Генри Вуд. Эшлидьятский призрак

Глава 1. Встреча на охоте

Глава I

ВСТРЕЧА НА ОХОТЕ

Был ясный осенний день. Солнце теплое, почти как в летний день, сияло на поля пшеницы, с которых только что были собраны золотистые колосья, и освещало вершины деревьев и синие холмы вдали, а близкие очерки ландшафта выставляло в полной светотени. Ландшафт был прекрасен; когда вы смотрели на него с пригорка: он включал холмы и долины, реки и пастбища, леса и равнины. Между ними виднелись следы деловой жизни; замки, коттеджи, деревушки, железные дороги, церкви, колокольни которых высились высоко, указывая путь к лучшему миру.

Город Прайорс-Эш, лежащий в долине, в это веселое утро горел одушевлением. Это был первый день охоты со сворою, знаменитою в графстве, и люди из ближних и из дальних мест стекались посмотреть на этих собак. И старые, и молодые, и знатные, и простые — все спешили на охоту. Хозяин охотничьих собак, полковник Макс, привык в такие дни угощать в своем доме столько гостей, сколько могло поместиться в его огромной столовой; прекрасное было зрелище и много зрителей стекалось смотреть на процессию, отправлявшуюся на завтрак к полковнику после охоты. Полковник Макс любил поддерживать этот обычай. В этот год охота началась необыкновенно рано.

Стеклась веселая толпа на широком, открытом пространстве.

Со стороны противоположной той, где находился полковник Макс со своими гостями, на прекрасной лошади подъехал высокий величественный мужчина пожилых лет. Черты его были так правильны, как будто высечены из мрамора; его прекрасные голубые глаза еще сверкали, а белоснежные волосы, несколько длинные сзади, придавали ему наружность патриарха. Но здоровый румянец, когда-то составлявший характерную черту в его лице, сбежал теперь с его лица, покрытого болезненной бледностью, и он постоянно наклонял свое тело, как будто от слабости ему было трудно держаться на лошади. Приближение его заметили и многие бросились приветствовать его. Никого так не уважали знакомые, как сэра Джорджа Годольфина; ничье имя так не почитали в графстве.

— Как приятно, сэр Джордж, видеть вас опять здоровым!

— Я решился выехать, — сказал сэр Джордж, пожимая руки направо и налево. — Долго сидел я взаперти; скучная была болезнь; полгода не выходил я из дома. Моя супруга хотела усадить меня в коляску сегодня, но я не согласился. Если бы я не был в состоянии держаться на лошади, я остался бы дома.

— Вы чувствуете еще слабость? — заметил кто-то.

— Да; я боюсь, что силы оставили меня навсегда.

— Вы не должны этого думать, сэр Джордж, теперь, когда вы настолько выздоровели, что могли выехать, вы будете поправляться каждый день.

— Не теряйте мужества, мой милый, — сказал полковник Макс.

Сэр Джордж весело взглянул на полковника Макса.

— Кто вам сказал, что я теряю мужество?

— Вы сами. Когда человек начинает говорить о том, что он лишился сил, разве это не доказательство того, что он потерял мужество? Уныние еще не вылечило никого, а погубило тысячи.

— Завтра мне минет шестьдесят шесть лет, полковник, и если в эти года я могу лишиться мужества, то моя жизнь не ко многому мне послужила. Молодые люди могут слабеть при приближении смерти, а старые не должны.

— Шестьдесят шесть лет! — воскликнул полковник Макс. — Я никогда не считаю моих лет, но знаю, что я не моложе вас, а могу прожить еще тридцать лет.

— Надеюсь, полковник, — горячо отвечал сэр Джордж Годольфин. — Прайорс-Эшу было бы трудно расстаться с вами.

— Уж этого я не знаю, — смеясь, ответил полковник. — Я знаю только то, что мне было бы трудно расстаться с жизнью. Как я жалею, что вы утром не были с нами!

— Я сам очень жалею. Вы опять, пожалуй, обвините меня в унынии, а я скажу, что, кажется, мне уже не придется больше бывать на охоте. Мне было трудно доехать и до этого места. Вы видите леди Годольфин? Она должна быть здесь.

Полковник, человек низенького роста, приподнялся на стременах и осмотрел всю толпу.

— Она, верно, в коляске?

— Разумеется, — ответил сэр Джордж. — Она не амазонка.

Он не признался, по какой причине осведомлялся о коляске своей жены — он чувствовал головокружение и был бы рад сесть в экипаж. Он не объяснил и того, что он не мог сам осмотреться кругом, опасаясь упасть с лошади.

— Я не думаю, чтобы она приехала, — сказал полковник Макс — Я не вижу вашей ливреи. А все дамы теперь так похожи одна на другую в этих шляпках с перьями, что я не узнал бы и своей жены — если бы у меня была жена — в двенадцати шагах.

В эту минуту к сэру Джорджу подъехал мужчина среднего роста, с черными волосами, с темно-серыми глазами и с бледным спокойным лицом. Ему могло быть лет тридцать восемь, и поверхностный наблюдатель нашел бы его «незначительным» и не удостоил бы бросить на него вторичный взгляд. Но в его лице была некоторая привлекательность, которая шла прямо в сердце, и голос его звучал необыкновенно ласково и нежно, когда он говорил, пожимая руку сэра Джорджа.

— Милый батюшка, как я рад видеть вас здесь!

— И наверное удивлен, Томас, — ответил сэр Джордж, улыбаясь своему сыну. — Подъезжай поближе и дай мне положить руку на твое плечо. У меня что-то кружится голова.

— Напрасно вы выехали верхом, — заметил Томас Годольфин, подъезжая ближе к отцу.

— Я думал, что воздух и движение принесут мне пользу. После такого заточения, в каком пришлось высидеть мне, чувствовать маленькую слабость — ничего. Ты не поедешь с охотниками, Томас, — продолжал сэр Джордж, приметив простой костюм сына.

Улыбка пробежала по губам Томаса Годольфина.

— Нет, я редко следую за охотой; я предоставляю это удовольствие Джорджу.

— А здесь повеса Джордж? — спросил сэр Джордж, отыскивая кого-то в толпе и с любовью и восторгом в глазах.

Но глаза его не отыскали того предмета, на котором думали успокоиться.

— Он наверное здесь, но я его не видел. А где твои сестры?

— Их здесь нет. Они не захотели приехать...

— Говори за Джанет и за Сесилию, Томас, — перебил голос молодой девушки.

Сэр Джордж посмотрел вниз; сын его посмотрел вниз возле них стояла вторая дочь сэра Джорджа, Бесси Годольфин. Это была смуглая, живая, деятельная, небольшого роста девица лет тридцати, с темно-серыми глазами и очень бойким языком.

— Бесси! — воскликнул сэр Джордж с удивлением. — Ты пришла сюда пешком?

— Пешком, папá? Томас спрашивал нас, хотим ли мы ехать на охоту. Джанет, которая, как вам известно, всегда хочет распоряжаться и повелевать, отвечала, что мы не поедем. Сесилия почтительно согласилась с нею. А я захотела прийти и пришла одна.

— Почему же ты не велела заложить коляску, Бесси? — заметил Томас Годольфин. — Тебе не следовало приходить пешком. Что подумают об этом?

— Что подумают! — повторила она, подняв свое приятное личико на брата с выражением лукавой независимости. — Пусть думают, что хотят: я Бесси Годольфин. Как много пришло пешком!

— Никто в твоем звании, Бесси, особенно, кто имеет экипажи и лошадей, — сказал сэр Джордж.

— Папá, мне приятнее ходить на своих ногах, чем прятать их под амазонку или в экипаж. Вы знаете, я никогда не могла подчинить себя моде и приличиям, — ответила Бесси, смеясь, — Милый папá, как я рада видеть вас! Я так обрадовалась, когда услышала что вы здесь! Как Джанет будет теперь жалеть, зачем она не поехала!

— Кто сказал тебе, что я здесь, Бесси?

— Старик Джекил. Он стоял, облокотившись на палисад, когда я проходила мимо, и закричал мне: «Барин поехал на охоту, мисс Бесси!» Папá, все радуются, что вы выздоровели и опять с нами.

— Не совсем еще, Бесси. Однако мне гораздо лучше. Благодарствуй, Томас. Слабость прошла.

— Леди Годольфин нет здесь, папá?

— Должна быть здесь. Хотелось бы мне увидеть ее коляску; тебе надо сесть к ней.

— Я не за тем пришла сюда, папá, — возразила оживленная Бесси несколько горячо.

— Милая моя, я желаю, чтобы ты села вместе с ней.

— Я введу новую моду, папá, — ответила Бесси, опять смеясь, — а в будущем году вы увидите, что все подражательницы моды явятся сюда пешком. Я говорю, что я — Бесси Годольфин.

Сэр Джордж присматривался к пестрой толпе, но жены своей найти не мог. Дамы по большей части были в экипажах, немногие были верхом; много здесь было хорошеньких дам, много хорошеньких девушек, и спортсмены порхали около них, любуясь их красотой, в ожидании, когда начнется дело, из-за которого они приехали сюда.

Несколько поодаль от толпы, грациозно держась на лошади, находилась прекрасная девушка с правильными чертами и с блестящими черными глазами. Она была выше обыкновенного роста и прекрасно сложена, с тонкой талией и с бесподобными плечами. На ней был довольно странный костюм и по одной этой причине много глаз было устремлено на нее, ярко-зеленая амазонка с вызолоченными пуговицами у корсажа и на рукавах. Зеленая шапочка с пером зеленым с золотом, надвинутая на лоб — этот костюм еще не видели в Прайорс-Эше и смотрели на него с некоторым сомнением. Но, как вам известно, не костюм собственно обсуждается: это зависит от того, кто его наденет; а молодая девушка в этом костюме была теперь в моде в Прайорс-Эше, поэтому на ее перо и амазонку смотрели благосклонно. Она не могла бы надеть костюма более приличного для рода ее красоты.

Наклонившись к ее седлу — потому что, хотя она была высока, он был еще выше — с ней говорил мужчина благородной наружности. В его прекрасном прямом стане, в белом цвете лица, в волнистых волосах, прекрасных чертах и темно-голубых глазах можно было найти сильное сходство с сэром Джорджем Годольфином. Но на губах молодого человека чаще виднелась улыбка, чем на губах сэра Джорджа, потому что лицо его всегда было несколько серьезно, а в голубых глазах сверкал более веселый блеск, чем у отца; но белый цвет лица принадлежал прежде сэру Джорджу, придавая ему, как теперь и его сыну, нежную, почти женскую красоту. Старик сэр Джордж звал сына повесою; по это название было дано ему с любовью, гордостью и восторгом. Молодой человек наклонился к седлу своей собеседницы, и его веселые, голубые глаза сверкали неподдельным восторгом, когда он разговаривал с этой девицей, черные глаза которой платили ему тем же восторгом. Опасны были глаза Шарлотты Пэйн.

— Вы всегда держите так ваши обещания? — спросила она его.

— Я ничего не обещал вчера, насколько я помню. Если бы я дал вам обещание, я сдержал бы его.

— Изменник и вероломный! — вскричала она. — Обещания мужчин так же продолжительны, как и слова, начертанные на морском песке. Вы встретились со мною вчера, когда я была в коляске с мистрисс Верралл, и она просила вас сжалиться над двумя одинокими дамами и приехать в Эшлидьят вечером и развлечь нашу скуку — вы что отвечали?

— Что я буду, если возможно.

— И ничего более положительного не подразумевалось?

Джордж Годольфин засмеялся. Может быть, его совесть говорила ему, что он подразумевал более, когда пожимал эту прекрасную руку, которая теперь держала поводья. Веселый Джордж имел намерение развлечь скуку Эшлидьята, если не представится ничего более привлекательного. Но представилось нечто более привлекательное, и он провел вечер в обществе той, которая была для него дороже Шарлотты Пэйн.

— Мне непременно надо было быть в другом месте, мисс Пэйн, а то, поверьте, я был бы в Эшлидьяте.

— Непременно! — повторила она и глаза ее сверкнули гневом, — Я знаю, где вы были: у леди Годольфин.

— Точно так. Мне приказал отец.

— О!..

— Просил, если не решительно приказал, — продолжал Джордж. — А желание его теперь имеет цену: он, вероятно, недолго останется с нами.

Насмешливая улыбка, прелестная и очаровательная, наиграла на ее великолепных пунцовых губах.

— Назидательно слушать сыновние чувства, выражаемые мистером Джорджем Годольфином! Позаботьтесь поступать, соображаясь с ними.

— Неужели вы думаете, что мне нужно это наставление? Как же мне помириться с вами?

— Приезжайте в Эшлидьят в какой-нибудь другой вечер, пока продолжается нынешняя луна: я хочу сказать, когда она освещает раннюю часть вечера.

Она понизила свой голос и тон ее сделался серьезен. Джордж Годольфин посмотрел на нее с удивлением.

— Какое это суеверие существует насчет Эшлидьята? — продолжала она все шепотом.

— Зачем вы спрашиваете меня об этом? — сказал он торопливо.

— Затем, что вчера, когда я сидела на скамейке под ясеневыми деревьями, смотря на дорогу и поджидая вас — но могу вас уверить, что в этом признании нет ничего лестного для вашего тщеславия. Когда мужчина дает обещание, я ожидаю, что он сдержит его; и думая, что вы придете непременно; я поджидала вас, как я могла бы поджидать слугу мистрисс Верралл, если бы я послала его за чем-нибудь и ожидала его возвращения.

— Благодарю вас, — сказал Джордж Годольфин, смеясь. — Но оставьте пока в покое мое тщеславие и продолжайте, что вы говорили.

— Вы суеверны? — спросила она его, не обращая внимания на его просьбу.

— Нет, — ответил Джордж Годольфин. Но в голосе его слышалась странная нерешительность. — Пожалуйста, продолжайте, Шарлотта!

Он в первый раз назвал ее по имени, и, хотя она видела, что это было сделано бессознательно в минуту волнения, щеки ее вспыхнули.

— Вы видели когда-нибудь призрак? — спросила она чуть слышно.

Джордж кивнул головой.

— Какую форму он принимает?

Джордж Годольфин не отвечал. Он, по-видимому, погрузился в мысли.

— Форму дрог, на которых стоит что-то, покрытое саваном, что можно принять за гроб; а в голове и в ногах виднеется по две плачущие фигуры, — шепнула она.

Он опять кивнул головой очень серьезно.

— Я видела это вчера, право видела. Я сидела под деревьями и видела странную тень при лунном сиянии...

— Где? — перебил он ее.

— В дикой части парка, прямо против свода. Мистер Верралл говорит, что он удивляется, как сэр Джордж не велит вырубить этот дикий терн.

— Это было уже сделано, но кусты опять выросли.

— Ну, я сидела там и видела эту необыкновенную тень. Она тотчас привлекла мое внимание. Я спрашивала себя, что набрасывало ее? Я и не подумала об эшлидьятском суеверии... Я подумала только: какой странный вид имеет эта тень. Это походило на парадные похороны, когда гроб стоит на дрогах, и один провожатый сидит в голове, а другой в ногах. Эту тень можно было принять за огромный надгробный памятник с двумя статуями, плачущими над ним, а кусты вокруг приняли формы гробниц поменьше, одни квадратные, другие продолговатые; одни высокие, другие низкие; но все походили на могилы при лунном сиянии.

— Тень от луны часто принимает фантастические формы для живого воображения, мисс Пэйн, — небрежно заметил Джордж.

— Не приходила ли такая же фантазия другим прежде меня? Я помню, что я слышала это.

— Говорят. Но для моих глаз эти тени не принимают никаких форм, — возразил он с насмешливой улыбкой. — Когда я знаю, что кусты — кусты, я никаким порывом воображения не могу превратить их в могилы; вы, должно быть, набили себе голову этим эшлидьятским вздором.

— Уверяю вас — нет, — возразила она твердым тоном. — Я вспомнила об эшлидьятских рассказах уже долго после того, как я смотрела. В одно мгновение в голове моей мелькнула мысль, что это должен быть призрак.

— Что, мисс Пэйн?

— Призрак. Я вспомнила, что призрак, которого так опасаются Годольфины, принимает форму гроба с плачущими над ним...

— Вы, верно, это говорите о Годольфинах прошлых веков, — перебил Джордж тоном спокойного упрека. — Я никого не знаю теперь, кто опасался бы его, кроме моей суеверной сестры Джанет.

— Как вы обидчивы на этот счет! — вскричала она с небрежным смехом. — Знаете ли вы, Джордж Годольфин, эта самая обидчивость показывает, что и вы опасаетесь этого призрака. Не это ли опасение убило мистрисс Годольфин? — прибавила она тоном серьезной симпатии.

— Нет, — ответил он. — Если вы будете слушать сплетни всех здешних старух, у вас накопится порядочный запас басен.

— Оставим это. Если я повторила басню, это потому, что я слышала ее. Но теперь вы поймете, почему было мне досадно, что вы не пришли вчера. Не вашего милого общества жаждала я, как вашему тщеславию вообразилось, но мне хотелось, чтобы вы видели этот призрак. Как пристально эта девушка смотрит на нас!

Джордж Годольфин обернулся при этой последней фразе. В открытой коляске, подъехавшей к этому месту, сидели две дамы и обе смотрели на них. Одна была молодая девушка с бледным кротким лицом и черными глазами, столько же замечательными по их утонченной нежности, сколько глаза мисс Пэйн были замечательны по их блеску. Другая была дама средних лет, моложаво одетая, цвет лица которой был так необыкновенно бел, что внушал подозрение в его искусственности. Это была леди Годольфин. Она поднесла лорнет к глазам и посмотрела на толпу.

— Мария, кто это верхом? — спросила она. — Что-то зеленое.

— Это Шарлотта Пэйн в зеленой амазонке, — ответила молодая девушка.

— В зеленой амазонке! А на голове ее что блестит такое?

— Золотое перо.

— Она должна казаться прелестной! Она очень хороша собой, не правда ли?

— Для тех, кто любит этот род красоты, — ответила Мария Гастингз.

Красота Марии Гастингз, конечно, принадлежала не к этому роду. Спокойная, скромная, кроткая, она могла только удивляться, как могут некоторые женщины одеваться в яркие амазонки с золотыми пуговицами и перьями и скакать за собаками через канавы и заборы. На мисс Гастингз была хорошенькая белая шелковая шляпка и белая кашемировая мантилья. Ничего не могло быть проще: она была дочь пастора.

— Вот в этих-то случаях как я сожалею о моей близорукости, — сказала леди Годольфин. — Это кто говорит с нею? Что-то похоже на Джорджа Годольфина.

— Это он, — сказала Мария. — Он едет к нам.

Он пробирался на своей лошади сквозь толпу, раскланиваясь со всеми: Джордж Годольфин был всеобщим фаворитом. Прекрасные глаза Шарлотты Пэйн следовали за ним с несколько потускневшим блеском: он не принадлежал ей до такой степени, как она желала.

— Как ваше здоровье, леди Годольфин?

Но рука его была протянута Марии Гастингз и щеки ее так вспыхнули, как щеки Шарлотты Пэйн, когда он наклонился шепнуть ей слова, слишком дорогие для нее.

— Джордж, знаете ли вы, что отец ваш здесь? — сказала леди Годольфин.

— Неужели? — спросил Джордж с удивлением.

— Да, и еще верхом. Как это неблагоразумно! Но его никак нельзя было отговорить, Он вдруг решился. Я полагаю, его прельстила красота утра. Мисс Мария Гастингз, какой вздор говорил вам Джордж? Как красны ваши щеки!

— Что я говорил ей? — смеясь, повторил Джордж Годольфин. — Я ее спрашивал, откуда щеки ее взяли свои розы.

Напор толпы заставил сэра Джорджа Годольфина и окружавших его ближе подвинуться к коляске. Леди Годольфин опять поднесла к глазам лорнет.

— Это Бесси? Милая моя, с кем это вы поехали?

— Я пришла пешком и одна, леди Годольфин.

— Ах, Боже мой, — произнесла леди Годольфин, — какие странные вещи делаете вы, Бесси! И сэр Джордж позволяет вам?

— Сэр Джордж не позволяет, — сказал старик. — Сэр Джордж уже велел ей сесть в коляску. Отвори дверцы, Джеймс.

Бесси смеялась, садясь в коляску. Она весело повиновалась отцу, но она вела войну с тем, что свет называет этикетом.

— Я надеялась встретить здесь ваших сестер, Бесси, — сказала леди Годольфин. — Вы все должны обедать у меня сегодня. Мы должны праздновать первый выезд вашего отца. Передайте им приглашение.

— Непременно, — сказала Бесси. — Мы будем очень рады. Я знаю, что Джанет никому не давала слова.

— Помните, мы обедаем рано — в пять часов; сэр Джордж ждать не может.

— Обед, когда надо быть ужину, — сказала несветская Бесси. — Джордж, ты слышишь? Леди Годольфин приглашает нас в пять часов.

Толпа зашевелилась, бросилась приготовлялись спускать собак. Джордж Годольфин торопливо отъехал от мисс Гастингз, хотя успел шепнуть ей:

— Прощайте, моя дорогая.

Когда она увидела его опять после шума и суматохи, он скакал за собаками рядом с Шарлоттой Пэйн.

Глава 2. Прихоть леди Годольфин

Глава II

ПРИХОТЬ ЛЕДИ ГОДОЛЬФИН

Прайорс-Эш был город небольшой, хотя довольно важный в мнении его обитателей. Посреди города находился банк Годольфина, Кросса и Годольфина. Это была старинная и уважаемая фирма, прочная и богатая. Третий партнер и второй Годольфин, упоминаемый в этой фирме, был Томас, старший сын сэра Джорджа. Пока он не сделался партнером этой фирмы, она называлась только: «Годольфин и Кросс» с мистером Кроссом так было устроено, что если что-то случится с сэром Джорджем, то Томас заступит место своего отца, как глава фирмы, а Джордж — имя которого не стояло в фирме, хотя он давно находился в банке, — будет представителем последнего имени, так что фирма все-таки останется «Годольфин, Кросс и Годольфин». Кросс, который, подобно сэру Джорджу, был уже стар, не был замечателен ничем, кроме пристального внимания к делам. Он был бездетный вдовец, и Прайорс-Эш задавался вопросом: кто будет его наследником.

Годольфины были очень старинного происхождения, но не могли похвалиться знатностью предков, титулами и почестями; они считались между окрестным дворянством как эшлидьятские владельцы — и больше ничего. Но для них этого было довольно. Честь владеть Эшлидьятом они не променяли бы ни на какое королевство. Они дорожили Эшлидьятом. Если бы вернулась мода на феодальные времена, они вырыли бы ров вокруг Эшлидьята, укрепили бы его как крепость и назвали бы замком. Почему они так любили Эшлидьят? Дом был довольно ничтожен на взгляд, не на что было смотреть. Обложенные дубом комнаты, низкие потолки и окна с мелкими стеклами не согласовались с современным вкусом. Многие думали, что Годольфины любили Эшлидьят за его воспоминания и предания, именно потому, что с Эшлидьятом соединялось суеверное поверье.

Эшлидьят не был майоратом. Один пункт в документах этого имения лишал владельцев права сделать Эшлидьят майоратом. Один Годольфин, человек дурного поведения, уничтожил самовольно майорат и проиграл имение в карты; и, хотя Годольфины последующие выкупили Эшлидьят, майоратство восстановлено не было. Ныне оно завещалось отцом сыну и всегда служило местопребыванием владельцу. Томас Годольфин знал, что Эшлидьят сделается его собственностью по смерти отца так верно, как если бы это имение было майоратом. Покойный Годольфин, отец сэра Джорджа, жил в Эшлидьяте и умер в нем. Место его заступил сэр Джордж и жил там с женою и детьми; но тогда он не был сэром Джорджем, поэтому, говоря об этом времени его жизни, мы будем называть его мистер Годольфин. Жена его была задумчивая, серьезная женщина, очень слабого здоровья. Она была шотландка. Из всех ее детей, Томас и Джанет более других походили на нее. Бесси не походила ни на кого, кроме себя самой; Джордж и Сесилия наследовали красоту отца. Между возрастом детей была значительная разница, потому что их было тринадцать человек. Томас был старший, Сесилия — младшая; Джанет, Бесси и Джордж были между ними, а остальные умерли в младенчестве. Прежде чем будем говорить о смерти мистрисс Годольфин, мы в нескольких словах опишем Эшлидьят.

Дорога к Эшлидьяту из Прайорс-Эша шла к западу. Выстроенный из серого камня, Эшлидьят имел мрачную и некрасивую наружность. Это было здание низкое, в два этажа, неправильной постройки, с разными углами и закоулками и квадратной башней в середине. При всей своей некрасивости, он имел вид почтенной старины и зеленый мох живописно покрывал его стены. Может быть, на том основании, что мать любит безобразное и больное дитя более, чем красивых и здоровых детей своих, и Годольфины гордились своим наследством потому, что оно было некрасиво; но парк, окружавший дом, был прекрасен, и окрестности, насколько они могли быть видны с этого невысокого места, были очень привлекательны. С башни вид был великолепен. Темные рощи, яркие луга, струистые речки, цветы, наполнявшие воздух благоуханием — словом, окрестности Эшлидьята были очаровательны, все, кроме одного места, и оно имело привлекательность для некоторых воображений с мрачным настроением.

В одной части парка росло множество ясеней, напротив них расстилалась обширная долина, покрытая мелким дроком. Описание Шарлотты Пэйн было довольно верно — это место очень походило на кладбище при лунном сиянии. На конце, напротив ясеней, был высокий свод — мост из серого камня. Это, по-видимому, составляло часть старинных укреплений, но следов воды под мостом не виднелось. За сводом находилось низкое круглое строение, похожее на ветряную мельницу без парусов. Оно также было выстроено из серого камня и называлось колокольней, хотя тут так же мало оставались следы колоколов, как воды под мостом.

Странно, что эта пустошь с диким кустарником называлась «Мрачная долина». Почему? Долина была не мрачная; на ней не было даже тени: она лежала открыто и широко под самым солнцем. Правда, что с этим названием соединялись мрачные рассказы; может быть, оно и происходило от них. Сразу перед сводом на значительном пространстве земля была совершенно голая. На ней не росло ни одной травинки, ни одного кустарника и, по рассказам, не могло расти. На этом самом месте виднелся иногда призрак или тень, о которой упоминала Шарлотта Пэйн. Что набрасывало эту тень, была ли она призрачная или земная, могли ли ученые и философы объяснить ее законами природы, происходила ли она от каких-нибудь испарений, поднимавшихся от лунных лучей — сказать я не смогу. Если вы попросите меня объяснить ее — я не смогу; если вы спросите меня, зачем я пишу о ней, я смогу только ответить: «Потому что я видела ее. Я видела ее моими собственными несуеверными глазами; я сидела и смотрела на нее, и вокруг, и вверх, и вниз, отыскивая какую-нибудь хоть едва приметную причину, которая могла набросить эту тень и объяснить ее мне — и отыскивала напрасно. Если бы луна была за сводом, а не за мной, это могло бы послужить хоть каким-нибудь объяснением, очень недостаточным и очень странным, конечно, потому что каким образом тень от свода может представлять дроги и двух плачущих человек? Но все-таки это объяснение было бы лучше, чем никакое.

Я могу сказать вам, что проницательные и скептические глаза смотрели на эту тень и не могли объяснить се. Тень виднелась на том месте, где была голая земля, перед сводом; она не походила даже на тень, наброшенную на землю, а просто представлялась дрогами с двумя наклонившимися фигурами, точно будто действительно стоящими. Я повторяю, что я не могу объяснить этого; я только говорю, что этот призрак был виден не часто, иногда он не являлся по несколько лет. Его называли эшлидьятским призраком, и суеверные люди говорили, что его появление предвещало приближение какого-нибудь бедствия или смерти, или несчастья для Годольфинов. Чем больше было несчастье, угрожавшее им, тем яснее виднелась тень, тем продолжительнее можно было ее видеть. Ходили слухи, что раз перед приближением какого-то ужасного несчастья этот призрак являлся несколько месяцев сряду. Годольфины не любили, когда им говорили об этом; в своем скептическом неверии они (по крайней мере, некоторые из них) отзывались об этом с насмешкою или молчали; но, подобно многим неверующим, неверие их было скорее наружное, чем истинное. Годольфины в глубине души боялись появления этих призрачных дрог, как другие боятся приближения тени смерти.

Не одно это суеверие соединялось с Эшлидьятом; но вы, вероятно, сочтете его достаточным пока; а мы вернемся к мистрисс Годольфин.

За пять лет до настоящего времени, когда хорошенькой Сесилии было пятнадцать лет и она более всего нуждалась в материнском руководстве, мистрис Годольфин умерла. Болезнь ее была очень продолжительна, и с самого начала не было никакой надежды. За три месяца до смерти мистрисс Годольфин Эшлидьятский Призрак появлялся каждую ночь, и весь Прайорс-Эш сбегался смотреть на него. Что люди бегали смотреть — это не важно, но важно то, что мистрисс Годольфин было пересказано это. В одну теплую лунную ночь она гуляла несколько позднее обычного и увидела целую толпу у ясеневых деревьев.

— Что делают здесь эти люди? — спросила она одну из служанок, возвращавшуюся в Эшлидьят из города, куда ее зачем-то посылали.

— Они смотрят на тень, — шепнула девушка в ответ с большей правдивостью, чем благоразумием.

— Тень! — произнесла мистрисс Годольфин. — Разве тень видна?

— Уж целый месяц; говорят, что она никогда не была видна так ясно.

Мистрисс Годольфин подождала и, когда толпа разошлась, пошла к ясеневым деревьям. Надо заметить, что эти деревья и мрачная долина, хотя находившиеся близко к дому, не были, однако, в той части местности, которая, собственно, примыкала к дому.

Через час отсутствие мистрисс Годольфин было замечено и ее пошли искать. Ее нашел муж. Она указала ему на тень и сказала:

— Моя смерть приближается, Джордж.

Но мистер Годольфин обратил ее слова в шутку и заметил ей, что в ее летах она могла бы уже не быть суеверной.

Мистрисс Годольфин умерла. Через два года после ее смерти мистер Годольфин встретился с богатой молодой вдовой, молодой сравнительно с ним, мистрисс Кэмпбелл. Он встретился с нею в Шотландии у друзей своей первой жены. Она была англичанка, но муж ее был шотландец. Мистер Годольфин женился на ней и привез ее в Эшлидьят. Этот поступок не доставил удовольствия его детям. Когда сыновья и дочери в таких годах, в каких были дети Годольфина, вторая жена не может быть приятна для семейства первой. Дела шли не совсем хорошо; проступки были с обеих сторон: и со стороны мистрисс Годольфин, и со стороны ее падчериц.

Через некоторое время была сделана перемена. Томас Годольфин с сестрами переехал в дом возле банка, до сих пор занимаемый Кроссом.

— Переезжайте лучше сюда, — сказал им этот джентльмен; ему были известны эшлидьятские неприятности. — А я переселюсь в деревню, — продолжал он. — Я уже начинаю стареть, и деревенский воздух будет мне полезен.

Томас Годольфин с тремя сестрами переехал в Прайорс-Эш. Джанет сделалась хозяйкой дома и руководительницей сестер. Ей было тогда чуть более тридцати лет; это была грустная, задумчивая женщина, много жившая внутренней жизнью.

Где-то в это время зашла речь о том, чтобы мистера Годольфина, участвовавшего в разных важных местных общественных делах, сделать найтом[1]. Сначала он не соглашался: он и его семейство презирали пустые почести. Но мистрисс Годольфин решила, что так должно быть, потому что титул «миледи» был очень лестен для ее слуха. Напрасно мистер Годольфин восставал против этого, он еще находился под чарами ее влияния; наконец, уступил и преклонил свое надменное колено при дворе и встал сэром Джорджем.

«После бури наступает тишина». Эту пословицу приятно вспомнить при некоторых бурях жизни. Мистрисс Годольфин добилась, что падчерицы оставили ее; она восторжествовала над противодействием мужа и сделалась «миледи»; и жила себе спокойно в Эшлидьяте. Но ей надоела такая жизнь. Она не имела никаких внутренних ресурсов и жила сильными ощущениями; эшлидьятская тишина томила ее скукой. Мистер Годольфин, прежде чем привез ее в свой дом, так горячо отзывался о нем, что она воображала, будто она вступит в какой-нибудь современный эдем, а вместо этого нашла, как она выражалась «ветхий старый дом, наполненный только коридорами». Отвращения, которое она почувствовала к Эшлидьяту с первой минуты, она никогда не могла преодолеть.

Она прельщала мужа своим хорошеньким поместьем в Беруикшире, и сначала он было поддался, но, сделавшись сэром Джорджем, он так был завален местными делами, что никак не мог оставить Эшлидьят. Он объяснил это леди Годольфин и сказал, что их поездку в Шотландию надо отложить до осени, так что она поневоле в лености и скуке проводила свою жизнь в Эшлидьяте.

Мы предостерегаем наших детей, что леность есть мать всех пороков, что она неизбежно вовлечет в дурные поступки всякого, кто предается ей. Так и случилось с леди Годольфин.

В один день, когда она смотрела из окна своей гостиной, желая разных разностей: чтобы она жила в своем приятном доме в Беруикшире или в Лондоне, чтобы Эшлидьят не был таким противным местом, чтобы приемные комнаты были высоки и блестели позолотой, а не такие низкие и мрачные, чтобы дом был выстроен на горе, а не на равнине, чтобы можно было иметь лучший вид. Например, если бы Эшлидьят можно было перенести на противоположный пригорок, чтó могло бы быть очаровательнее?

Тут мысли леди Годольфин вдруг остановились. В голове ее промелькнула новая идея: почему бы ей не выстроить на этом пригорке хорошенький летний домик и павильон? Графиня Кэвиморская в этом самом графстве выстроила же павильон на горе против окон Кэвиморского замка и назвала его: «Прихоть леди Кэвимор». На прошлой неделе леди Годольфин, проезжая мимо этого павильона, нашла его прехорошеньким. Почему же и ей не выстроить такой же?

Эта идея укоренилась в ней и не оставляла ее. У нее было много собственных своих денег и она задумала сделать себе «Прихоть».

Леди Годольфин сообщила о своем намерении сэру Джорджу, который, хотя не видел в этом никакой особенной надобности, однако не сделал возражения, если леди Годольфин заблагорассудила тратить деньги на подобные вещи: она имела на это право. Созвали архитекторов и обойщиков, и Прихоть, началась строиться. Леди Годольфин рассталась теперь со скукой: у нее нашлось занятие на много дней.

Говорят, будто окончание наших планов разочаровывает нас; так случилось и с леди Годольфин. Из Прихоти вышло прехорошенькое местечко; вид из окон был великолепный и леди Годольфин восхищалась, как ребенок, новой игрушкой. Разочарование произошло от того, что она не могла поселиться совсем в Прихоти. Проведя там утро или вечер, она должна была возвращаться в Эшлидьят. Если день был дождливый, она не могла ходить пешком в Прихоть; если она ожидала гостей, она должна была оставаться дома, чтобы принимать их; если сэр Джордж был нездоров — а его здоровье становилось теперь слабо — она не могла оставить его ради своей восхитительной Прихоти. Она была восхитительна, потому что нова; через полгода она надоела бы леди Годольфин, но в настоящем расположении ее духа эта Прихоть составляла для нее все.

Медленно сформировалось в ней намерение увеличить Прихоть — медленно для нее, потому что она рассуждала об этом целых два дня. Она прибавит «одну или две приемные комнаты, спальную или две, кухню», так, чтобы ей можно было, когда ей заблагорассудится, поселиться там на неделю. И эти прибавки начались.

Но они не кончались. Идеи леди Годольфин все распространялись; она захотела иметь целую анфиладу приемных комнат, несколько спален и столько же людских. Сэр Джордж сказал ей, что она истратит все свое состояние. Миледи отвечала, что, по крайней мере, ей будет что показать за эти деньги.

Наконец все было кончено, и Прихоть леди Годольфин красовалась перед Прайорс-Эшем, над которым она возвышалась, перед Эшлидьятом — и перед всеми окрестностями вообще, как прекрасная привлекательная вилла средней величины, белые стены которой ослепляли глаза, когда солнце освещало их.

— Мы будем жить тут, а Эшлидьят отдадим внаем, — сказала леди Годольфин своему мужу.

— Будем жить в Прихоти! Оставим Эшлидьят! — повторил он со смущением. — Это невозможно.

— Так будет, — ответила леди Годольфин с повелительным, но ласковым смехом. — Почему это невозможно?

Сэр Джордж задумался. Он восхищался удобствами Прихоти, приходил в восторг от прекрасного вида, которой из каждой комнаты мог бы очаровывать его глаза. Если бы не одно, он с удовольствием исполнил бы желание жены и переехал бы жить в Прихоть. Что же было это одно? Послушайте, что он говорит леди Годольфин:

— В нашем семействе есть старинное предание — я полагаю, ты назовешь его суеверием — что если Годольфины оставят Эшлидьят, то гибель их близка.

Леди Годольфин посмотрела на него с изумлением. Когда в присутствии сэра Джорджа рассказывали чудесные истории об Эшлидьяте, он насмехался над ними, следовательно, когда, вышеприведенные слова вырвались у него, леди Годольфин не могла не удивляться. Во всем городе вы не нашли бы менее суеверную особу, как леди Годольфин. Сэр Джордж поспешил объяснить свои слова.

— Это предание не значит ничего, но, оставаясь в Эшлидьяте мы повинуемся просьбе отца. Тебе известно, что Эшлидьят не майорат, он переходит по завещанию от отца к сыну, и в каждом завещании всегда стоял пункт — просьба — никогда не оставлять Эшлидьят. «Когда ты вступишь во владение Эшлидьятом, храни его как крепость, не отдавай ни твоему наследнику, ни постороннему; оставайся в нем, пока смерть не настигнет тебя». Вот что было сказано в завещании моего отца, по которому Эшлидьят сделался моим; вот что сказано в моем завещании, которое передает имение Томасу.

— Я никогда не слышала такой нелепой истории! — произнесла леди Годольфин с милым ребячеством, свойственным ей. — Так ли я поняла? Ты говоришь, что если переедешь из Эшлидьята в другой дом, то это имение уже перестанет принадлежать тебе?

— Совсем не то, — ответил сэр Джордж. — Эшлидьят принадлежит мне до самой смерти и никто не может отнять его у меня. Но Годольфины никогда не хотели оставлять Эшлидьят: мы смотрим на это как на шаг, решительно невозможный.

— Что это за рабство!

— Извини. Мы любим Эшлидьят. Оставаться в нем приятно; расстаться с ним было бы тяжело.

— Я теперь понимаю, — сказала леди Годольфин с сердцем, — ты придерживаешься суеверия, что если оставишь Эшлидьят и переедешь в Прихоть, то тебя постигнет какое-нибудь ужасное несчастье. Сэр Джордж, я думала, что мы живем в девятнадцатом столетии.

Румянец вспыхнул на лице сэра Джорджа Годольфина. Для него было невыносимо, что его подозревают в суеверии.

— Эшлидьят наш домашний кров, — сказал он, — а когда человек имеет свой домашний кров, он любит жить и умереть в нем.

— Ты не можешь считать Эшлидьят таким приятным местом жительства, как Прихоть. Мы должны переехать, сэр Джордж, я непременно этого желаю. Пусть Томас и его сестры переедут в Эшлидьят.

— Они не захотят переехать.

— Не захотят! Им не хотелось же оставлять его.

— Я уверен, что Томас не захочет поселиться, как хозяин, в Эшлидьяте, пока я жив. Притом нас осудят, зачем мы держим два хозяйства за городом и оставляем дом возле банка пустым. К нам могут потерять доверие, если увидят, как мы мотаем деньги.

— Неужели! Что же они подумают об затратах, сделанных для Прихоти? — с насмешкой спросила миледи.

— Они знают, что Прихоть выстроена на твои деньги, а не на мои.

— Если Томас переедет с сестрами в Эшлидьят, ты можешь отдать внаем дом возле банка.

— Держать хозяйство в Эшлидьяте будет гораздо дороже, чем в доме возле банка. Говорю тебе, что публика может потерять к нам доверие. Кроме того, никто, кроме компаньонов, не может жить в банке.

— Ты опровергаешь все мои предположения, — сказала леди Годольфин самым нежным и сладким, но наименее правдивым тоном, — но я тебя предостерегаю, сэр Джордж, что я привлеку тебя на мою сторону, прежде чем обои высохнут на стенах Прихоти. Если Томас не может или не хочет жить в Эшлидьяте, ты должен отдать его внаем.

Слова леди Годольфин сбылись. Сэр Джордж переехал в Прихоть, а Эшлидьят отдали внаем. Томас Годольфин не захотел бы сделаться хозяином в Эшлидьяте при жизни отца, даже если бы сэр Джордж наполнил комнаты золотом, чтобы подкупить его. Мать успела внушить ему эшлидьятское суеверие — которого она была рабой — а Томас, хотя не совсем поддавался ему, но не хотел пренебрегать им.

Эшлидьят нанял мистер Верралл, какой-то джентльмен из Лондона. Прайорс-Эш ничего о нем не знал, кроме того, что он любил охоту и, по-видимому, был человек богатый. Жена его была хорошенькая, привлекательная женщина, а ее сестра, мисс Пэйн — красавица; жили они открыто и скоро вошли в моду у соседей.

Но с того дня, когда сэр Джордж Годольфин решился переехать в Прихоть, призрак постоянно являлся в эшлидьятской Мрачной Долине.

[1] Звание, дающее право на титул «сэр». — Прим. пер.

Глава 3. Мрачная долина при лунном сиянии

Глава III

МРАЧНАЯ ДОЛИНА ПРИ ЛУННОМ СИЯНИИ

Лучи заходящего солнца струились в столовую леди Годольфин, комнату прекрасного размера, не скучную и мрачную, какими обычно бывают столовые, а светлую и веселую.

Сэр Джордж Годольфин со своей старой красотой сидел на одном конце стола; леди Годольфин, также прекрасная собою в своем роде, сидела напротив него. На ней было белое платье; оно придает моложавость, и волосы ее падали локонами. По правую ее руку сидел Томас Годольфин, всегда вежливый и спокойный, по левую Бесси, которую вы уже видели. По правую руку сэра Джорджа сидела Мария Гастингз, необыкновенно привлекательная в своей спокойной миловидности, в белом кисейном платье, с белыми лентами. По левую сидела его старшая дочь Джанет. Спокойная в обращении, с чертами некрасивыми, как у Томаса, она имела чудные глаза, не столько по красоте, сколько по необыкновенной способности видеть все. Это были глаза большие, задумчивые, темно-серые. Смотря на вас, они видели не вас, а то, что у вас внутри — вашу душу, ваши мысли, по крайней мере, таково было впечатление, которое они производили.

Она была одета одинаково с Бесси, в сером шелковом платье. Сесилия, прелестная девушка, с голубыми лентами в волосах, сидела между Джанет и Томасом. Джордж сидел между своей сестрой Бесси и Марией Гастингз. Томас был одет так, как утром; Джордж переменил свой охотничий костюм на обеденный фрак.

Леди Годольфин говорила о своей поездке в Шотландию. По болезни сэра Джорджа эта поездка, назначенная на август, была отложена.

— Я написала, что мы будем во вторник, — сказала леди Годольфин.

— Будет ли папá в состоянии сделать эту поездку за один день? — спросила Бесси.

— Он говорит, что у него достанет сил, — ответила леди Годольфин. — Но я никак не могу подвергать его какому бы то ни было риску, поэтому мы переночуем в пути. Джанет, поверите ли вы, что у меня с мистером Гастингзом была сегодня война?

Джанет повернула на леди Годольфин свои странные глаза.

— Неужели?

— Я считаю мистера Гастингза самым безрассудным, непостоянным человеком, какого когда-либо случалось мне встречать, — жаловалась леди Годольфин. — Но эти пасторы всегда так упрямы, когда заберут себе в голову что-нибудь! Когда Мария была приглашена ехать с нами в августе, ни мистер Гастингз, ни жена его не сделали ни малейшего возражения, накупили ей разных разностей для этой поездки и новых платьев, и шляпку, и манто — не так ли, Мария?

Мария улыбнулась.

— Да, леди Годольфин.

— Люди, никогда не бывавшие в Шотландии, думают, что тамошняя температура может сравниться с северным полюсом, и Марии для августа купили теплое манто! Я заезжала сегодня в пасторат с Марией сказать, что мы едем на будущей неделе, а мистер Гастингз вздумал не соглашаться на ее отъезд. «Слишком поздно», — говорит. Я отвечала ему, что мы не замерзнем, что мы вернемся прежде наступления холодов.

Мария приподняла свое кроткое личико с серьезным выражением.

— Папá думал не о холоде, леди Годольфин, он знает, что я не боюсь холода. Но когда приближается зима, дома и в деревне всегда бывает много дела. А зима будет тяжела для бедных после этих болезней.

— Все болезни прошли, — воскликнула леди Годольфин таким резким тоном, что он невольно возбуждал подозрение: не боится ли она болезни у себя.

— Почти, — согласилась мисс Годольфин.— Никаких новых случаев не было после...

— Джанет, если вы будете говорить у меня за столом о «новых случаях», я уйду, — перебила леди Годольфин в волнении. — Неужели, позвольте спросить, горячка составляет приятный предмет разговора?

— Я не забыла ваших опасений, — ответила Джанет Годольфин. — Однако, я полагаю, что теперь, когда болезнь проходит, то прошло также и ваше нежелание говорить о ней.

— А как кончилось ваше состязание с мистером Гастингзом? — вмешалась Бесси, чтобы переменить разговор. — Мария едет?

— Разумеется, — ответила леди Годольфин, засмеявшись и возвратив свою веселость. — Когда я желаю чего-нибудь, я обычно добиваюсь исполнения моего желания. Я не хотела уйти из его комнаты, пока он не согласится, а у него на столе лежала проповедь и, без сомнения, он желал, чтобы я провалилась сквозь землю. Он думал, что Мария уже довольно долго гостила у нас и, верно, надоела сэру Джорджу. Я отвечала ему, что это не его дело и что надоела Мария сэру Джорджу или кому бы то ни было, а я увезу ее в Шотландию. Он согласился.

Мария робко взглянула на сэра Джорджа. Он увидел этот взгляд.

— Нет, вы еще не надоели нам, мисс Гастингз, — сказал он, как Марии показалось, больше с любезностью, чем с жаром.

Но воображение Марии иногда заходило слишком далеко.

— Марии было бы неприятно, — продолжала леди Годольфин, — Не правда ли, моя милая?

— Да, — ответила она, и личико ее вспыхнуло.

— И так скучно для Шарлотты Пэйн. Я именно сказала ей, когда приглашала ее, что Мария Гастингз поедет с нами.

— Разве Шарлотта Пэйн едет с вами? — спросила Бесси Годольфин со своей обыкновенной живостью. — Это для чего?

— Я пригласила ее, — ответила леди Годольфин с жестким выражением на своем румяном лице.

Это выражение всегда показывалось на лице ее, когда о ее желаниях или поступках делали замечание. Сэр Джордж слегка наклонил голову к жене:

— Милая моя, мне кажется, что Шарлотта Пэйн сама напросилась. Она очень искусно вызывала приглашение, и ты попала в западню.

— В западню! Она делает нам честь и удовольствие, соглашаясь ехать с нами. Что ты хочешь сказать, сэр Джордж?

— Пусть будет так, — ответил сэр Джордж. — Шарлотта Пэйн, действительно, очаровательная девушка, хотя напрашивается на приглашение. Джордж, веди искуснее твою игру.

— Какую игру?

— Поглядите-ка на повесу Джорджа, на его сознательное тщеславие! — обратился сэр Джордж ко всем вообще. — Он знает, кто составляет здесь привлекательность для Шарлотты Пэйн.

— Достойна ли Шарлотта Пэйн, чтобы Джордж Годольфин занимался ею? — спокойно сказала Джанет.

— Слухи носятся, что у нее тридцать тысяч прелестей, — сказал сэр Джордж.

— На месте Джорджа, я не женилась бы на деньгах, — с негодованием вскричала Сесилия. — Притом, папá, я не вижу, чтобы Шарлотта Пэйн была такая красавица. Мне не нравится род ее красоты.

— Сесилия, знала ли ты когда-нибудь хорошенькую девушку, которой понравился бы род красоты другой? — спросил Джордж.

— Какой вздор! Шарлотта Пэйн не может назваться молодой девушкой, Джордж; она одних лет с тобой. Ей минуло двадцать шесть.

— Может быть, — небрежно ответил Джордж Годольфин.

— Хорошо она ездила верхом сегодня, Джордж? — спросил его отец.

— Она всегда ездит хорошо, — ответил Джордж.

— Как жаль, что я не пригласила ее обедать! — сказала леди Годольфин.

— И мне также жаль, — согласился сэр Джордж.

Более ничего не было сказано об этом; разговор обратился на другой предмет; но когда дамы ушли и сэр Джордж остался один с своими сыновьями, он сказал:

— Джордж, я не шутил, говоря о Шарлотте Пэйн. Тебе пора жениться.

— Разве мужчина должен думать о женитьбе прежде тридцати лет, сэр?

— Некоторые не думают и до сорока, и до пятидесяти, вот, например, твой брат, Томас, — возразил сэр Джордж. — Но они знают, когда выбрать время.

— И я буду знать, — сказал Джордж с веселой, самоуверенной улыбкой.

— Когда так, я желал бы, чтобы ты выбрал время. Это было бы лучше для тебя.

— Выбрать время для моей женитьбы?

— Ты понимаешь, что я хочу сказать, ты ведь точно имеешь намерение жениться когда-нибудь, Джордж?

— Я думаю. Это непременно должно случиться со всяким человеком, как корь или прививка от оспы, — сказал Джордж. — Вы упомянули о Шарлотте Пэйн: я полагаю, вы не желаете непременно, чтобы мой выбор пал на нее?

— А если бы я желал, исполнил ли бы ты мое желание?

Джордж поднял на отца свои голубые глаза.

— Я никогда не думал жениться на Шарлотте Пэйн.

— Она прехорошенькая девушка, удивительно хорошенькая и, как говорят, у нее большое состояние; ты можешь выбрать хуже, — заметил сэр Джордж.— Если тебе не нравится Шарлотта Пэйн, найди другую, которая тебе понравится, только позаботься, чтобы у нее были деньги.

— Деньги приятны сами по себе, но они не всегда приносят счастье.

— Я никогда не слышал, чтобы они приносили несчастье. Я не могу допустить, чтобы вы оба женились на бедных девушках. Томас выбрал невесту, у которой нет ничего; тебе не следует подражать его примеру. Выбирай умнее.

— Если мы выбираем бедных невест, то мы сами не бедные.

— Мы должны поддерживать кредит перед публикой. Джордж. Наше имя стоит высоко и, надеюсь, всегда будет стоять таким образом. Но я считаю необходимым, чтобы один из вас женился на богатой невесте; я был бы рад, если бы женились так. Помни мои слова, Джордж, и не ожидай моего согласия на несвойственную тебе партию, потому что я его не дам.

— Но если мой выбор падет на девушку, у которой не будет состояния, тогда что? — спросил небрежно смелый Джордж.

Сэр Джордж оттолкнул от себя блюдо орехов так сильно, что они рассыпались по столу. Это доказало его сыновьям, знавшим его хорошо, что вопрос раздосадовал его.

— Твой выбор еще не сделан, Джордж; я говорю тебе, что ты можешь выбирать умно. Если ты этого не сделаешь, если после моего предостережения ты позволишь себе сделать неблагоразумный выбор, значит, ты это сделаешь с умыслом. В таком случае я лишу тебя наследства отчасти, если не совсем.

Что-то хотело сорваться с языка Джорджа, но он удержался и некоторое время продолжалось молчание.

— Томасу позволено было выбирать, — вдруг сказал Джордж.

— Я не предостерегал Томаса, следовательно, он не виноват в неповиновении. Это его выбор напомнил мне, чтобы я предостерег тебя. Будь осторожен.

— Я еще не имею намерения жениться и, я полагаю, вы не лишите меня наследства за то, что я остаюсь холостым, — заключил весело Джордж.

С этими словами он встал и вышел из комнаты, но луна ярко сияла, так что ночь казалась так же светла, как день. Джанет Годольфин стояла на лугу с мисс Гастингз, когда Джордж подошел к ним.

— Любуешься луною, Джанет?

— Да, — ответила она, — я иду к ясеневым деревьям.

— Зачем ты идешь туда? — спросил Джордж.

— Говорят, там опять видна тень, — шепнула Джанет, тревожно осматриваясь вокруг.

Джордж сам это слышал, как нам известно, от Шарлотты Пэйн. Но ему вздумалось посмеяться над словами сестры.

— Кто наговорил тебе этих пустяков? — сказал он.

— Марджери видела вчера.

— Марджери видит иногда вдвойне. Не ходи, Джанет!

Джанет отвечала только тем, что накинула на голову капюшон и ушла. Тут подошла Бесси Годольфин.

— Джанет идет к ясеневым деревьям? Она сама скоро превратится в привидение, если будет верить всем пустякам, какие вообразятся Марджери. Я пойду и скажу ей.

Бесси пошла вслед за сестрой; Джордж обернулся к мисс Гастингз:

— У вас также есть манто, Мария? Завернитесь же в него и пойдем за ними.

Он нежно привлек ее к себе и они поспешили с горы, на которой возвышалась Прихоть, к равнине эшлидьятской. Мрачная Долина лежала направо, и когда они шли по узкой тенистой аллее, ее мрак составлял неприятный контраст с тем светом, из которого они только что вышли. Мария Гастингз прижалась к своему спутнику с невольным трепетом.

— Зачем вы пошли по этой темной аллее, Джордж?

— Это самая прямая дорога. И в темноте и при свете вы в безопасности со мной. Вы приметили шутку сэра Джорджа о Шарлотте Пэйн?

Этот вопрос заставил ее сердце сильно забиться.

— Это была шутка, — проговорила она едва слышно.

— Разумеется, это была шутка. Но он прочел мне нравоучение насчет... насчет...

— Насчет чего? — спросила Мария.

— Насчет того, чтобы я остепенился, — засмеялся Джордж. — Я обещал ему, что я женюсь когда-нибудь. Теперь еще не могу, Мария, — прибавил он серьезным тоном. — Но ему я этого не сказал.

Между тем Джанет Годольфин дошла до ясеней и спокойно шла мимо них к скамейке. Она стояла посреди деревьев, почти под альковом, составляемым ими.

— Боже, как вы испугали меня! Это вы, мисс Годольфин?

Это восклицание вырвалось у Шарлотты Пэйн, сидевшей на скамейке. Мисс Годольфин также испугалась, и ее тон, когда она заговорила, обнаруживал значительную досаду.

— Вы здесь, мисс Пэйн! Уединенное место для молодой девицы сидеть одной по ночам.

— Я пришла посмотреть на этот странный призрак, который здешние жители называют тенью, — сказала мисс Пэйн. — Я видела его вчера вечером.

— Вы видели? — с трепетом спросила Джанет Годольфин, которая имела непреодолимое отвращение к тому, чтобы об этом суеверном призраке говорили посторонние.

— Ну, где же тень? — перебила Бесси Годольфин, подходя. — Я ничего не вижу, а мои глаза так же хороши, как и твои, Джанет, и, надеюсь, лучше глаз Марджери.

— Я не вижу сегодня, — сказала Шарлотта Пэйн. — Еще кто-то идет!

— Разве тень являлась когда ее поджидали? — закричала Джанет Бесси. — Она всегда являлась неожиданно.

— Как явилась мне вчера, — сказала Шарлотта Пэйн. — Это была престранная тень, но смешно предполагать ее сверх естественной. Я прошу у вас прощения, если оскорбляю ваши предрассудки, мисс Годольфин.

— Дитя, зачем вы пришли? — закричала Джанет Марии.

— Я не знала, что вы этого не желаете.

— Не в этом дело! Но вы почти ребенок, и вам не следует смотреть на эти вещи.

Однако, ничего не виднелось. Все стояли угрюмо и пристально смотрели. Мрачная долина расстилалась перед ними, везде было светло от лунного сияния. Ни малейшей тени не виднелось нигде. Шарлотта Пэйн подошла к Джорджу Годольфину.

— Вы мне сказали сегодня утром, что я причудлива, когда я говорила, что Мрачная долина напоминает мне кладбище, — шепнула она ему. — Посмотрите, разве эти низенькие кусты не похожи на могилы?

— Но мы знаем, что это кусты, — возразил Джордж.

— Это не аргумент. Я говорю, что они похожи. Если бы вы привели сюда постороннего человека при лунном сиянии и спросили его, что это такое, он сказал бы: кладбище.

— Так было всегда! — шептала Джанет Годольфин. — Тень сначала является причудливо, одну ночь видна, другую нет; это показывает, что несчастье еще не наступило, что оно еще приближается. Вы уверены, что видели эту тень, мисс Пэйн?

— Я совершенно уверена, что видела тень странной формы; но я также уверена, что это можно объяснить естественными причинами. Может быть, какая-нибудь волшебница, — прибавила она небрежно, — забавляется игрою в волшебный фонарь при лунном сиянии...

— И стоит на воздухе, — саркастически возразила мисс Годольфин.

— Ты убедилась, Джанет? — спросил Джордж.

— В чем?

Он указал на долину.

— Что здесь ничего необыкновенного не видно. Я пришлю сюда Марджери.

— Я убеждена в одном — что здесь становится необыкновенно сыро, — сказала практическая Бесси. — Я еще никогда не стояла под этими ясенями по вечерам, будь атмосфера холодна и ясна, без того чтобы не чувствовать сырости. Я желала бы знать не от ясеней ли происходит сырость? Мария, ректор не поблагодарит нас за то, что мы привели вас сюда.

— Разве мисс Гастингз подвержена так простуде? — спросила Шарлотта Пэйн.

— Не более других, — ответила Мария.

— Я полагаю, это ее детская деликатная наружность заставляет нас думать таким образом, — сказала Бесси. — Пойдемте. Если леди Годольфин увидит нас здесь, она ужасно рассердится; она говорит, что горячка делается от сырости.

Все двинулись. Дорога их лежала направо, Шарлотты Пэйн — налево.

— Я завидую вам, — сказала она, прощаясь с ними. — Вас четверо, вы можете безбоязненно встретиться на дороге с волшебницами, с призраками, с горячкою — с чем бы то ни было, а я должна встретиться с ними одна.

— Вряд ли, — ответил Джордж Годольфин, подавая ей руку и отправляясь с нею к Эшлидьяту.

Мисс Годольфин вернулась в дом, а Мария Гастингз осталась на террасе и любовалась прекрасной ночью. Эта тихая сцена не согласовалась с ее сердцем, в котором бушевала ревность. «Зачем Шарлотта Пэйн, — спросила она себя, — становится между ними со своею красотой?..»

Кто-то торопливо шел к ней через зеленый луг — и ревность замерла от любви.

— Вы ждали меня, — шепнул Джордж Годольфин. — Мы встретили Верралла, и я передал ему Шарлотту Пэйн. Мария, как бьется ваше сердце!

— Я испугалась, когда вы бежали так быстро; я не думала, что это вы, — уклончиво отвечала она. — Пустите меня!

— Милая моя, не сердитесь на меня; я никак не мог... Вы знаете, с кем я предпочел бы идти.

Он говорил шепотом и нежно смотрел ей в лицо, прекрасное и кроткое, при лунном сиянии и страстно прижимал ее к себе. И Мария, поддаваясь его нежности и чувствуя его поцелуи на губах своих, забыла ревность, возбужденную в ней Шарлоттой Пэйн.

Глава 4. Пасторат

Глава IV

ПАСТОРАТ

На восточном конце Прайорс-Эша находились церковь и пасторат, в котором жил Исаак Гастингз. Дом, отделенный от большой дороги высоким забором, был выстроен, как церковь, из серого камня. Дом был удобен, но комнаты, кроме одной, малы. Эта одна комната недавно была пристроена к дому; она была длинна, довольно узка с тремя окнами, выходившими на луг. В этой комнате приятно было сидеть летом, когда трава была зеленая и цветы своим запахом и яркими красками радовали глаза, птицы пели, а пчелы и бабочки порхали.

День был не совсем приятен. Небо имело сероватый оттенок, ветер шумел со зловещим звуком, предвещая наступление зимы, а луг был покрыт желтыми листьями. Мистрисс Гастингз, женщина благородной наружности, среднего роста, белая и свежая, стояла у одного из окон и смотрела, как деревья сгибались от ветра, как падали листья. Она замечательно поддавалась окружавшему ее влиянию; время года и погода сильно действовали на нее; не будь она жена пастора и, следовательно, принуждена принимать практическую долю в обязанностях жизни, она могла бы сделаться очень болезненной.

Сильный порыв ветра сбросил листья на тропинку; мистрисс Гастингз слегка задрожала.

— Как я не люблю это время года! — воскликнула она. — Я желала бы, чтобы осени совсем не было.

— Я люблю осень, хотя она предвещает зиму.

Это сказал Гастингз, ходивший по ковру и обдумывавший завтрашнюю проповедь. Природа не сотворила Гастингза проповедником; проповеди составляли мучение его жизни. Он был превосходный человек, деятельный пастор в приходе, джентльмен, ученый, обладавший практическим здравым смыслом, но не проповедник. Иногда он писал свои проповеди, иногда пробовал говорить без тетради, но они никогда ему не удавались. Он был ниже среднего роста, с резкими орлиными чертами; в черных волосах уже проглядывала седина.

— Зиму я люблю, — ответила мистрисс Гастингз, — люблю снежный и морозный день, когда сосульки висят с деревьев, не ворчу и на хороший проливной дождь. Но когда листья меняют цвет и падают с деревьев, а осень затягивает свою грустную песнь — вот чего я не люблю. Это слишком ясно говорит о том упадке, который ждет нас всех.

— Я рад, что ветер переменился, — заметил ректор, — мы простимся с горячкой. Пока продолжалась теплая погода, я все боялся, чтобы горячка не появилась с новой силой. Желал бы я знать...

Гастингз остановился и задумался. Жена спросила его, что желал бы он знать?

— Я думал о сэре Джордже Годольфине, — продолжал он, — одна мысль ведет к другой. Начнешь с завялых листьев и закончишь метафизикой.

— Что ты говоришь, Исаак? — с удивлением спросила его жена.

Улыбка пробежала по тонким губам Гастингза.

— Ты говорила о сухих листьях, это заставило меня подумать о горячке; а горячка напомнила дурной дренаж, а дренаж заставил вспомнить уверения сэра Джорджа Годольфина, что если он доживет до следующего года, то это будет исправлено, хотя бы даже за его счет. Потом явилось соображение: останется ли жив сэр Джордж, а потом не заставит ли миледи перемена погоды отказаться от поездки и, наконец, мысли мои перешли к Марии. Холодная Шотландия, если эти ветры продолжатся, не может быть полезна для сэра Джорджа.

— Леди Годольфин непременно решилась ехать. Она не откажется от поездки.

— Она едет в Шотландию оттого, что боится горячки, а то она не поехала бы так поздно осенью.

— Я знаю, что она очень боялась горячки.

— Боялась до сумасбродства. Некоторые натуры не могут преодолеть этого страха и, кажется, леди Годольфин принадлежит к числу таких натур. Ей не хотелось бросить сэра Джорджа с его опасной болезнью и возбудить об этом толки в Прайорс-Эше; но я уверен, что ей очень хотелось бежать отсюда. Но теперь, когда погода переменилась, когда горячка прекращается, может быть, она переменит намерение и останется дома. Я надеюсь на это.

— Почему? — спросила мистрисс Гастингз.

— Мне не хотелось бы, чтобы Мария ехала в Шотландию.

— Ты сказал это вчера, Исаак, и отвечал мне уклончиво, когда я спрашивала о причине. Почему ты этого не желаешь?

Гастингз нахмурил брови.

— Это легче чувствовать, чем сказать.

— Когда приглашение сделано было летом, ты дал согласие с удовольствием.

— Да; и если бы она поехала тогда, я был бы не против этой поездки; но теперь мне очень не хочется, чтобы Мария ехала в Шотландию. Если ты спросишь меня, по какой причине — я объяснить не смогу. Вот почему я не совсем отказал леди Годольфин; она так уговаривала меня, а я не мог сослаться ни на какую достаточную причину для моего отказа.

— Я не вижу почему тебе не соглашаться! — воскликнула мистрисс Гастингз. — Эта поездка приятная для Марии во всех отношениях.

— Я это чувствую; однако какое-то внутреннее чувство заставляет меня желать удержать Марию дома.

— Стало быть, мне надо смеяться над тобою, Исаак. Ты, иногда обвиняешь нас, женщин, в том, что мы поступаем беспричинно. Надеюсь, что ты не лишишь Марию этого удовольствия.

Без сомнения, эти слова, сказанные без малейшего оттенка строгости или насмешливости, заставили ректора отложить свое возражение. С этого времени он не упоминал об отказе. Ни один человек на свете не был менее подвержен причудам и фантазиям, чем Исаак Гастингз. Его поступки и мысли были всегда основаны на здравом смысле; он был человек вполне практичный; в его характере не было ни малейшего идеализма.

В эту минуту в дверь послышался стук. Мистрисс Гастингз удивилась, кто это может быть? Образ жизни в пасторате был известен в Прайорс-Эше и по субботам никто не имел обыкновения делать визиты. Мистрисс Гастингз деятельно занималась хозяйством и детьми, и в последний день в неделе была всегда очень занята.

— Это Мария! — воскликнула мистрисс Гастингз, отворяя дверь. — Милая моя, как рано ты вернулась! Я не ожидала тебя до полудня.

Мария Гастингз вошла. На ней было серое кашемировое манто, мягкое и тонкое, хорошенькое утреннее платье и соломенная шляпка с белыми лентами. Здоровый румянец блистал на ее нежном личике, а глаза светились внутренним счастьем. Мария Гастингз была очень привлекательна, очень мила.

— Я была вынуждена прийти утром, мамá, — сказала она после первых приветствий. — Некоторые мои вещи, которые я желаю взять с собою, еще здесь; мне надо их собрать и отослать к леди Годольфин. Мы едем в понедельник утром; все надо уложить сегодня.

— Можно подумать, что ты уезжаешь на год, Мария! — воскликнул Гастингз. — Сколько уже твоих чемоданов у леди Годольфин?

— Только два, папá, — ответила она, смеясь и удивляясь, почему отец говорит с колкостью. — Я пришла за безделушками, за книгами и разными разностями, а не за платьями.

— Твой отец думает, что леди Годольфин, может быть, не поедет, так как погода испортилась, — сказала мистрисс Гастингз.

— Она поедет, — возразила Мария, — Разве вы не знаете, что распоряжения уже сделаны в Беруикшире? Слуги уже уехали сегодня.

— Знатные дамы часто меняют намерения, — циничным тоном заметил Гастингз.

Мария покачала головой. Она развязала ленты шляпки и расстегивала манто.

— Сэр Джордж, — продолжала Мария, — спросил ее сегодня за утренним чаем: не поздно ли ехать в Шотландию. Что вы думаете, отвечала она, что если ничто другое не влекло бы ее в Шотландию, то эти нелепые слухи о призраке, заставили бы уехать отсюда.

— Что это, Мария? — спросил ее отец резким недовольным тоном.

— Слухи носятся, папá, что тень явилась в Эшлидьяте. Ее видели в среду. В четверг вечером мы ходили к ясеневым деревьям...

— И ты ходила? — перебил ректор.

— Ходила, папá, — ответила Мария робко, потому что в голосе его слышалось неудовольствие. — Я, мисс Годольфин и Бесси. Мы были не одни: Джордж Годольфин был с нами.

— Что же вы видели? — вмешалась мистрисс Гастингз.

— Мамá, мы не видели ничего. Мрачная Долина спокойно расстилалась при лунном сиянии.

— Я никак не считал тебя способною повторять такие глупости, — сурово закричал Гастингз на дочь. — Христианских ли родителей ты дочь? Получила ли ты образование?

Мария потупила глаза и румянец на щеках ее сгустился.

— Чтобы моя дочь признавалась в том, что она бегала смотреть призрак! — продолжал пастор с большей колкостью, чем оправдывали обстоятельства.

Мистер Гастингз ненавидел суеверие.

— Уж не следствие ли это вашего воспитания, сударыня? — сердито обратился он к жене.

— Я ходила не из любопытства, а потому, что ходили другие, — оправдывалась бедная Мария в замешательстве, сознавая, что прогулка при лунном сиянии с Джорджем Годольфином была более побудительною причиною к этой экспедиции, чем призрак. — Мисс Пэйн видела его в среду и Марджери тоже...

— Перестанешь ли ты? — перебил ректор. — Видели! Если они это говорят, то, верно, с умыслом хотят сказать неправду. А ты повторяешь их слова! Что подумает о тебе сэр Джордж?

— Я при нем упоминать об этом не стану, папá, да и при леди Годольфин также.

— Да и при мне. Это невозможно, — прибавил Гастингз, встав перед дочерью и сурово устремив на нее глаза, — чтобы ты верила этому.

— Не думаю, папá, — ответила Мария со своей строгой правдивостью.

Отец и мать приучили ее к правдивости и она не хотела уклоняться от истины даже для того, чтобы избегнуть неудовольствия.

— Мне кажется, что мое чувство — любопытство, а не вера.

— Любопытство показывает веру, — сурово возразил ректор. — Если бы ко мне пришел человек и сказал: «в саду прохаживается слон», и я пошел бы посмотреть: разве это не доказало бы, что я ему верю?

Мария не знала логики, а то она ответила бы: «Нет, вы могли пойти для того, чтоб доказать ему, что он ошибается».

— Право, мне кажется, папá, что я не верю, — повторила она, и щеки ее все более пылали, — если я когда-нибудь увижу эту тень, ну, тогда...

— Молчи! — закричал ректор, не позволяя ей продолжать. — А то, пожалуй, мне покажется, будто я говорю с этой глупой мечтательницей, Джанет Годольфин. Не она ли настроила тебя на этот тон?

Мария покачала головой. В ее сердце таилось сознание, что если кто-нибудь ее настроил на «тон», то человек гораздо драгоценнее ее сердцу, чем Джанет Годольфин. В четверг вечером, когда она ходила с Джорджем Годольфином, она уверилась по нескольким его словам, что он верит этому призраку. Не разделять его мнение было свыше ее сил. Гастингз, по-видимому, ждал ответа.

— Джанет Годольфин никому не навязывает своих суеверных фантазий, папá. А если бы она хотела навязать их мне, я не послушала бы ее.

— Совсем изгони этот предмет из твоих мыслей, Мария, — приказал ректор. — Если мужчина и женщина будут исполнять свои обязанности в жизни, то для них найдется довольно существенных занятий, им некогда будет терять время на призраки. Помни это.

— Буду помнить, папá, — ответила она почтительно, сама не зная, заслужила она это нравоучение или нет; но, обрадовавшись, что оно закончилось, спросила: — Мама, где Грейс?

— В кабинете. Можешь пойти к ней. Вот Дэвид! — воскликнула мистрисс Гастингз, когда Мария вышла из комнаты.

Низенький, толстый человек появился в саду. Если вы не забыли первую главу, вы, может быть, вспомните, что Бесси Годольфин говорила об одном человеке, который выразил свое удовольствие, что отец ее выехал после болезни. Она назвала его «старик Джекил». Он жил в коттедже в предместье Прайорс-Эша. В молодости он был садовником, но ревматизм и старость не позволяли ему работать теперь. Около его коттеджа был сад и огород. Там росли овощи, фрукты и продавались цветы. Были также пчелиные улья. Старик Джекил (в Прайорс-Эше иначе его не называли) не имел жены; она умерла, но его два сына жили с ним и занимали его должность. Не могу сказать вам, сколько садов в Прайорс-Эше и его окрестностях эти два человека содержали в порядке. Много семейств, не желая держать постоянного садовника, а может быть, и не имея на это средств, поручали свои сады Джекилам и платили за это ежегодно условленную сумму. План этот удавался хорошо. Сады содержались в порядке. Джекилы имели хороший доход, и хозяева, и садовники оставались довольны. Их звали Джонатан и Дэвид, и по характеру, и по наружности они совсем не походили друг на друга. Каждый имел свои достоинства, Джонатан был шести футов роста, кроткого характера, услужлив, разговорчив и никогда никому не противоречил. Мистрисс Гастингз уверяла, что если бы она сказала ему: «Знаете, Джонатан, ведь солнце не светило никогда», он ответил бы: «И мне так кажется, сударыня».

Дэвид имел телосложение голландца, был молчалив, угрюм, упорно держался своего мнения, особенно когда оно касалось его занятия.

Ректор Гастингз тоже нанимал этих садовников. Они обычно ходили из одного сада в другой, как им вздумается: то один брат, то другой, то один из двух работников, которых они нанимали. Каждый сад, порученный им, они держали в совершенном порядке, так что, когда и как приходили они, никто не обращал внимания. Мистрисс Гастингз увидела Дэвида в саду.

— Я велю ему смести эти гадкие листья с тропинки! — воскликнула она, отворяя окно. — Дэвид!

Дэвид обернулся и видя, что его спрашивают, пошел, медленно обращая внимание на грядки, мимо которых проходил, и, останавливаясь, собрать увядшие цветы, оскорблявшие его зрение. Он поклонился, когда подошел к окну, но суровое лицо его нисколько не разгладилось. Лицо его было не безобразно, хотя слишком плоско и широко; цвет лица был белый, а глаза голубые.

— Дэвид, посмотрите, как нападали листья, как они валяются на земле!

Дэвид обернулся, вместо ответа, но не сказал ни слова.

— Надо их смести, — продолжала мистрисс Гастингз.

— Нет, — ответил Дэвид, — этого совсем не нужно.

— Но, Дэвид, вы знаете, как я не люблю увядшие листья, — возразила мистрисс Гастингз тоном более умоляющим, чем повелительным.

Повелевать Дэвидом не удавалось.

— Нельзя же их не видеть, — настаивал Дэвид, — листья вянут и падают — это уж так следует. Если эти смести, завтра нападают другие. Не могу же я бросить грядки и заниматься листьями, когда это ничему не послужит.

— Дэвид, я не думаю, чтобы кто-нибудь мог быть так упрям, как вы, — сказала мистрисс Гастингз, смеясь, несмотря на свою досаду.

— Я знаю свое дело, — ответил Дэвид. — Если бы я исполнял прихоти всех госпож, как справился бы я с своим делом? Поглядите-ка на Джонатана: он угождает всем и никогда не успевает закончить дело.

— Неужели вы оставите эти листья здесь на всю осень? — воскликнула мистрисс Гастингз. — Они скоро будут нам до коленей.

— Может быть, и будут, — спокойно ответил Дэвид. — Я после их смету; но пока продолжается этот ветер, я мести не стану.

— Он долго будет продолжаться, Дэвид? — спросил ректор, подходя к жене и внутренне смеясь над ее неудачей.

Дэвид, по обыкновению, кивнул головой. Иногда он позволял себе сказать «сэр» Гастингзу — честь, исключительно воздаваемую его пасторскому званию.

— Нет, не долго. У нас скоро опять будет теплая погода.

— Вы думаете? — воскликнул ректор тоном досады.

Опытность научила его, что Дэвид был истинным оракулом относительно погоды.

— Я в этом уверен, — ответил Дэвид. — И барометр поднимается.

— А вы часто говорили мне, что вы не верите барометру, — заметил Гастингз.

— Я томно не верю, если другие признаки не подтверждают, — сказал Дэвид. — Самый лучший барометр — это ревматизм нашего старика-отца. Прошлую ночь был сильный мороз.

— Знаю, — ответил Гастингз. — Несколько бы ночей таких и горячка исчезнет.

— Немного будет таких ночей, — сказал Дэвид. — Горячка опять начинается.

— Как! — воскликнул Гастингз. — Горячка опять начинается?

— Начинается, — ответил Дэвид.

Это известие как громом поразило пастора. Он думал, что опасность прошла.

— Вы это точно знаете, Дэвид? — спросил он после молчания.

— Так мне сказали, — флегматично ответил Дэвид. — Я встретил сейчас Кокса; он сказал, что горячка объявилась в новом месте.

— Вы знаете где? — спросил Гастингз.

— Кажется, он говорил, только я не упомню. Если бы я останавливался слушать разговоры о горячках и тому подобном, как бы я справился с моей работой?

Дэвид ушел, может быть, оттого, что и настоящий разговор мешал его работе.

— Если это правда, леди Годольфин непременно уедет, — заметил Гастингз, скорее говоря сам с собою, чем с женою.

Это доказывало, что поездка в Шотландию занимала главное место в его мыслях.

— Пойду и посмотрю, не узнаю ли чего нового, — прибавил он, — может быть, это фальшивая тревога.

Взяв свою шляпу, ректор вышел из дома и тотчас же встретился с мистером Сноу, самым популярным доктором в Прайорс-Эше, быстро проезжавшим в своем гиге. Мистер Гастингз махнул своей шляпой, и грум остановил лошадей.

— Справедливы эти новые слухи о горячке? — спросил он.

— Слишком справедливы, я боюсь, — ответил Сноу. — За мной сейчас прислали...

— Кто занемог.

— Сара-Анна Грэм.

Это имя испугало ректора.

— Сара-Анна Грэм! — повторил он. — Она не вынесет!

Доктор поднял брови, как бы сам считая это сомнительным, и сделал груму знак ехать дальше.

— Скажите леди Саре, что я зайду к ней сегодня, — закричал Гастингз, когда гиг быстро покатился вперед. «Я должен спросить Марию, слышала ли она об этом», — продолжал он сам с собою, возвращаясь в пасторат.

Мария Гастингз прошла в кабинет. Называть комнату «кабинетом» в доме пастора тотчас внушило бы мысль, что эта комната посвящена исключительно хозяину, его проповедям и другим пасторским занятиям. Мистер Гастингз, напротив, бывал в этой комнате не более как и во всех других. Там играли, учились и готовили уроки его дети, мальчики и девочки; тут мистрисс Гастингз садилась с своим шитьем, если оно было слишком грубо для глаз посетителей.

Грейс, старшая дочь, была, двадцати лет, одним годом старше Марии. Она имела большое сходство с отцом, и так же, как он, была более практичного, чем мечтательного характера. Она была очень полезна в доме и избавляла мистрис Гастингз от больших хлопот. В это утро все дети, пятеро, кроме Марии, были дома. В этот день был какой-то праздник и мальчики не учились. После Марии шел Исаак, только он был тремя годами моложе ее; один ребенок, что родился между ними, умер; потом Реджинальд, там Гарри и, наконец, девочка Роза. Они должны были готовить уроки — так думали мистер и мистрисс Гастингз, но вместо того они собрались около Грейс, которая сидела на скамеечке и угадывали какую-то новую загадку из новой книги. Они бросились к Марии, когда она вошла, и начали танцевать около нее.

Мария тоже танцевала и расцеловала их всех. Отчего на сердце у нее было так радостно? От постоянного присутствия в нем Джорджа Годольфина.

— Ты пришла домой совсем, Мария?

— Мы едем в Шотландию в понедельник, — ответила она с веселым смехом, — я пришла сюда за моими вещами.

— Хорошо быть на твоем месте, Мария! — воскликнула Грейс с чувством, похожим на зависть. — Тебе достаются все удовольствия, а я должна оставаться дома и трудиться. Это несправедливо.

— Милая Грейси, потом придет твоя очередь. Я не просила леди Годольфин приглашать меня вместо тебя. Я никак не думала, что она пригласит меня, так как я моложе.

— Но она пригласила же, — заворчала Грейс.

— Ты не поедешь в Шотландию, Мария, — вмешался Исаак.

— Кто это говорит? — вскричала Мария и сердце ее замерло.

— Мамá сказала вчера, что, кажется, папá не хочет отпускать тебя.

— Я сейчас была с папá и мамá, — ответила Мария. — Они знают, что я пришла за своими вещами.

— Мария, кто едет?

— Сэр Джордж, миледи, я и Шарлотта Пэйн.

— Мария, я желала бы знать, зачем едет Шарлотта Пэйн? — вскричала Грейс.

Мария засмеялась.

— Грейс, ты похожа на Бесси Годольфин. Она задала этот же вопрос, а миледи отвечала: «Затем, что мне вздумалось пригласить ее». Я могу только повторить тебе ту же причину.

— Джордж Годольфин едет?

— Нет.

— Неужели он не едет? — воскликнул Реджинальд, — Рассказывай другим.

— Он не едет с нами, — ответила Мария, — или, по крайней мере, я этого не знаю.

— Чем поручишься, что Джордж Годольфин не будет в Шотландии через неделю после вас.

— Ничем не поручусь, — сказала Мария, в глубине сердца надеявшаяся, что Джордж будет там.

— Уж останется он, когда уедет Шарлотта Пэйн! — продолжал Реджинальд. — Вчера я заходил к кондитору, когда туда вошли мистер Джордж и мисс Шарлотта. Я слышал кое-что.

— Что ты слышал? — проговорила Мария.

Она не могла удержаться от этого вопроса, так же как не могла удержать сильного биения сердца при словах брата.

— Я не все слышал, — сказал Реджинальд. — Кажется, они говорили о Шотландии и что они будут делать там. Тут подъехал экипаж мистрисс Верралл, и Джордж посадил в него Шарлотту. — Уж какой волокита этот Джордж Годольфин!

Грейс Гастингз обратила свои зоркие, черные глаза на Марию.

— Не позволяй ему волочиться за тобою, — сказала она выразительно. — Тебе он нравится, а мне нет. Я никогда не считала Джорджа Годольфина хорошим человеком.

— Уж какая это Грейс! — воскликнул Исаак. — Один ей нравится, другой не нравится, и все без причины, просто так. А я нахожу, что Джордж Годольфин премилый малый. Шарлотта Пэйн здесь новое лицо и красавица, почему же ему не восхищаться ею?

— Он восхищается слишком многими, — заметила Грейс.

— Пока он не восхищается тобою, ты не имеешь права ворчать, — возразил Исаак задорно.

Грейс швырнула в него свое шитье, потому что все засмеялись над нею.

— Роза, негодная девочка, ты взяла мои карандаши, — воскликнула Мария, нечаянно взглянув на стол, за которым сидела Роза.

— Только два-три карандаша, Мария, — сказала мисс Роза. — Я их не испорчу. Я рисую виллу с двумя башнями и коровами.

— Мне непременно понадобятся мои карандаши! — возразила Мария, собирая их. — Леди Годольфин говорит, что там есть много прекрасных видов. Роза, что это ты наделала? Карандаши обрезала до половины? Ты, верно, чинила их столовым ножом?

— Мальчики не дают мне своих перочинных ножичков, — извинялась девочка.

— Мария, теперь так уже холодно, что тебе следовало бы взять с собою зимнее платье, — сказала Грейс.

— Мария, знаешь ли, вчера в школе у нас был какой шум! — закричал Гарри. — Старик Питерс угрожает выгнать многих.

— Мария, Шарлотта Пэйн возьмет с собою свою лошадь? — спросил Реджинальд.

— Разумеется, — вмешался Исаак, — оседланную и взнузданную поставит ее с собою в вагон напротив сэра Джорджа. Реджи будет довольно смышлен для моря, если он попадет туда; но для суши он не очень смышлен.

— Не меньше твоего, по крайнем мере, — раскричался Реджинальд. — Почему ей не взять свою лошадь?

— Тише, мальчики! — сказала Грейс. — Мария, как часто будешь ты писать к нам?

Таким бессвязным разговором занимались они, когда пришел Гастингз. Он отворил дверь не в самую удобную минуту. Мария, Исаак и Гарри исполняли танец, вероятно, не имеющий названия в танцевальном словаре; Реджинальд стоял на голове; Роза нечаянно стащила скатерть со стола и рассыпала все, что там лежало, а Грейс бранила ее.

— Вы как это называете? — спросил Гастингз, некоторое время смотря на эту сцену. — Учебой?

Все тотчас присмирели и уселись по местам; Реджинальд, весь красный и с растрепанными волосами, Мария с премилым румянцем, Исаак со сдерживаемым смехом. Мистер Гастингз обратился к своей второй дочери.

— Ты слышала, что горячка началась снова?

— Нет, папá, — ответила Мария. — Разве она опять началась?

— Я слышан, что занемогла Сара-Анна Грэм.

— О, папá, — воскликнула Грейс, с горестью всплеснув руками, — вынесет ли она эту болезнь?

Вы видите, что то же сомнение приходило и в голову ректора.

Глава 5. Любовь Томаса Годольфина

Глава V

ЛЮБОВЬ ТОМАСА ГОДОЛЬФИНА

За милю от пастората находилось несколько разбросанных домов и коттеджей. В одном из них жила леди Сара Грэм. Вместе с именем леди Сары Грэм воображение могло представить нам какой-нибудь прекрасный старый замок с парком, слугами и экипажами или, по крайней мере, виллу с двумя башнями и коровами, как выражалась Роза Гастингз.

Жилище Леди Сары Грэм походило более на смиренный коттедж, чем на прекрасный замок; это был отдельный белый дом, маленький, хорошенький, с девятью не очень большими комнатами. Садик перед домом был покрыт цветами до безвкусия, как указывал Дэвид Джекил леди Саре, но леди Сара любила цветы и не хотела расставаться ни с одним.

Дочь и жена офицера, леди Сара, вела жизнь хлопотливую, беспокойную и бедную. Она жила в казармах, следовала за армией за границу, таскалась из одного места в другое и нигде не жила постоянно. Этой жизни нельзя было позавидовать, хотя она достается в удел многим. Она была тогда мистрисс Грэм, и муж ее, капитан, был не очень хорошим мужем: он слишком любил забавляться сам и все заботы взваливал на нее. Она проводила дни, ухаживая за больными детьми и стараясь кое-как свести концы с концами. В одно утро, к своему невыразимому смущению, она превратилась из мистрисс Грэм в леди Сару. Отец ее был дальним родственником пэра, и неожиданно получил этот титул.

Если бы он получил вместе с ним деньги — это было бы гораздо приятнее; но пэрство было бедное, шотландское, имение было небольшое и то в долгах. Леди Сара охотно отказалась бы от чести, доставшейся ей на долю, потому что у нее не было средств жить сообразно своему званию.

У нее было много горя: она лишалась одного ребенка за другим, и, наконец, у нее осталось только две дочери: Сара-Анна и Этель; потом она лишилась мужа, а потом отца. Прайорс-Эш был недалеко от родины ее мужа и она поселилась там из экономии. У нее не было ничего, кроме пенсиона вдовы капитана и процентов с суммы, оставленной ей отцом, если ее доход не превышал пятисот фунтов в год. Она наняла белый коттедж, только что отстроенный, назвала его «Грэмским домом»; замки соседние с Прайорс-Эшем не смеялись над ней, а уважали ее как дочь графа.

У леди Сары было две дочери. К Саре-Анне она имела безграничную привязанность, почти доходившую до обожания. Этель она совсем не любила. По какой причине многие родители любят одних детей и не любят других? Они сами не могут объяснить причины. Это зависит не от детей: часто случается, что менее любимые более заслуживают любви.

Так было и теперь, Сара-Анна Грэм была бледная, болезненная, причудливая и капризная девушка. Этель, с своим нежным личиком и веселым сердцем, была в доме солнечным лучом. Она переносила капризы сестры, холодность матери; она любила их обеих, ухаживала за ними, распевала целый день и была счастлива. Этель была невестой Томаса Годольфина.

В то утро, о котором мы уже упоминали, Сара-Анна проснулась больная. С нетерпением позвала она Этель, спавшую в смежной комнате. Этель крепко спала, но она привыкла вставать по ночам по зову Сары-Анны, накинула блузу и поспешила к ней.

— Я хочу чаю, — начала Сара-Анна, — я больна и мне ужасно хочется пить.

Сара-Анна всегда была болезненного сложения, и слышать, что она чувствует себя нездоровою не было ничего необыкновенного. Этель со своим любезным характером, со своим кротким терпением, выслушала это известие с таким огорчением, как будто никогда не слышала его прежде. Она наклонилась к Саре-Анне и нежно заговорила:

— Где ты чувствуешь боль, душенька, в голове или груди?

— Говорю тебе, что я больна и мне хочется пить, этого, кажется, довольно, — сердито отвечала Сара-Анна. — Ступай и принеси мне чаю.

— Я принесу так скоро, как могу, — успокоительно сказала Этель. — Еще огонь не разведен. Люди не встали. Кажется, только шесть часов.

— Прекрасно! — зарыдала Сара-Анна. — Как будто ты не можешь разбудить служанок и сама не можешь побеспокоиться, чтобы облегчить мои страдания! Тебе хочется опять лечь в постель и спать до восьми часов! Когда я умру, ты пожалеешь, что не была для меня более доброй сестрой. У тебя крепкое здоровье и ты не можешь чувствовать сострадания к тем, у кого его нет.

Это было несправедливо. Этель не имела крепкого здоровья; хотя она не была постоянно больна, как сестра, и она чувствовала гораздо более сострадания, чем заслуживала Сара-Анна.

— Я посмотрю, что я могу сделать, — сказала она кротко, — я скоро принесу тебе чаю.

Этель пошла в свою комнату и наскоро оделась.

«Желала бы я знать, — думала она, — не могу ли я сама развести огонь, не будя служанок? Они так устали вчера! Мамá до ночи заставляла их чистить и убирать. Да, если я найду дров, я разведу огонь».

Она пошла в кухню и развела огонь. Но дрова были сырые; Этель взяла мех и, стоя на коленях, раздувала огонь, когда кто-то вошел в кухню.

— Мисс Этель...

Это была служанка Елисавета. Она услышала шум и встала. Этель объяснила, что ее сестра занемогла и хочет чаю.

— Зачем вы не позвали нас, мисс Этель?

— Вы легли поздно. Елисавета, посмотрите, как я хорошо развела огонь!

— Это дело не барышень, мисс.

— Барышням надо бы надевать перчатки, когда они раздувают огонь, — сказала Этель с веселым смехом, — посмотрите, какие у меня черные руки.

— Что сказал бы мистер Годольфин, если бы увидел вас теперь, мисс Этель?

— Мистер Годольфин сказал бы, что я поступаю хорошо, Елисавета, — возразила Этель с оттенком упрека в голосе, хотя эти слова вызвали румянец на ее щеки.

Когда чай был сварен, Этель отнесла сестре чашку с ломтиком поджаренного хлеба. Сара-Анна выпила чай, но отвернулась с трепетом от хлеба. Она очень дрожала.

— Кто был так глуп, что приготовил мне этот хлеб? Ты должна была знать, что я не буду его есть: я больна.

Этель начала думать, что сестра ее точно очень больна. Лицо ее горело, хотя сама она дрожала; губы были сухи, а отяжелевшие глаза имели неестественный блеск. Этель тихо приложила руки, уже вымытые, ко лбу сестры: он горел. Сара-Анна воскликнула:

— Отними твои руки! Голова моя хочет лопнуть от боли.

Этель невольно подумала о горячке, недавно свирепствовавшей в Прайорс-Эше между бедным классом и начинавшей проходить. Это был род тифа, от которого умерло человек шесть.

— Не хочешь ли, чтобы я намочила тебе лоб водой, Сара-Анна? — ласково спросила Этель, — или принести одеколон?

— Пожалуйста, подожди, когда тебя спросят, и не надоедай мне, — возразила Сара-Анна.

Этель вздохнула, не от капризов сестры — Сара-Анна всегда была капризна при болезни, — но от опасения, возбужденного в ней при виде страдании сестры.

«Кажется, лучше позвать мамá, — думала она, — хотя, если она не увидит ничего необыкновенного, она рассердится на меня».

Этель тихо постучалась в дверь спальной матери. Леди Сара еще спала, но стук разбудил ее.

— Мамá, мне не хотелось бы вас тревожить, но Сара-Анна больна.

— Опять больна! А только на прошлой недели она пролежала в постели три дня. Бедная страдалица! Опять грудь?

— Мамá, она кажется необыкновенно больна, а то я не разбудила бы вас. Я боялась... я думала — вы не рассердитесь, если я скажу?..

— Что скажешь? Не стой, как статуя.

Этель понизила голос.

— Милая мамá, ну что если это горячка?

Леди Сара почувствовала как будто ее сердце пронзил кинжал. Потом она рассердилась на Этель.

— Горячка у Сары-Анны! Как смеешь ты предсказывать это! Горячка, от которой страдал один бедный класс и которая уже прошла, Что ты хочешь этим сказать?

Этель со слезами на глазах сказала, что она надеется, что это кончится простой головной болью, что это ее любовь к Саре-Анне возбудила ее опасение. Леди Сара пошла в комнату больной вместе с Этелью. Ее сиятельство не привыкла соблюдать осторожность и при Саре-Анне заговорила о горячке, вероятно, для того, чтобы обвинить Этель.

Сара-Анна не заразилась этим опасением, она подняла слова Этель на смех. Несколько часов леди Сара не боялась. Она тотчас бы пригласила доктора, но Сара-Анна капризничала и никак не хотела видеть доктора. Ей сделалось хуже и послали за мистером Сноу. Мы видели, как он торопился к ним.

Леди Сара вышла встретить его. Это была худощавая женщина с острым красным носом. На седых волосах ее всегда был простой белый чепчик. Черное платье она не снимала после смерти мужа. Она схватила за руку Сноу.

— Вы должны спасти мою дочь!

— Если Господь поможет мне, — ответил доктор. — Почему вы думаете, что это горячка? Последние шесть недель робкие родители беспрестанно приглашали меня лечить горячку, но потом оказывалось, что никакой горячки не было.

— Это горячка, — возразила леди Сара, — за вами надо было послать несколько часов назад. В этом виновата Этель. Она на рассвете сказала, что это горячка, и моя милая Сара-Анна так рассердилась на это, что запретила мне посылать за доктором. Теперь ей хуже. Пойдемте к ней.

Мистер Сноу с нежностью положил руку на голову Этели, прежде чем пошел за леди Сарой. Весь Прайорс-Эш любил Этель Грэм.

Сара-Анна металась на постели с пылающим лицом, с растрепанными волосами. Одним взглядом доктор удостоверился, что леди Сара не ошиблась.

— Это горячка? — нетерпеливо спросила Сара-Анна, раскрывая свои горячие веки.

— Если это горячка, мы должны ее прогнать, — весело сказал доктор.

— Зачем горячка пристала ко мне? — возразила Сара-Анна с гневом.

— Зачем я в прошлом году упал с лошади и сломал себе руку? — сказал Сноу.— Эти неприятные вещи случаются с нами.

— Сломать руку ничего не значит — люди всегда выздоравливают от этого, — раздражительно отвечала Сара-Анна.

— И вы выздоровеете, если будете спокойны и рассудительны.

— Мне так жарко! Моя голова так тяжела.

Мистер Сноу велел подать рюмку с водой и всыпал туда белый порошок, вынутый из кармана. Сара-Анна выпила лекарство без сопротивления, а доктор несколько откинул одеяло, а потом обратил внимание на комнату. В ней было душно и жарко; солнце ярко светило прямо в эту комнату.

— У вас совсем забита труба у этого камина! — воскликнул он.

— Сара-Анна не позволяет открывать трубы, — сказала леди Сара, — она такая зябкая и боится малейшего сквозного ветра.

Сноу подошел к камину, засучил свой рукав и открыл трубу. На него посыпалась сажа, но он не обратил на это внимания, прямо подошел к умывальнику и вымыл руки.

— Если в другой раз я найду трубу закрытою, я вытащу камни и сделаю такую большую дыру, что небо будет видно, — предупреждаю вас, миледи. Эта комната недостаточно прохладна, — продолжал он. — Нет ли у вас комнаты лучше этой в доме? Если есть, больную надо перенести туда.

— Моя комната прохладная, — тотчас сказала Этель, — солнце никогда в ней не бывает, мистер Сноу.

Только при словах Этели мистер Сноу вспомнил об ее присутствии. Так же бесцеремонно, как он открывал трубу в камине, он схватил Этель за плечи и вытолкал ее из комнаты.

— Ступайте вниз, мисс Этель, и не подходите к этой комнате, пока я не дам вам позволение.

— Я не хочу переходить в комнату Этели, — говорила Сара-Анна с гневом, — она совсем не так хорошо меблирована, как моя. Там только возле кровати лежит крошечный ковер! Я не хочу туда, мистер Сноу.

— Послушайте, мисс Сара-Анна! — твердо сказал доктор. — На мне лежит ответственность вылечить вас от этой болезни, и я буду лечить вас как знаю. А если мне станут противоречить на каждом шагу, леди Сара может пригласить кого ей угодно лечить вас, а я не стану.

— Душечка! — закричала миледи ласково. — Ты перейдешь в комнату не Этели, а в мою: она гораздо больше этой, мистер Сноу.

— Очень хорошо, — сказал доктор. — Чтобы я нашел больную там, когда приеду вечером. А если там на полу ковер, снимите его. Ковры совсем не годятся для спальной.

Леди Сара проводила его.

— Что бы думаете о болезни Сары-Анны? — спросила она.

— Она будет довольно опасна, — ответил он откровенно. — Леди Сара, ей надо обрезать волосы.

— Обрезать волосы! — с изумлением повторила леди Сара. — Это невозможно! У нее такие чудные волосы! Могут ли волосы Этели сравниться с ее волосами?

— Вы слышали какое намерение я принял, леди Сара, — сказал он спокойно.

— Сара-Анна никогда этого не позволит, — сказала она, — а сделать ей наперекор, значит убить ее.

— Она не будет этого знать, — ответил он, — она скоро потеряет сознание.

Сердце леди Сары замерло.

— Вы предполагаете, что она будет опасно больна?

— В таких случаях всегда бывает опасность, леди Сара. Но многие были больны еще опаснее и выздоравливали.

— Если я лишусь ее, я сама умру! А она умрет непременно! Вспомните, мистер Сноу, как она всегда была слаба!

— Иногда слабые лучше выдерживают эпидемические болезни, — ответил он.

— Все будет сделано, как вы желаете, — сказала леди Сара, говоря кротко от сильного страха.

— Очень хорошо. Я должен еще предостеречь вас, чтобы вы не пускали Этель в комнату больной.

— Но Сара-Анна ни к кому так не привыкла при болезни, — возразила леди Сара.

— Милостивая государыня, — горячо заметил ей доктор, — неужели вы хотите подвергнуть Этель опасности заразиться, потворствуя эгоизму Сары-Анны или вашему? Лучше лишиться всех сокровищ на свете, чем Этели?

— Я знаю, как вы всегда были пристрастны к Этели, — с сердцем сказала леди Сара.

— Если бы я не любил ее, я точно так же предостерег бы ее от опасности заразиться. Если вы считаете Этель ни во что, вы должны вспомнить о Томасе Годольфине: для него о ней должно позаботиться.

Леди Сара раскрыла рот, чтобы ответить, но удержалась. Странные слова вертелись у нее на языке, «Если бы Томас Годольфин не был слеп, он выбрал бы Сару-Анну, а не Этель». В ее сердце это был постоянный предмет к досаде, потому что она вполне понимала выгоды союза с Годольфином.

— Этель и в доме может заразиться, — сказала она, — будет она входить в комнату больной или нет. Я не могу окружить ее стеной, так чтобы ни малейшее дуновение зараженной атмосферы не коснулось ее. Я хотела бы это сделать, но не могу.

— Я отослал бы ее из дома, леди Сара. По крайней мере, я запретил бы ей входить к сестре. Я не хочу иметь на руках двух больных вместо одной.

Он садился в гиг, когда увидел Годольфина, быстро подходившего.

— Которая занемогла? — спросил Томас.

— Не Этель, слава Богу! — ответил доктор, — а Сара-Анна. Я советовал миледи отослать Этель из дома. Я отослал бы ее, если бы она была моя дочь.

— Болезнь Сары-Анны опасна?

— Думаю, да. Разве вам необходимо входить в дом, мистер Годольфин?

Томас улыбнулся.

— Я боюсь горячки не больше вас.

Он прошел в сад; Сноу уехал. Этель увидела Томаса и выбежала к нему.

— Не входите! Не входите, Томас!

Он отвечал тем, что взял ее за руку и вошел. Он отворил окно в гостиную так, чтобы воздух мог проходить до всему дому, и стоял у окна с Этелью, держа ее перед собой.

— Этель, что мне делать с вами?

— Что делать со мной? Что вы можете делать со мной, Томас?

— Я не могу допустить, чтобы эта опасность коснулась вас.

— Я не боюсь, — кротко шепнула она.

Он это знал: у нее было мужественное, преданное сердце. Но он боялся за нее.

— Мне хотелось бы взять вас теперь к себе, Этель. Хотелось бы увезти из этого зараженного города. Хотите?

Она поглядела на него с улыбкой и щеки ее вспыхнули.

— Как я могу, Томас?

Тревожные мысли пробегали в голове Томаса Годольфина. Мы не можем пренебрегать общественными приличиями, хотя по временам они тяготят нас железной тяжестью. Томас готов был отдать свою жизнь, чтобы взять Этель из этого дома, но как мог он это сделать? Ее никто не возьмет, даже его родные сестры: они побоятся заразы, которую она может принести с собой. Он увез бы ее в какой-нибудь приморский город и берег бы ее там, пока не пройдет опасность. Никто не защитил бы ее благороднее Томаса Годольфина. Но — эти приличия, перед которыми свет должен преклоняться! Вдруг другая мысль пробежала в голове его.

— Послушайте, Этель, — шепнул он, — стоит только получить позволение и полчаса провести в пасторате мистера Гастингза. Все это может быть сделано и вы уедете со мною сегодня же.

Сначала она не поняла его. Потом, краснея, потупила голову и засмеялась.

— О Томас, Томас, вы шутите. Что скажут люди?

— Что нам за дело до их слов?

— Это невозможно, Томас, — шепнула Этель серьезно. — Как я могу убежать от моей сестры, опасно больной, для того чтобы обвенчаться с вами?

Этель была права. Томас Годольфин это чувствовал. Приличие надо было соблюсти во что бы то ни стало. Он нежно прижал ее к сердцу.

— Если с вами случится что-нибудь дурное, я никогда не прощу себе, моя дорогая Этель.

Томас Годольфин не мог оставаться дольше: он должен был спешить в банк, потому что суббота была самый хлопотливый день в недели. Хотя Томас вырвался на минуту, когда известие о болезни дошло до него. Джордж был один в банке, когда Томас вошел.

— Ты будешь у леди Годольфин сегодня вечером, Джордж? — спросил Томас.

— А тебе зачем это знать?

— Затем, чтобы ты сказал батюшке, как мне жаль, что я не могу провести с ним часок, как обещал. Леди Годольфин не поблагодарит меня за то, что я приду к ней из дома леди Сары.

— Томас, — с жаром сказал Джордж от полноты доброго чувства, — я надеюсь, что болезнь не распространится на Этель.

— И я надеюсь, — набожно проговорил Томас Годольфин.

Глава 6. Шарлотта Пэйн

Глава VI

ШАРЛОТТА ПЭЙН

Прекрасная старинная дубовая дверь, дверь тяжелая и такая широкая, что в нее почти можно было въехать в карете шестерней, вела в Эшлидьят. Передняя была темна и мала. Бесчисленные коридоры шли во все стороны из передней; особенность Эшлидьята составляла то, что вы не могли войти ни в одну комнату без того, чтобы не пройти по коридору, короткому или длинному. Если бы дом этот строил архитектор с головою на плечах и со здравым смыслом в голове, он мог бы сделать обширные и величественные комнаты; теперь же комнаты были узки и тесны, и все пространство занимали ненужные коридоры.

В менее темной комнате во всем доме, с широким окном (сделанным сэром Джорджем Годольфином из угождения миледи перед тем, как ей пришла в голову фантазия выстроить «Прихоть») сидели две дамы вечером в ту же субботу. Неужели они были сестры? Сразу и не подумаешь. Шарлотту Пэйн вы видели. Она стояла у канделябра с восковыми свечами, высокая, прекрасная, величественная, с пунцовыми цветами в волосах, с пунцовым букетом на груди, в богатом шелковом платье сливочного цвета. Она держала на руках маленькую черную собачку, породы кинг-чарльз, подносила ее к свету и хохотала над ее гневом; собачка сердито ворчала, между тем как у ног Шарлотты лаяла и визжала безобразная шотландская такса, может быть, потому, что ее не держали на руках. Собаки похожи на людей и желают того, чего не могут получить.

В розовом газовом платье, с прехорошенькими розовыми щеками, с карими глазами, с каштановыми волосами, переплетенными жемчугом, стояла перед камином мистрисс Верралл, едва доставая ростом до плеча мисс Пэйн. Она была моложе сестры и проходила по жизненному пути с беспечным равнодушием, по крайней мере по наружности. Она закрывалась от огня белым индийским веером. В комнате было жарко и широкое окно было открыто настежь. Так тиха была ночь, что ни малейший ветерок не колебал восковых свечей; ветер, бушевавший утром около пастората, сбрасывавший листья, к неудовольствию мистрисс Гастингз, с солнечным закатом совсем стих.

— Шарлотта, я заставлю Верралла взять меня в Лондон. Мне сейчас пришло это в голову.

Шарлотта не отвечала. Может быть, она не слышала, потому что собаки лаяли, а она громко смеялась. Мистрисс Верралл топнула ногой и голос ее раздался по всей комнате:

— Шарлотта, ты слышишь? Брось эту гадкую собачонку или я позвоню и велю ее унести! Я говорю, что мне хочется ехать в Лондон с Верраллом.

— Верралл тебя не возьмет, — ответила Шарлотта, посадив кинг-чарльза на спину таксе.

— Почему ты так думаешь?

— Он ездит только по делам.

— Мне здесь будет так скучно совсем одной! — жаловалась мистрисс Верралл. — Ты будешь в Шотландии, он в Лондоне, а я должна смертельно скучать в этом мрачном Эшлидьяте! Зачем мы наняли его!

Шарлотта Пэйн с удивлением взглянула на сестру.

— С каких это пор ты не любишь Эшлидьят?

— Я не знаю. Эшлидьят такой мрачный, особенно, когда его сравнить с «Прихотью» леди Годольфин. И носятся слухи о каких-то призраках в Мрачной Долине!

— Как тебе не стыдно, Кэт! — воскликнула Шарлотта Пэйн. — Призраки! О, я вижу, ты смеешься.

— Кажется, эти россказни довольно смешны; но я сделаю их предлогом, чтобы не оставаться здесь одной после отъезда твоего и Верралла. Зачем ты едешь, Шарлотта? — прибавила мистрисс Верралл значительным тоном. — Ты напрасно потеряешь время.

Шарлотта Пэйн не обратила внимания на намек.

— Я никогда не была в Шотландии и с удовольствием съезжу туда. — Я люблю хорошие места, а ты к ним равнодушна.

— Тебя привлекает места, неужели? — сказала мистрисс Верралл. — Берегись, Шарлотта.

— Чего?

— Сказать тебе? Ты не должна сердиться; ты слишком привязываешься к Джорджу Годольфину.

Шарлотта Пэйн не думала сердиться, она осталась совершенно спокойна и хладнокровна.

— Ну, так что же? — сказала она, сжав губы.

— Если бы из этого вышла какая-нибудь польза, если бы ты сделалась мистрисс Джордж, я сказала бы хорошо; употребляй на это всю свою энергию, но твое время и планы потеряны напрасно.

— Это он сказал тебе? — иронически спросила Шарлотта.

— Какой вздор! Прежде тебя им овладела другая, Шарлотта — если моя наблюдательность значит что-нибудь. Она выиграет, и ты далеко от нее отстанешь. Я говорю о Марии Гастингз.

— Ты говоришь о том, чего не знаешь, — небрежно отвечала Шарлотта Пэйн с самодовольной улыбкой на губах.

— Очень хорошо. Когда все кончится и ты найдешь, что время было потеряно напрасно, не говори, что я не предостерегала тебя. Я не говорю, чтобы Джордж Годольфин не стоил состязания, но у тебя нет надежды одержать победу над ним.

Шарлотта Пэйн подбросила собачку вверх и подхватила ее с выражением торжества на лице.

— Ты знаешь, есть пословица, — продолжала мистрисс Верралл, понизив голос, — кто хочет за один раз сесть на два стула, тот свалится на пол. Как Дольфу понравится эта поездка в Шотландию, когда в ней будет участвовать красавец Джордж?

Теперь глаза Шарлотты Пэйн засверкали.

— Я интересуюсь Дольфом гораздо меньше, чем этой собакой. Не говори мне о Дольфе, Кэт!

— Как хочешь. Сама я ни за что не стану вмешиваться в твои дела, Только иногда тот, кто смотрит на игру, видит больше играющих.

Мистрисс Верралл прошла через коридор и отворила дверь в другую комнату. Там сидел ее муж за десертом, пил вино и курил сигару. Он был вдвое старше жены, с желтыми волосами и усами, недурен собою, впрочем, но очень молчаливый человек.

— Я хочу ехать в Лондон с тобою, — сказала мистрисс Верралл.

— Нельзя, — ответил он.

Она подошла к столу и села возле мужа.

— Шарлотта едет в одну сторону, ты в другую...

— Не останавливай Шарлотту, — перебил он, многозначительно кивнув головою.

— И я должна одна остаться в этом доме, с призраками и тенями, о которых рассказывают в Мрачной Долине. Я хочу ехать с тобою, Верралл.

— Я не взял бы тебя, даже если бы все эти призраки гнались за тобою, — ответил Верралл, стряхивая пепел с сигары в хорошенькую раковину, оправленную в золото. — Я еду инкогнито на этот раз.

— Так я назову сюда гостей, — сказала она вспыльчиво.

— Назови сколько угодно, Кэт, — ответил он, — но, чтобы ехать в Лондон, ты должна подождать другого случая.

— Как противны эти дела! К чему их выдумали?

— Многие желают того же и имеют более основательные причины желать, чем ты, — сухо ответил Верралл. — Чай готов?

Мистрисс Верралл вернулась в ту комнату, где она была прежде, приказать подавать чай. Шарлотта Пэйн стояла на балконе; собачка спокойно лежала у нее на руках, навострив уши, как будто слышала чьи-то шаги. Мысль — а может быть, и желание — что это Джордж Годольфин подкрадывается к ней неожиданно, пробежала в голове Шарлотты. Она наклонила голову и погладила собачку, очень мило делая вид, будто не слышит приближающихся шагов.

Кто-то положил руку ей на плечо.

— Шарлотта!

Она пронзительно вскрикнула с непритворным испугом, уронила собаку и вбежала в комнату. Гость прошел за нею.

— Дольф, — произнесла мистрисс Верралл с удивлением, — это вы?

— Не привидение же мое, — ответил он, протягивая руки.

Это был Родольф Пэйн, кузен обеих дам, мужчина низенького роста, с белокурыми волосами.

— Я испугал вас, Шарлотта?

— Еще бы не испугать! — сердито отвечала она. — Вы, верно, выскочили из-под земли.

— Я соскочил прямо с железной дороги. Где Верралл?

— Зачем вы приехали так неожиданно? — воскликнула мистрисс Верралл.

— Мне нужно видеть Верралла. Я уеду завтра.

— Верралл едет в Лондон завтра вечером.

— Я это знаю. Я за тем и приехал.

— Вы могли подождать его в Лондоне, — сказала Шарлотта, все еще раздосадованная.

— Мне было необходимо видеть его прежде, чем он уедет в Лондон. Где мне найти его, мистрисс Верралл?

— В столовой, — ответила мистрисс Верралл. — Зачем вам так непременно нужно его видеть?

— По делам, — лаконически ответил Родольф Пэйн и ушел отыскивать Верралла.

Не прошло и двух минут, как вошла леди Годольфин, удивив своим посещением мистрисс Верралл и ее сестру почти столько же, как последний гость. Она пришла пешком с лакеем и сквозь ее обычную любезность проглядывало волнение.

— Можете вы ехать с нами завтра, а не в понедельник? — спросила она Шарлотту Пэйн.

— Завтра воскресенье, — возразила Шарлотта.

— Я не знала, что вы так суеверны.

Улыбка пробежала по губам Шарлотты Пэйн. Уж она, конечно, суеверна не была.

— Я не люблю поездки по воскресеньям, если можно ехать в другой день, — продолжала леди Годольфин. — Но бывают случаи, когда они необходимы. Горячка опять началась и я воспользуюсь завтрашним днем, чтобы уехать отсюда. Мы едем завтра.

— Я буду готова, — ответила Шарлотта.

— Горячка появилась в доме леди Сары Грэм, — прибавила леди Годольфин, — уж в этом доме ее никак нельзя было ожидать; после этого никто из нас не может чувствовать себя в безопасности. Сделайся горячка с сэром Джорджем, при его настоящей слабости, за его жизнь нельзя будет поручиться и на один час.

Отказавшись от приглашения остаться, леди Годольфин приготовилась уйти. Она с самого начала очень боялась горячки, но никогда страх ее не был так велик, как теперь. Некоторые доступны этому страху в необыкновенной степени, пока продолжается эпидемия (какого бы то ни было рода); они живут в постоянном страхе. Они боятся смерти, боятся вступить в неведомую жизнь. Я знаю только одно средство против этого: быть в мире с Богом, тогда и жизнь, и смерть будут равны.

— Позволит ли мистер Гастингз ехать своей дочери в воскресенье? — сказала мистрисс Верралл, когда леди Годольфин уходила.

— Это уж мое дело, — холодно отвечала миледи.

Мы уже говорили, что она терпеть не могла противоречий.

На другой день миледи, Мария, сэр Джордж и Шарлотта Пэйн были далеко от Прайорс-Эша, прежде чем мистер Гастингз об этом узнал. Повеса Джордж — очень он заботился о грехе путешествовать по воскресеньям! — проводил их за несколько станций и вернулся поздно домой.

«Если бы я это знал, какой был бы прекрасный предлог удержать Марию», — думал расстроенный ректор.

Глава 7. Брумхед

Глава VII

БРУМХЕД

Контраст между ними был большой. Он показался бы вам замечательнее теперь, когда они сидели вместе: обе были красавицы, но разного рода красоты. Для некоторых людей — для большинства — человеческая физиономия — закрытая книга; для других эта книга раскрыта на каждой странице.

В чем заключается способность читать характеры? Перед вами стоит посторонний человек, которого вы видите в первый раз; вы глядите на него и невольно дрожите внутренне, говоря себе: «это дурной человек»; глаза ваши падают на другого — также незнакомого до этой минуты — и ваше сердце стремится к нему; вы готовы протянуть к нему доверчивую руку, потому что физиономия этого человека обнаруживает его характер, и вы знаете, что вы можете положиться на него.

В какой части лица заключается это указание: в глазах, в губах, в отдельных чертах или в целом? Непременно в целом. Если судить о характере, то глаза и рот — когда они спокойны — служат верным указанием; но, чтобы судить, каков человек весь — вы должны смотреть на всю его физиономию.

Красота и безобразие не имеют к этому никакого отношения: безобразная физиономия может и часто показывает внутреннюю доброту, так же как и физиономия красивая иногда отталкивает.

Но не все люди умеют читать характеры. И трудно сказать, в чем заключается эта способность. Умение это или инстинкт? Я знаю только, что это один из величайших даров Божьих.

Мы все признаем чудеса этого чудесного века. Рубашки шьются в четыре минуты посредством новых швейных машин; мы посылаем наши фотопортреты делать визиты вместо нас; противоположные концы мира сходятся вместе посредством электрических телеграфов; хлороформ не допускает чувствовать боль от ножа хирурга. Мы не говорим уже о других открытиях, относящихся к воздуху, земле и воде. Чудные открытия чудного века! Но способности читать характеры не научит он. На это нет ни науки, ни искусства; эта способность — дар Божественный.

Умеющий читать характеры приметил бы контраст между двумя девушками, сидевшими рядом. Однако Шарлотта Пэйн также имела свои хорошие качества; она была добра, щедра, приятного характера, имела душу твердую, способную бороться со светом и проложить себе дорогу в нем; но она не имела высоких правил, не имела правдивости, на месте Джорджа Годольфина я не выбрала бы ее своей женой или другом.

Мария Гастингз в высшей степени обладала теми качествами, которых не доставало в Шарлотте Пэйн. Правдивая, с высокими правилами, кроткая, утонченная, не способная к обману, с любящей душою, она могла быть верна до самой смерти. Но зато она была робка, нерешительна, неспособна бороться с заботами, легко поддавалась влиянию тех, кого любила и слишком страстно была привязана к Джорджу Годольфину.

Поглядите теперь на них обеих, на Шарлотту с блестящими чертами, с полными красными губами, с высоким прямым станом, с большими глазами, созданными скорее ослеплять, чем привлекать, и с совершенно непринужденным обращением — все в ней говорило о могуществе, а не об утонченности. В Марии же этой утонченности было слишком много. Она была чувствительна и кротка. Для Марии было невозможно добровольно оскорбить чувства ближнего; к беднейшему нищему на улице она была бы вежлива и внимательна. По рукам ее можно было угадать, как была утонченна и чувствительна ее натура — руки также обнаруживают характер, если вы умеете читать по ним. Руки Марии были необыкновенно хороши, пальцы длинные, гибкие, тонкие; каждое движение этих рук — а они редко бывали спокойны — было все равно что слово.

Марию Гастингз обвиняли, что она тщеславилась своими руками и показывала их более, чем следовало; но это обвинение было совершенно несправедливо; его предъявляли те, кто знал Марию мало, а руки ее еще меньше. Такие руки редки, да, это и хорошо, потому что они показывают натуру далеко не обыкновенную, робкую, болезненно чувствительную натуру, которую грубый свет не может ни понять, ни, может быть, любить. Руки Шарлотты Пэйн были совсем не таковы: белые, пухлые, твердые, не маленькие и никогда не шевелились бессознательно.

Положив на колени свои хорошенькие ручки, Мария Гастингз сидела, ничего не делая. С огорчением должна я сказать о ней в этом полезном веке, что Мария любила ничего не делать. Дома, в пасторате, ее много бранили за это, а это всегда бывает с теми, кто любит жить внутренней жизнью. Мария часто задумывалась — и ничего не делала.

Один деревенский мальчик сказал, что если бы он был королем, то он целый день сидел бы на заборе и ел бы окорок. Это самое высшее понятие о наслаждении. Шарлотта Пэйн, может быть, выбрала бы своим наслаждением скакать на чистокровной лошади рядом с Джорджем Годольфином или с каким-нибудь другим кавалером, столько же привлекательным и столько же восхищающимся ее красотой. Идеалом Марии было бы сидеть под тенью дерева, отдыхать и ничего не делать, а только прислушиваться к нежным словам Джорджа Годольфина.

Реджинальд Гастингз проиграл бы заклад, что Джордж Годольфин будет в Шотландии через неделю после их отъезда. Прошло одиннадцать дней, а Джордж не приезжал. Шарлотта Пэйн приняла приглашение леди Годольфин не затем, чтобы скучать до смерти в старом шотландском деревенском доме. Беспечный Джордж сказал ей, когда они говорили о Шотландии:

— Хотелось бы мне, чтобы вы участвовали в этой поездке — помочь нам разогнать скуку.

Джордж говорил из любезности — он готов был сказать это не одной Шарлотте — не предполагая, чтобы его желание было исполнено буквально. Но когда леди Годольфин пригласила Шарлотту Пэйн, она согласилась с радостью.

Но Джордж не приезжал. Шарлотта уже придумывала, как бы ей получить неожиданно телеграмму, призывающую ее немедленно в Прайорс-Эш, а Мария только надеялась и ждала.

День был мрачный, не дождливый, но туманный. После завтрака молодые девушки ходили гулять, но погода заставила их вернуться. Шарлотта была не в духе. Она с сердцем помешала огонь в камине, взяла несколько аккордов на фортепиано, на котором она играла мастерски, разрезала листы нового журнала, а потом отшвырнула его от себя; полюбовалась собою перед зеркалом; села напротив Марии Гастингз, потом опять вскочила, громко позвонила в колокольчик и приказала принести свой письменный прибор. Мария пробудилась из задумчивости.

— Шарлотта, что с вами?

— Как вы можете сидеть так спокойно и так неподвижно, я удивляюсь. Мария, если я еще пробуду десять дней в этом доме, я сойду с ума.

— Зачем же вы поехали?

— Я думала, что это будет приятная перемена. Эшлидьят такой мрачный. Откуда я знала, что миледи ведет здесь такую тихую жизнь? Она все твердила: «Брумхед, Брумхед!» Я не могла вообразить, чтобы это было такое скучное место!

— Место не скучно само по себе. Дом и парк очаровательны.

— Для меня это место скучно. Для меня нужны люди, а не дома и хваленое местоположение. И приезжают сюда все какие-то старые болваны. А миледи их общество нравится, более эшлидьятских друзей!

— Это понятно, — сказала Мария, — это ее старые друзья; она жила с ними много лет.

— О Боже! — воскликнула Шарлотта. — Желала бы я знать, для чего существуют туманы? Наверное, для нашего мучения.

— Я сама так думаю, — засмеялась Мария. — Я закончила бы этот рисунок, если бы не туман.

— Здесь нет верховых лошадей! — продолжала Шарлотта. — Я так разучусь ездить верхом. Никогда не слышала я, чтобы в деревенском доме не было верховых лошадей. К чему я привезла мою новую амазонку? Только затем, чтобы она измялась!

Мария опять задумалась и не отвечала. Шарлотта продолжала:

— Жаль, что я не взяла сюда моих собак! Приглашение леди Годольфин не простиралось до кинг-чарльза, она сказала, что не любит собак.

— Я сама не люблю их, — сказала Мэри.

Глаза Шарлотты сверкнули.

— Я видела раз, как одна женщина выгоняла из дома бедную голодную собаку и до того ее била, что сломала ей позвоночник. Верно, она не любила собак.

— О Шарлотта, как это ужасно! Если бы я это видела, я никак не могла бы этого забыть. Я не могу понять, как можно поступать жестоко с собаками!

— Вы сейчас хвалились, что не любите собак, — иронически заметила Шарлотта. — Почему вы их не любите?

— Вероятно, потому, что я мало их видела, — ответила Мария. — Папá не позволяет держать собаку в доме. Заметьте, Шарлотта, я не говорила, чтобы я терпеть не могла собак, я только сказала, что я не люблю их.

— О, мистер Гастингз также имеет предубеждение к собакам! — с насмешкой сказала красавица Шарлотта. — Я знаю, что у него много странных предубеждений.

— Обстоятельства заставили папá бояться собак, — заметила Мария, слегка понизив голос. — Человек, которого он очень любил в молодости — его школьный товарищ, его университетский друг — умер от укуса бешеной собаки.

— Какой-нибудь несчастной, бездомной собаки, доведенной до бешенства жестокостью! — вскричала Шарлотта.

— Нет, его собственной любимой собаки, которую он воспитал щенком.

— Я скорее воспитала бы собаку, чем ребенка, — воскликнула Шарлотта. — Как бы мне хотелось видеть моего дорогого любимца, кинг-чарльза! Кэт ни разу не упомянула о нем в своем сегодняшнем письме.

Эти слова расшевелили Марию.

— Вы получили письмо сегодня из Прайорс-Эша? Вы мне не сказали.

— Марджери принесла его ко мне в спальную; должно быть, оно было получено вчера и пролежало в письменном ящике. Сэру Джорджу не следовало бы держать этот ящик в своем распоряжении, — продолжала Шарлотта, — он становится забывчив. Я знаю, что часто по вечерам его совсем не открывают.

— Я не приметила, чтобы сэр Джордж стал забывчив, — возразила Мария.

— Вы ничего не примечаете. А я говорю, что сэр Джордж слабеет каждый день и телесно, и умственно.

— И телесно, и умственно! — повторила Мария, тоном упрека. — Шарлотта, как неосторожно вы выражаетесь: посторонние, слушая вас, могут заключить, что сэр Джордж помешался.

— Умственные способности могут слабеть и приходить в упадок без помешательства. Я вижу большую разницу в сэре Джордже; даже в то непродолжительное время, которое мы провели здесь, он стал совсем не тот.

— Он аккуратно получает деловые письма и отвечает на них.

— Это фарс, — с насмешкой сказала Шарлотта. — Томас Годольфин чересчур почтителен. Я думаю, что письмо мистрисс Верралл пролежало в ящике день, если не два. Она, наверно, писала в воскресенье. Она говорит, что если бы не переписка, то у нее недостало бы терпения переносить скуку этого дня.

Упрек блеснул в глазах Марии; упрек готов был сорваться с ее языка, но она не сказала ничего, а через некоторое время спросила:

— Какие новости сообщает вам мистрисс Верралл?

— Мало нового. Сара-Анна уже вне опасности; горячкой заболело еще трое.

— В доме леди Сары?

— Нет. Горячка сделалась с Сарой-Анной, верно, потому, что она такая слабая и больная; но за других в этом доме бояться нечего; если бы они заразились, то давно занемогли бы. Горячка в доме Бондов.

— В самом опасном месте! — воскликнула Мария. — Эти коттеджи нездоровы в самое лучшее время года.

— В субботу был обед в Эшлидьяте. Годольфины были. По крайней мере, сестра упомянула о Бесси и о вашем кавалере, Джордже.

Щеки Марии вспыхнули. Шарлотта Пэйн была охотница до такого юмора. Если бы она предполагала что-нибудь серьезное между Джорджем Годольфином и Марией, она скорее откусила бы свой язык, чем намекнула на это.

— Я отдала бы многое, — вдруг продолжила Шарлотта задумчивым тоном, — чтобы узнать, что удерживает его в Прайорс-Эше. Кэт ни слова не упоминает о его отъезде, следовательно, я заключаю, что он переменил намерение и не приедет сюда.

Мария жадно слушала. В письмах, получаемых ею из дома о Джордже Годольфине не упоминалось, никто в пасторате, может быть, кроме одной Грейс, не подозревал, что Джордж интересуется Марией и она им. Не приедет! Сердце ее замерло.

Шарлотта Пэйн раскрыла свой письменный прибор, принесенный ей, прочла какое-то письмо — по предположению Марии то, о котором она говорила, — и села отвечать на него. Мария придвинулась к камину и, подпирая голову рукой, смотрела на огонь до тех пор, пока не настали сумерки и в комнате не стало совсем темно. Она обернулась к своей собеседнице.

— Неужели вы можете видеть, Шарлотта?

— Едва; но я уже закончила.

Через несколько минут Шарлотта надписала адрес на двух письмах. Одно было адресовано к мистрисс Верралл, в Эшлидьят, другое — к Родольфу Пэйн, в Лондон.

— Я пойду одеваться, — сказала она.

— Еще успеете, — заметила Мария. — Желала бы я знать, где сэр Джордж и леди Годольфин.

— О! Когда соберется это старье говорить о своем прошлом житье-бытье, они не примечают, как идет время, все равно, что мы на бале, — небрежно сказала Шарлотта.

Мария засмеялась.

— Счастливы вы, Шарлотта, что леди Годольфин не может вас слышать. «Старье»!

Шарлотта вышла из комнаты и унесла письма с собой. Мария просидела довольно долго, а потом ей вздумалось взглянуть на часы. Без четверти пять! Неужели она спала? Нет, она только мечтала.

Она вскочила и поспешно пошла в темную переднюю. Дом не был освещен и единственный свет шел от камина позади Марии, следовательно, не удивительно, что она вскрикнула, когда кто-то, на кого она наткнулась, схватил ее.

— Это вы, сэр Джордж? Извините.

Это был не сэр Джордж. Он не прижал бы ее к себе с таким страстным жаром. Сэр Джордж не целовал бы ее так нежно. Это был другой Джордж, только что приехавший издалека. Он прижал свое лицо, холодное от свежего ночного воздуха, к теплому личику Марии.

— Моя возлюбленная! Я знал, что ты первая меня встретишь!

Везде было еще темно, но внезапный свет осветил сердце Марии Гастингз. Велика была ее радость. Все жилы ее бились; и если бы Джордж Годольфин не знал, что она глубоко его любила, он узнал бы это теперь.

Слуга подходил со свечами. Джордж Годольфин подошел к камину. Мария стала возле Джорджа.

— Ожидали меня здесь? — спросил он.

— Нет! — ответила Мария. — Мне и теперь с трудом верится, что вы здесь.

Он поглядел на нее и засмеялся. Она стояла робко с опущенными глазами, и огонь камина освещал ее белое личико.

— Отец дома? — спросил Джордж, снимая пальто. Он пришел пешком со станции железной дороги, отстоявшей мили на две.

— Он поехал с леди Годольфин утром с визитом к каким-то старым друзьям. Им давно надо бы вернуться.

Слуга кончил зажигать канделябр и ушел. Джордж Годольфин дождался, когда дверь затворилась, и привлек Марию к себе.

— Дай мне наглядеться на тебя, моя возлюбленная! Ты рада меня видеть?

Рада ли она видеть его? Слезы выступили у нее на глазах от силы ее волнения.

— Я начала думать, что вас совсем не будет, — сказала она тихим тоном. — Шарлотта Пэйн получила сегодня письмо от мистрисс Верралл...

Шарлотта сама оборвала эту фразу. Она пришла одетая к обеду. Джордж подошел к ней, протягивая руку.

— Марджери сказала, что мистер Джордж приехал. Я ей не поверила! — вскричала Шарлотта. — Уж не по телеграфу ли прилетели вы?

— И это показалось бы мне довольно скоро для того, чтобы очутиться в вашем присутствии! — вскричал Джордж.

Шарлотта весело засмеялась.

— А я только что предсказывала, что вы совсем не приедете. Мистрисс Верралл ничего не писала мне об этом. Притом, я знаю, что вы скоро забываете свои обещания. Что в Прайорс-Эше все еще живы?

— Были живы, когда я уезжал.

— А горячка, Джордж? — спросила Мария.

— Я ничего не знаю о горячке.

— Как будто он заботится о горячках! — иронически вскричала Шарлотта Пэйн. — Он столько же заботится об этом, как леди Годольфин.

— Как леди Годольфин хотела бы, верно, желаете вы сказать, мисс Пэйн, — возразил Джордж.

Мария посмотрела на него пристально, почти с упреком. Он увидел ее взгляд и обернулся к ней с улыбкой.

— Неужели Бонды заболели? — спросила Мария.

Джордж кивнул головой. Он не был в таком неведении, как делал вид.

— Сначала заболел сам бедный Бонд, а теперь двое его детей. Мистер Гастингз утверждает, что это послано в наказание городу за то, что он не заботится о дренаже.

— Бонд выздоровел? — спросила Мария.

— Нет.

— Не выздоровел! — воскликнула она.

— Он умер, Мария.

Она всплеснула руками.

— Умер! И оставил такую огромную семью! А Сара-Анна Грэм вне опасности?

— Горячка прошла, но она так слаба, что ее выздоровление будет чудом. Леди Сара сходит с ума. Она заказала молитвы за Сару-Анну по воскресеньям. Хорошенькая Этель не заразилась, к радости всего Прайорс-Эша вообще и Томаса в особенности. Это чей экипаж? — вдруг спросил Джордж, когда послышался стук колес.

Оказалось, что это вернулся сэр Джордж с миледи. Джордж поспешил к ним навстречу в переднюю; его красивое лицо сияло; каштановые волосы приняли золотистый оттенок при свете лампы.

— Милый батюшка!

Старик с криком радости и удивления схватил руки, протянутые Джорджем и прижал их к сердцу. Миледи подошла поздороваться. Она протянула свои румяные щеки в виде приветствия; Джордж коснулся их губами — слегка, чтобы не испортить нежного румянца.

— Наконец-то вы приехали к нам, Джордж! Я давно уже ожидала вас.

— Неужели вы ожидали?

— Неужели мы ожидали! — вскричал старик. — Послушайте-ка этого тщеславного Джорджа! Он притворяется, будто не знает, что здесь есть для него привлекательное. Если бы одна молодая девица осталась в Прайорс-Эше, не думаю, чтобы мы пользовались его обществом в Брумхеде. Если бы мисс Шарлотта...

— Вы звали меня, сэр Джордж? — перебила Шарлотта, подходя.

Она стояла с Марией в стороне.

— Нет, я вас не звал, — ответил сэр Джордж Годольфин.

Глава 8. Змея в траве

Глава VIII

ЗМЕЯ В ТРАВЕ

Мария Гастингз сидела на складном стуле в саду. День ясный и теплый, как в сентябре, восхищал жителей Брумхеда, но был очень дурен для прайорсэшской горячки. Марии оканчивала свой рисунок, Джордж Годольфин и Шарлотта Пэйн то смотрели на ее работу, то прогуливались неподалеку.

Леди Годольфин так любила Брумхед, как Годольфины Эшлидьят. Конечно, Брумхед был привлекательнее. Дом был красивый, с современными комнатами и с современными улучшениями. Приглашая молодых девушек, она не столько желала их общества, сколько хотела похвалиться пред ними своим поместьем. Леди Годольфин, никогда не читавшая, никогда не работавшая — словом, не делавшая ничего, — принуждена была приглашать друзей для развлечения. Молодых девушек она более любила, чем пожилых дам, потому что они не были требовательными гостями и подчинялись ее воле.

Но в Брумхеде ей менее было нужно общество. Там она знала всех и все знали ее. Старые знакомые приезжали без церемонии проводить с нею утро, поболтать о прошлом и настоящем времени, или она ездила к ним.

Веселостей не было: здоровье сэра Джорджа не позволяло их; молодые девушки могли на свободе бродить, где хотели, под покровительством Джорджа Годольфина.

Он был уже неделю в Брумхеде, волочился за Шарлоттой, украдкой проводит несколько минут с Марией. Посторонний зритель решил бы, что мисс Пэйн привлекала его внимание, потому что при других он занимался ею. Шарлотте можно простить, если она ценила внимание Джорджа более, чем следовало, но она была бы рада избавиться от присутствия Марии. Обе эти девушки внешне были дружны, но каждая ревновала к другой, и о предмете, занимавшем их, никогда не упоминалось в их разговорах. Они вежливо наблюдали одна за другою. Положение дела было самое искусственное.

— Вы сделали эти деревья слишком темными! — воскликнула Шарлотта Пэйн.

Мария взглянула на деревья, а потом на свой рисунок.

— Нет, они не слишком темны, — ответила она, — эта роща, очень мрачная.

— Что это за странный предмет в углу? Это похоже на луну, спускающуюся к нам в гости.

Мария весело засмеялась и приподняла свой рисунок.

— Вы не понимаете перспективы, Шарлотта.

— Я ничего не понимаю в рисовании, — ответила Шарлотта. — Меня учили, когда я была ребенком, но я никогда не могла провести прямую линию без линейки. Да и к чему это? Самый лучший ландшафт не может соперничать с своим образцом — природой.

— Но рисунки напоминают нам знакомые места, когда мы далеко от них, — ответила Мария. — Я люблю рисование.

— Мария рисует хорошо, — заметил Джордж Годольфин, усевшись на ветке соседнего дерева.

Мария взглянула на него почти с признательностью.

— Это будет один из лучших рисунков, снятых мною здесь, — сказала она. — Вид такой живописный; а эта ферма, за горой, придает жизнь всей картине.

Шарлотта Пэйн посмотрела на дом, видневшийся вдали за зеленым полем, и выражение презрения пробежало по ее лицу.

— Вы называете это фермой! А я назвала бы это ветхой избушкой.

— Для избушки этот дом велик; вокруг него идут навесы, — возразила Мария. — Я думаю, что когда-то это была ферма.

— Там никто не живет, — сказала Шарлотта.

— Нет, живут. У дверей стоит женщина. Я поместила и ее на моем рисунке.

— С трубкой? — вскричал Джордж.

— Как с трубкой?

— Эта женщина курит коротенькую трубку.

Мария оттенила глаза рукой и внимательно посмотрела.

— Да, она точно курит! — воскликнула она. — Как это странно!

— Это уэльская уроженка, верно, замужем за шотландцем, — сказала Шарлотта, — уэльские женщины курят.

— Вот теперь идет другая, — сказала Мария. — Джордж, да это Марджери!

