Дело о красном платье с чёрным кружевом

Дело о красном платье с чёрным кружевом

Дело о красном платье

Из цикла «Мертвецкая на Божедомке»

I. Пруд

Городовой Игнат Прохорович Бугров заметил красное пятно, когда шёл по краю Самотёчного пруда. Было без четверти шесть, ноябрьская темень только начинала сереть. Ночью выпал первый настоящий снег, лёгкий и сухой. Он ещё не успел слежаться и лежал на берегу ровно, как скатерть, и только в одном месте скатерть была сбита.

Бугров не побежал. Тридцать семь лет, из них девять в солдатах и четыре года в полиции приучили его, что бежать к покойнику незачем: он никуда не денется, а следы затопчешь. Игнат остановился и огляделся.

Прежде всего он посмотрел на землю. От дороги к воде тянулись две узкие полосы, с вершок шириной, с загнутым носком. Это были полозья, и не извозчичьих розвальней, а лёгких санок. Такие полозья в Москве бывают у лихачей, которые возят господ с Трубной в «Эрмитаж» и от «Яра» до дому. Возле воды полозья стояли недолго: кто-то остановился, сошёл, постоял и уехал обратно.

Только потом Бугров подошёл к красному.

Девушка лежала на спине, одной рукой уже в воде, у самой кромки тонкого льда. Лет ей было на вид восемнадцать-девятнадцать. Лицо у неё было неожиданно детское, с рассыпанными веснушками, а шея... Игнат нахмурился и не стал додумывать. Платье на ней было красное, атласное, с чёрным кружевом по вороту, из тех, что носят в «заведениях» при гостях. Ног покрывал снег. На ногах были бальные туфельки, лёгкие, как скорлупа, с бантиками.

— Мать честная, — тихо сказал Игнат и перекрестился. — Ни салопа, ни платка, а мороз-то какой. Сама не пришла. Принесли.

Игнат присел на корточки и приподнял край подола. Подошвы туфель были чистые, без единого комка грязи, и совсем сухие, хотя одна нога лежала в воде. Подол был подшит мелким, как бисер, стежком, а у самого шва белел крохотный крестик из белой нитки. Бугров повернул воротник к свету: чёрное кружево, густое, с узором вроде виноградной лозы. Что-то царапнуло память. Такого кружева он не видел на женщинах. Он видел его нарисованным, на бумаге, и рисовал не он. Игнат не стал ловить мысль за хвост: такие мысли, как рыба, уходят, если дёргать.

Сторож с садовых огородов, которого Бугров послал за подводой, привёл мужиков с дровнями. Бугров знал порядок: найденное тело отправляется в мертвецкую для судебно-медицинского осмотра, а при осмотре присутствует представитель полиции. Тот, кто нашёл, тот и представитель. Такой уж у полиции обычай: кто нашёл покойника, тот с ним и возится.

Мертвецкая, куда повезли девушку, стояла на Божедомке, при Мариинской больнице для бедных.

II. Мертвецкая на Божедомке

Улицу эту тогда никто ещё не называли улицей Достоевского. Писатель умер всего три года назад, в восемьдесят первом, и никому не пришло бы в голову переименовывать в его честь московскую окраину. Это была Божедомка. Говорили, что название идёт от «божедомов», которые в старину подбирали на улицах мёртвых бродяг, нищих и убитых, не имевших родни, и хоронили «по-божески», на казённый счёт, в общих ямах. Место было подходящее: рядом больница для бедных, а при ней мертвецкая.

Сама больница была построена по воле императрицы Марии Фёдоровны, супруги Павла I, в самом начале века. Построили её хорошо, в строгом классическом духе: колонны, жёлтые стены, высокие окна. Здесь лечили тех, кому больше негде было. В левом флигеле родился тот самый Фёдор Михайлович: отец его служил здесь штаб-лекарем. Фельдшера любили показывать это окно новым людям, а те крестились и перешёптывались.

Мертвецкая помещалась во дворе, в низком каменном здании с решётками. Внутри было холодно по-особому, трупным, подвальным холодом, который не греет никакая печь. Пахло карболкой, едкой щёлочью и чем-то сладковатым, о чём никто не хотел думать. Над дверью висела табличка: «Прозектор д-р С. А. Вельский».

Доктор Сергей Аполлонович Вельский оказался человеком лет тридцати пяти, сухим, высоким, со впалыми щеками и нервными руками. Одет он был так, как одеваются люди, потерявшие не так давно в доходах: фрак вытерся на локтях до блеска, воротничок был свежий, но лежал на шее мятым, а на манжетах виднелась аккуратная штопка. Увидев вошедших мужиков с дровнями, он не сразу повернул голову, а сначала вздрогнул. Игнату бросилась в глаза эта мелочь: доктор вздрогнул не от тяжёлого дыхания покойницы, а от стука двери.

— Вы кто? — спросил Вельский быстро, глядя не на Игната, а на дверь за его спиной.

— Городовой Бугров, ваше благородие, Мещанской части. Девицу нашёл у Самотёчного пруда. Положено мне присутствовать.

— Положено, — устало согласился доктор. — Только предупреждаю: зрелище не для слабых. Если вам станет дурно, выходите во двор сразу, не стесняйтесь. Я сам, признаться, за вашего брата первое время...

— Не станет, — ответил Игнат.

Доктор повернулся к нему и в первый раз посмотрел прямо. Игнат видел, как у него дрожат пальцы, и как доктор, заметив его взгляд, спрятал руку за спину.

Сторож Лукич, отставной унтер с красным носом и добрыми глазами, сложил девушку на цинковый стол. Вельский надел длинный клеёнчатый фартук, долго тёр руки щёткой и мылом, потом ещё раз и ещё. Бугров молча считал: четыре раза. «Боится заразы, — подумал он, — или нервный».

Дверь хлопнула. Вельский подпрыгнул, как ужаленный. В мертвецкую вошёл частный пристав Лукин, мясистый, румяный, в шинели с бобровым воротником, с запахом хорошего табака и крепкого вина.

— Ну, что у вас тут? — спросил он, не снимая перчаток. — Утопленница? Из публичных? Понятно. Таких каждую осень вылавливаем: напьётся, расстроится от жизни своей горькой, и в воду. Пишите, доктор: утопление, самоубийство. И дело с концом.

— Господин пристав, я ещё не приступил к осмотру...

— А чего тут осматривать? — Лукин махнул рукой. — Вы вот что, Сергей Аполлонович, не тяните. Начальству лишние хлопоты ни к чему. А то, знаете ли, кому лишние хлопоты, тому и бумаги проверяют. — Он выразительно посмотрел на доктора. — Подорожные, прописки... Мало ли что в бумагах бывает. Вы человек у нас сравнительно новый.

Вельский побледнел так, что стало видно синеву под глазами.

— Я... разумеется... напишу, как должно, — выдавил он.

Пристав удовлетворённо кивнул, поправил перчатки и вышел.

Несколько секунд в мертвецкой стояла тишина. Лукич хмуро смотрел в пол. Игнат спокойно произнёс:

— Ваше благородие, а как же вы напишете — «утопление»? Вы же ещё не смотрели.

Доктор молчал. Потом закрыл глаза.

— Вы очень рачительны для городового, — сказал он тихо.

— Для городового положено быть рачительным, а то зря хлеб ем. Только я вам, ваше благородие, вот что скажу. Я не за ваши документы тут, мне они без надобности. И не за пристава. Мне эту девчонку жалко. Ей и двадцати нет. Я бы хотел знать, что с ней сделали. Вы по-честному посмотрите, а потом пишите, как совесть велит. А если что... — Он помедлил. — Если что, так я свидетелем буду: что видел, то видел.

Вельский долго смотрел на него. Потом взял со стола скальпель, и пальцы его перестали дрожать.

— Хорошо, — сказал он. — Смотрим.

III. Что рассказала мёртвая

Осмотр шёл больше часа. Бугров, к собственному удивлению, не отвёл глаз ни разу. На войне он видел вещи страшнее, но то были солдаты, а тут лежала девочка, и от этого было тяжелее. Доктор, едва взявшись за дело, переменился. Движения его стали точными, плавными, голос спокойным. Он говорил вслух, будто для себя, а Лукич записывал убористым почерком.

— Если утонула живой, должна быть пена в дыхательных путях. Мелкая, стойкая, белая. Нет пены. Лёгкие... — он надавил и осторожно разрезал, — сухие, воздушные. Воды в желудке, как видите, тоже нет. В реку она попала уже после смерти.

— Так я и думал, — сказал Бугров.

— Не перебивайте, пожалуйста. Шея. — Вельский наклонил голову девушки и подвинул лампу. — Видите? Тонкая красноватая борозда, идёт горизонтально, почти замкнутая. Мягкая, неглубокая. Это не верёвка и не проволока. Шарф, шнурок, платок, что-то мягкое, скрученное. При повешении борозда идёт косо, вверх, к узлу. А тут горизонтально. Её душили сзади.

