« Зверобои» «Разговоры ни о чём или почти правдивый рассказ старого авантюриста о своей жизни…»

Глава 1

Посвящается старшему поколению…

«Если бы молодость знала, если бы старость могла…»

Рассказывали:

Малыгин Юрий Иванович

Брудов Александр Васильевич

Тарасенко Александр

Миронов Борис Николаевич

Матвеев Валерий Иванович

Семёнов Андрей Леонидович

Пролог

Скорый «Владивосток-Москва»… Понимающему человеку дальше ничего объяснять не нужно. Он и сам в курсе. Ну а незнающему кое-что можно и пояснить — почти неделя в тесном купе здорово так способствует налаживанию не то что дружеских отношений, но приятельских уж точно. И дело не в совместно съеденной курице, не в распитии точно уж не одной бутылочки сорокаградусной, а в особой душевной атмосфере. Здесь можно запросто поделиться с попутчиками самым наболевшим, выплеснуть из потаённых глубин души все свои горести и страхи, сомнения и печали. То, что ни в каком другом случае никогда бы никому не рассказал. А здесь — можно. Ещё бы, через несколько дней вагон плавно остановится у перрона Ярославского вокзала, лязгнет напоследок натруженными буферами, и твои недавние попутчики, те, с которыми ты столько дней делил кров и стол, в один момент станут чужими и напрочь забудут всё услышанное. И заторопятся, заспешат на выход, громыхая чемоданами и шурша объёмистыми сумками, словно стесняясь своих недавних откровений. И, шагнув из тёплого вагонного нутра на столичный вокзальный перрон, вздохнут удовлетворённо — с облегчением оставляя за спиной и поднадоевшее путешествие, и долгие откровенные разговоры по душам. Было, да сплыло. Забылось. А ведь на душе у каждого из них действительно стало легче. И никакие психотерапевты не нужны… С соседями по купе давно распрощался. Молодёжь ещё на подходе к вокзалу в числе самых нетерпеливых ускакала в тамбур, за ними и Юрий Иваныч потянулся, мой нечаянный, но очень интересный собеседник и весьма занимательный рассказчик. И только я не торопился на выход, не толкался в проходе с сумками и чемоданами среди пассажиров, с которыми за долгую дорогу почти сроднился и которые в этот момент из почти своих стали вдруг совершенно чужими. Дело знакомое, поэтому и сидел я сейчас в купе, прикрыв сдвижную дверь. Но не до конца, а так, оставив невеликую щель шириной в ладонь. Спешить мне некуда, всё равно электрички ходят довольно часто в нужном мне направлении, а полчаса задержки после длинного путешествия никакой особой роли не играют. Так что сидел и сидел себе спокойно, пережидая в своём купе суету сборов и плотную толкотню в проходе. Постельное давно сдано, за чай рассчитался. Ну не моё это, толпиться в тамбуре, терпеть болезненные удары чемоданных углов по ногам, тут же выслушивать торопливые извинения и терпеливо кивать в ответ. Мол, ничего страшного. Мы же здесь все свои, практически родные люди. Были. Поглядывал через узкий дверной проём на уже бывших попутчиков по вагону, отстранённо вслушивался в доносящийся из-за окон суетливый гомон вокзала и вспоминал. Вспоминал так захвативший меня рассказ одного из соседей. Рассказывал он о своей жизни, непростой и тем не менее весьма и весьма интересной. Интересной, наверное, еще и потому, что касался он хорошо знакомых мне с детства мест? А кое-какие названные моим нечаянным собеседником имена и фамилии были мне косвенно знакомы по рассказам моих родителей? Может быть… И я буду не я, если по возвращении домой не запишу всё услышанное. Вот только все эти имена и кое-какие географические названия обязательно нужно будет изменить. Так, на всякий случай. Мало ли что… И до того я окунулся в накатившие вдруг воспоминания, что пропустил всё. И быстро опустевший вагон, и наступившую следом тишину, и тихонько отъехавшую в сторону дверь, и появление на пороге купе облегчённо вздыхающей проводницы, наконец-то скинувшей со своих плеч хлопоты продолжительного пути и довольно проверяющей своё обезлюдевшее хозяйство. Она-то и заставила меня очнуться, подхватить свои немудрёные пожитки и, смущённо извинившись за задержку, поблагодарив за заботу, заспешить на выход. Последующая встреча с родственниками и друзьями закрутила водоворотом событий и к своему решению записать всё услышанное и так заинтересовавшее меня в этой поездке по вполне объяснимым и понятным причинам я вернулся не скоро. Только недели через две у меня получилось засесть за компьютер и наконец-то начать работать. Сумел ли я правильно запомнить рассказанное мне в недавней поездке? Не знаю. Как смог, так и запомнил. Почему-то тогда казалось неуместным записывать разговор. А сейчас я об этом остро сожалел. Ещё удивительно к месту пришлись и собственные воспоминания, и услышанные мною когда-то давно воспоминания знакомых и незнакомых людей. И всё это наложилось на впечатления от разговоров «по душам» в тесном ночном купе, отразилось в тексте. Постарался оставить без авторских изменений и правок эти воспоминания, пересказал точно так, как услышал их когда-то. По крайней мере, на это надеюсь. Потому что время жестоко и уже никогда никого не переспросишь, не уточнишь подробности. Потому что уже всё, ушло то время, ушли люди. К сожалению. Остались они лишь в моих воспоминаниях и в своих рассказах… Чтобы всё это не утерялось окончательно, решил воспользоваться своим правом и поделиться воспоминаниями с вами, мои читатели. Что получилось в итоге? Надеюсь, что что-то получилось. Поэтому не судите строго и прежде, чем начинать бросать в автора тапками, припомните замечательную надпись в салуне Дикого Запада: «Не стреляйте в пианиста, парень играет, как умеет…»

Глава 1

Сколько мне тогда было лет, в моём далёком-далёком детстве, почти в самой серединке прошлого века? Года два? Или ещё меньше? Кошмар! Особенно, когда представляешь свою жизнь в цифрах, в прожитых годах — СЕРЕДИНА ПРОШЛОГО ВЕКА… Это же надо, сколько лет и зим над головой незаметно пролетело… Конечно, сейчас я не вспомню точно тот свой возраст, а подсказать мне о том и о тех давних событиях, само собой, никто и не сможет, потому что некому уже подсказывать. Но самые мои первые воспоминания чётко связаны с рассказами родителей о своей юности. Хотя тут я передёргиваю. Самым первым воспоминанием была раскрашенная игрушка — коричневая собака на красных деревянных колёсиках. Хорошо помнится, как я осёдлывал свою любимую зверюгу и разъезжал на ней по комнате. Какой огромной она мне тогда казалась… И ещё катание на санках… И даже не катание, а затаскивание на горку этих самых санок. Потому что очень уж они для меня неподъёмные были. Ещё бы, ведь меня увезли с Чукотки в двухлетнем возрасте, поэтому и годков мне должно было быть не более двух. Но, затаскивал. Потому и помню, наверное… И да, ещё отлично вспоминаю двух девочек. Одна постарше, а другая помладше. Хотя обе они тогдашнему мне казались взрослыми. Всё со мной возились, присматривали, наверное. А, как я узнал позже, тогда им и было-то лет по восемь и пять соответственно. Иногда не всё является именно таким, каким оно нам кажется в данный момент… А вот уже потом более понятные и чёткие воспоминания. И первый трёхколёсный велосипед, и те самые рассказы перед сном. Многое из услышанного позабылось, потому что не ценил я это по молодости и лишь сейчас начал остро жалеть об утерянном. И потому особо ценными оказались воспоминания о своей непростой жизни моего разговорчивого попутчика по купе. Уж их-то я постараюсь сберечь. И поверил я в его рассказы сразу. Потому что тоже очень хорошо помнил свои впечатления из далёкого-далёкого раннего детства. Поверил, хотя умом понимаю, что наверняка что-то в них и было приукрашено. Но подобным и я грешу, поэтому постараюсь всё рассказанное мне передать без особой обработки, так, как услышал.

Начало…

— Вот у прабабушки моей по отцу было двенадцать детей. В Орловской губернии, село Второе Дровосечное. И ведь все девки народились! А тогда же как было? Такой обычай существовал, что пока старшая из них замуж не выйдет, другие сиди в родительском доме и не жди замужества. А та старшая ну до того вредная была, Дарьей её звали, что никто из парней девку не то что замуж не брал, да даже близко на гулянках не подходили. И такой у неё был дурной характер, что даже из-за забора всех доставала, дразнилась. И все сёстры её за это ненавидели. Ну ещё бы… Ну и один раз своего отца так достала таким своим поведением, что он палкой ей нос перебил… Зачем? Говорю же, достала уже всех, додразнилась… И в конце концов прадед не выдержал! Он палку в сердцах и кинул, чтобы её от забора прогнать, да немного промахнулся… Погорячился… Короче, получилось, как получилось. Ну и какие после такого вообще могут быть сваты? С кривым-то носом? Вот и отдали её за первого встречного-поперечного, лишь бы с глаз долой этакую ношу сбыть. Ещё же одиннадцать девок в доме подрастают… Прадед в конце концов плюнул и выдал её за Никиту, пастуха сельского… Да лишь бы с рук этакую беду сбыть… А у того же ни паспорта… Да ничего за душой не было, ага… Ну, последнее в тот момент никого не интересовало по понятным причинам, а вот паспорт жениху для записи в церкви кум прадеда свой собственный отдал. Так с чужого паспорта и пошёл наш род… А у прадеда-то своя фамилия была Востриков… Да… Так что повенчали их скоренько. А там у молодой пары и отец мой народился. В тысяча девятьсот двадцать четвёртом году Дарья Ивановна своим дурным характером так мужа достала, Никиту Григорьевича, что он от неё сбежал! И сына с собой забрал. И они вдвоём смываются куда подальше, аж на Дальний Восток, в Сучан… Так что оно всяко с девками бывает… А по материнской линии мы из терских казаков. Мать всё говорила, что «надтеречные» мы. И название станицы говорила, да вылетело оно у меня из головы. А фамилия у них была Шамрай. Это я точно помню! По Айгуньскому договору тогда же казаков активно переселяли на охрану границы… И с Дона переселяли, и с Кавказа. Вот они и приехали тогда в Приморье, в станицу Медведицкую, на реку Уссури. Бабушка моя по матери, Евгения Марковна, вышла там замуж, за Коваленко Петра. Он железную дорогу в Ружино строил и тоже был переселенцем — приехал в Приморье из Черниговской губернии. Народилось у них семнадцать детей. Про всех не знаю, сколько их выжило, и кто из них куда делся, помню только про дядю Мишу и дядю Ваню. Да, мать ещё про брата Марка часто рассказывала. Его же застрелили на глазах у семьи прямо на крыше родной хаты! В 905-ом году, когда восстание было… Он же тогда как раз во флоте служил, офицером во Владивостоке. Ещё помню, что фотографии были у нас, где он в морской форме… Ну а куда все те фотографии делись после смерти родителей, теперь и не знаю. Пропали куда-то при переездах. Мы же много раз потом куда переезжали. Но об этом я чуть позже расскажу. Как оно тогда с Марком-то получилось? А восстание-то быстро подавили, и они, революционеры-то, и разбежались все, кто куда. Он домой вернулся. И полиция его брать пришла, арестовывать… А он же отстреливался… Вот Марка прямо на чердаке родной хаты и застрелили… Наверняка кто-то из соседей увидел и сдал… А дядя Миша на войне в танке под Курском сгорел… Один дядя Ваня из них всех после войны живой и остался… Ну и ещё моя мать, конечно… — Что-то я вперёд забежал… — мой собеседник прервал тихий рассказ, замолчал, задумался, ушёл в свои воспоминания. За окном в наступающих сумерках проплывали суровые, величавые сопки Яблонового хребта, внизу под дорогой серебристой лентой куда-то отчаянно спешила невеликая речка, белела бурунами на многочисленных порогах. Мирно похрапывали на верхних полках молодые ребята-отпускники. Хорошо молодым — спать в любой ситуации можно без проблем. Тут как раз и чай нам принесли. В подстаканниках. И пачечку печенья. Юрий Иваныч встрепенулся, подсел к столику. Булькнул в стакан два кусочка сахара, позвякал ложечкой по стеклу. Ну и я последовал его примеру. Заодно и упаковку с печеньем распотрошил. Сижу тихонько, чаёк прихлёбываю. Горячий же. — В двадцатом году мать отдали в люди, во Владивосток, присматривать за детьми какого-то большого чиновника, — вернулся к рассказу сосед. — И было ей тогда десять лет. А отдали потому, что в станице-то какие у неё перспективы? Никакие. Замуж выйти, когда подрастёт? И всё… Да и то, попробуй выйди. А тут большой город, столица… Вот её там и пристроили… Хорошо они к ней относились. Учили всему вместе со своими детьми. Рассказывала, что очень хорошо жила. И случай такой был… В семью этого чиновника был вхож какой-то молодой японец. Тогда же всё южное Приморье интервенты захватили… А как вхож был? Тогда же модно было приёмы всякие устраивать, вот он в качестве гостя и приходил. А как отказать? Власть же… Ну а когда Красная Армия начала наступать, те интервенты прочь и побежали. Ещё бы, сколько награбили, сколько мирного населения вы́резали... И перед уходом из города принёс тот японец карту и отдал моей матери. Оказалась та карта схемой минирования морской крепости Владивостока. И строго наказал отдать сразу же первому встреченному красному командиру. Почему именно ей? А не знаю! Может, ему просто больше некому было отдать? Молодой такой был японец… И вот она пошла к нашим. А они тогда входили во Владивосток по нынешнему проспекту «25-ого Октября». Кони грязные, ободранные, рассказывала… Короче, отдала карту какому-то красному командиру. И они эту морскую крепость спасли. Разминировали. Матери тогда лет двенадцать было… А ещё через несколько лет она пошла учиться на РабФак, где и познакомилась с моим отцом… Так, что-то я не о том развоспоминался…