— Это она, — ответил Джордж, — я видел, как она пошла полчаса тому назад. Как она нарядна! Верно, делает утренние визиты.

Все засмеялись и посмотрели на Марджери. Это была степенная женщина средних лет, бывшая горничная покойной мистрисс Годольфин. Марджери одевалась просто, но сегодня она казалась нарядной при ослепительных солнечных лучах. Солнце светило необыкновенно ярко. Шарлотта Пэйн заметила это, говоря, что у нее от солнца болят глаза.

— Оно подозрительно ярко, — заметил Джордж Годольфин.

— Подозрительно?

— Это предвещает бурю, — сказал он.

— Вы думаете?

Он указал рукою на горизонт.

— Посмотрите на эти облака: они кажутся малы, но в них видна буря.

Шарлотта Пэйн пошла на тропинку, по которой приближалась Марджери. Джордж Годольфин соскочил с ветви с очевидным намерением идти за Шарлоттой; но прежде он подошел к Марии и наклонился посмотреть на ее успехи.

— Сделайте ферму повиднее, Мария, если хотите сохранить этот рисунок на память, сказал он.

— Зачем мне делать ее повиднее? — спросила она.

Ответа не было. Мария подняла глаза. Странное выражение, которого Мария не понимала, изобразилось на лице Джорджа.

— Если бы мы имели намерение обмануть свет, Мария, мы могли бы это сделать, отправившись в этот дом.

— Обмануть, в каком отношении?

— Я мог бы отвести вас туда Марией Гастингз, а вывести оттуда — мистрисс Джордж Годольфин.

— Что вы хотите сказать? — спросила она с недоумением.

Джордж засмеялся.

— Человек, который живет там, Сэнди Брэй, соединил более пар, чем сельский пастор. Некоторые называют его человеком вредным, другие — полезным, так как отсюда до ближайшей церкви три мили.

— Не это ли место называется Гретна Грин? — с удивлением спросила Мария.

— Нет, это не Гретна Грин, но в таком же роде и так же полезное.

— Но такие браки не могут быть действительны.

— Нет, они действительны. Вы, наверно, слышали о шотландских законах?

— Я слышала, что все могут венчать в Шотландии. Я слышала, что простое уверение мужчины и женщины в том, что они желают жениться, составляет брак.

— Да, если сказано при свидетелях. Не хотите ли попробовать, Мария?

Румянец вспыхнул на ее лице и она наклонилась над своим рисунком. Она улыбнулась этой шутке и вместо ответа просто покачала головой. Джордж Годольфин ушел, смеясь. Нагнав Шарлотту Пэйн, когда она встретилась с Марджери, он подошел к последней.

— Как вы величественны, Марджери!

— Я величественна? — повторила Марджери. — Что же во мне такого величественного?

— В этой шали столько же цветов, сколько в калейдоскопе. Мы думали, что это радуга. Не получили ли вы вчера эту шаль прямо с почты в посылке?

— Не мне тратить деньги на посылки, — ответила Марджери. — Мне и без того трудно сводить концы с концами.

Марджери была верная служанка, несмотря на ее жесткие черты и жесткую речь. Она была всегда бесцеремонна и обращалась с младшими Годольфинами, включая мистера Джорджа, так, как обращалась с ними, когда они были детьми. Они ценили ее достоинства и не сердились на ее бесцеремонное обращение.

— Когда полудюжина ребятишек кричат вам: я этого хочу, я того хочу, не много денег станешь тратить, — продолжала Марджери.

Джордж редко пропускал случай подразнить Марджери и иногда это кончалось открытой ссорой.

— Полудюжина ребятишек! — воскликнул он, с ужасом подняв руки. — Какое признание для незамужней женщины!

— У незамужних иногда бывает больше забот с детьми, чем у замужних, — заметила Марджери, которая казалась так расстроена, что не могла обращать внимания на слова Джорджа. — Дура я была, что приехала сюда.

— Чем это вы так расстроены, Марджери? — спросил Джордж, между тем как Шарлотта Пэйн смотрела на них с любопытством.

— Денег у меня просят — вот оно что, мистер Джордж. Миледи сказала мне сегодня, что она хочет навестить Селину. Разумеется, я поняла, что я должна идти и предупредить, чтобы все было опрятно. Я надела шаль, над которой вы смеетесь, и пошла. Селина лежала в постели больная; это бы еще ничего, если бы она не тревожилась. Зачем она вышла за этого человека? Так мне досадно!

— Чем она тревожится? — спросил Джордж.

— Леностью мужа и дурными поступками детей. Они таскаются Бог знает где, ищут работы, говорят, ищут места, наделают долгов и возвращаются домой или присылают за деньгами. Один из них, Ник, отправился в Уэльс, к родственникам Брэя, там наделал каких-то шалостей и попал в тюрьму. Старуха пришла сюда за деньгами, чтобы нанять для него адвоката. Это известие чуть не убило Селину.

— Эта старуха курит — не так ли, Марджери? — перебила Шарлотта Пэйн.

— Курит гадкую коротенькую трубку, — с гневом отвечала Марджери. — Если бы не это, она была бы старуха порядочная — хотя ее с трудом можно понять. Два слова скажет по-английски, а десять по-своему. Разумеется, денег у них нет, вот они и пристают ко мне. Пятнадцать или двадцать фунтов! Наверное хотят, чтобы я кончила жизнь в богадельне.

— Не слушайте их, Марджери, — сказал Джордж.

— Уж я раз сто давала обещание, что не стану слушать, но бедняжка лежит в постели, стонет и рыдает, спрашивает: разве можно бросить Ника совсем? Чем хуже сын, тем больше мать его любит — так сдается мне. Здесь я или в Эшлидьяте, а нет мне покоя от их нужд. Словами или письмами пристают ко мне.

— Если у Ника есть отец, зачем он не дает ему денег? — спросила Шарлотта.

— Умный вопрос, мисс Пэйн, — ответила Марджери. — Брэй ничего не делает, а только венчает людей.

— Как венчает? Разве он пастор? — спросила Шарлотта.

— Какой пастор! Дайте ему пять шиллингов и он обвенчает внука с бабушкой. Я шотландская уроженка, хотя немного жила здесь, но я всегда скажу, что дозволять такие браки грешно и стыдно.

Марджери без церемонии повернулась при последних словах и пошла своей дорогой. Джордж улыбнулся недоумению, выражавшемуся на лице Шарлотты Пэйн. Если бы Марджери говорила по-уэльски, как старуха с трубкой, ее слова не могли бы быть менее понятны.

— Дать вам объяснение, Шарлотта? — спросил Джордж. — Марджери была горничною моей матери, как, может быть, вы слышали. Сестра ее, Селина, была горничной у теперешней леди Годольфин задолго до того, как она познакомилась с моим отцом. Селина была фавориткой барыни, но оставила ее, несмотря на сопротивление со всех сторон для того, чтобы выйти замуж за Сэнди Брэя, и ведет очень плачевную жизнь. У них много детей, теперь совершенно взрослых; но вы слышали, что Марджери рассказывала о них. Я боюсь, что они бессовестно обирают бедную Марджери.

— Зачем она дает им денег? — спросила Шарлотта.

— У Марджери доброе сердце.

— Как это странно, что обе сестры жили, одна у первой жены вашего отца, а другая у второй! — воскликнула Шарлотта. — Обе дамы были знакомы?

— Они никогда не видели друг друга. Кажется, отец мой познакомился с леди Годольфин по милости этих сестер. Он был в Шотландии с Джанет у родных моей матери; и Марджери привела Джанет в этот самый дом посмотреть на свою сестру. Мистрисс Кэмпбелл тоже была там, и вот как все сделалось. Люди говорят, что на все есть судьба. Пожалуй, подумаешь, что так и есть; до тех пор мистрисс Кэмпбелл не была у Селины года три.

— Брэй дурной человек?

— Я не знаю, чтобы против него можно было сказать многое, кроме его лености. И это довольно дурно для человека, который должен содержать детей. Кроме того, что он получает за свое ремесло — а это весьма немного, — он не зарабатывает ничего. Леди Годольфин помогает его жене; а бедную Марджери они обирают кругом.

— Желала бы я знать, зачем Марджери приехала в Шотландию, — заметила Шарлотта, — когда она не горничная леди Годольфин? Какую должность занимает Марджери в вашем семействе?

— Ей самой будет трудно это объяснить. После смерти моей матери она ходила за моими сестрами; но когда они оставили Эшлидьят, Марджери не захотела оставить сэра Джорджа. Она чрезвычайно привязана к нему, почти столько же, как была привязана к моей матери. Поэтому, когда мы оставили Эшлидьят, а потом отец мой, для Марджери это было жестоким ударом, — прибавил Джордж задумчиво. — С тех пор она очень переменилась в обращении.

— Это, кажется, Марджери ухаживала за сэром Джорджем во время его продолжительной болезни?

— Я не знаю, что он бы делал без нее? — сказал Джордж Годольфин тоном, выражавшим признательность. — При болезни она бесценна; ее заменить нельзя. Я не думаю, чтобы леди Годольфин любила Марджери, но она ценит ее по достоинству.

— И я не могу сказать, чтобы я ее любила, — заметила Шарлотта, — у нее такое самовольное обращение. Я слышала, как она повелительно приказывала вам.

— И опять услышите, — сказал Джордж Годольфин. — Она распоряжалась нами, когда мы были детьми, и теперь еще считает нас детьми. Ее года прибавлялись вместе с нашими, и между нами все та же разница в годах. Я говорю о младших из нас. К Томасу и Джанет, она всегда была почтительна, и к Бесси в некоторой степени; мною же и Сесилией она повелительно распоряжается.

— Если они так бедны, что выпрашивают у Марджери деньги, как же они могут нанимать такой дом? — спросила Шарлотта, смотря на здание.

— Это собственный дом Брэя. Земля, прилегающая к нему, давно уже заложена. Он мог бы находиться в порядочном положении, если бы позаботился о своих делах: он не родился крестьянином.

— Это кто? — воскликнула Шарлотта.

Высокий сгорбленный человек с рыжими волосами подходил к ним из дома.

— Это сам Брэй. Посмотрите, какой он ленивый! По его походке можно угадать его темперамент.

Джордж Годольфин был прав. Этот человек не шел, а тащился; повертывал голову то в ту сторону, то в другую, как будто на дороге росли цветы и он желал глядеть на них, засунув руки в карман; он был одет довольно неопрятно. Он приподнял шляпу и подошел к Джорджу Годольфину.

— К вашим услугам, сэр. Я не знал, что вы здесь.

— А вы все за прежним ремеслом, Брэй! Каково идут дела?

— Плохо, — ответил Брэй. — В последние три месяца я едва заработал крону. Придется убираться отсюда, если так продолжится.

— Я боюсь, что в другой стране ваше ремесло вам не удастся, Брэй, — сказал Джордж с насмешкой в голосе. — А здешние-то жители что будут делать без вас?

— Они уже не приходят ко мне. Теперь пошло в моду венчаться в церкви. Это мисс Сесилия?

Вопрос этот был сделан неожиданно. Брэй повернулся к Шарлотте Пэйн и рассматривал ее. Джордж Годольфин так удивился, что сначала не ответил; если бы он подумал хорошенько, этот вопрос мог показаться ему дерзким.

— Мисс Сесилии нет в Шотландии.

— Я думал, что это она; о красоте мисс Сесилии здесь много толков. Теперь я вижу, это не годольфинские черты, но личико хорошее...

Шарлотте Пэйн довольно понравился этот комплимент.

— Как может этот человек венчать? — спросила она, когда он ушел. — Он не пастор.

— Может, и венчает, и ему никто не запрещает, — сказал Джордж Годольфин, — по крайней мере, так было прежде. По его словам, его ремесло теперь в упадке.

— Он венчает открыто?

— Кажется, нет. Те, кто хотят венчаться открыто, к нему не пойдут. И зачем ходят к нему — для меня загадка, потому что такие браки, какие совершает он, могут быть совершены каждым в Шотландии.

— Если бы я долго оставалась здесь, я сама обвенчалась бы со скуки! — с отчаяния воскликнула Шарлотта.

— Вам здесь скучно?

— После вашего приезда стало немножко сноснее, — откровенно призналась она.

Джордж приподнял шляпу и его голубые глаза бросили на нее сверкающий взгляд.

— Благодарю вас, Шарлотта.

— Почему вы так долго не приезжали? Знаете ли, что я сделала? Я написала письмо, чтобы мистрисс Верралл позвала меня домой. Через неделю я впала бы в меланхолию. Ваш приезд был лучше, чем ничего.

— Благодарю вас. Когда я обещаю...

— Я знаю теперь, что значат ваши обещания, — горячо перебила она. — Ах, Джордж, скажите мне... о чем вы говорили вчера с леди Годольфин? Что-то об Этели Грэм. До меня дошло несколько слов.

— Томас желает, чтобы леди Годольфин пригласила сюда Этель. Он думает, что перемена воздуха была бы полезна для Этели. Но это придумал сам Томас. Он написал ко мне и к миледи, а Этель ничего об этом не знает.

— Что говорит леди Годольфин?

— Она не соглашается. Я так и ожидал. Мне кажется, она желает, потому что хорошенькая Этель ее фаворитка. Но она все боится горячки. Она доказывает, что, хотя Этель сама не заразилась, она может привезти заразу на своем платье.

— Какой вздор! — вскричала Шарлотта Пэйн. — Я удивляюсь, зачем Томас не женится и разом не покончит со всем?

— Теперь скоро будет свадьба. Неприятный вопрос насчет их местопребывания должен же быть решен.

— Какого местопребывания? Чем же этот вопрос неприятен? — с любопытством спросила Шарлотта.

— Это не мое дело, — равнодушно ответил Джордж, не решив говорить откровеннее. — Это касается Томаса и сэра Джорджа. Когда Томас приедет сюда, на будущей неделе...

— Томас приедет сюда? — перебила Шарлотта.

— А я уеду.

Она устремила на него сверкающие глаза. Они говорили очень многое.

— Пусть вам напишут еще письмо, Шарлотта, — продолжал Джордж тоном, который можно было принять и за шутливый, и за серьезный, — вы доставили бы мне честь проводить вас.

— Как вы говорите, — возразила она с сердцем, — как будто леди Годольфин позволит мне ехать с вами и как будто я поеду сама.

— Вас никто не съел бы дорогою, — сказал Джордж.

— Джордж, — продолжала Шарлотта после некоторого молчания, — я желала бы, чтобы вы сказали мне о мистрисс Верралл... Боже! Это что такое?

Громкие крики долетели до их слуха. Они быстро обернулись. Мария Гастингз, опрокинув складной стул и все свои рисовальные принадлежности, бежала к ним, призывая на помощь Джорджа Годольфина.

Шарлотта Пэйн спрашивала себя: не сошла ли она с ума. Она не видела никакой причины к ее испугу. Джордж Годольфин быстро взглянул на то место, где Мария сидела, и тоже ничего не увидел. Он поспешил к ней навстречу и подхватил ее на руки, куда она буквально бросилась.

Около кисти ее левой руки обвилась маленькая змея, похожая на угря. Мария никогда не видела ничего подобного, но вспомнила, что говорили о смертельном укусе змей — и ужас овладел ею.

Джордж схватил змею, отбросил ее далеко и быстро взглянул на руку Марии. Лицо его побледнело от волнения.

— Успокойтесь, успокойтесь, — шепнул он успокоительно, — укуса никакого нет.

Забыв о присутствии Шарлотты Пэйн, он приложил свои щеки к щекам рыдающей Марии, чтобы успокоить ее.

Лицо Шарлотты Пэйн была мрачно, как ночь. Повязка спала с ее глаз и она увидела в эту минуту, как обманчивы были ее надежды относительно Джорджа Годольфина.

Глава 9. Ремесло мистера Сэнди

Глава IX

РЕМЕСЛО МИСТЕРА СЭНДИ

— Что это такое? — спросила леди Годольфин.

Шарлотта Пэйн заметила ее приближение, но не хотела ничего говорить своим спутникам.

Миледи в кокетливой белой шляпке, в пунцовой бархатной мантилье, опушенной горностаем, отправлялась навестить свою бывшую горничную Селину. Мария Гастингз, бледная, рыдающая, цеплялась с ужасом за Джорджа Годольфина; Джордж нежно успокаивал ее, а Шарлотта Пэйн, надменно выпрямившись, сложив руки, подняв голову, не подавала никакой помощи; ее физиономия имела демоническое выражение; миледи с удовольствием догадалась, в чем дело.

При ее словах, выше приведенных нами, Джордж не выпустил Марии, а просто поднял голову.

— Она очень испугалась, леди Годольфин, но вреда не было. Какая-то змея обвилась вокруг ее руки. Я отбросил ее.

Он взглянул на то место, где стояла леди Годольфин, как бы показывая, что он бросил змею туда. Миледи вскрикнула, подобрала юбки и отскочила.

— Я никогда не слышала ничего подобного! — воскликнула она. — Змея! Отчего могут быть здесь змеи?

Мария несколько успокоилась и, может быть, стыдясь волнения, которое страх принудил ее обнаружить, отошла от Джорджа Годольфина и стала поодаль. Он заставил ее взять его под руку.

— Мне очень жаль, что я испугала вас всех, — сказала Мария. — Право, я сама очень испугалась, леди Годольфин.

— Змея в траве! — повторила миледи с удивлением. — Как она подкралась к вам, Мария? Где вы лежали?

— Я сидела на складном стуле и прилежно рисовала, — ответила Мария. — Левая рука моя висела, вдруг я почувствовала что-то холодное на руке, подняла ее и увидела эту страшную змею. Я не могла ее сбросить. О, леди Годольфин! Я сама не знаю, что я почувствовала. Я, кажется, умерла бы, если бы не к кому было броситься.

Леди Годольфин с поджатыми юбками шла на цыпочках, смотря во все стороны, чтобы змея не выползла неожиданно откуда-нибудь, заметила, что Мария очень счастливо отделалась испугом.

— Кажется, вы испугались порядком, — прибавила она. — Пожалуйста, не упадите в обморок.

На губах Марии появилась бледная улыбка, которою она хотела выразить свою храбрость. Она была робка и впечатлительна; и, если ужас овладевал ею, она чувствовала его в необыкновенной степени.

— Нечего бояться, чтобы я упала в обморок, — ответила она леди Годольфин, — со мною никогда не случалось обморока.

— Я шла к моей бывшей горничной, которая живет в этом доме, — сказала леди Годольфин, указывая на дом и не подозревая, что он составлял предмет их разговора. — Пойдемте со мною, отдохните и выпейте воды.

— Да, это будет лучше всего, — сказал Джордж Годольфин. — Я отведу вас туда, Мария, а потом отыщу змею. Жаль, что я не убил ее тут же.

Леди Годольфин пошла вперед с Шарлоттой Пэйн.

— Вы очень испугались, Шарлотта? — спросила миледи.

— Нет, — ответила Шарлотта, — я не боюсь угрей.

— Угрей! — повторила леди Годольфин. — Угрей!

— Это был угорь, — сказала Шарлотта, — выполз из какого-нибудь пруда.

Миледи обернулась.

— Мария, как жаль, что вы испугались из-за пустяка! Шарлотта Пэйн говорит, что это был угорь.

— Это был не угорь, — возразил Джордж.

— Ничего не было ужасного, — настаивала Шарлотта. — Но и угря достаточно, чтобы заставить пожеманиться, когда есть для кого.

Последние слова были сказаны леди Годольфин. Однако, Джордж услышал их и принял свирепый вид.

— К чему вам выходить из себя, мисс Пэйн? — закричал он ей вслед. — Вам эта змея вреда не сделала.

— Это был угорь, Джордж, — сказала миледи.

— Нет, не угорь, а змея, хотя, может быть, безвредная.

— Некоторые змеи ядовиты, от них умирают люди! — закричала леди Годольфин, опять взволновавшись.

Джордж Годольфин поглядел на Марию. Лицо ее опять начало покрываться румянцем.

— У вас давно не было такого испуга, Мария, — сказал ей Джордж.

— Я не помню, чтобы я когда-нибудь была так испугана, — ответила она. — Мне надо собрать мои вещи; они все остались там.

Джордж сказал, что он принесет их.

Дверь дома, к которому они шли, была открыта.

Они вошли в большую комнату, довольно опрятную. Старуха с честным лицом, с приятным обращением, вязавшая тут чулок, встретила их с поклоном; трубки не было ни видно, ни слышно.

— Селина в постели, — сказал Брэй, подходя и низко кланяясь леди Годольфин. — Она узнала неприятные вести об одном из своих сыновей, да и захворала. Вам, миледи, известно, что у Селины уж такая глупая натура. Не угодно ли вам к ней?

Да, миледи туда пойдет; но прежде она желает, чтобы мисс Гастингз принесли стакан воды. Марию посадили на единственный стул, находившийся в комнате. Она не соглашалась, говорила, что сядет на скамейку, а чтобы леди Годольфин села на стул. Нет, леди Годольфин захотела сесть на жесткую скамейку возле привлекательной старушки, привлекательной для физиономиста, и пробовала разговаривать с нею; но леди сама не понимала и ее не понимали. Брэй принесла воды в желтой чашке.

— Здесь много их, — сказал он, когда ему упомянули о причине испуга Марии. — Должно быть их целое гнездо. Сколько мне известно, они безвредны.

— Почему вы не отыщете это гнездо? — спросил Джордж Годольфин.

— Что же будет в том за польза?

— Надо их убить, — ответил Джордж.

Он вышел из дома с Брэем отыскивать змею, наделавшую столько тревоги. Брэй думал, что это будет напрасно: у змеи было время уползти.

И, действительно, Джордж Годольфин не мог указать, на котором именно месте они стояли, когда он отбросил змею; поискам ее по всему полю, довольно обширному, не предвиделось бы конца. Он и Брэй старательно осмотрели то место, на котором Мария сидела, но не могли найти следов. Собрав все сокровища Марии, в том числе и складной стул, Джордж отправился к дому, Брэй сделал слабую попытку, предлагая отнести стул.

— Нет, — сказал Джордж, — я сам отнесу его; вас это слишком затруднит.

Шарлотта Пэйн стояла в дверях и смотрела на их приближение. Щеки ее пылали, глаза сверкали. Никогда не казалась она так прекрасна; она с нежною улыбкою смотрела на Джорджа. Леди Годольфин пошла к больной. Мария, совершенно оправившись, подошла взять свои вещи.

— Не посчастливилось, — сказал Джордж. — Я намеревался поместить эту змею под стекло на память, но она, хитрая, уже скрылась. Вот ваш рисунок, Мария, в совершенной сохранности.

Она с любовью наклонилась над рисунком.

— Я рада, что он закончен, — сказала она. — У меня не достало бы мужества опять сесть на то место.

— Я слышал, что вы пришли из Уэльса пешком, — сказал Джордж старухе со своей обычной непринужденностью, — вы пристыдили всех нас.

Она приятно улыбнулась. Она понимала по-английски лучше, чем умела говорить.

— Не всю дорогу пешком, — объяснила она, — только пешком до парохода, а там, когда он высадил меня в Шотландии, опять пешком. Миль сто будет всего-навсего.

— Однако, у вас много времени это взяло?

— Времени у меня было достаточно, — ответила она скорее знаками, чем словами. — Мои ноги привыкли к ходьбе. Когда жив был мой муж, я часто ходила с ним пешком в разные английские города, куда он ходил продавать скот. В этих-то путешествиях я и научилась говорить по-английски.

Джордж засмеялся; старушка воображала, что она умеет говорить по-английски.

— Уж и трубку-то курить не в путешествиях ли научились вы? — спросил он.

Старушка кивнула головой раз пятьдесят в ответ Джорджу и пришла в восторг оттого, что он так хорошо угадал.

— Но теперь я принуждена курить дешевый табак, — сказала она, — да и того трудно достать.

Джордж вынул из кармана большой картуз турецкого табаку.

— Этот сорт вам понравится?

Старушка поглядела на табак глазами знатока, пощупала его, понюхала и наконец отведала.

— Ах, да! Этот хорош, очень хорош, даже слишком хорош для меня.

— Вовсе нет, — сказал Джордж. — Он ваш, бабушка, для вашей трубки его хватит на обратный путь домой.

Вполне убедившись, что Джордж говорит это серьезно, старушка схватила его за руку, крепко ее пожала и начала длинную речь по-уэльски, которая была прервана в середине. Старушка увидела Брэя, подходящего к дверям дома, и поспешила спрятать подарок. Если бы Сэнди увидел его, ей самой пришлось бы мало пользоваться табаком.

— Гроза приближается, — заметил Сэнди, — она скоро разразится.

Джордж Годольфин подошел к дверям и посмотрел на небо. Тучи собирались и все предвещало наступающую грозу.

— Я думаю миледи говорить не стоит: она не любит, чтобы вмешивались, а экипажа здесь не достанешь.

Леди Годольфин также было бы неприятно, если бы они отправились домой без нее. Им надо было ждать.

Время тянулось. Разговор коснулся ремесла Брэя, хотя, что навело их на предмет этого разговора, никто припомнить не мог. Брэй рассказал два три интересных случая, как один джентльмен женился на молоденькой девушке и его на другой день застрелили ее родные. Она была наследница и они убежали из Ирландии. Но это случилось уже давно.

— Не угодно ли дамам посмотреть комнату? — прибавил Брэй.

Он отворил дверь позади кухни, прошел по коридору и вошел в небольшую каморку, которую только из вежливости можно было назвать комнатой. Стены были выбелены, пол кирпичный. Мебели никакой не было, кроме стола, покрытого большой зеленой бумазейной скатертью, на которой лежала книга.

— Невозможно, чтобы подобный брак мог быть действителен, — сказала Шарлотта Пэйн.

— Он действителен, — ответил Брэй.

— Невозможно, — возразила Шарлотта надменно, — если он действителен в этой беззаконной стране, он не может быть действителен в другой.

— Как же, в самом деле, — перебил Джордж тоном насмешки, — будет ли он действителен в Англии?

Брэй вытянул свою длинную шею к ним через стол, где они стояли группою, взял руку Джорджа Годольфина и руку Шарлотты Пэйн и проговорил:

— Вам только стоит сказать: «беру тебя в законные жены, а я тебя в мужья», назвав друг друга по имени — если я потом назову вас мужем и женой и прочту молитву — и брак ваш будет действителен везде.

Не предполагал ли Сэнди Брэй, что этот экспромт, может быть, принесет ему неожиданный барыш? Весьма вероятно, потому что он не выпускал их рук, а смотрел на них молча.

Джордж Годольфин первый отдернул свою руку; Шарлотта Пэйн только смотрела с изумлением и вдруг расхохоталась.

— Благодарю вас за сведения, — сказал Джордж. — Почем знать, Брэй, может быть, мне понадобятся ваши услуги когда-нибудь.

— Где вы? — раздался в коридоре нежный голос леди Годольфин. — Мы должны поспешить домой: скоро пойдет дождь. Шарлотта! Где вы? Куда вы все ушли? Шарлотта! Я вас зову.

Шарлотта поспешила выйти. Леди Годольфин взяла ее за руку и торопливо прошла через кухню на открытый воздух. Миледи, ее горностай, ее бархат, может быть, ее нежный румянец — все боялось грозы и она подняла глаза на мрачное небо и потащила Шарлотту вперед.

— Можете вы идти быстрее? Какое было прекрасное утро!

Шарлотта оглянулась.

— Их еще не видно! — воскликнула она. — Мария Гастингз промокнет. Я вернусь и скажу ей.

— Пустяки! — проговорила миледи, едва переводя дух от скорой ходьбы. — Они, так же как и мы, могут видеть тучи. Они, верно, идут.

Она крепко держала Шарлотту за руку.

— Вот бежит слуга! — воскликнула Шарлотта. — Верно, с зонтиками. Как он бежит!

Миледи подняла глаза. К ним бежал слуга в ливрее Годольфинов, но он, верно, потерял зонтики дорогой, потому что его руки были пусты.

— Миледи! — закричал он. — Сэр Джордж занемог.

Миледи остановилась.

— Занемог! — повторила она. — Как занемог?

— Марджери нашла его на полу в его комнате, миледи. Мы положили его на постель; он без чувств. Эндрю пошел за доктором.

— Беги же в дом и скажи мистеру Джорджу Годольфину, — сказала миледи, указывая на дом Брэя.

Но Шарлотта уже побежала туда. Миледи же поспешила к Брумхеду еще скорее прежнего.

А слуга рассуждал между тем сам с собой:

«За которой должен я идти? Кажется, мне надо провожать миледи».

Когда Шарлотта Пэйн вышла из брачной комнаты Сэнди Брэя на зов миледи, Джордж Годольфин быстро обернулся к Марии Гастингз, которая пошла за Шарлоттой, схватил ее за руку и привлек к себе.

— Мария, — шепнул он, — она насильно прикует меня к себе. Помогите мне избавиться от ее власти.

Мария вопросительно взглянула на него.

— Будьте теперь моею здесь, — быстро продолжал он, наклонившись к ней так, что она одна могла его слышать. — Я клянусь, что я никогда не воспользуюсь этим поступком до тех пор, пока наш брак будет законно утвержден; но это послужит к тому, что свяжет нас друг с другом так, что ни мужчина, ни женщина не будут в состоянии нас разлучить.

Мария побледнела, покраснела и спокойно выдернула свою руку из руки Джорджа Годольфина.

— Я право не знаю, серьезно вы говорите или шутите, Джордж. Позвольте мне считать ваши слова шуткой.

Как спокойно ни были сказаны эти слова, обращение Марии ясно показывало, что Джордж Годольфин не мог позволить себе забыться, если бы он точно не шутил.

— Извините, — пробормотал он.

Брэй, отказавшись от надежды пустить в ход свое ремесло, вздумал разузнать о другом предмете.

— Сэр, позвольте мне расспросить вас о ваших уголовных законах, один из моих негодяев попал в беду.

Джордж Годольфин знал, что Брэй говорит о несчастном Нике.

— Расскажите мне в чем дело, — спросил он, — а я сообщу вам, что могу.

Сэнди начал рассказывать. Мария также слушала с участием, как вдруг восклицание заставило их обернуться. Перед ними стояла Шарлотта Пэйн с бледным лицом и со сверкающими надменными глазами.

— Мы сейчас идем, — сказал Джордж, — мы вас догоним.

— Да, вам надо поторопиться, мистер Джордж Годольфин, если вы хотите застать вашего отца в живых, — ответила Шарлотта.

— Что такое? — воскликнул Джордж.

Но Шарлотта уже повернулась и убежала. Как ни спешил Джордж, он никак не мог догнать ее.

Глава 10. Тень

Глава X

ТЕНЬ

Банк Годольфина, Кросса и Годольфина находился в самой середине города Прайорс-Эша. Домов через восемь начиналась открытая местность и дорога, которая вела в Эшлидьят.

Дом, прилегающий к банку, был очень удобным, комнаты большие и прекрасные. Крыльцо вело в небольшую переднюю. По правую сторону от передней была столовая, светлая и большая комната, окна которой открывались на крытую террасу, где содержались редкие растения; эта терраса вела на открытый луг, окруженный кустарниками и цветами.

В столовой висели прекрасные картины, взятые из Эшлидьята. Леди Годольфин картины не любила; она предпочитала хорошие обои на стенах и немногие из эшлидьятских картин были перевезены в «Прихоть». С левой стороны передней шли комнаты, прилегающие к банку. За столовой красивая лестница вела в верхние комнаты, где, между прочими, находилась прекрасная гостиная. Из верхних окон с задней стороны дома был вид на «Прихоть» леди Годольфин, живописно возвышавшуюся, и на серые и мрачные эшлидьятские башни. Сам Эшлидьят не был виден, его скрывали окружающие деревья.

Столовая, изящная и простая, меблированная со вкусом, была любимою комнатою мисс Годольфин. Они реже сидели в гостиной, которая была не так удобна и выходила окнами на улицу.

В один вечер Томас Годольфин и его старшая сестра сидели в столовой. Это было через месяц после того дня, когда происходила охота, описанная в начале этой истории, и дней через десять после того, как сэр Джордж Годольфин был найден без чувств на полу в своей комнате в Брумхеде. Припадок оказался только продолжительным обмороком, но даже и это сказалось на расстроенном здоровье сэра Джорджа. Это переменило план. Поездка Томаса Годольфина в Шотландию была отложена, потому что сэр Джордж не имел довольно сил для деловых совещаний, бывших главной целью этой поездки, а Джордж Годольфин еще не вернулся в Прайорс-Эш.

Томас и мисс Годольфин обедали одни. Бесси отправилась в пасторат; она деятельно помогала мистеру Гастингзу в приходских делах, а Сесилия обедала в Эшлидьяте. Мистрисс Верралл приехала утром и увезла ее с собой. Десерт стоял на столе, но Томас не отведывал его и сидел перед камином. Мисс Годольфин сидела напротив него, ближе к столу, и прилежно вязала. Они серьезно рассуждали.

— Нет, Томас, это не годится, — говорила Джанет, — мы должны переехать. Один из партнеров всегда жил в доме, прилегающем к банку, и, по моему мнению, должен жить. Деловые люди должны заниматься своими делами.

— Подумай о хлопотах, Джанет, — возражал Томас Годольфин, — подумай об издержках. Может быть, как только вы переедете, вам тотчас придется возвращаться.

Джанет подняла на брата свои странно глубокие глаза.

— Этого нельзя знать наверняка, Томас.

— В ненадежном состоянии здоровья батюшки, — ответил Томас, — мы к несчастью, не можем рассчитывать на его жизнь.

— Томас, я уверена — я вижу, что он недолго пробудет с нами. И я смотрю вперед на то время, когда он нас оставит, это изменит многое. Тогда ты будешь жить в Эшлидьяте.

Томас Годольфин улыбнулся. Никакая власть не помешала бы ему жить в Эшлидьяте, когда он сделается его хозяином.

— Да, — ответил он, — а Джордж переедет сюда.

— Вот в этом-то и дело, — возразила Джанет. — Захочет ли Джордж жить здесь? Я не думаю.

— Разумеется, захочет. Он будет жить здесь с тобою, как теперь живу я. Это дело решенное.

— Он знает об этом?

— Знает и соглашается.

Джанет покачала головой.

— Джордж любит свободу; ему будет неприятно подчиняться обычаям строгой домашней жизни.

— Джанет, ты должна помнить, что Джордж переедет сюда полным хозяином. Разумеется, он не будет вмешиваться в твои распоряжения и охотно будет соглашаться с ними, но он не захочет — да это и не следует — подчиняться тебе в чем-нибудь.

Джанет вязала молча. Она пробовала держать Джорджа в руках, когда они переехали в банк, и следствием было то, что он перешел на отдельную квартиру, где мог жить совершенным холостяком.

— Если бы молодые люди сразу могли видеть сумасбродства своих поступков, — сказала со вздохом Джанет, — как они видят их после.

— Поэтому я и говорю, Джанет, что тебе не следует переезжать отсюда, — продолжал Томас Годольфин, оставив без внимания замечание сестры. — Может быть, когда ты переедешь, тебе тотчас придется вернуться сюда.

— Я тоже вижу неудобство, — ответила она, — но делать нечего.

— Я желал бы, Джанет, чтобы ты предоставила мне решить это.

— Как ты решил бы?

— Я привез бы Этель сюда, как твою гостью.

Джанет положила свое вязанье.

— Что ты хочешь сказать? Тогда в доме будут две хозяйки: она и я? Нет, нет, Томас, это не годится.

— Не две хозяйки. Ты останешься хозяйкой, как теперь, мы с Этелью будем у тебя в гостях. Джанет, это будет самый лучший план. Весною мы увидим, как будет здоровье сэра Джорджа. Если он поправится, тогда вопрос будет окончательно решен и ты или я переедем отсюда. Если он не поправится, Джанет, я боюсь, что весною кончится все.

— Весною! — повторила Джанет. — Когда же ты намерен жениться на Этели?

— Мне хотелось бы на Рождество, — тихо ответил он.

— Томас, а декабрь уже близко!

— Или в январе, — ответил он, не обращая внимания на удивление сестры. — Это решено.

— С кем ты это решил?

— С Этелью.

— Ты хочешь жениться, не имея дома для своей жены? Если бы беззаботный Джордж сказал это, я поверила бы ему, но не тебе, Томас.

— Джанет, я говорю тебе, что я прошу тебя принять Этель здесь как твою гостью.

— Вряд ли захочет она. Замужняя женщина всегда ожидает иметь свой собственной дом.

Томас улыбнулся.

— Не захочет? Разве ты еще не знаешь, как кроток характер Этели? Мы рассуждали об этом плане и Этель только боится, как бы ей не быть в тягость мисс Годольфин. Если ты не согласишься на это, Джанет, я найму квартиру как можно ближе к банку и туда перееду с Этелью.

— Прилично ли наследнику эшлидьятскому нанимать квартиру после свадьбы? — спросила Джанет с огорчением и суровостью в тоне.

— Вещи бывают приличные или неприличные, сообразно обстоятельствам. Наследнику эшлидьятскому приличнее нанять квартиру, чем выгнать сестер из дома на несколько месяцев. Приятнее всего было бы привести Этель сюда, к тебе в гости. Этого желаем мы с ней. Если ты не хочешь, я найму квартиру. Бесси и Сесилия были бы в восторге. Они очень любят Этель.

— А когда пойдут дети, Томас? — сказала мисс Годольфин.

На губах Томаса появилась улыбка.

— Разве дети могут явиться так скоро, Джанет? Все будет решено таким или другим образом задолго до появления детей.

Джанет связала целый ряд, прежде чем сказала:

— Я подумаю об этом несколько часов, Томас.

— Подумай, — ответил он, вставая и смотря на часы. — Половина восьмого! Когда Сесилия ожидает меня? Мне хотелось бы провести полчаса с Этелью. Прежде или после идти мне за Сесилией?

— Ступай за Сесилией сейчас, Томас. Пусть она раньше вернется домой.

Томас Годольфин вышел в парадную дверь и посмотрел на погоду. Он рассуждал: надевать ли ему теплое пальто. Ночь была светлая, лунная и теплая. Он запер дверь и вздрогнул.

— Как бы мне хотелось, чтобы поскорее наступил холод! — воскликнул он.

Он думал о горячке, все еще не оставлявшей Прайорс-Эш и показывавшейся в новых местах дня через три-четыре.

Он пошел по уединенной дороге, по которой вечером почти никто не ходил. В одном месте эта дорога была так узка, что двое с трудом могли идти рядом, не касаясь ствола ясеней, росших по обеим сторонам.

Несколько лет тому назад на этом месте было совершено убийство, жестокое убийство девушки тем, кто выдавал себя ее обожателем. Она лежала на кладбище, а он — за стенами тюрьмы, где его казнили. Разумеется, ходили слухи, что ее привидение являлось тут; вследствие этих слухов, а также и сырости, и уединения этого места, немногих можно было встретить после сумерек.

Томас Годольфин шел, думая о своем разговоре с Джанет. Если бы не затруднение относительно места жительства, Этель была бы его женой прошлой осенью.

В случае смерти сэра Джорджа Томас должен был переехать в Эшлидьят три месяца спустя после кончины отца; таково было условие с Верраллом, когда он занимал Эшлидьят.

При жизни отца Томас Годольфин, придерживавшийся преданий, не согласился бы ни за что на свете жить хозяином в Эшлидьяте; но как только Эшлидьят сделался бы его собственностью, он не согласился бы жить в другом месте дольше самого необходимого времени. Джордж тогда переехал бы в банк, где по-прежнему остались бы его сестры. В случае женитьбы Джорджа мисс Годольфин окончательно оставила бы банк. Джордж Годольфин не обнаруживал намерения жениться. При слабом здоровье сэра Джорджа, перемены могли случиться каждый день, следовательно, мисс Годольфин не для чего было оставлять банк и заводить новое хозяйство. Если только Джанет можно было бы уговорить, план Томаса был лучший: чтобы его молодая жена была гостьей Джанет на некоторое время.

По этой-то темной тропинке, которая называлась Ясеневая аллея, Джордж Годольфин вел Марию Гастингз в тот вечер, когда они ходили смотреть на Мрачную Долину. Томас дошел до конца тропинки. «Прихоть» леди Годольфин лежала направо, высоко белея при лунном сиянии. Эшлидьят лежал налево, мрачный и серый, почти закрытый деревьями. Томас с любовью глядел на него; сердце его стремилось к будущему дому его и Этели!

— Эй! Это кто? О, извините, мистер Годольфин.

Это говорил Сноу, доктор. Он наткнулся на Томаса Годольфина, огибая угол ясеней. Было очевидно, что доктор шел из Эшлидьята, потому что эта дорога не вела больше никуда. Томас не знал, что в Эшлидьяте были больные.

— И я не знал, — ответил доктор, — за мною прислали час тому назад.

— Я надеюсь, что там не горячка! — вскричал Томас Годольфин.

— Нет, кажется, она оставляет нас. С мистрисс Верралл случилось маленькое несчастье — впрочем, такое ничтожное, что о нем не стоит говорить.

— Что такое? — спросил Томас Годольфин.

— У нее загорелся рукав — кружевной или кисейный; она стояла около свечи и рукав как-то вспыхнул. Но какое присутствие духа у этой молодой женщины! Вместо того чтобы кричать и бегать по комнатам, как сделали бы многие, она тотчас бросилась на ковер и завернулась в него.

— Сильно она обгорела?

— Ерунда: рука между локтем и кистью немножко опалена. За мной посылать не стоило. Ваша сестра, Сесилия, испугалась в десять раз больше мистрисс Верралл.

— Очень рад, что не было ничего хуже! — сказал Томас Годольфин. — Я боялся, нет ли там горячки.

— Кажется, она удаляется от нас.

— Что вы теперь думаете о Саре-Анне Грэм?

Сноу покачал головой, и голос его слегка понизился.

— По моему мнению, она быстро изнемогает. Я нашел ее сегодня хуже и гораздо слабее прежнего. Знаете ли, что во время горячки Этель была главною сиделкою?

— Нет! — воскликнул Томас Годольфин.

— Миледи проболталась сегодня. Милое дитя! Если бы она заразилась, я никогда не простил бы ее матери. Прощайте. Мне еще надо быть в домах двадцати.

«Хуже! — рассуждал сам с собою Томас Годольфин. — Бедная Сара-Анна! Желал бы я знать, если она не переживет этой болезни, как Сноу, кажется, предвидит, замедлит ли это замужество Этели? От этих разных замедлений...»

Голос Томаса Годольфина прервался и сердце его замерло. Он обогнул ясеневые деревья и прямо перед ним расстилалась Мрачная Долина со своим странным кустарником и при белом лунном сиянии расстилалась тень. Да, это было Эшлидьятская Тень. Томас Годольфин видел и прежде эту тень, но он остановился поглядеть на нее опять.

Несмотря на суеверие относительно этой странной тени, в котором был воспитан Томас Годольфин, он оглядывался кругом, отыскивая естественное объяснение. Он был человек умный, человек светский, человек, занимающийся практическим делом ежедневной жизни, а такие люди не поддаются суеверным фантазиям в этом просвещенном веке. Томас Годольфин смотрел во все стороны и не находил разрешения этой тайны.

«Желал бы я знать, не производит ли такие тени особенное свойство атмосферы? — рассуждал он про себя. — Но если так, зачем эта тень всегда является на одном и том же месте? Желал бы я знать, видел ли это Сноу».

Он шел к Эшлидьяту все повертывая голову, чтобы смотреть на тень.

«Как я рад, что Джанет этого не видит! — думал он. — Это показалось бы ей предвестьем близкой кончины отца».

Мистрисс Верралл, разыгрывая роль больной, лежала на диване; ее каштановые волосы были несколько растрепаны, больная рука с засученным рукавом лежала на подушке, обвязанная батистовым платком, намоченным в воде. Таз с водой стоял рядом; в нем лежал другой батистовый платок; горничная мистрисс Верралл стояла готовой менять платки, когда понадобится. Томас Годольфин придвинул стул к дивану мистрисс Верралл и выслушал рассказ об этом приключении.

— У вас, должно быть, большое присутствие духа, — заметил он, — вы, кажется, приобрели этим сердце мистера Сноу.

Мистрисс Верралл засмеялась.

— Да, кажется, присутствие духа у меня есть и у Шарлотты тоже. Раз нам случилось ехать в коляске с нашими знакомыми; лошади испугались, опрокинули коляску и чуть не разнесли ее на куски. Все бывшие с нами ужасно испугались, а мы с Шарлоттой остались спокойны и хладнокровны.

— Это очень хорошо для вас, — заметил Томас Годольфин.

— Я полагаю так. Все же лучше, чем с ума сходить от страха, как некоторые. Сесилия говорит, что она так перепугалась, что не забудет этого испуга целый год.

— Ты была тут, Сесилия? — спросил ее брат.

— Была, но ничего не приметила, — ответила Сесилия. — Это случилось в спальной мистрисс Верралл; я стояла у туалета спиною к ней и вдруг, обернувшись, увидела на полу мистрисс Верралл, завернувшуюся в ковер.

Принесли чай и мистрисс Верралл настояла, чтобы они остались. Томас извинялся, но она не хотела слушать, она говорила, что у них не достанет духу оставить ее одну. Томас, всегда вежливый и добрый, остался.

— Я очень рада, что Верралла здесь не было, — сказала мистрисс Верралл. — Он сделал бы из этого нечто ужасное, не позволил бы мне пошевелиться целый месяц.

— Когда вы ожидаете его домой? — спросил Томас Годольфин.

— Я никогда его не ожидаю, пока он не приедет, — ответила мистрисс Верралл. — Лондон, кажется, имеет для него привлекательность. Я никогда не знаю, один день или целый месяц пробудет он там.

Сесилия пошла наверх одеться после чая; горничная пошла ей прислуживать. Мистрисс Верралл повернула голову, посмотреть, заперта ли дверь, потом сказала:

— Мистер Годольфин, нельзя ли сделать, чтобы ветер так не свистел в коридорах?

— Разве он свистит?

— Последние ночи он так свистел, что я не могу вам описать. Если бы я не крепко спала, он не дал бы мне заснуть. Я желала бы, чтобы как-нибудь это прекратить.

— Никак нельзя, разве только срыть дом. Мать моя не любила это слышать и много было истрачено денег, чтобы исправить это, но пользы не было никакой.

— Меня удивляет, что ветер так свистит внутри дома, когда ветра на дворе совсем нет.

— Это, должно быть, происходит от особенной постройки коридоров, — небрежно заметил Томас Годольфин.

— Слуги — из прежних, оставшихся здесь, — говорят, что этот странный звук ветра предсказывает несчастье Годольфинам.

Томас улыбнулся.

— Я уверен, что вы не слушаете подобных пустяков, мистрисс Верралл.

— Нет, я не суеверна, — ответила она. — Призраки! Тени! Как будто человек со здравым смыслом может верить подобным невозможностям! Здесь рассказывают еще, что в Мрачной Долине виднеется какая-то тень, не отбрасываемая ничем. Шарлотта уверяла, что она видела. Как я смеялась над ней!

Томас слегка вторил смеху мистрисс Верралл. Соображая то, что его глаза только что видели, этот смех не мог быть сознателен.

— Когда вы ждете домой вашего брата? — спросила мистрисс Верралл. — Он, похоже, совсем поселился в Брумхеде.

— Джордж не в Брумхеде, — ответил Томас Годольфин, — он уехал оттуда три дня тому назад к друзьям в Верхнюю Шотландию. Не думаю, чтобы он вернулся сюда до Рождества.

Пришла Сесилия; они простились с мистрисс Верралл, пожелали ей скорее вылечиться от ожога и ушли. На этот раз Томас выбрал большую дорогу, не мимо ясеней Мрачной Долины.

Глава 11. Телеграмма

Глава XI

ТЕЛЕГРАММА

— Сесилия, — спросил Томас Годольфин дорогою, — как это ты одна очутилась в Эшлидьяте?

— Что же это за беда? — ответила Сесилия, у которой было много собственной воли. — Мистрисс Верралл сказала, что она совсем одна, и Бесси или я из сострадания должны бы поехать с нею. Бесси не могла: она дала слово быть в пасторате. Что же за беда? — повторила Сесилия.

— Милая моя, беды нет никакой, только мне не хотелось бы, чтобы ты сошлась коротко с Верраллами. От редких визитов избавиться нельзя, но пусть это визитами и кончится.

— Томас, ты точь-в-точь как Джанет! — вскричала Сесилия. — Она тоже не любит Верраллов.

— Я не люблю его и не люблю Шарлотты Пэйн.

— Точно как Джанет! Должно быть, вы одинаково созданы, потому что у вас одни пристрастия и одни предубеждения. Она неохотно отпустила меня сегодня, но она не могла отказать без открытой грубости.

— Я больше из всех них люблю мистрисс Верралл, — продолжал Томас. — Не сходись слишком коротко с ними, Сесилия.

— Но ты ничего не знаешь против мистера Верралла?

— Ничего, кроме того, что я не могу его понять.

— Что это значит: «не можешь понять»?

— Трудно определить значение моих слов, Сесилия, так, чтобы ты их поняла. Верралл так бесстрастен, так молчалив о себе самом. Кто он? Откуда он приехал? Где он прежде жил? Кто его родные? В чем состоит его состояние: в деньгах, в землях? Все, поселяющиеся где-нибудь в новом месте, объясняют эти вещи с намерением или случайно.

— Они жили в Лондоне, — сказала Сесилия.

— Лондон город обширный, — ответил Томас Годольфин.

— Я уверена, что у них много денег.

— В этом-то и состоит загадка. Когда у людей так много денег, как у Верраллов, они вообще не скрывают, откуда у них эти деньги. Пойми, милая, я не подозреваю его ни в чем, я только говорю, что мы ничего не знаем ни о нем, ни о дамах...

— Дамы очаровательны, — перебила Сесилия, — особенно мистрисс Верралл.

— Но я предпочел бы, чтобы они были откровеннее, прежде чем сделаются друзьями мисс Сесилии Годольфин.

Сесилия переменила разговор; она не всегда соглашалась с тем, что она называла предубеждениями Томаса.

— Какой странный наш старик доктор! — воскликнула она. — Когда он взял руку мистрисс Верралл, он вынул очки и рассматривал руку сквозь них, «это не стоит называть ожогом», сказал он. Это рассмешило мистрисс Верралл. Я думаю, она обрадовалась, что отделалась так дешево.

Мисс Годольфин все сидела на прежнем месте и вязала. Была половина десятого: слишком поздно для Томаса идти к леди Саре.

— Джанет, я боюсь, что ты ждала нас к чаю, — сказала Сесилия.

— Я надеялась, что вы вернетесь к чаю.

Сесилия объяснила, почему они не вернулись ранее.

— Какая беспечность! — сказала Джанет, поднимая руки. — Она могла сгореть совсем.

— Она больше могла бы обгореть, если бы платье у нее не было шелковое, — заметил Томас. — Будь оно кисейное, как рукав, оно загорелось бы.

Мисс Годольфин положила вязание и подошла к чайному столу. Она спросила Томаса, пойдет ли он.

— Не думаю, — ответил он, говоря, однако, нерешительно. — Мне хотелось бы идти. Сноу говорит, что Саре-Анне хуже. Он думает, что для нее нет никакой надежды. Нет, я не буду их беспокоить, решительно прибавил он. — Пока я дойду туда, будет десять часов.

Он сел у камина; Джанет готовила чай. Он и Сесилия знали, что Джанет ожидает, что они напьются чаю, хотят или нет.

— Какой вечер? — спросила она.

— Прекрасный, — ответил Томас, — тихий, ясный, светло как днем. Желал бы я, чтобы сильный ветер или мороз отогнал отсюда болезнь.

— Кстати о ветре, — сказала Сесилия. — Спрашивала тебя мистрисс Верралл, нельзя ли сделать чего в эшлидьятских коридорах? Она говорит, что несколько дней звук ветра был так силен, что слышался по всему дому.

Джанет поставила чайник и с испугом посмотрела на свою младшую сестру.

— Сесилия, — произнесла она едва слышно.

Сесилия удивилась. Джанет обернулась к Томасу и смотрела на него вопросительно, но лицо его осталось бесстрастно. Джанет опять взяла чайник.

— Какой громкий звонок! — воскликнула Сесилия, когда звон колокольчика раздался по всему дому. — Не Бесси ли вернулась домой и хочет дать нам знать, кто пришел.

Это была не Бесси. В комнату вошел слуга с телеграммой.

— Человек ждет, — сказал слуга, подавая подписать бумагу своему господину.

Томас Годольфин подписал и взял телеграмму. Она была из Шотландии. Джанет положила руку на телеграмму; лицо ее было смертельно бледно.

— Постой, Томас, дай приготовиться: может быть, эта телеграмма принесла нам весть, что у нас уже нет отца.

— Не предсказывай несчастья, Джанет, — ответил Томас.

Однако, он вдруг вспомнил о тени, которую он видел в этот вечер. Быстро пробежал он глазами телеграмму. Сесилия стояла возле него, с трудом удерживаясь от рыданий. Томас подал телеграмму Джанет, в то же время читая ее вслух:

«Леди Годольфин к Томасу Годольфину, эсквайру.

Приезжайте сейчас в Брумхед. Сэр Джордж желает видеть вас. Приезжайте с первым поездом».

— По крайней мере, он не умер, Джанет, — произнес Томас спокойно, — славу Богу!

Джанет, оправившись от испуга, сказала с неудовольствием:

— Как может леди Годольфин присылать такую неопределенную телеграмму? Хуже сэру Джорджу, в опасности ли он или это приглашение вовсе не относится к состоянию его здоровья?

Томас опять взял телеграмму и обдумывал слова. Он не мог понять ничего больше.

— Леди Годольфин следовало бы объясниться яснее, — сказал он.

— Леди Годольфин не имеет права так играть нашим страхом, нашей неизвестностью, — сказала Джанет. — Томас, мне очень хочется сегодня же отправиться в Шотландию.

— Как хочешь, Джанет; но это путешествие длинное и утомительное для зимней ночи.

— Притом мне не хочется быть гостьей в Брумхеде, мог бы ты прибавить, — сказала Джанет, — но, может быть, отец наш умирает.

— Не думаю, Джанет. Леди Годольфин написала бы об этом. Марджери также позаботилась бы прислать нам это известие.

Эти слова успокоили мисс Годольфин. Она не подумала об этом. Марджери, совершенно преданная сэру Джорджу и его детям, непременно уведомила бы их, если бы он находился в опасности.

— Что ты будешь делать? — спросила Джанет брата.

— Я сделаю так, как написано в телеграмме: поеду с первым поездом. Он отправляется в полночь.

— Дай мне телеграмму, — сказала Джанет.

И Джанет села и начала, по-видимому, изучать каждое слово.

— Как это неопределенно! Может ли быть что-нибудь неопределеннее, — жаловалась она. — Верно, леди Годольфин сделала это нарочно, чтобы помучить нас.

— Она сделала это по небрежности, — сказал Томас.

— Это также нехорошо, — строго заметила Джанет. — Томас, как только ты найдешь отца в опасности, ты, не теряя ни минуты, должен дать знать мне по телеграфу.

— Непременно, — ответил он.

— Куда же ты идешь? — продолжала Джанет, видя, что он приготовляется идти.

— К леди Саре.

Когда он вышел, ночной воздух показался ему холоднее прежнего; он вернулся и надел теплое пальто. Он не мог уехать из Прайорс-Эша до полночи, разве вздумал бы сесть на особый поезд, в чем, кажется, не было необходимости. В двенадцать часов почтовый поезд останавливался в Прайорс-Эше, Томас решился ехать этим поездом.

Дом леди Сары, если вы помните, находился на противоположном конце города от Эшлидьята. Томас Годольфин шел скоро, думая о многом, но главное о неудовлетворительной телеграмме. Смутная боязнь пробегала в голове его, что отец его, может быть, в опасности. Здравый смысл говорил ему, что опасности быть не могло, судя по этой телеграмме; но мы не всегда можем подчиняться здравому смыслу, не мог и Томас Годольфин.

Черная фигура, оттеняемая темными деревьями от лучей луны, стояла, опираясь на калитку пастората. Хотя лица не было видно, виднелось очертание пасторской шляпы, по которой можно было узнать Гастингза. Томас Годольфин остановился.

— Поздно же вы идете, — сказал ректор.

— Поздно-то поздно, — сказал Томас, — но мне очень нужно видеть леди Сару.

— Я только что оттуда, — сказал Гастингз.

— Я слышан, что Саре-Анне хуже.

— Да; я читал молитвы над нею.

— Неужели она так близка к смерти? — тихо спросил Томас Годольфин.

— Не ожидал я слышать такого замечания от мистера Годольфина, — с упреком сказал пастор. — Неужели мы тогда только должны молиться, когда близки к смерти?

— По большей части молитвы читаются над нами, когда смерть близка, — ответил Томас Годольфин. — Она очень больна?

— Кажется, так думает Сноу. Я по его словам и пошел. Состояние души ее мне не нравится. Я пойду опять завтра.

Томас Годольфин отправился далее. Вдруг он вспомнил, что Мария Гастингз в Брумхеде и, следовательно, вежливость требовала уведомить пастора о его поездке.

— Не имеете ли вы какого поручения к вашей дочери? — спросил Томас, вернувшись. — Я еду чрез два часа в Шотландию.

Тут он объяснил почему.

— Когда вы вернетесь? — спросил Гастингз.

— Через неделю, если позволит здоровье отца.

— Не хотите ли вы взять Марию с собой? Она нам нужна дома.

— Если вы желаете. Но мне кажется, они все скоро возвратятся. Рождество они проведут здесь.

— Будьте уверены, что леди Годольфин не проведет Рождество в Прайорс-Эше, если горячка не отправится отсюда в другое место, — вскричал ректор.

— Я узнаю о их планах.

— Привезите с собою Марию, мистер Годольфин. Скажите ей, что я этого желаю; если же узнаете, что она скоро вернется с леди Годольфин, тогда можете оставить ее.

— Очень хорошо.

Томас продолжал свою дорогу, а Гастингз смотрел ему вслед, пока он не исчез за деревьями.

Пробило десять часов, когда Томас Годольфин отворил железную калитку сада леди Сары Грэм. Во всем доме, кроме одного окна, было темно, даже лампа в передней погасла, и Томас боялся, что все уже легли спать. Из одного окна за шторой виднелся тусклый свет из комнаты больной.

Служанка Елисавета отворила дверь.

— Ах, это вы! — воскликнула она с удивлением. — Кажется, мисс Этель легла уже спать.

Леди Сара сбежала с лестницы, когда Томас входил в переднюю; она также была удивлена его поздним посещением.

— Я не потревожил бы вас, если бы не ехал в Брумхед, — объяснил Томас. — Леди Годольфин прислала мне телеграмму и зовет меня туда. Мне хотелось бы видеть Этель, если можно. Я не знаю, как долго я пробуду в отсутствии.

— Я отослала Этель спать; у нее болит голова, — сказала леди Сара. — О мистер Годольфин, какой это был печальный день!

Томас Годольфин вошел в гостиную, а леди Сара Грэм прошла в комнату своей младшей дочери. Тихо отворив дверь она заглянула в комнату. Этель, не слышавшая прихода Томаса Годольфина, стояла на коленях у постели и читала молитву. Леди Сара стояла неподвижно, пока Этель встала. Молодая девушка еще не раздевалась. Она отступила от удивления.

— Мамá, как вы меня испугали! Не хуже ли Саре-Анне?

— Ей уже не может быть хуже. Не знаю, почему тебе приходят в голову такие мысли, Этель, — сердито возразила мать. — Мистер Годольфин внизу и желает тебя видеть.

Она тотчас сошла вниз. Леди Сара прошла в комнату больной дочери. Томас Годольфин рассказал Этели о своей поездке. Огонь в камине, еще не потухший, освещал лицо молодой девушки; глаза ее казались опухшими и лоб как-то тяжел. Томас с любовью положил руку на ее голову.

— Отчего это у вас сделалась головная боль, Этель?

На глазах у нее выступили слезы.

— У меня очень болит голова, — ответила она.

— От слез?

— Да. Бесполезно было бы отпираться, потому что вы видите это по моим распухшим глазам. Я наплакалась вдоволь сегодня и вот отчего у меня разболелась голова.

— Но, милая моя, вам не надо так поддаваться горести: вы можете серьезно занемочь.

— О Томас! Как могу я удержаться? — возразила Этель с волнением, и слезы быстро покатились по ее щекам. — Мы начитаем видеть, что нет никакой надежды на выздоровление Сары-Анны. Мистер Сноу сказал мамá сегодня и прислал мистера Гастингза.

— Этель, разве ваше горе изменит дело?

Этель, молча плакала. Между нею и Томасом Годольфином было полное доверие; она могла рассказывать ему все свои мысли, все свои горести, как рассказывала бы их своей матери, если бы у нее была мать, любившая ее.

— Если бы она более была приготовлена к будущей жизни, я не так огорчалась бы, — говорила Этель. — Мы могли бы примириться с мыслью лишиться ее. Но вы знаете ее, Томас.

Слезы Этели перешли в рыдания.

— Этель, отчего между вами такая разница? — невольно воскликнул Томас. — Вы сестры и воспитаны в одном доме.

— Я не знаю, — ответила Этель просто, — я всегда думала много о Боге. Одна дама, которую мы знали в детстве, покупала нам много книг и в моих книгах всегда были рассказы о небе, вот почему я прежде всего стала думать о нем. А Сара-Анна не хотела о них читать; она любила истории о балах, веселостях и тому подобном.

Томас улыбнулся; эти слова были так просты и естественны.

— Но если бы смерть приближалась к вам, Этель, а не к ней, вы не испугались бы?

— Мне только было бы жаль всех, кого я люблю, — ответила она, смотря на Томаса и улыбаясь сквозь слезы. — Я знала бы, что Господь не взял бы меня, если бы это не было к лучшему. О, Томас, если бы мы могли спасти ее!

— Дитя, вы противоречите самой себе. Господь все делает к лучшему. Эта мысль должна примирить вас с разлукой с Сарой-Анной. Знаете ли, что вы поступили вероломно со мною, Этель, — продолжал Томас Годольфин после некоторого молчания.

Она посмотрела на него с удивлением.

— Вы обещали мне, обещали мистеру Сноу не входить в комнату вашей сестры, пока у нее горячка. А я слышал, что вы даже были главною сиделкою.

Щеки Этели вспыхнули.

— Простите меня, Томас, — прошептала она, — я не могла удержаться. Сара-Анна — это было на третье утро ее болезни — вдруг начала звать меня; мамá пришла ко мне и приказала идти к ней. Я сказала, что мистер Сноу запретил мне и что я обещала вам. Мамá рассердилась и спросила: неужели я до такой степени эгоистка, что считаю обещание выше жизни Сары-Анны, что я могу умереть, если я пойду ей наперекор? Схватила меня за руку и потащила. Я сказала бы вам, Томас, что я нарушила мое слово, я желала сказать вам, но мне запретила мамá.

Томас Годольфин стоял и смотрел на Этель? Отвечать было нечего. Он знал в своей глубокой и доверчивой любви, что Этель была не виновата. Она не так поняла его молчание и думала, что он сердится.

— Вы знаете, Томас, что пока я в доме мамá, я должна ей повиноваться, — кротко извинялась Этель. — Как только я сделаюсь вашей женой, я буду безусловно повиноваться вам.

— Вы правы, моя возлюбленная.

— И это не имело дурных последствий, — возразила Этель. — Я не заразилась. Если бы я занемогла, я тотчас послала бы за вами и сказала бы вам все.

— Этель! — вскричал с жаром всегда спокойный Томас Годольфин. — Если бы вы заразились горячкой, я никогда не простил бы тем, кто подверг вас этой опасности. Я не могу лишиться вас.

— Мамá зовет, — сказала Этель.

Леди Сара звала мистера Годольфина, и думая, что ее не слышат, она вошла в комнату, ломая руки. Ее острый тонкий нос был краснее обыкновенного.

— Я не знаю, что мне делать с нею? — говорила она. — Она так больна и оттого так тревожится. Мистер Годольфин, она теперь хочет видеть вас.

— Видеть меня! — повторил он.

— Она хочет. Я сказала ей, что вы едете в Шотландию; она залилась слезами и сказала, что если она умрет, то никогда не увидит вас больше. Вы не боитесь пойти к ней?

— Я не боюсь, — ответил Томас Годольфин. — Теперь заразы уже не осталось, и в другом случае я не боялся бы.

Леди Сара Грэм пошла наверх; Томас за нею. Сара-Анна лежала на постели; как Томас ни был приготовлен к перемене, произведенной в ней болезнью, ее мертвенно бледное лицо и тусклые глаза поразили его.

— Почему вы никогда не приходили навестить меня? — спросила больная глухим голосом, когда он подошел к ней. — Вы только и занимаетесь Этелью.

— Я навестил бы вас, если бы знал, что вы этого желаете, — ответил Томас. — Но ваше здоровье не позволяет вам принимать гостей.

— Меня могли бы вылечить, если бы захотели, — продолжала больная, едва переводя дух. — Вот Этель он позаботился бы вылечить. Почему горячка пристала ко мне, а не к Этели? Она сильна: она скоро поправилась бы. Это несправедливо.

— Милое дитя, ты не должна волноваться, — умоляла леди Сара.

— Я буду говорить, — закричала Сара-Анна со своей прежней, хотя теперь слабой запальчивостью, — все думают только об Этели. Если бы послушались вас, — сказал она Томасу Годольфину, — Этель бы не пустили ко мне, даже если бы я умирала.

Она заплакала. Леди Сара шепнула Томасу, чтобы он ушел: это волнение было для нее вредно.

— Я приду навестить вас, когда вам будет лучше, — успокоительно прошептал он.

— Нет, вы не придете, — говорила, рыдая, Сара-Анна, — вы уедете в Шотландию и, вернувшись, уже не застанете меня в живых. Я не хочу умирать. Прощайте, Томас Годольфин.

Леди Сара проводила его. Глаза ее были полны слез.

— Вы можете видеть, что нет никакой надежды! — говорила она.

Томас также думал, что надежды нет никакой. Этель ждала его в передней и хотела вернуться в гостиную, но он сказал ей, что не может дольше оставаться и отворил парадную дверь. Она выбежала за ним в сад и протянула ему руку.

— Мне не хотелось бы, чтобы вы уезжали, — сказала она грустно.

Этель была расстроена в этот вечер и смотрела на все мрачными глазами.

— Я желал бы, чтобы вы ехали со мной, — ответил Томас Годольфин. — Не плачьте, Этель, я скоро вернусь.

— У меня все вызывает слезы сегодня. Может быть, вы вернетесь, когда ее уже не будет в живых. О, если бы она могла быть спасена!

Он привлек ее к себе и смотрел на ее личико при лунном сиянии, и дал ей прощальный поцелуй.

— Бог да благословит вас, моя возлюбленная, навсегда, навсегда.

— Бог да благословит и вас, Томас, — сказала она, первый раз в жизни отвечая ему поцелуем.

Потом они расстались.

Глава 12. Смерть

Глава XII

СМЕРТЬ

— Томас, сын мой, я хочу вернуться домой, я не хочу умереть вдали от Эшлидьята.

Мучительная боль пронзила сердце Томаса Годольфина при этих словах. Подумал ли он о старинных суеверных преданиях, что несчастье постигнет Годольфинов, когда глава их умрет не в Эшлидьяте? Отец его не мог умереть в Эшлидьяте, он отдал его внаем чужим, но он мог умереть поблизости от Эшлидьята.

— Лучше всего было бы вернуться в «Прихоть», — сказал Томас. — Вы скоро соберетесь с силами и будете в состоянии отправиться в путь.

Сэр Джордж сидел на диване в спальной; его второй обморок продолжался несколько часов и потом оставил еще бóльшую слабость. Он быстро поправился после первого припадка — когда Марджери нашла его на полу, в тот день, когда леди Годольфин ходила навещать Селину. Во второй раз он разговаривал на лугу перед домом с Шарлоттой Пэйн, когда вдруг упал. Он не приходил в себя до вечера и тотчас пожелал видеть своего сына, Томаса.

— Пошли ему телеграмму, — сказал он леди Годольфин.

— Но ты не опасно болен, сэр Джордж, — ответила она.

— Все-таки мне будет приятно видеть его здесь. Дай ему знать по телеграфу, чтобы он приехал с первым поездом.

Леди Годольфин послала телеграмму, так рассердившую Джанет. Но леди Годольфин не заслуживала так много порицаний. Она долго рассуждала сама с собой: упоминать ли ей о болезни сэра Джорджа или нет. Убежденная, что эти два обморока произошли только от слабости и были следствием его прежней продолжительной болезни, и не будут иметь никаких дурных последствий, она не решилась говорить о них.

Томас Годольфин также не видел большой причины к опасаться, когда приехал в Брумхед. Если сэр Джордж не казался лучше того, как он оставил Прайорс-Эш, но зато не казался хуже. На второй день он мог разговаривать с Томасом о делах и вдруг выразил вышеприведенное желание, Томас сказал об этом потом леди Годольфин.

— Вам следовало прямо воспротивиться, — сказала она твердым и суровым тоном.

— Почему это? — спросил Томас. — Если батюшка желает вернуться в Прайорс-Эш, пусть он возвращается.

— Это невозможно, пока горячка там. Ну, если он занеможет и умрет — вы никогда себе не простите.

Томас не боялся горячки за себя и не боялся за отца.

— Не думаю, что бы горячка случилась с моим отцом, леди Годольфин.

— Вы не имеете права это говорить. Леди Сара Грэм могла сказать месяц тому назад, что она не боится горячки за Сару-Анну, а теперь Сара-Анна умирает.

— Или умерла, — вмешалась Шарлотта Пэйн, которая, не зная куда деваться от скуки, небрежно прислонилась к окну.

— Да, или умерла, — подтвердила леди Годольфин. — Вы сами признаетесь, что она не могла прожить более двух дней.

— Это вероятно, — сказал Томас, — на нее страшно было смотреть. Но это не имеет никакого отношения к сэру Джорджу.

— Я не могу понять, как вы были так неосторожны, что решились войти в комнату Сары-Анны. Удивительно и то, как вы входили в этот дом, пока там была болезнь!

— Я не подвергался никакой опасности, леди Годольфин. Теперь у больной осталась только слабость.

— Вы не можете знать, когда опасность кончается и когда начинается, — возразила леди Годольфин. — Если бы не прошло столько часов до вашего приезда сюда, я не поблагодарила бы вас.

Томас улыбнулся. Он жалел, что упомянул о том, что он был в комнате больной; он принадлежал к числу тех людей, которые имеют строгое внимание к чувствам и предубеждениям других. Теперь уже делать было нечего. Он обернулся к Марии Гастингз:

— Вы боитесь вернуться в Прайорс-Эш?

— Вовсе нет, — ответила Мария, — я готова ехать хоть сегодня; я вовсе не боюсь горячки.

— Вот это хорошо, — сказал он, — потому что мне приказано отвезти вас.

Шарлотта Пэйн вздрогнула и подняла голову. Мария, напротив, думала, что Томас шутит.

— Нет, я не шучу, — сказал Томас Годольфин, — мистер Гастингз просил меня взять вас с собою.

— Мистер Гастингз такой вежливый, — иронически сказала миледи. — Мария вернется, когда я отпущу ее.

— Надеюсь, вы позволите ей вернуться со мною — если только сами не вернетесь скоро, — сказал Томас Годольфин.

— Я еще не скоро вернусь, — ответила миледи. — Пусть там прежде исчезнут все болезни.

— Так уж позвольте мне проводить Марию, — сказал Томас вежливо, но твердо, — я дал слово мистеру Гастингзу.

Шарлотта Пэйн подошла к леди Годольфин. Ей ужасно надоел Брумхед; после отъезда Джорджа Годольфина она все придумывала, как бы ей уехать.

— Любезная леди Годольфин, вы позволите мне уехать с мистером Годольфином, — сказала она. — Я ничего не говорила вам, потому что я, право, не знала, когда я вернусь; вы, наверно, не позволили бы мне ехать одной; но мистрисс Верралл очень просит меня вернуться, так как теперь она страдает от этого ожога, как мистер Годольфин рассказывал нам. Мне непременно нужно вернуться домой.

Мисс Шарлотта говорила неправду. Сестра ни разу не упомянула ей о том, что она желает ее возвращения; но говорить иногда неправду ничего не значило для Шарлотты.

— Вы скучаете в Брумхеде, — сказала леди Годольфин.

Но изменяясь в лице, не опуская глаз, Шарлотта уверяла, что она не соскучилась бы, если бы прожила в Брумхеде целый год. Мария не поднимала головы, когда Шарлотта говорила это, боясь, чтобы бессовестная Шарлотта не сослалась на нее в справедливости своих слов. В это самое утро она уверяла Марию, что умирает со скуки.

— Мне кажется, Шарлотта, — колко сказала леди Годольфин, — что вам очень хочется уехать отсюда. Мистер Джордж уже вызывался провожать вас — я остановила его. Что сказали бы в Прайорс-Эше, если бы я отослала вас домой вместе с ним?

— Мистер Годольфин не Джордж, — возразила Шарлотта.

— Это правда, — значительно отвечала миледи.

— Леди Годольфин, извините, если я настоятельно буду просить вас отпустить меня, — сказала Шарлотта. — Мне кажется, вам надо позволить нам воспользоваться этим случаем. Мы не можем быть полезны сэру Джорджу; Марджери прямо сказала вчера, что нам лучше бы уехать отсюда. При его расстроенном здоровье трудно сказать, когда вы будете в состоянии уехать, и мы можем остаться здесь на всю зиму, все ожидая провожатых.

Леди Годольфин не отвечала на это, но по ее наружности было видно, что она не опровергает этого рассуждения.

— Сколько этих несчастных Бондов умерло от горячки? — спросила она Томаса Годольфина.

— Сам Бонд и второй сын.

— Но, кажется, жене и младшим детям не хуже будет без них, — сказала миледи, — потому что они все деньги тратили на самих себя.

— Если бы они тратили меньше на самих себя, они, может быть, не умерли бы от горячки, так сказал мистер Сноу.

— Что Сноу думает о горячке? Долго она еще останется?

— В тот вечер, когда я уезжал, Сноу сказал мне, что, по его мнению, горячка наконец проходит. Надеюсь, что слова его окажутся правдивы. Может быть, леди Годольфин, вам придется на Рождество пообедать в Прайорс-Эше.

Вопрос об отъезде был решен дружелюбно; обе молодые девушки возвращались в Прайорс-Эш с Томасом Годольфином. Некоторые мужчины, хотя холостые и не старые, считаются безопасными провожатыми. Томас Годольфин принадлежал к их числу. Если бы миледи отправила молодых девиц с мистером Джорджем, жители Прайорс-Эша не дали бы ей покоя; по самые закоренелые сплетницы не могли бы ничего сказать против его старшего брата. Миледи также уговорили согласиться приехать к Рождеству, если Сноу уверит ее, что в Прайорс-Эше уже нет никакой опасности.

Томас Годольфин говорил с отцом о своем браке. Он получил письмо от Джанет, написанное утром после его отъезда, в котором она соглашалась на его предложение принять Этель, как гостью. Это уничтожало все препятствия к немедленному союзу.

— Но, Томас, если Сара-Анна умрет? — возразил сэр Джордж.

Этот разговор происходил накануне дня, назначенного для отъезда из Брумхеда, где Томас пробыл четыре дня.

— В таком случае надо будет свадьбу отложить, — ответил он. — Но я жду лучших известий. Она еще не умерла — это верно, а то мне написали бы. В таких случаях, если больной может перенести первую слабость, выздоровление почти несомненно.

— Этель писала к тебе?

— Нет. Я писал к ней два раза. Но в каждом письме я говорил, что скоро буду дома, вот почему она вряд ли будет писать; она думает, что ее письмо меня не застанет.

— Итак, если Сара-Анна останется жива, ты женишься сейчас?

— Сейчас. Никак не позже января.

— Бог да благословит вас обоих! — вскричал старик. — Это будет жена из тысячи, Томас.

Томас тоже так думал, но не сказал.

— Это лучший план, лучший, — продолжал сэр Джордж, задумчиво смотря на огонь. — Нечего выгонять девушек из их дома. Не долго ждать, не долго. Томас, — продолжал он, обратив на сына свои расстроенные, но все еще прекрасные голубые глаза, — как я жалею, что я оставил Эшлидьят!

Томас молчал. Никто так не сожалел об этом, как он.

— Мне хотелось бы вернуться туда умереть!

— Любезный батюшка, я надеюсь, что вы проживете еще много лет. Если вы проживете эту зиму — а я не вижу, почему вам не прожить при надлежащих попечениях, — вы можете опять собраться с силами и быть так здоровы, как все мы.

Сэр Джордж покачал головой.

— Этого не будет, Томас. Не долго буду я лишать тебя Эшлидьята; я хочу вернуться на Рождество в Прайорс-Эш, — прибавил он с энергией. — Я хочу провести последнее Рождество с моими детьми.

— Да, я сам думаю, что вам надо вернуться, — согласился Томас.

— Если ты увидишь перед Рождеством, что я не возвращаюсь, сейчас приезжай сюда за мной. Слышишь, Томас? Приказываю тебе, как отец: не забудь и не ослушайся. Миледи боится горячки и удержит меня здесь, но я должен быть в Прайорс-Эше.

— Я непременно буду вам повиноваться, батюшка, — ответил Томас Годольфин.

В этот вечер они все сидели вместе, и сэр Джордж сошел вниз, когда слуга вызвал Томаса из комнаты. Телеграмма была принесена ему с железной дороги. Томас Годольфин догадался, что в ней должно было заключаться известие о смерти леди Сары Грэм.

Это точно была телеграмма от леди Сары и не удовлетворительнее телеграммы леди Годольфин.

«Моя милая дочь сейчас испустила последнее дыхание. Я буду писать с следующей почтой. Она умерла в четыре часа. Как все мы это перенесем?»

Томас вернулся в гостиную. К сожалению о Саре-Анне, к состраданию о леди Саре — а он все это чувствовал с истинной симпатией — примешивалась мысль о его свадьбе. Она должна быть отложена теперь.

— Зачем тебя вызывал Эндрю? — спросил сэр Джордж, когда Томас вошел.

— Я получил телеграмму из Прайорс-Эша.

— По делам?

— Нет. От леди Сары.

По тону его голоса, по изменившейся физиономии все догадались, что случилось; но молчали, ожидая, когда он заговорит.

— Бедная Сара-Анна умерла сегодня в четыре часа.

— Это отстрочит твои планы, Томас, — заметил сэр Джордж.

— Да, сэр.

Старик наклонился к сыну и сказал шепотом так, чтобы слышал один Томас:

— И я скоро отправлюсь вслед за ней. Ты можешь прямо отвезти Этель в Эшлидьят.

Рано утром отправились в путь и все благополучно прибыли в Прайорс-Эш в девять часов вечера. С девицами послали Марджери, такую же строгую надзирательницу, как мисс Джанет Годольфин. Шарлотта Пэйн не скрывала своего восторга, несмотря на присутствие Марджери, которая могла пересказать это леди Годольфин.

— Подумайте только, каково там было мне, мистер Годольфин! — воскликнула она.

— Вам было скучно? — спросил Томас.

— Скучно! Если бы я должна была остаться в Брумхеде еще неделю, я, кажется, повесилась бы, — ответила Шарлотта.

— Зачем же вы ездили, мисс Пэйн? — с гневом спросила Марджери, которая привыкла говорить что думала всем и каждому.

— Уж это мое дело, а не ваше, — возразила Шарлотта.

Мистер Гастингз ждал на станции Марию и экипаж мистрисс Верралл ждал Шарлотту Пэйн.

— Не хотите ли, я довезу вас до банка, мистер Годольфин? — спросила Шарлотта, которая должна была проезжать мимо по дороге в Эшлидьят.

— Нет, благодарю. Я зайду на минуту к леди Саре Грэм.

Гастингз, сажавший Марию в наемную карету, услышал эти слова. Он торопливо обернулся, схватил Томаса за руку и отвел его в сторону.

— Вы знаете, что случилось?

— Увы, знаю, — ответил Томас. — Леди Сара вчера дала знать мне по телеграфу.

Пастор пожал его руку и вернулся к своей дочери. Томас Годольфин отправился по узкой тропинке прямо со станции в дом леди Грэм.

Прошло шесть дней, как он был тут в последний раз. Дом представился ему точно так, как и тогда, в темноте, кроме тусклого света, мелькавшего из окна Сары-Анны. Тогда он освещал живую, теперь...

Томас Годольфин тихо позвонил в колокольчик. Может ли кто громко звонить в доме, где обитает смерть? Опять Елисавета отворила дверь и залилась слезами, когда увидела, кто это.

— Я говорила, что вы сейчас вернетесь, сэр, — воскликнула она.

— Как переносит это леди Сара? — спросил он, когда служанка провела его в гостиную.

— Не слишком хорошо, — зарыдала девушка. — Я скажу миледи, что вы здесь.

Томас встал перед камином, как и в тот вечер; странная тишина господствовала в доме. Он прислушивался, ожидая услышать шаги Этели, надеясь, что она первая придет к нему.

Елисавета вернулась.

— Миледи просит вас пожаловать к ней.

Томас Годольфин пошел наверх. Служанка ввела его в комнату Сары-Анны, в прежнюю комнату леди Сары, отданную Саре-Анне во время ее болезни.

Неужели она хочет вести его к мертвой? Томас подумал, что она не так поняла приказания леди Сары и остановился на пороге.

— Где мисс Этель? — шепнул он.

— Кто, сэр?

— Мисс Этель. Здорова ли она?

Служанка вытаращила на него глаза, отворила дверь настежь, громко вскрикнула и бросилась с лестницы вниз. Томас смотрел вслед за ней с изумлением. С ума, что ли, она сошла. Потом нерешительно вошел в комнату.

Леди Сара подошла к нему навстречу. Все лицо ее было судорожно искривлено от горя. Томас взял обе ее руки и говорил ей слова утешения, не расспрашивая зачем она пригласила его в эту комнату. Он взглянул на постель, надеясь увидеть там труп, но постель была пуста. В эту минуту глаза его увидели другой предмет. У камина в кресле, обложенная подушками, укутанная шалями, с исхудалым, страшным лицом, с тусклыми точно будто стеклянными глазами, сидела, — кто?

Сара-Анна. Сара-Анна живая. Она слабо протянула руку и слезы брызнули из ее глаз.

— Мне лучше, мистер Годольфин.

На одно мгновение Томас Годольфин не понял, что это могло значить; вся его душа превратилась в хаос изумления и недоумения. А потом, когда страшная истина промелькнула в голове его, он зашатался и прислонился к стене с громким криком тоски.

Это Этель умерла.

Глава 13. Бесплодные сожаления

Глава XIII

БЕСПЛОДНЫЕ СОЖАЛЕНИЯ

Да. Это Этель умерла.

Для Томаса Годольфина это была одна из тех минут, которые могут случиться только раз в жизни, и то не у каждого, когда величайшая степень несчастья вдруг овладевает испуганной душою и поколеблет ее. Если бы Томасу Годольфину пришлось прожить сто лет, он никогда не мог бы испытать другой такой минуты: у него не достало бы сил перенести ее.

Странно, первое впечатление в душе его было, что он приблизился к будущему миру. Она была там, и бездна, разделяющая время от вечности, казалось, исчезла для Томаса Годольфина, точно будто дух его последовал туда за Этелью. С этой минуты Томас Годольфин имел живую, вечно присутствующую связь с будущим миром и знал, что он скоро раскроется и для него.

Эти чувства или впечатления — называйте их как хотите — образовались в душе его в это первое мгновение и остались там навсегда. Он не совсем сознавал их. Для его оглушенных чувств при первой тяжести горького огорчения ничто не могло быть очень ясно. Идеи пробегали в голове его быстро, смутно, как фантасмагория.

Он осматривался кругом. Кровать, на которой при входе он ожидал увидеть труп — не ее, стояла между ним и дверью. Сара-Анна Грэм сидела в кресле у камина, по правую ее руку стоял стол с принадлежностями комнаты больной: с склянкой с лекарством, с рюмкой, чайной ложкой, с вареньем и другими лакомствами для возбуждения аппетита. Сара-Анна смотрела на него, Томаса, своими впалыми глазами, из которых медленно текли слезы. Леди Сара стояла перед ним, ломая руки; рыдания заглушали ее голос. Они обе плакали. А он... Не при других мужчина предается горести, да и слезы не явились бы в первой тяжести тоски.

Он слушал машинально объяснения леди Сары.

— Почему вы не приготовили меня? Почему вы допустили, чтобы этот удар вдруг поразил меня? — были его первые слова.

— Я приготовила вас, — ответила, рыдая, леди Сара. — Я дала вам знать по телеграфу, как только это случилось. Я написала телеграмму собственной рукой прежде чем занялась другим.

— Телеграмму я получил. Но вы не сказали — я думал...

Томас Годольфин взглянул на Сару-Анну. Он вспомнил о состоянии ее здоровья и, несмотря на свое глубокое горе, не хотел пугать ее.

— Вы не назвали Этели, — продолжал он. — Как я мог предполагать, что вы пишете о ней? Как я мог предполагать, что она больна?

Сара-Анна угадала причину его нерешительности. Она была необыкновенно проницательна; она заметила его глаза, когда он вошел и начал утешать леди Сару; она приметила, как он вздрогнул, когда его глаза упали на нее. Она заговорила с оттенком ее прежней задорности; слезы ее остановились и глаза заблестели.

— Вы думали, что умерла я. Да, вы думали, мистер Годольфин, не к чему вам отпираться. Для вас это было все равно, только бы Этель не умирала.

Томас Годольфин не имел намерения противоречить ей. Он отвернулся от Сары-Анны и с упреком поглядел на ее мать.

— Мистер Годольфин, я не могла приготовить вас лучше, — сказала леди Сара. — Когда я написала к вам письмо о ее болезни...

— Какое письмо? — перебил Томас Годольфин. — Я не получал никакого письма.

— Вы должны были получить его, — возразила леди Сара с досадою. — Я сама написала и положила в почтовый ящик. Вы должны были получить его накануне телеграммы.

— Я не получал, — сказал Томас Годольфин. — Когда я ждал в вашей гостиной, я прислушивался к шагам Этели и думал, что она идет встречать меня.

Томас Годольфин узнал после, что письмо было получено в Брумхеде в то самое время, как говорила леди Сара. Или сэр Джордж Годольфин не раскрывал почтовый ящик в этот вечер, или забыл отдать письмо сыну. Жалоба Шарлотты Пэйн, что почтовой ящик не следовало оставлять в распоряжении сэра Джорджа, была основательна. Утром в день отъезда сына сэр Джордж нашел письмо и тотчас отправил его в Прайорс-Эш. В тот самый час, когда Томас разговаривал с леди Сарой, письмо было на пути туда.

Томас сел у стола и закрыл глаза рукою, когда леди Сара подробно описывала ему болезнь и смерть Этели. Но никакие рассказы не могли уменьшить страшного удара, поразившего его. Она умерла! Она навсегда оставила этот мир; он никогда не увидит взгляда ее глаз, не услышит ее голоса в ответ на свой голос. Ах, читатели! Есть горести разрушающие сердца, как землетрясение разрушает землю, и тогда остается только просить у Бога силы, чтобы перенести их, перенести насколько мы можем до тех пор, пока время не принесет нам на своих крыльях несколько капель лечебного бальзама.

В тот вечер, когда Томас Годольфин последний раз видел Этель, лоб ее и глаза были тяжелы; она много плакала в тот день и так объяснила Томасу Годольфину свою головную боль. Но ни она, ни он не думали, чтобы эта боль могла происходить из другого источника. Более месяца прошло с тех пор, как Сара-Анна занемогла горячкой; нельзя уже было опасаться заразы для Этели; а между тем эти тяжелые глаза, горячая голова и сильная боль были признаками наступающей болезни. После тревожной ночи с страшными сновидениями, Этель проснулась в убеждении, что у нее горячка. Она позвонила.

— Я нездорова, — сказала она пришедшей Елисавете. — А как только мамá проснется, попроси ее ко мне.

Елисавета, повиновалась. Но леди Сара, просидев половину ночи с Сарой-Анной, проснулась в десятом часу и тогда только горничная передала ей поручение Этели.

— Она еще в постели! — воскликнула с гневом леди Сара.

Обыкновенно Этель должна была вставать рано и ухаживать за Сарой-Анной. Этого требовали от нее.

Накинув блузу, леди Сара отправилась в комнату Этели. Там она разразилась упреками и гневом, не спрашивая даже, не случилось ли чего с Этелью.

— Десять часов, а к этой бедной Саре-Анне еще никто не приходил, кроме служанки! — повторяла она. — У тебя нет никаких чувств, Этель!

Этель отбросила одеяло от своего пылающего лица и обратила на мать глаза вчера тусклые, а теперь пылавшие горячкой.

— О мамá, я больна! Я не могу поднять головы от боли. Пощупайте, как она горит! Мне кажется, я не должна вставать.

— Что с тобою? — резко спросила леди Сара.

— Я не знаю, — ответила Этель, — я только чувствую, что я больна; я чувствую, что я не могу встать.

— Прекрасно! Там этот милый ангел страдает один, а ты можешь думать о себе! Оставайся в постели, если хочешь; но когда она умрет, ты будешь упрекать себя в эгоизме. Может быть, через сутки ее уже не будет с нами. Делай, как знаешь.

Этель залилась слезами и схватила мать за платье, когда она уходила.

— Мамá, не сердитесь на меня! Я не эгоистка, Мамá, — прибавила она шепотом, — я думаю, что это горячка.

Горячка! Леди Сара остановилась на минуту в смущении, но потом она решила, что бояться нечего; она действительно так думала.

— Горячка! — повторила она с упреком. — Ты легла спать вчера с головной болью и сегодня чувствуешь остатки этой головной боли. Я вижу что это: ты тоскуешь об отъезде Томаса Годольфина. Встань, оденься и ступай ухаживать за сестрой. Ты знаешь, что она терпеть не может, когда ей прислуживает кто-нибудь другой. Вставай, говорю тебе, Этель.

Будет ли леди Сара помнить этот маленький эпизод до самой своей смерти? Я помнила бы на ее месте. Она не сказала о нем Томасу Годольфину.

— Милая Этель сказала мне, что ей нездоровится, но я думала, что у нее только головная боль и что, может быть, для нее лучше будет встать, — вот что она сказала ему.

Этель встала как могла; все члены ее болели; голова горела. Она пошла к Саре-Анне и сделала для нее все кротко, с любовью, как прежде. Ах, дитя! Пусть радуются этому те, кто остался! хорошо умереть, исполняя свою обязанность, трудясь до тех пор, когда уже нельзя трудиться.

Этель не дотронулась до утреннего чая; она не могла взять в рот ничего. Никто не видел, как она больна. Леди Сара была умышленно слепа; Сара-Анна имела глаза и мысли о себе одной.

— Почему ты так дрожишь? — с досадой спросила Сара-Анна.

— Я озябла, — ответила Этель.

Ни слова не сказала она о своей болезни. Позже приехал Сноу. С ним вместе вошла в комнату Сары-Анны ее мать. Они нашли Сару-Анну в дремоте, а Этель сидела на ковре перед камином и стонала. Сноу прямо подошел к Этели и повернул ее лицо к свету.

— Давно она так больна? — вскричал он голосом, дрожавшим от волнения. — Дитя! Дитя! Почему не послали за мной?

Этель была уже так больна, что не могла отвечать. Сноу на руках отнес ее в ее комнату, служанка раздела ее и уложила в постель, с которой ей не пришлось уже более вставать. Горячка сильно овладела ею, но не до такой степени, как Сарой-Анной, и за Этель не боялся никто. Если бы Сара-Анна не выдержала подобного кризиса, за Этель боялись бы. Мы всегда судим по посторонним обстоятельствам. Только на четвертый день показались опасные симптомы и тогда-то леди Сара написала к Томасу Годольфину письмо, которое до него не дошло. Оставалось только одно отрицательное утешение: если бы Томас и получил это письмо, он все-таки не успел бы увидеть Этель.

— Вы должны были написать мне, как только она занемогла, — сказала он леди Саре.

— Я написала бы, если бы опасалась, — повторяла она, — но я не боялась и не боялся мистер Сноу.

— Она не желала, чтобы написали мне?

Этот вопрос был задан твердо, внезапно, с решительностью человека, который не хочет быть обманут ответом. Леди Сара не смела уклониться от прямого ответа. Как могла она кривить душой, когда дочь ее лежала мертвая в доме?

— Она желала. В первый же день болезни она сказала: «Напишите Томасу Годольфину». Она сказала это только один раз.

— И вы не написали? — проговорил он хриплым голосом.

— Не упрекайте меня! Не упрекайте! — кричала леди Сара, с мольбою всплеснув руками, между тем как слезы градом сыпались из ее глаз. — Я сделала это к лучшему. Я не предполагала, чтобы была опасность; я думала, что жаль звать вас назад так издалека и подвергать таким бесполезным хлопотам и расходам.

Хлопоты! Расходы! В таком случае! Она говорила о расходах Томасу Годольфину! Но он вспомнил, как она боролась с хлопотами и расходами всю жизнь, и промолчал.

— Теперь я жалею, что не написала, — продолжала она посреди рыданий. — Но с двумя больными на руках я не имела ни минуты для размышления.

— Вы сказали ей, что вы не написали? — спросил Томас. — Или вы заставляли ее ждать меня каждый час, каждый день и порицать за мою небрежность?

— Вы знаете, она никогда не порицала никого, — жалобно говорила леди Сара. — Мне кажется, она была так больна, что не могла даже думать о вас. Не упрекайте меня, мистер Годольфин! Я отдала бы свою жизнь, чтобы оживить ее! Я не ценила ее до тех пор, пока она не умерла. Я никогда не любила ее так, как люблю ее теперь.

Нельзя было сомневаться, что леди Сара Грэм упрекает себя с большей горечью, чем все упреки, какие мог ей сказать Томас Годольфин. Она сидела, потупив голову, качаясь из стороны в сторону, стонала и плакала. Теперь было не время — Томас Годольфин это чувствовал — говорить ей о том, как жестоко поступила она, принудив Этель дышать заразою в комнате больной Сары-Анны; и все его слова, все упреки, все угрызения и все раскаяние не могли возвратить жизни Этели.

— Хотите видеть ее? — шепнула леди Сара, когда он встал.

— Да.

Она зажгла свечу и пошла наверх. Этель умерла в своей комнате. В дверях Томас Годольфин взял свечу от леди Сары.

— Я должен войти один.

Он вошел в комнату и запер дверь. На постели в белой блузе лежало тело Этели Грэм. Бледное, спокойное, чистое лицо ее было точно таково, как при жизни, и спокойная улыбка осталась на нем.

Леди Сара стояла за дверью, прислонившись к стене, и молча плакала. Свет от лампы из передней снизу слабо освещал коридор. Раз ей почудилось что-то похожее на рыдание; она схватила черную шаль, которая была на ней, накинула ее на голову и заплакала еще сильнее.

Он вышел спокойный по-прежнему. Он не приметил леди Сары, стоявшей в тени, и прямо сошел вниз со свечой в руке. Леди Сара догнала его у дверей комнаты Сары-Анны и взяла у него свечу.

— Какой у нее спокойный вид, не правда ли? — шепнула она.

— Это не могло быть иначе.

Он сошел вниз один, но Елисавета услышала его шаги и уже стояла у дверей.

— Спокойной ночи, Елисавета, — сказал он, проходя мимо нее.

Она не ответила, а прошла в сад за ним.

— Неужели вы этого не знали? — шепнула она.

— Нет.

— Она была настоящий ангел, — продолжала Елисавета, зарыдав, — и ушла к ангелам.

— Да.

— Посмотрели бы вы на нее в болезни, так увидели бы разницу между ними, сэр: мисс Сара-Анна Грэм сердилась, капризничала, а мисс Этель лежала, как нежный ягненочек, терпеливо и кротко. Тяжело, сэр, лишиться ее навсегда!

— Не навсегда, Елисавета, — ответил он.

— Это правда; но этим утешаться нельзя в первые минуты горя. Спокойной ночи, сэр.

— Нет, нет, — шептал Томас Годольфин. — Не навсегда.

Глава 14. Только опередила

Глава XIV

ТОЛЬКО ОПЕРЕДИЛА

Томас Годольфин шел, задумавшись. Если мистрисс Годольфин вложила в него суеверные чувства, то она также вложила в него неограниченное доверие в Бога. Он не понимал, почему Этель отнята от него, зачем это великое горе поразило его; но он безусловно верил, что это должно быть к лучшему. Как он будет жить без нее — он не знал. Как он мог перенести тоску — он не пытался об этом думать. Все надежды его в этой жизни исчезли. Все его планы, все его намерения были разрушены одним ударом! Его солнце в этой жизни закатилось навсегда.

Луна еще не светила, звезды были скрыты за темными тучами, поэтому не удивительно, что Томас Годольфин наткнулся на какой-то темный предмет и почти с испугом отскочил назад. Это была женщина. Она сидела на земле, сложив руки на коленях, поднятых до подбородка, и качалась из стороны в сторону, как всегда делается в горести, как делала это недавно леди Сара Грэм.

— Почему вы сидите здесь? — вскричал Томас Годольфин. — Я чуть не упал на вас.

— Не была бы беда, если бы вы упали и убили меня, — ответила женщина, не поднимая головы и не переменяя положения, — только одним существом было бы меньше на этом ужасном холодном свете. Если бы половины нас не было на земле, может быть, больше было бы места для остальных.

— Это вы, мистрисс Бонд? — спросил Томас, рассмотрев ее черты.

— Вы не узнали меня, сэр? А я узнала вас по голосу. Я слышала, что и вы тоже огорчены.

— Встаньте, — сказал Томас. — Зачем вы здесь сидите? Зачем вы пришли сюда так поздно?

— Я останусь здесь до утра, — угрюмо отвечала женщина. — Я совсем, может быть, не встану.

— Что такое с вами? — спросил Томас.

— Неприятности, — ответила она коротко. — Просила, просила я кусок хлеба или денег, чтобы дети с голода не умерли — Меня выгнали; мне не дали ничего. Я могу идти в комитет с детьми, если хочу, а так не дадут ничего. Как же я пойду, когда у меня в доме покойник?

— Покойник! — повторил Томас. — Кто же умер?

— Джон.

Как ни коротко было произнесено это слово, тон голоса обнаруживал горе. Джон, старший сын Бондов, занемог горячкой в одно время с братом и отцом. Они умерли, он выздоравливал.

— Я думал, что Джону сделалось лучше, — заметил Томас Годольфин.

— Ему было бы лучше, если бы у нас было чем поддержать его силы: вино, мясо и все такое. Этого не было и он умер.

В Прайорс-Эше была составлена подписка в пользу пострадавших от горячки. Банк Годольфин, Кросс и Годольфин пожертвовал на это довольно много, и Томас Годольфин знал, наверно, что Бондам досталась порядочная доля из этих денег. Он, однако, не сказал этой женщине: «вы получили достаточно, куда же вы это девали?» Не было никакого сомнения, что деньги эти были истрачены самым неблагоразумным образом по привычке Бондов; но делать упреки в час горя Томас Годольфин не был способен.

— Меня выгнали, — продолжала мистрисс Бонд, качаясь из стороны в сторону. — Мне не дали ни куска хлеба. Я не могла вернуться домой, не принеся чего-нибудь моим голодным детям, и не хотела просить милостыню, как нищая, вот я и села здесь, и мне все равно, если меня найдут завтра мертвою и окоченевшею.

— Встаньте, встаньте, — сказал Томас Годольфин, — я дам вам на хлеб для ваших детей.

Среди своего горя он мог сочувствовать этой старой грешнице. Он уговаривал ее, успокаивал и, наконец, убедил встать; но она была в угрюмом расположении духа, и это стоило ему больших усилий. Наконец, она залилась слезами, поблагодарила его и пошла по дороге в свой коттедж.

Отражение плешивой головы Сноу было видно на створке окна аптеки: он стоял между окном и лампой. Томас Годольфин приметил это, проходя мимо. Он повернул к двери, отворил ее и увидел, что Сноу был один. Доктор повернул голову, поставил стеклянную банку, которую держал в руках, и молча пожал руку гостю.

— Сноу, зачем вы не написали ко мне?

Сноу ударил кулаком по маленьким весам. Давно уже у него накоплялся гнев против леди Сары, это у него была первая вспышка.

— Я думал, что она писала. Я присутствовал при том, когда бедная девушка просила ее написать к вам. Я нашел ее на полу в комнате Сары-Анны — на полу, поверите ли вы этому? Она лежала, потому что не могла поднять своей больной головы. Миледи стащила ее с постели в то утро больную и принудила ухаживать за Сарой-Анной. Я это узнал от Елисаветы. «Мамá, — сказала она, когда я объявил, что это горячка, — напишите к Томасу Годольфину». Я думал, что миледи непременно написала к вам. Сестра ваша, мисс Годольфин, спрашивала, написали ли к вам. Я ответил ей «да».

— Сноу, неужели вы не могли спасти ее?

Доктор покачал головой и ответил спокойным тоном:

— Никакое искусство не могло спасти ее. Годольфин, — прибавил он, подняв на него свои черные глаза, сверкавшие особенным блеском, — она была готова к будущей жизни. Пусть это будет вашим утешением.

Томас не отвечал; наступило молчание. Сноу продолжал:

— Лучшим же утешением миледи, я желаю, чтобы сердце ее разрывалось от воспоминания на много лет. Мне все равно, что люди проповедают о милосердии и прощении; я этого желаю. Но она скоро образумится: она потеряла свое сокровище.

— Она должна была написать мне.

— Она должна была много кое-чего сделать, но не сделала. Она должна была выслать Этель из дома — как я говорил ей — как только там появилась горячка. А она держала ее с сумасбродным эгоизмом; и теперь, я надеюсь, она довольна своим делом. Когда опасные симптомы показались у Этели, кажется, на четвертый день, я сказал миледи: «Странно, что может задерживать мистера Годольфина?» «О! — отвечала она. — Я ему не писала». «Не писали!» — воскликнул я. И боюсь, что сказал миледи нехорошее словцо. «Я тотчас напишу», — отвечала она смиренно. «Разумеется, — вскричал я, — когда лошадь украли, мы запираем конюшню». Вот так все делается на свете.

Наступило новое молчание.

— Я отдал бы все на свете, чтобы взять Этель из дома в то время, увезти из города, — заметил Томас Годольфин тихим тоном. — Я так сказал тогда. Но этого нельзя было сделать.

— На вашем месте я сделал бы это, — сказал Сноу. — Если бы миледи не согласилась, я насильно увез бы Этель. Необвенчанную, скажете вы? Вздор все это! Все знают, что с вами она была бы в безопасности, и вы женились бы на ней так скоро, как только позволили бы приличия. Что значат церемонии и сплетни в сравнении с жизнью девушки? И такой драгоценной жизни, как Этели?

Томас Годольфин опустил голову на руки, погрузившись в воспоминания. О, если бы он увез ее! Если бы он пренебрег тем, перед чем он преклонился — общественными приличиями! Она могла бы теперь стоять возле него, полная жизни!

— А между тем я не знаю, — продолжал доктор задумчиво,— все мы говорим: «если бы я так поступил, если бы я то сделал, то этого бы не случилось». Но кто может знать это наверняка? Если бы вы и увезли Этель отсюда, может быть, она все-таки занемогла бы горячкой; зараза могла войти в ее кровь, прежде чем она оставила этот дом. Кто может это знать, мистер Годольфин?

— Правда. Прощайте, Сноу.

Он поспешил выйти, но доктор схватил его за руку, прежде чем он переступил за порог. Они стояли в темноте.

— Она оставила вам прощальное слово, мистер Годольфин. За час до смерти она была спокойна и в полном рассудке, хотя ужасно слаба. Леди Сара пошла к своей фаворитке, а я остался один с Этелью.

«Он еще не приехал?» — спросила она, раскрыв глаза. «Милая моя, он не может приехать: ему совсем не писали». Я знал, что она говорит про вас и решился сказать правду, хотя она умирала. «Что ему сказать от вас», — продолжал я. Она сделала мне знак рукою, чтобы я наклонился к ней, потому что голос ее ослабевал. «Скажите ему, чтобы он не огорчался, — шепнула она. — Скажите ему, я рада, что я опередила его». Кажется, это были последние ее слова.

Томас Годольфин прислонился к столбу двери и упивался этими словами; потом он пожал доктору руку и ушел. Торопливо шел он по улице, как человек, не желающий быть замеченным, потому что ему не хотелось встретиться теперь со знакомыми.

Вдруг из боковой улицы прямо к аптеке вышел Гастингз. Он остановился и подошел к доктору.

— Это был мистер Годольфин?

— Да. Какой удар для него!

Гастингз понизил голос до самого шепота.

— Мария сказала мне, что он не знал о смерти и даже болезни Этели. До сегодняшнего вечера они все думали, что умерла Сара-Анна. Он пошел к леди Саре прямо с поезда с этими мыслями.

— Леди Сара — дура, — без церемонии сказал Сноу.

— Да, в некоторых вещах, — согласился ректор. — Телеграмма, посланная в Шотландию, была так неопределенно написана, что можно было подумать, будто она относилась к Саре-Анне.

— Много грехов взяла она на свою совесть, — философски продолжал Сноу. — Она лишилась Этели только потому, что не хотела избавить ее от заразы; она лишила их последнего свидания, потому что не позаботилась написать ему, она...

— Он не мог бы спасти ее, если бы был здесь, — перебил Гастингз.

— Никто этого не говорит, но все-таки и для него, и для нее это было бы утешительно.

Гастингз не спорил; он был совершенно практический человек и не видел к чему послужило бы последнее свидание, если бы оно не могло принести никакой пользы.

— Я был у Уиннеттов, — продолжал ректор, — они присылали за мною, когда я пошел на станцию встречать Марию. Лакей сказал, что она не проживет ночи и желает видеть пастора. Мне очень хотелось послать сказать ей, что если ей нужен пастор, то зачем она не виделась с ним прежде?

— Она может прожить эту ночь точно так же, как прожила все ночи в последние шесть месяцев, — сказал Сноу. — Она каждый день, можно сказать, при смерти.

— И никогда не приходило ей в голову приготовиться к кончине до самого последнего часа! — воскликнул мистер Гастингз.

— Мистрисс Уиннетт сама послала за вами или ее домашние? — спросил Сноу.

— Кажется, она; она была одета, как приличествовало случаю: на ней были белые перчатки и поверх их бриллиантовые перстни. Долго ли она проживет?

— Это неизвестно. Она может прожить еще шесть месяцев и скончаться на будущей неделе. Вы слышали, что Бонд умер?

— Как же мне не слышать? — ответил ректор, — Его мать пришла сегодня в рабочий дом и наговорила кучу ругательств. Она говорила, что умирает с голода; что его убили, потому что ему не помогали. Пакстон встретил меня, когда я шел на станцию. «Правда ли, что Бонд умер от голода? — спросил он. Я думаю он несколько испугался, Сноу, чтобы не отвечать за это перед комитетом. «Пустяки, — сказал я, — он умер от горячки».

— Вы оба ошибаетесь, — возразил Сноу. — Джон Бонд умер не от горячки и не от голода, а от последствий неправильной жизни. Он оправился от горячки, но его организация была расстроена и он не мог вынести слабости, которая остается после горячки. Его грехи свели его в могилу. Как он мог умереть с голода, когда в прошлое воскресенье у них была попойка? Вам, благоразумные джентльмены, не следовало бы дарить им вдруг так много денег.

— Я умываю руки, — сказал ректор. — Я говорил им, что этого не следует делать, но меня не послушали. Дай Бондам пятифунтовый билет и они истратят его в несколько часов. Они всегда будут жить, как жили до сих пор: кутить один день и умирать с голода на другой.

С этими словами ректор повернул домой. Мария была одна, когда он вошел. Мистрисс Гастингз и Грейс вышли из комнаты говорить с каким-то просителем: дом пастора, как аптекаря, никогда не бывает долго пуст. Сняв дорожное манто, Мария сидела перед камином в простом мериносовом платье и, казалось, как будто она совсем не выезжала из дома. Огонь, освещая ее лицо, показал зоркому взгляду ректора, что ресницы ее были мокры.

— Уже печалишься о Брумхеде, Мария? — спросил отец строгим тоном.

— О, нет папá! Я рада, что я опять дома. Я думала о бедной Этели.

— Ей там лучше. Может быть, наступит время, Мария — никто из нас не знает, что нам предстоит, — когда оставшиеся в живых, может быть, пожалеют, почему не умерли так, как она.

— Это должно быть ужасно для Томаса Годольфина! — продолжала Мария, смотря прямо в огонь и, по-видимому, говоря скорее сама с собою, чем с отцом.

— Томас Годольфин должен полюбить другую.

Это была одна из тех фраз, которые ректор говорил иногда сатирически. Он находил столько достойного осуждения в свете, что в его разговоре слышалась иногда желчь, и он часто позволял себе циничные замечания.

Мария буквально поняла его слова. Она обернулась к Гастингзу с разгоревшимися щеками, сложив руки и в сильном волнении.

— О, папá! Полюбит другую! Вам не следовало говорить это о Томасе Годольфине. Такая любовь, как его, продолжается не неделю и не год, а всю жизнь.

Ректор не сейчас отвечал. Его проницательные глаза были устремлены на дочь.

— Могу я спросить, откуда вы почерпали такие сведения о любви, мисс Мария Гастингз?

Глаза ее опустились, лицо вспыхнуло; она сконфузилась. Отвернувшись от отца, она пролепетала:

— Всем известно, папá, что Томас Годольфин любил Этель.

— Может быть. Но не всем известно, что Мария Гастингз считает себя в праве рассуждать о таком предмете, — ответил ректор.

Мария промолчала.

Глава 15. Похороны

Глава XV

ПОХОРОНЫ

Настал день, когда Мария Гастингз, ее сестры и братья собрались в мрачном молчании у окна кабинета в пасторате. Из него было видно кладбище.

Всем было известно, что мистер Гастингз не любил, чтобы на кладбище приходили смотреть посторонние во время похорон. Его желания вообще уважались и толпа довольствовалась тем, что собиралась у калиток.

Но в тот день, о котором мы говорим, кладбище не было так пусто, как обычно. Семейство Гастингза стояло в той комнате, о которой мы говорили. Грейс, распоряжавшаяся младшими детьми гораздо больше, чем сама мистрисс Гастингз, позволила поднять штору дюйма на два, и Мария, Исаак, Гарри и Роза, встав на колени, приличия ради, приложились лицами к стеклу.

Похороны так долго оставались в церкви, что все начинали думать, выйдут ли они оттуда когда-нибудь. Внезапное движение на паперти успокоило их.

— Грейс, — сказала Мария, — идут.

Грейс также встала на колени и также наклонила голову, но они не смели поднять штору выше, чтобы мистер Гастингз не увидел их у окна или, еще хуже, Томас Годольфин.

Медленно-медленно тянулась процессия. Впереди всех шел Гастингз в белой одежде, за ним несли гроб, потом шел Томас Годольфин рядом с каким-то незнакомцем. Похороны были совершенно простые, согласно тому, как проста была жизнь усопшей.

Вид этого незнакомца привлекал любопытные взгляды. Кто это: худощавый, средних лет, с красным носом, с париком на голове? В Прайорс-Эше ходили слухи, что Томас Годольфин один будет провожать гроб. Родственники леди Сары — у нее было их немного — жили далеко.

— Кто это может быть? — шептала Грейс Гастингз.

— Это дядя Этели, — ответил Гарри, — он приехал сегодня по железной дороге. Граф Мак-какой-то. Начинается на «Мак», а остальное я забыл. Леди Сара ему сестра.

— Это должен быть лорд Макдун, — сказала Грейс.

Церковная паперть была напротив окна кабинета. Могила была выкопана между папертью и окном, возле фамильного склепа Годольфинов. Процессия приближалась по широкой тропинке между могил.

— Грейс, — шепнул Исаак, — если бы мы немножко приоткрыли окно, мы могли бы слышать.

Грейс позволила, и дети затаили дыхание, слушали и смотрели на Томаса Годольфина.

Он стоял склонив голову, с неподвижным лицом; ветер приподнимал его черные волосы. Вероятно, после он сам считал чудом, как ему удалось сохранить спокойствие перед всеми.

— Гроб опустили, наконец! — сказал Гарри, который с бóльшим любопытством смотрел на могильщиков, чем на Томаса Годольфина.

— Тише, сэр! — резко остановила его Грейс.

Но почему мистер Гастингз вдруг перестал говорить? Потому что глаза его вдруг упали на человека, торопливо подошедшего к могиле.

— Посмотри, Мария! — шепнула Грейс.

Это был Джордж Годольфин. Он спокойно встал позади брата, держа шляпу в руке, склонив голову.

Но пастор остановился только на одно мгновение; он продолжил, и церемония закончилась.

У калитки ждали две траурные кареты. Томас Годольфин, опираясь на руку брата, сел с ним в одну карету, лорд Макдун сел в другую.

— Томас! — вскричал Джордж Годольфин, схватив за руку брата, когда карета медленно двинулась. — Я поспел бы вовремя, если бы не сделалась остановка на железной дороге.

— Как ты услышал? Я не знал, куда писать к тебе, — спокойно ответил Томас.

— Я услышал об этом в Брумхеде и тотчас вернулся сюда. Томас, неужели не могли спасти ее?

Томас отрицательно покачал головой.

— Как ты нашел отца, Джордж?

— Слабеет, быстро слабеет. Томас, он все говорит, что должен вернуться домой умереть.

— В Эшлидьят. Знаю. Как же он это сделает? Прихоть не Эшлидьят. Он поручил мне позаботиться чтобы его перед Рождеством перевезли в Прайорс-Эш, и я сделаю это. Если он не скоро вернется, я поеду в Брумхед.

— Может быть, твоя власть преодолеет миледи. Но берегись, Томас, она может оказаться сильнее вас обоих.

— Не думаю, — спокойно ответил Томас.

Он облокотился об окно кареты и опустил голову на руку, как бы желая молчания.

Между тем Гастингз прошел через калитку в свой сад, а могильщики набрасывали землю на гроб, засыпая медную доску, на которой было вырезано:

«Этель Грэм. Двадцати лет».

Глава 16. Прогулка в полночь

Глава XVI

ПРОГУЛКА В ПОЛНОЧЬ

Томас Годольфин сидел на своем месте в банке и распечатывал утренние письма. Это было через некоторое время после похорон Этели Грэм. Началась вторая неделя декабря. Томас намеревался отправиться через два дня в Брумхед, потому что никаких известий о возвращении сэра Джорджа не было получено. На последнем из его писем был шотландский штемпель. Томас Годольфин узнал почерк. Письмо было от Марджери. Томас распечатал и прочел.

Марджери уведомляла его, что, вернувшись в Брумхед, она нашла большую перемену в сэре Джордже; что, по ее мнению, старику недолго остается жить; что он беспрестанно твердит «когда Томас приедет за мной?»

Томас Годольфин прочел это письмо два раза и перешел на другую сторону комнаты, где сидел джентльмен за другим письменным столом. Высокий дородный мужчина со свежим румянцем, большими, проницательными, черными глазами и волосами белыми как снег. Это был Кросс.

— Есть какие-нибудь особенные известия, Томас? — спросил он, когда Томас подал ему письмо.

— Не по делам. Прочтите, если хотите.

Кросс прочел письмо.

— Вы желаете моего совета? — спросил он.

— Нет, — ответил Томас Годольфин. — Я, кажется, решился.

— Немедленно ехать?

— Да. Через час.

— Справедливо. Я сам посоветовал бы это вам. Когда уже Марджери начинает писать письма, стало быть, дело серьезное.

Томас Годольфин вернулся к своему месту, двадцать минут занимался делом, а потом пошел в гостиную. Джанет и Бесси были там одни. Джанет пересматривала домашние счета — она была очень аккуратная хозяйка, Бесси читала газеты.

— Джанет, я еду в Брумхед.

Джанет прежде подвела итог, а потом обернулась к брату.

— Ты получил дурное известие? Не было ли телеграммы?

— Я получил письмо от Марджери, — сказал Томас, садясь у стола и показывая письмо. — Я еду сейчас, Джанет, и не буду ждать субботы.

Замечания сестер о письме были очень различны.

— Он не доедет до дому живой, — говорила Джанет тихим голосом.

— Томас, поезжай и сейчас же привези его, — сказала практичная Бесси. — Если папá имеет такое сильное желание вернуться, не надо допускать, чтобы он подчинялся прихотям миледи. Если он желает, он должен вернуться. Мы знаем, что больному всегда приятнее быть дома.

Джанет покачала головой.

— Он не может вернуться домой, Бесси. Его дом Эшлидьят, а не Прихоть.

— По крайней мере, он будет ближе к своему дому в Прихоти, чем в Брумхеде, — ответила Бесси.

Через час Томас Годольфин уехал.

Железная дорога около Брумхеда отстояла на три мили, но была ближайшей — через поле, мимо дома Сэнди Брэя. На этой станции было так мало пассажиров, что путешественники готовы были спрашивать, зачем она была выстроена. Экипажа там нельзя было нанять даже в полдень, следовательно, вы можете судить, мог ли достать экипаж Томас Годольфин, приехавший туда в полночь. Он был единственный пассажир, остановившийся на этой станции. Человек, живший в коттедже близ станции и называвшийся станционным смотрителем, один только и принял его.

— Вы в Брумхед, сэр? — спросил он, узнав путешественника.

— Да. Не известно ли вам, как здоровье сэра Джорджа Годольфина?

— Он болен, сэр. Он проезжал здесь в карете сегодня, сидел, прижавшись в уголок, как будто он озяб или не имел сил сидеть. С ним была миледи.

— Здесь носильщика нет?

— Он ушел часа два тому назад. Я сам отнес бы вашу поклажу, да я должен быть здесь из-за экстренного поезда, который будет через полчаса.

— Я не стал бы беспокоить вас, если бы даже вы были и свободны, — ответил Томас Годольфин.

Он сам взял свой маленький чемодан и пошел не по дороге, а через поле.

— Я бы ночью не пошел через поле на вашем месте, сэр, — сказал смотритель, — по дороге безопаснее.

— Почему? — спросил Томас.

— Всякий, кто не знает хорошо поля, может попасть в запруду.

— Но я знаю хорошо, — сказал Томас. — Ночь так светла, что я могу видеть, где повернуть.

Станционный смотритель поглядел на небо, подернутое легким туманом, который угрожал превратиться в дождь. Он не сказал ничего больше, и Томас Годольфин ушел. Колеблясь с минуту между двумя дорогами, он потом решительно повернул в поле, как будто повинуясь какому-то тайному побуждению.

Ночь была не совсем приятная, и Томас Годольфин начал думать, что напрасно он не дать знать по телеграфу в Брумхед, чтобы к нему на станцию выслали экипаж. Сожаления были теперь бесполезны и он шел, беспрестанно оступаясь, потому что дорога была мокрая и скользкая. Ночь была престранная. Луны не было, не было и звезд, а между тем было светло; свет точно будто выходил из тумана; туман был не близко к земле, а как прозрачный занавес облекал небо и горизонт.

О чем думал Томас Годольфин? Нужно ли вам спрашивать? И дни, и недели, и месяцы мысли его должны были касаться той, которая оставила его. Он вспомнил свой последний приезд в Брумхед, вспоминал свои мысли в то время, как он шел со станции, как теперь, хотя тогда был день. Он мечтал об Этели, о своем наступающем браке, о том прощальном поцелуе, который она напечатлела на его губах. Теперь... теперь он должен думать о ней, как о небесном ангеле.

Он приподнял шляпу, чтобы отереть свой лоб, а потом взял свою ношу в другую руку. Он подходил к плотине; он мог слышать журчание воды. Ступай осторожно, Томас Годольфин! Несколько ошибочных шагов — и о тебе никто не услышит больше. Но он знал дорогу и ночь была светлая, и опасный поворот был пройден.

Несколько дальше он мог различить вдали коттедж Брэя. В одном окне горел огонь, и он спрашивал себя: кто болен. Вероятно, сестра Марджери. Это отвлекло его от его собственных грустных размышлений. Потом он начал думать о своем отце: как он найдет его? Нам всем известно, что идеи принимают колорит от окружающих нас обстоятельств, и Томас Годольфин в этот одинокий полночный час начал смотреть гораздо мрачнее на известия, заключавшиеся в письме Марджери, чем смотрел до сих пор. Удивительно, какое влияние имеют на нас обстоятельства! Днем, например, опасения не возникли бы у него. Теперь он представлял себе отца опасно больным, может быть, умирающим. Может быть, даже к нему в Прайорс-Эш уже послана телеграмма. Может быть...

Вдруг над головой его пронесся пронзительный крик. Томас Годольфин положительно испугался. Это закричала какая-то ночная птица, взлетевшая вверх, хлопая крыльями. Суеверная Марджери назвала бы это дурным предзнаменованием.

Томас Годольфин следовал за птицей глазами, спрашивая себя: какая это птица. Она походила на чайку и кричала так же, но море было далеко, и если это была чайка, то она должна была прилететь издалека.

Она опять вернулась и опустилась прямо над головой Томаса. Ему это не понравилось, и он жалел, что в руке его не было ружья вместо чемодана.

Сцены недавнего прошлого восстали перед ним; мрачные сцены, в которых он был действующим лицом, зловещая эшлидьятская тень, бросившаяся ему в глаза, когда он повернул за ясеневые деревья, мертвое лицо Этели, лежавшей на постели, похоронная сцена... зачем все эти печальные воспоминания пришли к нему теперь? Отогнать их он не мог, но он даже и не старался отгонять их. Они делали вдвойне зловещими его опасения за отца. Он знал, как ненадежна жизнь сэра Джорджа. Что, если он умирает в эту минуту? Что, если он уже умер, напрасно призывая своих детей, его, Томаса?

Эта зловещая птица пролетела над головой его, прокричав еще пронзительнее. Томас Годольфин повернул голову посмотреть на птицу. Но он не мог стоять здесь целую ночь и опять повернулся идти вперед. Вдруг он вздрогнул: прямо перед ним стояла высокая, прямая фигура, как две капли воды походившая на сэра Джорджа Годольфина.

Практичные, не склонные к мечтаниям светские люди простят Томасу Годольфину, если в это одно краткое мгновение дикое суеверие, внушенное ему с детства, одержало над ним верх. В воображении он только что видел отца, лежащим на постели при смерти, и потому ему представилось теперь, что перед ним дух его отца; по жилам его пробежал холод и пот выступил на лбу.

— Сын мой, это ты?

Томас Годольфин опомнился и обнял отца. Что делал здесь, в полночь сэр Джордж Годольфин, почти за милю от дома и с непокрытой головой? Томас Годольфин протирал глаза и думал, что он видит это не наяву.

— Батюшка! Любезный батюшка! Что вы делаете здесь?

— Я хотел идти на станцию, Томас. Я должен умереть в Эшлидьяте.

Тон, обращение, слова обнаружили Томасу несчастное обстоятельство: рассудок отца его был несколько расстроен. Он дрожал также за его здоровье. Ночь была холодная, сырая, земля скользкая, а сэр Джордж был в черном фраке, в белом жилете и даже без пальто — он, кто после обморока выезжал только в карете и закутанный.

— Где ваша шляпа, батюшка?

Старик приподнял руку к голове и ощупал ее, как будто не знал, что шляпы на нем нет.

— Я, должно быть, вышел без шляпы, Томас, — сказал он. — Что это за крик, — продолжал он, и все тело его дрожало.

— Кажется, это чайка или какая-нибудь другая ночная птица.

— Как ты сюда попал? Я думал, что ты в Прайорс-Эше.

Томас Годольфин снял свое пальто и надел его на отца, так же как и свою шляпу.

— Но ты сам остался без шляпы, — сказал сэр Джордж.

— Мне не нужно, — ответил Томас, — ночной воздух мне не повредит.

Всю дорогу он смотрел по сторонам, не найдется ли шляпа сэра Джорджа. Он повел отца под руку, и только тут узнал, как тот был слаб. Он спотыкался, дрожал и, по-видимому, было невозможно, чтобы он дошел домой.

Томас Годольфин остановился в смущении. Как он доведет отца домой? Нести его он не мог: это было свыше его физических сил. Огонь в коттедже Брэя навел его на мысль.

— Батюшка, я думаю, вам лучше зайти к Брэю и посидеть, покуда я схожу за вашим креслом на колесах. Вы не можете идти.

— Я не пойду к Брэю, — ответил старик запальчиво, — я не люблю Брэя и не вступлю ногою в его дом; притом поздно, и миледи нас хватится.

Он пошел домой несколько тверже, и Томас Годольфин не знал, что ему делать.

— Любезный батюшка, вам надо было бы подождать до утра и тогда выйти.

— Но мне хотелось узнать о поезде, Томас, — возражал старик, — а днем я не могу этого сделать: она меня не пускает. Когда мы проезжали мимо станции железной дороги, она не хотела выйти и не пустила меня. Томас, я хочу вернуться в Эшлидьят.

— Я приехал за вами, милый батюшка.

— Да-да. Будь только тверд, когда она скажет, что я не должен ехать. Мне ничего не сделается от горячки, Томас. Я не могу быть тверд. Я становлюсь слаб. Ты мой первенец, Томас и, следовательно, ты должен быть тверд за меня.

— Буду, батюшка.

— Какая неровная дорога, Томас!

— Нет, она гладкая, но вы устали.

Старик склонил голову. Потом вдруг поднял ее.

— Томас, когда они оставляют Эшлидьят?

— Кто? Верраллы? Им еще ничего об этом не говорили.

Сэр Джордж остановился и обернулся к сыну.

— Не говорили? Когда же я вернусь? Я не хочу приехать в Прихоть леди Годольфин; я должен приехать в Эшлидьят.

— Хорошо, сэр, — успокоительно сказал Томас, — я это устрою.

Успокоившийся старик продолжал путь.

— Разумеется, ты это устроишь. Ты мой сын и наследник, Томас, я полагаюсь на тебя.

Они некоторое время шли молча, потом сэр Джордж опять заговорил тихим голосом:

— Томас, я надел траур по ней. Я жалею о ней так же, как и ты. И ты не успел застать ее в живых?

— Не успел, — ответил Томас.

— Я приехал бы на похороны, Томас, если бы она пустила меня, но она боялась горячки. Джордж успел?

— Только что.

— Когда он вернулся в Брумхед и услышал об этом, он был сражен, бедняжка, сражен за тебя, Томас. Он сказал, что он успеет проводить ее до могилы, если отправится тотчас, и уехал тогда же. Томас, — тут старик еще понизил голос, — кого ты теперь приведешь в Эшлидьят?

— Моих сестер.

— Нет. Как свою жену? Когда-нибудь ты заменишь Этель.

— Я никогда не женюсь, батюшка.

Наконец, они дошли до Брумхеда.

— Но ведь это не станция! — закричал сэр Джордж жалобным тоном, когда они вышли из-за кустов и дом явился перед ними. — О, Томас! Ты сказал, что везешь меня в Эшлидьят! Я не могу умереть вдали от него!

Томас Годольфин стоял в смущении. Слова отца были так благоразумны, что он начал надеяться, что его предположение в расстройстве рассудка сэра Джорджа было ошибочно.

— Любезный батюшка, успокойтесь, — сказал он, — мы поедем, если вам угодно, с рассветом. Но идти сейчас на станцию будет бесполезно, потому что она закрыта на ночь.

Они нашли дом в суматохе. Хватились сэра Джорджа и слуги пошли отыскивать его. Леди Годольфин с изумлением глядела на Томаса.

— Каким чудом вы здесь? — спросила она.

— Без всякого чуда, леди Годольфин. Я очень рад, что я приехал. Что сделалось бы с сэром Джорджем без меня, я не знаю. Он мог остаться на том месте, где я нашел его, до утра и умереть.

— Он скоро умрет, если так сумасбродно будет бегать из дома по ночам, — сердито возразила миледи.

Глава 17. Последнее путешествие

Глава XVII

ПОСЛЕДНЕЕ ПУТЕШЕСТВИЕ

— Извините, леди Годольфин, не в этом вопрос.

— Как не в этом вопрос? — повторила леди Годольфин. — Вопрос состоит в том: лучше ли сэру Джорджу здесь, чем в Прайорс-Эше, и кажется, что так.

— Не думаю, — ответил спокойно Томас Годольфин. — Нетерпение поскорее отправиться в Прайорс-Эш до такой степени овладело его душою, что противиться этому желанию опасно. Удерживать его здесь, значит сделать его больным, леди Годольфин.

— Прайорс-Эш теперь нездоровое место.

— Болезнь прошла. Последняя больная была Этель.

— Сэр Джордж настоящий ребенок, — продолжала леди Годольфин. — Вы сами можете это видеть. Было бы безрассудно, смешно обращать внимание на его причуды. Вздумал же он в полночь убежать из дома! Доказательство это здравого рассудка?

— Это доказательство, как он желает вернуться домой, — возразил Томас Годольфин. — Он хотел, как я уже сообщал вам, леди Годольфин, дойти до станции.

— Я буду смотреть за ним наперед, сказала она.

— Леди Годольфин, — сказал Томас тем спокойным тоном, который составлял его отличительную черту и который был теперь чрезвычайно тверд, несмотря на его вежливость, — я приехал сюда по желанию моего отца проводить его в Прайорс-Эш. Я могу почти сказать: увезти его, потому что, я боюсь, у него мало осталось собственной воли. Последние слова, которые я сказал ему, когда мы вошли в дом, были, что если он захочет, то мы поедем с рассветом. Я должен сдержать мое обещание.

— Вы хотите идти мне наперекор, Томас Годольфин?

— Я не имею на это желания. Я не имею желания нарушить то уважение и внимание, которое я обязан оказывать жене моего отца. В то же время моя обязанность к нему стоит выше всего. Он поручил мне проводить его в Эшли... в Прайорс-Эш, и я это сделаю.

— Я полагаю, вы увезли бы его, если бы Прайорс-Эш был наполнен змеями и скорпионами? — возразила миледи, начиная сердиться.

— Там нет ни того, ни другого: сколько мне известно, там нет ничего, что могло бы нанести вред сэру Джорджу. Можете ли вы сослаться хоть на одну основательную причину, почему он не должен возвращаться туда, леди Годольфин?

Румянец на щеках миледи сгустился — или это так показалось Томасу?

— А если я скажу, что он не вернется? — спросила она, слегка возвысив голос.

— Я думаю, что вы этого не скажете, леди Годольфин. Сэр Джордж желает ехать в Прайорс-Эш, а моя обязанность исполнить его желание — он сам меня просил. Как я ни желаю уважать ваши чувства, они не могут иметь для меня важности в этом случае. Для вас нет никакой необходимости возвращаться домой, леди Годольфин, если вам не угодно; но сэр Джордж поедет завтра.

— И вы хвастаетесь, что не идете мне наперекор! — закричала леди Годольфин, захохотав. — Я скорее употреблю силу, чтобы удержать его в этом доме, чем допущу его уехать без моего согласия.

— Силу! — повторил Томас Годольфин и взгляд его просил объяснения. — Силу какого рода?

— Физическую, — ответила она, — я прикажу слугам не пускать его.

Улыбка пробежала по губам Томаса Годольфина.

— Не пробуйте этого, леди Годольфин, — ответил он почтительно. — Мне право было бы жаль публично противопоставить мою власть вашей. Вы знаете, многие из ваших слуг состарились у нас на службе: это может служить для них извинением; но каждый из них будет повиноваться мне, если я подниму мой мизинец для исполнения желаний их господина.

Леди Годольфин была уничтожена. Она давно знала, что если бы дело дошло до открытой ссоры между нею и Томасом Годольфином, то ей не сдобровать. Со сговорчивым Джорджем она легко могла справиться; мисс Годольфин умела сдерживать его, сэром Джорджем она управляла, как хотела, но Томас — дело другое. Никто не был так почтителен и вежлив к ней, как Томас, однако она знала, что он единственный, кто не подчинится ее власти.

Она кусала — насколько смела — свои розовые губы, приподняла одну руку и начала играть своими кольцами, обмахивалась веером и смотрела на спокойную физиономию Томаса Годольфина; она знала, что она должна уступить. Уступить любезно было необходимо для ее будущей власти, на это она теперь и решилась. Притом она не имела причины противиться возвращению сэра Джорджа в Прайорс-Эш, только бы ей самой туда не возвращаться. На это она имела две причины: во-первых, она больше любила Брумхед, во-вторых, она боялась горячки.

Она наклонилась, как бы рассматривая узоры на своем веере и сказала равнодушно:

— Вам должно быть известно, что мое желание удержать сэра Джорджа здесь происходит единственно от болезни, свирепствовавшей в Прайорс-Эше. Мы всегда привыкли проводить Рождество там среди всех вас, я бы и не подумала бы изменить это обыкновение, если бы не болезнь. Поручитесь ли вы мне, что там он не будет подвергаться никакой опасности?

— Ручаться невозможно никогда, леди Годольфин. Но горячки, кажется, теперь опасаться нечего.

В это время пробило два часа.

— Как я поздно задержал вас, леди Годольфин!

— Ничего; это приятная перемена, — ответила она. — Наша жизнь здесь, по милости болезни сэра Джорджа, так ужасно однообразна, что просидеть одну ночь может быть приятным разнообразием. Я так поняла, что вы намерены уехать утром?

— Если сэр Джордж будет желать этого с таким же нетерпением, как он желал сегодня, а то я не прочь отложить наш отъезд до следующего дня. Я не могу оставаться дольше: дела требуют моего присутствия дома, и я боюсь, — прибавил Томас, понизив голос, — что я должен спешить из-за сэра Джорджа. Если он не поедет скоро, он, может быть, будет не в состоянии уехать совсем. Всего вероятнее, что мы поедем завтра.

— Вы не можете ожидать, чтобы я была готова за такое непродолжительное время.

— Конечно, нет.

Томаса Годольфина проводили в его комнату. Марджери поджидала его в коридоре и вошла в его комнату вместе с ним.

— Вы получили мое письмо, мистер Томас?

— Я потому и приехал сюда, Марджери, а то я приехал бы не раньше, чем в конце этой недели.

— Тогда вы приехали бы слишком поздно, сэр. Да, мистер Томас, — прибавила Марджери, понизив голос и говоря торжественным тоном, — по разным приметам и снам...

— Перестаньте, Марджери! Вы же знаете, что я никогда не мог терпеть ваших снов и примет.

— Это правда, — ответила Марджери, — и сколько раз хотелось мне поспорить с вами об этом, но вы никогда не позволяли мне. Мистер Томас, не всем нам даются одинаковые дарования. Один человек видит то, чего другой не может. Иногда мне казалось, сэр, что вы не такой неверующий, каким кажетесь; но я знаю, что джентльмену знатному и образованному, кажется, неприлично верить ничему подобному. Я не стану вас беспокоить, мистер Томас, моими приметами. Я не скажу вам, что не далее, как вчерашней ночью, я слышала шаги...

— Однако вы говорите мне, Марджери.

— Ну когда так, я скажу вам о более верных признаках на ваш взгляд: о состоянии здоровья сэра Джорджа.

— Вот об этом я могу вас слушать.

— У него на лице написана смерть. Встречали ли вы когда-нибудь человека вдали от его дома, который непременно захотел бы вернуться домой?

— Нет, не случалось, — ответил Томас.

— А я знаю, — продолжала Марджери, — что это верный знак приближающейся смерти.

Томас знал, что рассуждать с Марджери, когда она впадала в свое суеверие, было бесполезно. Он кротко намекнул ей, что он рад будет остаться один и лечь спать.

— Когда вы едете сэр? — спросила Марджери, уходя.

— Вероятно, завтра.

Пожелав Томасу Годольфину спокойной ночи, Марджери ушла.

Все в доме проснулись до рассвета. Сэр Джордж вызвонил своего камердинера, позвонил Марджери, позвонил кучера — словом, он вызвонил столь многих, что весь дом проснулся. Пришла миледи в туфлях и теплой блузе узнать, что значит этот звон. Старик отвечал, что его сын, Томас, приехал и обещал ему ехать с ним в Эшлидьят на рассвете. Миледи ушла ворча; Марджери пошла позвать Томаса.

