Генеалогические рассказы

"Констанция, Констанция..."

Дарья сверила номер квартиры по заявке в рабочем приложении и нажала кнопки домофона.

— Да, да, Дарья Михайловна, я вас жду! Четвертый этаж, проходите, — послышался доброжелательно-восторженный голос.

Анна Петровна Коновалова, старушка с безупречно уложенной химической завивкой, встретила ее у раскрытой двери, на лестничной площадке.

В квартире мебель в стиле 80-х перемежалась современной техникой, пахло мастикой и свежеиспеченными булочками.

Потенциальная клиентка провела Дарью в гостиную и усадила за уже приготовленный стол, накрытый скатертью со связанными крючком, накрахмаленными салфетками под вазой с цветами и фигурным подносом с теми самыми булочками. На стенах висели иконки, портретная фотография хозяйки квартиры в молодости и вышитые по номерам картины с цветами и томными дамами в нарядах по моде начала ХХ века, с высокими прическами и кружевными воротничками. На Дарьин вкус все это было немного слишком, но не аляповато и в целом выдержано по стилю с обстановкой.

— Чаю, кофе?

— Чаю, если можно, — ответила Дарья, доставая планшет для записей. — Анна Петровна, вы не против, если мы запишем беседу на диктофон? Так надежнее, точно ничего не останется пропущенным.

— Да-да, конечно, это как вам удобно.

— Тогда я включу, — предупредила Дарья, нажимая кнопку и выкладывая телефон на скатерть.

— Вы уж простите, я буду говорить и бегать на кухню, тут шагов немного, все слышно, — сказала Анна Петровна, расставляя на столе сахарницу и вазочку с вареньем. — У меня прадед был купец Ферапонт Сильвестрович Силантьев, бакалейный магазин у его семьи располагался не где-нибудь, в центре Иркутска. А жена у него была полячка, перекрещенная в православие. Я в детстве помню, как бабушка рассказывала, что до перекрещивания звали ее Констанция. Помните, в «Трех мушкетерах»? Как Боярский поет! «Констанция, Констанция…» А Алферова какая хорошенькая! — последняя пара фраз донеслась до Дарьи уже из кухни.

Для верности, Дарья быстро набрала информацию в планшет и подождала с вопросами, пока Анна Петровна не вернулась. Той впрочем, вопросы не требовались.

— Красавица была, настоящая полька, ну, знаете, у них особый шарм, как у Барбары Брыльской… в общем, прадед влюбился без памяти. А она из богатых, хотя и воспитывалась тут в сиротском приюте. Бабушка рассказывала, что перед тем как выйти за прадеда, Констанция ездила в Польшу, получила там наследство, родственники звали ее остаться, не хотели отпускать, но она уже влюбилась в Ферапонта.

— Анна Петровна, позвольте, я уточню, — воспользовавшись паузой, сказала Дарья. — Правильно ли я понимаю, что моя задача, как генеалога отыскать ваших предков по этой линии?

— Не совсем, — кокетливо поправила завиток старушка. — Про Силантьевых я все нашла сама, по библиотекам ходила, по ЗАГСам, в ФСБ запрос подавала, чтобы личное дело репрессированного получить — прадеда после революции сначала раскулачили, а потом репрессировали. От вас я хочу то, что не могу сделать сама — найти в Польше родственников Констанции, узнать, откуда она была, кто.

— Отлично, я поняла ваш запрос. Вы большая молодец, справились в одиночку с Ивантеевыми, — ответила Дарья.

Анна Петровна довольно заулыбалась и тут же заторопилась на кухню, услышав бульканье чайника. Вернулась она с подносом в руке и поставила перед Дарьей перламутровую фарфоровую чашку.