*** Мой попутчик и рассказчик в очередной раз прервался: — Дело к ночи. Давай-ка спать укладываться. Наши ребята до того сладко похрапывают, что аж завидки берут. Согласился молча, лишь кивнул в ответ да на ноги поднялся. Ну а почему бы и не согласиться? А продолжение рассказа никуда не денется. Вот есть у меня такое ощущение, что моему попутчику по какой-то своей причине выговориться нужно. Заснуть сразу не получилось. Долго ворочался под стук колёс, находясь под впечатлением от услышанного. А ведь чем-то зацепил он меня. Наверное, тем, что давно я подобного не слышал. Крутился с боку на бок на узкой полке и не заметил, как отключился под размеренное раскачивание вагона, под тихое позвякивание чайных ложечек в опустевших стаканах на столике. И снились мне тесные Владивостокские улочки, плотно забитые ободранными, грязными и тощими лошадьми. Лошади эти всё на меня за что-то обижались и очень жалобно ржали. И ещё почему-то снилась огромная толпа всадников в кожаных кепках и куртках… Наутро проезжали Байкал. Место достопримечательное, поэтому все мы с понятным интересом уставились в окно. И не до рассказов нам было. Раньше, давным-давно, ещё в прошлом веке, годах так в семидесятых, было интереснее — поезд обязательно останавливался в Слюдянке, ждал встречного товарняка, и пассажиры, те кто посмелее, с шутками бежали к озеру, окунуться в его холодной воде. Стоянка-то получалась непонятной по времени. Правда, дело это было не такое уж безобидное. Встречный состав мог пойти по путям между нашим поездом и озером. Наш поезд трогался, купальщики начинали метаться вдоль медленно плетущегося товарняка, проводники дёргали стоп-краны и начиналась ругань. Эх, как тогда всем было весело… А вот вечером после душа за уже ставшим традиционным вечерним чаем наши посиделки продолжились. Молодёжь из купе умотала к каким-то новым знакомым в соседний вагон, поэтому никто не мешал нашему дружескому общению. И не отвлекал Иваныча от занимательного рассказа… — У матери нас было четверо, я третий. Ритки ещё не было, — похрустывал сушками Иваныч. Печенюшек сегодня не было, и мы переключились на другую выпечку. — Значит, мне где-то года три и было. А оттого-то и любви мне досталось чуть больше, и родительской заботы. Или потому что к тому времени старшие братья уже выросли? Не знаю. Было ли ещё что-то? Возможно и было, но сейчас я этого уже и не упомню. Остались лишь какие-то очень и очень ранние смутные образы моих собственных воспоминаний. Или не от моих? Теперь уже и не понять… Зато отчётливо, как сейчас, помню горящую под низким потолком тусклую лампочку зелёного в узорах китайского абажура, прячущиеся в углах комнаты таинственные тени… И мама… Сижу у неё под мышкой, притаился, пригрелся, а она в руках кружево вязанья держит, спицами убаюкивающе постукивает, ниточку шерстяную из клубка поддёргивает и тихим голосом мне очередную сказку рассказывает. Только потом я понял, что это и не сказки вовсе были, а повествование о своей непростой жизни. А в ту пору мне просто до одури было интересно слушать эти мамины рассказы, уютно прижавшись к родному боку, примостившись под крылышком маминой руки, притаившись в своих надуманных детских страхах, отворачиваясь в сторону от дрожащих теней по углам и прижмуривая глазёнки, потому что куда бы я ни повернулся, взгляд сразу же упирался в новую тень, находил или придумывал очередные страхи. И это было настолько упоительно, придумывать эти страхи и вроде бы как их же и побаиваться, при этом надёжно укрывшись маминой рукой, вслушиваясь в родной голос, что я каждый вечер с нетерпением ждал, когда же мама закончит свои многочисленные дела и заботы и сядет за вязанье… А батя о войне никогда не любил рассказывать… Лишь изредка, спустя годы, на День Победы после семейного застолья отец словно бы немного отмякал душой и вот тогда скупо делился своими фронтовыми воспоминаниями. Правда, потом неделями спать по ночам не мог, всё ворочался и вздыхал тяжко, да курил в форточку. Трубку набивал табаком — разламывал папиросы «Герцеговина-Флор» и курил, как сейчас помню…

*** Попутчик замолчал, ушёл в себя, задумался. Тихонечко и уже привычно позвякивала о гранёное стекло чайная ложечка, и я встал, подхватил оба наших стакана и вышел из купе. Не хочу мешать воспоминаниям — пусть побудет один. А я пока пройдусь по коридору, да стаканы наполню кипятком. В дверях оглянулся. Юрий Иванович настолько ушёл в свои воспоминания, что не обратил никакого внимания на мой уход. Поезд вписался в очередной поворот, следуя причудливым изгибам железной дороги, и в купе на какой-то краткий миг ворвалось золотистое жаркое солнце. Разогнало по углам тени, ярко высветило плотную, крепкую фигуру Иваныча, сверкнуло искорками в коротком седом ёжике стриженых волос, запуталось в густых бровях, словно запнулось, и тут же исчезло за занавесочкой пыльного окна. После яркого солнца глаза не сразу привыкли к полусумраку купе, но крепкий силуэт далеко не старческой фигуры так и стоял перед глазами. Зажмурился крепко на секунду, развернулся и шагнул на красную ковровую дорожку коридора… С проводницей немного покалякал ни о чём, прихватил дополнительно ещё пару упаковочек сахарку с синим локомотивом на обёртке и вернулся в купе. Наверное, уже можно? И не ошибся. Попутчик мой обрадовался свежему чаю, но, так показалось мне, скорее обрадовался моему возвращению. Похоже, не очень уж радостными были те воспоминания. В стакане ещё оставалось около половины, когда мой собеседник вздохнул и продолжил рассказ. Правда, перед этим застенчиво поинтересовался, не надоел ли он мне своими речами? Уверил его в обратном и приготовился внимать.

*** — Всё рассказанное, само собой, в подробностях и деталях не запомнилось, — продолжил Иваныч. — Но кое-какие моменты удивительно отчётливо навсегда врезались в детскую память. Настолько отчётливо, что я и сейчас могу повторить эти рассказы не только слово в слово, но и воспроизвести всю богатую интонацию моих родных рассказчиков. А тогда всё это захватывало дух, вызывало немалое удивление, словно я слышал нечто очень знакомое, уже один раз мною услышанное и пережитое, а потом по каким-то причинам благополучно позабытое… Слушай… А потом я тебе и про себя расскажу…

Глава 2

Отец закончил войну в сорок третьем… Кое-как ковыляющий на костылях из-за развороченной от разорвавшейся рядом немецкой мины ноги, с пробитым пулей плечом, изрезанный в военных госпиталях докторами, исчерканный старыми и недавно зажившими шрамами вернулся в Сучан. Только одних нашивок от тяжёлых ранений было пять полосок, а ведь ещё и лёгкие имелись… Да кругом он был весь в шрамах… Но повезло ему, уцелел в пекле войны, выжил. И пусть правая нога, кости которой хирурги собрали буквально из осколков, плохо гнулась и работала со скрипом, зато осталась на месте. А не была отрезана и выброшена в отходы. Левой повезло больше, она не так сильно пострадала от той мины. Время быстро лечит и костыли скоро оказались лишними — им на смену пришла деревянная палочка. Вот без палки ходить на дальние расстояния было никак невозможно. Ну а то, что раненая нога всё время мозжила сильно, особенно на перемену погоды, так и что? Зато целая, зато живой… И ещё один подарок от той немецкой мины остался с ним на всю оставшуюся жизнь — это в синих оспинах и пятнах от близкого разрыва немецкой мины лицо. Отметка прощальная от той войны… Ну и осколки в теле никуда не делись, и зажившие шрамы, и инвалидность. Правда, осколки эти в сорок седьмом году всё-таки ему из груди вырезали. Отец потом их показывал. Чёрные и страшные кусочки мёртвого металла. Вырезали, правда, не все, все так и не смогли, побоялись… Там же на фронте отец во второй раз вступил в партию. Первый-то раз он ещё в двадцатых был в ряды принят, на Сучанской шахте. Он тогда коногоном под землёй трудился. Тогда же добытую породу только на лошадках и вывозили, электричества в шахтах не было. Они же с дедом сразу шахтёрами устроились работать, когда от Дарьи Ивановны сбежали. Дед мой в забойщики пошёл, а отец в коногоны… Почему всё-таки во второй? Вот ты торопыга… Говорю же — в первый раз его ещё на шахте в партию приняли. И уже как бы от партии на РабФак учиться послали. А РабФак тогда был во Владивостоке, в Китайском городке. Рассказывал потом — китайцев там сто-олько было, ужас. Ага. Все в синем ходят и всё по-своему лопочут. «Ходя, ходя» их звали… А джонок сколько было в Семёновском ковше! Паруса косые… Там же на учёбе они с моей матерью и познакомились. И там же, во Владивостоке, у них Владислав родился… Старший мой брат… А уже после РабФака они вернулись в Сучан, и его первым секретарём партии назначили, в самом начале тридцатых. И жили они у родителей матери, в старом доме. Где? Так на Банковской же! Прямо напротив рынка. Ты же Сучан знаешь? Знаешь… — Это тогда он Сучан был, а сейчас Партизанском называется. — Ну-у, да. Как с китайцами дружба медным тазом накрылась после событий на Даманском, так у нас в крае срочным порядком все китайские названия заменили на наши. Зря, конечно. Привыкли чуть что, историю переписывать… Так вот, старый дом на горке стоял, и мы все в нём выросли. На той его стороне, что к саду была обращена, красной краской большими буквами гордо написали, как сейчас вижу: «Вадя!» Старшего брата так дома звали. — Досталось за надпись-то? — Да я уже и не помню, — схитрил Иваныч и уклонился от ответа. И быстро продолжил, возвращаясь к рассказу. — Там мы все и жили сначала. Это потом уже родители свой собственный дом построили. Не одни, конечно, все им помогали. И дед с бабушкой, и мы поучаствовали… В тридцать седьмом партия послала батю в Ленинград учиться, во Фрунзенское училище. Отец всегда мечтал морским офицером быть, вот и поехал. А дорога тогда какая была? Не знаешь? То-то… Короче, опоздал батя в училище, приём уже закончился и его военкомат Ленинградский решил отправить на учёбу в танковое училище! Куда? А не помню, куда. В Тамбов, что ли… Да не важно! Важно, что отказался батя наотрез на танкиста учиться, и его из партии исключили. И закрыли… Время тогда такое было… Отсидел он в Ефремове полгода. Потом реабилитировали, выпустили, и он вернулся в Сучан. И пошёл работать в СучанТорг. Реабилитировали же, потому и пошёл. А вот в партии всё-таки не восстановили… В сорок первом война началась, и его призвали. Дивизия вроде бы как Сто девяносто первая стрелковая называлась. Формировали их в Смоляниново. И эшелоном отправили сразу под Москву. Всё у них было! Дивизия-то кадрированная. И обуты все, и одеты, как положено. И оружие у всех было, даже машины разведки БТ-7 и танки 26-ые… Рассказывал — в бой сразу бросили, «с колёс». «Ура-а!» Танки впереди. А экипажи за своими танками вместе с пехотой позади бегут. Один мехвод оставался на месте. Почему? Так движки же на авиационном бензине работали! Броня слабая — одно попадание в него, и танк словно свечка вспыхивал… А батя ведь офицером был. И струсившего бойца тогда застрелил. Ну, чтобы панику в бою пресечь. Тогда же приказа Сталина ещё не было… — Какого приказа? — А «Ни шагу назад»… Да, застрелил… И батю разжаловали и отправили в штрафбат… Рассказывал, сейчас уже точно название места и не припомню, но вроде бы как под Старой Руссой, вывели их на позицию, а там болото… Ночь, морозец и не пошевелиться — немцы стреляют сразу, пули над головой так и посвистывают. Так до утра в стылой болотной воде и лежали. А утром команда готовиться к атаке. Вставать, а шинели в лёд вмёрзли. И не только шинели. Но, поднялись кое-как… Не все… Оглядывается, а вокруг серые холмики в воде лежат… Замёрзли… Выдали каждому пережившему ночь по полкружки спирта, винтовку одну на пятерых, по одной обойме патронов и вперёд, завод какой-то отбивать у немцев. Отбить-то отбили, а там чаны со спиртом! Братва в тех чанах тонула… Короче, немцы потом без единого выстрела завод назад взяли. Потом уже во второй раз их оттуда выбили. А батя после той первой атаки сразу в госпиталь попал. Ранило его тогда в первый раз. — Постой, как это одну винтовку на пятерых? — А вот так! Отец рассказывал — бежим в атаку с палками и ждём, когда товарища убьют! Того, у кого винтовка в руках. Чтобы подхватить. Так и добежали… А штрафники тогда все там легли. Уцелели лишь те, кто в госпиталях был… Короче, батя искупил кровью… Потом и в партию на фронте вступил… Награды? Было «Боевое Красное Знамя» и медаль «За отвагу»…

