Бронепоезд номер «С»

Глава 1

11 марта 1920 года, г. Ставрополь

Вещей у меня с собой было немного: все самое необходимое, что смогло поместиться в кожаный портфель. Во-первых, не хотел привлекать внимание соглядатаев (громоздкие чемоданы навевают определенные выводы). Во-вторых, на тот свет много не унесешь. Даже не знал, где предстоит жить первые дни в Стамбуле. Полагался на удачу.

Фаэтон вызывать не стал. По городу ходили недобрые слухи о несчастливцах, угодивших в руки душегубов. Простые мужики с окраины, коим доводилось в последнее время промышлять извозом, не гнушались шальными деньгами. Раз господин заказал экипаж, с него можно выбить и больше. Человеческая жизнь теперь не стоит и копейки. Переход от оккупации и красного террора к белогвардейской диктатуре вытряс из кармана горожан последние медяки, а из душ мужиков - последние капли совести. Оттого понес свои пожитки через весь город пешком до железнодорожного вокзала. Все что осталось у меня от любимого человека – на шее. Кулон достался мне дорогой ценой. Хотите расскажу?

Предприятие не из приятных.

На подступах стоят красные части, временно выгнанные из окованного страхом города. Одиннадцать дней назад лихая армия под кровавыми знаменами вторглась с Востока, учиняя террор. Минувшая неделя была самой ужасной из всех, что мне довелось пережить со времен падения монархии. К счастью, вчера отряд генерала Веселовзорова прорвал оборону города, на сутки отсрочивая казни населения. Все прекрасно понимали, что подобный налет передовых частей Белой армии – лишь предсмертные судороги Деникинского движения. Бойцы сводно-лабинского пластунского батальона, отобравшие плацдарм у Красной армии, осознавали тщетность грядущего штурма. Закрепиться на месте уже не было сил. Для них это была последняя самоубийственная атака, к удивлению, закончившаяся не собственной героической гибелью, но временным взятием Ставрополя под свой контроль. Казаки, бывалые в царских войнах, не стали укреплять подступы к городу. Грамотным решением в сложившейся ситуации стало готовиться к эвакуации под прикрытием остатков войск. Со дня на день последует второе кровавое пришествие. Оттого самодельный бронепоезд, что отправляется сегодня с вокзала, являлся для сотен таких «благородий», как я, последним билетом в жизнь.

Бронепоезд для того металлического изваяния – имя громкое. Настоящих бронепоездов в городе не видели с первой волны красных. Городской люд понял, что вновь придется надеяться только на свои силы. Просили у Деникина бронепоезд «Единая Россия», что стоял в Армавире. Вооруженный состав в одиночку мог бы отбить край у красного отродья. Генерал нашел более важное применение составу под Москвой. Ставрополь представлялся в головах правителей дикой провинцией, которой можно пожертвовать.

Даже Дикая дивизия, взявшая людские силы со Ставрополья, теперь далеко. Я предчувствую окончательное падение векового строя на наших землях. На подступах, в Старомарьевке, стоит племя новое. Городским советом было выдвинуто предложение осуществить модернизацию до бронесостава единственно стоящего на станции паровоза. Всем желающим отправиться в эмиграцию предлагалось в том посодействовать – кому деньгами, кому трудом. Я отдал последнее, что было в ячейке за картиной, поскольку понял, представилась последняя возможность спастись на обломках тонущей империи.

Я уговаривал сбежать со мной тех из немногих, кто еще прятался по уголкам Ставрополя. Но люди, закаленные побоями и лишениями, не хотели что-то менять. Мою эмиграцию они воспринимали бегством. Многие вечера мы проводили с ними в спорах о величии царской власти, где я отстаивал необходимость что-либо менять в строении общества. Но более я не мог смотреть в глаза отчаявшегося отца, в гибели чьей дочери я был виновен… Кулон - напоминание тому. Жестокое время не до конца вытравило из меня чувство жалости.

С каждым днем подобные разговоры давались мне тяжелее и изнурительнее. Для тех, кого я пытался уговорить, подобные бесконечные беседы переходили в попойку с бесчинными песнями, смехом и хохотом. Месяцы подобного прозябания казались мытарством.

Сокрушался, когда последний друг в городе, Илья, не решился последовать со мной. Как человеку творческому, ему свойственно сомневаться, находиться в вечном поиске, сопровождаемом душевными терзаниями. С тоской наблюдал его мечты оказаться в Париже. Он желал увидеть воочию постановку его пьесы «Осенние скрипки» на помостах сердца Европы. Но безграничная любовь к Ставрополю, не позволяла покинуть родной город. Дай бог, Илья со временем прозреет и сядет на теплоход до Стамбула.

Мне предстояло пройти путь до вокзала одному. Надеялся не встретить по пути знакомых лиц. Более опасался сослуживцев, с которыми приходилось вести службу до революционных событий.

Я вспоминаю три последних года длительной пыткой по дороге на эшафот. Начался этот путь в феврале 1917, с введением правления губернского комиссара Д. Старлочанова. В момент непривычных резкий перемен в государстве, я смалодушествовал. Пошел на сделку с совестью, оставшись при тайной канцелярии.

Что греха таить, видя внутреннюю кухню великих князей на Кавказе, я с легкостью и некой радостью воспринял буржуазную революцию. За время своей службы я достаточно насмотрелся на бестактность и бездарность правления родовитых ставленников. Отречение монарха, парламентские преобразования, воздаяние по заслугам произволу – сродни буйному весеннему паводку, нахлынуло враз, вышибая сознание из головы. Ветров того марта боялись многие мои коллеги – предвидеть последствия наша профессиональная черта. И я сам ожидал возвращения удара по собственным позициям. Но что-то пошло не так.

Первым шагом сняли с должности губернатора князя Сергея Оболенского – весьма заносчивого типа, будучи на руководящих должностях, успевшего изрядно попортить жизнь, в Азербайджане и на Псковщине. Предоставленных мною документов хватило бы на крепкое дело против него. Суд не успел состояться – благородие успел скрыться с семьей в Австрию. Ярким примером справедливости для меня стало утверждение советом депутатов на должность губернского комиссара Дмитрия Старлычанова, сельского учителя и общественного деятеля.

Город ликовал и не заметил, как следом, в марте 1918 пришли судьи под красными знаменами. Мне, как и сотням честных людей, пришлось прятаться от красного террора. Распаленная переменами душа мужика принялась судить потворщиков закабаления: городского главу, полицмейстера, досталось даже поместному епископу. О, развернулись судьи со стажем! Сто двенадцатый запасной революционный полк расквартировался в Ставрополе после победного разгрома под Ростовом войск Деникина. Эти опьяненные свободой мужики не знали жалости. По улицам лились реки крови. Кто сумел, сбежал, некоторые прятались. Свершилось возмездие для нас, грешников, виновных в грехе осуждения. Пришедшие по наши души судьи также были противниками Христа, предвосхитили право Его суда над другими. Обесславленные князья положены нами в могилы. Вслед, более мерзким отрепьем, лились насмешки над нашими недостатками и грехами. Я опять начинаю осуждать.

Чаявшие надежды восстановления монархии и возвращения порядка, теперь сдались. Кровавое побоище, устроенное после офицерского восстания июля 1918 года, похоронило последние надежды на спокойную жизнь. Восстание, в котором погиб мой брат, поставило точку в душевном прозрении горожан. Да, за казнями белогвардейских офицеров, смертью братьев Ртищевых последовало искупление от рук полковника А. Шкуро, но мира в сердцах уже не сыскать. Люди стали другими…

Так по городу прошлась власть Советов. Однако, по новой «традиции», они свирепствовали недолго.