— Не руками?

— Петлёй, но и руками тоже. Посмотрите на предплечья: синяки, пятна от пальцев. Её держали. И вот тут, — он поднёс лампу к глазам девушки и раздвинул веки, — видите точечные кровоизлияния? Это от удушья. Кровь не могла уйти из головы. Кроме того, подъязычная кость...

Он помолчал и осторожно закончил:

— Сломана. У молодых это бывает редко, нужна большая сила. Её душили долго и очень сильно, и человек был не слабый.

— И не пьяный, — заметил Игнат. — Пьяный так ровно не затянет.

Вельский взглянул на него с интересом, но ничего не сказал. Он перешёл к рукам, поднёс лампу к ногтям покойной, достал из ящика лупу, стальной пинцет и чистый лист бумаги.

— Под ногтями правой руки... Ага. Кожа. Кусочек эпидермиса. И нитки, смотрите. Тёмно-серая шерсть, тонкая, с блеском. Хорошее сукно, не мужицкое. И ещё один волос, короткий и жёсткий, светло-русый.

— Борода?

— Возможно, борода. Или бакенбарды. Сказать наверняка нельзя. Наука пока не умеет определять, чей это волос, но можно сказать, откуда: с головы, с бороды, с груди. Если найдёте человека с царапинами и серой одеждой, у вас будет улика, не доказательство, но улика. — Вельский разогнулся. — Теперь желудок.

Содержимое желудка он раскладывал на стеклянной пластинке, рассматривал и нюхал.

— Устрицы, — произнёс он наконец. — Это ещё остатки скорлупки, хотя вряд ли... Нет, пожалуй, устриц было мало. Шампанское, это чувствуется. Трюфели. Жареная дичь. И, — он поморщился, — какая-то горечь. Не яд, думаю, а скорее опиум в настойке, но в малом количестве, для смелости.

— Устрицы, — повторил Бугров медленно. — С шампанским и трюфелями. В «Эрмитаже», что ли, или у Тестова?

— Не знаю. Но так не кормят в домах терпимости. Там кормят щами и кашей, для гостей подают дешёвое вино. Это ужин в отдельном кабинете хорошего ресторана, часа за два-три до смерти. Если бы не мороз, я бы сказал точнее, но по закоченению... — Он осёкся. — Она умерла приблизительно между полуночью и тремя часами ночи.

— Пока снег шёл.

— Что?

— Снег ночью шёл, часов с двенадцати до трёх. Я видел: на покойнице снег сверху лежит, а под ней утоптано. Привезли, когда снег уже кончался, то есть ближе к трём. Значит, душили часа в два, а то и в час, увезли на санках и бросили. А санки лихачовы, не извозчичьи.

— Откуда вы знаете?

— Полозья узкие, с загибом. Лихач и барин, ваше благородие, ездят налегке. Мужик так не катается.

Вельский подошёл к столу, налил из чайника холодной воды и выпил. Рука с кружкой больше не тряслась. Теперь это был человек, который занимался своим настоящим делом.

— У нас с вами, господин Бугров, — сказал он, — получается довольно связная картина. Её не топили, её душили, и душили не в воде и не в поле, а в тепле, судя по платью и обуви. Перед тем она ужинала в дорогом заведении с человеком, который платил не жалея. Потом он её убил и вывез на лихаче к Самотёчному пруду. Сам. Убийце не нужен был свидетель, значит, он и был на санях, а лихач вряд ли знал.

— Лихач, может, и знал, — возразил Игнат. — Лихачи всё знают, просто молчат за плату. Но искать его надо.

— Тогда нам нужна первая вещь: кто она такая.

— Нам? — Игнат слегка усмехнулся.

Вельский покраснел.

— Я хотел сказать, это вам нужно выяснить. Я врач, я пишу заключение. Остальное ваше дело.

— Заключение вы напишете, — серьёзно сказал Игнат. — А пристав завтра разорвёт. Он же вам прямо сказал. Нам, ваше благородие, надо найти убийцу, пока Лукин не прикрыл всё это дело. И я один не справлюсь: дело может быть деликатное, и с городовым не все будут готовы беседовать. Вы же из образованных.

— Я... не очень, — быстро и нервно сказал Вельский. — То есть не вполне то, что вы думаете.

— Вот и я о том, — спокойно сказал Бугров. — Вы, ваше благородие, не мертвецов боитесь. Вы живых боитесь.

Он сказал это совсем не обидно, а так, как говорят про привычку. Вельский долго смотрел на него и вдруг, неожиданно для себя, невесело рассмеялся.

— Вы, пожалуй, самый проницательный человек, какого я встречал в Москве.

— На Руси самые умные те, кто без образования, — серьёзно ответил Игнат. — Им думать приходится самим.

Вельского позабавила такая афористичность городового. Он ничего не ответил и спрятал улыбку, убирая инструменты в мойку.

— Кто она, я пока не знаю, — сказал Игнат, натягивая шапку. — А вот платье мне знакомо. Одевайтесь, ваше благородие. Пойдём на Сретенку.

— Зачем?

— К портнихе.

IV. Крестик на подоле

Серафима Ильинична Ладыгина жила и работала в одном из Сретенских переулков, в деревянном двухэтажном флигеле во дворе, куда вела наружная лестница с протёртыми ступенями. У двери висела жестяная вывеска, написанная от руки: «Мастерская дамскаго платья. С. И. Ладыгина. Примѣрка по субботамъ».

Игнат перекрестился на образок в углу, снял шапку и аккуратно вытер сапоги о рогожу. Вельский заметил, что городовой делает это не напоказ, а по привычке человека, который привык входить в чужие дома гостем.

Мастерская была длинной светлой комнатой в три окна. Пахло горячим утюгом, крахмалом и мелом. У стены стояла «кукла», портновский манекен с набитым ватой бюстом, в углу, под чехлом, что-то громоздкое и чёрное. Две девочки лет двенадцати и четырнадцати в серых фартуках сидели у окна с иголками, и у старшей во рту было полдюжины булавок. На раскройном столе, свернувшись на куске сукна, спала рыжая кошка.

Хозяйка поднялась навстречу. Это была высокая сухая женщина лет тридцати пяти, в тёмном закрытом платье, с чёрными нарукавниками, с туго зачёсанными волосами и резким умным лицом. На левом указательном пальце у неё виднелся твёрдый след от наперстка, а на груди была приколота подушечка с булавками, как орден.

— Игнат Прохорович! — Она сразу отложила мел. — Нашлось?

— Нашлось, Серафима Ильинична. Одно. Только не так, как хотелось бы.

Хозяйка перевела взгляд на Вельского, потом снова на Игната и вдруг сказала девочкам:

— Катя, Феша, идите-ка на кухню, поставьте самовар.

Девочки исчезли. Серафима Ильинична села и выпрямила спину.

— Говорите.

— Платье пунцового атласа, — медленно начал Игнат. — На подоле три волана. Воротник отделан чёрным шантильи, узор «виноградная лоза». А с изнанки, у шва, белый крестик ниткой.

Она закрыла глаза.

— Крестик — моя метка, — сказала она. — Ставлю на каждом платье, чтобы не спутать при примерке. И чтобы, если украдут, узнать. Как вот вышло. — Она открыла глаза. — Где вы его нашли? На ком?

— На девушке, Серафима Ильинична. Её вчера утром вынули у Самотёчного пруда. Задушена.

Портниха не вскрикнула, не заахала. Она только медленно положила ладонь на стол, будто проверяя, что стол на месте.

— Какая она? — спросила она наконец.

— Лет восемнадцати-девятнадцати. Невысокая, тёмно-русая. Веснушки.

— Маша, — сказала Серафима Ильинична. — Мери, как они её называли. Господи.

Вельский переступил с ноги на ногу.

— Вы её знали?

— Видела дважды. — Она посмотрела на него без всякой любезности. — В сентябре ездила в дом госпожи Беккер снимать мерки. Девять девиц. Эту я запомнила, потому что она единственная смотрела не в зеркало, а на ткань. Спросила меня, как я кроила рукав, по долевой или по косой. Сама, видно, шила. Руки швеи сразу видны: подушечки пальцев исколоты. — Она усмехнулась одним уголком рта. — Я ей в шутку сказала: «Выберетесь оттуда, приходите ко мне, возьму подмастерьем». Она засмеялась и ответила: «Мне ещё сто сорок рублей отрабатывать». Весело ответила, вот что страшно. Так отвечают люди, которые перестали надеяться.

В комнате стало тихо. Только кошка потянулась на сукне и снова свернулась.

— Вы шьёте для таких домов? — спросил Вельский и тут же пожалел.

