Ахан

Глава 1

Вот он из тех миров,

Что неподвластны Богу,

На землю бросил свой

Безумный взгляд…

Владимир Шнайдер

Дверь отворилась, и в избу, запустив порыв ветра, вошёл смотритель.

– Ваше Высокоблагородие, вьюжит по миру, можа, останетесь, покуда не стишит-то, а?

– Нет, – спокойно, но твёрдо отрезал чиновник.

Смотритель, на мгновенье встретившись с ним взглядом, замялся.

– Что ещё? – всё так же ровно спросил чиновник, не сводя взгляда со смотрителя.

– Так… того… – забормотал смотритель, – никто не желает… того… в этакую-то коловерть съезжать со двора.

– Садись сам, – всё так же спокойно сказал чиновник. – Мне до этого дела нет. Ты знаешь, что у меня дело особой государственной важности. Через четверть часа я должен выехать или же… – и после короткой паузы добавил: – Надеюсь, ты всё понял?

– Как есть, Ваше Высокоблагородие, – обречённо вздохнув и избегая с чиновником встречаться взглядом, ответил смотритель. Затем нехотя развернулся и вышел.

Антон Антонович Сахаров, так зовут чиновника, выждав, когда закроется за смотрителем дверь, повернулся к тихо сидящему на лавке у окна возмужалому мужчине.

– Ну что, Прохор, у тебя всё готово в дорогу?

– Так точно, Ваше Высокоблагородие! – живо встав и вытянувшись как в строю, отчеканил тот.

– Молодцом, – похвалил Антон Антонович. – Ну всё-таки проверь лишний раз ремни.

Скрестив руки на груди, Антон Антонович подошёл к окну и стал смотреть сквозь грязное стекло на улицу. За окном мело. Не то чтоб уж и сильно, но для выезда опасно.

Лёгкая улыбка скользнула по губам, а в глазах заиграл озорной огонёк. Душа Антона Антоновича наполнилась весельем, но внешне он его не показывал. А было это от того, что всё складывалось именно так, как он и хотел: появиться в городе в день, когда не то что его, а вообще никого не ждут. И метель была тому полной гарантией. Эффект внезапности, по мнению Антона Антоновича, залог успеха. До сего дня так всегда у него и было. За год с небольшим он обработал такой тактикой семь городов великой империи, и во всех городах эффект внезапного появления играл важную роль. После него дело завершалось, можно сказать, играючи, без усилий.

Представив, какой глуповатый и потерянный вид будет на лицах будущих жертв, Антон Антонович снова улыбнулся.

Дверь отворилась, поток холодного воздуха хулиганисто влетел в комнату, занавески на окнах испуганно трепыхнулись. Антон Антонович обернулся. Около дверей стояли смотритель и невысокого роста, коренастый, в изрядно поношенном треухе мужчина. Небольшая, но густая борода была чёрной как смоль.

«Цыганская», – мелькнуло в голове чиновника.

– Вот, – робко заговорил смотритель. – Он согласен везти.

– Как звать? – глядя в глаза мужику, спросил Антон Антонович.

– Егором, – спокойно назвался мужик, ничуть не смутившись взгляда Антона Антоновича.

«Крепкий характером, однако, мужик», – с одобрением подумал Антон Антонович.

– Ну, что, Егор, доедем до Бийска? – продолжая смотреть в глаза мужику, спросил Антон Антонович.

– О том одному Богу ведомо, Ваше Высокоблагородие. Как–никак, а семнадцать вёрст по такой непогоде… немудрено и на тракте остаться.

– А для чего ж тогда ты берёшься? Иль жизнь не мила стала?

– Отчего ж не мила-то? Жить я люблю… А везу-то… так на жизнь-то за так никто не подаст.

– Хм… А ежели по целковому с версты? Тогда как, доедем?

Чуть приметная улыбка скользнула по губам Егора и погасла в бороде.

– Да за такие деньги-то я вас сам свезу, Ваше Высокоблагородие! – вытаращил глаза смотритель.

– Ну так что, Егор?

– Доедем, Ваше Высокоблагородие, – спокойно ответил Егор.

«Крепкие нервы у него, – с уважением отметил Антон Антонович. – А ведь он, собака, и за месяц столько не зарабатывает, а тут за день и ухом не повёл… хват. Надо присмотреться, поговорить».

– А что у тебя, розвальни? – поинтересовался Антон Антонович.

– Обижаете, Ваше Высокоблагородие, – возок крытый. И пара полукровок што ни на есть первостатейная, и уже одетые![1]

– Вот и прекрасно. Едем! Но только расчёт будет в Бийске. Я с собой денег не вожу. Согласен?

Несколько мгновений Егор думал, а потом согласился.

– Ну, брат, повезло тебе, сорвал ты куш! Да смотри, штобы жадность-то не сгубила! – с нескрываемой завистью в голосе сказал смотритель.

– Не сгубит, – спокойно ответил Егор. – Не впервой.

Его спокойствие и уверенность очень понравились Антону Антоновичу.

«Надо присмотреться, поговорить, – утвердился он в решении, – и взять в дело. Такой туз в рукаве всегда сгодится. Видно, кремень мужик, с характером».

[1] Кони, набравшие мышечную массу, по возрасту от 8 лет

Глава 2

Который день в городе хозяйничал буран. Переулочки и закоулочки замело так, что ни проехать ни пройти. Тротуары в большинстве тоже непроходимы. Передвигаться можно только по проезжей части, да и она в частых перемётах. Жизнь в городе замерла. Хозяевам разных забегаловок, харчевен, ренсковых погребов, ресторанов, кофейных и прочих заведений, в которых имеется возможность скоротать время за дружеской беседой и штофом или самоваром, такая погода, как говорится, серединка на половинку, – доход может быть больше, чем в обычные дни, а может быть и меньше. Все зависит от того, где расположено заведение, и как повезёт.

Состоятельные деловые горожане коротали ненастье в общественном собрании, где и буфет приличный, и игровые комнаты хорошие. Обсуждали дела, прожектировали на весну, лето, а то и забегали на осень. Хотя в деловой среде не заведено прожектировать, ну а что ещё делать, когда все переговорено и обсуждено не на один ряд?

– А что, господа, – прервал затянувшуюся паузу купец Соломин Иван Прокопьевич, – слышали ли вы что-нибудь о нраве нового губернатора?

Присутствовавшие переглянулись. Круг собравшихся хотя и небольшой – семь человек, и знают все друг друга не первый год, но тем не менее обсуждать вновь назначенного губернатора вслух большим кругом не очень-то хотелось. Мало ли что, времена-то не совсем благоприятные.

– Да кто ж его знает, – нехотя ответил Осипов Александр Васильевич. – За одним столом мы с ним не сидели, дел, пока, никаких не решали…

– Хм, – ухмыльнулся Иван Прокопьевич, – однако, скромный ты, Александр Васильевич, коли имеешь помыслы решать с губернатором дела! А я вот скажу, для того чтобы знать человека, не обязательно иметь с ним дела.

– Дивно мне слышать такое от делового человека, – ввязался в разговор городской голова Кузьмин Тимофей Иванович. – Эт что ж получается, что всё, что о нём плетут невесть какие языки и невесть что, брать на веру? Так сказать, что с ветру саймал, то и съел?

– Ну, для чего ж всё-то? – оживился Иван Прокопьевич. – Брать в расчёт надобно то, что достоверно известно.

Тимофей Иванович улыбнулся и сказал:

– Эх, Иван Прокопьевич, Иван Прокопьевич, уж кто-кто, а ты-то должон знать, что то, что народ по губам треплет, никак не может быть доподлинно верным.

Иван Прокопьевич, поняв, что беседа завязалась, просиял лицом и от нетерпения заёрзал на кресле.

– Разумеется, я это знаю, Тимофей Иванович. Но я-то имею в виду факты! И факты, почтенный Тимофей Иванович, неоспоримые!

– Позволь, Иван Прокопьевич, поинтересоваться, о чём же говорят твои факты? – спросил купец Притчин Михаил Александрович.

– А вот, почтенные, послушайте, – повернувшись в сторону буфетной стойки, Иван Прокопьевич щёлкнул пальцами, чтобы привлечь внимание буфетчика. – Любезный, подай-ка ещё пару чая! Так вот… что касаемо всеми уважаемого Его Превосходительства Николая Львовича, скажу, нрава он дюже не простого, а напротив – крутого!

В наступившей тишине Иван Прокопьевич обвёл всю компанию испытующим взглядом.

– Хм, – осторожно ухмыльнулся Тимофей Иванович. – Разве ж это факт? Все губернаторы но́рова крутого…

– Действительно, разве это факт, Иван Прокопьевич? – поддержал товарища купец Кузнецов Разумник Иванович.

Иван Прокопьевич улыбнулся и заговорил.

– Это факт, почтенные, и факт, с которым нам предстоит столкнуться в скором будущем. А вот теперь, позвольте, я изложу вам всё, так сказать, по ранжиру, – и, отпив чая, продолжил. – Начнём с того, что спросим: какого он роду-племени? И узнаем, что он сын итальянского скульптора! Да-с, почтенные, скульптора!

Уловив на лицах собеседников удивление, Иван Прокопьевич продолжил:

– И родителя-то его звали не Львом, а Людвигом! А ежели добавить сюда то, что о мамаше его ничего не ведомо, то становится ясным, что и она не знатного роду-племени. В противном случае мы бы знали не только её, но и её родителей по имени и батюшке и какого они роду-племени.

Пауза.

– Весьма любопытно, – промолвил купец Фирсов Андрей Петрович, машинально покручивая ус.

– А что в этом особенного? – заговорил купец Сычёв Николай Алексеевич. – В истории ведомо много имён, кто из простых людей взошёл на самый верх. К примеру, взять время царствования Петра Алексеевича…

– Вот, вот, – обрадованно прервал собеседника Иван Прокопьевич, выставив указательный палец. – Я именно к этому и подводил, чтоб вы сами поняли, что я прав. А почему? Дык вы возьмите любого из тех, кто с самого низа да взлетел до самого верху, и приглядитесь: как он взлетал, да какого был нрава? Взять тех же Ломоносова иль Меньшикова. Боже упаси попасть под горячую руку! Оба были круты и своенравны! Так?

– Уж так…

– Сие есть факт!

– Что да, то да, – согласились собеседники.

– С мягким, покладистым-то нравом на верха не взлетишь! – победоносным тоном продолжал вещать Иван Прокопьевич. – И Николай Львович не исключение. Ему и тридцати годов не было, а он уже ходил в членах множества разных академий и Императорских обществ. Крут он нравом и умом незауряден. Вот вам и факт. И ещё, с вашего позволения, факт. В неполных сорок годков, так сказать, будучи середово́го возраста, он был назначен правителем канцелярии иркутского генерал-губернатора. И уже оттуда наш Николай Львович был назначен губернатором Тобольской губернии. Как вам шаги наверх сына скульптора?

Пауза.

Допив чай, Иван Прокопьевич продолжил:

– Оно, конечно, хорошо, когда губернатор умом одарен, да и образован к тому ж. Да ведь только одному Господу Богу ведомо, в какую сторону свои ум да образованность губернатор направит.

– Ты имеешь в виду созидание и развитие или… – спросил Сычёв Николай Алексеевич.

– Разумеется, – подтвердил догадку товарища Иван Прокопьевич. – К великому сожалению нам, всем здесь сидящим, довелось знавать и таких губернаторов, которые более пеклись о личной мошне нежели о казне да о развитии губернии.

– Что было, то было, – тяжело вздохнув, произнёс Тимофей Иванович, и, вынув часы, щёлкнул крышкой. – Однако, почтенные, уже без четверти одиннадцать, пора бы и об ужине подумать. Кого нынче осчастливим своим прибытием?

Вопрос был задан всем. Кто пожал плечами, кто отмолчался.

– Я предлагаю отужинать в ресторане Макарова, – первым откликнулся Фирсов Андрей Петрович, известный в городе любитель вкусно и сытно поесть. – Он хоть и выжига, но у него завсегда множество блюд из мяса, и повар, бодни мою печёнку, самый искусный в городе!

Присутствовавшие улыбнулись.

– Вашему вкусу, уважаемый Андрей Петрович, нет оснований не доверять, – потрафил товарищу Сычёв Николай Алексеевич. – Тем более что до Макарова отсюда рукой подать. Так что ж, почтенные, принимаем предложение Андрея Петровича?

К Фирсову и Сычёву присоединились только Кузьмин да Соломин. Остальные купцы, вяло отказавшись, разбрелись по домам.

А по городу продолжал хозяйничать буран.

Глава 3

В такую непогоду, какая бесчинствовала в Бийске в тот вечер, добрый хозяин и собаку на двор не выгонит, но для неугомонных натур и такая погода не помеха. От собрания до ресторана Макарова не более ста саженей, а идти пришлось до́лее четверти часа. Ветер швырял в лицо снег, пытался распластать полы шуб, сорвать шапки. Снега по колена. Дороги не видно. Наконец жаждущие отведать изысканного ужина добрели до ресторана.

– А ведь я, признаться, – проговорил Андрей Петрович, первым понимаясь на крыльцо и укрываясь от порывов бурана воротником, – думал, что мы застанем Макаровский закрытым и отбудем восвояси несолоно хлебавши. Ан нет, видите, свечи горят, и дверь не заперта. Займемся чревоугодием!

– Ну и славно! – порадовался Сычёв, поспешая вслед за товарищем в тёплый холл ресторана.

Внутри ресторана, к их удивлению, царило непонятное оживление, даже точней будет сказать – суета. Хотя занято было всего два столика. За одним восседали два офицера местного гарнизона с девицами, за другим ужинали трое купеческих отпрысков. Казалось бы, не столь уж и знатная публика, чтоб для неё держать на парах всю кухню со всей обслугой.

– Что-то у них тут дивного деется, – заподозрил Кузьмин Тимофей Иванович.

– Мгм, – согласился Сычёв, стряхивая снег с воротника шубы. – Или лешего хоронят, или ведьму замуж выдают!

Не успели визитёры расположиться за столиком, как в зал со стороны гостиницы спешно вошёл сам хозяин ресторана и гостиницы Макаров Алексей Николаевич. Сам Макаров в ресторане в неурочное время – явление крайне необычное.

– Алексей Николаевич! – окликнул его Фирсов – Подойди хоть поздоровкаться!

Макаров на мгновенье сбавил ход, растерянно обернулся в сторону окликнувшего:

– Извините, Андрей Петрович, извините, господа, – легкий поклон головы, – не имею времени. Чуть позже! Вот только дам распоряжения и всенепременно прибуду! – и скрылся за дверью кухни.

– Экое диво! – удивлённо произнёс Тимофей Иванович, тараща глаза вслед Макарову.

– Тут явно что-то не то! – обрадовано потёр руки Соломин. – Я думал, что скорей мой жеребчик запоет гусарские песни, нежели Макаров будет на кухне самолично суетиться, ан нет.

– А это мы сей миг и прознаем! – уверил Фирсов и, выловив взглядом полового, позвал: – Эй, пу́то![1] А ну, пойди сюда!

Парнишка половой в мгновенье ока предстал пред светлые очи Андрея Петровича.

– Чего изволите, Андрей Петрович?

– Скажи-ка, пострел, чего это у вас тут за переполох?

Половой, смышлёный малый, не первый год работает в ресторане, а потому враз смекнул, что сейчас тот момент, когда можно заработать на информации.

– Не могу сказать, Андрей Петрович, без ведома на то Алексея Николаевича.

Андрей Петрович догадался, к чему клонит парнишка, улыбнулся и, не спеша достав из кармана алтын, сунул его в руку полового.

– А ты потихоньку скажи, чтоб никто, акромя нас, не расслышал.

В мгновенье ока, спрятав в карман алтын, парнишка наклонился к столику и зашептал:

– После полудня, ближе к вечерней, к нам в гостиницу въехал какой-то важный чиновник из самого Петербурха! Снял три номера. Один для себя, два других для прислуги, а ишо один наказал приготовить к утру. И сразу потребовал к себе в номер Алексея Николаевича. Долго там иму чёй-то наказывал. А ещё распорядился коня своего в нашу конюшню поставить и кормить.

Купцы переглянулись

– Нынче, говоришь, после полудня? – переспросил Кузьмин.

– Ну да.

– А ты, часом, не турусишь? – усомнился Фирсов. – Откуда он мог в такую не́погодь прибыть? С неба свалился, иль бураном принесло?

– Вот те крест! – половой быстро перекрестился и юркнул от стола в кухню.

Усомнились было купцы, не то, мол, что-то сказал малец. Не мог никто в такую коловерть приехать в Бийск. Ни один возница не выедет за город – это ж верна погибель. И уж тем более столичный чиновник. Они, столичные, за свою жизнь сильно трясутся, есть что терять. Явно напутал что-то малый. А с другой стороны – факты-то вот они, прямо перед глазами: сам Макаров в ресторане, прислуга вся на ногах. Отчего?

– Что-то тут, почтенные, нечисто, – заговорил Соломин. – Уж вы поверьте мне, но чтоб сам Алексей Николаевич лично суетился перед постояльцем – невероятно!

– Чует моя душа, – хмуро проговорил Кузьмин, – докука будет от этого постояльца городу большая.

– Поясни-ка, мил человек, Тимофей Иванович, – обратился к нему Сычёв, – как это так получается, что в город прибыл столичный человек, а ты, голова, не был уведомлён о том? Почему это тебя-то не уведомили? Уж не по твою ли, в таком разе, душу, прибыли-то?

– Типун тебе на язык! – огрызнулся Кузьмин. – По мою душу, слава богу, пока ещё не за что приезжать.

– Как знать, как знать! – подыграл Сычёву Соломин.

– Да ну вас, – устало отмахнулся Кузьмин. – Пойду я лучше домой.

– Как? – удивился Фирсов. – Ты уйдёшь, не узнав, что за птица залетела в номера Макарова?

– А на кой ляд он мне сдался? – наигранно равнодушно спросил Кузьмин. – А коли я иму буду нужон, так сам пущай приходит.

– Однако… – покачал головой Соломин, провожая взглядом Кузьмина до двери. – Однако Тимофей Иванович разволновался, аж аппетит пропал!

– Ладно, – развернулся на стуле Фирсов, – чиновники приезжают и уезжают, а вот ужин из-за них не должен пропадать, – и, подняв руку, крикнул человека.

Кушали в основном молча. Лишь изредка перебрасывались незначительными фразами. Всех занимал вопрос: что же за таинственная личность поселилась в номерах Макарова? И все трое с нетерпением ждали, когда же, наконец, Алексей Николаевич подойдёт к их столу, и они смогут удовлетворить своё любопытство. Но Алексей Николаевич, как специально, не спешил подходить к их столу. Все чего-то сновал – то на кухню, то в номера, то на улицу.

Андрея Петровича первого покинуло терпение. Выждав, когда Макаров в очередной раз появится в зале, он встал и перехватил его.

– Что же ты, Алексей Николаевич, – забасил он, расставив руки, чтоб Макаров ненароком не обошел его, – всё никак не уважишь старых товарищей своим вниманием, а?

Макаров, поняв, что Фирсов не оставит его в покое, согласился присесть за их стол, но при условии, что не долее чем на пять минут. И тут на него с трёх сторон посыпались предложения отведать коньячку, винца.

– Не, не, не, – замотал головой и замахал руками Алексей Николаевич, – и не уговаривайте, не буду! Ни в коем разе, категорически!

– Отчего ж? – игранно удивился Фирсов. – Неужто ты нас более не уважаешь, как было ранее?

– Уважаю, почтенные, уважаю, но пить ни коньяк, ни вино не буду. И рад бы, да видит бог, не можно мне сейчас.

– Это почему так?

– Хворь какая навалилась? – полезли с расспросами Сычёв с Соломиным.

– Что вы, боже сохрани! Здоров я, но нельзя!

Было видно, что не хочется Макарову в сей час ни с кем разговаривать и уж тем более объяснять причину своего нежелания выпивать. Но купцы, снедаемые лютым любопытством, теперь уж ни за что не отпустят его, пока не выведают, кто из столичных чиновников поселился в его номерах. И Макаров это прекрасно понимал. А потому, сделав не увенчавшуюся успехом попытку уйти от щекотливой темы, сдался.

– Ну хорошо, почтенные, утолю ваше любопытство, но только до той черты, за которой начинается государственная важность!

– О, как!?

– Однако!

– Даже так?! – удивились купцы.

– Так вот. Господин этот действительно высокопоставленный чиновник из столицы. Коллежский советник. И прибыл он к нам с делом государственной важности. С делом, замечу, секретным. И разглашение тайны этого дела… как бы сказать-то… одним словом, худо будет тому, кто о нём разболтает. И уж поверьте, уважаемые, нет мне резона выходить у власти из доверия. Тем более что остановился он у меня по рекомендации самого, – при этих словах Макаров, рыскнув взглядом по сторонам и склонившись к середине стола, рукой пригласил всех к себе, прошептал: – Сам Иван Владимирович!

– Это какой такой Иван Владимирович? – спросил Соломин.

– Штевен! – торжественно прошептал Макаров.

– Сам вице-губернатор?! – удивился Сычёв.

– Вице-губернатор?! – у Фирсова от удивления ажно лицо вытянулось.

– Совершенно верно, – торжественно и многозначительно заверил Макаров.

– А ты, Алексей Макарович, часом, не заливаешь? – усомнился Соломин. – Откуда же Штевену знать про твою гостиницу? Он же тут не был?

Макаров медленно перевёл взгляд с Фирсова на Соломина и посмотрел на него так, как будто перед ним сидел не купец, а скунс.

– Зависть – страшное дело! – медленно и громко произнёс Макаров и, поднявшись, не спеша удалился на кухню.

– Перегнул ты малость, Иван Прокопьевич. Зря. Не простит тебе этого Макаров, ни в жизнь не простит! – проговорил Фирсов.

– Да уж, обидел человека, кровно… За живое задел, – подтвердил Сычёв.

– Так, почтенные, неужто вы верите, что сам вице-губернатор будет рекомендовать столичнику гостиницу, о которой он и сам-то ни ухом, ни рылом, как говорится? – спокойно спросил Соломин.

И Фирсов, конечно, и Сычёв тоже крепко сомневались в том, что сам вице-губернатор рекомендует гостиницу Макарова, но вслух не сказали бы.

– Да не это важно, а важно то, что теперь мы точно не выведаем у него, с чем пожаловал столичник, – с сожалением заметил Фирсов. – А жаль!

Столичные чиновники в Бийске редкость, и об их прибытии обычно губернская власть упреждала загодя, чтоб могли подготовить соответствующее рангу жилье, еду-питье и прочее. А тут вдруг инкогнито! Может, это и не высокого полета птица, а так, воробышек какой, коли губерния мимо ушей пропустила? А ежели с тайной миссией, о которой и губерния знать не должна? С другой стороны, с какой тайной миссией можно приехать в Бийск? Смех да и только. Смех-то смехом, да кое-кто уж лишился, видимо, и аппетита и сна.

[1] Перевязь, веревочка, которой спутывают ноги лошади, в переносном смысле – человек суетливый, вьющийся под ногами, мешающий проходу.

Глава 4

А дело было так. В семье Макаровых за стол – ужинать ли, обедать ли, садились строго все. В этот раз после окончания вечерней службы было так же. Сам Алексей Николаевич в церкви бывает только по великим праздникам, а вот супруга его истинно набожный человек. Она каждый день простаивает в церкви и утренние, и вечерние службы. В семье из уважения к ней стараются соблюдать все порядки и обычаи православия.

Так вот. Только сели они ужинать, как в дверь стучат. Прислуга открыла, на порог тут же влетел посыльный из гостиницы и, не переведя дыхания, затараторил:

– Алексей Николаевич, скорей ступайте в гостиницу, вас к себе требует постоялец из Питербурха! Срочно, грит, штоб шёл! Одна, мол, нога там, а другая – тута!

А сам, бедолага, дышит, словно загнанная лошадь, – запалился по бурану-то бежать.

Макаров, конечно, ничего не понял и повелел посыльному ещё раз всё рассказать, да с толком, с расстановкой. Но и со второго раза ничего не понял. Озлился, влепил посыльному подзатыльник и выгнал взашей.

Подумал, пораскинул умом и на всякий случай всё-таки решил сходить в гостиницу. Тревожно что-то стало на душе. Не мог приказчик по пустому делу послать за ним посыльного. В гостинице, когда выслушал приказчика, крепко озадачился. И немудрено. Откуда в такую дикую погоду в городе мог появиться столичный чиновник и сразу затребовать к себе хозяина гостиницы? Тут одно из двух: или это аферист высшего класса, или действительно чиновник с делом государственной важности. Но последний, по разумению Макарова, ни за что бы не выехал со станции в такую коловерть. А потому Алексей Николаевич направился в номер постояльца с твёрдым убеждением, что это аферист и взять его в оборот. И ошибся. Более того – пожалел о таких мыслях.

В номере, в двух шагах от двери, по обе стороны стояли двое жандармов. У окна на стуле, закинув ногу на ногу и откинувшись на спинку, восседал, видимо, сам постоялец.

«Однакось коллежский советник», – подумал Макаров, замерев у входа.

Антон Антонович, а это был именно он, пристально посмотрел в глаза вошедшему. Взгляд его был тяжёлым и устрашающим, как показалось Макарову. Появлялось ощущение, что он приковывает к себе, парализует волю и видит все твои мысли.

Макаров поёжился, нервно сглотнул и хотел бы отвести взгляд, но не смог.

– Удивительные люди в этом городе, – после долгого молчания заговорил Антон Антонович. – Заставляют себя ждать, входят без стука, как в хлев, и даже дверь после входа оставляют нараспашку, как в хлеву. Это у вас что, так принято?

Голос постояльца чист, тон ровен и покоен, но почему-то давит и пугает.

У Макарова мелко, предательски задрожали ноги и пересохло во рту.

– Ты просто немой или глухонемой? – не меняя позы и выражения лица, спросил Антон Антонович.

Макаров собрался было ответить, но стоявший слева от него жандармский поручик опередил его.

– Отвечать! – тихо, но жёстко сквозь зубы потребовал он.

Макаров вздрогнул и повернул лицо в сторону жандарма. Поручик смотрел на него вприщур и с лютой ненавистью. Макаров вконец растерялся.

– Однако, – тихо проговорил постоялец и, поднявшись, медленной, уверенной походкой подошёл к Макарову.

Для Макарова встреча даже с ротмистром, начальником уездного жандармского управления приравнивалась к свиданию со смертью, а тут и поручик и штабс-ротмистр. Да ещё и коллежский советник, птица, видимо, высокого полёта, если сам штабс-ротмистр перед ним навытяжку стоит. Страсти господни!

Что-то нужно отвечать, говорить, а у него все мысли вдребезги.

– Двери-то хоть закрой, – не отрывая взгляда, попросил Антон Антонович.

– А? Да, да! – пробормотал Макаров, продолжая стоять и смотреть в глаза Антону Антоновичу.

Потом вдруг подхватился, будто его шилом ткнули, прикрыл дверь и встал перед постояльцем во фрунт.

– Вот и хорошо, – не меняя тона и всё так же пристально глядя в глаза Макарову, продолжил Антон Антонович. – Прежде чем приступить к делу, тебе, уважаемый, надлежит пройти одну простую, но весьма важную конфиденциальную процедуру. Штабс-ротмистр, подайте купцу Макарову клятву.

– Слушаюсь, Ваше Высокоблагородие! – щёлкнул каблуками окладистый жандарм и, взяв Макарова за руку чуть выше локтя, повлёк его за ширму. Макаров поплелся послушно, как овца на закланье.

«Уж не сон ли это?» – подумал Макаров, с трудом переставляя ослабшие ноги.

– Итак, Алексей Николаевич, – заговорил Антон Антонович, когда Макарова после подписания ряда гербовых бумаг вывели из-за ширмы. – Вы только что подписали клятву о неразглашении всей информации, какую узнаете от меня или моих помощников. И не важно, в каком виде вы получите информацию: в устном или письменном. Если вы, не приведи бог, нарушите подписанную клятву, перед вами встанет выбор: Алексеевский равелин Петропавловской крепости или Шлиссельбург, каторжный централ. Слышали, надеюсь, о таких местах? А оттуда, поверьте мне, домой вы уже никогда не вернётесь. Это первое. Второе. Вы, Алексей Николаевич, сейчас так же собственноручно подписали сотрудничество с политической частью департамента полиции. Это очень серьезные обязательства, а потому они оплачиваются. Денежное довольствие ваше, по обязательствам, разумеется, отныне составляет шестьсот рублей. Сумма, конечно, невелика, но, – при этом Антон Антонович вскинул указательный палец, – за особую информацию вы будете получать дополнительную сумму денег.

В глазах Макарова стало темнеть, он весь взмок. Казалось, ещё немного и он потеряет сознание. Спас стакан воды, поданный поручиком. Вода несколько привела бедолагу в чувство.

– А теперь о самом важном. Я и мои помощники направлены сюда по крайне важному государственному делу, которое под личным контролем Петра Аркадьевича Столыпина!

Перед глазами Макарова возник гербовый лист бумаги, на котором внизу, под текстом, фамилия Столыпина и размашистая подпись.

Макаров читал текст, слушал, но ничего ни запомнить, ни понять не мог. Вся информация проходила как бы сквозь сознание.

Пришибив Макарова ещё двумя документами, Антон Антонович решил заканчивать с купцом.

– И последнее. Учитывая важность и секретность моей миссии, рядом со мной не должно быть ни одного постороннего человека. Значит, соседние номера – слева и справа – я оставляю за собой.

Выдержав паузу, добавил:

– Помните о клятве и договоре. Поручик, проводите Алексея Николаевича.

Спустившись на первый этаж и прислонившись к стене, чтобы не упасть, Макаров вздохнул всей грудью и потряс головой.

Нужно ли говорить, почему Алексей Николаевич так не хотел общаться с компанией купцов-товарищей?

Глава 5

– Думаю, мы обработали его до самой печёнки! – улыбаясь, самодовольно произнёс окладистый штабс-ротмистр.

– Это так, – подтвердил поручик, – уходил-то он, как из преисподней. Ни отца бы, ни мать не признал, коли повстречались бы. Навроде как душа с телом рассталась.

Антон Антонович, посмотрев на помощников, заложил руки за спину и несколько раз в задумчивости прошёлся по номеру.

На первый взгляд – да, всё складывается благополучно. Но что-то не дало Антону Антоновичу полной удовлетворённости. Какой-то малюсенький червячок сомнения зародился и не даёт полного успокоения. Уж больно сильно перетрухнул купец и легко, без единого вопроса, беспрекословно подписал все бумаги и принял все условия. Слишком быстро и легко сломался, а ведь он не лапотник – купец во втором поколении. Да-с! Это и настораживает. Семь городов «сломал» Антон Антонович и ни в одном так быстро ни один купец не сдавался. Хотя чему удивляться, люди-то разные. Но тем не менее что-то не даёт покоя.

С улицы слышалось легкое противное поскрипывание, вроде того как ставень с крючка снялся.

– Значит, так, – остановившись перед жандармами, Антон Антонович поднял указательный палец. – Сейчас ужинать, а потом, штабс-ротмистр, приведи ко мне Егора. Да накажи ему, чтоб на́ люди не совался и без большой нужды из номера не выходил. А впрочем… – Антон Антонович на несколько секунд задумался. – Хотя нет, сначала я с ним поговорю, а уж потом решим. Всё, идите.

Жандармы козырнули, дружно развернулись, щёлкнув каблуками, и вышли.

Антон Антонович, провожая их взглядом, улыбнулся. Своими помощниками он доволен и считает, что ему крупно повезло с ними. Хотя кое-какие нюансы есть, но они на деле не сказываются.

Штабс-ротмистр за полгода до встречи с Антоном Антоновичем был изгнан из полиции с должности участкового пристава. Жадность сгубила. Служил, брал помаленечку взяточки, обирал народец, и всё было хорошо. Так бы и до отставки дожил. Возможно, дал бы бог, и до исправника дослужился. Так нет же, захотелось хапнуть много и сразу. И чтоб не попасть на каторгу, пустился в бега. Хорошо, Антон Антонович встретился, взял к себе, а так бы по миру с котомкой ходить или с топором на большой дороге промышлять.

А с поручиком и того более Антону Антоновичу повезло. Человек из дворянской семьи, владеет тремя языками, университет окончил, служил в департаменте полиции. Чего же более желать молодому человеку из дворян, разорившихся под корень? Бес попутал. Возомнил из себя чёрт-те знает что и соблазнил дочку тайного советника. Думал, мол, никуда советник не денется, когда узнает, что дочка порченая. Выдаст за него и место, как для зятя выхлопочет доходное. А получилось, как в одной из басен дедушки Крылова – не пролезла морда в крынку. Генерал, то бишь тайный советник, как узнал, кто его доченьку опозорил, пришёл в такую ярость, что, казалось, стены департамента и те от страха задрожали. А Гаврила Никитич Полынов, так зовут соблазнителя доченьки и нынешнего поручика из свиты Антона Антоновича, был взят сильной рукой за загривок и вышвырнут из департамента ко всем чертям.

Благодаря тому, что оба помощника из полицейского ведомства, в роль вживаться им не пришлось – и так всё знали. В том числе и законы, и бумаги, и делопроизводство, и прочее.

Сам же Антон Антонович… хотя нет, о нём пока не будем говорить. Не настало ещё время.

Выпроводив помощников, Антон Антонович звонком вызвал горничную и приказал подавать ужин.

Отужинав и выкурив трубку, Антон Антонович через горничную вызвал штабс-ротмистра.

– Ну, что там наш новый друг? – поинтересовался он о Егоре.

– А что ему? Набил брюхо, аж глаза посоловели, да дрыхнет.

Антон Антонович покивал и заговорил:

– Мыслю я вот что. Взять его в дело пока вслепую. Мужик он, как я заметил, крепкий, сметливый и степенный. Пусть в Бийске с нами поработает, а дальше видно будет. Сновать-то надо будет много, без человека с лошадьми запурхаемся. А вот если его малость подучить, то пользу он принесёт немалую. У нас же документы на корнета имеются?

– Так точно! У поручика, Ваше Высокоблагородие.

– Вот давай, его, Егора, и снарядим.

– Крестьянин он, – усомнился штабс-ротмистр, – а на роль корнета нужен грамотный, а то ить, не ровен час, прогореть можно.

– Ты, конечно, прав, но мы же можем его роль свести к минимуму. Он может безмолвно выполнять наши указания и довольно. Главное-то его характер.

– Вам виднее, Ваше Высокоблагородие. Коли нужно, так я его за ночь так вымуштрую, что он и на исправника потянет!

Антон Антонович улыбнулся.

– Веди его, побеседуем.

– Слушаюсь, Ваше Высокоблагородие!

«А может зря я его сейчас вызываю? – засомневался Антон Антонович. – До утра подождать? Утро, как говорят, вечера мудренее… А с другой стороны, чего медлить, утром будут другие дела. Времени-то мало – шесть, максимум семь дней».

Егор, судя по лицу, только-только разоспался. Вид у него был недовольный. Увидев Антона Антоновича в мундире, при полном параде – приободрился, подтянулся.

Подготовка человека к разговору проводилась по отработанному до тонкостей, сценарию: ввели, остановили в двух шагах от двери. За спиной жандарм, перед лицом высокопоставленный чиновник стоит и молча проницательно смотрит в глаза.

«Видно, собака, денег отдавать не хочет, – подумал Егор. – Зараз-то наобещал три короба, а теперь-то хватился».

Чиновник как будто подслушал его мысли.

– Что Егор, хорошо ли поужинал? – спросил Антон Антонович.

– Слабо богу, достойно, Ваше Высокоблагородие, премного благодарен.

– Какую цену-то мы с тобой оговаривали с версты?

«Так и есть, – горестно подумал Егор. – Придуряется, што запамятовал».

– Целковый, Ваше Высокоблагородие.

– А сколько вёрст отмахали?

– Почитай, семнадцать, – уверенно ответил Егор.

– Штабс-ротмистр, сколько вёрст от Шубенки до Бийска?

– Шестнадцать с половиной, Ваше Высокоблагородие!

– Хорошо, – согласился Антон Антонович и распорядился: – Выдайте семнадцать рублей и возьмите расписку. Кстати, – обратился к Егору, – а ты писать-то умеешь?

– А то как же, Ваше Высокоблагородие, грамоте обучен сызмала.

– Что, – удивился Антон Антонович, – значит, и читать умеешь?

– Умею.

– Штабс-ротмистр, ну-ка, подайте уголовное уложение, – и, раскрыв книгу наугад, приказал Егору: – Читай!

Егор прочитал абзац бегло. Антон Антонович со штабс-ротмистром переглянулись.

– Молодец! – прервал чтение Антон Антонович. – А теперь получи деньги и пиши расписку.

Писал Егор, конечно, не бегло, но и не сопел над словами и почерк у него вполне сносный.

– А лет тебе сколько полных? – спросил Антон Антонович.

– На Варфоломеев день двадцать пять сровнялось.

– Да что ты говоришь? – удивлённо вскинул брови Антон Антонович. – А я думал тебе тридцать – тридцать два.

Егор усмехнулся.

– А семья большая? Сколько детей?