Ситуация усугубилась с возвращением в Ставрополь Дикой Дивизии. Они учинили настоящий геноцид краснознаменных «освободителей», неся месть за неудачи минувших фронтовых поражений. Действовавшая якобы от лица великих князей, по факту, Дивизия горцев грабила и убивала, повторяя действия своих предшественников. Ненависть людей росла на приправленной почве.

С возвращением в город войск Деникина, я принял решение не возвращаться на государеву службу. Не было ни малейшего желания передавать пришедшей власти свои знания о подпольной жизни, компроматы и агентуру. Новые правители оказались не лучше тех, кто вешал и стрелял жителей за неповиновение пьяным холуям комиссара Понамарева.

Естественно, я не мог просто так уйти от рук красного гнета. Как и положено по инструкции, в ночь перед сдачей города Революционным войскам, сжёг все дела, всю контору, все следы и улики. Расследования вековой давности навсегда ушли из истории в пламени костра, разожжённого мною. Факты и выводы сотен следствий стерлись со страниц огнем, но продолжали жить в моей памяти. Я старался запомнить уничтоженные дела, надеясь в последствии воскресить хоть что-либо для дела сыска. Перелистывал тома рапортов, поочередно кидая в разгорающийся на полу канцелярии пожар.

Там были сводки по союзным договорам со старейшинами горцев. В костер полетела теневая бухгалтерия губернатора и его свиты (да, мы следили в городе за всеми). Пришлось сжечь и следы великого князя Константина, полвека назад пытавшегося закончить Кавказские войны. Тогда пришлось откомандировать из наших рядов Шукшина в Тифлис для вербовки нового талантливого и перспективного сотрудника. После, насколько мне известно, они отправились в Мюнхен искать корни европейских масонских лож на Ставрополье. Не добили мы тогда эту заразу... Своими мыслями «Европейская зараза» пролезла вглубь всего, разлагая элиту, ось городского общества. Конечно, глупо в случившихся трагедиях обвинять кучку педантичных благородий. Они тянули одеяло на себя. Все их потуги перевесил простой и глупый людской гнев – бунт народных масс. По сути, справедливый гнев.

Справедливость крестьянского восстания не оправдывает жестокости гражданской войны. Я лицезрел начало кровавой агонии. Я устал смотреть на продолжающиеся попытки воскресить мертвую систему. Я хочу поскорее добраться до бронепоезда, что отвезет меня на пароход. Там, в Стамбуле я отдам последние почести почившей в моем сердце Софьи…

Три года мучений позади. Мне остался последний путь. Мертвый снег начала весны 1920 хлипко жевал мои ботинки, оставаясь последним препятствием к выходу из этого ада.

Сошел с Нестеровской улицы на Николаевский проспект. Александровская площадь, некогда кишевшая буйной торговлей, теперь выглядела печально. Здесь, на месте бывших крепостных стен, два года назад собиралась революционная молодежь, формировать Красную армию. Матери и деды провожали их освобождать от царского гнета соседние волости. Не ожидали, что сыны вернутся громить и сам Ставрополь.

Посмотрел налево и в ужасе перекрестился. Там, сквозь густой туман увидел силуэт. У обрыва мне причудился воин, стоящий в длинной шерстяной шинели, с острой шапкой. Во лбу горела красная звезда. На плече его был штык, а отмашка рук пугала решительным наступлением на старые порядки. Присмотрелся, оказалось, высокий поп тычет в небо крестом. У каждого поколения свой символ надежды: у кого-то винтовка за спиной, кто-то на столбах воздвигает ангелов с крестами.

Поп из Казанского Собора. Без малого месяц, как он похоронил во мне любое желание идти на исповедь. Не знаю, доведется ли посетить в Стамбуле православные храмы. А если даже они там есть, не смогу подойти к алтарю, не приму причастия. На последней службе в моей жизни стояло две бабки да я. Наверное, остальным жителям нечего спасать. Подходя под епитрахиль, попытался рассказать священнику про былые переживания ругани с женой из-за работы, последующего развода. Решился впервые рассказать про милую девушку Софью… Но был прерван бестолковыми нравоучениями. По «священному» мнению, мне следовало каяться не повторно в содеянном десять лет назад, но в текущем положении города. Оказывается, я, будучи в прошлом государственным служащим, причастен к казни народа, что учинили градоначальники 28 января. Сумасшествие правящей кучки доходило до паранойи в поисках проповедников социализма. За день на «Холодных родниках» было замучено и казнено более полусотни пойманных по городу людей. Кто-то из убитых был беглым дезертиром, кто-то оклеветан. Осуждены и агитаторы. Не могу писать этот дневник без слез, вспоминая казнь Ваньки. Соседский мальчишка, студент начального училища. Знал с пеленок, наблюдал борзый рост карапуза. Сокрушался, присутствуя при его «крещении» в красноармейцы на крепостной горе. Возможно Ванькин, силуэт я увидел в тумане, на дальнем краю Александровской площади.

Не скрою, моя исповедь неискренняя. Прощальное призвание имени Божия в родном Храме не поможет отмыть совесть от бездействия в минуту боли народа. Этим мартовским утром я должен направиться не к бронепоезду, но на литургию у Царских врат. Но подойти к причастию более не считал себя достойным. Тот колокол, что бил на колокольне, звал не меня. Я продал душу любимой в безответном чувстве за свидетельство силы кулона…

Дальнейший мой путь следовал по Николаевскому проспекту к Тифлисским воротам. Строение, возведенное купцом из Грузии, символично. Ворота ведут на Кавказ со среднерусской полосы. В этом месте по городу пролегает черта земного шара, делящая глобус на север и юг по широте сорок пятого градуса. Одна четвертая от целого определяет удел одной шестой от суши. Тут стоит граница противоречий, что отрезает старое и новое. Мне надо перешагнуть за нее, сесть на поезд и отправиться вниз по миру.

Шел по бульвару вдоль расположившихся на Николаевском бывших губернских домов, правительств. Теперь они украшены заколоченными окнами, обгорелыми фасадами. Уже года два нет никому дела до ремонта правительственных зданий. Пришедшие власти знали, что задержится ненадолго. Готовить плацдарм для своих сменщиков желания не было. Эту простую истину я понял не сразу…

Хочу убежать от воспоминаний.

В последний раз заглянул в окна любимого трактира, где просиживал вечера за беседой с информаторами. Далекий сочельник 1905 года… Я искал черносотенцев и немецких социалистов в городе, переполненном австрийцами и поляками. Они никогда не сдадут своих. В этих окнах, что смотрят на уровне сапог из земли, готовили вкусную похлебку из баранины. Они пели и веселились, а я сидел за соседним столом, прислушивался. В баре было много студентов, что неудивительно. Молодежь отходит от религиозных предрассудков воздержания в сочельник. Даже наоборот, своей гулянкой показывали неприятие старых порядков. Среди шумного столика малолетних сопляков я заметил ее – прекрасную и наивную Софью. Девушка не знала меня. В свою очередь, я наоборот был много наслышан о ней. Немудрено, ведь она дочь моего поверенного клерка. Когда представлялась минутка покурить в компании со мной после обеда, клерк непременно доставал свежие фотокарточки из-за пазухи, рассказывая, как растет его единственное дитя. Он разве что не молился на нее. В тот вечер, мы наконец, познакомились. Воочию девушка предстала мне сущим ангелом.

Свет в грязи подвального бара. В конце вечера информатор указал мне на человека. Колокола рождественской службы возвещали спящему городу новость о рождении Спасителя. Их звон заглушил крик из подворотни зарезанного мной предателя. Он сопротивлялся. Оттого, держа локтем под подбородок, я замахивался из-за его спины. Удар ножом приходился ниже сердца. Вспоротый желудок излил на белый снег бараньи потроха вперемешку с человеческой кровью. Мне следовало не останавливаться на одном демоне. Я был недальновиден, оставляя Софью среди студентов, что обсуждают крамольные идеи свободы. Кто я ей? Или просто взять за руку, вывести прочь? А есть ли ангелы-хранители у ангелов во плоти?

