"Зуб Дракона".

Вступление.

В этой книге не будет роскошных мундиров, подвесок королевы, за которыми друзья-мушкетёры поскакали за тридевять земель. Не будет придуманной человеком драматургии и сюжетной линии. Драматургия и сюжетная линия одна – война. Автор тот же – война.

По сути Вы читаете дневник. Этот дневник составлен солдатами и офицерами Горнострелковой роты из Третьего горного батальона. Мы собрались после войны у Командира роты и приняли решение восстановить события и написать подобие дневника. Меня назначили «писарем». Как умел, так я и написал. Не взыщите строго.

01. Вход в Панджшер.

1984 год 2 июня. Чарикарская Зелёнка. То есть зелёная зона в районе города Чарикар. Если смотреть через иллюминатор вертолёта (а ещё лучше через иллюминатор космолёта), то долина, в которой расположен город Чарикар, выглядит как лужа разлитой зелёнки. За это и название – Чарикарская Зелёнка. Ну, или – Чарикарская Зелёная Зона. Если не лень выговаривать.

2 июня, по дороге, пронизывающей эту Чарикарскую Зелёнку, пылила колонна бронетранспортёров БТР-70В. На броне были навязаны ящики с боеприпасами, вещмешки, сверху на всём этом добре цыганским табором расположились солдаты. Все в бронежилетах, в касках, с оружием в руках. Это героическая Седьмая горно-стрелковая Рота выдвинулась из Баграма к новому месту дислокации, расположенному в Панджшерской долине.

Что это за долина, что это за Панджшер, я ещё ни разу в жизни не видел. Но уже кое-что слышал. Для начала меня удивило само название «Панджшер». Что за манеры – напихать столько шипящих в одно слово. Да ещё подряд – череда одних согласных. Как же это произносить? Какое-то шипение сплошное, а не название. Первое, что я услышал - перевод этого сложного слова. Панджш, это – пять. Шер, это – лев. То есть, «Ущелье Пяти львов». Потом я услышал, что в этом ущелье самому Александру Македонскому не то дали звездюлей, не то надрали задницу, не то остановили его и дальше не пустили, что, в общем-то, одно и то же. Практически, то же самое. Очень романтическая история. Слушал бы и слушал. Если бы мне не надо было туда ехать и делать то, что не получилось у Македонского.

В мае 1984-го я видел тех, кто побывал в Панджшере. На территории палаточного городка 108-й дивизии, недалеко от палаток нашей роты, стояли палатки спецназовцев. Как-то в один из майских дней в них пришагали пацаны, одетые в блёклое, выцветшее на афганском солнце обмундирование. На ногах – у кого кроссовки, у кого кеды. На головах – спецназовские кепки, панамы и, вообще, что попало. В руках, либо пулемёт ПК с лентой на 100 патронов, либо снайперка. Пара человек были вооружена АКМами с ПБС (приспособление для бесшумной стрельбы). На каждом АКМе – подствольный гранатомёт.

А мы ходили такие зелёненькие, в свежих хэбухах защитного цвета. В начищенных до блеска черных полусапожках. Рядом с ними мы выглядели как Кремлёвские Курсанты. Ну, одним словом, они уже ветераны, а мы – «только с вертушки». Мы ничего не знали, ничего не умели, годились только пускать сопли и мести двор ржавой лопатой.

Весь прикол в том, что те пацаны простояли в Рухе, в столице Панджшера, полгода. Теперь их вывели из Рухи, а нас туда вводят. Ясный пень, что мы побежали задавать вопросы что там за Руха, что в ней происходит, и чего нам от неё ждать. Вкратце рассказы спецназовцев сводились к тому, что они при свете дня по Рухе перемещались либо бегом, либо ползком. Потому что с гор постоянно работали снайперы противника, стреляли крупнокалиберные пулемёты ДШК и лупили восьмидесяти миллиметровые миномёты. В общем, от Рухи нам следовало ждать бесконечную горную войну, мины всех видов и конструкций, вкалывание до седьмого пота. Днём там жара, ночью дубак, обезвоживание и некоторые прелести, связанные с кислородным голоданием. Ништяк перспектива!

В такую вот Руху меня везли на БТРе. Единственное, что из рассказов спецназовцев хоть как-то скрашивало перспективу, это то, что в Рухе красивая природа. Я и так попыжился, и сяк попыжился, чтобы представить себе, как может выглядеть красивая природа в горах. В блёклой дымке, в детстве, я один раз видел заснеженные вершины Кавказского хребта. В Грузии, с пляжа, на берегу Чёрного моря. И как я мог представить себе красивую природу в горах? Никак не мог себе её представить. Поэтому в голове у меня получалось только то, что я ехал лазить по минам без воды в жару и в пургу под пулями снайперов. На какой-то там красивой природе!

Любой здравомыслящий человек в такие минуты захочет ущипнуть себя за что-нибудь мягкое, чтобы взвизгнуть и проснуться в холодном поту. Обвести очумелым взглядом уютную комнату в советской квартире, вытереть со лба набежавшую от ужаса испарину и выдохнуть: – «Пф-ф-ф, надо же! Привидится такое»! И я щипнул себя. За правое бедро. Не-а! Не помогло. Я щипнул ещё раз, сильнее. Потом щипнул, вообще, пуще прежнего. Но БТР не исчез. Он пёр по колдобинам разбитой афганской дороги, визжал движками, пылил и очень сильно качал.

- Что, Димон? Мандавошки, что ли, егозят под штанами? – Это мой дружбан Серёга Губин решил блеснуть остроумием. Насчёт моих пощипываний самого себя за ляжку.

- Нет. Спортивный массаж себе делаю перед подъёмом в горы.

- А-а-а, ну давай-давай! Вам, «спорцмэнам» без массажа по горам – никак. А нам, разгильдяям, надо покурить сигаретку. Чтобы лёгкие привыкали к разреженному воздуху.

БТР сильно толкнуло на очередном ухабе. Мы всем набором костей звякнули задницами по броне.

- Ништяк плацкарта! – Серёга сощурился в улыбке. Морщинки лучиками разошлись в уголках глаз. Он источал приступ счастья. Боже, когда же мы уже доедем?

С другой стороны, а мне что, не терпится по такой жарище полезть на гору по ржавым минам с центнером железа на плечах? Куда я тороплюсь доехать? Меня не в Гагру везут. Надо ехать, пока едется и не жужжать. С этой мыслью я покрутил настройки своей зрительной системы и принялся изо всех сил наводить резкость на проплывающие мимо меня пейзажи: виноградники, сады, жёлтые глинобитные дувалы, как детские жёлтые кубики, составленные друг на друга, бачи, одетые в свою мешковатую, развивающуюся на ветру одежду и срач. Вечный вездесущий срач, как образ жизни.

БТР подскакивал на колдобинах, я судорожно хватался за его железяки, чтобы не свалиться, тихо дурел от увиденного. Неожиданно поймал себя на мысли, что вот эти все замурзанные бачи, что вот эти все полудикие люди, они гораздо более свободны, чем я. Я уже почти год не могу себе позволить выйти вот так, присесть на корточки возле кучи мусора. Засунуть руки в карманы. Или засунуть себе в клюв сигарету. Наполненную чарзом. И сидеть, сведя глаза в переносицу, делать себе вакуум в черепной коробке.

- Серёга, а ты до войны чарз курил? – Я наклонился к Серёге, чтобы перекричать рёв движков БТРа.

- Ха! У нас, на Северном Кавказе, када коноплю комбайны убирают, там тада на шкивах по всему комбайну – во! – Серёга вскинул к моему носу свой указательный палец. – Во! В, палец толщиной вот эта вся фигня ремнями сбита. Такое густое, прям, как пластилин. У нас так его и называли. Либо пластилин, либо шмаль. Чарз, это тут, на местном языке. А у нас такого слова не было.

- Взвод! От техники никуда не отходить! – Заорал командир взвода старший лейтенант Старцев. Он встал в командирском люке и повернулся к нам. БТР сильно качнулся, остановился. Сбросил обороты движков и теперь командир взвода смог докричаться до нас. – Впереди развилка дорог. Пропустим встречную колонну и пойдём дальше.

Это мы заехали в кишлак Гульбахор. Встали по середине улицы дуканов. БТР тут же окружила стайка бачей, то есть афганских мальчишек.

- Так, пацаны! – Фарид, наш водила, вылез из люка, встал ногами на броню и обратился ко всем, сидящим на его БТРе, – Эта малышня сейчас весь БТР разукомплектует. Поэтому, встаньте все вокруг машины, и не подпускайте их к технике!

Фарид – уже Дедушка Советской Армии, в Афгане прослужил полтора года. Он знает, что делать. Поэтому мы с Серёгой соскочили с брони на дорогу и встали возле БТРа. Потянулись, размяли ноги, покрутили задницами. К нам подошёл пацан лет двенадцати. Чумазый. Страшный, как моя доля. Показал пальцем на двуручную пилу, закреплённую на броне заводом-изготовителем.

- Чан афгани? – Это значит – «сколько тебе за неё дать денег».

- Буру, бача (уйди, пацан). – Невежливо ответил ему Фарид.

Пацан не ушел, показал пальцем на большую сапёрную лопату, закреплённую рядом с пилой. Задал тот же вопрос:

- Чан афгани?

- Ты чё, не догоняешь по-русски? – Это уже Серёга пацану. – Ты чё, душман?

- Душман нист! Душман Панджшер! – Пацан махнул рукой куда-то на север. Но от БТРа отошёл.

Вот интересно, подумал я сам себе. Даже двенадцатилетний сопляк знает, где находится этот Панджшер. А я, уже нормальный крендель, отучился год в университете, и ни разу не знаю, где тот Панджшер. Ну ладно, я завтра доеду и узнаю. А он вряд ли когда-нибудь хоть что-нибудь узнает про Минск. У каждой лягушки должно быть своё личное любимое болото.

Потом колонна снова поехала. Потом снова остановилась. На этот раз никто не объяснял нам, зачем мы встали. А жарко было – пипец-пипец! Мы слезли с раскалённой брони, полезли на каменную стену, которая огораживала сад с огромными фруктовыми деревьями. Там была тень и прохлада. Мы спрятались туда от жары.

Туда же вышел высокий пожилой мужик с длинной бородой и в белой мешковатой одежде. Не знаю, может быть он был и не пожилой, но на лице его отросла вот такая длинная борода! По нашим европейским понятиям, он должен быть Дедушкой Морозом. Только он не успел одеть красную шубу и шлялся по саду в белых, вызывающих смех, подштанниках. Наверное, смотрел, чтобы мы ничего не стырили.

- Душман?! – Серёга снова проявил чудеса остроумия и знание местного диалекта. Он навёл на дядьку указательный палец и спросил поражающий своей глубиной вопрос. А дальше повторилось всё то же самое.

- Нист душман! Душман Панджшер! – дядька махнул рукой на север.

«Слушай, они тут все знают, где Панджшер. И все знают, где искать душманов», – подумал я про их способности к географии. Но потом колонна поехала и оказалось, что Панджшер был буквально за забором от этого сада. Буквально, за первым попавшимся поворотом Чарикарская Зелёнка схлопнулась. Из коричневых корявых скальных торосов потекла бурлящим потоком вода. Наш БТР поехал прямо на эту воду.

Полотно дороги так близко подходило к водным бурунам, что казалось, нашему БТРу придётся расталкивать эти буруны и коричневые булыганы плечами, чтобы пролезть в горловину входа в Панджшерское ущелье. Полотно дороги, это было не полотно дороги вовсе. Я не могу в русском языке подобрать подходящих слов для ям, выбоин и колдобин, по которым мы ехали. Горловина входа тоже выглядела – не приведи Господь! То ли река, то ли ещё какое чудо природы пробило в коричневых скалах дыру. Из неё вываливалась бурлящая, ревущая вода. У этой беснующейся воды отковыряли полосочку территории по которой нам приказали щемиться внутрь, во вход горного массива. Мне страшно было, аж жуть!

Слева от нас до неба взгромоздилась коричневая скала, справа ревела вода. БТР качало на камнях и колдобинах. На мне болтался бронежилет, каска, и в руках пулемёт. Ну, допустим, подсумок с магазинами я мог с себя снять и закинуть внутрь БТРа. А остальное? Вот долбанёт под колесом БТРа мина, или на яме БТР сильно подскочит. Или ещё какая зараза приключится и сбросит меня в беснующуюся реку. Что я должен буду делать? Дохрена я проплыву в бронежилете и в каске? А с пулемётом в руках? Я ещё ни разу не пробовал, но что-то мне подсказывало, что как кирпич. У топора хоть черенок пытается всплыть, если его с БТРа сбросить в воду. А у кирпича только «бул-тых»… и драные носки дымят на СПСе (СПС – стрелковое полевое сооружение). Нет, не то сказал. И грязные брызги полетят в разные стороны. В такой бурлючке, в такой быстрой реке первое, что с человеком произойдёт, это ему об камни переломает шею. Рёбра останутся целыми, бронежилеты у нас делают хорошие. А с шеей как быть? Как со сломанной шеей плавать под водой, в бурунах и с пулемётом в руках? Бросить его нельзя. За это будет трибунал. Ну, даже пусть бы хрен на тот трибунал. А что я бате скажу? Как это меня призвали в Армию, а я просра… протерял личное оружие и угодил под трибунал?

Изо всех сил я цеплялся скрюченными пальцами за раскалённую броню и судорожно сжимал-разжимал закорючки извилин. Пытался выжать из них максимальную умственную мощность, чтобы придумать, что же, всё-таки, делать, если что-то пойдёт не так. Очко так сильно сжалось от натуги, что пришлось забыть про жару, про то, что хотелось пить. Осталось только одна мысль: – «Если БТР начнёт заваливаться левым бортом вверх, то надо бежать на левый борт, наверх». Если удастся сделать такой манёвр при сползании БТРа в реку, то мог появиться шанс остаться на дороге и уцелеть.

А если правым бортом вверх, то – что делать?

А если вверх правым, то мне настанет капут. Потому что, если БТР задерёт вверх правый борт, то он прижмёт нас к скале. И раздавит всех, как слизняков. Чтобы не раздавил, придётся спрыгивать с БТРа в воду. Ага, прикинь так, БТР начнёт валиться, задирая правый борт, я очкану, спрыгну в воду. А БТР устоит. Обидно же будет? Нет, конечно же. Потому что, убьюсь, если спрыгну.

А если БТР слетит с дороги в реку, то будет вот так:

Попробуй выжить в такой реке.

БА-БАХ! – раздался жуткий грохот и скрежет металла по базальту, впереди идущий БТР стал крениться вверх левым передним углом, по диагонали. Этого я никак не ожидал!

Вход в Панджшер перегородил БТР № 472. Он усандалился мордой в скалу и полез на неё, шкрябая волноотражателем по угловатым булыганам.

За баранкой этого БТРа сидел младший сержант Серёга Кондрашин, из которого водитель был примерно такой, как из меня балерина. Он нихрена не умел представлять габариты управляемой им единицы боевой техники. В степи, в Казахстане, никто и никогда об этом не догадался бы, а на узкой горной дороге догадались. Особенно тот пацан, который сидел на запаске. На башню этого БТРа закинули запасное бронированное колесо (запаску). Кряхтели, матюгались, но затащили.

В это колесо уселся самый борзый дембель. Свил гнездо, как гордый орёл, ещё подумал тогда я. После удара о скалу этот орёл полетел кверху тормашками из гнезда, шлёпнулся задом в пылищу дороги и сразу же обо всём догадался. Бац, бац, бац – пошлёпались в ту же пылищу остальные пацаны с БТРа. И тоже обо всём догадались, и стали кричать на Кандера, что ему не надо БТР водить. Ему надо стадо баранов водить.

Но это всё ерунда. Самое грустное было в том, что закричал Рязанов.

- Кондрашин! Шагом марш из-за руля!

Это были очень страшные слова. Потому что Рязанов у нас являлся командиром Роты. Это он решал, кто будет крутить баранку, а кто таскать вещмешок по ржавым минам. Похоже, что Кондрашин теперь будет таскать вещмешок по ржавым минам.

02. Рядовой Орлов.

Давным-давно, уже целый месяц тому назад, наша рота пересекла Хайратонский мост на БТРах. Нам в тот день, зачем-то, выдали таможенные декларации.

Я не стал заполнять выданный мне бланк, прочитал графу о том, есть ли у меня с собой огнестрельное оружие и засмеялся. От того, что мне очень захотелось написать какое-нибудь обидное слово в эту графу. Потому что поперёк моего туловища висел заряженный ручной пулемёт. Под моей задницей покачивался бронированный транспортёр. Вчера весь наш взвод при помощи полкило ветоши и трёх вёдер бензина отдраил от заводской консервации звенья пулемётных лент. При помощи «машинки Ракова» напихали в ленты патронов. В том числе, и с разрывными пулями. С такими малиновыми (14,5 МДЗ). Потом отчистили … то есть, сняли заводскую консервацию с крупнокалиберного пулемёта. Собрали его. Зарядили. Вдарили какому-то узбеку витой пружиной по морде. Потому что он сдуру провернул крышку ствольной коробки КПВТ. А оттуда пружина – ка-а-ак выскочит! Ка-а-а-ак выпрыгнет! И прямо ему под глаз. Глаз немедленно потух. Пацана потащили в медсанчасть. И все подумали: «Ну и повезло же дураку! Он теперь в Афган не попадёт». Да-а-а!..

А мне теперь предлагают написать, нет ли у меня при себе немножко огнестрельного оружия. Я засмеялся. Но, шариковой ручкой обидные слова в декларацию записывать не стал. Подумал, что придёт Майор Зимин и показательно накажет. Там же моя фамилия написана в декларации.

Вместо того, чтобы придумывать обидную нецензурную надпись для графы, я вытащил пачку сигарет. Оранжевая такая пачка, как светофор на перекрёстке. Прописными буквами на ней нанесена надпись «Донские». До армии я такого чуда-юда не видывал. А вчера нам выдали их вместе с сухпайком. Держу я у себя перед носом эту пачку, думаю – закурить, или не ввязываться в эту пагубную привычку?

Покрутил башкой, посмотрел, что все курят. Почесал репу и принял для себя решение. О том, что вот так будешь лелеять своё здоровье, будешь оберегать его, заниматься спортом. Тут прилетит злая вражеская пуля и, со словами «бе-бе-бе, вот, назло тебе, потому что – не надо было выёжываться», врежется прямо в самую обидную точку организма. Поэтому, все курят, и ты закури. Не выделяйся, не выделывайся. Это раньше ты был спортсмен. А теперь ты в Армии! Теперь, будь – как все. Тем более, что сигареты тебе выдают бесплатно. Они входят в норму твоего довольствия. Я чиркнул спичкой, закурил.

А потом какой-то впереди идущий БТР поймал себе в колесо кусок железнодорожного рельса. Который торчал из полотна дороги. Нет, слушайте, но, может быть, всё же надо удивиться? Что это за дорога такая, из которой торчат куски рельсов, замурованных в бетонное покрытие? Зачем это было сделано?

Потом БТРу меняли колесо. У нашего БТРа колёса сделаны так, что способны выдерживать несколько пулевых попаданий. Но рельс, это уже – с избытком! Даже для нашей Советской Техники. Поэтому колесо меняли.

Это был БТР Орла, то есть, рядового Орлова Андрея Викторовича. Я помню, вот, прям как щас помню, как я познакомился с этим орлом Андрюхой Орловым. Знакомство было трогательное и романтичное. Почти как ужин при свечах. Мы стояли в строю среди песков холднючих зимних Кызыл-Кумов на Термезском полигоне. К нашему строю привели ещё один небольшой строй. Зачитали список вновь притопавших. Помню, там подряд шли две фамилии: Орлов, Драндров. Ротный их зачитал. Наш строй заржал. Это чё, так смешно что ли – Орлов-Драндров? Да я хрен его знает. В мозгах у солдата пусто, вот солдат и ржёт в строю, хоть палец ему покажи. И вот, фамилии зачитали, наши долбаки поржали и всё, становись в строй и Орлов, и Драндров. Будьте все теперь знакомы. В армии все так всегда знакомятся: зачитали твою фамилию и шагай в строй, будь здоров! Кому ты нахрен нужен сюсюкаться тут с тобой, романтичные знакомства тебе устраивать. Ногой под сраку – и в строй макаку. А по-другому, нельзя. Потому что времени на службу и на подвиги не останется.

Наш полк тогда готовили, чтобы ввести в Афган, и штурмом взять Панджшер. Поэтому комплектовали до полного штата всеми, кто попался под руку: выгребали выздоравливающих из госпиталей, собирали из комендатур нарушителей, переводили из линейных частей залётчиков. Короче, гребли всё, что не смогло увернуться. Как туда угодил наш Орёл, каким боком его запёрли в наш полк, я точно не помню. Скорее всего, выгребли из Термезского госпиталя. Скорее всего, с простуженными гландами там лежал. Потому что Орёл – моего призыва. Я успел пройти трёхмесячный КМБ (курс молодого бойца) на Термезском Полигоне, и меня направили в эту часть. Орёл тоже мог пройти только КМБ. По сроку службы он никак не мог переболеть тифом или гепатитом. По времени никак не получается. Короче, самым простым и самым бесхитростным образом Орёл оказался у нас в роте на полигоне. А потом с ротой вошёл в Афган.

Поскольку полк был сформирован в Узбекистане (Термез – это юг Узбекистана), то, по понятным причинам, самая распространенная национальность в нашей роте, да и во всём полку была – узбек. Узбеки кучковались со своими земляками, разговаривали на своём языке, защищали друг друга от всяческих напастей и посягательств. В следствии всего этого, припахивать молодых для всяких грязных работ узбекам приходилось из любых других землячеств, только не из узбекского. То есть, если какому-нибудь «дедушке» надо припахать молодого, чтобы помыть после обеда котелок, то узбека припахивать не надо. Потому что это чревато последствиями. Самому помыть свой котелок, это «дедушке» – впадлу. А узбекского молодого припахивать опасно. Остаётся единственно правильный выбор – заорать «Арлёп, иды суда!». Арлёп, это на русском языке с узбекским акцентом обозначает Орлов. Если закричать «Гирекхь, иды суда!», то придёт двухметровый Ваня Грек. Ваня занимался борьбой, Ваня может прибить. А такое никакому дедушке не хочется. Поэтому выкрикивается – «Арлёп, иды суда!». Орёл, понурив гриву, идёт. Моет «дедушке» котелок. Завтра он моет уже три котелка. Послезавтра - у него полные руки грязных котелков. И ещё поставлена задача подшить пару воротничков на «дедушкины» гимнастёрки. Через три дня Орёл уже не успевает выполнять все «поручения». Чтобы он успевал, «дедушки» начинают выдавать Орлову пинки под зад. В большинстве случаев пинают Орла узбеки, потому что узбеков у нас большинство. Орёл понуривает гриву пуще прежнего и начинает тихо ненавидеть узбеков. Орёл втихаря называет узбеков урюками, а узбеки громогласно вслух называют Орла чмошником. Всё это с марта происходит перед моими глазами.

А тут - бац - мы в Афгане. Из полотна бетонки торчит кусок рельса, Андрюха Орлов меняет порванное в хлам колесо. А мы томимся от безделья и от холода. От всего этого постоянно курим.

Потом у нас закончились спички. Сигареты надо было чем-то поджигать, а поджигать было нечем. И тогда я вспомнил досконально изученное мною в школьные годы бессмертное произведение Пришвина. Там дядька, то ли охотничью собачку под паровоз бросал, то ли костёр разжигал при помощи ружья «тулки». Точно уже не помню. Но разжечь костёр при помощи пороха и капсюля всё же решил попробовать. Разрядил я пулю из автоматного патрона. Всунул на её место комочек ваты, выдранной из моего бушлатика. Вытащил из пулемёта затвор с бойком. И принялся корячиться. И так пристраивался по бойку шлёпнуть, и эдак. Потом оно, всё же, как-то у меня сработало. Бли-ин! Под бронёй, оказывается, так больно звук бьёт по ушам! И ещё по пальцам. Гильзу у меня развернуло, как розочку. Пальцы мне отбило. Хорошо, что наши Советские гильзы сделаны из очень пластичного металла. Этот металл не разлетелся осколками, не выбил никому глаза. А только сделал мне синими пальцы. Я завывал, как Акелла, когда он созывал Стаю на славную охоту. И, конечно же, хрен подкурил сигарету.

Потом мы ночевали первую ночь на территории Афганистана. Я не буду рассказывать, как с пулемётом наперевес, с Командиром взвода Старцевым и с патроном в патроннике я ходил по периметру выставленных на ночёвку БТРов. В часы ночного дежурства. Как какой-то офицер на мой окрик – «Стой, кто идёт, пароль три!» – сказал мне обидные слова. Наверное, он был нетрезв. А я перещёлкнул предохранитель с автоматического огня на одиночный. Потому что понимал, что передо мной свой - валить его не надо. Так, над головой шмальну, если что. Но от маленького такого щелчка чел всё сразу понял и ушёл туда, откуда пытался прийти.

А потом мы доехали до Хинжана. Там водитель одного из БТРов, рядовой Орлов, доложил Рязанову о том, что у его БТРа отказали тормоза. Рязанов сказал, что никакой возможности ремонтировать машину нету. Ни ремкомплекта, ни машины техобслуживания, ничего нет. Рота раскорячилась посреди дороги. Кругом очереди на подъём. Погодные условия – ужас. Холод, слякоть, мокрый снег валит. Что же, БТР со взводом оставить вот тут умирать от холода? Поэтому приказываю, рядовой Орлов, лезь за руль и продолжай движение на перевал. А с перевала пойдёшь на пониженной передаче. Орлов ответил:

- Двенадцать человек, двенадцать жизней на свою душу не возьму!

Тогда Рязанов застроил вдоль техники роту и спросил: - «Кто возьмёт?» То есть, у кого есть водительские права, и кто возьмёт на себя ответственность за двенадцать жизней. «Я!» - сказал рядовой Кондрашин и вышел из строя. Рязанов усадил за руль неисправного БТРа Серёгу Кондрашина. А Орлову дали ручной пулемёт и отправили во второй взвод. Колонна пошла дальше.

03. Прапорщик Хайретдинов.

Рассказывает прапорщик Хайретдинов Г.И.:

- В ноябре 1983-гоя я попал в Кабульский ЗРП (зенитно-ракетный полк). По замене. В этом ЗРП два года отслужил прапорщик, его из Афгана вывели, а меня вместо него ввели. Я попал на его место и стал командиром хоз. взвода полка. Место было хорошее, оплата высокая, мне казалось, что жизнь удалась. Но в один прекрасный день один прескверный солдат накурился чарза и ударил офицера. Да так сильно ударил! Те, кто видел эту ситуацию, подняли крик:

- Лови его! Лови!

Солдат не стал дожидаться, пока его поймают, побежал за баню, чтобы спрятаться. А за этой баней мы сидели: два прапора и капитан. Вся погоня выскочила на нас, бегут, руками машут и орут нам:

- Ловите, ловите его!

А это бы мой солдат. Ну, мой солдат, я и стал ловить. И, не знаю, как … удачно, или не удачно, но я солдата ударил.

А там, в ЗРП, два месяца прапор сидел, ему не могли найти место. А я самый молодой был из всех прапоров. При этом у меня – девятый разряд, я получал больше всех. У всех пятый разряд, а у меня – девятый. Я, молодой, получал больше, чем старик. А Командир Полка был татарин, Тагиров Рашид. Я его помню ещё с Союза. Он приходил ко мне - «Земляк, земляк»! Он тогда ещё капитаном был. Когда он был капитаном, то я для него был земляк. А когда он стал командиром полка, то я стал – червяк.

Вот и вышел расклад: в Кабульском ЗРП сидел прапор, места для него два месяца не могли найти, в Кундуз-шмундуз собирались отправить. А этот прапор был родной братишка библиотекарши. А библиотекарша – любовница Тагирова Рашида. Смекаешь, что к чему? Я молодой, больше всех получал, место у меня было козырное, а у любовницы Командира полка не могли пристроить родного брата. В такой великолепной обстановке я ударил солдата. Меня сразу схватили за шманты, устроили суд чести, сделали преступником и уволили, а на моё место поставили брата библиотекарши. Место для него надо было освободить. Короче, очень «удачно» я врезал тому солдату.

А в этот момент в Баграме танковый полк сократили, вывели его в Союз, и ввели на его место пехотный полк. Ваш, 682-ой! Этот пехотный полк, он же потом всю жизнь со знаменем танкового полка ходил.

Меня вызвали в Штаб Армии, в «кадры», в отдел по прапорам. К полковнику! Я пришел:

- Ме-ме-ме… – Трясусь весь, меня же из армии увольняют. Если уволят, то останусь без квартиры, вот в чём вопрос. Короче, я пришел, а там – шум-гам! Прапора в кабинет залетают, из кабинета вылетают. Полковник там орёт на них, гоняет всех. И тут я к нему в кабинет захожу с трясущимися руками:

- Товарищ полковник, прапорщик Хайретдинов прибыл!

- Та-а-ак! – Это, вот, он грозный такой. – Как фамилия? А зачем ты сюда пришёл?

- Сказали, вызвали Вы.

- А откуда ты?

- С ЗРП.

- А! Ну да! А ты за что солдата ударил?

Ну, я объяснил ему.

- А служить хочешь, прапор?

- Желательно бы, товарищ полковник. – Я ему.

- Ну, служи. Можешь не переживать.

Ну, я и улыбнулся на этой радостной ноте. А он:

- Сынок, если ты до отпуска доживёшь, я тебе пузырь поставлю!

Это полковник мне сказал! Он там орал на своего клерка, и тут я зашел, как дурачок. С трясущимися руками. И улыбнулся, когда он мне сказал - «служи». Ты, грит, если оттуда живой вернёшься, если до отпуска доживёшь, я, грит, тебе пузырь поставлю. А я сказал:

- Есть, - повернулся и ушёл.

Меня в течение суток рассчитали. Взял я свой чемодан, и приехал в этот полк. А полк тогда готовился на операцию в Панджшер. Ну, я взял в дукане литр водки, приехал, а там - капитан Сакаев. Ну чё, грит, прапор, давай, вливайся в коллектив. Ну я и вынул литр водки. И начал вливаться.

А там тогда, в этом полку, там командиров пулемётно-гранатомётных взводов комплектовали прапорщиками. Под эту программу дали мне взвод в роте Сакаева. А в Девятой роте такой же взвод дали прапору с Бандеровщины. Он гуцул был. Мы с ним одну учебку заканчивали, скорешились. Он не женатый был. Пётр Иванович, такой. Он говорил мне:

- Поедем в отпуск, приглашаю тебя на мою свадьбу. Я буду жениться в отпуске, поэтому приезжай. Со всей роднёй приезжай!

Через пару месяцев, на той стороне Панджшера, где Чимальварда, убили этого Петю. Не дожил он до отпуска. И весь взвод его там убили.

Так что, полковник в Штабе Армии не шутил!

В посмертной записке штабные работники, как всегда, написали всякую ерунду. Во-первых, н/п Хисарак расположен не в провинции Нангархар, а в долине реки Панджшер. Я там был много раз. Во-вторых, прапорщик Костюк П.И. погиб в районе н/п Чимальварда.

Михаил Александрович Киселёв в своём рассказе "Чимольварда" подробно изложил, как и при каких обстоятельствах погиб товарищ Хайретдинова со своим взводом. Вот ссылка на этот рассказ: https://proza.ru/2010/06/03/765

04. НЭ-НА-ВИ-ЖЮ!!!

Следующим бойцом, выбывшим из строя нашего горнострелкового батальона, оказался Рузи Байназаров. Он не погиб, но получил тяжелое ранение, я бы даже сказал, увечье. Он лишился глаза. Пацаны рассказали, как это произошло: на Тринадцатый пост напали душманы, гарнизон дал им отпор. В ходе боя Рузи вёл огонь из автомата через бойницу СПСа, и чрезмерно развернул автомат влево. Раскаленная гильза вылетела из ствольной коробки, стукнулась о камень бойницы и отскочила прямо в глаз. Глаз вытек. После такого ранения Рузи в строй больше не вернулся, его комиссовали, а я потом долго вспоминал свою выходку с пулемётом, - попытку пострелять в воздух с левой руки. Рузи вёл бой, как настоящий пацан, но ему не повезло. А я на ровном месте валял дурака, выпустил себе в лицо несколько гильз, и мой глаз остался целым. А Бендер после этого – некультурное хамло со своей присказкой, что каждый, кому повезло – дурак.

Когда я «по духанке» прибыл в Седьмую роту, Рузи Байназаров уже был «дембелем», ему не было дела до меня, а мне - до него. Потому что «чижиков» гонять должны сержанты и «черпаки», а порядочному «дембелю», по примеру Яшки Нейфельдта, положено сутками напролёт лежать кверху пузом на нарах в обкуренном состоянии, и мечтать, как он поедет в Кустанай. Ну, либо, «с Лёлькой в Кисловодск». То есть в упитом состоянии представлять, как на берегу тёплого моря с прелестной барышней он будет наяривать … сгущёнку из ведра малой пехотной лопаткой, в обнаженных трусах. А мне, и всем молодым бойцам следовало вникать в суть происходящего в новом коллективе, запоминать много новых лиц, в том числе лица новых командиров. Если «душара» умудрялся запомнить кого-то, в числе первых, в этот сложный период жизни, то, значит, данный персонаж являлся выдающейся личностью. Он выдавался либо офигенным воинским званием, либо должностью, либо по росту должен был торчать надо всеми, как каланча.

Рузи Байназаров не обладал ни одним из трёх перечисленных качеств. По званию он был рядовой (эка невидаль). Должность занимал самую низкую - «стрелок», то есть простой автоматчик. И рост у него был неогромный, может каких-то 165 сантиметров. Тем не менее, этот пацан из Узбекистана запомнился мне сразу, потому что, будучи дембелем, он не курил табака, не употреблял насвай и не пил спиртного. Вместо того, чтобы после напряженной двухлетней отдачи долга Родине расслабиться и пристраститься к куреву и бухлу, Рузи мобилизовал силу, волю и силу воли. В высокоорганизованном душевном состоянии он где-то «родил» спортивный инвентарь, затем стойко и мужественно измождал себя гимнастическими упражнениями. Целыми днями он качался гантелями, штангой и турником. Качался-качался и, в конце концов, раскачался. Каждое утро, в час, когда заря занималась за дальним хребтом, Рузи выбегал из палатки на зарядку, раздетый до пояса, в армейских штанах и госпитальных тапочках. Вот это было зрелище!

«Дед» Сороковой Армии.

Худосочные «молодые» смотрели на бугры мышц квадратно-гнездовой фигуры Рузи Байнозарова с таким же восторгом, как на восход солнца над Чарикарской «зелёнкой». После того как Рузи запрыгивал на турник и принимался крутиться в разные стороны вокруг перекладины, восход начинал явно проигрывать в зрительских симпатиях.

Командир Третьего горнострелкового батальона 177 полка Валерий Вощевоз демонстрирует спортивную подготовку.

Кроме тяги к атлетизму, Рузи имел неукротимое стремление к вселенской справедливости. В этом стремлении он отличился нестандартным поступком в мае 1984-го. Нашу Седьмую роту оставили в резерве командующего, в Баграме, на территории 108-ой дивизии, а все остальные подразделения отправили на армейскую операцию в Панджшер. За возможность увильнуть от боевых действий нам пришлось «рассчитаться» с Родиной несением караульной службы. По Уставу положено через сутки менять подразделение, находившееся в карауле, однако за полтора месяца мы ночевали в расположении роты едва ли три или четыре раза. Всё остальное время безвылазно находились в караулке. От такой нагрузки мы задолбались до предела и даже немножечко через край предела. Солдаты, сержанты и целый Начкар, лейтенант Зеленин, обзавелись устойчивыми фиолетовыми кругами под глазами. По территории ППД не столько ходили, сколько перемещались как пьяные сомнамбулы.

В одну из майских баграмских ночей я находился в караулке, никого не трогал и мечтал, чтобы меня тоже никто не потрогал, потому что очень сильно хотел спать. Однако суровая армейская действительность поступила, как всегда. «Хрена-хренушки-нанэ вам, а не поспать, дорогие товарищи», - сказала она словами прапорщика Хайретдинова и загрохотала по расположению 108-ой дивизии какими-то непонятными очередями в самый разгар афганской ночи:

- Тра-та-та-та!

В нашем караульном помещении кто-то истошным голосом заорал:

– Караул, бля, в ружьё! - Вернее, подал команду.

Мы подхватились, разобрали из пирамиды огнестрельное оружие и побежали куда-то. Наверное, в сторону выстрелов. Лично я старался бежать грациозно, как северный олень, но получалось у меня неважнецки. Кто-нибудь пробовал побегать в темноте афганской ночи среди палаток?

Пьяная корова по льду элегантней бегает, чем невыспавшийся солдат между верёвок и колышков, на которые растянуты палатки. Эти растяжки ночью нихрена не видно. Палатки невозможно разглядеть, не то что какие-то там несчастные верёвки. Падать, споткнувшись об них, было обидно и больно, и, самое главное, совершенно неожиданно. Бежишь-бежишь, а тебе из ниоткуда прилетает «БАЦ!», и, как говорится, драные носки дымятся на СПСе. То есть, в башке раздаётся звон колоколов, из глаз летят искры, лицевой диск с размаху упирается в поверхность планеты Земля и в твой солдатский рот набивается пригоршня афганской глиняной пыли.

Сколько раз я споткнулся через верёвки, сказать не могу. Тем более не скажу, сколько раз шлёпнулись мои товарищи. Средь ночной темноты регулярно раздавались удары впалой грудью о глинобитную землю, звон упавшего оружия и сдавленные выкрики на некультурном языке. В такой невесёлой обстановке мы бежали, вообще-то, в сторону вражеского автоматчика. Не очень хотелось, чтобы он нас услышал и обнаружил первым, но поделать с падениями ничего было нельзя. Из-за этого я рассвирепел, как лютая тигра, и захотел растерзать кого-нибудь в темноте, однако через полчаса беготни откуда-то поступила команда «отбой», а я так никого и не растерзал, но зато очень устал. Все бойцы, включая меня, из режима подавления вражеского автоматчика вернулись в режим грусти и тоски, закинули оружие за спину, и угрюмо поплелись в караульное помещение.

В караульном помещении, задолбанный бессонными ночами, Начкар ждал нас за своим начкарским столом. Мы вломились, то есть, прибыли к нему в кабинет. Он поднял на нас взгляд усталых очей и предложил осветить сложившуюся обстановку. Докладывать взялся Рузи Байназаров, как мог, то есть, изо всех сил. Поскольку он являлся узбеком и качком, сил у него было много, а культурных слов на русском языке мало. Пришлось воспользоваться некультурными. Прозвучало это примерно так, как ТТХ автомата, изложенные курсантом Залесным:

- Автомат, бля, Калашникова бля, стреляет, бля, на тыщюпицот бля… метров.

После перевода доклада с солдатского языка на человеческий, Начкар должен был составить в своей голове картину следующего содержания. Какой-то молодой лейтенант принял сосудорасшряющего, почувствовал молодецкую удаль и решил, что Родина зовёт его на подвиги. Удалой молодец взял автомат и не стал откладывать на завтра те подвиги, которые можно совершить сегодня. Вот тут и прозвучала команда «караул, бля в ружьё». А команда эта нехорошая, потому что когда её начнут исполнять, то запросто могут кому-нибудь выпустить кишки, если откроют огонь на поражение. В каком психологическом состоянии находились люди с автоматами, я только что рассказал. Лично я был вооружен ручным пулемётом, очень зол и очень сильно тормозил от недосыпа. Торможение - это реакция организма на усталость, как я подглядел в какой-то умной книжке. А мы все были невыспанные, злющие, каждый из нас несколько раз грохнулся пятаком об землю через верёвки палаток, от приступа бешенства мы толком ничего не соображали и жаждали кого-нибудь прибить. Желательно того, кто первым попадётся под горячую руку.

В такой напряженной обстановке Рузи Байназаров первым добежал до пьяного лейтенанта и ударил кулаком, судя по звуку, по тупому твёрдому предмету. Возможно, по голове. Негоже, ежели рядовой бьёт офицера, но в данной ситуации, если бы Рузи не сбил стрелка-автоматчика с ног и не разоружил его, их обоих могли застрелить в темноте одной очередью. Лейтенант был очень накачан сосудорасширяющим и невменяем, а Рузи был накачан штангой и гантелями, и был решителен и трезв. Лейтенанту пришлось упасть.

Автомат отлетел в одну сторону, лейтенант - в другую. Рузи подобрал с земли горячее ещё оружие, отсоединил магазин, передёрнул затвор, сделал контрольный спуск в сторону жирных афганских звёзд:

- Лэтэнант! Нах@я так нажраль? – Рузи стоял в темноте над икающим силуэтом, сидящем на попе.

- Пасани, катори атжималься, турнык качаль – уважаю. Катори курыль, нажраль пьяни – нэнавижю.

Рядовой Байназаров наклонился над сидящим на земле человеком и выкрикнул на всю стовосьмую дивизию голосом, полным негодования:

- НЭ-НА-ВИ-ЖЮ!!!

Затем Рузи сделал шаг назад, кинул в ноги лейтенанту разряженное оружие:

- Иды спат, дурак. Афтамат аружэлька здаваишь. Магазын х@й атдам, пака трэзвыль нэ будэшь. - Рузи развернулся и пошагал в сторону караулки.

Начкар выслушал доклад о случившимся и устало спросил на языке докладчика:

- Хуля ты пи@дишь, Байназаров? Какой лейтенант в три часа ночи? Тут штаб дивизии под боком!

- Кто пы@дишь? Я пы@дишь? – Рузи оглянулся на нас, в надежде получить подтверждение своей честности и правдивости, но вместо поддержки, теплоты и доброты увидел за своей спиной угрюмые тупые солдатские рожи.

- Х@й с ним. Я ошибалься тэмната. – Рузи бросил на стол автоматный магазин и пошел в комнату отдыхающей смены.

Что он имел ввиду под словом «ошибалься»? Что он совершил ошибку, отпустив нарушителя? Что нарушителем был не лейтенант? Или он имел ввиду, что ошибся в темноте и не нашёл автоматчика, а Начкар должен считать, что ничего из доложенного не происходило и в помине?

Как бы то ни было, Начкар не стал приставать к Рузи с дополнительными вопросами и отпустил его спать. Наверное, за то, что Рузи молодец. Во-первых, он не очканул дёрнуться на вооруженного автоматом человека. Во-вторых, не побоялся врезать старшему по званию. В-третьих, по-пацански отправил его спать, а не отконвоировал в караулку для оформления гауптвахты или ещё какого-нибудь протокола.

В результате ночного инцидента лейтенанту ничего плохого не стало, а Рузи Байназарову не стало ничего хорошего. Мог ведь медальку получить, под дембель. А мог и пулю в живот. Зато он остался в «памяти народной», ибо пополнил наш словарный запас прекрасным словом «НЭ-НА-ВИ-ЖЮ». Его именно так произносили солдаты нашей роты, вне зависимости от национальности и наличия узбекского акцента. Это слово мы выкрикивали каждой консервной банке, которая не хотела открываться, портянке, которая не хотела ровно наматываться, детали, которая, не устанавливалась на положенное место. На любое происшествие, на любую неприятность, у бойцов появилась отличная реакция - НЭ-НА-ВИ-ЖЮ!!!

Нам её Рузи Байназаров подарил.

Бойназаров Рузибой.

4. Внизу.

Вечером 2 июня 1984 года колонна нашей роты пришла в Руху. По пыльной горной дороге зарулила в огромную «зелёнку» кишлака и остановилась. БТР подо мной перестал подпрыгивать на ухабах, перестал пытаться сбросить меня на землю со своего горба. Пыль, поднятая колёсами, медленно поползла от нас в сторону, стала грустно оседать на землю.

Первый раз в жизни меня прокатили по дороге, засыпанной слоем пыли глубиной по щиколотку. Армейская техника выдавливала из дорожной колеи мелкую порошковую субстанцию. Глиняная мука, как потоки воды, желто-коричневыми волнами растекалась в стороны, переплёскивалась через огромные резиновые колёса. В воздух поднялась плотная дымзавеса стратегического назначения. Ощущения мои были не просто низменными, они были чудовищными. Дышать было нечем, смотреть было некуда, хотя требовалось делать и одно и другое, чтобы душманы нас не одолели.

Поначалу я подумал, что белый подворотничок моей гимнастёрки испачкается в такой обстановке. Но через небольшой отрезок пути оказалось, что мнение моё было ошибочно и доводы смешны. Подворотничок, как прошлогодний снег, исчез под толстым слоем желто-коричневой глины, которой было покрыто всё: и БТР, и автоматы, и наши лица. Это был полный абзац… кошмар, короче.

После того как колонна остановилась, мы некоторое время продолжили сидеть на броне в полном офигении. Если бы кто-нибудь взял меня за ноги, перевернул кверху тормашками и потряс, то я был бы очень благодарен. Думаю, что с моего обмундирования можно было натрясти как минимум мешок цемента, может даже два.

А в это время вокруг колонны сквозь редеющую завесу пыльного облака постепенно проявлялись окрестности.

С лицом, перекошенным гримасой скверных ощущений, я отцепил скрюченные пальцы от железяки, за которую судорожно хватался всю дорогу, принялся созерцать окружающую меня действительность. После пыльного облака действительность показалась мне сказочной сказкой, настолько была хороша. Вокруг, от горизонта до горизонта, располагались невероятные пейзажи с видами на фиолетовые горы. Над горами парил купол безоблачного ярко-синего неба, на нём сверкало ослепительное солнце. Между гор раскинулась долина, заполненная садами, полями и жёлтыми глинобитными постройками.

В одной из таких построек разместили наш батальон.

Какой-то умный армейский человек выбрал для нас огромный дом, выстроенный, как крепость, на берегу речки Гуват. Внутри толстостенных двухэтажных построек располагался небольшой внутренний дворик. Во дворике росла яблоня и куст винограда.

Между этими растениями журчала прозрачная вода арыка. Ещё на начальной стадии строительства люди прокопали канаву, выложили камнем глубокий желоб для воды, ввели его во двор из-под одной стены и запустили на выход под противоположную.

В жаркие июньские дни внутренний дворик с журчащим арыком притягивал к себе как магнитом. Каждый солдат мечтал пристроиться в тени возле арыка, расслабиться, открыть рот и пустить слюни. Воевать в такой обстановке совсем-то и не хотелось.

Вообще, в мирные времена, Кабульские вельможи и чиновники ездили в Панджшерское ущелье «на шашлыки». Потому что летом в Кабуле средняя температура июльского воздуха составляла днём +33°C, ночью +27°C. При движении из Кабула на север, в сторону Рухи, климат становился прохладней. В Чарикаре в июле средняя температура днем: +25.7°C, ночью: +14.6°C. В Рухе такой статистики никто не вёл потому что там редкостная глухомань, но я скажу из личного опыта, что ночью в горах очень прохладно. Чем выше поднимаешься, тем холодней становится. На высоте 3 900 метров снег никогда не тает. А сам н/п Руха расположен на высоте 2000 метров. Поэтому летними ночами температура воздуха запросто могла опуститься до +10°C, а иногда и до +5°C. В общем, это очень сильно не +27°C.

Любой житель города Ленинграда может сделать замечание, что Руха, расположенная на высоте 2000 метров, это нисколечко не «внизу». Это очень сильно «наверху». Тем не менее, бойцы нашего батальона всегда говорили: - «Мы три дня провели внизу». Это обозначало, что наша рота получила трёхдневный отдых. Потому что батальон наш был горнострелковым. Все боевые задачи, которые нам ставило командование, располагались значительно выше Рухи. Например, нас могли отправить на гору Аманель, высота 3520. Или на массив Санги-Даулатхан, отметка 4005. Оттуда до Рухи ровно такой перепад высот, как по вертикали от Рухи до Ленинграда. Поэтому со 2 июня 1984 года для нашего батальона фраза «внизу» стала синонимом слова «на двухтысячнике».

В силу ряда понятных причин, леса в угрюмых горах Панджшера не наросло. Соответственно, дров для отопления жилищ взять было негде. Чтобы не вымерзнуть зимой, местное население строило очень толстые стены из сыромятной глины, с целью превысить глубину промерзания. В результате такого строительства в морозные дни стены не промерзали и обеспечивали в помещении небольшую плюсовую температуру. Это позволяло людям жить без печек. Во всех домах имелись небольшие очаги для нагрева воды в чайнике, но то была «кухонная плита», а не средство отопления помещения.

Дым от очага распространялся прямо в жилые комнаты. Дымовуха стояла невообразимая, ибо жгли там какие-то прутики-хворостиночки-былиночки, которые собирали в горах, совершая трудный труд.

Мне довелось прожить в Рухе календарный год, то есть я умудрился застать и холодный сезон года, и жаркий. Как химик художникам честно скажу, что в таком «жилье» ночевать приятнее, чем в горах как собака под кустом. Но мы сравнивали условия проживания не с уличными, а с советскими стандартами, поэтому называли местные жилища клоповниками, гадюшниками, ослятниками и прочими обидными словами, от которых у меня болел язык. Потому что антисанитария там была чудовищная. Потолки во всех помещениях были устроены из корявых дубин и прутиков-хворостиночек, поверх которых укладывался слой сыромятной глины. С такого потолка прямо на головы людей сыпалась труха, тёртая глина, клопы и прочая кровососущая живность, которой было раздольно жить в травиночках при плюсовой температуре.

Для того, чтобы оградить нас от этой напасти, в Руху прилетал на вертолёте какой-то чин, в майорских погонах. К нему приставили бойца из сапёрной роты, Андрюху Завьялова, чтобы тот сопровождал майора и оказывал всемерное содействие. Неделю они вдвоём шастали по Рухе, заходили в пустующие дома, расстилали в тёмных помещениях на пол белую простынь, затем выходили на улицу и курили. Через полчаса простынь выносили на свет, и майор принимался собирать каких-то маленьких жучков, клещей, клопов и так далее. Собирал он их в спичечные коробки и складывал в контейнер. За время командировки в контейнере образовалось пять полных коробков. Поскольку майор был неразговорчивый, от него удалось узнать лишь, что все насекомые предназначались для изучения в каком-то военном институте.

После того, как майор улетел, оказалось, что он переловил не всех. Не успела рассеяться пыль, поднятая вертолётом, как кровососы надругались над нами с особым цинизмом. В отместку мы притарабанили мешок дуста. Дневальный, как тамбовский сеятель, разбросал пригоршнями зловонное снадобье по всему расположению, а в это время Зампотех 6-ой роты, Саня Ложкин, взялся соорудить печку в своей каморке. Он попросил командира 3-го взвода, Витю Новикова, помочь – принести цемент. Витя принёс. Когда печку сделали и затопили, то вонь стояла страшная. Оказалось, что Витя вместе с цементом принёс дуст, которым травили насекомых. Этот дуст намешали в раствор. После такого строительства Витю стали звать – Витя-Цемент.

Местные коморки и дома мы, солдаты, зачастую называли словом «дувал». Это было неправильно, данное слово обозначает «забор». Для человеческого жилища в таджикском языке придумано слово «хона». Фраза «я живу в дувале» обозначает «я живу в заборе». Таджики ржали, когда слышали подобное заявление, но нам было безразлично. В нашем лексиконе прочно укрепились неправильные идиомы: нас поселили «в заборе», «внизу» на высоте 2000 метров.

Что касательно нашего «дувала», дык он ничем не отличался от всех остальных «хона» и не претендовал на звание объекта повышенной социальной культуры. Нашу роту командование разместило в помещениях первого этажа. У местных пацанов там проживали животные скотины: ослы, бараны, курицы и прочая домашняя живность. В расположении нашего второго горно-стрелкового взвода раньше жили коровы. Это я точно знаю потому что на стенке висела коровья лепёшка. Заметили её не сразу. Несколько дней бойцы ходили в полумраке и думали – чем же это так воняет?! А потом принесли керосиновую лампу и разглядели на стенке натюрморт с отпечатком человеческой ладошки по центру. Кто-то из душков подсунул под свежевыср… свежевыработанный коровяк ладошку, приподнял и с размаху припечатал к стенке. Чтобы потом наделать кизяка, занести его «на кухню» и заварить свежего, ароматного чаю.

После того как нас заселили в прекрасные ослятники, расположенные на красивой природе в горном ущелье, «внизу» на высоте 2000 метров,

командир полка подполковник Чикал объявил ПОСТРОЕНИЕ ПОЛКА. Душманов в те дни выгнали из Панджшера. В результате проведённой армейской операции часть боандформирований выдавили в Пакистан, часть рассеяли по боковым ущельям Пандшерской долины, и наше командование почувствовало себя в Рухе достаточно свободно.

На построение полка нас привели со штатным оружием, поэтому я стоял в строю с ручным пулемётом. Так-то, по жизни, я в приметы не верю, но в тот раз подумал, что это хорошая примета, если в Афгане у тебя на плече болтается заряженный ручной пулемёт.

Жарища в тот день была изнурительная, не было ни малейшего дуновения ветерка, а мы стояли в тёмно-зелёных гимнастёрках. Они ещё не выцвели и раскалялись на южном солнце, как кочерга в топке паровоза. В такой сложной климатической обстановке Командир Полка подполковник Чикал поставил нашей роте Боевую Задачу:

- Седьмая Рота должна занять стратегически важные высоты вокруг Рухи и организовать там посты Боевого Охранения. Вот, например, на отметке «Зуб Дракона». – Сказал Чикал и махнул рукой на нависающую над нами жуткую фиолетовую гору.

- Ма-а-ать честная! Только, блин, не туда по такой жаре! – с ужасом подумал я внутри себя. Потому что из ППД полка Зуб Дракона выглядел как страшная, раскалённая на солнце фиолетовая громадина. Всем своим естеством я ощутил безудержный ужас потому что сдохну, если меня туда отправят. Потом я подумал, что Чикал не должен так поступить со мной. На Зуб Дракона логично откомандировать каких-нибудь «залётчиков», а не меня, любимого. Меня-то, как говорится, за что?

После того, как полковое построение закончилось, Рязанов завёл нас к нашему ослятнику, застроил, подрюкал командами «равняйсь-смирняйсь», чтобы не забывали, что находимся в армии. Потом достал из красной папки несколько листов бумаги и зачитал список бойцов по постам. И-и-и-и - на тебе! Получай, фашист, гранату! Моя фамилия числилась в составе лиц, отряжённых для покорения Зуба Дракона!

- Й-й-й-йо-Май-й-йо!!! Я же знал, что заряженный пулемёт на плече, это - к добру! Это - хорошая примета!

05. Строевой смотр.

Назначение на пост «Зуб Дракона» поначалу меня очень огорчило. Если выразиться точнее - мне стало страшно. Срок моей службы в рядах Советской Армии был ничтожный, я не успел сделаться ни военным специалистом, ни «героем», ни «залётчиком». Отправку на Зуб я не заслужил ни в качестве наказания, ни в качестве укрепления обороноспособности. В горах я не умел нихренулюшки потому что призвали меня из лесисто-болотистой Белоруссии. Гор там отродясь не водилось, соответственно, акклиматизации я не имел, лазать по скалам не умел, альпинистского снаряжения никогда не видел, да нам и не выдали ни верёвок, ни обвязок, ни «ботинков которые сами за камни хватаются». Как я должен был лезть на трёхтысячник? Кто додумался отправить меня на «Зуб»?

Прапорщик Хайретдинов ответил на этот вопрос единственно правильным образом: - «Судьба! Судьба военная!»

https://youtu.be/AF08-w4HoPw

В свои девятнадцать юношеских лет кручинился я недолго. Почесал себе репу скрюченными пальцами левой руки, правой рукой махнул сверху вниз и громко выдохнул.

- Да дерись-раздерись всё тридеручим продиром, - сказал я и грязно выругался. Потом подумал: - «Блин, хоть отдохну на Зубе от армейской мозгоклюйки». После чего вокруг меня снова зазеленела листва, запели птицы, и Судьба перестала казаться злодейкой.

Выдвижение нашей группы на пост «Зуб Дракона» было назначено на 9-е июня 1984-го года. Как известно любому горному стрелку, со 2-го июня до 9-го июня должно было пройти несколько дней. Что-то в районе недели, примерно. Рязанов приказал нам потратить это время на обустройство ротных ослятников. Из досок от снарядных ящиков мы сколотили нары, на них уложили полосатые матрасы, застелили белыми простынями. На корявые жуткие потолки Рязанов приказал прибить белую ткань. Так называемый «отбеливатель». Такую ткань, которая во взводных брезентовых палатках отделяет брезент от людей. Рязанов дал команду извлечь эту ткань из палаток и сделать из неё натяжные потолки, чтобы клопы и труха не сыпались на головы бойцов. Мы копошились, как пчёлки в муравейнике и почти не заметили, как пролетело время.

Тёмное время суток мы провели на новых нарах. После поступления команды «Рота подъём!», в нашем ослятнике началось утро, из-за горы Санги-Даулатхан вылезло солнце. Да-да, теперь по утрам солнце вылезает из-за горы, ты в Панджшере, дядя.

После того как дневальный проорался, бойцы с сонными репами принялись вяло заправлять свои спальные места. Рязанов, обмундированный в аккуратный ушитый и отутюженный хэбчик, пошел по взводАм, чтобы проконтролировать, как вверенное ему население пережило ночёвку.

- Замкомвзвод второго взвода – ко мне! – Подал команду Рязанов.

В ослятнике моего взвода он обнаружил, что бойцы застелили простынями матрасы так, что к лицу проверяющего весь матрас был беленький, обтянутый простынёй. А под подушкой простыни не хватало, поэтому там торчала полосатая ткань старых, несвежих матрасов.

- Сержант Джуманазаров по Вашему приказанию прыбиль! – Эргеш возник перед командиром. Да он и не уходил никуда - когда целый командир роты инспектирует расположение, тогда жильцы этого раположения должны культурно стоять рядом чуть ли не навытяжку и пожирать командира выпученным взглядом.

- Смотри, Джуманазаров! – Рязанов показал пальцем на матрасы. – Поставь задачу всем командирам отделений и проконтролируй, чтобы все простыни подтянули к подушкам. Мне вот эта показуха не нужна. Солдат должен лицом тереться по свежей простыне, а не по старому матрасу.

- Ест. – Ответил Эргеш.

Рязанов пошёл дальше, а мы затеялись перестилать постели. Слава Богу, что ротный не поставил задачу набивать на постелях рантики по табуретке и ровнять полосочки на одеялах по нитке. «Лучше уж лезть на Зуб, только бы не набивать рантики», - подумал я из-за своей молодости и некультурности. Боже, какое наивное было заблуждение!

Потом мы умывались. Потом построились на завтрак. У некоторых солдат (не будем показывать фамилию пальцем) лоб, нос и щёки были свежими, умытыми. А шея и кожа за ушами были серыми от налипшей на пот пыли. Очевидно, солдат поплескал водицы себе в пятак, наскоротуху обтёрся полотенцем и встал в строй.

- Серая Шейка! – Поставил диагноз Рязанов.

- Почти, Мамин-Сибиряк! - Поржал внутри себя я. Однако, сделал вывод что купаться солдат должен, раздевшись до пояса, а ещё лучше, до безтрусов.

В двадцати метрах от нашего батальонного дувала протекала речка Гуват. Вода в ней плескалась чистая, прозрачная и холодная. Казалось бы - иди, купайся на здоровье, но в этих широтах существует одна небольшая проблемка. Здесь местные пацаны считают, что при свете дня снимать с себя одежду, это значит оскорблять Аллаха. Поэтому, если они увидят голого мужика, то у них возникнет непреодолимое желание пристрелить его. Их не будет интересовать, что ты днём стянул с себя обмундирование просто, чтобы принять гигиенические процедуры. В силу такого негативного человеческого фактора мне пришлось зарядить пулемёт, прежде чем купаться с голым попен-гагеном. Затем потребовалось установить его на удобную позицию и попросить Серёгу Губина, чтобы тот слеганца возле пулемёта полежал, поразглядывал окрестности. Но это всё равно лучше, чем ходить с серой шейкой.

Вскоре Серёга устроился возле пулемёта, я разделся, залез в воду, поплескался. Поохал, поахал, хрюкнул пару раз от удовольствия. Вылез на берег, побежал со звенящими от холода органами вытираться и контролировать окрестности. Серёга разделся, полез в речку, тоже хрюкнул от счастья, вода-то +4! Это ледник тает, чего ж вы хотите!

После окончания водных процедур синий от холода Серёга принялся намыливать зелёную майку. Она показалась ему не очень салатовой, он решил её побыструхе простирнуть. Тем более, что на афганской жарище в мокрой майке первые полчаса гораздо лучше, чем в сухой. Пока Серёга устраивал прачечную-хренячечную, я водил по окрестностям лучевым зрением. В процессе этой творческой деятельности неожиданно разглядел рядом со своим пулемётом Серёгину снайперку. Она сверкала новым лаком как рояль во Дворце Пионеров. Правильно! Кто же в наше время ходит стирать майку без снайперки? Вот Серёга её и притащил.

Разглядывал я новую винтовку и вдруг вспомнил, что в экспозиции Гродненского историко-археологического музея красовался меч одного буйного парняги с надписью на клинке «Пей кровь» (Drinc Blut).

- А мы чё, хуже, что ли? У нас тоже полная башка мозгов. – Подумал я, вынул из пулемёта патрон 5,45 и нацарапал острой пулей на сверкающем лаке через всё ложе винтовки «ПИ☆ДЕЦ ВРАГУ!!!». А потому что нехрен!

После стирки майка у Серёги стала блестящая, как лак на винтовке, он напялил эту мокрятину на себя. В этот момент дневальный выкрикнул какую-то команду, мы побежали её выполнять. Строиться, короче, мы побежали. Потому что, в армии все команды (кроме команды «к бою») начинаются с построения.

Построение проводил, опять же, Рязанов. Он вышел из офицерской комнаты, подал команду:

- Станови-и-ись! ЗамкомвзводА, строим свои подразделения! Бильярд в карманах катать заканчиваем!

Эта старинная армейская шуточка обозначала, что если у солдата рука (или руки) засунуты в карманы, то солдат непременно там «гоняет шары». В армии её произносили на каждом построении, то сержант, то командир взвода, теперь командир роты. А я всегда считал, что солдат ничего нигде не гоняет. Руки в карманах он держит просто потому, что привык в такой позе шляться по деревне. Точно так же, как стоять с открытым ртом. Если у солдата открыт рот, это не значит, что солдат хочет кушать или что-то сказать. Это всего лишь удобная поза для человека. С открытым ртом, и с руками в карманах. Он и в военкомат в такой позе пришёл, чтобы призваться в Армию и Родине послужить. Может быть, это у него повседневное душевное состояние такое.

По заданию Рязанова мы вынули руки из карманов, расстелили перед ногами плащ-палатки, высыпали на них военное имущество из своих вещмешков, приняли над своим барахлом стойку «вольно». Оружие закинули за спину, стволом вниз.

Командир со старшиной принялись обходить строй. Они разглядывали бойцов спереди и сзади, проверяли выложенное на плащ-палатку имущество, осматривали оружие.

В это исторически трудное время перед строем нашей роты грустил ослик. Его отловили пацаны, которых отрядили покорять Тринадцатый пост под командой товарища Старцева. Ослика привели на построение, чередой поджопников убедили присоединиться к сторонникам Апрельской Революции. После того как он потерял бдительность, ему на горб загрузили бронежилеты, какие-то коробки, какие-то ящики, матрасы, а затем сверху всей этой горы имущества шлёпнули тело пулемёта ДШК (Дегтярёва-Шпагина крупнокалиберный пулемёт). Ослик превратился в кучу барахла на четырёх тоненьких ножках. Ничего другого не было видно, только барахло и ножки. Мы стояли, Рязанов ходил, минуты слагались в часы, а они в столетия. Строевой смотр - это занятие медленное и рассудительное, его никак нельзя проводить быстро. Поэтому время шло медленно, а ослик под грудой бронежилетов понурил гриву и даже с ноги на ногу не переминался. Потому что если он хоть одну ногу подогнул бы, то три другие непременно сломались бы от нагрузки.

В самый разгар нашего торжественного мероприятия из строя вышел высоченный младший сержант Апаев. Он в Термезской учебке был замкомвзводом, дрочил нас, молодых, приёмам поведения в строю. Уж, кто-кто, а он точно знал, что из строя нельзя пойти погулять просто так. Надо, как минимум, спросить у командира разрешение. А ещё лучше бы покраснеть и заранее приготовиться получить за этот вопрос в дыню.

Однако Апаев без разрешения вышел из строя, подошел к ослику, принялся молча снимать с него всякие военные тяжести и складывать прямо на грунт. Апаев родом из Карачаево-Черкесии. Я ещё тогда подумал, что он соображает, какая по ТТХ нагрузка на ослика допустима, а какая нет. В общем, пока Рязанов со Старцевым заметили, что Апаев самовольно пошёл шляться из строя, то пол ослика было уже разгружено. Никто из офицеров Апаеву замечания не сделал. Видимо, все поняли, что он прав. Если пользуешься скотиной, то не устраивай ей вырванные годы. Мера должна же быть какая-то. Ведь мы не живодёры. Мы интернациональный долг выполнять сюда приехали, а не над ослами издеваться.

Ну, то, да сё. Трогательная сцена с флорой и фауной прошла. Апаев разгрузил с осла боеприпасы, вернулся в строй. Все снова задумались о том, как обидно и больно течет бесцельно проживаемое время, задрали глаза под потолок афганского небосвода. Рязанов ходил, рассматривал комплектность имущества у бойцов, считал матчасть. Он был очень сильно занят. А нам что было делать? Зевать, разве что.

Некоторые из нас собрались было сладенько зевнуть, пристроились раскрывать свои «варежки», но в этот лирический момент за нашими спинами раздались какие-то странные, нечленораздельные всхлипывания:

- Ик! Ик!

Мы медленно стали возвращаться мыслями из-под потолка в повседневную обыденность. А оно снова за спинами строя:

- Ик! Ик!!!

Мы начали крутиться вокруг себя. Потому что захотелось установить причину и источник этих интересных звуков. А оно не положено в строю вертеться как вентилятор. Только жбаном башки можно немного повернуть. И то, там ограничители стоят почти во всех шеях. У совы только нету, а у всей остальной роты есть. Ну, мы так-сяк покрутились, увидели за спиной выстроенного в шеренгу подразделения нашего командира Рязанова Игоря Геннадьевича. Он стоял и плакал, со страдальческим лицом, опёрся рукой на плечо Серёги Губина, глотая слёзы, сквозь спазмы в горле выдавил из себя:

- Губин! ... Твою же мать! … Ну как же ты так!!!

Затем Рязанов отпустил Серёгино плечо, ладонью закрыл своё лицо, отвернулся от нас.

Мы молча смотрели на эту сцену, ничего не понимали. Губин тоже ничего не понимал. А я слегка начал догонять.

- Губин! – Рязанов снова повернулся к Серёге. – А-а-а-ах! … Рязанов вдохнул и громко засмеялся:

- А-а-а-ах - ха-ха-ха!!!

Оказалось, что Рязанов корчился от приступов смеха. Он не плакал, он пытался сдержаться.

- А-ХА-ХА-ХА!!! – Рязанова прорвало. Он схватился обеими руками за свой живот и принялся громогласно ржать за спинами строя.

- А чего? – Серёга с вылупленными глазами и со вскинутыми бровями крутился на своём месте в строю. Бросал удивлённые взгляды то на Старшину, то на Рязанова, то на стоявших рядом пацанов.

- Чего случилось-то?

- А-ХА-ХА-ХА!!!... Губин, дай сюда! – Рязанов протянул руку к Серёгиной снайперке. – Дай сюда винтовку!

Серёга, в полных недогонках скинул с плеча ремень СВДэшки. Рязанов подхватил её, растолкал стоявшую перед ним шеренгу и вышел со снайперкой в руках перед строем.

- Вот, смотрите все! – Он смахнул слезинку, набежавшую на ресницы от важности исторического момента. Протянул к строю обеими руками винтовку.

- Вот так надо собираться в горы! Вот так надо настраиваться на боевые действия! «ПИ☆ДЕЦ ВРАГУ!!!» Молодец, Губин! Хорошим солдатом будешь!

- А чего? Я-то чего?! – Серёга крутился на месте и никак не мог понять из чего возникло такое обильное внимание к его личной персоне.

В тот день у Серёги случился приступ повышенной мозговой активности. А у Рязанова произошло улучшенное знакомство с рядовым Губиным. Из-за моей хулиганской выходки с нецензурной надписью на винтовке, Рязанов запомнил молодого солдата снайпера Губина, как говорится, поставил галочку в журнал учета героических личностей.

06. Знакомство с Хайретдиновым.

После строевого смотра Старцев получил задачу выдвинуться со своей командой в горы на пост № 13, расположенный над н/п Мариштан.

Подразделение Александра Ашихмина на посту №13, в 1986 году.

Мы отложили все неотложные армейские занятия, вышли из расположения роты чтобы проводить пацанов группы Старцева. Я стоял в тени под тутовниками, смотрел как бойцы Старцева загружались военным имуществом перед выходом. Поскольку сержант Апаев показал, как надо обращаться с горнострелковыми ослами, перед началом движения снятые с осла грузы разделили, как смогли. Бронежилеты подняли с земли, обтряхнули и раздали пацанам, боеприпасы, нагрузили на Апаева, пулемёт ДШК поручили тащить сержанту Серёге Тайманкину.

По итогу у Апаева груза оказалось практически вдвое больше, чем у любого солдата из группы, наверное, под сто килограмм, не меньше. От природы Апаев имел богатырское телосложение, вырос на Северном Кавказе, соответственно, знал толк в перетаскивании тяжестей по пересеченной местности. На нём центнер груза смотрелся великоватым, конечно же, но вроде бы, почти как бы и нормальным.

На фотографии Дагир Апаев самый высокий.

А у сержанта Тайманкина вместо телосложения было тело-вычитание. В свои восемнадцать лет Серёга всё ещё был худеньким подростком, весил может каких 60-65 кг. У нас это называлось: тонкий, звонкий и прозрачный. На этого тоненького пацанчика навьючили 65,27 килограммов груза и огромную черную железяку ДШК, весом 33 кг. Это выглядело настолько несуразно, как если бы Голубой Вагон взгромоздился на Чебурашку. Я думал, что Тайман переломится пополам от такой тяжести. Он шагал по горячей пыли армейскими полусапожками, его мотало из стороны в сторону.

Какие, нахрен, горы сержанту Тайманкину! Хоть бы он не упал в пыльную колею дороги на ближайшем отрезке в двести метров. Какой придурок додумался отправить его в горные стрелки? В военкомате не видели, что ли это тело-вычитание? Пусть бы направили в танкисты, я не дохрена разбираюсь в танках, но точно знаю, что там очень тесно. Апаеву в танке не развернуться, а Тайману было бы в самый раз. Но нет же, их обоих послали в горнострелковый батальон, а там комплектация одинаковая для всех: и для здорового амбала, и для худенького мальчугана.

Было удивительно, но потом оказалось, что Серёга дошел. Старцев описал этот эпизод так:

- Тайман – это высший боец! Он камни зубами грыз, за камни зубами цеплялся, но пулемёт на гору затащил.

Лично я именно это считаю подвигом – способность совершать тяжелую, рутинную солдатскую работу в жутких климатических условиях вопреки всем Законам Всемирного Тяготения. Поэтому, если кто-то думает, что перевелись богатыри на земле русской, то он сильно ошибается. Я могу с сержантом Тайманкиным познакомить.

После того, как пацаны вышли из расположения и скрылись из виду, я стоял в тени тутовника, смотрел на взвешенную в воздухе пыль, поднятую солдатскими башмаками. Мне было муторно и тревожно, я волновался за пацанов, переживал дойдут ли они по такой жаре загруженные-перегруженные. Переживал за себя, ведь завтра вся эта история должна будет повторится с моим участием. В этот лирический момент Олег Герасимович, бесцеремонно схватил меня за рукав гимнастёрки, потянул на себя:

- Пошли!

- Куда тебя послать? – Я дёрнул плечом, отцепил руку Олега от гимнастёрки.

- Пошли, говорю, наш пост собирают. – Олег снова схватил меня за рукав, снова потащил.

- Надо говорить «пойдём». – Я снова вырвался.

- Пошли, не выделывайся, сейчас прощёлкаешь хлебалом и направят тебя не с Серёгой Губиным, а с какими-нибудь дембелями. Будешь потом дембелям рассказывать, как надо говорить и как не надо говорить.

В общем и целом, Олег меня убедил, и мы пошли. Хотя, правильно говорить «пойдём».

Прошли мы не далеко, метров пятнадцать. Встали под ещё одними тутовниками. Перед нами появился прапорщик с черными усами и с листком бумаги в руках.

- Прапорщик Хайретдинов. – Представился прапорщик.

- Как бы, логично, - подумал я.

- Командир гранатомётно-пулемётного взвода 8-й роты. – Продолжал прапорщик. – Сейчас уточним список личного состава. Я буду зачитывать фамилию, а вы будете мне в ответ называть своё звание и оружие.

- Манчинский!

- Я!

- Головка от … блока цилиндров! Звание говори и оружие.

- Сержант. Автомат.

- Герасимович!

- Й-й-й… рядовой! Снайперка, нет, это, - Бендер запнулся под взглядом прапорщика. – ЭсВэДэ!

- Губин!

- Рядовой, СВД (снайперская винтовка Драгунова).

- Касьянов!

- Рядовой. РПК (ручной пулемёт Калашникова).

- Бурилов!

- Рядовой. Автомат у меня.

- Мэ-мэ-мэ! - Прапорщик перекривил Мишку Бурилова. – Ещё скажи «автоматик у меня», дец-цкий сад, блин, Мампель!

- Рядовой, автомат.

- Орлов!

- Рядовой, РПК.

- Безруков!

- Бузруков, товарищ прапорщик. Сэржант. Афтамат.

Прапорщик чего-то почеркал в списке.

- Ызаев!

- Радавой, афтамат.

- Султанов!

- Радавой. Афтамат и гранатамот.

- Всё. Так. – Хайретдинов сложил листок, убрал его в карман гимнастёрки.

- Губин!

- Рядовой, СВД!

- От-ставить! Список оружия я уже заполнил. Теперь отвечайте, как положено. Губин!

- Я!

- Держи ночной бинокль. – Прапорщик снял с себя пластиковую коробку, протянул Серёге, держа за ремни. – Три с половиной кэгэ. Потом поймёшь, что это такое. И гляди, не разбей.

Вот так мы и «пазнакомилься», как говорят мои друзья из Узбекистана.

На фотографии Хайретдинов взрослый, с усами и обритый наголо.

Выход в горы нашей группе запланировали на завтра. Вечером нас накормили ужином и подали команду «Отбой», то есть отправили ночевать. Как только я повалился на нары, на меня снова напал мандраж. Из нашего ослятника на Зуб Дракона смотреть было больно, не то, чтобы лезть туда. Да ещё с железом на горбу. По этой причине я лежал, изо всех сил грустил и мандражировал, не мог уснуть. А рядом со мной, ну, недалеко от меня, на тех же нарах лежал дембель Яшка Нейфельдт, мечтал сладенько, вполголоса, как он поедет домой:

- Из Рухи вертолётом в Баграм. Потом в Кабул на пересылку. Оттуда в Ташкент. Там на вокзал, а с вокзала поездом: Караганда, Целиноград, Есиль, Атбасар, Кушмурун… И потом – на Кустанай…

Фарид Долгов слушал Яшку, иногда поддакивал ему вполголоса. Фарид и Яшка оба родом из Казахстана. Кроме того, они дембеля и дружбаны. Яшке позавчера объявили отправку домой, а Фариду ещё не объявили. Завтра-послезавтра прилетит вдруг волшебник в зелёном вертолёте, заберёт Яшку из Рухи и повезёт на Кустанай. Вот Яшка и проговаривал весь путь от нашего ослятника до родного дома. Лежал на нарах в тёмном, пыльном, пропахшем коровьим навозом помещении рядом со своим дружбаном Фаридом и мечтал дуэтом, как поедет домой. А мне, ... мне как медному котелку, служить и служить. Уснуть бы, что ли.

Нет, не думайте, у меня всё нормально с психикой. Но завтра должен состояться первый подъём в горы. И не куда-нибудь, а на Зуб Дракона. А тут Яшка с Фаридом на Кустанай едут. С-с-с-с-с… сказал бы я что-нибудь нецензурное. Но у меня устойчивая психика, поэтому я взял сигарету и пошёл разминать её за дверью ослятника. Подумал, что пока разомну, пока покурю, может, они уже доедут и заткнутся?

Всё-таки столько мне оказалось не выкурить. Скорее всего, Яшка «пыхнул» на сон грядущий. И вчера. И позавчера. Он уже несколько недель сидел на измене, а как зачитали приказ о его увольнении, то ему и вовсе сорвало башню, и отбросило за сарай. Он уже несколько дней обдолбанный в хлам, и всё едет домой. Так и пришлось мне засыпать под его бормотание вместе с устойчивой психикой.

07. Подъём.

- Р-р-р-рота, подъём! – Заорал… то есть подал команду дневальный во внутреннем дворике батальонного дувала. За дощатой дверью нашего ослятника девятое июня подкралось незаметно, началось небывалым разнообразием. Нас помыли, позавтракали, построили.

На построении группа Хайретдинова получила задачу в полной экипировке совершить восхождение на гору Зуб Дракона и организовать там пост боевого охранения №12.

По приказу ротного мы вытащили из-под нар укомплектованные вещмешки, построились с ними и с оружием под тутовниками. Ротный провёл заключительный инструктаж. Из его слов получилось, что на горе Зуб Дракона все окрестности были заминированы. Соответственно, позавчера туда направили сапёров с задачей провести минное разграждение. Группа Хайретдинова должна прибыть к сапёрам, занять очищенную от мин высоту, закрепиться на ней и не пускать душманов, чтобы они не обстреливали с Зуба ППД полка (пункт постоянной дислокации).

По окончании инструктажа к нам под тутовники подогнали БТР. Бойцы, взявшись за каждый вещмешок подвое, закинули военное имущество на броню. Привязали, закрепили, уселись сверху сами. БТР стал похож на цыганский табор, забравшийся на восьмиколесную телегу.

- Вода у всех есть? Фляги у всех полные? – Хайретдинов восседал в командирском люке. Для пущего понимания ситуации он постучал по броне прикладом автомата и заорал в водительский люк:

- Тогда поехали! Водила, за царандойским постом остановишь!

БТР пару раз чихнул карбюраторами, потом протарахтелся, взвизгнул движками и покатил по густой афганской пылище.

Возле поста царандойцев БТР остановился. Мы ссыпались с брони, нагрузили себе на горбы вещмешки, расстегнули до пупа гимнастёрки, свесили ниже ватерлинии ремни, закатали до локтя рукава и превратились в кучу разгильдяев. Не потому, что любили нарушать правила ношения военной формы. А потому, что было очень жарко. Очень-преочень. Вдобавок ко всему каждому из нас на плечи взгромоздился невменяемо тяжёлый вещмешок. Всем срочно захотелось устроить вентиляцию в обмундировании.

- Та-а-ак, банда! – Хайретдинов оглядел метаморфозу, произошедшую с вверенной ему группой. – Я пойду первый. Остальные за мной след в след. Хлебальниками не щёлкать. Как спустимся в обрыв, упрёмся в весёленький мост, «играющий» такой. Если кто-то повеселее пойдет, задний будет подпрыгивать, хочешь - не хочешь. Сколько хожу, столько боюсь. Все, кто живым доберется до того берега, без команды не садиться, с тропы не сходить, воду экономить. Кто не переберется, воды хлебанет, мама, не горюй. На всю жизнь хватит. Манчинский, идёшь в замыкании. Отвечаешь за порядок. Всё! За мной, шагом-марш!

Хайретдинов, тяжело ступая под весом рации и своего вещмешка, зашагал к реке Панджшер, к подвесному мосту. Мы пошагали за ним, согнувшись почти пополам под тяжестью навьюченного на нас груза.

Вещмешок у меня был настолько тяжелый, что моя голова с органами зрения была опущена вниз. Перед ней маячила пыльная, раскалённая солнцем тропа, я видел только её и свои ноги. Больше ничего не видел.

Через несколько шагов начало мешать оружие. Если закинуть его за спину, то оно скатывалось с вещмешка. Если повесить на шею, то оно болталось из стороны в сторону, тянуло бошку вниз, мешало дышать. А дышать почему-то очень хотелось. Со времени призыва в армию я бегал кроссы по пустыне, носил на плечах ящики с гранатами, но вот такого ужаса мне переживать ещё не приходилось. И не мне одному. Все шли, согнувшись в три погибели, то и дело пытались закинуть оружие за спину. Оно сваливалось обратно. Его с лязгом закидывали снова. Только Герасимович, как повесил поперёк туловища свою снайперку, так и шёл, оперев на неё свои худые руки с закатанными по локоть рукавами.

Через десяток минут мы подошли к реке. Уже устали, уже вспотели, от утреннего умывания не осталось и следа. От проглоченного завтрака сделалось очень нехорошо внутри. Я никак не мог принять решение – вытошнить завтрак от натуги, или отложить прямо в штаны. Тут, в моё поле зрения вплыл мост. Вот такой МОСТ, блин!!!

В моей башке под панамой пронеслась мысль:

- Брата-а-ан, всё, что с тобой было раньше, смело можешь забыть. Оно больше никогда тебе не понадобиться.

Внизу, в ущелье, ревела вода, перекатывалась через булыганы. Доски у моста были старые, страшные. Скорее всего, трухлявые, сикось-накось привязанные какими-то тросами, торчащими в разные стороны размочаленными обрывками. Каждый из нас со своим боевым комплектом весил больше центнера. Трухлявые доски и размочаленные тросы не могли выдержать такой вес. Они непременно должны были провалиться, оторваться-развязаться.

С лицом, перекошенным мужеством, я ступил на корявые огрызки старых досок. Мост качался и скрипел. Под весом нагруженных солдат он растягивался, как резиновый. В этот момент я понял, что если в жизни есть какое-нибудь чудное мгновение для того, чтобы сработать завтрак на сброс, то это именно оно. Потому что мост сейчас порвётся, мы грохнемся в ревущую ледяную воду, вещмешок с патронами утопит каждого, как Герасим собачку Му-му. Знал бы, что такая фигня будет – пенопласта нажрался бы вместо завтрака.

От ужаса моя голова отказалась воспринимать окружающую действительность как реальность. Мозг включил блокировку, как будто это всё происходило не со мной. Возникло ощущение, что я смотрю нереальный по своей фантастичности мультфильм, и сопереживаю шагающим по мосту персонажам. Это не я там шагаю. И не мои дружбаны. Это, просто, режиссёру удалось так ловко втянуть меня в роль, что мне кажется, будто я – один из них. Это не мне страшно. Это им страшно. А я смотрю мультфильм.

После того, как мост закончился, начался следующий мультфильм. Про Дархейль. Путь наш проходил прямо через этот кишлак.

Мы влезали на какие-то каменные заборы, лезли по каким-то духовским делянкам, составленным друг на друга, как этажерки.

По краям делянки были обсажены кустами шиповника, нам приходилось ползти на карачках через колючие заросли, рожами раздвигать эту хрень. Пульс лупил в груди, лупил в висках и в конечностях, как лупит копытами кавалерийский эскадрон. Плечи уже не чувствовались. Вместо них под лямками вещмешка поселилась сплошная тягучая ноющая боль. Сухой горячий воздух с хрипом вырывался из лёгких и тут же возвращался обратно. Создавалось ощущение, будто кислорода в том воздухе не было. Как будто, к моему лицу привязали полиэтиленовый пакет, и я гонял внутри пакета одну и ту же порцию воздуха. Со лба струйками стекал горячий липкий пот. Он вяз в бровях и жег глаза. Стереть его с лица было невозможно. Потому что он был жирный и вязкий, как расплавленный вазелин. Во рту – ком пыли. Под ногами раскалённый шлак, высыпанный из доменной печи. А с неба нас всех жарила сама доменная печь. Одиннадцать солдат несли на своих согнутых спинах всю эту доменную печь, всю жару и всё раскалённое афганское небо.

А ещё в Дархейле были в мины. Потому что, это вход в ущелье Хисарак. Если русские пойдут метелить хисаракских душманов, то им придётся идти именно через Дархейль и Мариштан. Душманы готовились к штурму Панджшера и устанавливали обширные минные поля. А где, какие и сколько, они никому не докладывали. Так что, про карты минных полей тоже можно забыть. Нету таких карт. Поэтому, чтобы избежать больших потерь, мы двигались след в след. Маленькие потери, это лучше, чем большие. Но, если потерей выпадет шанс сделаться именно тебе, то, я вас уверяю, это ещё одно Чудное Мгновение, во время которого ты переживёшь бурю самых низменных эмоций.

