Донская тайна

Глава 1

«Талантливая книга «Тихий Дон», но непонятно, как это смог написать двадцатилетний человек». (с) Максим Горький.

«Фёдор Дмитриевич, несомненно, унёс в могилу «Войну и мир» нашего времени, которую он уже задумывал, он, испытавший весь трагизм и всё величие этой эпопеи на своих плечах». (с) казачья газета «Сполох», 5 сентябры 1920 года

Под утро над лесом сгустился туман – белёсый, полупрозрачный. Сверху, из-под тонких жердей, на которых покоилась крытая дёрном крыша и снизу, из-под порога потянуло холодной, неприятной сыростью. Окружающий мир сразу же съёжился, исчез, сжавшись до размеров крошечной, едва повернуться, землянки. Ухавшие всю ночь совы смолкли, и только за подслеповатым оконцем, забранным осколком стекла, клубились смутные тени.

Прежде, чем поднять голову, старик вернул перо в чернильницу. Чернильница была самодельной – и не чернильница даже, а приспособленная для более высоких нужд водочная стопка. Самодельным было и перо – выструганная из щепки палочка с примотанным нитками металлическим пером-наконечником. В качестве сиденья старик использовал массивный чурбак, зато полированный чайный столик, за которым он работал – исполосованный ножами, прожжённый во многих местах цигарками, явно знавал лучшие времена.

На столике, возле керосиновой лампы с прикрученным фитилём лежали две стопки заранее сложенных вдоль, а затем расправленных листов бумаги. Линия сгиба служила естественным разделителем. Справа шёл исписанный мелким почерком по всем правилам старорежимной орфографии текст – с буквой «ять», «и» десятеричным и твёрдым знаком на конце почти каждого слова. Текст был вымаран и вычеркнут во многих местах, а справа, всё тем же мелким, аккуратным почерком были написаны вставки.

Перечтя написанный текст, старик медленно, с заметным усилием выпрямился. После бессонной ночи голова отяжелела, а веки сделались липкими. «Жизнь похожа на качели, – в который уже раз подумал он. – На исполинские качели, сперва поднимающие вверх, а затем опускающие вниз. Внук войскового старшины, сын офицера, гимназист – и вычеркнутый из Сословия по состоянию здоровья неудачник. Выпускник престижного Историко-Филологического Института, преподаватель гимназии, статский советник, кавалер двух орденов, депутат Государственной Думы самого первого созыва – и работающий в библиотеке Санкт-Петербургского Горного Института ссыльный. Редактор-соиздатель толстого столичного журнала «Русское богатство» – и рядовой санитар в поезде князя Геловани. Второе лицо во Всевеликом Войске Донском – секретарь Войскового Круга, и вздрагивающий от малейшего шороха, вынужденный скрываться даже от собственных сестёр беглец.

Туман почти рассеялся, когда за подслеповатым окном глухо гукнул выстрел. Старик вздрогнул, выронив перо – и в ту же минуту за первым выстрелом последовал второй. Плотный, нагретый весенним теплом снег скрадывал звук шагов – прошло с четверть часа, прежде чем в землянку шумно ввалился весёлый белобрысый парень в расстёгнутом полушубке и сдвинутой на затылок шапке.

– Не хворать вам, Фёдор Дмитриевич! – чуть ли не выкрикнул парень, шлёпаясь на второй, стоявший рядом чурбак. – Верно, напугал вас, уж извините. Парочка встретилась, волк с волчихой. Видать, место для логова искали. Аккурат возле вас бродили, как увидал – не сдержался...

– Вы всегда очень шумите, Михаил! – недовольно буркнул старик.

– Так ить, волки же, Фёдор Дмитриевич! – рассмеялся парень. – Страшнее же зверя на всём Дону нет. Телят режет, овец, собаку с база утащит. А уже ежели человек по зимнему времени в лесу, аль в степи заблудится...

