1760
Справка.
Семья Романовых (Россия)
• Романов Пётр Михайлович
Отец семейства
21.07.1613
• Романова Елизавета Петровна
Дочь
12.06.1744
• Романов Александр Петрович
Сын
11.11.1742
• Романова Анна Петровна
Дочь
02.03.1742
Семья Гогенцоллернов (Пруссия)
• Фридрих Гогенцоллерн
Отец семейства
1605
• Герман Гогенцоллерн
Сын
11.11.1742
Семья Бурбонов (Франция)
• Карл Бурбон
Глава семейства
1592
• Жан Бурбон
Сын
02.12.1742
• Мария Бурбон
Дочь
19.04.1746
Семья Ганверов (Великобритания)
• Карл Ганвер
Глава семейства
14.10.1610
• Джеймс Ганвер
Сын
04.07.1742
Важные пометки.
Внимательный читатель уже отметил, что имена героев звучат более чем знакомо. Да, это не случайность. Но перед вами — не правящие монархи, а их могущественные тени. Эти семьи, обладающие огромным влиянием при дворах Европы, но навсегда отстраненные от прямого наследования трона.
Международный приём. Глава №1.
{От лица автора}
Вот уже полгода младшая дочь Петра Михайловича, Романова Елизавета Петровна была предписана к Коллегии иностранных дел Российской Империи. Отец ввел её туда не для галочки — она сама попросила об этом. Он переложил на неё разбор депеш с фронтов Семилетней войны и слежку за дипломатической перепиской между Веной и Парижем. Большая нагрузка для молодого возраста? Безусловно, но «ставь планку повыше, чтобы выше прыгать». И она справлялась. Безмолвно и безошибочно. Но о данном мероприятии знали лишь трое: Петр Михайлович, вице-канцлер Михаил Воронцов и сама Елизавета Петровна. Для двора же она была просто юной княжной, чье присутствие на собраниях объяснялось снисходительностью отца к мимолетной девичьей прихоти.
[Коллегия иностранных дел — орган центрального управления, ведавший вопросами внешней политики, аналог министерству иностранных дел]
Дата: 26.09.1760г.
Время: 8:15.
Местоположение: Петергоф, императорская резиденция, пригород Санкт-Петербурга, Российская Империя.
Завтрак подходил к концу. Петр Михайлович, самый молодой из глав «параллельных династий», отодвинул фарфоровую чашку. Его движения были экономны и точны.
— Сегодня вечером начинают съезжаться гости, — сказал он, глядя не на дочерей, а в окно, на штормящий Финский залив. — Первыми будут пруссаки. Фридрих Гогенцоллерн и его сын.
Анна Петровна, старшая дочь Петра Михайловича, оживилась, легкая почти детская улыбка тронула её губы. Она была дворянкой и барской дочерью в привычном для нас понимании.
— С сыном? — её голос прозвучал с искренним, беспечным любопытством. — О, я слышала, он большой любитель балов в Берлине! Герр Гарденберг из посольства рассказывал, будто на последнем придворном празднике он танцевал со всеми фрейлинами по два раза! — балы, светские вечеринки, высшее общество — это было её местом. И, кстати, это было не совсем уж бесполезно. Слухи в высшем обществе могут быть сильнее любой правды и любых официальных заявлений.
Её младшая сестра напротив, никак не отреагировала на слова отца, если не считать хитрющей улыбки и решительного взгляда, в котором уже проглядывалась зародившаяся амбициозная идея.
Петр Михайлович медленно обвел взглядом дочерей, зациклившись на младшей.
— Именно так, — сухо подтвердил он. — И я хочу, чтобы ты, Лиза, занялась их приемом. Полноценно.
— Благодарю за доверие, отец, — ответила Елизавета, поднимая глаза на Петра Михайловича, всё с той же хитрой, но решительной улыбкой, кажется готовой к любым сложностям.
Старшая дочь лишь фыркнула. Опять. Её опять отодвинули на задний план. Её отодвинула её же младшая сестра.
Время: 16:30
Местоположение: Парадный вход во дворец перед Большим Петергофским каскадом фонтанов.
Петр и Елизавета ждали, стоя у края гравийной площадки. Он — неподвижно, руки за спиной, осанка выдает не возраст, а волю. Она — так же неподвижно, с прямой и уверенной осанкой без капли нервозности.
В ворота въезжает черная карета Гогенцоллернов, лишенная прусского герба, но выдержанной берлинской чопорностью. Транспортное средство останавливается напротив семьи Романовых. Первым выходит Фридрих, мужчина средних лет, насквозь пропитанный войной и военным духом, такой же хитрый и острый как его теска, король Пруссии Фридрих II.
— Петр, — голос Фридриха был низким, без тепла, но и без открытой враждебности. Рукопожатие. Короткое, сильное.
— Не ожидал увидеть тебя в таком… праздничном окружении.
— Петергоф, как и Версаль, любит, чтобы за его красотой стояли серьезные люди, — парировал Петр, жестом указывая на дочь.
— Моя младшая дочь, Елизавета Романова.
— Мадмуазель Романова — экономный поклон и стандартный реверанс, — Ваша репутация предшествует вам. Говорят вы украшаете не только балы.
— Герр Гогенцоллерн, слухи на то и слухи, чтобы быть слухами.
{От лица Романовой Елизаветы Петровны}
Всё время нашего приветствия с Фридрихом я ощущаю на себе взгляд лишней пары глаз, непрерывно меня изучавшей.
{От лица автора}
Только сейчас из кареты выходит он — Герман Гогенцоллерн.
— Прошу познакомится, мой сын, Герман Гогенцоллерн, — сказал Фридрих.
— Пётр Романов, — произнес юноша, пожимая руку Петру Михайловичу. Тот ответил легким, почти незаметным кивком головы.
{От лица Германа Гогенцоллерна}
Я перевёл на девушку, которую уже успел изучать, сидя в тусклой карете. Только по наблюдению со стороны, я не смог сделать о ней никаких выводов. Впервые.
Она была именно такой, какой о ней говорили. Нет, не политиком. Я не верю в подобные слухи. Молодая девушка политик, серьёзно? И кто только придумал вкинуть такую глупость и неразумность?
Мне она виделась самой обычной, ни чем не примечательной дворянкой, которой пришло в голову, что она может стать весомым игроком в чисто мужском занятии. Встречал таких, и всех их ломала жестокая серая реальность.
Я взял её протянутую руку и, не смущаясь, поднес к губам, коснувшись тонкой кожи тыльной стороны ладони. Обычно в этот момент девицы либо краснеют, либо делают вид, что смущены, либо, если совсем опытные, смотрят с вызовом. Её рука не дрогнула. Вообще. Как будто я пожал руку мужчине на переговорах. Странно.
— Елизавета Романова, — сказал я, отпуская её руку. — Я много слышал много слухов о вас.
— Надеюсь, они не рассказали вам всего. Иначе будет совсем не интересно.
Её тон не был безыскусным. В нем будто был какой-то подтекст. Хотя, каждому не дураку понятно, что это был за подтекст. Она хотела внести в него таинственность и недосказанность, чтобы придать себе весу, показать свои, как она считает, незаурядные способности, которые в её глазах, безусловно, выглядели впечатляюще. Это было ясно как белый день.
Очередная сломленная дворянка — пронеслось у меня в голове.
— Прошу. Вам нужно отдохнуть с дороги.
Голос Петра Романова вернул нас в действительность.
Мы пошли по бесконечным, сверкающим паркетом коридорам. Отец и Петр Михайлович шли впереди, их тихий разговор тонул в эхе наших шагов.
Во мне кипело желание поиграться с моей новой знакомой. Я решил не терять времени.
— Вам, наверное, скучно здесь, в Петергофе, после зимы в городе? — спросил я, наклоняясь к ней чуть ближе, чем того требовал этикет.
