Бриллиант секретной агентуры
Глава 1
ПРЕДИСЛОВИЕ
Корона политического сыска Российской империи была украшена гирляндой уникальных по чистоте бриллиантов, коих в истории было не мало. Одним из таких бриллиантов по праву была Зинаида Федоровна Гернгросс (в замужестве Жученко). Убеждённая монархистка и противница всяких революционных партий (На фотографии).
Зинаида Гернгросс родилась в 1872 году в Витебской губернии в семье русских немцев, имеющих дворянское происхождение. Отец полковник российской армии, служил на Кавказе. Семья была настроена монархически. Воспитывалась в Смольном институте благородных девиц.
На секретную службу в Департамент полиции поступает по собственному желанию 1893 году. После тщательной проверки весной 1894 года переезжает в Москву и зачисляется секретным агентом Московского охранного отделения. Агентурный псевдоним «Михеев».
Меньше чем за год раскрывает террористическую деятельность кружка, готовившего покушение на Николая II во время его коронации. Внедряется в областной комитет партии эсеров. Проваливает боевую дружину, эсеровский съезд в Рязани, срывает покушение на московского градоначальника Рейнбота, минского губернатора Курлова.
В докладе председателя правительства. П. А. Столыпина на имя императора Николая II о ее деятельности в качестве секретного сотрудника говорится:«…она одарена прекрасными умственными способностями, хорошо образована, глубоко честна и порядочна, отличается самостоятельным характером и сильной волей, умеет ярко оценивать обстановку каждого случая; делу политического розыска служила не из корыстных, а из идейных побуждений, и фанатически, до самоотвержения, предана престолу…».
Глава первая
СЕКРЕТНАЯ АГЕНТУРА ПОЛИТИЧЕСКОЙ ПОЛИЦИИ
Конец XIX века в Российской империи ознаменовался нарастающим разгулом террора. Исходным событием в этой цепочке принято считать покушение на жизнь Государя Императора, когда студент-недоучка Д. В. Каракозов неудачно стрелял в Александра II. Впервые в истории государства Российского бунтари «осмелились посягнуть на жизнь помазанника Божия».
Затем 5 февраля 1880 года произошел взрыв в Зимнем дворце, организованный членом террористической революционной организации «Народная Воля» С. Н. Халтуриным, который едва не унес жизнь Императора Александра II и членов Царской семьи.
Великий князь Константин Константинович через два дня после взрыва записал в своем дневнике:«Мы переживаем время террора с той только разницей, что парижане в революции видели своих врагов в глаза, а мы их не только не видим и не знаем, но даже не имеем понятия об их численности...».
На протяжении 15 лет на жизнь Государя Императора было совершено немало покушений, роковым стало 1 марта 1881 года, когда террорист бросил бомбу прямо под ноги Александра II.
Натиск радикально настроенных революционеров, действовавших методом террора, захлестнула страну. Третье отделение собственной Его Величества Императорской Канцелярии не справлялось с поставленной перед ним задачей.
В начале 1881 года в Петербурге, Москве, и граничащими с ними областями, возникла опасность создания революционной ситуации.
29 апреля 1881 года был оглашен манифест о незыблемости самодержавия, где Александр III провозгласил намерение привести Россию к порядку и спокойствию: «Глас Божий повелевает нам стать бодро на дело правления, в уповании на Божественный промысел, с верою в силу и истину самодержавной власти, которую мы призваны утверждать и охранять для блага народного от всяких на нее покушений… Посвящая себя великому нашему служению, мы призываем всех верных подданных наших служить нам и государству верой и правдой к искоренению крамолы, позорящей Русскую землю…».
Общество, смертельно уставшее от террористов, революционной агитации, напуганное, испытывающее разочарование в слабой верховной власти, с воодушевлением встретило заявление нового монарха.
Суровыми мерами правительству Александра III удалось навести порядок и спокойствие внутри государства.
6 августа 1880 года императором был подписан указ, согласно которому III Отделение Собственной Его Императорского Величества канцелярии упразднялось.
Пункт второй указа гласил:«III отделение Собственной нашей Канцелярии упразднить, с передачей дел оного в ведение министра внутренних дел, образовав особый для заведывания ими в составе Министерства внутренних дел Департамент государственной полиции…» (На фотографии).
Таким образом, в России образовалось новое учреждение, ставшее центральным органом политической полиции. В его ведении находились охранные отделения, полицейские учреждения, сыскные отделения, адресные столы и пожарные команды. Департамент полиции делился на делопроизводства, количество которых в разное время варьировалось от 3 до 9.
3 декабря 1882 года министр внутренних дел граф Д. А. Толстой представил на подпись императору разработанное «Положение об устройстве секретной полиции в империи», где в частности говорилось:«Для ближайшего заведования на местах этими розысками могут быть учреждаемы по распоряжению товарища министра, заведующего государственной полицией особые розыскные отделения в составе Жандармских управлений или ведомств общей полиции, по образцу существующих в столицах отделений по охранению общественного порядка и спокойствия».
Важнейшим органом, занимавшимся политическим сыском в Департамент полиции, был Особый отдел. Первоначально он входил в состав 3-го делопроизводства, занимаясь там разработкой секретных сведений и перлюстрацией писем. Как самостоятельная структура он выделяется из него через 17 лет после создания Департамента полиции, т.е. 1 января 1898 года.
В задачи отдела входили политический розыск, руководство внутренней и заграничной агентурой, наружным наблюдением за лицами, занимающимися противоправительственной деятельностью, негласное наблюдение за корреспонденцией и т.д.
Главной же задача состояла в принятии мер по сдерживанию революционного движения в среде низших классов, и особенно среди студентов, которые в значительной степени разделяли идеи об изменении государственного строя.
Механизм политической полиции включал расположенные по всей империи губернские жандармские управления и собственно охранные отделения в больших городах. Как правило, охранные отделения создавались в городах, где возникали комитеты революционных партий. Охранные отделения имели свои регистрационные отделы и библиотеки с революционной и иной запрещенной литературой. Весь руководящий состав охранных отделений должен был быть хорошо знаком с революционной литературой и ясно представлять себе истоки всех разрушительных движений.
Наблюдение за подозреваемыми осуществлялось двумя различными способами, которые должны были дополнять друг друга. С одной стороны, так называемая система наружного наблюдения, а с другой — внутренняя агентура.
Агенты наружного наблюдения назывались филерами и числились в штате охранных отделений и иных розыскных учреждений.
Внутреннее наблюдение было значительно опаснее для врагов строя, чем наружное, потому, что благодаря этому наблюдению власти узнавали о самых тщательно скрываемых событиях в деятельности различных революционных организаций.
Основной задачей внутренних агентов являлось проникновение в революционную среду, прежде всего в партийные ряды. Департамент полиции рассматривал «приобретение и сбережение внутренней и секретной агентуры как единственного вполне надежного средства, обеспечивающего осведомленность».
Не случайно в Инструкции начальникам охранных отделений говорилось: «Наружное наблюдение представляется большею частью вспомогательным, а потому при отсутствии освещения со стороны внутренней агентуры оно лишь в исключительных случаях может дать самостоятельный материал для выяснения сообщества. Поэтому наибольшую выгоду из наружного наблюдения можно получить только при строгом сообразовании его с указаниями внутренней агентуры».
Представители внутренней агентуры назывались «секретными агентами» или «секретными сотрудниками». Эти лица не состояли в штате розыскных учреждений, а их сотрудничество с полицией носило тайный характер.
Основополагающим принципом было, что во всех документах и донесениях, а также в устных сообщениях осведомители никогда не должны подписываться настоящими именами, а только псевдонимами. В отличие от практики службы наружного наблюдения этот псевдоним не должен был быть производным от фамилии, профессии, места проживания, особенностей внешности человека; он выбирался совершенно произвольно.
Только руководители знали настоящие имена агентов, и даже офицеры, которые долго были в контакте со своими осведомителями, как правило, не знали, с кем в действительности имеют дело. Только в Департаменте полиции были списки настоящих имен, и только там, если возникала необходимость, было возможно установить личность агента.
Как отмечает в своей книге «Охрана: русская секретная полиция», заведовавший в 1906—1908 гг. Особым отделом Департамента полиции А.Т. Васильев: «Работа секретных агентов состояла исключительно в информировании охранных отделений о деятельности подпольных организаций; им строго запрещалось принимать какое-либо активное участие в делах, которые наносят ущерб интересам государства. Конечно, члены подпольных организаций, к которым принадлежал секретный агент, ожидали от него определенной работы, и он не всегда мог освободиться от нее, не вызывая подозрений. Соответственно, мы разрешали нашей агентуре участвовать в тайных собраниях и выполнять небольшие поручения, которые им давали. Но если дело касалось серьезных и опасных предприятий, то секретному сотруднику не разрешалось повиноваться руководителям бунтовщиков. Ему следовало найти убедительный предлог, чтобы отказаться от выполнения поручений. Таким образом, трудность для сотрудника состояла в том, чтобы, с одной стороны, создать впечатление активности и усердия в партийных делах, а с другой — отказываться от действий, серьезно нарушающих закон».
«Уменьем привлекать из революционных и общественных кругов лиц, которые освещали бы их деятельность, тогда славилось именно Московское Охранное отделение. Наличностью этих сотрудников из социалистов и общественников и объяснялись успехи Московского отделения и его популярность». (А.И. Спиридович «Записки жандарма»).
Благодаря наличию в нем старой агентуры Отделение по охранению общественной безопасности и порядка в Москве, так оно официально называлось, служило главнейшим источником осведомления Департамента полиции.
Особых успехов с середины 1880-х годов удалось добиться московскому отделению, возглавляемому полковником Н. С. Бердяевым.
В обязанности столичного охранного отделения, кроме «производства негласных и иных розысков и расследований по делам о государственных преступлениях в целях предупреждения и пресечения последних», входило также множество других задач. Среди них было предупреждение стачек на заводах и фабриках, расследование причин, вызывавших недовольство рабочих; принятие мер к предупреждению всевозможных митингов и демонстраций; слежка за приезжающими в столицу; наблюдение за учебными заведениями, клубами, обществами. Особое внимание уделялось «принятию негласных мер к предупреждению и расследование возникающих в учебных заведениях беспорядков, сходок и демонстраций».
Московское отделение заняло ведущее место в системе политического розыска России в период, когда его возглавлял С.В. Зубатов. Штатский человек, назначенный за свои выдающиеся полицейские таланты начальником Московского охранного отделения, он поставил русский политический сыск на новый уровень.
Как отмечал в своих воспоминаниях бывший начальник Московского охранного отделения П. П. Заварзин:«Зубатов был одним из немногих царских агентов, который знал революционное движение и технику розыска. В то время политический розыск в империи был поставлен настолько слабо, что многие чины его не были знакомы с самыми элементарными приемами той работы, которую они вели, не говоря уже об отсутствии умения разбираться в программах партий и политических доктринах».
Основное значение в борьбе с революционным движением Зубатов придавал внутренней агентуре. Секретных агентов никогда не использовали как «расходный материал». Действовал принцип: «своих не сдаем». Если осведомитель по тем или иным причинам был не в состоянии работать дальше, его аккуратно выводили из игры. Агентов берегли. В служебной переписке никогда не упоминали подлинной фамилии секретного сотрудника — его называли только по псевдониму. Причем тут существовали определенные правила. Сотруднику для конспирации обязательно давалась кличка, непохожая на его фамилию, отчество и присущие ему качества, под этой кличкой — псевдонимом он и регистрировался по запискам и агентуре.
Представляет интерес оценка внутренней агентуры, данная Зубатовым: «Вы, господа, должны смотреть на сотрудника, как на любимую женщину, с которой находитесь в нелегальной связи. Берегите ее, как зеницу ока, один неосторожный шаг, и вы ее опозорите. Помните: провал сотрудника для вас лишь некоторый ущерб по службе, для него же смерть гражданская, а часто и физическая. Проникнитесь этим, поймите это, отнеситесь к этим людям так, как я советую, и они поймут вас, доверятся вам, и будут работать с вами честно и самоотверженно. Штучников гоните прочь, это не работники, это продажные шкуры. С ними нельзя работать. Никогда никому не называйте имени вашего сотрудника, даже вашему начальству. Сами забудьте его настоящую фамилию, помните только по псевдониму. Помните, что в работе сотрудника, как бы он ни был вам предан и как бы он честно ни работал, всегда, рано или поздно, наступит момент психологического перелома. Не прозевайте этого момента. Это момент, когда вы должны расстаться с вашим сотрудником. Он больше не может работать. Ему тяжело. Отпускайте его. Расставайтесь с ним. Выведите его осторожно из революционного круга, устройте его на легальное место, исхлопочите ему пенсию, сделайте все, что в силах человеческих, чтобы отблагодарить его и распрощаться с ним по - хорошему. Помните, что, перестав работать в революционной среде, сделавшись мирным членом общества, он будет полезен и дальше для государства, хотя и не сотрудником; будет полезен уже в новом положении. Вы лишаетесь сотрудника, но вы приобретаете в обществе друга для правительства, полезного человека для государства». (А.И. Спиридович «Записки жандарма»).
Со своей главной целью – закрепление в юридической форме широких полномочий власти для уничтожения революционного подполья – на данном историческом этапе законодательная система Российской империи справилась.
Политические партии и группировки были либо уничтожены, или оказались вынуждены скрываться в глубоком подполье. Часть революционных активистов покинула Россию.
Революционное движение терпело поражение за поражением, террористы пребывали в постоянном унынии, переходящем в отчаяние.
«Реакция придавила всех, – писал публицист В. Л. Бурцев. – Не было ни активной революционной борьбы, ни каких-либо серьезных общественных выступлений. Наступило время маленьких дел».
Глава 2
ДЕБЮТ АГЕНТА ОХРАННОГО ОТДЕЛЕНИЯ ГЕРНГРОСС
Возникшее на рубеже 1870 – 1880-х гг. Отделение по охранению общественной безопасности и порядка в Москве (охранное отделение) при Московском градоначальнике становится ведущим розыскным учреждением Российской империи, своеобразной школой политического розыска.
Дом градоначальника или же обер-полицмейстера Москвы располагался на Тверском бульваре, 22. Рядом с внутренний стороны дома в Малом Гнездниковском переулке, 5/3 находился особняк, в котором размещались канцелярия градоначальника, типография «Ведомостей Московской городской полиции». В угловом двухэтажном корпусе окнами на переулок находилось Охранное отделение (На фотографии).
Согласно действовавшим положениям Московское Охранное отделение имело своей задачей ведение политического розыска в пределах Московского градоначальства. Находилось в полном подчинении Московского градоначальника. Кроме того,отделение было подчинено Департаменту полиции России, в части прохождения строевой части службы офицерского состава – было еще в зависимости от Штаба отдельного корпуса жандармов. В ряде случаев в своей розыскной деятельности выходило за пределы Москвы и Московской губернии, выполняя роль общероссийского центра политического розыска.
Охранное отделение имело пять отделов. При канцелярии существовал архив, ведавший формированием дел, их выдачей по требованию офицеров отделения и наведения справок. В 1902 г. был создан Особый отдел канцелярии, который ведал организацией наружного наблюдения. В 1909-1913 гг. при Охранном отделении было открыто временное Регистрационное бюро в связи с предполагавшимся проездом Николая II через Москву. При Регистрационном бюро было образовано 13 комиссий, которые производили осмотр зданий, подвалов, дворов, расположенных на пути следования императора. В 1910 г. был учрежден Агентурный отдел, ведавший внутренней агентурой, т.е. разработкой данных, полученных от секретных сотрудников.
Начальник Московского Охранного отделения в период 1884—1896 гг. Н. С. Бердяев, отмечая значение секретной агентуры, писал в одном из донесений: «Вся сила нашего дела заключается в агентуре.<…> Благодаря секретной агентуре, «охранка» выявляла революционеров и их кружки. За наиболее активными членами организации устанавливалось наружное наблюдение, итогом которого были обыски и аресты».
Начальник Петербургского Охранного отделения А. В. Герасимов также считал, что «самой главной <…> задачей было хорошо наладить аппарат так называемой секретной агентуры в рядах революционных организаций, без такой агентуры руководитель политической полиции все равно как без глаз. Внутренняя жизнь революционных организаций, действующих в подполье, это совсем особый мир, абсолютно недоступный для тех, кто не входит в состав этих организаций. Они там, в глубокой тайне вырабатывали планы своих нападений на нас. Мне ничего не оставалось, как на их заговорщицкую конспирацию ответить своей контрразведкой, — завести в их рядах своих доверенных агентов, которые прикидывались революционерами, разузнавали об их планах и передавали бы о них мне».
Широко использовал агентурную работу борьбе с революционными организациями сначала помощник, а затем начальник Охранного отделения Москвы в период 1896-1902 г.г. С.В. Зубатов. Хорошо знакомый с историей, интересовавшийся всеми социальными вопросами, Зубатов был убежденным монархистом. Он считал, что царская власть, давшая России величие, прогресс и цивилизацию, есть единственная свойственная ей форма правления. «Без царя не может быть России, – говорил он, – счастье и величие России – в ее государях и их работе.<…> Те, кто идут против монархии в России – идут против России; с ними надо бороться не на жизнь, а на смерть».
Необходимо сказать, что идейные защитники «престола и отечества» были настоящей редкостью среди секретных сотрудников. Явление исключительное в системе политического розыска представляет Зинаида Гернгросс (в замужестве Жученко). «Я служила не за страх, а по убеждению», - говорила она, вспоминая о своей работе.
Будучи убежденной монархисткой и всей душой ненавидя революционные партии, с их подпольной грязью, решив бороться с ними жесточайшим образом, двадцатилетния Гернгросс пришла на прием к заведующему 3-м (секретным) делопроизводством Департамента полиции А.К Семякину и предложила свои услуги. Она сказала: «Я хочу бороться с революцией, и отправьте меня в самое пекло».
«В 1893 году я познакомилась в Петербурге с г. Семякиным – писала она, – и стала агентом Департамента полиции. Весной 1894 года, по семейным обстоятельствам, переехала в Москву. Г. Семякин, приехав туда, познакомил меня с С. В. Зубатовым, у которого я работала до мая или апреля 1895 года, вплоть до своего ареста…».
Начальник Московского Охранного отделения в период 1912—1915 гг. А.П. Мартынов в своих воспоминаниях говорит: «Окончившая Смольный институт З.Ф. Жученко по своим убеждениям была далека от революционных стремлений и согласилась пойти в секретную агентуру из любви к таинственности, риску, а отчасти авантюризму и полной убеждённости в разлагающем влиянии революционеров на русский народ. Жученко была полезнейшею секретною сотрудницею Московского охранного отделения. На ней главным образом базировалась работа этого учреждения много лет…».
В книге «Жандармы и революционеры» бывший начальник Кишиневского, Донского, Варшавского и Московского Охранных Отделений, П.П. Заварзин характеризовал ее так:
«С внешней стороны Жученко представляла собою высокого роста весьма худощавую блондинку лет 35, в больших круглых очках в золотой оправе на маленьком носу, с широким лбом, словом, физиономия её ничего особенного собою не представляла и красотою не отличалась. Но, беседуя с нею и прислушиваясь к твёрдой определённой речи её грудного голоса, нельзя было не оценить её большой характер, незаурядный ум и вдумчивость, с которою она выражала свои мысли. Вспоминая о ряде дел, ликвидированных по её сведениям, она увлекалась техникою розыска и приёмами, которыми пользовалась для отвлечения от себя подозрений. Тогда её глаза оживлялись, и в них чувствовалась проницательность, хитреца и увлечение выпадавшими на неё делами, из которых она выходила победительницею. Цель её жизни сводилась к тому, чтобы воспитать и поставить на ноги своего малолетнего сына. Слабостью её была музыка и опера, которую она постоянно посещала с увлечением. Зная всесторонне русское общество, вращаясь в разных кругах, от аристократической беспартийной среды, монархического образа мышления, до прогрессивно-революционных групп, ярко проводящих свои республиканские стремления в борьбе с монархизмом, она, как редко кто, могла судить о силе тех и других».