— Как видите, Дарья Михайловна, про Констанцию я знаю очень мало, в основном из рассказов бабушки. Сначала у них магазин отобрали по национализации, потом дом уплотнили, превратили в коммуналку, а потом прадеду дали десять лет исправительно-трудовых лагерей, а семью выслали в Нарымский край на спецпоселение, на голую мерзлую землю фактически. Сколько они там натерпелись…

Старушка медленно помешивала чай, то ли вспоминая, то ли наоборот, пытаясь забыть.

— Сын младший у прабабушки умер, маленький, ослаб без нормального питания. А бабушка моя старшая была, выдержала. Вспоминала, как Констанция жалела, что в Польшу не переехала к родственникам. Надо, говорила, было переехать хотя бы после революции… Языка только не знала, вот и побоялась. Точнее, в детстве-то знала, а потом разучилась. И прадед не хотел. В общем, так и не решились… Бабушка у меня тоже красивая была. Неудивительно, такое-то смешение кровей — русский богатырь-сибиряк и полячка-красавица. В общем, замуж вышла хорошо, за врача, с ним и вернулась из ссылки. А Констанция там умерла, в 1951 году, немного недотянула до смерти Сталина.

Анна Петровна снова погрустнела.

— Вы не поймите меня неправильно, я Иосифа Виссарионовича очень уважаю, он столько всего для страны сделал, в такой войне страшной под его руководством победили. Но и людей жалко. Сколько погибло, сколько мучалось…

— У вас есть какие-нибудь документы? Свидетельство о смерти, например? Полное имя-отчество, девичья фамилия прабабушки? — Дарья вернула разговор из политико-философского отступления в основное, генеалогическое русло.

— Свидетельство о смерти? Есть, есть, — Анна Петровна, забыв о чае, подхватилась и засуетилась у большого резного шкафа-буфета. — И метрика о браке даже, я заказывала… Сейчас… Вечно не могу найти очки, когда они нужны… Простите, вроде готовилась, все сложила, а очки…

Дарья терпеливо ждала, пока клиентка найдет все необходимое.

— Вот, слава тебе Господи… — Анна Петровна, водрузив на кончик носа очки, извлекла из глубин шкафа обшитую бархатом, распухшую сверх своих возможностей папку и вернулась к столу.

— Метрика о браке, — вытащила она первый документ.

На самом деле это была архивная выписка из метрической книги, но придираться к мелочам не имело смысла. Согласно выписке 5 марта 1902 года венчались мещанин Ферапонт Сильвестрович Силантьев двадцати трех лет и воспитанница сиротского приюта Павла Викентьевна Вержбицкая восемнадцати лет.

— Значит, Констанцию перекрестили в православие как Павлу? — уточнила Дарья.

— Да, верно! Вы настоящий профессионал, Дарья Михайловна, все схватываете на лету! А на самом деле она была Констанция Вержбицкая!

Приблизительный год рождения 1884-й, сделала себе пометку Дарья.

— А вот справка о смерти. В ЗАГСе сказали, в свидетельствах 1950-х годов умершим место рождения не записывали.

Дарья кивнула. Справка о смерти мало что давала, но выписка из метрики о браке с именем Павла Викентьевна Вержбицкая — это была отправная точка. Остальные документы и фото в бархатной папке ценности для текущего исследования не представляли, так как были не о предках, а о потомках Вержбицкой. Но Дарья вежливо позволила Анне Петровне провести ритуал, который мысленно называла «рассказ клиента о себе через генеалогию», и который особенно был характерен для пожилых клиентов.

Допив чай с булочкой, Дарья, не скрываясь, взглянула на часы и прервала разошедшуюся в воспоминаниях о комсомольской молодости Анну Петровну.

— Прошу прощения, но мне пора — надо успеть на еще одну встречу. А с вами, Анна Петровна, осталось уточнить последний вопрос — финансовый, поскольку от него зависит, как тщательно и глубоко можно будет пройти вглубь.

Дарья понимала, что воодушевленность клиентки естественным образом натыкается на ограничение в виде размера ее же пенсии, поэтому, прикинув объем работ, наценку и прейскуранты архивов, мягко подвела к промежутку в пятьдесят лет, от момента свадьбы с Ивантеевым до середины XIX века. Анна Петровна согласилась.

