Аромат апельсинов

Глава 1

Кэти Джордж

Аромат апельсинов

Посвящается Шерин Пирс

Женщины способны выразить любую мысль в нескольких словах, если только они не злятся. Вот тогда они становятся многословны.

Чарльз Диккенс, «Оливер Твист»

«Нет-нет, – ответила девушка [Нэнси]. – Я это сделала не ради денег. Позвольте мне так думать».

Чарльз Диккенс, «Оливер Твист»

Kathy George

THE SCENT OF ORANGES

Copyright

© Издание на русском языке. ООО «Издательство АЗБУКА», 2026

Издательство Иностранка®

Когда я впервые увидела Оливера Твиста, он напомнил мне одного из херувимов из убранства собора Святого Павла. Лицо – ангельское, с льняного цвета кудрями, обрамляющими румяные щеки. Губы напоминают бутон розы или, скорее, бледный пион вроде тех, что продают цветочницы. Кожа грязная, но чистые участки бледные и гладкие, будто луковая шелуха.

Кто он? Что он делает вместе с Плутом поздно ночью в переулке и что задумал Плут?

Рядом с моим другом мальчик смотрится необычно, потому что Плут – курносый и некрасивый, довольно чумазый и не особо высокий ростом. Но, к его чести, по всем повадкам он – настоящий мужчина. Он носит темное пальто с широкими рукавами, подвернутыми почти до локтя, и любит расхаживать, небрежно сунув руки в карманы. Полы пальто достают ему почти до пяток, и Плут, время от времени резко дернув бедрами, беззаботно взмахивает рукой, словно манерный джентльмен. Он честолюбив. И он меня смешит. В самом деле смешит, и за это я его люблю. Мальчик же…

Мальчик пробуждает во мне другие чувства. Я стою в тени, прижавшись к грязной стене, и мимо медленно движется поток людей, бесстыдно рассматривающих меня. А мальчик… Он словно сошел со страниц книги. Нет, читать я умею едва-едва. Я имею в виду гравюры в дорогих книгах. Он невинен и чист. Он… он… Ха! Он – видение. Вот что он такое! Где Плут его нашел?

Я на людях. Сейчас – на Саффрон-Хилл. Фейгин послал меня встретиться с новым клиентом. Обычно меня сопровождает Билл, чтобы взглянуть на клиента и увериться, что тот хотя бы отчасти пристоен и заплатит как положено, но, когда Фейгин отдает распоряжение, Билла – вам лучше звать его «мистер Сайкс» – нигде нет. Не знаю, где Билл. Я вообще половину времени не знаю, где он, а другую половину он проводит в «Калеках». Я там была, и Барни, человек за стойкой, говорящий так, будто нос ему снесли начисто и забили клеем с опилками, сказал: «Тут дет дикого. Ди души», из чего я заключила, что в заведении пусто.

– Я виделся с клиентом и рад, что он – человек приличный, – сказал мне Фейгин. – Не сможешь найти Билла, придется пойти одной. Да ты и раньше уже ходила одна.

Да, я и раньше ходила одна. Подумать только, все эти годы я была сама по себе. Не считая Фейги, разумеется. Но теперь я привыкла, что со мной Билл, так ведь? Я привыкла чувствовать себя во время работы в безопасности, под его защитой, зная, что кто-то меня всегда прикроет. Временами мне хочется побыть в одиночестве, когда меня утомляет вечная манера Билла командовать и запугивать, но по большей части его присутствие мне нравится. Но не его обращение. Этого я не говорила.

Я отрываюсь от стены – пора идти – и в последний раз бросаю взгляд на двоих мальчишек, скрывающихся в полумраке. Плут что-то пространно объясняет – его голос доносится сквозь туман, а лицо мальчишки обращено к новому приятелю. У меня такое чувство, что мы еще встретимся. У меня случаются подобные предчувствия. Не знаю почему. Фейгин называет их «инстинктами». Фейгин получил кое-какое образование и постоянно учит меня новым словам. Нужно понимать, что у меня, похоже, неплохой слух. Достаточно сказать слово один раз, и я его уже не забуду.

В общем, я чувствую, что еще увижу это дитя. Не знаю, разыгралось ли это воображение, но инстинкт мне подсказывает, что мы с ним связаны. Думаю, я могла бы часами сидеть и смотреть на этого ребенка. Я свернута плотно, словно катушка хлопковой нити в работном доме. Всегда была такой. Ему нужно будет лишь потянуть за ниточку, и я начну распускаться.

Улица узкая и грязная, со множеством заброшенных ветхих лавок, но, как ни странно, на ней кипит жизнь, и множество детей снуют туда-сюда и кричат не то потехи ради, не то ссорясь друг с другом – не разобрать. Собирается дождь. Я накидываю на голову шаль, поддергиваю повыше юбки и перепрыгиваю через сточную канаву, несущую потоки нечистот. Ароматы Лондона… Фу! Представьте себе самый отвратительный запах. Теперь представьте, каково это, когда он бьет вам в нос каждый день, весь день, а потом и всю ночь. Представьте себе, что весь остальной мир закрыт от вас плотным слоем дыма и тумана, висящим над головой. Голубое небо и пушистые белые облака – просто абстракция, о которой остается только мечтать.

Из тускло освещенной двери прямо передо мной вываливается огромный, похожий на медведя мужчина и пытается сграбастать меня своими лапищами: «Куда спешишь, милашка?» Но я ловко увертываюсь от него (да, для этого нужен кое-какой опыт) и ускоряю шаг. Я прохожу двором, чувствуя под подошвами неровный твердый булыжник, уклоняюсь от двух бегущих оборванцев, таких грязных, что с таким же успехом они могли бы оказаться парой дьяволят, выскочивших из тумана, и сворачиваю в очередной узкий проход. Это тупик, и здесь тихо и темно. Клиент – в самом конце, в пятнадцатом доме. Конечно же, место глухое. Но я все равно не боюсь. Я ничего не боюсь на открытом месте, потому что я шустрая. Пугаюсь я только тогда, когда окружена со всех сторон. Я считаю дома и, приближаясь к нужному, вижу мерцающий в окне хиленький

Сначала я ничего не вижу. Но чувства подсказывают мне, что там что-то есть. Я приподнимаю юбки и опускаюсь на корточки, чуть склонив голову, чтобы разглядеть получше.

Лисенок, должно быть, линяет, потому что он наполовину рыжий и наполовину черный как сажа. Только из-за мордочки я не принимаю его за котенка. Он рычит, блестя в сумраке клыками, я сдергиваю шаль, обматываю ею руки и поднимаю щуплое костлявое тельце. Шерстка у него мокрая и холодная, и лисенок отчаянно бьется у моей груди. Я глажу его, чешу между ушами, и он начинает успокаиваться. Должно быть, родители бросили его или погибли.

– Какой малыш, – тихо шепчу я.

Я кутаю лисенка в шаль так, что наружу торчит только нос, и кладу на землю рядом с клумбой. Кажется, на ней растет рододендрон. Модное растение уж точно составит малышу компанию.

– Жди здесь, – шепчу я. – Я вернусь, как только смогу.

Я поднимаюсь по ступенькам и быстро и тихо стучу в дверь. Лязгает засов, дверь приоткрывается, и над цепочкой появляется полоска человеческого лица. Нужно сказать, не лишенного привлекательности. Не молодого, но и не старого. Лицо обрамлено кудрями цвета корицы. У мужчины глубоко посаженные карие глаза, россыпь веснушек на щеках и темно-рыжие усы. Я наблюдательна, да, но при моей работе это полезное умение.

– Нэнси, – бормочу я.

Дверь закрывается снова, звенит цепочка, а потом мужчина впускает меня.

В доме он осматривает меня с ног до головы в тусклом свете.

– Да, – бормочет он. – Да, так и есть.

Я понятия не имею, что он имеет в виду.

– Совсем еще дитя, верно? Хоть ты и красавица.

У мужчины выговор аристократа, но одет он неброско. Он выше среднего роста, а усы у него, как я уже говорила, необычного цвета. Большие карие глаза не похожи на два омута, в которых можно утонуть, но все равно завораживают. Мне кажется, он из мелких дворян, переживающих не лучшие времена. Впрочем, в этом нет никакой разницы ни для меня, ни для того, чем мы собираемся заняться. Более того, именно с такими дворянчиками чаще всего и возникают проблемы.

– Мне восемнадцать, – уверенно отвечаю я, не отводя взгляда от серых подушек и потертого покрывала на неуклюжем тюке, служащем ложем. Ну, хоть какая-то кровать здесь имеется!

Еще в комнате есть шаткий деревянный стол и одинокий стул, а с моего места виден горшок под кроватью.

Мужчина ничего не говорит. Похоже, он обладает талантом выражать многое, не произнося ни слова. Он поднимает руку, чтобы пригладить усы, и я замечаю золотое кольцо, но не на безымянном пальце. Значит, не настолько поиздержался, чтобы продать кольцо. Что же он делает в этой лачуге? Судя по всему, с моим приходом его охватили сомнения. Может быть, он передумал?

Подозреваю, что, если я открою дверь и выйду в темноту, он не станет меня задерживать. Но я этого не сделаю. Если я уйду, то только с деньгами, которые мне нужны, которые Фейгин от меня потребует и за которые Билл накажет меня, если я их не заработаю. Кажется, я знаю такой тип мужчин. Он из тех, кто поначалу не заинтересован и притворяется безразличным, из тех, чья кровь закипает медленно, из тех, кто все время мешкает. Но если уж он разошелся, то держись! А это значит, что я могу заработать сверх оговоренного. Это может значить, что одного раза будет недостаточно. Да и двух, вероятно, тоже.

Я чуть высовываю язык и провожу им по нижней губе.

– Ну? Может, перейдем к делу? – требовательно спрашиваю я.

Глава 2

Когда я выхожу на улицу в бледном сером свете утра, сверток еще лежит под рододендроном. Я отсутствовала намного дольше, чем собиралась, и не слишком надеюсь увидеть застать малыша живым. Ночь была холодная. Можете мне поверить – я куталась в одеяло, прижавшись спиной к груди клиента, обнимавшего меня.

Я подношу сверток к лицу, прижимаю к щеке холодную и влажную шаль. Тельце в ней кажется легким и безжизненным.

– Лисенок? – шепчу я в отверстие. – Лисенок…

– Иди в дом, – говорит мужчина за моей спиной.

Я даже не слышала, как открылась дверь. Он хватает меня за воротник и втаскивает обратно. Я едва не выпускаю из рук лисенка.

– Кто тебе разрешил уйти?

Он разворачивает меня лицом к себе. Шерстяные штаны натянуты в спешке, чтобы прикрыть наготу, и одна из лямок помочей на плече перекручена.

– Что? – удивляюсь я. – Хотите сказать, вы еще не закончили?

В общем, я в недоумении, потому что мы не делали ничего – просто отправились в сонное царство. Видит Бог, я пыталась что-нибудь начать, но он меня остановил. Он сказал: «Нет, я не этого хочу», убрал мои руки, лег на бок и прижался телом ко мне. Казалось, он только хотел обнимать меня и чтобы я обнимала его. Может быть, настоящая работа только сейчас и начнется?

– Я хочу, чтобы ты сделала мне чашку чая, – говорит мужчина, закрывая дверь за моей спиной.

Я фыркаю.

– Чашку чая?

Уж не ослышалась ли я? Он кивает.

– Да. Ты сможешь? Положи это, – он указывает на сверток. – И сделай мне чашку чая.

Я осторожно кладу свернутую шаль на стол, но животное не шевелится, и я думаю, что оно, наверное, погибло.

– Чайник – там, – он указывает на камин. – Чайные листья – там.

Комната обставлена очень скудно, но он кивает в сторону полки у дверей, на которой оказались банка для чая, нож, деревянная ложка, пара свечей в подсвечниках и одинокая чашка. Милая, фарфоровая, с цветочным узором. Мне-то что? Заварю ему чаю. Тем более что за свою плату мне пришлось только спать.

Мужчина садится за стол, пока я деловито ворошу угли и ставлю чайник на огонь. Оглянувшись, я вижу, что он сидит, вытянув ноги, и вычищает грязь из-под ногтей длинных тонких пальцев. На столе перед ним лежит газета, и, отрываясь время от времени от чистки ногтей, он наклоняется вперед, чтобы что-то прочесть при свете одинокой свечи. Время от времени он чешет рыжеватую щетину на подбородке или оглаживает усы. И задумчиво поглядывает на меня.

Что у него на уме? Что означала прошедшая ночь? Потому что, по правде сказать, он обращался со мной как с младшей сестрой. Был добр и нежен.

– За это придется доплатить, сэр, – бормочу я, следя за ним краем глаза.

– Нет, не придется, – отвечает он.

Он и в самом деле хорош собой. Теперь я разглядела его при лучшем освещении. Выше ростом, чем большинство других, симметрично посаженные глаза, прямой нос и ровные зубы. Если говорить об особых приметах, то это коричного цвета кудри, карие глаза и темно-рыжие усы. Если и есть в нем что-то неприятное, то это постоянная нервозность.

Он переворачивает страницу, не глядя на меня.

– Ты собираешься взять с меня деньги за привилегию выпить чашку чая с джентльменом? Я ведь собираюсь разделить ее с тобой.

– Такое со мной впервые.

Все равно эта мысль мне приятна. Мурлыкая песенку, я снимаю с полки изящную чашку и отмеряю чайные листья, глядя на огонь под решеткой, и мне кажется, что со стороны все это выглядит как уютная домашняя сцена. Хотя в комнате не помешало бы добавить мебели. И неплохо было бы купить новое постельное белье. Хотя, если уж я изображаю жену (или сестру, мне неважно), то мне не помешало бы новое платье вместо этого заношенного.

Если бы все сложилось иначе, у меня могла бы быть похожая жизнь. Если бы все сложилось иначе, я могла бы жить размеренной, спокойной жизнью, будучи замужем за приличным человеком. Иметь семью. Вместо этого у меня есть Билл – ненадежный, бесчувственный, сомнительный…

Я наливаю в чашку кипяток, и в этот момент мужчина вскрикивает. Обернувшись, я вижу, что он вскочил и отчаянно машет руками на стол, на сверток с лисенком… Которому вдруг пришло в голову восстать из мертвых и попытаться выбраться.

Я ставлю чайник на пол, и из шали показывается голова зверька.

– Где ты его взяла? – смеется мужчина. – Он всю ночь был рядом с нами?

Я качаю головой.

– Я нашла его у вашей двери минут десять назад.

Я не признаюсь, что нашла его накануне. Зачем?

– Лиса у моего дома?

– В клумбе, – киваю я.

Мужчина подходит к двери, открывает ее, выскальзывает босой наружу и через минуту заглядывает обратно.

– Дай мне шаль, – говорит он. – Пожалуйста.

Не забывает о вежливости. Кто бы мог подумать?

Спустя минуту или две мужчина возвращается, закрывает дверь ногой, и трепещущее пламя свечи гаснет. Он дрожит, ноги посинели от холода, но в руках шевелится целая охапка шерсти. Черной и темно-рыжей, как его волосы.

– О боже! – вскрикиваю я. – Что вы собираетесь с ними делать?

– Неважно, – отвечает он, выкладывая лисят на каменный пол перед камином. – Как там чай?

– Готов, – отвечаю я. – Пожалуйста.

Я ставлю красивую чашку на стол и аккуратно кладу рядом чайную ложку.

– Молока нет, – говорю я. – Или я его не нашла.

Он поднимает голову.

– Если я дам тебе денег, ты сходишь за молоком?

– Я бы могла, – говорю я. – Да.

Хотя, видит Бог, мне бы уже пора домой. Обычно я не задерживаюсь на всю ночь. И не знаю, что на это скажет Билл.

– Хорошо, – он роется в кармане и выуживает монету. – Пожалуйста, как можно быстрее.

Он с сомнением протягивает мне шиллинг.

– Как ты, говоришь, тебя зовут?

– Нэнси.

– Нэнси, я ведь могу тебе доверять? Ты вернешься с молоком и сдачей?

– Да, вернусь.

– Хорошая девушка, – говорит он. – А теперь поторопись – эти чертенята хотят есть.

– Можете вернуть мне шаль? Пожалуйста… – неуверенно прошу я.

Мужчина стоит на коленях перед камином, рядом с громкими криками ползают двое или трое лисят, еще один все еще укутан в мою шаль, но пытается выбраться.

– Твою шаль? – он поднимает голову и смотрит на меня.

– На улице холодно.

– Знаешь что… – мужчина встает и сует свободную руку в другой карман, на этот раз протягивая мне крону. – Купи себе новую шаль. Хорошо?

– Лавка еще закрыта, сэр, – говорю я, не принимая деньги. – И… И я бы хотела получить обратно старую.

Я не говорю ему, что не могу вернуться домой с новой шалью. Ведь Билл заподозрит неладное и не успокоится, пока не выбьет из меня правду. А потом будет сходить с ума от ревности. Я могла бы сказать, что стащила ее, но тогда придется выдумывать, почему я выбросила старую.

Мужчина отвлекся на лисят. Он отбрасывает кудри назад одной рукой и кажется взволнованным. Значит, не привык иметь дело с маленькими.

– Как хочешь, – отмахивается он от меня. – Только иди быстрее!

Я бросаю последний взгляд на шаль и спешу за дверь, обхватив себя руками, чтобы согреться. Я уже спускаюсь по ступенькам, когда дверь за моей спиной открывается снова.

– Нельзя тебе на улицу в таком виде. Простудишься и умрешь. Держи, – он бросает мне свое пальто.

Пальто лошадино-бурого цвета видывало лучшие времена – потертое, обшлага истрепались. Но оно шерстяное, с шелковой подкладкой и большими карманами, в которые я могу спрятать руки. Я думаю, что могла бы сбежать, забыв про шаль, и улизнуть с пальто и деньгами за прошедшую ночь. Но я не такая. Я не говорю, что никогда не ворую, но это совсем другое дело. Я дала слово. И лисята голодны.

До кофейни совсем близко. Туда уже выстроилась очередь желающих подкрепиться, и я встаю в нее, подпрыгивая на месте, чтобы согреться, пока не подает голос женщина, стоящая позади.

– Да что это с тобой? Сифилис, что ли?

Как грубо. Но это мне. Они знают, кто я такая.

Я качаю головой и стараюсь стоять спокойно, а она протягивает руку, наверное, сожалея о том, что высказалась так откровенно, и осторожно гладит пальто, словно это дикий зверь.

– Красивое, да? – спрашиваю я. – Не мое, конечно.

– Конечно, – говорит она и слабо улыбается мне.

Не знаю, к чему эта улыбка. Женщинам вроде нее предстоит провести целый день за тяжким трудом на полутемной фабрике, напрягая зрение, постоянно быть на ногах, пока те не опухнут, вдыхать ядовитые испарения и за все это заработать деньги, которых едва достаточно, чтобы получить крышу над головой и пару корочек хлеба. Мое положение может быть, как выражается Фейгин, «весьма неустойчивым», но, по крайней мере, мне не приходится делать то, что делает она.

В ожидании я думаю о том, каково это – быть владельцем подобного пальто, и, отвернувшись от женщины, провожу ладонью по ткани, только более решительным жестом. На ощупь пальто кажется

Молоко продают в металлических банках с крышкой, и я жертвую одной рукой, держа холодную посудину перед собой, пока спешу обратно.

Когда я распахиваю дверь, у меня зуб на зуб не попадает. Мужчина где-то отыскал иззубренное фарфоровое блюдце и поставил его на камень перед камином. Лисята суетятся вокруг него, некоторые даже наступают в него лапами. Один сидит у ног мужчины и смотрит на него, склонив голову набок. Еще двое рычат и щелкают зубами друг на друга. И все беспрерывно пищат. Я никогда не была на выступлениях оркестра, но звук напоминает звон треугольника. Я видела такие на Рождество.

Мужчина берет у меня банку с молоком и, оттолкнув в сторону одного из лисят, наливает немного в блюдце.

Воцаряется тишина. Приятная тишина. Только тихий плеск лисьих язычков. Мужчина смотрит на меня через стол и улыбается. Я улыбаюсь в ответ. У него добрая улыбка, играющая и на губах, и в глазах. Это мелочь, но на удивление приятная. Мои знакомые улыбаются только губами, и чаще всего это не улыбка, а гримаса.

– Что будете с ними делать? – спрашиваю я, указывая на лисят.

– Не показывай пальцем, – говорит он, кладя ладонь на мою руку и опуская ее. – Это невежливо. У меня есть один знакомый, который возьмет их себе и выкормит. Вопрос только в том, как доставить малышей к нему. Он не может прийти сюда.

– Понятно, – отвечаю я.

Хотя на самом деле ничего не понимаю. Вы еще узнаете, что я всегда говорю «понятно», когда вообще ничего не понимаю.

Тут мужчина вспоминает о чае, подливает в чашку немного молока и пододвигает ее ко мне.

– Он уже остыл, – говорит он. – Но все равно выпей.

Чай едва теплый. Я делаю несколько глотков и возвращаю чашку.

– Мне нужно идти, – говорю я, снимая его пальто и вешая его на стул.

Он кивает. Лицо его наполовину скрыто чашкой. Над кромкой фарфора его глаза внимательно смотрят на меня, пока я беру шаль и накидываю ее на плечи.

– Ваша сдача, – говорю я, доставая ее из кармана пальто и выкладывая на стол.

Мужчина продолжает смотреть на меня.

– Нэнси?

На его усах висят капельки чая с молоком.

– Да?

– Я бы хотел снова с тобой увидеться. Возможно, у меня найдется работа для тебя.

– Какая работа? Вроде этой? – я киваю на лисят.

Он смеется. Он вообще кажется смешливым человеком.

– Нет, – отвечает он. – Другая…

– Я не работаю на посторонних, – отвечаю я.

– Ты и не будешь. Ты будешь работать на меня…

– Странными делами я тоже не занимаюсь.

– И не надо. Тебе не придется… – он поводит чашкой в воздухе.

– «Не придется» что, сэр?

– Ты понимаешь, о чем я.

– Понимаю. А чем мне придется заниматься?

– Вести себя как леди…

– Я не умею вести себя как леди!

– Сумеешь. Если не будешь открывать рот, то все получится.

– И как вы мне это запретите?

– Я что-нибудь придумаю, – мужчина ставит чашку на стол. – Вкусный чай, – бормочет он.

– Спасибо, сэр, – отвечаю я.

Потом я выхожу за дверь и закрываю ее за собой.

Но, передумав, открываю снова и заглядываю в комнату.

– А как мне вас называть?

Мужчина смотрит в пол, видимо, задумавшись, потом поднимает взгляд на меня.

– Руфус, – говорит он.

– Вас ведь не так зовут, верно? – говорю я. – Это имя из-за лисят[1].

Он смотрит на меня с притворным ужасом.

– О! А ты умна. Придется быть осторожнее.

Мужчина улыбается, и улыбка снова отражается в его глазах.

– Может быть, меня и в самом деле так зовут, а может быть, и нет, – добавляет он.

Играет со мной, это точно.

– До свидания, Нэнси, – говорит он.

Глава 3

Когда я добираюсь до дома, мистера Сайкса нет. Маленькая, но радость. Ведь я задержалась сверх любых разумных сроков.

Я ворошу угли в камине, подкидываю еще немного топлива и ставлю чайник. Подперев дверь стулом, поддергиваю вверх юбки, широко расставляю ноги и вытаскиваю каучуковый пессарий, который вставила перед уходом. У меня не было месячных, еще вовсе не было. Бетси говорит, это из-за моей худобы. Но я не хочу рисковать. Мне повезло раздобыть пессарий. По правде говоря, у Фейгина множество связей. Билл говорит, он изворотлив, потому что еврей. Мне все равно, будь он хоть китаец. Но я отвлекаюсь. Бетси пользуется тазиком с водой и отсосом, но все это нужно иметь под рукой сразу после, а я не могу позволить себе такую роскошь, потому что не работаю на одном месте. Я беру тряпицу, наливаю немного теплой воды, снимаю платье и, дрожа и проклиная холод, сначала ополаскиваю лицо. Потом вытираюсь вся, особенно под мышками и в промежности. Промыв пессарий, я убираю его в кармашек нижней рубашки. В рубашке у меня два кармана. Один, чуть побольше, – для деньжат, другой – для личных вещей. Потом я снова натягиваю на себя все тряпье, причесываюсь, хватаю шаль и отправляюсь искать Билла.

Он будет недоволен, что я задержалась, и лучше решить все сразу, чем тянуть.

Позвольте рассказать вам о «Трех калеках», расположенных в самой грязной части Малого Саффрон-Хилла. Заведение стоит на болотистом грязном перекрестке в окружении полуразвалившихся жилых домов, опасно покосившихся набок. Окна с частым переплетом помутнели от сажи, плитки на полу почернели от угольной пыли и крови. Передний зал – темный и мрачный притон, освещаемый факелом газовой горелки всю зиму и не видящий солнечного света летом. А вот и Билл сидит на деревянной скамье у огня, мрачно склонившись над оловянной кружкой и стаканом, наполненным чем-то. Наверное, бренди. Дверь открыта нараспашку, я стою и смотрю на него с улицы. Я вижу его новым взглядом после встречи с мужчиной с лисами. Мистером Руфусом.

Билл – не красавец, но и уродом его не назовешь. Перебитый нос, шрам на смуглой щеке и глаза цвета древесного дыма с искорками. Каштановые волосы, грубые, словно веревки, распущены по плечам. На нем вельветовое пальто, желтовато-серые короткие штаны, чулки и штиблеты. Бычок лежит у его ног и зализывает свежий порез, оставленный, несомненно, хозяином, который выглядит почти столь же скверно, как и его пес – неуклюжий белый зверь с кудлатой шерстью.

– Потише ты, скотина! Потише! – взрывается Билл.

Судя по всему, звуки вылизывающегося Бычка действуют ему на нервы, потому что он с руганью пинает пса. Тот взвизгивает и вскакивает, после чего вцепляется зубами в штиблет Билла и начинает от всей души

Билл зыркает на него сверху вниз.

– Ты чего это удумал?!

И, схватив одной рукой кочергу из очага, другой Билл достает из кармана и раскрывает большой пружинный складной нож. Дальше начинается бардак…

Пес отскакивает.

– Иди сюда, черт! – ревет Билл на Бычка. – Иди сюда! Слышишь?

Бычок с рыком бросается на кочергу. Билл падает на колени. Он отмахивается от пса ножом. Бычок трясет кочергу, словно дикий зверь. Он щелкает зубами, рычит и лает. Билл тоже щелкает зубами, рычит и бранится. Борьба достигла критического момента, и я не решаюсь войти, но тут Бычок выпускает кочергу, поджимает хвост и пулей вылетает за дверь, прижав уши, прямо мимо меня.

– Нэнси! – ревет Билл, увидев меня.

Он встает на ноги, все еще сжимая в руках нож и кочергу.

В его глазах удивление, может быть, даже потрясение.

Он уже говорил мне, что постоянно думает, будто я его собираюсь бросить. И что он убьет меня, если я это сделаю. И сейчас как раз такой случай. Один из тех случаев, когда он решил, что я его бросила, и теперь, когда у него в руках кочерга и нож, он вполне может это сделать – просто убить меня.

– Убери их, Билл, – говорю я. – Я тебя не бросила. Я не войду, пока ты этого не сделаешь. Серьезно говорю, – добавляю я, увидев, что он стоит неподвижно и угрожающе смотрит на меня.

Билл моргает. Его глаза были бы хороши на другом лице – лице без шрама и переломанного носа.

– Хорошо, – ворчит он.

Бросив кочергу обратно в очаг, он складывает нож и садится на скамью, а я пристраиваю свой зад рядом.

– Ты где была? – спрашивает он.

– Работала. Разве не знаешь?

– Знаю, – и добавляет, постучав по столу. – Давай.

– Как тепло ты приветствуешь человека, который работал и не бросил тебя, – отвечаю я.

– Давай сюда, женщина, – ворчит он.

Под столом его рука скользит по моему бедру, и пальцы чуть сжимаются, достигнув колена. Большего проявления благодарности или привязанности от него ждать не приходится.

Я окидываю взглядом «Калек», чтобы убедиться, что на нас никто не смотрит, но еще нет и десяти, поэтому, кроме нас с Биллом, никого нет. Я сую руку в потайной карман рубашки, достаю монеты и, осторожно оглянувшись, выкладываю их на стол. Очень уж мне не хочется, чтобы все подряд знали, что у меня при себе деньги.

– Неплохо, Нэнси, – бормочет Билл, разглядывая монеты. – Очень неплохо. Больше обычного. Делала что-то особое?

– Пожалуй, можно и так сказать, – шепчу я.

– Что ты делала, Нэнси? – косится на меня Билл.

– Здесь неподходящее место, – шепотом отвечаю я.

– Нэнси, дорогая, – раздается воркующий голос за нашими спинами.

– Фейгин! – вскрикивает Билл, выпрямляясь. – Вечно крадешься так, что никто не слышит, как ты приходишь и уходишь. Жаль, что ты не собака, Фейгин, и не был здесь полминуты назад.

– Почему это? – спрашивает Фейгин, натянуто улыбаясь, но не сводя глаз с соверенов.

– Потому что правительство, которое печется о жизни людей вроде тебя, и вполовину не таких храбрых, как любая дворовая шавка, при этом позволяет убивать собак по своему усмотрению, – отвечает Билл, вскидывая довольно густые брови. – Вот почему.

Фейгин потирает тощие руки, шмыгает длинным носом и устраивает свои кости напротив нас, притворно посмеиваясь над словами Билла. Он встревожен. Ему не нравится, когда Билл издевается над ним. А кому нравится?

– Ты зубы не скаль, – говорит Билл, презрительно глядя на него. – Не скаль. Будешь надо мной смеяться, я тебе рот заткну ночным колпаком. Ты у меня в руках, Фейгин, и будь я проклят, если это изменится. Вот так. Если со мной что-то случится, то и тебе несдобровать. Так что береги меня.

– Ладно, ладно, дорогой мой, – бормочет Фейгин. – Я все это знаю. Мы… у нас есть обоюдный интерес, Билл. Обоюдный интерес…

Билл раздраженно хмыкает.

– Ну? Что ты мне хочешь сказать?

Фейгин встает, протягивает руку и, сложив другую ладонь чашечкой под краем стола, ссыпает в нее мои монеты. Мне всегда тяжело видеть, как мои заработки исчезают.

– Спасибо, Нэнси, дорогая моя, – говорит он. – Он приятен, согласись?

– Что ты заставил ее делать, Фейги? Это больше обычного.

– Так и есть, сам не видишь? Хорошая работа, дорогая моя, – говорит он, складывая деньги в карман. – А теперь давайте выпьем, – продолжает он, пытаясь сменить тему. – Где Барни?

– Ты не ответил на мой вопрос. Что ты заставил ее делать?

Фейгин качает головой.

– Я не знаю. Тебе лучше самому у нее спросить. Барни! – кричит он вставая. – Где его черти носят, когда он нужен?!

Я с трудом сдерживаю зевок, прикрывшись ладонью.

– Прошу простить меня, джентльмены, – говорю я, поднимаясь на ноги. – Мне нужно немного поспать.

Билл хватает меня за юбку.

– Я скоро буду дома, – бормочет он. – Тогда я до всего докопаюсь. Поняла, Нэнс?

Я киваю и ухожу. Я его почти не слушаю.

Мои мысли унеслись далеко. Я вижу рыжеволосого мужчину, стоящего на коленях перед горящим камином с лисенком на руках, треплющего его за уши и гладящего по головке. Он нежный. И добрый. И я вспоминаю, как он прижимал меня к себе всю ночь. Это было странно. Но в то же время приятно.

Мистер Руфус.

Джентльмен вроде него и девушка вроде меня? Ерунда какая-то.

Что за игру он затеял? Что он задумал? К чему это все приведет?

* * *

Я не сразу иду домой.

Срезаю путь и иду по Хозиер-лейн, потом через Ньюгейт и дальше в Уотлинг. Я маленькая как кошечка и такая же ловкая и могу пробираться через толпу, не обращая на нее внимания.

Вы уже догадались, куда я иду? Скорее всего, нет. Наверное, вас это удивит. Я очень надеюсь. Если я что-то и узнала в жизни, так это то, что хороший сюрприз приводит в восторг.

Большие двери готического здания закрыты, когда я подхожу, но, оглядевшись, не следит ли кто, приоткрываю створку и проскальзываю внутрь. Вы удивлены, что я вообще знаю, что такое «готический», верно? Дело в том, что ты многое узнаешь, если проводишь время в церкви.

Я задираю голову. Ничего не могу с этим поделать. Сводчатые потолки цвета пергамента, парящие высоко над головой, замысловаты и имеют форму вееров. Это они привлекают мой взгляд. Ни единого движения, кроме падающих в окна лучей света. Воздух неподвижен и холоден, словно это он удерживает все на месте. Чувствуется легкий запах ковров, влажного камня, железа, дерева, ткани и благовоний. Свечного воска.

Картины, которых здесь много, огромны и изысканны. Витражное окно изображает

Скамьи из темного дерева выглядят скромно. Я присаживаюсь в темном и тихом углу и думаю о том, сколько жилищ Билла уместилось бы в этом огромном пространстве. Но опасность уснуть никак меня не оставляет. (Я действительно не высыпаюсь, потому что провожу полночи на ногах в тревоге.)

Хоть религия и не для меня, это не значит, что я не верую, и, уходя, я останавливаюсь и делаю реверанс. Это знак уважения. Это признание, что я понимаю – Он знает, что я здесь была. Что, может быть, однажды, когда я предстану перед райскими вратами, святой Петр достанет свою учетную книгу, проведет пальцем по колонке имен и спросит: «А… Нэнси. Так, посмотрим… Хорошо ли ты себя вела?»

Я открываю тяжелую двери и выхожу на улицу. Прошло всего пятнадцать минут. Пятнадцать минут моего дня. Пятнадцать минут, потраченных на то, чтобы убедиться, что я поступила правильно. Пятнадцать минут, когда у меня есть возможность поразмышлять о более важных вещах. Пятнадцать минут, когда моя душа наполнена покоем.

Глава 4

Не могу смотреть на Мадонну с младенцем с тех пор, как… Но, наверное, нужно начать с начала.

Я почти и не помню свое раннее детство. А кто помнит? Но несколько моментов я не забуду никогда. Один из них – то, как Фейгин нашел меня.

Я тогда существовала за счет того, что удавалось украсть, выпросить или одолжить. Но в основном украсть. Не знаю, как я оказалась на улице. Родителей, братьев и сестер я почти не помню. Уверена, что у меня есть братья и сестры, но это лишь потому, что у меня остались воспоминания, что рядом был еще кто-то кроме меня. Но кто сказал, что можно доверять воспоминаниям и верить в их точность? Память – хитрая бестия и умеет обманывать. Может быть, моя мать была леди, падшей в силу тех или иных обстоятельств? Вполне возможно. Это ведь объясняет мою внешность и то, что я довольно смышленая, верно? Так или иначе, я помню, как лет в пять была беспризорницей. Ошивалась возле хлебной лавки и ждала. Но не как нищенка, ждущая корочку хлеба. Я ждала нужного покупателя. Мне нужен был человек, который не подозревает, что затевается что-то дурное. Наивный, не знающий местных жителей. Если угодно, совершеннейший незнакомец.

И вот, как обычно, я торчала там и смотрела в оба, потому что знала: если этого не делать, меня наверняка прогонит метлой хозяин лавки. И вот появляется пожилой джентльмен. Одет он был, как выражается Фейги, щеголевато – с тростью, в цилиндре и модном галстуке. Я с первого взгляда поняла, что для такого расстаться с монетой невелика печаль. Я не сразу приступила к делу. Сначала пряталась в толпе позади него, пока он не ослабит бдительность, потому что люди вроде этого джентльмена всегда ожидают появления карманников. Шла сзади и шугала уличных мальчишек, напоминая им неписаное правило: я его первая нашла – значит, он мой. И мало-помалу мой щеголь ослабил хватку на корзине, которую до этого прижимал к груди, и опустил ее, неся в одной руке. Я потихоньку приблизилась к нему вплотную и, выждав, когда мимо него проходила компания мужчин, протиснулась между ними и джентльменом, толкнула его, схватила из корзины первое, что попалось под руку, и рванула со всех ног так, будто за мной черти гонятся. Я всегда умела быстро бегать, а еще я маленькая и легкая и могу порхать как комар и прыгать как блоха.

Но в тот раз какой-то мужчина, шедший нам навстречу, выставил ногу, и я полетела кубарем. Мужчина остановился, впился мне в руку железной хваткой, заставил подняться и потащил в сторону. Я попыталась было отыскать хлеб, который обронила при падении, – он стал бы для меня первой пищей со вчерашнего утра, но его нигде не было.

– Он у меня, – прошипел мужчина мне на ухо.

Я подняла глаза и увидела перед собой старого козла с длинным носом, морщинистыми губами и тусклыми рыжими волосами.

– Ты получишь его, когда придет время. А пока идем со мной, дорогой мой, будь умницей, – сказал он. – Или тебе же будет хуже. Придется сказать мистеру Смиту, что ты его обокрал, – он кивнул в сторону пожилого джентльмена, идущего дальше как ни в чем не бывало.

Фейгин рассказал мне потом, что несколько недель наблюдал за мной, разглядел во мне талант и решил, что «мы могли бы помочь друг другу», как он выразился. Я была такая грязная, обросшая и оборванная, что старый козел решил, будто я мальчишка, и только когда мы оказались в его жилище и он начал вытирать мне лицо тряпкой, он понял, что я девочка. Я оставалась мальчишкой еще несколько лет – так было проще. Пока не стало слишком заметно, что я не мальчик, и пока определенная порода джентльменов не начала расспрашивать меня о других вещах, о которых я до этого не задумывалась. Кажется, платья я начала носить лет в двенадцать, и это открыло для меня совершенно новый способ заработка. Поначалу мне это дело не нравилось, но нищему выбирать не приходится.

Что еще я помню? Посмотрим…

Это трудно выразить словами. Больше напоминает видение, чем воспоминание. Попробую описать… Я иду по улице, держа за руку женщину. Думаю, это моя мать. На улице толпы народу, кричат цветочницы и лоточники, стучат лошадиные копыта, гремят тележки и пролетки, шум и крик, звон и толкотня, воздух наполнен дымом из высоких труб, земля под ногами скользит. Женщина рядом со мной почти все время молчит, так что или она не моя мать, либо она так сосредоточена на том, что необходимо сделать, так переполнена скорбью, что не может говорить. Предпочитаю думать, что дело в последнем. Но может быть, я и обманываю себя. Может, я была обузой. Может, я ей больше не была нужна. Может, она вообще не любила меня?..

И вот я иду по улице, держа мать за руку.

И кто-то оказывается между нами, и я выпускаю ее ладонь.

В недоумении поднимаю голову

Я выпустила ее ладонь.

Или она сделала это намеренно?

Она бросила меня?

И вот оно: воспоминание начинает тускнеть. Длинный серый проход, нависающие надо мной стены. Серый деревянный стол с ветхими деревянными стульями, а за ним – открытый камин в черной, задымленной и грязной комнате. Я стою перед огнем, мешая что-то в котелке, и прижимаю к бедру кого-то маленького. Я и сама ребенок, но держу у бедра другого ребенка, еще меньше меня, и утешаю его. Или ее.

У меня наверняка был брат, или сестра, или братья и сестры вместе.

От этого воспоминание о том, как мать оставила меня, становится еще более невыносимым.

Я была полезной. Наверняка я была доброй. Наверняка хорошо относилась к брату…

Тогда почему мама бросила меня?

И почему я не могу это забыть, оставить в прошлом?

Я должна сосредоточиться на том, что имеет значение: на Билле, на Плуте, а теперь еще на Оливере и мистере Руфусе.

Я должна помнить, что моя мать сделала свой выбор и мне приходится с этим жить. Я должна попытаться поступать так же. Но это легко сказать и тяжело сделать. Очень тяжело.

Глава 5

Билл ложится в кровать рядом со мной, и я просыпаюсь.

– Который час? – спрашиваю я.

– Самое время уделить мне внимание, – говорит он, переворачивая меня на спину.

Подперев голову рукой, он смотрит на меня сквозь густые каштановые лохмы, скрывающие его глаза.

– Так чем ты занималась с этим… этим… как там его?

– Мистер Райт, – говорю я.

Это имя просто пришло мне в голову. Нет смысла увиливать от вопросов Билла. Иначе окажусь с разбитой губой. Он обычно не расспрашивает меня про подробности, но этого нового клиента Билл не знает и, естественно, любопытствует. И неестественно ревнует. Он всегда был такой. Лучше уж покончить с вопросами сразу.

– Продолжай, – говорит он, откидывая мое одеяло и запуская руку в вырез ночнушки и лаская мою грудь, сосок на которой затвердел от неожиданного холода.

– Ой! – вскрикиваю я. – Верни одеяло.

– Нет, – говорит он. – Легкий холодок освежит твою память, Нэнс. Как все началось? Как обычно или по-особенному? Нэнс, – продолжает он, когда я не отвечаю. – Что ты такое делала, что он заплатил тебе больше обычного? Сама не расскажешь, так я заставлю.

– Хорошо, – говорю я. – Только держись.

Я умолкаю и притворяюсь, что вспоминаю, хотя на самом деле пытаюсь сочинить что-то на ходу. Откуда Биллу-то знать, как было дело?

– Началось все как обычно, – начинаю я. – Он на мне. Потом мы делали это по-разному. Он хотел, чтобы я была верхом, потом захотел сделать это с другой стороны. – Пожимаю плечами. – Денег больше, потому что было несколько раз.

– Точно? – Билл начинает тереться о мое бедро, его член отвердел, пока я рассказывала, и теперь торчит из штанов. – Покажи, как он делал это сзади, – говорит он, переворачивая меня сильной рукой и ставя на четвереньки.

– Билл… – молю я, но это все равно что разговаривать со стеной.

– Давай, девочка. Взбодрись, – он задирает ночнушку, шлепает меня по заду и наваливается на меня.

Опираясь на одну руку, другой я отыскиваю в кармашке пессарий, раздвигаю ноги и успеваю вставить его в последний момент.

Иногда Билла возбуждает нечто такое… Я бы назвала это ревностью. Ему нравится вести себя как клиент. Командовать мной. Это один из тех случаев. Приходится ублажать его всем способами. Кровать трясется и скрипит так, что мне кажется, будто доски пола, и так уже прогнившие, проломятся и мы упадем на этаж ниже. Наконец Билл умотался. Он откатывается в сторону и погружается в глубокий сон, лежа с открытым ртом. Его член свешивается в сторону, словно сморщенный грязный носок.

Конечно же, я не всегда занималась тем, чем занимаюсь. Начала, когда стала носить платья. Так я больше зарабатывала – уж точно больше, чем обычным карманником.

Во многих отношениях Фейгин был мне как отец. Другие ребята – Плут, Чарли Бейтс и прочие – пришли уже после меня. Я была первой и поэтому имею некоторое положение, пользуюсь определенным уважением среди ребят Фейгина.

Глава 6

Я хочу поговорить об именах. Да, об именах.

Меня зовут Нэнси. Нэн-си. Два слога. Первая часть моего имени – Нэн – звучит низко, а вторая часть – си – взлетает вверх. Произносишь мое имя – и начинаешь внизу, а заканчиваешь наверху, ярко и довольно весело. В облаках. А теперь возьмем имя Оливера. О-ли-вер. Три слога. Начало низкое, почти у самой земли. Середина выше, но не поднимается в воздух, а окончание еще выше, но до облаков тоже еще далеко. Имя Оливера – три ступеньки маленькой крашеной деревянной лестницы, пусть краска местами немного облупилась и потемнела. Но это три ступеньки вверх. Низкое начало и подъем. Так я и думаю об этом мальчике: начинает невысоко, но имеет перспективы, добьется успеха. Станет кем-то. Мистер Руфус – напротив, два слога. Ру-фус. Они звучат ровно. Вернее сказать, первый слог немного поднимается – образует некий пик, хотя и не особо очевидный, – а второй опускается обратно. В этом ощущается какая-то стабильность, устойчивость. Мужская надежность. Интересно, да? Только не надо меня просить разобрать имена Билла или Фейгина…

Любопытно, но мальчик и мужчина, Оливер и мистер Руфус, неразделимо переплелись в моей голове.

Я впервые встретила их в один день. К обоим у меня сразу же возникло особое отношение. Во второй раз, вскоре после первого, я снова увидела их обоих в один и тот же вечер. Есть в этих двоих что-то странное и необычное. Они похожи на людей, оказавшихся не в том месте и не в то время. И я не могу не думать об одном из них, не думая о другом. Они связаны каким-то образом, который я еще не поняла. Я не очень хорошо объясняю. Чувства – такая странная штука, когда пытаешься их объяснить. Правда ведь? И вы поймете, что я описала их недостаточно хорошо.

У Фейгина я вижу мальчика во второй раз. К этому времени я уже знаю, что у нас появился новичок, что его зовут Оливер Твист и что он пришел из деревни. Плут нашел его полуголодного и без крыши над головой в тот самый вечер, когда я увидела

– Он бежал от всего, что имел, от всего, кем являлся, и отовсюду, где был, – рассказал мне Плут.

– Должно быть, ужасно тяжело было такому невинному на вид парню сделать такой большой шаг в мир, – предположила я.

– Сирота, – сказал Плут. – Это понятно. Он никому не нужен. Мать умерла при родах – видимо, в работном доме. Отец неизвестен.

Плут рассказал мне все. По работе я постоянно сталкиваюсь с ним. Мне нравится его компания. Питаю к нему слабость. Он часто возвращается домой к Фейгину, когда я ухожу, и мы всегда перекидываемся парой слов. Но не в открытую. Когда рядом есть другие, мы изображаем безразличие. Так лучше – никто не знает, что мы обмениваемся информацией. Плут рассказал мне, что Фейгин держит Оливера подальше от посторонних глаз, дома, пока тот не научится всем премудростям. Пожалуй, это разумно. Фейгин учит его пальцами распускать швы на носовых платках и играть в охотника. Мальчишка служит источником несказанного веселья для Чарли, который забывает, что когда-то сам был как Оливер, только, скорее всего, гораздо хуже.

В тот вечер, когда я вижу Оливера во второй раз, я была с Бетси. Мы получили выходной, потому что в последнее время неплохо заработали, и Фейгин пригласил нас зайти в его жилище на Филд-лейн. Я называю улицу, потому что у Фейгина не один дом, и он меняет место жительства по необходимости. Он велел назвать пароль – «жирно и ладно» – безымянному голосу и осторожно подняться по темной и ветхой лестнице к нему в гости. Я привыкла к домам Фейгина, это верно, но позвольте описать это жилище особо. Первым делом в нос бьет запах копченой колбасы. Он объясняет, почему стены и потолок в комнате черны. Проведешь ногтем по стенке, и он тут же почернеет от слоя угольной пыли. Перед камином стоит деревянный стол со свечой, воткнутой в бутылку из-под имбирного эля, двумя оловянными кружками, караваем хлеба, маслом в масленке и единственной тарелкой.

На полу плотным рядком устроено несколько грубых лежанок из старых мешков, а вокруг стола сегодня сидят – посмотрим-ка – пятеро мальчишек, все не старше Плута, и курят длинные глиняные трубки. Один из мальчиков – Оливер. Его я замечаю, едва войдя в дверь. Он, конечно же, не курит. Он сидит тихо, словно наблюдая за происходящим. И я сразу понимаю, что он проницателен.

Появляется спиртное, и мы сидим за столом вместе с Плутом и Чарли, и всем очень весело. Фейгин в прекрасном расположении духа. Он кладет платок в карман своего бумазейного халата, задирает длинный нос и приказывает Оливеру следовать за ним. Пока Фейгин ходит по комнате, мальчик должен попытаться вынуть шелковую тряпицу так, чтобы он не заметил. Придерживая низ кармана одной рукой, Оливер легко достает платок другой.

– Достал? – спрашивает Фейгин, глядя перед собой. – Достал?

– Вот он, сэр! – Оливер показывает платок в своей руке.

Он рвется угодить Фейгину с готовностью щенка, и это выглядит неприятно.

– Умница, дорогой мой, – говорит старый козел, гладя Оливера по голове, и мы все рукоплещем. – В жизни не видел такого толкового парня, – добавляет он.

– Эй! Сэр, мне вы то же самое говорили! – восклицает Чарли и едва не падает со стула от смеха.

Оливер оборачивается и смотрит на нас. У него голубые глаза. Не мутновато-голубые, а насыщенно голубые. Серьезный ребенок. Или, может быть, он не серьезен, а наблюдателен. «Созерцателен», как сказал бы Фейги. Он выглядит старше своих лет, и мне кажется, что на мне его взгляд задерживается дольше, чем на остальных. Словно во мне есть что-то знакомое. Или он знает обо мне что-то такое, чего не знаю я сама.

Бетси тоже это замечает, потому что смотрит на меня и видит, как я глазею на мальчонку.

– Чё? – спрашиваю я, пытаясь ее смутить.

– Ничё, – отвечает она.

Но это не «ничё», и она это понимает.

Через некоторое время Плут, Чарли, Бетси и я уходим. Я больше не смотрела на Оливера. Боялась, что не смогу отвести от него глаз.

Фейгин дает нам денег «на веселье». Мы уходим, но работать нам не нужно. Только если мы неожиданно наткнемся на какую-нибудь работенку, да и в этом случае нам самим решать, пользоваться ли возможностью. Так старый козел позволяет нам думать, будто мы хотя бы отчасти сохраняем свободу и власть над собственной жизнью.

Свобода и власть над собственной жизнью? Ха! Как бы не так, верно?

* * *

Мы оказываемся в Сохо – не там, где мы обычно бываем. Намного лучше нашего района. Сюда нас привел Плут. Несмотря на вечернюю прохладу, вокруг полно народа. Вокруг крики и шум. Судя по всему, это какой-то праздник. Плут подмигивает, и мы понимаем, что он с толком распорядился возможностями. Наверное, поэтому нас сюда и привел.

Повсюду люди самых разных профессий, комплекций и внешности. В таверне, куда мы заходим, отдыхает от службы целый полк солдат, и я начинаю жалеть, что сегодня не подготовилась к работе. Я нечасто работаю без ведома старого козла или сопровождения Билла. Скажем так: однажды я попробовала, и все сложилось не в мою пользу.

Мы с Бетси покупаем эль, а Чарли и Плут скрываются в шумной толпе. Это нормально – они могут о себе позаботиться. Потом мы устраиваемся у стены, где можно наблюдать за происходящим вокруг, и, похоже, наблюдаем здесь не только мы, потому что парочка солдат поглядывает в нашу сторону. Бетси говорит, что она не настраивалась сегодня на работу, но в принципе не прочь, поэтому, когда один из солдат подходит к нам и представляется ей, я им не мешаю. Они уходят, чтобы найти местечко поукромнее, а я остаюсь в гордом одиночестве и не слишком беспокоюсь о том, что другие солдаты пялятся на меня. Допив эль, я ухожу. Можно бы и домой пойти. В одиночку особо не повеселишься. А обратный путь долог.

Я не так уж хорошо знаю Сохо, и нет ничего неожиданного в том, что быстро заблудилась. Свернув в переулок и пройдя его до середины, я понимаю, что вокруг тихо, как на кладбище. Лавки закрыты, а в домах вокруг – ни огонька. Даже газовый фонарь не горит. А потом вижу еще, что это тупик, перегороженный кирпичной стеной, и я разворачиваюсь и иду обратно, спотыкаясь в темноте.

Но обратный путь закрыт.

Кто-то нависает надо мной в темноте. Красный мундир с золотыми галунами на воротнике. Один из солдат, заглядывавшихся на меня в таверне, пошел за мной.

– Привет, красавица, – оговорит он.

Обычно они заговаривают иначе, но

– Я сегодня не работаю, красавчик, – говорю я ему, вспомнив, что пессарий лежит дома на полке за стопкой посуды. – Извини, – добавляю я, чтобы он знал, что я ничего обидного не имею в виду.

– Мне все равно, работаешь ты или нет, – говорит он, поглаживая саблю в ножнах на боку.

За его спиной на соседней улице шумит толпа, снуют гуляки, гремят кареты и кебы, но я по опыту знаю, что даже если позову на помощь и кто-то меня услышит, толку от этого не будет. Таким, как я, не помогают. Просто говорят, что сама напросилась.

Сняв шляпу и бросив ее на землю, солдат надвигается на меня. Я пячусь назад. Пытаться проскользнуть мимо него бессмысленно. Он просто поймает меня, и возбуждение от охоты лишь разгорячит ему кровь, а я вовсе не хочу этого. Я отступаю. Он идет вперед. Это похоже на игру в шахматы.

Пока за моей спиной не оказывается кирпичная стена. Он этого и ждет, верно? Ну ты и глупышка, Нэнси. Ну ты и дура! Я уже говорила, что боюсь только тогда, когда загнана в угол, и – о боже! – теперь я и правда загнана в угол.

Я стою и смотрю, как он задирает мундир и возится с брюками, не отрывая от меня взгляда.

Хочется кричать, сопротивляться, но я понимаю, что, если подниму шум, будет только хуже. Проще уступить и дать ему сделать свое дело. Но я все равно продолжаю пытаться вразумить его.

– Пожалуйста, не надо. Я не хочу этого делать, сэр, – говорю я, на случай если ему почему-то пришло в голову, будто я участвую в этом добровольно.

Несмотря ни на что, я сопротивляюсь. Дело не в том, что я не хочу этого делать. А в том, что не хочу этого делать без моей защиты.

Я пытаюсь оттолкнуть руку, которая лезет ко мне под юбку, но он силен. И высок ростом. Он наваливается на меня всем весом, и я чувствую запах спиртного в его дыхании. Он прижимается губами к моим губам, заставляя меня приоткрыть рот, и – Господи, помоги! – я кусаю его.

– Ай! – он отстраняется. – Ах ты, мелкая… – тут солдат выкрикивает слово, которое лучше не повторять.

Он бьет меня по лицу.

– Значит, вот ты как хочешь? Хочешь, чтобы все было грубо?!

Он поднимает меня и придавливает к кирпичам так, что мои и так не слишком большие груди становятся совсем плоскими. Просунув ногу между моими бедрами, он раздвигает их в стороны…

– Отстань от нее! – раздается голос из темноты.

Солдат оборачивается. Кто-то с силой отталкивает его в сторону, и я сползаю по стене, приземлившись на ноги, словно кошка.

Солдат растягивается на земле, его сабля звенит о камни. А я с трудом различаю, что над ним стоит другой человек, но в темноте не видно, что происходит.

– Нэнси?

Я поднимаю голову.

Мистер Руфус! Вот это совпадение!

Мистер Руфус поправляет шейный платок и тянется за тростью.

– Держи, – говорит он, подбирая с земли мою шаль и протягивая мне. – Лучше увести тебя отсюда. Что ты вообще здесь делаешь? Это же не твой район.

Глава 7

Мистер Руфус не мешкает.

Мы возвращаемся тем же переулком, которым я пришла, на главной улице он останавливает пролетку и называет адрес дома, где я у него уже была.

Мы едем в молчании, лошадь осторожно ступает сквозь толпу, цокая копытами по булыжникам. Пошел снег, и я гляжу на темные от копоти хлопья, падающие на землю. Мистер Руфус сидит рядом, но смотрит в сторону, словно в задумчивости. Может быть, мыслями он и далеко, но все равно нервничает – одной рукой он все время крутит пуговицы пальто. Сегодня он одет настоящим франтом: темно-коричневый бархатный жилет, узорчатый шейный платок, из-под рукавов сюртука выглядывают вычурные манжеты. Бамбуковая трость. Очень приличное пальто. Мне неловко. Во-первых, я не знаю, понимает ли он, что я сегодня не работаю, а «не работаю» – значит «совсем не работаю». Во-вторых, я чувствую, что в долгу перед ним. В-третьих, мне неловко рядом с ним из-за его шикарного вида.

Подъехав к дому в конце улицы, мы высаживаемся, и я, кутаясь в шаль, жду, пока он расплатится с извозчиком.

– Я к вам не пойду, – говорю я, когда мистер Руфус подходит ко мне, стоящей на крыльце, и он поднимает голову, чтобы взглянуть на меня. – Спасибо вам за помощь, сэр, но я к вам не пойду. Понимаете, я сегодня не работаю.

– А кто говорил о работе? – спрашивает он.

Мистер Руфус берет меня за руку и уверенно направляет к двери. Чутье подсказывает мне, что в нем есть и другая сторона – озорная, безрассудная, которой я не знаю.

Я жду, пока он откроет дверь, и вхожу. Меня пробирает невольная дрожь. В домике холодно, будто в леднике. Здесь никто не бывал уже несколько дней.

Отложив трость, сняв сюртук и запалив свечу, мистер Руфус первым делом кидает в камин немного растопки и зажигает ее. Он усердно раздувает пламя, пока огонь в камине не оживает.

– Садись, – говорит он, обернувшись и увидев, что я все еще стою возле стола.

– Я не хочу оставаться, сэр, – говорю я. – Не хочу отнимать ваше время.

Мистер Руфус открывает шкафчик под полкой, где стоит красивая чашка с блюдцем, и достает бутылку. Вынув пробку, он тянется за чашкой, наливает в нее немного жидкости и пододвигает ко мне.

– В стоянии толку никакого, – говорит он.

Я пододвигаю стул и сажусь, хоть мне и хочется ответить ему, что в сидении толку тоже нет.

Мистер Руфус подносит бутылку ко рту.

– Выпьем, – предлагает он.

– За что мы будем пить, сэр?

– За королеву, – отвечает он.

– За королеву, – откликаюсь я, поднимая чашку.

Почему бы и нет? О ней хорошо отзываются. Жидкость обжигающая, и в глазах выступают слезы. Но она делает свое дело – согревает меня.

– Помнишь, я говорил, что у меня может найтись работа для тебя? – спрашивает мистер Руфус, прислоняясь к стене возле камина.

– А почему вы не обратились к Фейгину? – спрашиваю я, кивнув.

– Потому что не хочу это делать через Фейгина.

– Он вам не нравится?

– Не то чтобы очень. Но что верно, то верно – не нравится… достаточно, чтобы мне не хотелось его привлекать. Ему необязательно знать… – он умолкает и осторожно поглаживает усы, словно желая убедиться, что они еще на месте. – Это между нами.

– По правде сказать, сэр, мне не нравится заниматься делами без

– Я понимаю, Нэнси, – мистер Руфус приглаживает кончики усов и смотрит на меня темно-карими глазами. – Но я тебе обещаю: все будет хорошо.

– Все же… – начинаю я.

– Нэнси, – перебивает он. – Если бы я захотел, то мог бы сегодня поступить с тобой по-своему и пригласить половину полка присоединиться. Но я ведь этого не сделал, верно? Что я сделал, а?

– Вы спасли меня, – бормочу я.

– Я спас тебя, – тихо подтверждает он. – Так что ты могла бы проявить ко мне чуть больше уважения, разве не так?

Я тереблю пальцами ручку чашки. Во что я ввязываюсь? И почему мистер Руфус сегодня так резок? Я не могу толком понять его. Зачем он спас меня и что значат эти его разговоры? Неужели он пытается заставить считать меня ему обязанной, имея при этом какие-то темные планы? Или он и на самом деле благородный человек? Или что-то другое? Мистер Руфус меня тревожит, очень тревожит. С Биллом и Фейги все просто. Там я знаю свое место. Но с ним…

– Что вам от меня нужно? Вы сказали, что хотите, чтобы я изображала леди, но я не могу быть леди. Вы только поглядите на меня, сэр…

– Я и смотрю, – говорит он.

Я не знаю, куда спрятать взгляд. Мистер Руфус смотрит так прямо, так… так…

Он смотрит на меня так, будто видит настоящую меня.

И вот оно. Охватывает меня совершенно внезапно. Заставляет меня вздрогнуть. Чувство, которого я никогда прежде не испытывала и которое не могу описать словами. Чувство жгучее и глубокое. Чувство, которому я не могу найти имени. Чувство, смущающее меня еще сильнее.

– Допивай, – говорит он, резко ставя бутылку на место и вырывая меня из задумчивости. – Я должен отвезти тебя домой. Или хочешь переночевать здесь?

– Нет, сэр, – отвечаю я. – Но спасибо. Мне надо домой. Люди будут ждать моего возвращения.

– Люди?

Я отвожу взгляд.

– Что я должна буду делать?

– Скоро узнаешь, – отвечает он. – Скоро. Кстати говоря, как мы будем держать связь? Есть кто-нибудь, кому можно оставить весточку?

Я задумываюсь и не нахожу простого ответа.

– В Саффрон-Хилл есть заведение – «Три калеки», – наконец говорю я. – Там есть человек по имени Барни. Можно оставить у него записку. Но лучше без подробностей. Так безопаснее, – я хмыкаю. – Просто день и время.

Мне не хочется говорить ему, что настоящая причина, почему я прошу писать просто, состоит в том, что я плохо умею читать.

– Хорошо, – отвечает он. – Так и сделаем.

Мистер Руфус гасит огонь в камине, запирает дом, и мы вместе идем к главной улице. Он останавливает пролетку, но я говорю, что легко смогу добраться пешком.

– Только без глупостей, Нэнси, – говорит он, помогая мне сесть в экипаж. – Я оплачу.

– Сэр, почему вы такой… такой… – я осмелела и едва ли не выпаливаю ему в лицо резкое словцо.

– Раздраженный? Грубый? Прости. Я злюсь на самого себя. – Мистер Руфус вздыхает и касается полей своей шляпы. – Тебе знакомо ощущение, когда ты хочешь чего-то, чего хотеть не следует?

– Да, сэр.

– Что ж, Нэнси… – произносит он.

Его ноздри чуть раздуваются, словно он еле сдерживает себя. И у меня по спине снова бегут мурашки.

– Что «что ж»? – мямлю я, словно утратив дар речи.

– Хочешь, чтобы я сказал прямо?

– Да, пожалуйста, сэр.

– Ты – то, чего я хочу, – говорит он. – Но… – он отводит глаза. – Ты – то, чего мне не следует хотеть.

– Никто вас не заставляет, – говорю я.

– Вот в том-то и дело.

Он стучит по двери, и экипаж срывается с места. Я раздумываю над тем, что сказал мистер Руфус: только ли в этом дело, или сегодня он расстроен чем-то еще.

Я ехала с комфортом, но, чтобы этого никто не увидел, прошу извозчика остановиться, не доезжая до дома Билла, и остаток пути проделываю быстрым шагом.

Снегопад прекратился, но улицы покрыты льдом и стоит собачий холод.

* * *

Странно, но следующие несколько дней я то и дело заглядываю в «Калек». Но сообщений от мистера Руфуса нет. Я постепенно начинаю забывать о нашем разговоре и занимаюсь своими делами. Но то чувство, о котором я говорила, время от времени напоминает о себе. А когда это происходит, я цепляюсь за то, что доставляет мне удовольствие, словно крыса, упавшая в воду, цепляется за соломинку. Это меня согревает. Это дает мне надежду.

Лицо мистера Руфуса постоянно всплывает в моей памяти. То, как он смотрел на меня, когда говорил… По правде сказать, я плохо помню, что он говорил. В памяти осталось то, как он смотрел. И я постоянно вижу этот взгляд, чувствую его глубину, пока весь мысленный облик мистера Руфуса не начинает расплываться.

Глава 8

Я решаю нанести визит Фейги. Во-первых, нужно узнать, где и когда мне нужно будет работать в следующий раз. Во-вторых, хочу попытаться кружными путями разузнать что-нибудь о мистере Руфусе. Он пробудил мое любопытство.

Но старого козла нет дома. Вместо него на хозяйстве оставили Оливера. Открыв дверь, я вижу мальчика, стоящего на коленях перед камином. Он меня не слышит. Похоже, он занят удалением вензелей с носовых платков, потому что на столе лежит целый ворох тряпиц и иголка.

Встав и обернувшись, Оливер видит меня и вздрагивает. Он открывает рот, но не произносит ни слова.

– Это всего лишь я, Нэнси, – говорю я, снимая с головы капор и вешая его на спинку стула. – Мы виделись на днях, помнишь?

– Помню.

Он пристально смотрит на меня, озабоченно сдвинув светлые брови.

Я останавливаюсь.

– В чем дело? – шепчу я.

Он мотает головой. Может, и ни в чем, а может, просто говорить не хочет.

– Присядете, мисс? – он указывает на стул.

И вот я сижу за столом, а он снова принимается за работу.

– Фейги нет дома?

– Да, мисс. И мальчиков тоже. Я так хотел пойти с ними… на работу… но они меня не взяли.

– Уверена, они тебя возьмут… Скоро, – говорю я. – Ты играл во все игры? Научился всему, что нужно?

– О да, мисс. Только… – он замолкает и внимательно смотрит на меня.

– Все в порядке, – бормочу я. – Можешь мне сказать. Что «только»?

Оливер тревожно вздыхает.

– Только на днях мальчики вернулись домой с пустыми руками, и Фейгин накричал на них и оставил без ужина, хоть там и есть-то было особо нечего, и сказал, что они праздные и ленивые, и

– Что «даже», Оливер?

– Он пнул одного из них, Чарли Бейтса, и тот скатился по лестнице. Я слышал, как он упал. Это было ужасно, мисс. Но он даже не заплакал.

– Чарли – крепкий орешек, – бормочу я.

– Я уверен… – начинает Оливер и снова умолкает.

Я склоняю голову набок и выжидающе смотрю на него. Я озадачена тем, что мальчик выражается как образованный. Фейги назвал бы это «речистый». И я задумываюсь, где Оливер научился так говорить и как ему удалось сохранить это умение.

– Уверен, что, если бы я был с ними, у них получилось бы лучше, – заявляет он.

Я не могу сдержать улыбку.

– Ты так уверен?

В тишине раздается треск поленьев в камине, ветер стучит в окно, и у меня по спине бегут мурашки от холода. Я кутаюсь в шаль. Погода на улице отвратительная, а здесь уютно, и я вполне могу поболтать с мальчиком.

– Чем ты занимался раньше, Оливер? – спрашиваю я. – До того, как оказался здесь.

– Я работал у гробовщика, мисс. За городом. У человека по фамилии Сауэрберри. Я должен был ходить с мистером Сауэрберри по людям… людям, которые потеряли любимых, детей… и просто молчать и выглядеть «как ангелочек», как говорил мистер Сауэрберри.

– Понятно. А почему ты убежал?

– Меня укладывали спать в гробы, мисс. В пустые деревянные ящики. Мне было страшно, очень страшно. И миссис Сауэрберри меня не любила. Мистер Сауэрберри любил, но не смел защищать меня перед женой. А еще была девушка по имени Шарлотта, работавшая на кухне. Она тоже меня не любила. Не знаю, почему они меня не любили. Я старался быть хорошим. Но это все были мелочи, на самом деле. Хуже всех был работавший там взрослый парень по имени Ноа Клейпол, приютский мальчишка, а не сирота из работного дома вроде меня. Он меня все время задирал и командовал мною, а еще пинал меня, словно собаку, когда ему вздумается. Понимаете, приютские мальчишки считают, что они лучше сирот из работного дома. А Ноа Клейпол, думаю, еще и завидовал, потому что мистер Сауэрберри брал с собой к клиентам меня, а не его. А еще он говорил гадости о моей маме. Которые мне не нравились. Которые меня расстраивали.

– Мне жаль это слышать.

Оливер подносит иголку к платку, но его пальцы дрожат.

– А что было потом? – осторожно спрашиваю я.