В середине кишлака Дархейль Хайретдинов скомандовал:

- Привал!

Он ещё только нагибался к раскалённой земле, а у всей группы уже подогнулись ноги. В долю секунды вся толпа лязгнула костями и вещмешками прямо там, где кого застала команда. Только один Олег каким-то чудом умудрился повалиться в тень. Наверное, это такой закон: яблоко падает вниз, а Герасимович – в тень.

- А ты, Герасимович, не сходи с тропы. Поменьше лазай! Я вон на той сопочке, во-он на той, чёрненькой, - Хайретдинов указал рукой на ближайший пригорок, - месяц назад был. Я, вообще, везучий. Там шёл первый, а за мной – два сапёра. Я-то везучий, я прошёл. А сзади – ка-ак даст! Одну ногу сапёру – вот так оторвало, а вторую переломало. А он нёс в кармане детонаторы, упаковку триста штук. Они все сдетонировали. Он мне орёт: - «Товарищ прапорщик, у меня яички целые? Печёт, что-то». Я грю ему, мол, целые. А что я там увижу?! Там разворочено всё, в крови всё… Так что, поменьше лазай!

- Я понял. – Бендер вытащил руки из лямок вещмешка. – Тут плита каменная. - А потом тихонечко в сторону, чтобы не услышал Хайретдинов. - Я сегодня без детонаторов.

Моя рожа расплылась в потной, чумазой улыбке. Не буду утверждать, что умею угадывать, сколько у кого в уме, но мне показалось, что Олег съязвил.

Моя рожа расплылась в потной, чумазой улыбке. Не буду утверждать, что умею угадывать, сколько у кого в уме, но мне показалось, что Олег съязвил. Он был старше меня на год и старше других пацанов на два. Потому что до армии отучился в техникуме. За эту отличительную особенность получил прозвище Хитрожопый Бендер. В армии слово «хитрожопый» не считается обидным, оно почти лестное. Хитрожопый - это достоинство в понимании армейского человека.

- Отставить! Воду пить из ручья! - Окрик Хайретдинова вернул меня в реальность. Кто-то начал отвинчивать крышку на фляге. Вся группа судорожно хватала открытыми ртами воздух. Хайретдинов с гордым видом сидел на земле, облокотившись спиной на рацию, как на спинку дивана. Только подрагивающие под тканью штанов мышцы выдавали, что ему сегодня тоже досталось.

– Ничего, мужики! Так всегда. Сначала все падают. Потом дышат. Потом воды, … если есть. Потом закурить. А как солдат закурил, так считай, что он выжил.

Вскоре, и правда, народ отдышался, начал шевелиться. Кто-то достал сигареты. Мне в голову, почему-то, пришла мысль воздержаться от табачного дыма.

Мысль оказалась правильной. Потому что вскоре Хайретдинов подал команду «Подъём», мы взгромоздили на себя безразмерные вещмешки и двинулись вперёд. Снова полезли через делянки, разбитые на террасах. Они всё выплывали на нас из зелёнки и выплывали. Мы карабкались на каменные стены, подпиравшие поля, лезли через какие-то заборы. Все ориентиры, которые мы видели из-за речки, смешались, устроили невообразимый хоровод. Откуда-то выплывали дома, откуда-то на нас выпрыгнул ещё один ручей.

Через несколько часов пытки мы вползли в сад самого последнего дома. За садом начиналась жёлтая глиняная лысая гора. Она становилась круче и круче, обрастала булыжниками и скалами. На самом верху её венчал сплошной скальный хребет. Перед началом движения на эту гору и на её жуткий хребет, мы повалились в саду на привал. Деревья вокруг были огромные, листва на них наросла плотная. Неба через листву было не видно, а значит палящие лучи сюда не проникали. Мы покидали вещмешки на землю, рухнули рядом сами, чтобы хоть немного остыть в тени.

По саду были разбросаны какие-то жестяные банки, какие-то тряпки, бумажные обёртки от чего-то цветастого. Кто-то, явно, здесь побывал. Но мы не рискнули проверять – кто и зачем. А вдруг, местный бача обиделся, вдруг прикопал где-нибудь возле порога минку. Не надо нам таких приключений, мы лежали, дышали и тупо смотрели. Мин с датчиком на просмотр ещё не изобрели. Так что смотреть можно бесплатно. А посмотреть было на что.

Природа!.. В очередной раз легендарная Панджшерская природа. Огромные деревья сада, с шикарными кронами. Тень. Внизу журчит речка Хисарак. Террасы полей, виноградники. Дом этот, во дворе которого мы валялись в саду, был невероятно красив. Какое-то чудо, наполненное средневековой дикостью. Если красота, чудо и дикость – сочетаемые друг с другом понятия.

После короткого отдыха мы полезли на лысую гору из кишлака. Подъём начинался плотно утрамбованной глиной. Тропка петляла вправо-влево, затем выходила на огромный базальтовый шар, зарытый в склон горы. Шар был огромный, лезли мы по нему долго. Всё низменное и ужасное, что я недавно испытал в зелёнке Дархейля, это всё было как детский сад, средняя группа. Ползти на карачках по раскалённой скале оказалось гораздо хуже. В кишлаке было жарко и душно, но там, хотя бы, изредка была тень. Местами текли ручейки с ледяной водой. А здесь, на скале, на раскалённом утюге… я не знаю, как описать тот ужас, в который мы попали, высунувшись из тени последнего сада. Это жуть! Это мрак, это полная жопа! Надо было в детстве разогнаться и убиться до смерти об стенку, намазанную ядом. Наверное, я так бы и сделал, если бы не осознание того, что Родину кто-то должен защищать. Пока ты в детстве пускал слюнявые пузыри и наслаждался детской безмятежностью, кто-то непременно лез по таким раскалённым скалам с таким, как у тебя, вещмешком. А сегодня пришла твоя очередь.

В самой крутой части шара были выбиты лунки, служившие ступеньками для каждой одной ноги. Ступеньки выглядели ущербно, но подниматься по ним было удобно. Группа пошла вверх легче. Ну как легче – скорость стала больше, но и нагрузка на мышцы стала тоже больше. У меня от напряжения начали трястись колени.

Наверху, где круглая скала снова уходила под глину, Хайретдинов брякнулся рацией и вещмешком на горячий базальт. Привал. Лучше приваливаться на камне. В камень мину не зароешь.

Как Хайретдинов, я шмякнулся на раскалённую скалу. Откинулся спиной на вещмешок, вытянул трясущиеся ноги. Мне было очень хреново. Чтобы не концентрироваться на низменных ощущениях, я решил отвлечься, принялся делать методичные глубокие вдохи-выдохи и водить пяточиной по окрестностям. Огляделся и ничего не узнал. Потому что здесь горы, здесь перепады высот. То, что недавно было видно снизу-вверх, теперь сделалось для меня сверху-вниз. У меня в башке получился полный винегрет. Пока поднимались, смотрел только себе под ноги. Во-первых, чтобы не подорваться. А во-вторых, я был так сильно согнут под тяжестью нагруженного на меня военного барахла, что чуть не рыл носом по тропе. Мне было известно, что обязательно надо осматривать местность вокруг, что надо идти от укрытия к укрытию. Но, сегодня я не мог. Обязательно буду этому учиться, но потом, если выживу после подъёма на Зуб Дракона по такой жаре.

На привале я усиленно дышал, впитывал живительный кислород, в полном охренении разглядывал окружавшую меня удивительную действительность.

Кишлак уже оказался внизу, я смотрел с горы на крыши трёхэтажных домов, сложенных из сырой жёлтой глины. Они образовывали террасы и переходили друг в друга, как составленные в лабиринт жёлтые детские кубики. Заборы из сырой глины, а местами из камней, переплетались в непривычный мир узких улочек, ныряющих то в виноградник, то в фруктовый сад. Системы арыков, маленькие окошки, высоченные заборы, узенькие проходы, корявые толстые деревья, огромные валуны – всё было переплетено в невообразимую, невероятно красивую картину.

После короткого отдыха мы снова поднялись и пошли на подъём. Теперь тропа пошла по глиняной горе. Через несколько сот метров глина закончилась, мы упёрлись в серый супещаник. Жопка сжалась в кулачок потому что в супещаник закопать мину гораздо проще, чем в глину. Но, сжимай жопку, или разжимай, а вперёд ты всё равно пойдёшь. Даже по супещанику. Потому что ты солдат, а солдат никогда не очкует. И, вообще, это – не ты. Это мультфильм. Ты просто смотришь какой-то дурацкий страшный мультфильм.

Тропа повиляла по супещанику, вывела нас на небольшую горизонтальную площадку на склоне горы. На площадке образовалось небольшое болотце, в нём кто-то выкопал углубления, в углублениях скопилась вода. По команде Хайретдинова мы повалились на влажную почву.

После того, как вся банда отдышалась, прапорщик дал команду набрать воды. Но сперва приказал провести «обеззаразку» пантацидом. Рядовой Мишка Бурилов вытащил из кармана шприц-тюбик промедола.

- Это ты себе в задницу вколешь, когда тебе бошку оторвут. – Объяснил Хайретдинов Бурилову.

Тогда Бурилова пробило просветление. В просветлённом состоянии он высыпал в ближайшую к нему ямку 10 таблеток пантацида из упаковки. Таблетки булькнулись в воду, опустились на дно. Они не стали шипеть, подпрыгивать, растворяться. Утонули и утонули. Тогда Бурилов пятернёй помешал воду в ямке, как ложкой в стакане чая. Со дна ямки пошла густая глинистая муть.

- Обеззараживальщик хренов! – Возмутился Олег, дал Бурилову звонкого подж… под зад, короче, шлёпнул Мишку боком полусапожка и пошёл к соседней ямке. Попил, наполнил флягу. Расстегнул гимнастёрку, начал пригоршнями плескать себе за ворот воду. К купающемуся Олегу подошёл Мишка Мампель. Он отстал от всей группы и только теперь доковылял тяжелыми шагами по тропе. Мишка скинул вещмешок на землю, подошёл к Герасимовичу.

- Бандера, подвинься!

Олег разогнулся. Удивлённо посмотрел на Мампеля.

- Ты что, олень?! Вон ещё ямка. Иди, умывайся.

- Ага. А вдруг там мины?

- А я для тебя минный трал, что ли?!

- Подъём! – Хайретдинов поднялся на ноги. Потянул на себя свой вещмешок. – Выдвигаемся.

Всё так просто. Подъём и выдвигаемся. И как описать, что обозначает для солдата это слово – «Подъём». Это не просто – «встань» или «вставай». Это – встань, выдвинься на покрытую скалами гору, пойди на подъём и сдохни там от жары и перенапряжения.

Мы были солдаты. Мы встали и пошли. Солдат всегда должен вставать и идти, даже если больно и, если тяжело. У Родины должны быть солдаты. Сегодня – это мы.

08. Флажки.

До Зуба Дракона мы в тот день не дошли. Мы дохли на подъёме, падали, умирали, но снова и снова, вставали, упирались ногами и руками во вздыбившуюся землю. Мы обливались потом, у нас тряслись колени и подламывались ноги. Целый день такой пытки кончился тем, что из-за горы Шуфайи-Бала выскочила темнота и застала нас на самой крутой части подъёма среди огромных скал.

Солнце опустилось за хребет на западе, жара спала. Вроде бы, пришло небольшое облегчение. Но сразу же за этим облегчением начало быстро темнеть. Тропу мы потеряли. Каждый лез по склону на четвереньках, как по пожарной лестнице, такая была крутизна склона. Ночевать на таком склоне было опасно потому что ночью перестанешь себя контролировать и покатишься кверху тормашками в Мариштан. Каждый из нас кряхтел, хрипел, лез на карачках наверх. Каждый из нас тяжело дышал, а на горбу у него колыхался четырёхпудовый вещмешок.

Хайретдинов поднимался первым. Он забрался на торчащий из склона валун, сел на него верхом, ткнул пальцем в первого, кто оказался на склоне рядом. Ближним оказался я. Хайретдинов ткнул пальцем мне в грудь:

- Ты. Ы-ы-ых, ы-ы-ы-ых, - Выговорил он, задыхаясь. – Оставь вещмешок тут, ы-ы-ы-ых, под камнем. Шуруй вверх, налегке, на разведку. Хребет, ы-ы-ы-ых, уже должен быть. Найдёшь там место для ночёвки.

Из сереющей мглы к нам вылез Орлов. Он тоже дышал как паровоз. Как мы с Прапором.

- Ты. – Хайретдинов ткнул пальцем в грудь Орлову. – Ты за ним. Останешься на месте ночёвки, будешь голосом подавать нам сигналы. Ы-ы-ы-ых, в темноте. Только не ори очень громко.

- А-ха. – Выдохнул Орёл и, не снимая вещмешка, полез по крутому склону на карачках вслед за мной.

На хребет мы с Орлом выползли в плотной темноте. Место для ночёвки, казалось, ждало нас специально. Мы, пыхтя и кряхтя, вылезли между скал на хребет, уткнулись в площадку, поросшую мягкой травой. Скалы окружали эту площадку почти кольцом. Более удобного места для ночёвки было невозможно придумать. Оставалась одна небольшая проблема – мины. Потому что сразу после водопоя, сразу после лунок с последней водой, в наше поле зрения постоянно попадали вот такие флажки.

Ими сапёры обозначают обнаруженные взрывные устройства. Потом эти устройства либо разминируют, либо уничтожают накладным зарядом. Соответственно, флажок вынимают из земли и уносят с собой. То есть, пока флажок стоит, то и мина тоже стоит.

В общем, насмотрелся я за день подъёма на флажки, распереживался. Решил, что не хочу садиться попой на мягкую пушистую травку. Потому что я бы, на месте душманов, закопал под траву мину ПМН для непрошенных гостей.

- Может гранату на полянке жахнуть? – Тяжело дыша, выдавил из себя Орёл.

Видимо, он тоже подумал про мину. Или вспомнил рассказ Хайретдинова про сапёра с оторванной ногой и с детонаторами в кармане.

- Жахни. А наши услышат и начнут стрелять. И духи услышат. И тоже начнут стрелять. – Я вытащил из пулемёта шомпол, начал методично, медленно и плавно вводить его под углом 45 градусов в почву с травой. С таким расчётом, что если в мягкий грунт установлена нажимная мина, то я постараюсь попасть ей шомполом в корпус, а не в нажимную крышку. Если не проверить площадку и привести сюда всю группу, то – что будет? Что будет, если мина сработает в толпе из десяти человек? Лучше уж я осторожно прощупаю, а потом доложу командиру. Меня же на разведку послали. Значит, результаты разведки будут на моей совести.

- Ну ты, всё-таки, дурак. Хоть и в институте учился. – Орёл стоял внизу, под площадкой. Стоял так, что над травой возвышалась только его голова. Он вертел этой головой, смотрел в сгущающейся темноте на мои руки.

- Башку убери. Если под шомполом сработает мина, то мне оторвёт руку. А тебе голову. Без каски придётся дослуживать.

- А мне – без разницы. Если оторвёт хоть что-нибудь, то я жить не буду. Застрелюсь.

На наше счастье почва была мягкая, в ней не оказалось ни мин, ни камней. Не представляю, как я в темноте отличал бы мину от камня. Шомполом в почве? При полном отсутствии опыта. Но мне в этот раз повезло. Нам всем повезло. Мин и камней не оказалось. Буквально за пять минут я управился с прощупыванием площадки, выбранной для ночлега.

Стоя на карачках, я поорал вниз Хайретдинову, что нужно подниматься. Протянул Орлу руку, чтобы затянуть на площадку его вещмешок. Затянул. Вещмешок оказался на удивление лёгким.

- Орёл? Ты с пустым вещмешком, что ли, сюда забрался?

- Отстань. Моя жрачка. Хочу несу, хочу выбрасываю. Я выбросил. Лучше три дня посижу голодный, чем сдохну на подъёме.

- А патроны? Тоже выбросил?

- В ящик обратно выложил, на строевом смотре. Десять пачек себе оставил, а остальное выложил. Нам всё равно на вертолёте привезут скоро.

В тот вечер я в первый раз поймал себя на мысли, что совершенно не понимаю жизнь и людей. Как можно?! Как так можно?!! Десять пачек содержат 300 патронов. Для пулемёта, у которого темп стрельбы 600 выстрелов в минуту! Что такое 300 патронов? При практической скорострельности 140-150 выстрелов в минуту пулемёт останется без боеприпасов на третьей минуте боя. А помощь нам обещали через 48 часов. Что ты будешь делать двое суток? Прикладом отбиваться от душманов? Что у людей происходит с головами? Что за процессы в тех головах? Детский садик там до сих пор играет, что ли?

Слез я с площадки в полном офигении, пошёл вниз за своим вещмешком. Ну, как «пошёл»? Ехал в темноте на заднице, петлял между скал и валунов. Ногами упирался в почву, ладонями тоже в почву, возле задницы. Так и съезжал вниз.

Вещмешок я нашёл на том месте, где оставил. В глубине души я рассчитывал, что мои товарищи подтянут его хоть немного вверх. Но этого не произошло. Это были глупые наивные мечты, не основанные ни на чем.

Возле моего вещмешка сидел Миша Мампель, подавал мне, как это называется в армии, «сигналы голосом». А если сказать по-русски, то он негромко матерился и сообщал мне:

- Сюда, сюда иди, ёлки-моталки. Тут твой отвратительный вещмешок. Кирпичей ты в него натолкал, что ли?

Спустился я на голос Мампеля. Обнаружил рядом с ним свою поклажу и стоящего на четвереньках Мишку Бурилова. На четвереньках, потому что всем так положено ходить по горам в районе Зуба Дракона.

- А чего ты сюда эту железяку приволок? – Мампель ткнул во мраке рукой в мой пулемёт. – Не мог, что ли, на хребте оставить?

«Вот, ещё один артист, - подумал я и принялся пролазить руками в лямки вещмешка, - артист в труппу Орлова, чтобы погулять по Панджшеру без патронов и без оружия».

В головах у людей происходило что-то непонятное для меня. Очень непонятное. За время Панджшерской операции душманов из Рухи и окрестностей выбили. Но, они вернутся. Обязательно вернутся. Возвращаться будут не плотными колоннами с развёрнутым флагом, но будут просачиваться мелкими группами. При этом, когда начнут – не скажут. Что ты будешь делать, если сейчас столкнёшься с такой мелкой группой? Вот выйдут против тебя пять-шесть рыл с автоматами, а ты с босыми руками, и что ты будешь делать? Может быть, автомат с собой носить?

Мампель с Буриловым помогли мне подняться с карачек с вещмешком на горбу и отправили наверх. А сами сказали, что им тут тяжело дышится. С дыхалкой что-то сделалось. Они остались на склоне, а я полез на хребет. Когда снова вкарабкался на площадку, то обнаружил на ней Хайретдинова, Бендера, Манчинского, ну и, понятное дело, Орлова. Почти сразу же за мной поднялись: Серёга со своим ночным биноклем и Азамат с противотанковым гранатомётом. Поднялись, легли на траву пластом. Бендер с Хайретдиновым уже отдышались. Уже курили.

- Манчинский, люди все? – Хайретдинов прятал в руке горящий окурок.

- Нет, тарищ прапорщик.

- А какого хера ты здесь?! Я тебя где поставил? В замкЕ! В замыкание я тебя

поставил.

- А чего они, да?

- Сейчас пойдёшь у меня их собирать! И рацию мне сюда! Понял?

Когда мы вышли из Рухи, рацию нёс Хайретдинов. Свой вещмешок, и рацию. Потом, где-то на середине подъёма, он очень вымотался, снял с себя радиостанцию. Непонятно, как он продержался так долго без смены. На одном из привалов Хайретдинов снял с себя рацию, приказал Бузрукову снять с себя вещмешок, патроны и сухпай, разделить между оставшимися бойцами, а у него, у Хайретдинова, забрать рацию. Она была тяжёлая, как моя доля. Потом, в ходе подъёма, Бузруков и Манчинский попеременно несли: то рацию, то вещмешок. Один отдавал другому рацию, забирал у него на свою спину вещмешок.

- Рация здесь, товарищ Прапорщик. – Сквозь хрип лёгких Серёга едва выдавил из себя слова. – Бузруков с рацией прямо под площадкой. Сейчас поднимется.

Хайретдинов, стоя на четвереньках, свесился за край площадки и негромко позвал в темноту:

- Бузруков!

- Я. – Отозвался Бузруков чуть ли не в самое лицо прапорщика.

- Так какого хрена?! – Прапор протянул вниз руку. – Держи! Залазь давай. Остальные где?

- Там. – Выдохнул Бузруков и повалился плашмя на траву.

- Сам знаю, что не здесь. – Хайретдинов снова свесился головой за край площадки. – Мампель! Бурилов!

Какое-то время послушал темноту, повернув голову правым ухом к спуску. Убедился, что в ответ – тишина, снова негромко прокричал вниз по склону:

- Мампель! Мампель, мать твою, еврея хитрожопого, козлина драная! Ну, ты ж, с-с-с-сука, у меня утром придёшь! Расстреляю и скажу, что при попытке перейти на сторону врага!

Хайретдинов отодвинулся от края площадки. В сердцах отшвырнул погасший в руке окурок. Немного посидел, перевёл дух, затем взялся за свои непосредственные командирские обязанности. Разделил ночное время на смены, назначил, кто с кем будет дежурить тройками. Определил пост на возвышавшейся над площадкой скале.

- Часовым сидеть там. – Прапор указал рукой на площадку. – И учтите, если кто проспит, и мне яйца отрежут, то лучше на глаза потом не попадайтесь. Потому что запасных у меня нету.

В темноте кто-то заржал.

- Отставить смехуёчки! – Подал команду Прапор и невозмутимо продолжил отдавать распоряжения.

- Сейчас жрём, докуриваем, и первая смена – пошла. Я сижу здесь. Каждая смена докладывает мне лично.

Жрать никто толком не жрал. Хотелось только пить и сдохнуть. Поэтому мы разделили поровну последнюю воду, выпили её и сдохли. Все завернулись в плащ-палатки и отрубились, как будто кто-то нажал на наш выключатель. Все, кроме трёх часовых, естественно. В этот вечер, даже если бы Яшка Нейфельд оказался здесь, если бы снова начал ехать в свой Кустанай, то он ехал бы туда без нас.

- Эта, вставай… Подъём пришла. – Прохватился я от того, что за ногу меня дёргал Манчинский. Какая, нахрен, «подъём пришла», я только веки сомкнул и глаза закатил. Спать же хочется! Но Манчинский упрямо подсовывал мне под нос часы.

- Э, тебе говорю, подъём!

Кое-как способность воспринимать окружающий мир ко мне потихонечку вернулась. Вылез я из-под своей плащ-палатки, принялся будить Бендера. Долго тряс его за плечи, за ногу, дёргал за уши. Олег даже не мычал. Лежал рядом с аккуратно завёрнутой в край плащ-палатки снайперкой и притворялся мешком картошки. Пока прапорщик не рявкнул, сознание к Олегу не пришло.

Кое как мы с Олегом и Серёгой расчухались, полезли на скалу. Залезли, сказали Азамату:

- Всё, иди спать.

- Ви там фся умираль?! - Азамат очень обиделся на нас. За то, что мы долго его не меняли. - Э-э-э-э, сапсэм нэт совест! - Азамат цокал языком, покачивал головой в тусклом свете луны.

- Ц-ц-ц-ц, какой нэт совест! - Это Дед Советской Армии говорил молодым. Не бил кулаком в лицо, не пинал ногами. Говорил, что у нас нету совести, что как нам не стыдно.

Азамат ушёл. Хитрожопый Бендер схватил ночной бинокль, начал крутить у него резкость, водить биноклем из стороны в стороны, просматривая окружающие скалы.

- Во ништяк! Классно всё видно! Как в ночном прицеле!

- Погоди, сейчас луна спрячется. Я посмотрю, что ты там увидишь. – Серёга сидел на скале рядом с Бендером, ждал, когда тот наиграется с биноклем. – Без луны к биноклю привыкать надо.

Луна, действительно, скоро спряталась за облако. Бендер пробормотал, что днём бы, по жаре это облако, и сразу же отдал бинокль Серёге. Как только луна снова вынырнула на небосвод, Бендер тут же выхватил у Серёги бинокль и приложил к своей голове.

- Ты сам сказал, что тебе привыкать надо. А мне – не надо. Я всё и так классно вижу.

Серёга поржал над дружбаном. Но, ничего не ответил. Дальше вся смена прошла в молчании.

Через два часа нас сменили Орёл с Бузруковым. Мы закутались в плащ-палатки и отключились, провалились в зябкий вязкий сон.

Утро началось с мата. Хайретдинов крыл всех почём свет стоит. Этот его отборный раскатистый мат служил прекрасным ориентиром для места сбора. Для Мампеля и Бурилова. Хайретдинов кричал, что Мампель ночью, под покровом темноты, вступил в контакт с душманами. Что предал Родину, что он теперь духовский наймит и засланец. И за это будет расстрелян при попытке перехода на сторону врагов. С непривычки я похихикал внутри себя над нелепостью обвинений. Но через несколько минут мне расхотелось смеяться. Потому что едва Мампель показался в поле зрения, Хайретдинов схватил автомат и дал у Мишки над головой очередь. Понятно, что после этого у Мампеля открылись неразгаданные ранее способности к скоростному перемещению по горной местности. Он бледный, с трясущимися руками и ногами воплотился перед Хайретдиновым, попытался что-то нечленораздельное промычать.

- По форме доложи, солдат!

Тут и эта способность тоже прорезалась в солдате. Он чётко и ясно доложил, что прибыл для дальнейшего прохождения службы.

Потом я долго думал над этой историей. С одной стороны, просто жуть – командир стрелял в своего солдата, поставив оружие на автоматический огонь. Произносил совершенно невероятные обвинения. Это – с одной стороны. А с другой… А что бы ты сделал в ситуации, когда подразделение не выполнило приказ? Не вышло на поставленную задачу? К тому же, два бойца забили болт на всё и отправились гулять в неизвестном направлении по природе. Без наблюдения, без часовых… Что это такое?! К чему это приведёт завтра? Завтра ещё два бойца скажут – нафиг нам надо! Зачем напрягаться, когда можно нихрена не напрягаться? И пошлют прапорщика, с его боевой задачей, нафиг! Ну вот же, вот же оно всё, как на ладони – Орлов к пулемёту взял всего 300 патронов. Губин к снайперке взял – два цинка, прямо нераспечатанные, чтобы патроны были в порядке. Снайпер взял 1160 патронов к винтовке, у которой только одиночный огонь. А пулемётчик Орлов взял всего 300! Такому Орлу только намекни, что есть слабинка. Завтра будет – минус три солдата: Мампель, Бурилов и Орлов.

По какой-то непонятной причине с Зуба Дракона вверх полетела красная ракета. Либо находящиеся там сапёры услышали рёв нашего командира, либо их напрягла автоматная очередь, либо у них просто тупо случилось совпадение. Но они запустили в небо красную ракету. Потом ещё одну.

До места, откуда вылетали ракеты, нам идти было уже недалеко. Вчера вечером мы не дошли до него метров 300. Но через самые скалы. Там ещё распадок такой оказался, тропа сужалась, поворачивала и затем резко уходила на подъём. В темноте мы точно грохнулись бы в тот распадок.

Перед началом движения Хайретдинов вытащил из своего вещмешка белую флягу с водой. Полтора литра чистой прозрачной воды из речки Гуват. Слаще той воды не бывает на Зубе Дракона ничего.

- Я знал, что утром будете сосать лапу. Сдохли бы все тут без меня. – Хайретдинов поднял с травы пустую консервную банку, наполнил на треть водой. – По очереди, каждому по сто грамм.

Мне было бы понятно, ели бы десять человек «скинулись» небольшими порциями воды, чтобы напоить одного. Но чтобы один напоил десятерых – такое я видел первый раз в жизни. Скорее всего, Хайретдинов понимал, что полк только ввели из Союза, что опыта хождения по горам ни у кого не было. Значит, солдаты высосут всю воду на подъёме и утром сдохнут на хребте от обезвоживания. Как бы там ни было, но мы, десять мордоворотов, опустошили у Хайретдинова, практически всю флягу.

Оделив каждого бойца третью банки воды, Прапор сделал несколько глотков прямо из горлышка, затем завинтил флягу, сунул в вещмешок.

- Остальное – ЭнЗэ! На пост придём, там должна быть вода.

Потом Прапор приказал Мампелю и Бурилову идти впереди нашей группы, выводить группу из скал на тропу. Они, как проштрафившиеся, назначены быть минным тралом. Остальные должны двигаться за ними, след-в-след, соблюдая дистанцию.

Мишке Мампелю негативная эмоция перекосила гримасой лицо. Он, двигаясь бочком, пошёл среди скал. С опаской, как по скользкому полу. Я понимаю Мишу, как мать. В девятнадцать юношеских лет поработать минным тралом – это не самое любимое занятие для советского мальчугана. Но вчера весь день таким тралом работал Хайретдинов. Весь день он шагал впереди всех между красных флажков. Почему-то гримаса никого не перекашивала.

С поста в небо полетела очередная красная ракета. Мы потопали, что есть мочи, к месту вылета красных ракет. Нам оставалось до них метров 300. Вроде бы, 300 метров, какая безделица. Но шли мы несколько десятков минут. Потому что несли очень тяжёлый груз по очень узкой тропе. Она петляла среди огромных скал, мы еле-еле продирались среди этих громадин. Вскоре я увидел на одной из скал детский рисуночек, солнышко. В детском садике, в средней группе, детки рисуют полукруг, из него в разные стороны расходятся лучики. Интересно, подумал я, кто додумался залезть сюда и нацарапать на скале лучики? Но довести эту мысль до логического объяснения мне не дали. С Зуба снова вверх полетела красная ракета. Я нажал сам себе на акселератор и понёсся к Зубу в два раза быстрее. Если раньше я нёсся со скоростью беременной улитки, то теперь попёр со скоростью двух беременных улиток.

Потом я увидел ещё одно солнышко. Мне пришла в голову мысль о том, что в этом просматривается какая-то система. Только третье солнышко вернуло меня из дебилизма в реальность. Оно было нарисовано полностью. Не в виде полукруга, а в виде кружочка. Вокруг кружочка в виде лучиков расходились глубокие царапины. В центре скала была обожжена чем-то седым и черным. Очнись, дебил! Ты не в детском садике. Ты на войне. Это место разрыва осколочно-фугасного боеприпаса! Кружочек – это место удара. Лучики процарапаны разлетевшимися осколками. Большое солнышко – это НУРС, пущенный с вертолёта (неуправляемый реактивный снаряд калибром 80 мм). Солнышко поменьше – это снаряд 30 мм. Выпущенный либо из БМП2 (боевая машина пехоты), либо с вертолёта из авиапушки. Мне почему-то сделалось не по себе. Скорее всего, потому, что здесь было много этих солнышек. Когда ты несёшься со скоростью черепахи, когда тебе тяжело, ты задыхаешься, тогда тебе заметно три солнышка. А если включить мозги и попробовать вести наблюдение за местностью, на которой ты ведёшь боевые действия. Да-да! То, что ты сейчас делаешь, это ведение боевых действий. Поэтому включи мозги и смотри, что нарисовано на скалах. Откуда прилетало, куда било, и как разлетались осколки. Включи мозг! Это может спасти тебе жизнь.

С Зуба снова запустили красную ракету. Но я быстрее уже не мог. Даже так, как раньше мог, теперь и так не мог. Без сил и почти без сознания я шлёпнулся на тропу. Рядом повалился Серёга. Мы ни о чем не разговаривали. И не хотелось, если честно. Хотелось закрыть глаза и подохнуть. Поэтому мы хрипели пересохшими глотками и пытались впитать хоть немного кислорода.

Через какое-то время по тропе на нас вышел сержант. Он крикнул нам издалека, чтобы мы его не застрелили. Я тогда подумал, что он нам льстит. Но, вежливо промолчал. Потому что не было сил говорить.

- Рация у вас есть?! – Спросил сержант, когда подошёл к нам поближе.

- Ых-хы, есть. – Выдохнул я как сумел. – Ых-ых-ых.. У Хай-ых-ых-ретдинова.

- Надо вертолёт на Зуб вызвать. Там подрыв. Я к вам навстречу пошёл, чтобы быстрей. Мы пускали вам красные ракеты, пускали. А вы всё не вызываете вертолёт и не вызываете. Красная ракета, это сигнал опасности, тревоги. Чтоб вы знали на будущее.

Вот ништяк, подумал я. Это – как спрыгнуть в реку с БТРа, если правый борт пошёл вверх. Что же, каждый раз вызывать вертолёт, когда увидим красную ракету? Может, я тупой? А, может, в самом деле кислорода не хватает? Но я точно ничего не понял.

Вскоре до нас дошёл Хайретдинов. И Манчинский с рацией. Хайретдинов быстро переговорил с полком. Оказывается, сапёр подорвался ещё вчера. Из-за того, что мы такие дохляки и не смогли засветло дойти до Зуба, раненый с оторванной ногой ночевал на высоте 2921. Мне стало очень стыдно за нас. И утренний мат Хайретдинова получается, … получается, что если ты на войне не выполнишь приказ, то кто-то другой может за это заплатить своей жизнью.

Мне было очень стыдно. Ещё и за то, что Миша Мампель назначен виноватым, а я, типа, герой и красавец. Но я точно так же не дошёл до Зуба. Значит, не выполнил приказ. Так что не надо делать вид, что мне повезло, а товарищу не повезло. Если твоему товарищу не повезло, и ты этому радуешься, то ты – баран. Только баран стоит и смотрит, как волки грызут рядом другого барана. А баран радуется, что не его грызут. Не надо быть бараном. Надо бодать волков и защищать товарища!

Проблема заключалась в том, что Хайретдинов – не волк. Он командир, и он – прав! Бодать его никак.

- Мы там разминировали, что смогли. Растяжки на заградительных минах порезали. Но сами мины не сняли. Территория поста большая, мы не успевали, тут ещё этот подрыв. Кто-нибудь у вас сапёрную подготовку проходил?

- Я проходил. – Тяжело дыша вставил я свои пять копеек в разговор старших по званию. Потому что спросили.

- Тогда держи! – Сержант протянул ко мне руку, высыпал на ладошку несколько стальных штырьков. – Это предохранители от ударного взрывателя МД-5М. Сами поснимаете мины. Только технику безопасности соблюдай. Без предохранительной чеки не выкручивай взрыватель.

- А чего вы на тропе мины не сняли? – Спросил Хайретдинов. – Флажками отметили и оставили. Вдруг подорвётся кто-нибудь.

- Нету там никаких мин. Заминированы только подходы к посту.

- А флажки зачем поставили?

- Это мы для вас тропу обозначили. Чем было, тем и обозначили. Флажков у нас много, а дорожных указателей мало.

- Гады вы! Я возле каждого флажка такую внутреннюю борьбу преодолел, чтобы тропу перешагнуть. За мной же десять человек идёт! Я ёжика родил возле каждого вашего флажка.

- Да не переживайте вы так, товарищ прапорщик! Буду идти вниз, соберу эти несчастные флажки. И ёжиков ваших соберу.

Сержант развернулся, пошагал по тропе вниз.

- Не переживай. Ишь ты! – Хайретдинов поднялся на ноги от рации. Добавил в спину сержанту: – Если я не буду переживать, то не переживу. А мне полковник пузырь обещался проставить! Обидно будет, если пропадёт.

09. «Дошли».

Вертолёт прилетел за раненым быстро и оперативно. Мы ещё продирались сквозь скалы в сотне метров от поста, когда МИ-8 подлетел к гребню, на несколько мгновений скрылся за ним, затем поднялся и, задравши хвост, направился на выход из Панджшера. Раненого мы не видели, в каком он находился состоянии, сказать не могу.

Тропа, по которой мы шли, нырнула под нависшие над нами скалы. Здесь начинался жёлоб ущелья, уходящего отвесно вниз.

Мы шли по базальтовому карнизу шириной сантиметров сорок. Карниз с тропой изогнулся на повороте и упёрся в скальную трещину. В неё надо было спрыгивать вниз и влево. Вчера ночью в этом месте мы бы точно свалились в ущелье. В темноте любой наступивший в этот провал, полетел бы с ускорением 9,78 метров в секунду квадратную в сторону центра Земли. Если Генри Кавендиш нам не врёт. Но его истёртые уши докатились бы лишь до Мариштана.

Утром, при нормальном освещении, мы подходили к краю тропы возле провала, колени у всех лихорадочно тряслись после вчерашнего подъёма. Они не слушались, когда надо было присесть на краю тропы, потом спрыгнуть и спружинить ногами. Мы по очереди становились на карачки на краю, спрыгивали, падали на четвереньки, безобразно матюгались, вставали и лезли на противоположный склон распадка.

Из желоба тропа вышла наверх, угодила в заросли какой-то душистой травы, похожей на укроп. Густая яркая зелень, высотой по пояс, укрывала округлый бугор. На верху бугра выделялся сложенный из больших валунов блиндаж. За блиндажом уходила в небо стена базальтового хребта.

На бугре нас встретили лейтенант и сержант с саперскими эмблемами в петлицах.

- Ну, здравия желаю, гвардия. С прибытием! – Лейтенант явно подтрунивал над нами. Нам же было не до шуток.

- Вода на посту есть?! – С хрипом выдавил из себя Хайретдинов.

- Нету.

- А как же… – Хайретдинов застыл в ужасе. Все, кто слышал этот ответ, тоже застыли. – Как же без воды-то?

- Вниз ходим. За водой.

Мы, один за другим, поковыляли к блиндажу и к лейтенанту. Замученные, несчастные подползали ко входу в блиндаж, скидывали с себя вещмешки и падали рядом.

Хайретдинов из последнего здоровья сделал бравый вид, дотопал до лейтенанта, протянул ему руку:

- Прапорщик Хайретдинов. Командир гранатомётно-пулемётного взвода.

- Командир сапёрного взвода лейтенант Васильев. – Лейтенант пожал Хайретдинову руку.

- Располагайтесь. Вам теперь тут надолго.

- Сейчас. – Хайретдинов рухнул на тёплую землю, вытянул гудящие ноги.

- Сейчас отдышусь и буду принимать у тебя хозяйство.

- А чего тут принимать? Вот оно, всё хозяйство. – Лейтенант махнул рукой в сторону блиндажа.

- Тут царандойский* пост раньше стоял. Блиндаж этот от них остался. Там горка консервов «Глобус», мешок муки, мешок «макаронов». Это ваше всё теперь. И хребет тоже ваш.

- Нормально так, да? – Хайретдинов снизу-вверх смотрел на стоявшего рядом лейтенанта. – «Глобусом» этих вояк кормят. За какие такие заслуги им «Глобус»?

- Да, имейте ввиду. Царандойцы вокруг поста мин нашпиговали. Мы часть ПМНок сняли, а потом у нас подрыв произошел. Мы что успели проверить, то проверили. А что не успели, дык то не проверили. А вы не шляйтесь вокруг поста без надобности. Там могло ещё кое-что остаться.

- А где у вас подрыв был?

- Вот в тех скалах. – Лейтенант махнул рукой на ближайшие нагромождения валунов. - ПМНка** стояла в песке между камнями.

Хайретдинов молча перехватил руку с сигаретой сидевшего рядом Манчинского. Раскурил свою об горящую Сашкину, обвел взглядом заминированные скалы, и злобно выдохнул:

- Дош-шли, блин!

Бендер, наскоро отдышавшись, потянул свой вещмешок и меня к ближайшему укрытию.

- Пошли, пока все сопли жуют, мы уже устроимся. – Скалил он зубы в очаровательной улыбке, с налипшей на эмаль коричневой коркой пыли. А я был уверен, что у меня такая же улыбка. Во рту всё пересохло, воды не было, даже прополоскать нечем.

- Здесь, во-первых, идти ближе всего. А, во-вторых, СПС*** был. Видишь, камни валяются. Мы с тобой место забьём, а там и Серёга подтянется.

СПС советского солдата, накрытый плащ-палаткой.

Пока мы располагались и приходили в себя, лейтенант рассказал Хайретдинову, как тут следует себя вести. Грит:

- Я в блиндаже ночевал. И ты там ночуй.

Хайретдинов ему:

- А посты, а наблюдение, а служба?

Лейтенант в ответ:

- Расслабься. Сигнальную мину на растяжку перед входом в блиндаж поставишь. Если духи залезут, то пока сигналка посвистит, пока они тебя среди мешков с мукой и макаронами найдут, ты уже из автомата их постреляешь.

Пока лейтенант говорил всю эту фигню, Хайретдинов так зыркал глазищами, будто выискивал окрест скалу поудобней, чтобы прислонить к ней Васильева и расстрелять вместе с Мампелем одной очередью за измену Родине. Если бы не лейтенантские погоны, то Хайретдинов именно так и сделал бы.

А дальше, вообще, началась полная хрень. Без воды было настолько плохо, что я с коричневыми зубами подбил на подвиг боевых товарищей. Мы с Бендером задвинули Хайретдинову мысль, чтобы напихать пустых фляжек в два вещмешка, и пусть сапёр покажет, где их тут можно наполнить поблизости. Во время этой беседы лейтенант снова отколол номер. Он позвал своего сержанта, как в детском садике: – «Сеня! Поди сюда». И продолжил в том же духе: - «Иди, покажи пацанам, где источник, а сам потом в полк ступай».

- А Вы? – Сеня вник в тему с пол-оборота.

- А я тут побуду ещё пару денёчков. Что мне там делать? Прийти, чтобы КЭП мне мозг выносил? Скажешь, что я тут мины снимаю.

- Ага. – Сеня развернулся, взял сапёрный щуп и потопал к тропе.

Классно-то как! Офицер при солдатах… при чужих солдатах! Обратился к сержанту «вась-вась», тот ответил ему – «ага». И они договорились о том, как ввести в заблуждение прямое и непосредственное начальство. Короче, у Мампеля, Бурилова и Орлова нарисовался на горизонте подходящий командир - лейтенант Васильев.

После того как Хайретдинов «обтёк» от выходки лейтенанта, он одобрил нашу идею с фляжками, но добавил в неё педагогический этюд. Сказал, что за водой пойдут не два человека, а четыре. Мампель и Бурилов, с его точки зрения, нуждались в развитии физических способностей. Поэтому он приказал им тоже идти за водой. А Герасимовича назначил старшим, чтобы он лич-чно отвечал за этих изменников Родины.

После команды Хайретдинова фляжки моментально очутились в четырёх вещмешках, а военное имущество очутилось на земле. Сеня-сапёр махнул нашим пацанам рукой, мол, салют, орлы. Опёрся на длинный зелёный щуп и сиганул со склона на тропу, как будто у него в ногах стояли гуттаперчевые прокладки. После прыжка он очень резво ломанулся по тропе вниз. Мы четверо кинулись за ним.

Сапёр спрыгивал с огромных валунов, опираясь на щуп, как на посох, двигался вниз не просто быстро, он стремительно нёсся. Мы за ним не поспевали.

Перед призывом в Армию я занимался спортом, каждое утро пробегал восемь километров, думал, что сделал себе офигенное развитие. А в тот день я бежал среди скал за сапёром и не мог его догнать. У меня подгибались ноги. Мышцы усиленно работали, потребляли гликоген и глюкозу, выделяли молочную кислоту и были «забиты» ею. Моя хилая сердечно-сосудистая система не справлялась со своей задачей. Исправить такую ситуацию могли только специальные тренировки в условиях высокогорья, другого способа не существовало. Вот тут-то я и вспомнил слова Рязанова, что нашей Седьмой роте повезло, у нас будет время пройти акклиматизацию, привыкнуть к высоте, подкачать нижние конечности. Безусловно – повезло. Я гнался за сапёром и думал, что надо использовать выпавший шанс по прямому назначению. Надо не филонить, не шланговать, не сидеть на горе на мягкой попе. Надо ходить во все караваны, ходить за водой, ходить, куда только Хайретдинов будет направлять. Чтобы тренироваться. Потому что в сентябре нас снимут с Зуба Дракона. Мы – горнострелковая рота в горном батальоне. Вряд ли с Зуба нас направят в Анапу полежать на пляже. Так что, занимайтесь альпинизмом, дорогие товарищи. Он развивает ловкость, силу, выносливость и … боковое зрение!

- КЛАЦ!!! - Щёлкнули мои зубы друг об дружку. Потому что сапёр спрыгнул с огромного валуна, а я сдуру отважно кинулся за ним. Сапёру было хоть бы что, а у меня после приземления полетели искры из глаз, во рту образовался вкус металла и в голове возникло наивное удивление – неужели человеческий организм способен спрыгивать с такой высоты? Как я не сломал себе ноги?

С Зуба Дракона сержант привёл нас в самый низ. Туда, где мы набирали последнюю воду. Блин, с таким показывальщиком, … хотя, какой лейтенант, такой и сержант.

- Всё, пацаны! Это последний источник. Запасайтесь водой. – Сказал сапёр, встал на четвереньки и припал к воде, как неделю не жрамши.

- Ну, хорошо. Запасёмся. – Мы тоже встали на четвереньки и тоже принялись глотать воду, как неделю не жрамши.

Сапёр отпился, встал на ноги, опёрся на свой зелёный щуп, спрыгнул с площадки вниз, махнул нам рукой:

- Пока, пацаны! – Он развернулся и запылил по тропе в сторону Мариштана.

- Бывай, братан!

Минут тридцать мы глотали воду, переводили дух, затем снова глотали. Я знал, что не надо много пить после обезвоживания организма. Но эти знания были из другой жизни, из мирной. Это были знания другого человека, жившего в совершенно других условиях. На склоне раскалённой горы я понимал, что не надо много пить, но всё равно пил. Потому что сейчас мы наполним фляги и уйдём на Зуб Дракона. А там воды не будет.

Через полчаса мы затарили фляги и поковыляли на жуткий Зуб Дракона. А поскольку находились мы в самом низу подъёма, мне очень сильно захотелось убить проводника, который нас сюда завёл. Несколько скрашивало положение то, что в вещмешке у меня находилось 12 фляжек. Они весили 18 килограммов, что значительно меньше веса боеприпасов и бронежилета, которые я тащил по этой тропе вчера. Восемнадцать значительно меньше, чем шестьдесят четыре, это вам любой водонос скажет. Значит, у меня был шанс подняться засветло и не очень сильно вымотаться.

Перед началом подъёма мы ещё раз напились, намочили майки и гимнастёрки, надели их мокрыми на себя и двинулись на Зуб. Минут через 20 мы начали … СЦАТЬ. Это не очень романтичная информация, но надо понимать, что с тобой будет, если ты после обезвоживания выпьешь полтора ведра воды. В лучшем случае, ты начнёшь поливать всё вокруг, как пожарный брандспойт. В худшем «положишь» себе почки. Потому что человек – не верблюд, он не может запасать воду впрок.

На наше счастье мы были молодые и крепкие парни. Собственно, это взаимосвязанные вещи – молодой организм крепок здоровьем и слаб мозгами. Природа специально так устроила, иначе наш вид не выжил бы. Слабые мозги регулярно приводят к таким поступкам, пережить которые организм может, только проведя полную мобилизацию заложенной природой прочности. В старости такое не проканает.

Пока мы карабкались на ужасную раскалённую гору, бойцы на посту за это время понемногу освоились. Хайретдинов разделил участок скального хребта на три позиции и назвал их «Точками». Для меня определил место на Второй Точке вместе с Герасимовичем и Мампелем.

После нескольких часов подъёма мы пришли на Зуб с водой. Встретил нас Хайретдинов. В сапогах, штанах и с голой волосатой грудью. Потому что днём на горе было очень жарко.

- Мампель! - Прапорщик аж присел от неожиданности. Он не ожидал увидеть то, что увидел: - Где твой автомат?!! Ты душманам личное оружие продал?!

Мишка ему в ответ: - Он тут, на посту. Я не брал автомат! Я сейчас Вам покажу!

- Ты МНЕ сейчас покажешь?! Раздерить тебя тридеручим продиром! – Заревел Хайретдинов. – Это Я ТЕБЕ сейчас покажу! Герасимович!!! Ко мне бегом марш!

Бендер возник перед Хайретдиновым. Доложил, как положено, для чего пожаловал.

- Ты что, Герасимович?! Ты с ним заодно, что ли? Ты – пособник?! – Хайретдинов вытянул в сторону лица Бендера свой подбородок. – Я назначил тебя ответственным, а ОН у тебя – без автомата! Ты тоже к врагу собрался переметнуться?!

- Вы меня назначили ответственным - я выполнил Ваш приказ. Я его обратно привёл. – Бендер говорил совершенно невозмутимо. Как будто Комендант не зыркал на него своими Командирскими глазищами. – А что он без автомата, так мне от этого только спокойнее.

- Засчитываю! – Хайретдинов из позы Грозного Коменданта принял позу «вольно», засунул пятерню со скрюченными пальцами в шевелюру на своей груди. – Раз выполнил приказ, значит, засчитываю.

- Бурилов! – Прапор перевёл взгляд на Бурилова. – А ты, я смотрю, у меня исправляешься.

- А-а-га. А я чё? А я ничё. Я, как все. – Бурилов расплылся в улыбке конопатой рожей, густо заляпанной горной пылью по жирному липкому поту.

А у меня точно такая же рожа. У нас у всех такая рожа. Со струйками пота через грязищу. Но для Хайретдинова красота солдата заключена не в конопушках и не в ровности рожи. Он не балерин для балета подбирает. Для него красота солдата в том, как солдат выполняет боевую задачу. Выполнил задачу, значит красавец. А с лица, хоть на Квазимоду будь похож, хоть на Алена Делона. Хайретдинову не на портрет с тобой фотографироваться.

- Молодец, Бурилов! Ну, давай, иди отдыхать. – Хайретдинов развернулся и пошагал на Первый пост.

После команды Хайретдинова «отдыхайте» я притопал на Второй пост, расселся в полуразрушенном СПСе, взял в руки коробочку с детонаторами. Сапёр Сеня, перед тем, как уйти, от своих щедрот вручил мне полкоробочки. Прокомментировал, что это – алюминиевые. Они, во-первых, легче, чем медные. Улавливаем, да? Легче-тяжелее по горам таскать. Теперь всё будет измеряться такими категориями: легче-тяжелее, есть вода – нет воды. А, во-вторых, алюминиевые обжимаются зубами. Это очень удобно в полевых условиях. Алюминиевую трубочку, наполненную бризантным взрывчатым веществом, можно надеть на огнепроводный шнур, засунуть себе в рот и аккуратно обжать без помощи плоскогубцев. Чтобы трубочка со шнура не соскакивала. Нормально, да? Трубочку с бризантным ВВ можно сплющить у себя во рту, внутри своей головы. А что будет, если она сплющится с избытком и взорвётся?!

Ни в каком кошмарном сне не мог себе представить, что придётся засовывать в рот и сжимать зубами трубки с бризантным веществом. На Второй точке я сидел с детонаторами в руках, горестно размышлял о сопротивлении материалов, то есть пытался оценить насколько сильно детонатор разворотит голову, если взорвётся во рту. В этот напряженный драматизмом момент в СПС ввалился Бендер. Он сбегал к Хайретдинову, чтобы с помощью своих способностей к убеждению разместить на Второй пост Губина вместо Мампеля. Хайретдинов выслушал Бендера, а затем коротко и ясно, в двух матерных фразах, объяснил, что Комендант здесь – Хайретдинов. А Герасимович здесь – солдат. Поэтому по команде Хайретдинова Герасимович должен сделать «кру-у-гом» и в режиме «бегом» выполнить то, что ему приказано.

Классно они поговорили!

По понятной причине мы все решили, что злой Прапор заметил у водопоя, как Бендер ссорился с Мампелем. Поэтому направил Мампеля на «перевоспитание» к Бендеру из чувства мести за ночную выходку. Это мы так подумали. Потому что были молодые и дурные. А на самом деле, Прапорщик ещё внизу, в Рухе, составил список фамилий и перечень оружия. Он заранее поделил личный состав на пары: пулемёт-снайперка, снайперка-пулемёт. Потому что он был взрослый и умный, ему боевой приказ надо было выполнять, а не в детский садик играть. Меньше всего его занимало, кто с кем «дружу-недружу» или «гуляю-негуляю». Поскольку у Бендера и у Серёги Губина были снайперки, то на одной точке им оказаться было никак не суждено. Хоть уговаривай Хайретдинова, хоть не уговаривай.

Бендер не уговорил, ясный пень. С перекошенным от ярости лицом он, не солоно хлебавши, заскочил в наш СПС с раздутыми ноздрями. Мишка Мампель в этот момент сидел на попе и матерится в адрес Прапорщика. Он изображал голос Хайретдинова, кривлялся и говорил, что Хайретдинов приказал написать объяснительную записку о том, как Мампель тёмной ночью ночевал отдельно от подразделения, как собирался вступить в сговор с противником и сбежать в Израиль. В этот момент в СПС запрыгнули ноги в зелёных армейских штанах и с размаху пнули Мишкин вещмешок:

- Бах!

- У-у-у-у, Мампелюга хренов!

Мишка шарахнулся к стенке СПСа от неожиданности. Видимо, решил, что в СПС запрыгнул разъярённый Хайретдинов. Но это оказался разъярённый Герасимович.

- Мампелюга хренов! Если бы не ты, здесь был бы Серёга Губин!

При упоминании Серёгиного имени Мишка подскочил.

- Это ты, Бандера?! Это ты! Что я тебе сделал? Что ты на меня кИдаешься?! – Мишка толкнул двумя руками Бендера в грудь. Перешагнул через стенку СПСа.

- Что я вам всем сделал? Что вам всем от меня надо?!

На всякий случай я тоже поднялся на ноги. С коробкой детонаторов в руках. Мишка отвернулся, в сердцах махнул на нас рукой и пошёл прочь.

- Да ты чё? Ладно, да? – Олег удивлённо переводил взгляд с меня на Мишку, с Мишки на меня. Затем засунул руку себе за пазуху, вытащил банку консервов. Протянул в сторону уходящего Мампеля.

- Мишка! Да я пожрать принёс. Ладно, да?! «Глобус» принёс. Идём, попробуем!

Мишка молча развернулся, пошёл обратно к нашему СПСу. Олег опустил вниз руку с банкой. Я положил коробку с детонаторами на стенку СПСа, вынул из кармана штатный консервооткрыватель, взял из руки Олега банку, проткнул ей крышку.

- Димыч! Ну что ты делаешь! Это ж – на потом! – Олег выхватил из моих рук продырявленную банку.

- Ты ж сам сказал, что попробовать принёс.

- Правильно! Попробовать. Но это – с горошком! Там соку много. Значит, горошек – на потом, когда воды не будет. А сейчас надо было фасоль!

- Принесли же воду.

- Принесли. Значит, надо фасоль. А горошек – на потом! Ай, ты уже всё равно испортил. Теперь надо съедать. Открывай уже! – Олег сунул банку мне в руки, полез в свой вещмешок, порылся в поклаже и вытащил БУХАНКУ БЕЛОГО ХЛЕБА!

- Вот! Жрите, пока не засох. Я для вас, дураков, старался. Тащил сюда на гору. Сдохли бы тут с голоду без меня.

Вот так мы и прижились втроём на Второй точке. В тесноте, как говорится, да не в обиде.

После хавчика Бендер попёрся на Третий пост к Серёге Губину. Ну и я попёрся тоже. Раз уж не удалось уговорить Хайретдинова, то решили отнести Серёге полную полуторалитровую фляжку воды и большой кусок белого хлеба.

- Держи, братан. Чё с нами не пошёл? Отпился бы там от души!

Серёга молча расстегнул пуговки внизу штанины, закатал зелёную армейскую ткань и выкатил опухшую лиловую коленку.

- Офиге-еть! Что это с ней?

- Вчера, как от последней воды на подъём пошли, я поскользнулся на мокрой скале и упал. И ловил же бинокль, чтобы не разбить. Коленкой в скалу приземлился, там хрустнуло что-то. Думал – не дойду.

- А чё не сказал никому?

- А смысл? Что изменится? Волшебник, что ли, на голубом вертолёте за мной сюда прилетит? Надо было идти, а не скулить, ну я шёл.

Смотрел я на Серёгину распухшую ногу, пытался понять в чём прикол этой жизни. Один пацан залез на Зуб Дракона без еды и почти без патронов, а другой принёс для друзей буханку белого хлеба. Третий пошел за водой без автомата, а четвёртый с изуродованной ногой затащил на гору тысячу патронов к снайперке, ночной бинокль и часть жратвы Бузрукова. И не скулил. В чём разница этих поступков, найдите, как говорится, хотя бы три отличия. Полагаю, что прапорщик Хайретдинов за время службы внесёт ясность коротко, в двух матерных армейских фразах.

После визита к Серёге мы с Олегом решили хотя бы немного осмотреть подходы к нашей Второй точке. Едва я отошел от полуразрушенного СПСа, как наткнулся между скалами на зелёную «игрушку», похожую на незрелый ананас. В блестящем проволочном ушке «ананаса» (в эр-образной чеке) болтался кусок серебристой проволочки.

Рядом валялась перекрученная гимнастёрка, перемазанная бурыми пятнами. Это была запёкшаяся кровь раненого солдата. Очевидно, солдат получил ранение в грудную клетку, гимнастёрку с него сняли, бросили, его самого перевязали и унесли. А гимнастёрка осталась. Видимо, сработал ещё один ПОМЗ. Тот сработал, а этому обрезали растяжку и успокоились.

Что теперь делать с оставшимся ПОМЗом? Сделать вид, что я его не заметил? А потом Олег, или кто-то из пацанов, точно так же напорется на него и будет лежать ещё одна гимнастёрка? В этот момент я вспомнил, что «сапёрский» сержант подарил мне жменьку металлических штырьков-предохранителей. Такой штырёк надо вставлять в верхнюю дырочку взрывателя на тот случай, если ты криворукий или нервный. Потом можно выкручивать взрыватель из мины. Если сделать неправильное движение, Р-образная чека выскочит, предохранитель упрётся в зелёный корпус, не позволит ударнику пройти глубже, не позволит подорвать заряд.

Нормально всё придумано, только под предохранитель надо ещё трубочку устанавливать, чтобы ударник глубоко не вошёл. А у меня трубочек не было.

Вставил я чеку, протянул к мине дрожащие ручонки и подумал грустную мысль: - «Что будет, если ударник всё же достанет до капсюля-детонатора? Кирдык мне тогда будет»!

Затем в голову пришла следующая мысль: - «Если выживу, то переверну ударник, выдерну р-образную и проверю защищает предохранитель без трубочки, или, не защищает».

Третья мысль была такая: - «Конструкторы не идиоты, чего ты себя нахлобучиваешь. Крути, не бойся»!

В общем, у ударника на резьбе пять витков, всего пять оборотов надо сделать, чтобы его выкрутить. А у меня за эти пять оборотов такая буря эмоций в голове пронеслась, что ни в сказке сказать, ни пером произнести.

Чем дальше продвигалась наша служба, тем больше Чудных Мгновений преподносила жизнь. Пока поднимались из Дархейля на Зуб, было хреново: тяжело, жарко, не хватало воды и кислорода. После того, как дошли, выяснилось, что воды нет и завтра не будет, кислорода тоже. Днём жарища, ночью холод собачий, и кругом всё в минах.

Дошли, блин!

*Царандой – афганская народная милиция.

**МПН - противопехотная мина нажимная.

*** СПС – стрелковое полевое сооружение.

10. Фарид.

Прежде чем заняться фортификацией на Второй точке поста Зуб Дракона, мы с Олегом провели тщательную рекогносцировку. Если ту же самую мысль высказать простыми словами, то перед началом строительства укреплений мы с Олегом провели разведку окрестностей. В процессе этой вдумчивой деятельности мы наткнулись на восемь ПОМЗов с перерезанными растяжками. Расположены они были в самых неожиданных местах, так что «кайфа» мы натерпелись чуть ли не полные штаны. В конце концов мы превозмогли дрожание наших рук, развинтили и приволокли на пост все восемь мин, сложили их горкой в отдельно стоящий СПС, подумали, что они пригодятся для использования по прямому назначению против вражеских диверсантов.

После проведения минного разграждения мы принялись «толкать инженерную мысль» насчёт того, каких укреплений и в каком количестве нам следовало соорудить. В тот день я пожалел, что в детстве читал всякую фигню, а не «Теорию фортификации» Альбрехта Дюрера. Знал бы, что такая ерунда со мной приключится, соломки бы постелил на каждом углу толстым слоем. Но, былого было не вернуть, библиотеки на Зубе Дракона не оказалось, как говорят пацаны из Узбекистана «поезд ушла» и обратно вернуться не обещала. Поэтому мы с Олегом вытолкнули Мишу Мампеля жариться под июньским солнцем на посту, а сами ходили среди скал с умными рожами, чесали репы, прикидывали, что будет, если по нам пальнут из Хисарака или обстреляют с соседнего хребта. Исходя из желания ещё немного пожить, выбрали место в нагромождении скал, решили укрываться от пуль и непогоды именно там, ибо скалы крепкие, пулей их не возьмёшь. Для пущей надёжности задумали соорудить среди базальтовых глыб большой СПС отдыхающей смены, затем наметили позицию для Олега и ещё одну для меня.

С позиции Олега открывался шикарный вид на ущелье Хисарак с дальним видом и перспективой. Его снайперская винтовка в таких условиях должна была раскрыть все свои достоинства и преимущества. А с моей позиции сектор обстрела упирался в округлый бугор, поросший душистым укропом. Если душманам взбредёт в голову побегать по этой лужайке, то мой ручной пулемёт придётся как нельзя лучше в такой обстановке.

После разработки генплана мы взялись за строительство СПСа в скалах. Натаскали камней, затеялись складывать из них стену. С первого раза получилась полная ерунда. Камни мы положили, как умели, а умели только криво и косо. Между камнями образовались огромные дыры, через них ветер гулял, как хотел. Мы засыпали дыры крупным горным песком, подумали, что на свете всех умней. А ночью передумали, потому что поднялся сильный ветер, весь наш песок летал по внутреннему пространству СПСа так, как будто в этой стране не существовало закона всемирного тяготения. Камушки размером со спичечную головку больно хлестали по пятаку и вызывали досадные ощущения. Кроме того, ночью навалилась редкостная холодина, как будто к нам подкрался Северный Ледовитый океан. От дубака и огорчения я жалобно выл на луну, но меня никто не слышал, потому что ветер выл гораздо сильней.

Мне стало очевидно, что в детстве следовало заниматься горным туризмом, потому что он развивает силу, ловкость, выносливость и… боковое зрение.

После восхода солнца между огромных базальтовых булыганов снова заползали зелёные человечки. Мы корячились изо всех сил, таскали камни, старались заделать дыры в стенах. Нам требовалось оборудовать место для сна, закрепиться на вздыбленной земле, чтобы в пропасть не улететь, ночью не замёрзнуть, днём не изжариться. В строительном порыве мы вкалывали, как сто дурных, в результате так сильно вымотались, что в нас можно было не стрелять, ибо мы сами валились с ног от усталости, нехватки кислорода и обезвоживания.

На фоне такого драматичного развития событий Хайретдинов принял решение, что вода – это ресурс особо ценный, его нельзя расходовать бесконтрольно. Он нашёл в блиндаже какой-то бачок, слил в него из фляжек всю воду и объявил личному составу (то есть нам), что отныне каждому бойцу на завтрак, обед и ужин будет выдавать по солдатской кружке воды. Решение командира солдаты не обсуждают, а выполняют, поэтому ситуация с водой сделалась для всех единообразная, но очень безобразная.

Воды конкретно не хватало. Без неё стало настолько грустно, что днём я стоял на посту под палящим солнцем и никак не мог отогнать от себя навязчивую мысль. Снова и снова я думал об одном и том же. О воде. Никак не мог вспомнить: на гражданке, до призыва в армию, я пил что-нибудь между завтраком, обедом и ужином, или мне хватало той воды, которую я принимал на завтрак, обед и на ужин? Понимаете, о чем я? В повседневной жизни каждый нормальный человек делает порядка двадцати вдохов каждую минуту. Он думает об этом? Конечно же нет. Задумается лишь тогда, когда с кислородом начнутся проблемы. И тогда от этой мысли будет не отвязаться. Точно так произошло со мной. Меня назначили на пост, сказали выискивать при помощи бинокля душманов. В бинокль я, конечно же, смотрел, но в голове у меня были не душманы, а навязчивая мысль – пил или не пил я в детстве между приёмами пищи. Если пил, то что? Компот? Компо-о-о-т! Это же такое чудо! Это – изобретение человечества! И чай. Тоже изобретение. А лимонад! Вы представляете – ЛИ-МО-НАД!!!

Через несколько дней после подъёма на отвратительную гору мы получили из Рухи «караван». Как говорилось в известной песне: - «Он привёз гранаты и взрывчатку, это для меня и для тебя». У душманов подобные экспедиции собирали из ослов и мулов, а в Советской Армии сформировали из солдат и сержантов. Начальство нашего батальона отловило всех, кто подвернулся под руку, включая Фарида и других дембелей, которые не уехали в Союз с «отправкой» Яшки Нейфельдта. В ожидании следующей «отправки» им предложили, ну, то есть, приказали, прогуляться на трёхтысячник и скоротать там недельку-другую среди заминированных скал в компании ПМНок и ПОМЗов с порезанными растяжками.

Поскольку вся караванная братия, с точки зрения хождения по горам Гиндукуш, была такими же неумехами, как мы, они высосали на подъёме всю воду и доползли до «Зуба» на четвереньках и на последнем издыхании. Чтобы мы всей грустной толпой не вымерли, как мамонты, от обезвоживания на посту, к нам, таки, прилетел вертолёт. Он был под завязку загружен военным имуществом, в том числе двумя столитровыми резиновыми ёмкостями РДВ-100, заполненными водой. «Счастье-то какое», – подумали мы и поскакали вприпрыжку на вертолётку.

После того, как вертолёт завис над взлёткой, коснулся одним колесом какого-то булыгана, мы кинулись к нему с распростёртыми объятиями, как вратарь Дасаев на футбольный мячик. Но очень быстро передумали и побежали в противоположном от вертолёта направлении. Оказалось, что главный винт гнал вниз мощный поток воздуха. Этот воздух бил в почву, поднимал с неё песок и камешки, сплошным упругим потоком давил в лицо. Дышать было невозможно, смотреть невозможно, потому что ресницы вдавливало прямо в зрачки. Мы все держались за головные уборы, гримасничали, корчились и закрывали лица руками от того, что их било камешками. Только в индийских фильмах красавчик Амитабх Баччан умудрялся петь и танцевать напомаженным лицом там, где идёт строительство или подвешен груз. Нормальные пацаны на Зубе Дракона корчились, и никак не решались приблизиться к вертолёту.

Главный летун в это время сидел за рычагами в напряге, манипулировал изо всех сил, чтобы удержать вертолёт, потому что его постоянно колбасило порывами ветра из ущелья. В этой нелёгкой обстановке отважный бортач (борт-техник) распахнул дверь и вышвырнул столитровую резиновую ёмкость РДВ-100 с высоты двух метров точно в сторону Планеты Земля. В грузовом отсеке стало минус сто килограммов, вертушку рвануло вверх. Летун упёрся в рычаги, напрягся в стремлении удержать машину в районе нашей горы. РДВшка хрястнулась бочиной об камни и лопнула, как детская бумажная «бомбочка», сброшенная пионером с балкона. Плотный поток воздуха из-под винтов превратил воду в пыль, перемешал с песком. Вся вода в мгновение ока разлетелась фонтаном брызг по окрестностям Зуба Дракона. У меня и у пацанов в бошках выключились лампочки. ВОДА ПРОПАЛА!!! Мы дружно кинулись под летящие из-под винта камни.

В это время летуну удалось стабилизировать машину, бортач выкинул вторую РДВшку.

- Мудаки! Што ж вы творите!!! – Сам для себя выкрикнул Фарид и кинулся под РДВшку с голым пузом наперевес. Сам для себя, потому что крик его потонул в рёве движков и винтов.

Как я узнал, о чём кричал Фарид? А я сам в ту секунду кричал то же самое. И ещё матерился. Все мы тогда кричали и матерились. Потому что убить об скалы 100 литров воды – это было непереносимое горе!

Вторая столитровая ёмкость упала Фариду на голую грудь, опрокинула его и покатилась по склону к обрыву. Фарид вцепился в РДВшку обеими руками и всеми ногами, сжал её из последних сил. Он цеплялся за неё, как будто в пропасть катился живой человек, как будто родное дитя катилось к обрыву. РДВшка перевалила через Фарида один раз, подняла его на себя, пошла на второй оборот, всё ближе к пропасти. Фарид расставил ноги. РДВшка подмяла его под себя, расставленные ноги упёрлись в землю. Шнурок, стягивающий горловину РДВшки не выдержал давления, лопнул, из горловины плеснула вода.

Если кто-нибудь когда-нибудь видел, как в экстремальных условиях спасают от гибели людей, то он поймёт, что Фарид спасал не воду, не РДВшку. Он спасал пятнадцать человек. От жажды, от мук, связанных с обезвоживанием, от медленного мучительного издыхания. Спасал и спас! Примерно 70 литров воды уцелело, зато Фарид чуть не улетел со скалы в пропасть. Он в тот момент был дембель, ждал, что ему вот-вот зачитают приказ об увольнении в запас и направят в Кустанай по проложенной Яшкой дорожке. Зачем он прыгал под РДВэшку? Ведь ему не пить той водицы, у него в Кустанае будет, как говорится, и ванна, и кофе, и какао с чаем. Главное доехать «дотудова» живым. А для этого не надо сигать под тяжелые предметы, выпадающие из вертолётов.

Зачем он это сделал? Ради этих пятнадцати пацанов что ли? Ну, таки, да, ради них.

11. Странный химик.

Вертолёт облил нас водой, обсыпал песком, вывалил из своего чрева на взлётку всякую всячину после чего улетел, как говорится, «с чувством долга удалился». В силу своих физических свойств вода испарилась с наших тел незамедлительно, всё остальное мы обтряхнули ладонями и пошли таскать на территорию поста кривые дубины, изображающие из себя брёвнышки, рулоны маскировочной сетки, лом, лопаты, кирку, ящик гвоздей, моток колючей проволоки и мешки для песка. Всё это добро нам доставили для того, чтобы мы на Зубе Дракона настроили бастионов, обтянули их колючей проволокой и загородили сигнальными минами.

Построить бастионы – это была удачная мысль. Потому что, если придут душманы, то, как сказал Хайретдинов, запасных органов ни у кого из нас не было, а душманы на территории Пакистана - были. Значит они обязательно должны были прийти в Афганистан и заглянуть к нам в гости.

Пока это огорчение не настало, мы взялись за лопаты. Решили откопать траншею на позиции Бендера, потому что сектор обзора «оттедова» был обращён к Хисараку, а в Хисараке, там не Институт Благородных девиц, а место сборища бородатых, агрессивно настроенных мужиков.

Мы решили хоть чем-то оградить себя от этой неприятности. Ломом прочертили линию между скал, где Олегу будет удобно маневрировать во время приёма гостей. Присмотрели огневую позицию основную, запасную, путь отхода к СПСу отдыхающей смены. Олег окинул взором объём предполагаемых работ по грунту и выдал своё экспертное заключение:

- Блин, большие трудно-затраты.

После этого мы взяли в руки шанцевый инструмент и принялись методично лупить им в гору. Где можно было копать лопатой, там мы с Бендером напряглись изо всех сил, но я вас уверяю – горы не были бы горами, если бы этот грунт можно было вот так запросто взять и покопать. Он неспроста там лежал, в горах на высоте, не спроста не падал вниз. Его частички крепко-прикрепко держались друг за друга и за окружающие скалы. Поэтому я отложил лопату и взялся за кирку. После нескольких взмахов этим инструментом вспомнил тематический эпизод из своего босоногого юношества.

Перед призывом в армию мне довелось провести лето на родительской даче. Батя тогда ещё посещал работу, соответственно в один прекрасный понедельник уехал и сказал, что на ней и заночует. У меня же были летние каникулы, ехать никуда мне не требовалось, я отоспался-отожрался, после чего удаль молодецкая попёрла из меня в самые неожиданные стороны. В одной неожиданной стороне в районе старого сарая я наткнулся на кувалду, закинул её в тачку и пошёл по окрестностям собирать булыжники. Их в то время по территории Белоруссии валялось великое множество, да и деревья ещё росли корнями вниз. Поэтому я вооружился тачкой, кувалдой и пошагал за бесплатным, так сказать, халявным строительным материалом. Те камни, которые я мог поднять и загрузить в тачку, я поднимал и грузил. Если камень был мне не по силам, то я лупил по нему кувалдой, пока он не разваливался на несколько кусков. После чего задача сводилась к предыдущей – поднять и загрузить.

Так я развлекался в течение недели. Навозил на участок некоторое количество камней и немного угробил кувалду. В выходные вернулся мой батя и обнаружил во своих владениях пирамиду из колотых валунов и кувалду с двумя металлическими лепёшками вместо бойков. Батя покряхтел от увиденного, почесал репу, затем решил выяснить причинно-следственные связи между этими двумя натюрмортами и организовал разговор следующего характера:

- Димулей, ты чего кувалдой делал?

- Камни колол.

- Вообще-то, это не моя кувалда, а соседа, Константина Григорьевича. Но

это ладно, она копейки стоит. Куплю новую и отдам ему вместо этой, убитой.

- Ну, я ж не знал, что не твоя. Лежала, я взял.

- Не в том дело, что не моя. Говорю же – копейки стоит. Просто любую работу надо делать с применением мозгов.

- Это как? С короткого замаха мозгами об камень? Или с длинного?

- У нас в ракетном полку служил солдатик из Армении. Ему поставили задачу наколоть булыжников для строительства каптёрки. Пользовался он небольшим полуторакилограммовым молотком. Поворачивал булыжник и постукивал по нему, находил на слух нужную точку по линии разлома между слоями, затем наносил точный удар и раскалывал камень, как орех. А ты, небось, из-за уха куда попало метелил?

- Ну да. Физуху развивал.

- Оно и видно - сила есть, ума не надо.

Закончилась эпопея с булыжниками тем, что расплющенную кувалду Константин Григорьевич не пожелал менять на новую. Он долго ржал, а потом сказал, что оставит её себе в качестве сувенира, чтобы иллюстрировать человеческую дурость. А я подумал, что силу, ловкость и боковое зрение.

На Зубе Дракона я вспомнил эту историю, отложил лопату за бесполезностью, взялся за кирку. Вдарил десяток раз из-за уха, выдохся, плюхнулся тощим задом на горячий булыжник, выпустил из рук инструмент. После несчастных десяти ударов я, атлет-кувалдометрист, сидел с открытым ртом, задыхался и никак не мог понять, что со мной произошло. Пульс у меня зашкаливал, дыхалка свистела, а видимых результатов моего труда не было и в помине. Даже пол лопаты грунта я не набил, не говоря о том, что кирку не расплющил.

В тот день я воочию убедился, что высота 2921 метр над уровнем моря, это не два пальца об асфальт. Это совсем другая разница, по сравнению с плотным воздухом внизу. А рядом со мной на таком же горячем камне сидел Бендер таким же тощим задом, с таким же вывалившимся на бороду языком. Видимо, эта закономерность действовала по всей стране.

По прошествии десятка минут мы немного отдышались разреженным воздухом, языки у нас втянулись обратно в черепно-мозговую ёмкость, и мы принялись изобретать, как можно решить поставленную задачу при помощи мозгов. Не зря же мне батя читал лекцию про солдата из Армении.

После обмена мнениями я единогласно решил, что можно взять бумажные мешки, насыпать в них песок, а потом выложить из мешков всё, что захочется. Хоть бруствер вдоль траншеи, хоть стенку СПСа. Мы подскочили, радостные, побежали, принесли мешок, схватили лопату. Один чудик держал мешок, второй замахнулся лопатой. И, надо же! До нас дошло, что на горе Зуб Дракона в большом количестве песка взять негде. Если бы он там был, то его давно сдуло бы ветром вниз. Ну, собственно, оно так и происходило последние сколько-то миллионов лет, поэтому песка на нашу долю было не достаточно. И что нам оставалось делать? Думали мы, думали, наконец придумали. Киркой добывали из горы пару лопат песка, затем усердно дышали до состояния, когда язык втянется обратно в голову. Потом, со втянутым языком, засыпали песок в мешок, иначе пыль от песка липла на язык.

Так мы провозились весь световой день: то киркой махали, то лопатой манипулировали, то сидели, тяжело вздыхали семьсот раз подряд. В перерывах между этими тремя действиями осматривали в бинокль окрестности на предмет наличия нехороших душманов противника.

Во время осмотра окрестностей неожиданно для себя я разглядел лопнувшую от природных явлений скалу. Так-сяк соотнёс с ней несколько упаковок аммонала, который нам скинули с вертолёта, и принял нестандартное решение. В перерывах между дыхательными упражнениями метнулся на вертолётку, набрал аммонала, принёс и запихал его в трещину. Затем начал обдумывать, чем аммонал подорвать. Достаточно быстро в поле моего зрения попалась миномётная мина. Чего она делала на нашей горе, я не понял, ибо миномёта мы с собой не брали. Наверное, просто погулять пришла, подумал я и выдернул у неё из хвостовика вышибной патрон.

Решил, что пристрою патрон в аммонал, выстрелю в капсюль и подорву таким образом скалу, с целью добыть из неё пару центнеров строительных материалов. Ибо такать камни снизу-вверх по крутому склону на хребет было занятием чрезвычайно утомительным и неблагодарным.

После нескольких несложных манипуляций я установил заряд по задуманному плану, затем взял свой пулемёт, отошёл метров на сколько-то. Хрен там знает, на сколько отошёл, там же горы, всё в скалах. Устроился за ближайшим булыганом, снял с предохранителя пулемёт и начал наводить его в капсюль.

На ту беду, как говорится в басне, Лиса близёхонько бежала. А точнее прапорщик Хайретдинов совершал плановый обход позиций поста Зуб Дракона. Он заметил меня в интересной позе с пулемётом наперевес и сразу догадался, что его боец решил применить боевое оружие по территории вверенного Хайретдинову поста. Вдобавок ко всему аммонал, зараза, был окрашен в оранжевый, хорошо заметный цвет. От взора прапорщика он тоже не ускользнул. Сложил Хайретдинов в уме аммонал и меня с пулемётом, вспомнил название моей гражданской специальности, и разразился монументальной тирадой чисто армейской лексики. Если говорить коротко, то он запретил продолжать задуманный мной эксперимент. А если сказать, как было на самом деле, то он наорал на меня громким командирским голосом за всех татарских шайтанов. Причем выражение «странный химик» было в его словах достаточно безобидным. Из соображений культурности я вставил в главный эпитет дополнительную букву «т», а комендант поста такой ерундой не занимался.

Голос у Хайретдинова был низкий, громкий и очень страшный. В капсюль стрелять я забоялся, поставил пулемёт на предохранитель, сделал виноватую рожу и зажмурил глаза. Подумал: - «А вдруг прапорщик исчезнет».

Он в самом деле исчез. Вместе с моим аммоналом. Выковырял его из трещины, сложил себе под мышку и растворился среди скал. Затем воплотился на Третьей точке перед сержантом Манчинским, скинул ему под ноги всю пиротехнику и сказал:

- Без моего личного, ЛИЧ-ЧНОГО приказа, этому диверсанту ничего не выдавать!

После чего ушёл уже надолго.

Под воздействием харизмы, экспрессии и авторитета Коменданта поста я неожиданно вспомнил, как на инженерной подготовке «сапёрские» офицеры доходчиво объясняли, что аммонал не взрывается от прострела пулей. Стало быть, от прострела пороховым зарядом он тоже не должен был взорваться. Что теперь Хайретдинов подумает о моей квалификации? Термин «странный химик» недвусмысленно намекал на ход его мысли.

Конечно же, они все были неправы по сути своей, ибо с точки зрения глобального естествоиспытания являлись дилетантами и пижонами. А я являлся самым офигенным Д’Артаньяном в нашем подъезде, с моей точки зрения, разумеется. Из-за этой досадной несогласованности мои дорогие товарищи отказывались понимать, что не все эксперименты бывают удачными, а отрицательный результат – это тоже результат. Из-за категорического неприятия знаний о возвышенной науке бойцы гарнизона Зуб Дракона начали с того солнечного Панджшерского дня регулярно обращаться ко мне со словами:

- Пойдём захимичим что-нибудь, ведь ты же у нас химик… хм… главный.

Словосочетание, придуманное Хайретдиновым «приклеилось» к моей лучезарной личности, причём вовсе не по честности и не по справедливости. Если день удавался солнечный и погожий, кругом жужжали медоносные пчёлы и мычали тучные стада рогатых молокососов, то сослуживцы величали меня «Главным Химиком». А ежели какая-то причина вынуждала гарнизон поста нервозно разбегаться в разные стороны от эпицентра очередного эксперимента, то все резко вспоминали слова Коменданта Хайретдинова – «странный химик», но без буквы «т».

https://youtu.be/wrHVcojOS7A Хайретдинов Г.И. про химика.

12. Орёл.

Хайретдинов ничего не стал думать о моей квалификации. Он скакал по территории поста среди скал, крыл матом, источал приступ бешенства. Как говорится в простонародье – Комендант «рвал и метал». Физически это выразилось в том, что он принялся пинать ногами зелёный ящик тротила.

- Я же просил прислать мне АГС! – И с ноги по ящику – БАХ, БАХ!

Завязка данной драматургической ситуации сформировалась на Пятнадцатом посту.

Старший лейтенант Рязанов И.Г. на Пятнадуатом посту.

Там произошел подрыв. Боец вышел за территорию поста и подорвался на нажимной мине. Да не просто вышел, а с подвыподвертом. Комендант Пятнадцатого поста Рязанов поставил задачу гарнизону отрыть траншею.

Гарнизон Пятнадцатого поста.

Все пацаны, как нормальные солдаты, взяли в руки инструмент и принялись вгрызаться в гору. А один «офигенный дембель» заявил, что он стал гражданским человеком с того момента, как Министр Обороны подписал Приказ об увольнении в запас весеннего призыва 1982 года. Стало быть, вся военная тягомотина ему теперь по барабану. Рязанов приказал офигевшему бойцу, чтобы он прекратил шляться по брустверу потому что там территория прикрыта минными заграждениями.

- Я дэмбэл, мне всё похрен! – Выкрикнул боец и нарочито попёрся в противоположном от Рязанова направлении. Тут же наступил на мину, подорвался, упал на бруствер и, не снижая тембра голоса продолжил орать: - Что вы, гады, со мной сделали!

Такие приключения считались небоевыми потерями, начальство из политотдела дивизии устроило нагоняй нашему КЭПу. КЭП «вспылил», «выхватил шашку» и приказал проложить проходы в минных полях накладными зарядами. «Шашку, дык шашку», - сказали снабженцы, взяли под козырёк и доставили на каждый пост ящики с тротилом. По итогу всей кипучей деятельности тротиловые шашки на посты развезли, а на АГС для Хайретдинова забили, ну, то есть, забыли про АГС.

Однако «пылить» и «кипеть» КЭП не прекратил, издал ещё один приказ - чтобы за территорию постов никто не выходил: ни один солдат, ни по какой причине, ни за водой, ни за едой, ни за пленными душманами, ни покакать, ни пописать!

В Рухе КЭПу хорошо было отдавать приказы, чтобы с территории постов никто не ходил за водой. Ему в любой момент дневальный мог поставить на стол стакан чая. Или компота. А нам в горах что надо было делать? Ждать дневального? Дык он не придёт, потому что он не наш, а КЭПа. Получается, что гарнизону поста оставалось лишь сосать лапу, как мишка в берлоге.

Хайретдинов очень расстроился, но приказ, таки, до нас довёл в своей неподражаемой манере. Очень авторитетно и доходчиво объявил, что каждого, кого увидит за границами поста, расстреляет за попытку дезертирства. А потом отправит письмо на родину, чтобы другим было неповадно. Ни у кого не возникло сомнений, что так и сделает, ибо после истории с Мампелем все научились верить Коменданту с полуслова.

Летом солнце на Зубе пекло словно топка мартеновской печи. Серые скалы через прозрачный воздух нагревались до состояния утюга. Среди этих раскаленных скал мы должны были таскать камни, махать киркой, ломом или лопатой. В разреженном воздухе вода с тела испарялась моментально, а пополнить её было неоткуда. Три солдатских кружки в сутки – это не три ведра и даже не три литра. Любой нормальный человек в таких условиях сдохнет насмерть, если не попьёт. Так что вариантов действий у нас было немного: либо помереть от обезвоживания, либо нарушить приказ КЭПа и втихаря уйти с территории поста за водой. В силу ряда понятных причин мы с Бендером задумались о том, как наиболее рационально совершить данное несанкционированное действие.