— Потом, постепенно, вы сможете дозаказывать нужные исследования, думаю, так вам будет удобнее.

— Спасибо вам большое, Дарья Михайловна. Вы очень приятная женщина и очень профессиональный специалист.

— Вам спасибо за гостеприимство. Булочки просто тают во рту. Авансовый счет я перешлю вам в мессенджере. И вы, как оплатите, перешлите мне квитанцию, пожалуйста.

— А по времени? Сколько это займет?

— Многое зависит не от меня, а от скорости исполнения запросов архивами. Но будем стараться, чтобы и скорость, и качество не пострадали.

— Ой, спасибо вам еще раз, Дашенька Михайловна. Мне так не терпится, наконец, узнать, — предвкушала Анна Петровна, провожая Дарью до двери.

Три недели спустя Дарья позвонила и пригласила клиентку в офис для ознакомления с результатами.

— Итак, — начала Дарья

— Итак… — эхом повторила Анна Петровна.

— Ваша прабабушка была крещена в православие 7 апреля 1891 года в возрасте семи лет в церкви Успения Богородицы при сиротском приюте. Это было сделано по сугубо практическим соображениям — приют не в состоянии был обеспечивать ей ни обучение закону Божьему по католическим канонам, ни ее присутствие на религиозных службах и исповеди в костеле, к тому же крещение в православие обеспечивало именно то воспитание, которое готовило ее к жизни в реалиях Сибири того времени и соответствовало государственной политике. Поэтому из Паулины ее перекрестили в Павлу.

— Из Паулины? Но бабушка была уверена, что из Констанции... Или Каролины… И я была уверена… Надо же… Как… оказалось… — в последнем слове слышался отчетливый привкус разочарования. — Паулина. Как Паулина Андреева.

Анна Петровна провела пальцами по имени в копии крестильной записи, словно пытаясь смягчить удар, нанесенный семейной легенде. Сюда же видимо относилось упоминание красивой актрисы-тезки.

— В записи о крещении Паулина названа дочерью ссыльнопоселенца. Она поступила в приют из городской тюремной больницы, где умер ее отец.

— Господи! — Анна Петровна схватилась за сердце. — Это какой-то ужас, бедная девочка.

— Документ на следующем листе. Запись о смерти ссыльнопоселенца Викентия Фомина — тогда у отчеств представителей низших сословий не писалось окончание «-вич» — Вержбицкого сорока четырех лет от туберкулеза, — Дарья перелистнула страницу.

— От туберкулеза, — эхом повторила Анна Петровна.

— В те времена туберкулез был почти эпидемией.

— Ссыльнопоселенец? Он политический был? Революционер? — оживилась Анна Петровна. — Народоволец? Пошел против воли своей богатой семьи?

Для народовольцев 1890-е были поздноватым временем, но Дарья не стала заострять на этом внимания. Тем более, что это не влияло на ответ по существу.

— Да — политический. Нет — не революционер в привычном понимании. Он был сослан за изготовление и распространение националистической литературы.

— Националистической? — непонимающе переспросила Анна Петровна. — То есть… как это?

— Он был участником «Польской Лиги» — движения, боровшегося за объединение и восстановление независимости Речи Посполитой. В современных терминах его скорее можно назвать сепаратистом, — Дарья постаралась сделать формулировку более понятной, но от этого формулировка не стала более безопасной для клиентки.

— Сепаратист? Террорист что ли? Как эсеры?

— Нет, — Дарья снова перелистнула страницу и указала на исписанный мелким витиеватым почерком судебного клерка документ. — В материалах дела, по которому был осужден отец Паулины, говорится, что он работал в типографии и там, после официальных заказов ночами печатал листовки и статьи для нелегального распространения, а также учебники для тайных школ на польском языке. Такие нелегальные школы появились после того, как в 1885 году властями Российской империи официальным языком преподавания в народных школах был объявлен русский язык. Делал это ваш прапрадед с его собственных слов по идейным соображениям, чтобы дети могли учиться на родном языке и знать польскую историю такой, какой ее знают сами поляки.

