилось и французское. У военного пирса чалились шесть английских тральщиков. Отряд траления контролировал боно-сетевые заграждения в горле Кольского залива и фарватер, чтобы германцы не накидали туда мин. В Морском собрании британские офицеры держали себя с русскими по-товарищески и даже иногда одерживали верх в попойках.

Также в Базе расположилось русское командование. Главноначальствующий в Кольском заливе и на Мурмане отдавал приказания в соседний домик, где обитал начмурбазы. В начальстве, как это водится у русских, недостатка на было; скорее, наоборот. Главные силы только что созданной Флотилии Северного Ледовитого океана базировались на Йоканьгу, в Святоносском заливе, в двухстах пятидесяти верстах от Семеновской бухты. Силы эти были невелики: крейсер, два малых миноносца, минный заградитель, две подводные лодки, тридцать два тральщика (из мобилизованных, мирных в прошлом, посудин), девять посыльных и семь гидрографических судов. На бумаге был создан дивизион подплава[91] из четырех подводных лодок. Однако лодка № 2 налетела на камни и погибла, а доставленный с Дальнего Востока по железной дороге «Дельфин» не мог выйти в море по своему техническому состоянию.

Там же, в Немецкой губе Йоканьгского залива стояли основные силы британской Арктической эскадры: линкор, два старых крейсера, три подводные лодки. Еще один вспомогательный крейсер прислали французы. Кроме военных кораблей, в Йоканьге скапливались грузовые суда, ожидая проводки их караваном в Кольский залив на разгрузку.

Святой Нос разделяет Баренцево и Белое море, Мурманский и Терский берега. В порту Семеново, будущем Романове-на-Мурмане, упор был сделан на прием и выгрузку военных грузов. Прежнее название место получило из-за расположенных здесь Семеновых островов. При постройке пристаней и углублении акватории их срыли, остался лишь впадающий в бухту одноименный ручей. Незамерзающий порт старался подменить собой Архангельск. Но получалось пока плохо. Первый корабль — норвежский пароход «Дротт», пришедший из Нью-Йорка, — причалил здесь еще в августе 1915 года. Но гавань развивалась медленно. Причалов успели выстроить всего два, и к ним всегда стояла очередь из пароходов. Еще имелись лихтерная пристань, шесть портальных и два плавучих крана, двадцать восемь судов технического флота. Одновременно новый порт мог обрабатывать до двадцати пароходов. Не хватало портовых сооружений, погрузочно-разгрузочных устройств и подвижного состава, чтобы оттаскивать прибывшие тяжести в Колу. Когда груз попадал на берег, он оставался лежать под открытым небом неделями, ожидая отправки в Петрозаводск. Железная дорога только еще строилась, приходилось доставлять оружие и снаряжение, полученные от союзников, гужевым транспортом. Зимой на оленях получалось более-менее: довозили до финской станции Рованиеми, а оттуда уже в Петроград. Летом по болотам на лошадях и оленях далеко не уедешь, и дело буксовало. Рельсовый путь был нужен позарез, начальство торопило, а кормить пленных как следует — забывало.

Лагерь военнопленных на окраине был вторым поселком. Там же жила военная охрана: Сводный пехотный батальон. Солдат туда собрали с бору по сосенке, а офицеров присылали из госпиталей, после излечения. Спаянной войсковой части поэтому не получилось: командиры не знали своих подчиненных, а те относились к обязанностям по окарауливанию пленных спустя рукава. Пленные поэтому часто ходили по поселку без конвоя и даже иногда поднимались на корабли. Возле солдатских бараков стояла казарма охранников, нанятых Мурманскстройкой, — это были ингуши и черкесы. Между ними и пехотинцами часто вспыхивали драки.

Третьим, состязающимся с моряками за пальму первенства в будущей столице края, являлся поселок путейцев. На местном жаргоне он назывался Городок. Здесь разместились военные железнодорожники. Тут же — огромное складское хозяйство Мурманскстройки, депо (рельсы до Колы уже были проложены), мастерские, бараки служащих МЖД, больничный околоток, жандармский пункт, магазины снабжения, служебный дом Горячковского, почтово-телеграфная контора и даже электротеатр.

Четвертым обжитым местом стал так называемый Шанхай. Это был поселок построешников — так называли вольнонаемных строителей. Сперва его заселили рабочие из пяти губерний: Нижегородской, Казанской, Пензенской, Смоленской и Калужской. Они подрядились тянуть чугунку в 1915 году. Контракт у них у всех длился шесть с половиной месяцев. Многие не выдержали срок и сбежали от нечеловеческих условий труда и жизни. Те, кто дотерпел, уехал весной этого года. И опустевший поселок облюбовала «сахала». Затем к ним добавили китайцев с киргизами, и получился тот самый Шанхай, где вечером лучше было не гулять.

Особняком на отшибе, в относительно благоустроенных бараках проживали финны и канадцы. К ним присоседились британцы. Их разборные дома, привезенные с Острова, считались здесь верхом комфорта. Горячковский заказал себе такой и ожидал со дня на день.

Еще на берегу Семеновского залива возвели станцию Романов. Она была

Вот эти разные мироуклады и составляли будущий Романов-на-Мурмане. Флот, армия, военные грузы, железнодорожная строительная горячка, концентрационный лагерь военнопленных, буйные притоны сахалинцев и курильни китайцев — адская смесь! Каждую субботу вольнонаемные рабочие получали от контрагентов расчет, и начинались кошмарные часы разгула. В китайском квартале правили хунхузы и раздевали своих доверчивых собратьев в игорных домах. Забайкальские старожилы выходили на охоту с кистенем. Недавно зарезали и ограбили на двадцать тысяч кассира шпалоподрядчика Сигова. Сыскную полицию завести еще не успели, и дознание без видимого успеха вел помощник александровского исправника. Деловые торжествовали: во малина! Ни одного сыщика… Они наладились воровать с военных складов оружие и патроны и продавать их караульщикам-черкесам. Те таинственным образом умудрялись доставлять покражу аж на Кавказ, где спрос на оружие всегда был высоким.

Хищения со складов стали обычным делом. В начале лета уголовные умыкнули сто килограммов серебряного припоя. Его использовали на русских заводах для изготовления турбин военных кораблей. В империи не умели изготовлять электротурбины целиком, приходилось приваривать лопасти к корпусу серебром. И вот дорогостоящий припой испарился, как дым. Была даже попытка слямзить платину, которой русское правительство расплачивалось с заграницей в счет поставок оружия. Забайкальцы напоили часового, но не смогли взломать хитрые замки. В их рядах не нашлось хорошего кассира[92], и платина уцелела.

Администрация бесилась, но ничего не могла поделать. Она ждала приезда по осени высокого начальства, которое примет и город, и дорогу. На будущей главной улице спешно рыли котлован для будущей церкви.

Под самый молодой в империи город уже отвели 2000 десятин земли. Инженеры спланировали 17 проспектов и улиц, население предполагалось в 15 000 жителей. Были выделены два точечных участка: один для британского консула, другой для купца Шубина, обязавшегося построить гостиницу и бани. У пристаней положили возвести пакгаузы и склады общей площадью 6 000 квадратных саженей, плюс площадку для открытого хранения грузов. На другом берегу залива, возле лесного завода норвежского промышленника Бергена, намеревались устроить Угольную гавань и склады легковоспламеняющихся веществ. Сам завод при этом решили реквизировать в казну. Но развитию города мешала несогласованная политика разных его частей. Портовый поселок подчинялся Министерству торговли и промышленности, Городок — Министерству путей сообщения, а База — Морскому министерству. Лебедь, рак и щука тянули каждый в свою сторону…

Однако центром всего, главным делом огромного количества собранных здесь людей, была стройка. Мурманская железная дорога возводилась сразу с обоих концов. Ее разбили на три участка: Петрозаводск — Сорока, Сорока — Кандалакша и Кандалакша — Кола. Первый участок, самый легкий, был закончен в декабре 1915 года, длина его составляла 365 верст. Путь от Кандалакши до Сороки достраивали и обещали сдать к декабрю этого года; его протяженность составляла 371 версту. Самый трудный северный участок длиной в 360 верст проходил по болотам, его и поручили тянуть имперским немцам[93]. Общая длина МЖД таким образом составляла почти тысячу верст. Швабы считались второсортными работниками, а уж про остальных и речи не было. С февраля 1916 года началось интенсивное привлечение пленных русинов, чехов, румын и хорватов в так называемую сербскую добровольческую армию. К концу года можно было ожидать, что на стройке останутся лишь германцы, австрийские немцы и мадьяры.

Дорога давалась нелегко. Укладочный материал доставляли пароходами из Американских Штатов. Часть рельсов привозили из русской Юзовки, но выходило много дольше. Тем не менее гусеница ползла и ползла… Гравия и щебенки не хватало, приходилось укладывать балласт из песка. Для этого через каждые 25 верст рыли карьеры. А через 70 верст — разбивали станцию с подъездными путями, возле которой тут же образовывался поселок. Возводили водокачку, здание вокзала с кипятильником, фельдшерский пункт, комнатку жандарма, телеграфный аппарат, бараки временного проживания и буфет. Когда строительные рабочие уходили с прокладкой дальше, их заменяли солдаты Пятьдесят третьего рабочего батальона. Они исправляли недоделки, усиливали насыпь, чистили водоотводные канавы. После них приезжали специалисты Седьмого эксплуатационного батальона Восьмой железнодорожной бригады, а также Второго и Двадцать первого железнодорожных батальонов. Они налаживали функционирование чугунки: службу движения, тяги, связь, диспетчерскую службу, ремонт. Всего на линии создали 60 поселков — при станциях, разъездах и полустанках. В них поселилось почти 17 000 человек. Как обычно, железная дорога наполняла прежде пустынные места жизнью.

Рабочие, в том числе из числа военнопленных, размещались во времянках, разбросанных вдоль насыпи через каждые десять-двенадцать верст. Пленные жили военным порядком: взвод — полурота — рота. Командовали ими унтеры и фельдфебели, а ротами иногда и офицеры из числа добровольцев. Они организовали свои артели, которые получали продовольствие со складов Мурманскстройки и варили пищу. Когда разрешили получать деньги за сверхурочные работы, питание полонян несколько улучшилось. Особенно у германцев, показывающих наилучшую выработку. Их заработок доходил до сорока рублей в месяц, особенно если работы считали по номенклатурным ценам[94]. Вольнонаемные русские выгоняли по шестьдесят-семьдесят рублей, китайцы — не более полусотни. Хотя жители Поднебесной вкалывали не хуже немцев, но подрядчики нагло их обирали. Для этого использовались немногочисленные толмачи из числа самих ходя[95]: они вступали в сговор с контрагентами за мзду, бессовестно наживаясь на соотечественниках.

Пленных могли нанимать для своих нужд казенные ведомства и частные подрядчики. Они платили Управлению по сооружению МЖД по 25 копеек в день за каждого человека.

Имперских немцев отличала не только высокая дисциплина и трудолюбие. Они исправно получали из Фатерланда посылки с вещами и провизией. Кроме того, военное командование Кайзеррайха наладило денежную подпитку попавших в беду соотечественников. Из «Дойче банка» было переведено в Россию на их нужды 14 700 000 рублей. Австро-Венгрия тоже не осталась в стороне и перечислила для своих страдальцев более 7 000 000.

Жизнь среди болот была тяжелой, и люди скрашивали ее, как могли. По норме каждый вольнонаемный строитель получал в месяц четыре фунта сахара. Немцы покупали его у русских и делали бражку. Дрожжи брали у хлебопеков, а хмель добывали в тайге. Еще ловили в реках и ручьях вкусную рыбу кумжу, приобретали у лопарей копчужку — маленькую копченую селедку. Не брезговали и ягодами, которых имелось в изобилии: клюква, морошка, брусника. Иногда сбрасывались всей полуротой на тушу северного оленя.

Сдельные заработки позволяли пленным обзавестись к зиме теплой одеждой — полушубками, варежками, сапогами-катанками[96]. Некоторые даже прикупили себе сувениры.

Гусеница ползла и ползла, оставляя за собой чугунный след. Рельсы привозили в основном из заморского Чикаго. Вообще все снабжение стройки, включая консервы, рабочее обмундирование, инструменты, железнодорожное оборудование — поставлялось из САСШ. Для этого были зафрахтованы 20 океанских судов. Однако качество укладки полотна оставалось очень плохим. Когда министр путей сообщения приехал принимать первый участок линии Петрозаводск — Сорока, его вагон дважды сошел с рельсов и в итоге оказался совершенно разбит. Путь прокладывали наспех, прямо по болотам, насыпь сдерживалась только силой мороза. А коегде ее не было вообще: рельсы клали прямо на грунт…

Прошла неделя, как два новых обер-офицера объяснились с полковником. Общая их тайна стала обрастать деталями. Фон цу Бреде сумел раздобыть компас и примитивные кроки местности, которые составили разработчики проекта МЖД. Также он выписал на складе три пары обуви и столько же комплектов белья. В хозяйственном купе его вагона спрятали лопату, два топора, гвозди, веревки, чайник, котелки и запасы сухой провизии. Все это Матеус с Рюгенером частью купили у вольнонаемных землекопов, частью украли со складов Мурманскстройки. Не хватало лишь винтовки. Ефрейтор Вейс догадался, куда клонится дело, и попытался объясниться с офицерами. Те выслушали его и не сказали ни да, ни нет.

Бреде до сих пор еще не выбрал место для побега. На северном участке дороги заложили тринадцать станций: Кандалакша-пристань, собственно Кандалакша, Пинозеро, Зашеек, Охтоканда, Хибины, Имандра, Оленья, Тайбола, Кица, Шонгуй, Кола и Романов. И два разъезда: Белый и Ягельный Бор. Откуда лучше утекать? На очередном совещании будущие беглецы решил пойти на хитрость. Исчезнуть южнее, чтобы власти решили, что они пойдут в Улеаборгскую губернию. На самом деле отправиться на север, в Борисоглеб, к норвежской границе. И там прорываться на Киркенес.

Все изменилось в один миг.

Глава 9

Новая карта в колоде

В Семеновский порт прибыла очередная партия пленных — урожай Луцкого прорыва. Семьсот три нижних чина и один офицер, капитан Аусзеер. Бреде пригласил его на беседу. И она сразу пошла по неожиданному для железнодорожника руслу.

Аусзеер, стоя по форме, заговорил тихим голосом, оглядываясь на дверь:

— У меня для вас важное сообщение. Я приехал сюда по личному распоряжению кайзера. Он приказал доставить вас в Фатерланд.

— В смысле?

— В самом прямом смысле, господин оберст. Вы же сами просили жену, чтобы она напомнила о вас кайзеру. Так и случилось. Собирайтесь, я вытащу вас из этой дыры.

— Хм. А чем вы подтвердите свои слова? Вдруг это провокация русской контрразведки?

Капитан не обиделся, а спокойно продолжил:

— Перед тем как умышленно сдаться в плен, я виделся с вашей супругой. Она передала вам послание.

— Давайте сюда!

— Простите, но я не мог сдаться с письмом, это должно быть понятно. Послание устное, я запомнил его.

Фон цу Бреде, все еще недоверчиво вглядываясь в офицера, приказал:

— Читайте по памяти!

Аусзеер, глядя в сторону, заговорил тоном начетчика:

— «Дорогой Август, я очень рада, что наш кайзер принял такое важное решение. Оно связано с твоей деятельностью в мирное время, я имею в виду радий. Да мне-то что?! Главное, увидеть тебя и обнять в нашем доме на Инвалиденштрассе. Очень и очень соскучилась. Кайзер уверил меня, что посылает за тобой своего лучшего офицера, и все должно закончиться благополучно. Ты нужен тут, дорогой. Наш Фриц скоро окончит военное училище и станет офицером. Как хочется, чтобы он не попал на войну, чтобы она к тому времени уже закончилась! Ведь это наш единственный сын. Кроме Фридриха, у нас с тобой никого больше нет, да сохранит его Господь. Что еще сказать? Делается голодно, продукты почти все исчезли. На Акерхалле царствует зияющая пустота[97], а то, что есть, стоит баснословных денег. Жду тебя и каждый день молюсь за твое здоровье и твое возвращение. Твоя Агнесс».

Полковник изменился на глазах. Он подошел к неожиданному гостю, протянул ему руку и сказал дрогнувшим голосом:

— Извините мою подозрительность. Теперь все сомнения исчезли.

— Вы были совершенно правы, не доверяя моим словам, господин оберст. Мало ли кто мог прийти с ложными объяснениями. Но тут все правда. Ситуация на рынке радиоактивных металлов обеспокоила Его Величество. Германия может упустить шанс остаться во главе этого дела. Вы — лучший специалист. Вам пора домой.

— Пора домой… — повторил Бреде. — Но как?

— Это продумано до мелочей. Разрешите доложить?

— Подождите. Как вас по имени?

— Карл, господин оберст.

— Карл, вы не первый, кто предложил мне бежать отсюда.

— В каком смысле? А… Подозрительное совпадение… Кто, когда и на каких условиях сделал вам первое предложение?

— Два офицера, прибыли сюда десять дней назад.

— Как их зовут?

— Обер-лейтенант Матеус из Гвардейского корпуса, и лейтенант Рюгенер из ландвера.

Посланник кайзера задумался:

— Я должен с ними познакомиться и проверить их личности.

— Проверить личность? А как вы это сделаете?

Аусзеер чуть заметно усмехнулся:

— Господин оберст, вы должны понять, что ситуация лично для вас сильно изменилась. Теперь вам помогают все силы Германской империи. В частности, к моим услугам в Семеновском порту и окрестностях имеются надежные люди. А также радиопередатчик. Навести справки о ваших приятелях совсем не сложно. Кстати сказать, здесь, в Коле, и на станции Хибины имеются боевые группы, готовые выполнить любой мой приказ.