– Покуда нету. Не женат покуда я.

– А что так?

– Дык, Ваше Высокоблагородие, как же обзаводиться семьёй, когда дома-то нету? В примаках жить несподручно, да и не пристало мне. В тятькин дом вести – там самим развернуться негде. Хочу вот скопить деньжат, купить дом в Бийске, опосля уж и жену заводить.

– И много уже скопил?

Егор неопределённо пожал плечами.

– Да так… есть малость.

– Давай спрошу по-другому, – улыбнулся Антон Антонович. – Много ещё надо-то?

Егор в открытую глянул в глаза Антону Антоновичу, а у самого взгляд лукавый, хитрый.

– Для Вас, Ваше Высокоблагородие, можа и немного, а для меня много.

– А поточней? Сотня, две, три?

– Сереньких бы ещё штучки четыре…

– Однако! – удивился Антон Антонович. – Ты что, дворец белокаменный хочешь взять?

– Нашто он мне? Мне бы, Ваше Высокоблагородие, избу хорошую, пятистенок, взять. Штоб темям-то потолок не подпирать, да не ждать, когда завалится.

– Резонно мыслишь! – одобрил Антон Антонович и, заложив руки за спину, в раздумье прошёлся по номеру.

Постоял у окна. Подошёл к Егору.

– Понравился ты мне, Егор. Хороший ты мужик. И, думаю, порядочный. Ведь так? – и пристально уставился Егору в глаза.

– Не могу знать, Ваше Высокоблагородие, – не сразу ответил тот. – Вам видней, Вы человек образованный, науки разные знаете.

– Верно, – согласился Антон Антонович. – Думаю, что я не ошибаюсь, а потому имею желание помочь тебе. А взамен ты должен верой и правдой послужить Его Императорскому Величеству и империи. Согласен?

– Извините, Ваше Высокоблагородие, по серости своей не разумею я того, што Вы говорите.

– Ты хочешь создать семью, а для этого тебе нужен дом. Купить же его тебе нет средств. Вернее, не достаёт восемьсот рублей. Так?

– Так, Ваше Высокоблагородие.

– За год ты сколько можешь заработать?

– По-разному, – уклонился от ответа Егор.

– Зайдём с другого края. Недостающие восемьсот рублей за сколько лет сможешь заработать?

– Как карта ляжет, – вновь уклонился от ответа Егор.

– А за неделю триста целковых хотел бы заработать?

Егор улыбнулся.

– Нет, Ваше Высокоблагородие, мне такого ни в жизнь не смочь. Пупок развяжется, а таких денег я в неделю не сроблю.

– Так я тебе и толкую, медведь ты эдакий, – улыбнулся Антон Антонович, догадываясь, что все Егор понимает, но крутит, – что хочу помочь тебе, но ты должен послужить верой и правдой!

– Неделю? – уточнил Егор.

– Неделю.

– И триста целковых в карман?

– Триста.

Взгляды их сцепились.

– А условия?

– Штабс-ротмистр тебе всё расскажет. Но, главное, рот на замок и забудь, кто ты был до этого часа. Понял?

– Как есть понял, Ваше Высокоблагородие!

Антон Антонович повернул голову в сторону жандарма.

– Штабс-ротмистр, проведи полный курс. Утром через чёрный ход в ближайшую цирюльню, придайте офицерский вид, и обратно, так же через чёрный ход. И чтоб ни одна душа не видела – кто вышел и кто вошёл. Выполняйте!

– Слушаюсь, Ваше Высокоблагородие! – щёлкнул каблуками штабс-ротмистр.

Оставшись один, Антон Антонович несколько минут бродил по номеру в глубокой задумчивости. Затем не спеша разделся, погасил свет и подошёл к окну.

Буран стихал, видно вымоталась. И ставень перестал скрипеть.

Глава 6

А по городу, несмотря на непогоду и поздний час, стала растекаться тревога, и вприскочку, от дома к дому, ширясь и до дивности меняясь, понеслись толки о тайно прибывшем полковнике с тайным заданием.

Тимофей Иванович Кузьмин, покинув ресторан Макарова, домой не пошел, как сказал товарищам, а прямым ходом направился к исправнику. Хотел выяснить, что за птичка прилетела из Петербурга в столь неурочное время и почему его, главу города, о том никто не упредил?

Исправник, к великому сожалению Тимофея Ивановича, уже давно изволил почивать.

Разбуженный прислуга, озлившись на неурочного визитёра, долго не желал идти будить исправника. И лишь только когда Тимофей Иванович пригрозил, что Владимир Павлович сам с него шкуру спустит, узнав, что к нему был городской голова, а его не подняли, прислуга, бурча что-то под нос, сподобился пойти будить хозяина.

Исправник вышел к ночному гостю заспанный и весьма недовольный. Недолюбливали они с Тимофеем Ивановичем друг друга.

– Ты уж извиняй, Владимир Павлович, что нарушил твой покой, – заговорил Тимофей Иванович, – но дело, по-моему, не терпит отлагательства. Я понимаю, что ты имеешь со своей стороны до меня неприязнь, но не в дружбу, а пользы дела ради скажи, что за чиновник прибыл из Петербурга?

– Когда? Какой чиновник? Где? – вскинул брови исправник.

– Ты не хочешь сказать или взаправду не знаешь?

– Да вот те крест, Тимофей Иванович, ни сном ни духом не ведаю!

– Однако, – удивлённо проговорил Тимофей Иванович и обстоятельно рассказал всё, что знал о новом постояльце макаровской гостиницы.

– Полно тебе, Тимофей Иванович. Всё это макаровские турусы. Коли бы вправду к нам кто ехал из Петербурга, я об этом загодя знал бы. Ступай, спи спокойно.

Уверенность исправника малость успокоила Тимофея Ивановича.

А вот прислуга исправника, подслушав разговор головы города и своего хозяина, от радости потёр руки. И едва визитёр ушёл, а хозяин скрылся в спальне, он, одевшись на скорую руку, рванул к Власу Максимовичу Рыбакову – владельцу винокуренного завода и огромной сети питейных заведений по всему уезду. У Власа Максимовича с прислугой исправника был уговор – за важную информацию он платил пять целковых.

От Рыбакова прислуга поспешил к другому купцу – Владимиру Гордеевичу Пискарёву. С ним тоже был уговор на информацию. Правда, платил он всего три целковых, но тем не менее. Удачная ночь выдалась для прислуги исправника – с вечеру карман был пустой, а к заутрене в нём завелось аж восемь целковых!

Ни Фирсов, ни Сычёв, ни Соломин тоже не пошли по домам из ресторана. Кто-то направился к куму, кто-то к другу, поделиться только что полученной новостью. Таким образом, к утру следующего дня значительная часть купцов Бийска уже знала, что в номере макаровской гостиницы поселился некто из Петербурга с секретным заданием. Это известие оглушило город, и он как бы затаил дыхание. Внешне город как жил, так и продолжал жить, но в деловой среде и в чиновничьей произошёл сбой ритма жизни. Крупный. В некоторых семьях нарушились годами сложившиеся традиции и распорядки дня – кто-то с утра не попил чая в семейном кругу, кто-то отказался от утренней нормы наливки и, очертя голову, полетел на службу. Но было и похуже – кое-кто покинул кров, забыв о плотном завтраке и в крайне нехорошем расположении духа. Нашлись и такие, кто вместо чая, сытного завтрака и наливки впервые за последние десять, а то и более, лет начали день с сотворения молитвы перед образами. От таких выкрутасов жёны долго стояли в оцепенении с широко раскрытыми ртами и глазами. Одним из вспомнивших о боге был Влас Максимович Рыбаков, купец второй гильдии.

– Чево пась-то раззявила?! – недовольно пробурчал он, поднимаясь с колен и исподлобья глядя на дородную половину.

– Мать святая богородица! – поддельно удивлённо воскликнула Ксения Ивановна. – Да неужто ты Бога вспомнил?

– Не твово ума дело, дура! Чаю подавай, – проходя мимо, распорядился Влас Максимович.

Чета жила в мире и согласии не один десяток лет и потому характер друг друга знали хорошо. И сейчас, выслушивая грубости благоверного, Ксения Ивановна понимала, что они не от души и злости на неё, а так, из куража и без злобы.

Выполнять распоряжение мужа Ксения Ивановна не поспешила, как бы давая понять, что в доме ей никто не указ. Она сама себе хозяйка и будет делать только то, что посчитает нужным, и когда надо. Вот так.

О Боге Влас Максимович вспомнил не вдруг. Сон минувшей ночью, после визита прислуги исправника с вестью о чиновнике из Петербурга, привиделся нехороший. Будто он с покойным отцом Максимом Демьянычем в каком-то дворе. Отец запрягает коня и плачет. А конь – чисто доходяга. Мослы кожей обтянуты. И сбруя – старая, драная. Влас Максимович спрашивает отца:

– Ты пошто ревёш-то, тятя?

– Тебя жалко, Власка, шибко.

А сам ревмя ревёт.

– Пошто жалко-то, тятенька?

– Так ить голодный ты. Ись-то дома нету.

– Пошто нету-то? – удивляется Влас Максимович. – Есть, тятенька, есть. Вот щас крикну и принесут.

Поворачивается к дому, а дом-то не его. Халупа завалившаяся стоит. Удивился Влас Максимович. Поворачивается к возу, а на нём гора сундуков окованных. И хоть они заперты все, а он будто знает, что в них золото и всё оно его.

– Щас вот, тятя, поедем и купим хлеба.

Отец всё ревёт и коня всё запрячь не может – сбруя рвётся, и он её вяжет. Вся сбруя в узлах.

Влас Максимович подошёл к возу. На сундуках большие амбарные замки. «А где же ключи-то?» – думает Влас Максимович и тянет один замок. Тот раз – и открылся. Поднял Влас Максимович крышку, а из сундука, страсти господни, вороны да крысы как сыпанут! Вороны с диким карканьем в небо, крысы с жутким писком под ноги. Испугался Влас Максимович и отпрянул от воза, а позади яма оказалась, и полетел в неё Влас Максимович. От ужаса душа с телом едва не рассталась. Хорошо, что проснулся.

Ну как после такого сна перед образами не встать? И ещё вдруг вспомнился случай. Отлил он колокол для нового Троицкого собора. Стали колокол поднимать на колокольню, а она возьми да и рухни. Было тогда разговоров! Не один месяц Влас Максимович ходил как в воду опущенный. Но ничего, пронёс господь бог беду мимо. Отстроил тогда Влас Максимович новую колокольню и поднял на неё колокол. Давно это было. И вот вспомнилось. К чему?

«А она, кочерыжка старая, – зло подумал о жене Влас Максимович, – шары пучит! Бога вспомнил, – передразнил. – Ощеулить бы по вые-то[1] мясистой разок, да руки марать неохота».

Пока супруга раскачалась и принесла самовар, терпенье Власа Максимовича лопнуло и, махнув рукой, он ушёл на улицу.

Ксения Ивановна от такого поведения мужа оторопела. Отродясь такого не бывало, чтоб Влас Максимович, находясь дома, с утра не выпил три стакана чая. Диво!

Метель, слава богу, улеглась. Морозно. Некоторое время Влас Максимович потоптался по двору – зашёл в завозню, амбар, коровник. Затем, собравшись с мыслями, запряг коня и собрался ехать на завод. И в эту минуту во двор вошёл давний друг купец Андрей Петрович Кричевцев.

– Будь здрав, Влас Максимович!

– И тебе здоровья, Андрей Петрович, – ответил Рыбаков.

– Далече собрался?

– На завод поеду.

– Самое время.

Влас Максимович насторожился и вопросительно посмотрел на друга – мол, растолкуй. Андрей Петрович понял.

– Ты про постояльца макаровского слыхал?

– Какого? У ево, почитай, их дюжина будет, – Влас Максимович понял о ком речь, но решил не открываться другу до поры до времени, а выведать, что он знает о постояльце.

– А того, што прошлый день прибыл.

– Вчерась-то? Так мело, будто черти бесились. Откуда он мог прибыть-то?

– То-то и оно, – изобразив удивление, покачал головой Андрей Петрович. – Из самого Петербурга… С большим секретным заданием. Сам Николай Львович Гандатти лично встречал его и лично провожал к нам. Вот.

Сопоставив рассказ прислуги исправника и друга, Влас Максимович почувствовал в ногах слабость. Кхыкнув, сел в бричку. Кричевцев взгромоздился рядом.

– Ну, прибыл и прибыл, – как можно равнодушней и спокойней проговорил Влас Максимович, – нам-то с тобой што за докука? Пускай, вон, у исправника голова трещит, да у головы.

– Ну, не скажи, Максимович, не скажи, – не согласился с ним Кричевцев. – Тут ить, мудрено сказать, што у его за поручение-то. В чём суть-то, так сказать. Коли б он ехал по душу исправника иль головы, так они б упреждены были. И не встал бы он в гостинице.

– Разумно, – задумчиво пробормотал Влас Максимович. – А ты сам-то што об этом мыслишь?

– А ништо. Мы вот с зятем, Николаем-то, евонного приказчика Миньку послали в гостиницу, разнюхать всё. Только и Николай-то тревожится. Мол, не с простым делом посланник-то прибыл… не с простым, коли с самого Макарова клятву взял за молчание. – И немного помолчав, добавил. – У тебя-то, Влас Максимович, тоже ить имеются кое-какие связи, так ты уж будь любезен, коли што прознаешь о деле посланца, упреди меня-то… по старой дружбе.

– Непременно… непременно, Андрей Петрович… упрежу…

На завод ехать расхотелось.

[1] Выя – шея, загривок у коня.

Глава 7

К купцу Пискарёву Владимиру Гордеевичу ни свет ни заря припёрся рассыльный из управы, Гошка Коромыслов. Не любил его Владимир Гордеевич. Вихлястый какой-то Гошка, плутоватый и продажный донельзя. За косушку[1] он любой секрет продаст. Видимо, поэтому страсть как любил всякие тайны и дела. И добывал их любыми способами – подслушиванием, подглядыванием. Ничем ни гнушался. Об этом знали и в управе. Выгоняли его за это не один раз со службы, и всякий раз, по прошествии какого-то времени, брали обратно. Потому как у Гошки были и положительные черты – на ногу, выжига, скор, безотказен и почерк имел каллиграфический. В любом состоянии напишет так, что просто загляденье. И дал же бог подлому человеку эдакий талант!

Так вот, только, значит, сел Владимир Гордеевич чаёвничать, как Гошка на порог. Владимир Гордеевич ажно передёрнулся весь.

– Доброго здоровьичка вам, Владимир Гордеевич, – елейным голоском протянул Гошка.

– Чего тебе? – сердито пробурчал Владимир Гордеевич.

– День-то субботний, Владимир Гордеевич, – не обиделся Гошка, – не грех бы косушкой побаловать доброго человека.

– Эт ты-то добрый? Ступай вон в харчевню, к Отрыганьеву, можа там кто и побалует, по мусалу-то!

– Зря ты так, Владимир Гордеевич, – не унимался Гошка, – я ить не задаром прошу, а за информацию особой, так сказать, государственной важности.

Пискарёв усмехнулся. Вчера вечером он узнал от прислуги исправника о чиновнике из Петербурга, а сегодня с утра, видно, еще какую-то новость принесли.

– Поди, хочешь сказать, сколь куриц подохло у Сахаровой?

– Это пустое. Ну, а если не желаешь узнать первым, так я пойду к Ассанову. Он-то, Николай Иванович, не токо косушку за такую информацию, но и полуштофа не пожалеет. Бывай здоров, хозяин.

И Гошка вроде как намерился уйти.

– А ну, погоди-ка, – остановил его Владимир Гордеевич. – Што там у тебя, выкладывай.

– Э-э, нет, – протянул Гошка, – ты мне, Владимир Гордеевич, дай изначально косушку, а потом уж и о деле спрашивай.

Тот посмотрел на него из-под мохнатых бровей и пошёл к поставцу[2]. Взялся было за рюмку, потом передумал и вытащил стакан, налил его до краёв и поднёс Гошке.

– Закусить бы, Гордеевич, – приняв стакан, попросил Гошка.

Пискарёв вновь зыркнул на него, катнул желваками, но принёс пирожок.

Шумно выдохнув, Гошка осушил стакан.

– Здоров же ты дармовое глотать-то! – злобно пробубнил Владимир Гордеевич.

Гошка пропустил его слова мимо ушей.

– Хороша у тебя самосидка-то, Владимир Гордеевич, – похвалил Гошка, закусывая. – Знатная! Ни у кого в целом городе такой нет и не будет.

Пискарёв самодовольно ухмыльнулся и поторопил Гошку.

– Ну, сказывай!

– Ага, – засунув в рот остаток пирога, промычал тот. – Вот. Знатные пироги у Александры Ивановны.

– Ну!

– Ага. Вот. Значит, нынче Тимофей Иванович припёрся в управу затемно и за мной истопника послал.

Владимир Гордеевич улыбнулся – знал, врёт Гошка. Когда в управе что-то важное затевается, то Тимофей Иванович всегда старался Гошку услать куда подальше под любым предлогом. В противном случае вопрос ещё не успеют осудить, а весь город уже будет знать дело.

– Я прибегаю, – продолжал Гошка, – а Тимофей-то Иванович и говорит: – Ступай, Георгий, одна нога тут, другая там, созови всех членов управы. Дело важное есть. Ну, я и побёг.

На самом деле всё было так. Тимофей Иванович действительно явился в управу в первой четверти седьмого. Едва переступив порог, спросил истопника:

– Гошка тут?

Гошка был там – за печью спал на армяке[3]. Истопник, побоявшись, что ему перепадёт от головы, если тот узнает, что Гошка ночевал в управе, соврал – нету, мол, Гошки.

– Собери-ка мне членов управы, – распорядился Тимофей Иванович. – Да чтоб быстро мне – одна нога здесь другая там. Скажи всем – дело безотлагательное, важное есть! Да смотри, чтоб кроме членов об этом никому ни слова, – и пригрозил кулаком.

Услав истопника, Тимофей Иванович скрылся в своём кабинете. Гошка, сообразив, что есть возможность прознать важное дело, осторожно, по-кошачьи, пробрался на чердак. Там у него ещё с незапамятных времён над каждым кабинетом было сделано отверстие для прослушивания. Не сквозное, а до штукатурки.

– И для чего он их собрал?

– А вот для чего… – и Гошка поведал о постояльце гостиницы Макарова, то есть об Антоне Антоновиче.

Сказать-то особо было нечего и потому Гошка сверх действительного, для пущей важности, нагородил с три короба. И что у петербургского приезжего три пакета, опечатанных сургучом, и что миссия (он запомнил это слово) у него не только по душу городского головы, но и исправника, и купцов.

Владимир Гордеевич ухмыльнулся – нового ничего.

«Зазря стакан первача споил!» – пожалел.

– Ладно, будет лотошить-то[4], ступай, покуда по телятине-то не вытянул!

Гошка в мгновение ока исчез за дверью.

Не поверил Владимир Гордеевич Гошке в целом. Но ведь есть же что-то в его брехне и правдивое? А как отделить зерно от плевел? Ради интереса Владимир Гордеевич призвал приказчика и послал его в гостиницу Макарова.

– Ступай, потопчись там, послушай, о чём да о ком калякают. Опосля метнись в управу, там разнюхай, што за шумиха.

Приказчик у него проныра ещё тот. Про таких говорят: он и у мёртвого все тайны душевные выведает. Ловок на язык.

Вернулся приказчик быстро – часа не прошло. Раскраснелся, глаза горят.

– Ну, – в нетерпении подступил Владимир Гордеевич.

– Сурьёзные там дела закручиваются, – проговорил приказчик, переводя дыхание. – В гостинице поселился кто-то из Петербурга. Говорят генерал с поручением не то от министра, не то от самого Государя. Снял четыре номера. Один для себя, один под кабинет, а два других для своих жандармов, коих с ним приехало трое. И не какие-то там унтера, а штабс-ротмистр да поручики. Сей-то час он смотрителя тюремного замка заволок да чихвостит.

– Ну, а в управе-то, в управе был?

– А то как же, Владимир Гордеевич, был. Там всё вверх тормашками! Народу как гороху в стручке!

– Што говорят?

– Дык… што, – пожал плечами. – Разное… кто, мол, война началась, кто, мол… в управе политические нашлись. Ну, ещё, говорят, мол, Кузьмину с исправником карачун пришёл. Вот, мол, их никто и не упредил.

– А исправник-то в управе?

– Нет. Он у себя в части сидит…

– Иво-то заберут – не жалко, – проговорил Владимир Гордеевич, задумчиво перебирая в бороде. – Поделом, яману гладкобородому, а вот Тимофея-то жалко. Мужик хороший, толковый… ладно, ты ступай.

Заложив руки за спину, Владимир Гордеевич стал вышагивать по залу, размышляя над сказанным приказчиком. По чести будет сказано, вчера он не придал особого значения вести о нежданно нагрянувшем чиновнике. Ну, приперся, и бог ему навстречу. А вот свежие известия навели на раздумье.

«Серьёзное, однако, дело завертелось, коли голова с исправником забились в норы и носа высунуть боятся… а то, што никто из них не упредил о приезде генерала из Петербурга… это как? А вот так: знать по их души приехали жандармы-то… упаси, Господи!.. И где же эти два вьюна оступились-то? В чём перебрали через край? Не зря, индо, тюремного смотрителя первым к себе призвал – камеры готовит для обоих… охо-хо…»

– Стряслось что-то? – выглянула из кухни супруга Александра Ивановна.

– А? – переспросил Владимир Гордеевич.

– Стряслось, спрашиваю, что-то?

– А! – отмахнулся Владимир Гордеевич. – Пустяки. Опять кто-то из Петербурга наведался, едри его за вымя!

Пометавшись ещё некоторое время по дому, Владимир Гордеевич решил съездить к знакомой гадалке.

Город ожил. Улицы, тротуары очищались от снега. На перекрёстке важно прохаживался городовой. По улицам носились кошевки, брички, розвальни. Чувствовалось – засиделись люди в домах и теперь использовали любой повод, чтоб пронестись по улице, тем более что день субботний.

Гадалка, к которой направился Владимир Гордеевич, жила почти на самом краю города, под горой, в маленькой, вросшей в землю по самые окна, избёнке. Это летом она по окна в земле, а теперь же от избушки видна над сугробами только полуразвалившаяся труба, из которой струится жидкий дымок.

Привязав узду к жердине, Владимир Гордеевич по целику едва пробрёл к двери. В крошечных сенях, подпирая головой потолок, обив с пимов снег, ввалился в избушку. Бывать у гадалки Владимиру Гордеевичу доводилось не единожды, и всякий раз его угнетала убогость жилища старухи. Избёнка в одну комнату аршинов в шесть. Едва ли не половину занимает русская печь. Из мебели только стол, табуретка, скамейка да шкафчик из двух полочек на стене. И всё. В избёнке всегда густо пахнет травами. Помимо гаданья бабка Акулина, так зовут гадалку, ещё знатная травница – готовит множество различных настоек, отваров от разных болезней. В правом углу, как и полагается, божница. Правда, чьи там образа стоят, впотьмах не видно.

Ввалившись в избёнку, Владимир Гордеевич стянул с косматой головы треух и размашисто перекрестился на красный угол.

– Хто тут? – спросила с печи старуха.

Голос у неё, на удивление, моложавый. И, кстати, лет ей хотя под девяносто, а зубы все, как солдатики в строю.

– Я это, тётка Акулина, Пискарёв.

– Гордея Фёдорыча Володька? – с печи, из груды разной лопоти[5], показалась небольшая, с неприбранными волосами голова.

– Он самый.

– Давно, давно ты у меня не был, – неимоверно ловко и легко, для её возраста, старуха слезла с печи.

Пискарёв покачал головой – скачет, как девка двадцати годов.

– Нужда привела? – спросила Акулина, подойдя вплотную и заглядывая в глаза.

Росточком гадалка не более двух аршин, сухонькая, лицо в морщинах, как озеро в ветреную погоду, и глазёнки всегда вприщур.

– Да как сказать…

– А ты скажи как есть. Поди, опять на сделку снарядился?

– Нет, Акулина, не на сделку. Дело у меня иное. Чиновник к нам прибыл из Петербурга. Все по норам разбежались, и никто не знает, с чем он пожаловал, чего от ево ждать. Кому лихо, а кому тихо. Ты бы бобы-то свои раскинула, да посмотрела, што там мне от этого чиновника ждать иль он до меня дела не имеет?

– Бобы-то, – задумчиво произнесла Акулина, отходя от гостя, – бобы-то можно…

Села на табуретку, Владимиру Гордеевичу указала скамейку.

– Бобы-то можно спросить, да вот боюсь, што мимо они скажут. Месяц-то на убыль пошёл, – и посмотрела в глаза гостю.

– А вдруг не ошибутся? Ты раскинь всё-таки, а я заплачу тебе, – настаивал Владимир Гордеевич.

Акулина подумала, затем поднялась, встала перед божницей, прочитала шепотком молитву, трижды осенив себя крестным знамением. Бобы у неё хранились в мешочке за иконами. Сев к столу и раскрыв мешочек, Акулина тихо-тихо что-то стала наговаривать. Владимир Гордеевич, как ни напрягался, не смог ничего расслышать. Только по шевелящимся губам он догадался, что гадалка что-то начитывает.

Сотворив наговор, Акулина высыпала бобы на стол и принялась делить их на кучки, приговаривая: «рца», «слово», «дело». Долго раскладывала. Владимир Гордеевич ажно упрел. Наконец Акулина смешала бобы и ссыпала их обратно в мешочек. Повернулась к гостю.

– Разговор тебя ждёт нечаянный… казённый дом, но он пустой.

При упоминании казённого дома Владимир Гордеевич вздрогнул.

– Меж разговором и казённым домом деньги лежат, – продолжала Акулина. – Страх в голове сидит, душу студит… От того-то и морок на глазах… Руки у тя чужие станут и сами выгребут… Бумаг казённых ты шибко боисся.

Не за этим шёл Владимир Гордеевич, нет. Не получив нужного, он нетерпеливо заёрзал на скамье.

– А што про чиновника-то бобы говорят?

– Нету иво, об им надо карты спрашивать.

– Ну, так и давай, карты-то! – снедаемый нетерпением наседал Владимир Гордеевич.

– Нет, – отрезала Акулина, – картами я не занимаюсь. Они от дьявола.

– Тьфу, ты, – в сердцах сплюнув, Владимир Гордеевич поднялся и быстро вышел из избушки, оставив на столе целковый.

[1] Старорусская мера жидкости, равная 0,3 литра.

[2] Род невысокого шкафа под посуду.

[3] Верхняя долгополая одежда из грубой шерстяной ткани.

[4] Говорить пустое, зря.

[5] Верхняя, простонародная рабочая одежда.

Глава 8

В гостинице Макарова тем временем разгорались страсти. Первым в импровизированном кабинете Антона Антоновича потел смотритель тюремного замка. Пичкали его с двух сторон: с одной Антон Антонович, с другой – штабс-ротмистр. Загнали сердечного так, что он едва рассудка не лишился. Из всех документов, которые ему довелось подписать, он запомнил только клятву на гербовой бумаге – никому ни слова, ни полслова обо всём, что связано с деятельностью коллежского советника инспектора Особой части Его Императорского Величества. Последнюю должность, к слову сказать, Антон Антонович дал себе экспромтом, чтоб доконать бедолагу смотрителя. И доконал.

Первым же тюремный смотритель был вызван не случайно. От агентов Антон Антонович знал, что духом и языком смотритель слаб. Сломается быстро и от страха поверит всему сказанному и увиденному. Второе. Обо всём увиденном и услышанном разнесёт по деловым кругам города со скоростью сороки, что, собственно, и требовалось от него.

Получив от Антона Антоновича задание сегодня же приготовить четыре камеры, смотритель очумело вытаращил глаза.

– Ваше Высокоблагородие, да ить нету у нас таких… такой возможности-то! Да где ж это я…

– Ты указ видел, каналья! – вперившись в него уничтожающим взглядом, прорычал штабс-ротмистр.

Со смотрителя пот ручьями потёк.

– Если не выполнишь, то для тебя-то я уж одну найду, за подрыв государственного дела, – спокойно произнёс Антон Антонович, склонившись к самому лицу смотрителя. – И не здесь, а в Шлиссельбургском замке или Петропавловской крепости. Уразумел?

Как уж тут не уразуметь!

Из гостиницы смотритель выбрел сам не свой. В голове сумятица жуткая. Но то, что нужно к вечеру подготовить четыре камеры, – это, как гвоздь в стене.

На перекрёстке, вроде бы как случайно, его встретил доверенный купца Сычёва Николая Алексеевича. С этого перекрёстка хорошо просматривается вход в гостиницу Макарова, и доверенный по приказу Николая Алексеевича, ещё и рассвет не брезжил, вёл наблюдение: кто входит, кто выходит из гостиницы. И если происходит что-то важное, доверенный отправляет к Николаю Алексеевичу первого попавшего парнишку с донесением.

С огромным нетерпением доверенный ждал появления из гостиницы смотрителя тюремного замка. Едва не околел дожидаясь.

Слово за слово и доверенный предложил смотрителю зайти в ближайший ренсковый погребок, погреться, всё-таки день-то субботний. Смотритель согласился легко, будто только и ждал такого приглашения. Да и здоровье надобно было поправить. Он же не знал вчера, что его сегодня с утра потащат на такой разговор, а потому с вечера натрескался основательно.

В погребке после второй косушки смотритель по великой дружбе поведал доверенному о приказе чиновника из гостиницы Макарова.

– У нас с им дело серьёзное, – заплетающимся языком вещал смотритель, – Государственной важности, о как! А кто будет мешать, для тех я щас буду камеры готовить! О как! Это меня сам Высокоблагородие попросил. О как!

– А что за дела-то, Пётр Карлович? – попытался вызнать доверенный.

– Об этом не имею права сказать – клятву подписал. О как!

– Ну, по секрету! – канючил доверенный.

– Ни-ни! – помахал пальцем смотритель.

Он бы и рад сказать, да сам ничего не знает, а придумать на ходу что-нибудь – смекалки недостаёт. Да и какая смекалка может быть, когда на старые дрожжи, как говорится, пару косушек залил.

Доверенный, поняв, что большего от смотрителя не вызнать, рысью рванул к Николаю Алексеевичу – докладывать.

А смотритель, пока брёл до замка, ещё нескольким знакомым «по великой дружбе и секрету» поведал о «просьбе» Высокоблагородия из Петербурга срочно приготовить четыре камеры.

Таким образом, уже к обеду почти весь Бийск знал, что по указанию чиновника из Петербурга в тюремном замке приготовлено четыре камеры. И всех стал снедать вопрос – для кого?

Что Антону Антоновичу и требовалось.

Вслед за тюремным смотрителем в гостиницу поручиком и корнетом был доставлен начальник Бийской конторы почтово-телеграфного ведомства Дмитрий Андреевич Желтухов и начальник уездной полиции Владимир Павлович Штейнфельд.

Желтухова взял в оборот штабс-ротмистр, а Штейнфельд был принят самим Антоном Антоновичем.

– Позвольте представиться: Антон Антонович Сахаров, потомственный дворянин, коллежский советник, начальник отделения Особых поручений Департамента полиции.

– Коллежский секретарь, начальник Бийской уездной полиции, Владимир Павлович Штейнфельд, Ваше Высокоблагородие!

– Очень рад познакомиться с Вами лично, – медленно, с угрожающей интонацией проговорил Антон Антонович, внимательно осмотрев исправника с ног до головы.

Штейнфельд держался спокойно, с достоинством. Да Антон Антонович иного поведения он него и не ожидал, знал от агентов, что он калач тёртый, крепкий. А потому обрабатывать его нужно осторожно, деликатно.

Далее более часа беседа велась на отвлечённые темы – о семье, о Бийске. Коснулись и погоды, и цен на товары. Исправника очень удивило, что коллежский советник хорошо осведомлён обо всех членах его семьи.

Пустую беседу прервал стук в дверь. Поручик открыл.

– Ваше Высокоблагородие, разрешите доложить?!

Штейнфельд украдкой покосился на дверь – на пороге стоял корнет.

Антон Антонович кивком дал разрешение докладывать.

– Смотритель доложил, что камеры в замке подготовлены!

При этих словах самообладание Штейнфельда пошатнулось, он судорожно сглотнул и быстро перевёл взгляд на Антона Антоновича. Тот встал, приосанился и жёстко, со стальным оттенком в голосе сказал:

– Хорошо-с! Пригласите сюда штабс-ротмистра!

– Слушаюсь! – рявкнул корнет.

Штейнфельд побледнел. Антон Антонович пристально уставился ему в глаза.

Не прошло и минуты, как Штейнфельд оказался в жутком треугольнике – по левую руку от него, чуть за спину, сидел поручик. По правую и так же чуть за спину, штабс-ротмистр. А прямо, глаза в глаза, на расстоянии около двух аршин – начальник отдела Особых поручений Департамента полиции. Ничего не скажешь, общество весьма неприятное.

От самообладания и следа не осталось. От волнения во рту пересохло. Но он всё-таки ещё пытался изобразить на лице спокойствие. Зря. Испуг и растерянность были видны явно.

– Итак, господин начальник Бийской уездной полиции, – начал Антон Антонович, не спуская взгляда с лица исправника, – на Бийск и его уезд я имею особое поручение Его Высокопревосходительства Петра Аркадьевича Столыпина! Но… – Антон Антонович сделал многозначительную паузу, – прежде чем Вы узнаете суть поручения, Вы обязаны подписать клятву о сохранении в тайне всего того, о чём здесь узнаете и что увидите. Штабс-ротмистр, подайте начальнику Бийской уездной полиции клятву.

Пока Штейнфельд читал клятву и подписывал её, никто и слова не вымолвил. А подписать надлежало три экземпляра.

– А для чего же, дозвольте спросить, Ваше Высокоблагородие, три экземпляра? – удивился Штейнфельд.

– Так было указано, – отрезал Антон Антонович.

Далее Антон Антонович начал знакомить Штейнфельда с документами, и тут началось такая чехарда, от которой у исправника через четверть часа наступило помутнение сознания.

– Вот циркуляр Его Высокопревосходительства, – и Антон Антонович вытянул руку с ведомственным листом.

Штейнфельд намерился было взять листок, но его одёрнули.

– Читай из моих рук!

Не успел исправник и двух строчек прочесть, как штабс-ротмистр задал ему неожиданный вопрос:

– Где сейчас Ваш старший брат, Николай Павлович, и чем он сейчас занимается?

Повернув голову в сторону спрашивающего, Штейнфельд столкнулся с жёстким, холодным взглядом штабс-ротмистра.

– А причём здесь Николай…

– Извольте отвечать на вопросы, а не задавать свои!

– Николай Павлович… он, – растерянно заговорил Штейнфельд, – историк… занимается историей… этнографией. Жил в Перми, затем в Вятке…

– Очень удобно, сподручно, хорошее прикрытие, – кивнул штабс-ротмистр.

– Что удобно? Какое прикрытие?

– Читайте далее!

Только прочитал пару строк, и вот неожиданный вопрос слева, от поручика:

– В каком родстве Вы состоите с политическим ссыльным Ешиным Леонидом Петровичем?

Штейнфельд оторопело уставился на поручика.

– Позвольте, ни в каком!

– Значит, Вы с ним просто единомышленники? – спросил штабс-ротмистр.

– Боже избавь! – возмутился Штейнфельд, повернувшись к штабс-ротмистру.

– Но позвольте, тогда как же прикажете толковать Ваш поступок, когда Вы не сообщили в Губернское жандармское управление о случае в апреле 1906 года?

Штейнфельду показалось, что под ним закачался пол. Столько лет минуло, он уж и сам-то забыл о том случае.

«Откуда!? Как они могли узнать, что я два года назад скрыл ешинские листовки?.. Чёрт побери! Кто сообщил?»

– Отвечать! – рявкнул штабс-ротмистр так, что Штейнфельд дёрнулся и едва не свалился со стула.

И тут же ещё один вопрос:

– Ваш покойный батюшка, – склонившись практически к самому лицу Штейнфельда, стал спрашивать Антон Антонович, – Павел Капитонович, в своё время был уличен в связях с политически неблагонадёжными особами, не так ли?

Об этом когда-то, Штейнфельд слышал. Но только отца не уличали в связях, а всего лишь подозревали. И когда? В далёком 1875 году! Тогда, так же как и сейчас, подозревали каждого второго, и что в этом особенного? Но для него, Штейнфельда, сейчас это прозвучало как обвинение.

И опять штабс-ротмистр:

– А когда тот же Ешин, подлец, публично унизил наших унтер-офицеров, Вы его поддержали из каких соображений?

«Основательно подготовились, ежели и такие мелочи знают! – пронеслось в голове, и кровь стала стыть в венах. – Значит, конец мне пришёл. После допроса в замок упекут».

Битых два часа продолжалась травля Штейнфельда треугольником жандармов. Вконец измученный и подавленный исправник, не читая, подписал запись своего допроса и, понурившись, стал ждать, когда его повезут в замок.

– Ну что, штабс-ротмистр, – после долгой паузы заговорил Антон Антонович, – домой отпустим начальника полиции или в замок, в отдельную камеру его?