Ирония судьбы заключалась в том, что сидящий перед Дарьей потомок Винцента Вержбицкого не только не знал польского, но и все еще силился понять, о чем речь.

— Революционеры тоже печатали… Я помню, газета «Искра»… И их тоже ссылали.

Вот это уже было похоже на фазу принятия, и Дарья продолжила:

— Мать Паулины умерла, когда дочери было всего два года. Дальше отец воспитывал ее один.

— Да, я знаю. Это понятно было, что мать умерла раньше, иначе бы не отдали в приют, — кивнула Анна Петровна.

— Вот запись о смерти, — Дарья еще раз перелистнула страницу. — 23 ноября 1886 года. От чахотки. Ей было двадцать шесть.

— Молодая совсем, — вздохнула Анна Петровна. — И тоже от туберкулеза.

— Она была младше своего мужа на тринадцать лет.

— Ох ты, Боже! Но тогда так было принято, особенно в богатых семьях, женились на молоденьких, покупали себе невест, объединяли капиталы, — Анна Петровна оживилась, вернувшись на благодатную почву собственных фантазий и сериальных сюжетов.

— Запись о браке также найдена.

На этот раз Анна Петровна склонилась к копии документа с безопасным интересом.

— «Побилетный солдат Винцент, сын Томаша и Луции из Погоцких Вержбицких тридцати пяти лет и Катаржина, дочь крестьян Якова и Эльжбеты из Кацелов Бенцевичей двадцати одного года, оба римско-католического вероисповедания». Вот, Катаржина, значит, мать у нее. Наверное, при пересказе все перепуталось и запомнилось, что Каролина.

Дарья промолчала, не вмешиваясь в поток сознания. Клиентам почти всегда нужно было время и знакомые образы, зацепки, чтобы принять информацию. Через минуту она мягко продолжила.

— Винцент попал в один из последних рекрутских наборов 1870 года, и семь лет отслужил в российской армии. Он не успел жениться до того, как забрали в рекруты, и ему потребовалось некоторое время, чтобы обустроиться после. Поэтому первый поздний брак в тридцать пять. Побилетный — это солдат в запасе, отслуживший по рекрутскому набору.

— И как же после того, как он служил в армии, вы говорите, сепаратист? Ему же там патриотизм прививали.

— Возможно, служба в армии лишь укрепила его взгляды, сформировавшиеся ранее, — сдержанно ответила Дарья. — Остался последний документ — ревизская сказка Трокского сельского общества за 1850 год.

Она перелистнула страницу.

— Родители Винцента, Томаш и Луция Вержбицкие были крестьянами Виленского уезда Виленской губернии. После того, как помещик отпустил их на волю, они были причислены в Трокское сельское общество. Это современный Тракай и его окрестности.

— Но это же… Литва? — удивленно переспросила клиентка.

— Тогда административно-территориальное деление отличалось от современного, — пояснила Дарья.

— Подождите, я уже ничего не понимаю… голова кругом. Вы говорите, он был националист… или как это… сепаратист… печатал польские книжки. Потом говорите, что служил в российской армии семь лет. А теперь вдруг они жили в Литве.

— До революции современный Вильнюс назывался Вильно и был центром Виленской губернии. А еще раньше, во времена Речи Посполитой обоих народов и Великого княжества Литовского был центром Виленского воеводства. Население там было смешанным, многонациональным и многоконфессиональным. Основную массу составляли беларусы, поляки, литовцы и евреи.

— И вы говорите «крестьяне»…

— Это не я говорю. Это в ревизской сказке так написано, — Дарья показала на документ.

— Получается, они переехали в Литву и там разбогатели.