Хорошо зная жизнь охранного отделения «изнутри», потому как сам прошел «академию» Зубатова, начальник дворцовой Охранной агентуры А. И. Спиридович писал:
«В числе таких сотрудников отделения уже тогда состояли двое, из которых один, убежденный враг социализма и революционеров, являлся образчиком самого лучшего, идейного, преданного правительству сотрудника, каких вообще бывало немного, другой же, наоборот, дал впоследствии пример типа отрицательного и нежелательного – сотрудника – провокатора. Первым была Зинаида Гернгросс, вторым – Евно Азеф».
Примечательно, что их судьба, во многом, схожая. Практически в одно время поступили на секретную службу, оба были членными партии эсеров, в одно время были разоблаченные публицистом и издателем журнала «Былое» В.Л. Бурцевым, заслужившим за свои разоблачения секретных сотрудников прозвище «Шерлока Холмса русской революции».
В отличие от идейной убежденности Гернгросс скромный еще сотрудник, но впоследствии сделавшийся знаменитостью, как провокатор, – Азеф являлся прямой её противоположностью.
«Азеф, это – беспринципный и корыстолюбивый эгоист, работавший на пользу иногда правительства, иногда революции; изменявший и одной и другой стороне, в зависимости от момента и личной пользы; действовавший не только как осведомитель правительства, но и как провокатор в действительном значении этого слова, т.- е. самолично учинявший преступления и выдававший их затем частично правительству, корысти ради» – отмечал в своих записках Спиридович.
«Много толков вызывал в своё время Азеф, имя которого стало нарицательным, – писал А.П. Мартынов, – Азеф, член центрального комитета Партии социалистов-революционеров, нагло обманывал и партию, и заведовавшего розыском, у которого он состоял на службе в качестве секретного сотрудника».
Отставной директор Департамента полиции А. А. Лопухин в беседе с начальником Петербургского охранного отделения генералом А.В. Герасимовым так выразил свое отношение к Азефу: «Вся жизнь этого человека сплошные ложь и предательство. Революционеров Азеф предавал нам, а нас – революционерам».
В 1890-е годы, когда в стране главенствовала политическая реакция, наиболее организованным представлялось студенческое движение. Студенты были основным резервом пополнения революционных организаций. Как отмечал российский государственный деятель, разгромивший народовольцев и погибший от рук террористов В.К. Плеве, «крамола производит во время студенческих беспорядков свой рекрутский набор».
Своё первое задание в качестве секретного агента Гернгросс получила в 1894 году – внедриться в тайный политический кружок студентов, который находился под подозрением полиции.Первый же дебют молодой сотрудницы, выбравшей террористическое "амплуа", оказался блестящим.
Глава 3
ТЕРРОРИСТИЧЕСКИЙ КРУЖОК СТУДЕНТА РАСПУТИНА
При подготовке этой и следующей глав использованы воспоминания Л.П. Меньщикова, опубликованные в книге «Охрана и революция: к истории тайных политических организаций в России», служившего с 1902 по 1903 г.г. помощником начальника Московского Охранного отделения, а также другие документальные источники.
В истории российского самодержавия не так много случаев неудавшихся покушений на императоров. Одним из них является несостоявшееся покушение на Николая II. Благодаря ценным сведениям Зинаиды Гернгросс удалось разгромить тайную террористическую организацию, готовившую покушение на жизнь молодого государя во время его коронации в Москве.
Создателем террористической организации и его руководителем был студент Иван Распутин. Осенью 1894 года он стал знакомиться с учащейся молодежью, для чего организовал периодические собрания, на которых читались рефераты по русской действительности. По прочтении рефератов велись обыкновенно разговоры на революционные темы. Причем, в разговорах этих, о терроре прямо не упоминалось, хотя некоторые участники склонились к выводу о его необходимости. Посещала эти собрания и Зинаида Гернгросс.
Официальная переписка о так называемом «распутинском террористическом кружке» начинается с запроса Департамента полиции от 14 октября 1894 года о личности В. И. Оссопинской, обратившей на себя внимание в виду полученных указаний на ее «вредное направление».
Московское Охранное отделение ответило тогда, что курсистка Оссопинская принадлежит к группе «сибиряков», в которую входят проживающие с ней в одной квартире в доме Гофман на Арбате сестры Т. М. и А. М. Акимовы, О. Н. Чистякова, А. Н. Лукьянова, Б. Д. Смирнова.
Познакомившись с Распутиным, они переехали на другую квартиру в доме Якуб по Тишинскому переулку.
В ноябре того же года по перлюстрационным данным Департамента полиции был выяснен А. И. Павелко-Поволоцкий, только что поселившийся в доме Якуб, где квартировали Лукьянова, Акимовы и Распутин.
В конце ноября на собрании молодежи Распутин, стал говорить о необходимости образования революционной организации, назначением которой должна быть террористическая деятельность. По его мнению лица, которые должны были войти в первоначальный кружок, в последующем образовывали бы второстепенные кружки из пяти лиц и связывались между собой, через представителей. Остальные члены оставались бы друг другу неизвестными.
Из справки Московского Охранного отделения Департаменту полиции о террористическом кружке И. Распутина:«Осенью 1894 года в Московское Охранное отделение получены были сведения о том, что в квартире № 6 дома Якуб, по Тишинскому переулку, занимаемой студентом Московского Университета Алексеем Иосифовым Павелко-Поволоцким, окончившим курс Московского Университета Иваном Спиридоновым Распутиным, Томскими мещанками Таисией и Александрой Михайловыми Акимовыми и дочерью отставного Коллежского Секретаря Анастасией Николаевой Лукьяновой, происходят частые сборища учащейся молодежи, на которых Распутин произносит речи террористического характера».
2 декабря 1894 года директор Департамента полиции протелеграфировал начальнику Московского Охранного отделения Бердяеву: «Вчера выехал Алексей Филатов, предполагающий побыть в Москве и ехать в Саратов на статистку; в его вещах есть черный округлый хлеб около четверти в диаметре, заключающий революционные издания, который он должен передать Кранихфельд (Лидии) через посредство А. Иогансон или Кривошеиной. Эти сведения совершенно секретны».
Филатов состоял под негласным надзором полиции с осени 1894 года. По сведениям Департамента полиции он был автором письма, скопированного «цензурой» в Тобольск на имя В. А. Ордынского, заставивший обратить на него особое внимание. «Какое мы переживаем время! – писал Филатов. – Всюду жизнь, всюду движение, в воздухе носится тревога, чуется приближение бури, что скоро разразится гроза и неизвестно только, как она проявится и в каком направлении пойдет; интеллигенция готова, народ поддержит ее; недостает только руководителя, героя; но он явится, мы его создадим…».
Установленное за Филатовым наружное наблюдение выяснило, что к числу ближайших его знакомых помимо «сибиряков» принадлежали еще И. И. Скворцов, А. А. Яновский, З. П. Уваркина, А. М. Форафонтова и др.
С января 1895 года за Распутиным началась усиленная «слежка». Агенты наружного наблюдения в течение двух недель выяснили все его «окружение», в том числе М. И. Егорова, Н. О. Торобанько, С. Д. Кролевца, Н. Н. Корнейчик-Севастьянова, М. Г. Фролову, Н. Д. Пухтинского, Н, И, Аракчееву, В. Д. Бахарева, З. Ф. Гернгросс.
В марте по городу разнесся слух, что молодой государь прибудет в Москву в мае месяце. В виду этого на собрании было решено произвести покушение на его жизнь во время этого посещения. Взрывчатые вещества для такого покушения приготовлялись Бахаревым, который, однако, сам террористических убеждений не разделял.
Из справки Московского Охранного отделения Департаменту полиции:
«В начале марта наблюдение было усилено, причём с этого времени, между прочим, обнаружены были особенно частые сношения Ивана Распутина с Алексеем Павелко-Поволоцким, студентом Московского университета Степаном Демидовым Кролевцом – которые, впрочем, в конце марта выбыли из Москвы на родину в город Чернигов, – дочерью Коллежского Асессора Зинаидой Фёдоровой Гернгросc, учителем Рогожского городского училища Иваном Егоровым и студентом Московского университета физико-математического факультета Василием Дмитриевым Бахаревым; поведение последнего обратило на себя особое внимание наблюдения все более и более частыми посещениями им различных аптекарских магазинов, где он, по-видимому, приобретал разного рода предметы».
Главными «лидерами» наблюдения были Распутин и Акимова, Бахарев и Гернгросс. Слежка велась «в две смены». С раннего утра филёры становились на места и только после того, как наблюдаемые укладывались спать, отправлялись в Охранное Отделение на доклад к начальнику легендарного «летучего отряда филёров» Е.П. Медникову. Главный филёр Российской империи доклады своих «людей» принимал поздней ночью, расспрашивая их подробнейшим образом о том, что они видели. Филёры догадывались, что в кружке есть всезнающая «подмётка» (секретный агент) и потому, опасаясь попасть впросак, старались «вовсю».
Из донесений филёров, о наиболее важных фактах, установленных наружным наблюдением за кружком Распутина весной 1895 года:
«18–III Распутин и Т. Акимова ходили в аптекарский магазин Келлера и вынесли оттуда коробочку. На следующий день состоялось собрание у Фроловой, у которой были Распутин, Торобанько, Кролевец и Павелко. 23–III собрались вновь у М. И. Егорова: Распутин, Т. Акимова, Кролевец, Скворцов и Гернгросс».
В конце марта Бахаревым были изготовлены два пробных метательных снаряда из двух жестяных коробок от зубного порошка. Одна коробка был наполнена смесью желтой соли синильной кислоты с сахаром, а другая пироксилином. В обоих коробках вставлено было по стеклянной трубке с серной кислотой. С этими снарядами они втроем отправились версты за три от Смоленского вокзала, где и были брошены. Оба снаряда взорвались. Однако Бахарев остался крайне недовольным тем, что сила снарядов очень слабая.
Из донесений филёров:
«8–IV Распутин виделся с А. Янковским, который потом закупал дорожные вещи («должен ехать за границу с (поручением). 9, 10 и 13–IV Распутин и Бахарев носились с книгой («Химия Бертело»).
15–IV Распутин смотрел расписание поездов Смолен. жел. дор. («ищут, где бы произвести пробу»). Бахарев приценивался к электрическому аппарату на Сухаревке. 17–IV Распутин ходил в аптеки Брунста и лечебницы о-ва врачей; Бахарев посетил элек.-техн. магазин Якуб и апт. м. Эниш, 18–IV Распутин и Бахарев рассматривали расположение императорских покоев на вокзале Николаевской ж. д. (платформа приходящих поездов) и дом Загряцкого на Мясницкой, где сдавалась квартира. 19–IV Бахарев купил резиновый баллон, пачку винтов, бутыль и флакон какой-то жидкости; 21–IV он (Бахарев) взял в скобяной лавке железный лист, изготовленный по его заказу».
Место, с которого можно было бы бросить снаряд, до последнего времени определено не было. Для поиска такого места Распутин с Бахаревым ходили на Николаевский вокзал, по Мясницкой и к Иверской часовне, но с местом так и не определились. Предлагали также бросить снаряд с колокольни, или же снять для этого окно по пути следования государя. Высказывалось также предположение о том, что если приедет в Москву Ромуальд Янковский, то Распутин попросит его снять номер на Мясницкой с окном на улицу. Причем Янковский конечно не должен был знать чего-либо о готовившемся покушении.
Из донесений филёров:
«23–IV Распутин и Бахарев осматривали Воскресенскую площадь, измеряли шагами расстояния и делали отметки в записной книжке. На следующий день Бахарев и Гернгросс днем посетили несколько аптекарских магазинов, а вечером гуляли около Калитниковского кладбища (снова «подыскивали место для пробы»)».
Из справки Московского Охранного отделения Департаменту полиции:
«Из числа добытых наблюдением данных следует отметить 18 и 23 апреля. В первый из этих дней Распутин с Бахаревым отправились на вокзал Николаевской железной дороги, где в течение часа осматривали платформу приходящих поездов, обратив особое внимание на поезд к ИМПЕРАТОРСКИМ комнатам со двора, на выход из этих комнат на платформу, а также на лесенку в конце последней, спускающуюся на полотно дороги. Возвращаясь домой Распутин и Бахарев подробно осматривали некоторые дома на Мясницкой улице и, дойдя до Мясницких ворот, расстались.
23 апреля те же лица были на Воскресенской площади у Иверской часовни, где осматривали ворота здания Городской Думы и вообще площадь; затем пошли по Театральной площади и, дойдя до Третьяковского проезда, смотрели по направлению Китайского проезда, горячо разговаривая, а вслед за сим внимательно рассматривали башню в Китайской стене. Во всех трех местностях Распутин и Бахарев делали какие-то отметки на бумаге».
После того как они усомнились в действии смеси желтой синильной соли с сахаром и учитывая, что пироксилин был дорогим для приготовления, то стали искать другие вещества. Тогда перешли к использованию сплавленной пикриновой кислоте и гремучей ртути.
В конце апреля с этими веществами в пробирках Распутин с Бахаревым произвели опыт за Ваганьковским кладбищем. Когда зажгли пробирку, наполненную пикриновой кислотой с затравкой из гремучей ртути, то последовал легкий взрыв, которым разбило стеклянную трубку и разбросало пикриновую кислоту, оставшуюся, таким образом, нечувствительной к взрыву. Накануне с той же целью ходили они к Нижегородскому вокзалу, но там произвести опыта не могли, так как не нашли подходящего места.
Из донесений филёров:
«25–IV Распутин и Бахарев пошли на Ваганьковское кладбище, перелезли через ограду в овраг у железнодорожного полотна; вскоре филёры услышали выстрел и увидели дым; наблюдаемые удалились потом на Ходынское поле; наблюдавшие подобрали в овраге стеклянную колбочку с желтоватым порошком<…> 26 и 27–IV Бахарев купил в аптекарском магазине Глазунова 2 пузырька жидкостей и пропускную бумагу. 28 и 29–IV Распутин и Бахарев переносили от последнего бутыли и прочее к Егорову (в школу)».
Из справки Московского Охранного отделения Департаменту полиции:
«25 апреля, Бахарев с Распутиным, встретившись на улице, отправились на Ваганьковское кладбище, пересекши которое, перелезли через деревянный, усаженный гвоздями, забор, решили, через полотно Московско-Брестской дороги, на Ходынское поле и шагах в 50-ти от полотна дороги приостановились; Бахарев присел, а Распутин, обернувшись лицом к кладбищу, стал наблюдать за происходившим вокруг. После этого они отправились далее и, отойдя от полотна дороги шагов на 300, вошли на вал около одной из выкопанных в этом месте ям, тщательно осмотрелись вокруг и затем скрылись в яме. Через несколько минут послышался глухой взрыв, и над местом, где находились Бахарев и Распутин, показался белый дым. По осмотре 26 апреля утром означенного места Начальником Охранного Отделения, на дне указанной выше ямы оказалось овальное обожжённое пространство около 4-х аршин в длину и 1-го аршина в ширину с небольшим отверстием в земле близ одного края обожжённого пространства; при этом около этого пространства найдена была стеклянная пробирка с бело-желтоватым порошком на дне.
Вслед за сим, 27 апреля, наблюдением замечено было, что в 10 часов вечера к квартире Бахарева на извозчике подъехал Михаил Иванов Егоров, который, не отпуская извозчика, быстро соскочил с пролётки и прошел к Бахареву; вскоре Егоров вышел оттуда и на том же извозчике поехал домой, по-видимому, что-то увозя с собой, а 28 апреля к нему пришли Распутин и Бахарев, который принёс с собой какой-то свёрток и бутылку с жидкостью. У Егорова Распутин и Бахарев оставались часа четыре, причём в этот промежуток времени Бахарев всё время оставался в квартире, Распутин же, и Егоров порознь выходили на улицу и, пройдясь немного, возвратились назад. Уходя от Егорова, Бахарев принесенных им предметов при себе уже не имел, на следующий же день, часов в 8-мь вечера, вновь пришёл к Егорову с какими - то двумя бутылками, наполненными жидкостью; на этот раз выход из его квартиры Егорова усмотрен не был».
2 мая в Сокольниках, куда вместе с Бахаревыми и Распутиным ездила Акимова кроме приготовления гремучей ртути, Бахарев предполагал также испробовать взятые им с собою «модели метательных снарядов», заготовленные им из револьверных патронов, наполненных гремучей ртутью и порохом. Однако опыта этого произвести не удалось, так как в Сокольниках было много народу.
Из донесений филёров:
«2–V Т. Акимова, Распутин и Бахарев посетили Гернгросс, от которой Акимова с корзинкой и свертком поехала в Сокольники; за ней последовали туда и Распутин с Бахаревым; в лесу, между 3 и 4 просеками, компания просидела около 5-ти часов («заряжали»)».
Глава 4
АРЕСТ И ДОЗНАНИЕ УЧАСТНИКОВ «РАСПУТИНСКОГО» КРУЖКА
4 –го мая 1895 года Московским Охранным Отделением были произведены обыски, как у Распутина, Бахарева, Егорова, сестер Таисии и Александры Акимовых, Гернгросс и Лукьяновой, так и у лиц, замеченных в сношениях с ними, а равно сделано было распоряжение об обыске находившихся в то время в Чернигове Кролевца и Павелко-Полоцкого.
Из донесений филёров:
«В ночь на 4/V–95 г. была произведена «ликвидация» в широком масштабе: обыскали свыше 60-ти человек».
Из справки Московского Охранного отделения Департаменту полиции:
«По обыскам, произведенным у Ивана Спиридонова Распутина, проживавшего, как сказано, было уже выше, совместно с Таисией Михайловой Акимовой, и у Михаила Иванова Егорова отобрано: у Распутина и Акимовой:
1) Печатная книга «Дело о совершенном 1 марта 1881 года злодеянии, жертвой коего пал в Бозе почивший ИМПЕРАТОР АЛЕКСАНДР II» - приложение к журналу «Исторический Вестник».
2) Рукописная тетрадь, заключающая в себе, между прочим: а) выписку из Правительственного Вестника по делу Нечаева<…>.
б) выписку из бумаг Волховского, по-видимому, привлекавшегося по делу Нечаева <…> в) выписку из газеты «Земство» 81 г. № 10 об административной высылке; г) выписку, по-видимому, из той же газеты, озаглавленную «Тайные общества по русск. законод.» и представляющую краткий исторический очерк законодательства о тайных обществах; д) выписку, озаглавленную «Внутреннее обозрение № 17” и «Конституционалисты 81 года», содержащую сведения о чрезвычайных мерах, принятых Управляющим Министерством Внутренних Дел Маковым после убийства Мезенцева, перечень политических убийств и покушений, начиная с убийства Мезенцева по 1 марта 1881 года, с обозначением времени, места и имен жертв и преступников; е) выписку, с кратким описанием злодеяния 1 марта 1881 года и перечень предшествовавших ему и последующих арестов, с указанием времени и фамилий арестованных и у кого из них найдены динамит и взрывчатые вещества; ж) выписку, озаглавленную: «Пыпин. Очерки обществ. движ. при Ал. I» и представляющую краткое изложение образования тайного общества, которое привело к событию 14 декабря 1825 года; з) выписку, озаглавленную «Из биографии Ф. Достоевского», заключающую сведения о кружке Петрашевского; и) выписку с кратким описанием покушения Соловьева 2 апреля 1879 года и административных мер, вызванных этим событием.