*** — Что говоришь? Друзья тебя по местам былых сражений под Псковом провезли? Давай-ка, рассказывай… — А что тут рассказывать? Это всё своими глазами видеть нужно. Приехали тут как-то к хорошему моему товарищу родственники из-под Мурманска, ну и решил он показать им те места, где их родственник воевал, где ранен был. Сам-то товарищ поисковик, всю Псковскую область своими ногами истоптал, останки бойцов искали и перезахоранивали, боеприпасы разминировали. Позже об этом расскажу. Так вот, собрались они и поехали, заодно и меня с собой пригласили. Отказываться не стал, с удовольствием согласился. Маршрут лежал через Остров в сторону Пыталово, это у нас в Псковской области такой населённый пункт есть, городок небольшой и симпатичный. В Острове посетили музей. Поисковики всё найденное сюда сдавали. Чего только в залах нет! Провели нам экскурсию. Ну и товарищ свои комментарии по ходу рассказа вставлял. Мол, что откуда подняли, да с какими трудностями при этом сталкивались. И самое удивительное, что как-то между делом, словно о незначительном, рассказал он о своём старом товарище Семёныче. Я сначала не сообразил, о ком именно рассказ. Только слушал, головой кивал, да по сторонам на экспозиции поглядывал. Потом спохватился: «Кожаная куртка с убитого им собственноручно фашиста? Это как?» — А вот так! Оказывается, партизанил тот товарищ в 1-ой бригаде. Молодой, правда, был тогда. И зимой 42-ого, в самом начале 43-его с Большой Земли в бригаду приказ пришёл, захватить станции Карамышево и Подсевы. Перерезать железную дорогу на Дно, чтобы немцы бронепоезд из Пскова к линии фронта не смогли перегнать. А в Карамышево у немцев бронетранспортёр находился. Как раз на станции. И нужно было этот бронетранспортёр выманить из села, чтобы подорвать. Семёнычу и дали задание «пошуметь», чтобы выманить немцев. А как пошуметь? Просто так тоже стрелять не хочется. А тут как раз немец на подводе продовольствие вёз награбленное. Вот Семёныч его то ли из трёхлинейки своей, то ли из карабина, не столь важно, этого фашиста и застрелил! И куртку эту как трофей с тела снял. Да у неё на спине дырка от пули должна быть! Смотри внимательно на куртку. Что? Не видно? Ну, значит, повесили её так. Но дырка точно есть, я сам видел… — А бронетранспортёр-то выманили? — Конечно! И подорвали! Сначала Карамышево у немцев отбили, а потом и Подсевы. И трое! Трое суток их удерживали! Это в самом начале 43-его! — А я и не знал… — Да. А в Подсевах потом бригаду Германа этот же бронепоезд расстрелял. Всех 1600 человек вдоль железной дороги в клочья разметал. Там история до того мутная, что и рассказывать не хочется. И до общепринятой настоящей… Как до того Китая на карачках. Поэтому вспоминать и рассказывать не хочу. Если тебе интересно, сам можешь узнать у местных. Они все ту историю знают… Так что вот так! И я не стал выспрашивать. Потому что уже знаю, если товарищ говорить не хочет, то вытягивать из него что-то бесполезно… Из Острова поехали дальше. Чуть-чуть не доезжая Пыталово музейный комплекс организовали поисковики-энтузиасты на добровольных началах, именно туда мы и нацелились. «Линия Сталина» так и называется этот комплекс. Дорога до него от шоссе идёт грунтовая, хорошо так накатанная многочисленными машинами, тянется рыжей лентой мимо нескольких заброшенных деревушек, покинутых безжизненных домишек с покосившимися, а то и вовсе с провалившимися крышами, мимо заброшенных садов по живописным холмам и полям. Въезжаешь под шлагбаум на обустроенную грунтовую стоянку и становишься прямо нос к носу со старой разбитой военной техникой. Два новых ангара с экспозициями за этой техникой чуть ниже по склону установили, под навесом небольшая выставка откопанной боевой техники в рядок поставлена. А слева и чуть дальше мемориал с воинскими захоронениями. А ещё дальше и уже правее откопанный ДОТ с траншеями и землянкой, пограничная вышка со старым пограничным же столбиком, с поблекшим, но пока ещё отчётливо просматривающимся гербом великой, но уже несуществующей страны… Экскурсовод неторопливо и явно не в первые рассказывает о выставленном напоказ оружии, вполне демократично даёт потрогать и подержать руками покоробленные временем и изуродованные огнём войны поржавевшие образцы ручного стрелкового оружия, параллельно с этим просвещает об отгремевших здесь боях и сражениях. Неторопливо, пока не зацепили мы его вопросами за живое. Вот тут-то и слетело с него спокойствие. Загорячился, закипятился. А всего-то нужно было спросить о помощи властей этому святому делу… В основном, вся существенная помощь оказывается или неравнодушными людьми, или международным банком. Американским, причём! Именно им и выделяются гранты на развитие. А Государство наше? А что Государство? Исправно присылает инспекторов пожарной охраны, ну и другие соответствующие проверки никогда не заставляют себя долго ждать. Лучше бы не мешали работать или денег на развитие подкинули. Хотя бы немного и регулярно. А то лишь перед памятными датами привозят в музей волонтёров, быстренько наводят порядок, раздают обещания, словно перед выборами и буквально на следующий день все эти обещания благополучно забываются. А так, в основном, предлагают изыскивать собственные средства и использовать собственные возможности и связи. Ну они так в принципе и делают. Ещё бы не мешали при этом… Хотя бы… Но подобное вообще из разряда неосуществимых мечтаний. Ладно, пустое. Кстати, о равнодушных и неравнодушных… Например, характерный недавний случай. Произвели ребята раскопки на месте сражения, подняли останки 23-х павших бойцов, запросили три гроба для захоронения. Выделили два… Денег нет! Как хотите, так и выкручивайтесь… Вот так… Или другой характерный случай, совершенно с противоположным отношением. Приехала как-то большая семья, заказали экскурсию, походили, посмотрели, послушали. Спрашивает глава семейства: «А что это за отдельное захоронение?» — Недавно откопали во-он там тринадцать расстрелянных евреев. Тут и дети, и старики… Молодежь все не старше 35-ти… — А почему простенько всё так? — Как смогли… Буквально через день приехала строительная техника, рабочие, и сделали вот этот памятный мемориал. Привезли и гранитные чёрные плиты с выбитыми на них надписями. Мол, под этой плитой столько-то бойцов лежит, под этой столько-то… Дорожки выложили, подходы к каждой мемориальной плите оформили. Вышло строго и торжественно. А, главное, за душу берёт… Предпринимателем тот посетитель оказался, и человеком как раз неравнодушным. И не делящий живых и павших по национальностям… Потом товарищ мой ещё на одно место меня привёз. Дорога грунтовая перемежалась остатками асфальтового покрытия и как-то неожиданно резко закончилась на окраине очередной практически обезлюдевшей деревушки. Раньше-то здесь и двухэтажные дома стояли, а сейчас лишь развалины скалятся пустыми проёмами окон, щерятся зубастыми обломками разломанных стропил провалившейся крыши. И везде сады заброшенные, заросшие, никому уже не нужные, не радующие людей. Яблоки, сливы на ветках… Хотя, нет, есть здесь ещё жители, остался кто-то. Вон и палисадник обустроенный, цветочками окультуренный, и собачка на крыше будки внимательно так в нашу сторону поглядывает. На окраине деревушки грунтовка резко обрывается, дальше поля и перелески, холмы и овраги. И чуть заметная в высокой траве колея от колёс. Полный привод в помощь — так и поехали по этой еле видимой колее через холмы и заросли кустарника, огибая овраги и совсем уж непроходимые места. И траншеи, траншеи вокруг, осыпавшиеся, оплывшие от летящего над этой землёй и равнодушного к людским страданиям времени, заросшие травой и кустарником, невысокими дубами и березняком. Нырнули под сосны, здесь уже травы меньше и потому колея более заметная, стало попроще. Вот только траншеи так и тянутся вдоль этой лесной дороги, тревожат душу, заставляют внутренне подобраться. Небольшой сосновый перелесок закончился резко, как обрезало. И впереди большое, плавно уходящее к пологой вершинке поле… И справа, буквально сразу же у полевой дороги самодельный памятник… Остановились на краю леса, прямо в колее, вылезли из машин, осмотрелись. — Пошли, — потянул нас за собой товарищ. — Памятник штрафбату… Поисковики в 20-ом году установили. Подошли. Серая бетонная глыба с вырезанной сквозной пятиконечной звездой в её центре и над ней памятная табличка: «Тебе, штрафбат…» Подножие памятника в россыпи разномастных осколков, разнокалиберных гильз и прочего найденного в земле смертоносного ржавого железа. Постояли, помолчали. Товарищ рассказал, как проводился поиск, сколько павших бойцов откопали, как и где перезахоронили. Чуть в стороне от машин под деревьями остатки лагеря поисковиков, чудом сохранившиеся навесы со столами и лавками, доска с планом проводимых работ… Больше всего поразило висевшее тут же объявление с просьбой не ломать навесы, не разрушать скамейки. Да что ж за страна такая у нас! Неужели кто-то на подобное способен? Оказалось, ещё как способен! Хватает выродков… Поехали по чуть заметной в траве колее дальше. Здесь даже сейчас, спустя столько времени после войны, страшно — слева и справа тянутся и тянутся вдоль дороги окопы, траншеи и огромные оплывшие ямы. То ли воронки от разрывов, то ли ямы от когда-то стоящих здесь домов. Дорога так и петляет между ними. Ещё через несколько сот метров остановились в зажатой между невысокими холмами сырой низинке. Дальше только пешком. Поднялись по узкой тропинке на холм и оказались перед поклонным деревянным крестом. Информационная табличка, в основании россыпь всё тех же разновеликих гильз, многочисленных осколков от «Катюш» и снарядов. И расходящиеся на четыре стороны света страшные в своей простоте бетонные полоски с намертво вмурованными остатками солдатских ботинок. Как последние шаги по жизни к этой безымянной высотке… Понимаю, что кожа от времени сжимается, но всё равно очень страшно, когда видишь и осознаёшь, что размер-то у этой обуви совсем невеликий, 37-38-39-ый, в основном… Пацаны ещё… А вокруг траншеи и траншеи… В старой колючей немецкой проволоке. Ржавой и ломкой от прикосновения. Это я так думал, глядя на причудливо скрученные спирали. На самом деле она да, довольно-таки ржавая, но всё ещё достаточно крепкая. Столько лет прошло, время пролетело, а с колючкой этой не справилось. Как стояла, так и стоит… — Смотри, — товарищ поддел носком сапога дёрн, отбросил чуть в сторону комок грунта. — Хотел тебе показать, какие бои шли, как тут земля железом нашпигована… Присел на корточки и запустил пальцы в образовавшуюся ямку. Ковырнул, вытащил непонятный рыжий комочек, протёр его от грунта и протянул мне на ладони: «Осколок…» Выпрямился и, вытянув руку в сторону, показал вниз, — а вот оттуда мы 11 тел наших разведчиков подняли. Их немцы расстреляли и в колодец тела побросали… Потом спустимся к тому месту, там тоже памятник самодельный установили… Здесь же раньше деревня Уткино была. Так немцы её перед наступлением наших войск в землю закопали… — Это как так? Деревню? — А вот так! Жителей всех вон, кого в Эстонию отправили, кого дальше в Германию вывезли. Кто-то успел в Псков уехать. Стояли-то здесь на охране эстонцы! А немцы ими руководили. Ну и оставили пяток жителей себе прислуживать. А как сделали? Вокруг дома землю обкапывали, фундамент подрывали и постепенно дом в эту яму опускался. Только крыши над землёй торчали… С комфортом обустроились… И соорудили из разобранных сараев и бань землянки и огневые точки. Здесь столько наших бойцов в 44-ом легло… Чтобы эту высоту взять, нашим пришлось «Катюши» применять. Мы в начале 90-х на этом месте поисковые мероприятия начали проводить, так не поверишь, здесь земля вообще пустая была! Чёрная! Не то что кусты и деревья, даже трава не росла… Лопату не воткнуть было, столько железа в земле… Тогда же и остатки срубов из земли выкопали. И из колодца кости разведчиков подняли. По орденам быстро двоих вычислили. Месяц всего понадобился на это дело. Потом, когда останки перезахоранивали в Ершово, то родственники опознанных приезжали. Там же один из разведчиков местным был. Из этой самой деревни. У него как раз должна была дочь родиться, вот он и напросился на задание. Эта дочка и приезжала на перезахоронение. Рассказывала со слов матери — разведчики у них в доме переночевали, а утром на выходе их и арестовали. Полицейские вычислили каким-то образом и немцам доложили. Тут же в деревне перед оставшимися жителями всех наших бойцов и расстреляли. А потом тела в колодец побросали. А вон там, — протянул руку в восточном направлении. — Тогда проходила железная дорога. Сейчас-то её нет. И наши как раз оттуда и наступали. Моего дядьку тогда в Порхове в 44-ом мобилизовали. Как город освободили, так сразу в ряды и призвали. Обмундировали, дали всем в руки по винтовке, показали, как стрелять… Ну и выстрелить, само собой, каждому дали, аж по три раза. А дальше привезли по этой железке сюда, выгрузили из вагонов и указали направление, в котором идти нужно. Они и пошли, прямо на эту вот высотку. Подходят, осматриваются — на подходе к высотке шест стоит, и тряпка на нём болтается какая-то. Далеко ещё было, не разглядеть. Так и пошли дальше, толпой. Они же не знали, что это предупреждением было. Мол, дальше идти нельзя! Почему-то никто ничего не рассказал, и разведки никакой не было. А, вообще, подобных этому таких же похожих случаев здесь много было. Когда на освобожденных территориях мобилизовывали молодёжь, а потом просто на убой бросали… Так что пошли новобранцы дальше. Ну и по ним из миномётов эстонцы как дали, так наши почти все под этим холмом и легли… А дядьку моего ранили. Оттого я про это место и знаю… Постояли ещё, помолчали. Спустились вниз, к тому колодцу. Чуть в стороне от него, шагах в пяти, из гранитных валунов невысокий обелиск сложен, на самом верху звёздочка красная, как положено. И табличка: «Бойцам Красной Армии, погибшим в июне 1944 года при штурме линии «Пантера» в деревне Уткино»… Командиру, сержанту, всего девятнадцать лет было… Вернулись к подножию холма, остановились перед памятным знаком. Ещё раз вчитались в короткий, ёмкий по содержанию текст: «Преклони колено перед тем, кто не преклонялся перед врагом. 2500 деревень. Более 400000 жителей расстреляно, повешено и сожжено» Гражданского населения… И это только в одной Псковской области… Перекрестились… Молча… Поклонились… И вернулись к машине. Доехали до Черской, повернули с трассы налево на Вадрино и метров через семьсот переехали через железку. Асфальт закончился, дальше пошла накатанная грунтовка. Миновали дачные постройки, выехали на окраину небольшого садоводческого товарищества. Остановились рядом с невысоким изрытым холмом. И рассказывают мне, что вот этот обычный холм в 44-ом году четыре раза из рук в руки переходил! Настолько здесь тяжёлые бои шли. Наши при отступлении в 41-ом здесь оставили склад с боеприпасами, вот при наступлении и постарались вернуться на подготовленное место. 200 красноармейцев первоначально здесь было. Товарищ руку в сторону реки протянул, направление показал: «Вон там, на дороге, немецкий танк стоял, этот холм обстреливал. Со стороны Пскова батальон немцев пригнали, а из Острова по железке бронепоезд подошёл. И с трёх сторон они этот холм обстреливали. Из 200 наших бойцов осталось в живых 6 человек…