Прошло пятнадцать долгих лет… Утренний мартовский туман расступался предо мной, открывая путь к бронепоезду. Я прошел трактир и невольно заглянул во двор, где была заклана первая жертва революции. Что с этим местом сделается дальше? Стены не заметят разницы. Как захаживали сюда в свое время за пивом да веселой беседой, так будут заходить после. Есть и пить люди хотели всегда. А некоторым хочется вкусно поесть и сладко попить, оттого беды в желудке (головах). Сменится власть, и сделают тут какую-нибудь закусочную.

Ближе к Тифлисским воротам народу прибавилось. Кто-то бежал через рынок, что развернулся на поляне, к вокзалу, с последним поездом из ада. В более спокойные года площадь перед воротами переполняли тунеядцы, работники, бравшие плату, но не спешащие выполнять поручения, нерадивые к службам церковным в воскресные и праздничные дни, скучающие за прилавком. Давно уже не посещали они литургий, а радели о делах спасения хозяйства да лавки. Души кающихся зарыты в братской могиле рядом, на Успенском кладбище. Их кресты высовывались из тумана по левую руку от меня.

Непривычная пустота ярмарочной площади предстала некстати. В иные дни смог затеряется в толпе голодающих и обездоленных людей. Они пытались выменять хоть что-то из привезенного на хлебную ссылку. Теперь, пробираясь от ворот через пустую поляну, легко быть замеченным любым демоном революции. «Помнишь свои грехи?» – спросит он, на подлете хватая за грудки.

Были за Тифлисскими воротами пьянчужки да работники, что трудятся спустя рукава. В греческом мире назвали бы ту улицу «невольничьим рынком». Нет рабов, лишь мужики, сбежавшие из деревень от тяжелого земельного труда. Предлагали свои руки на шабашку. Большая их часть трудилась, после пропивая в кабаке остатки, на которые следовало бы покормить семью.

Среди шествующих по бульвару попалось лицо гражданки Н. Помнится, она, работая на архиерейской кухне, часто приносила мне вести из дома главного попа. Сама к службам церковным не радела, в воскресные и праздничные дни скучала на утрене, слушала о чужих грехах, стоя у аналоя, а к вечеру мне пересказывала. Много я тогда дел по спасению душ кающихся провернул, многих на острог отправил. Пришлось прекратить такие слушания, поскольку могли бабу ту разоблачить да заколоть. Но гражданка Н. привычку судить людей не бросила, стала в открытую ходить по людям и клеймить их. Горожане обходили стороной городскую сумасшедшую, в ранге кликуши, способную с пустого ведра облаять так, что в бане не отмоешься. Помню под Пасху, что праздновали после кровавого Рождества, гражданка Н. устроила дебош у паперти Святой Варвары. Она кричала в спину убегавшей в слезах Софьи проклятья, грозя Божьей карой за блудодеяния. То ли увидела девушку, бесцеремонно обнимаемую студентом за углом, то ли и вовсе свечку держала на съёмной квартире. Помню, хорошо ее тогда заткнул кучер. Проезжая мимо, он саданул плеткой мимо кобыльей спины.

На конце улицы, пересекая мостовую, гражданка Н. обернулась и заметила меня. Ее лицо, с бороздой по щеке, за годы отречения стало суровее. Если раньше у нее было право меня за что-то ненавидеть, теперь взгляд выражал безразличие. Вот, мол, посмотри, за что мы боролись и к чему пришли. Сидели на дне, ждали, пока придет иной господин. Будет судить нас по своим законам.

Я перешагнул тень огромной каменной арки с оконцами и иконой в пролете. По Николаевскому шли возки, груженные барахлом. Они следуют в близлежащие станицы, надеясь там переждать бурю. Только кому там нужны? Город открыт, патрулей нет. Иди куда хочешь. Держат здесь приближающиеся с каждым днём бои. С востока и юга. Жадность до денег и чрезмерная бережливость стали бичом для Ставрополя начала века. Множество банкиров, ростовщиков, зажиточных мещан, что душили людей на земле. Вытрясая последнюю копейку в уплату долга, они совсем не гнушались после пойти и сделать вклад в строительство часовни, синагоги или игорного дома. Я рыдал как ребенок, когда до меня дошла депеша из села Московского, где крестьянин забил свою семью и убился после сам, поскольку нечем было всех прокормить. Тот режим, где почести передаются по роду от отца к безвольному сыну, изжил себя. Не заплатив градоначальнику, ты не смог бы вырасти в этом городе. А городские власти, в свою очередь, не хотели тратиться на дома для обездоленных детей, больницы для душевнобольных. 13 октября девятьсот пятого Ставрополь потрясло судорогой Всероссийской стачки. Кто-то из провокаторов бегал по городу, распространяя слухи о бежавшем за границу царе. Я поймал удальца, и больше тот никогда не смог ходить. Два метра сырой земли сковывают движения прочно. Много тогда добра пожгли на боярских землях. Ох и скулил в приемной губернатора граф Орлов-Давыдов! Перебили мы тогда черносотенцев, пересажали эсеров. Затихло пламя первой русской революции на время.

Не знала Софья, куда делся ее кавалер. Ходила средь демонстраций, выискивала взглядом молодое буйное сердце. Не заметив меня она на ходу столкнулась плечом мне в грудь.

- Сударыня! – Растерялся я. Так состоялся наш первый диалог. Наша телесная близость началась с опрометчивого удара.

- Господин, простите. – Софья замешкалась, но рассмотрев человека-препятствие на своем пути, возмутилась – Вы следите за мной?

- Простите, трудно отвести взгляд от такой красоты.

Она смутилась и опустила голову. Провожая взглядом ее спину, я невольно вытирал правую руку о полу фрака. Знал, что следов не осталось, но ничего не мог с собой поделать. Совесть рисовала кровавые потеки на пальцах.

Более десяти лет прошло, а мне все памятно место на Ярморочной площади, где прохожу теперь.

Меж рядов с товарами нужно следовать осторожно. Карманных воришек тут больше, чем продавцов. Половина из них меня хорошо знает. Это те, кто проходил через мою контору до революции. Молодежь не признает, бывало, выворачивали мне карманы. Благо, они давно пусты. Самое большое богатство я несу подвешенным на груди. Не крест и не медальон с фотографией любимого человека. На шее у креста подвешена реликвия, данная мне ценой жизни милого создания.

Помню гуляния на Масленицу через год после начала волнений девятьсот пятого. Непрекращающиеся вспышки крестьянских беспокойств будоражили умы горожан. Много понаехало на рынок людей из деревень, в том числе, лихих людей. Один из таких «гастролеров» полез ко мне в пальто, пока я был отвлечен причудливым зрелищем. На масленичные гуляния заехал в открытой кибитке губернатор с молодой особой. Горожане шептались о безрассудстве старого пня, которому на склоне лет бес ударил в ребро. Не многим, кроме меня, было известно, что рядом с губернатором сидела его дочка от первого брака. Внимание зевак привлекла цыганка, что напрасно пыталась угадать по руке судьбу губернаторской спутницы. Люди смеялись и плевали на глупую шарлатанку, а в мой карман шустро юркнула рука воришки. Его пальцы вскоре были переломаны. Среди награбленного за день я нашел кошелек с визиткой знатного гражданина города.

Бумажник доктора Карла Тарасова был мне очень кстати. Он проходил под нашим наблюдением как председатель одной из городских масонских лож. Тем вечером я наведался к нему, представившись сознательным гражданином, нашедшим утерянное. Естественно, он знал о моей службе, но, желая поломать комедию, соблюл протокол. С той встречи мы завели с ним приятельские отношения, осторожные и в меру доверительные, самое главное – нужные.