Когда Томас вошел в спальную отца, сэр Джордж был почти уже одет. Лицо его было пепельного цвета и на нем выражалась страшная тоска.

— Томас, сын мой, я должен торопиться в Эшлидьят. Ты сказал, что я умру там.

— Вы желаете ехать сейчас, батюшка?

— Ты сам сказал, что мы поедем, — жалобно отвечал старик,— ты сказал, что я поеду с рассветом.

— Да-да, — согласился Томас и поспешил сделать все приготовления.

Им надо было отправляться на станцию до девяти часов. Сэра Джорджа насилу могли уговорить напиться чаю. Пришла миледи.

— Это престранные поступки! — воскликнула она. — Если бы мне рассказали, что это случилось в другом доме, я не поверила бы. Неужели день так короток, что вы непременно выбрали сумрачное зимнее утро, чтобы отправиться в путь?

— Батюшка торопится, леди Годольфин. Мы как раз поспеем к первому поезду.

— Я умываю руки, — сказала леди Годольфин. — Если сэр Джордж не доедет живой, будьте так добры вспомните, что не я буду в этом виновата. Гораздо лучше было бы, если бы он остался в своей комнате, в теплом халате перед ярким огнем в камине.

— В таком случае, миледи, я не ручалась бы, доживет ли он до вечера, — вмешалась Марджери, которая выходила из комнаты и входила в нее, суетясь более всех.

— Я, по крайней мере, поехала бы в приличный час, сэр Джордж, — продолжала его жена. — Поднять всех нас с постели, как каких-нибудь молочниц...

Сэр Джордж осмотрелся кругом, дрожа от робости: не боялся ли он, что жена еще удержит его?

— Ты можешь приехать после; мы не будем тебя торопить. О! Я должен, должен быть в Эшлидьяте!

Томас Годольфин подоспел на выручку.

— Мы через пять минут будем в карете, батюшка, только заканчивайте ваш чай.

Через пять минут они сидели в карете и ехали на станцию с камердинером сэра Джорджа и Марджери.

Ночевать они не приехали в Прайорс-Эш: Томас боялся продолжительного путешествия для отца; они остановились ночевать на полдороге. Странно сказать, сэр Джордж не произносил ни одного нетерпеливого слова на это замедление. С тех пор, как он уехал из Брумхеда, он был совершенно спокоен, или его успокаивала мысль, что он уже на пути домой, или нетерпеливое желание возвратиться уже оставило его, только он не упоминал об Эшлидьяте целый день. В одном только нельзя было сомневаться: он быстро изнемогал и душою, и телом, Марджери приходила в ужас.

— Дай нам, Господи, довезти его домой! — говорила она.

Но если ее пугало состояние сэра Джорджа вечером, то утром она имела еще более причины пугаться.

— Что мы можем сделать? — говорила она Томасу Годольфину.

— Мы должны довезти его домой, — ответил он.

— Мистер Томас, если бы он остался в Брумхеде, он теперь не был бы жив.

В сумерках зимнего вечера сэр Джордж опять приехал в Прайорс-Эш. Томас дал знать по телеграфу о их приезде и Джанет приехала на станцию в карете. Но при первых словах Джанет приметила, что отец совершенно впал в ребячество и, сверх того, страшно изменился. Джанет побледнела и спросила Марджери:

— С каких это пор!

— Уже давно; но хуже со вчерашнего утра, как мы уехали из Брумхеда. Он ослабевает с каждым часом. Мисс Джанет, это смерть.

Привезли его в Прихоть и через полчаса вся его семья собралась вокруг его смертного одра. Его партнер, Кросс, доктор и ректор тоже были тут.

Он по большей части говорил бессвязно, но узнавал всех и иногда делал разумные замечания. Он воображал себя в Эшлидьяте.

— Я не мог умереть вдали от него, Кросс, — вдруг закричал он своему партнеру. — Томас хотел привезти меня в Прихоть, но я сказал ему, что я хочу в Эшлидьят. Годольфин не должен умирать не в Эшлидьяте. Где Сесилия? — прибавил он после некоторого молчания.

Бедная Сесилия, обливаясь слезами, стояла возле него.

— Я здесь, папá, — сказала она.

Старик хотел положить свою руку на ее, но рука его упала. Его мысли перешли на другой предмет.

— Кросс, я говорил Томасу, что под эти бумаги нельзя давать больше трех процентов.

Подошел Сноу и дал больному что-то в рюмке. Больной с трудом проглотил, и то не все.

— Он начинает тревожиться, — сказал доктор вполголоса.

Глаза сэра Джорджа упали на какой-то предмет на другом конце комнаты.

— Кто переставил на другое место этот шкаф? — спросил он более твердым голосом, чем до сих пор.

Это заставило всех обернуться и посмотреть на то место. Прекрасный старый шкаф из черного дерева с серебряными инкрустациями стоял напротив кровати с тех самых пор, как они переехали в Прихоть леди Годольфин. В Эшлидьяте этот шкаф стоял по правую сторону кровати сэра Джорджа и, без сомнения, его память вернулась к тому времени. Не могло быть лучшего доказательства того, что он воображал себя в Эшлидьяте.

— Джанет, Джанет! Зачем ты поставила тут этот шкаф?

Джанет Годольфин успокоительно наклонилась к нему.

— Любезный батюшка, если вам угодно, его сейчас перенесут.

Старик глядел на нее несколько минут, может быть, не узнавая ее. Потом старался заглянуть далее, как будто голова Джанет мешала ему смотреть на что-то позади нее.

— Мы думали, что вам, сэр Джордж, отсюда его виднее, — вмешалась Марджери, которая лучше всех их умела обращаться с больным. — Я завтра же переставлю его.

Это успокоило старика и он лежал несколько минут молча. Они думали, что он заснул. Вдруг глаза его опять раскрылись и устремились на Джорджа.

— Джордж, где Шарлотта?

— Кто, батюшка? — спросил Джордж, оторопев от этого вопроса. — Вы говорите о Шарлотте Пэйн? Ее здесь нет.

— Ты уже женился?

— О нет, — сказал Джордж, между тем как все с удивлением устремили на него глаза, в том числе и ректор Гастингз. — Времени еще довольно батюшка.

— Джордж, — глухо шепнул старик, — не дай ей умереть, как Этели.

— Буду стараться, — ответил Джордж, говоря без всякого серьезного значения, а только для того, чтобы не противоречить отцу.

— И не давай Верраллу ее денег. Он хитер, но он не имеет права брать деньги Шарлотты. Если он возьмет... Бесси, Джекил умер?

— О нет, папá, — ответила Бесси, с трудом удерживая слезы и лаская руку отца. — Джекил здоров и спрашивал о вас сегодня. Он слышал, что вы вернулись домой.

— Да, все здоровы, кроме меня. Но Богу угодно взять меня на небо, и Он лучше знает, что делать. Где Томас?

— Я здесь, батюшка, — ответил Томас Годольфин, наклонившись вперед так, чтобы отец мог его видеть.

Сэр Джордж старался протянуть руку. Томас понял это движение, наклонился и пожал почти безжизненную руку отца, благоговейно прислушиваясь к шепоту, произносимому так торжественно.

— Томас, поручаю тебе никогда не оставлять Эшлидьят.

— Не буду, — ответил Томас.

— Если ты приведешь в Эшлидьят жену и она будет уговаривать тебя оставить его — не уступай ей, не слушай ее. Лучше отпусти ее одну, но не оставляй Эшлидьят.

— Батюшка, я никогда не оставлю Эшлидьята по собственной воле. Обещаю вам, что я буду жить и умру в нем.

С этой минуты спокойствие распространилось по физиономии сэра Джорджа. Он некоторое время лежал молча, а потом позвал Марджери.

— Скажи твоей барыне, что мы не можем вырубить с корнями этих кустов. Не к чему пробовать. Как только их вырвут в одном месте, они вырастают в другом.

Дети, стоявшие около старика, знали, что он говорит об их матери, своей первой жене.

Опять он замолчал и, по всей видимости, оставался в оцепенении, закрыв глаза и медленно дыша. Кросс ушел, но ректор и доктор остались. Сноу видел, что приближается последняя минута, и шепнул мисс Годольфин, что ей с сестрами лучше уйти из комнаты.

— По крайней мере, — прибавил он, когда увидел недовольное выражение, разлившееся по ее лицу, — Сесилию можно было бы избавить от этого зрелища.

— Нет, — резко отвечала мисс Годольфин, — наше место здесь.

С изумительной силою сэр Джордж вдруг приподнялся и устремил глаза на противоположный конец комнаты. Голос его чисто и звонко раздался по воздуху, а руки были распростерты, как будто он собирается летать.

— Джанет! Джанет! Джанет! О, моя милая Джанет! Я иду.

Он упал на подушки и умер. Действительно ли ему явилось что-нибудь невидимое глазами смертных — этого нельзя было узнать.

Несколько позже колокол, раздавшийся в ночном воздухе, возвестил о кончине сэра Джорджа.

Глава 18. Обида, нанесенная леди Годольфин

Глава XVIII

ОБИДА, НАНЕСЕННАЯ ЛЕДИ ГОДОЛЬФИН

Леди Годольфин приехала в Прихоть в ночь смерти сэра Джорджа. Успокоенная известием, что новых случаев горячки не было после смерти Этели Грэм, и думая, что здоровье сэра Джорджа находится в самом критическом положении, миледи отправилась в Прайорс-Эш на другой день отъезда сэра Джорджа. Она приехала в десять часов. Экипаж ее не ждал и она должна была сесть в наемную карету. Это ей не понравилось. Она была не в духе. Они должны были догадаться, что она приедет — так думала она — или послать экипаж наудачу.

Когда она садилась в карету, звук колокола по умершем послышался у станции. Позднее время показывало, что он звонил по покойнике значительном, звонить по человеке ничтожном отложили бы до утра.

— Кто умер? — торопливо спросила она носильщика.

— Миледи...

Носильщик остановился. Это был простой и добрый человек. Он не решался сказать леди Годольфин, кто умер.

— Разве вы не можете сказать? — закричала она колко.

Она не могла переносить, чтобы желания ее не исполняли.

— Я боюсь, миледи...

— Сэр Джордж Годольфин? — проговорила она.

— Мы еще не слышали, что это он, но вот уже два часа как ждут его кончины. Разумеется, услышав звон колокола, мы начинали опасаться, что он скончался, миледи.

Она поехала в Прихоть со своей французской горничной, приказав другим слугам следовать за ней. Она знала, что это умер ее муж и вздумала явиться в Прихоть с упреками, будучи в сердце совершенно уверена, что эти упреки не имели основания.

— Я вам говорила, что я умываю руки от этого путешествия, — воскликнула она Томасу Годольфину. — Вы видите, что вы наделали! Это поездка убила вашего отца.

— Нет, леди Годольфин, я убежден, что пришло его время, здесь ли бы он был или в Брумхеде. Путешествие не сделало ему вреда, напротив, я думаю, что могло бы быть хуже, если бы он остался там.

Томас оставил леди Годольфин. Он не был расположен спорить с нею. Скоро должен был начаться другой спор.

Итак Томасу Годольфину пришлось провожать другие похороны, так скоро после похорон Этели Грэм. Разница была в церемонии. Этель можно было похоронить тихо и просто, но сэра Джорджа надо было проводить в могилу как Годольфина Эшлидьятского. Не думаю, чтобы сэру Джорджу было от того спокойнее лежать.

Миледи сердилась на завещание, которое было прочтено по возвращении с похорон. Завещание было самое справедливое. Томасу достался Эшлидьят, Джорджу — большая сумма денег, мисс Годольфин — каждой порядочная доля, и слугам были отказаны награды. Но леди Годольфин было отказано мало, скорее как другу, чем как жене. Но не это обижало миледи. У нее была Прихоть, у нее был Брумхед, у нее был свой собственный большой доход. Она была женщина не жадная и никогда не ожидала и не желала, чтобы сэр Джордж отнял от своего семейства для нее. Но ее обижала приписка, приложенная к завещанию, в которой было сказано, чтобы вся мебель, все вещи перевезенные из Эшлидьята в Прихоть, были возвращены в Эшлидьят и сделались собственностью Томаса Годольфина.

Это значило почти ограбить Прихоть, и миледи была очень рассержена, не насчет ценности этих вещей, потому что в приписке назначалось выплатить леди Годольфин все, что стоили эти вещи. Но и это казалось ей обидою; но, как она ни сердилась, как ни ворчала, воспротивиться этому было нельзя. Леди Годольфин должна была согласиться.

Глава 19. Сведения, узнанные Грейс

Глава XIX

СВЕДЕНИЯ, УЗНАННЫЕ ГРЕЙС

Время шло. Промчались четыре месяца, наступил апрель. Томас Годольфин жил в Эшлидьяте; Джанет была там хозяйкой; Бесси и Сесилия жили с ними. Джордж переселился в банк с Марджери, которая должна была заботиться о его удобствах, и не имел намерения переезжать оттуда, если только ему не достанется Эшлидьят.

Миледи оставила на время Прихоть, и туда переехали Верраллы. Леди Годольфин, кажется, оставила Прихоть с досады. Когда вещи вынесли оттуда в Эшлидьят, она объявила, что никогда не заменит их другими, что она скорее бросит деньги, оставленные на это, в море. Она навсегда уедет в Брумхед. Верраллы услышали об этом и предложили нанять Прихоть. Леди Годольфин согласилась принять их жильцами на год. Раскаялась она или нет, остыл ли ее гнев — сказать невозможно, она уехала в Шотландию, не выказав ничего подобного. Многие думали, что она вернется через некоторое время в дом, который воздвигла с такой любовью.

Томас поселился в своем наследственном доме, главою банка, главою всего, как был сэр Джордж. Мистер Джордж был главою себя одного. В нем не было ничего особенно замечательного: но я могу сказать вам, что о нем вздыхало гораздо более женских сердец, чем о безукоризненном Томасе. Все вообще думали, что Томас Годольфин обвенчан с могилою Этели. Может быть, помещение сестер в Эшлидьяте подтвердило это мнение и уничтожало надежды невест. Но много надежд было тайно основано на Джордже. Он была не ничтожною добычею. С его красотой, прекрасным положением и, как вероятно, наследник Эшлидьята.

Я сказала, что наступил апрель, солнечный апрель. Разнеслись слухи, что Верраллы намерены дать блистательный праздник. Наконец, разосланы были приглашения, которые получили даже мистер и мисс Годольфин.

Джанет пришла в негодование. Она едва могла принудить себя отвечать вежливо. И, если бы она сама писала ответ, он был бы резкий и сухой, но отвечать взялась Бесси. Сесилия, которая любила веселости, как все хорошенькие девушки вообще, ужасно хотелось ехать.

— Разве это было бы так неприлично? — спросила она сестру.

Джанет поглядела на нее с изумлением и упреком.

— Твой отец еще не остыл в могиле, — сказала она, — а ты хочешь танцевать на том самом месте, где он умер.

— Уже прошло почти четыре месяца.

— Если бы прошел целый год, то Годольфинам там неприлично быть, — ответила Джанет.

— Наверно, Джордж поедет, — настаивала Сесилия.

— Джордж во многом ведет себя, как язычник, — сказала мисс Годольфин с большей колкостью, чем она выказывала обычно, потому что, хотя Джанет была тверда и холодна в обращении, колкости в ней не было.

— Я надену глубокий траур и не буду танцевать, если вы не желаете, — продолжала Сесилия...

— Прекратим этот разговор, — перебила Джанет.

Сесилия сделалась угрюмою; веселые сцены праздника живо представлялись ее воображению.

— О, Джанет, — повторяла она горячо, — мне так хотелось бы ехать!

— Я сказала тебе, чтобы ты прекратила этот разговор, — твердо возразила Джанет. — Ты забываешься, Сесилия!

Бедная Сесилия, зная, что все надежды рухнули, залилась слезами. Разумеется, Джанет была права, но искушение было сильное.

Джордж и тут показал себя язычником, по словам Джанет: он принял приглашение. Джанет, встретив его на улице, сказала ему, что она думает об этом.

— Какой вздор! — сказал Джордж. — Если я поеду на этот праздник, моя любовь к моему покойному отцу нисколько не уменьшится. Нет никакой причины, почему мне не ехать, Джанет.

— Я знаю, что ты всегда поступаешь по-своему, Джордж, — возразила Джанет. — Неужели ты думаешь, что, кроме тебя, там будет кто-нибудь из нас. Неужели ты предполагаешь, что там будет Томас?

— Томас никогда не любил таких вещей, а теперь и подавно, после смерти Этели. Я буду держать соверен против шиллинга, что он никогда не ступит ногой в бальную залу.

Расставшись с Джорджем, мисс Годольфин встретила мистрисс Гастингз. Разговор обратился на праздник — в Прайорс-Эше не могли говорить ни о чем другом — и мистрисс Гастингз упомянула, что она отказалась от приглашения за себя и за дочерей.

Когда Джордж узнал об этом, ему не доставило это удовольствия и он решился узнать, почему мистрисс Гастингз отказалась от приглашения. Хотя он не часто бывал в пасторате, он смело решился отправиться туда в этот вечер.

Служанка сказала ему, что мистера и мистрисс Гастингз нет дома, но что она скажет молодым девицам, которые были в кабинете вместе с мальчиками.

Мария вышла к нему. Она очень удивилась, увидев его и по лицу ее разлился румянец.

— Я думала, что пришел ваш брат, — проговорила она. — Она сказала «мистер Годольфин». Грейс сейчас придет.

— Придет? — сказал Джордж. — Лучше пойдите и скажите ей, что это мистер Джордж, а не мистер Годольфин, и тогда она не будет торопиться. Мне кажется, я не фаворит мисс Грейс.

Мария покраснела,. Она не могла возражать, что это была неправда. Джордж стоял, облокотившись о камин, и смотрел на нее.

— Я слышал, что мистрисс Гастингз отказалась быть у Верраллов в четверг. Отчего это?

— Не знаю, — ответила Мария, — мы ведь не часто бываем на великолепных праздниках, — сказала она, смеясь. — Мамá говорит, что она всегда чувствует себя у них не на месте, как рыба без воды. Папá также не любит, чтобы мы бывали на балах. Он говорил с мамá об этом приглашении, и потом мамá приказала Грейс написать отказ.

— Какая досада! — ответил Джордж. — А я думал, что, по крайней мере, хоть несколько часов проведу с вами, Мария.

— Я не была приглашена, — ответила Мария.

— Не приглашена! — повторил Джордж Годольфин.

— Пригласили только Грейс.

— Это отчего? — спросил он. — Почему исключили вас?

— Я не знаю, — ответила Мария, потупив глаза и говоря с невольной нерешительностью.

В глубине сердца Мария знала, но она не могла даже намекнуть об этом Джорджу Годольфину.

— Может быть, — прибавила она, — я была пропущена по ошибке или, может быть, они приглашают такое множество гостей, что не могут приглашать всех.

— Я возьму на себя спросить мистрисс Верралл, почему она исключила вас.

— О, Джордж, пожалуйста не спрашивайте! — вскричала Мария, чувствуя непреодолимое отвращение, чтобы ее имя упоминаюсь по такому случаю. — Зачем вам спрашивать? Если бы приглашение было сделано мне, я все-таки не поехала бы.

— Это обида, — настаивал Джордж. — Случись это несколько позже, они дорого поплатились бы за то, потому что обида, нанесенная вам, будет обидою и мне.

Мария робко на него взглянула, а он наклонил голову с нежной улыбкой.

— Мне нужна хозяйка в моем доме в банке, Мария.

Она покраснела даже до слез. В эту минуту вошла Грейс.

Она не любила Джорджа, а Джордж не любил ее. Она важно уселась на кресле матери, но Джордж оставался недолго.

— Зачем он приходил? — спросила Грейс Марию после его ухода.

— Сделать визит.

— Ты, кажется, вела с ним очень задушевный разговор, когда я вошла в комнату, — продолжала Грейс, смотря на Марию проницательными глазами. — Могу я спросить, о чем говорили вы?

— Ни о чем дурном, — ответила Мария. — Ты расспрашиваешь меня, Грейс, как ребенка, точно будто ты имеешь право надо мной.

— О чем он говорил? — повторила Грейс.

Уступчивая, робкая Мария не могла сопротивляться такой докучливости.

— Мы говорили о том, что Верраллы не пригласили меня. Джордж находит, что это обида.

— Разумеется, — согласилась Грейс, — и по этому одному я рада, что мамá отказала им. Это штуки Шарлотты Пэйн. Она не хотела, чтобы ты была вместе с Джорджем Годольфином. Не смотри на меня так недоверчиво, Мария! Ты знаешь так же хорошо, как и я, что ты нравишься Джорджу, или, по крайней мере, он показывает это, а это, конечно, не может быть приятно Шарлотте Пэйн.

Мария знала хорошо, что Грейс угадала истинную причину. Она стояла несколько минут молча и смиренно. Слова Грейс, что она нравится Джорджу, оскорбляли ее утонченную чувствительность, но это чувство было заглушено огорчением, которое вызвал намек на Шарлотту Пэйн.

— Шарлотта Пэйн ничего не значит для Джорджа Годольфина, — сказала она с досадой.

— Значит, — ответила Грейс, — Неужели ты не видишь, что она будет его женой?

— Нет, — торопливо возразила Мария.

— Мария, говорю тебе: будет. Я знаю.

Грейс Гастингз редко утверждала что-нибудь без основательных причин. Мария знала это. Огорчение ее увеличилось, так что сердце ее начало болезненно биться. Она казалась довольно спокойна, смотря на свою тонкую золотую цепочку, которую пальцы ее бессознательно связывали в узлы.

— Ты не можешь этого знать, Грейс.

— Говорю тебе, я знаю. Я не утверждаю, что они непременно женятся, но теперь они имеют это намерение. Шарлотта, естественно, должна беспокоиться. Джордж Годольфин такой ветреник, что он встретит еще дюжину женщин, которых, может быть, предпочтет Шарлотте.

Была ли нрава Грейс? Не далее, как десять минут назад Мария слушала слова Джорджа, удостоверявшие ее, что он выбрал ее. Кем была Шарлотта? Кем была Шарлотта Пэйн, становившаяся между ними.

Глава 20. Катания на воде

Глава XX

КАТАНИЕ НА ВОДЕ

Апрель, как это мы знаем по опыту, всегда дразнит нас погодою, и многие завистливые критики предсказывали дождь, если не снег, на праздник в Прихоти леди Годольфин. Необыкновенно хорошая погода в начале месяца подала мистрисс Верралл мысль устроить праздник на воздухе. Сам Верралл намекал, что погода может перемениться, что в такое время года на погоду полагаться нельзя, но жена его не хотела менять свои планы.

Но погода не оказалась непостоянною. День был теплый, тихий, ясный, и в три часа после обеда веселые посетители собрались в Прихоти.

Так как Эшлидьят был близко, а окружность Прихоти не велика, то гости подходили очень близко к Эшлидьяту. Джанет Годольфин опустила шторы, но Сесилия выглядывала из своей комнаты — как молодые Гастингзы делали на похоронах Этели Грэм — и смотрела жадными глазами. Джанет говорила Томасу, чтобы послать сказать в Прихоть, что владения эшлидьятские не предназначаются для гостей; но Томас со своим спокойным, здравым смыслом, не согласился на это.

Повеса Джордж явился один из первых. Он был заметен между разноцветных групп — или, может быть, это казалось от того, что они собирались вокруг него, — когда две фигуры в трауре проскользнули позади него. Одна из них заговорила:

— Как ваше здоровье, мистер Джордж Годольфин?

Джордж обернулся. И как ни был он беззаботен и легкомыслен, каким повесой ни считали его, удивление, смешанное с негодованием, овладело его чувствами, потому что перед ним стояли леди Сара и мисс Грэм.

Сара-Анна казалась еще тенью, сердитой, бледной, недовольной. Что привело их сюда? Разве таким образом они показывали свое сожаление об умершей Этели? Прилично ли было Саре-Анне явиться на веселом празднике в своем слабом, болезненном состоянии, еще не скинув глубокого траура по Этели?

— Как ваше здоровье, леди Сара, — очень серьезно сказал Джордж Годольфин.

Леди Сара, может быть, угадала его чувства по выражению его лица, хотя он не имел намерения делать ей упрек. Джордж Годольфин не позволял себе осуждать своих ближних. Леди Сара отвела его в сторону после того, как он пожал руку Саре-Анне.

— Я уверена, что вам кажется странным видеть нас здесь, мистер Джордж. Но бедное дитя мое так слаба и больна, что я, право, не знаю, что мне с нею делать. Она непременно захотела быть на этом празднике. С тех пор, как мистрисс Верралл прислала пригласительный билет, Сара-Анна не говорила ни о чем другом, и я думала, что нехорошо будет идти ей наперекор. Мистер Годольфин здесь?

— О нет, — ответил Джордж.

— Я так и думала, что он не будет. Я это заметила Саре-Анне, когда она выражала надежду увидеть его здесь; право, я думаю, что эта надежда заставила ее приехать сюда. Что мы сделали ему, мистер Джордж? Он совсем у нас не бывает.

— Я не знаю ничего об этом, — ответил Джордж. — Я вижу, что брат мой еще глубоко чувствует свою потерю. Может быть, леди Сара, посещения к вам слишком сильно напоминают ему Этель.

Леди Сара понизила свой голос до шепота.

— Как вы думаете, женится он когда-нибудь?

— Теперь я готов сказать, что он не женится никогда, — ответил Джордж, спрашивая себя, какое до этого дело леди Саре и думая, что она показывает мало горести и внимания к памяти Этели. — Но время производит удивительные перемены, — прибавил он, — и время может женить мистера Годольфина.

Леди Сара помолчала.

— Как вы находите мою бедную дочь?

«Ужасной», — чуть было не сорвалось с языка Джорджа.

— У нее нездоровый вид, — сказал он вслух.

— Она так сожалеет о своей милой сестре, она все тужит о ней, — сказала леди Сара, поднося платок к глазам.

«Я этому не верю», — подумал Джордж.

— Как вам нравится ваш новый дом? — спросила она без церемоний, переходя к другому предмету.

— Мне он очень нравится. Все места равны для холостяка, леди Сара.

— Да. Но вы недолго останетесь холостяком, — продолжала леди Сара с шутливой улыбкой.

— Я сам думаю, что недолго, — откровенно признался Джордж. — Может быть, я суну голову в петлю лет через десять.

Она еще дольше удерживала бы его, но Джордж отправился к более приятным собеседникам.

Случайно или умышленно, он встретился с Шарлоттой Пэйн. В этот день Шарлотта была окружена всеми привлекательностями. Ее зеленое шелковое платье — зеленый цвет был ее любимым — с белой кружевной мантильей, часто было видно возле Джорджа Годольфина. Раз они стояли на берегу ручья, в уединенной части парка. Там собралось несколько особ. Предположили кататься в лодке.

Если бы Джордж Годольфин предвидел, что для него выйдет из этого катания в лодке, он никогда не вошел бы в нее. Отчего это ни малейшая тень предостережения не является нам в такие времена? Сколько дней, начинающихся с удовольствия, сколько путешествий, предпринимаемых с надеждою, кончаются смертью.

Джордж Годольфин, сильный и деятельный, взялся за весла и через некоторое время катающиеся вздумали пристать к маленькому островку, мшистому, зеленому и привлекательному местечку. Выходя на берег, Шарлотта Пэйн оступилась, потеряла равновесие и упала бы в воду, если бы не Джордж. Он спас ее, но не мог спасти ее зонтика, зонтик щегольской, за который мисс Шарлотта только накануне заплатила три гинеи. Она, естественно, вскрикнула, когда зонтик упал в воду, и Джордж Годольфин, бросившись за ним, потерял равновесие и упал в воду. Он вымочился, однако сел на траву вместе с остальными.

Общество состояло все из молодых; а будь тут люди пожилые, опытные в простудах и ревматизмах, они отправили бы Джорджа Годольфина домой переменить платье и выпить рюмку водки.

Шарлотта Пэйн стряхивала воду с своего зонтика, когда кто-то приметил промокший фрак Джорджа.

— И его также надо стряхнуть, — сказали многие, — пожалуйста, снимите его, мистер Джордж Годольфин!

Джордж снял фрак, стряхнул его и положил на солнце сушиться, подшучивая над своим костюмом и спрашивая, как он должен извиняться за это.

Мало-помалу он начал зябнуть до такой степени, что должен был опять надеть фрак, несмотря на то, что он был сырым. Вечером он танцевал и совсем забыл о своем приключении.

«Но молодые так легкомысленны», — сказала бы Джанет.

Глава 21. Солома на улице

Глава XXI

СОЛОМА НА УЛИЦЕ

Перед банком Годольфина, Кросса и Годольфина была насыпала солома. Проезжая по этому месту, кучера сдерживали лошадей и ехали шагом. Всем было известно, что в этом доме лежит больной при смерти.

Этот больной был Джордж Годольфин. Неблагоразумный Джордж! Хотя он был здорового и сильного сложения, этот маленький эпизод на празднике сказался на нем. Немногие могут делать подобные вещи безнаказанно.

С Джорджем сделалась горячка опасная и сильная, и ни доктор Билл, ни мистер Сноу не могли угадать, останется он жив или умрет. Мисс Годольфин переселилась в банк разделять с Марджери попечения о больном. Через месяц Джордж Годольфин начал поправляться. Но как медленно! День за день проходил почти без перемены.

Как это переносила Мария Гастингз? Никто не мог знать ее страха, горести и глубокую любовь, которую она чувствовала к Джорджу Годольфину. Ночи она не спала, дни проводила тревожно, потеряла аппетит, энергию, чуть не здоровье, Мистрисс Гастингз удивлялась, что сделалось с нею, и боялась, не окажется ли сложение ее одним из тех болезненных, каким всегда делается хуже весной.

Мария никому не могла говорить о своем горе. Грейс не сочувствовала бы любви, предметом которой был Джордж Годольфин; а если бы даже Грейс и сочувствовала, то Мария не сказала бы ей. Она обладала той сдержанностью чувств, той утонченной чувствительностью, которая не допускает обнаруживать своих ощущений никому. Мария не могла положиться на свой голос, чтобы спросить о Джордже. Когда мистер Гастингз или братья ее входили и говорили — а это случалось не один раз — «в городе разнеслись слухи, что Джордж Годольфин умер». Мария не могла решиться спросить их: «справедливо ли это?» Однажды, услышав такие слова, Мария вышла из дома под предлогом, что ей надо купить что-то в городе. Она шла по улице в таком волнении, что не замечала, когда встречалась с знакомыми и, поравнявшись с банком, взглянула на окно и увидела, что шторы спущены. Это не доказывало ничего, потому что шторы не поднимали с самой болезни Джорджа, по Марию Гастингз это напугало до такой степени, что она насилу держалась на ногах. В эту минуту Сноу вышел из банка, тогда Мария остановилась. Конечно, она могла поговорить с доктором, не внушив ему подозрения в недолжном участии к Джорджу Годольфину. Она даже сказала, когда Сноу пожимал ей руку:

— Вы были в банке?

— Да; бедняжка в критическом положении, — ответил Сноу. — Но сегодня как будто крошечку получше.

Мария забыла свою осторожность.

— Стало быть он не умер? — вскрикнула она с жаром и лицо ее вспыхнуло, а губы задрожали от волнения.

Сноу подметил эти признаки, и серьезное выражение разлилось по его лицу, но потом он улыбнулся.

— Нет, он еще не умер, мисс Мария, и мы постараемся сохранить ему жизнь.

Мария повернула домой с сильно бьющимся и признательным сердцем.

Скучное было лето для Джорджа Годольфина — утомительная болезнь. Не раньше, чем через два месяца встал он с постели, и прошло еще едва, прежде чем он сошел вниз. День был чудный июньский, когда Джордж первый раз встал с постели и сел на кресло, укутанный в одеяло. Небо было голубое, солнце теплое; пчелы и бабочки кружились в летнем воздухе. Джордж повернул свои утомленные глаза, утомленные болью и слабостью, к веселым признакам внешней жизни и спросил себя: выйдет ли он опять когда-нибудь из дома.

Наступил август. Эшлидьятская карета ждала у дверей вывезти на воздух мистера Джорджа в первый раз. Он казался тенью, когда Сноу с одной стороны, а Марджери с другой сводили его с лестницы. Джанет поехала с ним.

С этого времени его выздоровление, хотя медленное, шло успешно и через неделю, для перемены, его перевезли в Эшлидьят. Он гулял с двумя костылями или с одною палкою и опираясь на чью-нибудь руку. Джордж, начинавший приходить в удивительно веселое расположение духа, уверял, что с него и с его палки нужно снять картину и послать на выставку.

В одно утро он грелся на солнце на эшлидьятском крыльце, когда к нему подошел какой-то незнакомец, мужчина благородной наружности, в соломенной шляпе, с дорожным пальто под мышкой. Он приподнял шляпу с какой-то иностранной вежливостью.

— Мистер Верралл здесь живет? — спросил оп.

— Нет, — ответил Джордж.

На лице незнакомца тотчас появилось недоверчивое, жесткое выражение. Оно как будто означало, что Джордж обманывает его, и в его словах слышалось это подозрение.

— Мне сказали, что он живет здесь, — произнес он.

— Он жил здесь, — ответил Джордж Годольфин, — а теперь вон он где живет, — прибавил он, указывая палкою на белые стены Прихоти.

Незнакомец обернулся, посмотрел на Прихоть, опять приподнял шляпу и сказал:

— Благодарю вас; я ошибся. Прощайте.

Джордж смотрел, как он уходил к Прихоти твердыми, гибкими, быстрыми шагами. Джордж спрашивал себя: когда он будет ходить такою походкою? Ему захотелось попробовать. Он встал и пошел, отдыхая по дороге на скамейках.

«Я могу таким образом дойти до Прихоти, — думал он. — Вот как там удивятся!»

Джордж сидел уже на последней скамейке перед Прихотью, когда прошел Верралл.

— К вам приходил один джентльмен, — спросил сказал ему Джордж.

— Какой джентльмен? — спросил Верралл.

— Незнакомый. Он приходил в Эшлидьят, предполагая, что вы там. Я послал его в Прихоть.

— Опишите его, — сказал Верралл.

— Я не приметил в нем ничего особенного, — ответил Джордж, — на нем была соломенная шляпа и легкое пальто под мышкой. По всему видно, он как будто только что с дороги.

Верралл вернулся в Прихоть. Джордж встал и медленно пошел за ним; но ему показалось, что Верралл вдруг исчез за деревьями, потому что он совсем не входил в дом. Джордж прямо отправился через лужайку к балкону гостиной, который был открыт.

Он вошел в комнату и бросился на первое свободное кресло, когда увидел того же самого незнакомца, подходившего к дому. Где он был до сих пор? Но Джордж тотчас угадал, что он не так повернул около ясеней и поэтому опять должен был обойти весь Прайорс-Эш. Комната была пуста и Джордж наслаждался отдыхом, когда в парадную дверь послышался стук незнакомца.

Слуга вышел отворить, но Шарлотта Пэйн сбежала с лестницы в переднюю за лакеем и шепнула ему, но так, что Джордж мог слышать все:

— Джеймс, если будут спрашивать мистера Верралла, проси сюда.

Между передней и той комнатой, в которой сидел Джордж, была другая комната, поменьше. В эту-то комнату и позвали незнакомца. Шарлотта села и взяла вышиванье, делая вид, будто прилежно работает. Можно было бы побиться об заклад, что она ничего не знала о приближении незнакомца до той самой минуты, как Джеймс отворил дверь и доложил. Джеймс спросил имя незнакомца, но тот ответил:

— Мистер Верралл знает меня.

Шарлотта встала. Суровый вид джентльмена сделался вежливым, когда он увидел ее.

— Я желаю видеть мистера Верралла, — сказал он.

— Мистер Верралл в Лондоне, — ответила Шарлотта.

— В Лондоне! — с удивлением повторил незнакомец. — Но он только вчера уехал из Лондона сюда.

Как ни была самоуверенна Шарлотта, она подумала с минуту, прежде чем сказала:

— Могу я спросить, каким образом вы узнали, что он вчера уехал из Лондона сюда?

— Потому что у меня вчера было очень важное дело к мистеру Верраллу. Он сам назначил мне быть у него в три часа. Я пошел в три и не застал его. Я вернулся в четыре, ждал час — его все не было. Я пришел опять в семь, и тогда мне сказали, что мистер Верралл получил телеграмму отсюда и поехал. Я тоже поспешил сюда.

— Какое несчастье! — воскликнула Шарлотта, догадавшись, как ей надо говорить. — Ему вчера была послана телеграмма, и он приехал сюда очень поздно ночью. Но остаться он не мог. Он сказал, что ему надо вернуться в Лондон по делам и уехал утром ранним поездом. Не угодно ли вам мне сказать ваше имя? — прибавила она.

— Меня зовут Эпплби. Может быть, вы слышали мое имя от мистера Верралла. Верно, я имею честь говорить с мистрисс Верралл?

Шарлотта не вывела его из заблуждения.

— Когда вы видели мистера Верралла? — вдруг спросила оyа.

— Третьего дня. Я видел его три раза в этот день и он назначил мне свидание на следующий день.

— Я очень жалею, что вы приехали напрасно, — сказала Шарлотта с большим сочувствием.

— И я также жалею, — сказал незнакомец, — жалею потому, что замедление может повредить делам. Прощайте. Я поеду с первым поездом.

Шарлотта поклонилась ему. Незнакомец отворил было дверь, но обернулся и опять заговорил:

— Я полагаю, что вполне могу положиться на ваши слова. Верралл уехал опять в Лондон?

— Да-да, — ответила Шарлотта.

Каждое слово из этого разговора дошло до ушей Джорджа Годольфина, что привело его в немалое недоумение. Разве было два Верралла? Верралл, живший в Прихоти, с которым он недавно разговаривал, конечно, не был в Лондоне целые две недели. Что же хотела сказать Шарлотта, говоря, что он уехал в Лондон в это утро?

Шарлотта вошла, напевая арию. Она вздрогнула, увидев Джорджа, а потом с восторгом бросилась к нему, протягивая к нему обе руки.

Мог ли он не взять их? Мог ли он не привлечь Шарлотту на диван рядом с собою?

— Как я рада видеть вас! — воскликнула Шарлотта. — Я буду думать, что милые старые времена опять возвращаются.

— Знаете ли вы, что я вынужден был слышать этот интересный разговор, который вы вели в соседней комнате.

Шарлота расхохоталась. С той самой минуты, как она увидела Джорджа, сидящим тут, она была уверена, что он должен был слышать все.

— Хорошо я разыграла роль? — вскричала она с торжеством.

— Как вы могли выдумать такую ложь?

— Верралл пришел наверх к нам с Кэт, — сказала Шарлотта, — засмеявшись еще веселее. — Он сказал, что сюда приедет человек с какою-то просьбою к нему и что он не хочет его видеть. Не хочу ли я пойти и отказать этому человеку? Я спросила его, как мне надо ему отказать. Верралл отвечал: как я хочу; могу даже сказать, что он уехал в Лондон.

Правду говорила Шарлотта или лгала? Впрочем, Джорджу Годольфину не было до этого никакого дела.

— Неужели вы всю дорогу шли сюда один? — продолжала она. — Как я рада! Теперь вы скоро выздоровеете совсем.

— Не знаю. Доктор велел мне уехать отсюда на зиму.

— На зиму! — повторила Шарлотта более серьезным тоном. — Зачем? Куда?

— В какое-нибудь другое место, где небеса бывают яснее, чем в нашем холодном климате, — ответил Джордж. — Говорят, что если я хочу выздороветь совсем, я должен уехать в следующем месяце, в сентябре, и не возвращаться до апреля.

— Но... разве вы поедете один?

— Это-то хуже всего. Мы, бедные холостяки, как заблудшие овцы: никто о нас не заботится, никто нас не любит.

— Возьмите кого-нибудь с собой, — посоветовала Шарлотта.

— Это легче сказать, чем сделать, — ответил Джордж.

Шарлотта бросила на него один из своих блестящих взглядов. Она стояла перед ним во всей красе.

— Есть старая поговорка, мистер Джордж Годольфин, — сказала она, — захочешь — сделаешь.

Джордж дал любезный ответ, но вдруг разговор их был прерван: тот же самый слуга, который отворял дверь незнакомцу, вошел и сказал:

— Мисс Пэйн, вас барин просит к себе.

— Из-за вас я обо всем забыла! — вскричала Шарлотта и вышла из комнаты.

Подхватив своего кинг-чарльза, она бросила его к Джорджу.

— Вот! Посторожите его, мистер Джордж Годольфин, пока я возвращусь.

Через несколько минут Джордж видел, как Верралл вышел из дома. Слуга нес за ним чемодан и пальто. Верно, мистер Верралл также уезжал в Лондон.

Глава 22. Обед

Глава XXII

ОБЕД

Утреннее солнце светило на зеленый луг, на цветы, сиявшие разноцветными красками, благоухавшие чудным запахом перед столовою в Эшлидьяте. Комната была в тени, как и должно быть летом, но окна открыты.

Джанет сидела за чайным столом. Томас, Сесилия и Бесси сидели около нее, оставляя пустым место за столом к окну, чтобы не мешать виду летнего утра, так как лето скоро должно было пройти; приближался сентябрь.

— Ей следовало быть здесь в четыре часа, — заметила Бесси, продолжая разговор, — а то она не будет здесь прежде семи. Кажется, между четырьмя и семью нет поезда из Фэрнли, кажется, нет, Томас?

— Кажется, — ответил Томас. — Но я ничего не знаю об этих поездах. Постойте... Фэрнли? Да, помню, между четырьмя и семью нет.

— Когда мистрисс Брискау написала мне, что она приедет с послеполуденным поездом, я знал, что она говорит о том поезде, который прибывает в четыре часа. Она непременно назвала бы семичасовой поезд вечерним.

Сесилия, по-видимому, более занимавшаяся черными лентами, развевавшимися с ее хорошеньких белых рукавов, чем своим чаем, поглядела на сестру.

— Как давно она не была здесь, Джанет!

— Она была здесь летом, после смерти твоей матери.

— Так давно! — воскликнула Сесилия.

— Как она добра, что в ее года оставляет свой дом и едет к нам! — сказала Бесси.

— Она едет сюда из-за Джорджа, я в этом уверена, — сказала Джанет. — Она так беспокоилась о его болезни! Она хочет его видеть теперь, когда он поправляется. Джордж всегда был ее любимцем.

— Как там Джордж сегодня? — спросил Томас.

— Джордж жив, — ответил голос из дверей.

Там стоял сам Джордж, решительно живой, но еще слабый и худой. Теперь он мог ходить уже с помощью только одной палки.

— Я хотел сделать вам сюрприз.

Ему дали место, поставили кресло, положили разных разностей на тарелку, но Джордж Годольфин еще не мог сытно завтракать.

— Аппетит мой прихотлив, Джанет, — заметил он. — Кажется, завтра я попробую шоколад с молоком.

— Сейчас можно сварить, Джордж, если ты хочешь.

— Нет, сейчас мне не хочется. Я думаю, доктора правы: я не могу поправиться без перемены воздуха. Куда бы меня ни изгнали, мне везде будет скучно.

Поднялось рассуждение, нужно ли сопровождать Джорджа в его изгнании — как он выражался, и если нужно, то кому. Джанет не могла ехать или, по крайней мере, она так думала. Бесси была занята своими школами и вообще приходскими делами, и открыто говорила, что не желает оставлять их. Сесилия поехала бы охотно, если бы Джордж ехал в африканские пустыни; Сесилия с энтузиазмом пустилась бы в путь: внешний мир имел привлекательность для неопытной Сесилии. Но Джанет не хотела отпустить хорошенькую Сесилию с легкомысленным Джорджем. Джордж думал и открыто говорил, что ему будет гораздо лучше ехать одному, и решительно отказался от предложения Джанет отправить с ним Марджери.

— Мистрисс Брискау приезжает сегодня, Джордж, — заметила Бесси. — Джанет едет встречать ее на станцию в три часа. Она приедет нарочно, чтобы видеть тебя.

— Очень любезно, — ответил Джордж. — Какова она, Джанет? Я совсем забыл ее. Она носит накладные волосы или ходит со своими седыми?

Сесилия засмеялась. Джанет сделала выговор Джорджу за его насмешки, а Сесилии за ее смех.

— Ты увидишь, какова она, если терпеливо подождешь до обеда, Джордж.

— Я боюсь, что это удовольствие будет отложено, — возразил Джордж. — Я обедаю не дома.

— Нет, Джордж, ты должен сегодня обедать дома, — заметила Джанет.

— Я обещал.

Даже Томас казался удивлен. Здоровье Джорджа еще не позволяло обедов в гостях.

— Я обещал мистрисс Верралл пообедать у них сегодня, вот так.

— Мистера Верралла нет дома, — сказала Бесси.

— Но мистрисс Верралл и Шарлотта дома, — ответил Джордж.

— Ты знаешь, что тебе не надо выходить на ночной воздух, Джордж.

— Я вернусь домой на закате. Но ночной воздух теперь не вреден мне.

— Доктора так говорят, Джордж, — настаивала Бесси.

— Разумеется, докторам надо каркать, а то как же пойдет их ремесло? Они хотят обедать в пять часов; нарочно для меня. После обеда я не останусь.

— Ты не можешь теперь есть жирных блюд, — опять убеждала Бесси.

— Разумеется. Мистрисс Верралл заказала блюда для больных, — отвечать Джордж, имевший наготове возражение на все.

— Джордж, — вмешалась Джанет, говоря очень серьезным тоном, — ты окажешь большое неуважение мистрисс Брискау, другу твоего отца и твоей матери, если не будешь обедать дома в первый день ее приезда. Только одно могло бы извинить твое отсутствие — дела. А ты не можешь сослаться на этот предлог.

Джордж ответил резко. Он был слаб от недавней болезни и, как многие другие при подобных обстоятельствах, он не любил, чтобы ему шли наперекор в безделицах.

— Джанет, ты безрассудна, Ты требуешь, чтобы я нарушил данное слово для того, чтобы обедать со старухой! Сколько раз я смогу пообедать с нею в другие дни? Я буду дома сегодня раньше, чем вы встанете из-за стола.

— Я прошу тебя говорить с бóльшим уважением о мистрисс Брискау, Джордж. Тебе все равно, сегодня или в другой день обедать у Верраллов, — настаивала Джанет.

— Для меня не все равно. Я решился. Ты можешь сказать мистрисс Брискау, что я дал слово, прежде чем узнал, что она будет здесь, что я не давал бы, если бы знал.

— Я не говорила бы ни слова, если бы это было что-нибудь важное. Ты можешь каждый день бывать в Прихоти.

— Но я хочу быть там сегодня!

Джанет устремила на него свои глубокие глаза, взгляд ее был полон грустной проницательности и голос ее был печален, когда она сказала:

— Неужели эти женщины околдовали тебя?

Это разогнало досаду Джорджа, он расхохотался.

— Нет, Джанет. Может быть, мистрисс Верралл околдовывает — это дело Верралла, а не мое — но колдовство ее направлено не на меня. А Шарлотта...

— Ну, что Шарлотта? — перебила Джанет.

— Я не поддамся колдовству Шарлотты Пэйн, хотя я очень восхищаюсь ею, — прибавил он лукаво. — Уверяю вас, что я ею пленен.

— Берегись ее! — торжественно возразила Джанет. — Вот мой совет тебе.

— Буду беречься, Джанет, когда найду ее опасной.

Джанет не сказала ничего более. На ее физиономии было выражение хорошо всем известное выражение сильного неудовольствия. Томас встал; он закончил завтракать.

— Ты будешь обедать дома, — сказала ему Джанет, когда он уходил.

— Конечно, — ответил Томас, обернувшись к ней с удивлением. — Ведь я всегда обедаю дома, Джанет.

Джанет била ногою по полу тихо и медленно: это была ее привычка, когда она была встревожена или задумчива.

Джордж Годольфин был так еще слаб, что, встав ранее обычного в этот день, он так утомился, что бросился на диван в гостиной и придвинул его к окну, чтобы греться на солнце. Тут он заснул и проснулся гораздо позже, когда вошла Сесилия.

Сесилия была в черном платье, в гагатовом ожерелье на гибкой шее и в гагатовых браслетах на белых руках. Прелестный цветок была Сесилия Годольфин. Во всем Прайорс-Эше не было девушки прелестнее ее. Она стала на колени возле Джорджа и поцеловала его.

— Мы два раза приходили поглядеть на тебя, Джордж. Марджери приготовила кое-что для тебя, но не хотела будить, говоря, что сон может принести тебе столько же пользы, сколько и пища.

— Который час? — спросил Джордж, ленясь вынуть часы из кармана.

— Половина четвертого.

— Вздор! — вскричал Джордж, привстав. — Не может быть так поздно.

— Право. Джанет сейчас поехала на станцию. Не вставай сейчас: ты весь в поту.

— Я удивляюсь, как Джанет допустила меня спать так долго!

— Почему же? Джанет была очень занята целый день и очень...

— Сердита, — перебил Джордж.

— Я хотела сказать, молчалива, — ответила Сесилия. — Ты раздосадовал ее сегодня, Джордж.

— Не на что ей было досадовать, — сказал Джордж.

Сесилия несколько минут ничего не говорила.

— Я думаю, что Джанет боится Шарлотты Пэйн, — сказала она, наконец.

— Боится Шарлотты Пэйн! В каком отношении?

— Джордж... — Сесилия понизила голос и ласково провела рукою по волосам брата, — позволь мне спросить тебя кое о чем.

— Спрашивай.

— Но будешь ли ты отвечать мне?

— Это зависит от вопроса, — ответил Джордж, смеясь. — Спрашивай, Сели.

— Есть ли что-нибудь между тобою и Шарлоттой Пэйн?

— Есть многое, — ответил Джордж самым небрежным тоном, — столько же, сколько между мною и целым десятком других молодых девиц. Так как Шарлотта теперь ближе, то ей больше достается.

— Чего?

— Разговора, смеха и тому подобного.

Сесилии хотелось, чтобы брат говорил серьезнее.

— Женишься ли ты на ней? — проговорила она.

— Это так же вероятно, как и то, что я женюсь на тебе.

Теперь он говорил серьезно.

Сесилия вздохнула с облегчением.

— Теперь я скажу тебе, Джордж, что особенно раздосадовало Джанет. Ты знаешь, наши слуги ходят к слугам мистрисс Верралл, а те к нашим. Сюда и принесли новости: Шарлотта Пэйн говорила, что, вероятно, она уедет за границу месяцев на шесть куда-то, где проведет зиму. Марджери сказала Джанет и... и...

— И вы придумали между собою, что Шарлотта Пэйн будет моею спутницею в изгнании? Какие вы все смешные!

— Почему же, Джордж?

— Почему! А разве свадебный туалет можно приготовить таким поспешным образом, мисс Сесилия? Я должен ехать через две недели.

— Но это правда, Джордж, что Шарлотта говорила это?

— Я не знаю, что она могла говорить, но слова ее не могут иметь никакого отношения ко мне.

Вошла Марджери.

— Как это вы могли заснуть, прежде чем подкрепили себя пищею? — сказала она.

— Мы часто делаем то, о чем мы не думаем, — ответил он, вставая с дивана.

— Ничего не может быть справедливее, мистер Джордж Годольфин.

Скоро он отправился к мистрисс Верралл. Несмотря на неудовольствие Джанет, ему не пришло в голову нарушить данное слово. Общество двух привлекательных женщин имело более очарования для ветреного Джорджа, чем тихий Эшлидьят. День был прекрасный, не такой жаркий, как последние дни, и Джордж наслаждался погодою. Он начал ходить гораздо лучше; продолжительный сон освежил его и он думал, что может дойти даже до Прайорс-Эша.

«Я попробую завтра», — подумал Джордж.

В гостиной он нашел одну Шарлотту. Она не приметила как он вошел. Она стояла перед зеркалом, держа своего кинг-чарльза, чтобы он лаял на свое подобие в зеркале. Другая ее собака, безобразная такса, и третья, похожая на бульдога, лаяли и визжали у ее ног. Кажется, ничто так не доставляло удовольствия Шарлотте, как дразнить своих собак. На Шарлотте было синее шелковое платье с воланами и голубая шелковая кофта с серебряными пуговицами.

— Ну, схвати его Чарльз, схвати! Укуси его!

Появление мистера Джорджа и лай собак прервали приятное развлечение молодой девицы. Она спустила собак с рук и обернулась к Джорджу Годольфину.

— Так вы пришли наконец! Я уже думала, что вы не придете. Я ждала вас полтора часа тому назад.

— А пока, для препровождения времени, дразнили собак, — сказал Джордж, взяв ее за руку. — Я удивляюсь, как вы не сходите с ума от этого шума, Шарлотта!

— Вы не любите собак — я вам часто это говорила.

— Люблю, но, чтобы они оставались там, где им следует быть.

Шарлотта надулась. Такса бросилась на нее.

— Прочь, Плутон, прочь! Вот этот господин думает, что я не должна подпускать вас к себе.

— Послушайте-ка их, — сказал Джордж, — лай их, наверно, слышен в Прайорс-Эше. Я бы надел на вас намордник, господин Плутон, если бы вы были мой, — вскричал Джордж, когда собака бешено прыгала на него.

Джордж еще с расстроенными нервами, с утомлением приложил руку ко лбу.

— Ах, Джордж! Я забыла, право забыла: вы еще не так сильны как все мы. Молчите вы, противные собачонки!

Шарлотта начала прогонять собак. Они не очень ее слушались. Как только одна убегала, рвалась другая и шум не прекращался. Шарлотта схватила корзинку с пирожными, стоявшую на столе, и высыпала их на террасу.

— Вот деритесь за это!

Она заперла балкон и обернулась к Джорджу. Приподняв платье, она сделала Джорджу низкий реверанс.

— Мистер Джордж Годольфин, как вы думаете, какая честь предстоит мне сегодня?

— Вы должны сказать мне, Шарлотта, если вы желаете, чтобы я знал, — ответил он. — Я никак не могу угадывать, когда я так устал, как теперь.

— Прогулка утомила вас?

— Кажется. Хотя мне было хорошо, когда я пошел.

— Честь занимать вас предстоит мне одной, — весело продолжала Шарлотта, делая другой реверанс. — Надеюсь, что мы не поссоримся, как эти собаки.

— Чести занимать меня! — повторил он, не понимая ее слов.

— За обедом. Мистрисс Верралл уехала в Лондон.

— Неужели! — воскликнул он.

Он не верил ей.

Шарлотта кивнула головой.

— Она уехала, в полдень.

— Отчего этот отъезд случился так неожиданно! — с удивлением воскликнул Джордж. — Вчера она не имела намерения ехать.

— Так вздумалось. Кэт всегда поступает по внезапному побуждению. Она ожидала Верралла три дня, но он не приезжал и не писал; сегодня она вдруг объявила, что поедет в Лондон и узнáет, что удерживает ее мужа.

— Они могут разъехаться.

— Разумеется, и Кэт съездит напрасно. Ей это ничего, она любит ездить. «Что же мне делать с мистером Джорджем Годольфином?» — спросила я ее. «Полагаю, ты можешь занять его», — отвечала она. «Думаю, что могу, — сказала я. — Но прилично ли это будет?» «Почему же не прилично занять бедного больного». Вот видите, сэр, вам надо прилично вести себя, так как ваша хозяйка — молодая девица.

Она с улыбкой взглянула на Джорджа и, сев у стола, вынула из ящичка из слоновой кости колоду прекрасно разрисованных карт и начала раскладывать пасьянс. Джордж смотрел на нее с дивана, на котором он сидел. В его голове мелькала мысль. Вызвало ли ее воспоминание о словах Сесилии — неизвестно. Намерение жениться на Шарлотте Пэйн было далеко от Джорджа Годольфина; он собирался избегнуть всяких положений, которые могли скомпрометировать его опрометчивым словом. Или, может быть, как ни был Джордж свободен и беззаботен, а он рассудил, что Шарлотте Пэйн не годилось одной занимать его. При всех своих недостатках, Джордж Годольфин был джентльменом, а Шарлотта как будто не создана была быть женою джентльмена.

— Я рад этому, Шарлотта, — заметил он. — Теперь мне придется извиняться перед одной, а не перед двумя. Я пришел просить у мистрисс Верралл позволения нарушить мое обещание.

Шарлотта держала в руке валета, соображая куда его положить, она от удивления выронила его из рук.

— Я должен обедать дома, Шарлотта. Старый друг моего отца и моей матери, мистрисс Брискау, приедет к обеду. Я не могу обедать в гостях.

Румянец выступил на щеках Шарлотты.

— Это нехорошо! — сказала она с гневом. — Но я прежде знала, что можно полагаться на ваше обещание.

— Нехорошо? Но, Шарлотта, я не знал до сегодняшнего утра, что мистрисс Брискау приедет к нам.

— Нехорошо! — повторила Шарлотта. — Если бы вы не были жестоки, вы не оставили бы меня одну проводить одинокий вечер и раскладывать этот противный пасьянс.

— Но я не желаю оставлять вас одну. Я хочу пригласить вас обедать в Эшлидьят. Наденьте шляпку, и мы пойдем туда сейчас.

— Когда вы пришли, вы не имели намерения пригласить меня.

— Не имел. Я не знал, что мистрисс Верралл в отсутствии. Но теперь я вас приглашаю, так как вы одна, и провожу вас.

— Что скажет мисс Годольфин?

— Мисс Годольфин будет очень рада видеть вас.

В этих словах было больше вежливости, чем правды.

— Вы приготовитесь Шарлотта? Мне пора идти.

Шарлотта оттолкнула от себя карты, потом встала перед Джорджем Годольфином.

— Мне не нужно переодеваться? — спросила она.

— Вы прекрасно одеты, — любезно ответил Джордж.

Шарлотта подошла к зеркалу.

— Что-нибудь в волосы, — сказала она, позвонив в колокольчик.

Пришла горничная и по ее приказанию пришпилила к ее волосам цветы, голубые с серебром. Шарлотта Пэйн причесывала волосы причудливо. Она никогда не носила одной прически два дня кряду. В этот день ее волосы были зачесаны назад. Она набросила на плечи шаль и обернулась к Джорджу:

— Я готова.

— А шляпка? — ответил Джордж, который смотрел с улыбкою на таинственную укладку волос.

— Я не надену шляпки, — сказала Шарлотта, — мне принесут в Эшлидьят, когда я буду возвращаться вечером. Никто нас не встретит, эта дорога не публичная; а если и встретят, — прибавила она, смеясь, — то обрадуются случаю потолковать обо мне. Это будет пища для прайорсэшских язычков.

Глава 23. Приглашение в пасторат

Глава XXIII

ПРИГЛАШЕНИЕ В ПАСТОРАТ

— Это кто идет? — спросила Шарлотта, когда они почти дошли до Эшлидьята и отдыхали в последний раз.

Джордж последовал по направлению ее глаз. К Эшлидьяту шла дама, серое шелковое платье которой блестело на солнце, а на плеча были накинута кашемировая шаль. Это была мистрисс Гастингз.

— Разве вы не видите, кто это? — спросил Джордж.

— Теперь вижу. Она тоже будет у вас обедать?

— Этого я не знаю.

Мистрисс Гастингз подошла к ним, села на скамейку возле Джорджа и дружески спросила о его здоровье, ласково выражая удовольствие видеть его опять здоровым. Если ректор имел предубеждение против Джорджа Годольфина, то жена не разделала этого. Она очень любила Джорджа.

— Я отлично поправляюсь, — ответил Джордж веселым топом. — Теперь я хожу с одной палкой, а до вчерашнего дня я должен был ходить с двумя. Вы идете в Эшлидьят, мистрисе Гастингз?

— Мне нужно сказать несколько слов Бесси. Мы узнали кое-что не совсем приятное об одной школе. В этом замешана помощница начальницы. Мистер Гастингз сказал, что Бесси надо об этом сейчас сказать. Она интересуется школами не меньше нас. Вот я и пошла.

Мистрисс Гастингз, говоря таким образом, раза два взглянула на голову Шарлотты. Молодая девица объяснила, что мистер Джордж Годольфин неожиданно пригласил ее пойти с ним обедать в Эшлидьят.

Потом Джордж объяснил, что он дал слово обедать в Прихоти, но узнал, что мистрисс Верралл уехала в Лондон.

— Все мои друзья так добры ко мне, мистрисс Гастингз, — заметил он. — Они настаивают, будто перемена на несколько часов может быть полезна мне и беспокоят себя обществом прихотливого больного.

— Наверное для выздоравливающего ничего не может быть полезнее развлечений, — сказала Шарлотта.

— Вы позволите нам способствовать немножко этому? — спросила мистрисс Гастингз Джорджа. — Несколько часов в нашем спокойном доме будут приятны для вас, а для нас это будет большое удовольствие.

— Мне это будет очень приятно! — вскричал Джордж. — Я скоро уже буду в состоянии дойти до Прайорс-Эша.

— Так приходите же к нам первый тут же, как почувствуете себя в силах дойти так далеко: вы всегда найдете нас дома. Мы будем обедать, в каком часу вы захотите.

— Непременно приду, — сказал Джордж.

Они встали; мистрисс Гастингз предложила свою руку Джорджу, он взял ее с благодарностью.

«Моей он не хотел взять», — подумала Шарлотта и бросила на него сердитый взгляд.

Через некоторое время Шарлотта Пэйн совсем уже забыла о Марии Гастингз. Если в Брумхеде она думала, что Джордж привязан к Марии, это впечатление давно прошло. Весною, до своей болезни, Джордж чаще был с Шарлоттой, чем с Марией. Это была вина не Джорджа. В пасторат его не приглашали, а в Прихоти за ним ухаживали.

Прошла неделя после отъезда Верралла в Лондон, когда Джордж первый раз после болезни появился в Прихоти, и после того не проходило дня, чтобы Шарлотта и Джордж не встречались. Надежда выиграть добычу овладели Шарлоттою.

Джордж тотчас прошел в комнату своей сестры Джанет. Она готовилась к обеду, привезя со станции свою престарелую гостью, мистрисс Брискау. Он постучался в дверь своей палкой и ему велели войти.

Джанет стояла перед зеркалом в черном шелковом платье, все еще обшитом крепом. Она надевала белый чепчик с черными лентами. Джанет Годольфин начала носить чепчики двадцати лет от роду. Волосы у нее были жидкие, как у Томаса, и она не заботилась казаться моложе своих лет.

— Войди, Джордж, — сказала она обернувшись к нему с удивлением.

— Смотри, Джанет, какой я добрый! — вскричал он, с утомлением бросаясь на кресло: я вернулся обедать у тебя.

— Я видела тебя из окна. Ты слишком много ходил.

— Только в Прихоть и назад. Но я шел медленно, поглядывая на цветы, а от этого устаешь больше, чем идти скоро.

— Ляг на диван с ногами. Я вижу, что мистрисс Гастингз здесь. А — другая, Шарлотта Пэйн?

— Да, — ответил Джордж.

— Она пришла из Прихоти так, без ничего на голове, в одних цветах? Я не вижу шляпки даже у нее в руках.

— Ей пришлют, Джанет; она пришла обедать к нам.

Мисс Годольфин обернулась с удивлением и с упреком устремила глаза на Джорджа.

— Обедать к нам? Сегодня? Это ты пригласил ее?

— Джанет, я никак не мог иначе. Когда я пришел в Прихоть, я нашел Шарлотту одну. Мистрисс Верралл уехала в Лондон. Нарушая данное слово, я предложил Шарлотте обедать здесь.

— Мистрисс Верралл сама нарушила слово, если уехала, — возразила Джанет.

— Нет. Шарлотта ожидала, что я останусь.

— Я полагаю так.

Строгое выражение появилось на губах мисс Годольфин.

— Шарлотте Пэйн совсем некстати обедать здесь сегодня, — продолжала она. — Перемена, случившаяся здесь, делает встречу нашу с мистрисс Брискау очень печальной, постороннему не следует быть за столом, а менее всего Шарлотте Пэйн. Ее разговор бывает иногда не женский.

— Как ты можешь это говорить, Джанет! — невольно воскликнул Джордж.

— Если она пустится рассуждать о своих любимых предметах, о лошадях и собаках, это будет неприятно для мистрисс Брискау. В ее молодости — и в моей также, Джордж, — эти предметы казались более приличными для рассуждения мужчин, чем женщин.

— Я скажу Шарлотте, что мистрисс Брискау принадлежит к допотопной школе и попрошу ее несколько изменить свое обращение, — вскричал Джордж с насмешливым выражением, которое никогда не нравилось Джанет.

— Джордж, если бы мать твоя была жива, тот день, в который она узнала бы, что ты выбрал Шарлотту Пэйн, был бы для нее печальным днем.

— Для моего отца, по крайней мере, он таким не был бы, — не мог удержаться Джордж, чтобы не сказать.

— Разве ты не видел как Шарлотта разыгрывала свою игру перед твоим отцом? — сказала Джанет. — Она не говорила ни слова, которое могло бы оскорбить предубеждения утонченного джентльмена. Я это видела, если не видел ты.

— Ты как-то успеваешь видеть больше всех нас, Джанет, или ты так воображаешь.

— Это не воображение. Мне было бы неприятно говорить против твоего выбора; но я заступаю место твоей матери и должна предостеречь тебя, что ты раскаешься, если позволишь Шарлотте Пэйн сделаться для тебя ближе, чем она теперь.

Джордж встал.

— Если ты позволишь Шарлотте остаться у нас сегодня, Джанет, я скажу тебе секрет.

— Как же мне не позволить, когда ты привел ее сюда?

— Но будь с нею любезна, Джанет.

— Я не приму гостью к обеду с нахмуренными бровями.

— Когда так, успокойся, Джанет: я никогда не имел намерения жениться на Шарлотте Пэйн.

Сердце Джанет Годольфин забилось.

— Очень рада это слышать, — сказала она. — Так она не едет с тобою за границу, Джордж?

— Едва ли, — ответил он и, смеясь, вышел из комнаты.

Обед прошел приятно. Мистрисс Брискау была очаровательная старушка, хотя принадлежала к допотопной школе. Шарлотта вела себя прекрасно и почти очаровала мистрисс Брискау. Прибыла шляпка Шарлотты, и Томас Годольфин собрался провожать ее в Прихоть.

— Я не хочу беспокоить вас, мистер Годольфин. Я никуда не убегу.

— А все-таки лучше, если я позабочусь, чтобы вы не убежали, — ответил Томас, улыбаясь.

Еще не стемнело. На часах еще не пробило десяти и ночь была звездная. Томас Годольфин подал руку Шарлотте, а горничная пошла позади.

— Пойдемте мимо ясеней! — воскликнула Шарлотта.

— Это будет дальше.

— Немногим. Мне иногда так хочется ночью посмотреть на Мрачную Долину, но одна я боюсь туда идти с тех пор, как видела кое-что.

— Что вы видели.

— Тень, о которой здесь толкуют. Я точно видела — вам нечего улыбаться, мистер Годольфин. Вот поворот, пойдемте!

Шарлотта повернула и потащила Томаса за собой. Перед Мрачною Долиною Шарлотта остановилась.

— Я отыскиваю тень, — сказала она.

— Я не вижу никакой тени, — заметил Томас Годольфин.

В самом деле не виднелось никакой тени. Арка и кустарник были ясно видны при звездах, но больше ничего. Томас повел Шарлотту с недоверчивой улыбкой на губах.

— Я полагаю, что мне нельзя просить вас войти, так как никого нет дома, — сказала Шарлотта, дойдя до Прихоти.

— Благодарю; сегодня я не могу остаться.

Он пожал руку Шарлотте и ушел. Шарлотта простояла несколько минут, потом вошла в переднюю. Первое, что бросилось ей в глаза была шляпа, а там дорожное пальто.

«Верно, Верралл вернулся», — подумала она.

Поспешив в столовую, она увидена сидящего за столом за стаканом грога не Верралла, а Родольфа Пэйна.

— Боже милостивый! — воскликнула Шарлотта с бóль­шим удивлением, чем удовольствием. — Это вы приехали?

— И нашел пустой дом, — ответил Пэйн. — Где мистрисс Верралл? Мне сказали, что она уехала в Лондон.

— Уехала, — ответила Шарлотта. — Верралл не писал и не возвращался, она растревожилась и уехала сегодня к нему.

— Верралл ее не поблагодарит, — заметил Пэйн, — он по уши завален делами.

— Хорошими или дурными? — спросила Шарлотта.

— И теми, и другими. Мы попали в кашу и Верралл еще не выбрался из нее.

— Через что? Через кого? — спросила Шарлотта.

Родольф Пэйн пожал плечами.

— Зачем вам беспокоиться об этом, Шарлотта?

— Кто-то приезжал сюда из Лондона неделю тому назад, какой-то Эпплби. Верралла ужасно расстроил его приезд. Родольф Пэйн кивнул головой.

— В конторе эти идиоты дали Эпплби здешний адрес. Я видел Верралла раза два в жизни в страшном гневе, но никогда не видел его до такой степени рассердившимся. Этого долго не забудут. Он обвиняет меня, говорит, что я нечаянно оставил в конторе письмо с его адресом; но я знаю, что я не делал ничего подобного.

— Что это, Родольф? Что-нибудь очень дурное?

— Довольно дурное. Но это поправить можно. Я жалею, зачем мы сошлись с этим Эпплби.

— Расскажите мне все, Родольф.

Родольф отказался.

— Вы пользы сделать не можете, — сказал он, — а дела не годятся для дамских ушей.

— Мне нет никакой нужды до дел, — сказала Шарлотта, — но этот Эпплби интересует меня. Что же касается до того, что дела не годятся для моих ушей, я вам скажу, что я лучше справилась бы с делами, чем многие из вас, мужчин.

— Я сам это думаю Шарлотта. Я вам часто говорил: «вы одна из тысячи женщин».

— Вы перекусили после вашего приезда?

— Мне принесли ужин.

— Пойду узнаю, готова ли для вас комната.

— Я уже говорил, что я буду здесь ночевать. Садитесь и будем говорить.

— Вы надолго останетесь?

— Я сам не знаю, пока не получу известия от Верралла завтра. Может быть, я поеду завтра вечером или останусь здесь несколько недель.

Шарлотта слушала его довольно равнодушно. Что-то в ее обращении показало бы проницательному наблюдателю, что она охотно обошлась бы без общества Родольфа Пэйна. Он, однако, этого не видел. Он вынул сигарочницу из кармана, выбрал сигару и шутя подал Шарлотте.

Вместо ответа она швырнула сигару через всю комнату.

— Какой у вас неровный характер! — сказал он, вставая, чтобы поднять сигару. — Иногда вы весело принимаете шутку и сами смеетесь над ней.

Он курил некоторое время молча, потом обернулся к Шарлотте:

— Как вы думаете, не пора ли нам с вами бросить якорь жизни?

— Нет, я не думаю, — ответила она резко.

— Но я так думаю, — продолжал он, — и намерен это сделать.

— Вы намерены?

Что-то в тоне Шарлотты заставило Родольфа взглянуть на нее с удивлением.

— Неужели вы хотите нарушить ваше слово, Шарлотта?

— Я не помню, чтобы я давала слово, — ответила она.

Родольф Пэйн разгорячился.

— Вы очень хорошо знаете, что вы слово дали, Шарлотта. Целый год, каждый месяц вы все обещали мне, что выйдете за меня в следующем месяце, и все откладывали нашу свадьбу под самыми ничтожными предлогами.

Он встал и отбросил свои светлые волосы со своего незначительного лица, лица на котором не обнаруживалось силы ни физической, ни нравственной, ни умственной, но лица добродушного. Шарлотта сохраняла нерушимое спокойствие.

— Родольф, я думаю, что это не годится, — сказала она с видом рассудительного чистосердечия. — Я обдумывала и вот почему все откладывала. Лучше вступить в новый союз, который защитит нас в случае...

— В случае чего? — повторил Родольф Пэйн, устремив на Шарлотту глаза.

— В случае, если мы разоримся. И вам, и мне лучше вступить в другой союз.

— Вы говорите вздор, — сказал он сердито. — Разоримся! Неужели вы не полагаетесь на Верралла?

— Вы это говорите даже теперь.

— Вы ошибаетесь, Шарлотта, — пылко перебил он. — Вы совсем меня не поняли. Дела идут нехорошо временно, это всегда случается со всякими делами; но они поправятся опять. Вы знаете, что приобрел Верралл в прошлом году?

— Довольно много.

— Моя малая доля простиралась до двух тысяч, а это капля воды в океане в сравнении с его долей. Что вбило вам в голову такие сумасбродные фантазии?

— Благоразумие, — ответила Шарлотта.

— Я этому не верю, — прямо возразил Родольф. — Вы хотите ослепить меня. Вы гоняетесь за лучшею добычею, отводите мне глаза и выигрываете время. Это кто-нибудь из этих Годольфинов.

— Годольфинов! — насмешливо повторила Шарлотта. — Умны вы! Один никогда не женится, другой мертв.

— Мертв! — повторил Родольф Пэйн.

— Все равно, что мертв. Он похож на призрак и его посылают в теплый климат. Как вы смешны, Родольф!

— Шарлотта, я буду заботиться о средствах. Я буду заботиться о вас и ваших интересах. Только назначьте время, когда вы будете моей.

— Я еще не хочу выходить замуж. Я подумаю об этом, когда окончится охотничий сезон.

Родольф Пэйн широко раскрыл глаза.

— Какое отношение к этому имеет охотничий сезон? — спросил он.

— Если вы будете моим мужем, вы, пожалуй, запретите мне ездить на охоту; вам и теперь это не нравится. Итак, пока я останусь сама госпожой своих поступков.

— Другой плохой предлог, — сказал Родольф Пэйн, нахмурив брови. — Вы всегда останетесь госпожой своих поступков — замужем вы будете или нет.

Шарлотта засмеялась. Этот смех показался довольно значительным Родольфу Пэйну. Он возобновил бы спор, но Шарлотта решительно отказалась, пожала ему руку и пожелала спокойной ночи.

Глава 24. Открытие для ректора

Глава XXIV

ОТКРЫТИЕ ДЛЯ РЕКТОРА

Джордж Годольфин скоро воспользовался приглашением побывать в пасторате. На другой день, как оно было сделано, он отправился туда, опираясь на свою палку, останавливался раз в лавке по дороге, и прибыл в пасторат в двенадцать часов.

Дома не было ни одной души, кроме Марии. Мистрисс Гастингз, не ожидавшая Джорджа так скоро — потому что она думала, что его силы не позволят ему идти так далеко, вышла с Грейс. Гастингз был в церкви и Мария оставалась одна.

Она сидела в самой приятной комнате в доме, выходившей на луг и цветник. Мария казалась такая хорошенькая, такая утонченная, такая спокойная в своем простом белом кисейном платье с фиолетовыми мушками. Она рисовала, нисколько не подозревая, каким образом будет прервано ее занятие.

Дверь на крыльцо была отворена — как это часто случалось летом — и Джордж Годольфин вошел, не постучавшись. В передней был ковер и Мария не слышала, как Джордж проходил через нее. В дверь комнаты послышался легкий стук.

— Войдите, — сказала Мария, думая, что это кто-нибудь из слуг.

Джордж вошел и встал в дверях, улыбаясь. Как он был худ! Лицо его было необыкновенно бледно, темно-голубые глаза неестественно велики, волнистые волосы мокры от продолжительного моциона. Сердце Марии замерло. Она встала с своего места, не будучи в состоянии заговорить; румянец то выступал, то исчезал на ее прозрачной коже, и когда она спокойно подошла на встречу к Джорджу, сердце ее вдруг сильно забилось. Сила ее волнения придала ее обращению необыкновенное спокойствие.

— Вы рады видеть меня, Мария?

Они первый раз встречались после его болезни, первый раз через четыре месяца. Все это время они были в разлуке; все это время Мария боялась, что Джордж не останется жив.

Когда он взял руку Марии, волнение ее вылилось наружу; она залилась слезами.

Джордж был взволнован едва ли менее ее. Он нежно прижал ее к своему сердцу, поцелуями стирал слезы с ее лица и у него самого ресницы были мокры от слез. В этом не было ничего особенно дурного, каждый жил надеждою, что через некоторое время они соединятся более близкими узами.

Вдруг они увидели в окно страшное лицо ректора, смотревшее на них, а возле него стояла Шарлотта Пэйн.

Зачем она последовала за Джорджем Годольфином в пасторат? Неужели она решилась не давать Джорджу ни малейшей возможности ускользнуть от нее? Она помнила приглашение мистрисс Гастингз и наблюдала за Джорджем с утра из окна Прихоти, смотрела на дорогу, которая шла из Эшлидьята в Прайорс-Эш. Она видела, как Джордж отправился туда, через некоторое время оделась и вышла, повелительно отказавшись от предложения Родольфа Пэйна проводить ее.

Она была намерена сделать визит в пасторат и надеялась, что посредством маленькой хитрости с мистрисс Гастингз — которая была слишком благородна, чтобы подозревать кого-нибудь — могла получить приглашение остаться там на целый день. С этими весьма похвальными намерениями Шарлотта дошла до церкви и увидела Гастингза, выходящего оттуда. Она перешла через кладбище и приблизилась к нему.

— Мистрисс Гастингз дома? Я пришла к ней.

Шарлотта была не большой фавориткой ректора, но он был джентльмен и ответил ей вежливо, что, кажется, мистрисс. Гастингз и Грейс вышли, но Мария дома.

— Я ужасно скучаю! — воскликнула Шарлотта, входя с Гастингзом в калитку его сада. — Мистрисс Верралл уехала в Лондон, и я намерена была обойти весь город, не найдется ли какой добрый самаритянин, который сжалился бы надо мной и позволил остаться с ним час или два.

Гастингз ничего не отвечал. Он не повернул к боковой двери дома, в которую обычно входил, а пошел к парадной; это заставило их пройти мимо окон гостиной, и так они увидели... Гастингз с удивлением остановился, и Шарлотта также остановилась.

Джордж первый увидел их и гневные слова сорвались с его губ. Мария поспешно подняла голову и готова была тут же умереть. Что Шарлотта Пэйн увидела ее — было уже довольно дурно; по ее строгий отец! Она побледнела как смерть. Джордж Годольфин увидел ее бледность.

— Моя возлюбленная! Будь спокойна, предоставь все мне.

Без всякого сомнения, он был вынужден к объяснению довольно преждевременно. Но через минуту он думал, что лучше ничего не могло с ним случиться, потому что мысль взять Марию с собою в изгнание уже мелькала в его голове последнее время. Правда, он предпочел бы говорить не при Шарлотте Пэйн, но необходимость, как вам известно, законов не имеет.

Ректор вошел; Шарлотта за ним.

— Мистер Джордж Годольфин... — начал ректор сурово.

Но Джордж перебил его:

— Извините, сэр, позвольте мне объясниться с вами, прежде чем вы будете осуждать меня. Я пришел просить вашу дочь быть моей женой. Угодно вам отдать ее мне?

На лице мистера Гастингза выразилось необыкновенное удивление. Может быть, он спрашивать себя: не насмехается ли над ним Джордж. Он бросил строгий взгляд на Марию. Джордж взял ее под руку и она стояла дрожа, опустив голову и потупив глаза. А Шарлотта Пэйн? Вам надо было бы видеть ее.

Нет, это была не шутка: Джордж говорил серьезно и Гастингз это видел. Его глаза с умоляющим видом были устремлены на Гастингза, а волнение нагнало румянец на его исхудалые щеки.

— Не осуждайте Марию, сэр, — продолжал Джордж, — она невинна. Если вы запретите ей выходить за меня, я знаю, что она повинуется вам, хотя это повиновение убьет ее. Мистер Гастингз, мы давно уже любим друг друга; я бы раньше поговорил с вами, если бы не моя болезнь. Не хотите ли отдать мне ее сейчас и позволить ей разделить со мною мое изгнание?

Мистер Гастингз ничего не мог сказать против Джорджа Годольфина. Он слыл немножко ветреным, но в этом отношении он был не хуже многих других, а брак предполагается лекарством от юношеских сумасбродств. Мистер Гастингз уже подозревал, что Джордж нравится Марии более нежели следовало, вот почему он и не любил Джорджа, думая, что он женится на Шарлотте Пэйн. Даже теперь он не понимал, как это случилось, и преобладающее чувство в душе его было — удивление и недоумение.

— Я люблю ее как мою жизнь, сэр. Я постараюсь сделать ее счастливою.

— Я не могу этого понять, — сказал Гастингз уже не сердитым тоном. — Я все думал... извините, мисс Пэйн, — обратился он к ней, — что вы помолвлены с мистером Джорджем Годольфином.

Дорого дала бы Шарлотта Пэйн за то, чтобы выказать спокойствие в эту минуту. Все ее надежды вдруг разрушились. Она испытала жестокую досаду слышать, как тот, кого она любила, пренебрег ею ради ненавистной соперницы. Если любовь ее к Джорджу Годольфину была не глубока и утонченна, все-таки Шарлотта любила его больше кого бы то ни было. Она лишилась положения, которое приобрела бы, сделавшись женою Джорджа Годольфина, а может быть, Шарлотта дорожила этим положением больше, чем самим Джорджем. Верраллы со своим богатством могли ли сравниться с Годольфинами? Бывают минуты, доводящие женщину до безумия. Такая минута наступила для Шарлотты теперь.

— Я помолвлена с мистером Джорджем Годольфином? — пронзительно вскричала она. — Я помолвлена с женатым человеком? Благодарю вас, мистер Гастингз.

— С женатым? — повторил изумленный ректор, между тем как Джордж с удивлением посмотрел на Шарлотту.

— Да, с женатым, — продолжала она, и грудь ее тяжело вздымалась, — они могут обманывать вас, мистер Гастингз, но я видела кое что. Когда ваша дочь — вот эта невинная мисс Мария — приехала из Шотландии, она была уже замужем за Джорджем Годольфином. Какой-то обманщик-пастор, вроде того, что из Гретна Грин, обвенчал их — я сама это видела. Я помолвлена с Джорджем Годольфином!..

Шарлотта Пэйн знала, что говорила неправду для удовлетворения своего бешенства в эту минуту гнева. Для человека с такими правилами, как ректор, тайный брак был непростительным грехом. Лицо его побледнело, а глаза засверкали. Он схватил Марию за плечо.

— Говори, правда ли это? — закричал он.

— Нет, папá, — ответила Мария, заливаясь слезами, — это неправда. Шарлотта, говорить такую неправду грешно! Папá, уверяю вас...

— Полноте Мария, — перебил Джордж, — позвольте мне объясниться. Мистер Гастингз, вам не следовало бы спрашивать об этом вашу дочь. Разве она способна вступить в тайный брак? Вы лучше ее знаете, сэр. Между мною и Марией ничего не было более того, что было сегодня. Если бы я был так легкомыслен, что просил бы ее обвенчаться со мною тайно, Мария отказала бы мне. Мисс Пэйн, вы откажетесь от ваших слов?

Вместо ответа мисс Пэйн подробно рассказала о Сэнди Брэе и повторила свое уверение. Она объявила, что она видела, как Мария и Джордж стояли перед ним рука об руку, когда она вдруг вошла с поручением от леди Годольфин, и закончила, говоря, что она с тех пор была уверена, что они обвенчаны, только не ее было дело провозглашать об этом.

Лицо ректора опять сделалось серьезно, а Джордж Годольфин значительно поглядел на Шарлотту.

— Нет, вы этого не думали, Шарлотта.

Потом он рассказал Гастингзу, чтó он знал о Сэнди Брэе и повторил свое опровержение.

— Если вы подумаете немного, сэр, вы вполне убедитесь, что я говорю правду. Я умоляю вас отдать Марию мне, я жажду этого, как величайшего счастья, какого только могу пожелать в жизни. Я не знаю исполните ли вы мою просьбу, но если бы она была уже моею женою, для чего бы я желал повторения брачного обряда? Мне стоило бы только признаться в этом и просить с моею женою вашего прощения. Я очень жалею, что этого не было!

— Вы очень смелы, мистер Джордж Годольфин!

— Смел? — с волнением повторил Джордж. — Я защищаю не себя, а Марию. Отдайте мне ее, мистер Гастингз, отдайте ее мне! — прибавил он, переменив свой тон на умоляющий. — Я буду защищать ее всю жизнь.

Гастингз поглядел на него, поглядел на заливавшееся слезами, но не виновное лицо своей дочери, потом взглянул на взбешенную Шарлотту Пэйн.

— Пожалуйте сюда, — сказал он Джорджу Годольфину, — я хочу поговорить с вами наедине.

Он повел его в другую комнату и запер дверь.

— Я должен знать правду, — сказал он, — о двух или трех вещах.

— Мистер Гастингз, — ответил Джордж, выпрямившись, — я говорил вам только правду обо всем.

— Вы никогда не были помолвлены с Шарлоттой Пэйн? — продолжал Гастингз, не обращая внимания на его возражения.

— Никогда, и никогда этого не добивался, и не желал.

— Что же хотел сказать ваш добрый отец, сэр Джордж, в ночь своей смерти? Он спрашивал, обвенчаны ли вы с Шарлоттой, а вы отвечали: «для этого еще будет время».

— Я сказал это только в ответ на его слова: тогда было не время вступать в объяснения. Он сам не сознавал того, чтó говорил.

— Вы говорили ему, что Шарлотта Пэйн вам особенно нравилась?

— Никогда не говорил. Отец мой думал, что Шарлотта Пэйн имеет большое состояние и несколько раз советовал мне подумать о ней. Он говорил, что она девушка красивая и богатая; он слышал, что она будет иметь тридцать тысяч фунтов. Я обычно смеялся над ним. Я слишком любил Марию для того, чтобы думать о Шарлотте Пэйн. Вот вам вся правда по чистой совести, мистер Гастингз.

— Он не дал бы согласия на ваш брак с Марией?

— Против Марии он ничего не сказал бы. Но, может быть, он возразил бы против того, что Мария небогата. Но это касается одного меня. Мне не нужно богатство жены и я не ищу его. Вы отдадите ее мне, мистер Гастингз? Вы не будете соблюдать бесполезной церемонии и отпустите ее за границу со мной? Она сделает мне более пользы, чем все остальное.

— Я не дам вам никакого обещания, мистер Джордж Годольфин. А ехать ей с вами за границу было бы нелепостью. Моя дочь не войдет в семейство, где она не получит дружелюбного приема. Я прежде должен узнать чувства ваших родных.

Лицо Джорджа просияло.

— Мистер Гастингз, если они дружелюбно примут Марию, отдадите ли вы мне ее?

— Может быть.

— Стало быть, это дело решено. Джанет освободится от кошмара, а Мария первая фаворитка Томаса в целом свете теперь, когда Этель умерла.

— От какого кошмара это освободит мисс Годольфин? — спросил ректор.

Улыбка пробежала по губам Джорджа.

— Она, так же, как и вы, боялась, чтобы я не женился на Шарлотте Пэйн. Только вчера я уверил Джанет, что она ошибается; но, кажется, она не совсем верит мне. Она не любит мисс Пэйн.

— Не находите ли вы, что вы неблагоразумно подавали причины для подобных толков?

— Я не подавал причины, мистер Гастингз, — горячо отвечал Джордж. — Я убежден, что мисс Пэйн знала о моей привязанности к Марии. Шарлотта Пэйн любит несколько часов провести в пустых разговорах.

«И я также», — мог бы прибавить мистер Джордж.

Они вместе вышли из комнаты. В передней к мистеру Гастингзу подошел слуга и сказал, что кто-то желает говорить с ним. Ректор подошел к дверям, а Джордж вошел в гостиную один.

Мария стояла бледная, растревоженная, взволнованная, прислонившись к окну, полузакрытая кисейными занавесками. Она не смела поднять глаза, когда вошел Джордж, не его взгляда боялась она встретить, а Гастингза. Прогневать отца Мария боялась больше всего. Джордж окинул глазами комнату.

— Где Шарлотта Пэйн? — спросил он.

— Она ушла, — ответила Мария. — О Джордж, — продолжала она, всплеснув руками и подняв на него глаза полные слез, — жестоко было с ее стороны сказать это!

— Это более чем жестоко, Мария; но нужды нет, сегодня мы можем быть великодушны.

— Папá вполне убедится, что... что я не заслуживаю порицания.

— Он был убежден в том прежде, чем вышел из этой комнаты. Ты будешь моя, Мария, — шепнул он нежно, — и очень скоро. Я должен взять тебя за границу с собой.

Она стояла перед ним, не смея поднять глаз, избегая его пылкого взгляда, и пурпуровый румянец разлился по ее нежным щекам.

— Мистер Гастингз не хочет спешить, называет это нелепостью, — продолжал Джордж веселым тоном, — но если вы согласитесь обойтись без церемонии, он, наверно, может. Что было бы нелепее, Мария, если бы вы вышли замуж, не занимаясь приданым целых три месяца или если бы я уехал один на бесконечный период, может быть, затем, чтобы умереть?

— Нет, не умереть, Джордж! — невольно отвечала Мария тоном мучительной мольбы, как будто он держал в своих руках жизнь и смерть. — Но, насчет скорости — я не знаю; я слышала, что вы скоро уезжаете.

— Я должен ехать через две недели.

— Через две недели, — повторила она, — это невозможно. Что скажут в Прайорс-Эше?

— Мария, — серьезно отвечал Джордж, — девять месяцев тому назад, когда Сара-Анна заболела горячкою, брат мой боялся за безопасность Этели, хотел жениться на ней поскорее для того, чтобы избавить ее от опасности. Ответ Этели был: «что скажет Прайорс-Эш?», как вы отвечали мне. Томас преклонился перед этим и позволил мнению света одержать верх, и лишился Этели. Как вы думаете, ценит он теперь мнение Прайорс-Эша? Этого достаточно для того, чтобы заставить меня решиться. Если я уеду отсюда, я возьму вас с собой; если я не могу взять вас с собой, я не поеду. А теперь, дорогая моя, я с вами прощусь пока.

Она была удивлена. Она думала, что Джордж пришел на несколько часов.

— Да, — ответил он. — Но дела переменились с тех пор, как я пришел. Пока мистер Гастингз не решится окончательно, ему будет неприятно видеть меня своим гостем.

Он наклонился поцеловать ее — не украдкою, как он привык, а серьезно, повернув к себе ее застенчивое личико, как будто этот поцелуй был его законным правом.

— Через некоторое время, — шепнул он лукаво, — вы будете платить мне поцелуем за поцелуй.

Гастингз все еще стоял на крыльце и разговаривал с беспокойной мистрисс Бонд. Джордж протянул ему руку, проходя мимо него.

— Вы еще не отдохнули, — сказал ему ректор.

— Я дойду до банка и там отдохну, — ответил Джордж. — Я полагаю, сэр, вы намерены увидеться с моим братом?

— Также и с мисс Годольфин, — коротко ответил ректор.

Глаза его последовали за Джорджем.

«Жениться теперь! — подумал Гастингз, нахмурив брови. — Ему приличнее слечь в постель».

— Ну, мистрисс Бонд, — сказал он, — дайте мне послушать заключение этого прекрасного рассказа.

Джордж отправился в банк. Там все удивились. Кросса не было, но все клерки с жаром поздравляли Джорджа с выздоровлением; они думали, что он еще не в состоянии ходить.

— Ты, кажется, очень устал, — сказал Томас, когда они остались одни.

— Устал до смерти, — ответил Джордж. — Пожалуйста, пошли нанять карету, я на ней поеду домой. Томас, — продолжал он, вдруг приступив к делу, — тебя будут спрашивать обо мне.

— Насчет чего? — спокойно спросил Томас.

— Ну, пожалуй, потребуют аттестата о характере, — ответил Джордж, улыбаясь, — я... думаю жениться. Ты одобряешь?

— Я не имею права не одобрить, — ответил Томас ласковым и серьезным тоном, — Ты сам себе господин и свободен поступать, как сочтешь лучше. Я только надеюсь, Джордж, что ты в своем выборе подумал о своем будущем счастьи.

— Тебе никогда не приходило в голову, кого я выберу?

— Я иногда думал, что ты намерен выбрать Марию Гастингз.

— Угадал, — сказал Джордж. — Я говорил с мистером Гастингзом и это, кажется, удивило его. Он не хочет дать мне ответ, пока не удостоверится, приятен ли этот брак тебе и Джанет. Он, наверно, придет к тебе, Томас.

Глаза Томаса Годольфина сверкнули от удовольствия.

— Он получит мое сердечное одобрение, — сказал Томас с жаром. — Джордж, — прибавил он грустным тоном, — было время, когда я думал, что на свете есть два существа выше всех других: Этель и Мария.

— Я говорил это мистеру Гастингзу. Мне кажется, он боится, что недостаток состояния Марии будет неприятен для моих родных.

— Для меня это не будет. Этель, которую я выбрал, имела еще менее. Если ты можешь обойтись без приданого, Джордж, мы не имеем права говорить что-нибудь против этого. Я рад, что ты выбрал Марию Гастингз.

Но надо было еще сказать Джанет. Джордж поехал в Эшлидьят в карете и бросился на первый диван, попавшийся ему. Испуганная Джанет подошла к нему.

— Я говорила, что ты берешь на себя много, Джордж! — вскричала она. — Но ты никогда не хочешь меня слушать!

— Я всегда почтительно тебя слушаю, Джанет. Теперь я приехал посоветоваться с тобою, — прибавил он, и лукавство мелькнуло в его веселых голубых глазах. — Не усталость, не болезнь привели меня сюда, Джанет, — я женюсь.

Сердце Джанет Годольфин сильно забилось. Она села и болезненно сжала руки.

— Я это знала. Напрасно ты старался вчера обмануть меня.

— Но родные молодой девицы не отдают ее мне, если мои родные не одобрят открыто этого брака, — продолжал Джордж. — Ты дашь дружелюбное согласие, Джанет, не правда ли?

— Нет. Запретить я не могу, я не имею на это власти, но не одобрю никогда. Отчего ты забрал в голову жениться так скоро, когда еще, можно сказать, одной ногой стоишь в могиле?

— Ты не пускаешь меня за границу одного, Джанет, — медленно отвечал Джордж, — ты говоришь, что ты не можешь ехать, Бесси также, Сесилию ты не отпускаешь, а Марджери я брать не хочу. Что же мне остается как не жениться? Не могу же я взять с собой молодую девицу, не женившись на ней.

Серьезные глаза Джанет Годольфин были устремлены в пустое пространство, а тонкие губы сжаты. Она не отвечала.

— Томас искренно одобряет, — продолжал Джордж, — я был у него.

— Томас может поступать как хочет, — сказала Джанет, — но или ты его не понял, Джордж, или говоришь неправду. Он никогда не одобрит твоего брака с Шарлоттой Пэйн.

— С Шарлоттой Пэйн! — повторил Джордж с таким удивлением, как будто оно было в самом деле искреннее. — Кто говорит о Шарлотте Пэйн? Отчего это пришло тебе в голову?

Лицо Джанет вспыхнуло.

— Разве ты говоришь не о Шарлотте Пэйн?

— Несмотря на твой комплимент моей правдивости, — продолжал Джордж, — я сказал тебе правду вчера, Джанет, что я не намерен жениться на ней. Я говорю о Марии Гастингз.

— Э! Да это приятное известие!

Джордж захохотал.

— Как же все вы были глупы, Джанет, если давным-давно не приметили, что я выбрал Марию! Но ректор сомневается, одобришь ли ты. Он не хочет дать мне согласия, пока не поговорит с тобой.

— Я сейчас пойду в пасторат и скажу, что мы все любим Марию! — вскричала Джанет с большей пылкостью, чем это бывало с ней обычно.

Но она освободилась от сильного опасения. Что-то в Шарлотте Пэйн пугало степенную Джанет. В сравнении с нею Мария Гастингз казалась прекрасною женою для Джорджа. Ее бедность, незнатное происхождение забывались.

— Мне бы хотелось поесть бульону, Джанет, — закричал Джордж, когда она выходила из комнаты, — я ничего не ел после чая.

— А я совсем забыла! Марджери подаст тебе, дружок. Но я непременно должна идти в пасторат сейчас же.

Таким образом для свадьбы Джорджа препятствий не было. Ректора уговорили не откладывать свадьбы. Сомнительно, согласился ли бы он на это, если бы не басня о тайном браке. Шарлотта Пэйн постаралась разгласить эту выдумку. И о ней и о действительной свадьбе много было толков в Прайорс-Эше.

Глава 25. Условие Шарлотты

Глава XXV

УСЛОВИЕ ШАРЛОТТЫ

Через три недели после этого важного дня Джордж Годольфин и Мария стояли перед ректором в церкви. Джордж уже не имел такого болезненного вида; худоба его прошла, румянец возвратился и палка была оставлена. Мария была прелестна. Румянец то выступал, то исчезал на лице ее, когда она застенчиво взглядывала на Джорджа Годольфина. Такую красивую парочку редко можно было видеть.

Гостей было приглашено мало, только родственники и самые близкие друзья. И леди Годольфин явилась на приглашение, чего Джанет не ожидала. Она сияла бриллиантами в этот день. Старушка мистрисс Брискау осталась на свадьбу, и мистер Кросс был и некоторые родственники Гастингзов. Грейс и Сесилия провожали невесту к венцу.

Потом был завтрак в пасторате, а потом новобрачные уехали. Перед их отъездом ректор взял за руку Джорджа и сказал ему тихо:

— Я доверил вам мою дочь, будете ли вы любить ее?

— Всегда! — выразительно произнес Джордж, пожимая руку ректора. — Вы никогда не будете иметь причины раскаиваться.

Томас Годольфин посадил Марию в карету. Она сквозь слезы кивала головою, прощаясь со всеми. Джордж сел возле нее и они уехали.

Когда они проезжали мимо дома леди Сары Грэм, она стояла у окна с Сарой-Анной. Между ними виднелась смеющаяся веселая головка Шарлотты Пэйн. Мария невольно вскрикнула.

Джордж обернулся к Марии и притянул ее к себе.

— Слава Богу! Слава Богу! — сказал он серьезно.

— За что? — прошептала Мария.

— За то, что ты моя, Мария. Мне снилось прошлую ночь, что я женился на Шарлотте Пэйн и что ты умерла. Этот сон преследовал меня целый день. Теперь, слава Богу, я могу над этим смеяться.

В самой веселой и светлой комнате Прихоти леди Годольфин с окнами, открытыми на зеленые лужайки, на цветники, на великолепную перспективу, видневшуюся вдали на горизонте, сидела в кресле мистрисс Верралл, лениво и беззаботно, играя лентами своего щегольского платья, брелоками своих часов, тонким кружевным платком, веером, лежавшим возле нее. Она топала своей хорошенькой ножкой с некоторым нетерпением, ожидая каких-нибудь посетителей, таких же ленивых и тщеславных, как она сама, которые приехали бы любоваться ее красотой.

Поодаль, в другом кресле, также нетерпеливо сидел Родольф Пэйн. Время тяжело лежало на руках мистера Пэйна. Он был нечто вроде пленника леди Годольфин в Прихоти, а Шарлотте Пэйн как будто только и дела было в жизни, чтобы сердиться на него. Он был тут три недели, и хотя намекал Шарлотте, что, может быть, останется еще на много недель — нескончаемых недель, как он выражался, — но он сам этого не думал, и замедление раздражало его. По какому особенному делу оставался мистер Пэйн в Прайорс-Эше — этого нам знать не нужно. Он не сопровождал мистрисс Верралл в ее визитах; он терпеть не мог посетителей. Если какой-нибудь экипаж останавливался около Прихоти, Родольф Пэйн сейчас выходил из гостиной. Он был застенчив и к обществу не привык. Целый день ходил он с растревоженным видом, мистрисс Верралл его не примечала, а Шарлотта Пэйн на него сердилась. С сигарой во рту, засунув руки в карман, таскался он то по саду, то по комнатам, беспрестанно повторяя:

— Да когда же это напишет Верралл!

Но Верралл не писал. Мистрисс Верралл получила две коротенькие записки от мужа после своего возвращения из Лондона — где она оставалась на сутки — и в этих записках к мистеру Пэйну относились только слова: «Скажи Родольфу, что он получит от меня известие так скоро, как только возможно». Родольф мог только ждать с терпением и чувствовать себя как тигр, сидящий в клетке, без его свирепости. В Родольфе Пэйне вовсе не было свирепости, он, скорее, был робок.

И за эту робость Шарлотта Пэйн презирала его. Если бы он был более свиреп, она, может быть, оказывала бы ему большее уважение. Отчего Шарлотта дала слово Родольфу Пэйну, было бы тайной, интересной для разрешения любопытных умов, если бы подобные тайны не встречались каждый день. Случаются самые нелепые и невероятные браки.

Родольф Пэйн вдруг нарушил молчание вопросом, обращенным к мистрисс Верралл:

— Разве она совсем не намерена выходить замуж?

— Кто? — томно спросила мистрисс Верралл.

— Разумеется, Шарлотта. О ком другом я буду спрашивать? Она обещала быть моей женой — вы это знаете, мистрисс Верралл...

— Не говорите мне, Родольф, — апатично перебила мистрисс Верралл, — стану ли я вмешиваться между вами и Шарлоттой?

— Я думаю, что вы сговорились с нею обмануть меня, мистрисс Верралл — вот что я думаю, — заворчал Родольф. — Если только я напоминаю ей об ее обещании, она насмехается надо мной. Женимся мы или нет?

— Говорю вам, это не мое дело, — ответила мистрисс Верралл. — Я желаю, чтобы Шарлотта вышла за вас, но принимать в этом деятельное участие не буду, чтобы не получить потом упрека. Вот все, что я могу сказать; и, если вы будете мучить меня, Родольф, я попрошу вас уйти в другую комнату.

Родольф замолчал. Он повернулся на кресле, вытянул ноги, вытянул руки, зевнул. Потом опять начал:

— Куда она ушла?

— Шарлотта? — спросила мистрисс Верралл. — Она пошла в Прайорс-Эш. Кажется, она сказала, что зайдет к леди Саре Грэм. Посмотрите-ка!

Мистрисс Верралл вскочила и подбежала к дальнему окну, откуда ей виднелся вид на дорогу. Почтовая карета четверней медленно ехала к городу. На кучерах были белые банты. Марджери и лакей сидели на козлах. Мистрисс Верралл знала, что в этой карете Джордж Годольфин уедет с своей молодой женой, сейчас сидевшей за завтраком в пасторате.

— И так Марджери едет за границу с ними! — воскликнула мистрисс Верралл. — Верно, она едет как горничная мистрисс Джордж и чтобы заботиться о ревматизме мистера Джорджа.

— Ревматизм его, кажется, прошел? — сказал Родольф Пэйн.

— Да он сам-то нездоров, насилу держится на ногах, за ним еще ухаживать надо. Благоразумная Джанет хорошо делает, что посылает Марджери: понимает ли Мария Гастингз, как надо ухаживать за больным? Мне кажется, они поступили очень невежливо, не пригласив меня на завтрак, — продолжала мистрисс Верралл обиженным тоном.

— Говорят, что они не пригласили никого из знакомых, а только родственников.

— Но все равно, — сказала мистрисс Верралл, — они могли сделать исключение для меня. Они знают, что я люблю такие вещи. Мы жили в их доме в Эшлидьяте, а теперь живем в доме леди Годольфин.

— Так вот зачем пошла Шарлотта! — вскричала Пэйн.

Мистрисс Верралл взглянула на него с удивлением.

— Пошла в пасторат! Какой вздор, Родольф!

— Я не сказал в пасторат, мистрисс Верралл. Она не так глупа, чтобы идти туда без приглашения. Она ходит по городу, смотрит на экипажи и на все, что может увидеть.

— Очень может быть, — ответила мистрисс Верралл, с утомлением кидаясь в кресло.

— Что сделалось со всеми сегодня, что ко мне никто не едет? Верно, все остались смотреть свадьбу.

Родольф с таким же утомлением медленно приподнялся с кресла и вышел из комнаты. Говорят, что работать тяжело; но никакая тяжелая работа не может сравниться с тяжестью лености. Лучше разбивать камни на дороге, лучше работать на галерах, чем сидеть целый день, ничего не делая и умирая от скуки. Леность Родольфа Пэйна была временная, он оставил свои занятия только на время; но у мистрисс Верралл целый круглый год не было никаких занятий. Обязанностей у нее никаких не было, ни до какого вышивания она не дотрагивалась, никогда не раскрывала книги. Она была из таких женщин, которые не имеют никаких собственных ресурсов — да сжалится небо над таковыми!

Родольф выкурил две сигары и опять развалился на кресле, не зная, как убить время, когда вернулась Шарлотта. Она вошла в дверь открытого балкона, по-видимому, в самом веселом расположении духа.

— Вы слышали трезвон? — спросила она.

— Слышал, — ответил Родольф.

— Весь город встал на уши, — продолжала Шарлотта.

— Я знаю только то, что у меня не было ни души! — заворчала мистрисс Верралл. — Где ты была, Шарлотта?

— У леди Сары; имела честь видеть новобрачных! — продолжала Шарлотта насмешливым тоном. — Они проехали в карете и мы очень хорошо их рассмотрели.

Это несколько оживило мистрисс Верралл.

— Так они уехали? Какой у нее вид, Шарлотта?

— Обыкновенный, — сказала Шарлотта, — а у него чахоточный румянец; это я могла рассмотреть.

— Как была одета мистрисс Джордж? — опять спросила мистрисс Верралл.

— Разве я могла видеть? Она откинулась на подушки кареты и сидела низко; на ней была белая шляпка с вуалью — вот все, что я могу сказать. Не правда ли, Кэт, как должна бы быть огорчена сегодня леди Сара? Несколько месяцев тому назад ее дочь готовилась выйти за Годольфина, но она, кажется, об этом не думала. Она готова бы голову свою отдать, чтобы ее дочь вышла за Годольфина.

Мистрисс Верралл подняла глаза на Шарлотту с выражением простого удивления. Это замечание мистифицировало ее. Мистрисс Верралл не могла похвалиться глубоким умом и никогда не видела и половины того, что видела Шарлотта. Шарлотта продолжала:

— Я видела, я знаю; я видела и знала после самой смерти Этели. Миледи хотелось бы, чтобы Сара-Анна заняла место Этели в сердце Томаса Годольфина.

— Я не могу этому поверить, Шарлотта.

— Так не верь, — ответила Шарлотта, выходя на террасу и зовя своих собак. Они шумно прибежали и Шарлотта исчезла вместе с ними.

Мистер Родольф Пэйн, сидя в кресле, с прискорбием приметил, что Шарлотта, не обратила на него ни малейшего внимания.

— Я не останусь здесь, — пробормотал он, — только мое возвращение рассердит Верралла, а это не годится.

Велико было удивление Родольфа, когда через две минуты после этого сам Верралл вошел в комнату. Мистрисс Верралл вскрикнула от удивления. Приехавший, бросив на стул пальто, пожал руку своей жене и поцеловал ее. Его желтые бакенбарды и усы были покрыты пылью.

— Я приехал в третьеклассном вагоне, — объяснил Верралл в извинение за пыль. — В первоклассных вагонах страшная жара и курить нельзя. Кондуктор у нас был придирчивый и извинялся тем, что один из директоров находится в этом поезде.

— Я все это время протираю глаза, уж не обманывают ли они меня? — вскричал Родольф. — Кто думал видеть вас здесь сегодня, сэр?

— А я думал, что вы ожидали раньше увидеть меня, Родольф, — ответил Верралл.

— Это так. Но отсутствие ваше продолжалось так долго, что я удивляюсь, видя вас теперь. Все в порядке?

— В совершенном, — ответил Верралл, — а хлопот много было. Вы уедете сегодня, Пэйн.

— Я с удовольствием это слышу, — вскричал Родольф. — Мне надоело ничего не делать. Дело с Эпплби решилось? — прибавил он, понизив голос.

Верралл кивнул головой и, уведя Родольфа к дальнему окну, разговаривал с ним там некоторое время вполголоса. Мистрисс Верралл, никогда не занимавшаяся делами и никогда не хотевшая слушать о них, вышла на террасу, закрывая лицо свое от солнца розовым зонтиком с белой бахромой. Отдаленный трезвон долетел до ее слуха. Она опять вернулась в комнату.

— Верралл, — сказала она, — ты знаешь, для чего звонят эти колокола?

— Какие колокола! Зачем я буду слушать? — спросил Верралл.

— Они трезвонят в честь свадьбы Джорджа Годольфина. Он сегодня женился.

Это известие, по-видимому, поразило Верралла.

— Джордж Годольфин женился сегодня! — повторил он с глубоким удивлением, вспомнив, в каком положении находился Джордж, когда он уехал из Прайорс-Эша несколько недель тому назад. — Женился, а не похоронен, хочешь ты сказать?

Мистрисс Верралл засмеялась.

— Он выздоровел, или почти что так.

— На ком он женился? — продолжал Верралл, все еще не оправившись от удивления.

— На Марии Гастингз.

Верралл погладил свои желтые усы, недавнюю прибавку к его красоте. Он был человек вовсе необщительный, исключая редких случаев; и, хотя это известие, очевидно, произвело на него сильное впечатление, он не сказал ничего.

— Шарлотта на свадьбе? — спросил он.

— Посторонних не приглашали, — ответила мистрисс Верралл. — Леди Годольфин приехала и остановилась в Эшлидьяте. Она на сегодняшний день сняла траур и, кажется, очень рада предлогу нарядиться в цветное.

— Где Шарлотта? — продолжал Верралл.

Он случайно взглянул на Родольфа, и тот, указывая на сад, отвечал:

— Она пошла туда с собаками. Я пойду за ней.

Верралл подождал, пока он скрылся из виду, а потом обернулся к жене:

— Ты говоришь, что он женился на Марии Гастингз, — сказал он, — как же это Шарлотта выпустила его из рук?

— Верно, не могла, — ответила мистрисс Верралл, пожимая своими хорошенькими плечами. — Я всегда думала, что Шарлотте не будет удачи с Джорджем Годольфином: ей мешала Мария Гастингз. Если бы он раньше узнал Шарлотту, может быть, женился бы на ней, но он был влюблен в Марию Гастингз, прежде чем узнал Шарлотту.

Верралл надменно вытянул губы.

— Не говори о любви, когда дело идет о мужчинах, Кэт. Женщины влюбляются, а мужчины никогда. Шарлотта дурно разыграла свою игру, — прибавил он.

— Не знаю. Нечего сомневаться, что Шарлотта вела свою игру как нельзя лучше, но она с самого начала не могла иметь удачи. Мне кажется, Джордж давно любил Марию Гастингз. Он довольно часто бывал с Шарлоттой, волочился за ней, но любил он ее столько же, сколько меня. Они уехали за границу, на зиму, месяцев на шесть.

— Мне очень жаль, — спокойно заметил Верралл. — Я надеялся извлечь некоторую пользу из мистера Джорджа Годольфина.

— Пользу! — вскричала мистрисс Верралл. — Какую пользу?

— О! Ничего, — небрежно ответил Верралл. — Я хотел предложить ему небольшое дельце.

— Не можешь ли ты это сделать, когда он вернется домой?

— Может быть, — ответил Верралл.

Родольф скоро отыскал Шарлотту; лай ее собак служил ему указателем. В одном отношении Шарлотта Пэйн была лучше своей сестры, мистрисс Верралл: она находила больше способов убивать время. Она любила читать не больше мистрисс Верралл, и если брала книгу, то затем, чтобы швырнуть ее прочь; она не рисовала, она не работала. По каким-то причинам, одной ей известным, у Шарлотты было всегда вышивание в руках, которое она никогда не кончала. Шарлотта играла на фортепиано хорошо, даже блистательно, но она никогда не играла для собственного своего удовольствия, а всегда при других. Способы, которыми Шарлотта пользовалась больше мистрисс Верралл, состояли в лошадях и собаках. Мистрисс Верралл умела ездить верхом и иногда ездила, но всегда очень прилично. Она не пускалась галопом, как Шарлотта в сопровождении полдюжины всадников; она не находила удовольствия в лошадях и, скорее, вошла бы в свинарню, чем в конюшню. При всем тщеславии мистрисс Верралл и при ее весьма ограниченном уме, в ней было гораздо более врожденной утонченности, чем в Шарлотте.

Взгляните на Шарлотту теперь, когда Родольф, с сигарой в зубах и засунув руки в карман, подходит к ней. Она стояла на скамейке, с кинг-чарльзом на руках, а другие собаки дрались у ее ног; намордники их лежали на скамейке возле Шарлотты. При характере этих двух любимых животных и при любимом времяпрепровождении Шарлотты дразнить их, оказалось нужным надевать на них намордники, чтобы помешать им драться; но Шарлотте было очень приятно снимать с них намордники и натравлять их друг на друга. Так она сделала и теперь. Когда Шарлотта не знала, как убить время, она проводила его или в конюшне, или с собаками. Много часов проводила она таким образом и в этом имела преимущество над мистрисс Верралл. Последняя часто говорила, Шарлотте, что ей следовало бы родиться мужчиной.

Родольф Пэйн дошел до скамьи. Это было хорошенькое местечко, осененное деревьями, откуда виднелась панорама очаровательного местоположения. Но на зеленой мураве лаяли и дрались эти противные собаки, что вовсе не шло к этому приятному и спокойному местечку. Шарлотта одобрительно глядела на драку; кинг-чарльз лаял и рвался из ее рук.

— Я уезжаю, наконец, Шарлотта.

— Куда? — спросила Шарлотта, даже не взглянув на Родольфа.

— В Лондон. Верралл вернулся.

Удивление заставило ее поглядеть на него теперь.

— Верралл вернулся? — проговорила она. — Как неожиданно! Когда вы уезжаете?

— Я скажу вам это, когда вы наденете намордники на этих собак и прекратите этот шум.

— Сами это сделайте, — ответила Шарлотта, толкнув к нему ногой намордники.

Пэйн исполнил это, хотя без особенного удовольствия, да это и не легко было исполнить: собаки рассвирепели. Он прогнал их, а Шарлотта выпустила кинг-чарльза, чтобы он побежал за ними. Родольф протянул руку помочь Шарлотте сойти со скамейки, но ей вздумалось сесть на ручку скамейки. Родольф сел боком, прислонившись к другой ручке.

— Когда вы уезжаете? — повторила Шарлотта.

— Через час.

— Очень скоро, — заметила Шарлотта. — Верралл не любит терять время.

— Это мое собственное желание, — сказал Пэйн. — Верралл только хочет, чтобы я завтра утром был в Лондоне. Он советовал мне ехать с вечерним поездом.

— Я поехала бы вечером на вашем месте, — сказала Шарлотта.

— Нет, — ответил Родольф Пэйн тоном горечи. — Если бы с вами обращались так, как со мной, вы были бы рады уехать.

— Вот это прекрасно! — воскликнула Шарлотта, громко засмеявшись. — Я превосходно обращаюсь с вами! Многие были бы рады получить от меня такое обращение, какое получаете вы; это я могу сказать вам, мистер Дольф.

Мистер Дольф курил молча и довольно свирепо для него.

— Вы на что жалуетесь? — продолжала Шарлотта.

— А вот на что, — сказал он сурово, — вы обещали быть моей женой, вы провели со мной Бог знает сколько времени, все уверяя, будто вы намерены сдержать ваше обещание; а теперь вы хладнокровно отворачиваетесь и обманываете меня! Не заходя уже далее, довольно и вашего оскорбительного обращения со мною в последнее время.

— Кто говорит, что я обманула вас или намерена обмануть? — спросила Шарлотта.

— Как кто говорит? — возразил Родольф Пэйн. — Вы так поступаете.

— Нет. Когда-нибудь я выйду за вас.

— Мне это надоело, Шарлотта. Я дорожил только вами в целом свете — но я утомился. Если вы назначите нашу свадьбу теперь, прежде чем я уеду, и выйдете за меня в назначенное время, я буду для вас более нежным мужем, чем был бы Джордж Годольфин.

— Как вы смеете говорить мне о Джордже Годольфине? — сказала Шарлотта со сверкающими глазами, потому что весь гнев ее пробудился. — Стыдно вам, Дольф Пэйн! Разве Джордж Годольфин не был помолвлен с Марией Гастингз гораздо прежде, чем я узнала его? Неужели вы думаете, что, проведя время с ними обоими в Шотландии в доме леди Годольфин, я не могла узнать их тайны? Это должно доказать, какова была ваша безрассудная ревность.

— Шарлотта, — сказал он кротко, — что касается Джорджа Годольфина, я охотно сознаюсь, что я ошибался, и сожалею, что я был так глуп. Вы могли одним словом вывести меня из заблуждения: но вы предпочитали дразнить меня. С ним теперь все кончено; но, Шарлотта, я скажу вам решительно, что все это мне надоело. Выходите за меня или нет — как хотите, но более шутить над собой я не позволю. Если вы откажете мне теперь, это будет навсегда.

— Может быть, я согласилась бы, — ответила Шарлотта самым хладнокровным тоном, как будто дело шло о такой безделице, как выбор шляпки или дороги для прогулки, — но меня удерживает одно, Дольф.

— Что? — спросил Родольф, и щеки его вспыхнули от надежды.

Шарлотта соскочила на землю и села на скамейку рядом с Дольфом; тон ее голоса и выражение лица были внешне так честны, как будто ложь была неизвестна ей.

— Только это одно удерживает меня, — продолжала она, прямо смотря в глаза Дольфу.

— Что? — закричал он опять.

Шарлотта осмотрелась вокруг, как бы желая убедиться, что никто не может ее слышать и, понизив голос до шепота, сказала:

— Вы и Верралл занимаетесь не очень безопасным делом...

— Оно так же безопасно, как и многие другие, — перебил Родольф Пэйн.

— Не беспокойтесь о других, — с сердцем возразила Шарлотта, — говорите о себе. Говорю вам, что ваши дела опасны. Я слышала несколько слов, вырвавшихся у вас и у Верралла, и могу понять не хуже других. Нет ли опасности, — она еще понизила голос и приняла серьезный вид, — что может наступить кризис, который... который приведет вас в уголовный суд?

— Боже мой! Что это вы забрали себе в голову, Шарлотта? — вскричал Родольф, бросив сигару с удивлением и гневом. — Может быть, наша профессия не строго честна, имеет темные стороны, так же, как и светлые; но бояться того, о чем вы говорите, нет никакой опасности. С чего вы это взяли?

— Я сама не знаю. Я слышала несколько слов, потом читала кое-что в газетах. Вы не можете опровергать, однако, Дольф, что если случится что-нибудь неприятное, пострадаете вы, а не Верралл.

Светлые глаза Родольфа расширились более обычного.

— Как это вы узнали? — спросил он.

— Не все ли равно, как я узнала. Ведь это правда?

— Ну да, — согласился Пэйн, который был более правдивого характера, чем Шарлотта. — Но даю вам честное слово, Шарлотта, что нет никакой опасности, чтобы мы попали в такое место, о котором вы намекали. Мы не такие дураки. Самое худшее, что может случиться со мною, это пребывание более или менее продолжительное в каком-нибудь уединенном местечке вроде этого, пока Верралл будет поправлять дело, как было это, например, теперь, с этим Эпплби.

— Вы это говорите для того, чтобы успокоить меня.

— Я говорю это потому, что это правда, насколько я думаю и насколько могу предвидеть.

— Очень хорошо, я вам верю. Но, Родольф, запомните мои слова: если случится что-нибудь худшее...

— Не случится, говорю вам, — перебил он, — не может случиться.

— Будете ли вы слушать? Я хочу предположить, что это может случиться. Ну, если это случится и вы падете, я не хочу падать вместе с вами. Только с этим условием я сделаюсь вашей женой.

Эти слова привели в недоумение Родольфа Пэйна.

— Условия вы можете ставить какие хотите.

— Очень хорошо. Мы напишем условие между собою так, как пишется брачный контракт, — сказала Шарлотта, смеясь. — Да, мистер Родольф, пока вы злобно обвиняли меня в покушениях на сердце Джорджа Годольфина, я занималась предосторожностями относительно моей супружеской жизни с вами. Вы не заслуживаете иметь меня вашей женой — это факт. Оставьте мою руку. Кажется, опять одна из собак без намордника, я должна бежать или будет совершено собачье убийство.

— Шарлотта! — закричал Родольф с лихорадочным нетерпением, не выпуская ее руки. — Когда это будет?

— Когда вы хотите, — ответила она равнодушно, — в этом месяце или через два — мне все равно.

Ее тон и оскорбил, и огорчил его. Брови его нахмурились. Шарлотта увидела, какое впечатление произвели ее слова.

— Послушайте, Родольф, должно быть решено заранее, что вы не должны идти мне наперекор ни в чем, я хочу поступать по-своему во всем.

— Вы сами позаботитесь об этом, Шарлотта, будет это решено заранее или нет, — ответил он.

Шарлотта засмеялась смехом, в котором слышалось сознание власти, власти, по крайней мере, над сердцем и волею Родольфа Пэйна.

Глава 26. Опасная забава

Глава XXVI

ОПАСНАЯ ЗАБАВА

В один апрельский день, солнечный и очаровательный, по самой узкой и грязной улице Хомбурга шел мужчина под руку с дамой. Он был высок, молод и хорош собой, с белым саксонским лицом и светло-русыми саксонскими кудрями, как золото сиявшими на солнце. Неужели это Джордж Годольфин, уехавший из Прайорс-Эша полгода тому назад таким слабым и худым? Это был Джордж, совершенно возвративший и здоровье, и силы. Мария, напротив, похудела и побледнела. Они провели зиму в По, и теперь уехали оттуда месяц тому назад. После того они переезжали из одного места в другое, оставались дня по два в одном городе, собираясь вернуться домой в половине апреля. Джордж Годольфин получил разрешение от Томаса остаться за границей так долго, как только он сочтет нужным, и Джордж не имел намерения отказаться от этого. «Удовольствие прежде труда» было всегда девизом Джорджа.

Накануне они приехали в Хомбург из Висбадена и теперь осматривали город. Внешне он им совсем не понравился, и они условились уехать в этот же вечер, когда на повороте улицы встретились с мужчиной и дамой, которые также шли под руку.

— Это, наверно, англичане, — заметила Мария тихо.

— Я думаю, — ответил Джордж, смеясь. — Разве ты не узнаёшь их?

Она узнала их прежде, чем Джордж окончил говорить: мистер и мистрисс Верралл. Минут десять было употреблено на расспросы.

— Как странно, что мы не встречались прежде! — вскричала мистрисс Верралл. — Мы здесь две недели. Может быть, вы сейчас приехали?

— Мы приехали вчера, — сказал Джордж.

— Моей жене захотелось за границу: я исполнил ее желание, — объяснил Верралл. — Месяц как мы уехали из Англии.

— Две недели в Хомбурге! — с удивлением воскликнул Джордж. — Какую привлекательность можете вы найти здесь? Мы с Марией только что говорили, что хотим уехать сегодня.

— Это город такой же, как все немецкие города, — небрежно заметил Верралл. — Какой у вас здоровый вид! — обратился он к Джорджу.

— А я не могу сделать вам такого же комплимента, — заметила Марии мистрисс Верралл. — Что вы сделали с вашим румянцем?

Румянец Марии быстро вспыхнул на щеках при этом вопросе.

— Теперь я не совсем здорова, — ответила она.

Джордж улыбнулся.

— Ничего нет опасного, мистрисс Верралл, — сказал он, — румянец Марии вернется через некоторое время. — Шарлотта... я хотел сказать, переменила свою фамилию, но это не годится; фамилия ее осталась все та же, хотя, как мы слышали, она вышла замуж.

— Давным-давно, — вскричала мистрисс Верралл, — еще в ноябре. Они живут в Лондоне.

— Мистер Пэйн ей кузен?

— Да. Они давно были помолвлены, — продолжала мистрисс Верралл, смотря на Джорджа. — Много раз, когда она кокетничала с вами, я должна была напоминать ей о мистере Пэйне.

Джордж не помнил, чтобы мистрисс Верралл делала это когда-нибудь в его присутствии, напротив, она никогда не вмешивалась между ним и Шарлоттой. Но он этого не сказал.

Они продолжали путь вместе. Джордж, не лишившийся своей любезности, пошел рядом с мистрисс Верралл.

Когда они проходили мимо строившегося дома, где улица была завалена землей и каменьями, в это же время карета с веселым обществом, разукрашенным белыми лентами, вероятно, ехавшим на крестины, проезжала тут же. Джордж Годольфин, взяв за руку мистрисс Верралл, отвел ее в сторону. Марии не так повезло: Верралл стоял несколько позади нее и не успел помочь ей в надлежащую минуту, и Мария видя, что ей некуда деваться, бросилась на кучу обломков; камни обрушились под ее ногами и она упала. Она не очень ушиблась, но сильно испугалась. Джордж бросился к ней и поднял ее, прежде чем Верралл увидел, что случилось.

— Ты ушиблась? Как это случилось? Верралл, разве вы не могли помочь ей? — повторял Джордж, и лицо его пылало от волнения и испуга.

Мария тяжело оперлась на его руку и глубоко вздохнула, прежде чем смогла заговорить:

— Я не ушиблась, Джордж.

— Ты в этом уверена? — спросил он с беспокойством.

Мария улыбнулась успокоительно.

— Я только испугалась, — ответила она.

Мистрисс Верралл стряхнула пыль с платья Марии, а Верралл извинился за свою невнимательность. Джордж взял Марию под руку с таким видом, как будто говорил, что никому ее больше не доверит, и они вернулись в свою гостиницу. Мистрисс Верралл сказала, что она зайдет к ним через полчаса.

Мария была очень бледна. Джордж, очень растревоженный, развязал ей шляпку.

— Мария, я боюсь, что ты ушиблась.

— Право нет, — ответила она. — Почему ты так думаешь?

— Потому что у тебя нездоровый вид.

— Я испугалась. Скоро все пройдет, Джордж.

— Я думаю, тебе бы лучше показаться доктору. Я полагаю, что здесь можно найти хорошего доктора.

— О нет! — ответила Мария. — Показаться доктору из-за того, что я поскользнулась — это было бы нелепостью, Джордж. Я часто прыгала гораздо с большей высоты. Помнишь стену в пасторате? Мы, дети, вечно прыгали с нее.

— Тогда было одно время, а теперь другое, мистрисс Джордж Годольфин, — сказал он значительно.

Мария засмеялась.

— Только вообрази эту нелепость, Джордж: когда доктор придет, его первым вопросом будет: «Где вы ушиблись, сударыня?» — «Нигде», — отвечу я. «Так зачем же я вам нужен?» Какой глупый будет у меня вид!

Джордж засмеялся.

— Разумеется. Мария, ты лучше можешь судить. Марджери, — продолжил он (она в эту минуту вошла в комнату), — твоя госпожа упала.

— Упала! — произнесла Марджери, обернувшись на Марию.

— Это нельзя назвать падением, Марджери, — сказала Мария, — я только поскользнулась и свалилась на кучу земли.

— Вы ушиблись?

— Совсем нет; я только испугалась.

— Поскользнуться иногда очень нехорошо, — продолжала Марджери, — много болезней случалось мне видеть от этого.

Джорджу не понравилось это замечание, он находил, что Марджери поступила безрассудно, упомянув об этом в присутствии его жены.

— Уж вам никак нельзя без ворчанья, Марджери! — сказал он сердитым тоном.

Это раздражило Марджери.

— А я вам скажу вот что, мистер Джордж: ваша родная мать пролежала в постели восемь недель только от того, что поскользнулась на лестнице и упала с двух ступенек. Вы, сударыня, должны послушаться моего совета: лечь на диван и не вставать целый день. Всякий доктор вам это скажет.

Марджери говорила решительным тоном. Джордж присоединился к ней. Мария, смеясь и отговариваясь, вынуждена была лечь на диван.

— Точно, я больна или слаба, — проворчала она.

— А позвольте спросить, сударыня, разве вы не слабого сложения? — проговорила Марджери, выходя из комнаты за шалью.

Джордж привлек к себе лицо своей жены и начал целовать ее.

— Не обращай внимания на карканье Марджери, — сказал он с нежностью, — но она права, посоветовав тебе лежать спокойно.

— Я боюсь, что я засну, — сказала Мария.

— Это было бы лучше всего. Уж теперь я не поручу тебя никому.

Через некоторое время пришла мистрисс Верралл и сказала Джорджу, что ее муж ждет его на улице. Джордж вышел, а мистрисс Верралл села возле Марии.

— Это все наделали Марджери и Джордж, — сказала Мария, как будто в извинение того, что она лежала на диване больная, — они заставили меня лечь.

— Вы счастливы? — вдруг спросила мистрисс Верралл.

— Счастлива ли я! — повторила Мария, не совсем понимая, что мистрисс Верралл хотела сказать.

— Счастливы ли вы с Джорджем Годольфином?

Нежный румянец разлился по лицу Марии; любовь засияла в ее глазах.

— О, как я счастлива! — прошептала она. — Я иногда спрашиваю себя, мистрисс Верралл, счастлив ли кто на свете так, как я?

— Меня поразила ваша перемена: у вас болезненный вид.

— О! Это? — ответила Мария и румянец на щеках ее сгустился. — Да разве вы не можете угадать причину, мистрисс Верралл? Джордж сказал вам, что через некоторое время я буду здорова опять.

Мистрисс Верралл равнодушно пожала плечами. Она никогда не лишалась румянца по такой причине.

Мария нашла, что падение потрясло ее больше, чем она думала. Надо было бы позвать доктора. Нездоровье Марии продолжалось; оно было не опасно, но задержало их в Хомбурге. Мария лежала в постели, а Джордж много времени проводил с Верраллами, особенно с ним.

Джордж иногда выезжал перед обедом, иногда после обеда и возвращался домой так поздно, что не смел входить в спальную Марии. Из-за ее болезни он занимал комнату возле нее. Это наносило большой вред Марии: она волновалась, разгорячалась, и Джордж тоже входил к ней взволнованный.

— Где ты был так поздно, Джордж?

— У Верралла.

— Какой ты разгоряченный! Я уверена, что у тебя лихорадка.

— В комнатах было очень жарко. Мы смотрели на игру. Спокойной ночи, душа моя. Как я желаю, чтобы ты поскорее выздоровела!

Смотрел на игру! Это твой первый обман жены, Джордж Годольфин, и поверь, ничего хорошего из него не выйдет. Верралл увлек Джорджа в опасные игорные залы и старался внушить ему склонность к этому гнусному пороку. Сделал ли он это с коварной мыслью — пусть он сам отвечает за это.

В первый вечер, когда они были вместе, в тот самый день, когда Мария упала, Верралл просил Джорджа обедать у него, а потом повел в игорный дом. Джордж не играл в этот вечер, но игра других привела его в волнение. Проигрывались и выигрывались большие ставки; вызывались наружу дурные страсти: скупость, ненависть, отчаяние. Верралл играл на маленькую сумму и выиграл.

— Это помогает провести час или два, — небрежно заметил он Джорджу.

— Приметили вы этого англичанина с таким расстроенным лицом, который кусал себе ногти, когда проиграл все деньги? Выражение его лица будет преследовать меня целую неделю. Вот какие люди совершают самоубийство!

Верралл насмешливо улыбнулся.

— Самоубийство! Не из таких, — ответил он. — Этот человек придет сюда опять завтра вечером.

— Я ни к кому в жизни не чувствовал столько жалости, — продолжал Джордж, — на лице его написано отчаяние. Мне хотелось подойти к нему и предложить свой кошелек, только я знал, что он тут же бросит его на зеленое сукно.

— Вы разве его не знаете?

— Нет.

Верралл назвал этого человека, и Джордж удивился. Это был старший сын одного известного баронета.

Наступил следующий вечер. Мария лежала тогда в постели. Верралл приехал и опять увез Джорджа обедать.

— Пойдем прогуляемся, — сказал он вечером.

Прогулка привела их к тому дому, где они были вчера.

— Пойдемте посмотрим, кто там, — сказал Верралл внешне совершенно равнодушно.

Джордж ответил так же равнодушно, но в тоне его было нечто удивительное для беспечного Джорджа Годольфина:

— Лучше подальше от искушения.

Верралл смеялся до слез.

— Пойдемте! — закричал он насмешливым тоном. — Я буду вас беречь.

В эту ночь Джордж играл. Немножко.

— Бросьте одну золотую монету, — шепнул ему Верралл, — я брошу.

Джордж бросил более одной золотой монеты, и Джордж выиграл. С тех пор прошло две недели и Джордж пристрастился к картежной игре, по крайней мере, на время; надо надеяться, что эта страсть оставит его, когда он уедет из Хомбурга.

Посмотрите на него, когда он стоит у зеленого сукна с разгоревшимся лицом и блестящими глазами: он стройнее и выше всех, столпившихся вокруг стола; черты его обнаруживают высший ум, большую утонченность, но те же страсти теперь расстраивают их. Верралл стоит возле него хладнокровный, спокойный и бесстрастный. Каким-то образом Верралл всегда выигрывает; а если ему случается проигрывать, он не теряет хладнокровия, а только отходит от стола.

Джордж бросил последние деньги на стол и отошел. Верралл последовал за ним.

— Уже устали?

— Счастье было против меня, — свирепо сказал Джордж, — я почти совсем проигрался.

— Я могу дать вам взаймы...

— Благодарю! — торопливо перебил Джордж. — Вы очень обязательны, Верралл; но так, пожалуй, будет вечно продолжаться: я стану проигрывать, а вы находить мне деньги. Сколько я вам должен всего-навсего?

— Безделицу. Не думайте об этом.

— Безделицу! — повторил Джордж. — Хорошо, что деньги для вас так ничтожны, а я не называю это безделицей.

— Вы можете расплатиться со мною, когда вы захотите: через год, через два года, я вас преследовать не стану, — сказал, засмеявшись, Верралл. — Ступайте снова попробовать счастье.

Он подал Джорджу большой сверток банковых билетов. Тот с жаром ухватился за них, но вдруг одумался и оттолкнул их.

— Я уже и без того много задолжал, Верралл.

— Как хотите, — ответил Верралл равнодушно. — Если уж долги так тяготят вашу совесть, вы можете платить мне проценты, а капитал пусть остается у вас хоть десять лет, между тем эти билеты в полчаса могли бы возвратить вам все проигранное.

Он положил билеты возле Джорджа Годольфина, возле нерешительного Джорджа, который горел нетерпением пустить их в игру. Верралл не мог употребить более действительного способа для того, чтобы заставить Джорджа играть, как выказывая такое равнодушие и оставляя деньги на глазах. Джордж взял билеты.

— Вы непременно позволите мне платить вам проценты, Верралл?

— Непременно.

И Джордж подошел к игорному столу.

В ту ночь он вернулся домой позднее обычного, отирая пот со лба, поднимая лицо к спокойным звездам и вдыхая в себя воздух. Верралл находил, что ночь прохладна, пожимал плечами и говорил, что он мог бы обойтись без пальто; но Джорджу было душно. Сверток банковых билетов был проигран, и Джордж Годольфин остался должником Верралла на большую сумму.

— Слава Богу, уже начинает рассветать, — невольно воскликнул Джордж.

Верралл поглядел на него, ожидая объяснения. Он не понял, за что Джордж благодарит Бога.

— Мы уедем сегодня же отсюда, — сказал Джордж. — Если я останусь здесь, я разорюсь в конец.

— Ничуть не бывало! — вскричал Верралл.— Счастье непременно вернется когда-нибудь. Оно похоже на морской прилив. Но как же вы собираетесь ехать, ваша жена еще не может отправиться в путь.

— Может, — ответил Джордж, — она уже поправилась.

— Разумеется, вы знаете лучше. Я думаю, что вы сообразите...

— Верралл, я считаю здоровье моей жены выше всего на свете, — перебил Джордж. — Мы могли бы ехать сегодня, если бы захотели. Доктор сказал вчера, что Мария может отправиться в дорогу.

— Я этого не знал. А я еще останусь здесь неделю.

— А я уеду завтра.

— Не уедете! — закричал Верралл.