Какое-то время они сидели молча – в небольшой землянке сделалось душно и очень тесно. Трудно было представить себе более непохожую пару. Оба – среднего росточка, только старик был округлым, словно колобок, а широкая клочковатая, пегая от седины борода делала его похожим на Бармалея. В то же время стройный, словно тополь, парень с узким вытянутым лицом и коротко подстриженными усами, ловкий и быстрый в движениях, казался отлитым из железа. Вынув из нагрудного кармана трубку-люльку, парень неторопливо раскурил её, насыпав табака из вышитого кисета.

– Я вам белья привёз, Фёдор Дмитриевич! – как ни в чём не бывало продолжил он, пуская клубы ароматного дыма. – Еды на следующий месяц, чаю... Марусёнок так пирожков напекла. Остыли, конечно – хотя мы их в лукошко сунули, паклей, да ещё и старыми газетами переложили. Керосину ещё привёз, бумаги... Мало, правда. Верьте ли, нет – с бумагой, чёрт-ма, в самой Москве полный зарез, даже для нашего брата-писателя...

– В моё время такого не было... – сварливо заметил старик.

– Ну, так в ваше время много чего не было, Фёдор Дмитриевич! – от души рассмеялся парень. – Первой пятилетки, например, да и самой Советской Власти. Подождите только, дайте срок – всё у нас будет, сами увидите. Вы-ить тут, в своей норке сидите – и знать не знаете, какие заводы по всей стране строятся, какие фабрики! Все ведь при деле, один я, как дурак!.. Угораздило же с вами, белогвардейцем связаться...

– Вас, Михаил, не заставляли... – проскрипел старик.

– Чёрт-ма, не заставляли! – продолжал парень. – А то сами не знаете, как Пётр Яковлевич с дядей Сашей на меня насели. Я им: «Лиду люблю, жить без неё не могу, чем хотите, отслужу, благословите!..». Они и благословили: «Женишься на Марии, а за это мы сделаем из тебя человека...». Вот и сделали, чёрт-ма! Который год ног под собой не чую, вдруг догадается кто...

– Вам, Михаил, следует поменьше болтать, не пить с подозрительными личностями и больше слушать, что говорят умные люди... – возразил старик.

– Ага, послушаешь тут! – снова рассмеялся парень. – Помню, подходит тип из газеты, спрашивает: «Как вы написали вашу книгу?». «Как написал, – отвечаю. – Да, просто, сел и написал...». Тип из газеты чуть не подпрыгнул: «Как? Сразу набело, без черновиков?..». Чёрт-ма! Я и знать-то не знал, Фёдор Дмитриевич, что какие-то черновики нужны...

– Вы представляли рукопись комиссии, – заметил старик.

– Это-ить потом было, – не согласился парень. – Или, пили мы как-то с Генрихом... Ну, с тем, который Ягода. Так он мне открытым текстом: «Признайся, Мишка! Ты – контрик!..». Это я, комсомолец, активист, кандидат в члены ВКП(б). Ну что вам стоило, Фёдор Дмитриевич, написать что-нибудь такое... Наше, советское. Нет, придумали какой-то казачий адью... альдю...

Приоткрыв дверь, чтобы выпустить табачный дым и впустить в землянку немного свежего воздуха, парень вынул из кисета с табаком мятый клочок бумаги.

– «А-дюль-тер», – медленно, по слогам прочёл он. – Да ещё и не простой, а казачий. Чёрт-ма, язык поломаешь, пока выговоришь. Что хоть за штука такая, Фёдор Дмитриевич?

– Это слово, Михаил, происходит от французского «adultère», что в переводе означает «распутный», – охотно объяснил старик. – И обозначает оно измену супружеской верности...

– То есть, когда Гришка Мелехов Аксютку Астахову... это самое?.. – переспросил парень. – Это, значит, этот самый адюльтер и был? Ну-ить, и мудрёный же язык у вас, у господ... Нет, ну в самом деле, Фёдор Дмитриевич! Что вам стоило написать что-нибудь за нас, за Власть Советов!.. И вам почёт был бы – прошлое бы простили, и прятаться не пришлось, и мне-ить куда как легче...