Перебирая в голове воспоминания, я дошел по влажной от талого снега дороге к зданию вокзала. Издали смог разглядеть стоящий на перроне стальной ковчег. Это бронепоезд номер «С», некогда бывший простым товарным поездом. Повоевавший в боях один раз, неделю назад он вернулся без половины экипажа, изрешеченный в рыбацкую сеть. Неудивительно. Машинисту бронепоезда необходимо следовать иной логике движения, поскольку не зерно везет из теплых краев.

Горько наученному и наспех отремонтированному бронепоезду отдан последний приказ на сопровождение горожан в путь от земли родной. Как и десятки его железных собратьев, номер «С» вывезет нас из России, объятой пламенем революции, на черноморское побережье. Далее путь через море. Но все ли из нас достойны ходить по водам? Все ли грехи искуплены в бесноватом чистилище политических решений?

Останется металлический конь на чужбине, брошенный машинистом и персоналом. Белогвардейский офицер потянет за узды буйного коня к бродам темным. Конь вздыбится и заерепенится. Не захочет последовать на землю иную кроме той, на которой вырос. Офицер отпустит поводья, и конь ускачет в степь. Останется на берегу один человек. По ветру будет развиваться его плащ, защищая испачканную в крови царскую форму от слез матерей.

- Александр! – меня окликнули по имени. На возглас обернулось ещё несколько человек.

Не обернулся и последовал далее.

Вновь подался голос. Дабы не усугублять интерес публики, я остановился. Кто звал, подошёл сам и запыхавшийся голосом перешёл сразу к делу.

- Александр Петрович! – пожилой мужчина догнал меня. Положил руку на плечо, опираясь и тяжело дыша. - Послушайте, голубчик, о том деле, что я Вам говорил неделю назад? Куда Вы скрылись?

- Я был занят.

- Конторы больше нет, какие дела могут быть в городе, убивающем самого себя? – мужчина отдышался и более не давил на мое плечо. Он выпрямился, став похожим на большой арбуз с бакенбардами вместо листиков у макушки. Зеленый в полосочку костюм уже повидал свое, но продолжал демонстрировать из бывшего клерка тайной конторы солидного человека.

- Панихиды заказывал. Чего тебе, Фрол?

Перед этим человеком у меня был неоплаченный долг совести. Одно злит, что не хотел расплачиваться за подобные кровавые долги в момент отъезда. Вопреки желаниям - ангелам и демонам, вершащим неведомый нам небесный суд, было обговорено случиться встрече.

За свою служебную практику я лишь единожды поступил не по совести. Могу попытаться оправдывать себя тяжёлой психологической дилеммой, грозными душевными терзаниями, затупившими мое мировосприятие. Осенью 1907 мои семейные узы дали трещину. Ревнивая жена, более не приемлющая моих рдений о государственной службе, беспрестанно обвиняла в связях с молодыми студентками. В конечном итоге, после затяжного скандала нам пришлось развестись. Да, грех был за мной. Грех с ангельскими глазами. Жена забрала с собой сына в Воронеж, где у ее отца было хозяйство. Мир помрачился, оттого я склонен оправдывать свои неверно принятые решения.

Октябрем того года в городе проходили демонстрации. Я был рад, не заметив Софью с друзьями среди шествующих студенческих пьяных масс. Стараниями моих знакомых, в том числе, доктора Карла, их группу удалось отвлечь от социалистических проповедей. Вот только градус поворота сознания был выбран неправильно. Через некоторое время я стал чаще видеть Софью с подругами в кругу мистификаторов и шарлатанов.

- Господин, и Вы здесь? – Ангел с подружкой, подсели ко мне после очередного сеанса.

Простым соглядатаем мне больше невозможно было оставаться. Тактика слежки за внутренней кухней ложи требовала серьезных изменений. Мы познакомились ближе, а позже и вовсе я провожал ее до дома с мистификационных встреч.

Так складывается в обществе. Когда прогнивает стержень религиозности и общей идеологии, их место занимают стремления к приземистой оккультности. Человеку свойственно чем-то заполнять душевный мир. Общение с вызванными духами, гадание по картам, призывы к беспутствам…

Хуже всего – ложный мистицизм, нашедший пристанище в доме Тарасова на Барятинской. Именно на том пороге я застал восторженную Софью. Она возвращалась с очередного сеанса вызова «пиковой дамы». Ох уж эта молодежь! На ужас посмотреть охота им.

Фролова дочка была в том доме и в ночь своей смерти.

Мне не стоило труда выяснить причины столь таинственной кончины юной девушки. Город наперебой судачил о проклятии, постигшем призывающих демонов спиритистов. Я осматривал труп девушки, не проснувшейся в постели отчего дома после гулянки. То было не отравление. Злой иронией я не сопровождал ее в вечер перед кончиной. Даже не помню какие срочные дела по хозяйству отвлекли меня…

Показания врача после осмотра были весьма странными. О подобных симптомах я читал в одном старом-старом деле середины прошлого века. Впоследствии, записи расследования с отравлением я сжег в первые годы революции среди прочих рапортов о деяниях масонских лож.

Неправедные судьи, из корысти оправдывающие виновных и осуждающие невинных, получают за свою ложь богатства. Умолчав причастность доктора Карла к тому делу, я получил нечто большее. Сгубил девушку не яд, но нечто, выкранное ею из дома масона-врача. Эту вещицу я ношу подвешенной на груди при кресте.

Долгие годы я хранил эту тайну в сокровенных глубинах своего сердца. Сравнима ли тяжесть молчания с печалью отца по почившей красавице. Я наблюдал за болью Фрола, но продолжал молчать. Девочка сама не знала какой подвиг для общества совершила. Не понимал его масштабов и я, до последних дней пребывания в Ставрополе.

- Хотел узнать напоследок, прежде чем уедешь… – голос Фрола дрожал.

- С чего ты взял, что я уезжаю? – в груди проснулось давно спящее чувство страха. Фрол и остальные бывшие служители конторы, несомненно, порицали бегство из гибнущего города. Они видели свою миссию в трагическом самоубийстве под штыками красногвардейцев. Я с радостью принял бы подобную смерть, как и любую другую, освобождающую от мучений совести. Но обязан вывести дар Софьи из города, обязан изучить свойства этой частицы Завета. Фрол разоблачил мое бегство? Как минимум, бывшие коллеги не захотят отпускать меня из города, сохраняя разменную пешку для надвигающейся Красной армии. Выдать меня под первый удар карателей – хороший ход.

- С таким портфелем на рынок не ходят! – Фрол почуял мою слабость и приободрился. - Рябчиков копченых в него не сложишь. Ты, голубчик, идёшь на свой последний паровоз.

- Что тебе с того? – не стал поддаваться на провокацию, продолжая настаиваться на разбор интересов к моей персоне.

- Неделю назад я рассказывал тебе о деле семьи Гулиевых. Помнишь? Убийства в особняке, страх горожан к нечистой силе? Я уверен, что в этом замешаны они… братство.

- Какая теперь разница?

- Государству и Отечеству – уже никакой. Зато я смогу найти причины всех жестокостей. Для себя, для справедливости... Я должен узнать, зачем им это.

- Фрол, остынь! Мы закрыли дело года три назад. Все улики и следы я сжег.

- Оттого тебя прошу, – пузатый мужчина потряс меня за плечо.

Я посмотрел в его усталые желтые глаза. Он понимал, что со дня на день будет убит подступающими с востока палачами. Перед кончиной он желал разобраться в причинах гибели собственного дитя. Другие вопросы уже не интересны: ценность человеческой жизни, способность самопожертвования ради семьи и друзей, цена благодарности. Он на многое насмотрелся. Некоторые ответы его пугали. А ещё он убедился в извечном вопросе: Бог и справедливость всё-таки есть! Все, что нас окружает – кровавое искупление. Единственное, что он не успел узнать в этой жизни, так причину... за какие прегрешения была убита его дочь.