— О, вовсе нет! — воскликнула она. — Здесь так много всего! Фонтаны, прогулки, да и гости скоро наедут — будет весело. Вы ведь любите веселье, герр Гогенцоллерн?
Я хотел, как обычно это делал, поправить молодую мадам, поправить её в обращении ко мне, не Герр Гогенцоллерн, а Герман. Но, увы. Мне хотелось еще поиграться с ней, потянуть немного времени, развлечься флиртом и наблюдением, как очередная вроде бы «взрослая» девчонка теряет от меня голову.
— Конечно, Елизавета Романова.
— И да, я считаю, что жизнь слишком коротка, чтобы тратить её на скуку.
— Прекрасная философия, — она тихо рассмеялась, и звук этот был похож на звон хрустальных бокалов. — Я с вами полностью согласна.
Мы остановились у дверей в гостевой флигель. Петр Романов повернулся.
— Ваши покои. Ждём к ужину.
— Благодарю, — кивнул мой отец.
Я же задержал взгляд на Елизавете. Она уже собиралась уходить вслед за отцом, но обернулась на прощание. И снова подарила мне ту самую, легкую, светскую, ничего не значащую улыбку. Улыбку, за которой, как мне тогда казалось, не было ровным счетом ничего, кроме милого, пустого кокетства.
Я вошел в покои, ощущая привычную уверенность. Она была красива, общительна и, судя по всему, совершенно глупа. Очередная идеальная собеседница для скучных дипломатических вечеров.
{От лица автора}
Проблема Германа Гогенцоллерна заключалась в том, что он не видел, как в тот самый момент, скрывшись от взглядов, Елизавета Романова мгновенно изменилась в лице. Исчезла легкая, игривая кривизна губ. Взгляд, только что сиявший беспечностью, стал холодным и острым, как январский ветер с залива. Она не сказала ни слова, лишь пристально смотрела в пол, строя логические цепочки прямо на ходу. А затем, догнав отца, лишь коротко, на каком-то своем, им одним понятном языке, задала вопрос:
— Пётр Михайлович, сколько лет Герману Гогенцоллерну?
— Восемнадцати ещё нет, — ответил Петр Михайлович, не замедляя шаг.
— Ясно.
Только и всего ответила его шестнадцатилетняя дочь.
Непрошенные гости. Глава №2.
{От лица автора}
Петр и Елизавета шли по анфиладе парадных залов в сторону жилых покоев. В высоких окнах угасал серый свет балтийского вечера.
— И что ты скажешь о сыне Фридриха? — спросил Петр, не глядя на дочь.
— После пяти минут знакомства? — Елизавета чуть замедлила шаг. — Только то, что он умеет держать спину и не смотрит в пол. Остальное — догадки. А догадки в нашей семье, кажется, не в чести.
Петр усмехнулся, но ничего не ответил. Он уже открыл рот, чтобы продолжить, когда в конце коридора показался гонец — молодой человек в ливрее, запыхавшийся, с шапкой в руке. Он почти бежал, и эхо его шагов заметалось под сводами.
— Ваше высокопревосходительство! — выдохнул гонец, остановившись в двух шагах и отвесив быстрый поклон. — Господин Романов... Елизавета Петровна...
Петр остановился, чуть склонив голову. Его лицо не выражало ни удивления, ни раздражения — только легкое ожидание, словно он привык к любым неожиданностям.
— Докладывайте.
— Через четверть часа, — гонец перевел дух, — в Петергоф прибудет Карл Ганвер. С сыном.
Тишина повисла на мгновение. Петр не изменился в лице, но пальцы его правой руки, лежавшей на эфесе шпаги, чуть сжались.
— С сыном, — повторил он ровно. — Вы уверены?
— Так точно, ваше высокопревосходительство. Карета уже миновала заставу.
Петр кивнул, отпуская гонца коротким жестом. Тот поклонился и исчез за поворотом.
— Отец? — Елизавета смотрела на Петра с тем особым вниманием, которое она позволяла себе только наедине с ним.
— Он должен был прибыть завтра утром, с корабля, — Петр говорил медленно, словно вслух проверял факты. — Мы знаем друг друга всю жизнь, но он ни разу не упомянул о сыне. Ни разу.
— Может, гонец ошибся? — в голосе Елизаветы не было надежды, только вежливое предположение.
— Может, — Петр вздохнул. — Но ошибки такого рода случаются редко. Пойдем, Лиза. Встретим гостей.
Они развернулись и пошли обратно к выходу. В сумерках парадный двор уже зажгли факелы. Их свет плясал на гравии, делая тени длинными и зыбкими.
— Пап, — спросила Елизавета, когда они вышли на крыльцо, — если у него действительно есть сын... почему он молчал?
— Хороший вопрос, — Петр остановился, глядя в темноту за воротами. — Карл всегда был скрытен, но не настолько. Значит, либо сын появился недавно, либо... его существование по какой-то причине держали в тайне.
— Для чего?
— Для того же, для чего мы с тобой сейчас стоим здесь и гадаем, — Петр повернулся к дочери. — Чтобы противник не знал всех карт.
В воротах показалась карета. Черный лак, обилие позолоты — вызов, демонстрация. Петергоф встречал гостя, который явился незваным и с сюрпризом.
{От лица Романовой Елизаветы Петровны}
Карета остановилась. Гайдук распахнул дверцу. Первым вышел Карл Ганвер — в темно-синем камзоле, с неизменной полуулыбкой, которую я всегда находила неприятной. Отец шагнул навстречу, и они обменялись рукопожатием — крепким, как у старых друзей.
— Карл, — голос отца звучал ровно. — Ты раньше.
— Обстоятельства, Петр, — ответил англичанин с той же полуулыбкой. — Надеюсь, не нарушил планов.
За его спиной показалась фигура в темном плаще. Парень примерно моего возраста — худой, с острыми чертами лица и глазами, которые, встретив мой взгляд, тут же скользнули в сторону. Слишком быстро. Слишком послушно.
— Позволь представить, — Карл отступил, открывая сына. — Джеймс Ганвер. Мой наследник.
Наследник. Интересно, почему о нем никто не знал.
— Петр Романов, — отец протянул руку парню. Тот пожал ее — движение было точным, но каким-то... безжизненным, словно он делал это по приказу, а не по желанию.
— Елизавета, — Карл повернулся ко мне, и его улыбка стала шире. — Ты прекрасно выглядишь. Взрослеешь.
— Благодарю, мистер Ганвер, — я сделала реверанс. Когда наши глаза встретились, мне показалось, что в его взгляде мелькнуло что-то, похожее на... оценку? Словно он прикидывал, сколько я могу стоить на невидимой бирже.
Парень — Джеймс — стоял в двух шагах и смотрел на меня уже открыто. Не так, как смотрел Герман — с интересом охотника. Иначе. Словно я была... загадкой, которую ему велели разгадать, но он не знал, с чего начать.
Я протянула ему руку. Он взял ее осторожно, почти боязливо, и поцеловал — сухими губами, едва касаясь. Его пальцы дрогнули. Совсем чуть-чуть. Но я почувствовала.
— Джеймс Ганвер, — сказал он тихо.
— Елизавета Романова. Добро пожаловать в Петергоф.
Отец уже двинулся во дворец, увлекая Карла за собой. Они говорили о чем-то негромко — наверняка о политике, о войне. Мы с Джеймсом пошли следом, и несколько мгновений мы молчали. Я чувствовала, что он ждет, когда я заговорю первой, и от этого молчания становилось неловко.
— Вы, наверное, устали с дороги, — начала я. Светский шаблон, безопасный.
— Нет, — ответил он. Потом, спохватившись, добавил: — То есть... да, немного. Но это ничего.
Странный ответ. Словно он не привык говорить о себе.