Серафима Ильинична повернулась к нему всем корпусом.

— Шью, сударь. И для таких, и для приличных. Деньги не пахнут, а если и пахнут, то духами. — Она говорила ровно, без вызова. — Вы, верно, думаете, что женщина в Москве может заработать честным трудом, сколько ей нужно? Давайте посчитаем. Девочки у меня «в ученье»: три года живут на моих харчах и ничего не получают, потом мастерица положит им рубль-два в месяц. Старшая, Катя, из Воспитательного дома, сирота. Её на шестом году отдали в деревню, на двенадцатом вернули и распределили по мастерицам. Я взяла, потому что меня саму никто не учил. Поденная швея за мужскую рубаху получает гривенник, и шить надо с рассвета. Горничная у приличных господ берёт пять-восемь рублей в месяц, но живёт в углу у кухни, и уж что с ней там делают хозяйские сыновья, это в счёт не идёт. Ткачиха у Морозова — двенадцать часов у станка, да штрафы за каждый обрыв, и в конце месяца от десяти рублей остаётся шесть. Кормилицы получают лучше всего, до пятнадцати рублей, только для этого надо отдать собственного младенца в Воспитательный дом, а он там через год умирает. Многие так делают, потому что дома семеро голодных...

Она перевела дыхание.

— А замужняя женщина без согласия мужа и паспорта не получит. Вдова вроде меня единственная в этом городе сама себе хозяйка. Мой Николай Петрович был учителем в уездном училище, умер от чахотки на втором году. Хорошему человеку, кроме швейной машинки, ничего мне не оставил. «Зингер», вон там под чехлом. Покупала в рассрочку, по пять рублей в месяц, ещё платить два года. Вот и вся моя вольность.

Игнат слушал, не перебивая, повернув к ней широкое спокойное лицо. Вельский видел, как этот человек умеет молчать так, что собеседнику хочется говорить дальше.

— Вы, Серафима Ильинична, не стыдитесь, что шьёте для Беккер, — сказал Игнат. — Я ни разу про это не подумал дурно.

— Я знаю, — ответила она. Голос её потеплел. — Потому и не стыжусь при вас. Вы, Игнат Прохорович, единственный из всей полиции, кто разговаривал со мной тогда как с хозяйкой, а не как с подозреваемой.

Вельский невольно перевёл взгляд с одного на другого. Игнат слегка смутился.

— Расскажите доктору, — попросил он. — Про кражу. Мне надо, чтобы он сам услышал.

Серафима Ильинична вздохнула.

— В ночь на прошлую среду ко мне залезли. Утром я пришла в мастерскую, замок целый, дверь прикрыта, а шкаф пуст. Взяли три готовых платья: два для хороших заказчиц, одно для Беккер. Взяли пять аршин шантильи, я его из Лиона по заказу выписывала. Взяли катушки шёлка и серебряные ножницы. Я села на пол и сидела. Для меня это сорок рублей в убыток, а то и больше. Месяц работы.

— А дальше? — подтолкнул Игнат.

— А дальше пришли вы. Наш частный пристав Лукин послал вас, хотя сам не хотел, ему «лишний криминал». Вы вошли, шапку сняли и первое, что спросили: «Серафима Ильинична, чаю не откажете? Вы, поди, не завтракали». Я чуть не заплакала, потому что три часа никто не спросил, как я, они спрашивали только, сколько украли. А потом вы работали. Девочек моих не допрашивали, как воровок. Спросили разрешения заглянуть в сундуки, при дворнике, ничего не взяли. Попросили нарисовать каждый предмет: узор кружева, фасон платья, воланы. Спросили, нет ли на вещах примет. Я сказала: «крестик белой ниткой». Вы записали. К четвергу, к полудню, я узнала от Кати, что вы уже две ночи ходили по Сухаревке и по Смоленскому рынку, к скупщикам, показывали мой рисунок. Я таких оперативных городовых не видела. И никому не рассказали, ни в газеты, ни в участок. А то, знаете, если в мастерскую воры залезли, заказчицы пугаются: говорят, плохая хозяйка, у такой нестрого. После этого со мной бы никто работать не стал.

— Такой порядок, — буркнул Игнат.

— Нет, Игнат Прохорович, не такой, — тихо сказала она. — Вы знаете, что не такой.

Вельский вдруг заметил, что смотрит на её руки. Они были красные, жёсткие от иглы и воды, но очень точные в движениях. Серафима Ильинична перехватила его взгляд и опустила глаза на его запястья.

— У вас манжеты штопаны, — сказала она сухо. — Хорошо. Только нитка не в цвет, да и шов в сторону уходит. Сами?

Вельский покраснел до корней волос.

— Я... да, мне... по обстоятельствам...

— Приносите, перешью. За полтину. — Она уже отвернулась к Игнату. — Что дальше?

— Помните, Серафима Ильинична, — Игнат положил на колено шапку, — я ещё тогда сказал, что вор странный. Серебряные ножницы взяли, а «Зингер» остался. Шёлк в катушках взяли, а три рулона материи не тронули. И замок цел, значит, ключ у вора был.

— Ключ висел на гвозде у двери, — медленно сказала она. — Ночью я его снимала, а днём вешала обратно, чтобы девочки не бегали за ним...

— Кто бывал у вас днём и видел гвоздь?

Она подумала.

— Клиентки. Посыльные. Фрол, из дома Беккер, приходил за заказом дважды, сидел в передней, пока я отмеряла...

— Фрол — это швейцар, — сказал Игнат. — Бывший унтер, бородатый, рябой. Я справлялся на Грачёвке. Платье из того заказа, что «для Беккер», пропало среди прочего. А кружево, которое я сегодня на покойнице увидел, редкое, и больше такого в Москве нет. Вор был за заказом, Серафима Ильинична. Не воровал, а забирал своё. Эмилия Францевна, я думаю, сорок рублей за платье платить не захотела. Подождала, пока готово, и послала Фрола «взять».

Серафима Ильинична не вздохнула и не ахнула. Она выпрямилась ещё больше, и лицо её стало жёстким, как стальной наперсток.

— Вы это знали в прошлую среду?

— Подозревал, — честно сказал Игнат. — Доказательств не было. Мне сказали: «Из-за трёх тряпок дела не заводим». Я ответил: «Слушаюсь», и дело оставил под сукном у себя. Думал, пригодится.

Вельский отпил чаю, стараясь не выдать своего удивления. Он вдруг подумал, что за этой неторопливой мужицкой повадкой скрывается ум, о котором в университете многим приходится только мечтать.

— Я прошу вас, Серафима Ильинична, — сказал Игнат, вставая, — подтвердить господину доктору и, если надо будет, следователю, что платье пошито вами по заказу Беккер. И что в книге заказов это записано.

— Записано, — сказала она. — И подтвержу. Каждому и в любом месте.

Она проводила их до двери. На пороге остановилась, и они увидели, что в уголках её сухих глаз блестит влага, которую она не позволяет себе.

— Игнат Прохорович, — сказала она. — Когда будут хоронить, дайте мне знать. Я не хочу, чтобы её клали в этом красном. Сошью ей простое белое платье. Бесплатно. Хоть раз для неё сошью, не по чужой прихоти.

— Дам знать, — сказал Игнат и поклонился.

На улице Вельский долго молчал, потом выдохнул:

— Вы мне даже не сказали, что знаете, куда идти.

— Сам не был уверен, — признался Игнат. — Крестик я увидел и подумал: «Может, совпадение». А как женщина метку объяснила, так и сошлось. Только я не знал, что девушка будет оттуда же. Это уж судьба, ваше благородие.

— Или работа внимательного человека, — сказал Вельский.

IV. Грачёвка

Через два часа, добившись у Лукича обещания молчать и спрятав в бумажник протокол осмотра и листок с найденными нитками, они отправились на Грачёвку.

Грачёвка, или Драчёвка, как звали её москвичи, была главным московским гнездом разврата. Узкие переулки за Трубной площадью, у Неглинной, кривые, грязные, с обшарпанными двухэтажными домами и красными фонарями над подъездами. Днём тут было сонно: на лавочках дремали сторожа, дворники сметали вчерашние окурки, из подворотен тянуло тухлой капустой. По вечерам улица оживала: у подъездов зажигались огни, из окон доносились гармошки и романсы, купцы после «Эрмитажа» и «Крыма» заворачивали сюда на санях.

Как попадали в эти дома? Игнат объяснял доктору дорогой, спокойно, будто рассказывал, как печь топить.