– Всенепременно, Ваше Высокоблагородие, только в камеру! – зло выпалил тот. – Пусть посидит, да подумает на досуге, как нужно служить Императору и Отечеству!

– Согласен с Вами, иного он и не заслуживает. В камеру и только в одиночную! Но беда в том, что у нас только четыре камеры, а запереть в них надо будет дюжину, а то и более… Отступников, мошенников, казнокрадов расплодилось здесь, как клопов. Ну да ничего, выведем… вытравим. Через две недели сюда прибудет Особая комиссия, и уж тогда-то мы направим отсюда этапы, – громко говорил Антон Антонович, прохаживаясь по номеру-кабинету. – А тебя, исправник… я пока дома оставлю.

– Да как же, Ваше Высокоблагородие! – удивлённо воскликнул поручик.

– Ничего, – уверил Антон Антонович. – Никуда он не денется. Но на особых условиях: никакой связи с внешним миром и носу из дома не высовывать! В случае же нарушения, я Вас уверяю, без промедления в кандалы! А для надёжности, поручик, выставьте за исправником надзор в четыре лица – круглосуточно. А в полиции же, дабы не пугать заранее народ, Вы, господин исправник, скажитесь больным. Уведите его!

Следующим, по плану Антона Антоновича, к нему в номер-кабинет был доставлен городской голова Тимофей Иванович Кузьмин. И доставлен таким образом, чтоб обязательно встретился с уводимым Штейнфельдом. Дабы увидел, в каком состоянии уводят исправника, и стал податливей сам. Своеобразная подготовка к обработке. И сработало.

За пятьдесят два прожитых года Тимофей Иванович, мещанский сын, испытал и видел в жизни многое. Удивить его и уж тем более запугать было крайне сложно. Но, увидев, в каком состоянии куда-то уводят начальника уездной полиции, его, можно сказать, недруга – оробел.

– Ну, чего встал-то, – подтолкнул Кузьмина корнет. – Ступай, твой черёд настал!

От таких слов Тимофея Ивановича передёрнуло. Он глянул на корнета и, встретившись с ним взглядом, тут же отвернулся. Уж больно нехорошим показался Тимофею Ивановичу его взгляд – злой, с усмешкой. А в номере-кабинете, в который его ввел корнет, его ждала гораздо более неприятная встреча. Сразу у входа стоял штабс-ротмистр. У противоположной от входа стены за столом, заваленном кипами бумаг, сидел коллежский советник.

– Ваше Высокоблагородие, – едва переступив порог, взял под козырёк корнет, – голова города Бийска Кузьмин Тимофей Иванович доставлен!

Коллежский советник, легонько кивнув, так же легонько махнул кистью левой руки – дал знать корнету – мол, свободен.

Тот, лихо крутнувшись, вышел.

Некоторое время Тимофей Иванович и коллежский советник, молча, изучающе смотрели друг на друга.

– Потомственный дворянин, коллежский советник, начальник отделения Особых поручений Департамента полиции, – представился Антон Антонович, умышленно не назвав ни фамилию, ни имя. – С кем имею честь?

«Ишь ты, хлыщ какой, – сердито подумал Тимофей Иванович, – даже встать не хочет!».

– Купец второй гильдии, городской голова Тимофей Иванович Кузьмин, Ваше Высокоблагородие.

А ноги предательски ослабли, во рту пересохло, и тело изрядно взмокло. Уже одно то, что чиновник – дворянин, ничего хорошего не обещало. Знал Тимофей Иванович, что дворяне, тем более столичные, терпеть не могут купцов, считают их выскочками, и при каждом удобном случае ведут спрос самыми что ни на есть крутыми мерами. Даже за незначительную мелочь.

Пауза.

– Давно исправляете должность городского головы?

– С сентября нынешнего года, Ваше Высокоблагородие.

Коллежский советник кивнул коротко несколько раз и не спеша принялся перебирать стопки бумаг. Видно, что-то искал. И не найдя, поднял взгляд на штабс-ротмистра, спросил:

– А где всё по нему?

– В секрете, Ваше Высокоблагородие! – бодро пробасил тот. – Прикажете принести?

– Принеси!

Небольшую, в дюйм толщиной стопку бумаг, принесённую штабс-ротмистром, коллежский советник долго изучал, перебирая и вчитываясь в некоторые листы.

Тимофей Иванович устал стоять. С головы, по груди, по спине, между лопаток, из-под мышек лился пот.

– Ваше Высокоблагородие, дозвольте шубу снять, – робко попросил он.

– Что? – нарочито задумчиво спросил Антон Антонович.

– Дозвольте, говорю, Ваше Высокоблагородие, шубу снять, жарко шибко.

– Да, да, конечно, снимите!

– Скоро с тебя её совсем снимут, – негромко, но страшно зло произнёс штабс-ротмистр, – вместе со шкурой продажной.

Тимофей Иванович мельком зыркнул на него. Но и короткого взгляда хватило, чтоб заметить свирепый, ненавидящий взгляд. И от этого на душе стало ещё пакостней.

«За какой же грех они, ироды, так со мной?» – терялся в догадках Тимофей Иванович. Всю жизнь он вспомнил, но не нашёл в ней ничего такого, что могло бы заинтересовать жандармерию.

– Ну что, Тимофей Иванович, – бодро заговорил коллежский советник, отложив последний лист и кипы, – сами скаже, на какую сумму обворовали казну или мне посчитать?

– Какую казну? – удивлённо пробормотал Тимофей Иванович, вскинув брови.

– Получается, Вы не одну казну обокрали, раз спрашиваете, какую именно.

– Турусы какие-то, – пробормотал растерянно Тимофей Иванович.

– Что-о-о?! – враз напрягся, посуровел, громко и каким-то нехорошим тоном протянул коллежский советник. – Что ты сказал?! Я турусы говорю? Это я за шесть тысяч вёрст ехал, чтобы турусить?

– Ваше Высокоблагородие, дозвольте, я помну его малость, – с нетерпением в голосе попросил штабс-ротмистр и даже изготовился половчей садануть Кузьмина в подреберье.

Тимофей Иванович побледнел и украдкой отшагнул от штабс-ротмистра.

– Не имеете права… – осипшим голосом просипел он.

– А вот и имею! – почти закричал коллежский советник. – Вот они мне даны, права, читай, каналья! – и, схватив со стола лист, затряс им перед лицом Тимофея Ивановича. – Читай!

Какой там читать! Полуобморочное состояние, сердце заходится…

– Поручика сюда! – приказал коллежский советник.

Глава 9

Закончилась служба. Прихожане не спешили расходиться по домам. Вынужденное сидение в период пурги утомило, и теперь им хотелось пообщаться, узнать последние новости, посплетничать и, по возможности, пропустить где-нибудь рюмочку-другую вина за интересной беседой.

Вороньё, воробьи и голуби, так же как и люди засиделись, проголодались и с радостью кружили по городу, разрезая морозный воздух крыльями.

Двери в лавках, магазинах, чайных, харчевнях и прочих общественных местах почти не закрываются – народ снуёт туда-сюда. И не ради покупок, а зайти, увидеться, поговорить.

Дворники, очищая улицы, поупрели так, что пар от них валит как от разгоряченных лошадей.

Мухортый жеребец Андрея Петровича Фирсова, известного бийского купца и мецената, бежит неторопко с гордо вскинутой на выгнутой шее головой. Из ноздрей, как из паровоза, пар клубами. На душе Андрея Петровича благостно. Жизнь в радость! И оно понятно – молодой, здоровый, состоятельный. Никогда и ни в чём себе не отказывает. Ему только тридцать пять лет, а обороты его дел перевалили далеко за полмиллиона! Ещё немного поднажмёт и миллионщиком станет. Обязательно.

Сейчас Андрей Петрович ехал от матери – Анастасии Николаевны. Был не просто с сыновьим визитом, но и вопрос один щепетильный и важный обсудили, от которого, собственно, и настроение-то у Андрея Петровича – хоть в пляс иди! А суть вот в чём: дядя его родной – Андрей Платонович Фирсов, купец второй гильдии, помышляет отойти от дел. Хотя и лет ему всего шестьдесят пять, и крепок он ещё как дуб, но на покой захотелось. И будь у него дети хваткие и деловые, он бы, наверное, давно отошёл. Но дети, как говорится, ни богу свечка ни чёрту кочерга. Только прожигать капиталы. А вот чтоб в дело пустить, да приумножить – никак. А приумножить-то у дяди есть что: винная торговля по волости и уезду, магазин в селе Алтайском доходный. Завидные куски. Особенно магазин. Сейчас его оборот под тридцать тысяч, а если его перестроить, расширить ассортимент, да вышколить обслугу – за сорок будет давать. К тому же у дяди и мелочной торговли много: мануфактурные, скобяные, табачные, мясные, шорные и прочие лавки. Одним словом, есть куда и к чему приложить руки и голову. Так вот, именно на эту тему Анастасия Николаевна и разговаривала с сыном по просьбе Андрея Платоновича. Но это был не конкретный разговор, а пока только «пристрел». Но тем не менее Андрей Петрович уже начал, в мыслях, конечно, прикидывать – с чего начнёт, кого и где поменяет из приказчиков, сидельцев.

У дома Андрея Петровича стояла незнакомая бричка.

– Кого это ещё нелёгкая принесла? – сердито пробурчал Андрей Петрович. Не любит он нежданных и незваных гостей.

– Митька, чья это лаптевозка стоит? – спросил он своего возницу.

– Да бог иё знат, Андрей Петрович, сам впервой вижу.

– Какого лешего без спросу шастают, покоя людям не дают.

А когда вошёл в дом и увидел, кого нелёгкая принесла, очень удивился. В прихожей на стульях, забросив ногу на ногу, вальяжно восседали двое жандармов.

– Андрей Петрович Фирсов? – не меняя позы, спросил штабс-ротмистр.

Андрей Петрович, будучи купцом в третьем поколении, с самого рождения привыкший к уважению и почёту, поведение и тон жандармов счёл неуважением и даже, более того, грубостью. Насупился.

– Образованные и культурные люди сначала здороваются, – пробасил он, оглядывая нежданных гостей.

– Вот аккурат по поводу культуры с тобой и желает поговорить Его Высокоблагородие начальник отделения Особых поручений Департамента полиции. И потому как Они уже долго ждут, прошу незамедлительно проехать к месту беседы, – и оба жандарма встали, перекрыв собой вход в комнаты.

И хотя жандармы на вид были крепко сложены, Андрею Петровичу, на его взгляд, не стоило большого труда убрать их с пути, чтобы пройти в комнаты, но он не рискнул этого сделать. Уж больно чины высокие.

– Дозвольте уж, Ваше Высокоблагородие, хотя бы переодеться, – миролюбиво попросил Андрей Петрович.

– Не заставляй нас, Андрей Петрович, третий раз говорить об одном и том же, – негромко, с расстановкой проговорил штабс-ротмистр, пристально глядя Андрею Петровичу в глаза.

Андрей Петрович выдержал его взгляда и, тяжело вздохнув, проговорил:

– Ладно, воля ваша, поехали!

У горожан, кому довелось видеть Андрея Петровича в чужой бричке, да ещё в сопровождении двух жандармских офицеров, на некоторое время пропадали способности двигаться, говорить и вообще что-либо понимать. Они вставали, как вкопанные, и тупо смотрели за бричкой до тех пор, пока она не скрывалась из виду. Для бийчан увидеть Фирсова в сопровождении жандармов было равносильно встрече с персидским шахом.

Андрей Петрович ещё только поднимался в номер к Антону Антоновичу, а к его дому уже неслись со всех ног жаждущие прознать – за что Фирсова заграбастала жандармерия? Но зря они неслись, глотая простуженный воздух, прислуга сама пребывала точно в таком же неведении.

В номер-кабинет Антона Антоновича Андрей Петрович вошёл с твёрдым намерением добиться от вызвавшего его чиновника извинения и с почестями отправиться восвояси. Но не тут-то было. По физической силе в городе ему не было равных, это да. И он готов помериться силой с любым желающим. Но вот к моральному прессингу он не готов совершенно, потому как с самого рождения был под плотной опекой деда и отца с матерью. Да и проблем-то, собственно, никогда и никаких не было, откуда им взяться у внука и сына купца?

Войдя в номер-кабинет, Андрей Петрович, усевшись на ближайший стул, стал выжидающе и надменно смотреть на сидящего за столом чиновника. Жандармы встали по бокам.

Наклонившись над бумагами, Антон Антонович создавал вид, что со всем вниманием погружен в документы. Через несколько минут, пошелестев бумагами, он поднял взгляд на Фирсова. Изначально взгляд Антона Антоновича был спокоен, задумчив, но, увидев, что Фирсов сидит полуразвалившись и надменно смотрит на него, взъярился. Глаза прищурились, желваки напряглись.

– Встать! – скомандовал Антон Антонович, стукнув кулаком по столу.

Андрей Петрович внутренне дрогнул, но внешне как бы и ухом не повёл. Но в следующую секунду, несмотря на его восьмипудовый вес, две пары рук легко поставили его на ноги. Андрей Петрович нервно тряхнул плечами, освобождаясь от рук жандармов.

Наступила пауза. Антон Антонович, не сводя взгляда с Фирсова, заложил руки за спину и подошёл к нему почти вплотную. Несколько секунд смотрел ему прямо в глаза. Андрей Петрович замандражил и хотел отвести взгляд, но не то гордость, не то какая другая сила не позволила этого сделать.

– Ты что же это, сука… – тихо и грозно заговорил Антон Антонович.

– Чего?! – забасил Андрей Петрович и хотел было поднять руки, но в ту же секунду заполучив удар в подреберье, согнулся. Сознание помутилось, дыхание перехватило. Тут же по обеим рукам, пониже плеч, – удары, от которых руки повисли плетьми. Затем руки до хруста в суставах завернули за спину и вверх. Последовали два дружных удара в подколенье, и Андрей Петрович грохнулся сначала на колени, потом лбом в пол. И если бы жандармы не держали его за руки, он бы завалился на бок.

Антон Антонович, штабс-ротмистр и поручик, улыбнувшись, переглянулись. О физической силе Андрея Петровича они были предупреждены от агентов, а потому действовали грубо и быстро. Ловко, хорошо отточенной техникой, в несколько секунд руки Андрея Петровича были туго связаны верёвкой.

Едва Андрей Петрович пришёл в себя и вздохнул, оправляясь от удара, штабс-ротмистр грубо схватил его за чуб, выпрямил и резко задрал голову. Андрею Петровичу показалось, что с него срывают скальп. Из глаз от боли выкатились слёзы.

– Ты на кого руку поднял, боров выложенный?! – сверху глядя, зло спросил Антон Антонович.

– Я, Ваше… – попытался что-то сказать Андрей Петрович.

– Молчать, каналья! – рявкнул штабс-ротмистр, – когда Их Высокоблагородие говорят!

– Ну и дурак же ты, мужлан неотесанный, – усмехнувшись, презрительно глядя на покрывшегося потом Андрея Петровича, говорил Антон Антонович. – А ведь я тебе, дурню, видит бог, хотел помочь. И не от душевной доброты, нет. Из уважения к твоему деду, Платону Павловичу. Ну что ж, ты сам себе выбрал судьбу. Сейчас тебя отвезут в замок. Побудешь там ночку, а завтра в кандалах тебя, крамольника и смутьяна, крупной рысью повезут в Томск. И я позабочусь, чтоб твою свиную шейку перетянула петля. В лучшем случае ты сгниёшь на каторге. И никто, и ничто тебе уже не поможет. И вся мошна твоя, как государственного преступника, отойдет в казну.

– За что, Ваше Высокоблагородие? – просипел Андрей Петрович.

– Вот наглец! – удивлённо вскинул брови Антон Антонович и, схватив со стола исписанный лист, затряс им перед лицом Андрея Петровича. – А вот за что! Вот! Тут дюжина подписей верных подданных Его Величества! Вот! И неужели ты думаешь, что мы им не поверим, а поверим тебе, варначьему отродью?! А? Ты о матери-то подумал? Снесёт ли она в таком возрасте каторгу?

– За что?

– В замок его, в отдельную камеру, без верхней одежды! – жёстко распорядился Антон Антонович.

К тому времени, когда Андрея Петровича выводили со связанными руками и нахлобученной задом наперёд шапкой, гостиница уже находилась под наблюдением десятков пар любопытных глаз. А весть о том, что Андрея Петровича связанного доставляют в замок, понеслась во все концы города гораздо быстрей, чем сани с самим арестованным.

Очутившись в холодной камере, Андрей Петрович впервые в жизни почувствовал себя одиноким и совершенно беззащитным. И ему стало страшно. Не только за себя – за маму, за сестру, за брата.

Ключ от камеры, в которую впихнули Фирсова, штабс-ротмистр положил себе в карман

Глава 10

Следующим по списку к Антону Антоновичу был доставлен купец Влас Максимович Рыбаков. К моменту, когда за ним приехали, Влас Максимович уже был осведомлён об аресте Андрея Петровича Фирсова.

«Лихое, однако, дело завертелось, – печально подумал Влас Максимович, поднимаясь по гостиничной лестнице в сопровождении жандармов, – коли даже Фирсова под микитки взяли… лихо».

А сам всё пытался просчитать, какие же ему-то могут предъявить грехи? Их, конечно, немало у Власа Максимовича, но они все полушечные[1], на каторгу за них не отправят и даже в тюрьму не посадят. Да и вряд ли бы из-за них жандармы поехали за тысячи вёрст.

«Нет, тут что-то иное…» – терялся в догадках Влас Максимович.

В импровизированном кабинете встречен он был по тому же сценарию, что и предыдущие приглашённые: длительная выстойка в полном молчании, а потом ошарашивающий вопрос:

– Ну-с, уважаемый в прошлом, Влас Максимович, расскажи, чем тебя так Его Императорское Величество обидело, что ты на старости стал ярым поклёпщиком монархии и лично Его Императорского Величества? – при этом Антон Антонович пристально смотрел в глаза допрашиваемому.

Каких угодно обвинений ожидал Влас Максимович – в сокрытии доходов, незаконной торговле, в подлоге бумаг, в даче взяток, но в политике никак не ожидал. Это его так ошарашило, что некоторое время он молча смотрел на Антона Антоновича и лупал ресницами.

– Что молчишь-то? Сказать нечего? – Антон Антонович встал и неспешно подошёл к нему.

– Дык… ну… что Вы такое говорите-то, Ваше Высокоблагородие?! Вот те крест, - Влас Максимович вяло перекрестился. – Видит Бог…

– Видит, видит, – перебил его Антон Антонович, – потому Он нас сюда и привёл, что видит. Он сам видит и нам открыл глаза. Ты по существу давай, говори, а тянуть время ни к чему.

– Так, что ж по существу-то? У меня вон, и медаль «За усердие» на Станиславс…

– Шейная? – вновь перебил его Антон Антонович.

– Так, Ваше Высокоблагородие.

– И хорошо. Но скоро, думаю, вместо медали у тебя на шее окажется петля. Если не раскаешься… Искренне.

– Дак… это… в чём же?! – очумело вытаращил глаза Влас Максимович.

– Ах ты, сморчок старый! – прорычал стоящий справа штабс-ротмистр.

От свирепого вида штабс-ротмистра Влас Максимович внутренне содрогнулся.

«Этому вепрю дозволь, так он вмиг накинет и затянет петлю, – мелькнула мысль. – Или просто руками удавит, не чихнёт».

– Хорошо-с! – угрожающе произнёс Антон Антонович. – Сейчас мы выложим твою подноготную. Не всю пока, а часть. Только всё по порядку. Поручик, оформите бывшего купца.

Сильно коробило и пугало Власа Максимовича слово «бывшего».

«С чего бы это бывшего-то? – думал он, растерянно наблюдая за Антоном Антоновичем. – Неужто лишили гильдейства? Но ить не уведомляли, не изымали? Пошто бывшего-то?»

После подписания «клятвы» и приведения к присяге, Власу Максимовичу дали Указание за подписью Столыпина и ряд циркуляров. Он начал было вчитываться, но тут началась «карусель».

– Где ты был между двенадцатым и двадцать пятым ноября? – спросил Антон Антонович.

Влас Максимович поднял на него взгляд и стал припоминать: где он был в эти дни.

– Только не вздумай брехать! Не забывай, ты подведён под присягу, – предупредил штабс-ротмистр.

– Ну! – поторопил с ответом поручик.

– Здесь… дома, в Бийске, – неуверенно ответил Влас Максимович.

– Действительно ли здесь? – переспросил Антон Антонович, пристально глядя в глаза Рыбакову.

– Да ты читай, читай циркуляр-то, – подогнал штабс-ротмистр.

Но не успел Влас Максимович и двух строк прочитать, как Антон Антонович с новым вопросом.

– А вот скажи, Рыбаков, на Филипповскую[2] ты где торговал?

– На Филипповской-то?

– Ну да, на Филипповскую.

– Ну-к, ведомо… в Смоленском… Верх-Бехтемировском…

– И всё? – прищурился штабс-ротмистр.

– Ну… ещё в Быстрянском…

– Всё?

– Кажись, всё, – пролепетал Влас Максимович.

– Врёшь! – как саблей рубанул поручик. – Майминское и Солтон утаил!

– Это из каких же соображений, позволь спросить, ты утаил торговлю в этих сёлах? – негромко, но угрожающим тоном спросил Антон Антонович.

– Запамятовал, Ваше Высокоблагородие, старая память-то…

– А ты, случаем, не запамятовал, что под присягой, каналья?! – от гнева у штабс-ротмистра ажно ноздри раздулись.

«Сон-то, видать, в руку, – подумал Влас Максимович. – Не зря приснился тятька покойный да лошадь-доходяга… плохой сон. Вот тебе и вороны, вот тебе и крысы».

– Читай дальше, читай.

– А ведь брешет, каналья! – приблизившись к Власу Максимовичу, сказал поручик. – Не торговал он в Верх-Бехтемировском, не проводится там Филипповская.

– Как!? – разом воскликнули штабс-ротмистр и Антон Антонович, и уничтожающе уставились на Рыбакова.

Со стороны их удивление было натуральным, на самом же деле они всё знали, а сейчас просто разыгрывали перед купцом комедию.

– По-попутал… за-забыл, значится… – растерялся Влас Максимович, рукавом утирая стекающий со лба пот.

– Там запамятовал, тут попутал. На один вопрос и вдруг столько промахов. Не похоже на тебя. Ты же не один десяток лет торгуешь и не пропустил, наверное, ни одной ярмарки. Так? – Антон Антонович смотрел прямо в глаза, и Рыбакову от его взгляда становилось нехорошо. Казалось, пробирает до самой печёнки его взгляд.

– Навроде так… Ваше Высокоблагородие, – промямлил Влас Максимович и опустил взгляд.

– Да ты глаза-то не прячь! – повысил голос Антон Антонович. – Или совесть проснулась?

– Знать есть ему, каналье, от чего бурклы-то прятать! – зло проговорил штабс-ротмистр.

– Ты читай, читай, – поторопил Антон Антонович.

Тяжело вздохнув, Влас Максимович принялся читать документ дальше.

– А на Иоанно Златоустовской[3], чем торговал?

«Эвон куда закручивают!» – мелькнуло в голове Рыбакова.

– Так, ведомо, чем… как и все.

– Умно отвечаешь, умно, – зло ухмыльнулся штабс-ротмистр.

– И всё показал? Не скрыл ли чего от налога? – склонился поручик, чтоб лучше смотреть в глаза допрашиваемому.

«Вон оно что! – догадался Влас Максимович, – продала какая-то сволочь! Суку, значит, пригрел я! Ну, ежели на каторгу не уведут, то узнаю и удавлю!»

Но открываться всё-таки не захотел – «завертелся».

– Ведомо, нет, как можно, Ваше Высокоблагородие, – подавленным, с хрипотцой голосом ответил Влас Максимович. – Вот сведения податному буду подавать, можете проверить.

Пот струйками стекал с седой головы Власа Максимовича, но он не обращал на него внимания.

Все трое допрашивающих переглянулись и ухмыльнулись. Влас Максимович заметил это и подумал: «Видно, это сволочь им всё по тарелочкам разложила, знают они всё…»

– По Михайловской, Матвеевской, Варваринской[4] тоже всё показал?

– Ведомо, – пробурчал Влас Максимович и мельком глянул на штабс-ротмистра.

На Антона Антоновича он избегал смотреть.

– Но ведь ты там торговал и взятым товаром, как же будешь доход с его-то показывать? – подступил поручик. – И на других ярмарках ты сбыл много взятого товара. И не учитывал его в своих книгах. Так?

«И это знают! – обречённо подумал Влас Максимович. – Припишут теперь, что и до Казанской не отмолить».

Он молча смотрел в пол. В одной руке мелко трясся так и не дочитанный документ, а другой он нервно жулькал шапку.

– Отвечать! – рявкнул штабс-ротмистр.

– Грешен, ведомо, – пробурчал Влас Максимович, – кто же из нашего брата не грешен.

– Рыбаков, – спокойно заговорил Антон Антонович. – Ты болван? Своим вилянием ты сам на себя кандалы готовишь. У нас несколько дюжин свидетельских показаний твоего жульничества. – И показал понурому Рыбакову кипу исписанных листов. – Тебя обложили, как кабана на охоте. Ты думаешь, мне нужно твоё признание? Нет! У меня указ взять тебя и упечь до скончания дней твоих. Уже всё доказано. А спрашиваю я тебя для того, что хотел помочь тебе. Думал, у тебя совесть есть. Тебе детей своих, внуков не жалко? Они же теперь с сумой по миру пойдут.

– За что же это?

– Не за сокрытие доходов, нет, это мелочь. Так сказать, присказка. Есть у нас на тебя кое-что серьёзнее. Дайте-ка, поручик, политику.

Приняв от поручика папку, Антон Антонович раскрыл её, пошуршал листы, затем некоторое время молча смотрел Рыбакову в глаза.

– Тысяча девятьсот пятого года, августа девятого дня, где ты был?

– Бог с Вами, Ваше Высокоблагородие! Разве ж я помню, что было три года тому!?

– Сейчас тебе напомнят! – проговорил штабс-ротмистр, зло ухмыльнувшись.

– Напомню, – кивнул Антон Антонович. – В буфете ипподрома ты в компании друзей насмехался над императорской фамилией, поносил императорскую чету, выражал недовольство самодержавным строем, законами…

– Да бог с тобой! – испуганно вскрикнув, Влас Максимович отшатнулся от допросчика. Лицо его стало белее снега, глаза от ужаса расширились, губы задрожали.

– Бог-то с нами, – спокойно ответил Антон Антонович, – а вот с тобой-то кто? Диавол, видно?

– Фарисей старый! – добавил штабс-ротмистр.

В его сторону Влас Максимович боялся даже глянуть – уж больно много ненависти в нём.

– Сроду этого не было, Ваше Высокоблагородие, навет это! – пробормотал Влас Максимович.

– Навет, говоришь? – ухмыльнулся Антон Антонович. – Один человек может сделать навет, согласен. Но вас-то сидело четверо! И двое дали показания. Третий их уже даёт. Так неужели ты думаешь, что государь или Пётр Аркадьевич поверят тебе, казнокраду закоренелому, а не трём честным и верным подданным? А?

– Иуда старый! – припечатал поручик.

– И это только цветочки, слушай далее…

Антон Антонович стал брать из папки по одному листу, зачитывать грехи Власа Максимовича, а помощники дополняли их уничтожающими репликами. И каждый лист, естественно, со слов Антона Антоновича, был засвидетельствован несколькими людьми.

К великому удивлению и ужасу Власа Максимовича, в деле оказалось много компрометирующего материала и на его сына – Ваньку.

Выслушав несколько листов, в момент, когда Антон Антонович вытаскивал очередной пасквиль, Влас Максимович, окончательно подавленный, спросил:

– И что же мне теперь будет, Ваше Высокоблагородие?

– Я не получил право это решать. Это право трибунала. Но, исходя из практики подобных дел, проводимых мною, заверяю: всё имущество твоё и сына, включая вклады и процентные бумаги, отойдёт казне.

Влас Максимович зашатался.

Дверь приоткрылась, заглянул корнет.

– Ваше Высокоблагородие, к Вам по срочному делу купчиха Анастасия Николаевна Фирсова, домогается.

По губам Антона Антоновича проскользнула едва заметная улыбка.

– Пусть ждёт, сейчас приму, – и, посмотрев на штабс-ротмистра, приказал: – Оформите бывшего купца в своём номере!

Анастасия Николаевна вошла в номер-кабинет в полном смятении. Наверное, впервые в жизни она не знала, как себя вести и с чего начать разговор. Очень волновалась. Ещё бы! Ведь перед приходом сюда она побывала у исправника и главы города, пыталась узнать, за что и по какому праву арестовали её сына? Но исправник наотрез отказался её принять, а голова, недослушав её до конца, отрезал: «Ничем помочь не могу!» И удалился с глаз. Вот тебе и друзья. Такое отношение со стороны могущественных (местного пошиба) друзей навело Анастасию Николаевну на уверенность, что сын её в более чем серьёзном положении.

Антон Антонович встретил её с суровым видом.

– Вынужден предупредить вас, почтенная Анастасия Николаевна, – обойдя все рамки приличия, начал он, – что дело у меня чрезвычайной важности и для его выполнения установлен кратчайший срок. Каждая минута моего пребывания в Бийске расписана, и Ваш визит, к сожалению, в графике не запланирован. Потому прошу коротко изложить суть вашего визита.

– Хорошо, – сдержанно приняла правила Анастасия Николаевна и почувствовала, как воля её и решительность таяли под взглядом чиновника. – Я бы просто хотела узнать, на каком основании и за что мой сын арестован?

– Это дело государственной важности, которым руководит лично Пётр Аркадьевич Столыпин. И даже Его Превосходительство губернатор Николай Львович Гондатти не позволил себе спрашивать его суть. А ваш сын, Андрей Петрович, осведомлён о своей вине и помимо того он усугубил её своим поведением. И завтра утром он будет отправлен в томский острог под усиленной охраной. Но и там он пробудет не долго – его ждёт Петропавловская крепость или Шлиссельбургский замок.

– Как!? – воскликнула Анастасия Николаевна, с трудом удерживаясь на враз ослабевших ногах. – Как Петропавловская крепость?.. и что же… позвольте мне сесть…

– Пожалуйста, но имейте в виду, что я могу Вам уделить ещё минуту и не более того.

– И что же, уже ничего нельзя поделать? – обречённо спросила Анастасия Николаевна.

– Видит бог, приглашая Андрея Петровича, я хотел ему помочь, но своим нравом, он сам отторг желание ему помогать. Всё. Покорнейше прошу простить, но больше я не располагаю временем на пустые беседы. Поручик, проводите Анастасию Николаевну.

Анастасии Николаевне казалось, что земля под её ногами разверзлась и небо рухнуло. На лестнице поручик придержал её за рукав и, опасливо озираясь, тихо заговорил.

– Зря вы, Анастасия Николаевна, пришли сразу к Их Высокоблагородию. Вам следовало бы сначала переговорить с Его Высокоблагородием штабс-ротмистром.

– А что, он может помочь?! – сразу ухватилась Анастасия Николаевна.

Поручик утвердительно моргнул.

– Где же мне его увидеть?

– Он сейчас оформляет Рыбакова, а потом Вы его можете перехватить. Но только бога ради, не говорите, что это я Вам посоветовал к нему обратиться. Не сносить мне головы, да и Вы своего дела не решите.

– Ну, что ты, милый человек, что ты, – взбодрённым голосом заверила Анастасия Николаевна, - ни в коем разе не скажу.

[1] Полушка – ¼ копейки.

[2] Филипповская ярмарка проводилась с 14 по 21 ноября ст. ст. в с. Солтон Новиковской волости; с 14 по 21 ноября в с. Майминском Улалинской волости и с. Смоленском Смоленской волости.

[3] Название ярмарки проводившейся в с. Петропавловском с 13 по 20 ноября.

[4] Михайловская ярмарка проводилась с 8 по 15 ноября в сёлах Верх-Бехтемирском, Красногорском, Усть-Ануйском, Алтайском; с 8 по 14-е – в с. Быстрянском, с 10 по 17-е – в с. Коробейниковском. Матвеевская ярмарка проводилась с 16 по 23 ноября в с. Тайнинском. Варваринская ярмарка проводилась с 4 по 11 ноября в сёлах Паутовском, Сентелекском, Сычёвском.

Глава 11

Тем временем в импровизированном кабинете штабс-ротмистра шло «добивание» купца Рыбакова.

Влас Максимович, конечно, человек не робкого десятка, но крестьянская сущность натуры всё-таки трепетала пред властью тем более столичной. А тут не просто власть, а жандармерия, о могуществе которой по окраинам империи ходят легенды.

Понимал Влас Максимович, что авторитет и связи у него только здесь, в уезде, и кое-какие хиленькие ниточки ведут в губернию. А для столицы же они никто, так, пыль дорожная. И в губернии, ежели узнают, что жандармы из столицы взяли его под микитки, сей же час оборвут эти хлипкие ниточки. Никто и никогда из власти не будет из-за него рисковать теплым и весьма доходным местом.

От осознания всего этого Власу Максимовичу сделалось непостижимо тоскливо и одиноко.

– Ваше Высокоблагородие, – обречённо взмолился он, обращаясь к штабс-ротмистру, – дозвольте высказаться, не откажите ради бога.

Штабс-ротмистр несколько мгновений смотрел Рыбакову в глаза. Тот не отвёл взгляда. Тогда штабс-ротмистр сказал:

– Говори, но только кратко, недосуг мне твои бредни слушать!

– Благодарствую, Ваше Высокоблагородие, – облегчённо выпалил Влас Максимович.

Речь его, действительно, была быстрой и короткой. И свелась к тому, что он признаёт все свои проступки и готов внести все недоимки немедленно.

Высказываясь, Влас Максимович неотрывно следил за выражением лица штабс-ротмистра и пытался увидеть, какое же впечатление на того произвело его признание. Но тщетно. На лице штабс-ротмистра не дрогнул ни один мускул.

– Сомневаюсь я, что сможешь ты за день собрать такую сумму денег, – усомнился штабс-ротмистр. – Хочешь обвести нас и улизнуть от замка?

– Да вот те крест! – испуганно мелко перекрестился Влас Максимович.

– За все четыре года?

– За все! – мгновенно заверил купец.

– А как же быть с крамолой на государя?

– Дак не было ить никакой крамолы!

– Э-э, – повёл указательным пальцем штабс-ротмистр. – Что написано пером, того не вырубишь топором.

– Согласен, Ваше Высокоблагородие, согласен и готов, так сказать, пожертвовать, а клеветников пущай черти дерут за язык поганый, – видя появившийся шанс избежать замка и прочих бед, Влас Максимович готов теперь был принять любые условия.

– Откупиться хочешь, шельма? – штабс-ротмистр впился взглядом в купца.

– Никак нет, Ваше Высокоблагородие, – залепетал тот, – а искупить, так сказать… пожертвовать…

– Ну, ну… Будь моя воля, я бы тебя, шельму, за шкирку и в замок. Ну, а коли я человек подневольный, пойду, доложу Их Высокоблагородию о твоём раскаянии. Как они решат, так тому и быть.

– Ничего у тебя не выйдет, – заговорил поручик, лишь только штабс-ротмистр вышел. – У Его Высокоблагородия, я слышал, имеется циркуляр взять твой завод в казну.

– Эт как?! – похолодело в груди Власа Максимовича. – Эт пошто так?

– А вот об этом тебе Его Высокоблагородие расскажет.

Штабс-ротмистр вернулся не скоро и смурной.

Влас Максимович мысленно простился и со свободой, и с заводом.

– Славь Господа Бога, полушная душонка, – не сразу и не глядя на купца, заговорил штабс-ротмистр, – пожалел Их Высокоблагородие тебя и твоё казнокрадское семя. Садись и пиши покаянную, и чтоб завтра после заутренней все недоимки с процентами были тут, у меня на столе. А за крамолу особая статья – пять тысяч.

Влас Максимович не знал, что делать – радоваться или плакать от разора? Шутка ли – за сутки собрать тридцать тысяч. И замешкался с благодарением.

– Что, скаред, очумел от радости или в замок поедешь? – уставился на него штабс-ротмистр.

– Нет, нет, – зачастил Влас Максимович, – не надо в замок, виноват, признаю. Скажите, а что писать-то?

С Анастасией Николаевной Фирсовой, не смотря на её преклонный возраст и то, что она женщина, дело решилось куда быстрей. Она оказалась хваткой и деловой. Коротко и чётко выложила штабс-ротмистру своё предложение. Тот, выслушав её, потёр крупный волевой подбородок.

– Сложно будет вытащить вашего сына из тюремного замка. Тем более что все документы подписываю не я, а лично Их Высокоблагородие. Вот если б вы завтра покрыли все недоимки и крамолу, – при этих словах штабс-ротмистр поводил ладонью с растопыренными пальцами над столом, – то, думаю, дело можно было бы приостановить.

– О какой сумме идёт речь? – Анастасия Николаевна лишний раз убедилась, для себя, конечно, что у власти на любое дело есть своя цена.

