Евфемия Баллестрем. Кровавые розы

Пролог

Пролог

Вблизи одного из небольших городков южной Германии, в пустынной и неприветливой местности, возвышается громадное мрачное здание с решетчатыми окнами, массивными стенами, толщина которых могла бы поспорить с крепостными казематами.

А между тем, здание это не крепость и даже не укрепленный замок, остаток древних времен, а современное строение, возведенное по всем правилам новейшего зодчества, чтобы служить для наказания одних и для исправления других, — одним словом тюрьма одиночного заключения.

Многие сотни камер вмещает в себе громадное здание, отделенное высокой каменной стеной от окружающего мира. Многие сотни заключенных томятся и плачут, надеются или отчаиваются в этих камерах. Но вряд ли кто-либо томится сильней, надеется упорней, чем молодая красавица, стоящая подле узкого окошка одной из камер женского отделения одиночной тюрьмы... Жадно глядит она пристальным немигающим взглядом своих красивых глаз в синее небо, клочок которого виднеется из-за решетки, напоминая страдающим сердцам заключенных о Боге, о надежде, о милосердии...

Мягкий осенний ветерок проникает в раскрытое окошко, нежно шевеля шелковистыми завитками шелковистых волос заключенной, точно лаская ее своим теплым живительным дыханием... Прекрасная заключенная долго-долго не отрывает взора от голубой бесконечности до тех пор, пока, наконец, слезы не заволакивают ее синие глаза, заставляя их опуститься на землю, туда, где сострадательные руки насадили кусты плюща и дикого винограда у подножия высокой тюремной стены, чтобы хоть немного скрасить ее безотрадную каменную наготу. Широким веером раскинулась роскошная зелень на солнечной стороне здания, подымаясь вплоть до оконных решеток второго этажа, в одной из камер которого стояла молодая женщина. Все лето радовались бедные узницы, глядя на эту пышную яркую зелень. Но теперь, в конце осени, листья дикого винограда переменили веселый зеленый цвет надежды и упования на красную листву, предвестницу увядания... смерти...

Прекрасные глаза заключенной скользнули по пурпурным ветвям, и невольная дрожь пробежала по ее стройному телу.

— Кровь... и здесь кровь... — прошептала она побледневшими губами и быстро отвернулась от окна, ища, на чем бы остановить свое внимание.

Но в камере ее не было ничего замечательного, ничего ласкающего взгляд, ничего привлекающего взор... Голые стены, выбеленные известкой, голый пол, выложенный красными кирпичными плитками, узкая железная постель с жестким соломенным матрацем и грубым, хотя и снежно-белым, бельем. Посредине — небольшой деревянный стол, в углу такая же табуретка, на которой стоит простой глиняный умывальник. На столе незатейливая чернильница, перья и тетрадка дешевой почтовой бумаги. Вот и все...

И среди этой нищенской обстановки эта роскошная красавица... Высокая, стройная и гибкая, с королевской грацией в каждом движении, она, казалось, освещала убогую каморку блеском своих сапфировых глаз и золотой косы, дважды обвивающей ее прелестную гордую головку. Ее тонкое, точно выточенное резцом великого художника, лицо с классически правильным профилем и нежным овалом бархатных щек слегка побледнело и похудело в долгом заключении, но это придавало ему новую трогательную красоту. Белые нежные руки заключенной, с заботливо выхоленными розовыми ногтями, наверно, никогда не знали тяжелой работы, крошечная ножка никогда не носила грубой обуви... Очевидно, эта красавица родилась и выросла во дворце для того, чтобы блистать, покоряя всех и каждого...

Как же попала она сюда, в этот дом разврата и порока, в этот приют нищеты, страдания и преступлений?

Вот она заломила свои прозрачные руки и с ее розовых губ сорвался не то стон, не то восклицание.

— Какая тоска...

Ее взгляд упал на бумагу и чернила, оставленные на столе, и презрительная улыбка на мгновение раскрыла ее энергично очерченный ротик, причем блеснули два ряда маленьких, белых, ровных как жемчуг зубов. Она презрительно пожала своими роскошными плечами.

— Они надеются, что скука и одиночество заставят меня разболтаться... письменно. Глупцы... Уж если я до сих пор ни единым словом не выдала себя, то теперь и подавно не попадусь в подставленную ловушку... Меня никто не заставит написать больше того, что я хочу... Заснуть бы... — внезапно громко проговорила она, медленно подымаясь с табуретки, на которой она только что сидела. — Заснуть бы... О, если бы я могла заснуть, — повторила она с тяжелым вздохом, кидаясь на постель и пряча свое прекрасное бледное лицо в грубой подушке.

Увы, она давно уже знала тщетность этой попытки. Сон бежал от нее даже в тишине бесконечных тюремных ночей. Сколько таких ночей пролежала она на своей убогой постели с широко открытыми от ужаса глазами, вглядываясь в темноту, не смея пошевельнуться, не смея зажечь огня, чтобы не выдать волнения и страха, овладевающего ею в тяжелой мертвящей тишине тюремных ночей.

С отчаянием схватилась она за голову, путая свои густые золотистые волосы.

— Неужели я никогда не смогу отделаться от этой проклятой мысли? — прошептала она едва слышно. — Неужели я всегда должна буду думать одно и то же?.. Даже и тогда, когда выйду отсюда, когда вырвусь на свободу, в обществе свободных людей? Когда я вернусь в свет и снова стану жить, окруженная почетом и обожанием, как бывало прежде. Неужели и тогда я не смогу забыть того, о чем не хочу думать?.. О, нет, нет... не может быть... Всему виновата эта тюрьма с ее вечным одиночеством. За ее стенами ждет меня забвение и успокоение, и счастье... Если бы только это забвение могло придти сегодня, сейчас, сюда... Какое это было бы счастье...

Вторично упала она на жесткую постель, вся содрогаясь от нервного напряжения. Ее сердце сжималось страшной болью, мучительным ужасом... Но глаза оставались сухими. Ни одна слеза не смочила прекрасных широко раскрытых зрачков.

Но плитам коридора раздались шаги. Зазвенели засовы... Тяжелый ключ повернулся в замке, и крепкая дверь отворилась.

Но заключенная даже головы не подняла... Не все ли ей равно, кто вошел к ней? Ведь она знала, что войти мог только смотритель, приносящий ей скудную пищу, да женщина, убирающая камеру, меняя воду в умывальнике и белье на постели. Ни тот, ни другая не интересовали гордую аристократку.

Однако, на этот раз она ошиблась в своих предположениях. Вошедший не принадлежал к судебному персоналу тюрьмы, хотя и жил в мрачном здании с железными решетками.

На пороге одиночной камеры показался старый священник, в скромной черной одежде, с длинными белыми волосами и большими светлыми глазами, отражавшими неземную доброту и кротость. Это был тюремный пастор, один из редких слуг церкви, понимающих свои священные обязанности и старающихся идти по стопам божественного Учителя, сказавшего, «возлюби ближнего своего, как самого себя...».

В одной руке почтенный пастор держал небольшую черную книгу с крестом и чашей, вытесненными на переплете, в другой — пучок белых махровых роз, цветущих до глубокой осени. Осторожно вошел он в камеру, чтобы не испугать внезапным шумом заключенную, быть может, только что задремавшую, и так же осторожно положил принесенную книгу на стол, положив вместо закладки на открытую страницу душистые цветы, как привет от суетного света и как живое напоминание о доброте и могуществе Божием, создавшем лилии и розы. Книгу и цветы пастор заботливо прикрыл одним из листов бумаги, лежавшем на столе.

Шорох этой бумаги привлек внимание заключенной. Она быстро поднялась, сообразив, что вошедший не был обыкновенным неинтересным посетителем.

При виде черной одежды священника, красавица выпрямилась и с удивлением подняла свою златокудрую головку. Резкая черта высокомерия, досады и насмешки легла в углах ее пурпурного ротика, а синие глаза засверкали холодным блеском.

— Зачем вы здесь? — спросила она равнодушно. — Я не звала вас.

Но тюремный священник привык к резкостям своей паствы. Смирение и раскаяние редко встречают его. Эти чувства приносит он с собой, заботливо ухаживая за добрыми всходами, проповедуя слово Божие и пробуждая веру, надежду и любовь. Поэтому высокомерный тон заключенной нимало не смутил старого пастора, ответившего грустно и ласково.

— Я знаю, бедное дитя, что вы не желали меня видеть... Но я то жаждал вашего призыва и молился, дабы Господь вразумил и смягчил ваше сердце. Увы, напрасно... покуда.

— Как видите, — еще холодней, еще высокомерней ответила она. От ее точно окаменелого прекрасного лица так и веяло отталкивающим холодом.

Но старик-священник все же приблизился к ней и заговорил тем задушевным голосом, ласковость которого открывала ему сердца стольких несчастных.

— Простите мою навязчивость, дочь моя. Как слуга церкви, к которой и вы принадлежите, я счел своей обязанностью навестить вас, чтобы напомнить вам о том... чего никогда не должен забывать ни один из смертных... о близости конца земной жизни...

— Благодарю вас, отец мой, — перебила она его с легким наклонением головы, подобно королеве, милостиво отпускающей услужливого, но надоедливого слугу. — Благодарю вас за доброе намерение... Когда я почувствую потребность религиозного разговора, я не премину уведомить вас об этом... Боюсь только, что прежде, чем подобное желание зародится в моем сердце, я уже буду далеко отсюда...

— Я так же боюсь этого, — медленно и печально заметил священник. Его грустный голос звучал так серьезно, что прекрасная заключенная быстро вскинула на него свои горящие глаза и сейчас же равнодушно опустила их, как бы разглядывая знакомые плиты на полу.

— Как бы то ни было, дочь моя, — грустно продолжал старый священник, — но я обязан напомнить вам о необходимости примириться с Богом и людьми, о необходимости раскаяния и покаянии... Вспомните, что вам остается одно прибежище — Господь, и не рискуйте явиться на суд Его, замаранная ложью и притворством... Не забывайте того, что правосудие земное приговорило вас к смерти, бедное дитя мое...

Голос священника задрожал, произнося эти ужасные слова, но осужденная не смутилась и не вздрогнула, выслушав их. Спокойно глядели ее блестящие глаза на бледное и печальное лицо слуги Божия, когда она отвечала ему более чем равнодушно.

— Этот смертный приговор меня не пугает, ваше преподобие. Это пустая формальность, не более того... Да и вся эта уголовная комедия может действовать только на необразованную массу, неспособную различить пустую угрозу, прячущуюся за грозными словами... Меня судебный маскарад нимало не беспокоит. Я прекрасно понимаю, что в подобных случаях все зависит от судоговорения, как выражаются адвокаты. На беду, мне попался дурак-защитник, позволивший рьяному молодому прокурору сбить себя с толку напыщенными фразами. На меня же краснобайство моего обвинителя не произвело никакого впечатления. Я с трудом удерживалась от смеха, слушая речь господина прокурора.

— Знаю, дочь моя... К несчастью, вы действительно улыбнулись во время обвинительной речи.

— Почему — к несчастью?..

— Потому, что эта улыбка сильно повредила вам.

Она засмеялась звонким серебристым смехом, в котором только очень чуткое ухо могло бы расслышать деланность и притворство.

— Понимаю... — проговорила она насмешливо. — Вы намекаете на громкую фразу, в которой прокурор указывал присяжным на мою бесчувственность и бессердечие, приводя это в доказательство моей виновности... И это вас смущает, отец мой... Можно ли бояться пустых слов и напыщенных фраз?.. Я слишком умна для того, чтобы принимать всерьез всю эту процедуру.

С невыразимой печалью глядел старый священник на гордую и холодную красавицу. Его седая голова склонилась на грудь, и он тяжело вздохнул.

— Я ухожу, дочь моя, чтобы не вводить вас в лишний грех. Я вижу, что холодное упорство, так безгранично навредившее вам на суде, все еще не покинуло вас, и чувствую, что все мои увещания будут напрасны. Но, уходя, я оставлю вам книгу, которая, надеюсь, будет красноречивей и могущественней моих слов. Обещайте мне прочесть ту страницу, которую я развернул для вас, дочь моя?..

— Обещать — не обещаю, отец мой, но и не отказываю... Это будет зависеть от того расположения духа, в каком я буду находиться.

— Пусть будет так, бедное дитя... Но не забывайте, что время неудержимо идет вперед, и что вы не знаете, сколько ночей осталось вам еще для молитвы и раскаяния... Когда пройдет последняя ночь, оставленная законом, тогда слишком поздно будет думать о раскаянии и вымаливать прощение Божие... О, нет, нет — дочь моя... Не улыбайтесь вашей ужасной холодной улыбкой, меня она все равно не обманет. Я не в первый раз смотрю в бледное лицо осужденных, старающихся скрыть под личиной спокойствия и холодной насмешки ужас, терзающий их сердца. И в ваших глазах я читаю страх смерти, страх загробного наказания, читаю сознание, — да, сознание виновной, противоречащее вашему деланному равнодушию перед приговором, который не раз ломал стойкость сильных и крепких мужчин...

— Очевидно, это были не мужчины, а трусы, — ответила она так спокойно и равнодушно, как будто бы дело шло о самой обыкновенной и безразличной вещи, а не о смертном приговоре, висящем над ее прекрасной юной головкой. — Что касается меня, отец мой, то я, конечно, не могу запретить вам читать в моих глазах все, что угодно, но все же смею вас заверить, что не попадусь в эту ловушку так же, как не попалась ни в одну из расставленных мне следователями и прокурорами... Весь этот процесс одна нелепость. Ваш же знаменитый смертный приговор был бы возмутительной несправедливостью, если бы не был пустой формальностью... С минуты на минуту жду я прибытия помилования, которое освободит меня из-за этих противных решеток, и нимало не сомневаюсь, что его величество не откажет моей просьбе, если не из уважения к моему имени, то из личного расположения ко мне... Король всегда был особенно милостив ко мне и... к моему бедному мужу...

Она произнесла, она осмелилась произнести эти слова... назвать это имя, и серебристый голос ее не дрогнул, прекрасное лицо не изменилось, только чуть заметная бледность покрыла ее лицо, да глаза как-то странно померкли, с каким-то испугом уставившись в темнеющий угол камеры. Но через минуту надменная улыбка скользнула по ее губам, и она вновь заговорила спокойно и уверенно.

— Вы видите, отец мой, что мне нет причины терзаться и падать духом, подобно вашим «сильным» мужчинам, теряющимся при слове: смертный приговор...

Старый священник молча направился к двери. На пороге он остановился и еще раз обернулся к заключенной, неподвижно глядящей ему вслед.

— Я удаляюсь, дочь моя, и буду молиться, чтобы Господь вразумил и просветил вас, пока еще не поздно... Прочтите слова, которые я подчеркнул для вас, и поймите их значение. Тогда, быть может, вы призовете меня раньше, чем ночь покроет землю своим покровом, и, быть может, мне удастся показать вам луч света, озаряющий последний путь осужденного надеждой на милосердие, на которое надеется каждый раскаявшийся грешник...

С этими словами старый священник постучал в запертую снаружи дверь, которую немедля отворил ему дожидавшийся смотритель.

Но заключенная красавица недолго оставалась одна. Не прошло и пяти минут после ухода священника, как дверь ее камеры вторично распахнулась для нового посетителя, которого сопровождал директор тюрьмы. Этот новый гость мрачного здания был еще молодым человеком, лет на десять старше заключенной, на которую он походил, как могут походить друг на друга только самые близкие родственники. Как мужчина, он был так же прекрасен, строен и высок, как и она, и так же ясно выдавали наружность и манеры в нем, как и в ней, настоящих аристократов, потомков целого ряда благородных рыцарей.

Дрожа и бледнея от волнения, переступил он порог страшной камеры, в которой томилась его единственная сестра, и молча остановился, бессильно прислонившись к двери.

Завидя брата, заключенная вскочила и, всплеснув руками, и как бы не веря своим глазам, вдруг с криком безумной радости кинулась ему на грудь.

— Людвиг... брат... О, мой Людвиг... Ты здесь... Ты привез мне свободу? Не так ли, брат?.. — проговорила она, смеясь и плача в одно и то же время и покрывая поцелуями его прекрасное грустное лицо, его дрожащие руки.

Отвечать на роковой вопрос ему не пришлось... Судьба избавила его от этой муки... В ту минуту, когда заключенная кинулась к брату, легкий листок бумаги, покрывающий цветы, принесенные пастором, сдвинулся и упал к ее ногам. Листок этот невольно привлек ее внимание. Машинально перевела она взгляд с него на стол и вдруг пошатнулась с криком ужаса...

— Белые розы... — прошептала она хриплым голосом. — Вот они... здесь... они предвещают смерть... Да, смерть каждому, носящему наше имя Равенсберг... мое имя... Это старая сказка... О, нет, не сказка, а страшная правда... Иначе откуда взялись бы такие же белые розы на его одеяле тогда... в минуту смерти? Я видела их... своими глазами видела... Его холодеющие руки схватили длинные стебли, и белые лепестки окрасились его кровью... Откуда взялись эти роковые цветы? Во всем парке не было ни одной белой розы. Он боялся их, как все Равенсберги... А между тем кровавых роз нельзя было вынуть из его окоченевшей руки. Их положили в гроб вместе с ним. О, как страшно выделялись они посреди свежих майских цветов... Тогда был май месяц. Теперь уже осень... Цветы умирают... Неужели и меня ждет смерть?..

Дрожащей рукой, как бы притягиваемая магнетической силой, подняла она белые розы с раскрытой книги и наклонилась над страницей, отыскивая подчеркнутые строки. Ее глаза расширились от ужаса, найдя следующие слова:

«Молитва умирающего: Господь, из глубины моего отчаяния взываю к Тебе — умилосердись над грешником...»

Она остановилась, как бы окаменев, и с минуту стояла неподвижно без слов, без движения, без мысли... Сдержанные рыдания брата пробудили ее из этого страшного оцепенения. Медленно повернула она свое прекрасное смертельно бледное лицо к пришедшему, которого встретила таким безумным восторгом и так скоро позабыла... из-за белых роз, дрожащих в ее руке.

— Людвиг, брат... скажи... Разве я, в самом деле, должна умереть? — проговорила она раздирающим душу голосом.

С тяжелым вздохом придвинулся к ней молодой человек и ответил с глубокой печалью, тихим и твердым голосом:

— Да, Мари... Последняя надежда угасла. Король отказался от права помилования... Приговор остается в силе...

Как подкошенная, упала несчастная молодая женщина на колени возле постели. От ее недавней надменной твердости не осталось и следа. Она крепилась, издеваясь над смертным приговором, пока верила в иную развязку. Теперь же она, когда все погибло, разбилась совсем. С отчаянием заломила она свои прекрасные руки, повторяя между судорожными рыданиями.

— Смерть... смерть... Так скоро... А я так молода...

— Твой муж был так же молод, — проговорил Людвиг едва слышно, сам не сознавая того, что мысль, промелькнувшая в его голове вылилась в словах. Но до ее слуха все же долетели эти жестокие слова. Она вскочила с колен, точно от прикосновения к электрической батарее.

— Не я убила его, — прошептала она внезапно охрипшим голосом.

Он вздрогнул от душевной муки, отирая платком холодный пот, выступивший на его высоком белом лбу.

— Подумай о вечности, Мари... Пройдет несколько часов, и ты предстанешь перед судом Божьим... Всеведущего не обманешь...

Она перебила его отчаянным голосом.

— Значит правда?.. Я должна умереть? Умереть так скоро?.. О, Людвиг, неужели это правда?..

— Правда, Мари. К чему обманывать тебя теперь, когда все уже кончено?.. Я здесь, у тебя, благодаря исключительной милости короля. Он разрешил мне самому сообщить тебе свое решение и приготовить тебя к тому, что тебя ожидает... Видит Бог, я надеялся добиться большего, но мольбы мои оказались бессильны... Нелегко мне было просить короля о пощаде при таких условиях. Но все же я решился на это... Получив аудиенцию, я упал к ногам его величества, заливаясь слезами... Ведь ты моя единственная сестра, единственная близкая, родная... Король был добр и милостив, как истинный отец. Он поднял меня и утешил, насколько мог... Он подробно объяснил мне причины своего отказа. Исполняя мою просьбу, он нарушил бы правосудие... Увы, сестра, ты сама погубила себя своей вызывающей надменностью. Ты точно издевалась над судом и судьями, дерзко отрицая свою вину, несмотря на подавляющие доказательства. О, если бы ты созналась и плакала... Твоему раскаянию простили бы... Твое помилование было заранее решено королем. Но твое холодное запирательство восстановило против тебя все и всех. Не только присяжные единогласно признали тебя виновной, — все инстанции подтвердили их приговор. Общественное мнение требовало его исполнения. — Перед законом все равны, — грустно сказал мне король. — Я не могу помиловать графиню Равенсберг, чтобы не возбудить в народе мысли о безнаказанности дворянства. Закон один для всех... Только эта вера поддерживает социальное равновесие... — Увы, я должен был согласиться с монархом. Я слишком хорошо знаю, как возмущены были все сословия, все общество. Никто не захотел подписать прошения о помиловании. Даже дворянство негодовало и требовало исполнения приговора, находя, что только кровь твоя может смыть пятно, которым ты покрыла все наше сословие... Я знал все это и... должен был замолчать... Все кончено, Мари. Я пришел с тобою проститься...

Он протянул ей обе руки, но она не видела этого движения. Она глядела упорным, точно остановившимся взглядом на душистые цветы, дрожащие в ее руке, и ее побледневшие губы шептали едва внятно:

— Белые розы Равенсбергов... Вот они... приносят смерть сначала ему, теперь мне... О, кровавые розы, будьте прокляты... Старая легенда не лжет. Вы точно предвестницы смерти...

Молодой человек решительно подошел к сестре и заговорил тихим убедительным голосом, взяв ее за руку.

— Мари, пришла пора доказать, что ты дочь рыцарей... Никогда еще ни один Эрленштейн не дрожал в роковую минуту... Смерть не страшна храброму... У тебя не может быть недостатка в храбрости, Мари. Я знаю, не смерти боишься ты, а наказания того... что ждет нас там, — за гробом... Сестра, не бойся... Велико милосердие Господне. Ты еще можешь примириться с Богом и смело ждать Его строгого суда, очистясь покаянием и признанием... Подумай об этом, сестра... Подумай так же и о том, что после тебя остается ребенок...

Она с ужасом вскочила.

— Мое дитя... Где оно, что с ним? — почти крикнула она, хватая брата за руку.

Впервые после рокового дня вспомнила несчастная об оставленной малютке. Впервые задумалась об ее участи.

Брат грустно улыбнулся.

— О своей дочери не беспокойся, Мари. Она здорова и спокойна. Я увез ее из осиротелого замка Равенсберга к себе, где она и осталась. Уезжая сюда, я хотел было взять малютку с собой, думая, что ты захочешь проститься с ней. Но меня испугала слабость девочки. Она могла не перенести далекого и неудобного пути... Она и так часто недомогает... За нею смотрит моя жена, полюбившая бедняжку как свою собственную дочь... Да она и будет нашей дочерью, Мари. Королевская милость разрешила мне передать ей мое имя, ничем не запятнанное — имя Эрленштейнов. Таким образом ее чистое детство не будет отравлено воспоминанием материнского преступления, на ее белом лбу не ляжет печать Каина... Никто не сможет назвать ее дочерью убийцы... Через месяц мы с женой поедем в Италию, где нас никто не знает... Там родился наш первый ребенок... А когда мы вернемся через пять, шесть лет, то у нас окажутся близнецы... Твоей девочке еще нет года. Разница нескольких месяцев никому не будет заметна. Мы же с женой поклялись перед Богом любить обоих детей одинаково, стараясь позабыть, который из них наш собственный ребенок... Никогда дочь твоя не узнает ни имени, ни преступления своей матери. Увы, не узнает она и славного имени своего отца... О, Мари, подумай, неужели тебе не больно, не страшно знать, что твоя дочь не будет носить имени графа Равенсберга... Ты дважды убила своего мужа, Мари, заставив нас скрывать его имя от его единственной дочери. Как бы ты ни ненавидела несчастного, но ты достаточно отомстила ему за все... до твоей смерти включительно... Подумай об этом, сестра, постарайся примириться с Богом, пока еще не поздно... А теперь, прощай, Мари... Мне пора...

— Прощай, — глухо повторила она, не спуская глаз с роскошных белых цветов, наполняющих мрачную комнату своим благоуханием.

Он медленно направился к двери и на пороге оглянулся еще раз.

— Мари... неужели ты ничего не скажешь мне?..

— Я не убивала его, — прошептала она быстрым неуверенным голосом, не подымая глаз на брата.

— Сестра, сестра... опомнись... Подумай. Лгать больше не к чему. Зачем притворяться, зачем насиловать себя, когда последняя надежда угасла... Ничто уже не может спасти тебя... ничто на свете... Завтра, прежде чем солнце осветит эту камеру, ты будешь стоять перед Всеведущим судьей, которого обмануть невозможно...

Она дико вскрикнула.

— Как завтра?.. Так скоро?.. Как же это?.. Ведь уже темнеет. Завтра утром... Значит мне остается только ночь... одна только ночь...

— Да, Мари, — только одна ночь... последняя...

Ее руки судорожно сжали роковые цветы.

— Да, конечно. Иначе и быть не могло... Белые розы Равенсбергов не могли солгать. Все кончено... Все... Молодость, красота, богатство, надежда и любовь... все погибло в след за честью. Ничего не осталось...

С глухим стоном заметалась она по маленькой камере, точно львица в запертой клетке.

— Столько счастья, столько надежд, столько страсти... и вот конец... Смерть... позорная смерть... Брат, скажи, какая смерть ждет меня?

Он вздрогнул и невольно, бессознательным движением, схватился за шею, припомнив страшные подробности казни.

Она поняла его и отшатнулась с широко раскрытыми от ужаса глазами. Колени ее подгибались. Отчаянным усилием воли она прислонилась к стене, чтобы не упасть, но затем победила минутную слабость и заговорила спокойным, почти равнодушным, голосом.

— Да, помню... Я видела последний акт Марии Стюарт и смеялась над слезами наивной публики, оплакивающей идущую на казнь королеву. Теперь моя очередь всходить на эшафот и класть голову на плаху... Но ее Лейчестер оставался на сцене... Он слышал удар топора и терзался раскаянием... Мой Лейчестер далеко... Она не заплачет, хотя я умираю из-за него... Умирать от руки палача... О, какой ужас. Сначала шелк и бархат, бриллианты и соболя, а теперь топор и плаха и дощатый гроб казненных... А мне всего еще 22 года... Как это странно... Скажи мне, брат, положат ли меня в освященную землю или теперь, как прежде, казненных зарывают на перекрестке, без креста и ладана, как дохлую собаку?..

— Мари, Мари... опомнись... Подумай о Боге. Примирись со своей совестью... Не теряй времени, его не удержишь...

— Да, ты прав, — мрачно проговорила она. — Солнце уже заходит. Еще час, и настанет ночь... А завтра... завтра... Скажи, Людвиг, ты веришь в загробную жизнь?

— Нельзя не верить тому, что обещано нам самим Спасителем.

— Да, конечно... Ты, может быть, прав... Но все же мы не знаем, какова будет та, другая, жизнь. Есть ли там вины и искупления, страдания и любовь? Что ждет нас за гробом... — Быть может свидание со всеми прежде умершими?.. О, брат, неужели я встречу его... там... Неужели он станет моим обвинителем?..

— Богу не нужны ни свидетели, ни обвинители. Он видит твое преступление, Мари...

— Мое преступление... И ты думаешь, что моя смерть искупит мою вину?

— Да, конечно... Если ты раскаешься.

— Что такое раскаяние, брат?.. Знаю, знаю — надо сожалеть о содеянном, считать свой поступок грехом... Но если так, то раскаяние мне незнакомо... Я правду говорю... Я еще не испытала ни раскаяния, ни угрызений совести. Не до того мне было... Я ждала и... надеялась... О, как ждала я, как надеялась получить свободу, прощение, счастье и... любовь... И вот конец всему... Людвиг, помоги мне бежать отсюда, — неожиданно прошептала она, подходя вплотную к брату и заглядывая ему в глаза своими лихорадочно-блестящими сапфировыми глазами.

Он грустно улыбнулся и безнадежно махнул рукой.

— Бегство... Отсюда?.. Из-за этих стен? Бедная Мари... Да разве это возможно?..

Она вновь заметалась но камере, отрывистые фразы срывались с ее похолоделых губ.

— Да, конечно... бегство немыслимо... Ты не можешь ничего устроить так быстро... Но он... О чем он думает? У него было время и средства... Он должен был бы подумать обо мне... Должен был попытаться спасти меня, после того, что я сделала ради него... Он даже не вспомнил обо мне... Он все позабыл... Меня, как и мою любовь... Я так ждала хоть слова, хоть воспоминания... Тщетно, все тщетно...

— Значит это правда, Мари?.. Твой обвинитель не ошибся, утверждая, что ты пошла на преступление из-за другого?..

— Я не признавалась в этом... Я не выдала его... Ни разу, ни единым словом, — быстро проговорила она.

Людвиг печально покачал головой.

— Да, я знаю, что ты сумела сохранить свою тайну и не выдала имени человека, погубившего тебя...

Ее глаза блеснули мрачным огнем и она подняла руку, угрожая кому-то невидимому роковыми розами Равенсбергов.

— Да, я умела молчать и я долго молчала... Зато теперь я могу отомстить, могу забросать грязью его имя, могу отравить всю его жизнь. Впрочем, нет... К чему? — прибавила она упавшим голосом. — Доказать ничего нельзя, да и кроме того... Разве его вина в том, что я полюбила его, что желала освободиться ради него?.. Он стал искусителем помимо своей воли, быть может, даже бессознательно... Бог с ним... Его имя умрет вместе со мной... от руки палача...

Легкий стук в дверь напомнил графу Эрленштейну о необходимости проститься с несчастной сестрой. Он вздрогнул и протянул ей руки.

— Прощай, Мари... Господь да простит тебя, бедная сестра...

Его глаза наполнились слезами и он быстро направился к двери. Но сестра кинулась за ним и, обхватив руками его шею, судорожно прижалась к его груди.

— Останься, брат... Не уходи, не оставляй меня одну... Смотри, солнце заходит, наступает темнота... Смотри, вот уже сгущаются тени в углу, а вместе с ними является и его мертвое лицо... О, Людвиг, пожалей меня... Я так боюсь этого бледного лица... Взгляни, вот он поворачивается ко мне... Видишь, видишь кровавое пятно на его лбу?.. Это след пули, — маленькой револьверной пули... Алая кровь брызнула на белые розы, предвестниц смерти Равенсбергов... О, брат, каждую ночь я вижу то же самое... Если это раскаяние, то оно ужасно, — это адская пытка, брат... Сжалься, не оставляй меня... Спаси меня от мучений...

Но дверь камеры уже отворилась, пропуская директора, явившегося напомнить почетному гостю о том, что время свидания окончилось.

Еще рукопожатие, еще поцелуй, и граф Эрленштейн, рыдая, переступил роковой порог. Слезы застилали его глаза и он тяжело опирался на руку директора, провожавшего его по длинным коридорам тюрьмы.

А за дверью кричала и билась в нервном припадке молодая красавица, беспомощно ломая свои белые нежные руки... Она прощалась с надеждой, с любовью, с жизнью, сжимая, тонкими белыми пальцами роковые цветы, кровавые розы Равенсбергов.

** *

Тихо и торжественно поднималось ночное светило, разгоняя мрачные тени и наполняя серебристым светом печальную камеру, в которой старый седой священник отечески обнимал рыдающую молодую женщину, указывая ей на небо... Он говорил о Боге, о его долготерпении и всепрощающей благости, открывая новый мир, сладкий мир веры, надежды и любви несчастной красавице, знавшей только светскую суету, соблазны роскоши, да призывы земной страсти. Жадно слушала осужденная новую «благую весть», наполняющую ее наболевшую душу, смягчая муки раскаяния и наполняя ее кроткой грустью, смирением и надеждой на прощение.

И мало-помалу отчаянные рыдания графини Равенсберг стихали, превращаясь в тихие отрадные слезы... Успокоенная и очищенная, поднялась с колен приговоренная к смерти преступница на рассвете, заслышав роковой звук колокола, сопровождающего осужденного на место казни, как бы говоря им: молись и надейся...

Старый священник в последний раз возложил свои дрожащие руки на прекрасную головку коленопреклоненной грешницы и начал читать молитву об умирающих...

Яркое утреннее солнце сменило ночное светило... Умолк роковой колокол... Свершилось земное правосудие... Из тюремного двора уносили черный деревянный гроб с останками той, которая была графиней Равенсберг.

А в опустелой камере директор тюрьмы передавал графу Эрленштейну все, что оставалось от его несчастной сестры: кружевную косынку, покрывавшую ее прекрасную головку по дороге к смерти, запечатанный конверт, ее последнее письмо, маленькую картонку с судебными печатями, в которой хранились драгоценности, бывшие на казненной в день ее ареста, роскошную золотистую косу и небольшой букет роз, который она держала в руке, кладя голову на плаху... Их белые лепестки окрасились ее кровью...

— Кровавые розы Равенсбергов... — чуть слышно прошептал граф Эрленштейн, глядя на роковые цветы...

Стоявший тут же старый священник рассказывал дрожащим голосом, как умерла его несчастная сестра, — истинной христианкой, прося прощение у Бога и людей за свое страшное преступление.

— Да почиет она с миром, — закончил пастор. И как бы в ответ ему вторично раздались тихие жалобные удары погребального колокола, призывающего заключенных помолиться о душе, преждевременно оторванной в вечность по приговору земного правосудия...

Да будет милосердно правосудие небесное к последней графине Равенсберг...

Да почиет она с миром в черном гробу казненных...

Часть I

Часть I

В северной Германии, у самого берега моря, возвышается замок Хохвальд. Живописно выделяются его серые, потемневшие от времени стены посреди старого леса. Северный фасад замка обращен к морю, синие волны которого разбиваются о подножия широкой каменной террасы, окаймляющей весь нижний этаж.

Вековой лес, изобилующий дичью, составляет гордость и богатство современных владельцев замка. Остатки древнегерманских непроходимых дебрей, погубивших столько римских легионов, состоят из дуба и клена. Изредка сменяют их темная зелень старых великанов группами лип и ясеней, нежная, сочная листва которых уменьшает мрачное впечатление дубовой чащи. Так близко подходит чаща эта к замку, что владельцы воспользовались ею, создав великолепнейший природный парк, наполненный дичью. Только в одном месте перед главным фасадом на южной стороне устроен искусственный луг. Посредине этой бархатной лужайки возвышается старый дуб, тысячелетний великан, увенчанный громадным шатром зелени. В его сморщенной коре вырезаны таинственные знаки, древнегерманские руны, сделанные ножами друидов, совершавших человеческие жертвоприношения под тенью этих раскидистых ветвей. Этот «дуб Водана» одна из достопримечательностей замка, второй — является высокая и прямая, как мачта, сосна, чуть ли не единственная во всем лесу. Неведомо какими судьбами занесенная в этот лиственный лес, сосна эта осыпает своими вечнозелеными иглами роскошные розовые кусты, наполняющие лужайку своим благоуханием.

Трудно решить, в каком стиле выстроен замок Хохвальд. Строгие знатоки зодчества, пожалуй, пришли бы в ужас от противоречивых форм различных фасадов, пристроек, башен и башенок, террас и балконов. Но именно это разнообразие и придает особенную прелесть древнему зданию, к которому каждый владелец пристраивал по мере надобности или по капризу ту или иную часть.

Старейшая постройка возведена в начале XIII века и отличается подавляющей тяжестью древнегерманской архитектуры. В настоящее время от нее сохранилась только высокая круглая башня, и поныне называемая «сторожевой», и примыкающее к ней левое крыло замка. Средняя часть строения окончена в XVI веке и напоминает своими высокими мансардами и остроконечными башенками французские замки в Фонтенбло и Сен-Жермене. С правой стороны к этому главному фасаду пристроен так называемый «банкетный зал» в стиле Вестминстерского аббатства с готическими окнами и каменными кружевами времен Тюдоров. Все это заканчивается небольшим павильоном рококо, отличающимся вычурной и капризной прелестью раззолоченных гирлянд и амуров. И все это разнообразие стилей сливается в одно гармоническое художественно-прекрасное целое на фоне темно-зеленого леса и светло-синего моря.

Особенно красив северный фасад, обращенный к морю, волны которого разбиваются о гранитные скалы, служащие фундаментом древней части здания. Скалы эти заметно понижаются недалеко от замка, постепенно превращаясь в отлогий песчаный берег. Но терраса, подходящая к самому берегу, все еще подымалась довольно высоко над водой. От нее вниз спускается широкая отлогая лестница, прямо к воде. В жаркие летние дни приятно сидеть в этом тенистом местечке, любуясь синей бесконечностью моря и наблюдая изменчивую игру света и тени на вечно движущихся волнах. Ласково плещутся волны эти о гранит ступеней в тихую погоду — но зато бешено бьются они о темные скалы фундамента во время бури, обдавая белыми искрящимися брызгами террасу и стены замка.

Графы Хохвальд были когда-то независимыми повелителями владений, пожалованных им «в вечное и потомственное владение» еще во времена датского владычества — Абелем, вместе с титулом «приморских графов». Одно время они даже чеканили собственную монету и вешали своих подданных руками собственных палачей. Но время, нравы и политические условии жизни в Германии изменились, с ними и судьба «приморских графов». К счастью, они догадались своевременно уступить свои державные права прусскому королю, в обмен на громадные леса, окружающие бывшее «графство» Хохвальд и княжеский титул. Вскоре после этого дипломатического торжества, экономическое положение нового «князя» слегка пошатнулось.

Этот Хохвальд любил жить в столице, и жить широко; земли же его давали в те времена доходы более чем скромные, благодаря чему значительная часть поместья оказалась заложенной и замку грозила опасность перейти в другие руки, или, по крайней мере, потерять большую часть окружающих его лесов. Но, по счастью, финансовый кризис был устранен наследником князя. Отчасти благодаря женитьбе на богатейшей наследнице отчасти при помощи милости короля прусского, при дворе которого он занимал одно из почетнейших мест, второй князь Хохвальд не только загладил следы расточительности своего отца, но даже умножил свое состояние.

Сын его, князь Марсель, поступил на военную службу еще при жизни отца и скоро сделался любимцем высшего общества столицы так же, как и своих товарищей по полку. Все радовались, когда после смерти отца молодой князь решил остаться на службе. Впрочем, вся общая симпатия к князю Марселю была вполне понятна. Красавец собой, умный и образованный, князь Хохвальд заслужил бы всеобщую любовь, будь он даже просто Марселем. Его доброта и услужливость, соединенная с задушевной веселостью и живым остроумием, никогда не переходящим в желчную иронию, привлекала к нему все сердца. Баловень общества, юный князь считался завиднейшим женихом столицы и любимцем более или менее прекрасных дам самых разнообразных общественных положений. Его жизнь казалась одним непрерываемым праздником... вплоть до того времени, когда всеобщий любимец стал задумываться, грустить и, наконец, вышел в отставку.

Что побудило молодого князя к этому неожиданному решению, так и осталось тайной. Его уклончивым ответам о желании заняться сельским хозяйством и отдаться изучению родной старины, никто не поверил. Слишком уж неожиданно и быстро произошла перемена в молодом офицере.

Столица же, вероятно, окончательно забыла бы о «сумасбродном чудаке», разбившем свою карьеру из-за какой-то нелепой прихоти, если бы князь Хохвальд не являлся время от времени по обязанности службы ко двору. Уклоняться от этих посещений он не имел права, унаследовав звание обер-егермейстера от прадеда. Французский поход в 1870 году князь сделал вместе со своим прежним полком, с радостью вновь принявшим его в свою семью.

Молодой ротмистр вел себя героем, выказывая поразительное, почти отчаянное мужество, граничащее с безумием. Серьезные офицеры даже порицали князя за его излишнюю, прямо зазывающую неосторожность. Но солдатам его безумное мужество пришлось по сердцу и пример его действовал заразительно настолько, что эскадрон князя Хохвальда сумел выделиться даже в прусской армии, в которой выделиться не так легко. В последних сражениях под стенами Парижа, князь был опасно ранен. Французская сабля чуть не разрубила его голову, навсегда оставя рубец на его виске. В злосчастный для французов день битвы под Бузенвалем, раненого князя принесли с поля сражения на шинели солдаты его эскадрона, обожавшего своего ротмистра. В походном лазарете ему сделали первую перевязку и затем отправили домой в санитарном поезде. Долго лежал без памяти молодой герой, долго метался он в горячечном бреду, внушая опасения за свою жизнь — сначала, за свой рассудок — потом. Но даже в этом бреду губы его не проронили ни единого слова, могущего объяснить причину неожиданной меланхолии.

Молодая здоровая натура князя взяла верх над болезнью. Награжденный орденом железного креста и чином полковника, он вернулся в свой уединенный лесной замок и зажил в нем тихо и однообразно, занимаясь своими обширными владениями. Он охотился, много читал, увлекаясь геральдическими и историческими исследованиями, и все реже и реже встречался с людьми своего круга. Одиночество, видимо, засасывало его. Но, по счастью, врожденная доброта и разнообразная умственная деятельность не позволили ему одичать или очерстветь душой в уединении, или превратиться в холодного человеконенавистника, или смешного чудака.

Так прожил князь Марсель целых двадцать лет...

В настоящее время ему шел уже сорок пятый год. Далеко не старик еще, он оставался красивым мужчиной, полным сил и здоровья, необычайно интересным собеседником, которым легко могла бы увлечься самая избалованная светская кокетка, богатейшим дворянином своей провинции, завиднейшим женихом и последним представителем древнего рода князей Хохвальдов. И несмотря на все это, он остался одиноким... Старый замок, казалось, осужден был судьбой не видеть молодой хозяйки в своих древних стенах...

Была ранняя весна. На мутных волнах северного моря еще носились куски льда, оторванного от берегов зимними бурями. Голые ветви вековых деревьев казались армией привидений и нагоняли тоску на обитателей замка Хохвальд, утомленных суровой зимой. Но сам князь ежегодно убегал от неприветливой северной весны к теплому югу, проводя февраль, март и апрель в Италии, Испании или Египте. В этих путешествиях князя сопровождал только доверенный камердинер, бывший когда-то денщиком у молодого поручика и ушедший в отставку вслед за ним. Ратайчик вместе с князем вернулся в полк в 1870 году вторично, подобно своему барину снял мундир по окончании французского похода. Ни разу не расставался князь Хохвальд со своим верным слугой и ни разу ни тот, ни другой, не пожалели о 24 годах, проведенных вместе.

Ратайчик и поныне не мог позабыть доброго старого времени, когда его барин был беззаботным молодым офицером. Ему одному удавалось иногда вызывать улыбку на строго сжатые губы князя фантастическим выговором, от которого уроженец польских провинций никак не мог отделаться... Подобно своему господину, Ратайчик был высок, строен и красив. Только вместо белокурой красоты истого германца, великодушная мать природа наградила Ратайчика блестящими черными глазами и темными кудрями, красиво падающими на его мужественное лицо, с энергичными и правильными чертами и лихо закрученными темными усами. В охотничьем костюме, который Ратайчик носил во время путешествий (меняя его на черный фрак, чулки и башмаки только в замке Хохвальд), в мягкой шляпе с пером и с добродушной улыбкой на свежих губах, верный слуга князя Хохвальда был также опасен для сердец испанских мещанок, итальянских прачек и французских камеристок, как его господин для дам высшего общества.

В нынешнем году владелец замка Хохвальд отправился в начале марта в Италию, где и поселился, избрав местом жительства Флоренцию.

Погода стояла великолепная. Дивная южная весна наполняла воздух своим живительным дыханием, вливая новую жизнь и новую юность в самые усталые сердца...

Медленно бродил князь Хохвальд по узким улицам древнего города, полной грудью вдыхая аромат фиалок, наполняющих лотки бесчисленных флорентинских цветочниц, и наслаждаясь оживленной картиной уличной жизни, изредка он останавливался перед одной из грязных антикварных лавчонок, которыми изобилует Флоренция, разыскивая между разным хламом жемчужины для своей коллекции. Опытный глаз знатока редко обманывал князя, когда ему попадались редкие произведения искусства, на которые не обращали ни малейшего внимания невежественные старьевщики, втихомолку подсмеивающиеся над «глупым англичанином» (так называют в Италии каждого иностранца, платящего не торгуясь), покупающего «старый хлам» за большие деньги.

И сегодня князь Хохвальд только что приобрел небольшую бонбоньерку старого севрского фарфора с портретом маркизы Помпадур и ее вензелем. Осторожно завернул он свою находку в папиросную бумагу и пошел дальше медленным шагом человека, никуда не спешащего. Перейдя мост Св. Троицы, он остановился, соображая — повернуть ли направо, по набережной величественного Арно, или же взять налево, направляясь к Лугарно, и, в конце концов, пошел прямо, мимо древнего палаццо Спини, на широкую улицу Торабуони, по обеим сторонам которой находятся лучшие магазины Флоренции.

Ни малейшее предчувствие не шепнуло князю Хохвальду о том, что он идет навстречу своей судьбе... Спокойно улыбаясь, подошел он к окошку магазина Броги, в котором заметил прекрасную копию известной «Королевы Кипра» в старинной резной раме, как вдруг в дверях магазина появилась красивая полная дама средних лет, в сопровождении тоненькой, но некрасивой молодой девушки, с шапкой коротко остриженных черных волос, напоминающих негритянскую шерсть, и желтоватым калмыцким лицом, скрашенным узкими и слегка раскосыми, но умными и добрыми глазами. Старшая дама, снежно-белые волосы которой придавали особенную пикантность свежему, красивому лицу, слегка прищурилась, выходя из тени магазина на залитую солнцем улицу и уже собиралась раскрыть розовый шелковый зонтик, как вдруг ее взгляд остановился на князе.

— Боже мой, — воскликнула она радостно. — Марсель... Ты ли это?..

Князь Хохвальд оглянулся и проговорил с неменьшим удивлением, хотя, быть может, с меньшим удовольствием.

— Ольга?.. Ты здесь?.. Какими судьбами? Я думал, что ты в Петербурге...

Красивая дама была старшей и единственной сестрой князя Марселя Хохвальда. Хорошенькая, живая и интересная девушка, графиня Ольга, оказалась в положении большинства дочерей аристократических семей Германии, сохранивших фамильные майораты. Воспитанная в роскоши и требуя от жизни слишком много, она не могла удовлетвориться своим скромным приданым. Замужество, и притом богатое замужество, было необходимостью для хорошенькой девушки, которая, впрочем, ни минуты не сомневалась в том, что судьба обязана послать ей навстречу надлежащего супруга по первому ее требованию. Однако, судьба оказалась иного мнения. Хотя графиня Ольга была бесспорно любимицей столичного общества и царицей балов, но красота ее кружила головы исключительно таким женихам, которые не обладали тем, что было всего необходимее для этой невесты, то есть миллионным состоянием. У одного были «надежды», у другого служебное положение, у третьего состояние, дающее слишком мало для того, чтобы «прожить прилично» по понятию графини Ольги. Приходилось отказывать женихам и ждать!..

Так шел год за годом... Хорошенькое личико графини Ольги значительно примелькалось на великосветских балах, где стали появляться «царицы» более юные, интересные своей новизной! Дожидаться дольше становилось опасно для 25-летней девушки. И вот, как раз во время, ей только что минул 26-й год, графиня Хохвальд познакомилась в Карлсбаде, куда она сопровождала больного отца с русским генералом довольно сомнительного происхождения и притом совсем не сомнительного безобразия, но зато обладателем многомиллионного состояния. Почтенное превосходительство приехало в Карлсбад лечиться от катара желудка, сразу пленилось молодой немецкой графиней — и через две недели предложило ей руку и сердце. Графиня Ольга сделала маленькую гримаску, глядя на калмыцкие скулы и раскосые глаза генерала Хризопраза. Но ведь ей было страшно сказать — 26 лет, состояние же генерала оценивалось в шесть миллионов рублей — рублей, а не марок. Колебаться было бы непрактично, а графиня Ольга отличалась практичностью... Поэтому в ответ на объяснение в любви генерала Хризопраза она опустила свои искрящиеся лукавством глазки и робко прошептала:

— Поговорите с папашей!..

Князь Хохвальд тоже сделал гримасу, узнав от секретаря русского посольства, что генерал Хризопраз инженер, едва ли не еврейского происхождения, наживший большое состояние подрядами и получивший титул превосходительства вместе с орденом Св. Владимира, который пожаловали ему в награду за стотысячное пожертвование какому-то благотворительному обществу.

Для потомка приморских графов родство незавидное, подумал было старый князь. Но тут же сообразил, что не может дать своей Ольге ничего, кроме тряпок, бриллиантов и весьма скромной суммы... на булавки.

Генерал же Хризопраз обязывался назначить свою жену единственной наследницей его миллионов накануне свадьбы. С легким вздохом князь протянул руку своему будущему зятю, оказавшемуся лет на десять старше своего тестя.

А через месяц прекрасная генеральша Хризопраз с своим 66-тилетним молодым мужем укатила прямо в Петербург...

Десять лет генерал Хризопраз прожил со своей супругой тихо, мирно и счастливо, гораздо счастливей, чем могли ожидать свидетели его брака и, наконец, безболезненно и непостыдно скончался, оставив своей вдове не только свое состояние, но и двоих детей, из которых старший сын-милашка Борис — унаследовал красоту матери, а младшая дочь — бедняжка Саша — получила от отца его калмыцкие скулы и раскосые глаза. Эта очевидная уродливость дочери несколько отравляла вечно-розовое настроение духа жизнерадостной молодой вдовы, но пока девочка была еще мала, то ее матери оставалась надежда на то, что дитя выровняется. К несчастью, бедняжка Саша не выровнялась, оставаясь в 17 лет такой же желтолицей дурнушкой, какой была и в 7... Когда пришло время вывозить эту дурнушку в свет, генеральша Хризопраз пришла в полное отчаяние. Тщетно старалась она с помощью пудры и парикмахеров превратить свои все еще роскошные белокурые волосы в почтенные седины, изящно оттеняющие ее красивое свежее лицо, тщетно одевалась с изысканной солидностью дамы средних лет, она все же оставалась привлекательней своей бедной дочери.

— Ну как я выдам замуж такую дурнушку? — со вздохом говорила огорченная мать своим приятельницам.

Действительно, бедняжка Саша дожила до 25 лет, не получив ни одного предложения. Хотя бы какой-нибудь завалявшийся искатель приданого нашелся. Несмотря на то, что личное дворянство покойного Хризопраза превратилось в потомственное на другой год после его женитьбы, благодаря вторичному стотысячному пожертвованию, несмотря на миллионное приданое, предназначенное его дочери, вдова действительного статского советника и кавалера Хризопраза никак не могла найти приличного жениха в петербургском «свете», в котором она сразу заняла почетное положение, благодаря своему такту и любезности столь же, сколько богатству и рождению. О подозрительном происхождении покойного генерала давно позабыли в аристократических гостиных Петербурга, о том же, что его вдова — урожденная графиня Хохвальд, усердно напоминали ее друзья.

Но даже и это не помогло бедной дурнушке найти себе мужа, не только в Петербурге, но даже в одном из бесчисленных курортов, хорошо известных родителям дочерей, страдающих опаснейшей женской болезнью; страхом остаться старой девой. Тщетно испробовав знаменитейшие минеральные воды России и средней Европы, генеральша решилась, наконец, на последнее отчаянное средство — на путешествие в Италию, где по слухам еще осталось немало разорившихся герцогов, маркизов, виконтов или хоть просто кавалеров, которые, быть может, согласятся закрыть глаза на калмыцкую внешность невесты, ради кругленького миллиона рублей, — не лир или франков, — назначенных в приданое бедняжке Саше.

Вот этот-то, к слову сказать, ошибочный расчет генеральши Хризопраз и оказался причиной встречи князя Марселя Хохвальда со своей единственной сестрой на главной улице Флоренции.

— Я и не знал, что ты уехала из Петербурга, — повторил он, пожимая руки так неожиданно найденной сестре и племяннице.

Красивое лицо генеральши Хризопраз приняло выражение испуга и скуки.

— Ах, друг мой. Неужели ты не знаешь, что всякий порядочный человек бежит из Петербурга в конце масленицы. Остающиеся обязаны посыпать пеплом главу и проводить ежедневно по шести часов в церквах столицы... А их так много, что всех и упомнить невозможно. Как русская аристократка, я конечно обязана следовать примеру высшего общества. Но как протестантка, не могу не находить чересчур утомительными бесконечные русские службы, с их бесчисленными архиереями и протодьяконами. К тому же у меня делается мигрень от ладана... Эта духота, это простонародье, толпящееся тут же рядом с нами (даже в самых модных домовых церквях), все это вместе взятое заставляет меня уезжать заграницу в начале весны. Прошлый год мы прожили три месяца в Риме и теперь собираемся к Пасхе туда же. Но до тех пор я предпочитаю пожить здесь. Флоренция, в сущности, самый интересный итальянский город. По крайней мере, во время зимнего сезона. Здесь собирается лучшее интернациональное общество, так что опытной светской женщине нетрудно составить преинтересный салон. А ты, я думаю, знаешь, как я умею принимать! В настоящее время это для меня тем удобнее, что милашка Борис причислен к итальянскому посольству и будет жить в Риме.

— Вот как... Борис в Риме?.. Я и не подозревал этого. Давно ли он получил столь лестное назначение?

— Уже два месяца, — с гордостью произнесла счастливая мать и тут же почти бессознательно повторила, очевидно, привычную фразу: «Держись прямей, Сашенька...»

— Почему же ты во Флоренции, раз твой сын в Риме? — улыбаясь, спросил князь.

— Ах, друг мой... Ведь мой Борис здесь с нами...

Генеральша слегка вздохнула и, не договорив чего-то, возгласила свою любимую фразу: «Держись прямей, Сашенька...»

«Бедняжка Саша» и на этот раз не обратила ни малейшего внимания на этот материнский совет. Спокойно и равнодушно, со скучающим выражением на некрасивом, но умном лице, шла она за матерью, которая опираясь на руку брата медленно подвигалась к Лугарно, продолжая говорить, слегка понизив голос.

— Надо тебе сказать, Марсель, конечно, между нами, что милашка Борис влюбился... Серьезно влюбился в одну молодую особу, вслед за которой он приехал сюда, выпросив отпуск у своего посла...

Генеральша вторично вздохнула и выражение озабоченности появилось на ее жизнерадостном лице.

— Я вижу, что ты не одобряешь выбор твоего сына, — заметил князь довольно равнодушно.

— Ты выбрал не то выражение, Марсель. Не одобрять я не имею основания... Девушка, прекрасно воспитанная, из прекрасной семьи и наша соотечественница к тому же... Все это немаловажное достоинство, как видишь. Но, к несчастью... у нее довольно скромное приданое. Я навела точные справки и не могу сомневаться в этой неприятной подробности.

— Но мне кажется, что твоему сыну гоняться за приданым нет надобности... Насколько я помню, отец оставил ему круглый миллион...

— Дорогой мой... Милашка Борис молод.. Окончив университет, он, естественно, пожелал отдохнуть и попользоваться жизнью. Ведь это вполне естественно, не правда ли?.. Ну, вот... И ты со мной согласен... И так же естественно, что бедный мальчик истратил немного денег. Насколько я знаю, от капитала, оставленного ему отцом, в настоящее время осталось не особенно много. Почему и было бы неосторожно выбирать невесту-бесприданницу, как бы мила и знатна она ни была... Надеюсь, что ты и с этим согласен, милый брат?..

— И да, и нет, друг мой, — серьезно ответил князь. — Я нахожу, что прожить можно и без миллионов. А кроме того, извини меня, если я напомню тебе поговорку: что посеешь, то и пожнешь... Твоему сыну не вредно было бы подумать об этой старой поговорке, Прежде чем «отдыхать» слишком усердно.

— Ах, друг мой... Та же народная мудрость, которая создала твою милую пословицу, советует в подобных случаях искать богатую невесту. И мой Борис был того же мнения до тех пор... пока не встретился с этой белокурой графиней. Я же почему-то уверена, Марсель, что эта глупая любовь моего сына станет несчастьем всей моей жизни... Ты только войди в мое положение: беспомощная вдова с двумя сиротами...

— Как тебе не стыдно говорить такой вздор, Ольга, и делать трагедии из каждого пустяка. Конечно, неприятно, что твой сын наделал глупостей и растранжирил свое состояние, но...

Генеральша не дала договорить своему брату, перебив его обиженным голосом:

— Неужели ты хотел бы заставить моего бедного малютку прожить всю жизнь монахом?.. Можно ли предъявлять такие требования к молодому красавцу, к кумиру петербургских дам? Мой сын, по своему рождению и положению, вращается в придворном кругу. Мог ли он при этом скаредничать, учитывая копейки?.. Нет, нет, дорогой Марсель. Милашка Борис имел право наслаждаться своей юной жизнью.

— И, судя по твоим словам, он прекрасно использовал это право, стоившее ему чуть не миллион рублей, — насмешливо проговорил князь.

— Ну, так что же?.. Это наше дело. Если я нахожу его поведение примерным...

— То всем остальным остается только преклоняться перед мнением матери, знающей лучше, чем кто-либо, сколько миллионов должен и может прожить ее милашка Борис!

Генеральша окончательно обиделась.

— Ты стал ужасной злючкой, Марсель... Можно ли так издеваться над страданием материнского сердца...

Сдержанный смех, раздавшийся позади князя заставил генеральшу обернуться.

— Не понимаю, чему вы смеетесь, сударыня? Вы бы лучше подумали о своей фигуре, чем смеяться над матерью и дядей! — тоном оскорбленной королевы заметила она дочери.

«Бедная Сашенька» нимало не смутилась молниеносного взгляда своей матери. Воспользовавшись отчаянным скрипом проезжавшей телеги, заставившем генеральшу зажать уши своими маленькими белыми ручками, — девушка прошептала на ухо князю:

— Берегись, дядя... Ты попал на больное место. Все, что делает брат Боря выше всякой критики...

— Итак, ты понял Марсель, что Борис обязан найти богатую невесту, — продолжала генеральша после проезда скрипучей телеги. — Другого выхода из его положения нет и быть не может. Ты ведь знаешь, что мой покойный муж разделил свое состояние на три равные части. От своей я почти ничего не могу отделить для Бориса, так как обязана поддерживать светские связи ради моего салона, и, главным образом, ради бедной Сашеньки, которой все же, может быть, представится возможность приличной партии. Но для этого необходимо хорошим приданым скрасить ее несчастную наружность.

Испуганный жестокой бестактностью своей сестры, деликатный и чуткий сердцем мужчина невольно оглянулся, пытаясь прочесть на лице племянницы впечатление, произведенное словами ее матери.

Сашенька добродушно улыбалась, очевидно, нимало не огорченная:

— Не беспокойся, дядя, — спокойно сказала она, благодарным взглядом отвечая на сочувственный взгляд князя. — Во-первых, я уже привыкла к маменькиным комплиментам, а во-вторых, даже и без них я узнала бы от неподкупного друга-зеркала, поскольку Бог обидел меня красотой...

— Ах да, — грустно прошептала генеральша. — Бедная Сашенька так ужасно похожа на своего покойного отца... Царство ему небесное, но, право же, он лучше бы сделал, передав свою наружность нашему сыну. В мужчине красота последнее дело, для женщины же она обязательна.

— Да, некрасивая женщина, что пересоленное кушанье, — ни на что не годится, — заметила молодая девушка без малейшей горечи.

Князь Хохвальд взглянул на нее с удивлением. Что-то вроде почтения шевельнулось в его душе при виде этой простоты и скромности.

— Саша, не перебивай меня своими глупостями, — проговорила генеральша недовольным тоном. — Сказано тебе, держись прямей и не мешай мне серьезно говорить с твоим дядей... Все же он мой единственный брат и может дать мне полезный совет... О чем, бишь, я говорила?.. Ах, да... О том, что отсутствие красоты величайшее несчастье девушки. Только хорошее приданое может отчасти поправить эту беду, почему и нельзя прикоснуться к деньгам, назначенным моей бедной Сашеньке. Да, кроме того, деньги эти положены покойным мужем таким образом, что невозможно отделить от них даже самой пустой суммы для Бориса.

— Иначе от них давно бы ничего не осталось, — все так же добродушно улыбаясь, прошептала Саша дяде.

— И при таких-то обстоятельствах милашка Борис влюбляется в белокурую бесприданницу. Худшего несчастья нельзя себе представить, Марсель...

— А как зовут эту страсть твоего сына? — спросил князь.

— Графиня Эрленштейн... Дочь того самого Эрленштейна, который прожил столько лет в Каире ради своей чахоточной жены. Потом он поселился в Италии все потому же. Бедная женщина не могла переносить нашего климата.

— И молодая графиня отвечает на любовь твоего сына?

— Ну, этого, я думаю, он и сам не осмелится сказать, — вставила Саша, насмешливо улыбаясь.

— Какой вздор ты городишь, Сашенька, — вскрикнула генеральша.

— Какая же девушка может оставаться равнодушной к такому милашке, как мой Борис... Да и при чем тут чувства? С любовью или без любви, каждая невеста все же с восторгом пойдет за моего сына. Во-первых, он душка — весь в меня, а во-вторых такие блестящие женихи отказов не получают!

— Позволь, сестра.. Ты только что говорила мне, что Борис прокутил почти все свое состояние...

— Так что ж? — спокойно возразила генеральша. — Он все же остается блестящей партией по красоте и талантам.

— Да, он удивительно ездил на велосипеде и еще лучше мечет банк, — полушепотом добавила неисправимая Сашенька.

— Я охотно верю, что мой племянник затмит величайших дипломатов Европы, но только — когда это еще будет!.. — довольно сухо проговорил князь Хохвальд, вспомнивший безграничную слабость своей сестры к хорошенькому мальчику, которого она безобразно баловала с самого рождения, не обращая ни малейшего внимания на умненькую и добрую девочку, не угодившую ей своей наружностью.

По счастью, разговор о Борисе круто оборвался. Заметила ли генеральша утомленный и скучающий вид своего брата или просто, по своему обыкновению, увлеклась другой мыслью, но только она заговорила с той же быстрой и живостью.

— Да, кстати... Давно ли ты здесь, Марсель?.. Как, уже две недели? А я-то и не подозревала твоего присутствия... Сколько драгоценного времени упущено. Подумай только, сколько прогулок и пикников могли бы мы вместе устроить, сколько церквей и музеев осмотреть... Хотя, между нами, Марсель, эти вечные посещения музеев убийственно скучная вещь. Как жаль, что они обязательны для людей хорошего тона. Да, на свете нет ничего совершенного. Без скучных музеев и старых картин Италия была бы настоящим раем... И представь себе, Марсель... Саша берет здесь уроки живописи. Да, да... она рисует пастелью. Это самое модное занятие для молодой девушки. Она сама захотела учиться, несмотря на то, что, обыкновенно, будто нарочно, поступает наперекор хорошему тону... Пожалуйста не возражай Сашенька! — Лучше держись прямей, не то подумают, что у тебя горб сзади, этого только и не хватало. Не станешь же ты отрицать того, что ты в третьем году наотрез отказалась учиться играть на гитаре, хотя в тот сезон это было самым модных занятием в светских салонах Петербурга...

— Я отказалась потому, что у меня нет ни слуха, ни голоса, — хладнокровно ответила Саша. — Нельзя учиться музыке, не имея музыкальных способностей.

— Ах, вздор какой. К чему тут слух или талант? Все это глупые слова и только... Можно взять хорошего учителя за дорогие деньги, а затем делать все так, как он укажет. Нужно просто подражание. Ну, а на это способна каждая обезьяна...

Князь Хохвальд не выдержал и громко рассмеялся.

— Однако у тебя престранные взгляды Ольга! Неужели в России там все так судят? Мне жаль тебя, Сашенька, если тебя обязали учиться живописи потому только, что такова теперь мода в петербургских салонах.

— Ну, не совсем так, дядя, — весело ответила девушка. — Подожди немного, я покажу тебе свою работу, и тогда суди сам, стоит ли мне заниматься живописью.

А генеральша Хризопраз продолжала излагать свои художественные взгляды.

— Я очень рада тому, что моя Сашенька рисует покуда только пастелью. Это куда чище масляных красок, которые к тому же отвратительно пахнут. Да, кроме того, не надобно ждать, пока краски подсохнут, и рисковать запачкать ковры или платья. Но с другой стороны, конечно, карандаши имеют так же свои неудобства. Например, их шуршание по бумаге, а, главное, звук от резинки, стирающей карандаш, приводит мои нервы в ужасное состояние. Я, положительно, не в силах присутствовать при том, как моя дочь рисует... Само собой разумеется, что это не мешает мне признавать ее успехи. Она рисует прелестно. Это все говорят, решительно все! Да вот ты сам увидишь портрет обеих дочерей графа Эрленштейна и, наверно, придешь в восторг.

— Так у графа две дочери?.. Которую же любит твой Борис, старшую или младшую?

— Этого он и сам еще не может решить, дядя, — весело пояснила Сашенька. — И притом по двум причинам. Во-первых, потому, что сестры близнецы, а во-вторых, потому, что его сердце колеблется между двумя красавицами, точно так как колебался знаменитый осел между двумя вязанками сена...

— Бог мой, какое сравнение... Опомнись, Саша, — всплеснув руками проговорила генеральша, но тут же сама расхохоталась, услыша веселый смех своего брата. Вслед затем она вдруг вскрикнула, как бы пораженная неожиданной мыслью и проговорила торжественным голосом. — Марсель!.. Брат!.. Друг мой! У меня есть мысль...

— Говори, Ольга! Твои мысли необычайно интересны! — с напускной серьезностью ответил князь, начинавший забавляться болтовней своей сестры.

— Нет, нет... Пожалуйста, не смейся, Марсель. Моя мысль имеет очень серьезное значение. Постой... Мы как раз возле входа в городской сад. Зайдем туда, присядем на скамейку и поговорим серьезно, а Сашенька пусть пойдет посмотреть, куда делась наша коляска! Без нее я погибну. Мы ведь живем далеко, в самой модной части города, на улице Королевы Маргариты, где я, по счастью, нашла прекрасную меблированную виллу.

Князь укоризненно покачал головой.

— Можно ли было поселиться в новой части Флоренции, ни чем не отличающейся от других европейских городов. Электрическое освещение, телефоны и трамваи ты можешь найти повсюду. За весь так называемый комфорт европейской жизни я не отдам моего старинного дворца, полного исторических воспоминаний и художественных произведений.

Утомленная генеральша опустилась на ближайшую скамейку, отерев платком лицо, и оживленно заговорила.

— Ну, уж, это ах оставьте... Такими пустяками меня не заманишь. В Италии я чувствую себя сколько-нибудь сносно только в городах, где существуют новые кварталы, с домами, в которых хоть камин затопить можно, когда на дворе мороз... Ну, да не в этом дело... Теперь, слава богу, морозов нет, мне же надо серьезно поговорить с тобой. Сашеньку я нарочно услала потому, что она вечно насмехается над моими проектами, а между тем. Ах! Если бы она была покрасивее. Это ужасное сходство с покойным отцом уничтожает всякую возможность приличной партии... Впрочем, на этот раз я не о Сашенькиной судьбе думаю... Скажи мне, Марсель, — как видишь, я оставлю в стороне всякие предисловия и приготовления... Скажи мне, неужели тебе не стыдно оставаться старым холостяком? Я не стану упрекать тебя слишком строго, но... подумал ли ты о своих обязанностях относительно имени и рода князей Хохвальдов?.. Ты обязан жениться, Марсель, а я обязана напомнить тебе эту священную обязанность...

Князь снисходительно улыбнулся.

— Милая Ольга, я и сам сознаю эту обязанность, но... бывают случаи, когда человек имеет право подумать о своей личности прежде, чем о своем имени.

— Но, Марсель, что же станет с майоратом?.. Подумал ли ты об этом? Неужели майорат Хохвальдов перейдет в младшую линию?.. Ведь это было бы ужасно...

— Это зависит от точки зрения, милая Ольга, — спокойно ответил князь. — Я уверен, что младшая линия Хохвальдов окажется совсем иного мнения, чем ты... К тому она уже позаботилась о том, чтобы род наш не прекратился. Правда, в этой линии было немало неприглядных браков, до союза с крещеной еврейкой, испортившей благородную кровь наших предков, но что же делать?.. Я чувствую, что пропустил время жениться. Теперь я знаю, что ни одна молодая девушка не выйдет за меня по любви. Купить же себе жену за титул и состояние... Нет сестра — подобный брак выше моих сил.

— Ну, об этом мы еще поговорим, друг мой, — таинственно ответила генеральша, заметив приближение Сашеньки. — А теперь обещай мне приехать сегодня вечером ко мне на раут и ты увидишь какой интересный международный салон я уже успела составить.

— Неужели ты все еще увлекаешься этими великосветскими комедиями, сестра? И это тебе не надоело?

— Да может ли быть что-либо интересней? — с негодованием вскричала генеральша, — даже для тебя, старый медведь. Да, да... Я знаю, что говорю... Сегодня у меня будет такой же любитель старых черепков, как и ты. Ты с ним, наверно, сойдешься. Это знаменитый английский археолог, мистер Марстен.

— А кто он у себя дома, портной или сапожник? — смеясь, спросил князь. — Теперь ведь развелось немало археологов из числа любителей дешево купить, чтобы дорого перепродать.

— Ах, как ты зол, Марсель. Вот что значит жить одиноким холостяком. Невольно желчь разливается... Ну, да как бы то ни было, а я всенепременно жду тебя сегодня вечером... До свидания, голубчик... Едем, Саша...

Когда наемная парная коляска исчезла за углом, князь Хохвальд грустно улыбнулся...

— Придется распрощаться с моей свободой, — подумал он, медленно подвигаясь по тенистым аллеям парка. — Я знаю свою сестрицу. Она замучит меня пикниками... Пожалуй, придется бежать в Рим или Венецию от ее международного салона... И жаль мне будет покидать мой старый дворец в центре исторических воспоминаний и художественных музеев... Видно, права Ольга — на свете нет ничего совершенного...

Часть I (продолжение 1)

Выйдя из сада, князь припомнил неизгладимое впечатление, произведенное на него палаццо Корсини с его художественными богатствами, и остановился, отыскивая в своем бумажнике рекомендательное письмо, отворяющее ему двери частных музеев, как вдруг до слуха его вторично долетело его имя.

— Князь Марсель Хохвальд, если не ошибаюсь?.. — произнес по-немецки над его ухом чей-то голос.

Князь оглянулся и увидел стройную фигуру красивого молодого человека, симпатичное лицо и изящные манеры которого несколько смягчали странное впечатление его невероятного костюма, являющегося «последним криком» парижской моды, создавшей знаменитых «пшютов». С некоторым недоумением разглядывал князь одежду, составленную из разноцветных клетчатых материй, причем на коротеньком пиджачке клетки были еще довольно приличного размера, но, увеличиваясь на широчайших «невыразимых», они превращались на куцем пальто, напоминающем те костюмы, из которых «повырастали» мальчики, донашивающие прошлогоднее платье, в настоящие чудовища, едва умещаясь втроем на каждом рукаве. Прибавьте к этому вышеупомянутые невыразимые, отвороченные внизу (так что виднелась целая ладонь красной атласной подкладки «оных») поверх ярко-синих шелковых носков, украшенные канареечно-желтыми подковами, хлыстами, седлами и прочими эмблемами спорта, желтые же низко вырезанные башмаки с бесконечно длинными загибающимися кверху мысками, громадный бант галстука всех цветов радуги, опоясывающий невероятной длины крахмальный воротничок и такие же манжеты с запонками величиной с порядочный мандарин, ниспадающими на руки в огненно-красных перчатках. Руки эти помахивали тросточкой, на которую мог бы опираться разве только трехлетний мальчуган, а над-поверх всех клеток виднелась белая соломенная шляпа с зеленой вуалью, надетая на затылок. Вид этого идеала современных поклонников моды поразил князя своей нелепостью настолько, что он проговорил довольно холодно.

— Вы не ошиблись, милостивый государь, назвав мое имя, хотя я никак не могу припомнить, с кем имею честь...

Но не успел еще князь договорить фразы, как клетчатый господин уже очутился на его груди.

— Да неужто же ты не узнаешь меня, дядя? Ведь я же твой родной племянник: Борис Васильевич Хризопраз...

— Вот оно что?.. — только и мог выговорить князь, освобождаясь от объятий рук, придавивших его громадными запонками. С безнадежным вздохом спрятал он обратно в бумажник письмо, открывавшее ему доступ в палаццо Корсини, и, покоряясь судьбе, принялся разглядывать милашку «Бориса», очевидно, искренно обрадованного родственной встречей.

— Так вот он алмаз семейства Хризопразов, которым так восхищалась твоя мать... Да, племянник, правду надо сказать, ты делаешь честь своему портному...

— Еще бы, дядюшка, — самодовольно подтвердил Борис. — Я всегда первый надеваю модные новинки. Это мое право и мое преимущество...

— Завидное право, — заметил князь так серьезно, что племянник не заметил тонкой усмешки, пробежавшей по красивым губам его дядюшки. Ну, что ж — очень рад тебя видеть, Борис. Твою мать и сестру я только что усадил в коляску. Мы встретились случайно.

— А вы разве здесь инкогнито, дядюшка?

— Наполовину только. Записываю я свое имя — К. М. Хохвальд, я не выставляю словечка «князь», благодаря чему меня принимают за кого угодно. А так как мой Ратайчик болтливостью не отличается, письма же на мое имя адресуются всегда до востребования, то я и ускользаю от тех любезностей, за которые путешествующие «светлости» платят довольно дорого везде, а уж тем паче в Италии.

Борис Хризопраз выслушал это объяснение своего дядюшки с нескрываемым удивлением.

—Как это странно, дядюшка! — глубокомысленно заметил он. Ты прячешь свой титул, а я дал бы очень многое за то, чтобы иметь право называться ну хотя бы вашим превосходительством, как мой покойный папаша. К несчастью, до этого счастливого титула надо дослужиться... Пока я просто титулярный советник — ваше благородие, и только...

Князь улыбнулся, слушая болтовню своего племянника. Победив первое невольное движение неудовольствия, вызванное невозможностью посетить палаццо Корсини, Марсель решил поближе познакомиться «с милашкой Борисом», уморительная внешность которого забавляла его. Молодой человек не замечал насмешки во взгляде своего дядюшки, благодаря своему наивному самодовольству. Наблюдательность была, как говорится, не его ума дело. Он был просто добрый малый, избалованный не только матерью, но и обществом, отчасти даже служебными успехами, доставившими ему прикомандирование к посольству, на что он очевидно не имел ни малейшего права по способностям и прилежанию. К счастью, пустота юного «пшюта» скрадывалась искренностью и добродушием, сквозившими в каждом его слове и невольно привлекавшими к нему сердца. И теперь, он так добродушно засмеялся, открывая дяде тайную рану своего самолюбия, что можно было улыбнуться, слушая его, но уж никак не придти в негодование. То же сделал и князь Хохвальд, которого племянник немедля и без всякого повода, потащил «куда-нибудь в ресторан».

— Душевные волнения действуют на меня удивительно сильно, возбуждая ужасающий аппетит... Честное слово, не лгу, дядя. Вот и теперь, встретив тебя, я так обрадовался, что чувствую волчий голод. Да и ты, наверно, не прочь закусить. Теперь же как раз адмиральский час. Зайдем к Донею позавтракать чем Бог послал...

— Пожалуй, — ответил князь, положив руку на пестрый клетчатый рукав молодого дипломата.

Через полчаса дядя и племянник уже сидели в зале ресторана за маленьким столиком, возле громадного зеркального окна, Мимо них проносились дорогие экипажи с нарядными дамами, роскошные упряжки спортсменов, и в том числе достопримечательность нынешнего сезона в виде сумасбродного английского миллионера, катающегося в высочайшем шарабане, запряженном 24-мя лошадьми.

— Черт побери, какой счастливец, — со вздохом проговорил Борис, доканчивая чашку куриного бульона. — Хорошо иметь столько миллионов, сколько имеется у этого старого дурака, который даже и пользоваться ими не умеет. Будь я на его месте, я бы показал себя... Да вот беда — рад бы в рай, да пустое портмоне не пускает...

— Однако, твой покойный отец оставил тебе достаточно средств, чтобы ты мог, при желании, прокатиться не только на 24-х лошадях, но пожалуй даже и на пятидесяти.

Борис грустно покачал головой.

— Да, конечно, папаша оставил мне приличное состояние, — согласился Борис великодушно. — Но не забывай, дядя, что состояние это было не родовое и потому разделилось по завещанию на три равные части. Мамаша и Саша сумели сохранить свои части, я же... Ты сам знаешь, дядя, как часто случаются в жизни обстоятельства...

— Когда деньги сами собой улетучиваются из наших рук, — улыбаясь проговорил князь, заметя колебание племянника.

— Ну, вот, я знал, дядя, что ты со мной согласишься. А еще мамаша пугала меня тобою... Дело в том, что глупое свойство денег — исчезать — причиняло немало хлопот мамаше... Она, наверно, уже жаловалась вам на меня и плакалась на свою, верней, мою, горькую судьбу? Ну, конечно, да... Но вы не особенно доверяйте мамашиным огорчениям, дядя. Она сильно преувеличивает... по обыкновению. Во-первых, от состояния папаши у меня осталось еще довольно... на первое время. А затем я сумею предпринять что-нибудь решительное. Между нами, дядюшка, у меня уж есть на примете невеста с миллионным приданым. И хороша, как ангел, или, верней, как бесенок... Боюсь только за ее происхождение. Брак с ней будет более чем неравным для вашего племянника.

Князь Хохвальд невольно улыбнулся.

— Хотя я и одобряю твою заботу о чистоте аристократического имени твоего отца, друг мой, — серьезно ответил он, — но не понимаю ее причины. Твоя мать говорила мне о какой-то немецкой графине.

Борис многозначительно указал глазами на кельнера, приближавшегося к их столу с блюдом котлет из молодого барашка, и молча выждал удаления нескромного слушателя.

— Только узнав все, дядя, вы поймете мое положение и... мой аппетит... Вы только представьте себе: с одной стороны неминуемое разорение, с другой, прелестную американку с миллионами, а с третьей, восхитительную немецкую графиню, с состоянием — увы — слишком незначительным для моих потребностей. И к довершению всего любовь... Да, дядюшка, страстная любовь к среброкудрой волшебнице, мешающая мне восхищаться златокудрой миллионершей... Трагическое положение, неправда ли, дядюшка? — закончил юный дипломат, кладя сразу три котлеты на свою тарелку.

— Да, положение пиковое, — улыбаясь, ответил князь.

— Твоя сестра совершенно верно вспомнила одно длинноухое животное, колеблющееся между двумя вязанками сена.

— Саша вечно говорит глупости, — добродушно возразил Борис. — Советую вам, дядюшка, обратить внимание на это блюдо... Здешний повар приготовляет этот соус так, как никто. Попробуйте, дядюшка, все пальчики оближете...

Но не успел еще князь высказать свое мнение относительно кухни знаменитого ресторана, как Борис уже перешел на новую тему.

— Вы мне не чужой, дядя, и потому у меня нет от вас тайн. Вы не осудите меня, надеюсь, за то, что я — забывая всякие финансовые соображения — решил, «что с милым рай и в шалаше», то есть в квартирке из пяти комнат... Не правда ли, дядя?.. Ну вот, я знал, что вы со мной и в этом согласитесь.. Она или никто, решил я сегодня, отправляясь в исторический музей, куда она собиралась. И, действительно, в первой же зале нахожу — ее отца и сестру. Но где же она? На крыльях любви несусь я в одну из боковых зал, где выставлена средневековая утварь. Предчувствие меня не обмануло... Она стоит возле окна и срисовывает какой-то нелепый узор, поминутно нагибаясь над старым, источенным червями столом, служащим ей моделью. Во всей зале ни души... Я и она, а кругом нас средневековое молчание.. Каково положение, дядюшка?

— Счастливый случай, — ответил князь. — Как же ты им воспользовался, Борис?

— Как... — воскликнул Борис трагическим тоном, оборвавшимся при виде кельнера, вносящего жареного фазана со свежей икрой и салатом из молодого миндаля.

Потеряв нить своего рассказа, Борис занялся анатомированием фазана, отделяя сочные куски с ловкостью старого повара или привычного обжоры. При этом он болтал без умолку.

— Рекомендую икру, дядюшка! Она очень недурна, хотя, конечно, не может сравниться с нашей, русской икрой. Но заграницей настоящей свежей икры не найдешь. Так называемая царская икра не выносит путешествия... Не знаю, какого вы мнения об этом важном вопросе, дядюшка?..

— Я вполне соглашаюсь с твоим мнением, — ответил князь, с трудом удерживая смех. — Но, прежде всего, выпьем здоровье прекрасной феи, которую ты нашел в средневековом зале исторического музея.

Борис спешно допил свой стакан.

— Хорошо, что вы напомнили мне об этом несчастном свидании, дядя! Начав рассказ, я должен его докончить, как это ни тяжело для моего сердца... Итак, я заговариваю о старом, изъеденном червями, столе, который она срисовывала, затем перехожу к более высоким предметам... и, наконец, слово за слово, решаюсь заговорить о своей любви и предложить моей очаровательнице руку и сердце... Но, представьте себе, что она мне ответила?.. — Борис остановился, с одной стороны для того, чтобы подождать ответа дяди, с другой же для того, чтобы намазать икрой большой кусок фазаньего крыла, которое он отправил в рот с видимым наслаждением, запивая его бокалом шампанского. Тогда только вскрикнул он трагическим голосом: — Она ответила мне — отказом... Самым недвусмысленным отказом... Мне — Борису Хризопразу! — точно первому попавшемуся проходимцу!.. Что вы на это скажете, дядюшка?..

— Что ж я могу сказать, мой бедный друг, — улыбаясь, ответил князь, подливая племяннику вина. — Тебе остается только утешиться и выпить за здоровье прекрасной американки и ее миллионов.

— Постойте, дядюшка, до американки еще не дошла очередь! — перебил Борис, вновь принимаясь за фазана, причем желание поскорей высказаться заставляло его говорить с полным ртом. — Вы только представьте себе, что со мной случилось, дядюшка... В ту самую минуту, когда я разинул рот от изумления... конечно, только умственно, так сказать, удивляясь отсутствию вкуса у этого ежа, в образе белокурой девицы, в дверях показался отец маленькой злючки в сопровождении ее сестры... Вы знаете, что у графа Эрленштейна две дочери... Так вот, представьте себе, что при первом взгляде на вторую дочь графа я останавливаюсь, как громом пораженный, тут только соображая, что я люблю не ту, которой объяснялся в любви, а ту, на которую до сих пор не обращал ни малейшего внимания... Каково положение, дядюшка?..

— Да, положение удивительное... Советую тебе послать его описание Ибсену. Это трагедия в его вкусе... Ты, конечно, поспешил воспользоваться вторым случаем получить отказ? — сказал князь с невольным смехом.

— Дядюшка, не смейтесь над моим горем, — трагически воскликнул молодой дипломат.

— По счастью, оно не портит твоего аппетита, друг мой, чему я очень рад, не то бы мне пришлось уничтожить единолично прекрасный торт, принесенный для нас обоих.

— Да, ведь, я предупредил вас, что душевные потрясения удваивают мой аппетит... В данном же случае, даже утраивают, так как дочери графа Эрленштейна напоминают мне именно этот торт... они так же белы, белокуры, прозрачны, нежны и очаровательны, как это бисквитное тесто, покрытое сливками... Представьте же себе положение своего бедного племянника между этими сказочными феями, и вы поймете необходимость подкрепиться, заставившую меня заказать скромный завтрак, который мы заканчиваем этим тортом...

— Ну, а что же твоя американка? С каким блюдом нашего завтрака сравнишь ты ее?

— Как вам сказать, дядюшка... Пожалуй, с этим рокфором... Пикантна она так же, как и он, притом богата до неприличия и красива...

— Даже до неприличия?.. — шутя, спросил князь.

— Н-да... Многие находят ее манеры немного свободными... — Вы знаете американских девиц, воспитанных где-то в пампасах или саваннах. Но все это не мешает моей миллионерше быть образованной и интересной барышней... Да, впрочем, вы увидите ее сегодня у мамаши. Ведь она вас, конечно, уже уловила в сети своего международного салона?

— Ты угадал, друг мой! — с легким вздохом сказал князь.

— Ну, еще бы... Мамаша бесчеловечна в этом отношении. А между тем ее рауты скучны до одурения. Впрочем, иногда, в виде исключения, они могут быть интересны потому, что там будет она!..

— Которая она?.. Прошедшая, настоящая или будущая?

— И та, и другая, дядюшка, и пожалуй даже и... третья. Сестры-близнецы не в особенной милости у мамаши, несмотря на то, что они графини Эрленштейн. Она предпочитает им мою американку и ее миллионы, несмотря на ее плебейское происхождение... Впрочем, глядя на нежные ручки этой прелестной бабочки, никому не придет в голову мысль, что отец ее торговал свиньями, а дед, по всей вероятности, самолично гонял будущие стада своего будущего сына... Да и что значит происхождение для женщины? Передавая ей свое имя, муж возвышает жену до себя... Неправда ли, дядя?

Князю Хохвальду вспомнился генерал Хризопраз, отец которого был, правда, не свинопасом, но все же портным, и даже очень скоромным подмастерьем.

«Что ж и портные необходимы в экономии природы, — улыбаясь, подумал Марсель, — хотя бы для того, чтобы доставлять своим внукам возможность служить в дипломатическом корпусе и жениться на американских миллионах сомнительного происхождения...»

Дядя и племянник расстались у дверей ресторана. Борис Хризопраз отправился к себе подремать до начала раута, а Марсель Хохвальд сел в коляску и приказал везти себя в монастырь Фиезоло, где он любил помечтать в старом саду, под тенью лавров и кипарисов. С многочисленными францисканцами, населяющими монастырь, князь давно уже перезнакомился и даже до некоторой степени сдружился. Воспитанный набожным католиком-отцом, немецкий князь был желанным гостем для отшельников, полюбивших его умную речь, его грустную улыбку и красивое мужественное лицо. В тихом убежище, недоступном болтливым туристам, Марсель проводил целые часы посреди благоухающих цветников, то глядя в голубое небо, то любуясь бесконечной панорамой полей и деревень с высоты пригорка, на котором раскинулся древний монастырь.

Посредине красивого внутреннего двора, окруженного колоннадой для прогулок монахов в дождливое время, князь встретил настоятеля, высокого худого старца с глубокими впавшими глазами, как бы освещающими его высохшее лицо чистым внутренним светом.

— И я выполз погреться на солнышке! — ласково улыбаясь, проговорил он. — Раннею весной наши северные кельи делаются необитаемы. Жить в них — удовольствие, неизвестное вам, мирянам! Правда вы имеете другие горести!.. Проницательные глаза старика пытливо остановились на бледном и грустном лице гостя, давно уже интересовавшего строгого монаха.

— Ах, отец мой... Холод и теплота, свет и мрак в нас самих, — ответил Марсель. — И, право, холод внешний далеко не так страшен, как... Я хотел бы занять одну из ваших холодных келий в этом убежище мира, тишины и спокойствия...

Что-то в бледном лице говорящего напомнило старому монаху его прошлую жизнь, полную испытаний и борьбы со страстями.

— Не все созданы для монастырской жизни, сын мой... Я не знаю, кто вы и что клонит к земле вашу гордую голову... Не бедность, очевидно... Это доказывают ваши богатые дары нашему монастырю. Значит, тайное горе... Но верьте мне, сын мой, не всякое горе излечивается монастырской тишиной. Служить Господу можно везде! Уединение же и молитва — удел немногих счастливцев, призываемых самим Богом, или же несчастных, гонимых невыносимым страданием... Но даже и таким нелегко дается успокоение в монастырской келье. Сквозь стены, отделяющие нас от мира, свободно проникают отчаяние и надежды, подчас даже страсти и желания. Не легка борьба с воспоминаниями, сын мой, и немало людей, мечтавших о тишине монастырского уединения не смогли перенести его...

— Да, отец мой, одного уединения мало, чтобы забыть то, что не забывается, — мрачно ответил князь Хохвальд и быстро вышел из монастыря.

Старый монах долго глядел ему вслед.

— Странный человек, — прошептал он. — Несчастный человек... Какое горе гнетет его?.. Он не похож на неудачника. Такие, как он, умеют завоевывать блага мирские. Другое дело блага духовные!.. От такого разочарования никто не избавлен. Но что именно гнетет эту гордую душу?.. Потерянная любовь? Разбитые надежды? Сожаление о несделанном или раскаяние о сделанном? Как знать. Душа человека потемки... И лучшие люди ошибаются. Потому что силен враг, смущающий человека и трудно избежать его сетей...

Было уже поздно, когда князь Хохвальд появился в международном салоне своей сестры. Она уже отчаивалась увидеть его и с тем бóльшим удовольствием пошла ему навстречу.

— Можно ли так опаздывать, Марсель? — с упреком вскрикнула она, стоя на площадке парадной лестницы. — Хоть бы ты подумал о том, в какое положение ты меня ставишь... Ведь я обещала показать тебя сегодня...

— В качестве чего или кого, милая Ольга?.. Артиста, политика или борца... на которых теперь особая мода? — с легкой усмешкой ответил князь. — Ну-ну, не сердись, сестра — и прими эти цветы, причину моего опоздания, — прибавил он, подавая сестре букет великолепных орхидей, вид которых немедленно утешил генеральшу Хризопраз.

— Ты всегда был мил и любезен, Марсель, таким и остался... И как это ты угадал мой вкус? Орхидеи мои любимые цветы в этом году. Они в большой моде, потому что имеют вид искусственных... Еще раз благодарю тебя, брат... В награду я представлю тебе целую кучу интереснейших людей.

— Только не сразу, Ольга. Дай хоть дух перевести между представлениями, — с комическим ужасом ответил князь, подавая генеральше руку и подымаясь с ней по широкой, устланной коврами лестнице на бельэтаж, специально предназначенный для приемов.

Одним быстрым взглядом оценив «модное» убранство особняка, занимаемого сестрой на самой модной улице, князь поморщился. В только что оконченной постройке все блестело новизной, начиная от гипсовых каминов и лестниц — под мрамор — и кончая разноцветными шелковыми драпировками, тяжелые складки которых придавали однообразный вид всем комнатам.

Показная роскошь современной моды сказывалась в каждой безделушке. Все эти залитые электричеством комнаты, очевидно, были меблированы дорогим обойщиком для сдачи в наем за дорогую цену. Не было даже проблеска личного вкуса и полное отсутствие художественной оригинальности.

Но генеральша Хризопраз была в восторге от «виллы Розы». Она успела повторить раз двадцать: «не правда ли, как это мило», пока подымалась по лестнице. Затем внимание князя перешло к гостям, наполняющим целую анфиладу салонов, в которых генеральша устроила второе издание Вавилонского столпотворения.

Наружность гостей была менее разнообразна их наречий!..

Два-три офицера в живописных мундирах папских зуавов, пара английских моряков в красных колетах и несколько духовных лиц выделялись среди вечных фраков большинства, посреди которого лиловый шлейф какого-то епископа и яркая мантия кардинала, известного своим красноречием, казались еще эффектнее.

Князь Хохвальд обменялся несколькими словами с духовными сановниками, о таланте и приветливости которых он уже давно слышал, и затем, с покорностью овцы, ведомой на заклание, — позволил сестре назвать себя целой дюжине отставных министров различных национальностей. Проговорив обязательное: «очень приятно познакомиться» на французском, немецком, английском, итальянском и испанском языках, князь уже считал себя освобожденным. Но не тут-то было...

Генеральша снова подхватила его под руку и устремилась вперед, шурша тяжелым шлейфом серого муарового платья.

— Теперь к ее величеству королеве, — многозначительно прошептала она.

— Королеве твоего вечера или настоящей монархине?

Она улыбнулась с торжествующим видом.

— Ого, Марсель, как ты остроумен!.. Нет, друг мой, королеву моего вечера ты можешь сам выбирать. Я же покажу тебе настоящую королеву сербскую Наталью... Ты, ведь, знаешь, что мы, русские аристократки, стоим на стороне невинно оскорбленной супруги и потому считаем себя обязанными свидетельствовать ей особое почтение... Я же исполняю отчасти даже дипломатическую миссию. Борис передал мне «совет» своего шефа выказать особую любезность высочайшей изгнаннице, которая живет здесь инкогнито — якобы для своего здоровья. Понятно, я поспешила исполнить более чем прозрачный намек нашего посланника. Это придает моему салону характер дипломатического центра. А это так интересно... Ах, Марсель, ты не знаешь, какое удовольствие быть матерью дипломата... Благодаря милашке Борису я первая узнала все дипломатические новости... И их так много. И не одна не укрывается от моего взора. Он далеко пойдет, мой милашка. Не правда ли, Марсель?..

Князь не успел еще ответить, как сестра уже вводила его в небольшую гостиную, в которой сидела королева Наталья в кругу немногочисленных избранных. Князь Хохвальд низко поклонился бледной красавице с великолепными грустными глазами, ласково глядящими на него из-под длинных бархатных ресниц...

После получасовой беседы королева Наталья любезно протянула князю свою тонкую белую руку, которую он поцеловал с искренним уважением и симпатией к несчастной женщине, для которой корона Сербии так скоро превратилась в настоящий терновый венец...

Едва успев откланяться ее величеству, князь снова был подхвачен под руку сестрой, влекущей его все далее. По дороге она кивала то направо, то налево своей красивой головкой, в напудренных волосах которой сверкали бриллиантовые звезды. Генеральша Хризопраз, видно, наслаждалась количеством своих гостей, если не их качеством.

— Однако, Ольга, у тебя собирается не только весь свет, но и добрая половина полусвета... — проговорил князь, покачивая головой.

Генеральша пожала своими пышными белыми плечами.

— Ах, Марсель. Пора нам бросить нетерпимость... Мы живем в либеральное время, когда кастовые предрассудки становятся смешными. Для таланта и заслуги отворяются двери дворцов, не только светских гостиных...

— Что делать, сестра, мы, отсталые немцы, не любим того смешанного общества, в котором попадается слишком много проходимцев, сказал бы я, если бы не боялся оскорбить тебя этим выражением. Впрочем, бывают проходимцы, прекрасно играющие роль аристократов, и таких я, не без огорчения, замечаю среди твоих гостей.

Генеральша нимало не обиделась, отвечая хладнокровнейшим голосом.

— Ты вечно преувеличивает, Марсель. Но я не хочу спорить с тобой сегодня. Скажи мне лучше, не встречал ли ты Бориса? Держу пари, что он опять забился куда-нибудь в угол со свой немецкой графиней. Она, конечно, очень мила, эта белокурая малютка. Но все же я ужасно огорчена этой нелепой страстью... И надо же было Эрленштейну очутиться во Флоренции как раз теперь, когда Борису представляется такая прекрасная партия.

— Как же, как же... Я встретился с твоим дипломатом на улице и был немедля посвящен во все тайны его сердца, которое колебалось между двумя или даже тремя красавицами. Душевное волнение настолько иссушило твоего милашку, что я принужден был подкрепить его легким завтраком из шести блюд, не то бы он сломился под тяжестью своей дипломатической службы...

— Не понимаю, как ты можешь шутить, говоря о таком важном деле, Марсель. Ведь я же пояснила тебе, почему мой милашка не может жениться на бесприданнице, будь она хоть королевской крови... Мисс Грант — американка, о которой тебе наверно рассказывал Борис, прелестная молодая девушка... Да вот и она, сейчас познакомлю вас?

Генеральша быстро направилась к только что вошедшей молодой девушке и заключила ее в свои объятия, рискуя смять великолепные старые кружева своего корсажа.

— Как вы поздно сегодня, дорогая мисс!.. Без вас наш вечер походит на лунную ночь без луны. Но вот и вы, наконец. Теперь все сразу засияет и оживится... Позвольте познакомить вас с моим братом... Князь Хохвальд, владелец нашего родного майората... Марсель, это мой прелестный юный друг — мисс Фуксия Грант из Нью-Йорка... Оставляю тебя на минутку с звездой нашего сезона. Надеюсь, не дашь ей скучать. Меня же обязанности хозяйки дома заставляют вернуться к ее величеству королеве. Дорогая мисс, предупреждаю вас, мой брат ужасный мизантроп и женоненавистник, которого разве только ваша красота в силах переубедить и покорить...

Новые знакомые остались одни, если можно назвать уединением комнату, наполненную толпой разряженных мужчин и женщин, громко болтающих на всевозможных языках и поглощающих невероятное количество мороженого, сладких пирожков и прохладительных напитков, разносимых несколькими лакеями в замысловатых голубых ливреях с гербами Хризопразов на золотых пуговицах.

«Так вот невеста, избранная матерью, если не сыном... Недурна, очень недурна...» — подумал князь, любуясь красивой стройной девушкой в платье из белого атласа «либерти», грациозные складки которого выказывали идеальную красоту ее форм.

«Прехорошенькая особа!» — окончательно решил князь, разглядев прелестное капризное личико, напоминающее знаменитый портрет мадам Дюбарри. В молодости и свежести этого личика нельзя было сомневаться, несмотря на легкий слой пудры на нежных щечках и на искусную подрисовку красивых темно-серых глаз, кажущихся еще больше и красивей от подведенных тушью бровей, составляющих пикантный контраст с локонами того матово-золотистого цвета, который принимают только настоящие рыжие волосы под рукой парикмахеров, «изучивших химию». Впрочем, все эти художественные поправки отнюдь не уменьшали красоты мисс Фуксии Грант, скорей, напротив. они были сделаны с таким искусством и осторожностью, что только очень внимательный и опытный глаз мог их разглядеть. И с таким же искусством, тактом и ловкостью держалась молодая американка. Уже в выборе костюма сказался этот такт. Князь ожидал увидеть потоки бриллиантов, по общей привычке американских миллионерш, и был приятно удивлен, найдя на белоснежной шейке мисс Фуксии всего только одну нитку жемчуга. Правда, — какого жемчуга...

Быстро оглядев все эти подробности, князь улыбнулся, подумав:

«Положительно, у сестры хороший вкус. Я сам мог бы влюбиться в эту прелестную американскую куклу, будь она нарисовала искусным художником. На картине это личико было бы прямо обворожительно».

Мисс Грант разглядывала так неожиданно представленного ей кавалера тоже очень внимательно, но гораздо бесцеремонней, чем он ее. Без малейшего стеснения подняла она к своим близоруким глазам черепаховую лорнетку и, оглядев князя с ног до головы, обратилась к нему по-немецки.

— Наконец-то мне удалось увидеть брата дорогой мадам Ольги. Я уже начинала принимать князя Марселя Хохвальда за греческое существо... Ведь вы единственный брат генеральши — князь Хохвальд?

— Единственный, к вашим услугам, мисс Грант, — улыбаясь, ответил князь, предлагая хорошенькой девушке свою руку и медленно проходя с нею по ярко освещенным залам. Многочисленные гости расступались перед ними, провожая интересную пару любопытными взорами. Но князь, очевидно, не замечал общего интереса, а мисс Грант не находила нужным обращать внимание на восторженные взоры и даже возгласы. Она, видимо, заинтересовалась своим кавалером и подвергала его настоящему допросу.

— Вы, кажется, моложе вашей сестры, князь? — спросила она прежде всего.

Марсель даже вздрогнул от неожиданности этого вопроса.

— Не смею оспаривать этой истины. Но все же попрошу вас, мисс Грант, не говорить в присутствии сестры о том, кто из нас моложе. Сестры всегда моложе своих братьев. Это закон природы, против которого напрасно протестует невежливый Готский альманах.

Мисс Грант засмеялась, однако продолжала серьезно допрашивать своего собеседника.

— У нас в Америке не существует Готского альманаха, потому что не существует титулов. Это очень жаль... Я крайне интересуюсь дворянством, особенно титулованным. И вас мне хотелось бы спросить, почему вас называют князем, когда вашу сестру называли только графиней Хохвальд? Разве вы ей не родной брат?

«О, демократия...» — подумал князь с чуть заметной усмешкой. — В нашем роду, мисс Грант, княжеский титул передается только старшему в роде, вместе с майоратом. Его наследник — сын, племянник или брат — называется князем; все же остальные дети, сыновья и дочери, безразлично, носят графский титул.

— Как это интересно, особенно для нас, республиканцев! Ваши семейные обычаи напоминают мне английские. Только там владетель майората, обыкновенно, носит совсем другую фамилию, чем вся остальная семья. Вы же все называетесь Хохвальдами. Но это не мешает вам быть настоящим князем? — пытливо спросила она, уставив свои красивые глаза на своего собеседника с таким выражением, как будто бы ответ на этот вопрос был для нее необычайно важен.

Князь отвечал с снисходительностью взрослого человека, говорящего с милым, хотя немножко и надоедливым ребенком.

— Прежде всего, я должен спросить вас, что понимаете вы под словом настоящий князь?

— Ах, Бог мой... Ну вот тоже самое, что английские лорды, герцоги или маркизы...

— В этом смысле, конечно, мы, князья Хохвальды, не уступим ни древностью рода, ни историческим значением, ни даже современными правами и преимуществами какому-нибудь герцогу Девонширскому или маркизу Делорму. На графинях Хохвальд могут жениться коронованные особы...

— Вот как!.. — вторично проговорила мисс Грант, еще внимательней рассматривая красивое лицо своего кавалера. — В таком случае я могу признаться в том, что сегодня исполняется одно из моих задушевнейших желаний... Я всегда мечтала о знакомстве с европейским герцогом или князем... Скажите, князь, вы женаты?..

Князь чуть громко не рассмеялся, прежде чем ответить:

— Нет, мисс Грант, я еще холост... благодаря бога.

Но хорошенькая американка не расслышала или не хотела понять последних слов князя. Она задумчиво сдвинула свое красивые подрисованные брови, промолчала с минуту, как бы обдумывая что-то, и, наконец, проговорила, опустив глаза:

— Дело в том, что я решила выйти замуж не иначе как за какого-нибудь немецкого князя...

На этот раз князь уже не удивился, а ответил с серьезнейшим выражением лица, почтительно наклонив голову.

— Ваше решение чрезвычайно лестно для моей родины. Я могу только благодарить вас за него и пожелать скорейшего исполнения ваших желаний.

Неизвестно, что еще доверила бы князю мисс Фуксия Грант, но, по счастью для нее столь же, как и для него, внезапно их окружила целая группа мужчин, во главе которых находился секретарь американского посольства, пожелавший представить «своей очаровательной соотечественнице» нескольких представителей итальянской аристократии.

Пока мисс Грант внимательно слушала длинный перечень маркизов, виконтов и кавалеров, князь Хохвальд воспользовался удобным мгновением и, передав свою даму одному из вновь представленных, исчез под предлогом необходимости разыскать Бориса и Сашу по неотложному семейному делу.

Следуя невольному влечению, князь подошел к невысокому стройному пожилому господину, который, стоя у камина, задумчиво наблюдал за движущейся мимо него толпой гостей. Хотя красивое и умное лицо этого человека было бледно и утомленно, но ясный взгляд его темно-голубых глаз, странно противоречивший с его нежно-белыми волосами и бакенбардами, не позволял назвать стариком этого пятидесятипятилетнего человека.

Князь Хохвальд назвал себя. Лицо красивого пожилого человека вспыхнуло румянцем, выражая искреннее удовольствие.

— Как я рад, что вы меня не забыли, князь... Признаюсь, я не ожидал этого, как не ожидал увидеть вас здесь таким же, каким вы были двадцать лет назад... Удивляюсь, как могли вы узнать меня?

— Сердце мое узнало вас прежде глаз, дорогой Эрленштейн! Оно словно толкнуло меня к вам, — ответил князь, дружески пожимая маленькую белую руку своего старого знакомого. — Вы, действительно, изменились, граф, хотя, вглядевшись в вас, я все же нахожу, что перемены эти вовсе не так уж значительны... Вы похудели и поседели, это правда. Но черты лица и, главное, глаза остались те же, какими я видел их в последний раз двадцать лет назад... Это было в клубе, если не ошибаюсь?..

— Да, в клубе... — дрогнувшим голосом подтвердил граф Эрленштейн. — В тот роковой вечер, когда арестовали мою бедную сестру... Такие часы не забываются, князь...

Выражение мучительной тоски мгновенно омрачило красивое лицо старика и как бы отразилось на столь же красивом молодом лице его собеседника.

— Да, такие дни не забываются... — подтвердил князь глухим голосом, вспоминая ту несчастную женщину, окровавленная тень которой так неожиданно была вызвана посреди пустой светской болтовни.

С минуту продолжалось тяжелое молчание, в котором отразилось глубокое и искреннее сочувствие князя к тяжелому горю своего старого знакомого.

Затем Марсель заговорил, видимо, желая отвлечь внимание графа Эрленштейна от пробудившихся тяжелых воспоминаний.

— Я уже слышал, что вы постоянно живете в Италии, и потому не удивляюсь, что не встречал вас столько лет.

— Да, обстоятельства сложились для меня так, что поневоле пришлось отказаться от жизни на родине... Моя бедная жена чувствовала себя хорошо только на юге. Да и, кроме того, были причины, делавшие нам пребывание в Германии невозможным. Мы жили в Каире до тех пор, пока необходимость воспитывать дочерей не заставила нас вернуться в более цивилизованные страны, в Неаполь сначала, а затем в Рим, где я и потерял мою дорогую жену... Подобный удар нелегко переносится, друг мой... Два года я боролся с собой, но, наконец, не выдержал и решился перебраться сюда. Нам посчастливилось найти старый палаццо, вполне отвечающий нашим вкусам и потребностям... Как видите, я не жалуюсь на судьбу, дорогой князь. Дочери наполняют мое жилище жизнью и светом... Дай Бог, чтобы всегда так оставалось, — прибавил граф Эрленштейн с едва заметным вздохом.

Князь Хохвальд слушал с величайшим вниманием рассказ человека, к которому он в молодости чувствовал особенную симпатию, не перешедшую в горячую дружбу только потому, что их случайное знакомство оказалось слишком кратковременным. Теперь ему приятно было возобновить это знакомство и найти приятного и умного собеседника в пестрой толпе, производящей на него впечатление маскарада.

Часть I (продолжение 2)

Обо многом хотелось бы князю поговорить с неожиданно найденным старым знакомым, но это многое было слишком серьезно и слишком печально для бального разговора. Потому князь отложил свои расспросы до более удобного случая и только попросил графа Эрленштейна представить его своим дочерям,

— Мои девочки прошли в мастерскую молодой хозяйки... Если не ошибаюсь, эта комната находится где-то направо. Пойдемте разыскивать наших беглянок...

Не без труда пробирались граф Эрленштейн и князь Хохвальд сквозь многочисленные группы гостей вплоть до конца анфилады приемных комнат, отделенных тяжелой ковровой портьерой от маленького будуара, избранного Сашей Хризопраз для своей мастерской. Приподняв эту портьеру, князь увидел небольшую комнату, художественное убранство которой показалось ему вдвойне привлекательным после яркой пестроты и безвкусной роскоши остальных помещений. В мастерской Саши все было просто, изящно и красиво. Высокие зеленые пальмы в ярких майоликовых горшках по углам комнаты, благоухающие цветы повсюду, подвижные занавеси, позволяющие уменьшать свет по мере надобности, удобная мебель, по стенам прекрасные картины и эскизы, — каждая мелочь, вплоть до старинного мавританского фонаря, освещающего маленький будуар мягким розовым светом, все это приятно поразило князя, увеличив его симпатию к племяннице, сумевшей отвоевать этот уютный уголок от мамашиных модных обойщиков.

Перед высоким мольбертом стояла Саша Хризопраз, опираясь на руку своего брата. Рядом с нею стоял высокий и стройный молодой человек, южное происхождение которого сразу выдавалось матово-бледным красивым лицом, со строгим профилем классических статуй. Иссиня-черные, слегка вьющиеся волосы падали легкими завитками на высокий белый лоб, почти до самых глаз — удивительных черных глаз, полузакрытых тяжелыми веками и полных каким-то странным выражением. Их нельзя было забыть или не заметить... Холодные, равнодушные и проницательные, они, казалось, поглощали свет и вместе с ним внимание окружающих. Когда же полуопущенные веки внезапно подымались и темные зрачки неожиданно расширялись, то спокойное и строгое лицо изменялось до неузнаваемости. Тогда эти холодные глаза становились почти страшными. Они притягивали и отталкивали в одно и то же время, то вспыхивая, то потухая, подобно молнии в темном ночном небе.

«Какое замечательное лицо, — подумал Марсель. — Для художника эта античная камея в черном фраке должна быть интересной моделью. Только бы моя Саша не слишком увлекалась этой моделью?..» — невольно мелькнула в голове князя странная мысль.

Но тут взгляд его остановился на двух молодых девушках, стоящих перед картиной, и он забыл все остальное... Да и нельзя было не заглядеться на эту группу. Обе девушки были одеты одинаково, в платья из белого крепа. Обе были блондинки, обе одинаково красивы. Но красота их, яркая и неоспоримая, была совершенно различна.

Стоящая ближе к двери молодая девушка была немного выше среднего роста и отличалась тем ослепительным цветом лица, о котором говорят русские сказки: «как роза румяна, бела как сметана». Ее светло-русые с ярко-золотистым оттенком косы дважды обвивали ее прелестную гордую головку, подымаясь подобно королевской диадеме над ее снежно-белым лбом. Тонкие, почти сросшиеся брови, более темного цвета, чем волосы, красиво оттеняли громадные светло-голубые глаза, одинаково способные выражать чарующую нежность и холодное презрение. Маленький розовый ротик, очерченный необыкновенно энергично, и круглый подбородок с характерной ямочкой, придавали всему прелестному личику выражение энергии и упорства. В общем, это было не только прекрасное, но оригинальное женское лицо, в котором сияющая юношеская свежесть не могла скрыть ни силы характера, ни твердости воли.

Совсем иной казалась ее сестра, не имеющая, противно общепринятому взгляду о сходстве близнецов, ничего общего со своей сестрой. Ее тонкое и правильное личико казалось почти прозрачным, так нежна была мягкая атласная кожа, сквозь которую просвечивали тонкие синие жилки. Матовая бледность этого прелестного личика не имела характера болезненности или малокровия. Она только красиво оттеняла темно-синие, почти лиловые, глаза, кажущиеся в тени ресниц совсем черными; черными казались и длинные бархатные ресницы, и тонкие брови, эффектно противоречащие светло-белокурым волосам того редкого пепельного цвета, который не удается подделать самым искусным парикмахерам. Эти дивные локоны казались бы белыми, если бы не отсвечивали серебром в лучах солнца или электричества. Мягкие, как шелк, не слишком длинные, но необычайно густые, они завивались естественными локонами и падали коротенькими кудряшками на немного низкий лоб. Розовые губки крошечного ротика улыбались детски-радостной улыбкой, от которой образовывались очаровательные ямочки на круглых щечках, а прозрачные ушки вспыхивали при малейшем волнении прелестного ребенка.

Присутствие этих двух белокурых красавиц как бы освещало маленькую комнату, наполняя ее блеском и благоуханием жизни, счастья и молодости.

Князь Хохвальд долго любовался грациозными женскими фигурами, гибкими, как весенние веточки, свежими, как только что распустившиеся розы, грациозными, как бабочки, на мгновение опустившиеся, трепеща своими яркими крылышками, но каждую секунду готовые вспорхнуть и унестись в синее небо... Наконец он прошептал, сжимая руку графа Эрленштейна:

— Какие красавицы... Вы счастливый отец, граф Эрленштейн.

При звуке его голоса все обернулись. Борис кинулся навстречу дяде с громким криком восторга. Саша приветствовала его менее шумным, но, вероятно, более глубоким чувством удовольствия.

Граф Эрленштейн представил князя своим дочерям, которые с детской простотой протянули ему свои прелестные маленькие руки. Красивый молодой итальянец поспешил отрекомендоваться в качестве маркиза Спини.

— Не правда ли, она прелестна, дядя? — шепнул князю милашка Борис, переменивший свой невероятный утренний смокинг на еще более невероятный модный фрак, какие и не снились итальянским портным. Взгляд его указывал Марселю на красавицу с золотистой косой.

Князь рассеянно кивнул головой. Он не мог оторвать очарованного взгляда от прозрачного личика, которое точно приковало его сходством с другим, таким же прелестным, увы, все еще незабытым лицом... У этой графини Ирис были те же темно-синие глаза, знаменитые фиалковые глаза Эрленштейнов, сохранившие свою чарующую красоту даже в лице старика, стоящего рядом со своими дочерьми. Такие же фиалковые глаза были когда-то и у другой графини Эрленштейн, память которой жила в глубине души князя Хохвальда. И даже черты прозрачного, детски-чистого личика графини Ирис казались Марселю знакомыми, хотя он тщетно пытался вспомнить, где и когда он видел эти детски-чистые тонкие черты, это выражение доброты и слабости, придающие такую трогательность нежному девичьему личику.