— Уеду, если что-нибудь особенное не изменит моего намерения.

Верралл улыбнулся. Он знал, что Джордж не славился твердостью своих намерений. Утром, когда досада его утихнет, он останется. Они пожелали друг другу спокойной ночи и Джордж повернул в свою гостиницу.

К его великому удивлению, Марджери встретила его на улице.

— Вы, как привидение, что ли, бродите по дому? — закричал он с своею прежнею веселостью.

Джордж ничего так не любил, как подразнить Марджери или пошутить над ней.

— Почему вы не в постели?

— На свете и без меня довольно привидений, — ответила Марджери. — Я не в постели потому, что моя госпожа еще не ложилась.

— Ваша госпожа еще не ложилась, — повторил Джордж, — это очень дурно.

— Очень дурно, — повторила Марджери. — Но она не хотела меня слушать и забрала себе в голову дождаться вас. Не сюда, сэр, — Джордж повернул было в гостиную, — она лежит в кресле в своей спальной.

Джордж вошел. Мария, бледная и утомленная, лежала, как сказала Марджери, в большом кресле. Она была слишком слаба, чтобы встать, а только протянула руку мужу.

— Душа моя, ты знаешь, как это дурно... — сказал он кротко, наклонившись к ней. — Боже мой, Мария, как ты бледна и изнурена!

— Я не заснула бы, если бы и легла в постель, — ответила Мария. — Джордж, скажи мне, где ты был, куда ты уходишь по вечерам?

В голове Джорджа Годольфина пробежала догадка, что жена его уже знает, где бывает он. Мария казалась чрезвычайно расстроена и в тоне ее было особенное значение, но она говорила робко и уныло. Совесть Джорджа твердила ему, что занятие, которому он предавался последнее время, не слишком будет блистать на дневном свете. Неженатый человек мог губить себя, если бы захотел, но не мог тот, кто взял на себя такую ответственность, как Джордж Годольфин. Но он еще не боялся разорения. Самое худшее, по его мнению, было то, что он задолжал Верраллу и не был в состоянии расплатиться с ним теперь. Он не мог взять такой большой суммы из банка без того, чтобы партнеры не спросили его: куда он хочет употребить эти деньги. Верралл облегчил его затруднения, предложив ему платить проценты. Беззаботному Джорджу это казалось очень легким разрешением вопроса и он чувствовал себя обязанным Верраллу.

— Мария! — воскликнул он. — О чем ты думаешь? Что это с тобою?

Мария положила голову на руку Джорджа.

— Мистрисс Верралл напугала меня, Джордж. Ты рассердишься, если я скажу тебе? Она была у меня сегодня и сказала, что ты и мистер Верралл проигрываете все ваши деньги за игорным столом.

На лице Джорджа Годольфина выразился гнев и он мысленно разругал мистрисс Верралл.

— К чему она вздумала сказать это? — воскликнул он.

И он в самом деле удивлялся. Верралл, по крайней мере, не проигрывался.

— Неужели ты имела сумасбродство поверить этому, Мария?

— Немножко, Джордж. Пожалуйста, прости меня! Я слаба теперь, и все меня пугает. Я слышала такие ужасы о заграничных игорных домах и знала, как часто ты уходишь по ночам с тех пор, как мы здесь. Разве это не правда, Джордж?

Джордж притворно засмеялся от ее беспокойства.

— Мы с Верраллом ходили и смотрели на игру, — сказал он, — рискнули поставить безделицу, чтобы не походить на мужиков, которые суются везде, а платить ни за что не хотят. Я проиграл то, что поставил, но Верралл, кажется, ни полпенни не вынул из кармана. Мистрисс Верралл, должно быть, поссорилась с своим мужем и сказала это из злобы на него. А моя жена вздумала этому поверить и довела себя до лихорадки!

Мария с облегчением вздохнула. Тон ее мужа был чистосердечен, а обращение нежно; она безусловно ему верила. Она опять шепнула ему, чтобы он простил ей ее глупость.

— Душа моя, я думаю, что мы можем уехать завтра, то есть сегодня, потому что уже настало утро.

— О, Джордж! Да, поедем! — с радостью вскричала Мария.

— Обещай мне прежде хорошенько заснуть и не вставать с постели до одиннадцати часов.

— Джордж, я обещаю тебе все, — вскричала Мария с лучезарным лицом, — только скажи, что мы поедем завтра домой.

— Да, поедем.

И, к удивлению Верралла, они поехали. Этот джентльмен не старался удержать их.

— Дурно с вашей стороны бросать нас между иностранцами, — сказал он, когда Мария сидела уже в вагоне, а Джордж входил туда.

— Что же вам мешает ехать, мистер Верралл? — ответила Мария. — Ведь вы до нашего приезда жили здесь две недели?

— Справедливо, — ответил Верралл. — А я должен поздравить вас, мистрисс Джордж Годольфин, — несмотря на ваше недавнее нездоровье, вы так хороши сегодня, как я еще никогда не видел вас никогда.

— Это потому, что я еду домой, — ответила Мария.

Они приехали домой благополучно. Подъезжая к банку прямо с железной дороги, Мария взглянула на дом с трепетом радости в сердце.

«Какой счастливый дом будет этот для меня!» — думала она.

«Что сказали бы Томас и старик Кросс, если бы они знали, как много задолжал я в Хомбурге?» — невольно думал Джордж Годольфин.

Глава 27. Дома

Глава XXVII

ДОМА

Мистрисс Гастингз, Грейс, Бесси, Сесилия, Томас и мистер Кросс собрались встретить их в столовой. Мария сбросила шляпку и шаль и стояла между ними в черном шелковом дорожном платье, несколько помятом. Нельзя было сомневаться, что она необыкновенно счастлива: глаза ее блестели, щеки горели, на лице не было ни облачка. Вошел и ректор. Мисс Годольфин тут не было: нездоровье удерживало ее в Эшлидьяте. Весною и осенью она страдала болью в ногах, вроде рожи, и не могла выходить из дома.

— Вы видите, сэр, я благополучно привез ее домой, — сказал Джордж мистеру Гастингзу, подводя к нему Марию.

— И себя также, — ответил ректор. — Какой больной поехали вы отсюда!

— Я говорил вам, что я выздоровлю, если вы отпустите Марию со мной! — любезно вскричал Джордж. — Нам обоим послужило в пользу путешествие за границу.

— Однако я не нахожу, чтобы Мария поправилась, — сказал ректор, — напротив, она похудела. Надеюсь, что ты рада вернуться домой, мисс Мария?

— Очень рада, — ответила она. — Я очень скучала без вас всех. Но, папá, я теперь уже не мисс Мария.

— Ах ты негодная девочка! — воскликнул Гастингз.

Все расхохотались. Мистрисс Гастингз отвела Марию в сторону.

— Душа моя, ты была больна: Джордж мне писал. Как это случилось? Мы все были этим огорчены.

— Это случилось нечаянно, — ответила Мария, и рассказала все подробно.

— Вы встретили Верраллов в Хомбурге? — спросила мистрисс Гастингз с удивлением.

— Да. Разве Джордж не писал вам об этом? Они и теперь еще в Хомбурге.

— Джордж никогда не напишет ничего лишнего, — сказала мистрисс Гастингз с улыбкой. — Он упомянул, что ты не совсем здорова и потому ваше возвращение отложено, но ничего не сказал о Верраллах.

Мария засмеялась.

— Джордж никогда не пишет длинных писем.

— Что там говорят обо мне? — спросил Джордж, оглядываясь.

— Мамá говорит, Джордж, что ты не написал ей, что мы встретили Верраллов в Хомбурге.

— Я, право, не помню, писал я или нет, — сказал Джордж.

— Верраллы в Уэльсе, — заметил Гастингз.

— Стало быть, они переехали туда очень быстро, — заметил Джордж. — Когда мы с Марией выехали из Хомбурга, они еще там оставались.

Все присутствующие переглянулись с удивлением.

— В Прайорс-Эше думают, что они всегда были в Уэльсе, — заметил Томас Годольфин, — так отвечают слуги всем посетителям в Прихоти.

— Они были в Хомбурге, что ни говорили бы слуги; слуги ошибаются.

— Странная ошибка для слуг! — заметил ректор сухим насмешливым тоном.

— Я думаю, что Верраллы сами престранные люди, — заметила Бесси Годольфин.

— Это самому мне кажется, — заметил Джордж, — но Верралл добродушный человек и я всегда буду хорошо о нем отзываться.

Между тем Марджери отпросилась у Марии и отправилась в Эшлидьят. Слово «отпроситься» мы употребили некстати. Проситься было не в привычках Марджери. Она просто сказала Марии:

— Я пойду повидаюсь с мисс Годольфин.

А Мария добродушно сказала ей, чтобы она не торопилась возвращаться.

— Какую должность я займу у вас, мисс Джанет? — было почти первым вопросом Марджери.

Когда Марджери уехала за границу, ей ничего не было сказано, вернется ли она в Эшлидьят или будет жить у Марии. Ездила она с мистером и мистрисс Джордж для того — как все выражались — чтобы смотреть за ними.

— Вы знаете, что мне было бы приятно взять вас к себе, Марджери, — ответила Джанет, — но оставайтесь там, где хотите.

— Если так делать, как я хочу, — ответила Марджери, — то я вернусь к вам. Хотя я ничего не могу сказать против жены мистера Джорджа; я люблю ее больше, мисс Джанет, чем думала возможным любить ту, которая не принадлежит к фамилии Годольфин.

— Она теперь принадлежит к фамилии Годольфин, Марджери.

— Да; но она не урожденная Годольфин, мисс Джанет.

В этот вечер Джордж и жена его обедали одни. После обеда Джордж стоял около камина. Мария подошла к нему; он протянул руку и привлек ее к себе.

— Мне кажется так странно, Джордж, — шепнула Мария, — быть в этом доме вдвоем с тобою.

— Страннее чем быть моей женою, Мария?

— О! К этому я привыкла.

Джордж засмеялся. Мария говорила так просто и естественно.

— Со временем ты привыкнешь к этому дому, моя дорогая.

— Я очень буду любить наш дом. Надеюсь, что этот дом будет всегда нашим домом, Джордж?

— Всегда. Если только...

— Если только что? Зачем ты останавливаешься?

— Я остановился, Мария, потому, что мне было стыдно мысли, которая пришла ко мне... если только Эшлидьят не достанется мне, хотел я сказать.

— Эшлидьят! Но, Джордж, он может достаться нам только после смерти Томаса, — сказала Мария.

— Правда. Я говорю, что мне стыдно этой мысли: она пришла ко мне невольно; надеюсь, что Томас будет пользоваться Эшлидьятом до старости. Не пойти ли нам к Джанет? — продолжил он. — Она не может выходить, и я знаю, что это ей было бы приятно. Но, может быть, ты устала сегодня, Мария?

— Право нет. Мне приятно будет прогуляться и приятно видеть Джанет.

Они пошли; было около восьми часов. Вечер был прекрасный, лунный. Они шли по той самой дороге, по которой шел когда-то Томас Годольфин, вокруг деревьев Мрачной Долины.

Ничего не было далее от мыслей Джорджа Годольфина и его жены, зловещей тени Мрачной Долины, слывшей предсказательницей несчастья для Годольфинов. Но тень была тут... Ничего не могло быть яснее, ничего не могло быть мрачнее, ничего не могло быть виднее тени в эту минуту.

Мария никогда ее не видела и сначала не поняла, что это тень.

— Что это? — спросила она мужа. — Ах, Джордж! Да это Тень.

Голос ее понизился до тона ужаса. Джордж тоже стоял и смотрел на тень с удивлением в глазах.

— Джордж, это Тень?

— Это то, что называют тенью, Мария, — ответил он с небрежным видом.

— Что-нибудь должно набрасывать ее! — воскликнула Мария.

— Должно, — ответил Джордж. — Я твердо убежден, что когда-нибудь мы узнаем, что ее набрасывает, — продолжал он так серьезно, что не мог дать подозрения в уклончивости своего ответа.

Мария смотрела на тень; сердце ее билось, когда она мало-помалу примечала странную форму этой тени.

— Я уверен, что это происходит от естественных причин, — продолжал Джордж, говоря, скорее, сам с собою, чем с Марией. — Если бы я мог только узнать, откуда она. Желал бы я знать, набрасывает ли арка...

Кто-то вскрикнул возле Марии. Это оказалась Марджери. Она шла из Эшлидьята и увидела тень.

— Зачем вы пришли сюда сегодня? — воскликнула она резко, как будто она имела власть прогнать их.

Но Марджери никогда не была более предана в сердце, более верна, как в то время, когда обращение ее делалось резким.

— Вы первый раз пришли после вашей свадьбы в Мрачную Долину, — продолжала она быстро и в сильном волнении. — О сэр! Знаете ли, чтó говорят? Если эта тень явится...

Джордж повернулся с повелительным движением. Лицо его было бледно отчасти от волнения, отчасти от гнева. Какой вздор Марджери вздумала говорить при его молодой жене?

— Вы забываетесь, Марджери, — резко сказал он.

Глаза Марджери были устремлены на тень, а руки подняты, как бы от страха.

— Я готова принять присягу, что тени не было здесь несколько минут тому назад, — произнесла она. — Я проходила здесь, потом вспомнила, что я забыла кое-что в Эшлидьяте, и вернулась, тени тогда не было.

Глава 28. Деньги старика Джекила

Глава XXVIII

ДЕНЬГИ СТАРИКА ДЖЕКИЛА

На покрытой террасе возле столовой в банке, в теплой красоте весеннего утра, окруженная роскошными кустами на зеленой лужайке стояла Мария Годольфин. На ней была утренняя блуза, простая и хорошенькая, а ее прекрасное личико не лишилось красоты своей, даже моложавости. Глядя на нее, вы подумали бы, что не прошло и месяца после возвращения ее домой после свадьбы, а между тем время надо было считать не месяцами, а годами. После ее свадьбы прошло шесть с половиною лет, и девочке, которую Мария держала за руку, минуло пять лет.

Теперь лицо Марии было оживлено. Она говорит с ребенком, говорит также с Джонатаном и Дэвидом Джекилом, но если вы увидите ее в незанятую минуту, когда лицо ее спокойно, вы могли бы подметить в нем выражение постоянной грусти. Она происходила от потери ее детей. У нее умерло трое, один за одним, и осталась только старшая дочь, чудно-хорошенькая девочка с нежно-карими глазами матери и золотистыми кудрями отца. Девочка унаследовала также кроткий характер матери, и Марджери — которая решилась оставить Эшлидьят и сделаться нянькою детей Джорджа — говорила, что она никогда не ходила за таким кротким ребенком. Ее назвали Марией, но обычно звали Метой, чтобы не спутать с матерью. Мета держала за руку Марию и, поднимаясь на цыпочки, успела заглянуть за балюстраду террасы.

— Донатан, почему ты не принес сегодня свою большую палку?

Джонатан усмехнулся. Он обожал маленьких детей; он любил слышать, как они называют его Донатан.

— Она говорит о косе, сударыня, — сказал Джонатан.

— Я это знаю, — сказала Мария. — Сегодня не надо косить траву, Мета. Дэвид, не находите ли вы, что эти розы очень долго не начинают цвести?

— Как же им было цвести в такую холодную весну, желал бы я знать? — заворчал Дэвид.

Джонатан обернулся; лицо его казалось солнечным лучом в сравнении с Дэвидовым, да и слова его тоже.

— Они теперь отлично зацветут, сударыня, при такой чудесной погоде. Еще десяток деньков таких — и они все распустятся. Маленькая барышня получит отличный букет; я сам оборву шипы.

— Только чтобы он был большой, Донатан, — ответила девочка, запрыгав от удовольствия.

Она особенно любила розы, это помнил Джонатан. Она наследовала любовь матери к цветам.

— Дэвид, как теперь здоровье вашей жены? — спросила Мария.

— Я не слышал, чтобы с ней было что-нибудь особенное, — флегматично ответил Дэвид, не отводя глаз от гряды.

Он с Джонатаном работал почти на одном месте, и надо признаться, что Дэвид успевал сделать всегда больше Джонатана.

Сперва Кросс нанимал их содержать этот сад, когда он жил в банке; потом Томас Годольфин и его сестры то непродолжительное время, когда они жили там, и, наконец, Джордж. У Джорджа теперь был полный комплект слуг, и один из них вполне мог бы заняться этим небольшим садом. Джанет намекала на это, но беззаботный Джордж продолжал нанимать Джекилов, и часто оба брата работали вместе, как в этот день.

— Дэвид, — возразила Мария в ответ на его замечание, — я уверена, что вы должны знать, как часто болеет ваша жена. Она очень слаба. Только она всегда весела и поэтому думают, что она здоровее, чем на самом деле. Она представляет большую противоположность с вами, — прибавила Мария с улыбкой, — вы немного говорите и смеетесь.

— Говорить и смеяться не помогает работе, — возразил Дэвид.

— Это правда, что ваш отец вчера поскользнулся и вывихнул ногу? — продолжала Мария.

— Правда, — ответил Дэвид.

— Он так обрадовался, — прибавил добрый Джонатан, — что поскользнулся на лестнице, торопясь сообщить новость.

— Чему же он обрадовался? — спросила Мария.

— А тому, что он, наконец, получил деньги, которых так долго ждал. Отец так беспокоился, что с ним будет на старости лет.

— Шестьдесят фунтов что-нибудь да значит, — заворчал Дэвид.

— Батюшка думает, что эти деньги принесут ему больше выгоды, чем его сад. Он был вчера, как ребенок. А я сказал ему, чтобы он лучше позаботился, как не потерять их.

— Скажите ему, чтобы принес их в банк, — сказала Мария, — там эти деньги будут в целости и принесут ему проценты.

— Скажу.

Мария сказала эти слова с искренним убеждением. Она думала, что старик Джекил будет держать эти деньги в каком-нибудь старом чулке и что его легко могут обокрасть.

— Да, Джонатан, скажи ему, чтобы он принес деньги сюда, а то дома он их потеряет.

Мария не знала, что мистрисс Гастингз стоит возле нее и слушает ее. Служанка впустила ее через комнаты на террасу. Маленькая Мета обернула головку и радостно вскрикнула:

— Бабушка!

Мария обернулась.

— О, мамá! Я не знала, что вы здесь. Здоровы ли вы? Я разговаривала с Джонатаном и Дэвидом и не слышала, как вы подошли. Старик Джекил получил деньги и я советовала ему не держать их дома, а принести в банк.

Мистрисс Гастингз ушла в комнату и села; Мария пошла за ней. Она находила, что у матери ее очень унылый вид.

— Да, дитя, — ответила мистрисс Гастингз на ее вопрос, — мы получили не совсем приятное известие от Реджинальда сегодня: он попал в какую-то беду и должен был заплатить двести фунтов. Разумеется, эти деньги пойдут из нашего кармана.

Лицо Марии вытянулось.

— Реджинальд очень несчастлив; он постоянно попадает в беду.

— Мы думали, что на море ему трудно будет попасть в беду, — сказала мистрисс Гастингз, — но кажется, что это не спасает его. Корабль был еще в Калькутте, но каждый день прибытия его в Англию.

— Что он наделал? — спросила Мария.

— Я не вполне понимаю, — ответила мистрисс Гастингз. — Я читала его письмо, но в нем нет подробных объяснений, только изъявления раскаяния и обещания исправиться. Капитан писал к твоему отцу и это письмо он не дал мне прочесть. Конечно, причины твоего отца были хороши: он не хотел огорчить меня. Но, душа моя, он забывает, что неизвестность дает волю воображению, которое вызывает страх гораздо хуже действительности.

— Когда Реджинальд сделается старше, он остепенится, — заметила Мария. — Что бы там ни было, мамá, ваше горе этого не поправит.

— Правда, — ответила мистрисс Гастингз, — но, — прибавила она с грустной улыбкой, — когда твои дети будут в таких годах, как мои, Мария, ты узнаешь, что матери невозможно не горевать.

— Мамá, — сказала Мария, — я еду сейчас кататься, не хотите ли поехать со мной?

— Не знаю, будет ли у меня время, — сказала мистрисс Гастингз. — Ты едешь далеко?

— Я могу ехать и далеко, и близко, как вы хотите, — ответила Мария. — У нас новый экипаж, и Джордж сказал мне сегодня, чтобы я попробовала съездить в нем и посмотреть, как он мне понравится.

— Новый экипаж! — повторила с удивлением мистрисс Гастингз. — Разве у вас не довольно экипажей, Мария?

— Я сама так думаю, мамá. Этот новый понравился Джорджу, когда он ездил в Лондон на прошлой неделе.

— Это не мое дело, но, право, вам совсем не был нужен еще экипаж. Какой он на вид?

— Большой, вроде коляски. Вам пойдет на пользу прогулка со мною, мамá. Я сейчас велю закладывать, если хотите.

Мистрисс Гастингз сразу не отвечала. Вдруг она подняла голову и поглядела на Марию.

— Душа моя, я давно хотела поговорить с тобою. Конечно, это не мое дело, но я не могу не беспокоиться о ваших интересах.

Мария несколько испугалась. Предисловие показалось ей грозным.

— Мы с твоим папá часто говорим об этом и жалеем, — прибавила мистрисс Гастингз, улыбаясь как бы для того, чтобы лишить свои слова их серьезного значения, — что не можем приклеить к вашим плечам наши старые головы.

— Зачем? Зачем? — спросила Мария.

— Милая моя, если бы у вас были наши старые головы, вы увидели бы, как нехорошо тратить так много. Содержать ваш дом должно стоить гораздо больше, чем в Эшлидьяте.

— Я и сама так думаю, — сказала Мария.

— Мы не знаем дохода твоего мужа...

— Я сама этого не знаю, — сказала Мария, — потому что... — мистрисс Гастингз остановилась и посмотрела на нее, как бы ожидая от нее сведений. — Джордж никогда не говорит со мною о деньгах и делах.

— Ну, как бы то ни было, — продолжала мистрисс Гастингз, — мы думаем, что он тратит на жизнь все. Было бы лучше, если бы вы жили умеренно и откладывали что-нибудь.

— Конечно, — согласилась Мария. — Сказать вам по правде, мамá, бывают времена, когда я пугаюсь наших расходов, но потом я думаю, что Джордж знает лучше свои средства, чем я.

— Джордж беззаботен, — многозначительно сказала мистрисс Гастингз.

— Но, мамá, если бы в конце года он нашел, что наши расходы значительнее, чем следовало, он, наверно, сократил бы их на следующий год. Если он этого не делает, значит, он может тратить столько.

— Я не говорю и не думаю, что он не может тратить столько, Мария, в одном смысле; я не предполагаю, чтобы он тратил более своего дохода. Но вы могли бы расходовать половину с такими же удобствами, а может быть, и с большими. Слуги, экипажи, лошади, наряды, обеды... Я знаю, что вы должны тратить огромные деньги.

— Это правда, — ответила Мария. — Но, мамá, вы, может быть, не знаете, что Джордж имеет равную долю с Томасом. Когда мистер Кросс оставил дела, Томас сказал Джорджу, что все будет пополам.

— Неужели! На свете не много таких людей, как Томас Годольфин; но все-таки, Мария, я повторяю, что вы безрассудно тратите. Вспомни, милая моя, что в брачном контракте за тобою не закреплено ничего, и чем более ты отложишь, тем будет лучше для твоих детей. У тебя может быть еще много детей.

— Думаю, я поговорю об этом с Джорджем, — задумчиво сказала Мария.

Разумеется, в семь лет не могло не быть перемен. Кросс оставил банк, а великодушный Томас Годольфин немедленно сделал брата своим партнером. Сэр Джордж никогда не думал об этом. На жизнь в Эшлидьяте требовалось больше расходов, чем на ту тихую жизнь в банке, которую, по-настоящему, должен был бы вести Джордж, тем более, что Томас был представителем Годольфинов. Но Томас Годольфин не был способен к какой бы то ни было алчности; они были сыновьями одного отца, и, хотя в их годах была разница и Томас был главою Годольфинов, он разделил с Джорджем поровну свой доход.

Может быть, он сделал это к лучшему. Джордж не умел жить тихо. Ходили слухи, что мистер Джордж еще не отстал от своих сумасбродных привычек. Может быть, во всем Прайорс-Эше одна Мария считала Джорджа чуть не праведником. Но как ни был Джордж расточителен, подозрение, что он жил выше своего дохода, никому не приходило в голову. Такие степенные люди, как ректор и жена его, жалели между собою, что Джордж не думает копить что-нибудь для своего семейства. Доход от банка, настоящий и будущий, мог быть велик, но все-таки надо было скопить хоть небольшой капитал. Ходили слухи, что Томас намекал на это Джорджу, но Джордж не обратил внимания на его совет; но эти слухи были ошибочны. Томас не любил вмешиваться или разыгрывать роль ментора и притом Томас чувствовал внутреннее сильное убеждение, что Джорджу скоро достанется Эшлидьят. Имея Эшлидьят и двойной доход от банка, зачем Джорджу нужно было копить?

Мистер Гастингз имел много забот с своими сыновьями, тем более, что они не захотели идти по той карьере, которую он выбрал для них. Исаак, старший, назначался в духовное звание, но не захотел вступить в него. Исааку удалось привлечь на свою сторону Марию. Мария, в свою очередь, уговорила Джорджа, и Исаака взяли в банк. Теперь он занимал там хорошее место; брат мистрисс Джордж Годольфин не мог не возвыситься. Это был красивый двадцатитрехлетний молодой человек, степенный и выказывавший способности к делам выше своих лет. Многие думали, что Исаак Гастингз хорошо сделал, вступив клерком в банк Годольфинов: он мог со временем сделаться партнером.

Реджинальд также отказался от карьеры, выбранной для него. Ему обещали какое-то казенное место, но Реджинальд ни о чем не хотел слышать, кроме моря. Это очень сердило Гастингза. Он не был способен допустить к духовному званию молодого человека, который не имел к нему особенной способности, и вот почему он не принуждал Исаака, но он не был также способен поощрять молодого человека к лености. Реджинальд доказывал, что в каком-нибудь департаменте он будет вести гораздо более ленивую жизнь, чем на море. В этом он был прав. Мистрисс Гастингз имела особенное отвращение к морю, как вообще все матери. Она противилась, также как и Гастингз, желанию Реджинальда поступить на морскую службу; но надо сказать правду, что это желание появилось в нем с самого детского возраста.

Наклонность его казалась так сильна, что нельзя было ей противиться. Реджинальд пошел в море, но не во флот — он вышел уже по возрасту, — а на купеческий корабль. Он вступил в хорошую фирму, но очень дорогую; содержание его стоило дорого.

Гарри был в университете. Он сам выбрал духовное звание. Грейс была замужем. Роза вырастала такая же хорошенькая, как Мария.

— Если я выеду с тобою сегодня, — говорила мистрисс Гастингз Марии, — почему бы не заехать к мистрисс Эверил. Я давно уже желаю ее видеть.

— Я заеду с удовольствием, — ответила Мария.

Она позвонила в колокольчик, приказала заложить новую коляску, а Марджери прийти за Метой. Девочка вдруг вырвалась от Марджери и побежала в банк. Она умела отворять дверь. Джордж был один. Он выказал большой гнев. Он сидел у стола над счетными книгами, нахмурив брови. Его мнимый гнев не долго продолжался, потому что он схватил девочку и расцеловал ее. Потом отнес в столовую к Марии.

— Что мне делать с этой негодной девочкой, мамá? Она прибежала ко мне, как большой свирепый лев. Я должен купить настоящего льва, запереть его в чулан и выпускать, когда она будет делать это опять. Мета не захочет, чтобы лев ее съел.

Мета засмеялась.

— Папá не позволит льву дотронуться до Меты.

— Негодная девочка!

Но наказание Джорджа состояло только в поцелуях.

— Мы едем к мистрисс Эверил, Джордж, — сказала Мария. — Можешь ты поехать с нами? Ты уже давно там не был, а ты знаешь, как она всегда рада видеть тебя.

— Я не могу, — ответил Джордж, — Томас не приходил сегодня.

Жена посмотрела на него пристально; она как будто хотела сказать, что Джордж мог бы поехать, если бы захотел.

— Невозможно Мария. Томас последнее время не часто здесь бывал. Мне кажется, он думает, что так как я младший, то должен более заниматься работой. Мета едет?

Мария не имела намерения взять ее. Она нерешительно взглянула на девочку. Марджери, привыкшая говорить что ей вздумается, вмешалась:

— Если вы поедете без этой девочки, сударыня, мистрисс Эверил не будет вас благодарить. Помните, в последний раз она говорила мне, что она плакала, почему не взяли мисс Мету? Я думаю, что на желание больных следует немножко обращать внимание.

— Если я возьму Мету, я должна и вас взять также, Марджери. Я не могу возиться с нею в коляске.

— За мною дело не станет, — ответила Марджери. — Долго ли мне надеть шляпку и платок? Пойдем, дитя, я сейчас тебя одену.

Она увела Мету, не дожидаясь позволения. Джордж вышел на террасу посмотреть, чем занимались Джонатан и Дэвид. Мария воспользовалась случаем, чтобы сказать ему о шестидесяти фунтах, полученных старым Джекилом, и что она советовала отдать эти деньги в банк.

— Какие деньги? Откуда они? — спросил Джордж у садовников.

— Эти деньги были отказаны нашему отцу три года тому назад нашим покойным дядей, — ответил Джонатан. — Но стряпчие, сэр, как-то не соглашались и не выдавали этих денег. Были какие-то споры насчет завещания, а вот теперь отцу дали знать, что он может получить шестьдесят фунтов.

— Скажите ему, что если он принесет деньги к нам, мы сохраним их для него и будем платить ему проценты.

— Непременно скажу, сэр.

Коляску подали; все были готовы. Коляска была прекрасная, даже мистрисс Гастингз это нашла. Джордж вышел посадить их. Мисс Мета была наряжена, как маленькая фея.

— Как жаль, что ты не едешь, Джордж! — шепнула ему Мария.

— Я должен отложить это до другого времени, душа моя.

Хотя Мария уже семь лет была замужем, для нее в целом мире был только один кумир. Она любила, уважала его, благоговела перед ним. Ничто еще до сих пор не поколебало веры в ее мужа.

Ехать надо было миль семь. Мистрисс Эверил, престарелая и больная, была очень рада видеть их. Она продержала их часа три и желала бы оставить на целый день. Поздно вернулись они в Прайорс-Эш.

Въезжая в город, они встретили кавалькаду, состоявшую из нескольких дам и двух мужчин в сопровождении грумов. Несколько поодаль от других ехали дама и мужчина, смеясь, разговаривая и, по-видимому, находясь в самых лучших отношениях между собою. Дама сидела на лошади необыкновенно хорошо. Она была несколько полнее, но нисколько не хуже, как в тот день, когда вы видели ее в первый раз. Это была Шарлотта Пэйн, а веселый Джордж небрежно ехал возле нее, наклонившись к Шарлотте.

— Папá! Папá! — весело закричала Мета.

Джордж торопливо обернулся, но коляска уже проехала. Он был так занят любезностями, что не видел коляски. Шарлотта видела и поклонилась Марии с холодной самоуверенностью, с торжеством, как бы говоря: «вы сидите одна, а ваш муж со мною». Мария отвечала на ее поклон с приятной улыбкой. Она уловила глаза Джорджа, когда он обернулся, и румянец удовольствия вспыхнул на ее лице. Джордж дружески кивнул ей и приподнял шляпу.

— Это наши, душечка, — сказала Мария, наклонившись к девочке.

Но Мария не приметила, что Марджери значительно покачала головой при виде спутницы Джорджа и что строгое выражение пробежало по лицу мистрисс Гастингз.

В Прайорс-Эше ходили толки о Джордже Годольфине и Шарлотте Пэйн. Конечно, мистрисс Гастингз или Марджери не должны были бы обращать внимания на подобные толки, они знали хорошо, можно ли было верить прайорсэшским слухам.

Глава 29. Отчего он рассердился?

Глава XXIX

ОТЧЕГО ОН РАССЕРДИЛСЯ?

В гостиной Прихоти леди Годольфин было и светло и шумно; там еще жили Верраллы, не всегда, большую часть года они проводили в Лондоне или где-нибудь в другом месте. Один год они совсем не приезжали в Прайорс-Эш. Иногда только одна мистрисс Верралл жила в Прихоти. Теперь мистрисс Верралл тут не было, говорили, что она в каком-то приморском городе.

В этот день был обед мужской. Верралл не часто давал обеды; но когда давал, то они всегда были хороши.

Только один гость редко бывал в Прихоти — Томас Годольфин. Если был хоть один человек во всем графстве, к которому Верралл показывал особенное уважение, то это был Томас Годольфин. Томас почти всегда отказывался от его приглашения, отказывался так вежливо, что нельзя было обидеться. Последнее время здоровье его сделалось слабо, и, хотя он сам давал обеды и бывал на обедах Джорджа по необходимости, его друзья все охотно извиняли его, что он отказывается от их приглашений.

На этот раз, однако, Томас Годольфин уступил настоятельным просьбам Верралла и обещал быть на обеде. Все гости собрались и ждали только появления Томаса Годольфина, чтобы сесть за стол, как принесли записку от Джанет, которая писала, что Томас занемог одеваясь к обеду, так что обедали без него.

Обед кончился. Большая часть гостей ушла в гостиную, немногие уехали домой, другие закурили сигары и вышли в сад, третьи пили кофе, четвертые волочились за Шарлоттой Пэйн.

Вы помните, что она теперь мистрисс Пэйн. Но с тех пор, как вы видели ее в последний раз, она носила траур по мужу и теперь свободна опять. Через четыре года после свадьбы о смерти Родольфа Пэйна было напечатано в газетах. Верраллы не были тогда в Прихоти, но Шарлотта во вдовьей одежде приехала туда в уединении предаваться горю. По окончании траура Шарлотта явилась в свет еще веселее прежнего; она держала еще больше собак, еще чаще ездила верхом и удивляла Прайорс-Эш своими необыкновенными нарядами. Во время своей замужней жизни она ни разу не приезжала в Прайорс-Эш, но теперь, как бы желая наверстать прежнее время, Шарлотта по большей части оставалась в Прихоти, даже в отсутствии Верраллов. Она принимала, давала обеды и вечера. Ходили слухи, что мистрисс Пэйн осталась с богатым наследством и пополам с мистером Верраллом вела расход.

В последнее время начали говорить, что мистер Джордж Годольфин бывал в Прихоти чаще, чем следовало. Но Джордж находился в самых коротких отношениях с Верраллом, а Верралл последнее время долго жил в Прихоти. Джордж, разумеется, говорил, что он бывал так часто у мистера Верралла. Шарлотта была любима в городе и дамами и мужчинами.

В этот вечер Шарлотта была великолепна в белом шелковом платье с серебряными мушками; платье было бесподобное, но слишком нарядное для такого случая. Она не выходила к обеду; и для того, чтобы принимать гостей в гостиной, не к чему было так наряжаться. Но Шарлотта всегда делала так, как ей вздумается, не обращая внимания на обычаи. Волосы ее зачесаны с лица и художественно обвиты вокруг головы гирляндой, белой с серебром. Белое украшение с серебром на ее шее и руках, а прелестный букет из белых оранжерейных цветов, служил ей игрушкой. Но теперь букет брошен на стол; она кокетничает с веером белым с серебром и тихо обмахивает им лицо; ее блестящие глаза бросают молнии на мужчину, который стоит перед него с чашкой кофе в руках.

Это не Джордж Годольфин; все говорят, что Джордж и Шарлотта держат себя так прилично, как следует, и откуда Прайорс-Эш набрался злых сплетен — это знает только он один. И другие разговаривали и смеялись с Шарлоттой столько же, как и Джордж, ездили с нею верхом, восхищались ею.

Мужчина, наклонившийся к ней теперь, по-видимому, восхищается ею. Это высокий прекрасный молодой человек, лет двадцати восьми или тридцати, с нежно очерченными чертами и блестящими черными глазами. Это племянник мистрисс Эверил, к которой ездили Мария и мистрисс Гастингз. Он уезжал из Прайорс-Эша на долгое время и теперь первый раз видит Шарлотту как мистрисс Пэйн.

Зачем Шарлотта так старается прельстить его? Или она думает опять выйти замуж? Едва ли. Один джентльмен уже клал себя самого и свое состояние к ногам Шарлотты — и был отвергнут с уверением, что она никогда опять не выйдет замуж; она сказала это так серьезно, что в ее искренности сомневаться было нельзя. Шарлотта слишком любила свободу. Она, вероятно, была вполне уверена, что не каждый муж предоставит ей такую полную свободу, какую предоставлял ей бедный Родольф Пэйн.

— Да, я, вернувшись, нашел много перемен, — говорил мужчина с чашкой в руке, — и люди, и предметы. Время даже и в три года оставляет за собою свои признаки, мистрисс Пэйн. Если вы позволите мне заметить, я сказал бы, что только вы не переменились — разве к лучшему.

— Ваше сиятельство не забыли свое дарование к лести, я примечаю, — ответила Шарлотта.

— Нет, я говорю без лести, — ответил пэр серьезно.

Он был поклонник красоты и восхищался Шарлоттой; но лесть не принадлежала к недостаткам лорда Эверила. Он не имел никакой другой цели, кроме как приятно провести минут десять. Если Шарлотта думала, что у него другая цель, то она ошибалась: лорд Эверил уже отдал свою привязанность не Шарлотте Пэйн, а другой.

— Но, кажется, я не видел вас более трех лет, — продолжал лорд Эверил. — Должно быть... позвольте... около семи лет. Вы не возвращались в Прайорс-Эш после вашей свадьбы.

— Я не возвращалась, — ответила Шарлотта, — но вы меня видели после того, лорд Эверил. А! Ваша память вероломна. Вы не помните, что подъезжали ко мне в парке? Это было вскоре после того, как вы лишились вашей жены.

Хотела ли Шарлотта кольнуть лорда Эверила? Щеки его вспыхнули и он медленно сказал:

— Да, я помню: это было перед отъездом моим за границу. Вы ехали с молодым белокурым мужчиною. Вы, кажется — простите, если я ошибаюсь, — представили его мне как мистера Пэйна?

— Это был мистер Пэйн, — ответила Шарлотта.

— Надеюсь, что он здоров. Его, вероятно, здесь нет? Кажется, я не видел его за столом.

Лицо Шарлотты покрылось ярким румянцем; она пришла в такое волнение, что не могла ничего сказать. Через минуту она сделалась смертельно бледна. Похвалим ее, по крайней мере, за это чувство к ее покойному мужу.

— Мой муж умер, лорд Эверил.

Лорду Эверилу ужасно была неприятна его ошибка.

— Вы должны простить мне, мистрисс Пэйн, — сказал он кротким голосом, и в его тоне, и в обращении обнаружилось глубокое сочувствие, — я совсем этого не знал; никто не сказал мне об этом, когда я вернулся сюда. Ваша потеря, должно быть, не недавняя?

Смерть мистера Пэйна случилась немедленно после отъезда лорда Эверила из Англии. Шарлотта так ему сказала. Она думала, что это случилось недели через две после отъезда лорда Эверила.

— Стало быть, он был не долго болен? — заметил лорд. — Какая была причина?..

— О! Пожалуйста, не заставляйте меня вспоминать об этом, — перебила Шарлотта болезненным тоном. — Он умер скоропостижно. Кончина его была прискорбна для меня и сама но себе, и по сопровождавшим ее обстоятельствам.

В голове лорда Эверила мелькнула мысль, не самоубийством ли окончилась жизнь мистера Пэйна. Если он ошибался, то в этом была виновата Шарлотта. Ее обращение подало ему эту мысль. Нельзя было сомневаться, что этот предмет был для нее неприятен.

Прошептав несколько слов в извинение, лорд Эверил переменил разговор и скоро простился с Шарлоттой.

— Неужели уже вы собираетесь уехать? — спросила Шарлотта, удерживая его руку. — Столы ставят для виста.

— Я не играю. Я должен навестить больного друга, — прибавил он, смотря на часы, — я еще поспею.

— Но я не думаю, чтобы ваш экипаж был здесь, — сказала Шарлотта, которой очень хотелось удержать его.

— Я знаю, что он не здесь, — ответил пэр, — я не велел приезжать. Вечер прекрасный и я пешком пройдусь в Прайорс-Эш.

Он осмотрелся кругом, отыскивая Верралла, но его не было нигде. Лорд обошел все комнаты, вышел на террасу, но Верралла нигде не было. Лорд Эверил, наконец, ушел, не простившись с хозяином.

Верралл вел тихий серьезный разговор с Джорджем Годольфином. Они дошли до источника, где Джордж получил свою болезнь в день праздника мистрисс Верралл. Стоя на деревянном мосту, они опирались о перила. Верралл курил, Джордж Годольфин казался слишком расстроенным для того, чтобы курить. Брови его были нахмурены, лицо горело от волнения. Как только он вытирал капли пота со лба, они опять выступали на нем.

— Не беспокойтесь, — сказал Верралл, — всегда все поправлялось и теперь поправится. Не бойтесь. Вы завтра получите известия из Лондона — в этом нечего сомневаться.

— Но их надо было получить сегодня, Верралл.

— Они будут получены завтра. Притом вы знаете, что вы всегда можете рассчитывать на меня.

— Я знаю, что могу. Но подумайте, чего это стоит, Верралл.

— Фи-фи! Что привело вас в такое мрачное расположение духа сегодня?

— Я не знаю, — сказал Джордж, отирая нот со лба. — Я полагаю то, что я не получил известия из Лондона. Верралл!

— Что?

— Что, если я получу неблагоприятное известие? Со мной делается лихорадка при одной мысли об этом.

— Вы слишком много пили сегодня портвейна, — заметил Верралл.

— Вероятно, — ответил Джордж, — человек спокойный может не пить вина, но человек расстроенный рад потопить вином свои заботы. Посмотрите! Нас уже отыскивают.

Две-три черные фигуры виднелись вдали около Прихоти. Верралл взял под руку Джорджа Годольфина и повел его к дому.

— Кажется, я вернусь домой, — сказал Джордж, — я не расположен находиться в обществе сегодня.

— Вздор! — сказал Верралл. — Столы поставлены; вам надо отыграться.

Первый раз в жизни — и это было замечательное исключение — Джордж Годольфин устоял от искушения «столов» и возможности «отыграться». Его преследовало большое опасение, может быть, даже большее, чем подозревал Верралл. Но кто мог бы предполагать это о веселом, беспечном Джордже, который был так блистателен за обедом? В этот вечер он пренебрег привлекательностями Прихоти, включая сирену Шарлотту, и прямо отправился домой.

Было не более десяти, когда он дошел до банка. Мария удивилась: обеды Верралла обычно длились очень долго. Она сидела одна и читала. С радостным удивлением бросилась она навстречу к мужу.

Джордж нежно обнял ее и обращение его опять сделалось весело и беспечно. Конечно, какие бы сплетни ни ходили в Прайорс-Эше о Джордже Годольфине, он никогда не пренебрегал своей женой.

— Я устал, душа моя, — ответил он на ее вопросы. — Что ты делала одна? У тебя никого не было вечером?

— Никого после мамá. Она ушла после чая. Джордж, мне надо сказать тебе, о чем мы говорили с мамá.

Джордж растянулся на диване. Мария села на край, напротив мужа, и держала его руку, пока говорила.

— По поводу новой коляски, мамá сказала, что мы тратим слишком много, что нам следовало бы тратить не более половины...

— Что? — закричал Джордж, вскочив с дивана, как будто получил электрический удар.

Марию испугало это внезапное движение, испугал его гневный тон. В нем выражался не один гнев, а смущение, страх...

— Джордж, — проговорила Мария, — что с тобою?

— Скажи мне, что говорила мистрисс Гастингз.

— Джордж, мне кажется, ты не понял моих слов — вот все, что могла ответить Мария в первую минуту. — Мамá говорила, почему мы не откладываем из нашего дохода; что это было бы хорошо для Меты и для других детей, какие у нас могут быть. Я сказала, что я поговорю об этом с тобой — вот и все.

Джордж проницательно смотрел на Марию минуты две.

— Это говорят в Прайорс-Эше?

— О, нет!

— Хорошо. Скажи мистрисс Гастингз, Мария, что мы способны сами управлять своими делами. Я не желаю и не допущу, чтобы вмешивались в наши дела.

Мария села за стол с книгою, которую она читала, когда вошел Джордж. Она, по-видимому, была занята чтением, но слезы ее капали. У нее никогда еще не было неприятностей с мужем и потому ей так было трудно это перенести. Джордж лежал на диване, сжав губы. Кроткая, любящая Мария встала и подошла к нему.

— Джордж, — сказала она, — я уверена, что мамá не имела намерения вмешиваться, она на это неспособна. Она сказала это, заботясь о наших интересах. Мне так жаль, что я оскорбила тебя, — прибавила она, и слезы у нее закапали снова.

Джорджем овладело раскаяние; он привлек к себе жену и поцелуями отер ей слезы.

— Прости мне, душа моя, мне не следовало сердиться на тебя. Сильная головная боль расстроила меня и мне неприятно было слышать, что другие рассуждают о наших делах. Ничего не могло быть для меня неприятнее.

Мария удивилась, почему.

Глава 30. Роман Сесилии

Глава XXX

РОМАН СЕСИЛИИ

Нам надо вернуться в Эшлидьят несколько ранее в этот вечер. Записка мисс Годольфин в Прихоть сообщала, что ее брат занемог, одеваясь на обед Верралла. Это было справедливо. Томас Годольфин был один в своей комнате и ему оставалось надеть только фрак, как вдруг он почувствовал острую внутреннюю боль. Он поспешно сел; с губ его сорвался крик, а на лбу выступили капли пота.

Он не позвал никого на помощь. Через несколько минут пароксизм прошел, и он позвал слугу, старика, прежде ходившего за сэром Джорджем Годольфином.

— Бексли, я опять болен, — сказал Томас. — Попросите мисс Годольфин написать мистеру Верраллу, что я не могу быть у него.

Бексли бросил беспокойный взгляд на бледное лицо своего господина. Он уже несколько раз видел эти пароксизмы боли.

— Вам бы надо было пригласить мистера Сноу, сэр! — вскричал он.

— Я приглашу его: может быть, он мне поможет. Пойдите же передайте мою просьбу мисс Джанет, Бексли.

Джанет тотчас пришла к брату.

— Занемог! Острая внутренняя боль! — повторила она. — Томас, какая это боль? Мне кажется, она недавно у тебя была.

— Прежде всего, напиши несколько слов, Джанет; я не хочу чтобы меня ждали.

Джанет такая же аккуратная, как Томас, и столько же внимательная к другим, тотчас написала записку и отправила ее в Прихоть. Не многие могли бы сделать это так спокойно, как Джанет, сообразив, что у нее в сердце была страшная боязнь. В ее голове промелькнуло воспоминание о болезни ее матери. С ней случалась иногда острая, сильная боль, симптом внутренней болезни, от которой она умерла. Не та ли же самая гибельная болезнь сделалась с Томасом? Доктора выразили опасение, что эта болезнь может быть наследственна.

В коридоре, когда Джанет, написав записку, возвращалась в комнату Томаса, она встретила Бексли. Печальное и испуганное выражение на лице старика поразило ее. Она сделала ему знак войти в пустую комнату.

— Что такое с вашим господином?

— Я не знаю, — ответил старик, но таким тоном, который заставил Джанет подумать, что Бексли боится того же, чего боится она. — Мисс Джанет, я боюсь подумать, что из этого может выйти.

— Часто он бывает так болен?

— Я заметил раза два; но и этого слишком много.

Джанет вернулась к брату. Томас лежал на кресле; лицо его было мертвенно-бледно, руки повисли; он, по-видимому, совершенно ослабел от боли. Много мыслей промелькнуло в эту минуту в голове Джанет. Она вспомнила, как часто Томас оставался в своей комнате в последнее время; как редко, сравнительно с прошлым, ходил он в банк; как часто ездил он в экипаже вместо того, чтобы ходить пешком. В последнее воскресенье он даже не был в церкви. Опасения Джанет перешли в уверенность.

Она села возле Томаса. Не сообщая ему своих опасений, она спросила его спокойно: как он себя чувствует и что было причиною его болезни.

— Была у тебя прежде эта боль? — продолжала она.

— Несколько раз, — ответил он, — но сегодня хуже прежнего. Джанет, я боюсь, не предвещает ли это мою кончину. Я не думал оставить вас так скоро.

Кроме того, что лицо Джанет было так же бледно, как лицо Томаса, а пальцы ее крепко сжаты, в ней не было внешних признаков горести, которая грызла ее сердце.

— Томас, какой болезни ты опасаешься? — спросила она. — Той самой, которая... которая...

— Которую имела моя мать, — ответил он спокойно.

— Может быть, нет, — проговорила Джанет.

— Может быть; но я так думаю.

— Почему ты не говорил об этом?

— Оттого, что до сегодняшнего дня я сам не знал, что это такое.

— Ты советовался с мистером Сноу?

— Я велел Бексли послать за ним.

— Это надо было сделать раньше, Томас.

— Зачем? Если это то, что я подозреваю, ни Сноу, ни все его собратья не смогут спасти меня.

Джанет сжала руки на коленях и сидела, опустив голову. Она чувствовала эту горесть во всей ее силе. На свете был один только человек, которому она могла сочувствовать — Томас; а теперь, может быть, он умрет! Бесси, Джордж, Сесилия — все были моложе, все имели свои собственные цели и интересы; у Джорджа было свое семейство, но она, Джанет и Томас были одни. При глубокой горести за брата, которого она нежно любила, являлись другие соображения, которые не могли не прийти на ум практичной Джанет: со смертью Томаса они должны были потерять Эшлидьят. Он достанется Джорджу, а образ жизни Джорджа совсем не походил на их. Джордж сделает из Эшлидьята веселое многолюдное место — и щеки Джанет горели при мысли, как это будет унизительно для такого величественного жилища, как Эшлидьят. Как бы то ни было, сделает ли Джордж из Эшлидьята открытый дом или запрет его как монастырь, он однозначно будет потерян для остальной семьи. Джанет и сестры ее должны будут опять оставить Эшлидьят, и навсегда. Джордж, жена его и дети будут там царствовать.

Джанет Годольфин не возмущалась против этого. После Томаса Джордж был надлежащим представителем Эшлидьята. Но это не могло не поразить ее огорчением. В эту несчастную минуту все представлялось ей в мрачном виде.

И в банке это сделает перемену. Останется ли публика довольна, когда беззаботный Джордж будет один главою банка? Будут ли оказывать ему такое же доверие, какое оказывали Томасу? Да и способен ли Джордж один заниматься такими важными делами? И со старыми слугами должны будут расстаться она и ее сестры, оставить их служить Джорджу.

Такие соображения быстро пробегали в голове Джанет. Неужели это действительно случится? Она глядела на Томаса, как бы ища на его лице ответа на свои сомнения.

Томас облокотился на ручку кресла и сидел в такой же глубокой задумчивости, как Джанет. О чем он думал? Об Этели? О том дне, когда он стоял над ее могилой, когда туда опускали ее гроб. Неужели действительно наступило то время, которого он ждал с тех пор — время присоединиться к ней? Не многие встретили бы смерть так спокойно, как Томас Годольфин.

Но он еще не покончил с земными заботами.

Бесси Годольфин не было дома эту неделю; она уехала гостить к каким-то друзьям. Сесилия была одна, когда Джанет вернулась в гостиную. Она не подозревала, какое горе угрожало их дому. Она не видела, чтобы Томас ушел в Прихоть, и удивлялась его медленности.

— Так он опоздает, Джанет.

— Кто? Томас? Он не пойдет: он не совсем здоров, — ответила Джанет.

Сесилия ни о чем не догадывалась, Джанет скрыла свое опасение и не сказала ничего больше.

В Прихоти в этот день обедал человек, поглощавший все мысли Сесилии. У нее также был свой роман, отчасти разыгравшийся несколько лет тому назад; но у него было еще продолжение.

Сесилия сидела, небрежно положив свои хорошенькие ручки на колени; ее прелестное личико было освещено заходящим солнцем; она сидела и думала о лорде Эвериле.

Это был настоящий роман. Сесилия Годольфин гостила у мистрисс Эверил четыре года тому назад. Мистрисс Эверил была тогда здорова, весела, и дом ее был всегда наполнен гостями. Между прочими там гостил также лорд Эверил, и, прежде чем он и Сесилия поняли свои чувства, они полюбили друг друга. Лорд Эверил первый проснулся от этого приятного сна и скромно удалился. Он думал, что он сделал вред только самому себе; он не подозревал, что любовь вкралась и в сердце Сесилии Годольфин. Строго-честный человек, он был бы готов убить себя, если бы подозревал. Сесилия не знала, что он был женат. В восемнадцать лет вступил он в один из тех неравных и несчастных браков, которые впоследствии заставляют человека краснеть.

Прежде чем ему минуло двадцать лет, он расстался со своей женой, когда хорошенькая Сесилия была еще ребенком. Потом десять лет он провел за границей, стараясь забыть о своем несчастном браке. Его родные не огорчали его намеками на этот брак, и после его возвращения. У него не было имения в окрестностях Прайорс-Эша; он давно его продал. Когда он бывал теперь в Прайорс-Эше, он останавливался у полковника Макса, владельца охотничьей своры, и таким-то образом он познакомился с Шарлоттой Пэйн.

Когда Сесилия встретилась с ним у мистрисс Эверил, она не знала, что он женат. Он же и мистрисс Эверил думали, что она знает, и в голове его часто мелькала мысль: «как она должна презирать меня за мое сумасбродство!»

Он любил ее, любил страстно, и ни разу не приходила ему в голову мысль о взаимности. Он был женат и у него хватило ума уехать.

Дня через два после его отъезда мистрисс Эверил получила от него письмо. Сесилия была в ее уборной, когда она читала его.

— Как это странно! — рассуждала мистрисс Эверил. — Как вы думаете, Сесилия? — прибавила она, понизив голос. — Приехав в Лондон, он нашел дома письмо, в котором его уведомляли, что жена его умирает и просит его приехать к ней.

— Его жена? — повторила Сесилия. — Чья жена?

— Лорда Эверила. Разве вы забыли, что он женат? Желала бы я, чтобы мы все могли это забыть. Она сделала несчастной его жизнь.

У Сесилии хватило самообладания в эту несчастную минуту, чтобы не обнаружить своего неведения. Когда румянец на ее щеках несколько остыл, она отошла от окна, у которого скрывала свое замешательство, и вышла из комнаты. Тут она узнала тайну своих чувств к лорду Эверилу и, при своей гордости и прямоте, она думала, что ей лучше было бы умереть.

Дня через два лорд Эверил овдовел. Он пропустил несколько месяцев, а потом приехал в Прайорс-Эш ради Сесилии Годольфин. Он остановился в гостинице и часто бывал в Эшлидьяте. Сесилия думала, что он намерен сделать ей предложение — и не ошибалась. Теперь она могла предаваться радости любить его.

Некоторые сплетницы прайорсэшские намекнули Сесилии на ее чувства. Сесилия, в досаде, что догадались о ее тайных чувствах, небрежно заговорила о лорде Эвериле.

— Неужели думают, будто она согласится выйти за вдовца, за человека, который сделался так известен своим неудачным первым браком? — спросила она.

И это было слово в слово передано лорду Эверилу ложными друзьями. Лорд Эверил поверил этому вполне. Он вообразил, что Сесилия Годольфин не согласится за него выйти и, ни слова ей не сказав о своем намерении, уехал опять.

Сесилия не знала, что слова ее были переданы ему, и находила его поведение очень нехорошим. Она посчитала его непостоянным и решила его забыть.

Она старалась забыть целые три года, но так и не достигла цели. Ей сделал предложение один молодой и прекрасный собою граф; партия была самая выгодная, но бедная Сесилия находила, что лорд Эверил занял слишком глубокое место в ее сердце для того, чтобы допустить мысль о другом. Теперь лорд Эверил вернулся в Прайорс-Эш и, как Сесилия слышала, должен был обедать у Верралла. Он был в Эшлидьяте по приезде, но Сесилии не было дома тогда.

Она сидела и думала о нем. Преобладающим чувством в ней был гнев против него. Она думала до сих пор, что он дурно поступил с ней, что его обращение не приличествовало джентльмену.

Размышления ее были прерваны приходом Сноу; наступили сумерки, и Сесилия удивлялась, зачем Сноу пришел так поздно. Она обернулась и спросила об этом Джанет.

— Он приехал осмотреть Томаса, — ответила Джанет.

Сесилия приметила, что сестра ее сидела в странной позе, потупив голову: но она не угадывала настоящей причины. Видеть Джанет в глубокой задумчивости не было ничего необыкновенного.

— Разве с Томасом случилось что-нибудь? — спросила Сесилия.

— Он почувствовал себя нездоровым и послал за Сноу.

Вот все, что ответила Джанет. Сесилия осталась в счастливом неведении и продолжала думать о лорде Эвериле.

Джанет поговорила с Сноу перед тем, как он ушел, потом она пошла в комнату Томаса и осталась там. Сесилия все сидела в гостиной, погруженная в свои мечты. Комната была освещена, но шторы еще не опущены; Сесилия сидела у окна и смотрела на лунное сияние.

Уже было очень поздно, когда она приметила человека, приближавшегося к Эшлидьяту по дороге от Прихоти. По росту она вообразила сначала, что это Джордж; но когда этот человек подошел ближе, сердце ее забилось и она увидела, что это был тот, на кого были устремлены ее мысли.

Да, это был лорд Эверил. Когда он сказал Шарлотте Пэйн, что он должен навестить больного друга, он говорил о Томасе Годольфине. Лорд Эверил после своего возвращения был поражен переменою в Томасе Годольфине. Для него эта перемена была приметнее, чем для тех, кто ежедневно видел Томаса. Когда получена была записка о болезни мистера Годольфина, лорд Эверил решился навестить его в этот же вечер.

Сесилия встала, когда вошел лорд Эверил. Днем он без всякого сомнения приметил бы ее изменившееся лицо, выразившее ее волнение. Неужели он ошибся, вообразив, что она взволнована? Сердце его забилось при этой мысли, потому что Сесилия была для него дорога по-прежнему.

— Вы простите, что я пришел так поздно, — спросил он, взяв ее за руку и наклонившись к ней с нежной улыбкой, — гораздо позже, нежели предполагал.

Действительно, в эту минуту часы пробили десять в передней.

— Я с беспокойством услышал о нездоровье мистера Годольфина и пожелал узнать, как он себя чувствует.

— Он вечером не выходил из своей комнаты, — ответила Сесилия. — Моя сестра сидит с ним. Я не думаю, чтобы болезнь его была серьезна; но последнее время он казался не совсем здоров.

— Надеюсь, что ничего нет серьезного, — горячо ответил лорд Эверил.

Сесилия замолчала. Она думала, что Джанет доложили о лорде Эвериле и что она сейчас придет. Лорд Эверил отошел к окну.

— Какое очаровательное местоположение! — воскликнул он. — Я нахожу, что вид из этого окна при лунном сиянии великолепен. Темные деревья вокруг, белые стены Прихоти останутся в моем воспоминании, как сцена на какой-нибудь чудной картине.

Он сложил руки и все смотрел из окна. Сесилия бросила взгляд на его бледное, привлекательное лицо, выражавшее озабоченность. Она когда-то удивлялась этому выражению озабоченности, но, узнав его семейную историю, перестала удивляться.

— Вы вернулись в Англию с тем, чтобы остаться, лорд Эверил?

Этот вопрос пробудил его из задумчивости. Он обернулся к Сесилии, и внезапное побуждение заставило его вдруг испытать свою судьбу.

— Я останусь, если могу убедить одну особу разделить со мною мое имя и мой дом. Простите мне, Сесилия, если я рассержу вас такой неожиданной откровенностью. Забудете ли вы прошлое и поможете ли мне забыть его — захотите ли вы стать моей женой?

Словами «забудете ли вы прошлое?» лорд Эверил намекал на свой первый брак. При своей необыкновенной деликатности, он сомневался, захочет ли Сесилия заступить место первой леди Эверил; он думал, что опрометчивые и недоброжелательные слова, пересказанные ему, относились к одному этому обстоятельству. Сесилия, напротив, думала, что он просит забыть его поступок с нею в том отношении, что он уехал и не объяснился с нею. Она побледнела от гнева. Лорд Эверил продолжал серьезно тихим и нежным тоном:

— Я полюбил вас, Сесилия, с первого дня, как увидел вас у мистрисс Эверил. Я уехал, потому что любил вас и боялся, чтобы вы не приметили моего сумасбродства. Тогда это было хуже, чем сумасбродство, потому что, я был несвободен. С того времени до сих пор я любил вас все более и более. Я ездил за границу, надеясь и стараясь вас забыть, но не мог, и любовь моя, напротив, сделалась сильнее. Простите, повторяю, что я обращаюсь к вам под впечатлением этой минуты.

Бедная Сесилия совершенно растерялась. Ездил заграницу, надеясь и стараясь забыть ее! Час от часу не легче!

— О Сесилия! Неужели вы не можете полюбить меня? — воскликнул лорд Эверил в волнении. — Неужели вы не подадите мне надежды, что когда-нибудь вы будете моей женой?

— Нет, я не могу любить вас. Я не подам вам надежды. Я скорее выйду замуж за первого встречного, чем за вас. Вам следовало бы стыдиться ваших слов, лорд Эверил!

Сесилия с гневом залилась слезами и вышла из комнаты. Лорд Эверил закусил губы до крови.

Джанет вошла ничего не подозревая. Он отошел от окна и, разгладив свой нахмуренный лоб, начал спрашивать о здоровье мистера Годольфина.

Глава 31. Лошади Шарлотты Пэйн

Глава XXXI

ЛОШАДИ ШАРЛОТТЫ ПЭЙН

Щегольской экипаж катился по улицам Прайорс-Эша. В нем сидела дама, управляя парою чистокровных лошадей, ретивость которых нуждалась скорее в мужском управлении, чем в женском. Вам не нужно говорить, что это была Шарлотта Пэйн; никакая другая женщина в Прайорс-Эше не взялась бы управлять такими лошадьми.

Экипаж проехал мимо банка, но вдруг как будто внезапная мысль осенила мистрисс Пэйн, потому что она вдруг повернула назад и подъехала к двери Джорджа Годольфина. Слуга спрыгнул с запяток.

— Узнай, дома ли мистрисс Джордж Годольфин.

Мистрисс Джордж Годольфин была дома и Шарлотта вошла по прекрасной лестнице в еще более прекрасную гостиную. Марджери взглянула из противоположной двери, когда вошла Шарлотта; ее любопытные глаза тотчас осмотрели весь ее костюм. На Шарлотте была прекрасная шелковая юбка фиолетового цвета, тащившаяся по полу, по крайней мере, на пол-ярда, и в корсаже из бархата такого же цвета. Черная шляпа со множеством перьев украшала ее голову и газовая вуаль такого же цвета, как и платье, спускалась на ее лицо.

Марджери ушла. Если бы это была приятельница ее госпожи, она пригласила бы ее прямо к Марии, в ее маленький будуар, изящно меблированный. Спальная, уборная и этот будуар сообщались между собою. Увидев кто это, Марджери предоставила гостиной честь принять гостью.

Мария сидела у стола; ее рисовальные принадлежности лежали перед ней. Мисс Мета, сидя на высоком стуле, тоже имела перед собою бумагу и карандаш.

— Это мистрисс Пэйн, замаскированная, — сказала Марджери.

Мария положила карандаш.

— Мистрисс Пэйн замаскирована! — повторила она.

— А что же это за платье на ней? — ответила Марджери. — Я никогда не видела, чтобы порядочные люди наряжались таким образом. Только бы она не вздумала отправиться в таком наряде в Эшлидьят: мисс Джанет, пожалуй, пошлет за доктором, который лечит сумасшедших.

Мария улыбнулась.

— Вы никогда не восхищались нарядами мистрисс Пэйн, Марджери.

— Нечем и восхищаться, — ответила Марджери. — Честные люди скорее надели бы себе на голову медную кастрюлю, чем такую шляпу.

Кроме своего предубеждения против мистрисс Пэйн, было очевидно, что Марджери не правился новомодный головной убор. Если бы Мария вздумала надеть такую шляпку, Марджери собственными руками сняла бы ее с ее головы с замечанием, что это неприлично. Мария пошла к двери и мисс Мета слезала со стула, чтобы идти за ней.

— Мета тоже пойдет, мамá?

Марджери схватила ребенка, как будто спасала от пожара, шепнула на ухо девочке, какие пирожки и конфеты найдет она в детской, и унесла Мету с торжеством; или же она боялась, что девочка может заразиться от шляпы мистрисс Пэйн.

Мария, не примечая этой проделки, пошла к Шарлотте. Та стояла у окна, смотря на своих непослушных лошадей, которых слуга прогуливал по улице, но с трудом мог сдерживать. Она повернула голову к Марии.

— Как ваше здоровье, мистрисс Джордж Годольфин? Извините мою неучтивость, я гляжу на моих лошадей. Если мой человек не может с ними справиться, я должна буду идти сама.

Мария стала возле Шарлотты. Ей лошади казались ужасными, потому что они как будто имели намерение разломать коляску в куски, а потом запрыгнуть в банк.

— Неужели вы сами правили ими? — спросила Мария.

— Никто другой не может править этими лошадьми, — ответила Шарлотта, смеясь. — Мне хочется уговорить Кэт, когда она будет в Прайорс-Эше, поехать на них; я думаю, с ней сделается обморок, раньше чем мы вернемся домой.

— Как вы можете рисковать вашей жизнью, мистрисс Пэйн?

— Моей жизнью! Вот прекрасно! — сказала Шарлотта. — Если бы я не могла справиться с лошадьми, я не ездила бы на них. Вы приметили, на какой лошади я ездила вчера верхом, когда вы встретили меня с вашим мужем?

— Нет, я не приметила, — ответила Мария, — это было на повороте дороги, а я глядела на Джорджа.

— Вам надо было обратить внимание на мою лошадь — великолепное животное, только недавно приведено из Лондона. Я ехала на ней вчера первый раз.

— Я не сумею отличить его красоты; я едва отличаю одну лошадь от другой, — призналась Мария.

— Так вы не отличаетесь особенной наблюдательностью, — ответила Шарлотта тоном сарказма. — Эту лошадь подарили мне; она стоила сто тридцать гиней. Эти лошади там, внизу, стали теперь смирнее.

Она отошла от окна и села на диван. Мария поместилась возле нее.

— Мы вчера, когда встретились с вами, ехали от мистрисс Эверил, — начала Мария. — Она все еще очень больна.

— Мне это сказал лорд Эверил, — ответила Шарлотта, — он вчера обедал у нас.

— Он? А Джордж мне не говорил, что лорд Эверил был на обеде. Вы тоже обедали с гостями?

— Нет, — ответила Шарлотта.— и то уже было довольно скучно, что они потом пошли в гостиную; впрочем, пошли не многие, а вашего мужа я не видела совсем.

— Он вернулся рано: у него болела голова...

— Так он вернулся домой? — перебила Шарлотта.

На лице Марии выразилось удивление.

— Как же ему было не вернуться?

— Я слышу, что вам сегодня предстоит такая скука, — продолжала Шарлотта. — Ничего не может быть скучнее мужского обеда.

— Кажется, сегодня собрание деловое, — заметила Мария.

— Верралл будет: он сказал мне. Вы знаете, как здоровье мистера Томаса Годольфина сегодня?

— Он здоров. Он приходил сегодня и я видела его несколько минут. Джордж сказал мне, что он не был вчера на обеде...

На улице сделалась суматоха. Шарлотта подбежала к окну, отворила и высунулась из окна; но она не могла видеть экипажа, находившегося тогда на другой улице. Собиралась толпа и раздавались крики.

— Я думаю, что мне лучше пойти самой. Этот глупый грум никогда не может справиться с лошадьми. Прощайте, мистрисс Джордж Годольфин.

Она выбежала из комнаты, а Мария прошла в свой будуар, посмотреть, что случилось.

Грум Шарлотты испугался бешенства лошадей и вышел из экипажа. Джордж, проходивший по улице в ту минуту, вскочил в коляску, схватил вожжи и хлыст и успел удержать лошадей. Сердце Марии забилось, когда она увидела своего мужа в экипаже, запряженном бешеными лошадьми: она была робкая. Джордж, однако, вышел благополучно и стоял на улице, разговаривая с Шарлоттой; потом он посадил Шарлотту в коляску и опять остался разговаривать с ней. Шарлотта кивнула головой Джорджу и уехала; Джордж стоял и смотрел ей вслед.

Как ни был близок Джордж Годольфин с Шарлоттой Пэйн, Марии не приходило на мысль приписывать это дурной причине. Она ревновала к Шарлотте Пэйн в то время, когда была еще Мария Гастингз, боясь, чтобы Джордж не женился на Шарлотте, но после замужества всякая ревность исчезла. Мария имела благородную, утонченную натуру; сердце ее было невинно, образ мыслей скромен; приписывать что-нибудь дурное своему мужу и Шарлотте было для нее решительно невозможно. Она не любила Шарлотту, когда вкусы и качества так противоположны; взаимное пристрастие не легко, но подозревать что-нибудь более важное было чуждо характеру Марии.

Если бы Марии намекнули, что прекрасная верховая лошадь, стоившая сто тридцать гиней, была подарком ее мужа, она не приписала бы этот подарок никакой другой причине, кроме доброты, и осудила бы его только как излишнюю расточительность.

Это был день одного из больших обедов Джорджа. Обедали двенадцать человек гостей, кроме него самого и его брата, между прочим, и Верралла, и лорда Эверила. Мария не имела обыкновения выходить на эти обеды; она не подражала Шарлотте Пэйн и не разыгрывала роли хозяйки в гостиной. Иногда она даже уезжала из дома после обеда в Эшлидьят или в пасторат, а в этот вечер она имела намерение остаться в своем хорошеньком будуаре и продолжать свое рисованье, которое она не оставляла целый день.

Джордж выезжал перед самым обедом прогуляться верхом с Шарлоттой Пэйн. Он вернулся домой так поздно, что едва поспел одеться. Банк был заперт; клерки ушли, кроме старого кассира Гёрда; он оставался иногда позднее остальных.

— Есть ко мне письмо? — спросил Джордж, торопливо войдя в контору с хлыстом в руке.

Кассир, когда-то человек высокий, но теперь сгорбленный, в серебряных очках и с белыми бакенбардами, подал Джорджу письмо, говоря:

— Есть одно, сэр.

Джордж схватил письмо, но выражение обманутого ожидания пробежало по его лицу, когда он прочитал адрес.

— Это не ко мне, это к мистеру Гастингзу. Кто сортировал письма?

— Мистер Гастингз, сэр, как обычно.

— Зачем же он положил ко мне письмо, адресованное к нему самому? — пробормотал Джордж.

Он пошел в свой кабинет и посмотрел на письменном столе: нет, к нему писем не было. Гёрд вспомнил, что мистер Джордж Годольфин уже утром сердился, не получив ожидаемого письма. Джордж посмотрел на часы.

«Некогда идти к Верраллу, — думал он. — Пока я дойду до Прихоти, он будет по дороге сюда».

Он пошел в свою комнату одеваться, а потом пришел в будуар к жене.

— Ты все еще рисуешь, Мария?

Она подняла на него свои блестящие глаза.

— Я была очень прилежна; я рисовала почти целый день. Посмотри: я почти закончила этот рисунок.

Джордж небрежно стоял у стола, озабоченный мыслями не весьма приятными. Вдруг он начал перелистывать старые рисунки в портфеле Марии. Она встала с своего места и обняла мужа. Он сидел теперь на кресле.

— Я сегодня положила эти рисунки в портфель; я нашла их в ящике в кладовой. Кажется, они оставались там с тех самых пор, как их привезли вместе с моими вещами из пастората. Помнишь этот рисунок, Джордж?

Он взял рисунок, на который она указывала.

— Это Брумхед, а это коттедж Брэя.

— Как я рада, что ты узнал! — весело вскричала Мария. — Это доказательство, что я верно срисовала. Помнишь, в какой день я рисовала этот рисунок, Джордж?

Джордж не мог припомнить.

— В тот день, когда я испугалась змеи. Пришла леди Годольфин и сказала, что мне надо пойти в дом Брэя и напиться воды. Как я была испугана! Потом Брэй хотел нас обвенчать, — продолжала Мария, засмеявшись еще веселее.

— Брэй обвенчал бы обеих вас, тебя и Шарлотту, за одну крону, — сказал Джордж.

— Ты говорил серьезно, когда просил меня позволить ему сделать это? — задумчиво спросила Мария.

— Наверное, Мария. Мы иногда делаем глупости. Если бы ты согласилась, я считал бы тебя потом дурочкой.

— Разумеется. Видишь эту старуху в дверях? — продолжала Мария, указывая на рисунок. — Несмотря на свою трубку, она была премилая старушка. Желала бы я знать, жива ли она; может быть, Марджери знает. Марджери сегодня получила письмо от своей сестры.

— Получила? — небрежно спросил Джордж. — Я видел, что к ней было письмо с шотландским штемпелем. Что, Брэи опять в гóре?

— Кажется, они всегда в гóре, потому что беспрестанно обращаются с просьбами к Марджери. Леди Годольфин добра к жене Брэя. Она пишет Марджери, что если бы не миледи, она умерла бы с голоду.

В эту минуту послышался стук подъезжавшего экипажа. Джордж позвонил. Вошла горничная Марии, но Джордж велел прислать к себе буфетчика.

— Приехал мистер Верралл?

— Нет, сэр; это мистер Годольфин.

— Когда мистер Верралл приедет, проводите его в банк и позовите меня. Я желаю видеть его, прежде чем он войдет в гостиную.

Буфетчик ушел после этого приказания. Джордж пошел в спальную, смежную с будуаром. Через несколько минут кто-то вбежал по лестнице и нетерпеливо постучался в дверь комнаты Марии; это оказался Исаак Гастингз, прекрасный собою молодой человек с умной физиономией.

— За обед уже сели, Мария? — спросил он торопливо.

— Нет. Никто еще не приехал, кроме мистера Годольфина...

— Я сделал такую глупую ошибку...

— Это вы, Исаак? — перебил Джордж, возвращаясь в будуар. — А я думаю про себя, кто это бежит опрометью?

— Я хотел застать вас, сэр, прежде чем вы сядете за обед, — ответил Исаак, подавая Джорджу письмо. — Оно было получено утром, — продолжил он, — и вместо того, чтобы его положить к вам на стол, я сунул его в свой карман, а у вас оставил свое письмо. Только сейчас я заметил эту ошибку.

— Ваше лежит в письменном ящике, — сказал Джордж. — Я удивлялся, почему вы не взяли его. Гёрд сказал, что вы сортировали письма.

Он взял письмо, посмотрел на адрес и отошел к окну прочесть. Там было написано только несколько строк. Джордж прочел их два раза; лицо его как-то болезненно разгорелось. Мария увидела его в зеркало. Она обернулась к нему.

— Джордж, что это? Ты получил неприятное известие?

Он смял письмо в руках.

— Неприятное известие! Ничуть не бывало. Почему ты это думаешь? Это деловое письмо, которое мне надо было получить вчера; меня раздосадовало это замедление.

Он опять вышел из комнаты. Исаак тоже хотел уйти.

— Останься и выпей со мною чаю, Исаак, — сказала Мария. — Я пообедала и жду Розу.

— Я уже приглашен на чай, — ответил Исаак, смеясь, — к Грейс. Мы уже начали пить чай, когда я засунул руку в карман за письмом и выяснил, что оно адресовано мистеру Джорджу Годольфину.

— Ты не торопился прочесть письмо, — заметила Мария.

— Нет. Я знал от кого оно: торопиться не было никакой надобности. Я всю дорогу бежал сюда от Грейс, а теперь должен бежать назад. Прощай, Мария.

Исаак ушел. Джордж в самом тревожном состоянии то входил в комнату, то выходил из нее. Приехало уже много гостей.

— Почему ты не идешь к ним, Джордж? — спросила Мария.

Джордж вышел из комнаты, но в гостиную не пошел, а отправился вниз и заговорил в буфете:

— Мистер Верралл еще не приехал?

— Нет, сэр, а все другие уже здесь.

Джордж пошел в гостиную. Он опять сделался веселым Джорджем. Ни малейшего беспокойства нельзя было приметить на его открытом лбу, ни малейшей заботы в его светлых голубых глазах. Он пожимал руку своим гостям, извинялся, что опоздал, и говорил, что его брат заменял его.

Через некоторое время Томас Годольфин шепнул своему брату:

— Джордж, не надо ждать: мистер Верралл, наверно, не будет.

Джордж покраснел от гнева или от какого-нибудь другого чувства.

— Не будет? Будет непременно. Что может удержать его?

Томас не сказал ничего более, но все знают, каково ждать обеда. Время от времени буфетчик заглядывал в комнату. Джордж думал, что это намек на то, что обед испортится, и неохотно приказал подавать обедать. Послышался стук в парадную дверь, громкий стук, раздавшийся по всему дому. Лицо Джорджа Годольфина просветлело.

— Вот он! — воскликнул он. — Но как это дурно, что он заставил нас ждать!

Но это был не он, это была вечерняя гостья Марии, хорошенькая Роза Гастингз.

Глава 32. Двойник Шарлотты

Глава XXXII

ДВОЙНИК ШАРЛОТТЫ

Стул для Верралла за обедом был оставлен. Джордж, говорил, что Верралл мог еще прийти. Так как на обеде не было ни одного пастора, то Томас Годольфин прочел молитву. Он сидел на одном конце стола напротив брата.

— Нас тринадцать! — воскликнул сэр Джон Певанс, молодой баронет, получивший изнеженное воспитание и боявшийся чахотки. — Я его не люблю: это несчастное число.

Некоторые засмеялись.

— В чем состоит это суеверие? — спросил полковник Макс. — Я никогда не мог понять его хорошенько.

— Суеверие состоит в том, что если тринадцать человек сядут за обед, то один из них непременно умрет в этот год, — ответил молодой Певанс, говоря совершенно серьезно.

— Почему тринадцать не такое хорошее число, как всякое другое? — продолжал спрашивать полковник Макс. — Как четырнадцать, например?

— Это нечетное число.

— А одиннадцать как же вы назовете или пятнадцать?

— Я не могу этого объяснить, — ответил сэр Джон, — я только знаю, что это суеверие существует и что я приметил несколько раз, как оно сбывалось. Разумеется, вы смеетесь надо мной, и прежде надо мной смеялись, а все-таки суеверие сбывалось. Хотите приметить теперь? Нас тринадцать: посмотрим, все ли мы останемся живы в этом году.

Томас Годольфин подумал, что это невероятно, по крайней мере, для одного. На лицах многих появилась улыбка; лицо лорда Эверила осталось очень серьезно.

— Неужели вы верите, Эверил? — спросил с удивлением полковник Макс.

— Я? Конечно, нет, — ответил лорд Эверил. — Почему вы спрашиваете об этом?

— У вас такой серьезный вид.

— Я никогда не люблю шутить над смертью, — ответил лорд Эверил. — Я раз получил урок насчет этого и он послужит мне на всю жизнь.

— Расскажите, ваше сиятельство, что это такое? — сказал сэр Джон, только в этот день познакомившийся с лордом Эверилом.

— Сейчас я не могу этого рассказать, — ответил лорд Эверил, — такой рассказ не подойдет для веселого общества, — откровенно прибавил он, — но он не подтвердит вашего суеверия, сэр Джон, хотя вы так думаете.

— А я раз пятьдесят сидел за столом в числе тринадцати, — вскричал полковник Макс, — и мы все остались живы.

— Нельзя ли нам свалить всю вину на Верралла? — закричал какой-то насмешник. — Это он виноват.

— Сэр Джон, — перебил другой, — как вы рассчитываете время: беда случится, прежде чем кончится этот год, или вы считаете с этого дня все двенадцать месяцев?

— Смейтесь надо мной сколько хотите, — ответил сэр Джон, — я только говорю: приметьте! Если каждый из нас, сидящих теперь здесь, будет жив через год, считая с нынешнего дня, так я не буду больше этому верить.

— Вы не веселый гость за обедом, Певанс! — сказал полковник Макс. — Мне кажется, что и мистер Джордж Годольфин так же думает.

Мистер Джордж Годольфин, по-видимому, думал о чем-то таком, что делало его несколько рассеянным. Он забывал обязанности хозяина, чтобы беспрестанно прислушиваться, не стучится ли кто в дверь. Действительно, было странно, что Верралл не пришел и не прислал никаких объяснений.

Обед был изысканный, как всегда бывали парадные обеды Джорджа Годольфина. Он не щадил на них ни хлопот, ни расходов. Самые редкие и дорогие кушанья являлись на его обедах, И на этот раз обед не посрамился перед своими предшественниками, и гости, по-видимому, наслаждались как нельзя более, несмотря на отсутствие Верралла и на предсказание сэра Джона Певанса.

Вечерело; гости пили кофе, когда буфетчик сунул записку в руку своего господина.

Джордж так был убежден, что это была записка от Верралла, объяснявшего причину своего отсутствия, что он положительно должен был прочесть ее два раза, прежде чем понял, что к нему пишет не Верралл. Несколько строк было написано карандашом из главной гостиницы города:

«Любезный Годольфин,

«Я болен и остановился здесь на половине моего пути переночевать и отдохнуть, прежде чем опять отправлюсь в путь в шесть часов утра. Зайдите на полчаса. Я не знаю, когда мы встретимся опять. Полк отправляется завтра. Приходите сейчас, а то я лягу спать».

Д. Сент-Обин.

Весь вечер Джорджа преследовало одно горячее желание — бежать к Верраллу и узнать причину его отсутствия. Отсутствие Верралла само по себе не беспокоило бы Джорджа, но он имел важную причину желать видеть Верралла: вот что причиняло ему беспокойство. Оставить гостей было неприлично, но эта записка предоставила ему нужный предлог.

— Вели кланяться от меня, Пирс, — сказал он буфетчику, — и скажи, что я сейчас иду к капитану Сент-Обину.

Он имел намерение сослаться на болезнь капитана Сент-Обина, чтобы извинить свое отсутствие, но ему вдруг пришло в голову сказать одному Томасу. Он отвел его в сторону.

— Томас, замени меня на полчаса, — шепнул он, — Сент-Обин просит меня прийти в гостиницу. Он только проездом в Прайорс-Эше и вынужден остановиться и отдохнуть: он очень болен.

— Разве ты не можешь побывать у него завтра утром? — спросил Томас.

— Он уезжает в шесть часов. Полк отправляется завтра. Я вернусь, прежде чем меня хватятся; а если хватятся, скажи, что долг дружбы потребовал моего отсутствия, что каждый из них поступил бы так на моем месте. Я скоро вернусь.

Он ушел. Томас чувствовал себя необыкновенно хорошо в этот вечер и употреблял все силы, чтобы заменить брата. Выйдя из дома, Джордж колебался, сразу ли пойти ему в Прихоть и успокоиться или прежде зайти в гостиницу? Она была очень близко, но в противоположном направлении от Эшлидьята. Он повернул сначала к гостинице.

Он давно находился в дружеских отношениях с капитаном Сент-Обином, сначала в школе, потом в университете. Сент-Обин был из того же графства, но с самого отдаленного конца. Джордж видел его за несколько дней перед этим и тогда уже простился с ним. Сент-Обин уезжал на Мальту.

— Мне жаль, что я послал за вами, — воскликнул капитан, протягивая руку Джорджу, — я слышал, что у вас гости сегодня.

— Я вам так обязан, — ответил Джордж, — я отдал бы пять фунтов из своего кармана, чтобы найти предлог уйти из дома, и ваше письмо доставило мне этот предлог.

Через пять минут Джордж отправился в Прихоть. Он снял шляпу, чтобы освежить лоб, пылавший от беспокойства. Ночь была очень светлая, луна сияла высоко на небе, когда Джордж шел по темной роще, окружавшей Прихоть; он увидел Шарлотту Пэйн в темной шали или манто, совершенно закрывавшем ее голову и фигуру. Джордж поспешил нагнать ее.

Но когда он подошел к ней, Шарлотта исчезла. Куда она девалась? Должно быть, она спряталась за деревья. Джордж так торопился увидеться с Верраллом, что ему некогда было заниматься Шарлоттой. Он прошел через террасу и позвонил в колокольчик. Ему пришлось звонить два раза, пока не услышали.

— Мистер Верралл дома?

— Никак нет, сэр; мистрисс Пэйн дома.

«А вот ее-то дома и нет», — подумал Джордж, но пошел за слугою в гостиную.

К его неописанному удивлению, Шарлотта сидела там за работой. Она была в вечернем костюме и очень нарядна. Она сидела очень спокойно, то есть для нее; кинг-чарльз крепко спал на стуле возле нее. Невозможно было предположить, чтобы она была в роще две минуты тому назад; а между тем, если бы понадобилось, Джордж готов был присягнуть, что он видел лицо Шарлотты. Он находился в таком изумлении, что забыл на минуту, за каким делом он пришел сюда.

— Вы можете удивляться, — закричала Шарлотта, смотря на него, и Джордж заметил, что на лице ее было особенное выражение, вовсе ему несвойственное, — видеть меня за работой — восьмое чудо света. Тамбурная скатерть понравилась мне сегодня в лавке и я купила ее, намереваясь связать такую же. А вместо того, чтобы вязать новую, я эту распустила.

Она указала на пол: там лежала куча ниток, без сомнения, из распущенной скатерти. Шарлотта прилежно работала, беспрестанно взглядывая на образец, лежавший у нее под рукой.

— Как вы скоро вернулись! — воскликнул Джордж.

— Откуда? — спросила Шарлотта.

— Когда я подходил к дверям, я увидел вас в роще налево; что-то темное было наброшено на вашу голову.

— Вам это показалось, — сказала Шарлотта, — я вообще не выходила.

— Но я видел вас, — повторил Джордж, — я не мог ошибиться. Вы, верно, отправлялись куда-нибудь украдкой и не хотели, чтобы кто-нибудь видел вас. Вы наклонялись под деревьями и бежали очень быстро.

Шарлотта подняла глаза и с удивлением на него посмотрела.

— Вы шутите или говорите серьезно? — спросила она.

— Я никогда в жизни не говорил ничего серьезнее. Я мог бы ручаться головой, что это были вы.

— А я уверяю вас, что не выходила из этой комнаты с самого обеда. Зачем я начала эту глупейшую работу — я сама не знаю, — прибавила она, с сердцем швырнув ее на пол.— Она нагнала на меня головную боль. Вот где у меня болит, левый висок. Примочите его, Джордж.

Возле нее на столе лежал носовой платок и стоял одеколон. Джордж любезно взялся за это дело, но все не мог опомниться от удивления.

— Если это были не вы, Шарлотта, то, должно быть, это был ваш...

— Должно быть, моя старая черная собака, — перебила Шарлотта, — она имеет привычку пробираться между деревьями.

— Это был ваш двойник, хотел я сказать, — настаивал Джордж. — Я не видел вашего лица, как не видел его сейчас в роще. Это доказывает, как мы можем ошибаться. Где Верралл? Прекрасную штуку сыграл он со мной сегодня!

— Какую штуку? — спросила Шарлотта. — Верралл уехал в Лондон.

— Уехал в Лондон! — закричал Джордж с печальным разочарованием. — Это невозможно!

— Это так, — возразила Шарлотта. — Когда я вернулась с катания, я застала Верралла отправляющимся на железную дорогу. Он получил телеграмму, которая заставила его ехать.

— Почему он не зашел ко мне? Он знал... он знал... как мне было необходимо видеть его. Он должен был прийти ко мне.

— Я думаю, что он торопился поспеть на поезд, — сказала Шарлотта.

— Почему он не прислал ко мне предупредить?

— Он посылал. Я сама слышала, как он говорил слуге,, чтобы он пошел к вам сказать, что он неожиданно должен ехать в Лондон и не может быть на вашем обеде. Как рано ваши гости разошлись?

— Они все еще у меня. Я оставил их, чтобы повидаться с Верраллом, ко мне никто не приходил.

— Я узнáю, — сказала Шарлотта, вставая.

Джордж легонько удержал ее.

— Не так уж это важно, — сказал он. — Это избавило бы меня только от напрасного ожидания; но я рад, что обед прошел так, что я этого не знал. Я должен видеть Верралла.

Шарлотта настояла на своем, позвонила в колокольчик.

— Если вы рады, Джордж, это все-таки не оправдывает небрежности слуг. Они могут забыть более важное поручение, если им теперь не сделать выговор.

Но поручение не было забыто; слуга только не понял своего господина и сходил в Эшлидьят вместо банка.

— Как он глуп! — заметила Шарлотта Джорджу, когда выслушала объяснение слуги.

— Шарлотта, я должен видеть Верралла. Я получил сегодня письмо, которое должен был бы получить вчера; оно свело меня с ума.

— О прежнем деле? — спросила Шарлотта.

— Именно. Посмотрите.

Он вынул письмо из кармана, то самое письмо, которое принес ему Исаак Гастингз и в котором, как он уверял Марию, не заключалось дурных известий, и дал его прочесть Шарлотте. Лучше было бы, если бы Джордж Годольфин сделал своей поверенной свою жену, а не Шарлотту Пэйн. Лучше было бы для мужчин вообще, если бы они поверяли секреты своим женам, чем соперницам своих жен. Джордж, однако, сам постлал себе постель и должен был лечь в нее.

— Что мне делать, Шарлотта?

Шарлотта сидела, наклонившись над письмом, и сжимала свой лоб. Выражение лица ее обнаруживало такое же сильное недоумение, какое выражалось на лице Джорджа.

— Это опасное положение, — сказала она, наконец. — Если его не отвратить...

Она вдруг остановилась и глаза их встретились.

— Да, — повторил Джордж, — если его не отвратить, ничего более не останется, как...

— Ш-ш, Джордж! — перебила Шарлотта, приложив свою руку к его губам.

Таким образом, они сидели неизвестно сколько времени, серьезно разговаривая. Наконец, Джордж вскочил.

— Я все забываю! Я забыл о гостях, которые ждут меня дома. Шарлотта, я должен идти.

Она встала, взяла Джорджа под руку и сделала с ним несколько шагов.

— Не сюда, не сюда! — закричала она, когда Джордж хотел отворить балкон. — Пойдемте в другую комнату, я выпущу вас отсюда.

В следующей комнате было темно. Отворили балкон и Джордж еще несколько минут серьезно разговаривал с Шарлоттой. Потом он ушел. Он имел намерение вернуться домой по самой ближайшей дороге, по той узкой и темной дороге, которую, может быть, вы помните, над которой нависли ясени, и где, как носились слухи, по ночам прогуливалось привидение. Джордж вовсе не думал о привидениях в эту минуту: внутри его самого было привидение, довольно страшное. Однако Джордж Годольфин с испугом отступил назад, когда в ясеневой аллее какая-то черная фигура, сидевшая на сломанной скамейке, вдруг застонала.

Было совершенно темно. Густые ясени не пропускали лунного света; сначала Джордж не мог различить кто это сидел, но мало-помалу глаза его привыкли к темноте.

— Томас, — вскричал он с изумлением, — это ты?

Вместо ответа Томас Годольфин схватил за руку своего брата, наклонился вперед и опять застонал.

Джордж Годольфин предпочел бы встретить привидение, чем своего брата в это время и в этом месте; однако, он с серьезным сочувствием сказал брату:

— Облокотись на меня, Томас, я поддержу тебя. Что это с тобою сделалось?

Через минуту боль прошла. Томас отер пот со лба, и Джордж сел на скамейку возле него.

— Как ты здесь очутился один, Томас? Где твой экипаж?

— Мой экипаж приехал в то время, когда ты ушел, — объяснил Томас. — Чувствуя себя здоровым, я отослал его, сказав, что я пешком вернусь домой. Когда я дошел до этого места, я почувствовал боль, и если бы не эта скамейка, я упал бы. Но, Джордж, ты зачем пришел сюда? Ведь ты сказал мне, что идешь в гостиницу?

— Я там был, — ответил Джордж, — Сент-Обина я нашел больным; я посоветовал ему лечь в постель и ушел. Ночь была прекрасная и мне хотелось погулять, и я пошел узнать, почему Верралл не был. Он должен был уехать в Лондон, и глупый слуга отнес его записку в Эшлидьят вместо банка.

Томас Годольфин мог бы возразить: «Если Верралл уехал, где же ты оставался?», но он не сделал никакого замечания.

— Все гости уехали? — спросил Джордж.

— Все. Я извинился за тебя. Мое присутствие заменяло тебя, разумеется, по крайней мере, они, кажется, это нашли. Джордж, я должен дойти до дому не иначе, как опираясь на твою руку. Видишь, какой я стал старик!

— Не хочешь ли отдохнуть подольше? Мне нечего торопиться, так как гости уехали. Что это за боль возникает у тебя в последнее время?

— Тебе никогда не приходило в голову, какая это боль может быть? — спокойно спросил Томас.

— Нет, — ответил Джордж.

Но он заметил, что тон Томаса был какой-то странный, и начал перебирать в голове все болезни, какие только могут случиться с человеком.

— Это не может быть ревматизмом, Томас?

— Это хуже ревматизма, — спокойно ответил Томас. — Скоро, Джордж, ты будешь владельцем Эшлидьята.

Сердце Джорджа замерло, потом вдруг сильно забилось. Эти слова задели все чувствительные струны его сердца по разным причинам.

— Что ты хочешь сказать, Томас? Какой болезни опасаешься ты?

— Помнишь, что убило нашу мать?

Наступило мучительное молчание.

— О Томас!..

— Это так, — спокойно сказал Томас.

— Я надеюсь, что ты ошибаешься! Я надеюсь, что ты ошибаешься, — повторил Джордж. Ты советовался с доктором? Ты должен непременно пригласить доктора.

— Я советовался. Сноу подтвердил мои подозрения. Я пожелал, чтобы он сказал мне правду.

— Что такое Сноу? — с пренебрежением сказал Джордж. — Поезжай в Лондон, посоветуйся с самыми лучшими докторами или пригласи их по телеграфу сюда.

— Я могу это сделать для того, чтобы успокоить вас, — ответил Томас, — но доктора не могут принести мне пользы.

— Как это ужасно! — с чувством сказал Джордж. — Какой удар ожидает тебя?

— Ты мог бы понять это, Джордж, если б этот удар угрожал тебе. Ты молод, счастлив, у тебя есть жена и дети; у меня нет ничего этого; а если бы и было, то все мы в руках Божьих. Он знает, что делает.

Джордж Годольфин не считал себя счастливым в эту минуту, он не считал уже себя счастливым давно. Его собственные заботы были для него значительнее известия, сообщенного ему братом, как ни было оно печально. Он приподнял правую руку к виску. Томас оперся о левую руку Джорджа, которая лежала на его коленях.

— Не печалься, Джордж. Я безропотно покорился своей участи; я думаю о ней, как о счастливой перемене. Этот свет полон забот, если на один год мы освободимся от забот, они посетят нас непременно в следующем году. Это очень мудро устроено. Если бы на земле нам было слишком хорошо, мы всегда захотели бы остаться здесь.

Богу было известно, сколько забот имел Джордж; но свет ему еще не надоел.

— В прошлые дни я спрашивал себя, почему Этели суждено было умереть? — продолжал Томас Годольфин. — Я теперь вижу, какая была это милосердная судьба, Джордж. Я был, может быть, более наблюдателен, чем многие, и научился видеть, как подобные определения, кажущиеся нам печальными, милосердны на самом деле. Горько было бы для меня оставить ее без покровителя, в глубокой горести с маленькими детьми, может быть. Не думаю, чтобы я безропотно мог умереть: я знаю, каково было бы ее горе. Все к лучшему.

Редко необщительный Томас Годольфин выражал таким образом свои тайные чувства. Джордж никогда не слышал от него ничего подобного. Время и место, как нельзя более согласовались с этим разговором. Тихая светлая ночь внушала спокойствие; вокруг были тенистые деревья, над головами звездное небо.

— Это будет удар для Джанет! — воскликнул Джордж, когда эта мысль поразила его.

— Она уже огорчается.

— Томас, неужели ничего нельзя сделать для твоего здоровья? — сказал Джордж от полноты добрых чувств.

— Разве для нашей матери можно бы сделать что-нибудь, Джордж?

— Я знаю. Но с тех пор наука сделала успехи. Болезни, прежде считавшиеся неизлечимыми, теперь излечиваются искусными докторами. Я желал бы, чтобы ты поехал в Лондон.

— Есть некоторые болезни, которых не может вылечить человеческое искусство, — возразил Томас Годольфин. — Моя болезнь из таких.

— Ну, Томас, желал бы я не слышать этого от тебя; но ты скажешь, что это желание выказывает эгоизм. Какое это огорчение для тебя, Томас!

— Ты говоришь о болезни или о конце ее? — спросил Томас с улыбкой.

— И то, и другое. Но я говорю о болезни. Болезнь сама по себе — медленная смерть.

— Медленная смерть — самая лучшая, я нахожу, а скоропостижная — самая печальная. Надо же приготовиться.

— А страдание, Томас?

— Я должен его переносить.

Он встал с этими словами и взял брата под руку. Джордж казался для Томаса таким же могущественным защитником, каким Томас казался сэру Джорджу в полуночную прогулку в Брумхеде. Томас стоял минуты две, как бы собираясь с силами, а потом пошел, тяжело опираясь на руку Джорджа. Необычайно сильная боль так ослабила его; через некоторое время к нему опять вернулись силы.

— Да, Джордж, Эшлидьят скоро будет твой. Я не знаю, как ты справишься один в банке, когда меня не будет, — продолжал Томас более деловым тоном, — я много об этом думаю. Иногда мне кажется, что было бы лучше, если бы ты взял какого-нибудь степенного компаньона, человека средних лет, делового. Ко мне публика имела большое доверие. Ей нравились мои степенные привычки.

— Ей нравилась твоя строгая честность, — сказал Джордж. — Когда наступит время, я буду управлять делами, как следует. Я должен буду сделаться таким же степенным, как ты. Я могу, — продолжал Джордж как бы сам с собою, — и сделаюсь таким.

— И будь, Джордж, добрым и внимательным хозяином ко всем. У меня есть несколько бедных пансионеров, я надеюсь, что Джанет будет извещать их иногда. Но я говорю о слугах, которые перейдут к тебе с Эшлидьятом: доставь им удобства. Многие из них уже в преклонных летах и не могут работать — позаботься о них.

— О, непременно! — сказал Джордж. — Я надеюсь, что Джанет...

Слова Джорджа замерли на губах его. Они вышли из ясеневой аллеи и прямо перед ними расстилалась Мрачная Долина, а на ней лежала тень — страшный эшлидьятский призрак!

Братья остановились. Может быть, сердце их замерло — кто может это знать? Мужчина скорее признается в дурном поступке, чем в том, что он верит призракам.

— Как темна нынче тень! — сказал Джордж.

Действительно Тень никогда не казалась темнее. По народному суеверию значилось, что несчастье, предвещаемое этой тенью Годольфинам, должно было быть или больше, или меньше, смотря по темному или светлому оттенку тени.

— Сегодня тень очень черная, — сказал Томас, — вчера она была сравнительно светла.

Джордж поднял глаза на луну, ища в ней разрешение черному оттенку.

— Нет никакой разницы! — закричал он. — Луна была и вчера такая же. Ты говоришь, что тень и вчера была видна, Томас?

— Да, но не такая темная.

— Но, Томас, ты был вчера болен, ты не мог ее видеть.

— Я провожал лорда Эверила до ясеневой аллеи. Он заходил в Эшлидьят из Прихоти. Мне сделалось лучше и я вышел с ним.

— Он не видел тени?

— Я не знаю. Кажется, он не заметил. Мы шли быстро и говорили о моей болезни.

— Ты намекнул лорду Эверилу, какова твоя болезнь? — торопливо спросил Джордж.

— Вовсе нет. Джанет, Сноу и ты мои единственные поверенные; отчасти Бексли. Если эту тень увидят прайорсэшские жители и слухи о моей болезни разнесутся, скажут, что это предвещает мою кончину, — продолжал Томас с серьезною улыбкою.

Молча дошли они до Эшлидьята. Джордж пожал брату руку.

— Не приходи завтра в банк, — сказал он, — я вечером зайду навестить тебя.

— Не зайдешь ли теперь, Джордж?

— Нет. Прощай, Томас. От души желаю тебе поправиться.

Джордж повернул назад, прошел мимо Мрачной Долины, мимо ясеней. Тень была необыкновенно черна. Джорджу казалось, что он никогда не видел ее такою черною. Он остановился на минуту, пораженный ее мрачным оттенком.

«Томас говорит, что вчера она была светла, — прошептал он, — и для него смерть не может быть несчастьем. Суеверная Джанет, глупая Марджери, обе сказали бы, что несчастье угрожает мне! — прибавил он с насмешливой улыбкой и, не обращая более внимания на тень, пошел далее. Мысли его были слишком озабочены, чтобы обращать внимание на тени, даже если бы это была зловещая эшлидьятская Тень.

Более всего Джордж был озабочен тем, как ему ехать в Лондон. Ему было необходимо отыскать Верралла и скрыть это от Томаса. Какой предлог он мог придать своему отсутствию?

Быстро соображая свой план, он опять отправился в гостиницу, поговорил несколько минут с капитаном Сент-Обином, которого он разбудил, а потом прямо пошел домой. Мария встретила его.

— Как там капитан Сент-Обин, Джордж? Очень болен?

— Очень. Как ты узнала о нем, Мария?

— Томас сказал мне, что он прислал за тобой. Томас заходил ко мне после отъезда гостей. Как ты долго оставался у капитана!

— Да. Что ты скажешь, если я вернусь к нему и проведу у него ночь? — шутя спросил Джордж.

— Разве он так болен?

— И провожу его завтра утром до станции? Он уезжает в шесть часов, а между тем он так же способен ехать, как и больной, пролежавший в постели месяц.

— Ты серьезно намерен сделать это, Джордж? — с удивлением спросила Мария.

Джордж кивнул головой.

— Я не думаю, чтобы Томас пришел сюда завтра, Мария. Скажи утром Исааку, что я буду дома после полудня, но что я уехал из Прайорс-Эша с больным другом. Он может так говорить, если кто-нибудь пожелает меня видеть.

Джордж пошел в спальную, Мария за ним. Он переоделся, взял пальто, потом поглядел на часы.

— Который час? — спросила Мария.

— Двадцать минут двенадцатого. Прощай, моя дорогая.

— О, Джордж, мой милый, вернись благополучно, — прошептала Мария со слезами на глазах.

— Когда же я возвращался к тебе неблагополучно, глупенькая? Береги себя, Мария.

Он сошел вниз, отпер дверь своего кабинета, взял из бюро несколько бумаг, когда вошла Мария.

— Я нашла это на полу в спальной, Джордж; ты, верно, выронил.

Это было письмо, которое так растревожило Джорджа.

— Благодарю, — сказал он, удивляясь своей небрежности, потому что ему было бы не совсем приятно, если бы это письмо было прочтено кем-нибудь.

— Ты непременно должен ехать, Джордж?

— Сию минуту. Еще раз прощай, моя милая.

Мария еще не выпускала руки мужа. Если бы она могла угадать, что мистер Джордж нежно прощался с другой поверенной, а не с ней! Джордж запер дверь, а Мария взяла ключ.

Хорошо, что Мария не видела, куда он пошел. Велико было бы ее удивление, что вместо того, чтобы отправиться направо в гостиницу, он повернул налево на улицу, которая вела к железной дороге. Он спешил поспеть к экстренному поезду, который проезжал в Лондон через Прайорс-Эш в полночь.

Глава 33. Квартира Верралла

Глава XXXIII

КВАРТИРА ВЕРРАЛЛА

В прекрасной квартире, меблированной с таким изяществом, которое приличествовало бы более месту, посвященному утонченностям жизни, а не делам, сидел в одно утро смуглый мужчина, самой степенной наружности. Смотря на его чисто выбритое лицо, седые волосы, золотые очки, на всю его степенную наружность, вы с первого взгляда доверились бы этому человеку.

Яркий огонь горел в камине, миниатюрные статуи и другие украшения придавали этой комнате утонченный вид, и почтенный джентльмен (почтенный, скорее, по своей степенной наружности, чем по годам, потому что ему было едва ли пятьдесят) наслаждался теплотой и читал «Таймз».

Архитектор мог бы взят эту квартиру за образец — так художественно она была устроена. Клиент мог войти в каждую из этих трех дверей и выйти не в ту же дверь; он мог войти по широкой и красивой лестнице и спуститься по узенькой лестнице на заднюю улицу. Эта квартира принадлежала известной фирме «Трюуорти и К°». Одной странностью этой фирмы было то, что никогда ни один клиент не видел мистера Трюуорти. Он был слишком важный господин, чтобы самому заниматься делами; он находился за границею при каком-нибудь чужестранном дворе или охотился с своим приятелем герцогом дорсетширским в его поместье, или лежал в постели, страдая подагрой — по той или другой причине мистера Трюуорти никогда нельзя было видеть.

Несколько лет тому назад эта фирма имела другого главу, молодого и прекрасного человека, который поступал не как его преемник и не считал себя таким великим человеком, чтобы не показываться обычным смертным. Этот несчастный глава очень дурно вел дела. Может быть, в этом надо было обвинять его молодость. Какой-то злой человек обвинил его в плутовстве, а злые языки говорили, что с ним поступили очень жестоко: осудили, по крайней мере, на пятнадцать лет. Что они хотели сказать этой последней фразой — известно им одним. Подобно многим другим процессам его процесс окончился ничем. Как раз перед арестом он убежал и с тех пор никто его не видел и ничего о нем не слышал. Некоторые думали, что он умер, некоторые — что он скрывался за границей; было верно только одно, что он никогда не появлялся в Англии.

Все это, однако, было давно. Джентльмен, сидящий у камина за газетою, звался Бромптон и был главою конторы; половина клиентов и все посторонние считали его главою фирмы. Помощник его, клерк, сидел в смежной комнате, приводил клиентов к мистеру Бромптону и кланялся этому джентльмену так низко, что посторонние не могли не считать его главою фирмы.

В это утро по широкой лестнице шел джентльмен, замечательная красота которого привлекала взоры прохожих, когда он вышел из кэба. Клерк торопливо сделал шаг вперед, чтобы остановить его, потому что этот джентльмен смело шел по конторе и, протянув руку, как бы говоря: «разве вы меня не знаете?» джентльмен продолжал идти вперед. Клерк, вероятно, в первые минуты не узнавший его, отворил дверь и сказал:

— Мистер Джордж Годольфин.

Мистер Джордж Годольфин вошел. Он, очевидно, был не в близких отношениях с мистером Бромптоном, который встал принять его, потому что не протянул ему руки. Его тон и обращение были вежливы.

— Мистер Верралл здесь?

— Нет, мистер Годольфин, кажется, он и не будет здесь сегодня.

— Я должен видеть его, — с твердостью сказал Джордж, — я нарочно приехал в Лондон для того, чтобы увидеть его. Вы знаете, что он приехал сюда вчера?

— Да; я видел его вчера.

— Так как его вытребовали неожиданно по делам — как я слышал — стало быть, он сегодня будет здесь, — продолжал Джордж.

— Я не знаю этого наверняка.

На лице Джорджа выразилось недоумение.

— Я должен видеть его и должен вернуться в Прайорс-Эш сегодня утром. Мне нужно поспеть к одиннадцатичасовому поезду.

— Не могу ли я заменить мистера Верралла? — спросил Бромптон после некоторого молчания.

— Нет, вы не можете. Я должен видеть Верралла. Очень странно, что вы не знаете, будет он сегодня здесь или нет.

— Сегодня так случилось, что я не знаю. Мистер Верралл уехал вчера, не сказав ничего толком.

— Я думаю о том, — возразил Джордж, — что если я поеду теперь к нему, то он, может быть, уехал сюда, таким образом мы разъедемся.

— Это правда, — согласился Бромптон.

Джордж постоял несколько минут в задумчивости, а потом повернулся и ушел.

— Вы не знаете, будет здесь сегодня мистер Верралл? — спросил он клерка.

Тот покачал головой.

— Я не знаю, сэр.

— Куда ехать? — спросил его извозчик, когда он сел в кэб.

— На Юго-западную железную дорогу.

Когда шаги Джорджа затихли на лестнице, Бромптон сперва запер дверь, которая вела в комнату, где сидел клерк, а потом отворил дверь другой комнаты, дверь, так хорошо обитую, что между комнатами не было слышно ни малейшего звука. Эта комната была больше и еще роскошнее. Там сидели двое мужчин у такого же яркого огня, хотя, поглядев на лицо одного из них — молодого человека, на носовом платке которого небрежно брошенном на стол, была корона виконта — что топить камин не было никакой надобности. Лицо его пылало; он говорил с гневом, но таким тоном, который показывал, что он не может высказать всего своего негодования. Он походил на льва в клетке. Прямо против него, слушая с холодной, невозмутимой вежливостью, с лицом совершенно бесстрастным, с спокойными глазами, с гладко причесанными волосами, положив локти на ручки кресла, сложив пальцы, на одном из которых блестел бриллиант чистейшей воды, сидел Верралл. Несмотря на раннее время, бокалы и шампанское стояли на столе.

Бромптон сделал знак Верраллу; он вышел и оставил виконта изливать свой гнев в воздух.

— Годольфин был здесь, — сказал Бромптон, старательно затворив толстую дверь.

— Он приехал за мною в Лондон — я так и думал. Зачем ему видеть меня? Если он не может еще глубже увязнуть, пора устроить взрыв.

— Он должен еще глубже завязнуть, — заметил Бромптон.

— Куда он уехал?

— К вам, кажется. Он говорит, что ему надо вернуться сегодня, но что ему надо прежде увидеться с вами. Я не знал, хотите вы его видеть или нет, потому сказал ему, что я не знаю, будете ли вы сегодня здесь или нет.

Верралл задумался.

— Да, я увижусь с ним. Я не могу поступать с ним совершенно так, как я поступаю с другими; притом он доставил нам большие выгоды.

Верралл вернулся к виконту, который в это время ходил большими шагами по комнате. Бромптон сел опять читать газеты.

В одной из очаровательнейших вилл на Темзе, вилле, буквально не оставлявшей ничего желать, что можно было достать за деньги, сидела мистрисс Верралл в это самое утро за поздним завтраком. Она вскрикнула, увидев Джорджа Годольфина, который шел по бархатной лужайке.

— Какое несчастное известие привезли вы мне? Шарлотта убита или сгорела Прихоть?

— Шарлотта была здорова, когда я ее оставил, а Прихоть цела, — ответил Джордж, забыв на минуту свои заботы, как он всегда это делал в присутствии хорошенькой женщины.

— Она будет убита когда-нибудь своими лошадьми, — сказала мистрисс Верралл. — Зачем же вы приехали сюда в такое неожиданное время? Когда Верралл приехал вчера сюда, он сказал, что у вас в Прайорс-Эше званый обед.

— Мне нужно видеть Верралла. Он встал?

— Он встает всегда прежде меня. Он рано уехал в контору.

Джордж помолчал.

— Я был в конторе, — сказал он, наконец, — и мистер Бромптон уверил меня, что он не знает, будет ли там Верралл сегодня.

— Я право не знаю, — ответила мистрисс Верралл спохватившись, что она, может быть, проговорилась. — Когда он уезжает в город, я всегда думаю, что он едет в контору, но, может быть, он странствует по сибирским степям, откуда я могу знать?

— Когда вы ожидаете его домой? — спросил Джордж.

— Я его не спрашиваю, — небрежно отвечала мистрисс Верралл. — Может быть, он вернется сегодня, а может быть, через месяц. Не хотите ли завтракать?

— Нет, благодарю, — ответил Джордж, протягивая руку на прощанье.

— Неужели вы уезжаете?

— Я должен быть в Прайорс-Эше сегодня. Что сказать Шарлотте?

— Я только что хотела отправить к ней по почте маленький пакет. Но... Когда вы с ней увидитесь? Сегодня?

— Я могу увидеться с нею сегодня, если вы желаете.

— Вы очень меня обяжете. Мне следовало послать это к ней вчера, а я забыла. Пожалуйста, передайте ей сегодня.

Мистрисс Верралл позвонила и ей принесли небольшой пакет, не более толстого письма. Джордж взял его и опять поехал в Лондон, обещая извозчику двойную плату, если он поскачет во весь опор.

Подъехав к квартире Верралла, Джордж вышел из кэба и прямо прошел в комнату Бромптона. Этот джентльмен кончил читать «Таймз» и занялся кучей писем.

— Верралл сейчас здесь? — спросил Джордж.

— Здесь, мистер Годольфин. Он приехал сюда минуты через две после вашего отъезда. Удивительно, как вы не встретились.

Джордж знал дорогу в комнату Верралла и ему позволено было войти. Верралл был один и дружески встретил Джорджа.

— Мы как-то разъехались утром, — сказал он. — Здоровы ли вы?

— Как вы могли сыграть со мной такую штуку и уехать секретно вчера? — ответил Джордж. — Вы знаете, в какой я был неизвестности.

— Любезный друг, я думал, что вы получили ожидаемое известие. Я не имел от вас известия целый день и заключил, что вы получили письмо с утренней почтой.

— Утром я его не получал, — ответил Джордж сухо.

Несмотря на его слепое доверие к честности Верралла, бывали минуты, когда ему приходила в голову мысль, что Верралл обманывает его. Это была одна из таких минут.

— Я получил такое известие, которое принудило меня ехать немедленно, — объяснил Верралл. — Я послал к вам человека, чтобы сказать.

— Ко мне никто не приходил от вас, — возразил Джордж. — Но не об этом идет речь. Посмотрите, какое прекрасное письмо получил я.

Верралл взял письмо, прочел его. По всей вероятности, он уже прежде знал о его содержании.

— Что вы думаете об этом письме? — спросил Джордж.

— Это большое несчастье, — сказал Верралл.

— Это разорение!.. — заявил Джордж.

— Если его не отвратить. Но его отвратить надо.

— Как?

— Вы знаете, что есть один способ, — сказал Верралл после некоторого молчания, — я уже указывал вам на него.

— Я желал бы, чтобы язык ваш онемел, прежде чем вы указали мне на него, — закричал Джордж.

Верралл поднял свои бесстрастные брови.

— Вам должно быть известно... — начал он.

— Послушайте! — перебил его Джордж и голос его сделался хриплым от волнения, — вы знаете, что искушение с тех пор, как вы мне на него намекнули, всегда стояло передо мной, хотя я знаю, что это не что иное, как бездна, которая поглотит меня.

— Выпейте-ка, Джордж, — сказал Верралл, наливая большой бокал пенящегося вина. — Хуже всего то, что вы так волнуетесь и непременно видите все в дурном свете. Выслушайте-ка меня. Вам тяжело только в настоящую минуту. Если вы отстраните эту тяжесть теперь, вы легко поправитесь потом. Приходило вам в голову, — резко прибавил Верралл, — что здоровье вашего брата быстро слабеет?

Вспомнив сцену с братом в прошлую ночь, Джордж кивнул вместо ответа.

— Когда Эшлидьят будет принадлежать вам, вы сейчас поправитесь. Тогда уже положительно не будет никакого риска.

— Не будет риска! — повторил Джордж.

— Я не вижу никакого. Если вы хотите, все может назваться риском. Но то, что я вам советую, не может даже назваться риском. Этого никто никогда не узнает. Не согласиться — безумие с вашей стороны, когда вы так скоро можете получить в наследство Эшлидьят.

— Сделайте мне одолжение, не рассчитывайте на это, Верралл. Я надеюсь, что брат мой еще долго проживет.

— Я не желаю рассчитывать на это, — возразил Верралл. — Вы должны рассчитывать на это, а не я. Если б я был на вашем месте, я не закрывал бы глаз на такой явный факт. Послушайте: ваша цель выбраться из этой каши.

— Вы это знаете, — сказал Джордж.

— Очень хорошо. Я вижу только один способ на это: надо достать денег, а как это сделать? Способом, который предлагаю я. Это никогда не будет известно. Через некоторое время все поправится и будет хорошо.

— Я давно стараюсь поправить мои дела, — сказал Джордж, — но вместо этого они идут все хуже и хуже.

— Вот почему я говорю: не закрывайте глаз на возможность скоро получить Эшлидьят. Садитесь. Придите в себя и поговорим спокойно об этом.

— Вы видите, Верралл, риск падает на одного меня.

— А кто получил бы барыш, для которого предпринимался этот риск? — находчиво отвечал Верралл.

— А мне кажется, что я не имею львиной доли в этих барышах, — заметил Джордж.

— Говорю вам, садитесь. Выпейте еще вина. Теперь поговорим.

Они говорили целый час. Джордж успел, однако, вовремя к поезду.

Ах! Когда мы видим, как изящные джентльмены скачут во весь опор, по-видимому, такие спокойные, если бы мы могли также видеть, какое ужасное недоумение раздирает их сердца!

Глава 34. Все кончено

Глава XXXIV

ВСЕ КОНЧЕНО

Клерки в банке Кросса и Годольфина сидели сложа руки. Надо отпереть железный сундук, а ключ не находился. Ключа было два: один у Томаса, другой у Джорджа. Гёрд, кассир, обратился к Исааку Гастингзу.

— Как вы думаете, не оставлен ли ключ у мистрисс Джордж Годольфин?

— Я спрошу, — ответил Исаак,— но не думаю, чтобы у нее был ключ, а то она отдала бы его мне, когда сообщила об отсутствии мистера Джорджа Годольфина.

Он пошел в столовую, в ту приятную комнату, которую почти было стыдно называть таким образом. Мария стояла у окна, машинально ощипывая поблекшие лепестки герани. Она повернула голову, когда отворилась дверь и, увидев брата, спросила:

— В котором часу приезжает первый поезд?

— Откуда? — спросил Исаак.

— Из Портсмута. Капитан Сент-Обин отправляется с полком из Портсмута, не правда ли?

— Не знаю. Не могу также сказать, в котором часу приезжают поезда. Мария, мистер Джордж Годольфин у тебя оставил ключ от железного сундука?

— Нет. Он, верно, забыл. Прежде, когда он уезжал неожиданно, он всегда оставлял мне ключ.

Исаак вернулся в контору. Ключ был очень нужен, и решили послать Исаака в Эшлидьят к мистеру Годольфину.

Исаак пошел по ближайшей дороге, по ясеневой аллее. Вы уже слышали, что этого места все избегали по ночам, и днем оно было не многолюдно, следовательно, не удивительно, что Исаак Гастингз не встретил ни души. Но в самом конце на той самой скамейке, на которой сидел Томас Годольфин, страдая от боли, сидела Шарлотта Пэйн.

Она была в глубокой задумчивости. На лице ее выражалось страдание и физическое, и нравственное. Руки ее были сжаты, брови нахмурены, глаза устремлены в пустое пространство. Исаак Гастингз с удивлением приметил все эти признаки.

— Здравствуйте, мистрисс Пэйн.

Шарлотта вскрикнула и вскочила.

— К чему вы так пугаете? — воскликнула она сердито.

— Я вовсе не имел намерения испугать вас, — ответил Исаак, — вы могли бы слышать мои шаги, если бы не были так озабочены. Вы думали, что это явилось привидение? — прибавил он, шутя.

— Разумеется, — ответила Шарлотта, смеясь. — Вы зачем пришли сюда сегодня? Кого вы отыскивали, привидение или меня?

— Я никого не отыскивал, — ответил Исаак с большей правдивостью, чем любезностью, — меня прислал сюда мистер Джордж Годольфин.

Этими словами Исаак хотел сказать только, что Джордж Годольфин был причиною его прихода. Шарлотта, однако, приняла его слова буквально и с удивлением раскрыла глаза.

— Разве Джордж Годольфин не уехал вчера?

— Да, он уехал. Он забыл...

— Отчего он так скоро вернулся? — перебила Шарлотта. — Из Лондона сегодня еще не приходило поезда.

— Не приходило? — сказал Исаак, пристально смотря на. Шарлотту.

— Да, разумеется, разве вы не знаете? Притом он не мог еще успеть окончить того дела, по которому он поехал. Он был намерен ехать с одиннадцатичасовым поездом из Пэддингтона.

Шарлотта говорила быстро, необдуманно, не успев опомниться от удивления. Если бы она подумала хоть минуту, она не сказала бы это. Чем подробнее ей известны были дела Джорджа Годольфина, тем больше она должна была избегать всякого намека на них.

— Кто сказал вам, что мистер Джордж Годольфин уехал в Лондон, мистрисс Пэйн? — спросил Исаак после некоторого молчания.

— А вы думали, что я этого не знала?

— Я ничего не думал, — ответил Исаак. — Я слышал только, что мистер Джордж Годольфин поехал проводить до станции больного друга, отправлявшегося в Портсмут. Разумеется, если вы знаете, что он уехал в Лондон, это другое дело. Я не могу теперь остаться, мистрисс Пэйн, меня послали к мистеру Годольфину.

— Так он не вернулся! — закричала Шарлотта.

— Нет еще.

Шарлотта посмотрела вслед Исааку и закусила губу. В голове ее промелькнуло сомнение, хорошо ли она сделала, что упомянула о Лондоне. Когда Джордж разговаривал с ней о делах и придумывал предлог для поездки, Шарлотта не знала, что он решится сказать. Блестящая идея сослаться на поездку по дороге в Плимут пришла уже Джорджу после, когда он шел домой.

«Я наделала бед, — прошептала Шарлотта. — Впрочем, что это за беда? Какой вздор! Джордж все исправит».

Томас Годольфин сидел за завтраком в своей комнате; на его бледном лице виднелись следы страдания. Исаака Гастингза впустили к нему; он объяснил причину своего прихода. Томас принял известие об отсутствии Джорджа с чрезвычайным удивлением.

— Он оставил меня вчера ночью с тем, чтобы вернуться домой; он ничего не сказал мне тогда о своей поездке. Куда, вы говорите, он уехал?

— Мария сказала мне от его имени, сэр, что он едет провожать больного друга, капитана Сент-Обина, за несколько станций но дороге в Портсмут, — ответил Исаак, — но мистрисс Пэйн, с которой я сейчас встретился, сказала, что он уехал в Лондон: она знает это.

Томас Годольфин не сделал более никаких замечаний. Может быть, ему было неприятно делать замечание на отношения своего брата к Шарлотте Пэйн. Он подал Исааку ключ и сказал, что он тотчас придет в банк сам. Томас Годольфин не имел намерения быть в банке в тот день, но, услышав об отсутствии Джорджа, он изменил свое намерение. Он велел заложить карету и успел в банк почти в одно время с Исааком.

Посвятив четверть часа делам в конторе банка, Томас Годольфин отправился к Марии. Она сидела у окна в хорошенькой утренней блузе, за каким-то рукодельем. В ее кротком лице, в ее мягких глазах Томас находил сходство со своей потерянной Этелью. Томас очень любил и уважал Марию.

Она встала принять его, протягивая ему руку и спокойно осведомляясь о его здоровье. Томас отвечал, что он чувствует себя несколько хуже вчерашнего. Он полагал, что Джордж рассказал ей о их встрече накануне под ясеневыми деревьями, но Мария не слышала от Джорджа об этом.

— Каким образом Джордж очутился под ясеневыми деревьями? — спросила она.

Мисс Мета, бегавшая по террасе, вдруг увидела в окно Томаса.

— Дядюшка Томас! Дядюшка Томас! — закричала она весело.

Они были большими друзьями.

Приход Меты переменил разговор. Томас взял ее на колени и нежно пригладил ее золотистые кудри. Томас помнил, как он гладил такие же золотистые кудри на голове своего брата Джорджа, когда он был таким же маленьким ребенком, как Мета.

— Джанет поручила мне спросить вас, не будете ли вы сегодня в Эшлидьяте, Мария? — спросил Томас. — Она...

— И Мета тоже поедет? — перебила девочка.

— А будет ли Мета послушна? Она не будет бегать от тети Джанет? — сказал Томас с улыбкой.

— Мета будет очень послушна, — ответила девочка, кивнув головкой.

— Тогда Мета поедет, если мамá позволит.

Девочка не дожидалась дальнейшего позволения; она соскочила с коленей дяди и побежала к Марджери рассказать ей об этом.

— Куда поехал Джордж? — спросил Томас. — Провожать Сент-Обина или в Лондон?

— Нет, не в Лондон, — ответила Мария, — он поехал с капитаном Сент-Обином. Почему вы подумали о Лондоне?

— Мистрисс Пэйн сказала Исааку, что он поехал в Лондон, — ответил Томас. — Я полагаю, это какая-нибудь ошибка. Но я удивляюсь, как он уехал сегодня из банка без крайней необходимости; он нужен в банке. Поедете вы в Эшлидьят, Мария?

— Да, с удовольствием. Мне всегда скучно, когда Джорджа нет дома.

Мария скоро убедилась, что ей не следовало говорить с такою уверенностью о том, что Джордж поехал с капитаном Сент-Обином. Когда она, Мета и Марджери выходили из дома, Томас вышел проводить их. В это время по улице проходил слуга из гостиницы и Мария остановила его спросить, лучше ли было капитану, когда он уезжал.

— Нет, не лучше, — ответил слуга, — с ним была лихорадка целую ночь.

— А барин, верно, должен был сидеть с ним? — бесцеремонно вмешалась Марджери.

— Моя очередь была сидеть, — возразил слуга, — больше с ним никого не было.

— А мистер Джордж Годольфин уехал сегодня утром с капитаном Сент-Обином? — спросил Томас слугу.

— Уехал куда, сэр?

— С ним.

— Нет, сэр. Я не видел его на станции.

Мария подумала, что этот человек глуп.

— Мистер Джордж Годольфин был в гостинице в двенадцатом часу ночи, — объяснила она, — и он имел намерение проводить капитана Сент-Обина сегодня утром.

— Мистер Джордж приходил к нам на несколько минут в двенадцатом часу. Я сам выпустил его потом. Он не возвращался. А с капитаном Сент-Обином его не было сегодня, потому что я не оставлял капитана до той минуты, пока не тронулся поезд.

Слуге ничего более не было сказано. Он пошел своей дорогою. На лице Марии выразилось удивление. Томас улыбнулся.

— Мне кажется ошибаетесь вы, Мария, — сказал он. — Поверьте мне, мистрисс Пэйн права: Джордж уехал в Лондон.

— Но зачем ему ехать в Лондон, не сказав мне? — заметила Мария. — Зачем ему было говорить, что он едет с капитаном?

Томас ничего не мог сказать на это. Мисс Мета начала топать своими хорошенькими башмачками и тащить свою мамá за руку. Ей хотелось поскорее идти.

Они выбрали дорогу по уединенной ясеневой аллее. День был приятный, солнечный: солнце разгоняет призраки, притом эта дорога была ближайшая. Они встретились с Шарлоттой Пэйн. Простодушная и прямая Мария, никогда не подозревавшая ничего, тотчас заговорила с Шарлоттой о своем муже.

— Почему вы думаете, что он уехал в Лондон? — спросила она.

— Он сказал мне это, — ответила Шарлотта.

— А мне он сказал, что он едет с капитаном Сент-Обином, — возразила Мария.

— Мужчины не всегда рассказывают женам о своих делах, — заметила Шарлотта.

Она никак не могла удержаться, чтобы не пустить эту стрелу в Марию Годольфин. Даже уважение к тайнам Джорджа не остановило ее. Случай был слишком великолепен для того, чтобы пропустить его. Если бы Шарлотта смéла, она каждый день посылала бы бесчисленное множество ядовитых стрел в сердце жены Джорджа. Она ушла с торжествующей улыбкой. Мария опомнилась, взглянув на Марджери, которая смотрела вслед Шарлотте с каким-то странным и мрачным выражением, которое было так же непонятно для Марии, как и торжествующая улыбка Шарлотты.

Джордж не поспел к поезду и рассуждал, не взять ли ему экстренный поезд собственно для себя. Две причины удержали его: одна заключалась в том, что его приезд в Прайорс-Эш с экстренным поездом возбудит толки, другая причина состояла в том, что это будет слишком дорого, а в последнее время мистер Джордж Годольфин не имел много наличных денег. Он подождал следующего поезда и приехал в Прайорс-Эш в семь часов.

Он тотчас отправился домой. Банк был заперт. Пирс впустил барина, который прямо прошел в столовую; там не было никаких следов обеда.

— Барыня в Эшлидьяте, сэр. Она ушла утром с мисс Мэтой и Марджери. Угодно ли вам обедать, сэр?

— Дайте что-нибудь, — ответил Джордж. — Мистер Годольфин был сегодня в банке?

— Был, сэр. Он, кажется, был здесь целый день.

Джордж пошел в банк отыскивать письма. Вдруг он вышел и позвал Пирса.

— Дай мне свечку.

Пирс принес.

— Я буду занят с полчаса, Пирс, — сказал Джордж, — если кто-нибудь придет, не надо принимать никого ни под каким предлогом. Понимаешь?

— Очень хорошо, сэр, — ответил Пирс.

Джордж запер дверь между домом и банком и взял ключ к себе. Со свечою в руке отворил он дверь небольшой комнаты со сводами. Это была кладовая банка. Джордж пробовал ключи, которые захватил с собою, но никак не мог отпереть дверь. Он приметил, что ошибся и взял не ту связку ключей. Он вернулся, но никак не мог отыскать нужного ключа. Ему нужен был тот, который был отмечен на ярлыке под номером третьим, а третьего номера между ключами не находилось.

Джордж стоял как пораженный громом. Ключи находились у него. Никто не смел подходить к тому месту, где они сохранялись, кроме его брата. Если бы весь банк исчез, Джордж Годольфин не мог бы быть более удивлен. Джордж был уверен, что никто, кроме Томаса, не мог дотронуться до этого ключа, а на что он мог понадобиться Томасу — Джордж не мог придумать. Если бы Томас и вздумал осмотреть кладовую банка, он был слишком аккуратен для того, чтобы не положить ключ на прежнее место.

Четверть часа провел Джордж в поисках и раздумье и заключил, наконец, что ему надо подождать до завтра.

«Если Томас унес с собою этот ключ из забывчивости, — думал Джордж, — он, наверно, принесет его и положит на прежнее место».

Он стал запирать дверцу шкафа, когда что-то на нижней полке помешало ей закрыться. Джордж посмотрел со свечой и увидел, что это был пропавший ключ. Верно, Джордж сам уронил его, когда отворил шкаф. Он схватил его с радостью. А лучше было бы для него застонать от горя!

Он никак не мог понять, каким образом ключ попал на нижнюю полку; что он сам выронил его — в этом не могло быть никакого сомнения, но, по всем соображениям, ключ должен был бы упасть на пол; странно было, что он упал именно на нижнюю полку, которая находилась под верхней.

«Джанет сказала бы, что это для меня предостережение, чтобы я не употреблял этот ключ», — проговорил Джордж задумчиво.

Он пошел в кладовую с ключом в руке, смеясь над суеверием Джанет.

Сундук был отперт и в нем оказалось несколько оловянных ящиков с надписью: «Лорд Эверил». Выбрав один ящик, Джордж отворил его маленьким ключом. Этот ящик был наполнен бумагами. Джордж быстро пересмотрел их и выбрал некоторые; их он положил в карман, а остальные привел в порядок. Если бы перед ним находилось зеркало в эту минуту, оно отразило бы мертвенно-бледное лицо.

Он положил бумаги в большой конверт, надписал его и сам отнес на почту, а потом отправился в Прихоть со свертком, присланным мистрисс Верралл. Это был достаточный предлог для посещения, если бы Джорджу нужен был предлог.

Ночь была светлая, как и прошлая, хотя луна не взошла еще высоко. Джордж шел по той самой аллее, где он был испуган встречей с Томасом, где Исаак Гастингз встретился с Шарлоттой Пэйн; потом Джордж повернул на узкую тропинку, которая оставляла Эшлидьят налево и шла сквозь рощу.

Разве Джордж Годольфин любил темноту, что он выбрал эту дорогу? Он мог идти по дорожке, освещенной луной; но, может быть, Джордж сам не заметил, что он выбрал эту тропинку: он был погружен в мысли.

Он шел, потупив голову. В чем заключались его размышления? Не желал ли он переделать свои поступки прошлого часа: опять положить в оловянный ящик то, что он вынул оттуда, или он желал переделать поступки последних лет — опять сделаться человеком без малейшего облачка на лице, без малейшей тяжести в сердце? Было слишком поздно, он не мог вернуть ни того, ни другого.

Что это? Джордж поднял голову и прислушивался: говор сдерживаемых голосов, голосов сердитых, раздался около него, и в одном из них Джордж узнал голос Шарлотты Пэйн. Он пошел по перекрестной тропинке, такой узенькой, что один человек с трудом мог идти по ней, именно в ту минуту, как в ночном воздухе раздался пронзительный крик.

С лицом искривленным от страха или гнева, едва дыша, в изорванном платье, бежала по узкой тропинке Шарлотта Пэйн. А кто-то в таком же ужасе бежал в противоположном направлении.

— Шарлотта! Что с вами? Чего вы испугались?

Он схватил ее за руку, чтобы защитить ее, но вдруг выпустил и бросился за другим беглецом. Ему представилось что, может быть, кто-нибудь встретился с Шарлоттою и напугал ее дерзостями.

— Кто это? — кричал он на бегу.

Но Шарлотта догнала его и схватила его за руку, стараясь удержать.

— Стойте! Ради Бога, стойте! — говорила она. — Вы не должны идти туда.

— Что все это значит? Что случилось? — спросил он с удивлением.

Шарлотта не отвечала. Она уцепилась за него и повторяла дико:

— Вы не должны идти туда! Вы не должны!

— Я и не пойду, — ответил Джордж, — я ради вас хотел догнать этого человека. Успокойтесь, Шарлотта, к чему вы так волнуетесь?

Она пошла по тропинке, таща Джорджа за собой; потом она взяла его под руку и повернула к дому. Теперь Джордж мог лучше рассмотреть ее бледное испуганное лицо; он чувствовал биение ее пульса, слышал биение ее сердца. Наклонившись к ней, он заговорил успокоительно:

— Скажите мне, что случилось с вами?

Она не отвечала; она только еще крепче сжала его руку, чтобы он не убежал от нее в погоню, и пошла еще быстрее.

Войдя в дом, она прежде всего заперла ставни, а потом села на ближайший стул. Она казалась больною, и Джордж с трудом мог удержаться от улыбки при взгляде на ее газовое платье: его подол был весь изорван.

— Не принести ли мне вам чего-нибудь, Шарлотта, или позвонить?

— Мне ничего не нужно, — ответила она, — я сейчас оправлюсь. Как вы могли испугать меня таким образом?

— Я испугал вас? — возразил Джордж. — Нет, испугал вас не я.

— Вы. Разве вы не слышали, как я закричала.

— Слышал.

— Я вышла посмотреть, не облегчит ли воздух мою головную боль, и не подозревала, чтобы вы или кто-нибудь оказались около меня, как вдруг деревья затряслись. Я удивляюсь, как я не упала в обморок вместо того, чтобы закричать.

— Шарлотта, какой вы говорите вздор! Вы сердились на кого-то, кто-то побежал по противоположному направлению. Кто это был?

— Я никого не видела и никого не слышала, и ни с кем не говорила.

Джордж пристально смотрел на Шарлотту. Он знал, что она говорит неправду, потому что он точно видел какого-то человека.

— Зачем же вы меня остановили, когда я хотел бежать в погоню? — спросил он.

— Зачем вы хотели оставить меня? — ответила Шарлотта. — Я не хотела остаться одна ни за какие блага на свете.

— Тут есть какая-то тайна. Мне кажется, вы могли бы довериться мне, Шарлотта?

Он говорил значительным тоном, делая ударение на последнем слове. Шарлотта встала.

— Я доверилась бы вам, если бы было в чем. Посмотрите-ка на меня: мое платье все испорчено.

— Вам надо бы приподнять его, когда вы вошли в густые деревья.