— И у них есть винтовки?

— Винтовки прибыли неделю назад, британские «ли-энфилды» с патронами. Вы будете смеяться, но их доставили в запаянном цинковом гробу, под видом русской покойницы.

Бреде вспомнил:

— Вильгельм… обер-лейтенант Матеус настаивает, что для побега нужна винтовка, хотя бы одна. Убивать из нее никого не надо, разве только попадется медведь. А пугнуть туземцев — может пригодиться.

— Здравая мысль, убивать действительно никого не надо, — кивнул разведчик. — Познакомьте меня с вашими приятелями. Если они подойдут — берем с собой. Нужны же нам помощники. А если по каким-то причинам не подойдут, я легко найду им замену. Сколько сейчас германцев на линии?

— Если считать с вашим этапом, примерно пять тысяч семьсот человек. Но это отсюда и до Кандалакши.

Вечером следующего дня Аусзеер сидел на стуле и бесцеремонно разглядывал Матеуса. Потом спросил:

— Когда и где вы попали в плен? И как фамилия командира вашего полка?

Пруссак фыркнул:

— Вы пастор и у нас исповедь?

— Пожалуйста, ответьте.

— Я вижу вас впервые. И почему должен вам отвечать?

— Так

Матеус заерзал:

— Это он вам так сказал? Я продолжу разговор только в его присутствии. Пусть сначала подтвердит, что вам можно доверять.

Немедленно открылась дверь и вошел Бреде. Обер-лейтенант вскочил.

— Вильгельм, хауптман Аусзеер заслуживает доверия. Более того, он важный человек. Очень важный. Посланец самого кайзера.

— Даже так?

— Вы должны ответить на его вопросы, так же как и Оскар. Дело в том, что Карла Аусзеера прислал сюда сам август[98], и именно с целью вытащить меня из плена. Хауптман — офицер разведки, нарочно сдавшийся русским, чтобы прибыть на Мурман. И организовать мой побег. Наш с вами побег.

— Нарочно сдался в плен? — с сомнением произнес пулеметчик. — В лагерях говорили про такое, но я считал подобные штуки вымыслом.

— Это не вымысел, а правда, — веско заявил новый член команды. — Нас около двадцати, мы составляем секретную группу офицеров, прикомандированных к Генеральному штабу. То, что я сообщаю, — военная тайна. Наша задача — контроль за состоянием германских солдат во вражеском плену. Ведь их почти сто семьдесят тысяч. Командованию важно знать, как они себя ведут. Нет ли слабаков или изменников. Более того, сейчас в Военном министерстве изучается вопрос, можно ли протащить сюда оружие и устроить восстание, уйдя потом в Норвегию. Такой же план разрабатывается насчет восстания в Туркестане, с уходом в Персию.

— Восстание на строительстве железной дороги? — скептически произнес Матеус. — Авантюра, которая может стоить много крови. Мы и без того здесь парии. Славянам предоставляют разные льготы, они могут перемещаться без конвоя, покупать еду на стороне, создавать кассы взаимопомощи, часто ходить в баню… Нас же делают жертвами репрессалий, того и гляди запретят получать письма и посылки. Если начнется бунт, русские быстро его подавят. А потом с удовольствием перевешают всех, начав с офицеров. Мне кажется, у вас нет права так рисковать безоружными и ослабевшими от работ соотечественниками.

— Они не соотечественники, а солдаты, — перебил его капитан. — Если поступит приказ, вы обязаны его выполнить.

— Я выполню, долг офицера для меня не пустой звук. Но вы видели тех, кто трудится на стройке? Этих больных, изнуренных непосильным трудом и цингой людей? Захотят ли они обменять паек и относительную устроенность на риск быть казненным при нулевых шансах на успех?

— Почему же нулевых, Вильгельм? — вмешался полковник.

— Рассудите сами: до норвежской границы триста километров по труднопроходимой местности. Сколько времени займет такой марш у слабосильных трудяг? Месяц, а то и больше. И враг даст нам уйти?

Бреде смутился:

— Боюсь, вы правы. Русские стянут силы и блокируют нас. Карл, давайте отложим разговор насчет восстания. Мне кажется, он преждевременен. Поговорим лучше о нашем побеге.

— Давайте, — легко согласился Аусзеер и вновь обратился к Матеусу:

— Итак, расскажите, при каких обстоятельствах вы попали в плен?

— Когда русские отбили наше наступление на Лодзь, в ноябре четырнадцатого. Моя рота была придана группе генерала Шефера. Противник довольно умело окружил ее. Почти вся группа или погибла, или оказалась в плену…

— Вы отмечены только в одном лагере для военнопленных, в Калуге. Потом сбежали оттуда, и следы потерялись. Где вы были все это время? Почему от вас не пришло в семью ни одного письма?

Разведчик задавал вопрос за вопросом и в упор разглядывал соотечественника: как меняется его лицо, долго ли он размышляет над ответом?

Матеус оживился:

— Находясь здесь, в Семеновском поселке, вы узнали, в каком лагере я сидел? И что не пишу писем домой? Как вам это удалось?

Аусзеер молчал. Обер-лейтенант быстро догадался:

— У вас есть в поселке радиопередатчик. А неподалеку курсирует «у-бот». Только так можно держать связь с Берлином. Верно?

— У меня действительно прямая связь с Бер-лином. Как — вам знать не положено.

Матеус обратился к полковнику:

— Вот это хорошая новость! Значит, нашему побегу будут помогать серьезные силы. Шансы на успех выросли. Достать бы винтовку, и можно уходить в тундру.

Опять Аусзеер взял на себя руководящую роль:

— Насчет побега — это ко мне. Ваш план можете бросить в мусорную корзину. Мы пойдем туда, где нас ждут друзья. Но сначала ответьте на мои вопросы.

— Пожалуйста. Я бежал из Калуги и довольно быстро попался. Тогда еще плохо знал русский язык и выдал себя плохим произношением. Дальше пошло еще хуже: я бегу, меня ловят, я опять бегу и опять попадаюсь. После третьего раза русские закупорили беспокойного человека в Тоцкое. Слышали про это место?

— Да. Штрафной лагерь для офицеров в окрестностях Оренбурга.

— Именно так. Из Тоцкого письма не приходят. Ни от кого.

Капитан не унимался:

— Как вы оказались в Дарницком лагере?

— Бежал и опять попался.

— Бежали из штрафного лагеря? Это невозможно, там очень строгий караул.

Пулеметчик осмотрелся, увидел лежащий на столе русский медный пятак, взял его и без видимых усилий сложил пирожком:

— Вот так я поступил с караулом.

— Убили?

— Нет, что вы. Убивать нельзя, слишком опасно. Поймают — расстрел. Я их оглушил.

Бреде покрутил монету в пальцах, попробовал разогнуть — не поддается. Он передал ее Аусзееру. А тот уже сделал какой-то вывод в отношении соотечественника. Он встал и объявил:

— Проверка закончена. Нынче же вечером собираем совещание. Обсудим новый маршрут, который получил одобрение в Генеральном штабе. Времени мало, надо спешить.

Однако вечером случилось неожиданное. Когда офицеры собрались, следом зашел денщик и взволнованным голосом заявил:

— Господа, я знаю, что вы готовите побег. Прошу взять меня с собой.

— Вельц, что ты себе позволяешь? — покрылся пятнами полковник.

— Я…

Аусзеер резко оборвал денщика:

— Ефрейтор! Кругом, шагом марш отсюда!

— Я не уйду, — упрямо ответил тот. — Знайте: если вы мне откажете, я сообщу о ваших планах русскому начальству.

Офицеры какое-то время ошарашенно молчали, потом разведчик начал зловеще:

— Ты предатель, таких надо давить, как вшей. Забыл присягу, забыл долг перед Родиной? Вельц, твоя ценность для Германии равна нулю. Ты обычная тыловая крыса, которая пригрелась в денщиках. За какие заслуги спасать тебя, вызволять из лагеря?

На Вельца было жалко смотреть, но он и не думал сдаваться:

— Если вы сбежите, русские поймут, что я знал об этом и не сообщил конвою. Меня швырнут в рабочую команду, где я быстро умру от непосильного труда. А я нужен своей семье! У меня пятеро детей! Вот в чем моя ценность, господин хауптман. И ради семьи, ради того, чтобы вернуться к ней живым, я пойду на все. Повторяю: заберите меня с собой, или…

— Выйди и погуляй вокруг вагона, — обратился к

Ефрейтор вышел. Бреде заговорил первый:

— Что будем делать, господа? По-человечески его можно понять.

— Нельзя понять предателя! — топнул ногой разведчик. — Я дам команду своим людям, и они его накажут. Никому ничего он разболтать не успеет. К утру гадину уже прикопают.

Обер-лейтенант остановил капитана:

— Я считаю, что нельзя убивать соотечественника. Он такой же немец, как и мы. И тоже натерпелся в плену.

— Но…

Матеус выложил на стол свои кулаки и сказал веско:

— Аусзеер! Я не дам вам его убить. Вы поняли меня? Разбросался судьбами людей… Вы не Господь Бог, ищите другое решение.

После чего обратился к остальным двум офицерам:

— Предлагаю взять Вельца с собой. Пусть работает ослом, несет тяжести. Тем и заработает право на возвращение к семье.

— Я за, — тут же отозвался Рюгенер.

— Я тоже, — кивнул полковник. — Он услужлив, честен (на этих словах капитан фыркнул), потом я привык к нему. Пусть будет пятым.

На этом обсуждение закончилось. Ефрейтора позвали и объявили, что его требование принято. Но пусть будет готов к трудностям перехода. Вельц, красный от радости, не знал, как услужить офицерам. А вот Аусзеер надулся и смотрел на пулеметчика волком. Но тот демонстративно не обращал на это внимания.

Когда вернулись к обсуждению побега, капитан быстро вернул себе командные функции. Он заслушал Матеуса и в пух и прах разгромил его план:

— Вы хотите проскользнуть в Норвегию через Борисоглеб? Глупая идея.

— Почему? В селении, по моим сведениям, лишь русская церковь и дом священника. Батюшка не побежит за пограничниками, завидя нас. Зато к морю оттуда идет хорошая дорога. По ней мы дойдем до Финнмарка[99] за два дня!

— Ваши сведения неверны. В селении еще живет жандарм, который проверяет паспорта у всех, кто проходит по вашей хорошей дороге на тот берег реки.

— Река? — насторожился полковник. — А мост через нее есть?

— Моста нет, имеется лодочная переправа. Вот только жандарм вряд ли позволит нам воспользоваться ею.

— А если я покажу ему винтовку? — осклабился Матеус.

— В четырех верстах ниже расположен пограничный пост: пять солдат во главе с фельдфебелем. Парный пикет ходит вдоль берега весь световой день. Достаточно жандарму выстрелить в воздух, как они сразу прибегут. Даже если вы успеете сесть в лодку, они выбьют вас, как мишени в тире. Кроме первого поста имеется еще один на изгибе Пасвикэльва. То есть вы избрали для побега участок, охраняемый тремя постами!

Пулеметчик смутился:

— Я не знал этого. Видимо, вы правы и надо искать другое место.

— Тогда прекратите препираться со мной и слушайте внимательно.

Капитан сдвинул в сторону примитивные кроки и разложил русскую военную карту-трехверстку[100].

— Наиболее удобное место для перехода находится вот здесь, возле селения Няхча. В этой точке сходятся три границы: русская, финская и норвежская. И, странным образом, в местности полностью отсутствует пограничный контроль.

— Как так вышло? — полюбопытствовал Бреде, разглядывая карту.

— Все потому, что лопари — так русские называют саамов — испокон веку переходят тут границу в целях паломничества. Власти смирились с религиозной миграцией и не придают ей значения.

— Очень хорошо! — полковник повеселел. — Туда и надо идти. Благодарю вас, Карл, за хорошую идею. Вы придумали ее еще в Берлине?

— Точно так, господин оберст. Скажу больше: нас там ждут!

— Кто? — вступил в разговор Рюгенер.

— Славный финский юноша Хенрик Куллберг. Он студент философского факультета Гельсингфорского университета. А еще капрал Двадцать седьмого егерского батальона германской армии, который комплектуется из финских добровольцев. Куллбергу поручено нашим командованием наблюдать за стратегическими дорогами великого княжества. А еще помогать бежавшим из плена. Он быстро доставит нашу группу в Нарвик, а оттуда через Умео в Стокгольм. Там нас встретит капитан фон Бёнигк, референт Военного министерства по делам военнопленных в России. Он специально прикомандирован к германскому генеральному консульству в Швеции для помощи таким, как мы.

Аусзеер подытожил:

— Лучше маршрута не сыскать. Идем к Няхче через Сонгельский погост[101].

План, предложенный разведчиком, был одобрен и утвержден полковником. Начались последние сборы. Аусзеер с утра до вечера где-то пропадал. Капитан надевал поверх мундира штатское пальто и спокойно расхаживал по гаваням порта, изучая прибывшие грузы. Бреде сделал ему пропуск от Мурманскстройки. Разведчик вполне сносно говорил по-русски, и все принимали его за россиянина из оккупированных прибалтийских губерний.

Однажды он пришел с длинным чертежным тубусом. Извлек из него рулон александрийской бумаги[102], в котором оказалась спрятана винтовка.

— Господа, умеете ли вы обращаться с английским оружием? — спросил он у офицеров.

Пулеметчик молча взял «ли-энфилд», разобрал его и собрал. Вставил магазин на десять патронов:

— Годится. С такой штукой можно идти куда угодно, хоть к черту на рога.

— Еще я раздобыл это, — капитан показал пистолет системы Дрейзе. — Теперь пора.

Аусзеер также приводил в вагон полковника других военнопленных и беседовал с ними без свидетелей. Он отдавал им поручения, и эти люди шастали в порт, заходили на нейтральные пароходы, выносили оттуда какие-то свертки и передавали капитану. Судя по обрывкам разговоров, доносившимся из-за двери, разведчик готовил агитаторов. Военнопленным предлагалось строить железную дорогу намеренно небрежно, с нарушениями технологии, чтобы вызывать крушения поездов. Откуда-то у посланца кайзера нашлись крупные суммы денег для поощрения саботажников.

Еще разведчик подбивал других военнопленных вести агитацию среди русских, развивать в них дефетистские[103] настроения. Воевать с Германией глупая затея, немцы все равно победят… Пора скинуть царя и завести у себя свободы.

Аусзеер не замечал, что за его передвижениями следят три наблюдательных агента, заблаговременно присланные в Семеновскую гавань полковником Проданом. Люди были отборные, их взяли из Центрального филерского отряда, созданного при Петроградском охранном отделении. Они менялись каждые два часа, ежедневно переодевались и наносили на лица новый грим. Рапорты по итогам наблюдения поступали в Мурманский пункт Петроградского ЖПУЖД. Начальник пункта поручик Изжогин шифровал их и пересылал в два адреса: Продану в столицу и Лыкову в Архангельск.

Бреде выбрал для побега пикет № 3364 в ста верстах южнее Колы, не доезжая до станции Пулозеро. Там в песчаном карьере трудилась полурота баварцев. Полковник пошел за разрешением на отъезд, якобы с целью ревизии хода работ. В качестве переводчика он взял Аусзеера. Однако, когда германцы явились в контору к Горячковскому, то не обнаружили там главного инженера. Их встретил его помощник по участку Кандалакша — Мурман инженер Захаров.

— А где начальник? — Бреде по-хозяйски уселся на стул, держа в руках пачку бумаг.

Капитан исправно перевел вопрос полковника.

— Владимир Васильевич уехал в Петроград, надолго, — ответил помощник.

— Как жаль. Мне необходимо

Захаров расстроился:

— Опять строительный брак? Отвратительно, Август Оттович. Никуда не годится. Это ваши так схалтурили?

— А вот не они, а ваши отходники! — сердито парировал гость. — Мои себе такого не позволяют. Вы же знаете наш уговор с Горячковским: мы работаем честно, а он так же честно с нами расплачивается.

Захаров нервно забарабанил пальцами по столешнице:

— Господи, когда все это кончится?! Ведь Владимир Васильевич не просто так укатил в столицу. Скоро рельсы с обоих концов сойдутся, ориентировочно это случится в конце октября где-то между Кемью и Кандалакшей. А в сентябре, то есть меньше чем через месяц, ожидается приезд сюда министра путей сообщения Трепова со свитой. Будут закладывать город Романов-на-Мурмане! Заодно освятят храм Николая Мирликийского. А у нас балластная призма некачественная…

— Евгений Алексеевич… (Бреде с трудом выговорил по-русски имя-отчество Захарова), разрешите мне выехать на место, разобраться. Мы успеем все исправить к приезду министра. Заодно уложим в подтопляемых откосах насыпи каменную наброску — я давно это предлагал.

— Где же я вам камень возьму? — запричитал инженер. — Щебенки и той нет, кладем шпалы прямо на песок. Это же до первого паводка!

— Камня потребуется немного, два-три вагона, и он имеется в Кандалакше. Ну, я еду?

— Да, Август Оттович, вы меня очень обяжете, если на месте ликвидируете дефекты. Еще прицепите аппарат «Гелиос»[106], только что полученный, и отвезите его на станцию Оленегорск. Пусть усилят борьбу со вшами.

— Хорошо, отвезу. Со мной выступят три офицера и денщик. Офицеры нужны для наведения порядка, кроме того, один из них квалифицированный чертежник.

— Конечно, берите кого хотите. Необходимо письменное разрешение?

— Да.

— А конвой вам потребуется?