Думали мы думали, наконец придумали. Решили создать оперативную группу отважных разведчиков, которые должны были отыскать в скалах источник воды, расположенный не так далеко, как тот, что показал сапёр Сеня. В самый низ идти было не вариант потому что такой поход занимал очень много времени. Комендант поста однозначно заметил бы отсутствие бойцов и расстрелял бы за дезертирство в пользу противника. Ну, расстрелять не расстрелял бы, это понятно. Но взыскание выписал бы такое, что мало не покажется. Именно поэтому разведчики должны быть отважными.

С целью вербовки отважного разведчика мы с Олегом попёрлись на Третью точку к Серёге Губину. А к кому ещё? Миша Мампель остался на посту так же как Миша Бурилов потому что была их смена дежурства. Из нашего призыва доступны были лишь Орлов да Губин. К раздолбаю Орлову обращаться с такими вопросами хотелось меньше всего. Он на гору залез без жратвы и почти без боеприпасов, он «дедов» боялся, за себя постоять не мог, какой из него разведчик, откуда у него возьмётся отвага? В общем, мы с Бендером оставили дежурить на Второй точке Мишу Мампеля, а сами полезли через скалы к дружбану Серёге.

Серёгу мы застали на Третьей точке в бодрствующем виде. Он сидел в нагромождении булыжников со снайперской винтовкой и просматривал через оптический прицел скалы во вверенном для охраны и обороны секторе.

- Серёга, «сдароф», не пальни в нас ненароком! –Окликнул Губина Олег.

- Привет, пацаны! – Серёга повернул к нам лицо, густо закамуфлированное горной пылью. Оно светилось бодростью духа прямо через эту серую пыль.

- Чё сияешь, как утренний закат? Ведро воды нашел что ли?

- Да не, с водой облом.

- А чё тогда лыбишься, как мусорный ящик?

- У нас приколист завёлся на Третьей точке. Вот только что ушел в отдыхающую смену. А пока был на парном посту со мной, то смешил меня до тошнотиков. Ночью ржать громко нельзя, я пытался сдержаться, корчился, а он всё трындел и трындел. Как рассвело, так я хоть проржался. А знаете, кто этот приколист? Ни за что не догадаетесь, а если скажу то, не поверите. Это Андрюха Орлов. Внизу его узбеки чмырили, он ходил затюканный, а тут его никто не пинает, он ожил и развеселился. Теперь каждую ночь истории рассказывает, да такие смешные. Во всех рассказках он герой и богатырь, мастер спорта майор Чингачгук. Я понимаю, что он трындит больше чем весит, но всё равно ржу. Надо будет как-нибудь к вам на пост его притянуть, устроить вечер юмора.

Пока Серёга восхищался способностями Орлова к разговорному жанру, я вспомнил эпизод из весенних приключений в Баграме. Мы тогда жили в палатках на территории Сто восьмой дивизии. В силу ряда понятных причин дисциплина там поддерживалась как положено, а один раздолбай, «молодой» боец из нашего призыва по имени Кошель Олег, взял и не прибыл на Вечернюю Поверку. По большому счёту ничего обидного он не замышлял, а чисто культурно пошел вечером к своим землякам из Донецка. Побыл-побыл у них в гостях, а в это время в нашей роте неожиданно наступила пора тёмного времени суток. Рязанов вышел, как положено по Уставу, застроил подразделение, открыл Книгу Вечерней Поверки, начал читать… и тут обнаружилось отсутствие в строю молодого бойца. Ротный матом всех отругал, дал задание, чтобы Кошеля быстро «родили» и поставили в строй. Короче, ротный отправил личный состав на «прочёску» соседних подразделений. Часа два или три вся толпа носилась по территории дивизии, заглядывала в палатки и каптёрки, рожала Кошеля изо всех сил. Но ничего-то выродить не смогла.

Кончилось всё тем, что Кошель явился сам.

Ротный вечернюю поверку провёл, подал команду «отбой» и пошел в свою канцелярию. А все бойцы пошли отбивать... Кошелю почки. За то, что он подарил роте двухчасовой кросс по территории дивизии.

Примерно в сто часов ночи, где-то в районе 22:00, старослужащие «застроили» Кошу. Они поставили его возле входа в палатку и объяснили, что сейчас ему надают по морде «молодые» бойцы, чтобы не было эксцессов, связанных с «дедовщиной». Коша стоял, как набедокуривший воспитанник детского сада: грива понурена, спина ссутулена, плечи повисли вместе с гривой, руки повисли вместе с плечами. Всем своим видом и природным талантом он являл собой облик страдальца. Типа, «мочите ужо, мочите», но не очень сильно, потому что я всё осознал.

Дембеля-узбеки разлеглись на своих койках, приготовились к просмотру «гладиаторских боёв» и направили к Кошелю первого «мочильщика», известного «орла» - Андрюху Орлова.

Орёл поднялся со своей койки. Он весь трясся, как будто это он три часа у земляков зависал, а не Коша. Как будто это его сейчас будут пинать «молодые», а не Кошу. Ссутуленный Орёл подошел с трясущимися руками к «жертве» и начал бормотать трясущимися губами:

- Олег… Извини… Я не хотел… Я не хочу… Я не могу… Извини, пожалуйста… Если бы не дембеля, то я никогда бы… Извини… Никогда в жизни…

Дембеля сначала обомлели от таких неожиданных соплей. Потом устали. Кто-то выкрикнул с сильным узбекским акцентом:

- Билят! Арлёп, ти чмо, ти ему када-нибут ё@нешь?

Орёл вздрогнул от окрика и ударил Кошу ладошкой по щеке:

- ШЛЁП.

- Ой, Олег! Прости! Я б сам никогда! Никогда в жизни!

Этот эпизод «героического махача» однозначно показал, что речитатив – это большое искусство. Но судить о высоте полёта орла надобно не по словам, а по измерительным приборам. Вполне несложно взять весы да измерить сколько боеприпасов боец затащил на «трёхтысячник». И сколько продовольствия. Несложно выяснить поделился ли хлебом и патронами с товарищами, или в одну харю под одеялом сожрал. А говорить – это не мешки с патронами на гору тащить.

13. Разведка.

Наше с Олегом предложение насчёт поискать источник воды, Серёга Губин воспринял нормально, долго уговаривать его не пришлось. В общем-то мы и не сомневались в дружбане, иначе зачем нужны были бы друзья, если сложную, ответственную и опасную задачу пришлось бы решать в одиночестве. Приличные люди с приличными задачами обращаются к друзьям, а не к артистам разговорного жанра.

В три разгильдяйских башки мы устроили на Третьем посту «движение мозгов». Основной отправной точкой служил график бодрствования Коменданта. По ночам Хайретдинов не спал, ходил с автоматом наперевес, проверял боеготовность дежурной смены. Днём он выделял себе несколько часов для сна, поэтому нам логично было устроить вылазку на разведку именно в это время. Да и воду искать в светлое время суток несколько продуктивнее, чем в тёмное. На том и порешили.

Наряд сил для экспедиции разделили следующим образом: мы с Серёгой собрались разведать склон, обращённый к Хисараку, а Олега одного отправить по склону, обращённому в сторону полка. Направление со стороны Хисарака мы посчитали более опасным, чем со стороны полка, поэтому туда задумали отправить двух разведчиков. Направление со стороны полка нам показалось спокойнее, поэтому мы решили, что Олег справится один.

Как мы и предполагали, Хайретдинов оказался не железный. Он не сумел бодрствовать круглосуточно. Набегавшись по посту Зуб Дракона, наотбиравшись у всяких идиотов аммонала и прочих боеприпасов, он, в конце концов, выделил для себя время отдыхающей смены, лёг и уснул. А когда он спал, ни себя, ни нас не контролировал. Поэтому мы с Серёгой полезли через бруствер за территорию поста, а Бендер в противоположном направлении неторопливо запрыгал с камня на камень, чтобы не подорваться на ПМНке. Миша Мампель остался на огневой позиции крутить башкой во все стороны, чтобы не прозевать ни душманов, ни пробуждение Прапорщика.

За бруствером, со стороны Хисарака, мы с Серёгой потопали в крутые, почти отвесные скалы.

Серёга задвинул мне, что он родом с Северного Кавказа, что он понимает, как и где надо искать воду. Сказал, что весной, когда в горах тает снег, то горы становятся полностью мокрые, ручейки бегут повсюду. Потом весна продолжается, талая вода от вершины начинает опускаться вниз. То есть, сперва пересыхает вершина. Потом ниже, ниже. Чем дольше продолжается тёплое время года, тем ниже опускается вода. Верхние источники пересыхают, в нижних воды становится меньше. Не, как бы, всё понятно. Но нам-то от этого, что? Лезть как можно ниже?

Мы полезли. Долго ли, коротко ли лезли, я сказать не могу. Потому что у меня акрофобия, то есть я боюсь высоты. Моё детство прошло в Гродненской области Белорусской ССР, в вековом сосновом лесу. Изо дня в день дальность моего прямого взгляда не превышала сотни метров. Лес – это не степь, в лесу за деревьями перспективы не видно. А в горах куда ни глянь, везде одна сплошная перспектива, причём весьма неприятная, связанная с возможностью падения с высоты. Из-за такой перспективы у меня появился отвратительный холодок «под ложечкой», возникло кружение головы и желание повалиться в обморок. В силу этих причин я цеплялся за скалы грязными, скрюченными пальцами, как в последний раз. От напряжения и жары я должен был вспотеть, но воды в организме для пота не было. Поэтому я перегрелся, находился в состоянии, близком к тепловому удару. В таких условиях каждая миллисекунда казалась мне пыткой и вечностью, счёт времени я потерял, лез по раскаленным отвесным скалам и думал, что альпинисты – это святые люди. И ещё больные на всю голову. Надо быть ненормальным человеком, чтобы по своей доброй воле влопаться в такое жуткое самоистязание. Лично меня никто не спрашивал, банально призвали в армию и отправили на войну. Мне садомазахизм в скалах пришлось переживать для того, чтобы пережить. А остальным-то чего неймётся, за каким лешим их несёт в горы? Сидели бы дома, не ходили бы вообще никуда, пили бы лимонад или морковный сок, как рекламировал Зайчик в мультфильме «Ну, погоди!». Хотя… баловство всё это. Лучше простой, чистой воды не существует в мире напитка. В раскалённых скалах, болтаясь над пропастью в полуживом состоянии, я осознал эту мысль до глубины души. Все, кто этого ещё не понял, они - дилетанты и пижоны.

В какой-то момент бесконечной пытки горами мы с Серёгой приняли решение возвращаться на пост. Каким образом мы отмерили время, по каким приборам его определили, сказать затрудняюсь. Но мы как-то дружно решили, что скоро проснётся Прапорщик, а значит надо вернуться до того, как он это сделает. Мы повернули обратно.

Воды не нашли, это было чудовищное разочарование. Нам было хреново, когда мы вышли в эту «экспедицию», а теперь стало ещё хреновее. Несколько часов мы лазили по раскалённым скалам, напрягались, тратили последнюю влагу. А теперь надо было лезть наверх, на подъём, не попивши! Это было ужасно.

На пост мы вылезли совершенно вымотанные и убитые. Тем не менее, правильно сделали, что осмотрели склон под своими позициями. В ходе разведки местности мы обнаружили множество всяких естественных укрытий, в которых мог сосредоточиться и укрыться противник, то есть душманы. Например, мы нашли грот под камнями. Да такой большой, что в него можно разместить целый взвод бойцов.

Под таким толстым слоем горной породы в этом гроте не достанет ни артиллерия, ни авиация. Значит следовало поставить себе в планы прийти сюда ещё раз и основательно всё заминировать.

Кроме этого грота мы нашли убежище, явно оборудованное человеческими руками. Об этом недвусмысленно свидетельствовала каменная кладка.

В общем, мы с Серёгой нашли много интересного, но не воды.

После того, как мы вымотанные, грязные и измученные ввалились в траншею Олега, выяснилось, что самого Олега ещё «не вернулось». Вот тут до нас дошло, что не надо было отправлять на разведку Олега одного. Это был безрассудный поступок. Мало ли, что склон обращен к полку. Он хоть к Москве может быть обращен, но Олег пошел в зону, которая с поста не просматривалась и из полка тоже. Мало ли что там могло случиться! А у Олега не было ни связи, ни прикрытия, ни заранее оговоренных сигналов. Он просто пошел себе и пошел. Так никогда не надо делать на войне.

Пока мы ждали Олега, мы страху натерпелись – мама не горюй! Каждый из нас думал, что лучше уж сам пошел бы в эту гадскую сторону. Но, потом Олег всё же пришёл. Живой и почти здоровый. Слово «почти» я сказал потому что сначала у нас возникло сомнение насчёт его душевного состояния. Потому что он тащил на своём горбу скрученный в рулон полосатый матрас, обтянутый солдатским ремнём с бляхой. А под мышкой у Олега была его гимнастёрка, обмотанная вокруг каких-то предметов. Более дурацкой картины возвращения героя из разведки представить себе было невозможно. Какой матрас? С чего вдруг в горах матрас? Может у Олега с головой что-то не так?

После первого приступа изумления мы дружно принялись мечтать, что в гимнастёрку завёрнуты фляги с водой. И тогда хрен бы на него, на тот странный матрас. Главное, чтобы была вода. От нетерпения мы принялись ждать Олега пуще прежнего.

Через несколько минут Олег поднялся на пост, скинул с плеча в пыль полосатый матрас и выдохнул сквозь натужное дыхание:

- Во, держите бакшиш!

Рядом с матрасом в пыль между камнями грохнулась гимнастёрка. У меня возникло подозрение, что в неё завернуто несколько кирпичей.

- Где ты пропадал? Мы думали, что тебя уже в армию забрали. – Серёга улыбнулся потрескавшимися от обезвоживания губами. В трещинках показалась кровь. Показалась, но не потекла.

- Воду нашёл?

- Вот, что нашёл. - Бендер нагнулся, взял за шкирку гимнастёрку и вытряхнул из неё содержимое.

В пыль, рядом с матрасом с глухим звоном вывалились зелёные ребристые ПОМЗы, обмотанные проволочными растяжками.

Это было чудовищно! В гимнастёрке у Олега оказались не фляги. Там оказались мины. Более жёсткого разочарования я не испытывал за всю свою раздолбайскую жизнь. Пить нам было нечего и завтра будет то же самое.

Мы стояли вокруг этого нелепого барахла, уныло рассматривали.

- А мины-то нахрена сюда притащил? Своих что ли недостаточно? – Угрюмо прервал нависшую тишину Серёга.

- А вы бы хрен мне поверили. Ты первый сказал бы, что Хитрожопый Бендер сосцал, посидел за скалой, покурил, а теперь пришел сочинять всякие небылицы.

Оказалось, Олег нашёл духовский наблюдательный пункт. Видимо с него душманы вели наблюдение за полком. Может быть, корректировали миномётный огонь. Чтобы наблюдателю было удобней, ему постелили матрас. А чтобы было безопасней, всё вокруг затянули растяжками. Там их было наставлено столько, что по словам Олега туда не следовало соваться.

Чтобы напакостить душманам Олег снял пять мин, сделал проход к матрасу и упёр его у духов. А мины закрутил в гимнастёрку и тоже захватил с собой.

Герасимович Олег Павлович в/ч 86997 Руха, Панджшер.

В общем, всё было очень печально. Результаты разведки были впечатляющими и очень положительными для нас, но пить нам было нечего.

14. Пополнение.

В один из ярких солнечных Панджшерских дней на Зуб Дракона прибыло пополнение. Точно помню, что день был яркий и солнечный, потому что они все там были яркие и солнечные. Один раз за всё лето пришли облака, но и те проплыли ниже нас.

https://youtu.be/YM0vZBwzqHw Шура Фомин про Зуб Дракона 1

В общем, день, по любому, был яркий и солнечный, навигация была отличная, к нам прилетел вертолёт и изверг на взлётку из своего дюралевого чрева разведчиков-корректировщиков батареи «Град». Главным этой группы был старший лейтенант Ефремов, с ним два сержанта, ефрейтор, «стопятая» радиостанция и куча оборудования (дальномер, буссоль и ещё какие-то штуковины).

Старший лейтенант Ефремов приказал Хайретдинову организовать построение гарнизона поста, чтобы провести официальное знакомство. Хайретдинов покривился от того, что тут Афганистан, противник может пострелять в строй, но старлей оказался старше по званию, а Хайретдинов Устав чтил. Он застроил личный состав поста возле блиндажа. Старлей поставил своих разведчиков напротив нашего строя. Представился сам и представил своих спутников:

- Старший лейтенант Ефремов, командир взвода управления Одиннадцатой Градбатареи. Сержант Сёмин, командир отделения разведки. Младший сержант Шабанов, командир отделения связи. Ефрейтор Маламанов, дальномерщик.

Сёмин, Ефремов, Маламанов, Шабанов.

Хайретдинов представил нас разведчикам. Выглядело это мероприятие довольно комично, потому что вокруг блиндажа были горы, а в горах земля завсегда кривая. На кривой земле оба строя стояли вкривь и вкось, выглядело это не солидно и несерьёзно.

Мы дружно приуныли из-за того, что к нам на Зуб прислали какого-то уставника. Только этого не хватало.

После построения Хайретдинов с Ефремовым провели «совет в Филях». Им надо было расставить все точки в слове «ёк-колобок», то есть разобраться с правилами единоначалия. Хайретдинов полагал, что Комендантом должен быть старший по званию, а Ефремов сказа, что – нифига! У разведчиков другая задача. У гарнизона поста задача – оборона объекта, у разведчиков задача – корректировка артиллерийского огня. Завтра их могут снять с этого места и выдвинуть в другое: вправо или влево, или вперёд. А Пост № 12 останется. Раз так, то и Комендант поста останется.

Хайретдинов, на всякий случай, «позвонил» по рации «Графику». Это позывной ЦБУ полка (центр боевого управления). «График» сказал, что Ефремов прав, Комендантом поста №12 был и останется Хайретдинов.

После выяснения отношений Ефремов с Хайретдиновым разделили разведчиков между постами. К нам, на Вторую точку, направили младшего сержанта Шабанова. Причем назначили его старшим нашей точки. Потому что из нас, бойцов, он был самый старший по званию, самый старший по сроку службы и по боевому опыту. Дык в Афгане все были старше нас по боевому опыту. Потому что наш полк только ввели в Афганистан, мы все были «зелёные, как сопля пионера».

Младший сержант Шабанов притопал к нам в СПС с вещмешком и автоматом в тот момент, когда мы разложили консервные банки и собрались отобедать. Бендер набрал в блиндаже консервов «Глобус», затащили их к нам в СПС, прикидывал фасоль или горошек первым «зарезать» душманским ножом:

- Во, смотри, на банке «Хунгаро» написано. – Олег подсунул Мишке Мампелю под нос банку. – Значит, болгарские.

- Дятел, ты! Хунгаро – это не Болгария! – Мишка выхватил банку из рук Олега.

- Да пошёл ты! Я же пошутил. – Олег выхватил банку у Мишки.

В этот момент в проходе СПСа появился Шабанов. Что он должен был о нас подумать? «Стадо кретинов! Сидят, банку друг у друга отбирают, совсем одичали в горах». – была бы самая логичная мысль.

Но, как говорится в известном мультфильме: - О чем подумал Кролик, никто не узнал, потому что…

Потому что вслед за Шабановым в проёме СПСа показался Ефремов. Он решил посмотреть, как приняли его разведчика горные стрелки. А мы находились всё в тех же позах, с той же банкой. Просто позор какой-то получился.

Ефремов удивился нашей общительности и доброжелательности, затем заявил, что таким образом вкушать обед в армии не годится. Обязательно надо сделать, если не столовую, то, как минимум, кухню с централизованным изготовлением горячего питания. И пункт кипячения чая.

Мы сразу же приуныли во второй раз, потому что во второй раз началась армейская мозгоклюйка. Уставник Ефремов снова навязал нам какую-то армейскую обязаловку. А раньше было так хорошо без него.

После того как Ефремов ушел, Хитрожопый Бендер похватал все банки и закопал их в песок на полу СПСа. Сказал:

- Это на потом. Хрен его знает, что нудный старлей ещё придумает.

- Да не, пацаны. – Шабанов вступился за своего командира. – Ефремов классный мужик. Вот посмотрите. Мы с ним столько по горам прошли, в таких переделках бывали. Он шарит пипец-пипец.

- Угу, а централизованное питание, это зачем? Чтобы бедного солдата ещё и на хавчик нахлобучить?!

- А централизованное питание, это, чтобы вы желудки себе на сухомятке не убили. И чтобы не пили сырую воду. Её надо кипятить, иначе всем постом загремите в инфекционку. Здесь Афганистан, здесь холеру можно схлопотать в три секунды и сдохнуть за три дня в жутких конвульсиях. В Союзе холеру ликвидировали, а тут она, как зимой насморк. У нас в Кабуле прапор поел немытую шелковицу с дерева, а назавтра у него язык почернел. Амёбиоз называется, такие амёбы, типа холеры. Этого прапора чуть откачали. В Кабуле, между прочим, в столичном госпитале. А здесь, в горах, от такой бациллы мы всем постом ласты склеим, покуда вертолёт до нас долетит.

С подачи старшего лейтенанта Ефремова на Первой точке, в рекордно короткое время, организовали кухню. Пацаны притащили какие-то алюминиевые сковородки, валявшиеся в блиндаже, приволокли лист жести. На нём, наверное, и царандойцы, и душманы готовили себе хавчик. Мы тоже решили его использовать, установили на четырёх камнях, напихали под него аммонала, решили, что не дурнее душманов. В общем, достаточно быстро у нас получилась походная кухонная плита. На ней бойцы разогрели банки с тушёнкой и закипятили воду в металлическом бачке. Сержант Бузруков насобирал среди скал мяты, сделал из неё шикарный чай.

Через полчаса бурной деятельности, «кухня» выдала нам горячий обед и горячий ароматный чай, сделанный по узбекскому рецепту. Мы затащили жрачку в свой СПС, расселись на стыренном у душманов полосатом матрасе. Шабанов поднёс к своему лицу кружку с чаем, подул на него, отхлебнул, блаженно вымолвил:

- Мгновение стало прекрасным, и оно длится.

Затем обвёл взглядом всех присутствующих, спросил, как бы у всех:

- Ну, а теперь сравните, что лучше – холодную тушёнку запивать сырой мутной водой, или горячую еду запивать ароматным чаем?

- Так вкусней, базара ноль. Но без старлея было лучше. – Заявил Бендер.

- Не понять вам … иронии аристократов.

После употребления обеда вовнутрь мы как-то мало по малу разболтались и договорились до того, что приняли решение «стреляться». То есть решили провести соревнование по стрельбе на меткость.

Миша Мампель сказал, что он является водителем БТР-70В, значит его призвание - содержать технику в порядке, да катать пацанов на боевые задания. А пулять из автомата, это не его, не боярское дело. В общем, Миша остался дежурить на посту.

Бендер шумел и махал руками, намекал, что он со своей снайперкой «разложит нас на все лопатки». А я подумал, что на близкой дистанции СВД не сможет реализовать своё преимущество. Потому что у оптического прицела на первых двадцати пяти метрах идёт превышение линии прицеливания над линией полёта пули. А где мы могли найти на Зубе Дракона дистанцию больше 15-20 метров так, чтобы до мишени дойти и живым вернуться обратно? Нигде не могли. Значит Олегу надо было стрелять с открытого прицела. А при таком способе ведения огня мой РПК с длинным толстым стволом и малоимпульсным патроном будет иметь преимущество перед винтовкой потому что у неё очень мощный патрон и сильная отдача. Значит у меня были высокие шансы выиграть «соревнование». Тем более, что со школьного возраста я имел приличный стаж стрельбы. На мой четырнадцатый день рождения отец подарил мне пневматическую винтовку ИЖ-22. Моему однокласснику Сашке Бакланову его отец сделал такой же подарок. Поскольку детство наше проходило в вековом сосновом лесу, мы вдвоём могли стрелять сколько угодно, где угодно и когда угодно. Что, собственно и делали. Практически ежедневно шастали по лесу, стреляли по стандартным мишеням, по нестандартным игрушечным солдатикам, по пластилиновым рыцарям и прочим невероятным целям. Дострелялись до того, что на школьных занятиях по стрельбе из «мелкашки» выполнили какой-то там детский «разряд» и стали обладателями нагрудных знаков «Юный стрелок».

На что рассчитывал Андрюха Шабанов со своим простым автоматом АК-74, я не понял, но мы втроём «завелись» и преисполнились энтузиазма. В качестве мишени выбрали кусок солдатского «Земляничного» мыла ярко-розового цвета. Во-первых, из-за цвета оно было хорошо заметно на фоне серых скал. А во-вторых, на Зубе Дракона нет более бесполезного предмета, чем кусок мыла. Что с ним делать при отсутствии воды? На хлеб его не намажешь.

Достаточно быстро мы установили нашу ярко-розовую мишень на огромную скалу, отошли на выбранную позицию и приступили к состязанию. Сами себе подали команду на открытия огня, после чего Андрюха Шабанов вскинул к плечу автомат и выстрелил. Он не стал занимать более устойчивую позицию для стрельбы с колена или с упора. Просто поднял автомат, кинул молниеносный взгляд через прицельную планку и нажал на спуск. Ярко-розовый кусок мыла разлетелся фонтаном ярко-розовых осколков во все стороны света. Пока мы с Олегом «жевали сопли», мишень была уничтожена. «Снайперка» и «юный стрелок» мяфкнуть не успели. Теперь им оставалось лишь нервно курить в сторонке.

Итог соревнования был печален: мало того, что в качестве пополнения к нам прислали старшего лейтенанта, любителя Устава и порядка. Дык он ещё приволок за собой какого-то невменяемого убийцу в погонах младшего сержанта. Дальнейшая служба обещала быть насыщенной и нескучной.

15. Пить.

Каждому культурному человеку известно, что при подъёме в горы с набором высоты снижается атмосферное давление. Из-за этого температура кипения воды тоже снижается, а, значит, повышается отдача влаги с нагретого человеческого тела. Воде легче испаряться, она улетает в небо, прозрачное для палящих солнечных лучей. Если на отметке 2921 метр, на раскалённом базальтовом хребте, помахать световой день киркой и лопатой, а ещё потаскать камни, то через два-три дня любой амбал превратится в сморчка. Если его не будут поить водой «от пуза». Три солдатских кружки в сутки — это не то, чтобы не «от пуза», это вообще не размер, ибо они не компенсируют водные затраты ни в коей мере. Чтобы компенсировать, мы пошагали к Хайретдинову.

Какое там, пошагали, как в горах можно шагать? На карачках приползли по скалам к нему и задвинули мысль о двух вещмешках с пустыми флягами. Несколько дней тому назад такой номер проскочил, почему бы не оформить его ещё раз? Тропу мы помнили, место знали, значит можно было втихаря от Кэпа быстренько сгонять туда и обратно. Как говорили у нас в детском садике: - «Па-бырому, рас-рас и на матрас».

Долго уговаривать Хайретдинова не пришлось, такой поход он немедленно запретил.

А жизнь на этом не остановилась, она продолжилась. Мы продолжили махать киркой и лопатами, таскать камни и… испарять из организмов воду. Через несколько дней наши тела потеряли столько влаги, что от жажды у многих начались проблемы с головой. У меня в том числе.

В одну отвратительную, холодную ночь я проснулся от резкой боли в горле. Оно сжималось спазмами в попытках проглотить приснившуюся мне воду. Было очень больно, спазмы были пульсирующие и резкие, они пронизывали моё горло, как ножом. В темноте я подхватился, уселся на полосатом матрасе и вцепился в свою собственную шею двумя руками. У меня создалось ощущение, что моя голова сейчас отскочит от туловища, как отскакивает у ящерицы отброшенный хвост. Насколько я понимаю, у ящерицы сжимаются специальные кольцевые мышцы и отрывают хвост от всего остального. Мне показалось, что в моей шее начали сжиматься такие же кольцевые мышцы. Дурость, конечно же редкостная, но это единственно правильная реакция организма на обезвоживание – одуреть, отупеть и включить в башке галлюцинации.

После того как спазмы прекратились, я не лёг обратно спать, остался в сидячем положении потому что боль не спешила уходить. А самым обидным и горьким оказалось осознание того, что воды нет, что она всего лишь приснилась. Только что она была у меня. Пускай во сне, но у меня была ВОДА!!! Мне приснился ручей, который днём был виден на противоположном склоне ущелья Хисарак.

Он лился в моём сне прямо на мою голову, я забрался под скалу, откуда он вытекал, вода упругой освежающей струёй ударила мне в лицо. Прозрачная, ароматная, холодная вода. В полном восторге я принялся её глотать, вот тут-то моё горло перехватили спазмы. От боли я проснулся, сел на матрасе, а на нём оказалось, что воды нет! Свихнуться можно было от горя.

После рассвета с позиции Бендера можно было воочию видеть, как на противоположном скате ущелья Хисарак, по серой скале течет тот ручей. Он повадился снится нам по ночам. От вида этого ручья у меня терялась грань между сном и реальностью, потихонечку начала «сползать крыша». Мне казалось, что стоит лишь протянуть руку - и вот она вода, можно достать её прямо сейчас.

Когда человек находится в таком состоянии, ожидать от него адекватных действий уже не надо. Хоть бы он со скалы вниз башкой не сиганул, потому что внизу видна вода речки Хисарак. Замечательный повод, чтобы сложить над головой руки лодочкой и занырнуть в ту искрящуюся, прозрачную, ледяную воду.

В таких напряженных условиях моё изменённое сознание «родило» идиотскую мысль: туловищу будет сложнее засохнуть, если внутри него будет находиться литр-полтора жидкости. Короче говоря, я решил терпеть и не справлять «маленькую» нужду. Подумал, что это позволит не сдохнуть от обезвоживания.

Сразу говорю – это дурацкая мысль, не пытайтесь её воплотить в жизнь в силу целого ряда причин:

1. Во-первых, это бесполезно, т.к. человеческий организм работает как реактор идеального вытеснения. Жидкость не пойдёт в обратную сторону. Её следует сливать из соответствующего приспособления естественным способом.

2. Во-вторых, то, что выводит из организма моча - это вредные вещества. При застаивании мочевая кислота разъедает стенки мочевого пузыря, там развиваются инфекции, они очень быстро устроят воспалительные процессы.

3. Своевременно не выведенные продукты распада и полураспада органических веществ серьёзно отравляют весь организм.

Совершать такие поступки категорически нельзя, до армии я это знал, но всё решили условия, при которых эта тупость пришла мне в голову. От жажды мы все понемногу начинали терять рассудок, я был неадекватен, решил задержать в себе жидкость. Пока находился в бодрствующем состоянии, этот процесс я мог контролировать. Ночью же, в отдыхающей смене, лёжа под плащ-палаткой с закрытыми глазами, я не контролировал ничего. Мы так сильно выматывались физически на постах и при строительстве позиций, что во время отдыхающей смены проваливались в глубокий анабиоз. Даже катающийся рядом «Белаз» (если бы он заехал к нам на гору), был бы не в состоянии нарушить наш покой. Поэтому в ближайшую отдыхающую смену я окунулся в анабиоз и вынырнул из него в вонючей луже. Это было ужасно!

На улице, снаружи СПСа, уже собиралось светать, мне скоро надо было идти на пост. А я оказался в мокром обмундировании.

С песком на дне СПСа не возникло никаких проблем – жидкость прошла через него очень быстро. Я засыпал слоем сухого песка место, где лежал ночью, и в СПСе наступил почти порядок. А с обмундированием был нифига не порядок, оч-чень сильно - непорядок. Поэтому я встал на карачки, закутался в плащ-палатку, чтобы стоявшие на посту Андрюха Шабанов и Олег ничего не смогли заметить. Что пацаны подумают, если заметят? Подумают, что я сосцал тягот и лишений, что закосил под энурезника. Чтобы меня комиссовали и отправили в Союз. Это ж позор какой, если пацаны решат, что я сцыкун!

Закутанный в плащ-палатку, я выбрался из СПСа наружу и объявил пацанам:

- Смена пришоль! - После этого уселся среди камней лицом в ту сторону, откуда должно было появиться Солнце. Мне было очень холодно, я хотел, чтобы Солнце быстрее поднялось и согрело меня.

Олег не заставил себя долго упрашивать, вылез из траншеи, откланялся и заполз в СПС отдыхающей смены. А Андрюха Шабанов решил проявить человеческое участие и братское взаимопонимание. Он верой и правдой додежуривал своё время, ведь я припёрся на пост немного раньше, чем положено. В любой другой день это было бы замечательно, но в текущем потоке обстоятельств такой оборот событий меня расстроил. Потому что из-под моей плащ-палатки поднимался резкий запах аммиака.

Андрюха поступил правильно и разумно. Предрассветный час считается «часом волка», именно в это время нормальные пацаны совершают нападения на посты и прочие нехорошие поступки. В силу этих знаний я был рад, что рядом со мной находился вооруженный автоматом «невменяемый убийца в погонах младшего сержанта», я очень высоко оценил его отношение к несению дежурства и братские чувства ко мне, как к товарищу. Более того, я сам захотел испытать к нему такие же чувства. Но, их заглушал аммиак. Если бы Андрюха этот аммиак унюхал, то я сгорел бы от стыда.

Время шло, солнце подбиралось снизу-вверх к горизонту, Андрюха не уходил.

Изо всех сил я принялся внутри себя «медитировать»: - «Братан, тебе пора спать! Спать, С-П-А-А-А-Т-Ь!!!» Но братан продолжал сидеть недалеко от меня, неспешно рассказывал тихим голосом про Коломну, про Оку и про маму, которая нас ждёт с войны и примет меня, как сына. Она же не знает, что я весь «обделался» с ног до головы.

В Афгане солнце поднимается быстро и очень красиво. Под воздействием моей медитации горы и небо над ними окрасились в золотисто-желтый цвет. Этот цвет Господь вложил в золото именно потому, что это цвет Восхода, пробуждения жизни, нового дня, движения вперёд. Господь знал, во что окрашивать драгметаллы, он неспроста это сделал, ой, неспроста! Картина восхода золотого солнца не может оставить равнодушным никого, даже чёрствое солдатское сердце, которое не знает слов любви. В полном восторге я сидел среди камней, созерцал Божественное великолепие. Ласковые солнечные лучи коснулись меня и начали согревать.

От нагрева из-под моей плащ-палатки начали испаряться тонны аммиака. Боже, КАКАЯ ВОНЬ!

Чеченцы, когда приветствуют друг друга, они обнимаются. Это братские чувства воинов, это очень нормально и очень уважительно. Хорошо, что Андрюха Шабанов оказался не чеченец. Если бы в это золотистое утро он попробовал меня приобнять, то мы оба умерли бы в сию же секунду. Он от газовой интоксикации, а я от стыда.

В прекрасное, золотистое утро, Андрюха на словах выразил мне какие-то дружеские пожелания и, наконец, удалился на заслуженный отдых. Я досчитал до «стапятидесяти», чтобы братан надёжно уснул, и только после этого распахнул на себе плащ-палатку.

... !!! ...

Если бы в золотистом небе Панджшера летали птицы, то они бы больше там не летали. Они получили бы смертельную дозу аммиака и камнем рухнули в скалы. Не было бы больше в небе Панджшера птиц.

Если бы над горой Зуб Дракона проплывали облака, то они превратились бы в нашатырный спирт и обрушились вниз потоком боевого отравляющего вещества. Не было бы в Панджшере вообще ничего живого.

На мою удачу, ни птицы, ни облака, в тот день на Зуб Дракона не пришли. Хоть в этом мне удалось обойтись без вредительства. А всё остальное, прекрасная маркиза, было очень печально и грустно. Обмундирование надо было срочно стирать. А это значит, что в срочном порядке требовалось отыскать источник воды. Время, как говорится, пошло. Вернее, оно пошло ещё позавчера, так что, в запасе у меня его оставалось не много.

16 Ызаев.

Солнце, чуть ли не сразу после восхода, накочегарило скалы и устроило на Зубе Дракона «Ташкент». Обмундирование высохло прямо на мне, его не пришлось снимать и раскладывать на горячих базальтовых глыбах. Следов от моего ночного «приключения» практически не осталось. Форма на мне была грязная и помятая, никаких пятен сквозь грязь разглядеть было невозможно. По ночам было очень холодно, раздеваться перед сном хотелось меньше всего, в этой форме я спал на голой земле, ну то есть на песке, которым мы подсыпали пол СПСа. В таких условиях сильнее вымазаться можно было разве что в угольной шахте. В общем, ко времени завтрака, я просох и выглядел почти «как огурчик» - зелёный и сморщенный. То есть, крепенький и в пупырышку. Бриться-то было нечем.

После завтрака Хайретдинов ушел «в отдыхающую смену». Мы с пацанами воспользовались его минутной слабостью и снова «намылились» в поход за водой. Потому что жить без воды стало уже невозможно. Мы в буквальном смысле помирали от жажды. А на некоторых, к тому же, болталось грязнючее-вонючее обмундирование.

Прежде чем выйти за пределы поста, мы заранее включили мозг. Во включённом состоянии он подсказал нам, что нехило бы взять с собой малую пехотную лопатку. Мы послушались дельного совета, лопатку взяли. Почесали себе репы и пошли с Серёгой Губиным в сторону того водопоя, где Бурилов проявлял чудеса солдатской смекалки. По пути сворачивали с тропы, осматривали склон на предмет наличия зелени. Долго ли, коротко ли мы так развлекались, но пятак зелёной сочной травы нашли. Над этой травой стайкой кружилась мошкара. Расположились мы на траве, с размаху засадили пехотную лопатку в дёрн и принялись копать. Через несколько минут в дёрне красовалась яма, заполненная бурой, мутной водой. ВОДОЙ!!!

Солдатским котелком я зачерпнул мутную жидкость, протянул Серёге.

- Будешь? Не бойся, это не грязь. Это – благородный оксид кремния.

- Буду. – Серёга протянул мне свои руки, повёрнутые ладонями вниз.

- Смотри какая кожа на руках стала. Как у ящерицы.

- Это обезвоживание.

- Знаю. Поэтому буду.

Кто не отдавал другу такой солдатский котелок с такой водой, тот пусть не рассказывает мне, что он ходил в поход и спал в палатке. Бесполезно мне это рассказывать, я не проникнусь.

Пока мы нацедили воды из нашей ямы, пока отпились, пока я котелком наплюхал на своё обмундирование воды и так-сяк промыл штаны и «хэбчик», прошло около двух часов. На пост мы закарабкались с хорошим настроением. Но в армии настроение солдату легко и быстро умеют изменять на противоположное.

Едва мы с Серёгой втянулись на пост, в скалах за блиндажом жахнул взрыв. Вверх полетело чёрное тротиловое облако и фонтан каких-то тряпочек. На посту Зуб Дракона все похватали оружие, рассредоточились по укрытиям. Из скал, из-под тротилового облака, раздался странный звук: - «И-и-и-и-и!!!». В голливудских боевиках так завывали индейцы.

Из блиндажа выскочил заспанный Хайретдинов с автоматом и ИПП в руках (индивидуальный перевязочный пакет). Рявкнул:

- Подрыв, кажись! Лейтенант, готовь связь! Мужики, хватай, что надо, и за мной!

Мы дружно побежали к Хайретдинову, а он кинулся к камням, из-за

которых раздавалось завывание.

Хайретдинов первым выскочил на скалы под Третьим постом. Наткнулся на группу бойцов. Они тащили провисшую плащ-палатку.

- Кто?!

- Ызаев!

Из окровавленной плащ-палатки торчали ноги. Одна была обута в армейский полусапожек, забрызганный кровью и залепленный обрывками мяса, всё это было перемешано с песком. Вторая нога ниже колена была похожа на размочаленный веник, который окунули в гудрон, потом обмакнули в кровь, потыкали в фарш и засыпали сверху обрывками зелёной ткани от солдатских штанов. Это была уже не нога, а расплющенное черно-кровавое месиво. К изуродованному кровоточащему мясу из плащ-палатки тянулись трясущиеся руки с растопыренными пальцами, густо заляпанными такой же кровавой мешаниной. Лицо раненому отбило взрывной волной и посекло осколками, оно моментально отекло. От опалённого тротиловым взрывом мяса распространилась неимоверная, тошнотворная вонь.

Это был первый подрыв, который я увидел с близкого расстояния. От ужаса я застыл на сале, как вкопанный, будто врезался в стеклянную стенку. В руке у меня болтался медицинский резиновый жгут, а я стоял, смотрел сверху-вниз на раненого.

Шабанов с Манчинским положили плащ-палатку под той скалой, где я замер.

- Стой там! – Шабанов жестом остановил меня, как будто я собирался спрыгнуть.

Не собирался я спрыгивать потому что буквально остолбенел от ужаса. До призыва в армию я хорошо учился в школе, читал все книжки про войну, которые надо было прочитать. Но в них было на белой бумаге написано черными буквами. И пахло при этом приличным советским одеколоном. А на реальной войне всё оказалось вымазано красным по черному и ещё зелёным по бурому, а вокруг распространялась такая вонища, что можно было потерять сознание. А ещё мой боевой товарищ корчился, ему было не просто больно, его скрючило от болевого шока. Не то, чтобы я охренел от увиденного, а буквально встал в ступор. Мне было всего-то, 19 лет, я подумал с ужасом: - «Все вокруг дураки что ли, чтобы такое мне показывать»?

Андрюха Шабанов опустил плащ-палатку на землю, уверенным голосом скомандовал мне:

- Жгут бросай! И промедол. И жди там. Мы сейчас подадим раненого, ты примешь и потянешь наверх.

Из моей правой руки выпал болтавшийся, как на ветру жгут, полетел вниз. Шабанов поймал его, затем нагнулся к раненому, приподнял его, подсунул под плечи руку, прижал к себе.

- Всё, всё, успокойся. Всё будет хорошо! Я сейчас укол тебе сделаю.

Андрюха вколол в ногу раненого тюбик промедола прямо через штаны, проворно намотал жгут, разорвал упаковку ИПП, наложил повязку. После этих процедур Шабанов и Манчинский подняли за два передних угла залитую кровью плащ-палатку. Потянули углы ко мне.

- Принимай!

Мне пришлось присесть на корточки, я взялся за углы, потащил плащ-палатку на скалу. Пацаны резво взобрались по камням ко мне, помогли вытянуть Ызаева наверх, на пост.

- Какого хрена ты там делал?! – Прапорщик нагнулся в плащ-палатку к голове Ызаева. Тот что-то пробормотал слабым голосом.

- В туалет ходил?! Сволочь! Не знаешь, где у нас установлен туалет?! Промедол ему вкололи! Я б тебе – керосину!!! – Прапор зарычал. Метнулся по посту.

- На вертолётку его! Манчинский, за мной! Выдам для него фляжку воды.

То, что говорит человек, это важно. Но, гораздо важнее то, какие он совершает поступки. Следите за словами человека. И за поступками. Хайретдинов произнёс очень обидные слова, особенно про керосин. Но при этом выдал для раненого целую флягу воды. ЦЕЛУЮ ФЛЯГУ!

Кто не переживал обезвоживания, тот не поймёт, насколько это много. Это не просто жест, это – ПОСТУПОК! Особенно, если учесть, что Хайретдинов не знал о том, что мы с Серёгой притащили два вещмешка таких фляжек. Мы побоялись ему доложить. Втихаря, в тайне от Хайретдинова, разнесли фляжки по постам, раздали пацанам, а ему ничего не сказали. Не потому что воды для него пожалели, Боже упаси! После того как он раздал нам всем свою воду на подъёме, мы не могли пожадничать, это было бы кощунство. Мы побоялись взыскания. В таких условиях он отдал раненому последнюю воду. По его мнению, это была последняя вода. Он кинулся к блиндажу за ней, случайно попал взглядом в Мампеля.

- Мампель! Убрать вот это всё! – Хайретдинов показал пальцем на разбросанные по земле куски розового свежего мяса. От самых крупных поднимался пар. Мампелю от ужаса перекосило лицо, передёрнул позыв рвоты. Вонь от палёного на тротиле мяса выворачивала наизнанку.

Хайретдинов не заметил нашего отсутствия. Мы быстро «растасовались» среди снующих туда-сюда солдат и незаметно свалили в наш облагороженный полосатым матрасом СПС. Там я вытащил из вещмешка флягу с надписью «Спирт», протянул Бендеру.

- А ещё есть? На потом?! – Бендер принял у меня флягу.

- Есть. Всё нормально, пей!

Бендер припал к фляге. В проёме СПСа появился Шабанов.

- Вы чё, мужики, спирт, что ли, пьёте?

Бендер оторвался от фляги, протянул её Шабанову:

- Не сцы, не отравим. Пей! На потом – ещё есть.

- Это из уважения к напитку надпись. Фляги Бендера подписаны «Герасимович», я их пацанам на постах раздал. Потом по надписи найдём. А мои подписаны «спирт», я их нам оставил. Красивая надпись.

Мы отпились, отдышались. Пошли на Третью точку, чтобы узнать зачем Ызаев полез в те скалы. Оказалось, что воду искать он туда полез, от жажды он это сделал. Чуть-чуть мы с Серёгой не успели со своими фляжками, наполненными мутной водой.

Вертолёта не было долго, Ызаев третий час лежал на вертолётке, завёрнутый в плащ-палатку. Мишка Мампель третий час обломком сапёрной лопаты сдирал с камней Третьей точки кусочки человеческого мяса. Знойный, липкий от солнца воздух казался осязаемым и тягучим из-за жуткой вони подрыва. Солнце раскалило базальтовые глыбы, кусочки мяса присохли к горячему камню. Мишку выворачивало приступами рвоты. Если бы не обезвоживание, то он, точно стошнил бы. Поэтому мы, пока, не сказали ему, что принесли воду. Если сказать, то он попьёт и умрёт здесь, вывернутый наизнанку.

- Кажется, что эта вонь сидит везде! – Хайретдинов третий час не выпускал из зубов окурок. – Когда уже вертолётчики прилетят за ним? Умрёт же на такой жаре.

- Передали, что заберут. Значит, должны забрать. – Ефремов тоже держал в зубах окурок солдатской сигареты. – Отработают по постам и заберут.

Рядом с Хайретдиновым и Ефремовым находился на наблюдательном посту я, потому что была моя смена. Нормально вести наблюдение я не мог, всю мою голову занимало увиденное. Как только наш полк вошёл в Панджшер, мы угодили в полномасштабную минную войну, регулярно стали получать сообщения о подрывах. После таких сообщений я представлял себе, что подрывом конечность, вроде, как ножом должно отрезать. Это страшно, если как ножом, но то, что я увидел в реальности, это было страшнее самых изуверских предположений. Развороченное, обожжённое на большой площади мясо было фактически превращено в фарш. Оно ужасно воняло, а человек при этом был жив и находился в сознании. А ты должен подойти, взять этот ужас в свои руки, наложить кровоостанавливающий жгут и забинтовать. Блин, какой кошмар, куда я попал?!

Вертолёт прилетел за Ызаевым к вечеру, завис над взлётной площадкой задом-наперёд. В это время из ущелья подул сильный ветер, вертолёт мотало и болтало над камнями. Мы подхватили плащ-палатку с Ызаевым, побежали на взлётку. Дверь вертолёта открылась, на нас из неё выкинули боеприпасы к АГСу и какие-то доски. Пока мы загружали плащ-палатку, Ызаева несколько раз крепко ударили о полик. После погрузки дверь закрылась, вертолёт боком полетел вниз, к Хисараку, на середине склона выровнял полёт, пошёл на подъём.

Хайретдинов пришел на взлётку, оглядел выброшенное из вертолёта имущество.

- Так! Доски не поганить! Завтра же, с утра, вот на этой доске, на чисто русском языке, чтобы сделали надпись «Туалет!» и поставили так, чтобы для любого идиота было понятно, куда надо ходить. Чтобы на мины больше никто не ходил!

Но мы-то знали, что Ызаев полез на мины из-за воды, а не из-за туалета. Он родился и вырос в горах Киргизии, единственный из нас понимал толк в поисках воды. Он подговорил сержанта Манчинского втихаря сходить вдвоём на разведку. Достаточно быстро Ызаев привёл Манчинского к источнику, который ключом бил из-под скалы и образовал целый горный ручей. Мы были спасены, этим ручьём можно было с утра до вечера поить целый батальон.

На обратном пути Манчинский прошел через заминированные скалы нормально, а Ызаев подорвался на нажимной мине возле поста там, где произошел подрыв у сапёров лейтенанта Васильева.

Ребята из нашей роты позже видели в госпитале рядового Ызаева. Рассказали, что он был жив и, вроде бы, даже улыбался, только ногу ему ампутировали выше колена. Он был из моего призыва, то есть «душара зелёный». На таком периоде службы к солдату обращаются «рядовой Ызаев» и всё. По этой причине я даже имя его не узнал, а он спас от медленной мучительной смерти всех нас, весь гарнизон поста. Просто рядовой Ызаев.

17. Душманы вернулись.

Однажды утром, 21 июня 1984 года, на Зубе Дракона наступил очередной рассвет. Солнце вылезло из-за хребта, который закрывал от нас Пакистанскую границу.

После короткой утренней заминки, или разминки, не помню уже, солнце изловчилось, расправило лучи и принялось безжалостно выжигать скалы на нашем посту. Пришло время докладов.

Сержант Бузруков на Первой точке разгладил ладонями на себе обмундирование, которое состояло из зелёных армейских штанов и госпитальных тапочек. Взял автомат и пошагал вдоль скальной стенки на доклад к Хайретдинову. Потому что поутру положено отчитаться Коменданту о том, что за время несения ночной службы происшествий не случилось, с неба столитровка воды не свалилась. А если что-то случилось или свалилось, то – сколько, когда и по какому месту. И кто назначен быть виноватым.

Вышел на доклад сержант Бузруков красивый, аккуратно подстриженный, восточный такой красавец. Волосы черные, как смоль… были. Сделал он десяток шагов на фоне длинной скальной стенки, наступил госпитальным тапочком на камень. Остановился. Тапочек не кирзач, в нём по камням ходить неудобно. В этот момент в стенку ударила пуля. Ещё бы шаг, пуля попала бы в сержанта, а не в стенку. В общем, вышел сержант на доклад с волосами чёрными, а к Коменданту пришёл с белыми. Присел на корточки перед входом в СПС, с седыми висками, начал бормотать что-то бессвязное про душманов.

Хайретдинов ему:

- Сержант, не дрейфь! Откуда тут душманы? Кому ты нужен, стрелять в тебя!

А Бузруков пулю на трясущейся ладошке Хайретдинову протянул, серебристую лепёшечку. Свинцовый шарик стукнулся в скалу на уровне груди Бузрукова, сплющился и отвалился на тропу.

- Ха! – Не снижая тембра, продолжил реветь свою мысль Хайретдинов:

- Дома просверлишь дырочку, просунешь цепочку, на шее будешь носить! Как амулет! На удачу! Тебя теперь никакой хрен не возьмёт до самой смерти!

А я ещё подумал тогда: что за оружие должно быть, чтобы такой допотопной пулей стрелять? Карамультук, что ли, душара заволок на гору?

Нам показывали такие изделия в Баграме на обучении. Офицеры говорили, что они выстреливают пулю с какой-то невменяемой скоростью из-за большой длинны ствола. Из-за этого у них очень сильно повышенная дальность и точность стрельбы. А длинные стволы у них изготавливали из кованной дамасской стали, это я уже как химик вспомнил, насчёт материаловедения. Получается, что такой карамультук должен очень дорого стоить как сложное инженерное изделие, произведение искусства и историческая ценность. Настолько дорого, что сержанту Бузрукову чуть не обошлось ценою в жизнь.

Раньше я сдуру думал, что таким оружием можно только по башке с размаху драться. А бородатый чёрт, ты смотри, чуть не угрохал из карамультука нашего дембеля! Так что, не надо думать свысока о секундах, как говорится – наступит время, сам поймёшь, наверное.

Дальше события принялись развиваться с ещё большей настороженностью. Продолжился день тем, что во время дневного обхода постов старший лейтенант Ефремов наткнулся в камнях на оторванную ногу Ызаева, заметил её и незамедлительно сказал Хайретдинову, что надо убрать с поста мясо после подрыва, иначе вонь будет страшная. Прапор вызвал Орлова, приказал навести порядок.

Андрюха пришёл в нагромождение камней, туда, где сидели бойцы и рассматривали оторванную ногу солдата. Орёл буркнул что-то, сгрёб ногу под мышку, отнёс её в сторонку и принялся рыть яму.

После того, как он управился с этим делом, сел на образовавшийся небольшой холмик и начал открывать банку консервированной каши.

Пацаны ошалело смотрели на него, пытались разгадать, что он задумал сделать. А он с довольным видом сказал, что надо «помянуть» ногу. Вернее, то, что от неё осталось. У всех присутствующих сильно ёкнуло в желудках, пацаны зажали ладошками рты из-за понятных позывов и дружно свалили подальше от такой сомнительной церемонии. И правильно сделали, потому что буквально, сразу после начала этой процедуры, едва Орёл расставил банки «поминального обеда» на камне, вокруг начали хлопать пули. Если бы народ не разбежался из-за отвращения, то душманы стреляли бы «в толпу». В одного Орлова они не попали с первых выстрелов, он испугался, бросил банки и прыгнул за камень. Пока летел, подал команду голосом, то есть во всё горло заорал:

- Душманы,мать вашу!

Второе, за один день, нападение на стационарный пост, да из нескольких стволов, да с разных направлений, недвусмысленно намекало, что нападающий был не один. Это не просто любитель раритетных ружей нечаянно пальнул самопроизвольный выстрел. Очевидно было, что целенаправленно было совершено два кряду нападения на Советский военный объект. А это обозначало, что душманы вернулись.

Хайретдинов дал команду гарнизону поста вести наблюдение пуще прежнего. Этот приказ воодушевил нас, а рядовому Губину и вовсе обострил зрение до орлиного. Серёга умудрился разглядеть в окрестностях кишлака Хисарак некрасиво болтающегося персонажа. Эта сволочь, однозначно, либо обезобразила причёску сержанту Бузрукову, либо испортила «поминальное пиршество» рядовому Орлову. Значит надо было оказать огневое противодействие, то есть стрелять.

Хайретдинов дал команду на открытие огня.

Серёга Губин и Олег Герасимович стреляли из своих снайперских винтовок, я лупил из РПК (ручной пулемёт Калашникова).

Азамат Султанов приволок свой «шайтан труба» и несколько раз жахнул 80-миллиметровой гранатой.

(ручной противотанковый гранатомёт РПГ-7В)

Едва мы устроили стрельбу, рация затребовала от Хайретдинова, чтобы он объяснил «Графику», что там у нас за Висло-Одерская операция. Хайретдинов начал было орать, чтобы мы прекратили такое плотное мочилово, но Ефремов остановил его:

- Погоди-погоди! Хочешь, чтобы завтра к тебе направили вертолёт?

- Конечно, хочу. Я у них неделю АГС прошу прислать.

- И воду, и АКБ, и одеяла, и матрасы… – Ефремов хитро улыбался.

- Да-да! А они – то воду о скалы разобьют, то ящик тротила пришлют!

- Тогда смотри. И молчи. – Ефремов взял тангенту, отодвинул от своего лица

на длину вытянутой руки, нажал на кнопку передачи.

- «График», «График», я Вершина Двенадцать. АКБ разрядились, перехожу только на приём. – После этих слов Ефремов отжал передачу, то есть включил приём.

- Что у вас там происходит!!! Что за стрельба!!! Доложите обстановку! – Рация верещала, как будто пуля из карамультука попала ей в задницу, а не в скалу перед Бузруковым.

- «График», «График», я – Вершина Двенадцать! АКБ разрядились, перехожу только на приём. – Снова повторил Ефремов и отдал тангенту Хайретдинову.

– На, держи. Слушай теперь. Только ничего не отвечай. Молчи и слушай. Сейчас он проорётся, потом проматюгается. А завтра у тебя с утра будет вертолёт. С аккумуляторами, АГСом, с водой, патронами и взрывчаткой. Прям как в песне.

- Во, даёт! Во, даёт! – Хайретдинов надел наушники на голову. Он зажмурился от счастья. – Вот это шпарит! Вот это Командир! Вот это мат! Ай-яй-яй… О! О-о-о-! Ой-ёй-ёй-ёй-й-й… А-а-а-а, мне бы так уметь!

Пока Хайретдинов получал эстетическое наслаждение от способностей подполковника Чикала излагать свои мысли нецензурной бранью, мы притихли было. Вроде как Камендант сказал, чтобы мы вели себя потише. Но, Ефремов покрутил у себя над головой сжатым кулаком, изобразил жестом команду «Заводи!» Мы завелись! Мы мочили по Хисараку и по шлявшемуся там оборзевшему душману так, что у снайперки пошёл из внутренностей дым от перегретой смазки.

(СВД – снайперская винтовка Драгунова).

Душман метался по Хисараку, как ошпаренный. До него по прицелу (по дальномеру в прицеле), было примерно 1300 метров. А настоящего охотника-промысловика меж нас не оказалось. Ясный перец, что с такой дистанции мы не попали в быстро перемещающегося душмана, конечно же. Но за причу Бузрукова этот гад ответил! Думаю, что у него вся башка побелела, пока он удирал от нас за сарай.

Потом Ефремов подал команду:

- Шабанов, свистни!

Андрюха впихнул себе в рот два пальца и пронзительно, по-разбойничьи свистнул. Всем сделалось понятно, стрельба мгновенно прекратилась.

Потом провели небольшую реорганизацию постов. Ефремов сказал Хайретдинову, что не надо жить в блиндаже. Что самое надёжное место на посту, это – СПС на Второй точке, который построили мы с Герасимовичем. С одной стороны СПС прикрывали скалы, с дрогой траншея Олега Герасимовича, а с третьей – башенка с тремя бойницами в которой сидел я с русчым пулемётом.

Продолжился данный день тем, что с наступлением темноты парные смены заступили на дежурство. Ефремов, по своему обыкновению, пошёл проверять посты. Он вылез из СПСа за моей спиной, убедился, что я не сплю. Затем собрал до кучи меня и Бендра, предупредил чтобы мы не орали. Потому что он знает все эти солдатские штучки: самый ближний к Командиру солдат громко орёт, этим будит всех, кто любит поспать на посту. Предупредил Ефремов нас и пошёл проверять Первую точку. Ушёл через скалы к Бузрукову, через верх, проверил там, спустился вниз, пошёл обратно, вошёл в сектор обстрела под моей позицией. Он шёл к блиндажу ниже меня по склону. По Уставу я обязан был выкрикнуть: - «Стой, кто идёт?!». Но он предупредил, чтобы я этого не делал. Раз так, то я клацнул в темноте ножками пулемёта, злым голосом негромко спросил в темноту:

- Кто такой?

- Лейтенант Барабанов. – Ответил Ефремов и пошёл от блиндажа ко мне.

- В такой ситуации лучше передёргивать затвор, а не ножками клацать. Затвор передёрнешь, всё станет понятно без слов.

- У меня в патроннике сорок шестой патрон, тарищ старший лейтенант. Если передёрну, то он выпадет.

- Ну ладно. Как хочешь. – Сказал Ефремов и пошагал от меня на пост к Орлу.

Минут через 20 Ефремов вернулся. Подошёл к СПСу, снова позвал с постов меня и Бендера. Сказал:

- Вроде, всё нормально на постах, только Орлов заспанный какой-то. Я через пол часика ещё раз пойду. Именно к Орлову. Если он спит на посту, то через полчаса точно уже будет пузыри пускать. А вы оба – чтобы ни звука! Чтобы ни ножками от пулемёта не щёлкали, не окликали меня. Понятно?!

- Так точно. – Промычали мы с Бендером и разошлись. Он в свою траншею, я в свою башню.

Через полчаса со входа в СПС откинулось одеяло. Я оглянулся на звук, высунулся из башни.

- А я сказал – цыц! – Зло прошипел кулак, подсунутый мне под нос.

Молча я вернулся в башню. Через несколько десятков секунд раздался лязг металлического складного приклада от АКСа, стукающего по чьей-то пустой голове. Затем раздались голоса. За скалами слов было не разобрать, но по интонациям можно было догадаться, что один голос ругался матом, а второй уговаривал не ругаться. И не драться по голове складным прикладом.

- Спал, зараза! – Сказал Ефремов, когда вернулся. Сказал и полез внутрь СПСа.

Через пару минут я вылез из башни, протиснулся меж скал на пост к Герасимовичу. Залез в траншею, поставил на приклад пулемёт, снял с себя бушлат, ремень с бляхой. Сказал Олегу:

- Присмотри. И меня не пристрели, когда буду возвращаться.

После этого я лёг на пузо и пополз на пост к Орлову. Ползать по скалам оказалось не трудно. Наоборот, хорошо. Скалы скрывали меня в естественных складках местности. Только пуговицы на гимнастёрке царапаали по скале и издавали звук. Никогда бы не подумал о существовании такой проблемы. Но, Орлов опять спал, только что получил по башке прикладом и снова уснул. Дебильнее поступка я придумать не мог! В общем, звук от моих пуговиц ничем ему не помог.

Орёл спал, привалившись к стенке СПСа. Пулемёт стоял на прикладе отдельно от своего владельца. Орёл был фактически безоружный, поэтому я спокойно забрался на скалу за его спиной спрыгнул с неё на Орла. Он подхватился, но было уже поздно, я завёл ему под подбородок согнутую в локте руку, обхватил ногами вокруг корпуса и начал проводить «удушающий со спины». Вырваться из такого положения очень сложно, а если человек к тому же спал и был не готов оказать сопротивление, то шансов у него ноль. Через 10 секунд любой, даже самый здоровый пацан, потеряет сознание, если ему передавить таким способом шею.

Все 10 секунд Орёл брыкался ногами. Он дрыгал ими в разные стороны и достаточно сильно лягнул стенку своего СПСа. Стенка была так хлипко сложена, что поехала вниз по наклонной скале. Камни стали цокать об базальт скалы, высекать искры. Я никогда не думал, что падающие ночью камни могут так искрить. В конце концов камни докатились до минного поля, сорвали сигналку. Сигналка стала свистеть и плеваться вверх зелёными ракетами. Переполох был полный! Я отпустил Орлова, встал.

- Дурак! – Прохрипел Орёл. Поднялся, держась руками за шею.

- Ты – чмо! Третий раз за одну ночь. – Я говорил очень тихо. Потому что к нам уже бежали прапорщик и Ефремов.

С Первой точки открыли огонь в сторону воющей сигналки. Видимо, решили, вдруг там душманы.

- Что здесь у вас за война?! – Ефремов выскочил с автоматом наперевес в свет горящих зелёных ракет.

- А я решил подстраховаться, пошёл глянуть на Орлова. – Я постарался как можно тупее почесать себе макушку. – Но в темноте оступился, упал. Вот – весь СПС разломался.

- Блин, слушайте! Вы – стадо идиотов! – Хайретдинов в мигающем зелёном свете водил взглядом по разрухе, устроенной на Андрюхином посту. – Вам хоть что-нибудь доверить можно?!

- Слышь, Гакил? Скажи, а нахера человечество изобретало крупнокалиберную артиллерию? Если два солдата из горнострелкового батальона сравнивают с землёй долговременную огневую точку под покровом ночи?

- Так точно, тащсташнант. Скоро ты без работы останешься.

- Когда сформировали горный батальон, тогда артиллерист заплакал.

- Блин, может их двоих на следующую ночь в Хисарак в командировку отправить? Чтобы там «навели порядок»?

- Да хренля там Хисарак! Направь сразу в Пентагон, чего мелочиться!

Пока сигналка плевалась в ночное небо ракетами и освещала устроенную нами разруху, Комендант со старлеем беззлобно обзывались на меня и Орла. И никто из них, ни Хайретдинов, ни Ефремов, не обратил внимание на то, что я стоял без бушлата, без пулемёта, без ремня.

После того как обзывалки иссякли, Хайретдинов с Ефремовым ушли.

- Спасибо. – Орёл выдавил из себя вполголоса. – Спасибо, что не заложил меня. А то, Ефремову я сказал, что я не спал. Что я его узнал и, поэтому, не окликнул.

- Не буду я тебя закладывать, своими руками задушу. Четвёртого раза не будет, я тебя не отпущу и додушу. Иначе, нам всем из-за тебя яйца отрежут. Шутки кончились – душманы вернулись!

После этого я развернулся и ушёл к Герасимовичу за своей одеждой и оружием.

18. Война началась.

22 июня – это очень символичная дата. В 1984 году именно в эту дату, на тринадцатый день нашего пребывания на Зубе Дракона, «График» по радиосвязи сообщил, что направил нам вертолёт. С аккумуляторами, с водой, боеприпасами, сухпайком. Даже АГС положили, не забыли. Всё вышло так, как пророчил Ефремов.

Раненько поутру вертолёт вылетел из полка. Мы с Зуба видели, как он поднялся с полковой взлётки и начал набирать высоту. От этого зрелища настроение у нас сделалось замечательное. Особенно у меня. Потому что после ночной смены наступила отдыхающая. На этой весёлой ноте я встал на четвереньки, пополз в СПС спать. Подумал, что пока вертолёт долетит, я уже третий сон смотреть буду. Разгрузят борт без меня, скинут всё мотло на вертолётку, и всех делов. А потом я проснусь, помогу пацанам растаскивать всю хрень по постам. Покемарю положенное мне время и помогу.

Через семь с половиной секунд после команды «Пост сдал – пост принял» я отрубился в прекрасном настроении на полосатом матрасе. А дальше мы уже знаем, как в армии умеют изменить настроение на противоположное. Едва я приступил к просмотру первого сна, едва закончились титры про то, кто написал к нему сценарий, кто режиссёр и, кто клал кабель, по нашему посту россыпью ударили звонкие, свистящие хлопки. Что-то било по скалам, издавало такой звук, будто кто-то большим молотком колет орехи.

Двадцать второго июня, в день начала войны, душманы напали на наш пост и устроили «начало войны» всем нам. Они затащили пулемёт на единственную горку, нависающую над постом, дождались утра и такого положения солнца, при котором оно будет светить нам в глаза из-за их спины. А тут ещё и вертолёт прилетел. Это была очень заманчивая цель, чтобы попытаться поразить её прямо на нашей разгрузочной площадке. Душманы открыли огонь по нашему посту вместе с приближающимся вертолётом.

В полузабытьи, сквозь сон, я услышал свистящие плевки, как будто кто-то свистел и выплёвывал горошины одновременно со свистом. Оказалось, если в тебя стреляет пулемёт, то пуля начинает свистеть сразу же, как высовывается из ствола. Сквозь эти звуки раздался крик Бендера:

- Товарищ прапорщик, Губина ранило!

Этот крик поднял меня на карачки в СПСе, я потряс башкой. Подумал, что может мне это сниться? Может, если как следует потрясти башкой, то я проснусь, всё плохое исчезнет, «пусть всегда будет солнце» появится. Для этой цели я ещё раз потряс башкой, но ничего хорошего не получилось. Отвратительная враждебная обстановка не захотела никуда пропадать. Пули вокруг свистели, цокали по скалам, издавали противный визг рикошетами. Это был не сон, это была явь. Какая-то совершенно новая и очень страшная.

Сквозь свист пуль и грохот стрельбы над постом Зуб Дракона всколыхнул воздух рёв Хайретдинова. Он матюгами докладывал «Графику» о том, что нас обстреливают сверху. Шум стоял такой, что я сначала подумал, будто прапор докладывает без рации, то есть орёт с Зуба Дракона прямо в штаб.

В такой не располагающей ко сну обстановке я решил, что мне срочно нужен пулемёт. Из спального СПСа на карачках прополз в свою башенку, но пулемёта на штатном месте не нашел. Кто-то его уволок. Что за дурацкая привычка хватать чужое оружие?!

- ЧПОК! ЧПОК! ЧПОК! ЧПОК! ЧПОК! ЧПОК! – По скале ударил плотный рой пуль. В воздухе завыли осколки и базальтовая крошка, полетела пыль. Инстинктивно я уткнулся носом в стреляные гильзы, рассыпанные на полу в башенке. Вроде как бы залёг. Успел подумать, что это бьёт не пулемёт. То есть, не только пулемёт, но и автоматчики вместе с ним. Они лупили с нескольких точек. С перекошенным от мужества лицом я поднялся с пола, попытался выглянуть в бойницу. Вроде бы по моей башенке не попадали, значит убить меня не должны. Но страшно было, аж пипец, от того, что в воздухе выло много твёрдых предметов. Кое как я заставил себя выглянуть через бойницу. Надо было понять откуда стреляют враги и куда делось моё личное оружие.

В это время «График» сообщил шедшему к нам вертолёту, что у нас идёт бой. В вертолёте летуны всё поняли, совершили боевой доворот машины. Направили на наш хребет подвешенные к вертолёту кассеты с ракетами НУРС-80.

Вместо душманов и своего пулемёта я увидел через бойницу вертолёт и Герасимовича. Олег бежал по базальтовой ступеньке на фоне скалы. В этот момент вертолёт выпустил четыре ракеты. Дымные следы от них потянулись к Герасимовичу.

Через несколько мгновений две ракеты взорвались возле Олега. Одна ниже и левее, другая выше и правее. Две других разорвались рядом с укрытием Ефремова.

Олег остановился, развернулся фронтом к вертолётчикам, выхватил пиропатрон оранжевого дыма и зажег его. Он стоял на скальной ступеньке в полный рост, одной рукой размахивал оранжевым дымом, а другой рукой крутил пальцем виска. Летуны видели этот жест. До них было метров 50-70.

Скорее всего, это было единственно правильное решение. Если бы Олег не обозначил себя, если бы попытался убегать, то летуны ещё раз надавили бы на гашетку и сделали бы из Олега фарш. Однако, летуны не надавили. Оранжевый дым обозначил для них, что мы – «свои». Ну, раз вы свои, то это – вам, получайте! Вертолётчики открыли дверь грузового отсека и начали выбрасывать через неё огромные ящики с сухпайком.

Получателем оказался Маламон. Он полз между скал с моим ручным пулеметом. Картонный короб с сухпайками грохнулся прямо перед его головой, разорвался со страшным треском, как миномётная мина, консервные банки и упаковки с галетами веером полетели над Маломоном. От такой подачи он бросил в пыль пулемёт, обхватил голову руками, прижался к земле.

Из вертолёта выбросили второй ящик. Тот рухнул в скалы в стороне от Маламона, лопнул. Жратва полетела на минное поле, на котором подорвался Ызаев. Вертолёт завалился на бок, начал виражом уходить от поста. Выкинул из своего пуза третий ящик. Тот свалился конкретно, на минное поле.

Из окопа Бендера выскочил Андрюха Шабанов с автоматом наперевес. Длинная пулемётная очередь легла вдоль поста. Шабанов, сгорбившись, поскакал на другой скат хребта, чтобы не подставляться под пули. Заскочил за скалу, разогнулся в полный рост, побежал к блиндажу. Там, рядом с блиндажом, собрался народ. Старший лейтенант Ефремов с радиостанцией, Маломанов и ещё бойцы. Ефремов по радиосвязи запрашивал артиллерию, он был занят, а пацаны толпились, не могли решиться, что им делать (так мне показалось). Бойцы, прижавшись к скале, ждали распоряжений. Шабанов выскочил к ним на пяточек, крикнул: - “Делай, как я!“ - перекинул автомат за спину, схватился руками за край скалы, подтянулся, залез наверх и побежал на Третий пост. За ним хрен кто побежал.

Все эти действия я видел через бойницу. Длилось всё считанные секунды, события неслись с бешеной скоростью, я не успел ничего подумать. Просто с открытым ртом смотрел на то, что происходит. Оружия у меня не было, что мне делать было не понятно.

На третьем посту Шабанова застала новая длинная пулемётная очередь. Он, как бежал, так с разгона и шлёпнулся под стенку СПСа. Выждал время, чтобы прекратилась душмаская очередь, заскочил в СПС. В соседнем СПСе Саня Манчинский из автомата вёл огонь по душманам. Он затыкал то одну огневую точку, то другую. Точек было несколько. Шабанов окликнул Манчинского, поделил между ним и собой зону обстрела. У Манчинского – слева направо по гребню, вплоть до высоты 3070. У Шабанова – с середины Саниного участка, (чтобы сектора перекрывались) потом – вправо по гребню, и правый склон хребта.

Из скал с ручным пулемётом высунулся Орлов. Дал очередь по склону с душманами.

- Орлов, не стреляй! – Заорал Шабанов.

- С какого хера?

- Мы отстреляем все магазины, духи могут рвануть в атаку. Держи свой пулемёт наготове. Наши с Саней магазины набивай!

Орёл врубился в тему, подтащил вскрытый цинк патронов, очень резво принялся управляться с магазинами.

В это время Ефремов связался по рации с дивизионом самоходок. Он определил расположение и характер цели, передал целеуказания на батарею.

- Шабанов! Наблюдай за пристрелочным выстрелом! – Заорал Ефремов сквозь грохот стрельбы и вой пуль.

Внизу, со стороны полка, шарахнули самоходки. Одновременно с выстрелами над нами просвистели два пристрелочных снаряда. Один улетел за гребень, с которого по нам мочили душманы, другой лёг около макушки горы в сотне метров правее по гребню. Шабанов крикнул Ефремову о результате пристрелки. Ефремов ввёл корректировку цели, запросил залп.

Наш пост возвышался на траектории полёта снарядов, он являлся гребнем укрытия места цели. Поэтому, когда дали залп, снаряды прошуршали прямо над нашими головами. Миллиметраж был – на грани циркового номера! Если бы Ефремов допустил ошибку, то самоходки перепахали бы снарядами Зуб Дракона вместе с нами. Мало было душманской стрельбы, тут ещё через нас шандарахнули «летающими чемоданами». Если бы всё это случилось после завтрака, велика вероятность, что я захотел бы наложить в штаны. Выстрелы самоходок и свист снарядов заставили меня инстинктивно сжаться, я присел в своей башенке от неожиданности. А Ефремов спокойно и уверенно отдавал распоряжения, передавал данные корректировки. Как будто снаряды и пули летали только надо мной, как будто он не находился на этом простреливаемом хребте.

В тот момент я понял, как надобно вести себя нормальному мужику, отлип от бойницы, выскочил из башенки, побежал к Бендеру, решил, что надо помочь перевязывать другана, надо хоть что-то полезное сделать, раз Маламон спёр мой пулемёт.

Артдивизион стрелял, снаряды летали над нами, ложились в цель. Ефремов командовал и выполнял свою работу. В этот момент на связь с Ефремовым вышел капитан Курлыков, командир батареи «Град». Запросил возможность нанести удар по позициям душманов залпом реактивных установок. Ефремов скорректировал огонь «Градов». Направил залп на склон, с которого по вертолёту лупили два душманских ствола. Батарея Курлыкова дала залп по склону. Через наш хребет полетели трёхметровые ракеты, набитые тротилом. Хорошо, что я не позавтракал.

После залпа «Градов» с одного из склонов больше никто не стрелял. Не то, чтобы по вертушке, оттуда, вообще, никто никуда не стрелял.

На бегу я услышал, как прапорщик заорал в рацию вертолётчикам:

- Куда, гады?!! У меня боец ранен, а вы драпаете! Расстреляю при попытке к бегству!

Летунам было запрещено пилотировать машины над хребтом, через который летают «чемоданы» и реактивные снаряды, поэтому они сказали в рацию, что уходят. Хайретинов выматерился на весь Зуб Дракона, заорал по связи, чтобы его соединили с ШестьсотДвадцатым (с Командиром). На связь вышел Конев.

- У меня ранен лучший солдат! А летуны бросили всё и удирают! - Орал Хайретдинов Коневу. - Если летуны не заберут раненого, я ночью сниму с поста своих головорезов и разнесу весь штаб к херам собачьим! Им похер в кого стрелять, я, ссука, всех там положу, если не заберут моего бойца!

После этих слов Хайретдинов с размаху хрястнул наушниками об радиостанцию, схватил автомат, выскочил из СПСа, закарабкался на скалу. Он скакал по скале в полный рост с голым торсом. Бил себя кулаком в голую волосатую грудь. Второй рукой размахивал и грозил летунам автоматом.

- Садись!!! Садись, падлы! – Орал Хайретдинов и очень красноречиво показывал автоматом как летунам надо садиться. Пули свистели, душманский пулемёт строчил, «чемоданы» летали, а на верхушке скалы прыгал голопузый небритый человек и орал в синее небо вертолёту, чтобы забрали раненого солдата.

В этот момент я добежал до Герасимовича. Душманский пулемёт лупил по нашим скалам длинными очередями. На одном склоне «Грады» зачистили территорию от огневых точек противника, а на другом склоне кипела бурная деятельность: с нависающей высотки по нам продолжал бить пулемёт, с гребня вели огонь несколько автоматчиков. Душманы маскировались, стреляли из укрытий, Шабанов и Манчинский вели по ним огонь на подавление, они не пытались стрелять «белке в глаз», а засыпали пулями ту позицию, с которой душман сделал несколько выстрелов.

Герасимович спалил оранжевый дым, побежал по скальной ступеньке к СПСу, в котором находились перевязочные пакеты ИПП и Мишка Мампель. Мишке с головы пулей снесло панаму. Понятно, что в панаме образовалась дырка, а Мишка с бледным лицом оказался в СПСе.

- Мампель, дай ИПП! – Бендер стоял возле стенки СПСа и кричал внутрь, во вход.

В этот момент по скальной ступеньке добежал до них я. Мишка высунул руки со стопкой ИПП из СПСа наружу. Руки у него тряслись. Он выронил стопку, все пакеты полетели со скалы вниз.

- Мампель, ИПЭПЭ-Э-Э-Э!!! – Бендер заорал почти как Хайретдинов, но немного тише, потому что по званию до прапорщика не дотягивал.

Мишка подал ещё одну стопку, три или четыре пакета. Бендер схватил их, побежал, я побежал за ним. С разбега мы проскочили Третий пост, выскочили на крайнюю позицию. В невысоком СПСе лежал Серёга на плащ-палатке лицом вниз. Грудь у него была в крови, отчетливо были видны два пулевых ранения. Правая рука выше локтя была прострелена.

Мы запрыгнули к нему в СПС, чтобы укрыться от бьющих по скалам пуль. Бендер подсунул под Серёгу руку, попытался его приподнять.

- Ы-ы-ы-ы-х-х-х-х-Ы-ы-ы-х-х-х! - Засвистела одна из дырок.

Правое лёгкое у Серёги было прострелено, он застонал.

- Серёга, что ты чувствуешь? – Бендер приблизил своё лицо к Серёгиному. Лицо Бендера оказалось неестественно смуглым рядом с бледным Серёгиным.

- Трудно дышать. – Прошептал Серёга.

- Коли промедол! – Крикнул мне Бендер, а сам зубами вцепился в прорезиненную упаковку перевязочного пакета.

Пока я вытаскивал шприц-тюбик, Олег разорвал ИПП, смачно плюнул на резиновую упаковку, припечатал её к свистевшей дырке, растёр плевок по коже. Я воткнул в ногу Серёге шприц-тюбик, выдавил содержимое. Серёга даже не дёрнулся. Игла была очень толстая, укол должен получиться болезненный, а Серёга его не почувствовал. Было похоже, что одна из пуль задела позвоночник.

Олег обхватил Серёгину грудную клетку, выдавил из него воздух. Поднял лицо на меня.

- Мотай бинтом! Резину к дырке приматывай. Чтобы воздух не входил. Бинтами сдавливай его!

Олег приклеил Серёге на пулевые отверстия резиновые упаковки от ИПП, выдавил из Серёги воздух, который попал между лёгкими и рёбрами. Я примотал резину бинтами.

- Я увидел, что он мертвеет. Понял, что он задохнётся. И тогда я побежал за пакетами. – Олег, пригибаясь за стенкой СПСа, положил перевязанного Серёгу на плащ-палатку. Трескотня перестрелки не стихала. То и дело над нами пролетали снаряды, били по гребню, на котором находились душманы. Однако, стрельба не унималась. Видимо, душманы укрывались за гребнем, а затем снова высовывались и стреляли по нашему посту.

В этой суматохе я выхватил из-под своей петлицы второй шприц-тюбик, всадил толстую иглу в правое плечо Серёги. Два укола сразу после ранения, это – нормально, это по инструкции.

В это время Хайретдинов матом и автоматом убедил летунов вернуться за Серёгой. Вертолётчики всё поняли, вертушка стала заходить на вертолётку, стала опускалась между нами и душманским пулемётом. На такой дистанции, метров 300-400, пулемёт должен был сделать сито из дюралевого МИ-8. Более того, вертолётам категорически запрещено летать там, где работает артиллерия, но командир экипажа повёл машину в самое пекло, чтобы забрать раненого бойца, хотя он даже имени его не знал! Видимо, поступок Хайретдинова с прыжками по скале подтолкнул командира экипажа к рискованному манёвру. Экипаж вертолёта пошел на верную смерть.

Манчинский выскочил из СПСа с дымящимся автоматом, перебежал немного в сторону, залёг за камни, открыл огонь по духовской позиции. Вертолёт закрыл ему духов, пришлось перебежать.

В СПС с раненым Серёгой запрыгнули Шабанов и Орлов. Шабанов схватил один из углов плащ-палатки.

- Ну, кому сидим? Чего ждём? Делай как я!

Вертолёт завис над вертолёткой, его болтало и мотало, вокруг свистели пули душманов и Манчинского. Мы подхватили за углы плащ-палатку с перевязанным Серёгой: я за левый передний, Олег за передний правый. Он так резво хватал этот угол, что свалил со стены СПСа несколько камней. Один из них закатился в плащ-палатку и ударил Серёгу по голове.

- Что ж вы творите?! - Простонал Серёга.

- Во, ништяк! Говорит! Хорошо замотали! – Бендер выкатил камень из плащ-палатки, потянул её за угол вверх.

Мы побежали к вертолёту.

Вертолёт болтался над землёй с открытой загрузочной дверью, я оказался со своим углом плащ-палатки ближе всех к нему, протянул руку, чтобы взяться за низ грузовой площадки. Туда же протянул руку Андрюха Шабанов. В этот момент нас с Андрюхой ударило разрядом тока. Возникло ощущение, как будто по рукам с размаха ударили дубиной. Это сработала электростатика. Вертолёт ещё не успел коснуться колесом земли, весь заряд статического электричества прошёл через Андрюху и меня. Я чуть не упал, отшатнулся от вертолёта. Андрюха устоял, схватился за полик.

- Ты чё-о-о-о?! – Внутри вертолёта мужик в лётном шлеме перекосился на меня зверской гримасой. – Подавай! Не тупи!!!

В грохоте стрельбы, рёве движков и лопастей я не мог услышать слова летуна. Видел только его перекошенное лицо и шевелящиеся губы. Это одна из моментальных картинок боя. Я зажмурил глаза, второй раз протянул руку к вертолёту, подумал: - «Вдруг и второй раз, то же»! Но, не ударило. Я схватился за вертолёт, потянул вверх плащ-палатку. Серёгу закинули внутрь. Изнутри на нас выкинули АГС. Вертушка завалилась на бок, пошла вдоль склона в сторону полка. Летуны пытались прижаться к склону, чтобы как можно быстрей уйти от обстрела в «мёртвую зону». Командир летунов явно шарил, он был герой без всякого сомнения.

Мы побежали в укрытия.

По позиции душманов долбила артиллерия.

На Третью точку ворвался Хайретдинов:

- Манчинский! Докладай, все целы?!

- Все. Только, Бурилов.

- КРАК!!! – По духовской позиции ударил залп. Скалы заволокло черным тротиловым дымом.

- Что с Буриловым?

- Жить будет. Оболочкой от пули в ногу получил и весь бой под масксетью валялся.

- Хм. – Хайретдинов перестал сверкать глазищами. От известия, что солдат будет жить, Хайретдинов улыбнулся. – Хм! Во, мужики! Вот, кто всех наегорил!

- КРАК- КРАК- КРАК!!! - По духовской позиции молотила артиллерия.

- Раненый! Остался на боевом посту! – Хайретдинов в улыбке сверкнул зубами на ширину приклада. - Это тебе не фунт изюму! Это Орден Красной Звезды! Или нет, нет! Это м-м-м, это Орден Сутулого Третьей Степени*! А-а-а-а-Ха-Ха-Ха!!! Бурилов! И почётное звание – Помощник Героя Советского Союза!!! А-а-а-а-Ха-Ха-Ха!!!