3) Две рукописные тетради, озаглавленные: «I Отдел Товар-деньги-капитал» и «II Отдел Прибавочная стоимость», по содержанию своему тетради эти представляют изложение сочинения К. Маркса «Капитал».
4) Книга, без переплета, озаглавленная «Начальный курс химии» Потылицына.
5) Конверт с письмом на имя И.С. Распутина, полученным из Берлина 9 апреля 1895 года от Владислава Янковского.
6) Записная книжка с рукописными заметками, в числе коих имеется расчет стоимости проезда за границу, сравнительный расчет русских и немецких денег и записано немецкое счисление до 1000.
7) Семь небольших чековых книжек с отрывными листами, причем в одной из этих книжек оторвано 24 билета».
Иван Спиридонов Распутин [сообщил], что, занимаясь самообразованием, он дошёл до мысли, что жить узким личным интересом невозможно, что одной целью жизни надо поставить вопрос о голодных и раздетых. Исходя из этой мысли, он постепенно пришёл к заключению о необходимости произвести эффект террористического характера, чтобы обратить внимание правительства и заставить хоть на время очнуться спящее общество; с этою целью он думал найти единомышленников и примкнуть к ним.<…>После смерти покойного ГОСУДАРЯ ИМПЕРАТОРА в обществе началось оживление, но вскоре всё опять стихло и общество вновь впало в спячку. Тогда он, Распутин, решил произвести террористический эффект и для того предложил заняться взрывчатыми веществами Бахареву, который, хотя и не разделял его воззрений, но согласился изготовить метательный снаряд. В то же время он, Распутин, начал вести переговоры об устройстве организации террористического характера…».
Из донесений филёров:
«В квартире Бахарева была обнаружена «лаборатория»: 170 склянок; гремуче-кислая ртуть; пикриновая и азотная кислоты; металлическая ртуть; бертолетовая соль; хлопчатая бумага; 3 аршина стопина; заряженный револьвер и 5 гильз, начинённых смесью гремучей ртути и пороха; литература о взрывчатых веществах (в том числе 1 и 2 части книги Бертело: «Sur la force des materies explosives d'apr;s thermochimie», фр. «О прочности взрывоопасных веществ после термохимии»)».
Из справки Московского Охранного отделения Департаменту полиции:
«При обыске, произведенном у Бахарева, отобраны были также десять листов бумаги разной величины с сделанными на них, частью на русском, а частью на французском языках, заметки по химии, касающимися почти исключительно приготовления и действия взрывчатых веществ, как-то: нитроглицерина, пироксилина, пикриновой кислоты и гремучей ртути; один листок с надписью на нем «гремучекислая соль ртути - лучший запал», два листка с списками различных химических веществ и аппаратов, с обозначением их стоимости, книжка, озаглавленная «Справочная книжка студента», в коей имеется, между прочим, такой же список, пять учебников химии на русском языке и две книги на французском языке...».
Из донесений филёров:
«У Егорова отобрали пакет с нелегальными изданиями («Приём депутаций» и «Пир советников» – гект.[ограф], «По поводу речи царя» – печ. и др.), рукопись «Что теперь делать», револьвер и гектограф.
У Скворцова, Няшина, Уваркиной, Осопинской, Чистяковой, А. Акимовой, Лукьяновой, Аракчеевой, И. В. Войнарского, Н. М. Рудшко, А. Д. Карпузи, А. Ф. Вильковской, М. П. Рыжкиной, А. М. и В. Я. Муриновых оказалась разная мелкая нелегальщина.
Вышеупомянутые лица были арестованы; одновременно задержали: Таробанько, Кролевца, Корнейчик-Севастьянова, Герасимова, Филатова, Гернгросс и еще 26 человек…».
После предварительной «охранной подготовки» дело о «распутинском кружке» было передано для дознания в Московское губернское жандармское управление. В основу обвинения легли вещественные доказательства и подробный дневник наблюдения, причём, вопреки обыкновению и в силу необходимости, были вызваны для допроса в качестве свидетелей все филёры, бывшие очевидцами инкриминируемых фактов. К настоящему дознанию Распутин, Бахарев, Таисия Акимова и Егоров привлечены были в качестве обвиняемых, причем при первоначальных допросах все четверо отрицали какое-либо участие своё в революционной деятельности.
Жандармским управлением, прежде всего, была произведена экспертиза химических препаратов, отобранных при обыске в квартире Бахарева. Эксперт Колли заявил, что найденная гремучая ртуть и пикриновая кислота являются сильнейшими разрушителями, но «не представляют хорошего материала для метательного снаряда», так как последний, будучи начинен помянутыми веществами, «должен быть, брошен очень метко». В пробирке, подобранной филёрами за Ваганьковским кладбищем, оказалась пикриновая кислота в сплавленном виде (мелинит), которая испытывалась в виду большей пригодности её для разрывных снарядов.
Из справки Московского Охранного отделения Департаменту полиции:
«При этом у Василия Дмитриева Бахарева отобрано было свыше трёхсот предметов, составляющих как-бы химическую лабораторию; по осмотре этих предметов при участии в качестве эксперта, Профессора ИМПЕРАТОРСКОГО Московского Технического Училища Колли, оказалось, что всё найденное у Бахарева может быть разделено на две категории:
1. Взрывчатые вещества, а также могущие служить для приготовления взрывчатых. К этой категории принадлежат: 1) гремучая ртуть, в шести сосудах, в количестве около фунта; 2) пикриновая кислота, в количестве около 1/4 фунта; 3) азотная кислота разной крепости, в шести сосудах, и коей вполне крепкой около 1/4 фунта, годной лишь для приготовления гремучей ртути около 2-х фунтов и негодной столько же; 4) металлическая ртуть, в двух сосудах около 3/4 фунта; 5) бертолетовая соль, в одном пакете, в количестве около 10 граммов; 6) хлопчатая бумага, в количестве около 10 граммов и 7) около 3-х аршин стопина. Кроме того: 1) револьвер и при нем коробка с патронами, сверток с пятью револьверными гильзами, наполненными смесью гремучей ртути и пороха, в различных соединениях, свёрток с пятью пулями от этих гильз и свёрток с незначительным количеством смеси гремучей ртути с порохом; 2) в семи склянках отбросы от приготовления гремучей ртути и 3) несколько кусочков стеклянных трубок, частью вытянутых и частью выдутых.
2. Вещества и предметы, составляющие принадлежность всякой химической лаборатории».
Результаты экспертизы несколько обескуражили производивших дознание, но на выручку им пришли сами главные обвиняемые (Распутин и Акимова), которые, следуя, невидимому, примеру народовольцев и полагая, вероятно, что дело поставят на суд и там их демонстративные заявления послужат целям пропаганды, сознались «в преступном замысле совершить террористический акт чрезвычайной важности».
Распутин на дознании заявил, что, занявшись самообразованием, он пришел к убеждению, что «жить узким личным интересом невозможно, что целью жизни надо поставить вопрос о голодных и раздетых» и что обратить внимание правительства на этот вопрос и разбудить общество можно лишь, произведя «эффект террористического характера»; в этих своих взглядах он сошёлся с Акимовой, которая тоже думала, что крайне угнетенное состояние русского народа можно устранить лишь «борьбой с политическим строем путем систематического террора, вплоть до цареубийства».
Из объяснений Акимовой выяснилось, что Распутин и Павелко-Поволоцкий устраивали периодические собрания для вербовки лиц, пригодных к террористической деятельности.
По поводу отобранных по обыску у нее и Распутина книг и рукописей Акимова объяснила, что тетрадь с выписками о русских политических процессах написана рукой Распутина, причём выписки в этой тетради сделаны были Распутиным для реферата, который он собирался читать о революционном движении в России.
Из справки Московского Охранного отделения Департаменту полиции:
« По её [Акимовой] убеждению, настоящее неудовлетворительное положение вещей в России и все бедствия, как-то: невозможное экономическое положение народа, полное его невежество, отсутствие образования вообще полная подавленность всех классов общества, совершенное отсутствие свободы мысли и слова и т. п. происходят от ненормальности существующего политического строя, который поэтому должен быть изменён; достигнуть же этого возможно исключительно путем систематического террора, т. е. ряд последовательных террористических фактов, начиная с цареубийства, при первом удобном случае; наиболее пригодным орудием для совершения цареубийства она признает метательный снаряд. Во всех этих взглядах её на террор и планах относительно него, с ней всегда вполне солидарен был Иван Спиридонов Распутин, который был готов пойти на всякий факт. Разговоры по этому поводу у них велись еще в Октябре 1894 года, когда она, обвиняемая, обращала внимание Распутина на необходимость найти химика, который сделал бы им снаряд. Некоторое время спустя, Распутин передал ей, что химик у него такой есть, и она тут же догадалась, что химик этот - Василий Дмитриев Бахарев. Догадку эту она высказала Распутину, который подтвердил её, а впоследствии ей самой часто приходилось говорить с Бахаревым о его работах над взрывчатыми веществами, об опытах и об успехах их».
Бахарев на дознании объяснил, что приборы и вещества имел для занятий по химии и частью – гальванопластикой; книгу Вертело достал для него в университете Войнарский; перевод 5-ти страниц из этой книги сделала Гернгросс.
Из справки Московского Охранного отделения Департаменту полиции:
«Обвиняемый Василий Дмитриев Бахарев объяснил следующее: около Рождества 1894 года Распутин обратился к нему с просьбой, не может ли он приготовить ему метательный снаряд. Хотя при этом Распутин и не указал ему прямо, для чего нужен ему означенный снаряд, но он, обвиняемый, конечно, тут же понял, что снаряд этот предназначается для покушения на жизнь ГОСУДАРЯ ИМПЕРАТОРА, так как ещё раньше знал Распутина за человека с убеждениями террористического характера. Сам он, обвиняемый, таковых убеждений не разделяет, но, тем не менее, согласился исполнить приведенную просьбу Распутина из желания научиться делать метательные снаряды, при помощи коих думал уничтожить в России разврат, бросив такой снаряд на бульваре, где гуляют проститутки.
С этих пор он начал специально заниматься взрывчатыми веществами, покупая материалы для этого на деньги, получаемые им от Распутина, и вскоре изготовил два пробных снаряда; один из них представлял собою коробку из-под зубного порошка, наполненную смесью бертолетовой соли, сахара и жёлтой соли. Внутри этой коробки была вставлена стеклянная трубочка с серной кислотой, а перпендикулярно к ней - железный стержень, один конец которого упирался в трубочку, а другой выходил наружу и оканчивался припаянной к нему студенческой пуговицей; кроме того, в коробку был налит свинец с таким расчётом, чтобы она падала всегда на пуговицу. Устройство второго снаряда было такое же, с тою лишь разницей, что смесь бертолетовой соли, сахара и жёлтой соли заменена была пироксилином. Оба эти снаряда были брошены обвиняемым верстах в двух за Смоленским вокзалом, в присутствии Распутина и Таисии Акимовой, и оба взорвались, но взрывы эти оказались меньшей силы, чем предполагал Бахарев. Прийдя в виду этого к заключению, что вышеозначенных взрывчатых веществ ему хорошо не приготовить, он перешел к гремучей ртути и пикриновой кислоте. Последнюю, однако, он не надеялся приобрести сам, так как думал, что к нему, как к студенту, отнесутся в магазинах с подозрением, а потому, с просьбою купить ему таковой, обратился к Зинаиде Фёдоровой Гернгросс, которая, зная, что он интересуется химией вообще, а взрывчатыми веществами в особенности, и согласилась помочь ему. С Гернгросс они вместе отправились в аптекарские магазины, куда, однако же, Бахарев, по той же вышеперечисленной причине, не заходил, и, наконец, в москательной лавке, в Торговых рядах, приобрели необходимое ему вещество. Вскоре после этого он, обвиняемый, отправился вместе с Распутиным за Нижегородский вокзал, где и взорвал часть купленной им пикриновой кислоты в пробирке, запалив её смесью бертолетовой соли с сахаром и жёлтой солью».
Гернгросс показала, что оказывала Бахареву, занимавшемуся химией, услуги, «обычные в кругу молодежи», и сокровенных целей его не знала.
Из справки Московского Охранного отделения Департаменту полиции:
«Вследствие изложенных объяснений Бахарева помянутые выше выписки из руководства Бертело предъявлены были привлеченной к дознанию в качестве обвиняемой Зинаиде Фёдоровой Гернгросс, которая, признав, что выписки эти действительно сделаны ею, дала по этому поводу тождественные с Бахаревым объяснения, указав при этом, что она была у Бахарева раза три, видела разные химические приспособления и знала, что он особенно интересуется взрывчатыми веществами: причина, однако, возбуждавшая особый его интерес именно к этому отделу химии, ей неизвестна.
В конце апреля Бахарев обратился к ней с просьбой купить ему пикриновой кислоты, говоря, что ему, пожалуй, таковую не выдадут, ей же, как барышне, могут продать без затруднения, предположив, что она нужна ей для окраски искусственных цветов. Она, обвиняемая, согласилась исполнить эту просьбу и для этого отправилась в различные аптекарские магазины вместе с Бахаревым, который, однако, всюду оставался ждать её на улице, за исключением москательной лавки в Торговых рядах; здесь они купили пикриновой кислоты на 35 копеек, но качество этой кислоты показалось Бахареву сомнительным, и поэтому она после того зашла в магазин Келлера, где купила еще на 20 копеек. С Бахаревым познакомилась у сестёр Таисии и Александры Акимовых, с которыми сначала виделась на курсах, а затем стала бывать у них на квартире в Тишинском переулке, в доме Якуб; здесь она встретилась с Распутиным, Кролевцем, Егоровым, Таробанько и братьями Николаем и Иваном Скворцовыми; все эти лица собирались у Акимовых раза два, причем в разговорах затрагивались самые разнообразные темы, но никто крайних взглядов не высказывал».
Павелко-Поволоцкий признал своё участие в собраниях, на которых Распутин призывал к террору, но добавил, что потом стал убеждаться в ложности взглядов своего товарища и решил уехать на родину.
Из справки Московского Охранного отделения Департаменту полиции:
«Спрошенный в качестве обвиняемого Алексей Осипов Павелко-Поволоцкий объяснил: приблизительно в конце сентября 1894 года Распутин предложил устроить собрания молодежи, как он говорил, с целью содействовать приобретению ею общественных убеждений и, кроме того, как вскоре стало очевидным, для ознакомления с учащейся молодежью и революционной пропагандой. Собрания эти, на которых, в числе других, бывали он, обвиняемый, Распутин, Кролевец, Бахарев, Таробанько, Пухтинский, Таисия Акимова, Аракчеева и Лукьянова, происходили раза три у него, Павелко-Поволоцкого, раз у Таробанько, а затем, несколько раз, в общей его и Распутина квартире, в доме Якуб, причем на этой квартире, кроме поименованных лиц, бывали также Иван Скворцов и Егоров. Начинались собрания обыкновенно чтением рефератов на различные темы, а после чтения заходили разговоры, которые велись преимущественно Распутиным и Пухтинским, высказывавшимися за революционную борьбу; такие же взгляды выражал и он, обвиняемый, поддерживая иногда Распутина. При этом последний на этих собраниях прямо за террор не высказывался; какого же направления на них держался Пухтинский, он точно определить не может, но помнит, что когда в частном разговоре при Пухтинском упоминалось о терроре, то он говорил, что по этому поводу у него нет ясно сложившихся убеждений. Кролевец на собраниях революционных взглядов не обнаруживал, в частных же беседах являлся сторонником террористической деятельности».
Войнарский заявил, что был осведомлен о заговоре, но не донёс, так как Распутин говорил, что «всякий изменник будет убит и с ним поступят, как поступил Нечаев с Ивановым»; однако, чтобы предупредить злоумышление, он сообщил Бахареву ложный слух об ожидаемых обысках.
Из справки Московского Охранного отделения Департаменту полиции:
«По обыску, произведенному у Ивана Васильева Войнарского, у него отобрано:
1) Печатное воззвание, озаглавленное “В виду нового царствования” и подписанное «Парт. Народного Права».
2) Печатная брошюра издания журнала «Набат» в Женеве, озаглавленная «Община и Государство» Чернышевского, и
3) Маленькая книжка в синей обложке с отрывными листками в виде билетов, из коих 34 оторвано; на обложке этой книжки имеется надпись: «в пользу бедной курсистки, получающей образование за границей».
Относительно этих предметов Войнарский, спрошенный в качестве обвиняемого, заявил, что означенное выше воззвание он получил на лекциях в Университете, где оно появилось во второй половине января 1895 года, и не уничтожил его только по забывчивости; сочинение же Чернышевского «Община и Государство» досталось ему при розыгрыше книг Киевского землячества, членом коего он состоял; вместе с этим сочинением им получена была также революционная брошюра «Союз или борьба», которую он думал, по прочтении, сжечь<…>. По поводу знакомства своего с Бахаревым и Распутиным Войнарский объяснил, что когда именно, и при каких обстоятельствах, он познакомился с Распутиным, припомнить не может; более же близкое знакомство началось приблизительно с Пасхи 1895 года. Около этого времени он зашел к Распутину справиться, не может ли тот доставить ему какие-либо занятия, и остался у него пить чай. При этом у них зашёл разговор, во время которого Войнарский заметил, что «русский народ предан своему ГОСУДАРЮ» и что «Самодержавие в России, благодаря этому, сильно». С этого замечания разговор перешел на существующий в России образ правления, причем Распутин высказал, что надо стремиться к ограничению МОНАРШЕЙ Власти<…>.
Когда же он, Войнарский, возразил ему, что всякую деятельность можно оправдать, но никоим образом не террор, то тот стал доказывать целесообразность последнего, а затем формулировать свою программу несколько иначе: систематический террор и все, что ему способствует. При этом разговоре присутствовала Таисия Акимова. При прощании Распутин сказал ему, обвиняемому, что он думает издать статью на ремингтоне и на покупку такового просил его собрать денег, передав ему при этом для сбора чековые книжки. Боясь отказать Распутину в этой просьбе, он книжки эти взял, но сбора по ним не производил. Книжки эти остались у него на квартире после обыска, так как взяты не были, и уничтожены в числе других ненужных вещей. После этого разговора Распутин стал часто заходить к нему и каждый раз старался убедить его, что принести пользу можно единственно лишь террористической деятельностью. <…>.
С Бахаревым обвиняемый познакомился в Университете еще до Рождества 1894 года, но у него не бывал. В апреле же зашел к нему как-то за лекциями по физике, и в этот раз Бахарев обратился к нему с просьбой достать ему из университетской библиотеки химию Бертело, так как сам он, будучи исключен из Университета за невозможность платы за право слушания лекций, взять её не мог. В то время он, Войнарский, об отношениях Бахарева с Распутиным еще не знал, да и кроме того не мог предполагать, что химия эта была нужна Бахареву для преступных целей, так как не считал Бахарева, как начинающего студента, достаточно подготовленным к домашним лабораторным занятиям. В виду этого, он согласился исполнить просьбу Бахарева и через несколько дней передал ему просимое сочинение, достав таковое при помощи студента старшего курса Виктора Бельцова<…>.