— Девки-то откуда? Главным образом из деревни. Приехала в Москву, ни кола ни двора, ни родни, ни денег. Её на вокзале встречает «добрая тётка» или «приличный господин» и говорит: «Мне горничная нужна, пойдём, пристрою». Либо контора есть для приискания мест, объявления висят: «Хорошие места для горничных, нянь, кухарок». Контора возьмёт с девки задаток «за хлопоты», а потом отведёт «на место». На месте оказывается уже дом. Там ей, несчастной, платье выдают, тафту, ботинки, всё в долг записывают. Да плату за дорогу, да за стол, да за угол. А на второй неделе она уже по уши в долгу: сто рублей, полтораста. Куда она пойдёт? Паспорт у неё хозяйка отнимает, а выдаёт «жёлтый билет».

— Жёлтый билет, — повторил Вельский. — Я о нём знаю. Он вводится в сорок третьем году, в положении о врачебно-полицейском надзоре. Если бы вы знали, с какими добрыми намерениями его вводили: чтобы контролировать заразу, чтобы женщины проходили осмотр.

— Вот-вот, добрые намерения. А выходит наоборот: как билет получила, так она уже не человек, а записанная. Паспорт мещанки или крестьянки забирают, выдают ей этот билет, и с ним ей никуда: ни на фабрику, ни в прислуги, ни замуж. Увидит хозяин жёлтую бумагу, и всё. Раз в неделю её осматривает врач, если по правилам. Заразная — в больницу, здоровая — обратно. А выписаться из билета можно только с разрешения комитета, да хозяйка не отпустит, пока долг не выплачен. А долг-то у неё растёт, как опара.

Вельский шёл молча, стиснув губы. Потом сказал:

— Среди моих... знакомых были врачи, осматривавшие этих женщин. Один из них говорил, что это самая тяжёлая работа. Стыдно. Женщины смотрят на тебя глазами, в которых уже ничего не осталось.

— Вот мы и пришли, — сказал Игнат и остановился.

Дом был двухэтажный, зелёный, с мезонином, на окнах кисейные занавески, у подъезда ещё не погашенный красный фонарь с трещиной в стекле. Над дверью висела потемневшая вывеска «Меблированные комнаты Э. Ф. Беккер».

Хозяйка встретила их на пороге. Эмилия Францевна Беккер была полной женщиной лет пятидесяти, в коричневом шерстяном платье и кружевном чепце, с мягким, масляным голосом и твёрдыми глазами лавочницы, отсчитывающей сдачу. Она узнала Бугрова сразу.

— Игнат Прохорович, голубчик, да какими судьбами? И не по форме, и не по делу? Присаживайтесь, самовар поставлю.

— Благодарствуйте, Эмилия Францевна, мы по делу. Скажите, у вас девушка пропала?

Хозяйка не моргнула глазом, но на какую-то долю секунды пальцы её сильнее сжали край скатерти.

— Пропала? Ах, вы про Мери? Да, да, я как раз хотела заявить, да всё некогда. Сбежала, неблагодарная. Три дня назад. Должна мне сто сорок рублей, представьте, и ушла в одной рубашке.

— Три дня назад, — повторил Игнат. — А ночью с понедельника на вторник вы где её видели?

— Я же говорю: три дня...

— Эмилия Францевна, — мягко сказал Игнат, — вы меня давно знаете. Я человек не злой. Но девушку нашли у Самотёчного пруда, задушенную. Красное платье, шантильи по вороту, а на подоле белый крестик ниткой. Платье это пошила Серафима Ильинична Ладыгина на Сретенке, по вашему заказу, на мерки вашей Мери. И тут же мастерскую ограбили. Замок целый, ключ на гвозде, взяли ровно ваш заказ. Эмилия Францевна, ваша Мери не могла уйти «в одной рубашке», потому что платье на ней было из вашего дома и ваше. Сорока рублей оно вам не стоило, а вот сколько оно теперь стоит, вы скоро узнаете.

Хозяйка медленно поставила чашку.

— Господин городовой, я, конечно, ничего... — Голос её стал жёстким. — Но если Мери уже умерла, то это не моё дело. Я отвечаю за здоровье и порядок. В доме у меня всё чисто, с комитетом в согласии, с участком в согласии, — она выразительно подчеркнула, — и мои гости люди приличные.

— Кто её в ту ночь увёз?

— Никто не увозил.

— Хорошо, — сказал Игнат. — А вот доктор, Сергей Аполлонович, объяснит вам, что бывает с теми, кто скрывает следы убийства.

Вельский растерянно поднял глаза, но Игнат посмотрел на него спокойно и внушительно.

— Ну... — откашлялся доктор и бросил в сторону хозяйки самый строгий взгляд, на какой был способен. — Сокрытие сведений по делу об убийстве влечёт за собой, сударыня, привлечение к ответственности как соучастника. Это статья... уложения о наказаниях. И, разумеется, комитет должен будет проверить, как содержатся в этом доме... Ваши документы...

Это были последние слова, которые Эмилия Францевна ждала. Она сдалась не сразу, но Игнат видел, как напряглась шея, как забегал взгляд.

— Я ничего не знаю! — выкрикнула она. — Я женщина одинокая, мне нужно жить!

— Живите, живите, — кивнул Игнат и поднялся. — А Фрола вашего я еще навещу. Пойдёмте, ваше благородие.

На улице Вельский прошептал:

— Я ведь... я блефовал. Не знаю никакой такой статьи.

— Я тоже, — сказал Игнат. — Но подействовало. Идёмте во двор.

Игнат уже шагнул с крыльца, но Вельский не двинулся с места. Он стоял, вцепившись в перила, и смотрел не на городового, а на дом.

— Подождите. Когда вы заговорили про пруд, за спиной хозяйки кто-то был.

— Где?

— В коридоре, у кухонной двери. Она была приоткрыта на ладонь, не больше. — Вельский смутился. — У меня привычка садиться лицом к дверям. Я весь разговор смотрел на эту щель. Там был глаз и край фартука. А когда вы сказали «задушена», фартук исчез, и что-то упало. Не разбилось, а упало, мягко. Мешок, наверное. Или человек сел на пол.

Игнат медленно повернулся и посмотрел на доктора так, как смотрят на знакомую вещь, у которой вдруг нашёлся потайной карман.

— Я стоял к ней спиной, — сказал он. — Эмилию Францевну наблюдал, за руками её следил. Не заметил.

— Вы смотрели на хозяйку. Я на двери. — Вельский попытался улыбнуться. — Выходит, мы друг друга дополняем.

— Выходит. — Игнат подумал. — Вот что, ваше благородие. К чёрному ходу пойдёте вы. Один.

— Я? Почему?

— Я городовой. Она синюю шинель увидит и закроется, как раковина: у них от шинели одно — штраф да участок. А вы... — Игнат поискал слово. — Вы сами как будто боитесь. Простые люди понимают, что такой не обидит. Я у ворот постою, чтобы Фрол не вышел и никто вас не потревожил. Идите.

VI. Дуня

Чёрный ход был во дворе-колодце, за поленницей и ящиком с золой. Вельский поднялся на три ступеньки, постоял и постучал. Никто не ответил, и он вспомнил, что стучат тут, наверное, только полиция и поставщики дров, и что девочка за дверью поэтому не откликнется. Он толкнул дверь.

Кухня была низкая и жаркая, с огромной печью, в которой доходили угли, с медными кастрюлями на гвоздях и столом, до белизны выскобленным ножом. Пахло щами, луком и гарью. Кухарка, видимо, ушла на Сухаревку за продуктами, и в кухне никого не было.

Он уже собирался позвать, когда увидел её. Девочка сидела на полу за мучным ларём, поджав ноги и прижавшись спиной к стене, и смотрела на него снизу вверх. Рядом валялась опрокинутая миска с картофельными очистками. Левую руку она прятала под передником.

Вельский остановился. Он знал, как нельзя подходить к испуганному: не нависать, не загораживать выход, не делать резких движений. Он медленно опустился на низкий табурет у печи, так что глаза его оказались на одном уровне с её глазами, и положил руки на колени, на виду.

— Я не из полиции, — сказал он. — То есть пришёл я с городовым, но он у ворот. Я врач. Меня зовут Сергей Аполлонович.

Девочка молчала.

— Ты слышала, о чём мы говорили с хозяйкой. Я видел, ты стояла за дверью.

— Не стояла, — быстро и хрипло сказала она. — Я картошку несла.

— Хорошо, несла. — Он кивнул, не споря. — Ты уронила её, когда услышала про пруд.

Она отвернулась. Плечи у неё мелко задрожали, и Вельский понял, что она вот-вот заплачет и тогда замкнётся окончательно. Он перевёл взгляд на передник.

— Покажи руку, — сказал он негромко.

— Какую?

— Левую. Ты держишь её так, как держат больную. Когда?

Девочка помолчала, потом выдавила:

— Утром. Горшок с кипятком, ухват соскользнул. Кухарка сказала, что вечером отлежится.