«Вероятно, она походит на свою мать, которую я встречал где-нибудь в молодости», — подумал Марсель.

— Как вы нашли мою келью, дядя Марсель?.. Наверно, граф Эрленштейн показал вам дорогу в наше уединение, строго оберегаемое от нашествия «двунадесяти языков», которых мы покинули ради этого портрета, оконченного сегодня. Маркиз Спини знал, что я рисую Сигрид и Ирис, и очень хотел посмотреть на картину, уже вставленную в дивную рамку, найденную им для нее у какого-то антиквария.

— Надеюсь, ты разрешишь и мне посмотреть на твою работу и сравнить ее с прелестными оригиналами, — спросил князь с добродушной откровенностью старика, говорящего об очень молодых девушках.

Саша молча отодвинулась от мольберта, уступая место дяде.

С любопытством взглянул князь на большой портрет, уже вставленный в роскошную мозаичную рамку, и почти вскрикнул от удивления... Он увидел произведение настоящего художника, гениальное в бесхитростной простоте обстановки... На фоне темно-зеленой бархатной портьеры, как живые, выделялись прекрасные лица сестер-близнецов. В ярком освещении электрического рефлектора обе прекрасные головки, казалось, оживали в своей характерной, глубоко различной прелести.

— Браво, Саша, — проговорил князь после нескольких минут молчания. — Признаюсь, ты меня удивила... Со слов твоей матери я не ждал ничего подобного. Ты уже не дилетантка и даже не ученица, Саша. Ты настоящая художница...

— Благодарю вас за эти слова, дядюшка, — проговорила Саша. — Они доказывают мне, что я не ошиблась, веря в талант, данный мне Господом Богом очевидно в награду за мою наружность, — добродушно улыбаясь, прибавила она.

Князь Хохвальд с участием взглянул на умное лицо некрасивой девушки и понял, что она была искренна, что в душе ее не было ни горечи против судьбы, лишившей ее красоты, ни зависти к более счастливым красавицам,

— Тебе дано больше, чем красота, Сашенька, — серьезно сказал он, пожимая руку девушки.

Она улыбнулась своей добродушной, немножко грустной, немножко насмешливой улыбкой.

— Я и сама так думаю, дядюшка... И поэтому-то и люблю свое искусство больше всего на свете.

— Синьорина права, — вмешался в разговор Мориц Спини. — Этот портрет удивительно талантливое произведение не только по совершенству техники, но и по необыкновенной меткости взгляда, если можно так выразиться... Взгляните, князь, как тонко поняла и как ясно выразила художница разницу характеров, вкусов и, смею сказать, даже темпераментов своих прелестных моделей. Какая жалость, что подобный талант должен всю жизнь оставаться салонным развлечением, дилетантизмом...

— Почему же вы думаете, что я разменяюсь на мелкую монету в угоду маменькиному капризу — серьезно и решительно перебила Саша. — Поверьте, я не удовлетворюсь пастелью, подобно салонным художницам, считающим искусство своего рода новым платьем...

— А что скажет мама о твоей затеи, Саша? — перебил с испугом свою сестру милашка Борис.

— Мамаша придет в благородное негодование и сделает мне страшную сцену... Да это не беда. К счастью, Бог наградил меня крепкими нервами, да, кроме того, я уже успела привыкнуть к сценам. В данном же случае, дядя Марсель, я надеюсь еще и на вашу помощь. Первый взгляд на вас сегодня утром почему-то меня в этом убедил, хотя я и не обменялась с вами и десятью словами и видела вас только ребенком... Видно, правду говорит наша русская пословица: сердце сердцу весть подает... Ведь не ошиблась, дядя Марсель? Вы поможете мне пробить лбом китайскую стену великосветских предрассудков?

Князь Хохвальд крепко пожал руку своей племяннице.

— Бог дал тебе талант, Саша, и люди не имеют права мешать ему развиваться, — серьезно и твердо проговорил князь.

Графиня Ирис радостно захлопала в ладоши.

— Как хорошо сказано, князь... Как я рада, что Саша нашла в вас друга и защитника... Мы все могли ей только сочувствовать и восхищаться ее талантом. Вы же можете помочь ей... А что, папочка, — обратилась она неожиданно к своему отцу. — Скажи, что бы ты сделал, если бы у одной из нас вдруг оказался такой талант, как у Саши?.. Позволил ли бы ты Сигрид или мне сделаться артистками?

Граф Эрленштейн ласково улыбнулся.

— Сначала докажите мне присутствие такого дарования, дитя мое, а тогда уже и будем говорить об артистической карьере, — ответил он уклончиво. — Впрочем, я должен признаться в том, что любящему сердцу отца или матери нелегко должно быть видеть своих дочерей на скользком пути, ведущим в храм славы... Стремление удержать своих детей под крылышком так естественно, что от него трудно избавиться старикам-родителям.

— Однако же, птенцы должны вылетать из родного гнезда, — вмешался в разговор маркиз Спини. — Таков вечный закон природы.

— Не все птенцы одинаковой породы, маркиз, и не всякая карьера годится для каждого, — заметила графиня Сигрид, гордо поднимая свою головку с выражением, которое показалось бы высокомерным на менее юном и прелестном лице.

Но Спини не смутился холодностью очаровательной девушки и продолжал говорить:

— Мне кажется, что именно в вас, графиня, хватило бы духовной силы, чтобы победить всякое препятствие. В ваших жилах недаром течет кровь рыцарских предков, не признававших слова «невозможно».

Графиня Сигрид, по-видимому, не заметила страстного взгляда маркиза. Она спокойно улыбнулась, отвечая с оттенком иронии:

— Наследство рыцарских предков, по-видимому, неравномерно распределяется в жилах их потомков, маркиз. Иначе не было бы такой разницы характеров у самых близких родных. Моя сестра, например, сломалась бы от первой житейской бури, пожалуй даже от слабого ветерка...

Красивый итальянец окинул быстрым взглядом своих огненных глаз прелестную девушку, оживленно болтавшую с князем Хохвальдом, и загадочно улыбнулся.

— Как знать... Нежные и хрупкие создания, подобные графине Ирис, бывают иногда крепче, чем кажутся... Трость гнется, дуб стоит, но гроза ломает могучее дерево, как и непреклонный характер, тростинка же, припавшая к земле под дуновением бури, подымается, когда гроза утихнет. Ваша сестра, графиня Сигрид, может оказаться такой же тростинкой...

Ярко-голубые глаза Сигрид с глубокой нежностью остановились на воздушной фигурке сестры и ее низкий грудной голос смягчился.

— Не знаю... Быть может... Дай Бог, чтобы вы были правы. Но ведь есть растение, которое не выдерживает даже легкого прикосновения. Я боюсь иногда, что сестра принадлежит к числу таких нежных созданий... Первая житейская буря неминуемо сломит ее...

— Но не вас, графиня Сигрид.

— О, я попробую бороться со всякой бурей и не уступлю до конца. Вопрос в том, надолго ли хватит моих сил. Но прогнуться, добровольно уступить, отказавшись от борьбы, на это я неспособна. Никогда. Ни за что!..

Голубые глаза Сигрид сверкнули холодным блеском граненого сапфира и стройная фигура выпрямилась с упругостью стальной пружины. Итальянец не спускал с нее очарованного взгляда и с его красивых губ невольно сорвалось восклицание восторга.

Внезапно графиня Ирис заметила восхищенный взгляд князя и яркая краска залила ее прелестное, детски-чистое личико.

Марсель подошел к ней, улыбаясь добродушно счастливой улыбкой.

— Мой бедный Борис и не подозревает, что его гениальный портной доставил мне случай оценить художественное чутье моей племянницы... В своем портрете Саша удивительно верно подметила и передала психическую особенность вашей красоты, графиня Ирис.

Маленькая графиня зарделась. Даже ее прозрачные ушки покраснели. Однако, она улыбнулась, отвечая князю.

— По счастью, ваш племянник не подозревает того, как смешны таланты его портного... И вы лучше не открывайте ему глаз, князь. Это было бы жестоко, во-первых, бесполезно и, во-вторых, настоящая сизифова работа... Что касается таланта Саши, то для торжества истины я должна признаться в том, что художнице не трудно было поймать именно это выражение в моих глазах уже потому, что... ее брат присутствовал на большинстве сеансов. А следовательно...

Громкий смех князя прервал маленькую графиню и смех этот звучал так искренно и беззаботно, что сам Марсель удивился...

Тяжелые ковровые дверные портьеры неожиданно раздвинулись и между ними появилась красивая дамская головка, украшенная бриллиантовыми звездами. Хозяйка дома явилась самолично созывать гостей, забывших время в этом уютном уголке.

— Саша... Борис... Как вам не стыдно? Можно ли прятаться, когда ее величество желает вас видеть?.. Вы оба никогда ни о чем не думаете. Положим от Саши я и не жду ничего другого. Она до сих пор не научилась даже одеваться, как прилично девице из общества. На нее я уже рукой махнула... Но тебе, Борис, стыдно забывать обязанности хозяина. Ведь ты же должен аккомпанировать мисс Грант, которую королева просила спеть

что-нибудь... Я ищу тебя по всем гостиным, а ты здесь прячешься, и даже...Что я вижу... даже Марсель здесь... Ну, это уже из рук вон... Вся моя семья забилась в угол и бросила меня одну на съедение целому обществу. Вот и надейся на своих кровных, близких. От тебя, Марсель, я не ожидала подобного равнодушия, чтобы не сказать жестокости... Как-никак, а ты все же мой брат, и притом, единственный родной брат. Могла ли я думать, что ты оставишь меня изнемогать под тяжестью светских обязанностей, не протянув мне руку помощи...

— Простите, дорогая Ольга Иосифовна, — обратился граф Эрленштейн к разгневанной генеральше. — Мне страшно признаться в том, что я главный виновник всего случившегося. Я рассказал князю о портрете моих дочерей и привел его сюда, где мы нашли и задержали обоих молодых хозяев художественными разговорами. Позвольте мне исправить мою ошибку и проводить ваше превосходительство обратно к ее величеству, которой я еще не имел счастья представиться.

Нахмуренное лицо генеральши просияло при первых словах опытного светского кавалера.

Любезно улыбаясь, она кокетливо склонила свою все еще красивую головку к плечу графа Эрленштейна.

— Я не прочь объявить общую амнистию по вашему ходатайству, граф, но только под условием немедленного очищения этой цитадели мятежной художницы, приносящей мне довольно неприятностей и в обыкновенные дни...

Ответ графа Эрленштейна не долетел до оставшихся в мастерской, так как портьера уже опустилась за уходящей парой. Графиня Сигрид весело рассмеялась, глядя им вслед.

— Папа наверно опять попытается наносить воды решетом, то есть привить художественный вкус милой матушке Саши. Как неисправимый идеалист он мечтает обратить всех к поклонению святому искусству.

Молодой итальянец на этот раз не успел предложить своей руки графине Сигрид, так как Борис подлетел к ней с стремительностью ястреба, кидающегося на добычу, и быстро увлек свою даму из мастерской. Князь Хохвальд, стоявший возле графини Ирис, естественно оказался ее кавалером, вследствие чего маркизу Спини пришлось удовольствоваться молодой художницей, которая и положила свою руку на рукав его фрака, причем Марсель с удивлением заметил, как просветлело лицо его племянницы при приближении красивого итальянца. Впрочем, он не успел серьезно задуматься над своим наблюдением, так как его самого слишком сильно волновало близость прекрасного ребенка, доверчиво опиравшегося на его сильную руку.

В двух шагах перед князем медленно подвигался Борис Хризопраз с графиней Сигрид, которая, видимо, не обращала внимание на то, что рассказывал ей молодой дипломат своей обычной скороговоркой. Зато она не раз поворачивала свою прекрасную гордую головку, поглядывая на сестру блестящими сапфировыми глазами. Графиня Ирис каждый раз нежно улыбалась, ласково кивая сестре. Но улыбка эта не отражалась на спокойном лице златокудрой красавицы, синие глаза которой, по обыкновению, горели холодным блеском шлифованного сапфира.

— Сигрид всегда была спокойней и серьезнее меня, — неожиданно заговорила маленькая графиня, как бы извиняясь за сестру. Видно, ей достался весь запас рассудительности, отпущенной Господом Богом дочерям графа Эрленштейна... Наша Сигрид настоящая северная красавица. Такой я всегда воображаю себе «царицу льдов». Северная кровь Эрленштейнов сказывается в сестре. Во мне же должно быть есть капля горячей южной крови. Она делает меня веселой и сообщительной... Покойная матушка не раз говорила, что я должна Бога благодарить за то, что спокойствие и рассудительность сестры служат противовесом моим шалостям. Да я и сама говорю то же... Хотя, благодаря бога, и мои шалости на что-нибудь годятся.. После смерти мамаши только благодаря им и удается вызвать улыбку на лицо бедного папы... Конечно, Сигрид умеет ухаживать за отцом несравненно лучше моего, но папаша все же любит нас одинаково... Ведь себя не переделаешь... Не так ли, князь?

Прекрасное гордое лицо графини Сигрид осветилось ласковой улыбкой, сделавшей ее еще прекрасней, еще привлекательней.

— Ты опять разболталась, сестра — проговорила она, оборачиваясь. — Боюсь, что ты надоешь князю, поверяя ему наши маленькие семейные тайны. Да, кроме того, что будет, если я последую твоему примеру и начну рассказывать о всех путаницах, создаваемым легкомыслием нашего «солнышка»... Ведь распутывать и поправлять их приходится бедной холодной царице льдов...

— Ах, Бог мой, Сигрид... Да, ведь, я заранее объяснила князю, что ты гораздо, гораздо умней и лучше меня... Кто же может в этом сомневаться? — сказала Ирис с глубоким убеждением ребенка в непогрешимость любимой старшей сестры. — Ты взяла на себя все обязанности мамаши, а я только мешаю тебе в хозяйстве...

— Слава богу, раскаивается, наконец, закоренелая преступница, — шутливо проговорила Сигрид, окидывая сестру нежным взглядом. И эта нежность, точно внутренний свет, озарила правильные черти ее строгого прекрасного классического профиля...

— Графиня Сигрид говорит так, как будто бы она была вашей теткой, а не сестрой-ровесницей? — с некоторым удивлением спросил князь Хохвальд свою прелестную маленькую собеседницу.

— Да так оно и на самом деле, — отвечала графиня Ирис серьезно. — Сигрид для папы и меня больше, чем дочь и сестра... Она заменяет нам дорогую маму... настолько, насколько можно ее заменить... Благодаря сестре, ни папа, ни я, не чувствуем себя покинутыми и одинокими, как в первые дни после смерти мамаши... Сигрид живет только для нас... А какая она хозяйка! А как она умеет ухаживать за папой... Я только развлекаю его своей болтовней, милая же сестра ему помощница и опора. Только тот, кто близко знает ее, может оценить ее достоинства...

Как ни замедляло шаги маленькое общество, но все же и оно дошло, наконец, до концертного зала, в котором плюшевые портьеры и шелковые обои уступали место мрамору и живописи.

Посреди продолговатой комнаты на блестящем паркете стоял большой концертный рояль, перед которым лакеи расставляли полукругом легкие золоченые стулья, обитые розовой парчой. Посредине первого ряда на кресле, принесенном из ближайшей гостиной, заняла место бледная красавица с грустными черными глазами, королева Наталья. Перед ней стояла мисс Грант, довольно бесцеремонно добившаяся чести представления и теперь разговаривавшая с ее величеством со своей всегдашней развязностью. Каждую другую даму, позволившую себе подобную развязность, генеральша Хризопраз срезала бы весьма чувствительно. Но мисс Фуксия Грант недаром была любимицей ее превосходительства. Ее генеральша не только не срезала, но даже поспешила расхвалить удивительный голос и неподражаемый «шик», с которым юная американка исполняла оригинальные негритянские песенки.

Понятно, что королева высказала желание послушать пение юной республиканки, не на шутку польщенной подобным желанием «коронованной» особы.

В одну минуту услужливые руки открыли рояль, принесли портфель мисс Грант, вынули из него ноты и разложили их на пюпитре в ожидании Бориса Хризопраза, обычного аккомпаниатора мисс Фуксии.

Через пять минут Борис сидел уже перед роялем. Он был величествен, вытянув пальцы, до кончиков ногтей закрытые белоснежными манжетами, громадные запонки которых, ударяя по клавишам, составляли столь же мелодичный, как и характерный аккомпанемент его музыки. Развевающиеся узенькие фалдочки его фрака напоминали раздвоенный хвостик ласточки, оправдывая название, придуманное парижскими портными для этого рода одеяний. Но эффектней всего были ноги модного дипломата, обутые в лаковые башмаки с бесконечно длинными мысками, вырезанные так низко, что почтеннейшая публика могла свободно наслаждаться лицезрением огненно-желтых шелковых носков, украшенных зелеными цветами и синими листьями.

Впрочем, сугубо модное изящество Бориса не мешало ему действительно недурно играть на фортепьяно, и еще лучше аккомпанировать мисс Грант, с которой он не раз репетировал ее любимые «номера».

Смело выступив вперед, певица оглядела публику в свой лорнет и только перед королевой соблаговолила она опустить свой оптический инструмент, найдя нужным забыть достоинство республиканки, и присесть перед ее величеством так низко, как это предписывается придворным этикетом. Затем хорошенькая американка раскрыла тетрадь и запела красивую меланхолическую «песню саванны».

Ее голос, низкий грудной контральто, казался созданным для незамысловатых, но глубоко поэтических песен страдающего народа. Быть может, в жилах блестящей американки, действительно, было несколько капель черной крови, быть может, простая симпатия к угнетенному племени одушевляла ее, но как бы то ни было, она выражала страдания и радости этого племени так просто и правдиво, что слушать ее равнодушно было невозможно. Такого глубокого понимания поэтической простоты, такого внутреннего трагизма, никто не ожидал от кокетливой бабочки, весело порхающей по светским гостиным, кружа мужские головы с неподражаемым искусством, холодной и расчетливой миллионерши, понимающей все преимущества богатой невесты. Успех мисс Грант имела громадный!

Две или три американские «леди» простили хорошенькой «выскочке» даже бесцеремонность, с которой она, так сказать, вынудила свое представление королеве. Генеральша же пришла в восторг при мысли, что певица ее международного салона затмила оперную знаменитость, украшающую салон одной из ее светских соперниц.

По окончании пения к королеве подошла дочь хозяйки дома.

— Ваше величество, как знаток и ценитель музыки, наверно не простили бы мне, если бы я не указала на редкий талант, скрывающийся между нами... Графиня Ирис Эрленштейн играет на скрипке, как никто... Но для того, чтобы заставить играть ее перед публикой, необходимо желание вашего величества. Наши просьбы были бы бесполезны. Зная это, я заранее подготовила невозможность отказа, тайно похитив из дома упрямицы ее скрипку. Теперь наша милая Ирис не осмелится не исполнить приказание вашего величества.

— Приказывать графине Эрленштейн я не имею права, но просить никому ничего не возбраняется, — ласково проговорила королева, — и я прошу тем усердней, что скрипка всегда была моим любимым инструментом. Надеюсь, графиня Ирис согласится порадовать меня своей игрой...

Дивные глаза королевы глядели так ласково на прелестное зардевшееся личико маленькой артистки, что она совершенно растерялась. Слезы блеснули в ее фиалковых глазках и серебристый голосок прошептал с укоризной.

— Как тебе не стыдно, Саша... Я и не подозревала, что моя скрипка здесь... Это просто предательство с твоей стороны...

Хотя нежный голосок звучал серьезной укоризной, но Саша нимало не смутилась. Она весело улыбнулась, заранее радуясь победе над скромностью и застенчивостью своей подруги, дивный талант которой был известен только самым близким людям.

Граф Эрленштейн не любил выставлять своих дочерей напоказ, находя, что светские комплименты могут только повредить девушке, развивая тщеславие в юных и неопытных сердцах. Но в данном случае отказать в просьбе королевы было невозможно. Поэтому он подошел к своей сконфуженной, чуть не плачущей дочери и ласково прошептал ей на ухо.

— Что делать, Ирис... Мы попались в тенета Сашиной хитрости и теперь надо подчиняться судьбе... Не конфузься же, дитя мое... Играй так, как ты играешь дома. Забудь о слушателях и думай только о музыке...

— Благодарю тебя, папа... Твой совет немножко успокоил меня. Я постараюсь ему последовать.

Низко присев перед королевой, молодая девушка взяла из рук Саши свою старую «Аматти» и подошла к роялю в сопровождении сестры, всегда аккомпанирующей ей.

Когда златокудрая красавица уселась за рояль со своим обычным царственным спокойствием, Ирис выбрала один из ноктюрнов Вьётана и затем, осторожно приложив скрипку к своей нежной шее, она подняла смычек.

В эту минуту она невольно взглянула на публику и тонкая маленькая ручка со смычком невольно опустилась. Яркая краска, покрывавшая прелестное детское личико, сменилась страшной бледностью, а фиалковые глазки заискрились от навернувшихся слез... Страх перед равнодушной толпой, разглядывающей юную артистку с холодным любопытством, как бы оледенил нежное сердце Ирис. Болезненная судорога сжала горло молодой девушки, мешая ей сосредоточиваться и думать о музыке...

Но в эту минуту глаза ее встретились с глазами князя Хохвальда, который улыбнулся ей доброй и ласковой улыбкой, ободряя незаметным наклонением головы. Этот ласкающий, полный бесконечной нежности и горячего сочувствия взгляд красивых мужских глаз симпатичного графине Ирис человека как-то согрел ее душу, вливая в нее спокойствие и мужество. Краска вновь выступила на ее щечках. Она улыбнулась князю чуть заметной, ему одному понятной улыбкой и смело прикоснулась смычком к струнам своего Аматти...

Нежные чистые звуки полились серебристой струей из-под смычка, уносясь куда-то далеко, далеко... И эти чарующие звуки уносили с собой и робость, и волнение, и страх играющей девушки, чистая душа которой, казалось, витала высоко над землей, на крыльях небесной музыки...

Не отрывая глаз смотрел Марсель на прелестное личико, так дивно изменившееся под влиянием глубокого чувства. Всегда смеющиеся фиалковые глазки глядели прямо перед собой, очевидно никого и ничего не замечая. Серьезное, почти строгое выражение придавало новую прелесть очаровательному созданию... С восторгом любовался Марсель воздушной фигуркой, читая в потемневших глазах девушки глубину чувства, на которую способно было это чистое дитя, и жгучая нежность постепенно наполняла его душу...

Завороженная дивной мелодией слушала пестрая толпа гостей, бессознательно поддаваясь чарующему влиянию гения, сила которого придавала таинственное могущество каждому звуку старой скрипки... И так велика была эта сила, что даже равнодушное, холодное и любопытное общество, собравшееся в международном салоне генеральши Хризопраз, поддалось обаянию и слушало, затаив дыхание и прекратив разговоры.

Когда, наконец, последний звук смычка угас, дрожа и замирая, то очарованные слушатели не сразу могли придти в себя. Впечатление, произведенное игрой графини Ирис, было слишком велико. Только через минуту раздался оглушительный взрыв рукоплесканий и восторженных криков.

Королева Наталья быстро подошла к молодой скрипачке, которая робким поклоном благодарила публику, и горячо обняла девушку.

— Милое, милое дитя... Ваша игра доставила мне высокое наслаждение. Она заставила меня забыть настоящее горе и вспомнить прошлое счастье... Да благословит вас Бог за это. Он дал вам редкий талант. Берегите его, счастливица... Вы одна из избранных, милое дитя... Еще раз благодарю вас и прошу вас принять это кольцо на память о сегодняшнем вечере. Пусть оно напоминает вам обо мне, но принесет вам больше счастья, чем принесло мне... когда-то...

Прекрасные глаза королевы наполнились слезами и ее нежная рука заметно дрожала, когда она надевала кольцо на тоненький палец Ирис.

Затем, не дожидаясь ответа растерявшейся молодой девушки, королева распростилась одним общим поклоном и пошла к двери, сопровождаемая генеральшей и ее детьми.

После ухода ее величества графиню Ирис окружила целая толпа гостей, осыпая ее восторженными похвалами. Юная скрипачка молча улыбалась, слушая комплименты. Она видимо была сконфужена и чувствовала больше неловкости, чем удовольствия.

В конце концов, желая избавиться от бесконечных ахов и охов своих почитателей, она принялась заботливо вытирать и укладывать свою скрипку. Князь Хохвальд поспешил подойти к ней.

— А я сделал интересное открытие, — улыбаясь проговорил он, не желая повторять пустые комплименты и чувствуя невозможность высказать то, что вызвало в его душе игра девушки. — Боюсь только, что вы на меня рассердитесь, если я скажу какое...

Фиалковые глазки удивленно взглянули на улыбающееся лицо князя и розовые губки проговорили с детской доверчивостью:

— На вас я никогда не могу рассердиться, князь... Но, признаюсь, ваше странное предисловие возбудило во мне любопытство. Было бы жестоко заставлять меня страдать, скрывая ваше открытие...

— Раз вы приказываете, графиня, то я во всем признаюсь. Вы удивили меня равнодушием к восторгам, вызванным вашей игрой. Такое спокойствие говорит о большой самоуверенности или о... большой привычке к восторгам.

Прелестное личико Ирис вспыхнуло, но фиалковые глазки продолжали глядеть в глаза Марселя с прежней детской доверчивостью.

— Ах, нет, князь... Я вовсе не самоуверенна и похвалы для меня большая новость. Но разве могут радовать подобные похвалы?.. Я слишком хорошо понимаю, что все эти господа, повторяющие свое: «прелестно, удивительно»... на двенадцати языках, в сущности, одинаково равнодушны к музыке. Вот почему все эти возгласы мне скорей обидны, чем приятны. Обидно за музыку, которую я так же высоко ставлю и так же люблю, как... — она запнулась, на минуту, видимо, не находя сравнения, а затем с неожиданной смелостью прибавила: — как и вы, князь...

Сердце князя усиленно забилось при этих словах. Он поднес к губам прелестную маленькую ручку, так доверчиво протянутую ему, и проговорил едва слышно:

— Вы угадали, дитя мое... Я люблю музыку так же, как и вы и потому-то ваша игра так глубоко растрогала меня... Я не нахожу слов, чтобы выразить то, что я чувствую, глядя на вас, графиня Ирис...

Рука его не выпускала дрожащей маленькой ручки, а глаза со страстной нежностью покоились на прелестном личике, на котором яркая краска медленно сменялась прозрачной бледностью. Однако, несмотря на видимое волнение, Ирис выдерживала его вопросительный взгляд. Ее глазки радостно глядели и сверкали, хотя маленькая ручка заметно похолодела в руке князя.

И он заметил, наконец, ее бледность и быстро выпустил руку Ирис. Он боялся привлечь внимание общества и возбудить сплетни и пересуды. Но большинство гостей уже разъехалось вслед за королевой, другие направились к открытому буфету. Даже Сигрид исчезла куда-то, увлеченная маркизом Спини.

Князь облегченно вздохнул и, быстро меняя тон, заговорил, стараясь скрыть свое волнение под беззаботной улыбкой.

— А вы не совсем справедливы к вашим слушателям... Среди гостей была женщина, понявшая и оценившая вас по достоинству. Это королева Наталья... Я видел слезы на ее глазах и ее поцелуй был лучшей похвалой юной артистке.

— О, да, конечно, — согласилась Ирис. — Королева была очень добра ко мне... Посмотрите, какое прелестное кольцо она дала мне на память о сегодняшнем вечере...

С детской радостью молодая девушка подняла свою маленькую белую ручку, любуясь перстнем, надетым королевой на тоненький пальчик. Великолепный продолговатый опал, окруженный крупными бриллиантами, сверкал, переливаясь разноцветными огнями в ярком электрическом освещении, и графиня Ирис с удовольствием глядела на красивую игру драгоценных камней.

— Не правда ли, прелестное кольцо, князь? — весело повторила она князю, не спускавшему с нее восхищенных глаз. — Я никогда не расстанусь с ним и всегда буду носить его в воспоминание прекрасной королевы. Хотя, по правде сказать, еще дороже мне был ее поцелуй... Он ужасно меня растрогал...

— Да, дорогая графиня, эта прекрасная бледная королева действительно искренно восхищалась вашей игрой. Я глядел на нее и понимал ее чувства... Такая похвала приятна сердцу каждого художника. А между тем... мне все же не хотелось бы, чтобы вы носили ее перстень.

— Почему? — удивленно спросила Ирис, широко раскрывая свои глазки.

— По двум причинам, дорогая графиня... Во-первых, говорят, что опалы приносят несчастье тем, кто их носит, а во-вторых... — Князь замялся.

— Во-вторых?.. — повторила Ирис и, не замечая его нерешительности, прибавила, улыбаясь: — А я и не знала, что вы суеверны, князь, и даже не могла предположить этого... в вас...

В тоне, которым произнесены были эти слова, слышалось что-то особенное, что-то заставившее сердце князя забиться с удвоенной быстротой.

— Ах, дорогая графиня, бывают случаи, когда всякий мужчина делается суеверен... Это своего рода закон природы...

— Этого я не понимаю, князь, — робко заметила Ирис.

— Да вам и не нужно понимать, дорогое дитя, — едва слышно прошептал Марсель с глубоким вздохом. Его красивое мужественное лицо внезапно побледнело.

Пристальный взгляд молодой девушки заметил эту перемену. Чутьем угадывая скрытую рану, она поспешила переменить разговор, надеясь отвлечь внимание князя от неизвестных ей, но, очевидно, тяжелых воспоминаний.

— Вы говорили о двух причинах, по которым не желали бы, чтобы я носила кольцо королевы Натальи... Первая причина — роковые свойства опала, в которых позвольте мне сомневаться... А какая же вторая?

Часть I (продолжение 3)

— Вторая причина так тесно связана с первой, что... лучше не говорить о ней.

Шаловливая улыбка, точно луч солнца, осветило прелестное девичье личико.

— Вы таинственны, как оракул, князь... Знаменитый сфинкс был идеалом ясности сравнительно с вами... Но я все-таки не оставлю вас в покое до тех пор, пока вы мне не объясните этой второй причины.

Князь Хохвальд, в свою очередь, улыбнулся, увлекаясь невыразимой прелестью нежного личика.

— Предположите, графиня, что я нахожу этот перстень слишком массивным и тяжелым.. Мне кажется, что ваши пальчики созданы только для гладкого золотого обручика...

— Ах, обручальное кольцо? — догадалась Ирис, улыбаясь без малейшего признака смущения. — От этакого кольца ни одна девушка не откажется... Но ведь на левой руке можно носить и другие кольца?

— Милое дитя... Холодные камни не подходят к теплому блеску ваших глазок. А уж тем более этот опаловый перстень, который уже доказал свои роковые свойства... Как знать, не он ли принес несчастье королеве Наталье, покинутой, забытой, одинокой... Мне страшно подумать, что холодный блеск этого опала может потушить и вашу солнечную улыбку... Право, дорогая графиня, мне страшно хочется попросить вас отдать мне это кольцо взамен... Но... Я старик — или почти старик, — и вы, конечно, не захотите отдать мне это воспоминание о слезе земного величества, побежденного неземным величием вашего музыкального гения.

Ирис не поняла тайного смысла слов князя. Она хотела утешить этого человека, сразу завоевавшего ее симпатию, и потому отвечала серьезней обыкновенного.

— Я всегда слышала, что люди прожившие полжизни, достойней доверия, чем пустая и легкомысленная молодежь, и, по правде сказать, сама так думаю.

Марсель пытливо взглянул своими грустными, красивыми глазами в ее детски-чистые глазки.

— Господь да наградит вас за эти слова, дитя мое, — прошептал он, поднося к губам маленькую ручку, почти бессознательно протянутую ему молодой девушкой.

Ирис не вспыхнула и не выдернула руки, которую он удержал дольше, чем это было необходимо. Она выдержала его взгляд, но на лице ее яркая краска сменила обычную матовую бледность.

Появление графа Эрленштейна прервало этот странный разговор.

— Нам пора, Ирис, — издали сказал он. — Сигрид ждет в крайней гостиной... Она жалуется на головную боль...

Графиня Ирис заторопилась.

— Ах, Боже мой, папа... Что это с сестрой? Она ведь никогда не бывает больна... И как это я не заметила... Скорей поедем домой, папа...

Прощаясь с графом Эрленштейном, князь просил позволения посетить его.

— Я и дочери будем душевно рады посещению дорогого земляка... Ждем вас, когда угодно. Считайте мой дом домом старого друга, только извините, если найдете не все в порядке. Мы еще не успели окончательно устроиться после переезда... Хотя для дружеской болтовни найдется спокойный уголок и чашка доброго немецкого кофе...

— Благодаря хозяйственным заботам Сигрид, — весело говорила Ирис князю, провожавшему их до передней. После смерти матушки сестра осталась полной хозяйкой... И какой хозяйкой... Все удивляются ее умению и, главное, ее твердости и терпению... Я больше всех, так как Господь не наградил меня ни капелькой таланта, необходимого для хозяйки дома.

Князь Хохвальд радостно улыбался, чувствуя, что никогда еще не видел более прелестное существо, чем эта девушка, в нежном личике которого детская чистота и искренность вмешивались с грацией и пленительностью женщины.

Вернувшись в начинавшую пустеть гостиную, Марсель нашел свою сестру утомленной, но сияющей, подобно полководцу, одержавшему большую победу. Успех ее «раута» превзошел самые смелые ожидания. Она чувствовала, что ее международный салон надолго затмил всех соперников, и восторженно рассказывала брату о многочисленных событиях вечера.

Не без труда освободившись от сестры обещанием явиться завтра к обеду, князь Хохвальд разыскивал свое платье в швейцарской, когда его окликнул знакомый голос.

— Вы уже уходите, дядя?.. Понятно, кому охота теперь еще оставаться здесь в духоте и скуке...

Из-за груды развешанного платья вынырнул жизнерадостный Борис Хризопраз, в светло-зеленом пальто столь модного покроя, что оно не покрывало даже коротеньких фалдочек его фрака. Он был видимо чем-то расстроен, хотя и старался придать иронический оттенок своему хорошенькому добродушному лицу.

— Куда это ты собрался, Борис? — с удивлением спросил князь.

Борис как-то особенно фыркнул носом, отвечая нервным голосом душевно утомленного человека.

— Домой, дядюшка... Спать... В этой глупой Флоренции после полуночи только это и остается.

— Домой?.. Разве ты живешь не с матерью?

— Конечно нет, дядя... За кого вы меня принимаете? — обиженно проговорил Борис. — Куда весело жить с мамашей, которая стала бы контролировать каждый мой шаг. Положим, Флоренция скучный филистерский город, но все же женская опека, благодарю покорно... Я живу в отеле Бристоль, возле Лунгарно.

— В таком случае, нам по дороге. Если хочешь, пройдемся и поболтаем... Чистый воздух полезен после бальной атмосферы.

— Какая уж там атмосфера, дядя, — ворчливо перебил Борис. — Духота как в предбаннике... и скука, как... — Борис запнулся, не находя сравнения, и с досадой крикнул швейцару, натягивавшему на бесконечно длинные мыски его модных лаковых башмаков высокие резиновые галоши величиной с доброе корыто. — Что у тебя, две левые руки, старина?.. Галоши подать не умеешь...

Затем многообещающий юный дипломат заботливо окружил свою длинную шею громадным шелковым кашне всех цветов радуги, застегнул наглухо свое желтовато-зеленое пальто, многозначительно затрещавшее во время этой операции, так как всемогущая мода предписывала ему быть не только коротким, но и узким, и, нахлобучив на глаза свой «шапокляк», взял в руки большой дождевой зонтик из ярко-синей клетчатой материи и, наконец, обратился к князю со словами:

— Вот я и готов, дядюшка... Теперь мне не страшны ни дождь, ни ветер, без которых не обходится ни один день в нынешнем сезоне.

Минут пять они шли молча по скудно освещенным, молчаливым улицам Флоренции. Борис что-то ворчал себе под нос, время от времени громко ругаясь, когда его резиновые плашкоты спотыкались на неровном тротуаре старого города. Как не был занят князь Хохвальд воспоминаниями сегодняшнего вечера, но все же не мог не заметить раздражения своего молодого спутника.

— Ты чем-то недоволен, Борис? Что с тобой?.. Проигрался?.. Деньги нужны?..

— Ах, дядюшка... Деньги всякому всегда нужны, — сердито буркнул милашка Борис.

Марсель громко рассмеялся. Ему было весело и легко на душе, как уже давно не бывало.

— Если тебе нужны деньги, Борис, то, пожалуйста, не забывай, что я твой крестный отец, добровольно принявший некоторые обязанности относительно тебя, и не только духовного, но и финансового свойства.

— Вот это мысль, за которую не могу не поблагодарить вас, дядюшка... Такой великодушной щедрости я даже от родного папеньки не видал... Очевидно, настоящее великодушие свойственно только старой аристократии. Впрочем, я сам всегда был аристократом в душе и докажу вам это сейчас же... Ах, черт возьми, проклятая мостовая...

Князь тщетно ждал доказательства аристократизма своего племянника, так как краса дипломатического корпуса внезапно исчез из его глаз, растянувшись на неровной мостовой, плохо освещенной коптящими керосиновыми фонарями, распространяющими больше зловония, чем света.

Разглядев, наконец, беспомощно барахтающегося племянника, князь поспешил протянуть ему руку помощи и снова поставил на ноги.

Борис величественно встряхнулся, оглядывая свои безразмерные резиновые галоши.

— По злополучным итальянским мостовым порядочному человеку, боящемуся простуды и ревматизмов, ходить невозможно, — величественно проговорил он и затем совершенно неожиданно бросился на шею князя, не ожидавшего ничего подобного и потому пошатнувшегося под тяжестью благодарности своего племянника.

— Вы ангел, дядюшка... Настоящий ангел доброты. Я принимаю ваше дружеское предложение, как бы велика не была сумма, назначенная вашему крестному сыну...

— Ты очень добр, друг мой, и я глубоко ценю твое великодушное разрешение помочь твоим денежным заботам.

— Дядюшка, денежные заботы не сломили бы меня, — мрачно заговорил Борис, ступая уже гораздо осторожней по узкому и скользкому от ночной сырости тротуару. — Не знаю, как вы, дядя, а я привык жить по системе: есть деньги — прокутим, нет денег — обойдемся... Из-за презренного металла не стоит себя расстраивать порядочному человеку. Не так ли, дядюшка?..

— Все это зависит от точки зрения, друг мой, — смеясь, ответил князь. — Безусловно верно только то, что ты опять растянешься, если будешь волочить свои резиновые пудовики, — прибавил он, удерживая Бориса от вторичного падения, вызванного модной походкой, воспрещающей современным франтам подымать ноги, подобно обыкновенным смертным.

Борис принужден был согласиться и продолжал объяснение своего скверного расположения духа, уже более внимательно смотря под ноги.

— Как же мне не злиться, дядя, когда этот маркиз Спини подцепил мою Сигрид и провожал ее в коляске под самым моим носом... Не успел я оглянуться, как уже он поднял ее в экипаж, собственноручно закутывая пледом ее маленькие ножки... Согласитесь, что это возмутительное нахальство...

— Прежде всего, на каком основании называешь ты графиню Эрленштейн своей?.. Разве ты уже успел объясниться с нею?

— И не пробовал даже, дядюшка... Разве это мыслимо в сутолоке маменькиного салона?.. Но так как я смертельно влюблен в девушку, то и не могу допустить, чтобы какой-нибудь итальянский проходимец воспользовался моей минутной рассеянностью...

— А ты не зевай в другой раз! — смеясь, заметил князь, опять-таки избавляя племянника от падения. — В скачках, картах и любви зазевавшийся всегда проигрывает.

— Проиграть какому-то Спини... Это неслыханно, возмутительно, оскорбительно... — негодующим голосом воскликнул Борис, подымая к небу короткие рукава своего лягушечно-зеленого пальто.

— Что же в этом господине особенного? Кто он таков?..

— А черт его знает, кто!.. Один из здешних молодцов, носящих громкое имя и пользующийся им для того, чтобы втираться в приличное общество. Этот Спини — член лучших клубов в Риме, потому что никто не смеет прокатить на черниках человека, слывущего опасным дуэлянтом.

— Да разве за этим господином замечено что-либо предосудительное? — серьезно спросил князь.

— Ничего определенного, дядюшка, но именно это-то и подозрительно... Этот Спини, носящий историческое имя и чванящийся каким-то невидимым маркизатом, наследником которого он будто бы состоит, живет неведомо чем и неведомо где. Бывая повсюду, он никогда никого не приглашает к себе... Он даже адрес свой скрывает. Согласитесь, дядюшка, что это странно... чтобы не сказать больше. В Риме этого невидимку прозвали «птицей небесной», потому что он не сеет, не жнет и не собирает в житницы, и все же сыт, одет принят в лучшем итальянском обществе...

— Искатель приключений в итальянском вкусе, — задумчиво проговорил князь. — Но ты, кажется, говорил о римских клубах?.. Разве он не постоянно живет во Флоренции?

— Да нет же, дядюшка... И это-то и злит меня. Он приехал сюда вслед за графиней Эрленштейн так же, как и я... Но я имею на это право, тогда как этот Спини... Надо вам сказать, дядя Марсель, что он изображал из себя тень графини Сигрид еще в Риме. Но тогда это мне было безразлично. Рассчитывая сделаться тенью графини Ирис, я даже был доволен тем, что другой взял на себя труд отвлекать внимание ее сестры. Поэтому я даже сошелся с этим маркизом. В сущности, он премилый малый, умный, образованный и благовоспитанный. Но с тех пор, как я убедился, что влюблен не в серебряные кудри Ирис, а в золотые косы Сигрид, ухаживания этого Спини становятся невыносимыми. Со вчерашнего — то, бишь, сегодняшнего — дня, я ненавижу его всеми силами души так же сильно, как люблю мою красавицу...

— А я бы советовал тебе полюбить лучше хорошенькую американку, — перебил князь своего племянника, с трудом сдерживая смех. — Уверяю тебя, что мисс Грант прелестна и притом совершенно в твоем вкусе. Женись на ней, друг мой, если она захочет выйти за тебя, конечно... Это будет приятно твоей матери, да и тебе самому. Что касается этого Спини, поскольку я могу судить, он может сделаться весьма неприятным собеседником, если заметит, что ты преграждаешь ему путь к сердцу златокудрой графини Эрленштейн.

— Нет, дядя, не говорите... Мисс Фуксия конечно очаровательна, — я не слепой, чтобы не видеть этого... Да и мама уже давно твердит то же. Но жениться без любви было бы ниже моего достоинства, дядюшка... Надеюсь, что вы со мной согласитесь и найдете...

— Я нахожу, что тебе пора повернуть направо, друг мой. Обо всем остальном успеем переговорить завтра. Заходи ко мне. И, кстати, подсчитай сумму своих долгов, самых необходимых, конечно. Уплатить все, пожалуй, окажется не под силу моему майорату, — громко смеясь, прибавил князь.

Рассмеялся и милашка Борис, окончательно развеселившийся. Он еще раз обнял своего «спасителя и благодетеля» и затем отправился направо в гостиницу, пока князь Хохвальд шел дальше медленным шагом человека, наслаждающегося теплой и ароматной весенней ночью, освещенной яркими лучами выплывающей полной луны.

— Смешной, но добрый мальчик, с испорченным умом, но не испорченным сердцем, — задумчиво проговорил Марсель. Как мы самолюбивы и забывчивы, однако! В своем уединении я позабыл свою обязанность относительно осиротелых детей моей сестры... Могла ли женщина, добрая, конечно, но пустая и легкомысленная женщина, к тому же еще пересаженная на чужую почву, воспитать своих детей так, как бы следовало... Чудо еще, что она не испортила их окончательно, что оба остались добрыми и честными детьми, достойными симпатии. Теперь только, когда непредвиденный случай свел меня с сестрой после долгих лет разлуки, теперь я сознаю свою обязанность и свою вину относительно племянников и постараюсь исправить эту вину...

Князь поднял глаза к небу, на котором уже начинало светлеть восточное облако. Был тот таинственный предрассветный час, который полон такой дивной поэзии в весеннюю ночь в Италии. Легкие тучки, рассыпанные по небосклону, еще не рдели в лучах восходящего солнца, но уже светились бледными опаловыми тенями, напомнившими князю опаловый перстень на тонком девичьем пальчике. Он вздохнул полной грудью и прошептал:

— Ирис!..

— Быть может, Господь посылает мне это прелестное, чистое создание в награду за двадцать лет уединения и страдания!

Радужные надежды охватили сердце сильного и мужественного человека, заставляя его дрожать и гореть в юношеском экстазе. Надежда так легко прокрадывается в самое зачерствелое сердце... А сердце Марселя билось так же горячо и страстно, как и двадцать лет назад...

— О, если бы для меня расцвела эта роза, — невольно шептали его губы в то время, как в голове его вновь зароились сомнения, а в ушах звучали слова немецкой народной песни:

Не цвести цветку

На увядшем стебле,

Не бывать побегам

На засохшем стволе...

«Неужели он стал сухим стволом?.. Неужели старость подкралась так быстро, так незаметно...

— Нет, нет... Он еще не чувствует старости. В душе его больше силы, энергии и любви, чем у двадцатилетнего старика, только что расставшегося с дядей, покашливая в свое пестрое кашне и путаясь в своих громадных галошах...»

Марсель гордо выпрямился и пошел быстрей бодрым и эластичным шагом, высоко неся свою красивую голову, пока новое сомнение вновь не остановило его.

«Дети его сестры называли его «дядюшкой»; она же, Ирис, подруга его племянницы... Не станет ли она смотреть на него так же, как на «дядюшку», на доброго и ласкового дядюшку, которому можно поверять свои сердечные тайны, в благодарность за баловство, вышивая ему туфли или ермолку к именинам...»

— Какой ужас, — почти громко вскрикнул Марсель к величайшему недоумению запоздалого прохожего.

Но прохожий скоро успокоился, заметя, как быстро зашагал одинокий господин, испугавший его. Марсель же уже не боялся того, что терзало его пять минут назад.

Он вспомнил фиалковые глазки, глядевшие на него, в то время как краска заливала нежные девичьи щеки и маленькая ручка дрожала в его руке...

«Как знать?..»

— Как знать?.. — повторяли первые лучи рассвета, наполняя серый сумрак блеском и радостью.

— Как знать? — шептали пробудившиеся пташки на деревьях бульваров...

— Как знать?.. — громко и радостно проговорил Марсель на пороге старого дворца, служащего ему жилищем.

На другой день после раута генеральши Хризопраз, Ирис Эрленштейн проснулась позднее обыкновенного. Встававшая обыкновенно чуть не с рассветом, маленькая виртуозка проспала до тех пор, пока солнечные лучи, врываясь через узкие готические окна ее спальни, не достигли постели и лица спящей девушки, разгоняя ее радужные сновидения... Что именно ей снилось, Ирис не могла вспомнить, но это что-то было удивительно приятно... Так приятно, что улыбка удовольствия, появившаяся на прелестном личике спящей, продолжала играть на розовых губках проснувшейся...

— Да как же я заспалась, — прошептала она, торопливо принимаясь одеваться.

Хотя к услугам дочерей графа Эрленштейна имелась итальянская камерьера — опытная горничная, умеющая причесывать своих молодых госпож и приготовлять их туалеты, но в обыкновенные дни девушки предпочитали одеваться и причесываться сами.

Незатейливый туалет Ирис был окончен в какие-нибудь четверть часа. Поспешно расчесав свои серебристые локоны и заколов их на затылке черепаховым гребешком, Ирис накинула хорошенький капот из голубой фланели и быстрыми шагами выбежала из комнаты, разыскивая сестру.

Сигрид, уже совсем одетая, стояла в громадном полутемном вестибюле, наблюдая за садовником и камердинером, вносящим большой белый ящик, только что прибывший с железной дороги. Высокая, стройная фигура Сигрид Эрленштейн была все так же царственно прекрасна, несмотря на белый передник, надетый поверх розового холстинкового платья.

Неслышно подбежав своими крошечными ножками, графиня Ирис сзади бросилась на шею сестры так стремительно, что та чуть не уронила маленькой корзиночки с ключами, которую держала в руке.

Звонкий смех маленькой шалуньи, подобно серебряному колокольчику, разнесся по мрачному вестибюлю, вызывая улыбку на сморщенное лицо старого итальянского садовника. Даже благообразный камердинер графа не мог не улыбнуться при виде молодой девушки, вносящей повсюду жизнь, радость и веселость... Недаром же граф называл ее своим «солнышком»...

Графиня Сигрид так же улыбнулась нежной и снисходительной улыбкой старшей сестры, отвечая поцелуем на поцелуй и извинения маленькой шалуньи.

— Я так ужасно заспалась сегодня, — щебетала Ирис своим серебристым голоском. — Сама не понимаю, как это могло случиться... Надеюсь, что наша строгая хозяйка простит бедной маленькой ленивице, оставившей ее одну исполнять ее многотрудные обязанности.

Прекрасное лицо графини Сигрид смягчилось выражением глубокой нежности, когда она почти материнским жестом провела своей идеальной белой рукой по серебристой головке сестры. И это выражение сделало гордую красавицу еще привлекательней.

— Я не хотела будить тебя, маленькая ленивица, потому, что мы засиделись вчера слишком поздно. Да ты и сама проснулась как раз вовремя. Папенька еще не возвращался с утренней прогулки и я успела распорядиться насчет этого ящика, который он желает распаковать непременно сегодня утром... Пойдем в столовую, завтрак уже готов. А вы, Убальдо, втащите этот сундук в кабинет и, вынув гвозди из крышки, оставьте его до возвращения графа.

В большой светлой столовой, украшенной замечательной резьбой, у одного из громадных окон, выходящих в небольшой, но тенистый сад, принадлежащий к древнему палаццо, приготовлен был утренний завтрак. Серебряный кофейник художественной работы уже кипел над слабым огнем спиртовой горелки; на белоснежной скатерти на красивых тарелках и корзинках разложены были поджаренные ломтики хлеба, домашнее печенье, мед, масло, холодная говядина, словом, все принадлежности солидного завтрака. Посреди стола стояла высокая фарфоровая ваза с громадным букетом душистых цветов.

Графиня Ирис немедленно занялась этим букетом так же, как и цветами, наполнявшими несколько больших жардиньерок, пока сестра ее намазывала маслом тоненькие ломтики поджаренного хлеба.

— Скорей, скорей, Ирис... Папа позавтракал перед прогулкой и наверно захочет сейчас же заняться разборкой ящика, который так долго задержала противная транспортная контора. Садись к столу, вот тебе кофе... Кушай на здоровье. Ты, наверно, проголодалась. А пока, до возвращения папы, поговорим по душе...

— А ведь я и в самом деле ужасно голодна, — смеясь, ответила Ирис, придвигая к себе чашку. — О чем же мы будем говорить по душам? — с счастливой улыбкой спросила она, отхлебывая кофе.

— Ну, хоть бы о победе, одержанной тобой вчера, — спокойно, почти равнодушно проговорила Сигрид, но в ее ярко-голубых глазах мелькнуло что-то указывающее на то, что вопрос был предложен обдуманно и что спрашивающая придавала ему особенное значение.

Графиня Ирис, вероятно, почувствовала это, так как ее нежное личико внезапно покрылось ярким румянцем.

— Ты говоришь о кольце королевы? — спросила она с небрежностью, противоречащей ее пылающим щекам и смущенно опущенным глазкам. — Я очень рада этому подарку и обещала ее величеству никогда не снимать ее перстня... Он удивительно красив... Неправда ли, Сигрид?

Маленькая ручка с тоненькими пальчиками протянулась через стол к сестре, причем дивный опал ярко сверкнул своим странным радужным блеском.

Но Сигрид даже не взглянула на прекрасный опал. Ее лицо оставалось холодно и неподвижно, точно окаменелое. Отсутствие всегдашней ослепительной свежести на этом прекрасном лице особенно бросалось в глаза по контрасту с пылающими щечками Ирис.

— Я не о кольце говорю, Ирис, — проговорила она с выражением тревожного любопытства. — Восхищение королевы и публики были торжеством, заранее предвиденным мною и вполне заслуженным тобой! Сигрид вновь улыбнулась, но в этой улыбке была уже не одна нежность, а еще что-то грустное и тревожное, наполнившее недоумением душу ее сестры.

Но еще прежде, чем она успела спросить у сестры объяснения, та уже продолжала говорить, ласково, по обыкновению, только голос ее прозвучал как-то глухо.

— Да, Ирис. Но это восхищение не может быть названо победой... Женщины женщин не побеждают, — внезапно докончила Сигрид, непривычно порывистым движением отталкивая от себя корзиночку с печеньем, которая опрокинулась, рассыпав содержимое по столу.

Пока она поспешно собирала бисквиты своими прекрасными, чуть дрожащими руками, Ирис растерянно глядела на нее, улыбаясь детски-радостной и детски-сконфуженной улыбкой.

— Ты говоришь, как пифия, милая Сигрид... загадками...

За дверями раздался голос графа Эрленштейна. Ирис стремительно кинулась на шею входящему отцу.

— Тише, тише, шалунья... — проговорил граф, ласково отстраняя прелестное зарумянившееся личико и проводя рукой по серебристым локонам, в беспорядке падающим на тонкие черные брови. — Ну, что?.. Как мы почивали после вчерашнего успеха? Не загордились ли ненароком, воображая себя второй Св. Цецилией? — с добродушной насмешкой спросил он и, не дожидаясь ответа, прибавил: — А я за вами, девочки... Помогите мне разобрать ящик. Убальдо сказал мне, что он уже в кабинете. Надо выпотрошить это чудовище к обеду.

— Пустяки для нас, папаша, — радостно воскликнула никогда неунывающая Ирис и, подхватив отца под руку, пошла с ним нога в ногу по бесконечному коридору на другой конец дома, где помещалась зала, избранная графом для своего кабинета.

Нанятый заглазно, по объявлению, палаццо помещался на одной из старинных улиц Флоренции, Борго-дельи-Альбицци и принадлежал наследникам графов Пацци. Это был старинный дом, в одном вестибюле которого можно было бы устроить современную квартиру. В немногочисленных залах оставлена была большая часть мебели, картин и бронзы, собранных веками. Для любителя старины, каким был граф Эрленштейн, эта древняя постройка с полинявшими, но все же великолепными гобеленами и коврами, со старинной мебелью, художественной бронзой и картинами, подписанными именами известнейших художников Флоренции, была настоящей находкой. Привыкший прохаживаться, обдумывая свои работы, граф Эрленштейн чувствовал себя мучеником в современных квартирах, в которых пошевельнуться нельзя, не наткнувшись на какой-нибудь столик, ширмочку или жардиньерку. Здесь же, в палаццо Пацци, у него оказался кабинет, в котором могла бы маневрировать рота солдат, и бесконечные коридоры, по которым можно было свободно кататься на велосипедах... Он был в полном восторге...

В восторге были и его дочери, плененные старым тенистым садом, в котором было такое множество роскошных диких цветов. Понравился молодым девушкам и поэтический характер старого здания, полного закоулков, потайных дверей и шкафов, подвалов с подземными ходами и таинственных комнаток, найти которые можно было только после тщательного изучения плана, снятого двести лет назад и помещенного на почетном месте, в столовой.

Маленький дворец имел всего два этажа, не считая мансард под крышей, предназначенных для помещения прислуги. На верхнем этаже находились гостиные и музыкальная зала, спальня графа и комнаты его дочерей, более скромные размеры которых придавали им большую уютность. На нижнем находился громадный кабинет графа, такая же столовая, соединенная аркой с другой залой, служащей библиотекой и музеем, так называемая «дамская гостиная». Небольшое количество прислуги делало излишними запущенные и отсырелые мансарды, так что комнаты, кухни и хозяйственные помещения могли быть распределены между верхним и нижним этажами...

Громадный деревянный ящик, не без труда втащенный прислугой, уже стоял посреди кабинета, когда граф Эрленштейн появился в дверях вместе с дочерьми.

— Ну, девочки, за дело... Примемся за разборку. Только предупреждаю вас о необходимости внимания и осторожности. Ты, Ирис, будешь вынимать вещи из ящика, а Сигрид разворачивать и вытирать их прежде, чем передать мне... Этого я не могу поручить тебе, егоза. Ты способна разбить драгоценнейшую вещь в своей поспешности... Я сам буду устанавливать вещи на место в этом дивном потайном шкафе, который мы отыскали на прошлой неделе.

С этими словами граф подошел к одной из внутренних стен, украшенных гобеленами, изображавшими сцены из библейской истории. Каждая из этих тканных картин была оправлена в широкую резную рамку из почерневшего дуба, изображающую прекрасно исполненную гирлянду фруктов и цветов. Внимательно рассмотрев одну из этих рамок, граф взялся рукой за одну из кедровых шишек и сильно потянул ее справа налево. Раздался легкий сухой треск и шишка подвинулась, открыв стальную пуговку. Не обращая внимания на эту пуговку, граф подошел к другой стороне рамки и, разыскав посреди сложной резьбы едва заметный грецкий орех, стал нажимать его пальцами до тех пор, пока он не сравнялся со стоящим рядом виноградным листом. Вторично раздался треск и на этот раз вся рамка вместе с гобеленом и частью стены медленно задвинулась за следующую картину, открывая довольно высокую и глубокую нишу, разделенную поперечными дубовыми полками в виде шкафа.

— Каково искусство, дети мои, — проговорил археолог-любитель с восторгом. — В наше время ничего подобного никто не сделает. В средние века каждый ремесленник, слесарь или каменщик были настоящими художниками. Вы только посмотрите, как искусно все это придумано. Найти тайну кедровой шишки еще ни к чему не поведет. Тайник не откроется для того, кто не знает тайны грецкого ореха. И знаете, что мне пришло в голову, девочки, — продолжал граф, все более воодушевляясь, — когда я нашел, что достаточно придавить вот этот гвоздик справа для того, чтобы все полки сразу бесшумно скользнули на пол, оставляя свободным пространство, могущее служить убежищем двум и даже трем людям?.. Я припомнил заговор Пацци, собиравшегося свергнуть дом Медичи в 1473 году... Главные нити этого заговора должны были сосредоточиваться именно в этом здании, принадлежавшем главе заговорщиков — маркизу Пацци, а потому, более чем вероятно, что именно в этом шкафу прятались таинственные документы флорентийских патриотов. Быть может, этот тайник служил даже временным убежищем для убийц Джулио Медичи, павшего жертвой этого заговора... Я живо представляю себе тайное заседание в этом старом зале... Мрачные лица заговорщиков, горячие речи вожаков, колебание робких, энтузиазм убежденных... И вдруг стук... Это сбиры... Они грозят обыском... В одно мгновение тайник открывается, полки с документами скользят вниз, и наиболее скомпрометированные участники заговора скрыты от всех взоров... Собрание заговорщиков превращается в мирную беседу нобилей за стаканом вина. И сбиры уходят ни с чем.

— Тебе бы писать исторические романы, папа, — сказала Сигрид с чуть заметной усмешкой.

Зато Ирис слушала, не переводя дыхания, с широко раскрытыми глазами слова своего отца, видимо, переживая романическую сцену, описанную графом Эрленштейном.

— Как дивно ты рассказываешь, папочка, — восторженно прошептала она, обнимая отца, — и как я счастлива, что нам попался этот чудный романический дворец, в котором на каждом шагу находишь воспоминания об исторических драмах... Ты себе представить не можешь, до чего я люблю все эти коридорчики, лесенки, тайники, подземные ходы, по которым непременно должны ходить привидения...

Сигрид неодобрительно покачала головой.

— Можно ли повторять глупости, придуманные суеверной итальянской прислугой? — укоризненно заметила она.

— Да что ж тут дурного, Сигрид? Ведь они никому вреда не делают, веря в привидения... И вера эта так непоколебима, папочка, что вчера утром старый Убальдо чуть не со слезами умолял Сигрид позволить ему переменить комнату потому, что в его коридоре, перед его дверью прогуливаются привидения...

— Я, конечно, позволила, — улыбаясь, вставила Сигрид. — Мало ли пустых комнат в верхнем этаже... Но все это только смешно.

— Как знать, дитя мое, — перебил граф со вздохом. — Вспомни слова поэта о скелете, скрывающемся в каждом доме... в двадцатом веке так же, как и в пятнадцатом...

Красивое утомленное лицо старого аристократа омрачилось под влиянием тяжелых воспоминаний. Его дочери заметили это и поспешили напомнить ему, что пора приниматься за работу, надеясь отвлечь его от грустных мыслей.

Все трое принялись за работу с таким оживленным интересом, который появляется у людей не привычных к физическому труду, когда обстоятельства случайно к нему принуждают.

Постепенно, в образцовом порядке, на широкие полки помещены были различные картонки с бумагами, пачки писем, перевязанных разноцветными лентами, затем громадная коллекция ценных автографов, несколько древних свитков и рукописей, альбомы и тетради с записками и т. п. бумаги, заполнившие всю верхнюю часть объемистого ящика.

Пока все это вынималось, тщательно вытиралось и укладывалось, молодые девушки шутили и смеялись, иногда спрашивая у отца объяснения по поводу чего-либо, попадавшего в их руки. Естественным образом и графу приходилось иногда раскрывать одну из тетрадей, не припоминая сразу, что в ней заключалось. Таким образом он неожиданно наткнулся на большой роскошно переплетенный альбом гербов, собранных когда-то для исторических изысканий и совершенно позабытых. Случайно раскрыв одну из страниц, граф настолько увлекся рассматриванием превосходных рисунков и чтением своих собственных заметок и пояснений, что присел к маленькому столику близ открытого тайника, и совершенно позабыл об оставшейся работе. Его дочери продолжали разборку, вынимая и раскладывая вынутые вещи на громадном дубовом столе, занимавшем середину комнаты.

Хотя они и торопились, желая поскорей избавиться от неуклюжего громадного ящика, загораживающего дорогу к письменному столу, но все же не хотели мешать увлекшемуся отцу, и потому понизили голос, обмениваясь замечаниями.

Тоненькие ручки Ирис начинали уже не без труда вынимать вещи из глубокого, наполовину опорожненного ящика, и, может быть, именно поэтому из рук ее выскользнул длинный кожаный футляр и раскрылся, падая на пол. Из футляра вывалился сложенный в трубку толстый лист картона, наполовину развернувшийся при падении. Так как несчастье было не велико, ни футляр, ни картон не могли пострадать, то обе девушки только рассмеялись при неожиданной катастрофе и затем принялись ее исправлять. Ирис наклонилась, отыскивая откатившуюся крышку, а Сигрид, поднявшая лист картона, машинально развернула его.

— Да это генеалогическое дерево нашего рода, — проговорила она шепотом. — Вот неожиданное открытие... Посмотри, Ирис, это интересно...

Ирис наклонила головку над большим листом пергамента, принятого ошибочно девушками за картон. На нем был изображен громадный дуб с развесистыми ветвями, на которых висели большие сердцеобразные листья. На каждом листе было написано имя, мужское или женское.

— Да, это генеалогическое дерево графов Эрленштейнов! — также тихо заметила Ирис. — Как странно, что мы ни разу раньше не видали его... Поищи-ка, Сигрид, где записан папа и мы с тобой?

Обе прелестные головки наклонились, внимательно рассматривая старый рисунок.

— Ах, вот папашино имя: Людвиг-Август-Франц-Эрих Эрленштейн... Только что ж это, папа, — неожиданно обратились они к графу. — Ведь ты записан здесь один, без мамаши... Позволь мне вписать день твоего брака и нашего рождения...

— Да, да, хорошо, дитя мое, — рассеянно ответил граф Эрленштейн, не сообразив, о чем собственно говорила его дочь.

Получив согласие отца, молодые девушки немедля принялись за дело. Ирис побежала к окну, у которого стоял письменный стол графа и принесла оттуда чернильницу и перо, Сигрид же, осторожно укрепив края большого листа толстыми книгами, заботливо вывела пером рисунок новых листиков на последней ветке родословного дерева. Затем она стала писать своим правильным и красивым почерком.

— Итак Людвиг-Эрих, граф Эрленштейн, в супружестве с 22 июля 1867 года с Анной-Марией-Фердинандой баронессой Спительберг, рожденной 17 августа 1845 года от барона Фердинанда-Карла-Марии Спительберг и супруги его Марии-Жозефы-Клотильды-Сигрид, княжны Ольденроде, умершей 19 сентября 1886 года. От них дочери: Сигрид-Мария-Жозефа-Фердинанда-Августа-Людовика и Мария-Жозефа-Шарлотта-Хильдегарда-Ирис. Обе рождены 1 мая 1869 года в Каире... Отсюда следует, на основании непреложных законов арифметики, что мы с тобой на днях вступим в 19-й год нашей жизни, — улыбаясь заметила Сигрид, осторожно отодвигая чернильницу.

Серебристый смех молодых девушек пробудил, наконец, внимание графа Эрленштейна. Он отложил в сторону свой альбом и подошел поглядеть, чем они занимаются. Узнав родословное дерево, бледное лицо графа побледнело еще больше и глубокая складка перерезала его высокий белый лоб. Болезненное выражение этого лица стало так явственно, что Ирис, обхватившая его шею своими ручками, невольно воскликнула с испугом:

— Что с тобой, папочка?.. Здоров ли ты?..

— Ничего, ничего, девочки... Имя вашей матери так неожиданно поразило меня, что... Вы должны понять мои чувства, мои милые сиротки,

— Ах, да, бедный папочка... Прости нас... Мы тут смеемся, когда должны бы были плакать...

Подняв на отца свои прелестные, полные слез глаза, Ирис прижалась к его груди с выражением безграничной нежности.

— Бедный, милый папа, — проговорила, в свою очередь, Сигрид, поднося руку графа к своим губам. Это движение было так же нежно и искренно, как и поцелуй Ирис, но в ласке златокудрой красавицы все же не хватало той детской мягкости, которая придавала такую своеобразную и всепобеждающую прелесть ее сестре.

Часть I (продолжение 4)

Ласкаясь к отцу, графиня Сигрид не забыла о возможности запачкать еще не высохшую надпись. Она выпустила руку отца и внимательно наложила листок промокательной бумаги на вновь нарисованные листья. При этом взгляд ее голубых глаз случайно остановился на листке, положенном рядом с тем, на котором записано было имя ее отца.

— А я и не знала, папа, что у тебя есть или была сестра? — спросила она с естественным любопытством. — Ты никогда не говорил нам об этой тетушке... Вероятно, она уже умерла, хотя здесь не помечен год ее смерти. Записано только имя: Мария-Ирис-Жозефа-Анна-Фридерика. Родилась 9 Октября 1842 года. Значит, он была моложе тебя, папа?..

Граф Эрленштейн отвечал не сразу. С минуту он молчал, прижимая к сердцу прелестную головку Ирис, и затем произнес усталым голосом:

— Да, у меня была сестра... Младшая, единственная сестра...

— Как странно, что мы никогда о ней не слыхали? — задумчиво проговорила Сигрид. — Не только ты, папа, но и матушка ни разу, ни одним словом не упомянула о ней... Вероятно, она уже умерла, папа?

— Да, ее уже нет в живых, — медленно проговорил граф таким странным голосом, что Сигрид удивленно подняла голову и испуганно отшатнулась, прочитав глубокое страдание на все еще красивом лице своего отца.

— Папочка, прости, что я заговорила об этом... Если бы я знала, что это воспоминание для тебя так мучительно, я никогда не осмелилась бы...

Голубые глаза Сигрид наполнились слезами и непритворная скорбь задрожала в ее грудном голосе.

Граф Эрленштейн прошелся по комнате, погруженный в мрачные мысли и не замечая беспокойных взглядов дочерей, следящих за ним полными слез глазами.

Минуты две продолжалось тягостное молчание, пока, наконец, граф заговорил спокойно и твердо, хотя и глубоко печальным голосом.

— Так как случай дал вам в ваши руки наше родословное дерево, и вы прочли в нем имя графини Марии Эрленштейн, то я... должен рассказать вам о ней все, что могу... Наша мать и я, мы предпочли бы оставить вас в полном неведении о существовании моей несчастной сестры... Но, видно, Бог рассудил иначе... Итак, слушайте то, что вы должны и можете знать о единственной дочери моего отца... Она сошла в могилу в полном расцвете молодости и красоты. О жизни ее я скажу одно... Она много страдала и скончалась так, как подобает христианке, искренно раскаявшись в грехах своих и примирившись с Богом и людьми... Все остальное в истории ее жизни вам знать ни к чему. Эта печальная история не годится для ваших лет, по вашей неопытности... Могила одинаково скрывает грехи и добродетели, но... мертвых поминают только добром, а потому... если вы меня любите, дети мои, то вы больше никогда не говорите о моей умершей сестре. Это воспоминание одно из самых тяжелых во всей моей жизни. Вы же не захотите растравлять рану сердца вашего старика отца, неправда ли?.. И даже если кто-либо из посторонних случайно заговорит с вами об этой неизвестной вам умершей сестре вашего отца, то прекращайте разговор с первых же слов, не позволяя никому нарушать счастливую беззаботность вашего возраста и вашего неведения... Знание слишком часто приносит с собой страдание. Старый библейский символ древа познания добра и зла имеет глубокий смысл, дети мои... Оставьте же мертвую почивать в могиле, не допытываясь ни от меня, ни от других, где, как и когда нашла она эту могилу... Обещайте мне это, дети мои...

— Обещаем, — ответила Сигрид после легкого колебания, чуть заметно пожимая своими прекрасными плечами.

— Само собой разумеется, обещаем, папочка, раз ты этого хочешь... О чем же говорить, — сказала Ирис, кидаясь на грудь отца, по очереди крепко обнявшего своих дочерей.

— Ну, вот и слава богу, — заметно повеселев, проговорил граф. — Я верю вам, дети мои, зная, что никогда еще ни одна графиня Эрленштейн не нарушила своего слова... Но, Боже мой, Ирис, что это с тобой?.. — неожиданно вскрикнул он, отодвигая от себя дочь и глядя на нее расширенными глазами с выражением испуга, почти ужаса. — Что это за пятно у тебя на лбу...

Испуганная взглядом и голосом отца, Ирис подбежала к зеркалу и сейчас же радостно улыбнулась.

— Ты напрасно беспокоился, папаша. Это сущий пустяк. Я оцарапала палец об один из гвоздей и как-нибудь нечаянно дотронулась окровавленным пальцем до лица... Вот, видишь, я уже стерла кровь со лба, и пугаться тебе было нечего...

— Да, конечно... — глухим голосом ответил граф, с видимым усилием стараясь казаться спокойным. — Не знаю, чего это я так разнервничался сегодня. Впрочем, бывают такие дни... и случаи... Сначала это родословное дерево, а потом эта кровь на твоем лице... Давайте, лучше примемся за работу. Это даст иное направление нашим мыслям.. Вы не устали еще разбирать этот бездонный ящик, дети мои?..

— Нет папочка... Мы рады помогать тебе, — как-то нерешительно ответила Сигрид, медленно подходя к наполовину опорожненному ящику.

Подошел вслед за ней и граф Эрленштейн, но лицо его сохраняло выражение душевного утомления и мучительного беспокойства. Да и молодые девушки тщетно пытались вернуть беззаботность, с которой они начали дело разборки.

Довольно долгое время царило молчание, прерываемое только шелестом перекладываемых рукописей. Отец и дочери были погружены в размышления, но, очевидно, не веселы были эти размышления...

Ирис первая победила невольную грусть, овладевшую всеми. Ее жизнерадостная натура не могла долго выносить печали. Чувствуя непреодолимую потребность как-нибудь рассеять грусть отца и мрачную серьезность сестры, Ирис принялась щебетать своим серебристым голоском.

— Однако, папочка, твой ящик та же бездонная бочка. Вот уж никогда не думала, чтобы в такое сравнительно небольшое помещение можно было бы наложить столько книг, рукописей, статуэток и бог знает чего еще... Это настоящий музей, папочка... Посмотри, мы заставили весь громадный стол, а ящик все еще не опорожнен... Хотя, впрочем, дно уже виднеется... слава богу, вот и последние предметы... Боже мой, какое разнообразие... Коробочки, картонки, футляры... Это надо рассмотреть подробно, папочка. Посмотри хоть этот футляр. Какая дивная прелесть!.. Белый шагрень с филигранной решеткой и графская корона посредине... Какая дивная работа... Ах... — внезапно вскрикнула Ирис с испугом.

Футляр выскользнул из ее рук и свалился на пол. Сложив свои руки с виноватым видом ребенка, разбившего любимую вазу, молодая девушка проговорила умоляющим голосом, подняв на отца свои глазки, наполнившиеся слезами...

— Прости, папочка, право я не нарочно... Да он, кажется, и не разбился, а только раскрылся...

Граф Эрленштейн никогда не мог сердиться на свою любимицу.

— Не огорчайся, дитя мое... Несчастье не так велико.

Лучше подними упавшую вещь, Тебе легче нагнуться, чем моей старой спине. Ирис быстро, точно птичка, порхнула к месту несчастья и осторожно подняла с пола раскрывшийся футляр, который действительно оказался не поврежденным, если не считать пружинки, служащей замочком, которая слегка скривилась, ударившись о край деревянного ящика.

Пытаясь исправить это маленькое повреждение, Ирис раскрыла обе половинки футляра и вскрикнула от восторга, при виде портрета, нарисованного на слоновой кости.

— Ах, какая прелесть, папочка... Кто эта очаровательная женщина?.. Портрет или фантазия?.. Посмотри, Сигрид, видела ли ты что-либо прелестнее?.. Знаешь, папочка, если это не портрет, дорогой тебе по каким-либо воспоминаниям, то я его у тебя украду, так он мне правится...

Граф Эрленштейн взглянул на раскрытый медальон и поспешно спрятал его в шкаф.

— Для безопасности от воров и восторженных поклонниц красоты, — улыбаясь проговорил он.

— Значит, это портрет, папочка? — с любопытством спросила Ирис. — Право, не верится, чтобы такая красавица могла существовать на самом деле...

— Однако, этот портрет был когда-то очень похож, — с легким вздохом проговорил граф, наклоняясь над какой-то рукописью, так что его дочери не могли видеть его внезапно побледневшего лица.

— А знаешь, папочка, кого мне напоминает эта красавица, императрицу Евгению... Я видела как-то недавно, в одном из здешних магазинов, большой портрет ее, и даже почти в таком же белом атласном платье, и с таким же венком из белых роз на голове... Классические очертания плеч и шеи, поворот головы, прелестный ротик красавицы в твоем медальоне так похожи на тот портрет, что я могла бы принять его за копию. Только у французской императрицы волосы были темнее или, вернее, желтей. У этой же красавицы они напоминают льняные волосы Ирис, хоть и с золотистым отливом. Впрочем, Саша постоянно твердит, что передать правильно оттенки белокурых волос очень трудно.

Сигрид говорила просто и спокойно, но внимательный слух подметил бы в звуке ее голоса некоторое любопытство, подтверждаемое и пытливым взглядом ее светло-голубых глаз. Но граф Эрленштейн не заметил или не хотел заметить этого пытливого взгляда. Не отвечая на скрытый вопрос дочери, он проговорил с очевидным намерением переменить разговор.

— Твои косы, Сигрид, как раз того золотистого цвета, которым так восхищались поклонники императрицы Евгении.

Поняв, что отец не желает или не может удовлетворить их любопытство насчет оригинала миниатюры, заинтересовавшей их, Сигрид уже больше не пыталась доискаться, кто бы могла быть эта таинственная красавица в венке из белых роз, и принялась вынимать последние вещи. Через десять минут на дне ящика остался довольно большой предмет, только один, старательно завернутый в газетную бумагу и перевязанный тесемкой, которую усердно начала распутывать молодая девушка. Отбросив бумажные обертки, она увидела продолговатый деревянный ящик с выпуклой крышкой, обтянутый черным бархатом и украшенный серебряными ручками и замками. Со своей всегдашней аккуратностью, Сигрид вычистила мягкой щеткой крышку, прежде чем передать ящик отцу.

— Как это я не заметила раньше этой странной шкатулки, папаша?.. Черный бархат обивки и серебряные углы, придают ей удивительно мрачный вид... Она напоминает мне гроб и похороны...

Молча взял граф Эрленштейн легкий ящик из рук дочери и, поставив его на нижнюю полку потайного ящика, внезапно обернулся к дочерям. Обе девушки невольно вздрогнули, заметив серьезное выражение его побледневшего лица.

— Слушайте, дети мои, и не забудьте моих слов... — торжественным голосом обратился он к дочерям. — Эта шкатулка принадлежит Ирис. Ей одной... Это... наследство, которое я взялся сохранить до... моей смерти... После меня вы найдете указание о том, что делать с этой шкатулкой. Во всяком случае, Сигрид, не забывай того, что шкатулка эта принадлежит твоей сестре, и обещай мне передать ее в руки Ирис, в случае моей смерти...

— Как прикажешь, папа, — серьезно ответила Сигрид, протягивая руку, как бы для торжественного обещания. Но недоумевающий взгляд ее голубых глаз скользнул по прелестному лицу ее сестры и под этим подозрительным взглядом Ирис невольно побледнела, чувствуя близость чего-то невидимого, опасного и рокового...

Предчувствие какого-то таинственного несчастья сжало сердце молодой девушки. Ноги ее подломились и она бессильно опустилась на кресло, закрыв побледневшее лицо руками.

По счастью, в эту минуту в комнату вошел Убальдо, соединяющий в своей особе швейцара, рассыльного и садовника, и вызвал молодую хозяйку для какого-то распоряжения. Так как после смерти матери права и обязанности хозяйки дома всецело перешли к Сигрид, то она и вышла вслед за итальянским слугой, оставя отца и сестру наедине.

Граф Эрленштейн проводил задумчивым взглядом уходящую дочь и затем быстро подошел к оставшейся. Нежным жестом отнял он ее дрожащие ручки от бледного и опечаленного личика.

— Не огорчайся моими словами, дитя мое, — с бесконечной нежностью проговорил он, разглаживая своей аристократической белой рукой серебристые волосы дочери. — Ты знаешь пословицу: от слова не станется... Умирать я еще не собираюсь. Надеюсь, что милость Божия позволит мне остаться с вами еще некоторое время, достаточное для того, чтобы пристроить хоть одну из вас, — тебя, моя бедная крошка...

Графиня Ирис грустно улыбнулась.

— Ах, папочка, я и сама не знаю, что меня так расстроило. Мне страшно и стыдно признаться, что не твои грустные слова поразили меня, а что-то другое... необъяснимое... Представь себе, папочка... Только ты не смейся над твоей дочуркой... Я сама не понимаю, что это значит, но уверяю тебя, когда я развернула бумагу и прикоснулась к этому черному ящику, на меня точно холодом пахнуло... Какое-то непонятное, непередаваемое чувство сжало мне сердце. Не то страх, не то предчувствие несчастий... Не знаю, как и описать тебе... Только чувство это было так сильно, что у меня сердце стало биться и руки задрожали, так что я поскорей передала шкатулку сестре, чтобы не уронить ее. И с этой минуты я точно разбитая. Сама не знаю, что со мной, папочка... Ты наверно будешь смеяться над моими глупыми нервами? — докончила она, робко подымая свои затуманенные слезами глазки на серьезное лицо отца.

Но граф Эрленштейн не смеялся. Он только еще нежней прижал ее к своей груди и прикоснулся дрожащими губами к ее влажному и похолодевшему лбу... Эта ласка немного успокоила расстроенную девушку, бессильно прислонившуюся измученным личиком к отцовской груди, как бы ища на ней защиты от преследования враждебной судьбы.

С минуту продолжалось молчание... Затем граф Эрленштейн проговорил более спокойным голосом.

— Душа человека полна загадок, дитя мое. Наша пресловутая наука не может решить и тысячной доли того, что чувствуют и предчувствуют подчас наши нервы... Я не смею отвергать или осмеивать предчувствий, но все же посоветую тебе не придавать им больше значения, чем следует. Мы должны надеяться на милосердие Божие во всех случайностях нашей жизни, а с Его помощью что же может испугать нас?.. Так-то, дитя мое... А теперь, надеюсь, что ты уж чувствуешь себя лучше, солнышко мое?..

— Да, папочка... Только еще усталость. Знаешь, такое чувство, какое бывает, когда проснешься от тяжелого кошмара... Только ты, ради бога, не рассказывай Сигрид обо всем этом. Она станет смеяться над моей глупостью. Ты знаешь, какая она спокойная и рассудительная. Сегодня же, не знаю почему, но я чувствую, что не могла бы перенести ее насмешки над этим... этим... сама не знаю над чем, папочка...

— Успокойся, мое солнышко. Я ничего не скажу Сигрид и даже тебя попрошу сохранить в тайне то, что сейчас передам тебе. Пусть у нас с тобой будет наш маленький секрет. Хочешь?..

Ирис кивнула головой с радостной улыбкой, а граф Эрленштейн подошел к потайному шкафу и, вынув из портфеля запечатанное письмо, передал его дочери.

— Возьми это письмо, дитя мое. Оно написано для тебя и адресовано тебе... Но ты распечатаешь его только тогда, когда меня уже не будет больше... Нет, нет... Не надо никаких клятв и обещаний. Я верю тебе и без них... Ты моей воли не нарушишь.. Спрячь же это письмо, дитя мое, и дай Бог, чтобы тебе не скоро пришлось открыть его.

Молодая девушка поспешно спрятала письмо в карман дрожащими руками. Она ничего не сказала отцу, но его сердце поняло и без слов ту безграничную любовь, которая наполняла сердце его дочери Он прижал ее к своей груди с глубокой нежностью, и затем, вновь подойдя к потайному шкафу, достал из него белый шагреневый футляр.

— Я отдаю тебе этот портрет потому, что он тебе понравился, дитя мое, но прошу тебя никому его не показывать!.. Сигрид могла бы огорчиться, не понимая, почему ты, а не она, получила этот футляр. Но я предчувствую, что может наступить день, когда она осудит и проклянет оригинал этого портрета... Ты же моя Ирис... твое сердце я знаю... Ты никогда не осудишь несчастную... Вот почему я отдаю тебе этот медальон, который не имел мужества уничтожить. Хорошо ли я поступил или дурно?.. Как знать?.. Быть может нашими поступками руководит высшая воля, с которой бороться так же грешно, как и бесполезно... Спрячь же этот медальон в надежное место, Ирис, так, чтобы его никто не мог видеть! Это портрет моей несчастной сестры... А теперь пойди к себе. Отдохни, мое солнышко! Не надо слов между нами. Твое сердце для меня открытая книга!.. Поди же к себе, соберись с мыслями и успокойся, дитя мое..

Медленно подымалась молодая девушка по ступеням, с которых так быстро и легко сбегала два часа назад...

Что же случилось в эти два часа?.. Она сама не понимала, но что-то случилось особенное и важное, что-то, наполнившее ее душу целым роем смутных мыслей, в которых ясна была только печаль, навеянная ими.

— Странно... странно!.. — шептали машинально розовые губки Ирис, пока она шла по бесконечным коридорам до своей комнаты на втором этаже. Комната эта находилась рядом с спальней Сигрид и молодые девушки никогда не затворяли дверей, разделяющих их. Однако, на этот раз Ирис осторожно задвинула задвижку, прежде чем вынула из шкафа довольно большую шкатулку розового дерева... У Сигрид была точно такая же шкатулка, подарок графа, произведение лучшего мастера Рима. В шкатулке Ирис был потайной ящик в виде двойного дна, существование которого и было одной тайной графа и его любимицы. В этот-то потайной ящик Ирис спрятала запечатанное письмо отца, в котором лежал какой-то небольшой твердый предмет. Затем, задвинув потайной ящик, Ирис открыла шагреневый футляр и принялась рассматривать прекрасное женское лицо, прельстившее ее с первого взгляда. Зная имя оригинала, она уже не удивлялась сходству между этой красавицей и Сигрид, сходство, становившееся очевидным внимательному взгляду. Только глаза на портрете были другие. Ирис не могла не узнать этих Эрленштейновских глаз, которые так часто видела на старом лице своего отца и которые глядели на нее из каждого зеркала.

Да, это были исторические фиалковые глаза Эрленштейнов, упоминаемые в бесчисленных хрониках и преданиях ее древнего рода. Чем больше смотрела Ирис на портрет, тем поразительней казалось ей его сходство с сестрой. Слегка надменное выражение прекрасного лица и полунасмешливую, полупрезрительную улыбку резко очерченного розового ротика не раз видела Ирис у Сигрид при встрече с неприятными ей лицами или обстоятельствами. Ирис не любила, почти боялась этого выражения в лице нежно любимой сестры, и теперь, чем дольше смотрела она на портрет, тем тяжелей становилось у нее на душе. Странное ощущение холода и беспокойство, охватившее ее внизу при прикосновении к черному ящику снова появилось, но в еще сильнейшей степени. Со страхом почувствовала она, что это ощущение производит на нее вид прекрасного женского лица. Она решительно попробовала закрыть медальон и... не могла...

Что-то заставляло ее глядеть в нарисованные глаза, что-то сковывало ее волю каким-то непонятным гнетущим оцепенением, которое наполняло ее душу холодным ужасом... Точно загипнотизированная, откинулась Ирис на спинку кресла с широко раскрытыми остановившимися глазами, с тяжело подымающеюся грудью. Ее рука, держащая медальон, бессильно опустилась и футляр скользнул по ее платью на пол.

Легкий звук его падения привел в себя молодую девушку. Она тяжело вздохнула, как человек, просыпающийся от глубокого обморока. В голове ее все спуталось настолько, что она не могла припомнить, что с ней и как она очутилась здесь, в этом кресле, в полубесчувственном состоянии... Машинально приподнявшись, Ирис подошла к окну и отворила его. Свежий весенний воздух пахнул в комнату, принося с собой благоухание первых цветов. Молодая девушка вторично вздохнула полной грудью и, налив на руку одеколону, освежила себе лоб и глаза. Мысли ее стали проясниваться и через минуту, взглянув на футляр, лежащий на полу, она припомнила все, что случилось.

«Уж не простудилась ли я вчера?.. Пожалуй, эта нервная слабость — начало той малярии, которой нас пугали в Риме», — подумала она, наклоняясь, чтобы поднять футляр. Так как в спальне молодых девушек ковры лежали только перед постелями, то падение обошлось менее благополучно, чем внизу. Правда, портрет, нарисованный на слоновой кости, не разбился, но все же он выскользнул из золотой рамки и отскочил довольно далеко. Подняв его и стараясь вставить обратно Ирис с удивлением заметила, что на другой стороне тонкой костяной пластинки нарисован другой портрет, очевидно той же гениальной рукой. Это было красивое лицо очень молодого мужчины, в мундире которого Ирис не могла разобраться. Тонкие черты дышали добротой и нежностью, а прекрасные полные губы улыбались чарующей улыбкой... Быть может, в этом прекрасном бледном лице не хватало именно мужественности... Его можно было бы принять за лицо женщины, если бы не красивые, темные усы над пунцовыми, нежно улыбающимися губами. Даже сросшиеся тонкие черные брови не уничтожали женственного типа этого лица, придавая ему только выражение серьезности и грусти... Да, грустью дышала эта красивая голова с короткими черными локонами, низко падающими на белый лоб и с большими, добрыми, темно-серыми глазами.

Глядя на этот портрет, Ирис почувствовала, что плачет — неожиданно для себя самой — плачет обильными, тихими слезами. И странное дело, слезы эти точно смыли с ее души тяжесть последних часов, облегчая ее измученные нервы. Постепенно к ней стала возвращаться обычная жизнерадостность, обычная детская беспечность. Бессознательным движением поднесла она к губам портрет неизвестного мужчины и затем она быстро захлопнула медальон, точно боясь встретить взгляд нарисованной красавицы. Также поспешно спрятала она футляр в тот же потайной ящик своей шкатулки, ключ от которой всегда носила при себе, и затем принялась одеваться к обеду, напевая тихим голосом итальянскую мелодию.

Она уже доканчивала свой незатейливый туалет, когда за дверью раздались знакомые тихие шаги и затем голос Сигрид.

— Ирис... Ты готова?.. Папа послал меня за тобой. У нас внизу гости...

— Кто такие, Сигрид? — спросила Ирис, не отворяя дверей.

— Маркиз Спини и Борис Хризопраз.

— Извинись за меня, Сигрид... Я еще не готова, да и не совсем здорова к тому же. Не знаю, смогу ли я выйти к посторонним.

— Как хочешь, — ответил красивый грудной голос Сигрид из-за двери, но что-то сдавленное заменило обычную мягкость бархатного контральто, которым все так восхищались.

Ирис уже думала, что сестра ушла вниз, как внезапно за дверью снова раздался ее голос.

— Папа велел сказать тебе, Ирис, что кроме маркиза Спини и брата Саши у нас еще князь Хохвальд... Но раз ты нездорова и просишь меня извинить твое отсутствие?..

Сигрид не договорила своей фразы. Она умолкла — и схватилась маленькой ручкой за дверь, точно не имея сил удержаться на ногах.

Минуты две продолжалось молчание... Наконец, из-за запертой двери до Сигрид донесся голос сестры, в котором она так же, как и Ирис несколько минут назад, подметила новый незнакомый звук...

— Я не настолько дурно чувствую себя, чтобы быть невежливой с человеком, который... так симпатичен папаше... Будь так добра, Сигрид, извинись за мое промедление... Через пять минут я буду в гостиной...

Ни единым звуком не ответила Сигрид на внезапную перемену решения сестры. Казалось, она даже не заметила его или сочла простой и естественной вещью. Только ее прекрасное, бледное лицо точно окаменело, да золотистая головка низко опустилась на высокую грудь...

Медленно спускалась она с монументальной лестницы тяжелыми, неровными шагами, изредка хватаясь дрожащей рукой за резные перила, чтобы не упасть на мраморные ступени.

Только у высокой резкой двери, ведущей в нижнюю гостиную, в которой граф Эрленштейн сидел со своими гостями, золотистая головка поднялась решительным движением и нежное лицо девушки застыло в выражении холодного спокойствия, делающего его похожим на классически прекрасные статуи древней Греции...

Оставшись одна, Ирис поспешно застегнула высокий ворот своего голубого платья и, вынув пару белоснежных нарциссов из стоящего на столе букета, приколола их к кушаку. Затем быстрыми и легкими шагами направилась она в дамскую гостиную.

Переступая через порог под устремленным на дверь взглядом князя Хохвальда, Ирис почувствовала, что краснеет, но попыталась замаскировать эту предательскую краску веселой и беззаботной улыбкой.

«Только бы Сигрид ничего не заметила? — подумала она. — Князь, конечно, не обратит внимания на глупую конфузливость девочки или объяснит ее простой застенчивостью... Но Сигрид... Она так упорно следит за каждым моим движением...»

Ирис невольно вздрогнула под пристальным взглядом сестры. И, странно, до сих пор у нее не было ни одной тайной мысли, каждым чувством делилась она с отцом и сестрой, но теперь почему-то ей стало неловко, почти страшно при мысли, что Сигрид могла прочесть на ее смущенном лице то, в чем она не смела сама себе признаться.

В гостиной говорили о старинном палаццо, занимаемом графом Эрленштейном. Затем разговор перешел на другие исторические дворцы, которыми так богата Флоренция.

Хозяин спросил маркиза Спини, не принадлежала ли теперешняя ратуша, известная под названием «Палаццо Спини», его предкам.

Красивый итальянец тяжело вздохнул, невольно оглядываясь на графиню Сигрид, которая бледная и задумчивая сидела у окна, не принимая участия в общем разговоре.

— Да, граф. Когда-то предки мои владели не только этим дворцом, но и примыкающими к нему кварталами. Это было в VI веке... Дела давно минувших дней, как видите. Впрочем, я надеюсь, что еще не все потеряно — для меня, по крайней мере... Один из моих дальних родственников все еще владеет громадными землями, принадлежавшими когда-то к маркизату Спини, и я его единственный наследник.

— А где же находятся эти земли, маркиз?

— В центре знаменитой Мареммы! — спокойно ответил Спин.

Все невольно ахнули. Ирис даже руками всплеснула...

— Сохрани вас Бог от такого наследства. Итальянская маремма пользуется такой ужасной репутацией, что я не смею желать вам скорого получения подобного маркизата.

— Позвольте не согласиться с вами, графиня. Наша маремма, в сущности, райски прекрасна! Это зеленый оазис посреди выжженных солнцем римских полей. Если бы вы видели богатство растительности и красоту природы в наших местах, сеньорита, вы бы переменили свое мнение о маремме. Что же касается малярии, которой вас так напугали, то ведь она проявляется лишь на короткое время: от конца июня и до середины сентября. Да, кроме того, эти местные лихорадки опасны только тем, кто их боится... они не трогают старожилов...

Сигрид насмешливо улыбнулась.

— Быть может, вы и правы, маркиз, но хотя я особенной трусостью не отличаюсь, но все же не хотела бы проверить вашу теорию на практике.

— В крайнем случае, можно проводить опасные недели у моря, — продолжал маркиз отстаивать свою провинцию. Глаза его горели восторгом, когда он описывал ее красоты. Но Борис перебил поэтическое описание, в свою очередь, обращаясь к Сигрид.

— Как вы не расписывайте ваши болота, маркиз, нас вы все же не соблазните. Я уверен, что графиня Сигрид предпочла бы нашу Россию вашей маремме. У нас, конечно, холодней, но зато безопасней...

— Признаюсь, я плохой судья в подобном вопросе, — холодно ответила златокудрая красавица. — Я довольна своим местопребыванием и не желаю менять его.

— Ты недаром сама рассудительность, дорогая Сигрид, — отозвалась Ирис. — И ты, конечно, права, как и всегда... Мы живем в одном из красивейших городов Европы, и было бы неблагодарностью желать чего-либо лучшего... А между тем, князь, я иногда мечтаю о другой стране... Видно, правда, что человеку вечно хочется того, чего у него нет...

— О какой же стране, графиня? — с любопытством спросил Марсель. — Доверьте нам ваши мечты, если... они не тайна.

— Нимало, князь. Видите ли, хотя я родилась и выросла в Италии, но все же остаюсь настоящей немкой по крови так же, как и по вкусам... Сигрид смеется надо мной, но я признаюсь откровенно, что меня влечет с непобедимой силой к германским лесам, нашему северному морю, к родине, князь... — докончила она со слезами.

Граф Эрленштейн ласково провел рукой по серебристым локонам своей любимицы.

— Как видите, тоска по родине не басня, дорогой князь, — задумчиво проговорил он. — Не горюй, дитя мое... Ты так молода, что еще успеешь увидеть свою родину... Как знать, куда забросит тебя судьба... или супружество...

Борис вторично вмешался в разговор с своей обычной развязностью и бестактностью.

— Дядя Марсель, а ведь ваш родовой замок вполне отвечает мечтам графини Ирис... Чтобы вам пригласить всех вас к себе на лето... В сущности, совершенно непростительно, что я, ваш единственный племянник, до сих пор ни разу не видал родового замка моего крестного отца...

— Ну, этот грех загладить не трудно, — улыбаясь, ответил князь. — И я надеюсь, что ты еще не раз будешь охотиться в моих лесах.

— Всенепременно. дядюшка. Увидите, как я стреляю. Держу пари, что я всех ваших лесничих за пояс заткну... Да, кстати, графиня Сигрид, à propos охоты — ведь я ваш должник... Помните, мы держали пари об охоте или, верней, о продукте охоты... Это было на обеде у княгини Удашкиной. Надеюсь, вы помните ее, дядя Марсель... Вы с ней вместе крестили меня сколько-то лет назад... Ну, так вот, на обеде сижу я рядом с графиней Сигрид. Нам подают паштет с трюфелями. «Из дупелей», — говорю я. «Из бекасов», — говорит графиня... Мы поспорили и, наконец, поддержали пари, и вот вчера я поймал француза-повара княгини и узнал от него, что паштет был действительно из бекасов...

— В сущности это почти одно и то же! — пожимая плечами, заметила Сигрид. — Не стоило и спорить о таких пустяках...

— Извините, графиня... Я все же побежден и не могу оставаться вашим должником. Позвольте мне поступить согласно прописной морали, гласящей: «уплачивающий свои долги — обогащается»... Так как наше пари было à discretion, — то я и наложил на себя епитимью в виде этого веера для вашей коллекции... Настоящий рококо, с рисунками Бушэ.

Златокудрая красавица соблаговолила улыбнуться, принимая из рук молодого дипломата продолговатый картон, перевязанный голубой лентой.

— Вы слишком любезны, Борис Осипович... Во всяком случае, я вам крайне признательна за сестру, которая собирает веера. Посмотри, Ирис, какой интересный экземпляр для твоей коллекции. Уступаю его тебе тем охотней, что сама признаю только новые веера, да и то тогда, когда мне жарко.

«Милашка Борис» невольно вспыхнул при этом более чем прозрачном намеке на нежелательность его ухаживаний. Насмешливый же взгляд маркиза Спини лишал его последнего самообладания. Проклиная в душе своего соперника, юный дипломат сидел, как на иголках, пока Ирис не выручила его простодушной радостью, с которой она принялась развязывать ленту и любоваться прелестным старинным веером, нарисованным на голубом шелке. Миниатюра, изображающая амура, обучающего стрельбе десяток маленьких эльфов, причем целью служило пылающее сердце, была сделана так прелестно, что никому не пришло в голову усомниться в явственно видной подписи Бушэ.

— Папа, посмотри какая прелесть... Где вы достали такую редкость, Борис Осипович?.. Ведь этому вееру цены нет. Настоящий Бушэ... И, кроме того, на оборотной стороне корона и инициалы маркизы Помпадур... Вас следовало бы пожурить за расточительность, Борис Осипович. Вы, наверно, страшно дорого заплатили за эту прелесть... Но я все-таки от всей души благодарю вас...

Милашка Борис сидел с кисло-сладкой физиономией человека, принужденного улыбаться, когда хочется выругаться. Он пробормотал что-то о «счастливом случае», доставившем ему «эту безделушку почти даром», и вызвал единодушный протест всех трех мужчин, знакомых с ценами на подобные вещи. Оставался вопрос о том, не был ли веер поддельный?..

Граф Эрленштейн почти не сомневался в том, что рисунок был сделан знаменитым французским художником, и маркиз Спини согласился с ним после внимательного осмотра прекрасно сохранившегося веера. Только князь Хохвальд насмешливо покачивал головой.

— Вы улыбаетесь, князь? — удивленно спросила Ирис. — Неужели вам не нравится этот прелестный веер?

— Наоборот, дорогая графиня... Чрезвычайно нравится. Я поражен художественным совершенством этой подделки.

— Подделки?.. — с недоумением спросила Ирис.

— Подделки?.. — недоверчиво повторил маркиз Спини, вторично принимаясь рассматривать рисунок и оправу, на которой заметны были следы починки.

— Да, конечно, подделки, — спокойно ответил князь. — По крайней мере, я не нахожу другого слова, конечно, только в том случае, если Борис купил этот веер за настоящий.

— Разумеется, дядюшка... Иначе я не решился бы поднести его графине Эрленштейн.

— В таком случае тебя надули, друг мой.

Маркиз Спини недоверчиво покачал головой.

— Простите, князь, но я не могу согласиться с вами. Мне кажется, что этот рисунок несомненно сделан тем, кто его подписал, то есть самим Бушэ.

— Вот это-то я и отрицаю, маркиз. И вот почему. Рассмотрите хорошенько ткань этого веера... Ведь во времена маркизы Помпадур механических ткацких станков еще не существовало, а разница ручной ткани шелка от машинной сразу бросается в глаза человеку, интересующемуся археологией.

Объяснение князя возбудило общее любопытство, и граф Эрленштейн решился немедленно проверить его слова. Достав из своей коллекции кусок старинной шелковой материи и сильную лупу, он сличил обе ткани. Сомневаться в подделке стало невозможно.

— Вас нелегко обмануть, князь, — любезно заметил маркиз Спини. — Вашему племяннику можно только посоветовать не покупать без вашего совета.

Борис Хризопраз мысленно сжал кулаки при этом насмешливом замечании своего соперника. Бог знает, что ответил бы он, если бы графиня Ирис вторично не принялась благодарить его за прелестный подарок.

— Мне нет дела до того, подделка ли этот дивный веер. Во всяком случае, он прелестен и украсит мою коллекцию... Этого с меня достаточно... Не огорчайтесь же, Борис Осипович тем, что доставили мне истинное удовольствие...

— Главное, — насмешливо прибавила Сигрид, — не пробуйте наказать продавца, обманувшего вас, не то вы же окажетесь виноваты в ложном обвинении, если не прямо в клевете...

Борис не на шутку обиделся этим замечанием царицы своего сердца.

— Стану я судиться с каким-то мошенником из-за такого пустяка?.. За кого вы принимаете меня, графиня?.. Я предлагаю забыть всю эту историю и отправиться куда-нибудь прокатиться, чтобы проветриться.

— Только не слишком далеко, — сказал граф Эрленштейн. — Сегодня уже поздно.

— Ах, папочка, мне так хочется осмотреть дворец, в котором умерла Бьянка Капелло, — умоляющим голосом проговорила Ирис.

Маркиз Спини одобрительно кивнул головой.

— Прекрасная идея. Поезда в Прадо уходят каждый час...

Граф Эрленштейн решительно перебил его.

— Нет, не сегодня, господа... Мне надо написать несколько неотложных писем, а потому отложим поездку в Прадо до другого раза.

— В таком случае, граф, позвольте, по крайней мере, моей сестре заехать за графинями. Погода так хороша, что было бы грешно сидеть дома. Саша всегда катается перед обедом и будет счастлива, если графини присоединятся к ней. Мама заарендовала прекрасное четырехместное ландо — так что я попрошу позволения принять участие в прогулке, как заместитель матушки, которая сидит у княгини Удашкиной... Надеюсь, графини не откажутся произвести меня в компаньонки или старые тетушки...

— В таком случае мне остается принять на себя роль старого дядюшки, — весело заметил князь Хохвальд. — Я свободен сегодня и попрошу у графа позволения сопровождать молодежь...

— Чудная мысль, дядюшка... Вы гениальный человек и я падаю ниц перед вашей находчивостью, — воскликнул Борис с восторгом, понять причину которого было вовсе не так трудно. Присутствие третьего, верней, четвертого лица, могло доставить ему случай переговорить с Сигрид, отвлекая внимание остальных спутников.

Но Марселю было не до наблюдения за Борисом. Он видел, как в глазах Ирис блеснула радость и его душа наполнилась жгучей радостью.

Граф Эрленштейн так же обрадовался неожиданному предложению князя. Ему не особенно улыбалась мысль отпустить дочерей без себя, и только присутствие серьезного мужчины успокоило его. Решено было пройти до сада Боболи, где граф мог бы найти дочерей, если успеет во время дописать свои письма. Маркиза Спини граф не пригласил участвовать в прогулке. Поэтому крайне удивился, когда Сигрид неожиданно попросила молодого итальянца присоединиться к ним. Красивое лицо маркиза вспыхнуло от радости. Молча поднес он руку Сигрид к губам, не замечая, что эта рука дрожала в его руке... «Тем лучше», — заметил это его соперник, Борис Хризопраз, и с досады закусил губу, не зная, в каком смысле истолковать видимое волнение, с которым молодая девушка почти вырвала свою руку...

Часть I (продолжение 5)

Через десять минут гости разошлись.

Ирис побежала в столовую, чтобы уложить новый веер в специальную витрину, предназначенную для ее коллекции. Граф Эрленштейн, собиравшийся к себе наверх, внезапно обернулся к следовавшей за ним дочери.

— Скажи мне, Сигрид, что значит твое приглашение маркиза Спини?.. До сих пор ты умела держать на почтительном расстоянии этого ухаживателя. Я даже не раз удивлялся твоему такту и выдержке и потому вдвойне удивлен сегодняшнему приглашению. Оно не могло не подать ему надежды... Неужели ты сделала это сознательно, Сигрид?

Молодая девушка ответила не сразу.

— Ты прав, — проговорила она спокойно, по обыкновению. — Я поступила неосторожно и... признаюсь, сожалею об этом. Но мысль о прогулке с этим Хризопразом была мне, положительно, невыносима.

— Но ведь его сестра сопровождает вас... Да и не одни, но и князь Хохвальд...

— Князь Хохвальд для меня не существует, — резко ответила Сигрид, окидывая мрачным взглядом нежную фигурку сестры, появившуюся в противоположной двери. — Во всяком случае, папа, сделанного не поправишь... К чему только этот маркиз вздумал ухаживать за мной... Он умен, интересен, немного таинственен... Лучшего собеседника представить себе нельзя. Но его ухаживание отравляет все его качества... Хотя он все же выносимее Бориса Хризопраза. Тот прямо смешен и противен... Провести чуть не три часа в его милом обществе, — благодарю покорно... Из двух зол я выбрала меньшее, то есть маркиза Спини... В следующий раз буду осторожнее...

Граф покачал головой.

— Странные у вас обожатели... Где вы таких находите, мои девочки? — проговорил он улыбаясь.

Графиня Ирис весело засмеялась на эти слова и кинулась обнимать отца. Сигрид смерила ее мрачным взглядом и, не произнеся ни слова, быстро направилась по лестнице в нижний этаж, где итальянская кухарка приготовляла полдник, оглашая воздух непрерывной болтовней.

Оставшись наедине с отцом, Ирис прижалась головкой к его груди, нежно заглядывая ему в глаза.

— Что тебе, дитя мое? — спросил граф, лаская свою любимицу.

— Представь себе, папа, что я нашла в том медальоне, знаешь?.. Портрет мужчины...

Граф вздрогнул.

— Как же ты нашла его, дитя мое? — спросил он изменившимся голосом...

— Очень просто, папочка, — ответила молодая девушка, рассказывая все, что случилось с ней, насколько она помнила то, что чувствовала.

— Судьба... — прошептал граф едва слышно. — Видно с ней бесполезно спорить... Как знать, почувствовала ли бы Сигрид тоже самое?.. А если нет. То кто же посмеет отрицать общение с невидимым миром?..

— Ты говоришь о портрете, папа? — спросила Ирис, не расслышав последних слов отца. — Знаешь, папочка. Он мне ужасно понравился... Я бы, наверно, полюбила этого человека, если бы он был жив. Но мне почему-то кажется, что он уже умер так же, как и та красавица... Скажи мне, кто он?..

— Муж моей сестры, Ирис... Ты права, его уже нет на свете... И он и она погибли слишком рано и... слишком ужасно...

— Папочка, как это грустно... Такие молодые, такие прекрасные. Они, наверно, не могли жить один без другого? — Ирис остановилась, заметив болезненное выражение на лице отца. — Прости меня, папа... Я расстраиваю тебя своими догадками. Сама не знаю почему мне так хочется знать имя этого человека... Он был наверно добрый и милый... неправда ли, папочка?

— Да, Ирис, он был добр и великодушен... Немного слаб характером, может быть... Но все же настоящий дворянин, рыцарь без страха и упрека...

— Я так и думала, папа. В его лице столько благородства и какой-то нежности... Мне было приятно смотреть на него, хотя почему-то захотелось плакать... Но даже слезы эти были какие-то особенные! Хорошие слезы, от которых легко становилось на душе. Вот почему я и расспрашиваю тебя о нем... Это не любопытство, а искреннее участие. Прошу тебя, скажи мне его имя...

— Лучше не спрашивай, дитя мое... Увы, на свете есть жестокие необходимости... Слишком часто невинный платит за грехи другого. — Но ты, мое солнышко, не должна прикасаться к мрачным сторонам человеческой жизни... Оставь мне радость думать, что мне удалось отстранить от тебя всякую тень и всякую заботу, а потому... прошу тебя, дитя, если меня любишь... — не спрашивай меня больше...

Ирис молча прикоснулась к седым волосам своего отца и медленно пошла наверх к себе. Неясные образы и несвязные мысли носились в ее голове. Радужные мечты о счастье перемешивались с мрачным предчувствием чего-то тяжкого, что, казалось, надвигалось из неведомой дали. Вопросы роились в ее головке, но она дала слово отцу, и все эти вопросы остались невысказанными...

Проводив своего племянника до гостиницы (маркиз Спини откланялся у подъезда), князь Хохвальд направился в ресторан Доней, надеясь за завтраком убить время до предполагаемой прогулки.

«Милашка Борис» отказался сопровождать своего дядю, чувствуя себя слишком расстроенным холодностью златокудрой царицы своего изменчивого сердца.

Неожиданно внимание князя привлекла выставка антиквария, мимо которого он проходил. Посреди всевозможного хлама, обрывков пожелтелых кружев, кусков полинялого штофа, надбитого фарфора и погнутых металлических кубков, внимание знатока привлек довольно истрепанный веер с прекрасно нарисованным на пергаменте хороводом пастушков... Князь немедля решил приобрести его для коллекции графини Ирис; мельком взглянув на вывеску, он вошел в темную запыленную лавку, припоминая, что именно здесь приобрел его племянник мастерски подделанный веер Бушэ.

«Интересно было бы знать, был ли продавец обманут, подобно покупателю?..» — подумал князь, и решил произвести маленькое следствие.

Осмотрев найденный веер и не найдя в нем признака фальсификации, князь заплатил молодому итальянцу с умными и проницательными глазами половину запрошенной цены, что заставило продавца рассыпаться в благодарности, и затем спросил с деланным равнодушием.

— Этот веер недурен, но далеко не так хорош, как тот, который вы продали моему племяннику вчера.

— Ах, ваше сиятельство (для итальянских антиквариев каждый и серьезный покупатель непременно сиятельство) изволите говорить о веере Бушэ?.. Как же, помню... Это историческая вещица, стоящая больших денег. Я мог бы, конечно, выдать и этот веер за настоящего Ватто, но, ваше сиятельство, изволите знать, что вещь без подписи теряет три четверти своей цены. Знатоки, конечно, понимают ее достоинства, но... масса... На том же веере в подписи Бушэ не может быть ни малейшего сомнения...

— Да, подпись вполне ясна, — с чуть заметной усмешкой проговорил князь, все еще не зная, имеет ли дело с обманщиком или с обманутым. Но... скажите мне, откуда и как вы достали этот редкий веер?..

— Из Парижа, ваша светлость... У меня есть агенты во Франции.

— Вот как... В таком случае вы могли бы достать и мне такой же веер?

— Подобного быть не может, ваше сиятельство... Дубликаты знаменитых художников все наперечет. Копией же какого-либо ученика-ремесленника, даже современника Бушэ или Ватто, ваше сиятельство, конечно, не удовлетворитесь. Но, если вы желаете получить что-либо в этом роде, то я, пожалуй, напишу моим агентам. Из Франции легче получить старинные вещи, чем из других стран, так как постоянные революции развеяли художественные сокровища замков и дворцов... Прикажете справиться, ваше сиятельство?..

— Пожалуйста, — коротко ответил князь, все еще не решив интересующей его загадки.

— Ответ получится не раньше недели, — продолжал словоохотливый итальянец. — Быть может, ваше сиятельство, дозволите прислать вам известие?..

Марсель сказал свой адрес, умалчивая, по обыкновению, о своем титуле и уже собирался уходить, когда торговец неожиданно предложил ему посмотреть очень интересную вещицу: шкатулку, принадлежавшую знаменитой Бьянке Капелло. Князь согласился...

Оставшись один в лавке, он машинально приблизился к двери в заднюю комнату, в которую скрылся антикварий, причем взгляд его остановился на запечатанном конверте, лежащем на конторке. Имя Спини на адресе возбудило его любопытство... «Улица Святого Якова, № 30», прочел Марсель, и тут же решил воспользоваться счастливым случаем и сделать визит итальянскому маркизу, заинтересовавшему его умом и образованием, довольно редкими качествами в аристократическом обществе Италии.

Вошедший торговец прервал размышления Марселя, который с любопытством принялся рассматривать довольно большой ларец черного дерева, покрытого инкрустациями из перламутра, бронзы и слоновой кости. Несмотря на самый внимательный осмотр, князь не нашел следов подделки. Правда, шкатулка прекрасно сохранилась, но все же печать древности была очевидна.

Узнав в покупателе знатока, торговец ответил на его вопрос совершенно добросовестно.

— Документов, доказывающих время происхождения этого ларца, у меня нет. Они, конечно, удесятерили бы его цену... Но чего нет, того не сфабрикуешь. Кроме того, надеюсь, что ваше сиятельство убедитесь в подлинности этого ларца при первом взгляде. Герб Бьянки Капелло говорит сам за себя. Это очень редкий герб, данный ей только тогда, когда она стала женой герцога Медичи.

Припоминая интерес, выказанный Ирис к личности знаменитой венецианки, князь Хохвальд купил шкатулку, надеясь найти случай поднести ее очаровательной молодой девушке, овладевшей всеми его помыслами...