Обстановка была разряжена. Только что все бегали под пулями, падали, прятались, стреляли. А теперь душманов накрыла артиллерия, вертолёт они сбить не смогли, в атаку на пост не пойдут потому что не прорвутся к посту сквозь разрывы снарядов. Душманам ничего хорошего не светило, им оставалось лишь тикать со своих позиций и как можно быстрей.

Мы повалились на землю, стали покатываться от смеха из-за шуточек Прапора. Ржали, как неделю не ржавши.

- Товарищ прапорщик, а Вас духи на скале почему не застрелили? Из-за бороды? Подумали, что это свой душман в тылу врага?!

- А-а-а-а-Ха-Ха-Ха!!!

Минут двадцать из нас выходил адреналин, гарнизон поста Зуб Дракона катался в горной афганской пыли, хохотал до изнеможения. Потом Хайретдинов проржался, встал на ноги, утёр слёзы умиления и разогнал нас всех по штатным постам. Чтобы все вели наблюдение и держали ухо востро. Война началась. А это тебе не фунт изюму.

* Орден Сутулого Третьей Степени – это выдуманное название несуществующей награды. Типичный пример армейского юмора.

19. Боковое зрение.

Вертолёт с Серёгой Губиным улетел. Хайретдинов разогнал нас по штатным позициям. Мы с Андрюхой Шабановым и Олегом ушли на Вторую точку, забрались в СПС. Туда же пришкандыбал Маламанов, поставил на приклад мой пулемёт.

- Вот я им дал, этим духам!

Своё личное оружие я знал досконально, соответственно, заметил, что через контрольную дырочку магазина светился жёлтый капсюль сорок пятого патрона. Это обозначало, что магазин полный. А это обозначало, что ефрейтор Маламанов не произвёл по душманам ни одного выстрела. Чем он им «дал», прикладом что ли? Штык на пулемёт не устанавливается по штату.

- Маламон! А магазин-то на пулемёте полный.

- Я потом зарядил. – Сказал Маламанов, быстро-быстро куда-то засобирался и свалил от нас в мгновение ока.

Мне стало интересно, трепло ефрейтор, или не трепло. Вроде бы «дембель», за два года службы должен был привыкнуть, что за свои слова надо отвечать. Взял я пулемёт, отсоединил магазин, вывернул внутренности из ствольной коробки, протёр пальцем в патроннике. Там было чисто, как на совести у коммуниста. Патронник блестел девственным хромовым покрытием. Как я вчера почистил его, после стрельбы по Хисараку, так он и блестел.

- Маламон – трепло. – Сказал я и показал пацанам чистый палец.

А потом нам всем стало очень хреново. Мы набегались по жаре, навоевались, адреналин из нас вышел и навалилась суровая жажда. Пока все бегали под пулями, никто не думал о воде. В боевой обстановке редко кто успевал думать, все носились, делали то, что нужно, испаряли последнюю влагу. А потом бой закончился, мы оказались вымотанными, еле живыми, нам всем хотелось лишь одного - пить, пи-и-ить!

В такой обстановке Андрюха Шабанов, со своим «боковым зрением», то есть, со своим чутьём разведчика, задвинул мысль. Он сказал, что настал прекрасный момент для похода за водой. Источник, который нашел Ызаев, находился под позициями душманов. После залпа «Градов» душманы должны были оставить свои позиции и разойтись мелкими группами, в этом состоит тактика их действий. Через какое-то время они либо вернутся на оставленные позиции, либо направят туда наблюдателя. И тогда поход за водой станет невозможным, душманы перестреляют всю экспедицию, как куропаток. Пока душманы не вернулись, вылазка за водой должна получиться дерзкой и красивой.

Для того чтобы получить разрешение на вылазку, пацаны решили направить к Хайретдинову «переговорщика». Манчинский знал дорогу к источнику, логично было бы отправить к прапорщику именно его. Но Саня сказал, что разговаривать с прапорщиком не пойдёт, потому что прапорщик его расстреляет.

Мне очень понравилась идея Шабанова. Она была безумная, от этого показалась мне очень здравой. Душманам не могла прийти в голову мысль, что «шурави» такие дураки, полезут с поста прямо под позиции, с которых только что стреляли автоматчики. За такую красивую идею я был готов «рискнуть здоровьем» и пойти на доклад к Коменданту. Для Хайретдинова я всё равно являлся «Странным Химиком», в репутационном плане терять мне было нечего. Поэтому предложил пацанам, что скажу прапорщику будто знаю, где добыть воду, мол мне сержант-сапёр рассказал.

Пацаны согласились, я поднялся, пошёл к Хайретдинову. Андрюха Шабанов и Олег полезли по скалам со мной.

Хайретдинов выслушал меня, сморщился. Через щетину небритости было видно, как по его лицу перекатились желваками душевные терзания. Мы-то хоть мутной воды позавчера попили, а он – нет. Мы не зажали для него воду, мы просто не посмели сказать ему, что нарушили приказ и уходили с поста. Поэтому Хайретдинов, вымученный жаждой, измотанный боем, в буквальном смысле умирал от обезвоживания. Он слушал мой доклад, сидел, боролся с собой. Если бы не такая жажда, то он, однозначно, запретил бы поход. Но, мы не просились бы за водой, если бы не такая жажда.

По иссушенному лицу коменданта буграми бегали желваки. У него на посту только что душманы завалили бойца, а теперь какой-то балбес предложил отправить ещё пятерых под душманские пули. Этим тупорылым малолеткам, этим девятнадцатилетним дуракам, ещё не понятно, что такое жизнь. Они готовы рискнуть своими жизнями. А он не мог их отпустить. Он – взрослый человек, он отвечает за них и за пост. Кто будет оборонять пост, если душманы завалят ещё и этих пятерых?! Как их вытаскивать, если зажмут духи?! А приказ Командира Полка? Что, забить болт на приказ, послать людей на гибель, сдать духам пост?

Но жажда была жуткая. Если не принести воды, то люди помрут все, а пост, опять же, захватят душманы. Получалось, что надо «забить болт» на приказ.

Несколько минут Хайретдинов боролся сам с собой, но побороть не смог. Засушенный, замученный человек не нашёл в себе сил нарушить приказ.

- Так. Пошли к старшему по званию! – Хайретдинов поднялся на ноги и пошёл к СПСу в котором сидел Ефремов с радиостанцией.

- Товарищ старший лейтенант! – Хайретдинов очень официально обратился к Ефремову. – Обстановочка у нас…

- В чём трудности? – Ефремов кривился от боли, держался двумя руками за забинтованную голову. В неё во время боя угодил булыжник после разрыва НУРСов, запущенных с вертолёта.

Фраза «в чём трудности?» прозвучала очень по-домашнему, Хайретдинов «сдулся», выпустил из себя внутреннее напряжение.

- Воды нет. Последнюю воду отдали Губину. Вот бойцы собираются в поход за водой. Что скажешь?

- Приказывать не могу. Риск большой… и запрет Кэпа. Если пойдут добровольцами, то отпущу.

- Согласен! – Хайретдинов просиял лицом, повернулся ко мне, погрозил перед моим носом пальцем. - А ты смотри мне, с-сту-дент! Если духи убьют, то лучше не приходи тогда. И на глаза мне не попадайся!

- По красной ракете каждый возьмите. Если в засаду попадёте – запустите. Не сможем оказать помощь, так артиллерией накроем. – Ефремов посмотрел на снайперку Олега. – Герасимович засядет в той точке, где начнёте спуск. И смотреть там в оба. Особенно, на обратном пути.

Через три минуты сборов мы потопали через Третью точку, к вертолётке. Перешагнули поставленную на растяжку гранату, зашли на вертолётку. Душманский пулемёт не стрелял. Мы потопали в сторону духовской позиции.

Буквально пять минут тому назад по нам с этой высотки долбили из пулемёта и нескольких автоматов. А теперь мы шагали под эту высотку в колонну по одному. Если сказать, что было не по себе, то это значит ничего не сказать. Расстояние до душманских позиций было небольшое, резвым шагом мы преодолели его за несколько десятков секунд, а мыслей в голове промелькнуло столько, что хватило бы на толстую тетрадь нецензурной брани.

Единственное, что хоть как-то радовало, это то, что Ефремов дежурил возле радиостанции, держал связь с артдивизионом. Высотка была пристреляна артиллеристами, если душманы начали бы нас убивать с неё, то артиллеристы достаточно быстро с ними поквитались бы.

Когда я в детстве был ребёнком, мне довелось на уроках пения разучить песню красноармейца из кинофильма «Кортик». На тропе под сопкой я вспомнил слова из неё:

- «А если я погибну, пусть красные отряды, пусть красные отряды отплатят за меня».

Вспомнил я эти слова, подумал, что их автор, Булат Окуджава, был либо пророком, либо «накаркал». Но, помирать в девятнадцать лет мне всё равно не захотелось. Даже если Ефремов отомстит. По этой причине я шел на нервах, постоянно крутил головой, шарил взглядом по возвышающемуся перед нами бугру на предмет наличия противника, затем кидал быстрые взгляды вправо-влево чтобы выбрать место, в которое надо метнуться, если начнут стрелять. Затем быстро переводил взгляд себе под ноги чтобы наступать в следы прошедших впереди товарищей.

Впереди шел Манчинский, за ним Шабанов, Бендер, затем я, Орёл и Мишка Мампель. Десять минут тому назад с этой сопки Мише прострелили панаму на голове, но он пошел с нами.

Саня Манчинский показывал дорогу. Если душманы открыли бы огонь, то Саня лёг бы первым. К прапорщику на «переговоры» не пошёл, а под сопку пошёл.

На наше счастье, «боковое зрение» сержанта Шабанова сработало на сто процентов, душманы отсутствовали на позициях. Прав оказался Андрюха и голова у него оказалась светлая. Причем, в прямом и в переносном смысле одновременно. Не зря умный Ефремов таскал его с собой по горам, получается, сумел разглядеть бойца. А с первого взгляда Андрюха не создавал впечатление «сурового и опасного». Внешность очень часто бывает обманчивой.

Без физических потерь, но с высоким моральным износом, наша группа дошла по тропе до скал, в которых начинался спуск. Бендер по огромным валунам залез в груду булыжников, занял позицию.

Мы начали спуск вниз. Достаточно быстро дошли до края огромной скальной воронки.

- Вон там! – Манчинский показал пальцем в огромный каменный мешок.

Мы заглянули за край. От места, где мы стояли, вниз шла узкая тропинка. На дне воронки она упиралась в яркую зелёнку, туда показывал Манчинский.

В воронку полезли трое. Двое осталось прикрывать сверху, ждать, пока вернётся первая группа.

Первая группа спустилась вниз, обнаружила целый ручей воды. Вдоль ручья наросла зелёнка, от неё шел такой аромат трав, что мне чуть не сорвало башню. В тот миг я понял, что такое красивая природа в горах. Это там, где есть вода. А где нет воды, там – терпилище адово.

- Мужики, гляньте, на гребне торчит чья-то башка!

Мы трое, как по команде, задрали лица вверх. На фоне бездонного неба вырисовывался непонятный силуэт. Дистанция до него была большая, а ещё светлое небо засвечивало, досконально разглядеть без бинокля не получалось. Но было точно видно, что это не скала, а живое существо. «Кстати, немцам – про рентген: никогда не надо перелезать через гребень. Полезешь, и вот так же засветишься.» - подумал про себя я.

- Может, это варан? Или орёл сидит на скале?

- А может, духовский наблюдатель, у которого Бендер матрас спионерил. Шляется теперь по горам горемычный, мается в неуюте.

- Давай ему башку прострелим? Шоб не мучился?

- Не надо, пацаны. – Спокойно сказал Шабанов.

- Почему?

- Даже, если это духовский наблюдатель, то духи нас пока не видят. А если варан или орёл, тем более, не видят. Если выстрелим, то засветимся. Если засветимся, то нас здесь зажмут и наверх не пустят, только если вниз уйдём. А тогда наши останутся на Зубе без воды, им настанет жопа. Не тот расклад для нас, чтобы залупаться. Давайте сначала выполним одно заданье, потом возьмёмся за другое. Сперва принесём нашим воду, потом будем ненашим простреливать бошки.

Аргументация была железобетонная, залупаться мы не стали, принялись выполнять поставленную задачу, то есть набирать воду. Струя воды в ручье была толщиной в руку. Мы быстро наполнили фляжки и РДВ-12 (рюкзак для воды на 12 литров). Затем все умылись. Вода была прозрачная, ледяная. После этого наша группа полезла из каменного мешка наверх.

Виды снизу на Зуб Дракона буквально завораживали. Стены скал уходили почти вертикально надо мной. А я, маленькая такая букашечка, полз, карабкался наверх, а над головой в прозрачном небе орёл кружил. Без мата никто не сможет описать всю мощь и красоту тех горных пейзажей, будь они трижды неладны, как они задрали, я же высоты боюсь!

Мы вылезли из каменной воронки, засели в скалах. Вторая группа полезла вниз. Мы изо всех сил вели наблюдение, прикрывали спустившихся вниз, водили стволами по всем роскошным пейзажам. Но всё нормально обошлось, душманы на нас не рыпнулись.

Когда мы без потерь вернулись на пост, Хайретдинов нас чуть ли не обнимал. Орал на весь Зуб Дракона:

- Молодцы! После боя ещё и за водой сходили! Под высоту, на которой был противник! Буду в роту по рации «звонить», скажу, чтобы представили к наградам. Вплоть, до ордена!

Конечно же, Хайретдинов сдержал своё слово. Он всегда говорил, что делал и делал, что говорил. Это тебе не балабол-маламон какой-нибудь.

При докладе нашему ротному Рязанову, Хайретдинов выставил ситуацию так, что я оказался самый офигенный герой. Ну, правильно, я же пришел к нему на доклад и затолкнул Андрюхину мысль. На мне же не было написано чей план я ему излагаю. А Хайретдинов – мужик конкретный. Если он видел что-нибудь собственными глазами, то потом его никто ничем не сможет переубедить. Соответственно, он доложил обстановку Рязанову, а Рязанов тоже оказался конкретным мужиком. Он всегда говорил: - «В горах – это не в тылу, это не на уборке урожая. Если солдат совершит в горах отважный поступок, значит будет награждён».

После доклада Хайретдинова Рязанов взял и представил меня к награждению самой уважаемой солдатской медалью «За отвагу». Ему же сказали «вплоть до ордена», а после этой медали по статусу идёт «Орден Красной Звезды». Как говорится: сказано – сделано.

Конечно же, когда мы собирались за водой, я меньше всего думал о наградах. Все думали, как выжить, и я тоже. Но в результате самое развитое «боковое зрение» оказалось у меня. Так что, берите на заметку, пацаны, развивайте силу, ловкость и боковое зрение. Понятно, что я сказал это с иронией, однако, как говорится, в каждой шутке - есть доля шутки.

20. Эвакуация раненого.

Вернулись мы из похода за водой с полными флягами и раздутой РДВ-12. Жить стало значительно легче. И материально, и, самое главное, морально. Отошло в сторону ощущение «безнадёги», которая много дней кряду давила на психику, угнетала, вызывала «абыякавасць да жыцця і схільнасць да самазагубства» (наплевательское отношение к жизни). После того как вода забулькала в наших втянутых животах, у всех возникло ощущение, будто посветлело в глазах, и заиграло в них, заискрилось бескрайнее афганское небо, окружавшее наш пост со всех сторон.

Из свежепринесённой воды, на импровизированной кухне Первой точки, затеялись варить суп. В цинк от патронов налили прозрачную, ароматную воду, в неё вытряхнули содержимое банок «Глобус. Фасоль с мясом». Бузруков, как всегда, нарвал каких-то травинок и засыпал их в качестве приправы. В результате получилось чудесное лобио. Правда, в процессе приготовления от цинка немного отслоилась армейская краска. Зелёные пласты бодро плавали в красном бульоне и норовили запрыгнуть в ложку. Но это была ерунда незначительная, влиянием которой, как говорят математики, можно пренебречь. Краска – это не навоз. Её можно вытащить и выкинуть. А кому не нравится, тот имеет право отдать свой суп мне.

Наделённые порциями «лобио» мы пришлёпали на свою Вторую точку, забрались в СПС, расселись на полосатом матрасе. У меня в руке сверкнула армейская алюминиевая ложка с обломанной до половины ручкой. Андрюха Шабанов удивился:

- Что с ней приключилось?

- Ы-гы-гы! – Бендер улыбнулся набитым фасолью ртом. – Это он из ложки сделал АКСУ (автомат Калашникова складной укороченный), чтобы в горах не стать горбатым.

Мы дружно заржали над шуткой юмора и наша жизнь наладилась ещё больше. На этой весёлой ноте к нам в СПС завалился Ефремов со своей порцией фасоли с краской. Ну как завалился? Культурно зашел на карачках, потому что по-другому в СПС проникнуть невозможно.

- Приятного аппетита!

Мы поелозили попами, освободили пятачок места на матрасе. Ефремов разместился на нём и спросил у всей честной компании:

- Вы поняли, что сегодня произошло?

Мы перестали звякать ложками об котелки, зафиксировали внимание на Ефремове. Он продолжил:

- Вчера душманы пальнули в Бузрукова, затем обстреляли Орлова. В ответ мы обстреляли Хисарак. Такие действия душманы не оставят без ответа. Они всегда, всегда-привсегда «дают сдачи». У них это в крови, они выросли с этим. У них месть – это закон, «мой дом – моя крепость» - тоже закон. А вот правительство в Кабуле – это нихрена не закон. И «тук-тук-тук, откройте дверь, я Ваш участковый» – это тоже не закон. Афганец будет яростно защищать свой дом с оружием в руках, призовёт на помощь всех своих сыновей, братьёв-дядьёв. Они будут сражаться насмерть, но в дом чужака не пустят. Даже если не имеют ничего против участкового, или против Бабрака Кармаля, не в них дело. Всё дело в законах, по которым живут афганцы, по которым жили их предки – по Законам Гор. Если ты выстрелишь в афганца, он не будет писать заявление в милицию, он возьмёт автомат и пойдёт мочить тебя своими собственными руками. Каждый мужчина афганец – воин. Он лично отвечает за свою семью и за свой дом. Он сам себе мордоворот, сам себе участковый, судья, прокурор и исполнитель приговора. А мы вчера стреляли по его Хисараку. Значит, чего нам следовало ждать? «Обратку». Вот и дождались.

Этнографический экскурс от Ефремова произвёл на меня удручающее впечатление. Мне расхотелось ржать. Я сопел носом, сосредоточенно выковыривал из «лобио» зелёную краску, отслоившуюся от цинка, в очередной раз думал: - «Блин, куда я попал? В Страну Беззакония».

После приёма пищи Хайретдинов принял решение зафиксировать в медицинском учреждении факт получения ранения рядовым Буриловым, чтобы тот получил «Орден Сутулого Третьей Степени, с закруткой на спине». Для достижения этой цели раненого в нижнюю конечность Бурилова следовало снести вниз, потому как медсанчасть расположена внизу, а вертолёт с Зуба Дракона уже улетел, и в ближайшие дни вернуться не обещался.

Для переноски раненого товарища Комендант выделил плащ-палатку и четверых воинов-спортсменов, которые не ходили за водой, да к тому ещё напитались супом и набрались сил. С подачи Коменданта Сёмин, Маламанов, Фарид и Бузруков взяли за четыре угла плащ-палатку, уложили в неё будущего Помощника Героя Советского Союза, и потащили это счастье вниз.

Переносить раненого по горам – это одна из самых трудных задач. Почва в горах кривая, пацаны проваливались по уровню, то один, то другой, плащ-палатка постоянно дёргалась, стукала раненым об камни и скалы. Он почему-то стонал. Пацаны корячились, каждый тянул свой угол плащ-палатки вверх, но руки были не железные и плечи - не домкраты. А спуск был крутой и страшный, причем, среди скал и булыжников. Это была не эвакуация, а тихий ужас.

Плащ-палатку с Буриловым тащили изо всех сил, но до расположения полка не донесли, потому что световой день, зараза, закончился. В сумерках эвакуационная бригада ввалилась в Дархейль. Раненого потащили по заминированному кишлаку. Пока тащили, стемнело так, что стало вообще ничего не видно. В темноте пацаны напоролись на какой-то хлам, разбросанный по территории из окон домов. Хлам загремел. На Тринадцатом посту услышали шум и потянулись к пулемёту ДШК. На беду эвакуационной бригады Комендант Тринадцатого поста Старцев уехал в отпуск и не мог дать пинка своим бойцам, чтобы те поорали в темноту «Стой, кто идёт!». Поэтому, часовые не поорали, малёха трухнули, молча выкатили ДШК и открыли огонь в сторону звуковых сигналов.

Пацаны с плащ-палаткой стали удирать от этого огня, в темноте заблудились, проскочили мимо подвесного мостика, влезли в какие-то буераки и нашумели пуще прежнего. В ответ на это на Тринадцатом посту развернули миномёт.

Хайретдинов, как мог, «вёл» эвакуационную команду по рации. Он сообщил в полк «Графику», сообщил в наш батальон, что направил вниз группу с раненым товарищем, предупредил, чтобы их встретили. Он беспрерывно дежурил возле рации, изо всех сил «болел» за наших, но миномёт на Тринадцатом посту был ему не подконтролен. Он выстрелил в ночи глухой, и по Закону Глобального Западлизма попал почти куда надо, вернее, куда очень ненадо. Лучше бы миномётчики промахнулись на километр-полтора, но они, как на зло, сделались Зоркими Соколами, меткими до неприличия, и с первого выстрела положили мину чуть ли не за забором от эвак-команды. Вот тут Бурилов проявил чудеса исцеления, пулей выскочил из плащ-палатки и побежал. Сильно утомлённые пацаны побежали за ним. Чтобы догнать и прибить. Полдня они корячились, тащили его, а он оказался в состоянии бегать.

Если бы пацаны догнали Мишку на этом этапе бега с препятствиями, то был бы ему Орден Красной Звезды. Посмертно. Но он был отдохнутый, а пацаны усталые. Это была нечестная гонка.

После того как миномёт перешел на беглый огонь, Хайретдинов в эфире устроил интенсивный радиообмен нецензурной бранью. По его требованию из боевого охранения выкатили БТР с фарой-искателем, подогнали к обрыву над подвесным мостиком. Водила БТРа принялся шарить лучом света по темноте Дархейля. Бурилов разглядел этот луч, догадался, куда ему надобно убегать и внёс корректировку в направление движения. Остальные пацаны так вымотались за день, что им было уже без разницы, куда бежать. Лишь бы догнать эту сволочь.

Бурилов на рысях пронёсся по мосту через реку, вскарабкался на обрыв и побежал мимо БТРа в санчасть. Он сдуру подумал, что врачи не выдадут его верным боевым товарищам. Поэтому вломился в Санчасть, закрыл за собой дверь и потребовал защиты от Красного Креста и Красного же Полумесяца.

Дежурный военврач поднял на Мишу взгляд, полный грусти, тоски и желания поспать:

– Зачем ты сюда прибежал? У нас здесь военные медики живут, а не спортивные. Бегать иди в своё подразделение.

Бурилов опешил:

- Раненый же я!

- Раненых сюда на плащ-палатках приносят, – заметил доктор. – А ты носишься как угорелый, тебя ещё и прикладом не вдруг одолеешь, вона морда какая красная.

Тогда Мишка взмолился человеческим голосом:

- Не прогоняйте меня! С той стороны двери находятся мои однополчане. Они меня убьют.

- Зачем же им тебя убивать? Ранение у тебя не мучительное, добивать тебя не требуется. Если не будешь бухать и много курить, то доживёшь до почтенных седин, как сержант Бузруков.

В завершение словоблудия упитанный фельдшер намазал Мишу зелёнкой и выставил за дверь учреждения по назначению врача. Соответственно, запись о ранении в книгу учёта никто заносить не стал. Зелёнка – это не тот размер хирургического вмешательства, чтобы делать запись. А раз так, то Миша получил не орден на грудь от командования, а выговор с занесением в грудную клетку от верных товарищей. Ввиду этого обстоятельства я не могу сказать, что при эвакуации раненого никто не пострадал. Хорошо хоть, никого не убили.

21. Санинструктор.

После нападения душманов на наш пост, прапорщик из блиндажа, вслед за Ефремовым, перебрался жить в наш СПС. Сказал, что мыши по ночам жуют царандойские макароны в мешке, чавкают и мешают ему спать.

Ну, вообще-то, не совсем так всё было. Там за мышами кошка залезла в блиндаж к прапорщику. Тот её шуганул. Кошка кинулась удирать, сорвала сигналку, которую прапорщик ставил перед входом. В это время за моим пулемётом дежурил Герасимович. Он так удежурился, что захотел покурить, накрылся с головой плащ-палаткой, чиркнул спичкой. Спичка вспыхнула, ослепила Герасимовича. В этот момент кошка сорвала сигналку. Бендер выплюнул бычок себе под ноги, высунулся из-под плащ-палатки и обнаружил, что в темноте ему нифига не видать. Самым естественным образом он подумал, что душманы собрались отрезать прапорщику разнообразные органы и решил дать врагам отпор. Герасимович начал длинными очередями отсекать душманов от блиндажа. Отсекал до тех пор, пока Ефремов не выскочил из СПСа и не дёрнул его за плечо:

- Окстись, солдат, прапора убьёшь!

С той ночи Хайретдинов стал жить с нами в одном СПСе, во избежание подобных приключений.

В это время внизу, в Рухе, начальник кадрового отдела вызвал к себе сержанта Бузрукова, зачитал ему приказ об увольнении из армии в запас и отправил с седой башкой в Узбекистан. Наверное, Бузруков расстроился из-за цвета волос, но точно должен был обрадоваться, что его отправили не на Зуб Дракона.

Прапорщик Хайретдинов получил это известие на посту №12, посчитал на пальцах потери в личном составе, прикинул тангенту к носу и принялся орать на «Графика», что для восстановления боеспособности гарнизона необходимо возместить потери личного состава, нанесённые злым противником и добрым Начкадром. А заодно, чтобы не тянуть резину в долгий ящик, пусть бы направили под командование Хайретдинова хотя бы одного санинструктора. Чтобы в следующий раз не тащить Бурилова вниз на плащ-палатке, а намазать зелёнкой, не отходя от СПСа.

Через пару дней после этого инцидента, рано поутру, посредством радиосвязи «График» сообщил нам, что на наш пост выдвинулся «караван». У душманов караваны всегда катались на верблюдах и ослах, а в Советской Армии караван сформировали из ос… э-э-э… из осознавших всю глубину исторического момента солдат и сержантов срочной службы. Командиры нашего горнострелкового батальона отловили пацанов, которые гонялись за Буриловым по ночному Мариштану, добавили из нашей роты Серёгу Кондрашина, Петьку Слюсарчука, Саню Мазыка, Мишу Гнилокваса, прикомандировали к ним из состава Восьмой роты санинструктора младшего сержанта Колю Диркса и каких-то дембелей. Дембелей я не знал никого, они должны были туда-назад на Зуб Дракона сгонять, тяжести наверх затащить, погулять по ржавым минам денёк, а потом всех, кто доживёт, Начкадр пообещал отправить по следам Бузрукова в Союз на дембель.

После завтрака всем пацанам из каравана вручили на горб по вещмешку с патронами, жрачкой и прочими взрывоопасными предметами, и направили на Зуб Дракона. Причем нагрузили всех так, что у бойцов от натуги выпучились глаза. В принципе, это очень даже хорошо, потому что поднялись на Зуб они после захода солнца. Если бы глаза не были выпученными, в темноте они хрен бы чего разглядели. А так они залезли на самую кручу, под Зуб, и присели передохнуть.

В это время Хайретдинов перемещался по посту. Он преодолевал препятствия в виде булыжников и скал, кряхтел и громко ругался матом по-русски, чтобы в темноте часовые не приняли его за душмана. На подходе к Первой точке он окликнул часовых:

- Эй, урюки! Эй, кто там, не стреляйте – своя идёт!

- Што слючилься?! – Из темноты раздался голос Азамата Султанова.

- Караван к нам идёт. Если ночью на вашу точку выползут, то не перестреляйте их, сначала в ночник посмотрите. Ясно?

Из темноты раздалось пронзительное шипение. Прапор мгновенно отпрыгнул за скалу. В небе хлопнула и залила всё ядовитым ярким светом осветительная ракета.

- Султанов, это караван. Не постреляйте их! – Прапор выскочил из-за скалы и, пока ракета светила, побежал на Вторую точку.

На Второй уже все были на ногах, то есть в полной боевой готовности.

- Герасимович, слушай! – Хайретдинов спрыгнул со скалы возле окопа Бендера. Ракета, описав крутую дугу, ткнулась в склон и погасла. – Слушай, надо наших встретить. Давайте, со Студентом, сходите? – Хайретдинов, скорее просил, чем приказывал.

- Димыч, слышь? – Окликнул меня Олег.

- Слышу. Сходим, конечно.

- Только так, тарищ прапорщик. Если свистнем, то осветительную ракету запускайте. А если что… Ну, там, что-нибудь такое, то тогда мы красную запустим.

- Добре, мужики. Давайте, с Богом! – Хайретдинов залез в окоп Бендера. – Я сам вот здесь, на твоём посту буду. Так что, не сцыте, не замочим.

Перед выходом навстречу каравану я скинул с себя бушлат, сунул в карманы штанов две гранаты РГД-5 (ручная наступательная граната РГД-5), вытащил из бойницы пулемёт, осторожно пошагал вниз, скрежеща в темноте камнями.

Караван мы нашли под Зубом, на каменной ступеньке, нависающей над распадком. Олег громко свистнул в тёмное небо, с поста запустили осветительную ракету. Она хлопнула над нами и залила скалы пульсирующим светом.

- Здарова, мужики! Кому стоим? – Я спрыгнул на ступеньку с огромного валуна.

- О, Димыч, здарова!

Ракета погасла, в навалившейся темноте кто-то схватил меня в охапку.

- Это я! Шура Мазык!

- Здарова, Шура. А тут землячок твой!

- Кто?!

- Конь в пальто! – Бендер отобрал у меня из объятий Мазыка, принялся его жмякать. – Здоровеньки булы! Що ж ти такий вгодований а по горах ходити не можеш як той сдихлік? Ладно, я пожартував, давай сюди свій гадский вещмешок.

- И я здесь. – За спиной Шуры раздался приглушенный голос. – Миха Гнилоквас. Вода есть?

- На посту есть. С собой нету.

В темноте я пообнимался с Михой, как сумел, тесно же было на узкой ступеньке. Миха оказался худющим, как велосипед, он тяжело дышал и едва держался на ногах. После того как я выпустил его из объятий, он сел на стылую тропу.

Караван, с Бендером во главе, двинулся на пост, нагруженные бойцы один за другим проходили мимо меня и Миши. Замыкающим шёл Фарид.

- Ну сдароф, горные волки. – Фарид прошёл мимо нас, остановился. – Не засиживайтесь тут. Не самое удачное место.

- Здравствуй, Фарид. Ты там предупреди, что мы сзади идём, чтобы нас не пришили.

- Хоп. Скажу.

Миха достал из кармана хэбчика сигареты, спички. Закурил.

- В роте бардак такой. А я заболел как раз, гепатит где-то подхватил. Ротный хотел меня в госпиталь отправить, а я с БТРа уходить не хотел, чтобы потом в пехоту не загреметь. Но всё равно всех водил с техники сняли, стали на точки направлять. А списков, кто на каком посту, нету, мне сказали, что ты на Тринадцатом. Я на Тринадцатый поднялся с караваном, недельку там посидел, меня колбасило всего, я коменданту поста сказал, что в госпиталь пойду. Он меня с Тринадцатого отпустил, а я не в госпиталь пошёл, а вот сюда, на Зуб. Сказали, что ты здесь.

- А чего не в госпиталь?

- Да ну его, там дедовщина и заразы только больше нахватаешься. Чем они там лечат – глюкозой? Ну, буду сахар жрать. Какая разница.

- Докуривай, Мих. Пойдём. Не в кайф здесь сидеть двоим. Давай вещмешок.

На пост мы с Мишей поднялись достаточно быстро. Весь караван Хайретдинов загнал на Третью точку к Манчинскому, разрешил им ночевать лёжа с открытым ртом. Для несения ночной службы их привлекать не стали, на постах расставили тех, кто не таскал Помошника Героя Советского Союза. То есть Манчинского, Герасимовича, Султанова, Орлова и меня.

Ночью на посту я загнал в патронник сорок шестой патрон, переключил пулемёт на автоматический огонь. Палец держал на спусковом крючке с таким расчетом, что даже если вдруг на меня со скалы спрыгнут душманы, то я успею дать очередь и тем поднять тревогу. А дубак ночью установился редкостный и ветер разыгрался, как на экскурсии в аэродинамическую трубу.

Часа в два ночи на Третьем посту прогремела очередь. Потом жахнула граната, эргэдэшка. К тому времени я уже приловчился отличать по звуку разрывы разных гранат. Эфка рвётся с характерным треском «КРРРАК!», потому что она чугунная. А эргэдэшка рвётся со звоном и свистом осколков, потому что она жестяная, и в ней есть побитая на сегменты осколочная рубашка. По звуку я понял, что разорвалась эргэдэшка. Потом ещё одна. Затем раздался крик Орла:

- ДУХИ! ДУ-У-У-УХИ!

От всех этих громких звуков я начал водить стволом пулемёта и высматривать духа пожирнее. В него попасть будет проще в темноте, а тощего не видно же нифига!

Через несколько десятков секунд раздался топот, к нам Вторую точку галопом прискакал Орлов. Весь запыханный, взъерошенный и возбуждённый. Предстал перед Хайретдиновым и заорал, как ушибленный:

- Тарищ прапорщик, духи напали! Я одного из пулемёта срезал и побежал к Вам на доклад. А тут ракету запустили, я оглянулся, а там ещё один дух ползёт! Я пару гранат в него кинул и к Вам добежал.

Хайретдинов внимательно выслушал Орлова, вдохнул побольше разреженного горного воздуха и ка-а-ак рявкнул на весь Зуб Дракона совместно с ущельем Хисарак:

- Приготовиться к бою! Пленных не брать! Самим жрать нечего! Мочи их, ребята! Наградных всем хватит!

После такого боевого клича мы стали готовы штыками и прикладами растерзать кого угодно. Даже если бы на нас напало стадо озверевших бронтозавров. Мы бы голыми руками порвали их за нашего Командира. Но, тут вспомнили, что нам же с караваном принесли боеприпасы. Взялись мы за них и тут понесла-а-ась кривая в щавель! Гранаты полетели в скалы, снайперки начали жахать! А куда они без батареек жахали – хрен его знает. Ночью в прицел не видно же ничего. А ещё Фарид АГС развернул. Он раньше в Гардезе был АГСчиком. Это потом его в водители перевели. Он с желтухой загремел в госпиталь, из госпиталя его киданули к нам. На должность водителя. Но мастерство-то не пропьёшь! Тем более, что не много питья было на Зубе.

Дальнейшие несколько часов ночь удалась на славу: АГС шмалял, автоматы строчили, снайперки шпинделяли. Фейерверк образовался такой, что его должны были увидеть и услышать в Баграме: пули высекали из скал искры, осколки в разные стороны летели снопами, как электросварка, темнота вокруг выла и свистела.

В середине устроенного нами звукопредставления в рацию заговорил «График». Начал интересоваться, что за хрень там у нас приключилась. Хайретдинов ему доложил:

- Веду бой, отбиваю ночное нападение противника. Двух духов уже уложил, в настоящий момент остальных на куски терзаю.

В общей горячке боя я выстрелил из своего пулемёта в никуда. Потом подумал: - «Что я делаю? Прапорщик так громко и страшно заорал, что все душманы должны были наложить в свои широкие кальЦоны и разбежаться курить чарз в Хисараке. Зачем я тут пыль пускаю»?

Посидел я десяток минут, подумал всякую ерунду про всех. Они все увлеклись, раскочегарились, стреляли, как неделю не стрелявши. А мне грустно сделалось. Обнял я свой пулемётик и пополз в наш СПС прикорнуть под шумок. Когда ещё такое счастье выпадет, чтобы за меня в ночную смену дежурил весь гарнизон Зуба Дракона, да ещё приданные дембеля из восьмой роты. Самый подходящий момент был, чтобы улечься на пыльный матрас, тем более, что он оказался свободен.

Проснулся я после рассвета из-за того, что Ефремов сказал Шабанову засунуть два пальца в рот. И свистнуть. Шабанов свистнул, я подпрыгнул, как ужаленный, а наши только тогда прекратили стрелять. То-то вчера пацаны с караваном засветло не смогли подняться. Попробуй, затащи на гору столько боеприпасов, чтобы на всю ночь хватило воевать!

После того, как пальба утихла, на утренний доклад к Хайретдинову прибыл сержант Манчинский, принял перед Комендантом подобающую стойку и доложил:

- Товарищ прапорщик, за время ночного дежурства случилось происшествие. На вверенную мне Третью точку напали душманы и утащили с поста санинструктора Колю Диркса.

Хайретдинов грязно выругался. Сказал, что если хоть один из душманов, подстреленных Орловым, ещё жив, то он его выпотрошит. Затем подал команду:

- Орлов! Ко мне бегом марш!

Примчался Орлов с закопчённой рожей. Он ею всю ночь об раскалённый пулемёт тёрся, духов мочил длинными очередями. Орёл встал рядом с Манчинским, доложил Коменданту о своём прибытии.

- Иди, показывай своих душманов, которых ты ночью завалил.

Орлов развернулся, как положено по команде «кру-гом», пошагал в сторону минного поля, на котором подорвался Ызаев. Мы, злые, пошли за ним искать недостреленных душманов.

Достаточно быстро Орёл привёл нас к скале, сказал, что с неё снёс душмана очередью из пулемёта. Душман упал в темноту, на минное поле. Мы осторожно полезли вниз по валунам, наступали лишь на огромные камни, так как в песке между ними были установлены нажимные мины ПМН-2. Я осторожно перепрыгивал с камня на камень, пытался себе представить, как выглядят душманы, подстреленные Орловым. Наверное, они одеты в стёганные халаты? А может в традиционные одежды, пируханы с широченными штанами? А возраст какой у них, молодые они или старые и бородатые? А как прапорщик собирается потрошить душмана, если тот ещё жив? Прямо ножом в пузо что ли? Но он пошел искать душмана без штык-ножа, только автомат с собой взял. А простой нож на всём Зубе Дракона имелся лишь у меня. Мне Фарид подарил большой складной афганский нож.

Хайретдинов моим ножом что ли собрался потрошить душмана? А что будет, если он мне прикажет использовать мой же нож? Какой ужас!

В этот момент мы дружно вылезли по булыжникам к небольшой «полянке» среди скал. Там, на песке, лежал на спине …

……..

… Коля Диркс. Он выглядел совершенно целым, только струйка запёкшейся крови застыла под носом.

- Ни-хре-на себе! – Удивленно произнёс Шабанов. – Как он здесь оказался?

Мы в полном офигении остановились на булыганах вокруг «полянки». Куда же мы стреляли всю ночь? Ни убитых душманов, ни следов волочения, ни луж крови – ничего нигде не было. Только убитый санинструктор лежал.

- Вот, засада, что я «Графику» скажу?! – Хайретдинов угрюмо смотрел на погибшего. - Дали мне санинструктора, а я его не сберёг. Он у меня на посту даже до утра не дожил.

Потом мы принесли с поста сапёрный щуп, проложили им через минное поле тропу к убитому. Он лежал на плащ-палатке. Мы взяли её за углы, потащили наверх. Я шел и недоумевал, получается, что душманы убили Колю и тащили его на плащ-палатке куда-то? Куда? И почему не дотащили, почему бросили среди скал?

Когда мы вернулись на пост, Хайретдинов по радиосвязи доложил «Графику» о случившемся. Тот выслушал доклад, сказал, что вертолёта не будет, поэтому погибшего следует с караваном отправить вниз. Дембеля из Колиной роты, которые принесли сюда дополнительные боеприпасы, подняли плащ-палатку с погибшим и пошагали по тропе в сторону Дархейля.

Хайретдинов проводил Колю взглядом в последний путь:

- Хана ихнему Хисараку. Сожгу! С землёй сравняю, с дерьмом смешаю за моего бойца!

22. Разбор полётов.

Сносить Хисарак, смешивать его с дерьмом и ровнять с землёй, «График» Хайретдинову запретил. Сказал:

- Выполняй поставленную задачу, и чтоб без самодеятельности! Если хоть одного солдата с Поста Боевого Охранения снимешь – пойдёшь под трибунал.

Хайретдинов в своей манере ревел в рацию, как будто, это он – Конев, а не Конев – Конев. Успокоился только после того, как «График» пообещал, что даст духам прос… простое человеческое отмщение за нашего сержанта. И то, Хайретдинов не успокоился, а всего лишь перестал рвать и метать. Вызвал меня.

Как положено гвардии рядовому, я «резко» возник перед командиром из пыли и грязи. Хайретдинов с удовлетворением понаблюдал как осела поднятая мной воздушная волна, затем поставил Боевую Задачу:

- Так, слухай сюды! Пойдёшь на Третий точку (Хайретдинов по национальности татарин, в моменты глубоких эмоциональных переживаний он допускал в своей речи некоторые мелкие особенности в использовании русского языка). Возьмёшь у Фарида АГС, сделаешь позицию, чтобы не хуже, чем у Герасимовича. Вечером посмотрим, кто кого под трибунал отправит. Я покажу этим уродам в их драном Хисараке!

- Ой, неспроста всё это. – Ефремов сидел на тёплой скале, задумчиво курил. – Что-то тут нехорошее получается.

- Ты о чем? – Хайретдинов отвернулся от меня. – Что там у тебя ещё на мою голову?!

- Вот, смотри. – Ефремов затянулся, выпустил дым струйкой вверх. – Душманы ночью напали на пост. Утащили с поста солдата. Но потащили его не на сторону Хисарака, а зачем-то, поволокли на скат, обращённый к полку. Да ещё на минное поле! Там два подрыва уже было. Зачем они туда пленного потащили?

- Ну, да. Странно как-то. – Хайретдинов принялся чесать себе обросшую бородой репу.

- Потом убили его и бросили на минном поле. Зачем? Чтобы мы полезли за ним и подорвались? Дурость редкостная! Проще убить, и труп заминировать. Кстати, наши разведчики частенько так поступают с душманскими трупами. Но, он-то был не заминирован.

- Ну да. Не был.

- Значит, так. Вызывай сюда Орлова. Зададим ему пару вопросов.

Орёл воплотился из пыли точно так же, как я. Быстро, оперативно и слаженно. А как ещё должны воплощаться солдаты у Хайретдинова? Это тебе не «Сёма! – Чаво?… Ага… Пойди, обмани Командира Полка от моего имени». Боевая единица должна быть боевой единицей. Это же – боевая единица!

Орёл воплотился, оттарабанил, зачем пожаловал, затем принялся сбивчиво отвечать на поставленные перед ним вопросы. Из его бормотания получилось, что он стоял на посту. Очень сильно не спал. Потому что, он вообще никогда не спит на посту. В самый разгар дежурства он увидел какое-то движение со стороны минного поля. А сильный ветер поднялся, звуков не было слышно, лишь движение в темноте можно было разобрать. Орёл метнулся к пацанам, сказал: - «Дайте ночной бинокль!». Пацаны дали. Он навёл резкость в темноту и увидел, на скале душмана. На нём ветер развевал эту ихнюю накидку, похожую на халабуду.

- Точно душман стоял? – Ефремов придвинул свои глаза к грязной Андрюхиной роже.

- Так точно, товарищ старший лейтенант. С ножом в зубах. Стоял и оглядывался – кого бы из нас зарезать.

- Поня-атно. Ну, нож в зубах – это обычное явление. Когда часовой от страха в штаны наложил. Ну ладно, идём, покажешь, где он стоял с ножом в зубах.

Ефремов, Хайретдинов и Орлов потопали на «Третий точка». Я тоже пошагал туда, мне же Хайретдинов про АГС дал распоряжение.

Через пару минут мы дошли до Третьей точки. Позицию я не начал делать, открыл рот и подошёл к командирам поближе, чтобы лучше слышать. Потому что мне тоже хотелось узнать, что приключилось тёмной ночью.

- Вутут! – Орёл показал на огромный валун. – Тут стоял душман.

Ефремов забрался на указанную Орловым скалу, заглянул ей за край, вниз.

- Гакил, глянь! Вот там погибший и лежал.

- Так точно. – Хайретдинов забрался к Ефремову на скалу, заглянул за край. – Там и лежал.

- Получается, что санинструктор вылез со стороны минного поля, закутанный в плащ-палатку. Холодно же было и темно. Он стоял, озирался, а ты, Орлов, из пулемёта его срезал.

- Как, я?! – Орёл сделал шаг назад, открыл от удивления глаза вместе со ртом.

- Лучше б ты спал сегодня! – Ефремов насупился. - Нахрена я позавчера ходил твой пост проверять!

- Как, я?

- Что «как я, как я»! – Хайретдинов повернулся к Орлову. – Красную Звезду теперь на тебя писать надо. Когда часовой на посту своего убивает, то теперь, либо Красная Звезда, либо, красная … короче, либо – в тюрьму.

- Да, ну нафиг, товарищ Прапорщик! Как это, я?!! Я же… Нет… Не может быть! … Я не мог своего… – Андрюха отвернулся от Хайретдинова и побежал, хрен пойми куда.

Оставался один непонятный вопрос – как Коля оказался на скале перед позицией Орлова? От пацанов, которые пришли с «караваном» и заночевали на Третьей точке, я узнал, что дембеля из Восьмой роты после подъёма отдышались на посту, отпились водой, затем усердно «пыхнули» для полного поднятия настроения. То есть они покурили чарз, сделались дураками и отправили Колю в блиндаж за консервами «Глобус». Потому что по обкурке их «пробило на хавчик». Коля подчинился и пошел по незнакомой территории искать в ночи блиндаж с консервами. Поднялся-то на пост он по темноте, где находится блиндаж он не видел и не знал, ему рукой указали направление, как говорится, неведомо куда. Естественно, Коля блиндаж не нашел, заблудился среди огромных валунов и скал. Единственным ориентиром для него было понимание направления вверх или вниз. После того как он заблудился во время спуска вниз, он решил вернуться и начал подниматься наверх. А поскольку его послали, по сути, воровать консервы из блиндажа, то он поднимался молча, не кряхтел, как Хайретдинов, не ругался матом по-русски, и не кричал: - «Не стреляй, своя идёт»! Если бы он покричал, то Хайцретдинов услышал бы и вынес взыскание за самовольное оставление поста. Поэтому Коля не покричал, молча вылез на скалу, пытался в темноте разглядеть где находятся позиции, с которых он ушел. И Орлов тоже не покричал. Согласно положений «Устава постовой и караульной службы» он обязан был выкрикнуть: - «Стой, кто идёт!», затем повторно крикнуть: - «Стой, стрелять буду!», после этого дослать патрон в патронник, произвести предупредительный выстрел в воздух и лишь после всех этих мероприятий он имел право стрелять в приближающегося человека. Но это всё теория. А практика оказалась такова, что данный Устав караульной службы был нарушен с самой первой буквы «У» и до последней точки в тексте. По Уставу солдат не может быть назначен в караул (на пост) без отдыха, чётко расписанного в тексте Устава. Все эти положения были нарушены с самого первого дня, когда Хайретдинову дали под командование смехотворно маленький гарнизон. Для несения службы на трёх «точках» Зуба Дракона, согласно норм Устава, требовалось назначить в караул 20 человек в первую ночь и столько же на следующую ночь. Потом их следовало менять через сутки. Для организации такой службы Хайретдинову требовалось 40 человек, а ему выделили всего лишь 10. Поэтому с самого первого дня каждый боец «переслуживал» на посту сверх всякой меры. Часовые стояли на своих позициях в едва вменяемом состоянии из-за усталости, причем у каждого такого полуживого солдата патрон находился изначально в патроннике. В силу всех перечисленных причин произошло следующее: Коля молча приблизился к посту, никого не окликнул, Орлов неожиданно увидел его, из-за нервного напряжения тоже не окликнул, молча выстрелил в упор очередью. Потому что очень испугался.

Это был очень несправедливый и жестокий поворот событий. Такой безжалостный «сюжет» мог придумать только один драматург -Жизнь. Выстроенные ею конструкции всегда сложнее и страшнее сюжетов, выдуманных сочинителем. Жизнь - это самый жестокий и непредсказуемый драматург. Никто не мог додуматься, что первый убитый человек в жизни девятнадцатилетнего пацана Орлова окажется не душман, не боец противника. И даже не отвратительный «дед», который пинал и унижал Орлова. Первый человек, которого солдат застрелил на войне, оказался другом по несчастью. До подъёма на Зуб Дракона Коля Диркс служил в 8-ой роте. По сроку службы он был «черпаком», но «молодых» гонять не желал. За это «деды» из 8-ой роты гоняли его самого по принципу: не бьёшь молодых, получай сам. Он часто «ныкался» (прятался) куда-нибудь из расположения роты от старослужащих негодяев, убегал в какое-нибудь укромное местечко, скажем, за кочегарку, или на кладбище разбитой техники. Туда же обычно удирал от «дедов» 7-ой роты Андрюха Орлов. Коля и Орлов, «черпак» и «душара», часто курили одну на двоих сигаретку, неспешно обсуждали горькие будни солдатской «духанской» жизни. Они почти скорешились, понимали друг друга от «а» – до «я», как друзья по несчастью.

А сегодня ночью Орёл убил Колю из пулемёта.

- Бли-ин. Надо же, какая херня получилась. – Хайретдинов вёл блуждающим взглядом по окрестностям. Довёл взгляд до меня.

- О! Да! Насчет АГСа. Ничего не отменяется насчёт АГСа. Ты с ним управляться-то умеешь?

- Справлюсь, товарищ прапорщик.

- Тогда, выполняй!

В Советской Армии не существует ответа «справлюсь». На вопросы старшего по воинскому званию положено отвечать: «есть», «так точно», «никак нет». Всё, больше никаких вариантов не предусмотрено, а я ответил «справлюсь». Потому что не умел обращаться с АГСом, но собирался справиться, то есть научиться незаметно от Хайретдинова. Потому что душманы «всегда-привсегда дают сдачи» (с). А раз так, то и мы должны вести себя аналогичным образом. С волками жить – ружьё носить, гласит народная мудрость, придуманная мною. Если мы не отомстим, то это будет воспринято противником как проявление слабости. А такие дела приведут исключительно к тому, что душманы оборзеют и пойдут на нас ещё раз. Поэтому требовалось дать им решительный отпор. Пусть Колю Диркса убили не они, но моего друга Серёгу Губина прострелили из пулемёта точно они, а не Орлов. Их база находилась в Хисараке, а женщин, детей и стариков там не было. Потому что власти Афганистана эвакуировали мирное население из Панджшера несколько лет тому назад. Личными своими ногами я прошагал по населённым пунктам Руха, Карашаст, Дархейль, Баранхейль, Мариштан, а позже прошагал и по Хисараку. Собственными глазами я видел, что в этих населённых пунктах не было ни женщин, ни детей, ни стариков и даже не было овечек и коз. И это логично, потому что на эти существа не действуют методы убеждения, их невозможно научить ходить след-в-след за сапёрами, а кишлаки были плотно заминированы. Жить в них не представлялось возможным, передвигаться там могли лишь специально обученные дисциплинированные военные. Причем, наше командование имело достоверные данные о том, как этих военных зовут, какова их численность и чем они вооружены. Наше командование знало, что в Хисараке функционировала развед-школа противника и была расположена материально-техническая база боевого подразделения «непримиримых» Масуда. Возглавлял это подразделение Сахиб Хан. В июне 1984-го года его группировка насчитывала 30 «штыков», на вооружении у них состояли: пулемёт ДШК, пулемёт КПВТ, британский миномёт L16 калибр 81 мм, реактивная установка 107 мм. Именно поэтому я сказал Хайретдинову: - «Справлюсь». Вражеский пункт постоянной дислокации, расположенный в Хисараке, должен был получить достойный ответ за наших ребят. Справится с этой задачей я хотел изо всех сил.

Разведданные о бандформированиях мятежников в уезде Панджшер провинции Парван,

01.1986-04.1986гг.

Назиф Хан 120 бойцов (ущелье Парандех);

Размамат 30 бойцов; Азим 50 бойцов (ущелье Хазара);

Мансур 27 бойцов (ущелье Парандех);

Награт Мир 35 бойцов; Сафир Ахмад 30 бойцов; Мулла Мирмамад 15 бойцов; Достали 15 бойцов; Кераман 60 бойцов; Джерали Мираджедин 80 бойцов; Домуло Вадуд 40 бойцов; Саид Ага 50 бойцов (ущелье Шуфа);

Камол 20 бойцов; Дауд Шах, 40 бойцов (ущелье Фирадж);

Нур Ахмад 20 бойцов; Пана Хан 250 бойцов (до 25 отд.групп и расчётов (ущелье Шутуль);

Довоп Хан 30 бойцов; Попо Хан 20 бойцов; Муссаид Хан 20 бойцов; Шаидан 20 бойцов.

Отрядов и групп – 20 (до 45); численность 972 чел.

Бандформирования мятежников в уезде Панджшер провинции Парван, 04.1986-09.1986гг.

Ущелье Шутуль: Хаким 60 бойцов, 2 ДШК, 6 РПГ, 4 мин; Саид Гафур 40 бойцов, 2 ДШК, 5 РПГ, 2 мин.

Ущелье Дарбанди-Фирадж: Абдул Вахид 34 бойцов, ЗГУ, 3 ДШК, СО (к-к Хирмансанг).

Ущелье Тавах: Мир Ого 40 бойцов, б/о, 2 ДШК, 4 РПГ, 3 мин (р-н горы Арзу); группа Мир Ого, ДШК, мин, РПГ, ЗГУ (р-н горы Тавах).

Ущелье Пьявушт: Исмаил 45 бойцов, 2 ДШК, мин, ЗГУ (к-к Душах); группа Исмаила 60 бойцов, ДШК, ЗГУ, мин, РПГ (к-к Чимальварда).

Ущелье Хисарак: Сахиб Хан 30 бойцов, ДШК, мин, РС (к-к Хисарак).

Ущелье Пини: Халиль 30 бойцов, ДШК, 2 мин, РПГ (к-к Пини).

Ущелье Парандех: Джаландар 150бойцов, 2 б/о, 2 мин, 15 пул, ЗГУ, 2 АГС; Мамад Афзали 30 бойцов, ДШК, РПГ, пул, 26 СО; Худойнур 15 бойцов, ЗГУ, 15 СО (к-к Долана); Ашрат Хан 15 бойцов, ДШК, 2 АГС, 16СО (к-к Долана); Нафиз Хан 30 бойцов, ДШК, пул, 28 СО (к-к Кальтари); Нурулло 14 бойцов, 2 б/о, мин, СО (к-к Долана).

Ущелье Маласпа: Муслим 30 бойцов, б/о, ДШК, мин, РПГ (к-к Чангарам).

Ущелье Тальхана: Тозагуль 30 бойцов, 2 ДШК, СО (к-к Тальхана).

Ущелье Даштак: Азим 40 бойцов, 2 ДШК, ЗГУ, мин, РПГ (к-к Даштак).

Ущелье Хазара: Роз Мухамад 30 бойцов, 2 ДШК, б/о, мин, РПГ (к-к Малима).

Ущелье Аушаба: Тахир 40 бойцов, ДШК, мин, РПГ (к-к Нарма).

Ущелье Кираман: Шах-Сулейман 45 бойцов, ДШК, мин (к-к Кираман);

Суфи Мухамед ДШК, мин, РПГ;

Наджим 50 бойцов, 2 ДШК (ущелье Парандех);

Кари Камол 60 бойцов, 5 ДШК, 2 РПГ; Навоб Мухамад 46бойцов; Абдул Рауф 60 бойцов;

Шамсулак 30 бойцов, 3 ЗГУ (ущелье Хазара);

Сабур 30 бойцов; Абдул Кадыр 40 бойцов, 2 РПГ.

Отрядов и групп - 29; число бойцов 1124; ЗГУ-10; мин-24; ДШК-35; б/о-7; РПГ-28; АГС-4; ПУРС-1; пул-17.

(Камол,Кари Камол-он же Кари Камолутдин,Кари Камоллудин,Кари Камалуд-дин;

Пана Хан,Пано Хан-он же Мухаммад Пана Хан,Мухаммад Панах, Панах-хан, Мухаммад Панах Амин;

Хаким-он же Абдул Хаким;

Абдул Вахид-он же Абдул Вахед , Абдул Вахид Самад ,Абдул Вахед- Хан; Абдул Фахид Самат;

Нафиз Хан,Назиф Хан-он же Нафис Хан;

Азим-он же Абдул Азим;

Муслим-он же Ахмад Муслим,Муслим-хан;

Размамат-он же Размамад.)

23. Гранатомётчик.

В детстве, когда я был ребёнком, меня вызвала к доске учительница на уроке Белорусской литературы и поставила задачу изложить вслух повесть Василя Быкова «Журавлиный крик».

Повесть у Быкова получилась замечательная (кто б сомневался) я вышел к доске, развернулся фронтом к одноклассникам и принялся излагать. А в классе, как говорится, немая была тишина. Было слышно, как на коридоре муха билась башкой об стекло. Смысл повести Быкова таков: в самом начале Великой Отечественной Войны наш стрелковый взвод оборонял от фрицев железнодорожный переезд и развилку дорог. Первую атаку фашистов наши отбили, вывели из строя вражеский бронетранспортёр. Командир взвода приказал солдату по имени Пшеничный снять с подбитой машины пулемёт. А тот ответил: – «Я не умею». А сам подумал: - «Если возьму пулемёт, то командир в бою потребует огня, а это опасно». Очканул, короче, Пшеничный. Сначала он пайку зажал от товарищей, потом отказался взять пулемёт, а потом и вовсе предал своих, самовольно оставил позицию, сдался фашистам, а они его грохнули. Всю эту историю на уроке белорусской литературы я рассказал, а это обозначает, что тему я прочитал, пережил внутри себя и запомнил. Я усвоил, что советский солдат не должен уподобляться персонажу Пшеничному, не должен отказываться от выполнения боевой задачи. Если, вдруг, солдат чего-то не умеет, то обязан напрячься, мобилизоваться и научиться. По этой причине я не мог и не хотел ответить своему командиру: - «Я не умею управляться с АГСом». А ответ «Умею управляться с АГСом» был бы ложью. Обманывать старших некрасиво, а старших по званию – вредно для долголетия, поэтому я ответил: – «Справлюсь». Так что, занимайтесь, дети, изучением Белорусской литературы, а там сами поймёте, кому чего она прививает. Мне, например, привила способности к АГСу. Не без помощи Фарида, конечно же. Потому что на Зубе Дракона он единственный, после Хайретдинова, кто «шарил» в этой технике.

В глубоком трудовом порыве, за несколько часов напряженного труда, я оборудовал позицию, затащил на неё АГС, пристроил почти не криво и пошёл к Фариду, попросил развить во мне умения в вопросе эксплуатации АГСа. Фарид на тот момент был «дембель», по логике неуставных взаимоотношений мог послать меня подальше и ещё подзатыльник отвесить. Но Фарид не послал, спокойно пошёл со мной на пыльную, раскалённую позицию, показал, как разобрать АГС, как собрать. Рассказал про технические особенности этого оружия:

- Смотри, тут есть такая трубочка, она может быть установлена вот так, а может оказаться перевёрнута на 180 градусов. Но установится, будто так и надо. У тебя всё соберётся, всё закроется, только АГС стрелять не будет.

- А какого хрена завод-изготовитель не предусмотрел на эту трубочку ПДУ (противо-дураковое устройство)? Почему не сделал так, чтобы трубочка только правильным образом могла быть установлена, чтобы неправильной стороной не влезала? – Сказал внутри себя я, но Фариду не озвучил. Потому что не он подписывал проект, не он клал кабель. Это не его ответственность, как говорится, не его песня, не его битва.

Потом Фарид показал мне как пользоваться таблицей для навесной стрельбы, как перевернуть прицел, чтобы из АГСа получился миномёт.

После прочтения теоретической части Фарид перешел к «лабораторным» занятиям. Он выбрал в горах несколько целей, сказал, чтобы я навёл на них оружие, затем проверил точность наводки. После этого поставил задачу, чтобы я десять раз разобрал-собрал АГС. По окончании всех манипуляций сказал:

- Ну, нормально. Можешь докладывать Командиру.

А я тогда подумал:

- Хорошо, что Фарид не убился со столитровой РДВшкой. Как бы я осваивал АГС без его помощи? Другого «дембеля», ефрейтора Маламанова, попросил бы что ли? Нет, конечно же. Маламон за два года службы научился только горлопанить и бахвалиться своим «высоким» дембельским званием. Такое поведение обычно происходит исключительно из-за тупости. Фарид вырос толковый и при этом тихий, спокойный и обстоятельный, ему не надо было кричать, его и так все уважали. А Маламон постоянно шумел, как толпа бакланов, и пустота в его башке эхом разносила резонанс по окрестностям. Опять же, Фарид на РДВшку грудью кинулся, а не Маламон. Недаром говорят, что первыми погибают самые лучшие. В этом весь смысл.

После привития способностей к АГСу, я поднялся, обтряхнул штаны от горной пыли, метнулся через скалы докладывать командиру о моей боеготовности. Дело было к вечеру, в горах уже наклёвывалось потемнение, поэтому я, как Конь Тыгыдымский, прискакал к нашему СПСу (тыгыдым-тыгыдым-тыгыдым), возник перед Хайретдиновым и доложил. Тот мне в ответ:

- О! Пойдём, пока темнота не навалилась. Хватай кассету с гранатами и бегом за мной!

Хватанул я кассету с лентой на 29 гранат и потянулся за РГДшками. Хайретдинов:

- Отставить! До Хисарака ты их не докинешь.

- Если АГС будет колбасить, Конев подумает, что мы по Хисараку самовольно херачим. А если ручные гранаты пару раз жахнут, то у него будут все шансы подумать, что мы верой и правдой обороняем пост «Зуб Дракона».

- Убедил. Засчитываю. А теперь бегом марш! Занимай место Первого Номера за гранатомётом.

Прибыл я на позицию, полез к гранатомёту. Фарид мне много чего рассказал, а что выпендриваться не надо - не сказал. Не подготовленный в этом теоретическом аспекте, я решил выпендриться перед Хайретдиновым, уселся за АГС, закинул ноги на две задние лапы станины, как самый офигенный в нашем подъезде «ремба», стал изображать будто давным-давно умею стрелять из АГСа по душманам.

АГС нам прислали абсолютно новый, гашетка у него и так-то туго нажимается обычно, а у нового вообще была непродавливаемая. Я подумал, что если с первого нажатия АГС не выстрелит, то это будет позор всем джунглям. Нельзя было допустить такой ситуации, поэтому я навалился на АГС «всем салом», вдавил гашетку двумя большими пальцами чуть ли не внутрь ствольной коробки.

АГС дал очередь. В силу ряда понятных причин она оказалась длинной, на половину ленты. Когда АГС даёт, то есть стреляет, он подпрыгивает очень сильно, высоко и резко. А у него на лапах располагались мои ноги.

ТА-ТА-ТА-ТА!!! – Загрохотал АГС и по моим ногам снизу, под коленки мне, - БАЦ-БАЦ-БАЦ-БАЦ!!!

Да больно так! У меня аж искры из глаз полетели. От неожиданности и боли я заорал:

- А-А-А-А-А!!!

Хайретдинов перестал смотреть на Хисарак. Поднял брови, стал смотреть на меня. Наверное, искры мои привлекли.

АГС продолжал стрелять и прыгать, я продолжал давить всем салом на гашетку и орать. А ноги мои подлетали на лапах станины, как у тёти в интересной позе.

После того, как я догадался отпустить гашетку, АГС успокоился, перестал стрелять и подпрыгивать. Хайретдинов с поднятыми бровями восхищённо выдохнул:

- Ну ты им дал!

А я согнул ноги коленками к груди, обхватил их снизу обеими руками и принялся кататься по остывающей афганской земле. Тихо скуля.

- А представляешь, что сейчас в Хисараке делается, если тебе так хреново?

Хайретдинов немного постоял надо мной, попытался оценить требуется ли мне медицинская помощь. Пришёл к выводу, что требуется. Но, не его, а психиатра. Поэтому решил закрепить пройденный только что материал:

- Вообще-то, я являюсь командиром взвода АГС. У меня целый взвод АГСчиков. Но, вот такого чуда я вижу в первый раз. Нет, не возьму тебя к себе в гранатомётчики. – Сказал Хайретдинов и пошагал с позиции.

А я валялся на тёплой афганской земле и думал:

– Какое счастье, что мне не придётся таскать по горам эту штуковину на своём горбу. Пусть я облажался, пусть ушибся… шестнадцать раз подряд. Зато дальнейшая моя служба будет не с АГСом по горам. Пять минут позора и тридцать два синяка – не сильно огромная плата за такой кайф.

Поэтому, Хайретдинов уходил и ржал, а я лежал и ржал. Гранатомётчик из меня не получился. Всё ништяк!

24. Подготовка к дню рождения.

После очередного ночного дежурства я «заступил» в отдыхающую смену на пыльный полосатый матрас, валявшийся на песчаном полу в нашем СПСе. К полудню, меня подняли и вытолкали в заспанном состоянии на жару, то есть на пост наблюдения. Выполз я из СПСа на четвереньках, поднялся, разогнулся, обнаружил, что ноги мои болели, будто их оттоптали слоном. Или отбили станиной АГСа. Из-за неприятных ощущений я захотел покурить, похромал в скалы, нашёл тенёчек под каменными пластами, напоминающими полуразрушенный панцирь гигантской черепахи. Улёгся, вытянул побитые синяками ноги, засунул обе руки в карманы брюк по самый локоть. В каком-то из карманов валялся расплющенный коробок спичек. Спросонья я не помнил в каком именно.

- Шары гоняем? – Надо мной возник Бендер со своей ехидной улыбочкой.

- Очень остроумно. И очень свежо. Очень свежая мысли струя.

- Очень или не очень, а я кое-что придумал.

- Ну?

- День рождения у тебя скоро.

- С хрена ли скоро? Неделя ещё.

- А для того, чтобы брага выстоялась, сколько надо?

- Подожди, - я нащупал в кармане расплющенный коробок, вынул, начал чиркать спичкой о почти истёртый бок. - Давай ещё раз и помедленнее. Меня поднять подняли, а разбудить забыли. У меня, из-за вас, из-за всех, голова квадратная.

- Ну, смари. Что надо сделать, чтобы сделать дрожжи?

- Надо стать Господом Богом, пых-пых-пых, - я подкурил сплющенную, пропитавшуюся пОтом сигарету. В нагрудном кармане гимнастёрки она сделалась рыжей и противной. Но я всё равно хотел её покурить, потому что, альтернативы не предполагалось.

- Надо сделать митохондрии и хлоропласты, надо сделать фотосинтез, надо сделать растения, которые в хлоропластах будут проводить фотосинтез и выстраивать целлюлозу. Потом надо сделать ферменты, которые развалят целлюлозу на моносахара. Потом надо сделать бактерии, которые будут вырабатывать эти ферменты. После этого можно делать дрожжи. Если сделать по-другому, то дрожжам будет нечего жрать, и они загнуться, не успев появиться.

Лицо Бендера сначала вытянулось в «пятачину недоумения», затем по ней промелькнула гримаса гнева. Потом Бендер совладал с собой, вернул ехидную улыбочку на прежнее место.

- То есть, ты браги на свой день рождения не хочешь?

- Почему не хочу? – Пых-х-х… Облако никотинового дыма лениво поплыло в голубое Афганское небо. – Очень сильно хочу.

- А зачем тогда выпендриваешься?

- Я не выпендриваюсь. Пыхх. Ты спросил, что надо сделать, чтобы сделать дрожжи. Я сказал – что надо сделать, чтобы сделать дрожжи.

- Вот скажи, ты - дурак?

- Нет. Пыхх.

- Ты браги на свой день рождения хочешь?

- Да. Пыхх.

- Тада, смари! – Бендер присел на корточки, начал растопыренными пальцами изображать перед моим лицом манипуляции:

- Вертолёты летали, тр-р-р-р-р-р-р, прямо над нашим постом! Факт? – Факт! Накидали сухпай на минное поле. Факт? – Факт. В сухпаях бывает сахар. Факт? – Факт! Вопрос только с дрожжами. Но ты же у нас химик. Факт?

Конечно, факт. И существовал ещё один неопровержимый факт. Он заключался в том, что мы с Герасимовичем должны были сделаться узбеками, если хотели сходить за дрожжами вниз, на хлебозавод. Потому что, там окопалась узбекская диаспора. Ну, либо нам требовалось взять с собой узбека. Узбек на Зубе Дракона был один. Сначала их было два, но сержанта Бузрукова отправили домой на дембель. Остался Азамат Султанов. Я попытался представить картину, в которой Хайретдинов отпустил бы с поста №12 меня, Бендера и Азамата, чтобы мы сгоняли в ППД, зашли на хлебозавод, купили (стырили, отняли, выменяли – какая разница) пару брикетов хлебных дрожжей. Чтобы потом сделать на Зубе Дракона брагу, выпить её, и сделаться пьяными. Как можно было представить себе такой кошмар? Я не смог, и Хайретдинов навряд ли смог бы. Поэтому я не хотел идти к нему объясняться на эту тему. Как говорили у нас в Белоруссии – «нема дурных» рисковать здоровьем.

- Но ты же у нас химик. Факт?

- Факт.

- Что тебе надо, чтобы ты сделал дрожжи?

На высоте 2921 я пыхтел в синее Афганское безоблачное небо дымом от вонючей, потной, сплющенной «Донской» сигареты. Думал, каким образом энергию Олега можно было бы использовать в мирных целях, ибо в направлении бухла его мозги работали, как у гроссмейстера. Недаром говорят, что, когда хохол родился – еврей заплакал. Ну, правда от прапорщика я слышал, что еврей заплакал, когда татарин родился.

- Вот, смари. – Бендер перестал летать перед моим лицом вертолётами. Начал считать на пальцах:

- Чтобы сделать брагу надо три штуковины: сахар, вода и дрожжи. – Бендер загнул перед моим лицом три пальца. – Сахар, вроде, как бы, у нас, типа, есть. Он валяется на минном поле. Вода теперь тоже есть. Осталось лишь раздобыть дрожжи.

С рассуждениями Олега было трудно не согласиться. Воду мы приловчились таскать на пост из ближнего источника каждое утро. Вместе с АГСом нам вертолётом доставили два трёхсот литровых бака. Один сбросили, как водится, на минное поле. Он там застрял между скалами. Будем считать, что это жертва, отданная богу ПМНок. Второй бак свалился, более или менее, на вертолётку. Его помяло немного об булыжники, но на скорость, как говорится, это не влияет. Этот бак мы установили на Третьей точке и заполнили водой примерно наполовину. Значит в нём имелось сто пятьдесят литров воды. А завтра поутру, пока не навалилась жара, очередная группа пойдёт и принесёт ещё шестьдесят или семьдесят литров. Хватит нам для браги. Тем более, что с появлением бака прапорщик перестал контролировать суточное потребление воды. Мы в любой момент приходили к баку с фляжкой или кружкой и беспрепятственно набирали воды, сколько требовалось, чтобы напиться «от пуза». Это очень радовало, а значит могло порадовать и дрожжи, необходимые для изготовления бражки.

- Эй, ты меня слушаешь? – Бендер помахал у меня перед лицом ладошкой. – Алё! Гараж!

- Слушаю, слушаю.

- Нам для бражки не хватает только дрожжей. Вот скажи, ты знаешь, как на нашем хлебзаводе делают дрожжи?

- Знаю.

- Как?

- Привозят с дрожжевого комбината.

- Отлич-чно! – Бендер подскочил на ноги, взмахнул вверх обеими руками, шлёпнул себя ладонями по бёдрам, затем снова присел на корточки передо мной.

- А на дрожжевом комбинате как делают?!

- Выращивают культуру дрожжей. Кормят, поят, поливают. Как цыплят на птицефабрике. Когда дрожжи разрастаются, часть из них отбирают, высушивают, прессуют, упаковывают…

- Ну ладно, ладно. Хватит уже, я понял. Упаковывают, так упаковывают… Н-да. Н-да-а-а-а… О! Слушай! А когда дрожжевого комбината ещё не было, как люди делали дрожжи?

- Ну, индейцы инки, например, они разжёвывали зёрна маиса, это, типа, ихней кукурузы, а потом сплёвывали вместе со слюной. Там, в слюне, бактерии есть, такие же, как дрожжи. Сплюнутая масса бродила, а потом её пили. Чича называется.

Бендер снова поднялся на ноги, презрительно сплюнул:

- Тьфу, мерзость какая! Такой бражки нам не надо.

Хорошо, когда твой товарищ может плевать. Это обозначает, что у него в организме всё нормально с водой.

- Ладно. По-другому поставим вопрос. – Бендер снова присел передо мной на корточки. – Наши предки такой хренью не занимались, а хлеб пекли и «горилку» гнали. Откуда они брали дрожжи?

- Наши предки брали дрожжи с листьев яблони. Ну, либо с винограда.

- Во!!! – Бендер снова подскочил на ноги. Показал пальцем в сторону Мариштана. – У нас дохренища винограда! У нас полный Мариштан винограда! Ты сможешь сделать дрожжи из винограда?

- Смогу.

- А чего тогда мне голову дурил своими Митя-хондриями? Сразу бы так и сказал!

- А какого хрена ты дешёвые подколочки трындел: - «Шары гоняем, шары гоняем», - я скорчил рожу, передразнил голос Олега. – Блин, задрали одну и ту же тупость повторять.

- Димон, ты же сам говорил, что дважды повторенная шутка становится понятней. Вот я тебе и повторил, как тормозу.

Минут пятнадцать мы с Олегом беззлобно пообзывались друг на друга, но, сумели договориться, что с ближайшим караваном кто-то из нас пойдёт вниз и нарвёт в заминированном Мариштане винограда. Даже если с гроздями будет облом, то можно нарвать листьев, они-то, по любому, будут на кустах. А на виноградных листьях, как известно любому приличному химику, живут такие же, как на ягодах, дрожжевые бактерии. Ну, точнее, это – грибы, но нам, чтобы набухаться, и такой информации было достаточно.

После обеда мы с Олегом поведали наши мысли Андрюхе Шабанову. Тот подумал и сказал, что если мы полезем собирать разбросанный по минному полю сахар, то надо, заодно, поставить пару сигнальных мин, чтобы перекрыть несанкционированные подходы к посту. А ещё надо заминировать грот, который мы нашли с Серёгой Губиным. Мысль была здравая, мы с ней согласились и принялись изо всех сил воплощать в жизнь. То есть мы втроём принялись изготавливать взрывные устройства в шесть мужественных солдатских рук.

Для минирования грота мы решили использовать миномётную мину, у которой я выковырял вышибной патрон. Без патрона она больше не являлась огневым припасом, ею можно было только драться, как булавой. Но мы решили использовать заключенную в ней потенциальную энергию по прямому назначению. После ряда изощрённых манипуляций пристроили в неё запал от ручной гранаты и привязали к нему проволочную растяжку. Зачем мы это сделали, объяснить не могу. На нашем посту валялась целая куча мин ПОМЗ заводского изготовления, можно было взять любую, но мы, зачем-то «захимичили» супер-фугас из миномётной мины. Скорее всего, причиной такого поступка послужила наша молодость, некультурность и тяга к возвышенной науке глобальных естествоиспытаний.

После изготовления супер-фугаса мы принялись модернизировать ручные гранаты. Мысль заключалась в том, что гранаты РГД-5 имели тонкую осколочную рубашку, убойная эффективность осколков была невелика, а среди скал и вовсе сходила на нет. Основным поражающим фактором в скальнике являлась ударная волна (фугасное действие). Мы задумали увеличить данный способ воздействия на живую силу противника и решили привязать к РГДшкам по тротиловой шашке. Ещё одним аргументом в пользу данной конструкции было то, что из-за привязанной шашки граната не сможет далеко укатиться от цели по крутому склону вниз. Если она укатится от цели, от неё не будет толку.

Для реализации задуманного мы взяли из ящика три тротиловых шашки и принялись привязывать их проволочными растяжками к ручным гранатам.

Достаточно быстро, эмпирическим путём, было установлено, что округлую гранату никак невозможно привязать к кирпичеподобной шашке. Потому что круглое к квадратному не привязывается. Но на выручку к нам в сей же час пришла врождённая хитрожопость Бендера. Этот негодяй придумал и показал нам как сплести из проволоки сеточки и упаковать в них гранаты РГД-5. К двум упакованным гранатам мы привязали двухсот пятидесяти граммовые шашки, третью усилили четырёхсотграммовой шашкой. Потому что в ящике она размещалась всего одна. Если бы их было больше, то мы укомплектовали бы ими все три гранаты.

Как только Хайретдинов «ушел» в отдыхающую смену, то есть лёг в СПСе на матрас и уснул, мы утёрли локтем пот со лба, взяли три пустых вещмешка, дурацкую миномётную мину, несколько растяжек, колышки, две сигнальных мины и двинули по скалам с поста вниз.

Во время спуска я установил сигнальную мину в очень хитреньком месте. Прямо под нашим постом проходила тропинка между двух длинных скал. Забраться на пост можно было только по ней, природа создала очень удобное «узкое место». Мне показалось, что будет полезно перекрыть его растяжкой. По уму надо было устанавливать мину на обратном пути, чтобы самому в неё не впереться, но я решил, что надо освободить вещмешок, прежде чем собирать в него разбросанный по минному полю сухпай. Подумал, что потом из-под сухпая выковыривать колышек, растяжку и «сигналку» будет неудобно, а поставить мину прямо сейчас – очень удобно. Поэтому я остановился, выбрал место, на котором установленная растяжка, оказалась на уровне груди поднимающегося душмана. На такой высоте он не сможет её обнаружить, даже если попытается ощупывать руками тропу. На привычном расстоянии от почвы растяжки не окажется, душман наступит на скалу, оттолкнётся ногой он неё и влетит грудаком точно в проволочку. О том, что туда могу влететь на обратном пути я сам, или мои товарищи, почему-то не подумал. После окончания всех манипуляций я, довольный собою, полез вниз к Бендеру и Андрюхе. Они к тому времени заминировали грот и приступили к сбору разбросанного сухпая.

Собирать его было сложно, долго и нудно, потому что за каждой банкой приходилось прыгать с валуна на валун, потом ложиться на пузо, тянуться, подбирать, укладывать в вещмешок. Наступать ногами между скал и камней очень не хотелось, ибо каждый помнил, что стало с рядовым Ызаевым. Несколько часов мы занимались акробатическими этюдами на раскалённых валунах, затем нам с поста подали сигнал, что Хайретдинов проснулся.

Мы ломанулись наверх, как стадо взъерошенных сайгаков. Выше всех по склону находился я, поэтому поскакал впереди всех и сорвал на полном галопе свою собственную растяжку своей собственной впалой грудью. Сигнальная мина не стала терпеть подобного обращения, смачно выплюнула в раскалённое небо ударник с верхней крышкой и принялась со всей дури свистеть и визжать.

Нам стало понятно, что всё это безобразие услышал Хайретдинов, а значит, следовало чуть-чуть поторопиться. Потому что до его прихода хотелось успеть спрятать три вещмешка с «награбленным».

Благо, установленная мною растяжка находилась в четырёх метах ниже окопа Бендера. Мы «вспорхнули» в этот окоп, покидали вещмешки куда попало, перевесили оружие через бруствер, скорчили глупые рожи и пристроились смотреть вниз, на плюющуюся зелёными ракетами «сигналку».

Бородатый Хайретдинов со зверской гримасой выскочил из скал с автоматом наперевес. Его решительность и напор однозначно свидетельствовали, что он прибежал брать в плен диверсанта противника. Но вместо душмана наткнулся на трёх вооруженных долбаков, которые стояли и тупо смотрели вниз.

- Что уже опять натворили?! – Выкрикнул в сердцах разочарованный Комендант.

- Не, тарищ прапорщик. Оно само! Мы – ни-ни. Может быть, кошка? Или варан? – Мы честно раздували ноздри, делали брови домиком и разводили в разные стороны руками.

Хайретдинову оставалось только плюнуть на пол и пойти обратно без пленного душмана. Конечно же, он плюнул. Потом выругался нецензурной бранью, в очередной раз назвал меня «странным химиком» и ушел. После его ухода мои боевые товарищи тоже назвали меня таким же химиком. Видимо, обиделись за «сигналку».

После того как устроенный мной переполох угомонился, Герасимович принялся делить «награбленное». Руки его с завидной скоростью перекапывали содержимое трёх наших вещмешков, извлекали наружу и откладывали в сторону пакетики с сахаром, маленькие баночки со сгущёнкой и сосисочным паштетом.

У меня сложилось впечатление, что этот негодяй всю ночь пыжился на посту и перемножал в уме, сколько в двух больших коробах содержалось индивидуальных упаковок сухого пайка, сколько из них выпало на мины сгущёнки и сколько паштета. Я думал, что он завершит перебирать содержимое вещмешков и скажет: - «Так, пацаны, в скалах осталось валяться ещё три кусочка сахара!» Но он сказал:

- Никто же не пошёл, кроме нас. А раз мы такие инициативные и сознательные, вот эта маленькая кучка будет нам небольшой наградой. Но, поскольку я не свинья, то эти три баночки сгущёнки я положу в общий котёл.

Олег взял три баночки из кучки, закинул их в один из вещмешков.

- Но мы же не звали никого.

- Вот теперь позовём, когда есть угощение. А если бы позвали раньше, то ещё одна какая-нибудь скотина залезла бы в мину, как некоторые. Итак, вон сколько много отдаём! Я, даже, вот, даже сахара отдам. – Бендер взял в жменьку несколько кусочков сахара, бросил их в другой вещмешок. – А остальное – на бражку. У Димки скоро День Рождения. Надо же бражку поставить! Мм?!

Теперь оставалось лишь дождаться, когда Хайретдинов примет решение отправить вниз караван. Кто-нибудь из нас троих обязательно туда напросится и вернётся на Зуб Дракона с большим количеством стыренного в Мариштане винограда. Стыренного, прямо вместе с листьями. Потому что сожрать ягоды захочет каждый, а сожрать листья не захочет никто. И будет из тех листьев изготовлена закваска для вкусной и пьяной бражки.

25. Крейсер «Киров».

Перед ночным дежурством я очень сильно захотел заменить сгоревшую сигнальную мину, которую сорвал своей впалой грудью. Мина стояла в хорошем месте, перекрывала со стороны Хисарака единственный узкий проход к нашей точке. Это могло пригодиться в ночной темноте. Особенно если учесть тот факт, что я вчера выпустил из АГСа половину ленты точно в сторону противника. А мы все помнили, что душманы всегда «дают сдачи». Подстраховать сигнальной миной себя и товарищей было разумным желанием.

Вечером, в быстро надвигающихся сумерках, как только Хайретдинов ушел со Второй точки, я схватил заранее приготовленную «свежую» сигнальную мину и выскочил из траншеи вниз, в скалы. Сгоревшую мину менять на новую было делом быстрым и несложным. Колышки были уже вбиты, растяжка отмерена, эр-образная чека привязана.

Мне оставалось лишь отвязать сгоревшую трубку, привязать на её место новую, вставить чеку в ударник, вынуть предохранитель и - тикать!

В это время Бендер стоял на шухере, караулил, чтобы Хайретдинов не нагрянул незамеченным. А если бы нагрянул, то Бендер обязан был запудрить ему мозги, до тех пор, пока я не вернусь на территорию поста. Но ничего неприятного не случилось, операция по замене мины прошла без проблем, в рекордно короткие сроки.

Ночью мы заступили на парные посты. Ветра после захода солнца не поднялось, я сдуру подумал, что это хорошо, что не буду сильно мёрзнуть во время дежурства. Однако, из-за отсутствия ветра, откуда-то вырвалась наружу неимоверная стая мошкары. Маленькие, малюсенькие-премалюсенькие мошки вылетели огромным облаком из какой-то вселенской преисподней и принялись кусать меня всей весёлой гурьбой. Никогда не думал, что в горной пустыне, на высоте почти 3 000 метров, может где-то скрываться такая невменяемая шобла отвратительных кровососущих мерзавцев. Они звенели вокруг меня, кусали за руки, кусали за лицо. Изо всех сил я кутался в плащ-палатку, как от самого лютого горного ветра. Но пулемёт, всё же, надо было чем-то держать. И наблюдение требовалось вести. Поэтому кисти моих рук торчали из-под плащ-палатки, наблюдательная часть головы с органами зрения и слуха тоже. А я через каждые пять секунд обтирал ладошками то левую кисть, то правую, то лицо. Сидел и считал про себя: - «Раз, два, три, четыре, пять», – после этого тёр левой ладошкой по лицу, старался раздавить всю кусачую, звенящую мерзость. Затем снова считал: - «Раз, два, три, четыре, пять», – тёр правой ладошкой по лицу, давил зудящую мерзость. Потом опять: - «Раз, два, три, четыре, пять», – тёр рука об руку. Чтобы раздавить то, что уже впилось в кожу. Жуткая пытка насекомыми продолжалась всю ночь. Чтобы сделать себе хоть какое-то облегчение, я решил закурить, попытаться дымом отогнать от себя мерзких чудовищ.