— Не отлежится. Если пузыри лопнут и ты их мыла водой из кадки, будет нагноение, а потом пальцы стянет, как у старухи. Покажи. — Он протянул обе ладони, раскрыл их и повернул.

Девочка медленно вытащила руку.

Ожог был нехороший: от запястья до основания пальцев лопнувшая кожа, красная и мокрая, с кусками грязной тряпицы, приставшей к ране. Вельский ничем не выдал, что видит. Он поднялся, зачерпнул ковшом чистой воды из ведра и сказал:

— Будет больно. Потерпишь?

— Я всё терплю, — ответила она так просто, что у него сжалось горло.

Он промыл рану, снял тряпицу по ниточке, смачивая, и девочка только сопела, глядя в потолок. Из жилетного кармана Вельский достал жестяную коробочку с борным вазелином. Он носил её для себя, потому что у прозектора руки вечно в трещинах от щёлока. Намазал, перевязал полосой из своего носового платка, еще довольно приличного, и закрепил узлом.

— Не снимай три дня, не мочи, не прикасайся к печи. Скажи кухарке, что так велел доктор.

— Она не послушает.

— Тогда скажи, что доктор заглянет проверить. — Он помедлил. — Я правда загляну.

Девочка смотрела на перевязанную руку, потом на него. Впервые подняла глаза и задержала их на его лице.

— Дуня, — сказала она. — Меня зовут Дуня. Евдокия.

— Очень приятно, Евдокия.

Дуня шмыгнула носом, вытерла лицо здоровой рукой и вдруг спросила, не глядя на него:

— Это правда про Машу? Что она в пруду?

Вельский не стал выкручиваться. Он умел говорить такое. Это было частью его работы. — Правда. Мне очень жаль.

— А она... — Дуня сглотнула. — Она мучилась?

Он ждал этого вопроса и всё же не был к нему готов. Мысленно он увидел борозду на шее, сломанную кость, кровоизлияния в глазах. Потом вспомнил горечь в желудке.

— За ужином ей дали настойку опия. Это лекарство, которое глушит боль и страх и вызывает сон. Она, мне кажется, почти не понимала, что происходит. Была как в тумане.

О том, что настойку подмешали, чтобы она не сопротивлялась, Вельский говорить не стал. Он увидел, как у девочки на секунду разжались плечи, и подумал, что правда только расстроит девочку и никого уже не спасет.

— Спасибо, — прошептала Дуня.

Они посидели молча. Угли в печи потрескивали, на дворе скрипела колодезная цепь.

— Дуня, — сказал Вельский. — Я не прошу тебя ничего мне рассказывать. Но Маше уже нельзя помочь, а другим можно. Сегодня у нас в мертвецкой лежит одна, а в следующем месяце могут лежать две. Если ты что-то знаешь, я хочу это услышать. И я обещаю, что хозяйка не узнает, от кого мы это услышали.

— Вы не можете обещать. Вы же не городовой.

— Не могу, — признал он. — Но он обещает то же, что я. Я его уже немножко знаю: он слово держит.

Она долго смотрела на него. Потом сказала:

— Закройте дверь.

Рассказывала она тихо, глядя на перевязанную руку, а он слушал и задавал вопросы там, где надо, ровно и точно, будто вёл осмотр. Это оказалось легче, чем он думал: с живыми можно было работать почти так же, как с мёртвыми, если не торопить.

— Маша из нашей деревни, из Выползова, это под Вышним Волочком. Она на пять лет старше. Грамоте её учил дьячок, она и меня в детстве буквы показывала. Потом у неё мать умерла, отец запил, и в прошлом апреле она сказала: «Дунька, в Москве шьют платья, там швеям по два рубля в месяц положено. Пойду, заработаю, тебя заберу». И пошла. Ей встретился на Николаевском вокзале господин с бородкой, такой приятный, в хорошем пальто, и стал расспрашивать, кто она да откуда. Она рассказала, что умеет шить.

— Он сказал, что у него есть место?

— У богатых людей, в швейной. Повёл в контору на Тверской, это против Страстного монастыря. Там сидел молодой человек с бумагами. Маша положила десять рублей, это были все её деньги, на задаток «за приискание места». Ей дали бумагу.

— Какую бумагу? — Вельский подался вперёд. — Расписку?

— Расписку. Маша её сберегла: говорила, всё, что с печатью, надо хранить. А тот господин ждал, пока молодой человек что-то искал, вышел в другую комнату. И Маша увидела на столе листок. Там были фамилии, а напротив фамилий цифры. Она читать умела и прочла. Фамилии были девичьи, много, и против каждой цифры. А внизу слово «Константинополь».

— Она это запомнила?

— Да, но не сразу поняла. А потом ей в другом доме, в Мещанском переулке, одна девушка рассказала. Её саму уже туда почти вывезли, но потом вернули, потому что заболела. Она рассказала, как в Одессе на пароход сажают, и как документы у всех отбирают, и как в Турции...

Дуня замолчала. Вельский, вместо того чтобы дослушать, спросил:

— Про документы. Что именно говорила эта девушка?

— Что у всех, кого за границу, паспорта чужие. Эдуард Карлович держит их в железном ящике в конторе, а новые, фальшивые, делает ему какой-то человек, мастер, бумагу и печати. Фамилию меняют и возраст, чтобы турки пропустили. — Дуня подняла глаза. — Вы что, барин? Вы побелели.

Вельский действительно побелел. Он почувствовал, как у него пересохло во рту и холодным стало в груди, будто кто-то раскрыл окно в мороз. Это были не отвлечённые слова. Он знал, как делают такие паспорта и сколько они стоят.

— Душно у вас, — сказал он ровно. — Печь жарит. Продолжай, пожалуйста.

Дуня посмотрела на него с недоверием, но продолжила.

— Маша сказала мне: «У меня теперь есть оружие». Она обрадовалась, представляете? Она всё считала: сто сорок рублей долгу, а триста можно взять с него. Сто сорок отдать хозяйке и выкупить билет, а остальное нам на обустройство Меня она хотела забрать, сказала: «Ты со мной пойдёшь, я тебя здесь не оставлю». Дала мне два рубля, чтоб я спрятала.

— Она ему писала?

— Написала. Сначала на бумажке, потом начисто, а бумажку эту, черновик, сунула мне вместе с распиской. «Спрячь, — говорит, — если что, отдай тому, кто про меня спросит». Я думала, она шутит.

Дуня запустила здоровую руку под ларь и вытащила круглую жестяную коробку из-под монпансье. Внутри лежали две бумаги, сложенные вчетверо, и обструганный огрызок карандаша.

Вельский развернул сначала первую. Это был печатный бланк с типографским заголовком: «Контора по приисканию мѣстъ. Тверская, д. Лосевой». Вписано чернилами: «Принято от крестьянки Марьи Черновой десять рублей на приискание мѣста. Э. Бреде». Подпись крупная, с росчерком. Ниже круглая печать.

Вторая бумага была обычным листком из ученической тетради. Карандаш, крупный старательный почерк. Вельский прочёл вслух, тихо:

— «Господин Бреде. Я знаю про список и про Константинополь. Принесите триста рублей, или я пойду к следователю. М. Чернова».

Он положил листок на колено и некоторое время молча на него смотрел. Девятнадцатилетняя девочка, неделю назад вышедшая с кухни, написала на школьной бумаге и карандашом приговор самой себе и посчитала, что это оружие.

— Дуня, — сказал он наконец, и голос у него дрогнул. — Ты понимаешь, что сделала?

— Спрятала?

— Ты сохранила то, что можно положить на стол перед судьёй. Это расписка его конторы, написанная его рукой, и это её письмо. Без этого было бы слово городового против слова коммерсанта.

Дуня выпрямилась. Лицо её, измученное и детское, на миг стало серьёзным, взрослым.

— Расскажи мне про понедельник, — попросил он. — Подробно. Во сколько он приехал?

— В пятом часу. Темнело. На санях лихача, с бубенцами, санки красные. Сам Эдуард Карлович в шубе с бобровым воротником, весёлый такой. Привёз цветы, представляете? Фиалки. Зимой. Маше. Хозяйка расхохоталась: «Дорогой гость». Маша переодевалась в красное, и руки у неё не слушались, я ей крючки застёгивала. Она сказала: «Он испугался, Дунька, раз зовёт в «Эрмитаж». Значит, заплатит».

— Точно это он её позвал?

— Он. На записку ответил, что встретиться хочет за ужином, поговорить, как порядочные люди.

Вельский закрыл глаза. Картина складывалась со страшной ясностью, как в анатомическом атласе.

— Дуня, ещё один вопрос. У Эдуарда Карловича есть свои сани и свой кучер?

— Есть, Матвей. Он всегда на своих ездит. А в понедельник почему-то на лихаче приехал, я ещё удивилась.