Штабс-ротмистр, наклонившись над столом, написал что-то на листке бумаги и показал его Анастасии Николаевне. Та посмотрела на цифру, написанную на листе, потом на штабс-ротмистра.

– Я решу этот вопрос, а вы, в свою очередь, решите с Высокоблагородием?

– Это будет крайне нелегко. Но ради Ваших материнских чувств я сделаю это.

– Гарантия?

Штабс-ротмистр удивлённо вздёрнул правую бровь.

– Разве офицерского слова мало?

– Достаточно. Завтра к полудню я буду здесь, а Вы постарайтесь, чтоб мой сын мог отобедать дома. И уж будьте уверены, моей благодарностью Вы лично будете довольны.

– Отобедать нет, а вот ужинать дома будет…

Глава 12

Разогнув спину, Антон Антонович потянулся до хруста в суставах. Встал. Прошёлся по кабинету, проделав на ходу несколько гимнастических упражнений.

Вынув часы и отщёлкнув крышку, он удивлённо вскинул брови – стрелки показывали четверть первого ночи.

– Однако заработался я сегодня. Пора и честь знать.

Взяв со стола позвонок, тряхнул его. В ту же секунду дверь распахнулась, и через порог перешагнул поручик.

– Слушаю, Ваше Высокоблагородие!

– Прохор явился?

– Так точно, Ваше Высокоблагородие!

– Зови его. Сами отдыхайте. Завтра в половине седьмого всем быть у меня.

– Слушаюсь, Ваше Высокоблагородие!

Коробило душу Антона Антоновича от такого обращения, но ничего не поделаешь – дисциплина и порядок – залог чёткого исполнения поставленной задачи.

Усадив Прохора на табурет, Антон Антонович некоторое время, как бы собираясь с мыслями, молча прохаживался по номеру-кабинету.

– Ну-с, Прохор, поведай, как прошёл твой день в пропахшем мышами и коровьим навозом городе?

Прохор попытался было встать, но Антон Антонович легонько придержал его за плечо.

– Сиди, сиди, я слушаю.

– Всё сделал, Ваше Высокоблагородие, как вы и велели.

– Прекрасно. Молодец. Теперь расскажи поподробней о каждой встрече.

– Значит, так, – заговорил Прохор, – первым делом, как Ваше Высокоблагородие и наказали, я посетил агентов почтово-телеграфного ведомства. Фамилии называть?

– Нет надобности. Только уточни: скольких человек.

– Всех, Ваше Высокоблагородие, – трёх. Встретился, как и было наказано, с каждым отдельно, тайно. Наставления им сделал слово в слово, как Вашим Высокоблагородием и было наказано.

– Как они восприняли инструкцию?

– Вроде бы как должным образом… со страхом.

– Клятвы подписали?

– Непременно, – улыбнулся Прохор. – Только руки тряслись малость.

– Это хорошо, что тряслись, – задумчиво произнёс Антон Антонович. – А вот, как ты думаешь… не предадут ли они нас?

– Нет, – с твёрдой уверенностью в голосе ответил Прохор. – Побоятся. Да и по красненькой, ни за что ни про что, хочется получить, и увеличения жалованья ждут.

Кивнув, Антон Антонович попросил Прохора продолжать отчёт, а сам тем временем, достав шкатулку с курительными принадлежностями, принялся неспешно набивать трубку.

Рассказывая о встречах с агентами, Прохор внимательно наблюдал за процессом подготовки трубки к курению. Вскоре любопытство пересилило субординацию, и он спросил:

– Покорнейше прошу простить, Ваше Высокоблагородие, за любопытство, но Вы так мастерски набиваете трубку, хотя курящим я Вас до сего дня не видел.

Антон Антонович улыбнулся.

– Да, Прохор, трубка – это одна из моих слабостей… когда-то у меня была целая коллекция трубок… пенковые[1] и бриаровые[2] трубки Блумфилда, трубки торгового дома «Альберт Губбелс», фабрики «Люсьена Рега», лондонские трубки Генри Комоня, знаменитые трубки Альфреда Данхилла Windshield… но, предпочтение всё-таки я отдаю по сей день трубке GBD, – и Антон Антонович продемонстрировал Прохору бриаровую трубку. – Стаммель[3] её лежит в ладони словно родной!

– А мой родитель предпочитал трубки братьев Капп. И братья его, мои дядюшки, так же…

– Были в моей коллекции трубки из магазина Капп и Петерсон, были… но вот эта, – Антон Антонович вновь обратил внимание на свою трубку, – всем пришлась мне по душе.

– И что, большая коллекция была у Вас?

– Большая – триста двадцать шесть трубок!

– Ого! – удивлённо вскинул брови Прохор.

– Да, друг мой. Была трубка даже из калебаса[4]… была и из кукурузной кочерыжки голландца Хепдрика Тиббе… правда, курить из неё было уже невозможно, но для коллекции я её держал…

– Да-а–а-а.., – восхищённо протянул Прохор. – Интересно. А что случилось-то с коллекцией?

– История случилась, Прохор, история!

– А табак Вы какой предпочитаете?

– Я употребляю только Датскую смесь. Основа в ней Вирджиния, а приправы Петрик, Латакия. Кстати, Петрик едва ли не самый дорогой табак на нашей, покрытой грехами, планете. А выращивается он неподалёку от Нового Орлеана, на берегах одной из самых красивейших рек мира – Миссисипи.

– А где же Вы его достаёте-то? – удивился Прохор.

– В Петербурге, у знакомого торговца табаком. И не отдельно, а готовую смесь беру. Если эту смесь попытаться сделать самому, дома, то вряд ли она будет столь приличной. Там ведь, друг мой, целая технология, переходящая секретом от поколения к поколению: сушка, ферментация, термическая обработка, соусирование и так далее, далее… одним словом – наука!

– Да, – прошептал Прохор, восторженно глядя на Антона Антоновича.

– Мы отвлеклись, Прохор, от дела. Продолжай о встречах с агентами.

– Ах, да, да, – виновато поправился Прохор и торопко принялся докладывать дальше.

Антон Антонович, попыхивая трубкой, слушал внимательно, иногда движением руки останавливал докладчика, уточнял детали и так же движением руки давал знак продолжать отчёт.

Доклад Прохора занял почти час.

– То, что ты всё выполнил, как поручено, достойно похвалы. Я в тебе не ошибся. При расчёте я это учту и, соответственно, отблагодарю. А теперь скажи: ты обедал, ужинал?

– Да, – замялся Прохор, – недосуг было…

– Это плохо, – покивал Антон Антонович. – Так нельзя. Сейчас ступай ужинать и отдыхай. Завтра держи ухо вострей, потому как после сегодняшних дел шевеление, думаю, в городе будет сильное. Не приведи бог кого-нибудь упустить. И смотри, завтракай, обедай и ужинай плотно. Ты мне нужен здоровый и крепкий. Всё, иди!

– Слушаюсь, Ваше Высокоблагородие!

Оставшись один, Антон Антонович некоторое время прохаживался по кабинету в задумчивости и массировал кожу на висках – болела голова. Затем, взяв со стола сложенный вдвое лист, развернул его и, подойдя ближе к лампе, стал читать.

На листе мелким каллиграфическим почерком написано более трёх десятков фамилий, имен и отчеств. Напротив трёх фамилий указаны чины и должности, напротив остальных – гильдии и цифры. Последние означали суммы банковских вкладов. И суммы огорчали Антона Антоновича.

«Не может быть, – размышлял он, – чтоб они были столь несостоятельны… не может быть. То, что у Якова Бахтина на счету двести рублей, ещё поверить можно. Размах у него не тот. Но чтоб у Марии Флегонтовны было всего три тысячи – никогда не поверю. Или у Васенёва – две тысячи четыреста тридцать два рубля… Маловероятно, что это весь его наличный капитал. С его оборотами за столько лет у него должны скопиться сотни тысяч. Даже если взять во внимание то обстоятельство, что он вкладывает много денег в недвижимость, и то не верится… Осипов… Зильбербардт… Кузнецов… Архипов… Соломин – почти ни у кого вклад не превышает и четырех тысяч! Только двое – Сычёв да Ассанов перешагнули за пять тысяч… Пискарёв с Притчиным да Сахаров за четыре тысячи высунули носы… Может быть, сведения неверны? Или дома, по кубышкам, деньги хранят? Дома, конечно, держат, но не десятками же тысяч…».

А суть вот в чём. Антону Антоновичу нужно было определиться – с кого и какую сумму выжимать. Хотя он это решил ещё до приезда в Бийск, но всё же нужно ещё раз просчитать и всё взвесить. Если начать давить тысяч на двадцать – вдруг это большая сумма получится для обвиняемого, и он лучше в тюрьму пойдёт. А запросить меньше – прогадаешь. Дилемма.

Направляясь в Бийск, Антон Антонович рассчитывал вывезти из него как минимум полмиллиона. Если судить по первому дню, то вряд ли удастся снять такую сумму. В лучшем случае половину от того. А это плохо. Как говорится – игра свеч не стоит.

Подойдя к окну, Антон Антонович некоторое время смотрел на спящий город.

Светлая зимняя ночь завораживала. Дома́ в нахлобученных снежных шапках и залитые блёклым лунным светом выглядели по сказочному загадочно…

В памяти невольно всплыла строфа из стихотворения Пушкина:

«…Сквозь волнистые туманы

Пробирается луна,

На печальные поляны

Льёт печально свет она…»

Улыбнувшись, Антон Антонович вернулся к столу и, просмотрев несколько листов, взял один. На этом листе были указаны торговые обороты бийских купцов.

«Есть у них деньги, есть, – подумал Антон Антонович. – Вот у Фирсова по 1907 году оборот составил двести десять тысяч рублей… и это только по сведениям податного инспектора. А если верить агентам, то только в прошлом году он утаил от обложения сделку с алтайцами; сбыт масла из Сычёвской и Паутовской волостей; партию мануфактуры перепродал; пшеницы почти шесть тысяч пудов двинул за Урал и нигде об этом не указал… неучтённой прибыли поимел, самое малое, тысяч шестьдесят. Не меньше. Ушлый, прохиндей. Не менее ушлый и Рыбаков. С его завода, если, опять же, верить осведомителям, каждую ночь расходится тайно, а значит, и без налога, по дюжине ведёр ректификата… Очень жаль, что старуха Морозова отошла в мир иной преждевременно… очень жаль… даже по данным податного инспектора, её обороты составляют около четырёхсот тысяч официально. Но показывает-то она, как и все, не все доходы… Ну, что ж, попытаемся её наследников раскошелить…».

[1] Пористый природный материал.

[2] Бриар – древовидный кустарник, из которого изготавливаются курительные трубки.

[3] Часть курительной трубки, включающая чашу, чубук и кольцо.

[4] Дерево семейства бигнониевые, произрастающее в Центральной и Южной Америке.

Глава 13

А что же Бийск, как же он-то откликнулся на неслыханную доселе встряску? А никак. Город жил пока вполне покойно, обыденно. Дворники и прочие обыватели очищали улицы и тротуары от снега. Водовозы и дровники восполняли упущенное. Вместе с ними на улицы высыпали пронырливые и крикливые лоточники. Они, как воробьи, сновали по улицам, перехватывая прохожих и шумно, скороговоркой, навяливали им свой товар.

С наступлением ночи город, как всегда, затих, поначалу оделся в гирлянду из редких фонарей в центральной части, а затем, около полуночи, погасли и они. Казалось, Бийск заснул. Из всей массы домов окна светились только в одном – в гостинице Макарова. Думаю, читатель догадывается, чьих номеров эти окна.

На самом же деле в городе кроме Антона Антоновича и его помощников не спало ещё много людей. Это и семья начальника почтово-телеграфной конторы Дмитрия Андреевича Желтухова, и семья смотрителя тюремного замка Петра Карловича Акмена, и много других семей, членам которых уже довелось встретиться с начальником Отделения Особых поручений Департамента полиции Антоном Антоновичем Сахаровым или его помощниками.

Кто-то сидел при свете лампы, но с плотно зашторенными окнами, а кто-то впотьмах ворочался с боку на бок на кровати. Но мысли у всех были об одном и том же – что же будет завтра? И вообще, что будет после того, когда нечаянный чиновник из Петербурга закончит своё дело? Чиновники и служилые гадали – останутся ли они на своих местах, а купцы ломали головы, где достать денег, чтоб погасить вскрывшиеся недоимки.

Но было и исключение: Андрей Петрович Фирсов. Он вообще, мягко говоря, находился в полном недоумении, практически ничего не понимал, а следовательно, не мог ни о чём думать. Он знал только то, что все его торговые дела, включая и другие сделки, вывернуты наизнанку. Помимо того, кто-то состряпал на него несколько наветов, которые оказались на руку чиновнику из столицы.

Изначально Андрей Петрович, когда его привезли и впихнули в неотапливаемую камеру, вознегодовал: стучал в дверь, посылал на головы столичного чиновника, смотрителя замка и стражников проклятья. Затем стал сыпать угрозы и кары, которым он их подвергнет благодаря своим влиятельным друзьям из губернии и самого Петербурга. Но через несколько часов, когда продрог, изрядно проголодался и подустал, пыл спал, мысли приземлились, и он понял, что жизнь его закончилась. И никто ни за что ему уже не поможет. Ибо влиятельные друзья, он это понимал прекрасно, находятся рядом только тогда, когда твои дела процветают. Да, по большому счёту, влиятельных друзей-то у него в губернии нет и не было никогда, и уж тем более в столице. Просто были люди, которые за определённую плату помогали решать те или иные вопросы. Теперь же, ясен день, они от него отвернутся, как от прокаженного.

И Андрей Петрович, скукожившись, забился в угол и стал похож на сердитого хомячка.

Анастасия Николаевна, решив со штабс-ротмистром вопрос о возможном освобождении сына, сразу же поехала к замку. Хотела повидаться с сыном. И полностью была уверена, что это получится. Да и как же иначе-то, ведь смотритель Пётр Карлович её хорошо знает и не единожды был её семьёй облагодетельствован. Но в этот раз она просчиталась. Охрана дальше ворот замка её не пустила. И лаской, и угрозами пыталась Анастасия Николаевна сломить охрану – тщетно. Тогда она велела позвать к ней Петра Карловича. Но и тот оказался непоколебим: нет и всё.

– Андрей Петрович – государственный преступник, и мне категорически запрещено к нему кого-либо пускать, – отрезал смотритель и, развернувшись, нетвёрдой походкой скрылся в стенах мрачного, холодного тюремного замка.

– Господи, помози мне, – прошептала и осенила себя мелким крестом Анастасия Николаевна, посмотрев на чернеющую в зимнем вечере маковку тюремной часовни.

Влас Максимович вернулся домой в подавленном состоянии и, казалось, постаревшим лет на десять.

Ксения Ивановна встретила мужа в передней и, едва он переступил порог, метнулась к нему.

– Слава те господи, возвернулся. А я уж все глаза проглядела. Уж и стемнело, а тя всё нету и нету. Я уж, грешным делом-то… прости господи, – при этих словах Ксения Ивановна перекрестилась, – уж и не знаю, чё и думать-то…

В иное время Влас Максимович оборвал бы лотошанье[1] благоверной крепким словцом, а сейчас и не обратил на него внимания. Не до того.

Вяло раздевшись, он пробрёл на кухню и опустился на стул за столом. В голове суматоха, на душе – паскудней некуда.

Всю жизнь Влас Максимович трудился, как говорится, не покладая рук. Недосыпал, недоедал. Конечно, бывало, приходилось и хитрить, и лукавить и, чего греха таить, обманывать. Ну так, иначе-то в торговом деле и не подняться. Не сыщется среди купцов ни один, кто хотя бы раз в жизни не обманул кого-либо. Но ведь Влас Максимович не скаред жуткий, нет. По мере возможности он всегда помогает нуждающимся: то для больницы денег даст, то на дом призрения выделит, то школе. Много кому помогает Влас Максимович. И о Боге не забывает. В 1894 году, весь уезд знает, он на свои деньги отлил и установил колокол на Александро-Невской церкви. Немногим позже так же отлил колокол для вновь построенного Троицкого храма. Правда, с последним вышел небольшой казус: при установке колокола рухнула колокольня. Так Влас Максимович ещё и колокольню новую поставил.

Одним словом – жил, трудился на благо себя, города и Отчизны, а под старость оказался крамольником и смутьяном.

Несправедливо это как-то, не по-божески.

– Ну, сказывай, для чё вызывали-то? – подсев к столу, Ксения Ивановна, изнывая от любопытства, уставилась на мужа.

– А, – отмахнулся Влас Максимович, – приехал тут из Петербурга какой-то ухарь и взялся по головам колошматить… и не понять, с какого такого перепугу.

– Да, уж, – покивала Ксения Ивановна, – видно, не ухарь, а шибко большой начальник, коли, сказывают, самого Андрейку Фирсова в каталажную упёк.

– Самаво Фирсова, – передразнил Влас Максимович супругу и усмехнулся. – И поделом ему будет… А то, ишь ты, носопырку-то задрал и земли не видит. Первогильдеец! С самим Второвым тягаться удумал. Пассаж выстроил… будет теперь иму пассаж…

Андрею Петровичу Фирсову в городе завидуют многие. Оно и есть чему завидовать – молодой, здоровый, успешный. Унаследовал хорошее предприятие от отца и деда. За какое дело ни возьмётся – раскрутит его до кругленькой прибыли. Взять, к примеру, магазин в Алтайском или маслодельные заводы в Алтайской и Верх-Ануйской волостях. Или строительство пассажа в Бийске. С последним дело было так. Одна из крупнейших компаний по торговле текстилем «А.Ф. Второв с сыновьями» построила в Бийске пассаж с европейским размахом. От подрядчика местные проныры узнали, что строительство невиданного пассажа для периферийного городка, обошлось компании в кругленькую сумму, от которой у местных торговцев дух захватывало и от зависти печень раздувалась. А когда пассаж открылся, и обыватели, пришедшие поглазеть, оказались в ловких руках вышколенного, опять же на европейский манер, персонала, то поняли, что за потребным товаром нужно идти сюда, а не в забегаловки местных торгашей.

И только Андрей Петрович Фирсов не унывал.

– Подумаешь, пассаж! – сказал он как-то в узком кругу. – Я, коли захочу, поставлю не хуже ихнего и продавцов заимею таких же!

– Пупок развяжется, Андрей Петрович, – хохотнул, подначивая товарища, Алексей Данилович Васенёв.

– Эт у меня-то пупок развяжется? – осерчал Андрей Петрович.

– А то, – продолжал подзадоривать Алексей Данилович. – Эдакий пассаж ставить, друг любезный, не лавку на Сенной[2] воткнуть. Ты же видел, как они фундамент мостили?

– И что из того?

– А то. Тут капиталы нужны, тут хватка должна быть.

– Так ты, Алексей Данилович, считаешь, что хватки у меня нет?

– Хватка-то у тебя, может и есть, Андрей Петрович, но все одно не такого масштаба, да и со свободными капиталами вряд ли лучше. Тут ведь десятком тысяч не обойдёшься. А где их взять? Вывести из какого-нибудь дела? Зря. И там погубишь, и пассаж не вытянешь.

Андрей Петрович ухмыльнулся и заявил:

– Посмотрим!

И выстроил пассаж. Стена в стену со Второвским. И пупок, к великому огорчению завистников, не развязался. Завистники говорили: такой, мол, да не такой. И труба, мол, пониже, и дымок пожиже. Но Андрею Петровичу эти разговоры, как об стенку горох.

– Ну, а тебе-то што? – продолжала теребить мужа Ксения Ивановна. – Тебя-то для чо он вызывал?

– Што, што.., – пробурчал Влас Максимович. – Всё для того ж… – и он вкратце поведал супруге о допросах.

Ксения Ивановна, прикрыв ладонью открывшийся рот, смотрела на мужа широко раскрытыми глазами.

– Мать святая Богородица! – прошептала она, когда муж закончил рассказ. – Што ж теперь будет-то? Неужто отымут завод?

– Знать бы, какая сучья пасть донесла! – зло проговорил Влас Максимович.

– Станет ли проку-то с того?

– Хотя бы душу отвёл…

– Делать-то што будем?

Ксения Ивановна для Власа Максимовича не только жена, но и верный, надёжный помощник в коммерческих делах. До сего дня она с ним бок обок во всех делах, не чурается никакой работы. И нередко её советы помогают выпутаться из самых сложных ситуаций. Вот и сей час Влас Максимович надеется, что одна голова хорошо, а две лучше.

– Покуда ума не приложу, что делать, – горестно вздохнул Влас Максимович. – Ум за разум зашёл. Вот что обидно-то: прознали они про утай – ладно, каюсь. Но есть у их и явный навет. Его-то я пошто должен оплачивать?

Долго ещё супруги решали – как быть и что делать? В конце концов, решили, что утро вечера мудренее.

– Дома-то сколь у нас, – спросил Влас Максимович жену уже в постели.

– Семь тысяч восемьсот рублей, – ответила та, поняв, что муж спрашивает о деньгах.

[1] Лотошить – говорить быстро, несвязно.

[2] Так называлась в Бийске площадь, на которой торговали соломой, сеном и другими кормами для скота.

Глава 14

Не находил себе места и Владимир Павлович Штейнфельд – исправник.

По складу характера он человек выдержанный, имеет аналитический склад ума и прежде чем принять какое-либо решение – взвесит всё до мелочей, просчитает все возможные шаги. Во вверенном ему уезде, по большому счёту, порядок и относительный покой. По политической части – полный покой. За эту сторону он не переживает. Да и со стороны губернского начальства к нему претензий вроде бы нет. В числе любимчиков, конечно, он не состоит. И покровительством не пользуется, потому как нет такового. До чина исправника Владимир Павлович дослужился благодаря старанию, никто ему не протежировал и назначен на эту должность был всего лишь год тому назад, в возрасте тридцати четырёх лет. Сказать честно – карьера далеко не из блестящих. И вот теперь она может оборваться раз и навсегда.

«За что? Почему? – недоумевал Владимир Павлович, задумчиво попыхивая сигарой. – Ради карьеры забрался в самый дальний угол империи, и тут не везёт! В тридцать пять лет всего только коллежский секретарь. За что же мне такая планида? В чём моя вина?»

Не спала и супруга Владимира Павловича Наталья Терентьевна. Уложив детей, она некоторое время сидела в зале, а потом тихонько, украдкой вышла к супругу.

– Зачем ты так много куришь, Володя?

Владимир Павлович, вздохнув, затушил сигару. Наталья Терентьевна опустилась на стул напротив мужа.

– Ты вернулся домой в неурочное для тебя время, – тихо заговорила она, – много куришь. Приходили из управы, но ты их не принял. Ты не стал ужинать. Значить ты чем-то очень огорчён, сильно взволнован. Произошла какая-то неприятность, Володя?

С Натальей Терентьевной Владимир Павлович уже десять лет. У них трое детей. Самая младшенькая – Оля, родилась двадцать третьего мая этого года. Он любит, боготворит свою супругу и благодарен небесам, что они послали ему этого прекрасного, умного ангела – Наталью Терентьевну.

За все прожитые совместные годы между ними не произошло не то что ссоры, обыденной размолвки никогда не было. Только любовь и полное взаимопонимание.

Наталья Терентьевна потомственная дворянка, но не из богатых. Образование получила хорошее, а благодаря природным данным и неиссякаемой жажде к познаниям нового обладала колоссальной эрудицией во всех светских сферах – владеет тремя языками в совершенстве, музицирует на фортепьяно и гитаре, танцует – загляденье, собрала завидную библиотеку и практически всю перечитала, прекрасно рисует, работает с гипсом и глиной.

– Ты права, мой милый друг, – не сразу ответил Владимир Павлович.

– И это стоит того, чтобы так себя изводить?

– Право, милая, пока я и сам того не знаю…

– Поделись, милый…

Коротко подумав, Владимир Павлович поведал супруге о появлении в городе инкогнито начальника отделения Особых поручений Департамента полиции Антоне Антоновиче Сахарове. Пересказал почти весь допрос, подметив при этом поведение не только начальника отделения, но и штабс-ротмистра и поручика. После окончания рассказа супруги некоторое время молчали.

– Сахаров, – задумчиво произнесла Наталья Терентьевна. – Ни разу не слышала этой фамилии… Значит, он не знатного рода. Возможно, есть резон дать знать в Петербург графу Большакову? – робко предложила.

– О чём я ему дам знать? – не сразу ответил Владимир Павлович. – О мелких прорехах и упущениях в службе, которые мне предъявляют? Можно ли, голубушка, об этом говорить… Да и о чём пока тревожиться, коли мы не знаем истинную цель приезда ни начальника отдела особых поручений, ни жандармерии. Вот как прояснится дело, тогда и будем думать, что делать.

– Поздно бы не было.

- Бог с тобой, милая, – снисходительно улыбнулся Владимир Павлович, – то, чем они располагают и могут поставить мне в вину, может разве что повлечь отставку и не более того.

– Думаю, и этого не произойдёт, – промолвила Наталья Терентьевна и улыбнулась.

В это же время в доме Тимофея Ивановича Кузьмина происходила совсем иная сцена. Сам глава семьи сидел за столом со сцепленными в замок кистями рук и о чём-то сосредоточенно, насупив брови, думал. Анна Мефодьевна, его жена, долго молилась в красный угол, затем прошла к столу и села напротив мужа.

– Чего лампадку-то не погасила? – пробурчал Тимофей Иванович.

Собственным трудом выйдя из многодетной мещанской семьи в купцы, он берёг каждую полушку. Анна Мефодьевна родилась в крепкой купеческой семье и к расходу денег и других материальных ценностей относилась несколько по-иному, нежели её муж. Вот и теперь, получив замечание, она и бровью не повела.

– Может, самовар поставить? – спросила Анна Мефодьевна.

– Да нужон-то он был больно!

– Как же так, Тимофей, ить ты с самого утра ничего не ел. Ночью-то душа по миру пойдёт.

– Душа-а-а, – протянул Тимофей Иванович. – Никуда она не пойдёт. А вот денежки-то, они, милые, уйти могут… Не за понюшку табаку.

– Погодь стенать-то, – перебила Анна Мефодьевна, – может, обойдётся ещё.

– Думаю, что у такого хвата, как этот, не обойдётся, – не согласился Тимофей Иванович. – Видела бы ты его и помощничков его… словно псы цепные… Уж коли самому исправнику голову прижали, то с чего уж там мне милости чаять.

Умом-то Анна Мефодьевна понимала, что муж прав и жандармы из самого Санкт-Петербурга приехали не для того, чтоб прощать и отпускать с миром. Не для того столько лет собирали они материал, не для того. Но в душе всё ж таки надеялась, что авось обойдётся.

– Утром по нашим пробегусь, может, что и проведаю.

– Утром, – усмехнулся Тимофей Иванович. – Будут ли они к утру дома-то? Этот ухарь, думаю, к ночи половину Бийска в узилище упечет, а остальных утром, пока тёпленькие, подгребёт под микитки.

– Бога побойся, – урезонила мужа Анна Мефодьевна, – что ты такое говоришь-то?

– А то и говорю, что видел, что знаю, – тяжело поднявшись из-за стола, Тимофей Иванович ушёл в дальнюю комнату.

После ухода мужа Анна Мефодьевна, некоторое время посидев, поднялась, оделась и тихонько шмыгнула из дома. Укладываться спать, не вызнав, как дела у родных, она бы не смогла – тревога не даст заснуть.

Посетив дома двух сестёр и дядюшки и узнав, что у них пока всё хорошо, что их никто и никуда не вызывал, Анна Мефодьевна вернулась домой успокоенной. Но если бы она, возвращаясь, сделала небольшой крюк, прошла мимо гостиницы Макарова и повнимательней всмотрелась в одно из окон второго этажа, то непременно бы увидела фигуру мужалого человека, чьё появление в городе наделало такой переполох.

Глава 15

Медленно и бесшумно пройдясь по номеру в глубокой задумчивости, Антон Антонович остановился около окна. Время давно перевалило за полночь. В той части города, которую охватывает взгляд из окна гостиничного номера, не видно ни огонька. Можно подумать, город спит. Но Антон Антонович уверен, что не все жители этого небольшого провинциального городка покойно почивают на мягких перинах. Те, которые побывали сегодня у него, вряд ли смогут заснуть. Не имут покоя и чиновники многих ведомств, ибо знают за собой грехи. Воровство и взяточничество – неизлечимая болезнь России. Не будь её, процветала бы империя даже в самых отдалённых уголках своих. Но на сегодня казнокрадство и взяточничество Антону Антоновичу на руку. Благодаря этим порокам общества он может смело выгребать наличность из карманов нечистых на руку людей в свой карман…

Подойдя к столу, Антон Антонович в который раз внимательно вычитал список фамилий людей, которых предстояло вызывать на дознание. Список длинный – около трёх дюжин фамилий. Антон Антонович в задумчивости прошёлся по номеру из угла в угол, затем набил трубку, раскурил и вновь склонился над списком.

«Фамилии, фамилии… это, как минимум, пять, а то и шесть дней дознаний… – размышлял он, машинально покуривая. – Это много… долго… максимум здесь можно задержаться ещё дня на три… не более…».

Въезжая в Бийск, Антон Антонович планировал взять в оборот всех внесенных в список и вынудить каждого из них выложить максимальную сумму денег. Но в первый же день в душе зародилось и стало снедать чувство опасности. Вроде бы всё просчитано, въезды и выезды под контролем, телеграф и полиция под доглядом, а душа тревожится. Значит, нужно поменять планы и как можно скорей скрыться отсюда. Но покидать город с несколькими десятками тысяч рублей, если реально в нём можно собрать не меньше полумиллиона, не хочется. Другого такого случая может и не статься. Но и не доверять интуиции Антон Антонович не может. Ещё не было случая, чтоб она его подводила.

Выписав на чистый лист бумаги несколько фамилий, Антон Антонович негромко постучал в перегородку условным знаком. Не прошло и четверти минуты, как дверь распахнулась и через порог шагнул штабс-ротмистр.

– Разрешите, Ваше Высокоблагородие, – козырнул.

– Входите, ротмистр, – и сразу к делу. – Вот Вам новый список и первого из него доставьте сюда к семи утра.

– Слушаюсь, Ваше Высокоблагородие!

Оставшись один, Антон Антонович ещё раз прочитал информацию о тех, кого запланировал допросить поутру. За чиновниками в основном взяточничество и казнокрадство, вина купцов – сокрытие доходов. На каждого, образно говоря, бочка и логушок в придачу. Хотя, верил Антон Антонович, среди всех имеющихся фактов предостаточно и домыслов, и откровенных наветов. Но опять же – в данное время все они ему на руку…

Вот теперь настало время познакомить читателя с Антоном Антоновичем. Начнём с того, что Антон Антонович вовсе не Антон Антонович. Тогда кто же он? – удивится читатель. О, это, как любит говорить сам герой, целая история. По крови, как со стороны матери, так и родителя, он – дворянин, но незаконнорожденный. Обстоятельства его появления на свет не совсем радостны. Дедушка нашего героя – отец матери, был военный и жуткий кутила. К моменту выхода в отставку от родительских денег и приданого супруги практически ничего не осталось. Способствовали этому не только игорные столы и дружеские попойки, но и красивые женщины, за которыми дедушка нашего героя любил поволочиться.

После отставки, не имея средств на жизнь в Петербурге, Василий Андреевич Алексеев с женой и единственной дочерью Катей перебрался в родовое имение – в деревню. Но и там он, не приспособленный к рачительному ведению хозяйства, не сумел поправить дела.

Увлечения Василия Андреевича певичкой из уездного театра послужило окончательному разорению. Супруга Василия Андреевича не найдя в себе сил вынести позора и унижения, слегла и вскоре отошла в мир иной. Перезаложенное имение должны были забрать со дня на день и, чтобы не пойти по миру с сумой, Василий Андреевич стал срочным порядком искать Катеньке выгодную партию, так сказать, мезальянс. Но кому нужна бесприданница, пусть даже и красивая? Только такому же пустокарманнику. И Бог знает, как бы сложилась жизнь Катеньки, не появись однажды в их доме доверенный весьма влиятельного и состоятельного лица – князя И*. Доверенный привез от князя предложение взять Катеньку на содержание. Это было неслыханной наглостью. Василий Андреевич зашёлся в праведном гневе: его дочь, потомственную дворянку, в содержанки?! Да за такое оскорбление – дуэль! Гром, молнии и проклятия сыпались на голову доверенного из уст отставного военного. Казалось, что Василий Андреевич изначально лишит жизни доверенного, а уж потом доберется и до князя. Но доверенный оказался тертым калачом и сумел избежать участи быть убитым или вышвырнутым за дверь. Более того, он изловчился в их доме организовать обед из привезённых даров, убедить Василия Андреевича в том, что предложение князя не оскорбление, а всего лишь дружеская помощь в беде. Василий Андреевич, конечно, поинтересовался, в какую сумму выливается помощь. Оказалось – в кругленькую: выкуп всех закладных и пятьсот рублей серебром в день согласия.

На следующий день, поутру, доверенный отбыл с Катенькой в Петербург. Горько плакала Катенька, умоляя отца не отдавать её князю, но тот успокаивал её и сурово убеждал, что на всё воля божья, а князь человек благородный, добрый и ничего худого с ней не сделает.

Первое время Катенька всё плакала и печалилась и даже подумывала наложить на себя руки, но со временем смирилась и зажила замкнуто, но покойно. Князь снял для неё просторную меблированную квартиру в доме на набережной Мойки, содержал весь штат прислуги и ни в чём не отказывал.

Через два года Катенька родила сына. Князь нарек его Владимиром. Отец Катеньки не успел порадоваться внуку. Владимир родился в августе, а Василий Андреевич в ноябре того же года, спустив с певичкой княжеские деньги и вновь заложив имение, помер от чрезмерного потребления казенных вин в одном из самых захудалых кабаков уездного городка. Катенька об этом узнала только весной следующего года. Погоревала, всплакнула и вновь отдалась воспитанию сына.

Учителя у Владимира были одними из лучших в Петербурге. На образование сына князь денег не жалел, да и способности самого Владимира были незаурядные, и потому, когда подошёл срок, он с лёгкостью выдержал экзамены сначала в гимназию, а затем и в университет.

Учёба давалась легко, а вот жить Владимиру становилось трудней и трудней. Причина в том, что в последний год учёбы Владимира в гимназии умерла Катя. Князь не оставил сына на произвол судьбы, нет. Но расходы на его содержание сократил. И весьма солидно. Из прислуги, бывшей при Кате, оставил только кухарку, снял меньшую и более дешёво меблированную квартиру. По юношескому самолюбию Владимира такой оборот дела ударил больно, но он и виду не подал. Лишь только обращаться с князем-папой стал подчеркнуто вежливо и официально. Князю это пришлось не по нраву, но внешне он этого тоже не показывал. Получалось, как в народной поговорке: нашла коса на камень. И тот и другой имели чрезмерно гордый характер.

Видимо, в силу характера князя оказалось и то, что в год окончания университета Владимир остался без средств на существование, – князь почил в бо́зе, не оставив сыну и рубля. Не то забыв упомянуть его в завещании, не то рассчитывая жить вечно. Но и в том и в другом случае для вступающего в жизнь осиротевшего Владимира это было малоутешительным обстоятельством. Пришлось отказаться от прислуги, затем съехать в номера на чердаке и доживать на деньги, вырученные с продажи оставшихся от матери украшений.

Устроиться на доходное место без протекции не получилось, и Владимир пошёл по мелким частным конторкам и компаниям. Но гордость, самолюбие и обострённое чувство справедливости не давали возможности подолгу задерживаться на одном месте. Одному Богу ведомо, что могло бы статься с Владимиром, не сведи его судьба с весьма интересным человеком. В этом знакомстве, видимо, тоже есть промысел свыше. В один из зимних дней, в очередной раз шатаясь по городу в поисках дела, проходя окраиной торговой площади, Владимир как бы почувствовал на себе чей-то взгляд, замедлил шаг и медленно обернулся. По правую руку, саженях в трех стоял неприметный мужчина и пристально смотрел на него. Взгляды встретились, и через мгновенье Владимир почувствовал небольшую боль-жжение в висках, неприятный привкус кислоты под языком. Тело как бы стало наполняться усталостью, из поля зрения и слуха исчезло все, остались только глаза мужчины. И вдруг во Владимире образовалась и заклокотала злость, он судорожно сглотнул, сжал кулаки, задышал глубоко и, прищурив веки, гневно ответил на взгляд незнакомца. Через несколько мгновений реальность вернулась – разноголосый шум площади, мелькание народа. Ухмыльнувшись, сам не зная чему и почему, Владимир отвернулся от незнакомца и вознамерился продолжить путь, как тот окликнул его:

– Молодой человек! – Владимир обернулся. – Да, да, Вы, – не сходя с места, уточнил мужчина. – Позволите задать Вам вопрос?

– Извольте, – разрешил Владимир, с удивлением отмечая в себе спокойствие.

Незнакомец не спеша подошел.

– Вы, видимо, ищите какое-либо дело? – голос незнакомца негромкий, ровный и приятный. Общаясь, он старался смотреть в глаза.

– С кем имею честь? – не избегая взгляда, в тон собеседнику спросил Владимир.