Бреде усмехнулся:

— Мне — нет. Разве вот вам он нужен… для спокойствия, что я не убегу.

— Порядок есть порядок, — не принял шутки инженер. — Пусть с вами поедет жандармский унтер-офицер, так положено.

— Хорошо, только снабдите его довольствием на все время командировки, я не собираюсь кормить караульного из своего пайка целую неделю.

Захаров приказал канцелярии заготовить распоряжение о командировке фон цу Бреде «и с ним трое военнопленных офицеров и денщик». Потом спросил:

— Ко мне есть еще вопросы?

— Есть, — ответил полковник. — Очень хорошо, что вы пустили по линии эвакуационные поезда. Они собирают больных и слабосильных и отвозят к пароходам, а оттуда в Архангельск на лечение… Но ходят те поезда редко, больным приходится иногда ждать их неделю и даже больше.

Захаров нахмурился, но молчал, ждал продолжения.

— Так вот, подлежащих эвакуации больных тотчас после заключения врача снимают с дополнительного довольствия[107]. И переводят на пониженную норму, с которой легче отдать концы, чем выжить. А ваш поезд придет лишь через десять дней! И несчастные люди, чтобы не помереть с голоду, скрывают, что они больны, и выходят на работы, не имея уже сил. Вы меня понимаете?

Бреде говорил с горечью, пытаясь достучаться до начальства. Аусзеер, когда переводил его слова, пытался передать и интонацию.

— Понимаю, Август Оттович, да вот только сделать ничего не могу. Но что же вы предлагаете?

— Изменить бесчеловечный регламент. Если пленный болен и нуждается в эвакуации, пусть до отъезда ему выдают прежнее дополнительное довольствие. Ведь это же мелочь, крохи для огромной богатой России. А у людей от этого зависит жизнь!

Последнюю фразу Бреде буквально выкрикнул в лицо русскому. Тот смутился:

— Я не могу изменить регламент, утвержденный управлением Мурманскстройки.

— Хорошо. Что вы можете, что в пределах ваших полномочий?

— Ну, я готов инициировать запрос в Петроград с предложением переделать параграф в том духе, который вы сейчас предложили. Хоть сегодня!

— Прошу вас сделать это немедленно, Евгений Алексеевич. А я поеду наводить порядок. К приезду господина Трепова насыпь будет в лучшем виде.

Накануне отъезда офицеры в сопровождении Вельца отправились в баню. Она находилась в Городке, возле склада горючего. В бане имелось дворянское отделение, за помывку брали рубль. Пока денщик намыливал Аусзеера, Матеус вышел в раздевальню и быстро ощупал карманы капитана. Один из внутренних карманов был застегнут на туго поддающуюся пуговицу. Пулеметчик вовремя разглядел, что она покрыта особым лаком. Если попытаться ее расстегнуть, на лаке останутся едва заметные следы пальцев. Обер-лейтенант, не касаясь опасной пуговицы, погладил карман и нащупал внутри пачку бумаг размером со спичечный коробок. График конвоев!

Подполковник Лыков-Нефедьев стер с лица довольную улыбку и вернулся в мыльню.

Глава 10

Сыщики на Мурмане

Лыков с Азвестопуло ступили на землю в уездном городе Александровске. Правда, назвать этот пункт городом можно было лишь с большой натяжкой. Шестьсот жителей! Во многих деревнях насчитаешь больше. Заложенный по инициативе Витте в 1899 году в Екатерининской гавани, он должен был вырасти в большой порт, соперничающий с Архангельском. Дело не пошло потому, что новый город не имел путей доставки грузов в губернии Центральной России. Гавань стала временной базой русских военных кораблей, действующих в Атлантике, и только. Тогда, в мирное время, никому в голову не приходило соединить морские берега Кольского полуострова с Петербургом. Что оттуда возить, камбалу с палтусом? А когда столица стала Петроградом, железная дорога сделалась насущной военной необходимостью. «Вторые Дарданеллы» требовали огромных усилий и гигантских затрат. Но кто же считает деньги в военное время?

Однако предстоящее развитие Мурмана ничего не дало Александровску. Будущий огромный порт решили заложить в сорока верстах южнее, в глубине Кольского залива. Уездная столица тянула в лучшем случае на аванпорт[108].

Сыщики тем не менее начали свое знакомство с Мурманом отсюда. Причина была всего одна: здесь находился исправник, коллежский секретарь Рудаков. Именно ему полагалось бороться с преступностью во всем уезде, включая Семеново. Командированные продолжали маскироваться от всевидящих глаз германской разведки. По официальной версии, Департамент полиции прислал их сюда бороться с «сахалой». Ну, бандюганы, теперь берегитесь — сам Лыков явился по ваши грешные души!

Рудаков знал в общих чертах, что питерцы выполняют секретную миссию. И приказ о ней дал сам наштаверх Алексеев. Поэтому он, угостив гостей чаем с вареньем из неизбежной морошки, спросил:

— Чем могу служить?

— Зовите нас Алексеем Николаевичем и Сергеем Маноловичем, — дипломатично начал Лыков.

— В таком случае я Николай Протасович.

— Очень рады знакомству. Мы должны разогнать фартовый элемент, что скопился в Семеновском порту. Кто из ваших людей отвечает за будущий Романов-на-Мурмане?

— Где он сейчас?

— Там, где и должен быть, — в Семенове.

Лыков заострил вопрос:

— Евграфов справляется?

Исправник ответил убежденно:

— Алексей Алексеевич вполне на своем месте. Он относительно молод, нет еще и сорока. Настойчивый, сообразительный, любит жить своим умом, а не есть с чужой ладони.

— Рады это слышать. Нам придется тесно с ним взаимодействовать. Прошу телеграфировать вашему помощнику о нашем прибытии завтра к вечеру. Пусть встретит нас, разместит и познакомит с криминальной обстановкой. После чего приступим к выполнению поручения Ставки. По итогам, если все закончится так, как надо, вас и Евграфова ожидают награды.

Рудаков пропустил слова о наградах мимо ушей. Опытный человек, он знал, что отличия обещают всегда. А потом о них забывают…

— Каким пароходом вы идете завтра?

— Шведским «Хольбергом», отплытие в два часа пополудни.

— Где думаете ночевать?

— Рассчитываем на ваш совет, — отозвался Азвестопуло.

— Гостиниц как таковых в Александровске нет, — пояснил исправник. — Есть трактир «Осло» с комнатами для проживания. Ну, одну ночь там перетерпеть можно… Вы вот что, господа. Погуляйте по нашему славному городу, поглядите. Когда еще сюда попадете? Дай вам Бог, чтобы никогда. А к восьми часам приходите в трактир. Я распоряжусь, чтобы там приготовили комнату. Мы поужинаем, поговорим о делах, и отправитесь отдыхать. Согласны?

— Спасибо, Николай Протасович, — на правах старшего ответил Лыков.

— А наши вещи? — напомнил Сергей.

— Оставьте здесь, фланируйте налегке. Я отвезу их к месту ночевки.

Питерцы отправились гулять по Александровску. Первым делом они обнаружили трактир, где им предстояло разместиться. Одноэтажное деревянное здание с облезлой вывеской их разочаровало, но куда деваться? Зато вид из окна должен быть хорошим: на гавань со стоящими в ней кораблями. Бескрайнюю синь Северного Ледовитого океана закрывал от обзора Екатерининский остров. Однако пучина надоела путникам еще в дороге, и даже унылый полярный пейзаж казался им привлекательнее.

Не спеша, останавливаясь на каждом интересном месте, сыщики гуляли по городу несколько часов. Действительно, дух упадка витал в нем. Прохожих мало, всего три магазина, каменных строений раз-два и обчелся, да и те казенные: уездные присутственные места, таможня, прогимназия. Даже храм деревянный. Нет ни парка, ни цветов в палисадниках… Красиво лишь на облицованной камнем набережной. Есть, правда, собственная электростанция. Даже пыхтят локомотивы, перевозя грузы с пароходов на склады. И большая гавань уставлена судами. Тон задавали военные. С началом войны британцы провели из Шотландии в Архангельск подводный кабель телеграфной связи. На русский берег кабель выходил здесь. Город чуть ожил. Поддержали его и транспорты, шедшие с союзными грузами. Торговым морякам надо где-то перекусить, купить сувенир на память, продать местным контрабанду… Дважды к туристам подходили сперва норвежец, а потом британец и предлагали приобрести у них выпивку. Сыщики уже поиздержались в дороге по части алкоголя и охотно купили бутылку виски и двухлитровую емкость норвежской водки.

Когда они пришли по окончании прогулки в трактир, их приятно поразили идущие из кухни ароматы. Исправник уже ждал командированных, восседая за накрытым столом в отдельном кабинете.

— Прошу, — гостеприимно указал он на стулья. — Надеюсь, вы голодные.

— Еще как!

— Все местное, из океана — камбала, лосось. Селедка, правда, из Киркенеса приехала. Не оскорблю ваших чувств, если предложу сперва выпить? Здесь, на Севере, сухой закон соблюдать невозможно.

— Да и на Юге тяжело, — поддержали мысль хозяина гости. И начался ужин, такой же неспешный, как и прогулка по городу. Александровск располагал к спокойному размеренному образу жизни.

Полицейские распили бутылку казенки, и питерцы расспросили исправника о его службе, о влиянии войны, о морских конвоях и много о чем еще. Николай Протасович не удержался и пожаловался на скуку. Город на краю земли, на отшибе от больших дел. В мирное время тут было порто-франко[109], но даже оно не вдохнуло жизнь в здешние места. Раз в две недели приплывали пароходы — один из Архангельска в Варде, другой — обратным маршрутом. Чиновники спивались, стрелялись и вешались, поморы обходили власть стороной. Единственным живым делом был экспорт леса. Восемьдесят семь процентов лесов европейской части России находятся на Севере! Промышленники поставляли в Англию кругляк и пиломатериалы, обогащались и строили себе в Архангельске особняки. А здешним сопкам от этого было ни жарко, ни холодно…

Статский советник с трудом перевел разговор на интересующие его темы:

— Расскажите нам лучше о побегах военнопленных. Сильно они вас донимают?

Коллежский советник понял, что вопрос задан неспроста, и ответил подробно.

Уезд огромный по площади, сказал он. Сто сорок тысяч квадратных верст — в два раза больше, чем Бельгия и Голландия, вместе взятые. Граница с Норвегией, стык с великим княжеством Финляндским. Болота, болота и болота… Беги не хочу, а ловить некому.

— Вот поймал я весной двух австрияков, — сокрушенно вспоминал исправник. — Еще на нашей, русской земле, но до Норвегии камнем можно добросить. Стали мои стражники их вязать, как вдруг с той стороны границы приходят пятнадцать норвежцев. Все с охотничьими карабинами! А у нас револьверы, шашки и одна винтовка на всех. Дерзкие — страсть. И отбирают у меня добычу. Я было воспротивился, однако сила солому ломит. Так и увели норвежцы обоих к себе, не дали их арестовать.

— Но это же дипломатический скандал, — удивился Азвестопуло. — Как наши власти стерпели?

— А что власти? Они далеко. Да и не до нас им сейчас. Настрочили дипломатическую ноту, послали их королю. И все.

— Однако… — посочувствовал коллежскому советнику статский. — А другие маршруты есть? Говорят, со строительства железной дороги пленные бегут сотнями.

— Маршрутов несколько, — подтвердил Николай Протасович. — Иные пытаются пройти берегом, через Печенгу, к Варангер-фьорду. Другие берут южнее на Борисоглеб. Но там пограничники, бывает, что они ловят наших пилигримов. Третьи, кто поумнее, держат путь через Сонгельский погост к Няхче, где охраны нет никакой. Четвертые от Колы вдоль Туломы через Нотозеро стремятся дойти до Саллиярве.

— Легко убежать или трудно?

— Трудно, но можно, если смелый, сильный и хорошо подготовился. Главная беда на пути — это реки. Поэтому многие бегут осенью, когда там уже лед. Болота еще одно препятствие, и тоже, когда замерзнут, беглецам легче. Но ведь, с другой стороны, холод сам по себе препятствие… Вот увидите: как наступит октябрь, потянутся птички на запад. Тут только успевай их ловить.

На этом разговор закончился и начался пир. Столичные жители впервые угостились северной кухней и отведали много интересного. Преобладала рыба — соленая, сушеная, вяленая. Имелись и необычные виды: морская щука, рунтовка, сайда. Лыкову понравилась жареная соленая сельдь с кислой капустой, а его помощнику — щи из трески

На следующий день сыщики на шведском пароходе отправились в Семеновскую бухту. Тральщик оттащил в сторону сетевое заграждение, и целая колонна грузовых судов ринулась наружу. От Александровска до горла Кольского залива всего восемь верст. Потом длинная извилистая кишка с высокими лысыми горами по обеим берегам. К вечеру «Хольберг» пришвартовался к новой деревянной пристани. Порт сразу сделали глубоководным, суда вставали на якорь у самого берега.

Время белых ночей уже заканчивалось. В сумерках сыщики разглядели ладную фигуру в полицейском мундире и окликнули:

— Господин Евграфов?

— Так точно, — ответил тот. — Помощник александровского исправника коллежский асессор Алексей Алексеевич Евграфов. К вашим услугам.

Командированные представились, и все трое на полицейской пролетке двинулись куда-то вглубь портовых строений.

Хозяин по пути пояснил:

— Уже поздно, сейчас я вас заселю в гостевой дом Мурманскстройки, там есть самовар. Булку с колбасой припасли. Все дела обсудим завтра. Если я приду к восьми часам утра, это будет не рано?

— В самый раз, — уверил его Лыков.

Два дня на качающейся палубе утомили сыщиков. Оба помнили, как в Черном море им пришлось прыгать за борт после того, как их пароход заставила выброситься на берег германская подводная лодка[110]. Купание в Северном Ледовитом океане оставляло мало шансов спастись, и питерцы рады были ступить на твердую почву, что и отметили обильным возлиянием из норвежской контрабандной посуды.

Утром трое полицейских сначала как следует поговорили в компании с самоваром. Евграфов, среднего роста, крепко скроенный и почему-то безусый, действительно оказался человеком на своем месте. В порту, кишащем подбегайлами[111] всех сортов, он должен был отвечать за правопорядок. А помогали ему в этом всего три стражника…

Какая-то ниточка сразу завязалась между ним и Сергеем. Близкие по возрасту и состоя в одном чине, два коллежских асессора быстро перешли на «ты» и называли друг друга по имени. Статский советник тоже упростил церемониал. В результате родилось то взаимопонимание, которое так помогает в трудном полицейском деле.

Алексей начал с рассказа о «сахале». Она больше всего донимала помощника исправника. Четыреста с лишним бывших налетчиков, грабителей и даже убийц завербовались строить железную дорогу. Но предпочитали сидеть на Мурмане, а не ковыряться в карельских болотах. Всеми правдами и неправдами ребята цеплялись за берег Кольского залива. Тут, в самом начале чугунки, ощущалась нехватка рабочих рук. Выгрузка и перевалка, ремонт причальных приспособлений, возведение домов в будущем городе требовали много труда. И начальство не настаивало на том, чтобы забайкальская братия разъехалась по отдаленным участкам Мурманскстройки. В результате, отработав кое-как свое днем, фартовые развлекались вечером в свойственной им манере. Драки, поножовщина, кражи, пьяные загулы стали обыденностью. Евграфов пытался убедить руководство разослать эту шпану, но от него отмахивались со словами: а кто же будет тогда работать здесь?

Лыков спросил:

— Алексей, как у тебя с агентурой? Без нее никуда.

— Я понимаю, да только средств на нее мне не выделяют. Приходится иной раз из своего жалованья отстегивать копеечку.

— Значит, кто-то есть разговорчивый?

— Как поглядеть, — вздохнул помощник исправника. — Взял я одного, он подломал мелочную лавку, да наследил. Кличка Шаман. Так, мелкий злец, вор и налетчик. Пригрозил я парню арестом с последующей высылкой в Забайкалье, предложил стать осведомителем. Он вроде согласился, а сам, чувствую, врет и недоговаривает. Толку от такого осведомления крайне мало.

— То есть то, что творится в Шанхае, для тебя за закрытой дверью? — уточнил Азвестопуло.

— Можно сказать и так.

— Сходим туда сегодня вечером, прогуляемся?

— С радостью, — оживился Евграфов. — Я и один там гуляю, ребята узнают и расступаются. Ну, плюнут вслед. Чуть спокойнее станет в бараках на какое-то время. Слабонервные уйдут пить денатурат. А кто наглый, остается и потом портняжничает с дубовой иглой, как говорил мой дед. Я ведь полицейский в третьем поколении! Дед служил исправником в Шуйском уезде, а отец — в нижегородской полиции.

Разделавшись с самоваром, чиновники отправились в служебную квартиру помощника исправника. Алексей обосновался на территории моряков, в Базе. Отсюда было ближе к портовым сооружениям. Все три стражника уже ожидали там начальника. Коллежский асессор раздал им поручения и усадил питерцев в своем крохотном кабинетике. У Лыкова к тому времени уже появилась идея, как помочь коллеге. Он взял списки завербованных на стройку сахалинцев и начал их внимательно просматривать, сообщая свои комментарии вслух. Азвестопуло тоже включился в дело, морщил лоб и вспоминал известных блатарей прошлых лет.

Очень скоро статский советник воскликнул:

— А вот это интересно!

— Что именно? — воспрянули коллежские асессоры.

— Иван Бобоедов и Фрол Бобоедов. Знатные забирохи![112] Это двоюродные братья, родом из подмосковной Андроновки. Клички им: первому — Туз, а второму Тузик.

— Чем знамениты братья? — насупился Сергей. — Что-то я таких не помню.