Приказав отнести громоздкую покупку к себе в гостиницу, Марсель отправился разыскивать квартиру маркиза Спини.

Не без труда нашел он грязный переулок, указанный на конверте, а затем и дом под № 30, оказавшимся ветхим зданием, с многочисленными темными лестницами.

Несмотря на страшное зловоние, царящее на этих лестницах, князь Хохвальд разыскал наконец двери, на которых было написано мелом: Спини... Не найдя звонка и не получив ответа на свой стук, Марсель обратился с вопросом к какой-то растрепанной старухе, выглянувшей из соседней двери.

— А я почем знаю... Мало ли здесь бродяг гнездится... — грубо ответила старая мегера. — Стучитесь, пока не отворят..

Поблагодарив за совет, князь постучал уже гораздо громче.

— Войдите... — раздался голос из-за двери. — Дверь не заперта.

Окинув быстрым взглядом большую скудно меблированную комнату, вернее, чердак, в котором он очутился, Марсель понял отсутствие замков и запоров. Здесь украсть было нечего... Правда, на больших белых столах лежали краски и кисти, а по стенам висели эскизы и картины, но все это не имело ни малейшей ценности для воров. Не зная куда идти, Марсель умышленно опрокинул один из табуретов, надеясь привлечь внимание лица, ответившего ему.

И, действительно, из-за противоположной двери голос маркиза Спини — на этот раз князь узнал его — ответил довольно нелюбезно.

— Кого там черт принес?.. Подождите минутку, я сейчас выйду...

Марсель улыбнулся, живо представив себе удивление маркиза при виде гостя, которого он так бесцеремонно отправил к черту, и в ожидании появления хозяина принялся осматривать развешанные картины.

Грустные мысли вызвал этот осмотр в сердце благородного и отзывчивого аристократа. Больно и обидно стало ему видеть дворянина, потомка славного рода, вынужденного ютиться в подобной лачуге. Очевидно, только нищета, заботливо скрываемая маркизом от насмешек равнодушного общества, могла наставить образованного человека жить в этом доме, посреди этой грязи... Нищета помещения еще подчеркивалась многочисленными картинами, сразу привлекшими внимание знатока. В эскизах, скрывающих пятна штукатурки, сказывался крупный талант, сразу вызвавший горячее сочувствие князя!

Переходя от одного рисунка к другому, он неожиданно вздрогнул... Его взгляд остановился на большом листе картона, на котором нарисована была шкатулка Бьянки Капелло, только что купленная им в лавке антиквария...

Странное подозрение пробудилось в душе князя. Итальянский аристократ, не имеющий средств к жизни, добывал их таким... странным, чтобы не сказать хуже, ремеслом?.. Какая жалость. Неужели его талант не мог освободить его из сетей нужды, не прибегая к подобным полумошенническим проделкам?..

Марсель продолжал разглядывать разложенные рисунки и вдруг чуть не вскрикнул... Ему попался эскиз того самого веера, который Борис купил за подлинное произведение Бушэ. На этот раз сомнение было невозможно... На рисунке ясно видны были опыты изменения красок для данной цели...

Князя передернуло. Теперь он раскаивался в том, что зашел сюда.

«Правда, многие смотрят на подобные подделки более чем снисходительно, да и маркиза извиняла очевидная нужда. Но все же честность князя возмущалась тем, что казалось ему почти подлогом... Положим, что ему за дело до поведения случайного знакомого, с которым он может быть никогда больше не встретится? И пусть себе морочит легковерных дураков, к числу которых принадлежу и я», — уже улыбаясь, решил князь.

«Моей немецкой щепетильности нечего мешаться не в свое дело и обличать человека, вынужденного тратить по мелочам свой крупный талант... Родись я бедняком, я бы поступил иначе, но не мне судить того, кто падает по слабости или гордости... В Италии другие правы и понятия. Бедный художник может быть уверен, что я не выдам его тайны никому... ни даже ему самому...»

Марсель поспешно повернулся спиной к предательским рисункам и углубился в созерцание превосходной копии знаменитой «Мадонны» фра Анжелико.

Вошедший маркиз Спини застал его перед этой картиной и остановился, как вкопанный.

— Князь Хохвальд... — прошептал он дрожащим голосом. — Как вы могли выследить меня?..

С недоумением поднял Марсель спокойный взгляд на искаженное злобой и страхом лицо итальянца.

— Не понимаю, о каком выслеживали вы говорите, маркиз?.. Случайно узнав ваш адрес, я хотел по дороге забросить вам свою визитную карточку. Не найдя привратника, могущего исполнить мое поручение, я поднялся сюда и, услышав ваш голос, предпочел лично пожать вам руку...

Смертельно бледное лицо маркиза постепенно изменялось при этих словах. Все еще нерешительно, но уже горазд вежливее, он проговорил.

— Простите мое волнение, князь... Быть может вы поймете его причину. Раны самолюбия болезненны... А здесь, вы видите.

— Я вижу, что вы благородно боретесь с бедностью, — перебил Марсель, протягивая руку итальянцу, — и считаю долгом выразить уважение вашему редкому таланту...

Но маркиз Спини быстро перебил его.

— Вы ошибаетесь, князь, считая эти рисунки моими. Я живу у старого приятеля-художника, случайно уехавшего в Рим. Но хотя здесь только моя временная квартира, все же вы поймете мое нежелание показывать ее холодному и враждебному обществу, издевающемуся над каждым дворянином, не имеющим состояния...

Князь Хохвальд грустно покачал головой.

— В таком случае ваша итальянская аристократия не похожа на нашу немецкую... Мы ценим людей по их личным качествам, а не по тому, какую квартиру они занимают... Но, простите, маркиз... Мне кажется, что вы не совсем здоровы сегодня и потому позвольте мне отложить мой визит до более удобного случая...

— Простите меня, князь... — Маркиз говорил уже с обычной любезной улыбкой. — Простите мой странный прием и останьтесь хоть на несколько минут в доказательство того, что вы на меня не сердитесь за мою невежливость. Поверьте, она была стоном измученной гордости... Вы сказали мне великие и утешительные слова, князь. Но, Боже мой, как не похожи они на то, что мне приходится слышать здесь... С той минуты, как я стал понимать жизнь и людей, я стал презирать их. Но все это изменится, как только я получу наследство... Только моя признательность за ваши дружеские слова останется неизменна... Поверьте, я глубоко чувствую любезность вашего посещения...

Волей-неволей пришлось Марселю посидеть с полчаса на одном из трех стульев, составляющих всю мебель маркиза, в оживленной беседе с умным и интересным хозяином этого чердака.

Марсель не заметил, как летели минуты, и только иногда говорил себе: «Как жаль, что это, несомненно, выдающаяся личность так странно употребляет свой художественный талант...»

Прощаясь, князь спросил маркиза, продает ли его отсутствующий приятель свои произведения?

— Да, конечно, — отвечал Спини после минутного колебания.

Он, видимо, пытался угадать, поверил ли князь его объяснению. Но Марсель спокойно выдержал его пытливый взгляд, прося передать художнику о своем желании приобрести копию «Мадонны» фра Анжелико.

— Это мастерское произведение почти равняется по красоте оригиналу, и я буду очень благодарен вам, маркиз, если вы поможете мне приобрести эту картину...

— Хорошо, князь... Я с удовольствием напишу моему приятелю и не сомневаюсь в том, что получу его согласие. Ответа можно ожидать дня через три-четыре.

Князь любезно поблагодарил и откланялся, все еще не вполне уверенный в том, не был ли Спини в самом деле гостем знакомого художника, на которого в таком случае падала нравственная ответственность за подделку старинных художественных произведений.

«В таком случае я не на шутку виноват перед ним», — думал князь, спускаясь с лестницы.

Но на первом же повороте другая, столь же нечесаная старуха объяснила ему, взамен мелкой серебряной монеты, что мансарда № 18, в которой живет в настоящее время художник Спини, скоро будет сдаваться, так как этот господин не платит уже третий месяц.

— Но ведь до него там жил другой живописец, уехавший в Рим? — спросил князь, желая найти извинение для человека, сумевшего внушить ему интерес, почти симпатию.

Но увы, старания его обелить фабриканта древностей оказались неудачными. Словоохотливая старуха рассказала целую историю о прошедших жильцах или, верней, жилицах комнаты, из которых одна утопилась от несчастной любви, а другая попала на содержание к богатому англичанину и теперь ходит в шелках и бархатах, как словоохотливая рассказчица могла сама лично убедиться неделю назад, встретив ее на главной улице.

— В парном экипаже, синьор, и в таком платье, какого нет у самой королевы... — пояснила старуха, провожая уходящего «синьора» бесконечными приседаниями.

«Какая жалость, что такие любопытные посетители встречаются не каждый день», — решила она со вздохом, подымаясь к себе в вонючую лачугу.

«Какая жалость, что такой замечательный талант разменивается на мелочи, и притом на такие... мелочи...» — подумал князь, со вздохом облегчения выходя на свежий воздух из вонючей атмосферы грязной лестницы.

Два часа спустя маркиз Спини снова встретился с князем Хохвальдом возле старого палаццо, занимаемого графом Эрленштейном.

— А у меня для вас приятная новость, — весело произнес он еще издали. — Мой приятель-художник неожиданно вернулся. Он приехал за своими вещами, решившись окончательно переселиться в Рим. Я, конечно, воспользовался случаем и передал ему о вашем желании. Так что «Мадонна», поправившаяся вам, в вашем распоряжении...

— Очень приятно, — ответил князь и поспешил прибавить, заметив недоверчивый взгляд маркиза. — Как жаль, что ваш приятель так скоро уезжает. Я бы хотел просить его сделать мне две-три копии с знаменитых картин Флоренции...

— К сожалению, это невозможно, князь. Мой друг должен завтра на рассвете ехать в Рим, чтобы не упустить большого заказа. Это принуждает и меня менять квартиру... Да и пора было... Вы видели наш ужасный переулок. Теперь же мне посчастливилось найти помещение за городом, у самых ворот дель-Прато... Немножко далеко, но я люблю уединение. Письма я прошу адресовать в ресторан Россини, где обыкновенно обедаю.

Марсель любезно поблагодарил маркиза за сообщения и записал его новый адрес в свою книжку.

— Но как же я рассчитаюсь с вашим приятелем, маркиз, раз он уезжает? — спросил он спокойным голосом.

Легкая тень пробежала по подвижному лицу красивого итальянца, однако он ответил не колеблясь...

— Самое простое было бы передать гонорар мне, чтобы избавить вас от скучных церемоний отправки денег по почте. Я охотно возьмусь передать их моему приятелю, которого провожаю завтра на поезд.

— Чрезвычайно меня обяжете, маркиз... Позвольте спросить, какую цену назначил художник за свою картину?

Маркиз назвал довольно крупную сумму, которую князь тут же передал ему. Вторично тень смущения омрачила лицо маркиза.

— По правде сказать, князь, я нахожу эту цену немного преувеличенной и хотел бы посоветовать моему приятелю.

Но Марсель не дал ему договорить.

— Ради бога, ни слова, маркиз... Копия вашего приятеля настолько хороша, что назначенная цена далеко не оплачивает ее... Позвольте еще раз поблагодарить вас за оказанную мне помощь.

В Италии привычка торговаться настолько распространена, что маркиз Спини был поражен щедростью князя, но он не успел ничего ответить на любезные слова Марселя, так как они входили в старинный двор, где возле тихо плещущего мраморного фонтана уже ожидали их графини Эрленштейн в сопровождении Саши и Бориса.

Юный дипломат сиял от восторга. Его радужное настроение объяснялось снисходительной улыбкой графини Сигрид, милостиво принявшей от него великолепную пунцовую розу, не обратив ни малейшего внимания на восторженный взгляд маркиза Спини, не спускавшего с нее своих горящих зрачков. Только бедная Саша зарделась предательским румянцем, при взгляде на красивого итальянца, равнодушно поклонившегося ей. Грустная улыбка искривила тонкие губы умной девушки и ее некрасивая головка на минуту опустилась...

Марсель видел все это, как во сне. Сияющий взгляд графини Ирис, протянувшей ему свою маленькую ручку с выражением робкой радости наполнил его душу таким блаженством, что в этом эгоистическом чувстве потонула забота о несчастной любви его бедной племянницы...

Весело болтая, подвигалось маленькое общество по дороге к дивному саду палаццо Питти, вдвойне прекрасному в этот день, в который он недоступен публике. Благодаря всемогущим рекомендациям, привезенным предусмотрительным князем, маленькое общество получило доступ в тенистые аллеи и душистые цветники сада, из которого открывается великолепный вид на окрестности Флоренция.

Задумчиво глядела Ирис с террасы одного из павильонов на громадный город, расстилающийся у ее ног. Дивно прекрасна казалась Флоренция, утопающая в золотых лучах южного солнца и окруженная изумрудным поясом лугов и садов, тянущихся вплоть до линии бледно-лиловых гор, замыкающих горизонт. Прелестное детское личико молодой девушки приняло несвойственное ему грустное выражение, в котором восхищение перемешивалось с каким-то новым загадочным чувством.

— Уж не вспоминаете ли вы наше северное море, глядя на этот волшебный южный пейзаж? — неожиданно спросил ее Марсель, украдкой любующийся серебристыми локонами и синими глазками.

Изумленно подняла на него Ирис свои сияющие глазки.

— Как могли вы угадать это, князь?.. Ведь я действительно мысленно сравнивала эту дивную картину с теми, которые снятся мне, когда я читаю стихи Гейне, описывающие наше немецкое море.

— Я знаю и люблю эти стихи ни меньше, чем вы, графиня Ирис. Но я родился, вырос и прожил большую половину жизни на берегу нашей суровой северной красавицы. Но вы, дитя солнца и юга... Как могли вы плениться описаниями Гейне?

— Вероятно, человеку свойственно желать того, что ему недоступно, — задумчиво ответила Ирис. — Если только...

— Если только? — повторил Марсель, заметя колебание молодой девушки.

Нежное личико Ирис вспыхнуло.

— Папа говорит иногда, что мои мечты о северном море и германских лесах в сущности только проявление тоски по родине... Да и мне кажется, что он прав, князь. Скажите, князь, какие стихи Гейне особенно нравятся вам?..

— Те, которые говорят о бурях, крушениях и смерти...

Детские глаза девушки поднялись на князя с выражением грустного удивления и глубокого сочувствия.

— О, князь... Зачем такие грустные мысли? — прошептала она едва слышно.

— Не зачем, а почему, графиня Ирис... — грустно ответил Марсель. — Ведь разбитая жизнь — тоже кораблекрушение.

Вторично поднялись фиалковые глазки на грустное лицо князя, расширенные недоверием.

— Вы?.. Вы, князь, говорите о разбитой жизни... Простите, но я не понимаю, как могли вы... вы... не быть счастливым... Господь дал вам все, чего может пожелать себе человек...

— Графиня Ирис, изобилие земных благ не всегда счастье, — печально перебил князь. — О счастье же мечтает каждый смертный, даже такой старик, как я...

— Вы?.. старик... Как вам не стыдно клеветать на себя, князь. Какой же вы старик! — почти вскрикнула Ирис, и в голосе ее слышалось такое искреннее недоумение, что сердце князя радостно забилось. Очевидно, в ее глазах он еще не был стариком...

Голос графини Сигрид помешал Марселю поблагодарить молодую девушку за ее невольный комплимент. Златокудрая красавица стояла внизу, повторяя с видимым нетерпением имя своей сестры.

— Мы тебя ждем, Ирис. Уж не хочешь ли ты ожидать заката солнца на этой галерее?..

— Для этого следовало бы подняться на башню бельведера, — любезно ответил князь, спускаясь с лестницы навстречу Сигрид, бледное лицо которой своим холодным и равнодушным выражением резко отличалось от разрумянившегося нежного личика ее сестры. — Оттуда вид на окрестности несравненно лучше, чем отсюда, хотя, признаться надо, что и здесь есть чем полюбоваться... Я понимаю, что графине Ирис трудно расстаться о этой чудной картиной...

— А знаешь ли, Сигрид, о чем мы с князем говорили, любуясь дивной панорамой Флоренции?.. О северном море и его поэте...

Обычная добродушно насмешливая полуулыбка скользнула по розовым губкам Ирис, но не отразилась на прекрасном лице ее сестры.

— Ты становишься смешна со своей страстью к северному морю, душа моя, — холодно и сухо ответила Сигрид, жестом подзывая подвигающуюся Сашеньку и направляясь к выходу.

Маркиз Спини поспешил занять позицию по другую сторону своей красавицы, отстраняя таким образом Бориса.

Сконфуженное и рассерженное лицо неудачного поклонника сестры вызвало насмешливую улыбку на лице Ирис.

Марсель заметил эту улыбку.

— Он, в сущности, добрый мальчик, — проговорил он, — немножко легкомысленный, немножко тщеславный, но все это навеяно нелепым воспитанием. Сердце его, по счастью, осталось неиспорченным, а это главное...

Прелестное личико Ирис приняло серьезное выражение.

— Простите мою бестактную насмешливость, князь, — сконфуженно прошептала она. — В сущности, я очень люблю брата моей милой Сашеньки. Но, право, он иногда ужасно смешон...

И, действительно, Борис, точно нарочно, начал бесконечный рассказ о несчастьях, преследующих его на римских скачках, рассказ, полный такого уморительно-наивного детского тщеславия, что самый серьезный человек не мог бы удержаться от улыбки.

Ирис не выдержала и громко рассмеялась.

Милашка Борис надулся.

— Вы смеетесь надо мной, графиня Ирис... Удивительно не везет мне в доме графа Эрленштейна..

— Вы это только сегодня заметили? — с лукавой усмешкой спросила Ирис и тут же прибавила, сконфуженно глядя на князя. — А ведь вы не совсем правы, дорогой Борис Осипович. В сущности, обе дочери графа Эрленштейна искренно расположены к вам... Брата нашей милой Сашеньки мы всегда готовы считать своим другом...

— Знаю, знаю, графиня... Вы вчера только объяснили мне все это... и даже гораздо любезней, чем это сделала сегодня ваша сестрица...

— А разве она уже успела предложить тебе свою... дружбу? — улыбаясь спросил Марсель.

— И даже несравненно менее любезно, чем графиня Ирис, — мрачно ответил юный дипломат.

— Борис, ты неподражаем... Но... послушай совет дяди и крестного отца, прими лестное предложение молодых графин остаться их другом... Это будет редким успехом даже для более опытного дипломата, чем ты.

— Вы только поставьте себя на наше место, дорогой Борис Осипович, — прибавила Ирис с обворожительной наивностью. — Ведь было бы ужасно трудно жить на свете, если бы девушки были обязаны выходить замуж за каждого человека, дружбу которого они желали бы сохранить...

Это философское рассуждение вызвало улыбку даже на мрачном лице Бориса. Правда, улыбка эта была еще не совсем естественна, но все же Борис улыбнулся... неожиданно вспомнив о пикантной мисс Фуксии Грант и... о ее долларах!

Маркиз Спини молча шагал возле графини Сигрид, мрачно кусая свои пунцовые губы. Он не понимал поведения молодой девушки. К чему пригласила она его, если не желала говорить с ним?.. С лихорадочным нетерпением ожидал он случая объясниться с холодной красавицей и жадно воспользовался этим случаем, как только остальные гуляющие остановились возле графини Ирис, пожелавшей украсить венком из полевых цветов голову Нептуна, поставленного центре большого бассейна.

Пока прелестная шалунья приводила в исполнение свой план, а затем кормила ручных лебедей, маркиз и Сигрид, не останавливаясь, шли вперед. Сигрид никогда не принимала участия в невинных проделках своей сестры, хотя иногда и улыбалась грациозным выдумкам прелестной шалуньи. Но в этот день улыбка ни разу не раздвинула розовых губок златокудрой красавицы. Поперечная складка, прорезывающая в минуты волнения ее высокий белоснежный лоб, стала глубже и заметней при звуках веселого смеха Ирис.

Не обращая внимания на видимое недовольство своей дамы, маркиз Спини порешил воспользоваться случаем, давшим ему возможность поговорить без свидетелей с девушкой, к которой рвалась его страстная душа.

— А я еще не поблагодарил вас, графиня, — сказал он едва слышно.

— За что? — спокойно произнесла Сигрид, не подымая своих прекрасных глаз и не замедляя шагов.

— За ваше приглашение участвовать в сегодняшней прогулке. Позволите ли вы мне истолковать это приглашение так, как того желало бы мое сердце?..

— Сделайте одолжение! — равнодушно ответила Сигрид, — хотя я не понимаю, что тут истолковывать. Мы всегда рады видеть вас. Да, кроме того, не пригласить вас сегодня было бы невежливостью, на которую ни отец, ни мы с сестрой не способны.

Маркиз нетерпеливо пожал плечами.

— Какое мне дело до вашего отца и сестры!.. И зачем вы смеетесь надо мной, графиня, делая вид, что не понимаете того, что я дорожу только вашим мнением, что от вас зависит жизнь или смерть человека, осужденного судьбой на страдание, нищету и одиночество... Одно слово ваше может превратить эту горькую судьбу в райское блаженство. И вы знаете это, графиня Сигрид...

Прекрасное лицо молодой девушки осталось спокойно и равнодушно, и только голос ее звучал легкой насмешкой, когда она ответила, наконец, подняв свои холодные голубые глаза на пылающее страстью лицо итальянца.

— К чему преувеличения, маркиз. Неужели вы не убедились в том, насколько они чужды и даже антипатичны моей спокойной северной натуре. К тому же и я не вижу причин, заставляющих вас играть трагедию. Вы совершенно напрасно называете себя бедняком, осужденным на одиночество, когда вам стоит сказать одно слово, чтобы получить не только богатство, но и сердце девушки, достойной любви и уважения... Простите, если я вмешиваюсь не в свое дело, но долг дружбы заставляет меня указать вам на нашу милую Сашеньку, благородное сердце которой давно уже полно вами. Матушка же ее спит и во сне видит, как бы осчастливить вас миллионным приданым своей дочери.

Красивое лицо молодого итальянца смертельно побледнело и его внезапно расширившиеся зрачки сверкнули мрачным огнем, заставившим вздрогнуть Сигрид. Гордо подняв голову и грозно нахмурив брови, Спини прошептал хриплым голосом:

— Кто дал вам право издеваться надо мной, графиня Эрленштейн? Если и смешна моя страсть к холодной красавице, не желающей обращать на меня внимание, но не вам смеяться надо мной... Ищите себе другую игрушку... Маркиз Спини требует уважения от каждого и, прежде всего, от женщины, которую он любит...

Остановилась и Сигрид и так же гордо подняла свою прелестную головку.

— Позвольте напомнить вам, маркиз Спини, что я не привыкла слышать слова «требую» даже от моего отца!.. В устах же постороннего человека это слово становится дерзостью, к которой я не подала ни малейшего повода. По какому праву осмеливаетесь вы говорить подобным тоном с графиней Эрленштейн?..

— По праву страсти, наполняющей мою душу... Если вы не понимаете этого права, то тем хуже для вас, графиня Сигрид. Я все же запрещаю вам издеваться надо мной. Вы можете не разделять моей любви, можете мне приказать молчать о ней... Да, конечно, это ваше право, право каждой женщины... Но вы не имеете права смеяться над священным чувством мужчины, не смеете делать маркиза Спини предлогом для остроумия холодной кокетки...

— Благодарю за наставление, синьор! — равнодушно сказала Сигрид. И это равнодушие, точно ножом, резануло по сердцу страстного итальянца.

Может быть, он и сумел бы сдержать себя, если бы она наговорила ему дерзостей и оскорблений, но спокойное пренебрежение молодой девушки лишило маркиза последнего самообладания.

— Не улыбайтесь так самоуверенно, синьорина, — почти крикнул он дрожащим от гнева голосом. — Правда, сегодня вы холодны и спокойны, — но как знать, что будет завтра... Скоро, быть может, придет час, когда маркиз Спини, ныне презираемый владетель Мареммы, покажется желанным супругом для графини Сигрид Эрленштейн, разбитой, изгнанной, презираемой... Не пожимайте плечами, синьорина, меня не испугает грозный взгляд ваших прекрасных глаз! Я чувствую, что говорю правду, и вы можете мне поверить!.. Меня недаром называют ясновидящим!.. Это наследственная способность в нашем семействе...

— Чрезвычайно интересная, хотя немного невероятная способность! — заметила Сигрид таким тоном, как будто разговор шел о каком-либо пустом и забавном анекдоте.

Маркиз побледнел еще более. Он остановился и неожиданно схватил молодую девушку за руку.

— Так знай же, гордая красавица, — прошипел он, задыхаясь от страсти и злобы, — знай, что ты будешь моей! Несмотря на твою холодность. Ты будешь моей!

— Для этого необходимо мое согласие, синьор! — презрительно ответила Сигрид, вырывая руку и стараясь скрыть внезапно овладевшее ею волнение, почти страх. — Быть может, в Италии существует возможность жениться против воли девушки! Но в нашей Германии, благодаря бога, еще есть законы, ограждающие женщин от насильников, носящих громкое имя...

Он тихо засмеялся злобно насмешливым смехом, наполнившим холодным ужасом сердце молодой девушки.

— Не беспокойтесь, прекрасная невеста. За вашим согласием дело не станет... Я сумею заставить вас...

Черные глаза маркиза засветились таким нестерпимым огнем, что Сигрид тщетно пыталась выдержать их взгляд, отыскивая ответ на странные слова этого человека. По счастью для нее, звонкий смех Ирис неожиданно перебил страшный разговор.

— Посмотри, Сигрид, как красив Нептун в венке из роз и лилий? — весело крикнула маленькая шалунья, остановившаяся шагах в двадцати, у мраморного фонтана.

Сигрид рассеянно оглянулась и сухо произнесла, не обращаясь ни к кому в особенности.

— Пора поторопиться, иначе мы опоздаем к обеду. Солнце уж садится.

— В самом деле!.. Какая жалость! — ответил серебристый голосок Ирис. — Я бы век не ушла из этого прелестного сада.

Часть I (продолжение 6)

— Что ж, оставайся хоть до завтра... без меня, конечно... Я не желаю уморить отца беспокойством! — холодно заметила Сигрид, ускоряя шаги.

Ирис громко рассмеялась.

— Что с тобой, Сигрид? Ты, кажется, напускаешь на себя строгость? Полно, голубка моя!.. Кто же тебе поверит? Представьте себе, князь, что эта дорогая ворчунья целые восемнадцать лет нашей жизни окружала меня ласками и баловством... И вдруг теперь она пытается укусить меня, в нравственном смысле, конечно! Судите сами, могу ли я поверить внезапной суровости, которую она почему-то старается изобразить со вчерашнего вечера!..

Все засмеялись, только Сигрид молча пожала плечами, отвечая мрачным взглядом на пристальный, полувопросительный, полунасмешливый взгляд маркиза Спини...

В 11 часов вечера граф Эрленштейн, по обыкновению, распростился со своими дочерьми и заперся в своем кабинете, где часто работал до рассвета. Ирис поспешно разделась и, наскоро подколов свои серебристые локоны и накинув белый фланелевый капотик, пробежала в комнату сестры.

Графиня Сигрид сидела полураздетая перед зеркалом, собираясь причесываться на ночь. Но руки ее бессильно лежали на коленях.

При виде страдальческого лица сестры, Ирис всплеснула руками и, быстро подбежав, обняла ее прекрасные обнаженные плечи.

— Боже мой, бедная Сиги... На кого ты похожа?.. Видно у тебя в самом деле не на шутку голова разболелась. Уж не простудилась ли ты вчера, родная? Я слышала, что малярия начинается такими головными болями. Дай, я распущу твою косу — тебе наверно легче станет.

Не дожидаясь ответа, Ирис осторожно вынула шпильки, удерживавшие тяжелую золотистую косу сестры и принялась расчесывать большим гребнем длинные шелковистые пряди, падающие блестящим плащом почти до самого пола.

— Мне так жаль тебя, моя бедная Сиги!.. И как это я не заметила твоей мигрени сегодня за обедом. Теперь мне стыдно вспомнить, как я глупо приставала к тебе. Прости мне, родная!..

Обвив руками нежную шею сестры, Ирис осторожно прикоснулась розовыми губками к ее побледневшей щеке.

Сигрид неожиданно выпрямилась, точно очнувшись под этим поцелуем, и, нетерпеливо оттолкнув сестру, сухо проговорила.

— Оставь меня, Ирис... Никакой мигрени у меня нет.

— В таком случае что же с тобой, Сиги? У тебя весь вечер был такой сердитый вид... А между тем, не можешь же ты сердиться на меня...

Ирис весело засмеялась, видимо, не понимая подобной возможности. Но мрачное лицо Сигрид стало еще мрачней.

— Да, я сержусь... и сержусь именно на тебя, — проговорила она голосом, в котором ясно слышалось нервное нетерпение.

Ирис даже испугалась этого странного, неслыханного до сих пор голоса.

— Боже мой, что же я сделала, в чем провинилась? — проговорила она, дрожа от волнения, почти от испуга.

Задыхаясь от гнева вскочила Сигрид со стула, резким движением освобождая свои волосы из дрожащих ручек Ирис.

— Что ты сделала?.. И ты еще спрашиваешь?.. Ты сделала самое худшее, что может сделать женщина. Ты, девушка и дворянка, вела себя как последняя кокотка... Ты, графиня Эрленштейн, моя сестра!.. О, фи... Мне стыдно за тебя...

С широко раскрытыми глазами слушала Ирис жестокие слова сестры, видимо не понимая их значения. На ее внезапно побледневшем личике выразилось глубокое беспокойство.

— Сигрид, голубка моя, у тебя лихорадка... ты бредишь, — проговорила она, подходя к упавшей в кресло сестре и нежно пожимая ее холодную руку.

Но эта всепрощающая нежность окончательно вывела из себя несчастную девушку. Забыв не только осторожность, но даже и приличия, Сигрид залилась злобным, нервным смехом.

— Не притворяйся, пожалуйста... Я прекрасно понимаю тебя, лицемерка! Под маской наивности и простоты, ты вешаешься на шею человека, с которым знакома всего двое суток...

— Сигрид, опомнись... Что ты говоришь?.. — вскрикнуло бедное дитя, отступая с испугом. Но Сигрид уже не могла остановиться.

— Правду говорю я, маленькая комедиантка!.. Меня ты не обманешь, как всех остальных. Я вижу, как искусно ты плетешь свои сети... Не знаю только, где ты научилась этому бесстыдному искусству! Боже мой, могла ли я ожидать, чтобы моя сестра начала навязываться едва знакомому человеку, наперебой с американкой, приехавшей в Европу покупать знатного мужа... Но ты еще хуже этой нью-йоркской авантюристки. Та откровенна, по крайней мере, ты же играешь роль невинности, толкуя о своей страсти к северному морю, на берегах которого расположены поместья князя Хохвальда...

Со стоном сорвалось это имя с запекшихся губ Сигрид. Почти без чувств упала она в кресло, судорожно заломив свои белые руки. Рыдания давили ее грудь... Истеричные рыдания без облегчающих слез, заставляющие вздрагивать все ее нежное тело.

С ужасом слушала Ирис страшные слова сестры, не находя им объяснения. Ее совесть была так чиста, что только одна мысль пришла ей в голову.

«Бедная Сигрид наверно бредит под влиянием внезапной болезни... И, Боже мой, как жестоко должна страдать добрая и любящая сестра, чтобы говорить со мною таким тоном!..» Глубокая жалость к сестре заставила Ирис позабыть оскорбительный смысл ее слов, отыскивая утешения для «больной, страдающей» сестры:

— Ты больна, бедная моя! — со слезами на глазах проговорила она. — Господь с тобой... Ложись, отдохни... Мы поговорим лучше завтра. Сегодня я помолюсь за тебя, Сигрид! Спокойной ночи, дорогая сестра.

Медленно и грустно направилась Ирис к двери в надежде, что сестра опомнится и вернет ее обычным ласковым словом. Но Сигрид не пошевельнулась и только ее лихорадочно блестящие глаза следили за каждым шагом удаляющейся сестры, а бледные, искривленные страданием, губы шептали ей вслед:

— Иди, иди, гнусная комедиантка... Теперь ты меня более не обманешь... Ты недостойна носить имя Эрленштейнов. Если бы я не боялась оскорбить нашу мать, то сочла бы тебя подкидышем... О, как я ненавижу тебя, маленькая лицемерка...

Бледней смерти возвратилась Ирис в свою комнату и дрожащими руками заперла за собой дверь. В душе ее все спуталось. Тщетно пыталась она понять значение только что пережитой ужасной сцены. Объясняя слова сестры болезнью, она не знала, что делать: пойти ли немедля рассказать отцу о болезни Сигрид — болезни, очевидно, не шуточной, так как она сопровождалась полной потерей сознания? Или, не пугая отца, на свой страх послать за доктором?

Какое-то неясное чувство удержало Ирис от того и другого. Слишком тяжело было бы ей повторить отцу, а уж тем паче чужому человеку — доктору — бред сестры, исполненный каких-то непонятных — но, очевидно, ужасных видений. Нет, нет, лучше дождаться утра. Ирис знала, что припадки малярии обыкновенно оканчиваются к рассвету; Сигрид, наверно, придет в себя утром и тогда можно будет посоветоваться с нею и послать за доктором. А до тех пор лучше не раздражать больную и без того возбужденную сестру... Лучше помолиться за нее...

Успокоенная, поднялась молодая девушка с коленей и через четверть часа уже спала сладким сном, улыбаясь волшебным сновидениям, рисующим ей никогда еще невиданное, но горячо любимое прекрасное немецкое море, описанное Генрихом Гейне... На берегу его возвышается старинный замок, окруженный вековыми дубами. Она сама сидит на террасе этого замка — а шумное северное море плещется у ее ног. Смеясь, опускает она руку в прохладную воду... и громко вскрикивает: прохладные волны жгут ее пальцы!..

— Что это значит? — шепчет она, просыпаясь в испуге и не сразу понимая, что случилось.

Сон оказался истиной. У ее постели на коленях стояла Сигрид... ее крупные слезы падали горячими каплями на свесившуюся ручку сестры...

— Сигрид... милая... родная, — шепчет Ирис. — Тебе лучше? Ты пришла в себя? О, как я рада!..

— Прости меня, голубка моя! — рыдая говорила Сигрид. — Я не стою твоей любви!.. Ты, добрая, кроткая, а я... Что я наговорила, что я сделала? О, Ирис, сможешь ли ты простить меня?

Теперь только припомнила Ирис все случившееся и радостно улыбнулась. Крепко обняв сестру, она прижалась кудрявой головкой к ее плечу, покрывая нежными поцелуями бледные щечки и заплаканные глаза Сигрид.

— Полно, родная... Стоит ли вспоминать всякий вздор, Ведь я же знала, что ты бредила... В нервном припадке мало ли что скажешь! Неужели же мы, сестры, станем принимать к сердцу каждое бессознательное слово. Я и огорчалась-то только за тебя, за твое здоровье, моя Сигрид. И теперь, прошу тебя, вернись скорей в постельку. Не стой здесь босая на каменном полу, не то, пожалуй, еще больше простудишься. Постой, я сейчас встану и провожу тебя до твоей комнаты...

— Насколько ты лучше меня, Ирис... Ты добрая, чистая. А я?.. Боже мой, какое я чудовище... Бессердечная, злая, я не достойна твоей любви, моя кроткая голубка... Если бы ты знала, какой ад кипит в моей груди... Зависть, ненависть, злоба... Я не в силах бороться с собой!.. О, Ирис, поддержи меня... молись за меня... иначе я погибну!..

— Полно, родная, успокойся. Я не понимаю, в чем обвиняешь себя. Ты всегда была так добра ко мне! Что же могло изменить тебя так внезапно и наполнить твою душу ненавистью или злобой? А кроме того, да разве это возможно? За что тебе ненавидеть меня? Христос с тобой! Такие нелепые мысли приходят только в лихорадке. Позабудь их поскорей, как я забыла... и все тут! Хочешь, помолимся вместе, Сигрид?

— Нет, нет, голубка моя!.. Ты права, мне нужен покой. Я сама не знаю, что со мной сделалось... Нервы совсем расшатались!.. Попробую уснуть! А ты, моя Ирис, прости меня, и посмейся надо мной!..

— Смеяться, когда ты страдаешь? — с нежным упреком проговорила Ирис, обнимая сестру. — Да разве это возможно! Разве мы не сестры-близнецы, страдающие одна за другую.

Успокоенная, со слезами на глазах, Сигрид нежно поцеловала прелестные фиалковые глазки Ирис. С минуту сестры молчали, прижавшись щека к щеке, как бывало прежде. Но затем Сигрид неожиданно поднялась и остановившись перед сестрой, вперила в нее пытливый взор.

— Ирис, скажи мне... Он тебя любит? — проговорила она глухим голосом.

Ирис не отвечала, но и не спросила, о ком говорит сестра.

— Любит он тебя, Ирис? — повторила Сигрид повелительно и выражение непреклонной воли сдвинуло ее тонкие темные брови.

Ирис нерешительно подняла к небу свои кроткие синие глазки.

— Не знаю, сестра, — проговорила она нерешительно. — Не знаю и не могу поверить в возможность такого чувства!.. Ты только подумай: Он и я... Могу ли я, глупенькая девочка, заинтересовать такого человека... Нет, Сигрид, я не настолько тщеславна, чтобы поверить в возможность быть любимой таким человеком.

Грудь Сигрид высоко поднялась под прозрачной кисеей, ночной кофточки.

— Но ты-то, любишь его? — мрачно прошептала она.

Ирис молчала, закрыв лицо руками.

— Любишь ли ты его? — еще повелительнее проговорила Сигрид.

Ирис глубоко вздохнула и ответила вполголоса с несвойственной ей твердостью.

— Оставь, это сестра... Есть вещи, о которых лучше не говорить. Есть и вопросы, на которые никто и никому не обязан отвечать... Прости меня, сестра, и... поди, усни, голубушка...

Прекрасная золотистая головка низко опустилась.

— Ты права... — прошептала Сигрид тяжким вздохом. — Прости мне вопрос, сестра, и... спи спокойно.

Шатаясь, добрела она до своей комнаты и, обессилев, упала на постель:

— Теперь я опять ненавижу тебя, злодейка. О, как я ненавижу тебя, разлучница! Берегись... берегись... Ирис. Ты не знаешь, на что я способна, — шептала она, ломая руки в бессильной злобе.

И долго-долго металась на постели несчастная девушка, пока на рассвете тяжелый сон не осилил ее страдания, унося ее в светлый мир грез и счастья...

На следующее утро у городских ворот съехалось небольшое общество: граф Эрленштейн с дочерьми, генеральша Хризопраз с дочерью и сыном, князь Хохвальд, маркиз Спини и, наконец, княгиня Удашкина, родная тетка Бориса, живущая постоянно во Флоренции и потому взявшая под свое попечение хорошенькую американскую миллионершу, — не без умысла, конечно.

Мисс Фуксия Грант, привыкшая путешествовать одна с горничной и курьером, немало удивилась, когда ей объяснили, что в Европе молодые девушки не имеют права выезжать без какой-либо пожилой дамы, служащей охраною их репутации.

Юная миллионерша громко расхохоталась, выслушав это объяснение, и объявила, со свойственной ей энергией, что никогда не согласится навязать себе на шею комическую старуху, играющую роли маменек и тетушек!.. Даже пожилой компаньонки не захотела «прекрасная дикарка», утверждая, что не нуждается в развлечении, не зная, что такое скука.

Убедившись, что никакие резоны не могут заставить хорошенькую американку вести себя прилично, в европейском смысле слова, генеральша Хризопраз и княгиня Удашкина решили по-очереди сопровождать мисс Грант в ее выездах, чтобы таким образом предохранить ее репутацию от злых языков, могущих слишком бесцеремонно ославить девицу, с которой обе дамы собирались породниться через непобедимого «милашку Бориса».

Хорошенькая миллионерша была умна и проницательна. Она сразу поняла цель и причины любезностей окружающих ее, но не желая связывать себя, держала молодого дипломата в резерве, на случай, если бы не представилось более соблазнительной партии, в виде английского лорда или немецкого князя, кажущихся юной республиканке идеалом супруга. В ожидании этого идеала она бессовестно кокетничала с Борисом, аристократическое родство и дипломатическая карьера которого отчасти импонировали ей. Только поэтому и позволяла она его матери и тетке «опекать» себя, впрочем, ни на йоту не изменяя своих привычек и не отказываясь ни от одного удовольствия, как бы рискованно оно не казалось европейским дамам.

И сегодня она приехала с обязательным опозданием в великолепной собственной коляске, запряженной дивными рысаками, и в туалете, более подходящем для замужней кокетки, чем молодой девушки. Изящная и стройная пожилая дама, с умными глазами, калмыцким типом лица, сразу выдающим ее родство с Сашей Хризопраз, едва виднелась из-за громадной шляпы, окружающей хорошенькую головку мисс Фуксии целым лесом белых страусовых перьев.

Заметив издали подъезжающих, генеральша принялась размахивать кружевным зонтиком в знак приветствия так усердно, что даже извозчичьи лошади начали выражать беспокойство. Когда же экипажи съехались, она принялась громогласно распоряжаться, не обращая внимания на прохожих, провожающих любопытными взорами бесцеремонных «англичан».

— Извольте менять места, господа мужчины!.. Граф Эрленштейн, пожалуйте ко мне. Мой брат останется кавалером и защитником ваших прелестных дочерей... Саша и мисс Грант займут другое ландо, вместе с Борисом и маркизом Спини, а сестра перейдет к нам старичкам — кокетливо закончила она свои распоряжения, которым беспрекословно повиновались все присутствующие. Только «милашка Борис», сияющий в белоснежном фланелевом костюме на яркой шелковой подкладке, конечно, клетчатой, с недовольным видом прошептал князю Хохвальду:

— Мама вечно придумает что-либо несообразное... Скажите, дядюшка, можно ли сажать брата с сестрой в один экипаж? Почему бы ей не посадить графиню Сигрид ко мне в коляску?

На спокойном лице маркиза Спини нельзя было прочесть, доволен ли он распоряжением генеральши, но зато бедная Саша радостно улыбалась, украдкой поглядывая на своего красивого кавалера. Улыбалась и мисс Грант своей обычной кокетливой улыбкой, хотя ее головка и поворачивалась чаще, чем следовало, туда, где сидели дочери графа Эрленштейна с князем Хохвальдом.

Графиня Ирис чувствовала себя неловко, вспоминая вчерашние слова сестры, и не могла говорить с князем так же просто, как обыкновенно. Она боялась наблюдательных взглядов сестры и несмело отвечала на вопросы Марселя, который сразу заметил перемену в выражении ее прелестного личика, но тщетно пытался угадать причину этой перемены. Куда девалась детская веселость и наивная доверчивость Ирис? Раза два вопросительный взгляд князя останавливался на ее побледневшем личике, как бы ожидая ответа, но молодая девушка опускала свои фиалковые глазки, в которых виднелись сверкающие слезинки.

Зато Сигрид была оживленней, чем когда-либо. Она шутила и смеялась с лихорадочно блестящими глазами, занимая князя разговором об исторических памятниках Флоренции. Марсель поддерживал этот разговор со спокойной любезностью светского кавалера, относящегося равнодушно к своей прекрасной собеседнице, но взгляды его то и дело останавливались на бледном личике молчаливой и грустной Ирис, не смеющей поднять глаза из опасения встретить пытливый взгляд сестры.

— Что с ней случилось? — беспокойно спрашивал себя Марсель, любезно отвечая на вопросы, которыми засыпала его Сигрид.

Благодаря князю Хохвальд, имевшего специальное разрешение осматривать исторические памятники, не показываемые обыкновенным путешественникам, маленькое общество немедленно проводили в один из садовых павильонов, в котором дамы принялись распаковывать вкусный полдник, привезенный в многочисленных ящиках и корзинках. Изобилие шампанского способствовало общей веселости. Разговор не умолкал ни на минуту. Мисс Грант болтала без умолку, бесцеремонно пробуя соблазнить своего соседа, князя Хохвальда. Усевшись возле него, хорошенькая американка кокетничала напропалую, пытаясь увлечь немецкого аристократа, спокойно выдерживавшего огонь ее взглядов и улыбок. Однако, по окончании полдника, Марсель признался графу Эрленштейну, что он теперь только понял трагическое положение Мефистофеля, принужденного защищаться от слишком прозрачных ухаживаний Марты. Нью-йоркская «Марта» была прелестна в своем парижском туалете, но это не меняло сущности дела, и старая княгиня Удашкина не могла скрыть своего неудовольствия.

— Она ведет себя невозможно, дорогая Ольга, — то и дело шептала она на ухо генеральше.

Но та только отмахивалась, подливая шампанское своей любимице.

— Полно, дорогая Таня... Все это несерьезно. Ведь эта золотая куколка не скрывает того, что она приехала сюда в надежде найти мужа. Ну, а чем же наш Борис не муж?.. О чем же ты беспокоишься? Неужели ты боишься, что Марсель заинтересуется ее кокетством? Ты видишь, он не обращает на нее никакого внимания! И слава богу... тем скорей она обратит свое внимание на милашку Бориса, который уже сумеет отучить свою жену от слишком вызывающего кокетства.

Княгиня Удашкина недоверчиво покачала своей некрасивой, но симпатичной седой головой.

Умная старуха имела полное основание желать богатого брака для своего племянника и крестника, шалости которого не раз уже опустошали ее кошелек. К тому же у нее в руках был один козырь, которым она и решила воспользоваться сегодня.

Выждав удобную минуту, когда хорошенькая американка вышла на террасу, княгиня Удашкина последовала за ней и завела разговор о своем крестнике. Причем совершенно случайно рассказала «дорогой мисс Фуксии» о том, что она — княгиня Удашкина — последняя представительница старого и славного рода, и потому имеет право просить государя передать свое имя и княжеский титул племяннику.

— Правда, есть одно препятствие, — добавила старая княгиня с легким вздохом. — Денежное положение Бориса! Я не могу ему помочь, потому что большая часть моего состояния оставлена мне в пожизненное владение. Состояние же Бориса недостаточно велико для громкого титула...

— А вы уверены в том, что он получит этот титул? — задумчиво спросила мисс Грант.

— Совершенно уверена, дорогая мисс Грант. Один из моих родственников состоит в свите государя и обещал мне устроить дело, если только мне удастся составить Борису состояние не менее полумиллиона рублей.

— Сущие пустяки, — спокойно сказала американка, прекрасно понявшая цель «случайного» рассказа старой княгини. Ее хорошенькая головка спокойно взвешивала все выгоды и невыгоды предлагаемой партии. Конечно, титул княгини вещь заманчивая, особенно для внучки свинопаса, но титул этот надо еще получить, тогда как князь Хохвальд... Правда, он так холоден... Ну, что ж, подождем, увидим, решила Фуксия, тряхнув своей хорошенькой головой и многозначительно пожимая руку княгине Удашкиной. Затем она вернулась к общему столу, где и предложила последний тост: «за гениальную устроительницу прелестного пикника».

Общее «ура» ответило мисс Грант и все общество, с бокалами в руках, окружило сияющую генеральшу.

Затем, предоставив прислуге убирать остатки пиршества, путешественники наши направились в парк под предводительством молодой американки, запевшей плясовую песенку своего репертуара.

В тени великолепного парка, по аллеям которого гулял когда-то Лоренц Великолепный, группы разделились. Одни захотели идти направо, другие налево. Кто-то предложил немедля осмотреть исторический дворец, другие желали раньше взглянуть на знаменитое искусственное озеро. В конце концов решено было идти, кто куда хотел, с тем, чтобы всем соединиться через час у дворца.

Взяв под руку графиню Ирис, мисс Фуксия Грант подозвала к себе обоих кавалеров, удостоенных ее внимания, и медленно пошла по аллее. Исторические воспоминания мало интересовали американскую миллионершу. Она предпочитала заняться флиртом, расточая улыбочки и взгляды направо и налево, дяде и племяннику. Но так как князь Хохвальд продолжал «не замечать» кокетства хорошенькой мисс Фуксии с последовательностью, граничащей с невежливостью (по мнению мисс Грант, по крайней мере), то ей и пришлось волей-неволей сосредоточить огонь своих хорошеньких глазок на юном дипломате, старающемся позабыть бесчувственную златокудрую красавицу Сигрид Эрленштейн, кокетничая с не менее златокудрой американской миллионершей.

Князь Хохвальд, получивший таким образом свободу, поспешил замедлить шаги. Оставшись кавалером графини Ирис, он вместе с нею наслаждался поэзией старинного парка, изрезанного лабиринтом тенистых дорожек, разбегающихся во все стороны.

Посреди этой роскошной природы, робость, изменившая прелестное личико графини Ирис, скоро исчезла и на ее порозовевших щечках вновь заиграла та детская шаловливая улыбка, которая очаровала сердце старого холостяка.

— Знаете, князь, что мне пришло в голову, — неожиданно произнесла Ирис в ту минуту, когда первая пара исчезла за поворотом. — А ведь хорошо было бы теперь потихоньку пробраться во дворец. Мне страшно подумать, что нам придется осматривать его вместе со всеми. Генеральша, наверно, найдет историческую обстановку нелепой и вышедшей из моды, мисс Фуксия станет оценивать каждую картину на доллары, а Борис начнет рассказывать скаковые анекдоты... И все это в залах, где жили и умирали великие Медичи...

— Ужасная перспектива, — согласился князь. — Я вполне понимаю и разделяю ваше желание избавиться от слишком многочисленного общества. Воспользуемся же удобной минутой и пройдем прямой дорогой ко дворцу. Я удалю несносных лакеев, отравляющих своими пояснениями самые интересные исторические памятники, и мы с вами останемся одни, с воспоминаниями великой эпохи...

—Это было бы прелестно, — воскликнула сияющая Ирис. — Только... я не знаю... Что скажет Сигрид!..

— Это мы узнаем своевременно, дорогая графиня. Да, в сущности, что же можно сказать против нашей затеи?.. Ваш отец, наверно, поймет нас!

— О, да... Папа сам предпочел бы избавиться от спутников, интересующихся всем, чем угодно, кроме исторических воспоминаний.

— Ну, вот, видите, дорогая графиня... Итак, решайтесь скорей, иначе мы пропустим минуту, удобную для бегства... Смотрите, мисс Грант и мой племянник повернули направо, мы же с вами повернем налево и через десять минут будем у входа во дворец Медичи...

Действительно, через четверть часа князь Хохвальд провожал свою прелестную спутницу по торжественно молчаливым залам летнего дворца, в котором Лоренц Великолепный принимал императора Карла V. С захватывающим красноречием описывал он ужасающие подробности рокового пира, приготовленного честолюбивой венецианкой брату своего мужа кардиналу Медичи... Здесь в этом величественном зале, в этих драгоценных блюдах лежали отравленные фрукты, которые должны были избавить Бьянку Капелло от опаснейшего врага, не перестающего упрекать герцога за то, что он променял свою законную жену, прекрасную и добродетельную Иоанну Австрийскую, на не менее прекрасную тщеславную авантюристку, не отступающею ни перед каким преступлением ради достижения своей тайной цели: герцогской короны.

Вслед за бальной залой осмотрели небольшую роскошную спальню Бьянки Капелло. Здесь новая герцогиня узнала, что ее супруг пал жертвой яда, приготовленного ею самой, здесь же она съела остаток отравленного апельсина, разбившего все ее планы, и скончалась через час после своего мужа в ту минуту, когда за дверями уже раздавались шаги стражи, явившейся арестовать отравительницу по приказанию нового герцога, ее заклятого врага кардинала Медичи.

Ирис слушала, затаив дыхание, и невольно вздрогнула, когда неожиданно прерывая свой рассказ исторической трагедии, Марсель спросил ее:

— Почему вы были так печальны и молчаливы сегодня, графиня Ирис?

Молодая девушка отвечала не сразу, видимо, подыскивая выражения.

— Сигрид была нездорова сегодня ночью. С ней было что-то вроде лихорадки. Она бредила и притом так странно... Это испугало меня, князь.

— Что же могла сказать ваша сестра, чтобы так напугать вас, дитя мое? — продолжал допытываться князь. Глубокая нежность, звучащая в его голосе, вызвала слезы на синие глазки Ирис. Она молча покачала головой и тяжело вздохнула.

Марсель не на шутку испугался, заметя выражения горечи и страха, впервые омрачившие это прелестное детское личико.

— Я вижу, что слова вашей сестры не только обеспокоили, но и серьезно напугали вас... быть может, даже обидели?.. Неужели вы не доверите мне причины вашего горя?..

— Нет, князь... лучше не спрашивайте! — робко ответила Ирис, украдкой смахивая слезинки с черных ресниц.

— Простите мою навязчивость, дитя мое... но мне так хотелось бы помочь вам... Я не могу видеть вашего горя, это выше моих сил.

— Благодарю вас, князь... Ваше сочувствие для меня большое счастье! — прошептала молодая девушка с радостной улыбкой, доверчиво подымая на князя свои кроткие глазки.

Марсель взял ее за руку бережно и нежно, как любящий отец берет горячую руку больного ребенка.

— Так почему же вы не доверяете мне, Ирис? — прошептал он дрожащим голосом.

— Я не доверяю вам?.. — испуганно произнесла она. — Как могли вы подумать это, князь?.. Вам я все могу доверить, все решительно... С первого взгляда я почувствовала к вам это необъяснимое и непоколебимое доверие. Маркиз Спини назвал бы это сродством душ, не правда ли?..

Марсель улыбнулся счастливой молодой улыбкой.

— Не в названии дело, дорогая графиня... Раз вы осчастливили меня своим доверием, то почему же вы не хотите доказать его?.. С вами что-то случилось вчера вечером. Вы сегодня не такая, как всегда, значит, это «что-то» очень серьезно, гораздо серьезней, чем вы хотите сказать... У вас были такие расстроенные и испуганные глазки, точно в ушах ваших все еще раздавалось что-то страшное и неслыханное...

— Как вы хорошо понимаете мои чувства, князь... Я действительно серьезно испугалась, но не хотела говорить об этом даже папá. К чему его беспокоить... Кроме того, быть может, Сигрид была права, упрекая меня... — медленно добавила она и остановилась, не умея докончить фразу.

— В чем? — со сдержанным негодованием вскрикнул Марсель, заметя ее колебание. — В чем могла упрекнуть вас ваша сестра? Упрекнуть настолько серьезно, что до сих пор при одном воспоминании ваши чистые глазки наполняются слезами?.. Дитя мое, доверьтесь мне. Быть может, я смогу разъяснить ваши сомнения и рассеять ваш страх.

С минуту еще молодая девушка колебалась, но затем непобедимая симпатия, которую с первой минуты внушил ей князь, взяла верх над робостью.

— Вы правы, князь... Вам я скажу, в чем дело. Вы лучше всех можете сказать мне, виновата ли я?.. Видите ли, Сигрид упрекнула меня в том, что я нарушила приличия и поступила несогласно с женским достоинством, говоря вам о моей любви к немецкому лесу и морю... Если она права, если это действительно было... неловко, то простите мне, князь... Видит Бог, я поступила бессознательно, и уж конечно не с той целью, которую предположила сестра... Но, Боже мой, князь... Вы смотрите так строго... Значит, Сигрид права?..

— Нет, она неправа, трижды неправа! — едва сдерживая негодование, вскрикнул Марсель. — Я поражен и оскорблен за вас, дитя мое... Как могло придти в голову вашей сестре обвинять вас, вас, чистую голубку, в чем, бишь... в бестактности, в навязчивости, или... Боже мой, Ирис, неужели она решилась произнести еще более резкое слово?

Ирис вспыхнула и быстро возразила, извиняя отсутствующую сестру.

— Она была нездорова, князь, почти бредила... Разве могла сестра умышленно оскорбить меня? Вы не знаете, как добра была всегда ко мне моя Сигрид, и теперь, пожалуй, осýдите ее... Боже мой, я вижу, что напрасно рассказала вам про эту несчастную сцену...

— Вы раскаиваетесь в вашем доверии ко мне, дитя мое? — грустно произнес князь.

Марсель медленно прошелся по комнате, стараясь справиться с душившим его негодованием. Прошло несколько минут, прежде чем он мог заговорить сравнительно спокойным голосом.

— Милое дитя, я не хочу говорить дурно о вашей сестре. Но мне нелегко простить ей попытку, по счастью, неудавшуюся попытку, убить в вас ту детскую чистоту души, то счастливое незнание ребенка, которое так заботливо берегли ваши родители... Вы защищаете Сигрид, говоря, что она была больна и... бредила. Пусть так... Сохраняйте веру в любовь и преданность вашей сестры. Я не последую ее примеру и не стану разрушать ваше счастливое неведение, срывая покровы с неприглядных и мрачных сторон человеческой жизни. Забудьте же все это, дорогое дитя. Но прежде скажите мне, неужели мой возраст не показался Сигрид достаточным для того, чтобы избавить меня и вас от предположений, оскорбительных для нас обоих? Ведь я уже старик, дорогая графиня!

Ирис с удивлением подняла голову.

— Зачем вы называете себя стариком, князь?.. Я считала вас выше этого кокетства, — прибавила она, пытаясь улыбнуться своей прежней шутливой улыбкой.

Но князь продолжал говорить еще более серьезным голосом.

— Я в самом деле стар, дитя мое. Так стар, что легко мог бы быть вашим отцом, Ирис. Вероятно, поэтому я и внушаю вам доверие.

— Не думаю, князь, — просто и спокойно ответила молодая девушка. — Я встречала немало пожилых людей и очень милых старичков, но никогда никто из них не внушал мне такого доверия, как вы, князь,

— Откуда же взялось это доверие? — со страстным нетерпением допытывался Марсель.

Прелестное личико молодой девушки покрылось румянцем, когда она ответила чуть слышно.

— Не знаю, князь... Вероятно, из сердца...

Неудержимое волнение охватило душу Марселя, заставя его забыть свои сомнения.

— Ирис, дорогое дитя, скажите мне просто и прямо, как вы всегда говорите... Скажите мне, неужели ваше юное, чистое и нетронутое сердце, полное надежд и мечтаний, могло бы полюбить меня, полюбить не так, как доброго старого друга, полюбить великой, святой, всепоглощающей любовью невесты к жениху?..

Молча сложив руки, широко открытыми, восторженными и в то же время испуганными глазами глядела Ирис на князя, не смея отвечать, не смея пошевельнуться. Но в выражении ее глаз было столько любви, что Марсель уже не мог сомневаться в своем счастье. Молча наклонился он к ней и, взяв ее сложенные, как на молитву, ручки, привлек дрожащую девушку к себе на грудь.

— Ирис... радость, счастье мое!.. Я люблю тебя больше всего на свете! — прошептал он задыхающимся голосом.

Она дрожала в его объятиях.

— О, князь... Не шутите со мной так жестоко... Разве можете вы любить меня, маленькую дурочку, недостойную быть вашей женой... Ведь я не смела мечтать о вашем внимании... Вы казались мне недосягаемым идеалом...

Он не дал договорить прелестным побледневшим губкам и, наклонившись, зажал их осторожным чистым поцелуем.

— Господь да благословит тебя, дитя мое, за то счастье, которое ты доставила мне своим признанием... Одно скажи мне еще, Ирис... Любишь ли ты меня настолько, чтобы забыть разницу наших лет?

— Возраст? Лета — князь, к чему все это... Я знаю только одно: любить, или умереть с горя, — третьего для меня не существует, — прошептала она едва слышно.

— О, моя дорогая, любимая невеста... Какое счастье ожидает нас...

Молча стояли они, обнявшись, в роскошном историческом покое, забыв все на свете, кроме своего блаженства. Слишком быстро и неожиданно подкралось это блаженство к обоим, сразив их подобно громовому удару. Правда, пожилой и опытный мужчина давно уже понял свои чувства, но чистая юная душа молодой девушки до последней минуты не разобрала причин непреодолимой симпатии, влекущей ее к князю, и только грубая рука Сигрид сорвала покров с ее сердца роковым вопросом: любишь ли ты его?..

И теперь она прижималась к руке Марселя, точно опасаясь, что блаженство его близости исчезнет — счастье разлетится, как сон, от которого не останется ничего, кроме горького воспоминания...

Громкий смех, донесшийся к ним из сада, вывел счастливцев из их блаженного оцепенения.

— Вот и наши, — прошептал Марсель, выпуская Ирис из объятий. — Сегодня мне не удастся переговорить с твоим отцом, любовь моя, а потому нам придется казаться чужими до завтра... Завтра же я приеду просить твоей руку... Сможешь ли ты казаться спокойной, моя Ирис?..

Она улыбнулась с выражением радостного доверия.

— Никогда не была я так спокойна... Все тревоги и волнения окончились и я счастлива... не могу сказать, как я счастлива!..

Князь Хохвальд еще раз прикоснулся губами к белому лбу своей невесты и затем подошел к окну, под которым ясно слышались голоса мисс Грант и милашки Бориса.

— А мы с графиней Ирис уже здесь и успели осмотреть все интересное, — весело крикнул он, наклоняясь вниз.

— Ого, какое предательство, — ответил смеющийся голос мисс Грант. — За такое нарушение товарищеского договора, виновные должны быть наказаны.

— Принимаю приговор за себя и за графиню... В наказание, мы обязуемся служить вам проводниками и показать самые интересные вещи во дворце Медичи.

Сигрид, подошедшая вслед за мисс Грант, вздрогнула, услыша слова князя Хохвальда и поспешила взбежать на лестницу, не дожидаясь остального общества. Неслышными шагами пробежала она длинный ряд роскошных комнат до галереи, в которой нашла сестру с князем, погруженных в созерцание картины, изображающей триумф Цицерона.

— «Да, вы правы, графиня, — услышала она голос Марселя. — Эта картина, в сущности, тонкая лесть по адресу Лоренцо Медичи. Цицерон, его портрет! Впрочем, подобные комплименты не редкость на картинах средневековых художников».

Сигрид облегченно вздохнула. Но в эту минуту Ирис повернула к ней свое прелестное личико.

— Не правда ли, мы умно сделали, начав осмотр этих дивных покоев без аккомпанемента болтовни мисс Грант и Сашиной матушки? — улыбаясь, спросила она спокойным голосом, но в ее глазках сиял какой-то новый дивный свет, заставивший вздрогнуть ее сестру.

Однако Сигрид ответила спокойно.

— Да, мысль хороша. Жаль только, что вы не взяли меня в сообщницы своего заговора. Кто из вас был его организатором.

Часть I (продолжение 7)

— Графине Ирис пришла первая мысль, — сказал Марсель, улыбаясь. — Но затем я увлек прекрасную заговорщицу в этот заколдованный замок. Мы успели осмотреть всю виллу.

— В таком случае вам придется начинать обход вторично, — машинально заметила Сигрид, тщетно пытаясь улыбнуться.

В душе ее бушевали злоба и беспокойство. О, зачем она выпустила из вида свою сестру... Правда, по-видимому, ничего особенного не случилось. Ирис не могла бы быть так спокойна, если бы... Глупая девочка не умеет владеть собой и, наверно, выдала бы себя... Но все же... все же... «Нет, ни за что, ни на шаг не отпущу ее от себя больше!» — решила гордая красавица, не подозревавшая, что то, чего она боялась больше смерти, уже произошло, что спокойствие ее сестры было результатом полного и безмятежного счастья.

Пять минут спустя все общество прохаживалось по залам в сопровождении неизбежного проводника «чичероне», желающего заслужить возможно крупнее «на чай» сенсационными рассказами о привидениях, являющихся неизбежными гостями каждого исторического замка. С видом глубокого убеждения сообщал старик о появлениях прекрасной отравительницы, прогуливающейся в известные ночи между роковой бальной залой и своей спальней.

— Ее видели многие синьоры, — обиженным тоном добавил рассказчик в ответ на недоверчивый смех Бориса Хризопраза. — Видели и узнали по сходству с знаменитым портретом, висящим в этой же зале. Она появляется в том самом костюме, с короной на голове и в герцогской мантии. Да, кроме того, принять за нее другую совершенно невозможно уже потому, что таких красавиц не часто встретишь даже в нашей богатой красавицами Италии... Синьоры сами могут судить, прав ли я...

Все общество остановилась перед портретом Бронсино, изображающим Бьянку Капелло в герцогской короне и мантии, с распущенными по плечам длинными красно-золотистыми волосами и с бездонными черными глазами на матово-бледном прекрасном лице.

— Поистине роковая красота! — задумчиво произнес граф Эрленштейн, любуясь живописью. — Глядя на нее, становится понятным увлечение герцога и возвышение этой женщины.

Борис бесцеремонно подмигнул маркизу Спини, прошептав так, что дамы могли слышать.

— Приятно было бы встретить это прекрасное привидение, маркиз. Признаюсь, я бы не побоялся остаться дежурить здесь десять ночей подряд, если бы был уверен, что на одиннадцатую увижу эту прелестную красавицу.

— А вам разве недостаточно живых красавиц? — обиженно заметила хорошенькая американка, пожимая белыми плечами, заманчиво просвечивающими сквозь полупрозрачную ткань темно-синего парижского платья.

Саша поспешила на помощь своему брату, обращаясь с серьезным вопросом к любителю археологии маркизу Спини.

— Как вы думаете, маркиз, была ли Бьянка Капелло преступницей или только честолюбивой куртизанкой, достигшей своей цели довольно некрасивыми, но все же не противозаконными средствами?

— Случайно я могу ответить вам вполне уверенно, синьорина. Специально изучая историю Бьянки Капелло, я могу утверждать на основании неоспоримых документов, что она действительно пыталась отравить своего зятя кардинала, понявшего ее игру и намеревавшегося открыть глаза герцогу на преступления его недостойной второй супруги, главным же образом, на то, что она выдала ему чужого ребенка за своего сына. Менее достоверно участие Бьянки Капелло в смерти ее соперницы, первой жены герцога, и ее сына, но зато бесспорно доказано, что причиной смерти герцога, ее мужа, был отравленный апельсин, приготовленный самой Бьянкой Капелло, случайно попавший в руки герцога, так же, как и то, что ее внезапная смерть вызвана была той же отравой. Она не хотела пережить неудачи своих планов, смерти своего мужа и потери своего величия.

— Уж не намереваетесь ли вы писать историю этой прекрасной преступницы, — с интересом спросил граф Эрленштейн.

— И да, и нет, граф!.. Я давно уже собираю материалы для сочинения под заглавием «Демон в женском сердце». Для этого-то сочинения я и собираю примеры преступниц всего мира.

— Боже мой, какая мрачная и грустная тема! — вскрикнула Ирис, содрогаясь точно от дуновения холодного ветра. — Неужели вам не противно и не страшно заниматься темными сторонами женской жизни?

— Что делать, графиня... Я надеюсь, что мое сочинение принесет некоторую пользу, облегчив изучение психологии, величайшей и труднейшей науки, долженствующей иметь громадное значение в будущем.

— Мечты богатой фантазии! — презрительно заметила графиня Сигрид вполголоса, однако, так, что Спини не мог не раз слышать ее замечания.

Граф Эрленштейн поспешил загладить резкость своей дочери, любезно принявшись расспрашивать молодого итальянца о его будущем сочинении.

— Мрачные психологические загадки, безусловно, имеют что-то заманчивое. они притягивают и отталкивают в одно и то же время, — проговорил он задумчиво.

— Во всяком случае, папа, маркизу нетрудно будет найти примеры знаменитых преступниц между своими соотечественницами. Одна Лукреция Борджиа достойна целого тома! — вмешалась Сигрид, побуждаемая желанием кольнуть маркиза.

Маркиз Спини улыбнулся холодной улыбкой человека, сознающего свое превосходство, и потому не обращающего внимание на бессильные насмешки оппонентов.

— Лукреция Борджиа была великой грешницей, — произнес он уверенно, — но не преступницей в общепринятом смысле этого слова. Ваш ученый, соотечественник Грегоровиус, победоносно разбил легенды о ее злодействах. К сожалению, на массу полуобразованной публики драма Виктора Гюго и опера Доницетти имеют более влияния, чем ученые исследования историков.

Сигрид почувствовала шпильку и насмешливо пожала плечами, прибавив еще презрительней.

— Надеюсь, что мои «скучные» соотечественницы не попадут в ваше сочинение, маркиз?

— Ошибаетесь, графиня... Увы, всегда и всюду демон проникает в сердце женщины вместе со страстями: любовью, ревностью или честолюбием. Было немало великих преступниц в Германии, также как в России или Италии. Недавно только я нашел пример, подтверждающий мою теорию, в старой немецкой газете, случайно попавшейся мне в руки, в качестве обертки какого-то пакета! В нем печатался стенографический отчет об убийстве, совершенном какой-то немецкой аристократкой. Это была настоящая трагедия. Несмотря на то, что в газете не было ни начала, ни конца процесса (так что я не знаю, чем кончилось это дело), но все же можно было судить о невероятной испорченности убийцы. Она вела себя на суде так вызывающе, отвечала так презрительно на вопросы судей и на подавляющие показания свидетелей, что публика не раз громко выражала свое негодование. А, между тем, эта мужеубийца была молода, прекрасна — и носила графский титул.

— А вы не помните имени этой... этой дамы? — произнес граф Эрленштейн глухим голосом.

— Но правде сказать, я плохо запоминаю ваши немецкие имена. Поручая одному из наших книготорговцев достать мне остальные номера газеты, в которых помещался отчет о сенсационном процессе, наделавшем много шума лет 20 назад... — я даже перевел имя этой дамы на итальянский язык, чтобы легче запомнить его. — Вышло Карбомонтэ — Воронья гора — Равенсберг... Не знаю, знакома ли вам эта фамилия, граф Эрленштейн?

Старый аристократ не успел ответить, так как генеральша Хризопраз в эту минуту громко вскрикнула, подхватывая его под руку.

— Не довольно ли исторических воспоминаний, господа?.. Нам пора домой, не то мы рискуем подхватить малярию на обратном пути. Весенние ночи во Флоренции небезопасны, особенно для иностранцев. Идемте, граф Эрленштейн.

Сигрид, не спускавшая глаз с Марселя, заметила озабоченное выражение его лица во время рассказа Спини так же, как и тот нежный и грустный взгляд, которым он окинул Ирис. Терзаясь беспокойством и ревностью, ломала она себе голову, тщетно отыскивая объяснения загадочному взгляду князя, и остановилась, наконец, на мысли, что его огорчил страх, с которым Ирис следила за грустной повестью итальянца; но, Боже, неужели его страсть к этому ребенку уже так сильна, что ее бледность разрушает его спокойствие...

— О, тогда, значит, прощай надежда... Все кончено. Жить не стоит больше!.. — прошептала несчастная девушка, сжимая руками ноющую голову. — Саша, ради бога, поедем... Я едва держусь на ногах! — простонала Сигрид, тяжело опираясь на руку Саши Хризопраз.

Гробовое молчание царило на обратном пути в коляске графа Эрленштейна. Он сидел, откинувшись в угол экипажа, погруженный в невеселые думы так же, как и его дочь, полулежащая в другом углу с закрытыми глазами. Молчала и графиня Ирис, улыбаясь в полумраке прозрачных сумерек своим мечтам. И эта улыбка, эти мечты, делали ее прелестное личико еще прелестней. О, если бы Марсель мог видеть ее в эту минуту... Но он ехал в ландо генеральши, чуть не насильно усадившей его к себе вместе с маркизом Спини, чтобы доставить своему сыну случай остаться кавалером княгини Удашкиной, завозящей прелестную американку домой.

Вернувшись домой, граф молча поцеловал своих дочерей и немедля отправился к себе в спальню, приказав подать туда чашку чая.

Графиня Сигрид также удалилась в свою комнату, и только Ирис прошла помечтать у окошка, выходящего в сад, освещенный таинственным лунным светом. Счастливая молодая девушка не заметила, как прошел час, и другой, и третий... Продолжительный бой часов, пробивших полночь, вывел ее из задумчивости. Блаженно улыбаясь, поднялась она на второй этаж, осторожно ступая по каменным плитам коридоров, чтобы не разбудить Сигрид, жаловавшуюся на нездоровье. Так же осторожно отворила Ирис дверь своей спальни и остановилась удивленная, почти испуганная, увидя Сигрид, стоящую у окошка...

В длинном белом капоте, облитая голубоватым лунным светом, она казалась привидением. Ни кровинки не было в прекрасном холодном лице, только голубые глаза горели странным, злым блеском, так сильно напугавшим Ирис в прошлую ночь.

— Сигрид... что с тобой?.. Тебе нездоровится? — озабоченно спросила Ирис, подбегая к сестре и нежно обнимая ее.

Но Сигрид холодно освободилась из ее объятий и, крепко сжав руками дрожащие руки сестры, проговорила повелительным голосом.

— Наконец-то ты пришла... Я уже думала, что ты всю ночь промечтаешь, глядя на луну.

Злая насмешка звучала в этих словах, и она заставила Ирис вздрогнуть.

— Боже мой, неужели с ней опять припадок? — мелькнуло в ее голове, и она невольно отступила на шаг, испуганная, дрожащая, с внезапно выступившими слезами.

Но Сигрид казалась спокойной и сосредоточенной. Подойдя к сестре так близко, что горячее дыхание обжигало похолодевшие щечки Ирис, она прошептала тем же глухим голосом.

— Слушай, Ирис... Тебе нечего сказать мне сегодня?

Никогда прежде Ирис не решилась бы скрыть что-либо от сестры, но на этот раз перед ее глазами встало красивое любимое лицо Марселя, просившего ее молчать до завтрашнего дня, и она спокойно ответила, смело выдерживая пытливый взгляд Сигрид:

— Мне нечего говорить тебе, сестра!..

— В таком случае... прости, что обеспокоила тебя, и спокойной ночи! — глухо прошептала Сигрид, медленно отворачиваясь.

Через минуту ее уже не было в комнате.

Ирис стояла, дрожа всем телом, не понимая причины своего страха...

«Точно привидение, — мелькнуло в ее голове. — Да неужели же это моя Сигрид была здесь?.. Моя добрая, нежная сестра! Да разве она похожа на эту холодную, бледную статую, с искаженным злобой лицом, с глухим, хриплым голосом, которая только что стояла у этого окна, облитая лунным светом, зловещая и прекрасная, как... как привидение», — вторично мелькнуло в голове Ирис.

На цыпочках подбежала она к двери, отделяющей ее комнату от спальни сестры, и осторожно задвинула никогда не задвигавшуюся задвижку. Тогда только вздох облегчения вырвался из стесненной груди Ирис и счастливая улыбка вернулась на ее побледневшее личико. Теперь она чувствовала себя спокойной, точно избежала какой-то таинственной опасности.

На другое утро Сигрид отправилась с Сашей Хризопразом осматривать фрески фра Анжелико в монастыре Св. Марка. Несмотря на то, что старая живопись не особенно интересовала златокудрую красавицу, она поспешила исполнить просьбу Саши, во-первых, потому, что в ее записке упоминалось отсутствие Бориса, уехавшего вместе с мисс Грант в татерсаль смотреть лошадей, приведенных для молодой миллионерши, и, во-вторых, в надежде на то, что дядя Марсель будет их кавалером.

Несмотря на эту приписку, Ирис предпочла остаться дома, ссылаясь на головную боль. Она чувствовала, что не в силах говорить с посторонними людьми, ожидая решения своей участи. Изнемогая от волнения перед приездом князя Хохвальда, молодая девушка взяла свою скрипку и ушла с ней в отдаленную аллею сада, чтобы не мешать отцу своими импровизациями.

И так велика сила музыки, что волнение, терзающее юное сердечко, стихло, успокоенное мелодиями, рождающимися под ее смычком, Ирис позабыла время и очнулась только при виде сестры, глядевшей на нее холодным и пытливым взглядом последних дней.

— Ты уже дома, милая Сигрид? — удивленно вскрикнула Ирис. — Разве что-нибудь помешало вашей экскурсии?

— Нимало... Мы все видели. Теперь ведь второй час...

— Да неужели?.. Боже мой, как я заигралась! Я и не заметила времени...

— Ни посещений... — медленно добавила Сигрид. — Убальдо сообщил мне, что князь Хохвальд заезжал к отцу... Разве ты не выходила к нему?

Ирис вспыхнула, но ее удивленное и растерянное личико убедило Сигрид в том, что старый Убальдо не ошибся и что ее сестра не только не видела князя, но даже и не подозревала о его посещении.

Она облегченно вздохнула и ласково улыбнулась, напоминая сестре о том, что отец наверно ждет их к завтраку.

Это был грустный и молчаливый завтрак... И так же грустна и молчалива была обычная утренняя прогулка отца с дочерьми...

Граф Эрленштейн тщетно старался спокойно разговаривать о безразличных вещах. Разговор поминутно обрывался. Никто не поддерживал его. Каждый был занят собственными мыслями... От наблюдательного взгляда Сигрид не укрылись ни бледность, ни покрасневшие глазки сестры, ни беспокойные взгляды, бросаемые на нее украдкой графом Эрленштейном.

«Что случилось? — думала Сигрид. — Что произошло между отцом и князем?.. Неужели разрыв?.. Неужели я могу успокоиться?..»

«Что случилось, что произошло? — думала и бедная Ирис, едва сдерживая слезы, поминутно наполняющие ее фиалковые глазки. — Он был здесь, он говорил с папá и... уехал... Почему же папа не позвал меня, когда он был здесь? Почему ничего не говорит теперь?.. Боже мой, что же случилось?.. Препятствие моему счастью? Но какое?.. Господи, поддержи меня, спаси меня от этого горя...» — мысленно твердила Ирис, невпопад отвечая отцу и сестре.

— Ты бы пошла к себе, мое солнышко, — неожиданно обратился граф к своей любимице, заметя ее бледность и волнение. — Я вижу, тебе нездоровится... Видно, простудилась вчера вечером...

— Да, папочка, мне действительно не по себе... Я пойду прилягу! — ответила Ирис, бледнея более под сострадательным взглядом отца. Привыкшая читать его мысли, она ясно прочла в этом нежном взоре глубокую безграничную жалость и с ужасом спрашивала, что же могло случиться, что угрожало ей?..

Так прошел этот день... Бесконечный и грустный день, невыразимо тяжелый для всех обитателей палаццо Эрленштейнов. Прошла и ночь, бесконечная, бессонная ночь, окончательно сломившая слабые силы нежного и любящего ребенка. Бедная Ирис ни на минуту не сомкнула глаз, подыскивая объяснение для того, чего она не могла понять, не слышав разговора князя Хохвальда с своим отцом...

Старик Убальдо не обманул Сигрид, сообщив ей о посещении князя. Марсель явился около полудня в кабинет графа Эрленштейна, просветленный счастьем и надеждой.

— Я к вам с просьбой, граф Эрленштейн, от исполнения которой зависит счастье или несчастье моей жизни, — проговорил Марсель взволнованным голосом в ответ на дружеское рукопожатие своего соотечественника.

Граф Эрленштейн не без удивления взглянул на красивое взволнованное лицо князя и молча придвинул ему кресло, ожидая пояснения неожиданных слов.

Но Марсель остался стоять.

— Я пришел просить руки вашей дочери, графини Ирис, — проговорил он взволнованным голосом.

При виде страшной бледности, неожиданно покрывшей лицо графа, тяжелое предчувствие сдавило горло Марселя. С непередаваемым удивлением следил он глазами за страшной переменой в наружности своего любезного хозяина. Дружеское выражение лица графа сменилось горькой улыбкой, веселый взгляд затуманился слезами и с тяжелым вздохом, похожим на стон, отец Ирис закрыл лицо руками и бессильно опустился в кресле.

— Граф... Ради бога, что с вами?.. Что значит ваше странное молчание? — прошептал Марсель с невольным испугом.

Граф Эрленштейн медленно поднял голову и проговорил с видимым усилием:

— Князь... Прежде всего, я... я благодарю вас за честь, которую вы нам делаете вашим предложением... Я назвал бы Ирис счастливицей, видя, что она сумела заслужить вашу любовь, если бы...

— Ради бога, договаривайте, граф... Вы видите, я дрожу от нетерпения и беспокойства. Ваши слова, ваш голос пугают меня... Они так не похожи на согласие, на которое я имел некоторое право надеяться.

Вторично вздох вырвался из стесненной груди графа.

— Князь Хохвальд, поверьте, что я с радостью отдал бы вам свою дочь, если бы... не тайна, которую я доверяю чести дворянина, просящего руки моей Ирис...

— Говорите, граф.. Даю вам честное слово, что ваша тайна умрет в моей груди...

— Графиня Ирис не дочь мне... — с видимым усилием проговорил граф. — Она дорога и близка мне не меньше, чем моя дочь, но все же я не имею права скрыть ее настоящее имя... если вы пожелаете узнать его, князь...

— Говорите, граф.. Я должен знать правду... это мое право.

— Ирис дочь моей сестры Марии, графини Равенсберг...

Наступило молчание... Дрожащая рука князя Хохвальда тяжело легла на спинку стула и сжала ее так крепко, что дерево треснуло. Ни звука не слышно было в комнате, воздух которой точно наполнился каким-то удушливым газом. Молча глядели оба мужчины друг на друга широко открытыми глазами, глядели куда-то вдаль, не видя ничего, кроме воспоминаний, мрачных, тяжелых, неизгладимых воспоминаний прошлого...

Граф Эрленштейн заговорил первый, почти бессознательно.

— Да, князь, — Ирис моя племянница. Тогда... после ареста моей несчастной сестры, бедную осиротелую малютку перенесли к нам... Потом, когда все кончилось, я не мог вынести мысли о страданиях, ожидающих несчастное дитя... Неужели преступление матери, преступление, смытое кровью несчастной заблудшей женщины, должно навеки разбить счастье ее невинного ребенка? А это неминуемо случилось бы, если бы Ирис сохранила имя графини Равенсберг, ставшее добычей газетных сплетников... Зная свет, я понимал, что никогда честный дворянин не осмелится назвать своей женой девушку, отмеченную роковым пятном, дочь казненной мужеубийцы, героини уголовного процесса, облетевшего всю Европу.. Чтобы спасти ребенка, надо было скрыть его происхождение. Сам король одобрил мой план, всемилостивейше разрешив мне удочерить бедную сиротку... Сделать это было не трудно. В Каире Ирис считалась нашей старшей дочерью, в Неаполе — разница возраста сгладилась настолько, что девочки считались близнецами... Так думают и они сами, не подозревая истины. Так думают все... Так значится в бумагах, выданных Ирис по милости монарха... Но вы, князь, имеете право знать истину. От человека, полюбившего Ирис, я не мог скрыть правды... Хотя я и знал, что эта правда погубит ее счастье...

Впервые князь Хохвальд болезненно задрожал.

— Простите мое волнение, граф, — прошептал он глухим голосом. — Удар был так неожидан, что... вы поймете мою слабость. Да, я вижу, человек бессилен перед Господом... Его воля разрушает нашу судьбу — наши надежды и планы... — спорить с Ним и бесполезно, и бессмысленно...

Горькая улыбка скользнула по губам графа Эрленштейна.

— Я понимаю вас, князь Хохвальд, и не осуждаю ваше решение! Ради бога, скажите мне одно только: знает ли Ирис о ваших намерениях?..

Марсель задрожал. Слезы наполнили красивые глаза сильного мужчины.

— Увы, да!.. Вчера, я сказал ей о своей любви и... она согласилась быть моей женой, моим счастьем... моим сердцем!.. А сегодня... О, Господи!.. — Голос князя дрогнул и оборвался. Он отвернулся, чтобы скрыть слезу, скатившуюся по его бледной щеке.

— А сегодня мое солнышко угасает!.. — с глубокой печалью договорил граф. — Бедный ребенок, невинно осужденный на вечное страдание!.. Увы, князь, я знаю, что говорю!.. Ирис не из тех девушек, которые забывают... Раз полюбив, она не сможет разлюбить... Горе убьет ее... Не сразу, может быть, но тем верней. Она наследовала нежное, верное и привязчивое сердце своего несчастного отца... Бедная, бедная девочка...

Князь Хохвальд застонал, крепко сжимая руку графа.

— Ради бога, не говорите о ней... Дайте мне время... Все это так ужасно и так неожиданно... Позвольте мне уйти, граф... Завтра... Поздней... в другое время... Я все обдумаю... А пока, вы видите, я не способен даже думать...

— Вы правы, князь... Я не держу вас и... не осуждаю, — вторично проговорил граф, провожая своего растерянного, шатающегося гостя до подъезда.

— За город! — крикнул Марсель кучеру, ожидавшему его.

Граф Эрленштейн долго глядел ему вслед.

— И все же я не ожидал этого! — прошептал он беззвучно и бессознательно. — Я надеялся, что этот светлый ум сумеет отказаться от предрассудка. Да... но... увы, кто посмеет назвать предрассудком страшную теорию наследственности... Я знаю душу Ирис, сотканную из света и добра, но имеет ли право этот аристократ ввести в свой дом, сделать матерью своих детей дочь казненной преступницы?.. Тень мужеубийцы войдет вместе с молодой княгиней в старый замок Хохвальдов... Надо много воли и решимости, чтобы не испугаться этого кровавого призрака... О, моя бедная Ирис, что я скажу ей, если она спросит?.. Боже, помоги ей нести крест свой. Увы, он слишком тяжел для нежных плеч моей несчастной девочки...

Граф Эрленштейн ошибался. Не кровавый призрак казненной испугал князя Хохвальда, не мнения света боялся он и не наследственности. Нет... Имя Равенсберг пробудило в душе Марселя воспоминания, неизвестные брату несчастной убийцы, страшные воспоминания, отравившие всю жизнь молодого аристократа и терзавшие его 20 лет подряд. Внезапно разбуженные, эти воспоминания снова накинулись на свою жертву, подобно стае коршунов, терзавших Прометея, и Марсель тщетно боролся с ними, тщетно пытался уйти от непрошенных страшных гостей. Куда уйти, где искать успокоения?..

Внезапное воспоминание озарило князя. Он приказал кучеру ехать в монастырь Физоле. Здесь, в обители мира забвения, страшные картины, вызванные его совестью, быть может, померкнут хоть на минуту, позволяя измученному рассудку обсудить ужасное положение, созданное неожиданным открытием.

Шатаясь, как пьяный, добрался Марсель до мраморного креста в монастырском саду и, рыдая, упал у его подножья.

— О, Господи! Только не это! — шептал он прерывающимся голосом, прижавшись лицом к холодному мрамору. — Неужели же, Господи, не довольно страданий, перенесенных мной? Неужели двадцать лет раскаяния и слез не искупают вины... невольной и бессознательной вины, Господи? Неужели жертва все еще требует мщения, требует жертвы?.. И какой!.. Боже милосердный и справедливый, неужели ты не сжалишься над бедным, чистым ребенком?.. Где же после этого Твоя справедливость, где милосердие, Господи?.. Научи, просвети, пощади меня разбитого, колеблющегося, погибающего, как червь, раздавленный ногой прохожего...

— Не отчаивайся, сын мой... Вспомни, — все на свете суета, все скоропроходяще, даже и скорбь наша! — торжественно произнес голос над ухом князя, и старческая рука дружески дотронулась до его пылающего лба.

Марсель поднял голову и взглянул опухшими от слез глазами на спокойное и кроткое лицо настоятеля.

— Я знаю, отец мой, что вся жизнь наша суета сует, что все кончается смертью... Но, Боже, как тяжело ожидать этого конца...

— Сложи эту тяжесть к подножию креста Спасителя и Он пошлет тебе силу, сын мой. Страдания удел человечества... Страдания необходимы для большинства людей. Они очищают, подобно огню, сжигающему шлаки, под которыми скрывается чистое золото...

— Увы, отец мой... Ты прав, конечно. Но страдание бесконечное озлобляет, а не исправляет. А я так долго страдал... Столько молился... Невольно надежда на прощение и на счастье зародилась во мне. Не по моей вине, отец мой... Сам Господь заронил в мою душу искру, разгоревшуюся во всепожирающее пламя... О, Боже... Счастье не испортило бы меня, отец мой. Я мечтал осчастливить весь мир в благодарность за каплю этого неожиданного и неизведанного счастья...

— Счастье — трудное испытание, сын мой. Немногие могут перенести его, не черствея душой... Вспомни о богатом...

— Богатство материальное ничто перед богатством сердца, отец мой... Что мне в золоте, когда душа моя осуждена на вечное одиночество. Увы, я вижу, что судьба моя решена, что мне придется просить у тебя одну из ваших келий, отец мой...

— Наши кельи открыты для тебя, сын мой, — добродушно улыбаясь, проговорил монах, — но уверен ли ты в вечности твоего горя? Земная скорбь проходит так быстро, что мы сами не замечаем этого. Пройдут года и настанет время, когда ты сам позабудешь о причине, изгнавшей тебя из жизни.

Князь Хохвальд вздрогнул при этих словах. Этот монах как будто читал в его душе!.. В самом деле, разве старая скорбь, которую он считал вечной 20 лет тему назад, не исчезла при первом взгляде светлых девичьих глазок? Разве новое чувство не охватило все его существо, смывая прошлую любовь и прошлое горе, смывая даже прошлое раскаяние?.. Старый монах угадал все это, вдохновленный высшей мудростью. Быть может, та же высшая мудрость разрешит его сомнения, внезапно мелькнуло в уме князя.

Неожиданная решимость высушила слезы в его глазах.

— Отец мой, позвольте мне рассказать вам одну историю.

— Твою, сын мой? — улыбаясь произнес монах.

— Да, отец мой, — твердым голосом ответил Марсель. — Будьте судьей моей совести...Разъясните мои сомнения. Тому, что внушит вам высшая мудрость я слепо повинуюсь... Согласны ли вы выслушать меня?

— Пойдем в церковь, сын мой.

— Нет, отец, останемся здесь... Я не исповеди прошу. То, что я хочу рассказать вам, было отпущено мне на исповеди двадцать лет назад. От своего духовника я не скрыл ни одного изгиба души своей. Видит Бог, не старался я оправдать себя, скорей напротив... И все же святая церковь простила мне тогда же, когда оправдала меня высшая светская власть. Но Господь, по-видимому, не прощает грешника... По-видимому... Но, может быть, я ошибаюсь. Что, если я не понимаю Его воли? Ведь я слабый грешник, ослепленный горем... От вас хочу я узнать, отец мой, осужден ли я Богом на вечное одиночество и на вечное страдание или для моего раскаяния еще есть прощение для меня, может быть, еще надежда на счастье?

— Говори, сын мой. Я отвечу тебе так, как внушит мне Создатель, — торжественно ответил старый монах, садясь возле князя у подножия мраморного креста

Долго говорил Марсель, рассказывая историю своей жизни, ошибок и заблуждений, страдания и раскаяния, надежды и любви, и, когда он закончил, монах поднял к нему свое старческое лицо, просветленное радостной улыбкой.

— Сын мой, поклянись мне, что ты не скрыл от меня ничего, рассказывая одну правду и всю правду?

— Клянусь, отец мой, этим крестом, символом искупления, — торжественно ответил Марсель.

— В таком случае, встань и возблагодари Создателя! Господь говорит моими устами, сын мой, иди и возьми цветок, выросший на ниве твоего раскаяния... О, слепое человечество, не понимающее так ясно выраженной воли небес, не видящее живого доказательства высшей справедливости... Будь счастлив, сын мой. Ты купил свое счастье двадцатью годами слез и раскаяния... Возьми же его и благодари Господа за его милосердие...

С радостным криком прильнул Марсель к изможденной руке старого монаха...

Исчезли все сомнения. Дивное спокойствие слетело на измученную душу... Полный этого чувства, князь не заметил, как летели часы в беседе со стариком настоятелем, так мудро и ясно растолковавшим ему значение чувства, вытеснившего из его сердца старое горе и старые воспоминания...

На другое утро князь Хохвальд позвонил у подъезда графа Эрленштейна раньше, чем принято делать визиты, но нетерпение увидеть Ирис и успокоить ее не дали ему покоя.

Граф Эрленштейн встретил его на лестнице вместе со своими дочерьми, собираясь на обычную утреннюю прогулку.

При виде Марселя лицо графа приняло тревожное выражение и взгляд его скользнул по лицу бледной и дрожащей Ирис, бессильно прислонившейся к перилам лестницы.

— Не пройдем ли мы в кабинет, князь?.. Нам надо переговорить — произнес обеспокоенный отец, заметя страшное волнение своей любимицы, очевидно борющейся с обмороком.

Но князь Хохвальд только улыбнулся в ответ на слова графа, отрицательно качая своей красивой мужественной головой. Решительный и счастливый подошел он к Ирис и, обняв ее своей сильной рукой, привлек к себе на грудь молодую девушку. Затем он подошел вместе с ней к пораженному графу.

— Не правда ли, вы позволяете мне взять у вас ваше солнышко, без которого жизнь стала для меня невозможной...

Граф Эрленштейн взглянул в сияющие от счастья глаза Марселя и радостно перекрестился.

— Она твоя, сын мой... Сделай ее счастливой. Она стоит твоей любви — проговорил он дрожащим голосом, обнимая князя и Ирис вместе.

Бледнея и дрожа от волнения, но с блестящими от радости глазками, припала Ирис головкой к груди того, кого она считала своим отцом и любила как отца.

— Папа, ты не сердишься на меня зато, что я согласилась покинуть тебя?.. Быть может это грешно, но что же мне делать?.. И так люблю его. Прости мне, если я виновата перед тобой...

Растроганный и счастливый граф Эрленштейн прижал к сердцу прелестную головку своей любимицы.

— Ты ни в чем не виновата, дитя мое. Ты следуешь закону природы и велению Всевышнего, приказавшего женщине оставить отца и мать и прилепиться к мужу...

Еще раз крепко обняла Ирис своего отца и прижалась губами к ласкающей ее руке. Затем, освободившись из объятий отца, она кинулась на шею сестре, которая все еще стояла неподвижная и безгласная на последней ступени лестницы, крепко схватившись рукой за перила, с бледным, точно окаменелым, прекрасным лицом.

— О, Сигрид... — прошептала Ирис, обвивая руками шею сестры. — Я так счастлива, так счастлива... Теперь я могу говорить тебе о своем счастье, о своей любви... Прости мне, что я не поверила тебе своей тайны прежде, но... есть чувства, в которых боишься признаться себе самой... А разве я смела надеяться заслужить его любовь?..

С тем же окаменелым лицом слушала Сигрид радостный лепет сестры. Автоматическим движением разняла она обнимающие ее руки Ирис и проговорила глухим голосом:

— Поздравляю тебя...

Затем таким же автоматическим шагом подошла она к князю и, протянув ему свою маленькую ручку, повторила тем же беззвучным голосом:

— Поздравляю вас, князь...

Марсель невольно вздрогнул при прикосновении холодной руки Сигрид и с недоумением взглянул на прекрасное, зловещее лицо своей будущей свояченицы.

А Сигрид в третий раз повторяла те же слова.

— Поздравляю тебя, отец!..

Ее лицо, ее голос поразили чуткое сердце отца.

— Сигрид, что с тобой?.. Ты так бледна. Здорова ли ты? — с беспокойством произнес граф, удерживая в своей руке холодную руку дочери.

Но Сигрид нетерпеливо освободилась от нежного рукопожатия отца и коротко ответила:

— Я совершенно здорова и радуюсь вместе с вами...

Затем она быстро поднялась по лестнице, холодная, бледная и прекрасная, как мраморное изваяние.

Но, если бы кто увидел эту холодную, мраморную красавицу полчаса позже перед алтарем старинной церкви, в которую она вошла совершенно бессознательно, тот не узнал бы всегда сдержанной и спокойной графини Сигрид Эрленштейн. Не желание молиться завлекло ее в маленькую церковь, а простая случайность. Выбежав из дома в сад, из сада в глухой переулок, Сигрид хотела только одного: не видеть больше счастливого лица сестры, не слышать ее ласкового голоса. Машинально подвигалась она по пустынному переулку, не замечая дороги, и судорожным движением разрывая скомканный носовой платок. В груди ее бушевала буря, в голове вихрем кружились обрывки мыслей — страшных мыслей, полных злобы и проклятий... Внезапно ей показалось, что кто-то назвал ее по имени... Боже мой, неужели кто-либо узнал ее?.. Неужели ей придется говорить и выслушивать пошлую болтовню, глупые комплименты... Отвечать на вопросы о сестре, когда она не в силах связать двух слов. Скорей уйти, скрыться куда-нибудь, где никто не увидит ее лица, где можно будет выплакаться на свободе, не боясь ни любопытных взоров посторонних, ни еще хуже непрошенного сочувствия своих.

Маленькая бедная церковь была пуста и встретила молодую посетительницу прохладой и тишиной. В воздухе еще носился слабый запах ладана, как воспоминание о молитвах верующих. Но Сигрид не могла молиться...

Она рыдала и билась головой о каменные плиты у подножия алтаря, тщетно пытаясь припомнить слова молитвы. В душе ее было темно и пусто. Из груди вырывались только вопли отчаяния и проклятия, вызываемые невыносимой душевной болью...

Сколько минут или часов пролежала несчастная девушка у подножия алтаря, не смея поднять глаза на божественно прекрасную Мадонну Филиппо Липпи, гордость старой церкви, она сама не знала. Но внезапно острое страдание, наполняющее ее душу, стало как-то замирать под наплывом какого-то нового непонятного чувства. Точно холодная волна окутывала все существо молодой девушки, отнимая ясность сознания. Точно какой-то туман ложился на мысли, мешая ей думать и чувствовать. Страшная усталость одолевала ее, заставляя слипаться ее глаза. Тщетно боролась она с этой непобедимой усталостью, тщетно пыталась разобраться в хаосе противоречивых ощущений.

— Уж не схожу ли я с ума? — с внезапным ужасом громко произнесла она, и с отчаянным усилием повернув отяжелевшую голову, взглянула прямо в глаза маркиза Спини, который, стоя в дверях церкви, не спускал с нее пристального упорного взгляда.

Под влиянием этого взгляда, горящего каким-то особенным металлическим блеском, Сигрид внезапно почувствовала себя слабой и бессильной. Церковь закружилась вокруг нее, в глазах потемнело... Испуганная и дрожащая, схватилась она за колонну, чувствуя, как подгибаются ее ноги, и тщетно стараясь заговорить.

— У вас много воли, графиня, — спокойно произнес маркиз, не пытаясь приблизиться к ней. — Хотя все же недостаточно, чтобы освободить вас от подчинения более сильной воле — моей... Теперь я убедился, что вы прекрасный медиум, графиня, и в совершенстве исполнили то, что я мысленно приказал вам: подняться с колен и обернуться. Впрочем, я никогда и не сомневался в этом. Натуры, подобные вашей, лучшие проводники гипнотизма... А теперь успокойтесь... не дрожите. Я не стану продолжать опыта. Насиловать вашу волю не в моих интересах... Я хочу свободной любви, графиня Эрленштейн, и сумею ее добиться и без гипнотизма.

Часть I (продолжение 8)

Сигрид не отвечала на эти слова, которые в другое время вызвали бы ее негодование. Она медленно приходила в себя и чувствовала себя вдвойне разбитой и беспомощной, сознавая вполне ясно только одно: глубину своего отчаяния.

Невольный стон сорвался с ее побледневших губ и окончился бессознательным проклятием.

Маркиз Спини улыбнулся своей загадочной, холодной и иронической улыбкой.

— К чему же вы пошли в храм Божий — когда душа ваша призывает помощь сатаны? — насмешливо прошептал он, наклонившись к ее уху.

Сигрид отшатнулась. Что значили эти слова?.. Холодный ужас наполнил ее душу. Неужели этот человек умел читать в ее душе? А если так, что же прочел он в ней? Она сама боялась понять свои мысли и желания?..

Внезапно ей страстно захотелось высказаться. Высказаться этому чужому, антипатичному ей человеку?.. Какое безумие... Но, быть может, именно он может помочь ей.. Если захочет?.. О, да... Этот странный таинственный человек, авантюрист, носящий дворянское имя, быть может, согласится на... на все... Недаром же он родился в стране бандитов, недаром увлекается историческими убийцами...

Почти бессознательно положила Сигрид руку на плечо маркиза и приблизила свои похолодевшие губы к его уху.

— Моя сестра невеста князя Хохвальда, — прошептала она задыхающимся хриплым голосом.

Спини улыбнулся своей всегдашней загадочной улыбкой.

— Я знал, что это случится. Что ж, обоих можно поздравить. Они достойны один другого. Такие браки редки, особенно в нашем мире и в наше время.

Голос его звучал спокойно и равнодушно, но глаза горели мрачным огнем, точно пронизывая Сигрид.

— Но я не хочу допустить этого брака, — почти вскрикнула она, сверкнув глазами. — Слышите! Не могу и не хочу...

— Почему же? — спросил маркиз, насмешливо улыбаясь

— Потому что.. — страстно начала Сигрид и не договорила. Яркая краска залила ее бледные щеки и голос оборвался.

— Не беспокойтесь, графиня. Я без вас знаю, почему вы не желаете брака вашей сестры с князем Хохвальдом, — перебил Спини.

— Я знал это «почему» быть может, даже раньше вас самих. Ведь ревность проницательна. А я ревновал вас вчера еще страстно... бешено, как мы с вами умеем ревновать, графиня Сигрид... Вчера еще я пришел бы в бешенство, услыша от вас признание в любви к другому. Но, сегодня, после известия, сообщенного вами, я спокоен. Я знаю, что значит несчастная любовь и мне жаль вас, Сигрид...

Голубые глаза златокудрой красавицы впились в красивое мрачное лицо итальянца с каким-то загадочным выражением.

— Если вы меня любите, как говорите, то... помешайте этому браку, — прошептала она, почти прикасаясь губами к его уху.

Он отшатнулся, бледней мраморной статуи, возле которой стоял.

— Вы смеете говорить мне о моей любви к вам, смеете просить... О, демон в женском сердце.. Велика его сила... Счастье родной сестры кажется вам пустяками перед вашей роковой страстью... Пусть так. Но при чем же я тут?.. Ради чего стану я мешать счастью вашей сестры, ни она, ни ее жених мне ничего дурного не сделали? Да и как могу я разрушить этот брак? Мы живем в XX веке, графиня Эрленштейн.. В наше время адресов отравителей не найдешь в адресной книге Флоренции!

— Придумайте что-нибудь, — страстно шептала Сигрид, сжимая горячую руку маркиза в своих пылающих руках.

— Придумать такие вещи нелегко. В прошлом вашей сестры нет пятен! Да и князь Хохвальд, очевидно, не принадлежит к числу людей, скрывающих какую-нибудь мрачную или позорную тайну. Как же помешать им соединиться, раз они любят друг друга?

— Не знаю... Придумайте что-нибудь, маркиз... прошу вас... Расстройте этот брак во что бы то ни стало, и я... я буду безгранично благодарна вам, — прошептала она задыхающимся голосом.

— Ого, синьора, вы, кажется, принимаете меня за разбойника?

Она подняла голову, бледная и дрожащая.

— Кто говорит об убийстве? — со стоном вырвалось из ее измученной груди.

— Не я, графиня. Я только перевел ваши красноречивые слова: во что бы то ни стало... Каждый наемный убийца понял бы не иначе это: во что бы то ни стало.. Что же вы молчите? Неужели вы станете протестовать?.. Неужели испугаетесь слова вы, не испугавшаяся желания?..

Сигрид молча опустила голову. Жгучий стыд и леденящий страх помутили ее рассудок. Она не находила слов и не смела говорить, боясь высказать то, в чем сама себе не хотела признаться. А маркиз Спини наклонился к ней и страстно шептал, обдавая ее огненным взглядом.

— Разбойников нанимают, графиня Эрленштейн... Если я соглашусь исполнить ваше желание и... помешаю браку вашей сестры, чем вы заплатите мне, Сигрид?..

— У меня нет денег — робко прошептала молодая девушка. — Только бриллианты моей матери. Но они стоят дорого... и если вы...

Огненный взгляд маркиза Спини заставил ее умолкнуть. Задыхаясь от гнева, он крепко сжал ее руку.

— Молчите, несчастная, — хрипло прошептал он. — Есть слова, которые мужчина не прощает даже любимой женщине... Молчите и не оправдывайтесь. Я вижу вас насквозь... Для вас я, действительно, разбойник, которому вы осмелились предложить кровавую работу, слишком грязную для наших белых ручек... И в награду — бриллианты моей матери... Фи... Я считал вас умней, графиня Эрленштейн. Умней и благородней... Вы должны были бы понимать, что есть услуги, которые деньгами не покупаются. Если я, безумец, люблю вас так страстно, что готов быть вашим рабом, готов для вас на все, до преступления включительно... то заплатить мне за повиновение, за безусловное повиновение, Сигрид, вы можете только своей любовью...

— Никогда!.. — громко вскрикнула Сигрид, с отвращением вырывая свою руку из горячей руки маркиза. Никогда! Никогда!.. — повторила она, дрожа всем телом и быстро отступая к двери, как бы опасаясь насилия со стороны страстного итальянца.

Но маркиз Спини не пошевельнулся. Только судорожная дрожь исказила его красивое лицо при виде отвращения, мелькнувшего в голубых глазах любимой девушки.

— Итак, никогда... трижды никогда!.. Что ж, будь по-вашему, графиня Эрленштейн. Я не забуду вашего «никогда» и напомню вам о нем в день счастливого бракосочетания вашей сестры... А до тех пор желаю вам успеха в поисках... нужного орудия. Если встречу подходящего негодяя, не замедлю адресовать его к вам. Меня же прошу исключить из числа кандидатов на ваше благоволение. Сегодня вы слишком ясно высказали мне лестное мнение, которое сумел внушить вам бедный маркиз Спини. Дай Бог, чтобы вам не пришлось горько пожалеть об этом мнении, когда вам придется искать защиты и приюта на груди того человека, которого вы смертельно оскорбили сегодня... Впрочем, я не злопамятен и, быть может, прощу вам ради ваших прекрасных глаз... А засим честь имею кланяться, графиня Эрленштейн, и благодарю за доставление новой главы к моей книги: «Демон в женском сердце»...

Злобный смех итальянца еще долго звучал в ушах Сигрид, бессильно опустившейся на колени у алтаря, тщетно пытаясь вернуть спокойствие прежде, чем пойти домой, где ее ждали сестра и отец, самые близкие и самые страшные для нее в настоящую минуту люди.

Счастливые дни потянулись для жениха и невесты, те незабвенные дни, сияющий отблеск которых освещает жизнь супругов до самого гроба. Для Марселя и Ирис счастье этих дней еще увеличивалось жизнью в прекрасной Флоренции, роскошные весенние дни которой окружали их юную любовь венком из роз и лилий. В ежедневных прогулках, при осмотре старинных зданий, драгоценных художественных галерей ближе сходясь с Марселем, Ирис чувствовала, как росла и крепла ее любовь к человеку, с первого взгляда завоевавшему ее сердце.

Сигрид редко сопровождала жениха и невесту в их экскурсиях. Вид счастливцев наполнял ее сердце адскими муками и нужна была железная воля и самообладание этой сильной натуры, чтобы не выдать своей ревности. Стараясь избегать сестры и ее жениха, Сигрид усиленно занялася хлопотами о приданом, разъезжая целые дни вместе с теткой по магазинам, портнихам, белошвейкам и ювелирам. Граф Эрленштейн так же, как и Марсель, принимали это рвение за выражение нежности к любимой сестре, и даже сама Ирис, забывшая в опьянении счастья странное поведение сестры накануне объявления помолвки, благодарила Сигрид за ее заботливость и внимание.

— Теперь ты видишь, как сестра заботится обо мне — говорила она не раз своему жениху. — А ты считал ее холодной и сухой... О, нет, она только не умеет говорить о своих чувствах, предпочитая доказывать свою любовь на деле. Посмотри, как она ухаживает за отцом. Я, эгоистка, думаю только о своем счастье, она же забывает себя ради отца и нас с тобой...

Счастье ослепляет также, если не более, как и горе. Под влиянием нового неизведанного блаженства, Марсель потерял способность спокойно наблюдать и, веря Ирис на слово, крепко пожимал руку своей будущей «свояченице», не замечая, как холодела в его руке эта маленькая дрожащая ручка.

Саша и Борис принимали искреннее участие в счастье своего дяди. В виду будущего родства юный дипломат отказался, наконец, от ухаживания за бесчувственной златокудрой красавицей, решительно перейдя на сторону пикантной американки. Что касается Саши, то ей было не до наблюдений. Она радовалась учащающимся посещениям маркиза Спини, ставшего постоянным гостем мастерской, в которой она рисовала портрет Ирис, приготовляя сюрприз счастливому жениху. Когда маркиз Спини расхваливал дивную работу молодой художницы, Саша отвечала, краснея:

— Картина, изображающая счастливую любовь, всегда будет хороша и привлекательна.

И, действительно, прелестное личико юной невесты в венке из померанцевых цветов и подвенечной вуали глядело, как живое, с полотна. Даже генеральша Хризопраз принуждена была признать талант своей дочери и, махнув рукой, согласилась, наконец, разрешить ей серьезно заниматься живописью под руководством знаменитого художника, проживающего во Флоренции.

— Быть может, успехи художницы заставят забыть несчастную наружность бедной Сашеньки, — сообщила она как-то раз маркизу Спини, не без тайного умысла, конечно. — В сущности, человек, узнавший сердце моей дочери, полюбит ее, несмотря на ее наружность. Она доброе и послушное дитя, и притом обладательница миллиона рублей. Рублей, а не лир!.. дорогой маркиз!.. — многозначительно добавила генеральша.

Маркиз Спини любезно улыбался, расхваливая генеральше выдающийся талант ее дочери, но продолжал оставаться тем же безучастным и безукоризненным джентльменом, которого не мог не принимать граф Эрленштейн, несмотря на страстное желание Сигрид как-нибудь отказать ему от дома.

Но умный итальянец вел себя так сдержанно и тактично, что самый щепетильный отец не смог бы найти ничего некорректного в его отношениях к своим дочерям. Сама Сигрид подчас забывала о странном разговоре в церкви, так спокоен и холодно любезен оставался Спини в ее присутствии.

Впрочем, в те ужасные дни молодая девушка забывала все на свете. Необходимость постоянно следить за собой, скрывая свои настоящие мысли и чувства, до того утомляло ее, что подчас ей казалось, что она сходит с ума. Даже ее крепкое здоровье не выдержало. Она похудела и побледнела, благодаря чему, перемена ее настроения объяснялась самым естественным образом.

— Она просто нездорова, — успокаивала озабоченного графа генеральша. — Это вполне естественно. Присутствие сестры невесты всегда расстраивает нервы остающейся дочери. Поверьте мне, граф, вашей Сигрид также пора замуж. Если хотите, поручите ее мне. Я увезу ее в Петербург, где девушка с ее красотой и именем ее не преминет сделать блестящую партию.

Граф Эрленштейн грустно улыбался, слушая болтовню генеральши.

— Быть может, я напомню вам ваше обещание скорей, чем вы думаете, — проговорил он печально, чувствуя, как усиливается его давнишняя, заботливо скрываемая от дочерей болезнь.

Так шли дни и недели... Настал май месяц, в первых числах которого должна была совершиться свадьба князя Хохвальда.

Накануне венчания, Марсель отправился в монастырь, чтобы передать настоятелю богатый вклад, воспоминание о разговоре, решившим его счастье. Ирис ожидала возвращения своего жениха у себя в будуаре, вместе с Сигрид. Разговор не клеился. Обе девушки казались погруженными в раздумье. Но в то время, как юная невеста мечтала о своей новой родине и о счастье, ожидающим ее в старом родовом замке на берегу незнакомого, но давно любимого северного моря, сестра ее терзалась злобной завистью.

«За что такое счастье ее сестре? — в стотысячный раз спрашивала она судьбу. — Чем Ирис лучше ее? Почему же он полюбил пустую девочку, неспособную понять и оценить своего жениха, неспособную быть другом и помощницей такому выдающемуся человеку... Будь она на месте Ирис, она дала бы ему счастье, о котором даже и не снилось ее сестре».

Побуждаемая роковой страстью, с бессознательной ненавистью взглянула она на сестру, задумчиво откинувшуюся на спинку кушетки. В белом платье, с белыми розами на груди Ирис была прелестней, чем когда-либо. Ее фиалковые глазки светились счастьем, добротой и нежностью. Горькая зависть сжала горло Сигрид. Ее прекрасные, холодные глаза сверкнули голубым пламенем, впиваясь в прозрачное личико Ирис. Не отрываясь, глядела Сигрид на сестру потемневшими, расширившимися зрачками, и под этим взглядом прелестное личико Ирис постепенно бледнело и изменяло выражение. Вот, и счастливая улыбка сбежала с розовых губок... Вот, полузакрылись синие глазки, а маленькая ручка бессильно свесилась с кушетки. Неподвижно лежала грациозная белая фигурка, освещенная зеленоватым светом прикрытой абажуром лампы.

Внезапно новая мысль мелькнула в голове Сигрид...

