DOPPELGÄNGER. Киль, 2004 год

Глава 1

На кафедре Алексей Галиев занимал три четверти должности.

Оставшаяся четверть, судя по объёму работы, занимала его.

Официально он был научным сотрудником, писал диссертацию, проводил практические занятия по углублённому курсу динамической оптимизации и отвечал за часть вычислительной инфраструктуры кафедры.

Неофициально он был человеком, которого звали, когда:

- аспирант не понимал гессиан;

- профессор не понимал принтер;

- секретарь не понимала, почему электронная почта вернула письмо;

- принтер не понимал бумагу;

- сервер понимал всё, но отказывался сотрудничать;

- кафедральный проектор показывал синий экран именно перед приездом важного гостя;

- кто-то удалил файл и хотел, чтобы прошлое пересмотрело своё решение.

В немецком университете каждая должность имела точное описание.

Поэтому всё, что не входило ни в одно описание, поручали Алексею.

Три четверти ставки означали, что один день в неделю он формально мог заниматься диссертацией.

В этот день ему особенно часто звонили с кафедры.

Сначала Алексей обижался.

Не сильно.

На сильную обиду тоже требовалось время.

Потом понял: если тебя вызывают к серверу, проектору и профессору с одинаковым выражением надежды, это не эксплуатация.

Это признание, оформленное без соответствующей строки в контракте.

Диссертацию Алексей писал между занятиями, перезагрузками серверов и объяснениями студентам, почему матрица, объявленная положительно определённой, не становится такой от уверенного тона.

Его собственное положение в университете тоже не было положительно определённым.

С одной стороны, Алексей оставался студентом.

Он слушал некоторые из тех же курсов, что и другие аспиранты. Получал письма о студенческих мероприятиях. Имел право на дешёвую еду в столовой и обязанность доказывать системе, что всё ещё учится.

С другой стороны, он входил в состав кафедры.

Вёл практические занятия.

Проверял решения.

Выдавал доступы.

Мог объяснить человеку смешанное разностно-дифференциальное уравнение, а через пять минут заблокировать его учётную запись за попытку использовать пароль `password`.

Студенты не знали, как с ним здороваться.

Некоторые говорили:

— Привет, Алексей.

Другие:

— Добрый день, господин Галиев.

Самые осторожные начинали с:

— Извините...

Это подходило ко всем ситуациям.

На практических занятиях по динамической оптимизации Алексей рисовал на доске контурные интегралы, якобианы, гессианы и такие системы уравнений, после которых мел начинал казаться средством устрашения.

Студенты сидели тихо.

Иногда кто-то задавал вопрос.

Чаще вопрос задавал Алексей:

— Здесь всё понятно?

Студенты смотрели на доску.

На доске находилась матрица второго порядка, окружённая стрелками, индексами и одним интегралом, который успел замкнуться сам на себя.

— В принципе, — отвечал кто-нибудь.

В немецком университете выражение «в принципе» означало, что человек надеется понять материал дома, после трёх часов, двух книг и одного нервного кризиса.

Алексей кивал.

— Хорошо. Тогда усложним.

Университетская система не знала, куда его положить.

Как студента, его приглашали на вечера для аспирантов.

Как сотрудника, просили проверять, почему на эти вечера не ушло письмо.

Как администратора, просили выдать доступ человеку, который как студент потом должен был спрашивать у него разрешения этот доступ использовать.

Германия любила порядок.

Поэтому, столкнувшись с Алексеем, завела три разных порядка и надеялась, что хотя бы один сработает.

Но тогда, в 2004 году, он ещё не защитился.

Он был на три четверти сотрудником, полностью аспирантом и круглосуточно человеком, знающим пароль от серверной.

Именно в таком качестве он пришёл на студенческую вечеринку.

---

Немецкие студенческие вечеринки начинались аккуратно.

К восьми часам приходили люди с бутылками, пакетами и тем серьёзным выражением, с каким немецкий студент несёт собственную долю общественного порядка.

Напитки не появлялись потом.

Они входили вместе с гостями.

Каждый приносил то, что собирался пить сам и чем был готов делиться в пределах заранее рассчитанной щедрости.

Потом спрашивали, куда поставить бутылки.

Затем обсуждали, можно ли открыть окно, чтобы не мешать соседям.

Хозяин обычно обеспечивал базовый набор: помещение, музыку, пару бутылок вина, миски с чипсами и солёными палочками из Aldi и моральное право сказать после полуночи:

«Это не я всё выпил, это гости принесли».

Русскому человеку такая схема сначала казалась странной.

В России хозяин кормил гостей так, будто проверял, сколько человек выдержит до медицинского вмешательства.

В Германии гостеприимство работало как распределённая система: каждый приносил свой узел питания, после чего сеть считалась устойчивой, но не переизбыточной.

Первые разговоры касались университета, погоды, квартирной платы и железнодорожных скидок.

Через час разговоры становились политическими.

Через два часа политика становилась международной.

Через три часа каждый участник точно знал, как следовало объединить Германию, реформировать Европейский союз, решить ближневосточный конфликт и правильно организовать велосипедные дорожки возле вокзала.

Музыка играла громко.

Никто её не слушал.

Она служила базовым шумом, который позволял людям говорить ещё громче.

Танцевали редко.

Алексей однажды видел, как немцы танцуют.

Сначала они долго обсуждали, можно ли считать выбранную композицию подходящей.

Потом один человек вышел в центр комнаты.

Остальные решили, что процесс официально начался.

Через четыре минуты танцевали почти все.

Движения были свободными, но сохраняли внутреннюю структуру, будто каждый заранее получил собственный сектор ответственности.

Вечеринка, на которую пришёл Алексей, проходила в большой студенческой квартире недалеко от университета.

На столе стояли:

картофельный салат;

миска с солёными палочками;

несколько видов пива, часть с именами на этикетках, часть без имён и поэтому опасная;

бутылка вина, которую никто не открывал, потому что не могли найти штопор;

тарелка с сыром;

тарелка, где сыр был раньше;

и одна миска неизвестного назначения, которую хозяин квартиры периодически переставлял, надеясь, что смысл появится от изменения положения.

Алексей держал бутылку пива.

Пиво было уже тёплым.

Это происходило с ним на немецких вечеринках регулярно.

Он брал бутылку, начинал разговор, разговор переходил к университетскому финансированию, потом к модели социального государства, потом к ответственности крупных корпораций, и к моменту, когда участники соглашались, что всё сложнее, чем кажется, пиво достигало комнатной температуры и могло участвовать в дискуссии самостоятельно.

Возле стола его поймал студент с тарелкой солёных палочек.

— Алексей, можно короткий вопрос?

В Германии слово «короткий» перед вопросом означало, что спрашивающий уже знает: длинный вопрос социально запрещён.

— Сегодня вечеринка.

— Да. Поэтому короткий.

— Если он про задание, ответ нет.

Студент смутился.

— Но я ещё не спросил.

— Тогда у тебя есть шанс спросить что-то другое.

Студент посмотрел на палочки.

— Как погода?

— Хорошая.

— Спасибо.

Он ушёл довольный: вопрос был задан, ответ получен, академическая консультация формально не состоялась.

Алексей почувствовал раздражение и сразу устыдился.

Студент был не виноват.

Просто работа следовала за Алексеем так аккуратно, будто тоже получила приглашение и принесла своё пиво.

В дальнем углу высокий блондин объяснял двум девушкам, почему НАТО после окончания холодной войны должна была стать другой организацией.

Девушки не соглашались.

Блондин говорил громче.

Девушки тоже.

Никто не уходил.