— Я много слышал о вас, — продолжил он, и в его голосе появилась какая-то заученная интонация. — Мой отец... и другие... говорят, вы украшаете двор и...
— И? — я чуть улыбнулась, давая ему понять, что лесть не обязательна.
Он запнулся. Посмотрел на меня — и вдруг его лицо изменилось. Исчезла маска вежливости, осталась усталость.
— Извините, — сказал он совсем другим тоном. — Я не умею... это все не мое. Комплименты, приемы. Я просто... я просто рад, что здесь не так, как дома.
— А как дома? — спросила я, чувствуя, что нащупала что-то важное.
Он не ответил. Только сжал губы и отвернулся.
Мы прошли еще немного. Я решила сменить тему:
— Чем вы занимаетесь в Англии, Джеймс?
— Ничем, — ответил он быстро. Потом поправился: — То есть... провожу время в библиотеке. Читаю.
— Вы любите читать?
— Это единственное, что мне не запрещено.
Он сказал это так ровно, что я не сразу поняла смысл. А когда поняла — внутри кольнуло. Запрещено? Кем? Отцом?
— А вы? — спросил он, поднимая на меня глаза. — Я слышал, вы работаете в Коллегии иностранных дел. Это правда?
— Правда.
— Но... — он запнулся. — Простите, я не хотел...
— Вы хотели спросить, как девушка может заниматься политикой? — я позволила себе легкую иронию.
— Нет, — он покачал головой. — Я хотел спросить... вам позволяют? Вам доверяют?
— У нас в России, — ответила я, — если человек способен приносить пользу, пол не имеет значения.
Он посмотрел на меня с такой смесью зависти и неверия, что мне стало почти жаль его. Кто бы ни был этот парень, он явно не знал, что такое свобода.
Мы подошли к дверям гостевых покоев. Петр и Карл уже остановились.
— Ваши комнаты, — сказал отец. — Ужин через два часа. Отдыхайте.
Карл кивнул и, бросив на сына короткий взгляд, скрылся за дверью. Джеймс задержался на пороге.
— Елизавета, — сказал он тихо, чтобы не слышали другие. — Спасибо. За разговор.
Он не улыбнулся. Просто исчез в полумраке комнаты.
А я осталась стоять в коридоре и думать: что же такого сделал Карл Ганвер со своим сыном, что тот благодарит за пятиминутную беседу?
{От лица Джеймса Ганвера}
Дверь закрылась. Я прислонился к ней спиной и закрыл глаза.
Она была не такой, как я ожидал. Все, что говорил отец — «выскочка», «играет в мужские игры», «ничего особенного» — все это рассыпалось в прах. Она смотрела на меня не как на сына врага, не как на мальчишку для комплиментов. Она смотрела... как на человека.
И задала вопрос, на который я не смог ответить. «Чем вы занимаетесь?» Чем я занимаюсь? Я дышу. Я жду. Я стараюсь не попадаться под руку.
Библиотека. Единственное место, где отец меня не трогает. Потому что там его нет.
Я вспомнил утро, два года назад...
Flashback
Травма. Глава №3.
Flashback
Мне шестнадцать. Я иду по коридору Кенсингтонского дворца - там, где обычно никто не ходит, потому что здесь только учебные комнаты и библиотека. Услышал голоса, когда проходил мимо. Узнал отца и мистера Эбботта.
Остановился. Не подслушивать - просто ноги не пошли дальше.
- ...вы понимаете, что прерывать обучение сейчас - значит перечеркнуть всё? - голос учителя был тихим, но я расслышал в нем отчаяние. - У Джеймса редкие способности. Если дело в деньгах, я готов работать за половину, только дайте ему закончить.
Пауза. Потом голос отца - ровный, даже скучающий:
- Мистер Эбботт, вы можете остаться. Преподавать придворным. Но если я узнаю, что мой сын посещает ваши уроки - вы уедете из Англии в тот же день. У вас семья, дети. Подумайте.
Я не видел лица учителя, но представил, как он побледнел.
- Я... я понимаю, мистер Ганвер.
- Вот и славно. Ступайте.
Шаги. Я отступил за угол, в нишу. Мистер Эбботт прошел мимо, не заметив меня. Лицо у него было серое.
Я постоял еще немного, потом вошел в комнату. Отец стоял у окна, спиной ко мне. Даже не обернулся.
- Ты здесь, - сказал он. Не вопрос, констатация.
- Я слышал, - ответил я. Голос не дрожал. Я уже научился не показывать.
- Тем лучше. Сэкономишь время на объяснениях.
Он повернулся. Подошел ко мне вплотную - близко, так что пришлось смотреть вверх.
- Ты никогда не пойдешь в политику, Джеймс. Никогда не получишь земли, не сядешь в парламент. Ты - моя тень. А тени не говорят.
Я молчал. Что я мог сказать?
Он усмехнулся и вышел.
***
Вечером, за ужином, отец объявил:
- Мистер Эбботт уезжает. Он посчитал дальнейшее обучение бесполезным. Я с ним согласен.
Я смотрел в тарелку. Вилка в руке не дрожала.
- Ты вообще что-нибудь скажешь? - спросил он, откидываясь на спинку стула.
- Нет, - ответил я.
Он ждал. Я не поднял глаз. Тогда он наклонился вперед и процедил тихо, чтобы лакеи не слышали:
- Ты никто, Джеймс. Запомни это. И благодари судьбу, что я вообще позволяю тебе дышать одним со мной воздухом.
Я кивнул. Это был единственный ответ, который он от меня принимал.
После ужина меня заперли в комнате. Ключ щелкнул, и я остался один.
Я сел на пол у двери и просидел так, наверное, час. Не плакал. Не злился. Просто сидел и смотрел в одну точку, перебирая в голове каждое слово. Итог был прост: меня не существует.
***
Прошло два года. Вечер перед отъездом в Россию. Опять ужин, опять отец напротив.
- Завтра едешь со мной, - сказал он, не глядя.
Я поднял голову. Ждал подвоха.
- Хватит на меня смотреть, как побитая собака. У меня для тебя дело.
- Дело? - переспросил я. В моем лексиконе этого слова не было уже давно.
- Да. Женитьба.
Я чуть не рассмеялся. Вслух. Но сдержался.
- На ком?
- На Елизавете Романовой.
Тишина. Я смотрел на него, пытаясь понять, шутит он или окончательно сошел с ума.
- Ты хоть понимаешь, кто она? - спросил я.
- Ты хоть понимаешь, кто ты? - парировал он. - Ты - никто. И после свадьбы останешься никем. Но она перестанет мешаться.
Я молчал, переваривая.
- Ее отец - мой друг, - продолжил он, помешивая вино в бокале. - Был другом. Пока его дочь не начала совать нос куда не просят. Если она выйдет за тебя - ее влияние кончится. А если не выйдет... ну, варианты всегда есть.
- Ты хочешь меня убить? - спросил я прямо.
Он рассмеялся. Коротко, без веселья.
- Зачем? Ты и так почти мертв. Я даю тебе шанс принести хоть какую-то пользу.
Я кивнул. Опять кивнул. Потому что это был единственный ответ, который он понимал.
- Двух зайцев одним выстрелом, - добавил он, поднимая бокал. - Идеально.
- За двумя зайцами погонишься - ни одного не поймаешь, - сказал я тихо.
Он посмотрел на меня с интересом.
- А ты дерзкий. Впервые за два года. Жаль, что поздно.
Я промолчал.
End Flashback
Я вошел внутрь. Комната была светлой, с высокими окнами. Совсем не похоже на мою камеру в Кенсингтоне.
Отец прошел к столу, бросил перчатки. Даже не взглянул на меня.
- Завтра начнется, - сказал он, скорее себе, чем мне. - Держись подальше от неприятностей.
- Да, - ответил я.
