Гимназист Падение империи .

Глава 1Гимназист.

Гимназист.

Третий год шла Мировая война. Эйфория первых дней сменилась апатией, раздражением и унынием. С фронта в Петроград везли раненых и искалеченных, на фронт везли мужиков со всей России. Лица их были угрюмы, как будто они чувствовали, что с ними случится беда. Не было былых шуток про германца и кайзера, смеха и песен на вокзалах. И два этих потока встречались в Петрограде.

Война, как гигантский Молох, пожирала людей, оружие, лошадей, выплевывая непереваренные остатки в виде изуродованных калек и груд искореженного металла, который везли эшелонами на Путиловский завод на переплавку. Эшелонами же везли и раненых, искалеченных, отравленных газами российских мужиков. Перестало хватать продуктов, в хлебные лавки стали выстраиваться длинные очереди, с улиц перестали убирать мусор. Газеты писали об успехах армии на фронте, но никто уже ни в какие успехи не верил. Рабочие стали бросать работу, требуя хлеба, мира .

В октябре по вечерам и ночам стала слышна стрельба ,утром на улицах валялось битое стекло витрин и щепки от выламанных дверей и ставень.

Петроград, зима 1918 года. В Российскую империю пришел хаос. С фронта в столицу хлынули толпы вооруженных солдат и матросов. Они расправлялись с офицерами и юнкерами, срывая с них погоны, избивая или убивая их прямо на улице. Начали грабить винные склады. Толпы пьяных матросов, солдат и преступных элементов днями и ночами рыскали по Петрограду в поисках добычи. Казалось, весь город впал в запой: по ночам пьяные оравы врывались в дома, грабя, насилуя и убивая. Награбленные ценности — золотые ювелирные изделия, серебряные столовые приборы, часы, шубы — сбывали тут же на улице, обменивая на разведенный спирт. За ценой не стояли: золотые часы или браслеты меняли на бутылку водки, а когда ценности кончались, снова шли грабить.

В Петрограде воцарился страх. Ночью раздавались выстрелы, треск выламываемых дверей, истошные крики жертв. Никто не мог обуздать эту пьяную толпу, и никто не мог встать на ее пути. Почту, телеграф, банки, вокзалы захватили отряды матросов. В основном это были малограмотные люди, не имевшие ни малейшего представления об организации работы этих учреждений. Целыми днями они слонялись по огромным залам и кабинетам, совершенно не находя себе никаких занятий. В Петрограде царил хаос: по ночам не горели фонари, порывы ветра швыряли желтые осенние листья на мокрую брусчатку. В город пришел страх, днем и ночью жители старались без надобности не выходить на улицу.

Последние три года я жил в семье своего дяди, Георгия Семеновича. Его жена Наталья Павловна, урожденная Горчакова, была добрейшей женщиной. Бог не дал им детей, и всю заботу и любовь тетя отдавала мне. Дядя был инженером путей сообщения, в 1916 году он вышел на пенсию и больше не ходил на службу. Свой мундир он повесил в шкаф и еженедельно вынимал его, поправляя награды и любуясь золотыми пуговицами, а по квартире с утра и до вечера ходил в китайском халате, украшенном красными драконами.

Он принимал участие в строительстве Великого Сибирского Пути, часто бывал в командировках в Сибири, Забайкалье, Маньчжурии, Китае. Долгими зимними вечерами он зажигал свечи, и мы, усаживаясь поудобнее, слушали его рассказы про широкие и буйные реки, бескрайнюю тайгу Сибири, золотоискателей и охотников, кочевые народы забайкальских степей и пустыню Гоби. На эти посиделки приходил и Артем — сын поварихи Кати, которую тетя наняла много лет назад. Жили они с матерью в небольшой квартирке на первом этаже нашего дома, где обитали дворники, конюхи, кучера и ломовые извозчики. Вход на этот этаж был с черного хода.