Это означало хороший разговор.

Алексей узнал в блондине одного из студентов со своих практических занятий.

Звали его Йенс Беккер.

Йенс был высокий, широкоплечий, с короткими светлыми волосами и лицом человека, которому форма подошла бы слишком хорошо, поэтому он принципиально носил растянутые свитера.

На занятиях он сидел ближе к окну.

Задавал мало вопросов.

Решения сдавал аккуратные.

Его якобианы были правильными, но выглядели так, будто не одобряли автора.

В тот вечер Йенс уже выпил достаточно, чтобы интересоваться устройством мира, но ещё недостаточно, чтобы считать себя способным его исправить.

Он несколько раз посмотрел на Алексея.

Потом отвернулся.

Потом снова посмотрел.

Взял новую бутылку.

Поговорил с кем-то у стола.

Вернулся к политической дискуссии.

Через десять минут оказался рядом с Алексеем.

— Господин Галиев?

На вечеринке это обращение прозвучало слишком официально.

Алексей посмотрел на его бутылку.

Та была не первой.

— Алексей.

— Да. Конечно. Алексей.

Йенс кивнул, будто получил разрешение на следующий уровень разговора.

Потом спросил:

— Вы знаете немецкое слово Doppelgänger?

Это был не тот вопрос, которого Алексей ожидал от студента с курса динамической оптимизации.

Он ожидал:

— Почему в последнем задании матрица несимметрична?

Или:

— Будет ли интеграл на экзамене?

В худшем случае:

— Можно ли сдать на неделю позже?

Слово `Doppelgänger` Алексей знал.

Оно относилось к числу немецких слов, которые иностранцы узнавали раньше, чем учились правильно покупать булочку.

— Знаю, — ответил он. — Почему?

Йенс сделал глоток.

Не для удовольствия.

Для продолжения.

— У меня есть друг.

Алексей ждал.

— Очень хороший друг.

Алексей кивнул.

— Я знаю его много лет.

Йенс говорил медленно и осторожно, как на устном экзамене, где ответ неожиданно стал личным.

— Хорошо, — сказал Алексей.

— Я знаю его семью.

— Это тоже хорошо.

— Очень хорошо знаю.

Музыка стала громче.

Кто-то переключил композицию.

В соседней группе спор о НАТО достиг Балкан.

Йенс наклонился ближе.

— Они переехали в наш город после объединения.

— Кто?

— Его семья.

— Откуда?

— Из Восточной Германии.

Йенс произнёс «Восточная Германия» так, как будто речь шла не о части одной страны, а о геологическом пласте.

После объединения прошло больше десяти лет.

Но в Германии восток и запад продолжали существовать в биографиях, зарплатах, акцентах, семейных анекдотах и осторожных паузах перед словом `damals`, «тогда».

— Его отец служил в армии ГДР, — продолжал Йенс. — После объединения потерял работу. Они переехали на запад. Я учился с его сыном в школе.

— С вашим другом.

— Да.

— Хорошо.

Пиво Алексея окончательно согрелось.

Он начал подозревать, что история требует стула.

Но все стулья были заняты людьми, которые объясняли друг другу демократию.

— У него две сестры, — сказал Йенс.

— У отца?

— У друга.

— Две сестры.

— Старшая и младшая. Он посередине.

— Понятно.

Ничего понятно не было.

Йенс посмотрел по сторонам.

Снизил голос.

Музыка немедленно стала громче.

— Других братьев нет.

— Бывает.

— Двоюродных братьев тоже нет.

Алексей посмотрел на него внимательнее.

— Совсем?

— По мужской линии нет.

— А по женской?

Йенс моргнул.

— Женщины есть.

— Это обнадёживает.

Йенс не улыбнулся.

Он находился слишком глубоко внутри задачи.

— Если он умрёт, фамилия закончится.

Алексей посмотрел на бутылку Йенса.

Потом на свою.

Немецкие вечеринки могли пройти путь от велосипедных дорожек до вымирания фамилии быстрее, чем человек успевал выпить пиво.

— Он болен? — спросил Алексей.

— Нет.

— Тогда зачем он умирает?

— Он не умирает.

— Вы только что сказали...

— Я сказал, если.

— Хорошо. Пусть не умирает.

Йенс нахмурился.

— Это важно.

— Для фамилии?

— Для того, что я хочу сказать.

Алексей открыл рот.

Он собирался объяснить, что ему нужно поздороваться с кем-то в другой комнате.

Кем именно, он решил бы по дороге.

Йенс увидел это движение и внезапно повысил голос:

— ОН ВЫГЛЯДИТ, ДВИГАЕТСЯ, ГОВОРИТ И ВЕДЁТ СЕБЯ ТОЧНО КАК ВЫ!

Несколько человек повернулись.

Потом решили, что это новая политическая позиция, и вернулись к своим разговорам.

Алексей услышал:

— ...ТОЧНО КАК ВЫ!

— Что?

Йенс повторил.

Громче.

По частям.

— Он. Выглядит. Двигается. Говорит. И ведёт себя. Точно как вы.

Алексей посмотрел на Йенса.

На его лице не было насмешки.

Только тревога человека, который долго носил странное наблюдение и наконец передал его владельцу.

— Кто?

Йенс моргнул, будто вопрос был слишком простым для такой сложной беды.

Светлые волосы упали ему на лоб.

Он убрал их ладонью и чуть не уронил бутылку.

Пиво качнулось к горлышку, подумало о побеге и осталось внутри только благодаря немецкой таре.

— Мой друг.

— Тот, у которого две сестры?

Алексей держал голос ровным.

Это было легче, чем держать смысл разговора.

— Да.

— Из Восточной Германии?

Йенс кивнул быстро.

Слишком быстро.

— Да.

— Который пока не умирает?

— Да!

В глазах Йенса на секунду появилась обида человека, которого заставляют повторять очевидное: друг действительно пока не умирал, и это никак не отменяло катастрофы.

— И он похож на меня?

Алексей хотел улыбнуться.

Не получилось.

— Не просто похож.

Йенс сжал пальцами горлышко бутылки.

— Когда вы входите в комнату, вы входите одинаково.

— Через дверь?

Алексей всё-таки посмотрел на дверь.

Дверь честно стояла на месте и не предлагала других вариантов.

— Нет. То есть да. Но одинаково.

Йенс покраснел, потому что английский язык внезапно отказался обслуживать немецкую точность.

— Как ещё можно войти?

— Вы сначала смотрите не на людей.

Он показал бутылкой куда-то поверх плеча Алексея.

Пиво снова качнулось, но теперь уже дисциплинированно.

— А куда?

— Я не знаю. Но потом уже знаете, кто где сидит.

Алексей посмотрел на комнату.

Он действительно знал.

У окна спорили о НАТО.

Возле кухни кто-то пытался открыть вино отвёрткой.

За спиной Йенса стояла девушка в красной кофте, которая хотела пройти к столу, но не могла решить, с какой стороны их обойти.

Алексей сделал шаг влево.

Девушка прошла.

Йенс побледнел от торжества.

— Вот!

Он показал на проход между столом и кухней, где девушка в красной кофте уже исчезала с тарелкой.

— Что?

— Он делает точно так же.

— Пропускает людей?

Алексей посмотрел на свободный проход.

Ничего особенного в проходе не было, кроме того, что он оказался свободным на секунду раньше, чем понадобился.

— До того, как они попросят.

— Это называется не мешать.

Йенс сжал бутылку обеими руками, словно это был не напиток, а протокол наблюдения.

— Нет. Это другое.

Йенс заговорил быстрее.