– О, мисс… – Оливер кладет на стол иголку и платок, и в его глазах появляются слезы. – Я ударил его. Не сдержался. Ударил так сильно, что он упал на землю. А потом они все накинулись на меня и били до тех пор, пока я весь не покрылся синяками, а потом заперли. Но я не жалею. Я не позволю говорить так о моей матери.

– Что они говорили, Оливер?

– Он… Клейпол… говорил, что она была «совсем падшая» и что хорошо, что она умерла, потому что иначе ее упекли бы работать в Брайдуэлле или выслали. Или повесили бы. А еще он сказал, что последнее было вероятнее всего. И вот тогда я вскочил, хоть он и намного больше меня, мисс, схватил его за горло и тряс, пока он зубами не залязгал, – мальчик замолкает, чтобы перевести дыхание. – Мисс, я поступил плохо?

– Не думаю, Оливер, – бормочу я и накрываю ладонью его дрожащую руку.

– Потом меня снова выпороли и отправили спать среди гробов, а еще позвали мистера Бамбла – бидла[2], отвечающего за работный дом, – чтобы он забрал меня обратно. Тогда я и сбежал, едва рассвело, пока не пришел мистер Бамбл. Я не хотел возвращаться в работный дом. Мы там так голодали, мисс, что как-то решили выбрать одного из нас, чтобы тот поговорил с начальством по поводу еды, и выбор пал на меня. А когда я попросил давать нам больше каши, мистер Бамбл избил меня тростью, мисс, и бросил в одиночную камеру. Он был жестокий, совсем не добрый человек.

Оливер останавливается, чтобы перевести дух, и продолжает рассказ.

– Но, когда я уходил, случилось еще кое-что, и я не могу это забыть. Я остановился возле работного дома, мисс, и увидел Дика, моего друга, который полол огород за забором. Я окликнул его, чтобы попрощаться, и… и… – мальчик взволнованно вскакивает из-за стола. – И он сказал: «Благослови тебя Господь». Никто раньше мне такого не говорил, мисс. Я расплакался. Мне казалось, что наступил конец света. И что мне было делать? Куда идти?

– Благослови тебя Господь, Оливер, – тихо говорю я. – Вот видишь? Я тоже это сказала, – я развожу руки. – Иди сюда.

Я привлекаю его к себе, поднимаю, и малыш сидит у меня на коленях, пока не перестает дрожать. Когда я отстраняюсь, его голова запрокидывается, и он обмякает в моих руках. Словно во сне. Как иногда бывает с женщинами. Но это неудивительно. У парня была истерика. Для него это слишком.

Я укладываю его на одну из постелей, укрываю одеялом и, взяв со стула капор, выхожу из комнаты так же тихо, как и вошла.

* * *

На улице льет косой дождь. Вокруг клубы дыма, тумана и пара, и мне приходится придерживать юбку и шаль от ветра, грозящего сорвать их с меня. Вприпрыжку, едва не поскальзываясь, я добираюсь до «Калек».

Пока я, оказавшись внутри, дрожу от холода, отряхиваясь от дождя, к стойке выходит Барни.

– Ты где быда? – спрашивает он, говоря по обыкновению в нос, и озирается, чтобы убедиться, что нас никто не слышит. – Я тебя жду с позавчедашдего ддя.

Он протягивает записку. На ней печатными буквами написано: «Четверг, пять часов».

Печатными буквами. И аккуратно. Значит, мистер Руфус уже заподозрил, что с чтением у меня не ахти.

– Какой сегодня день, Барни? – тихо спрашиваю я.

– Четведг, – отвечает он, и мы оба смотрим на висящие на стене часы. – Четведг и подовида пятого, – объявляет он. – Тебе дудше поспешить.

Глава 9

У меня нет времени зайти домой и умыться или вообще привести себя в приличный вид. Нужно бежать прямо сейчас, или я опоздаю. А опаздывать я не хочу.

Я бросаюсь к двери, и в этот момент в трактир вваливается Билл.

– Эй, куда это ты собралась? – рявкает он, хватая меня за руку.

Он весь мокрый, вода стекает с него струями. А еще он отвратительный. Отвратительно злой. Его смуглое лицо потемнело от гнева.

– Ай! – вскрикиваю я. – Мне же больно…

– Куда ты собралась?! – снова спрашивает он.

– Я… я… я… – в голову ничего не приходит. – Мне надо помочь

– Фейгин? Я его только что видел, и он мне ничего об этом не говорил…

– Ну что поделать! Я не виновата, что у него на уме есть вещи поважнее, чем я и Оливер.

– Только недолго, – ворчит Билл, отпуская меня. – Я не в настроении для одиночества.

Я не говорю ни да, ни нет. Ничего не обещаю. Просто кутаюсь в шаль поплотнее и бросаюсь бежать.

К тому времени, когда я добегаю до дома мистера Руфуса, открытая непогоде и бог знает чему еще, я успеваю вымокнуть до нитки. Но не опаздываю. Часы на Святом Павле только что закончили бить – дождь приглушил удары колокола, но я расслышала все пять. Я стучу в дверь.

– Боже правый! – восклицает мистер Руфус, впуская меня. – Ты похожа на утонувшую фею.

– Спасибо, – дрожа от холода отвечаю я.

Утонувшая фея? Не знаю, радоваться тут или обижаться.

Огонь в камине не горит. В маленьком жилище холодно. Оно лишено сердца. Мистер Руфус еще одет в пальто, словно забежал на минуту, чтобы встретить меня.

– Что ж, похоже, сильнее ты уже не вымокнешь, – говорит он и, пригладив ладонью волосы, добавляет: – Хорошо. Карета ждет. Поехали.

– Куда мы едем, сэр?

– Увидишь.

Он выталкивает меня за дверь и, прикрывая одной рукой лицо от дождя, другой запирает дверь.

– Быстрее, нельзя мешкать, – говорит он. – Туда… – он указывает рукой вперед. – Все хорошо?

Его темно-карие глаза смотрят на меня, щурясь от дождя.

– Возьми меня за руку, – говорит он.

И мы пускаемся вприпрыжку, перескакивая через лужи.

Я не испугана, скорее взбудоражена.

Мистер Руфус не соврал – на перекрестке переулка с главной дорогой нас ждет карета. Под дождем сидит кучер в длинном пальто, а с полей его высокой шляпы стекают капли дождя.

Внутри все богато отделано, мягко и приятно. Мистер Руфус снимает пальто и расстилает его на сиденье, чтобы моя мокрая одежда не испортила обивку.

Это не то же пальто, которое он одалживал мне в прошлый раз. Оно лучше, теплее и новее. Я замечаю, хоть и стараюсь особо не глазеть, что мистер Руфус одет изысканно. Не так роскошно, как в ночь моего спасения, но красиво. Я уже говорила, что он хорош собой, и своего мнения не изменила.

Не знаю, куда мы едем, а снаружи так темно, что едва ли можно что-то разглядеть. Я просто надеюсь, что там меня ждут теплый очаг и, может быть, оладьи с маслом и горячий суп. А еще – чистая и сухая одежда. Ха! Разве не здорово было бы?

Успокойся, Нэнси. Не увлекайся.

Прерывает молчание мистер Руфус. Он говорит, что в доме, куда мы направляемся, он отпустил на вечер всех слуг, что я приму там ванну, переоденусь в вечерний наряд и он сам поможет мне одеться. А затем мы поедем в другое место. Где я должна буду держать рот на замке. И не забывать, что я – немая.

– Немая?

– Ты понимаешь, что это значит?

– Что я не могу говорить.

– Вот именно. Поэтому, если хочешь что-то сказать, говори сейчас, потому что другой возможности не будет.

– А вы можете рассказать, зачем я это делаю?

– Тебе лучше не знать, – он качает головой. – Во всяком случае, пока.

– Хорошо. Но предупреждаю: если начнутся какие-нибудь странные дела, которые, как вы обещали, не должны случиться, я молчать не буду.

– Странных дел, как ты выразилась, не будет. Да, тебе ведь нужно имя. Я об этом еще не говорил? – мистер Руфус замолкает, оглаживая усы. – Ты будешь мисс Твидлс…

– Твидлс? – кривлюсь я. – А поприличнее имени не нашлось?

– А чем тебе Твидлс не нравится?

– Не знаю. Оно какое-то… никакое. Может быть, мисс… мисс…

– Тогда Ричардсон? Мисс Титания Ричардсон.

– Титания?

– Да, и не повторяй за мной каждое слово, Нэнси. А еще перестань ныть. Ты когда-нибудь слышала о Шекспире?

Я хмурюсь.

– Что-то слышала. Вроде бы он какой-то известный поэт?

– Совершенно верно. Ты меня удивляешь. Откуда ты это знаешь?

– Не все ли равно? – отвечаю я.

Если у мистера Руфуса могут быть тайны, то почему бы им не быть и у меня?

– Что ж, – говорит он, откашлявшись. – Титания – персонаж одной из пьес Шекспира, королева фей.

Я удивленно вскидываю брови.

– Кто бы мог подумать! И?

– Что «и»?

– Что с ней происходит?

– О… – он взмахивает рукой. – Она влюбляется в скота…

– В скота?

– Да, в общем, в осла…

– Зачем это ей?

– Ну, Пак зачаровал ее, и она думает…

– Пак? Это кто такой?

– Что-то вроде гоблина. Озорной. А осел на самом деле – человек. Это ткач, и его зовут Основа…

– Основа? Как примитивно!

– Это же Шекспир.

– А она красивая, эта Титания?

– Да, очень.

– И у нее есть дети? Дети-феи?

– Да. Но, что более важно, она очарована подменышем.

– А что такое подменыш?

– Подменыши – тоже некто вроде фей, только люди верили, что их подкидывают вместо младенцев, которых крадут феи.

– Понятно, – бормочу я и сплетаю пальцы.

Дальше я еду молча. Не уверена, что хочу еще что-то знать об этой Титании и ее подменыше. Вы ведь понимаете причину? То есть – а вдруг с подменышем что-то случается? В смысле, в пьесе. Или я не пьесу имею в виду?

Вскоре карета останавливается у многоэтажного дома с серой черепицей на крыше, большими окнами и белыми стенами, и мистер Руфус прикладывает палец к губам. Кажется, мы в Мейфэре, но я не уверена.

Он поднимается, достает из-под сиденья черный плащ с капюшоном и приказывает мне надеть его. Потом он открывает дверь, и мы выходим на улицу. Улица погружена в темноту, если не считать света газовых фонарей. Мы быстро входим через передние ворота и поднимаемся по ступенькам, и я жду, пока мистер Руфус отопрет дверь.

– Вот, – говорит он, проводя меня в дом и закрывая дверь.

Передняя выложена квадратной плиткой с затейливым узором. На стенах висят картины – стога сена с телегами и домиками лесорубов, портреты мужчин с важными лицами и женщин, выглядящих не слишком радостно, несмотря на роскошные одеяния. Возле стены – темный блестящий деревянный стол с изысканными гнутыми ножками, опирающимися на резные основания, похожие на собачьи лапы. На нем – ваза с розовыми розами и газовый фонарь. В передней пахнет горящими свечами, мебельным лаком и старыми книгами. И деньгами. Большими деньгами. И мне становится интересно, зачем мистеру Руфусу понадобилось разрываться между этим роскошным домом и жалкой лачугой. Не вижу в этом никакого смысла.

– Сюда.

Он берет меня под локоть и ведет по

Это мужская спальня. Обстановка в ней мрачная и суровая. В камине горит огонь. На ночном столике лежит стопка книг в кожаных переплетах. На туалетном столике – мужской набор расчесок с серебряной отделкой. На стенах – снова сельские пейзажи.

Мистер Руфус открывает еще одну дверь, которую я сперва не заметила, потому что она не отличается от стен, и за ней оказалась медная ванна.

– Раздевайся, – говорит он мне. – Я спущусь вниз и принесу горячую воду.

– Я должна вымыться?

– Ты помнишь, что не умеешь говорить? – он прикладывает палец к губам и вскидывает темно-рыжие брови. – Ты должна принять ванну не потому, что грязная, а потому, что сама предпочла бы сделать это, прежде чем одеться.

Я киваю. Это разумно.

Мистер Руфус исчезает из комнаты, и мне хочется осмотреться, выдвинуть ящики, открыть книги и заглянуть в шкафы, но я не решаюсь.

Я захожу в комнатушку с медной ванной. Она вся выложена белой плиткой. На одной стене висит зеркало в позолоченной раме, с другой стороны – узкое окно с непрозрачным стеклом. На табурете лежит стопка полотенец. Еще здесь есть мыло, щетка на длинной ручке и какая-то жидкость в граненом графинчике на полке. Я открываю крышку, и, судя по запаху, это какое-то средство для волос.

Сняв шаль, я кладу ее на второй табурет. В ванне есть немного воды, но она холодная, и ее слишком мало, чтобы помыться. Я понимаю, что должна сесть в ванну. Поэтому снимаю платье и кладу его на шаль, а потом осторожно переступаю через бортик. Я стою и дрожу от холода в одной нижней рубашке и панталонах, когда входит мистер Руфус с ведром горячей воды.

Он смотрит на меня и ставит ведро на пол.

– Вылезай, – говорит он. – И сними это.

Он имеет в виду нижнее белье.

И я его снимаю, думая, что все-таки неплохо, что я привыкла бывать обнаженной перед джентльменами.

– Вот так, – говорит мистер Руфус, наливая в ванну горячую воду. – Можешь залезать обратно. Помойтесь, мисс Титания, и не забудьте о волосах. Я скоро вернусь и помогу вам одеться.

Он берет мою одежду с табурета. Поскольку я не могу говорить, то хватаю его за руку и выразительно смотрю на мои вещи.

– Не тревожьтесь, – говорит он мне. – Я их просто уберу. Хорошо?

Я киваю. Ступаю в теплую воду, которая приятно согревает, и погружаюсь в нее. Закрыв глаза, я откидываю голову назад, опустив ее в воду, а когда открываю глаза снова, мистера Руфуса уже нет.

Мне хочется лежать в ванне весь вечер, но я пришла сюда по делу, поэтому начинаю мыться. Осторожно налив в ладонь немного жидкости из графина, я начинаю втирать ее в волосы. При этом крепко зажмуриваюсь. Бетси – она в этом кое-что понимает – говорила, что такие средства щиплют глаза, и мне не хочется выяснять, так ли это. Не понимаю, в чем смысл этого средства для волос. Оно кажется ничуть не лучше или приятнее старого доброго мыла. Потом я снова ложусь в ванну, смываю пену с волос и начинаю мыться. Возвращается мистер Руфус с кувшином воды.

– Голову помыла?

Я киваю.

– Хорошо. Теперь сиди прямо.

Я подчиняюсь, и он выливает теплую воду мне на голову. Я моргаю и ловлю ртом воздух. Интересно, откуда он так хорошо осведомлен о мытье волос? Но ведь спросить я не могу, верно?

Мистер Руфус протягивает руку, чтобы помочь вылезти из ванной, укутывает меня в большое пушистое полотенце и вытирает мне руки движениями вверх-вниз, словно ребенку. Я не могу не заметить, что ему, похоже, нравится вся эта канитель. Также замечаю, что время от времени он останавливается, озадаченно смотрит на меня и, судя по взгляду, что-то рассчитывает.

В спальне он усаживает меня перед камином, высушивает полотенцем мои волосы и расчесывает их, и снова чутье подсказывает мне, что он уже прежде это делал. Кому-то, кого он, возможно, любил? Может быть, у него была младшая сестра, которую он потерял? Потому что он очень осторожно расчесывает колтуны, нежно оттягивает мои волосы и распутывает их.

У меня возникает странное чувство, очень странное. Я не привыкла к такому обхождению и не знаю, как его принимать. Мне все время хочется воспротивиться, но вы ведь уже знаете, что это запрещено.

Мистер Руфус велит мне расчесывать волосы перед камином, чтобы просушить их, а потом одеться, и показывает одежду, разложенную на кровати. Тут панталоны и нижняя рубашка, чулки и подвязки, корсет, нижняя юбка и бирюзовое платье такой красоты, что у меня захватывает дух. Но я все же задумываюсь: где он раздобыл всю эту одежду? Потом он снова выходит. И это хорошо, потому что при виде этого наряда я так разволновалась, что пальцы отказываются слушаться.

Я только успеваю надеть новые панталоны и нижнюю рубашку, чулки и подвязки, как мистер Руфус возвращается. В руках у него поднос с тарелкой чего-то похожего на суп – прямо как я мечтала! – и пара ломтиков хлеба с толстой корочкой. Он ставит поднос на туалетный столик.

– Поешь, пока я займусь твоей прической, – говорит он. – А потом я помогу тебе затянуть корсет.

И вот я сижу перед зеркалом с тарелкой супа в одной руке и ложкой в другой, с аппетитом хлебаю его и, честное слово, чувствую себя так, будто оказалась в раю. Густой наваристый суп с кусочками мяса и овощей. В жизни ничего вкуснее не ела.

Тем временем мистер Руфус колдует над моими волосами. Он поднимает мои белокурые пряди одной рукой, перекидывает их вперед и смотрит на меня в зеркало.

– Да. Думаю, так, – бормочет он. – Не хлюпай, Нэнси.

Но он с таким же успехом мог бы говорить и сам с собой.

В следующий раз, подняв голову, я не узнаю себя. Волосы все забраны наверх, и лишь несколько локонов свисают по сторонам, словно обрамляя лицо. И, должна сказать, выгляжу я очень даже неплохо.

Я кладу пустую тарелку и ложку на поднос, жестом благодарю мистера Руфуса и оборачиваюсь к нему. Он стоит неподвижно, рассматривая меня так, словно видит не меня, а кого-то другого. Согласна, я вовсе не похожа на Нэнси из Бетнол-Грин.

Я надеваю корсет, поверх него – прекрасное шелковистое платье, а потом мистер Руфус достает из шкафа

– Выйди за дверь и снова войди, – говорит он. – Я хочу посмотреть, как ты шествуешь.

Я хмурюсь. Шест?.. Шествую? Такого слова я от Фейги не слышала.

– Ходишь, – говорит он, взмахнув рукой.

Я делаю как велено. Я «шествую», поначалу нетвердо – к каблукам я не привыкла, – и выхожу за дверь.

Пройдясь немного по коридору и обернувшись, я замечаю, что мистер Руфус стоит в дверях и смотрит на меня. Похоже, он доволен. Он смотрит нежно и одобрительно. Поэтому я разворачиваюсь и возвращаюсь.

Глава 10

Вскоре я снова оказываюсь в карете с мистером Руфусом, и мы куда-то едем. Не знаю куда. Да что там, я даже не знаю, где только что находилась. На улице по-прежнему стоит дурная погода, ветер и дождь хлещут в окошко кареты. Мне становится жаль лошадей.

По пути мистер Руфус разговаривает со мной. Немного. В основном он глядит в окно. Время от времени говорит что-нибудь вроде: «Не самый подходящий день, чтобы выходить на улицу. Верно, мисс Титания?», но я понимаю, что вопросы – это проверка, отвечу ли я. Мистер Руфус тоже заметно беспокоится. То и дело поправляет манжеты, постукивает тростью по полу, приглаживает усы. Но я начинаю привыкать к тому, что ему не сидится на месте. Он тоже почти не смотрит на меня, и меня это удивляет.

Мы оказываемся в еще одном модном районе Лондона, который мне незнаком, и мистер Руфус помогает мне выйти из кареты. Дом не такой величественный, как тот, где мы были прежде, но все равно впечатляет. Это одно из нескольких зданий, выстроенных дугой, и свет в окнах превращает эти дома в подобие золотых украшений, подвешенных на цепочке.

Мы проходим по затемненной дорожке, поднимаемся по лестнице к хорошо освещенной парадной двери, и мистер Руфус, подойдя к ней, стучит и отступает на шаг назад.

«Что я здесь делаю?» – задумываюсь я. Это действительно я – здесь, у входа в богатый дом? Это действительно я в этом прекрасном платье? С этим мужчиной, совершенно очаровательным и добрым? Вовсе не к такому я привыкла.

Куда все это приведет?

Время, казалось, замерло, пока весь мир вокруг проносился, словно яростный порыв ветра.

Дверь открывает дворецкий.

– Добрый вечер, мистер Руфус, – говорит он с поклоном.

Мои глаза расширяются от удивления – выходит, мистера Руфуса и впрямь зовут Руфус.

Мистер Руфус бормочет приветствие в ответ, и мы входим. Он в последний раз предупреждает меня, приложив палец к губам, и подмигивает. Наверное, хочет меня подбодрить. Потому что прежде он держал меня за руку, а теперь отпускает, и я вся дрожу от волнения.

Нас проводят в гостиную, подобных которым я никогда прежде не видела. Просто глаза разбегаются. Богатые парчовые портьеры на окнах. Толстые персидские ковры на полу. Драгоценные украшения, расставленные на каминной полке, картины на стенах. Плут решил бы, что угодил в рай. В камине горит огонь, и мне кажется, что в комнате жарковато, а газовые лампы светят непривычно ярко. Мысли обо всей этой роскоши проносятся в моей голове, пока взгляд мечется по комнате. Мечется так стремительно, что упускает пожилую женщину, сидящую в кресле перед камином. Она сидит так прямо и неподвижно, что ее запросто можно и не заметить. Она не встает, но берет в руку приспособление для людей с плохим зрением. Кажется, оно называется «лорнет». Поднеся лорнет к глазам, она рассматривает нас. Рассматривает меня.

– Тетушка Мод, – обращается к ней мистер Руфус. – Как ваше здоровье?

– Кто это? – требовательно спрашивает тетушка Мод, по-прежнему пялясь на меня.

Я застенчиво смотрю на нее.

– О боже… – еле слышно произносит она, словно увидела призрак.

За толстыми линзами лорнета ее глаза похожи на лягушачьи – большие, зеленые и навыкате. Но она величественна и восседает, словно королева на троне. Ее седые волосы заплетены в косу и свернуты на затылке. На ней травянисто-зеленое платье и серая шаль на плечах, артритические пальцы унизаны множеством свободно сидящих золотых с изумрудами колец, издающих едва слышное позвякивание, когда она шевелит рукой.

– Это мисс Титания Ричардсон, – объявляет мистер Руфус.

Чувствую себя принцессой на балу и с поклоном касаюсь руки тетушки Мод. Разумеется, при этом не произношу ни слова.

– Рада познакомиться, – говорит она.

Я изящно киваю в ответ.

– Говорите, дитя мое! – требует она, вцепившись в мою ладонь ледяными пальцами. – Что с ней? – обращается она к мистеру Руфусу. – Почему она молчит?

Мистер Руфус осторожно откашливается.

– Она немая, дорогая тетушка. Немая, но прекрасно все слышит и понимает.

Выпустив мою руку, тетушка Мод опускает лорнет, но продолжает смотреть на меня. Должна сказать, это меня крайне тревожит.

– Как это случилось?

– Полагаю, это у нее от рождения, – отвечает мистер Руфус, бросая взгляд на меня, и мне приходит в голову, что он законченный лжец, судя по тому, как непринужденно слова слетают с его языка.

– Как необычно, – хмыкнув, бормочет тетушка Мод и смотрит на мистера Руфуса.

– Знаю, – отвечает он. – Это действительно необычно.

Я в недоумении и, положа руку на сердце, понятия не имею, о чем они говорят. Что необычно?

Она смотрит мимо меня на дворецкого, ожидающего в дверях.

– Фоксли, принесите напитки и закуски.

Фоксли… Фокс, лиса. Как странно. Снова имя, связанное с лисами. Но в мире полно совпадений.

– Да, миледи, – отвечает он.

– Скажи твоей спутнице, чтобы села, Руфус, – распоряжается тетушка Мод, снова глядя на меня. – Как, ты говоришь, ее зовут?

– Мисс Титания, тетушка. И вы можете сказать ей сами. Она, как я уже упоминал, вполне способна понять.

– Ну, садитесь, – добродушно обращается она уже ко мне.

Кажется, что на мгновение она поверила в эту игру и за красивым платьем, высокой прической и дешевым ожерельем, которое мистер Руфус надел мне на шею, не видит настоящую меня.

Я сажусь. Мистер Руфус устраивается на софе по левую руку от меня.

Тетушка Мод наклоняется вперед.

– Вам не кажется, что погода сегодня совсем не по сезону? – обращается она ко мне.

Я энергично киваю и обхватываю себя руками, словно показывая, будто промерзла до костей. Что, разумеется, не так. Похоже, эта пантомима тетушку устроила, потому что вид у нее довольный. Возможно, теперь она понимает, что, хоть я и не говорю, с глазами, ушами и мозгами у меня все в порядке.

Она снова наклоняется вперед.

– Вам тепло, дитя мое?

Я снова киваю и опасливо улыбаюсь.

Подняв лорнет, она снова разглядывает меня.

Я уже говорила, что не привыкла к вниманию, и – боже! – мои щеки заливаются румянцем. К счастью, появляется Фоксли с серебряным подносом, полным напитков и закусок, и, к моему облегчению, все внимание переключается с меня на него. Дворецкий предлагает поднос мне, и я беру изящный бокал, наполненный бурой жидкостью. Херес? Или, может быть, портвейн?

Я наблюдаю за тетушкой Мод в ожидании, когда она начнет пить, чтобы последовать ее примеру, но с удивлением вижу, как мистер Руфус поднимает бокал.

– За мисс Титанию Ричардсон.

Тетушка Мод и мистер Руфус бормочут: «Мисс Титания» и смотрят на меня поверх бокалов так, что я едва не отвечаю им: «Спасибо, очень признательна».

Фоксли снова возникает передо мной с блюдом изысканного печенья. Я ставлю бокал на кофейный столик возле софы и кладу печенье на тарелку. И снова я жду, когда тетушка Мод покажет мне пример, но она не ест, и мой рот наполняется слюной. Значит, нужно смотреть за мистером Руфусом. Но тетушка Мод наклоняется к нему и что-то бормочет. Я разбираю только слово «дата», на что он отвечает – «скоро».

– А что ее родители? Они состоятельные люди? – говорит она значительно громче, словно забыв, что я не глухая, а только лишь немая. – Ричардсоны, ты, кажется, сказал? Должна признаться, никогда о них не слышала.

– Увы, ее родители умерли, тетушка Мод…

– Умерли? – кажется, она потрясена.

– Да.

– Какое несчастье. А с кем она тогда живет?

– Она живет одна, тетушка.

– Как необычно. И крайне неприлично. Я бы решила…

– О, у нее есть компаньонка, тетушка. Мисс Твидлс не смогла сегодня приехать. У нее была более ранняя договоренность.

Вот уж в изобретательности мистеру Руфусу точно не откажешь!

– Твидлс? – тетушка Мод снова хмыкает и добавляет: – Компаньонки… Я как-то попробовала. Ты ведь помнишь, мальчик мой? Какая же она была пустоголовая.

Судя по тому, с каким выражением она произносит «пустоголовая», за этим кроется некая интересная история. Тетушка Мод поднимает лорнет и снова смотрит на меня.

– Надеюсь, у тебя голова не пустая, дитя мое?

Я качаю головой и изображаю, надеюсь, милую улыбку, а сама думаю о Билле и о том, как бы ему понравилось, если бы его назвали пустоголовым!

Наше суаре (как назвал бы его Фейги) тянется еще некоторое время. Пока они судачат о всяких мелочах, я допиваю херес, ограничиваю себя парой кусочков печенья, хотя с удовольствием поглотила бы всю тарелку, и сижу неподвижно.

В этом есть определенное искусство. Я позволяю взгляду блуждать по комнате. Прислушиваюсь к звукам. Наверное, лучше всего описать это так: я поместила себя и все происходящее рядом в своего рода ящик и позволила мыслям бродить вокруг него.

Стучат лошадиные подковы – по улице проезжает карета. Шелестит дождь. Полено в камине треснуло и развалилось на угольки, рассыпав сноп искр. Вода капает из крана. В судомойне, наверное? Значит, она недалеко, если я могу слышать. Ни звука от другой прислуги во всем доме. Похоже, здесь только дворецкий Фоксли. Это необычно. Где служанки? Возможно, тетушка Мод к служанкам испытывает ту же неприязнь, что и к компаньонкам?

Две огромные и дорогие на вид вазы стоят, словно стражи, у входных дверей, а на кофейном столике возле меня – блюдо с золотой каймой, на котором разложены всякие безделушки. Одна из них – миниатюрная фигурка младенца, сделанная из двух золотых бусин: бо́льшая служит туловищем, а меньшая – головой. Ручки и ножки сделаны из золота и способны двигаться, а на голове нарисовано лицо. И даже есть немного пуха, изображающего волосы. Тонкая работа. Может быть, эта штуковина стоит больших денег?

И самая ударная вещь – ха, даже каламбур получился! – это маленькие часы. Заключенные в прямоугольную золотую шкатулку, они тихо тикают на каминной полке. Я едва слышу их сквозь шум голосов. Судя по виду и звуку, они очень дорогие. Если бы я и хотела здесь что-то взять себе, так это часы. Или младенца? Не могу решить.

Старый козел наверняка бы не отказался наложить лапу на все эти богатства. Не говоря уже о Билле или Плуте.

Из разговора, который продолжается, пока я погружена в раздумья, я могу почерпнуть мало полезного. Тетушка Мод с сомнением относится к новой королеве и называет ее «ребенком». Заходит разговор о родителях мистера Руфуса, которые, насколько я понимаю, тоже умерли, как и мои. Тетушка Мод отзывается о них пренебрежительно и говорит, что им следовало быть более бережливыми, тогда мистер Руфус не оказался бы в таком положении. Интересно, в каком? Она спрашивает, все ли в его доме в порядке. Не нужен ли где-то ремонт. Все в таком роде. Говорит она так, будто дом принадлежит ей, а не ему. Так ли это? Интересно. Естественно, я полагаю, что речь идет о роскошном доме, из которого мы приехали, а не о покосившейся лачуге. Едва ли она знает о втором доме. Даже представить себе не могу, как бы она отнеслась к известию об этом жилище.

Маленькие золотые часы мелодично бьют девять, и мистер Руфус встает с софы. Он говорит, что мы не смеем более отнимать время у тетушки Мод. И я не могу с ним не согласиться – у меня совершенно затекла спина.

Тетушка не встает, и мне начинает казаться, что она, возможно, не может ходить, хотя рядом нет никаких признаков трости или кресла на колесиках.

Мистер Руфус подходит, берет ее за руку и целует запястье, и я снова слышу тихое позвякивание колец. Тем временем я встаю с софы и скромно стою перед кофейным столиком, убрав руки за спину. Фоксли где-то на кухне.

Когда мистер Руфус отходит в сторону, я готова сделать книксен. Тетушка Мод говорит, что надеется увидеть меня снова, и я согласно киваю.

Наконец-то мы можем уйти!

Глава 11

Мы спешим по ступенькам к карете, прикрывая головы от дождя. Меня тревожило то, что придется объясняться с Биллом, когда я вернусь домой. Но теперь, думаю, все будет в порядке. У меня есть кое-что, чтобы отвлечь его.

Когда карета отъезжает, все становится намного проще. Теперь мне снова можно говорить! Хотя, по правде сказать, я не из тех девушек, которые постоянно трещат как сороки. Вам следует это знать. Иногда я молчалива и спокойна, словно чернила в редко используемой чернильнице. Вам, наверное, интересно, почему я не говорю о том о сем, не рассказываю о своих

– Ну, Нэнси, – задумчиво произносит мистер Руфус, когда мы пускаемся в обратный путь. – Что думаешь о тетушке Мод?

– Вы хотите честное мнение, сэр, или такое, которое вас устроит?

– Разумеется, твое честное мнение, – улыбается он.

– Она ничего, – отвечаю я.

– В самом деле, Нэнси? Просто «ничего»?

– Вообще-то, она довольно прямолинейна, – говорю я, вспоминая, как она откровенно разглядывала меня.

– Да. У нее есть привычка называть вещи своими именами. Думаю, это все от долгой жизни в одиночестве, когда никто не может набраться смелости ей возразить.

Мистер Руфус смотрит на меня в темноте кареты. Мне кажется, глаза у него похожи на лошадиные.

– Но ты понимаешь, что стоит на кону, Нэнси?

– Думаю, да, сэр, – я делаю паузу. – Мы с вами вроде как помолвлены? Чтобы она – тетушка Мод – что-то вам дала? Она даст вам денег? Дело в деньгах, мистер Руфус?

В темноте мерцают белые зубы – он улыбается.

– Деньги будут, но есть и кое-что еще. Кое-что значимое…

– Дом!

– Да.

Карета наезжает на ухаб, и мы подлетаем на сиденье.

– Тпру! – кричит кучер, и мы останавливаемся.

Мы оба придвигаемся к окну, чтобы оглядеться, но дождь зальет любого, кто осмелится высунуть нос на улицу, он хлещет в борт кареты и не дает рассмотреть, почему мы остановились.

– Если я женюсь, – тихо говорит мне на ухо мистер Руфус. – Ты это понимаешь, Нэнси?

– А если нет? – я смотрю на него.

– Если нет, то ничего не изменится. Тетушка продолжит выплачивать мне содержание, но его едва хватает на жизнь. Она заявила, что я больше ничего не получу, если не женюсь, – он на мгновение замолкает. – Она не идет ни на какие уступки, но я понимаю ее. Она хочет увидеть, что я счастливо устроен в жизни, прежде чем умрет.

Я улавливаю слабый мускусный запах помады, которой смазаны его волосы, и этот запах мне приятен. Я так близко, что могу поцеловать его бледные тонкие губы под рыжими усами. Это искушение, потому что мистер Руфус меня еще не целовал, и мне хочется узнать, каково это. Если я чуть наклонюсь к нему и поцелую, что он скажет? Будет ли он захвачен врасплох, ошеломлен или приятно удивлен? Ответит ли он?

Кучер трогает карету с места, и момент упущен. Мы снова садимся на сиденья друг напротив друга.

– Есть одна вещь, которую я не понимаю, сэр. Вернее, две вещи. Как так вышло, что у вас нет какой-нибудь изысканной дамы, на которой вы могли бы жениться?

Он смеется, но этот смех полон горечи.

– Потому что, вообще-то, Нэнси, я нищ как церковная мышь, – отвечает он. – Ни одна женщина в здравом уме не выйдет за меня.

Тут мне кажется, что я начинаю понимать, зачем ему другой дом. Жить в этой лачуге дешевле, чем в богатом доме.

Он искоса смотрит на меня.

– А другой вопрос? – спрашивает он. – Позволь угадать: ты хочешь знать, почему тетушка Мод сказала, что это необычно. Ты хочешь знать, почему у меня не было отношений с тобой, почему я… – он осекается. – Короче говоря, ты хочешь знать, что со мной не так. Верно?

– Ну да. И это тоже, – бормочу я.

Похоже, он догадывается, что я начала подозревать, будто что-то не так со мной самой.

Мистер Руфус наклоняется вперед, положив руки на колени, но смотрит не на меня, а в окно, на темную улицу. Когда мы проезжаем мимо газовых фонарей, его непослушные коричного цвета кудри и темно-рыжие усы на мгновение заливаются светом, а потом снова скрываются в темноте.

– Моя мать… – он замолкает.

Ему определенно больно говорить об этом.

– Мы с матерью были очень близки, но я потерял ее, – он бросает взгляд на меня. – Ты удивительно похожа на нее. Только внешне, разумеется. По характеру вы довольно сильно различаетесь.

– Понимаю, – нахмурившись говорю я. – Но как получилось, что вы…

– Если хочешь знать, то я однажды увидел тебя на улице и проследил за тобой. Я выяснил о тебе все, что мог…

– Вы проследили за мной? Когда? Когда это было?

Я не могу поверить, что кто-то меня выслеживал, а я этого даже не заметила.

– Когда ты жила в Уайтчепеле.

– И?

– Я ничего не стал делать. Поверь мне. Долгое время я не делал ничего. Я убеждал себя, что твое сходство с моей матерью не имеет никакого значения, – он на мгновение замолкает, задумчиво постукивая пальцем по полям шляпы. – Но, к собственному беспокойству, я обнаружил, что разыскиваю тебя каждый день. И если не находил, это вызывало у меня огорчение, тревогу, словно день не получил нужного завершения. Потом я потерял тебя, когда ты переехала в район Саффрон-Хилл, и… И я был вынужден договариваться с человеком, которого вы зовете Фейгин. Мне хотелось узнать о тебе как можно больше. Я думал, что, может быть, узнав побольше, я смогу в своих мыслях отделить тебя от своей матери.

– И поэтому вы вели себя так? Потому что я похожа на вашу мать?

Он кивает, словно ему больно это признавать.

– Нэнси, – бормочет он, глядя на меня.

– Нет, сэр, пожалуйста, подождите. Я хочу узнать… Я хочу узнать, чем я занималась, когда вы следили за мной?

– Чем ты занималась? – хмурится он. – Какое это имеет значение?

– Просто… не каждый день за тобой кто-то следит, кто-то наблюдает. Так ведь, сэр?

– Действительно.

– Ну, честно говоря, мне льстит внимание. Льстит. И… и… – тут я понимаю, что мои щеки пылают. – Разве плохо, что я хочу узнать больше, сэр? Хочу узнать, какое впечатление я на вас произвела…

– Вижу, ты такая же тщеславная, как и любая женщина, – говорит он, но по тону я понимаю, что он поддразнивает меня.

– А разве нельзя, сэр? Ну хоть чуть-чуть?

– Что ж, посмотрим…

Он наклоняется вперед и смотрит в ночную темноту за окном.

– Видел я одну девушку…

– Что? Какую-то другую девушку?

– Ты позволишь мне закончить? – он склоняет голову набок. – Ты ведь хочешь узнать, верно?

– Я не хочу слушать про какую-то другую девчонку.

– Тише! – он прикладывает палец к моим губам. – Как я уже пытался сказать, видел я одну девушку. А еще там был респектабельный джентльмен. Пожилой такой, в бутылочно-зеленом сюртуке, очках в золотой оправе и с бамбуковой тростью под мышкой. Старый джентльмен стоял возле книжной лавки и читал. Он читал так увлеченно, словно от этого зависела его жизнь. Книга явно была хорошая. И все это время, прислонившись к фонарному столбу, девушка стояла с

Взгляд мистера Руфуса останавливается на мне. Ему не нужно говорить, кто была эта девушка.

Я отвожу взгляд и опускаю голову. Мысли в голове путаются. Я не знаю, что сказать.

– Нэнси, – мистер Руфус берет меня за руки. – Ты… Ты останешься на ночь со мной, как в прошлый раз?

– О, сэр, я не могу. Билл… – имя вырывается непроизвольно. – Он убьет меня. Я и так…

– Кто такой Билл?

Я качаю головой.

– О нем не беспокойтесь, сэр. Это моя проблема. Но я не могу. Хоть и хотела бы, – тихо добавляю я.

– Тогда иди сюда, – говорит он.

Он привлекает меня к себе, придерживая бедрами, и смотрит снизу вверх в полумраке. Я кладу ладони на его костлявые плечи, а он притягивает мое лицо к своему и целует меня. Поцелуй легкий и нежный, но в губы. Он целует меня в губы! Уж не знаю, нарочно так вышло или нет.

Я понимаю его сомнения. Думаю, какая-то часть него считает меня его матерью, а другая часть хочет познать в библейском смысле этого слова.

И я не знаю, что на меня находит, но вдруг переполняюсь таким желанием и страстью, что хочется, чтобы он поцеловал меня еще раз, а потом еще и еще.

Но он нежно отстраняет мои руки.

– Тебе пора домой, – твердо говорит он.

Но глаза его полны сожаления и печали.

* * *

Не проходит и получаса, как я снова в карете в своей прежней одежде, без малейших следов существования мисс Титании Ричардсон, и кучеру дано указание высадить меня неподалеку от «Калек».

И теперь я знаю, что вы думаете об одном-единственном слове, прозвучавшем ранее, от которого у меня по коже бегут мурашки, но о котором мне пока нужно забыть… из-за Билла.

Это слово – «женюсь». Мистер Руфус так и сказал – «женюсь».

Но я понимаю, что это не по-настоящему. Это нужно лишь для того, чтобы одурачить тетушку Мод. Но я ведь могу и притвориться, разве нет?

Глава 12

Я пытаюсь, действительно пытаюсь. Втягиваю голову в плечи и стараюсь казаться меньше, двигаясь тихо, словно маленькая мышка, хитрая маленькая мышка, но, когда я возвращаюсь домой к Биллу, он ждет меня. Поставил стул возле двери и спит на нем. Я толкаю створку двери, она бьет по стулу, и Билл просыпается. Мне бы выскочить, сбежать по ступеням, ускользнуть, пока он не вернется в нормальное расположение духа, но мне некуда больше пойти.

Билл встает на дыбы.

– И где тебя черти носили, женщина?! – ревет он на меня, отталкивая стул.

– Тише, – шепчу я, прикладывая палец к губам и входя. – Всю улицу перебудишь.

Услышав крики, Бычок вскакивает со своего места у камина и идет посмотреть, что так расстроило его хозяина.

– Улица может катиться к черту!

Билл пытается ухватить меня за плечо и встряхнуть, но спросонья промахивается. Он цепляется ногой за ножку стула, и в следующее мгновение тот опрокидывается, Бычок начинает метаться по комнате, прижав уши, а его хозяин растягивается на полу у моих ног.

– Билл? – наклоняюсь я к нему. – Билл, с тобой все в порядке?

Он хватает меня волосы и рывком валит на пол рядом с собой.

– Я не расшибся!

Прижав меня к полу, он пытается что-то нашарить свободной рукой на полу позади себя. Я не вижу, но догадываюсь, что именно он ищет.

– Билл, – слабым голосом прошу я. – Не надо.

– Ты заслужила. Подумать только, бросила меня одного на полночи, а ведь я просил этого не делать!

Его пальцы находят то, что он искал, Билл садится, оборачивает кожаный ремень вокруг кулака и взмахивает им в воздухе. Я невольно вздрагиваю.

– Билл, – торопливо говорю я прямо в грязные доски пола, потому что он продолжает держать мою голову. – Подожди! У меня кое-что для тебя есть. Я пришла не с пустыми руками.

– Что? Говори! – требует он.

– Я кое-что принесла! Но не могу показать, пока лежу вот так, понимаешь?

– Я спрашивал у Фейги, и он знать не знает ни о каких твоих делах с мальчишкой, так что лучше покажи мне что-нибудь стоящее, – ворчит он, отбрасывая со лба свои лохмы.

Он

Я достаю платок, разворачиваю его и слежу за выражением лица Билла, затаив дыхание.

Но все в порядке. Его глаза загораются при виде безделушки. Я снова могу вздохнуть.

– Господи! – восклицает он. – Где ты это взяла, Нэнс?

Он берет крошечного золотого младенца большими неловкими пальцами и подносит его к свету камина.

– Вот это красота! Да уж, настоящая красота!

Он возвращает младенца на место и заворачивает его в платок.

– Но… – произносит он, наклоняясь вперед на корточках, выставив подбородок вперед и едва не плюясь мне в лицо с каждым словом. – Я не знаю, что мне с этим делать. И это не объясняет, почему тебя не было дома, Нэнси. Почему ты вернулась так поздно. Ведь так, Нэнси?

– Нет, Билл, не объясняет.

Ответив, я опускаю голову, потому что, если он ударит меня по лицу, я не смогу работать. Это сразу отпугивает клиентов.

– Прости, Билл, – говорю я. – Мне очень жаль.

– Ой, да хватит ныть, девчонка, – говорит он, встает и отходит.

Я надеюсь, что все кончено, что я в безопасности и Билл не станет меня бить. По крайней мере, не сегодня.

Я поднимаюсь на ноги и поворачиваюсь, чтобы повесить шаль, и тут ремень со всей силы хлещет меня сзади по ногам, и я падаю.

Я не встаю, лежу молча. Я научилась ничего не говорить, не сопротивляться: так и нужно себя вести, если я не хочу добавки.

* * *

Вам нужно кое-что узнать о Билле. Но я не собираюсь рассказывать всю историю его жизни, потому что, по правде сказать, многих подробностей и сама не знаю.

Что я знаю наверняка, так это то, что еще в раннем возрасте он видел, как его отец убил его мать – толкнул через всю комнату так, что та упала и проломила голову. Отца забрали, и Билл смотрел, как все четверо его братьев и сестер медленно умирали один за другим. Ему было пять, и он был старшим из них. У него не было Фейгина. Он рос на улицах. Ему приходилось унижаться, просить милостыню, спать в подворотнях и парках. Чужие люди могли схватить его, поставить на колени и заставить оказывать им услуги, и он занимался этим годами. Совсем один.

У него не все в порядке с головой. Он часто кричит по ночам, иногда размахивает кулаками и лягается. А порой просыпается и всхлипывает, плачет. В такие моменты мне приходится обнимать его. Я должна убедить его, что я рядом. Потому что он плачет как ребенок. Рыдает и умоляет меня обнять его. И я должна отвечать, что никогда его не брошу.

И я этого не сделаю. Никогда его не брошу.

Я могла бы, конечно. Например, вернуться к Фейгину.

Но разве это правильно? Разве это честно? Ведь с Биллом обошлись несправедливо, он остался один, ему многое довелось пережить. Кто-то должен все исправить, проявить к нему доброту, помочь ему увидеть, что в мире есть не только зло. И это должна сделать я, потому что больше никто не сделает.

* * *

Я нахожу новую церковь. В этой я еще не бывала. Снаружи она выглядит внушительно и очень изысканно. В ней несколько сводчатых окон, большая арочная дверь и круглые башенки, а самая высокая из башен увенчана низкой зубчатой стеной с четырьмя шпилями. На табличке написано: «606 Р. Х.» – от Рождества Христова. Наверное, это дата, когда на этом месте впервые построили церковь. Я не совсем безграмотная. Я умею читать и понимать цифры и знаю некоторые слова вроде дней недели и месяцев.

Я проскальзываю внутрь и жду у высокой колонны. Глаза должны привыкнуть к полумраку. Сколько бы ни бывала в церкви, всякий раз я испытываю благоговейный страх. Смирение. Ощущение собственной незначительности. Сколько бы ни бывала в церкви, всегда думаю, что, может быть, сегодня наступит тот день, когда Господь даст мне знак. Укажет путь к лучшей жизни. Потому что сама я найти его не могу. Мне нужна помощь. Я не стремлюсь к величию или богатству. Все, что мне нужно, – достойное и доброе отношение и еда на столе. И я живу надеждой, что Господь поможет мне выбраться. Да, я живу надеждой.

Под потолком разливаются лучи света, но здесь, внизу, на полу, сделанном из квадратных деревянных дощечек – это называется не то пакет, не то паркет, – темно. Пахнет опилками и лаком после недавнего ремонта. Я приседаю в книксене посреди прохода, но потом слышу чьи-то шаги и спешу прочь. Меня уже заставали здесь, и в этом не было ничего приятного. Смешно: все считают, что я пришла сюда, чтобы что-нибудь украсть. Как будто я стану красть у Бога! Вот вы бы стали?

– Прости меня… Прости меня… – бормочу я по пути к выходу.

Я прошу прощения за то, что украла золотого младенца у тетушки Мод, и едва не спотыкаюсь о черного кота, притаившегося в тени. Он шипит на меня. Но я думаю, что напугала его не меньше, чем напугалась сама, и должна быть с ним доброй и обходительной. Я придерживаю дверь, чтобы выпустить кота на улицу, и он следует за мной, прижимаясь теплым пушистым телом к моим ногам и потираясь подбородком о щиколотку.

– Ступай своей дорогой, – произносит голос, когда я наклоняюсь, чтобы почесать кота за ухом.

Подняв голову, я вижу в дверях лицо священника. Он обращается ко мне, разумеется, а не к коту.

– С чего бы это? – спрашиваю я, выпрямляясь. – Иисус говорил: «Пустите детей приходить ко мне».

– Да. Но ты не ребенок. Я знаю, кто ты. Знаю, – повторяет он, подчеркивая слово. – Себастьян, иди сюда, – обращается он к коту. – А ты – кыш! – а это уже предназначено мне.

«Кыш!» Как будто это я кошка! Вот мерзавец! Так и хочется выцарапать ему глаза.

Глава 13

– То, что надо, – произносит Фейгин, едва завидев, как мы с Бетси переступаем порог комнаты.

– «То, что надо» для чего? – интересуюсь я.

Фейгин не обращает на меня внимания.

– Бетси пойдет. Верно, дорогая моя? – говорит он, хлопнув ладонью по столу.

Фейгин, Билл Сайкс, Плут и Чарли угрюмо сидят вокруг стола. Бычок лежит в углу, обернув тело хвостом, пушистый кончик которого прикрывает нос. Пес открывает глаз, чтобы

– Куда мне надо идти? – Бетси, покачивая цветастыми юбками, подтягивает к себе табурет и пристраивает на него свой пышный зад.

– Всего лишь в участок, дорогая моя.

Бетси неприлично фыркает.

– Черта лысого я туда пойду, – заявляет она.

Она-то знает, что означает упоминание участка.

Она тянется к открытой бутылке спиртного, стоящей на обшарпанном деревянном столе. Стакан только один – перед Биллом. Значит, Фейгин не пьет, и это лишь прибавляет загадочности. Если Фейгин не прикладывается к бутылке, значит, ему нужно оставаться в трезвом рассудке.

Бетси хлопает свободной ладонью по соседнему с ней табурету.

– Садись, Нэнси. Будьте добры стакан, мальчики! Если вас не затруднит.

Плут достает стопку из-за занавески, закрывающей полку над узким книжным шкафом у стены, и подталкивает ее по столу поближе к нам. Бетси наливает бесцветную жидкость и выжидающе держит бутылку над пустым стаканом Билла.

– Не возражаю, – хмыкает тот.

Я замечаю, что Фейгин сидит, опустив голову, и теребит свободно висящий на талии пояс халата, словно играет со змеей.

– Нэнси, дорогая моя, а ты что скажешь? – вдруг поднимает он взгляд на меня.

– Скажу, что так не пойдет, даже пытаться не стану.

Плечи Фейгина опускаются. Он разочарованно выпускает из рук пояс.

– Шевелись, – шепчу я Бетси и наконец сажусь, толкая ее локтем. – Пей давай.

Слова об участке, напоминающие о не лучших временах, похоже, все еще тревожат ее. Никто из нас и думать-то об этом месте не любит, не то что ходить туда. Второй раз Бетси понукать не нужно. Она опрокидывает содержимое стопки в рот и наполняет ее снова для меня.

Я делаю небольшой глоток. Мне нравится тянуть напиток ради ощущения жжения во рту и тепла, наполняющего горло, но оба этих чувства проходят слишком быстро.

– А где новенький? – задаю я очевидный вопрос.

– В самом деле, где он? – с легким налетом сарказма усмехается Фейгин.

– О нет… – бормочу я, мотая головой. – О нет…

Опустив голову, я смотрю на собственные колени, не желая, чтобы остальные видели мое лицо и заметили мою тревогу. Неужели Оливер в участке?

– Ты что имеешь в виду? – спрашивает Билл.

Он хочет знать, что означали мои слова «так не пойдет».

Любопытные у нас с мистером Сайксом отношения: трудно подумать, что мы с ним – пара. Больше похожи на деловых партнеров. Если он говорит мне прыгать, я лишь уточняю куда. Но, видите ли, мы друг друга хорошо знаем. Мы с ним близки. Как вы уже наверняка поняли. Мы оба знаем, когда нужно уступить, а когда можно немножко надавить. Только, по правде говоря, давит обычно Билл. А уступать приходится мне. Пусть мы не обмениваемся любезностями при встрече, пусть Билл называет меня «любимой» или «дорогой» только насмешки ради, я его знаю. Я обнимаю его, когда он плачет как дитя. Я вытаскиваю его из сточной канавы. Я волоку его избитое и окровавленное тело после того, как он перебрал спиртного и подрался, и морда у него при этом как у кота, поймавшего мышь. И только я знаю, что он может быть добрым и нежным, мой Билл. Только я вижу эту его сторону.

Уж не из-за отсутствия ли Оливера он такой мрачный? С другой стороны, какая Биллу разница, здесь мальчик или нет?

Я могу предположить, что случилось. Старик сделал глупость и слишком рано отправил мальчишку на улицу. Глупость. Но почему? Старый козел теряет осторожность?

– Я хочу сказать, Билл, что не пойду, – уверенно отвечаю я.

– А кому еще, как не тебе? – отвечает Билл. – В этих местах о тебе никто ничего не знает. Ты ведь совсем недавно переехала из Уайтчепела.

– А я и не хочу, чтобы узнали, – отвечаю я. – Так что мой ответ – «нет», а не «да».

Билл тянется к стакану и выпивает его одним глотком.

– Она пойдет, Фейгин.

– Нет, она не пойдет, – заявляю я.

– Пойдет, – уверенно произносит Билл. – Помнишь? – добавляет он, обращаясь ко мне.

Брови Фейгина смыкаются, напоминая толстое одеяло.

– Что она должна помнить?

Мы с Биллом не отвечаем, но каждый из нас понимает, что другой имеет в виду. Он имеет в виду мое позднее возвращение прошлой ночью и свои подозрения, что Фейгин к моим делам не имеет отношения. Я смотрю в свою стопку.

– Мы не можем тут весь день рассиживать, – бурчит Билл.

Я обреченно вздыхаю. Как будто и в самом деле не хочу в этом участвовать.

– Что мне надо сделать? – спрашиваю я.

Между нами говоря, я и так всегда хожу, просто не хочу, чтобы другим показалось, будто я это делаю с охотой. Нужно быть осторожной. Нельзя давать Биллу понять, что в этом мире есть что-то, что мне нравится. Потому что он тут же лишит меня его. Это неизбежно, как лондонский туман. Неизбежно, как то, что женщине всегда придется биться за свою часть одеяла.

Фейгин рассказывает мне о том, что я и так уже подозреваю. Парнишку поймали. Неосторожно. Безрассудно. Мне снова приходит в голову слово «глупо». О чем они вообще думают?

Но сейчас не самое подходящее время об этом говорить.

Фейгин одалживает мне чистый белый передник, который я надеваю поверх красного платья, и соломенную шляпку. Собираю волосы под шляпку так, чтобы несколько вьющихся прядей обрамляли мое лицо. Я миловидна и не стесняюсь этим пользоваться.

– Подожди, дорогая моя, – говорит Фейгин и достает небольшую корзинку, накрытую тряпицей. – Неси ее в руке. Так ты будешь выглядеть представительнее.

– Дай ей в другую руку ключ от дверей, – предлагает Билл. – Так будет больше похоже на правду.

– Да-да, верно, – подтверждает Фейгин и вешает мне на указательный палец правой руки большой ключ от входной двери.

Отступив назад, он разглядывает меня. Вид у него при этом почти довольный.

– Вот. Очень хорошо, дорогая моя. Да, очень хорошо…

Он потирает сухие ладони, восхищенный своей работой. Которую наполовину сделала я. Но мне не хочется портить ему этот миг. Видите ли, можно хоть картофелину нарядить в платье, но в конце концов она все равно останется картофелиной.

– А теперь, – говорит Фейгин, – давай отрепетируем, Нэнси.

Я отхожу назад и дожидаюсь тишины. Меня уже просили разыгрывать этот спектакль, и мне он нравится. Мне нравится притворяться другим человеком. Нравится забывать о собственной мрачной и жалкой жизни.

– О, мой брат! Мой бедный, дорогой, милый, невинный младший братик! – восклицаю я.

В углу Бычок открывает глаз.

– Что с ним?! – с надрывом в голосе продолжаю я. – Куда его увели? О, сжальтесь и расскажите, что с бедным мальчиком? Прошу вас! Пожалуйста!

Я умолкаю, улыбаюсь и, подмигнув публике, шутливо раскланиваюсь.

– Ну как?

– Ничего себе! – удивленно восклицает Чарли.

Он весь в шрамах. Его нетрудно удивить. Остальные улыбаются. Даже Билл. А Бетси и вовсе хлопает в ладоши.

– Таких женщин, как ты, еще поискать, девочка моя, – говорит Билл и снова наполняет свой стакан. – Только не зазнавайся.

– Ни в коем случае, – отвечаю я.

Я разворачиваюсь к двери и иду по полутемному коридору.

– О, она просто умница, дорогие мои, – доносится до меня голос Фейгина, и меня распирает от радости.

Странно, что через столько лет мне все еще нужно его одобрение.

* * *

Я вхожу в полицейский участок через заднюю дверь. Пахнет плесенью, гниющими книгами и залежавшимися сладкими яблоками.

Света от газовых фонарей на улице достаточно, чтобы различать двери камер, и я тихонько стучу ключом в одну из них. Изнутри не доносится ни звука. Я вежливо откашливаюсь и прислушиваюсь.

– Оливер? – шепчу я. – Оливер, милый?

По-прежнему ничего.

Я перехожу к двери следующей камеры и снова стучу.

– Что? – раздается слабый тонкий голос.

– Здесь маленький мальчик? – спрашиваю я с притворной тревогой в голосе.

– Нет, – отзывается голос. – Боже упаси!

Я иду дальше. Еще две камеры, еще два приступа всхлипов и еще два заключенных, среди которых нет маленького мальчика. Ни маленьких, ни мальчиков. Один из заключенных начинает дерзить.

– А что, если он здесь? – отвечает он на мой вопрос. – А что, если я его съел и меня вырвало?

Он продолжает в том же духе, считая, что это смешно, но я уже не обращаю внимания.

Я вздыхаю, готовясь к неизбежному, расправляю плечи и иду по коридору прямо к полицейскому за столом дежурного. На нем полосатый жилет. Он сидит, закинув ноги на стол, и задумчиво читает газету, подкручивая длинный ус. Усы у него и впрямь великолепные.

– Мой брат… – плачу я. – Мой бедный, милый, маленький брат… – От моих рыданий колышется пламя свечи, и это привлекает внимание полицейского.

Он убирает ноги со стола, кладет на него газету и постукивает по ней пальцами.

– Успокойтесь, мисс, – говорит он. – У нас его нет.

– У вас его нет? О боже… Боже… – продолжаю рыдать я. – Где же он? Умоляю, скажите!

– Его забрал джентльмен.

– Какой джентльмен? О господи! Силы небесные! Какой такой джентльмен?

– Ну, с чего бы начать, мисс? – вздыхает полицейский, отодвигая газету. – Поскольку юноша заболел, то был отпущен вследствие того, что свидетель показал, что ограбление было совершено другим мальчишкой, которого мы не поймали. Так что джентльмен, выдвинувший обвинение, забрал мальчика в бесчувственном… подчеркиваю – в бесчувственном состоянии, в чем нет никакой нашей вины, и увез к своему месту жительства. Куда-то в Пентонвиль – я слышал собственными ушами, когда он давал указания кебмену, и поскольку… – тут он прерывается. – В общем, мисс, его здесь нет. Понимаете?

– Нет? – повторяю я. – Его здесь нет?

Я с грустью размышляю о том, что какой-то джентльмен увез мальчика куда-то в Пентонвиль. Вот везунчик!

– Его здесь нет, – подтверждает полицейский.

– Спасибо… – бормочу я.

Потом, шмыгая носом, заливаясь крокодильими слезами и причитая «его здесь нет, его здесь нет», я спешу к выходу по тому же коридору, которым пришла.

У задней двери я на миг останавливаюсь в темноте, оглядываюсь по сторонам и, убедившись, что никто не видит, быстро выхожу на улицу. Там я не задерживаюсь, а возвращаюсь в жилище Фейгина самым кружным путем, который только приходит мне в голову, на случай если кто-то вздумает за мной следить.

Войдя в комнату, я вижу, что Бетси уже ушла, но Чарли, Плут, Билл и Фейгин все еще сидят за столом. Чарли тихо похрапывает, положив голову на руки.

– Ну как, дорогая моя? – спрашивает Фейгин, обернувшись ко мне.

Билл задерживается ровно на столько, чтобы услышать рассказ о моей экспедиции (снова одно из словечек Фейгина), потом подзывает Бычка и, нахлобучив на голову шляпу, исчезает. Не сказав мне ни слова. Если уж на то пошло, он вообще никому ни слова не сказал. Ничего необычного. Но все равно я задумываюсь. Куда он отправится сегодня? Мой Билл очень скрытен. (А вот я, разумеется, такой возможности лишена.) Но я уже привыкла, что расспрашивать бессмысленно. От вопросов только одни проблемы. От вопросов у меня только синяки.

– Нам нужно узнать, где он, дорогие мои. Его нужно найти, – взволнованно говорит Фейгин, расхаживая по комнате.

Мне кажется, он зря волнуется. Все ребята уже много раз побывали в участке. Что такого особенного в этом случае? Что особенного в Оливере? Или все дело в том, что джентльмен увез его и теперь мальчишка может заговорить?

– Чарли, проснись!

– Что? – спросонья бурчит Чарли, потягиваясь через стол.

– Работа есть, – отвечает Фейгин. – Чарли, хоть землю рой, но ты должен принести новости о мальце. Нэнси, дорогая моя, – он поворачивается ко мне. – Его нужно найти. Я во всем полагаюсь на тебя и Плута. Ступайте!

Мы уже собираемся уйти, когда он передумывает. У него иногда случаются приступы непостоянства.

– Постойте, постойте, – он дрожащей рукой открывает ящик стола. – Вот деньги.

– Что ж ты сразу не сказал? – спрашиваю я.

И тут он взрывается, словно фейерверк. А когда он взрывается, понятия «Фейгин» и «разум» становятся несовместимыми.

– Всё! Уходим! Вы знаете, где меня искать! Не мешкайте ни минуты! Ни секунды, дорогие мои!

Он выталкивает нас из комнаты, едва не пошатываясь от волнения, и мы втроем идем по коридору и спускаемся по лестнице, слыша, как Фейгин запирает за нами дверь на все замки и засовы. Буквально замуровывает себя.

Зачем? Я думала, мы все уходим. Мне казалось, есть причина, чтобы мы ушли все вместе.

– Плут, – говорю я, остановившись в полумраке

– Не думаю, – соглашается он. – Хорошо. Я мигом.

Мы с Чарли остаемся, переминаясь с ноги на ногу и пытаясь согреться. Не знаю, который час, но одиннадцать уже точно миновало. Я не собираюсь идти искать мальчика прямо сейчас. Да и Чарли, если он в здравом уме, тоже не пойдет. Хотя у Чарли ума нет вообще.

– Ты же не собираешься прямо сейчас искать Оливера, Чарли?

Он удивленно смотрит на меня.

– А почему нет, мисс?

– Ну, во-первых, уже темно, – говорю я. – А во-вторых, любой мало-мальски уважающий себя человек сейчас спит в теплой постели. Ты бы на месте Оливера сейчас не спал?

– И то верно, – соглашается он.

Мы продолжаем ходить кругами, слушая хруст инея под ногами.

– Быстрее, Плут, – шепчу я. – Я тут уже до полусмерти замерзла.

В ответ из дома доносится оглушительный грохот.

– О боже!

Мы с Чарли переглядываемся и бросаемся к двери. Где-то лает собака. Кто-то кричит, чтобы ей заткнули пасть, и снова наступает тишина.

На улице появляется Плут – кепка набекрень, взгляд мутный и сконфуженный.

– Что случилось? – спрашиваю я шепотом.

– Это я упал.

Он смеется, согнувшись пополам, фыркая и притоптывая ногами, и Чарли смеется вместе с ним. Чарли достаточно только увидеть, как кто-то заливается смехом, и он теряет волю.

Я и сама начинаю хихикать, а Плут мотает головой, показывая, что нужно уходить. Мы сворачиваем за угол, останавливаемся под навесом и обнимаемся.

Плут поддергивает длинные рукава, расставляет ноги и сует ладони в карманы, напуская на себя важный вид. Но это ненадолго.

– Понимаете, я постучал в дверь. По-хитрому, как договаривались… – начинает он, но тут же умолкает, сгибаясь от смеха.

Утерев глаза, он начинает рассказ заново.

– Я стучу в дверь, и старый козел спрашивает: «Кто там?», взволнованно так. Я отвечаю: «Я». «Чего тебе?» – спрашивает он. «Его нужно будет отвести в другое убежище? Нэнси интересуется», – говорю я. Но он плохо слышит, и ему приходится подойти поближе к двери. Он переспрашивает: «Что?» И тут я понимаю, с чего он так торопился выставить нас за дверь, – Плут останавливается и смотрит на нас.

– Говори давай, – шепчу я.

– Понимаете, он надел все дра-го-цен-нос-ти, – Плут растягивает слово, произнося его по слогам. – Все украшения, часы и прочее. Весь увешался ими, и я слышу, как все это звенит… звенит… – Плут повторяет это слово, как будто ему нравится его звучание (и это, конечно же, напоминает мне о тетушке Мод).

– Я снова задаю вопрос, и он отвечает: «Да, да. В другой дом. Найдите его. Отыщите его. Только и всего. Потом скажу, что делать дальше».

– Я разворачиваюсь, а там темнота – хоть глаз выколи. А у меня с собой света нет. И тут я поскальзываюсь… – Плут снова заливается хохотом, Чарли в полном исступлении чуть ли не катается по земле. – А старик, козел, вдруг спрашивает: «Что? Кто? Кто там?» Он настолько растерян, что уже успел забыть, что это я.

Плут замолкает, и я кладу ладонь на его руку.

– Надеюсь, ты не расшибся?

– Только задница болит, – шепотом отвечает он.

Глава 14

Я уже говорила, что была первым «мальчишкой» Фейги. Вторым был Плут. Это мой лучший друг, и я, кажется, еще не рассказывала, как он стал одним из нас.

Я уже подросла, мне было около девяти, насколько помню, когда появился Плут. Я возвращалась в нашу лачугу после утренней работы на улице – это было удобное время, когда джентльмены выходили из дома насладиться утренним воздухом, сонные, не вполне проснувшиеся, а иногда и вовсе еще не ложившиеся.

В общем, захожу я домой и вижу сидящего на диване перед огнем паренька. Фейги переворачивает сосиски в сковороде. Если Фейги дома, он всегда жарит сосиски. Он как-то сказал мне, что это занятие его успокаивает. Думаю, у каждого из нас есть свои заскоки, свои причуды, которые доставляют нам удовольствие. У меня есть своя – я мечтаю об апельсинах. Эти плоды всегда манили меня. Скоро я расскажу почему. Я всего раз в жизни ела апельсин. Всего один раз.

Сковорода, хоть и стоит на огне, привязана веревкой к каминной доске, потому что Фейги не уверен, что однажды не швырнет ее в меня. А вот и он сам, человек, которого я иногда называю старым козлом, стоит, склонившись над сковородой, с металлической вилкой в руке. На вид Фейгин – не самый приятный человек. Морщинистый и старый, с близко посаженными глазами на худом узком лице, почти скрытом завесой тусклых рыжих волос.

Фейги одет в грязный фланелевый халат. Он попеременно поглядывает то на сковороду, то на сушилку, на которой развешены шелковые носовые платки. Потому что, видите ли, это тоже моя работа – распускать монограммы и прочие вышивки на платках, чтобы Фейги мог их перепродать.

Парень на диване поворачивается ко мне. Он настолько же темный, насколько я светлая. На голове у него копна волос, напоминающая густые заросли камыша на берегу реки, только черная, а лицо все измазано сажей и сверкает белками глаз, словно у трубочиста.

– Кто это? – спрашиваю я у Фейги.

– Ах, это? – Фейги отрывает вилку от сковороды. – Перед нами… – произносит он тожественно, потому что ему нравится производить впечатление на новичков. – Перед нами – мистер Докинс. Мистер Джек Докинс. Только мы, Нэнси, дорогая моя, не будем называть его мистером Докинсом. Мы будем звать его Ловким Плутом.