– О, простите великодушно, забыл представиться: представитель фирмы братьев Нобель…

– Вы коммивояжер? – бесцеремонно уточнил Владимир.

– Можно и так, как Вам будет угодно-с!

– Но я не занимаюсь и не имею желания заниматься посредничеством…

– Ну что Вы, как Вы могли такое подумать, я и в мыслях не имел предлагать Вам этого-с…

– Тогда чем же я могу…

– Сейчас я Вам объясню...

Представитель фирмы братьев Нобель назвался Константином Степановичем и к фирме Нобель, как оказалось в дальнейшем, имел такое же отношение, как скрипка к рыбацкому ботику. Но для Владимира это уже не имело значение, главное, что встреча с Константином Степановичем (так ли его звали на самом деле, известно только Богу) изменила не только ход жизни Владимира и взгляд на некоторые жизненные принципы и вещи, но и предопределила дальнейшую его судьбу.

Константин Степанович обладал гипнозом и, благодаря этому дару небес, жил ни в чем себе практически не отказывая. Небольшим препятствием было лишь то, что для надежности и безотказности в проворачивании незаконных дел ему требовался напарник, обладающий манерами человека из высшего света, с интеллектом, благородного вида. Именно с целью подбора напарника он и находился на торговой площади в день встречи с Владимиром. «Перечитав» не одну дюжину людей и не увидев нужной кандидатуры, Константин Степанович собрался перейти в другое место, когда приметил в толпе молодого человека возмужалого возраста, одетого опрятно, но поношено, и, самое главное, видно по лицу и осанке, благородных кровей. Начал «считывать», используя гипноз, и не ошибся. Вдобавок открылось, что у Владимира самого имеются зачатки гипнотизёра. Только поработать с ними, развить, и помощник будет такой, что и мечтать не приходилось. Ещё одно достоинство Владимира – безупречное владение тремя языками и отменный каллиграфический почерк.

Около месяца Константин Степанович заваливал Владимира совершенно ненужной работой – переводами, перепиской различных бумаг, составление «мертворожденных» договоров, чтобы ненавязчиво, незаметно пошатнуть некоторые его моральные устои. Например, что на совесть и честь дворянина не ляжет позора, если он путем подлога бумаг или обмана выудит у нечистого на руку и совесть заводчика или банкира пять-десять тысяч рублей. Какой же это грех, если эти тысячи нажиты нечестным путем? Или почему бы не облегчить прилавок еврея-ювелира на пару-тройку драгоценных украшений, коли они легли на него далеко не праведным путем? В чем грех-то? Семя, брошенное Константином Степановичем на подготовленную жизнью почву, проросло.

После первого же дела, завершившегося крупной удачей – двадцать тысяч рублей наличкой с пароходчика, Константин Степанович начал сеансы по развитию гипноза у Владимира. Нельзя сказать, что Владимир обладал огромным гипнотическим даром, но некоторые способности у него были и быстро развивались. Учителя это радовало, и он, надеясь, что нашел партнёра на долгие годы, делился с учеником всеми накопленными знаниями. А делиться Константину Степановичу было чем. За сорок пять прожитых лет он объехал много стран – посетил старушку Францию, поколесил по Германской империи, побывал в Тибете, Швейцарии, Англии, Италии, Польше, Китае. К тому же знаниями обладал энциклопедического уровня, от психологии до криминалистики, и являлся гениальным рассказчиком. И понятно, что колоссальных размеров теоретический блок, закрепленный на фундаменте практики, представлял для молодого Владимира неимоверный интерес. И он впитывал все услышанное словно губка. Особенно Владимира интересовали финансовые схемы заводов и фабрик, банков и крупных транспортных компаний. К его немалому изумлению, Константин Степанович мог рассказать, как на вложенный в камнерезное производство рубль за год можно накрутить два, а то и три рубля. Он знал стоимость камней во всех губерниях, стоимость их доставки до Петербурга, и даже, как и за счет чего снизить стоимость доставки и обработки. Не менее увлекательно рассказал, где в Китае можно приобрести по самой низкой цене самый хороший чай, каким путем доставить его в Россию и где и как сбыть по самой выгодной цене. Удивительный человек!

Ещё Константин Степанович владел огромным мастерством перевоплощения. У него всегда был под рукой саморучно спроворенный саквояж, в котором хранилось множество склянок с красками, кремами, пудрами, усы, бороды, брови, бакенбарды и прочие атрибуты для изменения личности. Константин Степанович сам шил одежду и обувь. Например, шляпа-хамелеон – в первом варианте она носилась как обыкновенная шляпа черного цвета, но если ее вывернуть наизнанку, то она превращалась в котелок белого цвета. Сюртук или фрак черного цвета легко превращался в синий цвет, из сапог за считаные секунды можно было сделать ботинки.

Владимир удивлялся – почему он с таким знаниями и способностями еще не миллионер? А потом понял – почему. Для Константина Степановича нажить капитал было не главное. Он мог сорвать за одну операцию пятьдесят тысяч и за неделю спустить все до копейки. Для него был интересен сам процесс добычи денег. Операции он прорабатывал буквально до каждого слова, до движения – это его стихия, его интерес. На проработку уходила не одна неделя, но какая!!! Для Константина Степановича проработка операции – опера! Он наслаждался ею. А деньги – всего лишь средства для жизни.

У Владимира был свой взгляд на жизнь и деньги. То, что деньги спускались веером и бесшабашно, его не устраивало, но он соглашался с учителем и подстраивался под его стиль жизни до поры до времени, пока не посчитал, что готов изымать деньги самостоятельно.

Через год с небольшим такой момент настал. Он тайно покинул учителя, прихватив из тайника всю наличность. Вы спросите, не боялся ли он мести? Он же не глупый человек, а потому боялся. Но прожигать жизнь и далее не хотел, к тому же он считал, что хорошо изучил своего учителя и всегда сможет опередить его на шаг, если тот надумает найти его и отомстить за предательство. В конце концов, Владимир успокаивал себя и тем, что рано или поздно учитель поступил бы с ним точно так же – бросил бы без гроша в кармане. И это было бы несправедливо. Он же, Владимир, обошелся с учителем более благородно – взял только деньги, а все инструменты для их заработка оставил.

На самостоятельный путь Владимир вышел со злостью на весь белый свет и с твердым убеждением, что в кругах людей, обладающих властью и капиталами, нет ни справедливости, ни совести. Значит, и карманы их набиты деньгами, скопленными не благими делами, не праведным путём, и изымать деньги их можно любым способом и это не будет противоречить совести и чести – как пришло, так и ушло.

Самым сложным делом было создать агентурную сеть в намеченных городах, научить агентов работать строго по выработанному плану, собрать необходимую для шантажа информацию.

Владимир трудился одержимо, недосыпая, порою голодал, мерз, одежда поизносилась до дыр, но все эти временные трудности меркли перед ожидаемым конечным результатом. На карту жизни поставлено всё…

Глава 16

Стрелка часов показывала без четверти шесть утра, а Антон Антонович уже бодрствовал. Заказав пару чая, он вызвал Прохора и штабс-ротмистра.

– Планы, господа, в отношении нашего нахождения в Бийске, несколько вынужден изменить, – заговорил Антон Антонович, по привычке прохаживаясь по кабинету. Штабс-ротмистр и Прохор при слове «господа» удивлённо вскинули брови и переглянулись. – А потому и план действий изменим. В первую очередь нужно организовать круглосуточное наблюдение за домами исправника, городского головы, Фирсова и… за работой телеграфа… ещё выезды из города… найдём, кому поручить? – пристально посмотрел на Прохора.

– Выезда-то, Ваше Высокоблагородие, и без того под досмотром целыми днями.

– Нужно организовать круглосуточно.

– Дюже много народу понадобится, – не сразу и неуверенно ответил Прохор.

– Много людей замешиваем непроверенных, Ваше Высокоблагородие, утечка информации может быть, – вставил штабс-ротмистр.

– Не исключено, – согласился Антон Антонович, – но у меня нет уверенности, что у нас всё под контролем, - и опять испытующие взгляды на помощников.

– В ближайшие два дня никто, думаю, не рискнёт, потому как испуганы они все…

– От испуга-то, – прервал штабс-ротмистра Антон Антонович, – и могут. Именно под действием страха люди чаще всего и совершают необдуманные поступки… да и пара дней для нас это мало… очень, – подойдя к окну, он остановился и некоторое время, как казалось со стороны, сосредоточенно смотрел в него. На самом же деле мозг его в поисках решения работал в высшей степени накала.

В дверь робко постучали. Принесли чай. Подняв куклу-грелку, Антон Антонович вдохнул аромат чая.

– Конечно, это не Флауэри Пеко[1], но и не совсем дурной. И, потом, выбора-то нет-с! В этой глухомани такой чай, видимо, считается элитным, – поставил куклу обратно. – Очень люблю чай, но только хороший… К слову, господа, а вы знаете, как и откуда произошёл байховый чай? В Китае на этот счёт существует такая легенда: однажды во время медитации один монах заснул. Ненадолго, на несколько секунд, но заснул. Затем, когда проснулся и понял, что совершил грех, решил, что в грех его ввели веки – закрылись против его желания, и в гневе он отрезал их и бросил на землю. Веки попали на благоприятную почву и вскоре на этом месте вырос чайный куст. А название «байховый» появилось много позднее, когда китайцы придумали в чай добавлять чайные почки – типсы. Они придают чаю особенный вкус. Так вот, почки эти называют бай хоа, что в переводе на наш язык означает – белая ресничка. Русский мужик-торгаш к языкам не привыкший, а потому он все иностранные слова коверкает, как ему заблагорассудится, на свой манер, лишь бы произносить было удобно. Так же и с бай хоа – стало байховый. Да… А вообще чая немного, всего четыре категории: листовые, ломанные, мелкие и цветочные. Самые хорошие, конечно же, листовые: Флауэри Пеко, Оранж Пеко, Пеко и Пеко Сушонг… Есть ещё белый чай. Но это напиток богов! Раньше его считали эликсиром бессмертия, а потому пить его дозволялось только императорам… Прелесть, скажу я вам! Белого чая существует только два вида: Пай Му Тан и Инь Жень. Первый переводится как Белый пион, а второй – Серебряные иглы...

Прохор и ротмистр слушали, открыв рты. Особенно их удивил белый чай.

– О чае, господа, – продолжал Антон Антонович, – могу долго рассказывать, но как-нибудь в другой раз, в более располагающей обстановке. А теперь же давайте перейдем к делам нашим насущным. Сегодня мы поступим так: Вы, штабс-ротмистр, будете исполнять роль второго инквизитора, помощником Вам будет поручик. А мне в качестве помощника будет корнет. Ваша задача, по дороге за допрашиваемыми, подготовить его для этой роли. Работаем по вчерашнему списку. А ты, Прохор, неусыпно держи городскую агентуру на контроле.

– Круто замесили Его Высокоблагородие, – вполголоса удивился штабс-ротмистр, выйдя в коридор. – То-то будет жарко ныне в городе, аж душа ликует!.. А про чай-то каково, а?

– Голова! – восхищённо согласился Прохор.

В догадках штабс-ротмистр не ошибся. В некоторых семьях бийчан, действительно, было жарко. Анастасия Николаевна Фирсова, промучившись ночь в дурном полусне до вторых петухов, распорядилась закладывать пегого в возок. Приказ хозяйки в неурочное время готовить выезд, не удивил прислугу. О свалившемся несчастье в доме знали все, а потому любое пожелание Анастасии Николаевны исполнялось скоро и безмолвно.

Со двора выехали, не дожидаясь третьих петухов. По народным приметам считалось, что выходить из дома до того, как пропоют третьи петухи, плохая примета – нечистая сила еще не попряталась, может подстеречь и навредить. Да и о каком суеверии можно было думать, когда сын томится в тюремном замке?

В планах Анастасии Николаевны было посетить всю родню и к концу утренней службы собрать нужную для выкупа сына сумму. Если с родни выручить не получится, то заглянуть до крестного отца Андрея Петровича и потревожить кое-кого из старых друзей-купцов. Сумма-то требуется небольшая – тридцать тысяч, но беда в том, что дома-то такой наличности нет, все деньги в дела вложены. Анастасия Николаевна надеется, что по две-три тысячи у родственников дома имеется, и они смогут одолжить.

К первой наведалась к Наталье Николаевне, старшей сестре. Та, как всегда, была уже на ногах и суетилась по хозяйству. Едва Анастасия Николаевна собралась поведать о беде, Наталья Николаевна опередила её.

– Знаю я, милая, знаю всё! Вот ить, супостаты, што утворили – доброго человека в узилище! Оборони господь, – и скоро, мелко трижды осенила себя крестом. – И что ж ты собираешься делать-то?

– Я уж все решила, – не любила Анастасия Николаевна турусить, а потому заговорила о деле. – Дело за малым, собрать нужную сумму. Потому к тебе и приехала. Можешь одолжить?

Наталья Николаевна посмотрела на сестру пристально.

– Ты прям, как тятя, всё деньгами решить хочешь, а получится ли? Там, сороки-то стрекочут, государственное дело подметено?

Резануло Анастасию Николаевну недоверие сестры, но она и виду не подала, знала, что старшая характером в мать и всю жизнь во всем сомневается.

– Брешут, подлые завистники, никакого там государственного дела нет, наветы одни. Я вчерась со штабс-ротмистром жандармским встречалась, мужик деловой…

– Ох, смотри, сестричка, а то и деньги отдашь, и сына…

– Тебе-то, Наталья, что за докука? Сколь дашь, все верну, в убытке не будешь.

– Так мне-то што, мне племянничка жалко…

– Вот и помоги. Тысяч пять-то дашь?

– Пойду, с Дмитрием Никифоровичем переговорю, – после короткого раздумья проговорила Наталья Николаевна. – На Филипповской-то в Смоленском, Бог дал, хорошо поторговали…

Для ждущего время всегда стоит на месте. Вот и Анастасии Николаевне показалось, что сестра ушла, как в воду канула.

«Только за смертью посылать! – нервно теребила кисть скатерти Анастасия Николаевна. – Будь её ребенок в каталажке, так уж давно бы обернулась».

Ожидания оправдались – Наталья вынесла из горницы пять тысяч рублей. Хотя, если честно, Анастасия Николаевна, думала, что больше трёх сестра с зятем не дадут. Прижимистый зятёк.

Последующие визиты к родственникам завершились так же удачно – никто не отказал. Нужная сумма была собрана и Анастасия Николаевна велела везти её к гостинице Макарова, не заезжая домой.

«Слава тебе Господи! – благодарила она Бога, прижимая сверток с деньгами к груди. – Теперь Андрюшу выпустят… Вот только бы жандарм на месте был».

Тревожной ночь была не только у Анастасии Николаевны. Неспокойно провели её ещё несколько дюжин человек – семьи купцов, чиновников и предпринимателей, ведающих за собой грехи. А разве есть в России торгующие и чиновники без греха? Конечно же, нет, ибо сама система жизни в стране способствует взяточничеству, кражам и сокрытиям. Такие поговорки, как: не украдёшь – не проживёшь; не возьмешь ты, возьмет другой; не подмажешь не поедешь – взяты из жизни.

Кто-то, повздыхав и прикинув, какую сумму без урона для дела можно будет выложить мздоимцу из Питера, стал ждать своего часа. Некоторые метались по дому в поисках решения, как сберечь нажитый капитал в целости. Кое-кто надеялся, что его грехи, кроме Всевышнего, никому не известны, и потому с нетерпением и внутренним трепетом ждал отъезда из города грозного гостя. Нашлись и такие, кто решил не ждать вызова и не надеяться на Бога, а по-тихому, под покровом ночи улизнуть из Бийска и отсидеться где-нибудь в глубинке. Последних оказалось всего двое – купцы Зильбербардт Алексей Алексеевич и Кричевцев Андрей Петрович. Обоих постигла неудача – были остановлены выставленными караулами и доставлены к гостинице. Кричевцев смирился с неудачей и всю дорогу до гостиницы сидел как сыч, насупившись, а Зильбербардт изначально попытался взять караул на испуг угрозами. Не получилось. Тогда он попытался лаской, уговорами, предлагал даже по красненькой[2] – не приняли. Предложил по беленькой[3] – и глазом не повели. Взбеленился Зильбербардт и тем самым усугубил положение – повалили его в сани и связали, как барана, по рукам и ногам. В таком виде и принял его штабс-ротмистр.

– Что, супостат, хотел Его Высокоблагородие обмишулить? Ах ты, титька тараканья! – сгребя купца за воротник, штабс-ротмистр сдавил его на горле так, что у Зильбербардта перехватило дыхание и глаза полезли из орбит. – Теперь, упырь брыластый[4], тебе и сам сатана не поможет! Видать, много грешков-то в темной душонке напрятал, коли как тать[5] потемну из города побег?

По лестнице в кабинет к Высокоблагородию Зильбербардта практически внесли. От обозленно-горячего состояния у Алексея Алексеевича и следа не осталось – ноги и руки словно чужие, в голове морок. В мозгу саднило, что все это происходит не наяву – во сне, блазнится[6]. Не может такого быть, чтобы его, уважаемого в городе и уезде человека, вдруг грубо брали за воротник, душили, волокли под микитки на виду у честного народа на спрос со связанными за спиной руками.

Как оказался перед Высокородием, не помнит. Вопроса, разумеется, не расслышал. Даже если бы и расслышал, то и не разобрал бы, чего от него хотят. В себя начал приходить после тычка в подреберье. Дюже больно ширнул штабс-ротмистр.

– Пошто так-то, Ваше благородие… – тяжело ворочая языком, пробормотал Алексей Алексеевич.

– Молчать! – одернул штабс-ротмистр. – Не благородие, а Высокоблагородие! Отвечать, когда тебя спрашивают!

Алексей Алексеевич встретился взглядом со стоящим перед ним господином и догадался, что это, видимо, тот самый чиновник, создавший в городе переполох. Взгляд чиновника пристальный, колкий и, как показалось Алексею Алексеевичу, ненавидящий и презирающий.

– Ну, – негромко спросил чиновник.

– Чего… Ваше… Высокоблагородие, – не свойственным ему тоном пробормотал Алексей Алексеевич.

– Я задал вопрос и жду ответа, – спокойствие чиновника наводило больший страх, нежели бы он строжился.

– Прошу… Это… Морок напал… Покорнейше, Ваше Высокородие… Прошу…

Легко вздохнув, чиновник качнул головой и, развернувшись, отошел к столу.

– Давайте-ка, ротмистр, его в камеру, чего мы будем на него время тратить.

– Ваше, Ваше Высокородие, – засуетился Алексей Алексеевич, будто его раскалённым железом ткнули. – Не надо в камеру, не надо, я… это… Ваше Высокородие, всегда тут, всегда завсегда готов, я… Ваше Высокородие, не надо в камеру…

Чиновник поморщился.

– Заткните ему рот, ротмистр.

Зильбербардт вмиг умолк.

– Вот так-то оно будет лучше. Если не хотите в камеру, тогда потрудитесь отвечать коротко и ясно.

Дальше началась коловерть, от которой у Зильбербардта не только ум за разум зашел и душа в пятки упряталась, но и произошло то, чего с ним отродясь не бывало, – в груди похолодело, а сам весь испариной покрылся. Казалось, что даже исподнее промокло до нитки. Ему-то подставляли к самому лицу какие-то бумаги, то что-то спрашивали чиновник, то задавал вопрос штабс-ротмистр, то просили подписать какие-то гербовые бумаги. В общем, в кабинете разыграли известную для вас, читатель, сцену. Когда стало понятно, что купец окончательно сбит с толку и запутан, штабс-ротмистр подал Антону Антоновичу мимикой условленный знак и, незаметно для допрашиваемого, юркнул за дверь, а его место занял поручик. И когда Зильбербардт на очередной вопрос, повернув голову, увидел вместо штабс-ротмистра поручика, от неожиданности отшатнулся. «Чертовщина какая-то, – испуганно подумал он. – Не приведи Господь рехнуться».

Антон Антонович коротко улыбнулся, и во взгляде его блеснули веселые искорки.

А штабс-ротмистр тем временем в своем номере принялся нагонять страху второму неудачливому беглецу – купцу Кричевцеву.

На первом этаже гостиницы в своем кабинете метался Макаров. Практически обо всем происходящем в стенах его заведения, кроме, разумеется, событий в номере Антона Антоновича и номере его окружения, он был в курсе – что-то видел сам, а что-то узнавал от мальчика. То, что он видел и слышал, как мы знаем, составляло не более сотой части событий, разыгрываемых Антоном Антоновичем. Но Макарову и этого было достаточно, чтобы который день находиться в основной стадии паники. И, по его мнению, есть от чего. Во-первых, по разрешительным документам он имел право сдавать постояльцам шесть номеров, на самом же деле в ходу было восемь, а зачастую и девять номеров. Во-вторых, многие знают, что когда постояльцев нет, Макаров сдаёт номера для утех любвеобильных мужчин с девицами легкого поведения, а это незаконно. Есть и ещё грешок за Алексеем Николаевичем – без разрешения, как говорится, из-под полы, приторговывает самосидкой[7] и монополькой, а это уж, прости господи, много страшней, нежели номера развратникам сдавать. Вот и мечется Алексей Николаевич. С лица, бедолага, сошёл, не ест, не пьёт, домой не уходит – вызова к чиновнику ждёт. А то, что вызовут, он был уверен. Ведь те, кто уже побывал у чиновника на спросе, и монопольку у него пили, и с девицами веселились и, должно быть, обо все этом поведали. Тяжко на душе Алексея Николаевича. Страдает. И добро бы навар со всего этого имел хороший, а то так, чтоб щи не постные были. А спрос-то учинят как с государственного преступника.

В дверь кабинета постучали, как показалось Алексею Николаевичу, громко, требовательно – кто-то чужой. Макаров обмер. Свои стучат робко, как бы просительно. Сердцу в груди стало тесно, по жилам словно мурашки побежали, ноги предательски ослабли и задрожали. Чтобы не упасть, Макаров присел и с ужасом во взгляде уставился на дверь.

Пришедший, не дождавшись разрешения, широко распахнул дверь и вошёл.

– А я уж думал, тебя и здесь нету, – проговорил вошедший. Это был купец Пискарёв Владимир Гордеевич. – Домой к тебе зашел, благоверная говорит, што ты носа домой не кажешь, ну, я сюда и пошел…

У Макарова – гора с плеч. Переведя дыхание, он трясущейся рукой достал утирку и промокнул пот со лба.

– Тю! – удивился Владимир Гордеевич, подойдя ближе и заметив бледность на лице хозяина гостиницы. – Тебе, инда, нездоровится? Иль снедает[8] што?

– Нездоровится, – осипшим голосом недовольно буркнул Макаров, а про себя подумал: «Черт тебя принёс, лису старую».

– Да уж… от такого докучливого гостя любому занездоровится, – по-хозяйски пройдясь по кабинету, взял табурет и, приставив его рядом со стулом хозяина, уселся. – После его съезда к твоим хоромам многие дорогу забудут… как прокаженного будут стороной обходить…

– Что верно, то верно. Правда твоя, Владимир Гордеевич. С каторги-то к моей гостинице не скоро дойдешь, – зло и не глядя на собеседника, отрезал Макаров. – Да, по правде сказать, я и не чаю видеть в своих стенах государственных преступников.

«Ишь ты! – удивленно вскинул брови Владимир Гордеевич. – Не рановато ли пташечка запела, кабы самого кошечка не съела».

Между Пискарёвым и Макаровым никогда не было дружбы, но и открытой неприязни тоже. А сейчас она стала проявляться. Такой оборот дела Владимиру Гордеевичу был не с руки, не за этим он шел сюда, а потому решил сделать вид, что не заметил резкости.

– Слава Богу, што распогодилось… а ты, вижу, не спешишь снег-то со двора убирать?

– Надо бы, но… недосуг пока, – пошел на мировую Макаров.

– Это да… – тяжело вздохнул Пискарёв. – Есть дела и поважней… Вот и меня к тебе дело неотложное привело, – взгляды их встретились.

– Догадываюсь, что не квас хлебать пришёл, – проговорил Макаров. – Да вот только не смогу я тебе ничем помочь-то, Владимир Гордеевич.

– Не можешь или не хочешь? – посуровел Пискарёв.

– Я же сказал: не могу.

– Ну-к, што ж… спасибо, што не отказал, – Макаров был последней надеждой для Владимира Гордеевича что-либо узнать о чиновнике из столицы, и потому отказ поделиться информацией донельзя расстроил его. Что дальше делать, он не знал. Несколько посидев в раздумье, он тяжело поднялся и пошел к двери.

– Не злобись, Владимир Гордеевич, я сам ничего не знаю ни о нем, ни о деле его…

Владимир Гордеевич и бровью не повел на оправдания Макарова – не поверил. В сердцах резко отворив дверь, замер, как в стену уперся, – перед дверью стоял рослый кряжистый мужчина в форме жандарма.

– Пискарёв Владимир Гордеевич?

– Он самый, – растерянно пробормотал Пискарёв.

[1] Цельнолистовой черный чай, листья, скрученные в шарики.

[2] 10 рублей.

[3] 25 рублей.

[4] С большими отвислыми губами, губастый.

[5] Вор, похититель, кто украл что-либо.

[6] Кажется, видится, чудится.

[7] Самогон.

[8] Мучает, тревожит.

Глава 17

Вечер выдался тихий. Легкий морозец. Беспечная, равнодушная к земным делам луна медленно прогуливается среди звезд. В такую погоду хорошо сидеть у окна в кресле-качалке перед пылающим жаром камином, наслаждаться теплом, уютом и иногда посматривать в окно – на реку, в небо...

Кабинет купца Фёдора Фёдоровича Доброходова, к слову сказать – второй год находящегося в должности члена Бийского Раскладочного Присутствия, находится на втором этаже собственного каменного дома. А дом стоит на крайней к реке улице и потому из окна прекраснейший вид – берег, река, острова Владимирский и Лекарский и, самое главное, – небо! Никакие крыши, трубы не заслоняют вида чистоты неба. Особенно ночного, когда оно вызвездено, ни облачка, с величественно восходящей царицей Луной. Глядишь на него и как бы возвышаешься, начинаешь понимать мелочность и никчемность всего земного – хлопот, движимости и недвижимости, желаний и даже чувств. Все это меркнет пред величием необъятной бездны…

Глядя в ночное звездное небо, Фёдор Фёдорович как бы возносится туда, в вечную синеву, и парит в окружении звезд. Мысли чистятся, и на душе становится благостно, покойно…

В этот вечер погода располагала, и Фёдор Фёдорович непременно должен был сидеть в кресле-качалке. Работник Филипп, зная привычки хозяина, к вечеру подготовил камин, окропил кабинет благовонием. Но напрасно. События последних дней очень сильно встревожили Фёдора Фёдоровича. Особенно он волновался за свое членство в Раскладочном Присутствии. Отбор в члены Присутствия был жесточайшим, утверждался Его Императорским Величеством сроком на четыре года. Место весьма почетное и ответственное. Ежели, не приведи Господь, за членом Присутствия вскроются какие-либо грешки, то в дальнейшем о государевом доверии можно не думать. Потому прецедента отстранения члена Присутствия за неблаговидные дела история еще не знала. Но, судя по тому, как повел дело в городе чиновник из Петербурга, такой факт в истории вполне может быть.

Дома Фёдор Фёдорович первым делом справился у прислуги, у себя ли Мария Ивановна – супруга, и, получив утвердительный ответ, прошел к ней.

– Ну, слава богу, пришел, – в голосе Марии Ивановны чувствовалась тревога. Подставив супругу щечку для поцелуя, указала на стулья – мол, сядем. Несмотря на пятнадцать совместно прожитых лет, между супругами сохранились нежные отношения.

– Я уж было собралась отправлять Филиппа искать тебя.

– Ну что ты, – стал успокаивать Фёдор Фёдорович половинку, – что со мной может случиться. Ты же знаешь…

– Потому и волнуюсь, что знаю, – прервал мужа Мария Ивановна. – Слыхал, поди, что в городе-то что деется?

– Наслышан, наслышан…

– Ты наслышан, а я знаю. Ночью Алексей Зильбербардт пытался скрыться из города, так его поймали, связали, как барана, и доставили к макаровской в санях. По сей час никто не знает, где он и что с ним… извелись мы все…

Вот этого Фёдор Фёдорович не знал.

– Кто поймал-то?

– Известно кто – дозор был выставлен.

– По всем выездам?

– Стало быть, так.

– М-м-мда… Это ж надо так…

– Надо что-то думать, Федя, как и что говорить, если вдруг, не приведи Господь Бог, вызовут.

– Ну что ты, Машенька, за что нас вызывать-то?

– Доподлинно-то мне, слава богу, неведомо, за что в макаровскую вызывают, но кое-что проведала от Рыбаковых да Фирсовых. Говорят, в основном за сокрытие доходов. Ну и, конечно, за наветы разные, без их наш мужик-то и жить не может, чтобы ему ерша заглотить.

– Сокрытие говоришь, – Фёдор Фёдорович встал и принялся вышагивать по комнате. – Сокрытие…

– Власу-то Максимовичу Ксения Ивановна сказала, все ярмарки припомнили, ровно как сами с ним ездили в одних санях и каждый рупь записывали.

– Так-так, – тихо проговорил Федор Федорович, приглаживая бороду. – Не иначе среди своих, из Присутственных, завелся ухо с глазом, а иначе откуда им такое… хотя… да нет, это ж… прям ум за разум заходит.

– Наличности-то, Феденька, сколь у нас дома наберётся?

– Да сколь? – остановился Фёдор Фёдорович. – Тыщи три-четыре… из магазина да лавок выдернуть, еще пара наскребется… А для чего тебе?

– Анастасия Николаевна, если верить тетке Наталье Николаевне, договорилась с верным человеком откупить Андрея Петровича.

– Машенька, – улыбнулся Фёдор Фёдорович, – ты у меня умница и прекрасно должна понимать – из Питера за пятью тысячами не поедут в Сибирь. Какой ему, петербуржцу, резон, тепленьким и доходным местом жертвовать за пять тысяч? Нет, душенька, нет… он, я уверен, с иным умыслом сюда явился, у него иная задача нежели выудить пять тысяч…

Помолчали.

– Я с утра настропалила ребятишек лавочника подежурить у макаровской, посчитать, скольких человек туда свезут. И запомнить, кого привозят.

– Ещё не возвернулись?

– Думаю, там еще трясут души. А им велено быть до последнего, – горестно выдохнув, Мария Ивановна поднялась. – Самовар ставить?

– Да, конечно, – пробормотал Фёдор Фёдорович, погруженный в мысли.

Фёдор Фёдорович прекрасно понимал: чтобы устранить опасность, нужно знать о ней все – от кого исходит, в чем заключается, и, самое главное в данном случае, кто за ней стоит? Ему же на текущий час ничего не известно. И это вызывало страх. Только начал жить по-людски, только понял вкус жизни и на тебе – все это может рухнуть разом. За что? Почему? Чем он прогневил небеса? В делах он как все, даже много порядочней кое-кого. Для города радеет, жертвует по возможности на нужды церкви, дома призрения, богаделен, гимназии, да всего и не перечислить. За два десятка лет не одну тысячу рублей спустил на благотворительность. Разве это не в зачет?

Покрутившись по комнате, Фёдор Фёдорович решил поехать к купцам Асанову и Сычеву. Оба они первогильдейцы, имеют знакомства не только в губернии, но и, с их слов, в столице – авось у них удастся что-либо выведать о чиновнике и его интересе в городе.

– Ты далёко, Федя? – окликнула его в прихожей Мария Ивановна.

– Дойду до Асанова да Сычёва.

– А самовар?

– После, душенька.

– Только не задерживайся, а то я тревожиться стану.

На улице Фёдор Фёдорович некоторое время постоял, решая, к кому первому податься – Асанову или Сычёву? И только намерился перейти улицу, как путь преградила повозка.

– Вечер добрый, Фёдор Фёдорович! – пробасил седок.

Доброходов узнал протоиерея Казанской церкви и мысленно чертыхнулся: «Экая напасть, вынесла тебя нелегкая!», а вслух сказал:

– Здравствуй, отец Михаил!

– Променаж сделать иль по делу путь держишь куда?

Не любит Фёдор Фёдорович, когда его о предстоящих делах выспрашивать начинают, тем более в таких случаях. И решил пресечь дальнейший разговор.

– Извини, батюшка, недосуг мне сейчас, в другой раз поговорим, – и спешно начал обходить возок, но батюшка сдал возком назад.

– Ох, и горяч же ты нынче, Фёдор Фёдорович! Вижу и тебе неприятность досталась от столичного чиновника. Испей агиасмы[1], омой ей лик и грудь, и все бесовские напасти отойдут яко бесовье от ладана. Не сподобляйся анахорету[2].

– Вот репей старый, – озлился Фёдор Фёдорович.

– Попью всенепременно и умоюсь, только перед сном, – и, обогнув возок, заспешил в сторону дома Асанова.

– Ежели ты в макаровскую, – прокричал вслед батюшка, – так я могу подвезти, мне попутно!

«Типун тебе на помело-то!», – подумал Фёдор Фёдорович не оборачиваясь. Священник, было слышно, пробурчал что-то и понужнул лошадь.

Напрасно спешил Доброходов к Асанову. Работница, открывшая дверь, сказала, что хозяев дома нет, где они и когда будут – не знает. И беспардонно закрыла дверь.

Спустившись с крыльца, Фёдор Фёдорович зашел за угол особняка и посмотрел на окна кабинета Николая Ивановича – окна плотно зашторены, но, заметно, свет в кабинете включен.

«Дома Николай Иванович, – догадался Фёдор Фёдорович, – видно никого не желает видеть. Ну-к, что ж… дойду до Сычёва…».

Но и там его ждал тот же прием, что и у Асанова, – прислуга Николая Алексеевича через дверь объявила, что хозяев нет дома, и когда прибудут не известно.

«Да уж, – размышлял Фёдор Фёдорович, нехотя возвращаясь домой. – Времена настали, товарищи стали избегать друг друга…».

Непроизвольно получилось, что ноги сами вынесли его к гостинице Макарова. Когда понял это, по спине пробежала неприятная дрожь. И если бы Фёдор Фёдорович внимательно осмотрелся по сторонам, то заметил бы, что за входом в гостиницу наблюдают подростки – глаза и уши купечества, практически со всех сторон из-за углов всех близ стоящих домов.

Мимо гостиницы Фёдор Фёдорович проскочил по противоположной стороне улицы, быстро, боясь даже посмотреть в ее сторону, втянув голову в плечи, подняв воротник и нахлобучив шапку ниже бровей. И с трудом удерживаясь, чтоб не побежать.

[1] Освященная по церковному чину вода.

[2] Отшельником.

Глава 18

В кабинете чиновника, куда Владимир Гордеевич был доставлен жандармом, его ждало немалое удивление – посреди кабинета на табуретке, сидел родной брат Владимира Гордеевича – Марк Гордеевич. Напротив, за столом, со строгим видом чиновник – коллежский советник.

«Инда тот самый», – догадался Владимир Гордеевич.

– Ваше Высокоблагородие, бывший купец Пискарёв доставлен! – зычно доложил штабс-ротмистр.

Марк Гордеевич в сторону брата даже головы не повернул.

Владимир Гордеевич, в недоумении вскинув брови, посмотрел на штабс-ротмистра, затем на коллежского советника. «Чудные дела, – мелькнуло в голове. – Эт когда ж какая собака успела меня гильдейства лишить?»

Коллежский советник неспешно встал из-за стола и, заложив руки за спину, подошел к Владимиру Гордеевичу.

– Этого, – кивнул в сторону Марка Гордеевича, – уведите к себе, а с этим, – легким, едва приметным движением головы указал на Владимира Гордеевича, – я поработаю сам.

Распоряжение касалось штабс-ротмистра, а коллежский советник все время пристально смотрел в глаза Владимира Гордеевича. И тому с каждой секундой становилось все неуютнее, мысли начали путаться, тело как бы постепенно цепенело, а сознание покрывалось непонятным от чего или перед чем страхом.

Сколько времени коллежский советник таким образом смотрел на Владимира Гордеевича – непонятно. В реальность последний вернулся, когда ему предложили сесть, и с недоумением отметил, что не заметил, как и когда ушел, вернее, увели брата.

Усевшись на табурет, Владимир Гордеевич почувствовал сильную усталость и безразличие ко всему происходящему. Склонив голову, он уставился в пол, а веки очень хотелось смежить!

Антон Антонович и стоящий за спиной Пискарёва поручик переглянулись. Взглядом Антон Антонович как бы спросил: что это, мол, с купцом? Поручик пожал плечами – не знаю, дескать.

– Вы догадываетесь, для чего вас сюда доставили? – громко и требовательно произнёс Антон Антонович.

– Откуль мне знать-то? – не поднимая взгляда, тихо и спокойно пробурчал Владимир Гордеевич.

– Тем хуже для вас… Поручик, ознакомьте бывшего купца Пискарёва с клятвой и прочими документами.

– Слушаюсь, Ваше Высокоблагородие! – щелкнул каблуками поручик.