— Ты и не можешь их помнить, потому как молодой, — степенно рассудил шеф. — Я отправил их на Сахалин еще в тысяча девятисотом году. Туз субтильный, неказистый на вид, но умный. Он придумывал план преступления, а его родственник исполнял. Здоровый парень, глуповатый; Туз Тузика на веревочке водил. Когда я приехал арестовывать братьев, вышла большая заварушка. Надо знать, что такое Андроновка. Бандитское село, главный поставщик в Москву всякого отрепья. Друг за друга горой! Едва мне там голову не погнули на левую сторону… Нас явилось шестеро, думали, что достаточно. А к ним на выручку прибежали двадцать мужиков. Начали нас в угол загонять, вилы даже пустили в ход.

Лыков откинулся на спинку стула и неожиданно улыбнулся:

— Вот было время! Не то, что сейчас.

— И как вы отбились, Алексей Николаич? — спросил его тезка.

— Взял орясину и пошел всех крушить, вот как. Удар у меня тогда был увесистый…

— Он и сейчас ничего, — вставил Азвестопуло.

— Сейчас не то, сейчас я бы с ними не справился. А тогда, увидев, как самые здоровяки валятся после моих затрещин без чувств, андроновские хулиганы дрогнули. Опять же мои товарищи подсобили.

— А оружие отчего не пустили в ход? — удивился Евграфов.

— Сам знаешь: в нашем деле лучше обойтись без него. Замучаешься потом объяснительные писать и все равно окажешься виноватым.

Помощник перебил шефа:

— Отставить мемуары! Вот нашлись тут ваши знакомцы, и что с того? Как нам Алексею помочь?

— Покалякаю я с Тузиками, сегодня же. Осмотрюсь и приму решение.

Молодежь так и не поняла, что имел в виду статский советник, но уточнять не стала. А тот продолжил изучать списки и

— Ба! Сам Чернокульский к вам приехал!

— Это который бывший гусар? — вспомнил грек.

— Он, собака.

Лыков обратился к помощнику исправника:

— Еще один умник, похлеще Туза. Бывший корнет лейб-гвардии Гусарского полка, из хорошей семьи. Собирался в академию поступать. Сейчас, с этой войной, мог бы уже выйти в полковники, если не в генералы. Но сорвался. Сел за стол, покрытый зеленым сукном, и…

— …прогусарил состояние, — язвительно подхватил Азвестопуло.

— Так и есть. Из полка пришлось уйти, и сделался Чернокульский крупным «счастливцем», сиречь мошенником. Зная нравы света, а еще больше полусвета, он научился обирать дураков. Занимал деньги под вексель, обещая протекцию в Министерстве двора или даже в Государственном совете. Павел Павлович сохранил важную наружность, сыпал громкими фамилиями, далее понятно… Кое-как в разгар несчастной войны с Японией мы упекли его в ссылку в Енисейскую губернию. А теперь он на Мурмане. Отставной корнет точно землю ковырять не станет, а отыщет новых дураков.

Коллежские асессоры ждали продолжения рассказа. Статский советник объявил:

— По справке, «счастливец» проживает в бараке номер четыре. Хотя это, на мой взгляд, сомнительно — такой искушенный человек не будет делить комнату с чернью. Но проверим. Идем туда, а Туза с Тузиком оставляем на вечер.

Полицейские с Базы отправились в Городок. До него было рукой подать. Огромный барачный поселок Мурманскстройки занимал лучшее место вокруг Семеновского ручья. Тут странным образом сохранилась березовая роща — единственное украшение во всей бухте, докуда хватало глаз.

Питерцы с интересом смотрели по сторонам. Недавно они были в Бакарице и невольно сравнивали Мурман с ней. Масштаб действия оказался намного меньше, чем под Архангельском. Причалов имелось всего два, подъездные пути к ним опутали берег не так густо, и самих тачечников на вид имелось несколько сотен, но не тысяч. Везде кипела стройка. Мужики возводили жилые бараки, пакгаузы, открытые площадки для грузов. В одном месте выкладывали храм. Все было из дерева, делалось на скорую руку и отдавало потемкинской деревней.

Встречные, завидя антихриста[113] с зухерами[114], прыскали в разные стороны, а потом долго смотрели им вслед. Как будто дело происходило не на Мурмане, а в юрдовке[115] Нерчинского каторжного района…

Алексей Николаевич оказался прав: никакого отставного гусара в поселке не нашлось. Выход был найден быстро: Лыков сунул полтинник жуликоватому дежурному, и тот адресовал полицейских в Шанхай. Сказал:

— Там есть домик, похожий, значитца, на китайскую пагоду. Или кумирню, черт ее знает… Вот тама и проживает Пал Палыч.

Полицейские отправились туда и обнаружили мрачную лощину, заставленную несуразными времянками. Грязь, вонь, вытоптанная трава, кучи мусора под каждым окном. Трущобы в стиле Вяземской лавры в Петрограде или Глебучева врага в Саратове. В последнее время в России появилось много таких «шанхаев» и «порт-артуров». В них, возведя самостроем жуткие хибары, селилась местная и приезжая рвань. Полиция выбивалась из сил. Клоаки воспроизводили зло ежедневно, на них не было управы. Когда рванет, именно оттуда выползут ядовитые змеи и атакуют рухнувший старый мир…

К раздражению полицейских, кумирен и пагод в слободке оказалось шесть или семь. В которой из них обитает мошенник? Алексей Николаевич вошел в первую и зычно крикнул:

— Корнет Чернокульский!

И тотчас из дальних комнат отозвались:

— Я здесь!

В коридор вышел человек среднего роста, плешивый, с нечистым угреватым лицом и покрытыми перхотью плечами:

— Кто меня спрашивает?

— Не узнали, Пал Палыч. Даже обидно. Я так много содействовал изгибам вашей судьбы, и вот награда — забвение.

«Счастливец» всмотрелся и хлопнул в ладоши:

— Ваше высокоблагородие! Или?..

— Или. Берите выше.

— Неужели превосходительство?

— Пока нет. Но, как только прищемлю вам хвост, сразу произведут в четвертый класс. За этим меня сюда и прислали.

Чернокульский сделал вид, что обиделся:

— Алексей Николаевич, мы десять лет не виделись, а вы начинаете беседу с угроз. Я отбыл законом положенное наказание и теперь честный человек.

— Не смешите меня. Давайте пройдем к вам, есть разговор.

— Можем и здесь поговорить. Или вон на улицу выйти. У меня не прибрано.

— Ничего, потерпим. Вперед!

Отставной гусар нехотя впустил непрошеных гостей в свою комнату. Там оказалось на удивление опрятно и уютно. Стол был завален бумагами; хозяин тут же их убрал, но Лыков успел разглядеть бланки векселей.

— Чем могу служить? — спросил мошенник, не предлагая сесть.

— Знакомьтесь: мой помощник коллежский асессор Азвестопуло. А это помощник уже александровского исправника коллежский асессор Евграфов.

— Алексея Алексеевича мы знаем. Повторяю свой вопрос.

Лыков без спроса уселся в кресло хозяина и спросил:

— Будем делать обыск, искать, на чем вас зацепить, или сразу поговорим по существу?

Чернокульский напрягся. Искать улики несложно, достаточно залезть в стол…

— Что вы хотите?

— Мне нужен осведомитель в Шанхае. Мне и Евграфову.

— Алексей Николаич, не губите! Здесь за такое зарежут.

Лыков повернулся к своим спутникам:

— Начинайте обыск.

— Стойте! — схватился за сердце бывший корнет. Вид у него стал совсем пришибленный. — Стойте. Дайте подумать. Голова в ставку идет!

Он отошел к окну, собрался с мыслями и заговорил:

— Ваше высокородие! Господин Лыков. Вы же сейчас у всех на глазах явились ко мне на дом. Уже вечером придут серьезные люди и спросят: что у тебя делала полиция? Как мне им ответить?

— Скажите так: явился статский советник Лыков из Департамента полиции и велел передать по всем фартовым ротам, батареям, эскадронам и сотням: лафа кончилась! Начинается санитарная обработка местности. Кто не спрятался, я не виноват.

— И…

— У меня приказ покончить с «сахалой». Полиция под моим руководством начнет разбор блатарей. Если замешан в преступлении, сядет в тюрьму. Например, за подделку векселей… Кто не попался с уликами, но не понравится мне или Евграфову, — вылетит отсюда пробкой от шампанского обратно на Транссиб. А кто хочет работать, пусть работает. Но не здесь, в городе, а на линии.

— У вас не получится, здешнее начальство не позволит. Тут громадный порт, закладывают целый город, спрос на рабочую силу бешеный.

— Павел Павлович, вы же меня знаете. Если я взялся за дело, то доведу его до конца. Скоро никого из «сахалы» здесь не останется. И вас, кстати, тоже. Если желаете, чтобы я занялся вами всерьез, откажите мне в помощи. Этого будет достаточно. Один раз я сломал вам судьбу, сломаю и второй.

— Я же говорю: никто не позволит вам выгонять отсюда вольнонаемных. Как вы убедите того же Горячковского? Он сразу пошлет телеграмму Трепову: приехал какой-то, извините, болван и хочет сорвать сроки строительства стратегической железной дороги.

— Я покажу Горячковскому вот это.

Алексей Николаевич протянул мошеннику свой открытый

— Да…

— Теперь поняли, господин отставной корнет по гвардейской кавалерии? Брусилов захватил до черта пленных, их буквально некуда девать. Они и заменят вашу забайкальскую дрянь. Так что, когда вас спросят серьезные люди, перескажите им наш разговор. Умные быстро уедут на дальние дистанции строить дорогу. Глупых Алексей Алексеевич законопатит. А вам я предлагаю выбор. Или вы осведомляете, или сядете на нары. И уже не ссылка будет, а рештак[116]. Если получится у меня, то и каторга.

Бывший гусар тер ладонями лоб и скорбно озирался, ища поддержки. Но два коллежских асессора показали ему кулаки:

— В порошок сотрем!

Лыков добавил:

— Фартовые вас спросят и станут разбегаться. Мы начнем сортировать тех, кто завербовался, но не уехал из города. Обыски, перекрестные допросы, наказания по законам военного времени… И никто уже не свяжет мой сегодняшний сюда приход с арестом заправил, которых вы мне сейчас назовете. Их многократно сдадут другие, что и будет отражено в протоколах.

— А я? Что будет со мной?

— По итогам дознания я приму решение. Можете остаться здесь — с тем условием, что будете глазами и ушами господина Евграфова. Или вернетесь к месту приписки. Тюрьмы избежите и в том, и в другом случае.

«Счастливец» сложил руки на груди и принял независимую позу:

— Так и быть: спрашивайте.

— Кто убил и ограбил кассира подрядчика Сигова?

— Самые страшные здесь два человека. Один по паспорту Яким Лысуха, но все зовут его Колупаев. Это оттого, что на щеке у него бородавка и он постоянно колупает ее пальцем.

— Лысуху помню, большая дрянь, — утвердительно кивнул статский советник. — А кто второй?

— Второго имени я не знаю, кличка Дырявый Стакан.

— Никогда не слышал, — признался чиновник особых поручений. — За что так прозвали?

— За то, что сколько ни выпьет, никогда не пьянеет.

Асессоры дружно записали имена и клички. Алексей Николаевич продолжил:

— Где живут эти двое?

— Здесь, в Шанхае, в доме путевого обходчика Демидова.

— Знаю такой, притон известный, — отметил Евграфов.

— Что же, они взяли двадцать тысяч и остались прозябать на Мурмане? — высказал недоумение Азвестопуло. — В вашей дыре такие деньги и потратить-то не на что.

— Половину Дырявый Стакан и Колупаев отдали в рост хунхузам. Те раздевают желтомазых в домино, прямо догола. Под такие операции нужны оборотные средства. Вот и сговорились.

— Последний вопрос на сегодня, и мы пойдем. В Шанхае обитают Туз и Тузик — что скажете про них?

— Есть такие. Тузик служит у тех же хунхузов вышибалой, за еду и выпивку. Сила есть — ума не надо… А вот его брат личность серьезная. Не удивлюсь, если именно он придумал напасть на кассира шпалоподрядчика. Еще тут сгинул без вести барыга и ростовщик Панайот Акерманов. Был при деньгах, вел тайную торговлю вином, выдавал ссуды под заклады. Сам исчез, и заклады вместе с ним. Тела так и не нашли.

— Понятно. Мы пошли к Тузу, щипать его за жирные бока. А вы, Чернокульский, когда вас спросят, что делал тут волкодав Лыков, поняли, что надо отвечать.

— Так точно. Кто не спрятался, вы не виноваты.

Евграфов смотрел во все глаза и учился. Статский советник как будто знал все наперед и действовал с опережением. Уже через четверть часа он сильной затрещиной отправил Ивана Бобоедова на загаженный пол его комнаты.

— Здорово, Туз. Почему не вижу радости на твоем лице?

— Ваше высокоблагородие! Сколько лет, сколько зим! Не чаял вас тут увидеть.

— Да вот увидел, Ванька. Соскучился по мне?

— Да вроде нет… — уклончиво ответил налетчик. — А в чем я провинился? Отбыл свое, честно строю железную дорогу.

— Тут строишь? — осмотрелся сыщик. — Не выходя из дома?

— Сегодня у меня прогульный[117] день. Спину давеча продуло, надо полежать. Хотел сейчас идти в аптеку за компрессами, а тут вы…

Алексей Николаевич приказал своим подчиненным начать обыск. Туз набычился и глядел в окно. Статский советник проследил за его взглядом, подошел, ухватился за подоконник и дернул. Доска выехала на полозьях, и на пол посыпались серебряные вещи: часы, папиросники, брелоки.

— А вот и заклады Акерманова, — указал на них питерец беломорцу. Тот поднял пару вещиц и подтвердил:

— На них иголкой нацарапаны номера. Так делают в ссудных кассах.

Обыск продолжился и дал выдающиеся результаты. В тайнике под половицей отыскались две тысячи рублей золотыми десятками — именно такие получил в казначействе зарезанный кассир. А в дровах, завернутые в кошму, лежали четыре «ли-энфилда» в заводской смазке и с запасом патронов. Питерцы сверили номера — винтовки оказались из запаянного гроба, купленного Побаскиным якобы для своей умершей жены.

Лыков разъярился:

— Ты, сволочь, еще и с германскими шпионами спутался?! На!

Поколоченного Бобоедова отвели в тюрьму. Он шел по Шанхаю, красуясь огромным фингалом. Обитатели клоаки смотрели вслед и переговаривались. Видимо, фартовые были уверены в своей безнаказанности и потеряли всякий страх. А тут важного человека, почти что «ивана», отлупили как сидорову козу и тащат на адские муки…

Вечером питерцы с помощником исправника отправились на охоту. В наступивших сумерках они окружили дом путевого обходчика Демидова. Все вынули оружие: задержание предстояло нешуточное. Подозреваемые были люди весовые[118], отчаянные. Что они выберут — сказаться дома или взяться за ножи?[119]

Алексей Николаевич подкрался к открытому, несмотря на вечернюю прохладу, окну. Внутри горела керосиновая лампа и сновали тени. Он расслышал несколько фраз, сказанных возбужденными голосами:

— Надо драть когти, сперва в Кандалакшу, а там сядем на пароход до Архангельска. Жалко, заклады уплыли. Туз, сволочь, обещал обернуть в соргу[120], а сам сгорел и нас подвел.

— Какие теперь заклады! Ноги бы унести. Про этого черта Лыкова я слыхал много раз, с ним шутки плохи.

Статский советник оглянулся на молодежь и кивнул. Азвестопуло встал под окном, Евграфов пристроился в кильватер к чиновнику особых поручений.

От сильного удара дверь провалилась внутрь и шлепнулась на пол. Лыков ворвался, как вихрь:

— Руки верх!

Двое фартовых и не подумали подчиниться. Один ласточкой прыгнул в окно. А второй кинулся на сыщика с большим ножом, размером с артиллерийский тесак.

Через минуту Азвестопуло за шиворот втащил прыгуна в комнату. По приметам, это оказался Колупаев. А любитель больших ножей, Дырявый Стакан, лежал у порога с вытаращенными глазами и пускал изо рта пузыри. Самые страшные люди Мурмана оказались у полиции в руках.

Статский советник решил, что для первого дня добычи достаточно. Трое арестованных входили в головку здешнего преступного мира. Пусть другие, кто знает за собой вину, разбегаются. Евграфову

Обыск в притоне Демидова тоже дал результат. Нашлись еще три тысячи теми же золотыми червонцами. Также сыщики отыскали кинжал со смытыми следами крови (кассира зарезали клинком с длинным лезвием, или этим кинжалом, или тесаком Дырявого Стакана). Рядом лежали два револьвера и бессрочная паспортная книжка Панайота Акерманова. Улик было достаточно. В будущем городе не имелось судебного следователя, и убийц ждал военно-полевой суд. Это было им объявлено на первом же допросе. Туз сразу стал давать показания. Сам он, как это часто делают умные фартовики, никого не резал. А только находил жертву и придумывал план преступления. Поэтому Иван Бобоедов легко выдал исполнителей — троих негодяев, включая своего двоюродного брата Фрола Бобоедова, он же Тузик.

По итогам дознания было предано суду полтора десятка наиболее отъявленных героев «сахалы». Многие, как и предсказывал Лыков, убежали на дальние участки Мурманстройки махать лопатой. Еще около сотни всякой швали военные выслали к месту прописки в Сибирь. Контракты с ними дорога разорвала, взяв взамен новые партии пленных. В Романове-на-Мурмане стало намного спокойнее. Но Лыков с Азвестопуло этого не дождались — уехали домой.