После этого он стал иногда бывать у Бахарева и вскоре узнал, что лаборатория его содержится отчасти на средства Распутина; вслед за сим, прийдя как-то к Бахареву, застал его за приготовлением гремучей ртути и, шутя, спросил, не думает ли он повторить 1-е марта; на это тот также шутя, ответил: «ну, что ж, если бы пришлось, и повторил бы» <…> а затем, взяв с него клятву, что он, обвиняемый, будет молчать обо всём, что он ему сообщит, сказал: «вот мы думаем на Николашку охоту устроить с Распутиным» и тут же добавил, что они предполагают подкупить сторожа на колокольне и оттуда бросить снаряд, или же воспользоваться приездом в Москву знакомого Распутину купца и уговорит его снять нумер на Мясницкой с окном на улицу».
Из других лиц, привлеченных к дознанию, Акимова призналась, что сначала разделяла взгляды Распутина, но потом почувствовала непригодность свою к серьёзному делу и прекратила связи; Лукьянова объяснила, что просила Распутина ввести её «в стан погибающих за великое дело любви», но потом вышла из состава кружка; Аракчеева на дознании прямо заявила, что «признает террор безнравственным средством... »
Дело «о Террористическом кружке» было разрешено в порядке «Высочайшего повеления» и только четверо понесли более суровое наказание: Распутин, получивший 5 лет тюремного заключения и 10 лет ссылки, Акимова, приговоренная к 3 годам тюремного заключения и 10 годам ссылки, Павелко-Поволоцкий и Кролевец -- 1 год тюремного заключения и 5 лет ссылки, Бахарев умер до решения дела в Бутырской тюрьме от брюшного тифа, после демонстративной голодовки. 17 остальных «распутинцев» отделались высылкой под гласный надзор в разные места.
Гернгросс до весны 1896 года находилась под арестом в московской Бутырской тюрьме (На фотографии), после чего, в силу конспирации была выслана на 5 лет в Кутаис, где вышла замуж за будущего врача Жученко. В 1898 году с малолетним сыном переехала в Юрьев, а затем выехала за границу.
Глава 5
ПИСЬМА ИЗ ЭМИГРАЦИИ
С апреля 1898 года до весны 1904 года Зинаида Гернгросс жила в Лейпциге. После замужества она стала носить фамилию мужа Жученко. В эмиграции воспитывала любимого сына Колю и не теряла надежды вернуться на родину.
Её бывший начальник Зубатов в августе 1902 года был переведён в Петербург и назначен чиновником особых поручений при министре внутренних дел сверх штата. Ордером от 15 октября того же года ему поручено исправление должности делопроизводителя Департамента полиции и заведование Особым отделом того же департамента (На фотографии).
Назначение Зубатова явилось неожиданностью для многих сотрудников политической полиции. Бывший начальник Особого отдела Ратаев писал Зубатову из Парижа: «Дорогой Сергей Васильевич! Вчера я получил известие, которое меня и поразило, и сильно обрадовало. Поразило потому, что по положению вещей оно было совершенно неожиданно, а обрадовало, — так как осуществилось то, что я признавал безусловно необходимым и естественным. Вы — заведующий Особым отделом, вы — в моем кабинете!»
Поддержка, которую оказывал Плеве Зубатову, была сопряжена с его же железной опекой, мешавшей развиться творческому началу Зубатова. «Мой переход на службу в Петербург, — писал Зубатов позднее, — состоялся в силу увещания, что под вывеской министерских бланков близкое мне дело пойдёт шире и станет продуктивнее».
По воспоминаниям директора Департамента полиции А. А. Лопухина, примерно к весне 1903 г. созрел своего рода заговор трех «сообщников»: Зубатова, которому надоела двойственная и слишком осторожная политика Плеве в рабочем вопросе, министра финансов Витте, очень не любившего Плеве, и князя Мещерского, любителя всяческого рода интриг.
В августе 1903 гола Лопухин пишет об увольнении Зубатова: «При возвращении моём из-за границы в Петербург «загадочная связь» между судьбами Витте и Зубатова разъяснилась; от моих сослуживцев, и, главным образом, от Плеве, я узнал следующее. Заговор против него на квартире Мещерского созрел настолько, что тремя конспираторами, уже начавшими собираться вместе для общих совещаний, было окончательно решено свергнуть его и на его место водворить самого С. Ю. Витте.
<...>
Для проведения этой политической комбинации был избран и начал приводиться в исполнение такой план: Зубатов составил письмо, как бы написанное одним верноподданным к другому и как бы попавшее к Зубатову путем перлюстрации. В нем в горячих выражениях осуждалась политика Плеве, говорилось, что Плеве обманывает царя и подрывает в народе веру в него, говорилось также о том, что только Витте по своему таланту и преданности лично Николаю II способен повести политику, которая оградила бы его от бед и придала бы блеск его царствованию. Это письмо Мещерский должен был передать Николаю II, как голос народа, и убедить его последовать пути, этим голосом указываемому. Но этому плану не было суждено осуществиться. Зубатов допустил крупную оплошность, — он посвятил в него своего друга, а ранее секретного агента, Гуровича, прежнего революционера, известного по кружку «Начала». Гурович же тотчас отправился к Плеве, под предлогом необходимости исключительно важного сообщения добился приема, разоблачил весь заговор и даже представил копию сфабрикованного Зубатовым письма. Плеве в день следующего же очередного доклада, в Петергофе, где Николай II в то время находился, доложил ему, какими интригами занимается его министр финансов. Это было в четверг, а в пятницу министр финансов покинул свой пост. Зубатов был смещен и выслан из Петербурга. Все это, повторяю, мне лично рассказывал Плеве, объяснив, что во избежание нежелательных для правительства огласки и скандала он вынужден был связать наложенную на Зубатова кару с политикой последнего в рабочем вопросе».
Из справки о служебной деятельности отставного надворного советника С. В. Зубатова: «Высочайшим приказом по гражданскому ведомству от 17 ноября 1903 г. за N 84 Зубатов был уволен от службы согласно прошению, причём по всеподданнейшему докладу государь император в 26-й день октября 1903 г. высочайше повелеть соизволил производить Зубатову из сумм Департамента полиции ежегодное пособие в 3 тыс. руб., ежемесячными взносами по 250 руб. и предоставить министру внутренних дел приостановить эти выдачи, если Зубатов не подчинится указаниям Департамента полиции относительно места жительства или дозволит себе какие-либо действия, государственной пользе противные, о чём Зубатову и объявлено было под расписку.
Вместе с тем Зубатову предложено было поселиться вне г.г. С. - Петербурга и Москвы, а также С. -Петербургской и Московской губерний; Зубатов избрал местом своего поселения губернский город Владимир. Начальнику местного губернского жандармского управления предписано было о всяком нарушении Зубатовым вышеуказанных требований немедленно доложить Департаменту полиции».
Весть об опале Зубатова дошла до Зинаиды Жученко и взволновала её. Она поспешила выразить ему своё сочувствие и поделиться тревогой за возможность лишения департаментской поддержки.
От Зубатова она получила ответ, датированный 29 - м декабря 1903 года и в целях конспирации не подписанный:
«Спасибо вам, родной друг, за постоянную память и расположение. Поздравляю вас самым сердечным образом с наступающим Новым годом. Могу вас уверить и успокоить, что происшедшие перемены на вас нисколько не отразились, и вы будете также и впредь гарантированы от материальных невзгод. В этом я получил уверения. Словом, дело это стоит твёрдо. В настоящее время я ушёл с головою в зубрёжку немецких вокабул, этимологии и синтаксисов. Это и полезно, и нравственно успокоительно. В нашем городе нет ни театра, ни чего-либо иного. Безлюдье на улицах и отсутствие какой-либо общественной жизни. Жене и мне сие особо нравится. Газеты получаются из Москвы в тот же день, и по ним можно не отставать от жизни. Звон многочисленных церквей напоминает Москву, - и я в родной сфере. Если мой немецкий окажется к Пасхе в больших онерах, то, может быть, проедусь летом в Германию, чтобы повидать жизнь воочию, а не так, как я привык её видеть до сего времени. Конечно, повидаемся и вспомним старину.
Тётушка исправно меня осведомляла о вашей переписке, и я вас не упускал из виду.
Владимир губ… Дворянская улица, дом Тарасова».
11 - го января 1904 г ода Жученко отправила Зубатову следующее письмо:
«Shau, shau, и вы, дорогой друг, собираетесь повидать свет и, правду сказать, пора. Надо будет вам оглянуться и посравнить воочию, а не с птичьего полета. Оставьте дома тоску и всяческие искания, приезжайте «знатным иностранцем» и повидайте действительно широкие горизонты. Учитесь только, ради бога, прилежно, чтобы из вашего «может быть» стала прекрасная действительность, для меня, по крайней мере. Удерживаюсь от выражений моих восторгов, чтобы могущее быть разочарование не было бы особенно горьким и неожиданным. В ваше прилежание верю, но всякие другие злостные «но» стоят призраками. Хотя, что же здесь такого невероятного, после таких этапов, как Москва, Питер и вдруг Владимир, с широкими, тихими горизонтами… для довершения крайностей Германия - совсем разумное дело.
Письмо ваше всколыхнуло мои „тихие воды» и в заключение всего могу только пожалеть, что не могу похвалиться, по пословице, известным содержанием в них…»
Прошло несколько месяцев. В Лейпциг приехал заведовавший агентурой Департамента полиции в Берлине Гартинг Аркадий Михайлович и предложил Жученко переселиться в Гейдельберг и возобновить агентурную работу. Об этом 6-го мая 1904 года она пишет Зубатову:
«Что бы я не дала, чтобы услышать ваш дружеский совет и поговорить с вами в настоящую минуту: впервые мне приходится принять решение без вашего совета. Дело в том, что Ев. П. [Евстратий Павлович Медников] прислал Ар. М. Г. [Аркадию Михайловичу Гартингу]- советует вернуться в прежнюю колею. Ручается «головой» за личность. Всё это так неожиданно ворвалось в мою обитель, и мысленно я ищу совета у вас, мой дорогой друг. Г. [Гартинг] смотрит на всё очень просто, взвесил всё за и против, и после долгих переговоров уехал с моим согласием. Решено переселиться в Гейдельберг и скоро, в конце следующей недели, я уже в дороге. Я рада случаю вырваться из моей бездеятельной жизни; обещано материальное улучшение, что даст возможность изучить что-либо практическое. Остаются казанские возможности, но и в этом обещано содействие. Предложено это с согласия А.А.Л. [А. А. Лопухина], и ручательство нашего друга склонило меня согласиться. Что вы скажете мне на это, дорогой друг? Будьте добры и скажите пару слов на этот счёт. Если напишите сейчас, то письмо ваше застанет меня здесь. Я буду вам очень и очень благодарна за ваши совет и мнение; лишнее повторять, как это для меня дорого и как мне больно, что я должна была решиться на это помимо вас. Сообщите также, как насчёт свидания; могу ли я рассчитывать на это счастье? Поеду отсюда 18-го, жду вашего письма».
Зубатов не медлил c ответом и 11-го мая написал Жученко:
«Сердечно радуюсь, мой дивный друг, что в вашей купели замутилась вода… Во-первых, расправите косточки и выйдете из нирваны, а свежий воздух и движение - вещь очень хорошая; а во-вторых - дело будете иметь с человеком, которого я очень ценил и уважал. Г. [Гартинг] - большой деляга: скромен, осторожен, выдержан; словом - с ним не страшно. Дай бог вам «совет да любовь». Заниматься лишь тем, что «всего опасаться» - дело мучительное, дух угнетающее; быть кузнецом собственного счастья куда заманчивее! Уверения А.А. [А.А. Лопухина]- тоже для вас козырь. Словом - хорошо. Под лежачий камень вода не течёт, а с переменой положения возможно изменение и в фамильных делах. Спасибо вам сердечное за внимание к моим глазам и вообще к моей особе. После операции я, боясь сначала шрифта, отодвинул на задний план немецкий, а потом обнаружилось столько по запущенного на отечественном языке, что я со страстью упиваюсь возмещением пропусков, и надежду на заграничное путешествие пришлось оставить. Да и у вас теперь жизнь пойдёт веселее и разнообразнее. Как только вы будете управляться с буяном? Ну, да вы так уравновешены и умны, что преодолеете затруднения и посерьёзнее этаких. С богом!»
В Гейдельберге Жученко присматривалась к окружающей обстановке и готовилась к предстоящей деятельности. 2-го июня она пишет Зубатову:
«Мой дорогой, незабвенный друг, я ещё в долгу перед вами за ваше бесценное письмо. Первое впечатление по прочтении его было то, что, боюсь, у вас есть основания предаваться размышлениям на тему «…и друг друга лучшего забудет…», коли вы, вы, дорогой Сергей Васильевич, благодарите меня за память…
Можете себе представить, каким событием является для меня переезд сюда; даже с внешней уже стороны чисто, не говоря о другом значении. Не преувеличивая говорю, что словно после тюрьмы чувствуешь себя. Голова и душа полны желаниями и планами, а то ведь было доходило до самого последнего, когда и желаний-то не замечалось; незаметное погружение в мирное обывательство было, право, не за плечами. Этим выдаю себе аттестат в духовной бедности, но вам могу ведь говорить без прикрас. Нельзя оправдываться обстоятельствами и т. п.: вы, дорогой друг, находитесь также изолированным от внешней жизни (мне, конечно, и в голову не приходит буквально приравнивать себя к вам, господь упаси!). Ну, довольно на тему излюбленного нами, русскими, дешевого самобичевания: теперь «другие птицы, новые песни», хотя это пока с осени, когда я запишусь в университет. Но предвестником у меня - прекрасное самочувствие и жажда умственной работы самой по себе, без всяких пока приноравливаний (путь указан прежний «духа мятежного»). Малый плюс моего лейпцигского «пленения» - ознакомление с социал-демократическим течением, является мне помощью не предстать перед братией в состоянии спящей или спавшей царевны; а А.М. [А. М. Гартинг] снабдил меня нужным и для ознакомления с отечественным в этом направлении. При этом я, как всегда и везде, думаю о вас, дорогой друг, и как мне больно было узнать, что поездка не сбылась: буду надеяться, что этот план отложен, а не сдан в архив. Моим самым большим желанием остается надежда увидеться с вами: чего нет сегодня, может быть завтра; если не вы сюда, может быть, я туда поеду. Словом, не отнимайте у меня давно лелеемой надежды увидеться с вами, поговорить не на бумаге, дорогой, родной друг. До осени выжидание. Рекомендовано лучше два шага назад, чем один вперед, да и позаросло у меня лебедой во многом. В тиши я занимаюсь обновлением. Устроились здесь очень хорошо, совершенно особняком у одной милой вдовы. Дочь её печётся о моём буяне, так что родительские заботы не будут поглощать много времени, да он и сам уж проявляет самостоятельность, да и пора, ведь ему скоро семь лет. Мальчуган на славу, учится хорошо, завоёвывает общие симпатии без всяких стараний с его стороны. От меня требует только, чтобы я читала ему вслух, интересуется всем; вообще никаких неудобств от его милой особы не предвидится, и я сама очень довольна, что могу взглянуть на мир не только через его окошко. Нахожу много лирической неправды в утверждении, что ребёнок может заменить и наполнить чуть ли не всё - что не мешает мне быть всё же хорошей матерью. Что выберу для изучения - пока не знаю. Надо что-нибудь практичное, чтобы не быть более дилетантом, а подумать и о будущем, - малыша в особенности. Город среди гор, сильно на юг. От вас дальше, но для нас ведь нет расстояний, как вы раз писали. Люди приветливее, доступнее. Пока до следующего письма. «An Fr. Z. Schutschenko“ на случай вашего желания сказать пару слов мне».
8-го июня 1904 года Зубатов радостно отвечает своей ученице и дорогому другу:
«Несколько раз перечитывал ваше письмо, дорогой друг: так оно необычно написано, столько в нём бодрости и силы. Дай бог, дай бог, всё это очень приятно и особо радостно за вас. Неоднократно приходилось нам с вами обсуждать, что за оказия такая, что над хорошими людьми тяготеет часто какой-то гнусный рок, и на вас это было особо явственно. Может, теперь и на вашей улице окажется праздник, и как бы от души этого хотелось и сколь это было бы справедливо!!. Впрочем, в такие моменты надо уметь жить, а не заниматься ковырянием в собственной душе… Итак, бодро и с верою вперед, и да хранят вас все добрые силы!
Избежать дилетантизма и завладеть чем-либо более веским - мысль чудная, которую нельзя не разделить. Честь и слава вашей практичности…
Наверстать, впрочем, - вещь, видимо, нехитрая. Ницшеанство, символизм, неокантианство, вероятно, не прошли для вас незамеченными, а впрочем, всё старина. На людях всё это усвоится и того лучше и скорее. Нельзя было не порадоваться на малыша, читая о его победах над людскими сердцами. Поистине - молодчинище.
Строчечка, а на этой строчечке намёк на то, что вы и сами можете прилететь в наши края, - особо врезалась в память, вот «кабы-то»… Тётушка стареет, делается ворчливой и что-то не ладит со своим принципалом. Обратилась было за советом ко мне: я дал совет совсем уйти. С того времени ни слуху ни духу: должно, рассердилась. Так как всё пережитое вам хорошо известно, то мне нечего распространяться о своём житье-бытье: это было бы повторением: книги, книги, книги».
В апреле 1904 года А. М. Гартинг побывал в Лейпциге и призвал Жученко к активной деятельности. «Она,- писал Гартинг директору Департамента полиции А. А. Лопухину, - произвела на меня очень благоприятное впечатление, и я не сомневаюсь, что она сумеет работать с большой пользой. По сложившимся обстоятельствам неудобно, чтобы она начала работать в Лейпциге. Она переедет в южногерманские города, где имеются весьма серьезные колонии с значительным контингентом социалистов-революционеров».
Глава 6
ПОКУШЕНИЕ НА МИНСКОГО ГУБЕРНАТОРА П. Г. КУРЛОВА
В эмиграции Зинаида Жученко провела семь долгих лет. Воспитывала сына и информировала Охранное отделение о планах «Заграничной организации партии социалистов-революционеров». Всё это время она не теряла надежды вернуться на родину, наблюдая за нарастающим революционным движением в России.
В начале 1905 года в России произошли события, которые впоследствии назвали первой русской революцией. Подписанный императором 18 -го февраля 1905 года Высочайший Манифест «О призыве властей и населения к содействию самодержавной власти в одолении врага внешнего, в искоренении крамолы и в противодействии смуте внутренней» был первой официальной реакцией власти на события 9 -го января 1905 года и убийство московского генерал-губернатора Великого князя Сергея Александровича участником Боевой организации эсеров Каляевым.
Убийство Великого князя вызвало значительные перестановки в руководстве Департамента полиции, его прежний директор Лопухин был отрешён от должности и его место в качестве исполняющего обязанности занял вернувшийся на службу после трехлетнего перерыва Пётр Иванович Рачковский.
Став фактически главой русской политической полиции, Рачковский активно принялся за дело, бросив на поиски участников Боевой организации полицейские силы Москвы и Петербурга.
Был издан циркуляр о регулярном информировании Департамента полиции о деятельности революционных партий в стране.
Из циркуляра Департамента полиции:
«Начальникам губернских и областных жандармских управлений, охранных отделений и розыскных пунктов о регулярном предоставлении Особому отделу отчётов о деятельности революционных партий
24 августа 1905 г.
Секретно
Противоправительственное движение, органами борьбы с которым являются главным образом Жандармские Управления и Охранные Отделения, получило за последнее время весьма широкое развитие, выразившееся в образовании целого ряда самостоятельных революционных партий и организаций, действующих каждая по собственной программе и системе.