— Вот именно, — медленно сказал Вельский. — Потому что нанятый лихач всю ночь стоит у ресторана на виду у всех. Всякий подтвердит, что барин с барышней весело поужинали. А собственный кучер стоит там, где его никто не видит, и ждёт в назначенный час. Это не порыв. Он ехал её убивать.

Дуня сжалась. Вельский тут же пожалел о то, что сказал это вслух и поспешил добавить мягче:

— Не бойся. Это нам поможет. Если он всё продумал, он оставил следы, потому что люди, которые продумывают, всегда уверены, что следов нет.

Он аккуратно сложил бумаги в коробку и спрятал её во внутренний карман фрака, под сердце.

— Дуня. Сколько тебе лет?

— Четырнадцать. В марте будет пятнадцать.

— А хозяйка что с тобой собирается делать?

Она не ответила, только быстро глянула на дверь. Этого оказалось достаточно.

— Фрол уже поглядывает, — прошептала она наконец. — А хозяйка говорит, что я «к Рождеству расцвету». Что выведет в зал, если раньше срока попросят.

Вельского затошнило. Он встал, прошёлся по кухне, остановился у окна и несколько секунд смотрел на заиндевелое стекло.

— Слушай меня внимательно, — сказал он, повернувшись. — Это недолго, несколько дней. Я заберу тебя отсюда, обещаю, и не в приют, а к людям, которые тебя не обидят. Но сейчас, если хозяйка поймёт, откуда ветер, она тебя спрячет или хуже. Поэтому три дня ты делаешь вид, что ничего не слышала. Работаешь, молчишь, ходишь с перевязанной рукой, и если спросят, то это я, добрый прохожий, увидел ожог. Ночью оставляй кухонное окно на щеколду, не на засов. К тебе придёт городовой, тот, что у ворот. Он принесёт пирогов. Ему можно доверять.

— А если Фрол...

— Тогда беги. — Вельский продиктовал ей адрес, как диктуют молитву, пока она не повторила три раза. — Божедомка, больница для бедных, мертвецкая во дворе. Спросишь Лукича или меня.

Дуня распахнула глаза.

— В мертвецкую? К мёртвым?

— К мёртвым никто по доброй воле не ходит. Значит, там тебя искать не станут. Ты ведь не боишься мёртвых?

— Нет, — сказала Дуня очень просто. — Живых боюсь.

— Я знаю, — сказал он. — Я порой тоже.

И чтобы она не увидела его лица, он поспешно наклонился, поправил узел на её повязке и ушёл через заднюю дверь, пока кухарка не вернулась с рынка.

Игнат ждал у ворот, привалившись плечом к столбу, с видом человека, который думает не закурить ли. Но когда доктор приблизился, городовой выпрямился, и по лицу его Вельский понял, что он начал уже тревожиться.

— Ну? — спросил Игнат.

Вельский вынул из кармана жестянку из-под монпансье и вложил ему в руку. Игнат раскрыл её, достал бумаги и, читая медленно, шевеля губами, поднёс записку и квитанцию к самому лицу. Дочитав, он долго молчал.

— Откуда?

— От Дуни. Имя настоящее: Евдокия, четырнадцать лет, из Выползова. Они с Машей приехали вместе. Маша её хотела выкупить. — Вельский чувствовал, что слова идут сами, быстро и связно, как при осмотре. — Слушайте, Игнат Прохорович. Он убил не в порыве. Он отправил за ней не своего кучера, а нанял лихача, чтобы лихач стоял у «Эрмитажа» и подтверждал, что барин с барышней гуляли. Свой Матвей ждал в назначенный час у чёрного входа. В бумагах конторы есть список девушек с ценами, и железный ящик с паспортами, и мастер, который их подделывает. Нужно, чтобы кто-то из нас сумел обыскать контору, пока он не успел всё сжечь.

— Вы тут за один час, ваше благородие, больше узнали, чем я за три дня около Беккер, — сказал Игнат без обиды. Он помолчал. — Нет, не так. Вы увидели то, чего я не увидел. Это разное.

— Я просто сидел лицом к двери.

— Вот и я о том. Мне такое не дано: я за людьми смотрю, а вы как будто за промежутками между ними. — Игнат аккуратно закрыл коробку и вернул Вельскому. — Спрячьте. У вас надёжнее: в мертвецкую никто не полезет. Что дальше?

Вельский растерялся: впервые городовой спросил его не «что вы видите», а «что делать».

— Бреде не станет ждать, — сказал он, подумав. — Раз Маша писала, что он набирает партию к Рождеству, ему нужно уезжать: сначала собрать девиц, потом вести их в Одессу. И как только он поймёт, что мёртвая девушка в красном платье представляет интерес для полиции, он исчезнет. Нам нужно знать, когда и откуда он выедет. Вокзал или заставу.

— Дуня узнает?

— Дуня слушает хозяйку. Бреде и Эмилия Францевна общаются часто: она его поставщица. Я попросил её слушать, не рисковать, просто слушать. — Он тут же покраснел. — Простите, я распорядился без вас.

— Распорядились правильно, — спокойно ответил Игнат. — Она ведь вас услышала, а не меня. Продолжайте.

— А девочку нельзя там оставлять, — тихо сказал Вельский. — Её собираются вывести «в зал». Я обещал ей забрать через три дня.

Игнат посмотрел на него долгим тяжёлым взглядом и медленно кивнул.

— Забрать надо. И заберём, обещаю: я человек слова. Но три дня ей потерпеть придётся, иначе хозяйка все поймёт. А Фролом я займусь отдельно. — Он надел шапку. — Пойдёмте, ваше благородие. На Трубную. Поищем лихача.

VI. Лихач

Вельский мысленно перебирал слова Дуни, и в уме у него складывалась цепочка: нанятый лихач, свой кучер, ужин как ловушка. А Игнат, выслушав, добавил к ней последнее звено.

— Лихач должен быть, — сказал он доктору на улице. — Лихач, который возил их в ресторан, а потом ночью к пруду. Не тот же извозчик, что после убийства. Убийца пересел, наверное, на других санях. А вот в ресторан они ехали на лихаче, и лихач этот стоял там часа три. А стоять-то ему негде, кроме Трубной. И на ночь они все собираются у «Крыма» и «Ада».

— «Ада»? — не понял Вельский.

— Кабак такой, на Трубной. Народ его так прозвал.

К вечеру они обошли весь рынок на Трубной площади. Лихачи стояли рядами, румяные, в лисьих шапках и синих армяках, на санях с высокой спинкой и медвежьей полостью. Игнат знал почти всех. Дважды дали от ворот поворот, на третий раз разговорился молодой парень, Тимоха.

— Эдуард-то Карлович? Знаем, как не знать. Он мне пятирублёвку на Крещение давал. Вчера вечером... нет, в понедельник, возил я его с барышней в красном на Неглинную, в «Эрмитаж». Они в кабинете часов до двух были.

— В два ночи? — переспросил Вельский.

— Ну, к двум. Потом барин выходит один, шапку на глаза надвинул, бледный, трясётся. Говорит: «Девушке нехорошо стало, её отвезут». Сунул мне трёшницу и ушёл пешком по Неглинной. А я, барин, не спрашивал, откуда мне знать. Девушка там осталась, в кабинете.

— Осталась в кабинете, — повторил Игнат. — Значит, он её не на твоих санях вёз. А кто?

— Не знаю, — честно сказал Тимоха. — Это уж не моё дело.

Вельский и Бугров переглянулись.

— Его кучер, — сказал Игнат. — У такого человека своя тройка и свой кучер. Он велел кучеру подъехать с чёрного хода «Эрмитажа». Вывел покойницу как пьяную, посадил. Кучер, скорее всего, ничего не знал: подумал, что барин с девкой выпивши.

— А официанты?

— Официанты тоже не видели: в кабинет входят, когда позовут. Двери там запираются изнутри, звонок есть. Убил он её после ужина, в кабинете, на диване. А потом позвонил в колокольчик, потребовал карету или сани с чёрного входа, вынес «пьяную». Ему и деньги, ему и риск. Такие люди не слабонервные.

Идти в «Эрмитаж» было страшно: ресторан Оливье, славившийся на всю Москву, с зимним садом, с хрустальными люстрами и швейцаром в золотых галунах. У чёрного входа дежурил вышибала, бывший унтер, заслышав «полиция», вытянулся по струнке. После короткого разговора он признал, что в понедельник «господин немец в сером сюртуке» действительно выносил «пьяную барышню в красном» около трёх часов ночи. Легкие сани подал его собственный кучер, старик Матвей. А у самого господина на левой щеке были свежие царапины, он их прикрывал платком.

— Царапины, — произнёс Вельский почти шёпотом. — Кожа под ногтями. Серое сукно. Всё сходится.