Учился Артем неважно, часто прогуливая занятия. У дяди была квартира на Большой Морской в восемь комнат. В одной из них располагался его кабинет, все стены которого были увешаны географическими картами, а от пола до потолка стояли застекленные стеллажи с книгами. Также там было великое множество предметов, привезенных дядей из своих командировок: деревянные идолы, предметы труда и одежды, оружие — копья, топоры, стрелы, луки, а также амулеты и бубны народов Сибири.

Артем учился со мной в одной гимназии, его содержание взяла на себя тетя. Он почти жил у нас и даже иногда ночевал. Но дружбы у нас с ним не получалось. Разговаривать с ним было неинтересно из-за его ограниченности и упрямства: он совершенно безгранично верил всему, что прочитал, не мог оперировать знаниями и очень обижался, когда своими вопросами я заводил его в тупик. Я часто ловил на себе его высокомерный, презрительный взгляд, а в последнее время он записался и стал ходить на какие-то собрания на Путиловском заводе. Стал называть себя пролетарием. И как-то сказал мне, что он теперь имеет право у нас всё забрать: так учит вождь мирового пролетариата Ленин, скоро будет мировая революция, и всех буржуев они, рабочие, заставят работать, а их фабрики и заводы отберут. И так будет в Америке, Англии, Франции... Про себя я подумал: «Какой ты рабочий, ты же не работал ни одного дня!» Я назвал Ленина немецким шпионом, и мы в очередной раз поругались. Он почти перестал приходить на наши вечерние посиделки.

Я очень скучал по отцу, маме и Дусе. Часто зимними вечерами перечитывал письма от мамы, рассматривал их фотографии, поздравительные открытки к Рождеству. Всё это я хранил в ящике своего стола. Раньше наша семья жила в Риге: папа, мама, сестренка Дуся. Мой отец работал инженером на Русско-Балтийском вагонном заводе. В 1913 году руководство завода направило его в длительную командировку в Америку, в небольшой городок Хайленд-Парк, где Генри Форд запустил первый конвейер по сборке автомобилей. Сестра и мама поехали вместе с ним, а меня отправили в Петроград к дяде — с условием, что по окончании гимназии отец приедет за мной и увезет меня в Америку. Я сильно скучал по сестре, маме и отцу. Тетя окружила меня вниманием и заботой, но, конечно, это не могло заменить мне семейного тепла.

Учеба в гимназии шла хорошо, я регулярно посещал занятия. Но последние три месяца в Петрограде становилось всё хуже: стало опасно ходить по улицам, начались перебои с продуктами, часто отключали электричество и тепло. И в один из дней занятия в гимназии прекратились. Сказали,что временно .Куда-то разъехались учителя, которым перестали платить жалование, отключили отопление, и в классах стало холодно и сумеречно.

Все дни я проводил в дядиной библиотеке. В этот роковой день, круто изменивший мою жизнь, всё было как обычно. После ужина я отправился в библиотеку, взял огромную книгу немецкого путешественника Миллера...Электричества не не было , я взял толстую восковую свечу,благо у тети был их большой запас.Углубился в чтение ,рассматривал иллюстрации.

Глава 2

Глава 2

И я с удовольствием углубился в чтение.

В Петрограде в декабре смеркается около трех часов пополудни. За окном порывы ветра бросали на оконное стекло капли холодного дождя с мокрым снегом. Я незаметно для себя задремал в большом, уютном, мягком кресле.

Проснулся я от каких-то глухих звуков в соседней комнате. Там что-то происходило: слышался тревожный голос Натальи Павловны и чужие мужские голоса. Я подошел к двери и тихонечко отворил ее.

То, что я увидел, повергло меня в ужас. В неровном, колеблющемся свете свечей мужчина с револьвером в одной руке вырывал другой рукой из рук тети ее шкатулку с драгоценностями. Она, видимо, крепко держала ее, и мужчина никак не мог выдернуть ее из рук. Тогда он ударил тетю рукоятью револьвера по голове. Тетя тихо вскрикнула и медленно сползла на пол. Дядя схватил со стола бронзовую статуэтку Гермеса, но успел только замахнуться — в это время раздался выстрел: третий мужчина выстрелил в него из револьвера. И к своему изумлению в этом человеке я узнал Артема.