Началось моральное выматывание и запутывание сознания и без того павшего духом Владимира Гордеевича. Поручик разрывал его внимание различными бумагами и вопросами, Антон Антонович глушил гипнозом. Через три четверти часа, когда допрашиваемый был уже белее снега, в почти бессознательном состоянии и совершенно мокрый от пота, дверь бесшумно приоткрылась, заглянул штабс-ротмистр и утвердительно кивнул, что означало – мой клиент готов.

– Итак, Пискарёв, – резко сменил линию допроса Антон Антонович, – изложенные факты нанесения ущерба государевой казне признаешь?

Поручик подсунул Владимиру Гордеевичу лист бумаги и перо.

– Подпиши здесь.

Владимир Гордеевич непонимающе посмотрел на поручика.

– Признаешь! – утвердительно, громко и с расстановкой произнес Антон Антонович. – Признаешь!

– Признаю, – заплетающимся языком подтвердил Пискарёв, – Ваше Вы…сокородие…

– Подпиши, – наседал поручик, указывая пальцем вниз листа. – Вот тут.

На улице около возка поручик негромко, но внятно произнес в самое ухо Владимира Гордеевича:

– Не затягивай, старик, дела, а то лют шибко наш Высокоблагородие, и тебя и все твоё семейство завтра же этапом до Петербурга отправит. И упаси тебя бог удумать хвостом вильнуть! Усугубишь…

Владимир Гордеевич не сел в возок, а завалился. Состояние было такое, будто кони истоптали. Хотя физически он крепок и в свои шестьдесят пять лет без особых затруднений берет куль муки на спину и заносит в амбар. О крепости пискарёвского характера в уезде легенды ходят – не родился еще, мол, человек, способный навязать Пискарёвым свое мнение или заставить делать что-либо помимо их воли. Но сегодня вот, выжали его донельзя, и мысли навязали, словно путы.

Пока добирался до дома, свежий воздух освежил, взбодрил, мысли несколько пришли в порядок и на момент входа в дом Владимир Гордеевич вновь стал Пискарёвым, какого горожане привыкли видеть и знать. На несколько раз прокрутив в памяти события в номере гостиницы Макарова, он принял твердое решение, как поступить завтра, и от этого на душе стало много покойней и светлей.

Попросив благоверную поставить самовар, сам пошел в магазин к приказчику. Торговля в магазине шла не бойко, но мерно. Вроде бы и нечего бога гневить, но в сравнении с теми годами, когда его магазин стоял один в квартале, дела шли побойчее и выручка была поболе. А теперь-то магазины да лавки едва ли не друг на дружке стоят, какая уж тут выручка.

Приказчик, мужик середового возраста, осанистый, любезничал с Катькой, дочерью лавочника средней руки Бахтина. Приказчик мужик грамотный и к торговле способный, но изъян у него серьезный – бабник. Катька, завидев Владимира Гордеевича, крутнулась, и только юбка прошуршала в дверях – сквозанула как будто её тут и не было. Приказчик юркнул к стеллажам и давай двигать баночки, коробочки – мол, делом занят. Знают оба голубка, что не любит Владимир Гордеевич шуры-муры да турусы.

– Много нынче наторговал-то? – голос Владимира Гордеевича сердитый, взгляд из-под лохматых бровей суровый.

– Пятьдесят два рубля сорок три копейки, Владимир Гордеевич, – не глядя на хозяина, отчитался приказчик.

– Не густо… юбок-то, поди, поболе перещупал?

Приказчик смолчал.

– Поезжай, собери деньги, я тут покуда сам побуду. Да штоб мне одна нога тут, друга – там. А то знаю я тебя, щас завалишь какую-нибудь Дуську в сани… штоб веретеном!

Приказчик, поняв, что хозяин не в духе, на ходу оболокся и на двор. Владимир Гордеевич прошелся по магазину, бросил шапку на прилавок, туда же исподки[1]. Отошел на середину зала, осмотрелся.

«Да… дела пришли… вот так вот, тятя, – вспомнил отца Гордея Фёдоровича, – может быть… копили мы с тобой по копеечке капитал, недопивали, недоедали и на тебе… двадцать тысяч отдать…».

Побыть с мыслями наедине не случилось – зашел покупатель, другой, слово за слово и оказалось, что все они уже осведомлены, что Владимира Гордеевича вызывал к себе таинственный житель гостиницы Макарова. Заходили в магазин, видимо, утолить любопытство – зачем вызывали, как себя чувствует после тайной аудиенции купец? Поэтому и покупки делали копеечные. Озлившись, Владимир Гордеевич закрыл магазин.

Дома его ждал не только горячий самовар, но и сыновья со снохами. Они, как многие горожане, уже знали, что Владимир Гордеевич и его старший брат Марк побывали в макаровской на допросе у столичного чиновника. Супруга Александра Ивановна о неприятном визите мужа узнала от сыновей и находилась в тревожном состоянии, и едва Владимир Гордеевич перешагнул порог, пристала с расспросами – что да как? Владимир Гордеевич отмахнулся – мол, ничего страшного, так, мелочи. А внутренне был рад, что сыновья пришли, все одно хотел за ними работника отсылать – насчет денег переговорить. Дома-то нужной суммы не наберется, придется перезанять у детей. Слава богу, женил их обоих удачно – на дочерях состоявшихся купцов, потому и денежка у них водится.

Допивали по второму стакану чая, когда в дверь постучали, и вошёл приказчик. Владимир Гордеевич увел его в магазин, а через некоторое время пригласил туда и сыновей.

У гостиницы Макарова тем временем картина наблюдения подошла к концу – входные двери были заперты изнутри, затем в холле погасили свет. Практически сразу же из-за всех углов близстоящих домов врассыпную по разным сторонам, как вспугнутые воробьи, стриганула выставленная для догляда ребятня, чтоб доложить обстановку хозяину и получить обещанный алтын.

[1] Род варежек, которые надевают под кожаные или меховые рукавицы

Глава 19

В душе Антона Антоновича беспокойство не проходит. Чутье подсказывает, что из Бийска нужно уходить, но уходить практически не с чем. Уж чему-чему, а интуиции он доверяет, тем более что доверять ей призывает и теория авторитетного философа Анри Бергсона[1]. Но стоило ли забираться в такую глушь, тратить на заштатный городишко уйму времени и средств, чтоб уехать из него с сотней тысяч рублей? С другой же стороны, ежели остаться и отработать задуманный план, то может получиться, что жадность сгубит…

Отослав от себя всех и заказав пару чаю, он принялся не спеша набивать трубку и мысленно обрабатывать полученную за день информацию. Для начала её нужно поделить на персональную и на общую обстановочную, обработать, а затем сопоставить. Сделать это после девятнадцати часов изматывающих допросов с применением гипноза весьма непросто. Но надо. Выкурив трубку, проделав короткую дыхательную гимнастику и сеанс медитации, Антон Антонович с удовольствием отметил, что головная боль несколько отошла, и приступил к чаю.

«Итак, – размышлял Антон Антонович, мелкими глотками отпивая чай, – что мы сегодня имеем: четырнадцать допрошенных. Замечательно. В общей сложности двадцать три. Прекрасно. А что в казне? В казне, друг мой, всего лишь сто восемь тысяч… всего лишь сто восемь… На завтра ещё десять человек и можно будет сниматься с якоря. Нет, не можно, а нужно… Ни в одном из ранее взятых городов не мутило меня так, как здесь… Что-то не то в защите, где-то есть или утечка, или прореха… Где? В телеграфе? В полиции? В жандармерии? В управе? Через дозоры кто-то вышел?.. В любом месте может утечь… в любом…» – и взгляд невольно направился на верхний ящик стола, в котором лежало два заряженных револьвера. Стрелял Антон Антонович хорошо, даже очень. Причем с двух рук одновременно. С физической подготовкой тоже было все в порядке – основы французской борьбы и английского бокса отшлифованы не идеально, но для того, чтобы уложить двух-трех полицейских, – достаточно. Но хочется, чтобы до этого не дошло.

Допив чай, Антон Антонович встал и, скрестив руки на груди, зашагал по номеру – так думается легче.

«Кузнецкий тракт, со слов Прохора, в четыре глаза наблюдается, Барнаульский также… Смущает только то, что в дозоре простолюдины выставлены, а они в душе, рабы. Хотя Кричевцева и Зильбербардта перехватили… А вот если полицейский поедет – остановят? Всего скорее нет. О жандарме и речи нет – пропустят, да еще и поклонятся в ноги… Духовное лицо пропустят… возможно…»

Сколько ни пытался Антон Антонович выяснить, за какое направление у него тревога, – не смог. И от этого беспокойство росло, а вместе с ним росло и раздражение на самого себя. Антон Антонович всегда был уверен, что способен выяснить причину любого состояния души, в том числе и тревоги. Оказывается, не всегда. Печально… На самом финише такой сбой… По плану Бийск последний город, после него в Петербург на пару деньков, далее Швейцария, Берн, и свободная, полная независимости и покоя жизнь… Сказать, что будет обидно и досадно, если не сложится по задуманному, значит ничего не сказать. Это будет крах всей жизни…

Самое правильное, здравое решение в данной ситуации, конечно же, поднять Прохора с корнетом и скрыться из Бийска незамедлительно. На осуществление планов в Швейцарии денег, собранных ранее в других городах, впритык, но хватит. Лет пять-шесть можно пожить скромненько, а затем все наладится. Но такое не в характере Антона Антоновича. Если сейчас свернуть дело – значит признаться самому себе, что не способен он просчитать пошагово весь ход операции, как это делал учитель – Константин Степанович. Значит признаться, что не смог он не только превзойти Константина Степановича, но и дорасти до его уровня. Нет, такое признание сверх сил Антона Антоновича. Уж лучше пройти по лезвию ножа, чем оказаться вторым.

«Что ж, – подумал Антон Антонович, остановившись около стола, – как говорится: Alea jacta est[2]. Идем до конца…»

Отдыхать Антон Антонович лег, не разбирая кровати и не раздеваясь, положив под подушку оба револьвера.

За стенкой, в номере подручных, по темноте украдкой бродило безмятежное сопение Прохора. Штабс-ротмистр изображал спящего, на самом же деле его, так же как и Антона Антоновича, не пускали в объятия Морфея мысли. Тяжелые, мрачные и злые они давили на мозг, толкли душу ещё с дороги в Бийск.

Штабс-ротмистр, в миру, до встречи с Антоном Антоновичем, Николай Матвеевич Кузовлев, слыл человеком отчаянным, заносчивым и скупердяем. Но, надо отдать ему должное, умом обладал хватким, потому и сумел при бедных родителях и находясь в мещанском сословии получить образование, устроиться в полицию и дослужиться до участкового пристава. Его давней, еще с юношеских лет, мечтой было желание иметь доходный дом и магазин. Для осуществления мечты он делал все – учился, выслуживался перед начальством, не считаясь ни с совестью, ни с честью, ни со временем. И вот, когда, казалось, ещё пяток лет и грёзы начнут сбываться, все рухнуло. От отчаяния и злости Николай Матвеевич едва не связался с варначьем, но вместо этого судьба свела его с Антоном Антоновичем. Уж чем он Антону Антоновичу приглянулся – одному Богу известно, но в подручные взял первым и, как показало время, доверял больше других. По крайней мере, так казалось самому Николаю Матвеевичу.

К замыслу Антона Антоновича выуживать деньги по окраине империи из купеческих карманов Николай Матвеевич отнесся с недоверием, но виду не подал – лучше так, чем с ножом по ночам шастать. Но после первого же города, когда Антон Антонович нагрёб, по его подсчетам, около полумиллиона, свое мнение изменил и стал проявлять недюжинное рвение.

Разговора о доле из дела Николай Матвеевич не заводил – Антон Антонович сам установил её – десять процентов от вырученной суммы, за вычетом расходов. Должна была получиться приличная сумма, и он согласился с радостью. Но после каждого обобранного города ощущение радости улетучивалось. Причина сего проста – Николай Матвеевич не знал, как проконтролировать собранную сумму. Ведь не только через него поступали деньги к Антону Антоновичу – какую-то часть припертые к стенке купцы несли через него, какую-то через поручика, в основном же отдавали Антону Антоновичу, а оформлял все поручик. Будучи сам на руку и слово не чист, Николай Матвеевич подозревал в этом и других. Изначально он думал, что наберут они миллион, поделят и пожмут руки. Но вместо этого Антон Антонович практически без продыху вез их в другой город. Даже по самым скромным подсчетам Николая Матвеевича, Антон Антонович положил в карман около двух миллионов. Наследили в семи городах, во всех частях империи, дальше играть становится опасно, можно и на каторгу угодить до скончания века. Но Антон Антонович, судя по всему, останавливаться и не намерен.

«Что же делать? – в который раз задает себе вопрос штабс-ротмистр. – Продолжать играть в компании? Опасно. Выходить из игры? Но с чем? В кармане-то ни полушки. Где гарантия, что Антон Антонович завтра не скроется с этим корнетом и не оставит нас при своём интересе? Ведь не зря же он этого деревенщину приблизил… Ведь он только мне должен около двухост тысяч! Вряд ли захочет отдать такие деньжищи…». От таких мыслей смута на душе штабс-ротмистра делалась жуткая. И усиливается она не по дням, а по часам. В последний день его стали снедать подозрения, что бросит по деньгам Антон Антонович его одного, потому как вдруг он стал работать в паре больше с поручиком. И пожалел, что отдал Антону Антоновичу деньги, принесенные Анастасией Николаевной Фирсовой. С другой стороны, как было не отдать, когда поручик об этом знал?

«Каналья! – выругался про себя штабс-ротмистр. – Все они заодно, сговорились против меня! И этот холоп, – зло зыркнул в сторону мирно спящего Прохора, – туда же… Ну да, ничего, меня так просто не облапошить… Не позволю… Я, ежели понадобится, то могу и…» – и он действительно поверил, что в крайнем случае способен пойти на самые радикальные меры. Как-никак, а на кону двести тысяч рублей! Сумма, которая в его мечтах и не появлялась.

В Бийске действовали отделения банков Сибирского торгового и Русско-Китайского. Деятельность их текла, нельзя сказать, чтобы уж покойно, но и без каких-либо встрясок. Бывали, конечно, дни напряженные, но на жизненный уклад управляющих они никак не влияли. Григорий Алексеевич Горбунов, управляющий Сибирского торгового банка, уж и не помнит, когда последний раз являлся на службу прежде десяти часов. Отделением банка в Бийске Григорий Алексеевич управляет с момента его открытия. И с первого дня по приезде в город решился выдерживать столичный распорядок жизни и близких сношений ни с кем не заводить. Распорядок же у него был следующий: утром, выпивая чашку кофе и выкуривая сигарету, он просматривал прессу и отправлялся в банк. В рабочем кабинете он пребывал четко до обеда, затем шествовал, гордо держа голову, домой отобедать. После обеда – кофе, сигарета и чинное вышагивание в банк. По праздникам Григорий Алексеевич, будучи человеком верующим (так он сам считает), ходит со всем семейством в храм, к заутрене. Там, стоя в первых рядах, истово крестится, делает поясные поклоны, причащается.

Сегодня этот распорядок нарушился. Если точнее сказать, то нарушаться он начал с предыдущего вечера. Дело было так. Зимой обычно по банковским операциям некоторый спад. Оно и понятно – ни строек грандиозных, ни караванов в Монголию и Китай, ни пароходной компании. В основном, как говорится, движения местного значения. Вечером перед уходом домой Григорий Алексеевич возьми да и затребуй у бухгалтера Мищихина сводку за последние дни. Позже он решил, что это само провидение натолкнуло на эту мысль. И каково же было его удивление, когда он узнал, что за два последних дня больше трёх дюжин купцов обнулили счета. В первое мгновение ужас сковал душу Григория Алексеевича – крах, банкротство! Но едва придя в себя, битую четверть часа он просил силы небесные и служителей преисподней послать на безмозглую голову бухгалтера все небесные кары, все муки ада. И кого-то невидимого вопрошал: за что ему такое наказание в виде бухгалтера Мищихина? В чем и перед кем он провинился, что ему подсунули вместо бухгалтера сонную тетерю?

– Почему, ну почему ты не пришел и не доложил мне об этом сразу? – негодовал управляющий.

– Так… тут…

– Зачем, для чего они забрали деньги?

– Так… мы ведь…

– Уйди с глаз моих, паразит окаянный! Чтоб духу твоего! Без моего ведома ни копейки никому! Завтра без меня дверь не отпирать!

Вознегодовал же Георгий Алексеевич от того, что решил, будто вкладчики его переходят в Русско-Китайский банк. Его давно изводят подозрения, что управляющий банка-конкурента – плут Григорий Петрович Тяхт – завидует ему и всяческими способами сманивает клиентов к себе.

«Выбрал же время, шильник[3], – кипел Георгий Алексеевич, – когда наступила тишь… Видно, не один вечер обхаживал их в ресторанах. И чем сманил-то, Иудушка? Неужто проценты подняли?» – при этой мысли он аж замер на полушаге. Вызвал бухгалтера.

– Прояви-ка, братец, – вкрадчиво попросил Георгий Алексеевич, – свою смекалку и разузнай: какие ноне проценты по вкладам у наших конкурентов? Ведь у тебя есть там кое-кто?

Задание было по адресу. Мищихин всегда был в курсе всех городских событий. Удивительное дело, но он всегда располагал информацией, какую кто-либо пытался сохранить в секрете. Например, Коромыслов продал Карманову лавку на Базарной площади, и договорились о цене никому не говорить, купчую же, оформили по вдвое заниженной цене. А Мищихин прознал. Или вот ещё случай. С завода Рыбакова каждую ночь доверенное лицо – Бильман! – тайно разносит ректификат по определённым питейным заведениям. Знают об этом только Рыбаков, Бильман и хозяева заведений. Хозяин питейного знает только то, сколь ему принесли, а сколько с завода вынесли – то ведомо Рыбакову да Бильману. А вот откуда Мищихин знает, кому и сколько вынесено ректификата, – одному Богу известно. В этот раз Георгий Алексеевич решил использовать талант своего бухгалтера, так сказать, в служебных целях. Результата разведки раньше обеда следующего дня он и не ждал. Напрасно. Вернувшись домой, он снимал в прихожей шубу, как на пороге объявился Мищихин. Георгий Алексеевич уставился на нечаянного гостя вопросительно.

– По Вашему заданию, Георгий Алексеевич, доложить.

– Ну?

– Такие же проценты, какие и у нас.

– Ну... Гм... Ступай, Алексей Алексеевич,.. Благодарю…

Не поверил Георгий Алексеевич бухгалтеру. Слишком быстро, на его взгляд, прознал о процентах. Более того, он заподозрил бедолагу в двурушничестве.

«Точно, – в сердцах сокрушался Георгий Алексеевич, – он работает на Тяхта! Сейчас перетянет туда всех крупных вкладчиков, а потом и сам туда перебежит. Вот пригрел я на груди гадюку! Вот тебе и плоды моей душевной доброты. Ай-яй-яй!».

Ни о каком покойном сне, теперь, конечно, и речи быть не могло. И ужин насмарку.

На управляющего Русско-Китайского банка Григория Петровича Тяхта Горбунов возводил напраслину – тот и не помышлял перетягивать к себе клиентов Сибирского торгового банка. У Тяхта ситуация была практически идентичная – за два дня несколько человек из деловой среды города пожелали оголить счета до рубля. Но в отличие от коллеги у Тяхта было заведено железное правило – если кто-либо из клиентов снимает со счета крупную сумму, то об этом тот же час доносят управляющему. Так произошло и в этот раз. Тяхт оперативно созвал служащих и поинтересовался: не знает ли кто, для чего купец Иванов Николай Васильевич снял все деньги? Никто ничего путного сказать не смог. Тогда управляющий велел закрыть банк и всем пойти в город, в народ, выяснить, не произошло ли чего. Не прошло и часа, как ситуация прояснилась – внезапное появление в городе крупного чиновника из столицы. Тяхт тут же придумал хитроумную, на его взгляд, схему и сразу же опробовал её – за деньгами пришёл купец Кузнецов Разумник Иванович. Его любезно провели в кабинет управляющего.

Тяхт, улыбаясь и широко растопырив руки, пошел навстречу Разумнику Ивановичу, как давнему другу.

– Рад, очень рад видеть Вас, Разумник Иванович! – ласково, нараспев замурлыкал Тяхт. – Редко, ой, редко Вы заходите к нам, а напрасно, напрасно обижаете старых друзей!

Разумник Иванович несколько был удивлен таким оборотом дела. Да, с Тяхтом он знаком лично, но не настолько чтоб считаться друзьями и так радоваться случайной встрече, но виду не подал, наоборот, решил подыграть старой банковской лисе.

- Что Вы, Григорий Петрович! Я завсегда рад Вас видеть, а что редко бываю, так сами понимаете – дела! – а про себя подумал: «Этот пройдоха и из камня елей выжмет».

Банкир повел речь издалека – начал расспрашивать о делах в Монголии, о жене, детях и прочем, на сегодня отошедшем для Разумника Ивановича на второй план. По складу характера Разумник Иванович был вдумчив, выдержан, но тверд в делах и решениях. Не любил разговоров вокруг да около, и потому вскоре заерзал. Вести пустые разговоры в день, когда дело, честь и воля под угрозой, не с руки.

– Рад бы душу погреть доброй беседой, – поднялся Разумник Иванович, – да видит Бог, недосуг мне нонче. Извиняйте, Григорий Алексеевич, как-нибудь в другой раз, а сейчас дела, дела…

Банкир, поняв, что манёвр не удался, перешел к делу.

- Похвально, похвально, Разумник Иванович. Вот и я о том же: зачем вам свои деньги рубить, когда они прибыль несут? Можно использовать и другой ресурс. – Кузнецов вопросительно посмотрел на банкира. – Ваши-то денежки под сколь вложены? Под три процента?

– Верно.

– Так, и пусть лежат себе. А вам, коли срочно надобно, возьмите под два. Вам на сколь времени надобно-то? Месяц, три?

– Гм, – удивился Разумник Иванович, – давай-ка присядем рядком, да поговорим ладком.

[1] Французский философ, период жизни 1859 – 1941.

[2] Жребий брошен (лат.)

[3] Плут, обманщик.

Глава 20

Ночью в город, устав плутать по полям да лесам, забрел снегопад. Большие хлопья быстро накрыли почищенные и притоптанные дороги и тропинки. Оконные наличники приняли вид лохматых бровей. Крыши домов закудрявились. Подновились ободранные ветром шубы деревьев. Ребятне снег в радость, дворникам – горе, спины еще после бурана не просохли, как снова надо грести.

Антон Антонович посмотрелся в зеркало и горестно покачал головой – бледно-пепельный цвет лица подчеркивал синеву под глазами, глазные яблоки от систематического недосыпания и длительного гипнотического напряжения пронизаны красными сосудиками.

«Еще пара дней и я начну валиться с ног, – подумал Антон Антонович, – сегодня последний день и сворачиваюсь… снег некстати посыпал… впрочем, если будет валить ещё и ночью, то будет прекрасно, а вот если стихнет, то плохо, уйти незамеченным не получится…».

В дверь спокойно постучали.

– Входите!

– Ваше Высокоблагородие, – переступив порог, бодро обратился поручик, - до Вас просится срочно купец Притчин.

Голос поручика слегка простужен. Оно и понятно, он и новоиспеченный корнет целыми днями крутятся по городу, от усердия и спешки пропотевшие. Да и отдыхают они ничуть не больше его, Антона Антоновича.

– Что ж, коли просится, так введите.

Поручик отворил дверь и скомандовал:

– Его Высокоблагородие примут, заходи!

Робко, держа шапку в руке, вошел купец Притчин. Вчера вечером он был допрошен последним, и раньше обеда Антон Антонович его не ждал. Впустив посетителя, поручик прикрыл дверь и встал за его спиной. Антон Антонович не сводил взгляда с лица купца.

– Дозвольте, Ваше Высокоблагородие, как и… ну... – несколько помявшись, забормотал Притчин. – Хочу сказать… Деньги я принес, мне бы это… – Антон Антонович, можно сказать, упивался страхом купца. – Все сполна, как и требуется…

– Ты принял верное решение, – Антон Антонович встал из-за стола. – Поручик, оформите раскаяние купца.

– Слушаюсь, Ваше Высокоблагородие! – щелкнул каблуками поручик.

Пока поручик принимал деньги, Антон Антонович зорко следил за выражением купеческого лица, а тот только и делал, что смахивал рукавом со лба пот. И по его взгляду было видно, как невыносимо страдало купеческое сердце, когда его, по́том заработанные деньги пересчитывали чужие руки, да ещё и в чужой карман.

– А теперь, – все так же с металлом в голосе и пристально глядя в глаза собеседнику, заговорил Антон Антонович, когда все процедуры по возмещению «недоимок в государеву казну» были выполнены, – Михаил Александрович, возвращайся домой и сиди, исключив все контакты, до тех пор, пока я не получу ответа из министерства. Надеюсь, ты понимаешь, что это в твоих интересах? – на последних двух словах Антон Антонович сделал акцент, чтоб они запали в сознание Притчина.

– Несомненно…

– Хорошо! Поручик, проводите!

В городе тем временем, продолжали накаляться страсти. Григорий Алексеевич Горбунов, управляющий Сибирским торговым банком, с огромным нетерпением дождавшись утра, поспешил в банк в самом что ни на есть скверном расположении духа и желанием немедленно выдать расчет прохиндею-бухгалтеру Мищихину.

Управляющий Русско-Китайским банком Григорий Петрович Тяхт, наоборот, пребывал в благодатном расположении духа – за прошедший день выдал четыре кредита! В кои веки это могло случиться в декабре? А вот поди ж ты – случилось! И он такой случай считал достижением чистой своей находчивости. От переизбытка чувств он целое утро напевал различные мелодии, шутил с женой и игриво шлёпнул пониже поясницы молодую прислугу, чего до этого себе никогда не позволял.

В доме купца и одного из наследников купчихи Морозовой Ивана Петровича Палабужева царила могильная тишина. Вчера утром он побывал на допросе у петербургского чиновника, вечером распрощался с крупной суммой денег, и вот теперь, так же как и Притчин, сидел дома и ждал… Ох и тягостным же было это ожидание. Не приведи господь!.. Всю или почти всю жизнь вывернули наизнанку нежданные гости. И не только его, но и покойной супруги Ольги Анисимовны, племянницы Морозовой. Мало того что их грешки вынесли на свет божий, так к ним еще и напраслины нашили три аршина. Последнее, подозревает Иван Петрович, сделано не без помощи завистников, коих у него со дня породнения с Морозовой завелось немало. Покопались везде – и в Западно-Сибирском пароходстве, и в строительных делах… Да, был грешок, сэкономил малость, но не на двадцать же тысяч рублей!

Жизнь Ивана Петровича нельзя назвать ни полной всяческих лишений, ни безоблачной. Нет. Как и у всех, пробивающих себе дорогу простых смертных у него было всё: недоедания, недосыпания, холод, унижения и прочее. Но с законом он всегда старался ладить, потому как понимал – заступничества в случае беды какой ждать неоткуда. Были моменты, когда он на красненькую[1] или радужную[2] обносил казну, так… все знают, невозможно речку перейти, чтоб ног не замочить. А этот, имеется в виду Антон Антонович, припер к стене и за горло – вынь да положь двадцать тысяч или сгребай манатки в каталажную камеру. Это благо ещё, что благодетельница Елена Григорьевна Морозова, царствие ей небесное, не обошла в завещании, а так бы идти по миру с сумой, разорил бы супостат столичный подчистую.

«Теперь, – сокрушался Иван Петрович, – не только с пристройкой к дому придется погодить, а кое-что продать…».

Будь Иван Петрович один, он бы пошел на все, но кровно нажитых денег не отдал бы. Закрывайте, судите, но денег бы не отдал. А сейчас он побоялся за детей и жену, которая на сносях. И когда в городе завертелась канитель с допросами и выжимом внести деньги в казну, Иван Петрович на всякий случай заготовил десять тысяч, хотя в душе, где-то в самой её глубине, надеялся, что его минет чаша сия. Нет, не минула – вызвали на второй день. На допросе надавили так, что салазки затрещали. И цену установили свою – двадцать тысяч. Отдал. Но расстроился донельзя.

Наутро Иван Петрович поднялся с чувством, будто по нему табун лошадей проскакал. Сунув ноги в чуни, в одном исподнем пробрел в красный угол. Молился долго, но рассеянно. Одевшись, вышел в столовую. За столом его уже дожидалась семья и родственник второй жены – купец Николай Алексеевич Сычёв. В доброе время Иван Петрович такому гостю бы порадовался – молодой, умный, образованный, состоятельный человек, порядочный во всех отношениях, но сегодня его появление в доме не по душе – указ же от столичного чиновника ни с кем не общаться, о деле не говорить. Ради приличия Иван Петрович обнялся с гостем, почеломкался.

– Как здоровье, Иван Петрович?

– В моем-то возрасте… жив – и слава богу, чего уж на судьбу роптать.

– Ну, – улыбнулся Николай Алексеевич, – скромничаешь, скромничаешь. Ты у нас мужик могу́тный[3].

Так за общими разговорами прошло чаепитие. Иван Петрович, понимая, что гость пришел не чаевничать, с большой неохотой пригласил его в кабинет.

– Имей в виду, Николай Алексеевич, мне запрещено встречаться и разговаривать с посторонними, – предупредил Иван Петрович, когда они остались наедине.

– Так я ведь вроде бы тебе не чужой, – попытался отшутиться Сычёв.

– Тут не до шуток.

– Я знаю, – враз посерьезнел Николай Алексеевич. – Отца вчера тоже вызывали…

– Я и спрашивать ничего не буду! – замахал руками Иван Петрович. – И знать ничего не хочу! Не приведи господь еще раз побывать у этого сквернавца!

– Да я не о том! – нахмурился Николай Алексеевич. – Отцу-то мы денег наскребли на отступную. Я думаю, что и меня ожидает встреча та же, и пришел к тебе, чтоб заручиться помощью… вдруг понадобится.

– Эх, мил-человек, – горестно произнес Иван Петрович, устало опустившись в кресло. – Я бы со всей душой, ты знаешь, как я тебя уважаю, но сам вчера ходил в банк к Тяхту.

– Значит, нечем помочь?

– Смогу, но только дневной выручкой. Больше, видит бог, нечем, – Иван Петрович развел руками. – Обрезал мне землю супостат, по самое крыльцо.

– И на том спасибо.

Проводив гостя, Иван Петрович побродил по дому, как неприкаянный, и велел протопить баньку. Ольга Николаевна удивилась такому желанию в неурочный час и день, но ничего не сказала – понимала состояние супруга.

Намного хуже обстояли дела у Ивана Прокопьевича Соломина. По сравнению с другими купцами, вызванными петербургским чиновником, у Ивана Прокопьевича была, как говорится, труба пониже и дым пожиже. Иными словами, наличности свободной у самого не было – все вкладывал в дела. Родни было не мало, но торговали все ни шатко ни валко, а потому занять денег никто не мог. Прокатился по кумовьям – дали, но только слезы утереть. Продать было что, но это же время надо, а его-то и не было. Кинулся к тем, с кем дружковался за столами, но те развели руками – мол, не обессудь, сами по сусекам скребем. А чего здесь серчать? – он прекрасно понимает, что держать наличность в чулке – себе в убыток.

Вечером, так и не собрав нужной суммы, Иван Прокопьевич побрел к Антону Антоновичу, словно со спутанными ногами, в полной уверенности, что свирепый штабс-ротмистр упечет его в тюремный замок.

На крыльце гостиницы долго отряхивал снег с шапки, с чуйки, обметал голиком валенки. Никак не мог настроиться, вернее, насмелиться, войти вовнутрь, но пришлось.

Корнет вмиг его за локоток и к Его Высокоблагородию. Разговор был короткий, но такой, что Иван Прокопьевич упрел, будто в бане побывал, – отвечал на вопросы и одновременно подписывал какие-то бумаги. И хотя все бумаги прочитывал, но спроси о чем – не скажет. Все в каком-то угаре, в коловерти. Вышел на улицу и не знает, что делать – радоваться, что отпустили, или плакать? Через два дня велели донести оставшиеся шесть тысяч. А где он их возьмет-то?

«Ой, беда, беда, – сокрушался Иван Прокопьевич, бредя тёмной улицей. – Выход только один: закладывать Тяхту всю недвижимость… Это ж надо так… угораздило же…».

[1] Десятирублевая купюра.

[2] Сторублевая купюра.

[3] В силе, крепкий.

Глава 21

Ближе к вечерне Антон Антонович, закончив с допросами, стал вызывать к себе сообщников, чтоб проинструктировать о плане отхода из Бийска. Уходить всем разом и одной дорогой ни в коем случае нельзя. Но, что самое главное, в городе ни одна душа не должна знать об их отъезде. Горожане как один должны быть убеждены, что чиновник в городе и грехи провинившихся личностей ещё будут выниматься на свет божий и караться не один день. Для этого нужно разыграть правдоподобную комедию, сценарий которой уже был продуман. Осталось ещё раз обговорить роли, действия и определиться – кого взять с собой, а кого пустить по ложному пути. Ложный путь нужен на случай, если вдруг снарядится погоня. Этого Антон Антонович не исключал. Более того, был уверен, что начнется не только погоня, но и облава – уж больно на душе непокойно. К тому же телеграмма исправника в губернское управление.

«Отчаянный этот исправник, – подумал Антон Антонович об Штейнфельде. – Нарушил указание, подписку. От такого можно ожидать чего угодно. Надо было его к Фирсову запереть, зря я пощадил его. Да теперь-то чего локти кусать».

Из всех ранее обобранных городов он уходил отчаянно, с азартом, но с легкой душой. Из Бийска же ничего подобного. Будто камней затхлых в душу напихали.

Мучил и ещё один вопрос – что делать с компаньонами? Обманывать с расчетом он не намерен, нет. Стоит ли марать совесть. Дело в ином. В дальнейшем подобным промыслом заниматься он не станет. Однозначно. А четыре компаньона, трое из которых не просто знают, но и сами принимали участие в аферах, это очень опасно. Одному Богу известно, как они начнут жить, когда у них в руках окажутся такие деньжищи.

«Кузовлев, – размышлял Антон Антонович, – может разумно распорядиться капиталом, склонность такая в нём есть. Полынов – он любитель жуи́ровать[1]… За юбками любит поволочиться… Прохор малый тихий, себе на уме, но с большими деньгами может не совладать, потому как никогда в руках не имел таковых… Взять его при себе? Вроде как верный малый. Но не с руки всю жизнь иметь под боком напоминание о минувших днях лихих… Егор не в счет – ему дать тысячи две-три и поминай как звали… он не опасен… Полынов, а особенно Кузовлев, вот причина для думок. Они могут и до шантажа снизойти. Могут и анонимно показать… Впрочем, их показания не страшны, за границей по новому паспорту меня вряд ли кто сыщет… Но, тем не менее, пока опасность они представляют немалую, немалую…».

Метался в отчаянном незнании и штабс-ротмистр. Последний это город или ещё какой предстоит обобрать, он не знал. Антон Антонович с ними не делился планами, а просто в последний момент называет, куда отбыть, и инструктирует, – кому и что делать. И это обстоятельство являлось одним из многих, благодаря которым страх, что его обделят или вообще оставят с носом, и недоверие дошли до высшей точки кипения. Как не допустить этого, штабс-ротмистр не знал, и на ум ничего путного не приходило… кроме одного – убить Антона Антоновича и забрать деньги. Но и это сделать непросто, ой как непросто. Сколько они гастролируют, а ни единого случая не было, чтоб они остались наедине где-нибудь вдали от людей. Ни разу! В гостинице же стрелять не станешь. Да и в гостинице один на один не случается, всегда рядом кто-нибудь да есть – Прохор ли, поручик ли.

«Теперь вот, – зло размышлял штабс-ротмистр, – этот пим[2] деревенский пристеба́лся, – это об Егоре, – как репей… Неспроста его Сахаров пригрел, неспроста… Для чего он нужен-то? Столь городов обмяли без его, а сейчас вдруг нужда в нем появилась! На кой ляд лишний рот? Мало того, что на себя деньги тратит без у́держу, так теперь и на этого…».

В душе штабс-ротмистр ненавидел Антона Антоновича люто. И с каждый днем эта ненависть росла и ослепляла. Он не хотел замечать, что никаких излишеств Антон Антонович себе не позволяет – номера снимает такие же, как и для них, питается так же. Когда переезжают, то на дорогу выдает не скупясь. А то, что сам штабс-ротмистр питается в дороге самыми дешёвыми продуктами и тайком зашивает в полу́ наэкономленные синенькие да красненькие, так причем здесь Антон Антонович? Он с них даже отчета о выданных деньгах ни еди́н раз не потребовал.

Проскочила мысль постучаться ночью к Сахарову в номер под каким-либо предлогом и свернуть ему шею или, на худой конец, ножом пырнуть. Но эту мысль штабс-ротмистр прогнал. Побоялся – не сможет. Хитер Сахаров и ловок. Он же и учил их с поручиком, как и по каким частям тела бить, чтоб обездвижить человека. Из револьвера метко стреляет, с ножом обращается как заправский мясник. Да и гипнозом обладает – через дверь поймет, для чего пришел. И потом, из города не успеть скрыться – при первой же смене лошадей арестуют. Единственное, где можно с ним попытаться разделаться, так это по дороге из Бийска.