— Вы одинаково держите голову. Одинаково слушаете. Когда человек говорит глупость, вы оба немного отводите глаза, но не спорите сразу. Вы одинаково ставите бутылку. Вы оба, когда думаете, касаетесь большим пальцем вот здесь.

Он показал на край указательного пальца.

Алексей посмотрел на свою руку.

Большой палец действительно лежал там.

Он убрал руку в карман.

Йенс посмотрел на карман.

— Он тоже так делает, когда замечает.

— Что замечает?

— Что я заметил.

Разговор начинал приобретать структуру, которую Алексей не заказывал.

— Как его зовут?

Йенс ответил.

В этот момент кто-то рядом закричал:

— НЕТ, ЭТО НЕ БЫЛО РЕШЕНИЕМ ООН!

Музыка сменилась.

Бутылка упала на пол.

Имя исчезло внутри общего шума.

Алексей наклонился.

— Ещё раз.

Йенс повторил.

На этот раз из кухни донёсся громкий хлопок.

Человек с отвёрткой открыл вино вместе с частью пробки.

Все зааплодировали.

Алексей услышал что-то вроде `Штефан`, `Штеффен` или `Штефанн`, но не был уверен.

— Он немец? — спросил Алексей.

— Конечно.

Йенс выпрямился, будто у двойника были не только лицо и манеры, но и правильно заполненная анкета.

— Вы сказали, что он похож на меня.

— Да.

Алексей повернул в пальцах тёплую бутылку.

Пиво уже не охлаждало ладонь, зато давало время.

— Очень?

Йенс посмотрел на него так, будто слово `очень` было неприлично маленьким.

— Это пугает.

— При этом он немец.

Алексей произнёс это медленно, раскладывая невозможное по полкам, где оно не помещалось.

— Да.

— Из Восточной Германии.

Йенс кивнул осторожнее.

В его рассказе Восточная Германия была не стороной света, а семейной комнатой, где говорили тише.

— Да.

— А выглядит?

Йенс наконец улыбнулся.

Нервно.

— Он платиновый блондин.

Алексей посмотрел на свои волосы.

В тот период они были чёрными, длинными и собранными в хвост.

— Значит, не очень похож.

— Я знал, что вы это скажете.

— Это заметная разница.

— Волосы другие.

— Уже одна заметная разница.

Йенс перестал улыбаться.

— Лицо то же.

Алексей перестал смотреть на волосы.

До этого разговор был странным.

Теперь он стал неприятным.

Похожий человек мог быть анекдотом.

Человек с тем же лицом требовал документов, которых Алексей не хотел видеть.

— Что значит «то же»?

— То же лицо.

— Моё?

Йенс кивнул слишком серьёзно для пьяного человека.

— Ваше.

— Но волосы другие.

— Да.

— Отлично.

Йенс раздражённо встряхнул головой.

— Вы не понимаете.

— Пока стараюсь.

Йенс наклонился ближе.

Глаза у него были светлые и упрямые.

В них не было пьяной игры, только усталость человека, который слишком долго видел невозможное трезвее всех остальных.

— Он не говорит по-русски.

— Это уменьшает вероятность, что он я.

— Он, наверное, даже не любит русских.

Йенс произнёс это осторожно, будто боялся обидеть сразу двух отсутствующих людей.

— Это ещё сильнее уменьшает вероятность.

— И, возможно, не говорит по-английски.

— Тогда нам будет трудно выяснить отношения.

Йенс сделал ещё глоток и поставил бутылку на стол.

Стекло стукнуло громче, чем требовала генеалогия.

— Я проверял.

Йенс произнёс это почти с облегчением.

Наконец в разговоре появился пункт, который можно было подтвердить действиями.

— Что?

— Родственников.

Слово легло на стол рядом с бутылкой.

Для студенческой вечеринки оно было тяжелее, чем требовалось.

— Чьих?

— Его.

Йенс не отвёл глаза.

— Зачем?

— Потому что сначала подумал, что вы родственники.

Алексей медленно опустил бутылку.

Вот это было важнее сходства.

Обычный человек, встретив похожих людей, говорил:

«Вы похожи».

Йенс провёл генеалогическую проверку.

— И что выяснили?

Йенс посмотрел на стол, где между пивом и солёными палочками внезапно разместилась чужая родословная.

— У них нет родственников в России.

— Совсем?

— Совсем.

— Они уверены?

Йенс провёл большим пальцем по краю этикетки.

— Я спрашивал.

— Как именно?

— Осторожно.

Слово прозвучало так, как у других людей звучит «с адвокатом».

Алексей представил, как крупный светловолосый Йенс приходит к родителям друга и за ужином осторожно выясняет наличие неизвестной русской ветви семьи.

— И что они сказали?

Йенс посмотрел в бутылку.

— Что нет.

— Просто нет?

— Отец сказал, что это невозможно.

— Почему?

Йенс поднял глаза.

— Очень быстро сказал.

Алексей почувствовал, как внутри разговора появилась маленькая холодная точка.

Не страх.

Скорее необходимость вернуться к этой фразе позже.

— У вас есть его фотография?

Йенс покачал головой.

— С собой нет.

— В телефоне?

В 2004 году телефон Йенса умел звонить, отправлять короткие сообщения и переживать падение на бетон.

Фотографии он считал излишеством будущего.

— Нет.

— Принесёте?

Йенс открыл рот.

В этот момент музыка остановилась.

Не закончилась.

Именно остановилась.

Комната ещё несколько секунд продолжала гудеть разговорами, не заметив потери музыкального прикрытия.

Потом возле двери появился мужчина.

Блондин.

Короткая стрижка.

Около тридцати.

Чёрная кожаная куртка.

Без фуражки.

В комнате, где половина мужчин были светловолосыми и коротко стриженными, он выглядел как ещё один студент, который пришёл поздно и выбрал одежду чуть менее удачно, чем остальные.

Никто не замолчал.

Мужчина стоял в дверях.

Смотрел.

Ждал.

Политический спор возле окна перешёл к американской внешней политике.

Кто-то снова включил музыку.

Мужчина понял, что внешность не работает.

Тогда он медленно повернулся к комнате спиной.

На кожаной куртке большими белыми буквами было написано:

**POLIZEI**

Трезвость вошла в комнату раньше, чем кто-либо успел поставить бутылку.

Музыку выключили.

Разговоры оборвались.

Человек с отвёрткой спрятал её за спину, хотя открытие вина не являлось уголовным преступлением.

Хозяин квартиры внезапно вспомнил время.

Стало так тихо, что можно было услышать, как муха гудит над картофельным салатом.

Муха тоже, вероятно, увидела надпись, потому что через секунду исчезла.

Полицейский повернулся обратно.

— Добрый вечер.

Комната ответила хором:

— Добрый вечер.

— Который час?

Несколько человек посмотрели на часы.

Ответы немного различались.

— После десяти, — сказал полицейский.

Это был не вопрос.

— Соседи жалуются на шум.

Хозяин квартиры шагнул вперёд.

Трезвый.

Ответственный.

Практически другой человек.

— Мы немедленно сделаем тише.

— Выключите музыку.

— Конечно.

— И окна закройте.

— Уже.

Окна были открыты.

Два студента закрыли их одновременно.

— Ещё одна жалоба, и вечеринка закончится.

— Понятно.

— Всем?

— Да, — ответила комната.

Полицейский посмотрел на стол.

На бутылки.

На картофельный салат.

На отвёртку, которую человек всё ещё прятал за спиной.

Потом кивнул и вышел.

Дверь закрылась.

Никто не двигался.