Кто вел дело о кончине девушки, не важно. В конечном итоге оно уперлось в тайные общества и непременно связанных с ними князей. До 1917 года дело висело без разрешения. Одно было ясно: совершили преступление не местные, иначе Фрол вынул бы душу из каждого члена масонской ложи, прописанного в списке дела, сожженного мной.

- Ты запомнил хоть какие-нибудь факты? Сжигая контору, ты листал дела, ты должен был видеть...

Все былое не имеет значения. Сокрытое мною завтра рухнет с приходом красных войск. До послезавтра Фрол не доживет. Уходя в мир иной, он имел право знать правду.

- Я помню адрес, где Софию видели в вечер перед смертью.

Фрол отпустил мое плечо и раскрыл от изумления рот.

Он осознал колющий сердце факт: долгое время безжалостно обманывался мною. Я знал ответ на последний в его жизни вопрос, но молчал десятилетие. Скрывал правду, продолжая приятельски улыбаться при встречах.

Не объяснить ему, то – вынужденная мера для более важной миссии… важной для всего человечества, но бесполезной для его разрушенной семьи. Мои слова, холодно произносящие искомую правду, еще более разбередили душу. О самом главном я умолчал – виновником гибели Софьи был сам Фрол, хоть и косвенно.

- Говори, где! – потребовал мужчина, крепко схватив меня за воротник.

- Дом на Барятинской с черным драконом на флигеле.

- Лжешь! – вскричал он. Этого я ожидал и боялся. Редкие люди, бредущие к вокзалу, стали на нас оборачиваться. Неумытый мужичок в поношенном грязном сюртуке без стеснения подошел ближе, прислушиваясь к разговору.

Прошла долгая минута размышлений Фрола над полученной информацией, после чего ему самому все стало ясно.

- Мне уже нет причин лгать и молчать. Делай, что хочешь! – я продолжал лукавить. Никогда не расскажу ему про истинные цели поступка Софьи. Артефакт из дома Карла она выкрала, чтобы…

Мужчина отпустил меня, холодно развернулся и ушел к Тифлисским воротам. Ему теперь нет преграды. Все сломит на своем пути: и дверь дома на Барятинской улице, и голову Карла...

Не дожидаясь, пока кто-нибудь из окружающих припомнит мне, бывшему имперскому следователю, не менее важное дело прошлого, зашагал в сторону вокзала.

Двухэтажное здание в строгом стиле с возвышением, наподобие крепостной башни, раскинуло крылья залов вдоль железнодорожных путей. По привычке или для порядка вдоль входа в здание прогуливался городовой. Он не знал, кому служит и кого следует останавливать для досмотра. Главной его задачей было не допустить пьяных потасовок и гонять вездесущих цыган.

Проследовав сквозь зал ожидания к выходу на платформу, я удачно затерялся в толпе. Вокзал переполнен людьми, пытающимися убежать от расправы. Последний поезд из окутанного паникой города должен тронуться с минуты на минуту. Среди орущих и толкающихся горожан были ремесленники с семьями, вылезшие из-под полы купцы, трясущие у носа солдат мешками с серебром. Мальчишкам со штыками в руках было приказано стоять живой цепью вдоль паровоза. Пускали исключительно обговоренный круг лиц. Остальные – прочь. Видел двух студентов, попытавшихся проскользнуть меж ног солдат. Бойцов отвлекли склочные бабки. Пробежав за спинами живой ограды, они столкнулись с невесть откуда взявшимся комендантом поезда. Сила его оплеухи унесла юнцов обратно в шумящую толпу.

Сам металлический ковчег был величественен и вселял надежду на спасение. Конечно, один бронесостав не защитит целый город. Контингент разместившихся на его борту бойцов мал даже для обороны самого поезда. Но остатки былого величия русского оружия крепило дух в сердцах. Задача поезда проста – прорваться сквозь кольцо к войскам идущего на помощь Деникина. Из телеграмм стало известно, что из Армавира в нашем направлении выдвигаются два бронепоезда.

Солдаты не подпускали к поезду ближе, чем на пять шагов. Был слышен гул просыпающегося котла. Вот-вот крепость на колесах начнет свой путь.

Передо мной нарисовался знатный гражданин в опрятной льняной рубахе, шляпе с полями и длинными, свисающими со щек усами. За пазухой его торчала голова гуся, испуганно виляющая связанным клювом в разные стороны. Солдатик толкнул усатого в толпу, прижимая меня плотным рядом тел со всех сторон.

- Начальник! – возмутился господин с гусем. – Как я птицу тут оставлю? А чем мне питаться на пирсе в ожидании парохода? Это вас не касается? Какие ещё инструкции?!

Солдатик пытался объяснить разбушевавшемуся любителю домашней птицы о неуместности скота и живности на военном паровозе, но все доводы были тщетны.

- Гражданин! – официально возгласил голос за спинами ограды.

То появился начальник состава – человек, пропитанный правилами войны и отринувший всякий светский этикет. Такой с лёгкостью мог махнуть шашкой, что висела на поясе, отрубая приведенные аргументы вместе с головой гуся, а также держащей ее рукой в придачу.

- Гражданин! С габаритным багажом и скотиной нельзя! Этот поезд для эвакуации людей, а не спасения пожитков!

- Но… – усатый переключился на начальника.

- Никаких «но»! Каждое место на этом поезде – свободно по смерти бойца, занимавшего расчет в бойне под Старомарьевкой. Мы не берем лишних. Каждое пассажирское место бронепоезда номер «С» окроплено кровью убиенных солдат моего подчинения. Не нравится – убирайтесь с этого вокзала!

Тучный гражданин нервно топнул и, резко вытащив животинку из-за пазухи, смачно треснул свернутой головой птицы.

- Не отдам дармоедам! Голопузые, рвущиеся в город за моим добром ушлепки! Не оставлю! – с этими словами он что есть мочи кинул мертвое тело птицы через ограждения под колеса поезда.

Все, что нажил в этой жизни, оставил в городе. Ничего не забрал усатый с собой, шагая к спасительному вагону.

- Что у вас? – начальник поезда обернулся ко мне, ожидающему своей очереди.

- Я по рекомендации Петра Ивановича! – отрапортовал и приподнял свою поклажу. – Ничего лишнего, в портфеле только важные бумаги.

Служилый человек изменился в лице, проявив на мгновение строгое чувство субардинальной вежливости. Он, среди немногих, уважал моего ходатая.

- Проходите!

В вагоне меня ждал сюрприз. Многие пассажиры последнего белого поезда мне были до боли знакомы. Двоих я помнил по доблестной совместной службе. Некоторых приходилось допрашивать через побои в пятнадцатом, при розыске немецких шпионов. В углу, ближе к тамбуру, ведущему в первый вагон, сидел на скамеечке бледный мужчина. Он обнимал такой же кожаный портфель, как у меня. Так вцепляются в поклажу, если везут вовсе не чистое белье на смену. Неудивительно. Последнему хранителю тайн ложи «Пламенеющая звезда» есть, что беречь от чужих рук.

Из всех присутствующих уголочков, где можно приютиться, я выбрал место около него. Не из стремлений к приятной компании. Отнюдь. Общение с этим смертельно бледным человеком, без растительности на лице и гнильцой в душе, не приносит удовольствия нисколечко.

Разглядел в том интересную шутку судьбы. Наличие здесь человека, на дом к которому я отправил Фрола, обескураживало. Чаял разборку с ним чужими руками, а вышло иначе. Завершаться история убийства Софьи не хотела. Представил, как Фрол стучится в закрытые навеки ворота, и стало горько на душе. Последний обитатель дома со странным иероглифом на Барятинской по улице сидел на расстоянии вытянутой руки. Самое то, для удушения.