- Димыч, бли-и-ин, атас, да?! – В темноте за моей спиной появился Бендер со снайперкой. Он тёр себя ладонями по физиономии. – Сожрут, нахрен, прямо на посту.

Дело было к утру, почти всю ночь мы отдежурили, вот-вот должен был случиться рассвет, наши муки должны были закончится. Но у нас уже не осталось сил терпеть надругательство насекомыми.

- Давай закурим, что ли? Может они от дыма сдохнут? Лошадь же дохнет от капли никотина?

Мы оба знали, что на парном посту часовым запрещено сходиться вместе. Мы оба знали, что на посту нельзя курить. Но, вот же оно, утро, спешит к нам, как Дедушка Мороз на Новогоднюю Ёлку.

- ЧПОК!!! – В ночное небо выстрелила «сигналка». И засвистела.

- Духи! – Бендер круто развернулся, кинулся в свою траншею с винтовкой наперевес.

В предрассветной темноте сработала ближняя сигнальная мина, которую я поменял накануне вечером. Её растяжка была установлена на уровне груди, а это обозначает, что сорвал её точно не варан, не дикобраз и не кот. Сорвал её человек, причем он подобрался к нашему посту на дистанцию в четыре метра, что наталкивало на самые нехорошие предположения о возможных вариантах развития будущего.

- ТА-ТА-ТА-ТА!!! – в темноте прогрохотала автоматная очередь. По звуку я определил, что огонь вёл автомат Калашникова калибра 7,62 мм. Значит это стреляли душманы. Наш полк был вооружен стрелковым оружием калибра 5,45, лишь разведрота использовала 7,62 в силу ряда причин. Но разведрота не должна, по идее, пытаться проникнуть на наш пост в предрассветной темноте, в «час волка», да ещё со стороны Хисарака. Мне очень не понравилось поведение нападающих, поэтому я решил дать им отпор, выхватил из бойницы пулемёт и двинулся из своей башенки в сторону стрельбы, на помощь Бендеру. Едва я сделал первый шаг из своего укрытия, в темноте клацнул гранатный запал. Через три секунды колыхнулась земля, со скал приподнялась и медленно поползла мелкая пыль. Такое случается после прохождения ударной волны. Шандарахнуло так, как будто в нашу гору долбанул снаряд главного калибра крейсера «Киров». Ну, либо Герасимович скинул на душманов усиленную тротиловой шашкой гранату. Я подумал, что вряд ли это – «Киров», и остановился в проходе между скалами. Потому что знал, сколько у Герасимовича таких гранат. Ещё две. Чтобы меня не расплющило взрывной волной, я прекратил движение вперёд и залёг.

Вскоре снова клацнул запал. Я вжался лицом в грунт. Пожалел, что не надел каску. Снова вздыбилась-колыхнулась земля, снова пошла пыль. В ушах тоненько зазвонил колокольчик. При таких сильных и близких взрывах мне стало очевидно, что если я встану, чтобы сгонять за каской, то тут же лягу. Меня собьёт с ног ударной волной и стукнет с размаху черепной коробкой о землю или о скалы. Такой эффект от ударной волны обычно приводит к травмам, негативно влияющим на здоровье. Чтобы от них уберечься, чтобы не забодать против своей воли планету Земля, я принял решение не вставать. Причем, весьма к месту, ибо звук третьего запала не заставил себя долго ждать.

Было очевидно, что мы слегка погорячились с размером тротиловых шашек из-за низкой квалификации в области сапёрных наук. Олег бросал гранаты в то место, откуда вёл огонь вражеский автоматчик, а он вёл огонь в упор, с дистанции четыре метра, где его настигла «сигналка». Из-за того, что тротиловая шашка вообще никак не катилась по склону, граната с шашкой падала чуть ли не за бруствером окопа и взрывалась прямо у нас под носом.

После того как клацнул третий запал, я подумал: - «А почему нам не пришло в голову привязать к гранате весь имеющийся на точке ящик тротила? Спихнули бы сейчас его за бруствер, а потом - БАХ!!! – и драные носки дымят на СПСе. И Хайретдинов больше не мучился бы с нами, назначил бы сегодняшний день - Днём Освобождения... от трёх придурков и ...

Земля колыхнулась в третий раз. Одеяло, закрывавшее вход в СПС, откинулось, из-под него выпрыгнул Хайретдинов с автоматом наперевес. На двенадцатой секунде войны Комендант поста пробудился, разгладил ладонями на себе обмундирование, взял личное оружие и выдвинулся для ведения боевых действий непосредственно своей персоной.

- А-А-А-А-А-А-А!!! – Заорал Прапор, как яванский носорог. – А-А-А-А, гандоны!!! Никак не настреляемся?! Делать, что ли, нехер ночью на посту?!

Очевидно, он подумал, будто мы с Олегом устроили стрельбу из желания «приколоться» от скуки ... чего греха таить, бывали и такие эпизоды в нашей службе. Поэтому Гакил Исхакович двинулся в сторону выстрелов и взревел настоящим правильным голосом Командира, от которого даже Камчатский Медведь с непривычки надул бы в штаны. Комендант шел в темноте между скал и орал, что сейчас с особым цинизмом, в самой извращённой форме, отделает этих грёбаных папуасов всеми возможными противоестественными способами, которые только сумело придумать человечество за всю историю своего развития со времён Верхнего Палеолита.

А душманы тоже умели понимать обидные слова по-русски. Похоже, они приняли вопли Коменданта на свой счёт. Понятное дело, не мог же Прапорщик назвать «грёбаными папуасами» две такие достойные, светлые, яркие личности, коими являлись мы с Олегом. Всем было ясно, что «грёбаные папуасы» - это Хисаракские душманы.

От рёва Хайретдинова пост №12 Зуб Дракона перешел в режим усиленного несения боевой службы по охране и обороне объекта. Манчинский на своей Третьей точке отобрал ручной пулемёт у Орлова и открыл заградительный огонь по плюющейся ракетами «сигналке». Сам Орлов принялся швырять туда же ЭРГДшки. На Первой точке Азамат Султанов, с хищным оскалом, туго «забил заряд» в «свой шайтан-труба» и принялся наводить в одному ему известном направлении. Мише Мампелю пришлось с ужасом прятаться от раструба гранатомёта, чтобы реактивная струя при выстреле не размазала Мишу по скалам.

Душманы прикинули расклад: Герасимович кидается бомбами стратегического назначения, по всей линии хребта оживились огневые точки, и в добавок ко всему из темноты пошёл в наступление целый Комендант Поста. Он наступал и орал на весь Хисарак:

- Я вам сейчас постреляю тут! Я вас всех сейчас поставлю в третью позицию и шестнадцатью разными способами буду делать себе плотские утехи! Чтобы больше ни одного выстрела по ночам не слышал!

Душманы оказались совсем не готовы к такому предложению. Не, ну, ладно, один-два из них, может быть, и согласились бы. Может, даже удовольствие получили бы от этого. Но чтобы всех - такого уговора не было. Причём, он на весь Хисарак орал, вся округа в радиусе на три версты обо всём догадалась. Если завтра дразнить станут, то Хисарак в Петушки переименовывать придётся что ли?

Раньше духи привыкли, что они постреляют, в них постреляют. А в эту ночь всё пошло не по плану. Душманы пришли к посту Зуб Дракона, в предрассветной тишине, а им Комендант выкатил совершенно неприемлемый шар.

«Эротоман какой-то!», – подумали душманы и кинулись наутёк. Они не догнали, что это Олега и меня собирался отмотыжить Комендант. А так бы остались на пару минут, посмотреть, как это будет происходить... хотя, в темноте плохо видно. Чё там смотреть?

Ну, в общем, бородатые свалили под покровом темноты. Хайретдинов в тех же условиях дошел до окопа Бендера. Бендер в состоянии, далёком от «приколов», доложил, как сумел, взволнованным голосом:

- Духи, тарищ прапорщик! В меня стреляли. Метров с четырёх-пяти!

- Какой, нахрен, стреляли! Сам стрелял, бездельник!

- У меня снайперка, тарищ прапорщик. Она очередями не может.

- Хм. – Прапорщик осёкся. – Ладно. Рассветёт, тогда посмотрим, кто в кого тут стрелял. И смотри мне! – Хайретдинов отпустил автомат и погрозил Бендеру кулаком. - Если наегорить меня пытаешься! У-у-у, гляди мне тогда.

Хайретдинов ушёл. Мы с Бендером стояли и смотрели друг на друга. Насколько можно было смотреть в темноте.

- О-фи-геть, Димон! Да?

Остаток ночи мы провели на стрёме. Если бы Хайретдинов не грозил кулаком, то покидались бы в скалы гранатами. Для объяснения духам, куда не надо ходить. Но Прапорщик шутить не любит, поэтому гранаты мы держали под руками, но не кидались. Лишь пыжились и буравили темноту глазами.

Через несколько десятков минут рассвет выпрыгнул из-за хребта, с той стороны, где Пакистан. С Востока, короче, как и вчера. Светает в Афгане быстро, поэтому вскоре сделалось светло, в окопе Бендера появился Хайретдинов. Ну, и я, понятное дело. Как же они без химика?

- Ну, показывай! Где тут кто в тебя стрелял.

- Вот, вот! - Олег тыкал пальцем в свежие выбоины, которые красовались на скале за его спиной. – А ещё вот, и тута, тоже, вот! Четыре дырки. Вон оттуда стрелял. – Олег показал вниз, в проход между скал.

Хайретдинов не издал ни звука. Просто развернулся и ушёл. Знал бы он… Если бы он только мог предположить, что ещё отчубучат три его подчинённых со Второй точки! Если бы он это знал, то пристрелил бы нас с Бендером и Шабановым прямо здесь и сейчас. Но не пристрелил. Поэтому после завтрака эти три раздолбая притащили пред его ясные очи три вещмешка, наполненные консервными банками. Теми, что вчера были подобраны на минном поле. А это значит… а это обозначает, что они ослушались приказа Командира Полка и самовольно выходили за границы поста. А это, как говориться в армии, - это полная жо… Жозефина Мутцебахер. Но, три вещмешка жрачки, это не хрен в стакане. Они были очень нужны для поддержания надлежащей физической формы и боеготовности личного состава на высоте Зуб Дракона. Что теперь следовало Коменданту делать с этими нарушителями воинской дисциплины? Хвалить, или наказывать?

Хайретдинов похвалил. Правда, в процессе назвал нас малолетними придурками и ещё произнёс в мой адрес на татарском языке что-то похожее на слово «химик» и название крейсера «Киров».

26. Вараны и орлы. Флора и фауна.

Жили были на Зубе Дракона вараны. Они это делали на Гиндукуше со времён Пророка Магомета, поэтому к моменту нашего прибытия нормально обосновались, освоились и чувствовали себя, как в естественной среде обитания. Из-за этого особо прожорливые особи вырастали до устрашающих размеров и походили более на крокодила, нежели на ручную ящерицу. Сам я такого чуда-юда никогда не видел, но слышал рассказ, в достоверности которого не сомневаюсь, но думаю, что можно учесть «поправку на ветер», связанную со способностью искаженного сознания добавлять несколько миллиметров к размеру и несколько миллиграммов к массе рассматриваемого объекта. В общем, мой дорогой товарищ, боец из нашей роты, Сулейманов Ахмед Ахмедович рассказал историю:

- Маленьких варанчиков я видел на Саланге и в Кундузе, но с большими там не сталкивался. А в Панджшере довелось. Летом 1985-го года нашу роту послали прочёсывать гору. Встали мы цепью и пошли с гвардией. А я с земляками-чеченцами «курнул» по тихой грусти как раз перед тем, как нас послали в цепь. Я шел весь в своих думках, ждал «прихода», руки болтались на пулемёте. Вдруг прямо из-под моих ног сорвался крокодил. Он шарахнулся от меня, я – от него! В разные стороны, короче, кинулись оба. Метров шесть или семь я отбежал, потом вспомнил, что у меня же пулемёт с собой. Я снял оружие с предохранителя, развернулся, глянул, а напротив меня встал на задние ноги настоящий крокодил! Вот там я и увидел эту массу, это не передать словами. Он полтора метра был, как минимум. Как он встал, так я понял, что сейчас нападёт. Если бы я был без оружия, то ещё неизвестно, чем бы дело закончилось. Но, против пулемёта, понятно, ему ловли не было. Зря он вставал, мог бы ещё пожить.

Такие большие вараны, как тот, что посетил Ахмеда, к нам на Зуб Дракона не заползали. Может быть это связано с тем, что мы курили сигареты заводского производства, а может с чем-то другим. В основном по скалам на нашем посту скакали рептилии размером до полуметра в длину вместе с хвостом. Таких было – пруд пруди. Они регулярно выползали на валуны и грелись на солнце. Если эту зверюгу потревожить, она начинала мелко трясти головой вверх-вниз и злобно шипеть. В советском солдате того периода содержалось семьдесят килограммов живого и трезвого веса, а в варане едва ли набиралось два. Но наглые животины регулярно пытались «наезжать» на моих дорогих боевых товарищей. Объяснять варанам насчёт весовых категорий было бесполезно в силу тупости последних. Поэтому мы брали в правую руку то, что не жалко, чтобы улетело на минное поле, и швыряли в наглую скотину, размахнувшись из-за уха. Но хорошо прогретые на солнце ящерицы проявляли непревзойдённую резвость и великолепную реакцию. С трёх метров куском базальта поразить варана было невозможно. Он реагировал на движение, разворачивался к обидчику кормовой частью и начинал прыгать со скалы на скалу, извиваясь всем телом. А боец, как зенитчик, булыжниками вдогонку – пиу-пиу-пиу! Как говорилось в старинном фильме: - «Бац-бац и мимо».

В одно яркое солнечное утро, посреди вараньих угодий, из СПСа на четвереньках вылез наш Прапор с сигаретой в зубах. Он встал на ноги, разогнулся, поднял вверх обе руки, сладко потянулся, щурясь на яркое афганское солнце.

- А! А-А!! А-А-А-пч@уй!!! – Рявкнул Комендант поста в нецензурном чихе. Сигарета вылетела из его рта, описала пологую дугу и скрылась среди скал на минном поле.

- А, ёж твою мать! Последняя, с-сука, сигарета с фильтром!

- Будьте здоровы, товарищ прапорщик! – Герасимович светился счастьем и преданной улыбкой. Он явно подтрунивал над своим командиром, об этом свидетельствовала наглая солдатская морда. Видел, гад, как полетела сигарета, но ведь до него не «дободаться», потому что здоровья пожелал прямому и непосредственному начальнику.

- Ага, спасибо. Лучше за Хисараком веди наблюдение, а не за мной.

Олег круто развернулся к Хайретдинову задом, к Хисараку передом, отцепил от «снайперки» оптический прицел, демонстративно поднёс его двумя руками к правому глазу. То есть, выполнил указание начальника сиюсекундно.

- Ну, клоун, ну что ты скажешь?! - Хайретдинов сокрушённо покачал головой, почесал пятернёй волосатую грудь и пошёл проверять посты. А я залез в окоп к Олегу, развалился на дно в тенёчке, решил позубоскалить над историей с последней сигаретой:

- Пристрелит тебя когда-нибудь Хайретдинов.

- Меня-то за что?! Пока Мампель жив, мне ничто не угрожает. – Олег светился радостью от своей «гениальной» выходки.

Мы, как умели, обсмаковали мысль про Мампеля, затем, про последнюю сигарету с фильтром. Потом я посоветовал Олегу установить прицел обратно на винтовку:

- Подурачился и хватит. Прицел должен быть на оружии, а если хочешь в руках чего-нибудь подержать, то для этого промышленность выпускает бинокли.

- Я и так успею. – Уверенно заявил Олег.

В этот момент вселенского бытия к нам в окоп запрыгнул Шабанов. Он пристроился на бруствер для стрельбы с упора, задрал ствол автомата вертикально вверх.

- Во, смотрите, пацаны, как я ему сейчас засажу!

Мы посмотрели туда, куда был направлен ствол Андрюхиного автомата. Там, наверху, прямо над нашими головами проплывал огромный коричневый орёл. Он широко раскинул свои могучие крылья, торжественно парил в воздухе на восходящих потоках.

- Стой, дай я! – Бендер кинулся к своей винтовке. – Не стреляй! Я из снайперки его собью!

Олег, трясущимися от возбуждения руками, попытался насадить прицел на полозок крепления. Прицел подпрыгивал в руках и никак не хотел устанавливаться. Олег дул в пазы, чтобы выдуть оттуда песок и пыль, тёр рукавом гимнастёрки. Прицел не устанавливался.

Шабанов встал с колена, поставил автомат на предохранитель, закинул его себе за спину стволом вниз:

- Олег, успокойся. Орёл уже улетел.

- Да у меня просто не получилось! – Олег поднял взгляд от винтовки к небу, посмотрел на орла, заплывающего в воздушных потоках за вершину горы Форубаль. – Да я ему прямо в чайник засандалю из снайперки… в следующий раз. Вот увидите!

Мне стало жалко орла. За что его убивать? Из-за дури и бахвальства? А он, небось, внесён в Красную Книгу. Я решил немного «зашугать» пацанов, чтобы не пуляли, куда попало.

- Слышь, пацаны, а я, когда в Баграме ходил к спецназовцам, которые здесь, в Рухе стояли, я слышал от них, что убить орла – это плохая примета для человека. Спецназовцы говорили, что у них летёха со взвода обеспечения застрелил орла. А потом они поехали в колонну, попали в засаду, и тот летёха погиб.

- Димон, ты сколько классов окончил? Три? Три с половиной? – Шабанов постучал согнутым указательным пальцем себя по лбу. – В засаду попадать – вот плохая примета. А в орла попадать, ой, я вас умоляю!

На Третьей точке что-то сильно бахнуло. В воздух из-за скал подлетело чёрное тротиловое облако.

- Кажись, снова подрыв! – Шабанов кинулся в СПС. – Так, мужики, я хватаю ИПП, вы жгут и промедол. И бегом на Третью!

Бендер ладошкой схватился за петличку на гимнастёрке, убедился, что шприц-тюбик с промедолом находился на месте. Я сорвал с приклада пулемёта намотанный медицинский резиновый жгут. Из СПСа выскочил Шабанов с ИПП в руках. Из нагромождения скал выпрыгнул Хайретдинов с автоматом наперевес. Вчетвером мы побежали на Третью точку. К моменту нашего прибытия там уже толпилось несколько бойцов. У кого-то в руке болтался жгут, у кого-то – перевязочные пакеты. Хайретдинов подскочил к бойцам:

- Кто на этот раз?!

Ниже нас по склону, на скале, вытанцовывал невероятную джигу Петька Слюсарчук, обмундированный лишь в армейские штаны. Вокруг него ветерок разносил чёрные клубы тротилового дыма. По окрестностям воняло горелой резиной и ещё какой-то дрянью, но запаха палёного мяса не чувствовалось.

- Слюсарчук, что за хрень ты вытворяешь?! – Хайртединов оглядел Петьку с головы до ног на предмет цел тот или ранен.

- А то ж нiчога! То я каменюку у варана пустыв. От, бiсова скотына! – Петька поднял за хвост прибитого булыжником варана. Над его бездыханной тушкой Петя вытанцовывал Танец Победы.

- А та ж каменюка вiдпрiгнула! Тiлькi мiну споганыв.

- Слюсарчук, блин! – Хайретдинов взялся рукой за волосатую грудь. – У меня сердце когда-нибудь из-за вас остановится. Ты полтора года служишь! Как ты можешь быть до сих пор таким долбаком?

Если бы не пришибленный варан, то Хайретдинов, скорее всего, пришиб бы Петьку. Но варан являлся доказательством солдатской меткости, а значит молодецкой удали и профессиональной пригодности. Хайретдинов горестно махнул на Петьку рукой и пошагал прочь.

Поверженную рептилию мы выменяли у Пети на полувыпотрошенную «Донскую» сигарету. У нас созрел коварный план, а Петя не хотел расставаться с бездыханной тушкой. Потому что весь пост Зуб Дракона швырял в этих «бисовых скотын» булыжниками, и только Слюсарчук Пётр Иваныч угодил варану прямо в башку. А ещё, тем же самым камнем обезвредил ПМНку. Это было невероятное везение. А Бендер ухмыльнулся и сказал, что он точно знает, как называются те, кому везёт.

Дохлая рептилия нам понадобилась из-за того, что Хайретдинов перевёл Мишку Мампеля на «Первый точку» и назначил кашеварить на импровизированной кухне. А Хайретдинов родился и вырос на Волге. У меня сложилось устойчивое мнение, что он с детства привык перекрикивать Матушку Волгу с одного берега на другой. Потому что каждый день перед обедом он перекрикивал весь пост Зуб Дракона и половину ущелья Хисарак:

- Мампель! Мне сегодня приготовь «Завтрак туриста»! И слей весь бульон, нахрен за бруствер! Сделай с поджарками по-татарски!

Это кулинарное пристрастие Коменданта подтолкнуло нас к мысли, что на горе Зуб Дракона никто не построил кинотеатра, планетария или филармонического зала с органной музыкой. А раз так, то мы имели право сделать себе культурное развитие путём постановки комедийного этюда силами местной самодеятельности для розыгрыша доброй пьесы по сценарию, написанному в собственном коллективе. Никто не может так по-доброму разыграть товарища, как его боевые друзья. Потому мы втроём, как три ду… диверсанта, вылезли с территории поста, подобрали пустую, выброшенную за бруствер, банку от мясных консервов «Завтрак туриста», засунули в неё вниз башкой дохлого варана, спрятали за спиной Бендера и понесли эту чудесную конструкцию на кухню.

По прибытии на «пищеблок» мы с Шабановым взялись парить мозги Мишке Мампелю насчёт количества чая, который он нам налил в котелки, а Бендер уволок еду с поджарками, готовившуюся для Прапорщика, спрятал её за ближайшую скалу и поставил вместо неё на плиту банку с вараном. Мы хотели немножко пошутить, даже не уносили далеко настоящий «Завтрак туриста». Подумали, что чуть-чуть поржём над Мишкой и вернём всё на место. Но Мишка очень сильно «завертелся и замотался» в кухонных хлопотах. Он настолько устал, что засунул в «топку» кусок тротила вместо пачки аммонала. Аммонал во время горения не коптит, а тротил коптит и даже очень. В результате Мишка сделался похож на подводника в чёрной хэбухе и с закопчённой рожей. Бендер поставил на плиту банку с дохлым вараном, а «подводник» суетился вокруг и никак не мог заметить, что из банки торчат лапы с черными отвратительными когтями, длинный хвост и дырка задницы. Зрелище было настолько омерзительное, что вызывало натужный позыв к блевоте. Особенно гадко выглядели черные когти. Но Миша никак не мог этого разглядеть.

Что нам оставалось делать в такой ситуации? Надо было либо ткнуть пальцем в банку с вараном и испортить развитие сценария, либо потихоньку удалиться за скалу и мерзко хихикать. Ясен пень, что мы пошли за скалу мерзко хихикать.

Через пару минут с кухни раздался жуткий крик:

- А-А-А-А-А-А-А!!!

В какое-то мгновение мы решили, что это Хайретдинов пришёл получать обед, увидел, что сделалось с его «Завтраком туриста» и взревел, как стадо бизонов. Хихикать мы принялись пуще прежнего, но усиленно закрывали себе рты ладошками, чтобы не «спалиться». Тут, на «сцену» нашей самодеятельной комедии, в самом деле, ворвался Хайретдинов. Мампель так жутко орал, что Хайретдинову пришлось лич-чно прибыть с проверкой, кому там срочно понадобилась медицинская помощь. После этого они орали вдвоём. Потому что варан в банке находился без масла и комбижира, он пригорел, задымился и, вдобавок к своим гнусным когтям, начал распространять невообразимое зловоние.

Мы перестали смеяться. Задуманная нами комедия стремительно перерастала в суровую драмму с двум буквами «м». До нас дошло, что люди, пережившие такие бурные эмоции, растерзают нас за «сценарий» и наделают из наших бренных останков консервов на весь Зуб Дракона на два месяца вперёд. Без бульона и с поджарками.

Из-за желания пожить хотя бы ещё немного, мы решили уйти по-английски, наплевав на задуманный ранее сценарий. Стыренную с кухни банку настоящего «Завтрака туриста» пришлось молча сожрать в три угрюмые хари. Ну, не выкидывать же, в самом деле, продукты питания? Поверьте, никакого удовольствия от такой еды мы не испытали. Просто уничтожили следы.

На наше счастье Мампель и Хайретдинов подумали, что варан забрался в банку по своей собственной инициативе, выжрал обед, приготовленный для прапорщика и изжарился там из-за своей природной тупости. То, как Миша орал, то как он побледнел, даже через слой тротиловой копоти, это всё натолкнуло Хайретдинова на мысль о том, что Мишка не притворялся.

А значит варан – сам!

27. Смертничек.

Словом «смертничек» в нашем горнострелковом батальоне называли опознавательный медальон военнослужащего, введенный в Красной армии приказом Реввоенсовета в 1925 году. Это устройство состояло из пластикового пенала с бланком

и предназначалось для хранения всех необходимых сведений о бойце. Придумано это для того, чтобы патологоанатомам было проще составить себе мнение насчёт останков, если произойдёт что-нибудь нехорошее.

В Советской Армии «восьмидесятых годов» на территории Советского Союза солдатам и сержантам срочной службы опознавательные медальоны не выдавали. А за территорией Союза произошло вовсе наоборот. Едва мы прибыли в Баграм, перед началом Панджшерской операции, нашу роту застроили и поставили задачу каждому солдату заполнить «смертничек». По понятным причинам, мы сразу же догадались, что прогулка в Панджшер будет сущей безделицей, настроение у меня сделалось очень жизнеутверждающим, захотелось петь, плясать, собирать в поле цветы и наслаждаться пением птиц. Потому что, был шанс, что вижу это всё в последний раз.

«Ну и хрен с ним, раз в последний», - подумал сам себе я, ибо в гвардейском 365-ом полку в/ч 44077 меня научили, что советский солдат никогда не очкует, он сделан из брони и бетона. Как говорил кто-то из великих: - «Смелого пуля боится, об смелого гнуться штыки».

На этой патриотической ноте командир роты старший лейтенант Рязанов приказал Старшине выдать личному составу, то есть нам, опознавательные медальоны военнослужащего. Бланки следовало заполнить шариковой ручкой, затем поместить в пенал, завинтить крышкой и разместить в карман своего обмундирования.

По обычной армейской логике, пеналов хватило не на всех. Рязанов перед строем, в доходчивой манере, привёл цитату из расхожего армейского фольклора:

- Убили знаменосца - возьми автомат другого!

Эта фраза обозначала, что каждый боец, кому не досталось пенала, обязан проявить смекалку, находчивость и крепость морального духа. Он должен выдернуть пулю из патрона, высыпать из гильзы порох себе под ноги. После чего, задача сводилась к предыдущей: заполнить бланк, разместить в опустевшую гильзу, заткнуть ранее выдернутой пулей и упаковать в карман обмундирования. Как вариант, Ротный разрешил навесить гильзу с посмертной запиской на шею при помощи ниточки. Да-да, в армии всё устроено именно так: если командир разрешит бойцу надеть штаны, то боец будет щеголять в штанах, а если не разрешит, то это будет называться «форма номер один».

Большинство бойцов нашей роты не захотели носить на шее верёвочку с патроном и разместили «смертнички» в маленькие карманчики армейских брюк, которые промежду собой мы называли словом «пистон».

По прибытии в Панджшер наша рота заняла господствующие высоты в горах вокруг н/п Руха и организовала там посты боевого охранения. Лично я угодил на пост №12 Зуб Дракона. В одну из холодных, бесконечно длинных ночей, я сидел на этом Зубе, точнее, на армейском ящике из-под гранат и дежурил изо всех сил с пулемётом в руках. В третьей декаде ночи, на Третьей точке, в третий раз неожиданно сработала сигнальная мина. Понятное дело, что началась стрельба, в скалы полетели ручные гранаты. Как обычно, на двенадцатой секунде войны, на место событий прибыл Комендант поста прапорщик Хайретдинов с автоматом наперевес, устроил рёв и мат. Душманы от такого оборота событий сделались деморализованы, дезорганизованы и принялись грустно сожалеть, что рыпнулись ночью на наш пост. Мне стало ясно, что вот-вот их плотные колонны дрогнут, начнут откатываться назад и выйдут из сектора моего обстрела. А в секторе моём кромешная была темнота. Но, это нисколечко не означало, что там не могло находиться плотных колонн душманов. Если человек не видит суслика, это не значит, что суслика нет. Та же логика могла быть применима к душманам. Иначе, для кого Комендант так громко и круто матерился?

С этими героическими мыслями я принял решение открыть кинжальный огонь по душманскому флангу. У них, точно, в этом месте темноты должен быть фланг. А как же иначе? Из-за этих логичных рассуждений и ещё немного из-за скуки, я нажал на спусковой крючок. Мой пулемёт дал в темноту короткую очередь, после чего неожиданно для меня заглох, как мотоцикл без бензина.

- Чё за хрень, - подумал я сам себе, - где мой кинжальный фланкирующий огонь? Как могло случиться, чтобы ручной пулемёт Калашникова вдруг перестал стрелять? Так не бывает.

В полных недогонках я передёрнул затвор и повторно нажал на спуск. Выстрела не произошло. Я передёрнул ещё раз, снова нажал на спуск. В ответ снова раздалась тишина. В третий раз я потянул на себя рукоятку перезарядки и обнаружил, что с каждым передёргиванием затворная рама закрывалась всё меньше и меньше. А темнота кругом была настолько плотная, что я мог действовать только наощупь.

В кромешной тьме я вынул из бойницы пулемёт, положил себе поперёк коленей, решил снять крышку ствольной коробки. Обстановка на посту достаточно сильно склоняла к нервозности: вокруг в разные стороны метко палили мои товарищи, попадали по скалам, от скал летели и выли рикошеты, в хаотическом порядке гремели разрывы гранат и некультурная брань Коменданта. В такой ситуации мне очень захотелось, чтобы руки мои не дрогнули, детали пулемёта из них не выпали, никуда далеко не укатились в темноте. Ищи-свищи их потом в куче стреляных гильз.

Снял я крышку, запустил пальцы в кишечник пулемёта и обнаружил тройное утыкание. То есть, три патрона один за другим уткнулись в патронник и торчали там, как вилка выше обратной стороны коленок.

Выковырял я патроны из патронника, бросил под ноги, не захотел в темноте, в ходе боя, вставлять их в пулемёт второй раз. Боеприпасов было много, поэтому меня занимали не патроны, а причина, из-за которой они не пролезли в ствол. Отчего такое могло произойти? Можно было, конечно, собрать пулемёт обратно и притвориться, что я всё починил, бросил на пол патроны и всё стало нормально. Но, мы же не дураки, мы же - советские солдаты. Нас в школе, на очень полезной для долголетия дисциплине НВП (начальная военная подготовка), грамотно и методично научили обращаться с автоматом Калашникова.

Мне показалась логичной мысль, что, ствол был чем-то заткнут, из-за этого патрон не мог пролезть внутрь. Что туда могло попасть было не ясно, тем более, что пулемёт сделал несколько выстрелов. Но патроны-то в ствол не пролезли. Я решил исследовать канал ствола на предмет засора, вытащил со штатного места шомпол, закинул в ствол. Шомпол звякнул в стволе и застрял, не вывалился внутрь ствольной коробки. Понятное дело, что упёрся в засор. За моей спиной нависала огромная скала я ударил в неё стволом с торчащим из него шомполом. Шомпол выбил засор, с мелодичным звоном влетел внутрь пулемёта.

На уроках помянутой мной НВП (начальной военной подготовки) меня и моих одноклассников обучили разбирать и собирать автомат Калашникова с завязанными глазами. Собрал пулемёт в темноте я секунд за 20-30, высунул в бойницу, открыл огонь во фланг плотной колонны душманов. Душманы очканули и подались наутёк. Обороноспособность поста Зуб Дракона восторжествовала, оставалось лишь узнать, что за предмет находился в канале ствола моего пулемёта.

Утром, после рассвета, я поднял с пола своей башенки три целых патрона, гильзу, пулю и бумажку с надписью: «Рядовой Орлов Андрей Викторович. 7 рота. Город Всеволжск, Ленинградской области». Бумажку обожгло вспышкой капсюля, прожевало через внутренности пулемёта, но каракули на ней вполне читались.

- Что это всё обозначает? – С долей удивления подумал я.

Этот натюрморт обозначал, что Орёл в Баграме заполнил «смертничек», запихал в гильзу с целым капсюлем и заткнул пулей, но пулю разместил не задом наперёд, а передом наперёд. Затем положил это всё в карман своих армейских штанов. Острая пуля, во время эксплуатации обмундирования, проткнула в кармане дырку, патрон вывалился на поверхность планеты Земля.

Ну, а, там-то, его пионЭры

подобрали с планеты ЗемлИ

и, приняв безопасности меры,

в райотдел КГБ отнесли.

А если не выпендриваться, но говорить нормальным русским языком, то этот патрон подобрал я. Потому что негоже топтаться солдатскими гамашами по хлебу и по боеприпасам. Это такая русская народная примета. И узбекская, кстати, тоже.

Внешне подобранный мной патрон ничем не отличался от всех остальных, поэтому я зарядил его в магазин пулемёта и принялся изо всех сил сторожить южные рубежи Отечества. Потом наступила ночь, из-за ночи сделалась темнота, в темноте я открыл огонь во фланг душманской колонны. А дальше мы уже знаем, что получилось.

По утру я разгадал выпавший на мою долю ребус, сокрушенно покачал коротко стриженной башкой и потопал к Андрюхе Орлову, понёс ему про… потерянный им «смертничек». Пока пробирался через скалы, улыбался как картина Лэ.Давинчи «Монна Лиза», представлял, как засуну с размаху Андрюхе в очко предмет, который заставил меня ночью сильно переволноваться. Но улыбка моя почти сразу сменилась на гримасу недоумения. Потому что из скал Третьего поста раздались весёлые ноты марша «Парад-але»:

- Тра-та-тара-дара-дара! Тру-ту туру-дуру-дуру! – Кто-то самозабвенно исполнял на губах старинный цирковой марш. Я подумал, что у этого персонажа от бессонной ночи сделалось нехорошо с головой и прибавил шагу.

На Третьем посту, на зелёных ящиках из-под гранат, как в партере цирка, со счастливыми улыбками на лицах сидели Саня Манчинский, Петя Слюсарчук и Миша Гнилоквас. Они восторженно смотрели на паясничавшего посредине территории Андрюху Орлова. Раздетый до пояса Орёл стоял на полусогнутых конечностях в позе силового жонглёра, с отставленной в сторону Хисарака задницей, и изображал невероятную пантомиму. Он размахивал пустым ящиком из-под патронов, на котором отчетливо выделялась заводская надпись «29 кг».

Орёл изображал, будто в его руках офигенно тяжелая гиря. Он выжимал её над головой, опускал с размаху между ногами, рывком снова вздымал вверх, подседал под этот спортивный инвентарь, всем своим существом показывал тяжесть, мощь и инерцию атлетического снаряда. На вдох и выдох он речитативом декламировал речёвку своего личного сочинения:

- Нахер все шашки! - «Гиря» пошла вверх.

- Шахматы - к чёрту! - «Гиря» пошла вниз между расставленными ногами.

- Занимайтесь, ребята! – Орёл присел, рывком вознёс «гирю» над головой.

- Гиревым, сука, спортом! – С деланным усилием Орёл встал, удерживая «гирю» на вытянутой руке над головой. Он вибрировал всем телом, якобы от натуги, затем изящным движением отбросил, ставший вдруг лёгким ящик. С театральным пафосом, вытянул вперёд руку, громко провозгласил:

- Граждане! Занимайтесь гиревым спортом! Он развивает силу, ловкость, выносливость... И боковое зрение!

Заключительный аккорд речитатива опрокинул зрителей на спины. Они задрали к Афганскому небу ноги, принялись ими мелко сучить и дружно ржать. Подчиняясь чувству солдатского коллективизма и солидарности, я тоже шлёпнулся на тропу, тоже задрал к небу свои гамаши. Тоже громко заржал.

- Ну, чего припёрся?! – Орёл выдержал паузу, предназначенную для групповой ржаки, затем важно обратился к прибывающей публике в виде меня:

- Занимай места - согласно купленных билетов!

После окончания приступа хохота я поднялся с тёплой Афганской земли, протянул Орлу на открытой ладошке записку, гильзу и пулю:

- На! Это тебе оплата за билет. Не теряй больше. А пулю вставь остриём внутрь гильзы. Чтобы карман не протыкала.

- Ё-маё, Димон! – Орёл в мгновение ока перестал улыбаться. Он с ужасом смотрел на протянутую к нему ладонь.

- Чё, ё-маё? Это не ты, это я говорю «ё-маё»! Из-за этой хрени мне ночью пулемёт заело.

- А ты теперь мне отомстил? Тоже мне, друг, называется.

- При чем здесь отомстил? При чем здесь, друг? Ты потерял, я нашел и вернул.

- Когда я потерял, я-то решил, что всё, повезло мне - Костлявая мимо пройдёт. Решил, что не понадобится мне «смертничек»! А ты мне его снова принёс. Ещё и через пулемёт пропущенный. Кто ж такие вещи возвращает?!

- Андрюха, ты чего? Ты завязывай… - Опешил я от неожиданного оборота событий. Только что Орёл паясничал и веселился, а тут, в долю секунды сник, осунулся и, как будто бы, даже, постарел. От неожиданности я застыл с протянутой к нему ладошкой, забормотал бессвязные слова:

- Да это всё брехня, Андрюха, завязывай…

- Я завязал. – Орёл сгрёб с моей ладошки протянутые ему предметы и побрёл в СПС. – У меня отдыхающая смена. Так что я – всё, я завязал.

Орёл встал на четвереньки, заполз в проход СПСа, завешенный одеялом.

- Что ты ему такое принёс? – Миша Гнилоквас поднялся с зелёного ящика, с его лица ещё не успела сползти улыбка. – Орла так перекосило, будто ты ему Черную Метку вручил.

- Блин, ещё один! Миша, вы сговорились сегодня? Это просто его патрон, с его запиской. Понимаешь? Просто - патрон! Колдунов не бывает, мистики не бывает! Не нагоняй жути, это всего лишь патрон!

- Ладно, успокойся. – Миша тоже помрачнел и перестал улыбаться. – Ты уже это сделал. Ты уже отдал.

- А ёп-перный театор, лучше бы, я эту херь за бруствер выбросил! – Я в сердцах плюнул под ноги, развернулся и пошел с Третьей точки.

- А я тебе за это и толкую! – крикнул Миша мне в след. – Лучше бы ты выбросил!

28. Трубка.

После очередного, бесконечно длинного ночного дежурства, нас с Бендером сменил Шабанов. Андрюха заступил на пост в траншею Олега, поднял к глазам бинокль, принялся гипнотизировать Хисарак. Мы с Бендером поползли на карачках в крытый плащ-палаткой СПС до компании к Ефремову и Хайретдинову.

В СПСе Бендер расселся по-турецки на пыльном матрасе, подтащил к себе за лямку вещмешок, развязал горловину, порылся в содержимом и выложил на матрас пять оранжевых пачек «Донских» сигарет:

- Вот и всё. Последние сигареты. На потом ничего не осталось. Если с караваном не пришлют курево, то уже послезавтра будем сосать лапу.

Ефремов, сидевший рядом с Бендером, вытащил из-под спины свой вещмешок, вынул из него две пачки «Ростова» с фильтром, бросил их в общую кучу:

- Вот. У меня тоже последние.

- Спасибо, конечно. – Бендер подобрал «Ростов», протянул обратно Ефремову. – Но это нас не спасёт. Надо придумать что-то основательное.

В этот момент мне на ум пришли воспоминания из прошлого. В детстве, когда я был ребёнком, мы с пацанами завсегда играли в индейцев. Общеизвестно, что у любого уважающего себя индейца непременно должна быть Трубка Мира. Поскольку мы себя очень уважали, нам пришлось закатать рукава и соответствующую трубку изготовить. Не из хулюганских побуждений, ни-ни! Исключительно из любви к искусству и исторической реконструкции. Курили мы в той трубке всякую фигню – листья дуба, листья клёна. Хвою сосновую пробовали курить. Дым этих снадобий был горький и отвратительный, от него мы кашляли и плевались, но трубку-то сделать умудрились.

В горах, на Зубе Дракона, я решил воспроизвести детский опыт рукоделия. Инструмента, правда, не было совсем никакого: ни ножовки, ни дрели, ни свёрл. Из приспособлений для деревообработки имелся лишь большой складной душманский нож. Поглощённый мыслями о босоногом детстве, я вытащил из кармана гимнастёрки нож и разложил.

- Хо-ба! Вот это да! – Бендер выхватил нож у меня из рук. – Хо-ба, хо-ба! – Он несколько раз проткнул воздух острием. - Классная штука! Где взял?!

- Фарид подарил.

- А-а-а-а… – Бендер сник, протянул мне нож обратно. – Даренное не дарят…

После небольшой «планёрки» на производственную тему, мы вчетвером почесали себе небритые репы и решили заняться изготовлением курительной трубки по предложенному мной проекту. В неё можно выпотрошить табак из бычков, которые валялись в изрядном количестве на территории поста. «Донскую» сигарету без фильтра невозможно было докурить до полного окончания табака. Бычок обжигал пальцы, его приходилось выкидывать. Если сделать трубку, то в неё можно будет «заряжать» остатки табака из подобранных с земли окурков. Мы имели шанс получить доступ к ценному табачному ресурсу, который фактически валялся у нас под ногами.

Древесину, как конструкционный материал, было решено извлечь из бруска от гранатного ящика.

После недолгих дебатов мы договорились, кто и как будет вести наблюдение, кто будет на посту, а кто пойдёт кромсать ящик. В общем, мы с Бендером пошли кромсать ящик.

Долго искать конструкционный материал нам не пришлось, по понятным причинам, он валялся там, где его бросили. Под ребро усиления «приговорённого» ящика я засунул лезвие ножа и навалился всем салом на рукоятку. Лезвие мягко и плавно согнулось в букву «Г», как будто оно было пластилиновое.

- Ну ты долба-ак! Такой ножичек испортил! – Бендер отпихнул меня от ящика, подхватил большую сапёрную лопату, с размаху засадил её под брусок. Тот, весело потрескивая, отскочил в сторону вместе с кривыми гвоздями.

- Учись, студент! Лопата в умелых руках - это оружие массового поражения.

Потом мы разогнули лезвие ножа просто голыми руками, потому что оно было изготовлено не из стали, а из железа-сырца не очень хорошего качества. Или очень нехорошего качества. Оно легко гнулось и легко выправлялось, легко тупилось и легко затачивалось о любой плоский камень. Поэтому лезвие мы без особых усилий выправили, подточили, и довольно быстро выстругали из бруска заготовку. Пока брусок был длинный, его удобно было фиксировать. Брусок был уложен на ящик, Олег встал на него ногами, прижал своим весом. Получилось, вроде, как будто бы зажал в тиски. Олег стоял на бруске, а я методично строгал древесину и периодически подтачивал ножик. Снова строгал, снова подтачивал. Поскольку работать мне было удобно, я решил выпендриться, сделал трубке гнутый мундштук, как у «люльки» Тараса Бульбы. Потом мы отнесли заготовку трубки к Мампелю на «кухню». Нагрели на пламени аммонала автоматную гильзу и прожгли ею дырку для закладки табака. Олег держал брусок, я - прожигал. Потом я устроил в мундштуке «дымоходные» отверстия при помощи проволочной ручки от оранжевого дыма. Проволоку аналогичным образом нагревал на огне, затем прожигал ею древесину.

Лишние отверстия, оставшиеся после прожигания канала в изогнутом мундштуке, заткнули обломками спичек. Потом отрезали душманским ножом готовую трубку от бруска и обожгли изделие на огне до чёрного цвета. Лака для покрытия трубки у нас не было, мы несильно погрустили на этот счёт, затем пошагали к Хайретдинову с тем, что есть.

Набивал трубку потрошёными бычками, конечно же, Бендер. Он «затолкнул» при командирах мысль, что последние сигареты надо курить ночью, на посту, накрывшись с головой плащ-палаткой, чтобы не сдохнуть от холода и в сон сильно не морило. А днём надо курить бычки.

Мы все знали, что по Уставу курить на посту не положено. Но по Уставу не положено стоять на посту более двух часов кряду. После смены в два часа требуется отдых. И если солдат отстоял в карауле за сутки 4 смены по два часа, то завтра его в караул ставить нельзя. Обязательно должен быть перерыв хотя бы на сутки.

На Зубе Дракона реальность диктовала свои нормы несения службы. Поэтому наш Комендант резонно рассудил: если не делать солдатам на посту отдых с сигаретой под плащ-палаткой, то через пару дежурств ночью можно найти всех валяющимися на постах в нелепых позах. Поэтому, сигареты лучше оставить на ночь и позаботиться о том, чтобы солдаты прикрывали друг друга в то время, когда кто-то один курит под плащ-палаткой. Так было безопасней для всех.

Бендер набил трубку потрошёными бычками, по старшинству в воинском звании предложил раскуривать Ефремову. Тот раскурил трубку, затянулся, покашливая, передал Хайретдинову.

Табак в трубке был из самых окончаний окурков. Он был пропитан никотином, его высушило афганским солнцем и, плюс ко всему, мундштук усиливал горечь и крепость табака. По босоногому детству я это знал, ибо индейцы любили проводить эксперименты с разными курительными смесями… из бычков.

Крепкий, ядрёный, жгучий горлодёр потрескивал в чёрной трубке с изогнутым мундштуком. Трубка пошла по кругу из пяти человек. Все пятеро были счастливы. Наверное, только столитровая РДВшка воды могла сравниться с нашей трубкой по силе кайфа. Трубка объединяла нас, она делала нас хоть в чём-то счастливыми. Каждый, кто уходил с Зуба Дракона вниз, куривал её на прощание и оставлял товарищам. А потом, когда последними с Зуба уходили мы с Олегом, эту трубку подарили Фариду в знак офигенного уважения. Не Ефремову. Могли найти его в полку и подарить. Он был бы рад получить такой подарок. Не Хайретдинову. Гакила Исхаковича мы еще часто встречали в батальоне, но и ему не подарили. Подумали: «А, успеем. Сделаем ещё одну – красивую, пуще прежнего - и подарим Хайретдинову». Так рассудили из-за того, что служить нам предполагалось долго, если не убьют, а Фарида добрый начкадр скоро должен был отправить на дембель. Поэтому выбор кандидатуры для подарка пал на Фарида. Он сохранил её до отправки домой и повёз в Союз в своём дембельском дипломате.

Но в Ташкенте на страже Октября стояли недремлющие таможенники, они отобрали трубку у Фарида. Сказали, что это средство для курения наркотиков, гандоны. С другой стороны, это натолкнуло на мысль, что мы с Олегом трубку сделали хорошо, раз таможенники на неё позарились. Но, это произошло потом, позже. А летом 1984-го мы торчали на горе Зуб Дракона, а вертолёт поступил с нами, как девушка в песне Полада Бюль-Бюль Оглы:

«Быть может ты заби-ила

На мой номер телефо-она»!

Дни шли, вертолёт к нам не прилетал, жрачки и сигарет у нас не добавлялось, а вовсе наоборот - убывало. Воду мы по утрам носили себе сами. Если бы не поступок Манчинского и Ызаева, то сдохли бы все уже две недели назад. А так держались каким-то чудом из последних сил.

В один из дней этого держания чудом за скалы, разбуженный полным восходом солнца, Комендант перекинулся парой слов по радиостанции с «Графиком», кинул на рацию наушники и грустно полез в карман гимнастёрки за сигаретами. Нашёл карман пустым, невнятно матюгнулся, пошарил взглядом по камням стенки. Нашёл в щели между камней трубку. Взял её, засунул внутрь мизинец. Обнаружил, что там тоже пусто.

- Слышь, студент! – Комендант пихнул меня, ровно сопящего под одеялом, в то место, где должно быть плечо. – Слышь?

- А? – Я высунул из-под одеяла голову. – Что, духи?!

- Нету духов. – За спиной Хайретдинова сидел на корточках и улыбался Ефремов.

– Табачно-половой кризис у прапорщика. Он руку в карман за сигаретами засунул, а там – хер!

За стеной СПСа на посту заржал Шабанов.

- А-а-а. У меня та же байда. – Я снова накрылся одеялом с головой. – Уже заварку пробовали курить - сказочный рыгомёт! Сейчас посплю малёха, потом пойду бычки искать в песке. Там ещё должны быть.

- Заварку не надо курить свежую. – Ефремов перестал улыбаться. – Надо промытую. А бычки не надо разбрасывать, надо складывать в баночку. Чтобы потом не просеивать через пальцы песок.

- Блин, что ж делать-то? – Хайретдинов грустно и медленно ощупывал свои пустые карманы.

- А ты себя перебори. Сделай над собой усилие. – Ефремов снова улыбнулся во всю ширину честного русского лица. На посту снова заржал Шабанов.

Из-под соседнего со мной одеяла вылез Бендер, сел на попу, запустил в боковой карман гимнастёрки руку, пошарил там. Вытащил четыре коротких, посеревших от времени окурка.

- Нате! Пейте мою кровь. Только вот этот, большой, это мне на потом! А то, как на карачках ползать, так все ползают. А как бычок найти, то это только Герасимович.

- Вот хохол хитрожопый! – Прапор при виде окурков повеселел. – Шабанов, клепай там трассер. А то пролетишь с куревом, как фанера над Парижем!

Андрюха Шабанов оперативно расклепал трассер. Трассирующий заряд с шипением прогорел. Андрюха забрался к нам в СПС с раскалённой до красна сплющенной пулей, сунул её в набитую табаком трубку, начал чмокать мундштук и выпускать клубы дыма.

- Ну ты мне почмокай, почмокай! – Бендер выхватил у Шабанова трубку. Сунул её себе в рот. – Это не свисток! Тут в себя тянуть надо. Тут всего – по две тяги на каждого.

Трубка пошла по кругу, дошла до Хайретдинова, он потянул дымок, зажмурился от счастья, как объевшийся сметаны кот. Выдохнул облачко дыма, передал трубку Ефремову. Подкрутил вверх концы своих усов, откинулся спиной на стенку СПСа.

- Ты, Герасимович, пойдёшь вечером вниз. Там караван для нас готовят. Надо провести. И смотри, чтобы сигарет нам отправили с караваном. От тебя в этом деле больше всех будет толку. Пойдёшь прямо к Коневу. В Штаб Полка. Скажешь, - Прапорщик вытянул перед лицом Бендера растопыренную пятерню и принялся загибать пальцы:

- Воды не сбрасывают (загнул палец), сигарет не сбрасывают (загнул второй палец), аккумуляторы не сбрасывают (третий палец), из всех средств наблюдения – бинокль, да сраная буссоль! Во всём остальном батарейки разрядились (4-й палец). Жратвы, если бы не духовская пайка, то мы сдохли бы уже от голода (заключительный палец)!

Хайретдинов сунул Бендеру под нос сжатый кулак:

- Они там охренели, что ли?! Вот так и скажешь Коневу. Понял?

29. Караван.

Вечером Хайретдинов отправил Бендера, в компании с кем-то, вниз, в полк. Чтобы завтра с утра пораньше они взяли под белы рученьки караван и сопроводили к нам, на гору Зуб Дракона. Мы уже усвоили, что здесь Афганистан, здесь не следует ходить поодиночке, поэтому на двух точках, на Второй и Третьей сделался некомплект бойцов. В результате оного происшествия мне и Андрюхе Шабанову предстояло дежурить всю ночь напролёт без смены и отдыха, потому что, сменять нас было некому.

Вечером я заступил на свой пост, забрался в каменную башенку, расположился на пустом ящике от гранат. Одной рукой уцепился за рукоятку снятого с предохранителя пулемёта, другой рукой скрюченными пальцами принялся гонять егозивших под обмундированием насекомых. Как они задрали! Это было что-то невозможное. Если бы до армии мне кто-нибудь сказал, что у меня будут вши, я полез бы драться. А сейчас, они у меня, не просто, появились. Их – полно! Они у всех. Они повсюду. Откуда они взялись?! Падлы такие…

В самый трогательный момент, когда я трогал себя скрюченными пальцами за разные места и прочие подмышки, за моей спиной появился Андрюха Шабанов. Мне захотелось провалиться внутрь гранатного ящика от стыда, я подумал, что он начнет дразнить меня за весьма двусмысленные телодвижения. Но неожиданно для меня Андрюха сказал совсем другое:

- Слышь, Димыч, Серёга Губин тебе друг был?

- Нет. Он мне был как брат.

- Я думаю, что с ним всё нормально будет. Он разговаривал, когда его понесли. Значит, всё нормально будет.

- Мне ноги его не понравились. Он не шевелил ими. Первый шприц-тюбик я воткнул ему в бедро, а он даже не дёрнулся. Ты видел, какая там толстая игла? А он не почувствовал. Боюсь, что ему позвоночник задело. - Я оторвался от пулемёта, повернулся к Шабанову.

Андрюха стоял, закутанный в плащ-палатку с автоматом поперёк груди.

- Всё нормально будет. У нас медицина знаешь какая? Поставят Серёгу на ноги. А в это время я пока побуду твоим братом.

- Спасибо, Андрюха.

- А потом мы выйдем на дембель, вернёмся домой, каждый родим по сыну и назовём Серёгой. Олег тоже сказал, что сына назовёт Серёгой.

- Спасибо, брат.

- Так, ребята, всё! Начинает темнеть. Разошлись по местам, – из СПСа вылез Ефремов. – Давайте, смотрите в оба, а я пойду по постам пройдусь. Не застрелите меня, когда буду возвращаться.

Ночь прошла, как обычно: на стрёме, в жутком холоде и неуюте. То Хайретдинов, то Ефремов, периодически обходили посты. Мы в темноте окликали их. Ефремов снова отвечал, что он, якобы, «лейтенант Барабанов». В общем, всё было как всегда, но почему-то, без происшествий.

Утром солнце полезло из-за хребта на небосвод. Мы с Андрюхой сошлись, забрались в большой СПС, который построили в качестве столовой. Мазык с Бендером извлекли из цинка от гранат АГС-17 желтую дощечку, написали на ней «Iдальня» и установили на стенке этого СПСа. Мы с Андрюхой забрались в эту «Идальню», расселись под лучами золотистого солнца и принялись надеяться, что нас когда-нибудь согреют. Смену ждать было бесполезно, менять нас было некому. Но без мечты жить унизительно, поэтому мы изо всех сил стали ждать завтрак.

После завтрака рация сообщила, что к нам вышел из Рухи караван. Хайретдинов загнал меня немного поспать на пыльном матрасе, чтобы я набрался бодрости (или борзости) и пошел каравану навстречу. С толстым удовольствием я завалился, куда сказали, и утратил контроль над текущей оперативно-тактической ситуацией.

К обеду меня разбудили, накормили горячей едой и отправили встречать наших. Караван поднимался быстро. Ясно было, что они придут засветло, я потопал к ним навстречу с ручным пулемётом наперевес. Обнаружил их недалеко от последнего подъёма к хребту, примерно в том месте, где оставлял свой вещмешок. До окончания мучений пацанам надо было пройти метров пятьдесят, может быть, семьдесят. Впереди всех карабкался на гору Бендер, он лез по круче между скал, осыпал вниз пыль и мелкие камешки, бодро и энергично показывал дорогу каравану. За ним пыхтели и сопели два «чижика» из восьмой роты и какие-то дембеля, видимо, оттуда же.

Бендер поднялся ко мне на хребет пыльнючий и потнючий, я обнял его, забрал вещмешок, закинул себе на горб. Потому что я был отдохнувший, а Бендер подзадолбался на подъёме. И вообще, друзья всегда должны помогать своим товарищам, даже если тяжело или страшно.

Бендер вытащил из нагрудного кармана гимнастёрки пачку «Донских» сигарет, протянул мне, затем заговорил сквозь прерывистое дыхание:

- Тут в караване есть пацан, Ваня зовут. Он офигительный земляк из-под Львовщины. Щя тебя познакомлю. Вон, смотри, вон он, метров десять ниже нас. Вот этот, который остановился.

Не успел я внимательно разглядеть физиономические особенности пацана, который остановился, как ему под зад дал смачного пинка один из дембелей восьмой роты. Ваня был «только с вертушки», он не наловчился шпарить по горам, на самом крутом подъёме забуксовал. Дембель упёрся в него, осерчал и дал пинка, мол, освободи лыжню!

- Ах, ты, скотина! – Бендер скинул с шеи ремень от «снайперки», в два прыжка преодолел расстояние, отделявшее его от Вани. Благо, тяжелый вещмешок находился уже на моих плечах.

Олег, не обременённый грузом, спрыгнул на тропу между Ваней и дембелем, ударил «с двух рук» винтовкой поперёк груди «дембеля». Тот отлетел от толчка, но не упал, удержался на ногах.

– Только тронь ещё моего земляка! Я тебя здесь закопаю! Своими руками похороню! - Олег замахнулся прикладом на отлетевшего обидчика. «Дембель» попятился, закрылся от приклада поднятой вверх ладошкой. Как будто она защитит.

Согласно логике неуставных взаимоотношений, «дембель» являлся лицом неприкосновенным, он мог вытворять всё, что ему заблагорассудится, и никто не мог ему слова сказать. За нанесение побоев «лицу неприкосновенному» все старослужащие солдаты, расположенные в окрестностях, обязаны были сбежаться к месту происшествия, навалиться толпой на Бендера, растерзать его на мелкие куски и скормить останки пираньям. Чтобы предотвратить такое развитие событий, я снял пулемёт с предохранителя, поднял к плечу приклад и навёл ствол над головами тусующихся. Стрелять на поражение в своих однополчан я не собирался: после нападений душманов на наш пост, у меня сформировалось устойчивое убеждение, что длинная пулемётная очередь, пущенная над головами с выгодной позиции, придаст любому конфликту мощный импульс миролюбия. Однако, на мне это было «не написано». Пожалуй, даже наоборот, «написано» на моей внешности было то, что я более походил на дикого человека, нежели на «молодого» бойца ВС СССР. За несколько недель, проведённых в горах, я неопрятно оброс щетиной, изрядно испачкал и помял своё обмундирование. В общем, выглядел я весьма недружелюбно.

На фотографии гвардии рядовой второго ПДВ 6 ПДР 350 ПДП кавалер –ордена Красной Звезды, Михаил Буданцев, очень отважный парень.

Как ни странно, привносить со стороны импульс миролюбия не понадобилось. «Дембель» струсил, побледнел, как простыня, несмотря на слой горной грязи и пыли, попятился от Олега назад с перекошенным от страха лицом, не сказав ни слова. Хоть бы на хрен послал, хоть бы угрозу какую-нибудь высказал, мол, придёшь в расположение – там с тобой посчитаюсь. Ничего подобного не произошло. Бендер наглядно продемонстрировал всему каравану кто есть кто. Пинать деморализованного, подавленного вновь прибывшего «чижика» мог только трус и ничтожество. Не удивительно, что этот негодяй поджал хвост, как только получил отпор от «молодого». А ещё на хребте маячил пулемётчик, с которым Олег только что обнимался. В общем, «дембель» очканул и его дружки тоже. Они обязаны были подняться на хребет и принять самые строгие меры против солдата, направившего боевое оружие на своих. Но они этого не сделали, побоялись «дёргаться» в горах на двух «молодых» с неадекватным поведением.

Нас с Олегом и Ваней было мало, а «дембелей» много, больше десятка. Правда, я находился на хребте, выше всех, а в горах кто выше, тот сильней. Но ещё раз говорю: стрелять на поражение в товарищей по оружию недопустимо ни при каких ситуациях. Поэтому за «наезд на личность» надо бить любителя «дедовщины» в рыло! Только в рыло!

Как положено всем уважающим себя очкунам, «дембеля» прикусили языки и почапали на подъём.

После того, как мы вылезли на хребет, я дал в воздух короткую очередь. Так приказал Хайретдинов, чтобы он мог понимать, где находится караван. Очередь я должен был дать короткую, но у меня получилась длинная. Потому что в очередной раз я решил выпендриться и поднял пулемёт вверх стволом одной рукой. Левой. Типа, смотрите все, какой я силач – одной левой могу! Жалко, что Фарид не прочитал мне лекцию о том, что оружие надо держать так, как предусмотрено конструктором. После того, как я нажал левым указательным пальцем на спуск, пулемёт выстрелил. Из затвора выкинуло горячую стреляную гильзу, она угодила прямо мне в немытое лицо. Гильзы у пулемёта справа вылетают, поэтому не надо держать пулемёт левой рукой, надо держать правой. Тогда гильзы полетят не в тебя, а как минимум, в сторону.

После того, как мне под глаз ударила горячая гильза, раздался следующий выстрел. Вторая гильза лягнула меня туда же, под глаз. Затем третья, четвёртая и так далее. От резкой боли я вошёл в ступор, никак не мог понять, что происходит. А пулемёт всё стрелял и стрелял в воздух, выкидывал гильзы мне прямо в пятачину. После седьмого или восьмого выстрела я догадался отпустить спусковой крючок. Хорошо, что я шел первым, никто не заметил моего тупого поступка. Это был бы полный позор! Я чуть ли не плакал от боли и обиды.

Примерно через полчаса мы пришли с караваном на пост Зуб Дракона. Хайретдинов разместил всех возле блиндажа, сказал, чтобы вытряхнули из вещмешков принесённое имущество и сильно-пресильно отдохнули. Потому что, он больше не оставит у себя на посту чужих людей на ночь. Чтобы никто чужой не шлялся в темноте по территории поста и не попадал под пулемётную очередь своего часового.

После того как бойцы из каравана отдышались и отпились, Хайретдинов поставил им следующую задачу:

- Благодарю за службу, бойцы! А теперь, как говорила моя училка немецкого: «Уёбензебитте, дорогие товарищи»! Все шагом марш в пункт постоянной дислокации полка!

После того как Хайретдинов «расправился» с караваном, мы всем коллективом Второй точки принялись слушать доклад Бендера. Он расселся в «Идальне» по-турецки, в центре круга, сделанного из нас, закурил свежепринесенную сигарету. Олег оказался в центре внимания и немедленно превратился в звезду местного значения.

Рядом со Звездой, то есть, рядом с Бендером, Ефремов поставил на песок жестяную банку с крышечкой, из-под растворимого кофе. В неё следовало складывать бычки, а не разбрасывать по территории. Кофе в банке давно уже не было, значит, побудет хранилищем для бычков.

Каждый из нас закурил по сигарете, затем все принялись с нетерпением ждать «сольного выхода» оратора. Бендер выпустил в воздух облачко дыма и принялся вещать:

- Ну, вечером, я как пришёл, то сразу метнулся в штаб. Как товарищ Прапорщик приказал, так я сразу же сделал. – Пых… облачко дыма полетело вверх. – А поскольку я попёрся в штаб прямо со спуска, то вид у меня был, ясное дело, немытый и небритый. А уже темнело. Ну, я и завалился в кабинет к Коневу с винтовкой и с бородой. Так-то я винтовку ношу поперёк груди, чтобы оптический прицел под мышкой не тёрся. А тут же, в кабинет надо было войти, винтовка не помещалась в дверной проём. Ну, я перехватил её, левой рукой дверь открыл, правой винтовку в дверь просунул и сам ввалился. А винтовка Коневу прямо стволом в грудь упёрлась. Он от меня, ка-а-ак прыгнул! Я ж небритый, я же с бородой! Тут он белый сделался весь, мне даже в полумраке стало заметно. Он чуть ли не засветился, как фосфорный. Я ему грю: - «Так и так, с Зуба Дракона к Вам Хайретдинов прислал!». А он ещё больше побледнел и уже за сердце хвататься начал. И глаза закатывать. Решил, что вот, конец его настал! Хайретдинов, как обещал, так и направил к нему головореза своего, убийцу, на ночь глядя!

- А-А-А-А-А-А!!! А-ГА-ГА-ГА-ГА!!! – Прапор заржал, широко открывши рот на все тридцать два зуба.

- О-О-О-О-О-О!!! О-ГО-ГОГ-ГО-ГО!!! – Подхватил Ефремов.

- И-хи-хи-хи… – Потихонечку захихикали мы с Шабановым. Это ж так приятно, когда твой сослуживец обсирает твоё начальство.

- Ясно, что, когда я сказал, что Хайретдинову нужны сигареты, аккумуляторы и батарейки… – Бендер дал нам проржаться и продолжал со своей ехидной улыбочкой. – То отказа мне не было ни в чём. Он как услышал про батарейки, так у него и отлегло. А то уже и голову назад запрокидывал. Я думал, ещё чуть-чуть, и он на пол шлёпнется.

- А-А-А-А-А-А!!! А-ГА-ГА-ГА-ГА!!! – Прапор.

- О-О-О-О-О-О!!! О-ГО-ГОГ-ГО-ГО!!! – Ефремов.

- И-хи-хи-хи… – Потихонечку мы с Шабановым.

- Если бы я сразу прошарил, что так будет, то надо было к нему в кабинет из-за двери выскочить и так: «У!!! – на него. – Ага, попался!!!». Тогда бы я в его кабинете сам с собой разговаривал.

Мы долго и с удовольствием ржали над байками Олега. А что нам ещё оставалось делать? Театра-то у нас не было, вот мы и устроились поржать в цирке одного актёра. Мы все видели Конева и знали, что он высокий, атлетически сложенный человек, грамотный военный и отважный мужик. Он не стал бы закатывать глаза, а засандалил бы нашему Олегу Палычу в бубен и с одного раза снёс бы его с копыт за дверь кабинета. И ещё шесть квадратных метров Олег скрёб бы пятой точкой, вытирая пол коридора. С одной подачи – БАХ! – и драные носки дымятся на СПСе…

Мы все это прекрасно понимали, но не сказали Олегу: - «Хватит заливать! За буйки-то не заплывай!». Наоборот, мы ржали над его враками, морально поддерживали его «пургу» и гоготали в СПСе на весь пост Зуб Дракона. Произошло это от того, что мы много дней без смены находились в глухих горах без кинофильмов, радиоприёмника, без книг, газет и новостей. С людьми так поступать нельзя. Если личный состав торчит на горе в пыли и грязи без сна, без нормального питания, в стужу и в жару, то он должен понимать для чего это нужно. Категорически необходимо работать над содержимым мозгов личного состава. Либо посредством искусства, либо политинформациями. Если этого не сделать, то военные начнут считать начальство дурней себя, начнут ржать над ним и ни к чему хорошему это не приведёт. Второй Закон Термодинамики чётко сформулировал: в замкнутых системах все процессы идут только с увеличением беспорядка (энтропии), но никогда с уменьшением. А это обозначает, что хорошие вещи сами по себе никогда не случаются. Сами только вши заводятся, да прыщики выскакивают. На остальное требуется затратить трудный труд.

30. Дагир.

Долго мы смаковали подробности вечерней выходки Олега в штабе полка, развивали тему и так, и сяк. В конце концов все проржались и рядовой состав удалился от Ефремова с Хайретдиновым. Мы трое заныкались в скалы, там Олег вытащил из своего вещмешка виноград. По пути движения с караваном из Рухи на Зуб Дракона он нарвал в Дархейле много спелых гроздей и большое количество листьев. В одной из фляжек, под моим чутким химическим руководством, пацаны замутили закваску для бражки. Фляжку спрятали, зарыли в горячий песок среди скал. Распределили по очереди кто будет периодически к ней приходить, откапывать и выпускать переполняющий её углекислый газ. Чтобы не разорвало флягу.

После изготовления закваски, винограда осталось много. Мы решили раздать его командованию и пацанам. Начали «раздачу», ясное дело, с Хайретдинова и Ефремова. Это уж так в армии положено, чтобы начинать с командира. Припёрли мы несколько гроздей в крытый плащ-палаткой СПС, Ефремов взял одну, приподнял на ладони, как будто взвесил, посмотрел на нас и высказал:

- Спасибо, ребята. Здесь, на горе, это дорогое угощение. Но ваши жизни дороже. Кишлаки капитально заминированы на маршруте следования вашего каравана. Вы могли подорваться, могли попасть под огонь наших постов охранения, могло всё что угодно произойти. На войне так нельзя. Поэтому в следующий раз я вынесу вам взыскание за отклонение от маршрута. Я предупредил.

Нам стало всё понятно: по заднице дают не за то, что сделал, а за то, что попался. Значит, в следующий раз с командиром делиться «награбленным» не надо… Но, это же фигня полная! Всё равно поделимся.

На всякий случай мы сделали виноватые рожи и ретировались из СПСа. Оставшийся виноград притащили к пацанам, расселись с ними на Третьей точке и принялись поглощать витаминную амброзию в весёлой компании. Потому что советский солдат – существо общественное, общительное и прожорливое.

В процессе чревоугодия Олег решил снова побыть звездой в центре внимания почтеннейшей публики и принялся рассказывать присутствующим новости. Понятное дело, что на войне новости бывают, в том числе, и про потери, а за время нашего «торчания» на горе они, к сожалению, случились.

Первым выбывшим из строя Олег назвал Дагира Апаева. Того сержанта, который на строевом смотре разгрузил военное барахло с ослика. Дагир погиб.

Как всегда, штабные работники в посмертной записке написали всякие глупости. Населённый пункт Олок расположен юго-западнее Рухи, но штабным нет никакой разницы, они поводили пальцем по карте, добавили пол монтировки влево, треть монтировки вниз и переврали обстоятельства гибели.

Не в Олоке Дагир погиб. Он в Мариштане подорвался. Командир группы, старший лейтенант Старцев, видел этот подрыв и рассказал, как всё произошло:

- Седьмого июня 1984-го года в Рухе, в ППД нашего батальона, прошел строевой смотр. После смотра я, с десятью бойцами, вышел из ППД в 10:30 утра. Мы пересекли реку Панджшер по подвесному мосту, н/п Дархейль у нас остался справа. Мы вошли в Мариштан. Там моя группа преодолевала каменную стенку. Половина бойцов прошла, а когда очередь дошла до Апаева, он спрыгнул со стенки и у него под ногами раздался взрыв. Видимо, мина стояла глубоко, веса нормального обыкновенного солдатика было недостаточно, чтобы мина сработала. А когда спрыгнул вот такой здоровяк, то нагрузка на крышку мины оказалась чрезмерной, и она взорвалась. Дагиру оторвало ногу. Ему наложили кровоостанавливающий жгут, а потом переставили. Решили поставить получше.

Поскольку подрыв произошел в заминированном кишлаке, вертолёт туда посадить было невозможно. Надо было вытаскивать сержанта на Тринадцатый пост. Вертолётная площадка находилась только там. А он же здоровенный такой парняга, килограммов под сто. И, как здоровый мужик, он на себя груза всякого военного навешал. Наверное, столько же, сколько весил сам.

После подрыва мы разделили между собой груз, который он нёс, его самого положили на плащ-палатку и потащили на пост. А теперь представьте в лицах: вышло из ППД десять человек. Один подорвался. В строю осталось девять. Четверо несли плащ-палатку с раненым. Одну только плащ-палатку с раненым тащить – это занятие, невозможное по напряжению сил. А на бойцах ещё груза всякого навьючено по самую плешку! И плюс к этому, разделили центнер, снятый с раненого. В результате скорость движения сильно снизилась. Да это, вообще, не скорость была и не движение, а переползание какое-то. Я только водил взглядом по горам и думал: – «Если душманы зажмут, вот здесь, в низине, то будет «весёленький» бой. Мы находились внизу, на горах над нами не было никого из наших, а у нас получился полный затык. Если что-то началось бы, то рассчитывать можно было только на себя.

В такой ситуации ни у кого, ни у одного бойца не возникло мысли, что раненого не надо вытаскивать. Все понимали, что это свой, это наш товарищ. Вытащить его из «затыка» - это святое!

В конце концов раненого вытащили на пост №13, вызвали вертолёт. Тот прибыл засветло. Сержанта Апаева погрузили, он был жив, его отправили в госпиталь. Позже из госпиталя сообщили, что сержант Апаев скончался от жировой эмболии. В крупный кровеносный сосуд ему попал либо кусочек костного мозга из разбитой кости, либо жир (комочек жира, эмбол), … хотя, какой у горного стрелка жир? Особенно, в ногах. Там только мускулы. Но, как бы то ни было, а в крупный разбитый кровеносный сосуд что-то попало, может быть, сгусток крови; когда же он дошел до сердца, Дагир погиб Скорее всего это произошло из-за того, что при оказании первой помощи ему переставляли кровоостанавливающий жгут.

С Дагиром Апаевым я «познакомилься» на полигоне города Термез, в учебном 366-ом полку. Меня особо никто не спрашивал, хочу я знакомиться или не очень. Судьбина военная закинула меня в этот полк для прохождения курса молодого бойца, а Дагир там служил сержантом, заместителем командира учебного взвода гранатомётчиков РПГ-7. После окончания моего обучения, та же самая судьбина, распределила меня и сержанта Апаева в 365-й гвардейский мотострелковый полк, оттуда в 682-ой танковый полк в Баграм, по итогу и он, и я оказались в Рухе.

В Термезе, практически с самых первых дней своей службы, я видел сержанта Апаева с утра до вечера, а иногда и после вечера, на ночных стрельбах, например. Утверждаю с полной уверенностью, что он был одним из лучших сержантов нашей учебной роты.

На фотографии его грудь украшает нагрудный знак «Отличник советской армии» и это неспроста. В учебном полку невозможно было носить знаки, не вписанные в военный билет. Потому что вокруг нас были бескрайние пески и офицеры, офицеры и бескрайние пески. Пустыня – это не тайга, за пихтой не схоронишься. Поэтому все мы были постоянно на виду у начальства. За самовольное присвоение незаслуженного нагрудного знака, вездесущее начальство любому военному немедленно выписало бы суровую кару в виде наряда на какую-нибудь неприятную работу, а незаконный знак был бы решительно конфискован. Вне сомнений - если сержант Апаев сфотографировался в Термезе с нагрудными знаками «Гвардия», «Отличник», "Специалист 1 класса" и «Воин-спортсмен», значит он именно таковым и являлся: гвардейцем, специалистом первого класса, отличником боевой подготовки и воином-спортсменом.

После описания Старцевым обстоятельств подрыва, любому здравомыслящему человеку должно стать понятно, что основной причиной срабатывания мины явилась большая масса бойца и груза. Если бы Дагир весил, как все, то он прошел бы, как все, и остался бы жив. Но высокий, здоровый, сильный и выносливый сержант Апаев не увиливал от воинской работы, не филонил. Он личным примером показывал подчиненным ему солдатам, как надо вести себя на боевой операции в горах. Мог бы надавать подзатыльников тем, кто ниже его ростом и навьючить на них часть своей поклажи. Но в нашем батальоне такие выходки не практиковались, у нас служили офицеры гвардейского 365-го полка, соответственно, сержантов на должности они назначали таких же, как сами: правильно воспитанных в учебном подразделении, понимающих свои обязанности и хорошо подготовленных физически. В добавок к этому, Дагир Апаев перед призывом в армию успел поработать на сельскохозяйственном производстве чабаном. Он призвался в армию взрослым, самостоятельным человеком, имел опыт движения по пересеченной местности с грузом на плечах и умел пользоваться вьючным «транспортом». В горах Гиндукуш автотранспорт катался хреново, поэтому тот, кто мог использовать вьючных животных, тот имел существенное преимущество. Группа Старцева этим преимуществом пользовалась. У меня не возникает никаких сомнений каким образом Дагир оказался в группе Старцева. Старцев знал сержанта Апаева со времён службы в Термезае и забрал его к себе потому что Дагир был одним из самых полезных, лучших воинов. Прошаренный Старцев забрал себе Апаева, а Хайретдинову в группу отдали семь молодых бойцов, семь «салабонов» из десяти человек гарнизона. А дальше случилось то, что давно прописано в старинной военной мудрости: первыми погибают лучшие.

Не поспоришь.

31. НЭ-НА-ВИ-ЖЮ!!!

Следующим бойцом, выбывшим из строя нашего горнострелкового батальона, оказался Рузи Байназаров. Он не погиб, но получил тяжелое ранение, я бы даже сказал, увечье. Он лишился глаза. Пацаны рассказали, как это произошло: на Тринадцатый пост напали душманы, гарнизон дал им отпор. В ходе боя Рузи вёл огонь из автомата через бойницу СПСа, и чрезмерно развернул автомат влево. Раскаленная гильза вылетела из ствольной коробки, стукнулась в камень бойницы и отскочила прямо в глаз. Глаз вытек. После такого ранения Рузи в строй больше не вернулся, его комиссовали, а я потом долго вспоминал свою выходку с пулемётом, - попытку пострелять в воздух с левой руки. Рузи вёл бой, как настоящий пацан, но ему не повезло. А я на ровном месте валял дурака, выпустил себе в лицо несколько гильз, и мой глаз остался целым. А Бендер после этого – некультурное хамло со своей присказкой, что каждый, кому повезло – дурак.

Когда я «по духанке» прибыл в Седьмую роту, Рузи Байназаров был «дембелем», ему до меня не было дела, а мне до него. Потому что «чижиков» гонять должны сержанты и «черпаки», а порядочному «дембелю», по примеру Яшки Нейфельдта, положено сутками напролёт лежать кверху пузом на нарах в обкуренном состоянии, и мечтать, как он поедет в Кустанай. Ну, либо, «с Лёлькой в Кисловодск». То есть в упитом состоянии представлять, как на берегу тёплого моря с любимой девушкой он будет наяривать … сгущёнку из ведра малой пехотной лопаткой, в обнаженных трусах. А мне, и всем молодым бойцам следовало вникать в суть происходящего в новом коллективе, запоминать много новых лиц, в том числе лица новых командиров. Если «душара» умудрялся запомнить кого-то, в числе первых, в этот сложный период жизни, то, значит, данный персонаж являлся выдающейся личностью. Он выдавался либо офигенным воинским званием, либо должностью, либо по росту должен был торчать надо всеми, как каланча.

Рузи Байназаров не обладал ни одним из трёх перечисленных качеств. По званию он был рядовой (эка невидаль). Должность занимал самую низкую - «стрелок», то есть простой автоматчик. И рост у него был неогромный, может каких-то 165 сантиметров. Тем не менее, этот пацан из Узбекистана запомнился мне сразу потому что, будучи дембелем, он не курил табака, не употреблял насвай и не пил спиртного. Вместо того, чтобы после напряженной двухлетней отдачи долга Родине расслабиться и пристраститься к куреву и бухлу, Рузи мобилизовал силу, волю и силу воли. В высокоорганизованном душевном состоянии он где-то «родил» спортивный инвентарь, затем стойко и мужественно измождал себя гимнастическими упражнениями. Целыми днями он качался гантелями, штангой и турником. Качался-качался и, в конце концов, раскачался. Каждое утро, в час, когда заря занималась за дальним хребтом, Рузи выбегал из палатки на зарядку, раздетый до пояса, в армейских штанах и госпитальных тапочках. Вот это было зрелище!

«Дед» Сороковой Армии.

Худосочные «молодые» смотрели на бугры мышц квадратно-гнездовой фигуры Рузи Байнозарова с таким же восторгом, как на восход солнца над Чарикарской «зелёнкой». После того как Рузи запрыгивал на турник и принимался крутиться в разные стороны вокруг перекладины, восход начинал явно проигрывать в зрительских симпатиях.

Офицер Советской Армии Валерий Вощевоз демонстрирует спортивную подготовку.

Кроме тяги к атлетизму, Рузи имел неукротимое стремление к вселенской справедливости. В этом стремлении он отличился нестандартным поступком в мае 1984-го. Нашу Седьмую роту оставили в резерве командующего, в Баграме, на территории 108-ой дивизии, а все остальные подразделения отправили на армейскую операцию в Панджшер. За такую «лафу» нам пришлось безвылазно «тянуть» караульную службу. По Уставу положено через сутки менять подразделение, находившееся в карауле, соответственно, нашу роту меняли, и все полтора месяца отправляли в караул на сутки через сутки. От такой нагрузки мы задолбались до предела и даже немножечко через край предела. Солдаты, сержанты и даже Начкар, лейтенант Зеленин, обзавелись устойчивыми фиолетовыми кругами под глазами. По территории ППД не столько ходили, сколько перемещались как пьяные сомнамбулы.

В одну из майских баграмских ночей я находился в караулке, никого не трогал и мечтал, чтобы меня тоже никто не потрогал, потому что очень сильно хотел спать. Однако суровая армейская действительность поступила, как всегда. «Хрена-хренушки-нанэ вам, а не поспать, дорогие товарищи», - сказала она словами прапорщика Хайретдинова и загрохотала по расположению 108-ой дивизии какими-то непонятными очередями в самый разгар афганской ночи:

- Тра-та-та-та!

В нашем караульном помещении кто-то истошным голосом заорал:

– Караул, бля, в ружьё! - Вернее, подал команду.

Мы подхватились, разобрали из пирамиды огнестрельное оружие и побежали куда-то. Наверное, в сторону выстрелов. Лично я бежал изо всех оставшихся сил, но получалось у меня неважнецки. Кто-нибудь пробовал побегать в темноте афганской ночи среди палаток?

Пьяная корова по льду элегантней бегает, чем невыспавшийся солдат между верёвок и колышков, на которые растянуты палатки. Эти растяжки ночью нихрена не видно. Палатки невозможно разглядеть, не то что какие-то там несчастные верёвки. Падать, споткнувшись об них, было обидно и больно, и, самое главное, совершенно неожиданно. Бежишь-бежишь, а тебе из ниоткуда прилетает «БАЦ!», и, как говорится, драные носки дымятся на СПСе. То есть, в башке раздаётся звон колоколов, из глаз летят искры, лицевой диск с размаху упирается в поверхность планеты Земля и в твой солдатский рот набивается пригоршня афганской глиняной пыли.

Сколько раз я споткнулся через верёвки, сказать не могу. Тем более не скажу, сколько раз шлёпнулись мои товарищи. Средь ночной темноты регулярно раздавались удары впалой грудью о глинобитную землю, звон упавшего оружия и сдавленные выкрики на некультурном языке. В такой невесёлой обстановке мы бежали, вообще-то, в сторону вражеского автоматчика. Не очень хотелось, чтобы он нас услышал и обнаружил первым, но поделать с падениями ничего было нельзя. Из-за этого я рассвирепел, как лютая тигра, и захотел растерзать кого-нибудь в темноте, однако через полчаса беготни откуда-то поступила команда «отбой», а я никого не растерзал, но очень устал. Все бойцы, включая меня, из режима подавления вражеского автоматчика вернулись в режим грусти и тоски, закинули оружие за спину, и угрюмо поплелись в караульное помещение.

В караульном помещении, задолбанный бессонными ночами, Начкар ждал нас за своим начкарским столом. После того как мы вломились, то есть, прибыли к нему в кабинет, он поднял на нас взгляд усталых очей и потребовал доложить сложившуюся обстановку. Докладывал её Рузи Байназаров, как мог, то есть, изо всех сил. Поскольку он являлся узбеком и качком, сил у него было много, а культурных слов на русском языке мало. Пришлось докладывать некультурными. Прозвучало это примерно так, как ТТХ автомата, изложенные курсантом Залесным:

- Автомат, бля, Калашникова бля, стреляет, бля, на тыщюпицот бля… метров.

После перевода доклада с солдатского языка на человеческий, Начкар должен был составить в своей голове картину следующего содержания. Какой-то молодой лейтенант принял сосудорасшряющего, почувствовал молодецкую удаль и решил, что Родина зовёт его на подвиги. Удалой молодец взял автомат и не стал откладывать на завтра те подвиги, которые можно совершить сегодня. Вот тут и прозвучала команда «караул, бля в ружьё». А команда эта нехорошая, потому что когда её начнут исполнять, то запросто могут кому-нибудь выпустить кишки, если откроют огонь на поражение. В каком психологическом состоянии находились люди с автоматами, я только что рассказал. Лично я был вооружен ручным пулемётом, очень зол и очень сильно тормозил от недосыпа. Торможение - это реакция организма на усталость, как я подглядел в какой-то умной книжке. А мы все были невыспанные, злющие, каждый из нас несколько раз грохнулся пятаком об землю через верёвки палаток, от приступа бешенства мы толком ничего не соображали и очень хотели кого-нибудь прибить. Желательно того, кто первым попадётся под горячую руку.