Через пять секунд кто-то шёпотом спросил:

— Он ушёл?

Другой подошёл к окну.

Осторожно посмотрел вниз.

— Садится в машину.

Комната выдохнула.

Музыку включили на одну треть прежней громкости.

Политические дискуссии возобновились шёпотом, что сделало их гораздо опаснее.

Алексей повернулся к Йенсу.

— Так как зовут вашего друга?

Йенса рядом не было.

Он стоял у стола и пил воду.

Через минуту начал помогать собирать бутылки.

Потом кто-то спросил его про НАТО.

Йенс ответил.

Разговор ушёл.

Алексей решил вернуться к теме позже.

Это решение оказалось исключительно долговечным.

---

Домой он пришёл после двух.

Дана в тот вечер была во Франкфурте-на-Майне.

Квартира встретила Алексея тишиной, немытой кружкой и настольным компьютером, который он оставил включённым.

В 2004 году ноутбуки уже существовали, но в студенческой жизни относились к дорогим экзотическим животным.

Их показывали на конференциях, берегли в сумках с толстыми ремнями и иногда доставали в кафе, чтобы окружающие поняли: у человека есть грант или богатые родители.

Обычный компьютер стоял под столом, гудел, собирал пыль и не пытался изображать мобильность.

Это было честнее.

Он снял куртку.

Сел за стол.

Достал лист бумаги.

Записал:

`Йенс. Друг из Восточной Германии.`

Ниже:

`Отец служил в армии ГДР.`

`После объединения потерял работу.`

`Семья переехала на запад.`

`Две сестры. Он посередине.`

`Нет братьев и двоюродных братьев.`

`Нет родственников в России.`

`Платиновый блондин.`

`Лицо то же.`

`Не говорит по-русски.`

`Двигается и ведёт себя как я.`

Он остановился.

Попытался вспомнить имя.

Штефан?

Штеффен?

Маттиас?

Нет.

Йенс произнёс его дважды.

В первый раз спорили об ООН.

Во второй открыли вино.

Алексей написал:

`Имя спросить.`

Потом добавил:

`Фотография.`

Дальше подумал о родителях.

Он родился в Восточной Германии.

Его отец приехал туда молодым лейтенантом после военного училища.

С молодой женой.

Согласно семейной легенде, отец закончил училище настолько хорошо, что ему предложили выбрать место службы.

Других выпускников распределяли по огромному Советскому Союзу согласно потребностям государства, погоде, наличию вакансий и древней системе, которую никто не мог объяснить, но все называли случайностью.

Отец выбрал ГДР.

Почему именно ГДР, Алексей не знал.

Семейная версия отвечала:

«Потому что мог».

Семейные версии любили закрывать вопрос до того, как он успевал стать вопросом.

Алексей был вторым ребёнком.

Между двумя сёстрами.

Единственный мальчик.

Он посмотрел на запись:

`Две сестры. Он посередине.`

Потом написал:

`Спросить родителей.`

Некоторое время сидел.

Пиво в бутылке, которую он принёс с вечеринки, осталось недопитым.

Такого Алексей за собой не помнил.

Он потянулся к клавиатуре, чтобы написать матери письмо.

Открыл почту.

Начал:

`Мам, у меня странный вопрос...`

Курсор мигал.

Алексей перечитал.

Удалил.

Начал снова:

`Мам, ты не помнишь...`

Остановился.

Из соседней комнаты донёсся гул холодильника.

Монитор мигнул.

В правом нижнем углу появилось сообщение от университетского сервера.

`Disk space critically low.`

Алексей посмотрел на часы.

2:43.

Дисковое пространство не уважало семейные тайны.

Он подключился к серверу.

Нашёл временные файлы.

Освободил место.

Проверил резервное копирование.

Обнаружил, что один процесс завис.

Перезапустил.

Потом увидел ошибку в журнале.

Потом ещё одну.

В 3:27 сервер был стабилен.

Алексей закрыл терминал.

Лист с двойником лежал рядом.

Он сложил его пополам.

Убрал в папку с университетскими документами, потому что решил, что там не потеряется.

Утром он не смог вспомнить, в какую именно.

---

Вопрос об усыновлении уже возникал раньше.

Первая серьёзная девушка Алексея однажды долго рассматривала семейные фотографии.

На одной стояли родители.

На другой сёстры.

На третьей Алексей в подростковом возрасте смотрел в камеру с выражением человека, который не давал согласия на документирование.

Девушка переводила взгляд с фотографии на него.

Потом спросила:

— Ты усыновлён?

— Нет.

— Уверен?

— Насколько человек может быть уверен без архивной справки.

— Ты не похож на родителей.

— На отца похож.

— Где?

Алексей посмотрел на фотографию.

В детстве сходство было заметнее.

Он родился почти светловолосым.

Лицо считалось славянским.

Потом волосы темнели.

Скулы становились резче.

Глаза оставались светлыми.

Кожа сохраняла цвет человека, которого вырастили мониторы и северное небо.

К двадцати пяти годам он выглядел так, будто несколько народов участвовали в проектировании и ни один не подписал итоговый акт.

— Раньше был похож, — сказал Алексей.

— А потом?

— Передумал.

Девушка не засмеялась.

Она всё ещё смотрела на фотографии.

— Ты никогда не спрашивал?

— О чём?

— Точно ли ты их ребёнок.

— Нет.

— Почему?

Алексей пожал плечами.

— Они знают, что я их ребёнок. Я знаю, что они мои родители. Между этими двумя знаниями нормально работает семья.

Разговор закончился.

Семья действительно работала нормально.

Но иногда в ней находились маленькие административные дырки.

Мать знала группы крови отца, сестёр, бабушек, дедушек и нескольких родственников, которых Алексей видел только на свадьбах и похоронах.

Свою тоже знала.

Группу крови Алексея не знала.

Однажды он спросил:

— Мам, как так?

— Что как?

— Ты знаешь группу крови всех, кроме меня.

— Ты редко спрашивал.

— Я редко терял кровь.

— Вот видишь. Практической необходимости не было.

— Но ты же меня родила.

Мать возмутилась не вопросу.

Тону.

— Я тебя родила, а потом мне ещё аппендицит вырезали. Или наоборот. Там всё было очень быстро.

— Это должно было помочь с документами.

— Это помогло с выживанием.

По её версии, роддом в Восточной Германии сначала решил, что женщина после операции должна лежать.

Потом решил, что новорождённого к ней нести неудобно.

Мать решила, что немецкая медицина слишком увлеклась порядком, и пошла сама.

Через несколько часов после операции.

По лестнице.

На несколько этажей.

К ребёнку.

Кормить.

С тех пор всякий спор о происхождении Алексея упирался в этот марш.

Мать могла не помнить его группу крови.

Зато прекрасно помнила каждую ступеньку.

После отъезда Алексей в Россию больше не возвращался.

Объяснение у него было простое: за первые двадцать пять лет жизни он видел достаточно России, чтобы некоторое время смотреть другие страны.

Фраза звучала легко.

Почти туристически.

Но иногда ему снилось, что он снова там.

Не в конкретном городе.

Просто в России.

Во сне он понимал, что Дана и ребёнок — потом дети — остались за границей, а он не может выехать.

Причина каждый раз была разной: паспорт не тот, билет пропал, граница закрыта, поезд ушёл, чиновник смотрит в бумагу и говорит, что в принципе всё возможно, но не сегодня.

Он просыпался мокрый.

Сначала не двигался.

Потом видел потолок, слышал немецкий или австралийский холодильник, вспоминал, что это сон, и только тогда снова засыпал.