— Я поднимала его, пока не встретилась с вами: вы так меня испугали, что я выпустила его из рук. Кажется, можно зашить и прикрыть кружевной оборкой. Это платье дорого стоило, мистер Джордж.

Джордж подал ей сверток, присланный мистрисс Верралл.

— Я обещал, что вы получите это сегодня, — сказал он. — Вот отчего происходит мое несчастное появление, так испугавшее вас.

— О, теперь все прошло! Когда вы вернулись?

— С семичасовым поездом. Я видел Верралла.

— Ну что?

— Нехорошо. Знаете ли, что я начинаю подозревать иногда, что Верралл и все другие обманывают меня. Мне все опротивели.

— Нет, он не обманывает, Джордж. Если бы я так думала, я сказала бы вам. Когда мы в желчном расположении духа, все в наших глазах принимает желчный оттенок.

Глава 35. Предание о Мрачной долине

Глава XXXV

ПРЕДАНИЕ О МРАЧНОЙ ДОЛИНЕ

Маленькие девочки — большие негодницы, они дают обещания и нарушают их, точь-в-точь, как это бывает и с взрослыми. Мисс Мета Годольфин не была исключением; она серьезно обещала дяде Томасу быть послушной девочкой и не бегать по коридорам, а как только ее привезли в Эшлидьят, с хохотом торжества, возрадовавшим бы сердце Шарлотты Пэйн, Мета побежала по коридорам. Мисс Мета очень не любила слушаться никого, за исключением своей матери. Мария никогда не говорила ей сурового слова, но она приучила Мету повиноваться. Джорджа, Марджери, мистрисс Гастингз мисс Мета открыто не слушалась, матери же своей повиновалась всегда.

Марджери совсем не знала о неповиновении Меты; она думала, что девочка побежала к матери или к мисс Годольфин. Мете не позволяли бегать по коридорам из опасения, чтобы она не ушиблась: лестницы, которые вели в верхние этажи были без перил и, хотя они запирались дверями, Мета научилась отворять двери.

Мария разговаривала с мисс Джанет и с Бесси, которая гостила несколько дней у знакомых и вернулась только вчера.

— Куда уехал Джордж? — спросила Джанет. — Ваш брат Исаак сказал сегодня, что его нет дома.

— Я не знаю, куда он уехал, тут есть, кажется, какая-то ошибка, — ответила Мария. — Джорджа вчера отозвали, когда у нас обедали гости, навестить капитана Сент-Обина, который лежал больной в гостинице. Джордж вернулся домой в двенадцатом часу ночи, сказал, что капитан очень болен, что он вернется посидеть с ним ночь и, вероятно, проводит его утром до станции.

— Он был здесь с Томасом, — заметила Джанет, — они встретились в ясеневой аллее.

— Зачем Джорджу нужно было ходить в ясеневую аллею вчера? — перебила Мария. — Томас говорил мне, что он встретил его в ясеневой аллее, но я забыла его спросить, зачем Джордж был там.

— Он сказал Томасу, что он был у Верралла.

— Но Верралла совсем не было в Прихоти, — заметила Мария.

— О! Он, верно, навестил Шарлотту Пэйн, — сказала Бесси, которая никогда не считала нужным скрывать свои мысли. — Мне кажется, что Джордж любит навещать мистрисс Пэйн по вечерам. Как это глупо с его стороны! Она совсем этого не стоит.

— Это мистрисс Пэйн говорит, что он поехал в Лондон, а не с капитаном Сент-Обином, — продолжала Мария. — Я никак не могу этого понять. Если Джордж имел намерение ехать в Лондон, как говорит мистрисс Пэйн, он не сказал бы мне, что хочет ехать в другое место.

— Томасу он совсем не говорил, что он едет куда-нибудь, — заметила Джанет. — Джордж...

Джанет вдруг вздрогнула и замолчала. Послышался слабый звук, которого, может быть, не услышал бы никто, кроме острого слуха Джанет. Над комнатой Джанет была выстроена башня и в ней никогда не слышалось никакого шума, потому что в нее никто не входил.

— Где Мета? — вдруг вскричала Джанет, выскочив из комнаты. — Марджери, где девочка?

Марджери в эту минуту только что оканчивала свой туалет. Она прибежала без чепчика.

— Она ушла к вам, сударыня, как только я надела на нее передничек.

— Марджери, она пошла в башню. Она совсем к нам не приходила.

Джанет поспешила в башню вместе с Марджери. Бесси и Мария вышли в коридор, из которого шла лестница в башню, и смотрели. Мария не знала, какой из коридоров ведет к башне, и не могла понять, отчего все так засуетились из-за того, что Мета побежала наверх. Как ни странно может это показаться, Мария Годольфин хотя уже столько лет бывшая женою Джорджа и будущая владетельница Эшлидьята, никогда не бывала в этих коридорах; мисс Годольфин никогда не предлагала показывать ей дом, а Мария была слишком утонченного характера, чтобы просить об этом.

Джанет явилась, ведя виновную, Марджери шла сзади и бранилась.

— Скажи мне, Мета, — сказала Джанет, — как ты можешь так не слушаться и нарочно ходить туда, куда тебе не позволяют?

Мета, смеясь, тряхнула своими золотистыми кудрями и приютилась к Марии.

— Мамá ничего мне не говорила, — возразила она.

Джанет взглянула на Марию как будто говоря: «может ли это быть?»

— Это правда, — ответила Мария на ее взгляд. — Я слышала, что она бегала на башню в последний раз, когда она была здесь, но я не знала, что это может быть опасно.

— Она может упасть в одно из отверстий в башне, — сказала Джанет, — и разбиться.

Мария схватила ребенка невольным движением.

— Слышишь, Мета? Ты никогда не должна ходить туда.

Мета глядела на нее серьезно.

— Если с Метой случится что-нибудь дурное, мамá все будет плакать.

Мета вырвалась от своей мамá и встала перед мисс Годольфин с серьезной решимостью на своем маленьком личике.

— Тетя Джанет, Мета никогда не будет больше бегать.

Когда девочка давала добровольно обещание, она всегда держала слово. Марджери увела ее.

— Разве башня действительно опасна? — спросила Мария.

— Она опасна для такого ребенка, как Мета, которая бегает по всем углам, не замечая ни грязи, ни опасности, — ответила мисс Годольфин. — Не хотите ли пойти наверх, Мария?

— Да, мне хотелось бы. Я слышала, Джордж хвалил вид оттуда.

— Берегитесь, Мария, лестницы узки и извилисты, — сказала Бесси.

Первое, что бросилось Марии в глаза, когда она поднялась в башню, был бантик из фиолетовых лент; она нагнулась поднять его.

— Это бант от вечернего платья Джанет! — воскликнула Бесси. — Зачем ты была здесь? — обратилась она к сестре.

— Я была здесь вчера вечером, — спокойно отвечала Джанет.

— Ты, верно, приходила смотреть на тень?

— Да.

Бесси не разделяла суеверия Годольфинов. Она несколько раз смотрела на тень, но не примечала в ней ничего таинственного.

— Тень набрасывает какое-нибудь дерево, — говорила Бесси.

Хотя ей и говорили, что близко не было такого дерева, которое могло набрасывать тень на это место, Бесси упорно держалась своего мнения.

Вид с башни был великолепен. С одной стороны расстилалась очаровательная, открытая местность, с другой — Прайорс-Эш, с третьей — Прихоть леди Годольфин, с четвертой — Мрачная Долина.

— Вот Шарлотта Пэйн! — закричала Бесси.

Шарлотта вернулась домой после того, как Мария встретила ее, и переоделась. Она ходила по террасе Прихоти в амазонке с хлыстом в руке; собаки окружали ее. Мария повернулась к Мрачной Долине и смотрела на нее.

— Правда ли, — спросила она робко, — что тень являлась опять последние две ночи?

Джанет отвечала на этот вопрос другим вопросом.

— Кто сказал вам об этом, Мария?

— Я слышала это от Марджери.

— Эта женщина, кажется, знает по инстинкту, когда является тень. Это правда, Мария, она опять явилась, — продолжала Джанет тоном совершению спокойным. — Я никогда не видела ее такою черной, как вчера вечером.

— Вы думаете, что она предсказывает несчастье? — спросила Мария.

— Я знаю, что с нашим домом соединяется предание; я сама испытала, что эта тень, когда появится, всегда предвещает несчастье, — ответила мисс Годольфин.

— Джанет, я только один раз видела эту тень, — продолжила Мария, — и я не успела рассмотреть ее, потому что Джордж поспешил увести меня. Это было в тот вечер, когда мы вернулись домой после нашей свадьбы.

— И дай Боже, чтобы вы никогда не видели ее! — ответила Джанет.

— Что было поводом к этому суеверию? — спросила Мария.

— Разве Джордж никогда не рассказывал вам об этом? — сказала Джанет.

— Никогда. Он говорит, что он не помнит хорошо.

— Надо надеяться, что он никогда не будет иметь причины вспомнить об этом, — строго возразила Джанет, потому что Годольфину забыть или сделать вид, будто он забыл предание его дома, равнялось язычеству во мнении Джанет.

— Вы мне расскажите, Джанет?

Мисс Годольфин колебалась.

— Один из Годольфинов навлек проклятие на свой дом, наконец, начала она медленно, — он заслужил название Злого Годольфина. Он убил свою жену...

— Убил свою жену! — перебила Мария с испугом.

— Убил ее постоянным дурным обращением, — объяснила Джанет, голос которой понизился до шепота. — Он хотел освободиться от нее, чтобы другая заняла ее место. Он уверял, будто узнал, что она была недостойная женщина — это была постыдная ложь, потому что она была одною из лучших женщин на свете; она была дочь воина Ричарда Комминза, столько же храброго, сколько она была добра. Она умерла и Злой Годольфин не хотел оставлять ее гроб в своем доме, а поставил его в Мрачной Долине, чтобы он оставался там до похорон; но он не дождался дня похорон, чтобы взять в дом свою вторую жену.

— Не дождался! — воскликнула Мария, жадно слушавшая этот рассказ.

— Тогдашние обычаи не походили на нынешние, — продолжала Джанет, — в них было более, чем варварство: в них был грех. Отец жены Годольфина, Ричард Комминз, услышав о смерти своей дочери, приехал в Эшлидьят в лунную ночь. Прежде всего до его слуха донеслись звуки пиршества, праздновавшего второй брак; первое, что он увидел, был гроб его дочери, стоявший на открытой долине; две верные служанки сидели одна в голове, другая в ногах гроба. Он остановился, стал на колени прочитать молитву, а между тем Злому Годольфину сказали о его приезде. Злой Годольфин выбежал как бешеный и замахнулся на него шпагой. Комминз был ранен, но не опасно и стал защищаться. Началась дуэль. Комминз был убит. Утомившись от дороги, ослабев от лет, он поскользнулся и упал, а Злой Годольфин, взбешенный словами упрека, которые Комминз успел сказать ему, проткнул его насквозь. Умирая, Комминз проклял Годольфинов и предсказал, что тень гроба его дочери на веки веков будет предсказывать Годольфинам несчастье.

— Вы верите этой истории? — спросила Мария, едва переведя дух.

— Насколько тут правды и насколько прибавлено — я решить не могу, — сказала Джанет, — неоспоримо одно, что тень, точь-в-точь походящая на гроб, является время от времени в Мрачной Долине, и всегда после ее появления с Годольфинами случается несчастье. Может быть, эта тень послужила поводом к этой истории.

— Джанет, — вскричала Мария, — возможно ли, что когда умирающий проклинает целое поколение, чтобы это проклятие имело действие?

— Не наше дело исследовать такие вещи, — ответила Джанет, — они гораздо выше нашего разума. Вы желали, чтобы я рассказала вам эту историю, Мария, и я сделала это. Я не говорю вам, чтобы вы верили ей или не верили. Меня обвиняют в глупом суеверии относительно этой Тени и старинных преданий. Я могу только сказать, что суеверие подтверждается моим опытом. Когда является Тень, я не могу закрыть глаза и сказать: «ее тут нет». Когда зло, непременно следующее за появлением тени, случается, я не могу говорить: «несчастья нет». За появлением тени всегда случалось несчастье. Так как Тень явилась опять, я уверена, что нам угрожает какое-нибудь бедствие. На этот счет я суеверна.

Наступило молчание. Бесси Годольфин смотрела на Шарлотту Пэйн. Ум Бесси не допускал суеверия, но она не насмехалась над суеверием, как делал иногда Джордж, и Мария прервала молчание:

— Кажется, Тень не являлась уже давно?

— Несколько лет. Последний раз она являлась в то время, о котором вы говорили, Мария, в тот вечер, когда вы приехали сюда после вашей свадьбы.

— Почему вы знаете, что она являлась в тот вечер? — с удивлением спросила Мария.

— Дитя, — серьезно возразила Джанет, — я всегда знаю, когда она появляется.

Мария спрашивала себя: «Неужели Джанет каждый вечер приходит в башню смотреть на Мрачную Долину?»

— Я полагаю, — робко сказала Мария, — из нескольких слов, вырвавшихся у Марджери в то время, что появление Тени в тот вечер предсказывало несчастье Джорджу и мне, особенно, мне?

Джанет или не слышала, или не хотела слышать этого вопроса.

— Я еще не закончила историю, — продолжала она. — Злой Годольфин убил Ричарда Комминза и похоронил его в ту же ночь в Мрачной Долине. В бешенстве он созвал своих слуг, велел выкопать могилу и сам помогал ее копать. Комминз был похоронен без всяких обрядов. Предание говорит, что пока не найдутся его кости, это место будет походить на кладбище. Эти кости часто отыскивали. Эта трагедия, без сомнения, и дала название этому месту: «Мрачная Долина». Нельзя опровергать, что это место очень похоже на кладбище, особенно при лунном сиянии.

— Это кажется от низких кустов, — заметила Бесси. — Я вырвала бы с корнем эти кусты, если бы Эшлидьят принадлежал мне.

— Мой отец сделал это, Бесси, но кусты выросли опять, — возразила Джанет. — Ты должна это помнить.

— Верно, папá заставлял работать ленивых, которые оставили корни, — сказала Бесси. — Я велела бы выкопать все и вспахать тут поле.

— Этот Злой Годольфин еще сделал какой-нибудь вред? — спросила Мария.

— Еще какой-нибудь вред! — повторила Джанет с негодованием. — Разве вы не знаете, что он проиграл в карты Эшлидьят? После своего второго брака он становился все хуже и хуже. Вторая жена его не уступала ему, и они жили, как два злых демона. Наконец, он нарушил майорат и проиграл имение. Много лет прошло, прежде чем Годольфины смогли выкупить его.

Марии очень хотелось задать один вопрос. Она слышала, что у Эшлидьята были другие чудесные предания, но ей не хотелось спрашивать об этом прямо мисс Годольфин. Джордж никогда ничего не объяснял, а всегда уклонялся от объяснений с усмешкой.

— Кажется, еще какое-то суеверие относится к этим коридорам? — наконец, отважилась спросить Мария.

— Предание говорит, что перед падением Эшлидьята какой-то звук, подобного какому никогда не слышал, раздался по коридорам и потряс дом до основания. Это было предвещанием падения. С тех пор в этих коридорах иногда слышится странный звук, похожий на звук ветра...

— Я не совсем понимаю, Джанет, что вы подразумеваете под падением Эшлидьята? — перебила Мария.

— Когда он отошел от Годольфинов, когда Злой Годольфин навлек несчастье на весь род и проиграл дом. Предание говорит, что тот же звук послышится, как бы предостережением перед вторичным падением...

— Когда... — Мария остановилась и не решилась продолжать.

— Когда Эшлидьят окончательно отойдет от Годольфинов, — объяснила Джанет.

— Так вы думаете... что Эшлидьят перейдет к другим?

Джанет покачала головой.

— Мы были воспитаны в этом мнении, — сказала она. — С того самого несчастного времени Годольфины боятся, что Эшлидьят отойдет от них. Каждое поколение, вступая во владение Эшлидьятом, считало его неверным в своих руках. Предание говорит, что пока владетельный Годольфин не оставит Эшлидьята, Эшлидьят останется в его роде; отец мой первый нарушил это правило.

Джанет подобрала свое платье и села на грязную скамейку, единственную мебель, находившуюся в башне. Странное выражение мелькало в ее глазах, хотя она отвечала, когда с ней заговаривали, но казалась погруженной в печальные мысли. Мария, испуганная оборотом, который принял разговор, стояла, прислонившись к противоположному окну, сжав свои нежные руки, наклонив вперед свое бледное и серьезное лицо.

— Так вы опасаетесь, что конец Годольфинов близок? — продолжала Мария.

— Мне так кажется, — ответила Джанет. — Я ожидала этого с тех самых пор, как мой отец оставил Эшлидьят. Я могла бы сказать, хотя надо много будут смеяться, как над суеверной идеалисткой, что те люди, которым он отдал Эшлидьят, будут иметь влияние на наше падение. Я всегда об этом думаю, — продолжала Джанет, как бы в извинение своего странного признания, — это не кажется мне причудливым опасением, а действительностью жизни.

— Но Верраллы давно оставили Эшлидьят, — сказала Мария.

— Знаю. Но они жили в нем одно время. Я думаю, что лучше было бы, если бы мой отец запер дом, а еще лучше, если бы он никогда не оставлял его.

— О Джанет! Может быть, несчастье наступит не в наше время.

— Я желаю этому верить, несмотря, на неизменное убеждение, поселившееся во мне. Не будем говорить об этом, Мария, разговоры не отвратят несчастья. Право я не знаю, как я могла так открыто заговорить об этом.

— Но вы еще не закончили рассказывать мне о звуках в коридорах, — сказала Мария, когда Джанет встала с пыльной скамейки.

— Нечего больше говорить. Слышатся странные звуки, похожие на свист ветра; слышатся стоны, вздохи, шелест. Говорят, что это напоминает Годольфинам о том страшном звуке, который будет слышен когда-нибудь перед окончательным падением Эшлидьята.

— Но вы этому верите? — спросила Мария.

— Дитя, я, право, не знаю, как сказать, чему я верю и не верю, — ответила Джанет, — я могу только молиться, чтобы опасения, предсказываемые мне сердцем, не осуществились. Что шум слышится в коридорах без всякой видимой причины — этому нельзя верить или не верить, это факт для всех, кто жил в Эшлидьяте. Верраллы могут сказать вам это.

— И не ветер производит этот шум?

Джанет покачала головой.

— Он случается в самую тихую ночь, когда ни малейшее дуновение ветра не шевелит листьями ясеней.

— Я удивляюсь тебе, Джанет, — сказала Бесси, — ты настроишь Марию против Эшлидьята: она будет бояться жить здесь, если Эшлидьят перейдет к Джорджу.

Мария с улыбкой посмотрела на Бесси.

— Я не буду бояться. Если Джордж возьмет меня жить в катакомбы; с ним я буду храброю.

Все та же слепая вера, все та же неизменная любовь к мужу.

— Я, со своей стороны, принимаю жизнь в таком виде, в каком она дается нам, а не теряю время на бесполезные мечты, — заметила практическая Бесси. — Если несчастье должно наступить, оно наступит; но какая польза ожидать его заранее?

— Не все мы рождаемся с одинаковым образом мыслей, — сказала Джанет, сходя вниз.

День прошел. Томас Годольфин пришел домой обедать и сказал, что Джордж еще не вернулся. Мария удивилась. Становилось поздно. Марджери отправилась домой с Метой, очень обижавшейся, что она должна идти домой, когда мамá ее остается еще в гостях.

— Я желал бы, чтобы вы остались у нас, Мария, — сказал ей Томас. — Мне непременно нужно сказать Джорджу сегодня несколько слов о делах; если он узнает, что вы здесь, он непременно придет сюда.

Мы знаем, что Джордж, расставшись с Шарлоттой Пэйн, с ее изорванным платьем и другими привлекательностями, отправился в Эшлидьят, но вместо того, чтобы пойти по прямой дороге, он пошел в рощу, где час тому назад встретился с Шарлоттой. В этой встрече была какая-то таинственность, возбуждавшая любопытство Джорджа. Он был убежден, несмотря на отрицание Шарлотты, что кто-то был с нею. Неоспоримо было также, что она находилась в таком волнении, в каком Джордж никогда прежде не видел ее. Весьма естественно, мысли Джорджа вернулись к прошлому вечеру. Он был убежден, что виденная им фигура была Шарлотта. Она положительно уверяла, что не выходила из гостиной и Джордж нашел ее там внешне спокойной. Но хотя он тогда поверил ее словам, теперь он начал подозревать, что темная фигура, виденная им, была не кто иная, как Шарлотта. Вероятно и то, как ни могущественно было обаяние Шарлотты над Джорджем Годольфином, он не верил ей безусловно. Какая тайна заключалась в поступках Шарлотты, с кем она встретилась в роще или, точно, она не встречалась ни с кем — знала она одна.

Любопытство Джорджа было возбуждено до такой степени, что он шел медленно и зорко осматривался, не наткнется ли на кого или на что-нибудь, что могло бы объяснить загадку.

Но напрасно Джордж останавливался и прислушивался — ничего не было слышно и никого не было видно. Он вышел из рощи и повернул в Мрачную Долину.

Он повернул — и вздрогнул: перед ним лежала Тень до того черная и грозная, что Джордж основательно испугался, хотя он любил выказывать презрение к этому суеверию. Тень не понравилась ему в эту ночь.

В Эшлидьяте он, прежде всего, увиделся с Томасом, они оставались несколько минут наедине. Томасу нужно было говорить о делах, Джорджу — объяснить свое отсутствие. Он знал, что было бы бесполезно умалчивать о своей поездке в Лондон. Шарлотта предостерегла его, Джанет и Бесси закидали его расспросами о его отсутствии, но он уклонился от прямых ответов своими обычными шуточками. Мария не сказала тогда ни слова; она отложила это до тех пор, пока останется с мужем наедине.

— Мне ты скажешь, Джордж? — сказала она кротко, когда они шли домой.

— Что скажу, Мария?

— О Джордж! Ты знаешь... — и в ее тоне послышались болезненные звуки, — если ты уезжал в Лондон, зачем ты обманул меня, сказав, что едешь в другое место?

— Какая же ты дурочка! Неужели ты думаешь, что я хотел обмануть тебя?

В его словах, во всем его обращении была какая-то небрежность и неправдивость, болезненно поразившие сердце Марии.

— Зачем ты это сказал? — опять спросила она.

— Я скажу тебе правду, Мария, — ответил Джордж сделавшись серьезным. — Мне хотелось съездить в Лондон по одному важному делу, которое не терпело отлагательства, и я не хотел, чтобы в банке об этом знали. Если бы я знал, что буду отсутствовать целый день, я, разумеется, сказал бы Томасу, но я имел намерение вернуться домой после двенадцати часов, вот почему ничего не сказал. Я не поспел к поезду, а то давно был бы дома.

— Мне ты мог бы сказать, — заметила Мария, вздыхая, — я бы никому не рассказала.

— Я сказал бы тебе, если бы приписывал этому какую-нибудь важность, — возразил Джордж.

Мария шла несколько минут молча.

— Если ты не сказал мне, — продолжала она тихо, — то зачем сказал мистрисс Пэйн?

— Мистрисс Пэйн дура, — сказал Джордж. — Я ехал в Лондон для того, чтобы видеться с Верраллом, и при мистрисс Пэйн намекнул, что, может быть, я поеду к нему в Лондон. Во всяком случае, я благополучно вернулся домой, так что от моей поездки в Лондон не случилось никакой беды.

— Когда же ты приехал? — спросила Мария.

— С семичасовым поездом.

— С семичасовым поездом! — повторила Мария с удивлением. — И ты только теперь пришел в Эшлидьят.

— У меня нашлось много дела дома.

— Мету ты видел? Марджери отвела ее домой в восемь часов.

Джордж не видел Меты. Он мог бы ответить, если бы захотел, что прежде чем дитя вернулось домой, он ушел в Прихоть.

Глава 36. Оживший мертвец

Глава XXXVI

ОЖИВШИЙ МЕРТВЕЦ

Суббота была хлопотливым днем в Прайорс-Эше и в банке Годольфина, Кросса и Годольфина. В провинциальных банках всегда много хлопот в рыночный день.

Джордж сидел в кабинете за делами. Прошла только неделя после его поездки в Лондон и теперь пришла очередь Томасу уехать в Лондон. Он поехал советоваться с лучшими докторами о своем здоровьи. Он не сильно надеялся на эту поездку, но хотел исполнить желание своих родных.

У Джорджа Годольфина был один клиент, который обрабатывал несколько десятин земли и положил в банк порядочную сумму. Дела их закончились и он с Джорджем весело разговаривал о разных посторонних предметах. Внешне не было человека более свободного от забот, чем Джордж Годольфин. Когда вошел этот честный фермер, он готов был бы принять присягу, что Джордж не имеет никаких забот. Когда он ушел, Джордж наклонился над счетными книгами, лицо его изменилось и он поднес руку ко лбу с движением утомления. Скоро его занятие опять прервали, как это всегда бывало в рыночный день.

— Лорд Эверил желает видеть вас, сэр, — сказал Исаак Гастингз.

При всяком другом имени Джордж ответил бы: «просите», по при имени лорда Эверила он, очевидно, колебался, и внезапный румянец покрыл его лицо. Исаак, такой же зоркий наблюдатель, как и его отец, как его сестра Грейс, приметил эту внезапную краску и ему показалось, что она выражает опасение.

— Он спрашивал меня?

— Он спрашивал мистера Томаса Годольфина, сэр. Он говорит, что ему все равно, если нет мистера Томаса, он увидится с вами. Прикажете его просить?

— Разумеется, — ответил Джордж. — Что вы здесь стоите? — сердито прибавил он.

Он встал, передвинул несколько стульев, опять подошел к столу и быстро закрыл некоторые бумаги другими. Исаак подумал, что его хозяин лишился своего обычного присутствия духа. Что же касалось упрека, сказанного ему, то клерки не имели обыкновения вводить клиентов в кабинет хозяев, не спросив прежде позволения.

Вошел лорд Эверил. За этот короткий промежуток Джордж совсем оправился. Поговорили несколько минут о посторонних предметах, и лорд Эверил упомянул, что он не знал об отъезде мистера Томаса Годольфина в Лондон.

— Он уехал в четверг, — заметил Джордж, — я надеюсь, что он вернется на этой неделе.

— Я сам буду в Лондоне на будущей неделе, — сказал лорд Эверил. — Не могу ли я получить сегодня мои бумаги? — продолжал он.

Сердце Джорджа сильно забилось и голова пошла кругом.

— Ваши бумаги? — машинально повторил он.

— Закладную на ту землю, которую ваш отец купил у меня несколько лет тому назад, — объяснил лорд Эверил, — закладная лежит здесь, у вас, для безопасности. Разве вы не знаете? Мистер Годольфин это знает.

— О, да-да! — ответил Джордж, собравшись с мужеством.— Я сразу не припомнил.

— Мне нужны эти бумаги, — продолжал лорд Эверил, — я хочу их взять с собою в Лондон. Я поеду в понедельник или во вторник.

Ну, Джордж Годольфин, соберись с духом, что ты будешь отвечать? Он сказал так несвязно, что лорд Эверил едва мог донять, что в отсутствие Томаса Годольфина он, Джордж, не знает, где отыскать эти бумаги. Лорд Эверил вежливо просил его не беспокоиться и не захотел подождать; он дружески пожал руку Джорджа и ушел, думая, что Джордж Годольфин совсем не такой деловой человек, как его брат и каким был его отец, но удивительно как похож лицом на Сесилию!

Джордж вытер со лба пот и осмотрелся вокруг, как человек, который ищет какого-нибудь облегчения от ужасной боли. Если бы лорд Эверил настойчиво потребовал свои бумаги, что оставалось делать ему, Джорджу? Есть минуты, когда человек готов решиться на безвозвратный грех.

Дверь отворилась опять и Джордж едва перевел дух от испуга. Это был только Исаак Гастингз.

— Мистер Гёрд желает знать, сэр, сегодня или в понедельник надо послать векселя к Глину?

— Лучше отправить сегодня, — ответил Джордж. — Мистер Барнеби был здесь сегодня?

— Нет еще, сэр.

— Если он приедет нескоро, пусть кто-нибудь сходит за ним на рынок. Он, верно, будет там, если он только в городе сегодня.

— Я знаю, что он в городе, — ответил Исаак, — я видел его, когда шел сюда после обеда, он разговаривал с мистером Верраллом.

— С Верраллом! — вскрикнул Джордж. — Разве Верралл вернулся?

— Вернулся, сэр. Кажется, он только что приехал и шел со станции железной дороги.

— Вы уверены, что это был Верралл? — спросил Джордж.

Исаак Гастингз улыбнулся и думал с удивлением: «Отчего так расспрашивает его мистер Джордж?»

— Уверен, — сказал он.

Джорджу показалось, что с груди его снята тяжесть. Он так давно привык обращаться к Верраллу во всех своих затруднениях, что ему казалось, будто ему стоит только обратиться к нему, и тот избавит его от беды, нависшей над ним. Верралл всегда поступал так, как люди его профессии поступают в подобных случаях: откладывал день расплаты на будущее время. А день этот был уже не далек от Джорджа Годольфина.

Банк закрывался позже по субботам и Джордж оставался на своем месте до самого конца; там он и обедал. В сумерки отправился он в Прихоть. Почему он теперь ходил туда только под прикрытием темноты? Или он боялся, что его близость с Верраллом может возбудить толки и привести к открытию истины? Или он боялся сплетен в другом отношении?

Джордж пришел в Прихоть и был приведен в пустую комнату.

— Мистер Верралл вернулся, пообедал с мистрисс Пэйн и вышел тотчас после обеда, — сказал слуга. — Кажется, мистрисс Пэйн в гостиной.

Но мистрисс Пэйн там не было.

— Может быть, она вышла на террасу с собаками, сэр, — прибавил слуга.

Джордж — как он был ни любезен! — не озаботился, куда ушла мистрисс Пэйн, так велико было его нетерпение видеть Верралла.

— Вы знаете, скоро ли вернется ваш господин? — спросил он слугу.

— Я думаю, скоро, сэр. Мистер Верралл говорил, что он устал и рано ляжет спать. Может быть, он пошел в Эшлидьят. Он сказал мистрисс Пэйн, что встретил мистера Годольфина вчера в Лондоне и зайдет сказать мисс Годольфин, что он там чувствовал себя лучше, нежели здесь. А впрочем, я не знаю, сэр, сегодня ли пойдет мистер Верралл в Эшлидьят.

Слуга вышел, и Джордж остался один. Он забарабанил пальцами по столу, сперва сел на один стул, а потом на другой; наконец, встал и посмотрелся в зеркало: дико и расстроено было его лицо. Где был Верралл? Где была Шарлотта? Может быть, она сказала бы ему, куда ушел Верралл и когда он вернется — словом, Джордж находился в такой тревоге, которая была немногим лучше пытки.

Он нетерпеливо отворил балкон и стоял несколько минут, смотря во все стороны, но ни Шарлотты, ни Верралла не было видно.

— Я посмотрю, — вдруг воскликнул Джордж, — не в Эшлидьяте ли он.

Он сделал правильно. В такие минуты движение лучше бездействия. Эндрю, один из эшлидьятских слуг, стоял на крыльце и разговаривал со своим приятелем. Увидев Джорджа, он хотел отворить для него дверь.

— Сестры мои одни, Эндрю?

— Одни, сэр.

Джордж не ожидал этого ответа.

— Совсем одни? — повторил он. — Разве никто не был у них вечером?

— Никто, сэр. У мисс Джанет очень болит голова. Джордж не хотел входить, так как Верралла там не было, и последнее известие подало ему хороший предлог.

— Так я не буду беспокоить ее, — сказал он, — не говорите, что я был, Эндрю.

— Хорошо, сэр.

Он ушел и повернул налево, погрузившись в мысли. Эта дорога вела не в Прихоть, не в Прайорс-Эш, она вела к Мрачной Долине. Ни одна служанка из Эшлидьята, и, может быть, даже ни один из слуг не пошли бы по этой дороге ночью, потому что она вела прямо к тому месту, где показывалась Тень.

Зачем Джордж пошел по этой дороге — он сам не знал. Если бы его спросили, он мог бы сказать, что для человека озабоченного все дороги равны. Это правда. Но дорога, по которой он шел, не могла привести его туда, куда он желал идти, и ему пришлось пробираться в Прихоть через те самые кусты Мрачной Долины, которые шли мимо Тени. Поступки непреднамеренные часто ведут нас к странным результатам.

Джордж шел задумчиво, засунув руки в карман, медленной и легкой походкой. Если бы не это последнее обстоятельство, он не имел бы удовольствия помешать сцене, разыгрывавшейся в самой темной чаще кустов.

Не призрак ли это? Едва ли. Призраки не встречаются по двое; а из этих двух фигур, призрачных или действительных, одна была женская, в темном платье, в темной шали, наброшенной на голову, однако не скрывавшей лица, а оно принадлежало Шарлотте Пэйн. Она, по крайней мере, не была призраком. Другую фигуру Джордж принял за Верралла.

Они ссорились. Странно, что они вышли из дома и пришли ссориться к Эшлидьяту! Шарлотта, очевидно, была рассержена. Она ходила взад и вперед, как тигр в клетке, изливая поток колких слов и упреков сдержанным тоном.

— Я вот что скажу... — были первые ее слова, услышанные Джорджем.

Но ее собеседник перебил ее тоном печальным и смиренным:

— А я вот что скажу, Шарлотта...

Невольное восклицание удивления, произнесенное Джорджем Годольфином, когда он услышал этот голос, заставило Шарлотту с криком испуга броситься в одну сторону, а ее собеседника в другую. Но последний не успел, однако, ускользнуть от Джорджа Годольфина, который крепко схватил его за руку для того, чтобы удостовериться не призрак ли это. Джордж повернул его лицом к лунному сиянию и узнал в нем черты умершего Родольфа Пэйна.

Глава 37. Домашняя встреча

Глава XXXVII

ДОМАШНЯЯ ВСТРЕЧА

Возвращение мужа, считавшегося умершим, должно или обрадовать жену, или огорчить, смотря по ее чувствам к нему. Не было никакого сомнения, что Шарлотта Пэйн не радовалась. Она знала, что Родольф Пэйн не умер, но была уверена, что он не вернется в Англию. Одно небольшое дельце, попадающее под уголовные законы, заставило Родольфа Пэйна избрать изгнание и ложное имя. Шарлотте же и ее родным вздумалось выдать Родольфа Пэйна за умершего. Смерть его не навлекала на него бесславия. Шарлотта никогда не чувствовала к нему никакого уважения. До своего замужества она привыкла считать его самым ничтожным человеком, а после замужества она считала его помехою, так что Шарлотта рада была отвязаться от него и в совершенстве разыгрывала роль вдовы. Описать негодование Шарлотты, когда он вернулся, потребовалось бы перо искуснее моего. Никакое другое несчастье не могло для Шарлотты сравниться с этим. Если бы Прайорс-Эш взлетел на воздух или провалился сквозь землю по случаю землетрясения, это показалось бы Шарлотте не таким большим бедствием.

Конечно, было не совсем приятно быть испуганной стуком в окно, у которого она сидела за вышиванием, а между тем муж ее именно таким бесцеремонным образом дал ей знать о своем возвращении. Шарлотта не ожидала гостей тогда. Это было в тот самый вечер, когда Джордж Годольфин давал обед, а Верралл, вместо того, чтобы отправиться на обед к нему, уехал в Лондон. Шарлотта с удивлением повернула голову к окну. Никто не имел привычки входить таким образом. Она не могла видеть, кто это пришел; в комнате было очень светло, а на дворе сравнительно темно, и притом окно было закрыто занавесками. Шарлотта подумала, что она ошиблась и продолжала распускать тамбурную скатерть. Стук послышался опять.

«Как это странно!» — подумала Шарлотта.

— Войдите, — позвала она.

Никто не вошел. Минуты две ответа не было. Минуты через две опять послышался робкий стук. Платье Шарлотты все было покрыто распущенными нитками. Она встала, отряхнула платье, бросила на пол работу, подошла к окну и отворила его.

Сначала она ничего не могла видеть: ночь была лунная, но напрасно осматривала она всю террасу — ничего не было видно.

— Шарлотта! — произнес тихий голос возле нее.

Как ни был он тих, тон его наполнил ужасом все фибры Шарлотты. Прислонившись к стене под прикрытием жасминовых веток, стоял мужчина, бледный и исхудалый. Лицо Шарлотты также покрылось смертельной бледностью и с губ ее сорвался стон. Этот мужчина был Родольф Пэйн. Не приветствия, а гневные слова встретили вернувшегося мужа. Шарлотта говорила, что ему опасно быть здесь, он должен уйти.

— Я пойду в рощу, Шарлотта, — сказал он, указывая на деревья, — пойдем со мной туда.

Шарлотта накинула черную шаль на голову и пошла за ним. Это свидание не имело ничего удовлетворительного. Шарлотта сердилась, зачем Родольф вернулся; Родольф жаловался, что все поступили с ним недобросовестно. Возвращаясь домой, Шарлотта увидела Джорджа Годольфина, подходившего к дому; она поспешила вернуться в гостиную через черный вход и села за работу, уверив Джорджа, когда он пришел, что она не выходила из дома.

Ее свидания с Родольфом Пэйном как-то дурно выбирались. В следующую ночь она встретилась с ним на том же месте; он настоял, она не смела отказать. Среди ее упреков и гнева явился Джордж Годольфин. Шарлотта вскрикнула от испуга, а Родольф убежал. Если бы Шарлотта не удержала Джорджа, беглец тогда же был бы узнан, а этого Шарлотта не хотела.

Через несколько дней должен был наступить кризис. Роща казалась не безопасною и Родольф Пэйн предложил то место близ Эшлидьята, где являлась Тень. Место это все избегали по ночам. Там раза три Шарлотта сходилась с Родольфом, всегда с ним ссорилась и вот опять на них наткнулся Джордж.

Удивление Джорджа было чрезвычайное: он никогда не подозревал, что Родольф Пэйн был жив. Шарлотта не поверяла своих тайн Джорджу. Теперь, когда уже нельзя было поступить иначе, она рассказала ему несколько подробностей.

Видя, что Родольф Пэйн был пойман и что его уже нельзя было выдавать за мертвеца перед Джорджем, она заблагорассудила вернуться. Лучше было взяться за объяснение самой, чем предоставить его такому простачку, которого она имела честь называть своим мужем. Дело было в том, что Родольф Пэйн не был ни довольно хитер, ни довольно бессовестен для тех дел, которые поручал ему Верралл. Он всегда говорил, что Родольф сам навлекает на себя беду излишней честностью. Шарлотта согласилась с этим мнением и вторила всем презрительным эпитетам, которыми наделял Верралл несчастного изгнанника.

Джордж некоторое время не понимал объяснения.

— Зачем вы уехали за границу? — спросил Джордж.

— Все по несчастному делу этого Эпплби, — ответил Родольф Пэйн, — вы, верно, слышали об этом.

— Эпплби... Эпплби? Да, помню, — сказал Джордж. — Это была весьма грязная штука. Но вы-то как были тут замешаны?

— Я был замешан тут второстепенно, — ответил Родольф Пэйн с горечью в голосе, — это было дело Верралла, как всегда. Я только исполнял его приказания.

— Но, наверно, ни вы, ни Верралл не имели ничего общего в этом шутовском деле? — вскричал Джордж с изумлением.

— Молчи Родольф, — вмешалась Шарлотта, — к чему говорить о таких пустяках мистеру Джорджу Годольфину?

— А я хотел бы разгласить это перед целым светом, — ответил Родольф. — Верралл обещал мне самым торжественным образом, что когда дело уладится или по случаю смерти Эпплби, или как-нибудь иначе, то я могу вернуться без опасений, о чем он тут же даст мне знать. Ну, Эпплби умер вот уже полгода, а он оставляет меня в Новом Свете без всякого внимания. Не к чему смотреть так свирепо, Шарлотта, я уже не тот терпеливый раб, которого ты помогла спровадить за границу. Вы знаете, сэр, что Эпплби умер?

— Я ничего не знаю об Эпплби, — ответил Джордж. — Я помню это имя, принадлежавшее одному джентльмену, который был обманут самым плутовским образом каким-то Рустином. Но какое отношение имеет к этому Верралл?

— Да Верралл-то и был Рустином, — сказал Родольф.

— О-о! — медленно произнес Джордж и разные мысли столпились в его голове.

— Это был он. Шарлотта, повторяю тебе, не к чему сердиться, я хочу говорить. Верралл был главным действующим лицом — словом, Рустином, а я — номинальным. И я должен был пострадать.

— Эпплби считал вас Рустином? — спросил Джордж вне себя от удивления.

— Эпплби одно время думал, что я Верралл. Но Верралл, вы знаете, всегда заботится вывернуться и вся беда обрушилась на меня. Я должен был уехать заграницу...

— Неужели в тебе нет чувства стыда, Родольф Пэйн, — перебила его Шарлотта в ужасном гневе, — что ты рассказываешь такие странные истории? Пожалуйста, мистер Джордж Годольфин не слушайте его!

— Со мною Пэйн может говорить, что хочет, — ответил Джордж, — на меня положиться можно.

— Мне нечего стыдиться, стыдиться должны другие: не я был действующим лицом. Я подвергнулся наказанию, не говоря ни слова; но теперь, когда этот человек умер и я мог приехать домой без всякой опасности, я желаю знать, почему за мною не прислали?

— Я не думаю, чтобы Эпплби умер, — заметила Шарлотта.

— Я в этом совершенно уверен, — возразил Родольф Пэйн, — я это знаю из верного источника. О смерти Эпплби было напечатано в «Таймз», и притом мне говорил человек, который это знал.

— Эпплби, Эпплби... — задумчиво повторял Джордж, припоминая то утро, когда он был свидетелем свидания этого джентльмена с Шарлоттой, когда Эпплби подходил к нему у эшлидьятского крыльца и спрашивал его, где живет Верралл, — я помню, что он был здесь один раз.

— И я это также помню, — значительно сказал Родольф Пэйн, — помню, в какой гнев это привело Верралла. Он думал, это я дал адрес Эпплби. Какие хлопоты имел он с Эпплби? Они продолжались несколько лет и, наконец, были причиною моего изгнания.

— Верралл знает о смерти Эпплби? — спросил Джордж Родольфа.

— В этом нет ни малейшего сомнения; а Шарлотта говорит, что она не станет спрашивать Верралла и не скажет ему, что я здесь. Я думаю, что он знает о смерти Эпплби.

Шарлотта продолжала ходить взад и вперед, как тигр в клетке. Она не обратила внимания на последние слова Родольфа.

— Почему вы сами не скажете Верраллу, что вы здесь? — весьма основательно заметил Джордж.

— Видите ли, мистер Джордж, мне этого не хотелось бы, пока существует хоть малейшее сомнение насчет смерти Эпплби, я не чувствую никакого; но если это окажется ошибкой, мое появление не сделает пользы ни мне, ни Верраллу. А Верраллу опасно идти наперекор: он может убить меня в гневе. Его трудно рассердить; но если он рассердится, гнев его бывает ужасен.

— Стало быть, ты признаёшься, что смерть Эпплби подлежит сомнению? — саркастически закричала Шарлотта.

— Я говорю, что это возможно. Это-та неуверенность заставила меня приехать сюда тайно. Я желаю, чтобы ты спросила Верралла, умер ли Эпплби. Я полагаю, он ответит «да»; тогда ты можешь сказать: «стало быть, Родольф Пэйн может вернуться».

— А если он скажет нет, он не умер, что тогда? — свирепо перебила Шарлотта.

— Ты можешь сказать мне это по секрету и я уеду. Но я не уеду не удостоверившись в этом, — значительно прибавил Родольф Пэйн, как бы желая доказать, что он не совсем верит словам Шарлотты. — Я твердо верю, что он умер и что Верралл скажет тебе то же. В таком случае я буду завтра свободным человеком.

Шарлотта повернула к нему голову; страшен был гнев, изобразившийся на ее лице, слышавшийся в ее голосе.

— А как объяснить ваше появление здесь тем, которые считают вас умершим?

— Мне все равно, — равнодушно ответил Родольф. — Не я распространил известие о моей смерти. Если ты, то ты сама же можешь опровергнуть его.

— Я это сделала для спасения твоей репутации, — ответила Шарлотта, едва выговаривая слова от гнева.

— Ты сделала это скорее для себя, Шарлотта, — сказал Родольф .

Она не отвечала.

— Если мое возвращение неприятно для тебя, мы можем жить врозь, — продолжал он.

— Какой это приятный разговор для мистера Джорджа Годольфина! — с насмешкой сказала Шарлотта.

— Верралл и ты, Шарлотта, так жестоко обошлись со мною, — возразил Родольф Пэйн грустным тоном, — что мне решительно все равно, кто бы ни узнал об этом.

— Где вы остановились? — спросил Джордж, думая, уж не скрывается ли он и днем в эшлидьятской роще.

— Недалеко отсюда, сэр, у придорожной гостиницы. Меня здесь и прежде почти никто не знал, но я для большей безопасности выхожу только по вечерам. Если ты не хочешь спросить Верралла и помочь мне, Шарлотта, я поеду в Лондон и соберу сведения там. У меня есть друзья в Лондоне, они примут меня лучше, чем приняла ты.

— Я удивляюсь, почему ты тотчас не поехал туда, — сердито сказала Шарлотта.

— Весьма естественно было с моей стороны приехать прежде к моей жене, — возразил Родольф Пэйн, — даже если бы эта жена не любила меня.

Предоставив им ссориться наедине, Джордж Годольфин отправился в Прихоть, прямо через Тень.

Слуга ввел его в гостиную. Она была пуста.

— Мистер Верралл вернулся? — спросил Джордж.

— Вернулся, сэр. Я думал, что он здесь. Я схожу за ним.

Джордж остался один. Слуга скоро возвратился и сказал:

— Барин лег почивать, сэр.

— Как лег? — вскричал Джордж. — Разве вы ему не сказали, что я был здесь?

— Я говорил ему.

— Мистер Верралл сказал вам теперь, что он не может видеть меня?

— Он приказал мне сказать вам, что он лег спать.

— Он в постели?

Слуга колебался.

— Он говорил мне через дверь, сэр, он не отворял ее.

Джордж схватил шляпу.

— Скажите вашему господину, — проговорил он с неудовольствием, — что я приду утром, Мне нужно видеть его.

Джордж ушел, убежденный, хотя он сам не знал почему, что Верралл не ложился спать, а ушел наверх только для того, чтобы не видеться с ним. Эта мысль чрезвычайно сердила Джорджа. Отойдя несколько шагов, он повернулся и взглянул на верхние окна дома: в комнате Верралла был огонь.

«Он не в постели, — думал Джордж, — он мог бы видеться со мной, если бы он захотел. Я скажу ему...

Кто-то дотронулся до руки Джорджа; он обернулся и увидел Шарлотту.

— Вы не выдадите тайну, которую узнали сегодня? — прошептала она.

— Вряд ли, — сказал Джордж.

— Он дурак, — продолжала Шарлотта, — но дураки часто доставляют больше хлопот, чем умные люди.

— Вы можете положиться на меня, — ответил Джордж. — Где он?

— Я отвязалась от него на сегодня, — сказала Шарлотта сердитым тоном. — Вы идете к Верраллу?

— Нет, Верралл не хочет видеть меня. Я иду домой. Прощайте.

— Не хочет видеть вас! Он, верно, устал. Прощайте, Джордж.

Джордж Годольфин медленно шел, размышляя о событиях. Этого дня. Воскресение Родольфа Пэйна чрезвычайно его удивляло, но у Джорджа было слишком много тяжелых забот, чтобы много думать о Рудольфе Пэйне: он занимал, весьма мало места в уважении Джорджа Годольфина. Шарлотта назвала Родольфа дураком; вероятно, Джордж разделял это мнение.

Но он никак не мог выкинуть из головы известия, сообщенного Родольфом, что Рустином был Верралл. Джорджу случалось иметь дела с этим Рустином, дела, не доставлявшие ему приятных воспоминаний, и никогда не удавалось ему видеть самого Рустина. Сколько раз Джордж просил Верралла похлопотать у Рустина, Верралл никогда не отказывался, он очень сочувствовал Джорджу, очень бранил Рустина, когда его посредничество оказывалось безуспешным. Известие, что Рустином был сам Верралл, открывало обширное поле соображений для Джорджа, соображений не весьма приятных.

Он сел в глубокой задумчивости на том самом месте, где сидел Томас Годольфин в день обеда Джорджа. Вся беззаботность Джорджа исчезла в этот вечер. Его раздражали поступки Верралла. Если Верралл обманывал его, каким же простаком был он, Джордж!

Как долго он сидел в этом уединенном месте — он сам этого не знал, так же долго, как сидел его брат в ту ночь. Один размышлял об угрожавшей ему смерти, другой — о бесславии и разорении. Когда он встал, чтобы пойти по узкой ясеневой аллее, тихий крик сорвался с губ его, такой же крик, какой вырвало у Томаса его физическое страдание.

Глава 38. Девять тысяч тридцать пять фунтов

Глава XXXVIII

ДЕВЯТЬ ТЫСЯЧ ТРИДЦАТЬ ПЯТЬ ФУНТОВ

Прошло некоторое время, в Прайорс-Эше началась летняя погода, и все внешне шло прекрасно. Однако распространился слух о дурном состоянии здоровья Томаса Годольфина, и все сожалели об этом и не верили. Онстрадал неизлечимой болезнью, как его мать. Это было невероятно.

Томас приехал из Лондона с подтверждением всех своих подозрений. Но доктора думали, что гибельный конец не наступит еще несколько лет. Предписали ему спокойствие и душевное и телесное, велели не заниматься делами насколько возможно. Томас улыбался, когда повторял Джорджу этот последний совет:

— Мне лучше совсем отказаться от дел и жить своим состоянием, — сказал он шутливо.

— Сделай это! — вскричал Джордж. — То есть, — прибавил он, вспомнив, что об этом легче сказать, чем исполнить, — то есть ты можешь оставить дела и спокойно жить в Эшлидьяте. Не приходи в банк. Я могу вести дела без тебя.

Томас покачал головой.

— Я не оставлю дела, пока у меня есть силы, — сказал он. — Я считаю это своей обязанностью. Если доктора говорят правду и я проживу еще много лет, ты будешь благоразумнее, если останешься один. Когда ты доживешь до седых волос и будешь ходить, сгорбившись, тогда Прайорс-Эш будет считать тебя и опытнее, и лучше меня.

Джордж не отвечал. Он знал, кто был лучше: он или брат.

Все пошло по-прежнему. Томас занимался делами не каждый день, но часто. Джордж давал обеды и также часто ездил верхом с Шарлоттой Пэйн. Как Шарлотта устроилась со своим мужем — это было ее делом. Он уже не тревожил ночной тишины Мрачной Долины и Прихоти, и о воскресении мертвеца никто не знал, кроме Джорджа Годольфина. Шарлотта как-то сказала Джорджу, что Родольф в Лондоне.

Да, Джордж Годольфин днем был весел по-прежнему. Свои заботы он держал про себя и никто их не видел и не подозревал. Джордж был легковерен, как ребенок. Верралл успел усыпить его подозрение, возбужденное словами Родольфа Пэйна. Верралл недолго оставался в Прихоти, он скоро уехал. Шарлотта осталась там одна. Все вечера Джордж проводил или у нее, или у других, а днем по целым часам работал в банке.

В один вечер каким-то чудом Джордж не пошел в гости. В восемь часов он заперся в банке. Через час Мария постучалась и он отворил ей. Джордж сидел за большим столом, покрытом счетными книгами.

— Как ты занят, Джордж! — вскричала Мария.

— Да, — сказал он шутливо, — теперь никто не может назвать меня ленивым.

— Ты сам занимаешься, Джордж? ты не привык работать по ночам.

— Теперь, когда Томас занимается не часто, мне приходится больше работать, — заметил Джордж.

— А я думала, что ни ты, ни Томас не занимаетесь счетáми. Я думала, что это предоставляется клеркам. Я как-то сказала Исааку, что ты сам ведешь счетá, а он спросил меня, зачем же платят жалование клеркам.

— Исаак может говорить, что хочет. Зачем ты пришла? Сказать мне, что тебе скучно, как ты говорила вчера?

— Нет. Но я очень скучаю по вечерам. Теперь ты никогда не бываешь со мною, Джордж.

— Надо заниматься делами, — сказал Джордж. — Тебе надо приглашать к себе гостей.

— Гости не заменят тебя, — заметила Мария. — Сейчас я пришла сказать тебе, что папá у нас. Есть ли у тебя время выйти к нему?

Джордж нахмурил брови. Перспектива разговора с Гастингзом, по-видимому, не имела для него привлекательности. Мария продолжала:

— Папá говорил насчет имущества Чизхолма. Деньги заплачены и он принес их сюда.

— Принес сегодня? — переспросил Джордж.

— Да. Он говорил, что, может быть, это не урочное время для дел, но он полагает, что от него ты примешь, — прибавила Мария, смеясь.

— Сколько? — спросил Джордж слишком поспешно, но Мария была неподозрительна.

— Девять... постой... да, кажется, он сказал девять тысяч фунтов.

Джордж Годольфин закрыл книги, лежавшие перед ним, запер их в стол, задул лампу и вышел вместе с женой.

— Вы позволите мне отдать вам сегодня деньги? — спросил Гастингз, пожимая руку зятю.

— Сколько угодно, — весело ответил Джордж.

Ректор вынул большой портфель и отсчитал несколько банковских билетов.

— Час тому назад мне принес их Брирли, — сказал он, — я, скорее, положу их к вам в банк, чем оставлю их у себя дома. Девять тысяч сорок пять фунтов, мистер Джордж.

Джордж пересчитал билеты после Гастингза.

— Я удивляюсь, как Брирли не дал вексель, — сказал он, — неужели он привез эти деньги из Бингема?

— Он приехал в своем гиге и сказал, что как ему заплатили билетами, так он их и привез. Я попрошу вас дать мне расписку, мистер Джордж.

Джордж унес деньги и вернулся с распиской.

— Это будет записано на ваш счет, — заметил он.

— Разумеется, — ответил Гастингз.— В первый раз сделали меня опекуном и, надеюсь, в последний.

— Почему так? — спросил Джордж.

— Потому что я не хочу брать на себя никаких хлопот, никакой ответственности. Не велика сумма в сравнении с тем, что мы ожидали.

— Очень невелика, — согласился Джордж. — Неужели это все деньги, вырученные за имение?

— Все до одного шиллинга, за исключением расходов. А стряпчие, поверенные, акционисты — все позаботились, чтобы расходы были не малы, — прибавил Гастингз с выражением презрения на губах.

— Это их ремесло, сэр.

— Да. Вот что значит продавать имение по случаю смерти! Сколько раз бедный Чизхолм говорил мне во время своей последней болезни: «Трудно будет разделить между ними двадцать тысяч, когда все будет продано», а не очистилось даже и десяти!

— Я полагаю, все было продано? — спросил Джордж.

— Все: дом, земли, скот, мебель, даже серебро и книги. Так было предписано в завещании. Верно, Чизхолм думал, что так будет лучше.

— Где дети, папá? — спросила Мария.

— Обе девочки в школе, а мальчик у бабушки. Я видел девочек на прошлой неделе, когда был в Бингеме.

— Мальчик должен быть пастором, папá?

— Когда он будет в таких годах, что будет в состоянии выбирать себе профессию и выкажет желание вступить в духовное звание, ему будет это позволено, а не иначе, Мария.

— А как же будут употреблены деньги? — спросил Джордж.

— Проценты назначено употреблять на воспитание и содержание троих детей; мальчику определено больше, чем девочкам. Когда младший мальчик, будет совершеннолетним, капитал разделится поровну между ними. Так сказано в завещании.

— Под какие же проценты будут отданы деньги?

— Я полагаю, под государственные облигации. Это предоставлено мне и другому опекуну, мистеру Харкнару. Я предоставлю решить ему: он более понимает в делах, чем я.

Ректор просидел час, разговаривая о сиротах Чизхолмах, и, когда он ушел, Джордж опять вернулся в банк и сидел за книгами при свете лампы. По ночам он был гораздо внимательнее, чем днем.

Глава 39. Опять бумаги лорда Эверила

Глава XXXIX

ОПЯТЬ БУМАГИ ЛОРДА ЭВЕРИЛА

На другой день после посещения ректора, Исаак опять вошел доложить Джорджу о лорде Эвериле.

Испуг пробежал по лицу Джорджа.

— Когда он приехал в Прайорс-Эш? — спросил Джордж.

— Не знаю, — ответил Исаак. — Я ему сказал, что вы, может быть, заняты, сэр. Я думал, что у вас мистер Эркрайт. Лорд Эверил просил меня посмотреть; он непременно желает видеть вас.

— Я занят, — заявил Джордж, хватаясь за этот предлог, как за соломинку... — то есть — он вынул часы — у меня нет времени видеть лорда Эверила сейчас. Скажите ему, что я очень занят.

— Очень хорошо, сэр.

Исаак ушел и лорд Эверил отправился, сказав только, что он заедет опять. Появление мужа не до такой степени расстроило Шарлотту, как появление лорда Эверила в Прайорс-Эше расстроило Джорджа.

Неужели он думал, что лорд Эверил никогда не приедет более в Прайорс-Эш? Трудно сказать, какой вздор приходил ему в голову. Утопающий в воде хватается за соломинку, утопающий в несчастье хватается за фантазии, такие же слабые и ненадежные. Лорд Эверил последний месяц провел в Лондоне. Раз он написал, чтобы те бумаги, о которых он говорил мистеру Джорджу Годольфину, были посланы к нему. Джордж ответил на это письмо, ссылаясь на какой-то пустой предлог. Но теперь лорд Эверил сам явился в Прайорс-Эш и, без сомнения, опять потребует свои бумаги.

Джордж Годольфин провел рукою по лбу. Он постоянно верил, что поправится со временем. Для человека с его темпераментом время было излечением всех зол. Если бы он мог только устранить настоящие затруднения, время сделает остальное. Страшные затруднения тяготели над ним; никто не знал этого лучше его, но самое худшее затруднение состояло в бумагах лорда Эверила. Как ни мало было у Джорджа наличных денег, а он собрал бы все до последнего шиллинга, только бы удалить лорда Эверила из Прайорс-Эша.

Он сжимал рукою свой лоб; если он должен видеть лорда Эверила — а от этого нельзя было избавиться — на что он сошлется по поводу этих бумаг? Предлог должен быть самый благовидный. Мысли его были прерваны стуком в дверь.

— Войдите, — закричал Джордж с отчаянием.

Неужели лорд Эверил вернулся опять?

Это была только записка. Миниатюрная треугольная записка, запечатанная серебряной облаточкой, стало быть, не деловая. Джордж хорошо знал почерк.

«Любезный мистер Джордж,

Хотите ехать со много сегодня в половине четвертого вместо четырех? Я тогда скажу вам мою причину. Лорд Э. вернулся.

Ваша

Ш. П.»

Джордж разорвал записку на клочки и кинул ее в корзинку с бумагами. Было десять минут четвертого. Обрадовавшись предлогу бросить дела и заботы, он торопливо вышел. Бывали минуты, когда Джордж чувствовал искреннее искушение отправиться на какой-нибудь неприступный остров, отдаленный от цивилизованного света, но не знал хорошенько, как ему добраться туда.

Посмотрите на него, когда он едет верхом по городу возле Шарлотты, а за ними два грума, посмотрите на его прекрасную гнедую лошадь, на его джентльменскую фигуру, посмотрите на его веселые голубые глаза, на его волнистые светло-русые волосы, на улыбку: можете ли вы вообразить, что заботы тяготят грудь этого человека? Прайорс-Эш этого не воображал и только восхищался Джорджем Годольфином, и завидовал этому красивому и привлекательному банкиру.

Они ехали мимо банка; это редко случалось с ними. Много было других дорог, кроме этой. Джордж никогда не выбрал бы ее, может быть, он думал, что его частые поездки с Шарлоттой Пэйн не следует выставлять перед окнами его жены. Шарлотта, однако, имела свою волю и иногда пользовалась ею.

К счастью или к несчастью, Мария стояла у окна гостиной в это время. У нее были гости, и Мета, увидев папá, вскарабкалась на стул и, хлопая в ладоши, кричала:

— Папá, папá!

Мария подбежала удержать ее, потому что Мета высунулась из окна. Гости также подошли к окну. Шарлотта бросила на них торжествующий взгляд. Мария поклонилась. Последнее время ее преследовала мысль, очень слабая, однако, что муж ее проводит с Шарлоттой Пэйн больше времени, чем было необходимо. Джордж улыбнулся жене, поклонился гостям, стоявшим возле нее, и послал Мете рукою поцелуй.

Густой румянец покрыл его щеки. Отчего: от торжествующего ли взгляда Шарлотты, или от серьезного взгляда жены, или от вида мужчины, стоявшего на мостовой и поклонившегося им? Это был виконт Эверил. Джордж поклонился опять и проехал с лицом веселым как день.

Гораздо позже в этот день, незадолго до пяти часов, когда банк запирался, лорд Эверил опять явился туда.

— Вернулся ли мистер Джордж Годольфин и могу ли я видеть его? — спросил он.

Мистер Джордж не вернулся. Мистер Гёрд спросил, не может ли он сделать что-нибудь для его сиятельства. Лорд Эверил давно знал мистера Гёрда. Он полагал, что это клерк, пользующийся доверием банкиров; оно так и было до некоторой степени.

— У вас есть мои бумаги, — сказал лорд Эверил, — вы знаете что-нибудь о них?

— Я помню о них очень хорошо, милорд.

— Я желаю взять эти бумаги. Могу я получить их?

— Конечно. Они хранятся у нас в кладовой.

— Мне хотелось бы иметь их сегодня, если возможно.

— Это можно сделать без всяких затруднений, милорд. Мистер Джордж Годольфин может отдать их вам, как только вернется домой.

— Он скоро вернется?

— Должно быть, скоро.

— Так я подожду.

Его провели в приемную банка и оставили там. В пять часов клерки уходили из банка. Гёрд остался ждать. Через четверть часа вошел Джордж.

— Лорд Эверил ждет вас, — сказал Гёрд после того, как он объяснил Джорджу то дело, по которому он, Гёрд, остался ждать.

— Лорд Эверил! — торопливо вскричал Джордж. — Он ждет меня теперь?

— Он в приемной, сэр. Он просил отдать ему бумаги. Я сказал ему, чтобы он подождал.

— К чему вы вмешиваетесь не в свое дело? — закричал Джордж так запальчиво, что степенный кассир удивился. — Может быть, мне некогда сейчас вынимать бумаги, — прибавил он спокойнее, как бы желая извинить свой гнев.

— Эти бумаги лежат в кладовой, — сказал старый клерк, предполагая, что его хозяин забыл, где эти бумаги находятся. — Мистер Годольфин говорил мне о них намедни.

— Что он говорил? — спросил Джордж, стараясь спокойно задать этот вопрос.

— Ничего особенного, сэр. Он только упомянул, что они повысились в цене.

Джордж не сказал ничего более. Он вышел из конторы и остановился перед дверью приемной, остановился привести в порядок свои мысли. Одною рукою он держался за ручку двери, другую приложил ко лбу. Лорд Эверил встал и дружески пожал ему руку.

— Я опять пришел надоедать вам насчет моих бумаг, — сказал он, — я не желаю оставлять их за собою; а теперь самая благоприятная минута для продажи.

— Они еще поднимутся, — заметил Джордж.

— Неужели? А мне совсем другое сказали в Лондоне; там думают, что они будут падать.

— Это все вздор, — сказал Джордж.

— Я все-таки решился их продать, — заметил лорд Эверил. — Я писал вам из Лондона, чтобы вы прислали мне мои акции туда, но вы этого не сделали, вот я и сам приехал за ними.

Джордж засмеялся.

— Вы приехали только за акциями? Но вы останетесь здесь?

— Нет. Я опять еду завтра. Я еще не знаю, вернусь ли я сюда на лето или нет. Мои знакомые едут в Канаду на четыре месяца, может быть, я поеду с ними.

Джордж искренно желал, чтобы его сиятельство сейчас туда поехал и не возвращался несколько лет.

— Как я желал бы иметь время ехать туда, — вскричал он, — я поехал бы завтра!

— Вы можете отдать мне мои акции, мистер Джордж?

Джордж сидел несколько минут задумавшись.

— Акции? — сказал он медленно. — Ваши акции? Они были посланы к нашим поверенным в Лондон.

— Мои акции посланы к вашим поверенным в Лондон? — повторил лорд Эверил с удивлением. — Это зачем?

Джордж закашлялся.

— Мы там держим некоторые из вверяемых нам бумаг. Позвольте... — продолжал он, опять погрузившись в мысли, — да, ваши акции находятся в числе отосланных туда бумаг — я помню.

— Но почему же вы не сказали мне этого раньше? — спросил лорд Эверил. — Вы избавили бы меня от напрасной поездки сюда.

— Конечно, — согласился Джордж, — сказать вам по правде, я совсем не думал об этом и не знал, где они до сих пор.

— Мистер Гёрд сказал мне, что они здесь, — заметил лорд Эверил.

— Без сомнения, он так думал. Они и были здесь прежде.

— Стало быть, я опять должен ехать назад! — вскричал лорд Эверил. — Лондонские банкиры выдадут их мне по моей просьбе или вы дадите мне записку к ним?

— Я напишу им, — сказал Джордж.

Виконт встал; ни малейшее подозрение не приходило ему в голову, но он не мог удержаться, чтобы не подумать, что он сам был бы лучшим деловым человеком, чем красивый Джордж.

— Как я жалею, что вы не сказали мне! — невольно повторил он. — Но, верно, — прибавил он добродушно, — мои бедные акции слишком ничтожны, чтобы занимать место в мыслях человека, занятого сотнями тысяч.

Джордж засмеялся. Он проводил лорда Эверила до парадной двери. Лорд Эверил спросил о здоровье мистера Томаса Годольфина.

— Ему, кажется, немножко лучше, — ответил Джордж.

— Очень рад это слышать. Вы не забудете написать в Лондон, мистер Джордж?

— Непременно напишу.

Глава 40. Я это вижу, но не могу объяснить

Глава XL

Я ЭТО ВИЖУ, НО НЕ МОГУ ОБЪЯСНИТЬ

Красные лучи заходящего солнца освещали золотистые волосы Сесилии Годольфин. Она вышла из столовой насладиться красотой весеннего вечера или, может быть, предаться своим мыслям. Она ходила по роще, смежной с Прихотью, и села на дерновую скамейку.

Не долго оставалась она там. Размышления ее прервал тот самый человек, на котором сосредоточены были ее мысли. Он подходил по дороге из Прайорс-Эша. Увидев Сесилию, он подошел к ней.

Сердце его сильно билось. Много мужских сердец забилось бы и от менее прелестного видения. На Сесилии было ее любимое платье, белое с голубыми лентами, а ее золотистые волосы сияли на солнце. Она вскрикнула от удивления. Она думала о нем — это правда, но как о человеке, бывшем далеко. Несмотря на недавний отказ Сесилии, лорд Эверил прямо подошел к ней и протянул ей руку. Приметил ли он, что ее голубые глаза опустились, когда она встала отвечать на его приветствие, что нежный румянец на щеках перешел в густую краску.

— Я боюсь, что я испугал вас, — сказал лорд Эверил.

— Немножко, — призналась Сесилия, — я не знала, что вы в Прайорс-Эше. Томас будет рад видеть вас.

Она пошла с ним к дому, как бы из вежливости. Лорд Эверил предложил ей руку, и Сесилия удостоила приложиться к ней кончиками пальцев. Никто не прерывал молчания; может быть, никто не мог прервать его. Когда они дошли до эшлидьятского крыльца, Сесилия заговорила:

— Вы надолго здесь останетесь?

— Напротив, очень недолго. Мои друзья едут в Канаду и приглашают меня. Кажется, я поеду.

— В Канаду! — повторила Сесилия. — В такую даль!

Лорд Эверил улыбнулся.

— Это кажется дальше, чем на самом деле. Вы знаете, я старый путешественник.

Сесилия отворила дверь столовой. Томас был один; он сидел в кресле у окна. Веселая улыбка появилась на лице его, когда он увидел лорда Эверила. Лорд Эверил принадлежал к числу тех немногих людей, с которыми Томас мог близко сойтись.

Сесилия оставила их одних. Она побежала сказать Джанет, что пришел лорд Эверил и, может быть, будет пить чай, если его пригласят.

— Вы здесь надолго? — спросил Томас так, как спрашивала Сесилия.

— Я завтра же возвращусь в Лондон. Мне нечего было делать сегодня вечером и я думал, что я нигде не могу провести время так же приятно, как у вас. Я рад видеть, что вы поправились.

— Теплая погода, кажется, полезна для меня, — ответил Томас Годольфин, сознавая внутренне, насколько мало ему стало лучше. — Почему вы так недолго здесь пробыли?

— Вышло, что моя поездка была совсем излишняя. Я приехал за теми акциями, которые хранятся у вас, — продолжал лорд Эверил, вовсе не думая, какой вред наносит он этими словами Джорджу, — я хочу продать их и приехал сюда за ними.

— Почему вы не написали? — сказал Томас. — Мы могли прислать их вам.

— Я написал дней десять тому назад, ваш брат ответил мне, что акции будут присланы или что-то в этом роде. Но я их не получал. Мне нечего было делать, я и приехал за ними. Я также хотел видеть Макса, но его здесь нет.

— Отдали вам акции? — спросил Томас.

— Говорю вам, моя поездка была излишняя. Я узнал, что акции в Лондоне у ваших поверенных.

Томас Годольфин посмотрел на лорда Эверила с удивлением.

— Ваши акции не в Лондоне, — сказал он. — Зачем было посылать их в Лондон? Кто вам это сказал?

— Ваш брат Джордж.

— Джордж сказал вам, что акции в Лондоне? — повторил Томас, как бы не веря своим ушам.

— Сказал. А разве они не в Лондоне?

— Конечно, нет. Акции в нашей кладовой. Их никогда не вынимали оттуда.

— Сказать вам по правде, мне показалось, что мистер Джордж сам не знает, наверно, здесь они или в Лондоне. Наконец, он вспомнил, что их отослали в Лондон с другими бумагами.

— Он ошибается, — сказал Томас. — Он спутал ваши акции с акциями лорда Кевимора, которые были отосланы намедни.

— Стало быть, если мои акции здесь, я могу получить их тотчас? — спросил лорд Эверил.

— Вы можете получить их завтра утром, как только откроется банк. Вы даже можете получить их сегодня вечером, если Джордж будет дома. Мне жаль, что вам причинили столько беспокойства.

Лорд Эверил улыбнулся.

— Говоря откровенно, я думаю, что мистер Джордж совсем не такой деловой человек, как вы. Когда я в первый раз спросил свои акции около месяца тому назад, он как будто совсем не мог вспомнить, что у вас есть мои акции.

— Вы спрашивали акции месяц тому назад? — воскликнул Томас.

— Около месяца. Это было, когда вы ездили в Лондон. Джордж, наконец, вспомнил.

— Он не отдал их вам тогда?

— Нет. Он сказал... я забыл, что он сказал, кажется, он говорил, что не знает, где их найти в ваше отсутствие.

Томасу сделалось досадно. Он удивлялся, что побудило Джорджа поступить так странно и каким образом он мог ошибиться насчет акций. Но он не хотел осуждать своего брата при лорде Эвериле.

— Вы завтра утром получите ваши акции, — сказал он, — я напишу записку Джорджу и напомню ему, где они, на случай если я не буду в банке раньше вас.

Томас Годольфин чувствовал себя необыкновенно хорошо в этот вечер. Он пошел с лордом Эверилом в гостиную к сестрам и они все провели очень приятные два часа. Бесси много смеялась над намерением лорда Эверила отправиться в Канаду и уверяла его, что она не верит, чтобы он говорил это серьезно.

Ночь была тихая, теплая и прекрасная. Луна светила опять ярко. Часы на колокольне прайорсэшской церкви пробили десять, когда лорд Эверил собрался уходить из Эшлидьята.

— Если вы подождете меня минуты две, я пройдусь немножко с вами, — сказал Томас.

Он пошел в другую комнату, написал несколько строк и послал их со слугою в банк, потом он вернулся к лорду Эверилу, взял его под руку и вышел вместе с ним.

— Ваш план ехать в Канаду — шутка? — спросил он.

— Право нет. Я еще не совсем решился ехать; но, кажется, поеду. Почему же мне не ехать? У меня нет никаких семейных уз.

— А не были бы вы счастливее — прошу извинить меня за откровенность, Эверил — если бы у вас были семейные узы? Я не думаю, чтобы скитальческая жизнь могла быть приятна.

— Я к этой жизни никогда не имел наклонности. Я создан для семейного счастья; но, как вам известно, я был лишен его.

— На время. Это прошло. Вы можете жениться опять.

— Не думаю, чтобы я женился второй раз, — ответил лорд Эверил, — вы сами не женаты, — продолжал он.

Томас Годольфин покачал головой.

— Наши обстоятельства различны, — сказал он, — вы о вашей жене жалеть не можете...

— Не называйте ее так, Годольфин! — перебил лорд Эверил.

— А я в Этели лишился женщины, в которой сосредоточился для меня весь мир, которую я никем не могу заменить. Это совсем другое.

— Совсем другое, — согласился лорд Эверил.

Они шли молча, каждый занятый своими мыслями. Там, где начиналась дорога, лорд Эверил остановился и сказал:

— Вы, верно, не пойдете далее со мной.

Томас также остановился, он не имел намерения идти дальше.

— Вы точно отправляетесь в Канаду?

— Думаю.

— Желаю вам счастья, Эверил. Может быть, мы никогда уже не увидимся на этом свете.

— Как! — воскликнул лорд Эверил.

— Доктора надеются, что моя жизнь кончится не так скоро, а я думаю, что она продлится не более нескольких месяцев.

Лорд Эверил в первый раз услышал о гибельной болезни Томаса Годольфина: Томас объяснил ему. Он был поражен.

— О, друг мой! друг мой! Неужели смерть не пощадит вас?

Как многие напрасно восклицали то же самое!

Они пожали друг другу руку и расстались. Томас повернул в ясеневую аллею, может быть, ему хотелось посмотреть, не видна ли Тень. Она, действительно, виднелась. Томас посмотрел на нее, повернул назад, но вдруг услышал позади себя торопливые шаги. Он обернулся и увидел лорда Эверила. Растроганный прощанием и услышанным им известием, лорд Эверил почувствовал потребность поговорить с Томасом о Сесилии и для этого возвратился назад.

— Годольфин, я... Это что?

Черная Тень привлекла внимание лорда Эверила.

— Это называют Эшлидьятской Тенью, — спокойно ответил Томас Годольфин.

Лорд Эверил никогда не видел этой тени. Он внимательно рассматривал ее и долго ничего не говорил.

— Вы верите? — спросил он, наконец.

— Я верю, что черная тень является здесь иногда. Я не могу не верить, когда вижу ее собственными глазами.

— Как вы это объясняете? — спросил лорд Эверил.

— Я всю жизнь старался это объяснить и дошел до такого заключения, что объяснить нельзя.

— Я всегда считал эти слухи самыми нелепыми, — возразил лорд Эверил.

— И я считал бы их такими, если бы не это...

Томас Годольфин указал на Тень, на которую глаза пэра пристально были устремлены.

— Мы с вами существа разумные, Эверил, неспособны поддаваться суеверию; мы живем в просвещенном веке, который не терпит подобных сумасбродств; однако, мы стоим и смотрим на эту Тень; она тут, мы ее видим и вот все, что мы можем сказать о ней. Над Эшлидьятской Тенью смеются от одного конца графства до другого, о ней говорят, как о нелепом суеверии Годольфинов, но вот эта Тень перед нами, и все насмешки не могут уничтожить простого факта. Я вижу, но не могу объяснить.

Лорд Эверил глубоко вздохнул, как человек, пробуждающийся от задумчивости. Этот маленький эпизод подавил его потребность говорить о Сесилии, и опять пожав руку Томасу, он ушел в Прайорс-Эш.

Туда же шел посланный Томаса Годольфина. Подходя к банку, он приметил человека, стоявшего у дверей и увидел, что это был Джордж Годольфин.

— Что это? Письмо?

— Барин прислал к вам, сэр.

— Ответ нужен, Эндрю?

— Нет, сэр, мне не приказано ждать.

Слуга ушел и Джордж понес письмо в столовую. Мария там читала. На лице ее выразилось удовольствие при виде мужа: Джорджа не было дома целый вечер. Он распечатал письмо.

«Любезный Джордж, акции лорда Эверила в кладовой. Как ты мог ошибиться и сказать ему, что они отправлены в Лондон! Я пишу тебе об этом, потому что он может прийти в банк завтра утром прежде меня.

Твой навсегда

Томас Годольфин».

Вот наступил кризис! Джордж смял бумажку в руке с чем-то похожим на стон.

— Что с тобою, Джордж? — спросила Мария.

— Ничего. Это письмо от Томаса.

Он начал свистеть для того, чтобы скрыть свои чувства, и взял книгу, которую Мария закрыла.

— Интересно? — спросил он, перевертывая страницы.

— Очень. Но я насилу читала: у меня сильно болит голова.

— Ложись спать. А я должен еще проработать часа два в банке.

— Джордж, я не знаю, почему ты должен работать ночью. Я уверена, что Томас не желает этого. Я спрошу его.

Джордж обернулся и сказал резко:

— Мария...

Его взгляд и голос были повелительно суровы. Мария испугалась, сама не зная чего.

— Что я сделала? — робко спросила она.

— Пойми меня раз навсегда: то, что я делаю, не касается моего брата Томаса. Я не хочу, чтобы ему пересказывали обо мне.

— Зачем ты так перетолковал мои слова? — сказала Мария, несколько оправившись от удивления. — Для тебя не может быть приятно и здорово так много работать по ночам, и я хотела просить Томаса, чтобы он посоветовал тебе не делать этого. Стану ли я, Джордж, пересказывать о тебе что-нибудь?

— Да-да, я это знаю, Мария. Я ленился последнее время и теперь должен наверстать — вот и все; но Томас не должен знать этого. Не говорила ли ты Исааку, что я работаю по ночам? — закричал он почти с испугом.

Мария с удивлением подняла на него глаза, омоченные слезами.

— Конечно, нет! Стану ли я говорить Исааку или кому бы то ни было о том, что ты делаешь? — сказала она.

Джордж обнял ее и поцелуями отер слезы с ее лица.

— Ляг сейчас спать, душа моя и во сне пройдет твоя головная боль, — нежно прошептал он.

Он зажег свечу и подал ей. Мария вспомнила, что она хотела сказать ему кое-что.

— Когда ты можешь дать мне денег, Джордж?

— Для чего?

— Для хозяйства. Счета накапливаются, поставщики просят денег, слуги — жалованья. Не лучше ли платить аккуратно, как, бывало, мы платили всегда, чем так долго запускать счета?

— Да. Я посмотрю, — ответил Джордж.

Он взял привычку давать один и тот же ответ, когда жена просила у него денег. В последнее время она просила у него денег несколько раз, но он всегда отвечал: «Я посмотрю».

У Марии не возникало ни малейшего подозрения, что денег у Джорджа нет.

Она пошла наверх и легла спать. У нее очень болела голова. Все в доме легли спать; Джордж заперся в банке.

Пробило два часа на церковной колокольне, когда Мария проснулась. Почему она проснулась? Ее разбудил не шум. К ее великому удивлению, Джорджа еще не было. Какой-то неопределенный испуг овладел Марией. Всякие невероятные фантазии столпились в ее воображении: не занемог ли Джордж? Не заснул ли он за работой? Не зажег ли он книги и самого себя? Если бы Марии предлагали золотую корону, она не могла остаться в спальной ни минуты дольше.

Она надела чулки, башмаки, блузу и сошла вниз, в банк, в комнату Джорджа. Так как в доме все спали, он не запер двери изнутри.

Столы были покрыты книгами, но Джордж не занимался ими. Он сидел в кресле поодаль, погрузившись в мысли, повесив голову. Он вздрогнул, когда вошла Мария.

— Я испугалась, Джордж, — сказала она, объясняя свое появление. — Я вдруг проснулась и увидела, что тебя еще нет, я подумала, что ты занемог. Уже два часа!

— Зачем ты встала с теплой постели? — спросил Джордж. — Ты можешь простудиться.

— Говорю тебе, я испугалась.

— Ты пойдешь теперь?

— Я сейчас приду, — ответил Джордж, — ступай. Ты непременно простудишься.

Мария повиновалась, но темный коридор напугал ее.

— Я боюсь идти одна, — вскричала она, — у меня нет огня.

— Как глупо, — закричал Джордж, — Мета была бы храбрее!

Мария залилась слезами. Тон Джорджа из раздражительного сделался успокоительно нежен; он наклонился к Марии.

— Что с тобою? — сказал он. — Я посвечу тебе.

— Я право не знаю, что со мною — ответила она, сдерживая рыдания. — Последнее время я была расстроена. Иногда мне кажется, что ты не здоров. Ты переменился ко мне, Джордж. Не огорчила ли я тебя чем-нибудь?

— Ты огорчила меня? Нет, моя дорогая!

Он говорил с искреннею нежностью. Хорошо было бы для Джорджа Годольфина, если бы он не знал других забот, кроме тех огорчений, какие могла ему причинить жена. Эта мысль пришла к нему со странной горечью.

— Я посвечу тебе, Мария, — сказал он, — и сам скоро приду.

Взяв тяжелую лампу со стола, он вынес ее в коридор и держал, пока Мария шла наверх; потом вернулся к своей работе, работе напрасной, бесполезной, как вы скоро это узнаете, мистер Джордж Годольфин.

Глава 41. Пропажа

Глава XLI

ПРОПАЖА

За утренним чаем Мария была весела; ее вчерашнее нездоровье прошло. Она рассказывала Джорджу анекдот о Мете, о какой-то хитрости, которую девочка употребила с Марджери. Мария смеялась и Джордж смеялся так же весело, как его жена. В эту минуту, верно, были два Джорджа Годольфина: один — показывавшийся свету веселый и беззаботный, другой — мрачный и угрюмый. Прибежала Мета. Джордж взял ее на колени, покрыл поцелуями, забавлялся с ней, шутил, но пришло время отправиться в банк.

Он взял ключи от кладовой, подошел к сундуку, на котором было написано: «Лорд Эверил», раскрыл его, поискал в нем, поставил ящик на прежнее место, ушел, сел и стал распечатывать письмо, потом позвал клерка.

— Пришел мистер Гёрд?

— Пришел, сэр.

— Попросите его сюда.

Старый кассир пришел, снял очки, вытер стекла, которые потускнели. Джордж облокотился на стол, подпер подбородок рукою и прямо смотрел на кассира.

— Гёрд, — сказал он, — я не нашел акций лорда Эверила.

— Они в кладовой, в ящике лорда Эверила с другими его бумагами.

— Их там нет, я искал их сегодня. Гёрд, этокто-то смошенничал.

— Смошенничал! — медленно повторил Гёрд. — А еще что-нибудь пропало, мистер Джордж?

— Я другого ничего не искал.

— Должно быть, мистер Годольфин их взял, — сказал кассир, не подозревая ничего дурного.

— Я сам так думал до вчерашнего вечера, — сказал Джордж. — Лорд Эверил спрашивал у меня эти акции, когда брат мой был в Лондоне. Я открыл сундук и, не найдя акций там, подумал, что их вынул мистер Годольфин. Лорд Эверил сказал, что ему все равно и уехал в Лондон. Это обстоятельство вылетело у меня из памяти. Когда же мне сказали об этих акциях вчера, разумеется, мне сделалось досадно, что я забыл, и я сказал лорду Эверилу какой-то пустой предлог.

— Разве мистер Годольфин не вынимал их, сэр?

— Нет. Он написал мне вчера, что я найду акции в сундуке, но я не смог их найти.

— Вы знаете сами, сэр, что вы ищете не очень внимательно, — заметил Гёрд, — раза два вы не могли найти бумаг и мистер Годольфин находил их после вас. Не пересмотреть ли мне в ящике, сэр? Я думаю, что эти акции должны быть там.

— Говорю вам, Гёрд, их там нет.

— Но где же они могут быть? — заметил Гёрд.

— Вот в том-то и дело, где они могут быть! Говорю вам Гёрд, их спроворил кто-то.

Гёрд подумал и не смог с этим согласиться.

— Я этого не думаю, сэр. Если не пропало ничего другого, не могли пропасть и они.

— Они пропали — это точно, — возразил Джордж. — Это ужасно рассердит мистера Годольфина. Я желал бы скрыть это от него. Но так как лорд Эверил упомянул ему об акциях, это невозможно. Виноватым останусь я. Он подумает, что я бросаю ключи.

— Но ведь вы не бросаете их, сэр.

— Кажется, нет. Но допустим это. Кто из нас мог воспользоваться этим, Гёрд?

Гёрд начал перебирать в уме клерков, обдумывая, которого из них можно обвинить, но пришли доложить, что какой-то джентльмен желает видеть мистера Джорджа Годольфина.

Пришедший был не лорд Эверил. Когда старый кассир уходил, уступая место посетителю, Джордж увидел в открытую дверь Томаса, входившего в контору. Он поспешно догнал Гёрда.

— Скажите об этом мистеру Годольфину, — шепнул он, — он должен узнать сейчас, а я, может быть, долго буду занят.

Томас чувствовал себя хорошо в это утро и пришел необыкновенно рано, может быть, для того, чтобы с акциями лорда Эверила опять не было ошибки. Он несколько удивился, когда старый кассир подошел к нему с таинственным видом.

— Мистер Джордж просил меня говорить с вами, сэр, насчет акций лорда Эверила. Известие весьма неприятное. Сам он сейчас занят; он говорит, что не может найти их.

— Они в кладовой, в сундуке лорда Эверила, — сказал Томас.

— Он говорит, что их там нет, сэр.

— Они там, — возразил Томас, — их не вынимали оттуда после того, как положили туда.

Томас говорил спокойно, как всегда, но очень твердо, как будто он готов был спорить об этом. Гёрд продолжал после некоторого размышления:

— Мистер Джордж говорит, сэр, что лорд Эверил спрашивал эти акции, когда вы были в Лондоне. Мистер Джордж пошел за ними и не нашел их в ящике. Он подумал, что вы вынули их. Потом он забыл до вчерашнего дня, когда лорд Эверил опять стал спрашивать их. Он сегодня смотрел в сундуке, но не мог найти акций.

— Они должны быть там, — повторил Томас, — если Джордж их не вынимал, я также их не трогал. Он часто ничего не видит.

— Я говорил ему это сэр, он...

— Вы говорите, что он занят? — перебил Томас.

— Секретарь Общества железных дорог у него; я думаю, он зашел по поводу этого займа. Я думаю, акциям негде быть, кроме этого ящика. Я так сказал и мистеру Джорджу.

— Скажите мне, когда он освободится.

Гёрд ушел.

Джордж Годольфин уже был свободен. Гёрд видел, как секретарь Общества железных дорог ушел через несколько минут. Джордж Годольфин вышел из своей комнаты.

— Вы сказали моему брату? — спросил он Гёрда.

— Сказал, сэр. Мистер Годольфин думает, что вы ошиблись.

Джордж пошел к брату, пожал ему руку и сказал, что он очень рад видеть его в банке так рано.

— Какое странное обстоятельство с этими акциями! — начал он, не дав времени Томасу заговорить.

— Ты их посмотрел, — сказал Томас. — Принеси мне ключи, я сам пойду посмотрю.

— Уверяю тебя: там их нет.

— Они должны быть там. Принеси мне ключи.

Джордж подал ключи от кладовой и Томас осмотрел ящик лорда Эверила: акций не было и невозможно описать удивление Томаса.

— Джордж, ты, верно, вынул их, — были первые его слова.

— Я не вынимал, — небрежно ответил Джордж. — Зачем мне было их вынимать?

— Но никто не может входить в эту комнату, кроме тебя и меня, если только ты не бросал ключи, где ни попадя.

— Я этого не делал, — ответил Джордж. — Эта пропажа совсем необъяснима.

— Как же ты сказал Эверилу вчера, что акции отправлены в Лондон?

— Я не знал, что ему сказать. Когда я не нашел акций в то время, как ты уезжал в Лондон...

— Почему ты не дал мне знать, что ты их не нашел? — перебил Томас.

— Я забыл об этом, когда ты вернулся.

— Но ты не должен был забывать такого важного обстоятельства, — возразил Томас. — Джордж, — прибавил он после непродолжительного молчания, которого Джордж не прерывал, — я не понимаю, как ты сам не увидел необходимости сказать мне об этом тотчас.

Джордж Годольфин провел рукою по волосам рассеянно, как бы вспоминая прошлое.

— Как я мог не предположить, что ты не вынул акций? — сказал он.

— Во всяком случае, ты должен был удостовериться. Если бы я не нашел акций там, где они должны были быть, я не мог бы провести спокойно одну ночь, не постаравшись узнать, где они. Я мог бы предположить, что ты взял их, но я не сомкнул бы глаз, не удостоверившись в этом.

Джордж не отвечал. Томас Годольфин продолжал:

— Я не понимаю даже, как ты мог подумать, что я вынул эти акции. Куда же, по-твоему, я положил бы их?

Джордж не мог сказать.

— Может быть, Томас послал их в Лондон или отдал лорду Эверилу, — бормотал он весьма несвязно.

Томас глядел на него и едва понимал его слова; он предполагал, что пропажа расстроила Джорджа.

— Если бы ты дал себе труд подумать, Джордж, ты понял бы, что я не мог перенести акций в другое место без твоего ведома; а если бы я отдал их лорду Эверилу, то это было бы записано в книгах.

— Я очень жалею, что забыл сказать тебе, — ответил Джордж.

— Как ты мог забыть и продолжать забывать — это превосходит всякое вероятие! Неужели, Джордж, в этот последний месяц тебе это никогда не приходило в голову?

— Может быть, приходило случайно...

— И ты не сказал мне?

— При твоем слабом здоровье я хотел избавить тебя от бесполезного беспокойства...

— Постой, Джордж. Если ты действительно думал, что я взял акции, твой вопрос не мог бы возбудить во мне беспокойства. Если же опасение, что акции пропали, а не я взял их, приходило тебе в голову, ты обязан был сказать мне об этом.

— А я жалею, что я теперь сказал тебе, — возразил Джордж, — ведь лондонские доктора предостерегали тебя, что душевное спокойствие для тебя необходимо.

— Джордж, — выразительно ответил Томас, — пока я занимаюсь делами, прихожу в этот банк и сижу, как хозяин, я желаю и требую, чтобы меня считали способным заниматься этими обязанностями. Когда я не буду в состоянии заниматься, я удалюсь от дел. Никогда более не позволяй себе по поводу моего здоровья скрывать от меня дела, как бы ни были они неприятны.

Томас провел половину дня, пересматривая другие сундуки, не попали ли туда другие акции, хотя он не понимал, как это могло случиться. Акции не нашлись, но все другие важные бумаги оказались в целости. Томас никак не мог объяснить себе этой пропажи, не мог предположить, как она могла случиться или кто взял акции. Клеркам сказали, что пропали важные бумаги, но подробностей не объясняли.

Нельзя было определить, в какое время случилась эта пропажа. Джордж говорил, что он хватился акций месяц тому назад. Томас, осматривая для чего-то сундук лорда Эверила четыре месяца тому назад, видел там акции, стало быть, они пропали между этими периодами. Клерки не ходили в кладовую: им ключи не давались, и как они могли сами взять их — казалось невозможным. Внутреннее устройство банка было самое строгое; сэр Джордж Годольфин был очень строг в делах. Составляли предположения за предположениями. Когда Гёрд узнал, что акции действительно пропали, изумление его было непомерно, а испуг велик. Джордж скоро ушел от этих рассуждений. Он сыграл свою роль, может быть, лучше, чем ожидал.

— Никак не могу ни на кого подумать, — заметил Гёрд своему хозяину. — Но это должен был сделать кто-нибудь из наших клерков.

— Посторонний сделать этого не мог, — сказал Томас. — Полуночный вор, забравшийся в банк, не довольствовался бы одним пучком акций.

— Я часто удивлялся, сэр, своим ли доходом живет Лэйтон...

— Гёрд, — перебил Томас серьезно, — я думаю, что Лэйтон так же честен, как вы и я.

— Я сам считал его честным, сэр; но акции должен же был взять кто-нибудь, а всего вероятнее подумать это о Лэйтоне. Я вижу, что он по воскресеньям возил жену свою в гиге. Она и на фортепиано играет!

Каким образом эти обстоятельства, особенно последнее, могли объяснить пропажу акций — Гёрд не сказал. Он принадлежал к старинной школе и не видел ничего хорошего ни в гигах, ни в игре на фортепиано, и решился присматривать за Лэйтоном.

Томас, прямой и честный, сообщил лорду Эверилу о пропаже акции. Он сказал лорду Эверилу, что он все еще надеялся найти их где-нибудь. Лорд Эверил принял это известие с вежливым дружелюбием; он думал, что они заложены где-нибудь, и надеялся, что они отыщутся. И Томас, и он искренно надеялись на это. Эти акции составляли шестнадцать тысяч фунтов: это никого из них не могло оставить равнодушным.

— Джордж, верно, знал об этом, когда я спросил у него акции месяц тому назад, — заметил лорд Эверил.

— Я не думаю, — ответил Томас. — Это ваша просьба заставила его сходить в сундук за ними и увидеть, что их там нет.

— Может быть, вы правы. Но я помню, что обращение его показалось мне странным.

— Как странно? — спросил Томас.

— Как-то нерешительно. Он сначала, как будто не знал, о чем я его спрашиваю. С тех пор, как вы сказали мне о пропаже, мне пришло в голову, что она объясняла обращение Джорджа, что ему не хотелось говорить мне о ней.

— Он не мог знать об этом тогда, — возразил Томас.

В это время они выходили из комнаты. Исаак Гастингз проходил по коридору и слышал часть их разговора.

— Это акции лорда Эверила пропали? — спросил Исаак Гёрда по секрету.

Старый кассир утвердительно кивнул головой.

— Не вздумайте разгласить, — прибавил он, искоса посматривая на клерков.

— Неужели вы думаете, что я стану разглашать? — ответил Исаак.

Глава 42. Деньги мистрисс Бонд

Глава XLII

ДЕНЬГИ МИСТРИСС БОНД

Давно в Прайорс-Эше не было такого прекрасного дня. Мария Годольфин, держа Мету за руку, шла вдоль тенистой изгороди, роскошно усыпанной дикими розами. Луг был покрыт сеном. Мете очень бы хотелось поваляться на сене, но, к несчастью, она была разодета. Мария успокоила ее обещанием, что она может валяться на сене завтра. Детей легко утешить, и Мета шла очень степенно, только бросая жадные взгляды на сено.

Мария шла в Прихоть, а оттуда в Эшлидьят. Мария не имела привычки делать утренние визиты: она считала это пустою тратою времени, но иногда принуждена была делать их из вежливости. Мистрисс Пэйн была у Марии раз пятнадцать, и Мария теперь хотела разом отплатить ей за все ее визиты; но она не нарядилась так, как всякая другая, и сама Шарлотта нарядилась бы на ее месте. Мария наследовала вкус своей матери. В этот день на ней было светлое шелковое платье, тонкая кашемировая шаль и белая шляпа, простая и изящная. Хорошая погода заставила ее пойти пешком и выбрать дальнейшую дорогу, не по пыльным улицам Прайорс-Эша, а через поле.

Таким образом, она должна была пройти мимо коттеджей, называемых Поллердскими, и в одном из них жила мистрисс Бонд. Все обитатели таких коттеджей были хорошо известны Марии; она была знакома с ними с детства. Ректор говорил, что у него было больше хлопот с Поллердскими коттеджами, чем со всем остальным его приходом: в них часто бывали заразные и смертельные болезни, а добросовестному пастору болезнь и смерть доставляют много хлопот.

— Мамá, вы зайдете сегодня к старой Сюзанне? — спросила Мета.

— Сегодня нет. Я иду прямо к мистрисс Пэйн.

Мета, нисколько не заботящаяся о церемониях, приметив одну дверь открытою, вдруг вбежала в коттедж. Мария отошла на несколько шагов, потом повернулась и ждала, но маленькая беглянка и не думала возвращаться, так что Мария пошла за ней.

Женщина в поношенном черном платье, запачканном табаком, в грязном чепчике и с раскрасневшимся лицом сидела за круглым деревянным столом, не делая ничего, а только смотря на некоторые вещи, находившиеся на столе. Эта женщина была мистрисс Бонд. На столе, который привлек внимание Меты, стояла большая клетка с попугаем. Внимание же мистрисс Бонд не столько привлекал попугай, сколько бутылка с какой-то светлой жидкостью и чайная чашка без ручки. Эти две последние вещи стояли прямо перед нею.

Года три тому назад старшая дочь мистрисс Бонд поехала в Австралию нянькою с одним семейством. После разных треволнений, Пегги вышла замуж. Она писала матери, что муж ее хороший плотник, наживавший себе состояние, и что она будет жить с ним в довольстве. В доказательство своих слов, она прислала матери в подарок попугая и немного денег с одним знакомым, возвращавшимся в Англию.

Этот знакомый находился у мистрисс Бонд в это самое утро, он отдал ей попугая в целости и деньги счетом одиннадцать фунтов: десятифунтовый билет и золотой соверен. Пегги, вероятно, знала, что первою тратою матери будет покупка какого-нибудь напитка, и добавила соверен со слабою надеждою, что билет останется в целости. Мистрисс Бонд поняла опасения Пегги и прямо сказала об этом Марии. Она ходила уже в Прайорс-Эш и принесла бутылку. Та была уже почти пуста, вот почему мистрисс Бонд была так румяна.

— Но вы не разменяете билет? — говорила ей Мария. — Как он будет полезен для вас зимою: вы купите себе теплое платье и дров, если только вы сбережете эти деньги до той поры. Лучше отдайте их папá, мистрисс Бонд, он сбережет их для вас.

Мистрисс Бонд покачала головой на это предложение.

— Как только пастор возьмет наши деньги на сбережение, он уже не отдаст их, — сказала она, — он все будет говорить: «берегите на это да на то», и, наконец, заставит их истратить, как он хочет, а не как мы хотим.

— Разумеется, вы можете поступать, как хотите, — ответила Мария, — но я думала, что жаль не воспользоваться этими деньгами как следует. Если вы оставите их у себя, вы скоро их разменяете и истратите на безделицы, без всякой для себя пользы.

— Это уж точно! — согласилась мистрисс Бонд. — Я бы не прочь отдать их на сбережение, только не ректору.

— Не хотите ли отдать мне? — спросила Мария.

— А вы возьмете?

— С удовольствием.

Мистрисс Бонд выложила на колени из кармана все, что лежало в нем. Мета бросила попугая и принялась рассматривать эти вещи: медный наперсток, рецепт, как лечить мозоли, кусочек пряника, сальный огарок и десятифунтовый билет.

— Вы обещаете отдать мне, как только я спрошу? — вскричала мистрисс Бонд, крепко держа билет и ожидая обещания Марии.

— Непременно. Только, — прибавила Мария, улыбаясь, — если вы спросите слишком скоро, я попрошу вас не брать, Вспомните, в каком печальном положении находились вы прошлую зиму! Подумайте, как бы был полезен для вас зимой десятифунтовый билет!

— Да, конечно. Какая Пегги добрая!

— Да. Приятно слышать, что она так хорошо пристроилась, наконец.

— Я пила за ее здоровье, — сказала мистрисс Бонд, вынимая пробку из бутылки и выливая остальное в чашку, — неугодно ли выпить и вам?

— Нет, благодарствуйте, — сказала Мария.

Она взяла за руку Мету, та пошла неохотно. Новая игрушка — попугай, привлекала все ее внимание.

— Я приду к вам завтра, — сказала она мистрисс Бонд, — вместе с Марджери. Буду играть на сене.

«Банковый билет был бы разменен через несколько дней», — думала Мария, уходя.

Без всяких других приключений дошла она до Прихоти. У Шарлотты были гости: жена провинциального сквайра с двумя дочерьми, которые приехали из своего тихого убежища насладиться привлекательностями Прихоти. Шарлотта умела сделать свой дом привлекательным, когда хотела.

В этот день она находилась в самом веселом расположении духа, и Мария редко видела ее такой хорошенькой. На ней было розовое кисейное платье, сшитое просто. Волосы ее также были причесаны просто, и даже Марджери не нашла бы ничего сказать против ее наряда в это утро, ни против ее обращения также. Она угощала Мету земляникой, потом взяла на руки и понесла ее в стеклянную дверь.

— Не задерживайте ее долго, мистрисс Пэйн, — сказала Мария, — я должна идти.

— Куда вы торопитесь? — спросила Шарлотта.

— Я иду в Эшлидьят.

Шарлотта ушла с Метой, а Мария продолжала разговаривать с гостями Шарлотты. Вдруг крик Меты долетел до их ушей. Мария поспешила выйти, побледнев от испуга.

Между деревьями, там, где Шарлотта имела свидание со своим будущим мужем, Родольфом, в день свадьбы Джорджа Годольфина, на мягкой мураве сидела Шарлотта с Метой. Думая сделать удовольствие ребенку, Шарлотта созвала своих собак, но Мета была робкого характера и не привыкла к собакам; и, когда одна из них бросилась на нее с лаем «играючи», как говорила Шарлотта, она закричала от испуга. Когда Мария дошла до них, Шарлотта уже держала Мету на руках. Мета бросилась к матери с криком. Мария не была такого крепкого сложения, как Шарлотта, и не имела сил держать на руках пятилетнего ребенка. Она села с нею на скамейку. Мета прижималась к ней и судорожно рыдала.

— Душечка, что с тобою? — спросила Мария.

— О, мамá! Прогони их, прогони! — говорила Мета.

— Будьте так добры, прогоните ваших собак, мистрисс Пэйн, — сказала Мария. — Она, кажется, боится их.

— Да, боится! Дурочка! — ответила Шарлотта, уходя с собаками.

Через минуту она вернулась без них. Мария сидела на том же месте, прижимая девочку к сердцу.

— Мистрисс Джордж Годольфин, как вы думаете, не будете ли вы отвечать когда-нибудь за то воспитание, которое вы даете этому ребенку? — сказала Шарлотта серьезно.

— В каком отношении? — спросила Мария.

— Ваше воспитание сделает ее такою же робкой, как и вы.

— Разве я особенно робка?

— Вы! Будто вы не знаете! Вы верхом не ездите и в экипаже не будете править лошадьми ни за что на свете; вы боитесь собак.

— На смирной лошади я поеду верхом, — ответила Мария, — а собак, признаюсь, я немножко боюсь, если они сердиты.

— Вы называете сердитой собаку, если она лает. В этом виновато ваше воспитание. Если бы вы выросли между лошадьми и собаками, вы были бы так же смелы, как я. И этого ребенка воспитаете с такими же недостатками.

— Я не думаю, чтобы ребенку было необходимо расти между лошадьми и собаками. Я робка по природе и не думаю, чтобы что-нибудь могло преодолеть эту робость. Мета такая же, как и я. Хотя она кажется веселою и беспрестанно смеется, она кроткий и робкий ребенок. Посмотрите, как она еще дрожит!

— Да, я вижу, бедняжка! Это не ее вина, Мета, душечка, собаки играли с тобой. Знаете что я сделала бы, если бы этот ребенок был мой?

— Нет. Что?

— Я поставила бы ее на землю, позвала бы собак — они не тронули бы ее; и это научило бы ее преодолевать страх.

— Ах, мистрисс Пэйн! — сказала Мария, невольно прижимая к себе девочку. — Это могло бы так напугать ее, что она всю жизнь боялась бы собак. Так нельзя обращаться с детьми, мистрисс Пэйн.

— А я так воспитывала бы моих, если бы они у меня были; они выросли бы храбрыми, а не трусами. Так я воспитывала бы Мету, если бы имела над нею власть.

Мария не могла согласиться, что Мета выказала ненадлежащую робость в этом случае.

— Многие дети испугались бы, мистрисс Пэйн, если бы их вдруг окружили собаки с лаем.

— Согласна, если б они были так воспитаны, как Мета. Я удивляюсь, как мистер Джордж Годольфин позволяет это!

— Я не думаю, чтобы он желал видеть Мету слишком смелою с собаками или храброю, как вы выражаетесь, — спокойно отвечала Мария. — Я видела, как она играла с маленькой собачкой. Ее испугало это множество собак, этот шум.

Мету никак нельзя было уговорить сойти на землю. Мария не имела сил донести ее до дома, ее взяла на руки Шарлотта; но девочка не выпускала руки матери и Мария должна была идти возле, держа за руку девочку.

— Ах ты, дурочка, — сказала Шарлотта, целуя ее, — что бы делала ты, если бы лишилась своей мамá?

— Это было бы для тебя несчастьем, не так ли Мета? — сказала Мария шутливо.

— Да, в одном смысле, — также шутливо отвечала Шарлотта, — но зато она не выросла бы такой трусихой. Мета, теперь нам надо еще покушать земляники.

Но Мету нельзя было прельстить земляникой: она все боялась, чтобы собаки не прибежали опять. Мария простилась и увела ее в Эшлидьят.

Она нашла мисс Годольфин одну. Джанет читала какую-то серьезную книгу; Бесси пересматривала свои счета по приходу; Сесилия, ничего не делая, задумчиво смотрела из окна. Появление Меты вызвало Сесилию из задумчивости; она схватила Мету и хотела побежать вместе с ней снять с нее шляпу, чтобы она осталась на целый день. Мета, однако, не трогалась с места и спросила: «не прибегут ли к ней собаки?»

Мария объяснила, что Мету испугали собаки мистрисс Пэйн. Джанет с серьезным видом уверила Мету, что собаки не прибегут в Эшлидьят, и Мета пошла с Сесилией, рассказывая о прекрасном попугае мистрисс Бонд.

— Мы слышали о попугае, — заметила Бесси Марии — Сюзанна Сэчерли была здесь сегодня и рассказывала нам об этом попугае. Сюзанна надеется, что ночью он не будет так кричать, как днем; она говорит, что слышит его через стену очень ясно. Она говорит, что десятифунтовый билет получен вместе с попугаем. Мистрисс Бонд, наверно, разменяет его сегодня же и не успокоится до тех пор, пока не истратит до последнего шиллинга.

— Нет, не истратит, — ответила Мария, смеясь и с торжеством подняв кверху билет. — Она отдала его мне на сбережение.

— Неужели! — воскликнула Бесси с удивлением. — Вы, верно, просто утащили у нее, Мария.

Мария засмеялась.

— Она была необыкновенно сговорчива, Бесси. Дело в том, что вместе с банковым билетом был получен и соверен, и она его разменяла.

— Понимаю, — сказала Бесси, кивнув головой: она давно знала мистрисс Бонд, — она была очень пьяна, Мария?

— Нет; но не знаю, какова она будет к вечеру.

Она вынула из кармана целую пригоршню серебра.

— Не отдавайте ей этого билета, Мария, до зимы, — посоветовала Бесси, — пусть она просит.

— Если она согласится, — ответила Мария. — Она отдала мне с условием, что я отдам ее, когда она спросит. Я обещала.

— А я не отдала бы, несмотря на обещание; ведь это для ее же пользы, Мария.

Мария покачала головой. Она не имела такой твердости, как Бесси, действовать для пользы против чужой воли. Она положила билет в свой кошелек, зная, что мистрисс Бонд получит эти деньги, когда спросит их.

Марию легко уговорили остаться в Эшлидьяте на целый день. Она села у окна с полным наслаждением. Сидеть спокойно в прекрасный летний день было наслаждением для Марии Годольфин. Прелестные цветы в эшлидьятском саду, бархатные лужайки расстилались перед ней, и Мария с наслаждением сидела в мягком кресле, сложив на коленях свои белые руки. Наступило время, когда Мария вспоминала об этом спокойном дне в Эшлидьяте и думала, что это было рай.

Джанет послала записку в банк, чтобы Джордж пришел обедать с Томасом. Однако Томас пришел один. Джорджа не было дома, когда принесли записку. Предположили, что он придет вечером, и отобедали без него.

Но вечер проходил, а Джордж не являлся. Томас думал, что Джордж, может быть, остался отыскивать пропавшие акции. Томас сам не мог бы быть спокоен при подобном несчастье. Эта сумма была так велика, что ее нельзя было потерять равнодушно. И это еще было не все: оставалась неприятная неизвестность относительно пропажи. Томас рассказал об этом по секрету Марии и Джанет; другие ушли с Метой. Джанет заметила, что Томас задумчив, растревожен, и он признался, что его расстроила пропажа акций, хранившихся у них в кладовой.

— Что, если они не найдутся, Томас? — спросила Джанет.

— Мы должны заплатить за них.

— Сумма большая?

— Очень.

Джанет испугалась. Серьезный вид Томаса не мог ее успокоить. Она произнесла несколько невнятных слов.

— Придется заплатить шестнадцать тысяч фунтов, — сказал Томас.

Джанет с испугом всплеснула руками.

— Но как же эти акции могли пропасть?

— Если бы мы знали, это могло бы служить утешением, — ответил Томас. — Мы не можем понять, как и когда они пропали. Джордж хватился их месяц тому назад...

— Месяц тому назад хватился Джордж?..

Это говорила Мария. Ей пришло в голову, что это обстоятельство могло объяснить беспокойство, которое она заметила в обращении Джорджа последнее время. Следующие слова Томаса разуверили ее:

— Джордж искал их месяц тому назад и, не найдя в сундуке, заключил, что я вынул их оттуда. Так что мы только сегодня узнали о пропаже.

— Джордж должен был спросить тебя, — сказала Джанет.

— Да, он бы должен, согласился Томас.

— Как это похоже на беззаботного Джорджа! — воскликнула Джанет. — Я не знаю, что будет, когда он один останется в банке? Кому принадлежали эти акции, Томас?

— Лорду Эверилу.

— Ты уверен, что эти акции были у вас? — спросила осторожная Джанет.

Улыбка пробежала но губам Томаса.

— Совершенно уверен. Вы понимаете, — прибавил он, смотря на обеих женщин, — мы не желаем разглашать об этом. Я знаю, что на тебя положиться можно, Джанет, а Мария, вероятно, услышит об этом от Джорджа.

Мария сидела, задумавшись.

— Я не понимаю, как что-нибудь могло пропасть из кладовой, — сказала она, — на всех окружающих нас положиться можно. А если бы и нельзя, то они никаким образом не могли бы добраться до сундуков в кладовой.

— Вы правы, Мария, — сказал Томас. — Я думал об этом столько, что у меня голова пошла кругом.

У Марии тоже голова кружилась. Множество небольших случаев, доказывавших, что ее муж был растревожен, что у него было что-то на душе, пришло ей на память. Она не очень думала об этом прежде, но теперь это ясно обрисовалось в ее воображении; это достаточно объяснялось пропажей акций такой ценности.

— Томас, — начата она, высказывая свои мысли, — не думаете ли вы, что Джордж боялся, не пропали ли акции, когда он не нашел их в первый раз? А я так думаю.

— Я — нет. А вы почему так думаете?

— Потому что...

Мария остановилась. Ей вдруг пришло в голову, что ей не следует рассуждать по поводу своего мужа, что, может быть, ему будет это неприятно, несмотря на то, что она рассуждала бы с его братом и сестрой. Она заговорила о другом:

— Странно, если бы он не подумал, что акции могли пропасть, когда он не нашел их на месте.

— То обстоятельство, что он не спросил меня, Мария, доказывает, что подозрение не пришло ему на ум, — сказал Томас, — он предположил, что я положил их в другое место.

— Как это похоже на Джорджа! — повторила Джанет. — Верит всему и всем! Ребенок может его обмануть.

— Я надеюсь, что мы еще найдем эти акции, — сказал Томас.

— Лорд Эверил...

О чем Джанет хотела спросить никогда не стало известно. Слова ее были остановлены странным звуком, ужасным шумом у самых дверей той комнаты, где они сидели, громким, продолжительным, пронзительным звуком, непохожим ни на что, когда-либо ими слышанное. Этот звук можно было сравнить с криком умирающего гиганта или с хриплым криком хищной птицы.

Все бросились в переднюю, куда открывалась комната. Мария побледнела от ужаса. Слуги выбежали из своих комнат и стояли в смущении.

Что это был за звук? Что было его причиною? Этот вопрос занимал всех. Передняя была совершенно пуста и двери и окна были закрыты. Томас подошел к парадной двери и выглянул на крыльцо, но там никого не было. Вечер был спокоен и тих. Издали по вечернему воздуху доносился веселый смех Меты, игравшей с Бесси и с Сесилией. Томас опять вошел в переднюю и затворил дверь.

— Никак не могу придумать, что бы это такое было! — заметил он.

Мария взяла за руку Джанет, радуясь, может быть, что темнота не позволяет различить бледность ее лица. Ее испугал звук сам по себе, она не приписывала ему никакого значения; слуги также очень испугались; они никогда в жизни не слышали ничего подобного.

— Это, должно быть, ночная птица пролетела над домом, — предположил Томас.

Но он говорил это против своего собственного убеждения, никакая хищная птица, известная в орнитологии, не могла произвести этого шума, если бы даже она влетела в переднюю; десять птиц не могли произвести его. Томас так же, как и все, был в изумлении.

Слуги начали уходить. В темной передней ничего необыкновенного не было ни видно, ни слышно. Томас повернул в гостиную и отворил ее для сестры и Марии.

В ту самую минуту, когда они входили в дверь, тот же самый звук послышался опять. Что это было? Уж не обрушивались ли стены дома? Все опять собрались в передней, господа и слуги, и стояли там неподвижно в ужасе, с лицами еще бледнее прежнего.

Отголоски замерли. Теперь этот звук походил на человеческий голос. С одной служанкой сделалась от испуга истерика.

Но откуда происходил этот звук: снаружи или изнутри дома, в стенах, в коридорах, в передней? Где? Этот звук слышался повсюду. Это была проблема, которую люди не могли разрешить. Я описала не идеальную сцену, я могу сослаться на живых свидетелей. И эти свидетели не могут объяснить таких неестественных звуков даже теперь, как не могли объяснить их тогда.

Глава 43. Исаак Гастингз начинает думать

Глава XLIII

ИСААК ГАСТИНГЗ НАЧИНАЕТ ДУМАТЬ

Пропавшие акции заставили Исаака Гастингза призадуматься Подобно своему отцу и своей сестре Грейс, он был проницательным наблюдателем, примечая все происходившие события. У него была необыкновенная память для безделиц, большая способность к сравнению и сосредоточенность. Последнее время мистер Джордж Годольфин приводил его в недоумение многим. Он заметил разные странности в обращении мистера Джорджа. Тревога в ожидании писем, разные безделицы в его поступках доставляли Исааку повод к соображениям. Тайна поездки в Лондон Джорджа Годольфина, сказавшего жене, что он едет провожать капитана Сент-Обина по дороге в Портсмут — все это занимало Исаака; а более всего произвела на Исаака впечатление странная боязнь, обнаруженная Джорджем в ту субботу, когда он доложил о лорде Эвериле: испуг сменился замешательством, доказывавшим, что Джордж Годольфин лишился на минуту присутствия духа. Исаак Гастингз в тот же день докладывал о других посетителях и доклады его был принимаемы совершенно равнодушно. Исаак часто думал впоследствии об этом маленьком эпизоде и удивлялся, почему посещение лорда Эверила могло испугать мистера Джорджа Годольфина.

Теперь это пришло ему в голову еще яснее. Несколько слов, услышанных им из разговора лорда Эверила с Томасом Годольфином, он также вспомнил: первый сказал, что Джордж, вероятно, знал о потере акций, когда он спрашивал их месяц тому назад, что он предположил это по его обращению, которое было странно и нерешительно, «как будто он знал тогда о пропаже, но не хотел говорить».

Странность обращения Джорджа Годольфина Исаак сам мог засвидетельствовать. Если эту странность причиняли акции, почему же Джордж Годольфин тогда же не стал отыскивать их? Накануне, когда лорд Эверил слова явился, Исаак опять был поражен испугом и нерешительностью Джорджа. Он извинился, будто он занят, а Исаак был уверен, что мистер Джордж Годольфин ничем особенно не был занят. В это утро, когда пропажу нельзя было уже скрывать больше, поднялась тревога. Акции пропали самым непонятным образом и никто не знал, когда и как.

Что все это значило? Исаак Гастингз задавал себе этот вопрос, занимаясь своим делом вместе с другими марками. Он не мог не спрашивать себя. Человек с такой проницательностью, дальновидностью и рассудительностью, какими отличался Исаак Гастингз, не мог не предаваться разным соображениям, которые вызвали окружавшие его обстоятельства. Возможно ли, чтобы Джордж Годольфин сам взял эти акции? Исаак чувствовал, как щеки его вспыхнули от стыда при этой мысли, от стыда, что он позволил себе подумать это о Джордже Годольфине, однако, он не мог удержать себя от этой мысли. Что он ни делал, он никак не мог отогнать от себя эту мысль: она постоянно преследовала его.

Должен ли он был намекнуть об этом своему отцу — он не знал. То ему казалось, что Джордж Годольфин не способен оказаться виновным в подобном поступке, то опять что-то шептало ему, что это может быть. Всем было известно, что последнее время много происходило странного. Бывали примеры, что люди в таком же прекрасном положении, в каком был Джордж Годольфин, жили обманом несколько лет. Исаак любил читать газеты и знал все, что только можно было узнать из них. Что если в банке происходило что-нибудь нехорошее? Тогда мистер Гастингз будет разорен. Не только деньги, сбереженные им в продолжение целой жизни, находились в руках Годольфина, Кросса и Годольфина, но у них была большая сумма, принадлежащая маленьким Чизхолмам.

Исаак Гастингз оставался в банке до самого позднего вечера. Все ушли, кроме Гёрда. Последний собирался уходить, когда Исаак подошел к нему.

— Какая странная эта пропажа, мистер Гёрд, — сказал он тихо.

Гёрд кивнул головой.

— Это ужасно меня волнует, — продолжал Исаак.

— Почему это волнует вас? Ведь не вы же взяли их, я полагаю?

— Не я, — ответил Исаак.

— Стало быть, вам не к чему волноваться.

Исаак молчал. Он не мог объяснить своего волнения, не мог сказать, что его преследует сомнение насчет честности мистера Джорджа Годольфина.

— Я полагаю, что мистер Джордж должен будет отвечать за эту пропажу, — сказал он, — я боюсь, что моей сестре это будет неприятно.

Тут только вспомнил мистер Гёрд, что мистрисс Джордж Годольфин была сестрою Исаака Гастингза. Это послужило достаточным извинением Исааку в глазах кассира и значительно его смягчило.

— Надо надеяться, что акции отыщутся, — сказал он, — я не вижу, как они могли пропасть.

— И я тоже, — ответил Исаак. — Худо вот что: если ими воспользовались...

Гёрд заворчал.

— Взяли же их для чего-нибудь, — продолжал Исаак.

— А я не верю, чтобы их взяли, — сказал Гёрд, — никто не мог до них добраться. И я этому не поверю, пока не будет обыскан каждый уголок.

— Как же вы объясняете их пропажу?

— Я думаю, что их перенесли в другое место, по ошибке.

— Никто не мог их перенести, кроме мистера Томаса или Джорджа Годольфина, — возразил Исаак.

— Мистер Годольфин не мог их перенести, — возразил кассир тоном упрека, — мистер Годольфин слишком аккуратен, чтобы сделать подобную ошибку или перенести, а потом забыть. Мистер Джордж мог это сделать. Ища в кладовой что-нибудь другое, он мог, отворив несколько сундуков за один раз, положить эти акции не на свое место или отнести наверх.

Исаак подумал с минуту, а потом покачал головой.

— Я так не думаю, — сказал он.

— Я мог прийти только к этому предположению, — заключил Гёрд, — а кроме мистера Годольфина никто другой не мог иметь доступ к этим акциям.

Он надевал перчатки, говоря это, и собирался уйти. Исаак вышел с ним, но они должны были идти в разные стороны. Исаак повернул к пасторату в глубокой задумчивости.

В пасторате все было расписано заранее по часам, и Исаак нашел за чаем мать, Розу и Грейс, которая теперь называлась мистрисс Экиман и пришла провести вечер у матери со своим малюткой. Ректор вышел рано и еще не возвращался.

Исаак выпил чаю и вышел в сад. Роза очень шумела с малюткой и Грейс помогала им. Это мешало Исааку предаваться размышлению и он тут же мысленно дал обет, что если когда-нибудь у него будет свой собственный дом с маленькими детьми, то он запрет их в какой-нибудь комнате наверху, чтобы он их не видел и не слышал.

Когда он стоял у калитки и смотрел на дорогу, подошел Гастингз. Исаак сказал ему, что чай уже отпили, но мистер Гастингз отвечал, что он напился чаю у своих прихожан. Он, верно, шел домой быстро, потому что приподнял шляпу и вытер лоб.

— Чудесная погода для сенокоса, Исаак!

— Неужели? — рассеянно ответил Исаак.

— Как неужели? — повторил Гастингз. — Ты о чем думаешь?

Исаак засмеялся и опомнился.

— Я боюсь, что мои мысли разлетелись в разные стороны. Я думал о том, что случилось сегодня в банке. У нас оказалась пропажа.

— Пропажа? — повторил Гастингз. — Какая пропажа?

Исаак объяснил, понизив голос. Они все стояли у калитки. Гастингз любил постоять тут в свободные минуты, размениваясь несколькими словами с прохожими. В этот час, впрочем, почти никто не проходил.

— Как же акции могли пропасть? — воскликнул Гастингз точно так, как говорили все.

— Я не знаю, — ответил Исаак. — Я не могу сказать, чтобы я подозревал что-нибудь дурное, но небольшое сомнение пришло мне в голову, судя по обращению мистера Джорджа.

Гастингз проницательно посмотрел на сына.

— Скажи мне прямо, что ты думаешь, — проговорил он.

Исаак рассказал подробно обстоятельства пропажи, как он заметил смущение мистера Джорджа при посещениях лорда Эверила и его нежелание принимать его. Одно только он скрыл: поездку Джорджа в Лондон и как он обманул Марию. Исаак не понимал, какое это могло иметь отношение к пропаже акций и внутреннее чувство говорило ему, что его отцу это неприятно будет слышать. Мистер Гастингз молчал несколько минут.

— Исаак, я не вижу никаких оснований для твоих сомнений, — сказал он, наконец. — Банк находится в цветущем состоянии. Или ты сомневаешься только насчет Джорджа?

— Я, право, не знаю, что думаю, — ответил Исаак. — Эти сомнения пробудились во мне невольно, и я решил передать их вам. Наверно, в этом виновато мое воображение; оно сильно иногда работает.

Настало молчание. Прервал его Гастингз:

— При таком деловом человеке, как Томас Годольфин, Джордж не мог наделать большого вреда. Я думаю, что он много тратит из своих денег; но это не имеет никакого отношения к благоденствию банка.

— Разумеется, если только...

— Если только, что? Почему ты не говоришь прямо?

— Потому что я ничего не знаю наверняка, сэр, — откровенно ответил Исаак, — если он сам не запутался в делах и не забрал капиталы из банка, хотел я сказать.

— В таком случае какие же все вы были слепые! Разве что-нибудь подобное могло сделаться в банке без того, чтобы не знали мистер Гёрд или Томас Годольфин?

— Ну нет, не думаю, — нерешительно ответил Исаак. — Верно, моя старая привычка к сомнению овладела мной. Наверно, все в порядке, кроме того, что акции пропали.

— Наверно, — подтвердил ректор, — я не хотел бы думать иначе по многим причинам. Грейс здесь, кажется?

— Здесь, со своим сыном и наследником и шумит за десятерых. Я не понимаю, почему Грейс...

— Что ты тут говоришь обо мне? — вдруг перебила Грейс.

Она подошла к ним с своим сыном и наследником, тем самым, на которого жаловался Исаак, юным джентльменом с плешивой головой, дававшим полную волю своим рукам и легким.

— Папá, мамá спрашивает пойдете ли вы пить чай?

Прежде чем ректор успел ответить, а Исаак выпутать свои волосы из крошечных ручек, ухватившихся за них, на дороге показалась веселая кавалькада. Шарлотта Пэйн с двумя девицами, ее гостями; леди Сара и мисс Грэн, которые иногда нанимали лошадей для верховой езды; трое или четверо мужчин. Между последними был Джордж Годольфин и лорд Эверил, который случайно присоединился к обществу и ехал возле Шарлотты Пэйн.

— Грейс! — торопливо воскликнул Исаак. — Унеси отсюда малютку.

— Унести малютку? — с гневом возразила Грейс. — Зачем? Я не стыжусь, если увидят, что я держу его. У меня только две служанки и я должна иногда становиться нянькою — это всем известно. Я не нахожусь в таком положении, как Мария, у которой двадцать человек к услугам.

Исаак не стал продолжать спор. Он думал, что если бы у него был такой безобразный ребенок без волос, он не любил бы показывать его. Грейс осталась на своем месте и мальчик поднял свои ручонки и головку в виде приветствия.

Всадники раскланялись. Джордж Годольфин Ехал возле Сары-Анны Грэн. Увидев стоявших у калитки пастората, он отделился от кавалькады и подъехал к ним.

— Здоровы ли вы, Грейс? Здоров ли ваш малютка?

— Посмотрите на него сами, — ответила Грейс, поднимая своего малютку к Джорджу.

— Не покатать ли мне его? — спросил Джордж, смеясь.

— Нет, если бы вы заплатили мне за это золотом на вес моего малютки, — резко ответила Грейс.

— А во сколько вы оценили бы его?

— У вас не достало бы денег во всем банке на это, если бы даже все ваши сундуки были наполнены золотом.

— Вижу, что он бесценный, — сказал Джордж. — Однако, не отдавайте ему всего вашего сердца, Грейс, — продолжал он, переменив голос.

— Почему же? — спросила она.

— Мария лишилась тех, кто был также ей дорог.

— Это правда, — сказала Грейс смягченным тоном. — Здорова ли Мария?

— Здорова, благодарю вас. Она сегодня отправилась в Эшлидьят и, наверно, останется там на целый день. Отличная погода для сенокоса, сэр, — обратился он к ректору.

— Нельзя желать лучше, — ответил Гастингз.

Джордж отъехал. Малютка раскричался: может быть, ему хотелось покататься. Грейс, напрасно стараясь утешить, унесла его в дом. Ректор остался и смотрел вслед кавалькаде.

«Дела его идут дурно!.. Нет, он не мог бы быть так спокоен», — думал он.

— Поверь, все в порядке, — сказал он сыну.

— Я сам думаю, что так должно быть, — ответил Исаак Гастингз.

Глава 44. Тревога ректора

Глава XLIV

ТРЕВОГА РЕКТОРА

Гастингз уже громко выражал желание никогда не брать на себя ответственность опекуна и во второй раз повторил это желание, когда садился в гиг, который должен был везти его в Бингем. В этот вечер в семь часов был назначен церковный митинг, но какие-то дела по опеке заставили Гастингза отправиться в четыре часа к Брирли, поверенного по делам Чизхолма.

— Я вернусь к семи часам, если смогу, Смит, — заметил он клерку. — Если нет, митинг должно начать без меня.

Дорога в Бингем шла по тенистым переулкам и почти пустым дорогам. Бингем было небольшое местечко миль за шесть от Прайорс-Эша, и для ректора была приятна эта поездка. День был теплый и прекрасный. Воздух наполнен благоуханием.

«Напрасно я не взял Розу, — рассуждал он сам с собой, — ей было бы приятно прокатиться. Только мне пришлось бы ждать ее целые полчаса».

Он нашел Брирли дома, и дело, по которому он приехал, было скоро окончено. Гастингзу надо было заехать еще в другие места, он знал почти всех в Бингеме.

— Перекусите что-нибудь, — предлагал ему Брирли.

— Я не могу остаться, — ответил ему Гастингз. — Я найду за чаем старую мистрисс Чизхолм и могу выпить с нею чашку; это не отнимет у меня времени. Вы не получали никакого известия от Харкнара?

— Нет. Его брат думает, что он прибудет домой на следующей неделе.

— Чем скорее, тем лучше. Я желаю решить это дело и поместить деньги выгодно.

С этими словами он протянул руку Брирли, который был товарищем детства ректора и, вложив свою руку в его руку, долго не отнимал ее. Он, по-видимому, колебался.

— Извините меня, мистер Гастингз, — вдруг сказал он медленно, — вы не оставили у себя те деньги, которые я отдал вам?

— Разумеется. Я в тот же вечер отнес их в банк.

— Я так и думал. В безопасности ли они там? — прибавил он, понизив голос.

— В безопасности ли? — повторил мистер Гастингз.

— Я вам скажу, почему я говорю так. Сегодня был здесь Рётт, стряпчий, и во время разговора намекнул, что у Годольфинов что-то не в порядке. Это еще неизвестно, говорил Ретт, но скоро будет известно.

Гастингз помолчал.

— А сказал ли он, по каким причинам он так думает?

— Нет. Я понял, что он говорил по каким-то неопределенным слухам.

— Мне кажется, я могу это объяснить, — сказал Гастингз. — Акции, принадлежащие одному из клиентов банка, затерялись каким-то непонятным образом, и я думаю, что это было причиною возникших слухов. Но если бы подобная пропажа случилась и двадцать раз, это не могло бы подорвать банк Годольфина, Кросса и Годольфина.

— Наверняка так! Как глупы люди! Подхватывают всякие нелепые слухи и делают из мухи слона! Мне показалось это странно для такой старой фирмы, как Годольфинова.

— Позвольте мне просить вас, Брирли, не упоминать об этом никому. Если подобные слухи распространятся, пожалуй, все потребуют из банка свои деньги.

— Я совсем бы этого не упомянул, если бы не вам, — возразил Брирли, — и вам только потому я сказал, что полагал, не отдали ли вы туда деньги Чизхолмов. Я просто сказал Рётту, что я ему не верю. Если бы, случилось что-нибудь, а я, услышав об этом, не сказал бы вам, я никогда не простил бы себе.

— Поверьте, пропажа акций всему причиною, — заметил ректор. — Я знаю, что клерков расспрашивали об этом вчера; некоторые из них уже разгласили об этом. Прощайте, Брирли.

Гастингз закончил свое посещение и поехал домой. Невольно мысли его устремились довольно неприятным образом к тому, что он слышал. Он был уверен, что банк был совершенно надежен. До вчерашнего вечера, когда Исаак сообщил ему свое мнение, он был готов ручаться за цветущее положение банка своим собственным состоянием, если бы это потребовалось. Он вполне был уверен, что слухи, о которых говорил стряпчий Рётт, были возбуждены пропажею акций и не имели никакого другого основания, а между тем он никак не мог подавить неопределенное беспокойство.

Отдав свою лошадь и гиг слуге того друга, у которого он взял экипаж — этот гиг всегда был к услугам ректора — он отправился на митинг. В то время в приходе было несколько партий, относительно каких-то налогов; одна партия предлагала их, другая отвергала. Лично ректор не был заинтересован ни в той, ни в другой партии, но ему было несколько трудно лавировать между обеими и не оскорбить ни ту, ни другую. Митинг закончился в половине десятого.

— Нет ли какого известия о пропавших акциях, Исаак? — спросил он сына.

— Не думаю, — ответил Исаак. — Мы ничего не слышали об этом сегодня.

— Все шло у вас как обычно?

— Совершенно. Кажется, в банке мы уже больше не услышим об этом. Если акции не найдутся, банк должен будет заплатить за них, так это и кончится.

— Конец весьма неудовлетворительный, как мне кажется, если придется платить, — заметил ректор. — Мне не нравится, когда вещи исчезают неизвестно каким образом.

Он не сказал ничего более. Он не сообщил Исааку слухов, переданных ему, не расспрашивал его, основательны ли они. Это было лучшим доказательством, что Гастингз не приписывал им никакого основания.

Но все заботы, все неприятности принимают совсем другой вид ночью, чем днем. А более всего неизвестность делается мучительнее по ночам. Неопределенное опасение, каково бы ни было его свойство, можно заглушить дневной суматохой, делами, удовольствиями, занятиями. Они наполняют душу и тревога забывается. Но по ночам, когда голова лежит на бессонном изголовье, когда ничто не отвлекает мысли, когда все вокруг безмолвно и мрачно, тогда внутреннее, тайное опасение принимает яркий колорит и представляется в виде худшем, чем в действительности.

Гастингз был человек не мечтательный, напротив, он смотрел на все предметы, приятные и неприятные, самым практическим образом; он был не способен ломать себе голову по ночам, следовательно, новое сомнение, волновавшее его, было очень странно. Никакую причудливую женщину не могло так терзать воображение. Ну что, если деньги, порученные ему, пропадут? Неужели он положил их в банк для безопасности только для того, чтобы банк не отдал их ему? Он не мог заплатить маленьким Чизхолмам: его состояние не позволяло ему этого, и дети его умершего друга должны остаться нищими! Он не думал о своих собственных деньгах, отданных в банк Годольфину, Кроссу и Годольфину, они казались ничем в сравнении с теми. Гастингз имел довольно большую семью; он раздавал деньги в приходе — добросовестный пастор обязан давать более или менее — и все, что он накопил, не превышало двух тысяч фунтов. Он думал не об этих деньгах, которые также, может быть, подвергались опасности, но о другой, гораздо более значительной сумме, которая дана была ему на сохранение.

Как он ни старался, он не мог заснуть, не мог отогнать от себя этих почти сумасбродных мыслей. Он был готов встать, пробраться в банк и потребовать назад свои деньги. Он дал себе слово, что отправится туда при первом проблеске утреннего света. Вчера он был спокойный, можно даже сказать достаточный человек; завтра, если он не получит этих денег, он будет разорен навсегда. Что, если он опоздает? Что, если он отправится в банк и ему скажут: «банк в затруднительных обстоятельствах и мы не можем возвратить вам этих денег?» О, какая беспечность с его стороны! Он пропустил целый день после предостережения Исаака; он мог каждый из этих прошедших дней взять деньги, мог иметь их сохранно возле себя. Когда настанет другой день, может быть, будет слишком поздно.

Такие мучения — а они были еще нестерпимее от того, что он не привык к ним — преследовали его целую ночь. Всех нас мучило что-нибудь подобное. К утру он тяжело заснул и проснулся позже обычного. Эти мрачные видения тогда исчезли, но все-таки ректор сохранял решимость взять деньги из банка.

«Я пойду тотчас после чая», — говорил он сам себе, одеваясь.

Но когда чай кончился, Гастингз устыдился своей решимости. Ночные видения показались ему простым расстройством болезненного мозга. Если, действительно, не было причины брать назад деньги, как этот поступок будет сумасброден!

Что должен он делать? Он надел шляпу, взял трость и вышел; потом остановился в нерешительности. Странное расположение духа для Гастингза, который был нерешительного характера. Вдруг он отворил калитку и вышел твердой походкой; намерение было принято. Он решился прямо пойти к своему зятю, Джорджу Годольфину, и спросить его откровенно, как друг и родственник, безопасны ли деньги его в банке.

Многие решили бы, что такой поступок был бы лучше всего. Гастингз так думал и отправился в банк. Свежий воздух, яркое солнце, приятная суматоха ежедневной жизни почти разогнали оставшиеся опасения, прежде чем он дошел до банка.

— Могу я увидеться с мистером Джорджем Годольфином? — спросил он.

— Мистер Джордж сейчас занят, сэр, — ответил клерк, к которому он обратился, — он скоро освободится. Не угодно ли вам присесть?

Гастингз сел на стул, подвинутый к нему, и ждал, глядя на то, что происходило в банке. Приходило множество людей: одни платили деньги, другие брали их. Все шло как обычно. Один человек принес вексель в девятьсот фунтов и ему выплатили тотчас.

«Я уверен, что все в порядке», — мысленно заключил Гастингз.

Минут через десять пришел Джордж Годольфин.