- Здравствуйте, Карл. На родину собрались?

- Наши дела в этом городе, товарищ следователь, кончились ещё пару лет назад.

Слово то, какое выбрал, «товарищ». Приловчился, значит работать на оба фронта.

- Так и есть, Карл. Так и есть... Чем займешься в новом мире?

- Мир давно не нов. И дел у нас хватит с лихвой. На всех хватит. Не желаете присоединиться, товарищ следователь?

- Не товарищ я тебе, Карлуша. Всю жизнь мы с тобой ходили по разные стороны лезвия и не могли протянуть друг к другу руки, в боязни пораниться о лезвие. Теперь сидим плечо к плечу, рассуждая о будущем.

Огромные откатные ворота в вагон задвинулись с противным металлическим лязгом. Послышался щелчок замка. Все пассажиры в сборе, можно начинать движение на свободу.

- Нет в этой стране будущего, чего тут рассуждать! – Карл осматривал присутствующих в вагоне пассажиров. – А о наших сторонах ты и сам знаешь правду. Мы были ногами подставки одной красивой вазы. Подпилил бы ты меня или я тебя – разбилась ваза самодержавия. Нечего нам подпирать теперь.

- В мебели обычно больше опор. Кто ж третья нога?

- А она давно сгнила.

Мимо нас проследовал обрюзгший человек в рясе с засаленными волосами. Были времена, он стоял на этом вокзале с большим золотым крестом и кадилом, благословлял солдат, добровольцев войны с немцами. Матери и жены солдат благолепно лепетали под радостные лозунги о скорой победе в праведной войне. Сыны получали благословение на смерть.

Как резко все изменилось!

Я посмотрел в маленькое оконце, выполненное в качестве бойницы. За крышей вокзала хорошо просматривался купол колокольни на крепостной горе.

- Царя нет, кому служить за морем будешь, следователь? – речь Карла ясно мне слышима. Я в то время был полностью уверен: никто из пассажиров не способен уловить слов бледного господина.

Суеты на перроне хватало. Загружали остатки провизии, отталкивали желающих влезть поперек договоренности в поезд, слышались крики давки на вокзале. Эти люди и при царе вели себя не лучше. Придет Хан, тиран или помазанник божий – они продолжат толпиться на базарах, требовать билета на последний поезд, ждать спасения со стороны. А могли бы просто идти за поездом по шпалам. Путь не близок, но все же лучше, чем оставаться в загоне под убой.

Легко рассуждать о спасении, сидя в шлюпке с гребцами.

- Мы с тобой ножки одной подставки и не нам решать, что будет над нашими головами стоять.

- Экий, Вы, следователь, циник...

- От чего?

- Мы – ножки под вазой. А чем является в метафоре грязь под ножками?

Умеет этот Карл подловить на слове. Его смыслов о народе не помышлял вставлять к своим суждениям.

- В-первую очередь такая подставка стоит на опоре. И чем твёрже она, тем стабильнее государство. А уж если, извините, под ножками не тверда земля, а грязь… в том ножки с вазой не виноваты.

- Им это скажи! – Карл показал пальцем в маленькое окно, сепаратор сеемой пулеметом смерти. В прицеле мелькали люди.

Поезд тронулся, унося в себе последнюю возможность жителей города покинуть приделы осажденного оплота царской мысли. К вечеру монархичный Ставрополь падет.

Съежился, вспоминая слова начальника поезда о пустых местах в вагонах. Неделю назад бронепоезд уносился к Ставрополю, прятать в укрытие стен трупы солдат, повисших за каждым окном, на каждом расчете пулемета. Не помышляли о гражданских пестрых одеждах. Теперь в вагоне почти не видны серые от пыли робы, подпоясанные патронными ремнями. Они ушли в небытие, давая возможность занять спасительное место мне и Карлу.

Помнит ли кто-нибудь имя несчастного, застреленного на моей лавке? Или он был оглушен разрывом снаряда, а может, предательски задушен соседом за редкую пайку?

Уже не важно. Он ушел, и теперь мой черед ждать судьбу на пяточке жизни.

Посмотрел на Карла. Он оставался в сосредоточенной позе мыслителя, чуждого страданиям окружающего мира. Таковой его лик мне привычен. В редкие визиты вынужденного обсуждения деталей следственных действий нам приходилось спрашивать совета друг друга. Ножки подставки порознь упираются в землю. К основанию вазы они пересекаются воедино.

Господа из «Пламенеющей звезды», не имея формальной власти в городе, решали порой больше, чем губернатор. Они – шея правительства, которая вертит умной головой в нужные стороны.

Карл не отпускал рук от портфеля. Меня терзало неприятное внутреннее беспокойство при нахождении вблизи него. Такое же я испытывал, некогда посещая его дом. Чувство, подобное езде на велосипеде. Впервые купил велосипед и спускался по Кавалерийской крутым склоном к ручью. Лихость поездки захватила меня, отключая всякие инстинкты самосохранения. Забыл про необходимость тормозить. Летел, подпрыгивая на кочках. В момент взлета и последующего приземления – щекочущее чувство, теребящее изнанку плоти. А еще подобное чувство выражалось, будучи в гостях у Карла. На руках вставали волосы дыбом. Пытался объяснить появление мурашек по коже влажной и прохладной атмосферой того здания. Только дело было в ином.

По моим сведениям, ложе «Пламенеющей звезды», как и положено продвинутому сообществу, обладало некими передовыми технологиями в электромагнетизме. Игровой клуб, контролируемый ложей, один из первых в городе обзавелся электрическим светом. Они курировали строительство первой в Ставрополе электростанции на Ясеневской улице.

Что там у него в чемодане? Батарейка с магнитным излучателем, сконструированная инженером Черновым? Вроде не тяжёла ноша.

Тем временем бронепоезд выехал из города и несся по Туапсинской железной дороге через Мамайский лес. Монотонный гул на несколько секунд сменился шипящим ветром, сопровождаясь светлым небом над кронами деревьев. Так мы проехали первый каменный мост через речку Мамайку. Его построили сородичи Карла, приглашенные немецкие инженеры, кои также захаживали к нему в проклятый особняк. Совершив крутой поворот, демонстрируя пассажирам собственный хвост, поезд вышел из леса.

Солдатики при бойницах напряглись. Далее наступает момент их работы. За сопками могут показаться передовые части Красной армии.

Они не рискнут нападать на движущийся бронепоезд. Опыт мировой войны научил их совершать диверсии на путях, подвергая остатки состава атаке артиллерии. Железнодорожное полотно портить – глупо.Шпак, как опытный военачальник, должен понимать, что после взятия города, железная дорога понадобится для дальнейших действий армии. Не станет разрушать этот важный путь ради поезда с беглецами.

«Следователь», – услышал я среди стука железных колес и ветра.

Карл произносил слова спокойно, не напрягая горла. Удивительно, при сильном постороннем шуме его речь отчётливо мной различима.

«У нас с вами остались незавершённые дела».

- Все уже в прошлом! – отвернулся от бледного мужчины, рассматривая удаляющийся дым города на горизонте.

«Раз так, Вам уже все равно. Вы поведали о смерти Софьи?»

Этот гад смеет издеваться надо мной!

- Ты и сам прекрасно помнишь наш уговор.

- Я помню свою правду. Расскажи о соблюдении своей стороны.

Резко повернулся к Карлу, намереваясь отвесить мощную пощечину. Но его повсеместный хладнокровный взгляд остановил меня.

- Не кипятить, следователь! Я ещё в далёком 1907 тебе говорил: девка та сама подписала смертный приговор в моем доме…

- Не просто в доме, но на алтаре черной мессы в твоём подвале.