Налетчики бросились собирать тетины драгоценности, рассыпавшиеся из шкатулки. Меня охватил животный страх. Я как можно тише стал закрывать дверь библиотеки, но один из налетчиков, услышав скрип, поднял голову, и я встретился с ним глазами. Внутри у меня всё похолодело, ноги и тело стали ватными. Я нашел в себе силы повернуться к двери спиной, и в это время раздался выстрел. Что-то больно обожгло мне щеку, и эта боль вывела меня из оцепенения.

Я бросился к спасительной двери на балкон. Не помню, как сдернул шпингалеты и распахнул ее. Холодный мокрый ветер ударил мне в лицо. Я выскочил на балкон и одним прыжком перемахнул на пожарную лестницу, быстро скатываясь вниз. Позади раздавались выстрелы, но из-за нависавшего балкона стрелявшие не видели меня.

Спрыгнув на мокрую землю, я упал,но затем вскочил и бросился вдоль стены дома. Я бежал не разбирая дороги, скорее от этого ужаса, ничего не замечая вокруг.Падающий мокрый снег безжалостно хлестал мое лицо,к тому же я был бос,если не считать тонких носков.Сколько я так бежал по темным улицам города я сказать не могу.

Вдруг я услышал громкие голоса. Инстинктивно я побежал на людской говор и выскочил на небольшую площадь, где горел костер. На костре висел большой чайник, а вокруг стояли солдаты. Я подбежал к ним и, захлебываясь от волнения, стал рассказывать, что произошло в нашей квартире.

Один из солдат спросил:— Ты чего, паря, ранен? У тебя кровь на шее! — И закричал: — Архип! Архип!

Из темноты вышел солдат с санитарной сумкой — высокого роста, с рыжей окладистой бородой. Подойдя ко мне, он взял меня за подбородок и повернул лицо к свету костра:— Да, паря, подранили тебя... Но ничего, щас мы тебя вылечим.

Он вытащил из сумки пузырек с иодом, бинт и металлические щипчики. Подведя меня ближе к огню, Архип быстро протянул щипчики к моему лицу и дернул. Щку пронзила острая боль, а улыбающийся Архип показал мне окровавленную щепку, которую вытащил из раны. Затем он приложил бинт, пропитанный иодом:— Ну все, паря, до свадьбы заживет!

Все солдаты разговаривали с мягким оканьем. Их спокойный разговор немного утихомирил мою дрожь, и я спросил Архипа:— Кто вы? Куда идете?— Да мы с Урала, с Пермского краю. Вот с фронта идем домой. Нас, пермяков, почитай целая сотня при двух пулеметах. Как снялись с передовой, так и идем все вместе. Один-то или в малом количестве далеко не уйдешь — народ сейчас лихой, остановят, ограбят, а то и убьют. А так нас никто не остановит: воевать мы на германском фронте научились. Намедни матросы нас хотели разоружить да опять на фронт отправить. Ну, мы заняли оборону, дали предупредительный залп, зашли к ним в тыл — они и сдались сами. Куда матросам против пехотинца, на земле они как рыбы на суше! Вожак у них Ленин, говорят, большевик и германский шпион, из Германии в пломбированном вагоне приехал. Говорят, революцию делать хочет, землю мужикам россейским давать. А у нас этой земли от края до края — бери сколько хочешь! Только мы больше по плотницкому делу сподоблены: до германской войны артелями по всей России ходили, дома, амбары, церкви рубили. Хорошо жили, и никакой революции в наших краях не надо. Господ да помещиков у нас нет.

Накинув мне на плечи шинель, Архип усадил меня ближе к огню.