«Поехать тайком следом, – вышагивая по номеру, размышлял штабс-ротмистр, – догнать в степи, пристрелить обоих с пахарем, закопать подальше от дороги… Хватиться их никто не хватится, безродные собаки… А на такие деньжищи-то я развернусь – будь здоров! Сам черт не брат». Планы-то строил, но прекрасно понимал, что осуществлены они не будут – не удастся подъехать к Сахарову незаметно, да и выстрелит тот, пожалуй, первым. Тем не менее думать о победе хотелось, и штабс-ротмистр решил быть ежеминутно готовым и при первой же возможности убить Сахарова и завладеть деньгами. Для убедительности он вытащил револьвер и стал осматривать его и патроны. В этот момент дверь отворилась, заглянул Прохор.

– Ваше Высокоблагородие, Их Высокоблагородие Антон Антонович просит Вас к себе…

Так получилось, что без предварительного сговора у купца Николая Ивановича Асанова в один час собралось несколько человек. Один за другим подошли купцы Кричевцев, Халтурин, Васенев и Архипов. Последним ввалился с озабоченным видом казначей Сократ Константинович Тигин. Компания солидная. С Кричевцевым – тестем – Николай Иванович удалился в кабинет, но когда стали подходить остальные гости, они перешли в залу и Николай Иванович велел подать самовар. Можно бы выставить на стол и кое-что покрепче, но обстановка в городе, да и внутреннее состояние всех собравшихся, к распитию горячительных напитков не располагало. Решили чай погонять да на трезвую голову обсудить городские события.

Разговор, конечно же, пошел о чиновнике из Петербурга и его неожиданной деятельности в Бийске.

– Говорить о том, каково с им общаться, – продолжал Андрей Петрович начатый в кабинете зятя разговор, – думаю, нет смысла. Все получили этого удовольствия сполна…

– Слава те господи, нет, – мелко и торопко, перекрестился казначей.

– Мало того, что он карманы вывернул, так и душу истоптал, как черт копытами, – ме́льком глянув на казначея осуждающе и с презрением, продолжил Андрей Петрович, – будь он неладен. И отку́ль токо свалился на нашу голову…

– Допустим, откуда, это мы знаем. Вот еще бы знать, от кого он про всех знает, – заговорил Васенев, – вот это загадка. Допустим, про одного можно знать, ну – про двух. Можно, допустим, работника перекупить или прислугу. Бывает такое, чего уж говорить. А он-то ведь, почитай, обо всех как в воду глядит или по пятам ходил. Тут уж, уважаемые, что-то неладное. Подкупить у всех у нас работников никто не может…

– Не соглашусь с тобой, Алексей Данилович, – перебил друга Николай Иванович. – Один, разумеется, не может, а тут-то, как мы знаем, департамент целый вынюхивал, и, возможно, не один. Вот, взять то же казначейство. Ведь из них никого не призвали. А почему, позвольте спросить?

Все устремили взгляды на Сократа Константиновича. Тот сразу съежился, покраснел.

– Да что ты, Николай Иванович! Как-то ты эдак… обиняком-то…

– Не тушуйся ты, Сократ Константинович, – ухмыльнулся Николай Иванович, – это ить я так, понарошку, для примера…

– Плохой пример, – буркнул казначей, состроив обиженное лицо.

– А и то верно, – подхватил Халтурин. – Не было ли у тебя…

– Что вы, право слово, Андрей Фёдорович! – вскинулся казначей.

– Полно вам, турусы-то[3] разводить, нашли время, – проворчал Кричевцев. – Казначейство, думаю, он не сегодня так завтра обожмет.

– Типун вам на язык! – испуганно выпалил казначей.

– А ежели серьезно, – отхлебнув чая и поставив чашку на стол, заговорил Архипов, – я думаю тут без окладочного, податного и управских не обошлось. Токо они, проныры, ведают: кто куда ездит, что и где сбыват. Посудите сами…

– Да чего тут судить?! – рубанул рукой воздух Архипов. – Это ясно как божий день. Вот скажите: кто знает, для чего Кузьмина вызывал советник первым?

Возникло некое замешательство. Неожиданное обвинение городского головы в навете на собратьев озадачило собравшихся. Особенно казначея. У него с Тимофеем Ивановичем отношения не только по службе, но и личные. Если обвинят Тимофея Ивановича, то под подозрение, получается, вновь попадет и он, Сократ Константинович. От такой мысли его аж в жар бросило. Он не знал, что делать: оправдывать ли голову, либо молчать. И он пожалел, что пришел к Ассанову. Но ведь шел-то он посоветоваться и не мог знать, что чертополох с желчным языком Архипов будет тут же.

– Загнул ты, Викул Егорович, – растерянно почесал в бороде Николай Иванович, – загнул…

– И ничего не загнул! – горячился Архипов. – Объясни тогда, почему Гилёвых никого не таскали в макарьевскую? И раскошелился ли сам-то Кузьмин? Сдается мне, што он-то призывался оста́тнее об нас выложить. И отчего это он сказался больным, ежели в буран козлом скакал, а тут зараз хворь навалилась, а?

Против таких доводов никто из сидевших в зале ничего сказать не мог. Да и не хотел. Надо же кого-то обвинить в своих бедах? Но и думать о Тимофее Ивановиче плохо тоже как-то совесть не позволяла. Они же сами поддержали в марте его кандидатуру на голову и шары[4] за него отдали. А теперь… да уж, картина получается.

– Молчите? – возликовал Архипов. – И верно делаете. Попомните мое слово: этот чиновник еще цветочек, а ягодка будет впереди.

Казначей был готов сквозь пол провалиться, лишь бы исчезнуть из залы Асанова. Но, увы, чудеса только в сказках бывают.

– Погоди ты, Викул Егорович, – хмуро и не глядя на собеседника, заговорил Кричевцев, - горячку-то пороть. Тут надо толком все обмозговать. Мы все Тимофея знаем не еди́н год и чай…

– Хорошо! – заерзал Архипов от негодования. – Ко́ли вам этого мало, тогда ишо на́те: с чьей подачи император утвердил его в окружное присутствие?

– Так… мы же…

– Э-э-э, - заводил пальцем перед лицом Кричевцева Архипов, – не тут-то было. Вы знаете, што куда достойней были люди, с заслугами не чета Кузьминским, а их не пропустили. Почему? Да потому как некому было похлопотать в столице, а за Кузьмина, я чаю, советник этот и департамент похлопотали.

Крыть было нечем. Долго судили-рядили собравшиеся по этой теме, но так толком ни к какому выводу и не пришли.

– И что теперь делать? – в конце разговора, обведя всех взглядом, спросил Асанов.

– А ничего. Што мы можем? Ничего. Вот пусть чиновник уедет, соберем заседание и сдвинем Кузьмина, – высказал Архипов. – И руки ему не надо подавать допрежде, Иудушке, пусть маракует, ходит…

[1] Жить весело, пировать.

[2] Валенок.

[3] Напраслина, пустая болтовня.

[4] Голосование проводилось специальными шарами.

Глава 22

Первым к Антону Антоновичу Прохор пригласил штабс-ротмистра. И когда тот перешагнул порог комнаты-кабинета, Прохор, оставаясь в коридоре, взглядом указал Антону Антоновичу на кобуру штабс-ротмистра и беззвучно похлопал себя ладонью по бедру. Антон Антонович сообразил, что слуга призывает его опасаться оружия штабс-ротмистра и мгновенно сориентировался.

– Прохор, побудь за дверью, ты мне будешь нужен сейчас! – При этих словах штабс-ротмистр машинально оглянулся на Прохора, затем вопросительно посмотрел на Антона Антоновича и запоздало растерянно доложил:

– Ваше Высокоблагородие… – Антон Антонович остановил его взмахом руки, мол, не надо, и незаметно выдвинул средний ящик стола, в котором лежал револьвер.

– Садись, Николай Матвеевич, – указал на стул Антон Антонович. До этого во время рабочих встреч он никогда не предлагал своим помощникам садиться. Сейчас предложил сесть штабс-ротмистру потому, что сидя выхватывать револьвер из кобуры не так удобно, как стоя.

После предупреждения Прохора Антону Антоновичу все в поведении штабс-ротмистра стало казаться подозрительным: движения и голос, цвет лица и взгляд. И, конечно же, зная его тягу до денег, не составило труда догадаться, из-за чего произошли в помощнике перемены.

На финише великого и опасного дела, каким считал свою аферу Антон Антонович, после завершения которого вся последующая жизнь будет отличаться от предыдущей, инциденты с помощниками опасны. И Антон Антонович постарался сделать вид, что он ничего подозрительного в помощнике не заметил. Старался держаться, как всегда. У него-то получилось, а вот у штабс-ротмистра нет. Страх перед тем, что Антон Антонович сумеет считать его мысли, сковывал разум, заставил нервничать – он потел, беспричинно перебирал руками, машинально поправлял портупею и волосы, дергал воротник, словно он сдавливал дыхание.

Антон Антонович сделал вид, что занят бумагами и на помощника не смотрит, но боковым зрением зорко следил за тем. Приглашая штабс-ротмистра, Антон Антонович хотел проинструктировать его по отъезду из Бийска, но в последний момент, учитывая его состояние, передумал и направил по ложному пути.

– Вот что, Николай Матвеевич, сейчас вы с поручиком направитесь в город за долгами… их немного осталось… но взять их нужно… вы готовы? – испытующе посмотрел на штабс-ротмистра.

– Да, конечно… Ваше Высокоблагородие…

– Вы здоровы?

– Здоров… благодарствую.

– А то вид у вас, будто вы недомогаете…

– Никак нет, Ваше Высокоблагородие… Устал, видно, немного, – а сам боится взглянуть на Антона Антоновича.

«Значит, пока он не готов пуститься в крайность. Это хорошо», – с облегчением подумал Антон Антонович.

– Вот и ладно. Идите, готовьтесь, – проводив штабс-ротмистра взглядом, позвонил Прохору и выспросил у него, почему он решил, что нужно опасаться револьвера штабс-ротмистра.

Прохор обстоятельно поведал, как заглянул в номер к Кузовлеву и увидел, что он рассматривает револьвер, как он напугался и сменился с лица, испугавшись, что Прохор застал его за этим занятием.

Слушая Прохора, Антон Антонович просчитывал срочный отход из Бийска и, как всегда, выстроил его быстро.

– Пригласи ко мне поручика, а как он уйдет – корнета.

– Сию минуту, Ваше Высокоблагородие!

Вид поручика не вызвал подозрений. В его присутствии написав фамилии должников, Антон Антонович, глядя прямо в глаза, проинструктировал:

– Выезжайте не ранее чем перед вечерней службой. Собранные деньги оставишь у себя. Ближе к полуночи выезжайте на Кузнецкий тракт под видом смены караула. Когда караул уедет, немедленно и скоро езжайте на Кузнецк. Долее четверти часа старайтесь ни на одной станции не оставаться. Для скорости используй документы из синего конверта. В Кузнецке смените одежду, документы и поездом в разных вагонах до Екатеринбурга. Там остановитесь в меблированных комнатах Атаманова и в разных номерах, поменяете вид и следующим днем выезжайте в Пермь и так же в разных вагонах. Лишних денег ротмистру не давай. В Перми снимите номера в меблированных комнатах Мешкова. Знаешь, где они?

– Так точно, Ваше Высокоблагородие!

– Хорошо. И самое главное: скажитесь занедужившими и носу никуда не высовывайте. Я вас сам найду. И хотя в дороге и в номерах будете раздельно находиться, старайся знать о ротмистре все: с кем говорит, о чем, не отсылает ли каких писем. Мы же сейчас с корнетом едем к купчихе Будкевич на дачу. Под утро оттуда выедем до Кузнецка, следом за вами. Но если мы где встретимся, то никак не должны показать, что знаем друг друга. Ясно?

– Так точно, Ваше Высокоблагородие.

– И последнее, Гаврила Никитич: в Перми я хочу видеть тебя живым и здоровым, а для этого ты должен в дороге быть очень бдительным и осторожным… с ротмистром, – при последних словах Антон Антонович пристально смотрел в глаза поручика. И то, что в них мелькнуло удивление, ему понравилось. – Доведется обедать за одним столом, смотри, чтоб чего не подлил или не подсыпал тебе.

– Понял, Ваше Высокоблагородие!

Предостережение поручику Антон Антонович сделал умышленно. Между поручиком и штабс-ротмистром, он видел, с первого дня возникла глубоко скрытая неприязнь. Внешне-то, конечно, она никак не проявлялась, и чтоб не проявилась далее, он в дорогу отправлял их порознь, и селил так же. Теперь же штабс-ротмистра в таком состоянии одного оставлять было нельзя. Да и вообще, стоит ли его оставлять на земле, коли он вышел из-под контроля?

«Доберемся до Перми, а там будет видно», – решил Антон Антонович.

Егор явно вошел в роль корнета, и она ему нравилась. Лицо его сияло довольством. Войдя в кабинет, он встал во фрунт.

– Обедал? – поинтересовался Антон Антонович.

– Так точно, Ваше Высокоблагородие.

– Похвально, похвально… А что лошади? Они готовы?

– Никак нет, Ваше Высокоблагородие! Но, коли прикажете, через четверть часа извольте ехать!

– Похвально, похвально. А сколько перегонов мы их можем не менять?

– Ежели с коротким отдыхом, то перегона три пройдут… Чтоб не загнать.

– Хорошо… А теперь слушай меня внимательно: готовь лошадей и снеси свои старые вещи в возок. Но делай так, чтоб ни одна душа не видела.

– Не получится, Ваше Высокоблагородие. Конюшня-то заперта на замок, а перед черным ходом – каморка дворника.

– Верно, – и, скрестив руки на груди, Антон Антонович в задумчивости стал расхаживать по номеру. – Тогда так: будь наготове приняться за дело в любой момент. Как только Прохор скажет, ты бегом запрягать. Понял?

– Так точно, Ваше Высокоблагородие!

– Ступай к себе.

Глава 23

Предчувствия Антона Антоновича были не напрасны. На третий день от потрясения, полученного во время допроса, оправились исправник Штейнфельд, начальник почтово-телеграфной конторы Желтухов и Анастасия Николаевна Фирсова.

Первый день после встречи с Антоном Антоновичем Штейнфельд копался в своем прошлом, прошлом семьи, своей службе, перебирал в памяти события, причины проступков. Решал, чем будет заниматься после отставки, которая, по его мнению, непременно последует после наезда в город коллежского советника. Обдумывал, куда переедет жить из суровой Сибири. А к концу второго дня, когда над притупившимися переживаниями взяли верх офицерская гордость и сознание чести, он решился выяснить, почему никто из губернского управления его не предупредил и не дали никаких указаний о приезде чиновника из Петербурга? По его мнению, не может быть такого, чтоб о визите столь важной особы в заштатный городишко в управлении ничего не знали. Тут, опять же по его соображениям, или умышленно не предупредили или все-таки не знали сами. Хотя как в управлении могли не знать, когда вице-губернатор знал?

Чтобы внести в это дело ясность, на третий день, после полудня, Штейнфельд решился на отчаянный шаг – проигнорировать запрет начальника отделения Особых поручений Сахарова и телеграфировать в губернию. «Будь, что будет», – решил он и, не таясь, направился в почтово-телеграфную контору.

Снегопад, легкий морозец. На улицах оживление. Владимир Павлович старался не смотреть по сторонам и шагать размеренно, спокойно, как на променаде, но не получалось. Ему все казалось, что за ним следит то мальчишка в рваном треухе, то извозчик как-то подозрительно зыркает, то дворник вроде как слишком внимательно и долго провожает взглядом. И стоило чуть забыться, как со спокойного и размеренного шага переходил на быстрый и нервный. Пока дошел до конторы, из-под шапки ручьями потек пот.

Телеграфист, едва Владимир Павлович зашел в контору и снял шапку, побледнел и склонился над бумагой – сделал вид, что внимательно вчитывается.

– Могу я видеть Дмитрия Андреевича? – после короткого молчания произнес Штеинфельд.

– Никак нет-с! – вяло поднявшись, ответил телеграфист.

– Почему? – вскинул брови исправник.

– Их благородие Дмитрий Андреевич больны.

– Хм,.. Так-так… – несколько растерялся Штейнфельд. Он-то настроился телеграфировать через начальника конторы, а его, оказывается, нет. «Видно, он тоже побывал в макаровской», – догадался Штейнфельд.

– Хорошо,.. А помощник, надеюсь, на месте?

– Их Высокоблагородие Николай Петрович изволят быть у себя, – глядя куда-то помимо исправника, неуверенно ответил телеграфист.

Штейнфельд, мягко сказать, недолюбливал помощника начальника почтово-телеграфной конторы Петухова. Уж больно Петухов был высокомерен и тщеславен. С низшими по сословию, не взирая на должности, общался как с выскочками, не особо скрывая неприязнь. Но выбора сегодня у Штейнфельда не было, и, несколько мгновений подумав, он шагнул в кабинет помощника.

Николай Петрович Петухов, как говорится, спал и видел себя в должности начальника почтово-телеграфной конторы. Будучи человеком весьма посредственным, он очень любил должности начальников. Ему всегда казалось, что на эти должности назначают людей, не заслуживающих это, недостойных. Вот он, по его мнению, достоин и заслуживает быть не только начальником конторы в Бийске, а гораздо выше – в губернии или даже в Петербурге. И он бы справился. Более того, он во вверенном ведомстве навел бы такой порядок, что… Ух! Сам император выразил бы удивление! Но… А что касаемо начальника конторы Желтухова, так он, по мнению Петухова, случайный человек в этой должности и ему давно пора дать отставку. И когда Антон Антонович под присягой стал выспрашивать у него о деятельности Желтухова, с огромной радостью и во всех подробностях изложил все, что знал о своем начальнике. А те моменты, которые считал преступными, приукрасил так, что не миновать Желтухову каторги пожизненной. Встречу с Антоном Антоновичем Петухов счел судьбоносной и уверовал, что это сами Небеса даровали ему Антона Антоновича для продвижения его, Петухова, по карьерной лестнице и принялся помогать ему в «благом, государственной важности деле» с невиданным усердием. Антон Антонович же, в свою очередь, поняв характер Петухова, открыто намекнул ему на возможность получить должность в Петербурге.

К исправнику Петухов питал те же чувства, что и он к нему, но только глубоко в душе, внешне же это никак не проявлялось. При встрече всегда улыбался, делал легкий поклон головой, слушал внимательно. Вот и сейчас, едва Владимир Павлович появился в дверях, Петухов встал, губы расплылись в дежурной улыбке.

– Премного рад видеть Ваше благородие! Чем могу быть полезен? – и легкий поклончик головой.

«Да уж, будешь ты рад меня видеть!» – с безразличием подумал Владимир Павлович.

– Дмитрия Андреевича, мне сказали, нет по нездоровью, стало быть, контора в вашем сегодня ведении? Мне же нужно срочную телеграмму дать в губернское управление.

Петухов был упрежден и Антоном Антоновичем, и его агентом, что ни от кого и никуда телеграмм и писем не отправлять без их ве́дома. Принимать, но не отправлять. И это радовало Петухова, потому как в коей-то мере давало власть над всеми, в том числе и над исправником. Вы, мол, пишите, распоряжайтесь, а я вот возьму и не отправлю, и ничего-то вы мне не сделаете.

– Срочную или как-с? Оплачивать как-с будете?

– Сам, - после короткого раздумья решил Владимир Павлович.

– Извольте, принесу бланк и квитанции!

Выждав, когда исправник скроется из виду, Петухов быстро оделся и, сунув в карман телеграмму, поспешил в гостиницу Макарова. Если ранее мы говорили о телеграмме исправника в управление вскользь, то теперь же подробнее.

Прочитав текст, Антон Антонович решил сию минуту разыграть спектакль и убить этим действом двух зайцев: закрепить веру в Петухове в силу своей власти и закрепить его преданность.

– Ах, каналья! – взгляд Антона Антоновича преисполнился гневом. – Вон ты как! Ослушаться, нарушить присягу! Да ты у меня в Шлиссельбург пойдешь! Да я сгною там тебя! Какой-то подпоручик… – Антон Антонович сделал вид, что задохнулся от гнева. А через несколько секунд отдал приказ Прохору.

– Завтра же исправника в тюремный замок, в отдельную камеру, под особый надзор и срочным этапом готовить его в Томск!

Петухов ликовал – ведь это благодаря ему исправник отправится завтра в тюремный замок, а после в Шлиссельбургскую крепость.

«Одним выскочкой меньше станет в городе!» – злорадствовал Петухов.

Прохор, находясь при Антоне Антоновиче не первый месяц, но так и не научившись распознавать, когда он играет, а когда говорит серьезно, оторопел – для него задание арестовать и препроводить в замок исправника было равносильно приказу залезть к медведю в берлогу.

– Слушаюсь, Ваше Высокоблагородие! – ответил Прохор и похолодел от охватившего душу ужаса.

Антон Антонович на обратной стороне телеграммы написал ответ исправнику и подал её Петухову.

– К пяти часам сделаете ответ этому мерзавцу и доставите под роспись! А это все сожгите!

– Слушаюсь, Ваше Высокоблагородие! – голос Петухова и бодр и весел. На улице прочитал ответ: «Будьте дома. Ждите. Вызовем. Романов». – Восхитительно!

В конторе Петухова ждал сюрприз – Анастасия Николаевна Фирсова. Заплатив штабс-ротмистру все как полагается и сверх того лично штабс-ротмистру за хлопоты, она ждала сына к ужину домой. А как же? Ведь её заверили, что после уплаты он будет дома на следующий день. День перевалил на вторую половину, а сына по сей час в замке моря́т. Отчаявшись, она решила телеграфировать окружному прокурору.

Увидев купчиху, Петухов поморщился. Купцов он не просто не любил, а ненавидел. Люто. За деньги. Но даже сам себе в этом не признавался. Причиной ненависти к купеческому сословию упорно считал то, что капиталы они создали обманом. Притом все. Тяжело самому себе врать, да и не получается, но надо. А когда узнал, что прибывший из Санкт-Петербурга чиновник принялся вызывать купцов под присягу и выворачивать у них карманы, – обрадовался. Петухов хотел сделать вид, что не заметил старуху Фирсову, но не тут-то было. Анастасия Николаевна проворно преградила ему путь в кабинет.

– Николай Петрович, голубчик, милейший, я до вас, уповаю прям как на Господа Бога.

«Праведное» возмущение захлестнуло душу Петухова – мало того, что под ногами путается старушенция, так еще и его, надворного советника, «голубчиком, милейшим» называет, словно ровню себе. Так и подмывало сказать ей – брысь, старая! Но в следующее мгновение мелькнула мысль, что можно поживиться, и он прикусил язык.

– Чем же я могу быть вам полезен-то, Анастасия Николаевна?

– А вот пойдемте-ка к вам, там и обсудим. Вы, милейший, будьте ужо отцом родным, не оставьте, подсобите, бога ради…

Выслушав просьбу, Петухов сделал вид, что очень серьезно задумался. Даже бакенбард покрутил холеным пальчиком.

– Рад бы, Анастасия Николаевна, да, видит-с бог, не в моих сие силах! – горестно развел руками.

– Как!? – удивилась Анастасия Николаевна.

– Имею-с указание Его Высокоблагородия господина начальника Отделения Особых поручений, никаких и никуда ни писем-с, ни телеграмм-с не посылать.

– Николай Петрович, – взмолилась Анастасия Николаевна, – родной человек, Христом Богом прошу, пособи горю!

– Не могу!

Почти четверть часа Анастасия Николаевна упрашивала Петухова слезно, но тщетно. И только когда в третий раз бланк телеграммы, под которым покоилась беленькая[1] ассигнация, был пододвинут к рукам несговорчивого помощника начальника конторы, он сделал вид, что устал противиться и сдался.

– Ну-с, Анастасия Николаевна, Бог свидетель, что ради вас нарушаю указание Его Высокоблагородия. Не на мне сей грех лежать будет, а на вас, – при этих словах ассигнация ловко была упрятана в карман. – Ступайте домой, и будьте покойны, лично сам телеграфирую.

Телеграфировать, естественно, он и не собирался. Распорядившись закрыть контору, Петухов заперся в кабинете и, вышагивая из угла в угол, стал размышлять, чем еще стать полезным для Высокоблагородия из Санкт-Петербурга? Затем его мысли незаметно сошли на то, как он переберется в Петербург на новое место службы, где, на какой набержной снимет комнаты, как и чем их обставит, какой и у кого закажет новый мундир… От таких мыслей на душе становилось теплее и светлее. И тот Бийск, на который он сейчас смотрел сквозь запыленное стекло конторы, казался гаже некуда, а все, с кем предстояло общаться до отъезда, – жуткие хамы. И только сейчас он остро ощутил, что жить в этом грязном городишке, где на дорогах непролазная грязь, общаться с людишками, которые и высморкаться-то прилично не умеют, больше просто невозможно. От этих мыслей у него пришла решимость пойти вечером к Высокоблагородию и подать прошение. Какое и о чем, он пока не имел представления, но то, что Высокоблагородие его примет и поможет, в этом не сомневался. Подкрепляло уверенность то обстоятельство, что они с Высокоблагородием люди почти одного класса.

[1] Кредитный билет номиналом 25 рублей.

Глава 24

Перед вечерней службой протоиерей Казанской церкви Михаил постучал в двери дома Тимофея Ивановича Кузьмина. Дело удивительное. Обычно настоятели обходят состоятельных граждан в предпразднество какого-либо двунадесятого праздника, дабы снискать жертвователя на ремонт храма или других работ, коих в церкви всегда хоть пруд пруди, а тут вдруг в будни. Неурочное явление протоиерея удивило чету Кузьминых, но виду они не подали и особой радости не выказали – не ко времени гость. Сухо пригласили присесть и без обиняков справились – с чем пожаловал батюшка? Настоятеля такое обхождение не смутило. Да он и сам не был заинтересован засиживаться и вести пустые разговоры. Прознав о деяниях столичного чиновника и о перекрытых выездах из города, а также о том, что при попытке выехать из города были задержаны купцы Зильбербардт и Кричевцев, протоиерей смекнул, что на этом деле можно кое в чем выиграть, поиметь интерес, так сказать, пользу богоугодного дела. С чем и явился к Кузьмину.

Перекрестясь на красный угол, протоиерей уселся на стул.

– К тебе, Тимофей Иванович, я вот с чем, – распахивая шубу и утирая лоб, заговорил протоиерей. – Знаю я, что у тебя в голове докука копошится не жданая?

– Так у кого их нет, – уклонился Кузьмин. – А уж у головы-то города их завсегда выше бровей.

– Так то не проблемы, а дела. К чему нам с тобой вокруг-то попусту толочься? Я об столичном госте речь веду. Так вот, Тимофей Иванович, можем мы с тобой помощниками друг другу статься. Знать, Господу так угодно, коли всё сошлось в одночасье.

Тимофей Иванович коротко глянул на супругу, та, перехватив взгляд мужа, чуть кивнула – мол, принимай игру батюшки.

– Чем же, батюшка, церковь мне может помочь? У вас у самих, насколь я знаю, в сусеках мыши с голоду пухнут.

Протоиерей и бровью не повел на колкость.

– Помощь, Тимофей Иванович, она ить не токо копейкой бывает, но и делом добрым, словом Божьим. Не зря же Господь сподобил столь дел свести в един час. Ну, так как?

– Что от меня-то требуется, батюшка?

– Солея́[1] у меня в храме шибко обветшала. Грех в таком виде храм Божий содержать, помог бы ты мне к Светлому Христову Воскресенью подновить иё, и я бы тебе, волею Божьей, службу сослужил.

Тимофей Иванович вопросительно уставился на батюшку.

– Я нонче выезжаю в Барнаул, могу письмо завезти, кому требуется.

Тимофей Иванович выпрямил спину. Предложение батюшки, видно, его заинтересовало, но кому и что в окружной город он может написать? Нет там таких людей, которые могли бы вернуть ему двадцать тысяч. И потом, о тех проступках, которые за ним, Тимофеем Ивановичем, выведал петербургский чиновник, в окружном городе не знают. А ввяжи сейчас их в это дело, и они будут в курсе. Нет уж, пусть весь этот срам останется между ним и чиновником, тем паче, что теперь вроде бы как откупился. А вот ежели кого другого подтолкнуть дать знать в округ? Да ведь только опять лично ему-то, Тимофею Ивановичу, какой с этого толк? Да и городу что мело́, что вьюжило.

«Нет, – решил Кузьмин, – не буду ввязываться в это дело, а то, не приведи господь, еще на себя какую беду натянешь», – и украдкой взглянул на супругу. Та ожидала взгляда мужа и покачала головой – мол, ни к чему нам это.

– В Барнаул, говоришь, – неторопко заговорил Кузьмин. – Так ить выезды-то караулом перекрыты, по указанию того Высокоблагородия.

– На меня, как на духовное лицо, его указы не ложатся.

Тимофей Иванович на уверенность батюшки усмехнулся: «Хотела теляти волка имати». А вслух произнес:

– Я человек маленький, мне не ведомо, на кого и чьи указы ложатся, да только уж больно крут чиновник-то. Фирсова-то по сей час в узилище морит…

Протоиерей, поняв, что здесь ему вряд ли что удастся заполучить, вмиг зацепился за информацию о Фирсовых – уж на материнских-то чувствах беспроигрышно можно сыграть. И поспешил откланяться без лишних церемоний.

– Воля ваша, Тимофей Иванович, была бы честь предложена, – и след простыл.

– Вот ежели бы этот старый ворон прилетел в первый день по приезде чиновника, – пробурчал Тимофей Иванович, едва за протоиереем дверь закрылась, – когда он взялся из нас душу выматывать, да предложил доставить депешу в округ, это была бы помощь… Я бы ему сорганизовал не только солею́ подновить, но и подрясник бы новый справил. А теперь-то что – когда зубов не стало, так и орехов принесли…

– Ишь, как быстро снялся, индо к Настасье Николаевне полетел, – улыбнулась Анна Мефодьевна.

Отец Михаил действительно поспешил к Анастасии Николаевне. Ситуацию, сложившуюся в городе на сегодняшний день, он считал, упускать никак нельзя. По его мнению, его храм имел самый малочисленный и малоимущий приход, а потому денег на содержание, какое бы хотелось ему, недоставало. И сколько он ни пытался переманить к себе первогильдейцев – не получалось. Конечно, можно сказать: так Богу угодно. Но не из тех людей протоиерей Михаил. Несмотря на сан и веру в Бога, он жил по принципу: на Бога надейся, да сам не плошай. О Троицком и Успенском соборах говорить не стоит, они на особом счету у горожан, а вот Александра Невского чем лучше Казанского? Да ничем! А каждый год то алтарь подновят, то клирос, то иконостас. Летом этого года амвон перебрали. Или, к примеру, Покровский храм в Заречье взять. Какой там приход-то!? А смотри, как сверкает-то и снаружи и внутри, как яичко Христово. Ему же, Михаилу, Господь, видно, испытание ставит, чтоб посмотреть, с каким рвением он будет радеть о содержании его храма.

Единственное, чего опасался иерей Михаил, поспешая к Анастасии Николаевне, так это того, что её может не оказаться дома. К счастью, окна дома купчихи светились. Но каково же было его удивление и разочарование, когда, войдя в переднюю, он застал в доме Андрея Петровича.

«Как же это так, – мелькнуло в голове протоиерея, – Тимофей Иванович сказал, что он в узилище?»

– Проходите, отец Михаил, проходите, – проворковала ласково появившаяся Анастасия Николаевна. Лицо её сияло счастьем. – Не откажите в чести отужинать с нами.

– Благодарствую, Анастасия Николаевна, за приглашение! – пробасил Михаил, забыв осенить себя крестом. – Я только на минутку заглянул, засвидетельствовать почтение и справиться о здоровье Андрея Петровича. Давно из замка-то?

Лицо Андрея Петровича было темнее тучи. На батюшку он глянул мельком и то искоса. Внутри его от гнева все кипело, требовало мщения за время, проведенное в замке, но как и чем отомстить петербургскому чиновнику, он еще не мог придумать. А надо! Будь его воля, он бы его собственными руками под лед в Бию спустил.

– Ох, нет, ох, нет, – горестно выпалила Анастасия Николаевна. – Четверти часа не прошло, как Андрея Петровича привезли. Вот сейчас готовлюсь его кормить, а то ведь наголодался он там, горемычный! Да ты проходи, отец Михаил, проходи!

– Благодарствую, Анастасия Николаевна, благодарствую, да недосуг мне чаи-то распивать, вот в Барнаул собрался ехать…

– Как в Барнаул? – замерла Анастасия Николаевна. – Разве дозоры с дорог сняли?

– Нет, не сняли. А мне-то до их что за дело? Я лицо духовное, они меня не имеют право задержать, – уверенно и даже как бы похваляясь, пробасил протоиерей.

Андрей Петрович некоторое время пристально смотрел на батюшку, затем взгляд его потеплел, в глазах блеснул огонек.

– В Барнаул говоришь, отец Михаил?

– Ну да, в Барнаул.

– Не окажешь ли мне небольшую услугу?

Протоиерей понял, к чему клонит оскорбленный купец, и решил ковать железо, пока оно горячо.

– Помочь ближнему да хорошему человеку, дело богоугодное. И в чем же помощь-то требуется, Андрей Петрович?

– Пакет управляющему округом…

– Высокоблагородию Ивану Андреевичу Ульриху? – вскинул брови протоиерей.

– Ему самому, – не сразу ответил Андрей Петрович. – И ещё товарищу прокурора Ипполиту Ипполитовичу…

– Не надо, Андрей Петрович! – громко и властно пресекла Анастасия Николаевна.

– Но… – попробовал было возразить Андрей Петрович.

– Не надо, я сказала, – повторила Анастасия Николаевна с нажимом.

– Отчего же не надо-то… – видя, что и здесь куш может обломиться, попробовал было вмешаться отец Михаил, но Анастасия Николаевна резко дала понять, что напрасно он это сделал.

– Это наше семейное дело, Михаил. Мы сами разберемся, что нужно, а чего нельзя.

– Ну-к, что ж, разбирайтесь, – пробормотал отец Михаил и, на ходу нахлобучив скуфью, скоро выбежал на улицу.

Усевшись в возок в растрепанном вдрызг состоянии духа, отец Михаил, от души вытянув мухортого вожжами по крупу, направил его к дому Зильбербардта.

«Экое невезение! – в сердцах досадовал он. – Ро́вно как кто чесноком дорогу помазал!»

Зильбербардт был его последней надеждой. Если ещё он не захочет ничего писать в округ, то можно распрягать лошадь и ложиться спать. А заручиться на ремонт солеи хочется. Очень. И не потому, что солея совсем плохой стала, нет – она ещё лет пять, а то и шесть отстоит. Хочется, чтоб его радение епископ заметил и дал ему более доходный приход.

При входе в дом Зильбербардта протоиерей столкнулся лицом к лицу с крупного телосложения жандармом и едва от неожиданности не вскрикнул. Жандарм замедлил ход, пристально осмотрел отца Михаила с головы до ног, ухмыльнулся в усы и негромко, но внятно произнес:

– Отпевать пришел, так еще рано…

«Свят тя, избави Господи…», – испуганно мелькнуло в сознании протоиерея, и он машинально осенил себя крестным знамением.

[1] В храме возвышенное место перед иконостасом, от южной его стороны до северной.

Глава 25

Раскурив трубку, Антон Антонович некоторое время о чем-то сосредоточенно думал. Затем медленно прошелся по периметру номера-кабинета и остановился у стола. Ещё несколько секунд и рука взяла позвонок. С этого мгновения действия Антона Антоновича стали быстрыми и точными. Не успел стихнуть звонок, как в дверь заглянул Прохор.

– Приведи Макарова!

– Слушаюсь, Ваше Высокоблагородие.

Пока Прохор ходил за хозяином гостиницы, Антон Антонович успел упаковать в специально пошитый для этого дела пояс большую часть денег.

Макаров появился бледный, с настороженным взглядом и мелко трясущимися руками.

– Чего изволите, Ваше Высокоблагородие? – голос надтреснут, перехватывается.

– Сколько у тебя ключей от этого нумера?

– Та… Эт-т… Два…

– Два? – переспросил Антон Антонович, пристально глядя в глаза Макарова.

– Да… Два.

– Где второй?

– У меня… там… в кабинете, не извольте беспо…

– Отдашь сейчас его моему адъютанту.

– Слушаюсь!

– Мы сейчас уезжаем на дачу к Фирсову, производить обыск, – при последнем слове у Макарова челюсть приотвисла. – Вернемся не раньше завтрашнего вечера. Кабинеты опечатаем. Боже избавь, чтобы к дверям кто-нибудь подошел, не говорю уж о том, чтобы сунуть в нумер нос. Понятно?

– Так точно, Ваше Высокоблагородие!

– Я думаю, тебе здесь больше нравится, чем в Шлиссельбурге. Далее. Так как работы на даче у нас будет много, то будь любезен, собери нам с собой корзину на троих на два дня. Надеюсь у тебя есть, что положить?