— Что касается вопроса о переезде, то чтобы дать ответ на него, необходимо исследовать более ранний период, конец восемнадцатого — начало девятнадцатого века. Потом, если захотите. А что касается «разбогатели», то документов, подтверждающих это, мною не обнаружено.

— Но ведь она говорила, что ездила получать наследство… — упрямо проговорила клиентка.

— Возможно, какое-то наследство и было, но не богатство, — ответила Дарья. — Обе семьи были крестьянами-арендаторами, в типографии Винцент был работником, а не совладельцем.

Скорее всего, Паулина, съездив на родину отца и убедившись, что наследства нет, а незнакомые родственники говорят на забытом ею языке, сделала рациональный выбор в пользу привычной среды, языка и веры, а главное — финансовой обеспеченности в купеческой семье. Ну и по возвращении немного приукрасила действительность, чтобы не выглядеть бедной сиротой из приюта. В ссылке рассказы о «Польше» обрели еще большую мифичность как защита от страшной реальности, в таком виде впечатались в память дочери и передались дальше, правнучке, застывшей сейчас напротив Дарьи в глубоком, разочарованном молчании.

— Значит, и наследства тоже не было… — погасшим голосом, больше сама себе наконец сказала Анна Петровна. Ее опущенный вниз взгляд зацепился за копии документов, она перевернула страницу назад и еще раз внимательно всмотрелась в запись о браке.

— Постойте… Бенцевич? Девичья фамилия Кацелов… Эта Катаржина, что, была еврейкой?!

— Если бы она была еврейкой, то не венчалась бы в костеле, — возразила Дарья.

— Но Кац — это же еврейская фамилия… И Яков Бенцевич… точно еврей, — шепот и растерянность Анны Петровны стали трагическими.

— И Кацело, и Бенцевич — белорусские фамилии. А имя Яков до революции давали детям как в католицизме, так и в православии.

— Вы точно нигде не ошиблись, деточка? — строго, наклонив голову спросила Анна Петровна.

Дарья удержала мысленную улыбку — из «Дашеньки Михайловны и большого профессионала» ее разжаловали в «деточку». Наступил момент злости на «гонца, принесшего плохие вести».

— Копии всех документов здесь, — Дарья закрыла папку и протянула ее клиентке. — Дома вы сможете изучить все более подробно. Если появятся какие-то вопросы — звоните. В вашем деле нет допущений, все найденные документы прямо связаны друг с другом.

Анна Петровна осторожно, как нечто ядовито-опасное, взяла папку и вышла.

Дарье было понятно, что дальше исследовать эту ветку своей родословной она не будет — результат вышел за рамки ее мировоззрения советского человека и ее представлений о себе.

(Не)совпадение

«Как мне получить повторное свидетельство о рождении в Туркменистане?» — прочитала Дарья вопрос в генеалогическом чате.

Девушке уже ответили: «Лично обратиться в органы ЗАГС Туркменистана», поэтому она пролистала ленту дальше.

Несколькими сообщениями ниже наткнулась на продолжение: «Мне нужно свидетельство, чтобы найти мою мать. Отец привез меня из Туркменистана, куда ездил работать, в 1979 году. Я не могу туда поехать. Может, есть другие способы?».

«Сдайте генетический тест, — написала Дарья. — Документы по усыновленным везде охраняются законом, получить доступ зачастую можно только по решению суда, Туркменистан в этом отношении не исключение. Тест — наименее бюрократический и наименее затратный вариант».

Дарья советовала это всем, особенно семьям с усыновленными и незаконнорожденными в родословной.

Как генеалог и человек, занимающийся собственными корнями, она хорошо знала, что иногда отсутствие или недоступность документов делают генетический тест единственным вариантом пробиться к истине.

В ее собственной родословной было три таких «тупика», не в последнюю очередь из-за которых она убедила родителей сделать тест шесть лет назад.