<...>
В виду изложенного, Департамент Полиции признаёт необходимым установить за общее правило, чтобы Главные Начальники Губернских и Областных Жандармских Управлений и Охранных Отделений периодически, два раза в год представляли в Департамент, независимо от обычных по ходу текущих дел, донесений, особые записки, в которых без излишних подробностей и мелочей, затемняющих дело но с достаточною определённостью и точностью излагали обоснованные более или менее фактически, а не на одних предположениях, сведения по нижеследующим вопросам:
I) Какие революционные организации существуют в данном районе, когда они возникли, в чем выразилась их деятельность (демонстрации, забастовки, террористические факты, пропаганда словом и литературой), каков их полный состав и кто выдающиеся по своему значению их руководители. В этом отношении наибольшего внимания должны заслуживать местные группы нижеперечисляемых организаций:
1) Партии социалистов-революционеров, с её союзами, боевой организацией и боевыми дружинами;
2) «анархистов-коммунистов», «непримиримых» и «махаевцев»;
3) Российской социал-демократической рабочей партии, в виде её местных союзов, комитетов и групп фракций так называемых «большинства» и «меньшинства»;
4) «Всеобщего еврейского рабочего союза в Польше, Литве и России» (то же – «Бунд», действующий преимущественно на Западе России);
5) «Польской социалистической партии», «Социал-демократии Королевства Польского и Литвы» и партии «Пролетариат» (Привислинский край);
6) «Латышской социал-демократической рабочей партии» (Прибалтийский край);
7) «Армянской партии революционеров-федералистов» («Дрошак», то же – «Дашнакцутюн») и Грузинской социально-революционной федералистической партии «Сакартвело» (Кавказ);
8) «Партии активного сопротивления» (Финляндия), а также самостоятельных организаций: «Военно-революционной», «Сионистов-социалистов» (Пойалей-Цион) и «Союза освобождения».
II) Какие указания получены на существование в данном районе технических революционных предприятий, как то: изготовление разрывных снарядов, приобретение оружия, организация паспортных бюро, постановка тайных типографий и устройство других множительных аппаратов.
<...>
За директора [П. Рачковский
За заведывающего Особым Отделом С. Пятницкий».
Департаментом полиции также были изданы циркуляры о недопустимости использования секретных сотрудников для наружного наблюдения и об усилении агентурного освещения партии социалистов-революционеров.
Осенью 1905 года Жученко была командирована по делам политического розыска из-за границы в Москву, где во время мятежа работала над уничтожением боевых революционных партий.
Из рассказа Зинаиды Жученко о своей работе:
«В Гейдельберге я вошла в сношения с проживавшими там социалистами-революционерами и, получив от них связи для Москвы, уехала в этот город в сентябре 1905 года. С 1905 г. сентября месяца, вплоть до конца февраля 1909 г. я работала в Москве, с небольшими перерывами, вызванными моими поездками за границу, под начальством гг. Климовича и фон Коттена».
В Москве Жученко проникла в боевую организацию партии социалистов-революционеров, где и приобрела прочные связи, благодаря чему была выяснена и привлечена к ответственности вся летучая боевая организация московского областного комитета партии, а также произведён ряд более или менее крупных арестов.
Заведовавший в 1906—1908 гг. Особым отделом Департамента полиции А.Т. Васильев характеризует её как одну из самых способных и умелых сотрудников:
«Но были также люди, которые сотрудничали с нами из чистого интереса к этой работе, и это были часто самые способные и умелые помощники полиции. Одной из самых интересных фигур этого рода была курсистка по фамилии Жученко, которая в течение многих лет активно сотрудничала с Московским охранным отделением и, в частности, оказала исключительно важную помощь в раскрытии Боевой организации социалистов-революционеров. В результате акции, проведенной на основе её сообщения, было предотвращено несколько планировавшихся террористами убийств, а инициаторы их были арестованы. Долгое время социалисты-революционеры очень доверяли ей и однажды поручили осуществить покушение на жизнь генерала Курлова, в то время минского губернатора. По согласованию с охранным отделением Жученко взялась за это дело и на самом деле бросила бомбу в Курлова, в полном соответствии с планом революционеров. Конечно, специалисты охранного отделения должны были сделать так, чтобы бомба не причинила вреда, поэтому она не взорвалась. Прошло несколько лет, прежде чем революционеры узнали, что Жученко играла двойную роль, и с этого времени смелая девушка подвергалась опасности пасть жертвой их мести. Но ей удалось избежать расставленных ловушек и продолжать успешно посылать в охранное отделение важные сообщения о действиях социалистов-революционеров» (Васильев А.Т. «Охрана: русская секретная полиция»).
В период 1905-1906 гг. Курлов Павел Григорьевич исправляя должность минского губернатора в кратчайшие сроки подавил революционные беспорядки в губернии. В связи с чем революционеры дважды покушались на его жизнь.
Так повествует о предотвращении покушения бывший начальник Московского охранного отделения П.П. Заварзин в своей книге «Работа тайной полиции»: «В 1905 году партия с.- р. поручила Ж. взять на себя руководству убийством минского губернатора, впоследствии товарища министра вн. д. П. Г. Курлова. Получилась дилемма: или ее провалить отказом исполнить веление комитета, или для сохранения ее исключительного положения в партии пойти на компромиссы. С ее согласия и даже по ее настойчивой просьбе, остановились на втором разрешении трудного вопроса. Жученко изъявила готовность руководить порученным ей террористическим актом и деловито подвергла обсуждению с комитетом подробности этого задания. Разрывной снаряд она доставила в московское охранное отделение, где запальное приспособление было обезврежено, отчего при метании взрыва произойти не могло. Этот безопасный снаряд был брошен в губернатора и,конечно, без всяких последствий».
В конце 1905 года эсеры Иван Пулихов и Александра Измайлович стали готовить покушение на минского губернатора Курлова.
14 -го января 1906 года при выходе из Петропавловского собора Пулихов бросил в Курлова «адскую машинку», но та не взорвалась. Измайлович, стрелявшая в полицмейстера Норова, промахнулась. Покушавшихся тут же схватили. Как стало известно впоследствии, бомба и не могла взорваться, поскольку была передана минским эсерам секретным сотрудником Департамента полиции Жученко, которая предварительно отвезла её в Московское Охранное отделение, где бомбу обезвредил фон Коттен.
В тот же день, 14 -го января Курлов направил Николаю II телеграмму следующего содержания:
«Всеподданнейше доношу Вашему Императорскому Величеству, что сего числа в 12 час. дня, когда я с офицерами местного гарнизона выносил из кафедрального собора гроб скончавшегося Начальника местной бригады Генерал-Майора Курча, неизвестным злоумышленником из толпы была брошена бомба, оцарапавшая мне голову и безвредно упавшая к моим ногам. Счастлив, что по воле Божией могу продолжать служить своему Государю. Соучастница задержанного злоумышленника несколько раз стреляла в Полицмейстера, у которого прострелен воротник пальто и мундира. Полицмейстер невредим. Оба преступника задержаны. Оскорбление религиозных чувств войск, бывших в конвое, который несомненно пострадал бы со всеми высшими представителями духовной, военной и гражданской власти, окружавшими гроб считаю беспримерным. Всеподданнейше испрашиваю соизволение Вашего Императорского Величества судить виновных военно-полевым судом.
(подписал) «Исправляющий Должность Минского Губернатора, Двора Вашего Императорского Величества Камергер Курлов».
Отношение прокурора Минского окружного суда А.Зубкова прокурору Виленской судебной палаты А.И.Короткому о производстве следствия по делу о покушении на минского губернатора П.Г. Курлова
21 января 1906 г.
Секретно
В дополнение к представлению от 16 января за № 1233, имею честь донести Вашему Превосходительству, что, как установлено при дальнейшем следствии, из числа публики, бывшей около Петропавловского Собора 14 января при выносе тела генерала Курча, оказались двое раненых, а именно рядовой Захар Потапов и почтальон Фома Гончарик. По объяснению и Потапова, и Гончарика оба они были ранены выстрелами, произведенными из револьвера какой-то неизвестной для них женщиной, стрелявшей по направлению к лицам, уводившим от собора человека, только что перед этим бросившего в губернатора разрывной снаряд. По судебно-медицинском освидетельствовании Потапова и Гончарика, первый из них оказался раненым в ладонь правой руки на вылет, а второй в мягкие части левого предплечья и большой палец левой руки, также на вылет. Причиненные тому и другому повреждения признаны относящимися к разряду легких увечий.
Стрелявшая в полицмейстера Норова женщина, при вторичном допросе ее, заявила, что она Александра Адольфовна Измайлович, что она не отрицает факта, учиненного ею покушения на жизнь Норова, что виновной себя в каком бы то ни было преступлении не признает и ни на какие вопросы отвечать более не желает. В видах проверки заявления обвиняемой о своей личности, она была предъявлена дворнику дома, где проживает семья Измайлович, Мезеню, замужней дочери генерала Измайлович, Марии Демянцевич, и горничной Измайлович, Татьяне Курилло, которые с категоричностью, не дающей оснований к сомнениям, удостоверили, что личность эта есть именно Александра Адольфовна Измайлович.
Свидетельнице Курилло была, межу прочим, предъявлена фотографическая карточка Пулихова и Курилло объяснила, что человека, изображенного на карточке, она видела приходившим к Александре Измайлович, когда последняя проживала короткое время в квартире своего отца.
Личность, бросившего в губернатора разрывной снаряд, Ивана Пулихова установлена с несомненностью отцом его, служащим в должности топографа при Минском Управлении земледелия и Государственных имуществ Петром Пулиховым и помощником пристава Прищепчиком, лично знающим Ивана Пулихова.
Измайлович была предъявлена помощнику полицмейстера Хоцяновичу, чиновнику особых поручений Севергину и полицейскому чиновнику Полтаржицкому, которые указали на нее как на женщину, стрелявшую в Норова.
Дворянки Мария Николаева и Мария Григорьева Старовы и пристава 1 и 2 частей гор. Минска Жигулин и Лаптев, при предъявлении им Пулихова, удостоверили, что это есть именно тот человек, который бросил в Минского губернатора разрывной снаряд и который после этого был задержан.
Произведенным при участии экспертов осмотром отобранных у Пулихова и Измайлович двух револьверов системы «Браунинг» установлено, что из револьвера, отобранного у Измайлович израсходовано 5 патронов, а в револьвере, отобранном у Пулихова, ни одного.
Подлинное подписал И.д. прокурора суда Зубков.
Скрепил Секретарь Савойский.
С подлинным верно И.Д. Прокурора Минского окружного суда Агафангел Зубков.
В своей книге «Гибель Императорской России» Курлов так описывает это покушение:
«14 января 1906 года в меня была брошена вторая бомба. Я присутствовал в Соборе на заупокойном богослужении по начальнику дивизии; по окончании отпевания я вместе с другими должностными лицами вынес и стал устанавливать на погребальную колесницу гроб усопшего. За мной стоял с крестом в руках Минский архиепископ, преосвященный Михаил, окруженный духовенством. Я почувствовал легкий удар в голову и, думая, что с крыши собора свалился комок снега, так как в это время была оттепель, не обратил на это никакого внимания. Через несколько секунд ко мне подбежал взволнованный правитель канцелярии губернатора со словами: «Ваше превосходительство! Бомба!» Я посмотрел вниз и увидел лежавший у моих ног четырехугольный свиток в серой бумаге. Полицеймейстер просил меня сесть в экипаж и ехать домой, что я и исполнил. Несколько минут спустя он явился ко мне на квартиру и доложил, что тотчас же после моего отъезда какая-то женщина произвела несколько выстрелов их браунинга, причем прострелила ему воротник мундира и воротник пальто чиновника особых поручений. К счастью, оба эти выстрела не причинили этим лицам никакого вреда.
<...>
Одновременно мне сообщили, что весь казачий полк, без офицеров, узнав о покушении на мою жизнь, скачет в город, чтобы расправиться с революционерами. Попытки офицеров удержать людей не достигли результатов, и только когда я послал им навстречу командира дежурной части, хорунжего Обухова, приказав ему передать от моего имени казакам, чтобы они возвратились в казармы и не нарушали порядка, полк тотчас же исполнил мое требование.
<...>
Преступник, бросивший в меня бомбу, оказался Пулиховым, а стрелявшая из браунинга женщина - дочерью начальника артиллерии IV армейского корпуса Измаилович. Оба были арестованы».
Бывший начальник Петербургского Охранного отделения А. В. Герасимов в своих мемуарах даёт такое объяснение этому эпизоду:
«Однажды, зимой 1905-06 года, агент московского Охранного отделения, известная впоследствии Жученко, сообщила своему начальству, что ей поручено революционной организацией доставить бомбу в Минск для покушения на минского губернатора Курлова, и просила дать указания, как ей быть. Начальник отделения полковник Климович и его помощник фон-Коттен решили, что бомбу она должна отвезти по назначению, но в таком виде, чтобы она не могла взорваться. Фон-Коттен, бывший артиллерист, сам вынул детонатор из бомбы, после чего Жученко отвезла ее в Минск. Неудивительно, что брошенная бомба не взорвалась, хотя попала Курлову, кажется, в голову. Бросивший бомбу революционер был схвачен и повешен. Все эти подробности я слышал впоследствии лично от фон-Коттена» (Герасимов А.В. «На лезвии с террористами»).
В мемуарах Курлова имеется следующая запись: «Через несколько дней оба преступника были судимы в военном суде и приговорены к смертной казни, несмотря на то, что я указывал председателю военного суда о нежелательности применения такого наказания, так как совершенное Пулиховым и Измайлович деяние являлось лишь покушением на преступление» (Курлов П.Г. «Гибель императорской России»).
Глава 7
ОХОТА НА МОСКОВСКОГО ГРАДОНАЧАЛЬНИКА А.А. РЕЙНБОТА
Под впечатлением событий Первой русской революции правительство с 1 января 1906 года выделило Москву в специальное градоначальство, предоставив главе этого ведомства широкие административно-полицейские права. Должность обер-полицмейстера, в ведении которого ранее находилась полиция, была упразднена.
Для надзора за Московской городской думой и управой при градоначальнике создавалось Особое по городским делам присутствие. Градоначальник отвечал за охрану общественной безопасности и порядка, контролировал правильность и законность действий городского общественного управления, а также работу типографий, арестантских помещений при полицейских домах, адресных столов, возглавлял Московское по фабричным и горнозаводским делам присутствие.
7 января 1906 года московским градоначальником с производством в чин генерал-майора был назначен 38-летний Анатолий Анатольевич Рейнбот. Газета «Московский листок» подробно описывала его вступление в новую должность: «С вокзала А. А. Рейнбот поехал в часовню Иверской Божией Матери, а оттуда в дом градоначальника. В 11 часов он вышел в приемную и обратился к собравшимся с речью: «Я считаю, господа, себя обязанным находиться на службе в течение 24-х часов в сутки. Я Москву недостаточно хорошо знаю, вы же знаете ее лучше меня, и поэтому прошу первое время не оставлять меня своими указаниями и советами; не ошибается тот, кто ничего не делает, возможны и в моей деятельности ошибки. Москва - сердце России, правильное биение этого сердца имеет значение для всей страны, и это еще больше увеличивает ответственность градоначальства и полиции перед правительством и обществом» (Московский листок. 14 января 1906 г.).
Генерал Рейнбот принял командование над московской полицией в самое тяжелое время — в городе, только что пережившем ужасы вооруженного восстания, продолжалось революционное брожение (На фотографии).
Руководитель большевиков В. И. Ленин с осени 1905 года требовал от своих сторонников жесткого террора в отношении сотрудников правоохранительных органов. В статье «Задачи отрядов революционной армии» он писал: «Отряды должны вооружаться сами, кто чем может (ружье, револьвер, бомба, нож, кастет, палка, тряпка с керосином для поджога, веревка или веревочная лестница, лопата для стройки баррикад, пироксилиновая шашка, колючая проволока, гвозди (против кавалерии) и пр. и т.д.). Ни в каком случае не ждать со стороны, сверху, извне, помощи, а раздобывать все самим.<...>
Начинать нападения, при благоприятных условиях, не только право, но прямая обязанность всякого революционера. Убийство шпионов, полицейских, жандармов, взрывы полицейских участков, освобождение арестованных, отнятие правительственных денежных средств для обращения их на нужды восстания, такие операции уже ведутся везде, где разгорается восстание, и в Польше и на Кавказе, и каждый отряд революционной армии должен быть немедленно готов к таким операциям. Каждый отряд должен помнить, что, упуская сегодня же представившийся удобный случай для такой операции, он, этот отряд, оказывается виновным в непростительной бездеятельности, в пассивности, — а такая вина есть величайшее преступление революционера в эпоху восстания, величайший позор для всякого, кто стремится к свободе не на словах, а на деле» ( В.И.Ленин ПСС т.11).
Служивший тогда в Москве вице-губернатором, а затем московским губернатором В. Ф. Джунковский так отразил в мемуарах своё впечатление от знакомства с Рейнботом: «Новый градоначальник Рейнбот прибыл в Москву 15 января и тотчас вступил в должность, произведя очень хорошее впечатление на подчиненных своей умной, содержательной речью, с которой он обратился к ним. На другой же день своего приезда Рейнбот успел уже объехать много полицейских участков и пожарных команд. Видно было, что новый градоначальник полон сил и энергии и внесет свежую струю в полицейское дело столицы после патриархального бездействия барона Медема. Рейнбот представлял собой очень умного, энергичного, ловкого администратора, но, к сожалению, это был человек беспринципный, искавший популярности и не стеснявшийся [в средствах] для достижения тех или иных целей, умел показать товар лицом и втереть очки» (В. Ф.Джунковский. Воспоминания, 1997. Т. 1).
Эффективные действия Рейнбота заставили революционеров внести его в список первоочередных врагов. Охоту повела боевая группа эсеров, подготовившая несколько покушений на градоначальника. В первый раз генерала спасло то, что террористка Фрумкина, отправившаяся убивать его в Большой театр, была выдана тайным агентом Жученко.
Л.П. Меньщиков пишет о работе Жученко после её возвращения из эмиграции: «Сделавшись деятельным членом областного комитета партии с.-р., Ж.[ученко] вошла в боевую организацию и не замедлила выдать летучий отряд таковой. В дни декабрьского восстания Ж.[ученко] вербовала дружинников, хранила бомбы, подала идею убийства градоначальника Рейнбота, снабдила с этой целью браунингом Фрумкину, которую и выдала (ее потом казнили)...».
Казнили Фрумкину 11 июля 1907 года в Москве в Бутырской тюрьме. «Биография Фрумкиной – замечательный сюжет для политического детектива. С 1895-го участвовала в подпольной работе, организовала типографию, вела агитацию среди студентов. В 1902-м в Минске готовила покушение на жандармского полковника Соленко, в 1903-м в Киеве – на градоначальника графа Шувалова. В том же 1903 году примкнула к партии эсеров. По делу о тайной типографии была арестована. В тюрьме, во время предварительного заключения, как записано в следственном протоколе, «вела себя неисправно и буйно». Где-то раздобыла ножик и, спрятав его в рукаве платья, потребовала встречи с начальником киевской полиции генералом Новицким, якобы для признания. Когда подследственную привели на допрос, она начала рассказывать генералу какие-то выдуманные истории. Тот, довольный, принялся записывать. Фрумкина накинулась на него, схватила за волосы и попыталась перерезать горло ножом, но не смогла: Новицкий с силой оттолкнул девицу к стене и позвал на помощь. За террористическую деятельность и покушение на генерала Фрумкину осудили на 11 лет каторги, которые она отбывала в Горном Зерентуе.