- И не вздумай с ней флиртовать. Это моя игра.
- Я знаю.
Он усмехнулся и вышел в соседнюю комнату, хлопнув дверью.
Я ушел в свою соседнюю комнату. Остался один. Подошел к окну. В сумерках Петергоф казался сказочным - огни, фонтаны, тени парка.
«Моя игра», - повторил я про себя.
Посмотрим.
Три точки зрения. Глава №4.
{От лица автора}
Время: 17:55
Местоположение: Столовая Петергофского дворца.
Петр Михайлович стоял у окна, наблюдая за тем, как слуги заканчивают сервировку. Анна и Елизавета — по обе стороны от него. Анна нервно теребила кружево на манжете, Елизавета, напротив, была неподвижна, как статуя.
— Придут немцы, потом англичане, — негромко сказал Петр. — За ужином никакой политики. Только общие темы. Погода, искусство, последние новости, которые не касаются войны. Вопросы о семьях — только если собеседник сам заговорит. Ясно?
— Да, отец, — ответили дочери почти одновременно.
Двери открылись, и вошли Фридрих с Германом. Фридрих — с привычной военной выправкой, Герман — чуть более расслабленный, но в глазах — та же настороженность, что и у отца.
— Мы как раз вовремя, — произнес Фридрих, подходя к Петру.
— Абсолютно, — Петр кивнул и жестом указал на дочерей. — Моя старшая дочь, Анна Романова.
Анна сделала глубокий реверанс, чуть дольше, чем требовалось, задержав взгляд на Германе. Елизавета — реверанс ровно настолько, насколько нужно, и сразу выпрямилась.
Фридрих окинул взглядом стол, накрытый на семерых.
— Мы ждем еще кого-то?
— Карл Ганвер с сыном. Должны подойти с минуты на минуту.
Фридрих поднял бровь.
— У Ганвера есть сын? Я не знал.
— Я тоже, — сухо ответил Петр. — Узнал сегодня.
Двери снова открылись. На пороге стояли Карл и Джеймс Ганверы.
Карл улыбался своей обычной, чуть высокомерной улыбкой. Джеймс держался чуть позади, и, когда взгляды присутствующих обратились к ним, он на секунду отвел глаза, но тут же взял себя в руки.
— Добрый вечер, — произнес Карл, проходя в комнату. — Фридрих, рад тебя видеть.
— Карл, — ответил пруссак коротко, без тепла.
Карл представил сына. Герман шагнул вперед, протягивая руку.
— Герман Гогенцоллерн.
— Джеймс Ганвер, — ответил тот, пожимая руку. Его ладонь была сухой и прохладной. Рукопожатие — короткое, без попытки показать силу.
Анна подошла к Джеймсу с улыбкой:
— Анна Романова. Очень рада познакомиться.
— Джеймс, — ответил он с легким поклоном. В его голосе не было энтузиазма, только вежливость.
Елизавета тоже подошла, сделала реверанс.
— Елизавета.
— Джеймс.
Их взгляды встретились на секунду. Елизавета заметила, что парень смотрит не на нее, а куда-то в сторону, будто избегая прямого контакта. Интересно.
— Прошу за стол, — объявил Петр, и все начали рассаживаться.
{От лица автора}
Ужин прошел в рамках приличий. Говорили о погоде (в Петербурге рано похолодало), о фонтанах Петергофа (Фридрих заметил, что они не уступают Версальским), о последней опере, которую ставили в Петербурге (Анна оживилася и рассказала, что видела ее три раза). Герман слушал, изредка вставляя замечания. Елизавета молчала, но наблюдала.
К концу ужина Петр поднялся.
— Предлагаю продолжить вечер в малой гостиной на втором этаже.
Все перешли наверх. В одной комнате расположились Петр, Фридрих и Карл. В соседней — молодежь: Анна, Елизавета, Герман и Джеймс.
Комната была уютной: камин, несколько кресел полукругом, низкий столик. За окнами уже стемнело, и огонь в камине отражался в стеклах.
— Ну вот, — сказала Анна, усаживаясь в кресло с видом хозяйки. — Теперь можно и поговорить по-человечески. Герман, вы действительно были на той премьере в Берлине? Говорят, сам король аплодировал стоя.
Герман улыбнулся и включился в светскую беседу. Джеймс сел чуть поодаль, ближе к окну, и молчал. Елизавета выбрала кресло напротив камина, откуда было видно всех.
Она наблюдала.
Анна явно старалась произвести впечатление на Германа. Она смеялась чуть громче, чем нужно, наклонялась чуть ближе, задавала вопросы, на которые заранее знала ответы. Герман отвечал вежливо, но в его глазах не было того блеска, который появляется у мужчины, когда он действительно заинтересован женщиной.
Джеймс сидел молча и смотрел в огонь. Иногда он поднимал глаза и быстро оглядывал комнату, словно проверяя, все ли на месте. Его взгляд на секунду задержался на Елизавете, потом скользнул дальше.
В какой-то момент дверь открылась, и в комнату вошел молодой человек в мундире Преображенского полка. Высокий, светловолосый, с усталыми, но живыми глазами.
— А вот и я, — сказал он, обводя взглядом присутствующих.
— Александр! — Анна чуть не вскочила с кресла. — Ты почему не писал? Отец беспокоился.
— Не было возможности, — он обнял сестру, потом подошел к Елизавете и поцеловал ее в макушку. — Лиза, ты прекрасно выглядишь.
— Ты тоже, — ответила она с теплой улыбкой. — Хотя устал, я вижу.
— Есть немного, — признался он и повернулся к гостям. — Прошу прощения, не представился. Александр Романов.
Герман поднялся и протянул руку:
— Герман Гогенцоллерн.
— Рад познакомиться, — Александр пожал руку, взглянув на немца с легким любопытством. — Много слышал о вас.
— Взаимно, — ответил Герман.
Александр перевел взгляд на Джеймса, который тоже встал.
— Джеймс Ганвер.
— Сын Карла? — уточнил Александр. — Рад. Давно в России?
— Только сегодня приехали.
— Тогда вам повезло — Петергоф в это время года особенно хорош. Утром сходите к фонтанам, пока не замерзли.
— Обязательно, — кивнул Джеймс.
Александр придвинул кресло и сел между Елизаветой и Германом. Разговор возобновился, но теперь в нем появилась другая интонация — более живая, менее светская. Александр рассказывал о службе, о том, как тяжело зимой в полевых условиях, но без жалоб, скорее с юмором. Анна морщилась, делая вид, что ей интересно. Герман слушал внимательно, изредка задавая вопросы — по делу, без пустого любопытства. Джеймс молчал, но теперь смотрел не в огонь, а на Александра, и в его глазах читалось что-то вроде зависти или тоски.
Елизавета заметила этот взгляд и запомнила.
Через несколько часов разговор иссяк сам собой. Все устали. Петр заглянул к ним и сказал, что пора расходиться.
— Завтра новый день, — произнес он. — Прошу всех в столовую к девяти.
Молодежь поднялась и потянулась к выходу. В коридоре они разделились: немцы пошли налево, англичане — направо, Романовы — прямо.
{От лица Германа Гогенцоллерна}
Мы с отцом разошлись по покоям. Я остался один. Скинул мундир на кресло, сам упал на кровать, закинув руки за голову.
В комнате было тихо. За окном — темнота и редкие огни фонарей.
Я прокручивал в голове сегодняшний вечер.
Анна. Предсказуема до скуки. Улыбки, взгляды, наклоны — все по учебнику светского флирта. Таких я видел сотни, и все они одинаковы. С ней можно было бы скоротать вечер, если бы не одно "но".
Джеймс. Странный. Он весь вечер просидел как на иголках, боялся лишний раз слово сказать. Когда говорил — смотрел в сторону. Когда молчал — смотрел в огонь. Интересно, это характер или обстоятельства? Впрочем, не мое дело.