*** — Да. Столько народу в землю легло… — пробормотал Иваныч. — Ещё другой товарищ рассказывал, — продолжил вспоминать я. Накатило как-то. — И тоже про своего дядьку. Того с Кеби призвали, есть деревушка такая под Псковом. И отступали они на Ленинград. Ну а когда наши в наступление в 44-ом году перешли, то он точь-в-точь по своим следам назад и прошёл. Остановились на отдых в Мараморочке. Это деревня такая на нынешней трассе Псков-Питер. Ну и отпросились они с другом у ротного сбегать домой, родичей проведать… Рассказывал — пришли на место, а узнать не можем. Местные же, а незнакомо всё, чужое как будто! Деревни нет, немец всё пожёг. Леса вырубили, голая земля вокруг и только гора какая-то чёрная торчит словно пуп… Потом уже узнали, что это Фомкино было, соседняя деревня… — А родичей-то он нашёл? — Нет, конечно. Немцы всех разогнали. Они же, когда уходили, то всё вокруг жгли, а людей… Кого расстреливали, кого в Германию угоняли. В самом Пскове после освобождения осталось всего сто сорок три человека… Из более чем шестидесяти тысяч перед войной! Так что кого он тут мог найти? С трудом нашли какого-то уцелевшего жителя, расспросили его, вот он и рассказал, что тут происходило… Особо карательные батальоны зверствовали. Из прибалтов… Тут же кроме немцев кого только не было! И сербы, и румыны, и даже цыгане! Не говоря уже обо всех остальных европейских народах. Одних эстонских карательных батальонов только десять было! Тогда как говорили? Если в лапы к эсэсовцам попал, то ещё можешь домой живым вернуться. А если к эстонцам, то всё, с концами… — Сейчас вспоминаю, у друга бабушка рассказывала. Давно, ещё в самом начале восьмидесятых. В Крестах, это район Пскова, аэродром у немцев был. А бабушка жила неподалёку, в завокзальном районе. Там немцы так не зверствовали, как эти каратели. Стоило только самолётам улететь, как на улице появлялись прибалты-эсэсовцы… Убивали, грабили… — Ну ведь не все прибалты такими были? — Само собой, не все. Но ты знаешь, что последнего из командиров «Лесных братьев» выловили только в 63-ем году? Нет? То-то! В Тарту его арестовывали… Ветеран, директор колхоза, полная грудь орденов… Документы все поддельные, конечно. Мы с поисковиками на той стороне границы тесно общаемся. Так вот они до сих пор в лесах иной раз подземные схроны находят! Законсервированные! В прекрасном, между прочим, состоянии. Там и оружие с боеприпасами, продукты, консервы, даже мёд имеется. Так что не всё так просто… В оккупацию из Пскова очень много жителей тогда по деревням разбежалось. Кому было куда бежать, конечно. Но и в деревнях жизнь не лучше была. Немцы захваченную территорию быстро поделили и сразу же на неё немецкие помещики да бароны понаехали. Ввели поборы и налоги, вывозили продовольствие и домашнюю скотину… Разграбили музеи и церкви, школы и библиотеки. Не говоря обо всём остальном. Читал, что за два года, 42-44-ый, только из Пскова было вывезено добра почти на два миллиона рублей, а с оккупированных земель всей Псковщины больше четырёх миллиардов марок! А местное населения дохло от голода и умирало в концентрационных лагерях… Только в Крестовском лагере погибло более 65-ти тысяч человек! В 372-ом шталаге на Завеличье около 75-ти тысяч! А сколько ещё таких лагерей было! Сюда же свозили пленных красноармейцев с Ленинградского фронта. Рассказывали про зимний эшелон с семью тысячами раздетых военнопленных, который пригнали на станцию Пскова и в течение нескольких суток держали двери вагонов закрытыми. После чего выгрузили всех, мёртвых и живых, кто ещё шевелился… И вывезли. Всех скопом, в деревушку Пески, где облили бензином и сожгли. Всех… Так что правильно Кужугетович сказал немцам: «Вам ещё лет сто как минимум молчать нужно!» А про расстрел паникёров, так ещё один такой рассказ у меня есть. Познакомили меня как-то с одним очень интересным человеком. Он и сам боксом занимался, чемпионом был и сына такого же вырастил, в чемпионы мира вывел. Так вот он про своего отца тоже много чего рассказывал. Тот у него председателем сельсовета после войны был. Власть в те времена... Да в любые времена власть! С оружием в школу, правда сказать, не ходили, но его, этого самого оружия, было вокруг не счесть. Насчёт МП-38-х так говорил — мало их в руках было. Да и у немцев в основном карабины маузеровские были, а не так, как у нас в фильмах разных про войну показывают — ну, что там у каждого немца автомат. Ничего подобного! А вот револьверов, действительно, у каждого пацана, да и не только у пацана, было заныкано по нескольку штук в разных укромных местах. Вот с пистолетами было не так хорошо, тех тоже было мало. Ну и с патронами к револьверам был напряг, так просто по бутылкам и банкам в лесу не постреляешь. Пока не свели мальца с одним специалистом, старым партизаном, он-то и подсказал выход: «Берёшь патрон от ППШ, напильником его обтачиваешь немного, и он как миленький в камору входит…» А у ППШ же патрон мощный по сравнению с родным нагановским, револьвер лупит как из пушки! Тут главное, чтобы обтюрация между стволом и барабаном была хорошая… — А что там про расстрел паникёров-то? — не выдержал Иваныч. — Ах, да! Сбился немного. Так вот он рассказал: «Я-то в детстве ещё тот хулиган был… Как только не сел, одному Богу известно. Он-то, наверное, и уберёг… И правду говорят, что те, кто войну прошёл, у них в голове точно что-то сдвигается, тормоза отсутствуют. Потому-то и доставалось мне от отца очень даже крепенько. И по делу, и не по делу. Очень крепенько… Мне батя несколько раз говорил: «На фронте тебя бы, Сашка, сразу расстреляли!»» И рассказывал, как оно там на самом деле было. Командир за малейшее неповиновение мог запросто бойцу пулю в башку влепить! И ничего бы ему за это не было! — Это же в каком году? Наверняка после 42-ого? — уточнил Иваныч. — Да… — Ну так тогда уже приказ Сталина «Ни шагу назад!» вовсю действовал. А моего-то отца в самом начале войны разжаловали… — Понял. А насчёт оружия вот ещё что вспомнил. Тот же интересный собеседник рассказывал. Немцы, когда наши их окружать начали под Невелем, сразу побежали. И позиции оставили. С пушками, пулемётами… Да со всем своим имуществом. Чего там только не было, какого только оружия в тех траншеях не осталось! Наши деревенские тогда часто ходили на те оставленные позиции. Пострелять… — Ну и себе натащили немало единиц стрелковки? — Спросил я. — А об этом никто особо не распространялся… Обязательно кто-нибудь бы да вложил! Кстати, вот ещё один случай интересный вспомнил! Наши же Невель без единого выстрела освободили! Ночью на тридцать четвёрках в город вошли со стороны Витебска с десантом на броне. Десять их было, танков наших. Немцы подобной наглости никак не ожидали, ещё и с того направления — мол там же свои должны быть, и проворонили. Опять же темно уже было, не рассмотреть, чья это техника — за свою приняли. А может и ещё что им показалось, но факт остаётся фактом. Утром проснулись, а в городе красные! Как в том фильме. Запаниковали. Ну и побежали! А наши, вместо того, чтобы дальше наступление продолжать, тоже растерялись от столь лёгкой победы, остановились в городе. А потом на путях железнодорожных обнаружили цистерну со спиртом. Помнишь, ты мне нечто подобное с заводом под Старой Руссой рассказывал? Старики говорили, что они тогда часто так делали — цистерны со спиртом оставляли, якобы забывали. Короче, наши такое дело пропустить не смогли, на радостях перепились, тут-то немцы в наступление и пошли. Город отбивать. Да только не вышло у них ничего. На их беду и на счастье нашим у нас один умный и трезвый боец оказался — казашка Маншук! Вот она-то за пулемёт и легла. За Максим. И позиция этого пулемёта настолько удачной оказалась, как раз на острие немецкой атаки, что она одна чуть ли не батальон фашистов положила. Да и местность там больно подходящая для обороны оказалась. Край озёрный, по флангам не обойдёшь! Само собой, насчёт одного бойца я переборщил, не одна она была, кто-то же и ленту подавал, вторым номером работал, и патроны подносил. Стреляла, оборону держала, пока её не убили. А там и немецкое наступление захлебнулось, и наши протрезвели, опомнились. И подкрепление подошло. Если бы не эта смелая женщина, то Невель тогда фашисты назад точно отбили бы… Правда, пьянка эта дорого нашим обошлась. Немцы отошли на заранее подготовленные позиции и держали оборону до весны. Закрепились они крепко. Из-под Ленинграда сюда перебросили «Тигры» и все те десять тридцать четвёрок быстро сожгли… — Погоди. Как это сожгли? Они же должны были на равных с Тиграми выступать? И броня, и орудия новые тогда уже были на наших танках! — Да какое там! Орудия на них стояли малокалиберные, да и броня… И башни были у нас на танках ещё те, первые, многогранные… Это в кино показывают, как всё хорошо было. Как там говорили? Воюют не числом, а умением? Ага! В сорок первом здесь же наши в котёл попали, в окружение. Отец рассказывал — на самолёте летят, а внизу лес жёлтый стоит. Всю кору с деревьев окруженцы обгрызли, есть-то бойцам было нечего… А Великие Луки наши держали почти месяц! Немцам там хорошо так дали! Страшные бои в самом городе были. Помню, уже в девяностых, когда беспредел начался, ходил народ ночами дежурить, гаражи охраняли. А я в ту пору в нашем депо работал. Смена у нас ночная, тяжёлая, выдалась. Народ до того упахался, что по окончании работ в кандейке, дежурке, просто попадали куда кто сумел. Кто-то в уголке прикорнул, прямо на полу, кто-то на лавке, я вот на стол облокотился и заснул. Рабочая одежда грязная, промасленная, лица у всех чумазые, чёрные — сил отмываться ни у кого не было. Проснулся от стука в двери. Вошли два мужичка, уже в возрасте. Попросили пустить погреться. Кивнул, да снова голову на руки уронил. А мужики вошли, осмотрелись и к печке прошли, руки к теплу протянули. И один другому тихо так сказал: «Смотри, точно как у нас, на фронте было...» Так что когда по телевизору показывают фильмы про ту войну, и я вижу на экране бойцов с чистыми гимнастёрками, причёсками аккуратными, бритыми лицами и подшитыми подворотничками, мне просто смешно становится…

Глава 3

— Вспомнил ещё один рассказ. Это к тому, что «в школу с оружием не ходили». — Ну-ну? — Да что ну-ну! Поисковик рассказывал, имя своё вот только просил не упоминать, поэтому и назову его просто «поисковик», человек уже в довольно-таки приличном возрасте, постарше меня значительно. Вспоминал как-то в разговоре свою молодость, как оно тогда после войны было. И мне такой вот момент в его рассказе очень хорошо запомнился. Говорил, совсем тогда мелким был, в классе третьем учился, что ли… А школа далеко была, в другом селе. И приходилось всё время туда-обратно пешком ходить. А это ни много ни мало, а километров семь будет! Летом-то ещё хорошо, а вот зимой… Зимой темнеет быстро. Поэтому собирались толпой местных пацанов и так все вместе до дома и добирались. А однажды его училка по какой-то причине задержала. И домой пришлось возвращаться одному. Зима, темнеет рано. Иду, говорил, и башкой кручу, по сторонам во все глаза поглядываю. Небо безоблачное, снег, луна ярко светит. Оглядываюсь в очередной раз за спину, а там, на горке, отчётливые силуэты волков! Ноги в руки и вперёд! Никогда так на лыжах не бегал! А на пути ещё деревушка малая была. Я до околицы добежал и через эту деревню пёхом прошёл, хоть отдышался немного. — Постой. А почему же он в какой-нибудь дом не постучал? — Вот и я о том же спросил. Сказал, что испугался сильно. Да и закрыты наглухо все были, не достучишься. И ни огонька кругом. Короче, отдышался мальчишка и рванул дальше. Добежал до дома, рассказал отцу о волках. Наутро батя поехал в РайПО и купил ему ружьё охотничье, одностволку. —Мальчонке? — Вот и я удивился. А он мне растолковал, что ничего особенного в этом тогда не было. Время было такое. Опять же волков в округе полно. А что мальчонка малолетний… Тогда-то он ещё одно мне поведал. Как другие ребята в школу с оружием приходили. У кого ружья были, а у кого и нарезное боевое. Мосинки, ППШ, ну и другое ещё, трофейное. Перед входом в школу пирамида деревянная стояла, вот в неё всё оружие и ставили. И внутрь уже заходили чистыми. Говорил, что это уже потом отбирать оружие стали… Позже. — Да-а… Ладно, слушай дальше, — Иваныч потянулся к занавеске, отодвинул её в сторону, глянул в окно и продолжил. — А в сорок четвёртом, второго мая, уже родилась Маргарита, сестрёнка. Хорошо помню, как мы поехали забирать её с матерью из роддома на двуколке. Три года мне было, а всё помню досконально. Удивительно… Я ещё цветы нёс. Огромный такой букет был. Или я маленький… Посадили мать с Риткой в двуколку и повезли домой через весь город. Ну а какой тогда город был… Бараки кругом. И вояки стояли после событий на Хасане… Да они там и сейчас стоят… И ещё помню два момента… Один в сорок пятом, в августе где-то… Электростанция как загудела. У-у-у… И паровозы ещё… Там же где электростанция, там депо рядом было. Паровозы гудят. И мать нас всех в сад вывела, под деревья под яблони положила. Тревогу воздушную объявили. Японские самолёты летят. Но до Владивостока не долетели, посбивали их всех. А войск вокруг сколько было! На танках нас катали, на Т-34. А машины — доджи, форды, студера! Они на базар в Сучан приезжали. Войска же кругом стояли. И 9 сентября, вот, тоже я запомнил. Меня и Маргариту батя взял, и пошли мы так все вместе через Японскую сопку. Дорога вот так вот и шла от нашего дома. И на Японской сопке были сделаны площадки, и стояли 76-е пушки. Ага. Так в ряд и стояли. И вышли мы к ДК Угольщиков на площадь. Там же тогда ни асфальта, ничего не было. Бараки вокруг же стояли. И митинг был, и как давай пушки эти лупить! Салют… Это я хорошо запомнил…