«Что, если бы эта неподвижность была покоем... смерти? Что сказал бы, что почувствовал бы он, если бы его невеста умерла теперь, за два дня до свадьбы?.. Без сомнения, он страдал бы, горько страдал. Но время — всемогущий врач... и он успокоился бы, в конце концов. Она же, Сигрид, помогала бы ему своей нежностью. О, она сумела бы использовать права сестры, сумела бы стать ему другом, а там... как знать?.. Красота — большая сила. Неужели же он один не заметил бы ее красоты?.. Пустяки... Если бы только она исчезла! Если бы эта соперница навсегда уснула... умерла...»

Еще шире раскрылись голубые глаза Сигрид, еще упорней вперила она взгляд в бледное лицо сестры. Под этим тяжелым взглядом Ирис слабо застонала и подняла руку, как бы стараясь освободиться от гнетущей тяжести, и затем замерла в полной неподвижности... Даже нежная грудь, казалось, перестала подыматься под белыми розами корсажа.

— Что это значит? — прошептала Сигрид, глядя в побелевшее личико сестры. — Она не шевелится... не дышит даже... Боже мой, неужели мысль может стать смертельным оружием? Неужели желание может убить человека?.. Нет, нет... Это отсвет от зеленого абажура придает зловеще-мертвенное выражение спящему лицу...

Осторожно, на цыпочках, подошла Сигрид к лампе и, сдернув абажур, снова взглянула на сестру.

Ирис лежала все так же неподвижно, бледная, с закрытыми глазами, с бессильно свесившимися руками. Белые розы у ее груди наполняли комнату ароматом, но грудь девушки казалась неподвижна.

«Боже мой, неужели я ее убила?.. — простонала в смертельном страхе Сигрид. — О, какой ужас, какой грех!.. Каин, братоубийца, стал моим братом... Что же мне делать? Как я скажу отцу?.. Как объясню ему то, что здесь случилось?.. Видно — я проклята! На всю жизнь проклята... Я — предательница, убийца, мне нет спасения, нет пощады, нет прощения, даже у престола всепрощающего судьи небесного!..»

В отчаянии, ломая свои прекрасные руки, прильнула несчастная девушка пылающим лбом к складкам белого платья сестры. Казалось, невидимая сила пригвоздила ее к ногам неподвижной белой фигуры, откинувшейся на спинку кушетки.

Внезапно в коридоре раздались быстрые мужские шаги. Сигрид в ужасе задрожала.

— Боже, это он!.. Что подумает он, видя меня в таком отчаянии?.. Нет, нет... Он не должен видеть меня такой растерянной, — внезапно почти вскрикнула она, решительно подымаясь с колен.

Через минуту она уже сидела по другую сторону комнаты, вперив испуганный взгляд на двери.

Вошел маркиз Спини.

— Граф Эрленштейн послал меня к вам, синьорины... Простите мое вторжение в ваше святилище. Ваш папаша доканчивает спешное письмо и придет сюда через полчаса, не больше, — любезно проговорил красивый итальянец, окидывая удивленным взглядом смертельно бледную фигуру Ирис и испуганное лицо ее сестры.

— Что здесь случилось? Чему я помешал? — ясно спрашивал взгляд его черных глаз, повелительно остановившийся на лице Сигрид.

Точно повинуясь этому взгляду, она поднялась с кресла и схватив его за руку, прошептала:

— Смотрите... Что это значит?.. Ирис?..

Резким движением привлекла она маркиза к кушетке и не выпуская его руки, проговорила едва слышно.

— Неужели она умерла?..

Маркиз низко склонился над прелестным неподвижным личиком и, не отвечая на вопрос Сигрид, проговорил отрывисто:

— Что здесь случилось?.. Говорите. Я должен знать...

Сигрид тяжело вздохнула.

— Ничего особенного не случилось. Мы сидели молча. Случайно я смотрела на сестру... Как вдруг она вздохнула, закрыла глаза, и вот...

Голос ее оборвался и она отвернулась, не смея взглянуть в проницательные глаза итальянца.

— Вы смотрели на нее? Только смотрели, синьорина? Ни о чем не думая и ничего не желая?..

— Не думая? Кто же может не думать? — с болезненным стоном проговорила Сигрид.

— Думать или желать? — многозначительно спросил маркиз. — Вы же... Чего желали вы, графиня Эрленштейн, глядя на сестру?..

Вместо прямого ответа, она повторила едва слышно.

— Неужели она умерла?..

Черные глаза Спини остановились с мрачным торжеством на бледном лице красавицы.

— Нет, она не умерла... Для того, чтобы убить человека, недостаточно одного желания... По счастью для вас, графиня Сигрид.

— Как вы смеете... — начала она и не договорила, невольно опуская глаза под его мрачным, насмешливым взглядом. — Так, значит, она спит? — сказала она с глубоким вздохом облегчения или сожаления... она и сама не смогла бы решить...

— Да, она спит, — подтвердил итальянец, — но неестественным сном. Вы загипнотизировали вашу сестру, графиня Сигрид. Теперь она послушное орудие в ваших руках. Ваша воля сильней ее воли... Почему вы не воспользуетесь этим?

Сигрид задумчиво глядела на спящую сестру.

— Я и не знала, что могу кого-нибудь загипнотизировать... Но... к чему мне это? Ах да, знаю.. Я слышала, что можно заставить человека сделать то или иное. Какую-нибудь глупость, ради забавы!.. Это недостойно, и не поможет мне.

— Вы можете приказать сестре все, что вам угодно. Гипнотизм — страшная сила, графиня Сигрид.

Она вздрогнула с внезапно загоревшимися глазами.

— Да, да... Понимаю. Я могу приказать ей... О, Боже мой, не соблазняйте меня... — почти вскрикнула она, как бы испугавшись собственной мысли.

Спини взглянул на нее своим насмешливым взглядом и пожал плечами.

— Однако, синьорина, вы уже далеко ушли на пути преступления. — Демон, живущий в сердце вашем, очевидно силен, раз он заставляет вас видеть соблазны в каждом слове... Я никогда не посоветую вам преступления, графиня Сигрид. Но... вы могли бы попытаться узнать прошлое князя Хохвальда, в котором быть может найдется что-либо, могущее расстроить его брак... Спросите вашу сестру. Она наверное будет прекрасным медиумом и ясновидящей сомнамбулой. Это доказывает легкость, с которой вы усыпили ее, сами того не желая. Возьмите что-нибудь принадлежащее князю, положите в руку спящей и расспрашивайте ее... Если только вы не предпочтете сейчас же разбудить вашу сестру. Это было бы безопасней, так как подобные гипнотические эксперименты всегда вредно действуют, особенно же на такие нежные организмы, как у счастливой невесты князя Хохвальда.

Сигрид даже не заметила насмешливого тона последних слов, поглощенная одной мыслью. С лихорадочным волнением оглядела она комнату, отыскивая нужный ей предмет. Взгляд ее остановился на браслете, надетом на левой руке сестры. На тонкой цепочке висела старинная золотая монета, которую князь носил на часах, еще будучи молодым офицером, и всего неделю назад подарил невесте по ее желанию. Решительным жестом отстегнула Сигрид замочек и, сняв цепочку, положила монету в правую руку спящей. Затем она подняла свой горящий взгляд на мрачно улыбающегося итальянца.

— Что же дальше, маркиз?

— Спрашивайте о том, что вас интересует? — ответил он, пожимая плечами.

— Я не умею и... не смею... Прошу вас, маркиз, научите меня. Или лучше, предлагайте вопросы. Ведь, вы все знаете...

Вторично торжествующая улыбка осветила мрачное лицо Спини.

— Как прикажете, синьорина... Но помните, я исполняю только ваше приказание и не отвечаю за последствия.

— Да, да... Я беру на себя ответственность! Только начинайте, ради бога... Могут придти, помешать... Торопитесь, маркиз! — шептала она с лихорадочным волнением.

Маркиз сделал несколько пассов над неподвижным личиком спящей Ирис и затем спросил вполголоса.

— Вы спите, графиня?

Бледные губки молодой девушки раскрылись.

— Да, — прошептала она чуть слышно.

Сигрид вздрогнула. Маркиз продолжал равнодушным голосом.

— И видите?

Вторично донесся слабый голос Ирис, точно вздох издалека.

— Да, вижу.

— Скажите нам, что вы видите?

Спящая беспокойно шевельнулась и затем произнесла с блаженной улыбкой:

— Марсель... Мой милый, дорогой Марсель...

— Где он? Что делает? — быстро спросила Сигрид.

Маркиз повторил вопрос.

— В цветочном магазине... Он выбирает цветы... для меня... О, мой дорогой Марсель. Я вижу, ему предлагают белые розы... Он отталкивает их с испугом и говорит... Ах, Боже мой, я не слышу, что он говорит...

— Прислушайтесь... Я хочу, чтоб вы слышали его слова.

— Он говорит тихо, тихо... про себя: «Белые розы для Ирис... розы Равенсбергов... Ни за что!..» Как он взволнован. Почему?.. Продавщица подает ему другие цветы... Белые орхидеи. Он улыбается, кивает головой, платит деньги... и выходит... Теперь он спешит сюда, ко мне... Скорей надо убрать мои розы. Я не хочу, чтобы он их видел, раз они огорчают его...

По знаку маркиза, Сигрид поспешно отколола цветы от пояса сестры и положила их в ее правую руку.

— Смотрите дальше, графиня! — повелительно проговорил маркиз, делая новые пассы над головой спящей. — Смотрите и скажите, что вы видите теперь? Где, князь Хохвальд?

— На площади. Он идет сюда... Как он торопится. Вот он смотрит на часы... О, милый, милый, он думает обо мне и спешит ко мне.

— Один ли он?

— Я никого не вижу, кроме его.

— Посмотрите внимательно, один ли он?

— На улице темно... К тому ж он взошел в тень старого собора. Я ничего не вижу в этой темноте...

— Вы должны видеть... Я хочу, чтобы вы видели. Он не может быть один... Смотрите, кто с ним?.. О ком он думает, кроме вас?

Ирис тяжело вздохнула. Лицо ее приняло выражение болезненного усилия.

— Ах, Боже мой... Теперь я вижу... Возле него какая-то тень. Но это не его тень. Вот она исчезла. Кругом так темно, я не вижу... Ах, теперь луна выходит из-за колокольни и теперь я все вижу... Да, это все та же тень возле него. И, странно, Марсель ее не видит! Он даже не подозревает, что она здесь рядом с ним! Он думает обо мне — и ни о чем больше. Вот он. Он развертывает цветы, не замечая этой женщины..

— Женщины? — вскрикнула Сигрид, и тотчас же умолкла под повелительным взглядом маркиза.

— Какой женщины? Рассмотрите ее хорошенько, графиня, я приказываю вам. — Голос итальянца звучал властно.

Спящая беспокойно заметалась.

— Мне трудно исполнить вашу волю... Я вижу не женщину, а только тень женщины. Луна освещает ее прозрачное тело и сквозь него ясно видны резные двери собора... Боже мой, да ведь это не живое тело... Это... это... Я не могу объяснить, что это такое?.

Маркиз взглянул вопросительно на Сигрид, которая насмешливо пожала плечами.

— Опишите нам наружность этой тени? — обратился маркиз к спящей.

— О, как она прекрасна... Прекрасней всех, кого я видела. На ней темное платье и белая кружевная косынка на голове... ее глаза, — какие дивные глаза, — большие, голубые, точно бирюза, но сверкают как шлифованный сапфир... А маленькие белые ручки держат... О, как это странно...

— Что такое? Что вы видите?.. Говорите? — повелительно проговорил итальянец.

— В правой руке она держит три белые розы, в левой — длинную женскую косу... Мягкая, как шелк, коса блестит в лунах луны, точно моток золотых ниток... Ах, да это ее волосы... Теперь я вижу, они срезаны под кружевной косынкой, а на шее надета красная лента... Из-под нее что-то каплет... Да это слезы... Большие сверкающие слезы текут из голубых глаз и падают на белую грудь и на белые розы... Но, нет... это не слезы... Я вижу белые розы алеют. Они становятся темней... Теперь они уже не белые, а красные... они окрашены... Чем же они окрашены... Боже мой, из-под алой ленты сочится кровь...

Судорожная дрожь пробежала по нежному телу спящей и голос ее замер. На прелестном бледном личике отразился такой ужас, что Сигрид в страхе закрыла лицо руками.

— Не пора ли закончить? — произнес маркиз, глядя с состраданием на спящую. — Она очень истощена и страшно волнуется.

Но Сигрид точно не слышала этих слов маркиза. Победив свой страх, она нагнулась к лицу спящей сестры и упрямо повторяла:

— Дальше... Что дальше? Я хочу знать...

Маркиз молча покачал головой и, пожав плечами, несколько раз провел рукой над головой Ирис, которая видимо успокоилась. Улыбка вернулась на ее бледные губки.

— Скажите нам, что это за женщина возле князя? Кто она? Что делает или говорит?

— Она улыбается нежной и доброй улыбкой, но кто она, не знаю... или, постойте... знаю. Я видела это лицо в зеркале... Да, ведь, это я сама...

— Ты?..

— Вы?.. — в одно и то же время произнесли одинаково удивленные Сигрид и маркиз.

— Да, я... Или нет, нет... постойте... Это Сигрид... Да, это ее голубые глаза и золотые косы... Хотя, нет, нет, нет... Это не она. Теперь я вспомнила, где видела это прекрасное лицо. На том портрете, который отец отдал мне... Теперь я все... узнаю — вот и венок из белых роз, и золотые косы, и улыбка, чарующая и пугающая улыбка...

Снова маркиз вопросительно взглянул на Сигрид, надеясь получить от нее объяснение загадочных слов спящей, но молодая девушка только пожала плечами.

— Нелепый бред! — произнесла она презрительно. — Мы теряем время... Кончайте, маркиз...

— Что же делает эта женская тень? Смотрите внимательно и расскажите нам все подробно.

— Она наклоняется к Марселю и шепчет ему... я не могу расслышать ее слов... Да и он не слышит их...

— Я приказываю вам услышать, что она говорит. Слышите, приказываю! — проговорил маркиз, прикасаясь рукой ко лбу спящей.

Ирис застонала и с усилием произнесла.

— Она говорит: «Белые розы потеряли свое страшное значение... они уже умыты кровью...»

— Что же дальше?

— Ничего. Она исчезла... расплылась в лучах луны.

— А князь? Слышал ли он слова этой тени?

— Нет, он ничего не видел, не слышал и не знает... Он продолжает думать обо мне и спешит сюда.

— Один?.. Смотрите внимательно.

— Да, один. — Вот он поворачивает в наш переулок. О, мой Марсель... Вот, он у двери. Я слышу его звонок.

— Ради бога, разбудите ее! — вскрикнула Сигрид.

— Проснитесь, графиня, — быстро произнес маркиз, наклоняясь над спящей и обвевая ее обеими руками.

Ирис глубоко вздохнула и, раскрыв глаза, с удивлением оглянулась.

— Я, кажется, заснула? — произнесла она усталым голосом.

— И даже очень крепко, — спокойно ответила Сигрид, застегивая браслет на руке сестры. — Твой браслет упал на пол, а ты даже и не пошевельнулась. По счастью, замок только слегка погнулся, так что я могла поправить его.

— Как ты добра, милая Сигрид... Ах, и маркиз здесь... Простите, что я не сразу заметила вас. Я все еще не могу придти в себя. А где же мои розы, Сигрид? Ах, вот они, на полу... Как же это? Ведь я же приколола их к поясу...

— Не думаю... Бриллиантовая булавка, которой ты всегда закалываешь цветы, лежит на столе. Вероятно, ты отколола букет машинально, ожидая, что Марсель принесет тебе другой, и уронила розы во сне, — спокойно пояснила Сигрид, подымая цветы с полу и подавая их сестре.

— Очень может быть, хотя странно... Ах, вот и Марсель, — радостно вскрикнула Ирис, забывая все на свете и, вскочив с места, кинулась навстречу жениху, в руках которого Сигрид и маркиз сразу заметили букет белых орхидей.

Пораженные этим доказательством ясновидения Ирис, они обменялись многозначительным взглядом, совершенно позабыв о самой ясновидящей, которая, добежав до князя, внезапно зашаталась и упала бы на пол, если бы жених не поддержал ее.

Перепуганная Сигрид кинулась в спальню за одеколоном. Маркиз Спини распахнул окно, а князь уложил свою невесту на ту самую кушетку, с которой она только что поднялась.

Через минуту бледное лицо Ирис покрылось легким румянцем и счастливая улыбка заиграла на ее губах. С очаровательной шутливостью просила она присутствующих не беспокоиться из-за пустяков.

— Я просто заснула, как утверждает Сигрид, и, должно быть, очень крепко заснула, так как проснувшись, не сразу пришла в себя. Но теперь это странное полубессознательное состояние рассеялось и я опять стала здравомыслящим, если и не совсем разумным существом.

Князь радостно улыбнулся, успокоенный веселостью своей прелестной невесты, но его все же занимал вопрос, отчего приключился подобный обморок с здоровой, жизнерадостной девушкой. Не желая беспокоить Ирис, он скрыл свое недоумение, собственноручно прикалывая букет белых орхидей к ее груди. Взамен их Ирис протянула ему свои белые розы.

При виде этих цветов мужественное лицо князя омрачилось. Его сильная рука дрогнула, принимая из рук роковые цветы. Как ни мало суеверен был Марсель, но зная предание о кровавых розах Равенсбергов, он не мог не задрожать, видя их в руке дочери графини Равенсберг за два дня до ее свадьбы...

«Неужели это предзнаменование?» — мелькнуло в его голове, и мысль эта болезненно сжала его сердце.

Внимательно наблюдающий маркиз Спини заметил волнение князя и, припоминая странные слова спящей Ирис, произнес, по возможности равнодушно:

— А ведь белых роз в сущности не следует дарить жениху и невесте... Это, так сказать, похоронные цветы.

— Да, они приносят несчастье, — обрадовавшись, подхватил князь.

— Какое жалкое суеверие! — насмешливо проговорила Сигрид.

— Да, конечно, суеверие, — подтвердила Ирис, улыбаясь. — Но все же странно то, что все, решительно все, точно сговорились разрушить мое пристрастие к этим бедным цветам. Мамашу, положительно, била лихорадка каждый раз, когда она видела белые розы, а папа просил меня никогда не приносить их в комнаты. Теперь, вот и ты, Марсель, говоришь, что они не к лицу невесте, и даже вот маркиз поддерживает всеобщее мнение, называя белые розы похоронными цветами. Не странно ли это?

— Это доказывает, что от суеверия никто не свободен, — улыбаясь, ответил Марсель. — Ты видишь, что даже твой ученый отец не любит этих цветов. А потому, не лучше ли убрать их подальше, дитя мое.

— Ах, Марсель, как ты несправедлив ко мне. Неужели ты думаешь, что я могу сделать папе неприятность, да еще в такой вечер, как сегодняшний. Присмотрись повнимательней, и ты увидишь, что это вовсе не белые розы, — весело пояснила Ирис. — Днем их розоватый оттенок ясно виден. Вечером же, особенно при зеленом абажуре, он совершенно исчезает, что и обмануло вас всех.

— И может обмануть и расстроить твоего отца, дорогая Ирис, — поспешно добавил Марсель. — Поэтому, не лучше ли спрятать их подальше... Подари мне их на память о сегодняшнем вечере.

Не успел князь Хохвальд завернуть в папиросную бумагу подаренные ему цветы, как Эрленштейн прислал пригласить жениха и невесту в большую гостиную, где друзья дома только что окончили приготовления к традиционному «девичнику» на немецкий лад.

Посреди комнаты жениха и невесту усадили на двух креслах, возле них на стульях заняли места граф Эрленштейн и генеральша Хризопраз, изображающая посаженную мать счастливой пары. Затем входили по очереди родные, ближайшие друзья и родственники, имеющие право подносить будущим супругам свадебные подарки. Число их было очень невелико, так как князь Хохвальд так же, как и граф Эрленштейн, жили очень уединенно и не пожелали приглашать малознакомых людей на свое семейное торжество.

Представление началось прологом. В костюме знаменитой итальянской художницы появилась Сашенька. Пожелав жениху и невесте всевозможных благополучий, она поднесла князю превосходно исполненный портрет Ирис в подвенечном платье и венке из померанцевых цветов на прелестной головке. Портрет был вставлен в дорогую серебряную рамку, украшенную самоцветными камнями.

Вслед затем появился Борис в виде русского ямщика, привезшего из далекой «родины» для «новой тетушки» целый чемодан серебра в виде полного чайного сервиза той дивной пестрой эмали, которую можно найти только в России. Это был подарок генеральши, к которому юный дипломат прибавил от себя объемистый тюк великолепных русских вышивок и кружев.

Следующей фигурой парадного «представления», сочиненного Сашенькой, оказалась мисс Фуксия Грант, считающая себя «как бы членом семьи». Изображая фортуну, она появилась в столь же роскошном, как и изящном туалете, очень идущем к ее задорному личику, но немного чересчур декольтированным, по мнению старой княгини Удашкиной, что, впрочем, решительно оспаривали все присутствующие мужчины, не исключая графа Эрленштейна. Из золотого рога изобилия, опорожненного прекрасной фортуной, у ног невесты посыпался целый сноп роскошнейших цветов и с ними вместе браслет, порт-бонёр, соединяющий простоту с изяществом и богатством.

Не успела еще прелестная фортуна занять место позади «трона» невесты, как дверь гостиной снова отворилась, пропуская неизбежную «белую даму», покровительницу родового замка Хохвальдов. Почтенное привидение, в котором не без труда узнали княгиню Удашкину, закутанную в бесконечное количество простынь, поднесло невесте «княжескую корону», в виде брошки из рубинов и бриллиантов.

Представление закончилось вторичным появлением Саши, но уже в костюме гамадриады немецких лесов, собравшей для будущей обитательницы этих лесов «богатую жатву» из ветвей старинных дубов, обновленных цветами ириса, не побоявшегося расцвесть в древней чаще. С последними словами гамадриада раскинула у ног невесты громадный бархатный футляр, открывающийся в виде веера. В восьми отделениях этого веера сверкало целое море бриллиантов в виде диадемы, колье, браслетов, колец и т. д. и т. д.

Ослепленная царской роскошью подарка, Ирис спрятала свое прелестное, сконфуженное личико на груди Марселя, пока дамы любовались дивным произведением ювелирного искусства, сделанного по специальным рисункам князя в виде дубовых веток и цветов ириса.

Одна Сигрид стояла в стороне, холодно глядя на сверкающее великолепие, и только маркиз Спини, не перестававший наблюдать за своей златокудрой красавицей, понял, сколько злобы и зависти скрывалось под ее кажущимся спокойствием.

Зато он не понял искренности волнения, с которым пять минут спустя, Сигрид подала невесте символический миртовый венок на белой атласной подушке. Холодные голубые глаза Сигрид наполнились горячими слезами. Не в силах сдерживать волнение, она упала, рыдая, на колени к ногам Ирис, охватившей ее склоненную головку своими руками. И долго молча плакали обе сестры посреди растроганных друзей.

«Как она умеет притворяться — и какая адская сила воли!» — почти с ужасом думал маркиз, глядя на смягченное и просветленное лицо Сигрид.

В одиннадцать часов граф Эрленштейн напомнил гостям о необходимости дать невесте отдохнуть перед торжественным днем венчания. Он сам проводил свою любимицу до ее девичьей комнаты.

— В последний раз, — с легким оттенком грусти сказал он, благословляя ту, которую любил едва ли не больше, чем свою родную дочь.

Князь Хохвальд проводил гостей до передней и затем, под предлогом необходимости переговорить с будущим тестем, поднялся наверх. Но он не вошел в кабинет графа, а постучал в двери Сигрид.

Бледная и дрожащая глядела на него молодая девушка, не понимая, чем объяснить столь неожиданное появление человека, мысль о котором ни днем, ни ночью не покидала ее, лишая сна и покоя.

— Прошу тебя уделить мне несколько минут, Сигрид, — произнес Марсель серьезно. — Извини, что беспокою тебя так поздно, но я должен знать, что случилось с моей невестой?

Сигрид слегка вздрогнула, но сохранила обычное самообладание.

— Я не совсем поняла, о чем ты говоришь, Марсель? — ответила она спокойно.

— О странном обмороке Ирис... Должна же быть причина этому необъяснимому явлению. Ты говоришь, что она спала, притом так крепко, что не слыхала, как упал на пол ее браслет. Проснувшись же, упала в обморок... Согласись, что это более, чем неестественно. Я хочу знать правду и прошу тебя, Сигрид, не скрывать ее от меня.

Князь Хохвальд не особенно симпатизировал своей будущей свояченице и, быть может, его голос звучал холодней и строже, чем он сам хотел бы...

Сигрид молчала, не смея поднять на Марселя своих прекрасных голубых глаз.

— Я жду ответа, Сигрид, — повторил он еще раз суровее. — Я имею право знать правду и прошу тебя не прибегать к обману, недостойному нас обоих.

Гордо подняв голову, Сигрид отвечала своим звучным грудным голосом.

— Я никогда не лгала и не стану начинать сегодня. Отвечала же я не сразу потому, что спрашивала себя: поверишь ли ты мне, когда я расскажу тебе правду.

— Разве я дал тебе повод сомневаться в моем доверии, Сигрид?

— В таком случае, слушай... Я расскажу тебе все, без утайки, — спокойно и решительно заговорила Сигрид. — Ожидая тебя, мы с сестрой сидели вдвоем и молчали, свет лампы беспокоил Ирис и она попросила меня завесить ее зеленым абажуром. Я так и сделала, причем мне бросилась в глаза странная бледность сестры. Я принялась рассматривать ее совершенно бессознательно. Вероятно, я смотрела на нее довольно долго, не отдавая себе отчета во времени, до тех пор, пока она заснула. В эту минуту взошел маркиз Спини и объяснил мне, что я загипнотизировала Ирис, сама не зная, как и почему... — Сигрид остановилась. — Я вижу, ты не веришь мне, Марсель? — грустно произнесла она.

— Не то, что не верю, но сомневаюсь, чтобы ты не желала того, что случилось. Впрочем, это довольно безразлично... Что же было дальше?..

— Ничего особенного, маркиз Спини разбудил сестру за минуту перед тем, как ты вошел в комнату.

— И ты ничего от меня не скрыла, Сигрид? — медленно проговорил Марсель, голос которого дрожал от усилия сохранить спокойствие.

— Я рассказала тебе правду, Марсель... Можешь спросить маркиза Спини.

— А вы не пробовали из любопытства, быть может, — ты видишь, я сам протягиваю тебе руку помощи, — не пробовали заставить Ирис что-нибудь сделать или сказать?.. Не предлагали ей вопросов?..

— Я не нуждаюсь в помощи и снисхождении, князь Хохвальд, — высокомерно ответила Сигрид, гордо подымая свою прекрасную головку. — И не стану лгать. Это унижение, на которое я не способна. Да я и не вижу необходимости скрывать от тебя того, что мы действительно предложили спящей сестре два-три вопроса, шутки ради, не придавая серьезного значения ее ответам. Я, кажется, спросила ее о том, где ты находишься в эту минуту и должна сказать, что она сразу увидела тебя в цветочном магазине, где ты покупал белые орхидеи. Но это был ее единственный толковый ответ; далее Ирис говорила сущий вздор о какой-то тени, которую она спутала с старинным портретом, найденным как-то случайно в бумагах отца. Затем о каких-то белых розах, окрашенных кровью... Упомянула она при этом почему-то имя Равенсберг... Но что это за кровавые розы Равенсбергов, я понять не могу... Может быть, ты знаешь это лучше меня...

— Да, я слышал как-то раз старую легенду на эту тему, — нехотя ответил Марсель, задумчиво прохаживаясь из угла в угол. Сигрид не спускала с него своих мрачно блестевших глаз.

— Надеюсь, ты удовлетворен моими объяснениями, Марсель?

— Да, на этот раз, — спокойно ответил он, подходя к ней и опуская руку на ее плечо. Это прикосновение заставило вздрогнуть страстную молодую девушку, но она победила свое волнение и смело выдержала взгляд Марселя.

— Послушай, Сигрид, — произнес князь тем задушевным тоном, который завоевывал ему все сердца. — Завтра уже я буду твоим свояком и, Бог свидетель, что я от всей души желаю быть тебе добрым и искренним другом. Но для этого я должен предупредить тебя, Сигрид... Ты знаешь, у каждого человека есть святыня, неосторожное прикосновение к которой отзывается невыносимой болью. Для меня такая святыня — Ирис. Все, что касается ее, имеет для меня громадную важность... А потому предупреждаю тебя, Сигрид, если хочешь сохранить мою дружбу, то никогда, слышишь, никогда не пытайся повторить гипнотического опыта с своей сестрой и не позволяй никому делать что-либо подобное... Ты видела сегодня, как отзываются подобные шутки на ее нежном здоровье и поймешь, конечно, причину моего запрещения. Да, запрещения... Я нарочно выбрал это слово и говорю тебе серьезно, раз и навсегда, если не хочешь, сразу и навеки порвать все сношения между нами, то повинуйся... Ты поняла меня, Сигрид?..

Сигрид молча наклонила голову. Она чувствовала, что разрыдается при первой же попытке заговорить. Его суровый, повелительный голос резал ей сердце, наполняя душу невыносимой болью.

А князь продолжал уже другим, более мягким и ласковым голосом:

— Я искренно желаю жить в мире и согласии с тобой, Сигрид, зная, как Ирис любит свою сестру. Не делай же этого невозможным. Прошу тебя, ради нее. Она верит тебе — и мне было бы очень тяжело порвать с единственной сестрой моей жены. Итак, прошу тебя, исполни мою просьбу, Сигрид.

— Твое приказание, — поправила она глухим голосом.

— Пусть так... Но приказание это исходит от твоего свояка. Не лишай же меня сестры, Сигрид, не делай нашу дружбу невозможной...

Сигрид молча прикоснулась холодной рукой к протянутой руке Марселя и проговорила:

— Даю тебе честное слово, что я не забуду сегодняшнего разговора... А теперь, покойной ночи, Марсель...

— Покойной ночи, Сигрид.

В древнем соборе Архангела Михаила совершалось венчание князя Хохвальда.

Точно белая голубка стояла коленопреклоненная Ирис перед алтарем, в священном экстазе поднимая свои прекрасные глаза к чудотворной иконе Богоматери. Золотые лучи майского солнца проникали сквозь пестрые стекла готических окон, сверкая разноцветными блестками в синих облаках душистого ладана. Дивно звучал орган в роскошно украшенной цветами церкви, дивно пел лучший духовный хор Флоренции, но публики было мало. Запертые двери храма не отворялись для равнодушных любопытных и перед алтарем стояли только родные и ближайшие друзья новобрачных. Впереди всех подруги невесты: Саша Хризопраз, мисс Фуксия Грант и Сигрид.

Белей своего платья стояла златокудрая красавица возле счастливой невесты, не смея опустить глаз на коленопреклоненную сестру, не смея поднять взора на кроткий лик Мадонны... Какие мысли теснились в ее голове, какие чувства волновали сердце гордой и страстной девушки?.. Даже маркиз Спини, не спускавший пылающих страстью глаз с мраморно-бледного прекрасного лица Сигрид, не смог бы решить, что одерживало верх в ее душе в эту минуту: злоба, зависть и мщение или жалость, любовь и отречение...

В старинном дворце, занимаемом графом Эрленштейном, после веселого завтрака, молодая княгиня переменила свое роскошное подвенечное платье на скромный дорожный костюм. Еще последний бокал шампанского за здоровье новобрачных. Еще последнее благословение расстроенного отца, последний поцелуй рыдающей сестры и счастливый молодой супруг усадил свою плачущую молодую жену в коляску, украшенную померанцевыми цветами, увозя ее на железную дорогу, а оттуда в старый родовой замок, в далекую любимую Германию, к берегам Немецкого моря...

Часть II

Часть II. Дочь казненной

Счастье не описывается...

Полтора года жизни промелькнуло, как сон, над счастливыми супругами, свившими себе гнездо в старинном замке на берегу Немецкого моря.

Истинная любовь не знает пресыщения, не допускает скуки. Марсель и Ирис ежедневно засыпали, благодаря бога за посланное им блаженство, ежедневно просыпались с молитвой о продолжении этого блаженства...

Раз только, месяца два после свадьбы, молодые покинули свое любимое гнездышко. Граф Эрленштейн угас тихо и спокойно, точно засыпая после отъезда своей любимицы. Казалось, его силы поддерживала только забота о нежном создании, оберегать которое было его радостью. Успокоенный относительно будущности своей любимицы, граф сразу постарел на десять лет, и через месяц после свадьбы Ирис слег в постель, чтобы больше уже не подняться.

У гроба отца Сигрид впервые почувствовала себя осиротелой и старая привязанность к сестре вспыхнула в ее сердце с такой силой, что, казалось, заглушила ревнивую страсть, овладевшую ее душой. Растроганная Ирис хотела увезти сестру с собой в замок Хохвальд, но князь предпочел остаться первый год вдвоем со своей молодой женой. По его просьбе, генеральша Хризопраз с радостью согласилась приютить юную красавицу, заранее предвкушая ее успех в петербургском свете.

— Увидите, какую блестящую партию сделает наша Сигрид в России, — прошептала она на ухо брату в то время, когда сестры плакали, прощаясь на вокзале перед расставанием.

Сама Сигрид с радостью согласилась уехать подальше от города, где она столько страдала, надеясь, что время и расстояние окончательно излечат ее сердце и научат ее спокойно глядеть на счастье своей сестры.

На другой день после погребения графа, вскрыли его завещание, возбудившее немало толков.

Во-первых, состояние графа оказалось гораздо значительнее, чем ожидали знавшие его люди. Графиня Сигрид оставлена, если не богатой наследницей, то все же вполне обеспеченной девушкой, могущей жить совершенно независимо, не отказывая себе в удовольствиях и даже в некоторой роскоши. Еще значительней оказалось наследство Ирис, увеличенное более, чем вдвое, значительным капиталом, оставленным ей «крестной матерью», имя которой не упоминалось в завещании графа. Эта же неизвестная «крестная мать» оставила Ирис богатую коллекцию драгоценностей, вследствие чего бриллианты покойной графини Эрленштейн перешли целиком к Сигрид, согласно последней воле графа.

Сама Сигрид немало удивлялась этому распоряжению своего отца так же, как и тому, что он всю жизнь свою тратил только проценты с капитала, доставшегося ей, и никогда не прикасался к капиталам, завещанным Ирис ее крестной матерью.

— Я ведь помогала папа вести счета и потому знала все его дела, кроме этого таинственного состояния, доставшегося Ирис. Даже имени ее крестной матери я никогда не слыхала. Не понимаю, отчего отец окружал такую простую вещь такой непроницаемой тайной. Не мог же он думать, что его дочери способны поссориться из-за большого или меньшего количества денег, доставшихся на их долю...

Как бы то ни было, но Ирис пришлось согласиться на неравный раздел и принять состояние своей неведомой крестной матери так же, как и черную бархатную шкатулку, о которой граф уже ранее говорил со своими дочерьми. Ключ от этой шкатулки давно уже находился в руках Ирис, в письме, переданном ей отцом. Марсель также получил посмертное письмо своего тестя, найденное в его столе, вместе с завещанием. Надпись на конверте гласила: «Моему благородному сыну, князю Марселю Хохвальду... Для него одного...»

Прочтя это письмо, Марсель упросил свою молодую жену доверить ему таинственную шкатулку так же, как и письмо ее отца.

— Пока ты немного успокоишься, радость моя, — пояснил он.

Глубоко опечаленная Ирис охотно исполнила просьбу своего мужа. Чуждая любопытства, она нимало не интересовалась содержимым этого сундучка. Ей даже неприятно было вспоминать о непонятном ужасе, охватившим ее при первом прикосновении к черному бархату таинственной шкатулки...

Вернувшись в родовой замок, молодые супруги зажили той уединенной жизнью, в которой каждый новый день является новой радостью. Глубокий траур княгини Хохвальд послужил желанным предлогом для избежания знакомства с соседями, а затем здоровье будущей молодой матери потребовало особенного спокойствия. Таким образом, супруги прожили больше года в полном уединении, сблизившим их еще больше, упрочив глубокую страстную нежность, соединяющую их сердца... Месяцы летели, как минуты, и, когда, наконец, в начале второй весны, в роскошной спальне княгини Хохвальд раздался слабый крик новорожденного, счастье Марселя достигло высшего предела. Ему не оставалось желать ничего больше...

Счастливая молодая мать улыбалась посреди кружевных подушек, окруженная целыми снопами ландышей, фиалок и сирени в то время, когда в капелле замка крестили наследника древнего рода, голубоглазого и златокудрого маленького Зигфрида.

С тех пор прошло уже более двух месяцев.

Наступил июнь месяц. Роскошный парк старого замка превратился в сказочный лес роз и лилий, полный благоухания, света и счастья. В осыпанных цветами розовых кустах пели соловьи, а старые лесные великаны, казалось, помолодели от счастья своих хозяев.

Яркое утреннее солнце разбудило счастливую мать. Наскоро расчесав свои серебристые локоны, Ирис осторожно прошла в детскую. Прелестный ребенок спал здоровым детским сном посреди белоснежных кружев своей постельки и даже не пошевелился под поцелуем своей матери. Осторожно задернув синие занавески его постельки, Ирис повторила молодой кормилице маленького Зигфрида приказание не допускать ярких лучей солнца до слабых глазок ребенка и затем оставила спящего мальчика на попечение красивой рыбачки, потерявшей мужа полгода назад и нашедшей в молодой княгине вторую мать для своих осиротелых детей.

Неслышными шагами направилась молодая хозяйка в большой северный зал, разыскивая своего мужа.

Это была из достопримечательностей замка Хохвальдов. Когда-то он служил трапезной для всего гарнизона и сохранил свое старинное убранство. Гигантские камины, резные дубовые балки на потолке, массивные, почерневшие от времени столы и скамьи, украшенные резьбой, не раз уже привлекали внимание археологов. В настоящее время этот громадный зал служил как бы музеем. Украшенный охотничьими трофеями, рыцарскими доспехами, драгоценными древними коврами и портретами предков, он был любимым местопребыванием князя в летнее время. Три громадные двери вели из него на террасу, спускающуюся к морю.

Подобно солнечному лучу, скользила воздушная женская фигура в белоснежном утреннем платье, с развевающимися серебристыми локонами и сияющими, как звезды, глазами по длинным коридорам. Не находя мужа, княгиня выбежала, наконец, на террасу и остановилась, очарованная дивной картиной неподвижного моря.

— Какая прелесть!.. — прошептала она, восторженно глядя в безбрежную синюю даль. — Хороша Италия, прекрасно Средиземное море, но ничто не сравнится со свежестью и мощью нашей северной природы... Однако, где же Марсель? Неужели уже в кабинете за делами...

Крошечные ножки в шитых золотом туфельках снова скользили по мраморным плитам длинных коридоров. Вот и кабинет князя, помещающийся в том же древнейшем корпусе замка над террасой. Но здесь современная удобная и мягкая мебель заменила драгоценное, но неудобное историческое убранство предков. Посреди комнаты за громадным письменным столом, заваленным бумагами, сидел Марсель, читая объемистый отчет по имению, что не мешало ему каждые пять минут взглядывать на портрет жены, нарисованный Сашей Хризопраз, и занимающий почетное место на мольберте, напротив письменного стола.

Не слышно подкравшись к нему, Ирис сзади нежно обвила руками его голову, проговорив своим серебристым голосом:

— Кто это?.. Угадайте, ваше сиятельство...

— Уже на ногах, плутовка, — радостно вскрикнул Марсель, притягивая к себе воздушную фигурку жены. — А я спешил одолеть этот доклад лесничего, чтобы не задерживать завтрака.

— Если позволишь, я пристроюсь возле тебя, Марсель, и налью тебе кофе в награду за твое прилежание.

— Я же в виде благодарности возьму тебя с собой в горное лесничество, куда мне необходимо проехать сегодня.

— О, какое счастье... — воскликнула Ирис с радостью ребенка, получившего давно желанную игрушку. — Я так давно не выезжала с тобой вдвоем... Теперь же наш Зигфрид окреп настолько, что может остаться несколько часов без своей маленькой мамы... Да и кормилица наша уже освоилась со своими обязанностями. Она добрая и хорошая женщина, на которую можно положиться.

Болтая и смеясь счастливым смехом, молодая княгиня приготовляла кофе на внесенном слугою подвижном столике.

Вместе с кофе принесли и почтовую сумку, которую князь Хохвальд всегда сам опоражнивал, распределяя письма, привезенные нарочным из ближайшей почтовой конторы.

— Однако сегодня корреспонденция бедновата, — улыбаясь, проговорил Марсель, отпирая кожаную сумку. — Газеты... модный журнал. Письмо нашему священнику, еще письмо экономке... Парочка бандеролей в контору... Вот и все... Ах, нет. Вот, еще письмо, да какое толстое... Ага, от сестры Ольги. Узнаю по цвету и... и запаху. Нечего сказать, хороша мода, точно в кожевенную лавку входишь... Прочти мне этот фолиант, мое солнышко, благо ты уже кончила свой кофе. Авось у тебя голова покрепче моей. Мне не по себе делается от модных духов моей сестрицы...

Налив мужу чашку кофе, Ирис распечатала ярко-красный конверт, украшенный громадным вызолоченным вензелем, и начала читать.

«Mon chér Марсель, — писала генеральша, по своему обыкновению сбиваясь с немецкого языка на французский, английский или итальянский. — Дорогой брат... Прежде всего, мы все, то есть Сигрид, я и Саша страстно желаем вас видеть. Во-вторых, ваш медовый месяц продолжается уже целых полтора года и достаточно надоел вашим близким, если не вам самим. И, в третьих, мы находим, что ваш наследный принц вступает скоро в третий месяц своей жизни и потому имеет полное право принимать представительниц прекрасного пола... А посему, как пишет мой Борис в своих дипломатических бумагах, мы и решили явиться к вам, в замок Хохвальд, в качестве трех граций или трех добрых волшебниц, для принесения пожеланий, к колыбели Зигфрида-победителя — будущего, конечно, — дамских сердец... Серьезно, дорогой брат. Мы все здесь ждем не дождемся возможности расцеловать нашу общую любимицу Ирис. Саша же, кроме того, надеется увековечить вашего сына своей кистью. Я же не могу сказать, как рвусь в наш милый старый Хохвальд. Как-никак, а он все-таки моя родина, хотя я не видела его целую четверть века. Радуется, конечно, и Сигрид возможности видеть свою сестру... По крайней мере, я так предполагаю. Ты знаешь, что наша царица льдов (так прозвали нашу златокудрую красавицу в петербургских салонах), не любить высказываться... Это не мешает ей увлекать всех и повсюду, где бы она не появлялась. По случаю траура, я не могла вывозить Сигрид на большие балы, но все же этой зимой она выезжала в оперу и присутствовала на моих еженедельных раутах. А ты знаешь, Марсель, как я умею устраивать подобные приемы. И смею тебя уверить, что Сигрид была лучшим украшением этих вечеров... Между прочим, предупреждаю тебя: вы удивитесь, когда увидите Сигрид. Она очень изменилась, превратившись в настоящую светскую красавицу, царицу салонов и сердец. Кто только ни ухаживал за ней в эту зиму. Она могла бы сделать целую дюжину великолепных партий, но... Не сумею объяснить тебе, что заставляет ее отказывать самым соблазнительным женихам. Быть может, какая-нибудь старая любовь... Ты знаешь, эти холодные блондинки напоминают иногда те тихие омуты, в которых «черти водятся», как говорит довольно вульгарная, но характерная русская пословица. В общем, я не знаю, что сказать тебе про Сигрид. Мы с ней отлично уживаемся, хотя мне кажется иногда, что от нее веет холодом, как от ледника. Между прочим, я слышала от Саши, которая ближе всех сошлась с твоей свояченицей, что Сигрид написала вам не более трех писем за эти полтора года. «Что же я буду писать сестре? — ответила она мне с тем царственным спокойствием, которое выводит меня из себя. — Все, что занимало нас прежде, теперь для Ирис, очевидно, не интересно. Говорить о себе я не люблю, а миндальничать, да еще письменно, не умею, а потому...» Повторяю, вы найдете Сигрид изменившейся. Хотя, правду надо сказать, она стала еще красивей... Кстати о красоте... Не знаю, читал ли ты, — я нарочно прислала тебе целый пакет газет с описанием бракосочетания нашей американской миллионерши, ставшей супругой моего душки Бориса, княгиней Хризопраз-Удашкиной. Ты, конечно, слышал, что моей belle-soeur удалось добиться передачи своего имени и титула своему крестнику. Эта свадьба наделала немало шума в Италии. В русской церкви на вилле князя Демидова пошевельнуться нельзя было, столько съехалось гостей и любопытных... И надо отдать справедливость моей невестке, она была восхитительна в подвенечном платье, вся залитая бриллиантами. Очень интересны были и ее подруги, четыре хорошенькие, неизвестно кому принадлежащие, мисс, явившиеся в церковь декольтированными и с громадными шляпами на головах. Немного странно на наш вкус, но, в общем, красиво и оригинально. Семейство невесты отсутствовало. По счастью, она круглая сирота и единственная дочь к тому же. Не то я бы совсем с ума сошла. Итак, у меня хлопот было по горло. Хотя княгиня Удашкина и была посаженной матерью, но мне все же пришлось нести тяжесть посвящения невесты в тайны светского приличия. Удивительно трудно прививаются европейские понятия этим дикаркам. По счастью, жена Бориса настолько интересна, что ее бестактности сходят за милую оригинальность... покуда. Ну, а дальше, надо надеяться, что Борис сумеет перевоспитать это невоспитанное создание... После свадьбы молодые уехали в Рим, и я с ними, конечно. Надо же было наладить их хозяйство и представить нашу молодую княгиню ко двору, подыскав в ее царском приданом — все сделано в Париже, — подходящие туалеты и т. д... до бесконечности. Признаюсь, я вздохнула свободно, когда села в вагон, увозящий меня на отдых к тебе, в Хохвальд. Кстати, голубчик Марсель, чуть не забыла предупредить тебя. Милашка Борис давно уже собирался посетить своего дядю и крестного отца и представить ему свою молодую жену. С твоего позволения, мы условились съехаться у тебя, в Хохвальде, конечно, если вы с Ирис не будете иметь ничего против, в чем я, впрочем, уверена, зная твою любезность и доброту моей милой Ирис. А потому и жду от вас депеши... Одного слова довольно: «ждем» или «радуемся»... Рассчитывая на вашу доброту, я позволила себе пригласить к вам еще одного друга: маркиза Спини, ставшего, наконец, счастливым обладателем пресловутых поместий в Маремме. Не знаю, принес ли этот маркизат богатство, но, во всяком случае, наследство поможет его делам, так как, по слухам, правительство покупает значительную часть земли под какую-то железную дорогу. Все это вместе взятое делает маркиза Спини более приличной партией для моей бедной Саши, которая, увы, все еще не может забыть красивого итальянца. Это-то побудило меня или, вернее, Сигрид, более меня посвященную в Сашины тайны, пригласить маркиза в Хохвальд. В уединении наших поэтических лесов под трели соловья и благоухание роз легко может случиться то, чего мы все одинаково желаем. Я знаю, что некрасивой девушке нелегко найти мужа, но ведь миллионное приданое скрашивает даже калмыцкие глаза и выдающиеся скулы, унаследованные бедной Сашей от моего добрейшего Хризопраза. Маркиз Спини умен и практичен. Таково, по крайней мере, мнение Сигрид, знающей его больше, чем я. По ее-то совету я и пригласила маркиза от твоего имени, но эти итальянцы горды, как испанцы, потому я и прошу тебя, дорогой Марсель, повторить мое приглашение собственноручным письмом, иначе этот Спини, пожалуй, не приедет и поставит меня в глупое положение... Однако, замечаю, что дописываю двенадцатую страницу, и потому спешу кончить нежными поцелуями, которые прошу и передать твоей милой жене и прелестному Зигфриду. В том, что он прелестен, я не сомневаюсь, ибо в нашем семействе все дети прелестны. Если же твой сын похож на свою очаровательную мать, что... впрочем, это мы скоро увидим... Итак, до свидания, дорогой мой. Скоро, скоро обниму вас лично, как делаю письменно.

Любящая вас Ольга Хризопраз».

P. S. 1. Сашенька просит передать свои приветствия дорогому дядюшке и прекрасной тетушке со всей почтительностью, подобающей племяннице, особенно когда эта племянница старше на целых шесть лет своей юной тетушки.

2. Надеюсь, милая Ирис не откажет написать пару слов моей невестке? Не так ли?..

3. Сообщаю адрес маркиза Спини, которому еще раз прошу тебя, Марсель, адресовать две строчки в Рим, аберго Констанции.

4. Чуть не забыла сообщить адрес княгини Хризопраз-Удаш­киной. — Рим. Европейская гостиница. Пьяцца ди Спанья...»

Дочитывая это бесконечное письмо, Ирис выпустила пурпуровые листки и не без тревоги взглянула в лицо своего мужа.

Марсель понял ее немой вопрос и укоризненно покачал головой.

— Да... Удивительный талант у сестры производить сумятицу и беспорядок... От одного ее письма у меня голова закружилась. Каково же будет, когда она появится здесь со своей свитой?.. Но, что ж делать... Волей-неволей приходится ей телеграфировать: «сердечно радуемся или ждем с нетерпением», и писать приглашение княгине Фуксии (это твое дело Ирис) и маркизу Спини... Хоть бы от этого избавила нас сестра. Браво, нам придется завесить портреты предков, чтобы они не видели появления международных проходимцев в родовом замке князей Хохвальдов...

Ирис робко подняла на мужа свои лучистые глаза.

— Марсель... не слишком ли ты строго судишь?

Князь Хохвальд ласково усмехнулся.

— Дитя мое, ты знаешь, насколько мне чужды сословные предрассудки. Ты ведь не раз видела, что я принимаю наших крестьян также любезно, как и титулованных соседей. Для меня благовоспитанность дает одинаковые права всем честным людям, каково бы ни было их происхождение. Но честность, как я ее понимаю, не ограничивается избежанием столкновения с уголовными законами. Высшая честность, то есть духовная деликатность и такт, для меня почти также важны, как и простая порядочность. А этой высшей духовной порядочности я не нахожу ни в княгине Удашкиной-Хризопраз, ни в маркизе Спини.. Но ты меня не слушаешь, мое солнышко?.. О чем ты задумалась?

— Письмо Ольги обеспокоило меня, Марсель. Она пишет о Сигрид так... так странно... Что ты скажешь об этом?

Князь поморщился.

— Ты знаешь, радость моя, что я не особенно симпатизирую твоей сестре. Но, само собой разумеется, что это не помешает мне относиться к ней справедливо. Она — твоя сестра, этого довольно...

Чистые глазки Ирис наполнились слезами.

— Ах, Марсель, я и сама перестала понимать сестру, — с волнением проговорила она. — Она стала для меня загадкой с того самого дня, как мы с тобой встретились... До тех пор мы с ней жили душа в душу. Сигрид была мне больше, чем сестра. Меня, слабого и болезненного ребенка, она — сильная и здоровая — выходила и вынянчила не как сестра, а как самая нежная и заботливая мать. Ни разу не слыхала я от нее ни одного неласкового слова, ни одного сурового замечания, не видала ничего, кроме баловства и нежности... И вдруг эта любящая и нежная сестра и подруга становится холодной, сухой и скрытой... Ты читал ее письма, Марсель... Разве так пишут своей единственной сестре?.. Что значит эта перемена и что могло ее вызвать?..

Князь Хохвальд нетерпеливо пожал плечами. От опытного мужчины не укрылась тайна чувства Сигрид. Чуждый тщеславия и самонадеянности, Марсель гнал от себя это подозрение, но другого объяснения поведения своей свояченицы он не находил. Однако, не желая посвящать Ирис в свои подозрения, он уклончиво ответил общими рассуждениями о переходном возрасте, когда характеры изменяются в силу психических и физиологических причин.

— Самое лучшее предоставить человеку самому переработать в себе чувства, взгляды и понятия. Сдержанные и сильные натуры, вроде Сигрид, справляются со всеми сомнениями и вопросами, зарождающимися в их душе, если их не тревожить и не смущать неуместным сочувствием, которое легко может показаться недоверчивому уму навязчивостью или любопытством. Я надеюсь, что твоя сестра вернется к тебе такой же нежной и любящей, какой была прежде, и, конечно, сделаю все, чтобы успокоить тебя и сделать ее довольной и счастливой.

— Как ты добр, Марсель, и как я люблю тебя... — прошептала Ирис, поднося руку мужа к своим розовым губкам.

Марсель взглянул с бесконечною любовью на прелестное создание, доверчиво прижавшую свою кудрявую головку к его богатырской груди, и продолжал говорить, стараясь отвлечь Ирис от грустных воспоминаний.

— В письме Ольги немало загадок. Хотя бы ее отношения к мисс Фуксии Грант? Мне кажется, что между строками о невестке сказывается грусть и беспокойство...

— И даже весьма серьезное, — подтвердила Ирис, снова разворачивая красные листки.

— Да, милая Ирис. Эта американская миллионерша, добившаяся княжеского титула, о котором она мечтала так откровенно, очевидно, не хочет или не может подчиниться обычаям старой Европы, что и огорчает сестру, ставящую мнение света превыше всего. Впрочем, я надеюсь, что ничего серьезного еще не случилось... покуда. Мне было бы очень жаль Бориса, которого энергичная и любящая жена могла бы сделать настоящим человеком. В уме и энергии нельзя отказать и бывшей мисс Фуксии. Но ума и энергии еще не достаточно для супружеского счастья.

Ирис молча наклонила головку, вторично пробегая глазами страницы, исписанные красивым почерком генеральши.

— И знаешь, Марсель, что удивляет я беспокоит меня больше всего?.. Это приглашение маркиза Спини, очевидно, придуманное Сигрид. А между тем, она не могла его выносить. Он же продолжал за ней ухаживать, не обращая ни малейшего внимания на ее холодность и резкость. Откуда же теперь такая перемена? Зачем понадобился ей этот итальянец?..

— Быть может из сочувствия к Саше? Ведь Ольга пишет, что наша милая художница серьезно увлечена красивыми глазами этого синьора.

— Нет, Марсель... Сигрид прекрасно знает, что маркиз никогда не обращал внимания на Сашу и ее приданое. Да он и не из тех характеров, которые так скоро меняют свои привязанности. Он следил за Сигрид, точно тень, и, очевидно, приедет сюда ради нее, а не ради Саши. Сигрид же слишком умна и наблюдательна, чтобы этого не понять... А если так, то зачем же она навязала нам и себе его общество?..

Марсель вторично нахмурил брови.

— Не знаю, дорогая моя. Но, во всяком случае, могу тебе поручиться за то, что не позволю устроить у себя в доме игру в кошки и мышки. Как-никак, а Сигрид твоя сестра и дочь моего друга, назначившего меня ее попечителем. До ее совершеннолетия я отвечаю за ее поведение, и сумею уберечь ее Даже от собственной неосторожности. Да, радость моя, чем больше я думаю, тем меньше удовольствия ожидаю от посещения моей и твоей сестры. И знаешь ли, что больше всего огорчает меня?.. То, что нашему счастливому одиночеству настал конец. Я знал, конечно, что мы не могли бы вечно запираться от людей, что надо будет когда-нибудь делать визиты и принимать соседей, но... я все же надеялся оттянуть все эти светские обязанности еще хоть на полгодика... Теперь же, увы, приходится сразу и сейчас же распроститься с блаженными днями одиночества вдвоем...

Ирис, усевшаяся на маленькой скамеечке у ног мужа, прижалась своей кудрявой головкой к его коленям и робко прошептала:

— О, Марсель, неужели ты не скучал со мной все это время?.. Я так боялась, что не сумела дать тебе счастья...

Он нежно провел рукой по ее серебристым волосам.

— Ты мое солнышко, Ирис... Ты дала мне такое счастье, о котором я никогда и мечтать не смел. Не тебе меня спрашивать, а мне тебя. Ты-то не скучала ли вдвоем со своим стариком-мужем в этом старом и мрачном замке?..

Прелестное личико Ирис озарилось блаженной улыбкой.

— Наш старый замок для меня дороже и милее всего на свете. Ты знаешь, Марсель, я видела красивейшие места Италии, но не променяю их на наши величественные леса, на наше прекрасное северное море, с его бурями и непогодами. Я так счастлива здесь, Марсель, счастливее, чем умею выразить словами...

— Благодарю тебя, солнышко мое... Твои слова успокаивают меня. Я рад, что тебе полюбился старый замок, в котором я родился я вырос, в котором прожил 20 лет, считая себя умершим для счастья и любви...

Князь Хохвальд нежно обнял хрупкую белую фигурку, посадив ее на колени.

— Твое присутствие, мое солнышко, разгоняет мрачные тени прошлого. Тебе достаточно одного взгляда, одной улыбки, чтобы уничтожить мрачные сны, посещающие меня иногда... Редко, очень редко... — поспешил прибавить князь, заметя выражение беспокойства на прелестном личике жены. — Я вообще редко вижу сны, даже самые пустые... Зато сестра Ольга уже ребенком допекала меня бесконечными рассказами о сновидениях, которым она придавала серьезное значение. Видишь, и теперь она что-то пишет о кошмарах, преследовавших ее за время ее пребывания в Хохвальде?..

— Да, она рассказывала нам тогда целую историю... Но ты знаешь, Марсель, Ольга иногда увлекается, принимая свои фантазии за действительность.

— А ты сама, Ирис? Видишь ли ты когда-нибудь страшные сны? — неожиданно спросил князь, не выпуская своей жены из объятий.

— О, да, — отвечала Ирис, улыбаясь. Мне не хотелось бы, чтобы тебя пугали кошмары под крышей моего родового замка, — торопливо добавил Марсель.

— Ах, нет, Марсель. Кошмарами моих снов или, верней, моего сна, назвать нельзя, — улыбаясь, ответила Ирис. — Хотя сначала он слегка беспокоил меня своим странным повторением. Но теперь я уже привыкла к этому сну.

— Отчего же ты не рассказала мне о нем до сих пор? — с оттенком укоризны проговорил Марсель.

Румянец разлился по нежным щечкам молодой женщины.

— Я боялась показаться тебе смешной дурочкой, мой Марсель... Ведь в моем сне, в сущности, нет ничего страшного...

— Но все же я попрошу тебя рассказать его мне.

В голосе князя звучало беспокойство, которое Ирис приняла за новое доказательство его нежности. Радостная улыбка осветила ее личико.

— Итак, слушай и разочаровывайся... Повторяю тебе, мой сон замечателен только своим повторением. Начинается он различно... Я вижу себя то здесь, то там, иногда в комнате, иногда в саду или на террасе — читающей, даже спящей... Затем неожиданно возле меня появляется женщина... Молодая и прекрасная женщина в простом черном платье и с белой кружевной косынкой на голове... Лицо ее кажется мне знакомо... Оно напоминает мне то Сигрид, то старый портрет, подаренный мне папá, то даже меня самую... Но все это неясно и как-то спутанно. В руках эта женщина держит всегда одно и то же: в правой руке три белые розы, а в левой свою отрезанную косу... длинную, толстую и шелковистую косу, пряди которой блестят как золото, как волосы Сигрид...

— Что ж говорит эта женщина? — быстро спросил князь.

— Ничего... Она только улыбается, приглашая меня жестом идти за собой... Ах, да... Я забыла сказать, что у нее на шее под косынкой видно что-то красное. Коралловое ожерелье или красная лента — я не разберу. Только на это красное колье показывает она мне рукой, держащей розы... Затем мы идем. Я следую за ней без страха, потому что она глядит на меня так ласково и нежно, и сама такая красавица. Итак, мы идем сначала на террасу. Здесь, подойдя к балюстраде, моя спутница протягивает руки, указывая мне на фундамент северного фасада самой старинной части замка... Знаешь, там еще проделаны бойницы. Издали они кажутся щелями... В одной из этих бойниц, третьей справа, я вижу слабый красный свет, который мелькает легкими отблесками на воде. Не успеваю я спросить, что значит этот свет и откуда он, как моя спутница уже уводит меня... Опять мы идем, сначала на террасу, потом по знакомым комнатам и залам и, наконец, по каким-то незнакомым мне подземным коридорам...Но я так часто была там во сне, что успела запомнить каждый поворот, каждое пятно на стенах, каждую треснувшую плиту на каменном полу. Мы останавливаемся всегда в одном и том же длинном, узком и низком подземном зале, наполненном поломанной мебелью и т. п. хламом. По стене стоят старые шкафы. Зала эта со сводами, опирающимися на колонны. Вместо окон в толстых крепостных стенах проделаны бойницы, закрывающиеся деревянными ставнями. В этой зале моя спутница останавливается перед большим запертым шкафом, указывает мне на него рукой, держащей розы, и затем исчезает также необъяснимо и неожиданно, как и появилась... По счастью, я всегда просыпаюсь в эту минуту, потому что иначе наверно испугалась бы, оставаясь одной в полутемном и мрачном подземелье...

— И ты никогда не попробовала разыскивать это подземелье наяву? — уже с явным беспокойством спросил Марсель.

Ирис весело рассмеялась.

— Христос с тобой... Стану я время терять на подобные глупости... Во-первых, я снам не верю, а во-вторых, любопытством никогда не страдала... И то уже довольно глупо, что я задержала тебя и себя рассказом о нелепом сне, не имеющим никакого значения. Зато я теперь поспешу переодеться... Как мы поедем, в шарабане или верхом?..

— Я думаю верхом, если ты чувствуешь себя достаточно сильной, мое солнышко.

— Я-то?.. Да я до Америки верхом доеду. — Она радостно захлопала в ладоши. — Ах, Марсель, как ты мил и добр к своей маленькой жене. Мне давно уже хотелось покататься верхом, да я боялась показаться тебе недостаточно серьезной маменькой... А теперь ты сам позволил мне... Ура... Бегу одевать амазонку и через пять минут буду готова... Письмо княгине Фуксии можно оставить до завтра. Не правда ли, Марсель?

Князь Хохвальд проводил озабоченным взглядом прелестную белую фигурку. Лицо его было грустно, почти испуганно...

— Кто посмеет отрицать загробную жизнь после этого? — прошептал он задумчиво. — Кто посмеет сомневаться в духовной связи существующей между живыми и умершими?.. О, моя бедная Ирис... Неужели тень прошлого настигнет тебя, заволакивая сияющее счастье твоей юности?.. О, нет, нет... Я сумею уберечь мое солнышко... Пока я жив, я буду стоять на страже твоего спокойствия, дитя мое. Моя любовь даст мне силу защитить тебя от худшего врага, от знания...

Через две недели величественный портал замка Хохвальда был свидетелем встречи родственников. Не было недостатка ни в поцелуях, ни в объятиях, ни в слезах и восклицаниях радости. Даже новожалованная княгиня Хризопраз-Удашкина, урожденная мисс Фуксия Грант, не могла удержаться от восклицания восторга при виде княжеского жилища, гостеприимно открывающего им свои двери.

Впервые в хорошенькой головке практической американки шевельнулась мысль о том, что есть вещи, которых нельзя купить ни за какие деньги.

Радовалась, по-видимому, и Сигрид, в минуту свидания горячо расцеловавшая сестру и крепко пожавшая руку своего зятя. Но в ее радости было что-то шумное, преувеличенное и потому неестественное. Генеральша оказалась права. Марсель и Ирис действительно поразились перемене, происшедшей с Сигрид. Прежняя сдержанность и спокойное достоинство уступили место развязности. Сигрид много говорила, больше даже, чем Фуксия, слегка робевшая посреди княжеской роскоши древнего аристократического жилища и исторических сокровищ, собранных целыми поколениями. Сигрид, напротив того, громко смеялась, острила и спорила с кокетливо вызывающими манерами, привыкшей к поклонению светской красавицы. Эти манеры так резко отличались от прошлых привычек Сигрид, что удивление Ирис превратилось скоро в утомление. Тщетно старалась она восстановить прежнюю сердечность и простоту обращения со своей сестрой. Сигрид как будто не замечала ее стараний, сохраняя тон и манеры посторонней гостьи более, чем ближайшей родственницы.

Не менее неловко чувствовала себя Ирис и со своей новой родственницей, женой Бориса, приводящей ее в недоумение бесцеремонным обращением со своим мужем. Любящей и деликатной натуре княгини Хохвальд было неприятно видеть, как княгиня Хризопраз-Удашкина третировала своего молодого мужа, состоящего при ней на побегушках.

Все это, понятно, скорей чувствовалось, чем сознавалось в первый день приезда, прошедший целиком в обязательных расспросах и рассказах.

В конце обеда генеральша, уставшая с дороги, выразила намерение идти отдохнуть, но, прощаясь с братом, она случайно упомянула имя маркиза Спини, которого ожидали через два дня.

Князь Хохвальд ответил ей со своей обычной добротой и поблагодарил сестру за сделанное от его имени приглашение. Но в словах его звучало нечто, заставившее насторожиться генеральшу.

— Ах, Бог мой, Марсель, — вскрикнула она со своей обычной живостью. — Я вижу, что посещение этого итальянца тебе не по душе и ужасно сожалею, что подвела тебя. Но отчего же ты прямо не написал мне о своем нежелании видеть у себя человека, которого...

— Которого ты прочишь в женихи своей дочери? — докончил князь, улыбаясь.

— Что ж в этом дурного? — продолжала генеральша. — Ты знаешь, мое мнение о трудности найти жениха моей бедной Саше, наследовавшей несчастную наружность своего отца.

— Знаю, знаю сестра, — перебил князь, — и не мешаю тебе... Хотя, признаюсь, я бы не желал своей племяннице такого мужа.

— Но почему же, милый Марсель?.. Маркиза принимают в лучшем обществе. Он умен, образован, талантлив...

— Чрезвычайно талантлив, — насмешливо подтвердил князь. Но таланты бывают разного сорта. Твой маркиз со всеми своими талантами смахивает на авантюриста. Не настолько, конечно, чтобы указать ему на двери, но все же достаточно, чтобы отворять их перед ним не особенно охотно.

— В таком случае вторично прошу у тебя извинение за доставленное неудовольствие, милый Марсель. Признаюсь, мне бы самой не пришло в голову пригласить этого итальянца, если бы Сигрид не объяснила мне удобство этой комбинации...

Сигрид, сидевшая в нескольких шагах возле столика с альбомами, казалось, не слышала разговора брата и сестры, по крайней мере, ее прекрасное лицо не изменило своего выражения, только, когда генеральша вышла из комнаты, подозвала она к себе Марселя и, усадив его возле себя на мягком шелковом диванчике, произнесла, улыбаясь застенчивой и в то же время вызывающей улыбкой.

— Я не хотела возражать тете Оле, но тебя прошу обратить внимание на давно известное богатство фантазии твоей сестры... Наше милое превосходительство увлекается сплошь и рядом каким-либо случайно брошенным словом и превращает его в целую многоактную комедию... Нечто подобное случилось и с моим якобы советом пригласить маркиза Спини... Поверь, я никогда не позволила бы себе распоряжаться твоим именем.

Князь Хохвальд улыбнулся своей чарующей доброй улыбкой.

— Стоит ли терять столько слов из-за такого пустяка, дорогая Сигрид. Приглашение маркизу послано, не все ли равно по чьей инициативе.

— Извини меня, Марсель, но раз ты имеешь серьезные причины считать маркиза человеком... как бы это выразить... ну, нежелательным, что ли...

— Милая Сигрид, — ласково перебил Марсель. — Люди могут быть разных мнений, которые могут оспариваться, как и все на свете...

— Если так, давай поспорим, — быстро проговорила Сигрид, кокетливо подымая свои прекрасные голубые глаза на серьезное лицо князя.

— О чем? — с некоторым недоумением спросил он.

— О нравственных качествах маркиза Спини... Скажи мне Марсель все, что тебе о нем известно, чтобы я могла согласиться с тобой или опровергнуть твое предубеждение.

Князь Хохвальд отрицательно покачал головой.

— Милая Сигрид, — заметил он серьезно, — если я до сих пор сохранял тайну маркиза Спини, тайну, которую мне открыл случай, то уж, конечно, не для того, чтобы разгласить ее теперь, когда он явится ко мне гостем... Надеюсь, ты поймешь, что это было бы неделикатно.

Улыбка мгновенно сбежала с прекрасного лица Сигрид.

— Наш разговор принимает серьезный оборот... Тем лучше... Это дает мне возможность спросить тебя: чтобы ты ответил мне, если бы мне пришла в голову мысль сделаться маркизой Спини?

— Я бы попросил тебя подождать совершеннолетия... Тогда ты получаешь право распоряжаться своей особой. До тех же пор, в качестве твоего попечителя, я счел бы долгом отклонить предложение маркиза.

— Вот как?.. — спокойно заметила Сигрид. — А не находишь ли ты, что я имею некоторое право знать то, что заставляет князя Хохвальда не желать родства с аристократом, носящим одно из древнейших имен Италии?

Часть II (продолжение 1)

Марсель задумался на минуту.

— Прежде чем отвечать тебе, скажи мне откровенно, Сигрид: что значат твои слова?.. Желаешь ли ты в самом деле выйти замуж за этого итальянца?

— Как знать?.. — кокетливо щуря глаза, ответила молодая девушка.

— Прикажешь принять это загадочное восклицание за признание того, что бедная Саша послужила тебе ширмой и что ты пригласила маркиза сюда с целью... объявить нам свою помолвку с ним?.. Ты молчишь? Значит, я не ошибся?.. Ну, в таком случае, советую тебе немедленно телеграфировать маркизу Спини хотя бы о том, что у нас свирепствует дифтерит, оспа или что-нибудь в этом роде... Посыльный ездит на телеграф каждое утро. К десяти часам ты успеешь составить депешу.

Сигрид засмеялась... громко, весело, по-видимому, искренно, хотя тонкое ухо все-таки могло бы расслышать деланность этого смеха.

— Благодарю тебя за добрый совет, милый Марсель. Если бы я хотела стать маркизой ди Маремма, то могла бы подождать моего совершеннолетия, до которого, благодаря бога, всего четыре месяца, или, что еще проще, могла бы принять его предложение два года назад во Флоренции.

— Если бы твой отец дал согласие на этот брак, в чем я сильно сомневаюсь...

— Как знать? — повторила Сигрид. — Быть может, папá не знал о тайне маркиза Спини и потому оказался бы менее строгим, чем мой попечитель, — произнесла она насмешливо, и тут же поднялась с места навстречу входящей сестре.

Разговор на эту тему больше не возобновлялся, и Марсель так и не узнал, что думать о намерении своей свояченицы.

Не знала этого и ее сестра, пожелавшая проводить Сигрид в приготовленные для нее комнаты.

— Надеюсь, ты будешь чувствовать себя как дома, дорогая Сигрид, — ласково заметила Ирис, входя в роскошный будуар, давно уже назначенный ею для сестры, где собрано было все, что могло придумать любящее сердце женщины, побуждаемой стремлением доставить удовольствие дорогому существу. — Твоя камеристка спит тут же по близости. Вот, это звонок в ее комнату. Но на сегодня дозволь мне вспомнить старину и убрать тебе волосы, как бывало мы делали в детстве. Помнишь как удобно было болтать при этом занятии.

Сигрид ласково поблагодарила сестру, усадившую ее в маленькое низенькое кресло перед громадным трюмо.

Затем княгиня Хохвальд осторожно вынула шпильки из прически сестры. Громадная золотистая коса поползла, точно змея, по белым плечам Сигрид и рассыпалась по бархатному ковру шелковистыми прядями. Едва сдерживая ее в своей маленькой ручке, Ирис принялась осторожно расчесывать душистые пряди черепаховым гребнем.

С минуту Сигрид молчала, вперив неподвижный взор в зеркало, отражающее прелестную группу. Внезапно по ее розовым губкам пробежала саркастическая улыбка.

— Светлейшая княгиня прислуживает мне... Не ожидала такой чести...

Слова Сигрид казались шуткой, но Ирис почувствовала горькую насмешку своей любящей душой.

«Неужели она завидует мне?.. О, как она должна страдать, бедняжка, в таком случае!» — подумала она и, положив гребешок, обвила руками шею сестры.

— Сигрид, родная... Неужели теперь, наконец, между нами все будет по старому?..

— В каком смысле? — удивленно ответила Сигрид, осторожно, но решительно освобождаясь из объятий сестры.

— Я сама не знаю, — задумчиво ответила Ирис. — Право не знаю, что произошло между нами, дорогая Сигрид. Но я чувствую, что что-то изменилось в наших отношениях... Гляжу с грустью, и не нахожу причины этой перемены. Куда девалась наша прежняя дружба?.. Скажи мне, Сигрид, быть может, я виновата в чем-либо перед тобой?.. Если так, то прости меня. Но, право, я обидела тебя бессознательно... Долго ломала я голову, отыскивая мою вину, и ничего не нашла... Быть может, ты рассердилась за недостаток доверия, — помнишь тогда, когда я отказалась говорить о моей любви к Марселю?.. Но, Сигрид, дорогая, подумай... Будь ты на моем месте, могла бы разве ты говорить о своем чувстве, не зная, любима ли ты, даже не надеясь на взаимность?..

Сигрид холодно взглянула на раскрасневшееся личико сестры.

— К чему эти разговоры, милая Ирис? Уверяю тебя, что я нимало не сержусь и нахожу совершенно излишним подобное объяснение между нами, — проговорила она серьезно и спокойно, но в голосе ее опять проскользнула та горькая нотка, которая точно ножом резала нежное сердце Ирис.

Княгиня Хохвальд тяжело вздохнула.

— Пусть так... Оставим прошлое, милая Сигрид... Хотя мне право больно видеть тебя такой... такой странной, изменившейся, холодной...

Сигрид насмешливо улыбнулась, наблюдая в зеркале смущенное, почти растерянное личико сестры.

— Ты говоришь загадками, милая княгиня. Сейчас видно, что у тебя нет настоящего огорчения, иначе ты не беспокоилась бы из-за воображаемых недоразумений... Оставим лучше нелепые объяснения и расскажи мне, почему твой... — Сигрид запнулась. Слово «муж» точно жгло ее губы... — Почему князь Хохвальд так не любит бедного маркиза Спини?

— Право не знаю, милая Сигрид... Если Марсель имеет что-нибудь против маркиза, то, конечно, не без основания, о котором я, впрочем, ничего не знаю...

— В таком случае расспроси его пожалуйста, дорогая Ирис, и расскажи мне поскорей всю правду... Мне было бы очень полезно узнать какую-либо пакость, совершенную моим обожателем. Это могло бы послужить своего рода мундштуком на всякий случай. В благодарность, я бы показала тебе, как надо выезжать влюбленных...

Ирис взглянула удивленными глазами на прекрасное и насмешливое лицо своей сестры. Ее заметно покоробила жестокая шутка Сигрид и ее странный легкомысленный тон.

— И не жаль тебе мучить человека, любящего тебя так давно и так искренно? — с упреком в голосе произнесла она. — Раз ты не хочешь стать его женой, зачем же завлекать его несбыточными надеждами?

— Что ж, я могу передоверить свои права Саше... В таком случае маркизат в Маремме не выйдет из нашего семейства...

Ирис не ответила на эту бестактную шутку. Низко наклонив головку к золотистой косе сестры, она не решалась взглянуть на прекрасное знакомое и милое лицо, искаженное каким-то новым выражением легкомыслия и злобы. С минуту длилось молчание. Сигрид, казалось, погрузилась в невеселые думы. Глубокая складка прорезала ее белый лоб, а губы нервно вздрагивали. Случайно подняв глаза к зеркалу, Ирис заметила выражение глубокого горя в лице сестры, и все ее недовольство сразу исчезло... Ласковей прежнего заговорила она, разделяя тяжелую шелковистую косу на четыре пряди.

— А ведь я серьезно хотела побранить тебя, моя Сигрид, за то, что ты мне не писала все это время... Не грешно ли тебе забывать свою бедную сестренку?

При первом звуке ее голоса Сигрид вздрогнула, как бы пробудясь от сна. Затем лицо ее приняло прежнее холодное выражение. Она засмеялась своим новым неестественным и неприятным смехом.

— Помилуй Бог, Ирис, можно ли так клеветать на меня... Ведь я же писала тебе при каждом удобном случае, поздравляя и с днем рождения, и с праздниками, и еще недавно с рождением твоего сына.

— Можно ли назвать письмами те официальные, всегда одинаковые фразы, которые я получала от тебя? — почти вскрикнула Ирис, всплеснув руками.

— Что будешь делать, душа моя... Никто себя не переделает, — ответила Сигрид. — Ты знаешь, что я не умею писать писем — это во-первых, а во-вторых, о чем писать?.. Описывать чужих людей, незнакомых и неинтересных для тебя, по меньшей мере нелепо...

— Однако, я не побоялась той нелепости, — ласково перебила Ирис, — отправляя тебе еженедельные письма и рассказывая нашу жизнь и мое счастье... Я надеялась, что ты поймешь насколько мне не хватает нашей старой дружбы, того счастливого времени, когда у нас не было тайн друг от друга... О, Сигрид, неужели я виновата в том, что это счастливое время исчезло? — грустно докончила молодая княгиня.

Тень пробежала по бледному лицу Сигрид. Отблеск прежней нежности подернул влагой ее голубые глаза и ее голос звучал мягче и нежней, когда она ответила.

— Не сердись за мое молчание, Ирис... Ты знаешь, что я никогда не умела высказываться и говорить о себе... Я всегда перерабатывала сама в себе все свои горести и радости... Должно быть, это качество передала мне наша матушка. Только у нее эта сдержанность казалась нежностью, самоотверженной заботой о других... Я же — холодная и резкая натура, оскорбляющая других, несмотря на самые лучшие намерения... Прости мне, Ирис...

— Можно ли говорить о прощении между нами, дорогая Сигрид, — ласково ответила молодая княгиня. — Если бы ты знала. как я тебе рада... Теперь я вижу, что ты права. Чувства, высказанные письменно, всегда кажутся холодными и сухими. Поэтому и ты не могла понять моей нежности к тебе... Теперь мы опять вместе и можем говорить по душе о нашей прошлой дружбе, о нашем счастливом детстве... о нашем бедном папá...

— О, да, — согласилась Сигрид. — Признаюсь, мне давно хотелось поговорить откровенно с тобой именно о папá.

— Как я понимаю эту потребность, — быстро проговорила Ирис. — Ведь только мы с тобой знали его сердце, его безграничную доброту. Как ни любил Марсель бедного папу, но он все же не мог оценить его так, как мы с тобой...

— Да, конечно, — как-то нерешительно подтвердила Сигрид. Конечно, память отца священна для меня так же, как и для тебя, милая Ирис. Но все-таки мне хотелось бы поговорить с тобой об одном обстоятельстве, которое осталось для меня совершенно необъяснимым. Именно, о его завещании.

— Ах, ты вот о чем... — со вздохом произнесла Ирис. — Признаюсь, я об этом ни разу не задумалась.

Горькая усмешка опять мелькнула на прекрасном лице Сигрид.

— Когда же нежная Мария заботилась о благах мира сего, как холодная и черствая Марта...

Ирис больно кольнул насмешливый тон сестры, однако она удержала резкий ответ, готовый сорваться с ее губ и молча доплела косу сестры. Затем она положила в сторону гребень и щетку и, не отвечая на предыдущее замечание сестры, спокойно и просто произнесла:

— Спокойной ночи, Сигрид.

— Постой, постой Ирис, — быстро проговорила Сигрид, удерживая ее за руку. — Ведь еще не поздно... Успеешь вернуться в свое супружеское гнездышко... Дай своему мужу время поболтать с Борисом, а мне наговориться с тобой... Спустись с облаков поэзии и не презирай свою прозаичную сестру. Лучше садись сюда рядом со мной и поболтаем по душе. Я понимаю, что тебя теперь не интересуют никакие денежные вопросы. Но ведь я нахожусь в другом положении. В сущности, сравнительно с тобой, я бедная девушка, и потому мне извинительно заботиться о презренном металле, без которого жизнь делается рабством или пыткой... Да, кроме того, я всегда страдала любопытством и не могу успокоиться до тех пор, пока не пойму загадки папиного завещания... Почему он скрывал свое состояние, тратя едва четверть своих доходов? И кто эта таинственная крестная мать, завещавшая тебе значительный капитал, целую коллекцию драгоценностей и какую-то черную шкатулку... Впрочем, быть может, ты уже нашла объяснение всех этих загадок из содержания этой шкатулки, или в письме, оставленном папá на имя Марселя?

Ирис, молча присевшая около сестры на маленьком диванчике, слушала ее слова без особого интереса. Когда же Сигрид остановилась, вопросительно глядя ей в глаза, молодая княгиня ответила равнодушным тоном:

— Нет, милая Сигрид, я ничего не знаю. Не знаю даже и того, что узнал Марсель из папиного письма, так как он не показал мне его и никогда не говорил о его содержании.

— Вот как... — насмешливо протянула Сигрид. — А я-то думала, что между мужем и женой тайн не существует.

— Да, конечно... Но там, где высказалась последняя воля умершего отца, там никакой муж не станет болтать и никакая жена не решится расспрашивать.

— Значит, отец просил князя Хохвальда сохранить это письмо втайне?.. Странно... Но это, очевидно, продолжение одной и той же тайны. Впрочем, быть может, ты нашла уже какое-либо разъяснение в том черном ящике, о котором папа так торжественно объявил, как о твоей собственности. Помнишь, Ирис, то утро, когда мы разбирали присланные из Рима вещи.

Княгиня Хохвальд тяжело вздохнула.

— Еще бы не помнить. Мне кажется, что я помню каждое слово милого папа.

— Ты, конечно, поспешила открыть этот таинственный ларец, оставленный тебе не менее таинственной крестной матерью? Признаюсь, мне давно хотелось узнать содержание этого мрачного сундучка, напоминавшего гроб более, чем дамскую шкатулку. Что ты нашла в нем, Ирис?

— Да я еще не открывала этого ящика!

Пораженная, почти возмущенная Сигрид вскочила с места.

— Признаюсь, подобное отсутствие любопытства смахивает на... равнодушие... Впрочем, быть может, письмо, оставленное тебе отцом, уже объяснило загадку черного ящика?

Ирис отрицательно покачала головой.

— Нет, милая Сигрид. По правде сказать, я до сих пор не распечатывала папиного письма. Марсель просил меня подождать, беспокоясь за мое здоровье. Он думал, что в этом письме не могло быть ничего, кроме ключа или объяснения секретного замка, а следовательно — к чему было торопиться?

Сигрид покачала головой. Горькая усмешка скривила ее губы.

— Удивительное дело, как бессердечны могут быть так называемые нежные натуры. Признаюсь, не ожидала я от тебя такого равнодушия, такого эгоизма... Меня всегда считали сухой и холодной, но если бы отец оставил мне посмертное письмо, то я была бы невыразимо счастлива и уж, конечно, поспешила бы прочесть строки, написанные дорогой рукой умершего. Ты же засунула куда-то бесценное воспоминание, как никуда не годную тряпку. Ты даже не полюбопытствовала узнать, о чем пишет тебе покойный отец?.. Правда, твой Марсель думал... и этого было достаточно, чтобы позабыть о последней воле умершего отца...

Ирис страшно побледнела, слушая язвительные слова сестры, однако она ничем не выказала своего негодования. Поднявшись с места, она произнесла со спокойным достоинством.

— Напрасно ты обвиняешь меня и Марселя в равнодушии. Моя любовь к отцу не нуждается в доказательствах. Отец это знал при жизни, знает и теперь... В данном же случае не равнодушие руководило моим мужем, а нечто более серьезное. Вид этого черного ящика производил на мои нервы какое-то особенно удручающее впечатление, и потому Марсель имел право бояться за мое здоровье, которое тогда было очень расшатано, и ты это должна была бы помнить... Но довольно. Моя совесть в оправданиях на нуждается... Спокойной ночи, милая Сигрид.

— Рассердиться изволили, — прошептала Сигрид, провожая сестру насмешливым и торжествующим взглядом. — Тем лучше... Впечатление произведено, любопытство проснулось. Держу пари, что ящик недолго останется не вскрытым... Тогда я узнаю наконец эту тайну, а маркиз Спини поможет мне. Он приезжает завтра и я заставлю его служить мне, чего бы это ни стоило...

Бледная и расстроенная разговором с сестрой, вошла Ирис в свою уборную. В этой роскошно отделанной уютной комнате у зеркального окна, выходящего на пышный цветник старого сада, ожидал жену князь Хохвальд с книгой в руке. При виде мужа радостная улыбка осветила прелестное личико молодой княгини, но зоркий взгляд любви все-таки подметил следы волнения.

— Что с тобой, мое солнышко? — озабоченно спросил Марсель. — Тебя что-то расстроило или огорчило?

Ирис опустилась на голубой атласный диванчик и нежно прижалась белокурой головкой к плечу мужа.

— Как хорошо ты меня знаешь, Марсель... Теперь, когда ты со мной, я опять спокойна и счастлива по-прежнему, но, признаюсь, только что во время разговора с сестрой я ужасно расстроилась... Представь себе, что Сигрид обвинила меня в равнодушии к памяти отца, потому что я до сих пор не прочла того письма, которое ты спрятал после смерти папа... Ты знаешь, Марсель, как я радовалась приезду сестры, а теперь... мне кажется, что ее присутствие не доставит мне ничего, кроме огорчения... Это нехорошее чувство. Я сама сознаю это, и постараюсь с ним справиться, но это не так легко, как кажется...

Марсель нежно провел рукой по серебристой головке, прижимающейся к его плену.

— Ты всегда остаешься верна себе, радость моя. Всегда забываешь себя ради других... Сигрид же... Впрочем, нет. Она твоя сестра и уже поэтому имеет право на мое снисхождение. Но все же я советую тебе избегать разговоров с ней, пока ее настроение не изменится. Что же касается до письма твоего отца...

— То я бы все-таки хотела прочесть его, милый Марсель... Не сегодня, конечно, но завтра, если позволишь?..

— Когда хочешь, радость моя... Но что бы ты ни нашла в этом письме, не забывай, что я всегда готов помогать тебе нести всякую тяжесть...

— Значит, ты думаешь, что в этом письме я найду что-либо страшное?.. — робко произнесла Ирис, чувствуя, как тяжелое предчувствие сжимало ее горло.

Марсель поспешил ее успокоить.

— Нет, нет, солнышко мое. Я не предполагаю ничего подобного, а думаю просто, что ты можешь встретиться с какою-либо загадкой, которую пожелаешь разгадать из любопытства, от которого я хотел предостеречь тебя. Поверь опытности своего старого мужа... Бывают загадки, которые лучше оставить неразгаданными... Так-то, мое солнышко...

На другое утро в своем кабинете князь Хохвальд передал жене запечатанное письмо ее отца, но не успела она еще взломать печать, как его отозвали по неотложному делу. Оставшись одна, Ирис нерешительно оглядела конверт со всех сторон, затем внезапно поднялась с места и, не выпуская из рук письма, направилась в библиотеку. Это была громадная зала, в два света, примыкающая к кабинету князя, и окруженная висящей галереей. Снизу на эту галерею вела винтовая лестница, скрытая старинными гобеленовыми портьерами. Середину комнаты занимал покрытый зеленым сукном стол, на котором раскладывались многочисленные газеты и журналы, получаемые в замке. Но стенам стояли великолепные резные шкафы темного дуба, между которыми на черных мраморных консолях помещались бронзовые бюсты знаменитых поэтов и художников. Вокруг стола стояли мягкие удобные кресла, обтянутые зеленым бархатом, а с резного дубового потолка спускалась большая люстра, образцовое произведение средневекового кузнечного искусства.

Положив на стол все еще не распечатанное письмо, Ирис подошла к одному из шкафов, в котором сохранялись древние рукописи и фамильные документы князей Хохвальдов. Здесь на одной из полок стояла таинственная черная шкатулка.

Осторожно поставив ее на стол возле письма, Ирис задумалась и глядела на странную внешность этого ящика. Черный бархат обивки и богатые серебряные орнаменты ящика действительно напоминали гроб. Эта ли мрачная внешность или что-либо иное произвели впечатление на натуру Ирис, но она почувствовала, что какое-то странное нервное состояние постепенно овладевало ею... Ей казалось, что какой-то невидимый ток исходил из этого черного ящика, окутывая ее холодным туманом, мешающим двигаться и даже думать. В этом странном полубессознательном оцепенении Ирис слышала только беспорядочные удары собственного сердца, глухо стучащего в ее груди. И каждый удар болезненно отзывался в мозгу молодой женщины, тщетно пытающейся пошевельнуться, поднять руку или закрыть глаза...

Сколько времени просидела она таким образом, не отводя глаз от таинственной черной шкатулки, Ирис сама не знала. Скрип отворяющейся двери вывел ее из этого странного полулетаргического состояния, хотя и не вернул ей способность думать и чувствовать, как обыкновенно. Свинцовая тяжесть все еще сковывала ее члены... а в голове путались и кружились несвязные и неясные мысли.

На пороге библиотеки показалась Сигрид. Пораженная странным выражением точно застывшего лица Ирис, Сигрид поспешно подошла к столу и тут только заметила черный ящик и рядом с ним запечатанное письмо...

Голубые глаза Сигрид сверкнули торжеством и выражением жгучего любопытства. Быстро подойдя к сестре, она нежно обняла ее, но не получая ответа на ласку, с удивлением взглянула на неподвижную сестру.

— Ты на меня сердишься, Ирис?.. Ты даже не хочешь поздороваться со мной? Прости мне вчерашние слова. Я проплакала всю ночь, думая о них... Иногда я сама не знаю, что со мной делается, и не понимаю, что говорю... Прости мне, родная...

Прикосновение теплой руки Сигрид окончательно разогнало странное оцепенение Ирис, хотя и не вернула ее мыслям полной ясности. Слова сестры долетали до ее слуха как бы издалека и смысл их точно скользил по ее пониманию.

Тем не менее она отвечала как-то бессознательно, с трудом шевеля губами.

— Простить тебя я рада... Ведь мы же сестры, хотя, уверяю тебя, я очень люблю папу...

— Знаю, знаю, голубка моя, и еще раз прошу, прости мне неразумные слова... Я вижу, ты уже достала ящик и письмо... Ты хочешь прочесть его?

Ирис не отвечала... Губы не повиновались ей. С трудом подняла она руки, все так же бессознательно, каким-то автоматическим движением разорвала конверт, стараясь не повредить печати. Почему, она и сама не знала. В голове ее было как-то пусто, в ушах шумело и земля точно уплывала из-под ее кресла.

Из надорванного конверта выпал маленький серебряный ключик, завернутой в папиросную бумагу.

Сигрид поспешно подняла его и положила на стол. Ее красивые глаза засветились любопытством и удовольствием.

— Теперь ты можешь сказать этой таинственной сокровищнице: «Сезам отворись»... Открыть ящик, Ирис?..

Ирис молча кивнула головой. Странное полузабытье снова надвигалось на нее, лишая ее способности мыслить и двигаться.

С довольной улыбкой вложила Сигрид ключик в замок и осторожно повернула раз и два... Черная бархатная крышка поднялась, двигаемая какой-то пружиной. Ирис судорожно вздрогнула и замерла, бледная и неподвижная, как изваяние. Зато Сигрид с лихорадочной быстротой наклонила голову над открытым ящиком.

Внутри шкатулки стояла простая темная картонка, перевязанная черной шелковой лентой... И только...

— Надо развязать эту ленту, Ирис? — вторично спросила Сигрид и, не дождавшись ответа сестры, быстро развязала ленту.

Под крышкой лежали несколько завернутых в бумагу пакетов. С возрастающим любопытством принялась Сигрид за разборку этих пакетов, не обращая внимания на странную неподвижность и упорное молчание сестры... Ирис глядела широко раскрытыми глазами на раскрытую картонку, с чувством безотчетного гнетущего страха. Ее сердце билось все сильней и беспорядочней, перед глазами мелькали красные блестки, а руки казались налитыми свинцом. Машинально следила она за тем, как маленькие белые руки Сигрид разворачивали один пакет за другим, не отдавая себе отчета в том, что происходит, и только чувствуя всем существом своим, что происходит что-то важное и роковое, неотразимое и страшное, как сама судьба.

Первым сверху лежал небольшой пакетик, завернутый в толстую белую бумагу, перевязанною простой веревочкой и запечатанною большой черной печатью, оттиск которой был уничтожен умышленно на разогретом сургуче. Желая на свободе рассмотреть эту печать, Сигрид быстро разрезала шнурок, не ломая печати, и незаметно сунула в карман обертку. Внутри этой первой обертки завернуты были в тонкую папиросную бумагу несколько дамских вещей, изящных и дорогих. Жемчужные серьги, окруженные крупными бриллиантами, брошка из разноцветных жемчужин в форме трилистника, четыре кольца, между которыми одно обручальное, с надписью: «Ф. Р. 17 июля 18... года», а другое — великолепная бирюза, осыпанная крупными бриллиантами, так же с инициалами Ф. Р. 15 марта 18... Очевидно подарок жениха при помолвке. Остальные два кольца были обыкновенными дамскими кольцами, изящной работы, хотя слегка устарелой формы.

— Как раз для твоих тонких пальчиков, Ирис, — заметила Сигрид, тщетно попробовав одеть одно из колец. — Очевидно, у твоей крестной матери были такие же маленькие ручки, как у тебя.

Ирис не отвечала, но Сигрид не обратила на это внимание, увлеченная рассматриванием большого золотого медальона, на длинной художественной работы цепочке, украшенной разноцветными жемчужинами. В медальоне оказался портрет ребенка с белокурыми кудряшками и большими голубыми глазами, ребенка, как две капли воды похожего на маленького наследника князей Хохвальдов.

— Посмотри, Ирис... — удивленно вскрикнула Сигрид, протягивая сестре медальон, — какое прелестное дитя... И как оно похоже на твоего маленького Зигфрида. Право, можно подумать, что это миниатюра, писанная с твоего сына...

При имени сына, Ирис глубоко вздохнула, точно пробуждаясь от сна, и сделала движение, которое Сигрид приняла за желание поглядеть поближе на медальон. Но поднятая рука Ирис не смогла удержать легкую вещицу и уронила медальон на колени...

В эту минуту Сигрид разворачивала второй пакетик, и Ирис почувствовала как будто порыв холодного ветра, заставивший задрожать ее нежное тело. На мгновение сердце ее остановилось и такое мучительное беспокойство охватило ее, что она попробовала вскочить, и не могла... А тем временем удивленная и недоумевающая Сигрид вынула из черной папиросной бумаги золотистую косу необычайной длины и нежности. Точно прядь шелковых ниток, повисли на руке молодой девушки бледно-золотистые волосы, оттенок которых напоминал цвет волос Ирис.

— Какие дивные волосы, — задумчиво проговорила Сигрид. — Как могла какая бы то ни было женщина решиться обрезать подобную косу... Вероятно она оставила эти дивные волосы на память близкому лицу... Нашему отцу, быть может?.. Как ты думаешь, Ирис?..

— Да, может быть... — машинально повторила Ирис, не спуская глаз с золотистый косы, сверкающей на темно-зеленом бархате, покрывающем стол.

В следующем пакете лежала большая белая косынка, из шелкового испанского кружева, но драгоценное кружево было испорчено какими-то темно-бурыми пятнами.

— Точно кровь, — задумчиво проговорила Сигрид, разворачивая косынку.

Ирис повторила машинально.

— Да, кровь!..

В последнем маленьком пакетике лежало всего три высохших розы, белый цвет которых можно было узнать несмотря на то, что и они были покрыты такими же темно-коричневыми пятнами, как и кружевная косынка...

Все это ничего не объяснило. Вместо ожидаемой разгадки, Сигрид нашла новую загадку... Кто и почему оставил Ирис все эти разнородные предметы?..

С досадой захлопнула Сигрид крышку черной шкатулки и в первый раз внимательно взглянула на сестру. Она вспомнила о письме отца, которое, быть может, давало ключ к разъяснению всех этих загадок.

Странная неподвижность сестры и точно окаменевшее лицо ее остановило вопрос на губах Сигрид. В ее уме промелькнуло воспоминание о том вечере во Флоренции, когда она видела это же выражение на прелестном смертельно бледном лице Ирис, и вместе с этим воспоминанием в страстной душе молодой девушки загорелось желание вторично испробовать свою силу и воспользоваться гипнотизмом, чтобы заставить спящую сестру объяснить значение найденных предметов.

С минуту Сигрид еще колебалась, вспоминая запрещение князя Хохвальда, но затем ей пришло в голову чисто иезуитское оправдание... Ведь она обещала князю Хохвальду помнить о его словах, и только... Да он и не потребовал от нее обещания, он просто запретил ей гипнотизировать сестру... Но разве она, графиня Эрленштейн, обязана повиноваться кому-либо после смерти своего отца?

Искушение было слишком сильно. С внезапной решимостью устремила Сигрид свои холодные красивые глаза на бледное личико сестры. Ирис точно почувствовала тяжесть этого сверкающего взгляда и попыталась бороться с ним, но тщетно... Лицо ее становилось бледней и неподвижней, и, наконец, голова ее тяжело откинулась на спинку кресла.

— Спи, — повелительно прошептала Сигрид, наклоняясь над сестрой.

— Я сплю, — ответила Ирис слабым изменившимся голосом, который, казалось, долетал откуда-то издалека.

Сигрид невольно вздрогнула и с испугом оглянулась. Ей почудились шаги Марселя... Но нет, все было тихо, и она сама улыбнулась своему страху.

— Как я глупа, — прошептала она. — Он, наверно, уехал верхом по хозяйству, как каждое утро. У меня два часа времени до завтрака. До тех пор, наверно, никто и не вздумает зайти сюда...

Не помня, какие жесты делал маркиз над головой загипнотизированной, и желая убедиться в ее полном подчинении своей воле, Сигрид вынула из корсажа булавку и слегка уколола руку спящей.

Та вздрогнула.

— Ты не должна ничего чувствовать, — повелительно произнесла Сигрид. Поняла ты меня?..

— Поняла...

Вторично уколола Сигрид неподвижную руку сестры, на которой появилась яркая капля крови. Но Ирис даже не пошевелилась, очевидно ничего не чувствуя... Торжествующая улыбка промелькнула на лице молодой девушки.

— Теперь она в моей власти, — прошептала она и, не колеблясь более, приказала ей прочесть содержание письма, которое она вложила в ее неподвижные руки.

Бледное лицо Ирис выразило болезненное усилие. Она прошептала:

— Я не могу прочесть письма... Конверт мешает мне...

— Читай сквозь конверт. Я приказываю тебе...

Бледные губки спящей раскрылись. Она наклонила головку, точно всматриваясь, и, наконец, начала говорить медленно, как бы разбирая что-либо неясно написанное.

«Милое дитя, — читала Ирис. — В этом письме найдешь ты ключ от черной бархатной шкатулки, которая принадлежит тебе по праву. Содержимое этой шкатулки твоя собственность, хотя бы я, может быть, лучше сделал бы, если бы уничтожил все это при жизни. Но я не решился... предоставляя судьбе решение... Горячо молю Господа, чтобы ты никогда не узнала того, что я так долго скрывал от тебя, как и от всего света. Послушай моего совета, мое солнышко. Как друг и отец, я советую тебе уничтожить эту шкатулку, не разглядывая того, что она содержит. Советую потому, что надеюсь, что значение этого содержимого навсегда останется для тебя тайной. Об этом последняя молитва того, кто любил тебя больше всего на свете... Людвиг, граф Эрленштейн... Рим. Ноябрь. 18...»

Ирис замолчала... Недолго думая, Сигрид взяла из ее рук конверт и вскрыв его вынула сложенный вчетверо листок почтовой бумаги, исписанный знакомым почерком отца. В другое время вид этого почерка, вероятно, растрогал бы сердце дочери, но в эту минуту Сигрид была слишком поглощена любопытством, чтобы чувствовать, чтобы остановиться перед чем бы то ни было. Поспешно развернув листок, она быстро пробежала глазами строки и остановилась, пораженная...

На одно мгновение страх перед таинственным могуществом гипнотизма заставил задрожать молодую девушку. Ей казалось, что она совершает преступление, почти святотатство, играя неизведанной силой природы. Но недолго продолжалось это колебание... Страстное желание найти объяснение тайны, раздражающей ее любопытство, заставило ее позабыть и страх, и волнение. Положив обратно на стол письмо отца, она вложила в руки сестры найденный в шкатулке медальон и спросила:

— Чей это портрет?

— Мой, — ответила Ирис без малейшего колебания.

— Да... но кому он принадлежал?

Улыбка мгновенно исчезла с лица спящей, сменившись выражением беспокойства.

— Не знаю... не вижу... Так темно вокруг...

— Ты должна видеть, — повелительно произнесла Сигрид. — Я хочу этого.

Мучительная борьба отразилась на прелестном личике. Болезненный стон вырвался из ее груди. Но Сигрид не сжалилась над видимым страданием сестры и повторила еще повелительней.

— Смотри... Я хочу, чтобы ты видела. Кому принадлежал этот портрет?

— Вижу, — слабым голосом прошептала Ирис. — Этот портрет сделали для женщины с золотой косой.

— Как зовут эту женщину?

— Не помню.

— Вспомни... Я приказываю тебе.

— Не могу — со стоном вырвалось у Ирис. — Не могу вспомнить того, чего не знаю...

Сигрид задумалась. Она хотела знать, но как заставить говорить спящую?.. Внезапно взгляд ее упал на золотистые волосы, лежащие на столе. Она вложила их в руку сестры.

— Ах, это ее волосы, — вскрикнула Ирис. — Я вижу ее... Она здесь... возле меня... Какое счастье... — Выражение безграничной радости отразилось на лице спящей и даже легкий румянец выступил на ее щеках. Ирис сложила руки точно на молитву...

— Кого ты видишь? — допытывалась Сигрид нетерпеливо. — Кто она? Как ее зовут?.. Говори, я хочу знать ее имя.

— Не могу... не могу... Она запрещает мне... Я не могу говорить против ее воли. Сжалься, сестра... Не терзай меня...

Отчаяние, звучащее в голосе Ирис, напугало Сигрид. А что, если Марсель заметит утомление или расстройство медиума?.. Надо испробовать иное средство, подумала она, и, положив золотистую косу обратно на стол, заменила ее одной из засохших роз.

Но едва цветок прикоснулся к руке Ирис, как смертельный ужас отразился на лице спящей.

— Кровь... кровь... — вскрикнула она глухим голосом. Я вижу кровь... Его и ее кровь... Белые розы — кровавые розы. Розы греха и искупления. Кровь смывает пятна, раскаяние смывает грех... Боже прости... помоги... и спаси...

Голос спящей оборвался. Из груди ее вырвалось хрипение, она судорожно заломила руки, как бы пытаясь оттолкнуть страшное видение.

Испуганная Сигрид быстро удалила розы и вместо них положила на колени сестры кружевной платок.

Но прикосновение его произвело еще более ужасное действие. Ирис вздрогнула, точно от прикосновения электрического тока и лицо ее исказилось страшным страданием.

— Чей это платок? — быстро спросила Сигрид, решившаяся во что бы то ни стало узнать разгадку всех этих тайн.

— Ее, — простонала спящая. — Она надевала его в то последнее утро.

— Но ее имя?.. Назови мне ее имя. Я приказываю тебе...

Но спящая, казалось, не слышала этого приказания. Страшные судороги пробежали по ее телу и точно вскинули ее с кресла и поставили на ноги. Смертельно бледная, с широко раскрытыми потухшими глазами, с заломленными руками, с посиневшими губами она была страшна, как привидение.

— Ты... ты... Это ты... О, Боже мой. Иду, иду!.. — крикнула она хриплым голосом и схватив рукой кружевной платок прижала его к груди и сделала несколько шагов по направлению к двери. Но внезапно силы оставили ее и она со стоном упала на пол посреди комнаты.

Ужас охватил сердце Сигрид. Тут только поняла она, что наделала. Страх перед Марселем лишил ее последнего присутствия духа. Что скажет он, если найдет жену в этом положении? Только бы удалось разбудить ее, скрыть этот страшный опыт, окончившийся так неожиданно.

Растерянная и перепуганная, кинулась Сигрид к лежащей сестре, нежное тело которой подергивалось нервной судорогой, и, обхватив руками ее шею, со слезами в голосе прошептала;

— Ирис... Сестра, милая сестра. Слышишь ли ты меня?..

Едва слышное «да» сорвалось с крепко сжатых губ Ирис.

— Проснись, Ирис... Проснись скорей. Умоляю тебя, проснись, — повторила Сигрид десять, двадцать раз, с ужасом замечая, как страх и беспокойство уменьшали силу ее воли, и тем самым ее власти над спящей. Но, в конце концов, нервные судороги, напугавшие Сигрид, прекратились. Ирис тяжело вздохнула и открыла глаза в ту самую минуту, когда за дверью послышались шаги вернувшегося Марселя.

— Боже мой, что здесь случилось? — произнес он, с ужасом видя смертельно бледную Ирис в объятиях рыдающей сестры.

— Она упала в обморок, — пролепетала Сигрид, захлебываясь слезами. — Совершенно неожиданно с ней сделалось дурно, а я... я так испугалась, Марсель.

— Марсель... Ты здесь? Слава богу, — едва слышно пролепетала Ирис и бессильно опустив головку, закрыла глаза.

Часть II (продолжение 2)

Не теряя времени на расспросы, Марсель поднял бесчувственную молодую женщину, как малого ребенка, и перенес ее в соседний кабинет, где и уложил на кушетку.

— Ирис... родная, что с тобой? — прошептал он дрожащим голосом, покрывая поцелуями лицо и руки бесчувственной жены.

Под его поцелуями Ирис снова открыла глаза и слабая улыбка появилась на ее бледных губах.

— Что это со мной? — прошептала она. — Голова кружится, в глазах темно... Я точно разбита...

— Скорей, Сигрид, принеси стакан крепкого вина: хересу или мадеры, — обратился князь к последовавшей за ним Сигрид, которая стояла теперь на коленях у ног сестры с таким растерянным и отчаянным лицом, что Марсель понял, что она не сможет держаться на ногах.

— Присядь, Сигрид, — ласково проговорил он, тронутый ее беспокойством, которое он естественным образом приписал любви к сестре. — Я вижу, ты вся дрожишь... Я сам принесу вина. Бог даст, все обойдется благополучно. Ты видишь, Ирис уже приходит в себя.

Действительно Ирис скоро оправилась, выпив рюмку хересу. Слабый румянец появился на ее щеках и она уже улыбалась, утверждая, что чувствует себя в силах протанцевать мазурку, не только что сидеть в кресле.

Но Марсель удержал ее на кушетке, заботливо обложив подушками, и теперь только обратился к Сигрид за объяснением того, что случилось.

Сигрид тяжело вздохнула и, проведя рукой по измученному и мокрому от слез лицу, медленно проговорила:

— Я и сама не понимаю, что случилось, Марсель... Я застала сестру в библиотеке. Она сидела с письмом отца в руке над черной шкатулкой. Предполагая, что она вынула ее с целью посмотреть содержимое, я принялась помогать ей...

Ирис подтвердила ее слова.

— Я помню, что пришла в библиотеку, чтобы прочесть письмо папы, но когда мы раскрыли ящик мной овладело какое-то странное оцепенение, как тогда, во Флоренции... Помнишь, я рассказывала тебе... Так что я в сущности не помню хорошенько даже того, что мы нашли в ящике, кроме одного медальона с портретом нашего мальчика... Да, да, Марсель. Представь себе, портрет нашего Зигфрида лежал в черной шкатулке.

Марсель пожал плечами.

— Полно, солнышко мое. Ведь это было бы колдовством... Мы еще не снимали портрета с нашего мальчика.

— Уверяю тебя, Марсель, — вмешалась Сигрид, — что в медальоне, найденном в шкатулке, был действительно портрет белокурого ребенка, очень похожего на твоего сына. Это меня так же удивило, как и сестру.

— А что же пишет отец? — спросил Марсель, желая переменить разговор.

— Ах, я еще не успела прочесть его письмо, — произнесла Ирис, не замечая смущения, отразившегося на лице Сигрид.

Марсель укоризненно покачал головой.

— Узнаю женщин. Любопытство поглядеть на сокровища, находящиеся, быть может, в ящике, заставило вас даже забыть письмо вашего отца.

— Ты прав, Марсель, — согласилась Ирис со своей всегдашней прямодушной откровенностью. — Я чувствую, что поступила нехорошо, но даю тебе слово, что этого не случилось бы, если бы я была здорова. Но то ужасное чувство, которое мной овладело при виде черной шкатулки, лишило меня возможности рассуждать и действовать. Сигрид же не могла знать, прочла ли я уже письмо или нет.

Сигрид опустила глаза, слушая великодушное объяснение сестры, оправдывавшей ту, которая чуть не убила ее, ради удовлетворения пустого любопытства.

— Я действительно предполагала, что ты уже прочла письмо отца, — прошептала она с усилием. — Я видела, что конверт разорван и не могла предполагать иного... Надеюсь, ты скажешь мне его содержание, когда прочтешь его... А пока, извини меня, Марсель... Я расскажу тебе все подробно потом... Теперь дай мне отдохнуть... Мне нездоровится.

— Я напугала тебя, бедная сестра, — ласково проговорила Ирис. — Пойди, отдохни, я пришлю тебе хересу и успокоительных капель... Хорошо же я вела себя, чтобы так напугать свою рассудительную и смелую Сигрид, — шутливо сказала Ирис, ласково целуя белый лоб сестры, покрытый каплями холодного пота.

* * *

Час спустя князь Хохвальд постучал в двери комнаты, в которой Сигрид с книгой в руке полулежала на кушетке.

— Я зашел успокоить тебя, милая Сигрид, — произнес он, присаживаясь на стул возле нее. — Ирис совсем поправилась, и мы решили прокатиться на яхте по морю на маленький островок, о котором вспомнила сестра Ольга. Надеюсь, ты не боишься моря и примешь участие в нашей прогулке... Но что с тобой?.. У тебя такой расстроенный вид. Неужели ты серьезно больна, милая Сигрид?..

Ласковый голос князя заставил вспыхнуть бледное лицо Сигрид.

— Благодарю тебя за участие, Марсель. Я здорова... Просто голова разболелась. Я так испугалась, когда сестра упала без чувств, и к тому же без всякой видимой причины... Надо тебе сказать, когда я начала вынимать из шкатулки кружевную косынку, засохшие цветы, кольца и медальон, и класть их на стол, то сестра сидела неподвижно, но все же мы обменялись несколькими словами. Когда же я увидела, что в ящике нет ничего больше, то вспомнила о письме отца, которое Ирис распечатала до моего прихода, и хотела спросить ее, прочла ли она его, как вдруг сестра вскочила с кресла, бледная, неподвижная точно сомнамбула, и с криком: — ты... иду... — кинулась к двери, в которую ты вошел... Но, не доходя, упала на пол в конвульсиях. Я так растерялась, что даже не догадалась дернуть сонетку и позвать людей, а могла только плакать над полубесчувственной... Благодаря бога, она очнулась и ты вошел...

Сигрид замолчала, отирая глаза. Искренние слезы, вызванные страхом и беспокойством, подтверждали ложь ее рассказа. Марсель ласково пожал холодную руку молодой девушки.

— Я видел твое волнение, милая Сигрид, и был глубоко тронут. Именно поэтому я и пришел к тебе... Я должен просить у тебя прощения. Твои короткие и редкие письма, и многое другое, заставили меня думать, что ты разлюбила свою сестру... Признаюсь тебе, я даже предполагал в первую минуту, что ты опять загипнотизировала Ирис сегодня утром, и был глубоко пристыжен твоим волнением... Прости же мне мое недостойное подозрение, Сигрид, и знай, что отныне между нами не существует недоразумений... Не так ли, милая сестра?

Под ласковым взглядом красивых мужских глаз, Сигрид почувствовала, как ее сердце замирает сладкой болью. Когда же Марсель наклонился и прикоснулся губами к ее пылающему лбу, она подняла на него глаза с непередаваемым выражением нежности и муки.

— О, Марсель... Не суди меня слишком строго... Я так одинока, так жажду любви и ласки... — прошептала она едва слышно.

Марсель обнял ее за талию и нежно привлек к себе.

— У нас ты найдешь и то, и другое, милая сестра. Помни это и не чувствуй себя одинокой между твоей сестрой и твоим братом...

Сигрид зашаталась, почувствовав себя в объятиях человека, которого любила так давно и так страстно. Она хотела говорить, хотела оттолкнуть его и не могла, замирая в сладкой истоме...

Но Марсель не мог понять волновавшие ее чувства.