А потом я снова вернулся к ней.
Елизавета.
Я начал прокручивать каждую ее реплику. Их было немного, но все они застряли в памяти, как занозы.
Когда отец представлял меня, она смотрела прямо. Не отводила взгляд, не опускала глаза, как делают большинство девушек при первой встрече. Просто смотрела. И улыбалась ровно настолько, насколько требовал этикет.
Когда я поцеловал ей руку, но она не дрогнула. Вообще. Ни один мускул на лице не шелохнулся. Как будто я не оказывал ей знак внимания, а передавал соль за ужином. Я привык, что девицы либо краснеют, либо делают вид, что смущены, либо, если совсем опытные, смотрят с вызовом. А она — ничего. Пустота. Или не пустота, а что-то другое, что я не смог прочитать.
За столом она молчала. Просто сидела и слушала. Но слушала не как пустая светская кукла, а как человек, который запоминает каждое слово. Я ловил на себе ее взгляд несколько раз — и каждый раз он был спокойным, изучающим, без тени того кокетства, к которому я привык.
В гостиной, когда мы говорили об опере, я заметил, как она чуть приподняла бровь, услышав название. Всего на секунду. Потом снова вернула лицо в нейтральное положение. Что это было? Удивление? Интерес? Или она просто проверяла, замечу ли я?
А когда Александр рассказывал о службе, она смотрела на брата с теплотой, которой я не видел в ней за весь вечер. Значит, она умеет чувствовать. Просто не показывает всем подряд.
Я сел на кровати, упершись локтями в колени, запустил пальцы в волосы.
Что со мной происходит? Почему я так долго думаю о какой-то девушке, которую видел впервые в жизни? Она даже не пыталась мне понравиться. Наоборот — держалась отстраненно, холодно. И это... цепляло.
Я начал анализировать, как привык анализировать все.
Она не дрогнула, когда я поцеловал ей руку. Значит, либо она настолько опытна в светских играх, что давно перестала реагировать на такие мелочи, либо... либо ей действительно все равно. Но тогда зачем она смотрела на меня так пристально?
Она молчала за ужином. Почему? Потому что нечего сказать? Или потому что не хочет говорить лишнего? Анна болтала без умолку, а Елизавета только слушала. Кто из них умнее?
Она улыбнулась Александру — по-настоящему, тепло. Значит, она не ледышка. Просто для других у нее другая улыбка.
И вдруг меня накрыло.
Нет. Нет, нет, нет. Только не это.
Я резко выпрямился, уставившись в темноту.
Я влюбился? В нее? После одного вечера? После того, как она не сказала мне и десяти фраз?
Это невозможно. Это нелепо. Я — Герман Гогенцоллерн, «Кёнигсбержец из Клейста», человек, который всегда контролирует свои эмоции. Я не должен позволять себе таких глупостей.
Но мысли не слушались. Они снова и снова возвращались к ней. К ее глазам. К ее молчанию. К тому, как она смотрела на меня — будто видела насквозь.
Я выдохнул и откинулся на подушку.
Хорошо. Допустим, это случилось. Допустим, я позволил себе эту слабость. Что дальше?
Мы будем видеться. Возможно, годы. Наши семьи связаны политикой, войной, дипломатией. Она будет рядом. И я буду думать о ней каждый раз, когда увижу.
Это опасно. Это может разрушить все планы. Но...
Я закрыл глаза.
Сегодня я позволю себе думать о ней. Только сегодня. А завтра — завтра я снова стану тем, кем должен быть.
И с этими мыслями, сам не заметив как, я провалился в сон.
{От лица Джеймса Ганвера}
Мы с отцом вернулись в покои. Карл прошел в свою комнату, даже не взглянув на меня. Я закрыл дверь своей комнаты, разделся и сел на кровать.
Вечер был странным.
Анна. Красивая, говорливая, но пустая. Она смотрела на Германа так, будто он был единственным мужчиной в комнате. На меня — мельком, из вежливости. Я привык.
Герман. Уверенный, светский, с улыбкой человека, который знает себе цену. Он смотрел на Елизавету иначе, чем на Анну. С интересом. С любопытством. С чем-то еще, чего я не смог определить.
Александр. Появился неожиданно, но сразу стал центром внимания. Военный, брат, сын. У него есть все, чего нет у меня.
Но главное — Елизавета.
Она почти не говорила. Просто сидела и смотрела. Но когда наши взгляды встречались, мне казалось, что она видит меня насквозь. Видит мою усталость, мой страх, мою... пустоту.
Она не пыталась меня развлечь, не задавала пустых вопросов. Она просто была рядом. И этого было достаточно.
Когда мы прощались, она кивнула мне — легко, будто мы были знакомы давно. И я почувствовал, что хочу еще раз с ней заговорить. Узнать, что она думает. Услышать ее голос.
Глупо.
Я лег и закрыл глаза.
«Моя игра», — сказал отец.
Нет. Не его. Моя.
{От лица Романовой Елизаветы Петровны}
Мы разошлись по комнатам. Я зашла в спальню, разделась и села в кресло у камина.
Огонь тихо потрескивал. За окном было темно.
Я прокрутила в голове события вечера, но не позволила себе углубляться. Слишком много новых лиц, слишком много деталей. Сейчас, в усталости, можно ошибиться в выводах.
Утро вечера мудренее.
Я встала, подошла к кровати и легла.
Завтра я узнаю больше.
Через минуту я уже спала.
Сцена со шпагами. Глава №5.
Время: 8:00.
{От лица автора}
Раньше всех в столовую комнату подошли Герман Гогенцоллерн и Александр Романов.
Через пятнадцать минут подтянулась русская семья, с которыми пришёл и Фридрих Гогенцоллерн.
Герман болтает с Елизаветой. Анна с Александром. Все в хорошем настроении, всё спокойно.
В дверях появляются новые гости Петергофа. Это французская семья, она состоит из главы семейства Карла Бурбона, его сына, семнадцатилетнего Жана Бурбона и четырнадцатилетней дочери Марии Бурбон.
Взрослые подошли поздороваться. За ними Анна и Александр Романовы, Елизавета и Герман настолько заболтались, что даже не сразу заметили приход новых гостей.
Постепенно все поздоровались и познакомились. Уже как по традиции, парень, Жан Бурбон, пожал руку старшей из русских сестёр и поцеловал тыльную сторону ладони младшей.
{От лица Романовой Елизаветы Петровны}
Сдержанный, статный, спокойный, по военному выдержанный Жан Бурбон, в мундире полка Французских Гвардейцев¹, следуя из нашивки на его рукаве, он занимает пост шефа.
[Полк французских гвардейцев¹ - французская версия нашего Преображенского полка. Про него будет более подробно в следующих главах].
{От лица Анны Романовой}
Жан Бурбон — бабник, кутила, дерзкий, амбициозный, получает всё что пожелает, ни в чём себе не отказывает. Это то, что я знаю по слухам. Все это знают, сестра в том числе.
{От лица Романовой Елизаветы Петровны}
Болтаем, ну как, поддерживаем вид болтовни. Я с Жаном, Герман с Марией.
Пока девушка пытается флиртовать с немцем. Её брат вежливо поддержал разговор со мной, но видно, его, как и меня, убивают «светские беседы». Честно говоря, если мне предложат выбор между тем, чтобы вести «светскую» беседу или тем, чтобы неочень уважительно промолчать, я выберу второе. Да, может это далеко не лучший способ создать хорошие впечатление о себе, но для меня важно, чтобы моя беседа, с кем-то ни было бы, могла понести пользу и не стала пустозвонным шумом во вселенной.
В этот момент слышу звук открывания дверей. В дверном проёме показываются Карл и Джеймс Ганверы.