– Мне казалось, Михаил, в самом начале мы чётко распределили роли, – сварливо прокаркал старик. – Я пишу, вы публикуете, причём публикуете именно то и так, как написал я. Будет с вас и того, что на обложке значится ваше имя...

– Так не печатают вашу антисоветчину! – едва не взмолился парень. – В том-то и беда, что не печатают. Поправьте то, поправьте это, треть книги выкиньте, остальное перепишите... Чёрт-ма! Знал бы, как это делается, в самом деле, переписал бы. Да только, вы сами знаете, я и двух строчек не сложу. А вот ещё совет: перестаньте писать о казаках, переезжайте в промышленный район, пишите о советских рабочих и новом социалистическом строительстве... И ведь переехал бы, бог свят, переехал. Да только вы меня в Вёшках, точно клещами держите...

Они замолчали. Поднявшийся ветер разогнал туман и, ворвавшись в распахнутую дверь землянки, заставил затрепетать пламя под стеклом керосиновой лампы.

– А и в самом деле, Фёдор Дмитриевич! – продолжал парень после минутной паузы. – Бросили бы всё, переехали бы к нам. Я вашими трудами в Вёшках дом поставил. Большой, над самым Доном, под железной крышей. Одному человеку место всегда найдётся. Марусёнок бы вас обстирывала, кормила... Всяко лучше, чем на этом болоте прятаться, зимой мёрзнуть, а летом комаров кормить. А что до розысков, так после Гражданской почитай, десять лет прошло. Никто и не подумает, что секретарь Войскового Круга остался жив...

Старик ответил не сразу – сидя на чурбаке, какое-то время он смотрел на пляшущее под ветром пламя под стеклом лампы. Затем, протянув руку, прикрутил фитиль.

– Вы ничего не сказали о главном, Михаил! – наконец, нарушил он молчание.

– Я виделся со Сталиным, Фёдор Дмитриевич! – ответил парень.

При этих словах старик вздрогнул. Показалось, будто он сделался ниже ростом.

– Я виделся со Сталиным, – повторил парень. – В Москве, в бывшем собственном доме купца Рябушинского... Том самом, который Горькому передали. Ну, да вы его, верно, знаете. Нас на той встрече только трое и было – я, сам Сталин и Алексей Максимович. Ещё охранник сталинский, похоже из латышей – ну, да мы его за дверью оставили...

– И? – голос старика дрогнул.

– Подожди-ить, Фёдор Дмитриевич! – продолжал парень. – Эх, видели бы вы домик Алексей Максимыча! Не барином, царём живёт, чёрт-ма! Как при старом режиме. Потолки под два этажа, да ещё лестница наверх, винтом завивается. А в основании лестницы – дерево, металлическое. И всё в стекле, словно лёд сверкает. На втором этаже, у Алексей Максимыча в кабинете, на полочках всюду – фигурки, куколки маленькие, из кости вырезаны. Он мне говорил, как они называются, только я не запомнил. Не то «кацки», не то «цацки»...

– Нэцкэ, Михаил! – с готовностью объяснил старик. – В Японии любят вырезать из кости маленькие фигурки, которые называют «нэцкэ». Вот уж не думал, что Алексей Максимович их по-прежнему собирает...

– И всё-то вы, Фёдор Дмитриевич, знаете... – восхитился парень. – Ну, так дальше слушайте! Сидим мы, значит, в большой комнате... Мы – это, понятное дело, я и Алексей Максимович. А Сталин мимо нас ходит. Он, не обижайтесь, вроде вас, Фёдор Дмитриевич – такой же низенький. Полненький, но не такой плотный и, понятное дело, без бороды. Морда усатая вся в мелких ранках... Оспой, похоже, переболел, в детстве или там, в молодости... Прошёл мимо нас раза два, затем трубку вытащил, сломал две папиросы, раскурил... Он, оказывается, «Герцеговину Флор» курит. А трубка у него интересная – не прямая, как у меня была, а «люлька» с изгибом. Вот, посмотрите – я после себе такую же справил. Дюже-ить удобно, особливо на охоте – не надо зубы сжимать, когда во рту держишь...