А питерцы недолго почивали на лаврах. Изжогин сообщил, что подполковник Лыков-Нефедьев оставил в тайнике записку. Аусзеер обмолвился: есть другой способ попасть в Норвегию. А именно на мотоботе из района безлюдного побережья Кольского полуострова. Не нужно брести по болотистой тайге, преодолевать порожистые реки, бороться с гнусом, отпугивать медведей… Расстояние до того места всего двести верст. И никто не будет искать там беглецов, поскольку такой маршрут не придет в голову русской контрразведке.

Сыщики поняли, что противник решил использовать запасной вариант побега. Тот самый, о котором командированным рассказал в Архангельске ротмистр Фридовский. Времени терять было нельзя. Статский советник явился к начмурбазы капитану второго ранга Чоколову, показал свой открытый лист и потребовал посыльное судно. Морячок уперся. Согласно законам военного времени, он обладал большими полномочиями. А в отношении местного населения — даже правами командира осажденной крепости, то есть мог расстрелять любого. Не иначе, голова у кавторанга от этого немного закружилась. Тогда сыщик выложил вторую бумагу, за подписью Григоровича. Увидев росчерк морского министра, начмурбазы разве что в окно не выпрыгнул. Он сообщил питерцу, что адмирала тут ждут в октябре. Так что это самое… все будет сделано!

Ранним утром к берегу у Долгой губы приплыл тральщик № 12. Сама губа располагалась на восточном берегу Святоносского мыса, далеко вдающегося в море. Точнее, сразу в два моря: слева Баренцево, а справа Белое. Питерцы с удивлением увидели, что у этих морей, трущихся друг о друга, даже разный цвет воды!

В основательной бухте обнаружился причал, к которому был привязан новый моторный бот. Не на нем ли хотят бежать германцы? Лыков повел свой отряд по тропе. Он прихватил, помимо Евграфова и Азвестопуло, еще двух жандармов.

Неподалеку от причала приезжие увидели следы выработки — те самые свинцовые шахты, которые прокопали здесь концессионеры. Сунулись туда и уперлись в решетку, запертую на замок. Алексей Николаевич налег плечом и выломал железо из каменной кладки. Включили фонарики и пошли гуськом вперед. Через пятьдесят шагов грек, шедший первым, чертыхнулся:

— Что-то сложено к стене. Посветите сюда.

Лучи вырвали из темноты три брезентовых свертка. На них краской были нанесены цифры: 3, 6 и 12.

— А вот и бомбы, — хриплым голосом произнес коллежский асессор. — Всем выйти наружу.

Евграфов начал было протестовать, но статский советник его оборвал:

— Сергей Манолович окончил саперные курсы в офицерской школе, он разберется. А ты с жандармами подожди на свежем воздухе.

— А вы как?

— Я буду светить фонариком.

— Давайте лучше я буду светить!

Лыков перевел все в шутку и вытолкал помощника исправника вон из подземной галереи.

Через двадцать минут питерцы вышли наружу. Сергей, вспотевший от напряжения, с силой шваркнул о камни стеклянные трубки. Алексей Николаевич объяснил остальным:

— Это химические взрыватели с серной кислотой.

И показал свертки:

— Тут сами бомбы, но без взрывателей они не опасны. Цифры указывают, через сколько часов случится взрыв после приведения взрывателя в действие. Такую бомбу финский диверсант на германской службе Карл Ленбаум пронес в Петрограде на военный завод фирмы «Сименс и Шукерт», который делает военные радиостанции.

— И как, взорвал? — поинтересовался из-за спины шефа помощник. — Что-то вы мне эту историю раньше не рассказывали.

— Взорвал, сволочь. Шестнадцать рабочих ранило, некоторых сильно. Так что, ваше греческое высочество, аккуратнее с такими штуками.

Находка под землей показала, что арестная команда пришла по адресу.

— Ищем господина Сиблунда, — объявил статский советник.

Управляющий закрытой шахты обнаружился наверху, в бревенчатом домике. Он стоял на крыльце и поджидал гостей.

— Кто вы и что вам угодно? — спросил швед с сильным акцентом.

— Полиция, — показал свой билет Лыков. — Мы получили сведения, что у вас неладно. И вот решили разобраться.

— Что такое «неладно»?

— Ну, это когда, например, люди хранят у себя бомбы.

— Какие бомбы?

— А вот такие, — Алексей Николаевич предъявил свои находки.

— В первый раз вижу. Где вы их взяли?

— В вашей шахте.

— Она не моя, а концессионеров.

— Которые живут в Германии, так?

Сиблунд высокомерно ответил:

— Я управляющий, по паспорту швед, и ваши распри меня не касаются. Шведское королевство придерживается в этой войне нейтралитета. Кто и что подбросил в шахту — понятия не имею. Может, вы сами и подбросили.

Питерцы поняли, что им достался крепкий орешек. На скандинава где сядешь, там и слезешь… Тем не менее они обыскали дом и дворовые постройки, но ничего компрометирующего не нашли. Сиблунд протестовал, требовал встречи с консулом и угрожал международным скандалом.

Упрямца заставили самого вести свой мотобот в Семеновскую гавань. Один из жандармов плыл с ним, чтобы не вздумал бежать в Швецию.

Зато германцам во главе с полковником фон цу Бреде распахнули все двери: беги не хочу… Капитан Аусзеер, слоняясь по явкам в Семеновской бухте, показал контрразведке много лишнего. Практически вся германская резидентура в порту была раскрыта. Из двенадцати человек лишь один оказался русским — чиновник Министерства торговли и промышленности коллежский секретарь Севир Непытаев. Он занимал важную должность в управлении Мурманского порта. Остальные были сплошь остзейские немцы.

Непытаева ни с того ни с сего командировали в Петроград, где тихонько взяли и отвезли на Знаменскую. Допрашивал его сам Продан. Коллежский секретарь быстро сломался и выдал всех, кого знал. Он являлся вице-резидентом и знал поэтому много. Контрразведчики решили дать Бреде с компанией сбежать, достичь Германии, оприходовать ложный график конвоев. И лишь когда бригады Русского экспедиционного корпуса достигнут

Азвестопуло сходил к поручику Изжогину и принес последние сведения. Павлука сообщил, что после задержания Сиблунда Аусзеер вернулся к старому плану побега. Выход к Норвегии назначен севернее Няхчи, в месте, где мелкая речка Коя впадает в реку Позрецкую. Пусть конный пикет незаметно наблюдает местность и ждет беглецов там.

Коллежский асессор объявил статскому советнику:

— Все, папаша, ваш сын, обер-лейтенант вражеского войска, готов на рывок. Его друзья-тевтоны щупают ноги[121]. Еще немного, и тю-тю…

Глава 11

Побег

В последние дни Аусзеер взял моду уединяться с фон цу Бреде и о чем-то секретничать. После того как Матеус запретил ему убивать денщика, капитан недолюбливал обер-лейтенанта и всячески давал ему понять, кто тут главный. Пруссак относился к этому с иронией.

— Хауптман, — сказал он однажды разведчику, — когда мы вернемся домой, я опять пойду в окопы. А вы куда направитесь, рыцарь плаща и кинжала? В Америку, Испанию или Сиам? Лишь бы не под пулеметы?

Посланец кайзера ответил:

— У каждого свой фронт. Понимаю, что соображения высокой политики недоступны вам, заядлому фронтовику…

Пулеметчик не унимался:

— Великий поляк Мицкевич сказал: «Дьявол ищет темноты, и надо прятаться от него в свете». А вам темнота как дом родной. Значит, вы ближе к дьяволу, чем к Богу?

Такой обмен колкостями продолжался, пока Бреде не запретил офицерам задирать друг друга. Но холод в отношениях, конечно, никуда не делся.

Аусзеер своей властью решил изменить маршрут побега, казалось бы, уже со всеми согласованный. Он объявил об этом другим офицерам. Бреде потребовал объяснений. Разведчик заявил:

— Все бегут на запад, а мы пойдем на восток. Русские этого не ждут, и погони не будет.

— Почему на восток?

— Там есть бухта в укромном месте, а в бухте — моторный бот. И надежный человек, который доставит нас прямо в Киркенес.

— Что за бухта? Покажите на карте, — потребовал железнодорожник. Но капитан уклонился от прямого ответа под тем предлогом, что на имеющейся у них карте тот участок отсутствует.

Через три дня Аусзеер пришел злой, заперся с полковником, и они что-то обсуждали на повышенных тонах. Потом позвали обер-офицеров, и разведчик объявил:

— Русские арестовали мотобот, на котором мы хотели бежать. Кто-то нас выдал, и я догадываюсь, кто. В Архангельске нечисто, жандармы напали на след нашей организации в порту. Я, когда ее инспектировал, обнаружил большие прорехи в конспирации.

— И что теперь? — спросил Рюгенер.

— Возвращаемся к первоначальному плану, идем пешим ходом к стыку трех границ.

— Я этому даже рад, — обратился Матеус к фон цу Бреде. — Северные моря меня пугают. Там пароходы тонут, не то что мотоботы. Сушей как-то надежнее.

— Согласен с вами, Вильгельм, — улыбнулся тот.

Побег был назначен на пятое августа. Офицеры накануне сходили в казначейство и получили там месячное денежное довольствие. Оно могло понадобиться, чтобы подкупить пограничников или заплатить туземцам за помощь. Пленные накопили целых пятьсот рублей — солидная сумма. Вельц сделал последние закупки: спички, горох, просо, бинты, йод, две бутылки спирта. Матеус украл со склада дюжину скоб, которыми удобно сколачивать плот. Бреде выпросил у русских инженеров мазь от комаров. Можно было начинать.

Пленные уложили в ранцы личные вещи. Вельцу при этом пришлось расстаться с бритвенными принадлежностями, запасным мундиром, ковром из оленьих лбов, и еще много с чем. Денщик на своем теплом местечке скопил изрядно имущества. Теперь оно стало лишним тяжелым грузом. И продать его другим было нельзя — это значило бы выдать намерение бежать. Прижимистый саксонец закопал вещи под сосной и теперь грустил.

Полковник тоже выкинул много барахла, которое нужно в быту, но в побег его не возьмешь. Не смог он расстаться лишь с пупковой шубой[122]. Сказал: это будет мне на память о плене… В шубу он завернул и свинцовый цилиндр с радием, полученный в подарок от кайзера.

Обер-офицеры обошлись минимумом имущества. Лишь по совету опытного Матеуса они прикупили в лавке Мурманскстройки теплые меховые жилеты и поддели их под мундиры.

Утром состав, груженный шпалами и рельсами, выехал на станцию Хибины — самую большую из всех, заложенных на северном участке МЖД. Вагон полковника Бреде был прицеплен в хвосте, сразу за аппаратом «Гелиос». Германцев сопровождал жандармский вахмистр Власюк. Он знал о том, что ему предстоит, и готов был подыгрывать.

На восемьдесят второй версте состав остановился. Здесь полурота пленных германцев добывала песок для нужд Мурманскстройки. Пока паровоз заправляли водой, вагон отцепили и перегнали на запасные пути. Офицеры в сопровождении жандарма вышли прогуляться, денщик остался в своем купе.

Матеус и Рюгенер впервые оказались на строительстве дороги и с любопытством осматривались. Они знали, что условия труда и содержания военнопленных здесь тяжелые. Действительно, попадавшиеся им соотечественники выглядели плохо. Завидев своих офицеров, они вставали во фрунт и отдавали честь. Бреде их расспрашивал, те отвечали, и при разговоре было видно, что все как один болеют цингой. Изнуренные, плохо обмундированные, нижние чины явно трудились на грани своих физических возможностей. А этапный барак поражал своей запущенностью. Стены красовались щелями, в которые дул ветер. Вместо пола в проходах валялись кое-где доски, а остальное — голая земля. В окнах отсутствовали стекла. Матрасов, постельных принадлежностей не было в помине; люди спали на грязном тряпье. И всюду вши и тараканы…

Подошел с докладом штабс-фельдфебель, командир здешней полуроты. Он выглядел немногим лучше своих подчиненных. Явно начальник не грабил общий котел, не жировал и ел вместе со всеми. Фон цу Бреде поддержал его дух сообщением, что кайзер объявил репрессалии в отношении русских пленных офицеров, с целью добиться улучшения условий для германцев на Мурмане и в Карелии.

— Пока государи обмениваются жесткими мерами, но скоро это изменится, — пообещал штабсу полковник. — Крепитесь. Домой еще не скоро, увы. Но что здесь станет чуть-чуть лучше, я вам обещаю.

Приезжие дошли до кладбища и молча постояли перед шестью могилами умерших пленных. Сколько же жизней унесла эта варварская стройка и сколько еще унесет? Бреде назвал приблизительную цифру — 400 человек. Услышав ее, Аусзеер укоризненно посмотрел на жандарма, как будто именно он виноват в этих смертях. Тут выяснилось, что Власюк вполне сносно объясняется по-немецки. Он заявил капитану:

— Вы первые стали привлекать наших пленных к военным работам! В нарушение Гаагской конференции. И условия у вас тоже адские. Хуже, чем здесь! Взятые под Вильной мужики строили к линии фронта железную дорогу в феврале без зимней одежды. В результате сто пять человек из

— Вы где прочитали такую чушь? — задиристо спросил разведчик.

— В газете.

— Врут ваши газеты, не было такого. Глупая пропаганда. А вот это (капитан кивнул на могилы) не пропаганда, а печальный факт.

Свара прекратилась. Матеус осмотрелся — они отошли на пятьсот метров от карьера и находились на опушке сосновой рощи. Обер-лейтенант кивнул Рюгенеру, зашел за спину жандарму и крепко прихватил его за плечи. Тот охнул, попробовал вырваться, но у него не получилось.

Эльзасец отобрал у русского револьвер и шашку. Наган оставил себе, а клинок вручил капитану. Бреде встал напротив пленника и сказал:

— Мы решили бежать, поэтому выбирай. Пред-лагаем идти с нами на запад около двухсот километров. Поможешь нести тяжести. На полпути к границе мы тебя отпустим — ты уже не успеешь предупредить своих. Останешься целым и невредимым. Жизнь и здоровье я тебе гарантирую. Или…

— Что «или»? — вахмистр пытался сохранить достоинство. — Если вы меня убьете, вам всем конец. Расстреляют по законам военного времени.

— Это если поймают, — сказал пруссак, не выпуская русского из своих медвежьих объятий.

— Ну а вдруг поймают? — поддел его вахмистр, оборотясь, насколько ему удалось, назад.

Германцы переглянулись. Капитан вынул свой «дрейзе» и приставил к голове жандарма:

— Иди с нами или умри здесь. Понял меня? Я не шучу. Нажму на курок, и тебе уже будет все равно, поймают нас или нет…

— Что я скажу начальству? — захрипел Власюк. — Меня спросят, почему не воспрепятствовал побегу. Судить будут…

— А ты им скажи: германцев было пятеро. Что я, один, мог сделать? — посоветовал Матеус.

Капитан дослал патрон в патронник. В тишине перещелк прозвучал особенно зловеще. И русский сдался:

— Не стреляйте, я согласен!

— Сразу бы так, — буркнул фон цу. И начал распоряжаться. Матеус с Рюгенером побежали к вагону. Аусзеер держал пленника на мушке.

Вскоре колонна из шести человек углубилась в лес. Обер-лейтенант Матеус с винтовкой на плече шел первым. В пятидесяти шагах за ним двигались денщик и русский вахмистр, они несли самые тяжелые вещи: топоры, гвозди, запас провизии, котелки, скобы, лопату. Четвертым встал Аусзеер и не сводил с русского глаз. Следом пристроился полковник, а лейтенант Рюгенер замыкал колонну.

Начался трудный поход. В первый день со свежими силами беглецы прошли всего десять километров. Через каждый час пруссак объявлял привал, а в четыре часа пополудни назначил отдых с перекусом. Костер разжигать не стали, довольствовались галетами с тушенкой. Когда стало темнеть, тот же обер-лейтенант велел остановиться на ночлег.

Быстро выяснилось, что именно Матеус лучше всех видит местность. Еще он умеет организовать лагерь, нарубить сушняка, разжечь костер, устлать лапником землю для сна, осушить ровиками место стоянки, поставить дымокуры из хвои, назначить караулы… Руководящие функции естественным образом перешли от разведчика к пулеметчику.

В условиях похода отношения между этими офицерами, прежде соперничавшими, сами собой наладились. Аусзеер признал превосходство конкурента в бытовых вопросах. Еще отличился жандарм. Видимо, он решил выжить. А что потом скажет начальство, все равно… Власюк исправно помогал пулеметчику по устройству лагеря и перестал с тоской оглядываться назад. Правда, его нельзя было поставить в караул. Ночные часы германцы разделили между собой. Полковник показал себя при этом с хорошей стороны. Во-первых, он сам нес большую часть своих вещей, не обременяя сверх меры подчиненных. Во-вторых, вызвался стоять на часах наравне со всеми. В результате в группе установилось взаимопонимание.

В походе открылись новые качества и у лейтенанта Рюгенера. Неутомимый, добродушный и безотказный, он сумел со всеми выстроить хорошие отношения. Еще однажды эльзасец завел с Аусзеером любопытный разговор. Сказал: Мурманская дорога, когда ее построят, будет угрожать Кайзеррайху. По ней хлынут важные военные грузы, рост поставок может изменить всю ситуацию на Восточном фронте.

— Это так, и что? — спросил разведчик.

— Хорошо бы ее взорвать.

— Сейчас? Чтобы оттянуть ее ввод в строй?

— Можно и сейчас, но лучше потом. Когда иваны соберутся вбить последний костыль.

— А где предлагаете устроить диверсию? — всерьез заинтересовался капитан.

— Лучше всего в Кандалакшском заливе, — вполне серьезно ответил лейтенант.