В такой напряженной обстановке Рузи Байназаров первым добежал до пьяного лейтенанта и ударил кулаком, судя по звуку, по тупому твёрдому предмету. Возможно, по голове. Негоже, ежели рядовой бьёт кулаком лейтенанта, но в данной ситуации, если бы Рузи не сбил лейтенанта с ног, то в темноте кто-нибудь мог бы сгоряча лейтенанта застрелить. Лейтенант был очень накачан сосудорасширяющим и невменяем, а Рузи был накачан штангой и гантелями, и был решителен и трезв. Лейтенанту пришлось упасть.

Автомат отлетел в одну сторону, лейтенант в другую. Рузи подобрал с земли ещё горячее оружие, отсоединил магазин, передёрнул затвор, сделал контрольный спуск в сторону жирных афганских звёзд:

- Лэтэнант! Нах@я так нажраль? – Рузи стоял в темноте над икающим силуэтом, сидящем на попе.

- Пасани, катори атжималься, турнык качаль – уважаю. Катори курыль, нажраль пьяни – нэнавижю.

Рядовой Байназаров наклонился над сидящим на земле человеком и выкрикнул на всю стовосьмую дивизию голосом, полным негодования:

- НЭ-НА-ВИ-ЖЮ!!!

Затем Рузи сделал шаг назад, кинул на ноги лейтенанту разряженное оружие:

- Иды спат, дурак. Афтамат аружэлька здаваишь. Магазын х@й атдам, пака трэзвыль нэ будэшь. - Рузи развернулся и пошагал в сторону караулки.

Начкар выслушал доклад о случившимся и устало спросил на языке докладчика:

- Хуля ты пи@дишь, Байназаров? Какой лейтенант в три часа ночи? Тут штаб дивизии под боком!

- Кто пы@дишь? Я пы@дишь? – Рузи оглянулся на нас, стоящих с угрюмыми солдатскими рожами за его спиной.

- Х@й с ним. Я ошибалься тэмната. – Рузи бросил на стол автоматный магазин и пошел в комнату отдыхающей смены.

Что он имел ввиду под словом «ошибалься»? Что он совершил ошибку, отпустив нарушителя? Что нарушителем был не лейтенант? Или он имел ввиду, что ошибся в темноте и не нашёл автоматчика, а Начкар должен считать, что ничего из доложенного не происходило и в помине?

Как бы то ни было, Начкар не стал приставать к Рузи с дополнительными вопросами и отпустил его спать. Наверное, за то, что Рузи молодец. Во-первых, он не очканул дёрнуться на вооруженного автоматом человека. Во-вторых, не побоялся врезать старшему по званию. В-третьих, по-пацански отправил его спать, а не отконвоировал в караулку для оформления гауптвахты или ещё какого-нибудь протокола.

В результате ночного инцидента лейтенанту ничего плохого не стало, а Рузи Байназарову не стало ничего хорошего. Мог ведь медальку получить, под дембель. А мог и пулю в живот. Зато он остался в «памяти народной», ибо пополнил наш словарный запас прекрасным словом «НЭ-НА-ВИ-ЖЮ». Его именно так произносили солдаты нашей роты, вне зависимости от национальности и наличия узбекского акцента. Это слово мы выкрикивали каждой консервной банке, которая не хотела открываться, портянке, которая не хотела ровно наматываться, детали, которая, не устанавливалась на положенное место. На любое происшествие, на любую неприятность, у бойцов появилась отличная реакция - НЭ-НА-ВИ-ЖЮ!!!

Нам её Рузи Байназаров подарил.

32. День рожденья – светлый праздник.

В силу нашей офигенной подготовки в области самогоноварения, флягу с закваской для бражки мы передержали. Она раздулась от углекислого газа, как Рузи Байнозаров от штанги и гантелей. Фляга была выполнена из алюминия, а он, как известно, имеет не бесконечную прочность. Мини-взрыва мы не допустили, газ выпустить успели, драгоценную закваску сохранили, но само изделие навсегда приобрело форму электрической лампочки. В родной чехол раздутая фляжка поместилась, поэтому Бендер почти не расстроился, сказал, что теперь в неё влезет гораздо больше полезных жидкостей. Он так и носил её с собой по горам в раздутом состоянии, а я подумал, что это для напоминания о светлом празднике дня моего рождения.

День моего рождения, как торжество, предполагалось проводить по месту несения службы, «без отрыва от производства». На эту тему мне вспомнился старый анекдот.

У любителя зимней рыбалки спросили:

- Ты чё, дома не можешь водки попить, в тепле и уюте?

Мужик в ответ:

- Дома попить могу, базару ноль. А где взять надлежащий антураж?

На моё двадцатилетие антураж образовался не просто «надлежащий», он получился охренительный и даже «охренетительный», как выражались пацаны из Узбекистана. Не знаю, может быть местным таджикам панджшерские виды и перспективы поднаскучили, может для них в диковинку стала бы «степь да степь кругом», чтобы всё вокруг было плоское и ровное, удобное для ходьбы. Но мне, в мои 20 лет, окружающая действительность казалась сказочной сказкой, я крутил по сторонам коротко стриженой башкой, рассматривал Гиндукуш, ущелье Хисарак и варанов, егозивших по скалам.

Между делом, среди варанов и скал, в поле моего зрения вполз снарядный ящик, наполненный гранатами с вкрученными запалами. Затем ящик тротила. Потом стали попадаться разбросанные в хаотическом порядке стреляные гильзы, пустые цинки от патронов, пустые банки от сухпайка и сердечники от ДШК. Душманы, заразы такие, приволокли из Пакистана ДШК, установили его где-то в горах, над населённым пунктом Хисарак, и приловчились ежедневно обстреливать наш пост одиночными выстрелами. Причем, позицию выбрали настолько грамотно, что мы постоянно шарили биноклем по горам, но раскрыть местоположение огневой точки никак не могли.

Короче, антураж для моего «круглого юбилея» удался. В Союзе я мог, теоретически, поехать на Кавказ или на Алтай, имел возможность приколоться на день рождения в горном походе. Но никто не дал бы мне покидаться гранатами. А пулемёт кто бы мне там дал? А АГС? А салют запустить из осветительной ракеты? На Зубе Дракона это всё находилось в свободном доступе. Под руками, в самом удобном месте, стоял большой снарядный ящик, заполненный несколькими сотнями килограммов ручных гранат. Безо всяких проблем я мог взять парочку, или даже троечку, и сделать небольшой салют, если бы вдруг захотел.

По Закону Глобального Западлизма салютами я был сыт по горло, они даже раздражали. Скажем, весьма напрягал своими дурацкими выстрелами душманский ДШК. Почему-то хотелось тишины и покоя, а ещё нормально было бы помыться с мылом. Я плюнул себе на палец, потёр пыль, налипшую на пот моего раздетого по пояс туловища. Через минуту усердия, на моей груди красовались четыре огромные буквы «ЦСКА», написанные наслюнявленным пальцем через горную грязь. В свой день рождения, в такой светлый праздник, я оказался весьма темноватого оттенка из-за ненадлежащих бытовых условий, но постарался не расстраиваться из-за отсутствия гигиены и подумал: - «Зашибись, что могу плюнуть. Значит, я напоен, и у меня нет обезвоживания. И это уже хорошо».

После полудня, аккурат к началу отдыхающей смены Коменданта, Бендер откопал из горячего песка полуторалитровые пластиковые фляги с бражкой. Всего у нас вызрело шесть таких фляжек, общей ёмкостью девять литров. Если разделить это количество жидкости на десять рыл, то получится меньше, чем по литрухе на брата. Не то, чтобы не станешь валяться в канаве, наверное, даже, не запоёшь. Из соображений «раз мы такие сознательные», Олег оставил для нас троих несколько больше, чем собрался раздать пацанам. Причем командирам не выделил ничего вовсе. Им на Зубе служилось тоже не сахар, как и нам. Поэтому очень хотелось угостить и Хайретдинова, и Ефремова, но мы побоялись это сделать. Было бы совсем нехорошим поступком, если бы мы предложили Хайретдинову «выпить с рабочими», а он взял бы, да и согласился. Это был бы позор командиру. На боевом посту негоже бухать с подчинёнными. Я думаю, если бы мы предстали перед ним с фляжкой браги, то он вылил бы содержимое на наши тупые рожи, а пустой флягой настучал бы по башке. Пустой, чтобы, с одной стороны, не снизить боеспособность солдата, а с другой, - чтобы научить его включать черепно-мозговую деятельность, хотя бы изредка, хотя бы через раз.

В общем, бражку командирам мы не понесли, дождались, когда они оба потеряли бдительность из-за начала отдыхающей смены, затем прошвырнулись по территории поста Зуб Дракона, угостили пацанов, приподняли им, так сказать, боевой дух. После трудов праведных мы втроём (Бендер, Шабанов и я) задержались у Мишки Мампеля на «пищеблоке», решили, что нормально будет к сладенькой бражке устроить сладкий стол. В царандойском блиндаже мы набрали душманской крупнозернистой муки серого цвета, налепили серых блинчиков и разложили на листе жести, то есть, на «плите». В центр каждого блинчика положили по кусочку сахара, завернули сахар в тесто, как следует обжарили и получили «пирожки» с сахаром внутри. Этот рецепт придумали Андрюха Шабанов и Бендер, чтобы сделать мне праздник.

После изготовления «пирожков» мы удалились в «Идальню» устраивать пикник, то есть жрать, бухать и получать удовольствие на открытом воздухе.

Первым толкать застольную речь взялся Шабанов. Он поднял котелок с брагой и задвинул длинный «грузинский» тост:

- Представьте, пацаны, что после войны я у себя на заводе, Олег у себя на предприятии во Львове, а Димон в ХимНИИ в Минске, за выполнение Социалистического плана, получим путевки от профсоюза в дом отдыха на юг, в Афганистан, в Руху. Ведь Афган будет такой же, как Союз: всё будет сыто, мирно и спокойно. По улицам будет культурно шляться рабочий класс, мирные аграрии и девки без паранджи.

Бендер: - А «Дом отдыха» сделают в нашем ослятнике прямо с бэцыками и мэцыками.

Я: - Это что ещё за хрень?

Бендер: Бэцыки – это те, что на хрену у мэцыков. Мэцыки – на хрену у ман@овошек, а ман@овошки на хрену у советского солдата.

Шабанов: - Ну, какая разница! Главное, путевки будут бесплатные, как передовикам и ветеранам. И мы пойдем в поход по этим горам, по этим тропинкам. Без карт и путеводителей, потому что все эти пейзажи вместе с картами навсегда отпечатались в наших сердцах.

Бендер: - И не надо будет опасаться засад и мин!

Шабанов: - Тогда всё! Назначаем встречу здесь, на Зубе Дракона, двадцать второго июня!

Бендер: - А, может, всё же нам, для начала, в Союзе встретиться? Может, зря сразу на Афган замахиваться?

Шабанов: - Точно, в Минске, у Димки! В институте! Он же постоянно рассказывает, какие в Белоруссии красивые девушки! Уж больно хороши, если не врет.

Я: - Нет, пацаны, давайте назначим встречу у Сереги Губина … если он жив.

Шабанов: - Жив, конечно же! Приедем к нему, привезём с собой бражки и «пирожков». Курить будем только трубки.

- Потом пойдем в кабак, закажем всего, всякого и побольше! – Бендер показал рукой на пустые консервные банки.

Я: - Да, завалим, такие, в кабак и заорём на весь зал: – «Официант, нам водки и перловки!»

Бендер: - Точно! Заставим официанта залезть на барную стойку и бросать наш заказ, как с вертушки!

Шабанов: - Желательно, в разные стороны!

Это был очень трогательный День Рождения, очень утончённая беседа. Мои братаны проявили самую нежную заботу в нашем подъезде, чтобы сделать мне Праздник, запоминающееся Событие.

Праздник, как говорится, удался, но особо запомнилось событие. Оно произошло неожиданно. Сразу после слов «в разные стороны» я схватился двумя руками за живот и выпрыгнул из «Идальни» в траншею Герасимовича, потому что откушал полтора котелка браги и, по-взрослому, закусил «пирожками» с кусочками рафинада внутри.

Непонятно, что я сказал?

Себе в пузо я залил раствор винных дрожжей и закинул им сверху жрачку в виде сахара. Ясен пень, что дрожжи обрадовались и буйно попёрли в рост. Если вспомнить, что они умудрились раздуть металлическую (алюминиевую) фляжку до состояния «лампочки Ильича», несложно догадаться, какую разруху они учинили мягкому интеллигентному человеку, сделанному из эластичного материала. Прямо в ходе утончённой беседы про культуру, мне сорвало резьбу и выбило днище.

Боже, как я с-с-с... сразу-то и не высказать, насколько мне поплохело. Дрожжи так «даванули на клапан», что добежать до духовского тубзика я не имел никаких шансов, а гадить на территории поста счел неприличным, поэтому выпрыгнул из траншеи за бруствер. Там был скальный обрыв высотой, то есть глубиной, метра два или три. Ножищи я себе укрепил, потому что не филонил, регулярно ходил во все «караваны» и за водой. Трёхметровая высота для меня препятствием не была. Я бесстрашно сиганул за бруствер и полетел вниз. Пока летел, расстёгивал штаны и мечтал, что приземлюсь, а штанишки уже расстёгнуты и в воздухе приспущены. Но в ходе полёта до меня дошло смутное воспоминание, что вчера, вот сюда, под эту скалу, мы с Бендером поставили на растяжку две гранаты РГД-5. Проволочки натянули крест-накрест, чтобы, если душок сюда вопрётся, обе гранаты сработали. Пока запалы будут гореть, одну гранату он, может быть, успеет сорвать с колышка и выкинуть за скалы, а вторая должна уязвить его в самое болезненное место – прям под зад. Хор-рошая была мысль, жалко, что я её забыл и полетел навстречу к двум гранатам сам, с расстёгнутыми штанами.

По итогу, в штаны я не наложил, - от испуга забыл, зачем туда летел. Когда шлёпнулся своими армейскими гамашами на площадку с гранатами, обнаружил, что проволочки от растяжек прошли аккурат промежду моими ногами. В этот раз мне крупно повезло. Судьба подарила мне на день рождения Подарок, самый офигенный из всех мыслимых и немыслимых, – возможность ещё немного подрыгаться на этом свете.

К моему глубокому огорчению я не смог уйти с той скальной площадки до самого окончания отдыхающей смены начальства. Пока Хайретдинов не проснулся и не рявкнул, я «с горшка» не слез. История с выпрыгиванием за бруствер получила весьма продолжительный физиологический финал: во много «подходов» меня выворачивало наизнанку со всех сторон в жутких конвульсиях, причем под давлением. Меня «плющило» настолько сурово, что на каком-то этапе я стал воспринимать две гранаты РГД-5 не как опасность, а как один из элементов пресловутого «антуража».

Чем закончились посиделки в «Идальне» я не видел, какая карма накрыла моих дружбанов, сказать не могу. Пусть уважаемый читатель додумывает эту ситуацию сам. А лично я, в день своего двадцатилетия, сделал один серьёзнейший и недвусмысленный вывод, на всю оставшуюся жизнь:

НИ-КОГ-ДА!!!

Ни при каких обстоятельствах!

Не буду больше закусывать брагу «пирожками» с сахаром внутри.

33. Огонь ёк.

Вечером, выжатый как лимон, и с лимонного же цвета рожей, я заполз на карачках в СПС. Там уткнулся в братию нашей Второй точки. Ефремов сидел по-турецки на матрасе, крутил тумблеры на радиостанции, пыхтел зажатой в зубах трубкой, готовился к вечернему сеансу связи. Шабанов с Бендером гипнотизировали не то лицо Ефремова, не то торчащую из лица трубку.

Одеяло на входе в СПС откинулось, там появился Хайретдинов с вещмешком:

- Мужики, возьмите меня к себе. А то ночью чёртов студент пристрелит, как Орлов медика. Я уже задолбался ночевать по всему периметру - то у ваших, то у наших, то в блиндаже, то в неглиже. А вы ночью всё равно на постах сидите, место пустует.

- Давай, давай, заходи. Располагайся. – Ефремов вынул у себя из зубов трубку, передал её в руки Бендеру. – Сейчас как раз с «Графиком» переговорим. Щя я вызову его.

Бендер потянул дым из трубки, выпустил вверх сизое облако, и голосом умудрённого Песталоцце молвил в общее пространство:

- Сегодня ночью отстоим, а завтра, надо думать, что-нибудь случится, потому что как раз через день что-нибудь случается.

- Поменьше надо хлебальником щёлкать. – Шабанов забрал у Бендера трубку. – Все эти ваши приметы – ерунда. С балдой надо дружить, и будет всё хорошо.

Ефремов замахал свободной от рации рукой на окутанных клубами дыма солдат:

- Тихо, мужики! Ни хрена не слышно. Полк, вроде, на операцию собирается в Хисарак.

Мы притихли. Молча передавали трубку друг-другу и выпускали клубы дыма.

- Понял. Да, понял. Буду внимателен. До связи. – Ефремов положил наушники на радиостанцию. Щёлкнул тумблером, выключил питание. – Ну что, мужики, начинаются дни золотые? Дай-ка, Шабанов, мне трубочку без очереди потянуть.

Ефремов покурил, вернул трубку в круг. Затем сообщил интересные новости. В штаб нашего полка поступили агентурные данные, что хисаракским душманам со дня на день должны подтащить миномёты и боеприпасы к ним. Группировка Сахиб Хана получила задачу организовать ведение миномётного огня по территории нашего полка.

Чтобы отвадить душманов от этой пагубной привычки – обстреливать полк, наши завтра выйдут на полковую операцию. А душманы тоже не совсем идиоты, они тоже наши радиосеансы слушают. Раз так, то существует вероятность, что они могут попытаться захватить стратегически важные высоты над ущельем Хисарак, чтобы полку было не повадно ходить на полковые операции. Самая ключевая из стратегических высот над Хисараком – Зуб Дракона. Поэтому «График» поставил задачу нашему гарнизону усилить посты, усилить бдительность и заминировать подходы к посту всеми имеющимися средствами.

До наступления темноты мы с Бендером полезли на склон, обращенный к Хисараку, с ломом и ПОМЗами. Андрюха Шабанов прикрывал с автоматом в скалах, а мы с Бендером вбивали колышки, натягивали проволочки, вкручивали взрыватели. Грунт в горах завсегда прочный, деревянные колышки в него вбиваются плохо. А точнее, вообще не вбиваются. Поэтому мы проделывали ломом лунки, потом чугунным корпусом мины заколачивали туда колышки. Никто не пробовал с ломом полазить в скалах на высоте трёх тысяч метров? Тем, кто не пробовал, могу сказать: утомляет. До наступления темноты мы умаялись, как норвежские рудокопы, но продолбили десять лунок, установили десять колышков. На них пять из них насадили ПОМЗы, на пять других натянули проволочные растяжки.

После наступления темноты Хайретдинов своим зычным голосом рявкнул команду:

– Сменам заступить на ночные парные посты! – Затем, ради приличия, немного поматерился на весь Зуб Дракона и на половину ущелья Хисарак, встал на карачки возле одеяла, закрывавшего вход в спальный СПС, собрался залезть вовнутрь. Но залезть туда ему не дали. Прибежал со своего поста Бендер. Доложил, что на противоположном склоне, вроде, мелькает огонёк. Пока Хайретдинов втолковывал Бендеру, что в Советской Армии слово «вроде» не существует, так уже с первого поста через скалы прощемился Султанов. Доложил, что внизу, в Хисараке, что-то горит. Похожее на костёр. Тут уже и Ефремов выбрался из СПСа. На пару с Хайретдиновым они полезли на скалу с ночным биноклем.

Ночник с такого расстояния «не брал». Шабанов побежал за обычным. Пока то, пока сё, я пошёл, притащил АГС, наощупь пристроил его в темноте на скале, чтобы можно было в прицел посмотреть, что там за костёр. Прицел на станке никогда не болтается и не смазывает картинку, а со стационарной позиции АГС на костёр направить было невозможно, ибо не позволяла крутизна склона.

Принесли обычный бинокль. Ефремов улёгся на пузо, упёр локти в базальт, чтобы зафиксировать оптику.

- Дерево, вроде, горит. – Ефремов крутил биноклю резкость. – Хрен просцышь, вторая серия.

- А ну-ка, дай-ка! – Хайретдинов отпихнул меня от АГСа. – Я им щщяс покажу дерево!

Хайретдинов упёрся сапожищем в станину АГСа, рывком передёрнул затвор за тросик, устроился на место Первого номера.

- БАХ-БАХ-БАХ-БАХ!

Из ствола одна за другой с грохотом вырвались гранаты, и, шелестя в свежем горном воздухе, полетели в тёмный кишлак.

- Поджигатели хреновы! – Хайретдинов отпустил АГС, поднялся на ноги, повернулся к нам: – А вы по постам шагом-марш! И смотреть в оба!

Мы разошлись по постам и так сильно принялись смотреть в оба, что через несколько секунд Бендер снова возник возле вставшего на карачки Хайретдинова.

- Тарищ прапорщик, там снова огонёк.

- Как ты задрал своими огоньками! – Хайретдинов начал медленно подниматься с четверенек. Он так и не успел заползти в СПС, чтобы полежать на пыльном матрасе.

- Нет же, нет! – В темноте было видно, что Бендер аж пританцовывал от нетерпения. – Духи там сигналят. У них там зелёный огонёк. Он то потухнет, то погаснет!

Хайретдинов с Ефремовым пошли в окоп к Бендеру. Шабанов тоже вылез из СПСа, тоже потащился следом за ними. А я что, хуже всех? И мне сделалось интересно, я вытащил из бойницы пулемёт, почапал за всеми. Остановился в скалах за их спинами так, чтобы видеть огонёк и видеть свой пост. Мне хотелось посмотреть, кто и чем в глухой ночи мигает.

- Вон! Вон! – Бендер вытянул в темноте руку. – Его плохо видно. Вон он, там, на склоне!

Действительно, на противоположном склоне мигал зелёный фонарик. Хайретдинов развернулся в окопе, пошёл к СПСу. На всякий случай я вернулся на свой пост. Мало ли, вдруг душманы насигналятся и полезут из всех щелей, как тараканы, плотными колоннами, чтобы заштурмовать Зуб Дракона.

Хайретдинов включил рацию, запросил «Графика». Сообщил координаты зелёного фонарика. Потом сказал «Есть», потом сказал «Выполняю», а потом весело крикнул из СПСа в окоп:

- Герасимович! Чё там у тебя, снайперка? Гаси этого фонарика к шайтанам собачим!

Бендер поставил винтовку в окопе на приклад, нагнулся над прицелом, накрыл себя с головой плащ-палаткой, принялся чиркать заныкаными «на потом» последними спичками. Очевидно, он настраивал оптический прицел.

Через десяток секунд Бендер откинул плащ-палатку, поднялся над бруствером, его винтовка звонко выстрелила. Вспышка выстрела осветила троих мужиков, стоявших в окопе с открытыми варежками. Пуля зашелестела через ущелье, выбила сноп красных искр совсем близко от фонарика.

- Молодец, Герасимович! А ну, дай-ка им ещё! – Хайретдинов, как молодой, запрыгал от радости в окопе.

- Если б батарейка была, если б сетку подсвечивала. – Бендер снова припал к винтовке. – Я б им точно в лампочку положил!

- БАХ!!! – Выстрелила винтовка. Фонарик больше не мигал, поэтому, куда попала вторая пуля, было не понятно. В темноте, на противоположном склоне, вспыхнул красный фонтан искр, эхо выстрела погуляло по ущелью. Затем снова навалилась тишина.

- Вот так его! Был огонёк, а стал «огонь ёк»! – Хайретдинов развернулся и двинул из окопа к СПСу. – Я им помигаю.

В этот раз Хайретдинову удалось дойти до входа в СПС и даже до половины забраться внутрь. На этом удовольствия кончились. Потому что снова прибежал Герасимович.

- Тарищ Прапорщик! Он снова мигает! Отошёл вправо метров на сто и мигает.

Хайретдинов передом назад выбрался обратно, сходил на позицию Бендера, убедился, что действительно, мигает.

- Так. Шабанов! Дуй на Первый точку и мне сюда Султанова с гранатомётом. И гранат побольше. Смотри, чтобы часовые тебя не пристрелили.

Шабанов полез через скалы к Султанову. Ефремов стоял в окопчике, кутался в бушлат:

- У духов в любом дукане продаются такие фонарики. Диверсантские. С тремя стёклышками: зелёным, красным и белым. А у нас ни в одном прицеле подсветка не работает.

В темноте послышался скрежет камней и усердное сопение. В окоп из темноты вывалился Азамат с противотанковым гранатомётом, за ним Шабанов с целым заводским ящиком противотанковых гранат. Блин, сказали же пацану, чтобы гранат побольше.

- Султанов! – Голос Прапора повеселел при виде заводского ящика. – А ну, дай им просраться из свой шайтан-труба!

- Шшас дам. Жалка нэту. - Азамат откинул крышку ящика, начал наощупь в темноте собирать выстрелы. Он шелестел полиэтиленом, выкидывал из ящика пустые картонные трубочки, что-то к чему-то привинчивал. Я стоял в темноте, с восторгом крутил у себя в черепухе фразочку Азамата «жалка нэту». Как ёмко сказано и как красиво! Умеют же пацаны из Узбекистана высказывать восточную мудрость на чисто русском языке.

- Вазмы. – Азамат протянул Шабанову длинный готовый к выстрелу заряд.

Шабанов подставил под него две согнутые в локтях руки. Азамат, как поленья в поленницу, уложил Андрюхе на руки заряды.

- Пыдом. – Азамат с Андрюхой отошли по траншее подальше от живых, пока ещё, людей. Задрали гранатомёт вверх.

ТА-ДАХ!!! – Столб красного пламени вырвался из ствола гранатомёта. Граната с шипением, разбрасывая красные искры от трассера, полетела через ущелье к зелёному фонарику.

КЛАЦ – Азамат дослал второй заряд в ствол гранатомёта, пока первый ещё летел и шипел.

- ТА-ДАХ!!! – Второй раз столб красного пламени вырвался из ствола гранатомёта.

Первая граната долетела до зелёного фонарика, разорвалась, выбила осколками из скал бесчисленное множество красных искр.

По ущелью носился грохот горного эха, гул разрывов и рёв Хайретдинова:

- Касьянов! Ташшы сюда пулемёт! И магазин трассеров!

Я подпрыгнул, как застоявшийся жеребчик, взбрыкнул от нетерпения копытами. Как же! Они воюют без меня, а тут прозвучала такая замечательная команда! Приятнее неё бывает только команда «Начать приём пищи!».

В окоп я ввалился с уже расстёгнутыми ножками, с подсоединённым магазином трассеров и с патроном в патроннике, плюхнул ножки пулемёта на бруствер и немедленно открыл огонь по диверсантскому фонарику с зелёным стеклом.

- Та-Та-Та-Та-Та-Та-Та-Та-Та-Та-Та-Та-Та-Та-Та-Та-Та!!! – Красная струя трассеров полетела через ущелье.

- ТА-ДАХ!!! – Вдарил противотанковый гранатомёт.

- БАХ! БАХ! БАХ!!! – Хренячила самозарядная винтовка Бендера.

- Эй, мужики! Не стреляйте!!! – Наверху, на скалах, появился силуэт Федьки Полищука. – Мы по разведческой станции связь слушаем. Там КЭП орёт матом! Вы по нашему КаПэ долбите. (КаПэ – Командный Пункт). А на нём – КЭП. Они плащ-палаткой накрылись над картой и фонариком себе светят, стратегию на завтра разрабатывают. А ветер им плащ-палатку матляет… Короче, выйдите на связь, он сам вам всё расскажет.

Из окопа Хайретдинова сдуло, как ветром. Команду «Прекратить огонь» никто не подавал, но чё-та, как-то, стрельба мгновенно рассосалась сама собой.

- Там – пипец! Там рация от мата раскалилась, аж красная. – Федька съехал на попе по скале к нам в окоп. – КЭП орёт, надрывается. Грит, мало что со снайперки карту им прострелили. Так, грит, мы позицию сменили, а эти гады по нам с миномёта. А потом ещё и с пулемёта. Там атас, как он орёт!

Мы все стояли в окопе Бендера в полном офигении, когда снова появился Хайретдинов.

- Ну, всё, студент сраный, пойдёшь под трибунал! – По голосу было слышно, что Прапорщик улыбается во весь рот до самых ушей. Не понятно было только, это он улыбается от того, что я пойду под трибунал, или от гениального мата КЭПа.

- А я-то отчего под трибунал? Вы же мне сами приказали тащить пулемёт.

- Вот, тота! Я приказал только притащить. А ты и рад мочить по Командиру Полка!

- Да ладно ты, стращать человека. – Ефремов сплюнул в сторону склона с фонариком. - Ты же сообщил координаты огонька «Графику». Или они карту там вверхногами держали?

- КЭП ушел в горы, вот дежурные на ЦБУ и подзабили болт на службу. (ЦБУ: центр боевого управления)

- Ну да, полк только ввели из Союза, у всех ещё детство золотое в жопе играет. А я-то думаю, сдурели, что ли, душманы напротив поста ночью фонариком сигналить. Такое только с высшим военным образованием можно придумать.

34. Минёры.

Настрелявшись по КаПэ полка, Вторая точка постепенно затихла. В спальном СПСе завесили вход одеялом, расклепали трассер, попыхтели трубкой, вяло поматерились вполголоса и ровно засопели, а мы с Бендером остались на постах. Чёрное ночное небо пару часов подышало на нас вселенским холодом, затем на востоке выкатило из-за хребта маленький ковшичек, и окрасилось в светло-голубой цвет. Звёздный ковшик вылез со стороны Пакистана и вытянул за собой рассвет.

Бендер оповестил о смене постов осипшим от ночного дубака голосом. Затем подошёл к спальному СПСу, встал на четвереньки и полез внутрь, вибрируя всем телом от холода. Внутри СПСа пахло армейскими сапогами и кое-как перебродившей в желудках фасолью с обдирными сухарями. Шабанова, свернувшегося калачиком под одеялом, он ткнул кулаком в зад.

- Рядовой Герасимович пост сдал.

Андрюха вылез из-под одеяла, поёжился, потряс башкой, двинулся на карачках к выходу. В темноте он наступал руками и коленями на конечности Ефремова и Хайретдинова. Потревоженный Хайретдинов с закрытыми глазами приподнялся на локте, нащупал в темноте свой автомат, невнятно матюгнулся и снова ткнулся головой в вещмешок, служивший ему подушкой. В вещмешке звякнул пустой армейский котелок и ещё какие-то железяки.

Андрюха вылез из СПСа, пошагал на дежурство в траншею Бендера, а я всё ещё торчал в своей башне. По приказу «Графика» дежурство велось парными постами круглые сутки. Меня сменить было некому, поэтому после рассвета я не ушел в спальный СПС вместе с Олегом.

С восходом солнца на Первом посту под жестяной лист напихали аммонала, и подожгли. Через несколько минут Зуб Дракона затянуло смрадом подгорающей тушенки, и после непродолжительной «атаки меркаптанами» личному составу гарнизона выдали для поедания поджаренный провиант.

Едва мы устроились в «Идальне» с горячими продуктами питания, по скале звонко ударила тяжёлая пуля, отрикошетила от базальта и, звеня, как циркулярка, пропела песню пропеллера вдоль всего хребта. Через пару секунд из Хисарака долетел звук выстрела.

- Ах вы, скоты! - Хайретдинов воткнул ложку в «Завтрак туриста» без бульона, но с поджарками. - Я вам сейчас покажу!

Прапорщик выпрыгнул из «Идальни», вскарабкался на скалу, встал там в полный рост, вдохнул волосатой грудью много разреженного воздуха и заревел, как тепловоз, в сторону Хисарака:

- Э-э-эй-й-й, бача-а-а-А-А-А!!!

Рёв Прапора рокотом прокатился по ущелью Хисарак, как по гигантскому коридору, перекатился через скалы и уступы, эхом вернулся назад.

- Во, нормально! Значит, слышат! – Весело крикнул нам Хайретдинов. Затем снова повернулся к Хисараку, сложил руки рупором возле лица и заревел пуще прежнего:

- Э-э-эй-й-й, бача-а-а-А-А-А!!! Пожра-а-ать спокойно да-а-а-ай! Пайка бухор-бухо-о-о-О-О-ОР! Твою, горбатого ослогрёба ма-а-а-а-А-А-А-АТЬ!!!

Горное эхо туда-сюда носило по ущелью рокот, издаваемый Хайретдиновым. ДШК стрелять перестал. Похоже, пацаны прониклись.

- Я понял, почему в Хисараке нет галок и ворон. – Ефремов передёрнул плечами, как будто стряхнул с себя пробежавшие по спине мурашки. – Вот вернётся товарищ прапорщик в родную Татарию, так и там тоже все галки и вороны разбегутся. Или сдохнут.

Хайретдинов задним ходом слез со скалы, забрался в «Идальню», взял банку с торчавшей из «Завтрака туриста» ложкой. – У меня голос, как у Левитана. Скажи, студент?

Я ничего не ответил, потому что сидел и смеялся с набитым ртом. Пока завтрак горячий, надо было его употре блять. Второй раз никто греть не станет.

После завтрака никто не отменил приказ «Графика» заминировать все подходы к посту, поэтому мы с Бендером и Шабановым набрали необходимых причиндалов и полезли за бруствер, с целью затянуть вертолётку растяжками заградительных мин и обозначить по периметру «сигналками». Занятие нам предстояло весьма непростое, потому как из Хисарака снова начал стрелять душманский ДШК. По Закону Глобального Западлизма мины следовало устанавливать именно на том склоне, по которому прилетало. Душманы базируются в Хисараке, и оттуда пойдут на нас, если что-нибудь начнётся.

Ясен пень, что душманы следили за нами, и пулемётчик ДШК тоже. Причем негодяй смотрел на наш пост через прицел, и, скорее всего, через оптический. И чё будет, если пулемётчик нас троих заметит? Очевидно начнёт стрелять. Он же не в качестве термометра там сидит, а в качестве стрелка. А пуля у ДШК большая, она рассчитана на уничтожение авиационной и легкобронированной техники. Если такая пуля попадёт человеку в конечность, то нахрен её оторвёт. Если в туловище, то ранение будет несовместимо с жизнью.

То есть любое попадание будет последним. Из Хисарака, с большой дистанции, пулемётчик вряд ли поразит цель с первого выстрела. Значит каждому из нас следовало постоянно держать в поле зрения укрытие, в которое можно попытаться удрать от выстрелов ДШК.

Кроме мыслей об укрытиях, следовало подумать ещё кое о чем. Поскольку каждый из нас много недель подряд вёл наблюдение при помощи бинокля, оптического прицела ПСО-1, регулярно смотрел на горы через буссоль, прицелы гранатомёта ПАГ-17 и ПГО-7В, то в голове уже сложилась примерная картинка правильного поведения.

Во-первых, не надо ходить на задание с голым пузом, даже если днём станет очень жарко. Лучше быть потным, но живым, чем не потным и дохлым, поэтому, в обязательном порядке, следовало надеть маскирующую одежду. А маскирующая – это какая? Это обыкновенный советский «хэбчик» защитного цвета, желательно вывалянный в пыли. Горная пыль, которая будет окружать тебя на задании, должна быть и на твоём хэбчике тоже. Иди на задание грязным, тогда будешь нормально замаскирован. А модный и красивый тельник надевать не надо, он специально создан, чтобы выпавший в море бедолага был хорошо заметен с корабля. То есть тельник - это демаскирующая одежда, оставь его для понтов перед девчонками, если доживёшь. Во-вторых, в грязном хэбчике не следует фигурировать перед стрелком на фоне неба. Не надо заслонять ему солнечные лучи, он может обидеться. Мы примерно представляли, где находилась позиция ДШК, значит при выполнении задания нам надо было передвигаться таким образом, чтобы для пулемётчика быть на фоне грязи, а не на фоне неба. Хребет, скалы и валуны преодолевать сбоку, а не через верх.

В-третьих, не надо устраивать в прицеле пулемётчика никакого огня или дыма. Спички и сигареты заранее следует выложить из карманов от греха подальше. Не надо брать их с собой на задание.

В-четвёртых, постоянно нужно думать, куда поставить ногу, чтобы с горы не скатывались камни и щебёнка. Их движение вниз по склону выдаст местоположение бойца.

В-пятых, постоянно следует помнить про уже установленные мины, нужно думать, куда поставить ногу и по их поводу тоже.

В-шестых, все блестящие и светлые предметы надо оставить вместе с тельником, спичками и сигаретами. Не стоит тащить с собой в прицел к пулемётчику белую пластиковую или блестящую алюминиевую флягу, и вообще ничего такого, что может блеснуть на солнце, как-то: солдатский ремень с большой металлической бляхой, очки и прочие прибамбасы. Если ты очкарик и нихрена не видишь без блестящих стёкол, то лучше сиди дома и собирай гербарий. Перед пулемётчиком ДШК очками не свети, ботаники нам в тылу нужны.

Кроме всех предосторожностей насчёт пулемётчика ДШК надо было помнить, что по ущелью шарился наш полк на боевой операции. Целая толпа вооруженных мужиков смотрела по горам во все стороны и выискивала для себя цели. Лично я такое уже проходил - ночью стрелял по КаПэ полка. Почему стрелял? Потому что увидел. Наши пацаны в горах поступят точно так же. Если увидят, то подумают, что мы душманы, и начнут нас убивать.

В общем, всё было ништяк: полк воевал на операции, мы обтягивали растяжками пост, и все друг от друга прятались. И правильно делали. На войне, если кто-то тебя увидит, это плохо для тебя закончится. Это надо запомнить и научиться с ним жить.

В момент, когда мы полезли между скал, под нашим постом начали стрелять. Видимо, выстрелил наш снайпер. Вдоль дна ущелья с шипением полетела пуля:

- Ш-Ш-Ш-Ш-Ш…

Выстрела слышно не было, только пуля шипела несколько секунд, и лишь потом раскатами пришло эхо от выстрела. В тот момент я подумал, что «свою» пулю навряд ли кто-то успеет услышать. Сперва она долетит и попадёт, а после этого уже звуки станут неважны.

Весь день мы ползали на карачках меж скал и валунов, устанавливали минные заграждения. К вечеру израсходовали все ПОМЗы, какие были, но периметр вертолётки оказался большой, полностью перекрыть его не удалось. Тогда мы стали устанавливать на растяжки ручные гранаты. Делать это мы уже приловчились, вроде бы даже у нас неплохо получалось. При наличии штатных проволочных растяжек и колышков заводского изготовления, процедура установки не требовала от бойца сверхъестественных знаний. Нужна была лишь грубая физическая сила, чтобы ломом продолбить грунт для колышка, либо натаскать камней и закрепить колышек в груде булыжников.

Панджшер, фотография Александра Ашихмина. В данном случае растяжка выполняла функцию шлагбаума на посту №21, высота 3070. Ставили на ночь.

За месяц торчания на посту №12 к гранатным растяжкам мы привыкли. После привыкания решили их модернизировать. Например, я додумался до того, что душман ночью может подобраться к посту. В темноте за скалами я его не увижу, а он подползёт, выставит руку вперёд, нащупает проволочку, по ней доберётся до «эфки», возьмёт её в руку, выдернет вместе с колышком и зашвырнёт нашу гранату нам же на пост. Чтобы не допустить такого оборота событий я придумал отломать у запала рычаг. Пока рычаг прижат к корпусу, граната безопасна, а длинный рычаг прижать пальцами к корпусу гранаты может каждый. Прижал, затем делай с гранатой что хочешь. А если от рычага останется всего-то маленький кусочек, то его пальцами удержать будет трудно, а в темноте вообще не реально. Поэтому я предложил отламывать рычаги запалов УЗРГМ-2.

Целый день мы ползали среди раскалённых скал, вбивали колышки, таскали чугунные корпуса мин и гранаты Ф-1. Всё делали полулёжа, из-за того что, как уже говорилось, к нам в любой момент могла прилететь очередь из ДШК. Вечером вымотанный Андрюха Шабанов устанавливал на вертолётке «эфку», я копошился рядом со ним. В полумраке заметил, что его руки тряслись, как у балалаечника, будто он целый день наяривал военные марши на мандалине. Андрюха в напряжении завис на локтях, вбил колышек, уставшими, трясущимися руками отломал рычаг и стал привязывать чеку с кольцом к растяжке. Растяжка была сильно натянута, она выдернула чеку. Андрюха вцепился в обломанный рычаг.

- Дим, чеку видишь?

- Вижу.

- Подай.

Я подполз, подал ему чеку.

- Теперь уматывай отсюда.

- С хера ли я буду уматывать? Вставляй чеку, не тормози.

- Если ты уйдёшь, то я буду тебе очень благодарен. У «эфки» осколки разлетаются на 200 метров.

В армии подчеркнуто вежливое обращение приравнивается к отборной матерной брани, я это знал, но уходить отказался. Фактически я подставил Андрюху своей идеей отламывать рычаги. Это была моя придумка, и теперь я не мог убежать. Решил, если рычаг отлетит, то до взрыва гранаты будет 4 секунды. За это время я успею выдернуть из земли колышек с гранатой и выкинуть за скалу. Андрюха с синими пальцами в качестве выдёргивальщика был так себе, а я вполне мог справиться.

Несколько десятков секунд мы лежали возле гранаты без чеки и препирались. Кончилось всё тем, что Андрюха сосредоточился и вставил чеку. После этого мы на всё плюнули, поползли обратно на пост. Вымотанные, грязные, задолбанные. На Второй точке забрались в траншею Бендера, вытащили оставленные сигареты, жадно закурили. После нескольких нервных затяжек Андрюха негромко сказал:

- Если бы ты ушел, я мог бы допустить ошибку. Но ты с наглой мордой остался рядом. Значит я отвечал уже за двоих.

- Ну и молодец, нормально ответил.

В густеющем полумраке я сидел на дне окопа, курил и обдумывал сегодняшнюю ситуацию. Только что герой-разведчик, «невменяемый убийца в погонах младшего сержанта», продемонстрировал готовность рискнуть своей собственной жизнью ради спасения моей. Он отнёсся ко мне, «салабону», как к важному для него человеку. Такое отношение к моей личности произвело на меня сильное впечатление, но я старался не подавать виду. Решил ответить ему тем же, но подумал, что этого не следует бормотать на словах. Все «пылкие клятвы пылких сердец» – это болтовня людей с неустойчивой психикой. Сегодня болтун «вспылит» в одну сторону, завтра - в противоположную. И клятвы его будут точно такими. Настоящий мужик не станет прижимать руки к груди и произносить возвышенные слова. Он молча будет делать нужное дело, вполне вероятно, что с угрюмой рожей. Но именно такой персонаж спасёт твою жизнь на войне, а не балабол или трубадур.

35. Сигналки.

Ближе к вечеру хисаракские душманы разозлили командование нашего полка. Собственно, выпендриваться по вечерам - это была их стандартная тактика, они совершали неожиданное нападение из засады в короткий период сумерек, затем с наступлением темноты рассредоточивались и покидали место боя мелкими группами. При такой организации процесса у них снижался риск попасть под раздачу советской авиации и артиллерии. В нашем случае события развернулись именно по такому сценарию. Едва мы пристроились раздувать ноздри после окончания работ по минированию подходов к вертолётке, лишь только начали принюхиваться, чем запахла подгорающая тушёнка, которую на аммонале Мишка Мампель разогревал для ужина, в ущелье Хисарак поднялась стрельба. Хайретдинов в это время сидел в наушниках возле радиостанции и пересказывал вслух оперативно-тактическую обстановку, поступившую из радиоэфира. Душманы в ущелье с началом сумерек напали из засады на наш третий горнострелковый батальон, попытались уничтожить головной дозор, нанесли ему потери

Султанов Айся Гаязович 23.10.1964 ко8мср 04.84 погиб 02.07.84 Хисарак

Хайдаров Закир Икрамович 10.10.1963 ко8мср 04.83 погиб 02.07.84 Хисарак

Шелашский Михаил Алексеевич 29.05.1964 сс8мср 08.83 ранен 02.07 Хисарак, умер 11.07.84

Полк дал душманам отпор, погнал их вверх по теченью реки, упёрся в пещеру с установленным внутри ДШК. КЭП по рации затребовал артдивизион, поставил задачу подавить вражескую огневую точку. Вечером нам с горы были хорошо видны самоходки артдивизиона, они стояли над обрывом реки Панджшер аккурат под постом Зуб Дракона.

Зуб Дракона, ст.л-нт Старцев считает дни до замены.

Перед началом операции их выкатили со стационарных позиций и поставили для стрельбы прямой наводкой, чтобы поддержать огнём продвижение наших подразделений вдоль реки Хисарак через кишлак Мариштан.

Мы, молодые солдаты, как на смотровой площадке, выщелкнулись возле моей башенки, раззявили хлеборезки, стояли, почёсывали скрюченными пальцами грязные пупы и лениво думали: - «Вот как интересно! Что же дальше будет». Если бы Ефремов увидел эту картину, то разогнал бы нас и объяснил, что сейчас пушки стрелять начнут, вот что будет. Но Ефремов нас не увидел, он занимался своей работой по разведческой радиостанции, мы были предоставлены сами себе и своей личной дурости.

Пока человек не побывает на войне, он не понимает очевидных опасностей и ведёт себя как идиот, не боится того, что очень страшно. Мы тоже не боялись, стояли на горе, смотрели, как четыре самоходки наводили на нас свои длинные, толстые орудия. Нам следовало удирать оттуда со скоростью мастера спорта по легкой атлетике. Ну, если не со скоростью, то хотя бы с гримасой. Но мы не убегали, тупо стояли и тупо смотрели. Мы были уверены, что они не по нам собираются стрелять, а по душманам. А с точки зрения любой самоходки мы от душманов не отличались ничем, были сделаны из такого же дерьма и мяса. Когда она долбанёт, то дерьмо и мясо от нас полетит в разные стороны точно по такой же траектории, как от душманов. Но мы этого не могли понять.

Самоходки внизу дружно выстрелили.

- Фр-фр-фр… Прошли над хребтом три снаряда. А у четвёртого звук «фр-фр» немного отличался. Он пел как-то нежнее, как-то доверительно и вкрадчиво, как будто шептал на ушко: - «Сейчас я тебя приголублю».

- БА-АБАХ! – Приголубил снаряд, да прямо по нашей вертолётке.

Шандарахнуло так, что в брюках стихли воши, как говорится: в горах -обвал и речка повернула вспять. Ясен пень, что от такой подачи мы забегали, как тараканы под веником, дружно заметались среди скал, начали хватать и надевать на себя каски и бронежилеты. Дошло, наконец, до идиотов, кто в доме батя.

А «батя», то есть артивизион, перешел на беглый огонь. На нашей вертолётке периодически начали подлетать вверх скалы, клубы чёрного дыма, тучи пыли и… и наши «сигналки». Жопа была редкостная! Мы карячились целый день на жаре в жутких конвульсиях, таскали мины, вбивали колышки под дулом вражеского ДШК, а тут пришел Бог Войны и начал переворачивать всю нашу работу кверху тормашками. ПОМЗы и гранаты на растяжках умирали быстро, только БАХ – и всё, драные носки дымятся на СПСе. А «сигналки» страдали долго и мучительно. Они протяжно выли и разбрасывали в разные стороны поминальные салюты из горящих в воздухе разноцветных таблеток пиротехнического состава.

В окопе Бендера я воплотился, сам не понял каким образом. Моя «сознательность» включилась в тот момент, когда я лежал на самом дне и ощущал всем телом, как вздрагивает земля. Всё-таки, обстрел из 122-миллиметровых орудий, доложу я вам, это – не в зубах поковыряться. Не скажу, что у меня затряслись поджилки, они не затряслись. Но после первого же разрыва снаряда и воя осколков я научился быстро облачаться в средства защиты и перемещаться на противоположный от самоходок скат хребта в окоп Герасимовича.

В Афгане я часто слышал присказку «кто не боится, тот дурак». Или «дурак, кто не боится», смысл тот же. В этой фразе сформулирована народная мудрость. Если ты - нормальный человек, то от страшных вещей тебе должно быть страшно. Советская самоходка осколочно-фугасным снарядом калибра 122 миллиметра устраивает такое землетрясение, что круче него могут быть только 53-ОФ-540, 3В-ОФ-34, 53-Ф-864, ну либо ФАБ-500. А дальше, по масштабам разрухи, идут уже глобальные природные явления.

Нормальный мужик, с нормальной психикой и лучшим в мире советским десятиклассным образованием, в состоянии понять, что человеческий организм, в такой ситуации, вырабатывает приличную порцию адреналина. Если солдат не выпучил от страха глаза, не бросил автомат и не сбежал с позиции, то адреналин может сослужить хорошую службу. Под его действием человек какое-то время будет быстро бегать, далеко прыгать и очень быстро думать. Этим надо воспользоваться для укрепления обороноспособности Сороковой Армии. Если бойцу не страшно под обстрелом орудия калибром 122 миллиметра, то его надо сводить в поликлинику и записать на приём к доктору насчет ремонта мозгов. Если доживёт, естественно.

Пока я думал всю эту фигню про адреналин, ко мне в окоп ввалились с бледными рожами Орлов, Бендер и с нормальной рожей Шабанов. У них тоже в крови было полно адреналина, они, как и я, решили воспользоваться этим преимуществом и погибнуть на боевом посту, как герои. Но не оставлять доверенную Родиной позицию.

- БА-АБАХ! - Снова шандарахнуло на вертолётке, снова затряслась земля, в окоп посыпалась пыль с песком.

В СПСе, возле радиостанции, Хайретдинов покрутил настройку тембра своего голоса и заорал в тангенту так, что самоходчики могли бы его услышать и без помощи радиосигнала, если бы догадались высунуть голову из башни. Однако артиллеристы оказались глухими, тяжёлые стальные люки открывать поленились, зато закатали рукава и принялись посылать в нашу сторону за залпом залп. Хайретдинов крыл на них матом по радиосвязи, как умел, а умел он очень нехреново. Думаю, что его было слышно вплоть до пакистанской границы. Но пещера у душманов оказалась глубокая, разрушаться никак не хотела, артиллеристы долбили её и долбили. Все, кроме одного орудия. Потому что оно долбило по нам.

- Вот, ништяк дало! – После очередного близкого разрыва Бендер потряс башкой, стряхнул с каски пыль. – Так и в штаны можно наложить.

- Мужики, а я вам сейчас историю расскажу. Про взрыв. – Шабанов постукал по своей каске ладошкой, сбил с неё песок. –Это в моём детстве было. У меня друган был, полный тёзка Орла – Андрей Орлов. Мы с ним ещё в детском саду на горшках по ковру наперегонки гонялись. Потом доросли до школы, и решили в компании с Мишкой Храповым, друганом из параллельного класса, заняться подводным плаванием. Не спортивным, а просто, чтобы самим понырять. В один летний день мы нашли на реке Оке лодку, месяц ее ремонтировали, конопатили и красили. Потом взяли маску цельного противогаза и шланги, Андрей взял у отца весла, мы сели в лодку и поплыли на глубокое место нырять.

- БА-АБАХ! - Снова посыпался песок. Мы втроём дружно ткнулись носами в дно окопа.

- Доплыли, соединили шланги между собой, подсоединили к маске. Андрюха надел маску, стал погружаться. Все было бы хорошо, но место мы выбрали между двумя охраняемыми объектами на запретной зоне между двумя мостами. Поэтому, через несколько минут мы были арестованы, у нас отобрали лодку и весла, вызвали родителей и пообещали сообщить по месту учебы. Мы поклялись больше не заниматься противозаконными делами.

- БА-АБАХ! – Очередной снаряд из «заблудившегося» ствола долбанул по нашей вертолётке. По скалам зацокали возвращающиеся из поднебесья осколки базальта.

- Ла-а-а-адно, решили мы. И начали действовать методично. Я засел в читальном зале библиотеки изучать журналы “Подводник”, а пацаны устроили проческу окрестных складов металлолома. В результате системного перелистывания журналов я наткнулся на мемуары Жака Ива Кусто, на чертежи его легочного аппарата (акваланга). Поделился находкой с Андреем и Мишкой. Назавтра работа закипела, мы побежали рыскать по окрестностям в поисках баллонов. Когда баллон был найден, его оставалось демонтировать со сломанного, списанного самолета и принести к Мишке домой. А куда ж ещё нормальные пацаны носят баллоны? Домой, конечно же. В очередной выходной мы втроем отправились за ним, сорвали со штатного места и принесли в таком виде, как был - с редуктором и остатками трубок. В комнате у Мишки стали этот редуктор разбирать.

- БА-АБАХ! Очередной снаряд воткнулся нам в вертолётку, всколыхнул почву.

- Вот. У нас получилось точно так же, – Шабанов показал в ту сторону, где грохнул снаряд. - Прям в Мишкиной комнате произошел такой же взрыв. Хорошо, что баллон был авиационный. Он почти не сильно разбил квартиру и улетел от нас обратно к своему самолёту. Правда для этого ему пришлось выбить окно. Очень быстро к нам приехали: одна машина Горгаза; одна скорая; две пожарные и одна милицейская машины. Долго искали самогонный аппарат, потом отвезли нас в дежурную часть. Там вызвали родителей и пообещали сообщить по месту учебы. Мы очередной раз поклялись больше не заниматься противозаконными делами, а дальше меня спасла армия...

Андрюха чуть-чуть не договорил. Над краем окопа появился Ефремов.

- Так, Шабанов. Ты молодец, что боевой дух бойцам поднимаешь. Но они, и так не из сцыкливых, поэтому сворачивай лекторий, рассредоточтесь и смотрите за бруствер. – Ефремов поправил у себя на голове каску. – Если духи попробуют прорваться через нас, то вы должны встретить их огнём. Всё понятно?

Мы повернули наши пыльные рожи на старшего лейтенанта. Такая интересная была рассказка про баллон и Жака Ива Кусто, но тут пришел он и всё испортил.

- Я не слышу ответ!

- Так точно, товарищ старший лейтенант. – Ответила усатая рожа Бендера.

- Шо «так точно»? – Ефремов смотрел на нас сверху окопа. – Рассредоточились и ведите наблюдение. В полной боевой!

- Есть вести наблюдение в полной боевой. – Шабанов поднялся в окопе на ноги.

- Вот, теперь вижу. - Ефремов скрылся за краем окопа.

Мы расползлись по своим штатным позициям. Хайретдинов орал в рацию. А самоходка всё стреляла и стреляла. Она перепахала вокруг вертолётки весь склон, расхерачила половину 3-ой точки и разнесла все наши минные заграждения. Ладно бы, если бы «сигналки» просто сработали и сгорели. Но снарядами повыдёргивало скалы прямо с корнями и с нашими несчастными колышками. Так что, завтра нам снова предстояла гимнастика с ломом под прицелом ДШК. Только новые «сигналки» надо было где-то достать.

36. Прорыв.

После того, как самоходки настрелялись и успокоились, пришла пора ночного дежурства. Часть СПСов на Третьей точке была разворочена, минные заграждения уничтожены, поэтому ночью мы все сидели среди скал в напряжении пуще обычного, буравили темноту органами слуха, зрения и заряженными стволами. Если бы я был на месте душманов и задумал прорваться из Хисарака через Зуб Дракона, то поднялся бы на высоту, господствующую над вертолёткой, поставил бы там пулемёт и пошел бы сверху вниз в наступление на пост под прикрытием огня. Именно для этого нам нужны были заградительные мины на вертолётке, чтобы душманам не очень вольготно наступалось. Но артиллерия, как говорится, ку-ку, эти заграждения расхерачила. Нам теперь оставалось водить в ночи стволами, бурлить от злости кипятком и подбадривать себя гимном артиллеристов.

СПС советского солдата, позиции Седьмой роты, Панджшер, пост №15.

Ночь на Зубе Дракона прошла без душманов, поэтому с наступлением рассвета я употребил по назначению горячий завтрак, разулся и полез в СПС спать. Бендер с Шабановым на карачках ползали между скал, просеивали через пальцы песок в поисках старых бычков. Устроили антибычковое разминирование потому как сигареты опять надо было экономить.

Проснулся я от того, что по скалам цокали пули. Обстрел начался, а я, как всегда, спал в СПСе. Закономерность понятная, если вспомнить, что по ночам я дежурил. Пули застучали по камням, стали отскакивать рикошетом, издавая противный визг.

В окоп Герасимовича спрыгнул Ефремов с автоматом.

-Откуда стреляют?

- Снизу. Вон, где горелое что-то.

- Херня какая-то. Первый раз вижу, чтобы духи стреляли снизу.

Внизу звонко хлопало и летело со свистом на пост.

- На штурм что ли бородатые собрались? – Ефремов вытянул шею, попытался посмотреть через скалы, что происходит на Третьем посту. Что там происходит было не видно, только слышно, как стрелял пулемёт Орлова.

- Эй, на Третьем! АГС на них разворачивайте! – Заорал Ефремов.

Провести отдыхающую смену лёжа стало для меня несбыточной мечтой, я откинул закрывавшее вход одеяло и выполз из СПСа на четвереньках. Как был босиком, так и выполз наружу.

- Шабанов! – Ефремов нашел глазами Андрюху среди скал. – Дуй к рации, готовь её к связи.

- Есть. – Андрюха поставил на предохранитель автомат и полез между валунов к рации разведчиков.

- На Третьем, суки! – Ефремов снова попытался заглянуть через скалы на Третий пост. – Из АГСа по ним, едрёна мать!

Стрельба усилилась. В окоп к Герасимовичу и Ефремову ввалился Хайретдинов. Ефремов высунул за бруствер голову, покрутил ею, затем вернул обратно в окоп, нарисовал пальцем в воздухе перевёрнутую параболу перед лицом Хайретдинова:

- Блин, вот так, навесом надо стрелять, чтобы их накрыть. Траектория слишком крутая, ни «Град», ни артиллерия так не сможет. Слишком близко к нам подобрались духи, грамотно позицию умеют выбирать, гады. Тут их можно достать только миномётом. Либо АГСом.

- Конечно АГСом! – Прапорщик тоже вытянул шею, как будто пытался заглянуть на Третий пост через скалы, заорал изо всех сил:

– Манчинский!!! Какого хрена у тебя АГС молчит?!

- Не стреляет, тарищ прапорщик! – Сквозь вой и свист пуль долетел голос Сани Манчинского.

- Так, Касьянов! Это по твоей части. – Прапор повернулся ко мне.

АГС, командир 4-го взвода ГПВ пр-к А.Рушелюк Седьмая рота, Панджшер июль 1984 г.

В это время сон меня ещё не отпустил, я стоял на четвереньках, смотрел на происходящее осоловелыми глазами и тормозил, как тягач на задней передаче. Единственное что я догадался сделать - это надел бронежилет и каску после того, как несколько пуль выбили каменную крошку из соседних скал. А в остальном я тупил и даже не подумал обуться после сна.

- Бегом на Третий. И чтобы АГС стрелял! Понял? – Поставил мне задачу Хайретдинов.

- Так точно. – Я развернулся и ринулся выполнять боевую задачу. На четвереньках. Поскольку задачу включить мозги прапорщик мне не поставил, я как был, так и двинул на Третью точку. Босиком и с выключенными мозгами.

На Третьем посту Саня Манчинский и Мишка Гнилоквас сидели среди скал на корточках возле АГСа. Рядом с ними болталась на шомполе подвешенная за ремешок солдатская каска, черная от тротиловой копоти. Эти два балбеса выдернули из неё внутреннюю кожаную обвеску, засунули снизу кусок тротила и недавно сварили чай.

- А-ха-ха-ха! – Заржали Манчинский и Гнилоквас, когда я босиком, но в бронике и каске вывалился из скал к ним на пост. - А-ха-ха-ха! Ну ты даёшь! Без штиблет и в каске! Ты бы ещё штаны снял!

- Что с АГСом делали? – Я постарался не обращать внимание на их обидный

смех. Но сам потихоньку начал догадываться, что, скорее всего, выгляжу, как минимум, нелепо.

- Что делали с АГСом?

- Да нахрен нам твой АГС сдался! Ничего не делали. – Манчинский кое-как скомкал смех. – Разобрали только.

- Понятно, значит трубка. – Я поднял крышку ствольной коробки АГСа. – Вы трубку раком поставили.

- Димон! Ну ты клоун! – Миша всё ещё улыбался. – Видел бы ты себя в зеркало!

Обидные Мишины слова я «проглотил», разобрал АГС, вынул трубку, которую мне показывал Фарид, перевернул её на 180 градусов. Затем собрал все детали обратно, прицепил кассету с гранатами, передёрнул за тросик. Теперь надо было проверить работоспособность, надо было куда-нибудь выстрелить. А куда? Душманов от нас отделял большой базальтовый булыжник. Миша и Манчинский укрылись за ним, чтобы возиться с АГСом.

- Пацаны, помогите. Давайте вытолкнем АГС на этот булыжник. Попробуем выстрелить. Если не стреляет, то стянем назад и будем дальше разбираться. А если выстрелит, то потащите его на позицию.

Миша с Сашкой помогли мне поставить АГС передней лапой станины на камень. Ствол был задран почти вертикально вверх. Там не было душманов, но это было неважно. Важно было выстрелить хотя бы один раз, хоть в сторону Луны. Лишь бы выстрелить, а дальше всё будет хорошо. Во всяком случае я в это верил.

После одного недавнего приключения я усвоил, что АГС при стрельбе сильно лягается и может настучать по конечностям. Поэтому я культурно уселся на место первого номера попой в песок, раздвинул ноги подальше от станины и надавил гашетку. АГС выстрелил в афганское небо, звонко передёрнул ленту, оттолкнулся передней лапой от скалы и прыгнул прямо мне на грудь. Он опрокинул меня на спину и грохнулся сверху сам, задравши в воздух все три стальные лапы. Если бы не бронежилет, то он сделал бы из меня скворечник. Эта зверюга в заряженном состоянии весит, наверное, полцентнера. А ещё с размаху, а ещё с подскока!

Манчинский с Гнилоквасом вдохнули широко открытыми ртами воздух и снова принялись ржать надо мной. Они показывали на меня вытянутыми пальцами, махали в мою сторону руками и вытирали набежавшие от смеха слёзы. А я лежал на спине и беспомощно сучил в воздухе ручёнками-ножонками. Тоже мне, боевые товарищи. Их сослуживец чуть не пал смертью храбрых, сметенный стальной зверюгой, а они устроили из этого вечер юмора.

Душманы услышали выстрел нашего АГСа и немедленно отреагировали. Им было безразлично, что граната полетела не в них, а на Луну. Мы демаскировали позицию серьёзного оружия и получили в ответ сосредоточенное мочилово. Душманы постарались не позволить нам применить данное оружие, они плотно стреляли по нашему камню, пули высекали базальтовую крошку, искры и пыль, издавали невероятные звуки при рикошете.

Манчинский перестал ржать, изменился в лице, подполз на карачках к чёрной каске, вылил из неё остатки чая, напялил себе на голову. Каска была без обвески, да ещё чёрная, она, как ведро, закрыла рожу Манчинского до подбородка вместе со всеми органами наблюдения. «Как страус спрятался в домике», - подумал я и начал ржать над Саней.

- Касьянов! – Хайретдинов тоже услышал выстрел АГСа. – Ко мне бегом марш!

- Ща-а-ас! – Пропищал я из-под АГСа, сдавливая приступы хохота.

- Какой, нахер щщяс? – Чувствовалось по голосу, что Прапор разозлился. – Ко мне, солдат! Бегом марш!

Мишка с Сашкой подползли ко мне на карачках. Столкнули с моей груди АГС.

- Я пошёл, ребзя. – Умно высказался я, поднялся на четвереньки и пополз к прапору.

Прополз несколько метров, укрываясь от обстрела за камнями. Дополз до «лысого» участка хребта. Передо мной открылось пространство метров двадцать без камней и укрытий, и там пролетали пули. Слышно было, как они с шипением проносятся со стороны душманов. Если бы я был обут, то пробежал бы эти несчастные двадцать метров и уже предстал бы пред ясные очи Командира. Но я был не обут. А в горах всюду валяется несметное количество камушков, которые очень сильно препятствуют, чтобы по ним бегали. Кто-нибудь пробовал босиком бегать по галечному пляжу? Вот, как только приехал, так сразу и побежал. Я пробовал. Все кончается тем, что ты скулишь и падаешь. Или падаешь, да скулишь, кому как больше нравится. А во время боя мне надо было не просто пробежать босиком по камушкам. Мне надо было сделать это быстро, потому что летали пули. Я решил, что ну его нахер, и полез вниз, на скат со стороны полка, чтобы пробраться там в безопасности через скалы. Это тоже оказалось глупой затеей. Потому что скалы оказались такими же твёрдыми и острыми, как базальтовые камни, отвалившиеся от них. В скалах я моментально изрезал себе ступни до крови. Мне пришлось возвращаться наверх, а время шло, Хайретдинов не успокаивался, а наоборот разъярялся всё больше и больше.

- Касьянов! Грёбаный ты папуас! Я сказал БЕГО-О-ОМ! – Ревел он с позиций Второй точки.

- Сейчас, товарищ прапорщик! – Заблеял я из скал дурацким голосом. Потому что понимал: это – залёт! Солдат в боевой обстановке не выполнил приказ Командира. Это – прорыв, это – расстрел!

- «Сейчас» - нету такого ответа в Армии! Сейчас я уже расстреливать тебя буду! – Хайретдинов ревел как медведь.

От страха я внутренне перекрестился и пробежал через открытое пространство, возник перед Хайретдиновым из пыли и грязи.

- Ты что, солдат!!! – Хайретдинов кинулся на меня, как носорог на лягушонка. - СОЛДАТ!!! Ты в БОЮ, с-с-сука!!!

С разбегу я шлёпнулся на задницу в пыль, вытянул в сторону Хайретдинова изрезанные в кровь ступни, перемазанные кровью и налипшим на неё песком.

- Я ноги порезал, товарищ прапорщик, босиком туда бегал!

Хайретдинов увидел кровь, понял, что солдат ранен, резко изменился в лице:

- Тогда прощаю. Что, сказать не мог?

В данной ситуации я решил, что лучший вариант - ничего не отвечать, взял ИПП, разорвал, начал вытирать со ступней песок и кровь.

- Значит так, обработаешь порезы и, - Хайретдинов показал пальцем на нашу радиостанцию, - и дежуришь на связи. Сидишь, никуда не отходишь. Понял?

- Так точно.

- А то, понимаешь, все в жопу военные, все воюют, а Прапорщик Хайретдинов должен в тылу сидеть, возле рации. Так вот – хер там! Теперь ты будешь сидеть. А я пойду ввалю духам по первое число!

Хайретдинов оскалил зубы, снял с предохранителя свой короткоствольный автомат, передёрнул затвор.

- Пидоры гнойные! Суки бородатые! – Заревел на весь Зуб Дракона, обросший бородой Хайретдинов. – Я вас всех положу!

Он кинулся в окоп к Герасимовичу с автоматом наперевес, бежал, на ходу стрелял и орал благим матом:

- Порву всех пидаразов! ТА-ТА-ТА-ТА! Идите сюда, гандоны! ТА-ТА-ТА-ТА! Раком всех поставлю! ТА-ТА-ТА-ТА!

Мне не видно было, что происходит, было только слышно. Судя по звукам, Хайретдинов метался по Зубу Дракона и мочил по душманам из АКСу. То есть, он вёл огонь и постоянно менял позицию. Всё, как положено. Только вот, я не знаю, положено или нет, во время боя изрыгать из себя боевые кличи. С одной стороны, это демаскировало Хайретдинова, было опасно для его жизни. С другой стороны, отборный мат, да ещё с таким уровнем децибел, которые извергал Прапорщик, обеспечил поднятие боевого духа всего гарнизона на недосягаемые высоты. Круче, чем татарин прапорщик Хайретдинов, по-русски в нашем полку мог материться только еврей подполковник Чикал. Так что, можно было считать, будто сам Командир Полка лич-чно руководил боем на высоте Зуб Дракона. А от этого поднимался боевой дух и возникало место для подвига.

Сообразно приказу Коменданта, я торчал возле нашей радиостанции, тихонечко улыбался и елозил взглядом по окрестностям, от нехрен делать. В окрестностях стоял на прикладе мой пулемёт. В этот раз Маламон не стал хватать его без разрешения. Недавно Маламона оборжали, теперь он принял решение держатся на расстоянии от чужого оружия.

Мне было скучно возле радиостанции, я решил принести хоть какую-то пользу в бою, взял свой пулемёт и пополз на карачках среди скал на голос Прапорщика.

- Товарищ прапорщик! – Окликнул я Хайретдинова, который из окопа вел по душманам огонь длинными очередями и матерился. – Возьмите мой пулемёт. У него ствол по-длиньше, душманам больнее будет.

- О! Малаток! Это ты хорошо придумал! – Хайретдинов сунул мне в руки свой АКСУ, забрал пулемёт и взревел пуще прежнего: - Получайте, гады! ТА-ТА-ТА-ТА-ТА!!! Ну, кто тут на Прапорщика Хайретдинова рыпнется?! ТА-ТА-ТА-ТА-ТА!!!

«С хрена ли я хорошо придумал? Это Михаил Тимофеевич Калашников хорошо придумал. Но ладно, ладно… Сваливай отсюда подобру-поздорову!» - сказал внутри меня внутренний голос, - «Прапорщик воюет. У него «кровь горячий», характер несговорчивый, к тому же он весь на адреналине. Одно моё неловкое слово, или горбатое движение, и, тока - БАХ в лобешник и задымятся драные носки на СПСе. Тебе сказали дежурить возле рации – иди и дежурь ровненько, пока старшие по званию разбираются с противником».

Послушаться голоса разума и отползти я не успел. Старший по званию мочил длинными очередями по позиции душманов и ревел победоносные боевые лозунги на всё ущелье Хисарак:

- Вон он! Вон он, гад! Перебегает! Ага, скотина, он трассером по мне стрельнул. ТА-ТА-ТА-ТА-ТА!!!

Каким, нахрен, трассером! Все душманы, которые раньше сосредоточенно вели огонь по месту, откуда выстрелил АГС, все эти бородатые теперь смекнули, что Хайретдинов – это самый опасный узел сопротивления. Душманы круто развернулись всеми огневыми средствами и дружно влупили по Хайретдинову. Из скал вокруг прапорщика полетела труха, пыль и искры. В воздухе завыли сердечники от пуль и осколки. Я не успел отползти в сторону рации, инстинктивно ткнулся лицом в песок. На мне были броник и каска, а на Хайретдинове одна гимнастёрка. На его месте я бы перепугался и, как минимум, сгонял бы за средствами защиты. Кто-нибудь другой, тоже, наверное, испугался бы. Кто угодно, но не Комендант Поста Зуб Дракона.

- А ВОТ, ХЕР ВАМ В СРАКУ ОТ ИМЕНИ ТАТАРО-СОВЕТСКОЙ РОССИИ, а не прапорщик Хайретдинов! - Заревел Комендант так, что, даже в полку, даже в Рухе, его услышали и поняли: пока Хайретдинов жив, Зуб Дракона для врагов неприступен!

Секунд тридцать после этого рёва все пацаны ржали. Они побросали оружие и держались за животы. Рокотал длинными очередями только мой пулемёт в руках Хайретдинова и стреляли душманские автоматчики. Сосредоточенным огнём по Хайретдинову.

За эти 30 секунд, Манчинский с Гнилоквасом воспользовались тем, что душманы переключились на Хайретдинова. Саня с Мишей вытащили из-за скалы заряженный АГС, установили его стволом в сторону душманской позиции и разрядили в неё всю ленту одной очередью.

Позиция душманов окуталась тротиловыми разрывами и пылью, выбитой из скал стальными осколками. Огонь по нашему посту моментально прекратился. Не знаю, что Саня с Михой наделали душманам. Может быть, всех перебили, а может не всех, я не ходил проверять. Но однозначно, душманы всё поняли и сообразили, что прорыва сегодня уже не будет. Прорыв накрылся медным тазом, пошел прахом, рассосался, как каравелла в тумане Болантильских островов*.

……………………….

*Болантильские острова – типичная ошибка на уроке географии. Вызвана неверным пониманием обозначений карты.

37. Главная деталь оружия.

После боя Ефремов с Хайретдиновым пошли проверять, как обстоят дела на постах. Я, прихрамывая, потащился за ними. Мне надо было к АГСу, Хайретдинов сказал.

По прибытии нашей дружной компании на Третий пост, я подобрал валявшуюся в песке пустую ленту от АГСа, разложил её на плоском камне, приволок открытый цинк с гранатами, вынул из него одну, попробовал зарядить в ленту.

Граната отказалась залезать в положенное ей место. Я попробовал запихнуть её двумя руками, навалился сверху всем салом и принялся толкать, будто делал искусственное дыхание гранатометной ленте. С четвёртого толчка граната раздвинула пружинные «усики» (передние и задние захваты) и установилась в звено со звонким щелчком.

Хайретдинов стоял, следил за моими действиями. После того как я втолкнул в ленту первую гранату и потянулся за второй, Комендант выдал мне инструкцию:

- У меня во взводе один узбек ленту заряжает всем своим весом. Он раскладывает её на камень, потом на каждое звено устанавливает по гранате, а затем забирается сверху сам и ходит по гранатам ногами. Попробуй.

Мысль прапорщика была простая и понятная, конечно же я решил попробовать, взял в руки цинк, начал раскладывать гранаты сверху на ячейки ленты. Пока руки работали, голова была свободна, я открыл в ней рот и высказал вроде как бы умную мысль:

- Советская промышленность выпускает специальные машинки для снаряжения лент. Нехило бы нам на пост заполучить такую.

Хайретдинов, не сморгнувши глазом, кивнул в сторону сержанта Манчинского:

- Ага. Иди к старшему точки, скажи, что я сказал. Он тебе губозакаточную машинку выдаст. Шоб обратно закатывать губищу, которую ты раскатал.

Ну да, в глухих горах на каждый пост никто не станет завозить «машинки». Это ж надо знать какое на посту имеется вооружение, какие используются патроны и ленты, надо провести учет, сделать запрос, просчитать логистику. Потом когда-нибудь прилетят вертолётчики, зависнут под огнём ДШК и начнут выискивать среди ящиков с сухпаями и боеприпасами нужную для меня коробочку. Пока этого дождёшься, так уже душманы на пост пожалуют. Для солдата гораздо надёжней будет научиться использовать свои руки, ноги и мозги.

Рядом с Хайретдиновым на пустом гранатном ящике сидел раздетый до пояса Маламон, ковырялся в разобранном автомате. На его голом плече красовалась нежно-голубая татуировка, изображающая птицу с грудью голубя и клювом морского фрегата. Она распростёрла голубые крылья альбатроса на половину тощего ефрейтора, в куриных лапках держала плакат с надписью: «ОКСВА». Эти буквы обозначали, что человек прошел трудную службу в Ограниченном Контингенте Советских Войск в Афганистане. Какой двоечник нарисовал эту бездарь на ефрейторе? В госпитале, скорее всего, пацаны «пыхнули» и пробило их на творчество. Искусство, как мы знаем, принадлежит народу, с этим тезисом спорить бесполезно, особенно после знакомства с шедевром «Синяя Птица ОКСВА».

- Вот, товарищ прапорщик. На восьмом магазине заклинило. – Маламон осторожно трогал раскалённый автомат черными от загара и грязи руками.

- Херня у тебя, а не автомат. – Хайретдинов перекинул из-за спины себе на грудь АКСУ. – Вот у меня – автомат! Я бы с ним даже на космической ракете полетел. Если бы мне разрешили.

- А зачем там АКСУ, от кого им отбиваться? – всхохотнул Ефремов, - от дважды героя лётчика-космонавта Георгия Гречко? Дык в орбитальном комплексе стрелять нельзя. После первого же выстрела будет разгерметизация и все всплывут кверху пузом, как караси в банке. На орбитальную станцию правильней брать с собой утюг. Пользы от него будет столько же, зато в оружейку сдавать не надо.

Хайретдинов закинул автомат за спину. – А что, мужики? Кто бы полетел со мной на космической ракете?

- Да все, как один! Вы нам, как говорится, только шепните. Космонавтов зашибись кормят. А ещё у них много воды и мало душманов. – Ответил Ефремов Хайретдинову, затем обратился к Маламону:

- Твой автомат заклинило потому что у него неисправна самая главная деталь.

- Затвор?

- Не угадал.

- Затворная рама?

- Самая главная деталь любого оружия – это голова его владельца.

Безусловно, старший лейтенант Ефремов был прав от первой буквы и до последней. Чтобы довести автомат Калашникова до поломки, надо быть конченым негодяем или диверсантом. Исправный АК может без остановки выпустить более тысячи патронов, то есть более тридцати магазинов. Если у Маламона автомат заклинило на восьмом, значит он содержал оружие не в исправном состоянии. Оружие надо чистить и смазывать, а у Маламона автомат был как кочерга. Заклинило, потому что ефрейтор его перегрел.

Первый признак того, что Маламон во время стрельбы не дружил со своей головой, состоял в том, что боец обязан думать о боевом применении вверенного ему оружия. Он обязан отдавать себе отчет куда и зачем стреляет. Не надо мочить, как очумелый, выпучив глаза. На него что, цепи душманов наступали? Зачем он долбил, как дол… как долбодятел? Куда он стрелял? Он цель видел? Конечно, нет. Если б видел, то целился бы. Это занимает время, значит не было бы такого ненормального темпа стрельбы, чтобы вывести из строя АК-74.

Второй признак был виден невооруженным взглядом – автомат ефрейтора находился в ненадлежащем техническом состоянии. Вышел из строя он из-за того, что в патроннике застряла стрелянная гильза. При стрельбе ствол слишком сильно нагрелся, расширился, в него автоматикой дослало холодный патрон. Он слишком глубоко залез. При следующем выстреле экстрактор не смог вытащить из патронника зажатую гильзу, оторвал ей закраину, гильза осталась в автомате, автомат перестал стрелять.

Чтобы такой фигни не происходило, надо не доводить ствол до перегрева.

От чего ствол перегрелся? От того, что внутри (это называется канал ствола) он имел выщерблины, сколы и посторонние частицы грязи. При прохождении по такому каналу пуля идёт, как по рашпилю, возникнет чудовищная сила трения. При сильном трении случается нагрев, это вам любой слесарь скажет.

Дабы избежать перегрева, надо снизить силу трения пули, а для этого канал ствола надо содержать гладким и смазанным. При сгорании пороха образуется пороховой нагар, это сажа и соли, почти такие, как зимой разбрасывают на дорогу. При контакте с водой и кислородом воздуха они «сожрут» любую железяку. Ночью всегда случается перепад температур (особенно в горах) и выпадает роса. Она попадает на пороховой нагар, растворяет соль, в канале ствола появляется ржавчина. Мало того, что ржавчина «выгрызает» рытвины в металле, так ещё на каждый атом «выгрызенного» железа присоединяются, как минимум, три дополнительных атома. То есть, объём грязи в канале ствола увеличился, как минимум, втрое. Грубо говоря, калибр уменьшился, а из него нерадивый солдат пытается стрелять стандартной "толстой" пулей. Конечно, ствол перегреется. А ещё может раздуться, может разорваться. Солдат, у которого в канале ствола есть пороховой нагар, это не солдат, а вредитель.

Чтобы не быть вредителем, как только закончился бой, дай остыть оружию, потом возьми пенал, достань ёршик, прикрути к шомполу. Это займёт пять секунд. Промой канал ствола водой. Из фляжки налей в крышечку воды.

Не сдохнешь ты от потери одной крышечки воды. Даже, на Зубе Дракона не сдохнешь. А без работающего автомата сдохнешь. Если автомат заклинит, что ты будешь делать? Булыжниками по душманам швыряться? Хорошая мысль. Но Ефремов чётко сказал, что первый раз за полтора года увидел, чтобы душманы при нападении наступали снизу-вверх. Они всегда стараются нападать сверху-вниз. Что ты будешь делать, если попрут сверху-вниз? Будешь булыжники вверх подбрасывать? А физической подготовки хватит? Может быть лучше автомат почистить?

Поэтому промой канал ствола, протри сухой тряпочкой. Затем открути у сигнальной ракеты крышечку, выковыряй из неё скрюченным пальцем консервационную смазку. Нанеси смазку на протирку и пройдись шомполом по ещё тёплому каналу ствола. И всё.

Позже проведёшь тщательную чистку, но первое, что ты должен сделать после боя, это потратить пять секунд на промывку канала ствола и четыре секунды на то, чтобы его смазать. Пока ствол тёплый, пока на пороховой нагар не попала вода в виде конденсата. На тёплом металле конденсата не бывает. Пускай у тебя на Зубе Дракона нет РЧС (раствор для чистки стволов) и оружейной смазки. Но фляга с водой у тебя, точно, есть. И смазка всегда есть на боеприпасах, на ракетах, на пиропатронах. И пенал с принадлежностями у тебя должен быть. Если у какого-то солдата отсутствует шомпол, нет пенала (или он разукомплектован), то солдат должен пойти к старшине и истребовать. Если не сходил и не добился, то это – не боец. Это чучело огородное. Не сегодня, так завтра будет бой, автомат заклинит, душманы с толстым удовольствием вскроют такому пацану живот и напихают туда соломы. Или земли. Они часто так делали.

По армейской иерархии и по неуставным понятиям «дембель» ефрейтор Маламанов воспринимался как «старший солдат». Однако у товарища «старшего солдата» в горах оказался нечищеный автомат. Дембельская шинель у такого «авторитета» будет начёсана металлической щёткой, дембельский альбом разукрашен картинами, как зал номер четырнадцать в Русском Музее портретами Владимира Боровиковского.

Дембельские сапоги будут отглажены ложкой, бляха будет выгнута в дугу и отполирована до сверкания. А автомат, как кочерга. Ничего более тупого придумать на Зубе Дракона невозможно - ходить под прицелом пулемёта ДШК с сияющей на солнце бляхой и нечищеным автоматом.

Именно поэтому Ефремов привёл цитату из кинофильма «Два бойца», производства 1942-го года. Главный Герой в исполнении великолепного Марка Бернеса, пулемётчик Аркадий Дзюбин, очень популярно объяснил на всю Страну: - «Самая главная деталь любого оружия – это голова его владельца».

38. Токсикологическая бонба.

После отражения нападения душманов, гарнизон поста Зуб Дракона занялся простыми солдатскими делами. До наступления темноты мы подправили СПСы на позициях Третьей точки, привели в порядок оружие и даже успели прикрыть вертолётку несколькими гранатами Ф-1 на растяжках. До окончания светового дня всех дел завершить нам не удалось, потому что им вообще никогда конца и края не бывает. С наступлением сумерек я всё бросил и залез в свою башню с пулемётом. Надо было заступать на ночное дежурство, несмотря на усталость, лень и хреновые погодные условия.

С приходом тёмного времени суток, в горах поднялся пронзительный, ледяной ветер. Чтобы меня не продуло насквозь, я натянул сверху на бушлат резиновую куртку ОЗК (общевойсковой защитный комплект). Её скинули с вертолёта, благо об скалы она не разбивается.

На дежурстве мне сильно хотелось спать, но ещё сильней хотелось дожить до дембеля, и, желательно, с неотрезанными яйцами. Изо всех сил я старался не отрубиться, делал дыхательные упражнения из хатха-йоги, те, которые как будто бы прогоняют сон. Не хочу сказать, что индусы придумали ерунду, но гораздо больше помогла бы небольшая пробежка на дистанцию в парочку километров. А ещё лучше – подушка на пару часов. Но, такой роскоши на горе Зуб Дракона было не сыскать, поэтому я корячился изо всех сил в рамках имеющихся возможностей.

В промежутках между приступами йоги я напрягал органы зрения и слуха, чтобы душман с кинжалом в зубах не подкрался ко мне незамеченным.

Ночью, как обычно, было темно, но не темнее, чем обычно ночью. Поэтому на каком-то часу дежурства я умудрился разглядеть среди скал человеческий силуэт. Правда, кинжала в зубах было не видно, но это не отменяло опасности данного персонажа. Полковая операция продолжалась, по радиосвязи никто не доложил о захвате в плен душманов Саиб-Хана. Значит они разгуливали по горам и вполне могли повторить нападение на наш пост. Причем, ночью это было делать гораздо правильней, в темноте имелась возможность скрытно приблизиться к нашим позициям и зайти в «мертвую зону» АГСа.