- Детали… – махнул рукой Карл. – Ты так и не рассказал, что побудило родственницу клерка тайной полиции пойти на такой шаг?

Я молчал.

- Понимаю. Служба царю велела хранить подобную информацию. Теперь-то Николаюшки нет... Но жизнь не закончилась. Оглянись, мы едем на одном поезде за новой долей. Я бы хотел знать, что случилось тогда…

- Остался бы сегодня дома, узнал бы все… – процедил я сквозь зубы.

Карл загадочно улыбнулся, но мгновенно вернул суровую серьезность на лице.

- Ждал Фрола в гости раньше.

- Я не имел права говорить ему про тебя.

- Удивлен твоими принципами! – бледный мужчина промедлил. – Нам в новом мире понадобятся такие люди, как ты. Что, расскажешь?

Посулы о хорошей должности не прельщали меня. Карл прекрасно это знал, но искушать любил.

А еще он знал суть революции – она меняет не только судьбы народов. Она ломает человека изнутри. Удивляюсь, как ещё нахожу в себе силы быть преданным слову к людям, давно почившим или вовсе наплевавшим на него в ответ.

- Без Ваших «лож» справлюсь на чужбине.

- Уймись со своей гордостью! По старой дружбе, запиши Стамбульский адрес! – Карл кивнул на мой портфель. – На складе истории нам, мебельному гарнитуру, надо держаться поближе. Вдруг пригодимся старым хозяевам для новых ваз.

После недолгого раздумья я записал адрес. Без преувеличения скажу, самым ценным предметом моего обихода в портфеле являлся этот дневник. Не знаю, прочитает ли его кто-нибудь ещё. Более некому рассказать о последних моих днях в Ставрополе.

Пусть говорит этот бледный человек, но как бы ни уговаривал, он не узнает, что висит у меня на шее. Эта вещица для Карла дороже души. Потеряв при смерти девушки, он тщетно ищет мой артефакт десяток лет. Оттого не бежал из города ранее…

Этой тайной я обязан Софии, что преподнесла такой дар ценой собственной смерти. И я никому не отдам его. В свою очередь стал догадываться, что прижимает к груди Карл в портфеле. Да-да, вновь чувствую легкое головокружение с одновременным приливом сил. Не понимаю, как Карл привык к подобному излучению оправы кольца. Это один из трёх даров лож, что хранились в городе. Первые два ушли в небытие после событий ночи 1907 года. Тогда я обрёл одну из частей перстня. Удивительно, но мужи из ложа не пронюхали мой след. Выходит, стратегия, держаться поближе к носу врага, хорошенько сбивает с толку.

Адрес, что продиктовал мне бледный сосед, пригодится для иных целей. Привычка сыска – собирать любую информацию. Ценность ее обретается со временем.

- Зачем тебе знать о судьбе Софьи?

- Думаешь, я бесчувственный мертвяк? Да, кожа моя бледна и кровь бела как у фарфоровой куклы. Но во мне есть душа. Мне по-житейски симпатична та девушка. Уже говорил тебе, что я был одним из инициаторов приглашения студенток и студентов на званый ужин злополучного вечера. Поверь, Александр Петрович, я и помыслить не мог, чем все закончится. Ты… Один из твоих людей, соглядатаев, был на той мессе...

- Я знаю подробности. И знаю последствия.

- Твои скрываемые последствия… Они выше свершений, произошедших с нашим городом.

- Они дальше.

- На протяжении десяти лет спрашиваю сам себя: зачем она это сделала? После всей резни и варварства, что мы пережили за революционный год в Ставрополе, начинаю понимать. Дело в людях. В их головах живут демоны…

- Ты говоришь, тренога, что держит вазу, опирается на грязь. Нет. Из земли можно сделать грязь, если лить на нее соответствующие жидкости. И демоны селятся не в каждого человека, но в благодатную для того почву.

- Пойми, следователь! Мы не демоны и не служим им. Все, что делает наше ложе – для человечества. Большое видится на расстоянии. В нашем случае таковое «расстояние» – время. Сегодня уплывем за море, спустя тридцать-сорок лет вернёмся. Давай договоримся встретиться в это время, в этом месте – ты поймёшь. Все, что мы делаем – для пользы.

- Оставь… я не упокою твою душу рассказом о Софье! Живи дальше в своей «Пламенеющей звезде».

Никто не заставит меня произнести те слова, которые я даже бумаге не доверяю. Пройдет время, со слов Карла, тридцать лет, найдется человек, способный рассудить мои поступки. Я жесток, но смерть Софьи была нужна.

Одним из первых осматривал ее труп. По договорённости с Карлом, мы скрыли факты, предшествующие гибели, от общественности. Ведь что такое религиозное убийство для мрачного провинциального города? Ставрополь и без того сидел на пороховой бочке со всеми тысячами крестьянских восстаний, будоражащих Империю с кровавого воскресенья.

Вещь, которую нашел в ее теле... Она совершила ужасный поступок. Но не просто так!

- Расчет! Приготовиться! – мои размышления оборвал резкий восклик старшего по вагону.

Команда оборвала жизнь в вагоне. Пассажиры, радостно вбегавшие в спасительный поезд, теперь, дрожа от страха, прижимались к доскам. Кто как мог, прятались по укрытиям от воображаемых пуль красноармейцев. Этого танца смерти мы ждали с самого отъезда от вокзала.

- На путях преграда. Возможна диверсия!

Мне и прочим пассажирам следовало прижаться ниже лавок и ждать спасения от конвоиров. Не желал отсиживаться в углу в такой момент, поскольку не с целью спасения собственной жизни покинул Ставрополь.

На шее звякнула, ударяясь о крестик, самая ценная реликвия. Я обязан вывести ее от рук обезумевших масс. Отрицая старые порядки, они способны натворить немало бед с таким оружием в руках. Подвешенное на цепочку обрамление кольцевой формы, размером с золотник, принялось крутиться, как стрелка в компасе. Естественно, извлекая из девушки этот предмет, я догадывался о его ритуальном предназначении. И то, как применила Софья его перед смертью…

Детальное изучение дало мне понять пару особенностей. Само обрамление звездообразной формы – часть целого древнего предмета. За внешнее сходство свою находку я назвал «звездой Софии». Множество мелких остроконечных зубцов на кольцевом механизме из двух соединенных полуколец. Они ловко крутились в определенные моменты. Сколько бы я ни старался, не смог вычислить алгоритм подобных явлений.

Пытаясь выяснить историю обретенного предмета, показывал городским равнинам и имамам срисованный набросок. Естественно, о существовании подлинника смолчал. Служители культов узнали орнамент на рисунках. Нечто подобное встречалось им в древних текстах. Также нашлась информация посвежее… В одном из дел, сожженных мной в январе восемнадцатого, встречался скупой доклад середины прошлого века о банде разбойников «Похитители в вороньих перьях». Само их существование являлось чистой воды провокацией власть имущих, но странно не это. Следователь Шолохов в докладе о расследовании упомянул мотивы «подставных грабителей». На самом деле они искали предмет, похожий на мою «звезду».

Однажды я заметил проявляемые звездой «Софии» свойства, по моим догадкам, имеющие электромагнитную природу. Достаточно было поднести звезду к радиоприемнику, и начинались серьезные помехи в связи. Непонятные явления на том не ограничивались. Страшно признаться, стал подозревать, что та штука влияла на мое самочувствие сменами периодов бодрости и усталости. Я не мистик, иначе бы давно сошёлся с Карлом по дорожке. Все видимое и наблюдаемое старался раскладывать по фактам и следствиям. Аналитические суждения привели меня к изучению природы вещества, из которого сделана «звезда». Доводилось как-то читать про эксперименты мадам Кюри. Не исключал, что в моих руках подобный предмет.