— А, это вы! — сказал он со своей веселой улыбкой. — Рано же вы пришли сегодня.

— Мне нужно сказать вам слова два наедине, мистер Джордж.

Джордж повел его в свою комнату, весело разговаривая с ним. Он подвинул стул Гастингзу и сам сел. Нельзя было видеть лица более беззаботного, взора более ясного. Он спросил о здоровье мистрисс Гастингз, спросил, приехал ли Реджинальд, которого ждали домой.

— Марии привиделось во сне вчера, что он приехал, — сказал он, смеясь, — и будто бы сказал ей, что он никогда больше не пойдет в море.

Гастингз помнил свои сны наяву и начал думать, что у него, верно, был кошмар.

— Мистер Джордж, я пришел к вам по одному довольно странному делу, — начал он. — Не хотите вы на несколько минут поступить со мною, как с вашим доверенным другом?

— Надеюсь, что я всегда так поступаю с вами, сэр, — ответил Джордж Годольфин.

— Да; но мне нужно доказательство вашей дружбы сегодня. Если бы я не был связан с вами такими тесными узами родства, я не обратился бы к вам. Скажите мне по секрету, как честный человек, скажите мне одному: в безопасности ли у вас те деньги, которые я отдал вам?

Джордж посмотрел на Гастингза и физиономия его слегка изменилась. Гастингзу показалось, что Джордж был раздосадован.

— Я вас не понимаю, — сказал он.

— Я слышал — слышал даже от двоих — что... Словом, — продолжал скороговоркой Гастингз, — я слышал, что в банке что-то не ладится.

— Ради Бога! Что вы хотите сказать? — воскликнул Джордж Годольфин.

— Не случилось ли чего-нибудь? Так ли состоятелен банк, как следовало?

— Я не понимаю вас, — ответил Джордж. — Что вы слышали?

— Именно то, что я вам говорю. Вчера в Бингеме со мною говорил один из моих друзей о том, что он слышал, будто в банке что-то не в порядке. Не удивляйтесь, мистер Джордж, что я подумал о девяти тысячах, которые я отдал вам.

— Кто это сказал? — спросил Джордж. — Я буду преследовать его, если найду.

— Конечно. Но я пришел к вам не за тем, чтобы навредить. Я просил моего друга не повторять этих слухов — вы знаете, что на меня можно положиться, стало быть, вреда никакого нет. Я провел тревожную ночь и пришел просить вас сказать мне всю правду.

— В банке все в порядке, — сказал Джордж. — Я не могу себе представить, как могли возникнуть подобные слухи. Для них нет никакого основания.

Джордж Годольфин говорил добросовестно, уверяя, что он не знает, каким образом возникли подобные слухи. Он действительно не знал. В Прайорс-Эше ничто не могло подать повод к этим слухам. По своему энергическому темпераменту он также уверял добросовестно Гастингза, что в банке все в порядке: он сам это полагал.

— Стало быть, мои деньги в безопасности?

— В совершенной.

— Иначе вам надо отдать их мне теперь. Если я потеряю их, это разорит и меня, и маленьких Чизхолмов.

— Они в безопасности, — повторил Джордж тем с бóльшим убеждением, что по особенным причинам для него было бы неудобно возвратить их Гастингзу.

Повторяю, что, может быть, он сам так думал в том отношении, что банк будет все-таки существовать и выплатит эти деньги со временем, а пока иметь их было чрезвычайно удобно, это знал один Джордж.

— Пропали акции, то есть они положены куда-то в другое место, — продолжал Джордж. — Они принадлежат лорду Эверилу. Должно быть, это-то и послужило поводом к разнесшимся слухам.

— Да, — согласился Гастингз.

Он сам был этого мнения.

— Другого ничего я не знаю, — сказал Джордж. — Если вы спросите моего брата, я уверен, он вам скажет, что дела никогда не были в более цветущем состоянии. Как бы я желал, чтобы каждый занимался своим делом, а не выдумывал небывалого о своих друзьях!

Гастингз встал.

— Вашего уверения достаточно, мистер Джордж, мне не нужно слов вашего брата для подтверждения. Я спросил вас в полной уверенности, что я могу на вас положиться, так как Мария служит связью между нами.

— Конечно, — ответил Джордж, пожимая руку Гастингзу.

Джордж остался один и начал кусать кончик своего пера.

Слышать то, что разнеслись подобные слухи, тревожило его до крайности. Он только надеялся, что эти слухи не разнесутся далее.

— Желал бы я повесить тех дураков, которые распустили эти слухи, — пробормотал Джордж.

Его размышление было прервано. Кто-то вошел и сказал, что мистер Барнеби желает видеть его.

— Пусть он войдет, — сказал Джордж.

Барнеби вошел. Это был человек простой на вид, степенный, торговец пшеницею и ячменем. У него был в руке холстинный мешочек. Джордж попросил его садиться.

— Я пришел отдать вам две тысячи фунтов, сэр, — сказал он, слегка приподнимая мешочек, чтобы указать, что деньги лежат в нем, — но мне прежде хотелось бы удостовериться, все ли у вас в порядке.

Джордж вытаращил на него глаза. Неужели все в Прайорс-Эше одновременно сошли с ума? Джордж думал, что ничто еще не могло разгласиться настолько, чтобы подать повод к этим сомнениям.

— Право, мистер Барнеби, я вас не понимаю, — сказал он несколько надменно, точно так же, как он ответил Гастингзу.

— Я зашел к Рётту, сэр, узнать об одном деле, и упомянул, что занесу к вам в банк две тысячи фунтов. «Остерегитесь. Все ли там в порядке? — сказал Рётт. — Я слышал, чтò о банке говорили вчера». Все ли у вас в порядке, сэр?

— В таком же порядке, как в английском банке, — ответил Джордж. — Рётт должен будет дать отчет о своих словах.

— Да, мне показалось это странно. Так я могу оставить эти деньги?

— Можете, — ответил Джордж. — А разве до сих пор ваши деньги были не в безопасности здесь?

— Именно; я никак не мог поверить, чтобы вдруг случилось что-нибудь дурное. Я пойду отдам их в банк, сэр; ненадолго, однако: я думаю, что они понадобятся мне в конце будущей недели.

— Когда вам будет угодно, мистер Барнеби, — ответил Джордж.

Торговец пшеницею ушел отдавать свои деньги в банк, а Джордж Годольфин сидел один и кусал свое перо по-прежнему. Откуда могли произойти такие зловредные слухи? Они могли быть безвредны, если бы дела были в порядке; один Джордж знал, какой вред они могли сделать, если бы они разнеслись повсюду.

Глава 45. Мистера Лэйтона допрашивают

Глава XLV

МИСТЕРА ЛЭЙТОНА ДОПРАШИВАЮТ

Таинственная пропажа акций тревожила не только Томаса Годольфина, но и верного старого кассира мистера Гёрда. С тех пор, как он поступил в банк Годольфина, Кросса и Годольфина — а этому прошло так много лет, что он почти потерял им счет — подобного неудовлетворительного обстоятельства не случалось никогда. Гёрд думал и передумывал об этом и, наконец, дошел до заключения, что должно быть одно из двух: или Джордж Годольфин случайно переложил акции в другое место, или их кто-нибудь украл. Джордж Годольфин говорил, что он не перекладывал; по словам Джорджа, он даже не помнил, что открывал сундук лорда Эверила; следовательно, после долгого колебания между двумя мнениями, кассир дошел до окончательного заключения, что эти акции были взяты.

«Кто мог это сделать?» — спрашивал он беспрерывно сам себя.

Без всякого сомнения, кто-нибудь из клерков. По его мнению, все клерки были честны, кроме Лэйтона. Пока этого не случилось, он сказал бы, что и на Лэйтона положиться можно; только потому, что никого другого не было возможности подозревать, кассир стал сомневаться в Лэйтоне. Из всех клерков он менее всего был уверен в Лэйтоне, но более ничего он не мог сказать. Он не стал бы сомневаться в нем, если бы не отыскивал, кого можно подозревать. Акции не могли исчезнуть сами по себе, и Гёрд, в своем недоумении, мог только думать, что, всего вероятнее, их взял Лэйтон.

Накануне вечером Гёрд ушел домой, все думая об этом. Он думал об этом и в то время, когда пил свой чай без молока и ел сухой хлеб. Он был человек очень воздержанный, отчасти потому что здоровье побуждало его к этому, отчасти по скупости. Когда он спокойно наслаждался этой умеренной закуской у открытого окна, он увидел именно того, на кого были устремлены его мысли — Лэйтона. Этот Лэйтон был молодой, красивый мужчина, отъявленный щеголь, кудрявый и с усами. Эти усы всегда не нравились степенному и выбритому Гёрду. Лэйтон тратил более, чем следовало — это знал Прайорс-Эш; если бы не это, он не был бы теперь подчиненным клерком в банке. Его родные были достаточно обеспеченными, но он тратил так много, что это им надоело. За последние два-три года он остепенился. Томас Годольфин взял его клерком в свой банк. Лэйтон женился и, по-видимому, довольствовался умеренным образом жизни.

Умеренным для него в сравнении с тем, к чему он привык, слишком роскошным, по мнению Гёрда. У мистрисс Лэйтон было фортепиано; она играла и пела очень хорошо для увеселения прохожих, а Лэйтон нанимал экипаж по воскресеньям и вывозил ее. Это очень не одобрял Гёрд; он думал именно об этом, когда Лэйтон проходил. Он вскочил посмотреть ему вслед и чуть было не опрокинул чайный поднос. Лэйтон шел рука об руку с мистером Джолли, пользовавшимся репутацией большого спортсмена. Гёрд заворчал с неудовольствием:

— Много ли выйдет для него хорошего, если он подружится с ним!

Вечером, когда стемнело, Гёрд поужинал, вышел и отправился к Лэйтону. В той неизвестности, в какой Гёрд находился относительно Лэйтона, ему захотелось пройти мимо его квартиры: не увидит ли он чего-нибудь, что могло подтвердить его подозрение.

И он увидел; по крайней мере, ему так показалось. В эту ночь у него не оставалось ни малейшего сомнения, что вором был Нед Лэйтон.

На большой дороге, которая шла в Эшлидьят, в последние годы было много выстроено зданий. И дома, и террасы выросли как бы по волшебству; не только по самой линии дороги, но и по разным сторонам. На одном из таких поворотов, какой-то причудливый архитектор выстроил целый ряд так называемых изящных строений, не показывавших, однако, разумного искусства. В них было по восемь комнат с портиками и трельяжем. В последнем доме из этого ряда жил Лэйтон, нанимая гостиную внизу и спальную наверху.

Гёрд прошел мимо так спокойно, как будто он вышел только прогуляться на вечернем воздухе, и мог рассмотреть все внутри гостиной.

У Лэйтона были гости: несколько дам и мужчин. На столе стоял поднос с двумя графинами вина, с фруктами и бисквитами. Много разговаривали и смеялись и освещение было большое. Гёрд сосчитал четыре свечи: две на столе и две на камине. Четыре свечи! Да не такие дешевые, какие горели у него, а щегольские, по десять пенсов за фунт. Старый кассир стоял невидимый и не подозреваемый никем. Он чуть не застонал, когда приметил серебряные вилки, серебряные или подделанные под серебро — он не знал, но это было все равно для Гёрда. Он никогда не переступал за почтенный обычай предков и всегда употреблял старинные стальные вилки. Окна были открыты; напротив не было домов; по дороге не ходил никто, кроме тех, кому нужно было войти в один из этих домов, да и то очень редко. Гёрд мог стоять и наслаждаться этим зрелищем. Убеждение вошло в его сердце. Вина, щегольские свечи, серебряные вилки, ужин, гости! Кто кроме Лэйтона, мог взять эти акции?

Он стоял тут долго, задумался и не приметил движения внутри дома. Конечно, он мог найти предлог, если бы его увидели, потому что Лэйтон был вежлив и несколько раз приглашал его к себе, но он предпочел бы, чтобы его не видели. Дверь отворилась, и Гёрд только что успел спрятаться за угол портика. Оттуда он мог слышать все, что могло быть сказано.

Спортсмен, с которым он видел Лэйтона в этот день, был в числе гостей и уходил теперь. Лэйтон провожал его до дверей; они остановились у портика и разговорились. Гёрд сначала не понял смысла слов, но скоро узнал, что они относятся к скачке.

— Вы держите пари за Кэннонбара, — говорил спортсмен, — эта лошадь первоклассная, она одержит верх над всеми на следующей неделе.

— Я уже держал за нее пари, — ответил Лэйтон.

— Держите опять: это золотой рудник. Я охотно истратил бы на нее пятьдесят фунтов.

Лэйтон ответил смехом. Они пожали друг другу руки, и спортсмен, по-видимому, торопившийся, отправился по направлению к Прайорс-Эшу. Лэйтон опять вошел в дом и запер дверь.

Тогда Гёрд вышел из своего угла. Все его подозрения подтвердились! Подтвердились? Нет, они перешли в уверенность. Серебро, щегольские стеариновые свечи, хрусталь, вина, ужин, гости — это, конечно, было довольно сомнительно, но это были безделицы в сравнении с новой опасностью: ставки на скачках. Если бы Гёрд видел собственными глазами, как Лэйтон взял акции лорда Эверила, он не мог бы быть более уверен в его вине, как он был уверен теперь.

Снова оглядывая комнату, он имел удовольствие слышать, как мистрисс Лэйтон играла на фортепиано и потом запела. Старый кассир, сильно расстроенный, повернул на большую дорогу, которая вела в Прайорс-Эш. Он шел, задумавшись, и чуть было не наткнулся на человека, который сворачивал за угол дороги. Это был Томас Годольфин.

— О!.. извините, сэр. Я не смотрел, куда иду.

— Наслаждались вечернею прогулкою, Гёрд? — сказал Томас Годольфин.

Он провел час у лорда Эверила, который, находясь в неизвестности относительно своих акций, еще не уехал из Прайорс-Эша.

— Какая прекрасная ночь, ясная и тихая!

— Нет, сэр, не могу сказать, чтобы я насладился моею прогулкою, — ответил Гёрд. — Я не спокоен насчет Лэйтона. Я не мог не приписывать ему пропажу акций и вышел с тем, чтобы посмотреть немножко, как он живет. Должно быть, меня побудил инстинкт, потому что мои подозрения подтвердились.

— Подтвердились, каким образом? — спросил Томас.

— Это Лэйтон взял акции. Никто другой не мог их взять.

Томас слушал с удивлением, чтобы не сказать, с недоверием.

— Как же ваши подозрения подтвердились? — спросил он после некоторого молчания.

Кассир рассказал подробно то, что он видел.

— Он не может доставлять себе всего этого из своего жалованья, мистер Годольфин.

— Разумеется, если он каждый день позволяет себе это, — ответил Томас, — но, может быть, это было не частое угощение?

Гёрд пропустил без внимания этот вопрос: может быть, он чувствовал, что не может опровергнуть этого.

— А пари на скачках, сэр? — сказал он.

— Вот это мне меньше нравится, — согласился Томас Годольфин.

— Многие с бóльшими денежными средствами, чем Лэйтон, разорялись от этого, а потом топились в искупление своего сумасбродства, — возразил Гёрд, которого «пари» и тому подобные искушения всегда раздражали до крайней степени. — Кажется, это довольно ясно, сэр.

— Не знаю, — задумчиво ответил Томас Годольфин, — я никак не могу подумать, чтобы Лэйтон был мошенником. Я ничего не вижу странного — при всем должном уважении к вашему мнению, Гёрд, — в том, что он иногда угощает своих друзей. Но если окажется, что Лэйтон держит пари на скачках, Гёрд, то за ним надо будет присматривать. Нам в банке нельзя держать таких людей.

— Нет, сэр, нельзя ни за что на свете, — согласился Гёрд. — Как ваше здоровье сегодня? — спросил он, видя, что мистер Годольфин хочет продолжать свой путь.

— Хорошо. Я давно не чувствовал себя так хорошо, как в эти последние дни. Прощайте, Гёрд.

Гёрду в этот вечер как будто привела судьба встречаться со своими хозяевами. Его скоро нагнал мистер Джордж Годольфин. Догнав кассира, он замедлил шаги, пошел с ним рядом и заговорил о сенокосе и других посторонних предметах; но мысли мистера Гёрда были настроены иначе в эту ночь.

— Кажется, я разрешил эту тайну, мистер Джордж, — начал он.

— Какую тайну? — спросил Джордж.

— Покражу акция лорда Эверила. Я знаю кто их взял.

Джордж вдруг повернулся и поглядел на Гёрда.

— Какой вздор говорите вы теперь, Гёрд!

— Желал бы я, чтобы это был вздор, сэр, — ответил Гёрд. — Я так же уверен в том, каким образом пропали эти акции и кто их взял, как в том, что я здесь.

— Кого же вы обвиняете? — спросил Джордж после некоторого молчания и несколько саркастически.

— Лэйтона.

— Лэйтона? — закричал Джордж, вдруг остановившись от удивления. — Какого Лэйтона?

— Как какого Лэйтона? Нашего клерка Лэйтона. Я прежде должен был подозревать его, по я как будто ослеп. Он с женою угощает всех на свете; у них комнаты полны гостей, а она-то, жена Лэйтона, сидит за фортепиано с розовыми бантами на голове.

— Что же с того, что она сидит? — спросил Джордж.

— А посмотрели бы вы на ужин, мистер Джордж, — продолжал Гёрд, слишком расстроенный своими мыслями, чтобы отвечать на излишний вопрос. — Уж я не знаю, чего у них не было за ужином: серебро, хрусталь, вина. Этого купить нельзя на его жалованье. И Лэйтон держит пари на скачках.

— Что же насчет акций? — нетерпеливо спросил Джордж.

— Да разве это не доказательство, что Лэйтон взял акции и продал их? Откуда же у него средства? Я сообщил мои подозрения мистеру Годольфину: я надеюсь, что он вполне их исследует.

— Напрасно вы трудились, Гёрд! — с гневом возразил Джордж. — Лэйтон так же взял эти акции, как их взяли вы. Вы попадетесь в беду, если не остережетесь.

— Что, сэр? — произнес Гёрд с остолбенением.

— А вот что, — коротко ответил Джордж,— если вы будете предаваться химере, созданной вашим мозгом, вы должны ожидать, что вам достанется по заслугам. Оставьте Лэйтона в покое. Еще успеете напасть на него, когда обстоятельства подтвердят ваши подозревая. Акции пропали, но мы их не отыщем, когда станем искать не там, где следует. Лучше всего молчать об этом некоторое время.

Оп пошел вперед торопливо, пожелав Гёрду спокойной ночи. Кассир смотрел ему вслед с непритворным удивлением.

«Молчать? — рассуждал он сам с собою. — Кто мог бы это сказать, кроме беспечного Джорджа Годольфина? Не нападать на Лэйтона? Счастливы вы, мистер Джордж, что вас окружают деловые люди. Он позволит обокрасть себя под самым носом и не станет разыскивать, кто это сделал. Как-то у нас пойдут дела, если что случится с его братом?»

Все говорили то же самое: «как пойдут дела, если что случится с Томасом Годольфином!»

Первый раз в жизни старый кассир не обратил внимания на желание — приказание, если вы хотите — Джорджа Годольфина. Он не оставил Лэйтона в покое; напротив, как только Лэйтон вошел в банк на следующее утро, Гёрд накинулся на него. Он поджидал его прихода минут десять, потому что Лэйтон пришел поздно, вероятно, вследствие вчерашнего пиршества. Он снял шляпу и сел на свое место, когда голос главного клерка остановил его:

— Мне нужно поговорить с вами, мистер Лэйтон.

Гёрд проснулся в этот день, раздираемый разными сомнениями. Обстоятельства, говорившие против Лэйтона, казались ему уже не так убедительны, как накануне. Вследствие этого он счел за нужное поговорить с подозреваемым джентльменом в умеренном духе и посмотреть, не может ли он выпытать у него что-нибудь раньше, чем обвинить его прямо.

— Скверное дело, — начал он, когда Лэйтон подошел к нему, повинуясь его призыву.

— Какое дело? — спросил Лэйтон.

— Как какое? — повторил Гёрд, думая, что пропажа должна огорчать каждого служащего в банке точно так же, как огорчала его. — Какое же это дело может быть, как не та пропажа, о которой говорилось в банке?

— О! Эти акции? — возразил Лэйтон. — Они, наверно, найдутся.

— Это ставит нас всех в весьма неловкое положение, начиная с меня самого, — продолжал Гёрд, — неизвестно, на кого обратятся подозрения мистера Годольфина.

— Какой вздор! — возразил Лэйтон. — Это невероятно, чтобы мистер Годольфин стал сомневаться в ком-нибудь из нас. На это нет никакой причины.

— Ну, не знаю, — многозначительно сказал Гёрд, — а я не так уверен в некоторых из вас.

Лэйтон вытаращил глаза. Он предположил, что Гёрд говорит о каком-нибудь клерке конкретно и, верно, имеет, на это причину; но о себе он не подумал.

— Зачем вы это говорите? — спросил он.

— Мне пришло в голову, что некоторые из вас живут так, как жалованье не позволяло бы жить. Например, вы.

— Я?

— Да, вы. Лошади, экипаж, вина, гости, фортепиано! Этого нельзя позволить себе, получая только сто фунтов в год.

Лэйтон остолбенел. Мы можем упомянуть здесь, что за все расходы, так волновавшие старика Гёрда, клерк платил честно, но не из жалованья. Дядя его жены давал ему на содержание, и эти деньги шли на роскошь. Он рассердился.

— Из жалованья или не из жалованья — это не ваше дело, мистер Гёрд, — сказал он после некоторого молчания. — Я не стану просить ни вас, ни банк заплатить за них.

— Это мое дело, — ответил старый клерк, — то есть дело мистера Годольфина, а это одно и то же. Позвольте спросить: с которых пор вы держите пари на скачках?

— Я не держу никаких пари, — заявил Лэйтон.

— Неужели? Вы не держали пари за Кэннонбара?

Лэйтон мог только раскрыть рот от удивления. Он должен был подумать, что это было дело духов, тогда бывших в моде. Он вовсе не был спортсменом, не имел никакой наклонности к скачкам и пари, но недавно, для того, чтобы сделать удовольствие какому-то приятелю, он поставил один фунт стерлингов на знаменитую лошадь Кэннонбар.

— Вы видите, мистер Лэйтон, что ваш образ жизни совсем не так невинен, как вы желаете выставить его. Я это узнал случайно и счел долгом упомянуть об этом мистеру Годольфину.

Лэйтон ужасно рассердился, отчасти оттого, что за ним так внимательно подсматривали, отчасти оттого, что его могли подозревать в нечестном поступке, а главное, оттого, что мистеру Годольфину наговорили на него оскорбительно.

— Вы, может быть, сказали ему, — заревел он, — что вы подозреваете, что я обокрал кладовую?

— Кто-нибудь обокрал ее, — ответил Гёрд, — и, без сомнения, продал акции.

— Я спрашиваю вас: сказали вы мистеру Годольфину, что вы подозреваете меня? — повторил Лэйтон, топая ногой.

— А если я и сказал? По моему мнению, наружность достаточно оправдывает меня в этом подозрении.

— Лучше бы вам подозревать мистера Джорджа Годольфина, чем меня...

Если бы они не были так заняты своим спором и не кричали так громко — по крайней мере, Лэйтон — они увидели бы, что Томас Годольфин прошел мимо них. Он только что приехал и проходил из банка в свой кабинет — после этой пропажи он приезжал очень рано — и услышав сердитые голоса, обернулся и спросил:

— Разве случилось что-нибудь?

Спорившие оглянулись, увидели мистера Годольфина и притихли. Никому не хотелось отвечать на заданный вопрос и Томас Годольфин прошел мимо. Минуты через две он послал за кассиром.

— Гёрд, — начал он, — вы говорили с Лэйтоном о том, о чем вы говорили мне вчера?

— Говорил, сэр. Это-то и рассердило его.

— Стало быть, он оправдывается?

— Он говорит, сэр, что у жены его есть доход независимо от его жалованья, что недавно, чтобы сделать удовольствие одному приятелю, он поставил соверен на какую-то там лошадь. Он говорит, что, кроме этого, он никогда не держал пари и не намерен держать. Он говорил это теперь, когда вы прислали за мной. Я право не знаю, что и думать. Послушать его, так он кажется довольно честным.

— Какое замечание сделал он о мистере Джордже Годольфине?

— Его следовало бы наказать за это, — ответил Гёрд. — «Лучше бы вам подозревать мистера Джорджа, чем меня» — вот он что сказал. Я не знаю, что он хотел сказать, да я думаю, что он сам этого не знал.

— Зачем же он это сказал?

— Когда люди рассердятся, они говорят что им придет в голову, сэр. Я спрашивал его, когда вы прошли, что он подразумевал под этими словами, но он не хотел говорить ничего более.

— Мне кажется, вы ошибаетесь, подозревая Лэйтона, Гёрд. Я вчера об этом думал.

— Может быть, сэр, — согласился Гёрд, — я не так в этом уверен теперь. Но опять возникает прежний вопрос: кто же взял эти акции? Лэйтон не рассердился бы так, если бы не узнал, что вам сказано об этом, — прибавил Гёрд.

— А вы сказали ему?

— Сказал, сэр. Я не имею привычки скрывать проступки — это клеркам известно.

Томас Годольфин переменил тему разговора и начал рассуждать о делах вообще. Старый кассир оставался у него около десяти минут, потом ушел.

— Пришлите Лэйтона ко мне, — сказал ему Томас, когда он уходил.

Лэйтон явился. Томас Годольфин ласково принял его, показывая ему и в словах, и в обращении спокойное доверие.

Он думал, что Гёрд ошибается из усердия — так и сказал Лэйтону. Он сам не заговорил бы с ним об этом, если бы Лэйтону не сказали, что его обвинили перед ним.

Лэйтон был человек добрый, когда его не раздражали. Он откровенно признался мистеру Годольфину, какой доход получает его жена и откуда; сказал, что он не тратит более своих средств, что он не держит пари ни по привычке, ни по наклонности, и только один раз поставил соверен, и то случайно. Его объяснение совершенно удовлетворило мистера Годольфина.

— Поймите меня, мистер Лэйтон, сам я никогда не имел ни малейшего сомнения в вас. Это не приходило мне в голову.

— Я надеюсь, сэр, — ответил Лэйтон. — Мистер Гёрд имеет свои причуды, и мы, его подчиненные, должны их переносить. Он только лает, но не кусается; вот это можно сказать о нем.

— Да, — сказал Томас, — в этом отношении вы могли иметь начальника хуже мистера Гёрда. А что значили слова, которые вы сказали о мистере Джордже Годольфине?

Лэйтон чувствовал, что лицо его вспыхнуло. Он пробормотал в замешательстве, что он «так проговорился».

— Но вам должно быть известно, что так проговориться не простительно. Вы, верно, имели какую-нибудь причину?

— Сказать по правде, сэр, я был рассержен, когда сказал это, — ответил Лэйтон, — мне очень жаль.

— Вы уклоняетесь от моего вопроса, — спокойно ответил Томас Годольфин. — Я спрашиваю, что могло вас побудить это сказать? Должна же быть какая-нибудь причина.

— Уверяю вас, я ничего не хотел сказать, сэр. Мистер Гёрд рассердил меня своим подозрением, и в минуту гнева я возразил ему, что он точно так же может подозревать мистера Джорджа Годольфина, как и меня.

В голосе Лэйтона, как ни был он искажен гневом во время его спора с кассиром, слух Томаса уловил странный оттенок.

— Но почему же именно мистера Джорджа Годольфина, более чем всякого другого? — настаивал он, — например, меня или мистера Гёрда?

Лэйтон молчал. Томас Годольфин ждал, устремив на клерка свои спокойные глаза.

— Должно быть, в моей голове осталось одно замечание, которое я слышал вчера, сэр, — медленно ответил он. — Однако, Богу известно, что я не обратил на него внимания; каким образом я мог так забыться в гневе — право не знаю. Я даже и забыл об этом до тех пор, пока мистер Гёрд заговорил со мною сегодня.

— Какое это было замечание? — спросил Томас.

— Сэр, мне сказал его этот спортсмен, Джолли. Вчера, когда я выходил отсюда, он привязался ко мне, и я не мог отвязаться от него до десяти часов. Мы говорили о том и о сем, и он сказал случайно, что на бирже много векселей мистера Джорджа Годольфина.

Томас помолчал.

— Он уверял, что знает это наверняка?

— Он уверял, что знает многое. Я спрашивал его, как он узнал, он отвечал, что один из его знакомых видел векселя. Вот все, что он сказал; как я мог повторить после него что-нибудь подобное — я право не знаю. Я надеюсь, что вы извините меня, сэр.

— К чему же послужит мое извинение? — ответил Томас Годольфин. — Вы не можете вернуть сказанного. Это было очень дурно с вашей стороны. Остерегайтесь, чтобы не повторять этого вперед.

Лэйтон ушел, внутренне давая обет никогда этого не повторять. Он не приписывал большой веры этим сведениям и теперь готов был откусить себе язык, только бы не повторить. Он спрашивал себя: не могут ли его преследовать судом за клевету и будут ли, если это дойдет до ушей мистера Джорджа. Мистер Годольфин принял это с тем великодушием, которое отличало его; но мистер Джордж не походил на своего брата; но и на Томаса Годольфина эти слова произвели неблагоприятное действие. Он знал, что Джордж был расточителен, но не более того, сколько позволял его доход — если только у него не было каких-нибудь тайных источников для расходов. Лицо Томаса Годольфина изменилось, когда эти мысли пришли ему в голову; но он не мог их остановить. Не имел ли Джордж каких-нибудь тайных затрат, о которых свет не знал ничего? Не брал ли он денег из банка? Не он ли взял акции лорда Эверила? Так же, как Исаак Гастингз, Томас покраснел от стыда при этой мысли — от стыда, что его воображение могло вызвать такое мнение о его брате. Томасу никогда не пришло бы это в голову, если бы не намек, сделанный Лэйтоном.

Но он не мог прогнать этих мыслей — нет; так же, как Гастингз не мог преодолеть видений, представлявшихся ему, так и Томас Годольфин не мог подавить этих мыслей. В. каком-то паническом страхе, возбужденном его собственными мыслями, он приказал принести себе счетные книги.

Некоторые из них находились в комнате Джорджа Годольфина. За ними был послан Исаак Гастингз.

— Книги! — воскликнул Джордж, смотря на Исаака.

— Мистер Годольфин спрашивает их, сэр.

Томас Годольфин проверял эти книги только периодически. Джорджу показалось подозрительно, зачем он спрашивает их. Он молча указал на книги Исааку своим пером.

Исаак отнес книги к Томасу Годольфину. Тот быстро их пересмотрел. Все показалось ему в порядке; банк в цветущем состоянии. Томасу сделалось стыдно, что он сомневался в своем брате. Пока он занимался таким образом, его поразило то, что все было записано рукою Джорджа. Через несколько минут сам Джордж вошел к нему.

— Джордж, — воскликнул Томас, — как ты сделался трудолюбив!

— Трудолюбив? — повторил Джордж, вопросительно смотря на брата.

— Все записано твоей рукой. Прежде ты за целый год не сделал бы столько.

Джордж засмеялся.

— Я был прежде неисправимо ленив. Пора исправляться.

Джордж хотел выйти из комнаты, го брат остановил его.

— Останься, Джордж, мне нужно поговорить с тобой.

Томас Годольфин указал на стул и Джордж сел. Джордж вынул перочинный ножик и начал обрезать ногти.

— Ты не находишься в каких-нибудь затруднительных обстоятельствах, Джордж?

— В затруднительных обстоятельствах? Я? Нет.

Томас помолчал. Понизив голос, он продолжал тихим тоном, чуть-чуть не шепотом.

— Есть у тебя векселя на бирже?

Белое лицо Джорджа сделалось пунцовым то ли от упреков совести, то ли от добродетельного негодования? Томас приписал эту краску последней причине. Как он мог придать противоположное значение, слушая слова негодования, вырвавшиеся у Джорджа. Томас остановил его.

— Нет никакой надобности сердиться так, Джордж. Когда эти слухи дошли до ушей моих, я тотчас счел их ложными. Скажи мне правду спокойно.

Джордж был бы рад сказать правду, но не посмел. Во всякое время ему было бы трудно сделать такое ужасное признание Своему доброму, ласковому, прямому брату, но обстоятельства были так плохи теперь, что сказать Томасу об этом он решительно не мог. Если огласка наступит — тогда уж делать нечего; но сказать добровольно Джордж не мог. Может быть, каким-нибудь искусным изворотом несчастье можно было еще отвратить, стало быть, тем более было необходимо скрывать это от Томаса Годольфина.

— Право, я не знаю, что ты хочешь сказать, — ответил Джордж. — На какие слухи ты намекаешь?

— Говорят, что на бирже много твоих векселей.

— Это неправда! Это все выдумки! — горячо закричал Джордж. — Разве я такой сумасброд? Некоторые люди тем живут, что стараются сделать зло другим. Мистер Гастингз был у меня сегодня утром. Он слышал, что с банком случилось что-то дурное.

— С банком? В каком отношении?

— Разумеется, перетолковали сообразно с своим сострадательным чувством слухи о пропаже акций, — ответил Джордж, возвращаясь к своей обычной беспечности. — Более ничего не остается, как смеяться.

— Как ты делаешь относительно слухов о твоих векселях? — заметил Томас.

— Да, — ответил беспечный Джордж.

По-видимому, он никогда не был беспечнее, как в эту минуту. Томас Годольфин — олицетворенная правда, — не представляя себе возможности, чтобы Джордж мог притворяться, почувствовал, что все его доверие вернулось к брату. Джордж вышел, и Томас опять принялся за книги.

Да. Они все были в порядке. Имея перед собою такие доказательства цветущего состояния банка, как он мог подозревать Джорджа? Томас держал в одной руке перо, а другую руку положил на страницу, когда лицо его вдруг побледнело и капли пота выступили на лбу.

Та же самая боль, которая случалась с ним по временам, опять схватила его. Он выронил перо, откинулся на спинку кресла и чуть было не упал на пол. Как долго он лежал — он не мог сказать, вероятно, недолго, если считать минутами, а если считать ощущениями болью, то их достало бы на целый век. Исаак Гастингз, присланный к нему зачем-то, нашел его в таком положении.

— Мне нездоровится, Исаак. Дайте мне вашу руку: я посижу пока в столовой.

— Не сбегать ли мне за мистером Сноу, сэр?

— Нет. Это скоро уж пройдет, а то я не мог бы говорить с вами.

Он облокотился на Исаака Гастингза и пошел в столовую. Она была пуста. Исаак оставил его там и пошел сказать об этом Джорджу Годольфину. Он не мог найти его.

— Мистер Джордж вышел, — сказал один клерк, — две минуты назад.

«Стало быть, мне надо сказать Марии, — подумал Исаак, — что его нельзя оставить одного».

Исаак нашел Марию в гостиной, разговаривавшую с Марджери. Мисс Мета, в полотняном платьице и в широкой соломенной шляпе, прыгала от радости.

— Я иду на сенокос, валяться на сене, — сказала она, — а вы пойдете со мной?

— Очень бы мне хотелось, — ответил он, схватив ее на руки. — Как приятно быть мисс Метой Годольфин: ничего не делать целый день, а только валяться на сене!

Мета вырвалась из его рук. Марджери собиралась идти. Ужасно, если Марджери уйдет, а Мета останется! Они ушли, и Исаак обернулся к сестре.

— Мария, мистер Годольфин в столовой, больной. Я думал, что надо сказать тебе. Он так болен, что его нельзя оставить одного.

— Что такое с ним? — спросила Мария.

— Я случайно вошел в его комнату и увидел его. Я думал сначала, что он умер — такой страшный у него был вид.

Мария поспешила вниз. Томасу уже было лучше, но он казался еще очень больным. Мария подошла к нему и взяла его за руку.

— О Томас, как вы больны! Что с вами?

Он посмотрел ей в лицо со спокойной улыбкой.

— Это более ничего, как второе из моих предостережений, Мария. Мне так стало лучше, что я думал, моя болезнь прошла.

Мария придвинула стул и села возле Томаса.

— Предостережение? — повторила она.

— О моей кончине. Вам должно быть известно, Мария, что я страдаю неизлечимой болезнью.

Мария это знала, но ей не было известно, что роковой конец неизбежен. Она думала, что Томас может дожить до старости.

— Неужели ничего нельзя сделать для вас? — проговорила она.

— Ничего.

Глаза ее засверкали от выступивших слез.

— О Томас! Вы не должны умирать. Мы никак не можем лишиться вас. Джордж не может обойтись без вас, Джанет не может и я не могу.

Он тихо покачал головой.

— Мы не можем выбирать, Мария, кто здесь останется и кто будет взят от нас. Иногда берутся те, кто, по-видимому, должны были бы остаться.

Она не могла говорить, боясь зарыдать; сердце ее болело.

— Наверно, это будет не так скоро? — прошептала она. — Вы можете еще долго прожить.

— Доктора говорят, что я могу прожить несколько лет, если буду спокоен. Мне кажется, они ошибаются.

— О, если так, Томас, вы, наверняка проживете! — сказала Мария с жаром и щеки ее вспыхнули от волнения. — Кто может быть спокойным, если не вы?

Оба они не предчувствовали, что над головами их нависла черная туча, готовая разразиться всесокрушающим потоком. Спокойствие! Спокойствие! Возможно ли оно было для Томаса Годольфина?

Глава 46. Банкротство

Глава XLVI

БАНКРОТСТВО

Время проходило. В одну субботу, гибельную для Годольфинов, распространились слухи, неопределенные и тем более опасные, по всему Прайорс-Эшу и его окрестностям. Одни говорили, что банк имел большую потерю, другие — что банк ненадежен, третьи — что мистер Джордж Годольфин брал деньги из банковских капиталов, четвертые — что лондонские поверенные обанкротились, пятые — что Томас Годольфин умер. Когда опасение в публике будет возбуждено, тогда все кончено. Это пороховая дорожка, на которую стоит только упасть спичке, чтобы ее взорвало.

В пятницу, накануне этой субботы, случилось необычайное происшествие. В банк явился какой-то незнакомец и просил позволения видеть мистера Джорджа Годольфина. Клерк, к которому он обратился, оставил его у прилавка и ушел, как предполагал незнакомец, доложить о нем мистеру Джорджу Годольфину, но на самом-то деле клерк не знал, дома ли мистер Джордж или нет. Узнав, что он вышел, он сказал об этом Гёрду, и незнакомец принял кассира за Джорджа Годольфина. Так как он не знал лично Джорджа Годольфина, то это была ошибка довольно естественная. Степенной наружности пожилого джентльмена в очках незнакомец мог принять за компаньона фирмы.

— У меня есть на вас вексель, — сказал незнакомец, вынув из кармана бумагу. — Угодно вам заплатить?

Гёрд взял бумагу и взглянул на нее. Это был вексель, подписанный Джорджем Годольфином.

— Я ничего не могу сказать об этом... — начал Гёрд.

Незнакомец перебил его:

— Мне не нужно, чтобы вы говорили, мне нужно, чтобы вы заплатили.

— Вам надо было выслушать меня, — возразил Гёрд. — Я ничего не могу ни сказать, ни сделать. Вам надо видеть мистера Джорджа Годольфина. Его нет дома, но...

— Перестаньте говорить вздор! — опять перебил незнакомец, по-видимому, приготовившийся спорить. — Меня предостерегали, что мистер Джордж Годольфин откажется от своей личности. Меня вы не обманете, мистер Джордж Годольфин.

— Вы, кажется, принимаете меня за мистера Джорджа Годольфина! — воскликнул старый клерк, не веря своим ушам.

— Да, я принимаю вас за мистера Джорджа Годольфина, — с сердцем возразил незнакомец. — Вы выплатите по этому векселю?

— Я не мистер Джордж Годольфин. Мистер Джордж сейчас придет, и вы сможете его увидеть.

— Это отговорки! — кричал незнакомец. — Я хочу, чтобы мне заплатили. Я знаю, что на мистера Годольфина предъявят много векселей, и я приехал сюда нарочно из Лондона, чтобы потребовать уплаты по этому векселю. Я не хочу приходить со всеми его кредиторами, которым достанется по шести пенсов на фунт.

Прекрасное известие для банка! Клерки навострили уши; три клиента, стоявшие у прилавка, обернулись и стали прислушиваться, потому что вежливый джентльмен не счел нужным говорить тихо. Гёрд, смертельно боясь, чтобы не случилось еще чего-нибудь хуже, поспешил увести незнакомца в другую комнату и оставил его там ждать прихода Джорджа Годольфина.

Это ли происшествие окончательно подтвердило слухи, уже распространившиеся, — неизвестно. Неизвестно также, что мистер Джордж сделал с этим несговорчивым клиентом, когда он, наконец, вошел и увиделся с ним. Может быть, если бы не этот случай, кризис не наступил бы так скоро.

Утро в субботу было по обыкновению хлопотливо в Прайорс-Эше. Как ни был город тих в другие дни, по субботам он всегда был полон жизни и хлопот. Прайорс-Эш был знаменит своим хлебным рынком, и торговцы стекались туда со всех сторон. Но в это утро в городе происходило необычайное волнение. Люди разделились на группы, разговаривали, слушали, делали вопросы, советовались, и, когда проходило утро, целая толпа направилась к банку. Справедливы или ложны были эти слухи — не было никакого вреда взять свои деньги — так размышляли сотни. Когда буря пройдет, если это окажется фальшивой тревогой, будет еще время отдать их опять.

При подобных обстоятельствах не удивительно, что банк был необыкновенно наполнен посетителями. Странно было то, что все вынимали деньги, а не вносил никто. Джордж Годольфин, вполне понимая в чем дело, ожидая опасности, сам был в банке с непринужденною осанкою, с веселою улыбкою, с любезными словами. Только один вид его успокоил некоторых, но не остановил их требований. Старик Гёрд оцепенел от страха.

— Ради Бога, пошлите за мистером Годольфином, сэр! — шепнул он. — Мы не можем выдержать таких требований.

— Какую пользу может принести он? — возразил Джордж.

— Мистер Джордж, за ним надо послать, дать ему знать, что происходит, — возразил главный клерк строгим тоном, — если вы не пошлете, сэр, я должен послать. Это моя обязанность.

— Пошлите, — ответил Джордж. — Я только хотел избавить его от неприятностей.

Гёрд сделал знак Исааку Гастингзу.

— Бегите, что есть духу, в Эшлидьят, — шепнул он ему на ухо, — и скажите мистеру Годольфину, что из банка все требуют деньги.

Исаак, пройдя через банк с внешним равнодушием, так непринужденно и беспечно, как будто шел за счетной книгой, не позволил траве вырасти у себя под ногами, когда оказался на улице. Но вместо того, чтобы повернуть к Эшлидьяту, он побежал в пасторат.

Прибежав туда запыхавшись, он наткнулся на своего брата Реджинальда, только пять минут тому назад приехавшего домой после двухлетнего отсутствия. Поздоровавшись с ним наскоро, Исаак бросился из комнаты отыскивать отца.

— Разве так встречают брата, Исаак? — воскликнула мистрисс Гастингз с удивлением и упреком. — Куда ты торопишься? Подумаешь, будто дело идет о жизни и смерти.

— Оно так и есть, — ответил Исаак с волнением. — Реджи, не останавливай меня: ты скоро узнаешь все. Отец в своей комнате?

— Он ушел, — сказала мистрисс Гастингз.

— Ушел!

Эти слова раздались в ушах Исаака, как погребальный колокол. Если отец его не поспешит в банк, он будет разорен.

— Куда он ушел, матушка?

— Друг мой, не имею ни малейшего понятия. Да с тобою-то что?

Исаак в ту же секунду сообразил что ему делать. Он не мог отыскивать отца: он должен поспешить в Эшлидьят. Он вдруг схватил свою сестру Розу, вытолкнул ее за дверь, запер дверь и стал к ней спиной.

— Реджинальд, слушай. Ты должен отыскать отца; отыщи его где хочешь. Скажи ему, что из банка все берут деньги и что он должен поторопиться, если хочет спасти себя. Матушка, не можете ли и вы также поискать его? Деньги Чизхолмов в банке, они разорятся.

Мистрисс Гастингз с удивлением и изумлением смотрела на Исаака.

— Разве вы не понимаете, матушка? — настаивал он. — Я не могу его отыскивать. Я и сейчас не должен был заходить сюда. Его надо отыскать.

— Разумеется, ты не должен ничего разглашать. Я вытолкнул Розу, чтобы она не слышала.

Отворив опять дверь и пройдя мимо Розы, пылавшей негодованием, не говоря ни слова, Исаак разными полями и переулками полетел к Эшлидьяту. Его замедление простиралось не более трех-четырех минут, потому что он теперь летел, как паровоз. Он считал своей непременной обязанностью предостеречь отца.

Томас Годольфин еще не встал, когда Исаак прибежал в Эшлидьят. Был одиннадцатый час утра.

— Я должен его видеть, мисс Годольфин, — сказал Исаак Джанет, — непременно должен.

Томас Годольфин провел болезненную ночь и следы остались на его лице.

— Я зайду в банк сегодня, Исаак, — сказал он, как только увидел его, — хотя я почти не в состоянии. Разве я нужен для чего-нибудь особенного?

— Меня... меня послали сообщить вам неприятные известия, сэр, — сказал Исаак. — У нас на банк настоящее нашествие: все требуют денег.

— Набег на банк! — повторил Томас Годольфин, с трудом веря слышанному.

Исаак объяснил:

— С тех пор, как банк открылся, в него набралась целая толпа.

Томас помолчал.

— Не понимаю, что за причина, — продолжал он. — Брат мой там?

— Там, сэр.

— Это хорошо. Он может уверить всех, что мы состоятельны: бояться нечего.

— Мистер Гёрд говорит, что при таких требованиях платить нельзя, денег не хватит.

— Потрудитесь позвонить, Исаак. Я скоро буду в банке.

Исаак позвонил, вышел из комнаты и поспешно вернулся в банк. Банк был полнее прежнего, сундуки опустели.

— Вы не знаете, отец мой был здесь? — шепнул Исаак Лэйтону, возле которого он стоял.

Лэйтон отрицательно покачал головой.

— Кажется, нет. Я его не видел.

Исаак стоял как на иголках. Он не мог оставить своего места. Каждый раз, как отворялась дверь — а она отворялась беспрестанно — он ожидал видеть Гастингза. Но он ожидал напрасно. Пришел Гёрд с запискою в руке.

— Наденьте шляпу, Лэйтон, — сказал он, — отнесите это письмо и подождите ответа.

— Позвольте мне отнести, — вскрикнул Исаак.

Не дождавшись ни согласия, ни отказа, он выхватил записку из рук Гёрда, схватил шляпу и убежал. Томас Годольфин выходил из экипажа, когда он пробежал мимо.

Исааку на этот раз не пришлось сворачивать с дороги. Для того, чтобы отдать это письмо, надо было пройти мимо пастората.

— Роза, — произнес он, едва дыша от волнения, — папá не вернулся?

Роза сидела одна.

— Нет, — ответила она, — мамá и Реджинальд ушли сейчас после тебя. Куда ты их послал?

— Стало быть, они не нашли его! — пробормотал Исаак, не отвечая Розе. — Он разорится!

Через несколько шагов он встретил своего отца. Гастингз шел по полю по тому самому месту, где прежде бежал Исаак. Он был, вероятно, в Поллердских коттеджах; иногда он ходил туда. Канавы и заборы ничего не значили для Исаака в минуту такого волнения, и он перепрыгивал через них: все-таки было ближе.

— Куда ты бегал час тому назад? — закричал ему Гастингз еще издали. — Ты мчался, как ветер.

— Ах, батюшка, — воскликнул Исаак, — разве вы видели меня?

— Что могло мне помешать? Я был у Сэчерли.

— Если бы вы вышли ко мне! Как было бы хорошо если бы вы увидели меня! Все вынимают деньги из банка. Если вы не поторопитесь и не возьмете ваших денег — будет слишком поздно.

Гастингз положил свою руку на руку Исаака. Может быть, он его не понял, потому что Исаак говорил скороговоркой и с волнением. Исаак с нетерпением отдернул свою руку.

— Нельзя терять ни минуты. Я не думаю, чтобы банк мог продолжать такие платежи. Там половина города.

Не мешкая более, Гастингз пошел почти так же быстро, как Исаак. В банке ставни были закрыты.

— Банк прекратил платежи, — сказал ректору один услужливый прохожий.

Это была правда. Банк прекратил платежи. Старинная фирма Годольфина, Кросса и Годольфина обанкротилась.

Глава 47. Толки, любопытство и сомнения

Глава XLVII

ТОЛКИ, ЛЮБОПЫТСТВО И СОМНЕНИЯ

Мы слышим иногда, что какой-нибудь банк обанкротился, и пожалеем мимоходом о пострадавших; но никто не может понять бедствия в его страшном значении, кроме тех, кто был свидетелем несчастий, которые оно влечет за собою, или кто сам имел долю в нем. Когда мистер Гастингз вошел в банк Годольфина, Кросса и Годольфина, он знал, что закрывавшиеся ставни, были символом страшного злополучия, которое потрясет в самом центре весь Прайорс-Эш. Эта мысль поразила его, даже несмотря на его собственное беспокойство.

Первое лицо, увиденное им, было лицо Гёрда. Он пробрался к нему.

— Я желаю взять мои деньги, — сказал он.

Старый кассир покачал головой.

— Слишком поздно, сэр.

Гастингз облокотился о прилавок и наклонился ближе к кассиру.

— Я не забочусь — говоря сравнительно — о моих собственных деньгах, — продолжал ректор, — о тех, которые так давно лежат у вас, но я должен получить те деньги, которые внес я, но которые принадлежат не мне, девять тысяч фунтов.

Гёрд помолчал, прежде чем отвечал, как будто эти слова привели его в недоумение.

— Девять тысяч фунтов, — повторил он, — мы от вас не принимали такой суммы.

— Как это, — ответил Гастингз резко и громко, — я сам внес ее и имею расписку.

— Ну, я не знаю, — сомнительно сказал кассир, — я сегодня утром пересматривал ваш счет и не видел ничего подобного. Но вам нечего бояться, мистер Гастингз, мы послали телеграмму за деньгами и ожидаем их сегодня же.

— Вы запираете банк, — заметил Гастингз.

— Мы принуждены это сделать. У нас здесь не клад, а вы видели сколько у нас здесь перебывало. В понедельник утром, я надеюсь, банк будет открыт опять.

Гастингз несколько успокоился. Но он успокоился бы гораздо больше, если бы девять тысяч фунтов были выплачены ему. Он это сказал, даже настаивал. Но кассир отнял у него всякую надежду.

— Мы выплатили все, что у нас было, мистер Гастингз, — шепнул он, — в сундуках не осталось ни одного пенни.

— Выплатили все сполна?

— Да, пока у нас хватало денег.

— Справедливо ли было это для остальных кредиторов? — спросил ректор строгим тоном.

— А как же иначе?

— Было бы справедливее, если бы вы не платили никому, — заметил Гастингз.

— Но мы не знали, как долго продолжатся требования. Могли ли мы предвидеть, что все перепугаются и потребуют своих денег? Я могу сказать только, сэр, что, надеюсь, в понедельник утром вы и все другие кредиторы получите деньги сполна.

Гастингза оттолкнули от прилавка пораженные страхом кредиторы, толпившиеся там и требовавшие своих денег. Гастингз остался позади в глубоком недоумении и озабоченности. Что, если деньги сирот, порученные ему, пропадут? Лоб его облился горячим пóтом при этой мысли.

Но тут были люди, горячившиеся еще больше ректора. Один господин кричал:

— Мне нужны мои деньги! Я буду банкротом на следующей неделе, если мне не отдадут моих денег.

— Мне нужны мои деньги! — закричал другой голос.

Гастингз узнал в говорившем Барнеби торговца пшеницей. Все получали один ответ: банк должен был прекратить на время платежи. Но за деньгами было послано и их ожидали в понедельник утром.

— Когда я принес свои две тысячи фунтов несколько дней тому назад, я спрашивал: могу ли оставить их и все ли в банке благополучно, — сказал Барнеби с отчаянием в голосе, — я слышал от Рётта, что в банке не все в порядке, и пришел с двумя тысячами в руках к мистеру Джорджу Годольфину в его кабинет. Он сказал мне, что мне не о чем беспокоиться — и я оставил деньги, Я не люблю употреблять грубые выражения, но если мне не отдадут моих денег, я скажу, что у меня выманили их мошеннически.

— Мистер Джордж не мог знать вперед, что из банка вдруг все потребуют своих денег, — ответил один клерк, придумав наскоро самый благовидный ответ, как должны были делать все клерки в этот день, — тогда в банке все было благополучно.

— Если тогда было, почему теперь не так? — закричал хор сердитых голосов. — Банк не может обанкротиться в один день.

— Зачем же мистер Джордж Годольфин дал мне тогда свое слово, что все в порядке? — повторил Барнеби, как будто не слышал возражения клерка. — Я не оставил бы моих денег здесь, если бы не это.

Ректор стоял позади и слушал. Если бы Джордж Годольфин не был мужем его дочери, он вторил бы этим жалобам; если бы не положительное уверение Джорджа, что в банке все благополучно, он не оставил бы здесь своих денег и денег маленьких Чизхолмов.

Некоторые требовали мистера Томаса Годольфина, который удалился во внутреннюю комнату, Гёрд не соглашался пускать к нему никого. Это он делал сам от себя, может быть, для того, чтобы избавить от неприятности мистера Томаса, может быть, из уважения к его слабому здоровью. Гёрд знал, что его хозяин, изумленный и огорченный положением дел, мог отвечать только то, что отвечал он, то есть, что в понедельник утром банк опять будет открыт. Заронилось ли сомнение в сердце Гёрда? Если и так, то он подавил его, не желая признаваться в этом даже самому себе. Еще накануне он готов был ручаться собственной жизнью за состоятельность банка.

Толпа разошлась. Все поняли, наконец, что оставаться в банке не принесет им никакой пользы. Все удовольствовались ненадежным уверением относительно понедельника и ушли. Остался только один ректор.

— Я должен видеть мистера Годольфина, — сказал он.

— Вы, разумеется, можете его видеть, — ответил Гёрд.

Гастингза нельзя было смешивать с толпой, от которой все клерки рады были отделаться, потому что катастрофа этого дня была столько же неприятна и для них, сколько и для хозяев. Но Гастингз, так сказать, имел право доступа к хозяевам на трех основаниях: как кредитор, как их духовный пастырь и как близкий родственник; эти права Гёрд не осмелился оспаривать.

— Я уверен, что мистер Томас Годольфин примет вас, — продолжал он, провожая ректора в комнату Томаса, — он принял бы каждого, кто желал его видеть — я это знал, и вот почему не хотел докладывать ему. Какая польза вышла бы из того сегодня?

Томас сидел один, очень занятый, по-видимому, книгами. Гастингз бросил быстрый взгляд вокруг комнаты; Джорджа тут не было. Он вышел только минуты две тому назад, и Гастингз опоздал только двумя минутами. Джордж соболезновал вместе с Томасом о неожиданной катастрофе этого дня, по-видимому, находясь в таком же недоумении, как и Томас, относительно причины и изъявляя такую же положительную надежду, что к вечеру же будут получены необходимые суммы.

— Мистер Годольфин, я просил Гёрда отдать мне мои деньги, — были первые слова произнесенные ректором, — отдадите их мне вы?

Томас обратил свои серьезные глаза, ужасно грустные тогда, на Гастингза и ответил:

— Очень жалею, что не могу. Но если бы даже мы желали отдать вам предпочтение перед другими — это не в нашей власти. Все наличные деньги выплачены.

Ректор не стал доказывать Томасу, как доказывал Гёрду, что было несправедливо отдать предпочтение тем, кто раньше пришел: теперь это не послужило бы ни к чему. Он спросил:

— Где Джордж?

— Он пошел в контору телеграфа, — ответил Томас. — После того, как мы послали телеграммы, давно пора получить ответ. Джордж вышел из терпения и сам пошел в контору.

— Я хотел спросить его, как он мог так обмануть меня, что в банке все благополучно.

— Он, верно, так и думал. Ничего не случилось бы, если бы не это всеобщее требование денег. По Прайорс-Эшу распространился панический страх; но что привело к этому — я не знаю. Акции, принадлежащие лорду Эверилу, пропали и слух об этом мог распространиться; но почему этот слух мог возбудить такую боязнь — для меня совершенно непонятно. Я сам уверил бы вас вчера, если бы вы спросили меня, что мы вполне состоятельны, и что это так, докажет понедельник.

— Это было бы для меня хуже чем разорение, мистер Годольфин. Я должен буду ответить за деньги Чизхолмов, а я не имею на это средств. Я даже не смею и подумать о том, что будет.

— О чем вы говорите? — сказал Томас Годольфин. — Я вас не припоминаю. У нас нет денег, принадлежащих Чизхолмам.

— Есть. Я сам их внес, девять тысяч сорок пять фунтов.

Томас помолчал и посмотрел на ректора почти так, как смотрел на него кассир.

— Когда вы внесли их? — спросил он.

— Несколько дней тому назад. Я принес эти деньги вечером, когда банк был уже закрыт. Брирли приехал из Бингема и отдал мне эти деньги, а я тут же принес их сюда. Такую большую сумму я боялся оставить в своем доме. Теперь же я жалею, что не оставил их у себя, — откровенно прибавил ректор.

— Вы отдали эти деньги Джорджу?

— Да, при Марии. У меня есть его расписка. Вы как будто сомневаетесь в этом, и Гёрд сомневался, когда я сказал ему. Он говорит, что эти деньги не записаны в книгах.

— Они точно не записаны, — ответил Томас, — но я нисколько не сомневаюсь в ваших словах. Верно, Джордж забыл записать их.

Эта «забывчивость» озабочивала обоих больше, чем каждый хотел признаться. Томас удивлялся непростительной беспечности своего брата. Ректор начал думать: «забывчивость» ли самый глубокий недостаток, в каком можно было упрекнуть Джорджа Годольфина? Самые неприятные сомнения пробуждались в душе его, он сам не знал почему. Проницательные глаза его допытывали физиономию Томаса, но он не прочел в ней ничего, что могло бы подтвердить его сомнения. Напротив, эта физиономия, исключая великого огорчения, изображавшегося на ней, была как всегда, ясна и открыта. Еще не теперь, даже не теперь, честное доверие, которое Томас столько лет питал к своему брату, не было потрясено. Очень, очень скоро должно было это доверие не только быть просто потрясено, но жестоко уничтожено, уничтожено навсегда, подобно дереву, вырванному молнией.

Гастингзу не для чего было оставаться. Он добился только уверения, что в понедельник все опять поправится.

— Это было бы разорением для меня, — сказал он, вставая, — это было бы разорением для многих, — ответил Томас. — Прошу вас, не воображайте ничего столь ужасного. Для этого нет никакой причины, решительно никакой. У нас ресурсов много. Я могу только сказать, что я пожалею, почему я не умер давно, раньше, чем дожить до того, чтобы быть свидетелем разорения навлеченного нами на других.

Лорд Эверил вошел к Томасу, когда Гастингз уходил. Он уехал верхом в это утро и ничего не знал о трагедии, разыгрывавшейся в городе. Проезжая мимо банка, лорд Эверил увидел закрытые ставни. Он испугался за Томаса Годольфина. Он забыл, что смерть, даже хозяина, не могла бы заставить запереть банк для дела. Эверила, лорда и пэра, не понимавшего ничего в делах, можно извинить за эту ошибку.

Только накануне он видел Томаса здоровым (говоря сравнительно) и живым; а теперь — неужели он мог умереть? Увидев толпу, собравшуюся перед дверьми банка, лорд Эверил обратился к тому, кто стоял к нему ближе всех. Это был Рётт, остановившийся поговорить с группами, собравшимися тут. Зачем эти группы тут собрались? Банк был заперт; от его крепких стен и от его крепкой двери ничего нельзя было добиться, какая польза была стоять и глядеть на него? Какая польза стоять перед домом, где совершено убийство и глядеть на него? А между тем это толпа делает.

Эверил наклонился с лошади к Рётту.

— Что случилось? Мистер Годольфин умер?

— Нет, милорд. Банк прекратил платежи.

— Банк... прекратил... платежи? — повторил лорд Эверил, останавливаясь перед каждым словом от удивления.

— Полчаса тому назад, милорд. Все пришли требовать своих денег утром: банк выплатил все наличные и теперь вынужден прекратить платежи.

Лорд Эверил не мог опомниться от изумления.

— Что было причиною этих требований? — спросил он.

— Слухи разнеслись, ваше сиятельство. Одни говорят, что они не имеют никакого основания и что банк, как обычно, будет продолжать свои дела в понедельник, когда получит деньги. Последний час то и дело посылались телеграммы от банка, — заключил Рётт.

Лорд Эверил соскочил с лошади, отдал ее подержать какому-то мальчику и пошел к черному входу. Мы видели, что он был допущен к Томасу; он пришел говорить не о своей собственной потере — шестнадцати тысяч фунтах, заключавшихся в пропавших акциях, которые, если банк прекратил платежи, он никогда не сможет получить. Нет. Ни малейшего сомнения не имел лорд Эверил насчет состоятельности банка. Всеобщие требования могли быть причиною временного закрытия, но в понедельник, верно, все пойдет по-прежнему.

— Я ничего не слышал до сих пор, — сказал он, пожимая руку Томасу, — только возвращаясь теперь с прогулки, я услышал что случилось. В банк были предъявлены требования...

— Весьма некстати, — ответил Томас тоном огорчения.

— Но что было причиною?

— Не могу понять. Разве только слух о пропаже ваших акций. Пропажу эту преувеличили, может быть, сказали, что половина сундуков в банке обокрадена.

— Как глупы должны быть люди!

— Когда распространится панический страх, люди теряются, — заметил Томас Годольфин. — Один заражается от другого, как в эпидемии, Я жалею, что наши друзья и клиенты не имели больше доверия к нам; но осуждать их не могу.

— Говорят, что дела ваши опять начнутся?

— Да, как только мы получим деньги. Завтра воскресенье, разумеется, ничего нельзя сделать до понедельника.

— Не могу ли я помочь вам? Я богаче, чем думают обо мне, благодаря воздержанной жизни, которую я вел после моего необдуманного поступка в юности. Я подпишу для вас какую вам угодно сумму. Нельзя ли вам распространить об этом, это может образумить людей.

— Искренно благодарю вас за вашу доброту, я буду с признательностью помнить об этом до последнего дня моей жизни. Два часа тому назад, может быть, я воспользовался бы вашим предложением; теперь поздно: банк заперт и ничего ни хорошего, ни дурного нельзя сделать до понедельника. А я надеюсь еще сегодня получить деньги.

— Очень хорошо; но если вам понадобится помощь, вы знаете к кому обратиться, — заключил лорд Эверил. — Я буду в Прайорс-Эше. Вы знаете, — продолжал он задумчиво, — что с тех пор, как я отказался участвовать в этой экспедиции, я начинаю глубже чувствовать мою бесприютность. Если бы в здешних окрестностях продавалось какое-нибудь поместье, я, может быть, купил бы его и поселился там.

Томас дал ему какой-то незначительный ответ. Ему было о чем подумать; кроме того, лорд Эверил вдруг вспомнил об этом и сказал, но не уходил. Неужели он в такую минуту собирался говорить с Томасом о Сесилии? Гёрд вошел в комнату с телеграммой в руке.

— Это принес мистер Джордж? — спросил Томас, взяв телеграмму.

— Нет, сэр. Принес почтальон.

Томас распечатал телеграмму и пробежал ее; слов было немного, но Томас Годольфин как будто не понимал их, по крайней мере, так показалось лорду Эверилу и Гёрду. Томас прочел телеграмму три раза, а потом взглянул на Гёрда.

— Это не к нам, — заметил он. — Это, должно быть, ошибка. Каким-то образом перепутали в конторе телеграфа, и чужая телеграмма попала к нам.

— Это вряд ли возможно, сэр, — ответил Гёрд.

Сказать по правде, Томас сам так не думал. Но если эта телеграмма была прислана к ним, что же она значит? Гёрд, ломая голову над тем, что заключалось в этой телеграмме, так, по-видимому, расстроившей его хозяина, успел бросить взгляд на последние слова, заключавшие в себе зловещее уведомление, что деньги не будут присланы.

Томас был расстроен, и не в малой степени. Руки его похолодели, на лбу выступил пот, когда он рассматривал эту телеграмму. Она адресована была банку, по-видимому, в ответ на телеграмму, посланную утром. Но, наверно, ее содержание не могло обращаться к старинному банку Годольфина, Кросса и Годольфина.

После двухминутной нерешительности, он взял лист бумаги, написал несколько слов и подал Гёрду.

— Отнесите это сами как можно скорее в контору телеграфа, — сказал он Гёрду, — и подождите там ответа. А если встретите мистера Джорджа, скажите ему, что я желаю его видеть.

— А теперь вы, наверно, были бы рады отвязаться от меня, — заметил лорд Эверил, когда Гёрд поспешно вышел. — Сегодня не такой день, чтобы надоедать вам, и, наверно, мальчик, которому я отдал свою лошадь, думает то же самое.

Он дружески пожал руку Томасу и оставил его одного с его заботой.

— Не лучше ли вам принять мое предложение, — вернулся сказать лорд Эверил.

— Нет, — ответил Томас резким и мучительным тоном, совсем непохожим на тот спокойный и признательный ответ, который он прежде дал на это предложение. — Разве было бы справедливо обобрать вас ради того, чтобы заплатить другим?

— Вы можете возвратить мне эти деньги, когда этот панический страх пройдет, — возразил виконт, несколько удивляясь тону ответа.

— Да... но... но... это может быть опасно, — сказал Томас с непривычной нерешительностью, — в таком кризисе нельзя предвидеть, каков будет конец. Все-таки очень благодарю вас, Эверил.

Гёрд скоро вернулся с ответом на последнюю телеграмму. Руки Томаса все более холодели, лоб его становился все более влажным, когда он читал ответ. Он был только подтверждением первого, полученного ранее.

— Не могу понять! — прошептал он.

Гёрд был старым и верным слугою банка и совершенно предан его интересам. Хозяин объяснил ему дело в нескольких словах. Гёрд испугался. Не вероломство ли чье-нибудь старалось уже некоторое время выдать за цветущий уже обанкротившийся банк? Это могло быть сделано только посредством фальшивых счетов, и это мог сделать только Джордж Годольфин.

Гёрд не осмелился высказать своих мыслей. Он даже не мог сам поверить, чтобы они могли оказаться справедливы; но он счел обязанностью упомянуть мистеру Годольфину о неприятных выражениях, которые употребили некоторые клиенты о Джордже Годольфине. Он прокашливался, приготовляясь начать, по-своему, медленно, когда мистер Годольфин заговорил:

— Я поеду в Лондон с первым поездом, Гёрд, то есть через полчаса.

Тогда Гёрд рассказал. Это не могло успокоить Томаса: он позвонил и велел отыскать Джорджа, но Джорджа не было дома; он еще не возвращался после того, как пошел в контору телеграфа. Томас не мог ждать; он написал к Джорджу записку и запечатал ее. Потом послал слугу с запиской к мисс Годольфин в Эшлидьят, отдал несколько приказаний Гёрду и пешком пошел на станцию.

Глава 48. Игрушка

XLVIII

ИГРУШКА

Мария сидела в своей хорошенькой комнате наверху. Знатные дамы назвали бы ее будуаром, но Мария не была знатной дамой. Она сидела тут после утреннего чая, хотя прошел уже полдень, потому что она была очень занята. Она не любила шить, но теперь очень быстро работала иголкой: вышивала платьице для Меты.

Дверь была заперта, окно открыто. Запах цветов доносился из сада; тихое жужжание насекомых слышалось в летнем воздухе. В комнате, в самой Марии во всей этой сцене дышало каким-то спокойствием. Кто, смотря на все это, заподозрил бы, что такая буря происходит в другой части дома?

Мария положительно не знала о бедствии, постигшем банк. Слуги это узнали скоро; они бросили свои занятия и перешептывались между собою, но никто не осмеливался сказать об этом госпоже.

Но скоро над Марией должен был разразиться удар. Она любовалась своей работой и спрашивала себя: хорошо ли будет стираться это вышивание или надо будет выбросить после первого раза, когда мисс Мета наденет это платьице и запачкает тотчас?

— Не знаю достанет ли у меня шнурков, — рассуждала Мария, — жаль, что я не велела Марджери купить мне еще кусок, она пройдет мимо лавки. Я должна буду послать, а то не достанет; если мне никто не помешает, я закончу сегодня.

Марии тотчас помешал приход ее мужа, Он только что вернулся из конторы телеграфа; но там ли он был? Или это было предлогом уйти от брата из банка от неприятной сцены? Это неизвестно. Джордж никогда об этом не говорил ни теперь, ни после. Он не сказал, не оттого ли он вернулся, что издали встретил брата, идущего скорыми шагами. Он вошел черным входом (другой был заперт). Гёрд был еще в банке, занимаясь книгами.

— Мистер Годольфин ушел на весь день? — спросил Джордж.

— Мистер Годольфин уехал в Лондон, сэр.

— В Лондон! — с удивлением повторил Джордж.

— Получены были какие-то странные телеграммы, — продолжал Гёрд, приподнимая очки и прямо глядя в лицо Джорджу, — мистер Годольфин не мог их понять и уехал в Лондон.

Джордж с минуту не делал никаких замечаний. Боялся ли он спросить?

— Какие телеграммы? — спросил он, наконец.

— Мистер Годольфин не показал их мне, — ответил Гёрд, как показалось Джорджу, резким тоном, — он только упомянул, что они встревожили его и что он поедет сам узнать. Он оставил к вам записку, сэр.

Гёрд опять наклонился над книгами, может быть, это был деликатный намек, что он не желает продолжать разговор. Джордж прочел записку.

«Принимай всех, отвечай на все вопросы, — повторял он последние слова записки. — Теперь, когда все разразилось, Прайорс-Эш не место для меня.

Много-много дней мысль о том времени, когда «все разразиться», приходила к Джорджу Годольфину. Он всегда отгонял ее от себя. Он спрятал записку Томаса в карман и начал думать. Он знал, что если бы брат захотел обойтись с ним по заслугам, то это была последняя дружеская записка, которую он мог надеяться получить от него. Томас теперь должен был узнать все, стало быть, теперь пора ему, Джорджу, отправляться из Прайорс-Эша. Если придет кто-нибудь, принимать должен Гёрд. Совесть делает всех нас трусами. Когда Джордж Годольфин обдумывал все способы к своему отъезду, в голове его промелькнула мысль: допустят ли его отъезд, если узнают, что он собирается уезжать. Это опасение происходило от его пробудившейся совести, но ни отчего другого. Его могут увидеть на станции железной дороги и остановить.

«Вот еще! — сам себя сердито перебил Джордж. — Здесь никто еще ничего не знает, кроме того, что банк прекратил платежи: человека нельзя остановить из-за этого!»

Но на какие средства уехать ему — это стоило размышлений. Я говорю вам правду, его карманные деньги заключались в нескольких пенсах. При всех своих недостатках Джордж был щедр. Он был слаб, неблагоразумен, расточителен, он обманывал брата и свет, он растратил чужую собственность, он сделал это, собственно, не для себя; он не откладывал денег для своих потребностей, пока у него были деньги; он их тратил на то, чтобы уплачивать долги, в которые он был завлечен мошенничеством, или на прелестные подарки Шарлотте Пэйн и тому подобным уважаемым друзьям — на щегольские безделушки, разумеется, дорогие безделицы или на новые куклы для Меты, или раздавал пятифунтовые билеты какому-нибудь разорившемуся лавочнику, которому хотелось опять приподняться на ноги. Таким или другим образом деньги были истрачены и у Джорджа не осталось ни одного шиллинга. Ему не на что было даже уехать от сцены бедствия, которое на будущей неделе непременно должно было разразиться. В банке не было денег, оттуда ему взять было нельзя, но он должен ехать и, как казалось ему, чем скорее, тем лучше.

Он вошел в столовую. На столе стоял поднос для завтрака и для обеда Меты, но в комнате не было никого Джордж прошел в комнату Марии; она сидела спокойно за работой и взглянула на мужа с улыбкой приветствия. Ее спокойная поза, ее занятие, выражение счастья, разлитое по лицу, сказали Джорджу, что Мария еще не знает ничего.

— Сколько денег у тебя в кошельке, Мария? — небрежно спросил Джордж.

Мария засмеялась.

— Ничего, — весело отвечала она, — или почти что ничего. Я давно говорила тебе, Джордж, что мне нужны деньги, даже много денег: расплатиться по хозяйству.

— Посмотри, сколько у тебя, — ответил Джордж, — я хочу их взять.

Мария сунула руку в карман и вспомнила, что кошелек ее лежит в письменном ящике. Она дала ключи Джорджу и попросила его открыть ящик. Кошелек лежал там на десятифунтовом билете. В кошельке оказались соверен и семь шиллингов. Джордж положил и кошелек и деньги назад, а взял только билет.

— Ах ты хитрая штучка! — вскричал он насмешливым тоном. — Говоришь, что у тебя нет денег! Для какого это подарка спрятано? Для золотой цепочки Мете?

— Это не мои деньги, Джордж, а старухи Бонд. Помнишь, я тебе говорила.

— Я возьму эти деньги, — сказал Джордж, положив билет в карман.

— О Джордж! Не бери, — воскликнула Мария, — она может прийти за ними в любой час. Я обещала отдать ей, когда она спросит.

— Милая моя, ты опять их получишь; сегодня она не придет.

— Почему ты не возьмешь денег из банка?

Джордж не отвечал, а пошел в спальную. Мария не приписала никакой важности его молчанию; она думала, что он озабочен и сама не очень заботилась о том, что он взял билет. Она полагала, что сундуки в банке полны денег. Она сидела около десяти минут, прилежно работая. Джордж оставался в спальной, и Марии показалось, что он беспрестанно открывает и запирает разные ящики. Полюбопытствовав узнать, что же он может там делать, она, наконец, встала и заглянула в спальную. Джордж укладывал вещи в большой чемодан.

— Ты уезжаешь, Джордж? — воскликнула Мария с удивлением.

— На несколько дней. Дела призывают меня в Лондон. Я ничего не беру с собой, кроме моей маленькой черной кожаной шкатулки, но ты пошли этот чемодан на станцию сегодня.

— Какое внезапное намерение, Джордж! — вскричала Мария. — Ты ничего не говорил мне сегодня утром.

— Я сам не знал, что я должен ехать. Не печалься, дитя: я недолго буду в отсутствии.

— Что это ты теперь беспрестанно уезжаешь? — заметила Мария тоном таким же грустным, как ее лицо.

— Надо заниматься делами, — ответил Джордж, встряхивая сюртук, который он хотел уложить, — мне нет никакой охоты уезжать — уверяю тебя.

Вдруг кто-то вошел в гостиную с большим шумом. Мария обернулась и увидела Мету с Марджери.

Мета целый день провела на сенокосе. Мисс Мета ничего так не любила, как валяться на сене, и пока снопы сена находились в окрестностях, Мета уговаривала Марджери отправляться туда. Марджери сама была не прочь прогуляться. Те дни, когда Марджери сама любила поваляться на сене, прошли; но, сидя у снопа с вязаньем в руках, не теряя ребенка из вида, Марджери находила, что время проходит довольно приятно. Лучшим доказательством служило то, что она опоздала: обед мисс Меты ждал. Мета вбежала в комнату мамá, держа ленты своей шляпки, которые завязались узлом. Марджери вбежала за ребенком почти так же скоро и, очевидно, в сильном волнении.

— Это правда, сударыня? — проговорила она, как только увидела Марию.

— Что такое? — спросила Мария.

— Что банк обанкротился. Когда я увидела, что ставни заперты и дверь на запоре, точно будто кто умер в доме, я чуть не свалилась с ног. Народу-то сколько около банка! Кто-то из толпы сказал мне, что банк обанкротился.

Джордж вышел из спальной.

— Отведи девочку в столовую и подай ей обед, — сказал он решительным и надменным тоном, каким он иногда, хотя редко, говорил с Марджери.

Марджери ушла с ребенком и Джордж посмотрел на свою жену. Она стояла в недоумении, и с изумлением, и сомнением, и вопросительно смотрела на Джорджа. Если бы не слова Марджери, сказал ли бы Джордж Марии перед своим отъездом? Это должно остаться вопросом. Теперь ему ничего более не оставалось.

— Вот в чем дело, Мария: у нас в банке сегодня явилось столько требований, что мы принуждены были прекратить платежи, пока, — прибавил Джордж, подавая надежду Марии, которую имел его брат, потому что не знал ничего.

Мария не отвечала. Она была испугана. Джордж посадил ее на стул.

— Чего ты пугаешься, дитя? Такие вещи случаются каждый день.

— Джордж! Джордж! — с трудом проговорила Мария. — Неужели ты хочешь сказать, что в банке недостало денег?

— Временно. По какой-то причине, которую никто из нас не знает, все наши кредиторы потребовали у нас сегодня денег.

— Ты хочешь сказать, что все пришли вместе для того, чтобы взять свои деньги?

— Да. Мы платили, пока у нас достало наличных, а теперь закрыли банк.

Мария залилась отчаянными слезами. Переход от безмятежного счастья к разорению, к бесславию она не могла перенести спокойно. Джорджу стало досадно. Ему казалось, что эти слезы упрекали его.

— Ради Бога, Мария, не принимай это таким образом! — закричал он сердито. — Это пройдет, все скоро поправится.

Несмотря на свой сердитый тон, он обнял ее рукою. Мария приложилась лицом к его груди и зарыдала. Джордж терпеть не мог слез и заговорил с гневом. Мария употребила все силы, чтобы удержать свои рыдания.

— Что мы теперь будем делать? — спросила она.

— Не беспокойся. Я должен был сказать тебе, потому что этого скрыть нельзя, но надеюсь, что это ни в чем не нарушит твоего спокойствия и удобств. Плакать не о чем.

— Банк будет открыт опять?

— Томас поехал в Лондон и надеется привезти денег оттуда, и тогда банк откроют в понедельник.

Как он мог сказать это ей? Он знал, что, по его милости, Томас не сможет найти денег.

— Зачем тебе ехать в Лондон, когда поехал Томас? — жалобно спросила Мария. — Я останусь одна.

— Я должен ехать. Делать нечего.

— Когда ты вернешься? В понедельник?

— Может быть, и не в понедельник. Развеселись, Мария, все поправится.

Прибежала Мета и звала мамá завтракать. Мамá не хотела. Джордж взял Мету на руки и понес ее в спальную. В комоде он нашел какую-то игрушку, которую он купил для Меты несколько недель тому назад, но забыл отдать. Мета была в восторге и с жадностью ухватилась за игрушку. Джордж сел на стул, обнял девочку и осыпал ее нежнейшими ласками, потом спустил ее на пол и велел отнести показать игрушку мамá. Мета побежала сначала к мамá, потом к Марджери. Мария вошла в спальную к мужу. Он запирал чемодан.

— Кажется все, — сказал он, кладя ключ в карман и взяв черную шкатулку. — Не забудь послать этот чемодан с вечерним поездом, Мария. Я написал адрес.

— Неужели ты сейчас уезжаешь, Джордж? — сказала Мария, чувствуя необыкновенную грусть.

— Сейчас.

— Но сейчас нет поезда. Последний уехал полчаса тому назад.

— Я проеду верхом в Крэнкомб и там сяду на поезд. У меня есть дело в Крэнкомбе, — прибавил Джордж, чтобы остановить расспросы. — Слушай, Мария, тебе не надо рассказывать, что я уехал, пока не увидишь Томаса в понедельник. Ему скажи.

— Разве ты сам не увидишься с ним в Лондоне? — спросила Мария.

— Я могу с ним разъехаться. Я говорю тебе на случай, если Томас вернется, не увидевшись со мной.

— Что мне сказать ему?

— Только, что я уехал. Если не увижусь с ним в Лондоне, я напишу ему.

— Когда ты вернешься?

— Скоро. Прощай, моя дорогая.

Он обнял жену; слезы заструились по ее щекам.

— Не печалься, Мария. Все пройдет. Господь с тобою. Береги Мету.

Сердце Марии разрываюсь, но, несмотря на свое горе, она не забывала о других.

— А десятифунтовый билет, Джордж! — сказала она. — Если ты не вернешься дня через два, как я его получу? Мистрисс Бонд, может быть, придет за ним.

— О! Я вернусь, а не то спроси у Томаса.

В своем беспечном равнодушии он думал, что он вернется. Он не бежал, а только отлучался на то время, когда разразится гроза. Он знал, что в понедельник Томас и другие узнают о его проступках и ему было приятнее не быть свидетелем их удивления и гнева. То же беспечное равнодушие заставило его сказать:

— А не то спроси у Томаса.

Минутное размышление показало бы ему, что у Томаса не будет десятифунтовых билетов для Марии. Джордж никогда не унывал. Теперь он предавался самым сумасбродным надеждам найти деньги в Лондоне. Может быть, Верралл поможет ему.

Он прижал жену к сердцу, опять поцеловал ее и ушел. Мария села, обливаясь слезами.

В конюшне Джордж подождал, пока оседлают его лошадь и поехал, положив перед собою черную шкатулку. Грум подумал, что барин поехал на прогулку, как ездил почти каждый день, но удивился, что он поехал в этот день. Крэнкомб было небольшое местечко за пять миль от Прайорс-Эша, там была станция железной дороги и обычные поезда останавливались там. Зачем Джордж поехал туда — знал он один. Может быть, ему не хотелось возбуждать толков, которые его отъезд из Прайорс-Эша в такой день непременно должен был возбудить. Но чтобы его остановили, он не боялся.

Он ехал крупной рысью и был в Крэнкомбе задолго до поезда.

Очевидно, известие о катастрофе еще не дошло до Крэнкомба. Джорджа приняли со всеми признаками уважения, всегда оказываемого Годольфинам. Джордж поручил хозяину гостиницы отослать его лошадь в Прайорс-Эш в понедельник утром, разменял десятифунтовый билет мистрисс Бонд и фамильярно разговаривал с служащими на станции, когда взял билет.

Поезд подъехал. Три одиноких пассажира вышли, трое село. Машина засвистела и Джордж Годольфин, раскланиваясь с веселой улыбкой, отправился в Лондон.

Мария сидела и плакала. Какая перемена, какой контраст с утренним счастьем! И эту страшную перемену произвело несколько минут! Вышиванье, которое Мария так торопилась окончить, лежало на столе. Мария отвернулась от него почти с отвращением. Она могла думать только о великом бедствии, но не подозревала, однако, что ее рука уже не прибавит ни одной стёжки к вышиванью, которым она еще так недавно занималась с такой любовью. Она сидела; руки ее были сжаты, а виски бились от опасения и неизвестности.

Глава 49. Визит мистрисс Бонд

XVIX

ВИЗИТ МИСТРИСС БОНД

В старом кабинете, в котором сидело почти все семейство в один летний вечер, все было разбросано. Мистрисс Гастингз сидела задумчиво, облокотясь о стол. Роза сидела у окна. Исаак и Реджинальд стояли у камина, а Грейс, сбросив шляпку на пол, сидела возле матери и расспрашивала ее о подробностях несчастья. Грейс прибежала впопыхах, с нетерпением, с беспокойством.

— Подумайте, в каком я была положении! — кричала она. — Только одна служанка в доме, и я не могла оставить малютку и бежать сюда.

— Почему у тебя только одна служанка? — спросила Роза.

— Мать Анны больна и я отпустила ее до понедельника. Пожалуйста, Роза, не серди меня этими пустыми вопросами! — прибавила Грейс по-прежнему резко. — В другой день, не в субботу, я оставила бы малютку Марте, но в субботу так много дел. Я уж хотела прийти сюда с малюткой. Какое мне дело, если бы Прайорс-Эш увидел, что я сама несу его? Но, мамá, вы не рассказываете мне, как случилось это ужасное происшествие.

— Говорю тебе, Грейс, — ответила мистрисс Гастингз, — я сама была бы рада это знать.

— Ходят слухи — Том слышал и пересказал мне — что мистер Джордж Годольфин позволял себе тратить банковские деньги, — продолжала Грейс.

— На твоем месте, милая Грейс, я не повторяла бы подобных слухов, — серьезно заметила мистрисс Гастингз.

Грейс пожала плечами. Джордж никогда не был ее фаворитом.

— А может быть, это окажется и правда, — сказала она.

— Тогда, моя милая, будет довольно времени говорить об этом. Ты счастлива, Грейс: у вас там не было денег.

— Нет, у нас там было тридцать фунтов, — ответила Грейс, — а тридцать фунтов будут для нас такого же важною потерею, как тридцать тысяч для кого-нибудь.

— Том Экиман наверное богатеет — отдает деньги банкиру! — закричал Реджинальд.

Удивительно, что Грейс не приметила иронии, хотя она знала, что Реджинальд никогда не любил Экимана: он всегда говорил Грейс, что она унизилась, выйдя замуж за бездарного архитектора.

— Семьсот фунтов было положено в банк для него, когда он начал строить капеллу, — сказала она в ответ на замечание Реджинальда. — Он взял их все на жалованье и разное другое, кроме тридцати фунтов, и, разумеется, если эти деньги будут потеряны, то это будет потеря наша. Если бы банк простоял до будущей неделе, в него положили бы еще бóльшую сумму. Откроется он опять, Исаак?

— Ты можешь точно так же спросить об этом постороннего, как и меня, — ответил Исаак, — я не могу сказать тебе ничего определенного.

— То есть ты не хочешь, — возразила Грейс. — На какую сумму лопнул банк, Исаак, это, наверно, ты можешь сказать?

— Ни на какую сумму, — ответил Исаак, — банк еще не лопнул в этом смысле. Сегодня утром требования, предъявленные в банк, были так многочисленны, что у нас не достало денег на удовлетворение их и мы были вынуждены прекратить платежи. Говорят, что банк опять откроют в понедельник, когда получат деньги — и дела пойдут как обычно. Сам мистер Годольфин это сказал, а он никогда ничего не говорит без основания. Я ничего больше не знаю, Грейс, думай что хочешь.

— Ты хочешь меня уверить, что в банке не подозревают, как публике известно, что мистер Джордж Годольфин кругом виноват, — настаивала Грейс.

Исаак ответил уклончиво. Он знал, что клерки это подозревают. Но Исаак прежде ничего не слышал от своих товарищей, а то непременно сказал бы отцу. Но он не намерен был говорить о своих подозрениях и о подозрениях своих товарищей Грейс Экиман. Грейс обратилась к матери.

— У папá была там тысяча или две? — спросила она.

— Ах, если бы только это! — ответила печально мистрисс Гастингз.

— Как! Неужели у него было больше? — спросила Грейс, испуганная и словами, и тоном.

Роза также испугалась и, обернувшись ждала ответа. Мистрисс Гастингз колебалась, но только минуту.

— Не знаю, почему мне не сказать вам, — обратилась она к дочерям. — Исаак и Реджинальд знают об этом; он отдал туда деньги, принадлежащие Чизхолмам: девять тысяч сорок пять фунтов .

Мертвое молчание распространилось по комнате. Грейс и ее сестра были так испуганы, что не могли произнести ни слова. Реджинальд, сидевший верхом на стуле, засвистел какую-то зловещую морскую песню. Сказать по правде, мистер Реджинальд был не в самом хорошем расположении духа: отец выбранил его в этот день, мать расплакалась, потому что он не привез ничего с собою из своих вещей. В четвертый раз приезжал он таким образом домой с поклажей, исключительно состоящей из одной рубашки. Обо всем другом, принадлежащем ему, он не мог дать никакого отчета, и потом он беспрестанно переходил с корабля на корабль.

— Папá должен отвечать за эти деньги? — с испугом спросила Роза.

— Конечно, — ответила мистрисс Гастингз. — Если банк обанкротится, мы разоримся совсем, так же, как и эти бедные Чизхолмы.

— Ах, мамá! Почему он не взял этих денег сегодня утром? — вскричала Грейс огорченным тоном. — Том сказал мне, что многим выплачено сполна.

— Если бы он знал, в каком положении находится банк, без сомнения, он взял бы деньги, — ответила мистрисс Гастингз.

— Мария знала, что папá внес эти деньги в банк?

— Да.

Глаза Грейс сверкнули. Она никогда не была снисходительна к Марии.

— Почтительная дочь! Не предупредить отца!

— Может быть, Мария не знала, что с банком что-то случилось, — заметила мистрисс Гастингз.

— Какой вздор, мамá! — ответила Грейс. — Мы слышали, что Джордж Годольфин и Мария должны всему городу. Мария давно не платила счетá по хозяйству. Разумеется, она должна была знать, что будет.

Мистрисс Гастингз не спорила. Главное обстоятельство волновало ее слишком сильно, чтобы она могла обращать внимание на все другое. Она всегда находила Марию внимательной и почтительной дочерью и не могла поверить ничему против нее без основательных доказательств.

— Она боялась скомпрометировать Джорджа Годольфина, — продолжала Грейс горьким тоном, — он всегда занимал в ее сердце первое место.

— Она могла предупредить, не компрометируя его, — возразила мистрисс Гастингз, но она сделала это замечание без всякого намерения порицать Марию. — Твой папá пошел отдать деньги вечером, когда банк был уже заперт. Мария была одна и он сказал ей, что он принес. Если бы она знала, что в банке не все в порядке, она, наверно, намекнула бы отцу. Джордж Годольфин не знал бы даже о намерении папá отдать деньги в банк.

— И это случилось недавно?

— Только неделю тому назад.

Грейс сбросила шаль с плеч, как будто ей сделалось жарко, и с нетерпением топнула ногой. Вдруг она обернулась к Исааку:

— Ты не подозревал ничего дурного?

— Слегка, — неосторожно ответил он, — это было, скорее, сомнение, чем подозрение.

Грейс разгорячилась.

— И ты мог скрыть это сомнение и не предупредить отца! — с негодованием произнесла она. — Прекрасный же вы сын, Исаак Гастингз!

Исаак был характера спокойного, он не сказал Грейс, что он предупреждал отца, но что мистер Гастингз не поверил его сомнению.

— Когда отец будет осуждать меня, тогда сможешь осудить и ты, — сказал он, — и, по моему мнению, тебе лучше бы узнать, заслуживает ли Мария порицания, прежде чем осуждать ее.

— Вот еще! — возразила Грейс. — Дело говорит само за себя.

Если бы Грейс была свидетельницей горькой печали и уныния, в которые впала ее сестра, она была бы не так строга в своем суждении. Для практической и прямодушной Грейс было бы невозможно не знать дел своего мужа и денежных, и всяких других, поэтому она не могла поверить, чтобы Марии Годольфин были неизвестны дела ее мужа. А если бы Грейс была вполне убеждена в подобном обстоятельстве, то подобное неведение показалось бы ей немногим менее преступления. Она и Мария имели совсем различные характеры. Жаль, что она не могла видеть тогда Марию.

Мария сидела в своей столовой. Она вышла к обеду для того, чтобы не возбуждать толков слуг; ее необыкновенная чувствительность не могла перенести мысль, что они могут увидеть ее горесть. Грейс, на ее месте, говорила бы прямо и сердито перед всем домом о положении дел. Мария все скрывала внутри себя. Есть она не могла и не знала, как ей сделать вид, будто она глотает кусок, при слугах, служивших за обедом. Но, наконец, обед закончился, и Мария осталась одна.

Она сидела, задумавшись. Голова ее болела от тяжелых мыслей. Для утонченной организации Марии удар, поразивший ее, казался еще ужаснее, чем был на самом деле. О последствиях она знала мало, а еще меньше могла их предвидеть, но о бесславии Мария думала преувеличенно. Будет банк продолжать свои дела или нет, а они упали с высокого пьедестала, и Мария трепетала при одной мысли встретиться с друзьями и знакомыми, при мысли показаться в городе.

Для многих это было бы все равно; многим это даже не показалось бы бесславием. Для Шарлотты Пэйн, например. Если бы она была женою Джорджа Годольфина, она не пролила бы ни одной слезы, не съела бы ни одним куском меньше за обедом и по обыкновению показывалась бы на прогулках пешком, верхом и в экипажах.

Вошел Пирс. Мария вздрогнула, но подняла голову с притворно-небрежным видом, чтобы слуга не заметил, как она была взволнованна.

— Мистрисс Бонд пришла, сударыня; я не могу отвязаться от нее. Она уверяет, что вы дали ей позволение прийти и говорит, что вы непременно примете ее.

Марию бросило и в жар, и в холод. Она была убеждена, что мистрисс Бонд пришла за своим десятифунтовым билетом, а она не могла отдать его ей.

— Я приму ее, Пирс, — сказала Мария, — пусть она войдет.

Мистрисс Бонд, вежливая и трезвая, вошла и поклонилась.

Мария чувствовала себя только кроткой и смиренной перед нею. Мистрисс Бонд вежливо спросила свои деньги.

— Мне жаль, что я не могу отдать их вам сегодня, — ответила Мария, — я пришлю их вам дня через два.

— Вы мне обещали, сударыня, отдать их, как только я спрошу.

— Я это помню, и если бы эти деньги были у меня, я отдала бы вам теперь же. Вы их получите на будущей неделе.

— Могу ли я получить их в понедельник?

— Можете. Прислать их к вам?

— Зачем вам беспокоиться? Я приду сама в понедельник.

— Очень хорошо. Если бы мисс Мета была здесь, она спросила бы о попугае.

— Ах, какой он чудесный! — воскликнула мистрисс Бонд. — Хвост у него весь зеленый. Только к крику его я еще не привыкла. Так я буду здесь в понедельник.

Мария позвонила в колокольчик и Пирс проводил ее до дверей.

Мария Годольфин не представляла, что она дает обещание, которого не будет в состоянии сдержать. Томас Годольфин будет тогда дома и она возьмет деньги у него, думала Мария.

Глава 50. Страшное опасение

Глава L

СТРАШНОЕ ОПАСЕНИЕ

Можете ли вы представить себе, что чувствовала Мария Годольфин в эту ночь? Нет, если только вам самим не пришлось испытать того. Она пошла спать в обычное время, чтобы не возбудить толков прислуги.

Она и Джордж любили спать с поднятыми шторами, чтобы в комнате было светло и большой газовый фонарь с улицы освещал их спальную.

Мария лежала то с закрытыми глазами, хотя знала, что сон не сомкнет ее глаз много и много ночей, то вертелась на постели, раскрыв глаза и беспрестанно спрашивала себя: «когда пройдет ночь?»

Наконец, стало светать. Мария встала. Было воскресенье, звонили колокола. Когда Мария сошла к завтраку, солнце светило ярко и стол, накрытый с обычной тщательностью, сиял фарфором и серебром.

Прибежала Мета в праздничном наряде, в вышитом платьице с голубыми лентами на рукавчиках и в голубом поясе. Предусмотрительная Марджери надела на девочку белый передник, чтобы с платьицем не случилась беда за завтраком. По воскресеньям Мете позволялось садиться за завтрак с папá и мамá. Девочка была лакомка, как почти все дети в ее года. Бросившись к столу, она стала на цыпочки и старалась рассмотреть, что на столе. Мария взяла ее на колени и поцеловала.

— Ты была послушна, Мета? Ты прочла все молитвы?

— Да, — ответила Мета на оба вопроса.

— Спросите-ка меня, как она прочла, — заворчала Марджери, — по воскресеньям она всегда торопится, все спешит сюда, наверное боится, как бы завтрак весь не съели.

Мария не была расположена читать нравоучения. Она с любовью пригладила золотистые кудри девочки и поцеловала ее хорошенькие губки.

— Где папá? — спросила Мета.

— Его нет дома, душечка. Разве ты не помнишь? Папá уехал вчера и еще не возвращался.

Личико Меты вытянулось. Папá баловал ее больше, чем мамá, особенно за завтраком. Мамá часто говорила, что такое или другое кушанье не годилось для Меты, а папá давал ей все. Мария спустила ее с коленей.

— Посадите ее за стол, Марджери. Сегодня, кажется, холодный день?

— Холодный! Что это вам показалось, сударыня? День прежаркий.

Мария села к столу. Перед ней лежало несколько писем. По воскресеньям письма приносились в столовую и Пирс обычно клал их перед своим барином. В этот день он положил их перед Марией. Все письма, кроме трех, были адресованы банку. Из трех на двух был адрес Джорджа, третье было к Марджери.

— Вот и вам письмо, Марджери, — сказала Мария, положив другие в сторону, чтобы их отнести в банк.

— Мне! — вскричала Марджери с удивлением. — Так ли это, сударыня?

Вместо ответа Мария подала ей письмо. Марджери отыскала в кармане очки, без церемонии распечатала письмо и начала читать.

— Вот еще чего захотели! — воскликнула она.

— Это из Шотландии, Марджери? — спросила ее госпожа.

— Откуда ему быть, — ответила Марджери с досадой, — откуда еще станут меня так терзать? Она с сыном едет в Уэльс и хочет, чтобы я завтра выехала к ней навстречу, поговорить с часок. Вот уж совесть у некоторых людей! Проехать сорок миль и растратить кучу денег, для чего!

— Вы говорите о вашей сестре, мистрисс Брэй?

— Селина опять больна, при смерти, едет на месяц в Уэльс к знакомым попытать, не принесет ли ей пользу воздух. Она прибавляет, что была бы очень благодарна за пятифунтовый билет, так как у нее нет ни одного пенни сверх денег, нужных для дороги. Желала бы я знать, сколько они вытянули из меня, если счесть все деньги, которые они получили от меня, — с гневом заключила Марджери.

— Я могу отпустить вас на день, Марджери, если вы желаете съездить к ней навстречу, — сказала Мария.

— Мне надо об этом подумать, — резко отвечала Марджери, которую всегда сердили подобные просьбы сестры. — С тех самых пор, как Селина вышла замуж за этого нищего Брэя, она не давала мне покоя. Ну, ведите же себя хорошенько и не вылейте целой чашки кофе на ваш передник, как вы сделали в прошлое воскресенье!

Это последнее увещание обращалось к Мете, которая была вместе и кумиром, и мучением в жизни Марджери. Она ушла. Мария ничего не могла завтракать и, как обычно, прочитав Мете историйку, взятую из Библии, поговорила с девочкой немножко, а потом отослала ее в детскую. Слугам она сказала, что будет обедать рано с Метой, так как мистера Джорджа не было дома, в половине второго села за обед и для вида съела крылышко цыпленка. После обеда она отправила Мету гулять с Марджери и опять осталась одна. Ей хотелось бы убежать от себя самой; она ходила из комнаты в комнату, чувствуя необыкновенное одиночество. Никто не известил ее; у нее даже не был брат ее, Реджинальд. По воскресеньям обычно у нее никто не бывал, но в ее глубоком горе это отсутствие казалось ей небрежением. Остановившись машинально перед окном, она увидел Исаака, проходившего мимо. Он поднял голову, увидел сестру и поклонился. Внезапное побуждение заставило Марию сделать Исааку знак войти. Голова ее болела от неизвестности и недоумения. Целый день, целую ночь спрашивала она себя, как далеко может простираться бедствие? Чем оно ограничится? До чего распространится? Исаак, может статься, будет в состоянии ей сказать. Теперь же она ничего не знала. Исаак проворно взбежал на лестницу и вошел:

— Одна! — сказал он, пожимая руку сестре. — Здорова ли ты?

— Здорова, — ответила Мария.

— Ты не была в церкви?

— Нет.

Наступило принужденное молчание. Если Мария ждала, что Исаак заговорит о вчерашней катастрофе, то она ждала напрасно. Он менее всех был способен заговорить об этом с женою Джорджа Годольфина. Мария должна была заговорить сама.

— Исаак, не знаешь, будет ли банк открыт завтра?

— Нет, я не знаю.

— А как ты думаешь? Я желаю, чтобы ты сказал мне, что ты думаешь, — прибавила Мария серьезно.

— Спроси твоего мужа, Мария, он лучше меня может сказать тебе это.

Мария вспомнила, что Джордж не велел ей упоминать никому, что он уехал из Прайорс-Эша, до тех пор, пока она не увидит Томаса Годольфина в понедельник утром, поэтому она не отвечала, что она не может спросить Джорджа, потому что он в отсутствии.

— Исаак, я желаю, чтобы ты сказал мне, — ответила Мария серьезно, — все, что ты знаешь или думаешь.

— Я, право, знаю очень мало, Мария, и ничего определенного. В Прайорс-Эше говорят, что банк не откроется. Носятся слухи, что мистер Годольфин прислал вчера телеграмму самого неприятного содержания.

— Кому? — горячо спросила Мария.

— Гёрду. Я не знаю, имеют ли эти слухи какое-нибудь основание. Старик Гёрд молчалив, он уж не разгласит; я выходил из церкви вместе с ним, но он не сказал мне ни слова об этом.

Мария молчала несколько минут.

— Если банк не будет открыт — что ж тогда, Исаак? Чем же это закончится?

— Дела будут закончены официальным образом. Может быть, впоследствии банк откроют опять в меньшем размере. Я не знаю.

— Ты хочешь сказать, что банк будет объявлен обанкротившимся.

— Что-нибудь в этом роде.

— При банкротстве все продается — не так ли? И все эти вещи будут проданы? — спросила Мария, окидывая глазами дорогую мебель.

— Обычно в таких случаях все продается, — ответил Исаак, — я не знаю, как будет теперь.

Очевидно от Исаака немногого можно было допытаться. Он не знал или не хотел рассказывать. Посидев еще несколько минут, он ушел, боясь, может быть, расспросов Марии. Вскоре после его ухода на лестнице послышались шумные шаги и вошел Реджинальд Гастингз — пылкий, бойкий Реджинальд. Он обнял Марию и поцеловал ее. Мария сказала с упреком:

— Ты приехал домой вчера утром и еще не был у меня!

— Меня вчера не пустили, — возразил Реджинальд, — наши думали, что при таких неприятностях ты не захочешь никого видеть; кроме того, я был в ссоре с ними.

Слабая улыбка пробежала по губам Марии. Она не могла вспомнить, было ли когда, чтобы Реджинальд не ссорился дома по приезде.

— Чтó такое было, — спросила она.

— Все по-прежнему, почему я не привез домой никакой поклажи. В дороге за вещами не усмотришь. Я с одного корабля перешел на другой. Где же Мета? Дома нет? Я пришел бы сюда сейчас после обеда, если бы меня не удержала Роза. Я иду на чай к Грейс. Как здоровье Джорджа Годольфина? Его тоже нет дома?

— Он здоров, — ответила Мария и тотчас перешла к другому предмету.— Долго ты пробудешь дома, Реджинальд?

— Нет. В Лондоне один приятель подыскивает корабль для меня. Дома теперь такая скука! Только и толков, что о здешнем деле. Банк будет опять открыт, Мария?

— Ничего не знаю, Реджинальд, а очень желала бы знать.

— Я полагаю, Мария, — прибавил легкомысленный юноша, понизив голос, — что в слухах, распространенных в Прайорс-Эше о Джордже Годольфине, нет ни слова правды.

— А какие это слухи?

— Скверные вещи: говорят о плутовстве.

— О плутовстве!

— Или подделке, или что-то в этом роде. Я не захотел слушать.

Марию проняла дрожь.

— Скажи мне, что ты слышал, Реджинальд, — сказала она.

Неестественное спокойствие ее голоса и обращения обманули Реджинальда.

— Ходят слухи, что Джордж поступал не честно. Банкротство, говорят, не вредит кредиторам, это еще можно поправить; а если есть что хуже, это вопрос в том, что же он будет делать?

Сердце Марии забилось, как будто хотело разорваться, и кровь жгла ее жилы. После минутной борьбы она заговорила с неестественным спокойствием.

— Вряд ли, Реджинальд, это может быть справедливым.

— Разумеется, нет, — сказал Реджинальд с негодованием. — Если бы я считал эти слухи справедливыми, я не сказал бы тебе этого, Мария. Таких людей судят и ссылают. Джордж Годольфин славный малый и много раз он помогал мне в беде, о которой я не смел рассказывать никому; очень желаю, чтобы он оправдался с торжеством.

Реджинальд говорил, но Мария его не слышала. В ней была возбуждена страшная боязнь. Как ни велика была ее вера в честь мужа, как ни невероятно было обвинение, ужасное опасение овладело ею.

— Я купил для Меты набитое чучело обезьяны, — продолжал Реджинальд, — и думал, что ты не позволишь привести ей живую, я и купил чучело.

Мария улыбнулась.

— Ты привез ее в Прайорс-Эш? — спросила она.

— Нет, — признался Реджинальд, — она пропала с остальной моей поклажей. В следующее путешествие я привезу ей кое-что получше. Теперь я пойду, Мария. Грейс меня ждет к чаю. Напомни обо мне Джорджу Годольфину. Я зайду к нему завтра.

Реджинальд ушел. Мария осталась с новой боязнью в сердце, которая, несмотря на все ее старания с негодованием преодолеть ее, терзала ее целый день до самого вечера. Когда она собиралась ложиться спать, Марджери подошла к ней.

— Я думала, думала, сударыня, да и решилась поехать к сестре. Здоровье ее так плохо, что, может статься, нам не придется увидеть друг друга.

— Очень хорошо, — сказала Мария. — Гарриет может присмотреть за мисс Метой. В котором часу вы хотите ехать завтра, Марджери?

— В половине седьмого. Поезд отправляется без пяти минут семь. Не можете ли вы дать мне денег? Мне надо ей дать фунта два.

Мария испугалась этой просьбы. Как ей исполнить ее?

— У меня денег нет, Марджери, — ответила она с сильным биением сердца.

— Стало быть мне нечего и ехать, — ответила Марджери. — К чему я поеду без денег?

— Разве у вас совсем нет денег? — спросила Мария. — Жаль, что вы должны ехать, прежде чем банк будет открыт завтра утром.

Необдуманно были сказаны эти слова или, может быть, Мария подразумевала под ними время приезда Томаса Годольфина.

— У меня денег немного, — сказала Марджери, — несколько шиллингов. Хватит только на проезд, но Селина огорчится, если я не дам ей чего-нибудь.

В кошельке Марии оставался соверен и несколько шиллингов, которые видел Джордж. Она отдала соверен Марджери для ее сестры. Мария сказала, что после Марджери может послать по почте остальные деньги. Все, что успела Марджери накопить и небольшая сумма, оставленная ей по завещанию ее прежней госпожи, мистрисс Годольфин, хранились в банке. Получит ли она все это? Трудно было решить этот вопрос.

Марии опять предстояла такая же ночь, как и последняя. Такая же? Если бы эта ночь была такая же, как и последняя, может быть, Мария перенесла бы ее спокойнее. К прежней тревоге прибавилось страшное опасение, возбужденное словами Реджинальда, Мы только по сравнению можем оценивать хорошее и дурное. Мария Годольфин сказала бы прежде, что хуже первой ночи быть не могло, теперь же она почти завидовала ей. Тогда дело шло о коммерческом кризисе в делах, об унижении, о бесславии, но то, чего она боялась, теперь превосходило всю меру ее опасений. Дрожа от холода, но с головой в огне, с запекшимся языком лежала Мария. О! Как пройдет эта ночь?

Глава 51. Гости

Глава LI

ГОСТИ

День был прекрасный, утро жаркое, но Мария тряслась от холода. Марджери уехала и Гарриет, горничная Марии, смотрела за ребенком. Разумеется, без Марджери с мисс Метой не могли сладить. Она захотела завтракать с мамá, а мамá ее не имела духа противиться ее желаниям.

Мета сидела за столом напротив Марии и с наслаждением вкушала кофе и разные разности вместо хлеба с молоком. Она заметила, что ее мамá не ест ничего.

— Мамá, почему ты не завтракаешь? — спросила она.

— Я не голодна, Мета.

— А вот и дядя Томас! — закричала девочка.

Дядя Томас в половине девятого? Однако Мета была права. В передней раздался голос мистера Годольфина, разговаривавшего с Пирсом, и солнечный луч засиял в сердце Марии. Его ранний приезд подавал надежду, что банк будет открыт, хотя Мария сама не могла сказать, откуда она вывела это заключение. Она слышала, как он пошел в банк, но не прошло и нескольких минут, как Томас опять вышел и постучался в дверь столовой.

— Войдите.

Томас вошел и сердце Марии замерло от горестного предчувствия, когда она посмотрела на него. На его бледном и грустном лице виднелись следы душевного страдания, и Мария прочла на этом лице смертельный удар своим надеждам. Она встала и протянула руку, не говоря ни слова.

— Дядя Томас, я завтракаю здесь, — закричал тоненький голосок, — я пью кофе и ем яйца.

Томас положил руку на голову ребенка, когда проходил мимо него. Он сел несколько поодаль от стола, напротив Марии, которая обернулась к нему.

— Пирс сказал мне, что Джорджа нет дома! — сказал Томас.

— Он поехал в Лондон в субботу, — сказала Мария. — Разве вы не видели его там?

— Нет, — серьезно ответил Томас.

— Он велел мне сказать вам, что он уехал, — в случае, если вы не увидите его в Лондоне.

— Для чего он уехал?

— Я не знаю, — ответила Мария, — он более ничего не сказал мне.

Серьезные темные глаза Томаса были устремлены на Марию. Выражение их не уменьшало тоску в сердце Марии.

— Какой адрес он оставил? — продолжал Томас.

— Никакого, — ответила Мария. — Я поняла из его слов, что он скоро будет опять дома. Я не помню хорошенько что именно он сказал; отъезд его случился так неожиданно. Я ничего не знала, пока он не начал укладываться. Он сказал, что едет в Лондон по делу и чтобы я сказала об этом вам в понедельник утром.

— Какой чемодан он взял?

— Большой.

— Стало быть, он думал остаться на некоторое время.

Та же самая мысль несколько раз приходила в голову Марии.

— Чемодан был адресован на станцию Лондонской железной дороги, — сказала Мария,— он не взял его с собой. Он был послан ему с вечерним поездом.

— Стало быть вы не можете дать мне никаких сведений о Джордже, кроме этих?

— Нет, — ответила Мария, стыдясь, хотя она сама не знала почему, что она принуждена сделать это признание.

Томас встал и хотел уйти.

— Я завтракаю с мамá, дядя Томас, — болтала Мета. — Марджери уехала на целый день. Может быть, я буду обедать с мамá.

— Замолчи, Мета! — сказала Мария, грустно и серьезно, как будто болтовню ребенка в эту серьезную минуту она не могла перенести. — Томас, банк опять будет открыт сегодня?

— Он никогда не будет открыт, — ответил Томас Годольфин.

Мария задрожала от болезненного тона, каким были произнесены эти слова. Наступило молчание. Томас смотрел серьезно, можно даже сказать, проницательно в ее лицо.

— Я полагаю, вы ничего не знали, Мария, о положении дел? Вам Джордж ничего не поверял?

Она отвечала на его взгляд с честной искренностью, и из ее нежных карих глаз сверкнуло что-то, похожее на удивление.

— Я ничего не знала, — ответила она. — Джордж ничего не говорил мне о делах.

Да, Томас был уверен, что это правда. Он опять хотел выйти из комнаты, когда Мария робким голосом и с румянцем на щеках спросила его, не может ли он дать ей денег.

— У меня нет денег, Мария.

— Мистрисс Бонд придет за своим десятифунтовым билетом. Я не знаю, что мне делать. Джордж сказал мне, что я могу получить его от вас сегодня.

Томас не понял. Мария объяснила, как она взяла на сохранение этот билет и как Джордж взял его в субботу. Томас покачал головой. Он сказал, что он очень жалеет, но что он ничего не может сделать.

— Это не обыкновенный долг, — настаивала Мария, — это собственные деньги этой женщины, которые она отдала мне на сохранение с условием, что я отдам их ей, когда она спросит. Я была бы вам очень благодарна, если бы вы дали мне эти деньги.

— Вы не понимаете меня, Мария. Я не то что не хочу, у меня нет денег.

Румянец Марии постепенно исчезал с лица, на котором изображался ужас. Она хотела бы забросать Томаса вопросами: Неужели денег совсем нет? Неужели они совсем разорены? Неужели Джордж сделал что-нибудь очень дурное? Но она не смела. При своей утонченной чувствительности, она не имела мужества задать Томасу эти вопросы, а может быть, и не имела мужества выслушать его ответы.

Томас ушел, не сказав ничего более. Он не хотел огорчать ее известием о разорении, постигшем их, о бесславном разорении, о страшных неприятностях, которые Мария должна была вынести вместе с ним; может быть, даже ей придется страдать более. Мария села опять на свое место. Туман расстилался перед ее глазами и в ее сердце.

— Мамá, я съела яйцо, мне хочется вот этого.

Пальчик Меты был протянут к ветчине. Мария встала машинально и отрезала ей. В это утро она уже не говорила: «для Меты это не годится»; сердце ее не имело сил сопротивляться. Она положила на тарелку девочки кусок ветчины, но Мета попросила еще масла с хлебом. И это было ей дано. Все эти безделицы казались так жалко ничтожны в сравнении с ужасным бедствием, постигшем их.

— Мне хочется сахара, мамá.

Прежде чем Мария успела дать ответ на эту просьбу, в дверь передней послышался такой стук, что задрожал весь дом. Мария вздрогнула. Страх, неизвестно чего, какой-то странный, неопределенный страх овладел ею.

Пирс отворил дверь столовой и явилась дама в прекрасной светлой кашемировой шали, совсем покрывавшей ее платье, в соломенной шляпе с пунцовым пером. Это была Шарлотта Пэйн. Она схватила Марию за руку и горячо спросила, что она может сделать для нее.

— Я это знала! — воскликнула она скороговоркой. — Вы похожи на привидение, Вот это всегда так бывает с вами, мистрисс Джордж Годольфин! Вас тревожит всякая безделица. Как только я получила письма сегодня утром и узнала, как скверно пошли дела вашего мужа, я сказала себе: «ну, теперь мистрисс Джордж в отчаянии!», накинула поскорее эту шаль, потому что я не была одета, и пришла развеселить вас и посмотреть, не могу ли я быть вам в чем-нибудь полезной.

Шарлотта сбросила свою шаль без всякой церемонии. Она села на стул, с которого встал Томас; шаль упала и обнаружила белую кисейную юбку, измятую и немножко изорванную, и какой-то странный предмет, не то куртку, не то лиф желтого цвета с красными стеклянными пуговицами, все это было грязно и запачкано.

— Вы очень добры, — ответила Мария слабым голосом.

Слова мистрисс Пэйн поразили ее зловещим образом: она упомянула о письмах и о том, что дела Джорджа идут скверно.

— Вы получили известие от Джорджа? — сказала она.

— Как могла я получить? — возразила Шарлотта. — Лондонские письма еще не пришли сегодня. Да и с какой стати он будет писать ко мне о своих делах? Я получила письма из другого места и слышала слухи прайорсэшские.

— Вы мне скажете, что вы слышали? — спросила Мария.

— Сегодня банк будет объявлен обанкротившимся.

Мария мало понимала дела, а Шарлотте они были известны вполне.

— Что делают при этом? — спросила Мария после некоторого молчания.

— О, ужас, какие хлопоты и неприятности! — ответила Шарлотта. — Будет отчего сойти с ума спокойному Томасу Годольфину. Пересмотрят все книги, спросят отчет в деньгах. А хуже всего то, что у вас в доме опишут все и оставят человека смотреть, чтобы ничего не было унесено. Это приятное прибавление к делам вы должны ожидать сегодня утром.

Отдадим Шарлотте справедливость: она, действительно, пришла из дружеского сочувствия к Марии Годольфин. Может быть, Шарлотта несколько презирала ее за ее простодушие и незнание жизненных дел, но тем более спешила она помочь ей, если могла. Каждое слово, произносимое ею, вонзалось, как кинжал, в сердце Марии. Шарлотта этого не подозревала. Если бы подобное бедствие случилось с нею, она рассуждала бы о нем свободно со всеми; в ней самой не было утонченной чувствительности, она не понимала ее и в других. Она наклонилась ближе к Марии и заговорила шепотом:

— Не хотите ли вы спрятать что-нибудь?

— Спрятать? — повторила Мария, не совсем поняв.

— Вам лучше отдать мне все сейчас: ложки, всякое серебро, ваши драгоценные вещи, разные безделушки, какие вам хотелось бы сохранить. Я унесу их под моею шалью, все равно, как бы ни были они тяжелы. Вы понимаете? — прибавила она, видя недоумение на лице Марии. — Когда придут сюда полицейские, вам нельзя будет спрятать ни одной вещи, а теперь вы можете вынести отсюда все.

— А если про это узнают? — спросила Мария.

— Тогда, конечно, поднимется история, — откровенно созналась Шарлотта. — Да кто это узнает? Посмотрите-ка на эту маленькую лакомку?

Она указывала на мисс Мету, которая набила полный рот ветчиной и хлебом с маслом.

— Вкусно, дитя? — спросила Шарлотта.

Мета вместо ответа кивнула головкой. Мария из вежливости пригласила свою гостью позавтракать.

— Я не откажусь, — ответила Шарлотта, — я только собиралась завтракать, когда побежала к вам. Послушайте, мистрисс Джордж Годольфин, я сама о себе позабочусь, а вы ступайте-ка да и уложите те из ваших вещей, которые поценнее.

— Я боюсь, — ответила Мария.

— Чего тут бояться? — спросила Шарлотта с удивлением раскрыв глаза. — В Прихоти ваши вещи будут в безопасности. Прихоть — собственность леди Годольфин, банкротство не может коснуться ее, как банка и Эшлидьята. Я, пожалуй, присягну, что это мои вещи, если понадобится.

— Эшлидьята! — сорвалось с губ Марии.

— Разумеется, и Эшлидьят будет взят. Пока одна половина полицейских придет сюда, другая отправится в Эшлидьят. Хотелось бы мне посмотреть на лицо Джанет, когда они придут. Поскорее же укладывайте, нельзя терять времени.

— Мне кажется это будет нехорошо, — сказала Мария.

— Какой вздор! Такие вещи делаются каждый день. У вас, наверно, есть вещи, которые вы желали бы сохранить.

— У меня есть много такого, чего мне будет тяжело лишиться.

— Ступайте же и уложите их. Я сберегу их и возвращу их вам, когда это дело окончится.

Мария колебалась. Для ее благородной души подобный поступок походил на обман.

— Вы позволите мне спросить Томаса, могу ли я это сделать? — сказала она.

Шарлотта начала считать Марию идиоткой.

— Спросить Томаса Годольфина! Будто вы не знаете его понятия о правилах! Он разрезал бы себя надвое скорее, чем спрятал пуговицу, которая по закону не принадлежит ему. Если бы одним росчерком пера он мог показать, что банкротство не должно коснуться Эшлидьята, он не взялся бы за перо. Если вы спросите Томаса Годольфина, он вам ответит, что вы не должны прятать даже шестипенсового колечка. Вы должны это сделать тайком от Томаса.

— Так я лучше этого не сделаю, — сказала Мария, — но все-таки я очень вам благодарна, мистрисс Пэйн.

Мистрисс Пэйн пожала плечами с презрением, придвинула стул к столу и взяла пирог со свининой. Мария налила ей кофе.

— Вы знаете, наверно, что эти люди сегодня придут к нам? — спросила Мария.

— Я так думаю.

— Как я желаю, чтобы Джордж вернулся поскорее! — невольно произнесла Мария.

— Дурак он будет, если сделает это, — сказала Шарлотта, — я на его месте ни за что не приехала бы сюда. Мистрисс Джордж Годольфин, — настойчиво продолжала Шарлотта, — право, отдайте мне несколько вещей. У вас ведь не останется ничего. Банкротство будет страшное, у вас отнимут все, разве оставят вам только обручальное кольцо.

Марию нельзя было уговорить. Она понимала мало, но чувствовала, что предложение Шарлотты не согласуется со строгими законами справедливости.

— По крайней мере, отдайте ко мне Мету на целый день, — сказала Шарлотта. — Не годится же ей в ее года присутствовать при описи. Я возьму ее с собой.

Мария не отвечала. Ей не нравилось общество мистрисс Пэйн для Меты. Шарлотта увидела ее нерешительность.

— Вы думаете, что она обеспокоит меня? Вовсе нет. Я буду очень рада взять ее на целый день и избавить ее от подобного зрелища. Наверно, ее папá сказал бы то же.

Мария так же думала. Она подумала тоже, как добра мистрисс Пэйн. Шарлотта обернулась к Мете.

— Хочет Мета погостить целый день и покачаться на качелях, а потом поехать в коляске и купить конфет?

На лице Меты выразилась нерешительность. Несмотря на качели и конфеты — то и другое было очень привлекательно для Меты — воспоминания о ее последнем посещении Прихоти, вдруг явились к ней.

— Собаки еще там? — спросила она.

Шарлотта отрицательно покачала головой.

— Собак уже давно нет, — сказала она, — они напугали Мету и их заперли в большую яму, откуда они уже не выйдут никогда.

— Никогда, никогда? — спросила Мета, вытаращив глазки.

— Никогда, — решительно отвечала Шарлотта. — Яма закрыта крышкой с толстой медной цепью такой толстой, как ручка Меты. Не беспокойтесь, — шепнула Шарлотта Марии, делая вид, будто достает чайную ложку, — она и не услышит собак. Я велю запереть их в конюшне. Как мы чудесно покачаем Мету!

Мета бросила свой завтрак и соскочила со стула. Успокоившись насчет собак, она хотела поскорее насладиться качелями. Мария позвонила Гарриет и приказала ей одеть Мету.

Шарлотта между тем старалась развлечь Марию и вдруг спросила:

— Вам нравится моя рубашка Гарибальди?

— Что такое? — переспросила Мария, не поняв.

— Вот это, — ответила Шарлотта, указывая на свой желтый наряд. — Это только что вышло в моду и называется рубашка Гарибальди. Мистрисс Верралл прислала мне три рубашки из Лондона: желтую, красную и голубую. Вам нравится?

Если бы не врожденная вежливость Марии, а может быть, не грустная тоска ее сердца, она ответила бы, что это ей вовсе не нравится, что это неопрятный и безобразный наряд. Шарлотта продолжала, не ожидая ответа:

— Вы видите эту рубашку не в выгодном виде. Она запачкана и две пуговицы оторваны. Собаки ужасно портят мои вещи своими грязными лапами. Посмотрите на дыру в моем платье, я зашпилила ее булавкой. Это разорвал Плутон. Он стал такой свирепый, когда состарился.

— Вы не должны позволять собакам пугать Мету, — сказала Мария с беспокойством, — она не должна их видеть.

— Я вам сказала, что она их не увидит, неужели вы не верите мне?

Прибежала Мета в широкой соломенной шляпке; Шарлотта встала, завернулась в шаль, взяла Мету за руку, простилась и ушла. Посещение ее отчасти напугало Марию, отчасти привело в недоумение. Но все, что ни сказала ей Шарлотта, не значило ничего в сравнении с страшной боязнью того, о чем намекнул ей беспечный моряк Реджинальд Гастингз.

Глава 52. Пытка

Глава LII

ПЫТКА

Томас Годольфин сидел в банке, подвергаясь всем неприятностям, каким должен бы подвергнуться Джордж: жалобам, вопросам, упрекам.

Все было известно Томасу Годольфину и не одному ему. Если бы Томас мог скрыть ужасные факты в своем собственном сердце, если бы он мог еще защитить репутацию брата, он сделал бы это, но это было невозможно. Это сделалось уже известно всем. Продолжительный ряд обманов Джорджа обнаружился, наконец: фальшивые книги, ложные счета. Если бы Томас Годольфин менее верил чести и беспристрастию Джорджа, его обманы не могли бы иметь такого полного успеха. Из-за своего слабого здоровья Томас последнее время передал все дела в руки Джорджа.

«Зачем ему было передавать Джорджу дела?» — говорили в Прайорс-Эше. Может быть, совесть Томаса говорила то же самое. Но как же он мог поступить иначе, когда имел к брату безграничное доверие? Беспристрастный человек сказал бы, что Томас Годольфин не был виновен в неблагоразумии. Джордж по своему уму и по своим способностям мог заниматься делами на равных правах с братом; не все ли было равно, кто из братьев — они были во главе фирмы — управляет делами? А между тем теперь все осуждали Томаса.

О банкротствах, где обман играл роль, много было писано прежде. Стоит только обратиться за примерами к летописям уголовного суда. Описывать, какими способами Джордж уклонялся от подозрений и продолжал обманывать и посторонних, и своих, значило бы повторять то, что несколько раз печаталось. И буду заниматься предпочтительно домашней частью этой трагедии, частными семейными подробностями, разрушением спокойствия и счастья. Всем на свете известна публичная часть этих дел, но кто знает, что происходит за занавесью.

Я знала давно одного джентльмена, который был компаньоном одного банка, обанкротившегося через вероломство другого партнера. Этого джентльмена, о котором я говорю, кредиторы принудили отвечать за все. Они называли его плутом, вором, мошенником, между тем как он так же был невинен во всем случившемся, как и они. Он отдал все, что имел; весь его капитал пропал в банке. Он вскоре занемог и умер; доктора говорили: от огорчения. Он был добрый муж, добрый отец, добрый сосед, честный и добросовестный человек, олицетворение чести и доброты; но его дурно судили те, которым следовало бы знать его лучше; он умер от того. Желала бы я знать, что почувствовал настоящий мошенник, когда он услышал о его смерти? Это был его родственник. На свете много таких случаев, когда упреки сыплются на тех, чье сердце разрывается.

Нельзя было сомневаться, что денежные затруднения Джорджа Годольфина начались несколько лет тому назад. Началом послужили те деньги, которые он занял у Верралла во время своего краткого пребывания в Хомбурге. Попав в руки этого хитрого и бессовестного шарлатана, который разбогател на глупости других, Джордж должен был погибнуть, хотя, может быть, не так скоро и легко. Если бы Джордж Годольфин был несколько проницательнее, зла, может быть, никогда не было бы. Если бы он увидел в Верралле не добродушного джентльмена, каким Джордж легковерно его считал, а низкого плута, вечно гонявшегося за добычей, Джордж бросил бы его с презрением. Джордж Годольфин не родился мошенником, он был по природе джентльмен, честный и откровенный, но, попавшись в когти Верралла, он не смог высвободиться из них. Мало-помалу, шаг за шагом, постепенно Верралл опутывал Джорджа. Джордж опомнился, наконец, когда не был уже в состоянии ни подняться вверх, ни спуститься вниз. Тогда-то начались обманы его с банком. Ему оставался выбор между этими обманами и оглаской. Но огласка разорила бы Томаса так же, как и его. Он все надеялся, что какой-нибудь счастливый оборот поправит его дела. Так представлял их ему Верралл, Верралл, с маккиавелевской хитростью наполнявший свои карманы золотом из карманов Джорджа. Что Верралл был искусителем, а Джордж одурачен им, было ясно как день, для находившихся за кулисами. К несчастью их было мало, и Верралл с К. могли еще ярко блистать перед светом.

Удивительно было то, куда исчезли деньги. В подобных случаях это служит часто причиною к удивлениям. Страшные суммы исчезли куда-то самым таинственным образом. Джордж Годольфин жил открыто, был расточителен, но это не могло объяснить даже не только половину, но и четверть истраченных денег. Джордж сам не мог бы объяснить. Когда страшный итог был сведен, он посмотрел на него с изумлением. Деньги исчезли, а Джордж не мог сказать куда. Когда наличных денег не хватило, Верралл посоветовал прибегнуть к способу, против которого Джордж сначала возмущался, но, наконец, он закончил тем, что взял акции лорда Эверила. Если бы не наступил кризис, он, может быть, взял бы и другие акции. Когда раз прибегнешь к подобным средствам, остановиться почти невозможно. Единственная безопасность заключается в том, чтобы не поддаться первому искушению.

Странно, что Джордж Годольфин не видел мошенничества Верралла или, по крайней мере, видел его весьма неясно. Впрочем, тут нет ничего странного, на свете такие случаи бывают часто. Джордж находился в близких отношениях с Верраллом. Мистрисс Верралл была хорошенькая; Шарлотта имела свою привлекательность. Закройте острие кинжала красивыми цветами — и люди будут слепо бросаться на него.

Томас Годольфин сидел, рассматривая счетные книги и размышляя над вопросом: куда могли исчезнуть деньги? До настоящей минуты, когда мысли Томаса еще не были направлены к практическим подробностям дела, он задавал себе другой тяжелый вопрос: куда девалась честность Джорджа? С самой субботы, когда Томас узнал ужасную истину, он не думал почти ни о чем другом. Эта мысль была его собеседницей все воскресенье и во все обратное путешествие в Прайорс-Эш. Ему, скорее, следовало бы лежать в постели, чем сидеть в банке, но он должен был встречать тех раздраженных людей, от которых сбежал Джордж.

Кредиторы начали приходить с девяти часов со своими упреками. Томас Годольфин переносил их терпеливо и отвечал кротко; тон его голоса был тих, сдержан; в нем отражалась грусть разбитого сердца. Он сильно чувствовал вред, нанесенный им. Если бы он мог заплатить этим оскорбленным людям изрезав себя на куски, он сделал бы это, и как охотно! Он пожертвовал бы своей жизнью и своим счастьем (своим счастьем!) с радостью, если бы мог таким образом расплатиться с ними.

— Это больше ничего, как просто плутовство. Я говорю вам это, сэр, в лицо, и не могу не говорить. Держу я в руке две тысячи фунтов и говорю мистеру Джорджу Годольфину: «Могу я оставить у вас деньги? Все ли в порядке у вас в банке». «Да, — отвечал он, — все в порядке, можете». А теперь банк закрыт, где мои деньги?

Это говорил Барнеби. Что мог ответить Томас Годольфин?

— Вы сказали мне, сэр, в субботу, что банк опять откроется сегодня для дел, что кредиторам будет заплачено вполне.

— Я вам сказал то, что думал, — спокойно ответил Томас Годольфин, — мистер Барнеби, поверьте мне, этот удар поразил меня так же неожиданно, как и вас.

— Ну, сэр, я не знаю, каким образом вы вели ваши дела, но мне было бы стыдно, если бы я вел свои дела так, что разорение нагрянуло бы на меня, а я не заметил бы, что оно приближается ко мне.

Опять что должен был отвечать Томас Годольфин? Великодушный до конца, он не хотел сказать: «брат мой обманул всех нас».

— Если я узнаю, что моя заботливость или осторожность могли отвратить это, мистер Барнеби, я унесу угрызение с собою в могилу.

Вот все, что он сказал.

— По сколько нам достанется? — спросил Барнеби.

— Право, не могу сказать. Я ничего не знаю. Нам надо пересмотреть книги.

— Где мистер Джордж Годольфин? — продолжал Барнеби.

Вопрос был очень естественный.

— Мистер Гёрд говорит, что он уехал. Странно, как мог он уехать в такое время. Мне хотелось бы ему задать несколько вопросов.

— Он в Лондоне, — ответил Томас.

— Зачем он теперь поехал в Лондон? Когда он вернется назад?

Сколько таких неприятных вопросов пришлось выслушать Томасу Годольфину в этот день! Он не сказал: «брат мой уехал, мы не знаем зачем, просто он сбежал». Он громко выразил слабую надежду, таившуюся у него в груди, что брат его сегодня же вернется в Прайорс-Эш.

— Вам все равно, мистер Годольфин, — жаловался другой кредитор, — что потеря этих денег разорит меня? У меня есть жена и дети, сэр.

— Нет, не все равно, — ответил Томас хриплым голосом и с туманом на глазах, — каждое страдание, какое это несчастье налагает на других, я терплю вдвойне.

Гёрд, трудившийся над другими книгами вместе с клерками, пришел с пером за ухом задать какой-то вопрос, и Барнеби, видя, что нет никакой пользы оставаться, ушел. Томасу Годольфину не удалось вздохнуть свободно, явился ректор.

— Что будет со мною? — начал он внятным и решительным тоном. — Как я возвращу деньги Чизхолмам?

Томас не мог дать удовлетворительного ответа. Дружеская рука уже не была протянута ему по-прежнему, Гастингз не сел, а стоял у стола твердый, суровый, несговорчивый.

— Я слышал, что Джордж уехал, — продолжал он.

— Мария сказала мне, что он уехал в Лондон, — ответил Томас.

— Неужели вы скажете мне, мистер Годольфин, что вы не подозревали, как идут дела, что это разорение явилось для вас неожиданно?

— Я не имел никаких подозрений. Никто не может удивляться более меня. Есть минуты, когда много овладевает чувство, что этого не может быть.

— Как же вы могли вести дела вместе с вашим братом и не замечать, что он становится мошенником? — продолжал ректор самым колким и циническим тоном.

— Я ничего не знал, ничего не подозревал, — спокойно ответил Томас.

— Как он смел взять от меня деньги, когда знал, что он на краю разорения? — спросил Гастингз. — Он взял их от меня, не записал в книги и, вероятно, употребил на свои гнусные цели. Когда впоследствии посторонние шепнули мне, что в банке не все в порядке, я пришел к нему, откровенно сказал что слышал и просил его возвратить мне деньги, как друг, как родственник. Возвратил ли он? Нет, он сказал мне неправду, что и деньги, и банк были в полной безопасности. Как вы это назовете? Воровством? Это хуже; это обман, гнусное плутовство. В прежние времена многих вешали за меньшие преступления, мистер Годольфин.

Томас не мог опровергать этого.

— Девять тысяч сорок пять фунтов, — продолжал ректор, — откуда я их возьму? Где я найду денег на воспитание детей Чизхолмов? Он поручил мне их и деньги, и как я заплатил ему за это доверие!

Каждое слово входило, как кинжал, в сердце Томаса. Он мог только слушать молча и терпеть. Если бы болезнь, сводившая его в могилу не обнаружилась до сих пор, то этого дня страшных страданий было бы достаточно для того, чтобы возбудить ее.

— Если я узнаю, что Марии это было известно, что она сговорилась с мужем обмануть меня, я навсегда лишу ее моей любви, — продолжал негодующий ректор. — Несчастен был тот день, когда я дал согласие на ее брак с Джорджем Годольфином! Мне никогда не была по сердцу его любовь к ней. Должно быть, инстинкт предупреждал меня.

— Я убежден, что Мария не знала ничего, — сказал Томас Годольфин. — Она...

Он остановился. Послышались сердитые голоса, дверь распахнули настежь и вбежала целая толпа, собиравшаяся бранить Томаса Годольфина, так как Джорджа тут не было. Не было никакого сомнения, что этот день лишил Томаса Годольфина последнего остатка жизненных сил. Одни говорили Томасу о своем разорении, о своем отчаянии, о нищете, в которую это вовлечет их семейства; некоторые говорили почтительным тоном спокойной жалобы, а некоторые безрассудно оскорбляли Томаса. Одни спрашивали по сколько им достанется, другие требовали все сполна, третьи самым оскорбительным образом бранили Джорджа Годольфина, четвертые выражались просто, что Томас способствовал его отсутствию, пятые говорили, что Томас так же виновен, как и Джордж.

Никто не дал себе труда подумать, что Томас Годольфин страдает больше всех. Они лишились некоторой части своих средств, а он лишился всего. Как они не вспомнили, что это страшное несчастье, за которое они осуждали его, оставит нищим его самого? Он с самого рождения привык к богатству, к положению почетному в графстве, и это все уничтожил один удар! Если бы они дали себе труд подумать, они сознались бы, что Томас Годольфин заслуживал скорее соболезнования, чем оскорблений.

Но они не расположены были рассуждать и излили на него всю горечь своих чувств — может быть, это было извинительно.

Ректор, высказав все, ушел. Он отправился в столовую и сильно постучал своею палкою в дверь, а потом вошел. Мария встала и подошла к нему. На лице ее изображался ужас. Стук в дверь испугал ее; она подумала, не те ли это посетители, о которых сообщала мистрисс Пэйн.

— Где Джордж Годольфин? — спросил ректор.

— Он в Лондоне, папá, — ответила Мария, и сердце ее замерло от сурового тона отца.

— Когда ты ждешь его домой?