– Почему? – спрашиваю я, нахмурившись, и вываливаю из карманов на стол свой улов.

Я принесла несколько шелковых платков, а еще подобрала выброшенную кем-то газету. Такое случается, когда покупателю в первую очередь были нужны результаты скачек, но я знаю, что Фейги любит читать газеты, поэтому стараюсь прихватывать их при любой возможности.

– Умница, девочка, – произносит Фейгин, разглядывая мой улов.

– Девочка? – отзывается с дивана Ловкий Плут. – Он не девочка!

Я подхожу к камину, становлюсь, заложив большие пальцы за подтяжки. Немного прохаживаюсь туда-сюда.

– Ну, вообще-то, да, – говорю я. – Уж поверь, я точно знаю. – Но во всех отношениях, которые касаются тебя, я – мальчик. И все же… – я оборачиваюсь к Фейги и тоже напускаю на себя торжественный вид, потому что не хочу, чтобы какой-то выскочка решил, что может мной командовать. – Почему именно Плут?

– Ловкий Плут? – Фейги поводит вилкой в воздухе. – На то есть причина, дорогая моя. Он ловок.

– Понятно, – отвечаю я, хотя на самом деле не особо понимаю.

– Нэнси, – говорит Фейги. – Будь добра, приведи

– Нэнси! – смеется Плут. – С чего это мальчишка носит девчоночье имя?!

– Придержи язык! – фыркаю я со злым прищуром.

И вот я беру тряпку, снимаю с огня тазик с водой, становлюсь на колени перед мальчиком и начинаю вытирать ему лицо. И пока я этим занимаюсь, подходит Фейги с наколотой на вилку сосиской, дуя на нее изо всех сил. К его рыжим волосам не хватает только пары рогов на голове, чтобы получился вылитый дьявол.

– Горячо, – говорит он парню. – Будь осто… – не успевает он закончить слово, как мальчик хватает сосиску, откусывает от нее половину и проглатывает целиком, потом засовывает в рот вторую половину и тоже ее поглощает. – …рожен, – договаривает Фейги.

Я сижу на корточках и удивленно таращусь на все это.

– Он голоден, – произносит Фейги, словно перед ним не мальчик, а какой-то бессловесный дикий зверь, и возвращается к сковороде за другой сосиской.

Я возвращаюсь к мытью. Потихоньку-полегоньку я добираюсь до белой кожи, и оказывается, что у мальчишки есть веснушки. Вторую сосиску он съедает уже более благовоспитанным образом. А еще позднее оказывается, что волосы у мальчика вовсе не черные – просто грязные.

И пока я отмываю его лицо, на что он, к моему удивлению, соглашается безропотно, он протягивает руку за спину, берет газету и обращается к Фейги.

– Почитать вам, сэр?

Я едва не разражаюсь хохотом при мысли о том, что этот… этот уличный оборванец умеет читать, но сдерживаюсь.

– Не называй его сэром, – тихо говорю я вместо этого. – Еще возомнит о себе невесть что. Его зовут Фейгин. Или Фейги. Или… – тут я понижаю голос еще сильнее. – Старый козел.

Мальчик глядит на меня, склонив голову, словно он понял все, что я сказала, и никаких пояснений не нужно. Вот тогда-то я и понимаю, что он умнее многих.

Потом он начинает читать. А я даже не вслушиваюсь в его слова, потому что не могу поверить, что он умеет читать! Плут умеет читать!

Естественно, мне потребовались годы, чтобы решиться признаться ему, что я не умею.

Позже тем же вечером Фейги ушел, оставив нас. К тому времени я уже привыкла, что он может уйти или прийти в любое время ночи, и это меня не тревожило. Меня разбудил толчок в бок.

Это мальчишка. Ловкий Плут. Только сейчас он вовсе не ловкий. Огонь в камине еще не совсем погас, и я, приоткрыв один глаз, замечаю его голову на фоне пламени.

– Что? – сонно спрашиваю я.

Мальчишка не отвечает, и я возвращаюсь к какому-то полузабытому сну, еле ощущая рядом маленькое тело.

Утром, проснувшись, я вижу, что Плут уже встал и разводит огонь. Его постель сложена и убрана в угол лачуги. Но я помню и верю, что мне это не приснилось: маленькое тело, прижавшееся ко мне, чтобы согреться ночью. Маленькое тело, которое хотело, чтобы его обняли. Но я ведь никому об этом не расскажу, верно?

Мне больше ничего не удается узнать о Плуте. Иногда я пытаюсь расспрашивать Фейгина, но он только пожимает плечами и говорит, что нашел его на улице. Как и меня. И его истории он якобы не знает.

Плут о своем прошлом тоже не рассказывает. А подробности я у него даже и не пыталась выпытывать, потому что знаю, каково это. Воспоминания о прошлом причиняют боль. Они ранят. Большую их часть не хочется даже считать правдой. Не хочется признаваться, что были те, кому ты оказался не нужен, кто вышвырнул тебя на улицу, словно от тебя были одни лишь беды и беспокойство. Не хочется признавать, что мать бросила тебя.

Каждому хочется быть желанным, разве не так? Это ведь в природе человеческой, верно?

Бетси, кстати, в нашу банду не входит. Мы с ней познакомились недавно. У Фейгина она новенькая и занимается тем же, чем и я. И поверьте, работа на Фейгина пошла ей на пользу.

Почему?

Ну, если хотите знать, то в это занятие ее вовлек член семьи. В голове не укладывается, верно? И, естественно, за свои страдания она не получала ни гроша. Теперь у Бетси хотя бы водятся деньги, она предпочитает джентльменов, которых находит для нее Фейгин, и жизнь ее стала чуточку проще.

Говорите, вам хочется узнать, как я сама дошла до такой жизни?

Возможно, вы забыли, но я уже говорила, что начала работать, когда стала носить платья, и мне было всего двенадцать. Но больше я ничего не скажу. Приятного в этом мало, понимаете ли. А от воспоминаний толку не будет ни мне, ни вам. От воспоминаний только захочется вцепиться пальцами в колени, стиснуть зубы и молча втягивать в себя воздух.

Глава 15

Следующие несколько дней уходят на поиски Оливера, и у меня почти не остается времени подумать о мистере Руфусе и о волшебном слове «женюсь».

Я начинаю с кебменов, ожидающих пассажиров возле участка, расспрашиваю их одного за другим и на третий день нахожу того, который отвез пожилого джентльмена и Оливера в Пентонвиль.

– А кто спрашивает? – огрызается кебмен, когда я интересуюсь, не помнит ли он, как подвозил маленького красивого светловолосого мальчика в сопровождении пожилого джентльмена от полицейского участка.

Кебмен сидит на козлах и глядит на меня сверху вниз, от чего мне становится очень неловко. У него вид сурового человека, не отличающегося дружелюбием и разговорчивостью. Большая черная шляпа низко натянута на голову, лоб изрезан глубокими морщинами, а пара холодных черных глаз хмуро смотрит на меня из-под полей. Взгляд у него тяжелый.

– Я спрашиваю, – отвечаю. – Если припомните, я отплачу.

– Как? – спрашивает он.

Я приподнимаю юбку, показывая ему коленки, и вскидываю брови.

Он хмыкает, поджав губы. Значит, предложение ему нравится. Он отпускает поводья и спрыгивает на землю. Мы с ним оказываемся лицом к лицу. От него пахнет луком и лежалым мясом.

– Сегодня, – бормочет он, оглядываясь, не видит ли кто. – Здесь. В девять.

– А куда вы увезли мальчика?

– Совсем тупым меня считаешь? – фыркает он.

Я не отвечаю.

– После, – говорит он и кивком головы отправляет меня восвояси.

Фу! Снова нашла проблему на свою голову!

* * *

Я решаю оставить поиски Оливера и провести остаток дня в покое. Чувствую, что к концу вечера я буду знать, где он. Надо признать, кебмен меня немного тревожит, но позвать для защиты Билла я не могу, потому что не хочу, чтобы до него дошли любые вести, которые я узнаю. Это только усложнит дело. Билл захочет сразу же отправиться туда и вломиться в дверь.

Я покидаю свой квартал и направляюсь в сторону лачуги мистера Руфуса. Мне нужно отвлечься, да и просто любопытно.

День стоит холодный и сырой, при свете дня тупик выглядит совсем иначе. Над трубами вьется дым, по сточным канавам стекает темная вязкая жижа. Повсюду стоит неистребимая вонь, к которой примешивается запах лежалых овощей из соседских кухонь. Капуста. Вокруг люди. Женщина выбивает коврик, поднимая клубы пыли. Шестеро или семеро детей играют на улице в классики. Одной девочке лет четырнадцать, хотя на самом деле трудно сказать: лицо у нее осунулось, взгляд тусклый, а на боку болтается младенец. Вполне возможно, что это ее ребенок, и будущее малолетней матери представляется мрачным. Я устраиваюсь на невысокой кирпичной ограде в конце улицы, чтобы понаблюдать за тем, кто тут ходит. Дети поглядывают на меня, но никто, похоже, не против моего присутствия. Через некоторое время, когда вокруг становится тихо, я соскальзываю с ограды и уже собираюсь подойти к дому мистера Руфуса, но вдруг открывается дверь и оттуда выходит мужчина. Быстро подойдя к детям, я без приглашения присоединяюсь к игре и прыгаю из квадрата в квадрат, стараясь спрятать лицо. И мистер Руфус проходит мимо, не узнав меня и даже не бросив взгляд в нашу сторону.

В общем, я решаю пойти за ним. Почему бы и нет? Все это слишком хорошо, чтобы быть правдой.

Я оставляю детей, которым плевать, с ними я или нет, и на почтительном расстоянии следую за мистером Руфусом. Он идет не слишком быстро. Как сказал бы Фейги, «прогуливается». Одет он как щеголь: мягкая плоская кепка, красный жилет и роскошное красно-коричневое пальто. Он явно знает толк в цветах. Мыслями он где-то совсем далеко, судя по тому, что едва не попадает под колеса двух проезжающих экипажей, когда решает перейти через дорогу.

– Эй, гляди, куда прешь! – кричит один из возчиков.

Я следую по другой стороне, дожидаясь, пока эти экипажи проедут, и теряю его из виду, а когда я перебегаю улицу, поддернув юбки, его уже не видно. Зато прямо перед собой я вижу вывеску: «Конь и конюх». Должно быть, он вошел туда. Это уже сложнее: человеку вроде меня в таком заведении делать нечего.

Я укутываюсь в шаль, прикрываю ею лицо и начинаю слоняться возле входа, а когда следующий посетитель решает туда зайти, успеваю заглянуть внутрь.

Там я не вижу ничего, кроме спины мистера Руфуса, сидящего у стойки. Перед ним стоит еда и стакан эля, а рядом лежит стопка бумаги. В руках у него перо, и он, судя по всему, делает какие-то записи. Все это ужасающе скучно и обыденно.

* * *

Незадолго до девяти часов я возвращаюсь туда, где мы договорились встретиться с кебменом. Он уже поджидает меня, кивает, и я подхожу к двери кеба.

– Нет, сюда, наверх, – он указывает на сиденье рядом с собой.

Наверху холодно. Как в пустой постели в новогоднюю ночь. Ветер продувает меня насквозь, и, когда мы трогаемся, я, хоть мне это и не нравится, прижимаюсь к кебмену, чтобы согреться. Вскоре он уже держит поводья одной рукой, а другая в это время шарит… Ну, вы ведь сами понимаете где, верно?

Я знаю, что мы едем в Пентонвиль, и как только мы подъезжаем к окраинам, пытаюсь запоминать ориентиры и названия улиц, чтобы найти сюда дорогу снова, но очень нелегко сосредоточиться с мозолистым мужским пальцем в одном месте.

Когда мы останавливаемся у красивого дома, в голове у меня остается название – Клермонт-Корт. Неподалеку находится какой-то парк. Кебмен показывает на дом справа, а потом берет меня за руку и ведет в парк, где темно и малолюдно, и я удивляюсь, что он вообще еще может ходить с такой корабельной мачтой между ног. В общем, дело было сделано. Неприглядные подробности вам знать необязательно. А они были достаточно неприглядны – настолько, что я расплакалась.

Когда кебмен уезжает, я занимаю позицию за деревом и изучаю дом. Вернее, пытаюсь изучать, потому что внизу у меня все болит. Номер семь. Вокруг тихо, здания внушительны и суровы, словно адвокаты в суде. В доме, где, если верить кебмену, сейчас Оливер, виден свет на крыльце и в окнах верхнего и нижнего этажей. Потом верхний свет гаснет – видимо, обитатель комнаты лег спать.

Я надеялась разглядеть мальчика, но не получилась, а при мысли о сне я поняла, что у меня онемели ноги и стучат зубы. Нельзя оставаться здесь на ночь, если я хочу дожить до утра. Во всяком случае, если я в своем уме. Поэтому я возвращаюсь в Бетнол-Грин, домой, и на этот раз иду пешком. Это помогает мне согреться и сообразить, где нахожусь. По пути я молюсь, чтобы к моему приходу мистера Сайкса не было дома.

Пусть я продрогла и устала, но у меня есть кое-что такое, чего нет больше ни у кого, и от одного лишь этого уже становится легче на душе. Может, мне еще представится возможность что-то сделать для маленького Оливера!

* * *

Проснувшись утром, я замечаю, что другая половина кровати пуста и простыни холодны. Не знаю, где Билл и что он задумал. Но я рада, что его не было дома, когда я вернулась после полуночи.

Вторая моя мысль – об Оливере, о том месте, где он сейчас живет, и о том, как долго я смогу притворяться, что ищу его. А третья мысль – о мистере Руфусе.

Еще нет десяти, но я встаю. Мне хочется уйти до того, как вернется Билл. Не хочу, чтобы он задавал вопросы. Мне предстоит долгий путь пешком в Пентонвиль. Пока я торопливо одеваюсь, мне приходит в голову, что я могу убить сразу двух зайцев и завернуть к дому мистера Руфуса в Мейфэре после того, как навещу Оливера. Если, конечно, смогу отыскать вчерашний дом.

Я захожу в «Калек» на случай, если меня ждет сообщение, но ничего нет, и я отправляюсь в Пентонвиль. Но, пройдя всего квартал или два, начинаю чувствовать, что за мной следят. Я замечаю отражение одного и того же человека в стеклах витрин. Даже после того как я перешла на другую сторону. Я ныряю в подворотню, но, судя по всему, мой преследователь поступает так же, потому что, осторожно оглядевшись, не замечаю никого. Поэтому я совершаю неожиданный поступок. Я иду назад.

– Нэнси…

Он чуть склоняет голову. Ему хватает такта изобразить смущение.

Я вхожу. В лавке пусто, и нам едва ли кто-то помешает.

– С чего это вы следите за мной?

– Не хотел разговаривать с тобой в «Калеках», – отвечает он. – Там нас могли бы увидеть.

– Верно, – говорю я, скрещивая руки на груди. – Вы хотели меня видеть?

– Можно и так сказать. Пожалуй, даже не по одному поводу.

Он смотрит на меня, и я стараюсь не думать о том, что, возможно, мы оба хотим одного и того же.

– Но самое неотложное дело – это возвращение бамбино.

Я хмурюсь.

– Нэнси, только не притворяйся, что не знаешь, что значит «бамбино».

– О, я знаю, сэр. Знаю. Но не понимаю, о каком бамбино идет речь.

– Вечер у тетушки Мод. В стеклянном блюде. Изящный младенец, пухлый и золотой. Он исчез, – говорит мистер Руфус. – Он у тебя? Ты, случайно, не взяла его? Дорогая тетушка Мод очень хотела бы вернуть его. Фоксли говорит, она не в себе. Она понятия не имеет, куда запропастилась фигурка. Фоксли сообщил мне о пропаже. Если она у тебя, ты не могла бы ее вернуть, Нэнси?

Он тяжело вздыхает. Это и в самом деле тяжело. Хотя бы потому, что мешает мне заниматься главным – присматривать за Оливером.

– Не понимаю, о чем вы говорите, мистер Руфус, – удивленно смотрю на него я.

Он нервно теребит белые кружевные манжеты, выглядывающие из-под рукавов сюртука. На меня он не смотрит. Значит, ему неудобно, он не уверен в своих обвинениях.

– Зачем мне обкрадывать гусыню, которая вот-вот снесет золотое яйцо?

– В самом деле, зачем?

Мистер Руфус смотрит на меня.

Я – на него.

Я всматриваюсь в его темно-карие глаза. И меня охватывает страстное чувство, я понимаю, что краснею. Я жду, когда он моргнет. Он не моргает…

– Ага! – восклицает он. – Ты моргнула.

– Я моргнула, потому что мне пришла в голову одна мысль, – я замолкаю.

– Говори, – требует он.

– Разве не может быть, что его взял кто-то из слуг? – я стараюсь говорить торжественно, немного подражая Фейги.

– Невозможно, – мистер Руфус взволнованно постукивает тростью по каменным ступеням. – Это долгая история, и когда-нибудь я тебе все объясню.

Он вежливо откашливается.

– А куда ты сейчас направляешься, Нэнси? Ты шла очень целеустремленно, – он окидывает меня взглядом, и я замечаю в нем не только любопытство. – Ты же не собираешься на встречу с клиентом?

– Нет, я не собираюсь на встречу с клиентом, – отвечаю я, радуясь тому, что он прекратил разговор о безделушке. – Фейгин послал меня по делу.

И это даже не слишком далеко от истины.

– Понятно, – отвечает он. – Я могу помочь?

– Помочь? – я качаю головой. – Нет. Боюсь, нет, сэр.

Он удручен. Можно сказать, опечален. Еще несколько ударов трости по камням. Казалось, мысль о том, что придется провести остаток дня в собственной компании, причиняет ему муки.

– Мне просто нужно сходить по одному адресу, – говорю я.

Нет ничего плохого, если он об этом узнает.

– Я могу тебя отвезти? – спрашивает он с надеждой в голосе.

Я прикусываю губу. Пожалуй, он может. Это ведь не опасно?

– Хорошо, – говорю я.

Наступает затишье. Я жду на крыльце лавки, пока он найдет экипаж. Экипаж, в котором нас никто не сможет разглядеть. Вернее, где никто не сможет разглядеть мистера Руфуса. Я – та, кто я есть, а ему нужно думать о собственной репутации.

Когда я поднимаюсь на подножку экипажа, возчик спрашивает: «Куда?», и я отвечаю: «Гайд-парк». Это неправильный адрес, но сойдет и так.

«Привет», – мысленно говорю я, потому что занавески на окнах опущены.

Внутри темно, но уютно. Мистер Руфус сидит с краю, и в лице его читается пустота и печаль. Ни слова не говоря, он сажает меня на колени. Словно я ребенок. Он прижимает мою голову к своему плечу. Согревает меня теплом своего тела. Не отпускает меня.

– Нэнси, – шепчет он, словно вспоминая мое имя.

Экипаж рывком срывается с места. Колеса стучат под днищем, отзываясь вибрацией в наших телах.

Снаружи слышен стук лошадиных копыт, дребезг повозок и крики торговцев, мальчишек-газетчиков, девушек, торгующих зеленью, женщин, предлагающих цветы «по две охапки за пенни». Снаружи – холодный воздух, мелкие капли дождя, шум и облака пыли, зловонный дым заводских труб. Тут же и река – грязная Темза, вязкая от угольной пыли, маслянистой лентой вьющаяся через весь Лондон.

Но сейчас все это далеко. Сейчас это всего лишь тихий нестройный шум. Мы вдвоем заключены в кокон, словно пара младенцев в накрытой одеялом корзине. Мы в собственном мире. Мое тело уютно устроилось на надежной опоре, мое бедро прижимается к его бедру. Сердце стучит, и меня снова охватывает это кружащее голову чувство.

Я замечаю, что темно-карие глаза мистера Руфуса смотрят на меня. Подняв голову, я касаюсь губами его губ, и его рыжие усы щекочут мою кожу, когда он отвечает на мой поцелуй. Густые волосы падают ему на лицо. Прикосновения, ласки, влажные губы, столкновения языков, плавные, осторожные движения рук и ощущение пульсирующего жара, жажда обладать и желание… желание… и боль где-то глубоко внутри, которая все усиливается…

– Гайд-парк!

Экипаж останавливается, и мы снова прижимаемся друг к другу.

Мистер Руфус моргает и смотрит на меня, ничего не понимая. Словно он был в ином мире.

– Нэнси… – шепчет он. – Нэнси! – повторяет он тревожно, словно желая удержать меня.

Я не обращаю на него внимания. Тихо подняв упавшую с плеч шаль, я открываю дверь, выхожу в реальный мир и исчезаю.

Это требует храбрости. И силы воли. Но, видите ли, я должна была оставить его именно сейчас. В это трудно поверить, но я никогда прежде не испытывала агонии блаженства с мужчиной. Нет, с самой собой у меня это получалось, ведь доставить себе удовольствие – лучший способ уснуть крепким сном. Но ни разу этого не было с мужчиной, даже с мистером Сайксом. Они всегда слишком спешат, слишком рвутся оросить своими соками. И они слишком грубы, и обычно все заканчивается, едва я начинаю ощущать первые признаки удовольствия.

По пути в Пентонвиль я не могу не думать о том, что с мистером Руфусом впервые была близка к тому, чтобы достичь этого неуловимого блаженства с мужчиной. Это стоит запомнить. И не только это. Впервые в жизни я – подумать только! – с нетерпением жду сами знаете чего.

Удивительно, как женщины могут

Глава 16

Дом номер семь по Клермонт-Корт в Пентонвиле полон приятной суеты. Из соседских ворот выскакивает собака и с лаем носится вдоль дороги, а в окне верхнего этажа появляется лицо пожилой женщины, наверное, решившей взглянуть, что за шум. Пеший мальчишка-посыльный доставляет перевязанный бечевкой пакет из небеленой бумаги – судя по всему, с книгами. Почтальон приносит почту. Из другого дома рука об руку выходит парочка, отправляющаяся на прогулку, и мне приходится спрятаться за стволом дерева. Вот дородный пожилой джентльмен, сильно прихрамывающий и опирающийся на трость, приходит с визитом. Он одет нарядно: синий сюртук, белая шляпа с широкими полями, а из-под жилета выглядывают кружевные оборки рубашки. Служанка проводит его в дом. Дверь закрывается, и обратно он не выходит. Я не вижу Оливера ни в окнах, ни у двери.

Мне становится скучно. И хочется есть.

* * *

Я поглощаю вареную говядину в задней комнате «Калек», когда входит Барни. Нельзя сказать, что я наслаждаюсь едой – говядина настолько жесткая, что стоит в горле колом и ее почти невозможно проглотить. Но пища нужна для поддержания сил, и я готова есть в любом месте и в любое время.

– Тебя ждут впедеди, – гундосит Барни.

Я знаю его достаточно давно, чтобы разбирать, что он говорит, и по его поведению понимать, кто ждет меня в баре.

– Минутку. Я же не брошу еду, верно? – отвечаю я.

Покончив с говядиной и подобрав жидкий соус корочкой хлеба, я отставляю тарелку. Встав из-за стола, я снова накидываю шаль и отправляюсь в зал трактира. Невысокие сводчатые окна пропускают мало света, но я вижу Фейгина и Билла. Последний выжидающе смотрит на меня.

– Ты напала на след, верно, Нэнси? – спрашивает Билл, имея в виду, что я еще разыскиваю Оливера, и протягивает мне рюмку спиртного.

Это неожиданно, но я все равно принимаю напиток из его рук, понимая, что тот на какое-то время согреет меня изнутри. Понимая, что Билл нечасто предлагает мне что-то приятное.

– Да, Билл, – отвечаю я, осушая содержимое одним глотком, потому что пить там почти нечего. – И я очень устала. Мы знаем, мелкий сопляк болен, и я его еще не видела. Насколько я понимаю, он не выходит из дома…

– А, Нэнси, дорогая… – произносит Фейгин, поднимая голову, словно он только что заметил мое присутствие.

Я смотрю на него в ответ, склонив голову набок, пока он окидывает меня взглядом рептилии из-под полуприкрытых век. Я прожила с ним под одной крышей без малого двенадцать лет и понимаю этот взгляд, знаю, что он означает. Он означает, что мне нужно следить за языком. Фейгин не хочет, чтобы Билл узнал, где Оливер. Разумно. Биллу дай только волю, и он приволочет сюда мальчика за шиворот.

– Мне лучше идти, – говорю я. – Время не ждет.

– Не спеши, Нэнс, – останавливает меня Билл.

Я начинаю подозревать, что он слишком хорошо понимает взгляд Фейгина, хоть и сидит рядом с ним, а не напротив. Он утирает губы шейным платком.

– Я сам иду в ту сторону. Давай провожу тебя.

Он встает и берет меня за руку, подзывает свистом Бычка, спящего в углу, положив большую голову на лапы, и, распрощавшись с Фейгином, мы вместе выходим из заведения. Должна сказать, Билл сегодня в добром расположении духа, и мне становится интересно, с чего бы это.

День клонится к вечеру. Небо сверкает, словно рыбья чешуя. Зимний свет утекает, как вода после мойки посуды в сточную канаву. На углу под газовым фонарем стоит мальчишка-газетчик, размахивая газетой и выкрикивая новости, а висящее на западе солнце напоминает окровавленную клетку для преступников, и мне вдруг становится нехорошо. Словно надвигается что-то плохое.

Брусчатка холодит ноги сквозь стоптанные подошвы туфель. При дыхании вырываются облачка пара, и я прижимаюсь к Биллу, чтобы немного согреться.

– Как красиво, – говорю я, хотя мне вовсе так не кажется.

Я съехала от Фейгина уже довольно давно, когда встретила Билла. У Фейги мне приходилось нелегко. Мальчишки пробуждали во мне материнский инстинкт, но старый козел не любил, когда я их баловала. Мальчикам это тоже не нравилось, хоть мне и трудно в это поверить. Они были слишком взрослыми для нежностей. В отличие от Оливера.

Но, видите ли, я ничего не могла с собой поделать. Мне хотелось делиться своей любовью. Я всегда готова дарить любовь.

Откуда берется эта любовь? Как выходит, что она постоянно возобновляется?

В общем, я ушла. Переехала в Уайтчепел. Название этого места звучит, конечно, куда приятнее, чем оно выглядит на самом деле[3]. Такая же грязная серость, как и везде.

Я продолжала приезжать в город, а Фейги давал мне работу. Я могла оглядеться, прикинуть, что к чему, но к вечеру возвращалась в собственное жилище и знала, что там меня оставят в покое. Жила я в темной комнатушке размером с чулан с крошечным мутным окошком, грудой тряпья вместо постели, но эта комнатушка была моя и только моя. А еще в ней был замок, в котором я могла повернуть ключ, чтобы оставить остальной мир за дверью. Мои соседи, семья из шести человек, ютившаяся в другой комнате, понятия не имели, чем я зарабатываю на хлеб, как провожу свое время, и меня это устраивало. Да, они могли догадаться по тому, в какое время я возвращалась домой. Но в основном они меня не беспокоили.

Пока однажды работа не последовала за мной на дом. Под «работой» я имею в виду клиента, которому хотелось большего и который остался недоволен моими услугами. Видите ли, есть такие вещи, на которые я не соглашаюсь. Распространяться об этом я не стану – это вещь деликатная. Но вы ведь не лишены воображения, верно?

Тогда за мной никто не присматривал. Но обычно клиенты, которых Фейги направлял ко мне, были знакомы и ему, и мне, и мы им доверяли, а они никогда не доставляли неприятностей. Но этот был другим.

Начнем с того, что он был новеньким, но старый козел сказал, что у него есть основания считать его порядочным. Что ж, в этот раз Фейги ошибся.

Когда я уходила от него, он жаловался, что я должна ему больше, что я не сделала того, за что он заплатил. Он схватил меня за руку, требуя,

Только почти у самого дома я обнаружила, что он следует за мной.

Я устала и замерзла. Наверное, поэтому и не обращала внимания. Холод бодрит, это верно, но он отвлекает, потому что ты не можешь думать ни о чем, кроме того, как дрожат руки и ноги, как немеют пальцы и как кожа на губах начинает отслаиваться и кровоточить. Пальцы на ногах покалывает, когда наконец оказываешься в тепле, – сами знаете, как это бывает.

И вот, уже за полночь, я устала и промерзла. Я достаю ключ, открываю дверь и поворачиваюсь, чтобы закрыть ее за собой, и тут чей-то ботинок мешает мне это сделать. Не успеваю я произнести ни слова, как за ботинком следует и остальная нога.

– Ой! – вскрикиваю я, удивленно подняв голову и увидев лицо владельца ботинка.

Я понимаю, что этот ботинок делает в моей двери. Понимаю намерения этого мужчины. И как я ни пытаюсь, не могу помешать ему ворваться в комнату и закрыть за собой дверь.

Вокруг становится темно, словно в чернильнице. Он этого не ожидал. Естественно, я знаю свое жилище и со всей возможной скоростью незаметно отступаю назад, чтобы он не мог дотянуться до меня. Дверь открывается снова. Я вижу очертания мужчины. Он открыл дверь, чтобы разглядеть меня?

Это мне на руку. Потому что я кричу, и кто-то слышит меня и врывается внутрь. Врывается так, словно он ждал снаружи. Врывается так, словно он тоже следил за мной до самого дома.

Теперь нас в комнате трое.

Никто из нас не произносит ни слова.

Двое шарахаются в темноте. Один пытается поймать меня, другой пытается схватить первого. Было бы смешно, если бы все не было так серьезно.

– Нэнси, выйди из комнаты! Живо! – командует один из них.

Разумный совет. На улице у меня больше возможностей спастись, поэтому я убегаю, пытаясь понять при этом, откуда он, этот незнакомец, пришедший мне на помощь, знает, как меня зовут.

Я выбегаю, но не ухожу далеко, потому что это моя комната и я хотела бы потом положить голову на подушку и немного поспать. До меня доносятся звуки драки. Бам! Бац! Потом я вижу, как мужчина, требовавший от меня немыслимого, вываливается на улицу, ковыляет к фонарному столбу и хватается за него, чтобы не упасть. Он обводит улицу мутным взглядом, словно пытаясь понять, где находится, потом уходит вдаль настолько быстро, насколько позволяют его подгибающиеся ноги.

Я выхожу из тени. Второй мужчина стоит в двери, заполняя собой весь проем. Он так огромен, что мимо него не протиснуться.

– Спасибо, – осторожно окликаю я его издали.

– Нэнси? – спрашивает он. – Тебя ведь Нэнси зовут?

– Да, – отвечаю я, приближаясь. – А ты кто?

– Билл, – говорит он.

– И что ты здесь делаешь? – громким шепотом спрашиваю я.

– Меня Фейгин послал.

Мужчина, назвавшийся Биллом, отряхивает пальто и поправляет сбившийся воротник. У него растрепанные темно-каштановые волосы и волевое угловатое лицо.

– У него возникли нехорошие предчувствия по поводу этого… – он качнул головой в сторону, куда ушел другой. – Попросил проверить, что ты благополучно добралась до дома.

– Понятно.

Я стою, скрестив руки на груди. Мне ему не особо верится.

– Выйди на свет, чтобы я тебя видела, – требую я.

– А ты с характером, – усмехается мужчина, но подчиняется.

Он подходит к газовому фонарю и смотрит на меня. Лампа освещает шрам, перебитый нос и холодный блеск глаз. Его можно назвать красивым, если вам нравятся опасные люди.

– И откуда ты знаешь Фейги?

– Мы с ним старые знакомые, – отводит взгляд он.

– А почему я тебя никогда раньше не видела?

Он фыркает.

– Мы тут всю ночь будем торчать, мисс Нэнси?

Мяукает кошка, и кто-то кричит почти вежливо: «Тихо!» Я не могу понять, относится это к нам или к кошке.

– Вот что… – шепчет Билл, сунув руки в карманы штанов. – Я бы не советовал тебе сегодня здесь ночевать. Лучше пойдем ко мне.

– Ты серьезно? – со смехом спрашиваю я.

– Да.

– А зачем мне это?

Он кивает головой в конец улицы.

– Теперь он знает, где ты живешь. Он вернется. Этот из таких.

– Ты уверен?

– Уверен. Иди, собери свое имущество, – распоряжается он.

«Имущество!»

Билл тоже иногда щеголяет словечками, которые узнал от Фейги, но только не всегда правильно их употребляет.

В ту первую ночь мы не спим с ним вместе. Как и на следующую.

Мистер Сайкс ведет себя как джентльмен и спит на диване. А еще он не пьет. Тогда не пил.

Ему удавалось меня дурачить, но не долго. Но к тому времени уже было поздно: я привыкла к нему и его повадкам, привыкла к его обществу, к звуку его шагов на лестнице, к тому, что он присматривает за мной, привыкла видеть его знакомую фигуру, уходя от клиента. Он занимает место там, где прежде жило одиночество. Он заполняет во мне пустоту, о существовании которой я раньше и не подозревала.

И я понимаю, что делаю то же самое для него. Хоть это и не заметно по тому, как он говорит об мне или разговаривает со мной.

Но, понимаете, только я знаю о том, что он таит в себе и о чем никогда не рассказывает. Только я знаю, что в детстве он ночевал под скамейками в парке, о мужчинах, перед которыми ему приходилось становиться на колени. Только я знаю, что ему снятся кошмары, во время которых он плачет. Рыдает. Или кричит. Борется с внутренними демонами. Или просыпается и просто хочет, чтобы я обняла его. В такие моменты он кроток, как агнец.

* * *

– Я тебя уже несколько дней не видел, Нэнс, – жалуется Билл, когда мы идем по улице и я начинаю забывать о терзавшем меня страхе. – Ты ведь не работала, верно? Ну, на той работе.

– У меня не было времени, Билл. Понимаешь?

– Мне бы хотелось, чтобы сегодня ночью ты была со мной, – ворчит он. – Долго еще ты будешь этим заниматься? Не понимаю, какой смысл ошиваться вокруг, надеясь, что парень выйдет на улицу после заката. В смысле, он же не выходит из дома, верно?

Я не отвечаю. Билл прав. Если бы я была богатой и у меня был ребенок, я едва ли отпустила бы его на улицу одного посреди ночи. Но распоряжения есть распоряжения, и остается еще

Какое-то время мы идем рядом просто как друзья. Билл – мужчина крупный, и толпа перед ним расступается. Так мне проще.

Мы сворачиваем за угол и идем по улице, за нами семенит Бычок. Здесь полно маленьких лавочек. Они теснятся одна за другой, словно узкие корешки книг, и мне на ум приходит считалочка: «Пекарь, мясник, повар, печник…» Только вместо печника я вижу книжную лавку…

– Билл?

Я замираю как вкопанная и хватаю его за руку. На той стороне улицы, рядом с книжной лавкой я вижу мальчика с книгами под мышкой. И этот мальчик поразительно похож на Оливера.

Я понимаю, что обращать на него внимание Билла было глупо, но слово сорвалось с языка прежде, чем я успела подумать.

Если бы только Билла не было со мной. Если бы…

– Ой! Оливер! – зову я.

Мальчик оборачивается ко мне, и я не теряю времени.

– Мой милый братик! – кричу я, не веря своей удаче, и, перебежав через дорогу, крепко обнимаю его.

– Не надо! – отбивается Оливер. – Отпустите меня! Кто вы? Зачем вы меня хватаете?!

– Боже! – восклицаю я. – Я нашла его! О, Оливер, Оливер! Нехороший мальчишка! Я так за тебя переживала! Идем домой, милый малыш, идем. О, я нашла его! Хвала небесам, я нашла его!

Для полной картины счастья я еще и расплакалась.

– Что случилось? – спрашивает одна из женщин, проходивших мимо и остановившихся, услышав шум.

– О… – отвечаю я. – Около месяца назад он сбежал от родителей, трудолюбивых и уважаемых людей, пристал к банде воров и негодяев, – хоть в этом мне не приходится врать. – Он едва не разбил сердце матери.

– Бедняжка! – восклицает женщина.

– Ступай домой, маленький дикарь, – добавляет другая.

– Я не дикарь, – тревожно отвечает Оливер.

По правде говоря, на дикаря он и в самом деле не похож. Он выглядит бледнее обычного и, естественно, очень опрятен и одет в прекрасный костюм. Дикарь не станет так роскошно одеваться.

– Я ее не знаю! – возражает он, пытаясь вырваться. – И сестры у меня нет, и отца с матерью тоже. Я сирота. Живу в Пентонвиле.

– Вы только послушайте, как он выкручивается! – кричу я.

В пылу борьбы с мальчиком с моей головы падает шаль, и Оливер вздрагивает от удивления.

– Это же Нэнси! – вскрикивает он.

– Вот видите? Он меня узнал! – говорю я, обращаясь к собравшейся уже небольшой толпе зевак. – Он не сможет сам о себе позаботиться. Помогите вернуть его домой, люди добрые, или он разобьет сердце дорогой матушке и отцу, а заодно и мне.

– Это еще что за чертовщина? – вмешивается Билл.

Его голос громыхает за моей спиной. Но он быстро меняет тон на вежливый и великодушный.

– Юный Оливер, возвращайся домой к несчастным родителям и своей любимой собаке. Возвращайся немедленно!

При упоминании собаки возле ног Оливера возникает Бычок и начинает тянуть мальчика зубами за брюки.

– Я к ним не имею отношения! Я их не знаю! Помогите! Помогите! – кричит Оливер, сражаясь теперь уже с Биллом.

– Помочь? – переспрашивает Билл. – Я тебе помогу, маленький негодник! Что это за книги? Ты ведь их украл?! Дай сюда!

Билл вырывает книги у него из рук, и я морщусь, видя, как он бьет ими мальчика по голове. Мне хочется заступиться, но что толку? А тут еще и какой-то зевака, высунувшийся из чердачного окна, подает голос:

– Так его! Это вправит ему мозги!

– Верно! – отзывается кто-то из толпы.

– Будет ему наука, – добавляет третий голос.

– И дома он получит взбучку, – говорит Билл, отвешивая мальчику затрещину, отчего я снова морщусь; потом он хватает Оливера за воротник. – Идем, негодяй! Бычок, присматривай за ним! Присматривай!

Следует небольшая возня, но вырваться из рук Билла у Оливера не больше возможностей, чем у куклы.

С собакой у ног я следую за мистером Сайксом, ведущим нас по лабиринту темных переулков. Вокруг сыро и стоит нестерпимая вонь, но Билл знает дорогу и уверенно шагает вперед. Пытаясь угнаться за ним, я едва не бегу. И Оливер тоже. Он, кажется, устал. Судя по худобе и бледному лицу, ему все еще нездоровится, и я не знаю, долго ли мы сможем идти с такой скоростью.

Темные переулки вдруг выводят нас на большое открытое пространство, перегороженное загонами для скота. О том, что мы вышли к скотному рынку, говорит не только густой запах, – я понимаю, что мы в Смитфилде. Это место я знаю. В конце концов, я провела здесь значительную часть детства.

Билл замедляет шаг. Наверное, понимает, что мы с Оливером больше не можем успевать за ним.

– Возьми Нэнси за руку, – говорит он, обернувшись к Оливеру. – Ты меня слышал? – рявкает он, увидев, что тот робко озирается.

Мы остановились в темном углу, подальше от прохожих, и мальчик, видно, понимает, что сопротивление бесполезно, и протягивает мне руку.

– Теперь дай мне другую, – говорит Билл, хватая свободную ладонь Оливера. – Эй! Бычок!

Пес смотрит на хозяина.

– Слушай, парень! – говорит Билл, свободной рукой держа Оливера за горло, но обращаясь к Бычку. – Если он хоть пикнет, хватай его! Понял?

Бычок склоняет голову набок. Вывалив длинный розовый язык, он смотрит на мальчика исподлобья, словно встреча с горлом Оливера неминуема, и пускает слюнки от нетерпения.

– Он верен, как истинный христианин, – заявляет Билл, имея в виду пса, которому нет никакого дела до религии. – Глаз мне вон, если это не так!

Он смотрит на пса с суровым одобрением. Восхищение друг другом – вот что их связывает. Каждый из них видит в другом какую-то черту, которой недостает ему самому.

– Теперь, мальчик, ты понимаешь, что тебя ждет. Можешь звать на помощь сколько угодно. Бычок быстро положит этому конец. Он знает свое дело…

Билл смотрит на пса, тот виляет хвостом – понимает, когда его хвалят. И мы идем дальше.

Вечер темный и туманный, начинается дождь. Огни лавок мерцают и колышутся в густом воздухе, окутывающем улицы и дома пеленой сумрака. Я рада оказаться в знакомом месте, но убогость и вонь меня удручают, а еще больше это удручает мальчика. Я нежно сжимаю его ладонь, напоминая, что хоть он и пленник, но не одинок. И, конечно же, я сожалею о своем поступке. Нужно было оставить Оливера в покое, когда я его заметила. Но приказ есть приказ. И если бы выяснилось, что я смолчала, намеренно не обратив внимания на мальчика, мне пришлось бы жестоко поплатиться. А пока я не знаю их планов на ребенка, приходится следовать указаниям.

Мы быстрым шагом

– Восемь часов, Билл, – говорю я, остановившись, когда колокол умолкает.

А останавливаюсь я, подумав, что это даст мальчику возможность перевести дух.

– Какой смысл говорить мне об этом, Нэнс? Я ведь не глухой.

– Я тут подумала… Слышат лиони?

– Конечно, слышат, – отвечает Билл. – Меня упекли в конце лета, и мне была слышна каждая свистулька на рынке. Когда меня запирали на ночь после всего этого шума и гама снаружи, в старой тюрьме становилось так тихо, что мне хотелось вышибить себе мозги о железные пластины на двери.

Билл обычно неразговорчив. Услышать от него такое – настоящее событие. Он вообще не часто рассказывает, как сидел в Ньюгейтской тюрьме.

– Бедолаги, – говорю я.

Я по-прежнему стою, обернувшись в сторону квартала, откуда доносился звон колокола, но думаю о Билле, а не о сидельцах. В Ньюгейт он угодил еще до нашей встречи. Я его тогда не знала. И это к лучшему, потому что понятия не имею, как бы я перенесла его заключение. Я бы, наверное, спятила, отсчитывая часы и дни, изнывая от неопределенности, не зная, что ждет меня дальше.

– Вы, бабы, только об этом и думаете, – отвечает Билл. – Да уж, бедолаги! Впрочем, они, считай, почти что мертвецы, так что проку в этом никакого. – Он дергает Оливера за руку и рычит на нас обоих: – Шевелитесь!

– Погоди, – говорю я, не двигаясь с места и рассчитывая дать Оливеру еще немного времени собраться с силами. – Я бы не спешила. Если бы это ты сейчас выходил к виселице, когда часы пробили восемь, я бы ходила здесь кругами до тех пор, пока не упаду, даже если земля была бы усыпана снегом и на мне не было бы шали, чтобы укрыться. Подумай об этом.

– И какой в этом смысл? – спрашивает Билл. – Если ты не можешь перекинуть через ограду напильник и двадцать ярдов доброй крепкой веревки, то хоть ты пройди полсотни миль, хоть не двигайся с места вообще, мне от этого никакой разницы. Идем, хватит торчать тут и читать проповеди!

Я смеюсь. Хотя ничего смешного в этом нет. Я так иногда поступаю, чтобы отогнать от себя мрачные мысли. Укутав плечи шалью, иду дальше, но при мысли о тюрьме ладонь, которой я держу за руку Оливера, вздрагивает. Он смотрит на меня. Я встречаюсь с ним взглядом. Мы проходим мимо газового фонаря, и мне начинает казаться, что у меня в этот момент лицо такое же мертвенно-бледное, как и у мальчика.

Мы идем еще добрых полчаса, почти никого не встречая на пути. Дождь уже льет как из ведра, и мне приходится шагать осторожнее. Дважды я спотыкаюсь и едва не теряю равновесие. Под ногами скользко от грязи и прочего, о чем лучше не думать, и идти дальше меня заставляет только понимание, что мальчик, должно быть, устал не меньше моего, если не больше. И что мы уже почти пришли.

Наконец мы сворачиваем на улочку, полную ветхих лавочек старьевщиков. Бычок бежит впереди, словно понимая, что больше ему не нужно никого сторожить, и останавливается перед закрытой дверью. Дом очень ветхий и кажется необитаемым. На двери прибита доска, словно жилище когда-то пытались сдавать, но никаких объявлений нет и следа, так что от этой затеи явно уже давным-давно отказались.

– Вот так, – произносит Билл, останавливаясь и осторожно озираясь.

Я укрываюсь от дождя под козырьком и подтаскиваю Оливера к себе. Где-то звенит звонок. Потом мы все трое, все еще держась за руки, переходим на другую сторону улицы и несколько мгновений стоим под фонарем. Раздается шум, словно осторожно приоткрывается окно, и вскоре дверь бесшумно распахивается. Билл снова хватает Оливера за шиворот и бесцеремонно тащит его через лужи в дом, а я следую за ними.

Глава 17

В коридоре темно. Я жду, положив ладонь на мокрое плечо Оливера. Струйки воды стекают с моей одежды, образуя лужицы вокруг ног, а тем временем человек, впустивший нас, запирает дверь на цепочку и засов.

– Кто-нибудь здесь есть? – спрашивает Билл.

– Нет, – отвечает голос, и я узнаю Плута.

– А старик разве не пришел? – уточняет Билл.

– Да, он дома. И в очень скверном настроении. Вот уж обрадуется, когда вас увидит!

– Зажги свет, – просит Билл. – А то тут шею можно свернуть или наступить на собаку. А если кто на него вдруг наступит, то береги ноги!

– Постой немного, я сейчас принесу, – отвечает Плут.

Его шаги затихают вдали, но вскоре он возвращается с сальной свечой, зажатой в расщепленной палке. Он нахально улыбается Оливеру, вопросительно глядит на меня поверх головы мальчика, а потом разворачивается и ведет нас по лестнице. Мы проходим через пустую кухню, и Плут открывает дверь в комнату, из которой пахнет землей. Я уже бывала здесь раньше, хоть и давно, и знаю, что она ведет в небольшую пристройку во дворе.

Едва мы входим, раздается взрыв хохота.

– Боже мой! О, боже мой! – голосит Чарли Бейтс. – Вот и он! Фейгин, ты только посмотри! Глазам своим не верю. Вот это богатый улов. Держите меня, пока не просмеюсь!

Повалившись на пол, Чарли восторженно сучит ножками.

Холодная ладонь Оливера в моей руке вдруг напрягается.

Мне хочется придушить Чарли, но я знаю свое место и предпочитаю не вмешиваться. Мы с Биллом ни слова не сказали по поводу одежды мальчика. И на то есть причина. Невозможно попасть в богатую семью и продолжать носить те же убогие обноски, в которых тебя нашли, верно?

Чарли вскакивает. Выхватив свечу у Плута, он осматривает Оливера со всех сторон, хоть одежда на мальчике и промокла насквозь и вода стекает с нее на пол. Я понимаю, что так забавляет Чарли. Сама мысль о том, что кто-то из здешних мальчишек может так роскошно одеваться, становится достаточным поводом для веселья.

Фейгин, сорвав с головы ночной колпак и сжимая его в кулаке, раскланивается перед ошеломленным Оливером. Мне жалко мальчика. Плут тем временем сосредоточенно шарит по его карманам. Плут редко поддается веселью, если оно мешает ему работать. По натуре он угрюм, но я доверяю ему куда больше, чем Чарли. А еще он умен. Он всегда просчитывает на пару шагов дальше, чем Чарли. И мне нравится думать, что Плут присматривает за мной. Что наше знакомство еще до того, как появились остальные, что-то да значит. Что нет ничего такого, что я не сделала бы для него, а он – для меня.

– Рад видеть, что у тебя все благополучно, дорогой мой, – молвит Фейгин и снова кланяется с притворным смирением. – Плут принесет тебе другой наряд, дорогой мой, чтобы ты не испортил этот воскресный. Что же ты не написал нам и не сказал, что зайдешь? Мы бы сообразили что-нибудь к ужину.

Эти слова вызывают у Чарли новый взрыв хохота, и даже Плут улыбается.

Я выпускаю руку Оливера, отхожу в сторону и осторожно вздыхаю. Мне хочется, чтобы они уже покончили с этим спектаклем и оставили бедного мальчика в покое. Мне хочется тихо сидеть у камина со стаканчиком чего-нибудь согревающего. Я встряхиваю мокрую шаль, и в этот момент вижу, что Плут к собственному удовольствию нашел в кармане Оливера пятифунтовую банкноту.

– Ну-ка, что тут у нас? – спрашивает Билл, выходя вперед, когда Фейгин забирает купюру у Плута. – Это мое, – ворчит он.

– Нет-нет, дорогой мой, – отвечает Фейгин. – Мое, Билл. Мое. Тебе достаются книги.

– Если не отдашь мне… – заявляет Билл, решительно напяливая шляпу, – то есть мне и Нэнси… – он смотрит на меня, и именно в такие моменты мне кажется, что решение оставаться с ним, несмотря ни на что, было правильным. – Я заберу мальчишку. И ты его получишь только через мой труп!

Фейгин вздрагивает. Оливер тоже вздрагивает, хоть и по совсем иной причине. Как же легко дать ему надежду!

– Давай сюда, – настаивает Билл.

– Но это же не совсем справедливо, Билл. Не совсем справедливо, верно, Нэнси? – Фейгин оборачивается ко мне.

Но мне в это дело лезть не стоит, и я держу язык за зубами.

– Плевать, справедливо или нет, – возражает Билл. – Говорю тебе, давай сюда. Думаешь, нам с Нэнси больше некуда тратить свое бесценное время, как разыскивать и похищать мальчишек, попавшихся из-за тебя? Давай деньги сюда, старый скряга! Давай сюда!

Без дальнейших церемоний Билл выхватывает бумажку из руки Фейгина и, спокойно глядя старику в лицо, складывает ее и заворачивает в носовой платок. Вот такой он, мой Билл.

– Это нам за наши труды, – говорит он. – И это вполовину меньше, чем нам причитается. Книги можешь оставить себе, если любишь читать. А не любишь – можешь продать.

– Они очень красивые, – замечает Чарли, прикидываясь, что с интересом читает одну из книжек. – Красиво написано, верно, Оливер? – он смотрит на Оливера, и, увидев тревожное выражение на его лице, Чарли хохочет еще громче, чем прежде.

Он и впрямь наделен живым чувством юмора. Жаль, я не нахожу жизнь и наполовину такой же смешной.

– Пожалуйста, – дрожащим голосом умоляет Оливер. – Они принадлежат пожилому джентльмену… Хорошему, доброму пожилому джентльмену, который забрал меня к себе домой и ухаживал за мной, когда я едва не умер от лихорадки. Прошу вас, будьте с книгами осторожнее! Можете оставить меня здесь на всю жизнь, но, прошу вас, отошлите их обратно. Отошлите книги и деньги. Он подумает, что я их украл… Старая женщина тоже решит, что я вор. Они были так добры ко мне! Сжальтесь надо мной, отошлите их обратно.

Бросившись в ноги Фейгину, Оливер складывает ладони в мольбе.

Я не в силах смотреть на это и отворачиваюсь. Мальчик стал частью меня, завладел моим сердцем, и теперь оно просто не находит себе места. Пожалуйста, Оливер, соберись!

– Мальчик прав, – Фейгин оглядывает всех нас, нахмурив густые брови. – Ты прав, Оливер. Ты прав. Они решат, что ты все украл. Ха-ха! – он довольно потирает руки, и хлопья сухой кожи осыпаются на пол. – Лучше и быть не могло, если бы мы сами выбирали время!

Я озадачена. Что лучше и быть не могло? О чем он? И какие у него планы на мальчика, и как мне их выяснить?

– Конечно, не могло, – соглашается Билл. – Я это сразу понял, когда увидел его в Кларкенвелле с книгами под мышкой.

Это, разумеется, вранье, потому что мальчика первой заметила я.

Оливер, все еще стоя на коленях, смотрит по очереди на каждого из нас, и наконец его взгляд падает на меня. И взгляд этот полон искренней мольбы. «О, Нэнси! О, Нэнси!» – говорили его глаза. У меня задрожали колени.

– Да, это удачно. Это всего лишь сердобольные псалмопевцы, – говорит Билл, имея в виду попечителей Оливера. – Иначе бы они не взяли его к себе. И они не станут задавать лишних вопросов – побоятся, что в этом случае его будут искать и он угодит в каталажку. Он в полной безопасности.

Оливер явно не в состоянии следить за ходом разговора. Но при слове «каталажка» он вдруг вскакивает. Похоже, это слово ему знакомо, потому что на лице отражается ужас. Мальчик выскакивает из комнаты, громко взывая о помощи, и его крики отражаются от потолочных балок.

Фейгин и оба мальчишки бросаются следом вверх по лестнице, но я вскакиваю перед дверью, загораживая дорогу Биллу, который соображает не так быстро, как остальные.

– Придержи пса! – кричу я. – Придержи пса, или он разорвет мальчика в клочья.

– И поделом ему будет! – орет Сайкс, хватая меня. – Прочь с дороги, женщина, или я разобью тебе башку об стену!

– Мне плевать, Билл! Плевать! – ору я в ответ, брызгая слюной, в то время как Бычок начинает бросаться на нас обоих. – Нельзя, чтобы ребенка порвала собака! Или сначала убей меня.

– Так уж и нельзя? – яростно скрежещет зубами Сайкс. – Нэнси, я тебя сейчас в самом деле убью, если не отстанешь.

Он отшвыривает меня к дальней стене, и в этот момент Фейгин с мальчишками возвращаются: спускаясь по лестнице, они волочат за собой Оливера.

– Что тут происходит? – оглядывается по сторонам Фейгин.

– Девчонка спятила, – бурчит Сайкс.

– Не спятила! – отвечаю я, пытаясь отдышаться и оттолкнуться от стены. – Не спятила! Даже и не думай, Фейгин.

– Тогда, пожалуйста, помолчи, – говорит старик, угрожающе глядя на меня.

– И молчать я тоже не буду! – пылко возражаю я и встаю, широко расставив ноги, уперев руки в бока и тяжело дыша. – Как вам такое?

Фейгин не обращает на меня внимания. Черт бы его побрал! Черт бы побрал этого старика!

Я пытаюсь успокоиться. Подозреваю, что он хорошо знает мой норов и привычки и считает, что продолжать разговор

– Значит, ты хотел сбежать, дорогой мой? – говорит он, беря в руки кривую узловатую дубинку, лежащую в углу у камина.

Мальчик молча глядит на Фейгина, и его дыхание учащается. Лицо его бело, словно туман, поднимающийся над рекой в морозный день, а его голубые глаза столь же бездонны.

– Хотел позвать на помощь, вызвать полицию? – с ухмылкой продолжает Фейгин. – Что ж, придется избавить тебя от подобных заблуждений, дорогой мой.

Он хватает мальчика за руку. Оливер глядит на него с тревогой. И в этот момент старик бьет его дубинкой между лопаток.

Мальчик вздрагивает, сутулится. Фейгин заносит дубинку для второго удара, и Оливер сжимается от страха. Он закрывает голову и ждет. На его лице написано страдание. На его лице…

Бросившись вперед, я вырываю дубинку из рук Фейгина и швыряю ее в камин с такой силой, что по всей комнате разлетаются угольки.

– Я не стану стоять и смотреть на это, Фейгин! – кричу я. – Мальчик у тебя! Что тебе еще нужно?! Оставь его! Оставь его в покое, или я вам устрою веселье, пусть это и приведет меня на виселицу!

Я сболтнула лишнего. Но остановиться уже не могу. Мной овладела какая-то черная злоба, от которой меня бросает в дрожь. Я топаю ногой, стиснув зубы с такой силой, что напрягаются мускулы на шее. Пальцы сами собой сжимаются в кулаки.

На мгновение вся комната замирает.

Фейгин и Сайкс ошарашенно переглядываются.

– Надо же, Нэнси… – произносит Фейгин елейным, баюкающим голосом, каким говорили бы змеи, если бы умели. – Ты сегодня умнее обычного, дорогая моя! Ха! Превосходная игра. Превосходная!

– Игра?

Старый козел смотрит на меня, не зная, что делать или говорить.

– Это я-то играю? – спрашиваю я. – Берегись, чтобы я не начала переигрывать, или тебе же будет хуже. Держись от меня подальше, Фейгин.

Отшатнувшись, он бросает не то умоляющий, не то трусливый взгляд на Сайкса. Он показывает, что теперь разговор должен продолжать Сайкс, который несет не меньшую ответственность за то, чтобы обуздать меня. И тот, естественно принимает вызов и нависает надо мной.

– Ты что имеешь в виду? – рычит он. – Ты – всего-навсего дешевая шлюха, и тебе хватает наглости… хватает наглости… Разрази меня гром, Нэнси! Ты хоть понимаешь, кто ты такая и что ты такое?

Я начинаю смеяться, понимая, что если не засмеюсь, то заплачу… или еще что похуже.

– Тихо! – рявкает Сайкс. – Или я тебя надолго успокою!

Я снова смеюсь, но уже не так сдержанно. Во-первых, у меня из глаз полились слезы. Во-вторых, все в комнате молча смотрят на меня. Особенно мальчик. Особенно Оливер. Он выглядит подавленным. Он беспокоится за меня. Сайкс выставил меня ничтожеством. Поддернув юбки, я отворачиваюсь и до крови прикусываю губу.

– С твоей стороны очень мило проявить доброту и человеколюбие, – презрительно добавляет Сайкс. – Только представь себе. Какой подходящий друг для мальчика!

– Боже всемогущий! Я такая и есть! – кричу я. – И жаль, что меня не разразил гром на улице прежде, чем я помогла привести его сюда. С этого вечера он станет вором, лжецом, сущим дьяволом! Разве старику этого недостаточно и нужно еще избивать мальчика?!

– Спокойнее, Сайкс. Спокойнее, – обращается к нему Фейгин, указывая на троих мальчишек, ошеломленно слушающих нашу перепалку. – Обходись приличными словами. Приличными словами, Билл.

– Приличными словами?! – кричу я, наступая на Фейгина. – Приличными словами, негодяй?! Да, ты заслужил их услышать от меня! Я воровала для тебя, когда была возрастом вполовину меньше, чем он, – я указываю на Оливера. – И занималась тем же ремеслом двенадцать лет. Говори! – ору я, когда Фейгин не отвечает. – Ты это помнишь?

– Ну-ну, – отвечает он. – Как будто я тебя заставлял. Это же твоя жизнь!

– О да, это моя жизнь! – соглашаюсь я и продолжаю, потому что, похоже, не в силах остановиться: – А холодные, сырые, грязные улицы – мой дом, и ты – тот подлец, что когда-то давным-давно выгнал меня на них, и теперь я буду проводить там день и ночь, ночь и день до самой смерти!

– Если не замолчишь, я сделаю тебе плохо, – грозит Фейгин, гневно взирая на меня. – Куда хуже, уж поверь!

Стиснув зубы с такой силой, что шея моя стала напоминать римскую колонну, я бросаюсь на старика. Но Сайкс хватает меня за руки и держит, словно дикого зверя.

Я безуспешно борюсь пару мгновений, потом глаза закатываются, и все вокруг чернеет.

* * *

Я прихожу в себя, лежа на боку в углу комнаты. Кто-то – несомненно, Плут – укрыл меня тонким одеялом. Я лежу неподвижно, вспоминаю свой недавний срыв – эдак мальчишка меня скоро в гроб сведет – и прислушиваюсь к голосам вокруг.

Из соседней комнаты доносится хохот Чарли – смеется он, вне всяких сомнений, над Оливером. Тем временем Фейгин и Сайкс перешептываются у камина. О чем, мне не слышно. Открывается дверь, и входит Плут. За ним следует Бетси. Судя по всему, он сам сходил за ней, потому что только Плуту было на все не наплевать. Взгляд Бетси замирает, и она с тревогой бросается ко мне.

Глава 18

Время каким-то образом течет и течет. Церковные колокола продолжают отбивать часы, небо темнеет, вокруг меня сгущается ночь. Потом, после кажущейся бесконечной тьмы, свет подкрадывается, будто серый кот, садится рядом, потягивается, и опять начинается день.

За ним еще один.

И еще один.

Мне не спится. Я плохо сплю и в лучших обстоятельствах, а сейчас и вовсе надеяться не на что, кроме коротких обрывков дремоты. После которых я просыпаюсь от внезапного страха.

Подумываю сходить проведать Оливера, но знаю, что при виде него меня охватит еще более глубокое отчаяние, а ему и вовсе нет никакого толку видеть меня. Потому что сейчас я в растерянности.

Ночью я лежу на диване и слушаю, как Бычок глодает кость. Просто удивительно, что этот звук не сводит Билла с ума. Впрочем, похоже, Билл редко обращает на него внимание. Бычок грызет кость с разными звуками. Иногда громко, с рычанием, иногда тихо, а иногда и вовсе доносится лишь тихий скрежет. А я обосновалась на диване – Билл запрещает мне лежать на кровати во время бессонницы – и вспоминаю обстоятельства, при которых я оставила мистера Руфуса. Я уверена, что он вернется ко мне, что наше будущее переплетено, что он не бросит меня. Не поступит так, как другие. Для него слишком многое стоит на

Рррр… Рррр… Хрум… Хрум…

Что до Оливера, то мне нужно время подумать о его положении, а для этого требуется ясность мыслей. Нужно найти способ вернуть его к старому джентльмену. Способ, который не поставит под угрозу мое будущее. Я не могу просто вернуть его к опекунам, к «сердобольным псалмопевцам», как называет их Билл, потому что в этом случае Билл и в самом деле меня убьет. А если не он, то Фейгин. Для этой парочки риск слишком велик. Оливер может их опознать.

Рррр… Рррр… Хрум… Хрум…

Ночь сырая и холодная. С моей стычки с Фейгином и Биллом из-за Оливера прошла добрая неделя. Над улицами висит черный туман. Лениво льет дождь, и все вокруг холодное и липкое. Я знаю, потому что выходила на улицу. Вернулась домой где-то час назад. Улов был небогатый – из-за непогоды многие сидели дома, и я провела на ногах весь день. Обувь промокла насквозь. В довершение всего я угрюма и задумчива – никак не могу решить, что же делать с мальчиком. А сердце мое встревожено отсутствием, молчанием мистера Руфуса.

И вот мы с Биллом сидим у камина, почти не разговаривая. Я совсем разбита. Что с Биллом, не знаю. Иногда лучше и не знать, а иногда ему просто хочется немного покоя. Как и любому из нас, верно? В общем, мы слышим, как кто-то поднимается по лестнице. Там одна ступенька скрипит, и это очень кстати. Бычок забывает о кости и недоверчиво рычит.

– Кто там? – грозно спрашивает Билл.

– Это всего лишь я, Билл. Всего лишь я, дорогой мой, – произносит Фейгин, заглядывая в приоткрывшуюся дверь.

– Заходи давай, – говорит ему Билл и командует Бычку: – Лежать, скотина тупая! Что, стоило старому черту надеть пальто, и ты его уже не узнаешь?

Фейгин расстегивает пальто и швыряет его на спинку стула, а Бычок возвращается в свой угол, виляя хвостом, чтобы показать, что он ничего дурного не имел в виду. Бедный пес не понимает, как Билл относится к нему. И в этом он не одинок.

– Ну? – спрашивает Билл.

– Ну что же, дорогой мой, – отвечает Фейгин. – А… Нэнси!

Он смотрит на меня. Восклицание звучит достаточно неловко, чтобы напомнить о нашей последней встрече, потому что я не видела Фейгина с тех самых пор.

Я убираю ноги в исходящих паром чулках с каминной решетки, отодвигаю стул и предлагаю Фейгину пододвинуть скамью, потому что вечер, вне всяких сомнений, чертовски холодный. Веду себя так, словно между нами ничего и не произошло. А почему бы и нет? Мне приходится с этим человеком работать.

– На улице и впрямь холодно, Нэнси, дорогая, – произносит Фейгин, протягивая сухие шелушащиеся ладони поближе к огню. – Я промерз до самого… – он касается левой стороны груди.

– Должно быть, мороз просто ужасающий, раз сумел добраться до твоего сердца, – фыркает Билл.

Не знаю, шутит он или всерьез.

– Дай ему что-нибудь выпить, Нэнс.

Заметив, что я не бросаюсь сразу же выполнять его указание, Билл тут же срывается на крик.

– Черти бы меня побрали! Живее! Мне тошно смотреть, как этот тощий старый скелет трясется тут, словно призрак, восставший из могилы!

Я устало поднимаюсь, беру из буфета бутылку и пару стаканов, ставлю их на стол. Билл наливает в стакан, кажется, бренди и передает его Фейгину.

– Выпей, – говорит он.

Вы ведь помните, что я говорила о Фейгине и выпивке, верно? Старый козел лишь едва касается напитка губами.

– Вполне достаточно, вполне достаточно. Спасибо, Билл.

– Что?! Ты же не боишься, что мы собираемся тебя облапошить? – спрашивает Билл, буравя взглядом Фейги.

Билл фыркает и, вырвав стакан у Фейгина, опрокидывает жидкость в себя. Потом наливает себе еще один стакан и выпивает и его. Сегодня он в настроении.

Я ничего не говорю, ничего не делаю. Помоги мне Господи, но сегодня я не собираюсь пить. Я прикидываюсь мебелью. Молча отодвигаю стул и сажусь. Возможно, я смогу узнать хоть что-нибудь о планах Фейгина в отношении мальчика.

– Вот так, – причмокивает губами Билл. – Теперь я готов.

– Поговорить о деле, да? – спрашивает Фейгин.

– Поговорить о деле, – подтверждает Билл. – Так что говори, зачем пришел.

Фейгин пододвигает стул поближе и оглядывается через плечо на меня.

– По поводу берлоги в Чертси, Билл, – бормочет он.

– Что с ней?

– А! Ты же знаешь, что я имею в виду, дорогой мой, – говорит Фейгин. – Он ведь знает, о чем я, верно, Нэнси?

– Нет, не знает, – ерничает Билл. – Или не должен знать. А это одно и то же. Говори давай и называй вещи своими именами. Не надо тут сидеть, подмигивать да говорить намеками, как будто это не ты первый подумал об ограблении. Да будут прокляты твои глаза! Что ты имеешь в виду?

Фейгин взволнованно привстает со стула.

– Тише, Билл! Тише! Кто-нибудь может услышать. Кто-нибудь может услышать.

– Ну и пусть слышат! – отвечает Билл. – Мне плевать.

Но ему не плевать, потому что, едва произнеся эти слова, он начинает говорить тише и успокаивается. Я чуть придвигаюсь к ним на своем стуле.

– Вот так… – произносит Фейгин. – Я просто проявляю осторожность, только и всего. А теперь, дорогой мой, расскажи о той берлоге в Чертси. Когда все будет сделано, Билл? Когда все будет сделано? Такая жирная добыча, дорогие мои! Такая жирная!

Старый козел потирает костлявые ладони, изнывая от нетерпения.

– Никогда, – холодно отвечает Билл.

Фейгин озадаченно откидывается на спинку стула.

– Никогда? – переспрашивает он.

– Да, никогда. Во всяком случае, дело нельзя будет провернуть так, как мы рассчитывали.

– Значит, никто это как следует не обдумывал! – взволнованно восклицает Фейгин. – Только не говори мне!

– А я тебе скажу, – возражает Билл. – Кто ты такой, чтобы не выслушать? Я тебе скажу, что Тоби Крэкит ошивается вокруг дома уже пару недель и не может подкупить ни одного из слуг.

– Ты хочешь сказать, что ни с одним из двоих мужчин в доме нельзя договориться? – спрашивает Фейгин, смягчая тон, потому что Билл начал распаляться снова.