— А почему там?

— Вспомните карту — и поймете. На пути дороги два больших залива: Чупинский и Кандалакшкский. Это фактически фьорды. Чупинский меньше, и русские его обошли, пустили рельс в обход…

— Откуда вы знаете такие подробности, Оскар?

— В вагоне оберста были карты всей дороги, я их изучил. Так вот, Кандалакшский залив больше, обходить его слишком затратно. И русские придумали умную штуку: построили через залив фильтрационную дамбу.

Аусзеер слышал все это впервые и спросил:

— Что такое фильтрационная дамба?

Рюгенер объяснил:

— Это насыпь, выложенная из камня. В нижних рядах большие валуны, выше — крупные и мелкие. Между ними щели, и воды реки Канда свободно через них просачиваются. А сверху — железнодорожное полотно. Длина сооружения целый километр, и десять метров оно в высоту.

— Очень интересно. Если насыпь-дамбу взорвать…

— То движение по дороге прекратится, и надолго. Только взрывать надо на значительном расстоянии, метров пятьдесят или сто поднять на воздух.

— Где же взять столько взрывчатки? — включился в разговор полковник Бреде. — Пленным ее вообще не выдают, боятся. Даже огромные камни германцы передвигают с помощью примитивных аншпугов[123].

Оскар оказался готов и к этому вопросу:

— Русские наняли пятьсот финляндцев специально для того, чтобы убирать с трассы особо крупные валуны. Вот им взрывчатку дают. Карл, у вас наверняка есть среди них свои люди?

— Есть, Оскар, — признался капитан. — А у вас светлая голова! Вы подали мне серьезную идею. Когда мы придем домой, не хотите перейти на службу в разведку? А именно в Третье бюро отдела Три Бэ?[124]

— Я подумаю, — ответил эльзасец.

Первые дни все мучались с непривычки, особенно самый старший по возрасту, Бреде. К вечеру ноги делались как ватные, дыхание сбивалось. Приходилось чаще отдыхать. Но Матеус не унывал:

— Крепитесь. Скоро мы наловчимся, выработаем привычку, и станет легче.

Так и оказалось. На четвертый день беглецы прошли двадцать километров. К сожалению, путь пришлось удлинять из-за многочисленных, вытянутых в ниточку озер и болот между ними. По прямой идти не получалось, приходилось делать значительные обходы. Отчаянный пулеметчик понадеялся на удачу и полез было в самую трясину. Хорошо, что предварительно он обвязался веревкой. Товарищи вытащили его, но потеряли время и силы, пришлось потом долго отдыхать. Еще мешали тут и там попадавшиеся возвышенности — саамы называют их пахки. Невысокие, не более 50 метров высотой, они тем не менее осложняли путь. В результате группа шла зигзагом. Однако расстояние до границы неуклонно сокращалось.

Через неделю пути

Самую большую проблему для беглецов составляли не озера и болота, а реки. На них встречались быстрые и порожистые участки, которые нельзя было перейти вброд: сильный поток валил с ног. Еще попадались глубокие ямы. Так, полковник однажды ступил в сторону от проверенного маршрута, и ухнул в воду с головой. Пришлось останавливаться, разжигать костер, отпаивать неудачника спиртом… Поэтому чаще всего обер-офицеры рубили деревья, сколачивали из них плот и переправлялись на левый берег.

Зато в реках попадалась рыба! Всезнайка Матеус ухитрился раздобыть в Семеновском рыболовную сетку. И теперь спутники баловались ухой. В результате удавалось экономить мясо и мясные консервы, растягивая их надолго. Беглецы попробовали и кумжу, и сига, и семгу, но чаще всего попадалась щука.

Однажды на них вышел одинокий бродячий олень. Обер-лейтенант застрелил его, и несколько дней беглецы питались свежатиной. То ли такое подкрепление в питании сыграло роль, то ли приобретенная привычка к длительной ходьбе, но отряд шел и шел на запад. Огибая болота, обходя холмы и крупные валуны, германцы уверенно приближались к цели — стыку трех границ.

Первое время они опасались погони. К обычным побегам военнопленных русское начальство уже привыкло. Оно рассылало сообщения в места, где имелись телеграфные пункты. Беломорский отряд пограничной стражи получал очередное указание усилить бдительность и чаще высылать пикеты — этим все и ограничивалось. А там как повезет… Многие сбежавшие, помыкавшись в пустой тундре, поголодав неделю, возвращались обратно. Их подвергали усиленному или строгому аресту[125], и назначали потом на тяжелые работы. Но здесь был особый случай: исчез полковник, и с ним три оберофицера. Аусзеер считал погоню за ними с большой станции Пулозеро едва ли не обязательной. И старался замести следы, маскировал места стоянок, настаивал на ложных крюках в южном направлении. Еще он запрещал разжигать костры, и очень трудно было терпеть комариные тучи. Однако традиционный русский «авось» восторжествовал и здесь. Путники быстро поняли, что никто за ними не гонится. В огромном пространстве тундры на много километров вокруг они одни. И путать следы — излишняя предосторожность. Теперь на ночлеге беглецы разжигали дымокуры и тем спасались от гнуса.

Раз они выбрались на просеку, идти по которой было значительно легче, чем по болотистой чаще. Люди воспрянули. Однако вечером того же дня вдалеке послышались голоса — не то русских, не то туземцев. И пришлось снова прятаться в лес.

Еще на берегу одной из многочисленных рек германцам попалась заброшенная избушка рыбака. В ней обнаружились банки с консервами и запасы вяленой рыбы. Беглецы прожили там целые сутки, отдыхая и балагуря.

Полковник Бреде нашел себе даже развлечение. Он внимательно рассматривал попадавшиеся им на пути скальные выходы в поисках признаков полезных ископаемых. Помимо гранитов всех оттенков, гнейсов и диабаза, он обнаружил слюду, бокситы, нефелины, кварц, опалы, полевой шпат, пирит, железную и никелевую руды, амазонит и даже аметисты. Видимо, кроме радия, промышленника в погонах интересовали и другие элементы таблицы Менделеева… Он взялся собирать коллекцию образцов минералов, но потом выбросил их, чтобы не затрудняли путь.

Леса, по которым пробирались беглецы, были смешанными, лиственно-хвойными. Они были изрезаны звериными тропами, чаще всего оленьими. По этим тропам и шли люди, экономя силы. По мере продвижения к северу березы, ивы, рябины уступали место соснам и елям. То тут, то там попадались бараньи лбы — большие гранитные валуны, принесенные сюда ледником. С запада на восток земля была испещрена ледниковыми шрамами, которые не могли скрыть даже многочисленные мхи.

А вот хищные звери путникам совсем не попадались. Видимо, пять человек производили, по лесным понятиям, много шума. Медведи и волки слышали их издалека и обходили стороной. Встречались только лисы, зайцы и лемминги.

Капитан Аусзеер хоть и отошел в дороге на вторую роль, постоянно торопил товарищей. Когда Рюгенер попытался утихомирить его, разведчик сказал:

— Необходимо прийти к своим как можно быстрее. Дело не в вас и даже не в оберсте. Я несу важные сведения, но у них, как у провизии, имеется срок годности.

И германцам пришлось стиснуть зубы и поднажать.

Маршрут беглецов корректировался главным образом водными преградами. Они ушли в леса с пикета № 3364. Тот находился на берегу Мурдозера, между станциями Кицкой и Пулозеро. Пришлось сразу же столкнуться с необходимостью закладывать длинные крюки. Они обошли озеро Куложье, переправились через речку Гремиху и вдоль левого берега Улиты зашагали к Туломе. Эта река была самым трудным препятствием на пути. Беглецы обогнули с севера Нотозерский погост и сутки потратили на то, чтобы переплыть Тулому. После этого смельчаки взяли курс на северо-запад. Они прошли, виляя туда-сюда, мимо бесчисленных озер: Шовны, Лицкое, Мемец… Переправились через очередную речку — Аусзеер сказал, что она называется Титовка. Затем возле Печозера их ждала последняя сложная переправа через каменистую Печенгу. К счастью, в верховьях она была еще узкой, и река обошлась с путниками по-божески. Правда, возле самого берега с плота соскользнули топоры. Вельц отказался нырять под предлогом слабого здоровья, и пришлось делать это жандарму. Власюк заглотил полстакана спирта и полез в реку. Через четверть часа он отыскал ценные предметы и вытащил их на берег. Выхлебал еще полстакана и, как ни в чем не бывало, тронулся дальше вместе со всеми.

На левом берегу Печенги обнаружилась наезженная колесная дорога. Она вела к морю, к Свято-Троицкому Трифонову Печенгскому монастырю, селению Печенга и полуострову Рыбачий. Шагать по ней было значительно легче, чем пробираться по дикой тундре. Но военнопленные боялись открытых местностей и опять свернули в лес. Тут Аусзеер решил, что Власюка можно отпустить. Пусть чешет к своим. Когда жандарм доберется до побережья, беглецы будут уже в Норвегии. Дорога на Печенгу удобнее, чем оленьи тропы в лесу — за неделю добежит…

Вахмистр был несказанно рад узнать, что его соучастие в побеге закончилось. Бреде поблагодарил русского за честную помощь и предложил в награду сто рублей. Тот отказался:

— Меня же первым делом обыщут! Как

— А ты ее спрячь в лесу перед тем, как явиться к своим, — посоветовал Матеус. — Потом заберешь.

И Власюк согласился принять награду. Еще ему вернули шашку и револьвер с одним патроном, чтобы смог отбиться от волков. И выдали все оставшиеся сухари плюс банку тушенки. Хватит, чтобы добраться до монастыря… Немцы простились с ним вполне по-дружески и отправились дальше. Правда, без лишнего носильщика тащить тяжести стало труднее. Но и запасы провизии уже подходили к концу…

Через день они опять оказались на дороге. Слабая колея вела на Борисоглеб и далее к Варангер-фьорду. По ней можно было быстро и с относительным комфортом добраться до Норвегии, но на пути беглецов ждали жандармы и пограничники. И, скрепя сердце, они опять свернули в леса.

Теперь их путь лежал прямо на селение Няхча, возле которого сходились границы России, Норвегии и Великого княжества Финляндского. Местность вокруг изменилась. В треугольнике границ располагались самые северные хвойные леса Европы. Уже за рекой Печенгой болот стало меньше, идти легче. К тому же путники набили руку: плоты вязались быстро, переправы занимали все меньше времени.

Беглецы прошли дефиле между Бобозером и Верхним Непомозером, и далее мимо Винозера ступили на левый берег мелкой речушки Коя. Выше Няхчи она впадала в полноводную реку Позрецкую. Там, в устье Кои, и решено было переправляться через границу.

Речушка последовательно протекала сквозь небольшие озера — Кой-ярви, Чарль-лу и Безымянное, постепенно набирая силу. Теперь у беглецов оставалась последняя опасность — селение Няхча. Если их действительно ищут, там может стоять отряд пограничников. Поэтому германцы осторожно обогнули населенный пункт с севера и не разжигали днем костры, питались всухомятку.

И вот уже открылся вид на Позрецкую и левый ее берег, где кто-то установил палатку. У палатки горела большая гора дров, к небу поднимался столб черного дыма, и толпились несколько человек. За их спинами вдалеке можно было рассмотреть большое озеро Эдеравандет — уже норвежская территория. Капитан раздухарился:

— Это они! Нас ждут! Господа, поднажмем, свобода в километре от нас!

Он взял у Матеуса винтовку и выстрелил в воздух. Люди на той стороне засуетились, спустились к воде и начали отвязывать большую лодку. Беглецы от счастья принялись обниматься, не различая, кто из них ефрейтор, а кто полковник… И тут за их спинами раздался еще один выстрел.

Этот звук как громом поразил всех. Они дружно обернулись: к ним неслись во весь опор семь всадников на сильных конях. До них оставалось столько же, сколько до реки — около километра. Но верховые приближались рысью, и явно успевали перехватить беглецов.

— Мы не добежим до берега, — сокрушенно сообщил своим Аусзеер. — Как же так? Откуда здесь конные пограничники? Нас кто-то выдал!

— Не надо было отпускать того русского, хауптман! — сердито закричал Матеус. — Все ваша доброта. Он сумел как-то сообщить своим. Черт бы нас всех драл!

Бреде молча смотрел то на быстро приближающихся всадников, то на медленно плывущую к ним лодку. Потом сел на землю и бессильно уронил руки:

— Все пропало. Мы не успеем. Их семеро, а у нас одна винтовка…

При этих словах пулеметчик властно отобрал у разведчика «ли-энфилд» и приказал:

— Бегите к реке. Я их задержу.

— Но как? — вскочил готовый уже сдаться Бреде.

— А вот так.

Обер-лейтенант повернулся к всадникам, прицелился и бабахнул. Одна из лошадей припала на колено, седок перелетел через ее голову и распластался на земле. Остальные шестеро тут же остановились. Они сняли карабины, спешились и открыли ответный огонь. Однако стрелки там оказались не чета гвардейскому пулеметчику. Пули летели высоко над головами, а иные ударяли в землю, не долетая до цели.

— Ну, бегом!! — закричал пруссак на своих. — Иначе подстрелят! Передайте привет Фатерланду от Вильгельма Матеуса! Если я переживу штрафной лагерь, может, еще и свидимся.

Несколько секунд все завороженно смотрели на человека, жертвующего собой ради остальных. Первым опомнился фон цу Бреде. Он обнял пулеметчика и сказал, превозмогая волнение:

— Я никогда этого не забуду, Вильгельм. Никогда. После войны приходите… или я сам вас разыщу. Хорошее место в моей фирме для вас гарантировано. Спасибо вам, спасибо!!

После чего повернулся и со всех ног бросился к реке. Вельц последовал за ним. Аусзеер протянул обер-лейтенанту руку:

— Вы настоящий немец! Я обо всем доложу командованию, вы будете награждены.

И тоже припустил к Позрецкой. Последним героя обнял Рюгенер: подмигнул, улыбнулся и присоединился к остальным.

Матеус остался стоять с винтовкой в руках. Как только один из пограничников снова сел в седло и попытался двинуть коня вперед, он выстрелил еще раз — так, чтобы не попасть, но напугать. После этого пыл преследователей остыл окончательно. Они прекратили отвечать огнем. Стояли и с трехсот метров наблюдали, как лодка причалила к правому берегу, как беглецы уселись в нее, и посудина тотчас пустилась обратно. Бреде привстал и помахал пулеметчику рукой. Спаслись…

Когда германцы оказались уже в Норвегии, пруссак положил оружие на землю и поднял руки. Пограничники верхами начали обходить его с флангов. Но тот и не думал сопротивляться.

Подъехал старший в пикете, слез и начал вязать беглому руки за спиной. Когда закончил, сказал:

— Извините, ваше высокоблагородие…

— Все правильно, Толоконников. Надо доиграть роль до конца. Кобылу сильно ранило?

— Нет, только чиркнуло по гамаше. Перевязали; дойдет до Няхчи сама.

Товарищи Матеуса видели, как русские погнали пулеметчика прочь от реки, неавантажно подталкивая его в спину прикладами. Все было кончено: они на свободе, а несчастный Вильгельм опять в плену. Да еще и провинился…

Бреде с трудом заставил себя отвернуться. К нему подошел молодой долговязый финн:

— Господин оберст, поздравляю вас с удачным побегом. Приказ кайзера выполнен!

— Да, да, спасибо.

— Я Хенрик Куллберг, унтер-офицер Двадцать седьмого егерского батальона. Лошади ждут нас в лощине. Сейчас вы подкрепитесь, и едем в Киркенес, а оттуда в Нарвик.

Действительно, позади палатки в овраге щипали траву полтора десятка лошадей. А на костре кипел котелок, распространяя вокруг такие запахи, что у всех беглецов заурчало в животе.

Усталые, но счастливые, четверо беглецов уселись вокруг костра. Куллберг разлил им в кружки водку. Ефрейтор Вельц хотел улизнуть — негоже нижнему чину сидеть вместе с офицерами. Но полковник приказал:

— Останься. Ты один из нас. Завтра снова станешь моим денщиком, а сейчас ты наш товарищ.

Потом поднялся, обвел всех строгим взглядом и провозгласил:

— За храбрейшего из храбрых — обер-лейтенанта Матеуса!

Все тоже поднялись и выпили за своего спасителя стоя.

Финн покосился на Аусзеера. Тот понял его взгляд и

Было двадцать пятое августа. Через неделю первые пароходы с русскими пехотинцами покинут Архангельск.

Глава 12

О том, что было после

Лыков с Азвестопуло проторчали в Кольском заливе до середины сентября. Когда первые корабли, переполненные пехотинцами, вышли из Соломбалы в Белое море, сыщики сидели в своей комнате с окнами, выходившими на гигантский штабель дров, и смотрели друг на друга. Говорить не хотелось, хотелось пить и пить. Они истребили весь запас спиртного. Пришлось идти на поклон к «чугункам». Поручик Изжогин проявил гуманизм и выделил питерцам несколько бутылок виски из конфиската. Подарка хватило на неделю. За это время Алексей Николаевич с Сергеем испытали несколько весьма драматичных минут. Пришли сведения, что германские подводные лодки заложили огромную минную банку около мыса Пур-Наволок, и сами встали возле нее в засаду. За первые десять дней сентября они потопили торпедами и артиллерийским огнем двадцать два парохода и один увели в Германию. Большей частью это были норвежские торговые суда, но досталось и англичанам, и русским. Путь из Баренцева моря в Норвежское сделался очень рискованным.