По Закону Глобального Западлизма враги вылезли к нам на пост не с той стороны, куда был направлен ствол моего пулемёта. Чтобы не спугнуть их и не раскрыть свои намерения, я нежно вытащил пулемёт из одной бойницы, аккуратно вставил в другую. Ясен пень, что в такой обстановке у меня не возникло желания прокричать «Стой, кто идёт». Всеми силами я старался действовать скрытно, переставил пулемёт без единого звука, изготовился к стрельбе. Душманы ничего не заподозрили, их первый «нападающий» стоял метрах в тридцати от меня. Огромный пласт базальта прикрывал его до уровня коленей, душман стоял в этом укрытии, смотрел в сторону Третьей точки. Очевидно было, что сейчас он сориентируется и поползёт либо направо к пацанам, либо налево ко мне. Больше из того места ползать было некуда, впереди путь преграждала скальная стена высотой до третьего этажа.

Патрон у меня изначально находился в патроннике, переключатель установлен на автоматический огонь, я борзо ухмыльнулся и подумал: - «Сейчас, чувачок. Вот чичас, вот чичас»! Мушку в темноте мне разглядеть не удалось, поэтому я навёл ствол пулемёта под душмана, специально значительно ниже силуэта, чтобы пули били в пласт базальта и высекали снопы искр. Это позволило бы мне точно увидеть, куда они попадают, а потом, по снопам искр, довести пулемётную очередь в душмана. Магазин у меня был полный, я вполне мог себе позволить десяток патронов положить в базальт, а остальные 36 потратить на борьбу с врагом.

Душман за скалой дёрнулся, я подумал, что он сориентировался и решил на карачках проползти между камней, с целью всех нас зарезать. Я нажал на спусковой крючок.

- Та-Та-Та-Та-Та-Та-Та-Та-Та-Та-Та-Та!!! – Пулемёт привычно толкался прикладом в плечо.

Пока пулемёт стрелял, я подумал, что не надо тратить тридцать шесть патронов на одного урода. Конечно же, с ним должен быть напарник, придётся стрелять и в него тоже. На этом приливе здравомыслия я отпустил спусковой крючок.

Из-за скалы, за которую садился на карачки душман, раздался весёлый голос Андрюхи Орлова:

- Эй ты, придурок! Если стреляешь, то тогда уж попадай!

- Что случилось?! – Из СПСа выскочил Хайретдинов с автоматом.

- Орла чуть не убил. – Я полез под резиновую куртку за сигаретами. Теперь можно было покурить прямо на посту, потому что предполагалось небольшое представленьице. За время его прохождения можно было поправить нервишки.

- Какого орла? – Хайретдинов поставил автомат на предохранитель. Он понял, что и сегодня в плен душмана взять не удастся, но ещё не понял, кто за это должен ответить. – Нашего Орлова, что ли?

- Так точно, тарищ Прапорщик. Нашего Орлова. Он по скалам в темноте лазал, а меня не окликнул.

- А с какого хрена я тебя должен окликать? Я на своём посту. – Орёл кричал из-за скалы, до него было метров 30, не больше, он слышал нас с Хайретдиновым.

- На каком ты на своём посту?! – Хайретдинов заорал в темноту. – Это там у тебя пост, что ли? Какого хера ты там делаешь?!

- Дык, я посрать, тарищ Прапорщик! – До Орла только начало доходить в какую передрягу он влопался. Пулемёт для него оказался не аргумент, а хиханьки-хаханьки. А вот Хайретдинов - это уже аргумент. Весомый.

- Орлов, гандон! Ты не знаешь, где у нас установлен туалет? Я тебе покажу, где у нас туалет! Я тебя научу! Завтра! По самой жаре! Рядом со старым душманским, постоишь точно такой же новый! И доложишь. Лич-чно буду контролировать, чтобы ты запомнил, куда следует ходить!

Утром, как только рассвело, Андрюха Орлов подобрал в скалах первый большой камень, угрюмо потащил его поближе к старому туалету. В самом деле, зачем дожидаться, когда настанет жара.

Старый туалет был расположен недалеко от царандойского блиндажа. Он представлял из себя высокий стакан со входом, выложенный из крупных камней. Местные пацаны проявляли чудеса зодчества по выкладыванию строений без цементного раствора. Они всю жизнь занимались именно этим и так приловчились подбирать между собой булыжники, что стены в горах стояли веками под воздействием ветров и непогоды. Своими собственными глазами я видел в Рухе стену высотой два с половиной метра, длинной метров сто, толстую и ровную, сложенную из камней, размером с кулак. В свои девятнадцать лет я даже представить себе не мог, что человеческие руки могут такое сложить.

На переднем плане снимка находится стенка, сложенная советскими солдатами. В ней видны щели и дыры, понятно, что камни лежат неустойчиво. На втором плане - стенка, сложенная душманами. Камни подобраны друг к другу так, что они лежат на плоскости, заметных дырок в стене нет. Строение получается устойчивое и тяжёлое, ногой развалить его затруднительно, соответственно, пулей тоже. А стены, сложенные нашими руками, если толкнуть с ноги, то можно и завалить. Потому что недостаточно было практики у наших солдат в деле выкладывания стен. Вот Хайретдинов и поставил задачу кое-кому подправить своё мастерство в этом вопросе.

Пока я торчал на своём посту, Орёл натаскал какое-то количество булыганов, выложил основание для будущего туалета. Получилось криво и косо, а после пятого слоя камней, строение и вовсе обрушилось. Орёл застыл над руинами, стоял, горестно чесал репу.

В это время из скал появился Хайретдинов с автоматом, внимательно осмотрел строительную площадку, затем потную, чумазую Андрюхину рожу, заглянул в его печальные глаза и спросил с интонацией Доктора Айболита:

- Ну что, Орлов? Трудно быть долбо@бом?

Андрюха понурил гриву пуще прежнего, глубоко, протяжно вздохнул и молвил человеческим голосом:

- Так точно, товарищ прапорщик. Обещаю исправиться.

- Вот доделаешь новый туалет и сразу же придёт исправление. – Сказал Комендант, развернулся и пошагал на «Первый точку».

Вымолить пощады Орёл не смог, поэтому мы, как настоящие боевые товарищи, втроём пошли его поддерж… подкалывать. То есть, дразнить. Как только Хайретдинов удалился, мы нацепили себе на рожи идиотские улыбочки, засунули руки по локоть в карманы и заняли зрительские места в партере, чуть выше Орла по склону.

- Я на свете всех умней, всех умней! Дом я строю из камней, из камней! – Негромко запел Шабанов песенку из сказки «Три поросёнка».

Орёл надул от обиды губы, повернулся в сторону Шабанова:

- Бэ-бэ-бэ! Эту песенку в мультике свинья пела.

- А я не свинья. Я - КАБАН! Ы-гы-гы-гы! – Шабанов вытянул в сторону Орла руку с указательным пальцем. Стал приседать на полусогнутых и придурошно ржать. - Ы-гы-гы-гы!

- Оно и видно. В военник тебе фамилию неправильно написали. Надо было за такие дела вписать Кабанов, а не Шабанов. Ы-гы-гы-гы! – Теперь уже и Орёл принялся приседать с вытянутым в сторону Шабанова пальцем и придурошно ржать: - Ы-гы-гы-гы!

Очень интеллектуальные подколки продолжались почти недолго. После того как остроумие у нас иссякло, мы решили хоть немного Орлу помочь. Конструкция душманской уборной содержала два длинных куска базальта. Они лежали над выгребной ямой в качестве перекрытия. Понятное дело, что длинные камни дофига весят, Орёл в одиночку их не допрёт к месту строительства. Поэтому, мы с Олегом и Шабановым пришли на помощь Орлу: нашли в скалах два длинных камня и притащили к месту стройки. После этого Орёл взялся копать выгребную яму. Он ткнул несколько раз большой сапёрной лопатой в твёрдую горную глину, понял бесперспективность данного мероприятия и обратился ко мне:

- Димон. Вот скажи, ты химик, или нихрена не химик?

- Пфф! Я офигеть какой химик! Круче меня только Дядя Петя из соседнего подъезда, но он не столько химик, сколько самогонщик.

- А для меня твоя химия, это – корбанаты-долбанаты, одна мозгоклюйка и никакой пользы.

- Ну значит хрен ты получишь, а не самогонки.

- А чё толку?! У тебя всё равно её нет на Зубе Дракона. А сам ты, как химик, ничего не можешь противопоставить моей лопате.

- Да ты чё, Орёл! Я возьму любую квазистабильную систему окислитель-восстановитель, и твоя лопата будет грустно курить в сторонке.

- Во! Вот это дельная мысль, про лопату. Я, правда, ничего не понял, но ты же сейчас покажешь? Или слабо? Или ты только на словах, только потрындеть?

- Покажу как нефиг, как два пальца об асфальт! Только не пытайся повторить это дома. То, что нас не убивает - делает нас инвалидами. – Я развернулся и полез по склону в сторону СПСа с боеприпасами.

Несколько минут мы с Шабановым и Бендером вопили в СПСе и размахивали руками, спорили какое средство лучше всего поможет рядовому Орлову. Олег кричал, что от дури лекарства нет, а значит Орлу уже ничто не поможет. Шабанов утверждал, что советские инженеры должны были придумать какой-нибудь специальный боеприпас, способный компенсировать дурь военного человека. Под этот шум и гам я предложил взять из кучи добра один кумулятивный заряд «Казэ-шесть» за то, что при подрыве из его донышка вырвется струя раскалённых газов, полетит и пробьёт на своём пути всё подряд, в том числе и грунт на горе Зуб Дракона. По-культурному такая штука называется «направленный взрыв». Правда, я не знал, что данным зарядом можно прожечь любой самый тяжелый танк, с любого ракурса и в любом направлении.

По итогу моя мысль была принята, как самая научно обоснованная, ибо содержала цифры. Мы заботливо обтёрли грязными солдатскими ладонями горную пыль с заряда, поволокли его к Орлу, сияя счастьем от предвкушения салюта.

На строительной площадке мы выкрутили из КаЗэшки эбонитовую заглушку, собрали зажигательную трубку, воткнули в гнездо. Подготовленное взрывное устройство установили в лунку, которую Орёл успел проковырять в горе, затем подожгли огнепроводный шнур и вежливо удалились в укрытие за скалы. Через положенную минуту КаЗшка долбанула, но нам за скалой почти ничего не приключилось, разве что нехило перемкнуло по ушам.

После взрыва мы вылезли из укрытия, дружно потрясли башками, чтобы вытрясти отовсюду песок, и пошли рассматривать результат направленного бурения.

Стройплощадку мы обнаружили окутанной огромным облаком пыли и тротиловой гари. Плотная дымзавеса неспешно отплывала в сторону под воздействием вялого летнего ветерка. Сложенная Орлом стенка завалилась во второй раз. Духовский тубзик выстоял. Но. Поскольку он был расположен ниже по склону, кумулятивная струя пошла именно туда и радостно вырвалась в старинную выгребную яму. Содержимое ямы взметнуло вверх, размазало по стенам, а что не размазало, то выплеснуло небольшим цунами через дверной проём. В результате проникнуть в туалет через дверь оказалось невозможным, разве что на высоких каблуках или на небольших ходулях. Туалет был полностью загажен, подход к нему загажен, вонища стояла неимоверная, а воды нам всегда не хватало, отмыть приключившееся безобразие было нечем. В этой ситуации я понял, что надо бежать. Потому что Бендер уже бежал.

- Сволочи вы! Помогальщики хреновы! – Голос расстроенного Орлова настиг нас где-то в районе вертолётки.

Конечно же, от подачи нашей квазистабильной системы, проснулся Прапорщик. Подброшенный с полосатого матраса мощным взрывом, Хайретдинов вылетел из СПСа, оснащённый автоматом, жгутом и перевязочными материалами. Он стремглав помчался к чёрному тротиловому облаку с опухшим от бессонной ночи лицом.

- Что?! Кто на этот раз?! – Орал на бегу Комендант.

По прибытии на место происшествия Комендант обнаружил чумазого Орлова в клубах дыма и пыли. Рядом валялась груда булыжников от рухнувшей стенки, в земле зияла дыра, пробитая направленным взрывом, а в окрестностях жутко воняло таким безобразием, которое невозможно представить даже на зарин-замановой фабрике.

- Орлов, бля?! Что на этот раз, с-с-сука?

- Да я… да мы… да оно само, чес-слово, тарищ прапорщик!

- Что Само? Кто такой Само?! Как можно одной тощей солдатской жопой засрать целый туалет? И четыре метра тропы? Да ещё с таким грохотом!

- Да я, бля буду, тарищ прапорщик!

Далее Орёл залепетал что-то невнятное про духов, которые заминировали туалет, а он лопатой – рраз, а оно – хрясь! Но нам некогда было прислушиваться, мы втроём стойко крались с вертолётки на свой «Второй точка», обратившись в беззвучные и бестелесные существа на зависть самым незаметным японским ниндзя. Нам требовалось прокрасться на свой пост, выставить на солнцепёк наблюдателя с тупой рожей, а самим изо всех сил изображать тишину и безмятежность. Пока Хайретдинов не заподозрил чего-нибудь нехорошего.

По итогу Орёл набормотал Коменданту какую-то ерунду, но нас не заложил. Он принял всё взыскание на себя.

Через пару часов после взрыва Казэ-6 мы снова пришли к Орлову. К тому времени он лопатой выгреб грунт из ямы, пробитой направленным взрывом, и засыпал всё вылетевшее через дверь дерьмо. На посту Зуб Дракона уже почти не воняло зарин-замановой газовой атакой. За это мы очень прониклись насчёт Орла, помогли ему уложить над воронкой два длинных камня и кое-как подлатали стены. К окончанию отдыхающей смены Коменданта, Орёл готов был перерезать красную ленточку на дверном проёме, ведущем в новый туалет, который стоял кривенький и косенький, весь перекрученный, но, от дуновения вечернего, набежавшего из ущелья, ветерка не разваливался.

Комендант осмотрел вновь созданное строение, сморщил лицо, изо всех сил постарался подавить гримасу смеха. Но выдержать подобный приступ юмора было невозможно, Хайретдинов глубоко вдохнул и громогласно заржал на весь Зуб Дракона над Орлом и его детищем. И всё простил. А душманы из группировки Саиб-Хана по-своему истолковали жуткий рогот и страшную вонищу, распространявшиеся по горам с высоты 2921. Они доложили Масуду, что в районе ущелья Хисарак шурави применили «токсикологическую бонбу» и цинично ржали над душевными страданиями офигевших от вони душманов.

Не знаю точно, как развивались события далее, то ли душманы струсили нашей «бонбы», то ли просто по датам календаря так совпало, но они прекратили попытки атаковать пост Зуб Дракона, развернулись в противоположную сторону и растворились в окрестностях горного массива Санги-Даулатхан. Многодневная полковая операция завершилась полной и безоговорочной нашей победой.

39. Я тебя отправлю в Сталинград.

Однажды, нежданно-негаданно, к нам, на Зуб Дракона, вышел из скал человек. Ну, как человек, военный какой-то. В панаме, в зелёном обмундировании, вылез из скал, подошёл к склону, поросшему душистой травой, похожей на ботву морковки, сложил возле лица руки рупором, и громко закричал в сторону хребта:

- Э-ге-гей! Мужики! Не стреляйте!

Ясно было, что чел шарит - по полю, поросшему морковной ботвой, лучше не ходить без предварительного сговора. Если начнут стрелять, то в ботве от пуль не укроешься.

Хайретдинов тогда почему-то не спал. То ли его отдыхающая смена ещё не началась, то ли уже закончилась. Как бы там ни было, но ему тут же доложили о появлении неопознанного военного. Комендант прибыл в интересующий нас сектор в трусах, полусапожках, при бороде и автомате. Навёл резкость на «явление Христа», и заревел с хребта в морковку знакомым всем окрестностям комендантским голосом:

- Кто такой? Зачем пожаловал?

- Сержант Тимофеев, Седьмая Рота, Третий взвод. Направлен в Ваше распоряжение старшим лейтенантом Кузочкиным.

- Давай, поднимайся, раз направлен. – Заорал вниз Хайретдинов. И немного повеселел. Дополнительный воин на Зубе Дракона никогда не был помехой.

Тимофеев забрался к нам в скалы. Почему-то он был без автомата, без вещмешка, и вообще, без ничего и без никого.

Мы почесали репы от охренения, надо же, какой дерзкий! Из полка пришагал к нам на пост, по незнакомой местности, по минам, через душманов, и без оружия. Бессмертный, что ли? Или бесстрашный? А, может у него толстый ангел-хранитель летает за плечами по жизни?

Хайретдинов тоже удивился зрелищу, пошёл к рации, чтобы переспросить у Кузочкина – а не мираж ли, случайно, прибыл к нему на пост в гордом одиночестве? Или так теперь модно шляться через Мариштан по минным полям?

Буквально за пару фраз Хайретдинов перетёр вопрос по рации, получил подтверждение словам Тимофеева, и приступил к выполнению своих комендантских обязанностей. Саню он определил на Третью точку, а в качестве личного оружия выделил АГС. Выглядело это решение весьма разумным, ибо АГС – это штука большая и увесистая, а сержант Тимофеев по своей комплекции к ней вполне подходил. Рост у него был выше среднего, а всё остальное толще обычного: он был, что называется, плечист в животе и широк в грудной клетке. Толстые ручищи и ножищи недвусмысленно намекали на недюжинную физическую силу. Когда я в детстве был ребёнком, мы таких пацанов называли либо словом «шайба», либо «мордоворот».

На фотографии сержант Саня Тимофеев ближний к БТРу. Рядом его друг, тоже Саня, тоже немаленького размера товарищ.

Лично я познакомился с сержантом Тимофеевым в гвардейском 365-ом мотострелковом полку. Меня с группой молодых солдат направили туда после окончания курсов молодого бойца. Мы ничего не знали, ничего не умели, как говорится, были «только с поезда», а Саня уже был сержантом. Не скажу, что я как-то по-особенному уважал его в то время. Как обычного сержанта. Как Майора Зимина. Только для майора Зимина следовало подавать команду «Рота, смирно!», когда тот входил в расположение. А для Сани не следовало. Вот и вся разница для меня тогда была.

Изменилось моё отношение к сержанту Тимофееву в промозглых песках зимней пустыни. В начале 1984-го наш батальон вывезли из города Термеза на полигон, и принялись комплектовать до штатов военного времени, чтобы в марте отправить через границу, в Афганистан.

Условия на полигоне были такие, что у меня возникла полная уверенность, будто нас отвезли в пустыню Кара-Кум. Вокруг, от горизонта до горизонта, простирались пески, барханы и верблюжьи колючки. Жили мы среди песков в палатках, все организационные структуры и оружейная комната в том числе, располагались тоже в палатках.

В один из зимних, холодных дней меня поставили в наряд дневальным, а сержанта Тимофеева назначили дежурным по роте в тот же самый наряд. Наша рота занималась боевым слаживанием, то есть бегала с оружием по пескам и чего-то отрабатывала под нудным, мерзким, паскудным дождём. Оказывается, зимой над пустыней регулярно собираются низкие тучи и обливают все окрестности холодной водой. Понятно, что бойцы нашей роты вернулись с занятий мокрые и грязные, рожи у всех были синие от холода, руки тряслись в мелком ознобе. В такой обстановке личному составу пришлось сдавать оружие в «оружейку», под роспись в журнале. Сержант Тимофеев принимал оружие у бойцов, заполнял журнал, а я сверял номера и относил в палатку, ставил стволы в «пирамиду». Процедура была длинная и муторная, дождь тоже. Через несколько десятков минут приёмки-передачи, замёрзшие дембеля психанули, покидали свои автоматы в песок возле «оружейки», и пошли в свою палатку греться возле буржуйки. Мы с Саней, как положено, закончили процедуру приёма оружия у нормальных пацанов, затем подобрали с песка оружие дембелей и занесли в «оружейку». Среди этих дембельских стволов я увидел мокрый, залепленный песком пулемёт ПК.

Взял его в руки и обратился к Сане:

- Тарищ сержант, умеете пользоваться?

Саня в ответ:

- Умею. Я полгода в учебке с таким бегал. Досконально умею.

- А меня научите?

- А тебе зачем?

- В Афган собираемся. Считаю необходимым уметь.

- Ну, тогда давай, закатывай рукава.

Часов в армии я не носил, поэтому не могу назвать точную цифру. Неизвестно, сколько времени Саня ковырялся в мокром пулемёте скрюченными от холода синими пальцами в холодной палатке среди бескрайних песков полигона. Учил меня, «салажонка», как он сам беззлобно называл вновь прибывших бойцов. В тот день я усвоил всё, что он мне показал. И ещё сделал вывод, как должен вести себя настоящий сержант. За время обучения на курсах КМБ мне довелось видеть некоторых пустоголовых, никчемных и чванливых, вроде бы, командиров учебных отделений. Но то были пустышки, слабаки, они сами ничего не умели и меня ничему научить не могли. А в гвардейской части я увидел совсем других людей и другое отношение к солдату. С этого момента я зауважал сержанта Тимофеева, а он ни разу в жизни не дал повода, чтобы я хоть на миллиметр усомнился в правильности своего решения.

В силу изложенных обстоятельств, я на голубом глазу попёрся на Третью точку послушать рассказы сержанта Тимофеева. На территории Афганистана я лично наблюдал, как в некоторых подразделениях старослужащие солдаты чмырили и унижали «молодых». У разведчиков, например, молодой боец не имел права голоса, он не мог подать голос по своей инициативе до тех пор, пока кто-нибудь из старослужащих не прикажет ему издать какой-нибудь звук. И подойти к компании старших по сроку службы «молодой» мог лишь в том случае, если его подзовут, как бобика, как собачку. Такое скотское отношение я видел в подразделениях у десантников, у спецназовцев, и ещё много у кого.

В нашем горнострелковом батальоне старшие по сроку службы и по воинскому званию были для меня, в прямом смысле слова, старшими товарищами. Во всяком случае, сержанты Манчинский и Тимофеев относились ко мне именно так. Поэтому я без колебаний пошел на пост к Манчинскому слушать рассказы Тимофеева. Мне было интересно узнать, что происходило вокруг нашей горы, безусловно, являвшейся наицентральнейшим пупом планеты Земля, а может быть и Солнечной Системы в целом.

На Третьей точке сержант Тимофеев восседал на зелёном армейском ящике, периодически затягивался сигаретным дымом, и неторопливо вещал:

- Сначала Рязанов направил меня на ближний к расположению роты пост номер Четырнадцать, на самой низкой горке между ущельями Гуват и Пьявушт. Но я там засрался с дембелями-узбеками. Они собрались небольшой толпой и попытались мне объяснить, что они по сроку службы главнее, чем я, сержант. На меня такие штуки не действуют, поэтому ближний ко мне дембелёк решил добавить к беседе накал страстей:

- Ти щяс будешь отжаться и сказать: - «Я припух, я обарзэль»! – и ручонки свои ко мне протянул. А это уже действие, я такого не люблю, я стукнул его. А он, дурачок, вместо того, чтобы убегать, наоборот на меня полез. Его башка так славно насадилась на мою руку, что я думал, она в Пьявушт улетит. Но она не оторвалась, поэтому дембелёк полетел в ту сторону всей тушкой.

Остальных я погонял немножко, пока на шум из блиндажа не вылез замполит. Но он сам не любил этих придурков, потому что они были залётные, их прислали к нам в Баграм изо всех закоулков ТУРКВО, самых разгильдяев. Они задрали всех, угрожали при первом выходе в горы перестрелять офицеров. Из-за них целый месяц к нам в роту приходили майоры в тёмных очках, в рубашечках с коротким рукавом, с пухлыми кожаными папками подмышкой, и пили у всех кровь, а у замполита в особенности. Но мордобой и перестрелка на Четырнадцатом посту не входили в план организационно-воспитательных мероприятий замполита. Поэтому он отправил меня в расположение роты по команде чуть ли не «бегом-марш». Сказал, что там со мной разберётся.

С Четырнадцатого поста до расположения роты я добрался в течение пары минут, - там расстояние около километра, да ещё сверху-вниз. А мой автомат про это ничего не знал, за мной не побежал, остался на посту. Так я оказался в Рухе без оружия.

Потом с поста спустился замполит, прочитал мне лекцию «О недопустимости применения физических методов воспитания при работе с личным составом», а затем нашёл для меня нормальное применение в расположении роты. Он поставил меня старшим над бригадой, которая строила нары в наших ослятниках, а сам снова поднялся на Четрнадцатый пост.

После того как замполит освободил нас от своего присутствия, работа закипела. По утру мы ходили к артиллеристам, брали ящики от «Градовских» боеприпасов, тащили их в расположение и разбирали. Из образовавшихся досок строили в ослятниках нары. Я там и руководил, и ящики таскал, и сам иногда нары сколачивал. Короче, всё, как в армии. А однажды наступило одно прекрасное утро и выяснилось, что нары-то у нас все готовы. Как-то так оперативно я на эту работу набросился, что мы быстро всё построили, а до дембеля было, как до краха мировой системы империализма.

В это время, как специально, из Рухи в Баграм собралась колонна. Я подумал: – «Хрен с ним, сгоняю в колонну, развеюсь», и пошел к Коле Панину. Он служил у нас в роте водилой БТРа, уже был дембелем, а по росту вышел таким высоким и длинным, что никогда под свой зад не подкладывал на сидушку ящик, потому что и так из люка БТРа торчал чуть ли не по пояс.

Запрыгнул я к Коле Панину на БТР без оружия, потому мне никто его с Четырнадцатого поста не принёс. Старшим стрелком у Коли был Вовка Бойко. Панин завёл движки и поехали мы с колонной в Баграм. Приехали, переночевали. На завтра поехали обратно. Пока ехали, у Коли один движок «застучал». Стали мы от колонны отставать. У наших БТРов было по два двигателя. Один у нас вышел из строя, на втором мы тарахтели, пытались не отстать от колонны. А хрен там, колонна попёрла вперёд, а дело уже шло к вечеру. Мы отстали, по нам из зелёнки одиночными лениво начали постреливать душманы.

До ночи мы кое-как дотянули до Джабаля. Переночевали. А колонна ушла на Руху. Никто не заметил потери бойца. Заметил или не заметил, врать не буду, вроде Коля с зампотехом роты о чём-то там переговаривался. Короче, остались мы сидеть на своём БТРе с одним движком в Джабале. Тут Коля вдруг решил: – «А поеду-ка и я домой, в Руху». Прыгнул за руль, завёл свой единственный движок, и поехали мы через Чарикарскую зелёнку в Панджшер. На одном БТРе и на одном движке.

Кое-как из Джабаля мы докатались до входа в Панджшер. А там дорога пошла против течения реки, а это значит, всё время на подъём. Мы сверху-вниз ехали, так чуть до Джабаля дотянули. А теперь Коля решил снизу-вверх на одном движке покататься. Ну, ясное дело, движок закипел. А нас всего трое на БТРе было: Коля за рулём и мы с Бойкой на броне. Ехали с резиновыми вёдрами в руках, а не с автоматами. Такие вёдра, их водители из старых автомобильных камер себе поклеили. Мы чуть ползли по Панджшеру, кипели, как паровоз. Едва где-то появлялась возможность достать до воды, мы с Вовкой спрыгивали с брони и бежали к реке. Без автоматов, без нихрена. Подбегали, зачерпывали воды, тащили наверх, заливали в кипящий движок и ехали дальше. А двигатель постоянно работал под нагрузкой. Что было бы, если и он вышел бы из строя? Встали бы мы там колом. А колонна уже давно кайфовала в Рухе. Когда её обратно отправят, было непонятно. Может через неделю, а может через десять дней. Вот тогда я пересцал. Нахрена мы с Джабаля на одном БТРе поехали? Нахрена я без автомата? Нахрена я, вообще, в эту авантюру ввязался? Херово мне, что ли, в Рухе служилось?

Слава Богу, что единственный двигатель БТРа не сдох, и к вечеру дотянули мы до Рухи в клубах пыли и пара. А замполит, по гадскому стечению обстоятельств, снова слез с поста и прибыл в расположение роты. Он как эту картину увидел, он мне таких кренделей ввалил! А что он Коле сделает? Колю уже домой надо было отправлять, а надо мной можно было надругаться. При том, что он меня старшим в расположении роты оставил, а сам вернулся на 14-й пост. Теперь он спустился с поста в роту, а старшего нет. А когда я с Колей приехал, замполит меня, с особым цинизмом:

- Иди сюда! - Саня сделал руками жест, изобразил, как командир натягивает на себя подчинённого.

Полчаса он орал на меня так, что я думал, его трусы через рот увижу. А в конце подытожил:

- Я тебя в Сталинград отправлю! Пойдёшь у меня на самую воюющую точку! Пойдёшь на Зуб Дракона!

Откладывать резины в долгий ящик замполит не стал, развернул меня по команде «кру-гом», и потопал я на Зуб. Снова без автомата. И вот я здесь, как говорится, «извините, что цел».

История сержанта Тимофеева в очередной раз натолкнула меня на мысль, что жизнь солдата на войне зависит от решений командира. Любой нормальный командир в нашем батальоне, прежде чем отправить солдата в горы, непременно осматривал оружие бойца, боеприпасы и боеготовность в целом. Это входило в прямые обязанности командиров всех рангов: отделения, взвода, роты и батальона. Наш замполит проявил исключительное самодурство - отправил сержанта «в Сталинград» по команде «Кру-гом! На Зуб Дракона бегом-марш!» Безусловно, солдат сам тоже должен шурупить своей головой, но в Санином случае что можно было сделать?

Лично я сначала подумал, что только под угрозой расстрела пошёл бы один на Зуб Дракона, да ещё без оружия. Вот если наставили бы на меня взвод винтовок, то тогда уже всё равно стало бы, хоть так убьют, хоть эдак. Но это всего лишь первый эмоциональный порыв. Потому что в Советской Армии никто бойцов не расстреливал взводом из винтовок. А в дисбат направить за невыполнение приказа могли лех-ко. И что бы я потом объяснял своей родне после дисбата? Что я очканул выполнить приказ замполита? Ну дык ведь и правильное слово было бы – «очканул». А это позор для пацана. Думаю, что именно этим руководствовался сержант Тимофеев, когда выполнил поставленную перед ним дурацкую задачу. То, что он не трус, а отважный человек, видно из Правительственных наград, размещенных на его груди. А чем руководствовался замполит – пусть каждый сам подумает.

40. Искусство ниндзюцу.

История сержанта Тимофеева вызвала у меня несвойственную солдату черепно-мозговую деятельность, я некоторое время молча курил, смотрел, как горячий воздух поднимался от нагретых солнцем камней, монотонно качал картинку пейзажа.

Бесконечно сидеть на Третьей точке с бычком в зубах было неприлично, пришлось поднять с ящика свой зад и унести его восвояси. Дальнейшая часть дня прошла в обычных солдатских хлопотах, за которыми я не заметил, как наступил тёплый афганский вечер. Ветра почему-то не поднялось, в Хисараке, в зелёнке, как ошалелые, верещали какие-то насекомые. Нам на Зубе Дракона было хорошо их слышно. Вскоре Комендант Хайретдинов заорал, что пора заступать на дежурство парным постам, а это стало хорошо слышно насекомым в Хисараке. И часовым в Рухе. Думаю, и часовым в Баграме. Немного сомневаюсь, но допускаю, что и Кремлёвским Курсантам возле Мавзолея.

Выслушав поступившую от Коменданта команду, я почесал репу, взял пулемёт и залез на свой пост, в башенку.

В траншею Герасимовича заступил Андрюха Шабанов, в ту ночь он дежурил со мной на пару. После прихода темноты, в тихом спокойном воздухе раздался непонятный звук: - «Фр-р-р-р-р-р-р»! Что-то пролетело над нами вдоль хребта, я подумал-было, будто кто-то из насекомых наведался к нам из ущелья, но неопознанное звуковое устройство упало в темноте на скалы и зацокало по камням. Какая бы крепкая башка ни была у насекомого, такой явно металлический звук она издавать не должна. Насекомые каски не носят.

Мы с Андрюхой насторожились, потому что непонятное всегда кажется более опасным, чем понятное. Но долго настораживаться нам не пришлось, странный звук «Фр-р-р-р-р-р-р» и цоканье по камням повторились. У меня возникло подозрение, что по скалам прыгает стреляная гильза. А как известно любому уважающему себя химику, гильзы сами по себе не скачут по участкам суши, высоко поднимающимся над равнинами, то есть, по горам. Кто-то должен заставить гильзу это сделать. А кто? Логично было предположить, что душман. Скорее всего, он лезет в темноте на пост, а из-под его ног катится вниз всё, на что он наступает. А чё, нормальный вариант. Гильз мы настреляли много, в некоторых местах они валялись толстым слоем, на них можно было поскользнуться и упасть. С консервными банками произошло то же самое, мы их накидали грудами вокруг поста. Если залезть в неправильное место, то можно было шлёпнуться на них и улететь вниз метров на десять. И это хорошо. Пустые банки дешевым и надёжным способом повышали защищённость поста.

- Фр-р-р-р-р-р-р, цок-цок-цок. – Повторилась непонятная фигня в скалах, недалеко от моей башни.

На всякий случай, я захотел кинуть на звук гранату. Взял РГД-5, выдернул из неё чеку и метнул, размахнувшись из-за уха. Однако в процессе замахивания ударился рукой о стенку, и нормального броска у меня не получилось. Граната из башенки вылетела, но упала недалеко, практически у меня под носом. Жив я, скорее всего, должен был остаться, но пулемёт мог пострадать от взрыва. Рывком я затащил его внутрь башни и присел на пол, чтобы не «отсвечивать в окне».

Граната жахнула почти под стенкой, со звоном и свистом осколков. На входе в спальный СПС откинулось одеяло, наружу выскочил Хайретдинов с автоматом:

- Что случилось?

- Я гранату кинул. Наверное, в мину попал. – Соврал я. Не говорить же, что я метнул сам в себя «эргэдэшку».

- В мину? Хм. А я подумал, что духи по нам из миномёта врезали. Очень уж громкий взрыв был.

Какое, нахрен, в мину! Дым и пылища от гранаты висели облаком прямо под моей башней. Хорошо, что было темно и Хайретдинов этого не увидел. Он немного поинтересовался, с какой радости я швырял гранату в мину, но, в конце концов, ушёл, почти не обзываясь на меня, и забрался обратно в СПС. После этого из темноты появился Шабанов.

- Фр-р-р-р-р-р-р! – Прозвучало над нами в воздухе, полетело в сторону Третьей точки, и зацокало там по камням. Через несколько секунд в тех камнях разорвалась граната.

- Блин, у тебя происходит то же самое. – Шабанов стоял и прислушивался. – Что это за хрень?

Я вышел из башенки, поднял в темноте стрелянную гильзу, размахнулся, зашвырнул её вдоль поста.

- Звук слышишь? Похож?

- Когда по скалам цокает, то – один в один. – Андрюха снял с головы каску, чтобы не мешала слушать. – А пока летит, то чего-то не хватает. Как будто, скорости и оборотов.

- Может быть, это душманы овладели искусством ниндзюцу? Теперь швыряются по посту сюрикенами?

- Что это за искусство, если они раскидали килограмм сюрикенов, и хрен в кого попали? Уважающий себя ниндзя должен с километра попадать мышке в глаз. Бесшумно, беззвучно, в кромешной темноте и с завязанными глазами. А тут ни в кого не попали, и при этом устроили шухер. Это не искусство, это раздолбайство.

Мы долго прислушивались, почёсывая репы. В конце концов пришли к выводу, что всё летит с Первой точки на Третью. При этом, на Третьей кидаются гранатами, значит, им страшно. А на Первой не было слышно ни разрывов гранат, ни выстрелов из автомата. Значит, пацанам там не страшно. А это обозначает, что они сами это и делают. Вопрос лишь в том, как, каким способом запускают гильзу с такой силой, чтобы она летела быстро и свистела сильно.

По темноте идти на Первую точку нам не захотелось, мы решили, что пойдём туда с рассветом. А пока бояться перестали, ибо ни один душман не полезет на Зуб Дракона в то время как Манчинский кидается во все стороны гранатами. Ясно же, что он не спит и при этом очень зол. Нахрен не надо лезть к человеку под горячую руку.

Манчинский кидался гранатами до утра.

С рассветом Андрюха Шабанов остался присматривать за двумя нашими постами, а я подался на Первую точку, где застал увлекательную картину: Азамат Султанов вместе с Шурой Мазыком держали за два конца медицинский резиновый жгут. Один амбал держал за один конец, другой - за противоположный. Получалась большая «человеческая» рогатка. В резину этой рогатки пацаны закладывали стрелянную гильзу, со всей дури натягивали резину и со свистом запускали вдоль поста «сюрикен».

От этой картины я охренел в атаке, стоял на скале и не знал, какие слова сказать, чтобы прозвучало пообиднее. Драться за обиду с ними было не вариант, - их двое, а я один. Притом Азамат накачался на пару с Рузи Байнозаровым в Баграме, он и один имел шанс разложить меня на лопатки, а против двоих мне и вовсе ловли не было. Но драться всё равно очень хотелось. Потому что «у мартеновских печей», как говорится, «не смыкала наша Родина очей», производила боеприпасы, а эти два бездельника заставили Манчинского разбросать столько гранат, что хватило бы вооружить целый взвод.

- О, Димыч! Смари, какие мультики! – Мазык заметил меня, подобрал с земли очередную гильзу. – Щя Манчинский будет кидать гранату на сторону Хисарака.

Мазык с Азаматом поднатужились, растянули резинку, и запустили очередной свисток вдоль всего хребта Зуб Дракона.

- Блин, пацаны, ну вы и уроды! Я из-за ваших шуточек сам себя чуть не подорвал «эргэдэшкой».

- Да ладно, чё ты! Ночью всё равно нефиг делать. А так хоть в сон не клонит. И Манчинский тоже не спит. Мы ему то на один склон закинем, то на другой. Он тоже не скучает, тоже развлекается.

Возразить им было нечего. Я пожал плечами, недоуменно развёл руками и пошагал прочь с Первого поста. В моей памяти всплыла история, как в Баграме мы затеялись играть в индейцев, стали швырять штык-ножи в столб грибка дневального. Один штык-нож не выдержал издевательств и сломался. После этого ротный Рязанов застроил нас и подвёл итог нашей суровой действительности:

- Дец-цский сад с большими за@упами! У вас, как у несмышлёнышей, в каждом рисунке солнце, в каждом поступке жопа. Может пора начать потихоньку взрослеть, пока не поубивали себя и друг друга?

Тогда, в Баграме, я подумал: - «Хорошо, что у нас культурный ротный, хорошо, что пожурил, но никого не отлупил». А на Зубе Дракона, после истории с искусством ниндзюцу, я подумал обратное: - «Жаль, что у нас культурный ротный. Жаль, что он не отлупил Мазыка с Султановым. Мне одному с ними двумя не справиться».

41. Как стать героем.

В результате безоговорочной победы нашего полка в ущелье Хисарак, мы, бойцы гарнизона Зуб Дракона, подумали, что на какое-то время душманы отстанут от нашего поста. Желательно, чтобы на продолжительное. Но думы наши были неверными, ожидания оказались напрасными.

Такой оборот событий не стал новостью на той войне. Практически во всех провинциях Афганистана наблюдалась похожая картина. Боевые действия на территориях, подконтрольных мятежникам, происходили по схеме: наши пришли – душманы ушли. Наши ушли – душманы пришли. Не буду говорить про все провинции, а про Панджшер расскажу, ибо видел всё происходившее своими глазами.

Проза жизни заключалась в том, что границу между Афганистаном и Пакистаном нарисовал на карте англичанин, секретарь индийской колониальной администрации сэр Мортимер Дюранд в 1893 году. Учебник географии все читали, все понимают, где находится Индия, где Англия и где Афганистан. Правители Афганистана тоже обладали похожей информацией, поэтому, после эмира Абдур-Рахмана, они стали отказываться признавать границей своего государства «линию Дюранда». А раз так, то афганские военные не держали никаких гарнизонов на границе в тех горах, где довелось действовать нашему полку. Местные племена, в силу своей безграмотности и низкого уровня политической культуры, испокон веков плевали на мнение Дюранда, и гуляли по просторам горного массива Гиндукуш так, как будто Англии не бывает, и её политических заморочек тоже. Зато подразделениям Советской Армии на территорию Пакистана проход был закрыт. Это привело к тому, что наш полк душманов из Хисарака выгнал, но догнать их, прижать на границе к каким-нибудь подразделениям афганских правительственных войск и разоружить не представлялось возможным. Для басмачей Масуда граница была прозрачной, а для нас непреодолимой. Наши бойцы походили по территории населенного пункта Хисарак, собрали брошенные душманами боеприпасы, противотранспортные мины и прочие взрывоопасные предметы, и пошли обратно в Руху. Не сидеть же в глухом ущелье целым полком.

Как только наши из Хисарака ушли, душманы, заразы такие, тут же припёрлись обратно. А чтобы не возвращаться из пакистанских гостей с пустыми руками, они притащили с собой в Хисарак пулемёт КПВ, до компании к своему старому ДШК.

В результате чуть ли не назавтра, после выхода наших из ущелья Хисарак, душманы открыли огонь из крупнокалиберных пулемётов ДШК и КПВ по посту Зуб Дракона с двух разных точек. Если кто-то не в курсе, то КПВ является самым мощным пулемётом в мире для всех времён и всех народов. В общем, счастью нашему не было предела.

Из-за постоянного обстрела крупнокалиберными пулями, по территории нашего поста регулярно пролетали куски твёрдого карбида вольфрама, служившего бронебойными сердечниками выстрелов крупнокалиберных пулемётов.

Чтобы уменьшить вероятность попадания такой «пилюли» в свою голову, мы вынуждены были постоянно, ежеминутно контролировать способ своего личного перемещения во время несения воинской службы. С целью пожить хотя бы ещё немного, мы втроём притащили тёплый завтрак в «Идальню», и на время приёма пищи укрылись от пуль противника за скалами. Лично меня в моём детстве родители пинали, чтобы я не разговаривал с набитым ртом, а Андрюху Шабанова, скорее всего, не очень. Или не часто. Во всяком случае, болтовню во время завтрака затеял не Странный Химик, а Андрюха. Он взялся рассказывать про свои приключения после призыва на воинскую службу:

- Учебка моя прошла в Ашхабаде, в Тринадцатом артиллерийском городке. Там готовили специалистов в артиллерийские разведчики, а нас пришло туда пять пацанов из Коломны, пять друганов. Мы были горды своей службой, горды своей специальностью, с самого начала договорились держаться друг за друга и в учебке, и на войне, когда нас выпустят в войска.

Я никогда не стремился быть писарем, не хотел служить при штабе. Наверное, потому что помнил байку, услышанную еще на гражданке. Замполит спросил у новобранцев: - “Художники, есть?”, - “Есть," - ответил один курсант. Замполит протянул ему лом и поставил задачу: - “Вот тебе карандаш, нарисуй порядок на плацу!” Поэтому, когда нас расспрашивали, кто что может, кто чему обучен, я категорически заявлял, что ничего не умею и ничего не могу. Хотел служить, как все. Но на втором месяце службы вызвал меня замполит и начал обхаживать. Мол, надо стенгазету написать, боевой листок нарисовать, и так далее, в том же духе. Я уверенно стоял на своем, мол ничего не умею, ничего не могу. Он мне: - “Я вам, товарищ курсант, приказываю!” А я всё равно стою на своем. Дошло до того, что он пообещал испортить мне всю службу в учебке. А я ему: - "Ничего не умею!" Тогда он протянул мне письмо от моей мамы, где она, добрая душа, подробно расписала, как я учился в художественной школе и как вёл активную деятельность в техникуме, включая то, что являлся редактором в редколлегии. Это у замполитов уловки такие, они рассылают письма родителям и ждут ответов, может кто-то что-то и напишет. Моя мама написала. В общем, отпираться уже смысла не было, замполит стал исполнять обещанное, - начал портить мне службу в учебке.

Ашхабад, Гаудан, 13-й городок, артучебка, июнь 1983г., курсант Шабанов А.В. 1-й взвод 5-ой батареи разведки.

Днем я вместе со всеми бегал по полигону, а по ночам сидел в ленкомнате, рисовал газеты и боевые листки. Ближе к концу учебки замполит стал заставлять, чтобы я обновил или заново нарисовал наглядную агитацию, то есть уличные плакаты. Для этого надо было снимать меня с занятий. В глазах друзей это выглядело бы нехорошо, и я всеми способами пытался противостоять замполиту. Саботажничал, сталкивал лбами его и командира взвода, как мог. А мог я мало, поэтому был лишен увольнений и дополнительно нагружен общественно-полезным делом. Развивал кисть, глазомер, и начал развивать боковое зрение. Хуже стало в конце, когда закончились все занятия и были сданы экзамены. Замполит эксплуатировал меня на сто процентов, и ещё заявил, что приложит все силы, чтобы меня оставили на постоянную службу в учебке. Такого я бы уже не выдержал. Поэтому, как только появились первые слухи об отправках в Афганистан, я сразу пошёл к замкомвзводу, и попросился в первую отправку. Я ему объяснил ситуацию, он пообещал отправить.

В этом месте Андрюхиного рассказа у меня освободился рот от продуктов питания, я не выдержал и перебил братана:

- Андрюха, ну ты чекандэлла! Если бы мне выкатили подобное предложение, я от радости прыгал бы до потолка.

- А в чем радость?

- Ну, как же! Все два года службы посвятить рисованию – это мечта любого поэта, а может быть даже и прозаика. Не то, чтобы я боялся поехать на войну, но заявление в Афган не писал. Меня направили - я пошел, но особого энтузиазма и желания я не выказывал. А если бы Родина в лице замполита сказала, что я ей нужен как художник, а не как пулемётчик, я бы согласился. Сам бы не напрашивался, но и предложение не отклонял бы. Тем более, не вступал бы в конфронтацию с замполитом.

- Я же начал рассказ с того, что нас было из Коломны пять друганов. А я такой человек, я не могу сидеть в штабике и развивать глазомер с кистью и красками в то время, когда мои друганы бегают по стрельбищу. Меня наизнанку вывернет от такого положения дел. А если бы друганов на войну отправили, а меня нет, то я выломал бы решетку в оружейке, взял бы автомат и пошел в Афган пешком через границу. Так что, замполиту ничего не светило.

- Ну, тогда ты – герой.

- А как же! Конечно, герой. Я для этого в Армию шёл, чтобы служить Родине и быть героем. Мы в то время все так считали, что мы – герои. Но в первую отправку я не попал. Тогда пошёл напрямую к командиру взвода, всё ему объяснил. Он пообещал решить мой вопрос. Сразу после моего разговора с командиром взвода, меня вызвал замкомвзвод и спросил, зачем я разговаривал со взводным. Я ему ответил, что первая отправка прошла без меня, а промедление для меня очень чревато последствиями. Он не обиделся, а объяснил, что я неплохо служил, и он знает, куда какие отправки идут. Он направит меня туда, куда считает нужным.

Меня отправили сразу же, со следующей партией. Она оказалась в Кабул. А та, в которую я не попал, была в Кундуз. А Кабул это же круче, это - столица. Там вся движуха.

Шабанов замолчал, задумался, закурил. Я тоже закурил и тоже задумался. Меня очень напрягло его заявление насчёт «выломать решетку в оружейке». В своей голове я даже не подумал бы в эту сторону. Во-первых, потому что незаконное завладение оружием перевело бы меня из разряда «военный служащий» в разряд «военный преступник». Во-вторых, моя попытка таким образом защитить в бою четверых товарищей привела бы к тому, что я немедленно подставил бы под конфликт с законом как минимум троих товарищей из наряда и, скорее всего, ещё несколько товарищей из командиров роты или батальона. А попытка незаконно пересечь Государственную Границу просто сама по себе имела состав преступления. Морально я был не готов к такому развитию событий. Настолько сильно не готов, что усомнился в словах братана. Неужели он в самом деле пошел бы ломать решетку?

Спрашивать о серьёзности его намерений было бесполезно, навряд ли он при пацанах откажется от своих слов. Значит на мой вопрос ответит утвердительно. Он-то бы ответил, а я всё равно не поверил бы. И что дальше, спросить: - «Точно-преточно пошел бы»? Не надо говорить такую ерунду, не надо устраивать «детский садик».

Прямой вопрос Андрюхе задавать я не стал, сидел, молча курил и пытался найти ответ в своей голове. За месяц службы на Зубе Дракона несколько раз мне довелось видеть героические поступки младшего сержанта Шабанова. Например, он придумал план сгонять за водой под огневой позицией душманов, и сам пошел его выполнять. Он мог бы отправить на опасное задание подчинённых, а сам остаться на посту, но он так не поступил. Очевидно было что он не боялся погибнуть, пошел вместе с нами, со своими товарищами, чтобы поддержать нас в бою. А погибнуть под пулями душманов в той ситуации было весьма вероятно. Если человек не боится смерти, которая вот она, рядом, она реальна и почти осязаема, каждую минуту стучит бронебойными сердечниками по базальту наших позиций. Если человек её не боится, то его можно считать героем. Но на этой же позиции, вроде как бы, находился и я. Однако между мной и Шабановым была очевидная разница.

На этом этапе размышлений мне стало безразлично, пошел бы Шабанов выламывать решетку реально или произнёс эту фразу в качестве аллегории. Меня посетила более интересная мысль, неожиданно я понял, в чем отличие между мной и Шабановым. Шабанов искал способ решения, находил его и выполнял поставленную задачу, а я сам для себя искал «отмазку». Если бы меня оставили в Союзе рисовать плакаты, я с удовольствием остался бы, а «виноват» в этом был бы замполит. Это позиция приспособленца, а не героя. Получается, что я, вроде бы, нахожусь в одном строю с Шабановым, вроде бы, тоже служу в героическом горнострелковом подразделении, но, по сути, мне такое положение выдано авансом. И что мне делать, как оправдать доверие? Надо научиться думать, как опытный разведчик Шабанов, надо искать способ решения боевой задачи, а не «отмазки» перед самим собой. Самого себя не обманешь.

42. Кто стащил гранатомёт.

Утренний прием пищи завершился расползанием личного состава по спальным местам. Пока я курил и мурыжил в своей голове тему про героев, Ефремов, Хайретдинов и Шабанов забрались в спальный СПС и принялись испускать оттуда богатырский храп. Бендер со снайперкой ошивался в своей траншее на дневном посту, вел наблюдение через оптический прицел. А мне приспичило сгонять к сержанту Манчинскому, раскрыть суровую правду о том, сколько гранат ему доверила Родина, и сколько из них он разбросал не по прямому назначению. На этой позитивной ноте я отряхнул от горной пыли своё обмундирование и полез меж скал на Третью точку.

На точке сержанта Манчинского я обнаружил самую безмятежную из всех возможных безмятежных картин. На зелёном армейском ящике сидел закутанный в плащ-палатку Орёл и сладко спал в обнимку со своим пулемётом. От неожиданности я немного опешил, подумал: - «Мальчугану, небось, неудобно! Сейчас раскочегарится солнце и сделает из него запеканку в плащ-палатке». Потом я вспомнил, что собирался кому-нибудь рассказать про гильзы, которые запускал Мазык и про гранаты, которые разбрасывал Манчинский. А кому тут рассказывать? С этой мыслью я подошёл к Орлу, но он не реагировал, продолжал безмятежно спать, слушатель из него был не ахти. Хоть бы, подхватился, что ли, отмазки бы какие-нибудь сочинил. Но нифига подобного не произошло, пацан вел себя как в Пицунде, или как на южном берегу Крыма.

Чтобы проучить нерадивого часового, по старинной армейской традиции, я решил стащить с охраняемого объекта какой-нибудь объёмный, хорошо заметный предмет. Самыми объёмными предметами на Третьей точке являлись скалы, но мне показалось нерациональным тащить на себе многотонный кусок базальта. Армейский ящик, наполненный ручными гранатами, тоже пришлось отвергнуть. В силу этих объективных причин взгляд мой остановился на гранатомёте АГС. Если кто не в курсе, я подскажу, что в Советском Союзе все АГСы делали из железа, а любые уважающие себя массивные железяки любят издавать лязг и скрежет, если пытаться ими манипулировать. Эту особенность АГСов я знал, поэтому не сильно верил в успех своего предприятия, но таки, взялся за кассету с лентой. Естественно, она не захотела беззвучно отцепляться от своего штатного места, мне пришлось изрядно погреметь гранатами, пока я отсоединил её от тела гранатомёта и положил на грунт рядом со станиной. После произведённого шума я оглянулся на рядового Орлова. Вдруг он устал спать?

Спать Орлов не устал. Он погрузился в образ Царевны Несмеяны, ну или кто там, Спящая Красавица, вроде бы, спала без задних ног, пока не придёт и не поцелует какой-нибудь богатырь, например, сержант Тимофеев.

Такое отношение к охраняемому объекту меня разозлило, я решительно отделил тело АГСа от станины, кряхтя и матюгаясь от натуги, закинул эту железяку себе на плечо и пошагал восвояси на Вторую точку.

На Второй я с удивлением подумал: «Нифига себе, сгонял за хлебушком! АГС на халяву надыбал». Затем закинул добытое имущество в небольшой СПС, сложенный для дневного отдыха, накрыл плащ-палаткой, запихнул до компании под плащ-палатку пару вещмешков с каким-то барахлом, и поправил всю конструкцию так, чтобы выглядело, будто спит какой-то военный. Затем утёр пот со лба, залез в другой СПС, прилёг отдохнуть в отведённое для сна время.

Разбудили меня к обеду. Шабанов принёс с «кухни» разогретую в банках душманскую фасоль с мясом, галеты и котелки с ароматным чаем.

- Что, бездельники? – Хайретдинов ребром ладони разломал галету и засунул в банку с горячим соусом. Чтобы размякла.

- КЭП по рации мне прививку в задницу сделал. Сказал, что душманы из миномёта полк обстреляли, а мы хрен смогли их засечь. Тоже мне, грит, охранение. Грит, на курсы повышения квалификации всех вас отправлю. Через Магадан. А я ему в ответ: «Какое снабженье, такое и наблюдение». Из необходимых средств в наличии имеется один бинокль на три точки. А где положенные перископы, микроскопы, калейдоскопы? Чем наблюдать? Буссолью, что ли? Хорошая штука, но через неё только горы показывает. Это что, снабженье, что ли? А жрачка где? Если бы не духовская пайка, то сдохла бы уже вся точка. Я Кэпу сказал: «Четыре трупа возле танка наблюдают в ржавую буссоль. Так что ли? Так душманский миномёт надо вычислять»?

Под речитатив Прапорщика я подвинул к себе одну из банок, полез в карман своего хэбчика за укороченной ложкой. Ложка моя оказалась покрытой слоем серой горной пыли. Я оторвал торчащий из стены кусок бумаги от бумажного мешка, начал вытирать грязь со своего единственного столового прибора. Уровень гигиены внушал надежду, что я не погибну от вражеской пули, ибо не успею.

В дружеской, жизнеутверждающей обстановке мы неторопливо захряпали обед, раскурили трубочку, потягали её по кругу, а потом я снова лёг спать. Отдыхающая смена у меня продолжалась до шестнадцати часов дня, не добадаешься.

В шестнадцать часов меня пробудили, вытолкали в «Идальню» и приказали пялиться на горы во все глаза. Согласно приказа я принялся изучать пейзаж органолептическим методом исследования, но тут пришёл Орлов и нарушил моё душевное равновесие:

- Димыч, отдай АГС. – Орлов говорил тихонечко, вполголоса, чтобы, не дай бог, не услышали Хайретдинов с Ефремовым.

К этому времени я уже забыл про тот несчастный АГС. У меня в голове сменилось сто пятьдесят картинок и переживаний, уже подкрадывался вечер, надо было готовиться к всенощному бдению, а на ночь глядя рядовой Орлов вдруг вспомнил, что у него когда-то был АГС. Чем этот дежурный собирался вести бой, если бы напали душманы? Весь день он ходил, смотрел на пустую бойницу, не видел, что средство для ведения боя куда-то ушло, и много часов кряду очень сильно отсутствовало. Я уже не говорю о том, чтобы поднять крышку, проверить, не загрязнилась ли лента, не задуло ли в механизмы песка. Нафиг не надо совершать такие напряги! Человек охранял пустое место и был всем доволен, особенно самим собой. До тех пор, пока не проснулся Манчинский. А после того, как он проснулся, начался «разбор полётов»:

- Орлов, жаба, где АГС? – В полном охренении заорал сержант Манчинский и указал пальцем на огромную пустую бойницу, одиноко зияющую в каменной стене.

- Всё так и было. Я, када на пост заступил, именно так всё и было. – Заявил Орёл с уверенностью члена Академии Наук и заморгал на Манчинского преданными глазами.

- Я лично тебе пост сдавал! Хочешь сказать, что это я просрал АГС? Ах, ты скотина! – Взревел Манчинскийи и засадил Орлову по пятаку. Орёл отлетел назад, а Манчинский догнал, схватил за плечи, развернул к себе спиной, упёр ему в зад сапог сорок третьего размера и вытолкнул за территорию поста, как космическую ракету в межпланетное пространство.

- Мозга не сыкма! Как просрал АГС, так теперь и рожай! Не приходи обратно без него!

В момент вылета за территорию Третьей точки, под действием перегрузки, обогащённая кислородом кровь затекла Орлу в ту извилину, которая отвечала за логическое мышление. Извилина ожила и выдала поразительную по своей красоте цепочку рассуждений:

Если бы Орла с закрытыми глазами на посту застал Ефремов, то бил бы по голове складным прикладом автомата. Но он не бил. Значит, это не Ефремов спёр АГС.

Если бы Орла застал спящим Хайретдинов, то был бы расстрел. Расстрела не было, значит, и не Хайретдинов.

Манчинский всё это время сам спал в отдыхающей смене, значит не Манчинский.

С Первой точки на Третью никто не ходит, потому что кухня находится у них. Это к ним все ходят, а не наоборот. Значит пришёл кто-то со Второй точки, но это не Хайретдинов и не Ефремов.

- На Втором посту ты – самый разгильдяй. Значит, ты взял АГС. – Орёл смотрел на меня честными глазами шестилетнего Праведника. Нет, не Праведника, а Мученика. Он же от Манчинского аскезу принял.

- Охренеть! Меня назвал разгильдяем человек, который просрал АГС! А ты только его просрал или ещё что-нибудь? – У меня возникло желание как следует подразнить Орлова, чтобы он надолго запомнил сегодняшнее приключение. Но тут я вспомнил, что обещал придушить его, если ещё раз застану спящим на посту.

- Может, выполнить своё обещание и придушить тебя? - Я дурашливо наклонил свою голову набок, заглянул Орлу в правый глаз. - А может вообще оторвать твою тупую башку? Манчинский ничего в ней не повредил?

- Отдай АГС.

- Не отдам. Ты, падла, спишь на посту. Если жить надоело, иди в Хисарак и умри там, как герой. Нас не надо за собой тянуть.

- Димыч, отдай! Я больше не буду спать. Отвечаю.

С детства я знал из песни В.С.Высоцкого, что «расстреливать два раза уставы не велят». Манчинский уже выписал Орлу взыскание, поэтому я душить Орлова не стал, развернулся и пошагал к СПСу с отдыхающим гранатомётом. Орёл поплёлся за мной.

Ну, что, товарищи солдаты, сержанты и офицеры поста Зуб Дракона? Не побоитесь сегодня ночью уснуть, прикорнув башкой на вещмешке?

Граница на замке! Орёл обещал не спать!

43. Уничтожил морально.

В одно из солнечных утр… в одно из солнечных утрей… в одно из солнечных утров… короче, однажды после завтрака, Хайретдинов затеялся щёлкать тумблерами радиостанции и готовиться к утреннему сеансу связи с «Графиком». Ночной горный ветер к тому времени угомонился, перестал завывать в скалах и хлопать плащ-палаткой, натянутой над нашим СПСом. Пять обитателей Второй точки, слопавши завтрак, покуривали трубочку, молча передавали её по кругу. Болтать с утра никому не хотелось, в «помещении» было тихо, аккумуляторы в радиостанцию зарядили свежие, поэтому Хайретдинов не надел наушники себе на голову, а держал их в руке, перед своим лицом, вместе с тангентой.

- «График», я – Вершина Двенадцать. Перехожу на приём. – Сказал в микрофон Хайретдинов и отпустил кнопку передачи.

- Ухады дамой. – Хриплым голосом сказала радиостанция с жутким таджикским акцентом. – Забирай своя пасани и ухады, мана, дамой. Моя тэбэ приказаль.

Мы все, как один, навострили уши и повернулись к Хайретдинову. Тот удивлённо вскинул брови, отпрянул было от наушников, но очень быстро перешел в положение боевого взвода, исказился гримасой гнева и выдохнул:

- Ах ты гад!

Затем Хайретдинов вдавил кнопку передачи чуть ли не внутрь тангенты и заорал командирским голосом в радиоэфир:

- Ты, душок бородатый! Ты кого пытаешься лечить? Прапорщика Советской Армии? Да я твой … шпарил, когда ты ещё валялся в куче собственных какашек!

Дальше Прапорщик заорал так, что под нашей горой, в штабе полка, я полагаю, заскакали по полу армейские табуретки. Ну, во всяком случае, весь гарнизон поста Зуб Дракона и половина ущелья Хисарак слышали каждое его слово. Рёвом Буйного Бронтозавра Хайретдинов выстроил настолько изощрённую матерную конструкцию, что, если я приведу её в качестве цитаты, меня не только никогда не возьмут в Союз писателей, но и не пустят к приличным людям, в стойбище Оленевода Бельдыева.

Четыре лица, офигевших от красоты нецензурной брани, с восхищеньем смотрели на Хайретдинова. В окрестностях горы Зуб Дракона выключился звук, отключился свет, смолк в зелёнке стрёкот насекомых. В небе споткнулись птицы, забыли, как махать крыльями и камнем рухнули на дно ущелья Хисарак. Испуганно замер текущий с горы ручей, ветер стих и умер, облака с охреневшими лицами врезались в Центральный Гиндукуш. Гиндукуш от неожиданности присел и в страхе сжался. Жалостно всхлипнув, остановилась речка Гуват, глубокое офигенье накрыло долину реки Панджшер и весь Мир звенящей немой тишиной.

Все окрестности слышали только грандиозный мат Хайретдинова и биение собственных сердец. Отдыхал весь радиоперехват, находившийся в зоне вещания нашей радиостанции. Несколько минут в этой зоне никто не вёл никаких боевых действий, никто никуда не бежал, никто никуда не стрелял. Все, затаив дыхание, слушали Хайретдинова. А он рассказывал бородатому неудачнику на русско-татарском эксклюзивном наречии про всю горечь несчастного духовского существования, про низменность его душевных порывов и про всю никчёмность его подготовки по части радиоперехвата. И лишь в самом конце разговора предложил прийти и получить в задницу то, что в литературных произведениях никто никогда не возьмётся описывать.

Ефремов вылупил глаза, начал беззвучно открывать и закрывать рот, как рыба в Одесском лимане. Я вдохнул столько воздуха, что раздулся, как воздушный шарик и тоже застыл, вместе с тектоническими плитами, Вечностью и тишиной поднебесья.

… Три,.. Два,.. Один!

И грянул взрыв неудержимого хохота. Десять стонущих и орущих солдатских глоток гарнизона поста номер Двенадцать салютовали прапорщику Хайретдинову за его начитанность, находчивость и смекалку. Ефремов хлопал себя ладошкой по бедру, Герасимович задрал вверх пыльные полусапожки и конвульсивно подрыгивал ими под изображавшей потолок плащ-палаткой, я от смеха выронил трубку на пыльный матрас и схватился обеими руками за болящий от хохота живот.

Хайретдинов привычным жестом кинул на рацию наушники, смачно сплюнул на пол, после чего грязно, с особым цинизмом, выругался.

Мир дёрнулся и поплыл по своим делам в крутом восхищении. Кашляя и спотыкаясь от смеха, рывками поплыли облака. Снова вздыбились вершины Гиндукуша. Из ущелий вверх полетели ржущие птицы. Давясь роготом, трясся в экстазе Хисарак, ржал гарнизон Зуба Дракона, исступлённо ржали горы, скалы, тектонические плиты и насекомые в зелёнке ущелья.

Из-за такого морального уничтожения неудачливый душок должен был удавиться от горя собственными руками. Может быть так оно и произошло, потому что его кореша начали грустно постреливать по нам через ущелье одиночными выстрелами из пулемётов ДШК и КПВТ.

После того как все проржались и успокоились, Хайретдинов повторно запросил по связи «Графика».

За 8 месяцев службы в армии я уже привык, что хорошее настроение для солдата – это большая роскошь. Если, вдруг, солдат приобрёл на немножечко хорошее настроение, то будет найдено сто пятьдесят разных способов, чтобы это настроение исправить. Именно так произошло и в этот раз. Чтобы гарнизону поста Зуб Дракона служба не казалась мёдом, «График» сообщил, что в Руху из Штаба Дивизии прибыла проверка. Два офицера: полковник и подполковник. Сначала они напроверяют до синих соплей ППД полка в Рухе, затем пойдут по постам. Не завтра, так послезавтра, их вертолётом доставят на пост №20, расположенный над нами на высоте 3070. Они там наведут шухер, потом спустятся и примутся за нас.

В силу ряда известных причин я заранее понял, что проверка не сулит нам ничего хорошего. Она нам пряников принесёт или пенделей? Давайте попробуем вспомнить, чтобы хоть один проверяющий, хоть когда-нибудь проверил всё вокруг тебя и сказал:

- Ну, родной, ты такой молодец! На-ка тебе пряничек.

Было такое хоть раз? Не было. Каждый раз получалось всё наоборот.

Если человек это помнит и понимает, то он не станет ждать милостей от природы и пряников от проверяющих. Пряников мало, а солдатиков много. Если дать одному пряник, то потом придётся давать и другому. Поэтому – дай солдату под зад. Не важно за что, важно, чтобы другим было не повадно. И тогда всё будет хорошо. Как говорилось в одной бодрой военно-патриотической песенке «И тогда – вода нам, как земля!»

После приступа ржаки грустные мысли в моей башке устроили небольшую меланхолию, я неспешно пыхал трубочкой под звонкие плюхи душманских крупнокалиберных пуль по скалам нашего поста. Вскоре табак в трубке прогорел, Бендер выколотил золу о свой указательный палец, а я поднялся с матраса, и решил сходить на Третью точку с целью подговорить Манчинского, Гнилокваса и Орлова. Вдруг они согласятся застрелить к хренам собачьим этих проверяющих, вдруг мне повезёт.

По прибытии я, как всегда, угодил с корабля на бал, в центре которого блистал неиссякаемой придурью местный комик Андрюха Орлов. Он стоял посреди территории Третьей точки на широко расставленных ногах с задом, отставленным в сторону высоты 3070.

- Мужики, отгадайте загадку. Что это такое? – Орёл присел и сделал руками движения, будто прижимает к земле утренний туман:

- Нихрена… нихрена… нихрена… – Медленно произносил Орёл и прижимал туман.

Мужики сидели на снарядных ящиках, курили, зырили на Орла с улыбающимися рожами. В тот момент я понял, откуда произошло слово «зритель».

- Хреняксь! Хреняксь! – Выкрикнул Орёл, подпрыгнул вверх, вскинул к прозрачному небу грязные ладони.

Мужики, полные надежд на ржачку, подняли взоры туда же.

- Хренюленьки, хренюленьки, хренюленьки… – Орёл, стоя на цыпочках, плавно опустил через стороны вытянутые руки с трепещущими расслабленными пальцами.

- Ну? Что это?

- Это – Орлов пэрЭмкнуты. – Миша Гнилоквас преданными глазами смотрел в рот Орлову. Вдруг, засчитает ответ?

- Нихрена.

- Это Орлов накурился чарзу. – Высказал свою версию Манчинский.

- Это уже было. Это тоже - нихрена.

Пацаны сидели, курили, смотрели на Орлова и продолжали улыбаться. Они знали, что ржачка непременно произойдёт. Либо над загадкой, либо над загадывальщиком, но поржать удастся обязательно, так было написано на каждой чумазой роже горного бойца.

- Ну? Ну-у-у-у?! Что это такое? Вы по ночам каждый раз это видите.

- Как ты ночью прыгаешь с поднятыми руками? Не видно этого в темноте.

- Блин, салют это, балбесы!

Под раскаты солдатского хохота я расселся на ящик рядом с пацанами, посмеялся вместе с ними, без особого фанатизма. Потом начал советовать поставить побольше гранат на растяжки, чтобы перекрыть тропу с Двадцатого поста к нам.

В этот момент к нам на точку ввалился Азамат Султанов. Хайретдинов поставил ему задачу насчёт того, как следует готовиться к приёму проверяющих. Азамат выпал к нам из скал и выкрикнул человеческим голосом:

- Эй, пасани! Уборка тэриторыя, ба-а-а-а-анка, гильза-а-а-а!

Гнилоквас заржал. А чего смешного он нашел в красивой и понятной формулировке? Скоро к нам подвалят проверяющие, а весь наш пост засыпан стреляными гильзами, сердечниками от ДШК и пустыми консервными банками. Если мы не хотим получить от проверяющих взыскание, то настало самое удачное время для «Уборка тэриторыя, банка, гильза». Чего тут смешного?

Дружно и весело мы покидали пустые банки за бруствер, они долго и красиво гремели, прыгали с булыжника на булыжник и скакали по скалам, пока летели вниз с нашей горы. Затем кидаться банками я подался на свой пост, а Азамат вернулся на Первый. Все были заняты, всё было хорошо.

Вечером гарнизон поста Зуб Дракона собрался возле СПСа и радиостанции. Народу хотелось послушать вечерний сеанс связи Хайретдинова с «Графиком». Бойцы расселись в кружок на армейские ящики, камни и просто на остывающий грунт, ждали очередного представления, надеялись, что морально уничтоженный на утреннем сеансе душок придёт на матч-реванш и отгребёт ещё одно нещадное поражение.

Под томные взгляды бойцов Хайретдинов двумя руками поправил над своей головой нимб лучшего матершинника Сороковой Армии, включил радиостанцию и гордо вышел на связь с «Графиком». Переговорил, сказал: - «Так точно», бросил наушники на корпус станции.

- Всё, лейтенант. Суши сухари. Кончился твой курорт. – Обратился Хайретдинов к Ефремову.

Оказалось, что по задумке командования, проверяющие не просто должны прийти на Зуб Дракона. После всех необходимых измывательств над гарнизоном они должны забрать с собой Ефремова и его разведчиков, их радиостанцию и легендарную буссоль, в которую показывают только горы. Дружной организованной толпой они спустятся с Зуба Дракона вниз и будут направлены в распоряжение начальника артиллерии полка.

Вместо радости и насмешек над бестолковым радиоперехватчиком мы получили от «Графика» приказ на расставание. За время, проведённое на горе, мы сдружились с разведчиками, вместе охраняли по ночам позиции от коварных душманов, вместе ходили за водой по ржавым минам, вместе валялись под обстрелами. Как говорится, вместе пули вёдрами глотали, кровь мешками проливали. А теперь проверяющие заберут разведчиков с поста вниз. В том низу их не ждёт ничего хорошего. На дворе у нас было лето, в эту пору положено гонять по горам душманов. Значит во все прорывы, во все дырки и прочие глубокие задницы, будут направлять Ефремова с буссолью, Шабанова со Сто Пятой радиостанцией и Маламанова с нечищеным автоматом. Эти походы будут не за пряниками, а за звездюлями. То наши надают их душманам, то душманы - нашим. Мы видели, что в Хисараке действуют не крестьяне с дубальтовками, а грамотные военные, способные правильно и разумно выбрать позицию, место и время для нападения. Они прекрасно вооружены и замечательно снабжаются. Сколько надо патронов, чтобы с утра до вечера лупить по посту из ДШК и КПВТ? А душманы лупят. Значит, патроны есть. Значит, снабжают их очень хорошо. Что ждёт впереди моего брата Андрюху Шабанова на ржавых минах с рацией на горбу? Доживёт ли он до возможности познакомить меня со своей мамой?

За десять секунд вечернего сеанса радиосвязи Хайретдинов и меня, и Андрюху, и всех нас, как того душка … уничтожил морально.

44. Трус в погонах.

Несколько дней прошло в ожидании проверки и предстоящего расставания с разведчиками лейтенанта Ефремова. «Но лучше позже, нежели раньше», - подумал я, и зафиксировал, как с нашей полковой «взлётки» поднялся в воздух военно-транспортный вертолёт, и пошёл на подъём к высоте 3070. В очевидной связи с логикой событий, мне пришел на ум отрывок из сочинения моего бывшего одноклассника, Серёжки Половинкина: «Лёня Голиков услышал за кустами мычание, и понял, что там – пастух». При виде МИ-8 я обратился к «методу Половинкина» и сформулировал мысль не хуже своего товарища: «Из полка на Двадцатый пост вылетел вертолёт. Димон Касьянов понял, что скоро его вздрючат проверяющие».

Самое грустное во всей этой истории состояло в том, что предчувствия меня не обманули. Проверяющие в том вертолёте были. Они прилетели на Двадцатый пост и принялись там дубасить всех направо и налево.

Расправа над гарнизоном высоты 3070 прошла быстро и успешно, после чего к нам на Зуб Дракона пожаловали полковник и подполковник, с эмблемами стройбата у одного и военного топографа у другого. В сопровождении шестерых обвешанных оружием и гранатами мордоворотов с поста № 20, они притопали по тропе, которую я заблаговременно советовал перекрыть растяжками. Амбалы довели проверяющих до нашей вертолётки и сдали под ответственность лично Коменданту поста Зуб Дракона. Он вышел навстречу под охраной Герасимовича, Шабанова и Ефремова, чтобы принять «дорогих гостей». Сто лет бы их не видеть.

Фотография сделана на Тринадцатом посту старшего лейтенанта Старцева. Слева, с голым торсом и при бороде – прапорщик Рушелюк. Рядом с ним первый проверяющий, невысокого роста, толстенький подполковник.

Первый проверяющий оказался редкостным занудой. Сдуру я даже подумал, что он непременно должен являться замполитом. Второй, полковник, ростом вышел нормально, форма на нём сидела аккуратно и подтянуто, а сам он был бравый такой мужик со шрамом на лице. Второй проверяющий произвёл на меня хорошее впечатление, я ещё подумал тогда, что были бы в нашей армии все полковники такими, Ахмад Шах Масуд сидел бы уже на допросе перед старшим следователем и просил бы третью пачку бумаги, чтобы честно рассказать всё, что знал о Пакистанской внешней разведке.

Но, к сожалению, полковники в армии служили разные. Некоторые были, как толстенький зануда. Где полкан нашел этого чудака на букву «эм»? Может быть, бравый военный взял с собой кабинетного трудягу, чтобы тот выписал себе орденок, мол в Рухе был, в боевых действиях участвовал? Старцев так и называл подобные поездки: «За орденами начальник приехал». Скорее всего, так и было. Скорее всего, прав был Старцев.

По прибытии на наш пост, первое, что предприняли старшие офицеры, они принялись сверять карты у Хайретдинова и Ефремова. Во, прикол! Ефремов что, карту сам рисовал, что ли? Или он её в секретной части получил? Ну, конечно же, в секретке. Ну дык и ступайте туда, товарищи офицеры, и сидите там в спокойной обстановке, сверяйте, со стаканом чая. Зачем вы сюда припёрлись голову нам морочить? Или, может быть, у вас тут теодолит с собой завалялся? Может быть, вы на местности измерения проводите, и с картой сличаете? Я «тупой солдат», конечно же, но не настолько, чтобы не догонять всю нелепость ситуации с левыми отмазками про сличение карт.

Ввиду сильного негодования я сидел в башне с выдающейся гримасой. Толстожопенький подпол обратил на это внимание, подошёл, оглядел меня. Ну я встал. С оружием копыто к черепу не прикладывается, поэтому, согласно Указу Петра I от 7 декабря 1708 года, через небритость щетины и горную грязь, я попытался сделать лицо удалое и придурковатое. С удалью, возможно, у меня не всё получилось, но придурь блеснула во всей красе.

- Где Ваша схема, товарищ солдат? – Обратился ко мне подполковник.

От неожиданности я поперхнулся. Всё что угодно ожидал услышать, например, почему у меня подшива коричневая. Формально он был бы прав, горы или не горы, но гигиену солдат соблюдать обязан. А я был грязнючий и потнючий, как шахтёр после смены в Солигорске. Рукава на гимнастёрках мы раскатали, ясный перец, но чистым от этого никто не стал. Я стоял перед подполковником, дневное солнце жарило мою зелёную одежду с откатанными рукавами, я потел и вонял, как в последний раз. Под моим обмундированием вши из подмышек табуном побежали с товарищеским матчем к тем, что жили в трусах, и прихватили с собой толпу болельщиков. А это толстозадое чудо спросило у меня какую-то хрень про какую-то схему. Лучше бы счёт спросил, на котором прошлый футбольный матч закончился.

- Че-его? – Нараспев протянул я и вошел в жёсткий цугцванг и дефицит мысли.

- У Вас, товарищ солдат, на позиции должна быть схема перед глазами, чтобы нарисовано было: сколько метров, какая дистанция, до какой цели.

Я тихо застыл в ступоре, пытался придумать, как можно ему объяснить, что для схемы, как минимум, нужна бумага. А я письмо Ирке написал на обёртке от сигнальной мины, потому что другой бумаги на Зубе Дракона нет. Пришлось «шкарябать» письмо стержнем от шариковой ручки на коричневой полупрозрачной обёртке.

Как на таком материале рисовать схему? А приклеить чем? Клей, что ли, где-то среди скал завалялся? Лучше бы этот умник привёз с собой на Зуб Дракона оружейного масла, чтобы я пулемёт мазал чем положено, а не консервационной смазкой из осветительных ракет. А ещё классно было бы привезти сигнальных мин, пару биноклей, батарейки в подсветку к прицелам и средства ночного наблюдения на каждую точку. И что я теперь должен этому весёлому толстячку ответить? Не мог я ему показать письмо на такой бумаге. Скажет ещё: - «Хренля ты, товарищ солдат, Родину позоришь! Что подумают о нас в Союзе, если получат от тебя письмо на такой подтиралке»?

Стоял я перед подполом с пулемётом в руках, хлопал глазами, думал, что дистанцию до его штаба помню наизусть: 2 километра 800 метров. Если из ДШК «тудой» стрелять, то на пределе прицельной дальности, то есть, прицельную планку надо ставить на последнее деление. И прямо в окно ему засандалю. Из АГСа – то же самое. Сказать ему это? Он этого хочет?!

- Тут все цели пристреляны, тарищ полковник. – Вступился за меня Ефремов. – Они тут каждый день ведут огонь и знают все дистанции наизусть.

А-а-а-а-га-га-га – я чуть не заржал! «Товарищ полковник» сказал Ефремов! А-а-а-а! Есть такой анекдот: какого пола подполковник, мужского или женского? Правильный ответ – «женского». Потому что он – под полковником. А прикиньте, если бы Ефремов взял и по слогам выговорил «под-пол-ков-ник»! Я бы за это полез к Ефремову обниматься.

А цели, в самом деле, у нас все были пристреляны, и мы их знали наизусть. Не просто так я про дистанцию до штаба вспомнил.

Тогда подполковник начал говорить о том, что должна быть наглядная агитация, потому что на это место может заступить другой солдат, а тут душманы пойдут на штурм, а солдат не будет знать, какое значение поставить на прицельной планке.

Мне захотелось ему сказать: - «Дядя, дай мне гуашь, бумагу, кисти, лак, перфоратор, фанеру, дюбеля, электричество, и я весь Зуб Дракона увешаю схемами и плакатами. И картину маслом напишу – «Ильич выставляет прицел солдату». А пока, кроме вшей и патронов, у меня нет нихрена. Даже воды. Сами втихаря её носим, вопреки приказу Командира Полка».

Но я ничего не сказал, а в силу своей молодости и начитанности стойко и мужественно выполнил Указ Петра I.

Достаточно быстро подполковнику наскучило смотреть на мою тупую, небритую и немытую рожу. Интересных сведений он от меня не получил, отвернулся и пошел прогуляться среди скал, но не так, чтобы очень. Пару раз по нам вдарили из душманского крупнокалиберного пулемёта, и подполковник засобирался вниз.

С проверяющими засобирался Ефремов и его разведчики. И я. Потому что Хайретдинов поставил мне Боевую Задачу – довести проверяющих до Тринадцатого поста.

- Постарайся вернуться назад, когда их проводишь. Надёжных-то здесь – хер, да ма. Шабанов уходит, ты уходишь, один Герасимович остаётся. Если засветло будет получатся, то вернись на пост, если сил хватит на подъём. – Сказал мне Хайретдинов.

- Я приду, - ответил я.

По Уставу так не положено отвечать командиру, но он тоже не очень-то по Уставу ко мне обратился. «Постарайся прийти», «если засветло будет получаться» – это не приказ, это не Устав, мы с ним не за Устав разговаривали, а как друг за друга ответить. Особенно ночью. Я не тупой, я всё понял, я приду.

Сборы были недолги. По старинной привычке сунул пару гранат в карманы, взял пулемёт и подсумок с магазинами. Ещё засунул в вещмешок несколько пустых фляжек и разряженные аккумуляторы от рации, чтобы поменять их во взводе связи на заряженные.

Поскольку Хайретдинов отправил меня показывать дорогу, я пошел впереди нашей небольшой колонны. За мной встал Шабанов с рацией на спине, за ним Ефремов, потом Маламон, за ним сержант Семин. После всех, в самом хвосте, пошли двое проверяющих. Перед началом движения Ефремов задвинул мне инструктаж:

- Когда наша батарея стояла в Джабале, там, в 177 полку один из выносных горных постов снабжали при помощи БТРов. Бронегруппа подъезжала к горе, с поста спускались бойцы, забирали ящики, и до самого конца подъёма броня прикрывала их снизу. В один из дней офицер бронегруппы куда-то торопился, БТРы сдали груз «каравану», развернулись и уехали. Караван на пост не пришел. На него из засады напали душманы и перестреляли всех в упор. Душманы за нами всегда наблюдают, всегда ждут удобного момента для нападения, сидят и ждут, когда ты совершишь ошибку. Будешь идти первым – смотри в оба, а на обратном пути - особенно. Чаще всего они устраивают засады на тех, кто будет возвращаться.

Мысль была понятная, я кивнул Ефремову и сиганул с огромного валуна вниз, на тропу. Ножищи к тому времени я себе накачал, поэтому решил показать всем присутствующим, как офигенно я приловчился скакать по скалам, типа не хуже, чем сапёр Сеня.

Едва наша группа пересекла бугор с душистой морковкой, началось драматургическое представление. Среди скал показался первый красный флажок. Как только он попал в поле зрения проверяющих, у толстенького подполковника началась истерика:

- Товарищ солдат! – Заверещал он через всю колонну. – Вы решили меня подорвать на минах?! Вам это просто так безнаказанным не останется!

Блин, сапёрский сержант не все флажки собрал, когда уходил с Зуба Дракона. Часть флажков, видимо, не заметил. А что было бы, если бы он не собирал их вовсе?

- Товарищ солдат! – Снова заверещал проверяющий, очевидно, увидел ещё один флажок. – Вы уверены, что идёте правильной тропой? Вы понимаете, какая ответственность Вас постигнет, если что-нибудь произойдёт?!

- Так точно, товарищ под-пол-ков-ник! – Обернулся я на его скулёж, и расплылся в улыбке, от счастья. Мне было очень приятно назвать его по слогам «под-пол-ков-ни-ком». Потому что нельзя быть таким трусливым.

- Не забывайте об ответственности, товарищ солдат! – Толстомясый скулил, как перед расстрелом. – Эта ответственность полностью будет лежать на Вас!

Он пытался запугать меня, словно от этого что-нибудь изменится. Можно подумать, если он меня напугает, то мина сама выкопается из земли и скажет: - «Проходите, пожалуйста, тарищ под-пол-ков-ник».

«Чем ты меня пугаешь, чмо»? – Подумал я. – «Я первый иду, ты – последний. Если я буду подрываться, засунешь себе в зад эту драную ответственность».

- Здесь нет мин. Я через каждые два дня хожу по этой тропе, товарищ под-пол-ков-ник! – Крикнул я снизу-вверх, с нескрываемым наслаждением.

- Иди, иди, не выступай. – Ефремов дошёл по тропе до нас с Шабановым. –

Иди, не обращай внимания. Пусть поскулит.

После слов Ефремова я развернулся и снова ломанулся вниз. Вскоре я влез в огромные валуны, принялся спрыгивать с них, как тот сапёр. Вот, смотрите все, какой я ловкий, сильный, и какое у меня боковое зрение! Я спрыгивал, и раз за разом за моей спиной что-то громко стукало то о землю, то о скалы. Мне стало интересно, я обернулся. Оказалось, что прямо за мной со скал спрыгивал Шабанов. А рация у него на плечах висела тяжёлая. Из-за неё он падал на тропу после каждого прыжка, потому что подламывались ноги.