С тех пор одна загадка-тупик — о месте исхода предков-переселенцев разрешилась именно благодаря выпавшему генетическому совпадению. Два других «тупика» еще ждали своего часа.

Еще один тупик тоже был связан с переселенцем-примакомзять, переселившийся в семью жены и отсутствием метрических книг, а вот третий… третий был из тех, где документы получить легальным путем было невозможно, да и в любом случае, они могли приоткрыть лишь часть тайны.

Речь шла о семье брата ее прабабушки, Ивана Павловича Сидорова. Он служил в погранвойсках накануне Великой Отечественной Войны и пропал без вести сразу в июне 1941 года. С ним на заставе жили жена и годовалая дочь Лиза, о судьбе которых в семье сокрушались не раз. Погибли ли они сразу 22 июня при бомбежке, при штурме заставы? Или их угнали в Германию, и они умерли там? Или ребенок остался в живых, но в силу возраста девочка не могла помнить ни родителей, ни имени и выросла где-то сиротой в детдоме или в чужой семье?

После войны прабабушка искала брата и его семью, но безуспешно. Шансов выжить у них было мало.

Разумеется, Дарья видела страницу Ивана Сидорова в базе «Память народа». В подгруженном туда списке потерь он значился «пропавшим без вести» с пометкой «все сведения переданы в НКВД», что делало обращение в ЦАМО (Центральный архив Министерства обороны) бесполезным. Искать эти сведения надо было в архивах НКВД (ныне хранящихся в ЦА ФСБ), а это было невозможно без подтверждения родства. А родство, в свою очередь, подтвердить можно было только метрическими записями, но метрические книги церкви, где крестили прабабушку и Ивана, не сохранились. Информация о расширенном составе семьи (включая братьев и сестер), могла быть в личном деле офицера, но тут круг замыкался, потому что, чтобы с ним ознакомиться, требовалось подтверждение родства.

Надежда оставалась только на тест.

Периодически, Дарья проверяла все сайты, куда подгрузила генетические тесты родителей, в поисках новых перспективных совпадений. Прочитанное в чате напомнило ей, что она давно не заходила проверить. Совпадения чаще всего попадались мелкие, достаточно часто — ложные или случайные. Либо — достоверные, но слишком незначительные, а значит и слишком давние, чтобы докопаться до общего предка. Но люди с обширной, уже выстроенной родословной за такие мелкие совпадения брались и даже «вытягивали ниточку», возвращая себе на время то первое ощущение невероятного, незабываемого всплеска дофамина от того, что получилось. На генеалогию и ДНК-генеалогию в частности можно было подсесть легко, обычно после первого успешного совпадения.

В российской базе данных Дарье три года назад выпало совпадение, вероятнее всего связанное с Сидоровыми и достаточно крупное — троюродное. Но хозяйка теста не раскрыла инкогнито и не ответила на сообщение Дарьи. Конечно, это было для Дарьи щекочущим разочарованием — результат был вот он, в зоне видимости, но при этом совершенно недосягаем.

А ведь потомки пропавшей Лизы как раз были бы ее матери троюродными. Но Дарья уже свыклась с тем, что часть людей, сдавших тесты, либо уже умерла, либо сдавала по медицинским соображениям и поэтому стеснялась общаться. Откликались охотно те, кто ищет свои «тупики» и те, кто только сдал тест из любопытства.

Она поняла, что остается только ждать следующего совпадения и смирилась — в конце концов, что такое еще три года по сравнению с восемью десятками лет уже накопившейся неизвестности?

На паре зарубежных платформ, куда Дарья подгрузила тесты родителей, не было сколько-нибудь значимых новых совпадений, а вот еще одна платформа порадовала. Письмо с заголовком «У вас есть ДНК-совпадение» они присылали, когда совпадение выпадало достаточно крупным.