— Ты еще слаба, милая сестра, — спокойно заметил он, подводя Сигрид обратно к кушетке. — Приляг... Отдохни. До нашей экскурсии еще часа два времени. А прогулка по морю тебе также нужна, как и Ирис... Ах, да... кстати, чуть не забыл... Мы прочли письмо вашего отца. Он советует Ирис уничтожить содержимое черного ящика, на что она, конечно, согласилась. Драгоценности мы отдадим в церковь... Итак, до вечера, милая Сигрид.

С этими словами Марсель поцеловал Сигрид ласково и нежно, как брат сестру, и вышел не подозревая того, какую бурю вызвал его поцелуй в страстном сердце молодой девушки.

Оставшись одна, Сигрид с трудом дотащилась до двери, чтобы обезопасить себя от неожиданных посещений. Задвинув задвижку, она свалилась на пол в припадке отчаяния, судорожно ломая свои прекрасные руки. Рыдания душили ее... Рыдания отчаяния и злобы, так мало похожие на слезы умиления...

— За что?.. За что мне эта пытка? — шептала несчастная девушка. — За что ей счастье, любовь, роскошь... все, а мне ничего!.. Боже, сжалься надо мной... Его поцелуй горит на моих губах, поцелуй холодный, как милостыня, как корка хлеба, брошенная голодному нищему из жалости. И я, графиня Эрленштейн, готова благодарить Бога за эту милостыню. О, Сигрид, как низко ты пала...

Удар колокола, призывающего к обеду, привел в себя несчастную девушку. Она омыла холодной водой заплаканное лицо и подошла к зеркалу, чтобы оправить растрепавшиеся волосы. Горькая улыбка раздвинула ее тонкие губы.

— Чем я хуже ее? — промелькнуло в ее голове. — Почему же он полюбил ее, а не меня?.. Пустого слабого ребенка, а не меня, сильную и энергичную красавицу... Если бы он знал, сколько страсти в моем сердце, если бы мог почувствовать силу моей любви... Как знать, что случилось бы там, в Италии... И даже теперь, если бы она не стояла между нами... Он бы не мог не заметить меня... Да он уж и теперь заметил. Его поцелуи доказали мне это... Его ласки пробудили во мне надежду и вместе с тем показали дорогу... Как глупо и как неосторожно было выказывать свою ненависть к этой фарфоровой кукле... Как могла я так ошибиться. Своей глупой откровенностью я добилась бы только удаления, и они забыли бы о моем существовании... Я же должна остаться, должна следить за каждым ее шагом... Мало ли что может случиться... Завтра приезжает маркиз Спини и... Я куплю его помощь какой бы то ни было ценой...

Два часа спустя прелестная яхта князя Хохвальда, названная в честь молодой княгини «Ирис», подходила к маленькому скалистому островку, опоясанному золотой лентой песчаных отмелей. Из-за белых скал виднелась зеленая листва деревьев. Вокруг островка волны рассыпались бриллиантовыми брызгами.

Сашенька пришла в восторг.

— Настоящий остров блаженных... Ты, конечно, помнишь знаменитую картину Бёклина, дядюшка? — вскрикнула она, наскоро набрасывая в свой альбом контуры маленького островка.

Чтобы дать художнице докончить свой эскиз и не побеспокоить генеральшу, заснувшую в покойной качалке, было решено, что в первый рейс на небольшой гичке, могущей вместить не более шести человек, отправятся с яхты, остановившейся в полуверсте от островка, прислуга и, в качестве распорядительниц:, молодая хозяйка с сестрой, к которым присоединилась Фуксия, очевидно, не находящая особого удовольствия в обществе своего молодого мужа, задремавшего во время пути, подобно своей маменьке.

Переезд совершился благополучно. Ловкие матросы осторожно перенесли прекрасных путешественниц на сухой песок, и Ирис весело вскрикнула.

— За мной, дети мои... Я знаю этот лесок, как свой карман, и укажу вам дивное местечко, увидя которое, Сашенька упадет в обморок от художественного восторга.

— И забудет аппетит, — прибавила, смеясь, Сигрид, прекрасно играющая роль искренней беззаботности.

Местечко, действительно, оказалось прелестным. Посреди ярко-зеленой полянки возвышался громадный дуб, весь обросший мягким седым мхом. Древний великан раскинул широкий шатер своей темной листвы над нежной ярко-зеленой бархатной травой, по которой, точно рассыпанные, желтели, синели и краснели душистые полевые цветы. В стороне, между ярко-голубых незабудок журчал кристально чистый ручеек, серебристой лентой перерезывая лужайку.

Вторично пришлось юной американке сознаться с невольным вздохом, что в старой Европе немало есть прекрасных вещей, которых не купишь ни за какие деньги.

— Начиная от ваших старых замков, которые кажутся мне теперь гораздо интересней наших новых построек, — откровенно высказала она с невольным вздохом.

— И кончая старыми немецкими князьями, которые иногда интересней молодых русских, — насмешливо прибавила Сигрид, посвященная в тайну неудачного покушения Фуксии на руку князя Хохвальда.

Юная американка нимало не смутилась более чем прозрачным намеком. Смеясь, обратилась она к Ирис с упреком по адресу Марселя.

— Твой муж был ужасно невежлив тогда. Он даже не попробовал ухаживать за мной, несмотря на то, что я откровенно высказала ему свое желание выйти замуж за немецкого князя. Но я великодушно прощаю ему из-за любви к тебе, милая Ирис.

Маленькая княгиня громко засмеялась, обнимая свою новую родственницу.

— А я радуюсь, что Борис спас репутацию нашего семейства, доказав свой прекрасный вкус и подарив нам такую прелестную родственницу.

— Да, Марселю вправе позавидовать каждый. Редко кому достаются такие прелестные родственницы, как наша Сигрид, — иронически заметила Фуксия, отвечая шпилькой на шпильку Сигрид.

Молодая девушка вспыхнула, но Ирис очевидно не поняла или не желала понять колкости Фуксии. Нежно обнимая сестру, она проговорила с ласковой улыбкой:

— Ты можешь назвать Сигрид сестрой Марселя, милая Фуксия. С сегодняшнего дня она ему так же близка и дорога, как и мне. Марсель рассказал мне о братском союзе, запечатленном поцелуем, и, представь себе, я не приревновала тебя к нему, милая Сигрид. Это ли не геройство?..

Звонкий смех Ирис доказал вздрогнувшей Сигрид, что ее сестра даже не подозревает чувства, бушующего в ее груди, и она быстро справилась с мгновенно овладевшим ею смущением.

Случай пришел ей на помощь.

— Тут кто-то есть... — вскрикнула она с легким испугом. — Вот, смотрите, у самого ствола... Что-то черное и большое в траве... Человек или змея...

— Удав... Боа-констриктор, — вскрикнула с притворным ужасом Ирис, — Он явился из девственных лесов Америки ради тебя, Фуксия.

С громким смехом наклонилась смелая американка над темным предметом и осторожно раздвинув высокие стебли проговорила шепотом:

— Тише, дети мои... Это спящий человек... Сатир, Морфей или сам Бальдер, тот бог весны, которому, как рассказывал твой муж на яхте, был посвящен этот островок.

— Кто бы ни был этот спящий, но сон у него завидный, — покачав головой заметила Ирис.

— Давайте, разбудим его и устроим суд Париса... Благо нас трое... как в оперетке Оффенбаха, — весело вскрикнула Фуксия. — Три богини спорить стали... — запела она.

Ирис покоробило от этого пения.

— Нет, Фуксия... Французская оперетка не подходит к нашей немецкой природе. Лучше споем трио из «Волшебной флейты». Хотя мы не черные, а белые дамы, но маленькие неприятности не должны мешать большому удовольствию. А при помощи фантазии и белое может показаться черным, особенно спящему человеку... Итак, в позу. Зонтики заменяют копья..

Три прелестные женские фигуры выстроились возле крепко спящего молодого человека и тут только заметили возле него большой альбом, исписанный нотами.

— Ого, да это странствующий Орфей на поисках Эвридики, — прошептала Ирис.

— Не сам ли амур, ожидающий свою Психею? — поправила Фуксия. — Но смотрите, какой он хорошенький... настоящий Амур.

Спящий молодой человек действительно был очень интересен в живописном костюме туриста, со сбившимися белокурыми кудрями и маленькой золотистой бородкой, красиво оттеняющей пунцовые чувственные губы.

— Уж не собираешься ли ты, разыграть роль Психеи, Фуксия? — насмешливо заметила Сигрид. — Смотри, как бы твой Амур не превратился в ужасного Змея Горыныча и не задушил бы тебя в объятиях.

— Потому и следует лишить жизни этого оборотня, — смеясь решила Ирис. — Итак, копья наперевес, в атаку...

Три свежих молодых голоса громко запели известный терцет из оперы Моцарта:

— Умри, чудовище, от наших рук...

При первых потах спящее «чудовище» неожиданно раскрыло красивые смеющиеся глаза и ловким движением очутилось на коленях у ног прекрасных охотниц.

— Без церемонии, прекрасные феи. — Я щекотки не боюсь и разрешаю вашим зонтикам пронзить мою блузу... и даже мое сердце... Но с условием, чтобы второе сопрано не детонировало так безбожно...

— Простите, господин капельмейстер. «Волшебная флейта» не входит в мой репертуар, — с комической почтительностью ответила Фуксия. — Обещаю вам исправиться, если только вы позволите мне спросить вас: откуда вы, прекрасный рыцарь?.. — пропела она слова Эльзы из Лоэнгрина своим небольшим, но свежим и приятным голоском.

Красивым сильным движением незнакомец выпрямил свой гибкий мужественный стан, оперся традиционным жестом на палку, изображающую меч и запел таким дивным голосом ответ Лоэнгрина, что все три слушательницы вскрикнули от восторга.

— Ах, Боже мой... Да ведь я слышала вас где-то, — всплеснув руками, обратилась к нему Фуксия. — Ради бога, напомните мне, где я могла вас слышать, господин Лоэнгрин?

— Быть может в девственных лесах Америки, между моими собратьями — удавами, — шутливо заметил незнакомец.

Ирис громко рассмеялась.

— Так вы не спали, чужестранец?.. Однако, это было неделикатно. Мало ли какие тайны могли обсуждаться между нами.

— Тремя богинями, — быстро добавил неизвестный, окидывая восторженным взглядом трех белокурых красавиц, так неожиданно явившихся ему во сне. — Теперь только я понимаю адское положение Париса. Будь я на его месте...

— Вы, наверно, сами скушали бы яблоко, — заметила Сигрид.

— Особенно, если вы уже давно проживаете на этом острове, на котором поэзии сколько угодно, но зато ни одного бутерброда не растет, — добавила Фуксия.

— О, сударыня, вы угадали мои терзания... Какое счастье найти сочувствующую душу...

— И хороший полдник, — докончила Ирис, — который мы, в качестве волшебниц, повелительниц этого леса, будем иметь честь предложить вам через десять минут.

Незнакомец всплеснул руками.

— Теперь я уже не сомневаюсь в том, что это волшебный остров, как уверял меня злосчастный спутник, увлекшийся поисками следов мифического Бальдера, бога весны, и прозевавшего богинь весны, явившихся мне, счастливцу, как и всякое счастье, во сне...

— Однако вы мастер говорить комплименты, — насмешливо заметила Сигрид. — Вероятно, это ваша профессия?

— До комплиментов ли бедному смертному, заснувшему в обществе комаров и проснувшемуся в обществе фей, прекрасных, как сновидение...

— Которые, по счастью, не исчезнут, унося с собой ваш полдник, который я уже вижу на горизонте... Сюда, Ганс... Петер... — громко крикнула Ирис слугам, приближающимся с корзинами. — Здесь стелите скатерть и раскладывайтесь поскорей...

— А вот и мой спутник, — вскрикнул молодой незнакомец, указывая на выходящего из леса маленького юркого старичка с некрасивым, но умным лицом и блестящими ироническими глазами.

Не успели эти глаза скользнуть по приближающейся ему навстречу группе путешественников с яхты, как юркий старичок радостно вскрикнул и бросился в объятия Марселя.

— Хохвальд, дружище... Вас ли я вижу?

Марсель радостно улыбнулся.

— Профессор Глогау — какими судьбами? Откуда вас бог несет?..

— Из Лейпцига, конечно, — ответил скороговоркой маленький человечек, блестя умными темными глазками и потряхивая козлиной бородкой, придающей его лицу необычайно комическое выражение. — Пользуюсь университетскими вакациями для того, чтобы исследовать исторические островки, служившие когда-то местами жертвоприношения германским богам. С самого утра осматриваю я эту священную рощу Бальдера и нашел уже две плиты с прекрасно сохранившимися надписями... Как видите, я здесь по своему делу... Но вы-то как сюда попали, милейший Хохвальд, да еще в таком прелестном обществе?.. Когда мы расставались с вами, помните, как давно это было, вы говорили мне, что живете в Берлине...

— Временами, дорогой друг, и, возможно, меньше к тому же... Берлин не моего вкуса резиденция. Здесь, у себя дома... Мое деревенское уединение здесь поблизости, и я надеюсь заманить вас туда на возможно долгое время, дорогой профессор. Но, прежде всего, позвольте представить вас нашим дамам... Это мой старый друг и спутник в путешествиях, профессор Глогау из Лейпцига, европейская знаменитость к тому же. Мы встретились и подружились на берегах Нила, года четыре тому назад.

— Ах, какое это было дивное путешествие, сударыни, — быстро подхватил, профессор раскланиваясь перед дамами и восторженно закатывая свои круглые глазки. — Мой друг Хохвальд был для меня приятнейшим сюрпризом. Никогда не ожидал я встретить в неспециалисте такое глубокое понимание археологии... Вот, это человек не то, что мой теперешний спутник, — вот этот самый злодей, который бросил меня на произвол судьбы, предпочитая дремать в тени деревьев...

— Чем жариться на солнце, разыскивая засыпанные песком надписи, — спокойно заметил молодой незнакомец, приближаясь к Хохвальду и раскланиваясь с той изящной непринужденностью, которой обладают только люди, воспитанные в светском обществе.

Профессор Глогау быстро подбежал к нему, причем его маленькие ножки чрезвычайно комично выглядывали из-за широчайших чесучовых панталон, и, подхватив под руку, потащил к дамам.

— Милостивые государыни, выдаю вам головой это чудовище неблагодарности... Долой маски... Не назови я вас, вы пожалуй выдадите себя за скромного ученика старого археолога и безвозвратно скомпрометируете меня своим равнодушием к науке...

Профессор болтал со скоростью, способной привести в отчаяние самого опытного стенографа, и притом с саксонским акцентом, придававшем особую комичность его речи. Но несмотря на это, вся его смешная фигурка в чесучовом пиджачке, ярко-зеленом галстуке и громадной белой войлочной шляпе внушала не только симпатию, но и уважение. В маленьких черных глазках, скрытых большими круглыми очками, сверкало столько ума и наблюдательности, а в разговоре старого ученого было столько наивной откровенности и такое полное отсутствие всякого тщеславия, что нельзя было не симпатизировать этому маленькому человечку и большому ученому.

Это сразу почувствовали все дамы, с видимым удовольствием слушавшие насмешливое «разоблачение» личности красивого молодого спутника старого профессора.

— Честь имею представить вам моего ученика... Да-с, сударыни. До 26 лет сей ужасный человек вел жизнь вполне приличную. Сын богатых, но честных родителей, граждан свободного города Гамбурга, сей юноша мог бы со временем достигнуть звания государственного канцлера, по примеру князя Бисмарка, или сделаться светилом науки, не хуже моего друга Моммзена, если бы он не предпочел бросить университет и науку и отвернуться от археологии, которой я сам, несчастный, обучал его, чтобы он мог покупать старинные вещи, не рискуя уплатить бешеные деньги за поддельную дрянь... Да, господа, этим кончилось увлечение интереснейшей наукой, которую мой дорогой Хохвальд так прекрасно понимает. Подобно несчастным ребятишкам моей родины, увлеченным в неведомую даль музыкой проклятого «Крысолова», подобно этим жертвам музыкального Молоха, мой любимый ученик последовал за директором берлинского Императорского театра, увлекшим его на подмостки оперной сцены, к великому огорчению его почтеннейшего родителя, не говоря уже о вашем покорном слуге и его наставнике... Судите сами, легко ли мне видеть, что из молодого студента, подававшего надежды стать настоящим ученым-археологом, ныне вышел оперный певец Ганс фон дер Мюллен...

— Ганс фон дер Мюллен... Знаменитый Лоэнгрин? Величайший певец нашего времени! — вскрикнула Фуксия, бесцеремонно хватая незнакомца за руку.

Ганс фон дер Мюллен любезно раскланялся.

— Вы слишком, снисходительны, сударыня, к моим слабым силам. Велика моя любовь к музыке, но кто же смеет назвать себя великим, не только величайшим, певцом...

Неожиданно найденные знакомые присоединились к веселому обществу, расположившемуся на зеленой лужайке вокруг белоснежной скатерти, уставленной разными вкусными яствами, где хозяйничала Ирис, не переставая угощать профессора, сразу завоевавшего ее симпатии.

— Сердечно рад видеть вас у себя, профессор, — говорил Марсель, усаживая своих новых гостей возле себя. — Само собой разумеется, что я не отпущу вас раньше нескольких дней... Не отговаривайтесь, господин Лоэнгрин. Теперь лето, в опере вакации, а следовательно, вам спешить некуда. Уж если судьба забросила вас на этот островок, принадлежащий к моим владениям, то вам не миновать жилища его владетеля. Этого не потерпит моя хозяйка...

— Да разве вы женаты, Хохвальд? — почти крикнул профессор, принимаясь за шестой бутерброд со свежей икрой, до которой он был большой охотник. — Вот как меняются люди, вкусы и наклонности. На берегах Нила вы были страшным врагом брака, положительно, женоненавистником.

— А на берегах Немецкого моря ваш спутник превратился в примерного супруга, — весело заметила генеральша. — Что вы скажете об этой метаморфозе, профессор?

— Скажу, что супруга Хохвальда должна быть необыкновенной женщиной, и что я буду очень счастлив с ней познакомиться...

— Да вы уже знакомы, профессор, — весело перебил Марсель. Моя жена одна из этих дам... Угадайте которая?

Профессор улыбнулся, покачивая своей растрепанной седой головкой.

— Ого, какая задача... Потрудней, чем суд Париса, ибо здесь целых пять дам... Правда, Парис был дурак, раз он не догадался разделить яблоко поровну между богинями и, таким образом, никого не обидеть. Но я-то не могу прибегнуть к этому способу, ибо женой моего друга Хохвальда может быть только одна дама... Которая?.. Вот вопрос? — глубокомысленно заметил старый ученый.

— Выбирайте, профессор, — настойчиво повторила генеральша.

— Вас я могу вычеркнуть из числа конкуренток, — заметил старый ученый, почесывая за ухом.

— Это почему же?.. Вы находите меня слишком старой?.. А я-то верила льстецам, говорившим мне, что я моложе своей дочери. Приходится видно сознаться, что я сестра Марселя, и предоставить профессору выбирать из четырех дам, здесь присутствующих.

— Меня тоже можете исключить, профессор, — заметила Саша со своей милой простотой и естественностью. — О причинах распространяться излишне. Я ведь художница, профессор, и потому понимаю, что такое красота так же, как и дядя Марсель.

Старый ученый не без удивления взглянул на некрасивую молодую девушку, так просто и незлобливо говорящую о том, что всякую другую привело бы в отчаяние, и, почтительно приподняв шляпу перед искренностью и душевным величием, произнес вполголоса.

— Позвольте поцеловать вашу ручку, сударыня... Я вижу в вас Афину, богиню мудрости, и понимаю, что вам нечего завидовать другим богиням...

— Остаются три кандидатки. Кого-то выберет профессор?.. Меня, конечно, — произнесла Фуксия. — Держу пари на тысячу долларов, что профессор выберет меня.

Старый ученый внимательно осмотрел прелестных молодых женщин, стоявших перед ним на вытяжку, как рекруты перед сержантом, и глубокомысленно покачал головой.

— Вот она, германская кровь... Ни в каком другом племени не найдется таких дивных оттенков белокурых волос. По истине златокудрые красавицы... Но извините, сударыня, — обратился ученый к Фуксии. — Вы не можете быть избранницей моего друга Хохвальда.

— Почему?.. Мы требуем объяснений, профессор? Отвечайте, чем я вам не угодила? — настойчиво приставала хорошенькая американка к старому ученому.

Тот улыбнулся добродушной стариковской улыбкой.

— Племянница моего друга Хохвальда заметила только что, что ее дядя понимает красоту, я же прибавлю, что он любитель красоты в искусстве, а не искусства в красоте... Потому вы, сударыня, и не можете быть его избранницей, несмотря на вашу красоту...

Как ни хорошо говорила бывшая мисс Грант по-немецки, но все же она не совсем поняла комплимент профессора, а только смутно почувствовала, что этот комплимент имеет довольно... странную подкладку. Надув губки, она произнесла капризным голосом:

— Вы, кажется, сказали мне грубость, почтеннейший профессор?

— Сейчас видно, что археология сушит сердце и портит вкусы, — заметил полушепотом красивый певец, занявший место возле своей «Эльзы» и усердно ухаживавший за хорошенькой дамочкой, любезно позволяющей за собой ухаживать.

— Итак, число конкуренток убавилось до минимума, — весело отозвалась Ирис, обнимая Сигрид. — Теперь, которая, профессор?.. Мы сестры и близнецы, к тому ж одна из нас жена вашего друга. Угадайте, которая?..

— С минуту смотрел старик-профессор пытливыми глазами на прекрасные женские лица и внезапно решительно вскрикнул.

— Да тут и выбирать нечего... Достаточно взглянуть в эти прекрасные синие глазки, сквозь которые видна вся глубина души и сердца, чтобы понять, что только вы можете быть женой моего друга... Дитя мое, позвольте старику расцеловать вас от радости, что упорный холостяк нашел-таки ангела, обратившего его в порядочного человека...

Общие аплодисменты наградили проницательность профессора, Ирис же принялась убеждать ученого старика провести у них недельку-другую, хотя бы для того, чтобы осмотреть наш старый замок, не безынтересный для археолога.

Профессор слушал, видимо, колеблясь, и, наконец, объяснил свое положение.

— Друзья мои, ваше предложение чрезвычайно заманчиво, но дело в том, что я приехал сюда с определенной целью... Тут где-то вблизи должен находиться княжеский замок, ради которого я забрался в эту пустыню. Он принадлежит какому-то князю Хохвальду. Вашему однофамильцу, дружище...

Общий смех перебил старого ученого.

— Что такое?.. Что я сказал смешного? — удивленно спросил он, не понимая причины неожиданного хохота.

Марселю пришлось объяснить в чем дело.

— Простите, старый друг, мое инкогнито... Но в путешествии я обыкновенно оставляю свое княжество дома, заметив, что титул светлости ужасно громоздкий багаж, за который приходится платить страшные пошлины.

— Вот оно как... Пожалуй, вы и правы, ваша светлость... Только предупреждать своих друзей все же не мешало бы, чтобы не ставить их в смешное положение...

— Поверьте, друг мой, в княжеском замке вас примут так же любезно, как и здесь, — вмещалась Ирис с очаровательной любезностью. — А к бутербродам со свежей икрой хозяйка обязуется ежедневно и собственноручно приготовлять вам все ваши любимые кушанья, — шаловливо добавила она, протягивая профессору восемь бутербродов.

* * *

Уже вечерело, когда общество, увеличившееся двумя новыми знакомыми, вернулось с прогулки. Солнце уже склонялось за величественным старым зданием, фасад которого еще горел в красном отблеске вечерней зари. Резные железные ворота с гербом князей Хохвальдов наверху уже потемнели, окутанные тенью громадных старых деревьев парка. На пороге этих ворот, как бы преграждая подходящему обществу дорогу в замок, стояла высокая темная фигура, кажущаяся гигантской черной тенью на красном фоне заката.

Это был вновь прибывший маркиз Спини.

Давно уже не видел старый замок Хохвальдов такого многолюдного и оживленного обеда, как в этот вечер. Профессор Глогау увлекал все общество своими остроумными шутками и своей неистощимой веселостью. Он отчаянно ухаживал за своей «светлейшей» хозяйкой, которая могла превратить самого свирепого анархиста в поклонника аристократии.

Знаменитый певец оказался вполне благовоспитанным человеком, с тактом и скромностью принимающим громкие восторги княгини Удашкиной-Хризопраз.

Маркиз Спини остался тем же любезным и интересным собеседником, каким был в Италии. И даже Сигрид оживилась и блистала остроумием.

— Не хуже, чем в Петербурге, — заметила генеральша.

Марсель был в духе и принимал живое участие в разговоре, переходившим, как это случается с образованными людьми, от шутливых анекдотов и веселой болтовни к серьезным предметам, даже к научным спорам. Маленький веселый профессор умел оживить и делать интересными научные вопросы.

В конце обеда молодая хозяйка предложила гостям перейти в старинную залу, смежную с парадной столовой, где было приготовлены кофе и ликеры. Здесь глаза ученого профессора, положительно, разбежались. С восторгом разглядывал он старую резьбу стен и потолков, любуясь каждой вещью, имеющей если не художественную ценность, то все же историческое значение. Между прочим внимание его привлекла красивая шкатулка с гербом Бьянки Капелло, купленная Марселем во Флоренции.

Взгляд опытного археолога немедля убедил его в подделке, и он принялся доказывать свое мнение князю.

Тщетно порывался Марсель переменить разговор, желая избавить маркиза Спини от необходимости слушать более чем нелюбезные эпитеты, которыми профессор осыпал «бессовестных» итальянских фабрикантов поддельных древностей.

— Я особенно зол на одного негодяя, живущего во Флоренции, на площади Росса... Вы себе представить не можете, скольких доверчивых людей надувает этот господин. Правда, надо сказать, работники у него прекрасные, но все же я бы с удовольствием посадил их всех в тюрьму за мошенничество и подлоги.

Красивое бледное лицо итальянца казалось выточенным из мрамора. Он слушал профессора с холодным и спокойным выражением, невольно смущающим честную и откровенную натуру князя Хохвальда. Понимая, что должен был чувствовать этот самолюбивый человек, слушая, как оценивают его тайную деятельность, честный мужчина, Марсель, искренно жалел его.

Усадив гостей за кофе, молодая хозяйка покинула на минуту общество, чтобы навестить своего сына. С полчаса просидела она в роскошной детской своего первенца и затем, собственноручно уложив малютку в его шелковую колыбельку и перекрестив его на ночь, молодая мать задернула кружевные занавеси и спустилась обратно к гостям.

Странное ощущение охватило Ирис при входе в ярко освещенную красивую залу. Ее любимая старинная комната вдруг показалась ей мрачной и душной. Какая-то тяжесть неожиданно легла на ее грудь, точно предчувствие неотвратимого несчастья.

«Вероятно, гроза собирается», — мелькнуло в головке Ирис естественное объяснение своего непонятного ощущения и сразу успокоило ее.

— Как здесь душно, господа, — весело обратилась она к обществу. — Не посидеть ли нам лучше на террасе. Погода так хороша, что спать, наверно, еще никому не хочется.

Действительно, погода была дивная. С террасы открывался поистине волшебный вид на гладкое и спокойное, как зеркало, все залитое лунным светом море. Только легкая рябь время от времени подергивала атласную поверхность, в которой, дробясь и сверкая, колебался столб лунного света, точно дорога в небесную даль, к таинственному светилу... На предложение Марселя принести лампы все единодушно ответили отказом, желая любоваться эффектами, создаваемыми лунным светом, победоносно борющемся с легкими тучками, проносящимися мимо ночного светила, затем как бы тающим в серебристом тумане. Только на горизонте тянулась сероватая линия грозовой тучи, еще скрытой за горизонтом, но по темному краю которой уже змеились молчаливые зигзаги далеких молний.

Мужчины закурили сигары, дамы уселись в покойных качалках, наслаждаясь благоуханием роскошных азалий, олеандров и апельсинов, красивыми группами расставленных на террасе в громадных майоликовых вазах. Пестрые душистые лепестки сыпались с террасы в неподвижные волны.

После первых восторгов, вызванных дивной красотой моря, разговором вновь овладел профессор Глогау и, как это часто бывает с учеными, незаметно для самого себя вернулся к своему коньку: археологии и геральдике.

— Геральдику принято считать забавой и притом крайне нелогичной, сухой и скучной отраслью археологии. Между тем, это серьезная наука, служившая уже не раз подспорьем и дополнением к истории. Масса интереснейших исторических данных дошли до нас только благодаря геральдике, сохранившей воспоминание о всех важнейших исторических событиях. Говорить о сухости геральдики могут только люди ничего не знающие и воображающие себя знатоками, потому что заказывали себе визитные карточки с более или менее фантастическим гербом. На самом деле изучение геральдики может заинтересовать поэта, пожалуй, даже больше, чем ученого-археолога.

Часть II (продолжение 3)

— Профессор прав, — со своей обычной развязностью вмешалась генеральша в ученый разговор. — В геральдических книгах сохраняются немало скандальных историй и романических анекдотов. В средние века герольды заменяли журналистов. Сплетники, не имеющие возможности пользоваться фельетонами, увековечивали в гербах свои наблюдения

Ирис звонко засмеялась при этом оригинальном объяснении.

— Сестра Ольга смотрит на все с точки зрения современной моды. Я же готова согласиться с профессором. В древних пояснениях геральдических иероглифов столько же поэзии, как и трагедии. Мой отец так же, как и мой муж, очень интересовались геральдикой и, вероятно, передали мне свое пристрастие к историческим преданиям. Я даже завела особый альбом для записывания наименее известных легенд. В нем собрано уже немало поэтических преданий, и вас, профессор, я попрошу сообщить мне что-либо новенькое для моей коллекции.

— С удовольствием, дорогая маленькая светлость, — поспешно ответил профессор. — Для вас, я готов вывернуть наизнанку все свои знания. Но что же рассказать вам?.. Предание о дочерях лесного царя, увековеченное в гербе Эрленштейнов, вы, конечно, знаете. А вот, не знаю, обратили ли вы внимание на то, насколько дела предков, отмеченные геральдикой, отзываются на потомках... Мы, историки, не можем сомневаться в существовании загробной жизни, соединяющей умерших предков с живыми правнуками.

— Но это требует подтверждения, дорогой профессор, — шутливо заметила молодая княгиня Удашкина из темного угла террасы, в котором она приютилась возле интересного оперного певца.

— За подтверждением дело не станет, — возразил со своей обычной живостью старый ученый. — Да вот вам первый пример: «роковые белые розы Равенсбергов».

Сигрид невольно вздрогнула при этих словах. Взглянув в освещенное луною лицо князя Хохвальда она заметила на нем какое-то особенное выражение. Очевидно, упоминание о «белых розах Равенсбергов» не понравилось Марселю.

— Надеюсь, профессор, вы не станете рассказывать нам грустных или трагических историй, — проговорил Марсель. — Выберите из сокровищницы вашего знания что-либо более подходящее к нашему веселому настроению.

— Ах, нет, Марсель, — быстро перебила Сигрид. — Я попрошу тебя позволить профессору посвятить нас в тайны этих белых роз. Я уже слышала имя Равенсбергов, слышала что-то о розах, но не знаю подробностей этого предания.

— Сестра права, — заметила Ирис своим серебристым голоском. — И меня заинтересовала легенда, о которой упоминает профессор. «Роковые розы» — прекрасное заглавие для моего сборника. Пожалуйста, расскажите профессор.

— Но, милая Ирис, обстановка так мало подходит к трагической легенде, — вторично попытался Марсель помешать рассказу. — Страшные повести хороши, когда завывает осенняя буря, а общество сидит перед камином, окруженным мрачными тенями зимней ночи.

Голос Марселя звучал весело и беззаботно, но чуткое ухо Сигрид вторично подметило оттенок беспокойства в шутливом тоне и именно поэтому она продолжала настаивать.

— Помилуй, Марсель, чем же сегодняшняя обстановка не подходит к трагическому рассказу. Посмотри, на горизонте сгущаются тучи и первые молнии уже ясно видны. Даже море потемнело и приняло достаточно мрачный вид, чтобы служить прекрасным фоном для истории с привидениями.

— Да, да, профессор, рассказывайте... Мы слушаем, — безапелляционно решила генеральша, усаживаясь поспокойней в своей качалке. — В молодости, помнится, я тоже слыхала о каких-то кровавых или роковых розах, да все перезабыла за время жизни в России... Итак, профессор, начинайте...

— Только не пугайте нас слишком страшными привидениями — произнесла Фуксия из своего темного уголка.

— Привидений в моей легенде вовсе не будет, прекрасные слушательницы, но зато трагического элемента в ней достаточно для нескольких драматургов... Итак, слушайте... Равенсберги принадлежат к старому саксонскому дворянству. Два графа Равенсберга сопровождали Фридриха Барбароссу в Крестовые походы, где и вели себя, как подобает честным и неустрашимым рыцарям... В те времена герб Равенсбергов, подробно описанный по случаю одного из турниров, состоял из трех пурпурных роз на серебряном поле. Герб этот оставался неизменным во все время царствования геройской династии Гогенштауфенов. Вам всем известна трагическая смерть несчастного юноши Конрадина, последнего Гогенштауфена, окончившего жизнь на эшафоте по повелению французского короля. Вместе с последним Гогенштауфеном были взяты в плен несколько верных слуг павшего величия. В их числе находился и граф Энцио Равенсберг, которому вскоре, впрочем, удалось бежать из тюрьмы, при помощи прекрасной французской графини, сумевшей подкупить сторожей и освободить своего любовника, но в то же время сумевшей и превратить в изменника честного немецкого дворянина. В день трагической казни Конрадина, 29 октября 1268 года, Энцио Равенсберг, перешедший на службу к королю Анжуйскому, забыв честь и верность прирожденному монарху, предводительствовал стражей, окружающей эшафот, обагренный кровью царственного юноши... Этот поступок был признан всем немецким рыцарством предательством и изменой... Как ни медленно распространялась в те далекие времена, не знавшие газет и телеграфов, весть о недостойном поведении Энцио Равенсберга все же дошла она до его родины, и когда он десять лет спустя вернулся в свой родовой замок, то все родственники отвернулись от изменника. Король приказал не допускать его в турниры, как «бесчестного», и герб его был изменен для увековечения памяти о его предательстве. Белое поле стало пурпурным, окрашенное кровью последнего Гогенштауфена, а красные розы «побледнели от стыда» и превратились в белые, «впредь и далее до тех пор, пока кто-либо из потомков предателя не смоет кровью своей память о бесчестье недостойного предка...» Изгнанный рыцарь скитался всю остальную жизнь, тщетно отыскивая случая загладить свое позорное дело. Как это ни странно, но в то время непрекращающихся войн он выходил невредимым из всех сражений и умер у себя в постели, на руках своей жены, той самой французской графини, из-за любви к которой он стал изменником. Умирая, несчастный рыцарь в отчаянии воскликнул: — Я покрыл позором герб свой, и розы Равенсбергов побледнели от стыда за мою измену. Так пусть же эти белые розы будут предвестниками смерти для моих потомков до тех пор, пока невинно пролитая кровь мученика Равенсберга не вернет им прежнюю краску, искупив старый грех. До тех же пор белые розы Равенсбергов останутся роковыми для всех, носящих мое имя... — Так гласит легенда. История же прибавляет, что с XIII века и до нашего времени, немало Равенсбергов отличились на военном поприще, немало стяжали славу отчаянных храбрецов, не останавливающихся ни перед какой опасностью. Но ни один из них не погиб в бою, не умер от почетных ран, полученных в сражении. Все умерли в постели, среди мирной обстановки семейной жизни. Так продолжалось шесть веков подряд, до тех пор, пока последний Равенсберг...

— Что случилось с ним? — быстро спросила Сигрид, заметив, что профессор остановился в нерешительности.

Старый ученый окинул общество пытливым взором.

— Скажите пожалуйста, никто из присутствующих не состоит в родстве или свойстве с графами Равенсберг?

— Никто, — отвечала Сигрид с спокойствием искреннего убеждения, и это слово успокоило генеральшу Хризопраз, начавшую было смутно припоминать о том, что она слышала имя Равенсберг в связи с кем-то из знакомых, даже близких лиц.

Успокоился и профессор.

— В таком случае я могу говорить не стесняясь. Дело в том, что последний граф Равенсберг окрасил своею кровью белые розы Равенсбергов... Он умер, убитый револьверной пулей...

— Вероятно, самоубийство? — спросил Спини, слушавший с величайшим интересом.

— Нет, убийство, и притом убийство, совершенное его собственной женой, молодой и прекрасной женщиной, обожаемой в придворном обществе...

— О, какой ужас... — прошептала Ирис.

Генеральша Хризопраз вторично вспомнила что-то слышанное ею давным-давно, лет 20 тому назад, когда Саша была еще ребенком, а покойный генерал жил в Крыму ради ее слабого здоровья. Воспоминания генеральши перебил маркиз Спини.

— Я припоминаю этот случай, профессор. Он заинтересовал меня настолько, что я упомянул о нем в своем сочинении: «Демон в сердце женщины». К сожалению, я нигде не мог найти окончания интересного процесса, часть которого я прочел в какой-то старой немецкой газете. Князь Хохвальд помнит, быть может, наш разговор по этому поводу. Я был поражен подробностями процесса, выказавшего поистине чудовищную испорченность убийцы... Интересно знать, какое решение вынесли присяжные? Обвиняемая утверждала, вопреки очевидности, что ее муж покончил жизнь самоубийством.

— Суд с ней не согласился. Ее признали виновной в умышленном убийстве и приговорили к смерти... — серьезно ответил профессор.

— И король, конечно, помиловал, — заметила Сигрид холодно, — если можно назвать помилованием пожизненное тюремное заключение... Я, по крайней мере, предпочла бы десять смертей такой жизни.

— Графиня Равенсберг помилована не была, — еще серьезней ответил профессор. — Приговор был приведен в исполнение. Прекрасная убийца пережила своего мужа всего на полгода.

— Казнена? — бледнея прошептала Ирис. — Несчастная...

С минуту длилось молчание. Все, видимо, потрясены были мыслью о молодой красавице-аристократке, окончившей жизнь на эшафоте. Мрачные впечатления рассказа еще усилились от надвигающейся грозовой тучи, неожиданно закрывшей серебряный диск полной луны.

Маркиз Спини первый нарушил молчание.

— Вы, кажется, сказали, что это был последний граф Равенсберг, профессор?

— Да. Сколько я помню, у злосчастных супругов детей не было. Или... нет, — была девочка, родившаяся за полгода до трагической смерти своего отца. Но и это дитя умерло вскоре после смерти своей преступной матери.

— А скажите, пожалуйста, профессор Глогау, — продолжал расспрашивать маркиз, — из какого семейства вышла эта прекрасная убийца?

Профессор задумался на минуту, видимо припоминая.

— Позвольте, дай Бог память... Сейчас припомню. Имя знакомое, так и вертится на языке...

— Графиня Эрленштейн, — раздался голос Марселя. — К тебе письмо, Сигрид... Я ношу его с самого обеда, да все забывал передать его тебе.

Молодая девушка протянула руку, а профессор машинально вскрикнул, как человек, вспомнивший забытое слово.

— Графиня Эрленштейн... именно...

— Что прикажете, профессор? — удивленно спросила Сигрид, принимая это восклицание за обращение к себе.

Старый ученый замялся... Но его быстрый, проницательный ум сразу понял в чем дело и нашел исход из неловкого положения.

— Простите, графиня Эрленштейн, — произнес он прежде, чем кто-либо успел заметить его смущение. — Я ужасно обрадовался, услышав вашу фамилию. С самого утра я тщетно вспоминаю, от какого рода деревьев заимствовано ваше родовое имя, ботаническое происхождение которого было единственным ясным представлением в моем старом мозгу...

Все засмеялись этому объяснению, генеральша же произнесла, позевывая.

— А все-таки вы не сказали нам девичью фамилию этой графини Равенсберг, о которой и я припоминаю теперь. Ее процесс наделал много шума лет 20 назад. Сколько помню, она была урожденная графиня...

— Да, именно, датская графиня. Если не ошибаюсь — ван дер Флит или ван дер Берг... Какое-то сложное имя. Это я, наверно, помню, — быстро ответил профессор. — Да, в сущности, имя безразлично...

— Конечно, — решил Спини, спокойно пожимая плечами. И только Сигрид тщетно продолжала ломать голову, отыскивая связь между легендой, рассказанной профессором, и странным волнением князя Хохвальда.

Между тем темная туча расползалась по всему небу, погружая в темноту тихо плещущиеся волны. Мрак, прорезываемый разноцветными молниями, усиливал красоту вида, фантастически освещая бесконечную даль моря и черную громаду замка, северный фасад которого подходил к самому берегу, спускаясь к волнам массивными гранитными глыбами фундамента, прорезанного узкими черными бойницами. Несмотря на надвигающуюся грозу, было тепло и тихо. Благоухание цветущих растений наполнило воздух, и вечно рокочущие волны как бы убаюкивали все общество. Эта теплая летняя ночь была так прекрасна, что даже прозаическая душа княгини Фуксии поддалась ее чарам...

Все умолкли, наслаждаясь тишиной. Маркиз Спини подошел к балюстраде обширной террасы, разглядывая с любопытством художника и археолога мрачные гранитные стены, фантастически освещаемые мелькающими молниями. Внезапно его внимание привлекло красное пятно света, тихо колеблющегося на почерневших волнах. Маркизу показалось, что это узкая полоса света выходила из одного глубокого и узкого отверстия, чернеющегося на темном фундаменте, этажом ниже террасы. Побуждаемый любопытством, итальянец сделал несколько шагов, пытаясь определить, откуда именно падает это кровавое красное пятно света.

— Что это вы так внимательно рассматриваете в темноте? — неожиданно спросил серебристый голосок за его спиной.

Молодая хозяйка подошла к маркизу в сопровождении остального общества, решившегося, наконец, расходиться.

— Посмотрите, княгиня... Видите ли вы красный свет на волнах? — ответил Спини, протягивая руку. — Вот там, направо.

Ирис удивленно всплеснула руками.

— Однако, вы в сорочке родились, маркиз. Говорят, только такие могут видеть то, что недоступно обыкновенным смертным. Я живу почти два года в Хохвальде и ни разу не видала этого света, являющегося тем таинственным элементом, без которого не обходится ни один старый замок. До сих пор я считала этот свет сказкой, однако, теперь, приходится убедиться в его существовании...

Марсель подошел вместе с остальными к тому месту, с которого совершенно явственно видно было кроваво-красное пятно света на почерневших волнах. Но его, очевидно, не испугало и даже не удивило необъяснимое явление, говоря о котором дамы невольно понижали голоса. Окинув равнодушным взглядом темный фасад замка, все окна которого были заперты и потому, очевидно, не могли служить источником необъяснимого света, Марсель обратился к своей жене и произнес с оттенком укоризны:

— Желал бы я знать, Ирис, откуда и что ты слышала об этом красном свете?

Ирис улыбнулась, но ее голос звучал не совсем уверенно.

— Ах, милый Марсель, как будто ты не знаешь, что старая прислуга считает за честь всякое сверхъестественное явление, — чем страшней, тем лучше... Никакие силы небесные не помешают им рассказывать о подобных явлениях. Меня посвятила в тайны «кровавого огня» наша старая экономка. Прошу тебя, только не сердись на нее за болтовню, на которую я сама вызвала добродушную старушку. По ее словам, кровавый огонь Хохвальда появляется всегда в одном и том же месте, у северного фасада, в темные и бурные ночи. Местные рыбаки не раз видели этот таинственный свет, которому, конечно, придают значение трагического предзнаменования. Понятно, что я не верю ничему подобному, но ведь свет все же существует.

— И было бы чрезвычайно интересно знать, откуда и отчего он происходит? — прибавила Сигрид.

— Верней всего, от какой-нибудь красной занавески или скатерти, случайно освещенной лампой или фонарем, — насмешливо заметил знаменитый певец.

— Очень может быть, — согласился Спини. — Мне кажется, что свет исходит из одной из этих черных щелей, вероятно, бойниц, прорезывающих фундамент. Вот из этой последней, направо. Неправда ли, профессор.

— Не думаю, — спокойно ответил Марсель. — Подвальный этаж этой части замка давно уже необитаем и ключ от него находится у меня в кабинете, что исключает всякую возможность посещения каких-либо непрошенных гостей.

— А все-таки интересно было бы осмотреть этот этаж, — задумчиво проговорила Сигрид, помимо воли заинтересованная таинственным светом, о котором князь Хохвальд, видимо, не желал распространяться.

— Это не трудно сделать, — спокойно ответил Марсель. — Ключ к твоим услугам, милая Сигрид. А посещение этих подвалов вполне безопасно. Они хорошо сохранились и не имеют ничего таинственного. Простой каменный коридор, местами расширяющийся. В древности он служил кордегардией. Там помещались вооруженные стражи замка. Теперь коридоры наполнены всяким хламом, не имеющим ничего интересного.

— Все-таки я бы хотела осмотреть его, если ты не имеешь ничего против, Марсель...

— Сделай одолжение... Когда угодно.

— Сейчас, милая Сигрид, — восторженно вскрикнула княгиня Фуксия. — Господа, пойдемте все вместе отыскивать источник таинственного света...

Никто не откликнулся на странное предложение. Сигрид отвечала за всех с презрительной усмешкой.

— Неужели ты воображаешь, что сверхъестественное явление покажется целому обществу, шумному и скептичному?.. Нет, если Марсель позволит, то я выберу другое время и пойду одна или в сопровождении человека, способного понять таинственные явления природы.

Маркиз Спини вздрогнул, услыша что-то новое, что-то похожее на обещание, в голосе девушки, по-прежнему наполняющей его сердце безумною страстью. Однако, он сдержал бурную радость, заставившую вспыхнуть его черные глаза, и равнодушно обратился к Марселю.

— И давно замечается этот свет в вашем замке, князь?

— Давным-давно... Никто не помнит его первого появления, — ответила Ирис за мужа, задумчиво глядящего на красное пятно света, как бы забыв все окружающее.

Любимый голос жены точно пробудил Марселя. Он повернул голову к черному фасаду замка и ответил с каким-то загадочным выражением.

— Люди не помнят, говоришь ты, Ирис?.. Да, человеческая память коротка. Она все скоро забывает...

Чуткое ухо любящей жены расслышало в этих, по-видимому, равнодушных словах оттенок грусти. Ирис молча прижалась к груди мужа и подняла к нему свои кроткие синие глазки. Вместо ответа Марсель нежно провел рукой по серебристым волосам жены, и в этой успокаивающей ласке, в этом немом обмене мыслей, было столько любви, доверия и нежности, что сердце наблюдающей Сигрид сжалось мучительной ревностью.

А разговор, умолкший на минуту, снова оживился. Таинственный красный свет, все еще качающийся на волнах, сильно заинтересовал всех.

— Странно, что я никогда не слыхала об этом свете, — неожиданно проговорила генеральша Хризопраз. — Во времена моей молодости старые ключницы были не менее болтливы, чем теперь, а между тем, я, положительно, помню, что никто не говорил мне об этом непонятном явлении...

— Которое, вероятно, объясняется самым обыкновенным образом, как все так называемые сверхъестественные явления, — смеясь, заметил профессор.

— Доктор Глогау ради бога, не разбивайте нашей поэтической фантазии вашими прозаическими научными объяснениями, — кокетливо перебила молодая княгиня Удашкина, опираясь на руку интересного певца, хотя в этом не было ни малейшей надобности. — Я предпочитаю верить, что этот свет — отблеск роковой страсти, соединявшей когда-то два сердца, разлученные холодными предрассудками, заставившими их искать счастья в смерти...

— Я и не знала, что ты обладаешь столь поэтической фантазией, милая Фуксия, — насмешливо заметила Сигрид. — Твоя импровизированная легенда прелестна...

— Но не отвечает истине, милая Фуксия, — насмешливо добавила Ирис. — Происхождение кровавого света объясняется местными рыбаками совсем иначе...

Ирис запнулась на минуту и робко взглянула на мужа, зная нелюбовь его к подобным «сказкам».

Но Марсель улыбался, ласково положив руку на плечо жены.

— Как же объясняют твои оракулы появление этого красного света? — спросил он с чуть заметной усмешкой.

— Не смейся надо мной, Марсель. Я ведь только повторяю то, что слышала... Здешние жители утверждают, что это кровавое пятно — отблеск грешной души, совесть которой отягчена убийством, — невольно понижая голос, докончила Ирис.

Марсель поднял на жену взгляд, полный невыразимой любви и нежного сострадания.

— Странное и трогательное понятие нашего народа о грешных душах, ищущих покоя и просящих молитв у живущих... Нельзя не преклоняться перед чистой народной поэзией, допускающей такое искупление страждущей души... с помощью великодушного самоотверженного поступка.

В эту минуту полная луна неожиданно освободилась из-за туч, заливая светом водную равнину и красное пятно света неожиданно исчезло.

— Вот и конец комедии, — смеясь, заметил певец. — Очевидно, в темноте виднеется отблеск какой-нибудь гниющей балки.

Общество стало прощаться, расходясь на ночь.

Профессор Глогау отвел Марселя в сторону.

— Ради бога, князь, простите мою невольную неловкость... Поверьте, я никогда не заговорил бы о розах Равенсберга, если бы знал.

— Полноте, дорогой профессор, — перебил его Марсель. — Я в этом никогда не сомневался, хотя признаюсь, вздохнул свободно только тогда, когда вы поняли положение... Надо вам сказать, что ни моя жена, ни ее сестра, ничего не знают о родстве, связывающем их с графами Равенсбергами.

— И дай Бог, чтобы они никогда не узнали этого... Это самое лучшее для них и для вас, дорогой князь...

Страшную ночь провела Сигрид в душной комнате, освещенной зловещими вспышками молний. Подобно раненой львице металась она, не находя покоя, ломая свои прекрасные руки. Жгучая ревность терзала ее, и в то же время искуситель нашептывал дивные, страстные речи о возможности любви и счастья для нее... с ним...

— Никакое горе не вечно... Ничья жизнь не застрахована от случайностей. Ирис слабая, нежная, нервная, могла умереть от тысячи причин, и тогда... тогда... она — Сигрид, сумеет стать необходимой овдовевшему брату, сумеет заменить мать его осиротелому сыну... Сначала благодарность привяжет его к ней, а там... как знать... Ведь я красивей ее, — шептала Сигрид, подбегая к зеркалу. — И я сумею любить его, сумею дать ему счастье, о котором не снилось этой сентиментальной дурочке, оставшейся ребенком после двух лет супружества... Разве она годится в жены серьезного ученого человека, она, наивная девчонка...

Голос искусителя звучал все громче в сердце Сигрид, заглушая робкий шепот совести. И когда на рассвете она упала, наконец, на постель, разбитая волнениями, и забылась в лихорадочном тяжелом сне, то в душе ее бесповоротно созрело решение ждать и воспользоваться первым случаем для того, чтобы...

Сигрид не могла еще сама себе признаться в том, чего она решила добиваться, но мрачные сновидения, терзающие ее во время короткого сна, договорили ей страшную правду...

Разбитая и истомленная, поднялась она на рассвете и, наскоро одевшись и освежившись холодной ванной, вышла в парк, сверкающий утренней росой. В замке все еще спали. Только прислуга начала просыпаться, отворяя окна. В парке, полном света, благоухания и пения пташек, появились садовники, подчищавшие роскошные розовые кусты. Дивная прелесть утра произвела чарующее впечатление на холодную душу Сигрид. Со вздохом облегчения вдыхала она свежий, бодрящий воздух, насыщенный запахом резеды, любуясь громадными кустами жасминов, точно обсыпанных благоухающим снегом своих махровых цветков.

Проходя мимо одного из этих кустов, Сигрид сломала несколько веток и спрятала свой пылающий лоб в этот букет, еще покрытый блестящими каплями росы.

— Фея весны завтракает жемчужной росой... Дивный сюжет для картины, — произнес возле нее знакомый голос по-итальян­ски. — Признаюсь, графиня, я предпочел бы более солидный завтрак в этой варварской стране, где солнце светит, не грея...

Сигрид подняла глаза на красивое бледное лицо маркиза Спини, восторженно глядящего на нее.

— Я плохо спала эту ночь и проснулась с адской мигренью, — произнесла она равнодушным голосом, — против которой свежая роса оказалась прекрасным средством.

— Я тоже плохо спал сегодня. Не знаю, было ли это влияние грозы или таинственного света, виденного нами, но только я всю ночь не мог сомкнуть глаз и обрадовался возможности выйти на свет Божий в этот поистине волшебный парк.

— Однако, вы только что назвали эту страну варварской, — насмешливо заметила Сигрид, поворачивая на одну из узких боковых дорожек.

Маркиз последовал за ней, продолжая говорить.

— Признаюсь в противоречии, графиня. Но вы знаете, мы, итальянцы, настолько любим красоту, что не можем быть несправедливыми. Когда я пересилил первую дрожь, вызванную утренней свежестью, то невольно залюбовался изумрудной зеленью этих лужаек, подходящих к самому берегу. Теперь только я понимаю мечты вашей сестры о ее родине. Никогда не думал я, чтобы северная природа могла быть так прекрасна... Правда, ваша красота освещает все вокруг себя, подобно солнцу... О Сигрид, как я люблю вас...

Молодая девушка остановилась и смерила своего собеседника презрительным взглядом.

— Кто позволил вам называть меня по имени? — произнесла она со взглядом оскорбленной королевы.

Но маркиз нимало не смутился. Спокойно скрестив руки на груди, он ответил с непоколебимой уверенностью.

— Вы сами, Сигрид... Вы, пригласившая меня сюда. Разве я приехал бы иначе?.. К чему? К кому?.. Князь Хохвальд мне чужой. Ваша сестра прелестна, как картинка, принадлежащая другому. Генеральша Хризопраз...

— Тетя Оля, — презрительно перебила Сигрид. — Глупая болтунья, желающая пристроить свою дочку. Она избрала меня ширмой, и ей вы обязаны приглашением.

— Полноте, Сигрид, — произнес маркиз уверенно. — Не пытайтесь обманывать меня. Вы не можете считать меня способным продать свое имя этому уроду, милому и симпатичному, но все же уроду с калмыцким профилем... Оставим лучше игру в прятки, Сигрид. Повторяю вам, я узнал о том, что генеральша пригласила меня по вашему желанию, и истолковал это желание единственным возможным способом, и поспешил повиноваться... Но если я ошибся, если вы пробуете играть со мной, как кошка с мышью, то берегитесь, графиня Эрленштейн... Маркиз Спини не принадлежит к числу людей, позволяющих издеваться над собой, даже любимой женщине...

Глубокие глаза итальянца мрачно сверкнули, а в голосе прозвучала такая угроза, что Сигрид невольно содрогнулась... Но через минуту вся кровь прилила к ее лицу и она произнесла, гордо выпрямляясь.

— Вы, кажется, забыли, что я не принадлежу к числу женщин, любовь которых можно заслужить угрозами, — высокомерно начала она. Но в то же мгновение воспоминание о необходимости сообщничества этого человека мелькнуло в ее голове и, неожиданно изменив тон, она проговорила, опуская глаза: — Отчего это мы не можем остаться вдвоем, чтобы не наговорить друг на другу неприятностей? Ведь, в сущности, не все ли равно, как я отношусь к вам? Даже если бы вы были правы, если бы я не осталась неравнодушна к вашей любви, то все равно, нас разлучают непреодолимые препятствия...

— Какие?.. Ради бога, какие? — страстно произнес Спини, хватая ее руку. — Что же может разлучить людей, любящих друг друга?

— Хотя бы завещание моего отца, назначившего князя Хохвальда моим опекуном, — медленно произнесла Сигрид, внимательно наблюдая за выражением лица маркиза. — Марсель же вчера только объявил мне, что никогда и ни за что не согласится отдать вам мою руку.

— Почему? — мрачно спросил маркиз.

— Не знаю... Он не захотел назвать своих резонов. Сестра также ничего не знает... Но я сообразила кое-что вчера вечером, слушая болтовню старого чудака ученого по поводу той шкатулки, помните...

Спини вздрогнул и наклонился, срывая цветок с грядки, мимо которой они проходили. Торжествующая усмешка скользнула по бледным губам Сигрид. Она поняла, что попала на верный след и продолжала спокойней.

— Вместо того, чтобы бранить фабрикантов поддельных древностей, профессор Глогау лучше бы повнимательней посмотрел на вас и на Марселя. Он понял бы... многое.

Сигрид не договорила. Холодная рука маркиза до боли сжала ее маленькую ручку, а его сдавленный голос бешено прошептал у самого ее уха.

— Ни слова больше... Не то...

Сигрид не пыталась освободиться. К чему?.. Свидетелей не было, а необходимость покорить эту страстную натуру заставляла ее решиться на все. Его помощь была ей необходима, и, неожиданно для себя самой, она подняла на него свои голубые глаза с выражением, которого он тщетно дожидался три года.

— О, Фернандо, как я виновата перед вами... — прошептала она. — Простите меня, Фернандо. Вы отгадали, что моя холодность — притворство, но я — я вполне поняла и оценила вас только вчера... Вы мученик долга и чести, Фернандо... Боже, сколько страданий перенесли вы, оберегая ваше славное историческое имя от насмешек холодной толпы... Оставьте глупых немцев судить вас по-своему. Мы с вами стоим выше глупых предрассудков, понимая, что честь имени выше всего... Вы сражались, геройски защищая эту честь, Фернандо, и я... О, Боже, вот я и сняла маску холодности, бывшую моей последней защитой. Теперь вы знаете мои чувства.. Но разве это меняет нашу судьбу?.. Увы, счастье не для нас, маркиз Спини...

— Счастье здесь... Ты дала мне его, — страстно вскрикнул Спини, падая на колени перед побледневшей девушкой. — Сигрид, моя Сигрид. Перестань бояться пустых привидений. Кто посмеет не отдать тебя мне?.. Ведь я уже не бедный дворянин, а обладатель состояния, достаточного для нас обоих, и имени более древнего, чем твое, дочери графа Эрленштейна... Поверь мне Сигрид, князь Хохвальд не решится отказать мне в твоей руке...

Сигрид грустно покачала головой.

— Напрасно вы надеетесь, Фернандо. Я знаю, что он будет неумолим... А он мой опекун и без его согласия я не имею права располагать своей рукой...

— До совершеннолетия только, — перебил маркиз.

— Да, еще целый год, — грустно сказала Сигрид.

— Но потом ты свободна и пойдешь за меня?.. О, скажи, скажи, Сигрид... Ведь ты решишься порвать с мужем твоей сестры, чтобы стать моей женой?..

— Храбрости у меня довольно, — уклончиво произнесла Сигрид.

Опьяненный первыми ласковыми словами обожаемой девушки, страстный итальянец забыл свое недоверие, не замечая двусмысленности ответа. Покрывая поцелуями похолодевшие руки Сигрид, он шептал задыхающимся голосом:

— Что ж... Подождем... Год не вечность. Я так давно жду тебя, что могу подождать еще год. А там ты моя, наперекор всем...

Сигрид грустно склонила свою прекрасную головку.

— Ах, Фернандо... Порвать с семьей не так легко. Марсель — муж моей сестры... Родственные связи крепки в сердце немецкой женщины. Ирис моя единственная сестра...

— Уверена ли ты в этом? — медленно произнес маркиз.

Сигрид вздрогнула.

— Что вы хотите сказать, маркиз Спини? — прошептала она изменившимся голосом. — Разве вы не знаете, что мы близнецы, — произнесла она побледневшими губами. — Это всем известно...

Маркиз Спини пожал плечами.

— Я вижу, что ваша семейная тайна была сохранена так заботливо, что вы даже и не подозреваете ее... В таком случае я, пожалуй, не прав, разглашая...

— Вы должны говорить... — страстно вскрикнула Сигрид. — В чем дело?.. Какой позор скрывается под вашими полунамеками, какое пятно лежит на мне?..

— На вас, Сигрид, никакого... Опомнитесь. Вы настоящая дочь вашего отца, его единственная законная дочь, — быстро перебил Спини, испуганный страстным волнением любимой девушки. — Но, вы правы. Раз начав, я должен рассказать все, что открыл мне случай... Итак, слушайте... После вашего отъезда из Рима, я познакомился совершенно случайно со стариком-священником, только что вернувшимся из Каира, где он служил двадцать лет при посольской церкви. Теперь он назначен одним из хранителей библиотеки Ватикана, которую я время от времени посещаю, разыскивая редкие документы. Как-то раз мы разговорились... Узнав о месте его прежнего пребывания, я вспомнил о вас, Сигрид, о вас я думаю всегда и повсюду, и спросил моего нового знакомого, не встречался ли он с вашим отцом. Оказалось, что он прекрасно помнит «рыцарски-благородного» и великодушного немецкого графа, страдавшего, по-видимому, глубокой и неизлечимой меланхолией, так же, как и его очаровательную супругу, — вашу мать, Сигрид... Полгода после приезда ваших родителей в Каир у них родилась дочь. Вы, Сигрид... Мой знакомый сам крестил вас...

— Меня?.. Одну меня?.. А Ирис? — задыхаясь от волнения, проговорила Сигрид.

— Ирис была крещена гораздо раньше и не в Каире... Ваши родители привезли с собой маленькую девочку по имени Ирис, слабое и болезненное дитя, жизнь которого, казалось, висела на волоске. Старик-священник говорил мне, что этому ребенку могло быть от шести до восьми месяцев, когда вы родились, следовательно, дочерью вашей матери Ирис быть не могла.. Так как и вы были также слабым ребенком, то ваш отец побоялся откладывать ваше крещение и пригласил священника к себе на дом на третий день после вашего рождения. Здесь, в комнате вашей матери, еще не вставшей с постели после трудных и мучительных родов, совершился торжественный акт, давший вам имя «Сигрид»... По окончании таинства вы заплакали и в комнату вошла черная кормилица с другим ребенком на руках, которая и принялась укладывать вас в вашу колыбельку... Ваша же мать вздрогнула, глаза ее наполнились слезами и она прошептала, указывая дрожащей рукой на принесенную кормилицей девочку: «Боже мой, посмотри... Точно близнецы...» На это ваш отец ответил вполголоса, прижимая нежно к губам эту дрожащую руку: «Пусть так и будет, радость моя... Если в жилах этого несчастного ребенка нет твоей крови, то твоя любовь ко мне поможет тебе полюбить его, как и твою собственную дочь. Не забудь, что все же это дитя — моя кровь, что оно будет носить наше имя... Замени бедной сироте ее несчастную мать...» Ваша матушка горько заплакала и проговорила сквозь слезы: «Аминь... Да будет так». Старик священник, бывший невольным свидетелем этой знаменательной сцены, подумал, что та другая девочка, которая должна была носить имя графа Эрленштейна, будучи чужой его жене, была незаконной дочерью вашего отца, которую слепая любовь вашей матери приняла в свой дом. Таким образом, вы, все же сестра княгини Хохвальд, хотя только по отцу... Это, кажется мне, вполне достоверно.

Рассказчик замолчал, но Сигрид все еще стояла, не подымая головы, с застывшим, точно ледяным лицом. Маркиз Спини невольно отшатнулся, заглянув в это прекрасное смертельно-бледное лицо.

— Неужели это открытие так взволновало вас, Сигрид? Но почему?..

— Поклянитесь, что вы сказали мне правду и что вы убеждены в искренности старого священника? — медленно и глухо проговорила Сигрид, не отвечая на его вопрос.

Спини пожал плечами.

— Подумайте сами, к чему лгать этому старику? Он ведь и не подозревал, что я интересуюсь графом Эрленштейном. Не знал он даже и того, что эта семейная тайна так тщательно сохранялась. Поэтому-то он и рассказал мне эту историю совершенно случайно, когда я, также совершенно случайно, заговорил о вас, Сигрид. При этом старик отнюдь не осуждал ваших родителей и от души порадовался, узнав, что графиня Ирис уже замужем. Правда, он просил меня не разглашать всю эту историю, но, очевидно, не сомневался в том, что мужу вашей сестры известна правда об обстоятельствах, далеко не единичных в дворянских семействах.

— К несчастью, вы правы, — проговорила Сигрид. — Такие случаи бывали и прежде. Незаконные дочери входили в семьи и воровали родительскую любовь у законных детей... А вы как думаете, знает ли Марсель истину? — с тревожным любопытством спросила она.

— Вероятно... Вспомните, что ваш отец оставил своему зятю посмертное письмо. Уже поэтому можно предполагать, что князю Хохвальду известна тайна, не имеющая ничего позорного... Я подчеркиваю этот факт для того, чтобы вы поняли, что угроза огласки не может испугать вашего опекуна. Чтобы заставить князя исполнить нашу волю, у меня имеется другое, более действенное средство, — окончил Спини с многозначительной улыбкой.

Сигрид встрепенулась. ее голубые глаза зажглись страстным любопытством.

— Что такое?.. В чем дело? Говорите, умоляю вас...

Часть II (продолжение 4)

— Прежде всего надо убедиться, правду ли мне рассказал тот, кто посвятил меня в... тайну вашего опекуна. Я должен признаться, что источник моих сведений на этот раз чистотой не отличается. Но, как знать... Истина говорит подчас не только устами младенцев, но и негодяев...

Сигрид нетерпеливо топнула ножкой.

— Ради бога, не мучьте меня загадками, Фернандо. Поймите, что я чувствую, при мысли о возможности заставить моего опекуна сделать все, что я пожелаю, и говорите скорей в чем дело?.. Кажется, я имею право знать правду?

Маркиз пожал плечами.

— О праве всегда можно спорить... Но в данном случае я готов посвятить вас в свою тайну с условием не повторять того, что вы сейчас услышите, без крайней надобности... Впрочем, вы умны и осторожны, Сигрид. Вы сами не пожелаете испортить собственную игру женской поспешностью... Итак, слушайте, возлюбленная моя.

Маркиз обнял рукой стройную талию молодой девушки и, доведя ее до ближайшей скамейки, опустился на нее, не выпуская Сигрид из объятий. Она не противилась. Она только полузакрывала глаза, стараясь скрыть их выражение, да крепко и сжала губы от невыносимой душевной муки. Но ее решимость но ослабевала. Она должна была доиграть начатую комедию до конца, должна была узнать истину. Маркиз начал свой рассказ пониженным голосом.

— В тот же год вашего отъезда я узнал другую тайну, касающуюся если и не вас лично, Сигрид, то все же мужа вашей сестры. Тайну, могущую иметь громадное значение... Дело было так. Однажды вечером я сидел в дешевеньком ресторане с приятелем-художником. В разговоре случайно упомянуто было имя князя Хохвальда. За соседним столиком сидел человек довольно подозрительного вида, оборванный и подвыпивший. Тогда я не обратил особенного внимания на этого оборванца, но выйдя из остерии, я нашел его у двери. Он, видимо, поджидал меня и неожиданно спросил, не интересуюсь ли я князем Хохвальдом, про которого он может рассказать удивительную историю, взамен десяти лир... Простое любопытство заставило меня дать ему эту сумму... Мы вернулись в остерию, где он и рассказал мне историю поистине странную, чтобы не сказать невероятную... Рассказчик был немец, он служил денщиком у князя Хохвальда, тогда еще ротмистра германского гвардейского полка. Князь был строгий командир и не раз наказывал солдата, не отличавшегося ни трезвостью, ни послушанием. Отсюда ненависть денщика, поклявшегося отомстить так или иначе. Долго шпионил он за своим командиром, не находя ничего подходящего... Но вот внезапно князь стал молчалив, задумчив и печален. Целыми днями просиживал он у стола, положив голову на руки, глядя перед собой воспаленными глазами. Князь отказался от света и жил, положительно, монахом, сказываясь больным до тех пор, пока и в самом деле не заболел настолько, что доктора уложили его в постель. Однако, эта болезнь не помешала ему однажды встать с постели и, едва держась на ногах, уехать кататься на целый вечер. Несколько дней спустя во дворец князя привезен был большой длинный ящик. Его поставили в маленькую пустую комнату подвального этажа, ключ от которой князь собственноручно вынул и унес с собой. Часа через два после этого мой странный знакомый пробрался в кладовую, надеясь рассмотреть оригинальную посылку и, таким образом, открыть что-либо интересное... Он не ошибся, так как увидел в замочную скважину самого князя, вместе с его денщиком и поверенным, и поныне живущим в замке. Оба стояли наклонившись над большим ящиком, крышка которого была снята. Внутри находился второй продолговатый черный ящик, удивительно похожий на гроб. Денщик князя заполнял пустое пространство между этими двумя ящиками паклей и волосом для того, чтобы избежать трения при перевозке. Когда это было кончено, то слуга ушел за забытым буравчиком. Не успел он выйти за дверь, противоположную той, за которой стоял мой соглядатай, князь приподнял крышку черного ящика — и мой соглядатай чуть не вскрикнул, увидя мертвую женщину!.. Князь глухо застонал и зашатался. В ту же минуту раздались шаги возвращающегося Ратайчика и князь быстро закрыл крышку гроба. Ее привинтили, наружный ящик заколотили и в ту же ночь Ратайчик увез страшную посылку сюда, в замок Хохвальд... А неделю спустя князь подал в отставку и, бросив свет, закрылся в уединении в этом же замке в обществе того же Ратайчика, бывшего вольным или невольным сообщником его преступления... Странная история, неправда ли? — докончил маркиз.

— Да... Более, чем странная, — страшная... — глухо промолвила Сигрид, подымаясь с места.

Спини остался сидеть, задумчиво чертя тросточкой по песку аллеи.

— Меня удивляет только одно, почему этот, очевидно, голодающий субъект не пытался шантажировать князя? Он ответил на мой вопрос, что боится мести богатого и знатного господина, да, кроме того, и не имеет средств уехать в Германию из Рима, где он служил конюхом до тех пор, пока его не прогнали за грубость. Это, конечно, возможно, но возможно и то, что негодяй просто выдумал всю эту историю для того, чтобы получить с меня десять лир. Поэтому мы должны быть осторожны, чтобы не повредить нашему делу. Прежде всего, надо было бы узнать, что именно известно этому Ратайчику?..

— А дальше что же? — тем же глухим голосом проговорила Сигрид.

— А дальше — подумаем, дорогая моя! Однако, я вижу, вы не на шутку взволнованы. Пожалуй, даже боитесь за князя?.. Напрасно... Поверьте, я ничего худого не пожелаю мужу вашей сестры. Я не шантажист и воспользуюсь тайной только для того, чтобы заставить его отдать мне вашу прелестную ручку...

Маркиз прижал к губам дрожащую руку Сигрид, которая поспешно выдернула ее, едва удерживаясь от желания отереть пальцы о складки платья. По счастью, маркиз, занятый своими мыслями, не заметил отвращения, исказившего прекрасное лицо девушки.

— А если Марсель все же не позволит мне сделаться вашей женой, тогда что? — спросила она.

— Ну, тогда посмотрим... В конце концов, ведь, он не отец ваш. Обойдемся и без его разрешения...

— В таком случае к чему же все воинственные приготовления? — насмешливо заметила Сигрид.

Спини спокойно отломил ветку цветущего барбариса и проговорил, обмахиваясь ею:

— Всегда полезно и приятно держать в руках честь человека, могущего повредить вам. Князь знает мой секрет — я узнал его тайну!.. Мы квиты. Дурного я ему не хочу, да и не вижу никакой выгоды губить того, кто будет моим зятем. Я только готов защищать честь моего имени и мою любовь, вот и все...

Сигрид подняла голову и взглянула на него широко раскрытыми горящими глазами.

— Любили ли вы когда-нибудь? — спросила она хриплым шепотом. Спини с удивлением взглянул на нее.

— А вы этого не знаете?.. Вы видели, как я три года добивался вашей любви, несмотря на вашу холодность... и многое другое, — и все же спрашиваете, любил ли я?..

— А знаете ли вы, что такое ненависть? — вскрикнула молодая девушка.

Спини невольно вздрогнул.

— Да, я ненавидел вас тогда... во Флоренции. В церкви... Помните?.. — признался он, не колеблясь. — Но теперь, все это забыто. Вы меня любите, и я ничего больше не боюсь...

— Дурак! — прошептала Сигрид, едва шевеля губами.

Но Спини ничего не слышал. Он схватил ее тонкую талию своими крепкими руками и, прижав ее бледную головку к своей груди, проговорил с невыразимой нежностью.

— Неужели ты рассердилась за мою тогдашнюю ненависть? — Неужели не понимаешь, что ее причиной была только ревность, безумная ревность... Но, повторяю, все это прошло... Теперь я знаю, что ты моя. Я завоевал твою любовь и сумею завоевать счастье себе и тебе, моя Сигрид...

** *

Едва держась на ногах, вернулась молодая девушка в свою комнату.

— Я не думала, что это так страшно трудно! — повторяла она машинально, вытирая мокрым полотенцем лицо и губы.

Ее била лихорадка при мысли о том, что она сделала... Она признала себя невестой человека, приближение которого наполняло ее ужасом и отвращением. При воспоминании о только что разыгранной ею унизительной сцене притворства, чувство горького презрения к себе охватывало молодую девушку. Эта лицемерка, эта обманщица, покупающая сообщничество мужчины, позволяя ему целовать себя, это она, графиня Сигрид Эрленштейн, холодная гордая красавица, никогда не подарившая и никому даже ласковой улыбки... А теперь она позволила целовать какому-то фабриканту фальшивых древностей... Правда, ее прежние ухаживатели, красивые, молодые, знатные и богатые, не выдержали ее холодности и, в конце концов, отвернулись от красавицы. Он же — этот Спини — он один все выдержал... И теперь он имеет права на нее! Он может потребовать ее руки... О, нет... нет... ни за что на свете! Она должна освободиться от этой недостойной цепи, должна остаться свободной, ожидая счастливого случая.

— Ведь может же Ирис умереть? — шептала Сигрид бессознательно.

И вдруг — из глубины ее страстной души вырвалось громко и сознательно страшное желание!..

— О, если бы Ирис умерла!..

Присутствие посторонних гостей послужило предлогом к бесчисленным пикникам на суше и на море, к прогулкам в экипажах и верхом, предпринимаемых для ознакомления вновь прибывших с красотами окрестностей. Не было недостатка и в охотничьих экспедициях, которые, благодаря изобилию дичи в строго охраняемых владельцами вековых лесах, превращали в настоящие празднества! Во главе охотников находился новопожалованный князь Удашкин-Хризопраз, проводивший целые дни в лесу, оставляя свою молодую супругу в обществе Ганса фон дер Мюллена, который увлекался охотой меньше, чем красивыми, слегка подкрашенными глазками княгини Фуксии!

Профессор Глогау также предпочитал более мирные прогулки по окрестностям, разбирая исторические памятники древности, в которых не было недостатка в этой местности.

Когда же молодежь устраивала кавалькады, слишком головоломные для старого ученого, то профессор оставался в библиотеке, увлекаясь разбором семейного архива князей Хохвальдов. Время от времени сопровождал его туда и маркиз Спини, в качестве любителя-археолога, на самом же деле — в надежде случайно встретиться с той, которую считал своей невестой.

Упорство, с которым Сигрид избегала свиданий наедине, еще не возбуждали подозрений страстного итальянца. Веря в необходимость скрывать свои отношения к графине Эрленштейн в доме ее опекуна, не желавшего брака с ним, маркиз Спини только огорчался избытку предосторожности в поведении Сигрид, которая упорно отказывала ему в случайных встречах в парке или библиотеке. Эта невозможность вдоволь наговориться с обожаемой девушкой настолько распаляла страсть пылкого итальянца, что он твердо решился поскорей проверить рассказ бывшего денщика князя Хохвальда, в надежде отыскать возможность заставить Марселя отдать ему руку графини Эрленштейн.

С этой-то целью хитрый итальянец постарался, прежде всего, выспросить доверенного камердинера, в котором не трудно было узнать того самого Ратайчика, который когда-то увозил в замок Хохвальд таинственный ящик с мертвой женщиной.

Случай помог итальянцу узнать привычки доверенного камердинера, комната которого выходила окнами на помещение маркиза Спини. Благодаря этому совпадению, наблюдательному и итальянцу не трудно было подметить слабость Ратайчика к хорошим сигарам. Целая коллекция сигарных ящиков нагромождена была у него на столе перед окном, возле которого старый солдат просиживал большую часть своего свободного времени, занимаясь выпиливанием рамок ларчиков и т. п. предметов из мягких дощечек. Эта в некотором роде художественная работа послужила маркизу предлогом для разговора с камердинером. Он просил Ратайчика показать ему свои произведения, обещая составить ему несколько новых узоров. Обрадованный камердинер не знал, как и выразить свою благодарность синьору маркизу и охотно принял предложенную пару прекрасных сигар. Пользуясь этим, Спини ловко навел разговор на долголетнюю службу камердинера в доме князя Хохвальда и ничего не подозревавший словоохотливый поляк отвечал, не задумываясь, на расспросы о французском походе, в котором он сопровождал своего господина так же, как и во всех его путешествиях.

— Счастлив князь Хохвальд, имея столь верного слугу, — заметил маркиз. — В наше время трудно становится найти честные и преданные души... Вашему господину можно позавидовать.

— Скорей мне можно позавидовать, ваше сиятельство, — возразил Ратайчик со своим польским акцентом. — Невозможно найти барина добрей и справедливей князя. Ему не трудно служить верой и правдой. Не я один, ее прислуга пошла бы за него в огонь и в воду... Да и прежде весь эскадрон его светлости сделал бы то же по одному слову своего командира.

— Вот как?.. — заметил маркиз с удивленным видом. — Тем странней кажутся мне слова одного соотечественника князя, довольно непрезентабельного субъекта, по правде сказать, бывшего иного мнения... Не знаю, помните ли вы некоего... Маркиз приостановился, как бы припоминая позабытое имя. Как, бишь, его звали, дай бог память... Кажется, Клозе?.. Да — именно так. Этот Клозе попросился ко мне на службу в качестве кучера или рейткнехта. Но я не взял его потому, что он позволил себе непочтительно отзываться о его светлости князе Хохвальде, рассказывая, как он служил у него денщиком 22 года тому назад... Вероятно, он просто лгал и хвастал.

Ратайчик спокойно выслушал слова маркиза и немедленно ответил равнодушным голосом:

— Нет, ваше сиятельство, Клозе не лгал. Он действительно служил в нашем полку и был одно время вестовым у князя. Только хвастать ему этим не приходится. Он кончил довольно плачевно. Пьяница и буян, он попался на воровстве, судился и был приговорен к нескольким годам тюрьмы и к разжалованию. Потом я потерял его из вида...

— Теперь он живет в Риме в услужении у одного из моих знакомых. Случайно узнав, что я еду в Германию, он просился ко мне на службу, утверждая, что страдает тоской по родине. Но, по правде сказать, его наружность не внушала мне доверия, и я с удовольствием вижу, что не ошибся в моем предубеждении. Слуга, рассказывающий небылицы о своем бывшем господине — всегда негодяй... Этот же мерзавец позволил себе какие-то странные намеки, утверждая, что ему известна история какого-то черного ящика, ради которого князь Хохвальд должен был бы дорого заплатить ему, только бы заставить его молчать... Я заставил его молчать без всякой уплаты, — смеясь, докончил маркиз с беззаботной улыбкой, но в то же время не спуская внимательного взгляда с подвижного лица старого камердинера.

Но Ратайчик выдержал этот взгляд так спокойно, что ловкий итальянец сразу понял невозможность заставить проболтаться этого человека, если бы даже он и знал что-нибудь.

— Бывают случаи, когда люди исправляются, — спокойно ответил камердинер. — Но этот Клозе, очевидно, не из их числа. Лгать и бахвалиться всегда было его любимым занятием. Судя по словам вашего сиятельства, он не изменил своей привычке и поныне.

Пока пронырливый итальянец старался проникнуть в тайны своего гостеприимного хозяина, остальные гости продолжали жить каждый своей отдельной жизнью, преследуя свои отдельные цели.

Наиболее страстно и откровенно высказывала свои стремления молодая княгиня Удашкина, ухаживая за красивым певцом настолько бесцеремонно, что зрители не знали как назвать эту откровенность: наивностью или наглостью. Но так как супруг капризной красавицы ничего не замечал с добродушной доверчивостью, достойной лучшей участи, то и родным его приходилось делать вид, что никто не замечает бестактностей американской миллионерши, не исключая даже предмета обожания княгини Фуксии, который старался исправлять их с удивительной ловкостью и достоинством.

Светский такт и любезная скромность знаменитого артиста выручали чуть не ежедневно все общество из неловких положений, в которые ставило свидетелей нескрываемое обожание молодой княгини Удашкиной красавца Лоэнгрина. Каждый раз, когда певец садился за рояль, чтобы по просьбе любезных хозяек спеть своим дивным голосом какой-нибудь отрывок из оперы или один из романсов Шуберта или Шумана княгиня Фуксия непременно становилась напротив, не спуская своих хорошеньких глазок с красивого певца и награждая его не только улыбками и восклицаниями восторга, но и цветами, тут же отколотыми от корсажа или вынутыми из прически.

Фон дер Мюллен, по-видимому, ничего не замечал, отвечая веселой шуткой на сентиментальные вздохи и страстные взгляды, что еще больше подзадоривало капризную американку, привыкшую исполнять все свои прихоти.

Однажды вечером она появилась в гостиной с лавровым венком в руках, перевязанным белым с золотом шарфом, складки которого приколоты были драгоценной булавкой в виде медальона, осыпанного крупными бриллиантами и содержащего портрет хорошенькой американки. Конфузясь и краснея, Фуксия передала этот венок красивому певцу, только что окончившему знаменитую арию Лоэнгрина, сопровождая свое подношение словами восторга, граничащего с обожанием.

Присутствующие дамы невольно потупили глаза, а мужчины переглянулись, но знаменитый певец не растерялся. Низко поклонившись прекрасной почитательнице Вагнера, он поблагодарил ее за то, что она избрала «скромного исполнителя» для возложения венка на бюст великого композитора...

— Это редкая честь, которую я умею ценить, ваше сиятельство, — договорил он с серьезностью, под которой ясно слышалась насмешка. Затем, подойдя к мраморному бюсту Вагнера, стоявшему близ рояля, певец положил прекрасный венок к ногам творца «Нибелунгов».

Фуксия вспыхнула и закусила свои пунцовые губки. Почувствовала ли она урок или просто досаду на недогадливость или холодность своего идеала, решить было трудно. Но присутствующие облегченно вздохнули.

Профессор же Глогау, весело потирая свои маленькие руки, шептал на ухо Марселю.

— Молодец, наш Лоэнгринчик... Если она и теперь еще не поймет, что пора бить отбой, то значит ее болезнь неизлечима...

— Вы говорите о Фуксии? — раздался вдруг неожиданно голос Бориса возле самого уха старого ученого. — Представьте, я сам начинаю думать, что она не совсем здорова... Она стала еще капризней, чем была до свадьбы, и все толкует о любви и страсти, которые прежде называла глупостью и пустыми выдумками. Сегодня она торжественно объявила мне, что нашла, наконец, ту великую всепоглощающую любовь, о которой пишут поэты, и что этой любви она отдаст всю свою жизнь...

Марсель неодобрительно покачал головой, переглянувшись со старым профессором. Глаза обоих скользнули к роялю, возле которого княгиня Удашкина все еще осыпала комплиментами фон дер Мюллена, отвечавшего остроумными шутками на все ее попытки перейти в сентиментальный тон.

— Что же ты ответил своей жене, Борис? — спросил Марсель, едва скрывая недовольство поведением своей новой племянницы.

Борис весело рассмеялся, пожимая плечами.

— Я посоветовал ей выпить сельтерской воды и искать себе более подходящего партнера для вечной страсти, чем ее законный супруг, не способный играть роль в столь романической опере...

Профессор покачал головой, с сожалением глядя на наивного супруга, не замечающего того, что его жена уже нашла партнера для своих дуэтов, и поспешно переменил разговор.

На другой день после знаменательной сцены с лавровым венком Сигрид представился случай попытаться выполнить часть своих планов.

Войдя утром в библиотеку, она нашла Марселя одного. Он рассматривал большой лист пергамента, разложенный на столе.

— Войди, войди, — позвал он, заметя колебание Сигрид. — Ты можешь помочь мне придержать противоположный край упрямого свитка, мешающий мне работать.

Сигрид вспыхнула от удовольствия и быстро подошла к столу, с любопытством рассматривая развернутое генеалогическое дерево князей Хохвальдов.

— Я рада услужить тебе, Марсель. Надеюсь, ты не сомневаешься в этом? Жаль только, что на этот раз дело идет о таком пустяке, — заметила она с легким вдохом, кладя свою прекрасную белую руку на заворачивающийся край толстого пергамента, украшенного превосходной работой миниатюрами и изображениями гербов дворянских семейств, соединявшихся с родом князей Хохвальдов.

Внимательный взгляд Сигрид сразу заметил, что на главной ветви генеалогического дерева, возле последнего князя Марселя находился пустой листок...

Вооружившись кистью и красками, Марсель принялся заполнять этот пробел.

— Не говори так пренебрежительно о моем занятии, — шутливо заметил он, продолжая работать под внимательным взглядом Сигрид, заботливо вырисовывая сложный эрленштейновский герб под графской короной. — Не исправь я этого листа пергамента, моему душеприказчику пришлось бы немало повозиться в случае моей скоропостижной смерти.

— Разве такое генеалогическое дерево имеет значение официального документа? — спросила Сигрид.

— Да, конечно! — отвечал Марсель, откладывая в сторону краски и кисти и беря перо. — Например: в случае пожара нашего семейного архива, в котором с таким наслаждением роется теперь милейший профессор Глогау, достаточно было бы представление этого генеалогического дерева, дополненного моей рукой, для доказательства прав моей жены и сына.

— В таком случае, — продолжала Сигрид после минутного колебания. В таком случае сознательная перемена имени в таком документе считалась бы подлогом?

Князь Хохвальд беззаботно пожал плечами.

— Юридически не сумею тебе ответить достоверно, но нравственно — без сомнения, — сказал он, дописывая последние буквы имени «Ирис».

Белая ручка Сигрид слегка коснулась руки Марселя.

— Если ты думаешь таким образом, Марсель, то зачем же было марать ложью славное родословное князей Хохвальдов...

Красивый грудной голос Сигрид дрогнул, произнеся эти слова, но ее большие голубые глаза смело и решительно глядели в лицо Марселя.

Князь быстро поднял голову с выражением непередаваемого удивления.

— Что ты называешь ложью? — произнес он, нахмурив брови. — И где ты ее видишь в гербе моей жены, графини Эрленштейн?

— О, я не об этом говорю, — невольно понижая голос продолжала Сигрид. Предполагаю, что тебе лучше, чем кому-либо известно право твоей жены носить имя Эрленштейн... Но ты записал здесь Ирис, дочь графа Людвига и супруги его... И вот это-то имя моей матери в данном случае кажется мне не только обманом, но и оскорблением для ее памяти...

— Почему? — коротко спросил Марсель. — Потрудись объяснить мне твои слова.

Пораженная его тоном, молодая девушка отшатнулась.

— Боже мой, что я наделала?.. — прошептала она, бледнея. — Неужели ты в самом деле не знал ничего?..

Голос Сигрид оборвался. Она, видимо, не находила подходящего слова и только глядела на Марселя испуганными и грустными глазами.

Князь Хохвальд пришел ей на помощь, договоря то, что она не решалась произнести, но так спокойно и уверенно, будто бы речь шла о самой обыкновенной вещи.

— Что Ирис тебе не родная сестра?.. Ты это хотела сказать?.. Успокойся, я давно знаю правду, и ты не сказала мне ничего нового... Но, все же, это не дает тебе права обвинять меня во лжи и подлоге, так как акт удочерения Ирис, подписанный твоею матерью так же, как и твоим отцом, и признанный монаршей волей, находится в моих руках.

Сигрид опустила голову совершенно ошеломленная. Значит, Спини говорил правду... Но тогда, кто же эта Ирис, которую она двадцать лет считала своей сестрой?.. Страстное желание узнать роковую тайну до конца разогнало оцепенение Сигрид. С усилием протянула она свою все еще дрожащую ручку Марселю, стараясь говорить спокойно.

— Я очень счастлива, что не огорчила тебя своими неосторожными словами, Марсель...

— А я удивляюсь, как могла ты хоть одну минуту предполагать, что твой отец мог бы скрыть подобные обстоятельства от мужа Ирис?

— Прости меня... Я виновата перед памятью отца еще больше, чем перед тобой. Но я была так взволнована, что ни о чем не могла думать, — покорно заметила Сигрид, скромно опуская глаза.

Ее робкий, просящий прощения взгляд, так резко противоречащий обычной манере гордой красавицы, растрогали Марселя. Ласково пожал он ее маленькую, дрожащую ручку и проговорил успокоительно.

— Я исполнил только желание твоего отца и твоей матери, оставляя тебе убеждение, что Ирис твоя сестра. Скажи же мне, когда и от кого узнала ты истину?

— Прости мне, Марсель. Я не хотела бы никого обвинять, и потому попрошу позволения не называть источника моих сведений... Да и не все ли равно, как и от кого я узнала правду?.. Она показала мне тебя в новом свете, Марсель, внушив мне безграничное уважение к твоему характеру. Надо было много смелости и любви, чтобы не обратить внимание на... обстоятельства, которые везде и всегда считались пятном на дворянском гербе...

Марсель, естественно предполагавший, что Сигрид известно настоящее имя Ирис, презрительно улыбнулся.

— Наше современное дворянство, так называемый высший свет, так же несправедлив, как и жесток, заставляя невинных платить за чужую вину. Но, признаюсь, от тебя я. ожидал больше великодушия и справедливости, Сигрид.

— Марсель... Клянусь тебе...

Но князь Хохвальд продолжал говорить с грустной укоризной в голосе.

— Твои родители знали свет и людей и спасли невинное дитя от ядовитого дыхания злобы и клеветы... Они сделали больше, чем доброе дело. Это был истинно христианский подвиг святого самопожертвования и высшей божественной справедливости. Дай только Бог, чтобы какое-нибудь неосторожное слово не уничтожило плоды их святого дела, открыв глаза той, которую они спасли от жестокой правды...

Сигрид вздрогнула.

— Так, значит, Ирис не знает?..

— Откуда могла бы она узнать что-либо? Твои родители тщательно сохранили тайну, я же исполнил предсмертную волю их обоих, оставляя вас в неведении.

Князь Хохвальд старательно сложил пергамент и понес его к шкафу с документами. Сигрид осталась у стола, машинально разглядывая тонкую деревянную мозаику, украшающую его.

С минуту царило молчание.

— Да... — проговорила наконец Сигрид задумчиво. — Ты прав, Марсель, скрывая от Ирис правду. Для твоей жены это страшное унижение!

Марсель быстро обернулся. Краска негодования выступила на его лице.

— Удивительно, право, как люди часто не понимают характера своих близких. Ты прожила двадцать лет вместе с Ирис и, по-видимому, не знаешь того, что составляет ее главную прелесть... Для чистой души этого ангела унижения в том смысле, как понимает это свет и ты, по-видимому, вместе с ним, не существует... Да, кроме того, я право не понимаю о каком унижении ты говоришь?.. Истина могла бы поразить Ирис в самое сердце, быть может, смертельно... голос Марселя дрогнул, но унизить ее она не может ни в мнении света, ни в собственных глазах, а уж тем менее в моих...

Сигрид опустила глаза.

— Вторично мне приходится просить у тебя прощения, Марсель, — заметила она с робкой улыбкой, трогательной на ее прекрасном гордом лице. — Сегодня я особенно несчастлива в выборе выражений, но... ты поймешь, надеюсь, что человек не в силах отрешиться от убеждений, в которых вырос и воспитан. И мне всегда казалось самым страшным унижением быть незаконной дочерью какой-то неизвестной, быть может, развратной матери, существом, замаранным от рождения... Женщине же всегда невыносимо и обидно наложить пятно на имя любимого мужа... От этого горького чувства я и желала бы предохранить твою жену, Марсель...

Князь с недоумением поднял глаза на бледное лицо Сигрид.

— Не понимаю, о чем ты говоришь? Мать Ирис была слишком известна, к несчастью. Сестра твоего отца, несчастная графиня Равенсберг, стала притчей во языцех после знамени того процесса, ставшего европейским скандалом, но ее славное дворянское имя может поспорить с моим в древности... И уж, конечно, вина матери не марает дочери... Но, увы, свет слишком зол и несправедлив, чтобы понять это. Вот почему твой отец и скрыл от дочери своей несчастной сестры горькую истину. И я надеюсь, что ты разделяешь великодушные чувства своих родителей, а не злобные предрассудки света...

Бледное лицо Сигрид вспыхнуло от этого упрека Марселя.

— Боже мой, Марсель... Ведь я ничего не знала... Я думала... Мне сказали, что Ирис незаконная дочь моего отца, и потому-то...

Марсель вздохнул с видимым облегчением.

— Слава богу, что говорят только это, — прошептал он. — Теперь я понимаю тебя, Сигрид, и согласен с тобой... Узнай Ирис эту сказку, она была бы огорчена не на шутку... Не за себя, а за меня, конечно. Правда, я сумею убедить ее в том, что моя любовь стоит выше предрассудков... Только бы она не узнала настоящей правды, которая разбила бы ее сердце. Для этого, милая Сигрид, я должен рассказать тебе подробности этой правды, чтобы ты помогла мне скрыть ее от Ирис... Я надеюсь на твою дружбу, сестра моя, — докончил Марсель, нежно сжимая руку Сигрид.

— Можешь ли ты сомневаться в этом? — дрожащим голосом произнесла молодая девушка, едва скрывая охватившее ее волнение.

Но занятый исключительно мыслью о любимой женщине, Марсель не заметил выражения страстного любопытства в голубых глазах Сигрид. Медленно прохаживаясь по комнате, он начал говорить глухим голосом, как бы нехотя и против воли припоминая тяжелое прошлое.

— Не знаю, известно ли тебе, что у твоего отца была сестра Мария-Ирис?

Сигрид молча кивнула головой. Страшное волнение, душившее ее, делало неспособной произнести даже простое короткое «да».

Марсель продолжал рассказывать, тщательно скрывая свое волнение и стараясь казаться посторонним человеком, передающим события, хладнокровным свидетелем которых он был двадцать лет назад.

— Я познакомился с сестрой твоего отца, Сигрид, когда она уже была графиней Равенсберг, и часто бывал в ее доме. Ее муж был молод, красив, умен и талантлив, ему пророчили блестящую дипломатическую будущность. И, действительно, он был рыцарем без страха и упрека, но, к несчастью, не тем, чем должен был бы быть супруг сильной, страстной и необузданной натуры, какой была его молодая красавица жена, избалованная светскими успехами, поклонением мужчин и дружбой монарха, то есть всем, что могло и должно было ослепить двадцатилетнюю женщину. Граф же Равенсберг не мог быть опорой и руководителем своей жены, перед которой он преклонялся, как перед божеством. Его нежная, доверчивая и любящая натура скорей нуждалась в ее поддержке, и мне часто казалось, что судьба жестоко подшутила над этими супругами. Этому мужу следовало быть женщиной, ей же гордой, смелой, честолюбивой и страстной — должно бы родиться мужчиной, смело вызывающим на бой жизнь и людей, добиваясь успеха, чего бы это ни стоило... Все это видел я, свой человек в доме графа Равенсберга, одинаково близко стоящий к мужу и жене. Свет же не видел ничего, кроме счастливого супружества блестящей красавицы и даровитого молодого дипломата, осчастливленного дружбой своего государя.. Но вот однажды по городу разнеслась страшная новость. Равенсберга нашли в постели мертвым... Возле него на полу лежал его собственный маленький револьвер, а из виска сочилась кровь на белую наволочку. Свет заговорил о самоубийстве, хотя никто не мог подыскать причины для подобного поступка... Его дочери только что минуло полгода. Ее молодая мать поражала всех своей холодностью. На похоронах мужа общие знакомые переглядывались с недоумением, указывая глазами на стройную красавицу, закутанную в черный креп, спокойную, равнодушную и прекрасную, как мраморное изваяние. Эта безучастность молодой вдовы послужила первым поводом к сплетням и пересудам. Графиню Равенсберг стали называть убийцей своего мужа сначала шепотом, потом все громче... Правосудие принуждено было вмешаться. Началось следствие. Допросы свидетелей выяснили многое и оказались пагубными для графини. Ее арестовали... Следствие шло своим порядком и закончилось передачей дела на рассмотрение суда. Присяжные признали графиню виновной единогласно и без смягчающих обстоятельств... Суд приговорил ее к смертной казни. Несмотря на все это, король, без сомнения, помиловал бы ту, которую еще так недавно называл своим прекрасным другом, но, увы, графиня сама сделала помилование невозможным... Гордая и непреклонная красавица вела себя на суде так вызывающе, выказывая такое глубокое презрение к нравственности, такую нераскаянность и бесчувственность, что аристократия была так же возмущена, как и народ. Монарх не мог простить эту женщину, не возбудив общего недовольства в обществе и опасного брожения в народе. Просьба графини о помиловании была отклонена...

Голос Марселя дрогнул и оборвался... Он замолчал и отвернулся, чтобы скрыть предательские слезы, затуманившие его глаза.

Молчала и Сигрид. Бледная, прекрасная и холодная, как мраморное изваяние, стояла она у стола, опираясь дрожащей рукой на доску, и, если бы Марсель мог наблюдать в эту минуту, его поразило бы сходство этого классически прекрасного бледного лица, с тем другим, не менее прекрасным, которое ожило в его памяти. Прошло две-три минуты, прежде чем Сигрид решилась произнести чуть слышно.

— Марсель, неужели... неужели она, графиня Эрленштейн, умерла от руки палача?.. На эшафоте?.. Боже мой, какой ужас... — простонала молодая девушка, поняв утвердительный жест князя Хохвальда.

Вторично наступила тишина. С тяжелым вздохом провел Марсель рукой по покрытому холодными каплями лицу и заговорил усталым голосом:

— Твои родители усыновили несчастную сиротку, потерявшую отца и мать так рано и так ужасно... Потому-то они и жили заграницей, подальше от убийственных воспоминаний...

— Но разве это дитя, дочь казненной, не напоминало им того же? — со страстным волнением прошептала Сигрид. Как могли они решиться воспитывать его вместе со своей дочерью?..

Марсель взглянул на нее с глубоким состраданием.

— Ты взволнована, Сигрид. Это естественно и понятно, и потому я извиняю твои странные слова. Когда ты успокоишься и припомнишь, как нежно любили вас обеих твои родители, тогда только ты поймешь величие их души.. Поистине они поступали по заповеди апостола, сказавшего: любовь сильней всего.

Опустив голову, выслушала молодая красавица эти слова. Как ни чужда была ей святая любовь, одушевляющая красивое лицо князя Хохвальда, но звук его голоса все же достигнул до ее сердца и разбудил в нем страстное уважение к этому благородному человеку. И чувство это отразилось в ее прекрасных голубых глазах, смягчая их холодный стальной блеск. Марсель принял этот полный обожания взгляд за немое согласие, и ласково положил руку на плечо молодой девушки.

— Сигрид, прошу тебя, ответь мне правду... Я рассказал тебе грустную историю моей жены потому, что считал тебя своей естественной союзницей. Я надеялся, что ты поможешь мне уберечь Ирис, поможешь скрыть от нее грустную истину, которая отравила бы ее существование. Окажи мне, Сигрид, могу ли я считать тебя другом, могу ли надеяться, что ты останешься любящей сестрой моей Ирис?..

Краска залила бледное лицо молодой девушки. Порывистым движением сжала она руку Марселя и прошептала едва слышно.

— Для тебя, Марсель, я на все готова... Я буду молчать, если ты этого хочешь...

— Этого мало, Сигрид... Обещай мне любить Ирис по-прежнему, обещай оставаться ей преданной сестрой до гроба.

Велика была власть этого человека над измученной душой молодой девушки. Она почти заглушила ревность, зависть и злобу. Сигрид моча пожала руку князя, но ее губы прошептали что-то несвязное.

Марсель видел ее волнение и счел это достаточным ответом.

— Благодарю тебя, дорогая сестра, и рассчитываю на тебя, как ты можешь рассчитывать на меня всегда и во всем! — торжественно произнес он, притягивая ее к себе и целуя ее золотистую головку.

Сигрид осталась одна. В ее голове вихрем проносились обрывки мыслей и воспоминаний. Ласковый голос Марселя все еще звучал в ее ушах, а уж ревность, зависть и злоба заглушили в ее душе последний остаток нежности к той, которую она двадцать лет считала своей сестрой. Горькой обидой казалось теперь Сигрид каждая ласка, каждый поцелуй, который ее родители отдавали чужому ребенку, «дочери казненной преступницы», с негодованием шептала Сигрид... О, если бы она знала правду... Она сумела бы прогнать дитя убийцы из честного дома графов Эрленштейнов... Правда, мать Ирис носила то же имя, которым так гордилась сама Сигрид.

Часть II (продолжение 5)

Тяжелый вздох вырвался из ее груди. Она заломила руки, хватаясь за голову.

Марсель прав. Ужасную правду надо скрывать, как грязное пятно на чистом гербе. Надо радоваться, что оно забыто. Но разве оно забыто?..

Внезапно Сигрид припомнила рассказ профессора Глогау о кровавым розах Равенсберга, припомнила и то, что маркиз Спини еще в Италии интересовался процессом, позорящим славное дворянское имя... Как знать, не всплывет ли эта ужасная история на свет Божий, не станет ли общество показывать пальцами на нее, сама не услышит ли она за спиной: это графиня Эрленштейн, племянница казненной мужеубийцы...

Сигрид гордо выпрямилась. Мрачный огонь загорелся в ее глазах и странная улыбка раздвинула ее тонкие розовые губы. Ей стало легче. Злоба прогнала упреки совести, все еще сдерживающие ее ненависть к Ирис и ее страсть к Марселю. Теперь она могла спокойно размышлять о необходимости порвать узы рокового брака, связавшего представителя древнего княжеского рода с дочерью казненной...

— Моя обязанность спасти его имя от позора, его жизнь от несчастья. Я должна вернуть свободу его душе... Но как это сделать?.. Просить, умолять, доказывать безнравственность и преступность подобного союза немыслимо...

Сигрид слишком хорошо понимала, что Марсель назовет ее безумной, и только. Он околдован и слеп, как все жертвы колдовства... Надо спасти его против его воли, разбив чары одним ударом. Это было бы доброе дело, подвиг истинной дружбы, а не... убийство...

Сигрид вздрогнула. Страшное слово «убийство» напомнило ей Марию Равенсберг... Как знать, может быть, и она совершила подвиг при помощи того рокового выстрела... Ведь она носила имя Эрленштейн и не могла унизиться до преступления... Да, ее поступок, очевидно, был подвигом, — пятно же наложила на нее только позорная казнь. Ведь наше время не понимает и не ценит геройства этого рода, платя за него тюрьмой и эшафотом. Никто не разбирает мотивов так называемого убийства, а все дело в них. Мотивы ее, Сигрид, так великодушны, так чисты и святы, что она, конечно, имеет полное право требовать для себя награды, имеет право надеяться на любовь того, кого она спасет от позорной связи с дочерью казненной преступницы, с женщиной, отмеченной печатью Каина..

Со сверкающими глазами ходила Сигрид взад и вперед по библиотеке, уходя все дальше по страшной дороге, усеянной обломками лучших чувств ее юности. Любовь, нежность, честь, совесть, сострадание постепенно умирали в сердце молодой девушки, охваченной всепоглощающей страстью, той безграничной и упорной страстью, которая так легко перерождается в фанатизм, в навязчивое представление. И несчастная не замечала, как постепенно угасало в ней все, чем жива душа человека, как умирали одно за другим чувства, смерть которых ведет неминуемо к гибели, к самоубийству, преступлению или сумасшествию...

Дивный летний день закончился мрачным и темным вечером, предвещающим к ночи один из тех ужасающих летних ураганов, которыми известны те местности.

Сигрид не вышла к обеду, отговорившись нездоровьем, и просила, чтобы ее не беспокоили посещениями, нуждаясь исключительно в спокойном сне.

Ирис хотела было завернуть к сестре, но Марсель удержал ее, предпочитая дать молодой девушке, очевидно, неожиданно открытой семейной тайной, время преодолеть свое волнение. Сложные обязанности хозяйки дома помогли молодой княгине позабыть об отсутствии той, которую она считала своей нежно любимой сестрой.

К ночи ураган разразился во всем своем грозном величии и дикой красоте. Первые раскаты грома заглушили голоса расходящихся по своим комнатам гостей, заставляя прислугу поспешно принимать обычные предосторожности, запирая окна, убирая цветы с террасы и т. п.

Маркиз Спини удалился раньше других. Отсутствие Сигрид отчасти тревожило, отчасти раздражало его, и он нетерпеливо расхаживал по своей комнате, чувствуя, что не заснет, не узнав, серьезна ли болезнь обожаемой девушки. Ему показалось, что князь и княгиня Хохвальд отвечали как-то уклончиво на его вопросы о здоровья графини Сигрид, как бы скрывая от него что-нибудь. Настаивать он не посмел, а между тем беспокойство его все возрастало. Чувствуя полную невозможность заснуть, маркиз решил пройти вниз в библиотеку и взять какую-нибудь книгу поинтересней, чтобы хоть чем-нибудь развлечься. Вооружившись толстой восковой свечей в кожаном футляре, служившей ему на железной дороге, итальянец осторожно пробирался по бесконечным темным коридорам, не желая беспокоить кого-либо из гостей, уже разошедшихся по своим комнатам. Через 5 минут высокие резные двери громадного книгохранилища бесшумно отворились, пропуская осторожного итальянца, внимательный взгляд которого сейчас же заметил на другом конце зала узкую полосу света, падающую на темный ковер из полуоткрытых дверей кабинета князя Хохвальда. Сквозь опущенные портьеры явственно доносились голоса разговаривающих и маркиз Спини сразу узнал голоса хозяина дома и его доверенного слуги — Ратайчика.

Непобедимое любопытство заставило Спини проворно затушить свою свечку и скрыться в одной из глубоких оконных ниш, за толстой штофной драпировкой. Что побудило его к этому по меньшей мере неделикатному поступку, он и сам не смог бы сказать. Да ему и некогда было и думать об этом, так как все его внимание было поглощено разговором князя и его слуги.

Вначале заботливый хозяин расспрашивал Ратайчика о том, приняты ли все меры на случай пожара, исправны ли громоотводы, готовы ли пожарные трубы, заперты ли окна и т. п.

— Точно так, ваша светлость, — почтительно отвечал Ратайчик на все вопросы. — Гроза собиралась так медленно, что мы успели унести в теплицы все редкие растения даже из отдаленных цветников. Что касается окон, то я сам осмотрел все ставни, ведущие к морю... Там все исправно.

— А нижние бойницы? Приготовил ли ты ставню, о которой мы говорили вчера? — помолчав, спросил князь. — Сегодня на террасе опять начались разговоры о красном свете... Пора прекратить эти толки. Они развивают суеверие, и только. Поэтому я и просил тебя приделать ставню поплотней к той бойнице.

— Все готово, ваша светлость, — отвечал голос Ратайчика. — Я даже собирался заколотить бойницу сегодня в полдень, но отложил дело до ночи, рассчитывая на грозу. Шум волн и раскаты грома заглушат стуки молотка. Даже если бы кто-либо проходил случайно над подземным коридором или проезжал в лодке мимо северной стены, он ничего бы не услышал.

— Ты всегда обо всем думаешь, Ратайчик. Благодарю тебя. Только можешь ли ты справиться один? Но нужна ли тебе помощь? Говори, не стесняйся, старый друг.

— Помилуйте, ваша светлость... Какая помощь? Вколотить пару гвоздей не так уж трудно.

— Но может быть тебе тяжело спускаться туда? Я знаю что ты не из трусливых и что мертвые не встают из гробов. Но все же тебе может быть тяжело идти одному ночью?.. Пожалуй, пойдем вместе. Хочешь?..

Ратайчик перебил князя почтительным голосом.

— Ваша светлость добры, как всегда, но обо мне не извольте беспокоиться. Я ничего не боюсь... И потом лучше будет, если, я пойду один. Ваша светлость опять расстроитесь, по обыкновению.

Мое же дело сторона... Я могу спокойно помолиться за упокой бедной души, не боясь бессонной ночи. Да, кроме того, отсутствие вашей светлости могло бы напугать нашу княгинюшку. Она, чай, и теперь дрожит одна в своей комнате, слыша страшные раскаты грома. Пора вам поспешить успокоить супругу.

— Опять ты прав, Ратайчик... Благодарю тебя еще раз. Ступай же с Богом и помолись за меня... за нас всех, Ратайчик...

Через минуту князь вошел вслед за Ратайчиком в библиотеку и торопливо направился к лестнице, ведущей наверх.

Ратайчик медленно следовал за князем, окидывая пытливым взглядом заботливого слуги, все ли в порядке. Он прошел в двух шагах от маркиза Спини, который решился узнать, куда идет этот доверенный князя и что это за таинственное дело, имеющее связь с красным светом, причина появления которого, очевидно, была известна хозяину. Почему же он скрывал ее от своих гостей?

Осторожно сняв свои мягкие сафьяновые туфли и положив их в карман, маркиз Спини в одних носках, неслышно, как тень, скользнул за Ратайчиком, спокойно и уверенно идущим по темным коридорам и лестницам, прямо в парадные сени, стены которых увешаны были великолепными старинными гобеленами, скрывавшими многочисленные двери, ведущие в различные части замка. Разноцветный восточный фонарь, спускавшийся с потолка, слабо освещал широкую лестницу, ведущую на верхние этажи. Маркиз притаился за одной из таких занавесей, осторожно наблюдая за каждым движением Ратайчика. Старый слуга вынул из кармана большой заржавленный ключ и отдернув одну из гобеленовых занавесей, за которой оказалась массивная дверь, снабженная старинным замком, внезапно скрылся. В ту же минуту Спини, в свою очередь, отдергивал ту же занавеску и с радостной улыбкой увидел перед собой незапертую дверь. Осторожно заглянул он в нее, отыскивая глазами Ратайчика, который стоял посредине громадной сводчатой залы, форму и размеры которой скрывала густая темнота, кажущаяся еще гуще от слабого мерцания небольшого потайного фонаря, очевидно, только что зажженного Ратайчиком. При тусклом свете этого фонаря, Спини разглядел, как бывший денщик поднял с полу довольно длинную узкую доску, очевидно, тот ставень, о котором говорил князь Хохвальд, также как и несколько заранее приготовленных гвоздей и большой молоток, а затем направился ускоренным шагом прямо через темный зал к другой двери, за которой начиналась узкая каменная лестница, спускающаяся неизвестно куда. Выждав минуту, Спини, в свою очередь, перебежал через темную залу, стараясь не отстать от быстро удаляющегося Ратайчика в этом совершенно незнакомом ему месте.

Слабый огонек фонаря тускло мерцал в сотне шагов впереди, освещая сырые темные стены и низкий свод довольно широкого извилистого коридора. Вдоль стен, покрытых темными пятнами сырости, кое-где смутно виднелись деревянные скамьи вроде нар, длинные узкие столы и разнообразные козлы, очевидно приспособленные для стрельбы из неуклюжих крепостных ружей доброго старого времени. Глухой шум волн, ударяющихся о камни доказывал близость моря. Сквозь узкие бойницы виднелись поминутно вспыхивающие молнии, озаряющие подземный коридор, то зеленым, то лиловым, то кроваво-красным огнем.

Спини понял, что находился в северной части замка, выходящей к морю. Эти самые бойницы считал он с террасы, с которой вчера и сегодня гости опять наблюдали таинственный красный свет. Без сомнения, Ратайчик находился по дороге к источнику этого таинственного света, а с тем вместе, вероятно, и к разгадке тайны старого замка и его гордого владельца. Спини прибавил шагу, боясь потерять из вида Ратайчика, исчезнувшего за углом внезапно заворачивающегося коридора. Через две минуты он очутился в большой подземной зале, наполненной всевозможной рухлядью, неизбежно скопляющейся во всяком большом хозяйстве. По стенам стояли большие стеклянные шкафы, одни пустые, другие наполненные стеклянными банками, битой посудой, связками запыленных бумаг и разной ветошью. К одному из этих шкафов, единственному плотно запертому, направился Ратайчик и, раскрыв его принесенным с собою ключом, начал вынимать из него дубовые доски, служившие полками. Осторожно поставив эти доски к стене, Ратайчик взял в руки фонарь и приготовленный ставень, и вошел с ними в шкаф, наклонившись, как бы отыскивая что-то на его дне.

Послышался сухой треск, и внезапно из глаз Спини исчез и Ратайчик, и фонарь, оставляя его в полной темноте. Пораженный итальянец кинулся к шкафу и ощупал рукой гладкую поверхность без малейшего признака какой-либо пружины. Осторожно зажег он свою восковую свечу и тщательно начал осматривать всю внутренность шкафа сверху донизу, но при всем внимании не мог отыскать таинственной пружины, приводящей в действие искусно скрытый механизм. Впрочем до его слуха доносились из-за шкафа слабые удары молотка.