Идём здороваться, заканчивая беседу.
— Good morning, Miss Romanova.
— Доброе утро, Господа Ганверы.
Пока все приветствуют друг друга, а уроженцы Лондона знакомятся с гостями из Парижа, я мысленно возвращаюсь к Жану Бурбону: «Многогранный. Вежлив, но сдержан. По-военному холоден. Видимо, он провёл несколько лет в армии или военном училище, это можно заметить по его закрытости и холодности. И этого парня называют главным кутилой Европы? Бред».
— Раз все познакомились прощу к столу. — сообщает отец.
Все рассаживаются.
{От лица автора}
Завтрак заканчивается.
Взрослые, Петр Романов, Карл Ганвер, Фридрих Гогенцоллерн, Карл Бурбон, ушли работать. Им нужно было обговорить и согласовать дальнейшие действия по поводу взаимодействия во внешней политике.
В это время "золотая молодёжь" ушла гулять на улицу, располагаясь на небольшой веранде, выходящей на лужайку. Герман предложил посоревноваться в рыцарском институте, то есть боях на тупых, учебных, шпагах. Многие согласились. Первыми вышли Александр Романов и Герман Гогенцоллерн, остальные расположились в креслах на веранде. Гермнан выиграл 2/3 "битв", но Александр показал себя не хуже.
Следующим вызвался Джеймс Ганвер.
— Разрешите мне тоже попробовать, — объявил молодой человек, вставая со своего места.
— Тогда я вызываюсь выступить вашим противником, — ответил Жан Бурбон, тоже вставая со своего места.
Парни забирают шпаги у немца и русского и выходят на "поле боя".
{От лица Анны Романовой}
Про француза Жана Бурбона частенько вспоминают в светском обществе. Поговаривают он прекрасный фехтовальщик, но больше говорят о его внешности и нраве. Внешностью он и в правду очень красив высокий и подтянутый, благодаря военной службе. Если не ошибаюсь, то он тоже служит в одном из французских гвардейских полков. Своими ярко-синими глазами и светлыми волосами он смахивает на мою младшую сестру. Черты лица у него четкие и, если честно, невероятно привлекательные.
«Интересно, а смотрелись ли они как пара?»
Взгляд на парня. Взгляд на сестру.
Да, внешне они идеально смотрятся вместе. Только боюсь по характерам не сойдутся. Нрав француза оставляет желать лучшего. Амбициозные, развратный, крайне неприятный и невоспитанный человек. Так ещё и девушек меняет как перчатки.
На его фоне вежливая и приятная сестра выглядит резонансно.
Похоже им всё же не быть парой.
А вот про этого Джеймса Ганвера я вообще ничего не слышала ни от отца ни из слухов. Отец ни разу не упоминал о наличии сына у Карла Ганвера, лучшего друга на минуточку.
«А он будет смотреть рядом с сестрой?»
Нет. Однозначно нет. На фоне её аккуратной внешности он выглядит не лучшим образом. Да и по нраву на нашем фоне он выглядит неопытным мальчишкой, хоть и... Стоп, а сколько ему вообще лет? Опираясь на внешний вид, можно сказать, что он ровесник Германа, Жана, Александра и меня, то есть ему около восемнадцати.
{От лица Романовой Елизаветы Петровны}
Парни заняли свои позиции. Начинается бой. Джеймс Ганвер сражается не плохо, но ему ещё далеко до Жана Бурбона. Как я слышала от сестры, француз был очень неплохим фехтовальщиком и это похоже на правду.
Да. За совсем короткий промежуток времени уроженец Лондона проигрывает две битвы, один раз у него из рук выбивают оружие. А тактику у Жана просто превосходная.
{От лица автора}
— Разрешите мне тоже попробовать сразиться с вами, Жан Бурбон, — высказывает своё желание, Елизавета Романова.
— Прошу. — отвечает француз, указывая взмахом шпаги на место перед собой.
Джеймс Ганвер отдаёт свою шпагу Елизавете и занимает своё место на веранде.
Елизавета занимает своё место на "поле боя" перед Жаном. Остальные с интересом наблюдают за ними, в ожидании интригующего продолжения.
Парень невольно заглядывает в её глубокие как море глаза.
— Только не смей поддаваться. — шёпотом молвит девушка, хитро улыбается и тоже смотрит в глаза парня. Тот лишь усмехается в ответ, но хитрющей улыбки не теряет.
Бой начинается. Парень пытается взять силой, но девушка оказывается куда проворнее. Сначала она шагает немного назади, создавая эффект шока и растерянности от тактики парня, но это оказывается лишь театром. Ещё несколько шагов и девушка легко обходит парня с боку. Теперь доминирует она. Парень пытается задавить её силовым наступлением, она лишь проворно уворачивается. Бой идёт уже около двух минут, но ни один из них никак не может превзойти другого. Вдруг, парень оступается и падает на траву, оружие падает рядом с хозяином.
С веранды слышатся удивлённый вздохи.
Девушка-фехтовальщица тоже в недоумении.
— Поздравляю. Вы прекрасно владеете шпагой, Елизавета, — сказал улыбающийся парень.
— Благодарю, — смущённо отвечает она.
{От лица Жана Бурбона}
Даже не сомневаюсь, что она всё поняла.
{От лица автора}
Улыбнувшись в ответ, девушка протянула парню руку, чтобы помочь встать - это знак уважения победителя к побеждённому сопернику.
Парень отвечает на такой жест и берёт её за руку.
Встаёт, но её руки не отпускает.
— Может кто-нибудь ещё хочет выйти со мной на бой? — спрашивает он у ровесников с веранды, аккуратно отпуская её руку.
— Позвольте и мне попробовать, — отозвался Герман Гогенцоллерн.
— Прошу.
Герман забирает у Елизаветы шпагу и та, занимает своё место на веранде.
Снова повисает тишина. Все наблюдают за дальнейшим интересным развитием событий.
Бой начинается.
Отступление одного и наступление другого. Смена ролей. Повороты.
{От лица Романовой Елизаветы Петровны}
Да, бой идёт жарки. Даже кажется, что он куда хуже нашего с Жаном. Вот это мастерство. Видно: сошлись два профессионала своего дела.
Мне кажется или сейчас Герман сражается куда более умело, чем когда боролся с моим братом? Хотя, может и просто кажется.
{От лица автора}
Да, Герман то и делает, что только наступает. Но Жану не приходится сочувствовать. Он даже убрал одну руку за спину, показывая что он вполне в силе справиться и так. Он легко взмахивает шпагой, что порой кажется, что для него это не слишком-то трудный бой.
Бой идёт долго. Уже наверное минуты 4. Для фехтования это непомерно долго.
Наблюдать за этими двумя одно лишь удовольствие. Только проворность и мастерство.
В один момент их шпаги с громким звуком сходятся, образуя идеальный крест — жест признания противника равным себе. Знак крайне высокого уважения между соперниками и признание мастерства абонента.
Шпаги опускаются и военные жмут друг другу руки.
За это время день успел перерости из солнечного в пасмурный. На небе сгустились тучи. Словно подгадав момент окончания одного из самых интересных сегодняшних боёв, начинает моросить дождь.
— Давайте как побыстрее вернёмся во дворец, а то рискуем попасть под ливень, — озвучивает свою мысль Александр.
— Да, пожалуй, с вашими словами невозможно не согласиться, — отвечает француз.
Все встают со своих мест. Последними в здание заходят Елизавета Романова, Жан Бурбон и Герман Гогенцоллерн. При этом Месье Бурбон рукой будто слегка прикрывает спину Елизаветы — жест свойственный только для молодого человека по отношению к своей девушке. От глаз Герр Гогенцоллерна это, конечно, не ускальзывает.
Молодые люди разойдутся по своим делам, в ожидании новой встречи уже вечером.