Дарья открыла текст письма — фамилия и имя совпаденца ей абсолютно ни о чем не говорили. Место жительства — Канада — выглядело сомнительно: могло быть реальным, а могло (более вероятно) быть результатом применения IP-анонимайзера, необходимого для доступа на сайт, официально не принимавший тесты из России. Предполагаемое родство с матерью Дарьи — сын троюродного брата/сестры. И ниже мелким шрифтом «у вас в родословных имеется общая фамилия — Sidorov».

Дарья кликнула на ссылку перехода на сайт, стараясь сдерживать свой оптимизм, разгулявшийся раньше времени. Сидоровы — одна из самых распространенных фамилий, что всегда существенно осложняло поиск. Если древо обширное, фамилия может вообще принадлежать каким-нибудь боковым веткам и быть абсолютно случайной по отношению к совпаденцу.

Древо оказалось маленьким и заполненным с типичной ошибкой новичков — они забывали проставить незаметную галочку «умер», а просмотр карточки живого человека был доступен только составителю и членам его древа. Так что глядя на древо, в котором доступно было лишь имя самого совпаденца с линиями, ведущими к его заблюренным для Дарьи как посторонней предкам, она поняла, что остается только писать. Функция эта была доступна лишь в платном доступе, но к счастью, у Дарьи он был, как и стандартный шаблон сообщения для таких случаев: «Здравствуйте, у нас с Вами выпало достаточно значимое совпадение. Хотелось бы понять, по какой именно ветке. К сожалению, я не вижу вашего древа (вы не проставили галочки «умер» для предков и из соображений конфиденциальности информация о них недоступна другим пользователям), но надеюсь, вы видите мое. Возможно, какие-то сведения и имена в нем покажутся вам знакомыми. В частности, фамилия Сидоров».

Отправив письмо, она заглянула в профиль адресата. Зарегистрировался три месяца назад, значит, с учетом времени доставки и обработки ДНК-материала, результаты теста получил недавно. Точно новичок — не успел загрузить на другие сайты или не догадывается о такой возможности. Возраст платформа указывала примерно 20-29 лет.

Дарья занялась своими делами. Но в фоновом режиме мозг продолжал обрабатывать информацию.

У прабабушки было три брата. Один в детстве упал с дерева и умер, один был тем самым Иваном-пограничником, а старший — Петр — бесконечно женился и оставил многочисленное потомство от разных жен, разъехавшееся в разные стороны и не общавшееся с друг другом и родственниками. Быть может, этот совпаденец — потомок Петра, а не Ивана. А быть может — не ответит, как и предыдущий совпаденец по Сидоровым. Или прочитает сообщение через месяц-другой.

Однако, ждать пару месяцев не пришлось — уже через пару часов в почте тренькнуло уведомление.

«Я тоже хотел бы понять. Что вы знаете о Сидоровых?».

Краткость ответа и его некоторая неуклюжесть, навели Дарью на мысль, что совпаденцу трудно общаться на английском, что косвенно подтверждало версию о применении IP-анонимайзера.

«Рада, что вы ответили, — напечатала она. — Может, вы хотели бы общаться на другом языке?»

«Да, лучше на русском,» — почти сразу пришел ответ.

«Мою прабабушку звали Антонина Павловна Сидорова. У нее было три брата и одна сестра. Их звали Петр, Иван, Юрий и Ирина. Как звали ваших Сидоровых?».

«Моего прадеда звали Иван».

Дарья почувствовала, как по коже бегут мурашки.

«Иван — брат моей прабабушки — был пограничником. Он пропал без вести в 1941 году», — напечатала она и откинулась на спинку кресла в ожидании ответа.

«Да, он был пограничником и пропал без вести,» — пришел ответ.

«Мы знаем, что с ним на заставе были жена и дочь Лиза, они тоже пропали», — отослала Дарья. — «Мою тетю бабушка назвала Лизой в честь той пропавшей Лизы».

«Нет, бабушку звали Галина».

«Мою бабушку звали Галина», — напечатала Дарья.