Наблюдательная станция службы связи ФСЛО обнаружила одну из лодок у входа в Кольский залив и сообщила об этом миноносцу «Властный», который патрулировал тот район. «Властный» кинулся было в атаку, но он имел на вооружении лишь две пушки калибром 75 миллиметров. А у германца были две по 105, и он сильно огрызнулся. «У-бот» нанес повреждения нашему миноносцу, а потом спокойно ушел под воду…

Пришлось вмешаться англичанам. Они только что потеряли вспомогательный крейсер возле Лофотенских островов. Возникло подозрение, что где-то в норвежских фьордах или на острове Медвежий прячется база германских субмарин. Наподобие той, что сыщики разорили летом в Абхазии… На поиски базы отправилась экспедиция в составе нескольких боевых кораблей, включая два крейсера. Никого они не нашли, зато сами едва не подорвались на минах.

Эти нервные десять дней стоили Азвестопуло седых волос. А его шеф и так был весь белый. Статский советник шутил, что голова его была раньше, как перец с солью, потом как соль с перцем, а теперь осталась одна соль… Однако Вторая пехотная бригада доплыла до Бреста без потерь. И сыщики воспрянули духом: ловушка работает, германцы в нее попали и не понимают, что их водят за нос. «У-боты» ждут наши корабли не в том месте и не в то время.

В этот момент Сергей получил очередной удар судьбы. Они сидели с шефом в своей комнате и читали газеты. Вдруг Азвестопуло вскрикнул и закрыл лицо ладонями; номер «Северного утра» упал на пол. Лыков поднял его и увидел заметку. В ней сообщалось о взрыве в кладовой гаража пустующего дома председателя Совета Министров, что на Моховой улице. Рванули пары пролитого бензина. Силой взрыва были разрушены лифт и лестница, ведущая в квартиру подполковника Офросимова. В лифте погибла француженка, спускавшаяся после урока с детьми подполковника…

— Это Жаннет? — спросил Алексей Николаевич.

Помощник молча кивнул, не открывая лица. Потом сказал глухо:

— Моя вина, она погибла из-за Насти. Ах я, скотина…

Несколько дней Азвестопуло был сам не свой, забывал поручения, кричал во сне. Но времени на скорбь у сыщиков не хватало. Дела закрутили грека, и постепенно рана зарубцевалась…

Между тем царь собрался объявить Семеновский поселок новым городом — Романовым-на-Мурмане. Для торжеств стали прибывать сановники. Министр путей сообщения Трепов выехал на поезде из Петрограда 14 сентября. С ним увязались депутаты Государственной думы Шингарев и Добровольский, член Государственного совета барон Дистерло, чиновники МПС, журналист суворинского «Нового времени» Селитренников и начальник Мурманскстройки Горячковский. Еще присоединился попечитель нового города товарищ министра императорского двора обер-егермейстер граф Нирод, назначенный на эту декоративную должность царем. Одновременно граф приходился зятем Трепову; вышла вполне семейная поездка.

Компания в пути не скучала. На разъезде № 9 два часа любовались Надвоицким водопадом, потом сплавали в Соловецкий монастырь. В Кеми к ним присоединились архангельский губернатор Бибиков и главнач вице-адмирал Угрюмов. Отдельно прибыл морской министр Григорович. Дорога на Север еще не была построена, и в Кандалакшу соединенная делегация поплыла на ледорезе «Канада». Оттуда до Семеновской бухты уже вели рельсы. 20 сентября сановники приехали и прогулялись по будущему городу, после чего на транспортно-ремонтном судне «Ксения» отправились ночевать в Александровск. В Романове-на-Мурмане не было подходящих для них помещений.

Григорович, которому трудно было втереть очки, внимательно осматривал свежеиспеченную чугунку. Он заметил множество недоделок. Не было даже водоналивных приспособлений, и вода в локомотивы подавалась ведрами, вручную. Полностью отсутствовали запасы топлива. К поезду приходили оборванные китайцы и жаловались на то, что их обсчитывают подрядчики. Горячковский отмахивался от них и гнал прочь. Морской министр приехал осмотреть военную базу и проинспектировать создаваемую флотилию Северного Ледовитого океана. Но заодно адмирал оценил гигантскую стройку и сделал неутешительные выводы.

21 сентября на второй террасе, откуда открывался хороший вид на рейд и порт, состоялась закладка храма во имя Николая Мирликийского Чудотворца, хранителя всех плавающих по зыбким водам. Собралось довольно много людей, даже все население города Колы подтянулось. Оттуда же прибыл и хор певчих. Епископ Архангельский и Холмогорский Нафанаил сказал прочувственную речь, отметив, как важна будет для развития края Мурманская железная дорога. Граф Нирод подарил Никольской церкви от имени Его Величества большую икону.

Лыков с Азвестопуло тоже пришли на закладку храма. Высокий чин Алексея Николаевича позволил сыщикам даже попасть на банкет по случаю торжеств. После возлияний Трепов попробовал уговорить адмирала подписать совместную телеграмму государю об открытии не только города Романов-на-Мурмане, но и пути. Григорович категорически отказался ставить свою подпись. Он сказал Трепову, что дорога еще вовсе не завершена, делается плохо, небрежно, и на ее доведение до рабочего состояния понадобятся еще месяцы. Министры поссорились, Григорович удалился на эсминец «Грозовой» и там принял Лыкова с помощником.

Беседа длилась полчаса и была содержательной. Адмирал знал, что Вторая пехотная бригада благополучно переправилась в Брест. Хотя германские «у-боты» очень хотели утопить русских в ледяной воде. Статский советник под большим секретом рассказал, как удалось этого достигнуть. Иван Константинович был очень доволен услышанным. Потом он задал сыщикам главный вопрос:

— Можете ли вы гарантировать, что Третья и Четвертая бригады так же без потерь дойдут до Франции?

Лыков честно ответил:

— Нет, конечно. Этого никто не может гарантировать. Разве что Господь Вседержитель. Германская разведка очень сильна, ее агенты проникли в высшие военные и гражданские сферы. Наша операция — а она, надо прямо сказать, уникальна — требует высшей степени секретности. Мы

Министр развел руками и заключил:

— Будем надеяться на Вседержителя, больше не на кого. А вы молодцы. И помощник ваш вовсе не балбес; вижу, как вы его любите и пестуете. Я обязательно доложу обо всем государю. Генерал Таубе сказал, что вы уже несколько раз были обойдены давно заслуженным чином четвертого класса. Вот повод исправить несправедливость.

— Если две оставшиеся бригады доплывут без потерь, — уточнил статский советник.

Иван Константинович вздохнул:

— Мне ли не знать, что в море может случиться все, что угодно… Шторм, не обозначенная на карте банка, случайная мина — все.

— Поэтому шансов выслужить чин у Алексея Николаевича немного, — желчно поддел шефа помощник. Он тоже давно мечтал перебраться в штаб-офицеры, то есть в надворные советники. Но опала Лыкова била и по Сергею.

На следующий день на транспорте «Ксения» Григорович уплыл в Архангельск и взял с собой сыщиков. В пути выяснилось, что их вызывает какая-то неизвестная радиостанция. Понятно, что это была германская подводная лодка, которая таким образом хотела уточнить координаты транспорта и потопить его. Хитрый адмирал приказал радисту покинуть рубку искрового телеграфа и даже запереть ее на ключ, чтобы никто по глупости не отозвался на запрос. И рейс закончился благополучно.

Два дня питерцы провели в АГЖУ. Пока они пребывали на Мурмане, Кормилев всячески выживал ротмистра Фридовского. Только что начальник отправил своего помощника под домашний арест на пять суток — с исполнением служебных обязанностей. Александр Михайлович считал дни: в корпусе готовился приказ о переводе его в Нижегородское ГЖУ, тоже помощником.

— Главное, там теплее, — сказал он сыщикам. — А у меня дочке Милице еще года нет, здесь ей жить нельзя. А на Волгу, скорее всего, я смогу перевезти семью.

— И на Волге не будет Кормилева, — напомнил Сергей.

Ротмистр только вздохнул[126].

Питерцы оказались в трудном положении. Фридовский стал вторым лицом, новый начальник только входил в свои обязанности. Операция, санкционированная Ставкой, потеряла опору в Архангельске. Слежка за Аусзеером дала указания на ряд германских агентов. Кроме того, Лыков с помощником разоблачили резидентское звено[127] во главе с Юхансеном. Но целиком, как на Мурмане, сеть активной разведки[128] вскрыть не удалось. Надежда оставалась только на то, что подлинный план перевозок русских бригад знало весьма ограниченное число людей.

Ускользнул от наказания и Сиблунд. Он открестился от найденных в его шахте разрывных снарядов. И признался только в том, что однажды вывез на своем боте восемь моряков с потерпевшего аварию судна. Как только управляющего отпустили с допроса, он сел на пароход и уплыл в Швецию. Жандармы запретили ему въезд в Россию, этим все и кончилось.

Зато городская полиция встретила питерцев в веселом настроении. Совет Министров утвердил новые временные штаты управления, существенно превышающие нынешние. Число городовых увеличивалось до 250, и создавались две новые части. Жалование полицмейстера со столовыми и квартирными выросло аж до 5 000 рублей плюс 1 200 разъездных. Пржисецкий ходил гоголем и принимал поздравления.

Не менее Станислава Петровича радовался начальник сыскного отделения Локтев. Его штат вырос еще существеннее. Появились должности помощника, фотографа, переводчика и письмоводителя. А надзирателей вместо трех стало шестнадцать! Василий Григорьевич теперь получал три с половиной тысячи, да еще 400 рублей разъездных. В кои-то веки власти вспомнили, в какой бедности служит полиция, и подкрепили нищебродов.

Лыков получил телеграмму от директора своего департамента Васильева. Алексей Тихонович вежливо интересовался, сколько еще времени два бездельника будут прятаться за полярным кругом от исполнения своих прямых обязанностей. И действительно, командированным пора было уезжать. Главное они сделали. Теперь очередь за жандармами и контрразведкой.

В последних числах сентября сыщики сели на поезд до Петрограда и поехали домой. Прощай, Архангельск!

Навстречу им шли и шли поезда — одни с ранеными, другие с военнопленными. Надо было доканчивать строительство Мурманской железной дороги. Успехи Брусиловского прорыва давно ушли в прошлое. Но солдат Четверного союза захватили в плен так много, что им пришлось искать применение. Кайзер с царем договорились наконец об отмене взаимных репрессий. Николай Второй приказал, чтобы к следующему, 1917 году на Мурманскстройке не осталось ни одного германского военнопленного. Пусть завершают австрийцы, а тевтонов чтобы духу не было…

Официально строительство дороги было закончено 3 ноября 1916 года, когда в месте смычки вбили серебряный костыль и поставили обелиск. Смычка произошла на перегоне между станциями Амбарная и Боярская, на 537-й версте от Петрозаводска. Акт о приемке МЖД в эксплуатацию подписали 15 ноября. Но это на бумаге, а в реальности качество работ еще долго не позволяло использовать чугунку в полную силу. Скорость прохождения составов не превышала 12 верст в час! Пропускная способность — 90 вагонов в сутки. Сквозное движение пути Петрозаводск — Кемь началось лишь 1 января следующего года. А участок от Кеми до Романова доводили до ума еще одиннадцать месяцев.

Последние конвои с русской пехотой, лотарингцами и тирольцами покинули Архангельск в октябре. Навигация заканчивалась, в горле Белого моря появились первые льдины, и пароходы торопились проскочить опасное место. Впрочем, еще более опасные участки поджидали их дальше, там, где в глубине воды скрывались германские подводные лодки. Последний караван охранял французский крейсер «Шампань», специально для этого пришедший из Гавра. Рискованная эпопея с переброской во Францию Русского экспедиционного корпуса завершилась успешно. Ни один транспорт не был торпедирован и не налетел на мину. Все до единого человека добрались до берега.

Лыков с Азвестопуло вздохнули облегченно. Уф!.. Дальше их закрутило в текучке, и они стали забывать серую воду Северной Двины, запах свежераспиленных досок Бакарицы и миазмы Обводного канала. В Петроград вырвался на один день Таубе. Он смог поговорить с другом только вечером, перед отъездом обратно в Ставку. Встреча состоялась в буфете первого класса Николаевского вокзала.

Генерал-майор первым делом поблагодарил сыщика за хорошо проведенную секретную операцию. Тот не удержался и напомнил данные им с Азвестопуло обещания. Барон ответил:

— Я работаю над этим.

— Привлеки морского министра, я ему докладывал о наших делах, и Григорович обещал не забыть.

— Уже привлек. А ты знаешь, что представлен к награждению орденом Почетного легиона?

— Нет, впервые слышу, — удивился Алексей Николаевич. — А Сергей? Вместе на Мурмане крутились.

— Только ты, — огорчил друга разведчик. — Азвестопуло чином не вышел.

— Жаль. Но насчет меня это точно?

— Точно. Французы остались очень довольны тем, что корабли дошли без потерь. Трепов получил командорскую степень креста. Тебе выписали офицерскую, с розеткой, но это тоже неплохо. Пиши царю, чтобы

— Хоть там Сергея не забудьте, — взмолился Лыков. Он оглянулся украдкой, вынул из кармана пальто плоскую фляжку и налил им с другом в чайные стаканы по доброй порции коньяку: — Ну, за Почетный легион!

История военных поставок союзников России через порты Русского Севера была омрачена чудовищной силы взрывом на Бакарице 26 октября 1916 года.

За день до этого в перегрузочный порт пришел большой океанский пароход «Барон Дризен». До этого он неделю простоял на якоре на рейде Архангельска, аккурат напротив кафедрального собора. Плавучий арсенал привез из Нью-Йорка станки для Ижорского завода и рельсы для строительства МЖД. А еще 420 тонн бездымного пороха, 110 тонн черного пороха, 30 тонн мелинита, 36 тонн пикриновой кислоты, свыше 50 000 шрапнельных снарядов, 100 000 фугасных снарядов, 25 000 детонаторных трубок, а еще 548 баллонов жидкого хлора. Огромная плавучая бомба стала под разгрузку на причале № 20.

Утром следующего дня сошли на берег и уехали в Архангельск капитан парохода Фриц Дрейман, а также штурманы Дитрих Акмен и Николай Казе — все трое остзейские немцы. Начальство укатило, на судне из руководства остался только боцман Павел Полько (или Пельке), не то латыш, не то эстонец. Затем на борт взошли 50 стивидоров и начали разгружать «Барона». До обеда они успели извлечь 700 тонн взрывчатки и почти все баллоны с хлором. Сжиженный хлор требовался военным для изготовления боевого отравляющего газа хлорпикрина…

Ровно в полдень стивидоры дружно ушли на обед. Рабочие порта кормились в больших бараках, расставленных, по счастью, далеко от причальной стенки, возле несуществующего забора. Люки трюмов были открыты. На борту остались лишь таможенный офицер и вахтенный матрос. Да еще задержался по большой нужде боцман… За три минуты до окончания обеда, в 12.57, раздался первый взрыв.

Оставшиеся в живых свидетели утверждали потом, что сперва они услышали громкий хлопок, похожий на выстрел из охотничьего ружья. Видимо, это активировался химический капсюль-детонатор. Следом рвануло на скуле парохода, где лежали снаряды. Вспыхнуло пламя и мгновенно переметнулось на корму, где хранилась взрывчатка. Там тоже грохнуло, и корму «Барона Дризена» буквально разорвало на части. Те же очевидцы рассказали, что в небо взлетели и на несколько секунд повисли в воздухе куски железа, механизмы, рельсы. А потом рассыпались по всей Бакарице. Обломок двигателя парохода весом в 13 тонн обнаружили в ста метрах от причала № 20 и неподалеку — часть паровой машины весом в 30 тонн. А какая-то полутораметровая железяка улетела аж в Соломбалу, за шесть километров! На месте первого взрыва образовалась воронка диаметром в сорок метров, а там, где была корма — другая воронка, уже шестидесятиметровая. В небо поднялось огромное черное облако дыма грибовидной формы и расползлось над портом.

На этом несчастья не кончились. Огонь с «Барона Дризена» перекинулся на стоящий рядом с ним английский пароход «Эрл-оф-Форфар», пришедший с грузом пороха. Произошел третий взрыв, самый мощный. Англичанин остался стоять, где стоял. Взрывная волна ушла вверх, в небо. Палубные надстройки разлетелись по обеим берегам Северной Двины. Но развороченный корпус странным образом уцелел. Потом его подняли, отбуксировали в Гамбург и в 1920 году отремонтировали; реанимированный пароход еще более десяти лет плавал по Атлантике…

Кроме пороха, судя по всему, сдетонировали боеприпасы, сложенные на причале в длинный штабель. Потому третий взрыв и оказался столь мощным. После него на Бакарице начался ад… По всей территории порта с неба падали раскаленные осколки снарядов и поджигали деревянные постройки. Земля вокруг была устлана рейками, поэтому загорелось все и сразу. В огне погибли 27 бараков и складов, электростанция, пожарная часть, повредились все портовые краны. Самый сильный из них, стотонный, рухнул в реку. Его достали оттуда в 1936 году… Пламя перебегало от пирса к пирсу, поднимая на воздух все новые штабеля боеприпасов. Загорелись ящики с пулеметными патронами. Повсюду летали пули, как будто кто-то бросал горох в котелок. Но опаснее были взрывающиеся в небе шрапнели… Тушить пожар или оттаскивать в безопасное место взрывчатку в таких условиях было почти невозможно, но люди пытались — и многие погибали. Из Архангельска приплыл на помощь тральщик № 107 и начал спасать раненых. Он загрузил их более трехсот человек, и никто, кроме него, не решился войти в пылающую гавань…

Как обычно бывает в таких ситуациях, не обошлось без чудес. Один из портовых офицеров стоял возле железнодорожной ветки № 3. Силой взрыва его подняло и перенесло к ветке № 9, где аккуратно поставило на ноги без повреждений. Однако при этом с офицера сорвало шинель, которую потом нашли поодаль…

Уже ночью огонь добрался до склада с сигнальными ракетами, и в небо взвился огромный фейерверк.