После царского манифеста 1905 года её отправили на поселение, но Фрумкина по дороге бежала в Москву. В начале 1907 года её арестовали в Большом театре с револьвером в сумочке. Она намеревалась убить московского губернатора Рейнбота. В Бутырках 30 апреля 1907 года Фрумкина ранила выстрелом из револьвера помощника начальника тюрьмы Багрецова. За это покушение террористка была приговорена военным судом к смертной казни. В ночь на 11 июля приговор привели в исполнение» (Джохадзе И. (сост.). Криминальная хроника человечества (I-XXI вв.).2007).
«Во второй раз «махальщица», контролировавшая выход генерал-губернатора и градоначальника из ворот Кремля, от волнения перепутала сигналы и дала бомбистам отбой. В третий раз, по всей видимости, Рейнбота спас ангел-хранитель.
По сообщению газеты «Русское слово», произошло следующее: «… около 11-ти часов дня в московского градоначальника, когда он шел по Тверской улице, около ворот церкви Благовещения, была брошена бомба, разорвавшаяся с оглушительным треском. Градоначальник остался невредим. Бросивший бомбу тотчас же был схвачен. В завязавшейся борьбе он успел сделать несколько выстрелов, пока сам не был тяжело ранен в голову выстрелом градоначальника. Никто из посторонних не пострадал. В огромном доме Молчанова, д. Попова и частью глазной лечебнице Меркова выбиты стекла. Вместе с градоначальником шел его помощник В. А. Короткий, который также остался невредим. Градоначальник после покушения на него отправился далее пешком на торжество освящения приюта при церкви св. Василия Кессарийского» (Андрей Кокорев, Владимир Руга. Повседневная жизнь Москвы. Московский городовой, или Очерки уличной жизни. (https://libmir.com/book/).
Героическое служение градоначальника Рейнбота не осталось без награды. В декабре 1906 года он получил одно из высших отличий Российской империи — звание генерала Свиты Его Величества.
В. Ф.Джунковский писал: «...но постепенно успех его вскружил ему голову, он стал тратить громадные деньги, ни в чем себе не отказывая. Истратив все состояние своей первой жены, милейшей, достойнейшей женщины из простой купеческой семьи, имея двух сыновей, он с ней развелся, чтобы жениться на богатой вдове, Зинаиде Григорьевне Морозовой, вдове фабриканта Саввы Тимофеевича Морозова. После этого ореол Рейнбота стал понемногу падать, ему, как говорится, море стало по колена, он не стал уже так добросовестно относиться к своим обязанностям, свалив большую часть дел на плечи своих подчиненных, из которых не все были на высоте и своими темными делишками компрометировали Рейнбота. Стали распространяться неблагоприятные слухи, и все это постепенно привело к увольнению его от службы и преданию суду после произведенной сенатором Гариным ревизии градоначальства.
Такой финал Рейнботом все же заслужен не был; как у градоначальника у него было больше положительных сторон, нежели отрицательных, и в первое время своего градоначальствования он, сделал много хорошего».
В 1917 году на допросе в Чрезвычайной Следственной Комиссии Временного Правительства Рейнбот рассказал о деятельности Жученко-Гернгросс вот что:
«Председатель. — Что вам известно, по вашей должности московского градоначальника, — о провокации, о провокационных убийствах, может быть, отчасти об Азефе и о точке зрения на провокацию департамента полиции и Столыпина?
Рейнбот. — Вот это такой… очень уж общий вопрос! Дело в том, что я могу только, так сказать, свои воспоминания по беседам со Столыпиным передать, относительно провокации, потому что лично мне на провокацию, собственно говоря, не пришлось так натолкнуться… Но мне было известно…
Председатель. — Позвольте, а разве вы не знаете Жученко? Ведь, Фрума Фрумкина на вас должна была покушаться, а ей карман пришивала Жученко!
Рейнбот. — Я хочу выяснить, что я понимал под провокацией. Я понимал под провокацией всегда вот что: например, одно время жандармские офицеры получали Владимирский крест за открытие типографий: и бывали случаи, — в лучшем виде! — что поставят типографию, сорганизуют, затем ее откроют и хвастаются, что они получили крест… Вот, как я считал, что такое, собственно, провокация… Но Жученко-Гернгросс была секретный сотрудник, шпион, которая доносила о готовящихся преступлениях…
Председатель. — Иногда, доносила после совершения преступления, принимая при этом участие в его организации…
Рейнбот. — Лично мне она два раза сохранила жизнь от Фрумы Фрумкиной, — потому что Фрума Фрумкина, как известно, два раза на меня покушалась, а Жученко меня предупредила… Это я вам скажу сейчас. Было убийство в университете и ограбление университетской кассы. Так как я всегда на похоронах бывал, то поехал и сюда на похороны убитого (было убийство околоточного). Покушаться должны были на меня, — об этом сказал Климович. Об агентуре я не знал — не знал, что Жученко-Гернгросс была: обо всем этом я узнал впоследствии, когда ушел, что была такая агентура женская… Я знал: какая-то есть; а какая? — меня совершенно не касалось, потому что это дело совершенно охранного отделения… Фамилии никогда не говорили, потому что фамилии прямо сообщались департаменту полиции. Это первое покушение на мою жизнь. А второй раз, она же должна была покушаться на меня в театре. И то же самое: меня Климович предупредил, чтобы я в театр не ехал, что он собирается арестовать ее там, при входе (это был какой-то торжественный спектакль)… Действительно, она была арестована при входе…
Председатель. — Мы здесь установили такую точку зрения, что провокация есть участие секретного сотрудника в активных действиях, т.-е. в преступлении, и одновременное состояние его на службе в охранном отделении, при чем это действие его может сводиться к участию в партийной организации или в отдельных актах, например, террористических. Ведь, вам известно, может быть, post factum, что было довольно легко открыть покушение на вас Фрумы Фрумкиной, так как Жученко даже сама пришивала Фрумюиной карман, куда револьвер клала, отправляя ее в театр, и т. д.
Рейнбот. — Я говорю: это узнал по докладу Климовича… Вообще охранное отделение знало, что готовится такое-то покушение, например, на Гершельмана, что получены сведения от агентуры о том, что должны приехать такие-то и такие лица…
Председатель. — И это покушение происходило, кажется, тоже с участием Жученко, во-первых, и при косвенном участии Азефа, во-вторых…
Рейнбот. — Я должен сказать, повторяю, что я не знал, какая агентура… Я знал, что они ходят на какие-то свидания (потому что на конспиративных квартирах были свидания) и что есть целая система шпионажа, целая система — как они называли — этих сотрудников, попросту, шпионажа… И Климович мне все докладывал сведения: что вот готовится, положим, покушение на такого-то, что он поставил наружное наблюдение, собирает сведения и т. д. И затем, — арест или предупреждение тем или иным способом этого преступления… Но, конечно, возможно, — и не только возможно, а это было не иначе как если эта Жученко сама участвовала в этой штуке!».
Глава 8
ЖУЧЕНКО ПОД ПОДОЗРЕНИЕМ
Во время сенаторской ревизии деятельности московского градоначальника генерала Рейнбота подпал под удары ревизии и помощник градоначальника полковник Короткий, а на его место назначили полковника Евгения Константиновича Климовича. Уходя с должности начальника Московского Охранного отделения, Климович продвинул на неё своего помощника, ротмистра фон Коттена, которого незадолго до этого назначили помощником начальника Московского Охранного отделения.
Бывший начальник Московского Охранного отделения А.П. Мартынов в своих воспоминаниях так характеризует Климовича:
«Внешне Е.К. Климович за всё время моего знакомства с ним, а именно с 1906 года и потом в Добровольческой армии и даже в эмиграции, в Константинополе, как-то совершенно не изменился: это был всё тот же среднего роста, крепко сложенный, старавшийся быть внешне спокойным и выдержанным, но внутренне беспокойный и суетливый человек, с большим лысоватым лбом и бледным лицом литовско-польского типа с маленькими редкими усиками.<...>
На должности начальника Московского Охранного отделения Е.К. Климович пробыл очень недолго, всего около года. Но это был беспокойный год - вторая половина 1906-го и первая половина 1907 года.
Конечно, самое трудное при исполнении должности руководителя политическим розыском было пребывание в этой должности в течение длительного периода, ибо в этом случае необходимы были особая предусмотрительность и осторожность в использовании, руководстве и вообще ведении секретной агентуры - основы всей деятельности. Е.К. Климович, может быть, именно поэтому не хотел засиживаться на такой беспокойной и ответственной должности, как Московское Охранное отделение. <...>
Деятельность Е.К. Климовича на посту начальника Московского Охранного отделения была внешне блестящей, но ему не выгодно было засиживаться на ней. Он и не стал.<...>
В должности помощника московского градоначальника он провёл всего несколько месяцев и ловко проскочил на открывшуюся должность начальника Особого отдела в Департаменте полиции.
В этом Особом отделе сосредоточено было руководство политическим розыском по всей империи» (А.П. Мартынов. Охранка. Воспоминания руководителей охранных отделений. Том 1).
Зинаида Жученко была любимицей эсеров и пользовалась настолько большим влиянием, что обзавелась хорошими связями в революционной сфере. На её испытанную точность в «работе», на её щепетильную добросовестность, на её товарищескую исполнительность можно было положиться.
Полковник Климович очень ценил свою энергичную и преданную сотрудницу. В докладе директору Департамента полиции М.И. Трусевичу от от 29 июля 1906 года Климович дает следующую характеристику деятельности Жученко:
«…Зинаида Фёдоровна Жученко, урожденная Гернгросс, оказывавшая в течение многих лет секретные услуги по заграничной агентуре господам Рачковскому, Ратаеву и Гартингу. Вступив в феврале месяце сего года в должность Московского Охранного отделения, войдя с ней в сношение; я заставил г-жу Жученко, проживающую в Москве, войти в боевую организацию социалистов-революционеров. В названной организации г-жа Жученко приобрела прочные связи, благодаря чему была выяснена и ликвидирована мною вся летучая боевая организация московского областного комитета, а также произведён ряд менее крупных ликвидаций».
В очередном докладе Трусевичу о деятельности Жученко от 6 сентября 1906 года Климович называет её под псевдонимом «Михеев» :
«Приехав из-за границы в Москву в конце 1905 года, «Михеев» приобрёл здесь связи с боевой организацией социалистов-революционеров в лице известного Департаменту полиции Дмитрия Осиповича Гавронского-Шнестова и сестёр арестованного ныне в Ревеле Ильи Фундаминского, почему получал возможность освещать деятельность старых централистов-боевиков, свивших своё гнездо в Москве и влияющих на боевые организации империи в качестве идейных руководителей. Проработав со мною около пяти месяцев первый раз в жизни в качестве «не заграничной агентуры», «Михеев» пришёл к отрицательному взгляду на свою работу за границей и стремится вернуться в Москву, где ему удались довольно прочные связи с революционерами.
Это желание «Михеева» обусловливалось кроме того соображениями, что 15 мая он выехал за границу по поручению московской революционной организации, давшей ему поручение к известному «Саше» («кличка «Бекас») — закупщику оружия на 50000 рублей, почему силой вещей «Михееву» теперь необходимо вернуться к пославшей его организации, что он и намерен выполнить, судя по последним ко мне письмам, около 12- го сего сентября. Во время своего пребывания за границей «Михеев» по делу «Саши» сносился непосредственно с г-ном Гартингом, а мне только известно из его писем, что миссия «Саши» уже по-видимому закончена».
В связи с тем, что Жученко находилась в Москве от случая к случаю, приезжая из-за границы, Климович стал звать её в Москву, предлагая служить под его началом.
Заведовавший агентурой Департамента полиции в Берлине А.М. Гартинг узнав об этом написал Климовичу письмо, в котором выразил своё негодование:
«Михеев» — вполне порядочный и честный человек, не найдя сразу в Берлине подходящей обстановки, а главное под влиянием опьянения от своих успехов в Москве, а также вследствие Ваших беспрестанных вызовов, заявил мне, что выезжает к Вам в Москву. Подобное отношение между коллегами, служащими одному делу, я считаю совершенно недопустимым. Дело розыска обставлено и так уже невероятными затруднениями и станет невозможным, если мы будем отбивать сотрудников друг у друга…».
Несмотря на возражения коллеги Климович всё же добился перевода Жученко в Москву. Директор Департамента полиции Трусевич приказал Гартингу направить агента «Михеева» на работу в Московское Охранное отделение.
23 ноября 1906 года Жученко была уже в Москве. По возвращении она приступила к активной работе в партии эсеров. За короткий промежуток времени из рядового члена партии становится руководителем партийной работы. Входит в состав московского областного комитета партии эсеров и принимает участие в Лондонской конференции 1908 года. По возвращении из Лондона информирует Департамент полиции о том, какие вопросы обсуждались в ходе конференции и какие решения были приняты.
На основе её информации Департамент полиции подготовил и направил секретное уведомление начальникам губернских жандармских управлений и охранных отделений:
«Уведомление департамента полиции
начальникам губернских жандармских управлений,
охранных отделений и жандармско-полицейских управлений
железных дорог в связи с решениями конференции
Партии социалистов-революционеров
7 октября 1908 г.
Секретно
Циркулярно
По имеющимся в Департаменте Полиции сведениям, состоявшаяся
21 июля - 1 августа сего года в Лондоне конференция партии
социалистов-революционеров признавая, что положение партии
в настоящее время сильно пошатнулось, пришла к выводу,
что переживаемый период революции и наступившей вслед
за нею реакции имел большое значение в деле революционного
воспитания масс. По мнению конференции, масса крестьянства
и рабочих в настоящее время убеждены в том. что она только
путём революционной борьбы может добыть свои права, тем более,
что вера народа в Царя, будто бы, теперь окончательно подорвана
и все надежды получить от Царя землю у крестьян пропали.
Такое положение конференция признает наиболее подходящим
моментом для направления удара на «центр центров», почему
ближайшей тактической задачей партии является Цареубийство,
которое, хотя и признаётся Центральным комитетом партии
технически трудно выполнимым, но должно быть приведено
в исполнение, не смотря на существующие к тому препятствия.
Относясь отрицательно из тактических соображений к проектам
частичных массовых выступлений, в которых, по условиям
настоящего момента, может происходить бесплодная растрата
народной энергии, конференция признала, что партия социалистов-
революционеров должна:
а) настойчиво выступать за все те методы борьбы, которые,
предполагая сговор, сами толкают массы к дальнейшей, более
широкой и прочной организации;
б) не упускать из виду работ по теоретической и практической
боевой подготовке партийных масс (заготовка оружия, обучение
революционно-боевой технике) там, где серьёзная организационная
постановка основной социалистической работы служит гарантией
против возможности на этой почве преждевременных и нецелесообразных
вспышек и
в) вести интенсивную работу среди войск, в смысле
не только революционизирования этого источника правительственной
силы, но и создания в нём сознательных и надёжных ядер чисто-партийного характера.
Кроме того конференция:
1) постановила ассигновать определённую сумму денег для освобождения
из тюрем и ссылки партийных работников, в коих в настоящее время
ощущается большой недостаток;
2) признала необходимым организовать в широких размерах отправку
партийных работников из-за границы в Россию, а членам партии
эмигрантам - вменила в обязанность вернуться в Россию;
3) находя вредным существование заграничных групп социалистов-
революционеров, конференция постановила в местах, где партийные
ячейки необходимы, насадить их через Центральный комитет партии;
во всех-же других городах - группы будут действовать независимо
от партии;
4) постановила продолжать издание всех выходивших партийных органов,
которые будут печататься в России, причем на предстоящем съезде
партии будет решён вопрос об издании центрального органа за границей
и о постановке транспортного дела.Обсуждая вопросы террора «аграрного»
и «экономического», конференция отнеслась к применению этих способов
борьбы, а также к делу экспроприации частных капиталов, - отрицательно.
В отношении-же террора, направленного против местных представителей
власти, конференция, а затем и «совет партии», признавая таковой
террор орудием борьбы с правительством, предоставили дело это силам
и усмотрению местных областных комитетов.Что касается организационного
вопроса, то конференция внесла следующие поправки в существующие
по этому поводу постановления:
1) Партийные комитеты должны состоять не менее, чем из трех членов;
в случае сокращения личного состава комитета до двух, он, впредь
до выборов, сохраняет право кооптации и до пополнения теряет свою
правомочность, сохраняя лишь функцию временного бюро;
Комитет, от личного состава которого остался лишь один человек,
должен быть переизбран, а в случае невозможности этого, заменяется
назначенным коллективом.
2) Право распускать организацию низшего порядка - как в случаях
уклонения от партийной дисциплины (см. пар. 6 устава), так и в случаях:
а) обнаружения данных, свидетельствующих о наличности нераскрытой провокации и
б) крайней неконспиративности и неработоспособности, дискредитирующих партию - принадлежит:
1) губернским и областным комитетам по соглашению с ЦК и
2) непосредственно Центральному комитету с предоставлением права
распущенной организации апеллировать к Совету Партии.
3) Если немедленный перевыбор распущенного коллектива невозможен,
то на его место посылается коллектив назначенный,чтобы восстановить
организацию и, впредь до возможности созыва съезда и производства
выборов, нести все обычные функции по местной работе; ему присваивается
то или другое имя по соглашению ЦК с сохранившимися частями организации.
4) На тех же началах ЦК учреждает областные, губернские и т.п. коллективы
там, где таковых не имеется.
5) Совет Партии состоит из представителей областных съездов,
областные съезды - из представителей съездов или конференций
губернских и т.д., при всяком уклонении от этого порядка, например,
при посылке представителя не от съезда организации, а от
исполнительного органа, представитель этот пользуется совещательным
голосом, и решающий голос может быть предоставлен лишь специальным
вотумом того правомочного собрания, на которое он послан.По тем же
сведениям Департамента в настоящее время происходят некоторые
приготовления к съезду социалистов-революционеров, на осуществление
какового будто-бы, ассигновано 200 тысяч рублей.
Об изложенном Департамент Полиции осведомляет Вас, Милостивый Государь,
для сведения и соображений при розыске.
Подписал: Заведующий Отделом, Полковник Климович
Скрепил: Начальник Отделения Броецкий
Верно: Помощник Делопроизводителя Саргани».
В январе 1909 года партия социалистов-революционеров испытала невероятно тяжелое потрясение. Руководитель их боевой организации Азеф оказался агентом Департамента полиции. Разоблачил его близкий к революционным кругам публицист Владимир Бурцев.
Раскрыл Азефа бывший директор Департамента полиции А.А. Лопухин. После покушения на московского генерал-губернатора великого князя Сергея Александровича, император Николай II выразил министру внутренних дел недовольство работой директора Департамента полиции. Лопухину ничего не оставалось, как подать в отставку.
Бурцев установил с Лопухиным знакомство, надеясь, что обиженный властью бывший директор Департамента полиции расскажет много любопытного. Бурцев, знавший из других источников о существовании крупного провокатора в партии эсеров, действовавшего под псевдонимом «Раскин» надеялся заполучить информацию от Лопухина. Однако при первых встречах Лопухин ему ничего не сказал. И только осенью 1908 года он сообщил Бурцеву, что таинственный провокатор «Раскин» это Азеф.
11 февраля 1909 года П.А . Столыпин выступая в Государственной Думе по поводу дела Азефа, в частности сказал:
«В настоящее время Лопухин привлечён к следствию по обвинению в пособничестве партии социалистов-революционеров, выразившемся в том, что он обнаружил партии службу Азефа делу розыска.<...>
...По данным предварительного следствия, не опровергаемым самим Лопухиным, осенью минувшего года во время случайной, будто бы, встречи его с Бурцевым в Германии, а затем во время посещения его, Лопухина, 10 декабря минувшего года в Лондоне в гостинице тремя террористами — Савинковым, Аргуновым и Черновым, он подтвердил им, что Азеф был сотрудником департамента полиции».