Дурман. Глава №6.
{От лица Германа Гогенцоллерна}
После ужина все разошлись - взрослые в малую гостиную, молодёжь кто куда. Анна упорхнула с Джеймсом обсуждать какие-то английские романы (или делала вид, что обсуждает, потому что поглядывала на меня слишком выразительно). Александр ушёл, болтая с француженкой. А я задержался в коридоре, сам не зная зачем.
Увидел Елизавету. Она выходила из столовой - не спеша, будто у неё было всё время мира. Платье тёмно-синее, волосы убраны, но пара прядей выбилась и касалась шеи. Я проследил взглядом и поймал себя на том, что делаю это дольше, чем позволено.
- Елизавета.
Она обернулась. В полумраке коридора глаза блеснули - то ли отсвет свечей, то ли что-то другое.
- Герман? - лёгкое удивление, но скорее вежливое. - Заблудились по дороге в гостиную?
Я подошёл ближе. Ближе, чем требовал этикет.
- Нет. Просто решил, что спасать вас от скуки - мой долг как гостя.
- Скуки? - она чуть приподняла бровь. - А с чего вы взяли, что я скучаю?
- Вы выходите из столовой с таким видом, будто только что отсидели трёхчасовую лекцию по теологии. Я узнаю этот взгляд. У меня самого такое лицо после разговоров с прусскими, отцовскими, генералами.
Она усмехнулась. Коротко, но уголки губ дрогнули.
- Наблюдательно.
- Я стараюсь.
- И что вы предлагаете? Лекцию по теологии на свежем воздухе?
- Хуже, - сказал я. - Прогулку. И позвольте дерзость: можно на «ты»? А то эта светская возня «выканья» убивает всякую искру.
Она посмотрела на меня с интересом. Секунду. Две.
- А с чего ты взял, что между нами есть искра?
- Нет? - я улыбнулся. - Тогда тем более стоит проверить.
Она шагнула вперёд, к выходу во двор, и бросила через плечо:
- Пошли. Только учти: если окажешься скучным - верну «выканье» и буду звать тебя «герр Гогенцоллерн» до конца приёма.
Я догнал её в два шага.
- Жестоко.
- Я вообще жестокая. Предупреждаю сразу.
Мы вышли во двор. Ночной воздух ударил в лицо прохладой - Балтика, сырая листва, где-то далеко запах дыма. Звёзды над Петергофом висели крупные, почти театральные.
- Куда пойдём? - спросил я.
- К фонтанам. Там хоть не так темно.
- Боишься темноты?
- Боюсь неизвестности. Но без попыток предугадать её, жизнь была бы не интересной.
- Какое тонкое наблюдение. - задумчиво произнёс я, вдумываясь в смысл слов.
Мы шли по гравийной дорожке. Где-то вдалеке перекликалась стража. Фонтаны в темноте казались застывшими - только чёрные чаши и статуи, при звёздах похожие на призраков.
- Ты всегда такой? - спросила она вдруг.
- Какой?
- Легко заводишь разговоры с незнакомками и предлагаешь перейти на «ты» через пять минут знакомства.
- Только с теми, кто того стоит, - ответил я честно.
- И много таких?
- Считаю по пальцам одной руки. Пока на ней только ты.
Она остановилась. Повернулась ко мне.
- Герман, это опасно.
- Что именно?
- Говорить такое. Я могу поверить.
- А ты не веришь?
Она смотрела на меня долго. В темноте её глаза казались почти чёрными.
- Я не верю никому, - сказала она спокойно. - Это первое правило.
- Скучное правило.
- Зато сохраняет жизнь.
Мы дошли до фонтана «Самсон». В темноте лев казался особенно хищным, а раздирающий его пасть Самсон - почти живым.
- Красиво, - сказал я.
- Страшно, - поправила она. - Он разрывает пасть живому существу. И все называют это красивым.
- А ты как называешь?
- Не знаю. Может, честным.
Я посмотрел на неё. В полумраке её лицо было спокойным, но в глазах - что-то другое. Тень? Мысль? Я не мог прочесть.
- Ты странная, - сказал я.
- Это комплимент?
- Это наблюдение.
- Наблюдения тоже бывают комплиментами.
- Тогда да. Комплимент.
Мы пошли дальше. К набережной.
- А ты? - спросила она, когда мы вышли к заливу. - Ты веришь людям?
- Нет, - ответил я. - Но с тобой почему-то хочется попробовать.
- Плохая идея.
- Знаю.
Финский залив лежал перед нами тёмный, спокойный, только лунная дорожка дрожала на воде. Где-то далеко горел огонёк - рыбачья лодка или сторожевой пост.
- Красиво, - сказал я.
- Да.
- О чём ты думаешь?
- О том, что море не изменить. Оно всегда будет таким - тёмным, глубоким, равнодушным. И это почему-то успокаивает.
- Хочешь быть морем?
- Хочу быть той, кто смотрит на море и не тонет.
Я усмехнулся.
- Ты всегда говоришь загадками?
- Только когда не хочу говорить прямо.
- А сейчас?
- Сейчас я просто смотрю на воду. Наслаждаюсь моментом.
Я встал рядом, опёрся на перила. Ближе, чем позволял этикет. Она не отодвинулась.
- Елизавета.
- М?
- Ты очень красивая. Знаешь это?
- Знаю.
- И тебе это не мешает?
- Мешает? - она повернула голову. - С чего бы?
- Обычно красивые девушки тратят слишком много времени на то, чтобы быть красивыми. И у них не остаётся времени на то, чтобы быть умными.
- А ты считаешь, что я умная?
- Я считаю, что ты опасная. А опасными бывают только умные.
Она улыбнулась - не той дежурной улыбкой, а другой, живой.
- А ты опасный, Герман Гогенцоллерн?
- Для врагов - да. Для друзей - нет.
- А для кого ты хочешь быть для меня?
Вопрос повис в воздухе. Прямой, как удар шпагой.
Я посмотрел на неё. В её глазах не было кокетства - только любопытство. Настоящее, жадное.
- Я хочу быть тем, с кем ты захочешь говорить не загадками, - ответил я.
Она молчала. Секунду. Две. Три.
- А ты смелый, - сказала наконец.
- Дерзкий, - поправил я. - Ты сама разрешила.
- Разрешила. Но не обещала, что будет легко.
- Легко - скучно.
- Это мы уже выяснили.
И в этот момент она покачнулась.
Сначала я подумал, что это игра. Что она делает вид. Но когда она схватилась за перила, а пальцы соскользнули, я рванул вперёд.
- Елизавета?
Она оседала - медленно, будто во сне. Я подхватил её за секунду до того, как она ударилась бы о камни.
- Что с тобой?
- Голова... - прошептала она. - Кружится...
Её глаза закрылись. Она обмякла в моих руках - пугающе лёгкая, почти невесомая.
- Элизабет! - я тряхнул её. - Лиза!
Тишина.
Я подхватил её на руки и побежал ко дворцу. В голове билось одно: только не это. Только не она. Только не сейчас.
Я вбежал во дворец. Через мгновение я у её покоев. Захожу. Прохожу в спальню. Кладую её на кровать. И только сейчас замечаю, она не подаёт признаков жизни...
Аккуратно беру её тонкое запястье, чтобы проверить пульс. Его нет. Пульс не прощупывается.
Нет, нет, нет, это не может быть правдой.
Надо доложить её семье. На выходе из спальни я остановился и посмотрел на неё:
«Вчера я удивлялся, как меня угораздило в неё влюбиться. Теперь я молюсь, чтобы она выжила».
___________________________________________
{От лица автора}
Обращаюсь к тебе, дорогой читатель!
Я вижу, что ты уже оценил лайком и добавил к себе на полку мою историю. Большое спасибо тебе за это!