– Вы уклоняетесь от темы, Михаил! – заметил старик, отводя рукой протянутую трубку.

– Ой, нетерпеливы вы, Фёдор Дмитриевич! – не согласился парень. – Не спешите, вдругорядь для книги пригодится. Он оказывается, мою... Ну, в смысле, вашу... В общем, нашу книгу читал. Всё, как там было, знает, и всех, кто участвует – и Григория с братом Петром, и Аксинью, и Пантелей Прокофьевича... Даже Христоню... Я из-за этого Христони чуть не вляпался – оказалось, что его-то я и позабыл...

– Дальше?.. – проявил нетерпение старик.

– Ну, в общем, проговорили мы сначала про то, что и как в книге было, – продолжал парень. – Обсказал, как вы меня с дядей Сашей научили. «Через судьбу Григория Мелехова показать непростую судьбу казачества в переломный для России и всего человечества момент...». Помню-ить, эту же дурь я в РАПП’е нёс. Рассказал, как написал книгу, а эти дураки и крючкотворы её публиковать не хотят. Сталин послушал-послушал, трубкой попыхтел, да и говорит:

«Ви понимаете, товар’ищ Шолохов! – спрашивает. – Что написали глубоко враждебную, чуждую нам и нашему делу книгу?».

«Никак нет, товарищ Сталин! – отвечаю. – «Нет» не в том смысле, что не понимаю, а в том смысле, что решительно-ить не согласен, будто моя книга – чуждая и антисоветская...».

– А говорит он так чудно, Фёдор Дмитриевич! – пояснил парень. – Будто и не по-русски. А ещё нас предупредили, что к нему нельзя, как к вам или дяде Саше, по имени-отчеству обращаться. Только по фамилии. Он нам: «товар’ищ Шолохов», да «товар’ищ Горький», а мы к нему только: «товарищ Сталин!».

«Тогда объясните, товар’ищ Шолохов! – снова спрашивает. – Почему ваш главный герой, Григорий Мелехов выведен, как сознательный и последовательный враг Советской Власти?».

– Ну, тут-то вы с дядей Сашей меня тоже научили, – продолжал парень. – Да и объяснять приходится уже не первый раз, и в РАПП’е такое же говорил, и прочим...

«Он не враг Советской Власти, товарищ Сталин! – отвечаю. – Он просто не сразу разобрался, колеблется. Согласитесь, что даже из рабочих и крестьян далеко не все сразу и безоговорочно приняли Советскую Власть. А что до Григория Мелехова, так вы-ить помните – когда он вернулся с Германской, его обвинили, будто он – скрытый большевик...».

«Тогда поч’иму, товар’ищ Шолохов! – спрашивает. – Ви положительно описываете белого генерала Корнилова? Ви ведь не станете утв’ирждать, будто генерал Корнилов происходил из рабоч’их и крестьян, и не сразу понял, на чьей стороне правда...».

– Лавр Георгиевич Корнилов происходил из «служилых» казаков Сибирского Войска... – вставил слово старик.

– Чёрт-ма, не знал... – удивился парень. – Впрочем, гори оно огнём...

«Белый генерал Корнилов был патриотом России, – отвечаю. – Да, он воспринимал её с точки зрения своего класса. Его Россия – буржуазная, генеральская, царская. Но даже эту, царскую и генеральскую Россию он хотел видеть сильной и процветающей...».

«Ви интересно рассуждаете, товар’ищ Шолохов, – продолжает Сталин. – Эдак можно оправдать и белогвардейцев, и проч’их наших классовых врагов...».

«Я не оправдываю белогвардейцев, товарищ Сталин! – не соглашаюсь. – Просто хочу заметить, что как среди белых, так и среди красных попадались самые разные люди...».