*** В сорок седьмом старший брат в Находку уехал. Почему не во Владивосток? Так железная дорога тогда только до Находки и была! Вот и пошёл он учиться в Школу Юнг на Первом участке. «Папа» Гамзин у них директором был. В сорок девятом закончил и распределили его во 2-ую Курильскую флотилию, на китобои. Контора у них во Владивостоке, на Менжинского 23 была. На «Амик», американский бывший тральщик, матросом. Помню, пыжи резиновые пушечные привозил, сало ещё привозил, китовое. Вкусное-е такое, пластами… Пыжи зачем привозил? Да просто привозил… А уже в 51-ом брат с китобойцев поступил в ДВП, Дальневосточное Пароходство, капитаном на разъездной катер «Восток». Оно тогда в Находке было, на Кинотехникуме-то, пароходство это. Внизу под сопкой стоял пароход «Каяк», от него трубопроводы в стороны тянулись, суда мазут брали. Он же и как Контора был, и одновременно как заправщик для «Либертосов». Что Владислав делал? Так плашкоуты во Врангель таскали, людей на сенокосы перевозили. Господи, чуть не утонули раз, в такой шторм попали, просто ужас! Во Врангеле-то тогда ничего не было, два барака стояли и всё. Да пирс небольшой, торпедные катера там во время войны стояли. Помню, придём во Врангель, а вода в бухте чистая такая, светлая-светлая, и трепанги в ней вот так вертикально стоят… Да всё они возили… Разъездной же катер. Дайринской постройки, как сейчас помню. Дайрин-Док надпись такая была… В Китае. Да в основном работа такая была — пароходы на рейде стоят, вот людей на берег и возили. И обратно на пароходы с берега, само собой. А я в сорок девятом в школу пошёл, в первый класс. Мать мне тогда сумку противогазную купила для тетрадок и галоши резиновые! Событие! И как каникулы летом, так я к брату в Находку на катер ездил. Первый-то год мы вдвоём с Риткой к нему ездили. А уже потом я года два один ездил. И потом всё время, ага. Боцманом меня они все звали. Почему, спрашиваешь? Да кто его знает? Прозвище мне такое на буксире дали, и всё. Квартиру им ещё на экипаж дали, на Ленинской. Вот те дома двухэтажные, что от якорей на площади вверх по улице идут. Там они все и жили. Вася Пожаров был у него старпомом, а Петя Новосельцев старшим механиком. Петя-то фронтовик, с орденами. Ага. — Перебью. Помню, мне отец в детстве рассказывал, какой рынок в Находке в ту пору был богатый. Чего только на прилавках не лежало! Крабов, креветок горы были, рыба разной засолки, копчёная и сырая, икра в банках и бочках, разносолы всякие. А потом всё постепенно стало пропадать… — Хорошо тогда было… Куда всё делось? Ладно… Слушай дальше… Владислав в Находке остался, когда мы в 54-ом году на Чукотку отправились. Зачем отправились, спрашиваешь? Так наш батя-то в 50-ом туда уехал! Его же партия послала поднимать Чукотку, назначили начальником торговозакупочного пункта в Ванкарем. Тогда же всё через партию делалось, Господи! Партия потребовала, чтобы Чукотку поднимали, он и поехал! В Керкелях принимали у чукчей пушнину, моржовые бивни и всё такое, а взамен им давали муку, продукты… Ну, ты понимаешь? А потом его назначили в Провидение, начальником ЧукотТорга. Вот он нас тогда и вызвал к себе. А уехали мы туда на «Молотове». Турбоэлектроход был такой. Потом его в «Балтику» переименовали. На нём ещё Хрущёв в Англию ходил. Нет, центр не в Провидении был, а в Анадыре. Провидение было как база. Там же конвои собирались, ты понимаешь. Какие? А возили зэков в Певек. «Либертосы» собирались. Американские «Либерти», корабли такие. И твиндеки у них переоборудованы были под перевозку людей. А наверху пулемёты стояли. И, короче, они тогда всё время на рейде стояли, а порт же уже вовсю работал. А мы, когда приехали, то жили в Уреликах. Я тогда в первый раз в жизни попробовал какао… И в Провидении пошёл в шестой класс. Год я там проучился. Такие пурги зимой были! И тоже везде вояки стояли… Иосиф Виссарионович если бы год ещё протянул, то Аляска бы нашей была… Там стояла армия вторжения… — Это ещё что за армия? Никогда про такое не слышал. — Да и никто не слышал. А была… Столько оружия кругом… Господи… У нас у каждого пацана по автомату было. Так что я к рассказам твоих друзей с пониманием отношусь. Да у нас даже на крыше ДШК стоял, на складе! На продуктовом. Что говоришь? Кто нам автоматы позволил иметь? Вот… Короче, там так получилось, что за год до нашего приезда стояло на рейде четыре Либертоса, ждали ледокол. Ходили тогда такие, трёхтрубные, как утюги. «Молотов», «Каганович» назывались, ага. Стоит-стоит такой, дымит-дымит в бухте. С разгона на лёд, хар-р! И назад! И опять стоит-стоит, дымит-дымит. Так лёд в бухте Провидения взламывали. И ледоколы эти сопровождали караваны до Певека. Вот зэки на этих Либертосах в 54-ом году конвой и перебили. И рванулись они не в Провидение, а в Урелики, где мы потом жили. А там кругом стояли воинские части и склады вдоль берега. Они перебили охрану, ты понимаешь, это оружие забрали, ага, и начали прорываться всей толпой прямо через аэродром к Берингову проливу. Там же ещё стояла бригада пехоты, ТОФ стоял, школа, в которой я потом учился. Отдельные городки такие, понимаешь. А мы в ТОФе жили. Вот смотри карту. Вот это озеро называется Истихед. 10 километров лагуна. А вот это всё порт был, где Провидения. Вот сопки здесь, в 55-ом году под ними ни двухэтажных домов, ничего такого не было. Вот долина, тут дорога идёт, ветер всё время такой сильный дул. А вот дальше к аэродрому это всё Урелики. Сопка вот эта высокая называлась Комсомольской. Что? На карте Пионерская написано? Ну, значит, теперь Пионерская, но мы её тогда называли Комсомольской. Длинная такая по одному склону, у-у. Мы с Владиславом на неё на лыжах поднимались. Она с моря крутая, высокая, а здесь вот этот самый пологий склон. И мы километров пять вниз по этому склону на лыжах, только ветер в лицо! Катались так… А под сопкой была база 15-ой экспедиции, где потом Владислав работал. «15-ый район», так мы эту базу называли… А мы жили где-то здесь, вот в этом месте, примерно. Что? Тоже «Провидение» написано? Нет, это были Урелики! А вот здесь, как раз под сопкой и стояли пограничники, с пологой её стороны. Речка там ещё, мостик деревянный через неё был перекинут. Стрельбище ещё вот здесь, под сопкой, было, сбоку от погранцов. Мы с пацанами на этом стрельбище патроны собирали от трёхлинеек, боевые. Тогда же отстрелянные гильзы никто не требовал сдавать, такой строгости учёта не было. А в речке бочки стояли с красной рыбой. Отмокали. Вода такая текла светлая-светлая в этой речке. Зачем рыбу отмачивали? Солёная она сильно была. Они её отмачивали, а потом коптили. Вояки. Здесь же всё вояки кругом стояли. А вот здесь у пограничников была полярная станция. Гражданских очень мало было, не было по сути гражданских. Только в «ЧукотТорге» и на «Полярке». А «15-ый район» тоже ведь все вояки были. Но только они все в гражданском ходили. В 55-ом году Владислав тоже к нам приехал. Устроился работать в порту, а жил у нас. У нас же две кошки было. Как они его любили… Всё на руки к нему лезли… А Владислав, брат, сначала устроился на «Гранит». Это такая японская шхуна. Он старпомом на ней работал. И ещё был у них ПСК, «Рубин» назывался. У пограничников такие тоже были. Деревянный такой, надстройка на корме. И ДШК стоял — контрабандистов же ловили. Вот брата потом капитаном на этот «Рубин» перевели с «Гранита». Они занимались тем, что ходили на катере по всему побережью — Лорино, Лаврентия, Сиреники, Чаплино, Майнапыльгино… По северу до устья Колымы доходили, а на юге… Всё побережье Приморья обошёл… Изучали и подробно описывали бухты, глубины и фарватеры впадающих в эти бухты рек. И на самолётах по всему северу летали. Искали для установки ракет площадки удобные… Чтобы было где шахты копать, места подходящие. С Москвы там всем руководили… Где Провидения на выходе, там слева Пловер, коса Пловерская была. Чукчи жили, чукотское поселение. Зелёный мыс. А ещё здесь же рядом кладбище было, чуть ближе к выходу из бухты. Скалы одни, взрывали их. Хоронили, а вечная мерзлота же кругом, так они камнями просто заваливали тела, и всё. Потом кости кругом валялись… Смотри, вот это Провидения, вот здесь пограничники стояли, а вот здесь, справа за мысом, это бухта Эммы. Она дли-инная такая… Мы раз на «Рубине» туда поехали за утками. А Владислав на вахте был, в посёлке остался на «Граните». Ага. Ты понимаешь… Всё хорошо было. И дошли быстро, и постреляли вволю, и уток много набили. Ничего не предвещало, как это всегда на северах бывает. И такой ветер вдруг налетел сильный… Волна поднялась… Давай возвращаться, и вот где-то здесь, — палец рассказчика упирается в точку на карте. — У нас кронштейн подвески гребного вала оторвало! Хода нет… Скалы же кругом, на них катер и понесло. Да… Якорь кинули, кое-как зацепились! Ветром катер мотает, волна того и гляди якорь сорвёт. Шторм же почти! Думали, что всё уже… Не об скалы разобьёт, так волнами захлестнёт! А с нами радист с «Гранита» был, Женя такой. У него ног не было, на войне он их потерял. И был ялик на катере двухместный. Он на этот ялик и за помощью! Говорит, всё равно помирать… А волны такие… Баллов пять шкивало, ага. Сел и погрёб до «Гранита». Так и пошёл он в Провидение. А «Гранит» же в порту стоял, где пограничники. У них два пирса было — ПСК стояли и «Жучки́». Часов через пять смотрим, из-за мыса катер выскочил… Дошёл Женя… И сам выжил, и нас спас… Владислав тогда за нами на «Граните» и пришёл. Оттянули нас на буксире в порт. Да…

*** — Погоди. А что с теми зэками-то дальше было? — С какими зэками? — Ну, с теми, что охрану на «Либертосах» перебили и к проливу рванули? — Смотри, — Иваныч склонился над картой, ткнул пальцем. — Вот это озеро Истихед. А где коса вот эта, там батарея ТОФ находилась. Береговая. Сто тридцатки стояли. И дальше уже Берингов пролив. И вот сюда вот, ты понимаешь… Зэки, когда уходили к проливу, вот их сюда и прижали, загнали на этот самый Истихед… Там ещё гольца мы потом всё время ловили… Ох и крупный он там был… И там везде столько было брошенного оружия-я, ты понимаешь… Никто его не собирал… Чего его собирать было и кому? Скалы одни по побережью кругом. — И так что, зэков всех расстреляли? — Конечно… Потом наши же развернули войска, к побережью их прижали, ну и пушки эти сто тридцатые задействовали. И из пушек расстреляли всех зэков, перемолотили там всё в хлам вместе с камнями… — А похоронить? — Кого? — Так зэков же? — Да брось ты! Кому это было нужно…

*** А мы жили в домах Чукотторга в Уреликах, рядом с пограничниками. Тут же у нас и школа была. Ты же это должен знать? — Да что я знаю! Так, кое-что из родительских рассказов запомнил. Но подобных подробностей они не рассказывали. — У тебя же мать в этой школе работала! Не помнишь? — Да мне двух лет тогда не было! Что помнил, о том рассказал. А остальное, увы… — Понятно… Ладно. А на «Полярку» я к англичанке ходил репетироваться. Сейчас уже ничего этого, конечно, нет. Вот здесь, за речкой у погранцов забор стоял, двухметровый из камня, и сразу за мостиком проходная. И бойницы такие узкие-узкие, по верху и по низу забора, деревянные. Это после побега зэков такой забор сделали. И часовые везде, вход на территорию только по пропускам. А за забором Полярная станция и была, ага. Так-то не пропускали никого, конечно, а пацанов… Мы же все вместе в школе учились. Как не пропустить? И сколько мы в школе учились, вместе с пограничниками и с «Поляркой», а всё время между собой воевали. Одна команда пацанов ЧукотТорга и ТОФа была, а эти все — другая. Вот…

*** При мне уже другой такой же похожий случай был — ещё одни зэки в 55-ом году рванули в побег. Три «Либертоса» тогда на рейде стояли. Они конвой на одном судне перебили, шлюпки с парохода спустили на воду и пошли! Зэки же хотели через Берингов пролив на этих шлюпках и уйти… А мы на берегу как раз с пацанами в тот момент находились, как раз возле причала погранцов. У нас лодка была, брезентовая такая… Ага... Набор корпусной деревянный, поверху брезентом обтянут и олифой пропитан, а сверху краской масляной окрашен. На борту гордо нарисовали: «Гранит!» Вот мы на этой лодке самодельной просто так вдоль берега туда-сюда и катались. Далеко не отходили, конечно, так вдоль прибоя и плавали. Но не в этом дело. На моих глазах тогда всё и произошло. Они, зэки-то, на шлюпках этих, на спасательных, гребут на выход из бухты, упираются. «Тревога» на берегу как сыграла! «Жучки́», два катера пограничников, отшвартовались от причала и как дали ходу! К ним подскочили и из ДШК как влупили! Да-да-дах! Только щепки во все стороны и полетели… Перебили всех, потопили, развернулись и ушли к пирсу. Да… Вылавливать? А некого было после такого вылавливать… Да никто бы и не стал никого вылавливать…

*** А потом, в 56-ом году мы улетали в Анюйск. Помню, солнце ещё такое было! Яркое! Привезли нас на стоянку самолётов и сидим, посадки на борт ждём. Тогда же ни здания аэропорта, ничего не было, так на стоянке прямо все и сидели. И полоса одна была, общая. Что истребители с неё летали, что Ли-2. Ага. И Ан-2 там же стояли и эти Ли-2 туда же садились. Ан-2 ещё зимой к вбитым в землю кольям привязывали, чтобы их ветром не посдувало… Владислав, помню, уже после северов рассказывал, как они с летунами потом за водкой в магазин на этих Ан-2 ездили. Взлетать-то нельзя было без разрешения, вроде бы как нарушение, да и куда там лететь? Расстояние-то тут для самолёта плёвое! Ну и не на своих же двоих до магазина добираться? Вот они на самолёте прямо через бухту в магазин и гоняли… На лыжах же зимой все самолёты… Вроде бы как и не нарушение, а списывали просто на прогрев двигателя… Короче, сидим на солнышке, греемся, самолёта ждём. И как начали за сопкой зенитки бить! Господи, твоя воля! Разрывы чёрные такие, высоко-высоко, да. И точечка такая серебристая над нами. Б-29 летел, как потом сказали. И вокруг него шапки разрывов чёрные такие. Зенитки бу-бу-бу отовсюду лупят. И раз — замолчали резко! Зенитки. Ты понимаешь… И тут со стороны Гнилого угла два МиГ-17 виж-ж! Низко так над сопками! Из Чаплино взлетели! И свечой вверх! Слышно, как пушки самолётные заработали. Да-да-да! И Б-29 этот задымил, задымил и в скалы… Дым чёрный облаком в небо поднялся…