Когда Азеф был разоблачён, Жученко в целях безопасности в феврале 1909 года уезжает из Москвы в Берлин и поселяется в его предместье — Шарлоттенбург.
Приблизительно в это же время, другой бывший директор Департамента полиции С.Г. Коваленский играя в карты в узком кругу случайно проговорился, что после разоблачения Азефа у полиции остался осведомитель в партии эсеров и назвал его оперативную кличку: «Михеев». Слух дошёл до эсеровской верхушки. Стали разбираться. Возникли первые подозрения.
Глава 9
БУРЦЕВ РАЗОБЛАЧАЕТ ЖУЧЕНКО
Бурцев Владимир Львович – русский публицист, народоволец, был близок к партии эсеров. Издавал журналы «Свободная Россия», «Народоволец», «Былое». За статьи, призывающие к убийству царя, английским судом приговорён к 18 месяцам каторжной тюрьмы. После освобождения поселился в Швейцарии, вскоре из страны был выслан за пропаганду террора.
После этого жил в Париже. Увлёкся «охотой на провокаторов». Основываясь на информации тогда ещё чиновника Департамента полиции М.Е. Бакая, им была начата кампания по поиску и разоблачению агентов охранки в русском революционном движении. Сделал ряд сенсационных разоблачений.
Вскоре к ним присоединяется ещё один перебежчик - бывший сотрудник Особого отдела Департамента полиции В.П.Меньщиков. Люди это были весьма информированные, что сразу же придало разоблачительской деятельности Бурцева активность.
Вот что пишет Меньщиков о разговоре с Бурцевым о Жученко: «Когда я приехал в мае 1909 г. за границу, во время одной из первых встреч моих с Бурцевым речь зашла о «Зиночке». – Не знаете ли, – спросил мой собеседник, – фамилию провокаторши, которая участвовала в покушении на царя и в голодовке, когда сидела в тюрьме, а дело вёл Добржинский? – Это Гернгросс, она же Жученко, – не задумываясь, отвечал я... Вопросу, так легко разрешенному, оказалось, предшествовало сложное расследование, ознаменовавшееся одним трагическим эпизодом, о котором в другом месте придется рассказывать подробнее. Дело в том, что сведения, о которых говорил Бурцев, поступившие из судейских сфер еще до моего приезда за границу, были применены к боевичке, жившей в Париже, – Лапиной, рев. кл.[ичка ]«Бэла» (хотя достаточно было проверить лишь одно указание на Добржинского, который умер в 90-х годах, чтобы убедиться в том, что к Лапиной эти сведения не относились). К несчастью расследование по этому Делу велось так небрежно, что «Бэла» узнала о возникших подозрениях и 19 мая 1909 года застрелилась. Лапина оставила записку, которая оканчивалась поучительным завещанием: «будьте осторожнее с другими»!..».
А.И. Спиридович по этому поводу утверждает: «В 1909 году, благодаря измене Меньщикова, Жуч;нко была разоблачена Бурцевым, и в августе того же года Центральный комитет партии социалистов-революционеров объявил её провокатором».
Центральный комитет партии эсеров обратился к Бурцеву с предложением: «ЦК ПС.- Р. собрал ряд данных, уличающих З. Ф. Жученко в провокационной деятельности. ЦК считал бы полезным предварительно, до предъявления Жученко формального обвинения, сделать попытку получить от неё подробные показания об известном ей из провокационного мира. ЦК полагает, что вы, как редактор «Былого», могли бы предпринять эту попытку, и со своей стороны готова оказать вам в этом необходимое содействие».
Меньщиков, сообщая об этом в своих воспоминаниях, писал: «В августе 1909 года ц. к. партии с.- р. поручил Бурцеву «до предъявления Жученко формального обвинения, сделать попытку получить от неё подробные показания». Свидание антиподов состоялось в середине того же месяца, в Берлине».
К Зинаиде Жученко, проживавшей с сыном в Шарлоттенбурге (пригород Берлина) – пожаловал «Шерлок Хомс русской революции» Бурцев. Тактика розыска у него и иже с ним, кстати сказать, была та же, что и у ненавистного ему Департамента полиции – внутренняя агентура, которую он вербовал среди чиновников, а также филёрство, которое осуществлялось членами революционных партий. То, что считалось преступным и подлым со стороны правительства, признавалось необходимым и правильным в своих собственных руках.
Свидание с Жученко он описал в статье, опубликованной под псевдонимом Волков в «Русских ведомостях» (1910 г. №№ 293 и 295).
В августе 1909 гола Бурцев появился в квартире Жученко и обратился к ней с просьбой поделиться воспоминаниями в сфере революционной борьбы. Жученко скромно ответила ему, что она стояла далеко от организаций и вряд ли может быть полезна ему. Тем не менее, он может задавать ей вопросы. Но Бурцев не решился начать свой допрос в её квартире, где был сын и жила её подруга. Он предложил ей встретиться для беседы вечером в кафе. Она согласилась, пришла в условленное место, но по какому-то недоразумению не встретила Бурцева. В этот день допрос не состоялся.
Свои беседы с Бурцевым Жученко подробно изложила в письмах к фон-Коттену.
Вечером, взволнованная посещением Бурцева, Жученко написала начальнику Московского Охранного отделения фон Коттену: «Не знаете ли, дорогой мой друг, исчезли ли уже сороки из уготовленных им тёплых краев? Мне кажется, они уже за границей. И вот почему. Сегодня был у меня Бурцев. – «Собирая воспоминания, я прошу вас поделиться со мной вашими». – «Что же вас интересует?» – «Всё. Но здесь неудобно говорить. Будьте добры приехать в 7 ч. вечера на Friedrichstrasse, к подземке. Я буду там ровно в 7 ч.» . В 7 ч. я была, как условлено, но его там не было. Прождала до 8 ч. и отправилась домой. Вероятно, завтра придёт ещё раз, если только мой приезд к подземке уже не сыграл какой-то роли. Са у est или нет? Думаю, да… Когда я ехала на подземке, признаюсь, мелькнула мысль, – не встречаться с ним, уехать. Но это только одно мгновение было. «Я вас где-то встречал». – «Очень возможно» (никогда не виделась). Ну, как не пожалеть, что вы не здесь. Было бы интересно побеседовать. Но только вы остались бы мною недовольны: вы не любите, когда я говорю спокойно. Но чего волноваться! Я так себе и представляла. Именно он должен был прийти ко мне. Если возможно будет писать, сейчас же напишу вам о продолжении сей истории. А пока всё же до свидания. Всего, всего лучшего. Привет вам, Е.К.[Климовичу]и А.М.[Гартингу]».
«На следующий день в 10 часов утра Бурцев уже звонил у двери Жученко. Она сидела в глубоком кресле, безмятежно смотрела на своего собеседника и казалась с виду совсем спокойной, и голос был ровный и уверенный. Тогда, почти не владея собой, он подошёл к ней в упор и сказал прямо в лицо. – Я хочу теперь просить вас, не поделитесь ли со мной воспоминаниями о вашей 15-летней агентурной работе в Департаменте полиции и в охране? Она не то вопросительно, не то утвердительно - сказала ему: – Вы, конечно, не откроете ни доказчиков, ни доказательств. Бурцев, конечно, решительно отказался открыть свои источники. Она высокомерно взглянула на своего прокурора и совсем не прежним тоном сказала: – Я давно вас ждала. Еще полгода тому назад я сказала своему начальству: «Бурцев разоблачил Азефа; теперь очередь за мной. Он сам придёт ко мне и будет меня уличать». Как видите, я не ошиблась. И скажу вам искренно: я рада, что вы, а не эсеры явились ко мне». Бурцев ушам своим не верил. «Для верности» он спросил: – Значит, вы признаете, что вы служили в Охранном отделении? – Да, я служила, к сожалению, не 15 лет, а только 3, но служила, и я с удовольствием вспоминаю о своей работе, потому что я служила не за страх, а по убеждению. Теперь скрывать нечего. Спрашивайте меня – я буду отвечать. Но помните: я не открою вам ничего, что повредило бы нам, служащим в Департаменте полиции» (П.Е.Щёголев. Охранники и авантюристы. Секретные сотрудники и провокаторы. М. [ГПИБ], 2004).
Допрос, который начался здесь же, в квартире, затем в течение нескольких часов продолжался в кафе. В тот же день, 12 августа, Жученко отправила телеграмму в Московское охранное отделение фон Коттену: «Михеев обнаружен историком, письмо следует. Зина» (Перевод с немецкого).
Она также написала письмо, которое должно было быть переслано фон Коттену в случае её смерти. Жученко осталась жива, и письмо осталось не посланным.
В тот же день вечером она снова написала фон Коттену: «Дорогой мой друг! У меня лежит письмо для вас, которое вы получите в случае моей смерти. В нём я подробно рассказываю о втором визите Бурцева. Чтобы вам ясно было дальнейшее содержание этого письма, должна повториться и сказать, что он начал сегодня прямо с фразы: «Поделитесь вашими воспоминаниями, как агента, в течение 15 лет, Охранного отделения. Умом и сердцем вы с нами». Я ведь ждала этого ещё с декабря. Раз Бурцев приходит ко мне и говорит это, ясно, что у него имеются документальные доказательства. Поэтому отрицать a la Азеф было бы пошло. Согласитесь. Я подтвердила, исправив неточную дату 15 лет. Его очень удивило, что не отрицаю. «Имею данные от охранников, среди с.-р. подозрений никаких не было. Вас хотели сейчас же убить, но я «выпросил» у них: расскажите всё, ответьте на все вопросы - и ваша жизнь гарантирована». На этом окончился его утренний визит. От 3 до 7 вечера говорила с ним в Cafе. Отказалась от дачи показаний, объяснила ему, почему я служила вам и другим и каким образом я сделалась агентом. Относительно последнего он объясняет моим арестом, на улице в Петербурге, «воздействием» и проч. Для меня было очень важно разубедить его, и он не мог не поверить, что это не так было. Спрашивал о многом, многом, но я отвечала только на пустяковые вопросы. Надеюсь, что оставалась всё время спокойна и ничего не выболтала. Он резюмировал своё положение цекистам [т. е. членам ЦК партии] так: «Опасная противница революционного движения, с.-ров в частности, действовала только по убеждению вредности всякой революционной деятельности». Появится ли это резюме в его корреспонденциях? Едва ли. Но обещал писать мне только правду. Увидите, как он сдержит своё слово. Через неделю моё имя уже достояние газет, как он сказал, но я думаю, что это будет уже завтра. Сведения обо мне были уже в апреле якобы. «Я преисполнен к вам ужасом. Не мог предполагать, что такой тип, как вы, возможен. Это гипноз». Против этого я горячо протестовала. Но, кажется, он остался при своём. Несколько раз просил работать с ним. «Вы так многое можете разъяснить, быть полезной». – «Работайте вы со мной», – сказала я. Негодование! Я отвечаю тем же. «Я умываю руки. Теперь с.-р. решат, что с вами делать. Как человеку честному, жму вашу руку, желаю всего хорошего…». Словом, я с удовлетворением увидела, что презрения с его стороны не было. А его ужас – это очень недурно! Я, с своей стороны, выразила мою радость, что именно он пришёл ко мне: могу надеяться, что мои слова не будут извращены, и не слышала грубой брани и пафоса возмущения. «Я не одна, есть другие в моём роде и всегда будут,» – не удержалась я сказать. «Но ведь я всех разоблачу, у меня уже имеется много документов». Вот, кажется, всё существенное моего разговора с ним. Теперь, что же дальше? Думаю, что с ним была пара с.-р.; если нет (он отрицает), то приедут и, конечно, крышка. Очень интересно было бы знать, что вы мне посоветовали бы. Я сама за то, чтобы не бежать. К чему? Что этим достигнете? Придётся вести собачью жизнь. И ещё с сыном. Быть обузой вам всем, скрываться, в каждом видеть врага – и в конце концов тот же конец! А вдобавок, подлое чувство в душе: бежала! Из-за расстояния должна решать сама, одна. Мой друг! Конечно, хочу знать ваше мнение, но придётся ли его услышать? Они доберутся раньше вашего ответа. Ценой измены вам, Е.К. [Климовичу], всему дорогому для меня могла бы купить свою жизнь. Но не могу! «Вы должны порвать с ними окончательно и всё рассказать». «Отказываюсь!». Простите за неожиданный зигзаг мысли, но мне малодушно хочется рассказать вам, как мой милый мальчик реагировал на мой рассказ (я должна была приготовить его, сказать ему сама, взять из школы). Так вот он говорит: «Я сам в них буду стрелять; быть может, эта банда тебя не убьёт» Перевод с немецкого). Простите за отступление, но вы поймете, что я исключительно занята мыслью о дорогом сыне».
Жученко, при двух свиданиях с Бурцевым, честно, открыто, с полным достоинством и мужеством и в гордом сознании той государственной пользы, которую она приносила родине, раскрывая работу революционных партий, высказала свои взгляды на сотрудничество.
Каждый день ожидая расплаты Жученко ежедневно писала фон Коттену, дабы он знал, что она еще жива. «Центральный Комитет, – хладнокровно сообщает она в письме 13 августа, – теперь уже знает, что я не приняла их условий. Не думаю, чтобы они оставили меня так; надо полагать, придумают способ убрать. Задача для них не такая лёгкая: будут, конечно, думать, как бы «исполнителю» сухим из воды выйти. Я совершенно открыто хожу по улицам и не собираюсь уезжать. Газеты еще молчат... Дорогой мой друг! Как хорошо бы с вами сейчас поговорить. Жду вашего привета. Чувствую себя хорошо, свободно – стоило жить!».
В тот же день Жученко написала Е.К. Климовичу: «Теперь жду, что дальше будет. Конечно, убьют. Бежать, начать скитальческую жизнь - нет сил, потеряю равновесие, буду вам всем обузой... Хотя бы эта банда, как выразился мой дорогой мальчик, убила и не обезобразила бы меня – это мое единственное желание. С каким наслаждением я поговорила с Бурцевым, бросила через него с.-р. банде всё мое презрение и отвращение. Надеюсь, он не извратит моих слов».
14 августа Жученко отправила фон Коттену письмо следующего содержания: «Дорогой мой друг! Боюсь только одного: серной кислоты. Начинаю думать, они не убьют меня. Довольно трудно ведь. Они уверены, что я окружена толпой полицейских. И «жалко жертвовать одним из славных на провокатора» – думается мне, говорят они. Вероятно, дойдут до серной кислоты. Конечно, и это поправимо... Но обидно будет. Потом, боюсь, что Бурцев извратит мои слова, – это будет особенно скверно. И особенно опасаюсь, что они похитят сына. Несколько раз представляла себе, как будет, что я буду ощущать, когда меня откроют – и к своему счастью вижу, что это гораздо легче. Просто-таки великолепно чувствую себя. При мысли, что они застрелят меня, конечно. С Бурцевым держала себя гораздо лучше, чем могла ожидать от себя в Москве при мысли о сём моменте».
«Честный фанатик, революционер Бурцев, – пишет А.И. Спиридович, – столкнулся с не менее честным фанатиком – сотрудником Жученко. И моральная победа в этом столкновении правительства с революцией осталась всецело на стороне правительства – на стороне Жученко».
Глава 10
ОНА СЛУЖИЛА ИЗ ИДЕЙНЫХ УБЕЖДЕНИЙ
Бурцев сдержал слово и не скрыл о Жученко правды. Она стала предметом острой газетной сенсации.
14 августа 1909 года Центральный Комитет Партии социалистов-революционеров опубликовал следующее сообщение:
«ЦК ПС.-Р. доводит до всеобщего сведения, что Зинаида Фёдоровна Жученко, урожденная Гернгросс, бывшая членом П. с.-р. с сентября 1905 г., уличена, как агент-провокатор, состоявшая на службе Департамента полиции с 1894 года.
Началом её провокационной деятельности была выдача, так называемого распутинского дела (подготовка покушения на Николая II в 1895 году).
В Партии с.-р. Жученко работала, главным образом, сначала в московской организации, а потом и при областном комитете центральной области.
Последнее время проживала в Германии, но в заграничных организациях с.-р. не принимала никакого участия».
Известие о разоблачении Жученко произвело ошеломительное впечатление.
30 августа 1909 года публицист, член парижской масонской ложи «Космос» № 288, А.А. Амфитеатров писал Горькому поэтому поводу :
«...Вы мне ничего не ответили насчёт Бурцева. Я ему на днях писал, чтобы он не спешил и что необходимо до начала дела редакционно спеться, а для того лично перевидаться и обстоятельно потолковать. Но сегодня, из письма его к Герм.[анну] Ал[ександровичу], вижу, что он ни меня не понял, ни дела, которое предпринимает, не понимает. Я его спрашиваю: какие у Вас материалы - а он толкует о статьях. Черта ли в том, что мы будем разводить антицаристскую фразеологию? Что Горький, Бурцев, Амфитеатров не питают к царю нежных чувств, это и без издания революционной газеты известно. А о фундаменте и системе пропаганды, которую будет вести «Общее дело», никакого толка от Б.[урцева] не добьёшься. Только две твёрдые точки: есть деньги и - долой царя. Маловато!
Вы, конечно, уже знаете о том, что объявлен провокатором Воскресенский (Попович). Но сейчас произошло нечто ещё более ужасное: уличена и созналась в Берлине Жученко, пользовавшаяся таким доверием в партии, что организационное бюро требовало назначения её секретарем! Страшнее всего возможность, что жертвою этой Жученко безвинно погибла, по неправому подозрению в провокации, недавно застрелившаяся Белая. Хотя суровые скептики говорят, будто – обе хороши!..».
Максим Горький, в письме к жене Екатерине Пешковой, которая была видным деятелем партии эсеров, интересовался: «Вероятно, на тебя произвело отвратительное впечатление дело Жученко?».
В газете «Новая Жизнь» 1/V17 – г. было опубликовано письмо от 7/IX – 09 г. С. В. Зубатова к Г. К. Климовичу (на адрес Департамента полиции), предназначавшееся
«З. Ф.» – Зинаиде Фёдоровне Жученко:
«Очень рад, дорогой мой друг, что мы сошлись с вами во взглядах на жизнь в дальнейшем, открыто. Слушайте, ведь Б.[урцев] интересуется вами «не только в личном, но и в должностном вашем отношении. А кто ему дал право быть трибуналом для лиц, находящихся на службе у русского правительства? Вот эта –то самозванная его роль и злит» власть... Наконец, он и общество далеко не одно и то же. А перед обществом вы прекрасно отчитались и объяснились, вполне реабилитировав значение секретной агентуры. Стоит ли, поэтому, огород городить с Б-ым [Бурцевым] и эс-эровцами! Ведь дело уже сделано хорошо; наличные, наверное, воспрянут духом; колеблющиеся утвердились и число желающих появиться на этом амплуа – увеличилось. Правые и умеренные – тоже довольны. Кадеты к левые злятся, но злятся от сердитого бессилья; ибо в «сгнившем» появляется такая молодятинка, что у них физиономии начинают пухнуть от злости... Теперь слушайте: вместо переписки с Б-м [Бурцевым], не устроиться ли вам официально при департаменте в качестве руководительницы и воспитательницы секретной агентуры? Выведите мне, пожалуйста, агентурных внучат... Это 1) даст исход случайно (оборвавшейся вашей кипучей энергий и займет вас с головой; 2) высоко полезно будет для дела: ищут людей, а они под носом; собирают комиссии для реформы полиции, когда нужно одно – людей, умеющих зажигать в других искру божию и 3) это было бы и прогрессивно: поощрялся он женский труд. Воспитание Николашки – дело хорошее, но не заскучаете ли вы? Впрочем, я не лишаю вас права выбора, а лишь хотел бы в вашем лице утилизировать для дела оказавшуюся свободной громадную общественную силу... Наличность многочисленных и добрых «внучат» – хороший залог прекрасного будущего, и вы их можете развести здесь и за морем. Подумайте. Родные посердятся и перестанут, когда увидят воочию и поймут, что вы прожили век «женщиной мужчиной...».