– Да. Именно это я и хочу сказать. Они работают у старухи уже двадцать лет, и предложи ты им хоть пятьсот фунтов, они не согласятся.

– Но ты же не хочешь сказать, дорогой мой, что и с женщинами там тоже договориться нельзя? – уточняет Фейгин, хмуря брови.

– Невозможно.

– Даже бравому Тоби Крэкиту? – недоверчиво спрашивает Фейгин. – Ты же знаешь женщин, – бормочет он.

У меня волосы на загривке встают дыбом. Как он смеет говорить о нас с таким пренебрежением?!

– Даже бравому Тоби Крэкиту, – отвечает ему Билл. – Он говорит, что все время, пока околачивался там, носил накладные бакенбарды и канареечно-желтый жилет, и все

– Нужно было попробовать усы и штаны от армейской формы.

– Он так и сделал, – говорит Билл. – Это он тоже пробовал, но толку было не больше, чем от других нарядов.

Фейгина это известие озадачивает. Он опускает подбородок на грудь, как мне кажется, в глубокой задумчивости. Спустя некоторое время поднимает голову и глубоко вздыхает.

– Если все так, как говорит бравый Тоби Крэкит, – молвит он, – боюсь, дело не выгорит. И все же, – продолжает он, опустив ладони на колени. – Печально отказываться от такого куша, когда мы на него уже настроились.

– Так и есть, – соглашается Билл. – Так и есть.

Следует долгое молчание.

Я сижу тихо, словно прихожанка в церкви, и смотрю на огонь. Фейгин, наморщившись, обдумывает положение. Я бросаю на него мимолетный взгляд. Вид у него такой, будто он почуял какой-то очень неприятный запах. Билл время от времени поглядывает на него.

– Фейгин, – вдруг говорит Билл. – Стоит ли возможность спокойно сделать все без помощи изнутри полусотни монет сверху?

Фейгин оживает.

– Да, конечно, – заявляет он. – Почему бы и нет?

– А-ха! – восклицает Билл. – Договорились? По рукам?

– Да, да, дорогой мой, – Фейгин пытается схватить Билла за руку.

Его лицо в свете огня от камина просто сияет от восторга.

Но Билл брезгливо отводит руку в сторону.

– Тогда все будет сделано так быстро, как ты пожелаешь. Мы с Тоби были позапрошлой ночью за стеной сада, проверяли двери и ставни. На ночь дом запирают не хуже тюрьмы, но есть одно место, которое мы можем взломать тихо и спокойно.

– И что это за место, Билл? – наклоняется вперед Фейгин.

Старый козел от нетерпения напрягся, словно пружина.

– В общем, переходишь лужайку… – шепчет Билл.

Я откашливаюсь, переглядываюсь с ним, и он умолкает.

– Ну же? – просит Фейгин.

Билл хмыкает в ответ.

– Неважно, какое именно место. Я знаю, что одному мне не справиться, но, имея дело с тобой, поберечься все же стоит.

Смирившись, Фейгин прикусывает сухую губу.

– Как скажешь, дорогой мой. Как скажешь, – говорит он. – Помощь не нужна? Только ты и Тоби?

– Нет, – отвечает Билл. – Только сверло и мальчик. Первое у нас есть, а второго ты должен нам подыскать.

– Мальчик! – восклицает Фейгин. – Значит, все же дверная филенка, да?

– Неважно, что это! – огрызается Билл. – Мне нужен мальчик. И он должен быть небольшим. Господи! Был бы у меня малыш Нед, сын трубочиста. Тот всегда старался сделать так, чтобы мальчик не рос, и сдавал его в аренду для таких дел. Но потом папашу упекают за решетку, а общество помощи малолетним преступникам отрывает мальчишку от работы, приносившей ему деньги, учит его читать и писать, а вскоре отдает его в подмастерья. А потом принимаются за следующего и за следующего. И если бы у них было достаточно денег, которых им, хвала Провидению, не хватает, через год или два в нашем ремесле осталось бы не больше полудюжины ребятишек.

– Да уж, не дело это, – соглашается Фейгин.

Кажется, он пропустил речь Билла мимо ушей. Он в это время думал.

– Билл? – обращается он.

– Что еще?

Фейгин кивает в мою сторону, а я все еще делаю вид, что смотрю на огонь. Он хочет, чтобы я вышла из комнаты. Наглец! Как будто я не знаю, что он задумал.

Билл, к его чести, нетерпеливо пожимает плечами, но все же просит меня сходить за пивом.

– Не хочешь ты пива, – отвечаю я, сложив руки на груди и не сходя с места, потому что не хочу пропустить что-нибудь важное.

– А я говорю – хочу!

– Ерунда, – спокойно отвечаю я. – Давай, Фейгин. Я знаю, что он собирается сказать, Билл. Ему нет смысла меня прогонять.

Фейгин колеблется, и Билл удивленно переводит взгляд то на меня, то на старого козла.

– Ты же не возражаешь, если она останется, Фейгин? – наконец спрашивает Билл. – Ты же давно ее знаешь, ей можно доверять. Или в том-то и дело? Она ведь не из болтливых. Верно, Нэнси?

– Думаю, так и есть! – отвечаю я, придвигая стул ближе.

– Нет-нет, дорогая моя. Я знаю, что так и есть, – говорит Фейгин. – Но…

Он снова замолкает.

– Но что? – спрашивает Билл.

– Не знаю. Может быть, она немного не в себе. Ну, знаешь… Как в прошлый раз.

– Кто? Я? – спрашиваю я, не сдерживая смеха. – Да это уже в прошлом!

Похоже, уловка сработала, потому что старый козел довольно кивает головой.

– Давай, Фейгин, – говорю я. – Расскажи Биллу об Оливере.

– А ты умна, дорогая моя, – произносит Фейгин, глядя на меня. – Самая смышленая девчонка, какую я только видел. Конечно же, я собирался сказать именно об Оливере. Ха!

– Что насчет него? – спрашивает Билл.

Иногда он бывает редкостным тугодумом.

– Это и есть твой мальчик, – шепчет Фейгин, и на губах его появляется улыбка, напоминающая гримасу застывшего трупа.

– Оливер?!

– Бери его, Билл, – говорю я. – На твоем месте я бы взяла. Пусть он и не такой умелый, как другие, но тебе это и не нужно, если от него требуется только открыть тебе дверь. Положись на него. Это надежный выбор, Билл.

– Я знаю, – соглашается Фейгин. – За последние несколько недель он прошел очень хорошее обучение, и пора ему начинать отрабатывать свой хлеб. К тому же остальные уже слишком большие.

– Да, пожалуй, он как раз такого размера, который нужен, – задумчиво тянет Билл.

– И сделает все, о чем ты попросишь, – добавляет Фейгин. – Спорить он не станет – слишком уж послушен. Нужно только припугнуть его как следует.

– Припугнуть! – повторяет Билл. – Думаю, припугнуть его будет нетрудно. Но запомни, – он наставительно поднимает указательный палец. – Если он все провалит, живым ты его уже не увидишь. Тут уж не до пустяков. Подумай об этом, прежде чем его посылать!

При этих словах Билла у меня стынет кровь в жилах, но я должна подыгрывать любой ценой. Я не должна протестовать, или меня выставят за дверь, несмотря на холод. Мне важно знать, что они собираются делать с Оливером. Иначе я не смогу о нем позаботиться.

– Я об этом уже подумал! – взволнованно отвечает Фейгин. – Я приглядывал за ним, Билл. Хорошо приглядывал. Очень хорошо. Когда мы позволим ему ощутить себя одним из нас, когда его мысли будут наполнены осознанием своей воровской природы, он будет нашим. Нашим навсегда! О, лучше и быть не могло.

Он расправляет плечи и буквально обнимает себя от радости. От этого меня бросает в дрожь, которая лишь усиливается, когда он опускает руки и хлопья сухой кожи начинают опадать с его сюртука.

– Нашим? – переспрашивает Билл. – Хочешь сказать, твоим.

– Возможно, дорогой мой, – добавляет Фейгин, пронзительно хихикнув. – Можно

Билл хмуро смотрит на него.

– И что же заставляет тебя убивать столько сил на какого-то бледного мальчишку, когда тебе известно, что каждый вечер в общественном саду ночует полсотни мальцов? Выбирай среди них кого угодно.

– Потому что они для меня бесполезны, дорогой мой, – удивленно смотрит на него Фейгин, не понимая, почему Билл не догадывается. – Нет смысла их брать, – поясняет Фейгин. – Оказавшись в беде, они выдают себя всем своим видом, и я их теряю. Этот же мальчик… Разве ты не заметил, Билл, что у него лицо ангела? В этом-то и штука, Билл. В его лице. Если как следует направлять этого мальчугана, с ним я смогу провернуть то, чего не смог бы и с двумя десятками других парней. К тому же, – продолжает Фейгин, – теперь у него есть мы, и мы – его семья, и он должен оказаться в одной с нами лодке, и неважно, как он к нам попал. Соучастия в ограблении будет вполне достаточно, чтобы дать мне власть над ним. А мне только этого и надо. Подумай, насколько это лучше, чем если бы мы вынуждены были убрать бедолагу с дороги, что было бы опасно, да и к тому же невыгодно для нас.

– Когда это должно случиться? – спрашиваю я, меняя тему.

Мне не хочется думать о том, что Оливера могут «убрать с дороги». От мысли об этом меня мутит.

– А, конечно, – отвечает Фейгин. – Хороший вопрос. Когда планируется сделать дело, Билл?

– Я собирался вместе с Тоби послезавтра ночью, – бормочет Билл. – Если он не получит от меня других распоряжений.

– Хорошо, – говорит Фейгин. – Ночь будет безлунная.

– Да, – соглашается Билл.

– Значит, все готово, чтобы сорвать куш, верно?

Билл кивает.

– А что насчет…

– Все продумано, – перебивает его Билл. – Детали не имеют значения. Лучше приведи мальца завтра вечером. Я уйду через час после рассвета. А потом держи язык за зубами и плавильный котел наготове. От тебя больше ничего не требуется.

Далее следует обсуждение с моим участием, в котором мы решаем, что на следующий вечер после наступления темноты я должна зайти к Фейгину и привести Оливера. Фейгин лукаво замечает, что, если Оливер не захочет или проявит подозрительность, он скорее пойдет со мной, чем с любым другим человеком, потому что я недавно заступилась за него. Потому что мальчик, похоже, привязался ко мне.

Также решено, что в целях задуманной «экспедиции» Оливер должен поступить под полный надзор и опеку мистера Сайкса. И что, кроме того, означенный мистер Сайкс имеет право распоряжаться им по собственному усмотрению и не несет ответственности перед Фейгином за любые случайности или беды, которые могут выпасть на долю мальчика, или наказание, которому он может быть подвергнут; причем, чтобы договоренность в этом отношении стала обязательной, любые заявления мистера Сайкса по его возвращении должны быть подтверждены и поддержаны во всех существенных деталях показаниями бравого мистера Тоби Крэкита.

Вышесказанное я передала дословно. Это убедило меня, что Фейгин действительно получил образование и в самом деле когда-то, в прошлой жизни, работал делопроизводителем в адвокатской конторе, о чем он мне как-то рассказывал. Об этом мало кто знает, но ему нравится этим хвастать, когда он выпьет. Он обладает обширным словарным запасом, которым ему нравится делиться со мной, когда он в настроении, и по этой причине речь у меня более правильная, чем у большинства мне подобных. По какой-то странной причине, как я уже говорила, я запоминаю многие из этих слов. Не стоит считать, что мне не хватает ума.

Когда все юридические тонкости согласованы и перепроверены, Билл начинает поглощать спиртное в огромных количествах и опасно размахивать ломиком, вытащенным из-под кровати, распевать песни вперемешку с бранью. Впрочем, все это я видела и раньше.

В порыве воодушевления предстоящим делом он настаивает на том, чтобы принести ящик с принадлежностями для взлома, хоть Фейгин и говорит, что не хочет их осматривать. Едва Билл открывает ящик, чтобы объяснить назначение и свойства инструментов, как спотыкается о вышеупомянутый ломик и засыпает прямо там же, где и упал. То есть на полу. И начинает громко храпеть.

Я этому рада. Несколько рюмок способны сделать мужчину любвеобильным. В случае Билла достаточно нескольких. И в случае Билла его страсть пропорциональна количеству выпитого, о чем не следует забывать. Еще существует переломный момент, но об этом сегодня лучше не будем.

– Спокойной ночи, Нэнси, – произносит Фейгин, надевая пальто и стараясь двигаться не слишком быстро, чтобы не потревожить Бычка.

– Спокойной ночи, – отвечаю я.

Фейгин сурово смотрит на меня поверх своего длинного носа, а я не мигая смотрю ему в глаза, чтобы он знал, что я говорю совершенно искренне и правдиво.

А после его ухода я запираю за ним дверь и устало прислоняюсь к ней. Думаю, это все, что я пока могу сделать.

Глава 19

Что я знаю о прошлой жизни Фейги? Не так уж и много.

Как я уже говорила, он хвастается, что работал делопроизводителем в адвокатской конторе, и я верю, что это, скорее всего, правда, судя по его речи и по умению сводить концы с концами. Еще он как-то обмолвился, что его отец имел какое-то отношение к судоходству – ввозил в страну разные вещи. Полагаю, в основном пряности и ткани, потому что старый козел неплохо разбирается в пряностях – отсюда я и знаю, какого цвета корица, ведь, когда я была маленькой, он время от времени приносил домой что-нибудь экзотическое и говорил: «Вот, Нэнси. Понюхай». Впрочем, в кулинарных целях он пряности не использовал – ничего сложнее сосисок он готовить не умел. Пряности он только нюхал, а потом закрывал глаза, вздыхал и становился сентиментален.

Однажды он сказал мне, что ребенком жил в богатой части Лондона, и этому я тоже верю. Но, когда Фейги работал делопроизводителем, что-то случилось не то с его отцом, не то с компанией его отца, и мне кажется, что бы это ни было, оно поставило крест на всех надеждах Фейги, толкнув его на путь торговли краденым и воровства, махинаций и жульничества.

Еще кое о чем следует помнить: Фейги никогда не говорит о матери, хотя она у него точно была. Я размышляла о том, что с ней случилось и почему он не упоминает о ней, но могу только предположить, что она либо умерла в молодом возрасте, либо бросила семью. И это объясняет слабость Фейги к детям, оставшимся на улице без материнской заботы, таким как я и Плут. Потому

Дела должны быть очень плохи, чтобы дойти до того, чтобы бросить семью. Или оставить ребенка на улице, как поступила со мной моя мать. Потому что я больше, чем прежде, убеждена, что именно это она и сделала. Возможно, я показала каким-то образом способность позаботиться о себе. Возможно, она была вынуждена принять это решение. Или мне, или кому-то из младших детей грозило остаться голодным. Понятно, что ее решение отпустить мою руку в толпе было обдуманным. А еще я думаю, что, возможно, слишком сурова к ней. У нее не было выбора.

Глава 20

Сегодня я должна действовать. Я должна сделать кое-что важное, прежде чем придет время вечером забирать Оливера. Иначе сойду с ума. А от безумной размазни Оливеру не будет толка. То же касается и мистера Руфуса, когда он наконец придет за мной.

Билл встает поздно, и к тому времени, когда он уходит из дома на встречу с мистером Тоби Крэкитом, человеком высокого мнения о себе, но недалеким и грубым по моему мнению, уже пробил полдень.

Пока Билл спал, я обшарила комнату в поисках одной вещи, но безуспешно. Заглянула в каминную трубу, ощупала ее обугленные и закопченные стенки. Опустошила угольное ведерко. Поискала за комодом, среди пыли и дохлых мух. Обыскала ветхие карманы одежды Билла и перевернула его вонючие тапочки. Все без толку. Но я уверена: то, что я ищу, еще здесь.

После ухода Билла я, разумеется, получаю возможность искать более спокойно, но результата нет как нет, и вот я уже сижу на стуле и смотрю в огонь. Через некоторое время мой взгляд начинает рассеянно обшаривать каминную доску с ее коллекцией всякой всячины: пустая жестянка из-под сигарет, трубка Билла и кисет с табаком, некогда красивый засушенный розовый бутон, который я где-то нашла, маленький медный кувшинчик, к которому Билл питает сентиментальную слабость.

Маленький медный кувшинчик, к которому Билл питает сентиментальную слабость!

Я вскакиваю, хватаю его и опрокидываю на ладонь.

Ага! Вот он! Бамбино! Изящный пухлый младенец из золота.

Прошло уже много дней с того момента, когда я впервые его увидела, но он по-прежнему прекрасен. И очень дорог.

* * *

Не теряя времени, я отправляюсь в Мейфэр, к беленому дому под серой черепицей. Медлить нельзя, поэтому останавливаю легкую повозку, за которую расплачиваюсь монетой, найденной в вонючем тапке Билла. Но потом начинается утомительная трата времени: я оглядываюсь по сторонам и прячусь за деревьями, наблюдая за предметом своего интереса. К счастью, день хоть и морозный, но красивый, и находиться на улице не так уж и трудно.

Дом в Мейфэре так же тих, как воскресное утро без церковных колоколов. Но часто случается, что в тот самый миг, когда ты уже думаешь, что можно спокойно войти, происходит что-нибудь такое, что срывает все планы и, что еще важнее, подвергает тебя опасности. Поэтому я продолжаю ждать. Жду еще немного. А пока я мешкаю, мне начинает казаться странным, что дома нет, судя по всему, даже служанки. Но у мистера Руфуса может и не быть слуг. Возможно, он лукавил в тот вечер, когда сказал мне, что всех отпустил. Потому что как он может себе позволить слуг? Он же сказал, что пособия от тетушки Мод еле хватает на жизнь.

У богатых после обеда и до вечерних занятий часто наступает затишье. В это время представители высшего класса отсыпаются после обильного обеда с парой бокалов вина. В это время служанки заняты уборкой, и именно тогда я решаю воспользоваться возможностью. Я быстро поднимаюсь по лестнице и вскрываю замок, как учил меня Билл. Если замок несложный, то все дело лишь в правильном выборе инструмента и крупице удачи. В общем, я открываю дверь и, проскользнув в дом, старательно притворяю ее за собой.

Внутри тихо и темно, словно в доме никого не было несколько дней. Остановившись ненадолго, чтобы глаза привыкли к полумраку, я прячу отмычку в карман нижней рубашки. В коридоре по-прежнему пахнет мебельным лаком, старыми книгами и деньгами, но запаха горящих свечей я не чувствую. Затейливо расписанная плитка отражает свет вглубь коридора. Суровые мужские и женские лица смотрят на меня со стен, но я не оборачиваюсь, потому что они непременно осудят меня и сочтут недостойной. Я вглядываюсь в темноту и вижу деревянный столик по правую руку от меня. Возможно, лучше всего оставить бамбино здесь, потому что любой вошедший сразу же его заметит. Но, с другой стороны, здесь он в опасности именно потому, что открыт для чужих взглядов. Любой может умыкнуть его. Хоть я никого пока здесь не видела.

Нужно оставить его в каком-нибудь заметном, но безопасном месте. Но где?

Я быстро поднимаюсь наверх, иду мимо запертых спален к комнате мистера Руфуса и толкаю дверь. К моему смятению, кровать расправлена, по полу разбросана одежда, шкаф открыт, а столики у кровати завалены книгами и немытыми кофейными чашками. Оставлять младенца здесь нельзя. Он потеряется, и никто даже и не заметит.

Я уже собираюсь выйти из комнаты, когда мое внимание привлекает яркое пятно в темном нутре шкафа.

В шкафу, сдвинутая в сторону, висит красная куртка. Военный мундир с блестящими серебряными пуговицами и золотым шитьем на воротнике. Он очень похож на тот, что я уже видела на солдате, пытавшемся овладеть мной. Загадка, не правда ли?

Но времени на размышления нет. Я снова спускаюсь на первый этаж. Подумав немного, иду по коридору в заднюю часть дома, откуда виден свет.

Иногда, когда я вхожу куда-то без разрешения, чутье подсказывает мне, что дом меня отвергает. Иногда я ощущаю неловкость, неприветливость. Короче говоря, дом пытается выгнать меня. Странно думать, что дом способен на такое, но я это чувствую. Но я заговорила об этом потому, что на этот раз ничего подобного не ощущаю. Удивительно, но здесь я чувствую себя уютно, словно мы с домом сговорились, словно мы знаем тайну, которая не известна больше никому.

Я вдруг останавливаюсь…

Полоска цветастых плиток ведет к кухне. Свет из большого решетчатого окна падает на серый деревянный кухонный стол, а на столе лежит… Что бы вы думали? Апельсин!

И этот апельсин начинает

Он манит меня запахом – ароматом, который наполняет воздух, когда я начинаю снимать кожицу. Он манит меня вкусом – соком, терпким и сладким, который стекает по подбородку, когда я впиваюсь в него зубами. Он манит меня текстурой – плотная мякоть, нежные зернышки солнечного света, взрывающиеся во рту.

Не успеваю я опомниться, как оказываюсь у кухонного стола. Я почти не обращаю внимания на прочую обстановку: на огромную почерневшую дровяную печь, на стоящую рядом с ней корзину с аккуратно сложенными поленьями, на медные сковороды (уж здесь-то сосиски не подгорают!), развешенные в строгом порядке на металлических крючках, на буфет, в котором солнечный свет играет на ярких голубых фаянсовых тарелках. Я не замечаю, как чисто и аккуратно все вокруг.

Зато вижу, что на столе лежат и другие фрукты: банан и яблоко на блюде. Апельсин же отложен в сторону, словно кто-то взял его, чтобы съесть, но почему-то оставил на столе.

Что, если я его украду? Кто хватится?..

Мои мысли обрывает звук ключа в замке.

Кто-то входит в переднюю дверь…

Идет через весь дом…

Приближается по коридору…

О боже!

Шаги затихают перед кухонной дверью.

Кто-то принюхивается.

– Нэнси? – произносит голос.

Я неподвижно сижу в своем убежище – согнувшись в три погибели за раковиной в судомойне. На стене тикают часы – еще одна деталь, которую я не заметила. Вдалеке лает собака. Мистер Руфус снова принюхивается.

Странно, что мое присутствие можно определить по запаху. Впрочем, и я тоже ощущаю новые запахи. Обладатель голоса принес с собой свежесть и холод улицы. Слабый запах собственного тела. Невозможно пролежать всю ночь рядом с человеком и не запомнить, как он пахнет.

Мистер Руфус проходит на кухню. Останавливается, делает еще несколько шагов.

Потом – тишина. Предмет, оставленный на столе, найден и, наверное, поднят и осмотрен.

– Разрази меня гром, – бормочет он. – Нэнси?

Его голос звучит громче, словно он поднял голову и обернулся вглубь дома. Словно он полагает, что я здесь, но не на кухне.

Он быстро уходит обратно по коридору, взбегает по лестнице, топоча едва ли не громче, чем стучит мое сердце. Ему не терпится найти меня, и осознание этого наполняет меня радостью и заставляет кровь быстрее бежать по венам.

Но я не могу позволить ему найти меня.

Не здесь. Не сегодня. Я не могу признать, что обокрала тетушку Мод.

Я тихо выхожу из судомойни, выскальзываю во двор и крадусь среди рододендронов и камелий, пока не оказываюсь у заднего забора. Задрав юбки, перемахиваю на ту сторону и убегаю прочь.

* * *

Когда-то давным-давно, когда были только мы с Фейги и я бродила по улицам, потроша чужие карманы и принося домой безделушки, мне удалось умыкнуть апельсин. Я видела разносчиков, продававших яркие оранжевые шары, видела огромные сетки с плодами, когда их грузили на корабли. Однажды я увидела мужчину, вышедшего из магазина с апельсином в руке. Я наблюдала, как он подбрасывает его в воздух и ловит снова, и видела, что это доставляет ему удовольствие. Я смотрела, как он откусывает кожуру, выплевывает ее и, поднеся плод ко рту, сжимает его. И я ощутила в воздухе резкий запах, заметила довольное выражение лица этого мужчины, когда он облизывал губы.

Я была заинтригована, околдована. Мне захотелось попробовать этот фрукт самой.

Вам довольно будет знать, что однажды я таки стащила апельсин и первым делом нашла укромное местечко, чтобы съесть его. Вы понимаете, конечно, почему мне не хотелось нести его домой. И вот на задворках пивной, среди каких-то бочек, в тени дерева с листьями размером с тарелку я достаю апельсин из кармана. Я подбрасываю его в воздух и снова ловлю, и уже от одного этого мне становится весело. Но дело не только в тяжести плода в моей руке, но и в ощущении, будто он живой, и я боюсь его укусить. И все же я понимаю, что не могу возиться слишком долго, потому что кто-нибудь обязательно попытается его у меня отобрать.

И на полпути к моему рту именно это и происходит. Фрукт вырывают из моей руки. Я так зла, что вскакиваю и сжимаю кулаки, но тут же сажусь обратно, потому что с человеком, отобравшим мой апельсин, лучше не связываться. Понятия не имею, откуда он появился. Он подкрался незаметно. Но больше всего пугает то, что вид у него совершенно пиратский. Он бородат, а на голове красуется треуголка. Длинный шрам пересекает лицо, проходя через то место, где должен быть глаз, но увечье скрыто черной повязкой.

– Тебя никто не учил есть апельсины?

Я мотаю головой. Отвечать страшно, хоть его голос и звучит дружелюбно.

– Смотри, – говорит он.

Он вонзает большой узловатый палец с того конца плода, на котором вида отметина, похожая на мой пупок, и снимает кожуру. К моему изумлению, воздух наполняется ароматом, названия которому я не знаю. Мужчина продолжает снимать кожуру длинной лентой, похожей на ожерелье. Потом он держит ожерелье над моей головой, склонив голову набок, любуется своей работой и улыбается. Мне становится смешно. Он подмигивает уцелевшим темно-синим глазом и протягивает мне на ладони очищенный апельсин в тоненькой пленке, напоминающей нижнюю юбку.

– Знаешь, что делать дальше?

Я снова мотаю головой, тогда он берет плод в руки и разламывает его на две половины. Поставив ногу в грубом и грязном сапоге на низкую ограду рядом со мной, он кладет руку себе на бедро, и очищенный апельсин исчезает в его огромной ладони. Потом, словно по волшебству, мужчина протягивает мне одну дольку. Она похожа на кармашек в тонкой белесой оболочке, и я не знаю, нужно ли снимать и этот слой. Как же сложно добраться до сердцевины этого плода! И, раз я сомневаюсь и не беру предложенное сразу, он забирает его, перекусывает пополам и протягивает мне вторую половину.

– Давай, парень, – говорит он, кивая мне.

Я заглядываю в кармашек и вижу переливающиеся мелкие штучки, названия которых я не знаю. Каждая из них маленькая и плотная, словно пузырь, только имеет яркий оранжевый цвет. Я смотрю снизу вверх на своего нового друга. Он подмигивает. Но можно ли ему доверять? Я закрываю глаза и открываю рот.

Этот вкус невозможно описать словами.

Ну, есть всякие слова вроде «шарики солнечного света» и «взрыв сладости», но я никогда не видела, чтобы они могли достойно описать вкус сока.

Я утираю ладонью сок, стекающий с подбородка, и открываю глаза. Человек исчез. Я снова одна. Мне хочется плакать от горя. Но рядом

Я разрываюсь между желанием вернуть пирата и желанием съесть еще кусочек апельсина. Естественно, второе.

В своей жизни я знала немало мужчин, и он был, наверное, единственным, кому ничего не было нужно от меня. Что еще более важно, он был единственным, кто поделился со мной своим знанием и не попросил ничего взамен.

Теперь вы понимаете, почему я так люблю апельсины и почему навсегда запомнила этот случай.

Глава 21

Тем же вечером около одиннадцати я захожу к Фейгину. Я знаю, что его нет дома. Он куда-то ушел торговать и воровать, изворачиваться и жульничать. Воры никогда не ведут дел раньше полудня.

Приоткрыв створку, я слышу тихий голос. Мне известно, что Оливер должен быть один, поэтому останавливаюсь и осторожно заглядываю в приоткрывшуюся дверь. Мальчик стоит на коленях на полу. Похоже, он молится.

– Избави меня от таких поступков, – слышу я его голос. – Ниспошли мне смерть, нежели стать мне на путь таких преступлений, таких ужасных и отвратительных деяний.

Он продолжает бормотать в подобном роде, и мне становится интересно, что же его так потрясло. А потом вижу на столе «Ньюгейтский календарь»[4].

Какой дурак додумался дать восьмилетнему мальчику такую книгу? Тем более мальчику, который вот-вот должен отправиться на злодеяние? Мальчику, который должен стать подручным и соучастником грабителя? Потому что эта книга – история жизни и преступлений известных негодяев и судов над ними, полная ужасных подробностей, от которых кровь стынет в жилах: тайных убийств, трупов, спрятанных от глаз людских в глубоких ямах и колодцах, кровопролитий, от которых подкашиваются ноги и мурашки ползут по коже.

– …Прошу, избави меня, даруй помощь бедному бездомному мальчику, никогда не знавшему любви друзей или близких, – бормочет Оливер тихим дрожащим голосом. – Даруй мне помощь сейчас, когда я стою на коленях, одинокий и несчастный, среди зла и греха.

Тут он умолкает, но остается на полу, закрыв лицо ладонями.

– Что такое? Кто здесь? – дрожащим голосом вскрикивает он, услышав шелест моих юбок в дверях, тянет руку за свечкой и поднимает ее над головой.

– Это всего лишь я, – отвечаю я, входя в комнату. – Убери свет, глазам больно.

Он выполняет просьбу и смотрит на меня.

– Ты болеешь, Нэнс? – спрашивает он.

– С чего ты взял?

– Ты очень бледная.

Я сажусь в кресло и прикусываю губу.

– Господи прости! – непроизвольно срывается с языка.

– Что-то случилось? – участливо спрашивает Оливер, наклоняясь ко мне, и кладет ладошку на мою руку. – Я могу помочь? Я помогу, если смогу. Я все сделаю.

Я раскачиваюсь взад-вперед, сцепив руки и постукивая каблуками по полу. Теперь, увидев невинное лицо мальчика и услышав его смиренные мольбы, теперь, когда я рядом с ним, тяжесть того, в чем я участвую, на что сознательно обрекла Оливера, становится невыносимой. Я начинаю кричать и биться в истерике, хватая ртом воздух. О Господи, прости меня!

– Нэнси! – тревожно вскрикивает Оливер. – В чем дело?

И тогда я делаю то, что всегда делаю, когда нужно оторвать себя от мрачной обстановки и печальных мыслей. Я разражаюсь веселым смехом и хлопаю себя ладонями по коленям. И так же резко прекращаю, трясясь от холода, и кутаюсь в шаль.

Оливер встает и ворошит уголь в камине, чтобы отвлечься. Полагаю, он не знает, как реагировать и что говорить. И разве можно его в этом винить?

– Я не знаю, что на меня иногда находит, – говорю я, расправляя складки юбки. – Наверное, все дело в этой сырой и грязной комнате.

– Скорее всего, – отвечает Оливер и оборачивается ко мне. – Теперь с тобой все в порядке, Нэнс?

Я киваю в ответ.

– Оливер, милый, ты готов?

– Я должен пойти с тобой? – спрашивает он.

Его детский голос дрожит, и в свете свечи видно, как у него на шее пульсирует жилка.

Как же жаль, что я должна это сделать.

– Да, – отвечаю я. – Меня прислал Билл, и ты должен пойти со мной.

– Зачем?

– Зачем? – переспрашиваю я и поднимаю голову, отведя взгляд в последний момент перед тем, как встретиться с глазами мальчика. – Тебе же лучше будет, – небрежно говорю я.

– Я тебе не верю, – отвечает Оливер, пристально глядя на меня.

– Дело твое, – пожимаю плечами я, пытаясь рассмеяться и обратить все в шутку. – Тогда ты должен пойти со мной, потому что иначе тебе же будет хуже. Так тебе больше нравится?

Кажется, я подобрала удачные слова. Так или иначе Оливер примиряется с будущим. Потому что он отходит от камина и говорит, что готов. А я смотрю на него с прищуром, чтобы выражением лица показать, что хотя бы отчасти понимаю, что происходит в его голове.

– Тихо, – предупреждаю я и осторожно осматриваюсь.

Полагаю, что мы одни, но всегда лучше перепроверить второй раз, а то и третий. Я показываю на дверь, сообщая ему, что мы уходим.

– Ты себе ничем не поможешь, – шепчу я ему. – За тобой следят со всех сторон, и если тебе суждено когда-нибудь выбраться отсюда, то сейчас неподходящее время.

Оливер смотрит на меня со всей серьезностью. Кажется, мои слова его удивляют.

– Я очень старалась ради твоего блага, но безрезультатно. Однажды я спасла тебя от побоев и сделаю это снова. Да и сейчас я тоже на твоей стороне. Потому что те, кого прислали бы за тобой, если бы я не вызвалась, вели бы себя намного грубее. Я дала слово, что ты будешь вести себя тихо и молчать. А если нет, то ты только сделаешь хуже себе и мне, а может быть, и убьешь меня.

Я замолкаю, а Оливер продолжает серьезно смотреть мне в лицо.

Должна сказать, немного обескураживает, когда на тебя смотрит такая невинность и красота, когда на тебя смотрит мальчик с лицом ангела. Когда в твоих руках забота о жизни ребенка!

– Я уже перенесла все это ради тебя, клянусь Господом, – говорю я и поворачиваю шею, показывая синяки на ней.

Они остались после происшествия, о котором я пока не нашла в себе сил рассказать.

– Не забывай об этом. Ты ведь не хочешь, чтобы я пострадала из-за тебя еще сильнее? Если бы я могла тебе помочь, я бы это сделала, но это не в моей власти. Но они не хотят причинять тебе вреда, и что бы тебя ни заставили делать, твоей вины в этом нет. Теперь дай мне руку, – я протягиваю ладонь. – И давай поспешим.

Я задуваю свечу и веду Оливера за собой

Слава богу, экипаж еще ждет нас, и я затаскиваю Оливера внутрь за собой и задергиваю шторки. Мы тут же трогаемся – кучеру не нужны команды, и лошадь, подгоняемая хлыстом, знает, куда бежать.

Я прижимаю Оливера к себе и продолжаю держать его крошечную ладошку.

– Скажи мне, почему ты так правильно разговариваешь? – спрашиваю я, чтобы отвлечь его. – Где ты этому научился и почему стараешься говорить правильно, несмотря ни на что?

Он смотрит на меня, задумчиво нахмурив брови.

– Ну, мисс… – произносит он. – Все люди, которых я встречал, у кого есть деньги или титулы, говорят именно так. Верно ведь?

– В самом деле, – киваю я.

– Разве не разумнее разговаривать так же, как они, если я собираюсь преуспеть в жизни?

Я снова киваю.

– И понимаешь, Нэнси… – доверительно говорит он. – Думаю, моя мама была образованной, была кем-то… и я делаю это из уважения к ней.

Оливер замолкает, крепче вцепившись в мою руку.

– Мы уже почти приехали? – шепотом спрашивает он, и его пальцы цепенеют.

– Уже недалеко, – отвечаю я.

Я снова повторяю все предупреждения и слова утешения, которыми уже поделилась с ним, и вскоре мы приезжаем и выходим из экипажа на улицу.

Мальчик торопливо озирается. Возможно, он хочет закричать, но вокруг никого нет.

Улица пуста. Ветер гонит хрупкие листья вдоль сточной канавы. Вывеска над нашими головами поскрипывает, и мерцают газовые фонари. Чуть поодаль черная кошка, силуэт которой различим в свете фонаря, замирает с поднятой лапой и смотрит на нас, а потом уносится прочь.

Я заталкиваю Оливера в дом и закрываю за собой дверь.

– Сюда, – говорю я, отпуская мальчика. – Билл?

Он тут же появляется на верхней ступеньке лестницы со свечой в руке.

– О, какой удачный вечер, не правда ли? – говорит он. – Заходите!

Надо сказать, необыкновенно радушное приветствие для человека с таким характером, как у Билла.

– Бычка увел к себе Том, – добавляет Билл, освещая нам лестницу. – Он бы только мешался.

– Это верно, – отвечаю я.

– Значит, ты привела парнишку, – говорит Билл, когда мы заходим в комнату, и закрывает дверь.

Думаю, и так чертовски очевидно, что я привела парнишку, поэтому молчу.

– Он вел себя тихо?

– Как агнец.

– Приятно это слышать, – Билл мрачно смотрит на Оливера. – Ради блага этого юного создания, которое в противном случае могло бы пострадать. Подойди сюда, юноша, и я прочитаю тебе лекцию, которую тебе стоит сразу же запомнить.

Оливер за все это время не проронил ни слова. Но я стою так близко, что чувствую, как он дрожит. Он боится Билла, и его трудно в этом винить.

Билл снимает кепку, швыряет ее в угол и, взяв мальчика за плечо, усаживается перед столом, поставив Оливера перед собой.

– Так… Во-первых, ты знаешь, что это? – Билл берет в руку карманный пистолет, лежащий на столе.

– Д-да, сэр, – отвечает Оливер.

– Что ж, тогда гляди, – продолжает Билл. – Вот это – порох, вот это – пуля, а это – лоскут старой шляпы в качестве пыжа.

– Да, сэр, – снова произносит Оливер.

Билл начинает заряжать пистолет с уверенностью и точностью, на которые он, как мне казалось, совершенно не был способен. Кажется, он хочет понравиться мальчику. Оливер тем временем теребит пальцами край своей курточки.

– Теперь он заряжен, – говорит мальчику Билл, закончив дело.

– Да, я вижу, сэр, – голос Оливера снова дрожит.

– Что ж… – Билл вдруг хватает Оливера за правую руку и приставляет ствол к виску мальчика так близко, что касается его кожи, и Оливер вскрикивает, но тихо, словно мышонок.

– Билл, – предостерегающе говорю я.

– Скажешь хоть слово, когда будешь на улице вместе со мной, если только я сам не заговорю с тобой, – продолжает Билл, не обращая внимания на нас обоих, – и я разряжу его прямо в твою голову без предупреждения. Так что, если вдруг решишь вякнуть без позволения, сначала помолись.

Билл хмуро смотрит на мальчика, словно пытаясь заглянуть ему в голову.

– Насколько я знаю, тебя особо никто искать и не будет, если от тебя избавиться, – продолжает Билл. – Так что я мог бы и не брать на себя труд все это объяснять, если бы это не было ради твоего собственного блага. Понял?

– Одним словом, – говорю я Оливеру. – Если ты помешаешь ему в деле, которое он задумал, он помешает тебе рассказать об этом впоследствии, пустив пулю в голову. И он готов рискнуть отправиться за это на виселицу, потому что по своей работе он и так рискует шеей каждый месяц.

– Ха! – одобрительно восклицает Билл, опуская пистолет. – Все верно. Женщины способны выразить любую мысль в нескольких словах, если только они не злятся. Вот тогда они становятся многословны. Теперь, раз уж он так хорошо все усвоил, давайте поужинаем и прикорнем, а потом приступим.

После этого я накрываю стол скатертью и оставляю их вдвоем, чтобы сходить вниз к старой Матушке Хаббард и принести кувшин портера и блюдо бараньих голов.

Билл выпивает портер одним глотком и вгрызается в мясо, а вот у нас с Оливером совсем нет аппетита. Билл пытается развеселить нас, чтобы заставить есть, и говорит мальчику, что тому не помешает набрать вес, словно собирается отвести его на рынок на продажу. За все время ужина он, по грубым подсчетам, выругался не больше полусотни раз, что для него совсем необычно.

После этого Билл выпивает немного спиртного, разбавив его водой, и, наконец, падает на кровать, приказывая мне разбудить его в пять и грозя бесконечными карами, если я этого не сделаю.

– Да, Билл, – смиренно отвечаю я.

Он велит мне не дерзить, иначе он уложит меня на колено и отшлепает по заду. Это говорится вроде как в шутку ради Оливера, но мне кажется, что мальчик находит эту картину вовсе не такой уж веселой. Он глядит на Билла, сжав ладошки в кулаки, и я понимаю, что, будь он постарше, он бы вступился за меня.

Я расстилаю на полу матрас для Оливера и прошу его попытаться поспать, и он ложится на спину, не снимая одежды, но всякий раз, когда я гляжу на него, его глаза открыты и устремлены в потолок.

Я же в мрачных раздумьях сижу возле камина неподвижно, если не считать необходимости время от времени поворошить угли, и размышляю о том, что видит мальчик на досках потолка и где сейчас его мысли.

Может быть, он думает о матери? Или

Мне почти хочется, чтобы он вскрикнул, чтобы я могла его утешить.

Сидя у камина, я размышляю о том, как мне помочь Оливеру. И как люди могут поступать так жестоко и подло с детьми? Как они могут после этого жить в мире с самими собой?

Около четырех, двигаясь тихо и осторожно, я расставляю чайную посуду и после этого бужу Билла.

Проснувшись, он не сразу приходит в себя. Сначала ловит меня, притягивает к себе и страстно целует.

– Билл, – бормочу я. – Здесь мальчик.

Только теперь Билл вспоминает об этом. Его лицо становится серьезным, а взгляд гаснет.

– Все будет хорошо, – шепчу я.

– Точно? – спрашивает он.

К тому времени, когда Оливер просыпается, Билл уже вовсю занят сборами. Я готовлю завтрак. На улице еще темно и дождь стучит в стекла, словно толпа желающих найти себе теплый приют. Я уже выглядывала за окно и видела небо, закрытое тучами цвета воронова крыла. Выглядело это зловеще, но я решила никому этого не говорить.

– Давай, поторопись, – ворчит Билл на мальчика, когда тот садится на матрасе. – Половина шестого! Живее, или останешься без завтрака.

Мальчик молча садится за стол, лишь бросив взгляд на меня, и я заставляю себя подмигнуть ему и погладить его по плечу, когда ставлю перед ним тарелку с тостом и кружку кофе.

Билл пьет кофе, не отрываясь от подготовки – рассовывая разные вещи по карманам пальто, висящего на спинке стула, и проверяя ящик с инструментами.

Пока он занят, я подхожу к столу и кладу перед Оливером кое-что, с чем не расставалась с тех пор, как покинула дом в Мейфэре. Кое-что, едва не прожегшее за это время дыру в моем кармане.

Глаза мальчика расширяются от удивления. Он смотрит то на эту вещь, то на меня, то снова на нее. Кажется, он ошеломлен от неожиданности.

– Апельсин, Оливер, – шепчу я. – Ты когда-нибудь ел апельсин?

Он качает головой.

Я кладу фрукт в его ладонь.

– Но как? – спрашивает он.

– А ты как думаешь?

Оливер снова бросает взгляд на меня, прикусывает губу и вонзает ноготь в кожуру. Воздух тут же наполняется ароматом апельсиновой кожицы. Даже Билл отрывается от своего занятия и принюхивается.

– Где ты его достала, Нэнс? – спрашивает он, но я в ответ только улыбаюсь.

– Давай, – говорю я Оливеру, когда вся кожура лежит кусочками на столе перед ним.

Ему не удалось снять всю кожуру одной длинной лентой, но он еще маленький, когда-нибудь научится.

– Вставь оба больших пальца в ямку сверху, – говорю я, склоняясь над ним и кладя руку на крошечное костлявое плечико, ощущая его тепло и хрупкость. – А потом осторожно разломи.

Оливер поднимает голову и смотрит на меня. У этого мальчика ангельское лицо.

Я понимаю, что он ждет ободрения, хочет совета, как лучше переносить превратности судьбы, желает научиться этому у меня – как будто я сама когда-то умела! И я улыбаюсь мальчику в ответ. Улыбаюсь так, словно мы с ним находимся далеко от этой грязной комнатушки и ему не надо никуда идти. Улыбаюсь так, словно он – мой собственный сын.

– Осторожно? – переспрашивает Оливер. – Словно это розовый бутон или что-то ценное?

– Именно, – киваю я.

Он делает, как я говорю. Делает, но сам при этом все время смотрит на меня, словно спрашивая: «Я правильно делаю?»

Разломив апельсин на две части, Оливер удивленно смотрит на половинки.

– Молодец, – говорю я. – Ни капельки сока зря не потерял.

– Что дальше, Нэнс? – спрашивает он.

Мне хочется сказать ему, что я не знаю, что я не умею предсказывать будущее и могу только надеяться, молиться и стараться поступать так, как будет лучше для него.

– Дальше еще сложнее, – говорю я, подходя поближе, чтобы показать Оливеру дольки, прижавшиеся друг к другу, словно младенцы. – Нужно большими пальцами очень осторожно их раздвинуть…

– Шевелитесь, вы двое, – ворчит Билл, подходя к нам. – У нас мало времени. Гляди, – говорит он, протягивая руку, хватает половину апельсина и, прежде чем я успеваю помешать, перекусывает ее пополам.

– Билл!

– Что? – По его подбородку стекает сок. – Вот. Открывай пошире!

Он заталкивает оставшуюся часть мне в рот. Посмотрев на Оливера, я вижу, что он поступил так же: затолкал в себя всю половинку целиком – наверное, боится, что Билл ее тоже отнимет.

На мгновение мы все умолкаем. Мы все в раю, пережевываем мякоть, смакуем сок и лопаем маленькие шарики солнечного света.

– Хорошо… – Билл, проглотив остатки мякоти, облизывает пальцы.

Я иду к ящику со своими вещами и нахожу для мальчика носовой платок. Сдержавшись, чтобы не захлопотать вокруг Оливера по-матерински, вытирая рот, я просто отдаю ему платок.

Билл в свою очередь протягивает ему большой плащ с капюшоном, который можно накинуть на плечи. Там, куда они направляются, будет холодно. Холодно, но за городом к ночи воздух наверняка будет свежий и чистый, земля – заиндевелая, а звезды – яркие. Я им почти завидую.

Билл объявляет, что он готов. Похлопав себя по боку, чтобы напомнить Оливеру о пистолете в кармане пальто, он крепко берет мальчика за руку, но тут же снова отпускает.

– Липко! – с отвращением произносит он. – Дай полотенце, любовь моя.

Оливер безмолвно вытирает пальцы поданным полотенцем и возвращает его мне, а потом сам берет Билла за руку.

– Нэнс… – кивает мне Билл, непривычный к сентиментальным расставаниям, и они идут к двери.

Я резко отворачиваюсь, пока ребенок не увидел мои глаза, и тяжело опускаюсь на стул перед камином. Мне невыносимо на это смотреть. Мне невыносимо видеть, как мальчик уходит из моей жизни.

Глава 22

Билл и Оливер не выходят у меня из головы.

Как все у них сложится?

Вот они выходят из дома навстречу безрадостному утру, пронизывающему ветру и проливному дождю. Наверное, Оливер крепко держится за руку Билла. Дождь шел всю ночь, и на дороге разлились огромные лужи. На востоке едва пробиваются первые проблески наступающего дня, ставни на окнах обшарпанных домов закрыты наглухо, на пустых улицах тихо, и лишь эхо разносит звук шагов Билла и мальчика.

Потом, к тому времени, когда они выходят на Бетнол-Грин-роуд, занимается

Вскоре они приближаются к центру города с его шумом и многолюдьем, потом сворачивают с Сан-стрит на Краун-стрит, переходят через Финсбери-сквер и дальше по Чизвелл-стрит идут через Барбикан и по Лонг-лейн, потом к Смитфилду с его толчеей и острыми запахами. Где по щиколотку грязь и отбросы, от нестерпимо воняющего скота поднимается густой пар, где загоны полны кричащих и блеющих овец, а к столбам возле сточных канав привязаны коровы и быки в три или четыре ряда… три или четыре… три или…

Глаза закрываются, и я наконец засыпаю.

Когда я, вздрогнув, просыпаюсь, уже миновал полдень. Я это знаю, потому что разбудил меня звон колоколов Святого Павла. Его донес до меня ветер.

* * *

Пол, выложенный черной и белой плиткой, кажется бесконечным и чарующим, по нему хочется идти и идти вперед, но я проскальзываю к скамье в дальней части собора и сижу тихо.

Собор Святого Павла очень богато украшен, и я безумно боюсь пройти вглубь него. По собору блуждают лишь мои глаза, всегда обращенные вверх, к небу. Мраморные стены возвышаются над моей головой, и от взгляда на них голова кружится так, будто вот-вот свалится с плеч и укатится между скамьями.

Фейги рассказывал мне, что купол собора – один из самых больших и высоких в мире. Мне бы очень хотелось стоять под ним, купаясь в священном свете, струящемся вниз, но едва ли мне доведется оказаться так близко к алтарю. Я здесь всего во второй раз. Понадобились годы, чтобы набраться храбрости. Поэтому я остаюсь на месте, словно приросла к деревянной скамье.

Через некоторое время, когда я уже успела поразмышлять о самых разных вещах: о Билле и мальчике, идущих в Чертси, об их утомительной прогулке по грязным улицам и о том, выполнит ли Оливер то, что ему скажут, потому что от этого зависит его жизнь, мне вдруг приходят в голову события вчерашнего вечера, когда вернулась домой после вылазки в Мейфэр. Щеки заливаются румянцем от волнения, а на лице расцветает улыбка при мысли о подробностях моей выходки с возвращением бамбино.

– Боже милостивый, прошу тебя, прости Билла, мистера Сайкса, ибо не ведает он, что творит. Прости его пожалуйста, Господи, – шепчу я.

Я невольно касаюсь шеи. Она все еще болит. На ней все еще красуется багровый синяк, который я показывала Оливеру. Этот синяк оставил сапог Билла.

– Ты где была, потаскуха? – зарычал он, когда я вошла. – Я знаю, что ты была с кем-то, потому что у тебя опять дурацкая улыбка во всю рожу. Говори, или будет хуже!

– Билл, – прохрипела я. – Я не могу тебе сказать.

Ну, я и в самом деле не могла.

– Думаешь, мне не плевать? – рявкнул он, повалив меня на пол и поставив ногу мне на горло.

Он неловко подпрыгнул на другой ноге, чтобы пододвинуться поближе и заглянуть мне в лицо, при этом нажав на горло еще сильнее. Наверное, я побагровела. Помню, что вцепилась рукой в его сапог. Как хватала ртом воздух, пытаясь отдышаться, когда он ослабил давление.

– Перестань, – умудрилась выговорить я.

Тогда он позволил мне сесть. Но допрос на этом не прекратился. Билл навис надо мной в ожидании объяснений.

– Что такое? – прохрипела я. – Девушка даже в парке погулять не может, чтобы не отчитываться за каждый шаг?

– В парке погулять? – недоверчиво переспросил он.

– Знаешь, Билл… – рискнула я. – Может, я тебе это возмещу? Перед тем как пойти за мальчиком. Вы с Оливером завтра уйдете на дело и все такое, и, возможно, пройдет немало времени, может, неделя, пока…

– Хм… Мне нравится, – ухмыльнулся Билл.

Он протянул руку, чтобы помочь мне подняться, словно пару минут назад и не поставил сапог мне на горло.

В этом он весь. Серединка на половинку. То он с мрачным видом размышляет о том, чтобы убить меня, то игрив, словно дитя.

А он был настроен игриво, надо сказать. Во всяком случае, поначалу. Но потом что-то, я не могу понять, что именно, изменилось. Он начал плакать, рыдать, стоило нам приступить к делу, и это его буквально подкосило. В конце концов он повалился на меня и глубоко уснул. Я осторожно выбралась из-под него и собралась идти за Оливером…

Я очнулась от воспоминаний. Скамья теперь стала казаться мне слишком жесткой, и я перестала думать о Билле и Оливере. Я ничего не могу для них сделать. Они вне досягаемости. Господь упорно отказывается дать мне знак, и я не могу ничего с этим поделать.

Встав, я кланяюсь и выхожу из собора.

Глава 23

Я иду мимо «Калек» по пути к Фейгину, чтобы узнать, нет ли у него для меня работы, и тут кто-то окликает меня.

– Нэнси, девочка моя!

Оборачиваясь, я вижу на пороге Фейгина.

– А я как раз тебя выглядываю, дорогая моя, – говорит он, выходя на улицу при моем приближении. – Где ты была?

– В церкви, – коротко отвечаю я, и старый козел замолкает.

Он протягивает мне листок бумаги.

– Тот клиент, с которым ты раньше виделась, мистер Руфус… Тут записка от него. Он хочет снова с тобой увидеться. Ты не возражаешь пойти без Билла?

Я прикидываюсь безразличной.

– Не возражаю.

– Он ведь хорошо с тобой обращался, Нэнс?

– Просто прекрасно.

Дрожащей рукой я тянусь за запиской. Открывать ее при Фейгине я не рискую.

– А где Барни?

Фейгин чуть склоняет голову.

– Возле дома в Чертси, – шепчет он. – Вместе с Тоби Крэкитом ждет Билла и мальчика.

– Понятно, – отвечаю я.

– Хорошо, дорогая моя, – говорит он, складывая вместе сухие костлявые ладони. – Тебе лучше поспешить. Значит, я жду тебя утром.

Он возвращается в трактир, а я спешу домой, чтобы привести себя в порядок и забрать пессарий, потому что никогда не знаешь, когда он может пригодиться, и по пути разворачиваю записку… Увы!

Она написана витиеватым рукописным курсивом! Две строчки. Я не могу различить ни дня недели, ни цифр, указывающих время. Я не понимаю ни слова.

И все равно решаю пойти. Хотя не знаю, в какой из домов мне лучше направиться. В конце концов решаю, что будет неправильным заявляться в Мейфэр в моем тряпье, поэтому я отправляюсь

Уже около четырех и на улицах людно, хоть и не так, как будет через несколько часов. Я иду быстро. Едва сворачиваю на улицу, ведущую к тупику мистера Руфуса, как замечаю его стоящим возле экипажа. Одет он красиво: трость, высокий цилиндр, жилет и пальто. Но явно нервничает. Он то делает пару шагов, то останавливается, разворачивается, глядя на часы, притопывает, словно от холода (или раздражения), потом поднимает голову, чтобы сказать что-то кучеру. Кивнув, он в последний раз бросает взгляд на дорогу, словно надеется что-то увидеть.

И он видит.

– Нэнси! – кричит он мне, и я срываюсь на бег.

– Простите, сэр, – запыхавшись, говорю я, подбежав к нему.

Темно-карие глаза мистера Руфуса, напоминающие лошадиные, взволнованно смотрят на меня, прядь коричного цвета волос падает ему на лоб.

– Почему ты задержалась?

– Они потеряли записку, – вру я, скрестив пальцы за спиной. – Сказали только, что вы хотели мне ее передать.

– Значит, то, что ты здесь, это уже чудо?

– Чудо, – соглашаюсь я.

– Что ж, садись, – говорит он, открывая дверцу.

Я забираюсь в экипаж и сажусь. При этом не могу не вспомнить прошлый раз, когда мы были вместе – кажется, в этом же самом в экипаже – и он поцеловал меня. Поцеловал меня с такой страстью, что при воспоминании я залилась румянцем.

Мистер Руфус забирается следом за мной, садится напротив, и экипаж трогается с места. Какое-то время мы едем молча. Он постукивает тростью по полу, избегая смотреть на меня, и глядит в окно. Снаружи доносится приглушенный шум, голоса цветочниц и мальчишек-разносчиков. Мистер Руфус словно находится в другом мире, и это каким-то странным образом напоминает мне Оливера, лежащего на полу и глядящего в потолок.

Я ведь вам уже говорила? Эта парочка в моих мыслях неразрывно связана между собой. Они кажутся мне очень схожими по натуре, несмотря на различия во внешности. Один – прекрасный, невинный, похожий на ангела, другой – мрачный и тревожный, но добрый.

– Куда мы едем, мистер Руфус? – спрашиваю я спустя некоторое время.

– Конечно же, в Мейфэр, чтобы ты могла помыться и переодеться, – отвечает он, переводя взгляд на меня. – Тетушка Мод ждет нас к шести, поэтому и спешка.

– Тетушка Мод? К шести? – Я и не думала, что снова увижу старую даму.

Мистер Руфус берется за набалдашник трости обеими руками и с заговорщицким видом наклоняется ко мне.

– Да. Она решила, что хочет познакомиться с тобой поближе. Хочет провести время с тобой без моего присутствия. Ха! Я не знаю, чего она надеется добиться, если учесть, что ты немая. Не забывай, Нэнси, мое будущее – наше будущее – зависит от того, сумеешь ли ты остаться немой, сумеешь ли сыграть свою роль. Ты ведь об этом помнишь, верно?

Я энергично киваю, словно подчеркивая, что уже вошла в образ. И он улыбается. У него такая красивая улыбка – добрая, теплая и искренняя, она освещает все его лицо.

– Значит, вы оставите меня там?

Мистер Руфус кивает.

– Пока ты будешь с ней, я пойду в клуб, мое членство в котором оплачивает тетушка. Полагаю, она надеется, что в мое отсутствие ты заговоришь, – он пристально смотрит на меня. – Ты ведь меня не обманешь?

– Мне это незачем, сэр.

– И в самом деле.

Он отворачивается и смотрит в окно, словно мой вид причиняет ему боль.

– Я тут подумала… – начинаю я и осекаюсь.

Действительно ли я хочу затронуть эту тему?

– О чем ты подумала, Нэнси? – спрашивает мистер Руфус, словно его это действительно волнует.

Он снова наклоняется ко мне так близко, что я, если захочу, могу протянуть руку и коснуться его щеки, провести пальцами по коричного цвета кудрям, пригладить кончики усов.

– Я подумала, что сделала что-то не так, мистер Руфус.

– Почему бы это?

– Мы очень долго не виделись, – шепчу я.

– В самом деле, – он снова отворачивается, постукивая тростью по полу. – Были… Были некоторые вопросы, требовавшие решения.

– И вы решили эти вопросы к своему удовлетворению?

Мистер Руфус удивленно смотрит на меня. Мой вопрос застал его врасплох.

– Да, конечно, – отвечает он. – Полагаю, да. Бамбино вернулся…

Он замолкает, смотрит на меня широко распахнутыми в притворном удивлении глазами и едва заметно улыбается.

– Сэр, я могу спросить еще кое о чем?

– Я слушаю тебя, Нэнси, – он склоняет голову набок.

Мне не следует об этом говорить. Время, может быть, не самое подходящее, но мне хочется, чтобы мистер Руфус продолжал разговаривать со мной, продолжал смотреть на меня так же искренне и серьезно. Я не хочу, чтобы это закончилось. Мне это нравится. Мне все это нравится. Не знаю другого мужчину, с которым я чувствовала бы себя достойной беседы, ощущала себя способной что-то сказать, что-то предложить. Не знаю другого мужчину, похожего на него.

– Вы когда-нибудь были солдатом?

– Кем?

– Солдатом, сэр. Человеком, который отправляется на войну и…

– Да-да. Я знаю, кто такой солдат, – бормочет он. – А почему ты спрашиваешь?

Я пожимаю плечами. Не могу же я сказать ему, что видела в его шкафу. Он станет спрашивать, когда это я успела побывать в его спальне и что там делала.

– Ваши… – я стараюсь найти выход. – Ваши усы, сэр. Они напоминают мне усы военного.

Он хмыкает, смотрит в окно, быстро моргая, и перекладывает трость из правой руки в левую. Может быть, не стоило говорить?

– Когда-то давным-давно я думал… я думал, что могу стать солдатом.

Мистер Руфус поворачивается и смотрит мне в глаза. Щеки его заливаются румянцем, на виске начинает биться жилка.

– Но… – с трудом продолжает он. – Оказалось, что я не смог. Не смог, Нэнси. Не смог быть солдатом.

Он едва не выплевывает эти слова, взволнованно постукивая тростью по полу.

– Вот! – объявляет мистер Руфус. – Вот я это и сказал. Никому прежде не признавался.

Он отводит взгляд, потом снова смотрит на меня. Теперь его щеки бледнеют.

– Это занятие не годится для меня, – говорит он. – Вернее, я не гожусь для него.

– В этом нет ничего плохого, сэр…

– О нет! Есть! Это не подобает мужчине, это трусость. Это малодушие! Но я не смог. Не смог даже думать о том, чтобы убить другого человека, не говоря уже о том, чтобы исполнить это намерение.

Мистер Руфус фыркает.

– Откровенно говоря, я не люблю военных. Военное дело буквально соткано из противоречий. С одной стороны, парадная торжественность, а с другой – совершенно дикая жестокость.

Мистер Руфус снова выглядывает в окно.

– Но тогда… Тогда солдат в переулке вывел меня из равновесия. Я

– А кому я могу рассказать?

– Ну, я не знаю. Своим родным? – мистер Руфус удивленно выгибает бровь, но я не отвечаю. – Не знаю, почему я вдруг так разоткровенничался с тобой. Похоже, это ты так на меня действуешь. Гляди! – восклицает он через некоторое время, в сотый раз выглядывая в окно. – Наконец-то мы приехали. Теперь, – он снова стучит тростью в пол. – Помнишь, как мы все проделали в прошлый раз? Быстро покидаем экипаж и заходим в дом, – он прикладывает палец к губам. – И с этого момента ни слова.

Я киваю и улыбаюсь.

– Это не игра, Нэнси, – шепчет он, и мы выходим.

* * *

После этого следуют процедуры – купание, мытье (то есть погружение с головой в воду) и сушка волос – все почти так же, как и в первый раз.

В вазе для фруктов на кухонном столе снова лежит апельсин. Я вижу его, когда отношу тарелку из-под супа, прежде чем переодеться в нарядную одежду. Я его не беру. Но при этом не могу не вспомнить Оливера. Когда он ел апельсин, то напоминал бельчонка, набившего за щеки пару желудей так, что глаза полезли на лоб. И я не могу не тревожиться за него, не думать, где он и каково ему с Биллом. Как мне ему помочь?

Мы выезжаем к тетушке Мод в шесть часов. Опаздываем, но тут уже ничего не поделать, как говорит мистер Руфус. На мне другое платье и другие туфли, но они так же немного жмут. Он сходил за этими вещами в другую комнату. На этот раз на мне платье из темно-синего атласа с низким вырезом. Юбка ниспадает пышными волнами, а манжеты и ворот отделаны кружевом. Туфли на мне синие, в тон платью. Кому бы ни принадлежала эта одежда, за ней хорошо ухаживали и она была мне точно впору, за исключением тесноватых туфель. Сегодня мои волосы распущены по плечам, потому что на прическу не было времени.

Фоксли приветствует нас у дверей и проводит в дом. В гостиной все почти так же, как и в прошлый раз: очень душно, огонь в камине и прочее.

– Вы опоздали! – приветствует нас тетушка Мод.

– Прошу прощения, тетушка, – тянется к ее руке мистер Руфус. – Не стану утомлять вас подробностями. Скажем так, обстоятельства от меня не зависели.

Разумеется, он говорит обо мне. «Обстоятельства» – это я.

– Понятно, – отвечает тетушка, поднося лорнет к глазам.

Как и я, сегодня она одета в синее платье, но все остальное в ней по-прежнему: серая шаль, кольца на пальцах, седые волосы, заплетенные и уложенные на затылке.

– Добрый вечер, мисс Ричардсон, – произносит она, присматриваясь ко мне.

Я делаю вежливый реверанс и улыбаюсь ей в ответ.

– Боже правый! – восклицает она, не сводя с меня глаз. – Никак не могу привыкнуть к вашему сходству с моей бедной дорогой Джулиет, особенно в этом платье. Она ведь похожа на нее как две капли воды, верно, мой мальчик?

Мистер Руфус поворачивается ко мне. Они пристально смотрят, и я чувствую, что заливаюсь румянцем.

– И даже еще красивее, когда на щеках появляется цвет, – тихо говорит мистер Руфус своей тете.

– А теперь… – она опускает лорнет. – Полагаю, ты оставишь нас и отправишься в клуб?

– Верно, дорогая тетушка. Если это все еще соответствует вашим пожеланиям.

– Полностью соответствует, – отвечает она. – Фоксли проводит тебя, и я жду твоего возвращения около девяти. На этот раз не опаздывай, мальчик мой, – предупреждает она.

Интересно, какое наказание его ждет, если он ослушается?

– Присаживайтесь, дитя мое, – обращается она ко мне после того, как мистер Руфус выходит из комнаты.

Тетушка Мод протягивает руку и похлопывает по софе, на которой мы с мистером Руфусом сидели в прошлый раз.

– Фоксли, принесите напитки и закуски, – распоряжается она и взмахивает рукой, на что кольца на ее пальцах отзываются легким позвякиванием, а я оборачиваюсь и вижу, что дворецкий стоит в дверях.

– Что ж, мисс Ричардсон, я буду звать вас Титанией, – говорит тетушка. – Так будет короче.

Она берет со столика, удобно стоящего рядом с ней, грифельную дощечку и кусок мела и протягивает их мне.

– Давайте беседовать таким образом, Титания, – говорит она. – Я буду задавать вопросы, а вы будете писать ответ.

Она пытается улыбнуться мне, и ее блеклые губы раздвигаются, словно их подтянули нитками, но глаза остаются холодными.

Я принимаю у нее дощечку и мел. А что еще мне остается делать?

– Сколько вам лет, дитя мое?

На этот вопрос я могу ответить. Я пишу на доске «18» – лишний год очень важен – и показываю ей.

– Хорошо, – произносит она и добавляет, бормоча себе под нос: – Примерно так я и думала.

На этом мы останавливаемся, потому что Фоксли приносит на серебряном подносе напитки и закуски. Они точно такие же, как и в прошлый раз: изящные бокалы с хересом и нежное печенье, и я откладываю доску и мел, чтобы принять угощение.

Тетушка Мод поднимает бокал, как и прежде, но на этот раз мы не произносим тостов. Сделав глоток, мы ставим бокалы на стол. Чтобы не ошибиться, я стараюсь повторять действия за ней. Откусив подобающий даме небольшой кусочек печенья, она кладет остаток на тарелку, и я поступаю точно так же.

Она указывает на доску и мел, и я снова беру их в руки.

– Где вы родились, дитя? – интересуется она.

И снова, кажется, я могу это написать. Но когда дело доходит до того, чтобы начертить буквы, кажется, что из моей памяти совершенно улетучилось то, как они должны выглядеть и как я должна их написать. Получается не сразу. Я знаю, что там есть буква «Л», буква «О» и буква «Н», но не уверена, в каком порядке они стоят друг за другом. Я начинаю что-то писать, но стираю ладонью и начинаю снова, чувствуя, как кончик языка стучится в стиснутые зубы.

Я чувствую, как тетушка смотрит на меня и ждет ответа. Но, к ее чести, нетерпения не выказывает.

Наконец я показываю ей слово. Это не совсем то, что я хотела написать,

– В самом деле? – подозрительно смотрит она. – Ну и ужасный же у вас почерк, дитя мое. Хуже не бывает.

Я смиренно киваю.

– Попробуем еще раз, – говорит она. – У вашего отца был титул?

«Нет», – пишу я.

Тетушка хмыкает. Не знаю, что именно вызывает ее недовольство – мой почерк или мой ответ.

– И вы любите мистера Руфуса? – спрашивает она дальше, но тихо, словно понимая, что совершенно не ее дело, люблю ли я ее племянника.

«Да», – пишу я, но про себя думаю, что не уверена в этом.

– Отлично, – тетушка делает еще глоток шерри, и я повторяю за ней.

– У вас есть наследство?

На этот раз я киваю. Разумеется, лгу, стиснув зубы.

– И что вы привнесете в этот брак? – она вопросительно выгибает бровь.

Что я привнесу в этот брак? Не понимаю, что она имеет в виду. Не может же она иметь в виду меня! То есть очевидно, что я привношу саму себя. Разве нет?