Сомнение заставило ее задуматься. Она слишком часто слышала в детстве эту историю о Лизе и о том, в честь кого названа тетя Лиза. Ошибка была маловероятна, но все же не исключена. Иногда семейные легенды умудрялись сильно перекрутить реальность.

«Жену нашего Ивана звали Оксана. А вашего? И Лиза должна была родиться в 1939–1940 годах. Когда родилась Галина?» — отправила она уточняющие вопросы.

«Да, прабабушку звали Оксана, — пришел ответ. — Она уехала в эвакуацию в Челябинск, беременная Галиной. Бабушка родилась в Челябинске в 1942 году. У нее был только один сводный брат от другого отца, за которого Оксана вышла замуж после войны».

Челябинск — Дарья затаила дыхание. Две семьи, десятилетиями потом искавшие друг друга, находились в эвакуации в пределах Челябинской области и ничего не знали о том, как это близко.

«Бабушка Галина умерла в 2017 году. Она и Оксана подавали запросы на Ивана, но получили только справку, что он пропал без вести».

Значит, Галина умерла в 2017 году, а в 2019 году Дарья сделала родителям тест. Ее собственная бабушка Галина, тоже искавшая всю жизнь пропавших без вести отца и дядю Ивана, ушла раньше, в 2000 году, когда такой возможности для простых смертных еще не было. Две Галины так и не встретились.

«Галина… я думаю, вашу бабушку назвали в честь моей. Моя была 1931 года рождения», — написала Дарья.

Дарья отправила отсканированное фото Ивана в военной форме. У нее была улучшенная нейросетью цветная версия этого фото, но она предпочла отправить подлинную.

«У нас есть такая же фотография», — пришел ответ. — «И есть очень старое фото прапрадеда Павла. Я пришлю потом».

«Было бы замечательно, — написала Дарья. — У нас фото Павла нет».

«Я помню, бабушка говорила про сестру Ивана Ирину, студентку. А про вашу Антонину нет».

«Иван и Ирина были близки. По возрасту и по связи друг с другом. Антонина была старше», — написала Дарья.

Прабабушку, всю жизнь помнившую и искавшую брата задело бы, что запомнили не ее, старшую, молча заменившую младшим мать после ее ранней смерти, а студентку-хохотушку Ирину.

«Я бы хотел узнать больше. Построить генеалогическое древо семьи», — пришло сообщение. — «Поделитесь, пожалуйста, тем, что у вас есть. Я тоже постараюсь найти и отсканировать все, что есть у нас».

Эту ветку Дарья прокопала хорошо, до 1595 года, ей было, чем поделиться. Служилые люди, однодворцы Сидоровы жили и вступали в браки среди себе подобных веками, лишь катаклизмы двадцатого века заставили их покинуть насиженные места и рассеяться на территории от Дальнего Востока до Калининграда.

Полчаса спустя пришло еще одно сообщение: «Я спросил у матери, Лиза была, я не знал о ней. Она умерла по дороге в Челябинск. До сих пор не могу поверить, что тест сработал, вот так и сразу».

Лиза была. Маленькая девочка, не прожившая и двух лет. Девочка, о которой помнили прабабушка, бабушка и тетя Дарьи, потому что для них она осталась в мгновенном довоенном снимке семейной памяти, но не помнил ее двоюродный внучатый племянник — потому что для его семьи это была боль, к которой было невыносимо возвращаться.

На следующий день Дарья отправила построенное ей генеалогическое древо Сидоровых, фото и документы, которые собирала последние пятнадцать лет.

В ответ не пришло даже «спасибо».

Ни на следующий день, ни через неделю, ни через месяц.

Некоторые люди загорались поиском — и гасли. Иногда исчезали сразу после ответа на главный вопрос. Иногда — после первого момента, требовавшего приложить усилия. Иногда — даже не дойдя до него.

Дарья больше не искала контакта, зная — свой семейный гештальт она закрыла, информацию дальше передала.