Бывший минский губернатор Курлов, спасенный Зинаидой Жученко, после назначения товарищем министра внутренних дел, не остался в долгу. По его ходатайству, П. А. Столыпин 12 октября 1909 года представил Императору Николаю II всеподданнейший доклад:
«Летом текущего года, благодаря особым обстоятельствам последнего времени, старому эмигранту-народовольцу Бурцеву удалось разоблачить и предать широкой огласке долговременную секретную службу по политическому розыску жены врача Зинаиды Фёдоровны Жученко, урожденной Гернгросс.
На секретную службу по Департаменту полиции Гернгросс поступила в 1893 г. и, переехав весной 1894 г. на жительство в Москву, стала работать при местном Охранном отделении. За этот период времени Жученко успела оказать содействие обнаружению и преданию в руки властей деятелей «московского террористического кружка» (Распутин, Бахарев и др.), подготовлявшего злодеяние чрезвычайной важности.Будучи привлечена к ответственности по этому делу, Гернгросс, на основании Высочайшего Вашего Императорского Величества повеления, последовавшего по всеподданнейшему министру юстиции докладу в 14-й день февраля месяца 1896 года, была, по вменении ей в наказание предварительного ареста, выслана под надзор полиции на пять лет в город Кутаис, где в 1897 г. и вступила в брак со студентом, ныне врачом Николаем Жученко, и перешла на жительство, с надлежащего разрешения, в город Юрьев, откуда с малолетним сыном своим в апреле 1898 г. скрылась за границу и занималась там воспитанием горячо любимого сына, оставаясь несколько лет совершенно в стороне от революционной деятельности, но затем, весною 1903 года, видя усиление революционного движения в своем отечестве и тяготясь своим бездействием в столь тревожное для России время, возобновила свою работу по политическому розыску и оказала правительству ряд ценных услуг по выяснению и освещению деятельности укрывавшихся за границей русских политических выходцев.
Осенью 1905 года Жученко была командирована по делам политического розыска из-за границы в Москву, где во время мятежа работала при особо тяжелых условиях, с непосредственною опасностью для жизни, над уничтожением боевых революционных партий, свивших гнездо в столице.Проживая до февраля текущего года в Москве, с небольшими перерывами, вызванными служебными поездками за границу, Жученко проникла в Боевую организацию Партии социалистов-революционеров, где и приобрела прочные связи, благодаря чему была выяснена и привлечена к ответственности вся летучая Боевая организация Московского комитета партии, а также произведен ряд более или менее крупных арестов.
Работая, таким образом, долгое время вполне плодотворно и обладая солидными связями в революционных сферах, Жученко доставляла правительству очень ценные сведения и приносила политическому розыску огромную пользу; так, благодаря названной личности, удалось обнаружить и разгромить целый ряд тайных организаций и предать в руки правосудия многих серьезных деятелей, а равно своевременно предупредить грандиозные террористические покушения.
Жученко является личностью далеко не заурядною: она одарена прекрасными умственными способностями, хорошо образована, глубоко честна и порядочна, отличается самостоятельным характером и сильной волей, умеет ярко оценивать обстановку каждого случая; делу политического розыска служила не из корыстных, а из идейных побуждений, и фанатически, до самоотвержения, предана престолу, ввиду сего относится к розыскному делу вполне сознательно и постоянно заботится только об интересах дела.
Последние годы Жученко получала, в общем, включая и назначенное ей 7 лет тому назад Департаментом полиции за прежние заслуги постоянное пособие, 300 руб. в месяц, но при постоянно экономной жизни большую часть жалованья тратила на служебные расходы.Настоящее разоблачение розыскной деятельности Зинаиды Жученко, происшедшее по совершенно не зависящим от нее обстоятельствам, легко может по целому ряду печатных примеров завершиться в отношении ее кровавой расправой.
Признавая, таким образом, участь Зинаиды Жученко заслуживающей исключительного внимания и озабочиваясь ограждением ее личной безопасности и обеспечением ей возможности дать должное воспитание сыну, всеподданнейшим долгом поставляю себе повергнуть на монаршее Вашего Императорского Величества благовоззрение ходатайство мое о всемилостивейшем пожаловании Зинаиде Жученко из секретных сумм Департамента полиции пожизненной пенсии, в размере трех тысяч шестисот (3600) рублей в год, применительно к размеру получавшегося ею за последние годы жалованья».
27 октября 1909 года в Ливадии на подлинном докладе Государь положил резолюцию «Согласен».
Жученко была тотчас же уведомлена о высочайшей милости и поспешила выразить свою благодарность в письме на имя товарища министра П. Г. Курлова:
«Ваше Высокопревосходительство, - писала Жученко, - приношу вам свою глубокую благодарность за назначение мне поистине княжеской пенсии. Считаю долгом сама отметить, что такая высокая оценка сделана мне не за заслуги мои в политическом отношении, а только благодаря вашему ко мне необычайному вниманию, за мою искреннюю преданность делу, которому я имела счастье и честь служить, к несчастью - так недолго. Ваше внимание ко мне дает мне смелость почтительнейше просить Вас обеспечить моего сына Николая частью моей пенсии на случай моей смерти до достижения им совершеннолетия».
Об этом письме было доложено директору Департамента полиции Н. П. Зуеву, который приказал: «В случае смерти З. Жученко представить всеподданнейший доклад, в коем, применительно к правилам пенсионного устава, ходатайствовать о даровании Николаю Жученко пенсии в размере 900 рублей в год, впредь до совершеннолетия, если он не будет помещен на воспитание на казенный счет в одно из правительственных учебных заведений».
Прошло несколько месяцев. У Жученко возникли неприятности с берлинской полицией. Её хотели было выдворить из Берлина, как русскую шпионку, о которой шумела пресса, но, по предстательству русского Департамента полиции, согласилась ставить в покое.
В письме к фон Коттену от 18 февраля 1910 года Жученко сообщает об отношении к ней берлинской полиции:
«У меня тут буря в стакане воды. С.-д.[социал-демократ] Либкнехт сделал запрос в прусском ландтаге министру внутр. дел, известно ли ему, что Ж.[ученко] снова в Шарлоттенбурге и «без всякого сомнения продолжает свою преступную деятельность».
Недостатка в крепких выражениях по моему адресу, конечно, не было. Я ожидала, что президент (берлинской полиции) после этого запроса снова посоветует мне уехать. Но они отнеслись к этому выпаду очень спокойно. Показали мне только анонимное письмо президенту с советом выселить русскую шпитцель, иначе произойдет что-либо скверное. Я думаю, что это в последний раз упоминается имя Ж.[ученко]. Пора бы, право, и перестать, тем более, что я буквально ни с кем не вижусь и не говорю. Своего рода одиночное заключение, только с правом передвижения. Надеюсь, что через полгода окончательно свыкнусь и угомонюсь».
24 сентября 1910 года переживая боль от предательства Меньщикова и скучая по любимому делу Жученко написала Е. К. Климовичу:
«Изгоев [Аарон Соломонович Ланде] в «Речи», который является легальным граммофоном того не существующего ныне, что было Партией с.-р., очень утешительно говорит, что Меньщиков возбуждает гадливое чувство. Ну, нравственным возмущениям - цена грош в данном случае, но это показывает, что вот предположение, будто Меньщиков мог бы работать в революционных организациях - едва ли осуществимо. Кто возьмет его к себе? Меня больше занимает заметка здешней прессы, русское правительство якобы встревожено намерением сего субъекта что-то там опубликовать. Главный вред от него налицо; мы, проваленные! Остается, следовательно, пресловутое дискредитирование и прочая пальба из пушек по воробьям. Но это ведь лишь минутное волнение и одно времяпрепровождение. Ничего не изменится; главное всегда останется - сотрудники есть и будут, а следовательно, и банда не сможет поднять высоко головы. Интересно знать, когда это вошло в обращение слово - провокация? Кажется, с 1905 года. И вот с тех пор нас обвиняют всегда в провокации. И пусть! От этого обвинения Департамент полиции еще не рушился. А что другое может разоблачить Меньщиков? Остается только радоваться, что предатель известен. Все многочисленные провалы, все их причины, - хочу сказать, - азефский и мой, особенно, - показывают, что ваша всех система преследования шаек с.-р. и проч. - жизненна и плодотворна. А это громадное утешение! Говорю это с убеждением, зная теперь, откуда шли все разоблачения, предательства. Само собой, мы никогда не провалились бы при вашем, Мих. Фр.[фон Коттене] и других ведений агентуры. И мне даже опасно, что вы могли хоть только остановиться на вопросе, не были ли вы причиной моего провала! От предательства не упасется никто… О, если бы не Меньщиков! Тяжело, мой друг, не быть у любимого дела! Безо всякой надежды вернуться к нему!..».
После Февральской революции 1917 года Бурцев рассказал о провокаторах и осведомителях Чрезвычайной Следственной Комиссии Временного Правительства.
Показания В. Л. Бурцева 1 апреля 1917 года:
«Председатель. — Какой план основного вашего рассказа?
Бурцев. — Я хочу указать на то, что последние 10 и даже больше лет я занимался борьбой с тайной полицией, где, мне кажется, совершались такого рода преступления, которые, если я верно понимаю задачи вашей Комиссии, входят в её рассмотрение. Из этой области я хотел бы указать вам на факт следующего характера. Я всю свою борьбу с полицией разделяю на две части. Одна часть, которая едва ли вас может интересовать (я не буду на ней останавливаться, если только вы сами мне не укажете), — это борьба с осведомителями. С моей точки зрения — они были преступники, они были вредные люди, они были предатели. Так что те мои сведения, которые относятся к осведомителям, насколько я понял, Комиссию не интересуют?
Председатель. — У нас вырабатывается такая точка зрения: есть осведомители и осведомители. Часть осведомителей осведомляла о деятельности разных организаций, которые, с точки зрения существующего порядка, были преступными и т. д. Так вот, относительно этого рода осведомителей у нас ещё не установилась окончательная точка зрения, что это криминал...
Бурцев. — Но, думаю, то, что вы сказали, не относится ко второму разряду осведомителей, которых я называю провокаторами... Первый, — кто сообщал, — был вреден, он был предатель, я с ним боролся, как только мог, воевал. Но другой разряд — осведомители, которые были членами партии, которые толкали других и сами непосредственно даже участвовали в различных актах, — я их называю не осведомителями, а провокаторами. Вот с ними я особенно усердно боролся. И думаю, — сколько я понимаю задачи Комиссии, — вам придется их дела рассмотреть. Я, в этом отношении, за границей давно уже делал аналогичные попытки. Попытки такие были и после раскрытия дела Азефа. Я, в своем журнале «Общее Дело», поместил статью, с требованием предания суду Столыпина и Герасимова за то, что они руководили не осведомителями, а провокаторами. Через год я то же самое изложил в форме письма министру юстиции Щегловитову. <...>
Председатель. — Пожалуйста, говорите в возможно сжатой форме... И возможно больше сообщайте нам фактов.
Бурцев. — Указывайте мне, на чём мне остановиться... Одним из главных проявлений провокации я считаю дело Азефа, затем дела Жученко, Рыса, Малиновского, Штакельберга, и потом — другого порядка дела — союза русского народа. Есть нечто, относящееся к Щегловитову, — показания Лыжина... Но об этом я потом упомяну. Позвольте мне начать с изложения дела Жученко. По некоторым обстоятельствам, мне кажется, что оно наиболее характерное: она была агентшей Климовича и кроме того непосредственно в очень близких с ним отношениях.
Председатель. — В какие годы? Кем был тогда Климович?
Бурцев. — Он был начальником охранного отделения в Москве в 1906 году. Она была не только его агентшей, но и близким к нему человеком. Он к ней прекрасно относился и относится до сих пор великолепно. Я с Климовичем говорил о ней не так давно, месяцев 9 тому назад, может быть с год, когда он меня вызывал, как директор Департамента полиции. Меня хотели выслать: он говорил о моей высылке и когда кончил, то сказал: «А вот наша бедная Зинаида Фёдоровна сидит в тюрьме в Германии»… Здесь я впервые узнал об этом. Он сказал: «наша», разумея, что она ему близка; а с другой стороны, она моя «крестница»: я её разоблачал, допрашивал. Я вчера получил документы о том, как Климович посылал ей деньги в тюрьму в Германию в 1916 году — целый год...
Председатель. — Климович лично, или как директор департамента?
Бурцев. — Как директор: «Отправитель Климович». — Очевидно, как ежемесячное жалованье...
Председатель. — У вас есть сведения? У вас есть расписка?
Смиттен. — От себя он посылал или правительство давало?
Бурцев. — Я просил снять копию фотографическую, которую я опубликую. Вам я дам подлинник. Происходило это в 1916 году. Он 11 раз посылал, может быть, — 12: ежемесячное жалованье по 200 рублей.
Родичев. — Каким путем?
Бурцев. — Официальным, через «Красный Крест». В такую-то тюрьму, Жученко и т. д. Я её разоблачал в 1909 году. До тех пор она получала 300 рублей, а после моего разоблачения стала получать по 200 рублей. Так вот: роль этой Жученко я считаю одной из самых характерных в области провокации. И роль Климовича, в этом отношении, — столь же характерной. Она провокаторшей была давно — с 1905 года. И тогда была не агентшей, а именно провокаторшей. И на 1906 году я бы хотел остановиться; а на том, что было в течение 10 лет, я не буду останавливаться. В 1906 г. она была членом боевой организации эс-эров, в Москве, была адъютантом при Сладкопевцеве, это видный эс-эр: он, если не ошибаюсь, умер не так давно в Ницце. Эта группа совершила целый ряд террористических актов, совершила экспроприацию. В курс всего этого была введена Жученко и сама принимала участие в этих делах. Например: вы помните, конечно, дело Фрумкиной — это покушение на Рейнбота? Она пришивала ей карман для револьвера, чтобы не был особенно заметен револьвер, и в это же время давала знать, что в таком-то ряду, в таком-то театре будет сидеть Фрумкина, которая будет стрелять, и её надо арестовать. Её и арестовали...
Председатель. — Это произошло в бытность Климовича в Москве начальником охранного отделения?
Бурцев. — Да. Затем, та же самая Жученко, когда я её допрашивал (после разоблачения), призналась мне, что частным путем знала об истинной роли Азефа. Но когда Азеф, как член партии эс-эров, член боевой организации, приехал в Москву...
Председатель. — Когда это было, в каком году?
Бурцев. — В 1907—8. — Так она была посредницей между Азефом и местными боевиками. Она, провокаторша, приводила к провокатору всех боевиков, рекомендуя их и посылая для дальнейшей активной деятельности. Она же создала новые организации. Вот какая её роль в этом деле. Затем, когда в 1908 г. «она должна была быть провалена или была заподозрена» (может быть, это было в 1907, а не в 1908 году), тогда вместе с начальником охранного отделения Климовичем они решили, что она должна быть арестована одновременно с другими, что должна посидеть в тюрьме, чтобы не падало на неё подозрения. Вот это я считаю типичным проявлением провокации со стороны Климовича и Жученко, так как она была членом упомянутой организации.
Смиттен. — А источники ваши?
Бурцев. — Беседа с Жученко, беседа с Сладкопевцевым, затем беседа с эс-эрами, когда я докладывал об этом деле партии эс-эров. К тому же, впоследствии, во время ее разоблачения, сама Жученко всё это мне подтвердила. Я видел её в Берлине. Все товарищи по партии, все боевики её долго тогда защищали, говорили: «Не может быть: она участница многих террористических актов». — Я докладывал: «Тем не менее она была агентом». — Я проверил сведения с одной стороны и сведения с другой стороны.
Председатель. — У вас есть еще источники?
Смиттен. — В частности, насчёт сведений о том, что она нашивала Фрумкиной карман для револьвера: вы не помните, кто вам это сообщил?
Бурцев. — Она сама мне письменно заявила. Кроме того, всё то, что я говорил, я опубликовал в печати и не встретил никакого возражения.
Председатель. — В письме к вам она сама признавала факт передачи револьвера?
Бурцев. — Да.
Председатель. — Вы говорите о резком случае провокации этой самой Жученко. Но какие-нибудь ещё факты, реальные, совершенно для нас с уголовной точки зрения осязаемые, вы можете дать?
Бурцев. — Будучи секретарём и близким человеком к Сладкопевцеву, она была посвящена во все экспроприации, которые делались, во все покушения. В Рейнбота была брошена бомба в Москве (может быть, вы помните, — она не разорвалась)... Человек был повешен, — кажется Александров… Она также была посвящена во всё это дело. Я должен заметить, что когда я ей говорил, что она пришивала карман для револьвера, она говорила: «Это не провокация: я заранее донесла о том, чтобы Фрумкину в нужный момент могли арестовать». Я ссылался на другой пример, где в конце концов мог быть совершенно удачный акт, вопреки её доносу...
Председатель. — Вы помните, что покушение на Рейнбота, когда не разорвалась бомба, — это точно так же дело той организации, в которой была Жученко?
Бурцев. — Организации Сладкопевцева. Он был под псевдонимом, кажется, «Казбек».
Председатель. — Это тоже было с её участием?
Бурцев. — Они были нераздельны. Нужно сказать, Сладкопевцев был горячим защитником Жученко на суде за границей. Он говорил: «Она не только мне близкий человек, ведь я с ней работал, она могла нас выдать». Он не отделял себя от неё.
Председатель. — Владимир Львович, реально в чем заключалось участие Сладкопевцева?
Бурцев. — Он был организатором, представителем этой партии. Если вы кого-нибудь из эс-эров будете допрашивать, они вам скажут, что он был представителем в Москве боевой организации.
Председатель. — Это дело о покушении на Рейнбота. А, может быть, вы нам еще реальные факты укажете?
Бурцев. — Когда я был в Москве, ко мне явился Сладкопевцев и говорил: «А вот мы экспроприацию сделали около такой-то церкви», — не помню, кажется, Никольской… Других реальных фактов я вам не могу перечислить. Но вся деятельность Сладкопевцева прошла на глазах у Жученко. Правда, чтобы её
не скомпрометировать, хотели её арестовать вместе с Сладкопевцевым, потому что взять одного Сладкопевцева было невозможно...
Председатель. — Значит: Климович — начальник охранного отделения — организовал покушение на Рейнбота, не удавшееся вследствие того, что не разорвалась бомба? Не так ли? И все это делается через Жученко и Сладкопевцева...
Бурцев. — О Климовиче, как о подстрекателе союза русского народа, я уже не говорю.
Председатель. — Я перечислю ваши документы: копия письма Жученко, в котором она говорит об участии её в покушении на Рейнбота, затем, — комплект статей...
Бурцев. — Статей о Жученко у меня много: они тоже за границей. Как только получу, сейчас же представлю. Затем, — то прошение, которое я вам указывал: вы, может быть, отметите, что в «Праве» напечатано одно из моих прошений Щегловитову. Оно будет вам доставлено в следующий раз».
Эсеры не прощали предательства, но Жученко не была предателем, это был идейный борец, и революционеры после долгих споров всё же приняли решение не мстить.
«И перед этой моральной силой честности, долга и мужества, - пишет А.И. Спиридович, - склонился даже и Центральный комитет партии социалистов –революционеров: Жученко не мстили, её не тронули».
Спасибо за чтение
Вернуться к книге