Хочу попросить тебя прокомментировать мою работу. Делается это не для того, чтобы повысить популярность моей истории, а чтобы я, как автор, могла видеть свои отрицательные и положительные стороны, делая читаемый тобой текст лучше.
Спасибо за понимание!
И ещё большее спасибо за комментарий, который ты оставил под этой главой!
Дурман. Свойства. Глава №7.
{От лица Германа Гогенцоллерна}
Я вышел в коридор. Осмотрелся по сторонам. Никого не было.
В голове шум. Она без сознания. Её сердце не бьётся. Она не дышит. Я пытался здраво соображать. Но выходило плохо. Единственная здравая мысль, к которой я смог прийти, была о том, что надо как-то сообщить её семье. Так, хорошо, уже хоть что-то. Кому тогда лучше сюоб этом сказать.
Словно ответом на мой вопрос из-за угла появился Александр и направился в мою сторону. Он шел с какой-то книженцией в руках и делал вид, что вникает во все её потребности.
«Идеальный вариант».
– Alex! – я подошёл к нему.
– Gerhard? Was ist passiert? (Что случилось?) - спросил он, отрываясь от книги.
«Угольно-черные волосы, переходящие в кроваво-красный. Бледно голубые глаза. Прямо как у меня».
– Elizabeth ist bewusstlos. Gib es ihrem Vater (Елизавета без сознания. Передай это её отцу).
В первую секунду на его лице отобразились удивления и... ужас? Или мне показалось? Будто он и в правду сестру потерял. Но в следующий миг он отвернул голову от меня и его лицо стало серьёзным.
- Verstanden. Jetzt wird es fertig sein. (Понял. Сейчас будет сделано).
Я молча кивнул и вернулся к ней в покои.
Она лежала всё так же, как я положила. Ни двигалась. Ни дышала.
Я взял стул, поставил его в угол комнаты, у изголовья её. Сел. Смотрел на неё и размышлял.
Почему она лежит на грани жизни? Или уже не жизни, а чего-то другого? Почему пострадала именно она? Что произошло?
Неожиданный стук в дверь не дал продолжить мне мысль. Я встал. Я спальню вошли Анна Петровна и Александр, возглавляемые Петром Михайловичем.
Он молча подошёл к дочери, неподобающую признаков жизни. Проверил пульс.
– Лекаря сюда немедля.
Он был непоколебимым в своём спокойствии. Интересно, почему?
Меньше, чем через две минуты в комнату вошёл лекарь. Он попросил нас всех выйти. Мы не сопротивлялись.
Я, Александр, Анна, Петр Михайлович, Жан Бурбон в компании младшей сестры и отца, отец и сын Ганверы, Фридрих Гогенцоллерн, все мы стояли в кабинете Елизаветы Романовой, который находился за стеной от спальни.
Висело молчание. Только Мадмуазель Бурбон тихо что-то вещала на ухо своему брату, но он не был увлечён её повествованием.
По прошествию некоторого времени в нам вышел лекарь. Он не громко просил Петра Михайловича пройти с ним в спальню. Одному. Они ушли.
{От лица Романова Петра Михайловича}
Мы остались один на один с лекарем в спальне.
Я присел на стул подле изголовье кровати.
– Ваше высокопревосходительство, это... – лекарь нервно ходил по комнате, мямля себе под нос.
– Господин Кондоиди, говорите прямо, не мямлите. Что с моей дочерью? – твердо и четко сказал я.
– Умышленное отравление. Это яд, очень сильный и не известный для меня. Опираясь на свой опыт, могу сказать - обычно яды с такими свойствами не оставляют шансов на жизнь. Мне очень жаль, - излов свой монолог, доктор удалился.
А я что? Мою дочь отравили...
«Умышленное отравление...»
Кто? Кто?! Кто посмел поднять на неё руку?! Кто настолько смел, чтобы пойти против нас, против меня?!
Голова машинально и на огромной скорости начинает анализировать обстановку. Кто настолько смел? Или у кому может не хватать инстинкта самосохранения? Кто настолько дерзок? Кто мог легко достать необходимый яд?
На ум приходит только один человек.
Моей злости не было предела.
Взгляд на дочь. Моментальная мысль: «Зачем это было сделано? Зачем?... Надо было это предвидеть. Всё таки она моя дочь».
Я быстро вышел из комнаты. Взгляды все присутствующих в кабинете полетели на меня. Но я оставался невозмутимым. Старшей дочери и Александру я жестом показал идти со мной. Мы ушли в мой кабинет. Единственное, что я тогда сказал, это попросил всех покинуть покои моей дочери.
У себя в кабинете я рассказала Анне и Александру о диагнозе лекаря. Точнее о том, что «нет шансов». Оба поникли.
{От лица Германа Гогенцоллерна}
Я оставил отца одного. Точнее, я сам хотел остаться один, без лишних глаз. Я был в у себя в комнате. Похоже, Петр Михайлович рассказал своим воспитаникам о диагнозе лекаря. До нас всех уже дошли слухи. Шансов нет.
«Почему?... Почему именно она?...»
С целью избавиться от подобных мыслей, я решил выйти на улицу. Может, хотя бы там станет легче дышать.
Я пулей устремился на улицу. Не бегом, конечно, бег привлечёт слишком много внимания. Умеренно быстрым шагом, ну или не совсем умеренным.
Я вылетел на улицу. Свежий прохладный солёный воздух ударил в лицо. Я вышел через главный вход. Стоял перед большим петерговским каскадом фонтанов..
«Вчера я впервые встретил её здесь и тогда же я...»
Я не смог закончить мысль. Почти бегом спустился по лестнице вдоль «Самсона» на дорожку.
«Сегодня здесь...»
Я не дал себе закончить мысль.
Я сел на ближайшую скамейку. Мне было необходимо перевести дух. Локти в колени, пальцы в волосы. Она – это единственное о чём я думал.
«Мы только что здесь гуляли, а теперь она лежит без сознания. Почему?... Почему всё получилось именно так?... Почему именно она?...»
Я поднял голову на главный вход. Там стоят какой-то человек. Светловолосый высокий парень. Жан Бурбон? Я направился к нему.
– Месье Бурбон? - мой голос и моё лицо были непоколебимыми.
– Герр Гогенцоллерн? Добрый вечер. – так же спокойно ответил он, поворачивая ко мне голову.
– Добрый вечер. – сказал я и встал рядом с ним.
Мы молчали с минуту.
– Герман, разрешите поинтересоваться.
– Спрашивайте, Жан.
– Какого цвета была кожа Мадмуазель Романовой? Если не ошибаюсь именно вы первый сообщили о том, что она без сознания. Должно быть, вы заметили это.
Вопрос меня смутил, но я ответил:
– Кожа? Как по мне, самого обычного цвета.
Жан кивнул головой в знак удовлетворения.
– И она не была бледной?
– Нет.
Я с трудом вспомнил подобные подробности, ведь не обратил на них внимание в тот момент.
– Она живая.
Жан улыбнулся мне и кинулся бежать во дворец.
Минута на обработку сказанного и вот я уже лечу за ним.
Он вбегает в её кабинет, а потом и в спальню. Я за ним. Он подходит к ней. Берёт её тонкое запястье и проверяет пульс. Кажется, всего несколько секунд, но для меня они тянулись вечность.
– Пульс есть. Она жива.
Объявил с улыбкой.
- Герман, иди, сообщи об этом её семье. Я побуду здесь на случай, если она придёт в себя.
- Хорошо. – кивнул я и вышел.
В голове у меня была каша. Как? Как такое возможно? Ещё полчаса или час назад она не дышала, а пульса я не нащупал. Как сейчас она может быть жива?
________________________________________
Дорогие читатели, кто из вас способен ответить на последний вопрос Германа Гогенцоллерна?
Спасибо за чтение
Вернуться к книге