– Помолчал он немного, походил, подымил... – продолжал рассказ парень. – Пальцы и усы жёлтые, от табака, наверное... И глаза у него тоже жёлтые, рысьи. Сам собой-то он вроде как невидный, кулаком пришибёшь... А глянул раз... Верьте ли, ить-нет, Фёдор Дмитриевич! Не по себе стало...

«Тогда скаж’ите, товар’ищ Шолохов! – снова спрашивает. – Только честно. Это ваша книга?..».

«Моя!», – отвечаю, не моргнув глазом. А сам сижу перед ним, ни жив, ни мёртв, смотрю в эти жёлтые глаза и думаю: «А ну, как догадается? Или, хуже того, узнал откуда-нибудь... С него ведь станется, Фёдор Дмитриевич! У него ведь везде свои люди, да ещё и ГПУ...». Поиграли мы эдак в «гляделки», пыхнул Сталин трубкой, да и говорит:

«Вр’ёт и даже нэ покраснэет!..».

– Ну, Фёдор Дмитриевич! – рассказывал дальше парень. – Всё, думаю! Конец настал, нам обоим. Тут ещё Алексей Максимович, как на беду, вмешался.

«Я тоже не вполне понимаю, товарищ Сталин! – говорит. – Талантливая книга «Тихий Дон», но как это смог написать двадцатилетний человек?..».

«Помолч’ите, товарищ Горький!», – обрывает его Сталин.

– Снова мы замолчали, Фёдор Дмитриевич! – продолжал рассказ парень. – Ходит Сталин вдоль стола, трубкой дымит, только сапожки поскрипывают. Хорошие такие сапожки, яловой кожи. Походил, попыхтел трубкой, да вдруг как обернётся ко мне:

«Значит, ви продолжаете утверждать, что «Тихий Дон» – ваша книга, товар’ищ Шолохов? – снова спрашивает.

«Да, товарищ Сталин! – соглашаюсь. – Моя!..».

«Но если вы, товар’ищ Шолохов, в столь юные годы сум’ели написать одну книгу... – продолжает Сталин. – То вам, наверное, будет несложно написать другую...».

«Да, товарищ Сталин! – соглашаюсь. – Не будет сложно...».

– Согласился, а сам-ить всё понять не могу, к чему он клонит, – рассказывал парень. – Ну, думаю, как предложит прямо сейчас что-нибудь написать! Как тогда, на комиссии. В комиссии хоть дядя Саша сидел, отстоял. На машинке-то мы с Марусёнком умеем – наловчились, ваши тексты перепечатывая. Но чтобы самому из головы сочинить? Мне-ить самому на бумаге двух слов не связать, вы же знаете...

«Ми вот тут под’умали, – продолжает, между тем, Сталин. – И есть мн’ение разрешить вам, товар’ищ Шолохов, напечатать «Тихий Дон». Без ярой антисоветчины – но и без тех правок, сокращений и переделок, какие тр’ебует от вас руководство РАПП’а.

– У меня, верьте или нет, Фёдор Дмитриевич – челюсть чуть ли не до пола, – прокомментировал сталинские слова парень. – Чёрт-ма! Сам не сразу поверил, когда услышал...

«Но прежде, товар’ищ Шолохов! – попыхивает трубкой Сталин. – Ви нап’ишите нам другую книгу. Ви нап’ишете правильный, идеологически видержанный роман о коллективизации...».

«Какой роман, товарищ Сталин?», – спрашиваю.

«Какой угодно, товар’ищ Шолохов! – отвечает Сталин. – Можете даже написать роман о коллективизации на землях вашего л’юбимого казач’ества. Но это должен быть наш, прав’ильный, идеологически видержанный роман, верно отвеч’ающий текущей политической ситуации...».

– Такое вот, Фёдор Дмитриевич, значица, положение... – закончил рассказ парень. – Есть роман о коллективизации, можно публиковать «Тихий Дон». Нет романа о коллективизации – звиняйте...

– То есть, вы хотите, Михаил! – закончил за него старик. – Чтобы я написал ещё и роман о коллективизации?..