Я не знаю, что писать на дощечке, и от страха просто разглядываю ее поверхность.

– Ну же, дитя мое, – начинает волноваться тетушка, судя по дрожащей обвислой коже под подбородком. – Титания, вы же что-то привнесете? У вас есть собственность, имущество?

А! Вот что она имеет в виду.

У меня есть два варианта. Вернее, три. Можно покачать головой, кивнуть или не делать ничего. Что только разозлит ее, и все станет еще хуже.

Я киваю. Но осторожно.

– Кажется, вы в этом не уверены, – говорит он. – Почему? Напишите. Скажите мне, – требует она, указывая на доску.

Я смотрю на дощечку, потом – на нее. Вижу, что пальцы нетерпеливо постукивают по подлокотнику кресла, перезванивая кольцами. Снова гляжу на дощечку.

Кладу дощечку и мел на софу рядом с собой и встаю. Присев в книксене, я направляюсь к выходу из комнаты.

– Спросите у Фоксли, он на кухне, – советует она, придя к верному заключению, что зов природы вполне объясним.

Только это не зов природы. Я хочу только одного: выйти из затруднительного положения.

Пройдя мимо огромных и дорогих на вид ваз, стоящих словно стражи в передней, я иду по коридору, который приводит меня к лестнице. Я смотрю вниз. Оттуда мне виден край деревянного стола. Предполагая, что это и есть кухня, тихо спускаюсь по ступенькам.

В комнате пусто. Ни следа служанок или поваров. Однако есть признаки – отодвинутый от стола стул и чашка остывшего чая – недавнего присутствия Фоксли. Но сейчас его здесь нет. Кухня совсем не похожа на ту, что в доме мистера Руфуса. Она мрачная и полутемная, и лишь в печи мерцает огонь, а откуда-то ужасно сквозит.

Дверь судомойни открыта нараспашку, впуская в дом холодный воздух и сигаретный дым. Значит, Фоксли вышел покурить.

Я возвращаюсь по лестнице обратно. Поднявшись, я вижу еще одну лестницу, ведущую вверх. К спальням? У меня нет времени их осматривать.

Я возвращаюсь к тетушке Мод, придя к выводу, что служанки в доме не живут. А вот Фоксли живет – его комната возле кухни. Мне хватило времени найти его жилище, но больше я почти ничего не успела. Все равно, это начало.

Сама не могу в это поверить! Неужели я серьезно раздумываю рассказать Фейги и Биллу об этом доме? Должно быть, да. Иначе зачем я решила осмотреться?

Привычка – вторая натура. Что тут еще скажешь?

К моему возвращению тетушка Мод задремала в кресле, опустив голову на грудь. Она тихонько посапывает, и от дыхания на подбородке колышутся волоски. Я тихо сажусь на место и, пригубив шерри, оглядываюсь, как в прошлый раз.

Бамбино снова лежит на блюде с золотой каемкой вместе с остальными безделушками. Дорогие часы в золотом корпусе продолжают тикать. Я пользуюсь возможностью убрать дощечку и мел с глаз долой и засовываю их под софу на случай, если они снова понадобятся. Наклонившись вперед, я изучаю кольца тетушки Мод. Всего их пять, среди них – перстень с большим изумрудом и простое плоское золотое кольцо, инкрустированное, как мне кажется, бриллиантами. Увы, наложить на них руку у меня едва ли выйдет – очевидно, что из-за артрита их невозможно будет снять. Какая жалость!

Услышав легкий стук мистера Руфуса в парадную дверь, я тихонько встаю.

– Привет! – говорит он, удивляясь тому, что дверь ему открываю я.

Он, судя по всему, рад вернуться, а я рада снова его видеть. Не думаю, что смогу выдержать продолжение допроса.

Я прикладываю палец к губам, потом складываю ладони возле уха и кладу на них голову, изображая сон.

– Понятно, – шепчет он.

Войдя в гостиную, он тихо окликает старуху:

– Тетушка Мод?

Глядь – и она уже сидит в кресле как ни в чем не бывало, словно и не спала.

– Да, мальчик мой, – отвечает она. – Вижу, ты уже вернулся.

Она бросает на меня косой взгляд, чуть склонив голову.

– Вы не позовете Фоксли? – просит она.

При этом медный колокольчик, которым она обычно вызывает дворецкого, лежит рядом с ней.

Она хочет, чтобы я вышла из комнаты.

Хочет обсудить что-то с мистером Руфусом наедине.

Я киваю. Не знаю, что мне делать, как выйти из этого положения, и чувствую, что бледнею при мысли о том, что мистер Руфус узнает, что я не умею писать. Его мнение обо мне пострадает еще сильнее. Горе мне!

Фоксли сидит за кухонным столом и читает газету. Я жестом прошу его следовать за мной.

Мы возвращаемся в гостиную, и мистер Руфус пристально смотрит на меня.

Я не могу понять выражение его лица.

Боже! Боже!

– Она хочет еще раз увидеться с тобой, – шепчет он, когда мы выходим из дома и спускаемся по лестнице.

Но я не думаю, что именно поэтому он так на меня смотрел.

Глава 24

Обратно в Мейфэр мы возвращаемся в молчаливых раздумьях.

Мистер Руфус ничего не говорит о моей неграмотности. Ничего не говорит о моем почерке. Вообще ничего не говорит.

Он, с позволения сказать, не в себе.

– Когда она хочет снова меня видеть? – спрашиваю я по прошествии некоторого времени.

– Завтра, – отвечает он.

– Завтра?!

– Она так сказала.

Мистер Руфус наклоняется вперед, осматривает свои манжеты и поправляет их, разглаживает обивку сиденья, прислоняет трость сначала к одной ноге, потом – к другой, потом возвращает ее на место.

– В чем дело? – спрашиваю я, понимая, что больше не в силах терпеть. – Что она вам сказала?

– Ох, Нэнси, – его голос полон печали.

– Я ничего не могу поделать, – снова

Я умолкаю, видя, как он хмурится.

– У тебя не было возможности для чего? – осторожно спрашивает он.

– Неважно, – отвечаю я, прикусив губу. – Вас это не касается.

Мы с ним явно думаем о разном. Что бы ни сказала ему тетушка Мод, это не то, о чем я думаю. Она не сказала ему, что я не умею писать. Если и сказала, то причина его сожалений не в этом, потому что он наверняка и так уже это подозревает.

Едва ли можно ожидать грусти от человека, узнавшего, что уличная девчонка не умеет писать, так ведь?

Тогда что же она ему сказала?

* * *

Проснувшись утром, первые пару мгновений не могу понять, где нахожусь. Я не в своей постели. Лежу на какой-то дорогой кровати с балдахином, и меня разбудил свет, подмигивающий мне сквозь бархатную драпировку, словно говоря: «Просыпайся, Нэнси!»

Я вспомнила, что нахожусь в доме мистера Руфуса в Мейфэре, в гостевой комнате. Это он предложил мне переночевать у него. Если я готова, конечно. Как он сказал, это избавит меня от необходимости ходить туда и обратно. В доме мы были только вдвоем, и никаких неудобств это не должно было доставить. А поскольку Билл ушел с мальчиком (бедный Оливер!), это показалось неплохой идеей.

Когда мистер Руфус это предложил, мы еще сидели в экипаже, остановившемся перед домом.

– Сэр, вы таким окольным путем предлагаете мне переспать с вами? – спросила я.

– Нет, Нэнси.

Он встал и вышел из экипажа, словно не хотел, чтобы я видела его лицо. И я задумалась: куда же подевался тот мужчина, что целовал меня так страстно и прижимал к себе всю ночь нашей встречи?

– Пойдем, – сказал он, оборачиваясь и протягивая мне руку.

Я посмотрела на него, но он не захотел смотреть мне в глаза. Я приняла его руку, и мы вошли в дом, не проронив больше ни слова.

Здесь что-то изменилось, и я не понимаю, что именно…

Но сегодня уже настал новый день, и надо начинать что-то делать. В шкафу я нахожу домашний халат и надеваю его, а потом спускаюсь по лестнице на кухню.

На деревянном столе по-прежнему лежит апельсин, но я стараюсь не думать о нем и не трогаю. Когда у тебя почти ничего нет, когда ты все время завидуешь тому, что имеют другие, не так уж и трудно научиться выбрасывать такие мысли из головы. Приходится – иначе не выжить.

Воздух неподвижен и холоден. Я складываю дрова в печь, поджигаю их и заглядываю в кладовку. Там я нахожу блюдо с яйцами, немного масла, половину каравая хлеба и несколько ломтиков бекона, но больше почти ничего нет.

Когда спускается мистер Руфус, несомненно, привлеченный запахом шипящего бекона, я уже осторожно достала из буфета пару голубых тарелок и поставила их на стол, а теперь начинаю жарить яичницу, не давая бекону остыть.

– Доброе утро, Нэнси.

Он останавливается в дверях кухни и слабо улыбается мне. Его волосы всклокочены, а халат криво накинут поверх пижамы. Но все равно при виде него глаза радуются, с позволения сказать.

– Доброе утро, сэр, – говорю я, разбивая яйца на сковороду.

– Пахнет вкусно, – принюхивается он. – И хватит называть меня сэром, – говорит он, входя на кухню и придвинув стул к столу.

– А как мне вас называть? Руфус?

– Меня так зовут.

– Я подумаю, – отвечаю я. – Какую яичницу предпочитаете, сэр… мистер Руфус?

– Пожалуйста, с жидким желтком.

– Кофе есть? Я не могу найти.

– Будем пить чай. Но, боюсь, черный, потому что молока наверняка тоже нет. Ты хорошо спала?

– Хорошо, спасибо. А вы?

– Настолько хорошо, насколько можно было ожидать, – отвечает он.

Я думаю о том, что могло помешать ему спать как младенец: о его финансовом положении и требовании тетушки Мод, чтобы он женился. Если подумать, то почти у каждого человека найдется что-то, что его гложет, что мешает спать. Вопрос только в том, насколько это серьезно, так ведь?

Протянув руку мимо апельсина, я ставлю тарелку с яичницей и беконом перед ним, потом передаю тост на подставке.

– Ты и представить себе не можешь, как здорово, что мне сегодня не приходится готовить самому, – довольно произносит мистер Руфус.

– Почему? Разве у вас нет слуг?

– Я не могу их себе позволить, – он берет нож и вилку. – Милость тетушки Мод распространяется на расходы по дому, но не на слуг. Хотя время от времени она присылает Фоксли и наемного помощника, чтобы как следует прибраться. Но я умею позаботиться о себе.

– Я так и думала, – бормочу я, ставя на стол свою тарелку и садясь на стул напротив.

– Почему ты так решила? – спрашивает он и откусывает кусочек тоста.

– Другое жилище, – отвечаю я, разрезая яичницу и глядя, как красиво растекается желток по голубому узору тарелки. – В тот день, когда мы впервые встретились. Вы чувствовали себя там как дома, словно знаете, что значит быть бедным. Зачем вам жить на два дома?

Мистер Руфус отламывает кусочек тоста и макает его в желток.

– Ты сегодня полна вопросов, Нэнси.

Какое-то время на кухне слышно лишь, как мы едим. Мы молчим, но апельсин наблюдает за мной. Смотрит, как я накалываю на вилку яичницу с беконом и отправляю ее в рот.

Мой взгляд все время невольно возвращается к нему.

Мистер Руфус доедает раньше меня, отодвигает стул, идет в кладовку и возвращается с коробкой чая.

– Я не имел в виду, что ты теперь должна молчать, – говорит он, останавливаясь за моим стулом.

Его голос звучит у меня над головой. Мне не увидеть мистера Руфуса, не обернувшись. Должно быть, он стоит прямо за моей спиной, глядя на меня сверху вниз, и волосы у меня на затылке встают дыбом. Я не боюсь, но я на грани. Не знаю отчего. Возбуждение? Ожидание?

– Значит, вы хотите, чтобы я говорила?

– Мне… мне становится очень одиноко, когда ты молчишь. Словно я тебя чем-то обидел. Ты обижена?

Я качаю головой.

– Но тебя что-то тревожит?

Я киваю.

– Что тебя тревожит?

Я делаю то, что не в силах не сделать. Я оборачиваюсь и поднимаю голову… И вижу, как его темно-карие глаза смотрят на меня задумчиво сверху вниз.

– Мистер Руфус?

Он отводит взгляд в сторону печки, и момент, полный невысказанных слов, упущен.

Я смотрю на стол, и апельсин говорит мне, что, возьми я его раньше и начни его есть, то не отвлеклась бы и этого момента не случилось бы. Не знаю, прав ли

«Убирайся, апельсин, – думаю я. – Кто тебе вообще давал слово?»

Мистер Руфус пододвигает ко мне чашку чая.

– Спасибо.

Похоже, он забыл собственный вопрос о том, что меня тревожит. Это хорошо. Если он сейчас снова спросит, я вполне могу ответить: «Апельсин!»

В дверях он оборачивается ко мне с чашкой чая в руке.

– Я иду наверх. Тебе нет нужды переодеваться. Можешь ходить так, пока не придет время возвращаться к тетушке Мод к четырем. В конце коридора есть библиотека. Вдруг ты захочешь разжечь там камин и немного почитать, пока я работаю?

– Вы работаете? – я замираю, не донеся чашку до рта. – А что вы делаете?

– Снова вопросы.

С этими словами он исчезает в коридоре, и я слышу, как он поднимается по лестнице.

Допив чай, я прибираюсь на кухне, расставляю все на прежние места и, бросив последний взгляд на яркий оранжевый шар, выхожу за дверь.

Вам интересно, почему я его не ем.

Мне кажется, что это проверка. Думаю, мистер Руфус знает, что я забрала апельсин в прошлый раз, и оставил этот, чтобы проверить меня. Если я его возьму, он поймет, что это я вернула бамбино.

* * *

Я нахожу дорогу в библиотеку, но не уверена, что найду там занятие надолго. Конечно же, там полно книг. В этих книгах полно страниц, на которых напечатаны слова. Слова, которые я не умею читать!

Я раздергиваю шторы, впуская свет, а потом подношу спичку к растопке и разжигаю огонь. Отступив назад, я разглядываю полки, тянущиеся вдоль двух стен от пола до потолка. Они целиком заставлены книгами, в основном в коричневых кожаных переплетах. Я подхожу к ним осторожно, словно они могут броситься на меня и укусить, и кончиком указательного пальца подцепляю ближайший пыльный том, несу его к стоящему у окна темному деревянному столу, обитому кожей, открываю и перелистываю страницы. Картинок нет.

Я беру следующий том и тоже открываю его, но с тем же результатом.

Снимаю с полок все новые и новые книги, пополняя коллекцию, и очень скоро на столе передо мной лежит множество открытых пыльных томов с пожелтевшими от времени страницами, заполненными убористыми строчками букв, но совершенно лишенными картинок.

О, если бы я только знала, о чем говорится в этих книгах!

Я уже решаю вернуть их на место, потому что не годится, если мистер Руфус застанет меня (и книги) в таком виде, но в этот момент скрипит дверь.

Поздно!

– А, Нэнси! – восклицает он, входя, словно его не было много часов, хотя на самом деле с тех пор, как он ушел наверх, кажется, не прошло и одного.

Почему ему явно так неловко рядом со мной? Потому что он сам пришел ко мне? Потому что сказал, что будет работать, но его занятие не заняло слишком много времени? Или потому что не мог оставаться один?

Он затягивает пояс халата, разглядывает книги, разложенные на столе, и озадаченно смотрит на меня.

Взяв один из томов, я стучу им по краю стола и изо всей силы дую на обложку, поднимая в воздух облако пыли.

– Грязные, – поясняю я.

– Действительно, – соглашается он.

– У вас есть тряпка? Я их протру.

– Ты не против протереть их?

– А почему бы и нет?

– Пока ты здесь, ты должна вести себя как леди…

– Пфф! А кто узнает, что это не так?

– Посмотрим, – улыбается он и снова исчезает.

Когда он возвращается, я уже вынула многие книги и разложила их на столе для протирки.

Он ставит на стол таз с теплой водой и вручает мне старую тряпку – остатки мужской рубашки. А из кармана достает… апельсин!

Та-дам!

Не проронив ни слова, мистер Руфус начинает чистить плод.

Я перекладываю и отряхиваю книги от пыли, а потом, макнув тряпку в воду, отжимаю ее и начинаю протирать переплеты, но едва могу сосредоточиться на работе.

Воздух наполняется цитрусовым ароматом. Краем глаза я вижу длинную изогнутую полоску кожуры, спускающуюся из рук мистера Руфуса. Значит, он умеет чистить апельсины. Я представляю себе сок, свежий и терпкий, наполняющий рот, и чувствую, как текут слюнки.

Он разламывает плод пополам двумя большими пальцами и протягивает мне половину. Я беру ее с беззаботным видом, словно мне все равно, но не думаю, что мне удалось его обмануть, потому что он отламывает дольку и смотрит, как я расправляюсь со своей частью.

– Вкусно, да? – спрашиваю я, еще не дожевав.

– Очень, – соглашается он, глотая, и отправляет в рот еще кусочек. – У тебя какие-то сложности с апельсинами?

– У меня?

– Я обратил внимание на твое увлечение ими, – улыбается он. – Весь завтрак ты с него глаз не сводила.

Я отвожу взгляд и медленно жую. Не собираюсь говорить ему, что всего лишь в третий раз в жизни ем апельсин.

Интересно, а сколько раз их ел он? Может быть, и не припомнит. Интересно, есть ли у него связанные с этим истории? Я ведь многого о нем не знаю. Многого не знаю, но все же полностью доверяю. Как так?

Мистер Руфус откладывает кожуру и, взяв другую тряпку, начинает отряхивать страницы книг и протирать обложки.

Чистые книги мы откладываем в сторону, и в процессе работы я время от времени поглядываю на полки. Я уже заметила, что книги расставлены там в определенном порядке. В основном слова написаны – вернее, напечатаны – на верхней трети корешка книги. Об этом важно помнить, потому что, если я поставлю их неправильно, вверх ногами, мистер Руфус поймет, что я не умею читать.

Поэтому я начинаю возвращать книги на полки, внимательно следя за тем, чтобы текст (наверное, название книги) всегда был в верхней половине.

А мистер Руфус время от времени, отрываясь от протирки, поглядывает на меня и лишь молча улыбается, так что, наверное, я все делаю правильно!

Мы продолжаем работать, пока не перебираем все книги, кроме тех, что стоят слишком высоко для мистера Руфуса. К этому времени вода уже остыла, а камин прогорел, но мне не холодно, потому что я была занята делом.

– Когда-то здесь была небольшая стремянка, – говорит мне мистер Руфус, глядя на верхние полки. – Но ее уже давно нет.

– Эта

– Дяде Бернарду. Покойному мужу тетушки Мод.

– Тетушка Мод была замужем?!

– Да. А что тебя так удивляет?

– Я и не думала. Мне в голову не приходило. Просто на вид она никогда и не была замужем.

– О, мы же знаем, что внешность бывает обманчива, верно, Нэнси?

– Знаем, – с улыбкой отвечаю я.

Похоже, моя улыбка нравится мистеру Руфусу, и он улыбается в ответ.

– А тебя легко развеселить, – замечает он.

– Какой смысл печалиться из-за того, чего не можешь изменить, – отвожу взгляд я.

– Согласен. Хороший принцип, – говорит он, поднимая тазик и тряпки. – А теперь у меня есть для тебя сюрприз. Пойдешь со мной?

Сначала мы относим на кухню вещи, которыми пользовались для протирки книг. Может быть, сюрприз связан с теми лисятами? Я часто думаю, что с ними стало. Хочу спросить об этом в подходящий момент.

Но мистер Руфус ведет меня наверх, и я следую за ним, подобрав полы халата.

Не доходя до своей комнаты, он останавливается в коридоре возле закрытой двери. Он начинает говорить не сразу, будто ему не хватает слов и их приходится выхватывать из воздуха и расставлять в нужном порядке. И я невольно снова начинаю думать о буквах на корешках книг. О том, что обычно одно, два или три слова шли подряд жирным шрифтом, а потом, после пропуска, – еще два или три, но очень редко – одно, более мелким шрифтом. И о том, как иногда я узнавала первую букву первого слова, потому что она была не только крупной и четкой, но еще и знакомой, как «Н» в имени Нэнси или «Б» в имени Билл. А потом я начинаю думать, не нужно ли было расставлять книги в каком-то порядке, например, чтобы «Б» шла раньше, чем…

– Это… Это была спальня моей матери, – произносит наконец мистер Руфус.

– Вам необязательно заходить, если не хотите, – говорю я.

– Я хочу, – говорит он, положив ладонь на дверную ручку. – Комната стоит нетронутой, но там есть платья, наряды, которые могут тебе понравиться. И стоит тебе захотеть…

– Мне? – от удивления я прижимаю ладонь к груди. – Мне захотеть? Вы уверены, мистер Руфус?

– Уверен. Я уже это обдумал, Нэнси.

– А как же тетушка Мод? Разве она не захочет сказать свое слово?

– Тетушка Мод была не особенно привязана к моей матери, – он открывает дверь. – Она… Она…

Мистер Руфус, потупив взор, умолкает. Судя по всему, ему еще есть что сказать, но, наверное, не сегодня.

– Понимаю, – говорю я и следую за ним.

Поначалу в комнате темно, потому что шторы закрыты. Но потом мистер Руфус подходит к окну и раздвигает шторы, впуская свет, и в веселой игре солнечных лучей я вижу пышную обстановку. Половину комнаты занимает большая кровать с ярким парчовым сине-зеленым покрывалом, а другая половина занята небольшой софой, парой подходящих ей по стилю кресел и книжным шкафом. В камине лежит растопка, и мистер Руфус наклоняется, чтобы разжечь огонь, пока я оглядываюсь по сторонам…

На стенах висят картины, но это не мрачные и торжественные портреты, как внизу, а разные виды природы. Овцы, пасущиеся на усыпанном маргаритками лугу. Ваза пышных розовых роз с лепестками, опадающими на пол. Лошади, бегающие по полю.

В углу стоит письменный стол с лампой. На нем – лист бумаги с загнутыми краями, перо и открытая чернильница, словно пишущего срочно куда-то позвали и он отложил свои инструменты и на минуту вышел. Словно мать мистера Руфуса все еще где-то в доме. Я не могу не чувствовать, что в этой комнате произошло нечто важное…

– Здесь очень красиво, правда?

Мистер Руфус прислоняется к стене, заложив большие пальцы за пояс халата. Он пристально смотрит на меня… не уверена, что следует так говорить, потому что не хочу показаться хвастливой, но он смотрит на меня очарованно.

И тут я понимаю, в чем дело. На что он смотрит.

Он видит в этой спальне не меня, не Нэнси…

Он видит свою мать. Свою мать!

Его глаза наполняются болью, словно он постепенно осознает, что я – это не она, но не хочет этого принимать. Что как бы он ни хотел, чтобы я была его матерью, я – не она.

И я не желаю быть ею!

Я уже и так в каком-то смысле стала матерью для Оливера, Плута и мальчишек, а иногда даже для Билла, помоги мне Господь. И уж точно я не хочу становиться матерью еще и для мистера Руфуса!

Я хочу быть Нэнси. Хочу быть собой.

Хочу, чтобы мистер Руфус воспринимал меня такой, какая я есть.

Такой, какая я есть!

Я хочу, чтобы он любил меня такой, какая я на самом деле.

Разве я слишком многого прошу?

Глава 25

Я делаю шаг вперед, к мистеру Руфусу, беру его за руку и вывожу из комнаты.

Я веду его по коридору, и он следует за мной словно во сне.

Мы приходим в его спальню, и я закрываю дверь.

Здесь лучи солнца пробиваются сквозь щели между шторами, напоминая ломтики масла. Я отпускаю мистера Руфуса и подхожу к окну, чтобы раздернуть шторы, впустить теплый маслянистый свет, заливающий кровать и пол.

Потом я возвращаюсь, становлюсь перед ним, развязываю пояс и позволяю халату соскользнуть с моих плеч. То же самое я делаю и с его халатом, а мистер Руфус стоит словно зачарованный. Я начинаю расстегивать свое белье, и оно тоже падает на пол…

Потом снимаю белье с него, и вскоре мы оба подобны Адаму и Еве.

Подобны Адаму и Еве, но дрожим. Не то от холода, не то от возбуждения.

Мое лицо так близко к его лицу, что его ресницы мягко щекочут мне щеку. Я размыкаю губы и касаюсь языком его языка – у него апельсиновый вкус – и слышу его дыхание. Дыхание неровное, прерывистое. Ладонью я ощущаю, как колотится его сердце. Он произносит мое имя.

– Нэнси…

– Верно, – шепчу я. – Нэнси. Я – Нэнси.

Больше я не в силах ничего сказать, потому что теряюсь…

Или, наоборот, я обретаю саму себя? Потому что он дает мне понять, что мое тело и мое удовольствие имеют значение, что я имею значение.

Он не спешит, приступает к делу постепенно. На этот счет я оказалась права. Но я поражена. Никогда прежде со мной так не обращались. Он кладет меня на ковер, залитый маслянистым светом, нежно прижимает к себе, смотрит в глаза и, кажется, заглядывает прямо

Ни с кем и никогда прежде я такого не испытывала.

* * *

Мы приходим в себя, когда в двери дома яростно колотит будильщик. Со мной такое в первый раз – просыпаться от стука будильщика. Вернее, не просыпаться – спускаться с небес на землю. Мистеру Руфусу приходится оторваться от меня, накинуть рубашку и подойти к окну, чтобы открыть его и крикнуть: «Спасибо!»

Я задумываюсь. Зачем он нанял будильщика? Не мог же мистер Руфус заранее предположить нашу связь? Неужели меня так легко прочитать? (Ха-ха! Я ж сама-то читать не умею!) Или он просто предположил, что мы слишком сильно увлечемся, например, осмотром комнаты его матери?

– А теперь нам нужно поспешить, Нэнси, – говорит мистер Руфус, оборачиваясь ко мне и приглаживая всклокоченные волосы.

Мы носимся по дому в сборах, словно женатая пара, и это совсем не кажется нам странным. Мы по очереди принимаем ванну, бежим в комнату его матери, чтобы достать из шкафа платье для меня – то, что я надевала в первый раз, бирюзовое.

По пути я сталкиваюсь с мистером Руфусом, бегущим в противоположном направлении, и он перехватывает меня, быстро целует в губы и отпускает, с улыбкой глядя мне в глаза. А я не хочу, чтобы закончилось это мгновение, не хочу, чтобы закончились эти сборы.

Потом мистер Руфус застегивает на мне пуговицы, укладывает волосы в прическу, и каким-то образом мы успеваем сесть в экипаж незадолго до четырех часов.

– Ты есть хочешь? – спрашивает он, когда мы под цокот копыт несемся по улицам, потому что мистер Руфус распорядился поспешить.

Я киваю, потому что после завтрака мы не ели ничего, кроме апельсина. Я пытаюсь хранить молчание, чтобы снова привыкнуть к немоте. А еще повторяю про себя, что я – Нэнси мистера Сайкса, Нэнси из Бетнол-Грин, а прежде – Нэнси из дома Фейгина, чтобы не дать последним событиям затуманить мне разум.

Мистер Руфус касается моей ладони, бросив взгляд на меня, и отдергивает руку. Интересно, а о чем думает он?

У дома тетушки Мод мистер Руфус, не выходя их экипажа, говорит, что тетушка его не ждет и он отправится прямо в клуб, а я должна помнить… Он прикладывает палец к губам, и я снова киваю.

Фоксли впускает меня в дом, и тетушка Мод нарочито смотрит на золотые часы.

– Вижу, вы наконец-то добрались.

Приходится с покаянным видом опустить глаза. Я знаю, что щеки мои пылают, что между ног у меня по-прежнему влажно. Интересно, тетушка догадывается о причине опоздания?

Признаться, мое мнение о ней сильно изменилось после того, как я узнала, что когда-то она была замужем. Не знаю, как это объяснить. Просто она больше не кажется мне такой несгибаемой и неприступной.

Неприступной! Ха!

Знаю, подобные мысли не к лицу леди, но так я ведь и не леди. Верно?

Я сажусь на свое обычное место. Все вокруг так же, как и прежде: натопленная комната, яркий свет, ревущее пламя в камине, тетушка Мод с собранными на затылке седыми волосами, одетая в платье цвета лесной зелени и серую шаль, Фоксли, отосланный на кухню за напитками и закусками.

Едва он вышел, тетушка Мод тянется к длинной и узкой шкатулке для драгоценностей, лежащей на столике рядом с ней.

– Я хочу кое-что тебе подарить, моя дорогая, – говорит она, открывая шкатулку.

Она достает оттуда золотую цепочку с подвешенными на ней какими-то побрякушками, и я едва не вскрикиваю. Но вместо этого удивленно вскидываю брови.

Она подносит колье к свету. На золотой цепочке висит… кажется, аметист. Чтобы определить наверняка, тут не помешал бы Билл. А по обе стороны от камня – гроздья жемчужин.

Я прикрываю ладонью рот. Пытаюсь изобразить, что лишилась дара речи, хотя отчасти именно так и есть – я в самом деле лишилась дара речи! Неужели это серьезно?

Я кладу ладонь на грудь, как тогда, когда разговаривала с мистером Руфусом: «Это мне?»

Тетушка кивает.

– Возьми, дитя мое.

Я встаю и принимаю у нее цепочку, держу в руке, боясь уронить. Украшение изысканно прекрасно. Аметист сияет в моих пальцах. Колье переливается, словно я дотянулась до небес и ухватила пригоршню звезд.

– Фоксли, – обращается тетушка к дворецкому, только что вернувшемуся в комнату. – Пожалуйста, помогите мисс Титании надеть колье.

Я стою неподвижно, пока он надевает цепочку мне на шею и застегивает сзади. Думаю, он уже раньше это делал. У него, похоже, есть опыт. Должно быть, помогал своей хозяйке. Я делаю шаг вперед, чтобы показать результат тетушке Мод.

– Очень красиво, – говорит она. – Как я и думала. Ступай, посмотрись в зеркало, – машет рукой она.

Зеркало находится в передней. Оно, разумеется, большое, превосходной работы и оправлено в золотую раму. Я стою перед ним и любуюсь собой. Трудно признать в юной даме, которую я вижу перед собой, Нэнси из Бетнол-Грин. Но первая мысль, которая вертится в голове: слава богу, что Билл сейчас не дома. Потому что он точно потребовал бы сказать ему, откуда у меня такие драгоценности. Вообще, думаю, мне не следует возвращаться с этой штукой домой. Нельзя рисковать, что Билл узнает.

Билл… Оливер… Дом в Чертси.

Я весь день о них почти не вспоминала. И невольно испытываю приступ отчаяния. О, ведь я хотела что-то сделать для мальчика! Хотела его спасти.

Я отхожу от зеркала и возвращаюсь в гостиную к тетушке Мод. Вдруг пожилая дама поможет мне с Оливером? Возможно ли это? Но это значит, что придется заговорить!

Мы продолжаем наши посиделки. Херес, печенье. Фоксли уходит. Я боюсь, что придется снова писать на грифельной доске, но ни ее, ни мела нигде не видно. Вместо этого тетушка Мод вытирает пальцы салфеткой и берет в руки колоду карт.

– Ты играешь в вист?

Я киваю. Это я умею!

Она опытной рукой тасует колоду, сдает по тринадцать карт на кофейном столике между нами, переворачивает козырь, и мы начинаем.

– О, какая досада, что ты не можешь говорить! – вырывается у тетушки, и, надо сказать, тут я с ней согласна.

Она откладывает последнюю взятку в сторону, изучает свои карты и заходит с еще одного туза, на этот раз – бубнового. Никаких сомнений, эту партию я тоже проиграю, если только не переменится удача. Но после того как я сбрасываю свою карту, тетушка кладет свою рубашкой вверх на стол между нами и тянется к недоеденному печенью на тарелке. Я,

Я собираюсь снова взять в руки карты, и тут она начинает кашлять. Сначала вежливо, прикрывая рот ладонью. Может быть, кусочек печенья попал в горло? Но потом она начинает хрипеть и кашлять все сильнее и сильнее. Ее лицо багровеет, а кашель все не прекращается, и я в тревоге наклоняюсь к ней.

Что делать?! Вот если бы мистер Руфус был здесь!

Лицо тетушки становится почти бурым, в глазах выступают слезы. Я вскакиваю с места, тянусь за колокольчиком, лежащим рядом с ней, и что есть силы трясу его. В этот момент тетушка Мод валится лицом вперед на пол, едва не падая на кофейный столик.

О боже! Дева Мария, Матерь Божья! Господи Иисусе!

Где Фоксли? Ну где же он?!

Я кричу, не в силах сдержаться.

– Тетушка Мод! – бешено ору я. – Тетушка Мод!

Я тянусь к ней, потом нервно отдергиваю руку. Мне не положено ее касаться! Верно ведь? Она же знатная дама и все такое.

Но если я ей не помогу, то кто? Она перестала кашлять, отчего моя тревога разыгралась еще сильнее, потому что теперь она неподвижно лежит на ковре.

Потеряла сознание? Дышит ли еще? Господи Иисусе, а вдруг она умерла?

Я торопливо отталкиваю столик в сторону, опускаюсь на колени и беру ее за плечи.

Аккуратно – хвала небесам, она не тяжелая, не тяжелее птички в моих руках, – я переворачиваю ее на спину и кладу голову себе на колени.

Ее морщинистое лицо обращено ко мне.

Зелено-золотистые глаза широко открыты.

Она больше не хватает ртом воздух. Вовсе не умирает. И кажется, даже не чувствует недомогания.

– Ага! – на ее лице появляется торжествующая улыбка. – Ты заговорила!

Глава 26

Тетушка Мод садится.

– Теперь поспешим, – говорит она, бросив взгляд на золотые часы. – Потому что нужно многое сказать друг другу, а времени у нас мало.

Я протягиваю руку и помогаю тетушке встать. Но я не знаю, что сказать. У меня нет слов. Как она, знатная дама, смогла так провести меня? Ее поступок задел меня за живое. Это было непорядочно. Так не подобает вести себя настоящей леди.

Встав, тетушка с сомнением смотрит на меня, потому что у меня, кажется, кровь отлила от лица.

– Ты сердишься на меня? Ну, тут уж ничего не поделаешь.

– Но… но как вы догадались?

Она разглаживает платье и поправляет седые волосы.

– Ну… Во-первых, где ваша компаньонка мисс Твидлс? Вы с Руфусом, похоже, совсем забыли о ее существовании. Во-вторых, твои ногти, дорогая моя, сгрызены под корень. Ни одна дама не позволит себе содержать ногти в таком состоянии. В-третьих, я знаю это платье. Оно принадлежало Джулиет. С чего бы это тебе носить одежду Джулиет? И, кстати говоря, как тебя зовут? Я имею в виду настоящее имя.

– Нэнси, – тихо отвечаю я.

– Красивое имя, – говорит она. – Полагаю, часть из того, что рассказал мне Руфус, все же правда? Ты сирота?

– Да. Я…

– Нет, – резко обрывает меня тетушка. – Подробностей я знать не желаю.

Она садится обратно в кресло и нетерпеливо хлопает в ладоши, звеня кольцами. Мне кажется, она задумалась.

– Итак, – произносит наконец она. – Ты ведь понимаешь, что я не могу позволить тебе и в самом деле выйти за Руфуса? Да и вообще, дурацкая у вас была затея, если честно.

Я киваю, занимая место на софе.

– Это и не должно было произойти по-настоящему, дорогая леди. Мы собирались только притвориться. Подделать бумаги. Ради денег, наследства.

– Понимаю. Но ты его любишь? Ты говорила, что да.

Я отвожу взгляд, чувствуя, что краснею.

Действительно ли я чувствую любовь к нему?

– Думаю, да, – робко отвечаю я.

– Значит, два разбитых сердца, – тихо произносит она, и я недоумеваю, что это может означать.

Неужели она имеет в виду, что мистер Руфус тоже любит меня?

– Позволь объяснить, что мне от тебя нужно, – говорит тетушка уже более живо. – И тебе от этого тоже кое-что может перепасть. Кстати, можешь оставить колье себе. Это не самое ценное из моих украшений. – Она откашливается. – Прошу прощения, но весь этот притворный кашель не пошел мне на пользу.

Я начинаю подозревать, что вчера, когда тетушка Мод «уснула», это тоже была попытка разговорить меня.

Какое-то время она молчит, лишь постукивая пальцами по подлокотнику кресла и звеня кольцами.

– Хорошо, – наконец говорит тетушка, словно приняв какое-то решение. – Давайте продолжим подготовку к этой фальшивой свадьбе. Помню, помню, я сказала, что не могу этого допустить, но так Руфус хотя бы исполнит мое пожелание, и наследство перейдет к нему…

– Вы уверены?

– Не перебивай меня, дитя. Я считаю, что он это заслужил. По всем отзывам он – хороший и добрый человек. Скажи, ты тоже так считаешь?

Я киваю.

– У тебя нет оснований думать иначе?

– Нет, – отвечаю я.

– Однако кое-что меня беспокоит, – продолжает тетушка, беря в руки лорнет. – Руфус, похоже, вполне способен выживать на то содержание, которое я ему назначила. Небольшое, надо сказать. И мне интересно, нет ли у него какого-то другого источника дохода, о котором он мне не говорит. Я хочу, чтобы ты выяснила, работает ли он по найму. Ты можешь это сделать?

– Могу, – отвечаю я, не глядя ей в глаза.

– В чем дело? Говори, дитя, – она смотрит на меня в упор сквозь толстые линзы, из-за которых кажется, что у нее глаза навыкате. – Мы должны быть честны друг с другом.

– Я… Я не всегда вольна распоряжаться собой. Иногда бывают другие дела, которыми мне необходимо заниматься, – я умолкаю, думая об Оливере, о Билле… и о Фейгине.

– Понимаю, – отвечает тетушка.

Но я не уверена, что она понимает на самом деле. Представляет ли она себе, на что похожа моя жизнь? Представляют ли себе эти люди из богатых особняков, на что похоже наше жалкое существование? Знают ли, как приходится бороться, чтобы просто выжить?

– Я хочу, чтобы ты приехала ко мне одна на следующей неделе. Я сообщу Руфусу дату и время, когда он вернется из клуба. Разумеется, мне будет интересно, что ты выяснила за это время.

Тетушка снова смотрит на часы.

– А теперь снова берем карты в руки и продолжаем играть. Молча, чтобы, когда он придет, все выглядело как полагается. Кажется, я выигрывала. Тебе всегда так не везло в картах?

– Я… Я хотела бы задать вопрос, – лепечу я.

Она замирает, глядя на меня через кофейный столик.

– Времени мало, – торопит

– Что вы сказали ему вчера? Что? Вы сказали, что я не умею писать или что-то другое?

Тетушка улыбается, берет одну из своих карт и кладет ее на стол. На этот раз короля червей, и у меня не остается иного выбора, как сбросить своего валета. И снова проиграть.

– Я сказала ему, что ты явно его любишь, – отвечает она. – Полагаю, очень сильно любишь. Это так?

– Не знаю, – горестно отвечаю я. – Я никогда прежде не любила. Не знаю, что это такое.

– О, ты узнаешь, – говорит тетушка. – Поверь. Может быть, не сразу, но это к тебе придет. Помяни мое слово. А теперь – молчание, – командует она.

Мы продолжаем игру, и, когда приезжает мистер Руфус, думаю, он и представить себе не мог, что тут происходило.

Только в экипаже по пути домой он начинает разговаривать со мной.

– Ты сегодня очень тиха, Нэнси. Все хорошо?

Сидя напротив, он наклоняется, упираясь руками в колени, и озабоченно смотрит на меня.

Я и в самом деле очень тиха. Все идет как-то не так. Боже!

– Я просто устала, – отвечаю я, изображая тихий зевок, пока экипаж едет по ухабам. – Нелегко притворяться немой.

Мистер Руфус смотрит на меня моргая, потом наклоняется ближе.

– Что это на тебе?

Я кладу ладонь на колье, ощущая пальцами холод аметиста и гладкость жемчужин. Это утешает меня.

– Да так, подобрала кое-что, – небрежно бросаю я.

– Нэнси! – он потрясен, напуган.

Я смеюсь.

– Все в порядке, сэр, – отвечаю я. – Мне тетушка Мод сама подарила.

– Тетушка Мод подарила тебе свой аметист?

Я киваю.

– И чего она хотела взамен? – с хитрецой спрашивает он.

– Взамен? – я качаю головой. – Ничего. Чего она может от меня хотеть?

– Ну и ну, – произносит он, откидываясь на спинку и приглаживая усы. – Кто бы мог подумать? Должно быть, ты пришлась старушке по душе.

Он пристально разглядывает меня издали.

Чувствую, он что-то подозревает!

Что я могу сказать?

– Это все моя располагающая натура, – нахально отвечаю я.

– Ну, надеюсь, так оно и есть, – улыбается он. – Ты же не…

– Разве я на такое способна, мистер Руфус?

– Руфус, – шепчет он, поправляя меня.

Он кладет ладонь мне на колено и заглядывает в глаза.

– Мы ведь становимся близкими людьми, разве нет?

Я киваю. Похоже, и в самом деле не могу говорить, когда он смотрит на меня вот так. Похоже, я не вполне способна управлять своими чувствами.

– Ты можешь?.. – он запинается, и на виске начинает биться жилка. – Ты можешь сегодня снова остаться у меня, Нэнси?

– Могу, – отвечаю я. – Но завтра мне нужно вернуться домой. Есть кое-какие дела…

– Понимаю, – мистер Руфус смотрит на меня с тревожным, хмурым видом. – Ты ведь не?..

Думаю, он имеет в виду, не сплю ли я с другими джентльменами. О чем еще может идти речь?

– Нет, – качаю головой я.

– Хорошо, – отвечает он. – Я бы не хотел, чтобы ты этим занималась. Я слишком о многом прошу? Разумеется, я буду тебе приплачивать.

Я благодарю его. Деньги мне нужны. С тех пор как связалась с ним, я не занималась другой работой. Разумеется, говорить об этом не следует.

* * *

Утром мистер Руфус предлагает мне воспользоваться экипажем. Не понимаю, откуда у него коляска и кучер, если нет даже прислуги. Это странно. Я говорю, что предпочту пройтись пешком. Во-первых, не хочу, чтобы кто-нибудь увидел, как я приезжаю в экипаже, и начал задавать вопросы. Во-вторых, мне нужно время подумать.

Мистер Руфус заметно расстроен моим отъездом, и меня тревожит то, что у него, похоже, нет друзей и он слоняется по большому дому в полном одиночестве.

Наступает весна, и хотя на улице еще не очень тепло, солнце уже светит ярче и меня не пробирает до костей холодный ветер. Я иду не спеша. Торопиться мне некуда. Меня ожидает только пустой и холодный дом. Вестей от Билла или Фейги я не жду еще несколько дней.

Меня беспокоит то, что тетушка Мод считает свадьбу «дурацкой затеей», хотя полагаю, что она права. Это и в самом деле дурацкая идея. Мистер Руфус, должно быть, совсем отчаялся, раз решил, что сможет одурачить тетушку. И почему это так важно? Человек он неглупый. Значит, есть что-то еще? Что-то, над чем он не властен? И не может ли это быть связано с его покойной матерью?

Как мне это узнать?

Шпионить за ним? Как и просила тетушка Мод?

Глава 27

Неподалеку от дома я натыкаюсь на Плута. Естественно, я уже несколько дней его не видела.

– Нэнси!

Отступив в сторону, он удивленно поднимает брови. Судя по всему, у него есть сведения, которыми он хочет поделиться. Самое время!

Плут озирается, но мы стоим посреди потока людей, идущих домой после долгого трудового дня. Люди наталкиваются на меня и устало говорят: «Простите, мисс» или с ворчанием протискиваются между мной и Плутом, даже не извиняясь.

Плут машет головой в сторону. Я понимаю, что он имеет в виду. «Калеки».

Мы идем туда каждый своей дорогой, потому что двигаться вместе в такой давке почти невозможно, и, добравшись до заведения, я вижу, что он уже там. Хозяин – Барни по-прежнему нигде нет – кивает мне от стойки и указывает на один из дальних столиков в задней комнате, тот, за которым сидят лицом к стене.

Там я и нахожу Плута с пинтой эля – скорее для виду, чем для выпивки. Он предлагает мне глотнуть из его стакана, что я и делаю.

– У меня новости, – шепчет он, когда моя голова склоняется над стаканом поближе к нему.

– Говори, – шепчу я в ответ.

– Дело провалилось… – говорит он.

– Что?! – я невольно поднимаю голову.

– Дай договорить. Дело провалилось. В них стреляли и попали в Оливера…

– Нет!

– Тише! – Плут торопливо оглядывается. – Тебя могут услышать.

– Откуда ты это знаешь? – шепотом спрашиваю я.

– Подслушал у дверей, – говорит он. – Тоби Крэкит и Фейгин, – словно больше никаких объяснений не требуется.

– Продолжай, – я снова склоняюсь над элем, глотая горьковатую жидкость.

– Билл потом тащил парнишку на себе после стрельбы, – продолжает Плут. – Но те… с той стороны… преследовали по пятам. Тогда Билл сказал: «Каждый сам за себя». Они с Тоби Крэкитом разделились и оставили мальца лежать в канаве. Они бросили его и не знают, жив он теперь или мертв. Они бросили Оливера…

– Нет… – всхлипываю я. – Нет…

– Это все, что мне известно, Нэнс, – шепчет Плут.

У меня не укладывается в

– Тише! – снова толкает меня Плут, прикладывая палец к губам, потому что я начала раскачиваться на стуле в порыве скорби.

– Есть еще кое-что, – шепчет Плут чуть погодя.

– Что? – спрашиваю я. – Думаю, новых вестей я не выдержу.

– Билл, – отвечает он. – Мистер Сайкс, – он поворачивается ко мне. – Он не вернулся. Совсем. И Тоби Крэкит не знает, где он. Нэнс? – тревожно окликает меня Плут. – С тобой все в порядке?

Я бледнею. Меня мутит. Кажется, я вот-вот упаду в обморок.

– Наклони голову, – советует Плут. – Пусть кровь к ней прильет.

Я следую его совету и слышу, как Плут выходит из-за стола. Я надеюсь, что он отправился за чем-нибудь таким, что вернет меня к жизни!

Закрыв глаза, я пытаюсь осознать кошмарные новости. Мальчик ранен, Билл пропал, а Тоби Крэкит сидит дома целый и невредимый и ничего не знает. А должен!

Когда Плут возвращается, я беру стаканчик с бурой жидкостью и опрокидываю его залпом. Напиток вышибает из глаз слезу. Зато укрепляет нервы.

– С тобой все будет в порядке, Нэнс? – шепотом спрашивает Плут.

– Думаю, да, – киваю я. – Дай мне знать, если услышишь еще что-нибудь, будь умницей.

– Конечно, – отвечает он.

Откинувшись назад, Плут кладет ноги на скамью и постукивает пальцами по стакану с элем.

– Хотя у меня такое чувство, что с парнишкой все будет в порядке, Нэнс, – шепчет он. – Что бы жизнь ему ни подкинула.

– Это все из-за его лица, – говорю я. – Оно такое невинное.

Оливер милый, хороший и добрый. И все же… И все же я чувствую, что его жизнь может сложиться по-разному. Что ангелы присматривают за нами, но также и не возражают, если он станет одним из них. Один шаг не в том направлении однажды мрачной и темной ночью, и он… он…

На глаза наворачиваются слезы.

– Тише, Нэнс, тише, – шепчет Плут, поглаживая меня по руке, пока я шмыгаю носом. – Не забивай себе голову тем, что еще не случилось.

Надолго я не задерживаюсь. Видите ли, мои отношения с Плутом ценны прежде всего потому, что остальные не подозревают, что мы с ним заодно. Не знают, что мы с ним можем обмениваться информацией. И нам нужно, чтобы так было и дальше.

* * *

Когда я уныло доползаю до дома, там холодно и пусто, как я и предполагала. Так же холодно и пусто и в моем сердце. Даже если сейчас развести огонь, уйдет пара часов на то, чтобы все прогреть, потому что меня слишком долго не было. Но я растапливаю камин.

Потом умываюсь, стоя у камина, чтобы хоть немного согреться, вынимаю пессарий, промываю его и подмываюсь сама.

Потом плюхаюсь за стол перед камином. Может быть, мне напиться? И в самом деле, я тянусь за бутылкой Билла, наливаю себе немного спиртного и начинаю пить его маленькими глотками. Должна вам сказать, мне кажется неправильным сидеть у уютного огня, когда мальчик лежит где-то в канаве!

Сколько еще пройдет времени, пока Фейги постучит в мою дверь с дурной вестью? Может ли все стать еще хуже?

Ну, дорогая моя, конечно же, может. Почему бы не попробовать рассмотреть варианты? Посмотрим… Мальчик умирает, а Билл выбирается живым. Или будет лучше, если мальчик умрет, а Билл хоть и выберется живым, но угодит в тюрьму? Еще есть вероятность, что погибнут и мальчик, и Билл…

Хватит, Нэнс! Остановись, пока не довела себя до сумасшедшего дома.

Я выхожу из комнаты. Работать я не собираюсь – я не в том состоянии.

Беру оставшиеся деньги из тех, что нашла в тапке Билла, и иду купить еды у старой Матушки Хаббард. Приношу домой жидкую похлебку и ломоть хлеба. Сажусь за стол, но нервы так напряжены, что я съедаю лишь половину, а потом кладу голову на стол и начинаю снова и снова размышлять над тем, что же мне делать.

Глава 28

Такой меня и находит Фейги – лежащей головой на столе перед камином, не то в полуобмороке, не то полумертвой от волнения. На лестнице скрипит ступенька. Я озираюсь. Фейгин входит даже без стука. Иногда он ведет себя очень невоспитанно.

Я выпрямляюсь, убираю волосы со лба и смотрю на него. Вид у него лукавый, словно он долго думал и принял решение.

– Есть новости? – спрашиваю я, вставая, чтобы подкинуть уголь в камин.

– Да, дорогая моя, – отвечает он.

Разумеется, я знаю, что новости плохие. Но даже если бы и не знала, могла бы догадаться: лицо у Фейгина такое бледное и помятое, что похоже на кусок пергамента, долго лежавший в кармане.

Я снова сажусь, и он пересказывает мне историю Тоби Крэкита. То же самое, что поведал мне Плут, только подробностей в его рассказе больше. И я не собираюсь прерывать его или давать понять, что уже знаю половину того, что он рассказывает.

Естественно, первым делом Тоби Крэкит отправился кружными путями к старому козлу. То, что он был голоден и вторым делом съел все, что выставил на стол Фейгин, тоже очевидно. То, что Фейгин, изнывая от нетерпения, наблюдал за каждым кусочком, который Тоби Крэкит отправлял себе в рот, и расхаживал по комнате из угла в угол, – это третье и тоже само собой разумеется. Далее начинается сам рассказ, и я передаю его так, как будто сама была там.

– Прежде всего, Фейги… – произносит Тоби, после того как налил себе стакан спиртного, а Фейгин пододвинул стул поближе, но потом вдруг замолкает.

Сначала он делает большой глоток, заявляет, что джин превосходен, и вытягивает ноги, кладя сапоги на невысокую полочку перед камином. Старый козел тем временем не находит себе места от тревоги.

– Прежде всего, Фейги, – снова начинает Тоби. – Хочу спросить, как Билл.

– Что?! – рявкает Фейгин, вскакивая с места.

– Ну, ты же не хочешь сказать… – начинает Тоби, бледнея.

– Хочу! – вопит Фейгин, топая ногами. – Где они? Сайкс и мальчик – где они?! Где прячутся? Почему они не здесь?

– Дело обломалось, – тихо бормочет Тоби. – Ты разве не знаешь?

– Знаю, – отвечает Фейгин, доставая из кармана обрывок газеты и тыча пальцем в заметку в ней. – Но что дальше?

– В нас стреляли, – отвечает Тоби. – И попали в мальчика. Мы побежали напрямик по полям через изгородь и канаву и тащили его под руки. За нами гнались. Черт меня побери! Они перебудили всю округу и спустили на нас собак.

– Мальчик! – выдавливает из себя Фейгин.

На этом месте я взволнованно вскакиваю: «О, Оливер! Оливер!»

Хотя я уже знаю, что старый козел скажет дальше, я все равно тревожусь. Мне хочется кричать, хочется причитать. Но я сажусь и снова кладу голову на стол, однако тут же снова ее поднимаю. Свеча стоит слишком близко к волосам. Я отодвигаю ее. Шаркаю ногами под столом. Мне не сидится на месте. Я вся как на иголках. Все внутри горит, пылает, искрит, по венам словно течет расплавленный металл. Кажется, я вот-вот взорвусь.

Фейгин вежливо откашливается. Он ждет каких-то моих слов. Может, он ждет, что я скажу, где Билл? Как будто я знаю! А вот Оливер, вероятно, жив, иначе в газетах бы написали, что преступление связано со смертью мальчика, и Фейги сообщил бы об этом. А раз никто, ну, во всяком случае, никто из членов банды, не знает, где Оливер, то у него есть шанс.

«Никто не знает, где Оливер», – повторяю я про себя, потому что мне кажется, что это хорошо. Хотя так ли это на самом деле, можно только догадываться. Но пока что он недосягаем для Фейгина и мистера Сайкса.

– О, Нэнси, – прерывает молчание Фейгин. – Я тут подумал, Нэнси…

Я все равно не отвечаю.

– Как думаешь, дорогая моя, где сейчас Билл? – наконец спрашивает он.

Я не знаю, что сказать. Выдавливаю из себя невнятный ответ и утыкаюсь лицом в деревянный стол.

– И мальчик… – продолжает старый козел. – Бедное дитя, брошенное в канаве. Подумать только, Нэнс!

Я резко отрываю голову от стола.

– Вот именно! – выпаливаю я. – Ребенок! Ему лучше там, где он сейчас, чем среди нас. И я надеюсь, что мальчик сейчас лежит мертвым в канаве и его юные кости гниют там!

– Что?! – вскрикивает Фейгин.

– Да, именно так, – я смотрю ему в глаза. – Я была бы рада больше не видеть его и знать, что худшее для него уже закончилось. Мне невыносимо, когда он рядом. При виде него я испытываю отвращение к себе и ко всем вам.

– Фу! – укоризненно качает головой Фейгин. – Да ты пьяна, девочка моя.

– Правда? – У меня в глазах стоят слезы. – Да уж лучше бы я напилась! Будь всегда по-твоему, я бы вообще не просыхала! Но не в этот раз! Тебе не нравится мое настроение?

– Не нравится!

– Тогда измени его, – отвечаю я со злобным смешком.

– Изменить его?!

Он сжимает кулаки и трясет ими в воздухе.

– Послушай меня, потаскуха! Послушай меня, человека, которому достаточно слово сказать, чтобы отправить Сайкса на тот свет так же верно, как если бы я задушил его собственными руками. Если он вернется и бросит мальчика… Если Сайкс останется на свободе и не вернет мне мальчишку живым или мертвым, убей его сама и сделай это в тот же миг, когда он переступит порог этой комнаты, иначе, помяни мои слова, будет слишком поздно!

– Да что вообще происходит?! – кричу я. – О чем ты говоришь?!

– О чем? – От ярости на губах Фейгина выступает пена. – Вот о чем! Для меня мальчик имеет ценность в несколько сотен фунтов! В несколько сотен! И я могу потерять их из-за фокусов пьяной ватаги, которую я щелчком пальца могу отправить на тот свет. Потерять выпавшую мне возможность. А ведь в этом деле я связался с сущим дьяволом, имеющим власть, чтобы… чтобы…

Хватая ртом воздух, Фейгин начинает заикаться. Затем в какой-то миг останавливает поток слов и совершенно меняется в лице. Он становится похож на потухший вулкан – огонь погас, и осталась лишь жидкая каша. Фейгин садится на стул и съеживается. Он дрожит от страха, что выдал какую-то скрытую часть себя. И впрямь, я озадачена.

После недолгого молчания Фейгин осматривается, и, похоже, он удовлетворен тем, что находит меня в том же безмолвном состоянии, как в момент своего прихода.

– Нэнси, дорогая, – хрипит он. – Не обращай на меня внимания.

– А теперь больше не беспокой меня, Фейгин, – тихо говорю я, поднимая голову. – Если у Билла на этот раз не вышло, то получится в следующий раз. Он немало дел сделал для тебя и сделает еще столько же, если сможет, так что хватит об этом.

– А как же быть с мальчиком, дорогая моя? – Старый козел потирает сухие шелушащиеся ладони, но теперь он нервничает, потому что при мне дал волю языку.

– Мальчику придется попытать счастья, как и всем остальным, – отвечаю я. – И еще раз скажу: надеюсь, что он погиб и ему больше не грозит опасность оказаться в твоих руках. Конечно, если Билл вернется невредимым. Хотя если уж у Тоби это получилось, то и у него получится, потому что он стоит парочки таких, как Тоби.

– А как насчет того, что я сказал, дорогая моя? – с хитрецой спрашивает Фейгин, не сводя с меня слезящихся глаз.

– Повтори еще раз, если ты серьезно насчет Билла, – отвечаю я, помахивая ладонью, будто не совсем осознавая, где нахожусь. – И в любом случае лучше подожди до завтра. Сейчас голова совсем не варит.

Я снова утыкаюсь лицом в стол и закрываю глаза. Через некоторое время Фейгин встает и уходит так же тихо, как и пришел.

Бедный Оливер. Что мне делать? Как мне его спасти? Если, конечно, он еще жив.

Я резко выпрямляюсь на стуле. Для начала я могу оторвать свой зад и проследить за старым козлом.

Видите ли, я вовсе не пьяна. Должна признать, я пропустила стаканчик или два, но в целом совершенно трезва, просто притворяюсь.

Выйдя на улицу, я слышу бой часов Святого Павла – час после полуночи. Вокруг мрак и пронизывающий холод. Резкий ветер вымел с улиц всех пешеходов, поэтому оставаться незамеченной становится трудно. Фейги идет далеко впереди. Вряд ли он станет оглядываться, потому что ветер задувает ему в спину, грубо подталкивая вперед.

Он доходит до угла своей улицы и останавливается, роясь в кармане. Видимо, ищет ключ. В этот момент из тени ближайшей подворотни выскальзывает темная человеческая фигура, переходит дорогу и приближается к ничего не подозревающему Фейги. Человек что-то говорит, и старый козел тревожно крутит головой. Они разговаривают, а потом Фейгин открывает дверь и входит, а

Меня они не замечают, поэтому я поддергиваю вверх юбки и спешу подобраться поближе. Дверь еще открыта, и я слышу внутри мужской голос.

– Тут темно как в склепе. Побыстрее! Ненавижу!

Мне удается быстро юркнуть внутрь, и в этот самый миг Фейги подает голос с другого конца коридора.

– Закрой дверь!

Я даю двери с громким стуком захлопнуться за мной.

– Это не я, – отвечает другой человек после недолгого молчания. – Это, наверное, от ветра. Давай тащи побыстрее свет, пока я голову себе не расшиб в этой чертовой дыре.

Я замерла неподвижно, словно мертвая, и мы оба ждем, пока Фейгин спустится по лестнице на кухню. Спустя некоторое время он возвращается с зажженной свечой. Фейгин ведет незнакомца вверх по лестнице и что-то бормочет о том, что Тоби Крэкит спит в задней комнате в подвале, а мальчики – в передней.

Я на цыпочках следую за ними, бесшумно, будто мышь.

– Можем перекинуться парой слов здесь, дорогой мой, – говорит Фейги, открывая дверь на втором этаже. – А поскольку в ставнях есть щели, мы никогда не заходим сюда со светом, чтобы не выдать себя соседям. Поэтому свечу оставим на лестнице. Вот так.

Оставив свечу на лестничной площадке, мужчины входят в комнату, и я слышу скрип дивана, на который усаживается незнакомец, и скрежет ножек кресла, в которое садится Фейгин.

Задержавшись в нижней части лестницы, я какое-то время слышу лишь смутный шепот, но этого достаточно, чтобы понять, что незнакомец сильно встревожен. Еще я слышу, что у него правильная речь, как у образованного.

Шаг за шагом я осторожно поднимаюсь по ступенькам, пока голос незнакомца не начинает доноситься до меня отчетливо.

– Говорю тебе, ограбление было плохо подготовлено. Почему ты не оставил его здесь с остальными и не сделал из него ловкого карманника?

Фейгин что-то отвечает, но мне не слышно.

Я подкрадываюсь ближе.

– Почему? – спрашивает незнакомец. – Хочешь сказать, ты не смог бы этого сделать, если бы захотел? Ты ведь уже не один десяток мальчишек пустил по этому пути. Потерпи ты хотя бы год, и его бы осудили и выслали за пределы королевства, возможно, на всю жизнь.

Кажется, теперь я понимаю, о ком они говорят. Об Оливере.

– И кому от этого польза? – спрашивает Фейгин.

– Мне, – отвечает его собеседник.

– Но не мне, – возражает Фейгин. – Если в сделке участвуют две стороны, вполне разумно ожидать, что она должна быть выгодна обеим. Разве не так, мой добрый друг?

– Тогда в чем дело? – угрюмо интересуется незнакомец.

– Послушайте, – говорит Фейгин. – Я понял, что его нелегко обучить нашему ремеслу. Он не похож на других моих мальчиков.

– Черт бы его побрал! Конечно же, нет, – бормочет незнакомец. – Иначе он уже давно стал бы вором.

– Что еще хуже, мне не на чем было его поймать, – продолжает Фейгин. – У него не оказалось слабых мест. Мне нечем было его запугать, а это всегда нужно для начала, иначе все труды насмарку. Что еще мне было делать? Отправить его на улицу вместе с Плутом и Чарли? Нам и первого раза хватило. Я за нас всех перепугался.

– Это не мое дело, – бросает незнакомец.

– Нет, разумеется. Я с этим не спорю. Если бы не этот случай, мальчишка мог бы никогда не попасться вам на глаза и вы бы не узнали, что именно его-то и ищете. Что ж, я свое дело сделал. Вернул его с помощью одной девушки, – он делает паузу, имея в виду меня. – Но теперь, дорогой мой, она начинает заступаться за него…

– Так придуши эту девчонку! – произносит незнакомец, и у меня кровь стынет в жилах.

Я прикрываю рот ладонью, чтобы не вскрикнуть.

– Ну, сейчас мы себе этого не можем позволить, – отвечает Фейги. – Хотя, если будет мешать, я с радостью это устрою. Я ведь знаю женщин, Монкс. – Монкс – вот как зовут незнакомца! – Когда мальчик начнет взрослеть, он станет значить для нее не больше, чем какой-нибудь деревянный чурбан. Хотите, чтобы я вырастил из него вора? Если он жив, то на этот раз я справлюсь. А если, хоть это и не слишком вероятно… если обстоятельства сложились совсем неудачно и он погиб…

– Моей вины в этом нет! – перебивает его человек, названный Монксом. – Не забывай об этом, Фейгин! Я с самого начала говорил: что угодно, только не его смерть. Я не собираюсь проливать кровь. Убийство всегда раскрывается, и убийцу преследуют до конца его дней. Если его застрелили, то моей вины в этом нет. Ты понял?! В пекло этот адов притон! Постой-ка, что это там?

– Где?! – вскрикивает Фейгин, и я слышу, как он вскакивает с места.

Я все это время постепенно поднималась по лестнице, и едва Монкс произносит эти слова, как я понимаю, что зашла слишком далеко.

– Вон там! – кричит Монкс. – Тень! Я видел на стене тень женщины в плаще и шали!

Бесшумно, словно привидение, я сбегаю вниз по лестнице и к тому времени, когда они оба, опомнившись, бросаются в погоню, уже выскальзываю за дверь. Тихо закрыв ее за собой, я бросаюсь наутек.

«„Придуши девчонку?!“ – шепчу я, кипя ненавистью. – „Если будет мешать, я с радостью это устрою“?! „Я ведь знаю женщин“?! „Если он жив, то на этот раз я справлюсь“?!»

Я вне себя от ярости.

Руки сжимаются в кулаки. Я злая, как… Злая, как… Не могу подобрать слово, чтобы описать свои чувства. Мне просто хочется что-нибудь ударить, пнуть, выплеснуть гнев… И помоги Господь любому, кто встанет сегодня у меня на пути.

Хорошо, что уже глубокая ночь и на улицах безлюдно. Очень хорошо. Потому что, попадись мне кто-то навстречу, я запросто могла бы его придушить.

Посмотрим, что у вас получится, мистер Фейгин. И у вас, мистер Монкс! Я тебя не знаю, Монкс, но слыхала о тебе. И только плохое.

Глава 29

Случившееся с Оливером гнетет меня. Впрочем, больше всего меня гнетет неизвестность: где сейчас мальчик и кто о нем заботится? Жив ли он? Я должна в это верить, потому что у Фейги есть газетная заметка о «неудавшемся ограблении в Чертси», но в ней ничего не говорится о мальчике. Значит, скорее всего, он выжил, иначе в газете упомянули бы о его смерти.

Вижу только один способ решить эту дилемму: нужно самой отправиться туда и выяснить правду. Но когда? Если я уйду сейчас, есть опасность, что Билл вернется и не застанет меня, а это очень большой риск. Но, с другой стороны, Билл мог затаиться, и

Я и так уже почти спятила. Со временем станет только хуже.

Неотступно думая об этом, я принимаю решение отправиться с рассветом. Я бы пошла прямо сейчас, но от этого не будет никакого толку. Как я уже говорила, ночью на улице стоит пронизывающий холод. Ледяной ветер загнал по домам всех прохожих и с задорным свистом изо всех сил ищет любую щелочку, чтобы проникнуть в нее. У меня нет выбора – только вернуться домой и попробовать немного отдохнуть.

Встав до зари, я тепло одеваюсь, заставляю себя выпить кофе, заворачиваю в красный платок немного хлеба и сыра, кладу его в карман, а потом тихо спускаюсь по темной лестнице.

Я следую тем же маршрутом, которым пошли бы Билл с мальчиком. Тем, что ведет мимо скотного рынка в Смитфилде. Холод заставляет идти быстрым шагом. К тому времени, когда я прохожу мимо угла Гайд-парка и направляюсь в Кенсингтон, уже почти рассвело, и люди спешат на работу, подняв воротники и кутаясь в пальто. Я расстаюсь с несколькими монетами, и меня подвозят на запряженной лошадьми телеге, где я могу уютно устроиться, укрывшись от ветра в груде мешков за спиной возчика, и, прикусив губу, смотреть, как медленно скрывается из вида огромный город Лондон, окутанный дымом и туманом. Если бы я не была немного не в себе от тревоги, поездка могла бы оказаться приятным маленьким приключением. Мы проезжаем Кенсингтон, Хаммерсмит, Чизвик, Кью-Бридж и Брентфорд, но, хоть я и вижу каждый указатель, мне непонятно, что на них написано, пока возчик не выкрикивает название, чтобы сообщить мне, где мы находимся. В конце концов мы проезжаем мимо таверны с вывеской, на которой изображены повозка и лошади. Здесь от нашей дороги отходит другая, и телега останавливается. Уже почти полдень.

– Дальше я не еду, мисс, – говорит возчик.

Я поднимаюсь на ноги и чувствую, как они дрожат. Они совсем затекли от холода. Оглядываюсь по сторонам. Дорога пустынна, на небе висят кудрявые серые тучи, в деревьях воет ветер.