— Я не знаю, когда он приедет, он мне не сказал, кроме того, что вернется скоро. Что вы не сядете, папá?

— Когда я принес намедни девять тысяч сорок пять фунтов, — продолжал ректор, дотронувшись до плеча Марии, чтобы заставить ее обратить полное внимание на его слова, — разве ты не могла раскрыть рот и сказать мне, что эти деньги сохранятся безопаснее в моем доме, чем здесь?

Марию охватила внутренняя дрожь. Она не могла выносить сурового тона отца.

— Папа, я не могла вам сказать, я ничего не знала.

— Неужели тебе не было известно положение дел твоего мужа и угрожавшее вам разорение?

— Я ничего не знала, — повторила Мария, — пока банк не закрылся в субботу; я не имела ни малейшего подозрения о положении дел.

— Как же ты могла не знать? Слухи носятся, что вы должны страшно много по хозяйственным счетам.

— Я сама этого боюсь, — ответила Мария, — Джордж последнее время неаккуратно давал мне деньги.

— И это не открыло тебе глаза?

— Нет, — сказала Мария слабым голосом, — мне и в голову не приходило ничего дурного.

Она говорила мягко и кротко, как говорил Томас Годольфин. Ректор посмотрел на ее бледное и грустное лицо и, может быть, им овладело чувство сострадания к дочери, несмотря на всю его горечь против ее мужа.

— Это страшное несчастье для нас всех, — сказал он более ласковым голосом и хотел уйти.

— Не посидите ли вы со мною, папá.

— Мне теперь нет времени. Прощай, Мария.

Когда он выходил, в передней прислонившись к стене, стояла мистрисс Бонд. Лицо ее было несколько красно в это утро и благоухание — конечно, уж не от простой воды — слышалось по близости ее. Она низко присела перед ректором, когда он проходил, но он был слишком озабочен, чтобы обращать внимание на внешние предметы, даже если они являлись в виде привлекательной мистрисс Бонд.

Глава 53. Страдания

Глава LIII

СТРАДАНИЯ

Мария Годольфин, уткнувшись лицом в подушки на диване, на который она упала после ухода ректора, дала волю полному приливу несчастных мыслей, возбужденных словами ее отца, когда она вдруг приметила, что она не одна. Не то ворчанье, не то рыдание около дверей заставило Марию опомниться. Перед нею стояла женщина в измятой шляпе и в запачканном табаком платье, которое когда-то была черное, с красным лицом и с сильным запахом водки.

Мария встала с дивана и сердце ее замерло. Что она скажет этой женщине?

— Здравствуйте, мистрисс Бонд.

Мистрисс Бонд сделала несколько шагов вперед и, придерживаясь за стол — хотя она очень могла держаться на ногах, но у нее уже была такая привычка вечно держаться за что-нибудь — сказала:

— Я пришла за моими деньгами, сударыня.

Немногие могут вообразить, что чувствовала в эту минуту Мария Годольфин, потому что не все одарены такой утонченной чувствительностью, таким строгим чувством справедливости, таким необыкновенным вниманием к чувствам других, какие отличали ее. Мария охотно отдала бы сто фунтов для того, чтобы иметь в эту минуту десять. Она сама не знала, как она сказала, что она не может отдать денег.

— Вы приказали сами прийти за деньгами, — возразила мистрисс Бонд.

— Я думала, что я могу вам отдать. Мне очень жаль, я должна просить вас прийти, когда мистер Джордж Годольфин вернется домой.

— А он вернется? — спросила мистрисс Бонд сурово и резко. — Говорят, что он не вернется.

Сердце Марии мучительно забилось при этих словах. Неужели он не вернется? Она могла сказать только, что надеется, что он скоро будет дома.

— Но мне нужны мои деньги, — продолжала мистрисс Бонд.

— У меня их нет, — ответила Мария, — как только они у меня будут, я тотчас вам их отдам.

— Осмелюсь спросить, сударыня, какое право имели вы истратить их? Разве не довольно было чужих денег в банке, которые вы могли взять, не трогавши моих, которые вы обещали сохранить для меня в целости? — продолжала мистрисс Бонд, разгорячаясь. — Я не отдавала их в банк, как другие, и никто не имел права брать моих денег. Мне нужно заплатить сегодня за квартиру и купить пищу. В доме нет ничего, даже попугай кричит и просит есть.

Не к чему было продолжать этот разговор. Мистрисс Бонд становилась смелее и начала говорить дерзости. Если бы она не выпила того напитка, запах которого разносился по комнате, она никогда не говорила бы таким образом с дочерью своего пастора. Мария слушала ее кротко, с болью в сердце; она чувствовала, как Томас Годольфин, что она заслуживала упреки. Но терпение имеет свои границы. Мария начала чувствовать дурноту и притом видела, что мистрисс Бонд совсем не имела намерения уйти. Мария вышла из комнаты в середине самой сердитой речи и встретила Пирса, проходившего через переднюю.

— Ступайте в столовую, Пирс, — шепнула она, — и постарайтесь спровадить мистрисс Бонд. Она не в полном рассудке сегодня и говорит слишком много. Будьте к ней ласковы и вежливы, Пирс.

Ее бледное лицо было поднято на буфетчика почти с умоляющим выражением. Ему показалось, что его госпожа расстроена и больна.

— Я все устрою, сударыня, — сказал он и пошел в столовую.

Каким образом Пирс устроил дело, знал он один. Шума никакого не было; послышался тихий разговор, и Марии показалось, что наливают что-то в рюмку из буфета, и Пирс вместе с мистрисс Бонд вышли самыми лучшими друзьями; последняя причмокивала губами и очень любезно разговаривала.

Когда Мария уходила из передней, к ней подошел человек небольшого роста в белом галстуке.

— Могу я поговорить с вами? — спросил он, снимая шляпу.

Мария ответила утвердительно и пошла в столовую. Она спрашивала себя, кто это? Лицо его казалось ей знакомым, при первых словах его она вспомнила, что это главный приказчик в той лавке с мануфактурными товарами, где она все покупала. Его прислали за деньгами. Мария могла сказать ему только то, что она сказала мистрисс Бонд: она не могла заплатить.

— Мистер Джонс был бы очень вам обязан, сударыня, — вежливо убеждал приказчик, — он уже и без того долго ждал, и был бы очень рад, если бы вы заплатили хоть часть этих денег.

— У меня совсем нет денег, — сказала Мария, высказав всю правду в своем огорчении. — Когда вернется мистер Джордж Годольфин, я надеюсь расплатиться.

Посланный выслушал этот ответ и ушел с прежней почтительностью.

Но не все были так вежливы, и Марии пришла было мысль отсылать всех в банк, но она вспомнила слабое здоровье Томаса Годольфина и чтó ему приходится выдерживать собственно для себя; притом, это были долги ее собственные и Джорджа.

После полудня Пирс пришел доложить ей, что какая-то дама желает ее видеть.

— Кто это? — спросила Мария.

Пирс не знал. Она сказала, что ее имя мистрисс Гэрдингз. Когда она вошла, она узнала ее. Это была жена похоронного подрядчика.

— Я осмелилась прийти, мистрисс Джордж Годольфин, спросить, не заплатите ли вы нам по счету, — начала она тихим голосом, — пожалуйста, заплатите, если можете, сударыня!

Мария удивилась.

— О каком счете вы говорите? — спросила она.

— За похороны вашего последнего ребенка.

— Вам, кажется, было заплачено?

— Нет. Мистер Джордж Годольфин все обещал, но не платил.

Не заплачено за похороны их ребенка! Лицо Марии вспыхнуло. Неужели это была небрежность со стороны Джорджа или он так давно нуждался в деньгах? Мария не могла не чувствовать, что Джордж мог бы скорее расплатиться с этими справедливыми долгами, а не отдавать всего кредиторам по векселям. Она не могла также не чувствовать, что не ей, а Джорджу надо было выслушивать эти требования.

— Разумеется, вам должно быть заплачено, мистрисс Гэрдингз, — сказала она, — я не знала этого. Когда мистер Джордж Годольфин вернется, я попрошу его заплатить вам сейчас.

— Не можете ли вы заплатить мне сейчас? — убеждала мистрисс Гэрдингз. — Если ждать, пока банкротство будет объявлено, говорят, никому ничего не достанется. Мы сами очень теперь нуждаемся; часть этих денег мы заплатили из нашего собственного кармана, — прибавила мистрисс Гэрдингз тоном упрека.

— Я с радостью заплатила бы вам, если бы имела деньги, — вот все, что могла ответить Мария.

Мистрисс Гэрдингз убедилась, что ждать нечего, и ушла.

Мария села с пылающими глазами, в которых не могли выступить слезы.

Обдумывая разные намеки, она удивлялась, что сделалось с акциями лорда Эверила. Мучась неизвестностью, она решилась расспросить Томаса Годольфина. Написав несколько слов, она послала их в банк. Она просила Томаса зайти к ней. Томас ответил словами:

— Очень хорошо.

Было уже поздно, когда Томас пришел. Какой день провел он! Он ничего не брал в рот. Мария подумала об этом и сказала:

— Не хотите ли пообедать здесь, вместо того чтобы идти в Эшлидьят?

Томас покачал головою в знак отказа.

— Сегодня не буду обедать нигде, Мария. Вы желали говорить со мной?

— Я желала... спросить...

Она, перевела дух и остановилась на минуту, чтобы успокоиться.

— Томас, — начала она опять, подходя ближе к нему и говоря: — чтó это говорят об акциях лорда Эверила?

Томас ответил не сразу. Может быть, он рассуждал, хорошо ли сказать это Марии. Она ответила на эту мысль:

— Я должна узнать; лучше узнать от вас, чем от других.

Он подумал, что она права.

— Может быть, лучше сказать вам, Мария. Джордж взял акции собственно для себя.

— Он сам вынул их из кладовой?

— Да.

— Какие будут последствия?

— Я не знаю. Я боюсь думать об этом. Лорд Эверил может начать процесс.

Глаза их встретились. Мария преодолела свое волнение с энергией отчаяния.

— Уголовный процесс?

— Он имеет на это право. Он не были у меня сегодня и это не предвещает ничего хорошего.

— Он знает... что это Джордж?

— Он должен знать. Он, вероятно, получил из Лондона официальное уведомление.

— Может ли Джордж вернуться сюда?

— Если он вернется, он должен подвергнуться последствиям.

— Томас! Томас! Как вы думаете, Джордж прячется где-нибудь?

— Я думаю, да. Он не дал своего адреса ни вам, ни мне.

Мария прислонилась к стене. Каждый час открывал ей все худшие известия. Томас с состраданием смотрел на ее расстроенное лицо. Она менее была способна, чем он, переносить это несчастье. Он положил руку ей на плечо и сказал тихо:

— Это тяжелое испытание для обоих нас, Мария. Один Бог может помочь нам перенести его. Будьте уверены, что Он нам поможет.

Он ушел пешком в Эшлидьят. Там огорчение было еще сильнее, чем в банке. Известие об акциях час тому назад дошло до Эшлидьята. Джанет и Бесси сидели в гостиной, когда вошел Томас.

— С ума, что ли, сошел Джордж, — сказала Джанет. — Кажется, это было бы лучше.

Томас сел молча; он столько слышал неприятностей в этот день, что не говорить о них было для него облегчением.

— Он уехал в Лондон в субботу — так сказала Мария, — ответил Томас.

— Мария была его сообщницей в его обманах? — строго продолжала Джанет.

Томас серьезно посмотрел на сестру. Выражение глаз его было достаточным ответом.

— Можешь ли ты спрашивать об этом, Джанет? Она достойна сожаления более всех нас. Вы хорошо сделали бы, если бы навестили се. Она брошена всеми и одна.

— Я не могу, — сказала Джанет, — мне стыдно показаться в Прайорс-Эше.

— Я пойду завтра, — сказала Бесси. — Пусть весь Прайорс-Эш увидит меня, я не виновата в том, что случилось.

— Банк будет объявлен банкротом? — спросила Джанет.

— Я ожидал этого известия об этом целый день, — сказал Томас.

— Тебя сочтут участником в преступлении Джорджа?

— Ничего не знаю. Я не видел лорда Эверила. Это зависит от него. Одно меня радовало сегодня, — прибавил Томас, — что Кросс законно оставил нашу фирму, а то и он был бы разорен.

Кросс был спасен, и деньги, и имя его уже не имели участия в банке. Капитал его был вложен в государственные облигации; в банке оставалась у него самая незначительная сумма, а сам он уехал для здоровья в южную Францию.

— А я радуюсь тому, что отец мой не дожил до этого, — сказала Джанет, — этот удар убил бы его.

— Если бы он был жив, этого никогда бы не случилось, — ответил Томас. — Джордж, вероятно, был бы осторожнее, ведь отец внимательнее смотрел за делами, чем я.

— Неужели, Томас, ты будешь осуждать себя? — сказала Бесси.

— Бывают минуты... но, говоря по справедливости, я не заслуживаю осуждения.

— О! — печально сказала Джанет. — Неужели Джорджу было недостаточно, что он разорил всех нас, он еще прибавил к этому бесчестие? Бедность мы могли бы перенести, мы могли бы лишиться и Эшлидьята, но как мы перенесем пятно на имени Годольфинов? Я знала, что разорение, страшное разорение недалеко от нас, я это знала по предзнаменованиям, но я не имела ни малейшей мысли о преступлении.

— Что Мета делала в Прихоти леди Годольфин целый день? — спросила Бесси.

Томас не отвечал. Он ничего не знал об этом. Бесси случайно взглянула в окно.

— Это леди Сара Грэм! — воскликнула она. — Вот выбрала время для визита!

— Я не могу ее видеть, — сказала Джанет, — я удивляюсь, как она могла прийти в этот день.

Леди Сара, по-видимому, пришла не к Джанет, она спросила мистера Годольфина. Томас вышел к ней в ту комнату, куда ее попросили. Она не сидела, а ходила взад-вперед и вдруг обернулась к нему с лицом, разгоревшимся от волнения.

— Вы должны были стать моим зятем! — вдруг сказала она ему.

Томас, удивленный этими словами, пригласил ее сесть. Она не захотела.

— Мистер Годольфин, вы должны были стать моим зятем и были бы им теперь, если б Этель была жива, — сказала леди Сара. — Вы считаете еще Этель связью между нами?

Он не знал, что отвечать. Он не понимал, что она хочет сказать. Леди Сара продолжала:

— Если вы еще сохраняете нежное воспоминание об Этели, докажите это теперь. У меня было в вашем банке семьсот фунтов. Я накопила это из моего жалкого дохода и отдала в ваш банк. Вы не будете это опровергать?

— Милая леди Сара, что с вами? — спросил Томас, потому что ее волнение имело в себе что-то страшное. — Я знаю, что у нас были ваши деньги. Зачем я буду это опровергать?

— Говорят, что банк не заплатит никому. Я желаю, чтобы вы отдали деньги частным образом.

— Мне невозможно это сделать, леди Сара.

— Я не могу потерять эти деньги, я копила их для моей бедной дочери. Неужели вы будете так жестоки, что лишите последнего вдову и сироту?

— Я думал, — с огорчением ответил Томас, — что если свет не так судит обо мне, то, по крайней мере, вы, леди Сара, отдадите мне справедливость.

— Неужели вы, собиравшиеся жениться на Этели, не могли секретно намекнуть мне, что дела в банке идут дурно? Другие могут лишиться своих денег, а я не могу.

— Я не знал, что дела идут дурно, — ответил Томас, — удар поразил мена так же неожиданно, как и других.

Леди Сара в припадке волнения, которому она была подвержена всю свою жизнь, вдруг упала на колени перед Томасом и умоляла его возвратить ей деньги, избавить от разорения Сару-Анну, потом упрекала его в эгоизме, в нечестном поступке. Можете вы вообразить каково было Томасу Годольфину слышать все это? Прямой, добросовестный, внимательный, строго справедливый к другим был он всю жизнь, и эти незаслуженные упреки, как нож, вонзались в его душу.

Кто был более достоин сожаления: он или Мария? Как он освободился от леди Сары — он сам не знал. Должно быть, припадок ее запальчивости прекратился. В этот вечер она была совершенно вне себя, и Томас спрашивал себя: неужели эта необузданная женщина могла быть матерью кроткой Этели?

Но мы должны вернуться к Марии. В восьмом часу Шарлотта Пэйн привела Мету. Девочка была в восторге. Она была осыпана игрушками и сластями. Она принесла куклу такую же большую, как она сама, она каталась в коляске, ездила на лошади мистрисс Пэйн, качалась на качелях, а более всего восхищалась она тем, что собаки сидели в яме и никогда уже не выйдут оттуда.

Шарлотта была необыкновенно ласкова к девочке, это было очевидно и Мария поблагодарила ее глазами и сердцем. Словами же благодарить Мария была неспособна в этот вечер.

— Где Марджери? — спросила Мета, торопясь показать ей своя сокровища.

Марджери еще не возвращалась. Полагали, что она опоздала к вечернему поезду и вернется домой утром. Личико Меты вытянулось, ей хотелось показать Марджери свою куклу.

— Ты можешь показать ее Гарриет, душечка, — сказала Мария, — она в детской.

Мета убежала, таща за собою куклу.

— Напрасно вы так тревожитесь, — начала Шарлотта,— у вас очень болезненный вид.

Мария не отвечала. Шарлотта обернулась и осмотрела всю комнату.

— Полицейские были здесь? — спросила она.

— Нет, я их не видела.

— Стало быть, еще есть время; ради Бога, дайте мне спрятать для вас что-нибудь, — продолжала Шарлотта. — Я уверена, что у вас есть много таких вещиц, с которыми вам было бы тяжело расстаться. Я целый день думала, как безрассудно совестливы вы.

Мария молчала с минуту.

— Они все осмотрят? — спросила она.

— Все! И все возьмут.

Мария вышла из комнаты и вернулась с шкатулкой в руках, красной сафьяновой шкатулкой с миниатюрным замочком.

— Мне бы хотелось спрятать вот это, — шепнула она, — если бы вы были так добры и взяли это к себе. Мне было бы неприятно, если бы полицейские осмотрели это. Кажется, это не может назваться обманом, — прибавила она как бы в извинение за свой поступок. — Этих вещей нельзя продать и на шесть пенсов; я думаю даже, что мистер Годольфин на меня не рассердится.

Шарлотта подняла платье и засунула шкатулку в огромный карман под кринолином. С другого бока висел другой карман.

— Я нарочно их надела, — сказала она. — Дайте же мне еще что-нибудь, мистрисс Джордж Годольфин.

Мария отвечала, что ей нечего больше давать. Шарлотта ушла, говоря, что она придет или пришлет за Метой завтра. Дорогою она качала головою и смеялась.

«Я знала, что так будет, — говорила она сама себе. — Как будто бы она не хотела спасти своих бриллиантов! Да еще вздумала хитрить: говорит, что тут нет вещей и на шесть пенсов. Мне хотелось бы посмотреть, что там. Кажется, я посмотрю».

Шарлотта привела в действие свое желание. Сбросив шляпку и плащ, она отперла шкатулку и нашла там волосы умерших детей Марии, завернутые в отдельные бумажки с надписью о возрасте каждого ребенка и датой смерти; золотистый локон Меты, светло-русые волосы Джорджа, несколько его писем к Марии, написанных в промежуток помолвки и свадьбы, и записочку, написанной рукой самой Марии.

«Сегодня я помолвлена с Джорджем Годольфином. Молю Бога сделать меня достойною его! Сделать меня его любящей и послушной женой!»

Шарлотта вытаращила глаза.

— Ну какая же дура эта Мария Годольфин! — воскликнула она.

Уж, конечно, не такие вещи мистрисс Пэйн спасли бы от банкротства. Она утешила себя, читая любовные письма Джорджа.

Несмотря на свои страдания, Мария успела сохранить спокойствие перед светом и первые слезы пролила она в этот вечер над Метой. Когда девочка пришла с ней проститься, Мария прижала ее к сердцу и зарыдала. Мета испугалась.

— Мамá! Мамá! Что с вами?

Мария не могла отвечать: рыдания душили ее. Неужели этот ребенок должен наследовать поношение? Мария огорчалась, когда другие ее дети умирали; теперь она чувствовала, что и Мета была бы счастливее, если бы умерла.

Еще одна тяжелая ночь предстояла ей. Она заснула перед рассветом, но через полчаса проснулась опять. С криком отчаяния соскочила она с постели и начала ходить по ковру, будучи не в состоянии выдерживать нравственной тоски, грозившей помрачить ее рассудок. Может быть, помешательство было бы облегчением для Марии Годольфин.

Глава 54. Разрядилась, как королева

Глава LIV

РАЗРЯДИЛАСЬ, КАК КОРОЛЕВА

— Дома мистрисс Джордж Годольфин?

Это спрашивала Грейс Экиман резким и сердитым тоном. Пирс ответил утвердительно и провел ее к Марии.

Прошло несколько дней, банкротство было объявлено и приятные посетители, о которых предсказывала Шарлотта Пэйн, исполнили свою обязанность в банке и в Эшлидьяте. Джордж еще не показывался в Прайорс-Эше, и Томас не знал, куда ему писать. Мария знала. Она получила от него письмо во вторник. Письмо было написано в самом веселом духе. Джордж даже не намекал, что ему известно что-нибудь дурное, говорил, что скоро будет дома, просил Марию писать к нему все новости и адресовать письмо на имя Верралла. Но Мария не должна была давать этот адрес никому. Джордж знал, что он может положиться на свою жену. Он написал также письмо брату, которое Томас сжег, как только прочел. Вероятно, это письмо не должен был читать никто, кроме него. Но Джордж не выражал желания получать письма от Томаса. Недоумение Марии было невыносимо — лорд Эверил не обнаруживал своих намерений.

Увидев сестру, Мария сказала ей с облегчением:

— Ах, Грейс! Я думала, что я никогда уже не увижу никого из вас.

Грейс не взяла протянутой руки: она не любила церемоний и часто приходила и уходила, не протягивая своей руки. Но на этот раз Грейс пришла в гневе. Она осуждала Марию за то, что случилось, почти столько же, сколько осуждала Джорджа. Грейс не имела такой утонченной организации, как Мария, но она была гораздо проницательнее ее. Если бы муж Грейс поступал дурно, она тотчас приметила бы это, и не хотела верить, чтобы Мария не подозревала Джорджа. Сердясь на Джорджа, которого она никогда не любила, Грейс думала, что Мария поступила бы справедливо, если бы донесла на него. Добровольно была слепа Мария или, действительно, она ничего не знала — Грейс все равно ее презирала.

— Уж я не пощажу ее, когда увижу, — говорила Грейс своему мужу.

Войдя к сестре, Грейс начала:

— Я пришла спросить тебя, не сходишь ли ты к мамá. Она нездорова и не может прийти к тебе.

Обращение Грейс было необыкновенно холодно и сурово.

— Я очень рада видеть тебя, — ответила Мария кротким голосом. — Здесь теперь очень скучно. У меня никто не был, кроме Бесси Годольфин.

— Ты не можешь ожидать гостей, — ответила Грейс резко.

— Я даже не думаю, чтобы я могла видеть их, если бы они пришли, — ответила Мария, — я говорила не о гостях. Мамá нездорова?

— Кажется, этому нечего удивляться. Я почти жалею, зачем я вышла замуж теперь, когда такое несчастье постигло нас. Я способнее к работе, чем мамá или Роза. Но я замужем и, разумеется, мое место в доме моего мужа.

— О какой работе ты говоришь, Грейс?

— Ведь теперь в пасторате будет перемена. Станут держать только одну служанку и двух девочек. Чизхолмов возьмут воспитывать. Сколько забот прибавится у мамá! Она и Роза должны работать и учить. Папá оставит мальчика в школе и будет брать его по праздникам в пасторат. Папá и мамá будут экономить, лишать себя всяких удобств и все, что они сберегут от своего дохода, пойдет в счет суммы, потерянной у Чизхолмов.

— Это решено? — спросила Мария тихим голосом.

— Это решено, если только папá может решить что-нибудь, — резко возразила Грейс. — Его могут преследовать законом по поводу этих денег, и он тогда не будет знать, что делать. Может быть, и пасторат отнимут у него.

Мария промолчала. Слова Грейс были слишком справедливы и слишком ужасны.

— Если бы я навлекла это на моего отца и мать, Мария, я пожелала бы скорее умереть.

— Не я навлекла этого на них, Грейс, — чуть слышно проговорила Мария.

— Да, ты, Мария, я пришла высказать тебе мое мнение и выскажу. Как тебе было не стыдно позволить папá отдать эти девять тысяч в банк? Если ты и Джордж для чванства вздумали разорить всех, неужели ты не могла пощадить твоего отца и мать?

— Грейс, почему ты осуждаешь меня?

Мистрисс Экиман встала и начала ходить по комнате. Она говорила не громко, не сердито, но резко и решительно. Таким тоном говорил ректор, когда находился в циническом расположении духа.

— Он был всю жизнь человеком уважаемым; он поддерживал свое положение...

— О ком ты говоришь? — перебила Мария, думая, что сестра с насмешкой выражается о Джордже Годольфине.

— О ком? О твоем отце и моем. Я говорю, что он был человеком уважаемым всю жизнь, поддерживал свое положение, как пастор и джентльмен, прилично воспитал своих детей, был гостеприимен в пасторате и между тем откладывал кое-что, чтобы мы после его смерти могли иметь что-нибудь, и никто из его детей теперь не имеет нужды в его помощи, кроме знатной супруги мистера Джорджа Годольфин.

— Грейс! Грейс!

— До чего ты довела его, — продолжала Грейс, — до бедности в его преклонных летах — он стареет, Мария, — до неприятностей, до забот, до лишений, может быть, до бесчестия. Я пожертвовала бы, скорее, моим мужем, чем отцом.

Мария подняла свою больную голову. Упреки были жестоки, но справедливы. Ее муж разорил ее отца и разорил умышленно. Грейс продолжала, отвечая на последнюю мысль, как будто угадала ее:

— Джордж Годольфин умышленно сплутовал, когда взял эти девять тысяч. Прайорс-Эш может по справедливости называть его мошенником.

— О Грейс! Не говори этого! — умоляющим тоном сказала Мария. — Может быть, Джордж не знал...

Несмотря на его недостатки, Мария обязана была защищать его перед целым светом.

— Не знал! — с негодованием перебила Грейс. — Ты или глупа, Мария, или умышленно говоришь неправду. Тебе должно быть известно, что Джордж совсем не записал в книги эти деньги, что он взял их собственно для себя. Бездушный, дурной человек! Он мог бы выбрать кого-нибудь другого для своих штук, а не отца сноси жены. На месте папá, я начала бы с ним процесс.

— Грейс, ты убиваешь меня! — проговорила Мария. — Неужели ты думаешь, что я мало страдаю.

— Я не сомневаюсь, но ты сама в этом виновата, Мария. Если Джордж Годольфин был твоим мужем, разве ты не должна была удерживать его? Посмотри, какое разорение постигло Прайорс-Эш! Могу тебе сказать, что имя Джорджа Годольфина долго будут помнить здесь.

— Неужели, Грейс, ты не имеешь ни малейшего сострадания ко мне, — сказала Мария, поднимая на сестру глазу, омоченные слезами.

— А какое сострадание имела ты к другим? — возразила Грейс Экиман. — Сколько людей сделались бедными, когда без вероломства Джорджа Годольфина прожили бы в довольстве всю жизнь! Ты была слепа и глупа и больше ничего. Джордж Годольфин бросал деньги, ухаживал за другими, а ты смотрела да радовалась. Неужели ты думаешь, что и Прайорс-Эш был так слеп, как ты?

— Что ты хочешь сказать, Грейс?

— Да все равно, — ответила Грейс, — мне нечего тебе рассказывать о том, что ты могла видеть сама. Если женщины выходят за веселых и привлекательных мужчин, они должны поплатиться за это.

Мария молчала. Грейс села возле нее.

— Я пришла спросить тебя, не хочешь ли ты сходить к мамá. Она лежит в постели. Она говорит, что простудилась, но я знаю, что она страдает нравственно. Если ты не хочешь прибавлять неблагодарность к тому, что случилось, ты навестишь ее сегодня. Она желает видеть тебя.

— Я пойду, — сказала Мария.

— Очень хорошо, — ответила Грейс, вставая. — Я только за этим и пришла.

— Нет, Грейс, ты, кажется, пришла затем, чтобы сделать меня еще несчастливее, чем я была.

— Я не могу хитрить, это не в моем характере, — ответила Грейс, — я черное называю черным, а белое — белым. Я еще сказала не все, Мария. Я не говорила о нашей потере, очень ничтожной, но значительной для нас, Я не упомянула о других худших слухах касательно твоего мужа. Я говорила только о разорении нашего отца и нашей матери и считаю тебя столько же виноватой в этом, как и Джорджа Годольфина. Где Мета?

— В Прихоти. Мистрисс Пэйн была так добра...

— И ты могла пустить ее? — резко спросила Грейс.

— Мистрисс Пэйн была так добра, приходила сюда за ней. Мете скучно дома. Марджери уехала в понедельник и ее задержала болезнь сестры.

— Присылай Мету ко мне, — возразила Грейс тоном еще более суровым. — Если бы ты знала, что говорят в публике, ты не пустила бы свою дочь к Шарлотте Пэйн.

Мария не имела мужества подробнее расспросить о прайорсэшских слухах. Мистрисс Экиман ушла, а Мария, оставшись одна, горько заплакала.

С чувством страха одевалась она, чтобы идти в пасторат. Она все откладывала и откладывала, пока солнце не склонилось к западу. Мария вышла, как преступница, закрыв лицо черной вуалью. Никто не знал, кроме нее, как она боялась взоров своих ближних.

— Посмотрите! Разрядилась, как королева!

Эти слова и дерзкий тон долетели до слуха Марии, когда она проходила мимо группы, собравшейся на углу улицы. Не было никакого сомнения, что они обращались к ней. «Неужели она была так разряжена?» — спрашивала она сама себя. Она надела самые простые вещи: черное шелковое платье, черную мантилью, белую шляпку и черную вуаль. Она начинала чувствовать, что ей делают упреки, которых она не заслуживала, но тем не менее они терзали ее сердце.

Не боялась ли она встретить упреки, холодность и презрение в пасторате? Она, напротив, встретила там самую внимательную доброту и, может быть, та еще более истерзала ее сердце.

Роза выбежала встретить ее в передней и поцеловала; Реджинальд также выбежал к ней навстречу. Ректора и Исаака не было дома.

— Мамá лежит в постели? — спросила Мария Розу.

— Да; но ей лучше. Она будет так рада видеть тебя.

Мария вошла в комнату матери одна. Расстроенный вид, лихорадочный румянец мистрисс Гастингз поразили ее; она подошла робко, не зная, как мать примет ее. Можно ли сомневаться в приеме матери? С любовью мистрисс Гастингз привлекла Марию к себе и поцеловала. Мария упала на колени и залилась слезами.

— О, матушка, матушка! — говорила она. — Я в этом не виновата.

— Перестань плакать, — сказала мистрисс Гастингз, — ты занеможешь, мое бедное дитя!

— Я больна, мамá; мне кажется, я уже никогда не выздоровею, — рыдала Мария, — мне так хотелось бы умереть!

— Полно, дитя, ты не должна отчаиваться, несмотря ни на что.

— Я могла бы переносить это лучше, если бы не папá и не вы — вот это убивает меня. Право, я не заслуживаю порицания. Я не знала ничего.

— Милая моя, мы не порицали тебя.

— Все осуждают меня! Я знаю, как ужасно страдать всем вам; сердце мое разрывается при мысли об этом. Мамá, мне снилось сегодня, что на меня льется золотой дождь, так что я не успевала подхватывать соверены. Я хотела расплатиться со всеми и бежала с радостью к папá. Я упала, когда добежала до него и проснулась — проснулась и...

Рыдания мешали ей договорить.

— Я вспомнила, мамá, — продолжала Мария, — и если бы не Мета, я была бы рада в эту минуту умереть.

Волнение обеих было очень сильно. Мистрисс Гастингз не могла ничего сказать в утешение; она сама была расстроена. Как ни желала она видеть Марию — она не могла перенести мысли, что Мария одна в таком огорчении — она почти раскаивалась, что послала за нею.

Ни слова не было сказано о Джордже Годольфине. Остальное время свидания прошло почти молча. Мария держала руку матери и всхлипывала время от времени.

Когда Мария уходила, она встретила отца.

— О! Это ты, Мария? — сказал он. — Как ты себя чувствуешь?

Он говорил ласковым тоном, но сердце Марии было полно отчаяния, и она не могла отвечать.

— Когда твой муж вернется? Ты наверное не знаешь? — спросил ректор.

— Нет, — ответила Мария.

— Мое мнение, что ему было бы лучше оставаться здесь, гораздо благороднее, по крайней мере.

Мария не отвечала. Гастингз посмотрел ей в лицо и увидел, что она с трудом удерживается от волнения.

— Тебе должно быть скучно в банке, Мария, — продолжал он, — и скучно и неприятно. Не переехать ли тебе с Метой в пасторат недели на две?

Слезы заструились из ее глаз.

— Благодарю вас, папá! Благодарю вас за всю вашу доброту! — ответила Мария. — Но я должна оставаться дома сколько могу.

Она пошла в переднюю, говоря, что уже поздно и она должна уйти.

— Кто проводит тебя? — спросил ректор.

— Я, — ответил Реджинальд, услышав этот вопрос и выходя из другой комнаты.

Реджинальд разговаривал весело дорогой, Мария не могла отвечать ему. Выходя из калитки пастората, они встретили старика Джекила, совсем согнувшегося от ревматизма.

— Эй, старина Джекил! — закричал Реджинальд. — Вы еще живы?

— Старые кости не так легко успокаиваются, сэр. Сударыня, — обратился старик к Марии, — мне хотелось бы сказать вам словечко о тех шестидесяти фунтах, которые я положил в банк. Если я потеряю их, я разорюсь совсем. Прошлым летом я лишился моих пчел и у меня не осталось ничего, кроме этих денег. Не будете ли вы так добры, чтобы сказать за меня слово, мистер Годольфин послушает вас.

Мария не знала, что ей отвечать. Она не имела мужества сказать ему, что его деньги пропали, и не хотела возбуждать несбыточных надежд.

— Вы сами, сударыня, посоветовали мне положить деньги в банк, — продолжал старик Джекил. — Я никак не могу потерять их.

— Разумеется, она поговорит о вас, Джекил, — вмешался Реджинальд, отвечая за Марию, как за самого себя, — и я поговорю с мистером Джорджем Годольфином, когда он вернется домой. Прощайте.

Слабый старик продолжал свою дорогу, рассыпаясь в благодарности. Слова его терзали сердце Марии. Деньги старика Джекила, наверно, пропали, как и все другие. А если бы не она, он, может быть, никогда не отдал бы их в банк.

Глава 55. Марджери дает волю языку

Глава LV

МАРДЖЕРИ ДАЕТ ВОЛЮ ЯЗЫКУ

— Что случилось? — закричал Реджинальд, увидев группу, собравшуюся на мостовой.

— Старик Бойлиз запирает лавку, — ответили ему. — Мистер Джордж Годольфин взял у него деньги; он говорит, что ему нечем торговать и что ему остается только поступить в богадельню.

Приятное известие для Марии!

— Пойдем скорее, Реджинальд, — шепнула она, боясь, чтобы ее не узнали в толпе и, может быть, не оскорбили.

Реджинальд довел Марию до банка, позвонил и простился с нею. В эту самую минуту с противоположной стороны шла женщина с узлом.

Это была Марджери. Внезапная болезнь сестры задержала ее до сих пор.

— Лучше вашей сестре? — спросила Мария.

— Лучше. Она уехала в Уэльс. Дома все здоровы, сударыня?

— Все, — ответила Мария.

— А как Гарриет ходила за ребенком?

— Очень хорошо.

В детской сидела Гарриет, девица в щегольском чепчике с розовыми лентами.

— Как, это вы! — встретила она Марджери. — А мы думали, что вы насовсем останетесь там.

— А что еще вы думали? — спросила Марджери.

— Здорова ли ваша сестра? — продолжала Гарриет тоном участия, потому что она находила, что ей выгодно быть в дружбе с Марджери.

— Так здорова, как только она может быть, — резко отвечала Марджери.

Она села, сняла шляпку и шаль. Гарриет продолжала свою работу. Она пришивала тесемки к переднику Меты.

— Она опять их оторвала? — спросила Марджери.

— Она всегда их рвет.

— А как дела идут здесь? Банк не открыт, мне сказали на станции.

— Уж ничего не может быть хуже. Банкротство объявлено.

— Господи Боже мой!.. — воскликнула Марджери.

— У нас здесь живет полицейский! — прошептала Гарриет, наклонившись к Марджери.

— Здесь!

— А другой в Эшлидьяте. Говорят, что все мы должны убираться отсюда и, кажется, скоро. Мне так жаль барыню!

— Ну, — с негодованием вскричала Марджери, — вот до чего он довел нас!

— Вы говорите о барине? — спросила Гарриет.

— О ком же другом?

— В Прайорс-Эше такие вещи говорят, что волосы дыбом становятся.

— А что говорят?

— Разные разности. Говорят, что он убежал с деньгами; говорят, что он взял акции лорда Эверила. Кто бы поверил этому, Марджери, смотря на красивое лицо мистера Джорджа Годольфина и слушая его веселый смех?

— Лучше бы для него, если бы лицо его было не так красиво, а смех не так весел, он был бы тогда степеннее.

— Говорят, что он напрасно связался с этими Верраллами. Полицейский-то уверяет, будто тысячи и тысячи перешли в карман Верралла.

— Я давно удивлялась, — сердито заметила Марджери, — как мистер Годольфин это допускал. Будь я на месте его брата, я давно сказала бы ему.

— А будь я на месте его жены... — начала Гарриет.

— Как вы смеете упоминать имя нашей барыни в таком деле! — сердито перебила Марджери. — Когда она начнет жаловаться на мужа, тогда еще мы успеем порассуждать об этом. Позвольте спросить: где вы могли видеть лучшего мужа?

— Он образцовый муж в ее глазах. Но к чему нам ссориться из-за этого? Вы думаете свое, а я свое. Но что бы там ни было, а прошедшего не вернуть. Банк закрыт.

— Может быть, его опять откроют.

— Как же! Денег нет, а без денег банк открывать нельзя.

— Что он говорит? — резко спросила Марджери.

— Кто!

— Барин. Как он встретил кредиторов?

— Его нет здесь с прошлой субботы. Говорят, что он в Лондоне.

— А мистер Годольфин?

— Он здесь и каждый день принимает рассерженных кредиторов, и барыню мучат они.

— Ее-то к чему мучат? — с гневом спросила Марджери.

— Кого-кого, а мистера Джорджа здесь нет.

— Ему следует быть.

— А по лавкам сколько должны! Люди сомневаются, получат ли свое жалованье. О мистере Гастингзе вы слышали?

— Что о нем?

— Он потерял все деньги...

— Не много мог он потерять. Много ли может скопить пастор?

— Это не его деньги. Вы знаете, ведь его сделали опекуном над детьми Чизхолмов. Он их деньги отдал в банк.

Марджери с отчаянием подняла руки.

— Барыня все больна, не кушает ничего. Я так полагаю, что она думает день и ночь о разорении своего отца.

Марджери встала.

— Если я останусь здесь, я не знаю, что еще услышу, — сказала она, — этого довольно, чтобы убить мисс Джанет. Эта страшная тень недаром виднелась в Мрачной Долине нынешний год!

Марджери зажгла свечу и отворила дверь в спальную. Кроватка мисс Меты стояла в углу против постели Марджери. Она подошла на цыпочках и закрыла свечу рукой, намереваясь взглянуть на свою любимицу, но кроватка Меты была пуста.

— Где ребенок? — вскричала Марджери.

— Еще не приходила домой, — ответила Гарриет, — я жду ее.

— Откуда? Где она?

— В Прихоти. Но мистрисс Пэйн никогда не задерживала ее так поздно.

— Она там! У мистрисс Пэйн! — вскрикнула Марджери.

— Она там каждый день. Мистрисс Пэйн или сама приходит, или присылает за ней. Посмотрите-ка! — прибавила Гарриет, указывая на целую кучу игрушек в углу детской. — Все это подарила ей мистрисс Пэйн.

Марджери не отвечала ни слова. Она задула свечу и пошла в столовую. Мария сидела задумавшись. Она встала, когда вошла Марджери и начала развязывать свою шляпу.

— Гарриет говорит, что мисс Мета у мистрисс Пэйн, что она ходила к ней целую неделю, — начала Марджери скороговоркой.

— Да, — ответила Мария, — не понимаю, почему она еще не вернулась...

— И вы могли отпускать ее туда! — с негодованием перебила Марджери. — Если бы кто сказал мне это прежде, я не поверила бы.

— Мистрисс Пэйн была чрезвычайно добра. Она заперла своих собак на целую неделю...

— Добра! Она? — повторила Марджери, почти вне себя. — Ну уж лучше открыть вам глаза, сударыня, если ничто другое не может заставить вас не отпускать ребенка к ней. Ваша дочь у мистрисс Шарлотты Пэйн. Прайорс-Эш будет говорить больше прежнего.

— Что же говорил Прайорс-Эш? — спросила Мария с чувством неопределенного беспокойства.

— Все удивлялись, умышленно ли была слепа мистрисс Джордж Годольфин, — ответила Марджери, совершенно забывшись в своем раздражении. — И эта женщина еще смеет показываться сюда! Уж лучше бы Мета...

Красноречие Марджери было прервано появлением мистрисс Шарлотты Пэйн с мисс Метой. Шарлотта привезла Мету домой верхом, посадив девочку на седло перед собой. Шарлотта была в амазонке и держала в руке хлыст. У Меты тоже был хлыст, как у мальчика, со свистком на одном конце. Хохот, хлопанье хлыстами напоминали Бедлам. К довершению всего, на платье Меты была огромная дыра и соломенная шляпа была оборвана. Оскорбленная Марджери готова была желать, чтобы все они провалились сквозь землю, как злые лица в театральной пьесе. Марджери начала думать, что все они злы: она сама, ее госпожа, мистрисс Пэйн и Мета.

Девочка, как только увидела Марджери, так и бросилась к ней. Марджери схватила ее на руки и так прижала к груди своей, как будто хотела защитить от заразы.

Мета вырвалась, стала посреди комнаты и начала махать хлыстом точно так, как делал это конюх, учивший лошадь на дворе конюшни, куда Шарлотта водила ее смотреть.

— Ну-ну! Подними ногу! Ну-ну! Мамá, я погоняю лошадь.

Шарлотта смотрела на девочку с восторгом; Мария, казалась, удивлена; Марджери стояла, разинув рот и вытаращив глаза.

— Так вот чему вы учили ее! — с гневом обратилась Марджери к мистрисс Пэйн. — Еще чему вы выучили ее?

Шарлотта засмеялась презрительно и весело. Марджери схватила Мету за руку и насильно потащила ее, несмотря на ее крики и барахтанье. Она с сердцем швырнула хлыст на другой конец передней, переходя через нее.

— Из вас сделают мальчика или еще что-нибудь хуже, если им дать волю! Желала бы я, чтобы мисс Джанет была здесь сегодня!

— Какая дура эта Марджери! — вскрикнула Шарлотта, все еще смеясь. — Когда она вернулась?

— Четверть часа тому назад, — ответила Мария. — Что вы не сядете, мистрисс Пэйн?

— Не могу, лошадь ждет. Сегодня не было ничего нового?

— Я ничего не слышала. Но, может быть, от меня скрывают известия.

— Ну, не унывайте. Много дел похуже этого поправлялось. Прощайте. Я приду или пришлю за Метой завтра.

— Нет, не завтра, — сказала Мария, чувствуя, что борьба с Марджери будет ужасная. — Я очень вам благодарна за вашу доброту, мистрисс Пэйн; но так как Марджери теперь вернулась, она не расстанется с Метой.

— Как хотите, — сказала Шарлотта, засмеявшись. — Вы думаете, что Марджери не пустит ее. Прощайте.

Как только гостья ушла, Марджери опять явилась в столовую, бледная от гнева. Госпожа ее — что случалось очень редко — решилась сделать ей выговор.

— Вы забылись, Марджери, когда говорили с мистрисс Пэйн. Я собиралась уже извиняться за вас.

— Я забылась? — повторила Марджери еще больше побледнев. — Нет, сударыня, это потому, что я не забылась, она ушла отсюда, как ни в чем не бывало.

— Марджери!

— Не могу, сударыня, я должна сказать все. Богу известно, что я не раскрыла бы рот перед вами; но когда я вижу, что Мета у такой женщины...

— Марджери! — опять перебила ее госпожа.

Но язык Марджери ничем нельзя было удержать.

— Во всем городе говорили, и здесь слуги говорили, и в Эшлидьяте говорили... Если бы я знала, что вы пустите вашу дочь к ней, я молилась бы, чтобы я легла вместе с нею в гроб.

Лицо Марии побледнело. Она сидела, как статуя, и смотрела на Марджери глазами, в которых застыл какой-то страх.

— Я... не знаю... что вы хотите сказать... — проговорила она.

— Я хочу сказать, сударыня, что вы жили с завязанными глазами. Вы считали барина праведником, а он совсем не таков. Надеюсь, вы меня простите, что я говорю вам в глаза то, что другие давно говорили за глаза.

Мария не отвечала. Она отерла платком лоб, на котором выступили холодные капли пота.

— Барин давно уже поступает не так, как следует, — продолжала Марджери несколько спокойнее, — то она, то Верралл... Будь мы немножко поумней, мы могли бы предсказать, чем это кончится.

Она вдруг повернулась и ушла, оставив Марию неподвижной и едва переводящей дух. То, что Марджери сказала так ясно, пробегало иногда в голове ее как тень, но никогда не оставалось там.

Глава 56. Еще гвоздь в крышку горба Томаса Годольфина

Глава LVI

ЕЩЕ ГВОЗДЬ В КРЫШКУ ГРОБА ТОМАСА ГОДОЛЬФИНА

Прошла неделя. С каждым часом обнаруживалось более... как это назвать? — неблагоразумие Джорджа Годольфина. Друзья называли это неблагоразумием, а враги — мошенничеством. Томас не называл это никак; он ни одним словом не упрекнул Джорджа. Поведение Джорджа раздирало ему сердце, преждевременно приблизило к могиле, но Томас никогда не сказал при других: «он был дурным братом для меня».

Джордж еще не вернулся. Нельзя было сказать, что он прячется потому, что его видели в Лондоне. Может быть, его обычная беспечность заставляла его подвергать себя опасности.

В один день, когда Томас сидел за утренним чаем, Бексли, его камердинер, принес два письма. Джанет сделала ему знак, и Бексли молча положил письма на дальний стол. Последнее время письма, получаемые Томасом, были неутешительны и Джанет желала, по крайней мере, чтобы он спокойно выпил утром чай.

Томас молчал. Джанет, Бесси и Сесилия разговаривали о письме, полученном накануне от леди Годольфин. Они удивлялись, что миледи выказывала себя истинным другом. Она объявляла им о своем намерении переселиться в Прихоть «для того, чтобы они не расставались с Прайорс-Эшем, местом их рождения». Разумеется, это был деликатный намек, что они должны жить с нею. Джанет заметила на это, что она желает, как можно далее уехать от Прайорс-Эша. Бесси говорила, что ей было бы жаль оставить Прайорс-Эш. Сесилия не сказала ничего. Разговаривая между собою, сестры не приметили, что Томас встал с своего места, подошел к столу, на котором лежали письма, и распечатал их. Вдруг их испугал слабый стон. Томас лежал на кресле, по-видимому, без чувств; руки его были опущены, лицо мертвенно-бледно. Сесилия вскрикнула, Бесси растворила дверь настежь и звала на помощь. Джанет обернулась к ним, подняв руку в знак молчания. Бексли прибежал и взглянул на своего господина.

— Ему будет сейчас лучше, — сказал он.

— Да, — сказала Джанет, — но надо послать за мистером Сноу.

В Эшлидьяте остался из мужской прислуги только один Бексли. Отличные эшлидьятские слуги без труда нашли себе места; один Бексли не захотел уйти. Он сказал, что ему не нужно жалованья, но что он не хочет оставить своего господина.

Томас начал приходить в себя. Он медленно открыл глаза и поднял руку, отереть свое влажное и бледное лицо. На столе перед ним лежало раскрытое письмо. Джанет узнала почерк Джорджа.

Она швырнула от себя письмо с движением досады.

— Вот что расстроило тебя! — вскричала она.

— Нет, — ответил Томас, — а боль вот здесь.

Он дотронулся до места значительно ниже груди. Какая боль овладела им: нравственное ли беспокойство от поведения Джорджа или физическое страдание от болезни? Вероятно, и то, и другое.

Он протянул руку к письму, сделав знак, чтобы его сложили. Бексли, который не мог прочесть ни слова без очков, взял письмо и положил его в конверт. Томас тогда, по-видимому, успокоился и опять закрыл глаза.

— Я пойду теперь за мистером Сноу, — шепнул Бексли Джанет, — я застану его прежде, чем он отправится по больным.

Сноу скоро пришел в Эшлидьят. Ноги докторов ходят быстро. Джанет вышла в переднюю встретить его; она была очень печальна и бледна.

— Еще припадок, как я слышу! — начал Сноу. — Бексли сказал, что припадок случился, когда он читал письмо.

— Да, — ответила Джанет, — почерк Джорджа, а от него ничего не может быть приятного.

Сноу заворчал, направляясь к лестнице.

— Не туда, — заметила Джанет, — он в столовой.

Томас Годольфин лежат теперь на диване, все еще бледный, все с болезненным потом на лбу. Он привстал, когда вошел доктор. После нескольких вопросов и ответов Сноу заворчал:

— Разве я не предупреждал вас, что вам нужно совершенное спокойствие? Спокойствие душевное и телесное.

— Вы говорили. Но как же я могу быть спокоен? Даже и теперь я должен отправляться в банк к неприятностям.

— Где Джордж? — резко спросил Сноу.

— В Лондоне, — ответил Томас.

Он сказал таким тоном, который не допускал дальнейших расспросов.

— Одно из двух, мистер Годольфин, — прямо сказал Сноу, — или Джордж должен вернуться и взять на себя эти неприятности, или вы должны умереть.

— Я умру во любом случае, Сноу, — ответил Томас.

— Как все мы, — сказал доктор, — но нет никакой надобности, чтобы другие ускоряли нашу смерть прежде надлежащего времени. Зачем ваш брат в Лондоне?

— Я не знаю.

— Верно, забавляется. Какой его адрес?

— Я не знаю.

— Кто это знает? Его жена?

— Может быть, теперь она знает. Я ее не спрашивал.

— Его надо вызвать сюда.

Томас покачал головой. Это раздражило Сноу.

— Верно, вы непременно хотите умереть? — спросил он. — Это поневоле подумаешь, видя, как вы удаляете отсюда брата!

— Никто не был бы рад больше меня видеть моего брата здесь, — возразил Томас.

— Между нами, кажется, не должны быть тайны, мистер Годольфин, — продолжил доктор после некоторого молчания. — Вам должно быть известно, что до меня дошли некоторые слухи. Вы знаете, доктор слышит все. Вы, верно, сами не знаете, может ли Джордж безопасно вернуться в Прайорс-Эш.

— Отчасти так, Сноу.

— Но что же он сделал такое, кроме этих акций лорда Эверила?

— Другого ничего нет, по крайней мере...

Он не закончил. Губы его не могли произнести: «с уголовной точки зрения».

— Стало быть, нечего бояться. Лорд Эверил ваш старый друг, мистер Годольфин.

— Мой — да, но не Джорджа. Я не могу взять ответственности сказать моему брату: «ты безопасно можешь вернуться». Лорд Эверил не был у меня после того: я считаю это дурным предзнаменованием.

— Он не был у вас по самой простой причине: он уезжал из Прайорс-Эша, — объяснил Сноу.

— Он уезжал? Я этого не знал.

— Он должен был уехать неожиданно, по случаю болезни какого-то родственника, дня через два после того, как у вас объявлено было банкротство.

— Когда он вернется?

— Он вернулся вчера вечером.

Наступило молчание. Томас Годольфин прервал его:

— Я желал бы, чтобы вы дали мне что-нибудь для смягчения этих припадков сильной боли.

— Какая польза давать вам что-нибудь? Вы не слушаете меня: я вам предписываю спокойствие душевное и телесное, а вы не пользуетесь ни тем, ни другим.

Томас наклонился ближе к доктору и сказал:

— Душевное спокойствие для меня прошло, я никогда его больше не узнаю. Если жизнь моя продолжится, великий исцелитель всего — Время — может постепенно принести мне спокойствие, но я жить не могу, вы должны это знать, Сноу, при таком бедствии, которое обрушилось на мою голову.

— Оно должно было обрушиться на голову вашего брата, а не на вашу. Вам никак нельзя самому заниматься этим делом.

— Я должен.

— А если это вас убьет?

— Один из нас должен быть там. Джорджа нет. Вам должны быть известны законы банкротства.

— Это еще гвоздь в крышку вашего гроба.

Сноу отправился прямо в банк и пожелал видеть мистрисс Джордж Годольфин. Мария читала Мете историйку из Библии.

— Ну, мисс Мета, здоровы ли ваши куклы? — спросил доктор. — Не отошлете ли вы ее поиграть с ними, мистрисс Джордж?

Мета убежала. Сноу сел напротив Марии.

— Почему ваш муж не возвращается? — резко спросил он.

Этот вопрос заставил болезненно заныть сердце Марии.

Она раскрыла губы, чтобы ответить, но остановилась в нерешительности. Сноу продолжал:

— Его отсутствие убивает Томаса Годольфина. Я предписываю для него совершенное спокойствие, а вместо этого он должен бывать в банке каждый день и подвергаться неприятностям. Ваш муж должен вернуться, мистрисс Джордж Годольфин. Если он не вернется, это будет все равно, что убийство, потому что мистер Томас Годольфин непременно умрет.

Сердце Марии сильно забилось.

— Разве ему хуже? — спросила ода.

— Гораздо хуже. Вы должны вызвать Джорджа непременно домой.

На лице Марии выразилось печальное недоумение.

— Вам нечего опасаться; лорд Эверил — личный друг Томаса Годольфина. Если бы намерение виконта было неприязненное, он давно выказал бы это.

— Я сама так думала.

— Теперь я должен уйти. А мужа вашего вызовите ради его доброго брата.

Слезы выступили на глазах Марии. Сноу увидел ее мокрые ресницы.

— И вам досталось на долю горя, — сказал он, — более чем следовало бы! Зачем он бросил вас одну бороться с неприятностями? Весь Прайорс-Эш осуждает его. Как он мог бросить вас и брата?

Мария хотела извинить мужа, но Сноу не слушал. Он торопился и чуть не сшиб Мету с ног, бежавшую со своими куклами.

Мария опять отослала в детскую ребенка и встала у открытого окна, бессознательно смотря на террасу и обдумывая слова доктора: «это убивает Томаса. Это будет все равно, что убийство, если Джордж не вернется».

Все великодушные чувства ее сердца зашевелились. Джордж должен вернуться. Она давно так думала. Не для нее, но для Томаса Годольфина, для собственной репутации ее мужа. Мария подумала, что настало время, когда она должна подробнее разузнать положение дел, а не прятаться и проводить дни в страхе и огорчении.

Она позвонила. Когда вошел слуга, она приказала ему сходить в банк попросить мистера Гёрда поговорить с ней минут пять.

Гёрд скоро явился на ее зов с пером за ухом и с очками, приподнятыми на лоб.

— Не объясните ли вы мне настоящее положение дела? Что такое есть против моего мужа?

Гёрд не дал удовлетворительного ответа. Он снял очки, вытер их. Мария пригласила его сесть и сама села возле него, опираясь локтем об стол и слегка наклонив лицо. Гёрд не знал, чтó слышала мистрисс Джордж Годольфин и чтó он может ей сказать. Она угадала его нерешительность.

— Скажите мне все, Гёрд, — сказала она, смотря на него с умоляющим видом, — вы должны это сделать, потому что ничего не может быть ужаснее неизвестности для меня. Я знаю об акциях лорда Эверила.

— Да? — спросил Гёрд и не прибавил ничего больше.

— Я скажу вам, зачем я спрашиваю, — продолжала Мария. — Мистер Сноу сейчас был здесь и уведомил меня, что дела в банке убивают мистера Годольфина; он говорит, что мистер Джордж должен вернуться на место своего брата.

— Я сам очень бы желал этого, — ответил Гёрд. — Эти дела убивают мистера Годольфина; но я не знаю, может ли мистер Джордж вернуться из-за этих акций лорда Эверила.

— А что еще есть против него?

— Больше ничего.

— Ничего? — повторила Мария и луч надежды засветился на ее лице и в ее сердце.

— Ничего такого, за что его можно преследовать уголовным судом, — прибавил кассир с таким выражением, как будто он думал, что есть много такого, чего закон не знает. — Если лорд Эверил не захочет затевать процесса, мистер Джордж может вернуться хоть завтра. Он и без того должен скоро вернуться по делу о банкротстве, а если не вернется...

— Тогда что? — спросила Мария чуть слышно.

— Тогда уж лучше ему совсем не возвращаться и даже уехать из Англии.

— Так не лучше ли будет узнать намерения лорда Эверила, мистер Гёрд? — спросила Мария после некоторого молчания.

— Это было бы очень хорошо. Но кто же это сделает?

Мария подумала, что это сделает она.

— Вы знаете наверно, что ничего другого нет против него? — повторила она.

— Ничего такого, что может помешать его возвращению в Прайорс-Эш.

Гёрд ушел. Мария задумалась. Осмелится ли она просить лорда Эверила о снисхождении? Лицо ее вспыхнуло. Но последнее время она столько вытерпела унижения, что это могло быть только еще одной каплей в чаше ее страдания. А если неизвестность прекратится, то все-таки это будет облегчением. Конечно, она могла ожидать надменного приема: она была женою человека, оскорбившего его, и холодного отказа. Как она это перенесет — она страшилась думать. Пойдет ли она? Даже теперь у нее недоставало духа...

Послышался стук отворившейся двери. Мария вышла в переднею и увидела, что приехал Томас Годольфин, опираясь на руку Бексли. Он походил на мертвеца.

— Я пойду к лорду Эверилу, — прошептала Мария, — и выслушаю от него все. Я это сделаю для Томаса Годольфина!

Глава 57. Тягостное посещение

Глава LVII

ТЯГОСТНОЕ ПОСЕЩЕНИЕ

С лицом, разгоревшимся от волнения, с сильным биением сердца Мария Годольфин подошла к дому полковника Макса, у которого остановился лорд Эверил. Она должна была проходить мимо пастората и мимо дома леди Сары Грэм. Леди Сара стояла у окна; Мария поклонилась; леди Сара не ответила ей на поклон, а отвернулась с надменной холодностью. Это показалось Марии очень жестоко: это было доказательством того уважения, каким она пользовалась теперь в Прайорс-Эше. Расстояние от банка до дома полковника Макса было две мили. Это была довольно продолжительная прогулка для Марии в настоящее время, когда здоровье ее было расстроено. Когда Мария повернула в аллею, которая вела к дому, ей сделалось почти дурно и смертельная бледность покрыла лицо. Оскорбление, сделанное ей леди Сарой Грэм, казалось предвестником того приема, какой ей сделает лорд Эверил. Леди Сара не имела против Джорджа такого повода к негодованию, как лорд Эверил.

Никто не подходил к дому полковника Макса без того, чтобы не быть оглушенным лаем охотничьих собак. В счастливые дни — в дни недавно прошедшие — когда Мария приезжала в этот дом на обед, она прижималась к Джорджу в карете и шептала, как ей было бы неприятно, если бы он держал такую свору охотничьих собак. Теперь ей никогда не придется подъезжать к этому дому в экипаже рядом со своим мужем! О, какой контраст! Теперь она подходила, как преступница, закрываясь вуалью от взоров всех.

Она остановилась, прежде чем позвонила. Сердце ее сильно билось; чем ближе наступало время свидания, тем страшнее оно ей казалось; она чуть было не вернулась назад, но мысль о Томасе Годольфине удержала ее.

Она позвонила робко. Кто теперь была жена Джорджа Годольфина, чтобы громко возвещать о своем прибытии? Слуга в ливрее отпер дверь.

— Лорд Эверил дома?

— Нет.

Этот слуга не знал Марию. Ему показалось странно, что дама, говорившая тихо и не поднимавшая глаз под своей вуалью, спрашивает лорда Эверила. Он продолжал довольно дерзко:

— Его сиятельство ушел час тому назад с полковником и неизвестно, когда он вернется.

Для трепещущей Марии это почти было облегчением. Слуга не пригласил ее войти и она пошла назад по темной аллее и села на скамейку. Она откинула вуаль и прислонилась головою к толстому стволу старого дуба. В эту самую минуту кто-то вошел из калитки в аллею, увидел ее и приблизился к ней. Это был сам лорд Эверил.

Неужели настала минута? Каждая капля крови как будто прилила к сердцу Марии; присутствие духа оставило ее. Она встала и смотрела на лорда Эверила с мертвенной бледностью на лице.

Но, когда он подошел и взял ее за руку с глубоким уважением и сочувствием, выражая удивление, что видит ее, что сожалеет о ее нездоровье, Мария залилась слезами и потом сказала, как бы извиняясь за свое волнение:

— Я устала... я пришла поговорить с вами, лорд Эверил... пришла просить вас...

— Но почему же вы пришли пешком? — спросил он. — Почему вы не написали мне? Я сам приехал бы к вам.

Она готова была лишиться чувств. Она сняла перчатки, и ее маленькие белые руки судорожно сжимались на коленях, показывая, как велико было ее внутреннее страдание; ее трепещущие губы, бледные от волнения, с трудом выговаривали слова:

— Я пришла просить вас сжалиться над моим мужем и не начинать процесса.

Лорд Эверил не отвечал в первую минуту, и боязнь придала Марии мужество.

— Я прошу из-за Томаса Годольфина, — сказала она.

— Любезная мистрисс Годольфин... — начал лорд Эверил.

Но она перебила его с отчаянной энергией:

— О! Сжальтесь, сжальтесь над моим мужем, лорд Эверил, ради его брата, ради меня, ради моей бедной Меты. Он не может вернуться в Прайорс-Эш, и Томас должен выдерживать все неприятности; это убивает его. Сноу сказал мне это сегодня; он говорит, что Джордж должен вернуться, если хочет спасти жизнь своего брата. Я говорила с Гёрдом: он уверил меня, что возвращению его можете помешать только вы, и я решилась прийти просить вас.

— Я не буду начинать против него процесса, мистрисс Джордж Годольфин, этого не допустит моя продолжительная дружба с его братом. Он может вернуться хоть завтра в совершенной уверенности, что ему нечего бояться меня.

— Это правда?.. Я могу положиться на вас?

— Можете. Я никогда и не думал начинать процесса. Не могу выразить вам, как огорчило меня все это дело — не моя потеря, мне было жаль Джорджа: говорят, что он попал в дурные руки и не мог выпутаться.

Неизвестность кончилась, и то хорошо. Мария развязала ленты шляпки и отерла свое бледное лицо. Лорд Эверил подал ей руку.

— Позвольте мне проводить вас в дом и предложить рюмку хересу.

— Нет, благодарю. Я лучше не пойду в дом.

— Полковник будет очень рад вас видеть. Я сейчас расстался с ним; он пошел в конюшню.

Она покачала головой.

— Я не желаю видеть сейчас никого.

Лорд Эверил с состраданием смотрел на нее.

— Это было тяжелое испытание для вас, мистрисс Годольфин?

— Да, — ответила она очень спокойно.

— Но вы не должны слишком поддаваться огорчению.

— Это свыше моих сил, — прошептала она, — я ничего не знала; это поразило меня, как громовой удар. Я не подозревала ничего; и если б меня спросили: какой банк надежнее всех во всем королевстве, я ответила бы: наш. Я не подозревала ничего, а между тем меня осуждают. Лорд Эверил, я ничего не знала о ваших акциях.

— Вам не нужно говорить мне этого, — горячо ответил он, — я желал бы, чтобы вы легче принимали это.

Она всплеснула руками и отвечала:

— Если бы не Мета, я желала бы умереть.

Что мог отвечать лорд Эверил? Он мог только сочувствовать ей от всего сердца.

«Человек, навлекший на любящую жену это несчастье, заслуживает виселицы», — думал он с горечью.

— Неужели вы пешком пойдете назад? — спросил он.

— Не очень далеко, — ответила она, — я пойду потихоньку.

— Позвольте мне отвезти вас домой в экипаже полковника Макса?

— О нет! Я очень хорошо могу дойти пешком.

— Так войдите в дом и отдохните.

— Я предпочитаю остаться здесь.

— Я сейчас вернусь, — сказал лорд Эверил, поворачивая на узкую тропинку, которая прямо вела к дому.

Он скоро вернулся с рюмкой вина и бисквитами на тарелке. Мария выпила вино, а до бисквитов не дотронулась.

— Я теперь ничего не могу есть, — сказала она.

Когда она, наконец, встала, лорд Эверил подал ей руку. Она предположила, что он хочет проводить ее до калитки.

— Я еще не поблагодарила вас, — прошептала она, когда они дошли до калитки, — я очень, очень признательна за вашу доброту, но я не могу выразить этого словами. Сердце мое разбито.

Она остановилась и протянула руку на прощание.

— Если вы хотите пешком идти домой, мистрисс Джордж Годольфин, то позвольте мне, по крайней мере, проводить вас.

— Не могу, право не могу, — ответила Мария, остановившись и со слезами на глазах, — я предпочитаю возвратиться одна.

Лорд Эверил, однако, непременно хотел проводить ее часть дороги, которая была уединенна.

— Я давно побывал бы у Томаса Годольфина, если бы не уезжал отсюда, — заметил он, — я буду у него, может быть сегодня.

— С каким удовольствием он услышит об этом! В Эшлидьяте так боялись...

— Меня могли бы знать лучше в Эшлидьяте, — сказал лорд Эверил, — по крайней мере, Томас.

Наконец Мария не позволила ему идти дальше, и лорд Эверил пожал обе ее руки.

— Обещайте мне не унывать, — сказал он, — вы должны это сделать для вашего мужа.

— Насколько смогу, — ответила Мария. — Благодарю вас; благодарю, лорд Эверил!

Она зашла в пасторат и посидела с отцом и с матерью. Они знали, как она обожала мужа. Эта мысль терзала Марию. О, если б она могла загладить прошлое хоть для отца и матери! Если бы могла возвратить спокойствие в их дом, отдать отцу то, чего он лишился. О, как была бы она рада! Она готова была бы провести всю жизнь в работном доме, если бы этим средством могла загладить нанесенный вред.

Глава 58. Шарлотта Пэйн

Глава LVIII

ШАРЛОТТА ПЭЙН

Только Мария вышла из пастората, как встретила щегольской экипаж, скакавший во всю прыть, а за ним мчались две собаки с неистовым лаем. В экипаже сидела мистрисс Шарлотта Пэйн, ослепительная, как солнце, в розовом платье из муар-антика и в розовом головном уборе с белыми перьями, очень похожем на шляпу французского жандарма. Увидев Марию, она тотчас остановила лошадей, из-за чего произошло смешение пыли, лая и ржанья. Шарлотта бросила вожжи груму, который сидел возле нее, выскочила из экипажа и протянула руку Марии.

Другие женщины на месте Марии, вспомнив слова Марджери, отошли бы от мистрисс Пэйн с надменным видом, но Мария была женщина благородная, и несмотря на то, что ее лицо и шея покрылись ярким румянцем, она пожала протянутую ей руку.

— Как вы думаете, куда я еду? — воскликнула Шарлотта Пэйн.

— Не знаю.

— К лорду Эверилу. Он вернулся и живет у старика Макса. Я хочу взять с него обещание не преследовать Джорджа Годольфина насчет этих акций — знаете? Я его не оставлю, пока не добьюсь этого обещания. Посмотрела бы я, чтобы он, или кто-нибудь отказал мне в том, что я захочу, — прибавила Шарлотта с торжествующим взглядом, назначавшимся для отсутствующего виконта. — За бедного Джорджа некому здесь заступиться; сам он не может хлопотать за себя: надо, чтобы друзья взялись за это.

— Лорд Эверил не имеет намерения преследовать Джорджа, — ответила Мария.

— Вы откуда знаете? — спросила Шарлотта.

— Я сейчас видела его.

— Неужели вы ходили к старику Максу! — воскликнула Шарлотта, широко раскрыв свои блестящие черные глаза.

— Ходила.

— Неужели пешком туда и обратно?

— Я не очень устала. Я отдыхала полчаса у мамá.

— Так на Эверила можно положиться?

— Вполне. Вспомните его продолжительную дружбу с Томасом Годольфином.

— О, милая моя, люди забывают дружбу, когда дело коснется их карманов. Уверены ли вы, что Эверил не обманывает вас? Конечно, я не думаю, чтобы он был способен на грязную штуку такого рода, но я пожила довольно на свете и знаю, что прежде, чем поверить человеку, надо испытать его.

— Лорд Эверил не обманывает меня, — спокойно отвечала Мария.

— Стало быть мне незачем к нему ехать. Позвольте мне довезти вас домой, мистрисс Джордж Годольфин. Я уверена, что вы устали. Вы ужасно изменились в лице. Сядьте! Джеймс, садись на запятки.

Сесть в этот страшно высокий экипаж рядом с мистрисс Пэйн и скакать по улицам Прайорс-Эша! Мария спрашивала себя, кого это больше удивит: жителей ли прайорсэшских, позволявших себе так свободно толковать о веселом Джордже, или Марджери? Она отказалась от этого предложения.

— Вы боитесь! — закричала Шарлотта. — Робкий характер — большое несчастье. Кэт Верралл тоже трусиха, но все же не такая, как вы. Брось мне зонтик, Джеймс.

Грум подал свой госпоже прелестный розовый зонтик из муар-антика, обшитый кружевом, с ручкой из слоновой кости. Шарлотта распустила зонтик и намеревалась провожать Марию.

Мария закрывалась зонтиком от любопытных глаз Прайорс-Эша. Вспомнив комплимент Прайорс-Эша ее «слепоте», она не выбрала бы себе добровольно такую спутницу; она предпочла бы даже мистрисс Бонд, несмотря на ее неровную походку и запачканное табаком черное платье.

«Но все-таки мистрисс Пэйн очень добра, идя по улице вместе со мною, — думала великодушная Мария, — другие дамы, может быть, стыдились бы этого теперь».

Мария так близко держала зонтик к своему лицу, что рисковала наткнуться на кого-нибудь, а Шарлотта вертелась во все стороны, махая своим зонтиком, как веером, кланяясь и направо, и налево. Собаки с лаем бежали позади; несчастный Джеймс с трудом ладил с лошадьми, которые не признавали ничьей власти, кроме мистрисс Шарлотты Пэйн. Наконец, они дошли до банка, и Мария протянула руку Шарлотте. Она не могла не быть вежливой к кому бы то ни было.

— Я зайду к вам, — сказала Шарлотта.— Будь осторожнее с лошадьми, Джеймс.

Мария прошла в столовую. Все было по-прежнему в этой прелестной комнате, но все щегольское убранство не принадлежало уже Марии и ее мужу, а другим, и скоро должно было поступить в продажу.

— Я уезжаю из Прайорс-Эша! — сказала Шарлотта, садясь на диван.

— Уезжаете? — повторила Мария. — Когда?

— Через неделю. Леди Годольфин возвращается в Прихоть.

— Но леди Годольфин не могла приехать, не предупредив вас заранее?

— Все уж устроено, — сказала Шарлотта, зевая. — Леди Годольфин написала Верраллу и предложила не брать денег за несколько месяцев. Мы уезжаем немедленно. Я очень рада. Я давно уже решилась не оставаться здесь. Верраллы ведь уж давно распрощались с Прихотью. Ужасно рада уехать отсюда, — повторила Шарлотта.

— Почему? — спросила Мария.

— Кому охота оставаться теперь в Прайорс-Эше? Вы с Джорджем уедете в Лондон... я могу быть вам полезна там, мистрис Джордж...

— Кто вам сказал, что мы едем в Лондон? — с удивлением перебила Мария.

— Никто мне не говорил, но вы, разумеется, поедете. Неужели вы думаете, что Джордж захочет остаться здесь? Не таковский. Что его привязывает здесь теперь, когда Эшлидьят перейдет в другие руки? Верралл хочет купить охотничий замок в Лестершире. Как будет скучно укладываться! Мы начинаем завтра. Bonjour, petite coquette et les poupées![1]

Эти слова обращались к мисс Мете. Эта молодая девица еще не понимала по-французски. Она прямо подошла к Шарлотте и спросила:

— А где теперь собаки?

— Сидят на цепи в яме.

— Марджери говорит, что они не на цепи и не в яме.

— Марджери глупая старуха, не верь ей. Если она опять скажет, мы посадим ее на цепь вместе с собаками.

— Две собаки не в яме, — сказала Мета.

— Это не те, дитя, — хладнокровно возразила мистрисс Пэйн, — это уличные собаки.

— Они бегут за коляской, — настойчиво уверяла Мета, — и лают.

— Лают? Они, верно, увидели Марджери в окно и испугались ее. Собаки всегда лают на безобразных старух. Скажи так Марджери.

— Марджери не безобразная.

— Какая же ты дурочка! Она так безобразна, что может напугать ворон.

Как долго продолжался бы этот разговор — неизвестно, но его прервала сама Марджери. Она принесла записку к мистрис Джордж Годольфин и, не обращая никакого внимания на мистрисс Пэйн, прямо подошла к своей барыне. Корона виконта на письме внушила Марии подозрение, что записка прислана лордом Эверилом, и сердце ее замерло. Неужели он передумал и не хочет сдержать своего обещания?

— Кто это принес? — спросила она.

— Верховой.

Шарлотта вдруг вскочила, потому что Пирс явился в дверях и сказал, что с лошадьми сладить нельзя.

— Прощайте, мистрисс Джордж Годольфин, — сказала она, бесцеремонно торопясь уйти. — Я еще заеду к вам перед отъездом. Adieu, petite diablesse![2] Я пригласила бы тебя завтра на прощание, но боюсь, чтоб ты не наткнулась на какой-нибудь чемодан.

Она ушла. Мета побежала за нею, но Марджери схватила ее, как бы спасая от какой-нибудь неминуемой опасности. Мария распечатала письмо, дрожа.

«Любезная мистрисс Годольфин,

Мне пришло в голову, с тех пор как я расстался с вами, что, может быть, вы желаете иметь письменное утверждение моего разговора с вами. Вследствие этого я спешу удостоверить вас, что я не буду обращаться к закону против вашего мужа насчет моих акций, и вы можете сказать ему от меня, что по этой причине ему нечего находиться в отсутствии из Прайорс-Эша.

Надеюсь, что вы без большой усталости дошли до дома.

Прошу считать меня искренно вам преданным.

Эверил».

— Как он добр! — невольно сорвалось с губ Марии.

[1] Здравствуй, кокетка и куклы! (фр.)

[2] Прощай, маленькая чертовка! (фр.)

Глава 59. Бесполезные сожаления

ГЛАВА LIX

БЕСПОЛЕЗНЫЕ СОЖАЛЕНИЯ

Джанет Годольфин сидела у окна в Эшлидьяте, задумчиво подпирая рукою щеку и думая — с такою горечью — о прошлом. Над нею все смеялись, что она верит суеверным преданиям дома, а между тем как странно сбывались они! Джанет думала, что разорение началось с отъездом из Эшлидьята их отца, сэра Джорджа, а предание гласило, что когда глава Годольфинов добровольно оставит Эшлидьят, то за этим непременно последует разорение.

Джанет размышляла, действительно ли отъезд сэра Джорджа положил начало к разорению. По фактам, открывшимся вследствие банкротства, легко было удостовериться, что Джордж Годольфин был обманут Верраллом; а если бы сэр Джордж Годольфин не покидал Эшлидьята, Верралл, может быть, никогда не появился бы в Прайорс-Эше.

«Если бы отец мой никогда не оставлял Эшлидьята! Если бы он не женился на мистрисс Кэмпбелл! Если бы моя мать не умерла», — думала Джанет, предаваясь сожалениям и горьким, и напрасным.

Когда Томас вернулся домой к обеду, он принес известие, что лорд Эверил не будет преследовать Джорджа.

— Неужели Мария ходила пешком к полковнику Максу? — спросила Джанет.

— Да, пешком.

— Какая неблагоразумная! — коротко заметила Джанет.

— Она говорит, что не устала. Я думаю, что бывает время, когда душевные волнения, печальные или радостные, одерживают верх над телом и усталости уже не чувствуешь. Без сомнения, так было и с Марией сегодня.

Джанет не сказала ни слова и ушла из комнаты. Почти тотчас Бексли доложил о лорде Эвериле.

Он поспешил вперед, чтобы не допустить Томаса встать. Положив руку на плечо, он принудил его не вставать.

— Как мне вас благодарить!.. — начал было Томас.

— Полноте! — перебил лорд Эверил. — Любезный друг, вы напрасно так тревожитесь об этих вещах. Я нахожу в вас большую перемену за такое короткое время.

Отраженные лучи заходящего солнца падали на лицо Томаса. Щеки его впали, волосы сделались реже, правдивые серые глаза приобрели постоянное выражение страдания.

— Сядьте, — сказал Томас, придвигая стул, на котором сидела Джанет.

Лорд Эверил принял приглашение, но не выпускал руки Томаса.

— Вы, кажется, сомневались во мне, — сказал он, — вы могли бы знать меня лучше: мы так давно друзья.

Томас Годольфин ответил только пожатием руки. Хотя они были давнишние друзья, все-таки это был тягостный предмет для Томаса Годольфина. С одной стороны, преступление брата, с другой, потеря большой суммы для лорда Эверила. Томасу приходилось теперь постоянно бороться с страданием, но бывали минуты, когда это страдание было сильнее, чем другие. Это была одна из таких минут. Разговор обратился, весьма естественно, на банкротство и его последствия. Томас осуждал себя.

— Зачем? — спросил лорд Эверил. — Разве мало того, что свет осуждает, вы еще сами хотите подражать ему?

Слабая улыбка пробежала по губам Томаса.

— Меня осуждают справедливо, — сказал он, — я не должен был так безусловно верить Джорджу.

— Если мы не можем безусловно верить брату, то кому же?

— Это правда. Но в моем положении, когда другие доверяли мне, я не должен был полагаться на других, что дела идут дурно, я должен был знать это наверняка.

Заговорили о будущем.

— Неужели Эшлидьят будет продан? — спросил лорд Эверил.

Томаса удивил этот вопрос.

— Он будет продан скоро, — ответил он, — и тот, кто даст больше, получит Эшлидьят. Надеюсь, — прибавил он, как будто эта мысль пришла ему первый раз,— что его не вздумает купить Верралл; леди Годольфин выгоняет его из Прихоти.

— Не бойтесь, — сказал лорд Эверил, — он будет рад убраться из Прайорс-Эша. Томас, неужели ничего нельзя сделать с этим человеком? Брат ваш был орудием в его руках. Неужели нельзя его преследовать по закону?

Томас покачал головой.

— Мы можем многое подозревать, — ответил он, — но доказательств мы не имеем никаких. Этот человек выйдет с торжеством из этого дела и еще выше станет задирать голову. Я надеюсь, что он не подумает об Эшлидьяте. Они одно время жили здесь.

— Эшлидьят можно купить частным образом?

— Я полагаю.

— Я желал бы, чтобы вы его продали мне.

— Вам!

— Ну да!

— Если вы купите Эшлидьят, я не буду почти жалеть, что он перешел от Годольфинов в чужие руки.

Лорд Эверил помолчал. Ему, по-видимому, хотелось сказать еще что-то, но он не решался.

— Вам было бы приятно, чтобы кто-нибудь из Годольфинов жил в Эшлидьяте? — спросил он, наконец.

— Я вас не понимаю, — ответил Томас. — Теперь нет никакой возможности, чтобы кто-нибудь из Годольфинов жил в Эшлидьяте.

— А я надеюсь, — сказал лорд Эверил с волнением, — я желаю иметь Эшлидьят только в таком случае, если его разделит со мною ваша сестра Сесилия.

Томас спокойно выслушал эти слова. Теперь его ничто не могло сильно взволновать. Лорд Эверил рассказал ему о своей любви к Сесилии и о ее отказе.

— Но в последнее время ее отношение возбудило во мне надежду, — прибавил он, — и я решился еще раз попытать мою судьбу. Как же вы могли думать, чтобы я, любя Сесилию, стал преследовать Джорджа.

— Но я не знал, что вы любили Сесилию.

— А мне казалось, что моя любовь должна быть известна целому свету. Вы отдадите ее мне?

— С признательностью, — с жаром ответил Томас. — Мысль оставить Сесилию без покровительства очень озабочивала меня. Джанет и Бесси старше и опытнее. Позвольте мне утешить вас, Эверил. Если Сесилия отказала вам, то она отказывала и другим. Джанет думала, что она имеет какую-то тайную привязанность — не к вам ли?

— Если так, зачем же она отказала мне?

— Право, я не знаю. Сесилия казалась очень несчастлива, когда начались эти неприятности, точно будто у нее не было никакой надежды в жизни. Опасность для Джорджа сказалась на ней.

— Опасность для него?

— От вас.

Лорд Эверил закусил губы.

— Сесилия больше всех других — кроме вас — могла быть уверена, что Джордж в безопасности.

Наступило молчание. Лорд Эверил продолжал:

— Вот на ком, я боюсь, эти неприятности сказались слишком сильно, Томас, на жене вашего брата.

— Да утешит ее Господь! — невольно сорвалось с губ Томаса Годольфина.

— Если бы я имел какие-нибудь жестокие намерения, то вид ее обезоружил бы меня сегодня. Нет, нет! Если бы я не был дружен с вами, если бы я не любил Сесилию, и без меня довольно жестокости, довольно зла было в этом бедствии, без того, чтобы я еще увеличил это.

— Когда я пришел сказать сегодня, что Джорджу нечего вас бояться, Сесилия залилась слезами.

Лорд Эверил вспыхнул.

— За вашим братом послали? — спросил он.

— Мы с Марией написали к нему. Я думаю, что он приедет. Чтó это, Бексли?

— Мистрисс Пэйн прислала спросить реестр мебели леди Годольфин. Она забыла, где чья мебель.

Томас Годольфин извинился перед лордом Эверилом и вышел из комнаты. В передней он встретил Сесилию; она шла, не зная, кто у них в гостях. Лорд Эверил встал, когда она вошла. Она сначала не решалась подойти и собиралась уже бежать, потом собралась с мужеством и подошла. Она вспомнила, что лорд Эверил сделал для ее брата, начала благодарить его и вдруг залилась слезами.

Что потом было сказано или сделано — никто из них не мог после вспомнить. Через несколько минут голова Сесилии лежала на плече лорда Эверила и все прошлые недоразумения были разъяснены между ними.

Может быть, она не призналась бы ему, как давно она его любила, если бы не боялась, что он подумает, будто она выходит за него из признательности за его благородное поведение с ее виновным братом, и сказала ему правду, что она любила его давно.

— Сесилия, моя возлюбленная, если бы я это знал, от каких продолжительных страданий был бы избавлен я!

Сесилия потупила глаза. Может быть, и она была бы избавлена от многого.

— Вам не следует теперь жениться на мне, — сказала она.

— Почему?

— Джордж наверное забыл, что его бесславие должно было пасть и...

— Это бесславие, Сесилия, должно относиться к нему одному. Уважение к Томасу и к мисс Годольфин не уменьшится ни на волос в мнении света.

— Томаса оскорбляют каждый день.

— Нерассудительные кредиторы, еще страдающие от своей потери. Это все пройдет. Если бы вы могли прочесть в моем сердце и видеть насколько счастливым вы сделали меня, вы не говорили бы о бесславии, Сесилия.

Она также была счастлива, слишком счастлива!

— Вам было бы приятно жить в Эшлидьяте, Сесилия? Томасу не хотелось бы, чтобы он принадлежал чужим. Я желал бы купить его.

— О да! Если бы это было возможно.

— Кажется, что так. Эшлидьят должен продаваться и я могу купить его так же, как и всякий другой. Я должен также купить мебель, Сесилия, все эти старые вещи, которыми Джанет так дорожит.

— Если бы так могло быть! — прошептала Сесилия.

— Я думаю, что так может быть. И, Сесилия, мы прогоним все суеверие и эту зловещую Тень...

— Джанет говорит, что теперь, когда Годольфины разорились, эта тень не будет более показываться.

— Тем лучше. Мы сделаем из Мрачной Долины место для детских игр и выстроим беседку на том самом месте, где показывалась Тень. Когда-нибудь там будут играть дети, Сесилия.

Ресницы Сесилии были опущены на ее разгоревшиеся щеки.

— Если вы захотите, Сесилия, мы попросим Джанет и Бесси остаться у нас, — продолжал лорд Эверил после минутного соображения, — Эшлидьят довольно велик.

— Место их жительства уже решено, — ответила Сесилия, качая головой. — Бесси обещала переехать в Прихоть к леди Годольфин. И я должна была также жить у нее. Джанет едет в Шотландию. Я уверена, что для Джанет было бы слишком тяжело остаться здесь. Может быть, вы знаете, что она имеет пожизненную пенсию оставленную ее сестрою мамá, так что она независима и может жить, где хочет. Я уверена, что она поедет в Шотландию, как только... как только...

— Я понимаю вас, Сесилия: как только Томаса не будет в живых.

Слезы выступили на ее глазах.

— Вы не видите в нем большой перемены?

— Я вижу очень большую, Сесилия; мне хотелось бы, чтобы он отдал вас мне. Хотите отложить церемонии и сделаться моей тотчас.

— Тотчас? — повторила она, смотря на него.

— Так, недели через две. Мы уже ждали довольно долго!

— Я посмотрю, — прошептала Сесилия, — когда несколько пройдут все эти неприятности, вся эта суматоха.

Серьезное выражение появилось на лице лорда Эверила.

— Вы не должны откладывать надолго, Сесилия, если хотите быть моею при жизни вашего брата.

— Хочу, хочу! Пусть будет так, как вы желаете, — ответила она, и слезы закапали из ее глаз.

Прежде чем лорд Эверил успел ответить, Сесилия оставила его и отошла к окну, украдкой утирая глаза, потому что дверь отворилась и вошел Томас Годольфин.

Глава 60. Миледи умывает руки

LX

МИЛЕДИ УМЫВАЕТ РУКИ

Лето приближалось к концу и дела по банкротству почти закончились. Кредиторам досталось очень мало, и досталось бы еще меньше, если бы шестнадцать тысяч фунтов лорда Эверила были включены в счет. Но об акциях не упоминалось, так что, наконец, начали спрашивать: не ошибочны ли были слухи.

Томас Годольфин отдал все, даже свои карманные часы, даже перстень с своей печатью; последний, однако, возвратили ему. Бриллианты мисс Годольфин и Марии были отданы. Состояние мисс Годольфин, находившееся в банке, разумеется, пропало, как и все. У одной Джанет осталась пожизненная пенсия во сто фунтов в год; она не могла ее лишиться.

Все остальные Годольфины сделались нищими.

Лорд Эверил сделался владельцем Эшлидьята со всеми его принадлежностями. Он купил его с согласия кредиторов, не с аукциона, весьма выгодным образом для них.

Да, Годольфины лишились Эшлидьята, но Томас и его сестры остались там. Лорд Эверил прямо сказал своему другу, что он купил Эшлидьят только с тем, чтобы Томас остался в нем.

— Пусть так, — спокойно сказал Томас, поняв чувство лорда Эверила, — я не долго буду лишать вас Эшлидьята, Эверил.

Итак, Томас остался в Эшлидьяте и время проходило. Томасу как будто сделалось лучше сравнительно после того времени, когда было объявлено банкротство, и люди начали раскаиваться, что так жестоко осудили его. Может быть, не было ни одного кредитора, как бы ни пострадал он от банкротства, который не готов был пожертвовать частью своего состояния, чтобы спасти жизнь Томаса Годольфина. Все раскаивались, что так горько оскорбляли его.

Но Джордж лишился их уважения навсегда. Его беспощадно осыпали жесткими эпитетами.

Он вернулся в Прайорс-Эш все прежним веселым Джорджем. Бедствие не очень расстроило его. Ни малейшей морщинки не виднелось на его белом гладком лбу, ни малейшей седины в его роскошных волосах, ни малейшего облака в его темно-голубых глазах. Красив и очарователен по-прежнему был Джордж Годольфин. Когда какой-нибудь кредитор нападал на него прямо, случайно встретившись на улице, Джордж без малейшего стыда брал за руки кредитора и уверял его, что все поправится со временем, так что враг переставал сердиться на него в эту минуту. Невозможно было не восхищаться Джорджем Годольфином, невозможно было не любить его. Успокоившись насчет лорда Эверила, он считал ничтожным все остальное и не лишился ни своей веселости, ни своего самообладания.

Бесполезно было спрашивать его, куда девались все деньги: Джордж не мог этого сказать. Одевался он щегольски по-прежнему. Ему не могли ничего сказать насчет его тонкого сукна и лакированных сапог; но, увидев массивную золотую цепь на белом жилете и великолепные золотые часы, которые он беспрестанно вынимал, ему кротко заметили, что их следует конфисковать — и он отдал их весьма любезно. Этот интересный анекдот разнесся по городу и в первый раз, как Шарлотта Пэйн увидела Джорджа, она сказала ему, что он поступает очень глупо, нося на себе такие вещи. Но Джордж не был умышленно нечестен, и ответил Шарлотте, что кредиторы имели право взять его вещи.

Он приезжал раза четыре в Прайорс-Эш. Все удивлялись, зачем он не остается и беспрестанно ездить в Лондон. А это было просто потому, что Джорджу неприятно было оставаться в Прайорс-Эше. Он увидел лорда Эверила и его прекрасное лицо покрылось стыдом, когда он извинялся в своем поступке и благодарил за его снисхождение.

— Если я останусь жив, я расплачусь с вами, — прибавил он, — я не имел намерения украсть ваших акций, Эверил, даю вам честное слово. Я думал положить их на прежнее место, прежде чем что-нибудь сделается известным. Все расстроилось потому, что вы немедленно их спросили. Если бы не это, банк не обанкротился бы. Не ничтожное обстоятельство принудило меня взять их — Богу одному известно, как велика была нужда и искушение.

Встречу между братьями никто не видел и не слышал. Добрый Томас Годольфин умирал от этого удара, умирал преждевременно; но он не сказал Джорджу ни одного жестокого упрека. Как оправдывался Джордж — этого никто не знал.

Леди Годольфин вернулась в Прихоть, нисколько не изменившись и не постарев. Время пощадило леди Годольфин. Она приехала с многочисленной прислугой, со всеми своими экипажами и поселилась в Прихоти со всем великолепием прежних дней. Доход ее был велик, и бедствие, постигшее Годольфинов, не касалось ее — так она говорила всем.

Вернувшись в Прайорс-Эш, леди Годольфин была готова сожалеть о Марии и в один день приехала к ней в банк. Она откровенно призналась Марии, что она считает себя некоторою причиною ее брака с Джорджем Годольфином. Она полагала, что, приглашая Марию так часто в Прихоть, а потом в Брумхед, она подала повод к их привязанности. Теперь она сожалела об этом и готова была хоть отчасти загладить сделанный ею вред. Прежде всего она предлагала Марии переселиться на время в Прихоть.

Мария сначала не совсем поняла, а потом поблагодарила леди Годольфин, потом отвечала спокойно и кротко, но твердо, что место ее возле ее мужа, как бы свет ни обратился против него. Это раздосадовало леди Годольфин.

— Вы знаете, — спросила она, — что вы должны выбирать между вашим мужем и светом?

— В каком отношении? — спросила Мария.

— В каком отношении! Когда человек поступает так, как Джордж Годольфин, он ставит преграду между собою и обществом. Но эта преграда не должна простираться до вас, Мария. Если вы переедете, ко мне в дом на время, вы увидите, что эта преграда не простирается до вас.

— Вы очень добры, леди Годольфин, но мой муж для меня дороже света.

— Вы одобряете, что он сделал?

— Нет, — ответила Мария, — но не я должна осуждать его.

— А я думаю, что вы... должны, — возразила леди Годольфин таким резким топом, каким она говорила, когда ей противоречили.

Мария молчала. Она никогда ни с кем не могла спорить.

— Так вы предпочитаете идти против мнения света? — продолжала леди Годольфин. — Это смелый шаг, Мария!

— Что же мне делать, если свет откажется от меня, если я не пойду против моего мужа? Я в этом не виновата, леди Годольфин.

— Дело в том, Мария, — резко возразила миледи, — что вы любили Джорджа Годольфина до смешного...

— Может быть, — тихо ответила Мария, — но в этом нет ничего дурного, леди Годольфин: он мой муж.

— И вы все еще его любите?

— О, да!

Леди Годольфин встала, пожала плечами, завернулась в свою кружевную шаль, поглядела в зеркало на свою кокетливую голубую шляпку, на свои румяные щеки.

— Вы сама, Мария, предпочли вашего мужа мне и свету, с этой минуты я умываю руки и отказываюсь от вас так, как отказалась от него.

Она ушла, думая: какая упрямая и слепая женщина Мария Годольфин! Она не видела чего стоило этой упрямой женщине сохранять твердость перед нею, как разрывалось ее сердце и как велико было ее горе.

Глава 61. Разбитый кумир

Глава LXI

РАЗБИТЫЙ КУМИР

Джордж Годольфин стоял, прислонившись к столбу на террасе. Это был их последний день в банке. На другой день этот дом переходил в другие руки.

Что чувствовал Джордж, стоя здесь? Печалилось ли его сердце? Возле него стояла его жена. Когда он в первый раз вернулся в Прайорс-Эш, Мария встретила его ласковой улыбкой и приветливыми словами. Она не сказала ему, как поразил ее неожиданный удар; она не сказала ему ни об акциях лорда Эверила, ни о том на что намекала ей Марджери. Джордж не подозревал, что до жены его дошли какие-нибудь слухи о его достойной особе. Если встреча ее показалась ему несколько странною, обращение ее несколько холоднее, то он приписал все это их недавнему несчастью.

Можно бы ожидать, что глаза Джорджа с сожалением остановятся на предметах, которые с завтрашнего дня будут принадлежать другим, на великолепной мебели, на богатых коврах, на дорогих картинах. Ни чуть не бывало! Глаза Джорджу были устремлены на ногти, которые он самодовольно чистил, но он вполголоса напевал арию из новой английской оперы.

Вечером в сумерки они должны были выехать из своего роскошного дома в ничтожную квартиру сравнительно с тем домом, который они занимали до сих пор.

Джордж не умел быть благоразумным и экономным. Когда приблизилось время их отъезда из банка, Мария написала мужу в Лондон, спрашивая, куда они переедут, и Джордж отвечал, что торопиться нечего, что Мария может предоставить это ему. На другой же день он приехал и нанял квартиру по три гинеи в неделю. Мария смутилась, услышав о цене. Как платить столько? Джордж сам хорошенько этого не знал, но с его характером ему все казалось легко. Мария настояла на своем: дорогая квартира была отказана и нанята другая за треть этой цены. Она желала бы нанять еще дешевле, но Джордж поднял ее на смех.

Он стоял со своей небрежной красотой, с своим высоким, благородным станом. Солнце играло на его волосах и улыбка освещала его лицо. Вдруг Джордж перестал петь и поднял глаза: вбежала Мета. Джордж протянул к ней руки.

— Папá, мы здесь будем пить чай или на новой квартире?

— Спроси мамá, — ответил Джордж.

— Мамá велела спросить вас. Она так занята, что не может говорить со мной. Она тащит большой чемодан на скамейку.

— Что? — закричал Джордж.

— Тащит чемодан на скамейку, — повторила Мета, — она хочет укладываться. Папá, на квартире будет лучше, чем здесь? Там будет большой сад? Марджери говорит, что там не будет места для моей качалки. Правда это?

Вопросы девочки могли бы огорчить Джорджа Годольфина, если бы он слушал их. Как легко ни принял он банкротство, но о последствиях его он сожалел для жены и для дочери. Видеть их выгнанными из дома было для Джорджа Годольфина самой горькой пилюлей, какую только случалось ему глотать.

Джордж спешил наверх. В спальной Мария, раскрасневшаяся и усталая, старалась из всех сил поставить чемодан на скамейку, чтобы ловчее было укладываться. Джордж поднял чемодан одной рукой, а потом принудил жену сесть на стул.

— Как ты можешь быть так неблагоразумна, Мария? — сказал он с досадой.

— Надо же укладываться, — ответила она.

— Зачем укладываешь ты сама? Где Марджери?

— У Марджери и без того много дела.

— Где же Сара? — сердито спросил Джордж.

— Сара в кухне готовит обед.

— Покажи мне, что надо укладывать, я сам уложу.

— Какой вздор! Как будто мне вредно уложить вещи в чемодан.

— Я этого не позволю. Если бы ты была не такого слабого здоровья, тогда другое дело; но теперь ты не должна этого делать.

Упреки совести заставляли его говорить таким сердитым тоном. Мария не могла выдержать его резкого тона и залилась слезами. Он принял эти слезы за безмолвный упрек себе.

— Мария, я этого не хочу, я не могу этого переносить! — закричал он голосом хриплым от волнения. — Если ты выказываешь такие капризы, такую ребяческую горесть, я уйду.

Он готов был отрезать себе язык после этих слов. Он знал, как несправедливо обвинял он Марию! Она не сделала ему ни малейшего упрека, не осыпала его жалобами, как сделали бы многие жены; она не выказывала ему никаких признаков того горя, которое терзало ее сердце. Она была к нему внимательна, старалась казаться твердою при нем. Даже теперь, вытирая мятежные слезы, она не хотела заставить его думать, что проливает их о погибшем счастье, а шепотом сослалась на головную боль.

Он увидел нежный обман, увидел все ее великодушие и краска стыда покрыла его лицо, тогда он наклонился к Марии и сказал очень нежным голосом:

— Если я лишил тебя этого дома, Мария, я приобрету для тебя другой, только дай мне время. Не огорчайся при мне, если можешь преодолеть себя, это все равно, как если бы ты вонзала нож в мое сердце. Я могу перенести громкие оскорбления света скорее, чем один безмолвный упрек от тебя.

Эти нежные слова были для Марии драгоценным бальзамом. Как ни велик был удар, пробудивший ее от счастья, она все еще любила мужа, может быть, даже еще больше, потому что страсти человеческого сердца причудливы.

Марджери вошла в комнату с разными вещами. Джордж с гневом обратился к ней:

— Что это значит, Марджери? Я пришел сюда и нашел, что госпожа ваша укладывается и таскает чемоданы. Разве вы не можете позаботиться об этих вещах?

Марджери была так же сердита, как и Джордж в этот день, и ее ответ был такой же колкий:

— Я не могу быть за один раз в десяти местах и не могу работать за десятерых. Если вы знаете, кто умеет это делать, так возьмите таких людей вместо меня.

— Разве я не спрашивал вас, не нужно ли взять кого-нибудь, чтобы помочь вам укладываться? — возразил Джордж. — И не сказали ли вы мне, что вам не нужно?

— Мне и не нужно, — ответила Марджери, — я могу все уложить сама, если меня оставят в покое.

В былое время Джордж остановил бы Марджери или повелительным словом, или шуткою; сейчас он этого не сделал. Марджери была обижена, и он это чувствовал. Она лишилась денег, сбереженных ею и положенных в банк, и тех денег, которые отказала ей в завещании мистрисс Годольфин. Кроме того, Марджери на старости лет должна была работать, как простая служанка. В банке помогала ей только одна девушка Сара, а на квартиру Марджери переезжала с ними одна.

— Делайте как знаете, — сказал Джордж, — но чтобы госпожа ваша не занималась этим сама.

— Если госпоже моей угодно заниматься этим, я не могу ее остановить. Сделайте одолжение, сударыня, оставьте все это, я уложу сама. Было бы что укладывать! — с негодованием прибавила Марджери.

Мария, оставшись без дела, бродила из одной комнаты в другую. Она хотела проститься с ними. Дом, освященный годами счастья, нельзя оставить без сожаления, даже если добровольно переезжаешь в другой; но уезжать с унижением, в бедности, с отчаянием — это самое тяжелое и горькое испытание!

Мария села, опустила голову на руки и начала думать более о прошлом, чем о будущем. Она не имела никакой надежды. Когда такая апатия овладевает нами, это дурной знак, это служит доказательством, что душа нездорова. Время испытаний и опасности приближалось к Марии, и она смотрела на возможность того, что она изнеможет под этим бременем с каким-то странным спокойствием. Несколько месяцев тому назад она с рыданием умоляла бы Бога не отнимать ее от Джорджа и Меты; теперь все переменилось. Свет, в котором она была так счастлива, потерял для нее всю свою прелесть; кумир, обожаемый ею, оказался не из чистого золота, и Мария Годольфин поняла, что свет и его надежды ничего более, как суета сует.

Глава 62. Мистрисс Пэйн прощается

Глава LXII

МИСТРИСС ПЭЙН ПРОЩАЕТСЯ

Мистрисс Шарлотта Пэйн переехала на две недели на квартиру в Прайорс-Эш только для того, чтобы иметь время проститься со своими друзьями, как говорила она. Но прошло несколько недель, а Шарлотта все не уезжала. Общество было радо: Шарлотта была любима в обществе. Но, наконец, она собралась уехать. Она шла по улицам, раскланиваясь со всеми и в окнах, и в дверях, и с бедными пешеходами, и с богатыми в экипажах, и улыбалась всем. Она зашла в пасторат, но мистрисс Гастингз извинилась нездоровьем и не приняла ее; пригласила Исаака — который, как она узнала, поступал клерком в один лондонский банк — бывать у нее в Лондоне; встретившись с мистрисс Бонд на улице, подарила ей полусоверен, и, наконец, зашла в квартиру, нанятую Джорджем на противоположном конце города, ближе к Эшлидьяту. Дом, низкий и довольно обширный, стоял посреди большого сада. Небольшая гряда цветов находилась перед окнами, но вся остальная часть была занята фруктовыми деревьями и овощами. Шарлотта отворила калитку и прямо прошла в дом. В веселой, но старомодной гостиной стояла Марджери и расставляла чашки и масло с хлебом.

— Еще не приехали, Марджери?

— Нет, — резко отвечала Марджери, — может быть, приедут через полчаса; да мне и не нужно их раньше: надо еще убрать все, а мне никто не помогает.

— Вы только это дадите им к чаю! — вскричала Шарлотта, с презрением смотря на масло и хлеб, — а я сделала бы им сюрприз, приготовив им что-нибудь лакомое.

— Уж в здешней кухне можно приготовить что-нибудь, — заворчала Марджери, — кухня, точно мышиная нора, а у меня довольно сегодня дел, некогда бегать по улицам да покупать сладости.

— Вы наверное разведете огонь в камине, — продолжала Шарлотта.

— Здесь не холодно, — заворчала Марджери.

— Но это была бы приятная встреча. Я сама разведу его.

Она схватила спички с камина и развела огонь. Марджери не обращала на нее внимания. Когда огонь вспыхнул, Шарлотта выбежала из дома и Марджери вздохнула свободно, но ненадолго: Шарлотта опять явилась с мальчиком, который нес разные свертки.

Она сняла шляпку и начала распоряжаться. Обошла спальную, кухню, где поставила чайник с кипятком, в гостиной зажгла лампу, спросила тарелки и чуть не свела Марджери с ума своей смелостью. Но Шарлотта делала все это из доброты, из желания устроить Джорджу и Марии веселый прием. Несмотря на все свои недостатки, Шарлотта была способна к великодушным побуждениям. Может быть, было время, когда ревность и злоба кипели в ее сердце против жены Джорджа Годольфина, но теперь все прошло и окончательно было заглушено сожалением о несчастье, постигшем Марию. Когда приехали Джордж, Мария и Мета, светлая комната, стол, установленный разными разностями, с удивлением бросились им в глаза, и Шарлотта встретила их с распростертыми объятиями.

— Я подумала, что вам было бы приятно найти здесь веселый прием, и знала, что сердитой Марджери будет довольно дела с чемоданами и с ее капризами, — вскричала Шарлотта, взяв Марию за руку.

— Вы очень добры мистрисс Пэйн, — сказал Джордж.

Мария с признательностью отвечала на пожатие руки Шарлотты и почти забыла жестокую клевету, по крайней мере, на эту минуту.

— А мадемуазель? — продолжала Шарлотта.

Мадемуазель, маленькая лакомка, поднялась на цыпочки и с любопытством смотрела на стол. Шарлотта взяла ее на руки и показала ей стеклянную банку, в которой было что-то похожее на янтарь.

— Это для послушных детей, — сказала она.

— Для меня? — спросила Мета. — Что это?

— Яблочное желе, а это куриное филе, это пирог с трюфелями — смотри сама и выбирай, а я поведу мамá в спальную.

Мария осмотрелась вокруг и увидела комнату достаточно удобную. Это была не роскошная спальная в банке, но теперь нечего было думать о роскоши.

— Посмотрите, — сказала Шарлотта, понизив голос до шепота.

Она указывала пальцем на комод, где стояла крошечная шкатулка, которую Мария отдала ей спрятать летом.

— Благодарю вас, — мистрисс Пэйн.

В этот вечер Шарлотта с торжеством председательствовала за чайным столом. Марджери прислуживала, сжав губы, но без всяких других признаков возмущения. Она высказала уже все, что у нее было на душе.

Было уже почти десять часов, когда Шарлотта собралась уходить.

— Берегите себя, мистрисс Джордж, — сказала она ласково, — теперь все худое прошло. Если захотите отвязаться от Меты на некоторое время, пришлите ее ко мне в Лондон. Я позабочусь о ней.

Марджери растворила дверь, Джордж взял свою шляпу.

— Я вам не позволю, мистер Джордж Годольфин! — воскликнула Шарлотта, угадав его намерение проводить ее домой. — Неужели вы думаете, что я отниму вас у вашей жены в первый вечер ее переселения в новый дом?

— А неужели вы думаете, что я допущу вас бежать одну по опасным прайорсэшским улицам? — возразил Джордж с веселой любезностью.

— Я довольно стара, чтобы уметь самой беречь себя, — ответила Шарлотта.

— Я буду в отсутствии не более десяти минут.

— Вы знаете, что я не люблю противоречий, — сказала Шарлотта решительным тоном, — вы не пойдете со мною, мистер Джордж. Я имею причины желать одна идти домой.

Джордж должен был уступить. Шарлотта говорила это из доброты к Марии. Шарлотта из великодушия оставляла ей общество ее мужа. Она нисколько не боялась ходить одна по улицам, и в доказательство этого она пошла не прямо домой, а к железной дороге. Ей вздумалось посмотреть, какие пассажиры приедут с таким поздним поездом.

Пассажиров не приехало никаких. Шарлотта хотела повернуть на дорогу, когда увидела человека, подходившего к ней издали. Это был мужчина высокого роста, дородный, с румянцем на щеках и с волосами белыми, как снег. Проходя мимо него, Шарлотта его узнала, бросилась к нему и протянула ему руку. Это был Кросс.

— Господи помилуй! А мы все думали, что вы никогда не вернетесь!

— Я предпочел бы не возвращаться, мистрисс Пэйн, чем приехать и узнать то, что я узнал. Что навлекло такое страшное бедствие?

— Какое бедствие? — с притворным неведением спросила Шарлотта.

— Как какое! — повторил Кросс. — Банкротство банка, разорение Годольфинов...

— О! Это? — небрежно сказала Шарлотта. — Это уже теперь не новость, все уже забыли об этом.

— Что было причиною? — повторил Кросс, которому не понравились ни слова Шарлотты, ни их тон.

— Отчего всегда случаются такие вещи? — ответила Шарлотта. — От недостатка денег или от дурного управления.

— Но в деньгах недостатка не было и управление не было дурное в банке Годольфинов, — сказал Кросс с негодованием. — Я просил бы вас не играть с моими чувствами, мистрисс Пэйн.

— Кто играет ими? — закричала Шарлотта. — Если не недостаток денег и не дурное управление, так уж чтó другое — я не знаю.

— Мне сказали в Лондоне, что Джордж Годольфин неосторожно обращался с деньгами и что Верралл помогал ему, — продолжал Кросс.

— Мало ли что говорят! — возразила смелая Шарлотта. — А мне говорили, будто это случилось потому, что мистер Кросс взял свой капитал из банка.

— Какие неосновательные слухи! — воскликнул с гневом Кросс. — Прайорс-Эш должен знать, кажется, лучше.

— Это должны бы знать и те, кто выдумывают вздор о Джордже Годольфине и Верралле, — хладнокровно заметила Шарлотта.

— Где Томас Годольфин?

— В Эшлидьяте. Ему посчастливилось. Лорда Эверил купил Эшлидьят со всею мебелью, и мистер Годольфин остался там.

— Я слышал, что он болен.

— А я слышала, что он почти при смерти. Милорд женится на мисс Сесилии.

— А где этот негодный Джордж?

— Если вы будете браниться, я не скажу вам больше ни слова, мистер Кросс.

— Я полагаю, что вам неприятно это слушать, — возразил он таким значительным тоном, что Шарлотта должна была принять это за колкость. — Где же он?

— Сейчас переехал на квартиру с женою, Марджери и Метой. Я только что пила у них чай. Они выехали сегодня из банка.

Кросс стоял, качая головой и рассуждая вслух сам с собой.

— Так... так... именно так дурно, как говорили.

— Уж не может быть хуже. В Прайорс-Эше не стоит жить. Я завтра совсем уезжаю отсюда.

— Что он сделал с деньгами? Куда он их упрятал?

— Носятся слухи, что он основал богадельню для десяти старух.

Эти слова рассердили Кросса больше всего. Ничего не могло быть серьезнее расположения его духа, и насмешливый, легкомысленный тон Шарлотты раздражал его донельзя.

— Слухи носятся, напротив, что он давал баснословные цены за лошадей, которые назначались в подарок, — сердито возразил Кросс колким и значительным тоном.

— Совсем нет, — возразила неустрашимая Шарлотта, — он только давал векселя.

— Спокойной ночи, мистрисс Пэйн, — надменно и резко сказал Кросс и пошел своей дорогой.

Глава 63. Предчувствия будущего

Глава LXIII

ПРЕДЧУВСТВИЯ БУДУЩЕГО

Время проходило. Наступила осень. В Прайорс-Эше все шло, как должно было идти. Медленно или быстро, заметно или буднично, источник жизни должен течь вперед, никогда не останавливаясь, никогда не сворачивая с назначенного ему пути, который ведет нас прямо к вечности.

В происшествиях, касающихся нас, ничего не было замечательного, по крайней мере, внешне. Банка, о котором вы так много слышали, уже не существовало больше; дом был занят торговлею железными товарами и разделен на две половины. В одной жила вдова с сыном, молодым человеком, приготовлявшимся в пасторы; в другой продавались камины, решетки, кочерги, позолоченные лампы и тому подобное.

Катастрофа, так расстроившая спокойствие Прайорс-Эша, начинала забываться. Сострадание к тем, кто пострадал от этого бедствия, прошло; такие вещи никогда не продолжаются долго. Только двое должны были помнить это до конца своей жизни.

Жена Джорджа Годольфина лежала в своей бедной квартире, а Томас умирал в Эшлидьяте, умирал так медленно и неприметно, что в городе начали говорить, что, может быть, он еще выздоровеет. Вред, нанесенный другим, хотя и невольно с его стороны, он помнил постоянно; помнила это и Мария. Некоторые из пострадавших могли перенести потерю, но для других она была бедностью и разорением. У Марии родился сын, который умер через несколько дней.

— Назовите его Томасом, в память о моем брате, — сказал Джордж Годольфин.

Но маленький Томас умер прежде большого, умер от той самой болезни, от которой скончались двое других детей Марии — от конвульсий.

— Пусть лучше так, — сказала Мария закрыв, глаза и сложив руки...

Она не поправлялась. Слабая, больная, она имела время постоянно думать о несчастьях, постигших их, о горьком прошлом, о настоящем, исполненном забот и о неверном будущем. Сноу прописывал Марии разные укрепляющие средства, болтал и шутил с нею по целым часам — ничего не помогало!

Мария могла бы перенести банкротство, она могла бы перенести неудобства их изменившегося положения, но сердце ее было растерзано поступками ее мужа. Она любила его страстно и доверяла ему вполне. И верила вполне, что она составляла для него все, и должна была узнать, что она была для него не более других. Она думала с любовью, что они жили в своем собственном мире, мире нежности и любви. Теперь она узнала, что этот мир не был исключителен. И этот удар поразил Марию Годольфин в самое сердце.

Между тем, в то время как Мария страдала в своей уединенной квартире, а Томас умирал в Эшлидьяте, где был Джордж? Он был в Лондоне, отыскивая себе какое-нибудь занятие, как он сказал Марии. Может быть, на самом деле он помнил, что у него на руках жена и ребенок. Лорд Эверил, добрый и снисходительный, как Томас, обещал достать ему место за границей. Джордж признался ему, что ему не хочется оставаться в Англии. Но это не могло случиться скоро и для Джорджа было необходимо приискать себе пока какое-нибудь занятие. Раз в неделю он писал к Марии любящие и веселые письма, посылал поцелуи Мете, шуточки Марджери. С Верраллами он был дружен — чему удивлялся Прайорс-Эш; время от времени катался в парке с Шарлоттой Пэйн, что сплетницы спешили передавать Марии. Об этом она молчала, но предостерегла его один раз относительно Верралла, говоря, что это неприлично после того, что говорили о нем. Джордж отвечал ей, что люди ошибаются, что Верралл добрый малый, что во всем случившемся он нисколько не виноват, что теперь Верралл поступает с ним, как добрый друг, и что он не знает, что он стал бы делать без него.

Время проходило и Мария Годольфин все становилась слабее. Сноу не мог сделать ничего более; он все давал ей укрепляющие лекарства, все посещал ее, скорее, как друг, чем доктор. Мария по целым часам лежала на диване с маленькой Метой. Характер девочки как будто переменился: она уже не прыгала беспрестанно, не шалила, а спокойно лежала возле матери и слушала, что она рассказывала ей.

Вы не должны думать, что Мария держала себя, как больная. Она вставала утром до утреннего чая и ложилась в обычное время.

День был очаровательный, солнце сияло.

— Марджери звала тебя играть в саду, душечка, — сказала Мария Мете, — посмотри, какая прекрасная погода.

— Мне нечем играть, — ответила Мета.

— А веревка, а колесо...

— Они мне надоели. Мамá, я бы хотела, чтобы ты пошла играть со мной.

— Я не могу бегать, душечка, у меня нет сил.

— А когда у тебя будут силы? Сколько еще времени ты будешь нездорова?

Мария не отвечала. Она лежала, подняв глаза к небу и обняв Мету рукой.

— Мета, милая моя, я... я не думаю, чтобы я выздоровела когда-нибудь. Я начинаю думать, что мне уже не придется гулять с тобой.

Мета не отвечала. Она также подняла глаза на голубое небо.

— Милая Мета, — продолжала Мария тихим тоном, — у тебя были две маленькие сестрицы, и я плакала, когда они умерли, а теперь я рада, что они на небесах.

— В этом голубом небе? — спросила Мета, указывая на него пальчиком.

— Да. Мета, я думаю, что и я скоро буду с ними. Там лучше, чем здесь.

— И я также? — вскричала Мета.

Мария прижала руку к сердцу, чтобы сдержать свое волнение.

— Мета, Мета! Если бы я могла взять тебя с собою! — проговорила она с тоскою.

— Ты не можешь бросить меня, — вскричала Мета с испугом. — Кто будет обо мне заботиться, мамá? Ты хочешь сказать, что ты умрешь?

Мета залилась слезами и Мария расплакалась вместе с нею. О читатель! Знаешь ли ты, что значит разлука матерью с ее ребенком? Положить дитя в могилу — огорчение ужасное! Но оставить его на произвол судьбы — страдание выше человеческих сил.

— Только на время, Мета. Я умру прежде, а ты...

Мария остановилась; волнение захватывало ей дух.

— Тот мир счастливее этого, Мета, — продолжала она, — там нет ни страданий, ни огорчений, ни болезней. О дитя! Господь взял от меня твоих сестер и братьев, а теперь Он берет меня.

Мета с испугом ухватилась за Марию.

— Приближается зима, дитя, деревья скоро останутся без листьев, снег покроет землю, но в том мире нет зимы, нет холода, нет знойного лета. Там свет приятный, Мета, Господь будет любить нас.

Мета молча плакала.

— Возьми и меня с собой, мамá, — сказала она.

— Со временем, душа моя. Если Господь призывает меня первую, на это Его воля. Я буду молиться Ему, чтобы Он берег тебя, когда меня не будет.

— Кто будет тогда моей мамá? — вскричала Мета, приподняв головку, как будто эта мысль вдруг поразила ее.

— У тебя не будет тогда мамá, только один папá, — ответила Мария.

— Он возьмет меня в Лондон к мистрисс Пэйн?

Испуг, произведенный этими простыми словами, невозможно описать.

— Зачем ты спрашиваешь об этом, — сказала Мария и слезы ее вдруг остановились.

— Когда ты была больна и лежала в постели, мистрисс Пэйн написала мне то хорошенькое письмо; она говорила, что если папá привезет меня в Лондон, то она будет моей мамá на время вместо тебя.

Счастливые видения о небесах и любви исчезли из глаз Марии. Она лежала молча, и вдруг в утреннем воздухе раздался веселый трезвон. Мета всплеснула ручками. Расположение духа детей меняется быстро: то солнце, то дождь. Марджери отворила дверь.

— Вы слышите, сударыня? — это звонят для мисс Сесилии. Вот и мисс Роза идет.

Роза Гастингз шла по садовой тропинке и кивала головой Мете. Девочка вскочила с дивана и бросилась навстречу тетке. Мария также приподнялась, стараясь казаться спокойной.

— Я пришла за Метой, — входя, сказала Роза, — мамá думает, что ей будет интересно посмотреть на свадьбу. Ты отпустишь ее, Мария?

Мария не решалась.

— В церковь? А если она будет непослушна?

— Я буду послушна, — вскричала Мета, — мамá, я буду очень послушна.

Она пошла с Марджери одеваться. Роза спросила сестру:

— Как ты себя чувствуешь сегодня?

— Довольно хорошо, Роза. Я не могу теперь похвалиться большою силою.

— Пойдем со мною и с Метой. Мамá велела мне постараться уговорить тебя прийти. Проведи день у нас, это будет для тебя развлечением, а в церковь тебе не дойти.

— Я не могу, Роза: я не имею сил идти пешком. Скажи это мамá и поцелуй ее за меня.

— Мария, я удивляюсь, как тебя не пригласили на свадьбу!

— Странно удивляться, Роза: я не так здорова, чтобы бывать на свадьбах даже при более благоприятных обстоятельствах. Сесилия была вчера у меня.

— Представь себе, она венчается в шляпке! — с негодованием воскликнула Роза. — В шляпке и в сером платье. Я удивляюсь, как лорд Эверил согласился на это! Что это за свадьба! И завтрака не будет! Только Бесси и сестра лорда Эверила, которая еще старше Бесси, будут провожать невесту к венцу!

— Более веселая свадьба была ли бы прилична обстоятельствам?

— Я не вижу, почему то, что случилось, должно касаться свадьбы Сесилии и лорда Эверила?

— А здоровье Томаса Годольфина?

— Ах, да! Я о нем и не подумала. Однако, ужасно венчаться без цветов и вуали и иметь в своей свите только двух старых дев.

Прибежала Мета, торопливо расцеловала свою мамá и вышла из терпения, почему Раза остается так долго. Мария смотрела, как Мета бежала по садовой тропинке, весело смеясь.

— Она уже забыла, как плакала о предстоящей разлуке, — прошептала Мария. — Желала бы я знать, как скоро она меня забудет, когда я умру?

Глава 64. Все ближе для Томаса Годольфина

Глава LXIV

ВСЕ БЛИЖЕ ДЛЯ ТОМАСА ГОДОЛЬФИНА

Весь Прайорс-Эш собрался у окон и дверей смотреть на свадьбу Сесилии Годольфин.

Показался первый экипаж. Первый! А их всего было два. Весь Прайорс-Эш с негодованием вздернул нос и удивлялся, как и Роза Гастингз. Карету везла четверка; ливрея на кучерах и лакеях и корона виконта на дверцах возвещали, что это экипаж лорда Эверила. Он сидел там с Томасом Годольфином. Следующая карета принадлежала леди Годольфин. Там сидели только дамы, все в шляпках и цветных платьях.

Когда карета лорда Эверила остановилась и он вышел вместе с своим другом, в толпе, собравшейся перед церковью, пробежал тихий ропот сочувствия и огорчения при виде Томаса Годольфина. Давно уже не являлся на публике Томас Годольфин и перемена в нем была поразительна. Он шел, опираясь на руку лорда Эверила, приподнимая шляпу в ответ на поклоны.

— Господь да благословит его! Он стоит на краю могилы.

Кто сказал это в толпе — Томас Годольфин не знал, но слова и тон их, полный сочувствия, ясно донеслись до его слуха. Он оставил руку лорда Эверила, обернулся к толпе и торжественно приподнял шляпу.

— Господь да благословит вас всех, друзья мои! — сказал он. — Я, действительно, стою на краю могилы. Если здесь находится кто-нибудь из пострадавших за меня — я прошу его простить меня. Это было сделано неумышленно, и я могу сказать, что я искупил это своей жизнью. Господь благословит вас всех!

Из толпы раздались рыдания. Если бы Томас не поспешил вперед с лордом Эверилом, вся толпа упала бы перед ним на колени с уважением и любовью.

Гастингз стоял перед алтарем. И он тоже переменился. Сильный и здоровый мужчина сделался теперь седым изнуренным стариком. Он не мог забыть удара; хотя он был пастор, он не мог простить Джорджу Годольфину. Он не знал сам, простил ли он Томасу за то, что тот слишком слепо доверял брату. Каждый час напоминал Гастингзу о его потере и о неудобствах, постигших его дом, и о положении его дочери Марии. Джордж Годольфин никогда не был его любимцем; он напрасно старался полюбить его. Странно, что, несмотря на все привлекательности Джорджа, один ректор и дочь его Грейс не любили его.

Он стоял и ждал помолвленных. В церкви было несколько дам. Роза Гастингз сидела на скамейке с Метой. Глаза всех были устремлены с ожиданием на дверь, но нечего было смотреть. Не было ни свиты, ни перьев, ни цветов! Если бы Роза не была приготовлена к этому, она вскрикнула бы от негодования.

Первый вошел лорд Эверил, потом Сесилия Годольфин с Томасом. На ней было светло-серое шелковое платье и простая белая шляпка с померанцевыми цветами. За ними шли мисс Эверил и Бесси Годольфин в темно-серых шелковых платьях и в белых шляпках без померанцевых цветов. Позади всех шла леди Годольфин в великолепном палевом шелковом платье.

Не воспоминание ли о последней свадьбе в семействе Годольфинов заставило ректора так понизить голос, когда он читал. Семь лет тому назад, он венчал Джорджа и Марию. Как окончился этот союз?

Венчание окончилось и лорд Эверил вел Сесилию из церкви, когда ректор встал перед ними и взял его за руку.

— Я молю Бога, чтобы ваш союз был счастливее многих других, — сказал он. — Это зависит от вас, лорд Эверил. Берегите ее.

Глаза Сесилии наполнились слезами, но лорд Эверил с жаром пожал его руку.

— Позвольте мне благословить вас обоих, Эверил! — тихо сказал Томас Годольфин. — Может быть, я уже не увижу вас опять.

— О, мы наверное еще увидимся! — воскликнул лорд Эверил.— Друг мой, я, скорее, готов бы расстаться с целым светом, кроме Сесилии, чем с вами.

Лорд Эверил посадил Сесилию в дорожную карсту и сам сел возле нее с приятной улыбкой на лице, кланяясь во все стороны.

Больше церемоний понадобилось, чтобы уместиться в другой карете. Платье леди Годольфин, необыкновенно широкое, нужно было поправлять минут пять, прежде чем нашлось место для Томаса Годольфина возле нее.

Но Томас не сел.

— Неужели ты хочешь идти пешком? — спросила испуганная Бесси.

Томас улыбнулся такому предложению. Время ходить пешком в Эшлидьят прошло для Томаса Годольфина.

— За мной приедет наемная карета, Бесси; я должен сделать два визита.

Карета леди Годольфин отъехала, а Томас отправился в пасторат. Мистрисс Гастингз, поседевшая, постаревшая десятью годами, вышла встретить его.

— Мне захотелось проститься с вами, — сказал он, пожимая ей руку. — Я думаю, что это мой последний выезд из Эшлидьята.

— Проститься? — пролепетала она. — Неужели вы...

— Поглядите на меня, — ответил Томас на неоконченную фразу.

Мета вырвалась от Розы и подбежала к Томасу.

— Дядя! Дядя! Я видела вас на свадьбе, — кричала она.

Он сел и взял ребенка на колени.

— А я видел Мету, — ответил он. — Как здоровье твоей мамá? Я сейчас к ней заеду.

— Мамá нездорова, — сказала Мета, качая головкой, — мамá часто плачет. Она плакала сегодня утром, дядя Томас, — и девочка понизила голос, — мамá говорит, что она скоро пойдет на небеса.

Томас погладил рукою золотистые волосы девочки.

— Мы все пойдем туда, Мета, немножко раньше, немножко позже, как Богу будет угодно.

Поговорив несколько минут, Томас вышел и сел в карету, ожидавшую его. Бексли помогал ему садиться.

— К мистрисс Джордж Годольфин.

Внимательный слуга — старее Томаса двадцатью годами, но моложе его здоровьем и силами — заботливо вел своего господина по садовой тропинке. Мария увидела Томаса из окна. Он удивился, как она переменилась и невольно вспомнил слова Меты: «мамá говорит, что она идет на небеса».

— Мне захотелось проститься с вами, Мария, — сказал он, придвигая к ней стул, — но я не ожидал найти вас больною до такой степени.

Мария залилась слезами.

— Это было слишком тяжело для нас обоих, — прошептал он, взяв ее за руку. — Мы должны простить ему, Мария. Это было сделано, может быть, по легкомыслию, но не умышленно.

— Нет, нет, не умышленно, — прошептала она, — он все еще мой муж и ваш брат.

Томас начал рассказывать ей о свадьбе, потом вдруг спросил:

— Вы не знаете, что Джордж намерен делать?

— Нет; желала бы знать. Он все говорит об обещании лорда Эверила, а пока отыскивает себе какое-нибудь занятие. Эта неизвестность сильно меня тревожит. Нам не на что жить.

— Он присылал вам денег последнее время? — нерешительно спросил Томас.

Лицо Марии вспыхнуло.

— Он дал мне десять фунтов, когда был дома последний раз, они еще не истрачены.

Томас задумчиво подпер голову рукой.

— Я желал бы знать, откуда он берет деньги? — сказал он.

Мария молчала. Сказать: «я думаю, что ему помогает Верралл» значило бы снова огорчить Томаса.

— Как вы добры, что навестили меня! — сказала Мария, переменив разговор. — Скучно здесь одной.

— Почему вы иногда не заходите в Эшлидьят? Вы знаете, мы были бы рады видеть вас.

Мария покачала головой.

— Я не могу выходить, Томас, — ответила она, — у меня недостает сил.

— Но, Мария, вы не должны поддаваться этому горю, этой слабости. Вы молоды, вы не имеете, как я, неизлечимой болезни.

— Я, право, не знаю, — ответила Мария со вздохом, — иногда мне кажется, будто я никогда не буду здорова опять. Я выслушала столько упреков, Томас, меня так осуждали все, как будто я лишила их денег; а вы знаете, что я невиновна. Потом другое... и если бы...

— Что? — спросил Томас, наклонившись к ней.

— Если бы не Мета, я была бы рада умереть.

— Полноте, Мария! Скажите лучше, что вы рады жить для нее. Обстоятельства Джорджа опять могут поправиться и у вас опять может быть счастливый дом. Вы молоды, вы должны преодолеть эту слабость.

— Если бы только мы могли заплатить наши собственные долги, — прошептала она, невольно высказывая желание, давно терзавшее ее сердце, — девять тысяч папá, мистрисс Бонд десять фунтов — и Джекилу, и лавочникам.

— О если бы я мог заплатить! — сказал Томас голосом, прерывавшимся от волнения, — если бы я мог... если бы я мог... я бы спокойнее лег в могилу, Мария, помните, Бог видит все наши страдания, все наши горести; если бы не мое упование на Него, я давно умер бы от горя.

Мария закрыла лицо руками. Томас встал.

— Вы уже уходите! — воскликнула она.

— Да, я должен поспешить домой. Во мне уже так мало осталось сил, и Господь благословит вас, Мария.

— Неужели мы никогда уже не увидимся? — спросила она, смотря на него сквозь слезы.

— Я надеюсь, что мы встретимся, Мария, и никогда уже не расстанемся.

Выходя из гостиной, Томас спросил Марджери. Он хотел ей сказать несколько слов, но Марджери не было дома.

Мария стояла у окна и смотрела со слезами на глазах, как Томас шел по тропинке сада, поддерживаемый Бексли. Старик посадил своего барина в карету и сам сел возле кучера. Томас выглянул из окна и улыбнулся в знак прощания в самом глубоком значении этого слова. Это был последний взгляд, последняя улыбка, которые Мария получила в этой жизни от Томаса Годольфина.

Глава 65. Час спокойствия в Эшлидьяте

Глава LXV

ЧАС СПОКОЙСТВИЯ В ЭШЛИДЬЯТЕ

На старом эшлидьятском крыльце сидел Томас Годольфин на полуденном солнце поздней осени. Эта осень была теплая и солнечная. Томас чувствовал себя необыкновенно хорошо. Вчерашняя усталость не оставила на нем никаких последствий, и, если бы он не знал свое безнадежное положение, он мог бы вообразить, что он скоро станет здоров.

— Барыня сказала мне, что вы желали видеть меня вчера, мистер Томас, — сказала Марджери, подходя к крыльцу, — на мое несчастье меня не было дома: я носила чинить башмачки мисс Меты, Как быстро она их снашивает!

— Садитесь, Марджери.

Но она все стояла и смотрела на него с грустным выражением на лице и сжатыми губами. Марджери имела отличные глаза и, может быть, она видела уже тень смерти на лице Томаса.

— Вы увидитесь с моим старым барином и барыней, сэр, — сказала она, отирая глаза. — Помните мистер Томас, бедная барыня сидела на этом крыльце в тот самый день, когда она умерла?

— Я хорошо это помню Марджери. Славу Богу, и я умираю так же спокойно, как моя мать.

— Какое счастье, когда можно умереть со спокойной совестью! — воскликнула Марджери. — Желала бы я знать, что чувствовал бы мистер Джордж, если бы Господь отзывал его вместо вас.

В ее замечании была колкость, чтобы не сказать сарказм. Добрый Томас сделал вид, будто не обратил на это внимания, и взял руку Марджери.

— Я никак не думал, что я умру, оставаясь вашим должником Марджери, — сказал он. — Я имел намерение оставить вам пожизненную пенсию, которая на старости лет избавила бы вас от нужды. Но было определено иначе, и бесполезно говорить о том, что могло быть. Мисс Джанет мало-помалу заплатит вам то, чего вы лишились в банке, и пока вы живы, вы всегда можете найти приют у нее. Она имеет немногое, но...

— Не беспокойтесь обо мне, мистер Томас, — перебила Марджери, — я не пропаду; я еще не стара, могу работать и с голода не умру. Вы по-прежнему, сэр, все заботитесь и думаете о других. Если бы не знать, что Господь делает все к лучшему, можно бы удивиться, зачем Он посылает огорчения таким людям, как вы. Много горя досталось на вашу долю на этом свете, мистер Томас!

— Я стою на пороге лучшего мира, Марджери, — спокойно ответил он.

Марджери посидела некоторое время на скамейке, разговаривая с Томасом. Наконец она ушла, отказавшись от приглашения войти в дом, и дорогою рассуждала сама с собой: «Мне все кажется, что ему осталось жить очень недолго. Не спросить ли мне старика Сноу, что он думает? Надо бы дать знать по телеграфу мистеру Джорджу: ведь они все-таки братья».

Марджери прямо отправилась к дому Сноу. Его не было дома. Марджери встретила его на дороге и остановила его.

— Что случилось, Марджери?

— Я хочу знать ваше мнение, сэр, о Томасе Годольфине. Я сейчас была у него и мне не нравится его лицо.

— Разве ему хуже?

— Если я не ошибаюсь, у него такой вид сегодня, какой бывает только перед смертью, — ответила Марджери. — Когда вы его увидите, сэр?

— Сегодня вечером, если смогу. Но я не могу ничего для него сделать — мы все это знаем хорошо.

— Я хочу задать вам еще один вопрос, сэр: так как мы теперь одни, — продолжала Марджери, схватив его за фалды сюртука, чтобы он не убежал, — что вы думаете о моей госпоже?

— Не знаю; я еще ничего не думаю, — ответил Сноу. — Иногда мне кажется, что эта слабость пройдет и она поправится, а иногда я думаю совсем другое. Берегите ее сколько можете.

Он выдернул свой сюртук и ушел. Марджери продолжила свой путь. Ей пришлось проходить мимо станции железной дороги. Она взглянула на пассажиров, приехавших с этим поездом, и в последнем из них увидела своего барина, мистера Джорджа Годольфина. Марджери остановилась, протерла себе глаза и спрашивала себя: не сон ли это. Она только что задавала себе вопрос, посылать ли ему телеграмму, а вот он сам перед нею, веселый и красивый Джордж, со своим приятным лицом и со своей очаровательной улыбкой.

Он нес в руке корзину, покрытую тонкой бумагой. Марджери тотчас объяснила ему положение его брата.

— Ему хуже? — спросил Джордж.

— На его лице написана смерть, — ответила Марджери.

— Когда так, я пойду в Эшлидьят, не теряя времени, — сказал он и подал корзинку Марджери. — Это для вашей барыни, Марджери. Как ее здоровье?

— Не чем похвастаться, — ответила Марджери таким тоном, который возбудил бы подозрение Джорджа, если бы он беспокоился о здоровье своей жены, но он до сих пор еще не имел ни малейшего беспокойства на этот счет.

— Скажи ей, что я скоро буду дома.

Джордж отправился в Эшлидьят. Найдя брата сидящим на крыльце, Джордж удивился опасениям Марджери: по словам ее, он ожидал найти Томаса в постели. Увидя его, спокойно читающим на крыльце, Джордж перестал опасаться; но когда он ближе взглянул на бледное лицо брата, это лицо поразило его ужасом. Несколько минут руки их были сжаты молча. Великодушный Томас Годольфин! Ни разу не сказал он ни слова Джорджу о своих душевных страданиях.

— Джордж, я рад видеть тебя; я желал этого целый день. Я думаю за тобой послали.

— Марджери прислала меня сюда. Я встретил ее возле станции.

— Джордж, я думаю, что конец мой очень близок.

— Но ведь тебе гораздо лучше? — возразил Джордж. — Если бы тебе не было лучше, ты не мог бы сидеть здесь.

— Помнишь, Джордж, матушка сидела здесь в день своей смерти? Мне захотелось сегодня насладиться открытым воздухом, и, когда для меня вынесли сюда кресло, я вспомнил о своей матери. Это показалось мне предзнаменованием. Марджери также вспомнила об этом и сказала мне.

Эти слова заставили Джорджа вздрогнуть.

— Ты очень страдаешь, Томас? — спросил он.

— Не очень; иногда немножко; сильная боль, вдруг схватывавшая меня, прошла, так было и с матушкой, как ты знаешь.

Может быть, упреки совести никогда так не терзали Джорджа, как в эту минуту. При всех своих недостатках, при всем своем легкомыслии он любил брата, и он почувствовал теперь, что он был причиною преждевременной седины и болезненной бледности этого лица, что он сводил его в могилу прежде времени.