Глава 4

Под негромкий мягкий говор пермяков я задремал. Проснулся, когда уже было светло. Костер погас, и солдаты начали собираться, чтобы продолжить путь на родину.

Я снял и отдал Архипу шинель. Он спросил:— Может, оставишь себе?Я поблагодарил его и сказал, что дома у меня есть одежда.— Может, пойдешь с нами на Урал? — предложил он. — Девку тебе там добрую найдем, плотницкому мастерству обучим, дом себе срубишь, жить будешь вольным мужиком!

Я от души поблагодарил Архипа. Колонна солдат двинулась вперед. Мы попрощались, я помахал им вслед и остался один посреди улицы.

Я боялся идти домой, боялся неизвестности — что с дядей и тетей? Но как только колонна скрылась за поворотом, с тяжелым сердцем отправился к нашему дому. По пути мне попадались группы солдат и демонстрации рабочих с какого-то завода. Они шли с красными знаменами, на которых было написано: «Хлеба, мира, равенство, братство». Я подумал: откуда появилось столько красной материи? Как будто она годами лежала на складах и ее всю сразу выдали в эти сумасшедшие дни! В длинных, унылых хлебных очередях стояли в основном пожилые женщины.

Не доходя до дома, я увидел спешащего навстречу Александра Петровича — старого друга дяди. Он схватил меня за руку и буквально затащил в подворотню ближайшего дома. В узком темном коридоре, вытирая опухшие от слез глаза, он выразил мне соболезнование по поводу трагической гибели дяди и Натальи Павловны...

У меня подкосились ноги, страшно пересохло во рту. Я не мог произнести ни слова и лишь беззвучно открывал рот.

— Но, Алешенька, это еще не всё, — тихим заговорщическим шепотом продолжил он. — Тебе грозит смертельная опасность! Утром прибегал Артемка. От новой власти он теперь назначен «народным следователем» и заявил, что уполномочен расследовать это жестокое убийство. И главным подозреваемым он объявил... тебя!

Придя в себя от изумления, я захлебываясь рассказал Александру Петровичу, как всё было на самом деле.

— Алешенька, конечно я верю тебе, иначе не ждал бы тебя на подходе к дому! Сейчас же поезжай на нашу дачу в Гатчине и жди меня там. Я привезу тебе вещи и еду, а потом решим, что делать дальше. Ключ под третьим камнем у дорожки.

Я отлично знал дачу Александра Петровича: раньше мы часто бывали там с дядей и тетей. Дорога до Гатчины заняла много времени. Только к вечеру, когда совсем стемнело, вконец обессиленный и промокший, я нащупал ключ под третьим камнем, открыл дверь и рухнул на диван.

Проспал я до самого утра. За окном стояли серые сумерки. Умывшись, я огляделся. Первый этаж занимала просторная жилая комната, в центре которой стоял круглый стол, а вдоль стен — мягкие диваны.

К обеду приехал Александр Петрович. Он тихонечко постучал в окно, я впустил его. Дядя Саша привез мне несколько вареных картофелин, полбулки серого хлеба и кусочек сала. Я с жадностью накинулся на еду.

Едва я закончил трапезу, Александр Петрович протянул мне газету «День». В разделе происшествий я увидел заметку: «Гимназист убил своих дядю и тетю, ограбил их и скрылся». Далее приводились мои приметы, а всем гражданам предлагалось немедленно сообщить о моем местонахождении во вновь созданную петроградскую милицию — «народному следователю Артему Ивановичу Жулину».

Внутри у меня всё похолодело. Меня обвиняли в страшном злодеянии, которого я не совершал! Первая мысль была идти в милицию и всё рассказать.— Я сейчас же пойду в милицию и всё объясню! — воскликнул я.