«Это он приколачивает принесенную ставню к бойнице, сквозь которую виден красный свет», — подумал итальянец, припоминая, что бойниц этих он с террасы насчитал 8, по дороге же в подземных коридорах их оказалось всего семь. В этой же зале, где, очевидно, заканчивалась подземная часть этого фасада, бойниц и вовсе не было, так что без помощи своей свечи Спини не мог бы найти дороги. Но где же находилась восьмая бойница?.. Припоминая ее положение, маркиз понял, что она находилась в выступе фундамента, довольно далеко вдающегося в море в виде волнореза или преграды для прибоя. Между тем, здесь, внутри, коридор круто обрывался, не заворачивая. Маркизу стало ясно, что шкаф закрывал вход именно в ту часть подземного помещения, в которой скрыта была тайна красного огня.

Спини стал оглядываться, ища место, где бы можно было спрятаться в ожидании выхода Ратайчика. Напротив шкафа стоял прислоненный к стене громадный ящик выше человеческого роста, хотя не очень широкий и довольно плоский. Не думая о пыли, покрывающей полусгнившие доски, маркиз отодвинул крышку, прислоненную тут же, и, скрывшись за нею, осторожно снова придвинул ее к ящику. В промежутки между рассохшимися досками можно было видеть все происходившее вокруг. Убедившись в этом, Спини не стал искать другого убежища и, поспешно потушив свою свечку, начал ожидать возвращения Ратайчика.

Внезапно воцарившаяся темнота наполнила душу подсматривающего итальянца жутким чувством. Совесть подсказывала ему, что он совершает некрасивое дело, шпионя за человеком, дружески открывшим ему двери своего дома. Кроме того, маркиз Спини был суеверен, как все итальянцы, и это темное подземелье, эти громовые раскаты, грозный рев моря и близость какой-то мрачной тайны — все это вместе с пронзительной сыростью, свойственным старым погребам, заставляло нервно вздрагивать маркиза, по спине которого пробегала судорога не то от холода, сильно дававшего себя чувствовать сквозь тонкие шелковые носки, не то от смутного чувства страха и волнения. Нервно постукивая пальцем о доски ящика, маркиз старался развлечься, высчитывая секунды своего ожидания... Таким образом прошло 5 — 10 — 15 минут... Внезапно послышался уже известный ему сухой треск стальной пружины. Маркиз прильнул жадным взглядом к щели между досками и чуть не вскрикнул.

Прямо перед собой он увидел внутренность шкафа, дубовые стенки которого беззвучно раздались на обе стороны, образуя высокую трещину или дверь, в которой появился Ратайчик с своим фонарем в руке. Но не его спокойное, хотя и бледное лицо поразило Спини, а то, что он увидел позади Ратайчика.

Сквозь широко открытую дверь шкафа ясно можно было разглядеть комнату со сводами, ярко освещенную большой серебряной лампадой, спускавшейся сверху на серебряных цепях. Весь залитый светом этой лампады, стоял резной дубовый гроб, до половины прикрытый черным бархатным покровом, с большим серебряным крестом посредине. На черном покрове ярко выделялся венок из свежих белых роз, кажущихся кровавыми при свете красного стекла лампады.

Зловещее видение продолжалось не более минуты. Затем толстые дубовые доски, составлявшие спинку шкафа, задвинулись, скрывая и гроб, и лампаду, и красный свет. Но этой одной минуты было вполне достаточно для того, чтобы разглядеть мрачные подробности неожиданной картины.

«Так вот она тайна замка Хохвальд, — подумал маркиз. — Итак, рассказ пьяницы конюха оказался истиной... Светлейший убийца скрыл тело своей жертвы в собственном замке... Но почему же он сохранил это ужасное доказательство своего преступления? Почему не похоронил его навеки в глубине моря?.. Не смел, вероятно... Совесть не дозволила. Быть может, он надеется умилостивить тень своей жертвы этим подобием христианского погребения, этой вечно горящей лампадой, кровавый отблеск которой создал легенду о «красном огне» Хохвальда...»

Спини задумался так глубоко, что вздрогнул от испуга, услыша неожиданно возле себя человеческий голос. Ратайчик, проходивший мимо старого ящика, остановился на минуту и, подняв над головой свой фонарь, осветил полуистлевшие доски, за которыми скрывался маркиз.

«А ты все еще здесь? — прошептал он про себя. — Давно пора тебе в огонь... Ведь вот сколько лет стоят доски, а все еще не сгнили... Вот даже остатки пакли видны, которой я забивал щели между ящиком и гробом... Завтра же прикажу убрать отсюда весь ненужный хлам и этот ящик прежде всего...»

Тонкая полоса света, проскользнувшая сквозь дощатую крышку ящика, исчезла, и шаги быстро удаляющегося Ратайчика замирали в отдалении. Опомнившийся итальянец поспешно кинулся вслед уходящему, но необходимость осторожности и боязнь привлечь внимание старого слуги не позволяло ему следовать за ним слишком близко, так что когда маркиз подошел к каменной лестнице, ведущей наверх, Ратайчик уже запирал снаружи тяжелую железную дверь, которой оканчивалась эта лестница. Ошеломленный Спини растерялся на минуту. Положение его было не особенно приятно. Звать на помощь в эту бурную ночь было совершенно бесполезно. Вой бури и рев прибоя, бешено разбивавшегося о каменный фундамент северного фасада, заглушили бы самый громкий голос. Но перспектива просидеть целую ночь в легком летнем платье и мягких туфлях в этом холодном и сыром подземелье, и в соседстве с роковой тайной, была более чем неприятна. Да, кроме того, оставалась необходимость объяснить свое присутствие в этом подземелье, что было вовсе не так легко для человека, желавшего воспользоваться ужасной тайной, не отдавая ее во всеобщее сведение.

Обдумав все это, маркиз решил попытаться выбраться на свободу без посторонней помощи и для этого поискать другой выход из этого подземелья. По счастью, его восковая свеча могла прогореть еще два или три часа, да и спичек у него оставалось достаточно. Приложив ухо к двери, Спини убедился, что Ратайчик уже ушел настолько, что не мог бы заметить света, даже если бы в двери оказалась скважина, и тогда только чиркнул спичкой, зажигая свою свечку.

При ее слабом свете он спустился вторично с каменной лестницы и медленно пошел обратно по подземному коридору, внимательно осматривая его стены. Надежда не обманула его. Шагов через полтораста, возле второго поворота, маркиз заметил первую ступеньку деревянной лестницы, круто подымающуюся вверх. С решимостью отчаяния, Спини начал взбираться по ветхим ступеням и дошел, наконец, до дубовой двери, запертой с его стороны простым засовом, отодвинуть который оказалось вовсе не трудно.

За дверью начинался длинный, узкий, извилистый коридор, оканчивающийся целой анфиладой старинных комнат. Потолки со сводами, узкие высокие окна с мелкими цветными стеклами в свинцовых рамках, каменные плиты пола, великолепные дубовые или мраморные камины громадных размеров, украшенные гербами, сразу убедили маркиза в том, что он находится в бельэтаже, очевидно, давно уже необитаемого северного фасада, окна которого, тщательно закрытые ставнями, выходили прямо на море, как раз над бойницами подземного коридора.

Почти полное отсутствие мебели и толстый слой пыли, покрывавший кое-где уцелевшие картины, свидетельствовали о том, что эти комнаты посещались крайне редко. Но все же они должны были сообщаться с жилыми помещениями других фасадов и потому маркиз смело подвигался вперед, открывая одну дверь за другой и изредка вздрагивая, когда дребезжащий огонь его свечи падал на пожелтелое лицо какого-нибудь забытого на стене старого портрета, мрачные глаза которого, казалось, следили за дерзким пришельцем, укравшем тайну последнего князя Хохвальда. Суеверный итальянец, маркиз Спини, чувствовал себя очень нехорошо. Неприятное чувство жуткого страха еще усиливалось от грозного голоса волн, гулко отдававшегося в углах громадных пустынных комнат. Он вздохнул облегченно только тогда, когда отворил последнюю дверь и очутился в небольшой, очевидно, жилой, комнате, убранной старинной мебелью с большим вкусом и роскошью. Опытный взгляд археолога сразу узнал эту восьмиугольную комнату, привлекшую его внимание при первом осмотре замка. Соединяя северный корпус с тем, в котором помещались покои приезжих гостей, комната эта была чем-то вроде крытого балкона, выдающегося далеко в море тремя разноцветными окнами, из которых открывался чудный вид на безбрежную даль. Вслед за ней начинался коридор, на который выходили двери комнат приезжих гостей. В конце же этого коридора широкая внутренняя лестница подымалась на следующий этаж, в котором окнами в сад помещались дамские половины. Эта лестница оканчивалась также балконом, только открытым, нависшим над морем.

Припоминая все эти подробности, Спини совершенно успокоился и задул свою свечу. Он уже брался за ручку противоположной двери, как вдруг дверь эта бесшумно распахнулась и на пороге ее появилась белая женская фигура...

Спини вздрогнул и попятился. При зеленом свете молнии ему почудилось мертвенно бледное лицо! Мысль об обитательнице таинственного гроба в подземелья покрыла холодными каплями его лоб. Со страхом поднял он руку для крестного знамения, но привидение неожиданно заговорило и притом на чистейшем английском языке с примесью американских выражений.

— Неужто он осмелится не придти?.. — расслышал Спини.

Маркиз вздохнул с облегчением, узнав хорошенькую молодую княгиню Удашкину-Хризопраз.

«Кого же это она ждет? — спросил себя итальянец, сдерживая внутренний хохот. — Уж, конечно, не собственного мужа... А, впрочем, что мне за дело?» — решил он, пытаясь пробраться мимо прелестного привидения в полуотворенную дверь. Но блеск молнии выдал его... Прекрасная Фуксия, заметя мужскую фигуру, кинулась вперед, и, прежде чем Спини успел опомниться, вокруг его шеи уже обвились две нежные ручки, а мягкие горячие губы прижались к его губам жадным огненным поцелуем...

Растерявшийся маркиз, не желая быть невежливым, поспешил не остаться в долгу и уплатить поцелуем за поцелуй... Но внезапно картина изменилась.

— Боже мой... Это не он... Я чувствую усы! — взвизгнула молодая женщина, отскакивая от тихо смеющегося маркиза.

— Извините, синьора, — любезно прошептал он. — Я ничего не видел, ничего не слышал и ничего не знаю...

Не дожидаясь ответа от упавшего в кресло привидения, маркиз Спини поспешно затворил за собой дверь и направился по слабо освещенному коридору в свою комнату, двери которой находились рядом со стеклянной дверью, ведущей на внутреннюю лестницу. Сильный порыв ветра донесся до его лица, заставив его поднять голову и оглянуться... Стеклянная дверь, ведущая на балкон, была не заперта и пропускала струю холодного воздуха вместе с брызгами дождя. Желая исправить забывчивость прислуги, маркиз вышел на балкон и чуть не вскрикнул, найдя на нем второе привидение...

Стройная женская фигура в белом платье стояла у самых перил. Свирепый ветер трепал ее волосы и постоянные молнии освещали переменным светом смертельно бледное прекрасное лицо и мрачно горящие глаза... Сигрид...

— Сигрид... Дорогая, что вы здесь делаете?.. Можно ли так рисковать собою в такую погоду, когда все силы ада кажется выпущены на землю...

— Ад в моей груди, и никакие потоки дождя не зальют его! — глухо ответила молодая девушка, взглянув на маркиза бессмысленными глазами.

Спини обхватил рукой ее тонкую талию.

— Ради бога, уходите отсюда, Сигрид... Можно ли стоять на дожде в легком платье?.. Вы насмерть простудитесь.

Сигрид судорожно вздрогнула под его прикосновением и громко рассмеялась деланным, ненатуральным смехом.

— Да, вы правы, маркиз... Погода адская... Но она не так страшна, как адские мысли! — проговорила она едва слышно. И вдруг, выскользнув из рук Спини, кинулась к двери в коридор.

Но рука итальянца успела удержать конец ее платья.

— Погодите минутку, Сигрид... Я должен поговорить с вами о многом. У меня есть важные новости...

— Какое мне дело... — начала она презрительно. Но он не дал ей договорить.

— Неужели я стал бы вас беспокоить по-пустому, Сигрид?.. То, что я узнал, важно для нас обоих... Благодаря моему открытию, ваш строгий опекун, князь Хохвальд, в наших руках...

Сигрид остановилась как вкопанная.

— Как так? — прошептала она, в первый раз подымая на маркиза свои прекрасные глаза.

Скудное освещение коридора не позволяло разглядеть их выражение, но влюбленный и самонадеянный итальянец легко мог объяснить лестным для себя образом страстное волнение, звучавшее в ее голосе.

Маркиз наклонился к Сигрид и шепнул ей на ухо.

— Сигрид, вы помните рассказ того конюха в Риме?..

— Еще бы не помнить, — почти вскрикнула она, забывая всякую осторожность. — Но что же?..

— А то, что рассказ этот не выдумка, как мы с вами предполагали... Князь Хохвальд действительно убийца... Тело его жертвы скрыто здесь, в подземельях замка, при помощи его старого сообщника — Ратайчика...

Сигрид рванулась к маркизу, как бы желая зажать ему рот рукой.

— Вы лжете!.. — прошептала она хриплым голосом.

Он отшатнулся. Его взгляд сверкнул негодованием... Однако, он сдержался и ответил спокойным голосом.

— Я никогда не лгу... Не забывайте этого, Сигрид. Хотите доказательств?.. Я могу доставить их вам когда угодно. Я сделаю это для вас, Сигрид... Но затем, помните, — я не хочу, чтобы вы обвиняли меня во лжи... Я больше не вынесу оскорбления от любимой женщины.

Сигрид схватила его за руку.

— Оставьте сентиментальности, маркиз. Я хочу доказательств... Иначе я не поверю вам...

— Доказательств... теперь?.. Опомнитесь, Сигрид. Вы насквозь промокли и дрожите от холода...

— Это вас не касается... Вы обещали мне доказать ваше сообщение. Исполняйте это обещание или я сочту вас лжецом, маркиз Спини.

Глаза Сигрид горели злобным огнем, ее голос дрожал и рвался. Итальянец с недоумением наблюдал ее волнение, не понимая его причины. Наконец, он проговорил медленно и с расстановкой, видимо, обдумывая что-то.

— Если вам угодно рисковать здоровьем, то воля ваша! Пойдемте сейчас, дорога в подземелье свободна... Я проведу вас до таинственного гроба, над которым горит красный свет Хохвальда...

— Идемте, — холодно проговорила она, не отвечая на его слова.

Маркиз молча повел ее по слабо освещенному коридору.

Она остановилась на мгновение и, дрожа от ужаса, оглянулась. В эту минуту они спускались с лестницы, ведущей в подземелье. Спини объяснял ей подробности своего ночного приключения. Но она не слышала его слов, занятая своими мыслями. Боязнь этого итальянца овладевала ее душой все более и более. Ей начинало казаться, что Спини придумал всю эту нелепую и невозможную историю только для того, чтобы заманить ее, Сигрид, в подземный коридор, в котором тщетны будут ее крики о помощи.

«О, этот человек способен на всякое насилие, на всякое преступление, — думала она. — Что, если он заметил мою ненависть, мое отвращение, или он понял, что я смотрю на него как на орудие, и только... Тогда он захочет отомстить, а мы с ним одни в этих непроницаемых стенах...»

Сигрид вздрогнула и застонала от ужаса... Но в то же мгновение в душе ее пробудилась прежняя сила воли. Способность размышления внезапно вернулась к ней. Она поняла необходимость притворства, и когда маркиз нежно спросил ее:

— Что с вами, дорогая?

Она ответила так же нежно, положа свою прекрасную головку ему на грудь.

— Вы были правы, Фернандо. Я не в силах идти дальше. Ради бога, проводите меня до моей комнаты. Мне холодно... Я боюсь схватить горячку...

— Но мы почти уже дошли? — нерешительно заметил он. — Еще сотня шагов?..

— Нет, нет, я не могу... не в силах... Сегодня я чувствую, что новое волнение убьет меня. Я хочу лечь, согреться... Если любите меня, вернемтесь скорей, дорогой мой... Поберегите вашу Сигрид, — шептала она нежным голосом, дрожа от страха столько же, как и от холода.

Как было не поверить этому голосу, этим дивным голубым глазам, полным бесконечной нежности. Счастливый итальянец забыл все, кроме своей любви, и скорей понес, чем повел изнемогающую девушку обратно.

— Только не заболей, моя дорогая... Я не вынесу беспокойства. Сегодня, уже не видя тебя, я чуть с ума не сошел... — шептал он. — Завтра же нам надо переговорить о многом... Я должен рассказать тебе...

— Да, да, завтра... — шептала Сигрид, изнемогая. — Сегодня я ничего не понимаю... Я совсем разбита. Завтра мы проверим твое открытие.

— Какие проверки там, где я видел своими глазами, — нетерпеливо твердил маркиз. — Никто бы не мог смешать гроба ни с чем иным, душа моя. А я сам видел гроб, покрытые черной бархатной пеленой... Но, конечно, я сохраню эту историю в тайне... Нам нет расчета губить князя Хохвальда. Пусть только он отдаст мне тебя, моя дорогая, а там... Я не стану мешать ему зажигать его таинственную красную лампаду.

Сигрид не отвечала, погруженная в мрачные мысли. По мере приближения к жилым помещениям, страх ее уменьшался. Когда они прошли восьмиугольную комнату, на этот раз уже пустую — Фуксия удалилась утомленная и разозленная тщетным ожиданием, — и взошли в освещенный коридор, она быстро выскользнула из объятий маркиза.

— Позволь мне довести тебя до твоей комнаты, дорогая. Ты едва стоишь на ногах, — умоляющим голосом прошептал итальянец, пытаясь удержать ее.

— Нет, нет... — сухо отвечала она. — Подумайте, нам может встретиться кто-либо из прислуги и тогда... Что скажут? Оберегите меня...

— Для себя? — ответил он радостным шепотом. — Ты права, любовь моя... Жена маркиза Спини должна быть выше подозрений...

Холодный ужас пробежал по ее жилам при этих словах. Оскорбленная гордость и ненависть заставила ее на мгновение забыть всякую осторожность. Высоко подняв свою бледную прекрасную голову, она прошептала:

— Вы говорите слишком уверенно, маркиз Спини. Я еще не ваша...

— Я говорю как человек, умеющий достигать того, чего требует его душа... Я люблю тебя и ты будешь моей женой, Сигрид.

— Неужели? — насмешливо переспросила она.

— Увидишь! — отвечал он, мрачно сверкнув глазами.

И под огнем этих мрачных глаз Сигрид понурила голову и кинулась бежать вверх по лестнице, как бы спасаясь от страшной опасности.

Вот она у себя, в своей комнате, где ее ждет еще другая опасность, еще более страшная... Опасность навеки погубить свою душу. Но этой опасности, увы, не сознает уже ее помутившийся рассудок, исковерканный страстью, превращающей незаметно, но неудержимо, в навязчивую идею, в частичное помешательство...

Невесело всходило солнце на следующее утро. В десяти шагах ничего не было видно от мелкого, но частого дождика, зарядившего, по-видимому, на бесконечно долгое время. Хмурая, серая погода отразилась, очевидно, на настроении обитателей Хохвальда. Вокруг стола, за первым завтраком, виднелись сумрачные, бледные и недовольные лица. Генеральша жаловалась на мигрень, последствие бессонной ночи, «милашка Борис» грыз ногти, видимо, чем-то расстроенный или недовольный, Сигрид извинила свое отсутствие продолжающимся нездоровьем, а хорошенькое кокетливое личико американской княгини казалось бледней обыкновенного, быть может, от заметно покрасневших глаз. Даже Ганс фон дер Мюллен, всегда веселый и разговорчивый, на этот раз казался задумчивым или озабоченным, даже всегда холодное и спокойное лицо маркиза Спини приняло зеленоватый оттенок болезненной бледности. Только Саша Хризопраз, да любезный хозяин, сохранили свои обычные физиономии. Да еще старик профессор, как всегда, болтал без умолку на своем уморительном саксонском диалекте, рассказывая, что он проспал всю ночь, как убитый, несмотря на бурю и грозу, убаюкиваемый розовыми сновидениями о каких-то необыкновенно интересных документах 15-го и 16-го века, найденных только накануне в архиве замка.

— Теперь вы уж от меня не избавитесь, дорогой князь, хоть бы и хотели. Пока я не разберусь во всех этих рукописях, я не перестану надоедать вам своим присутствием.

— Которому мы всегда будем рады, дорогой профессор, — ответила Ирис в одно слово со своим мужем. — Вы знаете, как счастливы мы сохранить вас надолго, хоть навсегда.

Так как в замке Хохвальд существовал английский обычай предоставлять гостям полнейшую свободу, то после завтрака все разбрелись кто куда хотел.

Профессор ушел в свою любимую библиотеку, а Саша Хризопраз попросила князя подарить ей несколько минут для эскиза к его уже начатому портрету, исполнение которого постоянно задерживалось прогулками и экскурсиями последних дней.

Устроившись в кабинете князя, поближе к окошку, молодая художница принялась за работу, изредка обмениваясь с Марселем короткими фразами.

— Обратил ты внимание, дядя, на то, как все казались расстроенными сегодня за завтраком? — внезапно проговорила она, откладывая кисть и тем давая понять, что разговор принимал серьезное значение. — Не странно ли это? Неужели присутствующие на завтраке сразу получили мигрень от грозы и бессонницы?

Князь Хохвальд улыбнулся.

— Да, это было бы, по крайней мере, странное совпадение, — заметил он довольно рассеянно. — Впрочем, мне кажется, что мы с тобой избавились от этой эпидемической мигрени.

Умное лицо некрасивой девушки покрылось легким румянцем.

— Что касается меня, дядя, то я давно уже решила отказаться от дамских мигреней, идущих только к хорошеньким личикам. Тем не менее, на этот раз даже моя калмыцкая физиономия имела бы больше права побледнеть и осунуться, чем, например, розовая мордочка моей свояченицы. Прислушиваясь к шуму бури сегодня ночью, я живо представляла себе другую грозу, ожидающую меня в комнате мамаши.

Князь Хохвальд поднял свою красивую голову и вопросительно взглянул в лицо племянницы.

— Значит ты окончательно решила ехать в Мюнхен, Сашенька? — ласково проговорил он.

— Решилась, дядюшка, — твердо и спокойно ответила молодая девушка, вновь принимаясь за свой эскиз. — Я знаю, мамаша раскричится по обыкновению, но, в конце концов, уступит, особенно если ты поможешь мне своим влиянием.

— Я давно обещал тебе свою поддержку, Саша, и, конечно, сдержу свое обещание. Но почему ты решилась так быстро и неожиданно и почему выбрала Мюнхен, а не иной какой город?

— Из-за профессора Ленбаха, дядюшка. Ты знаешь, он всегда казался мне идеалом портретиста, знаешь, также и то, что меня влечет именно портретная живопись, дающая такой же богатый материал наблюдателю-психологу, как и исполнителю живописцу... Вот почему я написала Ленбаху немедля после приезда сюда, посылая ему в то же время несколько образчиков моих работ. Я не говорила тебе об этом, опасаясь разочарования...

— И Ленбах ответил тебе, Сашенька?

— С неделю тому назад, дядя Марсель... Ответил более чем любезно, соглашаясь принять меня в число своих учеников и приглашая не терять времени, незаменимого даже для такого таланта, как тот, о котором свидетельствуют присланные мною работы... — Я повторяю тебе чужие слова, дядя, а потому и извини мое самохвальство...

Марсель громко засмеялся.

— В тщеславии и излишней самоуверенности тебя никто не может заподозрить, милая Саша. Ты даже и мне ничего не сказала об этом письме, столь лестном для каждого художника. Ленбах строгий критик и принимает учеников с большим разбором и очень неохотно.

— Именно поэтому-то я и молчала, дядя, так как не была уверена в успехе, несмотря на полученное письмо. Надо тебе сказать, что Ленбах адресовал свой ответ господину Хризопразу. Я же знала, что он никогда не принимает учениц и потому страшно боялась получить отказ, как только профессор узнает, что подпись А. Хризопраз означает не Альберт или Альфред, а Александра...

— Об этом затруднении я совершенно позабыл, — задумчиво заметил Марсель. — Ленбах действительно не любит художниц.

— И несмотря на это, он все же соглашается принять меня в число своих учеников, — с торжествующим видом воскликнула Сашенька. — Вчера вечером я получила от него депешу следующего содержания: — «Талант не имеет пола. Было бы грешно отказать в руководстве такому таланту, как ваш. Приезжайте немедля. Жду. Ленбах!» Как видишь, дядюшка, после такого приглашения я не имею нрава терять времени и попрошу тебя сегодня же переговорить с мамашей. Ты один имеешь на нее достаточно влияния, чтобы убедить ее в полной невозможности выдать меня замуж, — с грустной улыбкой докончила Саша.

— Не беспокойся. Я знаю, как надо говорить с сестрой, — улыбаясь заметил Марсель. — Ручаюсь тебе за то, что уговорю ее отпустить тебя в Мюнхен без слез и проклятий.

— Заговори с ней о моей несчастной наружности, дядя. Это сразу убедит ее

Часть II (продолжение 6)

Сашенька говорила улыбаясь, по обыкновению, но в ее голосе прозвучала грустная нотка, не ускользнувшая от чуткого слуха Марселя.

— Ты слишком подчеркиваешь свою некрасивость, Сашенька, — ласково заметил он, положив свою руку на плечо молодой художницы. — Каждый, кто тебя знает, любит тебя.

— О, да, дядюшка... Как друга, как сестру, как родственницу, а не так, как... как ты любишь свою жену...

Некрасивое лицо Саши подернулось грустью. Ее маленькие умные глазки затуманились слезами. Но через минуту она уже овладела собой и продолжала обычным и ровным голосом.

— Я не жалуюсь на свою судьбу. Господь вознаградил меня свыше меры и искусство заменит мне любовь и семейное счастье, от которого я давно отказалась...

Марсель пытливо взглянул в зардевшееся лицо племянницы и неодобрительно покачал головой.

— Ты знаешь, Саша, как я ценю и уважаю тебя, как доверяю твоему уму и твоему сердцу. Но я боюсь, чтобы это сердце не ошиблось, увлекая тебя на опасную дорогу... Бывают растения, прекрасные по виду, но ядовитые по свойству, и между людьми бывают субъекты...

— Знаю, знаю, дядя! — перебила Сашенька с нервной дрожью в голосе. — Именно поэтому я и хочу ехать в Мюнхен, не теряя ни минуты. Труд и искусство лучшие лекарства от всякой... отравы...

— Ты права, дитя мое, — серьезно проговорил Марсель, крепко пожимая маленькую ручку племянницы.

Минуты две продолжалось молчание... Внезапно Сашенька снова отложила кисть, как бы собираясь продолжать серьезный разговор.

— Мамаша будет в отчаянии, отпуская меня в «омут» артистической жизни. А между тем здесь, возле нее, в этом тихом уголке, есть омуты несравненно более опасные, чем мастерская профессора Ленбаха, и я боюсь, чтобы юное семейное счастье моего брата не погибло бы в этом «омуте».

Марсель с удивлением поднял голову.

— Я не понимаю о чем ты говоришь, Сашенька?

— Неужто ты не заметил, дядя, как открыто кокетничает Фуксия со знаменитым певцом, так неожиданно попавшем в наше общество.

Князь Хохвальд слегка нахмурил брови.

— Конечно заметил... Это делается так открыто, что только слепой мог бы не видать обожания, которым наша американка надоедает своему прекрасному Лоэнгрину.

— А разве ты не находишь, что это обожание не совсем прилично, особенно для молодой жены и в твоем доме, дядя?..

— В этом ты, конечно, права. Но нельзя же ожидать светского такта от американских леди. Кроме того, мне кажется, что все это кокетство, в сущности, довольно невинная игра, к которой наш «сладкогласый» певец относится с редким тактом и вполне корректной сдержанностью.

— О, его я не обвиняю, дядя, — быстро заметила Сашенька. — Да и вообще, — прибавила она гораздо медленней, как бы затрудняясь в выражениях. — Вообще, я бы не хотела никого обвинять. Роль доносчика не в моем вкусе. Но право же бывают минуты, когда я с величайшим удовольствием отколотила бы нашу дорогую родственницу.

Марсель рассмеялся, выслушав эту фразу, произнесенную с глубочайшим убеждением.

— Однако, Саша, ты, по-видимому, не на шутку рассердилась на твою богом данную сестру. Неужели ее невинные заигрывания с знаменитым артистом кажутся тебе настолько серьезными...

— Ах, дядя... Не называй невинным то, что позволяет себе Фуксия. Я не хотела говорить тебе о том, что видела не далее как сегодня утром, после завтрака... Но, в конце концов, быть может ты придумаешь что-нибудь для вразумления жены Бориса, которая на моих глазах передала записку фон дер Мюллену...

Марсель недоверчиво пожал плечами.

— Ты, наверно, ошиблась, Сашенька...

— Да нет же, дядя. Ты знаешь какое у меня прекрасное зрение. Да и нельзя было не заметить удивленного, чтобы не сказать сконфуженного, лица счастливого героя этого американского романа. Несмотря на всю привычку владеть собой, наш певец так растерялся, вероятно от неожиданности, что уронил розовую записочку, сунутую ему в руку Фуксией... Согласись, дядя, что это уже не невинное обожание артиста, а совершенно неприличное заигрывание с мужчиной.

— Да, ты права... Это довольно неприятная история, о прекращении которой надобно подумать, — задумчиво проговорил Марсель и остановился, не докончив фразы.

В полуотворенную дверь просунулась безукоризненно причесанная голова «милашки Бориса».

— Ты один, дядя?.. Можно к тебе?..

— Конечно, можно. Хотя я и не один, а с твоей сестрой.

Новоиспеченный князь Удашкин просунулся окончательно в кабинет и остановился у двери с видимой нерешимостью: идти ли дальше или обратиться вспять.

— Если ты не один, дядя Мерсель, то... тогда я лучше зайду в другой раз, — отрывисто пробормотал он недовольным голосом.

— Я могу уйти, раз я тебе мешаю, — добродушно заметила Саша, откладывая кисти и палитру.

— Не то, что мешаешь... а все-таки... — все так же нерешительно бормотал Борис, разваливаясь на кушетке и подымая выше головы свои аристократические ноги, обутые в ярко-желтые башмаки поверх ярко-зеленых шелковых носков.

— Иду, иду, — весело заметила Сашенька, окидывая насмешливым взглядом модный и конечно клетчатый утренний костюм своего брата. — Через часик я вернусь к тебе дядя Марсель. Ты мне нужен еще минут на десять.

— Ты ко мне по делу, Борис? — спросил князь Хохвальд, помолчав и пытливо оглядывая своего племянника, хорошенькое, добродушное лицо которого казалось расстроенным или рассерженным. — Что с тобой?.. Что случилось?

— Ничего не случилось. Что же могло со мной случиться? — досадливо буркнул очаровательный дипломат, перекидывая правую ногу на левую и обхватывая ее обоими руками.

— А если так, зачем же ты прогнал мою бедную Сашеньку? Неужели для того только, чтобы доставить мне возможность любоваться изяществом твоей грациозной позы?

Борис Хризопраз густо покраснел вплоть до своих напомаженных височков и быстро выпрямился, принимая более приличное положение.

— Прости, дядюшка, мою бесцеремонность, но право же бывают минуты, когда человек окончательно глупеет...

— А для тебя настала одна из таких минут? — заметил Марсель, едва сдерживая смех при виде растерянного лица милашки Бориса, тщетно старающегося принять трагическое выражение.

— Ах, нет, дядя Марсель. Не смейся пожалуйста... Мне вовсе не до шуток. У меня к тебе серьезное дело, серьезная просьба...

— Говори, голубчик. Ты знаешь, я всегда рад помочь тебе всем, чем могу, — ответил Марсель, спрашивая себя, уж не заметил ли кокетства своей супруги его племянник.

Тем больше было его удивление, когда вместо ожидаемых ревнивых упреков по адресу своей жены, Борис совершенно неожиданно выпалил с отчаянной решимостью:

— Не можешь ли ты одолжить мне три тысячи марок, дядюшка?

Князь Хохвальд даже привстал от удивления. Он ожидал всего, чего угодно, но не этой прозаической просьбы.

— С большим удовольствием, друг мой. Мой кошелек всегда к твоим услугам... Извини мое удивление. Я никак не ожидал, чтобы наш миллионер мог нуждаться в такой пустой сумме.

Хорошенькое круглое лицо юного дипломата перекосилось жалобной гримасой. Слово «миллионер», очевидно, пришлось ему не по вкусу.

— Это ты меня, дядя, произвел в миллионеры? — заговорил он с грустной иронией. — Нечего сказать, правильное название человека, хронически нуждающегося в сотне марок...

Удивление Марселя все возрастало. В уме его мелькнуло неожиданное подозрение. Заатлантические миллионы хорошеньких американок так часто оказывались мифом, что его племянник мог жестоко ошибиться, рассчитывая на приданое мисс Фуксии Грант. По возможности деликатно и осторожно выразил он это предположение своему жалобно улыбающемуся крестнику.

Но тот перебил его с первых слов.

— Нет, дядюшка... Ты попал пальцем в небо. Миллионы Фуксии не только существуют, но даже гораздо более многочисленны, чем я и мамаша предполагали до нашего брака. Вся беда в том, что я не могу прикасаться к ним после моего брака с богатой наследницей. Американские доллары для меня тоже, что ливерная колбаса в витрине колбасника для голодного таксика. И вкусна, и заманчива, и питательна, но, к несчастью, недосягаема...

— Но как же это могло случиться? — с недоумением расспрашивал Марсель. — Я предполагал...

— Я тоже предполагал, — быстро перебил Борис, забывая правила приличия в своем все возрастающем раздражении, что буду иметь дело с более любезной и менее практичной американкой, чем моя златокудрая Фуксия. На деле же вышло совсем иное. Уже возвращаясь из церкви, моя юная супруга заявила мне категорически о своем решении единолично и самовластно «управлять» своим состоянием после свадьбы так же, как делала это и до свадьбы... В сущности, я не имел ничего против этого, так как миллионы моей невесты играли лишь второстепенную роль в моем увлечении... Уверяю тебя, дядя, что говорю истинную правду. Ты знаешь, я раз десять на своем веку готов был сделать предложение совершенной бесприданнице. Будь Фуксия менее прелестна, мамаше никогда не удалось бы заставить меня на ней жениться.

— Верю, верю, — ласково ответил князь Хохвальд. — Я всегда считал тебя порядочным человеком, не способным продаться ни за какие миллионы. Но раз эти миллионы существуют, то почему же тебе и не пользоваться ими вместе с твоей женой?

— Я и сам так думал, дядюшка, и потому, нимало не церемонясь, сообщил Фуксии сумму моих долгов, прося ее уплатить их и выражая полную готовность не вмешиваться в ее финансовые соображения. Но представь себе, дядя, что она мне ответила... Да нет, ты никогда не сможешь себе этого представить... Моя только что обвенчанная супруга улыбнулась своей очаровательнейшей улыбкой, и затем произнесла своим мелодичным голоском следующие многозначительные слова: — «Твои долги нимало не интересуют меня, дорогой Борис. Ты делал их, а не я, а потому сам и плати их. Твоя мать, конечно, не откажется помочь тебе ликвидировать твои холостые глупости. Мои же деньги достались моему папаше тяжелым трудом, и потому было бы жаль тратить их на всякий вздор». Горячий поцелуй поставил точку на этом ультиматуме и разговор на эту тему больше не возобновлялся. Моя жена осталась при своих миллионах, а я при своих долгах, проценты по которым поглощают все мое далеко не блестящее дипломатическое содержание.

— Но почему же ты не обратился к моей помощи? — спросил Марсель, в голосе которого звучало раздражение. Практичность его американской племянницы пришлась не по вкусу представителю древней германской аристократии. Ты знаешь, я всегда готов был бы выручить тебя из этого нелепого положения.

Кислое выражение лица юного дипломата расплылось в сконфуженную улыбку.

— Я никогда не сомневался в твоей готовности помочь мне, дядя, но ты так часто выручал меня из жидовских тисков, что было бы прямо бессовестно утруждать тебя еще раз...

— Эта мысль делает честь твоей деликатности, дорогой Борис, но все же я сожалею о том, что ты не доставил мне случая лишний раз выручить тебя из неловкого положения. Впрочем, может быть, Фуксия одумалась и все же заплатила твои долги?

— Какое?.. — с комическим отчаянием возопил милашка Борис. — Она даже карманных денег не выдает мне, дядюшка... Мы живем по-княжески, в роскошнейшем дворце, нанятом на ее имя; для поставщиков, для прислуги даже, хозяйка она и только она... Я же состою при ней в качестве постоянного гостя, даже не особенно почетного, хотя и приглашенного на основании брачного контракта.

Князь Хохвальд с негодованием прошелся по комнате.

— Да ведь это положение возмутительно. Его надо прекратить немедленно, — произнес он решительно, останавливаясь перед сконфуженным и растерянным племянником. — Я не могу допустить, чтобы мой родственник играл столь жалкую роль в доме своей жены... Пришли мне список своих долгов. Я пошлю доверенного уладить все это, а затем поговорю с Сашей, которая уже раньше хотела отдать тебе половину своих ежегодных доходов, чтобы ты мог жить независимо в доме своей жены... Только тогда ты получишь право говорить с ней, как муж и хозяин положения...

— Ах, дядюшка... Это вовсе не так легко, как ты думаешь, — жалобно произнес Борис. — Я крайне благодарен Сашеньке и тебе за ваши старания сделать из меня повелителя Фуксии, но боюсь, что старания эти успехом не увенчаются. У нее слишком самостоятельная натура для того, чтобы признать чей бы то ни было авторитет.

— Однако, авторитет нашего Лоэнгрина она признает слишком охотно! — с досадой вырвалось у князя.

Борис Хризопраз удивился, в свою очередь.

— Что ты хочешь сказать, дядя? — произнес он с таким растерянным лицом, что Марсель засмеялся, несмотря на свою досаду.

— Неужели ты не замечаешь кокетства твоей жены с фон дер Мюлленом?.. Я не люблю вмешиваться в супружеские отношения, но на этот раз считаю своей обязанностью предупредить тебя об опасности, которой пока еще не существует, в этом я твердо уверен, — поспешно прибавил Марсель, заметя, как побледнели круглые щеки Бориса. — Но опасность может стать серьезной, если ты своевременно не положишь конца кокетству легкомысленной молодой женщины.

Не особенно умное лицо юного дипломата постепенно меняло выражение, переходя от величайшего удивления к полной растерянности и не менее полному недоверию.

— Христос с тобой, дядя... Откуда у тебя такая странная фантазия?

— Неужели ты не замечаешь, как она ухаживает за нашим знаменитым гостем? Она делает это достаточно откровенно, так что даже законный супруг должен видеть ее кокетство.

— Да я и вижу его, дядя, — хладнокровнейшим тоном заметил Борис, выбирая сигару из старинного серебряного ящика на письменном столе князя. — Но кто же станет принимать всерьез ухаживание за знаменитыми артистами, за которыми бегают все американские леди.

— Ты забываешь, что Фуксия уже не американская леди, а твоя законная жена, княгиня Удашкина.

— Именно потому, что она моя жена, я и знаю ее характер и ее темперамент. Поверь мне, дядя, Фуксия неспособна на серьезное увлечение. Ее кокетство никогда не пойдет дальше распевания дуэтов и поднесения лавровых венков.

— И записок... — резко перебил Марсель. — Да, да... Не смотри на меня удивленными глазами, Борис. Я говорю не о предположениях, а о факте. Саша видела, как твоя жена передавала записку нашему гостю... И это в моем доме, чуть ли не в присутствии моей жены... Согласись, что это более, чем бестактно, и переговори посерьезней с княгиней Удашкиной, если не хочешь предоставить этого мне.

Заметя недовольство своего крестного отца, Борис сделал усилие, стараясь придать своему вечно улыбающемуся лицу столь же серьезное выражение.

— Ты прав, дядя... Дело принимает такой оборот, который я не могу оставить без внимания... Не беспокойся говорить с Фуксией. Я сейчас же иду к ней и сделаю серьезнейшее супружеское внушение. Этого требует мое достоинство, как мужа, как дипломата, наконец просто как мужчины. О, я выскажу ей все, что накипело у меня на душе... Теперь, после твоего великодушного обещания я воспрянул духом и чувствую мужество льва и силу Геркулеса. Надеюсь, твои слова об уплате долгов и ежегодном доходе не были шуткой, дядя?

Марсель невольно засмеялся внезапной перемене в голосе дипломата.

— Я не привык шутить серьезными вещами, Борис. Благодаря великодушию твоей сестры, ты можешь говорить со своей женой, как человек, не нуждающийся в ее деньгах. Надеюсь, что это сознание придаст тебе достаточно энергии и твердости для обуздания златокудрой Цирцеи из Нью-Йорка.

— Вы мой спаситель, дядя, — восторженно воскликнул Борис, кидаясь на шею князя. — Поверьте, я не обману ваших ожиданий. Я покажу этой легкомысленной женщине всю преступность ее поведения... О, она узнает, кто глава семьи... у нас, в Германии.

Еще раз чмокнув дядю в обе щеки, милашка Борис выбежал из комнаты, размахивая руками, и повторяя:

— Я покажу ей, что со мною шутки плохи...

Княгиня Фуксия Хризопраз-Удашкина лежала на кушетке в своем будуаре, мечтательно ощипывая лепестки пунцовой розы и вполголоса приговаривая, по примеру гётевской Маргариты: любит... нет... не любит... любит... С удивлением подняла она свои красивые подкрашенные глазки на Бориса, который, ворвавшись подобно разъяренному зверю в будуар своей супруги, молча шагал из угла в угол, не находя слов для начала объяснения.

— Что с вами, друг мой?.. На вас лица нет сегодня, — с любезнейшей улыбкой заговорила она, наконец, после двухминутного молчания. — Здоровы ли вы, дорогой друг? Не нужны ли вам мои английские соли?..

— К черту ваши соли, сударыня... Вы, кажется, издеваетесь надо мной... — крикнул Борис, трагическим жестом хватая маленькую белую ручку своей жены. — Я здесь не для шуток, княгиня Удашкина... —

— А для чего же, дорогой друг? — так же любезно спросила хорошенькая американка, не переменяя своей изящно-небрежной позы.

— А для того, чтобы выразить вам мое негодование по поводу вашего неприличного поведения, сударыня, — гневно вскрикнул Борис, отскакивая в другой угол комнаты. Его раздражение возрастало пропорционально спокойствию и кротости Фуксии. Не встречая ожидаемого отпора, он подзадоривал сам себя, находя особенное наслаждение в проявлении своего негодования, подобно всем слабым натурам, случайно победившим свою обычную слабость.

Княгиня Удашкина, по-видимому, не замечала ни раздражения своего мужа, ни его желания сделать ей так называемую супружескую сцену. Она кокетливо улыбалась, подбрасывая шитую золотом туфельку маленькой обнаженной ножкой, и отвечала на резкости Бориса таким нежным и ласковым тоном, какого ему не часто приходилось слышать в обыкновенное время.

— В чем же я провинилась перед вами, дорогой супруг? — с чуть заметной усмешкой спросила она после довольно длинной паузы, во время которой Борис, шагая по комнате, ерошил свои заботливо причесанные волосы, кусал губы и размахивал руками, очевидно, приготовляясь разразиться громовою речью. — Надеюсь, вы не откажитесь сообщить вашей маленькой жене, чем могла она рассердить своего нежно любимого мужа и повелителя?..

— И вы еще спрашиваете, сударыня?.. Вы осмеливаетесь делать вид ничего не понимающей невинности после того, как все видели ваше возмутительное кокетство с этим актеришкой, которого я убью как собаку за то, что он осмелился поднять глаза на княгиню Удашкину, на мою жену...

Громкий серебристый смех Фуксии заставил замолчать дипломата, не ожидавшего подобного впечатления от своей грозной речи.

— Вы смеетесь, сударыня, вместо того, чтобы упасть к моим ногам, прося пощады? — растерянно проговорил он.

Фуксия хладнокровно закинула свои обнаженные руки за голову, укладываясь поудобней на мягких подушках кушетки.

— Еще бы не смеяться, дорогой мой. Я живо представила себе нашего знаменитого артиста, подымающего шесть пудов одной рукой и стреляющего не хуже наших американских охотников, и вас — в качестве нападающего на этого Геркулеса... И мне стало смешно и жалко... Жалко вас, друг мой. — Все-таки вы мне муж, хотя и не такой, какого я надеялась и желала найти в Европе.

Насмешливые слова и презрительный взгляд Фуксии окончательно взбесили Бориса. Он взвизгнул, не помня себя от злости.

— Не называйте меня вашим мужем, сударыня... Вы потеряли право на священный титул жены после того, как осмелились передавать любовные записки чуть не в моем присутствии... Нечего пожимать плечами... Я знаю, что говорю. Ваш поступок был замечен и ваше поведение настолько компрометирует меня, что если вы не раскаетесь и не станете немедленно просить о пощаде, то я завтра же начну дело о разводе...

Вторично громкий смех Фуксии сбил с тона бедного дипломата. Молодая женщина медленно поднялась с места и, подойдя вплотную к разгневанному супругу, весело улыбаясь положила свои маленькие ручки ему на плечи.

— Ого, как мы сердиты сегодня... Это нам совсем не к лицу, милашка Борис. Неужели ты думаешь серьезно напугать меня своими угрозами?.. Если тебе так хочется развода, — сделай милость, не стесняйся. Я с своей стороны не имею ничего против этого плана. Наоборот, развод в данную минуту был бы для меня чрезвычайно приятен, и я с удовольствием первая подам прошение о расторжении нашего брака. Тем более, что я достигла всего, чего хотела... Имя и титул останется за мной, а мужа я и другого найду... Это вовсе не так трудно...

Борис совершенно опешил от этих слов. Позабыв свое более чем на половину напускное негодование так же, как и данное дяде обещание серьезно поговорить с женой, он неожиданно обнял ее стройную талию, ласково заглядывая в ее красивые смеющиеся глаза.

— Ты шутишь, Фуксия, но мне право не до шуток... Дядя Марсель находит твое поведение неприличным, да оно и в самом деле не совсем прилично по нашим европейским понятиям. Ты все еще забываешь, что мы живем не в американских лесах, а в цивилизованном обществе старой Европы, где принято считать недостатком воспитания то, что у вас за океаном кажется простым и естественным.

В первый раз с начала разговора хорошенькое личико Фуксии приняло серьезное выражение. Гневный огонек блеснул в ее темных глазах и, с досадой оттолкнув от себя Бориса, она остановилась в нескольких шагах от него и заговорила голосом, в котором слышалось оскорбленное самолюбие женщины.

— Пожалуйста, не надоедай мне своими европейскими приличиями. Ты знаешь, я всегда считала их пустой комедией, а ваших чопорных дам и девиц — лгуньями и притворщицами... Ты говоришь, что князь Хохвальд находит мое поведение легкомысленным и неприличным?.. Ну, а спроси его, что он скажет о поведении своей высоконравственной свояченицы, назначающей ночные свидания маркизу Спини под носом у своего зятя попечителя?

— Да что ты?.. Неужели Сигрид Эрленштейн способна на подобные штуки, — воскликнул Борис, мгновенно забывая все свое раздражение и присаживаясь на диванчике возле Фуксии, как бы желая выслушать пикантные подробности интересной истории. — Откуда ты знаешь, дорогая, об этом свидании? — ласково проговорил он, нежно поднося к губам маленькую беленькую ручку той, которую только что признавал недостойной оставаться его женой.

Хорошенькая американка, по-видимому, не заметила несообразности поведения своего мужа, только насмешливая улыбка промелькнула на ее розовых губках.

— Не все ли тебе равно, откуда я знаю то, что знаю? Даю тебе честное слово американки, что я не ошибаюсь. Ваша ледяная красавица, непобедимая «царица снегов», венец творения всех добродетельных светских девиц, одним словом, графиня Сигрид Эрленштейн, твоя бывшая страсть, милый Борис, прогуливалась сегодня ночью по темным коридорам замка своей сестрицы в сопровождении итальянского маркиза, на плечо которого она нежно склоняла свою головку.

— Вот так история... — всплеснув руками произнес Борис. — Признаюсь, ты удивила меня, Фуксия. Никогда не ожидал, чтобы эта ледяная красавица могла растаять от взглядов этого итальянца, на которого она прежде и смотреть не хотела.

— Вкусы меняются с возрастом, друг мой, — насмешливо заметила Фуксия. — Быть может, скука, свившая себе гнездо в обществе ее добродетельной сестрицы, заставила и Сигрид заняться Спини. Не с этим же саксонским профессором кокетничать в самом деле...

— Интересно, что скажет дядя Марсель об этом приключении?

— А вот, ты пойди и расскажи его светлости интересную историю, — насмешливо заметила Фуксия. — Я надеюсь, что это открытие, — научит его заниматься своими делами, не мешаясь в чужие, — добавила она вполголоса.

— А в самом деле, пойду-ка я расскажу дяде о нашем неожиданном открытии, — решительно проговорил Борис, не расслышавший последних слов своей жены. Кстати, я обещал сообщить ему о результате моего объяснения с тобой... Он от души порадуется. Не правда ли, милая Фуксия?..

Хорошенькое личико американки приняло еще более насмешливое выражение. Однако, она возвратила нежный поцелуй Бориса и только более тонкий слух, чем тот, которым Господь наградил молодого дипломата, мог бы понять значение двусмысленной фразы, которой княгиня Удашкина проводила уходящего мужа.

— О, да, дорогой Борис... Обещаю тебе, что больше недоразумений между нами не будет...

Полчаса после вторичного разговора со своим племянником, сообщившим князю — по-своему, конечно, — о «серьезном объяснении» со своей супругой, Марсель послал Ратайчика просить маркиза Спини к себе в кабинет.

Провожая итальянца, не знавшего радоваться или огорчаться этому неожиданному приглашению, Ратайчик с удивлением заметил толстый слой пыли на рукаве изящного костюма маркиза и поспешил услужливо смахнуть ее своим носовым платком.

Спини, видимо, переконфузился, что, конечно, не укрылось, от проницательного взгляда верного слуги.

— Боже мой, каким образом попала эта пыль на мое платье? — с преувеличенным удивлением проговорил маркиз.

— Вероятно люди плохо вымели ваши комнаты, ваше сиятельство. Часть замка, где вы изволите жить, долго была необитаема. Мы ведь чуть не два года почти никого не принимали, — словоохотливо пояснял Ратайчик. Сам же думал: «Ого, брат, уж не шлялся ли ты по темным закоулкам, выслеживая то, чего не удалось выспросить у меня. Ну, да у нас, все равно ничего не узнаешь... Мы сумели оградить себя от всяких шпионов, даже великосветских...»

Князь Хохвальд встретил маркиза на пороге своего кабинета и, не приглашая его садиться, заговорил спокойным, но решительным голосом.

— Прошу извинить меня за беспокойство, маркиз, но бывают случаи, когда необходимость заставляет забывать даже законы гостеприимства и говорить откровенно о вещах, которых принято не замечать в светском обществе. Дело вот в чем: мне передавали, что сестра моей жены, графиня Сигрид Эрленштейн, провела с вами часть сегодняшней ночи в пустынной части замка... Надеюсь, вы понимаете, что я, как попечитель моей свояченицы, должен просить вас не только не повторять подобных, по меньшей мере, неосторожных прогулок, но и немедленно покинуть Хохвальд, чтобы спасти репутацию молодой девушки.

Маркиз выслушал первую часть этой речи со своей обычной холодной улыбкой, но спокойствие, видимо, оставило его при последних словах князя.

— Вы прогоняете меня? — прошептал он, едва сдергивая внезапно вспыхнувшую злобу.

— О, нет, маркиз. Я только прошу вас уехать отсюда, — спокойно сказал князь Хохвальд. — И я надеюсь, что вы сами, наверно, поймете необходимость прекращения разговоров, вызванных вашей же неосторожностью. Согласитесь, что я, как родственник и попечитель молодой девушки, вверенной мне ее покойным отцом, не могу допустить продолжения сплетни, связывающей ваше имя с именем графини Эрленштейн. Добиться же прекращения этой сплетни возможно только путем удаления одного из вас двух. Причем вы, как мужчина и джентльмен, конечно предпочтете избавить молодую девушку от неудобств внезапного и поспешного отъезда. Со своей стороны, я счел долгом честно и откровенно переговорить с вами, и надеюсь, что вы не найдете ничего оскорбительного ни в моих словах, ни в моих намерениях.

Маркиз выслушал это довольно длинное объяснение, задумчиво рассматривая свои красивые холеные руки. Он, видимо, размышлял о том, что выгодней: ответить ли дерзостью или попробовать сохранить если не дружеские, то все же корректные отношения с тем, кого он уже считал в душе будущим зятем. С минуту продолжалось довольно неловкое молчание. Наконец, итальянец поднял свою красивую бледную голову и произнес вежливо, почти любезно.

— Объяснения вашей светлости настолько основательны, что я не могу не согласиться с вашими доводами. Репутация графини Эрленштейн для меня так же дорога, как и для вас, князь, и само собой разумеется, что я готов на всякие жертвы для того, чтобы предохранить ее имя от малейшего нарекания. Но не найдете ли вы, в свою очередь, что было бы целесообразней, если бы я покинул замок Хохвальд как объявленный жених вашей свояченицы?..

Проницательные черные глаза итальянца так и впились в бесстрастное лицо князя, как бы желая проникнуть в его сокровеннейшие мысли. Но на лице Марселя нельзя было прочесть ничего. Его голос звучал также спокойно и ровно, как и всегда, когда он ответил вежливо, но холодно.

— Графиня Эрленштейн, моя свояченица, достигает совершеннолетия в марте будущего года. Как видите, через семь месяцев кончаются мои попечительские права и обязанности. Я посоветовал бы вам, маркиз, подождать этого времени для того, чтобы передать ваше предложение самой Сигрид и от нее же получить ответ на него!

— Прикажете считать этот совет за отказ в руке вашей свояченицы. — Слова эти вырвались у Спини, забывшего на минуту свою обычную сдержанность, не дав договорить своему собеседнику.

— Предоставляю вам понимать мои слова, как вам будет угодно, маркиз, — так же вежливо, но еще более холодно, ответил Марсель.

Внезапно побледневший Спини сделал шаг вперед и смерил князя угрожающим взглядом.

— Соблаговолите объяснить мне причину вашего оскорбительного отказа, князь...

— Причина чрезвычайно простая. Прежде всего, Сигрид и сама не знает, чего она хочет, находясь в настоящее время в состоянии нервного волнения, доходящего до ясно выражающегося болезненного состояния. Я и моя жена, как самые близкие ее родственники, знающие ее характер и дорожащие ее счастьем, не можем не бояться, чтобы решение, принятое графиней Эрленштейн в ее теперешнем настроении, не окончилось грустным разочарованием... для нее — и для вас также, маркиз Спини.

— Я этого не боюсь... Я уверен в любви Сигрид! — горячо произнес Спини.

— Тем легче вам согласиться переждать эти несколько месяцев.

Непоколебимое хладнокровие Марселя все более раздражало пылкого итальянца.

— Я не боюсь перемены мнения со стороны графини Эрленштейн, — быстро заговорил он, тщетно стараясь скрыть свое возрастающее волнение. — Не боюсь, потому что Сигрид знает, что я не принадлежу к людям, позволяющим играть собой... Но зато ваша светлость, кажется, пробуете сделать меня своей игрушкой... Разбирая психологические тонкости настроения графини Эрленштейн, вы пытаетесь уклониться от ответа на мой вопрос. Повторяю вам его еще раз и прошу вас официально, как попечителя графини Эрленштейн, объяснить мне, почему вы отказываете мне в руке вашей родственницы.

Вместо ответа, Марсель пожал плечами. Ему тяжело было высказать в глаза обидное мнение человеку, живущему у него в доме. Но Спини этот молчаливый ответ окончательно вывел из себя.

— Быть может, вы находите имя маркиза Спини недостаточно знатным для графина Эрленштейн? — бешено вскрикнул он, грозно подступая к князю Хохвальду.

Марсель спокойно выдержал злобный взгляд итальянца и тихо ответил ему.

— Родство с маркизом Спини я счел бы за честь, если бы не знал о его близком знакомстве с антикварием во Флоренции...

Спини отшатнулся... Лицо его покрылось смертельной бледностью, а рука судорожно сжала спинку попавшегося стула, ища опоры подкашивающимся ногам.

Марселю стало жаль этого человека и он проговорил более мягким голосом.

— Поймите меня, маркиз. Я не сужу и не осуждаю вас! Ваш редкий художественный талант заставил бы меня уважать вас, в каких бы обстоятельствах я вас ни встретил и какое бы имя вы не носили. Вдвойне же заслуживает уважения — в моих глазах, по крайней мере, — представитель древнего дворянства, предпочитающий честный труд художника подачкам богатых родственников или королевской милостыни. Но, к сожалению, вы избрали такую отрасль художественной деятельности, которая не внушает уважения порядочному человеку...

Спини бешено вскрикнул.

— Вы за мной шпионили?.. Я так и знал...

Краска негодования бросилась в лицо Марселю.

— Я прошу вас быть осторожней в выражениях, маркиз Спини, и не забывать, с кем вы говорите... Вы видели, как я старался щадить ваше самолюбие...

— Не прикажете ли благодарить вас за любезную снисходительность? — с злобной усмешкой прошипел итальянец. — Ваши изысканные фразы только подчеркивают ваше нескрываемое презрение. Но в таком случае, зачем же вы приглашали к себе в дом человека, которого не уважаете?.. Это лицемерие недостойно дворянина...

Последний оттенок мягкости сбежал с благородного лица князя Хохвальда. Он ответил холодно и сухо, глядя прямо в глаза разъяренному итальянцу.

— Вы забываете или, может быть, не знаете, что ваше приглашение сделано не мною, а моей сестрой и графиней Эрленштейн... Я не хотел ставить их в неловкое положение и потому подтвердил приглашение, о котором никогда бы сам не подумал.

— Ваши слова новое оскорбление... — прошипел Спини, задыхаясь от злобы. — Я требую объяснения, князь...

— Мне кажется, я уже исполнил ваше желание и дал вам все нужные объяснения, — холодно ответил Марсель.

Спини судорожно расхохотался.

— Я не о таких объяснениях говорю!.. Я требую ответа с оружием в руке, как это принято между дворянами.

— А я отвечу вам, что было бы крайне нелепо, если бы каждый опекун, отец или брат, отказавший кому-либо в руке своей дочери — сестры или родственницы, обязан бы был стреляться с каждым женихом, получившим отказ. Повторяю вам, маркиз, что причины моего нежелания назвать вас своим родственником известны только мне и что Сигрид может выйти за вас на другой же день после достижения совершеннолетия, если не пожелает обратить внимания на мой дружеский совет. Все это очень просто и вполне естественно, и из всего этого отнюдь не вытекает необходимость для нас с вами перерезать друг другу горло.

Маркиз Спини засмеялся злобным смехом.

— Я вижу, что ваша светлость изволили позабыть о храбрости в своем уединенном замке... — саркастически заметил он.

Глубокая складка прорезала высокий лоб Марселя. Голос его дрогнул, но он все же быстро справился с охватившим его раздражением и продолжал говорить с тем холодным и строгим выражением, которое внушает уважение даже взбешенному человеку.

— Вторично прошу вас, маркиз Спини, быть осторожней в выборе слов. Я дважды извинил вам неподходящие выражения, предполагая, что иностранец может не вполне понимать их значение... Однако, в третий раз, я не смогу оставить без внимания то, что покажется мне оскорбительным.

— Я только этого и желаю, — насмешливо вставил Спини.

— Предупреждаю вас, маркиз, что прежде чем удовлетворить ваше желание, я принужден буду предложить «совету чести» — вопрос о том, имеет ли право сотрудник торговца поддельными древностями требовать удовлетворения от князя Хохвальда?.. В случае утвердительного ответа людей, которых вы так же, как и я, должны признать безукоризненными джентльменами, я буду к вашим услугам, маркиз Спини.

Итальянец не сразу ответил. Как ни сильно было его раздражение, но его гибкий, привыкший к интригам ум, все же подсказывал ему необходимость сдержанности. Не говоря уже о нежелательности распространения сведений, касающихся его прошлой «артистической» деятельности, маркиз соображал и то, что дуэль с князем Хохвальдом ни в каком случае не может принести ему пользы, но зато может наделать ему немало вреда, либо помешав браку с родственницей князя, либо, в случае брака, сделав невозможным дружеские отношения с домом старого аристократа, на многочисленные связи которого рассчитывал светский авантюрист, жаждавший упрочить пошатнувшееся общественное положение маркизов Спини.

Быстро сообразив все эти обстоятельства, хитрый итальянец переменил манеру и заговорил высокомерным тоном человека, уверенного в возможности уничтожить своего противника, но желавшего избегнуть, на основании каких-либо особенных соображений, всяких крайностей.

Часть II (продолжение 7)

— Ваша светлость правы в том, что тонкости немецкого языка не могут быть вполне ясны иностранцу, как бы хорошо не владел он этим языком! Именно поэтому я, быть может, действительно употребил то или иное неподходящее слово, но быть может князь Хохвальд не только извинит мне неловкость выражения, но и взглянет снисходительней на основной вопрос нашего объяснения, когда узнает, что я отыскал разъяснение тайны красного огня, падающего на море из бойницы северного фасада родового замка светлейших князей Хохвальдов.

Злобная усмешка искривила тонкие губы красивого итальянца, когда он поднял глаза на князя, ожидая увидеть на его лице смертельный испуг или по крайней мере полную растерянность.

Но красивое и благородное лицо Марселя оставалось так же холодно и спокойно, как всегда, и даже едва заметная нервная судорога, промелькнувшая по нем, ускользнула от внимательного наблюдения маркиза.

Пораженный и недоумевающий неуспехом своей хитро задуманной фразы, Спини мог только невнятно пробормотать:

— Вы не отвечаете, князь?.. Повторяю вам, я знаю тайну красного огня...

— Что же дальше? — сухо произнес Марсель.

Маркиз вздрогнул и отступил перед этим спокойствием.

— Ах, да, понимаю... — внезапно прошептал он, оглядываясь как бы для того, чтобы убедиться в отсутствии излишних свидетелей. — Вы желаете убедиться в том, что именно мне известно?.. Извольте, будемте откровенны до конца... Знайте, что я сам своими глазами видел исчезновение вашего верного помощника, Ратайчика, в дубовом шкафу подземного коридора. Я видел гроб, освещенный красной лампадой, и знаю от вашего прогнанного вестового, что гроб этот скрывает тело женщины, убитой вами...

Вторично остановился Спини, ожидая восклицания ужаса или, по меньшей мере, невольного движения со стороны того, кого он только что назвал убийцей.

Но бледное лицо Марселя оставалось все так же равнодушно, только в его глубоких голубых глазах загорелся огонь сдержанного негодования, заставившего маркиза Спини невольно опустить глаза.

— Вот что я видел, ваша светлость, сегодня ночью, когда...

— Когда вы шпионили за хозяином дома, гостеприимно открывшего вам свои двери, — резко перебил его Марсель.

Спини вспыхнул. Слово «шпионство» больно отозвалось в его душе. Тем больней, что совесть подсказывала ему справедливость этого обвинения.

По обыкновению людей, чувствующих себя виноватыми, он попробовал скрыть свою сконфуженность под маской гнева...

— Князь Хохвальд, — произнес он негодующим шепотом. — Теперь за мной очередь просить вас быть осторожней в выборе выражений... Никто из маркизов Спини никогда еще не унижался до шпионства...

— А как же прикажете назвать ваше поведение, господин маркиз? Кто дал вам право вмешиваться в мои семейные дела и разыскивать мои тайны, подкупать прислугу, выспрашивать лакеев, выслеживать людей, доверявших вам, как гостю, как джентльмену... Поистине, вот поступок, достойный дворянина...

Недоумение, на мгновение ошеломившее маркиза Спини при виде неуспеха своего сообщения, постепенно рассеивалось, уступая место гневу. Он высокомерно поднял голову, отвечая насмешливым тоном:

— Я мог бы ответить на упреки вашей светлости коротким указанием на обязанность каждого честного человека раскрыть преступление — кем и когда бы оно не было совершено. Но я не хочу лгать и не хочу губить вас, князь Хохвальд. Чтобы вы ни говорили и ни думали обо мне, я все же дворянин, а не доносчик... Ваша тайна была мне нужна только как оборонительное оружие. Я предчувствовал ваше нежелание отдать мне руку Сигрид и позаботился о средстве принудить вас переменить свое решение. Теперь, надеюсь, вы будете сговорчивей и разрешите мне уехать сегодня же из вашего замка в качестве объявленного жениха вашей свояченицы... В таком случае, я даю вам честное слово дворянина позабыть все, что видел в подземном коридоре северного фасада, и не сообщать никому о красной лампаде, горящей, вероятно, по повелению вашей совести.

— Если не по повелению, то все же с разрешения и не только моей совести, но и законной власти, — сухо заметил Марсель таким голосом, как будто бы дело шло о самом обыкновенном, не стоившим внимания, предмете.

Спини чуть не пошатнулся при этих неожиданных словах князя.

— Что?.. Что вы говорите... — прошептал он, совершенно растерявшись.

— Никаких объяснений я вам не обязан и не хочу давать, — перебил Марсель, гордо подымая голову. — Вообще я не желаю более продолжать этот разговор, становящийся более чем неприличным... Вы переступили границы дозволенного даже для гостя... И потому, не услышите от меня ни единого слова, кроме, разве, пожелания вам приятного путешествия... Прощайте, маркиз. Надеюсь, что наши дороги больше не встретятся...

С коротким и сухим поклоном князь вышел из кабинета, приказав дожидавшемуся за дверью Ратайчику проводить маркиза до его комнаты и «помочь ему укладываться», так как «маркиз сегодня же покидает замок».

Возвращаясь в свою комнату, не помня себя от злости и придумывая планы смертельной мести человеку, так жестоко оскорбившему его, взбешенный итальянец внезапно встретил Сигрид, разыскивающую его по всему замку.

— Что случилось? На вас лица нет? — прошептала молодая девушка по-итальянски, машинально хватая своего обожателя за руку.

Спини остановился, его глаза метали молнии.

— Прощайте, Сигрид. Я уезжаю сегодня вечером.

— Вы... уезжаете?.. Почему, что случилось?..

— Князь Хохвальд выгнал меня из своего дома, — хриплым голосом ответил итальянец, задыхаясь от злобы.

Прекрасные голубые глаза Сигрид быстро опустились. Молодая девушка боялась выдать себя вспышкой удовольствия, невольно отразившегося в ее взгляде.

— Вы, наверно, преувеличиваете, Фернандо, — проговорила она голосом, которому сумела придать нежное выражение. — Мой опекун никогда не позволил бы себе невежливости относительно своего гостя. Впрочем, может быть вы сами вызвали его? — нерешительно прибавила она, — внимательно, но осторожно наблюдая за побледневшим лицом итальянца.

— Вы дали мне право просить вашей руки Сигрид, и я воспользовался этим правом! — мрачно нахмурясь, ответил он.

— О, какая неосторожность, — прошептала Сигрид. — Я же предупреждала вас, Фернандо... Надо было выждать удобную минуту.

— Я не люблю дожидаться, — еще мрачней проговорил Спини, — и сумею заставить его светлость исполнить мое желание.

— Каким образом, дорогой мой? — нежно произнесла Сигрид, прислоняясь золотистой головкой к плечу маркиза с такой очаровательной фамильярностью, что этот опытный знаток женского сердца позабыл о своей книге, полной примерами женского коварства, и принял за чистую монету любовный взгляд бирюзовых глаз, устремленных на него с детской кротостью.

— Я не могу отказаться от тебя, моя дорогая, — страстно прошептал он, прижимая к своей груди молодую девушку. — Твой опекун пусть пеняет на себя за то, что случится, когда я расскажу прокурору ближайшего города о причинах появления таинственного красного света в замке Хохвальд... Я так и объявил его светлости в ответ на его дерзкие слова...

Сигрид задрожала при мысли об опасности, угрожающей любимому человеку. Но все же она нашла в себе силу скрыть свое волнение и сохранила нежное выражение на побледневшем лице.

— Что же отвечал князь на эту угрозу? — прошептала она дрожащими губами.

Спини презрительно пожал плечами.

— О! Его светлость умеет владеть собою не хуже самого закоренелого преступника. Эту справедливость я должен ему отдать. Хотя, конечно, я не верю ни единому слову из того, что он болтал мне.

— Но что же именно говорил он тебе, Фернандо? — еще нежней прошептала Сигрид, обдавая влюбленного итальянца огнем своих синих глаз. — Надеюсь, у тебя нет тайн от твоей невесты, милый мой.

— Моя жизнь принадлежит тебе, — с безумным порывом прошептал Спини. — Какие же тайны могут быть между нами?.. Впрочем твой опекун старался казаться человеком, не имеющим никаких тайн и не боящимся никаких разоблачений. Он осмелился утверждать мне, что красный огонь горит с разрешения властей, чуть не с ведома полиции... Я, конечно, не верю ни единому слову этого объяснения. Простое нахальство разоблаченного преступника, дерзко отрицающего очевидность, надеясь на отсутствие доказательств...

— Ради бога, не думайте этого, Фернандо — вскрикнула Сигрид, забывая в своем волнении всякую осторожность и невольно выдавая свои настоящие чувства. — Я знаю моего опекуна и могу уверить вас, что он неспособен ни лгать, ни притворяться. Если он утверждает, что не боится открытия тайны красного огня, то, значит, ему ничто не угрожает, а следовательно, ваш донос может повредить только вам самим.

Спини мрачно выслушал молодую девушку, не спуская пытливого взора с ее взволнованного лица. В его глубоких черных глазах выразилось неясное подозрение, а по тонким губам пробежала саркастическая усмешка.

— Вы что-то очень озабочены опасностью, угрожающей вашему зятю, графиня Эрленштейн? Ваше сегодняшнее волнение напоминает мне нашу встречу в церкви во Флоренции... Надеюсь, вы не забыли нашего разговора, а может быть, не забыли и чувств, которые волновали вас тогда, по-видимому, столько же, как и теперь...

Сигрид поняла необходимость заглушить ревнивое подозрение итальянца и подняла на него взгляд, полный нежного укора.

— Неблагодарный... — проговорила она таким голосом, что влюбленный итальянец задрожал от счастья. — Неблагодарный, не понимающий, что я дрожу за нашу любовь, за нашу будущность. Я не хочу, чтобы вы создавали себе непримиримого врага в человеке, могущем повредить вам или, по меньшей мере, сделать мне невозможным свидание с вами чуть не на целый год... О, если бы я была уверена в успехе вашего разоблачения, то я не задерживала бы вас ни одной минуты. Но я не хочу рисковать. Такого опасного врага, как князь Хохвальд, надо поражать наверняка. — Поэтому позвольте мне разыскивать сначала доказательства ваших — наших — предположений. Уезжайте спокойно и предоставьте мне действовать здесь в наших общих интересах. Я обещаю вам не упустить ни одного взгляда, ни одного намека, могущего послужить нам оружием, вы же, в свою очередь, обещайте мне терпеливо ожидать моих писем, не сообщая никому о сделанном вами открытии и не делая даже намеков на тайну замка Хохвальд. Будьте терпеливы ради меня, Фернандо, ради нашей взаимной любви.

Побежденный Спини молча прижал к своей груди очаровательницу, окончательно забывая свои подозрения и свою недоверчивость.

Смертельно бледное лицо красавицы не отодвинулось от его пылающего страстью лица, а ее холодные губы покорно возвратили горячий поцелуй маркиза. Этот поцелуй докончил порабощение влюбленного итальянца, в сердце которого не осталось ни тени недоверия, когда он спросил Сигрид о том, что именно она намерена делать.

— Сама еще не знаю! — уклончиво отвечала молодая девушка.

— Не хочешь ли ты намекнуть княгине Хохвальд о прошлом ее мужа? — вопросительно произнес Спини.

— Ирис!.. — вскрикнула Сигрид, вздрагивая, точно от прикосновения электричества. — Ее-то лучше не впутывать ни в какое серьезное дело... Глупая девчонка не способна ни к чему, кроме ребяческого наивничанья и нелепой сентиментальности...

Не без удивления взглянул Спини в лицо молодой девушки, будучи поражен страшной ненавистью, дышавшей в ее голосе.

— Послушай, Сигрид, — серьезно произнес он. — Мне кажется, что ты слишком ненавидишь ту, которую так долго считала своей сестрой. Я не могу понять причины этой ненависти теперь, когда ты любишь меня. Вот почему, я прошу тебя, по возможности, щадить бедную молодую женщину. Ее муж смертельно оскорбил меня, но она ни в чем не виновата ни передо мной, ни перед тобой. А потому было бы бесцельной жестокостью, если бы мы стали преследовать ее. Она и без того будет страдать, когда раскроется тайна, унижающая ее идеал... — Слышишь, Сигрид, я не хочу причинить лишних страданий княгине Ирис и прошу тебя не вредить ей... Но что с тобой, ты меня не слушаешь? — неожиданно спросил Спини, заметя странное выражение прекрасного лица Сигрид, которое точно окаменело! Неподвижно глядя прямо вперед, бирюзовые глаза ее расширились и в то же время покрылись какой-то дымкой, а на губах появилась жалкая улыбка растерянности и болезненного страха.

— Как могу я вредить этой Ирис? — прошептала Сигрид каким-то надтреснутым голосом, не глядя на своего собеседника, точно говоря сама с собой. — Ведь ее защищает эта женщина... Она запрещает мне предпринять что-либо против своей любимицы...

— Какая женщина? — с недоумением спросил Спини, внимательно вглядываясь в изменившееся лицо молодой девушки

Сигрид нетерпеливо полгала плечами.

— Ах, Боже мой, точно вы не знаете... Та, которая держит в руке свою отрезанную косу. Сначала она приходила ко мне во сне, но теперь приходит и наяву и все уговаривает щадить Ирис... Вчера ночью я должна была обещать ей... отказаться от моего плана. А между тем, она все не уходит... Вот и теперь она стоит позади вас и смотрит на меня грустными глазами — смотрит так укоризненно. Я сойду с ума от этого взгляда...

Нежные плечи Сигрид судорожно передернулись и на лице ее отразился страх, невольно передавшийся маркизу.

Суеверный итальянец боязливо оглянулся и, не видя никого позади себя, провел дрожащей рукой по побледневшему лицу.

— Странно! — прошептал он. — Чрезвычайно странно... Скажите мне, Сигрид, не та ли эта женщина, которую княгиня Ирис видела в гипнотическом сне накануне своей свадьбы рядом с князем?

Сигрид машинально кивнула головой. ее расширенные испугом глаза продолжали глядеть куда-то вдаль; казалось, она была не в силах оторвать взгляда от чего-то, видимого ей одной.

— Да, маркиз, — прошептала она. — Это та самая женщина, которую Ирис видела тогда в библиотеке... С тех пор она приходит ко мне все чаще и чаще — хоть я и не хочу ее видеть иногда. — Когда я смотрю в ее глаза, мне кажется, что я смотрюсь в зеркало... Странно, не правда ли?..

С видимым усилием молодая девушка повернула голову к маркизу и глубоко вздохнула, точно сбрасывая с себя какую-то тяжесть.

— Однако, нам пора разойтись. Я слышу шаги... Нас не должны видеть вместе...

Спини быстро схватил ее за руку, но вдали действительно послышался звук отпирающейся двери. Маркиз успел только прикоснуться губами к маленькой холодной ручке и затем в два прыжка скрылся у себя в комнате, Сигрид же медленно поднялась по лестнице в верхний этаж, неслышно шевеля губами, как бы продолжая разговор с кем-то невидимым, идущим рядом с нею.

«Ты говоришь, что она ни в чем не виновата.. Но все же она дочь казненной! Она замарана!.. На ее лбу неизгладимое пятно крови, печать Каина... Она передается... от матери к ребенку».

Внезапно молодая девушка остановилась, точно пораженная новой мыслью.

— А если это так, то и на лбу ее сына должно быть то же позорное клеймо... Однако, до сих пор я не замечала... Впрочем, я так мало обращала внимания на этого мальчика. Пойду взгляну сейчас же! — громко проговорила Сигрид и, решительно подняв голову, быстрыми шагами направилась в комнату маленького Зигфрида...

Немедленно после объяснения с маркизом Спини князю Хохвальду пришлось объясняться с другим гостем, также неожиданно собравшимся покинуть его замок сегодня вечером.

Ганс фон дер Мюллен явился сообщить гостеприимному хозяину о своем решении, ссылаясь на приглашение директора Гамбургской оперы, предложившего ему депешей несколько гастролей.

Марсель пытливо взглянул в смеющиеся глаза красивого певца.

— Я никогда не удерживаю человека, желающего уехать, считая всякое уговаривание нравственным насилием, противоречащим законам гостеприимства, — любезно проговорил он, усаживая своего гостя на мягком диванчике и придвигая к нему ящик с превосходными сигарами. — Но предоставляя вам полную свободу покинуть Хохвальд когда вам будет угодно, я все же не могу не напомнить вам вашего обещания провести у нас три недели отдыха, который вы нашли необходимым после утомительного сезона. Неужели предложения Гамбургского директора настолько заманчивы, что могут заставить позабыть требования гигиены даже певца, не нуждающегося в презренном металле...

Знаменитый тенор вздохнул, но в то же время веселая улыбка пробежала по его красиво очерченным губам.

— Ах, князь... Бывают в жизни мгновения, — патетически начал он, — когда приглашение любого директора становится непобедимым искушением. Для вашего покорнейшего слуги наступило одно из таких роковых мгновений и, поверьте, что я с радостью поехал бы не только в Гамбург, но даже в Поземукль, изображать Зигфрида на открытой сцене, в обществе дрессированных собачек. Все лучше, чем рисковать сделать бестактность и доставить неприятность гостеприимному хозяину, дружбу и уважение которого я желал бы сохранить ценою всякой жертвы.

Комически патетический тон, которым знаменитый певец начал свою речь, сделался серьезным при последних словах.

Князь Хохвальд вторично пытливо взглянул в открытое лицо своего гостя и протянул ему обе руки.

— Вы честный человек и настоящий джентльмен к тому же, — проговорил он серьезным тоном. — Поверьте, я дорожу вашей дружбой не меньше, чем вы моей. Надеюсь, впрочем, что жертва, приносимая вами, не слишком тяжела и не сделает вас несчастным на всю жизнь? — улыбаясь, докончил Марсель.

Красивый артист добродушно засмеялся.

— Как вам сказать, князь... Вы знаете, что все мы грешны там, где дело касается самолюбия. Сцена же невольно развивает тщеславие. Кому же не лестно казаться божеством, особенно для хорошенькой женщины...

— Вполне понимаю вас и тем более ценю ваше решение.

Фон дер Мюллен беззаботно усмехнулся.

— Не преувеличивайте моего героизма, ваша светлость... Я никогда не любил чужой собственности. Даже ребенком я не помню, чтобы украл когда-нибудь яблоко из соседского сада. И уж, конечно, не начну учиться воровать на старости лет, предпочитая разыграть невыгодную роль Иосифа Прекрасного к вящему удовольствию директора Гамбургского театра, который торговался со мной целую зиму напрасно, теперь же получает своего Лоэнгрина с уступкой, благодаря чересчур соблазнительным улыбкам златокудрой Эльзы. Ваша светлость, конечно, помните знаменитое изречение Наполеона: от любви спасаются только бегством...

Добродушный юмор знаменитого артиста заставил князя невольно засмеяться.

— Ну что касается любви, дорогой друг, то надеюсь, что она вас в могилу не сведет, — весело проговорил он, вторично пожимая руку фон дер Мюллену. — Как бы то ни было, но я искренно благодарю вас за ваш отъезд так же, как и за ваше пребывание в Хохвальде, которое, надеюсь, не будет нашей последней встречей. Быть может, уже по окончании ваших гамбургских спектаклей вы найдете возможность заглянуть к нам еще раз, чтобы убедиться в отсутствии всякого рода Цирцей. Я же и моя жена всегда будем сердечно рады видеть вас здесь, как и в Берлине, куда мы собираемся нынешней зимой месяца на два.

В просторной, красиво убранной комнате бельэтажа рядом с уборной княгини Ирис лежал, раскинувшись в мягкой постельке, прелестный трехмесячный ребенок, наследник князя Хохвальда. Только что проснувшееся здоровенькое и веселое дитя громко смеялось, перебирая голенькими ножками и путаясь пухленькими ручонками в черных как смоль волосах своей кормилицы. Молодая красивая рыбачка с удивлением взглянула в лицо входящей Сигрид, которая не баловала своего маленького племянника посещениями, — «не люблю детей», как откровенно признавалась она Саше, проводившей целые часы у колыбели маленького Зигфрида.

— А, вот и наша красавица-тетушка пожаловала. Улыбнись ей, князенька! — весело приветствовала кормилица входящую девушку на своем местном наречии.

Сигрид нахмурила свои темные брови.

— Какая я ему тетка, — с досадой проговорила она по-итальянски и, не обращая внимания на сконфуженное лицо кормилицы, подошла к колыбели и принялась внимательно глядеть в розовенькое личико ребенка, весело тянувшегося к ней своими маленькими цепкими ручками.

Выбившиеся из-под кружевного чепчика бледно золотистые кудряшки закрывали нежный лобик ребенка, падая почти до его больших темно-синих глаз, живо напоминающих фиалковые глаза Ирис. Но этим и ограничивалось сходство ребенка с матерью. Весь облик маленького личика напоминал Марселя настолько, конечно, насколько грудной младенец может походить на взрослого мужчину.

Это сходство с отцом поразило Сигрид. Тихо шептала она по-итальянски отрывистые фразы, которых к счастью не могла понять кормилица.

— Где же печать Каина?.. Я ничего не вижу... Правда, ребенок похож на него, и только глаза... О, эти глаза, как я их ненавижу...

— Не правда ли, графиня, какой красавец мой маленький князенок, — робко заговорила кормилица, удивленная странным поведением молодой девушки. — А если бы вы видели его в ванне, он настоящий херувимчик!.. Такой нежненький, да беленький, точно фарфоровая куколка!.. Вылитая мамаша. Наша княгинюшка такая же беленькая и нежная... Настоящая картинка!.. Что ж ты замолчал, голубеночек мой? — обратилась кормилица к внезапно нахмурившемуся ребенку. — Улыбнись красавице-тетушке, князенька.

Но «князенька» не только не улыбнулся, но даже разразился громким плачем, жалобно скривив свой маленький ротик. Упорный и холодный взгляд красавицы тетушки, очевидно, но понравился маленькому созданию, инстинкт которого, быть может, подсказал ему враждебность прекрасных голубых глаз, глядящих на него с бледного и сурового женского лица.

Жалобный плач ребенка долетел до слуха молодой матери. Дверь соседней уборной отворилась и на пороге ее показалась Ирис, розовая, оживленная и прелестная как всегда.

— Сигрид... Ты здесь? Какая честь для моего сына, — весело обратилась княгиня к той, которую считала своей сестрой, ни единым взглядом не выказывая огорчения или недовольства более чем нелюбезным поведением Сигрид за последние два дня.

— О, да какая же ты интересная сегодня? — весело болтала Ирис, шаловливо подбрасывая своего снова смеющегося ребенка.

— Очевидно, ты была права, предпочитая сон прогулке. Теперь ты такая свеженькая и розовенькая, что позавидовать впору. И как к лицу тебе это белое платье. Постой только, я приколю тебе пару роз твоей любимой бирюзовой булавкой... Вот эти бледно-розовые как раз под цвет твоим щечкам.

Весело болтая, Ирис вынула из стоящего на столе букета два-три распустившихся цветка и принялась прикалывать их к корсажу Сигрид великолепной бирюзовой брошкой, вынутой из своего кушака, не подозревая того, что яркий румянец на бледных щеках ее сестры был вызван не благотворным сном, а чувством злобы и стыда. Воспоминание о ненавистных поцелуях Спини, заставило молодую девушку ожесточенно тереть нежную кожу своих щек, казавшихся ей заклейменными прикосновением губ глубоко презираемого человека. И теперь еще Сигрид невольно бросила испуганный взгляд в зеркало, спрашивая себя, не видны ли всем следы поцелуев, которыми она купила у этого итальянского авантюриста безопасность Марселя. Но в прозрачном стекле отражалась только прелестная группа двух белокурых красавиц, и Сигрид облегченно вздохнула.

— А ты уже успела переодеться к обеду, Ирис? — рассеянно спросила она, коротко поблагодарив сестру за прелестный подарок.

— Мы уже давно вернулись, — весело ответила молодая княгиня. — Бедная Саша успела уже выдержать бурную сцену матери, окончившуюся, впрочем, вполне миролюбиво, разрешением ехать в Мюнхен, к профессору Ленбаху. Она уезжает завтра с тем же поездом, с каким отправится маркиз Спини сегодня.

Ирис слегка запнулась при этом нечаянно сорвавшимся имени и с беспокойством взглянула в лицо Сигрид, ожидая увидеть на нем признаки волнения или огорчения.

Но к ее удивлению Сигрид осталась совершенно равнодушной, а внезапно раздавшийся громкий звук колокольчика, призывавшего к обеду, помешал дальнейшему разговору.

Обняв сестру за талию, Ирис увлекла ее в столовую с веселым смехом, на ходу рассказывая о злоключениях Фуксии.

— Представь себе положение бедняжки.. Внезапно начавшийся дождик смыл с ее лица, когда мы подъезжали к дому, всю пудру. Держу пари, что она на добрых полчаса опоздает к обеду...

В столовой навстречу входящим поднялась генеральша Хризопраз, в черном платье, с заплаканными глазами и с кружевным платочком в руках.

Величественно подплыла она к Сигрид и, обняв ее за талию, грациозным патетическим жестом прижала ее головку к своей высоко вздымающейся груди.

— О, Сигрид, ты одна остаешься утешением моей будущей старости, — трагическим голосом прошептала она, смахивая платочком две маленьких слезинки со своих все еще красивых глаз. — Я надеюсь, что ты не покинешь меня в моем одиночестве, дорогая Сигрид, и поедешь со мной в Лондон, где меня ждет леди Белфаст к летнему корсо. Моя дочь предпочитает какого-то живописца своей родной матери...

При этих словах генеральша бросила оскорбленный взгляд в сторону скромно потупившейся Саши.

— Но я надеюсь, что ты, Сигрид, заменишь мне неблагодарную.

Второй удар колокола избавил Сигрид от необходимости отвечать, а появление мужчин естественным образом прекратило чувствительный разговор.

Фуксия появилась последней после того, как Борис дважды напомнил ожидающим ее, что повар не ручается за перестоявшиеся кушанья.

Все уже перешли в столовую, когда на пороге ее появилась молодая княгиня Удашкина в изящнейшем почти бальном туалете, с подрисованными глазками и свеженапудренным задорным личиком.

— Что это сегодня так рано обедают? — бесцеремонно проговорила Фуксия, усаживаясь на свое обычное место возле Ганса фон дер Мюллена.

— Твои часы должно быть отстают, Фуксия, — сухо заметила Саша, никогда не пропускающая случая подпустить шпильку жене своего брата. — Мы дожидались тебя целых полчаса.

— И подождали бы и дольше, — любезно заметила Ирис, — если бы не отъезд наших дорогих гостей, которых мы не могли же отпустить без обеда.

Хорошенькая американка насторожилась.

— Вот как... Кто же это у нас уезжает сегодня? Я слышала только о завтрашнем отъезде Саши.

Художница не могла пропустить случая кольнуть свою свояченицу и ответила наивнейшим голоском.

— Представь себе, дорогая Фуксия, что уже сегодня замок Хохвальд теряет двух кавалеров: маркиза Спини и нашего знаменитого Лоэнгрина.

Хорошенькое личико княгини Хризопраз-Удашкиной заметно побледнело, несмотря на тонкий слой дорогих румян, покрывавших ее нежные щечки.

— Как?.. Вы уезжаете? — почти вскрикнула она, быстро поворачиваясь к своему соседу справа. — Почему? Зачем, куда?..

Ганс фон дер Мюллен любезно, хотя несколько сконфуженно улыбался под градом этих вопросов.

— Княгиня, — патетически промолвил он. — В жизни артиста бывают мгновения тяжелой борьбы долга с сердцем. Мой долг — служение святому искусству, искусство же призывает меня в Гамбург, жители которого жаждут услышать великого Вагнера. Сердце же мое остается здесь, в обществе людей, так дружески пригревших одинокого путника. Но вы, княгиня, сами артистка в душе и потому поймете, что настоящий артист не может изменить святому искусству.

— О, да, конечно, я понимаю, — смущенно пролепетала Фуксия, заметив насмешливые взгляды, направленные на нее с разных сторон. — Меня удивила только поспешность и неожиданность вашего отъезда. Не понимаю, почему я только теперь узнаю о вашем решении...

— Кто же мог тебе сообщить о нем, милая Фуксия? — насмешливо заметила Саша. — Мы все только что узнали о депеше, полученной нашим знаменитым гостем. Ты же удалилась в свою уборную немедля после прогулки, а так как двери этого святилища не открываются ни для кого, пока ты совершаешь свой туалет, то естественным образом никто и не мог передать тебе сенсационную новость об отъезде нашего певца.

Фуксия не успела ответить, так как маркиз Спини обратился к ней с вопросом:

— Княгиня так поражена отъездом великого артиста, что даже не удостоила меня спросить о причине моего неожиданного удаления от прекрасных здешних мест, как поется в старых романсах.

В голосе Спини слышалось раздражение и насмешка, которую Фуксия ошибочно приняла на свой счет и ответила в том же тоне.

— О причине вашего отъезда, маркиз, я могу и сама догадаться. Вероятно, вы желаете посоветоваться с знаменитым гамбургским доктором по поводу простуды, полученной вами сегодня ночью в сырых коридорах северного флигеля. Да и как было не простудиться в бурную ночь в туфлях и кисейном пеньюаре. Совершенно не подходящий костюм для подобных экскурсий...

Гробовое молчание ответило на эту темную фразу, понять которую могли далеко не все, сидящие за столом. Однако, всем было ясно, что странные слова американки имели какой-то особенный смысл, весьма неприятный для некоторых из присутствующих.

Бледное и нахмуренное лицо Спини вспыхнуло и его взгляд быстро скользнул по красивому лицу Сигрид, сидевшей крепко сжав губы, точно бездушное мраморное изваяние.

Маркиз Спини первый прервал неловкое молчание, с любезнейшей улыбкой обратившись к Фуксии.

— Я охотно поблагодарил бы ваше сиятельство за дружескую заботу о моем здоровье, если бы не сожалел о том, что эта забота выразилась только сегодня... Что бы вам предупредить меня тогда же об опасности ночных экспедиций в темных коридорах и нежилых комнатах.

Вторично переглянулись лица, не понимающие настоящего смысла странного разговора. Ирис и Саша, кое-что подозревающие, обратили пытливые взгляды на Марселя, как бы спрашивая у него объяснения этой пикировки. Профессор же и генеральша, ничего не подозревающие, с недоумением переводили взгляды с маркиза на Фуксию и с Фуксии на Сигрид, точно окаменевшую в гордом молчании. Только один Борис не обратил ни малейшего внимания на замечание итальянца, всецело отдавшись критическому изучению омаров под майонезом, приготовленных поваром князя по его специальному рецепту.

Юная княгиня Удашкина, очевидно, знала характер своего супруга, так как она нимало не смутилась замечанием маркиза, выдающего ее ночную прогулку, более чем странную для замужней женщины. Но ведь американские мисс завоевали себе право делать странности, которые в старой Европе называются несколько иначе. Мисс Фуксия Грант, хоть и ставшая русской княгиней, очевидно, сохранила американский взгляд на приличия, отвечая на ядовитые замечания Спини со спокойной и слегка насмешливой улыбкой.

— Войдите в мое положение, дорогой маркиз, и не упрекайте меня понапрасну. Бывают случаи, когда случайно встретившийся третий должен молчать, чтобы не помешать интересному разговору прогуливающейся парочки.

— Совершенно с вами согласен, княгиня, — также насмешливо ответил Спини. — Особенно, если этот случайно подвернувшийся третий носит усы, чем и отличается от отсутствующего, второго, так же горячо, как и тщетно, поджидаемого.

Насмешливый взгляд итальянца, остановившийся на безусом лице вспыхнувшего певца, настолько пояснил смысл загадочных слов, что Саша, внезапно понявшая причину неожиданного отъезда фон дер Мюллена, с беспокойством взглянула на своего брата. И, действительно, юный дипломат почуял что-то недоброе. Отодвинув в сторону тарелку, он беспомощно вглядывался то в спокойное лицо своей жены, хладнокровно продолжающей кушать, как будто бы ничего не случилось, то в насмешливые глаза маркиза, светящиеся удовлетворенной злобой, то в неподвижное, точно застывшее, лицо Сигрид или в недоумевающие умные глазки профессора Глогау, который прервал неловкое общее молчание своим добродушным саксонским акцентом.

— А я и не знал, ваша светлость, что в северных комнатах сохраняются не только древние рыцарские доспехи, но и современные театральные реквизиты: парики, бороды, усы и тому подобные парикмахерские изделия... И давно у вас ставили домашние спектакли, княгиня? — обратился он к Ирис, совершенно растерявшейся от неожиданных открытий.

Марсель пришел на помощь своей жене. Он понял намерение Спини устроить скандал перед отъездом и поспешил положить конец опасным разговорам, подымая бокал за здоровье отъезжающих друзей...

По окончании обеда общество не вышло, по обыкновению, на террасу. Кофе подали наскоро в гостиной. Этими несколькими минутами поспешила воспользоваться Фуксия, немедленно завладевшая фон дер Мюлленом. Но внимательно наблюдавший за ними Борис не мог уловить ничего подозрительного в выражении лица уезжавшего Ганса. Оно оставалось беззаботно веселым и холодно вежливым, несмотря на видимое волнение его хорошенькой собеседницы.

Юный дипломат вздохнул с облегчением.

— Какой иногда вздор лезет в голову, — обратился он к профессору Глогау, случайно очутившемуся возле него. — Пойдемте, выпьем рюмку ликеру, дорогой доктор... У дяди есть поразительные сорта коньяку, достоинства которых он сам не подозревает...

Покуда Борис объяснял старому ученому свойства различных ликеров, Сигрид успела удалиться в уголок с маркизом Спини.

— Скажите, что значат слова княгини Удашкиной? — быстрым шепотом спросила она, передавая ему чашку кофе. — Разве она видела нас тогда... ночью?

Спини пожал плечами.

— Право не знаю, — беззаботно ответил он.

— Но в таком случае, что значат ваши намеки? — нетерпеливо спросила Сигрид, нервно разрывая кружева своего носового платка.

— Я хотел показать ей, что держу ее в руках. Это всегда полезно! — шепнул Спини и быстро удалился, заметя наблюдательный взгляд князя Хохвальда.

Уклончивые ответы итальянца не удовлетворили молодую девушку. Одну минуту она хотела потребовать объяснений у Фуксии, но к чему бы это привело? Она хорошо знала манеру молодой княгини Удашкиной, отвечающей двусмысленными шуточками на всякий серьезный разговор. Недолго думая, Сигрид подошла к Марселю.

— Скажи, почему маркиз Спини уезжает так внезапно? — спросила она без долгих предисловий.

Князь Хохвальд поднял удивленный взгляд на взволнованное лицо своей свояченицы.

— Разве он не сообщил тебе об этом только что? — ответил он вопросом на вопрос.

Сигрид сделала нетерпеливое движение.

— Ты отказал ему в моей руке, Марсель?

— Да, отказал.

— Почему?

— У меня были свои причины.

— Какие?..

— Маркизу Спини они известны, тебе же нет надобности их знать! — спокойно, но решительно ответил князь Хохвальд.

— И этот отказ единственная причина его отъезда? — многозначительно спросила Сигрид.

— По крайней мере, я бы желал, чтобы все считали ее единственной. Так будет лучше и для него, и для тебя...

— Но я имею право знать правду, Марсель... Согласись, что все это касается меня столько же, если не больше, чем тебя. Почему же ты не хочешь сказать мне настоящей причины отъезда этого итальянца?

Голос Сигрид дрожал от нервного нетерпения, но ее зять и опекун, по-видимому, не замечал ее волнения, отвечая холодно и спокойно.

— Милая Сигрид, я уже раз сказал тебе, что не нахожу нужным сообщать кому-либо причин, делающих для меня нежелательным родство с маркизом Спини, и прошу тебя прекратить разговор на эту тему.

Сигрид поняла, что ничего не выпытает у Марселя, и быстро переменила тон.

Часть II (продолжение 8)

— Как бы там ни было, во всяком случае я искренно благодарна тебе за удаление этого скучного ухаживателя. Если бы ты знал, как он надоел мне, ты бы понял, с какою радостью я узнала об его отъезде.

Марсель взглянул на молодую девушку с нескрываемым удивлением.

— Будто бы? — недоверчиво произнес он.

Сигрид нахмурила свои тонкие темные брови.

— Я, кажется, никогда не скрывала своих чувств к этому итальянцу и не давала никому повода предполагать...

— Однако, ты прогуливалась с ним вчера ночью по пустым комнатам? — перебил ее Марсель.

— Кто это говорит?.. Не он ли? — почти вскрикнула Сигрид. Ее лицо вспыхнуло, а глаза сверкнули гневным пламенем.

Марсель быстро взял ее за руку.

— Успокойся, Сигрид, и не привлекай излишнего внимания. Спини тут не при чем... Но вас видели вместе. Ты могла понять это из намеков Фуксии.

Презрительная улыбка скользнула по тонким губам молодой девушки.

— Мне очень жаль, Марсель, что тебя обеспокоили таким вздором. Кто меня встретил ночью, я не знаю. Но этот кто-то во всяком случае ошибся, делая заключения из виденного. Я плохо чувствовала себя вчера вечером, надеюсь, ты поймешь это... Такое открытие, такая неожиданность, какая обрушилась на меня, переносится не так легко. А тут еще гроза, которая всегда действует на меня удручающе. Я не могла заснуть и, положительно, задыхалась у себя в комнате... Вот что заставило меня искать прохлады и успокоения в нежилых коридорах северного корпуса, так как проливной дождь делал прогулку в парке невозможной. К сожалению, я плохо рассчитала свои силы и почувствовав себя близкой к обмороку, невольно позвала на помощь... Каким образом маркиз Спини очутился здесь, право не знаю. Он, кажется, объяснял мне что-то, но я была, положительно, не в состоянии понять его слова. Помню, только, что он хотел мне что-то показать внизу, в северном флигеле, что-то относящееся к красному огню Хохвальда... Но мне было не до того. Я едва держалась на ногах и просила Спини проводите меня до моей двери, что он и сделал очень любезно, и я должна отдать ему полную справедливость — вполне корректно, не позволив себе ни одного лишнего слова. Именно поэтому, я и была так удивлена его сегодняшним предложением, на которое он в сущности не имел никакого права. Быть может, он заметил того, кто нас видел, и, считая меня скомпрометированной, хотел свеликодушничать... Как бы то ни было, я благодарю тебя за то, что ты избавил меня от необходимости объясняться с ним... Я считаю этого итальянца опасным человеком и вдвойне рада его отъезду: за себя, и за тебя также, Марсель...

Сигрид многозначительно подчеркнула последние слова, в упор глядя на спокойное лицо князя Хохвальда, на губах которого появилась легкая саркастическая улыбка.

— Что касается меня, то ты права только в одном смысле. Никому и ни в каком случае не может быть приятно иметь у себя в доме гостя, подглядывающего и подслушивающего у всех замочных скважин, в погоне за какой-либо тайной, из которой можно было бы извлечь какую-нибудь выгоду.

— Но, ведь, есть же дома, в которых никому не надо ничего скрывать...

Грустная тень пробежала по благородному лицу князя.

— Милая Сигрид, жизнь не игрушка, и вряд ли найдется на свете человек, не сохраняющий воспоминания, от которого желал лучше бы избавиться. Не всякая тайна постыдна, но почти всякой могут злоупотребить злонамеренные люди, вроде этого итальянца.

— О, Марсель... — страстным шепотом произнесла Сигрид, наклоняясь так близко к его лицу, что ее горячее дыхание обожгло его щеку. Тебе нечего беспокоиться... Этот Спини не посмеет злоупотребить тем, что ему удалось выследить в твоем доме... Об этом я постаралась. Я — Марсель! — повторила она с дрожью в голосе и с лихорадочно горящими глазами.

Князь Хохвальд с удивлением взглянул на ее нервно возбужденное бледное лицо.

— Ты напрасно беспокоилась, милая Сигрид, — равнодушно произнес он, — этот итальянский авантюрист не стоит нашего внимания. Пусть себе забавляется на здоровье своими открытиями.

— Ты его не знаешь, Марсель... Он опасный человек, — повторяла Сигрид, сжимая руку князя своей дрожащей рукой.

— Да полно тебе волноваться, — ласково произнес Марсель, дружески пожимая маленькую холодную ручку. — Предоставь этому синьору прогуляться к прокурору со своим доносом, как он угрожал мне. Это будет ему очень полезно.

— Но, Боже мой, — со стоном вырвалось у Сигрид. — В таком случае, значит...

Громкий доклад вошедшего слуги, что экипажи готовы, не дал Сигрид докончить начатой фразы.

К Марселю с двух сторон подошли отъезжающие гости, началось общее прощание, во время которого только очень тонкий и внимательный наблюдатель мог бы заметить разницу в тоне и манерах хозяина, провожающего обоих гостей.

С искренним и дружеским рукопожатием расстались князь и княгиня Хохвальд с любезным молодым артистом, напоминая ему обещание не забывать их здесь или в Берлине.

Маркизом Спини на это время завладела генеральша Хризопраз, упрашивавшая его собраться нынешним летом в Лондон, куда она намерена прибыть на две-три недели вместе с Сигрид, чтобы потом вместе вернуться на зиму во Флоренцию, к сестре Удашкиной, окончательно поселившейся в этом городе.

— Вы знаете, маркиз, мы всегда рады вас видеть, — докончила добродушная генеральша, не замечая мрачного взгляда, брошенного итальянцем на князя Хохвальда!

Не заметила она и того, что Марсель не протянул руки, прощаясь с маркизом, ограничиваясь вежливым поклоном и несколькими холодно любезными словами. Зато Саша, вышедшая вместе с профессором Глогау на крыльцо, молча протянула свою дрожащую смуглую ручку уезжающему итальянцу, провожая его таким грустным взглядом, что маленький профессор поспешил отойти подальше, не желая конфузить бедную девушку своим присутствием.

Князь Хохвальд, заметивший волнение своей племянницы, нежно взял ее за руки.

— Забудь прошлое, Саша, — ласково произнес он, — и помни — перед тобой блестящая будущность.

Две крупные слезы выкатились из умных маленьких глазок некрасивой девушки.

— Ах, дядя... С Богом не спорят, и Он так безгранично добр ко мне, что было бы грешно роптать. Но все же настоящее счастье женщины для меня недостижимо...

Посреди обычных прощальных пожеланий, посылаемых вслед отъезжающим, никто не обратил внимания на отсутствие молодой княгини Удашкиной. Но когда коляска, увозящая мрачно молчащего маркиза Спини и весело машущего платком певца, скрылась за первым поворотом, Борис заметил отсутствие своей жены и отправился разыскивать ее, пока остальные разбрелись кто куда.

В изящном будуаре, переделанном княгиней Удашкиной в уборную, на мягкой шелковой кушетке лежала хорошенькая американка, уткнув хорошенькое личико в шитую золотом восточную подушку и заливалась горькими слезами.

Поспешные шаги мужа не прервали истерических рыданий Фуксии, а скорей усилили ее отчаяние.

При виде этой неожиданной картины, добродушное лицо юного дипломата приняло испуганное выражение. Искреннее беспокойство отразилось в его красивых глазах.

— Боже мой, что с тобой, Фуксия?.. Что случилось? Уж не больна ли ты, уж не послать ли за доктором, не принести ли тебе воды или коньяку, или одеколону?.. — растерянно осыпал он вопросами рыдающую молодую женщину.

— Я умираю, Борис, — прошептала Фуксия, прерывающимся от слез голосом. — Умираю от разбитого сердца, и ты один виноват в этом... Да, ты, жестокий человек, — повторила она с ударением, немного приподымаясь и глядя на мужа гневными глазами.

— Но Фуксия, что же я сделал!.. Чем я виноват перед тобой? — жалобно заговорил юный дипломат, тщетно пытаясь подыскать ключ к разыгрывающейся перед ним сцене.

— И он еще спрашивает, — воскликнула Фуксия, вскакивая с кушетки и принимая трагическую позу. — Кто же как не вы погубили мою юность, воспользовавшись неопытностью моего сердца. И теперь... Но что я вижу?.. Он еще смеется, смеется над моим отчаянием, над моими слезами... О, изверг, варвар, чудовище.

Борис, действительно, смеялся, смеялся неудержимым истерическим смехом с той минуты, как его супруга обратила к нему свое хорошенькое разгневанное личико.

— Ради бога, прости меня, Фуксия, — пытался выговорить он между судорожными приступами смеха. Право, я очень беспокоюсь и... очень сожалею, но... если бы ты знала, на кого ты похожа, ты бы сама рассмеялась... Точь-в-точь татуированная индианка, — едва договорил Борис, задыхаясь от смеха.

Одним прыжком очутилась Фуксия перед громадным трехстворчатым зеркалом, ярко освещенным электрическими лампами. Крик ужаса вырвался из ее груди при виде красных, белых и черных пятен, превращающих ее хорошенькое личико в какую-то фантастическую маску. Горячие слезы сделали свое пагубное дело, растворив дорогую косметику и отпечатав по белому фону рисовой пудры золотое шитье подушки, непременно черной и красной краской, слезшей с тонких бровей и нежных щечек модной красавицы.

— Настоящая татуировка! — с трудом выговаривал Борис, падая и задыхаясь от смеха на ту самую кушетку, на которой только что рыдала его супруга.

Судорожный хохот мужа прозвучал в ушах разгневанной красавицы какой-то адской насмешкой.

— Вы бесчувственный злодей... Я вас ненавижу! — прошипела она по-английски, взмахивая маленькой ручкой, сверкающей бриллиантами колец.

Раздался странный звук... Юный дипломат вскочил на ноги с криком недоумения и схватился за покрасневшую щеку.

— Что такое? Что здесь случилось?.. — раздался внезапно голос Марселя, появившегося в дверях в сопровождении Саши, с недоумением окинувшей взглядом странную группу молодых супругов.

С воплем ужаса схватила княгиня Удашкина первую попавшуюся юбку и, закрыв ею лицо, проскользнула мимо остолбеневшего от удивления Марселя в свою спальню, двери которой с шумом за ней захлопнулись.

Борис продолжал стоять посреди комнаты, растерянно потирая покрасневшую щеку и беспомощно глядя на вошедших.

— Однако, это чересчур, Борис! — серьезно произнес князь Хохвальд.

Негодование делало его нечувствительным к комизму этой супружеской сцены.

— Надеюсь, что ты не потерпишь больше подобного положения вещей... Еще можно было молчать, когда дело шло о денежных интересах. До сегодняшней сцены я объяснял твою слабость деликатностью, но теперь, когда Саша отдает тебе половину своего состояния и, следовательно, ты становишься материально вполне независимым от своей жены, теперь ты имеешь право говорить с ней, как муж, и требовать уважения и повиновения от женщины, которой ты дал свое имя и положение в обществе.

— Я так и сделаю, дядюшка! — с внезапным бешенством заорал князь Удашкин. — Я покажу этой американке, как справляются со строптивыми женами у нас, в России!.. Отныне, дядюшка, — торжественно обратился он к Марселю, — даю тебе клятвенное обещание в присутствии Саши, которую еще раз благодарю за ее великодушный подарок, что в доме князя Удашкина-Хризопраза не будет другого повелителя, кроме его самого!

Борис сдержал свое обещание, хотя и не совсем так, как предполагал он сам и его родные. Дело в том, что князь Удашкин действительно оказался единственным повелителем в своей супружеской жизни, потому что его прекрасная супруга исчезла столь же неожиданно, как и бесследно.

Рассчитывая примириться с женой после ночи, проведенной в своем кабинете (юный дипломат желал показать княгине Удашкиной свое недовольство ее поведением), Борис зашел в спальню своей жены в 8 часов утра, надеясь застать ее еще в постели и покончить все недоразумения нежным супружеским поцелуем. Каково же было его удивление, когда вместо Фуксии он нашел на супружеском ложе небесно-голубой раздушенный конвертик, приколотый к одной из подушек. Прежде чем распечатать столь неожиданно полученное письмо, Борис обшарил спальню, уборную, гостиную, даже ванную, и, только убедясь в отсутствии Фуксии, решился прочесть ее послание.

«Мой милый мальчик, — писала княгиня Удашкина-Хри­зопраз своему мужу. — Я следую влечению моего сердца и покидаю тебя, убедясь окончательно в том, что ошибалась, считая любовь праздным измышлением поэтов... Нет, друг мой, любовь существует, и потому я не могу жить с тобой дальше. Наш брак был недоразумением и невыгодной сделкой. Чем скорее прекратить подобное недоразумение, тем выгоднее для обеих сторон. Прошу тебя, мой милый мальчик, не приходить в отчаяние и позаботиться о скорейшем разводе. Надеюсь, что в твоей России не трудней добиться развода, чем в нашей Америке, где в три недели можно три раза жениться и столько же раз развестись. Все нужные бумаги вышли мне по адресу, который я сообщу тебе своевременно. Наш римский палаццо нанят помесячно, и потому тебе придется уплатить не более четверти года. Меблировку можешь покуда сдать на хранение в одну из городских кладовых, серебро же оставь в банке, куда я положила его до отъезда в Хохвальд. Впрочем, я увожу с собой квитанцию, так что тебе об этом нечего беспокоиться. А вот конюшней прошу тебя заняться специально. Лошадей и экипажи ты можешь переслать немедля в Берлин, адресуя в Татарсаль, где я телеграммой приготовлю для них помещение, пока устроюсь в собственном доме. Моих серых рысаков сохрани на память о своей бывшей маленькой жене... Впрочем, нет... Возьми лучше гнедого жеребца, он пригодится тебе для скачек... Хотя, в сущности, к чему тебе лошади. Без меня твои средства все равно не позволят тебе держать скаковую конюшню, а потому пришли всех лошадей и все экипажи твоей, искренно любящей тебя, княгине Фуксии Удашкиной-Хризопраз.

P.S. Список мебели, засвидетельствованный нотариусом, у меня с собой. Не прислать ли тебе копии с него для контроля над укладчиками.

Р.P.S. — Пожалуйста, дорогой мальчик, не слишком огорчайся нашей разлукой и выбирай опытных упаковщиков, чтобы они не попортили моей мебели. От всей души целует тебя твоя Фуксия».

Дочитав это удивительное супружеское послание, юный дипломат превратился на мгновение в соляной столб от удивления. Но затем чувство негодования, душившее его, потребовало выхода, и оскорбленный муж бросился разыскивать сочувствующую душу, перед которой мог бы излить свое огорчение. Забыв все на свете, не исключая своего легкомысленного костюма, Борис пробежал по бесконечным коридорам замка прямо в кабинет своего дяди, по дороге распугивая женскую прислугу, попадающуюся ему навстречу и разбегающуюся с громкими возгласами при виде полураздетого господина с листком голубой почтовой бумаги в руке.

Князь Хохвальд сидел у себя в кабинете, разыскивая вместе с Сашей по путеводителю наиболее удобный поезд для уезжавшей племянницы. Генеральша сидела тут же, любуясь прелестным ребенком, весело барахтающимся на коленях у своей очаровательной матери. Все это мирное общество громко вскрикнуло при виде влетевшего, как бомба, Бориса. Взгляды дам устремились с ужасом на его легкий туалет, и только маленький наследник князей Хохвальдов пришел в неописуемый восторг, принимая за большого полишинеля своего дядюшку, наряженного в шелковую ночную рубашку ярко-зеленого цвета, с красными пятнами, напоминающими грибы, и такие же подштанники.

— Борис, ради бога... Что случилось? — вскрикнула генеральша, закрывая лицо руками, и не зная чему больше удивляться: странному ли забвению приличий или растерянной физиономии своего милашки Бориса.

— Что случилось?.. — заревел Борис, падая в кресло в полном изнеможении. — Случилось нечто невероятное, невообразимое, неестественное... Фуксия... Нет, у меня язык не поворачивается...

— Фуксия заболела? — сочувственно спросила Ирис. — Ах бедняжка, надо поскорей послать к доктору...

Борис даже привскочил на своем кресле.