— Это я виноват, — заговорил он с волнением, — если бы не я, Томас, ты прожил бы с нами еще год или два. Эти неприятности сказались на тебе.

— Да, они сказались на мне, — спокойно ответил Томас.

Он ничего другого отвечать не мог.

— Не думай об этом, Томас, — умоляющим тоном прибавил Джордж, — этому теперь помочь нельзя.

— Нет, нельзя.

Но он не прибавил даже теперь, что это терзало его предсмертные дни.

— Джордж, — сказал он, пожимая руку брату, — если бы это не казалось так невероятно, я попросил бы тебя заплатить нашим соседям и друзьям то, чего они лишились, когда это будет в твоей власти. Почему знать, может быть, ты разбогатеешь со временем. Ты молод, имеешь способности, перед тобою обширный мир. Подумай об этом — это моя последняя просьба к тебе.

— Я сам этого желаю, — серьезно ответил Джордж, — но не думай об этом, Томас, не расстраивай себя!

— Теперь это не очень тревожит меня. Мысль о вреде, нанесенном им, никогда не оставляет меня, но я с радостью оставляю и это, и все другое на благоусмотрение всемогущего Бога: Он может вознаградить лучше, чем мог бы вознаградить я, даже если бы моя жизнь и моя энергия были оставлены мне.

Наступило молчание. Джордж выпустил руку брата и сел на скамейку, на которой сидела Марджери, на которой он сам когда-то сидел со своими костылями, и Эпплби подошел и спросил его о Верралле. Джордж сам не знал, почему этот день вдруг пришел к нему на память. О, горькое воспоминание! Он был тогда беззаботным молодым человеком, а теперь он навлек несчастье и бедность на себя, бесславие на свое имя, сестер выгнал из дома, Эшлидьят отнял от Годольфинов и ускорил кончину своего брата. Да! Откидывай свои роскошные волосы со лба, Джордж Годольфин, отирай батистовым платком свое разгоревшееся лицо: ты не можешь отогнать воспоминания. Ты сделал все это и ты сознаешь это теперь.

Томас Годольфин перебил его размышления, наклонив к нему свое исхудалое лицо.

— Джордж, какие твои намерения насчет будущего?

— Я старался найти какое-нибудь занятие в Лондоне, но все старания мои были бесполезны. Мне предложили место в Калькутте и, кажется, я приму его, если Мария согласится туда ехать. Я сегодня поговорю с нею.

— Это через лорда Эверила?

— Да. Он написал мне вчера утром, прежде чем отправился в церковь с Сесилией. Я получил письмо вчера вечером и утром же поехал сюда.

— Какое это место?

— Не очень значительное. В конторе какого-то купца или плантатора — право, не знаю точно, но жалованье хорошее и место такое, что джентльмен может его занять. Лорд Эверил уговаривает меня. Купцы — их два брата — его друзья. Если я откажусь, он постарается достать мне место в гражданской службе, но на это потребуется значительное время и могут возникнуть другие затруднения.

— Да, — сказал Томас, — насколько я могу судить, это место, кажется мне, как раз по тебе.

— Я сам так думаю. Если я приму его, я должен буду отправиться в начале будущего года. Я видел агентов этой конторы сегодня утром и они мне сказали, что это место первоклассное, в купеческом доме. Надеюсь, что Мария не откажется ехать.

Они разговаривали до тех пор, пока не зашло солнце. Джордж заметил брату, что воздух становится холоден, но Томас только улыбнулся. Жаркий или холодный воздух теперь не мог ничего сделать для Томаса Годольфина, но он согласился пойти в комнаты и оперся на руку Джорджа.

— Никого нет дома? — спросил Джордж, найдя гостиную пустою.

— Они у леди Годольфин, — ответил Томас. — Бесси совсем переезжает туда на будущей неделе; надо устроить кое-что, они и пошли туда сегодня.

Джорджу было почти приятно, что он не застал сестер дома. После катастрофы Джорджу было как-то неловко присутствие Джанет. Он посидел некоторое время, а потом ушел, сказав:

— Я зайду к тебе завтра утром, Томас.

— Бог да благословит тебя, Джордж, и сохранит тебя всегда! — сказал Томас, пожимая руку брата.

Глава 66. В последний раз

Глава LXVI

В ПОСЛЕДНИЙ РАЗ

Когда Джордж проходил мимо Прихоти, Джанет выходила оттуда. Он не мог убежать от нее. Они поговорили некоторое время о здоровье Томаса, о месте в Калькутте для Джорджа. Было почти совсем темно, когда Джанет повернула домой и Джорджу ничего больше не оставалось, как проводить ее.

— Я думал, что Бесси с тобою, — заметил он.

— Она осталась еще посидеть у леди Годольфин, а мне пора вернуться к Томасу. Когда ты должен ехать, Джордж?

— В начале будущего года. Жалованье мне пойдет с первого января и я должен уже быть в дороге с того дня. Не знаю, успеет ли приготовиться Мария.

— Успеет ли? — повторила мисс Годольфин. — Разве она возьмет с собою целый груз? Вы возьмете и Мету?

— О да! Без нее я не могу ехать, да и Мария, наверно, не захочет расстаться с нею. Надеюсь, что Мария не сделает никаких возражений против нашего отъезда.

— Какой вздор! — возразила Джанет. — В ней достанет здравого смысла увидеть, что это место большое счастье для тебя, лучше, чем ты имеешь право ожидать. Позволь мне посоветовать тебе откладывать половину своего жалованья, Джордж. Пусть прошлое послужит тебе уроком.

— Да, — ответил Джордж, — желал бы я знать, не будет ли для Марии вреден климат?

— А я думаю, что перемена будет полезна для нее во всех отношениях. Поверь мне, она будет очень рада оставить Прайорс-Эш. Она не поправится до тех пор, пока останется здесь или пока ты не будешь ничего делать. Я никак не могу понять, как вы живете.

— Ты легко могла бы угадать, что мне помогают, Джанет.

— Тот, от кого я не приняла бы помощи, если бы умирала с голода, — возразила Джанет, — ты, говоришь, вероятно, о Верралле?

Джордж не дал прямого ответа.

— Все, что я занимаю, я возвращу, — сказал он, — это не многое и дается, и принимается, только как заем. Что ты думаешь о Томасе? — спросил он, желая переменить разговор.

— Я думаю...

Джанет остановилась. Голос ее замер. Мрачная Долина расстилалась перед нею и там лежала зловещая эшлидьятская Тень. Но чернота, отличавшая ее теперь, не виднелась, Тень была очень светла.

— Джордж, ты видишь? — проговорила Джанет.

— Вижу, — ответил он.

— Но ты замечаешь, как она бледна? Я сказала бы, что она в последний раз является Годольфинам. Отъятием от них Эшлидьята проклятие уничтожается само собою.

Джанет села на скамейку под ясеневыми деревьями и говорила тихо и задумчиво, но Джордж слышал каждое слово, и этот разговор был не очень для него приятен. Он не мог не помнить, что он, а не кто другой, был причиною отъятия Эшлидьята от Годольфинов.

— Твой брат не долго здесь останется, — прошептала Джанет, — появление этой Тени служит предвещанием для последнего главы Годольфинов.

— О Джанет! Я желал бы, чтобы ты была не так суеверна. Разумеется, мы знаем — это очевидно для нас всех — что Томас не может прожить долго. Зачем ты соединяешь с ним эту несчастную Тень?

— Я знаю, что знаю, и я видела, что видела, — ответила Джанет медленно и торжественно. — И неудивительно, что ты не хочешь этого знать, делаешь вид будто не веришь, но ты не можешь не знать и не видеть, Джордж Годольфин.

Джордж не отвечал. Может быть, он чувствовал, что лишился права спорить с Джанет. Она опять прервала молчание:

— Я наблюдала и наблюдала, но эта Тень не являлась ни разу с того самого дня, как разразились эти ужасные несчастья. Я думала, что она пропала совсем, я думала, что наше разорение, что переход Эшлидьята в чужие руки уничтожит проклятие, но Тень явилась опять, я полагаю, в последний раз. И если верить прошлому, то это должно предвещать смерть последнего Годольфина.

— Ты не очень-то вежлива со мной, Джанет! — добродушно вскричал Джордж. — Когда бедный Томас скончается, я останусь последним Годольфином.

— Ты! — сказала Джанет, и ее презрительный тон, на который, может быть, она сама не обратила внимания, покрыл краской лицо Джорджа. — Может быть, когда-то ты был достоин имени Годольфинов, но теперь все кончено: последний истинный Годольфин умрет с Томасом.

— Сколько еще ты просидишь здесь? — спросил Джордж через некоторое время, видя, что Джанет не думает вставать.

— Тебе нечего меня ждать, — возразила Джанет, — я теперь уже дома. Ступай, Джордж, твоя жена, верно, ждет тебя.

Обрадовавшись своему освобождению, Джордж ушел, а Джанет осталась одна, смотря на Тень, расстилавшуюся перед нею. Она была погружена в недоумение и спрашивала себя: почему такая участь постигла Годольфинов? Почему странная, непонятная Тень всегда являлась перед бедствием? На этом свете есть таинственности, которые мы не можем разрешить; мы можем насмехаться над ними, не обращать на них внимания, но разрешить не можем.

Многое в Эшлидьятском Призраке справедливо. Это пересказ драмы, разыгравшейся в действительной жизни. И суеверие? — спросят десять тысяч любопытных языков. Я уже сказала, что много чудес и таинственностей не могут быть объяснены. Если я вам скажу, что я верю предзнаменованиям, предостережениям, хотя по большей части они так незаметны, что на них не обращают внимания, меня назовут мечтательницей. Я вовсе не мечтательница. Я имею свою долю здравого смысла. Я провожу время в трудах, а не в мечтаниях; я еще не имела удовольствия видеть привидения и уверена, что никогда их не увижу. Но многие любопытные обстоятельства, случившиеся в моей жизни, заставляют меня сказать вместе с датскими принцем: «Есть многое на свете, что и не снилось нашим мудрецам».

Джанет встала с глубоким вздохом и с озабоченным сердцем. Она все смотрела на тень, до тех пор, пока та не исчезла, и пошла домой, прошептав:

— Несчастье будет небольшое: Тень светла.

Томас сидел на кресле около камина, когда вошла Джанет. Лицо его было бы совершенно бледно, если бы не синеватый оттенок, который был заметен даже при красноватом отблеске пламени. Джанет, проницательная, как Марджери, нашла, что этот оттенок еще более увеличился с тех пор, как она оставила Томаса.

— Ты одна вернулась? — спросил Томас.

— Джордж проводил меня до ясеней; я встретилась с ним. Бесси осталась еще посидеть у леди Годольфин. Ты принимал лекарство, Томас?

— Да.

Джанет придвинула стул и села возле брата, украдкой смотря на него. Когда зловещий оттенок является на человеческом лице, мы не любим смотреть на него прямо, чтобы больной не мог прочесть своего приговора на нашей огорченной физиономии.

— Прекрасная ночь! — заметил Томас.

— Да, — ответила Джанет. — Томас, — прибавила она, понизив голос, — Тень опять видна.

— Да!

Этот ответ был дан не тоном опасения или испуга, а спокойно и с улыбкой на губах.

— Цвет переменился, — продолжала Джанет, — он теперь серый, а не черный. Я подумала, что эта Тень является нам в последний раз.

— Если эта Тень всегда предвещала смерть Годольфинов, — сказал Томас шутливым тоном, — почему же ей не предвещать и мою?

— Я не думала, чтобы ты шутил насчет Тени, — с досадой заметила Джанет.

— Что же в этом дурного? Я не мог понять, что значит эта Тень, и никто из нас не понял, так что мы не знаем: верить ей или не верить. Скоро, Джанет, все мне объяснится.

— Как ты себя чувствуешь сегодня?

— Так хорошо, как давно уже не чувствовал себя: точно будто и душевное, и телесное спокойствие вернулись ко мне. Я думаю, — прибавил Томас после минутного размышления, — что это спокойствие внушило мне известие, сообщенное мне Джорджем о новой будущности, открывающейся перед ним. Я много думал, Джанет, о нем, о его жене и дочери: что было бы с ним и с ними?

— И это тебя беспокоило! — заметила Джанет. — Он не стоит этого, Томас.

— Да поможет ему Господь теперь! — прошептал Томас. — Он, может быть, еще будет утешением своего семейства и вознаградит других за вред, нанесенный им. О, Джанет! Я готов!

Джанет отвернулась, чтобы Томас не мог видеть слез, выступивших на ее глазах.

— Тень была очень светла, Томас, — повторила она, — она не может предвещать большое несчастье.

— Несчастье! Отправиться на покой! К милосердному Богу, Который поддерживал меня здесь! Смерть, Джанет, не может назваться несчастьем для меня. Хотя все-таки я со страхом жду — как все мы должны ждать — этой торжественной перемены.

Джанет позвонила, чтобы принесли свечи. Томас, опустив голову на руку, погрузился в мечты о том блаженстве, которое открывалось для него.

Глава 67. Вечерний колокол

Глава LXVII

ВЕЧЕРНИЙ КОЛОКОЛ

Джордж сидел с женою и дочерью. В комнате было светло и тепло. Джордж был весел. Он рассуждал о перспективе, открывавшейся перед ним, описывал яркими красками жизнь в Индии, представлял, как мисс Мета будет ездить на верблюде в великолепном паланкине, как пятьдесят невольниц будут обмахивать ее веерами, и эта молодая девица пришла в восторг, глазки ее сверкали, а щечки горели. Мария также, по-видимому, разделяла общую веселость или ей действительно стало лучше, или неожиданное возвращение мужа придало ей искусственную силу, только она не казалась больна в этот вечер; на щеках ее играл румянец, а на губах улыбка от слов Джорджа и от восторгов Меты.

Марджери была сердита и, приготовляя чай, говорила своему барину, что она надеется, что он не повезет мисс Мету в такое место, которое годится только для каторжников.

Но чай отпили и Марджери пришла отвести мисс Мету спать. Мисс Мете еще этого не хотелось; она беспрестанно бегала от папá к столу, от стола к мамá, которая сидела на диване возле камина, от мамá к Марджери, стоявшей молча и угрюмо и не удостаивавшей обращать внимание на эскизы, набросанные Джорджем, которые Мета показывала ей.

— Я не вижу в этом ничего хорошего, — презрительно сказала Марджери. — Какой это зверь? Вы говорите, слон? Где же у него голова и где хвост?

Мета бросилась к папá со слоном в руке.

— Папá, где голова и где хвост?

— Вот это хвост, — ответил Джордж. — Вы научитесь, Марджери, отличать хвост от головы, когда поедете на слоне, — сказал он, смеясь.

— Чтобы я села на слона! — ответила она с негодованием. — Хотела бы я посмотреть, как буду сидеть на нем! Уж лучше бы вы, сэр, не говорили об этом ребенку: пожалуй, эти звери привидятся ей во сне.

Джордж засмеялся, взял Мету на колени и угостил ее виноградом, который он привез в корзине для Марии.

— А попугаи будут в Индии? — спросила Мета.

— Много.

— Красных?

— И красных, и голубых, и зеленых, и желтых; там будут и обезьяны тоже, которых Марджери так любит.

Марджери рассердилась и ушла. Но эти слова напомнили Мете кое-что: она бросила виноград и со смущением смотрела на своего папá.

— Дядя Реджинальд обещал мне привезти обезьян, попугаев и китайскую собаку, которая не будет кусаться: Как я получу все это, папá, если уеду в Каль...

Она не могла выговорить в Калькутту.

— Мы напишем к Реджи, чтобы он с своим кораблем заехал к нам туда, — ответил находчивый Джордж.

Это удовлетворило девочку; она закончила свой виноград, потом Джордж поднес ее поцеловать Марию, а потом отнес в детскую к оскорбленной Марджери, с любовью поцеловал ее хорошенькие губки и золотистые волосы.

Обращение его переменилось, когда он вернулся к Марии. Он стал возле нее у камина и начал серьезно говорить о своем новом плане.

— Я думаю, что я сделал бы дурно, если бы отказался от этого места. Ты как думаешь, Мария?

— Я тоже думаю, что ты не должен отказываться.

— Ты можешь быть готова к новому году?

— Разумеется, я буду готова, — ответила она, — но... я не знаю...

Она остановилась. Джордж посмотрел на нее с удивлением.

Она встала возле мужа, облокотясь рукою о камин. Она старалась говорить спокойно, но грудь ее поднималась и она едва переводила дух.

— Джордж, я не знаю буду ли я в состоянии предпринять это путешествие. Я не знаю, доживу ли я.

Сильнее ли забилось его сердце? Он посмотрел на Марию больше с удивлением, чем с другим чувством. Он еще не подозревал ничего.

— Душа моя, что ты хочешь сказать?

Он обнял ее рукою и привлек к себе. Мария опустила голову на его плечо и слезы заструились по ее исхудалым щекам.

— Я не поправляюсь, Джордж. Я слабею, а не укрепляюсь, и начинаю думать, что я никогда уже не выздоровею.

— Как же ты себя чувствуешь? Чем ты страдаешь?

— У меня постоянная боль в горле с тех пор, как... с самого лета, и постоянная боль в груди. Мистер Сноу говорит, что то и другое происходит от расстройства нервов, но я не знаю.

— Мария, — сказал Джордж, голос его дрожал нежностью, — сказать тебе, что это такое? Неприятности прошлого лета возымели дурное действие на тебя. Мистер Сноу прав: это расстройство нервов: ты должна переменить место. Он еще дает тебе лекарство?

— Он дает мне разные лекарства, должно быть, укрепляющие. Может быть, мне было бы лучше, если бы я не была постоянно одна. Я желала бы, — прибавила Мария робко, — чтобы ты чаще был со мною.

— Ты не можешь желать этого более меня. Подожди немножко, душа моя, и все поправится опять. Я постоянно ищу работу в Лондоне и вынужден оставаться там. Теперь, когда я получил это место, я по-прежнему должен оставаться в Лондоне, чтобы приготовиться. Ты можешь переехать ко мне в Лондон, если хочешь. Я могу переменить мою холостяцкую квартиру и взять другую, где ты поместишься с Метой.

Мария чувствовала, что она не в силах переезжать; и если должна оставить Европу, то лучше оставаться последнее время с отцом и с матерью.

— Мы начнем новую жизнь в Индии, Мария, и оставим здесь наши огорчения. А с Марджери я не знаю, что делать. Сердце ее разорвется, если она должна будет переехать в новую землю, и точно так же не захочет она расстаться с Метой. Может быть, лучше не уговаривать ее, а предоставить ей самой решить.

— О, Джордж! Если бы я могла поправиться, если бы я могла ехать с тобою! — с тоскою вскричала Мария.

— Полно, полно, Мария! Мне не хочется бранить тебя, но, право, нехорошо предаваться такому унынию. Не взять ли мне тебя в Лондон завтра на неделю, для перемены? А Марджери будет смотреть здесь за Метой?

Мария поняла, что она не может заставить Джорджа понять ее крайнюю слабость. Слабая надежда мелькнула у нее, что теперь, когда неизвестность насчет их будущности прошла, она, может быть, поправится. Эта неизвестность терзала ее больное сердце много месяцев.

Она преодолела свое волнение и спокойно села на кресло, сказав, что ее слабость не позволяет ей ехать с Джорджем теперь, и начала говорить о других вещах.

— Ты видел Реджинальда перед его отъездом?

— Не сейчас перед отъездом.

— Ты знаешь, что он не выдержал экзамена и поехал, как простой матрос?

— Да; кстати, я, может быть, буду в состоянии сделать что-нибудь для Реджи в Индии, и для Исаака тоже. Реджи ненавидит море. Я постараюсь найти для него в Калькутте что-нибудь по его вкусу.

Лицо Марии вспыхнуло надеждой.

— Если бы ты мог, Джордж, как я была бы рада! Я ночь и день думаю о бедном Реджи и его трудной жизни.

— А это совсем нехорошо для вас, сударыня. Я желал бы, чтобы ты бросила привычку тревожиться за других.

Она отвечала слабой улыбкой.

— Ты часто видишь мистрисс Пэйн? — вдруг спросила Мария с притворным равнодушием.

Джордж не знал, какое сильное волнение терзало ее внутренне и с каким усилием преодолевала она это волнение, чтобы задать вопрос.

— Я вижу ее иногда, не часто. Она приглашает меня время от времени поездить с нею верхом в парке.

— Она намерена жить постоянно с Верраллами?

— Кажется, я ничего не слышал от нее об этом.

— Джордж, я часто удивлялась, откуда мистрисс Пэйн берет деньги. Говорят, будто слухи о том, что у нее было тридцать тысяч фунтов, оказались ложными. У нее нет никакого состояния.

— Мне тоже кажется, что у нее ничего нет. Она берет деньги от Верралла. Муж ее вел дела вместе с Верраллом и, может быть, она до сих пор пользуется доходом. Что это?

Отдаленный звук колокола раздался в воздухе. Прежде чем Джордж успел сдержать волнение, вдруг поднявшееся в его сердце, Марджери прибежала с испуганным лицом.

— Слышите? — закричала она. — Это колокол по умершем, по нем! Ни для кого другого не станут звонить в десять часов вечера. Владелец эшлидьятский скончался.

Она села на стул, не обращая внимания на присутствие ее господина и госпожи, закрыла передником лицо и громко зарыдала.

Голос в передней заставил ее опомниться. Джордж отворил дверь и вошел старик Бексли.

— Все кончено, сэр, — сказал он голосом необыкновенно спокойным и тихим. — Мисс Джанет прислала меня сказать вам.

Джордж был также подозрительно спокоен.

— Это случилось очень быстро? — вдруг спросил он.

Мария встала и, опираясь рукою о стол, обратила к Бексли свое бледное лицо. Марджери не шевелилась.

— Очень быстро, сэр. Он пил чай с мисс Джанет и был так весел, что я начал надеяться. Скоро вернулась мисс Бесси, и я слышал, как она, смеясь, рассказывала им какую-то историю, которую она слышала от леди Годольфин. Мисс Джанет позвала меня приказать что-то к завтрашнему дню. Пока она говорила со мною, мисс Бесси закричала. Мы обернулись и я увидел, что она наклонилась над барином. Он лежал на кресле, как мертвый, сэр, но он был еще в памяти и улыбнулся нам.

«Я должен проститься с вами», — сказал он. Мисс Бэсси залилась слезами, а мисс Джанет стала на колени возле него и взяла его за руку. «Не огорчайтесь, — сказал он, глядя на мисс Бесси, — я ухожу прежде вас и буду ждать вас всех, как ждут меня...»

Бексли вдруг зарыдал. Слезы безмолвно текли по щекам Марии. Джордж отошел к окну. Бексли преодолел свое волнение и продолжал. Марджери подошла к нему.

— Голос его замер, руки опустились, он тихо вздохнул и умер с улыбкой на губах.

— Он мог улыбаться, — сказала Марджери. — Такой человек, как мистер Годольфин, должен прямо идти на небеса. Досталось ему горя на этом свете, и Господь взял его в лучший мир.

Каждое слово находило отголосок в сердце Джорджа. Он высунул свое пылающее лицо в окно на холодный воздух ночи, прижал руки к своей трепещущей груди и, если бы не усилия самообладания, он так же зарыдал бы, как Бексли, и, может быть, в эту минуту беспечный Джордж Годольфин обратился с мольбою к небу о прощении.

Глава 68. Мистер Сноу читает нравоучение

Глава LXVIII

МИСТЕР СНОУ ЧИТАЕТ НРАВОУЧЕНИЕ

— О Джордж! Неужели ты не можешь остаться со мною?

Эти слова вырвались у Марии, когда она прощалась с мужем.

Он спешил к вечернему поезду. Она почти не видела Джорджа целый день. После похорон он вернулся с лордом Эверилом в Эшлидьят, а домой вернулся поздно.

Лорд и леди Эверил, так неожиданно не окончившие своей свадебной поездки, вернулись в Эшлидьят накануне похорон с тем, чтобы не уезжать больше из него. Джанет уезжала через несколько дней; Бесси на другой день похорон перебиралась к леди Годольфин, и брат и обе сестры в последний раз проводили вместе день. Марию пригласили провести этот последний день в Эшлидьяте, она обещала, но утром с нею сделались слабость и дурнота.

Потом ей сделались лучше, когда Джордж вернулся домой в сумерки. Лицо ее было необыкновенно бледно, по Джордж приписывал эту бледность ее черному платью и чепчику.

— Сшейте только одно траурное платье, я заплачу за него, — сказала ей Джанет, — в дороге траур носить неудобно, а для Индии черное платье будет слишком жарко и тяжело.

Мария подумала, что были и другие причины, по которым ей достаточно одного траурного платья — ей не понадобится другое, потому что она не доживет. Она не хотела говорить об этом. Джордж расспрашивал о ее здоровье Сноу, тот отвечал, что он не может сказать ничего утвердительного, что, без сомнения, Мария очень слаба, но, что он не видит причини, почему ей не поправиться. Этот ответ удовлетворил Джорджа и он так горячо принялся толковать с Марией о подробностях отъезда, что и Мария заразилась расположением его духа и начала думать, что она может поехать.

Джордж вернулся с похорон со свертком для Меты; он был найден между вещами Томаса Годольфина с адресом девочки. Джордж взял девочку на колени и развязал сверток. В нем оказалась Библия и на первом листе рукою Томаса было написано: «Последний и лучший подарок Мете от дяди Томаса». Число было день его смерти.

Вечер прошел, и Джордж собрался ехать. Когда он наклонился поцеловать Марию, она не могла удержаться, чтобы не прошептать эти слова:

— О Джордж! Неужели ты не можешь остаться со мною?

— Душа моя, я должен ехать. Я опять скоро приеду сюда.

— Остаться еще! Еще немножко!

Тоска, слышавшаяся в тоне Марии, расстроила Джорджа.

— Я остался, если бы мог. Ты знаешь, Мария, что я приехал на один день, а оставался больше недели. Мы скоро должны ехать и у меня полны руки дел, надо же приготовиться к дороге.

— Я остаюсь все одна, — истерически рыдала Мария, — я все думаю и думаю, и оттого не поправляюсь; Джордж ты совсем со мной не бываешь после нашего несчастья.

— Я не могу оставаться в Прайорс-Эше, Мария! — вскричал Джордж. — Если бы не ты и Томас, я не ступил бы сюда ногой. Теперь же я вынужден оставаться в Лондоне. Не теряй мужества, душа моя, подожди немножко, и мы опять будем все вместе и счастливы по-прежнему.

— Барин, — сказала Марджери, сунув голову в дверь, — вам надо к этому поезду? Если так, бегите, а то опоздаете.

Джордж убежал, сделав Мете прощальный знак рукою. Эта молодая девица, непривыкшая к такому бесцеремонному прощанию, смотрела с изумлением вслед своему папá. Мария с истерическими рыданиями схватила Мету на руки. Мета привыкла уже к слезам матери и лежала на руках ее совершенно спокойно.

— Мамá! Милая мамá! Мамá плачет о бедном дяде Томасе!

— Нет, — возразила Мария с горечью в сердце, — если бы мы были там, где дядя Томас теперь, мы были бы счастливы. Я плачу о нас, оставшихся здесь, Мета.

— Это что значит? Разве таким образом вы можете поправиться, мистрисс Джордж Годольфин?

Это говорил Сноу. Мария не слышала, как он вошел.

— Будьте так добры, скажите мне, что с вами случилось?

— Я в унылом расположении духа, — ответила Мария тихим и слабым голосом.

— В унылом расположении! — повторил Сноу. — Кто выдумал это расположение духа, желал бы я знать! Прекрасный предлог для молодых дам вздыхать и стонать, вместо того, чтобы быть веселыми и разумными, как следует. Женщина с вашим здравым смыслом должна бы быть выше таких мелочей, мистрисс Джордж Годольфин...

— Мистер Сноу, — перебил маленький голосок, — папá уехал в Лондон не простившись с Метой.

— Так вот вы о чем плачете? Я так и думал. Он чуть не наткнулся на меня у калитки и закричал мне: «Ступайте к моей жене, Сноу, ей надо дать какое-нибудь укрепляющее лекарство». Вам не столько надо лекарства, сколько здравого смысла, мистрисс Джордж Годольфин.

— Я так слаба, — извинялась Мария, — теперь меня расстраивает малейшая безделица.

— Чего же вы можете ожидать? Если я буду сидеть в своей аптеке целый день и хныкать, хороший доктор буду я для моих больных!

— Вы видели мое новое черное платье, мистер Сноу?

Мета подняла свой белый передник и стала прямо против доктора.

— Очень нарядное платьице! — ответил Сноу.

— Совсем не нарядное, — с досадой возразила Мета, — все мои нарядные платья спрятаны в шкаф. Это траур по дяде Томасе, мистер Сноу, дядя Томас теперь на небесах.

— Да, дитя; а мисс Мете Годольфин пора теперь в постель.

— Я не ложилась потому, что папá уезжал. Он велел мне остаться. Мистер Сноу, дядя Томас прислал мне Библию. Мамá говорит, что я должна читать ее каждый день утром и вечером, когда она пойдет на небеса к дяде Томасу.

Сноу встал, пошел к двери, позвал Марджери и спросил ее, не считает ли она полезным для здоровья молодых девиц не укладывать их спать до сих пор. Марджери отвечала с гневом, что в этом виноват ее барин; а когда он увезет ребенка туда, куда ссылают каторжников, то без нее, без Марджери, будут держать девочку до полуночи.

— Так вы не намерены ехать с ним! — закричал Сноу.

Нет, она не намерена. Она еще не лишилась рассудка. Она и здесь может видеть довольно иностранцев да и слонов.

Сноу посидел и поговорил с Марией. Он не знал, что в эту же самую ночь его опять позовут к ней.

Марджери спала спокойно возле кроватки девочки, когда ее разбудил кто-то стоящий возле нее. Марджери вскочила и закричала: что случилось? Возле нее стояла ее госпожа.

— Марджери, я не поспею. Пароход уйдет, а мои вещи не готовы: я не могу уехать без моих вещей.

Марджери, опытная в болезнях всякого рода, тотчас догадалась, что госпожа ее вдруг проснулась и в ее слабом состоянии не успела еще опомниться после какого-нибудь сновидения. Мария пришла прямо с постели босиком и в ночной сорочке. Марджери поспешила набросить ей на плечи теплую шаль, а на ноги надела свои туфли.

— Пойдемте скорее в вашу спальную, сударыня, мы там позаботимся о ваших вещах.

Через несколько минут Марджери уложила Марию в постель.

— Мы не поспеем, Марджери, не поспеем приготовить вещи. О, Марджери! Пароход не может уйти без меня, что теперь делать?

— Я дам знать по телеграфу завтра утром, чтобы пароход остался еще на неделю, — ответила Марджери, — не беспокойтесь, сударыня, мы все устроим. Засните спокойно, а мы с рассветом начнем приготовлять ваши вещи.

Удивляясь, что не получает ответа, Марджери пристальнее взглянула на свою госпожу при свете ночника посмотреть, не заснула ли она и увидела, что Мария лежит бледная, холодная и неподвижная. Мария лишилась чувств, и Марджери побежала наверх, к их хозяйке, мистрисс Джонс, просить ее послать сына за доктором.

Мария пришла в себя, когда приехал Сноу, и от обморока, и от бреда. Сноу не приписал этому большой важности; он думал, что это было следствием тех истерических слез, в каких он застал Марию вечером. Он прописал лекарство и сказал, что приедет рано утром.

Но это было только началом. Каждую ночь с Марией делался бред. Сноу все приезжал, все прописывал лекарства, шутил, бранился, но ничего не помогало. Мария не поправлялась.

Глава 69. Что было предсказано много лет тому назад

Глава LXIX

ЧТÓ БЫЛО ПРЕДСКАЗАНО МНОГО ЛЕТ ТОМУ НАЗАД

Джанет и Бесси Годольфин сидели у мистрисс Джордж. Пришло время для Джанет расстаться с Эшлидьятом и она пришла проститься с Марией, которая сидела у окна, когда они вошли, за весьма прозаическим занятием — штопала чулки Меты. Она отложила работу, когда вошли мисс Годольфин в глубоком трауре, поздоровалась с ними, придвинула к ним кресла и казалась почти здорова в эту минуту.

Бесси пришла с поручением от леди Годольфин, которая, рассудив, что ее неудовольствие продолжалось довольно долго, любезно приглашала Марию провести неделю в Прихоти перед отъездом в Калькутту. Она пришла бы сама пригласить ее, если бы не простуда, удержавшая ее дома. Она приглашала и Мету тоже — знак большого внимания со стороны леди Годольфин, так как она терпеть не могла детей и, исключая Меты, никогда, как помнит Прайорс-Эш, не приглашала к себе ни одного ребенка.

— Она и теперь не пригласила бы Мету, — сказала прямодушная Бесси, — если бы я не уверила ее, что позабочусь, чтоб Мета не беспокоила ее. Надеюсь, что вы примете ее приглашение, Мария. Она просила вас назначить время, когда она должна прислать за вами карету.

Мария вздохнула.

— Скажите леди Годольфин, что я благодарю ее за доброту, но сейчас я не так здорова, чтобы уехать из дома.

— Я думаю, что Мария не может оставить дом на целую неделю. У нее теперь достаточно дел, чтобы приготовиться к дороге, — заметила Джанет. — Но, конечно, вы сами знаете лучше, что вам делать, милая моя, — прибавила она ласково, обратившись к Марии.

— Я не могу, Джанет, у меня сейчас недостаточно сил. Бесси будет так добра и объяснит это леди Годольфин.

— Но, Мария, если вы теперь не имеете довольно сил выехать из дома на неделю, как же вы предпримете путешествие, которое будет продолжаться месяца четыре?

Мария помолчала, прежде чем ответить на этот вопрос.

— Я сама не знаю, — вдруг сказала она. — Если бы только у меня достало сил переехать на пароход, я смогла бы лежать в каюте. А если я умру, прежде чем доеду до Индии, что ж? Джордж будет со мною...

— Что вы говорите! — почти резко перебила Джанет.

Мария как будто не слышала вопроса Джанет, она сложила свои белые дрожащие руки на черном платье и продолжила:

— Я опасаюсь только, что у меня не достанет сил доехать до Лондона и пересесть на пароход, так что Джордж будет вынужден уехать без меня. Это не выходит у меня из головы, Джанет; я постоянно вижу во сне, что пароход ушел, а я осталась.

— Переезжайте к леди Годольфин, Мария, — уговаривала Бесси, — это непременно прогонит ваш страх. Он происходит от слабости.

— Да, я сама это говорю себе днем; но я нездорова и не могу переехать в Прихоть, Бесси. Спросите у Марджери, что со мною бывает по ночам.

— Милая моя, — успокоительно сказала Джанет, — перемена и морской воздух возвратят вам здоровье и силы в самое короткое время.

— Я сама так думаю иногда. В одну ночь мне снился приятный сон, — прибавила Мария с некоторым воодушевлением, — мне снилось, будто я, Джордж и Мета сидим под деревом, листья которого больше огромного зонтика. Мне было очень жарко, но эти листья закрывали нас от жара; мне было так хорошо и мы все весело смеялись. Может быть, так будет и на самом деле, Джанет.

— Да, — согласилась Джанет. — Вы делаете большие приготовления к дороге.

— Нет. Теперь недорого можно купить все готовое. Джордж говорил со мною об этом намедни и мы решили послать реестр в Лондон, чтобы вещей не присылать сюда, а уложить в Лондоне.

— А Марджери? — спросила Джанет.

— Я не знаю, что она намерена делать, — ответила Марий, качая головой. — Она по десять раз в день уверяет, что не поедет, а между тем я вижу, что она старательно чинит все свои ситцевые платья, и я слышала, как она говорила Мете, что, по ее мнению, там ничего нельзя носить, кроме ситца. Я не знаю, что буду делать без Марджери в дороге. Джордж просил ее подумать и дать ему ответ, когда он сюда приедет. А вы, Джанет, когда вернетесь в Прайорс-Эш?

— Не думаю, чтобы я вернулась сюда когда-нибудь. Мои прайорсэшские воспоминания не так приятны, чтобы мне хотелось возобновить знакомство с ним. Что остается у меня здесь? Ничего, кроме могилы Томаса, отца моего и матери. У Сесилии новые обязанности, а Бесси может приезжать ко мне в Шотландию.

— Я слышала, что Бексли едет с вами?

— Да. Старый слуга Моей тетки идет в отставку — он служил ей сорок два года, и Бексли заменит его.

Джанет встала проститься и удержала Марию, которая лежала в кресле, худая и бледная.

— Не вставайте, — сказала она, — я могу и так проститься с вами. Возьмите это, душа моя, — шепнула она, — это для вас.

Джанет сунула Марии в руку четыре соверена. Мария вспыхнула.

— Не совеститесь, Мария. Эти деньги лишние в моем кошельке. Тетушка прислала мне деньги на траур и на дорожные расходы гораздо более, чем мне нужно.

— И у меня их тоже довольно, Джанет: Джордж дал мне пять фунтов перед отъездом, а я еще не потратила и половины. Вы не знаете, как мало нам нужно. Я почти ничего не ем, а Марджери живет только супом. Только одна Мета кушает довольно.

— Но вам надо есть, Мария.

— Я не могу. Эта боль в горле все не проходит.

— Какая боль?

— Я не знаю. Она явилась у меня с этими неприятностями.

Я постоянно чувствую внутреннюю дрожь, а боль в горле то лучше, то хуже, но никогда не проходит совсем.

Джанет проницательно посмотрела на Марию. Она заметила бледное и худое лицо, заметила, как тяжело поднималась грудь, как грустно глядят кроткие глаза, и первый раз подозрение овладело Джанет Годольфин.

— Почему Джорджа нет здесь заботиться о вас? — спросила она строгим тоном.

— Он терпеть не может Прайорс-Эша, Джанет, — шепнула Мария. — Если бы не я и не Томас, он никогда не вернулся бы сюда. Теперь он занят в Лондоне, надо же приготовиться к дороге.

Джанет наклонилась и поцеловала Марию два раза.

— Берегите себя, моя милая, — сказала она, — старайтесь быть спокойной и собирайтесь с силами. Вы еще получите от меня известие до вашего отъезда.

Марджери стояла в передней, мисс Годольфин обратилась к ней.

— Вы поедете в Индию или нет, Марджери?

— Я сама хорошенько не знаю, сударыня. Без меня ребенок не доедет туда живой. Она перелезет через борт и утонет. Да и кто будет там заботиться о ней среди всего этого зоопарка — слонов и черных людей? Как только я подумаю, что за ней будет ходить какая-нибудь черная старуха, с желтым платком на голове, я, кажется, готова задушить ее, только бы она не уехала. Мисс Джанет, мне хотелось бы поговорить с вами об этом и кое о чем другом, если вы смогли бы побеседовать со мною полчаса перед вашим отъездом.

— Хорошо, Марджери. Может быть, вы придете в Эшлидьят сегодня вечером. Я уезжаю завтра с первым поездом, Марджери, — и прибавила Джанет более серьезным тоном: — Ваша госпожа требует больших забот.

— Давно была пора позаботиться о ней, — спокойно отвечала Марджери.

— Ей нужно все, что укрепляет силы. Вино и все другое необходимое для больных.

— Как же не нужно! Она ничего не кушает, мисс Джанет, да у нас ничего и нет. В банке в один день съедалось более, чем у нас теперь в месяц.

— Где ваш господин? — повторила Джанет таким же строгим тоном, каким она задала этот же вопрос Марии.

— Я полагаю, — с гневом закричала Марджери, — что он ездит верхом со своей приятельницей, мистрисс Пэйн.

Мария слышала это замечание в полуоткрытую дверь и выражение страдания отразилось на ее лице. Она держала в руке четыре соверена, оставленные Джанет, и задумчиво шептала:

— Я могу отдать ей половину.

— Вы не очень заняты сегодня, Марджери? — спросила она, когда та вошла в комнату.

Марджери проворчала, что у нее всегда много дел.

— Не можете ли вы сходить к мистрисс Бонд и попросить ее прийти сюда? Это будет приятной прогулкой для вас и для Меты.

Марджери не разделяла этого мнения, потому что ветер был холодный и резкий, и притом мистрисс Бонд лучше было оставаться у себя дома, чем приходить к ним. Но она ничего не возразила. Как ни была она сердита, она была такая хорошая служанка, что не осмеливалась оспаривать волю своей госпожи.

Им не далеко было идти. Они встретили мистрисс Бонд недалеко от их дома. Она шла в этот день твердыми шагами и была одета довольно опрятно.

— Мистрисс Джордж Годольфин желает поговорить с вами; зайдите к ней, — сказала Марджери, — постарайтесь только хорошенько себя держать, — прибавила она резко.

Эти увещания были совсем излишни. Мистрисс Бонд очень кротко и вежливо поклонилась Марии, которая пригласила ее сесть и подала ей два соверена.

— Это в уплату моего долга, мистрисс Бонд. Если я останусь жива, я заплачу вам все.

Мистрис Бонд залилась слезами, Она потеряла надежду получить свои деньги и сказала с признательностью:

— Бог да благословит вас и заплатит вам за меня, сударыня, и пошлет вам благополучное путешествие. Я слышала, что вы уезжаете.

— Да; и оттуда-то буду присылать вам деньги время от времени, сколько смогу. Здоровы ли вы были все это время?

— Здорова, несмотря на тяжелые, дни. Иной раз у меня в доме не было и крохи хлеба, а теперь я поправлюсь немного, сударыня, и не перестану молиться за вас. А вы слышали о старом Джекиле, сударыня?

— Нет. Что с ним?

— Он умер сегодня. Он все жалел о своих деньгах и так исхудал, бедняжка.

Все эти деньги! Бедная Мария сжала пальцами свой больной лоб. Мистрисс Бонд продолжала:

— А Гэрдингз обанкротился.

— Гэрдингз, подрядчик! — вскрикнула Мария.

— Он, сударыня. Лавку его заперли. Теперь, кажется, в свете только и бывают что неприятности.

— Когда я увижу попугая? — вскричала Мета, вдруг подбежав к мистрисс Бонд.

— У меня уже нет теперь попугая. Мне не чем было его кормить, я продала его.

— Где он? — спросила Мета.

— Там, куда его взяли, — очень ясно объяснила мистрисс Бонд. — Его купила, сударыня, та дама, что живет на другом конце города, то есть дочь ее, сестра той девицы, на которой хотел жениться мистер Годольфин.

— Леди Сара Грэм? — спросила Мария.

— Дочь ее, эта сердитая девица. Она проходила мимо меня и остановилась посмотреть попугая, и спросила меня, за сколько я его продам. Я назначила пять шиллингов, хотя он стоил вдвое дороже, да мне уж давно нечем было его кормить; соседи приносили ему кое-что. Барышне-то очень захотелось его купить, мать не соглашалась, крик, говорит, будет в доме. Они затеяли ссору у меня на кухне. Уж как она ругала мать! Какая ехидна эта дочь! А все поставила по-своему, часа через два прислала деньги за попугая. Вот он где.

— У меня будет двадцать попугаев, когда я поеду в Индию! — закричала Мета.

— Я намедни ходила узнавать о нем, — продолжала мистрисс Бонд, — господ не было дома, на кухне сидели две служанки и повели меня смотреть. Он узнал меня и раскричался. Служанки сказывали, что как он начнет кричать да мать с дочерью ссориться, так в доме выдержать нельзя.

— Зачем они ссорятся? — спросила Мета.

— Уж такой у них характер! — объяснила мистрисс Бонд. — Добрая-то умерла, а две сердитые остались. Служанки говорят, что дочь-то с ума сводит мать своим характером. Ждут, что того и гляди они станут драться.

Мистрисс Бонд поклонилась и вышла. Встретив Марджери в передней, она шепнула ей:

— Как она больна!

— Кто больна? — нелюбезно спросила Марджери.

Мистрисс Бонд кивнула головой на дверь гостиной.

— У нее на лице написана смерть, а не путешествие.

— Не лучше ли вам держать свое мнение про себя, пока его не спросят, — угрюмо ответила Марджери.

Дело в том, что зловещие слова пронзили сердце верной служанки, как ядовитая стрела; они служили подтверждением ее собственных опасений.

Глава 70. Волнение в Эшлидьяте

Глава LXX

Волнение в Эшлидьяте

Прошло еще несколько дней и они произвели быструю перемену в мистрисс Джордж Годольфин. Она становилась все слабее и слабее. Теперь и для Сноу было так же ясно, как и для Марджери, что прежде чем наступит время для путешествия, Мария будет уже в могиле.

Однажды при наступлении сумерек Марджери торопливо вела Мету по садовой тропинке. Странные слухи дошли до слуха Марджери. Сын хозяйки прибежал сказать, что в Эшлидьяте случилось какое-то убийство и весь Прайорс-Эш побежал туда смотреть.

Марджери рассердилась. Какое могло случиться убийство в Эшлидьяте? Она отправилась посмотреть и, встретившись на дороге с некоторыми прайорсэшскими жителями, успела узнать в чем дело.

Несколько дней уже работники копали Мрачную Долину по приказанию лорда Эверила. Он сказал Сесилии, что намерен придать совершенно другой вид этому месту и уничтожить суеверие. Арку сняли, кусты вырвали с корнями и всю поверхность перекопали. Он намеревался выстроить большую беседку на том месте, где была арка, развести цветник в Мрачной Долине и устроить место для детских игр, и в этот день работники, копая под аркой, нашли человеческий скелет или, лучше сказать, кости скелета. Вот что послужило основанием к слухам об убийстве.

Марджери собиралась домой, досадуя, что вышла из дома по-пустому, когда к ней подошел Кросс. Он часто посещал в Эшлидьяте Томаса, но на Джорджа и его жену не обращал никакого внимания. За день до смерти Томаса Годольфина Кросс занемог подагрой и только теперь мог выйти из дома.

— Как вы поживаете, Марджери? — спросил он, приподнимая Мету и целуя ее, потому что эта молодая девица была его любимицей в прежнее время в банке и он осыпал ее игрушками только для того, чтобы видеть ее восторг. — Вы идете тоже в Эшлидьят?

— Нет, я не пойду, — возразила Марджери, — это, верно, нашлись кости какого-нибудь старого осла. Какие глупые люди! А я послушала их и бросила свою госпожу, когда ее нельзя оставлять одну.

— Разве она больна? — спросил Кросс.

— Да, сударь, больна. Я думала, что это всем известно.

— Когда она едет в Индию?

— Она совсем не поедет. Бегите-ка да отворяйте калитку, — прибавила Марджери Мете, не желая, чтобы девочка слышала ее слова, — она скоро будет там, где мистер Годольфин, сэр, — сказала она Кроссу по секрету.

Он очень огорчился. Он, как многие другие, считал Марию сообщницей ее мужа, но все-таки его огорчила ее болезнь. Наши чувства к другим всегда смягчаются, когда мы узнаём, что они готовы предстать к более милосердому Судье.

— Но что с нею, Марджери? — спросил он.

— Я не знаю что с нею. Я думаю, и старик Сноу не знает. Должно быть, она не смогла перенести этих неприятностей. Они больше всех расстроили мистера Томаса и ее. Они оба должны были поплатиться за сумасбродство другого. Мистер Годольфин уже лежит в могиле, и она скоро ляжет.

Кросс машинально пошел рядом с Марджери по переулку.

— Пусть он один отправляется туда, — ворчала Марджери, — а я перечинила все мои ситцевые платья. Поделом ему за то, что он вздумал везти этого ягненочка к слонам да к дикарям!

Кросс знал, что Марджери говорит о своем господине, которого он сам терпеть не мог после катастрофы.

— Неужели ничего нельзя сделать для мистрисс Джордж Годольфин? — спросил он.

— Не думаю, сэр. Сноу говорит, что он ничего не может сделать. Приглашал он доктора Билла намедни, да и тот ничего не может сделать.

Кросс вошел в калитку сада. Неужели он намеревался сделать визит жене Джорджа Годольфина? Кажется, так.

Было совсем темно, когда они вошли. Мария лежала на диване, закутавшись в теплую шаль. В комнате не было огня, кроме того, который горел в камине, который прямо освещал лицо Марии. Кросс остановился, пораженный страшной переменой в этом лице. Совесть укоряла его. Он надменно осуждал Марию, между тем как она сходила в могилу с разбитым сердцем! Он вспомнил, какая кроткая, любящая и добрая женщина была жена Джорджа Годольфина, эта покорная дочь прайорсэшского пастора; мистер Кросс в первый раз отделил ее от мужа и убедился, что ей горько было нести ее тяжелую ношу и без жестоких осуждений света. Он сел смиренно, унимая Мету. Мария находилась в той дремоте, которая походила на бред, но Марджери поспешила сказать ей:

— Это мистер Кросс, сударыня.

Мария проснулась, открыла глаза и протянула руку. Кросс наклонился к ней и сказал ласково:

— Как я жалею, что нахожу вас больною, мистрисс Джордж Годольфин. Я совсем не знал, что вы больны. Не могу ли я сделать что-нибудь для вас?

— Мне бы хотелось заплатить мистрисс Бонд, — ответила Мария, — она так бедна! Если бы я могла заплатить ей прежде, чем уедет пароход! Если бы я могла заплатить Гэрдингзам.

Мистер Кросс тотчас понял, что она в бреду. Марджери подошла поправить подушки на диване.

— Вам лучше привстать, сударыня. Это мистер Кросс. Вы разве его не узнали? Мы с мисс Метой встретили его и он пришел к вам с нами.

Эти слова произвели желаемое действие и заставили Марию опомниться. Со слабым румянцем удивления Мария сказала:

— Я очень рада увидеть вас опять.

— Почему вы не присылали мне сказать, как вы больны? — сказал Кросс, забыв, как дурно такой поступок согласовался бы с надменностью, которую он показывал сам последнее время.

Мария покачала головой.

— Теперь наши прежние знакомые не любят бывать у нас.

— Но в этом вы не были виноваты! — закричал Кросс, чувствуя упрек своей совести.

— Нет, я не была в этом виновата, — грустно отвечала Мария, думая, что Кросс задает ей вопрос, — я ничего об этом не знала; удар поразил меня неожиданно, как всех других.

— Я еду на пароход, мистер Кросс. Я буду кататься на слоне и у меня будут попугаи. Я возьму с собою моих кукол.

Кросс ласково положил руку на головку маленькой болтунье, потом обернулся к Марии и сказал шепотом:

— С нею что вы будете делать? Неужели вы отошлете ее без вас?

Этот вопрос задел за самую чувствительную струну сердца Марии. Что станется с Метой — с этим обожаемым ребенком, которого она должна оставить без себя? Лицо Марии покрылось пóтом, грудь тяжело вздымалась; она прижала руки к сердцу, как бы желая сдержать его мучительное биение. Кросс, сердясь на себя за свой вопрос и за многое другое, взял Марию за руку и сказал, что он придет утром навестить ее, так как она теперь, кажется, утомлена.

Как ни тихо сделан был вопрос, Мета услышала его и поняла его значение. Поверьте, дети понимают гораздо больше, чем мы думаем. Мета схватила за платье свою мамá, когда Кросс ушел, и спросила с удивлением:

— Что он сказал, мамá? Ведь ты тоже едешь.

Минуты две Мария не могла сказать ни слова от волнения.

— Я боюсь, что я не поеду, Мета. Я думаю, что Господь возьмет меня к себе.

Девочка не отвечала, а все с удивлением смотрела на мать.

— А папá что будет делать? — вдруг спросила она.

Мария быстро провела рукою по лбу, точно будто этот вопрос вызвал еще новое страдание. Вдруг Мета залилась слезами.

— Мамá, не бросай папá и Мету! Я без тебя буду бояться слонов.

Мария прижала девочку к своему трепещущему сердцу. О! Как горька будет разлука, которая так скоро должна наступить! Она принудила себя сказать спокойно:

— Милая Мета, последнее время я старалась душою приблизиться к Богу и смотрю на все не так, как смотрела прежде. Я не думаю, чтобы ты поехала теперь; но если ты поедешь, Господь сохранит тебя и от слонов, и от всех других опасностей. Мета, когда сердце мое разрывается при мысли о разлуке с тобой, Он шепчет мне, что я могу уповать на Него во всем. Он видит твои слезы и будет для тебя, сироты, защитником и покровителем. Я буду с небес смотреть на тебя, а Господь будет заботиться о тебе на земле.

Может быть, к счастью, разговор этот был прерван. Мета рыдала, когда ее внимание было привлечено стуком экипажа, остановившегося у калитки сада, экипажа простого и траурного, хотя на дверцах красовалась графская корона. Лакей отворил дверцу и из кареты вышла дама.

— Это тетя Сесилия! — закричала Мета.

Она отерла слезы с своих хорошеньких щечек и, по-детски забыв свою горесть, побежала навстречу леди Эверил. Мария, стараясь принять веселый вид, встала с дивана и пошла к ней навстречу. Мету схватила Марджери и унесла пригладить растрепанные волосы, и леди Эверил вошла одна.

Она откинула свою креповую вуаль и поцеловала Марию. Она приехала из Эшлидьята нарочно рассказать Марии о найденных костях; нечего было сомневаться, что это были кости несчастного Ричарда Комминза, которые так бесполезно отыскивали. Леди Эверил была очень взволнована; может быть, это было естественно, так как она была урожденная Годольфин.

— Странно, что их нашли именно теперь! — вскричала она. — В то самое время, как уничтожили Мрачную Долину. Вы знаете, Мария, по преданию, пока эти кости не будут найдены, Мрачная Долина должна походить на кладбище. Не правда ли, какая странная случайность, что их именно нашли в то время, как уничтожают Долину? Если бы Джанет была здесь, она сказала бы: «как удивительно сбылось все старинное суеверие!»

— Мне кажется особенно странным, отчего эти кости не были найдены прежде, — заметила Мария, — ведь их, кажется, часто искали?

— Да; но они были найдены под аркой; а мне кажется, что их всегда искали в Мрачной Долине. Когда папá, велел вырвать с корнями все кусты, кости отыскивали во всех частях Долины, но не под аркой.

— Как лорду Эверилу вздумалось посмотреть под аркой? — спросила Мария.

— Он не думал об этом. Их совсем не искали, а нашли неожиданно. Арку сняли и работники копали фундамент для новой беседки и нашли кости. Сегодня в Эшлидьяте точно ярмарка: все бегали смотреть и слушать.

— Как это странно! — прошептала Мария. — Вы написали Джанет?

— Нет; я напишу ей завтра. Я поторопилась к вам. Бесси приходила, но леди Годольфин не хочет, говорит, чтоб она довольно наслушалась об эшлидьятском суеверии. Вы знаете, Мария, что она никогда этому не верила и никогда не любила слышать об этом.

— Да, знаю, — ответила Мария, — она всегда сердилась, когда об этом говорили.

— Как идут ваши приготовления, Мария?

Мария переходила через комнату поправить огонь в камине. Когда он вспыхнул и осветил лицо Марии, Сесилия была поражена ее видом.

— Мария! — вскричала она. — Вам хуже сегодня? Или это так свет обманывает меня?

— Нет, мне точно хуже. Я очень больна, Сесилия.

— Вы, кажется, вряд ли способны предпринять это путешествие.

Мария просто покачала головой. Она села в старинное кресло и положила одну бледную руку на черное платье, а другою поддерживала подбородок, между тем как огонь из камина освещал ее исхудалые черты.

— Не принесет ли вам пользы Эшлидьят, Мария? Переезжайте-ка к нам: это доставит нам такое удовольствие! Вы не знаете, как лорд Эверил любит и уважает вас. Поедемте сейчас со мною.

Ресницы Марии были мокры, когда она подняла глаза на леди Эверил.

— Благодарю вас, Сесилия, за вашу доброту; а лорду Эверилу скажите от меня, что я всегда в сердце благодарю его. Я желала бы поехать с вами в Эшлидьят, но теперь уже ничто не может поправить моего здоровья.

— Нет, нет! Вы, наверно, ошибаетесь, это невозможно!

— Я давно это подозревала, Сесилия; но вот уже два дня, как я убедилась, и даже Сноу соглашается со мной. Вчера в сумерки он сидел здесь и я просила его не скрывать от меня истину. Я сказала ему, что я сама давно это знаю и не ужасаюсь, следовательно, безумно было бы с его стороны обманывать меня.

— О Мария! Неужели вы без сожаления оставляете нас? Мне казалось бы так ужасно умереть!

— Я давно уже преодолела мои сожаления, — сказала Мария, наклонив голову и говоря тихим тоном, — всего хуже оставлять Мету. Я не знаю, кто будет о ней заботиться. Она не может уехать с Джорджем без матери.

— Отдайте ее мне, — сказала леди Эверил, — вы не знаете, как нежно любила я всегда этого ребенка. Мария, она никогда не будет чувствовать своего сиротства, насколько я буду в состоянии заступить ваше место. Хорошо, если бы хоть один ребенок Годольфинов — а она осталась только одна — будет воспитан в Эшлидьяте.

Мария из всех на свете более всего желала бы отдать Мету леди Эверил.

— У вас будут свои собственные дети, Сесилия, и что скажет лорд Эверил?

— Лорд Эверил балует меня. Если бы я вздумала взять к себе полдюжину детей, он только улыбнулся бы и велел бы приготовить для них большую детскую. Я уверена, что ему будет приятно взять Мету.

— О! В таком случае я умру с меньшим сожалением.

— Да-да, это решено; он сам приедет вам сказать. Но неужели ваше здоровье так плохо? Неужели ничего нельзя сделать для вас?

— Ничего. Сноу не понимает, что со мною. Огорчения разбили мне сердце, Сесилия. А с тех пор, как я убедилась, что конец мой близок, меня мучила мысль о Мете. Сколько раз я почти желала взять ее с собою в гроб!

— Тетя Сесилия, тетя Сесилия, сколько у вас будет беседок?

Леди Эверил взяла девочку на колени и спросила ее, хочет ли она приехать к ним погостить в Эшлидьят. Мета спросила, в свою очередь, будут ли там качели и куклы. Сесилия надавала таких же великолепных обещаний, каких надавал бы Джордж.

— Почему Джорджа нет с вами? — шепнула Сесилия, прощаясь с Марией.

— Да, я начинаю думать, что ему следовало бы быть здесь теперь. Я намерена написать ему сегодня; мне не хотелось мешать ему в его приготовлениях: это будет для него ударом.

— Как! Разве он ничего не знает?

— Нет еще. Он думает, что я поеду с ним. Как бы мне этого хотелось!

Мария не хотела тревожить своего мужа до тех самых пор, пока не осталось бы уже ни малейшего сомнения.

«Я не хотела пугать тебя, Джордж, — писала она, — и теперь не сделала бы этого, если бы оставалась хоть малейшая надежда. Не приедешь ли ты и не посмотришь ли, чтó думать обо мне? Даже мистер Сноу теперь боится, что для меня нет уже никакой надежды. О, если бы я могла ехать с тобою! Ехать с тобою для того, чтобы и в той новой земле быть для тебя любящей женой!»

Лорд Эверил вошел к ней, когда она писала адрес на этом письме. Он очень огорчился тем, что сказала ему жена. Кроме мужа, Марии никого не было так приятно видеть, как лорда Эверила. Он приехал не столько затем, чтобы сказать ей, как искренно разделяет он предложение жены относительно Меты, и когда он говорил, что девочка будет у них как родная дочь, его честная, благородная натура вся сияла в его глазах, как для того, чтобы посмотреть, нельзя ли чего сделать для Марии и уговорить ее пригласить других докторов.

— Доктор Билл был у меня два раза, — ответила Мария, — он говорит, что нет никакой надежды.

Лорд Эверил держал Марию за руку и его серьезные глаза с сочувствием были устремлены на ее лицо.

— Сесилия думает, что вы не могли перенести неприятностей, — шепнул он, — так ли?

Слабый румянец вспыхнул на щеках Марии.

— Да, я сама так думаю. Куда бы я ни повернулась, нигде не было ни утешения, ни надежды. Кроме вас, у меня не было ни одного друга, лорд Эверил. Вы сами знаете — и Богу это известно — что вы сделали для нас. Я не могла бы вознаградить вас, если бы и осталась жива; но когда я умру, вы будете счастливы сознанием, что вы облегчили от ужасной тяжести женщину, преследуемую судьбой.

— Однако это не спасло вас! — сказал он жалобно.

— Это спасло меня от неприятностей, но не от смерти. Так уж угодно Богу!

— Вы писали Джорджу? — заметил лорд Эверил, увидев на столе письмо. — Но сегодня не поспеет на почту, уже поздно.

— Оно пойдет завтра утром, а Джордж получит вечером. Может быть, вы потрудитесь занести это письмо на почту, когда пойдете домой, это избавит Марджери от ходьбы.

Лорд Эверил положил письмо в карман и долго смотрел на Марию, которая лежала на кресле, спрашивая себя мысленно: «неужели он ничего но может сделать для нее?» Он — вельможа, богач, счастливец, она сходит в могилу от огорчения, может быть от лишений — чем он может помочь ей?

— Позвольте мне сделать что-нибудь для вас! — вдруг сказал он, наклонившись к ней. — Позвольте мне постараться спасти вас! а если это невозможно, то позвольте мне облегчить ваши остальные дни. Как могу я это сделать?

Мария протянула ему руку и подняла, на него глаза, из которых сияла признательность.

— Теперь ничего уже сделать нельзя, лорд Эверил. Я желала бы поблагодарить вас за прошлое, так как вы того заслуживаете!

Он держал руку Марии некоторое время. Мария казалась так слаба и изнурена, что он поспешил с нею проститься. Марджери проводила его до калитки, несмотря на то, что он просил ее не делать этого, потому что воздух был холоден и все предвещало снег.

— Ваша госпожа очень больна, Марджери, — сказал лорд Эверил, — она, кажется, в опасности.

— Я сама боюсь этого, милорд. Я все думала, что она поправится, но вот уже два дня как ей становится хуже каждый час. Некоторые люди на свете могут все переносить, а некоторые нет; она не смогла, а ей пришлось испытать много!

Лорд Эверил бросил письмо в почтовый ящик, машинально посмотрев на адрес. Если бы он не был озабочен своими мыслями, он заметил бы по почерку, как слаба Мария. Он думал: какой болезненный вид был у Марии, и опасался, что письмо не поспеет вовремя. Джордж мог получить его только через сутки. После минутного размышления, лорд Эверил повернул в контору телеграфа и послал телеграмму:

«Виконт Эверил к Джорджу Годольфину, эсквайру.

Ваша жена очень больна. Приезжайте с первым поездом».

Глава 71. Неожиданное известие для пастората

Глава LXXI

НЕОЖИДАННОЕ ИЗВЕСТИЕ ДЛЯ ПАСТОРАТА

Вы не забыли комнату в пасторате, из которой три окна выходили в сад; у одного из этих окон, вы помните, когда-то стояла мистрисс Гастингз и жаловалась ректору, что Дэвид Джекил не сметает с дорожки сухих листьев? Теперь мистрисс Гастингз, которая все время была больна, уехала за сорок миль от Прайорс-Эша погостить к знакомым для перемены воздуха. Как только она уехала, занемог ректор, и теперь он сидит у камина, ожидая доктора.

— Ну, кто теперь здесь болен? — закричал Сноу, встретив Розу в передней. — Мистрисс Гастингз вернулась, мисс Роза?

— Папá нездоров, мистер Сноу. Я просила его послать за вами еще вчера, но он не хотел.

Сноу вошел в комнату и сел напротив ректора.

— Если вы нездоровы, мистер Гастингз, то в этом никто не виноват, кроме вас самих. Вы совсем о себе не заботитесь. Например, вы привыкли выпивать стакан хорошего эля за обедом и рюмку хорошего вина после обеда, и стол ваш согласовался с этой умеренной роскошью; теперь у вас ничего не бывает больше за обедом, кроме холодной баранины и слабого пива. Что же вы ожидаете от этого? Человек может прожить всю жизнь без этого и быть совершенно здоров; но человек, привыкший к этому, не может безнаказанно оставить это в ваши годы.

— А если я вынужден? Вам известно, что я должен теперь делать с моим доходом, Сноу. Необходимое мы должны иметь, а с роскошью мы покончили. Я насилу могу сводить концы с концами. Банкротство банка было общим бедствием. Страдаю не я один, другим еще хуже, чем мне.

— Лучше лягте в постель и не вставайте, пока не поправитесь, и ешьте все время кашу, — возразил Сноу. — К чему вам было посылать за мною, когда вы не хотите делать того, что я вам говорю?

— Я буду принимать вино, как лекарство, если вы считаете это необходимым; но пить его каждый день нет никакой возможности. У меня вышло все вино, когда разразился удар; а купить новый запас я не имею средств. Хорошее вино дорого, а дурное не годится ни для больных, ни для здоровых. Сколько раз я давал бутылку из своего погреба какому-нибудь бедному больному для того, чтобы он не отравлял себя дешевой дрянью, которая продается здесь для бедных!

Никто не знал этого лучше доктора. Он прописывал лекарство, а ректор давал свое вино и советы. Никто из них не мог упрекнуть себя в том, что не исполнял своей обязанности.

— Надеюсь, что вы не серьезно советовали мне лечь в постель, — продолжал ректор, — я еще не так болен и мне непременно нужно выйти из дома сегодня.

— По этому снегу!

— Теперь снег перестал. Погода не может нанести мне вред: я привык выходить во всякое время.

— А вы мне говорили, что вы простудились у могилы мистера Годольфина.

— Я так думаю. Когда я читал над его могилой, я стоял без шляпы, а дождику шел очень сильный. Вот еще был страдалец! Если бы его не постигло это бедствие, он еще бы не так скоро сошел в могилу.

— Он слишком сильно чувствовал, — заметил Сноу, — и ваша дочь — другая печальная жертва. Иногда я жалею, зачем я доктор, когда вижу, что все мои лекарства совсем не помогают.

— Ей будет лучше в Индии. Вы тоже так думаете? Одно удаление от этого места придаст ей новую жизнь.

— О ком вы говорите, мистер Гастингз?

— О моей дочери, — ответил ректор с удивлением, — о жене Джорджа Годольфина.

Истина промелькнула в уме доктора: верно, Гастингз еще не знал об опасном состоянии Марии. Разумеется, его обязанность была сказать ему правду.

— Когда вы видели ее в последний раз? — спросил он.

— В тот день, как уехала моя жена, с тех пор здоровье не позволяло мне выходить да и Мария была занята.

— Я с сожалением должен сказать вам, что ей здоровье не позволяло ничем заниматься. Ей гораздо хуже.

Тон доктора был так значителен, что отец понял его яснее слов. Он молчал с минуту, а потом встал, прошелся по комнате и сказал Сноу:

— Скажите мне всю правду, Сноу, всю правду!

— Правда состоит в том, что надежды нет. Ваша дочь не долго будет с нами. Я не подозревал, что вы этого не знаете.

— Я ничего не знал. Когда мы с ее матерью были у нее в последний раз, Мария говорила нам, что она собирается в Лондон с мужем. Она показалась мне здоровее в то утро; в лице ее был румянец, она была весела. Когда вы видели ее?

— Только что. Ей становится хуже с каждым часом. Лорд Эверил послал телеграмму к Джорджу Годольфину вчера вечером. Он был у меня, чтобы расспросить о ней, и сказал мне это.

— А мне ничего не сказали! — вскричал ректор. — Дочь моя умирает, а мне ничего не говорят!

— Я не предполагал, что вам ничего неизвестно. Я знаю, что из вашего семейства там часто бывают.

— Случилось так, что после отъезда моей жены никто там не был. У Розы много дел, а я был болен. Я никак не думал, что Марии хуже. Почему она не прислала нам сказать? О чем думала Марджери?

— Поймите, мистер Гастингз, что до нынешнего утра никто из нас не думал о неминуемой опасности.

— В чем же состоит ее болезнь?

— Я сам не знаю. Неприятности довели ее до могилы. Если бы я не был доктором, я сказал бы, что она умирает от разбитого сердца; но медицина не признает подобной болезни.

Через полчаса мистер Гастингз стоял у постели своей умирающей дочери. Если бы он имел хоть малейшую надежду, то один взгляд на Марию разрушил бы ее. Она лежала завернувшись в шаль, кружева чепчика оттеняли ее деликатное личико и каштановые волосы, и глаза ее казались больше, мягче и нежнее прежнего.

Они долго оставались вместе. Он держал ее за руку, а другую свою руку положил на ее белый лоб.

— Дитя! Дитя! Почему ты не прислала за мной?

— Я не знала, что я так больна, папá. Со вчерашнего вечера мне сделалось гораздо хуже; но вот уже час, как я чувствую себя гораздо лучше.

— Мария, — сказал он серьезно, — тебе известно, что ты находишься в опасности?

— Да, папá, я знаю. Я давно вижу, как смерть приближается ко мне.

— И, дитя мое...

Гастингз остановился, собираясь с твердостью, чтобы подавить свое волнение. Его звание ознакомило его достаточно с предсмертными сценами; но Мария была его родная дочь и природа всегда возьмет свое. Минуты через две он опомнился, трудно было найти человека более способного сдерживать свои чувства, чем ректор Гастингз.

— Приготовилась ли ты к смерти, Мария? Можешь ли смотреть на нее без ужаса?

— Я думаю, что да, — ответила она, — я чувствую, что я иду к Богу. О, папá! Простите, простите меня! — воскликнула она, залившись слезами и поднимая к отцу руки. — Неприятности были свыше моих сил, я не могла их перенести. Я все думаю о тех горестях, которые вы перенесли через нас, и сердце мое болит при мысли об этом. О, папá! Простите мне, прежде чем я умру! Я в этом не виновата, право, я ничего не знала. Папá, — и рыдания ее сделались истерическими, — я отдала бы свою жизнь, чтобы избавить вас и мамá от этого горя.

— Полно, дитя! Тебя не в чем прощать. Если в первую минуту огорчения я обвинил тебя, это скоро пропило. Милое дитя! Ты всегда была для меня любящей и покорной дочерью. Сказать ли тебе, Мария? Я сам не знаю почему, но я любил тебя более всех других моих детей.

Мария приподнялась с изголовья и прижимала руку отца к груди своей, рыдая над нею. Немногие дочери так любили отца, как Мария любила и уважала своего. Лицо ректора было неестественно бледно и спокойно вследствие его сдерживаемого волнения.

— Когда я должен причастить тебя, Мария? — прошептал он.

— Сегодня вечером, — ответила она, — Джордж тогда будет здесь.

— Я приду в восемь часов, Мария, — сказал он.

— А теперь не помолитесь ли вы за меня, папá? Скажите моей милой мамá, если я не доживу и не увижусь с нею, как нежно я любила се!

Гастингз увидел молитвенник на столике, тот самый, который он подарил Марии в день свадьбы; но в ту минуту, когда он становился на колени, он вспомнил слова, сказанные Марии несколько лет тому назад о смерти Этели Грэм.

— Может быть, придет время, Мария, — никто из нас не знает, что нам предстоит, — когда многие из вас, молодых, может быть пожалеют, что не умерли, как она.

Глава 72. Воспоминания

Глава LXXII

ВОСПОМИНАНИЯ

Если бы не беспорядок, как все шло бы хорошо! Много беспорядков существует на свете. Телеграмма, посланная лордом Эверилом несколько часов назад, не дошла до Джорджа. Ему принесли ее в десятом часу вечера, через два часа после того, как отправил ее лорд Эверил. Но это не имело бы большой важности, потому что Джордж в этот день не обедал дома. Он познакомился с поверенными калькуттской конторы и приглашен был обедать в их загородный дом за несколько миль от Лондона. Когда телеграмму принесли, ее приняла хозяйка Джорджа, добрая старуха, которая терпеть не могла телеграмм. Она получила в своей жизни только две телеграммы: в одной уведомляли ее, что ее единственный сын утонул, а в другой — о скоропостижной смерти ее мужа. Следовательно, весьма естественно, что она смотрела на телеграммы, как на зло, и громко выражала свое удивление, что электрический телеграф был изобретен для бедствия человечества.

Когда принесли телеграмму к Джорджу Годольфину, мистрисс Кларк онемела от ужаса.

— Тут говорится о смерти, Бетси, — сказала она своей служанке, — отнеси наверх, Бетси, и положи на туалет к мистеру Годольфину, но так, чтобы он не сразу увидел: мы приготовим его, бедняжку.

Бетси буквально повиновалась приказанию. Она положила телеграмму на туалет, а на нее поставила стакан, так что виднелись только края телеграммы.

Джордж вернулся в половине двенадцатого. Мистрис Кларк ждала, чтобы предупредить его.

— Вам пришло сегодня что-то, сэр, не письмо, а другое. Вы найдете это на вашем туалете.

— Благодарю вас, — ответил Джордж.

Он пошел наверх и тотчас забыл о том, что ему сказала мистрисс Кларк. Ему и в голову не могло прийти, чтобы ему прислали из дома телеграмму. Джордж хлопотливо готовился к отъезду и к нему беспрестанно приносили свертки и письма. Два письма ждали его на камине; он прочел их и прошел в спальную. В этот же вечер к нему принесен был сверток, и Бетси положила его на туалет. Мистрисс Кларк этого не знала, а Бетси, вероятно, забыла. Когда Джордж доставил свечу на туалет, глаза его упали на этот сверток и он весьма естественно предположил, что мистрисс Кларк говорила о нем. Джордж развязал сверток и увидел, что это был образчик тех галстуков, которые он хотел заказать для себя; потом он лег спать, не взглянув на телеграмму, спокойно лежавшую под стаканом.

Зимние утра очень темны в Лондоне, и пробило девять часов, прежде чем Джордж позвонил, чтобы ему принесли воду для питья. Снимая для этого стакан, Джордж в первый раз приметил телеграмму, поспешно распечатал ее и прочел зловещий зов лорда Эверила. Через минуту он бежал по лестнице и кричал так, что испугал мистрисс Кларк, которая выбежала из своей комнаты в ночном чепце:

— Когда получена эта телеграмма? Почему мне не сказали о ней?

Увы! К чему послужило теперь объяснение? К чему было упрекать мистрисс Кларк? Это не могло вернуть пропущенных часов.

Не теряя ни минуты, не напившись даже чаю, Джордж Годольфин поскакал на железную дорогу и опоздал к экстренному поезду, который как раз привез бы его прямо в Прайорс-Эш. Сердясь на задержку, Джордж мог только покориться обстоятельствам и приехал в Прайорс-Эш не раньше трех часов.

Первый человек, которого он увидел на станции, был лорд Эверил. Удивляясь, что Джордж не приезжает и думая, что Мария с каждым часом приближается к смерти, лорд Эверил, наконец, подумал, что телеграмма его не дошла по назначению, и отправился на станцию послать другую. Лорд Эверил взял под руку Джорджа и они быстро пошли по снегу, лежавшему на дороге.

Да, он, виконт Эверил, пэр королевства, шел под руку с Джорджем Годольфином, которого британская публика считала кандидатом для дарового проезда в Австралию. Но Джордж проскользнул мимо этой опасности и был еще джентльменом, сверх того, лорд Эверил был его зятем и этот вельможа горячо желал, чтобы общество забыло проступок в жизни Джорджа так искренно, как забыл он сам. Он объяснил дорогою, что Марии вдруг сделалось хуже и что опасность выказалась в несколько часов.

Джордж все-таки не мог понять. Он оставил жену больною, но не опасно, по его мнению. Он предполагал, что она занята приготовлениями к дороге, а теперь ему говорят, что она умирает! Нет, Джордж этого не понимал и не верил. Если так, почему же Мария прежде не прислала за ним?

Лорд Эверил не мог ничего ему подробно объяснить; он сам это узнал не прежде, чем Сесилия заехала к Марии случайно. Только в это утро, как лорд Эверил слышал, мистер Гастингз узнал об этом. До сегодняшнего утра Мария сама не представляла, что опасность так близка.

— Сноу должен был это знать, — заметил Джордж.

— Не думаю. Я говорил с ним сегодня и он сам удивлялся, что болезнь вдруг приняла такой быстрый оборот.

— Какая болезнь? — сказал Джордж. — У моей жены нет никакой болезни, кроме слабости.

— Я сам думаю, что она страдает слабостью.

— Но слабость не убивает!

— Иногда.

Марджери стоила у дверей, когда они дошли до калитки, вероятно, поджидая своего барина, потому что она знала часы прихода поездов.

— Я спрошу, как теперь себя чувствует ваша жена и здесь ли Сесилия, — сказал лорд Эверил.

Марджери ответила на этот вопрос, что мисс Бесси Годольфин и леди Эверил уехали минут десять тому назад. Уехала также и леди Годольфин, которая приезжала в карете на четверть часа, и мисс Роза Гастингз, которая была здесь все утро, тоже ушла. Мистрисс Джордж Годольфин было немножко лучше; она задремала, потому что очень устала. Марджери этому не удивлялась при таком множестве гостей и очень ясно намекнула, что ее барыне нужно отдохнуть, по крайней мере, час.

Лорд Эверил ушел. Джордж бросил свой плащ на стул в передней и строго спросил Марджери:

— Разве госпожа ваша так больна?

— Теперь ей лучше, чем было утром.

— Зачем же, Марджери, вы не послали за мною раньше?

— Неужели вы думаете, что я не послала бы за вами, если бы подозревала такую опасность? Вчера утром я сказала, что вам надо написать; она сказала, что напишет сама. Милорд Эверил послал вам телеграмму, сэр, а только сегодня утром оказалась такая ужасная опасность.

— Не может быть, чтобы не осталось никакой надежды! — горячо вскричал Джордж.

— Я не знаю, сэр, — ответила Марджери, может быть, желая смягчить истину, — ей лучше, чем сегодня утром. Она сидит.

Джордж Годольфин никогда ни в чем не отчаивался. Даже этих нескольких слов было достаточно, чтобы заставить его надеяться. Он отворил дверь спальной. Забудет ли он когда-нибудь сцену, представившуюся ему?

Комната была освещена скорее огнем, чем дневным светом, потому что занавески закрывали окна и пасмурный зимний день уже переходил в сумерки. Кровать стояла в дальнем конце комнаты, а возле нее туалет. Огонь был по правую руку Джорджа, когда он вошел, а на диване перед огнем сидела Мария. Она была одета и закутана в легкую кашемировую шаль, и лицо ее было все освещено огнем.

Сердце Джорджа Годольфина замерло, когда он взглянул на это лицо: малейшая тень надежды исчезла из его сердца.

Мария не видела его и не слышала; он вошел тихо. На диване возле Марии лежала мисс Мета, крепко спящая, положив золотые кудри на колени мамá. При первых шагах Джорджа, Мария обратила на него свои нежные глаза и слабый крик волнения сорвался с ее губ.

Прежде чем она успела зашевелиться или заговорить, Джордж уже обнимал ее и прижимал лицо ее к своей груди. Какой контраст! Она, исхудалая, бледная, близкая к могиле, он — во всем цвете мужской силы и свежей красоты! Мета проснулась, узнала папá с радостным криком; Марджери вошла и унесла ее.

Молодое личико Марии — слишком молодое и слишком прекрасное для того, чтобы умереть, — лежало на груди мужа. Удар, который вид ее нанес Джорджу, был очень велик, и горячие слезы, так редко извлекаемые из глаз мужчины, стекали с его щек на ее лицо.

— Не огорчайся, — шептала Мария со слезами на глазах, — о Джордж, муж мой! Горько расставаться, но мы встретимся на небесах и вечно будем вместе. Здесь так было тяжело, огорчения были слишком велики!

— Разве огорчения убили тебя, Мария?

— Да, кажется. Я старалась бороться с ними но... я не знаю... о Джордж! Если бы я могла пережить их! Если бы я могла поехать с тобою в наш новый дом!

Джордж сел на диване возле Марии. Она могла чувствовать биение его сердца.

— Впрочем, на небе будет лучший дом, — продолжала она, — ты переселишься ко мне туда, Джордж; я отправлюсь несколько раньше; все огорчения и заботы земные будут забыты и мы вечно будем жить в счастье.

Он опустил свое лицо на ее грудь и громко зарыдал. Каковы бы ни были его недостатки и его беспечность, он любил свою жену, и теперь, когда он ее лишался, любовь его была еще сильнее прежнего; может быть, к ней примешивались также и упреки совести!

— Не забывай меня, когда меня не будет, Джордж. Думай о твоей бедной жене, которая любила тебя до конца, которая хотела бы остаться с тобою, если бы Господь позволил ей. Когда в первый раз я поняла, что я должна оставить тебя и Мету, сердце мое чуть не разорвалось, но страдание сделалось меньше, и я думаю, что Господь примирил меня с этой мыслью.

— Что буду я делать? Что будет делать Мета без тебя? — сорвалось с его трепещущих губ.

Может быть, Марии пришло в голову, что последние месяцы он очень хорошо обходился без нее, но она была слишком великодушна, чтобы намекнуть на это.

— Сесилия и лорд Эверил возьмут Мету к себе, — сказала Мария, — оставь ее у них, Джордж! Ей не годится одной ехать в Индию с тобою.

Эти слова удивили его. Он не сказал ничего.

— Сесилия предложила это вчера. Они будут рады взять Мету. Наверно, лорд Эверил поговорит с тобою после. На сердце моем оставалась эта одна большая тяжесть, Джордж, что будет с нашей бедной дочерью? Великодушное предложение Сесилии сняло с меня эту тяжесть.

— Да, — нерешительно сказал Джордж, — на время, пока я поселюсь в Индии, но после она должна приехать ко мне: я не могу расстаться с нею совсем.

— Совсем? Нет. Но, Джордж, очень может быть...

Мария остановилась и, по-видимому, колебалась.

— Ты, может быть, вступишь в новый союз. В таком случае потеря Меты не будет для тебя казаться так важна.

— Не говори таким образом! — запальчиво перебил Джордж. — Как ты можешь думать об этом, Мария, в наши последние минуты.

Она молчала несколько минут и тихо плакала.

— Если бы эта разлука поразила меня неожиданно как тебя, меня одна мысль привела бы в ужас; но, Джордж, эта разлука известна мне уже несколько недель. Не обвиняй меня, я должна говорит о будущем, если говорю о Мете. Я понимаю, как тебе теперь отвратительна эта мысль, но это может случиться.

— Я не думаю об этом, — сказал он серьезно, — я никогда не женюсь опять.

— В этом нет ничего невозможного.

— Да, — согласился он, — конечно, в этом нет ничего невозможного.

Сердце ее забилось быстрее и она спрятала лицо свое на груди его так, чтобы он не мог его видеть. Когда она заговорила опять, Джордж с трудом мог уловить ее шепот.

— Я знаю, как сумасбродно и нехорошо для умирающей жены требовать обещания такого рода от своего мужа; если бы я тебе сказала: не женись, эта просьба была бы зла, это доказало бы, что мои мысли и страсти еще прилеплены к земле. Имей терпение выслушать мои слова, Джордж, я не буду так зла, но... но...

Волнение прервало ее голос. Грудь ее поднималась, дыхание почти прекратилось. Но Джордж видел, что это было душевное волнение, а не физическая слабость; он подождал, пока оно пройдет.

— Душа моя, что такое?

— Но я желаю взять с тебя одно обещание: если ты женишься и твой выбор падет на нее, в таком случае оставь Мету навсегда у Сесилии.

— О ком ты говоришь, Мария?

— О Шарлотте Пэйн.

— О Шарлотте Пэйн! — с удивлением повторил Джордж.

— Я не могу этого перенести. Джордж, Джордж! Не делай ее второю матерью моей дочери! Мне кажется, я не могу перенести этого даже в могиле! Если ты женишься на ней, обещай мне, что Мета никогда не будет взята из Эшлидьята.

— Мария, — спокойно сказал Джордж, — я никогда не женюсь на Шарлотте Пэйн.

— Ты не можешь этого знать, ты можешь думать теперь, что ты не женишься на ней, но ты не можешь ручаться за себя. Джордж! Она отчасти будет причиною моей смерти. Она не должна быть второю матерью Меты.

Он приподнял ее лицо так, чтобы он мог его видеть; его темно-голубые глаза проницательно взглянули в глаза Марии; он взял ее за руку и сказал серьезно:

— Она никогда не будет второю матерью Меты. Я говорю это именем неба! Шарлотта Пэйн никогда не будет второю матерью Меты и моей женой — я говорю это перед Богом!

Мария не отвечала ему словами, она только с признательностью прижалась к нему, раскаиваясь, может быть, что сомневалось в нем. Джордж продолжал тем же серьезным тоном:

— Теперь скажи мне, что значили твои слова, что Шарлотта Пэйн была отчасти причиною твоей смерти.

Яркий румянец покрыл ее бледное лицо и она отвернулась, чтобы Джордж не мог видеть ее глаз.

— Все вместе обрушилось на меня, Джордж, — прошептала она, наконец, голосом, исполненным любви и нежности, в доказательство того, что она теперь не сердилась, что, каковы бы ни были проступки Джорджа против нее, она все прощала. — В то жестокое время, когда разразился удар, когда мне не к кому было обратиться за утешением, я узнала что Прайорс-Эш говорил о... о Шарлотте Пэйн. Джордж, это разбило мне сердце, отняло из него жизнь. Я так тебя любила, я так тебе верила и узнать... узнать, что ты любил ее, а не меня...

— Шш! — перебил Джордж с волнением. — Я никого не любил, кроме тебя, Мария, я клянусь в этом!

— Хорошо, хорошо. Я этого не знала, и, боюсь, — продолжала она, проводя рукою по лбу, куда по временам возвращалась боль, — что это ускорило мою болезнь.

Джордж Годольфин закусил губы и не сказал ничего.

— Но теперь, Джордж, это все прошло, и я не упомянула бы об этом, если бы не Мета. О! Пусть это не расстраивает последние часы, которые мы проводим вместе.

— Это, кажется, расстраивало тебя гораздо более, чем следовало, — сказал он с оттенком гнева в голосе.

— Да, я теперь вижу это сама. Когда мы, как я, приближаемся к концу жизни, мы видим, как сумасбродно поступали мы во многом. О Джордж! Нам всем нужно прощение Бога. Я не имела намерения упрекнуть тебя, но я не могла перенести мысли, что если ты женишься на ней, то она будет воспитывать Мету.

— Позволь мне успокоить тебя, Мария. Если бы даже я и имел намерение жениться на мистрисс Пэйн, для меня было бы это невозможно: у мистрисс Пэйн уже есть муж.

На лице Марии промелькнула молния радости. Джордж увидел это, и на лице его распространилось грустное выражение.

— Она опять вышла замуж, с тех пор как уехала из Прайорс-Эша?

— Она никогда не была вдовою, Мария. Родольф Пэйн, ее муж, не умирал. Он вернулся теперь в Англию.

— И ты это знал?

— Только после его возвращения. Я считал ее вдовой, как и все. В один вечер прошлым летом, выходя из Эшлидьята, я встретился с ними в роще и, к удивлению, узнал, что Родольф Пэйн, которого жена выдавала за умершего, скрывался за границей. Тут есть какая-то неприятная тайна, подробности которой я не расспрашивал. Как бы то ни было, он опять в Англии и с нею. Верно, опасность прошла, потому что я их видел вместе на Пикадилли на прошлой неделе. Они сказали мне, что ищут квартиру.

Мария вздохнула с облегчением.

— Но если бы мистрисс Пэйн и была вдова, она никогда не была бы моей женой, Дитя, — прибавил он с минутным раздражением, — неужели ты могла думать, что она будет моей женой, второю матерью и воспитательницей Меты? Мужчины не женятся на таких женщинах, как Шарлотта Пэйн.

— Так ты совсем ею не дорожишь?

— Я так мало дорожу ею, Мария, что если бы никогда не видел ее и не слышал о ней, то это не заставило бы меня задуматься ни на одну минуту. Я отдал бы теперь многое, чтобы не поддерживать нашего знакомства с этой женщиной, если бы это могло избавить тебя от малейшего страдания.

Когда кончаются земные сцены, когда могила готова положить печать на ту, которую мы могли бы избавить от страдания и не избавили, — чего не дали бы мы, чтобы загладить отвратительное прошлое! Джордж Годольфин сидел возле умирающей жены и с раскаянием погружался в воспоминания.

Мария заснула на его груди от слабости, а он не смел пошевелиться, чтобы не потревожить ее, не смел даже поднять руку и отереть свои горькие слезы.

Глава 73. Раскаяние Грйес Экиман

Глава LXXIII

РАСКАЯНИЕ ГРЕЙС ЭКИМАН

На садовой тропинке послышались торопливые шаги и скоро в комнату больной вошла мистрисс Экиман. Внезапная перемена в болезни Марии случилась в самое неудачное время: мистрисс Гастингз уехала на неделю, а Грейс отправилась на целый день с мужем куда-то загород. За ней послали, она вернулась с упреками совести; Мария умирала, умирала от неприятностей, от горя, от унижения! В душе Грейс Экиман мелькнуло, что ей, следовало бы, оказать сестре сочувствие, а не осыпать ее упреками.

Она пришла с раскаянием и с надеждою, что опасность не так велика. Мария проснулась. Джордж стоял, облокотившись о камин, и лицо его нахмурилось, когда он увидел Грейс. Он никогда не любил ее; он замечал, что она была неласкова к Марии, и думал, что ее строгое обращение и резкий голос не годятся в комнате умирающей. Но она была сестрой его жены и он подошел ее встретить.

Грейс не заметила его. Она была поражена, увидев Марию. Смерть была написана на лице ее, и Грейс залилась слезами. Мария протянула ей руку и улыбка осветила ее исхудалое лицо.

— Я думала, что ты не придешь ко мне, Грейс.

— Меня не было дома. Я ездила в Гэмлет с мистером Экиманом. По какой причине ты вдруг так занемогла?

— Я давно была больна, — ответила Мария.

— Но неужели нет никакой надежды? — обратилась Грейс к Джорджу. — Что говорят доктора?

— Надежды никакой нет, Грейс, — ответила Мария тихим и слабым голосом, — доктора это знают. Доктор Билл был здесь сегодня с мистером Сноу, но они приезжают только ради формальности.

Грейс развязала шляпку и села.

— А я думала, что ты совсем здорова, — сказала она.

— Я давно знала, что нет надежды, — заметила Мария, — но думала, что авось поправлюсь и вот почему ничего не говорила.

Джордж посмотрел на нее с упреком. Она поняла его взгляд и отвечала:

— Я жалею теперь, что я не сказала тебе, Джордж; но если бы я тебе сказала, ты не поверил бы мне и смеялся бы надо мной.

— Ты говоришь очень спокойно, Мария, — заметила Грейс. — Неужели тебе не жаль оставлять нас?

Слабый румянец покрыл щеки Марии.

— Не жаль!? — повторила она с волнением. — Мои дни в последнее время были одним продолжительным сожалением, одним томительным страданием. Разве ты не видишь, что страдание меня убило, Грейс; но теперь, славу Богу, все прошло.

Характер у Грейс был крутой; она сильно чувствовала и хорошее, и дурное. У ректора был такой же характер в молодости, но он успел переделать его. Грейс обратила свои сверкающие глаза на Джорджа Годольфина.

— Вы слышите: страдание убило ее? Кто навлек на нее это страдание? Желаю вам наслаждаться вашей совестью, мистер Джордж Годольфин! Я почти это предвидела, я почти предвидела, — прибавила она запальчиво, — прежде чем сестра моя вышла за вас.

— Перестань, Грейс! — жалобно сказала Мария, и внезапный ужас разлился по ее лицу. — Джордж, Джордж...

Она протянула к нему руки, как бы желая защитить его. Джордж подошел к ней и наклонился выслушать ее тихие слова, которыми она умоляла его успокоиться.

— Вы забываете положение вашей сестры, мистрисс Экиман, — сказал он серьезно, — говорите мне что хотите после, но при моей жене вы не должны затевать ссоры.

Грейс сбросила свою шаль, топала ногой, грудь ее тяжело подымалась от усилия преодолеть волнение. От гнева и от горести она зарыдала.

— Я хотела бы напиться чаю, — сказала Мария, — нельзя ли нам напиться вместе в последний раз? Грейс сделай нам чай.

Джордж позвонил и вошла Марджери. Круглый столик был подвинут к камину. Грейс села и сделала чай. Мария спросила о Мете. Марджери отвечала, что она сейчас придет. Говорено было мало. Джордж сел в кресло возле Марии, подал ей ложку чая, но она с трудом проглотила его и покачала головой, когда он хотел дать ей еще. Слезы Грейс капали в ее чашку, а Джордж выпил свой чай, когда тот уже совсем остыл. Марджери опять позвали убрать чайный поднос, а Мария, откинувшись на спинку дивана, велела позвать Мету.

Тогда Марджери призналась, что мисс Меты нет дома. Лорд Эверил вернулся сказать что-то Джорджу, но узнав, что Джордж ушел в комнату жены, он не хотел его беспокоить. В эту минуту Марджери уносила Мету, которая громко плакала.

— Кто обидел Мету? — спросил лорд Эверил.

— Сегодня должно быть в доме тихо, а она шумит, — сказала Марджери.

— Отпустите ее со много часа на два в Эшлидьят, — сказал лорд Эверил. — Хочешь, Мета, к тете Сесилии?

Мета поглядела на него с глазами полными слез.

— Мамá умирает, я хочу остаться с ней, — сказала она.

— Бедная сироточка, — прошептал лорд Эверил, гладя золотистые кудри девочки, — я принесу тебя к мамá очень скоро, Мета, — сказал он. — Ей лучше будет отправиться к нам, Марджери, для нее это будет маленькой переменой, да и в доме будет тихо пока.

Мета, успокоившись обещанием скоро вернуться, согласилась. Марджери принесла ее шляпку и теплую шаль и закутала ее.

— Не стоит переодевать ее, милорд; верно, для вас все равно, как она одета, а пока вы вернетесь в Эшлидьят, совсем стемнеет.

Для лорда Эверила решительно было все равно, так ли закутана эта молодая девица или наряжена в кружевное платьице и кринолин. Так что мисс Мета не могла прийти, когда Мария спросила о ней. От этого ли или по другим каким причинам, только Мария растревожилась.

— Сходи за Метой, пока уложат меня в постель, Джордж, — сказала она, — я хочу видеть Мету.

Джордж тотчас ушел, но не прямо в Эшлидьят, а к доктору Сноу. Ему непременно хотелось спросить: неужели ничего нельзя сделать для продолжения жизни Марии хоть на короткое время?

Сноу не было дома. Джордж повернул к доктору Биллу, который теперь переселился в Прайорс-Эш. Дом доктора Билла сиял огнями; слуга сказал, что у него званый обед.

Как эти слова неприятно поразили слух Джорджа Годольфина! Званый обед — веселости, шум, попойка, когда жена его умирает!

Он пожелал видеть доктора Билла, несмотря на званый обед. Его провели в комнату и доктор Билл вышел к нему. Но он не мог подать ему никакой надежды. Джордж просил его сказать правду и узнал, что жизнь его жены может считаться теперь только часами. Он отправился к Эшлидьяту ближайшею дорогою мимо банка, то есть бывшего банка. Не вспомнил ли он прошлое, глядя на знакомые окна банка? Он не оставил бы этого дома, если бы не его собственное безрассудство — он мог бы еще жить тут со здоровою и счастливою женой.

Грейс осталась с Марией, которая легла в постель, но все еще казалась растревожена.

— Я хочу видеть Мету! Я хочу видеть Мету! — повторяла она.

— Милая Мария, твой муж пошел за нею, — успокаивала Грейс, — они скоро будут здесь.

Это несколько успокоило Марию. Она лежала спокойно, но дыхание ее, как показалось мистрис Экиман, сделалось короче. Грейс, с глазами полными слез, наклонилась поцеловать ее исхудалые щеки.

— Мария, я была очень жестока с тобою, — шепнула она, — я чувствую это теперь. Я могу только молить Бога, чтобы Он простил меня. Я всегда любила тебя; а когда разразился этот страшный удар, я сердилась на тебя же. Я говорила тебе жестокие вещи, но в глубине моего сердца лежали огорчение и гнев на твои же страдания. Простишь ли ты мне?

Мария подняла свою слабую руку и с любовью приложила ее к щеке Грейс.

— Мне нечего прощать, Грейс, — прошептала она, — что значат наши проступки друг перед другом? Подумай, как много должен Бог простит нам всем. О Грейс! Я иду к Нему!

Грейс отерла слезы, но они текли еще сильнее.

— Я просила бы у тебя позволения загладить перед тобой мою жестокость. Мария, — сказала она, — я попросила бы тебя отдать Мету к нам. Мы не богаты, но имеем достаточно для того, чтобы жить в довольстве, и я постараюсь хорошо воспитать ее и буду любить ее, как мою родную дочь.

— Ее берет Сесилия.

Мария уже не имела сил благодарить словами, она только с любовью пожала руку сестры. Но она тут же выпустила руку Грейс и упала на постель. Грейс испугалась, отерла слезы и пристально посмотрела на Марию.

— Тебе хуже? — спросила она.

Мария раскрыла губы, но ни малейшего звука не сорвалось с них. Она указала пальцем на дверь, но чего она хотела — невозможно было угадать. Грейс побежала на кухню.

— О Марджери, — закричала она, — кажется, она умирает! Пойдите посмотрите!

Марджери прибежала. Тревожное выражение на лице Марии и поднятая рука показывали, что она желает чего-то.

— Вы желаете видеть барина или мисс Мету? — спросила Марджери, наклонившись к ней. — Они сейчас будут.

Марджери имела привычку успокаивать умирающих, не заботясь об истине. Она знала, что барин ее не мог так скоро вернуться из Эшлидьята, и не знала о том, что он ходил к докторам; но если бы и знала, то все-таки сказала бы: «он сейчас придет».

Но выражение нетерпения на лице Марии показывало опытной Марджери, что она желает не Джорджа и Мету. Губы Марии зашевелились и Марджери наклонилась к ней.

— Папá! Пора!

— Она думает о причащении, — шепнула Марджери мистрисс Экиман, — или хочет проститься с ним. Ректор сказал, что он придет в восемь часов. Что теперь делать?

— А теперь только половина седьмого! Надо послать за ним сейчас.

Марджери не знала, что ей делать.

— Вы не будете бояться здесь одна, если я уйду?

— Почему же? Где Джен?

Джен одна из эшлидьятских служанок, отпущенная, когда разразилось банкротство, но теперь поступившая к лорду и леди Эверил, оставалась с Марджери целый день. Теперь Марджери послала ее за каким-то поручением в город.

Трепет овладел мистрисс Экиман при вопросе Марджери. Для того, чтобы оставаться с умирающими, потребно мужество; но Грейс могла собраться с мужеством силою своей воли и не колебалась, видя тоже выражение терпения на лице Марии.

— Только поскорее, Марджери; я останусь. Мистрисс Джеймс в доме и я позову ее, если будет нужно. Марджери, — продолжала Грейс, провожая Марджери до дверей, — вы видите это странное выражение на лице ее? Это смерть?

— Нет еще, сударыня, но смерть недалеко. Мистрис Экиман, все хорошие оставляют этот свет: прежде мистер Годольфин, а теперь она!

Не прошло и пяти минут после ухода Марджери, как лорд Эверил вернулся с Метой. Они не встретились с Джорджем, потому что он шел в Эшлидьят другой дорогой. Грейс объяснила, почему она одна. Лорд Эверил снял шляпу и пальто с тем, чтобы остаться. Мария сделала ему знак подойти, улыбнулась ему и протянула руку. Лорд Эверил пожал ее и слезы заблестели на его глазах.

— Она была очень весела у нас целый вечер, — сказал он, говоря о Мете, — мы всегда будем делать для нее все, что можем.

— Скажите Сесилии... чтобы она... воспитала ее... для Бога.

Скоро вернулась Марджери.

— Ректор уже идет, — сказала она. — Ей хуже?

— Нет. Она говорила с лордом Эверилом.

Джорджа Годольфина ждать больше было нельзя. В комнате находились Грейс, Марджери, виконт Эверил, и тишина нарушалась только рыданиями Грейс, когда мистер Гастингз исполнял последний долг религии, причащая свою умирающую дочь.

Глава 74. Кончина

Глава LXXIV

КОНЧИНА

Небольшая лампа слабо освещает комнату. Бледное лицо Марии спокойно лежит на изголовье. Дыхание ее прерывисто и тяжело, но она лежит спокойно и нежные глаза еще открыты, Мета лежит на постели возле матери, а Джордж сидит на стуле на другом конце кровати, опираясь рукою об изголовье и ловя глазами малейшую перемену на бледном лице, которого так скоро лишится он навсегда.

Тишина была прервана только боем часов; пробило двенадцать. Вечером приезжали Сноу и Билл. Они сказали, что она умирает быстро, но тихо и спокойно, и все простились с нею, оставив ее, по ее желанию, одну с ее мужем.

Сначала Джордж не соглашался, когда Марджери хотела увести Мету и уложить ее в постель, но потом, рассудив, что уже очень поздно, он хотел увести Мету. Девочка залилась слезами. Мария с умоляющим видом взглянула на мужа.

— Не разлучай нас, Джордж, — проговорила она, — я останусь здесь недолго. Милая Мета, — говорила Мария с трудом, — я оставляю тебя, но ты скоро придешь ко мне. Я иду на небеса. О, дитя мое! Старайся всегда быть достойной попасть на небо. Я приготовлю для тебя место там.

Она замолчала. Джордж смотрел на нее с болью в сердце. Скоро она заговорила опять:

— Пробило двенадцать?

— Десять минут тому назад.

— Сегодня день моего рождения. Мне минуло двадцать восемь лет. Какой молодой умираю я!

Да, она была молода, но некоторые могут считать время горестями, а не годами.

— Не огорчайся, Джордж, скоро все пройдет и ты придешь ко мне, и мы останемся вместе вечно, вечно.

Слезы закапали у него из глаз. Он приложился лицом к ее лицу и сказал:

— Прости меня! О, моя возлюбленная, прости меня!

Она не отвечала, только слабо пожала его руку. Эти бледные губы не могли более произнести ответа никогда! Никогда!

Неужели настал час? Любящие глаза еще смотрели на Джорджа Годольфина — ему, а не Мете достался последний взгляд.

Но она еще не умерла. Джордж подстерегал каждое ее дыхание, поддерживая ее голову рукою. И так минуты шли. Мета перестала плакать. Мария посмотрела на Джорджа с тоскою. Головка ребенка, лежавшая на груди ее, слишком тяжело давила ее. Джордж понял и подошел взять Мету, которая заснула.

— Отнести ее к Марджери? — шепнул он.

В глазах Марии как будто выразилось одобрение, но глаза ее последовали за ребенком, когда Джордж поднял его на руках. Невозможно было не понять горячего желания, выражавшегося в этих глазах. Он поднес девочку к больной, так что умирающая мать могла напечатлеть последний поцелуй на бессознательные губки. Потом он унес Мету и отдал ее Марджери.

Слезы были на глазах Марии, когда он вернулся и наклонился, чтобы уловить слова, которые, очевидно, Мария старалась выговорить:

— Люби ее всегда, Джордж.

— О моя возлюбленная! нужно ли говорить мне это?

Этот ответ вырвался у него с тоскою. Нет никакого сомнения, что Джордж Годольфин никогда уже не испытает в своей жизни таких горьких часов. Хорошо, что подобные минуты бывают только раз в жизни.

Он стоял, наклонившись над Марией и сдерживая свое волнение сколько мог, отирал со лба умирающей холодный нот, беспрестанно выступавший. Она не сводила с него глаз и до конца держала его руку в своей руке. Но скоро любящее выражение ее глаз померкло, они еще были открыты, но сознание земного уже исчезло из них.

Вдруг губы ее зашевелились со слабым возобновлением силы и энергии. Джордж усиливался уловить ее слова:

— Стране не нужно было ни солнца, ни луны, потому что ее освещала слава Божия...

Произнося последние слова, голос ее вдруг замер, не было ни вздохов, ни борьбы; тихо, очень тихо, улетела ее душа.

Глава 75. Над гробом

Глава LXXV

НАД ГРОБОМ

Когда Мета проснулась утром гораздо позже обычного — потому что она легла так поздно — в комнате ее была Джен, а не Марджери. Девочка вскочила с постели с разгоревшимися щеками и с сверкающими глазами.

— Я хочу к мамá! — вскричала она.

— Да, душечка, — уклончиво отвечала Джен, — я вас одену и вы пойдете.

— Где Марджери?

— Она вышла по делам.

Мета помолчала с минуту, пристально смотря на Джен. Несмотря на свою живость, она наследовала задумчивый характер матери, наследовала ту утонченность чувств, которая так замечательно отличала жену Джорджа Годольфина. Когда затронуты были чувства Меты, она молчала, становясь робкой и застенчивой, как заяц. Она, однако, не имела определенной идеи о смерти; она видела малютку-брата в гробу, но если бы ее расспросили об этой сцене, то она вспомнила бы только цветы, разбросанные на белом саване, но чувство чего-то дурного зашевелилось в ее душе, когда она проснулась; она выдернула руку от Джен и спросила:

— Мамá в своей комнате? Она лежит в постели?

— Мы пойдем посмотрим, — повторила Джен с прежней уклончивостью.

Всего хуже стараться обмануть задумчивого и чувствительного ребенка; этим никогда не достигнешь цели. Мета поняла, что Джен ее обманывает, что она ей не говорит чего-то. Мета испугалась, не ушла ли ее мамá куда-нибудь из дома, так что она никогда не увидит ее опять; она бросилась в отворенную дверь и побежала вниз. Джен за нею, крича и призывая ее.

Этот шум удивил Джорджа Годольфина. Он сидел за завтраком в столовой, но не дотрагивался до него. Джордж Годольфин не мог еще опомниться от постигшего его удара. Все мысли его были перепутаны в ту самую минуту, как до него донесся шум. Он отворил дверь и увидел Мету, бегущую в кофточке с раскрасневшимися щечками, с спутанными волосами.

— Я хочу к мамá! — закричала она, бросившись на руки к отцу. — Папá, я хочу к мамá!

Она залилась слезами и, вся дрожа, цеплялась за Джорджа. Джордж, совершенно расстроенный, сел перед камином и велел Джен принести шаль.

Джен нашла теплую шаль, которую Мария часто носила последнее время, и Джордж закутал ею Мету. Он старался утешить ее, но девочка не переставала плакать:

— Я хочу к мамá! Я хочу к мамá!

— Полно, Мета! Мамá...

Джордж остановился.

— Мамá здесь нет. Она...

Эти слова подтвердили все опасения Меты и она закричала с волнением:

— Пусти меня посмотреть на нее, папá! Она лежит в могиле с дядей Томасом? О, пусти меня посмотреть, дедушка мне покажет!

Как долго пришлось успокаивать ее — Джордж сам не знал. В этот один торжественный час он узнал настоящий характер Меты гораздо лучше, чем знал ее всю жизнь; он увидел, что он должен говорить с ней, как с девочкой вдвое ее старше.

— Мамá на небе; она теперь с ангелами у Бога. Она осталась бы с нами, если бы могла, Мета, но смерть пришла и взяла ее. Она целовала тебя, Мета, когда ты спала, я поднял тебя и поднес к мамá, чтобы она поцеловала тебя в последний раз.

Мета тихо слушала, но потом вдруг опять зарыдала.

— Почему меня не разбудили и унесли без меня? О, папá! Хотя она умерла, я хочу ее видеть.

Ему захотелось отнести ее к умершей. Мария почти совсем не переменилась; ее нежное личико казалось теперь даже еще нежнее.

— Мамá еще здесь, Мета, — сказал он, — но душа ее улетела на небо, а тело пробудет здесь еще немножко, а потом его положат возле дяди Томаса. Мета, если я останусь жив и возвращусь из Индии, и меня положат возле нее, когда я умру.

— Мамá здесь? — спросила Мета, смотря на него недоверчиво.

— Да, но она теперь не живая, Мета.

— О! Отведи меня к ней! Папá, отведи меня к ней!

— Послушай, Мета: мамá переменилась, она холодна, бледна; глаза ее закрыты, она не шевелится. Я отведу тебя к ней, но я боюсь, что тебе будет неприятно смотреть на нее.

Но теперь уже нельзя было сладить с Метой. Джордж Годольфин встал и понес ее в другую комнату, прямо к кровати, на которой лежала усопшая.

Мета взглянула, отвернулась и спрятала свою головку на плече отца. Он чувствовал, как она дрожит. Через минуту она опять взглянула и сказала:

— Это не мамá.

Она залилась слезами. Джордж сел на кресло и, обняв девочку, сказал:

— Это твоя мамá — вот все, что остаюсь от нее. О Мета! Если бы мы знали заранее, что она должна умереть!

— Эта не похожа на мамá.

— Когда наступает смерть, начинается перемена...

— Она уже никогда не вернется к нам? — зарыдала Мета.

— Никогда, мы пойдем к ней.

— Я хочу к мамá! — закричала Мета. — Я хочу к мамá! К той мамá, которая разговаривала со мной и любила нас.

— Да, она любила нас, — повторил Джордж, — и нас никто уже не будет любить так, как она. Слушай, Мета! Мамá еще живет, она смотрит на нас с неба, видит и слышит нас; она будет любить нас всегда. А когда придет наша очередь умереть, я надеюсь, что мы научимся всему, чему научилась она так, чтобы Господь взял нас к ней.

Бесполезно было продолжать эту сцену. Джордж унес Мету, которая повернула головку, чтоб бросить на умершую последний взгляд.

Только Джордж остался один, как к нему в комнату вошла гостья. Слабый румянец осветил его расстроенное лицо, когда он увидел мистрис Гастингз. Она залилась слезами, когда Джордж подвинул к ней кресло.

— Я не успела вовремя, — сказала она,— я не успела. О Джордж! Отчего она умерла так скоро? Я не подозревала, что она так больна.

— Меня также неожиданно поразило это, — ответил он, — и я также этого не подозревал.

— Отчего она умерла? Какая была у нее болезнь? Я думала, что она страдает только слабостью.

Джордж Годольфин не дал удовлетворительного ответа; он только сказал:

— Я отдал бы мою жизнь, чтобы спасти ее.

Они сидели молча. Мистрисс Гастингз сдерживала свои рыдания.

— Здоров ли мистер Гастингз? — вдруг спросил Джордж. — Он был болен, когда уходил отсюда вчера.

— Он лежит в постели. Он очень огорчен. Мне сказали, что и Грейс в отчаянии. Вы видите, всех нас это поразило так неожиданно!

В первый раз Джордж сидел глаз на глаз с мистрисс Гастингз после несчастного лета. Хорошо, может быть, что Мета прибежала и прервала это свидание. Мистрисс Гастингз взяла ее на колени и поцеловала.

— Мамá умерла, — закричала девочка и зарыдала.

— Да, дитя, да.

— Марджери говорит, что она на небе с дядей Томасом.

— Да.

— Как вы думаете, она уже поблагодарила дядю Томаса за Библию и сказала ему, что я всегда буду читать ее? Так приказала мне мамá.

Джордж подозвал Мету к себе. Эта сцена становилась слишком тягостна для мистрис Гастингз.

Когда мистрисс Гастингз вышла из комнаты умершей, она предложила взять Мету с собою, в пасторат.

— Мне кажется лучше ей не оставаться здесь, — сказала она вполголоса, — она забудет горесть, играя с Фанни и Кэти Чизхолм.

— Вы очень добры, — сказал Джордж, и горькое воспоминание промелькнуло в голове его о причине, по которой Чизхолмы находились в пасторате, — но я ожидаю, что за нею пришлют из Эшлидьята. Она будет там жить с сегодняшнего дня. Я не могу взять ее в Индию с собою.

— Я слышала об этом, она будет иметь в Эшлидьяте такие выгоды, какие я не могу ей предложить; но если бы не это, я охотно взяла бы ее, несмотря...

Мистрисс Гастингз хотела сказать «несмотря на прошлое», но остановилась вовремя, и ее щеки вспыхнули.

— Да, мы взяли бы ее и сделали бы для нее все, что смогли: она дочь Марии.

Джордж поблагодарил и мистрис Гастингз вышла.

На повороте дороги она встретила карету леди Эверил. Сесилия высунулась в окно и поклонилась. Мистрис Гастингзе предположила, что она сама едет за Метой.

— Да, по-разному доли распределяются на свете, — прошептала она. — Это хорошо, что Мета будет воспитана в Эшлидьяте.

Много хлопот было в эту неделю Джорджу Годольфину, несмотря на его горе. Надо было распорядиться вещами. Вещи Джорджа отправлялись с ним, вещи Меты в Эшлидьят, а вещи Марии — куда девать их? Джордж попросил мистрисс Гастингз распорядиться ими. Глубокое горе охватило его сердце, когда он раскрыл шкатулку, которую так презирала Шарлотта Пэйн. Волосы умерших детей, его письма, бумажка, на которой было написано: «Сегодня я помолвлена с Джорджем Годольфином. Молю Бога сделать меня достойною его, сделать меня его любящей и покорной женой!»

Может быть Джордж Годольфин не мог назваться образцовым мужем, но в сердце его было много доброго. Он не обратил большого внимания на детские волосы и на свои письма, но бумажку, написанную рукою Марии, он положил на память в свою записную книжку вместе с локоном волос, отрезанных у Марии после ее смерти.

Марджери должна была скоро решиться: или принять предложение мисс Джанет приехать к ней в Шотландию и оставаться в покое, или переселиться в Эшлидьят и подчиняться капризам мисс Меты. Лорд Эверил сказал ей:

— Когда дети будут в Эшлидьяте, Марджери, вы будете распоряжаться ими как распоряжались когда-то другими детьми там.

Марджери отвечала, что ей надо подумать.

Глава 76. Грустная разлука

Глава LXXVI

ГРУСТНАЯ РАЗЛУКА

Еще похороны в прайорсэшской церкви, еще гроб в склепе Годольфинов! Но на этот раз служил не ректор, он стоял у могилы с Джорджем и с лордом Эверилом. Исаак Гастингз приехал из Лондона, Гарри из школы и Кросс был приглашен.

Когда Джордж Годольфин стоял у могилы, он старался сохранять внешнее спокойствие так, как брат его Томас на похоронах Этели. Оба эти случая не совсем были сходны. Томас, по крайней мере, ничем не мог упрекнуть себя; Джордж стоял неподвижен, не выказывая ни малейших признаков волнения. Вдруг раздались рыдания, но это заплакал не он, а Гарри Гастингз.

Наконец все кончилось. Могилу засыпали землей, и Джордж пошел не к траурному экипажу, ожидавшему его, а к калитке, которая вела в пасторат. Он совсем уезжал из Прайорс-Эша в этот вечер и вежливость требовала, чтобы он простился с мистрисс Гастингз. В темной гостиной с Грейс и Розой в глубоком трауре сидела мистрисс Гастингз. Джордж не сел, а встал у камина с шляпою в руке, с которой креп почти касался пола.

— Я пришел проститься с вами, мистрисс Гастингз.

— Вы уезжаете сегодня?

— С семичасовым поездом. Позволите ли вы мне выразить надежду, что для вас наступит более радостное время и уверить вас, что я не пощажу никаких усилий с моей стороны, чтобы способствовать к этому?

Он говорил тихим, спокойным, но значительным тоном.

Мистрисс Гастингз не могла не понять, что он намекал на надежду возвратить их денежную потерю.

— Благодарю вас за ваше доброе желание, — сказала она, удерживая слезы. — Вы позволите мне, вы поговорите с леди Эверил, чтобы она позволила мне иногда брать сюда Мету на целый день?

— Нужно ли вам спрашивать об этом? — сказал Джордж с благородным жаром в голосе. — Я уверен, что Сесилия признает ваше право на Мету, по крайней мере, в равной степени с нею. Прощайте, прощайте любезная мистрисс Гастингз.

Он пожал руку Грейс и Розе и вышел, думая, как он всегда любил мистрисс Гастингз за ее вежливое обращение и кроткий голос, так похожий на голос его жены. Ректор встретился с ним в передней и Джордж протянул ему руку.

— Я не увижу вас больше, сэр. Я уезжаю сегодня.

Ректор взял его руку.

— Желаю вам благополучного путешествия, — сказал он, — и надеюсь, что ваши дела удачнее пойдут в Индии, чем здесь.

— Мы все должны этого желать, — ответил Джордж. — Мистер Гастингз, мои обещания могут казаться ничтожными, но я желаю сказать вам, прежде чем мы растянемся, что я уношу с собою тяжесть моего долга вам и уменьшу его насколько это будет зависеть от меня. Вы позаботитесь, — прибавил он, понизив голос, — чтобы надпись на могиле была сделана как следует.

— Да, вы распорядились?

— О, да! Прощайте, сэр, прощай Гарри, — прибавил он, когда оба сына ректора вышли в переднюю. — Исаак, я увижу вас в Лондоне.

Он сел в траурную карету и поехал домой. Джордж терпеть не мог прощаться, но он должен быль заехать еще в два дома.

В Эшлидьят он отправился не раньше сумерек и по дороге заехал к леди Годольфин. Она была вдова его отца, и у нее жила Бесси. Миледи приняла его очень холодно и сказала ему, что он был обязан отдать Мету ей и что она никогда не забудет этой обиды. С той самой минуты, как она услышала, что жизнь Марии в опасности, она решилась нарушить свое правило относительно детей и взять к себе Мету. Она воспитала бы ее в роскоши, как мисс Годольфин из Эшлидьята и оставила бы ей прекрасное состояние; теперь же она умывала руки. Джордж, разумеется, поблагодарил ее за доброе намерение, но сердце его радостно забилось при мысли, что Мета у Сесилии; он скорее взял бы Мету с Марджери познакомиться со слонами, чем оставил бы Мету у леди Годольфин.

— Она забудет, Джордж, — шепнула ему Бесси, провожая его. — Я буду иногда брать сюда ребенка, а миледи все только говорит; она не сердится долго.

Джордж вошел в свой старый дом, в Эшлидьят, и был оставлен один с Метой, по его просьбе. Мета была в глубоком трауре; Сесилия купила ей гагатовое ожерелье с черным крестом. Джордж сел и взял Мету на колени. Она была очень тиха, несколько бледна; она тоже вынесла много горя в последние дни.

— Мета, — начал он, — Мета, я уезжаю.

Она не отвечала. Она скрыта свое личико на груди отца и начала тихо плакать. Это бы то уже для нее не новостью, потому что Сесилия сказала ей об этом накануне. Она крепко обняла Джорджа, как будто не хотела его отпустить, и начала дрожать.

— Я хочу к мамá! — вскричала она, — я хочу, чтобы мамá опять была со мной! Разве она ушла насовсем? Ее, верно, положили в могилу к дяде Томасу! О папá, я хочу ее видеть!

После минутной борьбы Джордж Годольфин дал волю своему волнению, которое он так успешно сдерживал на кладбище. Отец и дочь рыдали вместе горько, горячо, громко.

Мета заговорила первая:

— Я хочу к мамá! Почему она ушла от нас насовсем?

— Не насовсем, Мета, только на время. О дитя! Мы пойдем к ней, мамá пошла к ангелам приготовить для нас место на небесах.

Мета несколько успокоилась. Джордж положил руку на ее головку, бессознательно играя ее золотистыми волосами, и слезы его капали на них.

— Ты должна всегда думать о мамá, Мета, думать, что она смотрит на тебя, на все, что ты делаешь, и стараться угождать ей. Она была очень добра, и мы должны быть добры, чтобы быть готовой идти к ней.

Девочка опять зарыдала. Джордж продолжал:

— Когда я вернусь или когда ты приедешь во мне в Индию, Мета, ты будешь уже большая, уже не дитя, а взрослая девушка. Если я найду тебя похожею на мамá во всех отношениях, я буду счастлив. Понимаешь, душечка?

— Да, — ответила Мета, рыдая.

— Будь добра, кротка, ласкова и помни всегда, что есть другой мир и что мамá твоя там. Мне хотелось бы взять тебя с собою, Мета, но это невозможно, я должен ехать один. Ты не забудешь меня?

Девочка застонала. Джордж чувствовал, что, может быть, он видит ее в последний раз.

— Я буду писать к тебе с каждой почтой, Мета, и ты должна писать ко мне. Ты теперь можешь писать большие буквы, и для начала этого будет довольно. А когда по воскресеньям ты будешь ходить на могилу мамá и прочтешь ее имя, ты будешь вспоминать и ее — и меня. Ты будешь думать, что мы в разлуке, мамá на небесах, я в далекой земле, ты здесь; но ты будешь знать, что разлука продолжится не вечно и каждая неделя будет приближать ее к концу. Но если... если мы не встретимся на земле, Мета...

— О папá! Я хочу, чтобы ты вернулся ко мне.

Он преодолел свое волнение, поцеловал крошечное личико и сказал:

— Теперь тебя должны называть твоим именем, я этого желаю. Мета — было хорошо, когда она была здесь, чтобы не смешивать имен. Будь доброй девочкой, моя возлюбленная. Будь послушна тете Сесилии, как была послушна мамá.

— Тетя Сесилия не мамá, — ответила Мета.

— Нет, душа моя; но ты должна слушать ее, как мамá. Она и лорд Эверил будут очень любить тебя. Как я желал бы взять тебя с собою, Мета!

Она также этого желала. Если когда-нибудь ребенок понимал, что значит сердечное страдание, то Мета поняла его тогда.

— Теперь я должен ехать, — прибавил Джордж, потому что ему не хотелось продолжать горечь разлуки, — я напишу к тебе из Лондона, Мета, и напишу тебе целую тетрадь, когда буду на пароходе. Ты должна хорошенько учиться писать, чтобы самой отвечать на мои письма. Прощай, прощай, мое возлюбленное дитя.

Как долго прижималась она к нему, как долго обнимал он ее, он сам не знал. Когда волнение с обеих сторон утихло, он взял ее за руку и отвел в другую комнату; леди Эверил подошла к ним.

— Сесилия, — сказал Джордж голосом тихим и сдержанным, — теперь ее надо называть Марией, в воспоминание ее матери.

— Хорошо, — ответила Сесилия, — нам всем это будет приятно. Сядь, Джордж. Лорд Эверил вышел куда-то, но он скоро вернется.

— Я не могу остаться. Я, может быть, встречусь с ним; а если нет, он, может быть, приедет на станцию. Скажи ему.

Слезы Меты прервали его фразу. Джордж взял ее на руки и она крепко ухватилась за него; это было повторение прежней сцены, но Джордж чувствовал, что теперь они не одни. Он напечатлел последний поцелуй на личике дочери и отдал ее сестре.

— Лучше унеси ее, Сесилия.

Леди Эверил с разными ласковыми словами унесла Мету и позвала свою горничную.

— Будь ласкова к ней, — шепнула она, — и теперь ее надо называть Марией.

— Она успокоится дня через два, Джордж, — сказала леди Эверил, вернувшись.

— Да, знаю, — ответил он, не глядя на Сесилию, — поддерживайте в ней воспоминание о ее матери как можно больше. Я желал бы, чтобы она выросла похожею на Марию.

— Не останешься ли ты с нами этот последний час?

— Не могу, не могу. Я не знаю что хранится для меня в будущем: вернусь ли я домой, доживу ли до того, или она, когда вырастет, приедет ко мне — все это неизвестно.

— На твоем месте, Джордж, я не думала бы о последней мысли. Ей лучше оставаться здесь, как мне кажется.

— Да, без всякого сомнения. Но разлука — вещь жестокая. Впрочем, будущего никто не может знать. Да благословит тебя Господь, Сесилия! Благодарю тебя, благодарю за твою доброту.

Слезы катились по щекам леди Эверил, когда Джордж наклонился поцеловать ее.

— Джордж, — сказала она робко, — мне хотелось бы задать тебе один вопрос.

— Спрашивай меня о чем хочешь.

— Не имеешь ли ты намерения... не думаешь ли ты заменить Марию Шарлоттой Пэйн — жениться на ней?

— Заменить Марию ею! — воскликнул он и лицо его вспыхнуло. — Господь да простит тебя за эту мысль!

Этот вопрос успокоил волнение Джорджа лучше всего другого; но его гнев против Сесилии был безрассуден и он почувствовал это.

— Прости меня, моя милая, — сказал он, — но мне это показалось оскорблением для моей дорогой жены. Будь спокойна: она никогда не заменит Марию.

На крыльце Джордж встретился с лордом Эверилом. Лорд Эверил хотел взять его под руку и пройтись с ним, но Джордж сказал:

— Нет, оставьте меня одного. Я не гожусь в собеседники сегодня. Прощайте, прощайте. Мне хотелось выразить вам мою признательность за прошлое и настоящее, но я не могу. Если я доживу...

— Не говорите если, Джордж, уезжайте со спокойным сердцем и с моими искренними пожеланиями вам всего лучшего. Новая земля и новая жизнь перед вами. Вы еще совсем забудете прошлое.

Они пожали друг другу руку и Джордж ушел из Эшлидьята в последний раз, из Эшлидьята, который мог принадлежать ему.

Марджери на другой день переселялась в Эшлидьят — так выбрала она. Она не могла отказаться от своей любимицы, от своей осиротелой любимицы, которая, по мнению Марджери, осталась бы сиротой втройне, если б она ее оставила, и, по-видимому, во всем графстве не могло найтись такой избалованной девицы, какою обещала быть мисс Мария Годольфин.

Глава 77. Благополучный путь!

Глава LXXVII

БЛАГОПОЛУЧНЫЙ ПУТЬ!

Если вам случалось плыть на пароходе, который отправляется в Индию, то, вероятно, у вас осталось более живое, чем приятное воспоминание о суматохе, царствовавшей там. Пассажиры хлопочут о своем багаже, оскорбляются неудобствами своих кают; веревки трещат, матросы кричат, офицеры командуют, ящики летят с лодок на палубу — это дом сумасшедших, больше ничего.

Такая сцена происходила на одном из пароходов в первых числах января. День был прекрасный, солнечный. Один джентльмен стоял поодаль от общей суматохи и он уже был в своей каюте, позаботился о своем багаже, и между тем как другие пассажиры приехали на пароход с родными и друзьями, он приехал один. Это был высокий мужчина, благородной наружности, в глубоком трауре; серый плед был наброшен на его плечо.

Как бы завидуя пароходу, и берег также был завален чемоданами, сундуками и разными разностями. Вдруг между кучей всей этой поклажи, явился щегольской экипаж с чистокровными лошадьми и с парою свирепых собак, громко лаявших за ним. Испуганная толпа расступилась и с удивлением смотрела на даму, превосходно управлявшую этими лошадьми. Дама была очень хороша собой, так же щеголевата, как экипаж; у нее были черные блестящие глаза и красное перо на шляпе, которое, верно, оказалось бы в тридцать шесть дюймов длины, если его измерить. Возле нее сидел мужчина низенького роста, белокурый, худощавый, а на запятках чванно развалился грум. Она, сидя на высоких подушках, совсем затмевала низенького господина. Она держала вожжи в белых руках без перчаток и свободно играла хлыстом, сознавая, что она умеет мастерски владеть этими ретивыми лошадьми.

Выскочив из экипажа, не дожидаясь ничьей помощи, она бросила вожжи груму и отправилась к плотине, снисходительно удостоив взять джентльмена под руку и засвистев своим собакам, чтобы они не смели бежать за ней. Я уверена, что вам не нужно объяснять, кто были эти люди: вы сами знаете, что это мистер и мистрисс Родольф Пэйн.

Муж Шарлотты всегда был тих, если вы припомните, а теперь он стал еще тише. Не он, а Шарлотта наняла лодку, они сели и поплыли к пароходу.

Несколько минут они затерялись в толпе, но Шарлотта увидела красивого молодого человека с позументом на шляпе, который отдавал какие-то приказания, и обратилась к нему:

— Не можете ли вы мне сказать: здесь мистер Джордж Годольфин?

— Мистер Джордж Годольфин, — повторил молодой офицер, который, кажется, еще не мог опомниться от всей этой суматохи.

— Пассажир первого класса, едущий в Калькутту, — объяснила Шарлотта.

— Я могу узнать. Тимз! — закричал он одному матросу. — Ступай и спроси у буфетчика: здесь ли джентльмен по имени Годольфин.

Но в эту минуту Шарлотта сама увидела Джорджа, того одинокого пассажира в трауре, который стоял один. Она и муж ее пробрались к нему.

Он не видел их. Он стоял, облокотившись о борт, и Шарлотта ударила его по руке перчаткой.

— И вам не стыдно, мистер Джордж Годольфин, уезжать из Англии, не простившись с нами?

Он поспешно обернулся и лицо его слегка вспыхнуло от удивления. Он пожал руку обоим.

— Я встретил мистера Пэйна дня два тому назад... — ответил он.

— Мистера Пэйна! — перебила Шарлотта. — Что ж такое, мистер Пэйн не я! Вы могли бы найти время отобедать у нас. Мне очень хотелось бы поссориться с вами на прощание, Джордж Годольфин.

Что-то, похожее на улыбку, пробежало по губам Джорджа.

— Я думал, что я встречу вас у Верраллов, мистрисс Пэйн. Я был вчера у них с полчаса и поручил мистрисс Верралл...

— Какой вздор! — перебила Шарлотта. — Вы должны знать, что мы переехали на Шуторскую улицу, как же вы могли предполагать, что мы еще у Верраллов? Мы случайно поймали вас сегодня. Вчера мы встретили на улице Исаака Гастингза и я остановилась спросить, его живы ли вы. Он сказал нам, что вы уезжаете сегодня. Как это дурно с вашей стороны, мистер Джордж!

— Вы легко поймете, что после моего последнего возвращения из Прайорс-Эша мне было не до визитов, — ответил Джордж тихо и серьезно, бессознательно взглянув на свой черный костюм. — Я не имел намерения быть к вам невежливым, мистрисс Пэйн, я даже не знал, где вас можно найти.

— И не догадались спросить у Дольфа, когда встретились с ним намедни. Он так глуп, что не подумал сам сказать вам.

Джордж поглядел на Дольфа с приятной улыбкой, как бы желая загладить грубость Шарлотты.

— Мы не пробыли вместе и минуты, не так ли, мистер Пэйн?

— Уж лучше и не говорите, мистер Годольфин! — с досадой сказал Дольф. — Она всегда шумит из-за пустяков! Разумеется, вам было не до визитов в такое время; все, кроме Шарлотты, могли бы это знать. Мне приятно, что я мог увидеть вас здесь и пожелать вам благополучного пути; но я говорил ей, что вряд ли хорошо беспокоить вас здесь. Но вы знаете, что она никогда не слушает меня.

— Кто же просил тебя приезжать? — раскричалась Шарлотта.

— Тогда ты напустилась бы на меня за мою невежливость. Право не знаю, как угодить тебе, Шарлотта.

— Вы уже поселились в вашей новой квартире? — спросил Джордж, чтобы сказать что-нибудь.

— Поселились! — закричала Шарлотта. — Нет, благодарствуйте! Жить в такой дали от всякого порядочного места! Знакомый Верралл отдавал эту квартиру на несколько недель, а Дольф был так глуп, что нанял ее...

— Ты сначала согласилась, Шарлотта, — перебил бедный Дольф.

— Я никогда не согласилась бы, если бы подумала хоть немножко, как это далеко от центра города. Это все равно, что похоронить себя заживо в Калькутте. Мы наняли очаровательный домик в Белгравии и будем там давать обеды раз в неделю. Только мы начнем не прежде февраля: много понадобится времени приискать мебель.

— Я терпеть не могу обедов, — жалобно сказал Дольф.

— Ты не обязан являться на них. Это что за шум?

— Поднимают якорь, — ответил Джордж, — мы скоро отплываем.

— Я слышала, что в Эшлидьяте происходят большие изменения, — заметила Шарлотта.

— Только на том месте, которое называлось Мрачная Долина. Арку сняли и вместо нее строят беседку, огромную, комнаты в четыре; оттуда будет прекрасный вид.

— А что будет с этими безобразными кустами?

— Их вырубят и на их месте сделают цветник.

— Я слышала, что мисс Джанет уехала в Шотландию.

— Да; а Бесси живет у леди Годольфин.

— А сердитая Марджери, она куда девалась?

— Она остается с Марией в Эшлидьяте.

— С Марией? С какой Марией?

— С моей дочерью. Мы будем теперь называть ее настоящим именем.

— Я чуть было не забыла. Мне хотелось бы, чтобы она приехала к нам погостить и удивить ее всеми лондонскими чудесами. Я полагаю, леди Эверил не станет препятствовать?

Очень заметный румянец, густой и надменный, покрыл лицо Джорджа Годольфина.

— Вы очень добры, что подумали об этом, мистрисс Пэйн, — ответил он, — но я боюсь, что леди Эверил не согласится. Я сам просил ее, чтобы Марию не отпускали никуда, кроме близких родственников.

— Как вам угодно, — с досадой отвечала Шарлотта. — Дольф, кажется нам надо ехать? Я сказала это из расположения к вашей дочери.

— Очень вам благодарен и за это, и за всю вашу доброту к ней, мистрисс Пэйн. Благодарю вас искренно и сердечно. Берегитесь!

Они протянул руку, чтобы отстранить толстую веревку, которую несли, и Шарлотта начала думать, что им в самом деле пора ехать, если она не хочет уплыть на этом пароходе.

— Когда вы возвратитесь? — спросила она Джорджа.

Он покачал головой. Он этого не знал. Будущее было закрыто.

— Вы не забудете отыскать нас, когда вернетесь?

— Конечно, нет. Благодарю.

— Знаете ли, — вдруг вскричала Шарлотта, — что вы очень переменились в обращении, Джордж Годольфин, вы сделались теперь церемонны и холодны, как лед, не правда ли, Дольф?

— Ты сама в этом виновата, — ответил ей Дольф, — ты забросала мистера Годольфина такой кучею вопросов, а я в нем не вижу никакой перемены, кроме того, что он, как видно, имел много огорчений.

— Будем ли мы иметь весточки о вас? — продолжала Шарлотта, толкнув Дольфа назад локтем и совершенно закрыв его кроткое лицо своим огромным пером.

— Без сомнения, мистрисс Пэйн, через тех или через других. Хотя, кажется, я ни к кому много не буду писать в Англию, исключая, разумеется, Эшлидьята.

— Ну, прощайте, Джордж, — сказала Шарлотта, протягивая ему обе руки. — Вы что-то не в духе сегодня, но я прощаю вас: тяжело оставлять свою родину почти навсегда. Желаю вам счастья от всего сердца.

— Благодарю, — ответил Джордж, взяв ее за руки и пожимая их. Прощайте. Прощайте, мистер Пэйн.

Пэйн пожал ему руку, может быть, не так горячо, как жена, но прощание его было не менее искренно.

Джордж смотрел, как они сели в лодку, потом в экипаж, как Шарлотта махнула хлыстом, как ее красное перо закачалось. Что она будет делать, когда перья выйдут из моды — трудно сказать. Шарлотта, кажется, не умеет выходить из дома без перьев.

Пароход тронулся, пассажиры еще суетились; матросы бегали взад и вперед, а Джордж Годольфин, завернувшись в свой серый плед, оставался на своем месте тихо и спокойно, смотря через борт. Каковы были его размышления, когда его родная земля начала исчезать из его глаз? Сожалел ли он о том положении, которого он лишился, о разорении, которое он навлек на себя и на других, о смерти своей жены? Сожалел ли он окончательно о невозвратном прошлом со всеми его ошибками и проступками? И думал ли, что если бы оно вернулось, то он поступил бы иначе? Может быть. Он снял шляпу и отбросил свои золотистые кудри с своего красивого лица, столько же прекрасного, как прежде, кроме выражения, прежде веселого, теперь утомительно грустного, которое раньше никогда не было видно на лице веселого Джорджа Годольфина.

Когда через несколько часов пассажиров позвали обедать, Джордж не тронулся с места, а все стоял и смотрел на темную ночь и на звезды, замелькавшие на темно-лазурном небе.

Дай Бог ему благополучно доехать до Калькутты и так же благополучно поселиться потом в другой далекой стране!

Обеды мистера и мистрисс Пэйн в Белгравии имеют большой успех.