Позже Дана задала почти тот же вопрос.

Независимо.

Без фотографий.

Дана в России не была.

В детстве она ездила в пионерский лагерь на Украине и вспоминала его тепло: море, линейки, сладкий чай, девочек из разных республик и ощущение большого лета, которое взрослые потом зачем-то разрезали на государства.

Семью Алексея она видела только за пределами России.

Родителей — в Германии и на свадьбе в Братиславе.

Младшую сестру — в Праге.

Старшую сестру, её мужа, сына и девушку сына — в Сиднее, где девушка уже успела расстаться с племянником до поездки, а потом восстановила отношения, потому что тёплые ночи на огороженном газоне Алексея и необходимость делить палатку оказались сильнее семейной дипломатии.

Поэтому Дана не знала русской декорации, в которой Алексей должен был смотреться естественно.

Она видела только людей.

И самого Алексея рядом с ними.

Однажды после такой встречи она спросила вечером:

— Ты усыновлён?

— Уже второй голос.

— Кто первый?

— Неважно.

— Ты не похож на них.

— В детстве был похож.

— У тебя есть доказательства?

— Фотографии.

— На детских фотографиях все похожи на картошку.

— Я был светлой картошкой.

Дана покачала головой.

— Нет. Не только лицо.

— А что?

— Ты иначе двигаешься.

Алексей замолчал.

Дана этого не заметила.

Она продолжила:

— Иначе смотришь. Иначе молчишь. Даже когда сидишь с семьёй, как будто одновременно дома и немного в другом месте.

— Это эмиграция.

— На старых фотографиях ты сидишь так же.

— На фотографиях все сидят странно.

— Тогда характер.

— Удобная вещь. Всё объясняет.

Алексей рассказал ей о семейной легенде.

Отец закончил училище с лучшими оценками.

Получил право выбрать место.

Выбрал Восточную Германию.

Дана спросила:

— Почему?

— Потому что мог.

— Это не причина.

— В семье считалось причиной.

— Ты спрашивал его?

— Собирался.

— И?

— Наверное, спрашивал.

— Что значит «наверное»?

Алексей задумался.

— Не помню.

Дана посмотрела на него.

— Ты не помнишь, спрашивал ли собственного отца, почему он выбрал страну, где ты родился?

— В разговоре могли уйти в сторону.

— Насколько далеко?

— В нашей семье вопрос о месте службы мог за пять минут перейти к цене картошки в 1986 году.

Дана засмеялась.

Но потом сказала:

— Спроси ещё раз.

— Спрошу.

Он действительно собирался.

Много лет.

---

Через год Йенс присоединился к программе, административное сопровождение которой лежало на кафедре Алексея.

Теперь они виделись регулярно.

Йенс перестал быть студентом из заднего ряда.

Он стал коллегой.

Приходил на совещания.

Писал письма.

Просил доступ к вычислительным ресурсам.

Однажды принёс форму на подпись, в которой три раза была неправильно указана дата начала проекта, но все три даты выглядели официально.

Они хорошо работали вместе.

Йенс был надёжным.

Если обещал прислать данные в пятницу, присылал в пятницу.

Иногда в 23:58, но пятница оставалась пятницей.

Он понимал сложные модели.

Не боялся математики.

Умел признавать, что чего-то не знает, после чего изучал это до состояния, когда уже окружающие предпочитали не спрашивать.

Через несколько месяцев Алексей решил вернуться к разговору.

Они стояли возле кофейного автомата.

Йенс ждал капучино.

Алексей выбрал кофе, который автомат называл эспрессо, хотя по вкусу это была горячая административная мера.

— Кстати, — сказал Алексей, — помнишь вечеринку?

Йенс посмотрел на него.

— Какую?

— Где приходила полиция.

— Полиция часто приходит на студенческие вечеринки.

— Где полицейский повернулся спиной.

— Они часто поворачиваются.

— У него было написано `POLIZEI`.

— Обычно у них написано.

Йенс взял стакан.

— Ты тогда рассказывал о своём друге.

Капучино перестало наливаться.

Автомат загудел.

Моргнул.

На дисплее появилось:

`BECHER FEHLT`

Стакан находился внутри.

Йенс наклонился.

— Он не видит стакан.

В голосе Йенса появилось облегчение человека, наконец встретившего проблему без семейной истории.

— Йенс.

— Датчик, наверное.

— Тот друг...

— Нужно позвать техника.

Йенс уже почти улыбался: у разговора появился аварийный выход с табличкой.

— Я техник.

— Тогда тебе нужно посмотреть.

Алексей открыл дверцу автомата.

Стакан стоял правильно.

Датчик действительно не видел его.

Пока Алексей протирал оптическое окно, Йенс ушёл на совещание.

Во второй раз Алексей поднял тему в серверной.

Йенс пришёл за доступом к новому кластеру.

Алексей создавал учётную запись.

— Как фамилия твоего друга?

Йенс посмотрел на экран.

— Какого друга?

— Двойника.

Клавиатура под пальцами Алексея щёлкнула.

На мониторе появилось:

`User already exists.`

Зелёные буквы отражались в очках Йенса.

До этой секунды двойник был человеком где-то в Восточной Германии.

Теперь двойник сидел в базе данных.

— Странно, — сказал Алексей.

— Что?

— Такой пользователь уже есть.

— С моим именем?

Йенс наклонился к экрану осторожно, как к чужому паспорту.

— С твоим логином.

— Это плохо?

— Это невозможно.

Йенс придвинулся.

В системе действительно существовала учётная запись с выбранным логином.

Созданная три месяца назад.

Неактивная.

Без фамилии.

Без привязанного проекта.

Алексей открыл журнал.

Поле автора было пустым.

В 2:17 ночи.

В старой системе это могло означать что угодно: ручное создание, импорт из списка, сбой синхронизации или немецкое нежелание признать, что поле автора кому-то понадобится.

— Наверное, ты готовил всё заранее, — сказал Йенс.

— В Германии всё готовят заранее.

— У тебя много работы.

— Да.

Алексей удалил старую учётную запись.

Создал новую.

Когда поднял глаза, Йенс уже говорил о квоте дискового пространства.

В третий раз они шли по коридору после семинара.

— Йенс, тот человек действительно существовал?

Йенс остановился.

Дверь семинарской за их спинами мягко щёлкнула.

Коридор сразу стал длиннее и тише.

— Какой?

Алексей не стал помогать ему забывать.

— Платиновый блондин.

Йенс посмотрел вдоль коридора, будто Германия могла сейчас выставить достаточное количество платиновых блондинов для статистической защиты.

— В Германии много платиновых блондинов.

— У него две сестры.

Йенс чуть развёл ладони.

— У многих есть сёстры.

Алексей не сдвинулся с места.

— Его отец служил в армии ГДР.

Йенс посмотрел на Алексея.

На секунду выражение лица изменилось.

Не удивление.

Не стыд.

Осторожность.

Такая же, с какой человек проверяет лёд ногой, хотя уже знает, что вода холодная.

— Не помню.

Йенс произнёс это слишком ровно.

— Ты рассказывал очень подробно.

— Я был пьян.

Он посмотрел на дверь аудитории, как на свидетеля, который имел право ничего не подтверждать.

— Но не настолько.

— Откуда тебе знать?

— Ты правильно произносил «смешанное разностно-дифференциальное уравнение».

— Это мышечная память.

Йенс попытался улыбнуться.

Получилась не улыбка, а подпись под отказом.

— Ты проверял его родственников.

— Звучит глупо.

Теперь он смотрел уже не на дверь, а на пол.