– Не извольте беспокоиться, Ваше Высокоблагородие! Все сделаю в самом лучшем виде…

– И, самое главное, чтобы ни одна душа не знала: куда мы отбыли, для чего и на какое время.

– Не извольте бес…

– Выезжать будем через черный ход, убери оттуда всех людей сию же минуту.

– Слушаюсь!

– И последнее… к нашему приезду, то есть к завтрашнему вечеру… нет, к утру послезавтра, подготовь счет по нашему проживанию.

– Что Вы, что Вы, – замахал испуганно руками Макаров. – Не извольте…

– Я сказал: полный расчёт, – властно и жестко повторил Антон Антонович. - Я сам лично пересчитаю, и если ты хоть на копейку занизишь, расценю это как попытку обязать государева человека взяткой!

– Понял, так точно, будет исполнено…

– Адъютант, иди с ним, чтоб он чего не напутал. А мне пришли корнета.

Тем временем поручик со штабс-ротмистром вели жесткое изъятие долгов. Отъехав от гостиницы до первого перекрестка, штабс-ротмистр приказал вознице остановиться и отойти от повозки. Возница с неохотой и неспешно отошел.

– Полынов, – приблизившись к лицу поручика почти вплотную, зашептал штабс-ротмистр, – я нутром чую, что это последний наш выезд, а потому он опасный. Мне, да и тебе, думаю, не хочется ни на перекладину, ни в Сибирь, – вид штабс-ротмистра и озадачил и насторожил поручика, но внешне он этого постарался не выказать. – А потому прошу тебя, Полынов, давай отсидимся где-нибудь в харчевне, а Сахарову скажем, что ничего не дали нам купцы, а?

– Что ты такое говоришь, штабс-ротмистр, – наиграно удивился поручик. – Ты же знаешь, обманывать Их Высокоблагородие – себе дороже. Тем более в последний день, когда все сделано и стоит ждать расчета. Как можно? Столько пройти и на последней ступени спасовать?

Возникла тяжелая пауза, в течение которой поручик и штабс-капитан пронзительно смотрели друг другу в глаза: поручик презрительно, штабс-капитан – ненавидяще. Затем последний откинулся на свое место и угрожающе произнес:

– Ну, что ж, коли так, то… Смотри, я упредил… Эй ты, козлиный треух![1] – кликнул возницу. – Чего встал, как остоло́п, поехали!

Первым взяли в оборот купца Архипова. Тот изначально решил разыграть обиженного Ваньку-простачка, но штабс-ротмистр повел себя так грубо, что даже повидавший всякого поручик был немало удивлен. А когда взбешенный штабс-ротмистр вытащил из кобуры револьвер, поспешил схватить его за руку.

– Держите себя в руках, штабс-ротмистр! – как можно спокойнее проговорил поручик, – к чему нам с ним расстраивать свое здоровье, отвезем его сейчас в за́мок, а там пусть решают, что с ним дальше делать.

Перепуганный Архипов стоял бледный и молча таращился на жандармов. Его жена чуть слышно поскуливала у двери в горницу.

– Ладно, – срывающимся от злости голосом прохрипел штабс-ротмистр, – выкладывай, сколь есть, а завтра чтоб к полудню остальные были у Их Высокоблагородия! И не думай сбежать, я за домом установлю догляд!

Выложенные купцом деньги штабс-ротмистр хотел взять сам, но поручик его опередил и проворно сунул их в карман своей шинели. Взгляды жандармов на мгновение пересеклись. В повозке штабс-ротмистр спросил:

– Деньги тебе велено при себе держать?

– Да.

– Хм!.. Пусть будет так… Не доверяет мне Их Высокоблагородие…

– Отчего же не доверяет? Доверяет, но у тебя иная миссия… Та, которая у тебя выходит лучше, чем у меня, – а про себя подумал: «Прав был Антон Антонович, ненадежный стал Кузовлев, как бы беды какой на конце дела не натворил… того и гляди, пристрелит кого… если и дальше так же будет лютовать… впрочем, пускай его лютует, мне же лучше, быстрее деньги отдадут»

Полозья повозки мелодично скрипели по снегу – видно, потянуло на мороз. Дым из печных труб уходил в темно-синее небо прямым столбом и, поднимаясь ввысь, рассеивался…

Вернувшись домой в прекрасном расположении духа, протоиерей Михаил весело распорядился подавать ужин и скоро собирать его в дорогу.

Благоверная Меланья удивленно уставилась на мужа.

– В какую такую дорогу?

– Не вздумай кудыкать! – предостерег Михаил благоверную. – Еду срочно в округ по особому делу.

Не первый десяток лет живя с Михаилом, попадья прекрасно изучила характер мужа и знала, что секреты у мужа легче всего выведывать лестью, лаской, заботливостью, и потому, начав накрывать ужин, принялась восхищаться достоинствами мужа.

– Какой же, отец Михаил, вы у меня заботливый. Все дела решаете, добиваетесь всего, несете на плечах городскую епархию. При Вашем радении-то давно бы архиепископом ходить, а не в этом захолустье колотиться…

– Будет тебе, матушка, Бога-то гневить, – с суровым видом Михаил одернул благоверную, а самому её слова, словно елей на душу. Ему очень нравилось, когда его дела почитали. Супруга игру принимала и, помолчав минутку, продолжила:

– Может, Бог смилостивится, так за усердие-то Ваше и воздаст Вам в скором времени – хороший кафедральный собор в окружном городе дадут, там и деткам-то нашим сподручней будет…

– Бог милостив, он все видит…

– Видеть-то видит, да шибко уж долго испытыват… – говорит, а сама все исподволь на мужа поглядывает: разбирает того лесть или нет? – Это вот благо, што Вам даровано такое христово терпение, иной бы уж бросил бы все, а Вы же все ломитесь, ищете. Вот и о храме-то печетесь который год… Для Вас-то, уж я-то вижу, забота об приходе наперед своего.

Отца Михаила разбирало поделиться с благоверной своей удачей, но хотелось еще послушать похвалу. От нетерпения он то руки потрет, то рукава начнет закатывать-раскатывать.

– Да и на глаза-то Вы, по скромности, не лезете. Иной бы за такие подвиги и митру бы выхлопотал, а Вам и набедренника не пожаловали, потому как не ведают о Вашем усердии…

– Ну, – раскраснелся от довольства Михаил и сделал вид, что смутился, – матушка ты и скажешь – митру… Оно, конечно, радею я шибко… но… Вот, может сейчас и приспел мой час… Вот съезжу в Барнаул, пройдусь там кое-где, а к весне, с божьей помощью, подновим храм. Кстати, сам Андрей Петрович…

– Это который? Фирсов?! – не утерпела матушка.

Михаил хмуро глянул на благоверную.

– На кой ляд мне со скаредом связываться? Кричевцев – человек почтенный и уважаемый! К тому же богобоязненный. Сам сказал, что в наш храм переходит и сотоварищей своих сведет под сень нашего храма. И не токмо солею подсобят исправить… Вот сейчас я подсоблю ему, а потом и он мне.

Матушка от избытка любопытства аж привстала с табуретки и бестолково задвигала посуду по столу.

– И об чем же он помощи-то просит?

– О-о! – поднял указательный палец Михаил. – Сугубо личное и весьма нелегкое дело. Оно, конечно, мне-то бы и не по сану ввязываться в сие, супротив власти, дак ить оно… как сказать… индо сам Господь сподобил меня зайти к Андрею Петровичу…

– Неужто развенчаться решил с Татьяной Платоновной? – вскинула брови попадья.

– Тьфу ты, срамота эдакая! – осерчал Михаил. – Пошто ничего путного в твою головешку окромя́ гадости прийти-то не может! Что ж он, по-твоему, блудник какой-то чтобы на старости лет эдакое вытворять?

– Так я… ты ить толком-то… – поняв, что опростоволосилась, залепетала попадья.

– Истинно сказано: курица не птица, баба не человек! – возведя взгляд в потолок, горестно прошептал Михаил. – Я везу в Барнаул письмо от Андрея Петровича с прошением о помощи, защите от варначьего произвола! И спасение будет не токмо ему одному, но и многим другим уважаемым и почтенным людям города! Уразумела, прости господи?

– Уразумела, уразумела, батюшка, не серчай ты на меня, дуру старую!

– То-то, – снисходительно пробурчал Михаил, пододвигая ближе чашку со щами. – Это тебе ни яйца из-под курицы таскать.

Пока Михаил уплетал щи, глодал рульку, запивая кагором, попадья собрала ему в дорогу увесистую котомку провизии.

Из детской послышался разноголосый детский рев.

– Вот бесовское отродье! Прости господи! Ни дня не могут в мире и согласии прожить, ровно их шершниным гнездом накормили, – покачал головой Михаил. – Поди-ка, матушка, отвалтузь малость, а то поубивают друг дружку, окаянные.

Отужинав, сотворив молитву перед образами, Михаил направился в переднюю одеваться.

– Михаил! – подхватилась благоверная. – А котомку-то! – и спешно подхватив ее, протянула мужу.

Михаил, взяв котомку, потряс ее в руке, пробуя на вес.

– Добре, матушка, добре, увесистая! Ну, с Богом! – склонившись, поцеловал матушку в щеку, затем перекрестил троекратно. – Ежели кто будет спрашивать обо мне, отвечай, мол, в Улалу[2] отбыл… Будет, мол, к Рождеству.

[1] Теплая мужская шапка с наушниками и отпускным задком.

[2] Ныне город Горно-Алтайск.

Глава 26

Едва возок выкатился за ворота, как на Троицкой колокольне ударил будничный благовест. И не то совпадение случилось, не то вещий знак – в момент удара благовеста конь приспоткнулся, седоки вздрогнули и повернули головы в сторону храма. В вечерних сумерках на фоне неба чернел крест колокольни. Прохор и Егор, как по команде, сметнули шапки и перекрестились. Антон Антонович по характеру не суеверный, но мысль и мимолетное чувство о том, что это не совсем хороший знак, все же чиркнули по сознанию и настроению.

«Ничего, – попытался успокоить себя Антон Антонович, – мне бы только до Перми добраться, а уж там-то я растворюсь, и ни одна собака не сыщет мои следы…».

Вместе с тем вдруг вспомнилась дочка графа Саморукова Сонечка… Первая любовь Антона Антоновича, тогда ещё Владимира. Первый раз он увидел её случайно на углу набережной Фонтанки и Сергиевской улицы. Он шел с молодым бароном сначала в сторону Капитула орденов, а оттуда они должны были пройти в Главное Казначейство, куда барон зачислялся по протекции папеньки. А Саморуковы ехали в сторону Летнего сада. Молоденькая графиня выглядывала в окно, барон галантно раскланялся и помахал рукой, как старой знакомой. Владимир (не забывай, уважаемый читатель, что это Антон Антонович) как громом был поражен красотой молодой графини. Овальное личико, локоны и брови цвета крыла ворона, широко распахнутые черные глаза со смеющимся взглядом, макового цвета уста в легкой улыбке… Владимир до того был очарован, что даже забыл поклониться. Их взгляды встретились…

– Кто это? – поинтересовался Владимир, когда карета, свернув на Фонтанку, покатилась в сторону Французской набережной.

– Ага, влюбился! – весело зарокотал барон. – В неё все влюбляются!

– Что за глупости Вы несете, барон! – забурчал Владимир, чувствуя, как запылали щеки.

– Отчего же? – играно удивился барон. – Я и сам влюблён в Софью Андреевну и с огромным удовольствием расцеловал бы её ножку, но, увы нам! Софья Андреевна не по нашему карману… Ты видел её экипаж?

– Видел, – хотя на самом деле Владимир и не обратил внимания на карету.

– Это её личный выезд – целое состояние!

– А Вы её, как я понял, знаете?

– Конечно, – не без гордости ответил барон. – Имею такую честь… был представлен… несколько раз встречались и беседовали на званых обедах и ужинах, – последнее, конечно же, барон приврал, но это было неважно.

– Кто же её родитель?

– Андрей Васильевич Саморуков – действительный статский советник и личный друг Владимира Николаевича Ла́мсдорфа!

– А это кто?

Барон удивленно глянул на Владимира.

– Это, друг мой, министр иностранных дел… Кстати, Саморуков у него и служит.

– Саморуковы что, состоятельны?

– О! Они не просто состоятельны, они, можно сказать, сказочно богаты. У самого Андрея Васильевича в Ярославской губернии весьма солидное и доходное имение, завод в Витебской, большие земли в Псковской. А maman Софьи Андреевны также не из бедного рода. Ей в приданое было отдано крупное имение не с одной тысячей душ и сотнями десятин леса в Нижегородской губернии и в довесок золотоносный прииск в Енисейской тайге… который по сей день считается неиссякаемым…

– Вы, барон, так хорошо осведомлены о делах Саморуковых, словно близкий родственник…

– Да-с, мой друг, – как-то с сожалением в голосе произнес барон, – осведомлен… потому как мой папенька не один год по просьбе графа Ла́мсдорфа занимался приисковыми делами Саморуковых…

– Даже так!?

– Там где большие деньги, мой друг, всегда большие проблемы…

Некоторое время товарищи шагали молча, каждый думая о своем. В тот момент Владимир жалел (и это, наверное, был единственный раз в жизни), что князь-отец не признал его пред обществом своим сыном и не вывел в большой свет, где он, возможно, и познакомился бы с Софьей Андреевной. Хотя сам князь, Владимир знал об этом, неоднократно бывал на дворцовых приемах, а о частных балах и званых ужинах и речи нет – там князь числился в завсегдатаях. И за это Владимир на князя был в больших сердцах.

– Вы, верно, и дома у них бывали? – полюбопытствовал Владимир.

– Да, разумеется, - живо подтвердил барон. – И на старой квартире, и на новой, на Васильевском.

– Они живут на Васильевском?

– Да, неподалеку от Николаевского[1] моста, за академией Художеств…

После мимолётной и случайной встречи Владимир постоянно думал о Сонечке Саморуковой. Доходило даже до того, что он несколько раз ездил на Васильевский остров и часами простаивал перед их домом, чтобы хоть мимолетом, и́здали, но увидеть предмет своей любви. Делал он это, конечно же, тайно, чтобы его, не дай бог, не увидели. В основном встречи, беседы и даже танцы с Сонечкой были в мечтах… В жизни же Владимир, будучи человеком практичным, понимал – ничего этого не сбудется. Но после знакомства с Константином Павловичем и проведения первых успешных махинаций в самом дальнем уголке души Владимира появилась надежда, что мечты о близком знакомстве с Сонечкой, возможности видеться с ней, общаться и, чем черт не шутит, просить её руки, могут стать реальностью. Только для этого нужно постараться хорошо. И он начал стараться.

Интересные порой случаются дела в жизни и с памятью. У Антона Антоновича, вернее Владимира, за четыре года не было и дня, чтобы он не думал о Сонечке. И даже в тех городах, где он так же, как в Бийске, выгребал из карманов купцов и казнокрадов деньги, как бы он ни был поглощен делами, он всегда помнил о Сонечке. Утром, днем, вечером, неважно когда, главное – вспоминал. А вот с приездом в Бийск память отчего-то ни разу не обернулась к ней. Может, она ушла под венец с кем-то и всевышние силы по этой причине убрали её из его памяти? Отчего же нет-то… Может, все может быть… И это закономерно. Почему она должна засиживаться в девках? Ведь она, так же как и Владимир, способна полюбить кого-то, тем более что о чувствах его, Владимира, она не ведает ни сном, ни духом. Вот если б знала… Если б знала…

По засыпающему городу возок катился легко, плавно. Полозья скрипели громко и на разные тональности. В большинстве окон домов света не было. Небо вызвездило. Потянуло морозом.

Антон Антонович любит ночную езду – дорога, тишина, звездное небо. Простор для души и мыслей. Особенно в Петербурге, когда стояли белые ночи. Конечно, там побыть наедине с дорогой, в отрезе от людей, как здесь, не получалось, разве что только далеко за городом. А сейчас именно так, как душа желает. Простор, распахнутое небо, словно развернутый звездный ковер – ширь необъятная, аж дух заходится!

Когда поднялись на гору, Антон Антонович дернул Егора за полу шинели, тот обернулся.

– Будь любезен, останови!

Егор остановил коня и первым выпрыгнул из возка. Антон Антонович неспешно встал и, отойдя несколько от возка, стал смотреть на Бийск. Город как на ладони.

– Гостиница Макарова вон там? – указал рукой в сторону Троицкого собора.

– Так точно, Ваше Высокоблагородие!

– А там что дымит, на самой окраине? – перевел руку вправо, ниже по течению реки.

– Где?

– Вон.

– Там, Ваше Высокоблагородие, зараз под взгорком, маслобойня молотит, а за ей уж винокуренный завод Рыбакова. Он так и дымит. Позадь его же, ближе к реке, отсуль плохо видно, кожзавод дымит. Там много всего наставлено… И пороховой склад Хакина… Кузня… Рядом казенный винный склад.

Помолчали.

– Хорошие здесь места… Вольготно… А тюремный замок где?

– Вон там, – стал указывать Егор, – вот маковки, так это архиерейское подворье, а правее, ближе к горе, на краю согры, видите заплот, а за ним церковка виднеется?

– Да, да…

– Он самый и есть.

– Небольшой.

Егор промолчал.

– Справа это что, кладбище? – поинтересовался подошедший Прохор.

– Так точно, кладбище, еврейское.

Некоторое время все молча смотрели на заваленное снегом кладбище. Местами из-под снежных шапок что-то чернело – видимо, кресты и надгробия.

– А вот тут, – Егор указал по другую сторону дороги, – татарское кладбище.

– Лютеранское тоже есть? – спросил Прохор.

– Не слыхал про такое, – развел руками Егор.

– А наше, православное где?

– Есть, Ваше Высокоблагородие, но оно по Кузнецкому тракту будет и называется Солдатское.

– Почему же оно так называется?

– Да бог его знает, Ваше Высокоблагородие!

Антон Антонович улыбнулся. Непосредственность и прямота Егора нравились Антону Антоновичу. Он верил, что человек с таким характером не может стать предателем, и все больше склонялся к мысли взять его с собой.

– Едемте! – дал команду Антон Антонович, и возок засвистел полозьями дальше.

Караульщики выезда стояли перед спуском в Сухой лог. Их было двое. Рядом с дорогой стояли розвальни и привязанная к ним за поводок лошадь. Завидев приближающийся возок, караульщики поднялись из розвальней и встали посреди дороги.

– Кто такие, куда путь держим? – с хрипотцой в голосе спросил один, не подходя к возку, а товарищ его взял егоровского коня за уздцы.

– Матвей телят еще пасет? – громко спросил Антон Антонович.

– Поздно уж, домой угнал! – весело ответил караульщик. Это был условный пароль – значит, приехали свои, смена. – Отчего ж в неурочный час-то?

– Так надо. Собирайтесь быстренько и до дому, – распорядился Антон Антонович. – Когда на следующий караул заступать, вам подскажут. Велено похвалить за службу.

– Похвальба-то, конечно, и собаке приятна, но и денюжка бы не отяготила карман, –- проворчал тот, что брал под уздцы. – А вы, чай, втроем службу понесете?

– Будет вам и денежка, – ответил Антон Антонович, стараясь держаться так, чтоб мужики лица не могли рассмотреть. – Вот, думаю, перед следующим заступлением и рассчитаются с нами.

– Дай-то бог…

Глядя, как мужики запрягают лошадь, усаживаются, Антон Антонович начал нервничать – ему казалось, что они все делают намеренно очень медленно. Ему же не терпелось двигаться дальше, но при них нельзя оставлять пост.

– Давайте начнем переодеваться! – негромко дал команду Антон Антонович, едва смененный караул отъехал. – Прохор, доставай саквояж!

Прохор метнулся было к повозке, но глянув вслед отъезжающим, остановился.

– Ваше Высокоблагородие, гляньте, кто-то едет сюда!

Антон Антонович резко обернулся – от города быстро катился одноконный возок. Поравнявшись со смененным караулом, возок остановился, возница о чем-то переговорил с мужиками, и тронулись дальше, каждый в свою сторону.

– Тьфу ты! – не сдержался Антон Антонович в сердцах. – Только этого нам и не доставало! Смотреть на меня и быстро выполнять все мои указания! Понятно?

– Так точно, Ваше Высокоблагородие! – дружно ответили помощники.

Из дома протоиерей Михаил направился к Зильбербардту. По договоренности купец к его приходу напишет жалобу в округ и подготовит возок, на котором протоиерея довезут до Буланихи. Изначально-то батюшка планировал ехать на своей кобылке, но видя настроение купца, решил, что совершить поездку можно и за его счет. Уговорились они так: до Буланихи Михаила довезут на зильбербардтовской лошади, а дальше на перекладных, и на это Алексей Алексеевич выдал протоиерею три сотенных. Уговор устроил обоих.

Застоявшийся, откормленный купеческий жеребчик бежал резво, только ветерок посвистывал. Батюшка находился в прекрасном расположении духа. Лихо́ было начало, а под конец все сложилось как нельзя лучше – свои дела в епархии порешает, для храма жертвователя сыскал крепкого на денежку, и все это на чужой кошт[2]. Наконец-то, считал Михаил, небеса смилостивились над ним и дела пойдут на лад.

Письма Зильбербардта Михаил сунул за пазуху. Единственное, что не совсем было Михаилу по душе в поездке, так это перекладные – опять придется спорить со смотрителем, стро́житься.

Едва кибитка поднялась на гору, как встреч – розвальни с мужиками.

– Куда поперлись, оглашенные! – пробасил один, осадив своего сивого.

– По духовным делам, – отмахнулся зильбербардтовский возница, как ему и было велено говорить.

– Так выезд-то из города токмо по особому разрешению Их Высокоблагородия. Оно у тебя имеется? – в голосе мужика слышалось недовольство и даже, как послышалось протоиерею, нотки угрозы.

– Грешно, сын мой, на Божьи дела руки налагать, – ввязался в разговор Михаил, побоявшись, что его возница может спасовать. – Разве может человек себе такое дозволить? Совсем вы кары божьей не боитесь, яко нехристи.

– Да, ладно, Матвей, – подал голос в розвальнях второй мужик, – пущай с имя новый караул разбирается, мы домой едем.

Матвей что-то буркнул и понужнул коня.

Протоиерей легонько пхнул кулаком в бок своего возницу – мол, поезжай, чего рот-то раззявил! Но долго ехать не пришлось. Ещё препираясь с мужиками, и протоиерей, и возница заметили, что на их путь вышли три человека.

Не доехав до преградивших путь пару саженей, возница остановил жеребчика.

– Кто такие будете, куда путь держите? – спросил один из троих. Голос его был ровным и покойным, но почему-то и батюшка, и возница почувствовали себя неуютно.

– В Буланиху, сын мой, надобно мне, – заюлил протоиерей, стараясь говорить мягче, смиренней. – Хворый там есть, присмерти, надобно поспеть исповедовать да причастить… – при этих словах возница повернулся и удивленно посмотрел на красиво врущего батюшку.

– Ну-ка, ступайте оба сюда! – потребовал Антон Антонович. – Возьми коня, – приказал Егору, и тот быстро схватил уздцы.

– Я лицо духовного сана, и вы… – попытался было поспорить протоиерей, но не тут-то было.

– Вынимай револьвер и держи их под прицелом, – шепотом скомандовал Антон Антонович Прохору, а вслух сказал: – Указы Его Величества и духовные лица обязаны чтить и уважать или вас консистория иному учит?

– Неужто в Буланихе батюшка пропал? – громко, со смешком в голосе спросил Егор.

«Вон оно что, – догадался Антон Антонович, – меня хотят провести на мякине! Молодец Егор!».

– Нет, нет, – зачастил протоиерей, поспешно вылезая из кибитки, – слава богу жив и здрав, но…

– Слезай, тебе сказано! – повысил голос Прохор на возницу. – Не жди, когда я тебя оттуда сострелю!

Револьвер в руке Прохора ни протоиерей, ни возница не разглядели, но догадались, что в руке караульного именно он и есть, и возница поспешно выбрался на дорогу.

– Куда же вы путь-то держите? – подступил Антон Антонович.

Вот теперь, стоя от Антона Антоновича в двух аршинах, протоиерей увидел его взгляд, зимняя ночь-то светлая, и по спине его пробежал неприятный холодок. Что-то недоброе, злое увиделось ему во взгляде главного караульного, так он назвал про себя Антона Антоновича, потому как командовал в данной ситуации он.

– Так… я же…

– Ты же… Ты же, – приглушенно, с растяжкой и расстановкой заговорил Антон Антонович, вложив во взгляд всю силу гипноза. Речь протоиерея начала путаться, тон голоса сникать, воля ушла из духа, тело ослабело. Через пару минут священник стоял практически без сознания, покачиваясь, словно былинка на ветру.

Стоящий рядом работник купца Зильбербардта от представшей картины пришел в неописуемый ужас – страх сковал не только тело, но и мысли. Единственное, о чем он успел догадаться, это то, что перед ним не караул, выставленный жандармерией или полицией, а кто-то намного страшнее самых злобных разбойников. С жизнью он попрощался. Сердце, казалось, вот-вот выскочит из груди, пот покрыл все тело, и волосы шевелились под треухом.

Окажись перед Антоном Антоновичем кто-либо другой, он бы просто нагнал на него страху до полусмерти и вернул в город, но священников он ненавидел люто с детства и решил так просто протоиерея не отпускать. Картина того, как священник являлся к ним с мамой на квартиру и, обвиняя ее, маму, в греховной связи с князем, вымогал у неё деньги якобы для замаливания греха, преследовала Антона Антоновича всю жизнь. После ухода священника мама долго и горько плакала. Маленький Володя плакал вместе с ней и готов был умертвить нехорошего дядьку в рясе.

Обезволив священника, Антон Антонович приказал Прохору тщательно его обыскать и, когда слуга передал ему письма Зильбербардта в округ, душевный гнев его дошел до высшей точки кипения.

– Ах, ты… Идушка в рясе… – с трудом переводя дыхание, заговорил Антон Антонович. – Сребролюбец долгогривый… Ну… Вон ты… – гнев, как известно, плохой помощник. Вот и сейчас он только мешал Антону Антоновичу сосредоточиться в выборе наказания. Будь священник один, он, наверное, пустился бы в крайность, но рядом свидетель, а брать на душу жизнь ни в чем не повинного человека – ни в его силах и правилах. Он не душегубец. Собрав всю силу воли воедино, Антон Антонович несколько успокоился, отступил на шаг.

– Помощник, – обратился к Егору, – свяжи-ка этого, – кивнул на возницу священника, – да покрепче, чтоб до утра не распутался.

– Эт мы могё́м, одним мигом будет исполнено! – заторопился Егор.

Возница не сопротивлялся и даже не пикнул, пока Егор связывал ему руки с ногами и рот затыкал.

– А этого мерина сивогривого, – усмехнулся Антон Антонович, – давайте-ка, как говорят у вас в деревне, «пустим цветочком», как бабу гулящую. Свяжите руки за спиной, да повыше к гриве, а потом подол рясы на голове бутоном завяжите!

Егор выполнял дело споро и со знанием дела, а вот Прохор, как подметил Антон Антонович, с некоторой робостью помогал ему. Видно, грешным делом считал нехорошо так поступать с батюшкой. Но и ослушаться воли не достало.

Когда священник и возница были «упакованы» и уложены в кибитку, Антон Антонович успокоился окончательно.

– А теперь, помощник, направь мерина обратно в город, да так, чтоб он без остановки домчал гривастого чревоугодника до самой паперти! Покажи свой талант.

– Сию минуту… извольте поглядеть, – развернув кибитку в сторону города, Егор взял из возка трёхколенный кнут и, встав с широко расставленными ногами у крупа коня, со всего плеча, с оттяжкой, вытянул конягу и притом свистнул столь громко, что у Прохора уши заложило. От удара лошадь встала на дыбы, жутко заржав, а затем с места пустилась вскачь.

– Ой, славно, ой, хорошо! – засмеялся Антон Антонович.

Егор свистнул протяжно еще раз.

Прохору показалось, что все происходящее сон. Вот сейчас он ущипнет себя и проснется. Но нет, это был не сон. Столь злым Антона Антоновича Прохор видел впервой.

– Кабы не выбросило их из кибитки-то, да не померзли, не приведи господи… Грех будет большой, – робко высказался Прохор.

– С такой прослойкой сала, как у него, – кивнул вслед уносящейся кибитке Егор, – он и сутки пролежит на снегу не озябнет. – У него, видно, к священникам были свои счета.

Пока Антон Антонович заворачивал отца Михаила, в гостинице Макарова велись спешные сборы – штабс-ротмистр и поручик укладывали вещи в дорогу. О том, что выезд из Бийска намечен на этот вечер, поручик сказал штабс-ротмистру уже в гостинице.

– Как нынче?! – удивился тот. – А как же Их Высокоблагородие? – изначально от такого известия вид его сделался удивленным, а затем, буд-то догадавшись о чем-то, он ухмыльнулся и, прищурившись, зло произнес: Так-так… – нервно прошагал к номеру Антона Антоновича, посмотрел опечатанную дверь и повторил – Так-так…

«Верно говорил Их Высокоблагородие, – мелькнуло у поручика, – этот может натворить дел, его надо опасаться… ишь как заметался-то».

– И куда ж мы едем? Где они нас ждут? – взгляд штабс-ротмистра был злым, точней сказать – ненавистным.

– Они убыли на дачу совершать обыск и выедут завтра утром…

– Тогда чего ж мы без них-то поедем? Нет уж, обождем их, и все вместе выедем, – прервал поручика. – Оно ведь будет и надежней и спокойней. Не так ли? – при последних словах штабс-ротмистр как-то нехорошо ухмыльнулся, вскинув правую бровь.

– Неверно, – спокойно не согласился поручик. – Приказы Их Высокоблагородия нельзя нарушать. Коли нам сказано выезжать первыми, так тому и быть надлежит. Им лучше знать, кому, когда и куда ехать.

– Да? А обыск-то что, Их Высокоблагородие сам будет производить по даче? – в голосе явная издевка.

– Зачем же, с ними корнет и Прохор выехали.

– Знатные помощнички! Откуда же этому лапотнику ряженому знать, как совершать обыски? Ты, поручик, не хуже моего знаешь, что из мужлана корнет, как из кобыльего хвоста парусина.

– Может, оно и так, да только не моего это ума дело, – и тут у поручика сработал инстинкт самосохранения. Он решил не испытывать судьбу и выехать один. – Впрочем, штабс-ротмистр, вы можете оставаться и ждать возвращения Их Высокоблагородия, а я выезжаю, – и скрылся в своем номере.

Штабс-ротмистр заметался: «Остаться ждать Сахарова? Это, конечно, самое разумное – быть к собранным деньгам поближе, но…». Нарушив его наказ уезжать, он тем самым и озлит Высокоблагородие, и вызовет некоторое недоверие у него. Несомненно!

«И пусть злиться и пусть не доверяет! – горячился штабс-ротмистр. – Мне плевать! Мне деньги нужны! Мои, за которые я рискую пойти на каторгу. Все, я выхожу из игры! Пусть выдает мне мою долю, и я уматываю ко всем чертям из их шайки! Не то я им…» – а вот что он «им», штабс-ротмистр даже и думать не рисковал. Он прекрасно понимал, что целиком находится во власти Антона Антоновича.

Прометавшись по номеру чуть более четверти часа, штабс-ротмистр решил пойти к поручику и изъявить согласие ехать с ним. Но дверь номера поручика был заперта. Штабс-ротмистр постучал – тишина.

– Поручик, откройте, это я, штабс-ротмистр! – негромко позвал. Ответа не последовало.

«Неужто съехал?» – озадачился штабс-ротмистр и спешно спустился вниз, в комнату обслуги. Опасения подтвердились.

– Съехали, съехали, – кивнул мальчуган, – совсем недавно. Гришка-мухомор повез Их Благородие! Коняга у него што надо – только свистни и кнута не надо!

– Куда же он поехал-то?

– Про то не ведаю.

Штабс-ротмистр рванул было к себе, но тут же вернулся.

– Найди-ка мне живейного[3], – озадачил мальчугана, – чтоб через пять минут был у крыльца! – и быстро наверх.

– Не получится! – крикнул ему вслед пацан.

– Это еще почему? – от раздражения ноздри штабс-ротмистра раздулись.

– Так ведь поздно уж.

На мгновенье задумавшись, штабс-ротмистр быстро нашарил в кармане пятиалтынный[4] и сунул его в ладонь пацана.

– И чтоб живо мне, и чтоб не живейный, а лихач у крыльца!

– Бу сделано! – прогорланил пацан, и шасть оболокаться[5].

Страх обуял штабс-ротмистра. Мысли понеслись вскачь, путаясь и спотыкаясь. Все время работы под началом Антона Антоновича он привык, что рядом кто-то находится, дальнейшая жизнь кем-то продумана, спланирована и вдруг – один, сам должен принимать решение. Но не это главное, а то, что оборвалась связь с Антоном Антоновичем, надеждой на безбедное будущее. Страшно. Вносило холод в душу и то обстоятельство, что денег удалось скопить малым побольше четырех сот. И из документов при себе только на штабс-ротмистра. Но на больших станциях с ними легко погореть. Возьмут под микитки, как будь здоров!

«Кто бы мог подумать, – спешно собирая вещи, злился штабс-ротмистр, – что этот щелкунчик умотает один!.. Сукин сын! Нет, неспроста он умотал, неспроста… Сговорились они, сволочи, чтоб меня бросить!». Щелкунчиком он прозвал поручика за то, что он, являясь к Антону Антоновичу, вставал во фрунт и щелкал каблуками.

«Далеко ли он смог отъехать за две четверти часа? – размышлял штабс-ротмистр, сидя в повозке. – Да и в Кузнецк ли выехал?.. Про Кузнецк-то, видно, он ляпнул, чтоб пустить меня по ложному следу… Подлый человечишка!.. Нет, не сам он все это сделал, с подачи Сахарова, тут и к бабке ходить не надо… Но ничего, поручик, ничего, погоди… Нынче Сахаров твоими руками скинул меня с воза, а завтра скинет и тебя… Он всех скинет… С такими деньжищами ему и сам черт не брат…»

Будучи по характеру человеком недоверчивым и легким на обман, штабс-капитан считал и других такими же.

– Погоняй, милый, погоняй! – поторапливал штабс-ротмистр лихача. – Коли догоним возок, обижен не будешь! Давай! – И лихач, пригнувшись, вил вожжами, насвистывал, хотя пара и без того шла крупной рысью. Переводить коней в намёт[6] лихачу не хотелось – до Сухой Чемровки далеко, можно лошадей запалить.

«Ежели догоню, – загадывал штабс-ротмистр, стараясь укрыться от встречного потока обжигающего холодом ветра, – пересяду с ним в один возок и на первом же перегоне пристрелю… Тех денег, сколько собрали и сейчас при нем, на мелкую торговлишку хватит сполна, а там как бог положит…»

Месяц поднялся высоко и, взирая открыто на землю, казалось, усмехался. Беззаботные и жизнерадостные звезды, густо высыпав, тоже смотрели на землю, как бы пытаясь разглядеть то, что не оставило их друга месяца равнодушным. Природа, в ожидании реакции земли на усмешку ночного светила, притихла.

Возок, навсегда увозящий из Бийска начальника отделения Особых поручений, Антона Антоновича Сахарова, а в действительности Владимира N*, легко бежал по не прикатанной еще после бурана дороге.

Крепкий морозец, светлая ночь, распахнутое звездное небо и благополучно завершившееся дело действовали на Антона Антоновича умиротворяюще. Слегка запрокинув голову, он стал быстро погружаться в ясную темно-синюю бездну неба…

И если бы у него была возможность подняться на высоту птичьего полета, то он смог бы увидеть, как в тот момент, когда его возок спустился в лог по Барнаульскому тракту, по Кузнецкому тракту из Бийска выехала пара, в повозке которой сидел встревоженный поручик и довольно часто оглядывался назад, словно опасаясь погони…

***

Не огорчайся, уважаемый читатель, не хмурь брови и не ворчи, что так вот неожиданно приходится расставаться с Антоном Антоновичем и его помощниками. Я прекрасно понимаю, что тебе непременно хочется знать: догнал ли штабс-капитан поручика, как сложилась дальнейшая судьба Прохора и Егора, и, главное, что же сталось с Антоном Антоновичем? Ответы на все эти вопросы и многие другие, в том числе и как вели себя бийские купцы, прознав в скором времени, что их ловко обвели, я расскажу в другой повести.

Согласитесь, что жизнь такой незаурядной личности, как Антон Антонович Сахаров, он же Владимир N*, никогда не примет спокойного течения, даже если у него будут фабрики и заводы. Жить беспокойно, постоянно находиться в зоне риска – это его стихия, его жизнь, и мы с вами обязательно ее отследим.

До новой встречи, уважаемый читатель!

[1] Изначально мост назывался Благовещенским, в 1855 году, после кончины императора Николая, назван Николаевским, а в ноябре 1918 переименован в имени Лейтенанта Шмидта. В августе 2007 года мосту возвращено историческое название – Благовещенский.

[2] Расходы, содержание.

[3] Легковой извозчик средней руки.

[4] 15-копеечная монета.

[5] Одеваться.

[6] Тоже, что и галоп.