– В какой стороне будет Чертси? – спрашиваю я, не торопясь спускаться на землю, и притоптываю ногами, опираясь на спинку сиденья возчика.

– Вон туда, – он тычет кнутом налево. – Потом повернете направо и пройдете немного, пока не дойдете до моста. Как за него перейдете, будет Твикенхем.

– Спасибо, – говорю я, спускаюсь с телеги и кутаюсь в плащ.

– Мисс?

Я оборачиваюсь к возчику, и он бросает мне обратно монеты.

– Похоже, вам они пригодятся, – говорит он.

Признательная за любую милость, я прячу свои сбережения в карман и иду в направлении, которое указал возчик. Найдя мост, который приводит меня в Твикенхем, я двигаюсь дальше, пока не выхожу к другому городку, название которого написано довольно крупными буквами и начинается на «Х». Тут стоит другой трактир, на этот раз на вывеске красный лев. Заведение кажется слишком роскошным для таких, как я, поэтому держу путь дальше вдоль реки. Вода в ней течет быстро и издает мелодичное журчание. На другом берегу мужчина пашет поле на лошади, а за ним, перекрикиваясь между собой, следует стайка черных птиц.

Чуть погодя я встречаю бредущую навстречу старую женщину с тяжелой корзиной на голове.

– Простите, я могу здесь где-нибудь поесть?

Она что-то отвечает, но зубы у нее настолько прогнили, а выговор настолько деревенский, что я не разобрала ни слова. Должно быть, я пялюсь на нее с непонимающим видом, потому что в конце концов она просто машет рукой через плечо. Там вдалеке я вижу еще один трактир с покосившейся вывеской. Она похлопывает меня по руке, кивает и уходит восвояси, а я думаю о том, что деревенские жители, должно быть, в целом добрее и терпимее, чем горожане.

Внутри старого трактира с крытой дранкой крышей – низкое полутемное помещение, потолок которого пересекает огромная балка. У очага стоят скамейки с высокими спинками. Там пьют и курят несколько грубого вида мужчин в рабочих блузах. Они оборачиваются, когда я вхожу, но я сажусь в угол, не обращая на них внимания.

Прошу принести мне самую дешевую еду, и хозяин ставит передо мной стакан подогретого эля и тарелку холодной баранины. Вскоре тепло очага, еда и усталость делают свое дело, и меня начинает клонить в сон. Я даже подумываю немного вздремнуть. Но не могу себе этого позволить, поэтому встаю, расплачиваюсь и, укутавшись в плащ, выхожу навстречу вечерним сумеркам.

Я иду, еле переставляя ноги, словно во сне, плотно завернувшись в потертый плащ, чтобы укрыться от кусачего ветра. Все мои мысли только об Оливере и о том, что сделал бы со мной Билл, если бы узнал, где я.

Так я шла довольно долго, пока не услышала за спиной стук лошадиных копыт. Обернувшись, я увидела нагоняющую телегу.

– Садись, милая, – произносит голос. – Не стоит бродить в такую ночь.

В темноте я еле различаю лицо одного из тех фермеров в рабочих блузах, что курили у очага. Он протягивает мне руку и помогает подняться к нему.

– Садись за мной, подальше от ветра, – говорит он. – Куда идешь?

– В Чертси, – отвечаю я.

– Ну, я так далеко не еду, но подвезу, сколько смогу. Хорошо?

Я бормочу слова благодарности и устраиваюсь в телеге за его спиной. Тьма стоит непроглядная, над рекой и болотами поднимается сырой туман, растекающийся над унылыми полями. Вокруг все мрачно и угрюмо. Возчик не произносит ни слова – похоже, он такой же сонный, как и я. Мимо проплывают похожие на скелеты деревья, хмуро машущие ветвями, словно в ожидании, что я помашу им в ответ.

Наконец мы подъезжаем к церкви, и часы бьют восемь часов. Свет, льющийся из окна стоящего через дорогу дома паромщика, выхватывает из темноты темные силуэты тиса и кладбищенских надгробий за ним. Где-то неподалеку журчит водопад, и листья старого дерева ласково шелестят. Достаточно приятное место, чтобы упокоиться. Я думаю, что мы остановимся здесь, но мы продолжаем путь под размеренный стук лошадиных копыт.

Мы проезжаем еще один тихий и сонный городок, а потом снова оказываемся на безлюдной и продуваемой ветром дороге. Через несколько миль телега останавливается, и фермер говорит, что дальше он не поедет.

– Дальше ты не найдешь ничего, кроме темноты, грязи и холодных пустошей, до самого Шеппертона, а от Шеппертона уже совсем близко до Чертси. Но на твоем месте, девочка, я бы укрылся вон в том сарае, – он спрыгивает с телеги и показывает за изгородь. – Он мой, и

– Спасибо, – бормочу я. – Очень признательна.

Возчик протягивает руку и помогает мне спуститься.

– Благослови вас Господь, сэр, – говорю я.

Но он не отвечает. Я решаю, что он просто не знает, что сказать.

Я перебираюсь через невысокую изгородь и вижу вдалеке огни фермерского дома, куда, должно быть, направился мой благодетель. Вход в сарай я нахожу на ощупь. Оказавшись внутри, я нахожу что-то похожее по ощущениям на охапку сена и падаю на колени. Потом, свернувшись калачиком, пытаюсь уснуть. Это получается неожиданно легко, и я больше ни о чем не думаю.

Утром меня будит маленькая девочка, удивленно разглядывающая меня, и я не сразу вспоминаю, где я и зачем тут нахожусь. Похоже, ее прислал фермер, потому что она ставит на землю кружку с горячим чаем. Она говорит, что, если я захочу, в доме найдется завтрак и теплая вода, чтобы умыться, но мне не очень нравится, как она смотрит на меня. Словно я какой-то грызун или что-то в этом роде. Поэтому, выпив чай, я пускаюсь в дорогу. Только потом мне приходит в голову, что из-за соломы, запутавшейся в волосах, вид у меня наверняка дикий и полубезумный.

Насчет холодных пустошей, воняющих затхлой водой, фермер не обманул. Туман стоит такой, что мне начинает казаться, будто я бреду во сне, и лишь время от времени тишину нарушает мычание коров. Наконец я добираюсь до Шеппертона и прохожу его не задерживаясь. Тучи рассеиваются, и начинается день – солнечный, но холодный. Но я рада хотя бы возможности видеть солнце.

При подходе к Чертси моим глазам открывается водная гладь, и я перехожу через реку по мосту, ведущему в город. Неужели это та же самая Темза, которую я каждый день вижу в Лондоне? Я немного замедляю шаг, глядя в воду и размышляя о том, как мне, не вызывая подозрений, найти тот дом, который пытались ограбить.

Потом по мосту проезжает экипаж, и, проследив за ним взглядом, я вижу, что он останавливается перед стоящим на отшибе особняком, окруженным стеной, и человек, вышедший из экипажа, входит в дом. Я иду в ту сторону, забираюсь на изгородь, откуда мне видны и экипаж, и дом, сажусь на нее и жду. Вскоре из дверей появляется пожилой господин с докторским саквояжем, садится в экипаж и уезжает.

Теперь я знаю, что в доме есть больной. Но я не знаю точно, Оливер ли это.

Даже не подумав, что делать дальше, я толкаю калитку, ведущую в сад. Она не заперта и легко поворачивается на петлях. Я иду по траве, поднимаюсь на крыльцо и тихо стучу в дверь. По пути я успеваю разглядеть, что дом двухэтажный, аккуратный и чистый – медная дверная ручка начищена до блеска, нигде не видно опавших листьев. У входа я вижу горшок с розовыми геранями. Сердце начинает колотиться в груди. Что я делаю?!

Я слышу приближающиеся шаги, собачий лай и опираюсь на одну из колонн крыльца в поисках поддержки и чтобы набраться храбрости. Дверь открывается, и я вижу за ней двоих мужчин. Один из них среднего возраста, мордатый и с бакенбардами – похоже, дворецкий, – а другой выглядит моложе и энергичнее.

– Да? – спрашивают они в один голос и переглядываются.

Я делаю книксен настолько изящно, насколько мне достает сил, если учесть бешено бьющееся сердце и дрожащие колени.

– Прошу прощения за беспокойство, милостивые господа, – говорю я. – Не требуются ли вам какие-нибудь работники? Например, служанка?

Тот, что помоложе, смотрит на старшего.

– Что скажете, мистер Джайлс? Мальчику сильно нездоровится, может, ему нужна сиделка?

– Не думаю, Бриттлс, – отвечает мистер Джайлс, мордатый дворецкий. – Но я спрошу у мисс Мейли. Пожалуйста, подождите минутку, мисс, – обращается он ко мне и исчезает, оставляя меня с Бриттлсом.

Бриттлс, надо сказать, не отрывает взгляда от моего лица. Не знаю уж почему.

– Что за мальчик? – тихо спрашиваю я.

Он показывает пальцем в сторону второго этажа.

– Который был со взломщиками. Мы его поймали. Кажется, его зовут Оливер.

– И что с ним? – спрашиваю я, не веря собственной удаче. – Вы сказали, что ему нездоровится.

– К нему приходил доктор, мисс. Думаю, с ним все будет в порядке. Ему нужно просто отдохнуть и набраться сил.

– Понятно, – говорю я. – А чей это дом, позвольте спросить?

– О, конечно, мисс. Это дом миссис Мейли, которая здесь живет вместе с молодой мисс…

Он осекается, увидев мистера Джайлса.

– Бриттлс! – предостерегающе обращается к нему дворецкий. – Что ты делаешь?

– Да просто рассказываю о мальчике…

– Вот именно!

Мистер Джайлс качает головой и закатывает глаза, словно Бриттлс безнадежен.

– Сейчас нам не требуются ничьи услуги. Спасибо, мисс, – говорит он и решительно захлопывает дверь прямо передо мной.

Его явно беспокоит, что Бриттлс расскажет мне что-то лишнее.

И все же мне греет душу мысль о том, что мальчик здесь, где-то в комнате неподалеку. Греет душу, что теперь я выяснила то, ради чего проделала такой путь. С плеч свалился тяжкий груз. Мальчик нездоров, но по крайней мере жив.

Оливер жив!

Глава 30

Ранним утром следующего дня я возвращаюсь домой после долгого и утомительного путешествия. И хотя мыслями я по-прежнему с Оливером, настроение в целом улучшилось. Полагаю, пока ему безопаснее оставаться там. Разумеется, стоит только Фейги прознать, где мальчик, безопасности наступит конец. Но к тому времени все может измениться. Я не сомневаюсь, что, как только Оливер поправится, он постарается отыскать пожилого джентльмена, который приютил его в прошлый раз.

Поспав пару часов, я встаю, одеваюсь и выхожу из дома. У меня есть дела.

В этот утренний час в церкви стоит леденящий холод, но здесь тихо и спокойно. Я сажусь на жесткую деревянную скамью в задних рядах и смотрю на пылинки, переливающиеся в жемчужном свете. Как же высока островерхая крыша! Так высока, что очертания едва не расплываются. Какой маленькой я себя ощущаю, какой ничтожной…

И я думаю о том, что пространство между мной и балками крыши может быть священным. И если бы я только могла подняться над всем и воспарить, то непременно была бы благословлена, стала бы лучше и поняла, какие решения нужно принять… Но вместо этого я пресмыкаюсь здесь, на земле, пытаясь осмыслить происходящее.

Из задумчивости меня вырывает громкий звук. Ближе к алтарю я вижу пожилую леди со служанкой. Видимо, та стояла на коленях и молилась, но, поднимаясь, уронила трость. Служанка подает ее хозяйке, они разворачиваются и идут к выходу.

Господи!

Я вскакиваю и решаю спастись бегством, но тут понимаю, что оказалась между двух огней: с другой стороны ко мне приближается священник. Я снова сажусь и забиваюсь в самый дальний угол скамьи, пытаясь быть как можно незаметнее. Потом мне приходит в голову идея получше, и, нащупав рукой подушку, я падаю на колени и притворяюсь, что молюсь. Ну, вообще-то, я и в самом деле молюсь. Молюсь о том, чтобы старуха оставила меня в покое.

По каменным плитам мимо меня проносится какой-то шорох, и я, бросив искоса взгляд из-под полуприкрытых век, вижу, как священник спешит навстречу пожилой даме и ее служанке.

– Это возмутительно, – говорит та, даже не пытаясь понизить голос. – Это недопустимо!

Вы ведь знаете, что в церкви звук разносится очень хорошо, верно? Их специально так строят.

– Прошу прощения, миледи, – бормочет священник. – Но почему это недопустимо? Ее душа нуждается в спасении поболее прочих. Разве вы не согласны?

– У таких, как она, нет души!

– На этот счет я не уверен, миледи, – уклончиво отвечает он.

Тряпка!

– А я уверена! – заявляет старуха, сопровождая слова ударом трости по полу, и тут у меня возникает вопрос: а она-то откуда знает о таких, как я? – Я больше не желаю этого видеть. Вы поняли?

– Да, миледи, – почтительно отвечает священник, склоняя голову и складывая ладони в молитвенном жесте.

Старая ведьма со служанкой идут дальше. Они останавливаются в конце того ряда скамей, где я стою на коленях, истово молясь.

– Господи Иисусе, Дева Мария, мать и дитя… – бормочу я.

– Мерзость, – бросает старуха. – Сплошная мерзость.

Несмотря на то что я привыкла к такому обращению, я чувствую, что заливаюсь краской. Меня наполняют стыд и отчаяние.

Есть ли для меня надежда? Есть ли надежда для Оливера, для Билла, для Плута? Есть ли надежда для каждого, кому не было дано возможности подняться над обстоятельствами?

Старуха уходит, стуча тростью, а я остаюсь на месте, стараясь собраться с силами.

– Прости, дитя мое, – шепчет священник, проходя мимо.

* * *

Я обещала следить за мистером Руфусом, но так и не приступила к этому, занимаясь другими делами. К тому времени, когда я решаю навестить его лачугу, уже начинает теплеть. Близится весна, и на деревьях начинают распускаться первые розово-белые цветы, похожие на маленьких пушистых птенчиков. Но меня не радует смена времен года, хотя нужно признать, что наступление лета облегчает мне жизнь. Дело не только в тепле, но и в том, что мужчины снова начинают испытывать желание пуститься в загул. Препоясывают чресла, так сказать. Хотя «испытывают желание» мне нравится больше. Ха-ха!

За занавесками нужного мне дома виден свет, поэтому я понимаю, что там кто-то есть, и приближаюсь с должной осторожностью. Кажется, прошла целая вечность с тех пор, как я нашла лисят в этой самой клумбе. Что с ними сталось? Живы ли они? Или они выжили лишь для того, чтобы их ловили и рвали в клочья собаки? Прости меня, Господи. У меня что-то неладное творится с головой. Она толкает меня на путь саморазрушения.

Я подхожу вплотную к двери. Это рискованно, потому что, если она откроется, спрятаться я не успею.

Свет, пробивающийся в щель у порога, мерцает. Значит, тот, кто находится внутри, ходит по дому, заставляя огонь свечи колебаться.

Я отступаю в сторону, прячусь за рододендронами и сижу тихо как мышь. Надеюсь, если кто-то из прохожих меня заметит, то подумает, что я тут просто кого-то поджидаю. Наконец в дверях появляется мистер Руфус – он выходит из дома и направляется куда-то, не заметив меня. Он не так подозрителен, как мы с Биллом, Фейги и мальчишками. Мы привыкли осматриваться по сторонам всякий раз, когда куда-то идем, и давно уже обзавелись глазами на затылке.

Сегодня мистер Руфус шагает целенаправленно, и я следую за ним на безопасном расстоянии. Он снова направляется к «Коню и конюху» и вскоре скрывается внутри.

Я стою в переулке у боковой стены заведения, размышляя над тем, как проследить за мистером Руфусом, если я не могу войти внутрь, не привлекая к себе ненужного внимания. В переулке темно, грязно и воняет, но он тихий и безлюдный, и я прислоняюсь к стене. И пока я думаю, до меня доносятся обрывки тихого разговора из окна прямо над головой.

Что-то о скачках… «Десять к одному»… Это ставки… «Мне нужна монета, приятель!» Это о том, что будет поставлено на кон…

Стоя в переулке, я начинаю гадать: не таким ли образом отец мистера Руфуса потерял свое состояние? Тетушка Мод говорила, что его родители не были бережливыми. Думаю, это значит, что они не заботились о деньгах. Может быть, мистер Руфус-старший был азартным игроком? И сам мистер Руфус тоже играет?

Я возвращаюсь к дверям в трактир и, проходя мимо, заглядываю внутрь, но никого не вижу. Перейдя на другую сторону улицы, я нахожу согретое солнцем местечко напротив входа и начинаю ждать. У меня есть два умения, которые очень полезны в моей работе, и одно из них – умение ждать. Через некоторое время мистер Руфус появляется снова. Он бросает взгляд вдоль улицы, словно раздумывая, не остановить ли экипаж, а потом натягивает перчатки и отправляется пешком, помахивая тростью. Я потихоньку следую за ним.

Мы двигаемся в северном направлении, и вскоре проходим мимо моего прежнего жилища в Уайтчепеле. Потом, когда я уже начинаю думать, что мы пойдем до Ангела[5] и Ислингтона, мистер Руфус вдруг сворачивает на какое-то кладбище. Его название начинается на букву «Б». Я останавливаюсь у ворот, потом, немного выждав, иду следом. Мне нельзя подбираться к мистеру Руфусу слишком близко.

Кладбище безлюдно и кажется заброшенным. Оно все заросло травой, дорожки иссечены переплетениями корней, а могильные камни почернели и покрылись плесенью. Многие памятники напоминают пьяниц, нетвердо стоящих на ногах, но они дают мне укрытие. Прячась то за одной, то за другой могильной плитой, я могу наблюдать за мистером Руфусом, идущим все дальше и дальше. Одно могу сказать точно: у него есть какая-то цель. Наконец мистер Руфус останавливается перед чьей-то могилой. Он стоит спиной ко мне, кажется, уже целую вечность. Я вижу, как он подносит руку к лицу и, кажется, утирает слезы. В конце концов он уходит. Но вместо того чтобы вернуться тем же путем, которым пришел, уходит какой-то боковой дорожкой и скрывается

Могильный камень довольно новый, а надпись на нем проста. То есть в ней всего три строчки. Кажется, здесь есть слово «Руфус», но я в этом не уверена. Я озираюсь в поисках помощи и вижу за воротами паренька, торгующего цветами из корзины.

– Ты умеешь читать? – спрашиваю я, прежде чем дать ему монету.

– Конечно, мисс, – отвечает он с таким возмущением, будто я должна быть полной дурой, раз не умею.

Я не обращаю на это внимания и веду его к могиле.

– «Джулиет Уокер», – читает он. – «Любимая жена Редферна и мать Руфуса». Вот, мисс. Это все?

Я стою в изумлении. Мужчина, так скорбящий по своей матери! Много ли вы знаете мужчин, регулярно приходящих на могилы своих матерей? Уверена, нет. И я начинаю думать, что мистер Руфус – вовсе не обыкновенный мужчина. Его поведение так трогательно, что мне хочется плакать. И я снова думаю о том, что у меня никогда не было матери, которая заботилась бы обо мне и любила меня и которую я любила бы в ответ. Я не могу удержаться от мысли, что мистеру Руфусу повезло. Да, повезло!

У него была мать, и, полагаю, он провел с ней большую часть своей жизни. Он любил ее, но более важно то, что он знал ее любовь. Она любила его. Это главное.

* * *

Домой я возвращаюсь страшно голодная. Но дома еды нет. Это я точно знаю. Поэтому отправляюсь к «Калекам», чтобы посмотреть, не вернулся ли Барни и нельзя ли у него выпросить хоть что-нибудь.

Барни на месте, но разговаривать со мной явно не желает. Он почесывает нос и отводит глаза. Но все же приносит мне тарелку лукового супа и горбушку хлеба.

– Какие новости? – шепотом спрашиваю я.

– Билл, – отвечает он, качая головой. – Бистер Сайкс, – добавляет он, словно и без того непонятно.

И это все. Не знаю, какие выводы я должна из этого сделать.

Глава 31

Вывод мне следовало сделать следующий: Билл возвращается домой.

Потому что вскоре посреди ночи он вытаскивает меня из кровати, сорвав покрывало.

– Где ты был? – бормочу я, еще не совсем проснувшись. – С тобой все в порядке? Что с Оливером?

Последний вопрос я задаю, вспомнив, несмотря на туман в голове, что я не должна ничего об этом знать. Откинув со лба волосы, я обхватываю себя руками, чтобы согреться.

– Нет времени болтать. Нужно уходить, Нэнс, – говорит мне Билл, бродя по комнате.

Он сгребает с каминной полки все, что на ней стоит, включая маленький медный кувшинчик, в большой чемодан, потом оборачивается на дверь с таким видом, будто в нее вот-вот войдет сама Смерть. В отсветах догорающего в камине пламени его лицо кажется изможденным, глаза глубоко запали, словно он уже много дней ничего не ел и много ночей не пил ни капли.

– Давай! Шевелись, женщина! – рявкает он, гневно смотря на меня.

– Билл, что случилось? – снова спрашиваю я, подойдя к нему. – С тобой все хорошо?

– Уж кровью-то не истекаю, – фыркает он. – Но времени на разговоры у нас нет. Нужно уходить.

Я имею лишь смутное представление, куда мы можем отправиться в такой глухой ночной час, но предпочитаю не перечить. Одевшись, я первым делом нахожу пессарий и кладу его в карман рубашки. Это мое самое ценное имущество. Если не считать, конечно, колье с аметистом. Но его я домой не принесла – спрятала в укромном месте в Мейфэре…

– Посуду оставь, – командует Билл, увидев меня на кухне, и обрывает мои размышления, которые посвящены вовсе не тому, о чем он думает. – У нас на это нет времени, да и громоздкая она…

– Хорошо. Значит, беру только одежду? – я смотрю на него.

Он выглядит не так внушительно, как обычно. Словно произошедшее, что бы это ни было, лишило его сил.

– Билл? – нежно произношу, подходя поближе.

Но он отталкивает меня.

– Потом. Сейчас мне что-то не очень хорошо.

* * *

В конце концов мы оказываемся не так уж и далеко от прежнего жилища, но это место несравнимо со старым. Я уже бывала здесь раньше, но всего пару раз, когда нам приходилось срочно покидать наш дом ради безопасности. Но о тех временах лучше не вспоминать. Короче говоря, это скверная и плохо обставленная тесная каморка. Освещается она только через маленькое окошко в пологой крыше, которое выходит в узкий и грязный переулок. Картину дополняет полное отсутствие удобств и даже постельного белья. А еще здесь холодно, как у ведьмы в заднице.

Мы поднимаемся в темноте по лестнице. Билл, волокущий за собой чемодан, толкает дверь, входит и осматривается с безумным видом. Думаю, он опасается, что в его отсутствие здесь мог поселиться кто-то другой. Но, достав из кармана свечу и осветив комнату, он убеждается, что, кроме нас, здесь никого нет, закрывает дверь и поспешно запирает ее на засов.

Тем временем я нахожу растопку и принимаюсь разводить огонь. Покончив с этим, я оборачиваюсь к Биллу – он лежит на кровати, словно потеряв сознание от изнеможения. Но нет, он просто спит. Я укрываю его единственным имеющимся здесь ветхим одеялом, а мне самой уже нет смысла даже и пытаться уснуть.

Я сижу перед камином и думаю о том, что скоро нужно идти к тетушке Мод с результатами моих наблюдений за мистером Руфусом, а еще что мне нужно найти еды для Билла, несмотря на отсутствие денег. (Деньги, впрочем, у меня есть, но они мои, и я не хочу с ними расставаться.) А еще думаю о том, как сильно мне нужны – просто необходимы – вести об Оливере. Но тут нужно действовать осторожно – Билл уже ревнует. Он знает, что я испытываю чувства к мальчишке. Только дурак не заметил бы этого.

К тому времени, когда комнату заполняет серый утренний свет, я понимаю, что Биллу плохо. Ночью он вскрикивал во сне, что-то бормотал в бреду. Билл то метался от жара и потел так, что капельки собирались в ложбинке над ключицей, то начинал дрожать от холода и звать кого-то. А когда я пыталась его успокоить, он отталкивал меня и кричал: «Руки прочь! Руки прочь!» На мои вопросы он не отвечал.

Едва наступает день, я отправляюсь к Фейгину, но тот неуловим: его нет ни там, где он бывает обычно, ни в другом жилище, ни в «Калеках». А Барни, хоть и на месте, на мои вопросы не отвечает. Никого из ребят – ни Плута, ни Чарли – я тоже не

Но в первую очередь я обязана позаботиться о Билле. Ему нужна еда. На обратном пути после поисков Фейги я заглядываю к старой Матушке Хаббард и вежливо спрашиваю, не может ли она дать мне что-нибудь съестного, записав на наш счет, но та достает исчерканную грифельную табличку из-под груды других и сует ее мне под нос.

– Вот, гляди. Это все долги мистера Сайкса, – говорит она. – Видишь, как их много? Мне уже записывать некуда! Понимаешь, что это значит, милочка?

Она полна сарказма – я ей вовсе не мила и никогда милой не была. Она меня терпит. И терпит только из-за Билла.

«Ладно, – думаю я. – Голод не тетка». Отвернувшись к стене, я роюсь в кармане рубашки и поворачиваюсь обратно с хрустящей банкнотой в руке. Глаза Матушки Хаббард расширяются от удивления.

– Ого! – она упирает ладони в свои обширные ляжки. – Это твое или чье-то еще? Где ты это добыла, девочка?

– Не ваше дело, – отвечаю я. – А теперь можно мне бараньих голов?

Она берет у меня банкноту и с недовольным видом приносит исходящее паром блюдо.

– Сдачи у меня нет, – говорит она.

Я знаю, что она врет. Потому что сдача у нее есть. Но не хочу тратить время на споры.

– Тогда зачтите в счет того, что Билл должен. Только при мне, – говорю я и наблюдаю, как она ладонью стирает часть цифр.

– Вот, – произносит она уже более теплым тоном. – А теперь поспеши, пока все не остыло.

Дома я пытаюсь накормить Билла. Отчасти у меня это получается. Он съедает несколько кусков, но потом отталкивает тарелку, едва не опрокинув ее на себя, и снова падает на кровать. Он снова уходит туда, где я не могу до него достучаться.

Он весь горит, и от него плохо пахнет. Я развожу огонь, снимаю с Билла все, что могу, и обмываю тело влажной губкой. Я укрываю его большим грязным белым пальто, а сверху еще одеялом, и вскоре Билл начинает снова тяжело дышать ртом, потому что нос у него заложен. Мне пора идти.

* * *

По пути кто-то окликает меня по имени.

– Нэнси? Нэнс!

Я останавливаюсь и смотрю на другую сторону улицы, полную возчиков, хлещущих лошадей, и разносчиков, везущих на тележках картошку. При этом стараюсь не встретиться взглядом с сидящей на углу нищенкой с усохшей ногой и увертываюсь от комьев грязи, летящих из-под колес.

С другой стороны улицы на меня смотрит Плут. Кепка глубоко надвинута на лоб, руки во вместительных карманах и совершенно отчаявшийся вид.

– Что? – кричу я.

Прежде чем я успеваю придумать, как от него отделаться, он бросается через дорогу, едва не угодив под телегу с углем, не обращая внимания на гневные крики возчика.

– Привет! – запыхавшись произносит Плут, появляясь передо мной.

Я невольно улыбаюсь.

– Что тебе? – спрашиваю я снова. – Я спешу, дружок.

Он удрученно смотрит на меня.

– Что случилось? – спрашиваю я уже не так резко.

– Старый козел совсем спятил, – говорит он.

– И?..

– Ты не могла бы… – он отводит взгляд.

– Я «не могла бы» что? Говори давай, Плут.

– Одолжить мне поцелуй и дать монетку, – лукаво произносит он, неожиданно улыбнувшись.

Понимаете, мы с ним в этом похожи. Он почти никогда не унывает.

– Иди сюда, – улыбаюсь я в ответ.

Я притягиваю Плута к себе и целую в щеку, от чего он краснеет, а прохожие вокруг тоже начинают улыбаться.

– Осторожнее, сынок! – говорит один из них. – Она на тебя глаз положила!

Сунув руку в рубашку, я достаю монету и отдаю Плуту.

– Держи.

Это больше, чем я дала бы в обычный день, но сегодня меня тянет творить добро. Плут удивленно вскидывает брови. Совсем как я, если меня застать врасплох.

– Спасибо, Нэнс!

На его лице написано облегчение, и я задумываюсь: какие проблемы у него возникли с Фейгином на этот раз?

– Есть одна просьба, – добавляю я, вдруг кое-что вспомнив. – Ты не мог бы присмотреть за Биллом вместо меня? Он совсем плох.

Плут кивает и ждет, словно хочет сказать мне еще что-то. Но, как я уже говорила, мне пора.

– Надо бежать, – говорю я, посылаю ему воздушный поцелуй и разворачиваюсь.

– Будь осторожна, Нэнс, – кричит он мне вслед.

Уже на полпути я вспоминаю, что должна была спросить об Оливере! Вот почему Плут так терпеливо ждал! Я должна была спросить об Оливере, а теперь он будет удивляться, что я этого не сделала.

Боже! Вот уже два человека в моей жизни, о которых я чуть не забыла! Да что со мной такое?!

Когда мы с Плутом были еще маленькими, мы иногда любили пошалить. Однажды, вскоре после его появления, когда я еще не добилась особых успехов в работе и иногда нам приходилось ложиться спать голодными, а Фейги спускал меня с лестницы, крича, что я праздна и ленива, с чем я была вовсе не согласна… Впрочем, это я отвлекаюсь. Однажды я взяла Плута с собой. Фейги предупреждал меня, чтобы я обращалась с ним осторожно, а ему советовал слушаться меня, пока мы не изучим повадки друг друга и я не пойму, с чем он справляется хорошо, а с чем нет.

Мы шли вместе быстрым шагом. Понимаете, неспешно прохаживаться не имеет смысла. Это только навлекает подозрения. В общем, мы походили на двух мальчишек, у которых есть цель или какое-то поручение. Плут был одет как обычный уличный бродяжка, но из-за ветра и мороза постоянно жаловался на холод. Фейги ничего не мог предложить ему из одежды, кроме одного из собственных пальто, в котором Плут утонул бы.

– Так стащи пальто, – сказала я наконец, устав от его нытья.

– Лады! Так и сделаю! – заявил он и остановился у лавки, торговавшей одеждой, где снаружи на крючках были развешены разнообразные пальто и куртки. – Приготовься сделать ноги, – шепотом добавил он.

Сунув руки в карманы и чуть откинувшись назад, я ждала, что будет дальше. Господин респектабельного вида, очень тучный, в модном галстуке и фраке, стоял у вешалки, что ближе ко входу, и рассматривал куртки, снимая их с крючков и прикидывая размер. Вдруг куртка исчезла у него из рук, а сам он потерял равновесие и упал. Обернувшись, я увидела Плута, убегающего прочь с целой гирляндой курток, волочащихся за ним. Они все были

– Держи вора! Держи вора! – орал он, размахивая руками.

А где в тот момент была я? Я помогла джентльмену встать, расспрашивая его о самочувствии и одновременно запуская руку в его карман и выуживая оттуда носовой платок. Отряхивая его, приговаривала, что нынешней молодежи совсем нельзя доверять. Нет, сэр, совсем нельзя доверять!

Вот так в свой первый день «работы» Плут и заполучил то самое пальто до пят с подвернутыми несколько раз рукавами. А еще он стащил где-то кепку. У него была привычка, гуляя со мной по улицам, срывать кепки с голов мальчишек поменьше и закидывать их куда-нибудь подальше забавы ради. И проворачивал он это с такой ловкостью, что, когда малыш оборачивался, Плут смотрел на него с невинным видом и говорил: «И вам доброе утро, юноша», приподнимая воображаемый головной убор.

Я думала, что буду учить его разным вещам, а на деле получилось наоборот.

Как бы мне хотелось задержаться и еще немного поболтать с Плутом, повспоминать о передрягах, в которые мы попадали в детстве, но пора было идти.

* * *

Мистер Руфус ждет меня в условленном месте. Там, где мы обычно встречаемся, возле обветшалого дома. Я сворачиваю за угол, подбирая юбки, чтобы увернуться от маленького трубочиста, черного как чертенок, пролетающего мимо меня, сверкая белками глаз, и вижу мистера Руфуса, ожидающего возле экипажа. Ему не стоится на месте. Он нетерпеливо постукивает по булыжнику тростью и оглядывается по сторонам. Он меня еще не заметил, и у меня есть возможность рассмотреть его издали.

Он красив. Я не устану это повторять. Вьющиеся коричного цвета волосы и темно-карие глаза, благородные манеры… Но самое ценное для меня в нем открылось лишь после того, как мы разделили с ним постель. Его нежность, тихая страсть, желание не только получить удовольствие, но и доставить его – вот что я в нем ценю.

Мистер Руфус замечает меня и приветственно машет рукой, а я ускоряю шаг.

– А, вот и ты, Нэнси, – говорит он спокойно, словно и не ждал меня в нетерпении, когда я, разрумянившаяся от быстрой ходьбы, приближаюсь к нему.

Его глаза мне улыбаются.

Как же я счастлива в этот момент!

Когда мы сидим в экипаже (он всегда садится напротив, думаю, чтобы видеть меня), первым делом он наклоняется ко мне и кладет ладонь на мою.

– Пожалуйста, скажи, что сможешь остаться сегодня на ночь?

– Смогу, – отвечаю я, и он снова улыбается.

* * *

Мистер Руфус сопровождает меня в дом, чтобы поприветствовать тетушку Мод. Я вежливо улыбаюсь, как немая, и приседаю в книксене.

– Мисс Титания, – говорит она, кивая, и протягивает руку племяннику. – Руфус, как я рада вас видеть.

Она спрашивает его о каких-то делах в клубе, но выглядит так, будто она делает это только из вежливости. На самом деле она вовсе не желает знать, поужинает он там или нет. Со свойственной ей прямолинейностью тетушка велит ему уходить, потому что у нас – она имеет в виду себя и меня – и так мало времени. Она не любит ходить вокруг да около. И как только мистер Руфус разворачивается и идет к выходу, она подмигивает мне с таким заговорщицким видом, что я едва не хохочу. Полагаю, ей доставляет удовольствие эта игра, которую мы ведем.

К счастью, мистер Руфус не оглядывается, когда Фоксли провожает его до дверей.

Мне неловко от своего обмана.

Но я полагаю, что поступаю правильно. Так подсказывает мне чутье.

И лучше бы моему чутью не ошибаться!

Тетушка Мод предлагает мне сесть и отсылает Фоксли за напитками и закусками. Все как обычно.

– А теперь, дитя мое, что ты можешь сказать? – спрашивает она, когда я усаживаюсь на софу. – Ты что-нибудь выяснила?

Я ничего не отвечаю. Покрутив пальцем в воздухе, я прикладываю его к губам.

– Фоксли? – шепотом спрашиваю я.

– О нем не беспокойся, – отмахивается она. – Я во всем ему доверяю. Ты наверняка заметила, что у меня нет ни служанки, ни компаньонки. Фоксли был со мной с самого моего детства, когда он и сам был еще почти ребенком.

– Понятно. – Так я и думала.

Тетушка Мод выжидающе смотрит на меня, постукивая унизанными кольцами пальцами по подлокотнику.

– По правде сказать, я почти ничего не узнала, – отвечаю я. – Не думаю, что вам стоит о чем-нибудь беспокоиться. Ничего тайного не происходит.

– Но как он проводит дни? Куда ходит? Что делает? – засыпает меня вопросами она.

– Ничего особенного. Обычно по утрам он ходит завтракать в заведение под названием «Конь и конюх», – тут я делаю паузу, но решаю не говорить ей о возможных ставках, пока не получу доказательства. – Однажды я видела его со стопкой газет и пером в руке. Он делал какие-то записи, но я не знаю, чем именно он был занят. А вчера он ходил на могилу матери в Б… Б… – я замолкаю, рассчитывая, что тетушка закончит за меня, что она и делает.

– Банхилл-Филдс, – говорит она. – Он ужасно любил ее, – тетушка Мод отводит взгляд, словно вспоминая золовку.

Потом мы какое-то время играем в карты. Молча. Вернее, я молчу, снова входя в роль немой. Тетушка Мод время от времени произносит фразы вроде: «Почему бы вам не зайти с червей, мисс Титания? Давайте посмотрим, что получится!»

Судя по всему, она стала чувствовать себя со мной более непринужденно. Меня это очень радует. В жизни я знала не так уж и много пожилых женщин, а большинство из тех, кого знала, вроде Матушки Хаббард, были со мной не особо обходительны. Я понимаю, что это из-за моего рода занятий. Странно, что женщины так высокомерно относятся к моей профессии. Можно было бы ожидать от них немного благодарности, разве не так? Я хочу сказать, что ведь вкалываю ради того, чтобы им жилось немного легче.

– Ты ведь знаешь историю о Титании, верно? – спрашивает тетушка Мод.

– Да, – шепотом отвечаю я. – Мистер Руфус рассказал мне, – тут я замолкаю на мгновение, не зная, хочу ли на самом деле услышать ответ на свой вопрос. – Но что стало с мальчиком, с подменышем?

– Они, Оберон и Титания, поссорились из-за него, – с легкомысленным видом

– А кто такой Оберон?

– Муж Титании. Король всех фей. Оберон хотел мальчика…

– В самом деле?

– Да.

– И он его получил?

– В конце концов. Но для этого ему пришлось обмануть Титанию…

– Обмануть? Каким образом?

– Пока она спала, он дал ей зелье, и она, проснувшись, влюбилась в первого встречного, которым оказался мужчина с головой осла… – тетушка прерывает рассказ. – После этого все становится сложно, – добавляет она, глядя на свои карты.

Я кладу на стол карту, даже не глядя на нее, и тетушка Мод с довольным восклицанием бьет ее козырем.

– Пожалуйста, скажите, что же произошло с подменышем, с мальчиком? Он выжил?

– О да.

– В самом деле? – выдыхаю я.

– Да, – она пристально смотрит на меня глазами навыкате. – А в чем дело? Почему тебя интересует судьба этого мальчика?

– Это не имеет значения, – качаю головой я.

Подменыш выжил!

Я понимаю, что у этой истории, у этой пьесы есть еще продолжение, но больше ничего не хочу слышать. Может оказаться, что, как и многие вещи в моей жизни, это будет невыносимо.

Услышав шаги на крыльце, возвещающие о возвращении мистера Руфуса, я протягиваю руку через стол и, коснувшись ладони тетушки Мод, киваю в сторону двери.

– О… – произносит она с видимым разочарованием оттого, что наше время подошло к концу.

Бросив торопливый взгляд на карты, она выкладывает на стол пикового короля и выставляет в мою сторону поросший пушком подбородок. Тетушка Мод любит выигрывать!

Тут начинают бить золотые часики, и я понимаю, что все это время даже не задумывалась о том, как мне хочется заполучить одно из колец тетушки Мод. Не задумывалась ни о часах, ни о бамбино, ни о том, чтобы обшарить дом в поисках вещей, которые можно было бы стащить. И у меня даже мысли не закрадывалось о том, что следует рассказать об этом доме Биллу. Ни разу за все время визита.

Что со мной происходит?!

Фейги сказал бы, что я теряю хватку, и был бы прав.

Глава 32

В экипаже мы с мистером Руфусом ощущаем неловкость. Или, вернее, мне неловко рядом с ним. Мне хочется рассказать ему, что я сделала, что я заговорила с тетушкой Мод. Но я не должна этого делать.

Еще я начала тревожиться из-за Билла. Вдруг он уже выздоровел, проснулся и не обнаружил меня рядом? Он изобьет меня до полусмерти, стоит мне только вернуться. И что с Оливером? «Подменышем». Жив ли он еще? А если жив, как мне избавить его от грозящей опасности?

Беседы с тетушкой Мод заставляют меня волноваться и нервничать. А когда я начинаю нервничать, то думаю обо всех вещах (сразу обо всех!), которые могут пойти не так, обо всех совершенных прежде ошибках. Это словно зыбучие пески – чем больше ты барахтаешься, тем хуже становится и тем глубже ты увязаешь…

– Пенни за твои мысли…

Мистер Руфус смотрит на меня с тревогой, и остается только догадываться, как давно он так за мной наблюдает. Он придвигается ко мне, приглаживает рукой волосы, выправляет из-под себя фалды сюртука и протягивает свои теплые руки к моим холодным ладоням.

– В чем дело. Нэнси? Ты выглядишь так, словно увидела привидение.

Возникает желание ответить, что если я и видела привидение, то это был мой собственный дух! Но я не могу. Я не могу сказать ничего. Боюсь, что, открыв рот, расскажу все. То есть совсем все.

– Нэнси? – снова тихо спрашивает мистер Руфус.

Прикусив губу, я смотрю в окно. В ночи мелькают размытые очертания, откуда-то издалека доносятся приглушенные крики. Экипаж подо мной раскачивается, грохочет, а мягкий свет газовых фонарей, мелькающих мимо, то и дело выхватывает из темноты лицо мистера Руфуса: в эти моменты он выглядит величественно. Темнота. Потом свет. Потом снова темнота. Думаю, это похоже на мою жизнь. Когда его нет рядом – для меня вокруг тьма. Когда он рядом – это свет. Но я понимаю, что, стоит мне посмотреть на него, заглянуть в его нежные добрые глаза, и мне конец.

Я вспоминаю об Оливере, его трогательных острых плечиках, о его доброте и душевной мягкости. Я уже говорила вам, что свернута плотно, как катушка ниток, и если потянуть за ниточку, то начну распускаться. Про себя я думаю, что это уже началось. Я распускаюсь…

– Нэнси…

Мистер Руфус касается моего лица, поворачивает его к себе, к своим темным глазам и их внутреннему сиянию, сиянию добра. А может быть, и любви? И мне приходится заглянуть в его глаза.

Разрази меня гром, но я больше не могу отвести от него взгляд!

И вот я уже плачу. Всхлипываю в его объятиях.

Он целует мое лицо, собирая губами слезы.

– Тише, тише, – шепчет он, словно ребенку.

Он не спрашивает, почему я плачу. Вообще не задает вопросов. Ни в тот момент, ни позднее, когда мы лежим в постели, прижавшись друг к другу. Ни даже тогда, когда он, проснувшись среди ночи, замечает, что я не могу уснуть, прижимает меня к себе, и я прячу голову ему под подбородок.

– Нэнси, Нэнси, – бормочет он. – Что мне с тобой делать?

– Пожалуйста, расскажи историю, – шепчу я.

– Историю?

– Что было дальше с теми лисятами?

– А… Это в тебе заговорила мать, желающая знать…

– Мать? Я не мать…

– Знаю, Нэнси. Но если бы… Если бы ты была… Я думаю, ты станешь прекрасной матерью. Ты очень заботливая.

– Да неужели? – спрашиваю я с сарказмом.

– Почему ты никогда не можешь вежливо принять комплимент? – задумчиво спрашивает он, убирая волосы с моего лба. – Знаешь, что я думаю? – продолжает он, когда я не отвечаю.

Я мотаю головой.

– Думаю, это потому, что никто прежде не говорил тебе комплиментов и ты не знаешь, как на них отвечать. Я прав?

– Наверное, сэр. Вы ведь и в остальном обычно правы, не так ли?

– Не льсти мне, Нэнси.

– Вовсе нет, сэр. Я просто говорю правду.

– Это так?

– Мистер Руфус? – я смотрю в его темные глаза.

– Да, Нэнси?

– Лисята. Что было с ними дальше?

– Тебе не захочется этого знать, – качает головой он.

– Почему? Все плохо?

– Можно сказать и так. У них не было шанса выжить. Не было ни матери, ни отца. Они родились не в том месте и не в то время, – говорит он, и я про себя думаю, что то же самое можно сказать и обо мне самой.

– Понятно, – говорю я.

Мистер Руфус смотрит на меня в темноте.

– Как ты обычно засыпаешь снова,

– Я не засыпаю.

Тогда он наклоняется надо мной и нежно целует в губы. И – Господи спаси! – я отвечаю.

– Вот… Это один из способов снова уснуть, – шепчет он, и его губы начинают опускаться по моей шее.

Есть мужчины, которые много болтают, но по сути почти ничего не делают, а есть мужчины, который говорят очень мало, но добиваются многого. Этот мужчина, чья голова сейчас между моих бедер, полагаю, относится к последним.

* * *

Утром я просыпаюсь раньше мистера Руфуса. Повернув голову на подушке, я разглядываю его. Он погружен в глубокий сон – глаза закрыты, грудь мерно поднимается и опускается. Я никогда не слышала, чтобы он храпел, – по-моему, он слишком красив для этого.

Я позволяю себе немного полежать, размышляя о лисятах и о том, как они похожи на меня. Ни матери, ни отца. Родились не в том месте и не в то время. Неужели мистер Руфус имеет в виду, что я могла бы быть кем-то другим, если бы все обернулось иначе? Может быть, я могла бы оказаться знатной леди? Насколько иной была бы тогда моя жизнь! Хотя тогда у меня не было бы столько свободы. Разве не так? Значит, есть и что-то хорошее в том, что я такая, какая есть. Верно?

Я вылезаю из-под одеяла, свешиваю ноги с кровати, но мистер Руфус даже не пошевелился во сне. Мне нужно вернуться к Биллу.

Отыскав свою одежду, я поспешно одеваюсь и бросаю последний взгляд на мужчину в кровати. Он такой теплый и уютный и так расслабленно лежит, закинув руку на взъерошенные волосы, что мне, по правде говоря, не хочется от него уходить. Но я должна!

Я выскальзываю за дверь и торопливо бегу по коридору.

Глава 33

Билл лежит в той же позе, в какой я оставила его накануне. Хотя он наверняка вставал, потому что ночную вазу нужно вылить. Огонь в камине тоже еще горит. Значит, Плут заходил. Он хороший друг, этот Плут.

Я снова иду к старой Матушке Хаббард, и на этот раз она намного добрее – она откуда-то узнала, что Билл болен. Я возвращаюсь от нее с похлебкой, и мне удается немного покормить Билла.

Мыться и извлекать пессарий приходится прямо перед ним, но я не думаю, что он в это время способен обращать внимание на происходящее вокруг.

Я сажусь на постель рядом с Биллом. Но мысли мои мечутся в разные стороны – то летят к мистеру Руфусу, то к тетушке Мод, то возвращаются сюда, в нашу с Биллом каморку, то улетают в дом, где сейчас Оливер. Я снова начинаю размышлять о том, что стало с мальчиком, пытаюсь представить себе, что он сейчас чувствует, думаю о том, как могу помочь ему.

Иногда я вспоминаю о Фейги. Куда же запропастился старый козел? Почему он не заходит проведать Билла? Мог бы хоть изобразить тревогу и участие. Надо сказать, я очень недовольна.

К концу дня мне кажется, что мистер Руфус прав – я схожу с ума.

И в какой-то момент понимаю, что мне нужно.

* * *

Когда я подхожу к церкви, она еще открыта. Я уже бывала здесь прежде. Церковь стоит возле Лондонского моста и была построена давным-давно. Ее шпиль возвышается над сумраком, грязью и нечистотами, над всем вокруг, и именно поэтому она мне так нравится.

Мне говорили, что церковь пострадала во время Великого лондонского пожара 1666 года, потому что стоит недалеко от пекарни на Паддинг-лейн, откуда начался пожар, а потом была перестроена под руководством сэра Кристофера Рена, того самого, что построил в Лондоне столько прекрасных зданий. Он спроектировал около полусотни церквей, а еще был астрономом и дожил до девяноста лет. Думаю, он был приятным человеком.

В церкви тихо и холодно. Воздух сырой и тяжелый. Он давит на меня, словно остывшая комковатая каша, и уже через пару минут я начинаю трепетать, словно сухой и ломкий лист на дереве.

Но не ухожу. Я устраиваюсь на скамье и сижу неподвижно. Стараюсь думать о своих грехах, но мысли путаются. Я думаю о сэре Кристофере Рене, об истории этой церкви, о том, какая она старая, и это мне немного помогает, но вскоре мысли снова начинают бегать по кругу.

Оливер – мистер Руфус – Билл – Фейгин – Плут – «подменыш», который выживает…

Покой и умиротворение, которые обычно наполняют меня здесь, сегодня не приходят.

«Ты была хорошей девочкой, Нэнси?»

Нужно найти другой способ подкрепить дух.

Подкрепить… Например, выпить чего-нибудь крепкого.

По пути домой я прохожу мимо сухоногой нищенки, о которой уже упоминала прежде. Мы с ней не общаемся, хотя и видим друг друга почти что каждый день. Пару раз я останавливалась, чтобы подать ей милостыню, но мне всегда казалось, что она питает отвращение к моим дарам и предпочла бы не принимать ничего от таких, как я. Но нищему выбирать не приходится, как я тоже уже говорила.

Она не такая и старая. Наверное, ей нет и сорока. И я не знаю, почему ее нога ссохлась и стала тонкой, как палка, но она всегда была такой и сидела на этом углу, сколько я себя помню, и при ходьбе она опирается на старый костыль. В общем, когда я приближаюсь, нищенка ковыляет прочь из своего угла и начинает искать что-то в сточной канаве. В это время из-за угла с грохотом вылетает конная повозка. Она едет слишком быстро. Вот она уже совсем рядом. Мне не видно, что происходит за ней. Вдруг тишину разрывает протяжный крик, который не умолкает даже после того, как повозка уезжает. Я вижу, что нищенка лежит в канаве, но кричит не она. Кричит другая женщина. Она уронила свои пожитки и прикрыла лицо руками, лишившись дара речи. Речи, но не голоса.

– Тише, тише! – говорю я ей, подбегая. Спешно подбираю ее корзину и беру под локоть, чтобы отвести с дороги к ближайшей лавке, а потом возвращаюсь к нищенке.

Вокруг нее начала собираться толпа, но я не вижу, чтобы хоть кто-нибудь опустился на колени рядом с ней и попытался помочь. Пробившись сквозь толпу, я понимаю причину. Ее нога – здоровая нога – раздроблена колесом повозки. Повсюду ярко алеет кровь, а из искалеченной плоти торчит кость. Чтобы отвлечься, я смотрю на разбитый и отброшенный в сторону костыль, к которому тянутся дрожащие пальцы бледной руки нищенки, все в пятнышках грязи. Я присаживаюсь

– Держись, милая, – говорю я. – Сейчас кто-нибудь поможет.

Я поднимаю голову, смотрю на толпу и спрашиваю, послал ли кто-нибудь за помощью, и мужчина, стоящий над нами, засунув руки в карманы, отвечает, что да, сейчас кто-нибудь придет.

До меня долетают обрывки разговоров из толпы: что повозка ехала очень быстро, что у женщины не было никакой возможности освободить дорогу и как ужасно, что возчик даже не остановился. Ладонь нищенки по-прежнему дрожит в моей ладони, и я невольно смотрю вниз, на искалеченную ногу, на смешанную с кровью грязь.

– Держись, милая. Сейчас кто-нибудь придет, – снова шепчу я.

Но толпа начинает понемногу расходиться, а ладонь в моей руке замирает. Голова нищенки падает набок, и я понимаю, что женщина мертва.

И никто так и не приходит, никому до нее нет дела. Я протягиваю руку и осторожно закрываю ей глаза.

* * *

Когда я возвращаюсь к Биллу (а на это у меня уходит целая вечность, потому что ноги дрожат так, что я едва могу стоять), он лежит на спине, тяжело дыша ртом, и сначала мне кажется, что ему все еще плохо. Потом я замечаю на столе наполовину пустую бутылку.

Я не тревожу его. Ложусь на диван, укрываюсь пальто, сброшенным Биллом, и пытаюсь уснуть.

И стараюсь думать о том, что принесет утро. Знает ли Билл, как долго меня не было? Если знает, будет ли он зол, когда проснется? А что с Оливером? Я не имею о нем никаких вестей, поэтому полагаю, что он жив и по-прежнему находится за городом. Потом мои мысли возвращаются к нищенке, и у меня из головы не идет вид крови, зияющей раны, бледной, измазанной грязью руки… В конце концов, храни меня Господь, я сажусь и тяну руку к бутылке. Сделав несколько глотков, снова ложусь, и все вокруг погружается в черноту.

Глава 34

Биллу все так же нездоровится. Он продолжает молча лежать, и я уже не могу понять: ему плохо или он просто задумался. Я продолжаю за ним ухаживать, поэтому уже несколько дней никуда не выходила.

У нас почти нет еды. Работы нет, а значит, нет и монет. Деньги, полученные от мистера Руфуса, я надежно припрятала и не притрагиваюсь к ним. Предчувствия говорят, что мне они понадобятся.

Билл лежит на кровати, укутанный в свое грязное белое пальто. Вид у него тот еще, уж поверьте. Он небрит, лицо изможденное и бледное. Чуть лучше нас выглядит разве что Бычок, лежащий на полу, навострив уши, и порыкивающий время от времени, когда его внимание привлекает какой-нибудь звук. Он тоже голоден, но знает свое место и не жалуется.

Сейчас я тихонько занимаюсь своими делами – латаю старый жилет Билла при тусклом свете из окна. Мне и самой нездоровится, но я стараюсь не падать духом.

– Который час? – спрашивает Билл, вдруг садясь в кровати.

– Недавно пробило семь, – отвечаю я. – Как ты себя чувствуешь, Билл?

– Слаб, как ребенок, – говорит он. – Дай руку, помоги мне встать с этой чертовой кровати.

Видно, что болезнь ничуть не улучшила его нрав. Я помогаю ему встать и веду к стулу, и тут ни с того ни с сего он что-то бормочет и отвешивает мне оплеуху. Я вздрагиваю.

– Что хнычешь? – спрашивает он, хоть я не сказала ни слова. – Давай, нечего тут нюни распускать, – продолжает он, хоть, клянусь, я и не думала плакать. – Больше ничего не умеешь, что ли? Прекращай! Поняла?

– Поняла, – отвечаю я и, отвернувшись, издаю короткий смешок, потому что если не засмеюсь, то и в самом деле заплачу. – Что это на тебя нашло?

– А… Совсем другое дело, верно? – ревет он, заметив слезы в моих глазах. – Вот тебе и полегчало.

– Ты же не хочешь сказать, что собираешься меня избить?

– Разве? – кричит Билл. – А почему бы и нет?

– Столько ночей… – я стараюсь говорить нежно и тихо. – Столько ночей я ухаживала за тобой, заботилась, словно о ребенке, и первое же, что я получаю от тебя, – это оплеуха. Ты бы не ударил меня, сели бы подумал об этом. Правда? Пожалуйста, скажи, что не ударил бы.

– Ну… Пожалуй… Не ударил бы, – говорит Билл. – Но, черт побери, чего ты ноешь?!

– Ничего, – отвечаю я, садясь на другой стул. – Не трогай меня, и скоро все закончится.

– Что закончится? – в ярости спрашивает Билл. – Какую еще глупость ты задумала, женщина? Вставай и займись делом и больше не донимай меня своей женской ерундой…

Его голос исчезает вдали, и меня окружает какой-то туман. Я измотана тревогой за Оливера и мистера Руфуса и на некоторое время выпадаю из действительности и оказываюсь неизвестно где… Но возвращаюсь, потому что начинаю задыхаться.

– Отпустите меня, – выдавливаю я, вцепившись руками в стул и закашливаясь, потому что кто-то вливает мне рот спиртное.

Я обнаруживаю себя лежащей на полу и трясущейся от холода. С трудом поднимаюсь на ноги и плетусь к табурету возле камина. Когда оборачиваюсь, вижу, что к нам пожаловали старый козел и Плут. С ними, кажется, еще Чарли Бейтс.

– О… Каким дурным ветром тебя сюда занесло? – спрашивает Билл у Фейги.

– Вовсе не дурным ветром, дорогой мой, – отвечает Фейгин. – Дурной ветер не приносит ничего хорошего, а я принес с собой кое-что, и ты будешь этому рад. Плут, дорогой мой, разверни сверток и отдай Биллу те безделки, на которые мы сегодня с утра потратили все наши деньги.

Краем глаза я наблюдаю, как Плут развязывает узелок из старой скатерти и выкладывает его содержимое их на колченогий столик.

На столе появляется пирог – Чарли говорит Биллу, что с кроликом: хрупким созданием с нежными лапками, как он выразился. А еще зеленый чай, масло, глостерский сыр, сахар и бутылочка вина. Мне хочется тут же наброситься на всю эту роскошь и съесть все самой, набивая рот, но нельзя. А ведь только что мне казалось, что я голодна как стая волков.

– Ну вот… – произносит Фейгин, потирая руки. – Теперь ты поправишься, Билл. Точно поправишься.

– Поправлюсь?! – фыркает Билл. – Да я мог уже раз двадцать сдохнуть, прежде чем ты сделал бы хоть что-нибудь, чтобы мне помочь. Как ты мог бросить человека в таком состоянии на три с лишним недели, вероломный мерзавец?!

– Вы только послушайте его, мальчики, – пожимает плечами Фейгин. – А мы-то принесли ему

– Это неплохо, – оглядывает Билл расставленные на столе яства. – Но что ты скажешь в свое оправдание? Почему ты бросил меня здесь больного, без еды, без денег, и все эти дни даже не вспоминал обо мне, словно я – всего лишь собака. Кстати, отгони-ка пса, Чарли.

– В жизни не видел такого славного пса! – вскрикивает Чарли, хлопая Бычка по носу. – Чует жратву не хуже старухи, идущей на рынок! Этому псу в театре бы играть – и деньжат бы заработал, и искусству польза.

– Хватит галдеть! – кричит Билл, и Бычок с рычанием забирается под кровать. – Так что ты мне скажешь на это, а, старый барахольщик?

– Меня больше недели не было в Лондоне, дорогой мой. Нужно было кое-что выяснить, – отвечает Фейгин.

– А другие две недели? – настаивает Билл. – Как же другие две недели, когда ты бросил меня валяться больного в этой крысиной норе?

– Я ничего не мог поделать, Билл, – возражает Фейгин. – Не могу сейчас распространяться почему, но я ничего не мог поделать. Клянусь честью.

– Чем-чем ты клянешься? – с отвращением ворчит Билл. – Эй, ребята, отрежьте мне кто-нибудь кусок пирога, пока я не загнулся от этого паршивого привкуса во рту.

– Не выходи из себя, дорогой мой, – с деланым смирением бормочет Фейги. – Я никогда о тебе не забывал, Билл. Ни на минуту.

– Да толку-то мне, что не забывал? – говорит Билл с горькой усмешкой. – Ты замышлял новые темные делишки, пока меня тут кидало то в жар, то в холод. Билл должен будет сделать то, Билл должен будет сделать это, и все это за гроши… Но только когда поправится, потому что сейчас он не годится для работы. Так, да? А ведь если бы не девчонка, я мог и подохнуть.

– Вот-вот, Билл, – Фейгин бросает взгляд на меня. – Если бы не девчонка! А благодаря кому эта славная девушка оказалась рядом с тобой? Благодаря мне.

– Видит Бог, это недалеко от истины, – говорю я Биллу, спешно выходя вперед. – Отвяжись от него. Отвяжись.

Плут кивает мне и наливает рюмку, но я отрицательно качаю головой. Если выпью, то свалюсь с ног. Вместо этого я беру сыр, отламываю небольшой кусочек и начинаю жевать, притворяясь, что не слишком слежу за разговором, хотя это, конечно же, и не так. Я слушаю внимательно. Вдруг они заговорят о мальчике?

– Это все очень хорошо… – произносит Билл спустя какое-то время, пока они смеялись и пили, а старый козел развлекал моего повелителя, пресмыкался перед ним и всеми правдами и неправдами пытался вернуть себе его расположение. – Это все очень хорошо, но сегодня я должен получить от тебя кое-какие деньги.

– У меня при себе нет ни гроша, – отвечает Фейгин.

– Значит, у тебя много денег дома, и я должен получить их оттуда, – твердо произносит Билл.

– Много! – причитает Фейги, вскидывая руки. – Да у меня нет и…

– Не знаю, сколько их у тебя, – перебивает его Билл. – И смею предположить, что ты и сам толком не знаешь, потому что подсчет займет много времени. Но я должен получить деньги сегодня, и это не обсуждается.

– Что ж, – вздыхает старый козел. – Я сейчас отправлю Ловкого Плута.

– Нет уж, ничего подобного, – говорит Билл. – Ловкий уж больно ловок – он или забудет вернуться, или собьется с пути, или его ограбят, или он придумает другую отговорку. Для верности к тебе за деньгами сходит Нэнси, а я пока прилягу и вздремну.

Затем Билл и старый козел препираются по поводу суммы, и, пока они этим занимаются, я отламываю корочку от пирога и вытаскиваю кусочек мяса, который медленно жую, начиная постепенно приходить в себя. В конце концов Билл сдается и соглашается на условия Фейгина. После этого он падает на кровать и сразу же начинает храпеть.

Я нахожу свою шаль, а затем мы с Фейги и мальчиками идем в его жилище. Оставленные сторожить дом Тоби Крэкит и человек, известный мне как мистер Читлинг, играют в криббедж.

Фейги нетерпеливо хлопает в ладоши, словно сердится, что застал их за игрой.

– Так-так, хватит. Плут, Чарли, уже почти десять, а ничего еще не сделано!

Все дружно кивают мне и выходят из комнаты. Разумеется, не без трепа и пререканий между собой. Я присела у стола и почувствовала, насколько мне полегчало, когда в жилище снова воцарились тишина и покой.

– Так, – говорит Фейгин. – Я схожу за деньгами, Нэнси. Это всего лишь ключ, – добавляет он, поднося к свету маленький блестящий предмет. – Ключ от шкафчика, где я держу всякие мелочи, которые приносят мальчишки, дорогая моя. Я никогда не запираю деньги на замок, потому что запирать там нечего, дорогая моя. Совсем нечего.

Он смеется, а я думаю: кого он пытается одурачить? Уж точно не меня.

– Наше ремесло не прибыльное, Нэнси, – говорит он. – И неблагодарное. Но мне нравится помогать молодежи, поэтому я и терплю. Я терплю… – он вдруг осекается. – Тише! – восклицает он, спешно убирая ключ в нагрудный карман. – Кто там? Слышишь?

Навострив уши, я различаю тихий мужской голос. Он мне знаком, и я поспешно срываю с себя шаль и шляпку и запихиваю их под стол. Фейгин, к счастью, стоит спиной ко мне и этого не видит. Он стоит неподвижно и вслушивается.

– Ба! – шепчет он, явно недовольный помехой. – Я ждал его в другое время. Пока этот человек здесь, ни слова о деньгах, Нэнс. Он ненадолго, минут на десять, дорогая моя.

Приложив тощий указательный палец к губам, Фейгин со свечой в руке идет к двери, откуда доносятся шаги спускающегося по лестнице мужчины. К двери он подходит одновременно с гостем, который спешит войти в комнату и едва не натыкается на меня, прежде чем понимает, что Фейгин не один. Он ошарашенно отступает.

Это Монкс. Как я и подозревала.

Бросив на него мимолетный взгляд, я отворачиваюсь.

– Это тоже моя молодежь, – заверяет вошедшего Фейгин. – Сиди спокойно, Нэнси.

Я и сижу, повернувшись лицом к камину. Не хочу, чтобы этот человек, Монкс, разглядел мое лицо. Чтобы он мог потом узнать меня.

– Есть новости? – спрашивает его Фейгин.

– Кое-какие, – отвечает Монкс.

– И… и хорошие?

– Во всяком случае, не плохие, – говорит Монкс. – На этот раз я оказался достаточно расторопен. Нужно перемолвиться парой слов.

Я склоняюсь над столом, стараясь казаться невидимой, и не знаю, что происходит за моей спиной, но они оба выходят из комнаты.

– Не в той адовой дыре, что в прошлый раз? – слышу я голос Монкса, пока они поднимаются по лестнице.

Фейгин что-то отвечает, и по скрипу ступенек я догадываюсь, что он ведет Монкса на

Я сбрасываю туфли, чтобы двигаться тише, накидываю шаль на голову и плечи, потом подхожу на цыпочках к двери и прислушиваюсь. Как только становится тихо, я осторожно поднимаюсь по лестнице в полной темноте, осторожно ступая по краям ступенек, и следую за ними.

Минут пятнадцать я стою на темной лестнице, подслушивая их разговор. Минут пятнадцать я не могу поверить собственным ушам. Минут пятнадцать мне приходится изо всех сил сдерживать охватившие меня чувства, чтобы не закричать.

Потом той же крадущейся походкой я спешу спуститься, успеваю снять шаль и усесться за стол в той же позе, глядя в огонь. Так, словно я и не двигалась с места в их отсутствие. Словно задремала, ожидая возвращения Фейги. Притворяться трудно, почти невозможно, если учесть, как я взволнована! Если учесть, как трепещет мое сердце.

Я слышу, как они спускаются. Монкс сразу же выходит на улицу.

Фейги заглядывает в дверь – она тихонько скрипит – и видит меня, а потом возвращается наверх. Я понимаю, что он пошел за деньгами, и снова могу накинуть шаль, надеть туфли и приготовиться к возвращению домой.

– Нэнс, – говорит Фейги, возвращаясь со свечой и ставя ее на стол.

Он испуганно смотрит на меня.

– Какая же ты бледная, девочка моя!

– Бледная? – переспрашиваю я.

Боже! С цветом лица я ничего поделать не могу!

– Да, бледная. Ужасно. Что с тобой?

– Ничего особенного. Просто кучу времени просидела тут в духоте, ожидая тебя, – небрежно отвечаю я. – Давай уже поскорее закончим.

Я протягиваю руку за деньгами, и приходится поддерживать ее другой рукой, чтобы скрыть дрожь.

Фейгин пересчитывает монеты одну за другой, при этом вздыхая так скорбно, словно расстается со своей плотью и кровью. Просто смешно, как некоторые трясутся над деньгами. Деньги необходимы. Без них не выжить. Но это не самое важное в жизни.

Я убираю монеты и, пожелав доброй ночи, спешу к двери. Делаю вид, будто тороплюсь уйти, потому что меня ждет Билл.

Но когда я выхожу, на меня накатывает слабость, и мне приходится опереться на косяк. Ноги подкашиваются, и я оседаю на темную мрачную ступеньку, чтобы собраться с силами.

Теперь у меня есть новые сведения об Оливере, и я должна принять решение.

У меня нет выбора. Я должна повидать тех «сердобольных псалмопевцев», что в свое время дали Оливеру приют. Поднявшись, я быстрым шагом, почти бегом, отправляюсь к дому на Клермонт-Корт, за которым уже следила раньше, и все время думаю, что нужно поспешить. Я должна все им рассказать. Наконец я останавливаюсь перевести дыхание, и мне приходит в голову, что для визитов время уже неподобающее. Если я сейчас появлюсь у них на пороге, то меня прогонят. Или я окажусь в участке. Я понимаю, что должна действовать осмотрительно, но все равно от не покидающей меня тревоги заливаюсь слезами.

Я разворачиваюсь и, шмыгая носом, возвращаюсь к Биллу. У меня тяжело на сердце, и путь домой оказывается долгим. Я настолько растеряна, что еле соображаю, как переставлять ноги.

Я захожу в комнату, и Билл отрывает голову от подушки, чтобы спросить, принесла ли я деньги. Удовлетворившись ответом, он снова возвращается в сонное царство. Вот и все.

«Ох, вот бы и мне заснуть так же легко!»