Пожар тушили около полутора суток. По счастью, дул западный ветер, и часть порта удалось отстоять. Бакарица не погибла целиком, как могла бы, и через несколько месяцев была восстановлена.

По разным оценкам, во время трагедии было уничтожено от 30 до 40 тысяч тонн боеприпасов, так нужных на фронте.

Точных данных о количестве погибших в тот страшный день 23 октября нет. Власти послали разбирать дымящиеся развалины равнодушных к смерти китайцев. Те стаскивали трупы, а чаще их фрагменты, на катер «Санитарный», и тот делал рейс за рейсом на остров Зеленец[130]. Там вырыли огромную братскую могилу. По официальным данным, в ней похоронили 650 человек, а 839 были ранены и покалечены; 14 пропали без вести. Параллельно китайцы собирали в порту неразорвавшиеся снаряды и время от времени взлетали с ними на воздух. Реально жертв трагедии было намного больше. Историки называют цифры от одной до двух тысяч. Есть оценки в три-пять тысяч, но они представляются завышенными. Грамотный подсчет невозможен: в крупнейшем перегрузочном районе Архангельского порта всегда болталось множество посторонних.

Власти назначили следствие. Капитана и офицеров «Барона Дризена» арестовали. Однако контрразведка не сумела ничего доказать: во время взрыва все они находились в городе. И тогда вцепились в единственного, кто был на пароходе и выжил, а именно в боцмана Полько. Хотя, если бы именно он привел в действие взрывное устройство, то покинул бы обреченное судно заблаговременно. Бедолагу крутили и так, и сяк: если ты выбрался чудом, плавал в воде и бился о бревна, почему на тебе сухая куртка? Тот объяснял, что снял ее с раненого, когда добрался до берега. И признавал себя виновным только в этой краже. Следствие зашло в тупик. Свергли царя, потом прогнали Временное правительство, пришли интервенты, а Полько все держали в тюрьме. Освободили его уже чекисты

Взрыв на Бакарице, скорее всего, дело рук германских диверсантов. 12 января 1917-го случилась очередная трагедия — взрывы в перегрузочном аванпорте Экономия. Взлетел на воздух ледокол «Семен Челюскин» и повредил стоящие с ним рядом суда: «Каменец-Подольск», «Красноярск», «Бонт-Невид», «Кильдин», ледокол № 6 и буксир «Могучий». А находящаяся всех ближе к нему «Байропея» взорвалась и сгорела полностью. История повторилась как под копирку с интервалом в два с половиной месяца. Здесь тоже рванули два парохода со взрывчаткой, остальные просто попали под раздачу. Правда, в Экономии не видно диверсионного следа. Обычные разгильдяйство и тупость. Жертв было меньше, чем в Бакарице, потому что при первых признаках опасности народ успел разбежаться. Зато последствия оказались масштабнее: была разрушена даже железнодорожная станция в аванпорте, и он просто перестал существовать. На месте взрывов образовался кратер овальной формы с хордой окружности примерно 115 метров. Он был виден с самолета много лет, до семидесятых годов двадцатого столетия, когда на этом месте выкопали новый ковш.

Первого января 1917 года Лыков сидел у себя в гостиной и похмелялся шампанским. Новый год он встретил в компании снох и внуков, там особенно не разгонишься… Сыщика оторвал от важного занятия телефонный звонок. Он снял трубку и услышал голос Азвестопуло:

— Здравия желаю, ваше превосходительство!

Алексей Николаевич откашлялся и спросил делано пресным голосом:

— А это точно?

— Еще как, — ответил помощник. — Высочайший приказ по гражданскому ведомству откройте — и прочтете.

— А ты?

— Пожалован надворным советником.

Шеф обрадовался:

— Ну, здорово, штаб-офицер!

— Надо бы того… — намекнул Сергей. — Сами знаете, чего…

— Да, надо, — не стал спорить новоиспеченный генерал. — Где и когда?

— В «Дононе», где же еще. Ближе к полудню — надо дать им время убраться после новогодней ночи. А пока жахните пендюрочку за меня, а я — за вас.

— Договорились.

— Да, еще новость, — спохватился надворный советник. — Щегловитова назначили председателем Государственного совета.

— И что?

— Ну как что? Ваш гонитель, Ванька-Каин. Теперь вознесся, будет козни строить.

— Наше превосходительство плевать на него хотело!

Лыков повесил трубку и направился к буфету, где у него хранились последние запасы английской горькой…

МЖД стала самым крупным проектом Российской империи и самым последним. Путь почти в тысячу верст прошел по местам, крайне неудобным для железнодорожного строительства. Скальные участки, поля ледникового происхождения с огромными валунами, озера, реки, болота и ручьи… Вечная мерзлота, полярная ночь, гнус, холод. Участок между Сорокой и Кемью длиной в 52 версты практически весь был проложен по огромному болоту. Пришлось создать 1 110 искусственных сооружений общей длиной 8 100 погонных сажен. Включая знаменитую Кандалакшскую фильтрационную дамбу, которую так никто и не взорвал… Одних мостов перебросили через реки 25, каждый длиною свыше 30 саженей. И все это, как правило, вручную, мускульной силой человека. Лопата, кирка и юхновская тачка[131] создали чугунку. Из техники Мурманскстройка привлекла всего восемь паровых ковшовых экскаваторов. По завершении проекта, не имеющего аналогов в истории страны, родилась фраза: климат России не может быть препятствием для железнодорожного строительства.

После официального завершения строительства Мурманскстройка была ликвидирована. А на ее месте создали Управление по достройке МЖД. Оно занялось ликвидацией недоделок и подготовкой всей линии к правильному постоянному движению. Больше всего недоделок было на участке Кемь — Романов. (Так назвали станцию, возведенную на месте избушки Семена Коржнева). На их устранение ушел целый год. Настоящей датой начала эксплуатации дороги следует считать декабрь 1917 года, когда в столицах уже победили большевики.

Все в жизни имеет свою цену. Есть она и у Мурманскстройки. По официальным данным, при возведении дороги от цинги и осложненных ею болезней погибло 379 военнопленных из армий Центральных держав. Еще 98 человек умерло от других болезней. Эти цифры неверны. Здоровых людей отправили достраивать Черноморскую железную дорогу — там хотя бы было тепло. А ослабевших вывозили санитарными эшелонами в порты Кольского полуострова, оттуда в Архангельск и далее в другие местности. В пункте размещения эвакуированных цинготных больных на станции Семибратово в Ярославской губернии, например, содержалось 2 200 пленных. Из них 350 находились в крайне тяжелом положении, то есть при смерти. На кладбище уже лежало 200 умерших. Все эти несчастные не вошли в статистику жертв МЖД, поскольку формально умерли в другом месте. В Нерехте Костромской губернии из 570 содержавшихся там больных 107 были не жильцы… Примерно та же картина наблюдалась и в других пунктах размещения больных: в Нарве, Вытегре, Костроме, Вологде, Рыбинске, Самаре, Орлове, Котельниче. Из Архангельска в Наманган отправили эшелон в составе 387 человек. Пока они ехали в Туркестан, на станциях сняли и похоронили более 20 трупов. Цинготные больные могли прожить еще несколько недель после диагностирования заболевания, но спасать их было уже поздно. А начальству удобно было таким макаром занижать уровень смертности. Реально количество жертв сосчитать невозможно, но цифра близка к тысяче. Это объясняется не столько злой волей русских властей, сколько неумением наладить масштабные технологические процессы в условиях войны и Крайнего Севера. Однако людям, которые выжили в бою, но погибли в плену, не стало от этого легче…

Примечания

1

Комкав — командующий Кавказской армией. Наштаверх — начальник штаба Верховного Главнокомандующего.

2

Брюшкин — семейное прозвище Павла, Чунеев — Николая Лыковых-Нефедьевых.

3

А. Е. Эверт — главнокомандующий армиями Западного фронта, на котором воевал Павел.

4

См. книгу «Тайна мыса Пицунда».

5

См. книгу «Кубанский огонь».

6

Брусилов Алексей Алексеевич.

7

Германия, Австро-Венгрия, Турция и Болгария — противники Антанты.

8

Субверсивная — подрывная, вредительская.

9

М. В. Фрунзе под именем В. Г. Василенко служил в отделении Всероссийского земского союза при 10-й армии Западного фронта.

10

Прозвище А. П. Ольденбургского в обществе.

11

Стоит отметить, что не один Витте отстаивал идею создания крупного торгового и военного порта в Екатерининской гавани. Схожие мысли давно высказывали олонецкие и архангельские губернаторы, а также морской офицер А. Е. Конкевич.

12

То есть Франции.

13

Салоникский фронт был создан осенью 1915 года после высадки в греческом городе Салоники англо-французского экспедиционного корпуса. Целью ее было помочь сербской армии, которую вытеснили из страны соединенные силы австрийцев, германцев и болгар. В дальнейшем фронт был

14

«У-боты» — немецкое название подводных лодок.

15

ГЖУ — губернское жандармское управление.

16

Отдел III «Б» — германская военная разведка.

17

На самом деле почти 60 000 человек.

18

То есть Австро-Венгрии.

19

Прозвище германцев в русском обществе.

20

Урок — рабочее задание на день.

21

См. книгу «Секретные люди».

22

Он же Брусиловский прорыв.

23

Архангельское губернское жандармское управление.

24

Самый дорогой из ханькоусских сортов чая.

25

То есть при штабе Пятой армии Западного фронта.

26

Главнокомандующий армиями Западного фронта.

27

Юз — сообщение через телеграфный аппарат Юза.

28

См. книгу «По остывшим следам».

29

Белые брюки — элемент летней формы чинов с 1-го по 4-й класс.

30

Открытое письмо — бумага, обязывающая власти на местах оказывать ее предъявителю содействие.

31

Мурманскстройка — сокращенное название управления по строительству Мурманской железной дороги.

32

Пишбарышня — секретарь-машинистка, она же ремингтонистка.

33

Демимордочка — милая барышня (петроградский сленг 1910-х годов).

34

То есть хлеба — 1,125 кг, крупы — 102 г, приварочного довольствия — 560 г, соли — 47 г, свежих овощей — 256 г, сушеных — 17 г, перца — 0,17 г, масла или сала — 21 г, муки подболточной — 17 г, чая — 2, 1 г, сахара — 26 г.

35

Штаб-офицеры германской армии — чины от майора до полковника, обер-фицеры — от лейтенанта до капитана.

36

Польская поговорка, означающая ограниченное владение иностранным языком.

37

Телепень — увалень.

38

Дергач — налетчик.

39

Столёвская часть — воровство со взломом.(Жарг.)

40

Гайменники — убийцы.(Жарг.)

41

ПСП — Петроградская сыскная полиция.

42

А. А. Кирпичников — начальник ПСП.

43

Лопатник — бумажник.(Жарг.)

44

Шибеница — виселица.(Жарг.)

45

Идти боярку караулить — идти на расстрел.(Жарг.)

46

Вологодки — вши.(Жарг.)

47

Циферблат — лицо, физиономия.(Жарг.)

48

Банкнота в сто рублей.

49

А. В. Трепов — тогда министр путей сообщения.

50

«Чугунки» — прозвище железнодорожных жандармов, которые в составе Отдельного корпуса жандармов занимали особое положение.

51

ЖПУЖД — жандармско-полицейское управление железных дорог.

52

Горняшка — горничная.

53

См. книгу «Адский прииск».

54

См. книгу «Взаперти».

55

По некоторым данным, Льняной Буян поджег финский диверсант Некки, за что был награжден германской разведкой Железным крестом II класса и премией в 6000 шведских крон.

56

Фраер — здесь жертва грабежа.

57

См. книгу «Секретные люди».

58

То есть пять червонцев.(Жарг.)

59

Мальё! — ловко, удачно!(Жарг.)

60

Словить журавля — быть приговоренным к виселице.(Жарг.)

61

Экспресс — телеграмма «молния».

62

Его Императорское Величество.

63

Штуровые и стивидорские (тогда говорили — штивидорские) компании занимаются погрузочно-разгрузочными работами в порту.

64

Большая — тысяча.(Жарг.)

65

Тогда продажа игральных карт и сборы от публичных развлечений облагались особым благотворительным налогом, который шел на нужды Ведомства учреждений императрицы Марии.

66

Номер телефона контрразведывательного отделения Петроградского военного округа на театре военных действий.

67

П/ф — под фамилией. Так делалось, когда новые владельцы старались сохранить старую торговую марку.

68

Херый — пьяный.

69

Канарейка — бумажный рубль.(Жарг.)

70

Рацея — длительное назидательное рассуждение, нравоучение.

71

Каргоплан — план расположения грузов на пароходе.

72

Жевешка — женщина-врач(бытовой жаргон).

73

Реально, если исключить небольшие причалы для приема малых судов, больших «океанских» причалов было 20.

74

Русский фунт равен 0,4095 кг.

75

Вместо 76 граммов — 50.

76

То есть 308 граммов вместо 410.

77

17 граммов.

78

Самая северная пристань в Соломбале, напротив Прусской улицы.

79

Северо-Американские Соединенные Штаты (так тогда назывались США).

80

Аматер — любитель выпить.

81

Аза в глаза не видал — то есть неграмотный.

82

Комлевой — старший рабочий, который руководит распиловкой древесины.

83

Гамырка — спирт, разбавленный водой. Сулейка — водка.(Жарг.)

84

Осведомитель.

85

Э. Тандефельдт был направлен для излечения в психиатрическую лечебницу, где и дождался революции. В 1922 году он застрелил финского министра внутренних дел Ритавуори на пороге его дома, опять попал в тюрьму и получил 16 лет каторги.

86

Описное судно занимается проведением морской описи: съемкой берегов, промером глубин, изучением течений — для составления морских навигационных карт и лоций.

87

Каблограммы — телеграммы, полученные по подводному кабелю.

88

89

Полковник.

90

Тундры в Карелии — скалистые горы с безлесыми вершинами. Горы, целиком покрытые лесом, — вараки.

91

Дивизион подводного плавания.

92

Кассир — взломщик сейфов.(Жарг.)

93

Имперские немцы — так тогда называли подданных Германской империи.

94

Номенклатурные цены — рыночные (казенные назывались контрактными).

95

Толмачи — переводчики. Ходя — кличка китайцев среди русских.

96

То есть валенки.

97

Акерхалле — крытый рынок на Инвалиденштрассе. Выражение «царствует зияющая пустота» — немецкий вариант русского «хоть шаром покати».

98

Август — титул кайзера Германской империи.

99

Финнмарк — самая северная область Норвегии.

100

Масштаб три версты в дюйме.

101

Погостами на Кольском полуострове называли административно-территориальные единицы: селение и окружающую его территорию.

102

Александрийская бумага — лучшая бумага для черчения.

103

Дефетистские — пораженческие.

104

Балластная призма — слой сыпучих материалов (щебень, песок, гравий), укладываемых на земляное полотно железной дороги для поддержания рельсошпальной решетки.

105

Ростверки — срубы из нескольких рядов бревен, которые укладывали вдоль и поперек полотна в местах, где из-за болотистой местности обычная насыпь проседала и осыпалась.

106

Аппарат «Гелиос» — передвижная дезинфекционная камера.

107

Дополнительное, оно же рабочее довольствие получали те, кто непосредственно трудился на стройке. Остальные питались по пониженным нормам.

108

Аванпорт — внешняя часть порта, предназначенная для стоянки крупнотоннажных судов, ожидающих захода в основную гавань.

109

Порто-франко — порт, пользующийся правом беспошлинного ввоза и вывоза товаров.

110

См. книгу «Тайна мыса Пицунда».

111

Подбегайло — пришлый; человек, живущий не на своем месте.

112

Забироха — налетчик.(Жарг.)

113

Антихрист — помощник пристава.

114

Зухер — сыщик.(Жарг.)

115

Юрдовки — селения вокруг каторжных тюрем Забайкалья, где проживали ссыльные, беглые и прочий сброд.

116

Рештак — исправительные арестантские отделения.(Жарг.)

117

Т. е. выходной.

118

Весовой — опытный, видавший виды фартовик.(Жарг.)

119

Сказаться дома — сдаться полиции без сопротивления.(Жарг.)

120

См. книгу «Секретные люди».

121

Щупать ноги — готовить побег.(Жарг.)

122

Пупковая шуба — шуба, подбитая мехом из лисьих животов, отличающихся особой мягкостью.

123

Аншпуг — рычаг, вага для ручного перемещения тяжелых грузов.

124

Третье бюро отдела III Б германского Генштаба занималось Россией, Турцией и Швецией.

125

Усиленный арест — в темном карцере на хлебе и воде, с отдыхом на голых нарах — до 8 суток. Строгий арест — до 20 суток в светлом карцере; горячая пища через два дня на третий.

126

В декабре 1916-го А. М. Фридовский стал помощником начальника Нижегородского губернского жандармского управления в Ардатовском и Горбатовском уездах.

127

Резидентское звено — ячейка агентурной сети. Состоит из резидента, подвижных агентов наблюдения, агентовпочтальонов и запасных агентов.

128

Активная разведка — диверсии.

129

Тогда российские подданные, состоящие на государственной службе, могли принять и носить иностранные награды только с разрешения государя.

130

Таких отмельных островов под названием Зеленец в тех местах было несколько. Река часто их смывала и наносила новые. И сейчас даже трудно установить место той братской могилы.

131

Названа так по Юхновскому уезду Калужской губернии, где жили коренные землекопы.