– Именно, – подтвердил, подлизываясь, парень. – Фёдор Дмитриевич, да что вам стоит-то? Это мы-ить – народ тёмный, для нас Георгий Победоносец – казак, потому как его с пикой изображают... А вам, образованным, что? Раз-два, пёрышком чиркнул, и нате вам, готово... Рассказы-то вы для меня написали!..

– И в результате, Михаил, вы вообразили, будто у меня батарея, из которой можно выкатывать орудие за орудием? – взорвался старик. – Вы хоть представляете, каким потом и кровью всё это даётся? В конце концов, я – новеллист, понимаете – новеллист. Если бы не эта ваша, как вы её называете, Революция, едва ли я взялся бы за «Донщину»! В конце концов, у меня возраст, болезни... А тут ещё один роман... Это же на годы...

– Да бросьте, на годы! – фыркнул парень. – Будто я вас не знаю, Фёдор Дмитриевич! Кто для меня охотничьи рассказы написал? С моих слов, заметьте – сами жакана от картечи не отличите. Жалко, сожгли – опубликовать не дали, даром, я уже всем раззвонил. Но написать-то сумели...

– А почему сжёг? – ещё сильнее распалялся старик. – Вы же прекрасно знаете, Михаил, почему сжёг! Посмотрите вокруг! Взгляните на то, что вы творите – вы и ваша партия. У крестьян, у казаков отбирают землю, отбирают хлеб. Люди голодают, а скот со вспоротыми животами лежит вдоль дорог. Где наш былой Дон, где казачество? Вы разрушили всё это. И теперь ждёте, что я буду это воспевать? Или, развлекая кого-то, сочинять для вас охотничьи байки?

– Чёрт-ма! – рассмеялся парень. – Да, куда ты денешься, дядя?..

– Что? – кустистые брови старика поднялись вверх.

– Говорю, что деться-то тебе некуда, – продолжал парень. – Мы с тобой в одной лодке, понял? Да, верно – мне от тебя не уйти, раз вляпался с твоей белогвардейщиной, с этим самым «Тихим Доном». Но и тебе от меня никуда не деться. Скажешь, будто найдёшь другого парня, чтобы писать за него? Да, пожалуйста. Но напечатать продолжение «Тихого Дона» могу только я. Понял, чёрт-ма? Только я. Сунешь кому-другому – сразу же поймут, в чём дело. Хочешь, чтобы напечатали твою «Донщину» – гони роман о коллективизации...

– А ведь вы жестоки, Михаил! – заметил старик после продолжительной паузы. – Вы даже представить не можете, насколько жестоки. Может быть, так и надо – и для той роли, что ответили мы вам с Александром Серафимовичем, которого вы упорно называете «дядей Сашей», и вообще в жизни. Может быть, мы – казачество и Белое Дело, потому и проиграли, что были недостаточно жестоки. Хорошо, Михаил! Я подумаю...

– И вы-ить, тоже меня извините, Фёдор Дмитриевич! – сменил гнев на милость парень. – Ну, за то, что я вас так. Товарищ Сталин ведь как сказал? Будет роман о коллективизации – будет и «Тихий Дон». И отказаться нельзя – слишком мы с вами завязли. Уехать куда, на фабрику устроиться – сразу же спросят, почему больше не пишешь? И что я отвечу?.. Тут же ниточка и потянется... Я ведь вам говорил, что вас раскрыли?

– Как, раскрыли? – чуть не подпрыгнул старик.

– Да, ещё в двадцать восьмом, когда дядя Саша начал «Тихий Дон» в «Октябре» печатать, – объяснил парень. – Вы же сами помните, как сразу письма пошли: «Да, ведь это же написал Фёдор Дмитриевич!». Чёрт-ма. Угораздило же с вами связаться, с белогвардейцем...