*** Там этих МиГ-17 много побилось. И погиб командир полка Корлов, это я хорошо помню… Новый Год, они за столом сидели. И тревога, очередной самолёт нашу границу нарушил! А он балдой… Дежурного лётчика из кабины выгнал и сам на взлёт! И как прямо шёл, так в скалы и… Откуда такие подробности знаю? Так там все всё друг про друга знали! Вот где бухта Эммы, я говорил, где скалы, вот он в эти скалы на противоположной стороне со всей дури и влетел… Потом скалы взрывали и его хоронили. То, что осталось, конечно…

*** — Вспоминаю, — это уже я решаюсь прервать затянувшуюся паузу. — Отец рассказывал о подобных случаях. Один раз, мол, лётчик вдребезги с начальником аэропорта разругался. Толи из-за женщины, то ли ещё из-за чего, сейчас уже и не вспомню. Хотя, раньше точно причину знал. Но, если честно, даже и вспоминать не хочу. Так вот, разругался он и в порыве чувств запустил мотор, взлетел на своём Ан-2, развернулся и прямо в окно начальника свою машину и направил. Дурень! Это не я говорю, это отец так считал. И карьеру свою угробил, и машину. Да и начальнику особо не досадил. Потому что промахнулся, не рассчитал — не в то окошко влетел… Посадили потом пилота… Не в Провидении это было, в другом месте... И другой случай, как раз про разведку подходящих для каких-то там определённых задач, мест. Летели они группой на вертолёте, высота небольшая. Ну и закурил кто-то из пассажиров в кабине. А там же бочки с керосином! Ну куряке и приказали быстро бычок затушить. Тот, недолго думая, дверку и открывает! Окурок выкинуть! И его наружу распахнувшейся дверкой-то и вытягивает! Пока пилотам объяснили, что пассажир выпал, пока те машину развернули… Думали, всё. А зима, снега много. Смотрят, внизу какой-то чёрт бегает и руками машет. Сели. Оказалось, этот чёрт тот самый пассажир и есть. Бывший десантник оказался. Телогрейку расстегнул и как-то падение своё на склон оврага направил. По одному склону соскользнул, по другому наверх вылетел. Уцелел, короче. И без переломов отделался, а синяки да ушибы не в счёт. Правда то или нет, не знаю, но отец вот такую штуку рассказал…

Глава 4

— Да, так мы и улетели из Провидения, — вернулся к рассказу Иваныч. — Отца перевели в Восточно-Тундровский район, на Колыму. О Билибино слышал? Ага. Тогда там ещё только строили атомную электростанцию. Мы туда летели двое суток на Ли-2. Ох и трясло же нас в воздухе! Болтанка в воздухе такая была, что… А нам-то что? Помню, всё с Риткой в иллюминатор смотрели, на китов. Ох и много их там в море было! Вначале в Анадырь перелетели, а потом в Певек. «Апапельгино» аэропорт назывался. Там мы в каком-то бараке переночевали, утром ещё с Маргаритой на море пошли. Ме-елко там, даже не по щиколотку, далеко мы с ней в воду зашли. И волна небольшая. Да почти и не было волны, рябь от ветра, скорее. Из Певека на том же Ли-2 перелетели в Черский. Тогда он назывался «Кресты Колымские». Порт такой на Колыме. Вертолёты ещё там летали и Ан-2. А тут вот, смотри на карту — реки Малый и Большой Анюй. И на Малом был районный центр, Анюйск назывался. Да он и сейчас есть! И катером по Малому Анюю поднялись до этого самого посёлка, до Анюйска. Жили мы рядом с почтой. Три года там прожили. Адрес? Да какой там адрес! Ничего тогда не было, ни номеров домов, ни названий улиц, ни адресов. Но, районный центр! Там больница была, почта, милиция, школа, интернат, было районное управление, РайКом, ага. Островное выше по речке. Это тоже место такое. Пионерлагерь там у нас был. А батя был заместителем директора базы у Карковича. В 57-ом к нам Владислав в отпуск прилетел. Форма морская синяя, воротник стойкой, галуны золотые. И Эдька, средний брат, тогда тоже приехал. Он же тогда как раз военное училище закончил, штурманское. В форме лейтенантской появился, в хромовых ботинках и с кортиком на боку. По дороге где-то валенки, правда, купил. Он в Баде поступал учиться. Тогда же училище там было. Станция ещё такая есть, Бада. Ну а уже потом училище в Шадринск перевели. И заканчивал он уже Шадринское, штурманское. С Вадькой они у нас в Анюйске всё на танцы ходили… Оба в форме, красивые такие, гордые… 55 градусов мороза — тепло считается… По этому Анюю мы на собаках зимой гоняли! У каждого же из нас свои нарты были. Ну и вожаки из собак тоже свои… Щучье озеро, Соболёк — я там первые места занимал по конькам. Порт? Не было там никакого порта! На рейде все кунгасами разгружались. Грузы шли на тех же Либертосах до Колымы, там их перегружали на трёхтысячники, на лесовозы, и уже на них везли до Крестов Колымских. Там ещё раз грузы перегружали на баржи и уже до места доставляли на этих баржах. А сами баржи катера тянули. «Азов», «Богатырь», «Анюйск». Но «Анюйск» не таскал грузы, его больше как разъездной катер использовали, под пассажиров… И уже в самом Анюйске тракторами эти баржи ближе к берегу подтаскивали. Там пирс такой стоял небольшой, деревянный, вот к нему тросами и подтаскивали, и разгружали. Что возили? Товары разные везли. Народу же вокруг очень много было… И местные, коренное население, и зэки, и поселенцы. А зимой на санях во все стороны по торговозакупочным пунктам этот товар и развозили. Саней по пять в каждом караване… И обязательно на последних санях жилой утеплённый контейнер стоял. С печкой. Там, знаешь, на Щучье озеро ламуты пригоняли оленей. Кораль там рядом был. И забивали оленей интересно так, из винтовок, из оленебоев. У них же там полное разделение труда. И все в мехах ходят, и винтовки у всех. Малокалиберки. Прицелится из неё и тых! Олень стоит, стоит… А ламут подходит к нему. У него же два ножа на поясе — один узкий, другой широкий. Вот он узким оленю по горлу раз! Кружку под струю подставляет и кровь выпивает. Олень брык с ног… Подходит женщина и потащила этого оленя на разделку… Разделение труда, говорю же… Голубику совками черпали и на заготовку сдавали. В бочки её заготавливали и потом распределяли. Куда? В центр, спрашиваешь? Да какой там центр! Вот и был Анюйск центром! Всё расходилось здесь! Не было никакого центра, никакой Москвы! Делали ещё на Промкомбинате Чамбовку, вино такое, из этой самой голубицы. Говоришь, куда распределяли столько? Народу не было? Ты знаешь, сколько народу тогда вокруг было! Лес же там кругом, лиственница! Зэков сколько… По 10-15 лет отсидели лоуновцы и дальше им свобода без права выезда на Большую Землю. Кто такие лоуновцы? А ОУНовцы… Просто нам так их называть было проще. Или привычнее, уже и не скажу. Короче, местное название такое. Ага. Переженились они на ламутянках, на чукчанках. Дети такие красивые у них были… И вот они там жили… Случай один интересный был. Пропал на складе костюм. Склады ведь прямо под открытым небом стояли, ни ограды, ни охраны никакой. Сторожа и того не было! Навес от снега сделан и всё. И на складе костюм пропал… И вот они, зэки, пришли к отцу. Говорят, мол, мы сами разберёмся, не поднимай шум. Нашли… Зэк бывший проигрался в карты. И вот они его в прорубь и спустили, утопили. Милиция даже не занималась этим делом. Сами разобрались…

*** Ты знаешь, как мы жили? Не было у нас в Анюйске такого, чтобы замок стоял или ещё что! Дверь колом подпёр и пошёл по своим делам. И все зэки так жили. Они же лес заготавливали. У них у всех лошади для этого дела были. Мы собак наловим по посёлку, в нарты запряжём и вот едешь так мимо домов, потом по реке, на лёд спускаешься. Катались так. Зимовья на берегах стоят, везде трубы дымятся, а снаружи в стенах вот так колышки деревянные забиты. И на колышках тех винчестеры висят, американские. Потому что в тепло их нельзя с мороза заносить. Они оттаивают, ржавеют, выходят быстро из строя. И дробовики так же висят… Ездили куропаток стрелять… И в пионерском лагере летом в реке ленков ловили. В Островном. А как я там хариусов ловил! Просто берёшь нитку, крючок к ней привязываешь, палку подходящую из тальника вырезаешь и на эту снасть в протоке ловишь. На что? Да ни на что, Господи! На голый крючок! Кидаешь его на перекат, он по струе так др-р и… Выскакивает рыбёха и… Есть! Хариус! Какая нитка? Лески же тогда никакой не было, суровая нитка сапожная и всё! Рыбы было настолько много… Мы, когда только на катере в Анюйск приехали, жили в старом магазине на самом берегу. Наш-то дом ещё не построили… Ну и когда с катера на берег по сходням сходили, я в воду глянул, а там рыба прямо кишит! Вот ты понимаешь? Столько много её возле берега было… Я же там сразу на болото пошёл… Копал-копал, нашёл здоровенного дождевого червя, вот такого вот огромного. Одного… Почти один в один как в том фильме про «Особенности…» И пошли мы с Маргаритой на рыбалку! Удочки у нас же ещё с Провидения были. Мы же там за рыбой тоже часто ходили. И Владислав ходил, и отец мой ходил. Трещины во льду, в них и рыбачили. На крючок красную тряпку цепляли и на неё таскали здоровенных бычков… А тут только удилище сделал, нитку привязал и как пошёл чебаков дёргать! Такие пескари здоровенные, ты понимаешь… Ведро сразу и наловили. Мать улов сушиться развесила. А на той стороне речки стоял колхоз «Первое мая». Чукчей мало было, в основном жили там ламуты. А так они эвены. Кочевники, с оленьими стадами по тундре ходили. Им государство построило деревянные дома в посёлке. Так вот колхоз выделяет ему дом, дом стоит, а рядом с ним яранга… Они в ярангах жили, а дом как кладовку использовали, в нём всё своё имущество хранили! И вот рыбаки из этого колхоза так рыбу зимой ловили… Там напротив посёлка был Свинолуповский остров. Так они дыры во льду от острова до берега насверлят и проволокой подо льдом проводят-протаскивают сети. Ну и рыбы наловят. В мой рост пацанский кучи замороженного чира́ просто так на льду лежали… Подходи и бери! Приедешь, наберёшь нарту рыбы — собак кормить… А уток сколько было! У моей матери осенью пальцы опухали! Я больше сорока штук уток добывал за перелёт. Вот она их и ощипывала. Отец мне 16-ый калибр купил, одностволку-тулку… Уток вокруг немеряно… На косу выйдешь, они летят… Бум с третьего номера, штуки три-пять упало. Чирки они маленькие были, а вот шилохвость побольше. А ещё мы на каюках на охоту ездили. Что такое каюк? Ствол тополиный берут, там за пионерским лагерем тополиная роща была, выдалбливают сердцевину, потом распорки в бока ставят. Получается такая простая лодка. Ты так просто на ней не сможешь ходить, там равновесие держать хорошо нужно. Он же узкий, круглый, киля нет. Перевернёшься мигом, если опыта нет. Они же крутятся, как… А у нас уже навык такой был, что мы с другом на каюке садились спина к спине и так с него по уткам охотились. Гребёшь, с борта лупишь влево-вправо и ничего, не переворачивались, здорово так наловчились. А запаса плавучести там вообще нет. Никакой у каюка запас плавучести. Сантиметров пять от кромки борта до воды. Вот все там так и ходили в то время. Моторы лодочные тогда были редкостью, насчёт бензина тоже были проблемы. Зато спортом все поголовно увлекались. Лыжи зимой, коньки… Аркаша-старшина у нас был, монгол маленький такой. Вот он с нами постоянно крутился, обучал упражнениям. Ещё мы с ним стрельбой из малопульки занимались. Соревнования проводили официальные на Щучьем озере и на Собольковском. У меня столько грамот было! Я же председателем Совета пионерской дружины был в Анюйске. А школа у нас была… Мы в ней зимой не раздевались, в шапках сидели и торбасах. Писали карандашами, потому что чернила на холоде замерзали. 50-60 градусов мороза на улице! Из чёрного кровельного железа в каждом классе печки стояли и дровами топились. Света электрического не было, везде стояли керосиновые лампы. Вот когда я пришёл в школу, нас в шестом классе было шесть учеников. Я, Валерка, Томка — дочь председателя колхоза, Мотя и Витька Кузнецов. Больше не помню. А в 8-ом и 9-ом классе уже четверо нас оставалось. Учителям дом построили, они все с запада приехали. Молодые все, грамотные! И каждый день нас все преподаватели спрашивали. Каждого. Классы-то небольшие были. Ну что там, по пять-шесть человек в каждом… В школе мастерские были, так мы там лодки строили. Кружок такой был, математик его вёл. Дом отдельный для этого выделили, печка стояла… Ходили мы на этот кружок, пацаны местные, с удовольствием — строили лодки, байдарки… Катер для школы построили. Мотор для него у нас был японский. Молодец Парфёнов был, научил нас и как лодки строить, и как чертить, проектировать. А почему тогда на каюках плавали и охотились, если лодки строили? Так ведь на каюках удобнее! Взвалим его на плечо вдвоём с другом и пошли куда угодно, с озера на озеро, с речки на речку. Переносим так. Перетащили, сели и давай с воды охотиться. Озеро у нас одно было в десяти километрах… Хорошее такое, на нём птицы много водилось. Так мы до него как добирались? Сначала по реке, по Анюю, шли на вёслах, потом на плечах до озера каюк переносили. Попробуй так с большой лодкой добраться. А сколько было там птицы! Я с одного выстрела 6 штук уток убивал. Плывёшь тихонечко вдоль тальника, они взлетают, вот по ним и стреляешь! Дробь третий номер… А потом тушки с воды собираешь… Ага… Всё ведь сами делали, строгали рубанками, пилили вручную. Нормально у нас всё было поставлено. В волейбол до утра играли — солнце-то не заходило… Волейбольная площадка прямо около больницы была и рядом интернат. В интернате и русские жили, кто далеко живёт, и чукчи. Возраста разного… И дети, и… Вот, например, у нас в школе в 10-ом классе Алёша учился, 25 лет ему было. Моте нашей 22 года… И мы вместе с ними, пацаны. Но жили нормально. Они все хорошие люди были. А в интернате за всеми и уход был от государства, и кормёжка хорошая была. А как каникулы, родители за ними приезжали и в тундру увозили. А потом назад привозили, а кто не хотел в тундру уезжать, тех отправляли в пионерлагерь, в Тополиную рощу. Катер под это дело выделяли, буфет на открытие работал… Там дома были из двух половин — мужской и женской. Всё флаг ночью воровали, помню… Линейка, флаг же этот каждое утро поднимали… Игры такие как «Зарница» проводили. Жили в общем-то дружно. Но, правда, были там у нас такие братья Байзитовы. Ага. Они на Собольках жили, на Собольковском озере… Пацаны… Всё за Риткой моей бегали. Коля там такой у них был… Так, конфликты из-за сестры у нас иногда с ними и получались. Но так жили все дружно. Все… Сейчас такого не увидишь…