— Поэтому и запомнилось.

Йенс посмотрел на часы.

— У меня встреча.

— Через сорок минут.

— Нужно подготовиться.

Он ушёл.

Алексей остался в коридоре.

Часть разговора продолжала звучать внутри:

`Не помню.`

Йенс помнил.

Это было видно.

Но сильнее этого было другое ощущение.

Алексей уже когда-то задавал ему этот вопрос.

Не у кофейного автомата.

Не в серверной.

Не сейчас.

Где-то ещё.

Он попытался восстановить.

Пусто.

В памяти находилось совещание.

Потом коридор.

Потом новая лицензия MATLAB.

Между ними мог быть разговор.

Могло не быть.

На следующий день Йенс прислал письмо:

`Доступ работает. Спасибо.`

Ниже автоматически стояла стандартная подпись.

Имя.

Кафедра.

Телефон.

Всё, кроме ответа.

---

Профессор Алексея относился к тайнам только одного типа.

Необъяснимым задержкам публикаций.

Однажды он вошёл в кабинет и сказал:

— После вашей защиты нам нужен человек на вашу позицию.

В руках у профессора был лист с описанием должности.

Лист выглядел виноватым.

— Сочувствую.

Профессор поднял глаза от бумаги.

— Вы могли бы кого-то рекомендовать?

— Нет.

Алексей даже не сделал вид, что перебирает кандидатов.

— Почему?

— Я знаком с этими людьми.

Профессор не оценил.

— Работа хорошая.

— Очень.

— Интересная.

— Несомненно.

— Вы многому научились.

— Особенно тому, почему никто не хочет эту работу.

Профессор сел.

— Студенты получают стипендию.

— Да.

— Здесь они будут получать зарплату.

— Примерно такую же.

— Но с обязанностями.

— Именно.

Профессор нахмурился.

— Это странная логика.

— Они занимаются оптимизацией.

— И?

— Уже нашли доминирующее решение.

Профессор предложил должность Йенсу.

Йенс отказался.

Позже Алексей поймал его у двери серверной.

— Почему?

— Я видел, что ты делаешь.

Йенс держал папку с заявкой на доступ, но смотрел не на папку.

— Только часть.

— Я знаю.

— Тогда почему?

— Именно поэтому.

Это был самый короткий peer review кафедральной должности.

— А если дать полный день?

— Обязанностей станет больше?

— Формально нет.

Йенс засмеялся.

— Формально у тебя три четверти.

Некоторое время они молчали.

Потом Алексей решил попробовать ещё раз.

— А тот твой друг...

Йенс поднял руку.

Не резко.

Так останавливают процесс, который сейчас начнёт писать в лог лишнее.

— Сервер сегодня утром снова прислал предупреждение.

— Какое?

— О диске.

— На каком узле?

Йенс назвал.

Алексей вернулся к рабочей станции.

Предупреждение действительно было.

Диск заполнился логами.

Процесс, создававший их, работал под системной учётной записью.

В журнале повторялась одна строка:

`duplicate identity detected`

Алексей посмотрел внимательнее.

Это было стандартное сообщение старого программного обеспечения.

Два процесса использовали один идентификатор.

Совпадение.

Разумеется.

Он очистил лог.

Перезапустил службу.

Когда Алексей закрыл терминал, Йенс уже ушёл.

---

В тот вечер Алексей позвонил родителям.

Разговор начался с здоровья.

Потом перешёл к погоде.

Потом к тому, что у знакомых сломалась машина.

Потом мать спросила, ест ли он нормально.

Алексей ответил, что да.

Это было семейное слово, означавшее, что он иногда ест.

Отец взял трубку.

— Как работа?

Голос у него был спокойный и деловой.

Так спрашивают не из вежливости, а чтобы понять, держится ли конструкция.

— Нормально.

— Диссертация?

— Двигается.

Алексей услышал, как отец чуть выдохнул.

В семье это считалось одобрением.

— Когда закончишь?

— Когда будет готова.

На другом конце отец не стал требовать дату.

— Правильно. Раньше нельзя.

Возникла пауза.

Алексей приготовился спросить.

— Пап...

На компьютере всплыло уведомление.

`Backup failed.`

Он посмотрел.

Резервное копирование могло подождать.

— Ты почему выбрал ГДР?

На другом конце стало тихо.

Не надолго.

Может быть, на секунду.

— Что?

— После училища. Почему ГДР?

Отец засмеялся.

— Потому что мог.

Тот же ответ.

— А если подробнее?

— Что подробнее?

— Тебе действительно дали выбрать любое место?

На другом конце отец, наверное, переложил трубку к другому уху.

У него менялся звук дыхания, когда разговор переставал быть бытовым.

— Я хорошо закончил.

— Это я знаю.

Алексей тоже знал, что отец хорошо закончил, потому что эта часть легенды в семье полировалась чаще мебели.

— Тогда зачем спрашиваешь?

— Просто интересно.

— Молодой был. Хотел посмотреть мир.

— Почему именно Восточная Германия?

— Хорошая страна была.

Пауза после этих слов была не поиском ответа.

Скорее отец выбирал, какие слова не искать.

— Ты кого-то там знал?

Алексей поймал себя на том, что держит ручку над листом, хотя ничего не записывает.

— Потом знал многих.

— До приезда?

Мать что-то сказала на заднем плане.

Отец отвлёкся.

— Мама спрашивает, тебе посылка дошла?

Вопрос о Восточной Германии исчез так быстро, будто его накрыли аккуратно сложенной шерстью.

— Какая?

— С носками.

На заднем плане мать добавила что-то короткое и практическое.

В семейной системе это означало: правильный ответ уже известен, осталось подтвердить.

— Дошла.

— Хорошие?

— Хорошие.

Алексей посмотрел на свои ноги.

На нём действительно были те самые носки.

— Она сама выбирала.

Разговор перешёл к носкам.

Алексей попытался вернуть его.

— Пап, а в части были семьи немецких офицеров?

— Конечно.

— Ты с ними общался?

— Со всеми общались.

— У кого-нибудь был сын моего возраста?

Отец помолчал.

— Ты что спрашиваешь?

Алексей открыл рот.

На экране уведомление о резервной копии сменилось новым.

`Cleanup job completed.`

Немецкий университетский сервер умел выбирать момент.

Он не просто сообщал, что убрал временные файлы.

Он делал это так, будто отвечал за семью.

— Алексей? — сказал отец.

— Да.

— Что случилось?

— Ничего, — ответил Алексей. — Работа.

— Тогда работай. Потом поговорим.

— Хорошо.

Отец передал трубку матери.

Она ещё раз спросила про носки.

Разговор закончился.

Алексей остался перед монитором.

Открыл историю команд.

Последней команды не было.

Проверил журнал.

Ничего.

Посмотрел на часы.

Прошло семь минут.

Он помнил примерно пять.

Две минуты могли уйти на носки.

Это было наиболее вероятное объяснение.

Он нашёл лист бумаги.

Написал:

`Спросить отца ещё раз.`

Подчеркнул.

Положил рядом с клавиатурой.

Наутро лист лежал в папке с черновиком диссертации.

Сверху была приклеена старая жёлтая закладка, которыми Алексей отмечал задачи, не относящиеся к текущей главе:

`Не относится к диссертации.`

Фраза была верной.

Это раздражало сильнее всего.

---

После защиты жизнь ускорилась.

Были документы.

Поправки.

Прощальный семинар.

Письма.

Переезды.

Попытки передать кафедральную инфраструктуру людям, которые хотели получить доступ, но не ответственность.