Глава 35

Мне повезло, что старый козел расплатился с Биллом, потому что настроение у того полностью меняется. Сначала он уходит куда-то на весь день, а когда вечером возвращается пьяным, то даже не ругается на меня и довольно быстро ложится. Видимо, он еще слаб от лихорадки. Я сижу у кровати с иголкой и ниткой в руках, штопаю одежду. Вдруг Билл садится в кровати и смотрит на меня.

– Ты снова похожа на живой труп. Почему, гореть мне в аду?! В чем дело?

– Ни в чем, – отвечаю я, гадая, по каким признакам Билл заметил мое состояние.

Может быть, я разговаривала сама с собой? Или у меня горят глаза? Господи помилуй, но я не виновата, если так.

– Ни в чем, – повторяю я. – Что ты на меня так вылупился?

– Отвечай! – настаивает Билл, хватая меня за руку и встряхивая. – В чем дело? Что с тобой не так? Погоди-ка, – продолжает он, не дождавшись ответа. – Ты же не собираешься?.. Нет, черт побери! Ты этого не сделаешь!

– Чего не сделаю?

– В мире… – бормочет Сайкс, не сводя с меня глаз, и я заставляю себя спокойно смотреть ему в лицо. – В мире нет девчонки с более верным сердцем, чем у тебя, Нэнс. Иначе я бы перерезал тебе горло еще три месяца назад. Наверное, у тебя просто начинается лихорадка, вот и все…

И, осушив стакан теплой воды с джином, ворча и бранясь, он просит меня принести ему снотворное.

Я вскакиваю и подхожу к стоящему в углу подобию комода. Стоя спиной к Биллу, я быстро наливаю его любимое лекарство и несу, стараясь не разлить ни капли. Подношу к его губам и продолжаю держать, пока Билл не выпивает все до конца. До конца! Какое облегчение! К тому моменту, когда я ставлю стакан рядом с собой, у меня дрожат руки.

– А теперь… – говорит Билл. – Посиди рядом, только сделай обычное лицо, или я твое нынешнее поправлю так, что ты его и сама не узнаешь.

Я сажусь рядом, как велено, радуясь, что он не хочет ничего другого, а Билл берет меня за руку, откидывается на подушку и смотрит на меня. Его глаза закрываются, открываются снова. Потом опять закрываются. Еще раз открыв глаза, он немного меняет позу и снова их закрывает.

И в тот самый миг, когда я думаю, что он наконец уснул, Билл вдруг вздрагивает с испуганным видом.

– Нэнси! – вскрикивает он и тут же падает обратно на подушку.

Его хватка слабеет, и он лежит, словно в глубоком трансе.

– Слава богу, – бормочу я. – Снотворное наконец-то подействовало.

Я быстро накидываю шаль на плечи и испуганно озираюсь, потому что все еще боюсь ощутить на плече тяжелую ладонь Билла. Или что-нибудь похуже. Склонившись над кроватью, я нежно целую его – никогда не знаешь, вдруг это в последний раз, – и спешу выскочить из дома.

Караульщик в темном переулке выкрикивает время – половина десятого.

– Давно пробило? – спрашиваю я.

– Через четверть часа будет десять, – отвечает он, поднося фонарь к моему лицу.

– Спасибо, – оглядываюсь я через плечо.

До нужного мне места неблизко, поэтому я подбираю юбки и ускоряю шаг.

Многие лавки уже закрываются, но народу на улице еще много, и это меня задерживает. Цветочница

Вскоре я оказываюсь в более богатой части города, на улицах становится тише, и мне никто не мешает идти. К тому времени, когда я выхожу к нужному месту, людей вокруг уже совсем не остается.

Это красивая тихая улочка неподалеку от Гайд-парка. Когда часы бьют одиннадцать, я останавливаюсь у отеля. Выходит, я быстро добралась. Отель выглядит приветливо, фонарь у входа отбрасывает теплый свет. Заведение не настолько роскошно, чтобы я побоялась войти, но все равно я поднимаюсь по ступенькам с некоторым сомнением.

Место ночного портье пустует. Я осматриваюсь. Вокруг роскошно. Вижу папоротник в медном горшке. Вижу блестящие деревянные панели на стенах с начищенными до блеска позолоченными украшениями. Вижу мраморную лестницу. Лестницу! Я направляюсь к ней.

– Постой, девочка, – окликает меня женщина, вошедшая следом за мной. – Кого ты здесь ищешь?

– Леди, которая здесь остановилась, – отвечаю я.

– Леди?! – с укором смотрит на меня. – Ну-ка, скажи, какую именно?

– Мисс Мейли.

Женщина окидывает меня взглядом с ног до головы, подзывает слугу, возникшего из ниоткуда, и тычет в мою сторону пальцем, словно говоря: «Разберись-ка с ней».

– Мне нужно поговорить с мисс Мейли, – говорю я ему.

– Как мне вас назвать? – спрашивает он.

– Нет смысла называть никак, – отвечаю я.

– А по какому делу?

– Нет, этого я тоже не могу сказать. Мне нужно ее увидеть.

Он берет меня под локоть и начинает подталкивать к двери.

– Ни в коем случае, мисс. Пойдите прочь!

– Тогда вам придется меня вынести на руках! – злюсь я. – И я могу сделать так, что это не удастся и парочке таких, как вы. Не найдется здесь хоть кого-нибудь, кто мог бы просто передать леди, что с ней желают поговорить?

В холл отеля на шум постепенно начинают стекаться другие служащие. Один из них выходит вперед.

– Да передай ты, Джо. Тебе трудно, что ли?

– А какой в этом толк? – отвечает слуга. – Ты же не думаешь, что мисс Мейли захочет увидеться с такой, как она?

Я уже привыкла к тому, что меня считают чем-то вроде грязи под ногами, но здешние работники, видно, не привыкли видеть мне подобных, поэтому ведут себя особенно отвратительно.

– Позорище! – шипит одна из горничных.

– Вышвырните ее отсюда! – вторит ей другая и машет на меня, словно увидела какую-то нечисть.

– Делайте со мной что хотите, – говорю я. – Но ради Бога, прошу, исполните сначала мою просьбу.

Не стану описывать дальнейшую перебранку, полную унизительных оскорблений в мой адрес, но наконец слуга соглашается и нехотя направляется вверх по лестнице передать сообщение мисс Мейли. Я жду, чуть дыша. Все вокруг тоже затаили дыхание, но по другой причине. Когда слуга возвращается и велит мне подняться, я, не обращая внимания на последнюю волну ругани и презрения, окатившую меня, следую за ним.

Слуга делает мне знак подождать в передней. Я стою возле самых дверей, не решаясь пройти дальше, словно желая спрятаться, скрыть свой стыд за то, что я та, кто я есть.

В дальнем дверном проеме появляется человеческая фигура – стройная и красивая девушка. Она, наверное, не старше меня, но какие же у нас разные судьбы, какое же море жизненного опыта нас разделяет.

– У меня к вам серьезное дело… – начинаю я, но девушка поднимает ладонь и просит меня замолчать.

– Мне очень жаль, если кто-то обошелся с вами грубо, – говорит она. – Простите их. Расскажите, зачем вы хотели меня видеть. Я – Роуз Мейли.

У меня стоит ком в горле. Доброта в ее голосе трогает меня до слез.

– Если бы в мире было больше таких, как вы… – мне приходится на мгновение замолчать, чтобы перевести дух. – …В нем было бы меньше таких, как я. Это наверняка…

– Присядьте, – мисс Мейли указывает на кресло, стоящее по правую руку от нее. – Успокойтесь. Если вы бедны или больны, я буду очень рада помочь вам, если смогу. Пожалуйста, присаживайтесь.

– Не могу, – отвечаю я. – Позвольте мне стоять. Вы не будете столь ласковы со мной, когда узнаете, кто я. Время уже позднее. Можно закрыть дверь? – спрашиваю я, указывая на ту, через которую вошла.

– Да, – разрешает мисс Мейли. – Но почему?

– Потому что… – говорю я, тихо притворив за собой дверь. – Потому что я собираюсь предать в ваши руки собственную жизнь и жизни других. Я – та девушка, что увела мальчика, маленького Оливера. Обратно к Фейгину. В тот вечер, когда он ушел из дома в Пентонвиле.

– Это вы увели его?!

– Да, я, – отвечаю я. – Я та мерзкая тварь, что всю жизнь провела среди воров и никогда не видела доброго отношения к себе и не слышала ласковых слов. Да простит меня Господь!

– Мне жаль вас, – говорит мисс Мейли. – Сердце кровью обливается от ваших слов.

– Спасибо вам за участие, но сейчас речь не обо мне. Я пришла сюда тайком от людей, которые наверняка убьют меня, если узнают, что я побывала здесь и рассказала то, что собираюсь. Вам известен человек по имени Монкс?

– Нет, – отвечает мисс Мейли.

– А он вас знает, – говорю я ей. – И знает, что вы здесь. Я отыскала вас, подслушав, как он называет это место.

– Я никогда не слышала этого имени.

– Значит, у него есть и другое имя, – заключаю я. – Тогда все серьезнее, чем я думала. Некоторое время назад, вскоре после того как Оливер оказался в вашем доме после ограбления, я, подозревая этого человека, подслушала разговор между ним и человеком по имени Фейгин. Я выяснила, что Монкс… – тут я оглядываюсь, чтобы убедиться, что дверь по-прежнему закрыта. – …Что Монкс случайно увидел Оливера в тот день, когда мы потеряли его в первый раз, и узнал в нем то самое дитя, которое разыскивал, хоть я и не могу сказать зачем. Я этого не знаю. Он заключил с Фейгином сделку, что в случае возвращения Оливера Фейгин получит определенную сумму, а еще больше он получит, если сделает из Оливера вора, на что у Монкса есть какие-то свои причины.

– Какие причины? – шепотом спрашивает мисс Мейли, широко раскрыв глаза от удивления.

– Не знаю. Я не успела это выяснить. Он заметил мою тень на стене, когда я подслушивала, и я едва успела сбежать. В следующий раз мне удалось увидеть его лишь прошлым вечером.

– И что же?

– Прошлым вечером они с Фейгином снова пошли наверх, а

– Что я слышу? – глаза у мисс Мейли стали размером с блюдца.

– Потом он, сопровождая свои слова богохульствами, которые не стану вам повторять, сказал: «Если бы я мог удовлетворить свою ненависть, отняв жизнь мальчика без опасности для собственной шеи, то сделал бы это». Но поскольку это невозможно, он сказал, что постарается причинить Оливеру как можно больше вреда. А потом добавил: «Короче говоря, Фейгин, ты в жизни не расставлял таких ловушек, какие я придумаю для моего младшего братца Оливера».

– Его брат! – восклицает мисс Мейли, складывая ладони в испуге.

– Он сам так сказал, – говорю я, снова оглядываясь на закрытую дверь, потому что меня преследует видение Сайкса, входящего в комнату. – А когда он заговорил о вас и о другой леди, то сказал, что то ли Бог, то ли дьявол задумал так, чтобы Оливер попал к вам в руки, и что вы готовы на все что угодно, чтобы узнать, кто на самом деле ваш «двуногий спаниель».

– Вы же не хотите сказать, что он это серьезно? – мисс Мейли бледнеет.

– Он говорил жестко и зло, как только умеют мужчины, – отвечаю я. – Он, Монкс, откровенен, когда в нем пылает ненависть. Я знаю многих, кто делал вещи и похуже, но лучше уж десяток раз услышать их, чем один раз послушать Монкса, – я снова оглядываюсь на дверь. – Уже поздно, миледи, и я должна вернуться домой, не вызывая подозрений, что приходила сюда. Мне пора идти.

– Но что мне делать?! – тихонько вскрикивает мисс Мейли. – Какую пользу я могу извлечь из этой информации без вас? Почему вы хотите вернуться к своим сообщникам? Если вы повторите эти слова перед джентльменом, которого я могу прямо сейчас позвать из соседней комнаты, вас тут же доставят в безопасное место.

Я фыркаю и расправляю плечи.

– Я желаю вернуться. Я должна вернуться. Потому что…

Я умолкаю. Меня снова бьет дрожь.

– Как бы мне рассказать об этом даме вроде вас? Среди мужчин, о которых я вам рассказывала, есть один, самый отчаянный, но я не могу его оставить. Не могу, – говорю я с неподдельной мукой в голосе. – Нет, даже ради спасения от той жизни, которую я сейчас веду.

– Вы пришли сюда, рискуя собой, чтобы рассказать мне… – начинает мисс Мейли.

– Вы не понимаете, леди, – перебиваю я. – Я не могу сейчас его бросить. Не могу стать виновницей его смерти.

– А почему вы должны ею стать? – в ужасе спрашивает она.

– Его уже ничто не спасет, – отвечаю я. – Если бы я рассказала кому-то другому то, что рассказала вам, его бы арестовали и отправили на виселицу. Он – самый смелый из них, но он же и самый жестокий.

– Это какое-то безумие, – произносит мисс Мейли.

– Не знаю, что это, – отвечаю я. – Возможно, что это так. И случившееся не только со мной, но и с сотнями других таких же бедных и несчастных. Может быть, это проявление гнева Божьего за все мои поступки, но меня влечет к этому мужчине, несмотря на все страдания и побои, хотя я уверена… уверена, что в конце концов умру от его руки.

В самом деле? Почему у меня действительно такое чувство, что Билл меня убьет? Потому что он уже едва не сделал это несколько раз? Мисс Мейли смотрит на меня как-то странно. Я должна перестать об этом думать.

– Что ж, – твердо говорю я. – У вас ведь наверняка есть какой-нибудь добрый джентльмен, который выслушает то, что я вам передала, и посоветует, что делать?

– Есть, – отвечает она. – Мистер Браунлоу.

– Это тот добрый человек, о котором говорил Оливер? Пожилой мужчина, который спас его?

– Это он, – девушка ненадолго замолкает. – Но где мне искать вас снова, когда будет нужно? – спрашивает она.

– Вы обещаете, что будете строго хранить мою тайну и придете одна или вместе с этим мистером Браунлоу, единственным, кому об этом станет известно, и что за мной не будут следить?

– Торжественно обещаю вам это.

– Тогда каждое воскресенье вечером, с одиннадцати до полуночи, я буду прогуливаться по Лондонскому мосту, – говорю я ей. – Если буду жива.

– Задержитесь еще на минутку, – умоляет мисс Мейли, кладя ладонь на мою руку; вблизи я вижу, насколько она и вправду красива. – Подумайте еще раз о своем положении и о возможности избежать его. Вы вернетесь к этой банде грабителей и к этому мужчине, когда одно-единственное слово может вас спасти? Что за злые чары тянут вас обратно и заставляют цепляться за жизнь среди зла и убожества? Неужели я не могу предложить ничего такого, что помогло бы вам воспротивиться?

– Когда такие юные, добрые и красивые дамы, как вы, отдают свое сердце, любовь ведет вас, помогает достичь и высот, и глубин, – уверенно отвечаю я. – Когда же такие, как я, не имеющие постоянной крыши над головой, кроме крышки гроба, не имеющие друзей в болезни и преддверии смерти, кроме больничной сестры, отдают свое прогнившее сердце мужчине и позволяют ему занять место, которое когда-то заполняли родители и которое оставалось пустым всю их жалкую жизнь, кому по силам это исправить?

И с этими словами я разворачиваюсь, тихонько выскальзываю за дверь и сбегаю по лестнице.

Глава 36

Мне становится все труднее уходить из дома. Наверное, Билл во время ограбления в Чертси получил удар по голове, потому что постоянно не в себе. Он взвинчен, а еще я замечаю, что вот уже несколько дней, как он меня не хочет. Если у него нет желания, то это уже о чем-то говорит. Работы у него тоже нет, от чего раздражение только усиливается. И он постоянно следит за мной, днем и ночью, будто подозревает, что я что-то сделала или могу сделать.

Мы об этом не говорим, но он знает, что я неравнодушна к мальчику. И я не могу понять, то ли он ревнует к Оливеру, то ли боится какого-нибудь необдуманного поступка с моей стороны. А мальчик, поверьте, никогда не выходит у меня из головы.

Но Билл, в конце концов, все же мужчина, к тому же очень несдержанный, и

– Исчезни с глаз моих, женщина, – рявкает он, увидев меня однажды утром сидящей на диване, на который решил лечь сам. – У тебя что, работы нет? Почему Фейги тебя никуда не посылает? – он имеет в виду визиты к клиентам. – Что происходит?!

Ага!

– Ну, раз уж ты об этом заговорил, то работа у меня есть, – отвечаю я, сдвигаясь в сторону. – Уже несколько клиентов обо мне спрашивали, потому что я давно не работала, Билл, и мне надо бы к ним сходить, но я не хотела оставлять тебя. Ты ведь сам помнишь, что болел.

– Почему бы тебе не поработать без меня, – говорит он, сталкивая меня обутой в сапог ногой под зад с дивана. – Я, конечно, еще не настолько хорошо себя чувствую, чтобы прикрывать твою задницу, пока ты работаешь. Это верно. Но давай-ка, будь хорошей девочкой, уйди вон и оставь меня в покое, – он косится на меня и добавляет, шмыгнув носом: – А если не пойдешь по-доброму, я дам тебе увесистый повод уйти.

В жизни не припомню, чтобы принимала более простое решение. Не желая получить очередную взбучку, я безропотно спешу к двери.

Может быть, все же пойти поработать? Думаю, это поможет мне забыть о проблемах.

На улице наконец-то солнечно и сухо. Хоть солнце и не может толком пробиться сквозь темную пелену над головой, в воздухе ощущается тепло. Впрочем, запахи от этого приятнее не становятся. Они становятся только хуже, и мне очень хочется зажать нос.

Сначала я останавливаюсь у «Калек». Скорее, по привычке, но еще и желая найти одного человека, который может спасти меня от самой себя.

По правде говоря, предчувствия подсказывают мне, что я, скорее всего, больше не увижу мистера Руфуса. Что он, тетушка Мод и моя связь с ними – все это осталось позади. Уверена, что тетушка уже для себя все решила насчет мистера Руфуса, потому что уверилась, что он – достойный и хороший человек. Впрочем, возможно, это ее не слишком-то и беспокоило. Теперь она вполне может отдать ему наследство. И тогда мистер Руфус сможет начать подыскивать жену уже по-настоящему, выбрать женщину, подобающую его положению.

Все логично и разумно, верно? Если не учитывать боли в моем сердце или того, что я все время готова расплакаться.

– Где ты быда? – слова Барни, подходящего к стойке, застают меня врасплох.

Он кивает в угол зала.

Я понимаю, что предчувствия меня обманули. Это очень странно, но, с другой стороны, я ведь не в себе.

Потому что в углу, сжимая в длинных пальцах пинту эля и неотрывно глядя на меня, сидит мистер Руфус.

На нем мягкая кепка и вельветовая куртка поверх поношенной рубашки. Мистер Руфус оделся неброско, чтобы не выделяться в «Калеках», словно маяк в ночи. Наверное, пришел отчитать меня, ведь, как я уже говорила, мы с ним давно не виделись.

Господи… Моя первая мысль: «Это опасно – слишком близко к дому!»

Смелый шаг с его стороны. И рискованный.

Вторая мысль: «Как я рада его видеть». Хочется улыбнуться, запеть, затанцевать, порхая по комнате от счастья.

Когда я встречаюсь взглядом с мистером Руфусом, кажется, будто время останавливается и весь мир вокруг замирает. Все, что ты видишь, Нэнси, это мужчина в конце зала, мужчина с кудрями цвета корицы и темно-карими глазами, которые смотрят тебе в глаза. Мужчина, который в волнении облизывает губы и не может усидеть на месте.

Ты понимаешь, что он здесь не для того, чтобы устроить тебе выволочку.

Ты ясно понимаешь это.

И цепенеешь. Не замечаешь, что вокруг происходит. Кажется, прикусываешь губу. Кажется, слышишь слова Барни: «Од уже час туд ждед», но не уверена в этом.

Вот мистер Руфус выходит из-за стола. Подходит, берет тебя за руку и выводит на улицу. И ты идешь, не произнося ни слова, не бросая ни единого взгляда на мужчину, идущего рядом, словно не замечая его присутствия. Словно вы назначили друг другу свидание, которое собираетесь провести в другом месте. В другом месте, куда вы очень спешите попасть. Ты замечаешь только собственные шаги, колыхание своей юбки, соприкосновение ваших рук, легкий запах идущего рядом мужчины, тепло его тела.

Ты не обращаешь внимания, каким путем вы идете, не замечаешь, мимо чего проходите, но вот вы оказываетесь перед знакомой лачугой, и мужчина открывает дверь, и вы заходите внутрь.

Ты останавливаешься у стола посреди комнаты. Только здесь ты обретаешь хотя бы какое-то подобие ясности мыслей. Наверное, все дело в том, что окружение тебе знакомо, в воспоминании о мистере Руфусе, сидящем за столом с газетой в руках, пока ты завариваешь ему чай, в воспоминании о лисятах у очага.

– Нэнси… – шепчет он за твоей спиной. – Пожалуйста…

Ты оборачиваешься, а он подхватывает тебя и усаживает на стол, одновременно закрывая ногой дверь.

Устроив тебя на столе поудобнее, он прижимается и целует нежно и сладко. На этот раз это не апельсиновый вкус. От него веет чем-то сельским – пшеницей под жарким солнцем, колокольчиками под березами. Он продолжает целовать тебя долго и страстно, его руки возятся с твоей одеждой, раздевают тебя: тут – пуговица, там – застежка, здесь – ремешок. Ты словно во сне, тебя куда-то уносит, охватывает желание, страсть нарастает, и хочется, чтобы это не кончалось никогда. Кончики пальцев ощущают колкость его щетины, шелковистость его волос. Ты чувствуешь влажность и жар его дыхания, пьешь его запах. И вот ваши тела сплетаются, трепещут от наслаждения, затем пауза, чтобы продлить мгновение, насладиться этим мигом, долгий взгляд на него и его ответный взгляд на тебя. Ты едва не теряешь сознание от блаженства, а потом… а потом… потом… потом… потом… ты хватаешь ртом воздух, и сладостная волна накрывает тебя, принося упоительную истому.

* * *

Позднее, когда мы лежим в кровати, я прошу его рассказать что-нибудь о тетушке Мод.

– Могу попробовать, – отвечает мистер Руфус. – Но это зависит от того, что именно ты хочешь знать.

Он натягивает на нас покрывала, потому что уже наступил вечер и стало холодать.

– Почему… Почему у нее нет служанок?

– А, ты об этом. Это долгая история, но я тебе перескажу вкратце. Она, тетушка Мод… – мистер Руфус замолкает. – Нет, лучше начать с дядюшки Бернарда, потому что происшедшее с ним и стало причиной неприязни тетушки Мод к служанкам.

– А что же вы, сэр? Вы говорили, что работаете. Чем вы занимаетесь?

– Ничем особым, – вздыхает мистер Руфус. – Я знаю французский и делаю переводы для одного адвоката. Работа довольно скучная – юридические документы и все такое, да к тому же заработок не особенно надежный. Но это дополнительные деньги. Теперь ты довольна? – добавляет он, глядя на меня.

– Довольна, – отвечаю я.

– Хорошо, – говорит он и целует меня.

Мистер Руфус начинает от запястья и поднимается вверх по руке, а я хихикаю от щекотки.

* * *

Он снова заводит речь о свадьбе, нашей свадьбе, когда я уже собираюсь уходить. Меня это совершенно сбивает с толку. Почему? Почему он хочет на мне жениться? Наверняка же тетушка Мод одумалась и решила отдать ему наследство, вместо того чтобы женить на ком-то вроде меня. Может быть, я ошибаюсь на ее счет? Может быть, она хочет посмотреть, насколько далеко племянник готов зайти, чтобы угодить ей? Неужели тетушка Мод играет с нами точно так же, как мы играем с ней? Стоит ли сказать мистеру Руфусу, что ей известно о моей мнимой немоте? О боже!

– Я уже подумал насчет даты и церкви, – говорит мистер Руфус. – И я хотел бы посетить с тобой эту церковь, чтобы убедиться, что тебе нравится…

– Уверена, мне понравится, сэр, – отвечаю я.

Он держит меня за руку и нежно пожимает ее. А я думаю: «Зачем ему мое одобрение, если брак не будет настоящим?» Неужели он хочет, чтобы я вышла за него на самом деле? Как я могу? Проклятье! В голове столько всего, что я теряю ясность мыслей.

– Но я не думаю, что женитьба на мне сразу все решит все проблемы. Я… я… – мне не хватает сил договорить.

Я не знаю, как рассказать ему о своей жизни. Не могу рассказать ему о Сайксе и Фейгине и о том, что они запросто могут расправиться с ним, не говоря уже о том, чтобы придушить меня, если он на мне женится. Я слишком много знаю. Это очевидно.

– Женитьба все решит, – говорит настаивает мистер Руфус. – Я должен исполнить волю тетушки Мод. Увы, она отказывается выделить мне наследство, пока я этого не сделаю. Давай хотя бы сходим и посмотрим церковь вместе. Ты согласна?

– Знаете, мистер Руфус, а почему бы вам не сказать мне, что это за церковь, я могла бы посмотреть на нее и сама?

– Я бы хотел сходить туда с тобой в день свадьбы, незадолго до церемонии, Нэнси.

Он называет дату дней через десять. Это понедельник, насколько я помню. Странно выбирать для свадьбы понедельник, но это уж не мне решать…

– А венчание состоится в церкви Святого Магнуса…

– О, я ее знаю.

– В самом деле? – мистер Руфус вскидывает бровь.

Кажется, я его удивила.

Уверена, он думает о том, откуда девушка вроде меня может знать церковь Святого Магнуса, да и вообще какую-либо церковь, и не вру ли я. Он еще многого обо мне не знает и, скорее всего, не узнает никогда. Высшему сословию никогда нет дела до мне подобных. Хотя это и не совсем верно, ведь мистер Руфус – не совсем из высшего сословия. Верно ведь?

– Ты же придешь? Правда? – спрашивает он, прерывая мои размышления.

– Я… э… э… не могу обещать, сэр, – говорю я. – Моя жизнь мне не принадлежит.

– В каком смысле? – хмурится он. – Кто тебе мешает? Дай мне переговорить…

– Нет! – спешу остановить его я. – Вы не должны, сэр. Не должны!

Я думаю о Билле и Фейгине и о том, что они сделают, если мистер Руфус решит с ними «переговорить». В этом случае он обречен. От тревоги за него я начинаю плакать.

– Нэнси, Нэнси, – шепчет он, прижимая мою голову к своей груди и пытаясь утешить. – Не плачь.

– Я сделаю все, что в моих силах, – тихо отвечаю я, потому что мой рот находится где-то рядом с его ребрами, и от этого голос звучит приглушенно. – Это я точно могу пообещать. Сделаю все, что в моих силах.

– Умница, – говорит мистер Руфус. – Не забывай, что, когда мы поженимся и я получу наследство, прошлые проблемы не будут иметь никакого значения.

«Для тебя это, может быть, и так, – думаю я. – Может быть, и я не буду иметь для тебя никакого значения».

– Не знаю, с чего я вдруг решил, что ты похожа на мою мать, ведь ты на нее совсем не походишь, Нэнси, – шепчет он, отстраняя меня.

Мистер Руфус в последний раз долго смотрит на меня, – я никак не могу привыкнуть к его взгляду. К его добрым глазам. Я не привыкла к тому, чтобы на меня смотрели с такой… такой любовью. И правда не привыкла.

Как-то я познакомилась с китайцем и услышала от него одно выражение, которое с тех пор не выходит у меня из головы. Он сказал, будто что-то тронуло его сердце. Как это красиво сказано! Взгляд мистера Руфуса именно что трогает мое сердце. А потом разбивает.

Пока я совсем не расклеилась, спешу выйти за дверь и быстрым шагом ухожу по переулку.

Знаю, вы сейчас думаете, почему я не решилась спросить мистера Руфуса прямо, остается ли наш брак всего лишь уловкой. Потому что он обсуждал все так, словно свадьба будет настоящей. И смотрел на меня так, будто и вправду любит меня.

Дело в том, что я не хочу этого знать. Странно, да? Видите ли, если я узнаю, что свадьба будет настоящей, то окажусь в очень сложном положении. Это может соблазнить меня уйти от Билла, забыв о последствиях, и, что еще хуже, бросить Оливера на произвол судьбы. А если я выясню, что это все ложь и притворство, то буду так разочарована в мистере Руфусе, что впаду в крайнее отчаяние и не буду знать, как мне с этим жить дальше.

А жить дальше я обязана. Хотя бы ради

Есть и еще кое-что. Вам это может показаться пустяком. Но мне доставляет удовольствие знать, что я сама решила не спрашивать. Я сама. Нэнси. И больше никто.

* * *

Я перехожу через покрытый вязкой грязью дворик «Калек», думая о том, как сильно мне хочется выпить. Как рюмка, опрокинутая в этом убогом логове, поможет мне забыть о грозящих опасностях, постоянно витающих вокруг меня, словно шумные привидения, которые то появляются, то исчезают вновь, затуманивая мои мысли… Но я понимаю, что должна вернуться к Биллу, я обязана. В этот момент из тени появляется чья-то фигура.

– Где ты была, Нэнси?

Еще кому-то интересно, где я была. Я же говорю, моя жизнь мне не принадлежит!

Я останавливаюсь и вижу перед собой Плута.

– Зайдем? – киваю я в сторону заведения.

– Лучше не надо, – отвечает он. – К тому же, – Плут вытаскивает руку из бездонного кармана и показывает блестящую в свете фонаря бутылку. – У меня кое-что есть.

Плут вскидывает брови и отставляет локоть. Я беру его под руку, и мы отходим за угол. В мрачный и убогий закоулок, в конце которого расположено что-то вроде конюшни, где хозяин «Калек» держит костлявую клячу по имени Салли. И где в заборе нужно лишь отодвинуть доску, чтобы мы с Плутом, такие же костлявые, легко могли пролезть внутрь.

Внутри темной конюшни тепло и пахнет лошадьми. Я цокаю языком, чтобы успокоить бедную старушку, но Салли и так знает, что это мы, она чует нас, поэтому много стараний не требуется.

Мы садимся на солому, и я слышу, как Плут прикладывается к бутылке. Потом он передает ее мне, и в темноте мы соприкасаемся руками. Жидкость обжигает горло, и на пару мгновений у меня перехватывает дух, но потом она опускается в желудок и начинает приятно согревать меня.

– Где ты была, Нэнси? – снова спрашивает Плут вполголоса, потому что никогда не знаешь, вдруг в переулке кто-то подслушивает.

– А что? Ты уже спрашивал. Какая разница? – я возвращаю ему бутылку.

– А то, что я видел тебя с одним мужчиной. Видел, как вы вместе шли по улице и оба светились, будто вы не от мира сего. Будь осторожнее, Нэнси.

– Буду, – шепотом отвечаю я, утирая ладонью губы. – Буду. Но сейчас у меня нет выбора.

– Это как?

– Ты будешь смеяться, – говорю я.

– Давай говори, – он снова протягивает мне бутылку, слегка подталкивая ею в бок.

– Кажется, я влюбилась…

Плут фыркает со смеху, и капли спиртного летят мне на руку.

– Эй! – вскрикиваю я.

– Чтоб мне провалиться! – восклицает он и снова фыркает.

– Тише! – говорю я, вспоминая, что тетушка Мод говорила о любви, о том, как я пойму, что влюбилась, как это придет ко мне…

– И что собираешься делать?

– А что мне делать? Билл меня убьет.

– А если Билл не убьет, то это сделает Фейги.

– Вот именно. Есть новости о мальчике? – спрашиваю я, поднося бутылку к губам. – Об Оливере?

– Только то, что его спасли и взяли к себе в загородный дом какие-то пожилые дамы, и теперь ему перепал кусочек веселой жизни.

Все это я, разумеется, уже знаю.

– То есть ничего нового?

– Нет, – фыркает Плут. – Но на твоем месте я был бы осторожнее, Нэнси. Ты же знаешь, что старый козел замышляет заполучить мальчишку обратно. Как будто от этого зависит его собственная жизнь. У него ушки на макушке, и смотрит он в оба. Так завелся, что больше обычного разговаривает сам с собой.

Я киваю.

– Ты ведь никому не расскажешь о том, что от меня узнал, Плут? – спрашиваю я, чувствуя, как в темноте его ладонь ложится на мою руку.

– Конечно же, нет, Нэнси. Зачем мне это? – снова фыркает он. – Где бутылка?

– Вот, – я передаю выпивку ему. – Мне надо возвращаться.

– Пойти с тобой?

– Спасибо, но, если Билл увидит, что ты меня провожаешь домой, у него может разыграться подозрительность. Подумает, что ты пытаешься забраться на его поляну и все такое.

– Пожалуй, ты права, – отвечает Плут.

– Плут, ты ведь умеешь читать? – небрежно спрашиваю я.

– А? – он делает глоток.

– Что ты знаешь о библиотеках?

– Это такие места в доме, где люди держат книги, много книг. Вроде так? Они стоят рядами в алфавитном порядке.

– В алфавитном – это как?

– По порядку букв в алфавите. От первой до последней. Они должны стоять в строгом порядке, Нэнс.

– Понятно, – отвечаю я.

Я молча думаю о мистере Руфусе, о том, как он нежно улыбался, переводя взгляд с книг на меня. Я-то думала, он улыбался мне, потому что я расставляю книги правильно, а он все это время знал…

Так он знает, что я не умею читать! И для него это не имеет значения.

– А что?

– Что «что»?

– Зачем ты хочешь знать о книгах?

– Неважно, – отвечаю я.

Но потом набираюсь еще большей смелости. Меня охватывает кураж.

– Плут, а где ты научился читать? – спрашиваю я.

Он молчит. Словно застыл. Словно я задала вопрос, который не должна была задавать, и он не может подобрать слова, чтобы ответить. Я знаю, каково это.

– Понимаешь, я… я жил с одним грамотным человеком до того, как попал к старому козлу. Он… Он учил меня читать, пока я не убежал, конечно.

Мне хочется знать, почему Плут убежал. Хочется знать, куда он хотел бы вернуться. Но я не вправе расспрашивать дальше. Я и так уже задала достаточно вопросов.

– Я ухожу, – говорю я, поднимаясь с соломы.

– Давай помогу, – шепчет Плут.

Он встает, нащупывает доску и сдвигает ее в сторону, впуская через щель тусклый свет.

– Береги себя, – говорит он мне.

«Береги себя!»

Плут очень добрый. Кто еще мог бы посоветовать мне беречь себя?

Он не вылезает в дыру сразу после меня. Мы никогда так не поступаем. Так безопаснее. Он немного подождет.

И я могу ему доверять. Я это точно знаю. Могу доверять ему, как собственному брату.

Глава 37

Домой я возвращаюсь около одиннадцати. Я это знаю, потому что только что пробили часы на церкви. Еще не дойдя до двери, я слышу шум разрушения и хаоса: стук падающих и разбиваемых вещей, грохот и брань, поэтому вхожу с опаской.

– Вот она! Где ты была? Ты… ты… – Билл размашистым шагом направляется ко мне с грозным видом, и за его спиной я вижу, что в комнате все перевернуто вверх дном.

– Билл… Билл… – я протягиваю руки, надеясь удержать его на расстоянии. – Разве ты забыл? Ты же сам выставил меня из дома. Ты сказал,

– Правда, что ли? – хмурится он.

Схватив меня за запястья, Билл пятится назад, втаскивая меня в комнату, и я едва не наступаю на перевернутую ночную вазу, к счастью, пустую и чудесным образом не разбитую.

– В чем дело? – спрашиваю я. – Успокойся. Что на тебя нашло?

Я стараюсь говорить спокойно, хотя сердце стучит в темпе несущейся гончей. Учитывая, сколько раз за последнее время у меня так билось сердце, не удивлюсь, если оно и впрямь чувствует себя так, словно участвует в собачьих бегах.

Может, дело в мистере Руфусе? Билл прознал о нем? Или это связано с Оливером? Что-то случилось с мальчиком? Что-то ужасное? Или… или… Господи, спаси! Неужели Билл узнал, что я ходила к мисс Роуз Мейли?

– Где?! – ревет Билл, останавливаясь посреди комнаты и шаря вокруг яростным взглядом.

В свете огня от камина я вижу зияющую пасть пустого чемодана, лежащего на боку, и замечаю отблеск меди в руке Билла… Маленький медный кувшинчик!.. Тут я все вспоминаю. Мне становится понятно, о чем он спрашивает.

– Где та безделушка, тот золотой игрушечный младенец или как там он называется? Ты принесла его мне! Где он?

Билл сжимает мою руку еще крепче, подтаскивает меня к себе и начинает расстегивать ремень…

– Билл, Билл, – торопливо говорю я. – Успокойся. Это… из-за этого ты устроил весь шум?

Говорю я с трудом, потому что язык у меня едва не отнялся от ужаса.

– Нет, что ты. Вовсе не из-за этого, – но Биллу не хватает терпения для сарказма. – Говори, куда ты его дела, женщина?! – орет он и, справившись, наконец, с пряжкой, снимает ремень с брюк и, тяжело раздувая ноздри, наматывает его на кулак.

Вокруг меня сгущается туман. Он застилает мне глаза. Туман…

– Я спрятала его! – выкрикиваю я, едва не теряя сознание, и не падаю только потому, что утыкаюсь Биллу в грудь.

– Что ты сделала? Стой спокойно, женщина! – вопит он, отталкивая меня.

– Я спрятала его, – повторяю я, покачиваясь.

– Это я и в первый раз слышал. А кто… кто, позволь спросить, разрешал тебе его прятать? И где он теперь? Где он, девчонка?!

Билл снова хватает меня за руку и начинает трясти, как Бычок трясет пойманную крысу.

– Я его спрятала, – снова говорю я, стараясь что-нибудь придумать, но мысли не идут в голову.

– Это ты уже говорила, – медленно произносит он. – Теперь скажи, зачем тебе это понадобилось.

– Помнишь… – выдавливаю я из себя, пытаясь что-нибудь придумать, состряпать какую-то историю. – Помнишь, ты был болен, Билл? Очень болен. Ты бредил. Помнишь? Так вот, я спрятала его, потому что боялась, что кто-нибудь воспользуется тобой в таком… в таком положении, воспользуется твоей болезнью. Кто-нибудь мог украсть его у тебя.

Билл продолжает хмуриться, но хватка на моем запястье ослабевает.

– Что? Ты украла его у меня, чтобы меня защитить? Не понимаю. Ты?! – пальцы снова сжимаются на моей руке. – Но я не давал тебе на это разрешения! Значит, так: завтра же ты должна вернуть эту безделушку обратно. Ты поняла? И без глупостей, я сам пойду с тобой. Я тебя еще не простил, не забывай об этом.

Я смиренно киваю.

Смиренно киваю, но мозг продолжает работать. Голова идет кругом. Она вертится, словно юла, и, кажется, вот-вот сорвется и укатится в небытие. Как мне теперь выкрутиться?

* * *

Разумеется, ночью я не могу сомкнуть глаз, но в результате к утру у меня созревает подобие плана. С первыми лучами солнца я украдкой выскальзываю из дома. К счастью, Билл из тех мужчин, которых нужно основательно встряхнуть, чтобы пробудить ото сна, ведь я уже говорила, что воры не принимаются за дела раньше полудня. Наверняка мне придется поплатиться за то, что пошла без него. Но вы можете себе представить, чтобы я взяла Билла с собой к тетушке Мод? Ха! Об этом ведь и речи идти не может, правда?

На мой стук дверь открывает Фоксли. Поначалу он удивленно смотрит на меня.

– Мисс Титания? – спрашивает он, не отойдя от потрясения.

Но, когда я киваю, он быстро проводит меня в дом, потому что я, естественно, одета не в нарядную одежду и не годится оставлять меня на крыльце, давая соседям пищу для пересудов.

– Миледи вас не ожидает, – говорит он в передней. – Более того, она еще в постели.

– О боже! Неужели ей нездоровится?

– Нет, – качает головой Фоксли. – Но она никогда не встает так рано.

«Как и Билл, но совсем по другим причинам», – думаю я.

– Мне нужно… – начинаю я. – Мне кое-что нужно с ней обсудить, если она согласится уделить мне полчаса.

– Хмм… Посмотрим, что я смогу сделать. А пока проходите на кухню, – говорит он.

Когда мы оказываемся на кухне, я вижу, что Фоксли как раз готовит завтрак для тетушки Мод. На столе лежат яйца, на сковородке шипят несколько ломтиков бекона, а рядом над кастрюлей с кипящей водой подогревается накрытая тарелка.

– Знаете что… – вдруг нахожусь я. – А почему бы мне самой не отнести ей завтрак?

– Ох… – качает головой Фоксли. – Не знаю, понравится ли ей это.

– Но мне нужно сообщить ей кое-что важное о… о…

– О мистере Руфусе?

– Можно и так сказать.

Я ведь не совсем вру, верно? Это скорее ложь во спасение.

Итак, я предлагаю Фоксли присесть отдохнуть, что ему, похоже, в целом нравится, заканчиваю готовить завтрак, а потом беру в руки поднос с яичницей и беконом, тостом, чайником чая и чашкой. Все пахнет так изумительно, и это просто чудо, что завтрак достигает спальни в целости и сохранности.

Тетушка Мод сидит в кровати и читает газету, глядя в нее через лорнет, когда я, постучав, открываю дверь.

– Войдите, – говорит она глубоким голосом.

Войдя, я мельком оглядываю комнату и вижу, что та обставлена роскошно: модные обои, картины, полубархатная обивка, покрывала с парчовым шитьем, безделушки на туалетном столике. Не так уж и неожиданно, если помнить, как живописна и полна самых разнообразных вещей ее гостиная.

Тетушка Мод так увлечена чтением, что даже и не смотрит в мою сторону, принимая меня за Фоксли, но, когда я ставлю поднос на кровать, едва не роняет от удивления лорнет.

– Нэнси? – она смотрит на меня, похоже, не вполне уверенная, что это мое настоящее имя.

– Она самая.

– Что… что вы здесь делаете, дитя мое? И почему вы так одеты? – тетушка смотрит на мое платье и шаль с некоторым неудовольствием.

– Я ведь говорила вам, что я не леди? И я здесь, потому что мне нужно с вами кое-что обсудить…

Длинная седая коса свисает на ее синюю бархатную ночную рубашку спереди, и она перекидывает ее через плечо.

– Только не говори мне, что ты передумала касательно организации свадьбы.

Сев прямо, тетушка похлопывает по покрывалу, и я снова поднимаю поднос и ставлю перед ней.

– Нет, – говорю я. – Не передумала.

– Тогда в чем же дело? – спрашивает она, глядя на меня, а не на завтрак.

– Ешьте, – говорю я. – Или остынет.

Тетушка Мод поджимает губы, словно обижаясь на то, что я ею командую, но тем не менее разворачивает салфетку и берет в руки нож и вилку.

Я присаживаюсь на край кровати.

– Это долгая история, – говорю я. – Но я постараюсь быть краткой.

Тетушка разрезает яйцо, и оно растекается по тосту.

– Кто жарил яичницу? – удивленно спрашивает она.

– Я.

– Хм… – произносит тетушка и помахивает ножом в воздухе, предлагая мне продолжить.

– У меня есть один знакомый мальчик, – говорю я. – Его жизни угрожает опасность…

Она смотрит на меня с тревогой, и я умолкаю. Но не могу же я останавливаться всякий раз, когда мои слова ее удивляют, верно? Поэтому продолжаю.

– Я могу кое-что сделать, чтобы спасти его, этого мальчика. Но при этом могу подвергнуть опасности себя… и других – тех, кто мне как семья. И я разрываюсь надвое. Не знаю, что делать, как мне поступить.

– Кажется, ты говорила, что это долгая история, – произносит тетушка с набитым ртом.

– О… Так и есть. Только… Только я не думала, – и тут я вдруг робею. – Не думала, что смогу ее сократить. Я думала, что буду долго ходить вокруг да около, пока не перейду к сути.

– Значит, ты удивила сама себя?

– Выходит, что так.

– И какой урок ты из этого извлекла?

«Какой урок я из этого извлекла?!»

О боже! Если бы я знала, что меня тут ждет испанская инквизиция, ни за что бы не пошла.

– Ну? – тетушка требовательно смотрит мне в глаза.

– Что… – осторожно начинаю я. – Что я сама не знаю собственных возможностей?

– Вот именно. Урок номер один. А номер два… – она ненадолго замолкает. – Я знаю, что у тебя нет детей, что ты не замужем, но позволь сказать тебе: не существует более сильной любви, чем между родителем и ребенком. И хотя ты не мать этому мальчику, я чувствую глубокую привязанность, глубокую связь между тобой и ним… Ведь так?

Я молча киваю.

– А значит, ты должна сделать все, что в твоих силах, для спасения этого мальчика. Даже если это означает угрозу для твоей жизни или жизни других, потому что… – тетушка снова умолкает и многозначительно смотрит на меня. – Потому что если ты этого не сделаешь, то никогда себе не простишь. Ты никогда больше не будешь жить в мире с самой собой. У тебя не будет ни одной спокойной минуты. Тебя всегда будет преследовать видение этого мальчика.

«Видение!» Именно так я и назвала Оливера, когда впервые увидела!

– Мне нужно продолжать? – спрашивает тетушка, кладя нож и вилку на тарелку.

– Нет, – отвечаю я, качая головой.

Я говорю «нет», потому что в продолжении нет нужды. Она подтвердила то, что я знала с самого начала.

Протянув руку, я забираю тарелку, но оставляю на подносе чай. Тетушка Мод съела только одно яйцо, половину тоста и совсем не тронула бекон, но это неважно. Я доем остатки по пути на первый этаж. Видит Господь, мне сейчас нужно подкрепить силы.

– Спасибо, – шепчу я.

– Это все? – тетушка снова берется за газету и лорнет.

– Да, – бормочу я.

– Увидимся в церкви.

Оторвав взгляд от страницы, она смотрит прямо на меня, и я не могу не почувствовать, что это скорее вопрос, чем утверждение. «Увидимся в церкви?»

– Да, конечно, – беззаботно отвечаю я, глядя куда угодно, только не на нее.

О боже! Думаю, она знает, что я не собираюсь выходить замуж за ее племянника.

Честно говоря, я так ошеломлена советом тетушки Мод и нашими с ней последними фразами, что едва не забываю об основной цели своего прихода. Только спустившись по лестнице и остановившись на полпути, чтобы доесть завтрак, я вспоминаю об этом.

К счастью, я спускалась медленно и тихо. Поэтому осторожно ставлю тарелку на лестницу и на цыпочках крадусь в гостиную.

Все очень просто. Подозрительно просто. Обычно, если вещи, которые должны быть сложными, оказываются простыми, это значит, что ты что-то упускаешь. Можете мне поверить. И слишком часто это упущение потом преследует тебя. Но я и представить себе не могу, как мое положение может оказаться еще сложнее. С другой стороны, может быть, проблема существует только в моей голове? Может быть, все уже было сложно, а я просто недооцениваю себя. Я не знаю собственных возможностей, как сказала тетушка Мод?

На кухне Фоксли сидит, закинув ноги в носках на стол и запрокинув голову. Он уснул прямо на стуле и тихо похрапывает. И я понимаю почему. Он уже немолод, но ему приходится вести хозяйство и днем и ночью быть всегда наготове исполнить распоряжения тетушки Мод. Поэтому я тихо, чтобы не потревожить его, навожу на кухне порядок. Когда все вокруг сверкает, а посуда помыта и убрана, Фоксли все еще дремлет, поэтому я сама выхожу из дома и тихонько закрываю за собой входную дверь.

* * *

Билл тоже еще спит, но храпит он не так тихо, как Фоксли.

Вот бы прекрасный пол располагал такими же возможностями лениться, ничего не делать и спать, когда заблагорассудится!

Я кладу бамбино на стол на видном месте, а потом убираюсь восвояси. Если Билл решит взорваться из-за того, что я пошла без него, то мне лучше в этот момент не находиться рядом.

Я неторопливо шагаю по улице и размышляю. У меня нет планов куда-то идти. Я просто брожу. И даю волю своим мыслям.

Что, если у нас с мистером Руфусом действительно будет свадьба? Во что я буду одета?

Слышу, как вы говорите: «О, Нэнси, Нэнси! Хватит мечтать. Какое это имеет значение, если у тебя есть так много других, более насущных проблем?»

Я скажу, почему это важно. Скажу, почему я позволяю себе несколько минут подумать об этом.

Это важно, потому что у меня больше не будет другой возможности выйти замуж, верно? Другой возможности помечтать о замужестве.

Понимаете, девушка вроде меня, с моим прошлым… И будущим…

Какое у меня может быть будущее? Я ведь живу от одного дня до другого, верно? Иногда даже от

Все эти но и если… если то, если это… Думаю, именно они и сводят меня с ума.

* * *

В церкви тихо. Что ж, сейчас середина дня.

Я и не заметила, что лето уже наступило и на улице тепло. Можно было рассчитывать, что и в церкви тоже тепло, но это не так. Здесь холодно. Но воздух легкий и сухой, а не тяжелый и влажный, и лишь слегка пахнет мастикой для полов, а когда я поднимаю голову и смотрю вверх, на высокий потолок, такой далекий, свет, падающий из окон, кажется еще чище обычного.

Свечи у алтаря горят ярко, их пламя поднимается ровно, не колышимое ни единым порывом ветра, и я думаю о том, как мало нужно, чтобы задуть свечу, погасить свет. Думаю об Оливере и о том, как мало нужно, чтобы задуть его жизнь… его свет… и погрузить меня в темноту.

Я проскальзываю в свое убежище в темном углу, на одной из скамей в задних рядах. Там я закрываю глаза, складываю ладони и молюсь.

Не заблуждайтесь. Я нечасто это делаю. И даже не знаю, что надо говорить. Ни малейшего понятия не имею. Если не считать «О Боже! О Боже», а это едва ли сойдет за молитву. Верно? Но сейчас я испытываю настолько сильное смятение, что само это действие наверняка должно пойти мне на пользу.

Представляю себе, что бы надела на свадьбу, если бы у меня были средства… Отделанное кружевом платье с облегающим вышитым корсажем и длинными рукавами… Бирюзовое, под цвет моих глаз? И пара светло-голубых сапожек из мягкой кожи, которые не жмут, и кружевные перчатки, и венок из цветов… Может быть, маргариток? Обожаю маргаритки. Они простые. Скромные. В них нет жеманности. И да, букетик маргариток в руках…

Нэнси! Соберись! Это же все несерьезно!

Глава 38

Воспоминание о том, что я сделала, о том, что ходила к мисс Роуз Мейли, гложет меня. Ведь Фейгин и Сайкс поделились со мной своими тайными планами, потому что были полностью уверены в том, что я достойна доверия! А в иные моменты я размышляю о том, что Фейгин и Сайкс тащат меня все глубже и глубже в бездну преступлений и горя, откуда нет спасения. А порой я начинаю испытывать жалость к старому козлу, ведь если из-за моего поступка с ним что-нибудь случится, то вина за это ляжет целиком и полностью на меня.

А иной раз меня одолевает соблазн замужества, и я думать не могу ни о ком, кроме мистера Руфуса, и мечтаю, чтобы он каким-нибудь волшебным образом избавил меня от тяжелой доли. Помог мне исчезнуть. Но какой ценой?

А еще я думаю об Оливере. И о том, что сказала тетушка Мод. Вспоминаю дрожащую ладошку мальчика в моей ладони. Вызываю в памяти его невинное лицо в тот раз, когда он уснул у меня на руках. Это был единственный раз, когда я почти ощутила себя матерью…

День и ночь меня терзает неопределенность. Я больше не могу ни спать, ни есть, ни вести привычную жизнь. Я чувствую, что похудела и бледна как свечка. Временами разражаюсь пронзительным смехом тогда, когда нет ни малейшего повода для веселья, а порой я сижу у огня, молчаливая и печальная, и предаюсь грустным мыслям.

Если что-то еще и способно оживить мою душу, то это осознание, что кто-то ждет меня, нуждается во мне. Есть и еще кое-что. Осознание того, что я смелее и сильнее, чем думаю.

Воскресный вечер, часы бьют одиннадцать.

Пришел Фейгин и разговаривает с Биллом, а я сижу, сгорбившись, на низеньком табурете у огня. Но они оба замолкают и прислушиваются.

«Воскресенье вечером, с одиннадцати до полуночи», – вспоминаю я свои слова, сказанные мисс Мейли.

– Через час кончится день, – произносит Билл, поднимая ставню, чтобы выглянуть за окно, и возвращаясь на место. – На улице темно и пасмурно. Хорошая ночь для работы.

– О, какая жалость, дорогой мой, что никакой работенки наготове нет.

– На этот раз ты прав, – ворчит Билл. – И очень жаль, потому что я как раз в настроении поработать.

Фейгин молча вздыхает.

– Знаю только, что, когда все войдет в свою колею, нужно будет наверстать упущенное, – замечает Билл.

– Вот это уже деловой разговор, – Фейгин похлопывает его по плечу. – Я рад это слышать.

– Рад?! – фыркает Билл. – Ну, пусть так.

– Вот сегодня я узнаю прежнего Билла, – смеется Фейгин. – Очень даже узнаю.

– Я сам не свой, когда чувствую твою морщинистую клешню на плече. Убери-ка ее, – Билл стряхивает с себя ладонь Фейгина.

– Действует на нервы, да, Билл? – спрашивает Фейгин. – Кажется, будто тебя кто-то поймал, да?

– Кажется, будто меня сам черт прихватил, – огрызается Билл. – В мире нет и не было никого с такой рожей, как у тебя. Разве, может, только твой папаша был страшнее, хотя, полагаю, сейчас ему уже давно подпалили его козлиную бороденку. А может, тебя сам дьявол породил, без помощи отца? Я бы нисколько не удивился.

Во время этого обмена любезностями я встаю. «Воскресенье вечером, с одиннадцати до полуночи». Потому что, разрази меня Господь, я больше не в силах сидеть и ничего не делать! Отыскав шаль, я кутаюсь в нее и уже собираюсь на цыпочках пересечь комнату, когда…

– Эй! – кричит Билл. – Нэнс, ты куда это собралась? Куда может пойти девчонка в такое позднее время? – спрашивает он, оборачиваясь к Фейгину.

– Недалеко, – бормочу я.

– Это не ответ! Ты куда?

– Я же говорю – недалеко.

Я не оборачиваюсь, чтобы не встретиться с ним взглядом. Не смогу этого выдержать.

– А я спрашиваю – куда! – повышает голос Билл. – Ты меня слышишь?

– Не знаю куда, – говорю я.

Я не успела придумать, что сказать. Да и что тут скажешь?

– Зато я знаю. Никуда! Ты никуда не пойдешь. Сядь.

– Мне нездоровится, – говорю я. – Нужно подышать воздухом.

– Так высунь голову в окно и подыши, – возражает Сайкс.

– Там недостаточно воздуха, – говорю я, чувствуя, как начинает стучать сердце. – Мне нужно на улицу.

– Тогда обойдешься! – командует Сайкс.

Он встает, проходит мимо меня, запирает дверь и вытаскивает ключ. Затем, схватившись за шаль, срывает ее с меня.

– А теперь сядь и сиди спокойно. Поняла?

– Я и без шали могу пойти, – на меня накатывает отчаяние: одиннадцать уже минуло. – Ты понимаешь, что

– Понимаю ли я, что… О! – вскрикивает Сайкс, оборачиваясь к Фейгину. – Ты слышишь? Да она спятила! Иначе бы не осмелилась со мной так разговаривать.

– Ты толкаешь меня на отчаянный поступок, – шепчу я.

Я кладу обе ладони на грудь, словно пытаюсь зажать себя, сдержать от яростной вспышки. Но это бесполезно, это…

– Пусти меня! – визжу я. – Немедленно! Сейчас же!

– Нет! – ревет в ответ Сайкс.

– Скажи, чтобы он отпустил меня, Фейгин! – кричу я и топаю ногой. – Я так больше не могу! Ты меня слышишь?

– Слышу? – отвечает Сайкс, оборачиваясь ко мне. – Ага. И если буду слышать тебя еще хоть полминуты, пес вцепится тебе в глотку так, что ты больше вообще никогда кричать не будешь. Что это на тебя нашло? В чем дело?

– Отпусти меня, – серьезно говорю я.

Потом опускаюсь на пол перед дверью: ноги дрожат так, что уже не держат меня.

– Билл, отпусти меня. Ты не понимаешь, что делаешь. В самом деле. Мне нужен всего час…

– Да чтоб мне руки-ноги по одной отпилили! – кричит он, хватая меня за руку и рывком поднимая. – Да ты совсем спятила! Вставай!

– Не встану, пока ты меня не отпустишь… пока… Никогда! Никогда! – кричу я.

Сайкс смотрит на меня, и от этого взгляда меня бросает в дрожь.

Вдруг он хватает меня и, несмотря на сопротивление, тащит к креслу, силой усаживает. Мне хочется укусить его, словно дикому зверю, растерзать его, но я понимаю, чем все это закончится. Я окажусь на полу с синяком под глазом. Или вообще окажусь на полпути к могиле. И тогда какой от меня прок мисс Мейли, Оливеру?

Поэтому я сижу, время от времени жалобно прося Билла отпустить меня и иногда пытаясь бороться, пока не проходит час. Продолжать уже нет смысла, и я обмякаю в кресле. Но сознания не теряю. Я продолжаю слушать.

– Уфф! Какая же она замечательная, но чудна́я девчонка, – говорит Сайкс Фейгину.

Теперь он больше не держит меня.

– Можно и так сказать, – отвечает Фейгин, медленно кивая. – Можно и так сказать.

– С чего это ей взбрело в голову сегодня идти гулять, как ты думаешь? Давай, ты ее знаешь лучше, чем я. Что это значит?

– Упрямство. Полагаю, женское упрямство, дорогой мой, – пожимает плечами Фейгин.

– А я-то думал, что усмирил ее, но она такая же буйная, как и раньше.

– Хуже, – откликается Фейгин. – Я ее такой никогда не видел. Чтобы из-за такого пустяка…

– Я тоже, – замечает Сайкс. – Думаю, у нее лихорадка. Ей нездоровится.

Фейгин кивает.

– Когда я валялся тут, а ты где-то пропадал, она днем и ночью не отходила от меня. Я был очень плох, и, наверное, так или иначе это ее тревожило и пугало, а от долгого сидения в четырех стенах она стала беспокойной. Как думаешь?

– Так и есть, дорогой мой, – отвечает Фейгин. – Тише! – добавляет он, замечая, что я прихожу в себя.

Я так взволнована, так напряжена, что не знаю, куда девать руки и ноги, что делать. Но я сажусь, вытираю опухшие от рыданий глаза и, обхватив себя руками, начинаю раскачиваться вперед-назад. Потом разражаюсь хохотом, потому что если не засмеюсь, если не дам какой-то выход своему отчаянию, то, кажется, могу убить Билла. Или хотя бы попробую.

– Ну вот, теперь на нее другая блажь нашла! – восклицает Билл, удивленно глядя на Фейгина.

Фейгин кивает. Спустя мгновение он наклоняется к Биллу и, бросив на меня взгляд, шепчет, что со мной теперь все будет в порядке.

Ему-то откуда знать?

Он надевает шляпу, желает нам спокойной ночи и, подойдя к двери, просит, чтобы кто-нибудь посветил ему на лестнице.

– Посвети ему, Нэнс, – распоряжается Билл, набивая трубку. – Давай. Будет жаль, если он свернет себе шею и разочарует зрителей.

И я встаю и беру свечу. Что мне еще остается делать?

Фейгин спускается, а я следую за ним со свечой. Когда мы доходим до низа, он прикладывает палец к губам и отводит меня в сторону.

– В чем дело, Нэнси, дорогая моя? – шепотом спрашивает он.

Как будто я ему скажу!

– Что ты имеешь в виду? – бормочу я.

– В чем причина всего этого? Если он… – Фейгин тычет худым морщинистым пальцем вверх по лестнице. – Если он так суров с тобой… этот скот, Нэнси, самый настоящий скот… то почему ты…

Фейгин умолкает и смотрит мне в глаза, сжав губы так, что они напоминают кошачью задницу.

– «Почему я» что?

– Пока неважно, – отвечает он, похоже, передумав насчет того, что собирался предложить. – Поговорим об этом в другой раз. Я твой друг, Нэнс. Верный друг. У меня есть одно средство, тихое и незаметное. Если захочешь отомстить тем, кто обращается с тобой, как с собакой… хуже, чем с собакой, потому что собаку он хотя бы иногда балует… приходи ко мне. Говорю тебе, приходи ко мне. Он – просто бабник, который с тобой на какое-то время. А меня ты знаешь давно, Нэнс. Очень давно.

– Я хорошо тебя знаю, – сухо отвечаю я.

Я ничуть не тронута его страстной речью, его полунамеками и двусмысленностями. И прекрасно понимаю, о чем он. Если Фейгин хочет избавиться от Билла, если проблем от него старому козлу стало больше, чем пользы, то сначала ему придется иметь дело со мной.

– Спокойной ночи, – говорю я.

Мне хочется, чтобы он поскорее ушел, потому что эти тревожные мысли направили меня по совсем другому пути. А вдруг Фейгин теперь пытается усилить влияние на меня? А вдруг, пока я увлечена другими, более важными вещами, он расставляет ловушку, чтобы я в нее угодила?

Он кладет ладонь на мою руку, но я отшатываюсь и цепенею. Я не в своем обычном расположении духа. И не уверена, что когда-нибудь еще в это расположение вернусь.

– Спокойной ночи, – повторяю я, хочу надеяться, уверенным тоном, закрываю дверь и устало плетусь по лестнице к Биллу.

Глава 39

С того случая Билл не спускал с меня глаз, и последствия этого проявляются уже через несколько дней.

Билл всегда быстро устает от того, что я постоянно торчу у него перед носом, что он не может побыть один. Он становится нервным и раздражительным. Злится по мелочам, а то и вовсе без причины, словно готов вот-вот взорваться. Бум! Выражение «чрезмерная близость порождает недовольство» все же правдиво.

Я не понимаю, что мне делать. Как быть. Как не привлекать к себе внимания, но при этом оставаться собой.

Я продолжаю раздумывать над тем, как мне увидеть мисс Мейли, если все так и будет продолжаться.

Но вскоре бдительность Билла начинает ослабевать. Не совсем, лишь самую малость. Словно Билл получил указание иногда выпускать меня на улицу, чтобы следить за мной. Они мне больше не доверяют. Я это чувствую. Что-то их насторожило. И я не могу понять, кто тому виной. Точно не Плут. Он бы меня не предал.

Но как я ни стараюсь, я не могу заметить того, кто за мной следит… А вдруг я себя накручиваю? Вдруг это ужасное и невыносимое бремя заботы о мальчике заставляет меня терять связь с реальностью? Вдруг я все это выдумываю?

И все же Фейги может готовить мне ловушку, поэтому я не решаюсь навестить мистера Руфуса. Как бы мне ни хотелось увидеть его, ощутить вкус его губ и тепло его тела, я не решаюсь появляться ни в лачуге, ни в богатом доме в Мейфэре, потому что если они обнаружат мистера Руфуса, если они узнают о его существовании, то страшно даже подумать, что с ним будет. Естественно, я думаю и о предстоящей свадьбе. Но, честно говоря, в моей голове роится столько мыслей, связанных с мисс Мейли, Оливером, Биллом, Фейгином и человеком по имени Монкс, с попытками выяснить, кто меня сдал, а кому можно доверять, с выбором того, какой шаг сделать дальше, что для остального почти не остается места.

И вот в пятницу, за два вечера до воскресенья, войдя в зал «Калек», я вижу, как, сцепив длинные пальцы перед собой, над пинтой эля сидит мистер Руфус и неотрывно смотрит на меня.

Если прежде я не могла оторвать от него глаз, то на этот раз даже не могу взглянуть на него.

Просто не могу.

Но и просто стоять на месте я тоже не могу.

Мы слишком рискуем.

Поэтому я поступаю единственно возможным образом: разворачиваюсь и стремглав выскакиваю из заведения. Свернув за угол, несусь по грязному переулку, наклоняюсь, чтобы отодвинуть доску забора, залезаю в конюшню, бросаюсь на солому и лежу тихо-тихо, прислушиваясь к стуку собственного сердца. Костлявая кляча тихо ржет, приветствуя меня.

Думаю, я поступила правильно.

Наверное, если бы сегодня я осталась с мистером Руфусом, я бы рассказала ему все, призналась во всем… И что бы это значило для меня?

Что бы это значило для Оливера?

В тот самый миг, когда я решаю, что можно вздохнуть спокойно, расслабиться и, возможно, даже отправиться домой, доска сдвигается, и света оказывается как раз достаточно, чтобы понять, что в конюшню кто-то пробрался.

Я цепенею. Горло сдавливает. Не решаюсь даже дышать.

Доска возвращается на место. Я снова оказываюсь в темноте. Только теперь нас здесь двое. И я понятия не имею, кто второй. Не получается определить даже по запаху.

Это Монкс? Монкс выследил меня и решил придушить?

Это Фейги пришел сделать то, чем грозил?

Я слышу возню, звук чиркающей спички и стараюсь сдвинуться подальше, отталкиваясь пятками, пока не упираюсь в Салли.

Спичка озаряет знакомое лицо…

– Нэнси?

Мне нечем дышать. Я немею.

Спичка гаснет. И это очень кстати – ведь здесь полно соломы и сухого дерева.

Рука мистера Руфуса нащупывает мою. Он притягивает меня к себе, гладит по голове.

– Почему ты от меня убегаешь?

– О, сэр… – только и могу выдавить из себя я.

– Ты ведь не передумала насчет свадьбы?

Я не отвечаю.

– Нэнси?

– Сэр… Сэр, есть люди, которые убьют меня, если узнают…

– Что за люди?

– Не могу сказать.

– Со мной ты будешь в полной безопасности, даю слово…

– Вы не понимаете, сэр. От них в безопасности не может быть никто… Никто!

– Мы сбежим, уедем за границу. Будем жить во Франции. Ты бы этого хотела, Нэнси? Знаю, хотела бы.

Он устраивается поудобнее на покрытой соломой земле, прислонившись к тюку сена, и сажает меня к себе на колени, обнимая, словно ребенка.

– Расскажите мне о своей матери, – прошу я, прижимаясь к нему и пытаясь сменить тему разговора. – Она была очень красивая?

– Да, – отвечает он и целует меня в макушку.

– И она очень вас любила?

– Да, очень, – он касается моей руки. – Но ты ведь не хочешь знать о моей матери. Только не… А ты знала свою мать, Нэнси?

– Нет, сэр.

– Я так и думал.

– Вы когда-нибудь были бедным и обездоленным, как я, сэр?

– Да. Мой отец, брат тетушки Мод, был заядлым игроком. Он проиграл все, включая наш дом, и поэтому тетушка Мод предоставила нам свое жилище, а сама переехала в другое. И какое-то время у нас с мамой все было хорошо. Мы были не особо богаты, но держались на плаву, жили привычной жизнью. Но потом отец снова начал играть, пока… наконец… пока наконец не свел счеты с жизнью, – мистер Руфус ненадолго умолкает. – Вскоре после него от горя умерла моя мать. Она… она так и не оправилась не только от бесчестья отца, но и от потери любимого мужчины. Долгое время я притворялся перед тетушкой Мод и обществом, что все хорошо, хотя на самом деле у меня за душой не было ни гроша. Обычно я ложился спать голодным. Вот тогда-то я и съехал и стал жить в другом доме, который не стоит мне почти ничего и в котором мне не нужны слуги. И все равно я ничего не говорил тетушке Мод.

– Как же она узнала?