— К черту надо послать, а не к доктору!.. Какая там болезнь, она просто удрала... Вот, дядюшка, прочтите, полюбуйтесь! — отчаянным голосом произнес Борис, бросая на письменный стол Марселя небесно-голубое послание княгини Удашкиной.

Марсель громко прочел знаменитое письмо, которое произвело на генеральшу впечатление разрывного снаряда.

— Мой Бог, какой скандал... — с отчаянием повторила она. — Вот, они, эти американки, не имеющие понятия о приличиях... Женщина хорошего тона сделала бы то же самое, не нарушая приличия, а это... ужасно... ужасно... Не знаю, как и замять это происшествие...

Негодование Саши было менее шумно, но более искренно. С сверкающими от гнева глазами, взяла она брата за руку и произнесла серьезно.

— Если ты не хочешь быть посмешищем для каждого мужчины, ты сейчас же поедешь за своей женой, выльешь ей кувшин холодной воды на голову и привезешь ее домой, хотя бы силой.

Марсель одобрительно кивнул головой.

— Я согласен с мнением Саши тем более, что имею основание предполагать полную возможность исправления твоей жены, Борис. Я уверен, что до сих пор она ни в чем не виновата, кроме кокетства и своеволия. Подобные же прегрешения можно не только простить, но и позабыть в случае раскаяния.

Борис не посмел открыто возражать своему дяде, с мнением которого привык соглашаться, и только проворчал невнятно.

— Хорошо вам говорить, — ваше дело сторона... Вы бы попробовали получить такое письмо, как это, так позабыли бы о прощении и забвении...

— За это письмо вылей ей второй кувшин холодной воды на голову, — решительно заметила Саша. — Это прекрасное средство от нервных припадков и женских капризов.

— Ах, Боже мой, что станет говорить герцогиня Граммен... а сестра Удашкина, а принцесса Матильда?.. Ужасно, ужасно... Я не переживу этого скандала, — жалобно причитала генеральша.

— Решайся, Борис! — серьезно произнес Марсель. — Быть может, все это кончится лучше, чем мы ожидаем. Мне кажется, что Фуксия одна из тех женщин, которые поддаются только строгости и любят в муже властелина. Сумей выказать достаточную энергию, и ты вернешь ее любовь и сделаешь честную женщину и хорошую жену и мать из капризной и тщеславной кокетки!

— Ты всегда сумеешь найти путь к добру и свету! — прошептала Ирис, восторженно глядя на своего мужа.

Но Борис все еще колебался, беспомощно теребя широчайшие рукава своей рубашки, красные грибы которой, положительно, приводили в восторг маленького Зигфрида.

— Ну, что же, Борис, — добродушно спросил Марсель, ласково хлопнув своего племянника по плечу. — Неужто ты не попробуешь победить американскую капризницу?

— Ах, дядя, ты не знаешь, на что она способна, — жалобно прошептал Борис, невольно хватаясь за правую щеку.

Это воспоминание последней супружеской ласки заставило Марселя рассмеяться.

— Уж не поехать ли мне с тобой в качестве вспомогательной армии? — весело проговорил он.

Борис так и кинулся в его объятия.

— Вы мой спаситель, дорогой дядя... С тобой я готов лезть хоть к черту на рога. Ты, конечно, прав. В сущности, я очень любил Фуксию, и если бы не эти письма... Ну, и задам же я ей трезвону, долго помнить будет... Когда же мы поедем, дядя?

— С курьерским поездом! — ответила Саша, успевшая посоветоваться с путеводителем. — Он уходит на Гамбург ровно в десять часов утра. Так как Фуксия не могла уехать раньше шести часов утра, то вы приедете всего часа на полтора после нее.

— А почему ты предполагаешь, что она поехала в Гамбург, а не по какому-либо иному направлению, — наивно спросил Борис, все еще не догадываясь о настоящей причине исчезновения своей супруги.

Марсель и Саша обменялись сострадательным взглядом.

— Ступай одевайся, — быстро проговорил Марсель, желая замять опасное направление разговора. — Решено, — мы поедем в десять часов... Впрочем, постой. Я прикажу подать тебе хоть мой халат. Не можешь же ты бежать в таком костюме через весь дом. Что твоя сестра и моя жена познакомились с удивительным узором твоих невыразимых — уже достаточно неприлично, в коридоре же ты можешь столкнуться с Сигрид...

— Ну, дядюшка, она тоже не ослепнет, увидя ночную рубашку! — с досадой ответил Борис и, не ожидая дальнейших возражений побежал обратно в свои апартаменты.

Генеральша продолжала жалобно причитывать.

— Ах, Марсель... Неужели ты надеешься на успех этого путешествия? Признаюсь, я не жду ничего хорошего от этой невоспитанной американки, не понимающей светских приличий!..

— А я почти уверен в успехе, милая Ольга! — спокойно ответил Марсель. — Если только Борис сумеет быть мужчиной!

— Будь я на его месте, я бы собственноручно отколотила милейшую Фуксию... А он, пожалуй, опять раскиснет и испортит все дело!

— Не беспокойся, Саша. Я сумею уладить эту историю с помощью нашего общего друга, Ганса фон дер Мюллена. Милейшей же племяннице я устрою такую головомойку, которую она в век не забудет!..

Через час, Саша, уезжающая в Мюнхен, прощалась с Марселем и Борисом.

Пожелав успеха своему брату, она отвела князя в сторону с озабоченным видом, удивившим Марселя.

— Я хотела просить тебя, дядя, не задерживаться в Гамбурге, — нерешительно прошептала она, оглядываясь по сторонам, как бы боясь быть услышанной.

Марсель с удивлением взглянул на обеспокоенное лицо умной и проницательной девушки.

— Само собой разумеется, что я не останусь ни минуты больше, чем необходимо... Но что значит твоя просьба, Саша?.. Ты говоришь неспроста, а потому лучше выскажи свою мысль откровенно.

— К несчастью, я не умею объяснить причину беспокойства, овладевшего мною при мысли о том, что Ирис остается здесь, чуть не вдвоем с своей сестрой. Но, может быть, ты все-таки поймешь меня, дядя... Ты знаешь, Сигрид всегда была странной, холодной и раздражительной. В последнее же время ее нервность переходит всякие границы, и я боюсь, чтобы она не наделала неприятностей твоей жене...

Марсель ласково пожал руку своей племянницы.

— Благодарю тебя за твою заботливость, но ты знаешь ангельский характер Ирис. Раздражить ее не так легко...

— Вот этого-то я и боюсь, дядя Марсель. Злоупотребляя ангельской добротой твоей жены, Сигрид при мне не раз доводила ее до слез. Когда ты здесь, это не имеет значения, но без тебя...

— Ты права, милая Саша... Я постараюсь вернуться поскорей, а пока приму некоторые меры! — серьезно заметил Марсель, еще раз крепко пожимая руку своей племянницы.

Появление Бориса в невероятно эффектном дорожном плаще с двенадцатью воротниками и капюшоном, подбитым ярко-красным шелком, прервало разговор князя с Сашей. Еще раз перецеловавшись с родными, Марсель шутливо обратился к профессору Глогау:

— Вы остаетесь единственным мужчиной в замке, ежели не считать моего сына, дорогой доктор. Поэтому вручаю вам бразды правления на время моего отсутствия и прошу охранять мой дом от врагов внешних, как и внутренних...

— Будет исполнено, ваша светлость... Можете уезжать спокойно, не опасаясь ни морских разбойников, ни привидений! — в тон шутливому прощанию ответил старый профессор.

Дамы остались на террасе, махая платками уезжающим. Князь взял под руку профессора, прося его проводить себя до коляски.

— У меня к вам просьба, дорогой друг, — быстро прошептал он по дороге к экипажу. — Поручаю вам мою жену... Не оставляйте ее вдвоем с ее сестрой. Бедняжка Сигрид что-то нервничает последнее время, что подчас не на шутку огорчает мою бедную Ирис. В вашем присутствии Сигрид будет сдержанней, а я буду спокойней за здоровье своей жены.

Старый ученый поднял свои умные глаза на Марселя и улыбнулся многозначительной улыбкой.

— Понял и исполню в точности... Будьте спокойны, князь, — произнес он, пожимая руку уезжающим.

Лошади дернули и экипажи быстро скрылись из вида...

Профессор Глогау вернулся на балкон. Полными слез глазами провожала Ирис быстро удаляющуюся коляску, увозящую ее мужа.

— Княгинюшка... Можно ли плакать из-за такой короткой разлуки? — укоризненно произнес старый ученый, целуя ее руку. — Если вы так плохо ведете себя в первую минуту отъезда, то нелегко мне будет исполнить поручение вашего супруга и развлекать вас, насколько хватит сил...

Ирис слабо улыбнулась, вытирая платком свои прекрасные глазки.

— Я и сама не понимаю, отчего у меня вдруг стало так тяжело на душе... — Точно предчувствие чего-то страшного. Вероятно, это потому, что это первая наша разлука, и как она не коротка, а мне все-таки как-то страшно... Впрочем, я надеюсь, что Марсель вернется завтра к вечеру... Он говорил вам, зачем он уезжает?..

Профессор лукаво улыбнулся, комически прищурив свои близорукие глазки.

— Как вам сказать, княгинюшка... Есть вещи, которых не к чему рассказывать. Они сами бросаются каждому в глаза. Что касается этой американской княгини, я бы за ней не погнался. Пусть бы себе возвращалась в Америку. Для всех было бы спокойней...

Ирис невольно засмеялась комическому выражению сморщенного лица старого ученого.

— Сейчас видно, что вы враг женщин и замужества, — укоризненно качая прелестной головкой, произнесла она.

— Найдите мне вторую женщину, похожую на вас, княгинюшка, и я завтра же пойду с ней под венец, — торжественно заявил профессор, целуя маленькую ручку Ирис.

Бледная и расстроенная генеральша приблизилась к разговаривающим, прикладывая кружевной платок к покрасневшим глазам.

— Ах, дорогая Ирис! — жалобно проговорила она. — Я чувствую приближение мигрени и пойду прилягу... Прикажи подать мне чашку бульона и крылышко цыпленка в мою комнату. Я должна собраться с силами, чтобы пережить прощание с моей бедной дочерью...

— Я сама отвезу Сашу на станцию, — сказала Ирис. — Мы можем поместиться все четверо, — ласково обратилась она к Сигрид, по обыкновению молча стоящую в стороне, не спуская глаз с дороги, на которой только что исчезла коляска князя Хохвальда.

На приглашение сестры она отрицательно покачала головой.

— Я лучше сейчас же прощусь с Сашей, — холодно произнесла Сигрид. — Правда, мне несколько лучше сегодня, но все же я чувствую потребность в спокойствии и одиночестве...

Профессор Глогау проводил внимательным и пытливым взглядом своих умных, маленьких глазок четырех женщин, расходящихся по своим комнатам.

— Как жаль, что люди не говорят просто и прямо все, что думают и желают, — прошептал он вслед удаляющейся Сигрид. — Хотелось бы мне знать, чего эта несимпатичная красавица дуется на мою прелестную маленькую княгиню?.. А, впрочем, не все ли мне равно?.. Князь просил меня поберечь его жену, и это поручение я исполню в точности... А пока что отправлюсь-ка в библиотеку разбирать рукописи...

Около 4 часов изящный шарабан княгини Хохвальд, отвезший Сашу на вокзал, легкой рысцой возвращался обратно по лесистой дороге, соединяющей замок с ближайшей станцией. Ирис сама правила парой прекрасных шотландских пони, предоставляя груму сидеть сложа руки на задней скамейке. Возле Ирис сидела генеральша Хризопраз, расстроенная не столько прощанием с дочерью, сколько страхом, не осудит ли ее смелый шаг различные княгини и герцогини, составляющие ее обычное общество во всех европейских столицах. Зато княгиня Хохвальд, искренно привязавшаяся к милой, хотя некрасивой девушке, невольно расплакалась, усаживая Сашеньку в вагон. Мать же уезжающей художницы ограничилась длинной проповедью о светских приличиях, окончившейся обычным возгласом:

— Главное, держись прямей, Сашенька.. — и позабудь свою ужасную привычку горбиться.

Это давно знакомое наречение вызвало невольную улыбку на грустное лицо уезжающей.

И теперь, сидя возле искусно правящей горячими лошадьми Ирис, мать Саши не находила ни одного задушевного слова, беспокоясь исключительно о внешности своей «бедной дурнушки».

«Удивительно, как не схожи бывают самые близкие родственники, — думала Ирис, рассеянно вслушиваясь в давно знакомые ей сетования генеральши. — Кто бы мог поверить, что эта пустая, хоть и добродушная болтушка — родная сестра моего Марселя?.. Впрочем, чему же я удивляюсь... У меня на глазах другой пример полного несходства ближайших родных. Сигрид и я — сестры-близнецы, а между тем, что между нами общего? Нас одинаково воспитывали, одинаково любили, а между тем, мы вышли совершенно различными характерами... Настолько различными, что мы даже не понимаем друг друга. Хотя, по правде сказать, прежде это было иначе. В детстве мы не только любили друг друга, но думали одними мыслями, жили одними чувствами. Я помню, как добра, нежна и заботлива была ко мне моя бедная Сигрид. Как баловала она меня своей нежностью... Счастливое время... Отчего все это так переменилось? Отчего сестра стала совсем другая, с тех пор, как...»

Ирис задумалась, припоминая, с каких именно пор началась перемена в характере и обращении Сигрид... И вдруг в уме ее мелькнуло воспоминание... Ее сестра изменилась с того самого дня, как они встретились с Марселем, как он полюбил ее — Ирис.

Внезапно точно повязка спала с глаз молодой женщины. Загадочное поведение Сигрид, ее холодность к прежде любимой сестре, ее резкие выходки, ее молчание и ее слова, — каждый взгляд, каждый вздох выдавал ее тайну... Она любила Марселя и ревновала ее к сестре...

«Боже мой, как я могла не заметить этого раньше!» — чуть не вскрикнула Ирис и, сама того не замечая, дернула повода так сильно, что лошади внезапно остановились.

— Что такое?.. Что случилось, Ирис? Почему мы стоим здесь среди леса? — испуганно спросила генеральша, пробуждаясь от задумчивости.

— Ничего не случилось, милая Ольга, — я просто распустила повода, чем и воспользовались мои маленькие лентяи, — успокоительно ответила Ирис, щелкая бичом.

Горячие лошадки помчались крупной рысью, так что маленькие ручки княгини не без труда сдерживали их, благодаря чему она могла ограничиваться короткими замечаниями в ответ на бесконечную болтовню своей спутницы.

В душе Ирис разразилась целая буря. Теперь она не понимала, как могла раньше не заметить страсти Сигрид. В сердце молодой женщины боролось сострадание с естественной ревностью. Она понимала, как жестоко должна была страдать ее сестра, и вместе с тем ей делалось страшно. В том, что Сигрид ревновала, она не могла уже сомневаться. От ревности и до зависти один шаг... Неужели же ее сестра, графиня Эрленштейн, ее прекрасная гордая Сигрид могла завидовать своей сестре и ее супружескому счастью?

— Послушай, Ольга, — внезапно обратилась она к генеральше. — Отчего бы тебе не уговорить Сигрид проехаться с тобой в Лондон? Это было бы приятное развлечение для тебя и для нее.

— Я сама об этом думала, — ответила генеральша. — И не раз уже заговаривала с ней об этом. С тех пор, как Марсель отнял у меня Сашеньку, я не перестаю упрашивать твою сестру заменить мне мою бедную погибшую дочь. Но разве ты не знаешь упорства нашей Сигрид?.. С тех пор, как умер ваш бедный папа, с ней положительно сладу нет. Она не признает ничьей власти, ничьего влияния. Так было уже в России, а здесь она стала еще раздражительней и упрямей.

— Да, — задумчиво проговорила Ирис. — Я тоже нахожу, что она сильно изменилась, и притом к худшему. Мне кажется, что морской воздух вредно на нее действует. Это часто бывает с нервными людьми, уверяет профессор Глогау. Именно поэтому я и хотела бы отправить Сигрид куда-нибудь подальше. Но не можем же мы с Марселем уговаривать ее уехать от нас, — это было бы не по-родственному...

Вернувшись с вокзала княгиня встретилась за так называемым пятичасовым чаем с Сигрид. Стол был сервирован в «маленькой столовой» всего на три персоны, так как генеральша удалилась в свои апартаменты, «обессиленная волнением» и прося Ирис прислать ей обед к ней в комнату.

Профессор Глогау оставался единственным кавалером двух молодых женщин, сидящих за чайным столом. Исполняя обещание, данное князю, старый ученый превзошел сам себя остроумием и красноречием. Сигрид молчала, по обыкновению, рассеянно слушая рассказы знаменитого археолога, но Ирис положительно наслаждалась его беседой. Случайно найденная старая гравюра, изображающая Марию Антуанету, побудила профессора заговорить о французской революции, ее причинах и последствиях. Увлеченная его интересными выводами, княгиня Хохвальд не обращала внимания на нелюбезное молчание своей сестры до тех пор, пока внезапное ощущение болезненной неловкости не заставило ее обернуться в сторону Сигрид. Голубые глаза молодой девушки упорно глядели на нее с каким-то загадочным выражением, и под лучом этого взгляда Ирис чувствовала странную тяжесть, доходящую до физической боли. Ей становилось трудно дышать и в глазах темнело, как перед обмороком.

«Что это со мной?» — подумала она, но в ту же минуту Сигрид отвела свои глаза в сторону, и болезненное ощущение исчезло.

С облегченным вздохом обернулась Ирис к профессору.

Через несколько минут тоже ощущение снова вернулось...

Ирис, уже не поворачивая головы, знала, что на ней остановились холодные голубые глаза сестры. Она положительно чувствовала тяжесть этого взгляда, который говорил ей что-то непонятное, неуловимое, но — страшное. Отчаянным напряжением воли ей удалось, однако, же не обернуться и сохранить вид внимательной слушательницы.

Но сам рассказчик заметил загадочный взгляд графини Эрленштейн и неожиданно умолк.

— Я опять разболтался сегодня, — проговорил он после минутного молчания. — Да еще и увлекся несимпатичным предметом, неинтересным для молодых дам. Вижу по глазам графини Сигрид, что она ужасно скучала, слушая моя болтовню.

— Ошибаетесь, профессор, — ответила молодая девушка. — Я слушала с величайшим вниманием ваши рассказы о постепенном падении французских королей, от Людовика святого до Людовика XV, и нахожу, что подобное нравственное вырождение вполне объясняется теорией наследственности. Недостатки передавались из поколения в поколение, постепенно превращаясь в пороки. Это вполне естественно.

— Позвольте с вами не согласиться, графиня, — ответил старый ученый. — Я знаю, что теория наследственности в большой моде в наше время, но согласиться с выводами ее последователей не могу.

— Однако же, дурные инстинкты переходят от отца к сыну, от матери к дочери? — резко заметила Сигрид.

— Так говорят некоторые псевдоученые, но где же доказательства их слов и их уверений? — сухо заметил профессор.

— Я думаю, что за доказательствами дело не станется, — продолжала Сигрид, видимо увлекаясь. — По крайней мере, достоверно известно, что дети преступников почти всегда становятся сами преступниками.

— А я утверждаю, — горячо заговорил профессор, — воспитание может изменить природу человека. Конечно, если сын разбойника воспитывается между разбойниками, то он, вероятно, последует их примеру. Но вырвите ребенка из дурной среды, окружите его хорошими примерами, и сын отчаянного злодея может сделаться примерным гражданином...

— А его внук, пожалуй, святым угодником? — насмешливо заметила Сигрид, разламывая бисквит своими тонкими белыми пальцами.

Профессор даже привскочил на своем стуле.

Часть II (продолжение 9)

— Ради бога, графиня, не делайте дедов ответственными за поступки их внуков. Поверьте, что злые и добрые инстинкты рождаются с человеком и сдерживаются или развиваются воспитанием. Наследственность еще можно признавать в мире физическом для тела человеческого, но душа стоит выше этого закона.

— Ну, профессор, — насмешливо произнесла Сигрид. — А представьте себе такой случай: молодая девушка, аристократка, красавица, воспитанная добродетельными родителями, вдали от всякого порока, подобно цветку в оранжерее... И вдруг она совершает преступление — убивает собственного мужа... Что ж, по-вашему, и тут воспитание виновато?

Профессор Глогау вперил свои умные маленькие глазки в бледное лицо графини Эрленштейн и медленно проговорил:

— Вы говорите о каком-нибудь историческом случае или так, вообще?..

— И да, и нет, — с притворным равнодушием отвечала молодая девушка, бросая в то же время пронзительный взгляд на молча слушающую Ирис. — Я как-то читала в газетах об одной графине, убившей своего мужа. Еще у нее осталась дочь...

Сигрид остановилась, не договорив фразы, но не спуская глаз с Ирис.

— Ну, и что ж? — спросил профессор. — Что же вы хотите доказать этим примером? Преступление было совершено в припадке умоисступления, это очевидно...

— Ну, а дочь преступницы, — почти крикнула Сигрид. — Разве она не унаследует порочные наклонности своей матери, не отмечена печатью Каина?..

Старый ученый с негодованием вскочил со стула.

— Так могли рассуждать во времена язычества, графиня — возразил он, дрожащим от волнения голосом. — Последователям еврейского Иеговы, карающего грехи отцов на детях до седьмого колена, прилично было бы рассуждать подобным образом. Но в устах христианки, женщины нашего времени, подобные слова звучат как святотатство...

Комический маленький старичок не был смешен, говоря эти слова. Его добродушное морщинистое лицо буквально преобразилось, а умные лукавые глазки горели огнем святого убеждения. Но на холодную златокудрую красавицу увлечение старого ученого, по-видимому, не произвело ни малейшего впечатления. Она щелкнула пальцами, жестом уличного мальчишки, и взглянула на профессора такими глазами, в которых ясно можно было прочесть: — старый дурак. — Профессор Глогау прекрасно понял мысль своей оппонентки, но, по-видимому, так же мало огорчился ее нелестным мнением, как мало она обратила внимания на его отповедь.

Княгиня Хохвальд не принимала участия в этом разговоре под влиянием все того же странного, гнетущего чувства, которое овладевало ею при каждом пристальном взгляде сестры. Тщетно стараясь объяснить себе причины своего мучительного ощущения, она слушала, почти не понимая слова спорящих, и невольно вздрогнула, когда Сигрид прямо обратилась к ней с приглашением пройтись по саду.

Вчера еще Ирис искренно порадовалась бы подобному приглашению сестры, истолковывая его как желание сблизиться и поговорить откровенно. Но сегодня дружеское приглашение Сигрид не только не порадовало, но почти напугало молодую женщину.

— Мне что-то нездоровится сегодня, — колеблясь, ответила она. — Да, кроме того, я боюсь — не пошел бы дождь...

— Какие пустяки, — нетерпеливо возразила Сигрид. — На небе нет ни облачка, да, кроме того, мы далеко не уйдем. Прогулка же перед обедом всегда полезна для возбуждения аппетита, — закончила она каким-то странным злобным смехом.

— А не разрешат ли мне дамы присоединиться к их прогулке? — любезно спросил маленький профессор, припоминая просьбу князя Хохвальда: «по возможности не оставлять его жену наедине с ее сестрой».

— Ах да, профессор! — радостно проговорила молодая княгиня, без церемонии беря под руку старого ученого и собственноручно подавая ему шляпу. Его присутствие, видимо, облегчило молодую женщину, как бы предохраняя ее от какой-то таинственной опасности. Зато графиня Эрленштейн сделала недовольную гримасу. Не давая себе труда соблюсти даже элементарные приличия, она откинулась на спинку стула, сложив на груди руки.

— Ну что же, Сигрид?.. — обратилась к ней сестра, направляясь к двери под руку с профессором. — Ты видишь, мы готовы. Остановка только за тобой...

— Я раздумала, — сухо произнесла Сигрид, медленно направляясь к двери. — Я вспомнила, что мне надобно написать несколько неотложных писем.

Ирис вспыхнула, сконфузившись за свою сестру, и с удвоенной любезностью заговорила со старым ученым, который, впрочем, нимало не обиделся бестактной выходкой графини Эрленштейн.

— Знаете, что я скажу, княгинюшка, — обратился он к Ирис после нескольких незначительных фраз. — Не сердитесь на меня, но право же ваша сестрица... гм... несимпатична, несмотря на свою блестящую красоту...

Ирис тяжело вздохнула.

— Боже мой, профессор... Я сама не узнаю ее. Вероятно, ее нервы так расстроились...

— Ну, знаете, княгинюшка, что я вам скажу, — добродушно сказал профессор. — Нервы нервами, а все же вашей сестрице не повредило бы подумать об истории Вильгельма Завоевателя и прекрасной фландрской принцессы Матильды. Мне кажется, что для ее нервов было бы очень полезно найти ухаживателя вроде этого героя...

— Что это за история? — спросила Ирис, улыбаясь. — Расскажите, профессор, вы знаете, как я люблю исторические воспоминания.

— Вот видите ли, княгинюшка. Принцесса Матильда фландрская была красива, умна, очаровательна — как ваша сестрица. И так же, ну, скажем... так же капризна. Вильгельма Завоевателя она водила за нос несколько лет подряд, пока ему не надоело разыгрывать глупую роль. Тогда, недолго думая, он собрал отряд преданных друзей, подкараулил свою капризную невесту, отбил ее у ее свиты и без дальних церемоний познакомил ее перед самым венцом со своим арапником. И, представьте, история рассказывает нам, что Вильгельм Завоеватель и его прекрасная супруга прожили очень долго, очень счастливо и имели целую кучу детей... Вот как лечили нервы в доброе старое время, княгинюшка.

Ирис невольно засмеялась комическому рассказу профессора.

— И вы называете добрым старым временем эпоху, когда женщин учили арапником? — полушутя, полусерьезно спросила она.

Профессор скорчил уморительную гримасу.

— Эх, княгинюшка... Смотря по арапнику и по женщине, — ответил он так добродушно, что Ирис искренно расхохоталась.

Письма Сигрид были, очевидно, не особенно спешны, так как она уселась на террасе, откуда видны были фигуры прогуливающихся, и просидела так, не шевелясь, вплоть до самого обеда. Только когда раздался первый звук колокольчика, призывающего к столу, шевельнулась она, подобно человеку, пробуждающемуся от глубокого сна.

— Да!.. — прошептала она. — Это единственное средство, и оно должно удаться... Никто ничего не поймет, да и не заметит...

После многолюдных веселых обедов последнего времени странным казался маленький стол, накрытый всего на три прибора. Генеральша считала себя обязанной изображать мать, огорченную разлукой с дочерью, и потому удалилась в свою комнату, слабым голосом вторично заказав себе чашку бульона и крылышко цыпленка, что, конечно, не помешало повару отправить ее превосходительству полный обед, с десертом и винами.

В столовой сошлось также маленькое общество, что и за пятичасовым чаем. Разговор не клеился... Даже старому профессору не удавалось развлечь свою прелестную княгинюшку, которую все более и более смущали странные взгляды Сигрид, не спускавшей с сестры своих холодных голубых глаз.

Ирис казалось, что эти глаза говорили ей что то, что она тщетно силилась понять, и это напряженное состояние нервов было так мучительно, что она почти обрадовалась депеше, сообщающей ей о неожиданной задержке мужа. Как ни тяжело было Ирис это известие само по себе, но оно все-таки дало предмет для разговоров, заставляя Сигрид принять в нем участие.

Князь Хохвальд телеграфировал с одной из станций, на которой случилось крушение за два часа до прихода их поезда. Повреждение пути было настолько серьезно, что путешественники могли рассчитывать прибыть в Гамбург не ранее двух следующего дня, возвращения же нечего было ожидать ранее двух или трех суток. Сама по себе эта задержка была так незначительна, что Ирис не обеспокоилась бы в другое время, но теперь присутствие Сигрид угнетало ее..

С удивлением замечала она, что в душе ее зарождалось чувство, как две капли воды похожее на страх.

— Не хотите ли послушать музыки, дорогой профессор? — обратилась она по окончании обеда к старому ученому.

— С величайшим удовольствием, княгинюшка! — любезно ответил знаменитый археолог. — Слушать вашу скрипку для меня почти такое же наслаждение, как и разбирать рукописи в библиотеке вашего супруга...

В концертном зале высокие окна были настежь раскрыты, впуская в роскошную комнату благоухающий воздух летнего вечера.

Облитая розовыми лучами заката, стояла Ирис, приложив свою скрипку к плечу, нежная, чистая и прелестная, как святая Цецилия или как фея музыки.

Старый ученый замер от восторга, глядя на это прелестное нежное существо, из-под смычка которого вырывались божественно прекрасные звуки знаменитого Ave Maria Гуно. Дивная мелодия росла и ширилась, возносясь к небу, как молитва верующей души. Самый холодный, самый бессердечный человек был бы тронут этой чистой красотой, этими божественными звуками.

Но графиня Эрленштейн, аккомпанирующая своей сестре наизусть, по обыкновению, ничего не видела, ничего не слышала, погруженная в свои страшные мысли. И с каждым аккордом, вырывающимся из-под ее тонких белых рук, эти мысли становились определенней и страшней.

Внезапно молитвенные звуки оборвались резким диссонансом. Не обращая внимания на пораженное лицо сестры, замершей со скрипкой в руках, Сигрид громко расхохоталась диким и неестественным смехом и вдруг без всякого перехода заиграла одну из тех отвратительных кабацких мелодий, которые можно слышать только в кафешантанах низшего разряда.

— Сигрид, что с тобой? — с испугом вскрикнула Ирис.

— Вам дурно, графиня? — с участием спросил старый ученый, принимая этот безумный хохот за нервный припадок.

А Сигрид все смеялась, безумно смеялась, глядя перед собой дикими глазами вакханки. Ее белые руки бегали с адской быстротой по клавишам, наигрывая отвратительную мелодию, а красивый грудной голос хрипел и рвался, когда она произносила, между взрывами судорожного смеха, насмешливым до дерзости тоном.

— Ну что, господин профессор... Как вам нравится эта музыка? Она вам, конечно, понятней, чем возвышенные гимны Гуно...

Как ни привык владеть собой старый ученый, но все же он опешил от этой выходки молодой девушки настолько, что не сразу нашел ответ. Но тут случилось нечто необычайное. Нежная, скромная, даже робкая Ирис внезапно подняла свою прелестную головку жестом, полным строгого величия, и произнесла тоном, не допускающим возражения:

— Ты забываешься, Сигрид, и злоупотребляешь моей добротой. Прошу тебя помнить, что ты у меня в доме, и что ни я, ни Марсель, не позволим тебе оскорблять наших друзей...

Имя Марселя, произнесенное Ирис, сразу отрезвило графиню Эрленштейн. Страшным усилием воли победила она начинавшийся нервный припадок и произнесла хотя все еще хриплым, но уже почти любезным голосом.

— Неужели наш добрый профессор мог рассердиться за шутку?

— Это была грустная и не совсем приличная шутка, Сигрид, — укоризненно проговорила Ирис, и тут же обернулась к старому ученому со своей очаровательной ласковой улыбкой.

— Пойдемте в сад, дорогой друг. О музыке придется забыть на сегодня.

Сигрид присоединилась к гуляющим, несмотря на то, что никто ее не приглашал. Видимо, стараясь изгладить впечатление своей странной выходки, она много и оживленно разговаривала, но в этом оживлении не было искренности и потому оно производило тяжелое впечатление. К десяти часам маленькое общество вернулось в замок. Распростившись с профессором, Ирис пошла по лестнице, соединяющей комнаты гостей с апартаментами хозяев.

— Я пройду к Ольге, — ответила она на вопросительный взгляд Сигрид.

— А я хотела зайти на минутку к тебе, — ласково сказала молодая девушка. — Мне так хочется поболтать с тобой по душе, как бывало прежде.

Чувство, похожее на страх, снова сжало сердце Ирис при этих словах сестры и она ответила с неожиданной для себя самой решимостью.

— Только не сегодня, милая Сигрид... Я чувствую себя не совсем здоровой и должна пораньше лечь, чтобы не расхвораться к завтрему.

Вернувшись из комнат генеральши, Ирис только что успела раздеться, накинуть пеньюар и, отпустив горничную, начать заплетать свои серебристые косы на ночь, как то же мучительное и знакомое ей чувство беспокойства снова завладело ее душой.

— Сигрид приближается... — подумала она, сама не зная почему и, быстро подбежав к двери, осторожно задвинула одну задвижку за другой.

— Что это значит?.. Я, кажется, в самом деле боюсь своей сестры? — беззвучно прошептала она. — Но почему же?.. Что она может мне сделать?.. Какое странное и какое низкое чувство... Хоть бы Марсель поскорей возвращался. Может быть, он объяснил бы мне, чего я волнуюсь, чего боюсь?

За дверью раздался знакомый голос Сигрид и молодая женщина вся задрожала, прислушиваясь к ее словам.

— Ах, это вы, ваше сиятельство, — говорил голос горничной, очевидно, вышедшей из своей комнаты при звуке шагов Сигрид.

— Да, милая Жаннета. Я забыла книгу в уборной моей сестры и пришла за этой книгой, надеясь, что сестра не успела еще заснуть.

Голос Сигрид звучал так ласково, как давно уж не слышала ее сестра. Однако, несмотря на это, Ирис почудились зловещие ноты в красивом грудном голосе, с детства знакомом, с детства любимом. Она не шевелилась, твердо решившись ни в каком случае не откликаться и не отворять.

— Простите, ваше сиятельство, — снова заговорила горничная, — княгиня уже отпустили меня, и наверно спят...

— Так рано? — с удивлением заметила Сигрид. — Быть не может, милая... Зайдите к сестре и скажите ей, что я очень хочу поговорить с нею.

— Не могу, графиня... Княгиня очень устала и приказала не тревожить себя ни под каким предлогом. Да я и не могу взойти... Изволите видеть, двери заперты.

Чья-то рука осторожно прикоснулась к ручке двери и слабый металлический звук заставил болезненно вздрогнуть жадно прислушивающуюся княгиню.

— Но ведь в спальню можно пройти с другой стороны, через уборную князя, — настойчиво проговорила Сигрид.

— Там также заперто, графиня. Когда его светлости нет дома, наша княгиня всегда запирается у себя в спальне.

— Но, повторяю вам, Жаннета, что мне нужно переговорить с сестрой сегодня... Передайте ей это.

— Простите, ваше сиятельство, не могу... Княгиня были очень уставши и строго запретили беспокоить себя...

— Хорошо, я ухожу... Скажите завтра сестре, что я приходила сегодня вечером.

Звук шагов стал постепенно затихать и болезненное сердцебиение Ирис начало успокаиваться. Со вздохом облегчения докончила она свою ночную прическу и, помолившись, собиралась уже ложиться в постель, как вдруг голос Сигрид снова раздался, долетая сквозь полуоткрытое окошко из цветника, раскинутого на этой стороне парка.

— Ирис, Ирис... — нетерпеливо звала Сигрид. — Я знаю, ты еще не спишь... Подойди к окну, по крайней мере...

Против воли молодая женщина медленно приблизилась к окну и увидела стройную фигуру сестры, освещенную лунным светом. Она стояла, подняв голову и вперив упорный взгляд в окно, в котором появилась головка Ирис.

Торжествующая улыбка скользнула по ее тонким губам, при виде прелестного испуганного личика молодой женщины.

— Сойди ко мне, Ирис, — еще не поздно, ночь так хороша. Мне нужно поговорить с тобой.

— Не сегодня, Сигрид, — нерешительно ответила Ирис, с усилием подавляя нервную дрожь, охватившую ее при виде сестры.

— Я так устала, что не могу сойти к тебе.

— В таком случае отвори балкон, я взойду к тебе, — настойчиво повторяла Сигрид, приближаясь к легкой чугунной лестнице, ведущей из бельэтажа, в котором находились комнаты Ирис, прямо в цветник.

При виде этого движения сестры, молодая женщина вздрогнула и быстро дважды повернула ключ в замке балконной двери, как бы желая обезопасить себя от вторжения врага.

— Нет, милая Сигрид, — решительно повторила она. — Сегодня я ни на что не способна, я буквально падаю от усталости. Завтра успеем наговориться... Спокойной ночи, милая Сигрид...

Княгиня быстро отошла от окна и, кинувшись в постель, закрылась с головой, чтобы не слышать голоса сестры.

Долго не могла она заснуть в эту ночь... Раза два еще слышались ей осторожные шаги в соседних комнатах и чья-то рука тихо пыталась отворить запертые двери. И каждый раз Ирис шептала, вздрагивая:

— Это Сигрид... Что ей надо? Зачем ходит она ночью? Чего хочет от меня?.. Господи, хоть бы Марсель скорей приезжал... Без него я, кажется, с ума сойду от этого глупого беспричинного страха...

Только на рассвете, под пенье просыпающихся пташек, заснула, наконец, княгиня Хохвальд. Заснула тяжелым лихорадочным сном, полным неясных видений и грез. Но, в конце концов, эти неясные грезы уступили место определенному сну, давно знакомому молодой женщине.

Возле Ирис очутилась все та же прекрасная незнакомка, с букетом белых роз в одной руке и с отрезанной золотистой косой в другой. Ласково улыбаясь, наклонилась красавица к изголовью спящей и голос ее звучал такой нежной грустью, что закрытые глаза Ирис наполнились слезами.

— Избегай Сигрид, — шептала бледная молодая женщина на ухо спящей. — Не слушай того, что она хочет сказать тебе. Ищи у Марселя защиты... Его любовь может спасти тебя. Избегай Сигрид, если не хочешь осудить на вечное страдание меня, себя и... его.

Взошло солнце. Проснулась прислуга. Приготовили первый завтрак. Генеральша и профессор сошли вниз, напились кофе и разошлись опять, а Сигрид все еще ожидала появления хозяйки дома. Бледная и взволнованная ходила она взад и вперед по роскошной столовой, нервно обрывая лепестки пунцовой розы.

— Неужели она не придет? — шептала молодая девушка, переводя глаза от чайного стола на часы, затем на дверь, откуда должна была появиться ее сестра. — Она боится меня и избегает. Я это ясно видела вчера... Но это не помешает мне добиться своего так или иначе...

Вошедший Ратайчик бесшумно прошел через комнату и положил перед чашкой княгини два письма, только что полученных с почты.

Не успела дверь закрыться за верным слугой, как Сигрид подбежала к столу и принялась рассматривать конверты.

Одно из писем было от Марселя. Она узнала его почерк и сердце ее сжалось мучительной болью.

— Любовные излияния с дороги, — злобно прошипела она, отталкивая письмо. — Недолго уж осталось ей наслаждаться подобными излияниями... А это что такое?..

Рука Сигрид задрожала, подымая легкий конверт со швейцарской маркой. Она узнала руку маркиза Спини, несмотря на то, что он, очевидно, старался изменить свой почерк.

— Что может он ей писать? — раздумывала Сигрид, разглядывая штемпель Цюриха. — О, если бы я не ошиблась... Если бы он избавил меня от необходимости рассказывать ей... Тогда бы я не боялась никаких подозрений. Ах, что бы я дала, чтобы узнать наверное содержание этого письма... Но как узнать? Она не скажет, пожалуй... Разве подсмотреть, когда она станет читать его?.. Ба, прекрасная мысль, спрячусь за этой ширмой и притворюсь спящей. Даже если она и заметит меня, то ничего не заподозрит в своей глупой доверчивости. Ах... Ее голос...

За дверью действительно послышался серебристый голосок Ирис, объясняющий кормилице, в какое место парка нести маленького Зигфрида. Вслед за тем дверь отворилась и в комнату вошла княгиня Хохвальд.

Беспокойным взглядом окинула она столовую и облегченно вздохнула, не видя Сигрид, успевшей скрыться за художественной работы четырехстворчатыми японскими ширмами, стоявшими как раз напротив места хозяйки дома.

Раскинувшись в покойной позе неожиданно задремавшей, полулежала Сигрид в легкой качалке, стоящей за ширмами. Не шевелясь, даже не поворачивая головы, она могла видеть в щели между створками выражение лица своей сестры, и внимательно наблюдала из-под опущенных темных ресниц за каждым движением той, которую уже не называла иначе, как своей недостойной соперницей.

Присев к столу, Ирис налила из серебряного кофейника чашку кофе, прибавила сливок, придвинула корзиночку с печеньем, и тут только заметила письма, положенные возле ее прибора. Быстро распечатала она письмо мужа, первое бросившееся ей в глаза, и жадно, одним взглядом, проглотила его содержание. Радостная улыбка осветила ее прелестное лицо. Движением полным нежности провела она рукой по почтовой бумаге, прижала к губам подпись, и затем принялась вторично пробегать глазами строки, написанные любимой рукой, на этот раз медленно и вдумчиво, видимо, наслаждаясь каждым словом.

Ни малейшая подробность прелестной картины не ускользнула от жадного взгляда подсматривающей Сигрид. Из ее груди чуть не вырвался вопль ярости, при виде счастливого лица княгини.

— Недолго уже наслаждаться тебе его нежностями, — прошептала она, до крови закусывая губы, чтобы не крикнуть громко этой предательской фразы.

Тем временем Ирис сложила письмо мужа и, радостно улыбаясь, спрятала его за корсаж платья и взялась за другой конверт, надписанный незнакомой рукой.

— Из Цюриха? — рассеянно проговорила она. Не понимаю, кто бы мог мне писать оттуда.

Также рассеянно взломала она печать и пробежала глазами первые строчки. Но внезапно спокойное выражение лица ее изменилось. Удивление, беспокойство, страх — отразились в ее взгляде. Быстрым движением перевернула она страницу, отыскивая подпись, и не найдя ее, снова принялась читать сначала, — медленно, слово за словом, точно не веря своим глазам, точно сомневаясь в возможности того, что было написано на этом предательском листке бумаги.

Сигрид не могла уже видеть лица молодой женщины, слегка отодвинувшейся в сторону. Мысленно высчитывала она минуты, нужные для прочтения письма, и удивлялась долгой неподвижности своей сестры.

«Заснула она или в обмороке?» — думала Сигрид, колеблясь, не выйти ли ей из своей засады, но в эту минуту она услышала шум отодвигающегося стула и увидела страшно изменившееся лицо Ирис. Краска сбежала с ее нежных щек, даже губы побелели. Глубокая складка легла между темными бровями, а чудные синие глаза глядели так растерянно, испуганно и печально, что каменное сердце болезненно сжалось бы перед этим взглядом.

Не успела еще захлопнуться дверь за ушедшей, как Сигрид выбежала из своей засады.

— Я угадала!.. Он нанес первый удар, смертельный удар. Она не будет больше улыбаться!.. — Молодая девушка произнесла эти слова громко, прижимая платок ко рту, чтобы заглушить звук своего голоса. Она не могла удержаться, чувствуя, что иначе сойдет с ума от прилива злобной радости. Ее нежное тело дрожало как в лихорадке, судорога пробегала по смертельно побледневшему лицу, что-то в роде пены показалось на углах красивого рта. Чувствуя, как подгибаются ее ноги, как нервный припадок ежеминутно может сломить ее волю, Сигрид с отчаянным усилием, шатаясь добралась до двери и выбежала на террасу. Свежий воздух немного облегчил ее, она глубоко вздохнула и, быстро сбежав по ступеням, скрылась между деревьями парка.

За вторым завтраком, соединившим немногочисленных обитателей Хохвальда, вернувшаяся из парка Сигрид была спокойна по обыкновению, и на ее бесстрастном лице нельзя было прочесть ничего, кроме полного равнодушия.

Холодно и равнодушно, против обыкновения, глядели и прекрасные глаза княгини Хохвальд. Настолько резко была перемена этого выражения, что доктор Глогау с недоумением, почти со страхом, стал вглядываться в побледневшее лицо Ирис.

Даже генеральша Хризопраз заметила болезненную бледность этого прелестного личика и заботливо спросила Ирис: не больна ли она?

— Пустяки... — ответила княгиня рассеянно. — Просто, немного устала.. Плохо спала сегодня.

— Все-таки вам бы следовало поберечься, княгинюшка, — заботливо проговорил профессор. — Не забудьте, что я отвечаю перед вашим супругом за ваше здоровье...

— Благодарю вас, дорогой друг, но право вы напрасно беспокоитесь! — ответила Ирис, но так рассеянно и равнодушно, что беспокойство старого ученого увеличилось, вместо того чтобы уменьшиться.

Появление Ратайчика с только что полученной телеграммой прервало разговор, видимо, не особенно приятный молодой княгине.

Все с тем же усталым и рассеянным взглядом пробежала Ирис депешу, и затем протянула ее через стол генеральше, со словами:

— От Марселя... Прочти, Ольга, это тебя касается.

Не без удивления прочла генеральша следующую телеграмму.

— Гамбург. 11 утра. Только что приехали. Лоэнгрин уехал после представления неизвестно куда. С Фуксией столкнулись в Гранд-Отеле. Бурное объяснение. Слезы, истерики, как быть должно. Борис одержал блистательную победу. Играю роль парламентера, третейского судьи и дипломата, вырабатывающего мирный договор по доверенности воюющих сторон. Прошу дорогую Ирис извинить промедление. Надеюсь вернуться завтра вечером. Хохвальд.

Генеральша, по своему обыкновению, разразилась потоком охов и ахов. Сигрид весело улыбалась, описывая предполагаемую супружескую сцену так комично, что профессор забыл даже свою антипатию к графине Эрленштейн, слушая, как она, против своего обыкновения, без умолку болтала и шутила. Улыбалась и генеральша, повторяя в десятый раз:

— Я была уверена в непобедимости милашки Бориса...

И только фиалковые глазки Ирис глядели так холодно и грустно, как будто навсегда разучились улыбаться. Как будто солнце навсегда померкло для той, мысли которой называл «своим солнышком» князь Хохвальд по примеру графа Эрленштейна.

Полчаса спустя по пустынным коридорам замка бесшумно прокрадывалась стройная фигура молодой девушки. Полуденная жара, погрузившая в спокойный сон всех обитателей Хохвальда, казалось, не действовала на бледную красавицу с мрачным, точно застывшим, лицом. В ту минуту, когда белая рука Сигрид прикоснулась к ручке дверей будуара молодой княгини, судорожная дрожь пробежала по ее нежным плечам, точно вместо жаркого июльского солнца пахнуло на нее из высоких окон жгучим январским морозом.

— Можно войти? — спросила Сигрид глухим голосом, отворяя дверь будуара, и, не ожидая ответа, переступила порог.

Этот розовый будуар был любимой комнатой молодой княгини и в то же время наилучшей рамкой для ее нежной воздушной красоты. Стены этой небольшой богато убранной комнаты были затянуты серебряной парчой, расшитой розовыми цветами. Мягкая мебель, портьеры, ковры, люстры — все до последней безделушки было строго выдержано в шаловливо-грациозном стиле помпадур. Зеркала и картины вставлены были в резные серебряные рамки, а мебель розового лакированного дерева была покрыта такой же парчой, как и стены. Над розовым мраморным камином дивной художественной работы висел великолепный портрет князя Хохвальда, от которого не могла оторвать глаз Сигрид каждый раз, когда входила в это убежище любви и счастья, полное благоухания роз и щебетания пташек, порхающих в большой серебряной клетке.

Впрочем, Сигрид не любила посещать розовый будуар своей сестры, в котором каждая безделушка свидетельствовала о той глубокой нежности, которою Марсель окружал свою жену. Эта глубокая нежность наполняла сердце молодой девушки ревнивой злобой, заставлявшей ее забывать двадцатилетнюю привязанность той, которая перестала быть ее сестрой и сделалась «ненавистной разлучницей».

Ирис подняла голову навстречу входящей. Она сидела, беспомощно положив руки на колени и откинувшись на спинку невысокого мягкого кресла.

— Это ты, Сигрид? — слабо произнесла она. — А я только что хотела пройти к тебе.

— Да?.. — хотела произнести Сигрид, но ее плотно сжатые губы не пропускали ни одного звука.

Ирис заговорила первая. С тяжелым вздохом повернула она свое смертельно-бледное прелестное лицо к неподвижно сидящей против нее сестре.

— Я хотела поговорить с тобой, милая Сигрид, об одной... очень странной вещи. Сегодня утром я получила письмо... анонимное письмо из Цюриха... Покойный отец говорил всегда, что на анонимные письма не надо обращать внимания, что их даже и читать не надо... Но это легче говорит, чем сделать. Сегодня я в этом убедилась. Можно презирать человека, решающегося наносить рану, подчас смертельную, подкравшись сзади... Но это презрение не уничтожает страдания, причиненное подло нанесенным ударом, ни его опасности. Меня же сегодняшнее письмо поразило прямо в сердце. Поразило так неожиданно и жестоко, что я не знаю, смогу ли пережить этот удар, если правда то, что сообщает анонимное письмо... Будь Марсель здесь, я бы спросила его, но его нет, ждать в неизвестности я не могу, а потому я и спрашиваю тебя, Сигрид.. Быть может ты знаешь, правду ли говорит это анонимное письмо? Вот, на — прочти...

Сигрид сидела, опустив глаза, торжествующий блеск которых мог бы выдать ее радость, но у нее хватило силы сдержаться и проговорить с кажущимся участием.

— Боже мой, ты пугаешь меня, Ирис... Что случилось? Расскажи, ради бога.

Ирис тяжело вздохнула.

— Рассказывать я не могу... Возьми письмо и прочти его.

— Вот это? — спросила Сигрид, протягивая руку к листку почтовой бумаги, который держала княгиня.

Ирис быстро отдернула руку.

— Нет, нет — не это... Это последние строки Марселя. Я не выпускаю их. Это мой талисман... Мое единственное утешение в эти ужасные минуты... Да, единственное... Мы ни разу не расставались до сих пор, и это первое письмо, написанное мне Марселем.

«Первое и последнее», — злобно промелькнуло в голове Сигрид в ту минуту, когда она брала из рук княгини то, другое письмо, написанное измененным почерком, который она узнала с первого взгляда.

«Сударыня, пришла пора указать вам на семейные тайны, о которых вы, по-видимому, не имеете ни малейшего понятия. Вы носите имя графини Эрленштейн не по праву рождения. Вы дочь женщины, окончившей жизнь на эшафоте за убийство своего мужа. Кто был вашим отцом и почему граф Эрленштейн счел нужным вас усыновить, спросите у вашего супруга. И не бойтесь его упреков. Как ни была преступна ваша мать, князь Хохвальд преступен не менее ее. Спросите его о том, что освещает красный огонь Хохвальда, и вы увидите, как он побледнеет... Ваш друг».

— Что же, ты спросишь Марселя о тайне красного света? — медленно проговорила Сигрид, дочитав письмо.

Ирис с негодованием подняла голову.

— Неужели я стану сомневаться в своем муже? — проговорила она с внезапно заблестевшими глазами. — Отвратительная клевета, касающаяся его, так нелепа, что она не может меня обеспокоить... Меня расстроило другое... То, что касается лично меня. Быть может, это и правда... Скажи мне, Сигрид, не знаешь ли ты, правду ли пишет этот... отвратительный шпион?..

Сигрид помолчала с минуту, наслаждаясь своей победой, и затем произнесла ровно, холодно и отчетливо.

— Да, правду!

С болезненным стоном откинулась прелестная бледная головка на спинку кресла и кроткие фиалковые глазки наполнились слезами:

— Скажи мне, Сигрид, давно ли ты узнала все это? Как и от кого?

— Не все ли тебе равно, — сухо ответила Сигрид. — Я давно уже знаю эту ужасную тайну, давно уже сгибаюсь под тяжестью креста, возложенного на меня непонятным капризом моих покойных родителей.

— О как ты жестока, — чуть слышно прошептала Ирис, бессильно закрывая глаза. — Твои родители были добрее тебя... Они окружили сироту любовью и нежностью наравне с родною дочерью...

Светлые глаза графини Эрленштейн загорелись злым огнем.

— Ты права, к несчастью! — с злобной усмешкой ответила она. — Мой отец отдавал чужому приемышу часть любви, принадлежащей родной дочери, — мне!

Это было слишком. Негодование заставило Ирис забыть свое горе. С сверкающими глазами вскочила она с кресла, повелительно указывая Сигрид на портреты ее родителей, стоящих на почетном месте в драгоценных серебряных рамках.

— Стыдись, неблагодарная дочь. Как смеешь ты упрекать своих родителей в том, что Господь зачтет им как высшую добродетель. Они были истинными христианами, и награда их на небесах... Если ты не понимаешь величия их подвига, то тем хуже для тебя... Значит ты недостойна быть их дочерью.

Сигрид вздрогнула под пылающим взглядом княгини Хохвальд, но гордость и ненависть заглушили робкий голос совести, и она молчала, сжав губы.

— Оставим это, — с тяжелым вздохом продолжала Ирис, после минутного молчания. — То, что сделали для меня твои родители, так дорого мне и так свято, что словами этого не выскажешь. Да и не в этом дело... Скажи мне, знаешь ли ты, кто были мои настоящие родители?

Сигрид промолчала с минуту, обдумывая, что выгодней, то есть что тяжелее покажется молодой женщине? Правда или подозрение, марающее честь ее матери.

Ирис со страхом вперила в нее свои прекрасные кроткие глаза.

— Ты не отвечаешь? — прошептала она. Неужели мое рождение так позорно, что ты не смеешь говорить о нем? — прошептала она едва слышно.

Но Сигрид успела обдумать свой ответ и проговорила коротко и резко.

— У моего отца была сестра. Она была твоей матерью... Когда тебе было полгода, твоя мать убила твоего отца и была казнена за это преступление. Тебя же, дочь убийцы, позорно погибшей от руки палача, мои родители взяли в свое чистое и честное жилище. В непонятном ослеплении навязали они мне в сестры ребенка, отмеченного печатью Каина... Никогда не прощу я им этого унижения... — резко закончила Сигрид.

Но Ирис уже не слышала ее последних слов.

Быстро подойдя к одной из драгоценных шкатулок, в живописном беспорядке расставленных на разных столиках, молодая женщина вынула из нее белый шагреневый футляр с портретом своих настоящих родителей. Как часто любовалась она этими прекрасными лицами, не зная о своей близости к ним. Теперь она понимала многое, до своих вещих сновидений включительно. Широко раскрытыми глазами глядела бледная молодая женщина на знакомые прекрасные лица и жгучие слезы постепенно наполняли ее глаза. Еще минута и горькое чувство смягчится потоками слез и измученной душе станет легче...

Сигрид зорко наблюдала за своей жертвой. Она не хотела позволить ей выплакать свое горе и прервала молчание своим холодным тоном.

— Теперь, ты знаешь правду: Что ж ты намерена делать?..

Измученная молодая женщина поникла усталой головой.

— Прошу тебя, оставь меня на минуту, — проговорила она слабым голосом, не желая, чтобы Сигрид видела ее слезы. — Я должна собраться с мыслями, должна привыкнуть к неизбежному.

Сигрид громко засмеялась неестественным злобным смехом.

— А когда ты привыкнешь к неизбежному, то пожалуй пришлешь за мной, чтобы узнать от меня подробности знаменитого процесса графини Равенсберг? — Не трудись понапрасну. Я не знаю и не хочу знать детали этой грустной и грязной трагедии... Но, может быть, твой муж помнит еще, как судили твою мать за убийство твоего отца... Спроси его. Пусть Марсель расскажет тебе подробности этого пикантного процесса...

— Марсель, — со стоном повторила Ирис. — Боже мой... Что он скажет? Что он подумает?..

Часть II (продолжение 10)

— Может быть он будет польщен, узнав в своей жене дочь знаменитой уголовной героини? — продолжала безжалостная Сигрид.

— Марсель... мой бедный Марсель!.. — едва слышно шептали побледневшие губы Ирис. Несчастная женщина едва держалась на ногах. Ее дрожащие руки судорожно сжимали спинку стула, машинально отыскивая точку опоры.

Кровожадный разбойник сжалился бы над этим беспомощным нежным созданием, над этим глубоким женским горем. Но Сигрид продолжала свое разрушительное дело с безжалостной последовательностью, доводя до отчаяния нежную душу любящей жены и матери.

— Да, подумай о Марселе, о твоем несчастном обманутом муже... Подумай, каково ему будет узнать о пятне, наложенном его браком с дочерью казненной убийцы на его славное древнее имя... Мне жаль тебя, бедная Ирис... Марсель должен будет развестись с тобой. Закон предоставляет это право всякому обманутому в личности того, с кем он вступает в брак. Хорошо еще, если он удовольствуется простым разводом. Ведь он может подумать, что ты умышленно обманула его, скрывая свое замаранное имя, чтобы сделаться светлейшей княгиней Хохвальд...

Сигрид сама удивлялась легкости, с которой ложь выливалась из ее дрожащих губ. Долго сдерживаемая ненависть прорвалась, наконец, потоком ядовитых речей, и с каждым новым оскорблением, с каждой новой ложью, ненависть эта, казалось, росла и усиливалась в ее груди.

С ужасом глядела Ирис в искаженное безумной злобой лицо той, которую так долго считала своей любящей сестрой. Каждое ее слово точно тяжелый удар падал на ее болящую голову, на ее истерзанное сердце. Принимая за правду все, что говорила Сигрид, несчастная молодая женщина страдала вдвойне за себя и за мужа, горе которого казалось ей столь естественным и понятным.

— О, Сигрид, за что ты меня терзаешь? — проговорила она кротко, подымая на свою мучительницу глаза, полные такого нежного упрека, такой безграничной муки, что сердце Сигрид невольно сжалось чем-то, похожим на раскаяние. Но эта мгновенная вспышка сострадания так же скоро погасла, как и родилась, оставив на зачерствелой душе удвоенную злобу. Подобно разъяренной тигрице, кинулась она к Ирис и схватила ее за плечи судорожно сжатыми руками.

— За что я тебя терзаю? Спрашиваешь ты, несчастная... Изволь, я скажу тебе всю правду... Пора, наконец, покончить с ложью и притворством... Я ненавижу тебя всеми силами своей души. Ненавижу тебя за то, что ты украла у меня половину любви моей матери — она была справедлива до мелочности — и три четверти любви моего отца, который любил тебя, дитя убийцы, больше, чем меня, свою родную дочь... Я ненавижу тебя за то, что ты всегда была или казалась, по крайней мере, чистой, светлой, идеальной Марией, предоставляя мне быть практической, холодной, чуть не презираемой Марфой... К тебе неслись все сердца, я же должна была довольствоваться любовью авантюриста Спини... Как же мне не ненавидеть тебя, злодейка, укравшая у меня сердце человека, которого я полюбила с первого взгляда?.. Ты опозорила его дом своим присутствием, дочь убийцы... Ты родила ему сына, отмеченного, подобно тебе, печатью Каина. Гордые князья Хохвальды терзаются в своих гробницах, видя тебя хозяйкой в их родовом замке... И ты и спрашиваешь, за что я тебя терзаю? Спроси лучше, как я терзалась, когда ты украла у меня любовь человека, за один взгляд которого я с радостью отдала бы десять жизней...

Увлеченная прорвавшейся страстью, Сигрид говорила сама не понимая что. Молчание Ирис только усиливало бешенство, овладевшее молодой девушкой. Ее речь лилась подобно бурному потоку, разбивающему все преграды, и оборвалась так же внезапно, как обрывается поток, низвергаясь в бездонную пропасть. С безумно горящими глазами, с искаженным бешенством лицом, златокудрая красавица казалась воплощением злобы и ненависти, прекрасной и смертоносной Медузой, взгляд которой превращает в камень все живущее.

С минуту продолжалось молчание. В розовом будуаре было тихо, так тихо, что легкое колебание маятника на каминных часах болезненно било по нервам обеих женщин.

— Что же ты молчишь? — хрипло прошептала Сигрид, выпуская руку Ирис, в которую впились ее тонкие пальцы, подобно когтям хищной птицы. — Уж не собираешься ли ты последовать примеру своей достойной матушки и застрелить меня или Марселя, чтобы остаться полноправной княгиней Хохвальд?..

Это последнее оскорбление переполнило чашу терпения несчастной женщины. Даже кроткая душа Ирис возмутилась.

— Оставь меня, — проговорила она негромко, дрожащей рукой указывая на дверь. — Поди к себе, Сигрид... Я не хочу тебя больше видеть...

Кроткий голос Ирис звучал так строго и повелительно, что Сигрид сразу опомнилась.

— Ирис, — начала она, но княгиня Хохвальд не дала ей говорить.

— Оставь меня, — повторила она так же тихо, но еще строже и решительней. — Нам лучше будет не встречаться до возвращения Марселя. Я спрошу его, что отвечать тебе... Сама я не могу решить этого вопроса... Я бы не хотела быть несправедливой, но боюсь, что в настоящую минуту поддамся негодованию...

Сигрид вздрогнула при последних словах Ирис, поняв какую страшную ошибку сделала, высказав свои сокровенные чувства.

— Ты не скажешь Марселю, — начала она.

— Все скажу, — спокойно и решительно перебила Ирис. — Неужели ты думаешь, что жена может скрыть от мужа то, что произошло между нами!

Глаза Сигрид сверкнули зловещим огнем.

— Если так, то я должна принять меры предосторожности, — прошипела она чуть слышно. Ее холодные голубые глаза впились в бледное лицо княгини с таким повелительным взглядом, что Ирис почудились искры, как бы вылетающие из этих глаз. ее колени задрожали, сгибаясь под тяжестью страшного взора. Но негодование, волнение и любовь еще боролись с роковой силой.

— Поди прочь, — проговорила Ирис еще раз, но это было последней вспышкой ее сознательной воли. С немым ужасом почувствовала она, как таинственное оцепенение сковывает ее члены. Какая-то туманная пелена заволокла все вокруг нее и бледная, безжизненная, с открытыми неглядящими глазами несчастная молодая женщина упала на пол, скованная страшным насильственным сном, безвольная жертва чужой воли, игрушка преступной прихоти.

Быстро подошедшая Сигрид приподняла бесчувственное тело настолько, чтобы голова Ирис опиралась о мягкие подушки низенького кресла. Затем она провела несколько раз руками над ее лицом, как делал это во Флоренции Спини.

— Спишь ли ты? — отрывисто спросила она.

— Да, я сплю, — ответила спокойно Ирис.

Сигрид взяла со стола белый шагреневый футляр и вложила его в руку спящей.

— Что ты видишь, — спросила она.

— Я вижу все ту же женщину, которая так часто приходит ко мне,

— Что она говорит тебе?..

— Не знаю... Не слышу... Но она кажется страшно взволнованной, испуганной и печальной. Она протягивает ко мне руки, как бы желая оградить меня от невидимой опасности.

Мрачная усмешка скользнула по тонким губам Сигрид.

— Она одна возле тебя? — спросила она Ирис.

— Нет, — ответила спящая, широко раскрывая глаза как бы от удивления. — На этот раз она не одна... Рядом с ней стоит мужчина и глядит на меня так нежно, такими грустными глазами... Боже мой, да это мои глаза... Я каждый день вижу их в зеркале...

— И ты не знаешь, кто этот мужчина?

— Это оригинал миниатюры в шагреневом футляре, — едва слышно произнесла Ирис. — Теперь я ничего не вижу, — произнесла она, когда Сигрид вынула футляр из ее рук.

— Мне больше ничего и не надо, — прошептала Сигрид с злобной улыбкой. — Я хотела убедиться в своей силе. Этого достаточно. — Теперь, слушай меня, Ирис... Слушай и повинуйся...

Молодая девушка опустилась на колени возле бесчувственного тела спящей и, положив руки на ее плечи, приблизила свое пылающее лицо к ее бледному лицу и заговорила медленно, едва слышно, но повелительно подчеркивая каждое слово.

— Ты забудешь, проснувшись, все, что происходило в этой комнате сегодня между нами. Ни одного слова из нашего разговора ты никогда не вспомнишь... Ты поняла меня, Ирис?..

— Поняла... — беззвучно прошептали бледные губы спящей.

— И ты исполнишь мое приказание?

— Исполню... — еще тише ответила молодая женщина.

— Но этого мало, — продолжала Сигрид голосом, дрожащим от напряжения воли. — Ты должна понять, что не имеешь права жить, являясь позорным пятном на имени своего мужа. Отныне жизнь должна сделаться для тебя невыносимой. Ты должна чувствовать себя несчастной настолько, что только одна смерть сможет дать тебе успокоение... Ты поняла меня, Ирис?..

Болезненный стоп вырвался из груди несчастной княгини.

— Сжалься... — прошептала она, стараясь бороться с безжалостной волей, сковывающей ее. — Сжалься... я так счастлива...

— Ты не должна быть счастлива — злобно прошипела Сигрид, стискивая своими тонкими пальцами плечо жертвы так, что та болезненно вскрикнула. — Ты должна страдать, невыносимо страдать, понимая, что брак с тобой опозорил твоего мужа, что твоя обязанность смыть этот позор в волнах твоего любимого Немецкого моря, — со злобной насмешкой договорила Сигрид.

Страшное напряжение воли заставляло ее дрожать как в лихорадке, но адское решение ревнивой души оставалось непоколебимо.

— Ты будешь повиноваться? — произнесла она повелительно.

— Буду! — со стоном вырвалось из груди Ирис страшное слово.

— В таком случае слушай дальше! — начала Сигрид, и не договорила...

Внезапная слабость овладела ею, в глазах потемнело и она без чувств упала на пол возле бесчувственной Ирис.

Минуты шли за минутами, зловещая тишина царила в розовом будуаре и прерывалась только мерными колебаниями маятника.

Внезапно раздался серебристый бой часов...

Сигрид вздрогнула, открыла глаза и с удивлением огляделась, не понимая, где она, как сюда попала.

— Марсель! — судорожно вскрикнула она, приподымаясь на коленях.

Но нет, это не Марсель... Это только его портрет глядит на нее с грустной укоризной.

— Он далеко... Он не узнает! — шепчет молодая девушка. — А потом... Потом он будет благодарить судьбу, разбившую его позорные цепи, и никогда, никогда не узнает он, что я освободила его от гнусного брака с дочерью убийцы... Но что с ней?.. Она не шевелится... Неужели она умерла? Уже?.. Это было бы слишком скоро и слишком опасно...

С беспокойством наклонилась Сигрид над бесчувственной молодой женщиной, и сатанинская улыбка заиграла на ее бледных губах.

— Она жива... Тем лучше. Я могу сейчас же окончить начатое...

Но язык не повиновался ей. Ей чудилось, что глаза Марселя следили за нею с полотна и его нарисованные губы шевелились, запрещая ей продолжать свое страшное дело.

— Не могу больше! — прошептала она, беспомощно озираясь. Вся моя сила куда-то исчезла... Я разбужу ее! — Снова наклонилась Сигрид над бесчувственной княгиней и прикоснулась своей холодной рукой к ее бледному лицу.

Ирис отшатнулась. Выражение ужаса и отвращения ясно отпечаталось на ее бледном лице.

Молния гнева сверкнула в голубых глазах графини Эрленштейн.

— Ты можешь ненавидеть меня, — прошептала она, — но все же должна будешь повиноваться... Отвечай Ирис. Исполнишь ли то, что я приказывала тебе?!

— Исполню! — прошептала спящая.

— И ты позабудешь то, что произошло здесь?

— Позабуду...

Улыбка торжества скривила бледные губы Сигрид.

— Теперь она в моей власти! — прошептала она, и обернувшись к портрету Марселя прибавила, с выражением страстной нежности: — Ты полюбишь меня, дорогой... Я сумею заставить тебя позабыть эту недостойную, сумею дать тебе счастье, о котором и не снилось этой сентиментальной дурочке... Проснись! — коротко и повелительно произнесла она, помахивая лицо загипнотизированной платком.

Через минуту молодая женщина тяжело вздохнула.

Сигрид не дождалась, пока сознание вернется к ней, и беззвучно шагнула к дверям будуара.

Медленно возвращалось сознание к молодой княгине. Неполное сознание, ограниченное волей соперницы, победившей ее слабую волю.

Поднявшись с пола, Ирис силилась припомнить, что случилось. Взгляд ее упал на письмо маркиза Спини и воспоминание его содержания наполнила ее душу глубокой, мрачной скорбью...

Вот чем окончилось мое глубокое безмятежное счастье... Она, княгиня Хохвальд, любимая жена, счастливая мать — что она на самом деле?.. Дочь преступницы, присутствие которой марает древнее дворянское гнездо...

— Боже мой, что скажет, что подумает Марсель, узнав эту страшную новость?..

Ирис грустно улыбнулась...

— Он ничего не скажет! — прошептала она. — Он слишком благороден и великодушен, чтобы высказать ей свое горе, свой ужас. Он скроет свое разочарование глубоко в своем сердце и будет вдвойне несчастлив.

Со стоном поднялась молодая женщина с коленей и начала бродить из угла в угол, не находя покоя. Машинально подобрала она роковое письмо и спрятала его в письменный стол. Машинально открыла белый шагреневый футляр и принялась разглядывать красивые знакомые лица. Увы, теперь она знала, как близки были ей эти лица, как много страдали они при жизни...

Слезы наполнили кроткие фиалковые глаза молодой женщины и покатились одна за другой по ее бледным щекам.

«Боже мой, — думала бедная молодая женщина, вперив глаза в портрет своей матери. — Что побудило ее... Что довело до такого ужасного преступления?.. Могла ли женщина в здравом уме и твердой памяти решиться убить, и кого же? — Своего мужа, отца своей дочери... Какие адские чары разрушили счастье этих двух людей, одинаково молодых, одинаково прекрасных?..»

— Бедный отец, бедная мать, — прошептала Ирис, поднося к губам футляр, и слезы сильней полились из ее глаз.

Но слезы эти не облегчали ее тоскующего сердца. Холодный ужас все сильней охватывал душу молодой женщины.

— Как я скажу ему? — шептала она побелевшими губами. — Как я открою ему страшную правду?..

Мысль о возможности умолчать, скрыть истину, даже и в голову не приходила этому честному и чистому созданию.

У жены не может быть тайн от мужа! Таково было ее убеждение, и никакое страдание не могло заставить ее отказаться от этого убеждения.

«Марсель все узнает сейчас же... А я?.. Я могу избавить себя от муки признания только одним путем... Смерть смывает всякое пятно...»

Эта мысль была так страшна, так противоречила жизнерадостному характеру и верующей душе Ирис, что она судорожно вздрогнула и замерла в недоумении, не понимая, как могла она подумать что-либо подобное.

Но страшная мысль не исчезла. Со страшной яркостью стояла мысль о смерти перед глазами молодой женщины.

«Ты должна, должна умереть... Только смерть может смыть с Марселя позор брака с дочерью убийцы. Только смерть, добровольная смерть, может загладить мою вину перед мужем!..»

Эти страшные слова звучали в душе Ирис так отчетливо и громко, как будто кто-то другой повторял их возле ее уха.

— Да, я должна умереть! — машинально шептала она. — Но, Боже, как это страшно, как это страшно!..

С ужасом кинулась несчастная молодая женщина к окошку и отдернула жалюзи.

Волны света, благоухания и щебетания ворвались в душную комнату. Но мрачная мысль не потонула в солнечных лучах.

«Ты не можешь, не должна жить!.. — снова слышалось Ирис... — Твоя жизнь — позор и несчастье для твоего мужа!.. Ты должна освободить его, из любви к нему».

— Мне кажется, я с ума схожу, — в смертельном испуге прошептала молодая женщина. — Господи, помоги мне!..

Инстинктивно кинулась Ирис в комнату своего сына, ища успокоения у колыбели ребенка. Но и здесь слышались ей страшные слова: — ты должна умереть, — и даже ласковый лепет ребенка не мог заглушить этих страшных слов!

С удивлением заметила генеральша Хризопраз отсутствие молодой хозяйки за пятичасовым чаем.

— Уж не больна ли наша Ирис, — заметила она своим лениво добродушным тоном, принимаясь разливать чай вместо отсутствующей княгини. — Скажи, Сигрид, как она себя чувствует?

Сигрид равнодушно пожала плечами.

— Право, не знаю. Я даже не видала Ирис после завтрака, на котором мы все не заметили в ней ничего особенного.

Генеральша с удивлением подняла глаза на молодую девушку.

— Разве ты не была сейчас у своей сестры? Ратайчик сказал мне, что ты просидела около двух часов в ее будуаре...

Графиня Эрленштейн нахмурила свои тонкие темные брови.

— Этот господин Ратайчик позволяет себе слишком много, кажется мне, — заметила она недовольным тоном. — Его поведение начинает походить на шпионство.

— Ты несправедлива к старому слуге, милая Сигрид, — снисходительно заметила генеральша. — Он и не думал шпионить за тобой, а просто случайно видел, как ты проходила в будуар Ирис, и так же просто ответил на мой случайный вопрос... При чем тут шпионство — не понимаю. Да, по правде сказать, не понимаю и того, как ты успела так скоро позабыть, что просидела два часа с своей сестрой. Говорили же вы с Ирис о чем-нибудь...

— Очевидно говорили о каких-нибудь пустяках, — равнодушно ответила Сигрид, хотя яркая краска, вспыхнувшая на мгновение на ее щеках противоречила этому показному равнодушию. — Именно потому, я и не обратила внимания на то, сколько минут или часов мы продремали в будуаре. При такой жаре чувствуешь себя ни к чему не способной и невольно сидишь в полудремоте.

— Да, конечно, — согласилась генеральша, позевывая, в свою очередь, но совершенно искренно. — Меня эта тропическая температура положительно усыпляет. Мне кажется, я могла бы проспать целые сутки, если бы не беспокойство о моей бедной Сашеньке, жизнь которой в художественных кружках Мюнхена представляется мне пародией на пребывание Даниила во рву львином. Как вы находите это сравнение, дорогой профессор? Неправда ли, удачно?..

Вместо ожидаемого генеральшей комплимента профессор проворчал несколько несвязных слов об опасностях, ожидающих человека именно там, где их наименее можно было бы предполагать.

При этом взгляд ученого невольно скользнул в сторону Сигрид, лихорадочное возбуждение которой не укрылось от его наблюдательного взгляда.

Заметя упорный взгляд профессора, Сигрид нетерпеливо придвинула к себе серебряную корзинку с печением и низко наклонилась над нею, как бы отыскивая кренделек по своему вкусу.

— Что это вы на меня уставились, профессор? — спросила она насмешливо, но в ее голосе явно просвечивала досада и тревога.

Профессор Глогау, в свою очередь, принялся выбирать печенье из той же корзинки, отвечая ей в тон насмешливо, но без досады и тревоги.

— Дорогая графиня, во-первых, смотреть на вас всегда приятно всякому мужчине, а во-вторых, вы знаете, что взгляды так же свободны от цензуры, как и мысли.

— Во всяком случае, я бы желала знать, какие мысли скрываются под вашими взглядами? — шутливо произнесла Сигрид. Но даже самый поверхностный наблюдатель мог бы заметить неискренность шаловливого тона, с которым она добавила, обращаясь вся к тому же профессору. — Что вам за охота носить такие ужасные очки. Эти громадные выпуклые стекла придают вам сходство с лягушкой...

Старый ученый любезно улыбнулся в ответ на нелюбезное замечание капризной красавицы.

— Представьте себе, графиня, что в университете меня все так и называли лягушкой. Когда я был приват-доцентом, мне как-то раз прислали мой портрет в виде этого изящного земноводного. И, представьте, удивительно похоже... Я хохотал до упаду над этой остроумной карикатурой. А вот наш ректор взглянул иначе на дело и посадил бы бедного художника на три дня в карцер, если бы мне не удалось выпросить ему прощения.

Профессор болтал так весело и остроумно, что даже генеральша забыла свою сонливость, а волнение Сигрид стало успокаиваться. Ни та, ни другая не заметили, как внимательно наблюдал старый ученый за прекрасным лицом графини Эрленштейн, на нежных щеках которой то вспыхивал, то погасал предательский румянец.

«Желал бы я знать, что здесь происходит? — раздумывал знаменитый историк, подымаясь по лестнице в библиотеку, свое любимое местопребывание. — В том, что эта зловещая красавица терпеть не может мою прелестную княгинюшку, я уже не сомневаюсь. Но за что, за что?.. Чем мог заслужить этот ангел доброты и отзывчивости ненависть свой сестры?.. Странно. Чрезвычайно странно... А ненавидит она ее не на шутку. Это просвечивает в каждом ее взгляде. Удивляюсь, как другие ничего не замечают... Впрочем Ратайчик, очевидно, разделяет мои опасения. Недаром же она назвала его шпионом. За что?.. Почему понадобилось ей скрывать свой разговор с княгиней?.. А! Ратайчик...»

— Вот кстати! — ласково обратился профессор к доверенному слуге, быстро идущему ему навстречу. — Мне надо бы поговорить с вами, друг мой...

— И мне тоже, господин профессор. Я нарочно поджидал вас в этом коридоре, где нас, наверно, никто не подслушает.

— Случилось что-нибудь? — с беспокойством спросил профессор, подметив расстроенное лицо бывшего денщика. — Уж не больна ли наша княгинюшка?.. Я и то боюсь, что она серьезно расхворается в отсутствии князя.

— Уж не знаю, что и сказать, господин профессор... Знаю только, что ее светлость сидит у себя в будуаре, точно пришибленная. Лицо такое бледное-бледное... И глядит, точно ничего не видит. Даже спасибо мне не сказала, когда я поставил чай на столик возле них... А надо вам сказать, господин профессор, что наша молодая княгиня благодарит каждого за каждую малость. А тут вдруг даже головы не повернула, хоть я, грешный человек, нарочно стукнул посудой, расставляя чай на столике... Ах, господин профессор, вас все называют доктором — хоть бы вы полечили нашу княгиню...

Старый ученый покачал головой.

— Доктор-то я доктор, голубчик, да не в том смысле, в каком ты думаешь... Но, впрочем, скажу тебе, не беспокойся. Князь поручил мне свою супругу и, поверь, я сумею оберечь ее от всякой опасности... Ты хочешь еще что-то сказать, Ратайчик?.. Говори, брат, не стесняйся. Я знаю твою преданность князю так же, как и твою наблюдательность.

— Господин профессор изволили сами говорить об опасности, значит не все обстоит благополучно у нас в замке с тех пор, как... — Ратайчик замялся, не находя подходящих выражений или не смея высказаться вполне откровенно

Профессор Глогау поспешил ему на помощь.

— Говори откровенно, Ратайчик... С тех пор, как приехала графиня Сигрид?

Старый слуга утвердительно кивнул головой, очевидно, решившись высказаться.

— Видите ли, господин профессор, наш брат замечает много больше того, о чем смеет разговаривать. Меня же его светлость издавна удостаивал своего доверия. Как же мне поэтому не заботиться о здоровья и благополучии их молодой супруги, которая к тому же сама добра, как ангел небесный... Не только я, весь дом за нее пойдет в огонь и в воду... Говорю я вам это к тому, господин профессор, чтобы вы не подумали, будто я шпионил за графиней из пустого любопытства. Нельзя ведь было не заметить, как наша княгинюшка расстраивалась после каждого разговора со своей сестрицей. Вот и сегодня опять... Сами вы изволили видеть, как потерянная сидела их светлость за завтраком. Признаться надо, я, грешный человек, подобрал в столовой, утром еще, возле чайного стола, конверт от письма, полученного княгинюшкой откуда-то из заграницы. И адрес на том конверте написан был исковерканным почерком. Точно будто, кто знакомый хотел скрыть, что это он писал. Вот я и подумал, что княгинюшка расстроилась из-за этого письма. Мало ли что могут написать злые люди вроде этого итальянского маркиза, что у нас гостил. А ведь он-то и уехал заграницу, в ту самую Швейцарию, откуда и пришло сегодняшнее письмо... Ну, да не беда, подумал я. Князь-то наш вернется завтра и про письмо я ему сейчас же расскажу. А княгинюшка наша приляжет да отдохнет, может и поплачет, а все же успокоится. Только не тут-то было... Сестрица прошла в будуар, как только окончился завтрак, да и просидела там больше двух часов. Вдвоем сидели они — и о чем говорили, знать не могу, господин профессор, а только сдается мне, что разговор был не из приятных для нашей княгинюшки... Сестрица их говорила таким голосом, точно что приказывала, а княгинюшка наша отвечала едва слышно, да так жалобно... Вы не думайте, господин профессор, что я подслушивал у дверей... Боже меня сохрани. А только на этот раз может и следовало бы подслушать... Поверите ли, раза два меня точно что кольнуло в сердце, точно кто шепнул в ухо: взойди, да посмотри, что они делают... Придумай какой ни на есть предлог... Насчет обеда, либо экипажа... А только взойди и непременно посмотри, чего это сестрица так кричит на княгиню...

— Что ж ты не взошел, в самом деле, — с упреком проговорил профессор, внимательно следивший за пространным, хоть и немного сбивчивым рассказом Ратайчика.

— Не посмел, господин профессор. Сами изволите знать, какие глаза у графини Эрленштейн... Посмотрит, точно снегом тебя осыплет. Так я и стоял в передней, на которую выходит розовый будуар ее светлости, раздумывая, что делать?.. Как вдруг, прежде чем я сообразил, на что решиться, графиня Эрленштейн вышла из будуара и прошла мимо меня...

— Что ж она сказала, когда увидела вас? — с любопытством спросил профессор.

— Да ничего... Потому что она меня даже и не видала, хоть я и стоял в пяти шагах от нее и уж, конечно, не прятался... Только графиня шла медленно, еле передвигая ноги, будто до смерти усталая или чем-то расстроенная. Дышала она так тяжело и громко, что мне слышно было. А лицо у нее было бледней стенки... Даже губы посинели. Только глаза горели, ровно уголья. У самой двери она остановилась, обернувшись, посмотрела на двери будуара, а потом как засмеется, да так страшно засмеялась, господин профессор, что у меня мороз по коже прошел... Видно, разговор-то был не из приятных, что она так озлилась на нашу княгинюшку... Так вот, с тех пор я и хожу сам не свой. Все мне страшно что-то, ровно беда какая угрожает... Хоть бы князь поскорей возвращался...

Внимательно выслушал профессор верного слугу и ласково хлопнул его по плечу, когда тот замолчал.

— Не волнуйся, Ратайчик. Не так страшен черт, как его малюют. Пока князь вернется, я постараюсь поберечь княгиню от повторения неприятных разговоров с сестрицей. Мне и то досадно, что я засиделся в библиотеке вместо того, чтобы не отходить от нашей светлости... Ну, да впредь буду умней...

Через пять минут почтенный ученый входил в розовый будуар, не дождавшись ответа на свой троекратный стук у двери. Ирис полулежала на кушетке бледная, неподвижная, с закрытыми глазами и бессильно упавшими руками. Увидя добродушное лицо старого ученого в двух шагах от себя, она слегка вздрогнула и быстро проговорила.

— Что надо?.. Что случилось?.. Ах, это вы, профессор... Вы пришли звать меня к чаю?..

— Что вы, что вы, княгинюшка... Какой теперь чай, скоро и обедать пора, — шутливо проговорил профессор, стараясь скрыть под веселой улыбкой тяжелое чувство, овладевшее им при виде осунувшегося личика и потухших фиалковых глазок. — Не сердитесь за мою навязчивость, княгинюшка. Я исполняю приказание вашего супруга, надоедая вам. Вы помните, что князь поручил мне развлекать вас...

— Марсель!.. — едва слышно прошептала Ирис таким разбитым и грустным голосом, что круглые глаза профессора наполнились слезами под выпуклыми стеклами его синих очков.

Однако старый ученый понял необходимость скрывать свое волнение и продолжал говорить с той же напускной веселостью.

— Когда гора не идет к Магомету, Магомет идет к горе. Раз ваша светлость изволите забывать вашего верного рыцаря, то принуждаете его напомнить о своем существовании...

Ирис слабо улыбнулась, слушая веселую болтовню профессора.

— Я всегда рада вас видеть, дорогой друг! — рассеянно проговорила она, но чуткое ухо старого ученого не могло не заметить, что эти слова были произнесены совершенно машинально и что мысль молодой женщины была поглощена чем-то другим, очевидно, не веселым. Об этом свидетельствовала бледность прелестного личика и, главное, то выражение беспомощного страха, которое сразу обеспокоило профессора.

— Здесь что-то случилось, — думал он с беспокойством, в то же время стараясь отвлечь Ирис от всецело поглощающей ее мысли.

— А не поехать ли нам прокатиться? — внезапно произнес он, заметив бесплодность своих попыток. «Быть может она очнется на воздухе?» — подумал он, внимательно наблюдая странное, растерянное выражение лица молодой женщины.

К его несказанному удовольствию, она встрепенулась при этих словах.

— О, да... Поедемте далеко, далеко!.. — произнесла она, быстро подымаясь. В уме ее мелькнула мысль, что, быть может, вдали от этой комнаты исчезнут тяжелые мысли и умолкнет проклятый голос, не перестающий нашептывать ей страшные слова: жизнь стала невозможной — ты должна умереть, должна освободить его от недостойных цепей...

— Значит решено, едем? — весело произнес профессор, обрадованный успехом своего предложения. — Вы позволите мне распорядиться?.. — И, не дождавшись ответа, старый ученый позвонил и приказал появившемуся в дверях Ратайчику поскорей заложить в шарабан любимых пони молодой княгини.

В ожидании экипажа, надо было не дозволить страшной апатии снова завладеть молодой женщиной. Профессор заговорил о том, что, по его мнению, должно быть, дороже всего для любящей жены и матери.

— Какое прелестное убежище, — произнес он, оглядывая уютно-розовое гнездышко. — Сейчас видна глубокая нежность человека, устроившего этот очаровательный приют для той, которую он любит, как умеют любить только мужчины, уже искушенные жизнью.

Легкая краска выступила на бледном лице молодой женщины.

— О, да, — произнесла она с выражением безграничной нежности. — Каждая мелочь в этой комнате была выбрана Марселем. Даже рисунок материи для портьер, мебели и обоев сделаны им самим. Когда я думаю о заботах и нежности, которыми окружает меня Марсель, мне становится страшно... Я чувствую себя недостойной его любви, — медленно и едва слышно договорила Ирис, невольно выдавая мучительное отчаяние, овладевшее ею в сегодняшнее утро.

Но профессор не мог понять страшного значения слов, вырвавшихся у нее, и считая их простым выражением любви, отвечал все тем же дружеским тоном.

— Вы слишком скромны, княгинюшка. Другая на вашем месте сочла бы себя в праве претендовать на райское блаженство после первого взгляда в зеркало. Вы же являетесь редким исключением между женщинами, не преувеличивая своих достоинств и своих прав. Скромность, несомненно, добродетель, но не надо преувеличивать даже и добродетелей... Смею вас уверить, что ваш супруг не на шутку возмутился бы, слушая ваши речи. Князь Хохвальд не раз признавался мне, что никогда даже и не грезил о том счастье, которое нашел в любви своей прелестной супруги. Да это и понятно. То, что самоуверенная молодежь считает своим правом, то человеку созревшему кажется незаслуженным даром судьбы, Божьей милостью, за которую надо быть благодарным Творцу небесному сначала, а засим той, которая внесла свет и тепло в холодную и скучную жизнь старого холостяка. Можете смело верить моим рассуждениям, я говорю на основании печального опыта... Кому понимать чувства вашего супруга, как не мне, обожающему вас почти столько же, сколько он сам. Именно поэтому, вы и должны мне поверить, княгинюшка, и постараться сделать более веселое лицо, чем то, какое я нашел, войдя сюда сегодня. Если бы ваш муж увидел вас такой бледной, грустной и расстроенной, он положительно пришел быв отчаяние.

— Я немного нездорова сегодня, дорогой профессор! — с усилием произнесла Ирис, накидывая мантилью, принесенную камеристкой. — Плохо спала ночью... Должно быть жара мешала... Можете идти, Жаннета, — обратилась она к горничной, подавшей ей шляпу и перчатки.

— Плохо спать разрешается каждому, иногда... — заговорил профессор после ухода горничной. — Но позволять каждой бессонной ночи приводить себя в такое состояние, в каком вы находитесь сегодня утром, совершенно непозволительно, особенно для счастливой супруги и матери. Уж там как хотите сердитесь, а я все-таки сделаю вам сцену по доверенности вашего супруга... Не годится вести себя так неосторожно и так мало обращать внимания на свое здоровье. Вам бы после плохой ночи следовало бы заснуть часа на два, а вы вместо того сидите два часа запершись с вашей сестрицей, характер которой, простите откровенность старику, искренно любящему вас, княгинюшка, и согласитесь с ним, что характер вашей сестрицы таков, что разговор с нею успокоения расстроенным нервам ни в коем случае принести не сможет...

Ирис слабо улыбнулась с выражением искреннего удивления.

— Не стану спорить с вами о характере бедной Сигрид. В последнее время она, действительно, стала слишком раздражительна и нервна, почему, может быть, иногда расстраивает и мои нервы. В этом вы, может быть, и правы, дорогой доктор. Но я не знаю, почему вы думаете, что я провела с ней два часа после завтрака?.. Она не пробыла у меня и десяти минут.

Профессор с удивлением поднял голову, пытливо вглядываясь в ясные глаза своей собеседницы.

Ни тени колебания не заметил он в ней, ни малейшего смущения, сопровождающего у таких честных и откровенных натур всякое, даже самое невинное, искажение истины. Сомнения не было в том, что Ирис говорила правду, то есть то, что казалось ей правдой. А между тем Ратайчик с часами в руках проверил время, проведенное княгиней в обществе своей сестры. Что значило это разногласие в показаниях? — спрашивал себя профессор и, не находя ответа, решил так или иначе найти объяснение всем этим противоречиям.

— А не ошибаетесь ли вы, дорогая княгиня? — осторожно спросил он, взяв за руку молодую женщину, снова опустившуюся на стул в беспомощной позе человека, поглощенного тяжелой и неотвязной мыслью.

— В чем? — рассеянно проговорила Ирис.

— Во времени, проведенном вашей сестрицей с вами? Иногда в интересном разговоре время пролетает так быстро, что часы кажутся минутами... Может быть, и сегодня моя милая княгинюшка так увлеклась разговором со своей сестрицей, что и не заметила времени...

Ирис нетерпеливо пожала плечами.

— Да нет же, дорогой профессор. Уверяю вас, что Сигрид пробыла здесь всего несколько минут, что разговор наш был настолько малоинтересен, что я даже не помню о чем мы говорили... Вероятно, мы вовсе и не разговаривали в общепринятом смысле этого слова. Я предложила Сигрид один вопрос, она ответила мне двумя словами и затем, вероятно, сейчас же и ушла...

Профессор задумчиво потер себе лоб.

— Да, вот оно что... — медленно проговорил он, не спуская пытливого взгляда с молодой женщины. — А я, признаюсь, объяснял ваше расстройство разговором с графиней Эрленштейн, тон и манеры которой в обращении с вами, княгинюшка, были мне очень не по душе... Ради бога, простите эти слова старому другу, полюбившему вас так, как свою дочь...

Профессор остановился, немного сконфуженный вырвавшимся у него признанием, и вопросительно взглянул на Ирис, объясняя ее молчание неудовольствием. Но к его глубокому удивлению, прелестное бледное личико княгини Хохвальд выражало все то же равнодушие человека, поглощенного посторонней мыслью, мешающей не только интересоваться чем-либо, но даже и замечать, что происходит вокруг него.

Это выражение положительно испугало старого ученого.

— Что с вами, дорогая княгиня? — с беспокойством спросил он, сжимая маленькую ручку Ирис своей сморщенной старческой рукой.

Часть II (продолжение 11)

Это прикосновение, казалось, разбудило молодую женщину. Слегка вздрогнув, она проговорила едва слышно.

— Опять этот голос... Это он расстраивает меня... Как я не стараюсь не слушать его, а все не могу избавиться...

С недоумением слушал старый ученый странные слова своей любимицы, но все же ни единым взглядом не высказал беспокойства, вызванного в нем несвязными фразами Ирис, напоминающими лихорадочный бред больного.

— С вами кто-то разговаривает, княгиня? — спросил он равнодушно, не спуская глаз с молодой женщины, широко раскрытые глаза которой упорно глядели в одну точку, а все лицо выражало напряженное внимание человека, прислушивающегося к отдаленному говору.

Ирис не заметила странности вопроса.

— Да, — ответила она, не переменяя позы. — Я постоянно слышу этот голос... И странно, — он мне знаком, а между тем я никак не могу припомнить, где я его слышала...

— Да, это бывает... — хладнокровно заметил профессор, — с голосами, так же как и с мелодиями. Иной раз припоминаешь-припоминаешь, где слышал ту или иную музыкальную фразу, и даже рассердишься. Самое лучшее в таком случае перестать обращать внимание на навязчивый голос. Тогда забывчивая память сама проснется, а в настоящую минуту нам даже и некогда разбирать голоса. Лошади, должно быть, запряжены... Нам пора в лес, подышать свежим воздухом, который разгонит утомление, навеянное бессонной ночью. Не так ли, милая княгинюшка?..

Весело болтая, старый профессор предложил руку «кренделем» своей прелестной даме, скорчив при этом такую уморительную гримасу удовольствия, что Ирис невольно улыбнулась. Легкий румянец появился на ее нежных щечках и синие глазки потеряли напряженно-испуганное выражение.

— Ах, да, профессор... Уедемте в лес... Меня тянет подальше отсюда... Никогда еще я не испытывала ничего подобного. Точно какое-то несчастье угрожает мне здесь...

— Ну, к чему говорить о несчастье, княгянюшка. У вас просто разыгрывается мигрень от жары. Проведем часочек на чистом воздухе, и все как рукой снимет...

Собственный шарабан княгини, запряженный ее любимыми пони, действительно уже ожидал у подъезда. Легко вскочив на высокое сиденье, Ирис принялась разбирать поводья, с легкой улыбкой наблюдая, как маленький юркий старичок пытался взобраться на «куриный насест», так непочтительно называл он модный американский экипаж. В эту минуту на крыльце показалась графиня Эрленштейн.

Она, очевидно, торопилась, так как щеки ее горели, а грудь высоко подымалась.

— Неужели ты хочешь выезжать сегодня? — обратилась она к сестре голосом, слегка дрожащим от быстрого бега или от раздражения. — Как знать... Какая неосторожность, Ирис. Сегодня за завтраком ты жаловалась на нездоровье, а теперь собираешься ехать по солнцепеку... Ступай лучше к себе и отдохни до вечера.

— Помилуйте, графиня, — запротестовал профессор. — Свежий воздух лучшее средство от мигрени. Увидите, каким молодцом явится наша княгиня после двухчасовой прогулки.

Ирис молчала. Только краска снова сбежала с ее лица, принявшего выражение беспомощного страха, уже знакомого профессору, да поводья бессильно выпали из ее дрожащих рук.

Но старый ученый быстро подхватил вожжи и еще энергичней принялся доказывать графине Эрленштейн живительность лесного воздуха.

— Пустяки... — резко оборвала Сигрид профессора. — Позвольте мне лучше знать натуру моей сестры и то, что необходимо для ее здоровья...

Быстро сбежав со ступеней, она вплотную подошла к экипажу и, вперив сверкающий взгляд в лицо сестры, повелительно произнесла:

— Сейчас же слезай, Ирис, и ступай в свою комнату... Я прикажу, чтоб тебя не беспокоили до обеда...

Ирис все еще молчала, но легкая дрожь пробежала по ее телу, и, повинуясь повелительному взгляду сестры, она поднялась, собираясь выйти из экипажа, но профессор предупредил ее движение. Успев вскочить в шарабан, он энергично дернул за вожжи, оставшиеся в его руках, так что испуганные пони бросились, сломя голову, вперед.

— Ирис... Останься!.. — крикнула вслед быстро удалявшемуся экипажу Сигрид.

Вторично приподнялась Ирис, собираясь выпрыгнуть из высокого шарабана на полном ходу, рискуя разбить себе голову, но профессор, очевидно, предвидевший это движение, успел охватить правой рукой ее тонкую талию, кое как сдерживая разгорячившихся лошадей левой.

— Пустите меня, профессор... Я должна выйти? — не своим голосом произнесла Ирис, стараясь вырваться. Но профессор продолжал без умолка болтать, как бы не замечая странного волнения своей спутницы, подбадривая лошадей возгласами. Через минуту замок скрылся из виду, голос Сигрид перестал долетать до быстро удаляющегося экипажа, а с тем вместе стало уменьшаться и лихорадочное волнение Ирис. Теперь уже она спокойно сидела возле профессора, глубоко вздыхая, точно человек освобожденный от тяжелой ноши. Еще минута и старый ученый передал ей вожжи, с комическим испугом упрашивая обуздать ярость своих буцефалов, очевидно, не признающих его мужской руки.

Ирис улыбнулась, ловко разбирая спутанные поводья и переводя своих пони с более приличную рысь...

Вековые деревья парка окружали шарабан, скрывая замок.

— Как я благодарна вам за то, что вы увлекли меня сюда, — произнесла Ирис, взглядывая на профессора своими прелестными фиалковыми глазками, полными глубокой признательности. — Я чувствую себя точно перерожденной. Как будто какая-то тяжесть, лишившая меня света и воздуха, внезапно перестала душить меня!

— Вот что значить изобилие кислорода в лесной чаще, — шутливо отвечал ученый, по-прежнему зорко наблюдая над изменчивым личиком свой молодой спутницы. — Я очень рад, что мне удалось вас вытащить из замка, хотя это было и нелегко. Не знаю, с чего это вашей сестрице понадобилось удерживать вас взаперти в душной комнате... Да еще таким голосом... Мне просто страшно стало.

Профессор смеялся, произнося эти слова, но Ирис невольно вздрогнула, слыша имя Сигрид, что, конечно, не укрылось от наблюдательных глаз ученого.

— А знаете что мне кажется, княгинюшка? — неожиданно обратился он к Ирис. Вот вы говорили о каком-то голосе, преследующем вас... А не похож ли он на голос вашей сестрицы?..

Нервная дрожь Ирис усилилась, однако она отвечала с притворным спокойствием.

— Далась вам сегодня Сигрид, профессор. Уверяю вас, что вы вторично ошибаетесь. Тот голос не может быть голосом Сигрид. Он совсем не похож... Да, кроме того, разве могла бы Сигрид говорить такие страшные вещи...

Голос Ирис понизился до шепота и она боязливо оглянулась.

Профессор заботливо поглядел на ее измученное лицо.

— А что же страшное говорит этот незнакомый голос? — также тихо произнес он, наклоняясь к уху Ирис.

— Не спрашивайте, дорогой друг... Я не могу повторить того, что слышу... Да и не надо говорить об этом. Я и без того расстроена неприятным известием, полученным из... Простите, дорогой профессор, что не договариваю... Вы сами знаете, есть вещи, семейные тайны...

— О которых лучше не говорить! — быстро перебил профессор колеблющуюся молодую женщину, — да, пожалуй, лучше и не думать, а стараться развлечься... Для этого-то я и заманил вас в лес, дорогая княгинюшка. Я ведь тоже немножко доктор... А теперь попрошу вас повернуть направо, — быстро прибавил он на перекрестке.

— Но ведь эта дорога ведет на вокзал? — с легким удивлением проговорила Ирис.

— Именно, дорогая княгинюшка... Туда-то мне и надобно... Справиться, нет ли писем. Нам же все равно, по какому направлению ни ехать. Ваши лесные дороги все одинаково красивы.

Четверть часа спустя шарабан княгини Хохвальд остановился перед почтово-телеграфной конторой, помещающейся в самом здании железнодорожной станции. Попросив извинения у княгини, профессор ловко спрыгнул на землю и с быстротой молодого человека скрылся в дверях, но вместо того, чтобы направиться к окошку, где выдавалась корреспонденция, он чуть не бегом прошел в соседнюю комнату, где помещался телеграф. Поспешно примостившись у столика, доктор Глогау написал несколько слов на синем бланке, передал их чиновнику и затем так же быстро вернулся к ожидающей его Ирис.

— Совсем позабыли меня мои друзья, — с комическим вздохом проговорил он в ответ на вопросительный взгляд княгини. — Даже самых нужных сведений от них не дождешься. Видно, правду говорит пословица, что отсутствующие всегда виноваты! — докончил профессор, усаживаясь возле ожидающей его Ирис...

А тем временем телеграфный чиновник передавал в Гамбург депешу следующего содержания.

«Князю Хохвальду. Гостиница Бристоль. Срочная... Прошу возвратиться немедля. Княгиня страдает сильным нервным расстройством вследствие какого-то неприятного известия. Беспокоюсь. Глогау».

В замке Хохвальд уже звонили к обеду, когда шарабан возвращающейся княгини остановился у подъезда. Не желая опоздать, молодая женщина не пошла переодеваться по английскому обычаю, а села за стол в том самом простеньком голубом батистовом платье, в котором ездила кататься. Зато ее сестра вышла к столу такой нарядной, какой не бывала даже тогда, когда в замке находилось более многочисленное общество.

— Это она для вас нарядилась, дорогой профессор! — дружески засмеялась генеральша Хризопраз, любуясь полуоткрытым белым шелковым платьем Сигрид и модной прической ее золотистых волос, в которых ярко сверкал большой полумесяц из рубинов.

— Да, я хочу вскружить голову нашему милому ученому! — насмешливо заметила Сигрид в тон генеральше, — и заставить его позабыть свою скучную археологию.

— Для этого графине нечего было заниматься своим туалетом, — любезно заявил профессор. — Одного взгляда ее чудных глаз достаточно для того, чтобы вскружить голову всякому мужчине, не только мне, старому скромному холостяку, не избалованному дамским вниманием.

Но все время обеда профессор продолжал болтать в том же тоне, смеясь без умолка, но в то же время не переставая внимательно наблюдать за своими прекрасными соседками. Сидя напротив Ирис, он ясно видел какое странное впечатление производил упорный взгляд Сигрид на ее сестру. Под влиянием этого взгляда Ирис бледнела и умолкала, сплошь и рядом посредине начатой фразы. Даже рассеянная и легкомысленная генеральша принуждена была заметить взгляд и необъяснимую рассеянность своей свояченицы. Но объясняя это начинающейся мигренью, генеральша осыпала Ирис медицинскими советами, смешивая, по своему обыкновению, самые противоречивые понятия, гомеопатию с аллопатией, аконит с белладоной, зеленое электричество с фенецитином, антипирином, мигренином и еще с полдюжиной других наимоднейших «инов», и в то же время жалуясь на отвратительную жару, угрожающую ей, генеральше, такой же мигренью, какой страдает бедная Ирис.

Княгиня слушала бесконечную болтовню своей свояченицы, очевидно, не понимая ее. Она слегка вздрагивала каждый раз, когда Сигрид обращалась к ней с каким-нибудь пустым вопросом. Видимо, стараясь избегать взгляда своей сестры, Ирис упорно глядела в тарелку до тех пор, пока какая-то таинственная сила не заставляла ее подымать голову. Медленно, точно против воли, поворачивалась эта прелестная бледная головка, испуганные кроткие глазки скользили по холодному прекрасному лицу Сигрид и останавливались, как бы прикованные к сверкающему зловещим блеском кроваво-красному полумесяцу в высоко взбитых золотистых волосах сестры. Эта яркая точка видимо притягивала к себе расширенные и помутневшие глаза Ирис, наполняя ее душу каким-то необъяснимым мрачным ужасом.

От наблюдательного взгляда старого ученого не могла ускользнуть ни одна тень на лице его любимицы. Не могла не заметить и Сигрид мучительного впечатления, производимого на сестру ее упорным взглядом. Тем не менее, она продолжала безжалостно пожирать ее своими горящими глазами, зловещий блеск которых еще подчеркивал мертвенную бледность ее как бы окаменелого лица.

«Настоящая медуза, — подумал профессор, уловив на этом прекрасном лице улыбку злобного торжества. — С этим мертвящим взглядом, с этой усмешкой демона, она положительно могла бы служить моделью для Горгоны, превращающей в камень каждого, взглядывающего в ее глаза. Право, мне иногда кажется, что этот рубиновый полумесяц отсвечивает кровавым пятном на мраморном лбу этой зловещей красавицы... Хорошо я сделал, что послал депешу князю... А моя бедная княгинюшка глядит на нее, точно птичка на ядовитую змею. Завтра утром он будет здесь, и тогда можно будет мне успокоиться. Только бы сегодняшняя ночь прошла благополучно...»

Ночь наступила.

Тихая, темная, жаркая июльская ночь. Черное небо искрилось миллиардами бриллиантовых звезд, играющих разноцветными огнями, не освящая спящую землю, а скорей увеличивая глубокий мрак безлунной ночи. Ни малейший ветерок не смягчал удушливую жару сонного воздуха. Даже море как будто застыло, неподвижное и безмолвное, подобное густой массе расплавленного свинца. Опьяняющее благоухание летних цветов наполняло воздух, врываясь сквозь запертые окна в душные комнаты и затрудняя дыхание спящих и бодрствующих.

Ирис не спала...

О! Как прав был профессор, опасаясь этой жаркой, черной, душной ночи...

Бедная молодая женщина переживала страшные часы нравственной пытки, для описания которой не хватает слов.

Ирис боялась этой ночи еще больше, чем доктор Глогау. Да иначе и быть не могло. Старый ученый предвидел какую-то опасность для своей любимицы, не имея ясного представления о том, что это за опасность и откуда она возьмется. Ирис же знала, чувствовала всем существом своим, что решение ее участи зависит от этой роковой ночи и что она не в силах будет бороться со страшными призраками, безжалостно толкающими ее на погибель.

«Ты не имеешь права жить, являясь позором для любимого человека... Ты должна умереть, чтобы освободить его...»

Эти ужасные слова не переставали слышаться Ирис из каждого темного угла, из каждого окна, из каждой двери... Самый воздух, казалось, был насыщен таинственным голосом, повторяющим эти роковые слова. Тщетно пыталась несчастная молодая женщина скрыться от своего невидимого врага, тщетно старалась не слышать ужасных слов, то бросаясь на постель и зарывая голову в подушки, то бегая из угла в угол, из комнаты в комнату... Все напрасно. Все так же громко звучал неотвязчивый голос, все так же властно раздавались среди ночной тишины страшные, ей одной слышимые слова, ты должна умереть...

Даже всемогущее чувство матери оказалось бессильно перед непобедимой таинственной силой, толкающей несчастную на самоубийство. Инстинктивно ища спасения и защиты около колыбельки своего малютки, молодая мать вынула из кроватки крепко спящего ребенка и унесла его к себе в спальню. Здесь она уложила его на свою постель, затем заботливо осмотрела крепко ли заперты окна и двери и, наконец, упала на колени перед распятием в жаркой молитве...

Но напрасно старалась она возвыситься до молитвы, уносящей человека далеко от грешной земли со всеми ее заботами и горестями. Священные слова срывались машинально с ее уст, а в груди, каждым биением сердца болезненно отдавались все те же страшные слова: «ты должна умереть»...

С отчаянным стоном схватилась княгиня за голову, понимая, что ничто, ничто не в силах спасти ее. Ей чудилось, как сквозь запертые двери чьи-то огненные глаза пожирают ее злобным и властным взглядом. В ночном безмолвии ей слышался шорох невидимых шагов, шелест одежды, прерывистое дыхание торжествующего, неумолимого врага, рука которого указывала ей роковую дорогу к смерти.

— Господи... Господи, за что? — шептала несчастная, в отчаянии ломая руки. — За что Ты покинул меня, Господи?.. Зачем позволил Марселю уехать?.. Он один мог бы спасти меня. Его любовь сильнее злой воли моего врага. Но его нет! Я одна, бессильна и беспомощна, во власти какого-то демона... Господи, спаси меня, ради моего невинного ребенка!..

И снова брала несчастная мать на руки своего обожаемого первенца, омывая горькими слезами розовое личико мирно спящего малютки, и снова клала его обратно, чувствуя, как ее дрожащие руки не могли держать даже эту едва заметную тяжесть.

Так прошла ночь, короткая благоухающая летняя ночь, показавшаяся молодой женщине целой вечностью страданий.

Звезды гасли одна за другой, темное небо начинало светлеть, бледно-серый предрассветный туман освежил душный воздух парка. Из темной листвы послышались первые робкие голоса пробуждающихся пташек. Машинально переступая, добралась Ирис до балконной двери и также машинально отворила ее.

И точно эхо долетел до ее слуха звук другой отпираемой двери. Одна из спущенных штор противоположного фасада шевельнулась, как бы приподнятая чьей-то невидимой рукой, и замерла... Полными ужаса глазами впилась Ирис в эту спущенную занавес... За ее шелковыми складками, чудилось ей чья-то таинственная грозная фигура, с рукой властно протянутой и указывающей ей на море.

Колени подогнулись под измученной женщиной, она схватилась за решетку балкона, чтобы не упасть на пол. И вдруг что-то словно оборвалось в ее груди... Последняя сила сопротивления сразу исчезла, уступая место безропотной, холодной покорности. Борьба окончилась...

— Довольно!.. Довольно! — громко произнесла Ирис и сама вздрогнула, не узнав своего собственного голоса. — Оставь меня в покое на эти последние минуты!.. Я повинуюсь! Я исполню твое приказание!

Вторично колыхнулась спущенная занавеска противоположного окошка, но Ирис уже не видела этого. Автоматическим движением сомнамбулы подошла она к постели, на которой мирно спал маленький Зигфрид. Бережно подняв малютку, она завернула его в теплое одеяльце и, крепко прижав к своей груди, медленно направилась к двери. Все теми же автоматическими движениями отодвигала она задвижки, так тщательно задвинутые ею вчера вечером. Ни малейшего колебания, ни малейшего сомнения она уже не чувствовала. Она шла увлекаемая невидимой силой, шла, по-видимому, спокойно, беззвучно шевеля губами, повторяющими то, что слышалось ей в торжественном предрассветном молчании.

«Шесть ступенек над водой!.. Четыре ступеньки вниз, и все кончено!.. Он свободен!..»

Бесшумно, точно привидение, скользила стройная белая фигура по молчаливым коридорам старого замка. Все спали. Никто не чувствовал, никто не знал, что молодая хозяйка роскошного княжеского жилища идет навстречу смерти, унося с собой наследника древнего имени князей Хохвальдов. Никто не видел последнего отчаянного взгляда, которым несчастная молодая женщина прощалась со старым зданием, с деревьями любимого парка, с благоуханием цветов и пением пташек, со светом, любовью и жизнью!.. Никто не пришел на помощь изнемогающей жертве! Даже таинственное видение несчастной матери, столько раз являвшееся во сне своей ничего не подозревающей дочери, не явилось на этот раз, чтобы спасти ее от адского предательства.

Розовый отблеск зари упал на свинцовые волны в ту минуту, как Ирис показалась на террасе. Мрачная серая поверхность моря заискрилась и заиграла миллионами бриллиантовых точек... И в то же мгновение робкие голоса первых пташек превратились в оглушительный концерт, приветственный гимн приближающемуся светилу. Неподвижно остановилась бледная молодая женщина у запертой решетки, за которой начиналась роковая лестница, спускающаяся прямо в воду. Ее помутившийся, точно застывший, взгляд глядел ничего не видя на дивную картину любимого северного моря.

— Шесть ступенек до воды, четыре в воду — и он свободен!.. — машинально повторила она, крепче сжимая своего сына похолоделыми руками.

И вдруг искра сознания пробудилась в ее омраченной душе. С дрожью ужаса отшатнулась она от решетки.

— Зигфрид!.. Мое бедное дитя!.. — громко проговорила она. — Неужели мы должны умереть?.. Зачем?.. Почему?.. Кому это нужно?

Отчаянным воплем прозвучали эти слова в утренней тишине и замерли, не находя ответа. Только где-то в вышине безоблачного синего неба раздался жалобный звук. Мимо неподвижной белой фигуры, в легком утреннем платье промелькнула такая же белая тень и опустилась на роковую решетку, вперив в молодую женщину неподвижный взгляд блестящих круглых глаз. С минуту просидела неподвижно белая чайка, расправляя свои могучие крылья.

Ирис сделала шаг вперед... Белые крылья взмахнули и чайка исчезла в розовом тумане дали.

Жертва адской измены не поняла предупреждения, посылаемого ей, быть может, ее несчастной матерью...

Розовые облака на востоке окрасились пурпуром. Море горело красным блеском, точно полосы крови тянулись по направлению к берегу.

— Пора, пора!.. — шептали бледные губы молодой женщины, торопливо отворяющей решетку.

Вот она на первой ступеньке...

— Раз... два... три... — машинально считает она, спускаясь все ниже и ниже к сверкающим кровавым волнам. — Четыре... пять... шесть!..

Нежный голос Ирис звучит как-то хрипло, точно надтреснутая струна.

А золотые лучи восходящего солнца уже заливают безбрежное водное пространство ослепительным блеском. Из парка доносится тысячегласый концерт пернатых певцов, прославляющих вечную красоту природы, а вдали раздается слабый шорох колес, шуршащих по крупному песку.

Но Ирис уже ничего не слышит... Она стоит, залитая розовым светом, точно сказочное видение, точно русалка, вышедшая из моря, чтобы вернуться туда же.