*** А потом у бати в 58-ом году контракт закончился и мы вернулись в Сучан, в старый дом. Я в 10-ый класс пошёл. Отца назначили работать директором ГорПищеКомбината. А Владислав остался в Провидении. У него, короче, там невеста была, девка такая красивая... А мать им категорически запретила встречаться! Ругались они с Владиславом из-за неё всё время. У той в семье какие-то проблемы с чахоткой были. То ли она сама туберкулёзом болела, то ли её родители… Не знаю... Вот мать и запретила им встречаться. В 59-ом я закончил школу в Сучане. И знаешь, я же здесь как дикий был… Нас же в классе 42 ученика было! Это после Анюйска-то! И сидел я ещё вдобавок на первой парте! Около кафедры учительской… Короче, закончил школу и подал документы в мореходку, в ДМУ на судоводительское отделение. И получилась такая беда… Мы учиться не начали, нам даже форму ещё не дали, а первым делом отправили всех в колхоз, в Унаши. Картошку копать. Нашу 14-ую роту, все 120 человек. А у нас ротный был, старший лейтенант Осипов. Дисциплина была о-о-о, Господи… Строже, чем в армии. Сам же знаешь, как курсантов на первом курсе гоняют… Везде строем ходили, с лопатами этими. На плече их несёшь, как винтовку. Тогда же не было картофелекопательных машин, всё вручную. Дней 10 мы там горбатились… И дождь лил всё это время, грязь по колено, дороги раскисли, и мы по ним до поля строем с лопатами этими на плече. Мокрые, грязные! И ручей был метра два шириной. Дорога ещё через него шла на перевал Соломенный. Как раз в этом ручье и отмывались от грязи. А жили мы в клубе. Холодрыга! И повезло, что как раз в это время должен был прийти в Находку на крейсере Никита Хрущёв. Вот нас и вернули быстро на Газ-51-ых в училище. Отмыли, срочно переодели всех в форму и выстроили вдоль дороги всех, всё училище! Встречать. А они зашли в залив, крейсер крутанулся и ушёл во Владивосток. И у нас сразу начались занятия. Так что Хрущёв нас тогда здорово выручил… Да, ещё тогда же случай один интересный был. В совхозе нам кобылу выделили для хозяйственных нужд. Машкой звали. У неё глаз один бельмом затянут был. Наверное, потому и выделили. На ней ротный всё ездил. Мы дерюжный мешок соломой набьём и вместо седла ему даём. А он же пьяный всё время, как свинья! И вот идём мы на работы, а командир на кобыле впереди всех едет. В фуражке, морской плащ как бурка за спиной. А раз рота пришла с работы, за столы сели, едим и смотрим — кобыла во всю прыть по дороге несётся, и он на ней со стороны на сторону болтается, на мешке подпрыгивает. Прилетает и командует: «Рота! В ружьё!» А за ним три милиционера несутся на М-72 по грязи, по лужам... Ротный орёт: «Бить их, сволочей!» А пацанам же только команду дай… Из-за столов мигом повыскакивали… Менты сообразили, что дело швах, разворачиваются, и по этой грязи убегать… А толпа за ними… Не догнали… Что дальше было? А не знаю. Замяли как-то… Полгода мы отучились. А всё строем же ходили… Со строевой песней. По лужам, по грязи… А грязищи было… Дождь же всё время той осенью лил… А дорога тогда проходила внизу, там, где гаражи сейчас стоят. Ботинки у нас мокрые, грязные и брюки такие же. А перед утренним разводом на занятия обязательный строевой смотр, проверяли всё досконально. Платочки носовые чтобы у каждого белые были, отглаженные, обувь до блеска у всех надраена… Они носки даже проверяли! И всё чтобы чистое было, чтобы сверкало… А у меня как получилось? На первой сессии в январе сдавали мы спецподготовку… Начальную ещё... Такое, знаешь, примитивное оружие, ты понимаешь… Ага. Идёшь на цикле в корпусе на 4-ом этаже в секретку, берёшь нужную литературу у секретчицы, расписываешься в журнале. Вот и я набрал, а всё прочитать времени не хватило. А потом же сдавать… Сдаю кучей. Она раз, выхватывает учебник из середины и открывает сразу на странице. Где схема? Трала МТ-1? А я и не открывал эту книгу! Не успел прочитать, так и лежала она у меня на краю стола без просмотра. Она сразу к Свиридову, капитану первого ранга, начальнику цикла… Короче, я крайний! И меня отправляют в академку на полгода. И дают направление в ПРФ, Приморский рыбфлот. И Валерку Ивангулова ещё отчислили… Но его за пьянку. И пошли мы в ПРФ работать. На «Терней», пароход… Потом академка закончилась, мы с парохода списались и пошли учиться. И меня опять в сентябре зачисляют на первый курс…

Глава 5

А программа уже другая. Если в прошлом году нас учили как судоводителей по гражданской и артиллеристов по военной линии, то в этом всё поменяли. И уже готовили как штурманов. Поэтому сразу направили на шлюпочную практику. У нас же у каждой роты был катер десятивёсельный и ещё ял шестивёсельный. И вот на них мы и проходили гребную практику, ага. И парусную практику… Вместе с командиром роты старшим лейтенантом Кадниковым ходили по реке Сучан, в бухту Лашкевича и другие… Параллельно ещё и преподавали. Сетепосадке обучали, ихтиологии… Ещё нас учили концы вязать. Короче, готовили в матросы первого класса. Сдали через месяц экзамены, получили корочки и нас, нашу группу, все 33 человека, посадили на паровоз и отправили во Владивосток, на улицу Менжинского, в Управление китобойной и зверобойной флотилии.

Распределили по китобойцам, по зверобоям и краболовам. Ага. Вот так в 60-ом году осенью году меня и зачислили рулевым на пароход, во 2-ую Курильскую флотилию. Зверобой такой, назывался «Сивуч». Весь лакированный, блестящий такой корабль по репарации из Финляндии…

Помнишь, в Находке на Американском перевале шхуна «Надежда» стояла? Вот та шхуна из этой же серии была, но поновее. У неё корма зашитая была, а у нас открытая. И рулевое у неё на гидравлике, а у нас вручную всё. Только «Надежда» не зверобоем была, а кооператором. Она по побережью грузы возила, товары.

Ага… Короче, прибыл я на пароход. И нужно же представляться… Захожу в кают-компанию, она справа. А слева дверь на камбуз. Захожу, докладываю старпому о прибытии. Он сидит за столом, голову на руки опустил, духман от него такой ядрёный идёт, что с ног валит. Сразу понятно, что мужику тяжко. А из камбуза буфетчица на мой голос выглядывает и сразу быка за рога берёт:

— Какой мальчик симпатичный… Мой будет!

Старпом голову даже не поднимает, так её на бок поворачивает и, не отрывая от рук, хриплым басом на неё:

— Пошла вон, проститутка!

Так меня в команду и приняли…

Почему старпому представлялся? Так капитана не было на борту. Капитан на берегу находился, с семьёй. А старпом… Бобков Глеб Михайлович… В своё время закончил Тихоокеанское ВВМУ во Владивостоке, академию в Москве, да вдобавок ещё и курсы Генштаба. Золотая голова, умница, был первым командиром бригады «Эсок», подводных лодок класса «С»… Водка сгубила… Ну и в конце концов убрали его с флота за пьянство…

И три месяца мы отстояли в ремонте, на 178-ом заводе. Вся наша флотилия на этом военном заводе, все суда так борт к борту и стояли. Как раз рядом с крейсером «Батур», с базой подводных лодок. Сейчас-то ничего этого уже нет. Набережная Цесаревича сейчас на том месте. Где памятник Невельскому установлен… Ага…

Ремонтировались, обшивку повреждённую меняли. И случай интересный тогда же произошёл. У нас сварщики работали, так пароход загорелся! Корпус же ледокольный, как яйцо, чтобы если что, то его льдами не сжимало, а выдавливало — обшивка бортов набрана из нескольких слоёв дуба общей толщиной в сорок сантиметров и вдобавок наружный слой из пятимиллиметровой ледовой стали. А она на костылях стальных держится. Вот сварщики эти костыли автогеном и срезали, чтобы потом повреждённые листы заменить. Недосмотрели и деревянный борт загорелся. Хорошо, что рядом спасатель стоял, борт к борту, МБ-25. У него на носу брандспойт, так он нас сразу потушил…

Он же непотопляемый, зверобой этот. У него критический угол крена 104 градуса. Мачта на воду ложится, а пароход не тонет, всё равно выпрямляется! Ванька-встанька такой был…

А перед выходом нам нужно было КИПы кислородом зарядить. В КИПе два баллона… Иначе «Регистр» пароход в море не выпустил бы. Регистр, это орган такой надзорный. Без его разрешения никуда — тогда же всё через этот Регистр делалось. Да и сейчас так же.

Короче, Глеб Михайлович приказал баллоны в рюкзак собрать и за ним топать. Пошли в бригаду. Я-то по форме всё время ходил — практикант. А по пути старпом сослуживца своего встретил, такого же списанного по пьяни алкоголика. Тот лоцманом в рыбном порту работал. Выпить они за встречу решили, а денег у обоих ни копейки нет. Развернулись ко мне:

— Юнга, юнга, ну дай рубль? Помрём ведь… — и Глеб тут же ещё разок густым таким басом. — Ну дай рубль-то…

Дал, а куда я денусь. Они тут же чекушку в магазине купили и за углом на двоих с горла выпили. А много ли алкоголику нужно? Его как развезло! Ну и повело Михалыча со стороны на сторону. Идти-то как-то надо, баллоны заправлять… А у него собственного весу под полтора центнера! Но дотащил я его кое-как до проходной базы, а там он немного в себя пришёл. Наверное, проходная бригады так подействовала. По крайней мере дальше на себе тащить не пришлось, на своих двоих пошёл. Его же там все знают, на территорию сразу пропустили. Слышу, дежурный по телефону кому-то докладывает — мол, Глеб Михайлович пришёл. И меня с ним пропускают, как сопровождающего. Идём, все с ним здороваются. Зашли в штаб, он уже вообще более или менее оклемался. Поднимаемся наверх, заходим в приёмную. Адъютант тоже узнал чифа, подождать попросил, мол, совещание у командира закончится, тогда и доложит. Сидим, ждём. Офицеры выходить стали, нас увидели. С чифом здороваются, окружили его, расспрашивают, а адъютант к командиру зашёл. Слышу, докладывает ему о Михалыче. Потом нас пригласил проходить. А он же хоть на ногах и стоит, но всё ещё пьяный… Поздоровались они, обнялись. Чиф меня первым делом представляет:

— Я тебя хочу познакомить с моим молодым другом…

Контрадмирал ему:

— Погоди, Глеб, ты чего пришёл-то?

— Вот это мой молодой друг… Я тебя хочу познакомить!

Вот что вовремя отданный рубль делает…

Но стыдно-то как… Ну я рюкзак с плеча на пол поставил, баллонами брякнул, вперёд шагнул — докладываю, что так мол и так, нам нужно зарядить КИПы. Командир сразу адьютанта вызывает и команду тому отдаёт. Я рюкзак хватаю и за ним на зарядную. Быстро всё сделали… Ага… Я этого Глеба потом еле-еле со штаба вытащил…

А в море никогда не пил! Голова золотая, в уме счисление пути производил и ни разу не ошибся! И стрелял отменно!

Зачем КИПы? Здра-авствуй! А если пожар в трюме или машине, задымление? Как тушить? Без них никуда. А «Регистр» же перед выходом всё проверяет! И зарядку кислородных приборов, и огнетушители с отметками, и ящик с песком чтобы полный был. То-то…

Выпивали? О-о, ещё как! И меня к этому делу позже приобщили. И не только к этому…

У нас поваром тётя Маша служила, так она такую замечательную бражку делала… Кружку солдатскую выпиваешь и из-за стола встать не можешь. Я ж тогда своими ногами от бухты Анны до Находки все сопки по берегу прошёл… Рябину собирал на эту самую бражку. Они на корабле морем китовый жир в Рыбпорт отвозили, а я за ними следом пешком по берегу… Но в море не пили, только на берегу. Закон такой был.

Ну и с Верой закрутилось у нас. Как началось? А как-то вахтенный опоздал на вахту, вот нас с ней и отправили за ним в город на адрес. А я-то тогда города ещё не знал, вот старпом мне в помощь Верку и дал. Приходим мы с ней по этому самому адресу, стучим-стучим в дверь, тишина в ответ.