— Остаётся, ваше благородие, одна малость, — сказал Игнат. — Взять его. А как? Он человек с деньгами и с положением. У него контора. Пристав Лукин, я думаю, с ним в приятелях. Придём брать, пристав нас самих запрёт.

VII. Николаевский вокзал

Решение пришло само собой, и пришло от Дуни. Вельский не мог идти к ней сам: хозяйка бы косилась на «доброго доктора». Игнат вечером передал в кухонное окно два пирога, и Дуня, не поднимая головы, шепнула то, что подслушала:

— Эдуард Карлович завтра едет в Тверь, за новой партией. У него билет на девятичасовой, в первом классе. Хозяйка сказала.

— Завтра, значит, — сказал Игнат. — Возьмём на вокзале. Там пристав не командует, там жандармы. Станционный жандармский унтер-офицер человек другого сорта. Он на Лукина не оглядывается.

На другой вечер, тёмный и морозный, они стояли на перроне Николаевского вокзала. Вокзал был построен в сороковых годах по проекту Тона, в строгом петербургском стиле, с башенкой и длинными платформами. Теперь здесь клубился пар от паровоза, гудела толпа, мелькали носильщики с бляхами, бабы с узлами, офицеры, купцы.

Эдуард Карлович Бреде оказался красивым господином лет сорока пяти, с аккуратной русой бородкой, в сером пальто хорошего английского сукна, с золотой цепочкой на жилете. Он шёл по платформе не торопясь, с той уверенностью, с какой ходят люди, никогда не сомневающиеся в своём праве. Возле него семенил носильщик с двумя чемоданами. Левую щёку прикрывал высокий воротник.

— Он, — сказал Игнат. — Узнаю по описанию.

Они подошли с двух сторон. Вельский, у которого колотилось сердце так, что он слышал его в ушах, сделал шаг вперёд.

— Господин Бреде?

Тот остановился, обернулся и скользнул взглядом по поношенному фраку доктора.

— Чем могу быть полезен?

— Мы из полиции. Нам нужно задать вам несколько вопросов.

— К сожалению, у меня поезд. — Бреде улыбнулся. — Обратитесь в мою контору на Тверской, мой помощник...

— Господин Бреде, — раздался за его спиной голос Игната. — Позвольте на минутку. Покажите, пожалуйста, левую щёку.

Бреде мгновенно изменился в лице. Но тут же взял себя в руки.

— Что за дерзость? Вы знаете, с кем разговариваете? Я человек известный в Москве...

— Знаем, что известный, — кивнул Игнат. — Девушку в красном платье тоже знали.

Бреде отступил, и рука его скользнула в карман пальто. Игнат успел заметить это движение и в тот же миг прыгнул вперёд. Раздался резкий треск, тонкий испуганный крик какой-то барыни, и маленький револьвер, блеснув, упал на мокрые доски перрона. Бугров завернул Бреде руку за спину и ловко придавил коленом его бедро. Бреде вскрикнул от боли, воротник распахнулся: на щеке и на шее розовели три глубокие, уже подсохшие царапины.

— Кожа под ногтями покойной, — отчётливо произнёс Вельский. Голос его дрожал, но он говорил громко, чтобы слышал подбегающий жандармский унтер. — Серое сукно, нитки. Мы можем сравнить с вашим пальто. И лихач, и швейцар «Эрмитажа» опознают вас. Вы задушили Марию Чернову в кабинете ресторана «Эрмитаж» ночью на вторник.

— Вы ничего не докажете! — прохрипел Бреде. — Это... это клевета! — Он повернул побагровевшее лицо к доктору, и в его глазах вдруг мелькнула насмешливая злоба. — А вы, господин доктор? Вы вообще кто? Я таких, как вы, знаю: у вас паспорт-то настоящий? Я таких «Вельских» в своей конторе по десятку в год оформляю!

Вельский замер. Побледнел, как мел, и на мгновение Игнату показалось, что он упадёт. Но доктор только сжал кулаки и тихо сказал:

— Докажем, — сказал Вельский. Голос его дрожал, пока он доставал из кармана сложенный листок. — Это квитанция вашей конторы на Тверской, подписанная вашей рукой на имя крестьянки Марьи Черновой. А это её письмо к вам. Вы получили его в понедельник утром, и в понедельник же пригласили её на ужин.

— Унтер-офицер! — крикнул Игнат подбегающему жандарму. — Задержите этого человека. Он убийца и, по нашим сведениям, торгует женщинами. Протокол следователю подадим.

Жандарм, суровый усатый ветеран, взглянул на револьвер на платформе, на царапины, на лицо Бреде и крепко взял того под локоть.

На соседнем пути из вагона третьего класса спускались две деревенские девушки с узелками, перепуганные, ничего не понимающие. Игнат подошёл к ним, снял шапку.

— Вы, красавицы, откуда?

— Из-под Твери, дяденька. Нас на службу берут, в Москву, в няньки...

— Не в няньки, — тихо ответил Игнат. — Обратно в Тверь поедете, завтра. Я вам билет возьму. Пойдёмте-ка на минутку к станционному начальнику.

Девушки, переглядываясь, и явно ничего не понимая, засеменили за Игнатом, прижимая к груди узелки с нехитрыми пожитками.

IX. Эпилог

Следствие закончилось через месяц. Судебный следователь по важнейшим делам, молодой, дотошный человек, воспитанный на новых судебных уставах, разобрал дело Бреде до последней бумажки. Расписка конторы, письмо Марии Черновой, показания лихача Тимохи, вышибалы из «Эрмитажа» и старика Матвея, который, как выяснилось, и впрямь ничего не знал и только плакал на допросе, сложились в цепь, которую не разорвал бы и дорогой адвокат. Контора на Тверской оказалась прикрытием: за десять лет через неё прошло больше сотни девушек, и многие потом пропали из виду. Нашли переписку с константинопольскими и александрийскими «партнёрами», тетрадь с ценами и железный ящик с паспортами. Мастера, который эти паспорта делал, найти не удалось. Дом Эмилии Францевны Беккер закрыли, а хозяйку судили как соучастницу.

Газеты написали об этом в двух строчках, мелким шрифтом: «Арест коммерсанта Б. по обвинению в убийстве». Подвиг приписали «неусыбной бдительности Мещанской части». В рапорте по начальству, как узнал потом Игнат, дело изложено так: «по наведённым частным приставом Лукиным справкам и под его руководством». Фамилия городового Бугрова в рапорте не упоминалась ни разу, а фамилия доктора Вельского упоминалась один раз, в перечне лиц, «оказавших содействие».

X. Разговор в участке

Лукин вызвал Игната в конце недели, вечером, когда в участке уже жгли лампы. Пристав сидел за столом без шинели, в расстёгнутом мундире, и впервые за всё время знакомства показался Игнату не начальником, а просто усталым немолодым человеком. На столе стоял стакан остывшего чая и лежала раскрытая приходо-расходная книга.

— Садись, Бугров.

Игнат сел.

— Я тебя, значит, поздравлять не буду, — сказал Лукин. — И ругать не буду. Хотя стоило бы. Ты за моей спиной ходил к Беккер, к Ладыгиной, в «Эрмитаж», на вокзал. Ты, городовой, взял жандармов в обход участка. Знаешь, что за это бывает?

— Знаю, ваше высокоблагородие.

— Знаешь. — Лукин потёр переносицу. — А знаешь ты, сколько у меня в части людей? Двадцать два городовых на семьдесят тысяч жителей, из них шестеро хворых, трое пьющих и один дурак. Жалованье мне по смете положено тысяча двести, а на содержание участка, на дрова, на лошадей, на писаря, на починку будки на Сретенке казна даёт триста. Три-ста, Бугров. Остальное где брать?

Игнат молчал.

— Я у Беккер брал, — спокойно сказал Лукин. — Не скрываю. Не себе в карман, хотя и в карман, чего уж там. Но и на то, чтобы у Прохорова, у вдовы городового, у которого сын чахоточный, было что к празднику. На то, чтобы твои сапоги ты не за свой счёт чинил. Беккер платила аккуратно и не по-воровски. А за это что мне надо было? Чтобы в её доме никто никого не резал, чтобы драки не было, чтобы больных девок отправляли на осмотр, а гостей чтобы не обирали до нитки. Я за порядком там следил лучше, чем иной комитет. Ты думаешь, там не было порядка? Был. Свой, поганый, но был.

— Пока Мери не задушили.

— Пока Мери не задушили, — повторил Лукин, и лицо его дёрнулось. — Я Бреде не знал так, как ты думаешь. Знал, что ходит, что с деньгами, что у него «агентство». Что он девок за море продаёт, не знал. Побожусь, если хочешь. Мне бы на голову плюнули, если бы я такое знал и молчал. — Он помолчал. — А теперь слушай, чем это кончилось. Дом закрыли. Девять девиц Беккер вышли на улицу. Три из них уже в подвалах на Сухаревке, где никакого осмотра, никакого порядка, где любой сутенёр может с ними делать что хочет. Одна вчера в Мариинскую попала с горячкой, и в больнице ей сказали: «Пятый день, поздно». Вот тебе и добрые дела, Бугров.