Ее маленькая ножка уже касается холодной воды...

— Четыре ступени вглубь!.. — громко повторяет она, точно затверженный урок, и решительно делает шаг вперед. Холодная вода прикасается к ее ногам, заставляя вздрагивать нежные плечи.

— Два... Три!.. — все так же машинально считает она, спускаясь все ниже!

Еще шаг вперед, вода уже подымается выше ее коленей. Легкая кисея, подмоченная набегающими волнами, слабо колеблется и точно тянет ее вниз.

— Еще одна ступенька, — четвертая... и затем последний шаг, и конец всему! — шепчет несчастная молодая женщина, бросая последний отчаянный взгляд на далекое, безучастное небо.

Торжественно выплывает величественный золотой шар из-за синего горизонта, превращая бесконечное зеркало волн в растопленное золото.

— Прощай, Марсель!.. — отчаянно вскрикивает Ирис, и вся подается вперед, готовясь к последнему смертельному шагу...

Но за спиной ее раздается другой, такой же отчаянный крик.

— Ирис!..

Чьи-то крепкие руки подхватывают шатающуюся нежную фигурку, унося ее от моря, от смерти, от отчаяния...

— Марсель... Ты здесь... — шепчет Ирис в полузабытье и закрывает глаза, ослепленная восходящим солнцем своего счастья, перед которым меркнет блеск утренних лучей, отражающихся в безбрежном море...

Когда прелестные фиалковые глазки снова открылись, Ирис увидела себя в объятиях Марселя, укладывающего ее возможно покойней на одной из бамбуковых качалок, расставленных на террасе. Нежные руки мужа обнимали тонкую талию, а бледная головка покоилась на его могучей груди так, что до ее слуха доносилось биение его верного сердца.

Рядом с мужем Ирис увидела профессора Глогау в полосатом купальном костюме и неизбежных синих очках, укачивающего маленького Зигфрида. В двух шагах от этой оригинальной группы стоял верный Ратайчик, по смуглым щекам которого медленно катились две крупные слезы.

— Марсель... Неужели я должна умереть?.. — прошептала Ирис слабым голосом, крепко сжимая руку мужа своей дрожащей ручкой.

— Нет... Нет, радость моя!.. Забудь о смерти. Господь недаром позволил мне явиться вовремя... Боже, что было бы, если бы я опоздал?.. — с порывом отчаяния вскрикнул Марсель, сжимая в страстных объятиях свою полубесчувственную жену. — Что было бы, если бы вы не проснулись, профессор?..

Старый профессор, превращенный в няньку маленького Зигфрида, не мог отереть своего сморщенного добродушного лица, мокрого от морской воды или от слез... Но голос его предательски дрожал, рассказывая Марселю, какой счастливый случай привел его в этот ранний час на террасу.

— Я был уверен, что никого не встречу, и хотел выкупаться на свободе. Представьте себе мое удивление, когда я нашел дверь на террасу открытой, и в ту же минуту заметил вашу супругу, стоящую уже по ту сторону решетки... Вы подъехали как раз в это время. Но так как никто не мог предполагать, что вы возьмете экстренный поезд, то, естественно, вам и не послали экипажа на станцию в такой час, когда поездов не бывает. Я сам не ожидал вас раньше 12-ти часов, с курьерским...

— Да я не без труда нашел какую-то таратайку, которая согласилась подвезти меня «по дороге» до Хохвальда. И это еще большое счастье. Мы подъехали так незаметно, что никто из прислуг не услышал скромного экипажа, кроме моего верного Ратайчика.

Князь Хохвальд ласково протянул свою левую руку верному камердинеру, продолжая нежно поддерживать правой головку своей жены.

Ратайчик почтительно поцеловал руку своего князя. И его голос заметно дрожал, а его богатырская натура была потрясена только что пережитым волнением.

— Я всю ночь не мог заснуть, поджидая вашу светлость. Господин профессор сообщили мне о посланной ими депеше, и я собирался ехать к первому поезду на станцию. А тут вдруг слышу, подъезжает кто-то к парадному крыльцу. Ну, я, конечно, выбежал посмотреть... Самого князя я, по правде сказать, не ожидал, а подумал: может быть срочная депеша с нарочным... Нашей бедной княгинюшке утешение было бы... И только что я выбежал на крыльцо, гляжу, сам господин профессор бежит... Кричит «скорей, скорей на террасу...». Тут уж не до расспросов было... Князь побежал за господином доктором, а я за князем... И, слава богу, поспели во время...

Ратайчик перекрестился широким истовым крестом. Профессор скорчил жалобную гримасу.

— А вот я никогда не прощу себе того, что растерялся как ребенок и кинулся вам навстречу, князь, вместо того, чтобы прежде всего увести княгиню с террасы... Правда кому же могло придти в голову что-либо подобное...

Марсель содрогнулся, вспоминая только что пережитую всеми присутствующими ужасную минуту.

Ирис слушала быстрый шепот разговаривающих, но с трудом понимала его смысл. Сознание все еще не вполне вернулось к ней, и только судорожное пожатие ее маленькой ручки доказывало князю, что она чувствует его присутствие и радуется ему.

— Ты не покинешь меня, Марсель, больше?.. — внезапно прошептала она, испуганно прижимаясь к груди мужа. — Ради бога, не оставляй меня одну... Слышишь, слышишь... Опять этот голос... Марсель, спаси меня... — громко вскрикнула Ирис, закрывая глаза и снова лишаясь чувств.

— Господи, — доктор, что здесь случилось?.. — с болезненным недоумением воскликнул Марсель, покрывая поцелуями безжизненное лицо и похолоделые ручки своей обожаемой жены.

— Об этом после, дорогой князь, — решительно заявил старый ученый. — Прежде всего, следует позаботиться о том, чтобы наша бедная княгинюшка не простудилась вдобавок ко всему остальному. Да и ваш кронпринц начинает попискивать, находя неудовлетворительной свою импровизированную кормилицу!

— Вы правы, дорогой друг... Я совсем потерял голову и забываю самые простые вещи. Помоги мне, Ратайчик, донести княгиню до ее комнаты. Еще так рано, что нам удастся, быть может, проскользнуть никем незамеченным и таким образом избежать всяких сплетен и комментариев... Дорогой профессор, забудьте о вашем костюме и помогите донести моего крикуна до его колыбели.

Неслышно и незаметно пробралась странная процессия обратно в спальню Ирис, где несчастная молодая женщина, полчаса назад, перенесла столько страданий.

Теперь она лежала в полубессознательном состоянии на кресле, не выпуская из рук руки своего мужа. При каждой попытке князя разжать ее тоненькие холодные пальцы, страшное беспокойство искажало прелестные черты и из груди ее вырывалась со стоном отчаянная мольба:

— О, Марсель, не покидай меня... Я умираю, как только твоя рука перестает удерживать меня от рокового шага.

— Что могло здесь произойти, профессор? — в глубоком беспокойстве спрашивал князь старого ученого, как только Ирис снова закрывала глаза, впадая не то в сон, не то в забытье.

Умные маленькие глазки профессора заблестели и губы зашевелились. Он, видимо, собирался что-то сказать, но раздумал в последнюю минуту.

— Дорогой князь, — произнес он медленно и осторожно, обдумывая каждое слово. — Есть вещи и предположения, заключающие в себе настолько тяжелые обвинения, что высказывать их можно только, имея неопровержимые доказательства. Я не медик по специальности и потому не решусь высказывать свой взгляд на болезнь нашего бедного ангела и, в особенности, на причины этой болезни, не поговорив предварительно с врачом-специалистом. Если позволите, то я поеду с первым утренним поездом в Гамбург и привезу вам моего старого доброго друга, специалиста по нервным болезням, профессора Эйленбурга.

— Но мне совестно затруднять вас, дорогой профессор, — заметила Марсель.

Но доктор Глогау не дал ему договорить начатой фразы.

— Вы говорите совершеннейший вздор, — дорогой князь... Простите это бесцеремонное выражение старому другу. В положении, подобном нынешнему, можно и должно позабыть об этикетах и вежливостях. Вам самому ехать за доктором невозможно. Вы не должны ни на секунду отходить от вашей супруги. Я же могу воспользоваться совместным путешествием, чтобы сообщить моему старому другу результаты моих наблюдений, что, может быть, поможет ему поставить правильный диагноз этой загадочной болезни... Так-то, дорогой князь. А пока до моего отъезда советую вам, прежде всего, уложить в постель нашу бедную больную, чтобы она не продрогла в своем полупромокшем платье, и затем повторяю: ни под каким предлогом не оставлять ее одну и не подпускать к ней графиню Эрленштейн, характер которой таков, что даже вполне здоровому человеку присутствие этой зловещей красавицы может расстроить нервы.

«Неужели капризы Сигрид могли до такой степени расстраивать мою бедную Ирис, что это все заметили, кроме меня?» — подумал Марсель и обернулся к профессору, чтобы просить его высказаться бесцеремонно. Но старого ученого уже не было в комнате. Он передал спящее дитя Ратайчику и бесшумно ускользнул, чтобы избавиться от своего купального костюма, становившегося все более стеснительным с каждой минутой наступающего пробуждения остальных обитателей Хохвальда.

Желая скрыть трагическое происшествие сегодняшнего утра, угрожавшее страшной смертью его жене и сыну, князь Хохвальд собственноручно снял намокшие одежды Ирис, странное и полубессознательное состояние которой все еще продолжалось, и с помощью Ратайчика уложил ее в постель, возле которой и остался, не выпуская из своих рук нервно вздрагивающих пальчиков жены. Тогда только послал он Ратайчика разбудить кормилицу маленького Зигфрида, которая и унесла своего питомца обратно в его колыбельку, не подозревая, какой страшной опасности избежал малютка час тому назад.

Весть о неожиданном возвращении хозяина быстро облетела замок и дошла до комнат генеральши и Сигрид вместе с известием о болезни молодой княгини. Было около 8-ми часов утра, когда любимая горничная молодой княгини пошла на зов Ратайчика и, найдя свою любимую госпожу в полубесчувственном состоянии, расплакалась, расспрашивая князя о том, что случилось. Кое-как успокоив преданную девушку, Марсель обратил внимание на скомканный клочок бумаги, найденный ею у дверей спальни.

Верная камеристка машинально положила эту бумажку на ночной столик, прежде чем приняться убирать разбросанные вещи. Также машинально развернул Марсель левой рукой скомканное письмо и одним взглядом пробежал гнусное произведение маркиза Спини. Теперь только ему ясна стала причина отчаяния его бедной маленькой жены... Мысль о страданиях, перенесенных этим нежным созданием, наполнила слезами его глаза. С бесконечной любовью глядел он на измученное личико спящей, не замечая, как слезы катятся по его щеке и падают одна за другой на бледные щечки Ирис.

Но спящая, очевидно, почувствовала живительную теплоту этих слез, свидетелей безграничной любви и жалости. Легкая краска впервые появилась на ее щеках, и с улыбкой прошептала она, не просыпаясь.

— Ты здесь, Марсель?.. Слава богу... Тот голос бессилен, когда ты со мной...

Князь Хохвальд не обратил внимания на эти загадочные слова. Да и не успел обдумать их значение, так как на пороге появилась стройная фигура Сигрид.

— Мне сказали, что ты вернулся... Так неожиданно?.. И что, Ирис больна! — произнесла она своим обычным спокойным и холодным тоном. — Что с ней такое?..

— Это может решить только доктор. Профессор Глогау уже поехал за ним! — коротко ответил Марсель, наклоняясь к больной, которая заметалась и застонала, не раскрывая глаз.

— Что с тобой, любовь моя? — прошептал Марсель, нежно проводя рукой по лицу спящей. — Не волнуйся, голубка моя... Я здесь и не отойду от тебя ни на минуту...

Выражение испуга и страдания, исказившее лицо Ирис в минуту появления графини Эрленштейн, быстро исчезло при прикосновении руки мужа. Улыбка тихого спокойствия появилась на ее губах. Она глубоко вздохнула и отвернулась, прижавшись щекой к руке Марселя.

Сигрид видела эту маленькую сцену супружеской любви и злой огонек вспыхнул в ее голубых глазах.

— Чем она больна? — вторично спросила она таким резким и холодным голосом, что в душе Марселя шевельнулось негодование.

— Об этом я мог бы тебя спросить с бóльшим правом? — коротко ответил он. — Ты оставалась здесь все время и могла бы заметить то, что бросилось в глаза постороннему человеку, профессору Глогау, нашедшему Ирис нездоровой уже вчера за обедом.

Насмешливая улыбка скользнула по тонким губам Сигрид.

— Твой ученый-приятель корчит из себя всезнайку. Не понимаю, что мог он заметить такое, чтобы ускользнуло от нашего внимания. Твоя сестра и я во всяком случае ближе к Ирис, чем этот недавний знакомый.

— Как бы то ни было, мне остается благодарить Бога за то, что он послал мне этого недавнего знакомого. Только бы не было слишком поздно...

Голос Марселя задрожал, и взгляд его остановился с выражением безграничной нежности на прозрачном личике Ирис.

Сигрид поняла, что сделала ошибку и, быстро переменив тон, произнесла:

— Прости естественную ревность сестры, дорогой Марсель. Мне было обидно заслужить твой упрек, но, уверяю тебя, Ирис ни на что не жаловалась и казалась совершенно спокойной и здоровой. Поэтому я так и удивилась, и испугалась, услыша о ее внезапной болезни. — Ты вернулся так неожиданно. Мы не ждали тебя раньше завтрашнего дня! — прибавила она после минутного молчания, не дождавшись ответа Марселя.

— Профессор вызвал меня депешей... Я сел на экстренный поезд! — сухо ответил князь, не спуская глаз со своей жены.

Сигрид злобно закусила губу, скользнув мрачным взглядом по бледному лицу спящей. Но голос ее звучал нежно и грустно, когда она снова обратилась к Марселю:

— Ты, должно быть, устал, бедный брат, проехав всю ночь. Пойди позавтракать, по крайней мере... Ирис спит. Я посижу около нее, пока ты немного отдохнешь.

— Благодарю тебя... Но я предпочитаю не оставлять Ирис ни на минуту.

Резкий тон этого ответа, по-видимому, обидел молодую девушку. Не говоря ни слова больше, она повернулась, направляясь к двери.

Внезапная мысль мелькнула в голове князя.

— Сигрид? — произнес он вслед уходящей.

Графиня Эрленштейн остановилась.

Часть II (продолжение 12)

— Скажи мне, Сигрид, знала ли ты о том, что Ирис получила анонимное письмо?.. Вот это.

Марсель поднял скомканную бумажку со стола, указывая на нее молодой девушке, и сейчас же с отвращением швырнул в угол.

— Говорила ли тебе Ирис об этом письме? — повторил князь Хохвальд, пытливо всматриваясь в прекрасное холодное лицо своей свояченицы.

С минуту Сигрид колебалась, обдумывая, как ответить.

— Да, говорила! — произнесла она, наконец, решительным тоном. — Ирис сама показала мне это письмо, спрашивая меня, правда ли то, что в нем написано?

— И ты ответила утвердительно? — быстро произнес Марсель.

Холодные светлые глаза молодой девушки глядели на него так строго и серьезно, что Марсель слегка смутился.

— Бывают случаи, когда ложь является христианским подвигом. Твои родители понимали это! —дрогнувшим голосом произнес он. — Но ты могла растеряться и не сообразить сразу значение твоих слов.

Сигрид поспешила воспользоваться предлогом, доставленным ей так великодушно Марселем.

— Я не только растерялась, — произнесла она тихим и ласковым голосом. — Я ужаснулась, предвидя, как должна будет страдать Ирис. Но именно поэтому я была приятно удивлена, при виде ее спокойствия за завтраком и обедом.

— Однако это спокойствие не обмануло моего старого друга, Глогау, ни даже моего верного слугу, Ратайчика?

Князь Хохвальд произнес эти слова едва слышно, тем полушепотом, каким говорят с самим с собой, но все же они долетели до слуха Сигрид, которая вторично направилась к двери.

И вторично остановил ее на пороге вопрос Марселя.

— Кого считаешь ты автором этого гнусного анонимного доноса?

— Конечно, Спини, — без малейшего колебания ответила молодая девушка. — Я предупреждала тебя, Марсель, зная, что от этого опасного человека всего можно ожидать...

Князь Хохвальд молчал, погрузившись в созерцание спящей жены, и Сигрид тихо вышла из комнаты.

В коридоре ею овладела такая страшная слабость, что она должна была прислониться к стене, чтобы не упасть.

— Неужели все погибло?.. Все напрасно... Неужели она торжествует?..

Беззвучно шевелились ее бледные губы в то время, как страх, ревность и сомнение терзали ее душу. Медленно, едва передвигая ноги, добралась она до своей комнаты, где и упала на кресло бледная, холодная, полубесчувственная, как и та другая несчастная, только что чудом спасенная от ужасной смерти.

Часом позже Марселю не без труда удалось отклонить другое посещение больной. Генеральша Хризопраз явилась, по своему обыкновению, в изящнейшем шелковом капоте, с бесчисленными медицинскими советами и громкими соболезнованиями о болезни дорогой Ирис, случившейся так ужасно некстати.

— Моя всегдашняя незадача, дорогой Марсель, — шептала генеральша в похвальном намерении не разбудить спящую больную, от постели которой ни на минуту не хотел отойти Марсель, чтобы выслушать сенсационную новость, взбудоражившую его легкомысленную сестру.

— Ты только представь себе мое положение, дорогой брат, — болтала генеральша на своем обычном международном наречии, созданном ею при помощи четырех европейских языков. — Сегодня утром получаю я письмо от леди Краффорд, приглашающую меня во что бы то ни стало — ты только пойми, во что бы то ни стало — к себе, в Лондон, на цветочную выставку, в которой она выставляет свою знаменитую коллекцию орхидей. Отказать леди Краффорд в такой просьбе, положительно, невозможно. В выставке принимает участие вся аристократия Великобритании. Ее высочество, принцесса Уэльская, лично открывает ее, а в день раздачи наград ожидают даже престарелую королеву. Ты понимаешь, что твоя сестра не может отсутствовать на подобном торжестве. Но чтобы попасть во время к открытию, я должна выехать не позже сегодняшнего вечера. Иначе я рискую опоздать даже к знаменитому цветочному корсо. Получив сегодня утром письмо милейшей леди Генриэты, я, само собой разумеется, решила выехать с курьерским поездом и даже распорядилась послать нарочного на вокзал за билетом и телеграмму в Лондон... Как вдруг узнаю о болезни нашей милой Ирис... Это разрушает все мои планы. Не могу же я оставить моего единственного брата одного с больной женой в этой глуши, где даже сиделки приличной достать нельзя.

Марсель снисходительно улыбнулся своей легкомысленной добродушной сестре и принялся доказывать ей совершенно искренно полную возможность уехать в Лондон, не нарушая никак родственных обязанностей.

— Мало того, дорогая Ольга, — докончил он свою красноречивую речь. — Твой отъезд может принести даже некоторую пользу. Каким образом я расскажу тебе немного позже. В настоящую же минуту, ты видишь, моя бедная Ирис что-то заволновалась. Очевидно наш разговор мешает ее отдыху. А потому... Надеюсь, что ты не обидишься, если я попросту попрошу тебя оставить ее спокойно спать до приезда доктора.

Добрейшая генеральша не только не обиделась, но даже сама посоветовала Марселю удалять от больной всякое беспокойство, не исключая посещения ее собственной сестры. — Ты знаешь, милый Марсель, я очень люблю Сигрид и мы с ней прекрасно ладим. Лучшей дочери я бы не желала, если б... она была немножко помягче. Меня эта сухость не стесняет. Скорей напротив, я нахожу ее признаком хорошего тона. Но наша милая Ирис, с ее нежным сердцем... Ну, ты ведь понимаешь меня без всяких комментариев... Не так ли, дорогой брат?

В третий раз пришлось Марселю выслушать одно и то же предостережение, и на этот раз оно казалось тем серьезней, что выходило из уст малонаблюдательной светской женщины.

Неужели Саша права и Сигрид позволяла себе злоупотреблять правами сестры, чтобы огорчать или оскорблять мою жену?..

Глубокая складка прорезала высокий лоб князя Хохвальда при этой мысли и его добрые, ясные глаза гневно сверкнули. Но эта вспышка недоверия продолжалась недолго.

— Все это вздор... — прошептал он. — Сигрид все же дочь своего отца. Она не сможет нарушить данного мне слова, не сможет позабыть того, что считала Ирис сестрой со дня своего рождения.

После завтрака Сигрид снова появилась в полутемной спальне больной. Несмотря на спущенные шторы, преграждающие доступ жгучим лучам солнца, зоркие глаза молодой девушки сразу заметили, как осунулось благородное лицо князя.

Действительно, усталость и, еще больше, беспокойство, давали себя чувствовать даже крепкой натуре бывшего боевого офицера. С раннего утра он ни на минуту не мог отойти от постели Ирис, которая начинала стонать и метаться, как только переставала чувствовать прикосновение его руки.

— Не уходи... Не оставляй меня... — шептала она умоляющим голосом каждую минуту. — Когда тебя нет возле меня, я снова слышу ужасный голос, посылающий меня на смерть... Пожалей, спаси твою бедную Ирис...

Молодая женщина плакала, металась и успокаивалась только тогда, когда князь клал свою руку на ее белоснежный лоб, покрытый каплями холодного пота. Улыбка блаженного спокойствия сменяла тогда страх и страдание, написанное на прелестном личике, и Ирис снова засыпала, прижимаясь влажной от слез щекой к любимой руке мужа.

Волей-неволей пришлось князю позавтракать у постели больной, не выпуская ее руки. При помощи Ратайчика он наскоро выпил чашку шоколада, съел кусок холодного мяса, и затем снова уселся спокойно в ожидании профессора и врача.

— Ты положительно изведешься, дорогой Марсель, — произнесла Сигрид вкрадчивым голосом, неслышными шагами подходя к постели. — Прошу тебя, приляг хоть на полчаса... Позволь мне заменить тебя. Поверь, я сумею сберечь спокойствие моей бедной сестры.

Сигрид умышленно подчеркнула слово «сестры», надеясь произвести благоприятное впечатление на Марселя. Быть может, ее расчет и оправдался бы. Добрые и чистые сердца судят по себе и не способны подозревать измены, почему их так легко и обманывают люди без чести и совести. Марсель был, действительно, тронут кротким голосом и ласковыми словами той, которую привык называть и считать «сестрой». Но в эту минуту Ирис застонала и заметалась, не раскрывая глаз, точно чувствуя присутствие чего-то враждебного. Марсель быстро наклонился к спящей и нежно положил руку на ее голову.

— Я предпочитаю не оставлять Ирис одну! — резко произнес он.

Непривычный звук его голоса поразил Сигрид. С отчаянной решимостью произнесла она, принужденно улыбаясь:

— Право, можно подумать, что ты боишься оставить меня вдвоем с сестрой...

— Если бы я этого боялся, то... то не желал бы быть на твоем месте, Сигрид!.. — медленно произнес Марсель с таким выражением лица и таким голосом, что ей стало страшно.

Но доброе сердце взяло верх над смутным подозрением и Марселю стало стыдно своей резкости, противоречащей, по его мнению, обязанностям брата и хозяина дома. С ласковой улыбкой протянул он левую руку молодой девушке — правая лежала на голове больной — и произнес с своей задушевной, чарующей улыбкой.

— Прости мою резкость, сестра. Ты понимаешь, надеюсь, что я испытываю в виду необъяснимой и страшной болезни той, которая была моим солнцем, моим счастьем, моей жизнью...

Дрожь ревности пробежала по телу молодой девушки. Однако, она поборола свое волнение страшным усилием воли, отвечая на рукопожатие Марселя нежнейшей улыбкой.

— Что за извинения между нами, милый Марсель... Именно потому, что я знаю, как должен ты страдать в настоящую минуту, я и прошу тебя немного отдохнуть, хотя бы для того, чтобы бедная Ирис, очнувшись, не заболела бы вновь от страха за твое здоровье.

Быть может, Марсель ответил бы согласием на ласковые слова Сигрид, но Ирис прекратила сразу его колебание. Она почувствовала сквозь сон о чем идет речь и внезапно почти вскрикнула:

— Только не Сигрид... Ради бога, Марсель, не впускай ее ко мне!

Испуганный князь поспешно положил руку на голову жены. Она немедля успокоилась.

Обернувшись, он увидел Сигрид неподвижно стоящую, опираясь рукой на спинку кресла.

— Послушай, Сигрид... — резко проговорил он. — Что значит этот страх Ирис?.. Почему она тебя боится?..

Голубые глаза Сигрид глядели испуганно. Ее голос дрожал, когда она отвечала с прекрасно сыгранной озабоченностью.

— Боже мой, Марсель... Да у нее горячка... Она бредит, бедняжка. Я начинаю думать, что болезнь нашей бедной Ирис серьезней, чем казалась сначала...

С минуту не отвечал князь Хохвальд, пытливо глядя в прекрасное лицо молодой девушки.

— Ирис не бредит в общепринятом значении этого слова, по крайней мере, — многозначительно произнес он. — Ее пульс и ее температура вполне нормальны... Что вызвало ее болезнь, один Бог знает... Во всяком случае это не горячка, как ты думаешь... или говоришь...

— Но в таком случае, Марсель... — робко начала она.

Но князь Хохвальд быстро перебил ее.

— В таком случае я попрошу тебя оставить меня с больной вдвоем, — произнес он голосом, не допускающим возражения.

И Сигрид не возражала... Шатаясь, вышла она из спальни больной, и на ее мертвенно-бледном лице застыла улыбка злобы, ужаса и отчаяния. Так улыбались демоны, ожидая рокового приговора Создателя...

К обеду вернулся профессор без знаменитого врача, но зато с известием, не на шутку удивившим князя Хохвальда. Его племянник встретил старого ученого на улице, затащил его к себе в гостиницу, и просил передать — дорогому дяде и крестному отцу — выражение своей бесконечной признательности, подкрепленной довольно солидной суммой, составляющей общую сложность многочисленных «пособий», которыми Марсель много раз выручал юного дипломата из всевозможных затруднительных положений.

Из объяснений юного дипломата и его супруги, явившейся к завтраку нарядней, прелестней и кокетливей, чем когда-либо, молодая чета неожиданно для самой себя припомнила о необходимости пережить медовый месяц прежде, чем думать о разводе.

Что именно переродило прекрасную Фуксию — красноречивая ли отповедь князя Хохвальда, неожиданная энергия, выказанная Борисом в его последнем супружеском объяснении, «энергия», дошедшая, по словам профессора, до «физического воздействия», или же, наконец, столь же неожиданное, как оскорбительное бегство прекрасного «Лоэнгрина», не пожелавшего воспользоваться страстью к дуэтам, высказанной прекрасной американкой, — решить было довольно трудно. Но перерождение княгини Фуксии было настолько радикально, что она с места в галоп предложила своему супругу заплатить все его долги, не исключая даже родственных. Большого доказательства своей пробудившейся супружеской нежности практическая дочь практической Америки придумать не могла.

Милашка Борис переносил свое новое счастье с достоинством, подобающим дипломату, подающему большие надежды. На старого ученого эти молодожены произвели отрадное впечатление людей, вполне понимающих один другого и вполне друг другу сочувствующих. Сходство вкусов и наклонностей между супругами Удашкиными выразилось уже во время завтрака совершенно неожиданным образом. Юный дипломат получил депешу от своего начальства, немедленно посылающего его курьером в Царское Село и уже собирался отказаться от столь лестного назначения под предлогом расстроенного здоровья, как вдруг Фуксия сама предложила мужу сопровождать его в утомительном путешествии, чтобы ни на минуту не расставаться со своим обожаемым «котиком».

Генеральша Хризопраз была так поглощена приготовлением к отъезду, что не обратила надлежащего внимания на повествования профессора. Лондонская выставка, цветочное корсо и орхидеи леди Краффорд поглощали внимание ее превосходительства, отстраняя на задний план не только заботу о будущем несчастье «дурнушки Саши», но даже и радость за настоящее счастье «милашки Бориса».

Для светской женщины, для львицы международных салонов судьба сына или дочери была, конечно, менее важна, чем возможность блистать остроумием в модном салоне леди Краффорд, первой лондонской «львицы».

Не обратил особенного внимания на счастливый переворот в супружеской жизни племянника и князь Хохвальд. Беспокойство о здоровьн жены не позволяла ему думать о чем-либо другом.

Отсутствие знаменитого врача, удержанного важной операцией и обещавшего приехать на следующий день, естественным образом увеличивало это беспокойство.

Правда, профессор привез ему успокоительные заверения известного невропатолога, но мог ли он правильно определить болезнь Ирис, не видя больной?.. Как ни наблюдателен был профессор Глогау, он все же не мог передать врачу тех мельчайших симптомов, которые сплошь и рядом ясно характеризуют то или иное расстройство организма, то или иное страдание.

Никакого рецепта знаменитый врач не прислал, предписывая исключительно спокойствие, кофе и шампанское, в случае ослабления деятельности сердца, главным же образом устранение «психических причин заболевания».

Марсель взглянул на профессора при последних словах. Оба понизили голос, чтобы не разбудить спящую Ирис, по-прежнему не отпускающую от себя мужа.

— Разве вам известны причины, вызвавшие болезнь моей жены? — едва слышно проговорил Марсель.

— И да, и нет! — таким же голосом ответил старый ученый. — Я знаю только, что она получила какое-то неприятное известие... Она сама сказала мне это.

— Да, известие о том, что она только приемная дочь графа Эрленштейна, на самом же деле...

— Знаю, знаю... — быстро перебил ученый, взглядом указывая на спящую, как бы напоминая о необходимости говорить осторожно. — Знаю или, по крайней мере, догадываюсь... Но именно потому, что я догадываюсь о причинах или верней о предлоге, вызвавшем болезнь моей милой княгинюшки, я и не могу найти ее поведение логичным и нормальным... Судите сами, дорогой князь... Вы знаете английский характер нашей бедной страдалицы. Ни тщеславия, ни гордости в ней нет и в помине. Какое бы имя она ни носила, ваша любовь к ней остается неизменной. В этом она не могла сомневаться. Каким же образом, при наличности таких условий, могла решиться счастливая жена и любящая мать на то, на что она решилась?.. Согласитесь, князь, что это, по крайней мере, ненормально. Это же находит и мой ученый друг.

Марсель слушал с напряженным вниманием объяснение профессора и его мужественное лицо заметно омрачилось.

— Вы хотите сказать, что умственное равновесие Ирис нарушено, что бредовые явления при нормальной температуре указывают на психическое расстройство?..

Профессор замахал руками.

— Что вы, что вы?.. — негодующим шепотом произнес он. — Ничего подобного не думает мой старый друг.

— Но в таком случае как же объясняет он...

— О заглазном объяснении не может быть и речи, — снова перебил профессор. — Покуда мы можем только предполагать, а не утверждать... Я говорю «мы» потому, что доктор вполне со мной согласен.

— Так, значит, вы предполагаете, что-либо определенное? — с некоторым нетерпением произнес Марсель.

— Тише!.. — напомнил старый ученый, с умилением вглядываясь в трогательно прелестное личико спящей. — Мы предполагаем и даже утверждаем только одно: не мог подобный ангел чистоты, не могла любящая жена и мать, не могла, наконец, верующая христианка решиться на поступок, для нее равносильный потере вечного блаженства. Чистая душа не решается на преступление (а для верующей христианки самоубийство является величайшим преступлением) по собственной воле... А следовательно, что-нибудь или кто-нибудь заставил ее...

— Но ведь это же невозможно, профессор! — перебил пораженный Марсель.

— На свете нет ничего невозможного, дорогой князь, — с грустной улыбкой ответил старый ученый. — Когда доктор Эйленбург приедет, мы подробней переговорим обо всем этом. Покуда же я, не зная всех подробностей происшествия, расстроившего княгиню, могу только повторить совет врача специалиста: постарайтесь объяснить больной все, что для нее остается неясным в ее супружеской или семейной жизни. Не бойтесь взволновать ее подобным объяснением. Все будет лучше, чем болезненное сомнение или скрытое и мучительное беспокойство...

Марсель нетерпеливо пожал плечами.

— Право, вы бы лучше сделали, профессор, если бы сказали мне просто я прямо: что вы думаете, кого и в чем подозреваете?..

Старый ученый слегка вздохнул и на минуту задумался.

— Эх, князь... Не все можно сказать, не имея доказательств... А если я ошибаюсь?.. Если я выскажу обвинение, и какое страшное обвинение...

— Обвинение?.. — с испугом перебил Марсель.

— Уж, конечно, не против этого святого создания, — произнес профессор, с глубокой нежностью дотрагиваясь старческими губами до маленькой ручки спящей Ирис. — Право же, дорогой князь, позвольте мне помолчать до приезда моего друга...

* * *

Ночь прошла сравнительно спокойно, Марсель провел ее в кресле у кровати жены.

Раза два Ирис просыпалась с криком испуга и судорожно схватывала руку Марселя. Но каждый раз достаточно было ласкового прикосновения этой руки к ее лицу для того, чтобы спокойствие вернулось бы к больной и она вновь погрузилась бы в тот тяжелый и крепкий сон, который так пугал князя Хохвальда, напоминая болезненное забытье. Беспокойство за рассудок жены мешало Марселю заснуть спокойно. Слушая несвязные слова о каком-то враждебном голосе, все преследующем ее, князь не мог не считать эти слова проявлением какой-либо мозговой болезни. Ведь он не знал того, что уже понял профессор Глогау, скомбинировавший десятки мелочей, замеченных им самим, с рассказами Ратайчика и горничной княгини...

На рассвете в первый раз Ирис проснулась со спокойным и ясным взглядом здорового человека.

Радостная улыбка появилась на ее губах при виде мужа.

— Ты здесь, Марсель?.. Ты уже вернулся?.. О, какое счастье... Я всю ночь боялась, что твое присутствие только сон!.. Благодарение Богу, возвратившего мне тебя. На твоей груди я ничего не боюсь... Ты спас меня от смерти, спасешь и от всего остального...

Князь Хохвальд набожно перекрестился.

— Да, благодарению Богу, дозволившему мне вернуться во время. Одна мысль о том, что могло бы случиться, опоздай я на одну минуту, наполняет мою душу ужасом... О, моя бедная Ирис... Сколько ты выстрадала, чтобы дойти до такого решения...

Нервная дрожь пробежала по нежному телу молодой женщины.

— Да... Да, Марсель!.. Я пережила в эту страшную ночь такую пытку, что уже одно воспоминание сводит меня с ума.

Марсель нежно провел рукой по искаженному ужасом лицу своей жены.

— Забудь поскорей эту страшную ночь, любовь моя... Так будет лучше для нас обоих. Хотя, по правде сказать, я должен был бы упрекнуть тебя... Как могла ты сомневаться в моей любви настолько, чтобы решиться на такой ужас?..

— В тебе-то я ни минуты не сомневалась! — с глубоким убеждением сказала молодая женщина, прижимаясь к груди мужа.

Марсель отрицательно покачал головой.

— Нет, радость моя... В твою чистую душу все же закралось сомнение, хотя, может, и бессознательно. Я понимаю, какое страшное впечатление должно было произвести на тебя неожиданное открытие правды о твоем рождении. Негодяй, написавший тебе это отвратительное письмо, хотел отомстить мне, доставляя тебе столько страданий. Но мне кажется, что я все же имел некоторое право рассчитывать на твою веру в меня и на то, что ты не усомнишься в моей любви к тебе?..

— Да я и не усомнилась... Ни одной минуты не сомневалась я в твоей любви, мой дорогой Марсель!..

— А если так, — медленно произнес князь, пытливо вглядываясь в детски-ясные глаза молодой женщины, — если ты, действительно, не сомневалась в моей нежности, как же могла ты решиться на двойное преступление, унося в могилу не только мое счастье, но и нашего любимого ребенка?.. Что могло заставить тебя, верующую христианку, запятнать свою чистую душу несмываемым грехом?..

Марсель говорил так горячо, что не сразу заметил перемену в прелестном лице своей жены. Закончив свои слова, он поднял глаза на Ирис и отшатнулся, увидя вчерашнее выражение беспредельного ужаса и напряженного внимания в широко открытых глазах Ирис. Наклонив голову на плечо, она, казалось, прислушивалась к далекому неясному шуму, завладевшему всем ее существом.

— Ирис... Что с тобой? — испуганно вскрикнул он, привлекая к себе ее головку и покрывая горячими поцелуями побледневшее личико. Напряженное выражение лица Ирис исчезло при прикосновении руки Марселя. Слезы ручьем полились из ее глаз — первые слезы со вчерашнего дня — и с рыданием прильнула измученная молодая женщина к руке своего мужа.

— О, Марсель... Теперь только я понимаю, как страшно я виновата перед тобой... Сможешь ли ты забыть, сможешь ли простить мне эту вину...

— Я все простил и все забыл, унося тебя с роковой террасы.

— Ты спас меня от смерти, — чуть слышно произнесла она, с видимым усилием выговаривая слова. — Спаси же меня и от того, что страшнее смерти и чему я не нахожу названия... Моя душа как-то раздвоилась... Я знаю, что ты меня любишь, и твердо верю в то, что ничто в мире не может поколебать, ни даже уменьшить твоей любви. Как счастлива я нашей любовью — этого словами не выскажешь. Да ты и без слов знаешь. И все же, несмотря на это счастье, несмотря на мою любовь к тебе и нашему малютке, какой-то внутренний голос твердит мне постоянно: ты должна умереть, ты должна находить жизнь невыносимой, потому что ты дочь убийцы!

— Не суди несчастную, радость моя! — быстро перебил Марсель. Она искупила свою вину... Я надеюсь, что милосердный Господь простил ей проступок, совершенный в минуту безумия... Неужели же ты, моя Ирис, можешь иначе чувствовать, иначе думать о своей бедной матери?..

— О, нет, нет, дорогой мой... Ты высказал только то, что я сотни раз повторяла себе в эту ужасную ночь. И несмотря на это, я все же слышу страшный голос, твердящий мне: ты не можешь быть счастлива, ты, дочь казненной преступницы... Ты должна умереть, чтобы вернуть свободу тому, кого ты любишь.

— Но ведь это же безумие! — с ужасом произнес Марсель, невольно принимая слова Ирис за лихорадочный бред или за начало помешательства. — Ты должна бороться с этой навязчивой мыслью, радость моя, должна осилить ее ради нашей любви, ради моего счастья..

— Ах, Марсель... Ведь я боролась, отчаянно боролась. Но страшный голос сильней меня. Ты один можешь победить его... Когда ты здесь, голос молчит. Стоит тебе отвернуться, отнять у меня руку, и я снова слышу ужасные слова: «ты должна умереть»...

— Успокойся, дорогая моя! — ласково произнес Марсель, решаясь не противоречить словам своей жены. В его уме все более укреплялась страшная мысль о психическом расстройстве, явившемся последствием неожиданного открытия. — Я ни на минуту не отойду от тебя, радость моя... И моя любовь сумеет заставить замолчать враждебный голос, пугающий мое бедное больное дитя... К вечеру же, даст Бог, приедет доктор и окончательно вылечит мою милую женушку...

— О, Марсель, как ты добр ко мне, — со слезами на глазах проговорила Ирис. — Чем смогу я заплатить тебе за твою великодушную нежность к дочери преступницы!.. — едва слышно договорила она.

Марсель с удивлением пожал плечами.

— Неужели ты могла думать, что я не знал твоего настоящего имени, что твой приемный отец мог скрыть от твоего мужа такую тайну?

Синие глаза Ирис радостно заблестели.

— Как?.. Ты знал правду и все-таки решил сделать меня своей женой, княгиней Хохвальд?..

Марсель гордо поднял голову.

— И я горжусь своим выбором... И не только я один... Я уверен, что мои предки никогда не находили более достойной княгини Хохвальд, чем моя обожаемая жена, графиня Ирис Равенсберг...

Снова полились слезы из глаз Ирис, но это были уже слезы радости и счастья.

— Теперь я ничего не боюсь больше, — восторженно проговорила она, скрывая свое лицо на могучей груди мужа. — Теперь страшный голос уже не в силах будет отравить счастье той, которую ты признал достойной носить свое славное древнее имя!..

Часа через два князь Хохвальд сидел за письменным столом в своем кабинете, возле которого в покойном кресле полулежала обложенная подушками Ирис. Марсель буквально исполнял свое обещание, ни на минуту не оставлять больной жены. Даже разбирая письма и бумаги, накопившиеся за время его отсутствия, он поминутно взглядывал на прелестное бледное личико, радостно улыбавшееся ему из своего кресла. Правда, работать при таких условиях было не совсем удобно, но зато предписание врача исполнялось буквально, и всякая тень беспокойства удалялась от больной.

Докончив короткое деловое письмо, князь Хохвальд снова повернулся к больной. Поднося к губам ее маленькую ручку, ему показалось, что она внезапно похолодела в его руке.

— Что с тобой, дорогая моя? — спросил он с беспокойством.

Нежное лицо Ирис снова приняло испуганное выражение, столько раз пугавшее ее мужа.

— Я снова слышу тот голос, — прошептала она, дрожа всем телом.

— Чей голос? — быстро спросил Марсель.

— Не знаю... Я не могу узнать — кто говорит, хотя голос кажется мне знакомым...

— Неужели ты не можешь решить, мужской ли это голос или женский? — допытывался Марсель.

— И этого даже не знаю... Я слышу только, как он приближается, становясь все явственней и громче... Мне страшно... Боже, как мне страшно...

Марсель обнял дрожащую молодую женщину.

— Чего же ты боишься, дорогая моя? Ведь я с тобой и уберегу тебя от всякого врага...

— Да, ты прав, — когда ты здесь, голос бессилен! — прошептала больная, видимо, успокаиваясь.

В эту минуту дверь отворилась и на пороге показалась Сигрид.

— Мне сказали, что Ирис встала. Как я рада, что ее болезнь оказалась простой мигренью.

Князь Хохвальд пытливо взглянул на молодую девушку. Она говорила так просто и спокойно, как будто не подозревала ничего случившегося. Если это было притворство, то можно было только удивляться искусству графини Эрленштейн. Но откровенная и великодушная душа князя не могла обвинить кого-либо в притворстве и лицемерии, не имея для этого никаких фактических данных. Поэтому он ответил Сигрид любезней, чем сам от себя ожидал.

— Да, Ирис немного лучше. Тем не менее, ее здоровье расстроено более серьезно, чем ты, по-видимому, предполагаешь. А потому извини меня, если я напомню тебе о необходимости полного покоя для твоей сестры.

Марсель инстинктивно подчеркнул слово «сестры», желая узнать, как отзовется на него Сигрид после письма, полученного его женой.

Но молодая девушка, казалось, не обратила внимания или нашла вполне естественным выражение Марселя. Она подошла к креслу больной с выражением нежной заботливости и, взяв Ирис за руку, проговорила с мягкостью, противоречащей ее обычной сдержанности:

— Ты не на шутку напугала, дорогая Ирис... Слава богу, что наши опасения оказались преувеличенными и что доктору, которого мы ожидаем, придется только смеяться над нашими страхами.

С удивлением увидел Марсель, как его кроткая и нежная Ирис оттолкнула руку Сигрид резким движением.

— Ты хочешь остаться одна, любовь моя? — быстро спросил он, желая избавить больную от несимпатичной посетительницы.

— Нет, я хотела бы сказать Сигрид несколько слов! — решительным голосом ответила Ирис. — И вот по какому поводу... Ты помнишь наш последний разговор, Сигрид?.. Ты подтвердила мне известие, сообщенное мне анонимным письмом из Цюриха... Сегодня я должна сказать тебе, что мой муж знал правду о моем рождении прежде, чем сделал мне предложение...

Князь Хохвальд испугался, заметя волнение больной, и решил поскорей прекратить тяжелый разговор.

— Дорогая Ирис, ведь мы с тобой уговорились поскорее позабыть печальное прошлое?..

— Да, но я должна была сообщить Сигрид это обстоятельство! — настойчиво ответила Ирис.

— Я понимаю твое желание, но ведь Сигрид и без того знала правду. Я сам сказал ей ее всего несколько дней назад...

При этих простых словах, Ирис точно преобразилась. Негодование сверкнуло в ее кротких глазах и она вскочила на ноги, забывая свою слабость.

— Как?.. Сигрид, ты знала правду и скрыла ее от меня, оставя меня изнывать в отчаянии и сомнении?.. Ты молчала, зная, что могла утешить и успокоить меня одним словом?.. О, Марсель... Чем я заслужила ее ненависть?..

Князь Хохвальд бережно усадил взволнованную молодую женщину обратно в кресло, успокаивая ее словами и ласками.

Сердце Сигрид наполнилось желчью при виде этой супружеской нежности. Едва владея собой, она ответила резким ледяным голосом:

— Не понимаю, о какой ненависти ты говоришь и в какой жестокости меня обвиняешь... Как могла я отвечать тебе на вопрос, который ты мне даже и не предлагала...

— Если бы ты имела хоть каплю сострадания, ты бы должна была сказать мне правду, не дожидаясь вопроса, который я не могла тебе задать. Ты должна была понять, что одно твое слово могло избавить меня от половины пережитых мною мучений.

Насмешливая улыбка скользнула по тонким губам Сигрид.

— Я и до сих пор не понимаю, какое облегчение может доставить тебе знание этой мелкой подробности? Когда бы Марсель ни узнал имени твоей матери, в сущности, совершенно безразлично. Факт остается фактом и изменить его не в силах ни я, ни ты, ни даже сам Марсель...

— Не в факте дело, — решительно проговорила Ирис. — Знай я, что мой муж сознательно отдал мне свое имя, что прошлое моей бедной матери не показалось ему непреодолимой преградой к нашему браку, разве я терзалась бы страхом за будущее, разве думала бы о возможности разочарования и сожаления с его стороны?..

Молния гнева сверкнула в глазах Сигрид. В голосе ее зазвучала адская насмешка торжествующей ненависти при мысли о возможности нанести новую рану своей счастливой сопернице.

— Не ликуй преждевременно, душа моя. Поверь, я не без причины утверждаю, что Марсель весьма и весьма колебался прежде, чем предложить тебе свою руку. Вспомни обстоятельства, предшествующие объявлению тебя невестой... Ты ждала того, кого уже считала своим женихом после прогулки во дворце Бьянки Капелло, и он, действительно, явился просить твоей руки у моего отца. Но вспомни, что произошло дальше?.. Я надеюсь, что ты не забыла подробности этого счастливого времени?.. Князь Хохвальд поговорил с твоим воспитателем и уехал, не повидав тебя... О помолвке не было и речи. Целые сутки ты ходила как убитая, и мой отец чуть не плакал, глядя на твои полные слез глаза... Правда, на другой день жених вернулся. Двадцати четырех часов размышления оказалось достаточно для того, чтобы забыть законы дворянской чести и ввести в замок светлейших князей Хохвальдов дочь казненной убийцы... Правда, Марсель недаром пользовался репутацией безумной храбрости во время французской кампании. Вероятно, поэтому он и осмелился бросить вызов страшной наследственности, рискуя дождаться повторения процесса графини Равенсберг в семье светлейших князей Хохвальдов. Положим, для света его отчаянный поступок извинялся нашим честным именем, которое последний граф Эрленштейн, мой бедный ослепленный отец, не постыдился запятнать усыновлением ребенка, отмеченного печатью Каина...

Сигрид остановилась, задыхаясь от злобы и волнения. Долго сдерживаемая ненависть вырвалась, наконец, наружу с чисто стихийной силой, лишая ее возможности понимать что она говорит, что делает. Огненный поток ее речи лился так неудержимо, что ни Ирис, ни Марсель даже не попытались прервать ее. Только когда она умолкла, дрожа всем телом и тяжело переводя дыхание, Марсель обратился к Ирис, с ужасом глядящей в искаженное злобой лицо той, которую она так долго любила, как сестру, и произнес грустным, но спокойным голосом:

— Ты слышала то, что сказала Сигрид. Это правда... Я, действительно, колебался целые сутки прежде, чем осмелиться протянуть руку за счастьем, — за тобой... Только причину этого колебания Сигрид не угадала... и не могла угадать...

— Какое мне дело до причины, — мрачно прошептала молодая девушка. — Факт остается фактом...

— Да, конечно... — печально ответил Марсель. — Но объяснение этого факта избавит тебя, любовь моя, от последней тени сомнения. Чувствуешь ли ты себя достаточно сильной, чтобы пройти несколько сот шагов, опираясь на мою руку?

— С тобой — на край света!.. — воскликнула Ирис, бросаясь ему на шею.

— Благодарю тебя, моя дорогая... Через пять минут между нами больше тайн не будет... А теперь возьми с собой эти розы... Красные розы, — с тяжелым вздохом прошептал Марсель, вынимая из стоящего на столе букета несколько роскошных цветков. — Я думаю, нет, я уверен, что ты поблагодаришь меня за совет взять эти цветы... Ты можешь идти с нами, Сигрид, — обратился он к молодой девушке, молча, неподвижно глядящей на грустное, но спокойное лицо человека, ради которого она готова была на все на свете, даже на преступление.

Часть II (продолжение 13)

— Куда ты ведешь нас, Марсель? — прошептала Сигрид похолодевшими губами.

— Туда, где горит красный свет Хохвальда! — торжественно произнес Марсель, подавая руку своей жене.

После первых шагов в подземном коридоре северного корпуса, Ирис, опиравшаяся на руку князя, внезапно остановилась.

— Марсель, — произнесла она таким шепотом, каким говорят только в церкви. — Мне кажется, что я схожу с ума... Этот коридор, эти пустые залы, через которые мы только что проходили, мне давно известны... Много раз видела я эти сырые стены, эти железные двери, эти каменные ступени во сне... Помнишь, я рассказывала тебе... И теперь я узнаю все до мельчайших подробностей. Каждое пятно на стене мне знакомо. Вот эти железные кольца, в которые в старые годы вероятно вставлялись факелы, я наперед могла бы тебе сказать, сколько их еще встретится нам до того шкафа, у дверей которого кончалось всегда мое сновидение... Ради бога, Марсель, скажи мне, что все это значит?.. Куда ты меня ведешь?..

— Еще пять минут терпения, дорогая моя, и ты все узнаешь!..

Через пять минут Ирис, действительно, стояла перед старым шкафом, в конце широкой подземной залы. Заходящее солнце проникало в подземное помещение через бойницы, ложась косыми лучами на почерневшие плиты пола. Это освещение уменьшало мрачное впечатление нежилых подземных коридоров, но все же Ирис чувствовала, как странное чувство, не то холода, не то страха, наполняло ее душу, судорожной дрожью пробегая по телу. Это чувство было ей давно знакомо. Она испытывала его всякий раз, когда открывала белый шагреневый футляр с портретами, подаренными ей тем, кого она до сих пор любила как родного отца. Но на этот раз близость мужа уничтожала страх, оставляя только необъяснимое волнение, вызываемое ожиданием чего-то таинственного, решающего...

— Достаточно ли ты сильна, дорогая моя? — спросил Марсель, отворяя принесенным ключом резную дверь старинного шкафа. — Тебе предстоит большое волнение... Можешь ли ты перенести его? Я веду тебя на могилу, в склеп, скрывающий тайну замка Хохвальда... Не испугаешься ли ты печальной обстановки?

— С тобой я ничего не боюсь! — решительно ответила Ирис, прижимаясь к груди своего мужа.

Снова забушевала ревность в измученной душе Сигрид при этом движении соперницы. До сих пор она молча следовала за Марселем на расстоянии десятка шагов, припоминая, что он ведет ее туда же, куда хотел пройти маркиз Спини в ту роковую ночь, и любопытство разгоралось в ней. Но созерцание супружеской нежности победило даже любопытство, разбудив бешеную злобу в сердце молодой девушки.

— Раз дело идет о посещении склепа князей Хохвальдов, я не понимаю, причем тут я? Какое мне дело до семейных тайн этого замка? Мне кажется, что мое присутствие настолько излишне, что я попрошу тебя, Марсель, избавить меня от дальнейшего путешествия по этим очаровательным коридорам.

Сигрид говорила резко и насмешливо, видимо, желая уязвить князя. Но тот, казалось, даже и не заметил ее намерения.

— Никто не заставляет тебя оставаться здесь, — серьезно и спокойно ответил он. — Я позволил тебе идти вместе с нами, надеясь, что в сердце твоем еще не угасли все благородные чувства... Быть может, то, что ты увидишь через пять минут, заставит тебя судить иначе о многом. Как бы то ни было и на что бы ты не решилась: оставаться ли с нами или вернуться обратно, я попрошу тебя не забывать уважения, на которое имеют право мертвые...

— А я скажу тебе... — начала Сигрид и не договорила, смущенная повелительным взглядом Марселя, распахнувшего двери старого шкафа торжественным движением, каким открывают двери храма или кладбища.

За раздвинутой задней стенкой этого шкафа оказалась железная дверь, закрывавшая в древние времена какой-нибудь тайник или сокровищницу. Дверь эта открывалась невидимой пружиной, без малейшего шума поворачиваясь на тщательно смазанных петлях.

Крепче прижал Марсель к груди руку Ирис, переступая порог таинственного убежища, ярко освещенного косыми лучами солнца, в изобилии вливающимися в широкую бойницу, побеждая пурпурный свет неугасимой лампады, подвешенной серебряною цепью к сводчатому потолку. Сквозь эту же насквозь открытую бойницу врывался и свежий летний воздух вместе с шумом морского прибоя.

У противоположной входу стены помещался белый мраморный алтарь, возвышающийся на несколько ступеней над полом, покрытым темно-лиловым ковром. Над алтарем виднелся облитый солнцем дивный образ Богоматери с Предвечным Младенцем на руках. На алтаре стояли Распятие и подсвечники художественной работы вместе с букетом белых и красных роз в драгоценных вазах. Тут же на стуле разложено было облачение священника и кадильница, из которой еще выходила струйка благоухающего дыма. А перед алтарем, гораздо ниже его, на возвышении стоял покрытый черным бархатным, богато вышитым серебром покровом большой дубовый гроб, украшенный резьбой и серебряными орнаментами. В головах катафалка виднелись тяжелые серебряные паникадила с восковыми свечами, а в ногах, на падающем до земли черном покрове, благоухал громадный венок из роз и лилий.

— Марсель... Куда ты привел меня? — едва слышно прошептала Ирис, чувствуя, что ноги едва держат ее. — Ради бога, скажи мне, кто покоится в этом гробу?

Нежно поддерживая рукой дрожащую молодую женщину, князь Хохвальд подвел ее к катафалку.

— Сейчас ты все узнаешь, любовь моя...

Решительным движением сдернул он погребальный покров и приподнял крышку дубового гроба. Внутри его оказался второй гроб, гораздо меньших размеров, из простых, выкрашенных черной краской досок. При первом взгляде на него легко можно было узнать одно из тех последних убежищ нищеты и скорби, в которых государство не отказывает даже казненным преступникам. На крышке этого бедного гроба приклеен был лист пергамента с надписью.

— Прочти... — коротко произнес Марсель, помогая Ирис подняться по ступеням катафалка.

Не без труда разобрала молодая женщина глазами, полными слез, довольно длинную надпись.

«Здесь покоится прах графини Марии Равенсберг, рожденной Эрленштейн. Она заплатила долг земному правосудию 2 октября 18.. года, на 25-м году своей жизни... Господь да простит раскаявшейся».

— Моя мать!.. — прошептала Ирис, падая на колени.

Наступило молчание... Только снаружи доносился слабый плеск волн, покрывающий тихие рыдания дочери казненной. С бесконечной грустью глядел Марсель на склоненную головку, серебристые локоны которой рассыпались по черному бархату погребального покрова. Любовь к этому прелестному хрупкому созданию наполняла его сердце, смешиваясь с воспоминанием о другой любви, погибшей так рано, так неожиданно и так ужасно!..

Со вздохом, похожим на стон, поднял он Ирис и усадил ее на одну из двух обитых лиловым бархатом скамеек, составляющих единственную мебель этого жилища смерти.

Бледная и неподвижная, как статуя, стояла Сигрид на пороге, как бы не смея переступить невидимой границы, отделяющей ее от двух любящих сердец. Тщетно усиливалась она удержать насмешливую улыбку на своих побледневших губах, тщетно повторяла себе:

— Какое мне дело до всей этой комедии?

Трагическая обстановка все же действовала на ее душу настолько, что временами ей казалось, будто черный покров, снова наброшенный Марселем на гроб ее тетки, шевелится — будто пурпурный свет лампады оставляет красные следы, — следы крови на белоснежных розах и лилиях.

Голос князя Хохвальда прервал ее мысли и сразу разбудил в ней страстное любопытство, забытое на несколько мгновений.

Марсель говорил, по-видимому, спокойно, но в его слегка дрожащем голосе чувствовалось глубокое чувство, не без труда сдерживаемое усилием воли.

— Я привел тебя сюда, моя дорогая Ирис для того, чтобы в присутствии твоей умершей матери рассказать тебе историю моего знакомства с нею... Увы, это знакомство было как бы прологом нашей любви и моего счастья... Но мог ли я своими смертными глазами сразу разгадать веления судьбы и понять неисповедимые пути Господни... То, что теперь ясно мне, как Божий день, двадцать лет подряд терзало меня, как мучительная тайна. Моя молодость прошла в горе, слезах и раскаянии, и нужно было чудо, чтобы после двадцати лет духовной смерти я снова проснулся для жизни, для счастья, для любви. Ты совершила это чудо, моя Ирис... Твоя чистая любовь была живительным солнцем, спасшим мою душу от постепенного, но неудержимого замерзания. Узнай же теперь и причину моих долголетних страданий, моего двадцатилетнего одиночества...

Марсель тяжело вздохнул и, помолчав с минуту, как бы собираясь с силами, продолжал более спокойно.

— Когда я познакомился с твоей матерью и в первый раз взглянул в дивные голубые глаза графини Равенсберг, тебе, моя Ирис, было не более двух-трех месяцев от роду, она же блистала поистине сказочной красотой. В тот роковой вечер на ней было белое атласное платье, то самое, в котором она изображена на твоем портрете, а на ее золотых волосах красовался венок из белых роз, из тех самых роковых для всех Равенсбергов цветов, легенду о которых рассказывал нам недавно профессор Глогау... Я был тогда молодым офицером и явился с визитом к твоему отцу, принявшему меня с той задушевной любезностью, которая привлекала к нему все сердца. Он удержал меня к обеду — «запросто» — и мы сидели, весело болтая в его кабинете в ожидании молодой хозяйки, одевающейся к балу, куда она должна была ехать в тот же вечер. Твой отец, Ирис, был любимым камергером покойного короля и к тому же образцом рыцарского благородства. Веселый, жизнерадостный, всегда готовый оказать каждому услугу, у него не было не только врагов, но даже и завистников. Он, казалось, создан был из света и тепла, и где бы он не появлялся, к нему летели все сердца, мужские и женские одинаково!.. Меня, корнета, только что выпущенного в полк, он очаровал с первых же слов. И я был безмерно счастлив, заметив, что он, со своей стороны, по-видимому, симпатизировал своему новому знакомому. Появление его жены прервало нашу веселую болтовню. Как сейчас вижу я ее, высокую, стройную, прекрасную... Ты не похожа на нее, моя Ирис... Как это ни странно, но племянница унаследовала от тетки больше, чем родная дочь. Только она была еще прекрасней, еще обольстительней, чем Сигрид... Не было человека при дворе — начиная с самого короля, — который оставался бы равнодушен к этой царственной красавице. Мог ли остаться равнодушным девятнадцатилетний офицер, впервые видящий свет и женщин, прожив всю свою недолгую жизнь за стенами пажеского корпуса, мало чем отличающегося от монастыря. Я был поражен, покорен, порабощен первым взглядом той, которую вся столица называла прекрасной Марией... Но, странно, несмотря на восхищение, вызванное появлением красавицы-графини, в душе моей шевельнулось какое-то необъяснимое чувство: не то страха, не то недоверия или подозрения. Я помню, какое сильное впечатление произвело на меня внезапно изменившееся лицо графа Равенсберга, который после первых любезно незначительных слов, сказанных его женой, неожиданно побледнел и, вперив в нее глаза, произнес голосом, в котором слышался настоящий ужас...

— Боже мой, Мария, как могла ты решиться надеть этот венок... Ведь это белые розы!..

— А разве ты находишь, что они мне не к лицу? — улыбаясь ответила она и, повернув свою прекрасную голову, взглянула через плечо в высокое зеркало. Тогда я не знал еще значения этих белых роз и потому мог ответить только банальным комплиментом на банальную фразу красавицы. Но человеку, с душой и сердцем Карла Равенсберга, было не до смеха. Он молча, с глубокой грустью взглянул на свою жену, укоризненно покачал головой и удалился, по-видимому, забыв о моем присутствии... Оставшись наедине с едва знакомой красавицей, я страшно переконфузился, но она так мило болтала и так весело смеялась, разговаривая со мной как со старым добрым знакомым, что моя застенчивость скоро исчезла. Тогда же из ее уст услышал я впервые легенду о белых розах, роковых для всех, носящих имя Равенсбергов. Но рассказчица так остроумно издевалась над суеверными глупцами, не могущими позабыть средневековых сказок, что и мне самому стала смешна серьезность, с которой граф Равенсберг относился к древней поэтической легенде. Да и кому бы пришло в голову вспоминать о страшном значении этого венка, глядя на прелестное смеющееся личико красавицы, надевшей его.

Вторично замолчал князь Хохвальд под гнетом страшных воспоминаний... Молчали и его слушательницы. Ирис молилась, глядя на божественно прекрасный лик Богоматери, улыбающийся кроткими очами под роскошными букетами, благоухающими на алтаре. Сигрид стояла, вперив мрачный взгляд в черный бархатный покров, под которым покоилась урожденная графиня Эрленштейн, окончившая жизнь на эшафоте...

— В тот же вечер, — продолжал Марсель свой рассказ, — я снова встретился с графиней Равенсберг на балу у одного из посланников. Она смеялась, танцевала и разговаривала с той неподражаемой грацией, остроумием и пикантностью, которыми обладала только она одна во всем Берлине. Я следил за нею жадными глазами, любуясь каждым ее движением, восторгаясь каждым ее словом. Но в то же время я не мог не заметить, как грустно светились глаза ее мужа каждый раз, когда блестящая красавица проносилась мимо него в вихре вальса, каждый раз в объятиях другого кавалера. Ни разу ее дивные голубые глаза не улыбнулись ее мужу, ни разу не подарила она ему одного из тех взглядов, которыми любящая женщина говорит красноречивей, чем словами: «я люблю тебя одного!..» В 19 лет мужчина плохой знаток женщин... То, что я понимаю теперь, скользило по мне тогда, не оставляя следов. Я не обратил внимание даже на маленькую сценку, которая могла бы дать мне ключ к разгадке характера очаровавшей меня красавицы. Я стоял возле нее, ожидая очереди в мазурке, когда к нам подошла старая баронесса Эрлангер с вопросом о здоровье маленькой дочери графини Равенсберг. Красавица засмеялась своим очаровательным серебристым смехом, отвечая приблизительно следующее: «надеюсь, что моя маленькая плакса находится в добром здоровье и благодарю вас за внимание к этому трехмесячному существу. Я сама интересуюсь ею гораздо меньше... Рискуя прослыть бесчувственной мамашей, я признаюсь откровенно в том, что нахожу грудных младенцев не особенно приятными собеседниками. Другие матери находят то же, дорогая баронесса, они только не смеют громко высказать свое мнение. Я же не люблю лицемерия и презираю лицемерок. А потому и признаюсь совершенно откровенно в том, что благодарю Бога за существование кормилиц, нянек и гувернанток, избавляющих несчастных матерей от необходимости возиться с грязными пеленками, не спать по целым ночам, портить свое здоровье и убивать свою красоту в угоду старому, давно отжившему предрассудку. Когда моей дочери будет лет 16, я постараюсь заслужить ее дружбу и доверие. Но пока ей нет и 16-ти недель, я предпочитаю нанимать заместительниц для исполнения пресловутых материнских обязанностей... Моя Ирис только выигрывает от подобной замены.

В устах всякой другой женщины подобная речь показалась бы мне признаком бессердечности и черствости душевной. Но графиня Равенсберг была так прекрасна! Она глядела на меня такими опьяняющими глазами, что я положительно терял способность рассуждать и не на шутку возмутился, когда в ответ на грациозно-шаловливую речь моего божества, старая баронесса ответила с нескрываемой укоризной.

«Я уже слыхала подобные теории, дорогая графиня, от нынешних молодых матерей и отвечала каждой то же, что скажу и вам... Дай Бог, чтобы вы не опоздали заслуживать любовь и доверие ваших шестнадцатилетних дочерей и чтобы после вашей смерти слезы вашего ребенка, пролитые над вашим гробом, дошли бы до Господа, вымаливая у Него прощение легкомыслию вашей молодости!..» Не без умысла рассказываю я тебе, Ирис, эти два эпизода из жизни твоей несчастной матери. Для тебя, унаследовавшей нежность, кротость и отзывчивость твоего отца, этих двух черточек будет достаточно, чтобы понять, как мало они подходили друг к другу, как глубоко несчастны должны были быть оба... Я скоро заметил отсутствие гармонии в этом супружестве, кажущимся таким счастливым для поверхностного наблюдателя. Даю тебе слово, что меня влекло в дом Равенсбергов дружба к мужу столько же, как и восхищение женой... Повторяю, я был очень молод и очень неопытен. Сам того не замечая, я скользил по роковой дороге страсти, даже не подозревая опасности этого пути. Принятый твоим отцом, как родной (да между нами и было отдаленное родство), я находил совершенно естественным удовольствие, которое, по-видимому, испытывала графиня в моем обществе, и ее постоянные приглашения не только на большие балы и интимные вечера, но даже и в дни отсутствия ее мужа! Я был ее постоянным кавалером на балах, ее излюбленным провожатым в театрах и концертах, куда граф не мог или не хотел сопровождать свою жену. Довольно быстро графиня избрала меня своим поверенным, рассказывая мне о своем детстве, о своей семейной жизни, о том духовном одиночестве, которым она томилась до замужества и продолжала томиться после него... Сначала намеками, потом все ясней и ясней объяснила она мне, что брак ее был делом расчета и семейных соображений.

— Да разве я могу любить эту сахарную куклу, способную только хныкать и не понимающую ни страсти, ни ненависти!.. — говорила она, сверкая дивными очами. — Я пробовал защищать того, кого совершенно искренно называл своим другом, указывая на его отзывчивое и великодушное сердце, на его глубокий ум, на всестороннее образование, на все те качества, которые делали Карла Равенсберга образцом джентльмена, рыцарем без страха и упрека... Увы, ему не хватало только твердости, силы воли и энергии, чтобы покорить или, по крайней мере, обуздать страстное своеволие энергичной женщины, искавшей в муже не равноправного друга, а властелина и повелителя... Не знаю, понимала ли твоя мать, на какую опасную дорогу увлекала она меня за собой? Но что я не понимал опасности, в этом клянусь тебе над ее гробом... Дрожа и млея, когда она пожимала мне руку горячее, чем следовало бы, я все же считал себя только другом дома и ни разу не пожелал ничего, могущего оскорбить мужа очаровавшей меня красавицы. И твой бедный отец, очевидно, понимал чистоту моего сердца, так как он ни разу не выказал ревности или недовольства моими частыми посещениями, моим нескрываемым обожанием его жены. Впрочем, ведь, не я один, а весь город, все общество оболгало красавицу-графиню, и именно поэтому мое обожание могло оставаться незамеченным теми светскими сплетниками обоего пола, которые видят всюду только грязь и своими злобными намеками сплошь и рядом создают зло, о котором никто и не подумал бы без их ядовитых намеков. Однажды вечером я должен был провожать графиню в оперу по просьбе графа, обязанного присутствовать на каком-то ученом обществе. Я обедал вдвоем с красавицей, снова одевшей венок из белых роз на свои золотые косы. Она была грустна и задумчива, против своего обыкновения, и казалась мне вдвойне прекрасней, с выражением страдания в дивных голубых глазах. С пылкостью молодости, я принялся расспрашивать графиню о причине ее грусти. Она отвечала сначала уклончиво, но затем внезапно взяла меня руками за голову и, точно заглядывая мне в душу своими сверкающими глазами, произнесла едва слышно:

— Неужели ты все еще не знаешь, что я тебя люблю... — и убежала...

Я остался один, ошеломленный ее жгучим поцелуем, внезапно поняв, какую страшную игру играли мы оба... В тот вечер я уже не видал графини, извинившейся внезапным нездоровьем... Но на другой день я поехал к ней, зная, что застану ее одну в часы службы ее мужа. Не стану передавать тебе подробностей нашего разговора. Нелегко мне было высказать той, которую я любил со всем пылом первой любви, все то, что должен был сказать дворянин и честный человек, друг графа Равенсберга. Откровенно объяснил я бледной красавице невозможность разделять сердце женщины не свободной...

— Никогда ни один князь Хохвальд не был вором, не обманывал доверие друга... Украсть жену такое же преступление, как и всякое другое воровство. Я бы презирал себя, если бы мог решиться да подобную гнусность, возненавидел бы вас, если бы вы могли согласиться обманывать честного человека, доверяющего жене и другу. Ради него, как и ради нас самих, мы должны расстаться...

Она застонала.

— Вы меня не любите... — проговорила она, закрывая лицо руками...

Сквозь ее тонкие пальцы катились слезы и падали одна за другой на легкое утреннее платье. Мог ли я остаться равнодушным к этим слезам, к этому горю царственной красавицы?.. Я сам заплакал как женщина, как ребенок, забывая мой офицерский мундир и мое мужское достоинство...

— О, Мария! Зачем мы не встретились раньше, когда вы были свободны, когда вы могли бы сделаться моей женой, — прошептал я с отчаянием, в искренности которого не могла сомневаться опытная светская женщина.

Слезы быстро высохли в прекрасных глазах графини и на ее розовых губах промелькнула улыбка торжества... Усадив меня возле себя, она принялась объяснять мне быстрым, страстным шепотом свое решение развестись с мужем, жизнь с которым стала ей невыносима с того дня, как она узнала и полюбила меня... Слово «развод» пробудило меня от опьянения ее близостью, ее любовью... Честно и откровенно сказал я графине Равенсберг, что разведенная жена никогда не сможет быть княгиней Хохвальд, не только потому, что семейные законы запрещают наследнику майората подобный брак, но и потому, что мы оба, как верующие католики, не имеем права признавать законность развода, не допускаемого нашей церковью... Снова повторила графиня свой отчаянный упрек.

«Вы не любите меня», — твердила она, обвиняя меня в холодности, в жестокости, в бессердечии, даже в том, что я завлекал ее, чтобы насмеяться, чтобы заставить полюбить себя, чтобы опозорить и бросить несчастную женщину... С ужасом слушал я эти страстные речи, тщетно пробуя оправдаться или, по крайней мере, успокоить рыдающую графиню. Она ничего не слушала, ничего не хотела слушать до тех пор, пока с губ моих не сорвались роковые слова: «Если бы вы были вдовой, я ни минуты не колебался бы назвать вас княгиней Хохвальд...»

Медленно подошел Марсель к катафалку, поднялся на ступени и, торжественно положив руку на гроб Марии Равенсберг, проговорил:

— Памятью твоей несчастной матери, клянусь тебе, Ирис, что я произнес роковые слова, погубившие ее, совершенно бессознательно, отнюдь не желая смерти того, кого я уважал чуть ли не больше, чем любил его жену. Клянусь, что даже после смерти графа Равенсберга, я ни минуты не предполагал возможности того, что случилось, того, что, быть может, было вызвано моими несчастными словами!.. В тот день я расставался с Марией навсегда, искренно убежденный в вечности разлуки, в невозможности дальнейших свиданий! Со слезами на глазах поцеловал я в последний раз прекрасную руку, протянутую мне графиней, и не обратил внимания на загадочный взгляд, которым она сопровождала свое последнее слово: «до свидания...» Увы, тогда это слово казалось мне насмешкой... Мог ли я предвидеть страшное значение, придаваемое ему Марией Равенсберг... Измученный душевной борьбой, с истерзанным сердцем, но со спокойной совестью, уехал я в отпуск, чтобы в уединении Хохвальда пережить первую горечь разлуки! Здесь застала меня страшная весть о неожиданной кончине графа Равенсберга... Несчастный покончил жизнь самоубийством и светские кумушки ревностно измышляли предлоги для этой неожиданной трагедии. К молодой вдове сначала отнеслись с глубокой симпатией, несмотря не то, что ее холодность во время погребения показалась многим дамам циничной и бессердечной. Но я, знавший, как мне тогда казалось, сердце Марии, я понимал ее нежелание лицемерить и уважал ее за благородную гордость, запрещающую ей притворство. От нее самой я получил на третий день после смерти графа записку с двумя словами «я свободна». В ответ я послал графине письмо, полное уверений в любви и уважении, обещая ей явиться к ней немедленно после окончания первых недель траура, во время которых мое посещение было бы оскорблением памяти ее покойника... Искренно сожалел я о безвременной кончине редкого по достоинствам человека, но в то же время признавал себя счастливым, получив возможность доказать Марии свою любовь и назвать ее своей женой... Вероятно, слова сожаления о смерти ее мужа побудили графиню уничтожить мое письмо, пробуждающее в ней слишком тяжелые воспоминания... Его не нашли в бумагах арестованной и имя мое не было произнесено ни на следствии, ни на суде...

Недели две после получения лаконической записки графини я был счастлив, если и не совсем спокоен. «Даже не имея ни малейшего предчувствия о возможности ужасной действительности, самоубийство графа Равенсберга, делавшее возможным мой брак с его вдовой, камнем лежало у меня на сердце... Даже, когда чуткая совесть упрекала меня в желании видеть графиню вдовой, какой злой демон прочел в глубине моей души это бессознательное желание и поспешил исполнить его?» — невольно спрашивал я себя в длинные осенние вечера, тянувшиеся бесконечно долго в пустынном замке, где я решил дожидаться окончания шестинедельного траура графини. Как ни старался я успокоить себя, припоминая мое последнее объяснение с Марией, как ни повторял себе, что имею полное право глядеть в глаза моего мертвого друга, все же его безвременная и ужасная кончина угнетала мою юную, неиспорченную душу. Видит Бог, я не желал его смерти, повторял я с тоской, отсчитывая дни, которые должен был провести вдали от молодой вдовы. Но тайный голос совести, а может быть, даже и бессознательное предчувствие страшной правды, не переставали твердить с укором: он умер слишком кстати для тебя...

Между тем в столице уже ходили слухи о том, что граф Равенсберг не был самоубийцей, что он погиб жертвой преступления и что убийцей была его собственная жена! Нелегко было уверить высший свет в том, что молодая красавица-аристократка, любимица общества и двора, могла быть уголовной преступницей. Но, в конце концов, нашлись неопровержимые доказательства ее вины. Первой уликой явилось показание камердинера покойного, прогнанного графиней за дерзость!.. Нашлись и еще свидетели!.. Я не стану терзать тебя и себя воспоминаниями этого ужасного времени!.. Скажу вкратце: Мария Равенсберг была арестована... Началось следствие... Затем суд... а там роковой приговор и ужасная смерть той, которую я две недели считал своей невестой... Не стану так же описывать тебе мое настроение во время ужасных восьми месяцев этого «сенсационного» процесса! Ежедневно узнавал я новые подробности об ужасном деле, занимающем все общество столицы. Во всех светских гостиных только и было разговора, что об убийстве графа Равенсберга. Передавались подробности о поведении арестованной графини, об ее дерзких ответах следователю, об ее адском хладнокровии. Подыскивались причины, побудившие молодую женщину убить мужа, доброта, мягкость и уступчивость которого были всем известны. Совершенно естественно должно было придти судьям так же, как и обществу, подозрение о том, что молодая женщина совершила преступление, побуждаемая тайною страстью. Начались догадки об имени таинственного «любовника», в существовании которого никто уже не сомневался. Что я вынес в это время, словами не передашь... Ежедневно ожидал я услышать мое имя в связи с именем несчастной, слишком дорого расплачивающейся за свои светские успехи! Каждое утро, разворачивая газеты, я ожидал прочесть новую пикантную подробность о модном процессе, указание на князя Хохвальда, как на побудительную причину убийства, быть может, как на сообщника, вооружившего руку отуманенной страстью женщины! Как я не сошел с ума в это время, я и теперь не понимаю. Были дни, когда я хотел бежать к следователю, рассказать ему всю правду и ждать от суда решения своей судьбы. Но уважение к нашему древнему имени удерживало меня! К тому же моя совесть была спокойна, спокойней, чем когда я еще не знал истины о кончине графа. Да это и было вполне естественно. Тогда я мог упрекать себя в том, что был косвенной причиной самоубийства, возбуждая, хотя и против своего желания, ревность мужа Марии, но совесть моя не обвиняла меня ни в одном поступке или даже слове, которое графиня могла бы истолковать в преступном смысле. В этом-то и был главный ужас моего положения!.. Знать, что ради меня сделалась убийцей женщина, которую я любил, чувствовать глубокое сожаление к этой несчастной и столь же глубокое и отвращение к ее ужасному поступку и в то же время ежедневно ожидать привлечения к суду в качестве сообщника, сознавая себя невиновным ни душой, ни телом... Ужасней этого для дворянина, дорожащего своей честью, ничего придумать невозможно! Я же был к тому же и светлейшим князем Хохвальдом, ответственным за родовую честь длинного ряда предков, не наложивших ни малейшего пятна на наш исторический герб. Господь спас меня от позора и отчаяния! Что побудило графиню молчать о своей мечте сделаться моей женой, я и до сих пор не знаю. Было ли это великодушие или презрение, остаток любви или ненависти к человеку, не выказавшему ему ни единым словом сочувствия или участия после открытия ужасной истины?.. Как бы то ни было, но гордые уста Марии молчали так же упорно в суде, как на следствии, так и в тюрьме, после страшного приговора!.. Она погибла. Я был спасен... Но мог ли я забыть, что эта несчастная женщина стала преступницей из любви ко мне? Мог ли я допустить, чтобы ее похоронили, как хоронят казненных, чтобы труп той, которую я любил, попал под анатомический нож?.. Эта мысль положительно сводила меня с ума!.. Я решился спасти тело Марии, если уж не мог спасти ее жизнь! Великодушие моего государя помогло мне... Испрося у короля экстренную аудиенцию, я рассказал ему всю правду, как на исповеди, как рассказываю ее теперь тебе, Ирис. Его величество выслушал меня, как друг, как брат! Он сам был страшно взволнован, сам плакал, вспоминая о красавице, которую уже не мог помиловать!.. Сочувствие и участие моего монарха отчасти успокоили мое отчаяние. Если бы я был виновен, он не подал бы мне руки, отпуская меня, не обнял бы меня так дружески на прощание! С разрешения короля было перевезено тело графини Равенсберг сюда и скрыто в этой маленькой часовне, освященной настоятелем ближайшего монастыря!.. Ему исповедовался я, рассказав все, что было, и он отпустил мне мою невольную вину! В нем же находил я опору и утешение в долгие годы моего уединения!.. Ты знаешь, Ирис, что я вышел в отставку после смерти твоей матери, считая свою жизнь оконченной и отчаявшись в возможности новой любви, нового счастья... Двадцать лет прожил я почти в полном уединении, стараясь загладить свою невольную вину... Твое появление, моя Ирис, было для меня живительным лучом солнца. Твоя чистая любовь явилась мне залогом прощения... Так сказал старый монах, которому я открыл свою душу во Флоренции, узнав от твоего приемного отца роковую истину о твоем происхождении.

«Господь помиловал тебя, сын мой! — сказал старик, отвечая на мой вопрос, имею ли я право назвать своей женой дочь Марии Равенсберг? — В то время, как ты страдал и раскаивался в уединении, забывая себя ради других, для тебя вырастал дивный цветок любви и счастья! Без воли Божией ты не встретил бы дочери казненной и она не полюбила бы тебя. Ваша любовь прямое доказательство милосердия Господня, прими же как таковое, и старайся оставаться достойным чуда, совершившегося для тебя воочию...»

Князь замолчал, глубоко взволнованный.

Ирис молча глядела на него, сложив свои прозрачные ручки, как на молитву, но в ее бездонных очах сверкала глубокая и чистая радость. С минуту продолжалось молчание, прерываемое только плеском волн, ласково разбивающихся о гранитные глыбы того самого фундамента, который они так грозно старались сокрушить в бурную ночь, когда итальянский авантюрист задумал похитить тайну замка Хохвальда.

Теперь Сигрид знала эту тайну и поняла, почему жалкие угрозы Спини вызвали только улыбку презрения на уста Марселя. Еще выше поднялся в ее глазах тот, кто стал ее идеалом с первой встречи, но еще недосягаемей сделался для нее этот идеал. Глубокий вздох вырвался из измученной груди молодой девушки и заставил Марселя повернуться в ее сторону.

— Теперь ты знаешь, Сигрид, почему я колебался, прежде чем просить руки приемной дочери твоего отца. Меня удерживал не страх наследственности... Дочь Карла Равенсберга могла быть только ангелом доброты, нежности и душевной чистоты... Да и достаточно было одного взгляда в ясные глазки этого ребенка, считавшего тебя своей сестрой, чтобы понять и оценить ее чистую душу. Но я боялся оскорбить умершую, боялся вызвать ревность в бедной омраченной душе, о которой молился столько лет и которая, быть может, имела право требовать от меня верности. Даже после утешительных слов настоятеля Флорентийского монастыря, после твоего первого поцелуя, моя Ирис, я все еще боялся... Смешно сказать, я боялся мести умершей, боялся до тех пор, пока... Ты будешь смеяться над моим суеверием, Сигрид.

Но ее уже не было... Беззвучно, как тень, скользила Сигрид по темнеющему коридору, и на ее прекрасном бледном лице отражалась такая мука, такое бессильное отчаяние, что всякому, взглянувшему на нее, стало бы жалко эту несчастную красавицу, разбитую страстью и преступлением...

А в маленькой часовне, залитой пурпурным светом неугасаемой лампады, Марсель стоял на коленях, рядом со своей женой, перед гробом казненной и говорил тихим, взволнованным шепотом, каким рассказывают люди о непонятных сверхъестественных явлениях.

— Я рад, что Сигрид оставила нас вдвоем.. Мне было бы больно встретить улыбку недоверия в ее холодных глазах. Ты, моя радость, поймешь меня и поверишь тому, что я тебе рассказываю здесь, перед этим гробом... В тот вечер, когда должно было совершиться наше обручение, я шел к тебе, терзаемый последним сомнением и мысленно умоляя твою мать простить мне мое счастье, ради тебя, ее дочери, которой я клялся посвятить всю жизнь; вероятно, Господь услышал мою молитву или же душа матери почувствовала мой призыв, но внезапно на площади перед собором в ярком лунном освещении я увидел ее — графиню Равенсберг... Юную и прекрасную, какой я видел ее в последний раз. Только глаза ее горели иным светом: светом любви и прощения. Она улыбалась мне, протягивая руку, в которой переливалась золотом ее роскошная коса, отрезанная рукой палача в роковую минуту. Пораженный, я остановился, не веря глазам, не зная что делать, что думать... В эту минуту луна скрылась за облаком и дивное видение исчезло... Только над ухом моим явственно прозвучали слова: «Будьте счастливы, я молюсь за Вас!..»

— О, матушка, прости мне мой страх перед твоей гробницей, — со слезами прошептала Ирис, припадая пылающим линем к черному бархату покрова... — Ты молилась за меня, ты оберегала меня во сне и наяву, являясь мне в стольких сновидениях, а я, неблагодарная, испугалась, узнав, что я твоя дочь... Прости мне, матушка, мою невольную вину. Ты знаешь, я не владею собой с роковой минуты получения того письма...

Князь Хохвальд бережно поднял горько плачущую молодую женщину.

— Успокойся, радость моя, — нежно проговорил он. — Я знаю, что твоя мать заботится и любит тебя в загробной жизни так, как, увы, не умела любить в земной. Я снова видел ее вчера вечером...

В многолюдной гостинице на ярко освещенной электричеством лестнице внезапно появилась ее прекрасная тень...

Другого названия я не могу придумать для неземного видения, поразившего меня своей необъяснимостью. Совершенно ясно увидел я знакомое, дивное, прекрасное лицо, глядевшее на меня из большого зеркала на изгибе лестницы, по которой я подымался!.. Было не более десяти часов вечера. Шум экипажей и голоса прислуги доносились до меня сквозь открытые окна, мимо меня то и дело проходили мужчины и женщины, лакеи и путешественники, и никто не остановился, не видел... Мне же навстречу выступила из прозрачного зеркального стекла стройная женская фигура с венком из белых роз на золотистых волосах и с длинной шелковистой косой в руке, с той самой косой, которую ты, моя Ирис, нашла в черной бархатной шкатулке, оставленной тебе твоим приемным отцом... Вот эта шкатулка. Я поставил ее к ногам умершей, вместе с последними воспоминаниями, сохраненными ее братом для ее дочери...

Дрожащими руками перебирала Ирис знакомые ей предметы, кольца, косынку, увядшие розы, окрашенные кровью ее матери! Страшное значение получили теперь все эти вещи, рассказывающие молодой женщине об ужасной смерти, искупившей ужасное дело.

Марсель продолжал говорить, невольно понижая голос в надвигающихся сумерках.

— Я чуть не вскрикнул, увидя во второй раз прекрасное видение. Но теперь дивные глаза глядели печально и испуганно. Бледные губы раскрылись не для улыбки, а знакомый голос прошептал с непередаваемым выражением страха и беспокойства: — «Спаси мою дочь, Марсель...» — «Что с ней?» — спросил я так громко, что проходящий мимо англичанин с недоумением обернулся, не видя, с кем бы я мог разговаривать в этом кажущимся ему пустом пространстве... Но я видел твою мать, моя Ирис!.. Ясно видел ее испуганный взгляд, ее протянутые руки и машинально повернул голову туда, куда указывала прозрачная рука видения...

Часть II (окончание)

«Вам депеша, князь», — раздался громкий голос швейцара, бежавшего за мною с синим конвертом в руке. Я оглянулся... Видение исчезло, но я знал, что в этой депеше найду объяснение его появления... И, точно, нашел... Профессор призывал меня обратно в виду твоего психического расстройства... Теперь ты понимаешь, почему я уверяю, что твоя мать благословляет наш союз и что ее грех прощен Создателем. — А теперь, дорогая, когда ты знаешь печальную историю моей юности, вернемся домой... Тебе надо успокоиться от всех этих волнений...

— Я уже спокойна, Марсель. С тех пор, как я знаю глубину твоей любви, мне нечего бояться больше, — ответила Ирис, бросаясь в объятия мужа.

Вернувшись наверх, в кабинет князя, Ирис застала там профессора Глогау вместе с доктором Эйленбургом, только что приехавшим из Гамбурга. Как не утомлена была она прожитыми волнениями, ей все же пришлось объясняться с знаменитым врачом, который не мог оставаться более двух часов.

Заметив изнуренный вид своей дорогой княгинюшки, профессор Глогау попросил позволение объяснить вместо нее все то, что знаменитому врачу знать надлежало. Молодую княгиню заботливо усадили в большое кресло, обложили подушками и попросили ее внимательно слушать рассказ профессора, поправляя его, в случае какой-либо неточности. Затем ученый археолог принялся рассказывать ученому психологу события последних двух дней так же, как и свои личные наблюдения, большинство которых были такою же новостью для Ирис, как и для Марселя.

Внимательно выслушав подробный отчет старого ученого, профессор Эйленбург объявил с полной уверенностью, что княгиня Хохвальд не могла никоим образом добровольно решиться на самоубийство, которое противоречило ее убеждениям как христианки, ее чувствам, как счастливой жены и любящей матери, наконец, даже ее жизнерадостному темпераменту.

— А между тем, попытка к самоубийству была совершена, — грустно проговорил Марсель. — И опоздай мы на две минуты, моя бедная Ирис окончила бы жизнь не только самоубийцей, но и убийцей собственного ребенка... Чем же объясняете вы, господа, этот страшный факт?.. Говори, Ирис. Попробуй припомнить, что заставило тебя решиться на такое отчаянное дело?..

В голосе Марселя слышался легкий упрек вместе с глубокой скорбью. Ирис поняла его чувства и, тихо взяв руку мужа, поднесла ее к своим губам.

— Прости мне, Марсель, огорчение, которое я причинила тебе. Я и сама не понимаю, что происходило со мной в эти страшные дни. Мое существо как будто раздвоилось. Одна половина была счастлива и рассуждала здраво, благодаря бога, за твою любовь и за свое счастье. Но в то же время в душе моей точно какой-то голос твердил, что это счастье погибло навсегда, что жизнь невыносима, что я должна умереть. Поверь мне, Марсель, что я боролась, сколько могла... Потому-то я и перенесла к себе нашего Зигфрида, надеясь, что его присутствие спасет меня от страшного искушения... Ведь я же знаю и понимаю, что самоубийство не только преступление, но и трусость, позорный проступок, ничем не отличающийся от дезертирства. Сотни раз повторяла я себе все это... Целые часы простаивала я на коленях перед распятием, прося помощи у Бога, и все напрасно... Ужасный голос не умолкал и я должна была повиноваться его приказанию. С ужасом, с отчаянием, но все же должна повиноваться... — договорила Ирис как бы в полузабытье, вперив неподвижный взгляд прямо перед собой.

Оба ученые многозначительно переглянулись, а доктор Глогау неожиданно произнес:

— А что делает этот голос в настоящую минуту, княгиня?.. Слышите ли вы его еще?..

Молодая женщина взглянула на него помутившимися глазами. Она отвечала, очевидно, не вполне сознавая то, что говорит:

— Когда Марсель здесь, то голос молчит или говорит так тихо и непонятно, что я не могу разобрать его слов... Вот и теперь я не могу понять, откуда раздается этот голос... В моей голове все спуталось, точно какой-то туман окутывает все, что случилось после отъезда Марселя...

— Я могу осветить вам, княгиня, то, чего вы не понимаете, — медленно произнес знаменитый врач. — Для меня теперь ясно все, что здесь случилось. Хотя, признаюсь откровенно, что без наблюдательности и проницательности моего старого друга Глогау, я, быть может, долго бы блуждал в потемках.

Маленький профессор переконфузился и даже покраснел, слушая эти похвалы.

— Ну, какая там проницательность, — сердито произнес он, целуя руку Ирис. — Просто мое старое сердце подсказало мне, какая опасность угрожает этому ангелу...

— Как бы то ни было, — решительно продолжал доктор Эйленбург, — но без тебя я не смог бы так скоро разгадать такое странное происшествие. Теперь же я могу с полной достоверностью объяснить вам причину болезни вашей супруги, дорогой князь. Она действовала бессознательно, под влиянием чужой воли. Кому понадобилась смерть княгини и кто имел возможность загипнотизировать ее, вам лучше знать... Да это и не мое дело. Судя по намекам моего старого друга, прокурорский надзор, в данном случае, тревожить не станут. А потому я даже и не желаю делать предположения насчет личности преступника, хотя, не могу скрыть, что желал бы, чтобы его преступление не осталось безнаказанно... Но, повторяю, это ваше дело, князь! Меня же попрошу довезти обратно до вокзала, так как я спешу в Гамбург, где меня ждут более опасные больные...

Оставшись наедине с женой, Марсель молча прошелся по комнате мимо следящей за ним полными слез глазами Ирис. Никто из них не назвал имени, которое было у обоих на языке после объяснения доктора Эйленбурга.

Благородное лицо князя Хохвальда становилось все мрачней и строже по мере того, как прекрасные глаза Ирис наполнялись слезами.

— О, Марсель, не будь жесток с нею? — Робко произнесла она своим нежным голоском. — Подумай, ведь она любила тебя и... ревновала...

— Я думаю обо всем, моя Ирис, — тихо произнес Марсель, чуть не с благоговением глядя на кроткое лицо той, которую только чудо спасло от смерти и которая теперь защищала свою убийцу. — Ты видишь, что я не поддался первому впечатлению и не кинулся требовать отчета от злодейки. А потому будь спокойна, дорогая моя... Я не забуду того, что она дочь графа Эрленштейна, заменившего тебе отца, и того, что ты защищаешь ее, моя незлобивая голубка! Я буду милостив к ней, но не позволю тебе встречаться больше с такой опасной «сестрой».

Ирис невольно задрожала.

— О да, избавь меня от встречи с нею! Я столько выстрадала в эти дни. Даже ничего не подозревая, я боялась взглянуть в ее холодные голубые глаза. То же самое должны испытывать несчастные птички, очарованные горящим взглядом змеи, подкарауливающей их!

— Не бойся, дитя мое! — успокоительно проговорил Марсель, заметя волнение молодой женщины. — Это змея никогда уже не сможет повредить тебе. В том порука мое слово и моя любовь к тебе...

В большой гостиной, через которую надо было проходить, чтобы попасть в комнату Сигрид, Марсель неожиданно встретился со своей сестрой. Генеральша Хризопраз, по обыкновению, спешила, собираясь уезжать сегодня вечером (на рассвете получена была новая депеша из Лондона, — торопившая ее отъезд). Ее превосходительство собралась узнать о здоровье молодой княгини, так как приезд знаменитого врача снова обеспокоил ее.

Узнав от Марселя, что профессор Эйленбург уже уехал и что здоровью Ирис не угрожает опасность, хотя и требует полнейшего спокойствия, генеральша радостно вскрикнула.

— Тем лучше... Значит, я могу уехать спокойно, не упрекая себя в том, что оставляю брата одного с больной женой на руках... Правда, с вами остается Сигрид... Представь себе, что я никак не могла убедить ее сопровождать меня в Лондон, где бы она производила фурор своей красотой и, может быть, даже нашла бы подходящую партию... Но эти спокойные натуры упрямы, как... одно длинноухое животное... Извини это прозаическое сравнение, дорогой Марсель, но если бы ты видел, как Сигрид только качала головой, в ответ на все мои убеждения, ты бы положительно из себя вышел. Ты только представь себе мое положение... Ведь я телеграфировала леди Краффорд свое согласие участвовать в ее костюмированном рауте и обещала привезти в лице графини Эрленштейн недостающую королеву Джиневру для живых картин, изображающих двор короля Артура. У Сигрид именно тот тип, который требуется в данном случае. Все это было мною так хорошо придумано и даже костюм заказан по телеграфу у знаменитого лондонского костюмера, и все это должно теперь рушиться из-за неожиданного отказа этой капризницы... Хоть бы ты ее уговорил, Марсель.

— Постараюсь! — коротко ответил князь Хохвальд, отстраняя сестру, и быстрыми шагами пошел по коридору, ведущему в западный флигель.

Подобно раненой львице бродила Сигрид по своей комнате. Она знала уже о приезде знаменитого врача невропатолога, и как ни была уверена в том, что Ирис не сможет выдать ее, но все же невольный страх закрадывался в ее душу, измученную не раскаянием и не сожалением к своей невинной жертве, а нетерпеливой страстью, страхом возможной неудачи и каким-то странным холодным ужасом, охватывающем ее все чаще и чаще при появлении таинственного видения, защищающего Ирис...

Вчера ночью, в то время, как Сигрид напрягала всю силу своей воли, чтобы заставить ненавистную соперницу покончить с собой, таинственное видение дважды пыталось помешать ее убийственному намерению. Отчаянному усилию воли Сигрид удалось прогнать галлюцинации, как презрительно называла она свое мучительное видение. Но сегодня, после того, что она видела и слышала в тихой усыпальнице подземного коридора, непрошенная гостья почти не покидала молодой девушки. И теперь Сигрид знала, кто это бледная красавица с золотистой косой в руке и с блестящими голубыми глазами, как две капли воды похожими на ее собственные. Возвращаясь по темнеющим подземным коридорам к себе в комнату, Сигрид слышала укоризненный шепот невидимой спутницы, насмешливо повторяющей над ее ухом:

— Ты презирала меня, искупившую свой грех страшной смертью. А кто же ты сама, гордая графиня Эрленштейн?.. Ты пыталась сделать то же, что сделала я, ради того же человека. Но ты хитрей и трусливей своей несчастной тетки... Ты надеешься остаться безнаказанной, совершая убийство чужими руками. Но ты ошибаешься... Бог не допустит твоего злодеяния! Он услышал молитвы раскаявшейся грешницы и дозволил мне уберечь мою дочь от тебя, убийца...

Закрыв уши руками, чтобы не слышать страшного шепота, Сигрид, дрожа как в лихорадке, прибежала в свою комнату, еще ярко освещенную золотыми лучами заходящего солнца.

Ей стало немножко легче, галлюцинации не возвращались... Но зато все возрастал страх перед возможностью действительной опасности. Несчастную преступницу пугала наблюдательность доктора Глогау так же, как и опытность профессора Эйленбурга.

— Что если они догадаются?.. Если Марсель узнает?.. Он прогонит ее навсегда, и тогда у нее не будет возможности докончить начатое, избавить его от недостойной жены, добиться его любви!..

Со стоном металась несчастная молодая девушка из угла в угол, не находя ни минуты покоя, с ужасом поглядывая то в углы комнаты, где уже сгущались тени надвигающихся сумерек, то на двери, из которых мог появиться Марсель.

И вдруг двери эти распахнулись...

Сигрид вздрогнула и остановилась, как окаменелая... На пороге стоял Марсель, вошедший, не дождавшись ответа на свой предупредительный стук.

— Марсель... — вскрикнула она, падая на колени.

И в этом одном слове сказалось все, что волновало ее душу... Любовь и ненависть, страх и гордость, безграничная нежность и бесчеловечная жестокость.

— Марсель!.. — прошептала она вторично, пытаясь на коленях подползти к остановившемуся у порога. — Ты знаешь?..

— Я все знаю!.. — грозно проговорил он. — Не приближайся ко мне, злодейка!..

— Нет, Марсель... Ты не все знаешь! — кротко проговорила Сигрид, не вставая с колен. — Выслушай меня прежде, чем судить и осуждать...

— Мне нечего слушать! — дрожащим от негодования голосом ответил князь Хохвальд. — Повторяю, я знаю все, без твоих лукавых объяснений!.. Да и что могла бы ты сказать в свое оправдание, гнусная лицемерка?.. Ты смела осуждать несчастную, примирившуюся с Богом и искупившую свою вину... Ты смела с презрением говорить о дочери казненной, называя так чистого ангела, воспитанного твоими родителями... А кто же ты сама, достойная племянница, унаследовавшая от своей несчастной тетки, вместе с роковой красотой, роковую гордость и себялюбие, и жестокость!.. Ты достойная наследница Марии Равенсберг, а не ее чистое и святое дитя, защищавшая свою убийцу десять минут тому назад...

Сигрид содрогнулась, услыша из уст любимого человека те самые слова, которые только что слышала от таинственного видения. Тщетно пыталась она возражать, оправдываться, объяснить свои поведение, — язык не повиновался ей. Она не находила слов, не находила силы подняться с колен...

Тяжелый стон вырвался из ее груди, но Марсель даже не заметил страдания, исказившего прекрасное бледное лицо молодой девушки.

Он продолжал говорить спокойно и холодно, видимо, заглушив первую вспышку гнева силой воли, и тем грозней казались его слова той, для которой он был идеалом.

— Я не стану терять времени на упреки и скажу коротко. Ты можешь быть спокойна... Твое преступление останется безнаказанно. Память твоего отца спасает тебя от скамьи подсудимых. Но ты поймешь, конечно, что ни я, ни Ирис, не можем жить под одной кровлей с убийцей. Снисходя к просьбе Ирис, великодушная доброта которой была твоей единственной защитой, я избавляю тебя от унижения!.. Вместо того, чтобы прогнать тебя с позором, как ты заслуживаешь, из общества честных людей, я позволяю тебе покинуть Хохвальд по собственной воле... Через час сестра Ольга уезжает в Лондон. Она соглашается взять тебя с собой, не зная, конечно, того, что здесь случилось... Итак, будь готова уехать с нею. О материальных средствах не беспокойся... Но помни, что пока я жив, ты никогда больше не перешагнешь порога моего дома, никогда не увидишь ту, которая двадцать лет была тебе нежной и любящей сестрой.

— Марсель... — с отчаянием вскрикнула Сигрид, вскакивая с колен и бросаясь к нему. — Марсель... сжалься, пощади и выслушай меня...

Но князь Хохвальд холодно освободил свою руку из ее пылающей руки.

— Господь да поможет тебе раскаяться и исправиться, — проговорил он, поворачиваясь к двери.

— Ушел... ушел... — хриплым голосом прошептала Сигрид. глядя помутившимися глазами на затворившуюся за Марселем дверь.

Она сделала несколько шагов по комнате, подошла к открытому окну, дернула шнурок колокольчика, взялась за графин с водой и вдруг без крика, без стона упала на пол.

Прибежавшая на звонок горничная нашла графиню Эрленштейн без чувств, распростертую на полу. Не без труда привела она ее в сознание, и хотела уже бежать справиться, не здесь ли еще приезжий доктор, как Сигрид остановила ее повелительным жестом.

— Не надо никого беспокоить из-за таких пустяков, — произнесла она. — Подите лучше к ее превосходительству и передайте генеральше о моем согласии сопровождать ее в Лондон, а затем возвращайтесь скорей помогать мне укладываться... Мы уезжаем через час, не ожидая обеда.

Однако, генеральше Хризопраз не удалось исполнить свое обещание и привезти в Лондон недостающую прекрасную королеву Джиневру. Уже во время переезда на пароходе с графиней Эрленштейн начались припадки, заставившие генеральшу поместить ее в частную лечебницу в Саутгемптоне.

Около года провела Сигрид в Англии, уже в лечебнице для душевнобольных, куда пришлось ее перевести, в виду непрекращающихся припадков бешенства, переходящих в глубокую мрачную меланхолию.

Но всеисцеляющее время помогло и несчастной молодой девушке справиться со страшной душевной болезнью. Мало-помалу припадки стали реже, галлюцинации прекратились, сознание стало проясняться.

Вместе с сознанием вернулась и память, быть может, и раскаяние. Быть может, тоска по родине, по далеким родным лицам...

Но гордость пережила все. Ни единым словом не выразила выздоравливающая своего желания примириться с княгиней Хохвальд, которую все продолжали считать ее сестрой. Только генеральше Хризопраз написала она, прося ее дать ей убежище в ожидании времени, когда двери монастыря навсегда закроются за разочаровавшейся в жизни, счастье и любви...

Мысль о тихом монастырском убежище зародилась в больном мозгу Сигрид в то время, когда мучительные галлюцинации доводили ее до отчаяния. В одну из редких, в начале болезни, минут сознания, ей передали великолепный букет белых роз и маленькую книжку в бархатном переплете, присланные неизвестным другом, как объяснил врач, передававший ей эту посылку.

Сигрид узнала внутренним чутьем дружескую руку, посылающую ей этот знак прощения и примирения, но ни словом не откликнулась на великодушное воспоминание... Зато она с жадностью принялась изучать присланную книжку, оказавшуюся необычайно талантливым стихотворным пересказом утешительных слов Христа Спасителя: приидите ко мне все труждающиеся и обремененные, и Аз успокою вас...

Воспоминания детства, прожитого в католической стране, воспитание строго верующей матери, тяжелые страдания и даже галлюцинации, отравлявшие существование больной, предрасполагали ее к мечтам о спокойствии, молитве и уединении под мирной сенью монастырского креста.

В своем неизменном легкомыслии генеральша Хризопраз увидела в этом новом плане вернувшейся к ней Сигрид только новый предлог к интересным светским торжествам. Она уже начала совещаться со своей портнихой о фасонах платьев, подходящих к торжеству пострижения для нее так же, как для вступающей в монастырь, и из сил выбилась, разыскивая во Флоренции (в которой она снова жила ту зиму) наиболее спокойный, изящный и, главное, модный женский монастырь для своей приемной дочери.

Но и этот план Сигрид остался неосуществленным, благодаря новой встрече с маркизом Спини. Красивый итальянец все еще любил графиню Эрленштейн той упорной страстной любовью, которая все переживает и все побеждает. Победить же Сигрид было теперь не так трудно для умного, наблюдательного и сильного волей человека...

Гордость и энергия молодой девушки были сломлены продолжительной болезнью настолько, что она уже не в силах была бороться с тем магнетическим влиянием, которое и прежде не раз испытывала на себе. В конце концов, генеральше Хризопраз пришлось устраивать свадьбу вместо пострижения, причем добродушная болтушка совершенно серьезно объяснила своим многочисленным приятельницам, по-прежнему усердно посещающим ее международно-аристократический салон:

— По счастью, удивительные туалеты, присланные мне из Парижа для торжественного пострижения, оказались как нельзя более кстати. В сущности, все эти белые платья ничем не отличаются одно от другого... Пришлось прибавить несколько веток флёрдоранжа, и подвенечный наряд моей милой Сигрид оказался чудом роскоши и изящества. Да она и сама была чудом красоты, стоя под венцом. Публика так и ахнула, когда она вошла в церковь под руку со своим будущим мужем... А публики набралось масса. Ведь вся аристократия Флоренции знает меня. Даже из Рима приехало немало любопытных, родственников, я даже не ожидала, что у него такие аристократические родные... И признаюсь, я даже всплакнула, глядя на красоту моей приемной дочери... Это так понятно, не правда ли?.. Мне припомнилась другая дочь, моя бедная дурнушка Сашенька, осужденная своей ужасной наружностью на вечное безбрачие... Мой Бог, я знаю, что она стала знаменитой художницей и в своем ужасном Мюнхене пользуется громадной популярностью... Конечно, это некоторое утешение для материнского сердца. Приятно знать, что высочайшие особы заказывают свои портреты моей дочери... Но все же, художница... живущая среди каких-то богомазов, посещающая какие-то аристократические пивные, — разве это карьера для дочери генерала Хризопраза, для сестры князя Хризопраза-Удашкина... Бедняжка пишет мне такие веселые письма... Да и Марсель... Вы, конечно, знаете моего брата Марселя, светлейшего князя Хохвальда. Он был крестным отцом моей Сашеньки, он же и уговорил меня отпустить ее в Мюнхен, учиться этому художеству... и теперь он тоже утверждает, что Сашенька вполне счастлива... Но мне все как-то не верится. Мой Бог, как может быть смазлива такая дурнушка, которую как ни одень, все не к лицу... Полная противоположность моей приемной дочери, графини Сигрид Эрленштейн, теперешней маркизе Спини. Вот это, действительно, красавица.

Красота маркизы Спини, действительно, была признана всем высшим обществом Рима, куда переехал ее муж, получивший видное место при одном из министерств.

Он гордится своей прекрасной женой и не боится ее сходства с графиней Равенсберг. Маркиз Спини чувствует в себе достаточно силы, чтобы обуздать демона, дремлющего в душе Сигрид, и не боится ни роковой наследственности, ни участи графа Равенсберга. Хотя в холодных голубых глазах прекрасной маркизы время от времени и загорается мрачный огонь, который заставил бы призадуматься всякого человека, менее уверенного в своей магнетической силе.

О дальнейшей жизни князя и княгини Хохвальд рассказывать нечего. Как известно, счастье не имеет истории... Они же были счастливы настолько, насколько это доступно смертным, не застрахованным от случайностей человеческой жизни... Хотя представитель древнего имени и принужден был, в конце концов, отказаться от полного уединения, проводя ежегодно 2-3 месяца в Берлине при дворе своего монарха, но все же тихая семейная жизнь осталась идеалом счастливых супругов, а уединенный замок на берегу моря любимым местопребыванием Ирис. Здесь она отдыхала от шумной столичной жизни, от придворных балов и светских празднеств, в которых столько блеска и так мало отрады для нежной и любящей души, В Берлине, как и повсюду, прелестная маленькая княгиня Хохвальд завоевала сердца всех, приближающихся к ней. Но ее чистая прелесть, ее ангельская доброта, все же не обезоруживали тех светских сплетников, которые ставят себе задачей отыскивать пятна даже на солнце. И князю Хохвальду не удалось конечно скрыть настоящего имени своей молодой жены от любителей пикантных слухов... Процесс графини Равенсберг не раз припоминался в салонах, где ожидалось появление ее прелестной дочери. Но Марсель зорко следил, охраняя свою жену от злобных намеков. Если же случайно Ирис и приходилось слышать вопрос о степени ее родства с знаменитой графиней Равенсберг или же о причинах, заставивших ее переменить цвета фамильных роз своего герба из белых на красные, то она отвечала правду, так просто, смело и кротко, что самые легкомысленные и самые злобные языки умолкали, покоренные сердечной, чистой, прелестной молодой женщины.

У себя дома, в Хохвальде, Ирис нечего было бояться нескромных намеков или неприятных разговоров... Туда приглашались только испытанные друзья, не способные на бестактность.

Одним из наиболее часто посещающих Хохвальд был старый профессор Глогау, окончательно отказавшийся от своих республиканских теорий в угоду прекрасной маленькой светлости Ирис, балующей добродушного ученого с нежной фамильярностью любящей внучки. Нередко посещает своих светлейших друзей и знаменитый Лоэнгрин фон дер Мюллен, слава которого уже давно перешла за границы Германии. Однако, интересный артист пользуется разрешением являться в Хохвальд только тогда, когда не предвидится встречи с племянником князя, блестящим дипломатом, занимающим уже место старшего секретаря в одной из второстепенных столиц.

Князь Удашкин-Хризопраз чувствовал себя вполне счастливым, обладая не только хорошенькой женой, но и ее миллионами.

Трагикомическая сцена супружеского объяснения Бориса с прекрасной Фуксией, подробности которой Марсель рассказал своей жене, возымела блестящие результаты. Американская героиня, обожающая в мужчине, прежде всего, силу, была поражена решимостью, с которой ее законный супруг буквально исполнил совет Саши, вылив на прелестную головку своей не в меру пылкой супруги всю воду, найденную им в номере гостиницы. Столь энергичный способ охлаждения разгоряченной фантазии доставил, правда, Борису, лишний расход за испорченный ковер и протекший потолок нижнего этажа, но в то же время и серьезную победу над капризной красавицей, внезапно убедившееся в том, что ее милый мальчик может при случае поступать, как настоящий мужчина.

Когда же к этому утешительному открытию прибавилось другое, менее утешительное известие о внезапном отъезде знаменитого Лоэнгрина, предуведомленного запиской княгини о ее решении жить и умереть для обожаемого артиста, то решение Фуксии окончательно установилось. Увы, обожаемый артист предпочел заплатить большую неустойку, удирая с первым попавшимся поездом, уходящим по окончании спектакля, удовольствию поужинать глаз на глаз с прелестной княгиней, тщетно прождавшей его до утра в роскошном номере лучшей гостиницы. Появление супруга после подобного афронта не могло не растрогать уязвленное сердце или самолюбие Фуксии, и примирение супругов состоялось...

В настоящее время князь и княгиня Удашкины-Хризопраз жили вполне счастливо, изображая из себя голубков, перекрашенных в модно-декадентскую краску. Американские миллионы позволяли многообещающему дипломату занимать настоящий дворец, давать балы и обеды лучшему обществу, словом, исполнять все обязанности многообещающего дипломата.

Княгиня Фуксия настолько подчинилась влиянию своего мужа, что даже генеральша Хризопраз вернула ей свою симпатию. По ее словам, Фуксия начинала приобретать европейские привычки и манеры настоящей светской дамы.

«Немножко в слишком модно-декадентском стиле, но что же делать! В этом отношении милашка Борис сам подает ей пример. Во всем же остальном, она стала совсем порядочной женщиной... Уверяю тебя, Марсель, что ты не узнаешь ее, когда она приедет весной к вам в Хохвальд, представить вашему маленькому Зигфриду своего маленького Марселя... Я назвала своего внука в честь твоего мужа, дорогая Ирис. К тому же Марсель — наследственное имя у нас в роду... А юный князь Удашкин-Хризопраз все же до некоторой степени принадлежит к роду князей Хохвальд».

А красный свет продолжает гореть в тихой усыпальнице старого замка...

Пока в роскошных верхних покоях ключом кишит счастливая семейная жизнь, в маленькой часовне, всегда наполненной живыми цветами, покоится прах раскаявшейся грешницы, искупившей свое преступление и прощенной Богом и людьми...

Бледная тень с отрезанной золотой косой уже не является в сновидениях своей дочери, счастье которой оберегает нежный и любящий муж. Но в торжественные дни церковных или семейных праздников Ирис спускается в тайник под руку со своим мужем и набожно преклоняет колени во время богослужения, совершаемого настоятелем соседнего монастыря, одним из немногих, знающих настоящее значение таинственного красного света.

По окончании богослужения, дочь казненной кладет на гроб своей несчастной матери благоухающий венок из роз, но уже не белых, а пурпурных, какими были они изображены на первоначальном гербе древнего рода. Своею кровью окрасили последние Равенсберги роковые цветы, видевшие смерть стольких предков... Проклятие снято! Счастливой дочери последних Равенсбергов нечего бояться роковых кровавых роз...