Александр Петрович жестко остановил меня:— Куда ты пойдешь?! Если Артемка там работает следователем! Вот нашли следователя ,он же даже гимназию не окончил .Как же он будет вести следствие не имея образования ? Алешенька, да что это за власть?.. По какому праву они действуют? Неужели они не понимают, что право — это фундамент цивилизации?! Провозгласили себя властью, а право отрицают! Ничего у них не получится, власть, основанная на насилии, не продержится долго. Неужели там нет юристов? Хотя сам Ленин — юрист, учился в Казанском университете...

Профессор расхаживал по комнате, схватившись за голову:— Их новые законы чудовищны! Например: «Ничем не ограниченное насилие по отношению к буржуазии» — какая юридическая безграмотность! Это же приведет к катастрофе: ничем не ограниченное насилие выплеснется в массы, а это кровь, огромные жертвы! Вот мой случай: на днях в мою квартиру зашли четверо матросов. Один представился комиссаром Балтфлота и заявил, что квартиру реквизируют под штаб, а мне дали два часа на сборы. Фамильный золотой перстень реквизировали «для нужд революции»... Да что там перстень — библиотеку жалко! А следующей ночью привезли барышень и гуляли до утра: гармонь, крики... Я благодарю Бога, что моя Ниночка с дочерьми сейчас в Хельсинки. Я передал ей, чтобы она ни в коем случае сюда не возвращалась. Да и сам я немедленно отправлюсь к ним, благо квартиру отняли и охранять мне больше нечего. Немного подумав я спросил Александра Петровича можно мне с ним идти в Финляндию.Почему же нет мой юнный друг,вдвоем будет идти легче и веселее.

На следующее утро мы покинули дачу и двинулись в наш опасный путь. Мы пробирались через овраги и перелески избегая дорог ,шли лесными тропами .Наступила ночь ,стало холодно и сыро,стал накрапывать мелкий дождь.Когда мы уже совершенно выбились из сил мы увидели небольшой стожок сена,вырыли нору и в беспамятстве от усталости,холода. и голода рухнули в эту яму.

Начало светать,к холоду прибавилось еще острое чувство голода,ведь мы не ели со вчерашнего дня. Мокрые голодные мы выбрались из нашего ночного убежища и побрели по мокрой раскисшей дороге Нам некуда было укрыться от дождя и нечего было поесть.Впереди ,мы с холма увидели очетания домов,запахло дымом от печей Не сговариваясь, мы побрели в сторону города. Александр Петрович сильно хромал. Когда совсем рассвело, мы дошли до первых городских построек. Мое внимание привлек отдельно стоящий дом с распахнутой дверью.Александ Петрович остался на опушке леса ,а я пошел на разведку,что бы добыть чего нибудь съестного .

Оглядываясь и прячас за деревьями я подошел к дому, повернул за угол и в упор столкнулся с тремя вооруженными солдатами. На их папахах наискосок были прилеплены красные ленты.

— Стой! — гаркнул один из них. — Куда бежишь? Документы есть? Оружие?Другой начал грубо обшаривать мои карманы:— Видать, юнкер-змееныш! Точно юнкер, видишь — даже щека прострелена. Шлепнуть этого гаденыша прямо здесь!— Нет, доставим в милицию, пусть там разберутся. Тут как раз участок недалеко. Шагай!

Повинуясь команде, я побрел вперед. Позади шли солдаты. Один из них сдвинул винтовку, передернул затвор и хрипло засмеялся:— Побежишь — пуля догонит. Посмотрим, кто быстрее бегает!

Примерно через полчаса мы подошли к зданию бывшего полицейского участка. Над входом висела новая вывеска: «Народная милиция».

За столом сидел пожилой человек в кепке и косоворотке — по виду обычный заводской рабочий.— Вот, Василич, еще одного поймали. Видать, юнкер недобитый.— Да откуда вы их только берете? — вздохнул Василич. — У меня установка: завтра всех задержанных отправить в «Кресты».

Он встал, достал из ящика стола связку ключей и открыл решетчатую дверь небольшого помещения, вдоль стен которого стояли деревянные лавки. Меня снова обыскали и толкнули внутрь камеры, где на лавке уже лежал какой-то человек...