Они расстались, словно вернейшие друзья. Погрузив убитых волка с волчицей на лёгкие ручные саночки, будущий депутат Верховного Совета Союза ССР и нобелевский лауреат Михаил Шолохов профессионально забросил ружьё за спину – прикладом вверх, стволом вниз, крепко пожал руку вызвавшемуся проводить его старику – и заскользил на лыжах по слежавшемуся, потемневшему от весеннего тепла снегу. Впереди его ждали годы, наполненные славой и успехом – и тысячи отговорок, позволяющие не заниматься литературным трудом. Страстный охотник и рыбак, за всю жизнь он так и не опубликует ни одного охотничьего рассказа.

А бывший знаменитый казачий писатель, публицист, общественный и политический деятель, собиратель казачьих песен Фёдор Дмитриевич Крюков медленно, словно нехотя, опустился на чурбак. Здесь, за покосившемся чайным столиком его ждали самодельные перо с чернильницей, согнутые пополам и расправленные листы бумаги – и только что начатый четвёртый том «Тихого Дона». Именно здесь его рука некогда вывела строчки, которым суждено стать бессмертными:

«Вскоре приехал с ближнего хутора какой-то старик, вырыл в головах могилы ямку, поставил на свежеотструганном дубовом устое часовню. Под треугольным навесом её в темноте теплился скорбный лик божьей матери, внизу на карнизе навесе мохнатилась чёрная вязь славянского письма:

В годину смуты и разврата

Не осуждайте братья, брата...».

(с) Atta, Москва, 07.06.2023

ИСТОРИЧЕСКАЯ СПРАВКА:

Крюков Фёдор Дмитриевич, (родился 14 февраля 1870 года) – знаменитый казачий писатель, публицист, общественный и политический деятель, депутат Государственной Думы первого созыва. Его книгами зачитывался Алексей Максимович Пешков (Максим Горький) и Владимир Галактионович Короленко, с ним полемизировал ни кто-нибудь, а сам В.И.Ульянов, который Ленин. Близкий друг и «литературный начальник» Александра Серафимовича Попова (писатель Александр Серафимович, в рассказе – дядя Саша). Именно Александр Серафимович властью редактора, игнорируя мнение редакционной коллегии, поставил никому не известный на тот момент «Тихий Дон» в план издания на 1928 год.

Фёдор Дмитриевич пропал без вести в начале 1920 года при отступлении Белых Армий на Кубани. Кто говорит, что умер от тифа или плеврита в станице такой-то – называют три разных. Кто говорит, что убит и ограблен будущим тестем Шолохова – Петром Яковлевичем Громославским. Кто говорит, что Громославский никого убить и ограбить не мог, поскольку в тот момент сидел. Единственное документальное свидетельство смерти Крюкова – анонимная телеграмма в казачью газету «Сполох» от пятого февраля 1920 года.

Однако через четыре года в Москве объявился некий молодой человек – Михаил Шолохов, чей язык, стиль, манера письма, употребляемые казачьи жаргонные словечки чуть ли не один в один совпадают с языком, стилем, манерой письма Фёдора Дмитриевича Крюкова. В январе 1928 года, когда первые главы «Тихого Дона» начали печататься в журнале «Октябрь» реакция читателей была однозначной: «Да, это же написал Фёдор Дмитриевич!». Современный читатель, прочитав «Офицершу» или «Гулёбщиков», так же без сомнения скажет: «Да, это же написал Михаил Шолохов».

В отличие от вынужденного пользоваться «расспросными сведениями» Шолохова Фёдор Дмитриевич Крюков был очевидцем всех, описанных в «Тихом Доне» событий. Водил дружбу с офицерами «Двенадцатого донского светлейшего князя Потёмкина-Таврического» полка – именно в этом полку служит Григорий Мелехов. Служил в санитарном поезде князя Геловани – поезд действовал в тех местах, где воевал Григорий Мелехов. Страстный охотник и рыбак, Михаил Шолохов за всю жизнь так и не написал ни одного охотничьего рассказа – хотя и в самом деле, анонсировал сборник таковых в конце двадцатых годов. И под любым предлогом уклонялся от писательской деятельности, хотя время от времени выдавал «на гора» талантливые произведения.