Собственно, последняя догадка и побудила меня покинуть Ставрополь. Я намеревался встретиться со своим другом по переписке, членом палаты Кембриджского университета. Он большой специалист по экспериментам, аналогичным мадам Кюри.

- К оружию! – скомандовал старший по вагону.

Этот возглас воплотил в жизнь самые страшные кошмары пассажиров. Поезд мчался в руки Красной армии.

Самую большую ошибку способен совершить в данном случае машинист. О подобном мне доводилось слышать в годы войны на центральном фронте. Машинисты, предвидя неминуемую гибель поезда, выпрыгивали из кабины, убегая наутёк. Паровозы, без подбрасываемого в топки угля, глохли, после чего остановленный поезд захватить или уничтожить огнем в упор – самое простое дело.

- Карл! – затормошил зажавшегося в самый угол вагона представителя ложи. – Посторожи мой саквояж! Я должен помочь машинистам!

Впервые увидел на его лице растерянность. Жива в нем душа, раз чувствует страх.

Дверь из вагона вела на платформу с углем. Пробираться по горам сыпучей пыли и камней на ходу движущегося состава – занятие не из легких.

На верхушке угольного холма мне предстала вся кошмарность сложившейся ситуации. Мы мчались по равнине, вдоль Егорлыка по железной дороге с единственным полотном движения. Навстречу нам, дымя стальным горлом, приближался состав с криво приделанной красной звездой на котле.

Нашим паравозом управляли люди не из тех, кто выпрыгивал в случае опасности. Я ошибался на их счет. К сожалению, они, наоборот, лишены любого инстинкта самосохранения! Машинисты противостоящих составов устроили дуэль! Никто не хотел уступать, мча на лобовую атаку. В этой дурацкой игре проиграет остановивший свой состав первым. Проблема заключалась во взаимном торможении друг об друга. Более того, соприкосновение раскаленных котлов приведет к неминуемому взрыву.

Мне удалось разглядеть движущийся на нас паровоз без прицепного состава. Встречный паровоз толкал трясущуюся под красной звездой груженую дрезину. Мы продолжали безрассудно набирать скорость, опьяняясь дымом движения. Замысел машиниста бронепоезда «С» ясен. Тяжеловес, обвешанный по кругу металлическими листами, словно щитами, при должном разгоне попросту выбьет в сторону прущий напролом одинокий паровоз. К тому же нос бронепоезда оснащен подобием ковша, скошенного под углом в сторону. Таким клином расчищали завалы на дорогах, а самоубийцу на красной звезде срежет со шпал, как ножом шляпку гриба.

В отличие от машиниста, я привык продумывать ходы обеих сторон. Специфика работы приучила меня мыслить не только за стороны конфликта, но видеть руки кукловодов. Отважный паровоз мчался в лобовую атаку неспроста. Нам противостоял самый банальный «брандер» – транспортное средство, нагруженное, как правило, легковоспламеняющимися средствами или взрывчаткой для дистанционного подрыва транспорта противника.

Профессиональные машинисты - не чета любителям на «тяп-ляп бронепоезде «С»». Война научила их справляться с такими препятствиями. Доводилось читать сводки восемнадцатого по битве за Москву. Тогда подобным брандером хотели остановить продвижение бронепоезда «Иван Калита» на столицу. Начальник принял решение разогнаться, отцепить впереди толкаемую «ремонтную» платформу, после резко затормозить. Таким образом навстречу тарану шла по инерции платформа обманка. «Иван Калита» добился безопасного расстояния в восемьсот метров, прежде чем брандер красноармейцев столкнулся с отцепленной платформой. Взрывной волной раскурочило железнодорожное полотно на двести метров радиусом. Благодаря грамотному управлению, бронесостав остался цел, а шпалы быстро восстановили ремонтным комплектом, всегда присутствующим на буксируемых платформах.

В моем случае, за штурвалом находился совсем другой управленец. Его ошибки стоили сотен ни в чем не повинных жизней.

Прозрение о грядущей смерти в огне поразило меня, заставляя инстинкты самосохранения работать живее.

Составы поездов зашли на Новокавказский мост с обоюдных концов.

Прежде чем совершить прыжок с поезда, я обязан постараться отцепить состав от паровоза! Я понимал, что это невозможно. Попросту нет времени. Но я должен попытаться. Сбежал по куче к прицепленному вагону и почувствовал резкий толчок в спину. Последовала взрывная волна.

Разъяренные металлические быки со всего разбегу столкнулись лбами в смертоносной схватке. Заскрежетал металл, завыла лопнувшая сталь, засверкал расплескавшийся по небу огонь.

Меня подбросило вверх саженей на пять, развернуло взрывной волной несколько раз и уронило в мелкие воды ручья Егорлыка.

Сила удара перемолола всех, кто в момент столкновения находился внутри крытого вагона. От кабины машиниста не осталось следа. Задранные носы паровозов, переплетясь друг с другом, поднялись кверху, образуя подобие уродливого металлического шалаша над железнодорожным мостом. Продолжая двигаться по инерции, колеса составов скрипели симфонию смерти, заставляя каменные основания моста содрогаться. Две железные гусеницы поднимали головы, отрывая маленькие ножки от шпал. Та из них, что украшена красной звездой, уперлась последними не оторванными от земли колесами в разорванные стальные нити дороги. Она далее не поспевала выситься вверх, следом за повстречавшимся поездом номер «С».

В одно мгновение движение застыло. Противодействующие силы паровозов нашли баланс, замерев в объятиях пламени над округой, разносившей звуки взрыва.

Сдетанировала взрывчатка брандера, окутав адским огнем оба состава. Все это я наблюдал, летя с моста в Егорлык.

Половодье ранней весны спасло мне жизнь, заблаговременно наполнив степной ручей. Погрузившись в талые воды, я здорово ушибся о донные камни. Последнюю картину, которую довелось увидеть, мне не забыть никогда.

От взрыва повредились каменные опоры моста, почти вся центральная часть вместе с северным въездом на мост превратились в пыль, перемешанную с диким огнем. Нет больше жизни средь разрозненных кусочков вагона. Металл, что некогда блистал гордостью своих создателей, теперь искореженными грудами падал к опорам под водой.

Мгновение назад я сбегал в панике по тверди угольной горы. После, она вознеслась тучей в небо. А когда эхо взрыва погасло, угольная туча осела на горящие остатки бронепоезда номер «С». Черный мартовский снег тлел на моих ранах.

Вновь и вновь возвращался воспоминаниями к событиям аварии, пытаясь осознать спасшую мою жизнь случайность. Полет с двадцатиметрового моста от взрывной силы такого масштаба не способствовал выживанию. Прощаясь с миром и закрывая глаза, я слышал шуршание вращающихся полуколец «звезды Софии». Не исключаю, что излучение, испускаемое ими, как-то подействовало на мое падение, замедлив или вовсе локализуя силу удара.

Очнулся в тепле, накрытый одеялом и скованный повязками. Множественные ссадины и порезы на моем теле были заботливо обработаны. Меня нашел средь обломков местный житель. Прежде чем ко мне вернулось сознание, он неделю ухаживал за моими ранами. Старик был немногословен, жил бобылем, гостей не приводил. Аскет при печке в конуре. Постоянно молился, изредка кидая советы «не вставай», «выпей этого». Своего имени он не сказал, ответив: «…имен у человека много, а Господь один, Его и благодари».

Когда я пошел на поправку, смог самостоятельно передвигаться по избе, старик посадил меня в телегу следующего в Армавир крестьянина. Так, под покровом ночи я покинул Ставрополье, объятое властью красного сумасшествия.

В Стамбуле я планирую пробыть недолго. Проведаю адрес Карла, расскажу, что с ним приключилось, и продолжу свой путь.