Профессор всё-таки нашёл замену.

На половину обязанностей.

Вторую половину распределили между тремя людьми, после чего каждый считал, что ею занимается кто-то другой.

Йенс продолжал работать в программе.

Они оставались хорошими коллегами.

Иногда вместе обедали.

Спорили о моделях.

Обсуждали немецкую политику, российскую политику и университетскую политику, которая отличалась тем, что последствия наступали быстрее.

Алексей больше не спрашивал о двойнике прямо.

Он пытался подойти сбоку.

— Ты часто ездишь в родной город?

Они сидели в столовой над двумя одинаковыми подносами.

Немецкая столовая делала одинаковыми даже решения, принятые разными людьми.

— Иногда.

— Тот друг всё ещё там?

Йенс поднял вилку и на секунду оставил её в воздухе.

— Какой друг?

— Школьный.

— У меня много школьных друзей.

Вилка вернулась в тарелку.

Йенс расширял выборку с аккуратностью человека, которому очень нужен шум в данных.

— Из семьи военного ГДР.

— В нашем городе таких несколько.

— Платиновый блондин.

Алексей наконец положил на стол последний фильтр.

— Это Германия.

Разговор заканчивался.

Однажды Йенс сам начал:

— Я, наверное, не должен был тогда...

Алексей поднял голову.

— Что?

Йенс замолчал.

На столе между ними стояли два кофе.

За окном шёл дождь.

В коридоре никого не было.

— На вечеринке, — сказал Йенс.

— Рассказывать о двойнике?

Йенс посмотрел ему прямо в глаза.

— Я много выпил.

— Это не ответ.

— Другого нет.

— Он существует?

Йенс сжал губы.

— Почему ты сам остановился? — спросил Алексей.

Йенс посмотрел в окно.

— Потому что сначала это было сходство. Потом стало чужой семьёй.

Потом спросил:

— Ты никогда не думал, что некоторые вещи лучше не проверять?

— Обычно так говорят перед тем, как человек обязательно проверит.

— Ты проверил?

— Нет.

Йенс заметно расслабился.

Это было ошибкой.

— Почему? — спросил он.

Алексей хотел ответить:

`Не знаю.`

Но внутри возникло другое слово:

`Не требуется.`

Не мысль.

Не голос.

Скорее готовый вывод, появившийся до рассуждения.

Алексей посмотрел на Йенса.

— Не было времени.

— За несколько лет?

— Было много работы.

Йенс кивнул.

Слишком быстро.

— Хорошо.

— Что хорошо?

— Ничего.

Он допил кофе.

Встал.

— Мне нужно идти.

— Йенс.

Тот остановился.

— Он похож на меня или нет?

Йенс стоял спиной.

Очень долго.

Потом сказал:

— Когда я впервые увидел тебя, я решил, что он покрасил волосы и разыгрывает меня.

Алексей не улыбнулся.

— А потом?

— Ты заговорил по-английски.

— И?

— Голос был другой.

— Значит, ошибка.

Йенс не сразу ответил.

Он стоял к Алексею спиной, но плечи у него заметно напряглись, будто удобное объяснение ударило не туда.

— Нет.

Йенс повернулся.

— Голос другой. Паузы те же.

Он ушёл.

Это был последний раз, когда они говорили о двойнике.

По крайней мере, последний разговор, который Алексей помнил.

---

Много лет спустя Дана снова вспомнила историю.

Они сидели дома.

Дети занимались своими делами.

Телевизор работал, что уже отличало его от пражского.

Алексей рассказывал какую-то университетскую байку.

Про немецкого профессора, который хотел заменить его после защиты и обнаружил, что аспиранты умеют оптимизировать собственную жизнь.

Дана спросила:

— А что стало с твоим двойником?

Она спросила это не как продолжение байки.

Слово `двойник` сняло с истории университетскую пыль и положило её на семейный стол.

— Ничего.

Алексей пожал плечами.

Слишком быстро.

— Ты его нашёл?

— Нет.

— Даже фотографию не видел?

Дана повернулась к нему уже всем корпусом.

— Нет.

— Имя знаешь?

Алексей задумался.

Не знал.

— Немец называл.

— И?

— Было шумно.

Дана посмотрела на него внимательнее.

— Ты потом работал с этим немцем.

— Да.

— Несколько лет?

— Примерно.

Одна бровь Даны поднялась ровно настолько, чтобы `примерно` перестало быть защитой.

— И ни разу не спросил имя ещё раз?

— Спрашивал.

Алексей сказал это почти с облегчением.

— Что он сказал?

Алексей открыл рот.

В памяти появился кофейный автомат.

Серверная.

Коридор.

Дождь за окном.

Фраза:

`Паузы те же.`

Имени не было.

— Уходил от ответа.

Дана посмотрела на него тем взглядом, которым женщины смотрят на мужчину, утверждающего, что несколько лет не смог получить простую информацию от коллеги, хотя этот же мужчина способен найти ошибку в распределённой системе по одному неправильному времени в журнале.

— А родителей ты спросил?

— Отца спрашивал, почему выбрал ГДР.

— И?

— Потому что мог.

— Очень содержательно.

— Семейная легенда стабильна.

— Про усыновление?

Дана уже не улыбалась.

— Нет.

— Почему?

Алексей пожал плечами.

— Глупый вопрос.

— Две женщины независимо спросили тебя об одном и том же.

Она загнула один палец.

— Это не делает вопрос умнее.

— И один немец нашёл твою копию.

Второй палец.

— Светловолосую.

Алексей ухватился за волосы так быстро, будто цвет мог оформить алиби.

— И с тем же лицом.

Алексей посмотрел на неё.

— Ты это помнишь?

— Ты мне тогда позвонил утром и переспросил три раза, может ли человек быть твоей копией, если у него другие волосы.

— И что ты сказала?

Дана пожала плечом.

— Что волосы красят. Лицо сложнее.

— Возможно, это оригинал.

Алексей посмотрел на неё.

Дана улыбнулась.

— Тогда тебе не повезло. Тебе достались тёмные волосы и русская бюрократия.

— Ему, возможно, досталась немецкая.

— Значит, вы оба наказаны.

Она встала и пошла на кухню.

Алексей остался сидеть.

Открыл ноутбук.

Нашёл старую папку с университетскими файлами.

Там были отчёты.

Черновики.

Списки студентов.

Документы программы.

Архив электронной почты.

Он ввёл в поиск:

`Jens`

Результатов оказалось много.

Потом:

`Doppelgänger`

Ничего.

`double`

Слишком много.

`Freund Ostdeutschland`

Несколько писем не по теме.

Он открыл старую переписку с Йенсом.

Рабочие сообщения.

Доступы.

Расписания.

Данные.

Квоты.

Один раз Йенс написал:

`Я всё-таки не буду присылать фотографию. Так лучше.`

Алексей замер.

Письмо было без вложения.

Предыдущее сообщение в цепочке отсутствовало.

Дата приходилась на неделю после разговора у кофейного автомата.

Алексей перечитал.

`Я всё-таки не буду присылать фотографию. Так лучше.`

Ниже:

`Пожалуйста, не возвращайся к этому в рабочей переписке.`

Подпись Йенса.

Телефон.

Кафедра.

Алексей проверил корзину архива.

Пусто.

Посмотрел резервные копии.

В старом списке нашёл повреждённый файл.

Название состояло из даты и слова `portrait`.

Размер ноль байт.

Он восстановил метаданные.

Файл когда-то существовал или должен был существовать.

Старые индексы не различали эти состояния.

Немецкая архивная система считала отсутствие данных разновидностью данных, если отсутствие было зарегистрировано.