Игнат хотел возразить и не смог. Он вспомнил пятак, оставленный на столе перед Дуней, и перетёртые от ниток руки Серафимы Ильиничны, и понял, что слова у Лукина не пустые.

— И ещё, — продолжал пристав, глядя в книгу. — Ты у меня выкопал дело, которое по-хорошему надо было закрыть тихо. Теперь начальник сыскного уже спрашивает, отчего в Мещанской части такие дела не выявлялись раньше. Спрашивает с меня. Мне ответ нужен, и ответ один: «Выявили, как только узнали». А вы с этим вашим доктором вывели моего человека на чистую воду так, что меня теперь тоже обходят стороной. Это ты понимаешь?

— Понимаю.

— Не понимаешь, — устало сказал Лукин. — Но поймёшь. — Он поднял глаза, и взгляд его стал тяжёлым и цепким. — Теперь про доктора. Я с ним знаком недавно, но я не слепой, Бугров. Вельский этот у меня как заноза. Человек с такими манерами не идёт в прозекторы за сорок рублей в месяц. Человек с такими руками не прячет глаза от каждого жандарма. Я наведу справки. Нет, не потому, что желаю ему зла. А потому, что хочу знать, с кем работает мой городовой. Если ты за него поручаешься, ручайся. Но помни, что у меня на столе лежит одна бумага, а когда я её открою, не знаю.

— Ваше высокоблагородие, — тихо сказал Игнат, — он человек честный и нам полезный.

— Честные люди, Бугров, в этой стране сидят рядом с жуликами, — ответил Лукин. Он захлопнул книгу. — Ступай. И не приходи ко мне больше в обход. Захочешь копать, приходи сперва. Я, может, и разрешу. А может, и нет.

Игнат вышел на крыльцо, остановился и долго стоял на морозе. Он так и не решил, кто перед ним: неприятель или человек, который просто видит слишком далеко и слишком мало верит в людей.

XI. Мёртвая и живая

Дуню Вельский забрал, как обещал, ровно на четвёртый день.

Игнат в ту ночь стоял у ворот дома Беккер, а доктор в толстом пальто и шапке, одолженных у Лукича, вошёл через чёрный ход и вышел через пять минут с девочкой, закутанной в старый платок. Фрол как раз был в передней, пересчитывал выручку, и услышать ничего не мог. К утру Эмилия Францевна, правда, хватилась. Но к тому времени Игнат уже подал по начальству бумагу, что «малолетняя Евдокия, свидетельница по делу об убийстве, взята под охрану следователя» и Лукин все оформил.

Вопрос, куда её девать, встал в тот же день. К Серафиме Ильиничне идти она не хотела: «Я шить не умею, а у тётеньки девочки и так сидят». Вельский предложил Тверскую губернию, к родне Игната. Дуня упёрлась:

— Не поеду. Мне здесь надо быть.

— Почему?

— Потому что я слышу всех, — сказала она. — И я слышу всё. Дома, в деревне, нечего слушать. А тут всё интересно. — Она подумала и добавила уже тише: — И ещё Маша хотела, чтобы я в Москве осталась. Она мне сказала: «Дунька, нечего тебе в деревне пропадать».

Вельский с Игнатом переглянулись. И решение подсказал Лукич, сторож мертвецкой.

— А что, Сергей Аполлонович, — сказал он, почесав красный нос, — у моей Пелагеи Матвеевны в больнице прачечная, и ей нужна девка на подхват. А ещё в приёмном покое при Мариинской всегда требуется девчонка: подать, принести, подметить, сходить за доктором, посидеть с тем, кто ждёт очереди. Жалованье небольшое, рубль в месяц и стол, ночевать можно в сторожке. Так Дуня попала в Мариинскую больницу для бедных, на Божедомке, в приёмный покой.

Лучшего места для её таланта нельзя было придумать. В приёмном покое сидели все: и родственники, привёзшие больного, и мужики с рынка, и бабы с Хитровки, и извозчики, и околоточные, которые приводили подобранных на улице. Они ждали по часу и по два и разговаривали при ней, как при мебели: девочка в сером фартуке и с вёдрами, которая протирает пол, никого не интересовала. Они говорили про соседей, про долги, про то, кто кого видел, кто что украл и кто что скрывает. Человек, которого привезли с проломленной головой, в бреду называл имена. А умирающие, как давно известно, рассказывают тому, кто сидит рядом и держит их за руку, то, чего не рассказали бы священнику.

Дуня запоминала всё. Не записывала, потому что писать почти не умела, а просто хранила, слово в слово, с интонацией, как другие хранят песни. Через неделю Вельский обнаружил, что она может в точности пересказать разговор двух торговок, которого он сам не слышал, и поймал себя на мысли, что у него в мертвецкой появился лучший наблюдатель, какого только можно придумать.

XII. Белое платье

Марию Чернову похоронили на кладбище при Божедомке. Не в общей яме, а в отдельной могиле, с простым деревянным крестом. Крест заказал и оплатил из своего жалованья доктор Вельский.

Пришли немногие: Игнат, Лукич с женой, Дуня, закутанная в платок, и Серафима Ильинична Ладыгина в чёрном шерстяном платье, с узелком в руках. Белое платье для покойной она сшила за одну ночь, сама, из простого батиста, без единого волана, и никакой метки на подоле не поставила. Только когда гроб закрывали, она в последний момент нагнулась и поправила кружевной край рукава, как поправляют ребёнку одежду перед выходом.

— Это единственное платье, которое Маше шили не по чужому заказу, — сказала она тихо, ни к кому не обращаясь. Потом посмотрела на Вельского и добавила: — Доктор, манжеты-то принесите. Полтина не к спеху.

Вельский устало ей улыбнулся.

Когда могилу засыпали, Дуня достала из-за пазухи горсть сушёных фиалок и осторожно положила на холмик. Это были те самые, которые Бреде привёз в понедельник. Она нашла их в сорном ведре в доме Беккер, высушила и хранила все эти недели.

Никто ничего не сказал.

Позже, когда все разошлись, Игнат с доктором остались на кладбищенской дорожке одни.

— Знаете, Игнат Прохорович, — сказал Вельский после долгого молчания, — я ведь вас тогда испугался. Приход городового в мертвецкую значит для меня одно: что-то случилось.

— А что, случилось?

— Нет, — тихо ответил Вельский. — Вернее... не то, чего я боялся.

Игнат ничего не спросил. Он молча смотрел на крест, потом на небо, потом на свои сапоги. Он вспомнил слова Лукина: «У меня на столе лежит одна бумага», и не стал говорить о них.

— Вы тогда на вокзале слышали, что этот немец сказал, — наконец произнёс доктор, не глядя на него. — Про паспорт.

— Слышал, ваше благородие.

— И?

— И ничего, — сказал Игнат. Он надел шапку. — Я, Сергей Аполлонович, человек не любопытный. Мне ваши бумаги без надобности. Мне нужно, чтобы на Божедомке сидел доктор, который в мёртвых понимает, и кому не все равно. Таких немного. А как вас зовут по бумагам или не по бумагам, это дело ваше. Захотите рассказать, расскажете. Не захотите, я не обижусь.

Вельский долго молчал. Потом, не оборачиваясь, протянул ему руку.

— Спасибо, — сказал он.

— Не за что. Только вы, ваше благородие, поосторожнее. Пристав на вас смотрит.

— Я знаю. Он мне сам сказал.

Игнат удивлённо поднял брови.

— В тот день, когда я пришёл к нему подписывать заключение, — ответил Вельский. — Говорил очень вежливо и очень спокойно. Что ему интересно, кто я, и что он, пожалуй, наведёт справки. — Вельский усмехнулся, и усмешка эта была невесёлой. — Он мне не угрожал. Он говорил как человек, которому есть, что терять.

— Ему и есть, — задумчиво сказал Игнат. — Он тридцать лет худо бедно, да держит дела, и боится, что мы всё развалим. А он ведь не дурак, ваше благородие. Это самое неудобное.

— Неудобный противник, — сказал Вельский.

— Неудобный.

Они пошли по кладбищенской дорожке к больничным воротам. Над Божедомкой медленно темнело, в окнах Мариинской больницы зажигались огни. В одном из окон первого этажа, в приёмном покое, мелькнула маленькая фигурка с ведром и тряпкой. Дуня заметила их, поднесла ладонь к стеклу и тут же скрылась.

А на Трубной в этот час, как всегда, начинали звонить к вечерне.