Дверь открытая оказалась, толкнулись и вошли. А он там с бабой какой-то валяется и оба пьяные в дым! Толкаем, а они даже не шевелятся! На столе бидон из-под молока стоит, с брагой. Верка и говорит, давай попробуем. Уговорила. Ну мы и попробовали…

Бражка душистая такая, травами и мёдом пахнет, вкус изумительный — нектар, одно слово. По кружке налили себе, выпили… И ещё налили… Верка с ног брык на пол! Я-то на ногах устоял, но стены вокруг ходуном пошли…

Ну и понеслось тогда у нас…

А на корабль возвращаться-то потом надо… Верка до того пьяная, что лыка не вяжет. Идти не может, ноги не держат. Я её на плечо взвалил и пошёл. Несу так… Как мешок с картошкой. Да по улице Ленинской, по центральной. А в форме же! Стыдно! Головой только и кручу во все стороны, чтобы на патруль не нарваться… Дошли до лестницы. Скользко. Ну и как спускаться с такой ношей? Я Верку с плеча сбросил, с лестницы катнул, она вниз и покатилась по ступенькам. Вниз так и спустились, там её вновь на плечо закинул. Так до парохода и дошли…

Ну а когда в море вышли, то меня капитан к себе и вызвал — мол, погулял с Веркой на берегу, а теперь всё, достаточно…

Ну а как иначе-то? Закон на кораблях в море такой, каждому своё…

Ага. А где-то в январе вышли на ходовые испытания после ремонта. И до марта из бухты Анны в Находкинский Рыбпорт возили китовый жир в бочках.

Во втором рейсе в Рыбном порту рано утром швартовались, так у нас на подходе к причалу реверс отказал. И мы по инерции сахалинскому пароходу «Анакрия» борт проломили. Господи! Там щепок столько на воде было… А у нас весь нос разворотило, до самого брашпиля! И снова ремонт, но уже за свой счёт! С экипажа деньги собрали и отремонтировали быстро. Долго не простояли.

Как сейчас помню, уже девятого апреля 61-ого года вышли на промысел, а по пути загрузили нас попутным грузом — кроватями для общежития на Шикотан.

А когда из порта вышли, сразу же начали вельботы к промыслу, к охоте, готовить. Какой там Регистр! Воздушные банки все вон выкинули, всё лишнее с ботов посдирали. А иначе куда шкуры складывать? Полки ещё такие делаются… Прибиваются к фальшбортам, чтобы стойки ставить и брезент натягивать. Потому что боты загружаются на охоте по планширя. Тонну двести тогда берёт…

Это если с охотой повезёт…

Изнутри тоже брезентом борта обтягиваются, а снаружи оцинковкой обшиваются, чтобы льдами не пробило. Там же всё время по разводьям крутишься, а рапаки такие высокие… Рапаки, это торосы. Их волной ломает, и они в воду съезжают. Не дай Бог под такой попасть, разом накроет. Если бот гружёный, то он сразу тонет…

На пароходе у нас шесть вельботов было. Пять промысловых и один рабочий. Где они все умещались в таком количестве? Так два на штатных местах, на шлюпбалках, ещё два ставили на крышку трюмного люка поперёк продольной оси, оставшиеся два в проходах по бортам…

Татарский пролив во льдах, пошли мы через пролив Лаперуза, а он тоже льдами забит. Развернулись, а там такие два острова есть, Ребун и Рисири называются. Я как раз на вахте стоял, на руле. Вот когда мы как раз между этими двумя островами проходили, из радиорубки Маркони наш выскочил и кричит:

— Человек в космосе!!!

Гагарина тогда запустили…

Там ниже пролив Цугару и слева город Хакодате такой. Паромчиков японских в проливе столько, что… Словно блох на барбоске. Ходят туда-сюда… Короче, прошли кое-как, протиснулись между ними и вышли в океан, обогнули с востока остров Хоккайдо, ну а дальше океаном дошли до Шикотана и разгрузились. Потом 4-ым Курильским проливом двинулись на Магадан, в Пенжинскую губу, в район промысла… Пока нас льдами на подходе не прижучило, как раз на траверзе острова Завьялова… Льды тогда везде мощные были…

Помню, неделю мы тогда так простояли. На льду всё в футбол командой гоняли! Потом мимо Либертосы пошли в сопровождении ледокола. Огромный такой ледокол, «Адмирал Макаров» назывался. Чёрный дым из труб, густой-густой. Углём же топился. У него на вахту 22 кочегара заступало, такая махина была…

А в команду зверобоев как попал?

Я же молодой, мне в зверобои по закону нельзя. Так что был на пароходе рулевым. Но тут боцман в команде заболел и его отправили в больничку, лечиться. А чем заболел… Поймал чингу… Это профессиональное заболевание у зверобоев такое. Пуля же когда в зверя попадает, она ему кости ломает, на осколки дробит. Они же острые такие... Вот стоит только человеку таким осколком пораниться, как начинается заражение. Рука опухает страшно, сухожилия, суставы срастаются, боль такая адская… Я потом тоже болел, но легко, мне повезло.

Ну и короче, боцмана-то списали, а замены никакой нет, людей нет. И меня вместо него к чифу на бот румпельным и назначили…

Добывали, в основном, акебушку — акеба называется, нерпа такая маленькая. У неё хоровина где-то 8 килограмм. А хоровина, это шкура с ворсом и на ней остаётся где-то с палец толщиной слой жира.

Ножом вспарываешь тушку сверху донизу и раз, поднимаешь вот так — катары, передние ласты, вырезаешь и вытаскиваешь. Ножом по боку с одной стороны до позвоночника и так же с другой. И всё. Хоровину в бот, а на льду остаётся только раушка, тушка.

Чиф за восемнадцать секунд хоровину снимал. У меня только за 29 получалось… Но это уже потом, когда научился снимать.

Медведи, когда проснутся после спячки, с берега на лёд идут за ними и раушку жрут. Ох, сколько медведей иной раз выходило… Ну и нам на мушку попадаются, конечно. Хлоп! И всё…

Раз под Ульёй и Аяном восемнадцать штук разом настреляли… Что с ними делали? А тушу на мясо, желчь выреза́ли, она же полезная. А шкуры сушили. У нас на корме, на ботдеке, щиты из досок стояли, вот на них и сушили. Правда, все эти шкуры потом штормом смыло!

Улья — это четыре посёлка вот так рядышком, под Охотском…

А крылатку, варгу, лахтака на месте разделывали. В катары строп продевали и к борту подвешивали. К пароходу подходим, а у него трос железный со скобами вдоль борта идёт. Вот наш строп через скобу к этому тросу и цепляли. Чтобы шкуры в воде остывали.

Там же как? Утром встаём в пять утра и начинаем хоровину шкерить. Из воды их вытаскиваем и давай срезать лишнее мясо со шкур.

Заканчиваем и завтракать. Чаю попили и по ботам, на охоту. А на судне другая команда остаётся, во главе с капитаном. У них задача все шкуры солью посыпать и в трюм уложить…

А раз на обед под островом Кусова встали. Это под Шантарской грядой. А обед что? То, что с парохода берёшь. Обычно яйца брали, банки фарша и ещё сгущёнку варили и на хлеб судовой намазывали. Чай в чайнике. Холодный, правда. Там же не разогреешь. Термосов не было. Ага. Сижу я на своём месте, позади, рядом с двигателями, чай пью. У нас два двигателя стояло, дизеля. Я же и на румпеле, и дизелями этими управлял. И в бинокль двенадцатикратный на остров смотрю. А там метров сто пятьдесят скалы и прибой. И выше скал метров триста луг, трава растёт. И склон вверх на конус, как вулкан сходится. А на самом верху лес, как шапка. И точечка на самом верху, медведь пасётся. В бинокль глянул, ага, точно медведь. И говорю:

— Михалыч, собьёшь его?

— Запросто!

Он раз, в трюм на хоровину ложится, мосинку берёт. А пули у нас разрывные. Мы же с собой в бот всегда брали цинк разрывных, цинк обычных винтовочных с острым носиком, и ещё пулемётные. Пулемётные тяжёлые такие, они ещё стволы здорово раздувают. А как проверяли? Пулю из гильзы вытаскиваешь, в ствол кинешь — она туда вьюх-х! Значит, всё уже, нельзя из такого стрелять, на списание. Она же когда после выстрела с такого раздутого ствола вылетает, то летит и вихляется. И уже ни целкости никакой, ничего нет. А карабин, он глушит сильно. У него пламя после выстрела на полметра вылетает! Мосинская винтовка самая лучшая была…

В основном, конечно, разрывными стреляли. Потому что острая пуля зверя насквозь пробивает, и он уходит. А с разрывной на месте остаётся…

Так вот! Михалыч мосинку берёт и обойму тр-р-р туда. Прицеливается и с руки — бам! На полметра ниже. Мне-то видно в бинокль, куда он попадает, когда пуля разрывается. Со второго выстрела попал в заднюю лапу. Медведь на трёх лапах ходу к лесу. Михалыч тых-тых-тых, и мимо. Видно, что недалеко от зверя пули бьют. Разрывы же видно. Он другую обойму вставляет, тых! Медведь и лёг, ты понимаешь! Попал! Километра полтора до него было. И без оптического прицела… Вот как стрелял…

И лежит он там. Ты же его оттуда не достанешь…

— А зачем убивали тогда?

— О-о, ты знаешь, сколько тогда зверя били? На Ионах сивуча били. А они за две тонны весом, гарпун гнётся! У нас гарпун был — сталь толщиной десятка и усы такие же, рым сзади и к нему фалинь привязывали. Только у нас не как у чукчей пузыри были, а просто резиновые кухтыли. Ага.

А что от них толку? Если в зверя попали, он же тонет…

Как мы делали… Михалыч на ходу в рост становится и прямо с банки бух, бух! Зверь тонет…

А Толя-моторист фалинь прямо к банке привязывает, на носу стоит и смотрит. Словами ничего не говорит, мне только пальцами показывает, куда править. И туда где это кровяное пятно на воде, он туда гарпун вниз хэхх! Если попал, то попал. Тогда подтягивает и абгалтером, это крючок такой, якорные канаты им растаскивают, раз! Цепляет тушу и в трюм... Ну а если не попал, то не попал…

— Короче, вы там хищнически истребляли живность?

— Ой, страшно истребляли… Весь в крови, в мозгах… — замирает и уходит в воспоминания…

— Это задание такое было? — возвращаю его к разговору.

— Промысел… Все тогда так добывали.

А потом с акебы ушли ниже, к Аяну. Там крылатка. Ох и красивый зверь! Рапаки на льду метра два высотой, и вот она на рапаке сверху сидит, головой крутит. Из тумана выскакиваешь, а видимость метров двадцать… Крылаток мы сразу на льду разделывали. Они тяжёлые. Шкуру сняли и дальше пошли…

Лахтак… Лахтак ближе девяноста метров к себе не подпускал, я специально дистанцию засекал. Вот так лежит он на кромке льда, а у нас же дизель работает! Идёшь, он слышит и сразу ныряет!

Так мы как делали… Если полынья большая, метров двести, то идёшь по воде, дизель глушишь и к зверю на инерции подходишь. А попасть ему нужно именно в третий позвонок! Если ты не попал в третий позвонок, то ему голову сносит, и он тонет…

А когда попадаешь, то его парализует. Он так лежит и плачет. И мне до того в первые разы было их жалко… Господи… Я до сих пор курицу не могу зарубить…

Ты понимаешь, столько мы тогда стреляли… Какой дурак был! Дельфины… Играют на ходу… Ну и… А у нас на пароходе пятнадцать мосинок было и десять кавалерийских карабинов. И где-то тысяч сто патронов лежало в канатном ящике…

А раз я вахту стоял, как раз с четырёх до восьми утра. Тихо-тихо… Море чистое, гладь такая, как зеркало И солнце всходит. Такая прелесть, тепло, и на горизонте остров Святого Ионы из моря торчит. Мы подошли к нему ближе, и кто-то у нас из винта как влупил! Ага.

Как поднялся там птичий базар, да как полетел вниз этот помёт… Хуже, чем бомбардировка, ты понимаешь! Весь пароход нам обгадили! Ой, там столько птиц!

Короче, мы два бота на воду сбросили. Одни пошли за сивучами, а мы пошли за птичьими яйцами. А там скалы отвесные метров сто и щель наверх. Мы с двумя вёдрами наверх. К скале прижимаешься и так поднимаешься. А наверху плато и кайры сидят голова к голове. Топорки, те в норках сидят, ты понимаешь… А яйца кайровые не видел? Они острые такие и в крапинку чёрную. А так белые. И очень, очень крепкие. Всё плато усыпано этими яйцами. Лежат просто так.

А на самой верхушке острова стоит автоматический радиомаяк.

Короче, яйца эти вёдрами, как картошку собираешь… Кучу набрали, прямо над пропастью сложили. А нас человек пять-шесть было. И две выброски взяли. Ребята-то уже знают, как нужно делать. Это я в первый раз попал. Выброска, это линь такой тонкий. Мешочек с песком оплетается и линь идёт метров пятьдесят. На причал при швартовке выбрасывается, а к нему уже трос привязывается…

Короче, две выброски связали и все яйца в вёдрах вниз спустили. Из пожарного ящика на ботдеке весь песок к чёртовой матери за борт выкинули и яйцами этими до верха забили. Они же крепкие, не бьются. Потом тётя Маша то яичницы, то омлета наделает… И в кают-компании стоят противни, здоровые, как стол. Омлет вот такой толщины! Там же и такой же противень с медвежатиной стоит и с копалихой. Копалиха — это сердце, почки, лёгкие со зверя. Но я их не ел, они рыбой пахнут. Никак не мог к запаху привыкнуть…

И где-то в начале июня мы вышли в устье Амура. Ещё лёд стоял. На лахтака охотиться... А туман как раз такой был сильный, что пароход мы не нашли и заночевали в боте. Куда идти? Ничего же не видно. Многие тогда на воде заночевали. Чиф с Толей хоровину из трюма выволокли и на лёд спать легли. А я заснуть не могу, холодно, мокрые же! У нас радиостанции «Урожай» были. Весло вертикально ставишь и антенну на него цепляешь. И вызываем:

— «Мех», «Мех», я «Мех-1»?

И молчок в ответ, связи нет. По часам же всё.

Утром светать начало. Я из карабина в воздух выстрелил! И в ответ тифон парохода как заревел! В ста метрах!

Чуть-чуть не дошли. Туман. Вот как чиф нас вывел. Он же по счислению выводил. Ветер и скорость на глазок. Он знал в какую щёку ему ветер дует…

А на «Нерпе» тогда же бот пропал… Из нашей же флотилии зверобой. Надо искать!

Нас двенадцать или четырнадцать пароходов там тогда было и поделили район охоты на квадраты. И каждый пароход свой квадрат прочёсывал… И самолёт ещё летал, сверху смотрел.

Месяц мы искали… Не нашли, конечно…