Поле владельца показывало:

`unknown`

В 2:17 ночи.

То же время, когда появилась лишняя учётная запись на сервере.

Это могло быть ночное резервное копирование.

Мог быть сбой миграции.

Мог быть файл с любой фотографией.

Слово `portrait` в университетском архиве не доказывало ничего, кроме чьей-то уверенности, что однажды это слово поможет найти нужное.

Алексей сидел неподвижно.

Из кухни Дана спросила:

— Нашёл?

На экране белело `0 bytes`.

Из кухни пахло чем-то тёплым и нормальным.

— Нет.

— Конечно.

Дана сказала это так спокойно, будто результат был частью рецепта.

— Почему конечно?

— Потому что ты никогда его не встречал.

Она появилась в дверях с кухонным полотенцем в руке.

— Это не объяснение.

— Для семейной истории достаточно.

Он посмотрел на экран.

Нулевая длина.

Пустой портрет.

Фотография, которую Йенс, возможно, не прислал.

Человек, которого Алексей, возможно, никогда не видел.

Разговор, которого он не помнил.

Внутри не было тревоги.

Наоборот.

Возникло спокойное, почти профессиональное ощущение завершённости.

`Вопрос закрыт.`

Алексей не согласился.

Открыл терминал.

Начал искать низкоуровневые следы файла.

Через несколько секунд экран погас.

Не выключился.

Просто перешёл в режим блокировки.

Алексей ввёл пароль.

Система ответила:

`Неверный пароль.`

Он ввёл ещё раз.

`Неверный пароль.`

Проверил раскладку.

Попробовал третий.

`Учётная запись временно заблокирована.`

— Дана!

Она вернулась из кухни.

— Что?

На экране светилась сухая немецкая формулировка временного изгнания.

— Ты меняла пароль?

— Зачем мне менять твой пароль?

— Хороший вопрос.

Алексей посмотрел на клавиатуру так, будто она могла выдать сообщника.

— Какой был?

— Не скажу.

Дана подняла полотенце.

В её руке оно выглядело убедительнее любого протокола безопасности.

— Тогда сам виноват.

Алексей перезагрузил компьютер.

Пока система запускалась, старый почтовый клиент сообщил, что в папке черновиков есть одно несохранённое сообщение.

Без адресата.

Без темы.

С одной строкой:

`Твой друг всё ещё жив?`

Дата создания стояла много лет назад.

Время — 2:17.

Почтовый клиент предложил восстановить черновик.

Или удалить.

В немецкой программе даже забытый вопрос должен был выбрать дальнейшую административную судьбу.

Алексей нажал `Cancel`.

Окно исчезло.

Черновик не восстановился.

Не удалился.

Просто снова стал тем, чем был до появления на экране: возможностью, отложенной до следующей версии программы.

Алексей несколько секунд смотрел на рабочий стол.

Потом выключил монитор.

Дана стояла рядом.

— Что произошло?

Она смотрела не на монитор, а на Алексея.

— Ничего.

— Ты всегда говоришь «ничего», когда происходит что-то интересное.

Алексей провёл ладонью по лицу.

— Сервер ошибся.

— Какой сервер?

— Старый.

— Насколько старый?

На тёмном экране отражались они оба: Алексей сидел, Дана стояла за его плечом.

— Достаточно, чтобы помнить больше меня.

Она поцеловала его в макушку.

— Не ищи сегодня.

— Почему?

— Уже поздно.

— Это никогда тебя не останавливало.

Дана положила ладонь ему на плечо.

— Меня нет. Тебя, похоже, останавливает что-то другое.

Дана ушла.

Алексей остался перед погасшим экраном.

Он подумал о высоком пьяном Йенсе.

О политических разговорах.

О тёплом пиве.

О полицейском, которому понадобилось повернуться спиной, чтобы комната поняла, кто вошёл.

О молодом советском лейтенанте, выбравшем ГДР потому, что мог.

О восточногерманском военном, потерявшем работу после исчезновения своей армии.

О двух семьях.

В каждой три ребёнка.

Девочка.

Мальчик.

Девочка.

О двух мужчинах, которые могли двигаться одинаково, не имея общего языка.

О фотографии, сведённой к нулю байт.

О вопросе, который он много лет собирался задать.

Изнутри снова пришло спокойствие.

Не эмоциональное.

Функциональное.

`Поиск не требуется.`

Алексей встал.

Пошёл на кухню.

Налил воды.

Потом вернулся.

Открыл блокнот.

На чистой странице написал:

`Найти Йенса.`

Ниже:

`Узнать имя.`

`Найти фотографию.`

`Спросить родителей.`

Посмотрел на список.

Добавил:

`Не открывать компьютер после двух ночи.`

Подумал.

Подчеркнул последнюю строку.

Положил блокнот возле кровати.

Утром блокнот лежал на кухонном столе.

На нём стояла детская кружка с динозавром.

Кофейное кольцо ровно накрыло первые три пункта.

Последний остался виден:

`Не открывать компьютер после двух ночи.`

Алексей долго смотрел.

Потом позвал Дану.

— Это ты?

Она прочитала.

— Нет.

— Кружка детская.

— Значит, подозреваемых больше.

— Они не умеют читать.

— Это алиби, а не доказательство.

Дана посмотрела на кофейное кольцо.

Потом на него.

— Может, ты всё-таки усыновлён?

— Это не связано.

— У тебя всё не связано до тех пор, пока не становится семейной легендой.

Она ушла готовить кофе.

Алексей закрыл блокнот.

В тот день он снова собирался позвонить родителям.

Потом нужно было отвезти детей.

Ответить на письма.

Исправить сервер.

Купить продукты.

Жизнь, как всегда, состояла из вещей, которые были важнее вопроса ровно в тот момент, когда его можно было задать.

Через неделю он нашёл блокнот в другом ящике.

Через месяц вспомнил о Йенсе в душе.

Через год увидел на улице платинового блондина и несколько секунд шёл за ним.

Мужчина повернулся.

Лицо было совершенно другое.

Алексей испытал облегчение.

И почти сразу разочарование.

Настоящего двойника он так и не встретил.

Возможно, Йенс ошибся.

Или две военные семьи однажды пересеклись гораздо ближе, чем рассказывали детям.

Но иногда Алексею казалось, что самое неприятное объяснение вообще не требовало родства.

Одинаковая программа могла собрать одного и того же человека из разного материала.

А возможно, встреча уже состоялась.

Просто один из них о ней не помнил.

В семейном архиве история осталась под названием:

**Немецкий двойник.**

Дана рассказывала её детям так:

— У папы где-то в Германии есть платиновая версия. Наверное, дорогая комплектация.

Дети поднимали головы.

Эту часть они знали, но семейные истории требовали повторяемости, как хорошие эксперименты.

Алексей поправлял:

— Никаких доказательств нет.

Он произносил это каждый раз с интонацией человека, который всё ещё надеялся закрыть вопрос процедурно.

— Именно поэтому история хорошая.

— Он мог быть просто похож по поведению.

Дана посмотрела на детей.

— На тебя?

— Да.

— Бедный человек.

Дети смеялись.

Алексей тоже.

И только иногда, когда он входил в комнату и заранее знал, кто где сидит, ему казалось, что где-то другой мужчина входит точно так же.

Светловолосый.

Немецкий.

Не говорящий по-русски.

Возможно, не любящий русских.

С двумя сёстрами.

С фамилией, которая должна закончиться на нём.

И с внутренним спокойным голосом, который тоже однажды сказал:

`Поиск не требуется.`