– Она послала Фоксли отыскать меня. У него ушло несколько дней на розыски, и я буквально стоял на пороге смерти, когда он меня нашел. Я заставил Фоксли пообещать, что он ничего не расскажет тетушке Мод, и он свое слово сдержал. Так что, Нэнси, я привык жить так же, как и ты. И у меня тоже есть знакомые, готовые меня убить, – отец, умирая, оставил немало долгов, поэтому мне приходится то и дело обходить недовольных кредиторов и заверять, что когда я вступлю в наследство, то возмещу хотя бы часть долгов своего отца – со всеми мне не расплатиться. Это была основная причина, почему я так отчаянно хотел жениться, Нэнси. Кроме того, моя мать завещала, чтобы долги были выплачены…

– Так, значит, вот почему я видела вас у «Коня и конюха»? – брякаю я, не подумав.

– Ты следила за мной?

– Да, – отрицать это бессмысленно.

– Почему?

– Тетушка Мод попросила…

– Тетушка Мод попросила следить за мной?

– Она хотела удостовериться, что вы не ввязались в какое-нибудь бесчестное

– И ты убедила ее? Без слов?

– Да, – совсем невинная ложь.

– Спасибо, Нэнси, – шепчет он.

– Можно… Можно мне кое-что предложить, мистер Руфус?

– В любой момент, Нэнси. Последую ли я этому предложению, совсем другое дело.

– Почему бы нам не облегчить душу и не рассказать все тетушке Мод?

– Я очень много и обстоятельно думал об этом, Нэнси, но боюсь, что она лишит меня наследства.

Я вспомнила слова тетушки Мод, когда она говорила о мальчике, о глубокой привязанности и о том, что я должна сделать все, что в моих силах, чтобы спасти его. Думаю, она имела в виду не только меня и Оливера, но и себя и мистера Руфуса.

– Это маловероятно, сэр. Вы – все, что у нее есть. Она может вести себя так, словно готова лишить вас наследства, но я ни на мгновение не поверю, что она это сделает.

– Почему у тебя сложилось такое впечатление, Нэнси?

– Ну, мы провели вместе довольно много времени, сэр. И есть еще одна вещь, которая вас, возможно, убедит. Когда ты лишен одного из чувств, то становишься более наблюдательным. Ты лучше слышишь. Другие чувства обостряются.

– Хм… – мистер Руфус прижимается ко мне. – Наверное, это так.

– Сэр, откуда вы так много знаете о том, как делать женские прически?

– Нэнси, перестань называть меня «сэр». Особенно если мы собираемся пожениться.

Я его не вижу, но думаю, что он смотрит на меня негодующе. По крайней мере, тон у него серьезный. Я представляю себе, как топорщатся его усы. И снова я начинаю размышлять над тем, что он на самом деле понимает под женитьбой, но задерживаться на этих мыслях не стоит.

– Теперь назови меня по имени, но только без «мистера».

– Руфус, – шмыгнув носом, отвечаю я.

– Умница, – он снова целует меня в макушку. – Так о чем ты хотела спросить?

– Как вы научились делать женские прически?

– Ах, это? Когда мама заболела, я ухаживал за ней. Я научился мыть ей голову и укладывать волосы так, как она привыкла. Я одевал ее каждый день по той простой причине, что мы не могли позволить себе слуг. И хотя это были печальные времена, они вместе с тем были прекрасными, потому что я очень привязался к маме.

Руфус ненадолго замолкает, и я понимаю, что он думает о матери, о Джулиет. Красивое имя, не правда ли? Интересно, как звали мою маму? Жаль, что у меня не осталось воспоминаний о ней, воспоминаний, которые радовали бы меня. Воспоминаний, которыми можно было бы гордиться.

– Нэнси, – шепчет он. – Я немало рассказал тебе о себе. Теперь твоя очередь. Почему ты не знаешь своей матери?

– О, сэр, я не могу этого рассказать. Вам лучше не знать. Чем больше вам известно, тем опаснее это для вас!

– Тогда давай убежим сразу после свадьбы, как я предлагал?

– Этого я тоже сделать не могу, сэр.

Я умолкаю и смотрю на него в темноте. В голову приходит мысль, что хотя бы ненадолго я позабыла о своих тревогах. Успокоилась. Но теперь все вернулось: Фейгин, Монкс, Сайкс, мисс Мейли. И Оливер.

Оливер!

– Есть один человек, ребенок, чья жизнь зависит от меня. Я должна оставаться верной ему, сделать все, что необходимо, прежде чем смогу думать о себе.

– Почему? – он удивленно качает головой. – Почему ты должна?

– На этот вопрос я и сама едва ли могу ответить. Могу только сказать, что этот мальчик овладел моими мыслями, и если я не смогу помочь ему, то никогда не смогу жить в согласии с самой собой.

– Ты… Ты готова пожертвовать собственным счастьем ради ребенка?

– Да.

– О, Нэнси…

Он находит губами мои губы, и на какое-то время я оказываюсь в другом мире – в мире, где под березами цветут колокольчики, где солнце освещает пшеничные поля и журчит лесной ручей. Не знаю, откуда приходят эти образы. Может быть, так будет во Франции?

И я начинаю думать, что, возможно, лишь возможно, я оставлю Билла. Что, возможно, я обрету счастье с мистером Руфусом. Что, возможно, мы сможем сбежать и начать новую жизнь. Возможно ли это? Смею ли я о таком мечтать?

– Ты будешь в церкви в понедельник? – спрашивает он, когда мы наконец отрываемся друг от друга.

– Не знаю, сэр. Но я постараюсь, точно постараюсь.

Глава 40

Часы на церкви бьют три четверти двенадцатого, когда я выхожу на Лондонский мост.

Две недели минуло с нашей прошлой встречи с мисс Мейли. И наконец мне повезло. Или мне повезло лишь потому, что кто-то это спланировал? Но сегодня Билла вечером нет дома, и я смогла уйти без ссоры и риска расстаться с жизнью. Фейгин отправил Билла куда-то по делам, и он не вернется раньше рассвета. Вот и все, что я знаю.

Эхо разносит стук моих шагов по брусчатке. Вечер стоит тихий, темный и холодный. Луна, и без того бывшая лишь узким серпом, уже давно зашла, скрылась за крышами домов. Я все время оглядываюсь, потому что, хоть и не заметила слежки, меня гложет сомнение. Надо мной словно висит тень. Одолевает предчувствие, если хотите. Не знаю, обоснованное или нет.

Я перехожу по мосту на тот берег, что ближе к Суррею, вглядываясь во всех встречных пешеходов. Но их совсем мало.

Я останавливаюсь. Мисс Мейли нет. Во всяком случае, я ее не вижу. Может, просто не заметила? Я перехожу на другую сторону моста и медленно иду обратно.

На полпути я снова останавливаюсь и молча стою, глядя на воду. Волна лижет мокрый камень, словно изнывающий от жажды пес. Над грязной и мрачной рекой висит туман, от которого огоньки на маленьких деревянных лодках, пришвартованных вдоль берегов, кажутся рубиново-красными. По обе стороны реки, словно призраки, возвышаются закопченные громады складов, и над трубами поднимается дым. Мелкий дождь висит черной вуалью, словно оплакивая смерть солнца. Над спящим лесом корабельных мачт возвышаются колокольня церкви Святого Спасителя и шпиль Святого Магнуса, тянущиеся в наполненный туманом ночной воздух к чему-то такому, о чем я могу только мечтать.

Я расхаживаю туда-сюда и думаю. Что делать? Что делать?

Вот что: я дождусь двенадцати часов. И едва я принимаю это решение, как колокол на соборе Святого Павла начинает отбивать полночь. Раз… Два… Три… Четыре… В тумане его звук похож на похоронный звон, и у меня мурашки бегут по коже. Лучше бы мне сейчас оказаться где-нибудь в другом месте! Лучше бы лежать

Что еще важнее, к чему это привело бы мальчика?

Полночь минула, а нигде нет и следа мисс Мейли. И снова я в замешательстве.

И тут словно из ниоткуда на мосту появляются две человеческие фигуры. Одна – юная дама, а другая – мужчина, держащий ее за руку.

Какое облегчение! Я едва не падаю в обморок.

Кажется, они не ожидали меня встретить, потому что вскрикивают от удивления. И да, от испуга.

И тут я понимаю почему. Не успеваю я сказать «мисс Мейли?», как мимо меня быстро проходит мужчина, одетый как деревенский житель. Я и не знала, что он идет за мной. Он проходит слишком близко, если учесть, что на другой стороне моста тротуар широкий и совершенно пустой. Я не могу разглядеть его лица. Он идет, держась пальцами за шляпу, и рука закрывает лицо. Меня это пугает до дрожи.

– Не здесь, – торопливо говорю я. – Не здесь. Давайте спустимся вон туда.

В этот момент мужчина оборачивается.

– Чего это вы тут всю дорогу перегородили?!

Ну и наглец! Мне это совсем не нравится.

– Быстрее, – говорю я.

Ступеньки, на которые я указываю, ведут к реке со стороны Суррея, где стоит церковь Святого Спасителя. В лестнице три пролета, и я спускаюсь до низа второго, где уже слышен плеск воды, когда сверху доносится голос.

– Это уже достаточно далеко, – окликает меня джентльмен. – Я бы не стал затруднять эту юную леди дальнейшим спуском, – он имеет в виду мисс Мейли. – Многие не согласились бы спуститься даже сюда, но, видите ли, я готов сделать вам одолжение.

– Сделать мне одолжение? Как это тактично с вашей стороны, сэр. Впрочем, неважно.

– Так зачем вы привели нас в это странное место? Почему не побеседовать наверху, где светло, вместо того чтобы спускаться в это жуткое…

– Я уже говорила, – перебиваю я. – Мне страшно встречаться с вами наверху.

– Чего вы боитесь? – интересуется джентльмен уже более мягким тоном.

Я возвращаюсь обратно до середины первого пролета и вижу в слабом свете, что он пожилой и седовласый. Должно быть, это мистер Браунлоу, судя по тому, как его описывал Оливер.

– Сама не знаю. Хотя и очень хотелось бы. Весь день меня преследуют ужасные мысли о смерти. Клянусь, мне повсюду мерещатся гробы, а сегодня на улице один такой пронесли совсем рядом со мной…

– В этом нет ничего необычного, – отвечает пожилой джентльмен. – Мимо меня их проносили достаточно часто.

– Настоящие – возможно, – говорю я. – Но этот был не настоящий…

Пожилой джентльмен фыркает не то недоверчиво, не то раздраженно.

– Прошу вас, – говорит мисс Мейли. – Пожалуйста, успокойтесь. Поговорите с ней вежливо, – обращается она к тому, кого я считаю мистером Браунлоу.

– Вас не было здесь в прошлое воскресенье, – говорит он мне, но, следуя совету спутницы, смягчает тон.

– Я не смогла прийти, – отвечаю я. – Меня задержали силой.

– Кто?

– Тот человек, о котором я уже рассказывала юной леди.

– Надеюсь, вас не заподозрили в общении с кем-то по вопросу, который привел нас всех сюда? – с некоторой тревогой спрашивает мистер Браунлоу.

Я качаю головой.

– Нет. Мне нелегко уходить от него, если он не знает, куда я иду. Я не смогла бы повидаться с юной леди в прошлый раз, если бы не дала ему выпить снотворного перед уходом.

– Он проснулся до того, как вы вернулись? – спрашивает мистер Браунлоу.

– Нет. И ни он, ни кто-либо из них меня не подозревает, – говоря это, я скрещиваю пальцы за спиной, потому что у меня есть сомнения насчет Фейгина.

С чего это он вдруг позаботился о том, чтобы дать мне знать, что сегодня Билла не будет дома?

– Хорошо, – отвечает мистер Браунлоу. – Теперь послушайте меня.

– Я готова.

– Эта юная леди, – он кивает в сторону мисс Мейли, – сообщила мне и некоторым друзьям, которым можно доверять, то, что вы рассказали ей две недели назад. Признаюсь… – он останавливается, чтобы перевести дыхание. – Признаюсь, у меня были сомнения, стоит ли на вас полагаться, но теперь я думаю, что это так.

– Можете положиться, – говорю я.

– Я вам верю. Теперь мы хотим выяснить тайну Оливера, какой бы она ни была, у этого человека по имени Монкс. Но если… если не получится его задержать или заставить подчиниться, вы должны будете выдать человека по имени Фейгин…

– Фейгин?! – вскрикиваю я, ошеломленно глядя на него.

– Вы должны выдать этого человека, – заявляет мистер Браунлоу так невозмутимо, словно речь идет о покупке кувшина молока или окорока.

– Не могу, – качаю головой я. – Я этого не сделаю. Никогда не сделаю. Хоть он и сущий черт, а то и хуже черта, я этого не сделаю никогда.

– Не сделаете?

Мистер Браунлоу закладывает большие пальцы в карманы пальто. Похоже, он был готов к такому ответу. Словно ожидал его.

– Никогда, – повторяю я.

– Скажите почему?

– По причине, уже известной этой юной леди, которая, думаю, меня поддержит, потому что дала слово. А еще и по той причине, что, какую бы дурную жизнь он ни вел, я тоже вела дурную жизнь. Нас таких много. И я не предам тех, кто, быть может, имел возможность предать меня, но не сделал этого, какими бы дурными людьми они ни были.

– Тогда выдайте мне Монкса, – тут же говорит мистер Браунлоу. – И предоставьте мне с ним разбираться.

– А если он в суде потянет за собой остальных?

– Обещаю, что, если из него удастся вытащить правду, остальное дело мы замнем. В краткой жизни Оливера, должно быть, есть обстоятельства, которые слишком щекотливы, чтобы выставлять их на суд общественности, и, если мы добьемся правды, им не будут предъявлены обвинения.

– А если ничего не выйдет?

– В любом случае этого человека, Фейгина, не привлекут к суду без вашего согласия. Но, полагаю, я смогу убедить вас дать согласие.

– Готова ли дама подтвердить ваше обещание? – спрашиваю я, потому что чувствую, что мистер Браунлоу склоняет меня на свою сторону.

– Обещаю, – говорит мисс Мейли. – Всей душой клянусь.

– И Монкс никогда не узнает, откуда вам все стало известно?

– Никогда, – отвечает мистер Браунлоу. – Информация будет донесена таким образом, чтобы он даже догадаться не смог.

– Я с детства лгала и жила среди лжецов, но я верю вашему слову, – говорю я им.

Я начинаю вполголоса рассказывать мистеру Браунлоу и мисс Мейли о трактире «Три калеки», где можно найти Монкса, и мистер Браунлоу достает записную книжку, в которую торопливо вносит заметки. Я рассказываю им, по каким дням и в какое время Монкс

– Как он выглядит? – спрашивает мистер Браунлоу.

Его карандаш выжидающе застыл в воздухе.

– Он высокий и крепко сложенный, – говорю я. – Но не тучный. И походка у него крадущаяся, а на ходу он все время оглядывается сначала через одно плечо, потом через другое. Также у него очень глубоко посаженные глаза – уже по этой примете его можно узнать без ошибки. Лицо смуглое, волосы и глаза темные, и хотя ему не больше двадцати восьми, лицо у него осунувшееся и изможденное… А еще… Еще у него обкусаны губы, потому что с ним случаются припадки, а иногда он даже до крови кусает себе руки. Почему вы дрожите? – спрашиваю я, потому что замечаю, что мистера Браунлоу и впрямь бьет дрожь.

– Пустяки, – отвечает он. – Продолжайте.

– Честно говоря, я видела его всего дважды, и оба раза он был закутан в широкий плащ, но все это я узнала от других. Особая примета – на горле у него, так, что немного выглядывает из-под шейного платка, когда он поворачивает голову, есть…

– Широкая красная отметина, похожая на ожог! – выкрикивает мистер Браунлоу.

– Как, – удивленно вскрикиваю я, – вы что, его знаете?!

На мгновение я замираю от страха. Вокруг становится так тихо, что я слышу шепот ветра над рекой.

– Думаю, да, – тихо отвечает мистер Браунлоу. – Посмотрим. Многие люди бывают удивительно похожи друг на друга, поэтому это может быть и другой человек.

Он замолкает.

Я тоже молчу, потому что мне больше нечего сказать.

Кроме…

Кроме…

– Откуда вы друг друга знаете? – спрашиваю я. – Вы можете мне это сказать?

– А… – неуверенно тянет Роуз.

– Разумеется, – отвечает мистер Браунлоу, глядя на Роуз.

– Мы с миссис Мейли заезжали на несколько дней в Лондон по пути на побережье вместе с Оливером, – рассказывает Роуз. – Оливер сказал мне, что видел джентльмена, который был к нему так добр, мистера Браунлоу, о котором он так много рассказывал. Оливер заметил, как он высаживается из экипажа и заходит в дом. Я без промедления отвела мальчика прямо туда, и можете себе представить, что случилось, когда я привела Оливера в комнату. Такой счастливый случай! – Роуз утирает подступившие к глазам слезы.

– Что ж, – тихо произносит мистер Браунлоу. – Вы оказали нам бесценную помощь, и я желаю вам всего наилучшего. Я могу что-нибудь для вас сделать?

Я качаю головой.

– Не упорствуйте, – голос мистера Браунлоу полон доброты. – Подумайте. Скажите мне.

– Ничего, сэр, – говорю я. – Вы ничем не можете мне помочь. Я безнадежна.

– Я не утверждаю, что в наших силах дать покой вашему сердцу и уму, – обращается ко мне мистер Браунлоу. – Но мы можем предоставить вам тихое убежище в Англии или, если вы боитесь здесь оставаться, в какой-нибудь другой стране. И это не только в пределах наших возможностей, но и соответствует нашему искреннему желанию. До наступления утра, до того, как первые лучи солнца коснутся этой реки, вы будете совершенно вне досягаемости для своих прежних сообщников и исчезнете бесследно, словно с этого момента вас больше не существует. Идемте, – предлагает мистер Браунлоу, ободряюще глядя на меня. – Я бы не хотел, чтобы вы вернулись обменяться хоть словом с прежними товарищами, бросить хоть взгляд на один из притонов или хоть раз вдохнуть воздух, означающий для вас погибель и смерть. Оставьте их, пока есть время и возможность!

– О, пожалуйста, – умоляет мисс Мейли. – Ее можно убедить. Она колеблется. Я в этом уверена.

Они оба смотрят на меня, ожидая решения…

– Боюсь, нет, моя дорогая, – говорит ей пожилой джентльмен.

Не знаю, как он успел так хорошо понять меня за столь короткое время.

– Нет, сэр, – говорю я. – Вы правы, меня не убедить. Я прикована к прежней жизни. Я боюсь ее и ненавижу, но не могу ее бросить. Я уже зашла слишком далеко, чтобы возвращаться. И меня снова охватывает страх, – говорю я, поспешно оглядываясь, потому что могу поклясться, что тени движутся. – Мне пора идти. Нужно вернуться домой.

– Домой? – переспрашивает мисс Мейли.

Как будто у людей вроде меня может быть дом!

– Домой, миледи. В тот дом, который я создавала трудами всей своей жизни. Сейчас нам пора расстаться. За мной могут следить, меня могут увидеть. Ступайте. Сейчас я прошу только оставить меня в покое и позволить пройти свой путь в одиночестве.

– Бесполезно, – вздыхает пожилой джентльмен. – Возможно, мы подвергаем ее опасности, оставаясь здесь. Мы и так могли задержать ее дольше, чем она рассчитывала.

– Да, да, – соглашаюсь я. – Так оно и есть.

И по коже снова бегут мурашки.

– Как же может окончить свои дни это бедное создание? – мисс Мейли настолько встревожена, что не в состоянии сдержаться.

Я уж и не говорю, как встревожена сама.

– Поглядите, миледи, – говорю я. – Поглядите на эти темные воды. Сколько раз вы читали обо мне подобных, которые бросились в пучину, и не осталось ни единой живой души, которую бы это заботило и которая бы об этом скорбела. Могут пройти годы, а могут и месяцы, но и я в конце концов приду к этому.

– Не говорите так, – возражает мисс Мейли, едва не плача.

– Не берите в голову, мисс, – говорю я ей. – Вы об этом никогда не услышите. А теперь мне и в самом деле пора идти!

Мистер Браунлоу отворачивается, но мисс Мейли плачет.

– Вот кошелек. Возьмите его, прошу вас. Чтобы у вас были средства в час тревоги и нужды.

– Вы не понимаете, – отвечаю я. – Я сделала это не ради денег! Я сделала это ради мальчика, ради ребенка. Ради Оливера. Потому что дети невинны, и обращаться с ними следует соответствующе. Поймите это.

Они молча смотрят на меня. Полагаю, они ошеломлены, удивлены тем, что женщина вроде меня способна на такие мысли. Но ведь это наверняка приходило в голову и им самим? Они же не думают, что бедняк обязательно должен быть недалеким? Или не может иметь принципов?

– Если вы хотите что-то для меня сделать, то дайте что-нибудь из вещей, которые вы носили, – тихо говорю я мисс Мейли. – Что-нибудь небольшое… Нет! Нет, не кольцо, – останавливаю ее я, потому что она начинает снимать перчатки. – Сойдет и носовой платок.

Мисс Мейли быстро достает его и кладет кружевной квадрат в мою ладонь.

Больше я не мешкаю. Обойдя их, я поднимаюсь на мост.

– Да благословит вас Господь, – говорю я, оглядываясь через плечо. – Доброй ночи.

– Доброй ночи, – отвечают они.

Есть ли в ночи что-нибудь доброе? Есть ли что-нибудь доброе там, где нет света?

Меня не было очень долго.

Мимо проезжает экипаж, запряженный парой лошадей, но я слышу только стук копыт по камню. В глазах двоится. Опускается туман. Все темнеет.

Через какое-то время я прихожу в себя. Поднимаюсь на ноги, несмотря на дрожь в коленях, и чувствую, что теперь в состоянии контролировать себя. Колокол бьет час по полуночи, когда я растворяюсь в темноте, но мне кажется, что я в жизни не слышала более одинокого звука.

Глава 41

Просыпаюсь я от ужасного шума. Еще не вполне опомнившись, я осматриваюсь в полумраке. Вижу, что день уже прокрался в комнату. Блеклый и серый, он сидит за занавесками, словно любопытный кот, выжидающий, что будет дальше.

Кто-то пытается войти, но дверь не желает открываться. Она сопротивляется этим попыткам, защищая меня. Как будто у нее есть собственный разум.

– Билл! – кричу я, когда грохот становится невыносимым, и начинаю вставать…

Но дверь вдруг со всей силы распахивается, дрожа на петлях.

Сайкс.

Рубашка не заправлена, лоб в испарине, волосы всклокочены. Вид у него полусумасшедший. Безумный.

Сердце начинает в панике колотиться о ребра, служащие ему темницей. Оно боится того, что сейчас будет.

– Здравствуй, Билл, любимый, – тихо и нежно говорю я.

– Вставай! – приказывает Сайкс.

Он вырывает свечу, горящую на столе, из подсвечника и швыряет ее в очаг.

Я откидываю покрывало, чтобы встать и раздернуть шторы, но его рука преграждает мне путь.

– Куда это ты собралась?!

– Билл, почему ты так на меня смотришь?

Взгляд у него неприятный, будто что-то воняет у него прямо под носом. Ноздри раздуваются, дыхание тяжелое. Он похож на одержимого.

– Нэнси! – он внезапно хватает меня за горло и выволакивает из кровати.

Я еле умудряюсь сохранить равновесие и стоять прямо. Его тяжелая ладонь зажимает мне рот.

– Билл, – глухо говорю я прямо ему в ладонь, отчаянно пытаясь вырваться, когда он дергает меня другой рукой за волосы. – Я… Я не буду кричать… или плакать… совсем не буду.

Он ничего не говорит. Только дергает еще сильнее. Ощущение такое, будто он сейчас вырвет мне волосы с корнем. Я могу только догадываться, что дело в прошлом вечере. Дело в моей встрече с мисс Мейли и мистером Браунлоу. Или дело в мистере Руфусе? И откуда Биллу это известно?

– Поговори со мной, – выдыхаю я, когда он убирает ладонь ото рта. – Скажи, в чем я провинилась!

– Ты сама знаешь, чертовка! – кричит он. – Вечером за тобой следили. Слышали каждое твое слово.

– Тогда пощади мою жизнь, ради всего святого, как я пощадила твою.

Я разворачиваюсь в его хватке, не обращая внимания на боль от натянутых волос, и вцепляюсь ему в руку.

– Ты не сможешь убить меня, – говорю я. – Только подумай о том, от чего я отказалась тем вечером ради тебя!

Он прикусывает губу с такой силой, что даже удивительно отсутствие крови.

– Билл! – кричу я, пытаясь уткнуться лицом ему в грудь. – Тот джентльмен и милая леди предлагали мне сегодня дом в другой стране, где я могла бы окончить свои дни в одиночестве и покое. Позволь мне снова с ними увидеться! Давай вместе уедем из этого ужасного места, станем жить лучшей жизнью и забудем о прежней. Никогда не поздно раскаяться. Но нам нужно время… совсем чуть-чуть времени.

Свободной рукой он вытаскивает из заднего кармана пистолет.

Он не выпускает мои волосы, дергает их изо всей силы, и я, покачнувшись, падаю на колени к его ногам, а он одной рукой замахивается пистолетом. Замахивается им и бьет меня рукояткой. Прямо в лицо.

Я падаю. Боль ужасная. По щекам и носу стекает кровь, мокрая, липкая и красная.

Поднявшись на колени, я роюсь в кармане в поисках носового платка, белого носового платка, и поднимаю его в сложенных ладонях так высоко к небесам, как только могу. Я что-то бормочу. Кажется, «Отче наш», которую меня заставило вспомнить отчаяние. «Отче наш, Который на небесах…»

На мгновение, всего на мгновение, когда больше ничего не происходит, мне кажется, что я спасена. Но так всегда и бывает: когда я считаю, будто все кончено, все только начинается. И я каким-то образом вспоминаю слова и продолжаю молиться…

«…И прости нам долги наши, как мы прощаем должникам нашим…»

И тут меня словно кто-то тяжело бьет дубиной по голове, и я падаю набок. Меня больше нет.

«…И вовеки веков. Аминь».

Глава 42

Я лежу посреди комнаты в луже собственной крови, ослепленная ее струйками, стекающими мне на глаза, и чувствую, как отрываюсь от пола. Отрываюсь от пола и парю в воздухе.

Это очень странное ощущение, потому что я знаю, что все еще лежу там. Вижу собственное тело, тихое и неподвижное.

И все же я невесомо воспаряю вверх. И в тот самый миг, когда я ожидаю, что ударюсь о потолок, когда могу разглядеть мельчайшие занозы на грубо оструганных балках, я останавливаюсь и зависаю. «Я вишу», – отмечаю про себя.

Что происходит?

Холодок пробегает по моей спине, только я этого не чувствую. Это даже не ощущение. Я не чувствую ничего. Это происходит с телом, лежащим на полу.

Я понимаю, что со мной. Что я делаю здесь, глядя сверху вниз на саму себя. Что я такое. Чем я стала.

Я – дух, не покинувший еще этот мир.

И кто знает, сколько еще я буду плавать здесь, наверху, пока лежу внизу и умираю, пока Билл сидит, прислонившись к стене, пока Бычок устроился в углу, положив голову на лапы, пока мир продолжает вращаться. Потому что время, похоже, утратило всякий смысл. Может пройти полночи, полгода… полвека.

Солнце врывается в комнату и наполняет ее светом и чистотой. Этот ослепительный шар несет не только свет, но и новую жизнь, и надежду, и бодрость всему человечеству. Говорю вам, можно подумать, будто солнце радуется тому, что мне пришел конец…

Но именно солнце приводит все в движение.

Оно освещает комнату, где я лежу. И в этом сиянии я вижу, как Билл Сайкс с трудом поднимается на ноги. Билл Сайкс в ужасе смотрит на мое тело. Билл Сайкс спешно накрывает меня ковриком, словно не в силах выдержать зрелище, а потом так же спешно сдергивает его с меня. Зачем, я не понимаю. Наверное, ему не понравились мои

Он ходит вокруг меня, словно марионетка, дергаясь и трясясь от страха. Он пытается зажечь свет, но с первого раза спичка выпадает из его неловких рук. Он, ворча под нос, пытается поднять ее с пола, но пальцы дрожат так сильно, что у него ничего не выходит. Наконец, достает вторую спичку, разводит огонь в очаге и подносит к нему дубинку. Мои волосы, оставшиеся на ее конце, вспыхивают и обращаются в частички золы, которые, кружась, улетают в трубу. Это пугает Билла. Как и разносящийся запах. Он отшатывается. Потом вспоминает, что дубинка по-прежнему в его руке. Он сует ее в огонь и держит так, пока она не разламывается надвое, потом заталкивает поглубже в угли, чтобы она догорела. Все это время Бычок неподвижно сидит в углу и наблюдает.

Сайкс наполняет таз водой из кувшина в углу и пытается смыть с себя следы, но пятна и брызги крови на его одежде никак не желают отстирываться, и тогда он берет ножницы и вырезает их, пока его сюртук не оказывается весь в дырах. Окровавленные клочки он кидает в огонь.

Сайкс зовет пса, но Бычок не двигается. Сайкс подходит к нему и тащит за ошейник к двери, не сводя глаз с того, что лежит посреди комнаты.

Потом они выходят. Сайкс тихо закрывает за собой дверь и запирает ее на замок. Я слышу, как они спускаются по лестнице. Я подплываю к окну и выглядываю на улицу. Бычок останавливается у фонарного столба, чтобы поднять лапу. Сайкс смотрит на окно. Меня он, похоже, не замечает, хотя я поднимаю руку. Я поднимаю руку, и пальцы проходят сквозь стекло. Я отдергиваю их и испуганно разглядываю. Потом я снова высовываю их за окно, на этот раз дальше.

Сайкс свистом зовет Бычка. Я парю над ними. Солнце, отражаясь, блестит в росе на теснящихся, ощетинившихся трубами крышах, пока они бредут по переулку сквозь туман.

Туман повсюду. Он поднимается вверх по реке, где растекается по лугам, опускается вниз по течению, клубясь среди корабельных мачт. Туман висит в такелаже больших океанских судов. Туман лежит во дворах, в загонах для скота в Смитфилде, струится из ушей животных. Туман такой, словно мы все сидим на воздушном шаре, зависшем в густых облаках.

Мужчина с собакой идет через Ислингтон, поднимается на холм Хайгейта, где стоит памятник Дику Уиттингтону с котом. Кота Бычок обходит стороной. Потом они спускаются с холма. Снова свернув направо, они идут по тропе через поля мимо Кенвуда и выходят к Хемпстед-Хит. Их путь кажется бесцельным, и Сайкс постоянно оглядывается через плечо с затравленным видом. Словно видит меня. Словно он знает, что я иду за ним.

Он достигает полей в районе Норт-Энда, ложится под изгородь и пытается поспать, но вскоре уже снова встает и пускается в путь, возвращаясь в город, потом снова начинает удаляться, пьет из канавы, ложится, встает, снова бредет куда-то несколько миль. Как будто он никак не может решить, в какую сторону направиться.

Наконец, он находит приют в заброшенном сарае, покосившемся и почти не видном из-за высоких тополей. Он входит, Бычок идет по пятам.

Внутри темно, в деревьях завывает ветер. В одном углу сарая стоит забытый ржавый плуг, в другом валяются какие-то инструменты. Сайкс осматривается, потом ложится на старую солому. Собака пристраивается неподалеку. Я замечаю, что пес сторонится Сайкса. Думаю, он сделал выводы из произошедшего.

Но едва Сайкс ложится, как тут же вскакивает и сломя голову выбегает на улицу, подзывает Бычка и, прикрывает глаза рукой, чтобы не видеть меня.

Когда они с псом наконец укладываются под очередной изгородью, Сайкс весь дрожит и обливается холодным потом. Я оставляю его в покое. Мне есть чем заняться, и, по правде сказать, я понятия не имею, сколько еще времени у меня осталось. Кто знает? Может, я исчезну уже в следующее мгновение.

Глава 43

Я не забыла, что сегодня за день. И не могла забыть.

Когда я достигаю церкви, все уже собрались. Собрались и посматривают на свои дорогие часы. Они уже собрались, и свет от сводчатых потолков падает на их головы, словно волшебный порошок. Они собрались, и мистер Руфус, сунув руки в карманы, переминается с ноги на ногу и с тревогой смотрит вдоль прохода. Фоксли – шафер, и он вполголоса беседует с обеспокоенным священником.

Единственный из гостей, кого не тревожит мое отсутствие, это тетушка Мод. Она сидит в кресле-каталке, стоящем возле ряда скамей. На ней яркое аквамариновое платье, которого я прежде не видела. Она задумчиво смотрит на мистера Руфуса, подперев подбородок рукой, и кольца на пальцах переливаются в солнечном свете. Она, кажется, задумалась. Полагаю, тетушка Мод наделена тем же шестым чувством, что и я, и думаю, чутье уже подсказало ей, что я не приду. Думаю, чутье уже давно говорило ей, что я не появлюсь. Похоже, она играла со мной в игру, пока я играла с ней.

Она подозревала, что я не намерена выходить замуж за мистера Руфуса. Она – стреляный воробей. Она понимает, кто я такая. Она видела, какая я, и наш разговор об Оливере только укрепил ее в этом мнении. Эта маленькая церемония – испытание, которое она устроила для мистера Руфуса. Она хочет знать, как далеко он готов зайти, чтобы угодить ей. Еще и поэтому здесь нет приглашенных гостей.

В конечном итоге, полагаю, это не имеет значения. Думаю, она уже приняла решение, как поступит. Внешне она сурова, но в душе очень добра, и мне кажется, что она поступит правильно.

Свадебных цветов в церкви нет. На их месте стоит большая медная ваза с апельсинами. Ха!

Тетушка Мод подзывает мистера Руфуса, и тот подходит к ней.

Мне не слышно, о чем они говорят, но мистер Руфус, приодевшийся по случаю свадьбы, присаживается на корточки, чтобы поговорить с ней. На нем рыжевато-коричневый жилет в цвет его волосам, а галстук заколот, если не ошибаюсь, небольшой булавкой с изображением лисенка.

Мистер Руфус улыбается, тепло глядя на свою тетю. Вместе они смотрят на апельсины. Думаю, он объясняет ей причину, по которой здесь находятся эти плоды, потому что слышу, как он упоминает мое другое имя – Титания. Фоксли, стоящий рядом и слушающий их беседу, улыбается – кажется, его этот рассказ тронул. Какой же он милый старик! Замечу, что

Мистер Руфус возвращается к переднему ряду вместе с Фоксли. Дворецкий достает часы и снова смотрит на них. Шаркая ногами, он тащится к огромной входной двери, открывает ее и выглядывает на улицу. Потом возвращается к мистеру Руфусу. Они совещаются. К ним присоединяется священник.

Спустя несколько минут Фоксли подходит к тетушке Мод, разворачивает ее кресло, и они идут по проходу. Тетушка Мод сидит, сложив ладони домиком. Кажется, она в задумчивости.

Священник начинает разговаривать с мистером Руфусом. Наверное, он убеждает мистера Руфуса, что это к лучшему, что я не пришла.

Это действительно к лучшему. Это к лучшему. К лучшему. Может быть, если повторять это достаточно часто, то я и сама в это поверю?

Мы с мистером Руфусом не были предназначены друг другу. Пусть все это сопровождалось цветением колокольчиков, жаром солнца в пшенице и ароматом апельсинов, но это все едва ли могло продолжаться долго. Если бы только я не изменилась, став той, кем никогда не была.

Пусть лучше его сердце будет разбито сейчас, чем потом. Потом, когда он станет презирать меня за необразованность, за мою речь, за то, кто я есть… кем я была.

Знаю, он найдет себе другую, когда получит наследство. Другую, более подобающую его положению, более утонченную. Которая, надеюсь, будет любить его так же сильно, как люблю… любила его я. Которая никогда не узнает, что давным-давно он был беден и впустил в свою постель и в свою жизнь девушку вроде меня. Что давным-давно он подарил мне любовь, которой я прежде не знала и которую никогда не смогу забыть.

Боже, до чего же сентиментальной я становлюсь!

Священник исчез. Мистер Руфус все еще стоит у переднего ряда скамей, только теперь он обращен спиной к выходящим за дверь и смотрит перед собой, положив ладонь на спинку скамьи.

«Ру-фус». Ровно. Хотя можно сказать, что он немного поднимается – пик восторга, не всегда очевидный, – и потом опускается обратно. Потом остается одинаковым. Гладким и ровным. Устойчивым и надежным. Как мужчина.

Мистер Руфус смотрит перед собой, и я вижу, как по щеке его катится слеза. Он прикрывает лицо тыльной стороной ладони и всхлипывает. Потом, шагнув вперед, он наклоняется и берет из вазы апельсин. Всего один. Он осторожно кладет его в карман, потом разворачивается и идет по проходу прочь из церкви, не оборачиваясь.

И мне вдруг становится ясно, что я недооценила его. Возможно, он действительно хочет на мне жениться. Любит меня. Может быть, поначалу это и был всего лишь хитрый план. Но по мере того как он узнавал меня, а я узнавала его, он понял, что все-таки любит меня так же, как я любила его. Ведь ваза с апельсинами и булавка с лисенком – это не просто так, верно?

Думаю, однажды он будет сидеть в своей библиотеке. В той самой, что принадлежала покойному мужу тетушки Мод, мистеру Бернарду. В библиотеке, которая, если меня не обманывает чутье, скоро станет принадлежать мистеру Руфусу. Однажды он будет сидеть в библиотеке и, возможно, вспомнит, что книги нужно переставить в алфавитном порядке, потому что именно это я и забыла сделать, выдав свою неграмотность, о чем мистер Руфус по доброте своей даже не упомянул. Он будет доставать все эти тома и расставлять их по порядку и заметит что-то блестящее за одной книгой с большой буквой «Н» на верхней трети корешка. Он протянет руку и найдет там колье с аметистом и жемчугом, похожее в его ладони на россыпь звезд, и тогда он вспомнит обо мне. Надеюсь, он вспомнит обо мне. И вспомнит с теплом. Во всяком случае, мне этого хочется.

Церковь уже опустела. Церковь пуста, и я опускаюсь туда, где священный свет заливает кафедру и алтарь. К тому месту, где могли бы стоять мы с мистером Руфусом, глядя друг другу в глаза и обмениваясь клятвами, которые значили бы для меня бесконечно много. Я опускаюсь и жду в свете, похожем на волшебный порошок. Я поднимаю глаза и моментально слепну.

Я моментально слепну, ожидая в свете. Или лучше сказать, я ожидаю в свете и моментально слепну? Или я ожидаю, на мгновение ослепленная светом?

Как же много существует способов выразить мысль.

Как же много существует способов прожить жизнь.

Как много способов дарить тепло, добро и любовь.

И хотя я жду и хотя я ослепла, это уже не моментально. Я все еще здесь.

Все еще здесь.

Глава 44

Странно, что я думала, будто исчезну. Пшик – и все! Будто в церкви – самое время и место. Оказалось, это не так.

Потому что вот я плыву над городом навстречу шуму, навстречу гулу голосов.

Приближаюсь к той части Темзы, над которой стоит приземистая церковь в Ротерхайте, где дома по берегам грязнее всего, а суденышки на реке черны от угольной пыли и копоти из труб жмущихся друг к другу домов. Здесь находится самое грязное, странное и необычное место, получившее прозвание «Дурная канава».

Чтобы добраться сюда, нужно пройти по лабиринту тесных, узких и грязных улочек, населенных самыми грубыми и бедными людьми из тех, что обитают вдоль реки. Они похожи на меня. Ветхие фасады нависают над грязной мостовой, комнаты здесь маленькие и убогие, а воздух наполнен зловонием.

И здесь, в одной из этих полуразрушенных лачуг, через слуховое окно на крышу выбирается мужчина. Он подпирает дверь доской и осторожно крадется по черепице и заглядывает через ограждение. Этот мужчина – Билл Сайкс.

Следом за ним, но стараясь не попадаться на глаза, появляется пес – Бычок. Что-то подсказывает мне, что Бычок сбежал, когда хозяин, понимая, что следующая за ним по пятам собака выдает его с головой, безуспешно попытался утопить пса в пруду. Бычок, не зная, куда идти, с тех самых пор тайком крался следом за хозяином. Бедняга. Но собаки ведь такие, правда? Верные и преданные. Никогда не бросают своих хозяев.

Внизу собралась толпа, потому что сейчас отлив и канава вдоль дома представляет собой всего лишь русло, заполненное темной грязью. Именно этот шум и привлек меня. Жители домов по другую сторону канавы глазеют из окон. Слышны крики: «Попался! Попался!»

– Обещаю пятьдесят фунтов! – кричит пожилой джентльмен, в котором я узнаю мистера Браунлоу. – Пятьдесят фунтов тому, кто возьмет его живым!

Толпа

Человек на крыше съеживается. Ярость толпы и видимое отсутствие выхода склоняют его сдаться. Но вдруг он вскакивает на ноги.

Слуховое окно, через которое он выбрался на крышу, вот-вот выбьют, и это побуждает его действовать с новыми силами. Он ставит ногу на конек крыши, крепко привязывает к трубе веревку, принесенную с собой, а на другом конце руками и зубами в считаные мгновения завязывает прочную петлю. Теперь он может спуститься на землю и достает нож, чтобы, оказавшись внизу, перерезать веревку и приземлиться в грязь.

Мужчина перекидывает петлю через голову, прежде чем затянуть ее под мышками. Мистер Браунлоу что-то кричит. И в этот миг человек на крыше оборачивается, взмахивает руками и испускает вопль ужаса.

Это я подлетела ближе и взглянула на него.

– Снова эти глаза! – визжит он, словно пытаясь выжечь взглядом мою душу.

Пошатнувшись, словно от удара молнии, мужчина теряет равновесие и опрокидывается через ограждение. У него на шее петля, и он падает с высоты тридцати пяти футов. Резкий рывок, веревка натягивается, словно тетива лука. Конечности мужчины дергаются, петля под его весом мгновенно затягивается, и он остается висеть, сжимая в руке раскрытый нож. И как бы я на него ни смотрела, в глубине души мне его жаль.

Бычок все это время прятался позади меня. Теперь он с воем бегает по крыше. Я зову его – он-то мне никогда не причинял зла. Но это дело безнадежное… Взгромоздив свое лохматое и грязное тело на ограждение, упершись передними лапами в водосточный желоб, он прыгает вперед. Он хочет попасть на плечи хозяина, но промахивается. И, кувыркаясь в полете, падает на камни.

Я не смотрю на то, что происходит дальше. Не могу. Я и так уже слишком много увидела.

Глава 45

Должна сказать, пока я пребываю в этом неопределенном состоянии, время, похоже, обладает собственным разумом. Когда я не являюсь свидетелем каких-то примечательных событий, я не нахожусь ни здесь, ни там.

Однако в этот момент я отправляюсь в поездку. Да, именно так! Вот экипаж, и он едет за город, так что я ничуть не преувеличиваю. Я обнаруживаю себя в экипаже с Оливером. У меня на сердце становится тепло от осознания, что он в безопасности и с ним все хорошо. Вместе с нами в экипаже находятся мисс Роуз Мейли, пожилая миссис Мейли, дама, чей дом в Чертси неудачно пытались ограбить, и еще одна дама. Ее лицо мне знакомо. Кажется, это она высовывалась в окно дома мистера Браунлоу в тот день, когда я наблюдала за ним и когда собака подняла шум. Ее зовут миссис Бедвин. Здесь же еще один пожилой мужчина, тот самый хромой джентльмен, которого я видела входящим в дом, – мистер Лосберн.

Я держусь под самым потолком экипажа, чтобы никому не мешать. За нами в почтовой карете едет мистер Браунлоу в сопровождении другого мужчины, чье имя я знаю, но не люблю называть. Время – около трех часов пополудни, судя по положению солнца и теней, и находящиеся в экипаже не проронили ни слова с тех пор, как я оказалась здесь. Все они, похоже, погружены в раздумья. Я гадаю: о чем они думают и куда едут? Потому что двигаемся мы не в направлении Чертси, а в совсем ином. Мы въезжаем в деревню, и Оливер оживляется.

– Вон там! Там! – вскрикивает он, хватая мисс Мейли за руку и показывая в окно другой рукой. – Вон там забор, через который я перелез. Вон там изгороди, за которыми я крался, боясь, что меня догонят и заберут обратно, – говорит он, и я понимаю, что он описывает мисс Мейли, как покинул печальное и жалкое место, где провел детство, и свое путешествие в Лондон.

И я вспоминаю, как увидела его на улице с Плутом и как чутье подсказало мне, что мы неразрывно связаны. Что ж, я ведь не ошиблась, верно?

– Вон там вдалеке – тропинка через поля, ведущая к старому дому, где я жил совсем маленьким, – говорит он. – О, Дик, Дик! Мой старый друг! Как бы я хотел снова тебя повидать!

– Ты скоро снова с ним увидишься, – отвечает мисс Мейли. – Ты расскажешь ему, что теперь ты счастлив и богат и что для тебя нет ничего приятней, чем вернуться и поделиться радостью с ним.

– Да, – отвечает Оливер. – И мы… Мы ведь заберем его отсюда, обучим и отправим в какое-нибудь тихое место за городом, где он сможет набраться сил и… и… Правда?

Мисс Мейли кивает, потому что мальчик улыбается сквозь слезы так счастливо, что она явно лишилась дара речи. И я думаю, действительно ли они спасут другого бедного малыша по имени Дик из бедственного положения и сколько еще бедных детей они смогут спасти, прежде чем поймут, что помочь всем детям, оказавшимся в безнадежном положении, им не по силам?

– Вы будете к нему добры, потому что вы добры ко всем, – оборачивается Оливер к мисс Мейли и гладит ее по руке. – Я знаю, вы расплачетесь от того, что он вам расскажет, но ничего, это все закончится, и вы снова станете улыбаться. Я это тоже знаю. Подумать только, как он изменится! Вы сделали то же самое для меня. Дик дал мне благословение, когда я убегал. И я тоже благословлю его и покажу тем самым, что люблю его.

Экипаж медленно едет по узким улочкам, и Оливер, как и я, выглядывает в окно. Он видит знакомые здания и места.

– Вон там – контора гробовщика! – вскрикивает он; кажется, он говорил, гробовщика зовут Сауэрберри, и в его доме Оливер спал среди гробов. – А вон там… А вон там…

Мы подъезжаем прямо к городской гостинице, и все высаживаются и заходят в нее. Я следую за ними и зависаю в уютной, очень роскошно обставленной гостиной рядом с мисс Мейли и Оливером, которые уселись и переговариваются шепотом, словно боясь услышать звуки собственных голосов.

Мистер Браунлоу не присоединяется к ним, а удаляется в отдельную комнату, куда с тревожным видом спешат мистер Лосберн и другой джентльмен, которого я не знаю. Потом они зовут к себе миссис Мейли, и она возвращается почти через час с заплаканными глазами. Она отказывается говорить о причине слез, и от этого мисс Мейли и Оливеру становится неловко.

Я уже едва не схожу с ума от нетерпения. Но не от скуки. Мне совершенно не скучно, потому что я уже говорила, что могу сидеть и смотреть на это дитя очень и очень долго.

Да, именно Монкс ехал с мистером Браунлоу в другой карете. Монкс!

Монкс не рад оказаться здесь. Он стоит, скрестив руки на груди. Его глаза – черные провалы, губы – узкая щелочка на лице, а на шее видна широкая красная отметина.

– Это… – обращается мистер Браунлоу к Оливеру, указывая на Монкса. – Это твой брат.

Мальчик вскакивает с места. Монкс бросает на ошеломленного Оливера полный ненависти взгляд и садится возле двери, сгорбившись и положив руки на колени. Тем временем мистер Браунлоу с бумагами в руках подходит к столику возле мисс Мейли и Оливера.

– Мне предстоит неприятная задача, – говорит он. – Но эти показания, подписанные в Лондоне в присутствии нескольких свидетелей, должны быть оглашены здесь. Я бы избавил вас от позора, – обращается он к Монксу. – Но мы должны услышать признание из ваших собственных уст, прежде чем мы расстанемся, и вы сами знаете причину.

– Давайте, – бормочет Монкс, уставившись в пол. – Быстрее! Я натворил достаточно. Не задерживайте меня здесь.

– Этот ребенок, – произносит мистер Браунлоу, привлекая к себе Оливера и кладя ладонь на его голову, – приходится вам единокровным братом. Он – незаконнорожденный сын вашего отца, моего дорогого друга Эдвина Лифорда, от юной Агнес Флеминг, умершей при родах. Вы признаете это?

– Да, – подтверждает Монкс, хмуро глядя на дрожащего мальчика. – Это их ублюдок.

– Вы употребили это слово, стремясь оскорбить тех, кто давно нас покинул, – строго говорит мистер Браунлоу. – Оно не бросает тени ни на кого из ныне живущих, кроме вас самого – человека, который его произнес. Не будем больше об этом. Он родился в этом городе?

– Да. В работном доме, – с унылым видом отвечает Монкс. – У вас там все записано, – он нетерпеливо указывает на бумаги.

– Мне нужно подтвердить ваши слова и здесь, – произносит мистер Браунлоу, оглядывая слушателей.

Он хочет, чтобы они стали свидетелями.

– Так слушайте, – говорит Монкс. – И я расскажу вам, раз уж вы хотите услышать все из моих уст, – его голос смягчается, словно уступив в борьбе с неизбежным. – Отец Оливера, также и мой отец, давным-давно покинул мою мать, заболел в Риме и умер. Среди бумаг, оставшихся на его столе, были две, датированные тем вечером, когда впервые проявилась его болезнь. Одна из них была письмом, адресованным мистеру Браунлоу, к которому было приложено письмо для Агнес Флеминг, которая была матерью мальчика. Другая была завещанием.

– Расскажите нам о письме, – требует мистер Браунлоу.

– Письмо было признанием. Мой отец в свое время сказал Агнес, что существует причина, которая не позволяет ему жениться на ней и которую он однажды объяснит. Причина состояла в том, что он оставался женат на моей матери. Но Агнес доверилась ему до такой степени, что дело зашло слишком далеко, и она лишилась того, что никто не в силах ей вернуть. Она ждала ребенка, этого мальчика, – он указывает на Оливера. – Мой отец в письме рассказывал ей обо всем, что намеревался предпринять, чтобы скрыть ее бесчестье, если бы выжил, и умолял в случае его смерти не проклинать его, хотя вся вина и лежала на нем.

– А завещание? – спрашивает мистер Браунлоу. – Расскажите о завещании.

Монкс молчит. Он сидит неподвижно и, похоже, не хочет говорить об этом.

– Завещание было выдержано в том же духе, что и письмо, – берет слово мистер Браунлоу. – Эдвард Лифорд перечислял несчастья, которые навлекла на него мать этого человека, – он указывает на Монкса. – И как она научила сына ненавидеть своего отца. Однако он оставил им обоим приличное содержание. Остальное свое имущество он разделил на две равные части. Одну – для Агнес Флеминг, матери Оливера, другую – для самого Оливера. Однако мальчик должен был вступить в наследство только при условии, что никогда не запятнает своего имени каким-либо проявлением бесчестия, жестокости, трусости или несправедливости. Эдвард Лифорд сделал это, будучи уверенным в матери Оливера, Агнес, – он был убежден, что дитя унаследует ее доброе сердце и благородную натуру. Если бы он разочаровался в своих ожиданиях, то деньги должны были бы достаться Монксу. Потому что тогда и только тогда, когда оба ребенка станут равны в его глазах, он признал бы претензии Монкса, как старшего сына, на его кошелек, ибо никаких претензий на его сердце тот не выказывал. Монкс с раннего детства отталкивал его холодностью и неприязнью…

– Моя мать сожгла завещание, а письмо так и не дошло до адресата, – перебивает его Монкс.

– Годы спустя, – продолжает мистер Браунлоу. – Его мать пришла ко мне. Монкс покинул ее, когда ему едва исполнилось восемнадцать, но перед этим он – заметьте, ее собственный сын – украл все ее драгоценности и деньги. Монкс сбежал в Лондон, где два года якшался с худшими из отбросов общества. Его мать сказала, что умирает от тяжелой и неизлечимой болезни, и попросила меня найти сына, чтобы повидать до того, как она покинет этот мир. Были разосланы запросы, начат тщательный розыск, долгое время не дававший плодов, но в конце концов увенчавшийся успехом, и Монкс вернулся с ней во Францию.

– Там моя мать умерла после продолжительной болезни, – говорит Монкс. – И на смертном одре поведала мне эту тайну. Она считала, что мать мальчика еще жива, и предполагала, что родившийся у нее ребенок мужского пола тоже был жив. Я поклялся, что найду мальчишку и вымещу на нем всю свою ненависть, приведу его, если получится, к подножью виселицы. Как же права была моя мать… – тут Монкс бросает гневный взгляд на Оливера. – Он в конце концов встал на моем пути. Если бы кое-кто поменьше болтал и не лез не в свои дела, – это он о Фейгине, Сайксе и обо мне, – я бы привел его на виселицу, как и задумывал. Я бы это сделал! Сделал!

Не буду вдаваться в подробности. Вы сами понимаете, к чему все идет. Короче говоря, у Оливера все будет хорошо. Разумеется. «Подменыш выживает».

Мистер Браунлоу усыновит его, и Оливер будет жить в богатом доме. Мистер Браунлоу даст мальчику хорошее образование, и Оливер сможет быть уверен, что этот джентльмен действует исключительно в его интересах. Мальчика окружат всеобщей любовью. О нем будут заботиться миссис и мисс Мейли, сам мистер Браунлоу и все его домочадцы.

«О-ли-вер». Три ступеньки маленькой крашеной деревянной лестницы, пусть краска местами немного облупилась и потемнела. Но это три ступеньки вверх. Низкое начало и подъем. Так я и думаю об этом мальчике: начинает невысоко, но имеет перспективы, добьется успеха. Станет кем-то.

Я ведь говорила вам, что

Но есть и другая неожиданность…

У матери Оливера была младшая сестра. Всех подробностей сообщать не буду, поверьте мне на слово.

И кто бы, вы думали, ею оказался?

Не кто иной, как мисс Роуз Мейли!

Дело в том, что Роуз – на самом деле Роуз Флеминг. Она была совсем маленькой, когда ее сестра Агнес, намного старше нее, забеременела Оливером. Когда их отец умер, а Агнес исчезла, миссис Мейли удочерила девочку, и она стала Роуз Мейли.

Вот как все повернулось! И разве не права я была, когда предупреждала вас о совпадениях и говорила, что мир полон ими?

Узнала я и о множестве других козней против Оливера. О надувательстве, на фоне которого наш с мистером Руфусом спектакль перед тетушкой Мод казался невинной забавой. И если у вас уже кружится голова, то я не могу вас за это винить.

Множество слез было пролито, пока собравшиеся выясняли все подробности, но, уяснив суть дела, я решаю не задерживаться. Тяжело плакать, когда у тебя нет слез.

Кстати, о слезах. Я до сих пор не упомянула, что тем временем Плута поймали на краже серебряной табакерки. Такое горе! У меня сердце разрывается. Могу себе вообразить, какое представление он устроил. Наверняка в суде нахально заявлял, что его адвокат завтракает с вице-спикером Палаты общин, и вообще вел себя как манерный джентльмен, расхаживал по камере, сунув руки в карманы, а старый козел, поди, говорил, что парень в полной мере оправдал свое воспитание и заслужил блестящую репутацию. Полагаю, Плут был этому очень рад. Его просто распирало от гордости за все это внимание. Его не повесят – хоть какая-то радость. Но его сошлют в Австралию навсегда. «Горе!» – повторяю я. Плут был добр ко мне в мире, где так мало добра. Плут был моим другом.

Но, с другой стороны, сейчас я думаю, что это, может быть, и к лучшему: для Плута это возможность начать с чистого листа. Другой мир. Другая жизнь.

Есть и еще кое-что, приносящее мне утешение. Я слышала, как мистер Браунлоу сказал, что убийство Нэнси, то есть меня, уничтожило всю банду Фейгина и, если бы не моя смерть, Монкса едва ли удалось бы отыскать.

Разве не здорово? Я все-таки сделала что-то хорошее.

Глава 46

Можно сказать, что мои дела здесь завершены. Но по какой-то странной причине я не тороплюсь покинуть мир. Думаю, я должна стать свидетелем еще одного, последнего события.

К тому времени, когда я достигаю Ньюгейтской тюрьмы, уже опустилась ночь. Суд уже завершился и вынес вердикт. «Виновны!»

Камеры для осужденных находятся в самой старой части тюрьмы, где двери толщиной четыре дюйма, а стены покрыты плотной сырой плесенью. В каждой камере есть оконце высоко в стене, забранное двойной решеткой. Оно пропускает как раз столько света, чтобы я могла разглядеть человека, скрючившегося в темноте на своем каменном ложе.

Голова мужчины обмотана тряпкой. Должно быть, в день поимки его ранили камни, брошенные из толпы. Тусклые рыжие патлы свисают вдоль немытого лица, борода в проплешинах и колтунах, а глаза запали так глубоко, что кажется, будто они смотрят из-под маски. Фейгин бормочет себе под нос: «Молодец, Чарли! Молодчина. Куда запропастилась эта девчонка, Нэнси? Где она? Я должен ей кое-что сказать».

Снаружи, во дворе, стучат молотки и гремят доски. Там собирают эшафот.

– Оливер! – бормочет Фейгин. – Отведите мальчика спать.

В этот миг у решетки появляется тюремщик.

– Эй, старик!

– Да, это я, – откликается Фейгин. – Я старик. Господи, как же я стар.

– Сиди, – говорит надзиратель, входя и кладя ладонь на плечо Фейгина, чтобы не дать ему встать. – Тебе хотят задать несколько вопросов. Ты меня слышишь, Фейгин?

Тот поднимает голову.

– Недолго мне уже осталось быть Фейгином, – говорит он надзирателю, фыркает, и лицо его искажается от злобы и ужаса. – Разрази их всех гром! Какое право они имеют убивать меня?

– Спокойно! – бросает ему надзиратель.

Он оборачивается к мужчине, молча ожидающему у двери. Рядом с ним стоит мальчик.

– Можете задать ему свои вопросы, сэр, – говорит надзиратель. – Только поторопитесь. Ему становится все хуже.

Мистер Браунлоу входит в островок света, проникающий сквозь зарешеченное окно.

– У вас были кое-какие бумаги, – говорит он Фейгину, пристально глядя на старика. – Их передал вам для лучшей сохранности человек по имени Монкс.

– Это все вранье, – нараспев произносит Фейгин. – У меня их нет. Ни единой.

– Ради бога! – печально смотрит на него мистер Браунлоу. – Не лгите хотя бы на пороге смерти. Скажите правду. Вы ведь знаете, что Сайкс мертв, а Монкс во всем сознался. Нет смысла что-то скрывать. Где эти бумаги?

Фейгин молчит. Он переводит взгляд на потолок, потом на пол, потом на окно под потолком.

– Дайте мне попробовать, – слышится тихий голос. – Я не боюсь.

– Оливер! – радостно вскрикивает Фейгин. – Иди сюда, – он притягивает к себе мальчика. – Вот так. Давай я скажу тебе на ушко. Холщовый мешок с бумагами спрятан в каминной трубе, в той комнате, что первая наверху. А теперь я хочу тебя попросить об одной вещи. Ты должен передать кое-что Нэнси.

– Давайте мы сначала помолимся? – просит Оливер. – Встанем рядом на колени и вместе помолимся, тогда я вас выслушаю.

Фейгин резко встает и отталкивает мальчика к дверям.

– Прочь, прочь! – бормочет он. – Скажите им, что я уснул, – обращается он мистеру Браунлоу. – Они вам поверят. Скажите Биллу, чтобы не обращал внимания на девчонку. Скажите Нэнси! Скажите Нэнси…

Тут несчастный ребенок начинает рыдать.

– О, Нэнси! – кричит он. – Нэнси…

Мое сердце буквально разрывается на куски.

– Что мне сказать Нэнси? – сквозь слезы спрашивает мальчик.

– Скажи Нэнси… – начинает Фейгин, но умолкает и тревожно смотрит на Оливера. – А где Ловкий Плут?

Оливер пожимает плечиками. Он не знает. Откуда ему знать?

– Скажи Нэнси, что Плут… – снова начинает Фейгин, но тут раздается звук открывающейся двери камеры, и вернувшиеся тюремщики прерывают старика, отталкивая его обратно к каменному ложу.

Фейгин визжит и пинается, сопротивляясь со всей силой отчаяния, с него сыплются хлопья сухой кожи.

Мистер Браунлоу кладет ладонь на плечо мальчика и осторожно выводит его из камеры. Крошечное тело Оливера дрожит от страха.

Они исчезают в темноте, но выходят к свету.

К свету. К будущему, полному ярких перспектив.

Я в последний раз вижу мальчика с ангельским лицом. В последний

Мало-помалу крики Фейгина переходят во всхлипы, затем всхлипы превращаются в стоны, а стоны – в скулеж, а потом не слышно ничего, кроме тяжелого дыхания. Ничего, кроме тяжелого дыхания и икоты. Тюремщики оставляют его и выходят из камеры.

И я обращаюсь к Фейгину, хотя, конечно, не могу издать ни звука.

– Что насчет Плута? Что насчет Нэнси и Плута? Что ты хочешь сказать девчонке?

Фейгин поднимает лицо и смотрит на меня широко раскрытыми от страха глазами, словно услышал меня и понял мои слова.

– Что он – ее брат, – говорит он. – Брат Нэнси.

Что?!

Плут – мой брат?!

– О да… – бормочет он. – Я потчевал ее враньем. Придумал историю о том, как нашел ее на улице. Ведь так и взаправду могло произойти, а она поверила мне, решила, что так и было на самом деле. А их мать? Вот же чертова кукла! Продавала собственных детей вот так вот, одного за другим. Хотя Плут появился у нас позднее, так ведь? Ну, теперь это уже неважно, дорогая моя… Оливер! Отведите мальчика спать. – Он тяжело садится, положив голову на руки, и тихонько раскачивается взад-вперед.

Я стою рядом, слишком потрясенная услышанным, чтобы что-то сказать. Если бы я могла плакать, слезы катились бы по лицу ручьями.

У меня есть семья. У меня есть брат! На самом деле!

И этот брат – Плут, Джек Докинс.

А я все это время даже не подозревала. Все это время брат был рядом со мной почти каждый день. Все это время…

И все же… И все же, если подумать, то я как будто бы и знала, что он мой брат. Так ведь? Я относилась к нему как к брату. Думала о нем как о брате. Только… Только никогда не облекала эти мысли в слова.

О, если бы только я могла увидеться с ним еще раз. Снова прижать его к себе. Плут! Мой брат!

Господи, прости этого жалкого человека за то, что он держал это в тайне от меня!

Я его точно простила.

* * *

Я сижу с Фейгином всю ночь, составляя ему компанию, иногда кладя ладонь на его руку, хоть он этого и не чувствует, потому что теперь он затих.

Когда оставляю его, уже занимается заря. И мне кажется, что я выхожу из камеры Фейгина не по собственной воле, а влекомая какой-то неземной силой.

Я вижу огромную толпу, собравшуюся во дворе Ньюгейтской тюрьмы. В зарешеченных окнах – лица заключенных, бессмысленно выглядывающих на улицу, или курящих и играющих в карты, чтобы убить время. Люди беспокоятся, толкаются, ссорятся и шутят. Кто-то выкрикивает: «Фейгин! Фейгин! Фейгин!», и толпа подхватывает нараспев его имя и продолжает кричать, пока не затихает, перейдя на шепот.

В центре, посреди этого живого моря, темнеет нечто неподвижное. Черный помост, перекладина, веревка.

Все атрибуты повешения. Смерти.

Разворачивающаяся перед глазами сцена наполняет меня ужасом. Я не задерживаюсь. Наверняка ведь больше нет причины оставаться здесь?

Преисполненная ожиданий, я поднимаю взгляд к мрачной пелене над головой. Поднимаю взгляд сквозь копоть и дым к бескрайнему чистому небу.

«Начинаешь внизу, а заканчиваешь наверху, ярко и довольно весело. В облаках».

Это я – Нэнси.

Благодарности

Хотелось бы поблагодарить Николу Робинсон, предложившую мне Нэнси в качестве новой героини, когда я обратилась к ней после «Эстеллы» с вопросом: «Что дальше?» Благодарю Джо Макки из «ЭйчКью» за неизменную поддержку и за красивое экспрессивное название. Спасибо Сьюзен О’Салливан, Лори Ормонд, Шерил Кларк и всем замечательным сотрудникам «Харпер-Коллинз Австралия», помогавшим мне работать над «Ароматом апельсинов». Для меня было удовольствием и счастьем общаться со всеми вами. Спасибо Даррену Холту за потрясающую и запоминающуюся обложку оригинального издания.

Шерин Пирс, которой посвящена эта книга, стала добрым и вдумчивым редактором и первым читателем этой книги. Спасибо Розмари Раст, моей английской кузине, за тщательные исследования, моим читателям Линде Брюссмит и Тони Лакк, а также моей дорогой подруге Меррил Пауэлл. Благодарю Джоди Холл за бесценную дружбу и помощь писательской работе. Хочется упомянуть и коллег по литературному цеху, особенно Лору Элвери, Леса Зига и Ребекку Джессен: уверенность, что вы всегда рядом и готовы поделиться мудростью, невероятно ободряет. Я, как всегда, благодарна своему агенту и подруге Салли Берд. Также я в долгу перед Квислендским центром писателей за постоянную поддержку. Спасибо моей семье и в первую очередь Тиму.

Я не могу завершить повествование, не сказав пару слов о самой Нэнси. Некоторые книги бывают для авторов важнее других. (Это ведь не то же самое, что признать, что у тебя есть любимчик среди своих детей? К своему ужасу, я не знаю.) Могу сказать только, что за время написания романа успела сродниться со своей героиней. Нэнси оказалась умнее, храбрее и добрее, чем я могла себе представить, и несколько раз довела меня до слез. Признаюсь, что погружение в ее жизнь помогло мне стать лучше, помогло с большей симпатией относиться к тем, кто страдает от нищеты и каждый день сталкивается с жестокостью и эксплуатацией. Надеюсь, что ее история будет хотя бы немного способствовать пониманию нелегкой судьбы девушек и женщин, подобных ей, во всех уголках земли в прошлом и настоящем.

Во время написания книги мне посчастливилось побывать в Лондоне, постоять на клетчатом полу собора Святого Павла, пройти по ступенькам, ведущим к Темзе, и посетить некоторые места, в которых могла часто бывать Нэнси. Весь этот опыт сделал мою героиню более живой, приблизил меня к ней, помог сделать роман «Аромат апельсинов» более реалистичным и получить от его создания настоящее удовольствие. И, конечно же, я благодарна Чарльзу Диккенсу за то, что он придумал Нэнси, работая над «Оливером Твистом», поскольку без его книги никогда не появилась бы на свет и эта.

Примечания

1

Rufus (лат.) – рыжий.

2

Помощник чиновника по надзору за бедными.

3

Whitechapel (англ.) – в буквальном переводе – Белая Церковь. Исторический район Лондона, получивший свое название от церкви Святой Марии Матфелон.

4

Печатное издание, первоначально выходившее в виде ежемесячных бюллетеней о казнях, совершенных в Ньюгейтской тюрьме, а к XIX веку превратившееся в популярный многотомный сборник биографий преступников.

5

Ангел – небольшой район на севере центральной части Лондона,