- Ты что делаешь, Андрюха? – Я остановился, протянул Шабанову руку, помог подняться.

Мы все знали, что, при движении по горам, военнослужащие должны держать дистанцию. Чтобы, во-первых, в случае подрыва осколки попали в воздух между людьми, а, во-вторых, чтобы вражеский стрелок не имел возможности прицельно стрелять в кучу.

- Ты зачем прямо за мной идёшь? Где дистанция?

- А я решил, что если ты подорвёшься, то я рядом с тобой в госпитале буду. Так что, мы с тобой теперь вместе. Судьба у нас такая.

«Спасибо, конечно же, Андрюха, на добром слове». - Я почесал себе от удивления репу и перестал нестись вниз, как угорелый, пошёл медленнее. Мне стало стыдно за свой поступок, за то, что я бежал налегке, корчил из себя офигенного атлета и не думал о своих товарищах. А ещё я не ожидал, что в природе может существовать такая пацанская самоотверженность, проявленная ради другана. Мне приказали идти вперёд, в дозоре. Это опасно, но это – приказ. Я шел, и выполнял то, что положено. А Андрюха должен был идти в семи метрах от меня. Ему никто не давал приказа рисковать собой. Его никто не заставлял. Никто, кроме его бесшабашной отваги.

В один день, на одной и той же тропе я увидел два совершенно разных персонажа. Один из них с тяжёлой радиостанцией бежал прямо за мной и не отставал ни на шаг. Ему было трудно, но он старался, пыхтел, кряхтел и падал. Ему было больно, но он настойчиво лез под осколки, чтобы разделить их со мной.

Другой шел в самом конце колонны, в самом безопасном месте, и скулил, как будто его вели на убой. Если так страшно, то сиди в своём кабинете, не летай по постам, не шастай по горным тропам. Так сильно нужен орден? Ну тогда сожми зубы и не скули, будь мужиком, если решился на такую поездку. Из-за твоего никому ненужного сличения карт мне придётся на ночь глядя возвращаться на Зуб Дракона одному, с риском попасть в засаду. Подполковник, своей никчемной поездкой ты подставил солдата, и при этом опозорился при всех. Не солдат скулил, ты скулил. Офицер должен быть примером во всём, а ты что сделал? После этого ты для меня не офицер, а трус в погонах.

45. Проскочить засаду.

В Мариштане мы сдали проверяющих людям Старцева. Рушелюк с бойцами вышел нам навстречу, забрал полковника с подполковником и повёл к себе на пост, а я с разведчиками потопал в Руху, в ППД полка.

До КПП-1 мы добрались без эксцессов, прошли мимо будки и шлагбаума, упёрлись в развилку дорог. Разведчикам надо было шагать прямо, а мне – налево, в Третий батальон.

- Пока, пацаны! – сказал я и, как Чингачгук, поднял вверх левую руку. По обычаям индейцев следовало поднимать правую, но она у меня была занята пулемётом. На территорию полка я ввалился с патроном в патроннике, не разрядил оружие, не поставил его на предохранитель. Ничто во мне не шевельнулось, даже мысли никакой не возникло, что надо бы это сделать. Путь мой лежал в людное место, я держал палец на спусковом крючке, и от такого положения вещей чувствовал себя очень уверенно. Хорошо, что рядом со мной находился умный Ефремов. Он грустно посмотрел на меня, затем, с долей иронии в голосе, подал команду:

- Разрядить оружие!

Прозвучало так, будто он не договорил слово «придурок». Видимо, офицеров обучают в военных училищах, что если не следить за поступками солдата, то этот «человеческий фактор» в сей же час устроит в окрестностях разруху, массовую гибель окружающих и другие внеплановые зверства. С осознанием собственной безответственности я отвернулся, направил пулемёт в сторону горного массива Санги-Даулатхан, отсоединил магазин, быстро и четко совершил положенные манипуляции, перевернул оружие стволом вниз, и повесил на ремень за правое плечо.

- Благодарю за службу, солдат. – Ефремов пожал мне руку.

- Служу Советскому Союзу. – ответил я, и начал досвиданькаться с пацанами. С Шабановым мы обнялись. Для нас обоих это расставание было, будто кто-то выдернул из груди кусок сердца. «Заплакать, что ли»? – подумал я, - «Жалко, что солдаты не плачут. И не очкуют».

- Бывай, Брат, заходи в гости!

- Зайду обязательно. Ещё хрен прогонишь.

Андрюху Маламанова и сержанта Сёмина я пожмякал за руку:

- Бывайте, пацаны.

- И тебе – не хворать.

На том и разошлись, как в море поезда.

Позже я узнал, что из-за устроенного мной «скоростного спуска» и множественных падений, у Андрюхи Шабанова сильно пострадало здоровье. Ноги его ниже колен распухли, с них едва стащили обувь. Все его спутники пошли фотографироваться, а Андрюха остался страдать в тени блиндажа. Когда эта информация дошла до меня, я попытался дёргать себя за волосы из-за огорчения, но моя коротко стриженная тупая солдатская башка не позволила этого сделать. Мне стало стыдно за мою выходку пуще прежнего.

От шлагбаума и перекрёстка дорог я на рысях прискакал в расположение батальона. Мне следовало торопиться, чтобы вернуться на Зуб Дракона засветло. Быстро и резко я вломился во Взвод Связи, поменял старые аккумуляторы на другие старые, но заряженные, затем заскочил в канцелярию роты, спросил почты и сигарет для гарнизона поста номер Двенадцать. Старшина молча выдал пачку писем и упаковку «Донских». Я выволок всё это хозяйство из каптёрки во внутренний дворик роты и начал аккуратно укладывать в вещмешок. В этот момент откуда-то появился Ваня Грек, подошел ко мне, толкнул в плечо:

- Димон, мы на Четырнадцатый пост повезём ящики с патронами и гранатами. Их много, нас мало, а БТР высокий. Помоги поднять с земли и на броню закинуть.

- Ыгы, а вы меня к мосту через Панджшер подкиньте. – Я поднял вещмешок и пошел с Ваней к БТРу.

Ящики с боеприпасами грудой валялись под тутовниками. Первым мне в руки впрыгнул цинк с гранатами к АГСу и очень удивил меня, ибо показался каким-то лёгким. Поскольку мне следовало торопиться, я взял цинк подмышку, второй рукой подхватил такой же под другую подмышку, и пошагал к БТРу. Шагать было недалеко, без особого напряга я преодолел это расстояние, по очереди закинул цинки на броню. На Зубе Дракона мне приходилось перетаскивать такие боеприпасы с вертолётки на позицию к АГСу. Маркировка у них была одинаковая: «масса 31 кг». На Зубе я мог поднять и понести только один такой цинк, а здесь - два. Вот, что делает с человеком перепад высоты на один километр. Цинки были одинаковые, я был один и тот же, а разница заключалась лишь в насыщенности воздуха кислородом. Меня очень сильно впечатлила реакция организма на разреженный воздух. Получалось, чем выше человек залезет в горы, тем слабее сделается. Жалко, что в школе мне этого не говорили.

БТР мы загрузили быстро, вместе со мной и моей поклажей. Ваня завёл движки, порычал выхлопными трубами, и в течение пары минут привёз меня к обрыву над подвесным мостиком через Панджшер. Это было очень удачное стечение обстоятельств. Даже если душманы наблюдали за нашими действиями, то они не могли ожидать, что один из бойцов погрузочной команды вдруг соскочит с БТРа, оставит боеприпасы, и побежит по мосту за реку. Если воспользоваться методом «бокового зрения» сержанта Шабанова, можно предположить, что мои шансы проскочить на Зуб Дракона без эксцессов выросли многократно.

Самым правильным местом для душманской засады я считал кишлак Дархейль. Духи могли под прикрытием «зелёнки» отправить мимо Тринадцатого поста троих-четверых автоматчиков и попытаться перехватить меня в кишлаке. Если бы я шел из Рухи на Зуб Дракона пешком, у душманов было бы время просчитать траекторию моего движения и направить кого-нибудь в зелёнку Дархейля. Но я, неожиданно для всех, соскочил с БТРа, сиганул с обрыва к мосту, и понёсся, как северный олень, выпучив глаза и закинув рога за загривок.

Быстро бежать мне не хотелось, потому что надо было экономить силы для подъёма. Ускоренным шагом я пересёк каменистую россыпь, проскакал через Дархейль, и, не переводя духа в тени последнего сада, пошел на подъём по раскалённому склону. Настроение моё улучшилось лишь после того, как я преодолел лысый глинобитный бугор, каменный «шар», и оказался в нагромождении скал. Среди крупных камней перехватить меня было уже сложно. Попробуй найти маленького зелёного человечка, одиноко шурующего по огромному склону.

Ноша у меня была не тяжёлая: пара аккумуляторов, письма, сигареты и несколько фляжек воды. Это – не полцентнера патронов. Поэтому я лез на Зуб Дракона и неторопливо обдумывал сегодняшнюю историю с проверкой. Я заранее знал, что ничего хорошего нам не скажут. Только – плохое. Потому что, если начать солдата хвалить, он немедленно попросит воды, еды, отдыха или ещё какой-нибудь заразы. Глядишь, ещё и психологическая помощь ему потребуется. А если проверяющий будет реветь, как медведь, то получится, что солдат проверяющему должен, а не наоборот. Всё это было понятно, но я надеялся на здравомыслие старших офицеров. Ну припёрся подполковник на Зуб Дракона, ну вздрючил меня за отсутствие схемы. А дальше надо было бы вытащить из планшетки стопку фотографий, собрать вокруг себя немытых бойцов и затолкнуть пламенную речь:

- На прошлой боевой операции в ущелье Пьявушт пацаны из вашего батальона отобрали у душманов оружие и боеприпасы.

Командир батальона майор Пудин В.В. (в центре фотографии) с группой офицеров организовал погрузку захваченного имущества на технику.

На следующей операции ваш батальон изъял миномётные мины НАТОвского образца,

отбил у противника транспортные средства, и сдал лично комбату Пудину В.В.

На операции в ущелье Пьявушт управление вашего батальона взяло под контроль важную транспортную артерию противника. На фотографии зампотех майор Письменный, комбат майор Пудин, замполит капитан Суханов, начштаба майор Зимин.

Во время операции на Парандех офицеры батальона во главе с комбатом спасали экипаж упавшего вертолёта.

А вы в это время на курорте штаны просиживаете, несчастную схему ведения огня нарисовать не можете. Хотя должны всемерно содействовать победам ваших товарищей, тащить службу за четверых, а лучше за четверых с четвертью, и поднимать на самую высокую планку гордое звание горного стрелка!

Фотографии не дофига весят, на вертолёте привезти их не тяжело. Но никто этого не сделал. Мы сидели на горе без них и без разъяснительной работы. Никто нам не рассказал про победы и достижения, зато я своими глазами видел, что полк пошёл на операцию, понёс потери, а ДШК по нам как стрелял, так и стреляет. Теперь к нему ещё добавился КПВ. Дык за чем полк ходил в горы, за звездюлями? Где победы? Уничтожили хоть один ДШК на операции или не уничтожили? Почему до нас не довели информации, вызывающей боевой порыв?

9 июня 1984 года я видел своими собственными глазами, как на Зуб Дракона поднялись десять человек. Через месяц Колю Диркса и Серёгу Губина в буквальном смысле расстреляли, сапёра и Ызаева подорвали на фугасной мине. Четверо бойцов из десяти. Это почти половина. Столько выбыло из строя за один месяц. Это при том, что первые две недели душманов не было. А теперь их появилось, да немало. Из Пакистана прибыла группировка Сахиб-Хана. Вторую неделю она постоянно усиливается, становится всё больше и больше. И что я должен думать в сложившейся обстановке? Доживу ли я до дембеля? Мне что-то не верится, что доживу. Впереди пропасть в шестнадцать раз подряд по такому месяцу.

С этими мыслями я прибыл на Зуб Дракона, и до наступления темноты предстал перед Хайретдиновым. Говорил ему, что приду, вот и пришёл. Если бы заночевал внизу, то лежал бы на правильно застеленном матрасе и спокойно спал до утра. Для такого оборота событий у меня имелась целая куча «отмазок»: «я не успел засветло», «у меня не хватило сил на подъём», «Старшина приказал мне грузить боеприпасы» и так далее. Но я вспомнил методику Шабанова «как стать героем» и пришел на Зуб Дракона, залез на эту жуткую фиолетовую гору, сдал заряженные аккумуляторы, раздал пацанам письма и сигареты. После спуска и подъёма я очень устал, а мне ещё предстояло дежурить всю ночь в жутком дубаке, несмотря на то, что предыдущие сутки я не спал, поскольку пропустил отдыхающую смену.

Хайретдинов засчитал мой небольшой подвиг. И всё… Гарнизон приступил к привычной службе. На ночном посту я периодически разламывал кусочки сахара-рафинада из сухого пайка. В разреженном воздухе, в кромешной тьме, сахар испускал синие искры пьезоэлектричества. Таким способом я отвлекал себя ото сна. Грыз сладкое, запивал сырой водой из фляги и думал: - «Вот если бы я остался внизу, то на Зуб Дракона пошел бы только с караваном. Значит несколько ночей провёл бы в чистой постели. Но тогда подставил бы своих друзей на посту номер Двенадцать на несколько ночных дежурств. А это не наш метод».

46. Кто не понял, тот умрёт.

С некоторых пор, а точнее с 22 июня 1984 года, ежеутренне, до наступления жары, с поста Зуб Дракона отправлялась группа бойцов к источнику воды. Комендант разделил гарнизон на две команды и установил очерёдность походов, чтобы все солдаты через день наливались водой по самые гланды, принимали омовение, и, по ходу пьесы, подкачивали себе нижние конечности. После моей командировки в Руху с проверяющими, Хайретдинов нарушил установленный ранее порядок. По окончании ночного дежурства пришла моя очередь идти за водой, но Комендант сказал, что так дело не пойдёт, отправил меня спать и «наградил» внеплановым походом тех, кого считал особо отличившимися за время несения совместной службы. Андрюха Орлов несколько раз был отловлен во время дежурства в спящем виде. Мишка Бурилов был известным «Помощником Героя Советского Союза» в истории про "ранение", да ещё отличился при первом подъёме. Саня Мазык и Азамат Султанов стали легендой искусства метания свистящих предметов - дурачили весь пост своими сюррекенами ночь напролёт. А про личную любовь Коменданта к Мишке Мампелю уже пора было сочинять поэму.

Комендант собрал всех этих достойных людей в гурьбу и отправил таскать вещмешки с флягами от источника воды на Зуб Дракона. Решение выглядело весьма логичным и закономерным. Кто не хочет дружить с головой и работать мозгами, тот у Хайретдинова будет дружить с вещмешком и работать ногами. Шикарное решение, как показалось всем поначалу.

После завтрака Комендант достаточно быстро управился со всеми делами и назначениями, и отбыл в отдыхающую смену. Повалился спать в тот же СПС, в котором уложил меня.

А в это время, как говорится, на Дерибасовской открылася пивная…, нет, не то сказал. Пивную лишь только задумали открыть. Дело было в том, что по данным календаря, к нам настойчиво и неумолимо, вместе с крахом мировой системы капитализма, приближался день рождения Бендера. В соответствии с этим нестандартным событием, Бендер подговорил своего земляка Шуру Мазыка, пойти за водой не к ближнему источнику, а метнуться к речке Хисарак в населённый пункт Мариштан. Потому что в Мариштане росло дофига винограда и его можно было затарить с листьями, а потом принести на пост, забаламутить брагульник и сделаться на полдня пьяными дураками.

Алкогольная идея нашла отклик в пылких сердцах, после чего толпа вооруженных военных отбыла в сторону Мариштана. По прибытии на место, пацаны натырили винограда, искупались в речке Хисарак.

На фотографии речка Хисарак, купаются бойцы Александра Ашихмина. Наши бездельники не фотографировались, но выглядело всё точно так же.

Мариштан, ребята из Первого батальона заготавливают витамины для поста №13. Как положено, с командиром и под прикрытием.

Мирное население из Панджшера было давно эвакуировано властями Афганистана, так что винограда того не досталось бы ни женщинам, ни детям, ни раненым. Либо его выжрали бы душманы, либо собрали бы мы. Исходя из этих соображений, грамотный офицер старший лейтенант А.Ашихмин организовал наблюдение, охранение и инженерную разведку, произвёл помывку личного состава, а также сбор и доставку витаминного усиления продовольственного снабжения вверенного ему гарнизона. Так поступать - нормально. А бесконтрольно шастать по минам на свой страх и риск – это нисколечко не нормально.

Именно там, в Мариштане, при аналогичных обстоятельствах, погиб боец из нашей роты, рядовой Усманов. Четвёртого июля 1984 года, за неделю до похода наших «виноградарей», Ханиф Усманов самовольно, втихаря, на свой страх и риск, вышел за территорию поста номер Тринадцать, и направился в Мариштан. В «зелёнке», то есть в саду одного из домов, он подорвался на противопехотной мине. Взрывом ему оторвало обе стопы, а оказать помощь было некому. Ханиф самостоятельно перетянул обрубки ног подручными средствами и начал стрелять в воздух, чтобы привлечь к себе внимание солдат на посту. Привлёк. Наши услышали выстрелы и открыли ответный огонь. Они подумали, что в «зелёнке» бесчинствуют душманы. По счастливой случайности в Ханифа наши не попали, но из-за несвоевременного оказания медицинской помощи, его не ждало ничего хорошего. Судя по датам ранения и смерти, скорее всего, он умер от заражения крови.

В посмертной записке написали ерунду, как всегда. Из текста получается, что в ряды Советской Армии Ханиф был призван в августе 1982 года, а погиб в июле 1987 года. Дык что, пять лет служил рядовой пулемётчик? Нет, конечно же, не служил он пять лет. И в двадцати пяти боевых операциях он не принимал участие. Мы с ним вошли на территорию Афганистана 8 марта 1984 года. К началу июля 1984 года он прошел столько же боевых выходов, сколько и я – ровно ноль. То есть, он не успел принять участие ни в одной боевой операции. По разгильдяйскому поступку однозначно видно, что у него детский садик играл в разных частях организма, как и у наших «виноградарей». Они точно так же пошли шастать по Мариштану в зоне ответственности Тринадцатого поста без согласования с их наблюдателями. Вот было бы весело, если бы наблюдатели засекли движение в подконтрольной зоне и, по старинной привычке, развернули бы миномёт. Или классно было бы, если бы с Тринадцатого поста в тот же кишлак, в то же время, направилась бы группа мордоворотов с автоматами. Скажем, за водой. Либо за витаминами, разница не велика. Очевидно, что в любом случае бойцы начали бы стрелять друг в друга.

Но нашим пацанам повезло. Они не подорвались, не «засветились» наблюдателям, и вдобавок ко всему, в одном из домов нашли душманскую «нычку» с военной формой несоветского образца. Ну, и ещё так, по мелочи, консервированные продукты в виде комбижира. Естественно, комбижир был немного «национализирован», но не весь. Потому что переть его на самый верх горы Зуб Дракона нема дурных, то есть, таких атлетических приключений не хотелось никому, но одну банку бойцы решили взять с собой. А рядовому Шуре Мазыку пришлись впору новые, красивые военные берцы чешского производства с блестящими застёжками на ремешках. Шура напялил их, подбоченился и принял решение заодно поменять свои потёртые армейские штаны на непотёртые импортные.

Пока пацаны развлекались в примерочной, на посту Зуб Дракона проснулся комендант. Он вылез из СПСа, потянулся, размялся и занялся своими непосредственными обязанностями, то есть, пошел проверять посты и состояние бойцов на них.

По завершении обхода позиций вверенного ему объекта, Хайретдинов неожиданно для себя обнаружил, что весь подчинённый ему гарнизон насчитывает аж целых шесть человек.

- Герасимович, докладывай! – Взревел Комендант обескровленного гарнизона. – Где водоносы?

- Ещё не вернулись, товарищ прапорщик.

- Как не вернулись? Почему не вернулись? Какие-нибудь сигналы подавали? Выстрелы или, может ракеты запускали?

- Никак нет, товарищ прапорщик, всё было тихо. Если б шо-то произошло, я б доложил.

- Что же мне, сухари готовить за потерю половины гарнизона по своей глупости? Ну ладно, если посадят - выйду, а если расстреляют, что делать буду?

- Не расстреляют. Ребята, наверное, хэбчики стирают. Они мыло с собой взяли, я им своё отдал.

- Надо было к этим разгильдяям приставить одного ответственного! Как же я так прокололся! – Сокрушенно покачал головой Комендант и пошел за биноклем.

Мысль была простая, понятная и педагогически оправданная. В воспитательных целях разгильдяев надо напрягать физическими работами чаще, чем нормальных солдат. Но к толпе балбесов обязательно надо было прикомандировать, например, сержанта Тимофеева. Он быстро бы всем вставил мозги на место. Но Комендант побоялся ослаблять гарнизон, подумал, вдруг душманы нападут. Потому и оставил надёжного сержанта на посту.

Такая «экономия» оказалась ошибочной, к концу дня Хайретдинову это стало очевидно. Он, весь на нервах, просматривал дырки в скалах при помощи бинокля, перемещался с одной точки на другую, прикладывал к глазам средство наблюдения, всё пытался обнаружить затихарившуюся группу.

Группа вернулась на Зуб Дракона в конце дня, почти перед самым наступлением темноты. Бойцы выглядели постиранными, свежими и ухоженными. Хайретдинов негодовал, грозным голосом задавал им вопросы насчёт пространства и времени, то есть, в каком месте вселенной их носило много часов подряд. На что бойцы рассказали про длинный, трудный спуск, нудную сложную стирку, длинный банно-прачечный комбинат и непреодолимый подъём. По сути и по форме они выглядели весьма правдиво и убедительно. Но умудрённый многолетним опытом общения с раздолбаями Хайретдинов уверенно чувствовал подвох. Вроде бы солдаты сделали всё правильно, но что-то не давало Коменданту покоя. А что именно он никак не мог сформулировать.

После безрезультатных расспросов Хайретдинов отпустил солдат, вернувшихся с водопоя, и приступил к дальнейшему несению службы. На сердце у него отлегло, нервный день подходил к концу, надо было сосредоточится на несении службы в тёмное время суток. Но тут неожиданно сверкнула молния в глазах прапорщика и высветила на три миллисекунды штаны и обувь рядового Мазыка.

- Мазыка КО МНЕ! – взревел Комендант.

От такого рёва по территории поста Зуб Дракона забегали зелёные человечки.

- Мазы-ы-ы-ка КО МНЕ!!! – В бешенстве ревел Хайретдинов.

Через десяток секунд Мазык воплотился перед Комендантом.

- А ну, доложи, воин международного пролетариата, что за форма на тебе? Я полгода прослужил командиром хозяйственного взвода полка, всё обмундирование советского солдата знаю, как Боевой Устав Советской Армии! Ты где взял эту о-деж-ду?

Шура Мазык попытался соврать, что во время наблюдения засёк через бинокль душманский склад и немножко его «раскулачил», но Коменданта такими глупостями не проведёшь. Хайретдинов немедленно застроил перед собой всех пятерых водоносов и устроил показательный «разнос»:

- Кого вы пытаетесь наегорить? Я по форме Мазыка вижу, что вы шарились по кишлаку. Малолетние долбоюноши, вы забыли, что произошло на горе Бадама? Дык я напомню!

28 апреля на высоте 2544 стоял взвод лейтенанта Кубарко из Шестой роты. Четыре солдата самовольно, точно как вы, пошли за приключениями в кишлак. Едва они скрылись в «зелёнке» их всех убили душманы.

Пока разведрота искала и выносила погибших, душманы умудрились убить ещё одного солдата. Он сошел с тропы в зону, которая не просматривалась, и его убили прямо под носом у целого взвода.

Запомните, здесь идёт война, детский садик остался в Союзе. Кто этого не понял, тот вернётся домой в цинковом гробу. Кто не повзрослеет вот здесь, передо мной, тот не повзрослеет никогда. Я всё сказал. А теперь по местам несения боевой службы шагом марш!

47. Ангелы Хранители.

На ночном дежурстве, как всегда, мои замёрзшие руки были заняты пулемётом, а коротко стриженная башка – мыслями. В холодном ночном мраке я обдумывал «лекцию» Коменданта. Меня напрягло отношение к пацанам с горы Бадама. Их выставили самовольщиками и разгильдяями, это была официальная версия, известная каждому в нашем полку. А мне завтра поутру предстояло пойти за водой, вопреки приказу командира полка. Чем я буду отличаться от этих пацанов, если попаду в засаду? Я четко помнил, слова, сказанные Ефремовым: - «Приказать не могу. Если сами пойдут, то отпущу». Если случиться что-то нехорошее, то слова «сами пойдут» будут интерпретированы прямолинейно и бесхитростно: сами пошли. То есть, самовольно покинули территорию поста, нарушили приказ командира полка, значит являются самовольщиками и раздолбаями.

Безусловно, в свои девятнадцать юношеских лет я был раздолбаем, в этом сомнений нет. Но за водой ходил не из-за того, что придурок, а из-за того, что другого выхода не существовало. Уверен, что у бойцов с горы Бадама произошло то же самое. Мы никогда не узнаем отпустил их командир, или не отпускал, потому что он погиб в июне 1984 года.

Взвод лейтенанта Кубарко не позволял душманам «безобразить», на единственной Панджшерской дороге, проложенной в узком ущелье. Гора Бадама является господствующей высотой на участке от входа в Панджшер до населённого пункта Анава, в котором нёс охранение Второй батальон десантников из 345 ПДП. Я лично видел на скалах вдоль этой дороги большой белый прямоугольник. Душманы нарисовали его на сером базальте, чтобы любого идущего или проезжающего было хорошо видно на белом фоне в прицел ДШК, гранатомётов и пулемётов.

По сути, взвод Кубарко выполнял такую же задачу, как мы на Зубе Дракона. И снабжали его так же, как нас. Наверняка бойцы сидели на высоте 2544 и умирали от обезвоживания. Им, как и нам, приходилось отправлять с горы команду бойцов за водой. Достаточно посмотреть кем были погибшие: два "черпака" и два "дедушки". В «самоволку» обычно ходят чтобы «потащиться», то есть, побухать или покурить всякую гадость. Такие выходки, обычно, совершают либо со своим призывом, либо с земляками. Погибшие бойцы не были из одного призыва, и никто из них не был земляками. Узбек, казах, таджик и русский. Таким составом не ходят в самоволку. Таким составом ходят выполнять задание. При том, среди них был таджик, это недвусмысленно намекает, что их послали в кишлак за водой-едой. На севере Афганистана и в Панджшере в частности, живут таджики. То есть, в группе бойцов шел переводчик. Это нормальное решение.

Официальная версия утверждает, что погибшие на Бадаме бойцы были самовольщиками и разгильдяями. А я считаю, что они герои. Это моё личное, частное мнение, у меня нет доказательств, но для меня важны были не доказательства, а то, что после ночной смены мне предстояло пойти за водой вопреки приказу командира полка. Сам по себе поход был не для слабонервных, но особое огорчение возникало после осознания, что в случае твоей гибели никто не скажет: - «Отважный солдат погиб, как герой». Скажут с точностью до наоборот: - «Фу, так делать, фу! Никогда, дети, не поступайте, как этот раздолбай».

В тот день моим муторным мыслям, в очередной раз, не суждено было осуществиться. Не то чтобы я в штаны наложил перед походом, я не наложил, просто меня и ещё четверых бойцов прикрыли с небес наши Ангелы Хранители из Двести Шестьдесят Второй Баграмской Отдельной Воздушной Эскадрильи. Об этом сообщил «График» на утреннем сеансе радиосвязи Хайретдинову. И ещё приказал чтобы Комендант обеспечил молниеносную разгрузку.

Едва мы успели захряпать приготовленный Мишей Мампелем завтрак, на Рухинской вертолётной площадке забурлила активная деятельность, из центра кипения которой вскоре вылетел зелёный вертолёт и пошел на подъём к Зубу Дракона. Он зашел на наш пост со стороны солнца и принялся вытворять чудеса пилотирования военной техники в условиях высокогорья. Ветер из ущелья дул порывистый и плотный, он не то чтобы сдувал вертолёт с хребта, он последние штаны срывал с отощавших бойцов.

При нормальном раскладе следовало отложить «работу по посту» до установления адекватных метеоусловий, но в армии так не делается. Командование имело мнение, что военная авиационная техника является всепогодной, поэтому, вертолётчики никогда не сидели и не «курили бамбук» в курилке, в ожидании пока в каком-то ущелье утихнет какой-то там ветер. Поэтому рейс на Зуб Дракона командование не отменило.

Прибывший к нам вертолёт зашел было на посадку, но его снесло с каменистой площадки налетевшим воздушным потоком. Экипаж повёл машину вдоль хребта, открыл разгрузочную дверь и с ходу отбомбился по нам картонными коробами с сухпайком. Не попал, конечно же. Короба грохнулись мимо узкого хребта, разбились о скалы, еда полетела на заминированный склон. А он там крутой, круглые банки покатились далеко и надолго.

Вертолётчики осознали неэффективность такого способа снабжения, развернули машину, сделали круг, ещё раз попытались зависнуть над нашей вертолёткой. Снова ничего хорошего не получилось. Порывами ветра машину болтало над булыжниками так, будто она подпрыгивала на огромной невидимой пружине. Мы решили, что если нам сейчас в такой позе начнут выбрасывать РДВшку с водой, то она лопнет и разлетится в клочья. Чтобы воспрепятствовать уничтожению воды, мы дружно распростёрли объятия и побежали через валуны к болтающемуся на пружине вертолёту. В этот момент из разгрузочной двери вылетел цинк с гранатами к АГСу.

Он выпал из двери в верхней точки болтания вертолёта, разогнался до третьей космической скорости и со страшной силой рубанулся бочиной в базальтовую глыбу. От такой подачи внутри с грохотом и треском разорвалась граната. Зелёный металл цинковой коробки порвало в куски, в разные стороны полетели тридцатимиллиметровые «огурцы», каждый из которых был потенциально опасен и весьма несъедобен. Мы, как по команде, развернулись к вертолёту задом, к лесу хотели развернуться передом, но, поскольку леса на Зубе Дракона не наросло, мы дружно побежали в прочие другие укрытия со скоростью советского локомотива.

Из разгрузочной двери вертолёта полетели вниз ящики с боеприпасами. Вскоре из ущелья вырвался очередной порыв ветра и настолько сильно маханул вертолётом, что, из открытой двери на землю, роскошно махая руками, как чайка крыльями, вылетел «бортач» в желтом лётном шлеме.

Мы не поняли, что он имел ввиду, когда совершал этот манёвр, но, тем не менее, повторно понеслись на вертолётку к выпавшему человеку.

Попался! Это ж, какая удача - получить свеженькую добычу, нежданную "посылку" с "Большой земли"!

В этот момент вертолёт понесло на резкое снижение, он камнем полетел в сторону земли, то есть прямо на нас.

Мы пулей подскочили к «бортачу».

- Ребята, вот, возьмите, сигареты вам дам! – Вежливо и дружелюбно заговорил испуганный бортехник. В грохоте снижающегося вертолёта никто не мог расслышать эти слова, но мы все дружно и одновременно поняли, что он хотел сказать именно так.

С риском быть расплющенными резко снижающейся тринадцатитонной махиной, шесть или семь грязных, бородатых полураздетых голодных мужиков налетели на выпавшего «бортача» с весьма "понятными" и недвусмысленными намерениями. Мы моментально его обшмонали.

Пачка сигарет «Ростов» распечатанная, ещё одна запечатанная, а также: зажигалка, ножик и ещё какая-то хрень была извлечена из его комбинезона пытливыми цепкими пальцами с грязными ногтями. Сам «бортач» был схвачен за ткань на плечах и на бёдрах, перевёрнут вниз головой. Чтобы потрясти на тот случай, если ловкости пальцев не хватило. Затем туловище «жертвы» было отведено назад для замаха и с радостно натужным выкриком "Ы-ы-х!" кубарем заброшено в грузовой отсек налетевшего сверху вертолёта.

После этого вертолёт захлопнул пасть своей двери и, увлекаемый непредсказуемыми вихрями горного ветра, спикировал на Хисарак.

Мы знали, что в Хисараке имелся пулемёт и не один. И зенитные пулемёты в том числе. Но бандюганы во все глаза смотрели на манёвры зелёного вертолёта и восхищались нашей смекалкой, мужеством и отвагой. Ну, допускаю, может быть, они просто ржали над нами, но, как бы то ни было, по вертолёту стрелять не стали. Пилоты, при помощи чьей-то матери и приложения неимоверных усилий, выровняли машину над позициями душманов, развернули и повели в сторону Рухи вдоль ущелья Хисарак.

По итогу разгрузка получилась не очень точной, но настолько «молниеносной», что офигевшие душманы не успели ни обстрелять, ни сбить вертолёт. Позже, на Зубе Дракона, эти негодяи подкараулили машину с бортовым номером 98. Они заранее поднялись на возвышающуюся над вертолёткой горку и ждали прибытия борта. Душман выстрелил из РПГ-7 в момент, когда вертолёт заходил на разгрузку. Граната угодила аккурат в область красной звезды, нарисованной на борту.

Наши офицеры в это время стояли возле ЦБУ артдивизизиона, наблюдали за работой вертушек, а тут такое!

Но потери техники не произошло, вертолёт сразу, буквально свалившись с горы, ушел в Руху и сел на вертолётную площадку, которая располагалась аккурат под нашей горой. Экипаж почти не пострадал, только борттехника контузило, и пехота, находившаяся в грузовой кабине, получили контузии разной степени.

Через какое-то время из Баграма прилетела пара вертушек с технарями, привезли лопасть. Офицеры наблюдали, как пара заходила на посадку, а лопасть торчала сзади у одного из вертолётов. Потом, к вечеру, все улетели своим ходом. Я лично не видел, но наши говорили, что эта вертушка ещё летала с залатанной дыркой.

Авиаторы всегда были в чести у Командования и это правильно. Как говорил В.С.Высоцкий: - «Тут мы согласны, скажи, Серёга!» Меня распирает от гордости за наших Ангелов Хранителей, когда вижу самые высокие Правительственные награды у них на груди. На фотографии мой земляк Дядя Миша, Зубко Михаил Николаевич, шесть лет работал на Ми-8МТ в небе Афганистана.

48. Стрелять может каждый. Попадать – не очень.

В середине июля 1984 года Хайретдинов провёл реорганизацию поста. После того, как с Зуба Дракона ушли разведчики Ефремова, расклад сил изменился, обстановка потребовала вмешательства человеческого интеллекта. Естественно, Комендант вмешался, перевёл меня, с ручным пулемётом, со Второй точки на Третью, в качестве усиления огневой мощи. Дополнительно поставил задачу ухаживать за АГСом. На Вторую точку, до компании к себе и Герасимовичу, Хайретдинов забрал Петьку Слюсарчука и Саню Тимофеева. С вертолёта нам сбросили ещё один АГС, Хайретдинов торжественно вооружил им Саню.

Таким образом, я очутился на Третьей точке с Мишей Гнилоквасом, сержантом Манчинским и Андрюхой Орловым. Эти монтажники-высотники, за месяц боевого дежурства, обнесли позиции своего поста каменной стеной в рост человека. На сторону Хисарака устроили большую бойницу с АГСом. Ещё четыре бойницы, предназначенные для стрельбы из автоматов, направили на Хисарак и на вертолётку. Туда же, на вертолётку, открывался большой дверной проём, в котором не было ни двери, ни косяка.

Всё это великолепие каменного зодчества пацаны обтянули сверху маскировочной сетью и подпёрли трёхметровой занозистой доской в центре помещения, чтобы сеть не провисала.

Мне стало интересно, насколько эффективно действовала подобная маскировка, я вышел «на улицу», отошел от поста в сторону вертолётки и попытался рассмотреть нашу позицию. Скажу честно, меня впечатлило. Третья точка оказалась очень надёжно замаскирована. Наша советская масксеть имела настолько грамотную раскраску, что с расстояния в 20-30 метров воспринималась, как большая каменная глыба. Я смотрел на неё в упор, но не мог разглядеть «Третий точка» и троих вооружённых мужиков, хотя точно знал, что они там есть.

В первый день службы на новом месте я обошел и рассмотрел все подходы к посту, оценил, где противник мог подобраться незамеченным, а где мог подобраться замеченным. Подумал, в каком месте должно располагаться моё тело при ночном дежурстве, и в каком - при дневном. После чего утёр пот со лба, принялся стойко и мужественно преодолевать тяготы воинской службы. С этого момента дни потянулись длинной нудной цепочкой. Дежурить-спать, спать-дежурить. Ну и ещё немножко попить, изредка покурить и слегонца пожрать.

Первые восторженные впечатления от знакомства с горами у меня прошли. На втором месяце созерцания охренительных пейзажей с высоты почти 3000 метров, мою башку посетила фаза торможения. Сколько времени человек может держать грудь на восторженном вдохе? Не очень долго, иначе придётся сделать себе стыдно, если что-нибудь пойдёт на так. Острые ощущения от обстрелов, мин и от войны в целом, прошли, вместо них в голове поселилась постоянная настороженность и переросла в привычку не высовываться, прятаться за валунами, не рисоваться на горном хребте на фоне дневного неба. Стало нормой жизни ходить от укрытия к укрытию, наступать ногами только на крупные валуны и выходить за территорию поста исключительно с пулемётом в руках.

В один из дней службы на Третьей точке, мне удалось убедить Хайретдинова насчёт необходимости развивать способы владения пулемётом. А заодно проводить ежедневную пристрелку ближайших позиций, пригодных для нападения на наш пост. Хайретдинов дал мне «добро» на тренировки и пристрелку, но сказал, что только одиночными и только в сторону Хисарака. Чтобы лишний раз не напрягать нежный слух «Графика». Я ничего не имел против стрельбы одиночными. «Жить без цели - бесцельно жить», - подумал я и пошел расставлять мишени на скалах в виде стреляных гильз от АГС-17.

Гильзы от АГСа выглядят, как стаканчики. Их удобно ставить, они не падают от ветра потому что не слишком большие и не слишком маленькие. Каждый день я вешал на плечо пулемёт, брал подмышку цинк, в который было насыпано десяток-полтора таких гильз и уходил в сторону единственной возвышающейся над нами сопки. Там лазал по скалам, расставлял гильзы. Затем возвращался, занимал позицию и принимался методично сбивать одиночными выстрелами сверкающие на разных дистанциях мишени. Иногда случалось, что Хайретдинов приходил и говорил: - «Да уймись ты уже! У меня отдыхающая смена наступила, а ты поспать не даёшь». Тогда я унимался и начинал чистить пулемёт.

Практически каждый день я проводил стрелковую подготовку из личного оружия. С детства мне было известно, что не бывает боксёра навсегда, или штангиста на всю жизнь, или меткого стрелка на сто лет. Если пацан тренируется, колбасит боксёрский мешок каждый день, бегает кросс, машется в спаррингах, тогда он боксёр. А если полгода потренировался, задрал нос кверху и забил болт на занятия, то это не боксёр. Достаточно быстро у него на пузе вырастает слой сала, снизится выносливость, сила и точность удара. И превратится он в толстомясый жиртрест с одышкой и сколиозом.

Со стрельбой та же история. Либо человек тренируется определять дистанцию на глаз, правильно выставлять прицельную планку, нарабатывает привычку надлежащим образом удерживать оружие, не болтать стволом, задерживать дыхание и плавно вдавливать спусковой крючок. Либо он – толстомясый жиртрест с одышкой и сколиозом.

Учение без размышлений бесполезно, размышление без учений - тоже. Судьба Военная позволила мне объединить и одно, и другое. В результате ежедневных упражнений с пулемётом я осознал, что РПК-74 имеет великолепные стрелковые характеристики. По точности боя он значительно превосходит автомат ввиду того, что имеет более толстый и длинный ствол. При выстреле ствол оружия получает сильные нагрузки и изгибается, особенно сильно в районе крепления газоотводной трубки. Он там «вихляет», как бобик хвостиком, и рассеивает пули по мишени, как горошины по огороду. У АК-74, к тому же, на конце «хвостика» навинчен довольно массивный ДТК, чтобы уже вилять, так вилять.

Любой химик знает - чем толще железяка, тем трудней её изогнуть, тут разночтений быть не может. Раз так, то толстый ствол РПК деформируется меньше, чем ствол автомата, что обеспечивает меньшее отклонение пули от линии прицеливания. Плюс к тому, пулемёт в полтора раза массивней автомата, это приводит к меньшей отдаче при выстреле, а значит пуля летит точнее.

В учебном подразделении мне не объясняли, что из себя представляет ручной пулемёт и как им надо пользоваться, поэтому во время "индивидуальных занятий" меня поджидало одно неочевидное открытие. В силу своей молодости и некультурности я предполагал, что пулемёт предназначен для того, чтобы поливать плотным огнём гектары полей сражений, иногда даже с завязанными глазами. По типу – зачем нам целиться, враги и так подохнут. Во время учебных стрельб на горе Зуб Дракона я в полном офигении обнаружил, что мой пулемёт можно использовать в качестве точной, лёгкой, негромко стреляющей самозарядной винтовки с огромным магазином. А если взять модификацию РПК-74Н, то на его универсальное крепление можно установить вместо ночного прицела - оптический «дневной». В такой комплектации, по моему личному мнению, РПК-74 вполне мог бы посоревноваться с СВД насчёт точности стрельбы на дистанции до пятисот метров. «Снайперка» со своим мощным патроном «лягается» значительно сильней, чем РПК-74 с мало импульсным боеприпасом:

Дульная энергия РПК-74 – 1567 Дж СВД – 4100 Дж

Во время службы мне никто не доводил подобной информации, поэтому пришлось прийти к данным «открытиям» эмпирическим способом, так сказать, на собственном опыте. В учебном подразделении меня готовили в противотанковые гранатомётчики, научили хорошо, базара ноль, экзамены весь наш учебный взвод стал на отлично. По окончании обучения меня направили в 365-й гвардейский мотострелковый полк и, в качестве офигенно отличного гранатомётчика, вооружили … ручным пулемётом, как будто так и было задумано. Я понимаю, что в Советской Армии всё устроено таким образом, чтобы противник не догадался, ну, то есть, вообще ни о чём и никогда. Но хотя бы вводную лекцию по матчасти РПК-74 можно было бы для меня провести. Или «Руководство по 5,45мм ... ручному пулемёту Калашникова» дать почитать. Но, как говорится в песне: - «Что было, то было», в горы меня отправили с ручным пулемётом и фамилию не спросили, поэтому я решил позаботится о себе самостоятельно, ибо на войне то, чего ты не умеешь - может отуметь тебя.

Следующим упражнением, которое я придумал для себя, стало овладение стрельбой на ходу «с наводкой автомата (пулемета) по стволу без использования прицела». Есть такой термин в «Руководстве».

Данное упражнение я отрабатывал на склоне со стороны ущелья Хисарак. А там, как известно, «работали» вражеские ДШК и КПВ. В дополнение к этой напасти мне следовало остерегаться рикошета своих пуль, ибо стрелял я по крупным булыжникам, подходящим по размеру под ростовую мишень. Дальность стрельбы в этом упражнении не превышала пятидесяти метров, потому что не следует мечтать о себе лишнего, хрен кто попадёт на дистанции триста метров белке в глаз, наводя оружие по стволу. Поэтому стрелял я почти в упор. Даже столовой ложкой можно нанести вред здоровью, если засовывать её в рот сверх всякой меры. Хотя, большинство здравомыслящих людей умудряются не калечить себя во время приёма пищи. Мне тоже удалось не травмировать себя рикошетом, я приловчился довольно уверенно поражать крупные валуны одиночными выстрелами «от бедра». При определённой наработке количества упражнений, любой человек получает навык действовать по «скелетно-мышечной памяти». Примерно такое происходит у музыкантов, когда они исполняют отработанное произведение и в это время думают, как бы стопочку накатить и огурчиком прикусить. То есть, совершают точные, выверенные движения не задумываясь.

Подобному может научиться любой нормальный пацан в нашем подъезде. Уверен, потому что лично видел, как хлопцы бренькали на гитаре в жутко упитом состоянии. А это обозначает, что у нас растёт достойная смена. Пока они поют, Родина может спать спокойно.

49. Капонир

Не помню кто, но кто-то из умных сказал: - «Каждое великое свершение начинается с начала». На Зубе Дракона все великие дни начинались с утра, а все «утры» - с сеанса связи. Именно по такой логике событий, в одно утро, «График» наговорил в радиоэфир текст из утвердительных предложений о начале великой эпохи созидательного строительства. Хайретдинов выслушал, сказал «есть», отключил питалово радиостанции и выдал нам под зад целеуказание.

По приказу «Графика» мы должны были начать строительство зимнего помещения под названием «капонир». Или блиндаж, какая разница. Мне не хотелось этого делать, ибо в первых числах сентября нас должны были снять с поста боевого охранения и направить шастать по горам с вещмешком металлолома. В такой ситуации для меня полезней было ходить в караваны, практиковаться в стрельбе, развивать силу, ловкость и боковое зрение. А что я получу от строительства капонира? Если бы меня потом в стройбат направили, тогда я согласился бы. Но меня не направят в стройбат, в этом я был уверен на сто процентов. Людей, прошедших горную акклиматизацию, надо использовать для выполнения задач в горах, а не на комсомольской стройке. Труд сделал из обезьяны человека, монотонный труд сделает обратное, если возводить блиндаж, в котором будут жить другие пацаны. Я не стройбатовец, я – горный стрелок. Пусть наши сменщики сами для себя строят, что захотят, по своему индивидуальному, так сказать, проекту.

Пока я стоял с лопатой на горе и горестно думал эту пургу, ко мне подошел Азамат Султанов, мускулистый узбекский качок с ломом в руках. По форме его физиономии, вытянувшейся в унылой гримасе, я догадался, что он внутренне со мной полностью согласен насчёт стройбата. Поэтому я подошёл к растущему из земли огромному валуну, подкопал большой сапёрной лопатой грунт со стороны обрыва и сказал:

- Азамат, подковырни снизу ломом.

Валун был на полметра выше Азамата, но против лома и потного качка у него не оказалось никаких аргументов. Булыган немного покобенился, затем начал валиться на бочок. Плавно и величественно, как в замедленной съёмке, пополз по крутому склону, кувыркнулся, сделал один оборот, другой, перекатился через расположенные внизу скалы и полетел в свободном падении с обрыва.

Никогда в жизни я не видел настолько захватывающего зрелища. Громадный булыжник, базальтовая скала, массой в десяток тонн, разогналась на склоне горы, катилась, подпрыгивала как мячик на неровностях, выбивала при прыжках фонтаны земли, камней и пыли, подлетала вверх, кувыркалась и перелетала через натыканные кое-где чахлые деревца.

«Всё можно исправить, кроме неисправимого. Всё можно забыть, кроме незабываемого»! – дружно подумали мы и застыли на краю обрыва с открытыми ртами. До службы в армии ни Азамат в своём Узбекистане, ни я с Манчинским в Белоруссии, ни Гнилоквас на Украине, никто из нас не наблюдал ничего подобного. Огромный булыжник олицетворял мощь, скорость, порыв энергии! Он нёсся с километровой высоты по крутому склону… в сторону Дархейля.

Дархейль - это кишлак, вообще-то, в чем-то даже населённый пункт. В нем располагались сады и постройки, в конце концов, там могли оказаться люди. А мы к ним запустили десятитонную базальтовую глыбу, летящую со скоростью курьерского поезда и вращающуюся, как вентилятор.

Где были наши мозги? А разве они нужны солдату? Конечно, не нужны. Как говорили в армии: - «С нами те, кто думают за нас».

Едва запущенная с горы скала влетела в зелёнку Дархейля, мы, в восторженном состоянии, принялись подкапывать следующую. Делали это дружно, слаженно, с ощущением мощи коллектива и чувства локтя товарища. Эту энергию, да приложить бы в мирных целях! Но любой солдат, по определению, должен быть изначально ориентирован на чувства, противоположные мирной деятельности.

От перестановки мест согласных согласие не уменьшается. Мы обступили следующий булыжник, дружно и согласованно, в четыре больших сапёрных лопаты, подкопали его со стороны склона. Массой он оказался гораздо пуще прежнего. Ломом и лопатами мы подковыривали его, упирались, кряхтели, потели. Оббегали и снова подкапывали со стороны обрыва. Потом снова ковыряли. Конечно же, упорство и труд победили бездумную базальтовую массу. Хотя и очень большую.

Вскоре подкопанный валун покатился по склону, запрыгал на ухабах через деревья, и в самом низу горы со скоростью локомотива влетел в Дархейль. Если бы он там проломил дыру в каком-нибудь дувале, то, я вас уверяю, мы бы скинули вниз, вслед за ним, половину хребта Зуб Дракона. Но на улице происходила середина июля, в кишлаке буянила зелень, он весь тонул в «зелёнке». Из-за неё нам не было видно, что натворила сброшенная нами скала. Однако вполне хватило имевшихся впечатлений, и мы снова взялись за лом и лопаты.

Так штыком и прикладом, то есть ломом и лопатами, мы «трудились» до вечера. Разошлись лишь после того, как Хайретдинов заревел команду заступить на смену парным постам. А до этого рёва все копали, кряхтели, «мантулили и колбасили». Никого не надо было подгонять или уговаривать. Странно, но у Хайретдинова не возникло никаких подозрений. Он думал, поставил простую задачу, в которой «негде чтобы собака порылась», но советский солдат завсегда найдёт место для подвига.

На следующее утро, как говорится, на завтра после завтрака, передо мной возник раздетый до пояса накачанный Азамат. С большой сапёрной лопатой на плече.

- Ишга кетдик! – Восторженно сказал он мне. - Якши утро, улыбай свой рот!

Прапорщик всё слышал, а я подумал: – «Ну зачем так подставляться! Где ты видел солдата, который ни свет, ни заря, радостно поскачет вкалывать с лопатой на плече?»

Но Хайретдинов ничего не заподозрил, только одобрительно покивал головой. Мол, идите, соколы, идите.Ну соколы и пошли. И снова с Зуба Дракона в Дархейль полетели десятитонные глыбы базальта.

Примерно на третий день усердной слаженной работы армейского коллектива, Хайретдинов, таки, решил пойти и проверить – что же за космодром возвели его подчинённые. Как он мог так неосмотрительно оставить нас без своего зоркого ока? Наверное, забыл русскую народную примету: «Если дети (читай, солдаты) кричат, дерутся, скандалят, генерируют шум, писк и гам, то всё в порядке. А как только они притихли, надо срочно надевать каску, бронежилет, хватать огнетушитель, и бежать в то место, где они распространяют тишину». Потому что, либо уже что-то подожгли, либо гонят самогонку, либо всем взводом долбят скамейку.

- Какого хрена вы тут делаете? – Удивлённо спросил Хайретдинов, когда на третий день прибыл с инспекцией на «стройплощадку» и увидел, как мы, кряхтя и потея, ковыряли со стороны обрыва очередную скалу.

- Чего вы до неё докопались?

- Ну, дык это… товарищ Прапорщик… - Я отпустил торчащий из-под скалы черенок лопаты и почесал себе макушку. Азамат, что ли, будет отвечать на вопросы? Я буду отвечать, я же всю эту опупею придумал.

- Ну, дык, мы сектор обстрела расчищаем.

- Какой, нахрен, сектор обстрела из блиндажа?! В нём будет буржуйка стоять, а не миномёт.

- Да-а-а-а-а? Неужели? – Я сделал удивлённый вид. – А мы думали, что капонир - это такая хрень с бойницей. Для миномёта.

- Блин, сборище дегенератов! – Резюмировал Прапорщик и понял, что если ничего не делать, то ничего не будет, подобрал какой-то дрын, пошел, промерил сброшенные с вертолёта брёвна. Затем выбрал площадку, расчертил её так, чтобы брёвна аккурат легли в качестве перекрытия. Разметил углы, наметил стороны, вход.

- Хренячьте! - Сделал нам жест рукой. – Копайте.

Мы грустно взялись за шанцевый инструмент. Когда всё по уму, когда всё размечено и продуманно, тогда нет места для подвига. А раз так, то у солдата не может быть энтузиазма. По сути, мы не делали ничего нового. Всё то же самое, как если бы сбрасывать булыжники с обрыва. Но там энтузиазм был, а тут его не стало. Такая вот у нас загадочная русская душа. Особенно, у Азамата.

Есть только два способа понять солдата. Но их никто не знает. Поэтому Хайретдинов просто и бесхитростно, без попыток понять сколько у кого в уме, заставил всех бойцов, кроме трёх наблюдателей, долбить ломом, кайлить киркой и ковырять лопатой твёрдый горный грунт.

Несмотря на то, что было жарко, несмотря на высоту три тысячи метров и отсутствие энтузиазма, мы, как-то неожиданно быстро, закопались по я… я не мерил, на сколько сантиметров точно мы закопались. Но в этом месте пространственно-временного континуума природа послала нам место для подвига. О чудо! В горах, под слоем грунта, показался бок большого валуна.

- Та-а-а-ак, - задумчиво протянул Прапорщик, почёсывая себе отросшую за время службы густую чёрную бороду. – Кто тут у нас химик?

Вот! Во-о-о-от оно! Свершилось!

- Я, товарищ Прапорщик! – Выкрикнул я с восторгом и сияющим взглядом.

- Окопные заряды в СПСе возле вертолётки видел?

- Так точно, товарищ Прапорщик!

- Пользоваться умеешь?

- Так точно, товарищ Прапорщик, – выдохнул я, но умышленно умолчал окончание фразы, - только никогда не пробовал.

- Ташшы сюда одного. И взрывай.

- Есть! – Рявкнул я, как будто мне приказали поехать в отпуск. Или сожрать три кило сгущёнки. Только дай солдату что-нибудь напаскудить, энтузиазма и служебного рвения будут полные штаны!

По прибытии в СПС с боеприпасами я развернул прилагавшийся к заряду «мануал», потому что не надо ничего делать через задницу, надо делать по инструкции.

По прочтении текста я сообразил, что для раскалывания камня достаточно будет применить грушу с кумулятивным зарядом, а стержень с фугасным зарядом можно сэкономить, спрятать, а потом разобрать и что-нибудь захимичить. Например, подорвать. Эта мысль вызвала у меня буйный полёт фантазии.

Через несколько минут эбонитовая груша кумулятивного заряда стояла на камне и дымилась огнепроводным шнуром. По инструкции она должна подорваться в результате работы взрывателя, но я решил, что от зажигательной трубки тоже сработает. То есть, инструкция инструкцией, но делать через задницу оказалось интересней. Я же на Зубе Дракона как химик торчал, а не как термометр.

Пока ОШ (огнепроводный шнур) дымил и вонял, все пацаны и Прапорщик тоже, разбежались по укрытиям со счастливыми рожами и бычками в зубах. Все курили и ждали фейерверка.

- ТА-ДАХ!!! – Что было дури долбанул фейерверк.

- А-а-а-а, бля! – Сказали улыбающиеся бородатые мужики. И снова принялись за лопаты. Вдруг будет ещё один камень? Нам стало гораздо интересней, чем просто тупо маслать шанцевым инструментом.

Через десяток минут природа снова сжалилась над нами и подсунула ещё два булыжника. С полными штанами удовольствия мы разнесли их в куски при помощи КэЗэшек, после чего у меня в укромном месте оказались заныканы три трубы с окопными зарядами. Если бы я знал зачем я это сделал, то не стал бы этого делать.

Затем, для размягчения грунта, мы долбанули два заряда ОЗ-1 в полном комплекте и зарылись в хребет глубже человеческого роста. Там нас поджидала огромная базальтовая глыба. Она нависла со стороны Хисарака в наш строящийся капонир огромным каменным языком и занимала собой половину пространства.

Чем больше человеку приходиться думать, тем больше он думает. Прапорщик наморщил лоб, почесал себе небритую бороду и приказал мне притащить аммонал. Здоровье мне тогда позволяло, я взял и приволок стандартный короб на 24 килограмма. Чтоб два раза, как говорится, не ходить.

В Баграме, на сапёрной подготовке, мне показывали, как собрать зажигательную трубку, объясняли, что аммонал плохо подрывается от детонатора, к нему до компании надо добавлять хотя бы одну тротиловую шашку. Но меня не учили рассчитывать «дозировку» взрывчатого вещества. Поэтому я спросил у Хайретдинова:

- Дык сколько класть, товарищ прапорщик?

- В армии так: плохо сделаешь - обгадят, хорошо сделаешь - стырят. Средне делай.

Мысль про «средне» была очаровательна, но не отвечала на вопрос «сколько». Как любой нормальный химик я знал, что тротил в полтора раза мощней, чем аммонал, поэтому решил к зажигательной трубке добавить аммонала столько же по мощности, сколько имеет тротиловая шашка. Взял две колбаски аммонала, тротиловую шашку с огнепроводным шнуром и заложил в подкопанный под скалой шурф. Забил «подушку» из песка, подпалил ОШ и выкарабкался из ямы наверх. Затем мы все дружно разбежались по укрытиям.

- БА-БАХ!!! – Сказал в капонире мой заряд и выбил из-под скалы «подушку».

Скала даже не шелохнулась. Мы подошли к краю капонира, заглянули, через пыль посмотрели какая она целая и невредимая, почесали себе – кто пуп, кто репу, а я снова полез вниз с аммоналом подмышкой.

Слез, поковырял лопатой, пробил шурф поглубже, отгрёб песок. В очередной раз подумал про заряд: – «Сколько класть»? Очевидно было, что у прапорщика спрашивать бесполезно, он, так же как я, никогда не пробовал. Если бы пробовал, то с первого раза дал бы чёткое указание. Раз не дал, значит не надо ставить командира в неловкое положение глупыми вопросами.

По итогу я решил добавить к тротиловой шашке вместо двух - три колбаски. Иногда лучше сделать предсказуемо, чем непредсказуемо и жидко. Даже если скала предсказуемо выдержит, то хрен с ней, лишь бы нас не убило. Шестьсот граммов аммонала и двести граммов тротила – это серьёзный заряд.

Пока я возился с шурфом и зарядом, пацаны стояли на краю капонира, смотрели вниз, ковыряли у себя в носу. Им было скучно. А я что? Я старался, как мог.

После того как я вылез из ямы, все лениво разошлись по укрытиям.

- БА-БАХ!!! – Сработал второй заряд. Скала снова выдержала.

- Ну ты чё, Химик? Нюх, что ли, потерял? – Прапорщик смотрел на меня, выставив вперёд пуп.

- Подушку, видимо, слабо забил. – Снова я полез в капонир с аммоналом и тротилом.

- Ну, дык, забей сильно! Сколько мы так будем вошкаться?

В третий раз заложил я заряд. На этот раз к шашке добавил четыре колбаски. Потом в третий раз забил подушку. Сильно забивал, очень старался. Затем мы пошли по укрытиям, не разбегались, лениво тащились, еле волоча ноги. Потому что надоело убегать.

В очередной раз прозвучало:

- БА-БАХ!!!

В очередной раз скала оказалась целая.

Ещё раз пять, а может быть шесть, я слезал в капонир, закладывал заряд, кряхтел, забивал подушку. Прапорщик уже не называл меня странным химиком, потому что у него от этих слов заболел язык. А пацаны не расползались по укрытиям, сидели на камнях, курили, грустно и уныло смотрели на то, как я заталкивал под скалу всё, что осталось от целого короба аммонала.

Мне тоже всё надоело, я поджег шнур и вылез на поверхность. Дымный огонёк пополз к заряду килограммчиков в десять, а может пятнадцать, никто не считал.

- ШАН-ДАР-Р-Р-Р-Р-Р-АХ!!! – Долбанул аммонал. Скала порвалась от такой подачи на сто пятьдесят базальтовых булыжников, полетела с пылью и дымом в сторону стратосферы.

- О-о-о-о, наконец-то! – Задрал голову Хайретдинов, провожая взглядом улетающие к синему небу булыжники. – Давно бы так!

- О-о-о-о, бли-ин, зашибись! – Восторженно выдохнули по облачку дыма пацаны и тоже задрали головы вслед улетающим камням.

В созерцании великолепного полёта мы пускали сопли и слюни до тех пор, пока первый кусок базальта не долетел до верхней точки подъёма. Затем он развернулся и полетел в противоположную сторону.

Всем известно, что подброшенный при нормальных условиях кирпич обязательно полетит после верхней мёртвой точки вниз. А внизу кто? А внизу – мы. И никто не догадался убежать в укрытие, потому что уже задолбались. Убегаешь-убегаешь, а ничего не происходит.

Первый булыган долетел из заоблачных высей до нас и смачно впечатался в выкопанный из капонира песок.

- ШМЯКККК!!! – В разные стороны полетела пыль.

Всем показалось, что нам конец. Оказалось, что не казалось. Огромные камни начали лупить вокруг нас с неистовой силой, мы забегали, как тараканы под веником. Манчинский увидел выложенный для просушки полосатый матрас и в доли секунды оказался под ним.

- ШМЯКККК!!! - ШМЯКККК!!! - ШМЯКККК!!! – Зашлёпали вокруг матраса базальтовые кирпичи.

Хитрожопый Бендер проявил недюжинные способности к интеграции в биосферу саванны, обернулся пятнистым гепардом и исчез со строительной площадки в неизвестном направлении со скоростью 150 километров в час.

Мне удалось подхватить с земли чей-то валяющийся бронежилет, я накинул себе на голову грудную пластину.

- ШМЯКККК!!! - ШМЯКККК!!! - ШМЯКККК!!!

Гнилоквас шмыгнул под спинную пластину развёрнутого надо мной бронежилета.

- ШМЯКККК!!! - ШМЯКККК!!! - ШМЯКККК!!!

Миша Мампель спрятался под скалу, Петя Слюсарчук - под каску, в которой варили чай. Только Хайретдинов остался стоять посередине стройплощадки, засыпаемой с неба базальтовыми булыжниками. Низкочастотным рёвом «по матери» он объявил о завершении всех подрывных работ, вместе с завершением отвратительного строительства.

С тех пор капонир остался в таком виде, как его разворотило взрывом полкороба аммонала. Как говорится, жизнь на то и жизнь, чтобы жить.

51. Баграм. Зачем в пустыне водолаз.

Во время войны люди ощущают себя диаметрально противоположно чувству любви. Это я знал, но не ожидал, насколько разнообразная палитра негатива может выплеснуться из людей при подобных переживаниях.

В начале 1984 года, перед вводом в Афганистан, наш батальон направили в зимние пески полигона Триста Шестьдесят Шестого учебного полка, дислоцированного в районе города Термез. В течение февраля нас комплектовали со штатов мирного времени (150 человек) до штата военного времени (520 человек). Всем известно, что люди сами по себе в пустыне не водятся, их надо туда привозить, а для этого их необходимо наловить где-то в другом месте. Этим «другим местом» являлся весь Туркестанский Военный Округ, на его территории и собирали народ для нашего полка. Чтобы коротко и ясно изложить суть происходившего, приведу цитату из книги «В пасти Панджшера». Командир вновь сформированного полка Суман Пётр Романович чётко по-военному назвал вещи своими именами:

- Во время переформирования личного состава не хватало. Для мотострелковых батальонов людей собирали с миру по нитке, из всего округа гребли всех подряд. К нам присылали не только хороших ребят, возвращавшихся после излечения в госпиталях. Много было разного рода «залётчиков», отчисленных курсантов и кандидатов в дисциплинарный батальон. Эти «вояки» привезли с собой кучу проблем с дедовщиной и тягу к наркотикам.

Вместе с ними пришли негативные явления, ранее неизвестные подразделениям танкистов: клановость, группировки таджиков, туркменов, крымчаков. Многие потягивали насвай и анашу. Дедовщина считалась у них нормой, а у танкистов это считалось дикостью. Во всех подразделениях хотя и не царила, но, по крайней мере, сквозила круговая порука. Всегда там, где тяжело, в первую очередь старослужащие своим давлением выставляли вперед молодых солдат, так называемых «черпаков». Зачастую старослужащие даже не становились в строй на вечернюю поверку, а офицеры делали вид, что этого не замечают. Между собой многих офицеров «деды» называли «шакалами».

Мне понятна логика, по которой в наш полк отправляли казарменных хулиганов и прочих «бармалеев». Если бы я был командиром подразделения и получил разнарядку отправить в чужой полк десять своих бойцов, то не отправил бы лучших, оставил бы их себе. В Афганистан отрядил бы худших, которые надоели своими выходками. Более того, я сделал бы из этого воспитательный процесс, застроил бы подразделение, зачитал фамилии десятерых самых недисциплинированных балбесов. Затем зачитал бы фамилии следующей десятки хулиганов и сказал бы: - «А вам приготовиться. Если допустите ещё одно нарушение, поедете туда же». Собственно, именно так и происходило на самом деле. В результате такого способа подбора персонала, в наш полк, вместо хорошо подготовленных пулемётчиков, гранатомётчиков и снайперов, поехали хлеборезы, повара и водители мостоукладчиков. Особенно нелепо среди бескрайних песков от горизонта до горизонта, смотрелся водолаз.

Начальник штаба нашего горнострелкового батальона майор Зимин С.П. рассказал историю, характерную для тех дней:

«Я начальником штаба был, я комплектовал всё это воинство. Прибыл к нам боец, я его спрашиваю:

- Ты кто?

- Водолаз.

- Какой водолаз, на хрен? Откуда ты взялся?

- А оттуда…

- А нахрена тебя сюда?

- А я не знаю.

- А пошел в пехоту! – я тебе говорю, вот такая фигня была».

Лично мне кажется, что Управление Кадров Округа обязано было размышлять над этой проблемой. Но оно, видимо, был занято более важными вопросами службы Родине настолько сильно, что самоустранилось от надлежащего формирования полка, который собирались отправить в Панджшер, на острие главного удара.

Полагаю, теперь понятно, почему меня вооружили ручным пулемётом, хотя только что, на этом самом полигоне выучили на гранатомётчика. И зачем водитель БТР-70 Миша Мампель полез с горными стрелками на трёхтысячник, и предсказуемо «сдох» на подъёме. Это произошло из-за того, что руководство округа спихнуло на подполковника Сумана П.Р. всех хулиганов и придурков по принципу «на тебе, Боже, что нам не гоже». Военные специальности этих солдат никто не подбирал, назначали на должности, так, будто с завязанными глазами тыкали пальцем штатное расписание из серии «на кого Бог пошлёт». Именно по этой логике Фарид оказался на должности водителя БТР, хотя до госпиталя был гранатомётчиком АГС. А Петя Носкевич с должности водителя БМП угодил на должность снайпера.

Результаты подобного комплектования полка оказались весьма предсказуемы. К нам в Седьмую роту приехала толпа «оборзевших дембелей», сформировала «узбекское землячество» и принялась «нарушать беспорядки». Выразилось это в том, что по прибытии в Баграм, они принялись вслух обзывать офицеров узбекскими дремучими ругательствами. Офицеры не разбирались в лингвистических особенностях узбекской базарной обсценной лексики, не понимали обидных слов «нинарусском» языке. Дембеля от этого раззадорились настолько, что во время построения Седьмой роты, один из придурков додумался послать русским матом Майора Зимина.

- Кто сказал? Выйти из строя! – Немедленно скомандовал Зимин.

Дурачок вышел. Ясный перец, тут же получил в рыло и улетел обратно в строй роты.

Нельзя посылать офицера на хрен, тем более находясь в строю. Если позволить так поступить одному солдату, назавтра это сделают все остальные и станет некому сражаться с душманами. Чтобы разгромить противника надо, для начала, победить хулиганов внутри своего подразделения, а для этого следует немедленно пресекать поползновения, связанные с неподчинением. Я не кровожадный, но сажал бы в тюрьму за неповиновение в условиях военного времени. Убеждён, посадить пришлось бы одного, самого первого. И сразу наступил бы порядок. Но моё убеждение не основано на практике, ибо Майор Зимин вместо нудного судебного разбирательства лихо заехал в рыло «посылальщику» "не отходя от кассы".

- Я Пракурор пайду! Я Замполит полка пайду! – Тощенький дембелёк выбрался из строя роты. Из носа у него двумя струйками текла кровь. Из верхней губы текла третья.

- Солдат! Кру-гом! В строй – шагом марш! – Скомандовал Зимин.

Но солдат с разбитым пятаком не послушался приказа, резво побежал в сторону штаба дивизии. Через 25-30 минут оттуда пришагали два майора и подполковник, экипированные в рубашечки с коротким рукавом, тёмные очки и с кожаными папочками под мышкой. Приплыли!

Этот «дембель» постоянно объясняли «молодым», что жаловаться в прокуратуру – это западло. А как сам получил в рыло, то стало не западло. Поэтому я считаю, майору не надо было марать руки об оборзевшего негодяя, надо было показательно посадить в тюрьму. Но, теперь-то, что? Теперь, как говорится, «поезд ушла», «офицера из военний пракуратура пришла».

Что тут началось! Дембеля открыто вслух пообещали перестрелять всех офицеров на первом же боевом выходе. Товарищам в тёмных очках следовало бы проявить самое пристальное внимание к данным заявлениям, но ничего подобного они не сделали. Вместо того, чтобы организовать оборзевшим дембелям беседу со старшим следователем, всю нашу Седьмую роту на месяц загнали в караул, а майора Зимина отправили на штурм Панджшера. Замечательно решили проблему: развели по разным углам, и с глаз долой, из сердца – вон!

Таким нехитрым образом я оказался в «вечном карауле», а не в Панджшере. Вроде бы, я должен был чувствовать благодарность к тем дембелям. Если бы не их уродские выходки, я имел все шансы оказаться в ущелье Хазара, где попал в засаду батальон капитана Королёва. Но я остался в Баграме, на территории дивизии, почти в безопасности. Однако тёплых чувств к дембелям-хулиганам я не испытал.

Инстинкт самосохранения подсказывал мне: - «Сиди в караулке и шкура твоя драгоценная целее будет». Но я с огорчением думал: - «Что за хрень развели в нашей роте? Это что за махновщина? Кто тут кого перестреляет? Где Советская Власть? Где Закон»?

«Дембеля» пытались объяснить нам, «молодым», что закон – это пожелания старослужащих. Устав и приказы офицеров – это не закон. Святая обязанность «чижиков» заключается не в служении Родине, а в прислуживании всяким придуркам-самозванцам. Во время этих «наставлений» я впервые услышал узбекскую пословицу «Оқ ит, қора ит - барибир ит» (чорний собака, белий собака – всё равно собака). По мнению придурков-дембелей, это означает, что хорошего офицера в природе не существует. По их тупорылому мнению, офицер является «собакой», а «дедушка советской армии» является непогрешимым Папой Римским и имеет право осуществлять дискриминацию по сроку службы, то есть притеснять «молодых».

В силу того, что дискриминация была направлена против меня лично, мнение идиотов не нашло поддержки в моём сознании. Более того, оно вызвало резкое осуждение и отторжение. У пацанов из моего призыва – аналогично. В один из дней, на территории Сто восьмой дивизии, ко мне подошли Серёга Губин и Олег Герасимович. Олег протянул мне на ладони три патрона от «снайперки». Вместо длинных винтовочных пуль гильзы были снаряжены короткими автоматными.

- Димыч, знаешь, что это такое?

Конечно же, я знал. В Афганистане часовые заступали в караул со своим личным оружием. Пулемётчик заступал с пулемётом, миномётчик – с миномётом, танкист – с танком… ладно, я пошутил насчёт миномёта и танка. Бендер заступал на пост со снайперской винтовкой. Там он устроил «экспериментальный цех» по изготовлению малошумных боеприпасов. Во время несения службы, пока шастал один по посту, он извлекал из патрона пулю, высыпал порох на чистую бумажку и отмерял определённым методом навеску пороха, достаточную чтобы винтовка работала, но не сильно шумела. Потому что на посту нельзя стрелять просто так, от «нехрен делать». Если часовой выстрелит, а в караульном помещении услышат, то будет подана команда: «Караул в ружьё!», и побежит в сторону выстрела толпа вооружённых мужиков. Бегать по жаре 50 градусов тяжело и неприятно, караульные осерчают и непременно кого-то будут бить, когда добегут. Либо того, кто напал на пост, либо того, кто решил пострелять без особых причин.

На пост к Бендеру никто не прибегал, значит, выстрела никто не слышал. Пост находился на складе ГСМ (горюче-смазочных материалов). Данный склад располагался далеко от людей и построек на обширной пустынной территории, а там водилось бесчисленное множество пустынных тушканчиков.

Бендер упражнялся в стрельбе малошумными патронами. После двухчасовой смены на его посту колючая проволока в дальнем углу склада ГСМ была украшена застреленными тушканчиками, подвешенными за хвост.

Справедливости ради надо отметить, что такой «ерундой» занимались многие солдаты. Я бы даже сказал, поголовно все, кто находился на дальних постах. Один «экспериментатор» в нашей роте умудрился отсыпать настолько много пороха из патрона, что у его автомата пуля не вылетела из ствола и застряла внутри. После караула боец доложил командиру взвода о «случайной» неисправности оружия, а взводный, не будь простак, собрал по этому поводу консилиум вокруг автомата. Самым высоким по росту и громким по голосу на консилиуме оказался замполит нашей роты. Он бодро и радостно объявил всем присутствующим, что они все салабоны, а он – Дартаньян и поэтому сделает сейчас всем присутствующим «я вам покажу!». После этого обещания замполит выдернул из боевого патрона пулю, заткнул бумажным пыжом гильзу с порохом и зарядил в неисправный автомат. На его беду пуля сидела в самом конце ствола, за газовой трубкой, а там сила трения покоя оказалась значительно выше силы трения скольжения. Автомат выстрелил в сторону потолка и с такой силой вдарил по газовому поршню, что заклёпки из ствольной коробки полетели в разные стороны, как блохи из наскипидаренного бобика. На наше счастье, никто, кроме автомата, не пострадал. Куда его потом дели, мне было безразлично, заинтересовало лишь мастерство снайпера Герасимовича.

А Герасимович, как снайпер, решил иди к большой цели по-большому. Он взял три патрона от снайперки, выдернул из них длинные винтовочные пули, снарядил уменьшенной навеской пороха, и вставил вместо длинных винтовочных пуль короткие автоматные. Если такой пулей выстрелить в того, кто повернёт оружие против офицеров, то она останется в теле. В морге её извлекут и станут разглядывать. Наш батальон использовал автоматы АК-74 калибра 5,45 мм, а «духи» использовали АК-47 калибра 7,62 мм. Патологоанатомы извлекут из тела автоматную пулю 7,62 мм и однозначно спишут погибшего на "боевые".

Этой коварной способности Бендер научил Серёгу Губина. Потом они подошли ко мне вдвоём, показали три «хитреньких» снайперских патрона и сказали:

- Это для тех, кто попытается стрелять в офицеров. Ты с нами?

- Вы серьёзно верите в угрозы тупых «дембелей»? – Я смотрел на патроны и понимал, что верят, раз приготовились. Но моя детская голова никак не хотела принять ситуацию, в которой оказалась. Она открыла рот и попыталась убедить себя и окружающих, что всё не так плохо, как кажется:

- Тот, кто хочет что-то сделать, он не угрожает. Угрозы – это проявление тупости. Зачем предупреждать противника? Кто хотел стрелять в офицеров, уже стрелял бы. А эти придурки всего лишь угрожают.

- Слышь, философ! Ты завязывай свои институтские базары. Ответь на простой вопрос – ты с нами?

- С вами.

И надо же было случиться такому совпадению, едва я произнёс эти слова, дневальный вывал меня в блиндаж ротной канцелярии. Естественно, я прибыл туда, приложил копыто к черепу, доложил. За столом сидел замполит нашей роты, он подвинул в мою сторону шариковую ручку с листом бумаги, кивнул на них и начал задавать вопросы кто кого бил, сколько раз и по какому месту.

В силу ряда понятных причин, я сделал глаза «по восемь копеек» и включил дурака:

- Майор Зимин кого-то ударил? Да не может такого быть! Бля-буду, не видел ничего подобного! Чес-слово! Вот вам крест на всё пузо!

Замполит устало отмахнулся от меня ладошкой, как от назойливой мухи:

- Так, всё, иди-иди… свободен.

Едва я выбрался из собеседовательного блиндажа, тут же упёрся в ротного Рязанова. А в блиндаже-то я божился словами «крест на пузо». Естественно, Командир не отказал себе в удовольствии подъегорить меня:

- Рядовой Касьянов, ты комсомолец?

А я не стал дурачиться, не стал отвечать «такточно-никакнет». Мне показалось, что возникла подходящая ситуация, чтобы сказать по-человечески, а не по уставу. Рязанов стоял очень близко от меня, я ответил ему вполголоса:

- Тащсташнант, все пацаны моего призыва сказали, что, когда пойдём в горы, любого, кто поднимет руку на офицера, грохнем на месте.

- Ты что, солдат? Ты охренел? – Рязанов от удивления округлил глаза, отшагнул назад, как будто хотел увидеть, что это за чудо-юдо возникло перед ним во весь рост. Он явно не ожидал, что молодые солдаты способны оказать противодействие борзым «и опасным» дембелям.

- Так точно, тащсташнант! Я – комсомолец! – Рявкнул я в ответ, вытянулся по стойке «смирно» и выпучил в сторону Ротного глаза. Теперь можно было придуриваться. Всё, что считал нужным, я сказал. Причем, не в канцелярию к нему прибежал «постучать», а при всех, среди бела дня, он спросил, я сказал.

На этом разговор с Рязановым закончился. Ротный отправил меня, за ненадобностью, выполнить какую-то очень важную армейскую работу. Не то ящики с места на место перекладывать, не то яму копать… хотя, нет, в Баграме яму лопатой не выкопать. Там земля как бетон. Значит, ящики отправил перекладывать. А что он ещё мне с моей квалификацией мог предложить? Плазменный масс-спектрометр, что ли? Ну, дык, не было в Седьмой роте масс-спектрометра, а ящиков валялось много. Вот туда он меня и отправил.

Не знаю, чем руководствовался Рязанов, но после окончания «бессменного караула», он лич-чно направил дембелей-придурков на Четырнадцатый пост и сам себя назначил Комендантом этого поста. То есть он по своей личной инициативе пошел в горы один, с толпой идиотов, которые грозились его перестрелять. Что характерно, он их всех вернул живыми. Лишь один, самый раздолбай, получил ранение – пошел на минное поле наперекор приказу Рязанова, и, естественно, подорвался на ПМНке. Но его залатали в рекордно короткие сроки, и вышло, что Рязанов сколько пацанов взял у Родины на войну, столько вернул живыми.

А что было бы, если бы в горах «дембеля» воплотили в жизнь свою угрозу? Гипотетически представим себе, что они оказались ловчее всех и перестреляли офицеров. А дальше что? Боевую задачу дембеля не знали, никто им её не доводил. Соответственно, куда идти и что делать, им было неведомо. Картой пользоваться они не умели. Ну, перестреляли всех и что дальше делать? Душманам сдаваться? Какой классный ход! Как будто они заглянут в военный билет «дембеля» и скажут: - «О-о-о, мальчуган! Так ты уже отслужил два года! Тебе домой ехать пора, вот и поезжай с богом!»

Так скажут, или уши отрежут?

Смотрим расценки, действовавшие у душманов:

Шестьсот американских долларов США давали душманам за убитого солдата, а среднемесячная зарплате по стране составляла десять долларов. Отрежут дебилу уши, или в Союз на дембель отпустят? Как-то так получилось, что я не знаю ни одного, кого бы отпустили. А случаев отрезанных ушей знаю много.

По понятным причинам, Ротный за плохое поведение не писал представления к наградам на безобразников-дембелей. Но и «волчий билет» никому из них не выписал. Мне было непонятно такое поведение, на встрече роты после войны я попросил Рязанова и Старцева растолковать мне, чем они руководствовались, когда рисковали жизнью и шли в горы во главе толпы чуваков с неуравновешенной психикой. Вот что ответил Старцев С.А.:

- Этих уродов, этих охреневших дембелей, их было-то всего 5-6 дураков. Их надо было в Баграме привести в чувство и были бы они нормальными солдатами. А сажать в тюрьму, это последнее ненужное, что может сделать офицер. Всегда можно отпи… нать солдата, чтобы вернуть его с небес на землю. Если, конечно, он не сделал чего-нибудь жуткого за территорией части, где нет нашей юрисдикции. Мы сами, мы, офицеры –Государственная Власть. Выше нас на войне – только Кремль! Поэтому мы должны рассуждать и поступать, как государственные люди. Поэтому тюрьма – это последнее дело. Это значит, что ты сам сложил свои лапки и передал с себя ответственность другим государственным людям. Это, вообще, паскудное, самое последнее дело – сдать солдата.

Если при мне кто-нибудь скажет, что в Афганистане офицеров называли «шакалами», он не найдёт моей поддержки. Своими глазами я видел, как при формировании нашего полка накуролесили безответственные кадровики Туркестанского Военного Округа. В результате их неумных действий, одни дураки пообещали перестрелять офицеров, а другие дураки собрались перестрелять первых дураков. Вот было бы кино, если бы это началось! Но безобразий не случилось, нависшую над ротой нешуточную проблему за счёт профессионализма и личного мужества разрулили наши офицеры. И все балбесы вернулись домой, пусть без медалей, но живыми и с уважаемыми удостоверениями «Участник боевых действий».

52. Гидроквас.

Михаил Николаевич Гнилоквас на фотографии без головного убора.

Началась данная история с обычной темы сапёров: «Вернись, я всё прощупал». В один из июльских солнечных панджшерских дней к нам незаметно подкралась пора получать горячий хавчик и хряпать заслуженный на чижолой службе обед. В предвкушении чревоугодия я подался сквозь скалы поста Зуб Дракона на «кухню». По прибытии в конечную точку маршрута, неожиданно для себя обнаружил весьма необычную картину. На верхушке огромного булыгана сидел на попе Миша Мампель. Он поджал к своей груди колени, обхватил их руками и бился в крупном ознобе. Осенняя лихорадка не должна была начаться, по определению, и я, как химик инфекционисту, захотел сказать Мише, чтобы он прекратил притворяться и взялся за исполнение своих обязанностей насчёт выдавать жратву.

Однако причина озноба была вызвана не плазмодиями и не притворством. Она нарочито блестела краем выставленной на показ железяки, немного прикопанной под камнем. В полуметре от скалы Мампеля катались по песку Миша Гнилоквас и Петя Слюсарчук. Они ржали, как два сивых мерина, заглянувших по обкурке в зоопарк, чтобы приколоться, как размножаются ёжики.

Моё внимание привлекла железяка, напугавшая Мампеля. Я присел рядом с ней на корточки, присмотрелся. Штуковина напоминала пустую консервную банку от паштета, в центре которой какой-то остряк-самоучка вставил кнопочку, похожую на стерженёк от израсходованной батарейки. Если учесть тот факт, что Гнилоквас служил старшим стрелком на бронетранспортёре, то можно было додуматься - израсходованных батареек у него развелось, как донов Пэдро в Бразилии. А может быть даже как диких обезьян.

- Полный трындец, пацаны! Я же тут каждый день ходил! – Бормотал дрожащим голосом Мампель.

- А-а-а-ха-ха-ха! – Пуще прежнего заржал Петя Слюсарчук. – Чаво сидишь, яурэй! Разминирувай!

- Хочешь, чтобы я подорвался? – Миша побледнел лицом и ещё сильнее прижал к груди свои ноги. – Ищи дурака за четыре сольдо!

- Давай, давай! Не сцы! – Миша Гнилоквас стёр со своего лица страдальческую слезинку, оставив на щеке полоску размазанной грязи.

- Чё тут у вас за кино, поделитесь с рабочими? – Культурно спросил я и протянул руки к железяке.

- Касьян, иди нахрен. Не порти нам спектаклю! – Слюсарчук тоже стер со своего лица капельку жидкости и размазал по роже коричневую грязь.

- Димыч, отвали! Пусть Мампель разминирует. – Гнилоквас всё ещё улыбался, но понял, что сеанс смехотерапии подошел к завершению.

- Я не полезу! – Мампель крепко-накрепко вцепился в свои ноги. – Я что, дурак?

- Ты не дурак. – Сказал я и начал осторожно подкапывать песок рядом с железякой. – А я дурак. Потому что не знаю такой противопехотной мины. На сапёрной подготовке консервных банок нам не показывали.

Пока я это говорил, мой палец легко и непринуждённо провалился под край «мины» сквозь разрыхлённый кем-то песок. «Мина» оказалась внутри совсем пустая, взрываться там было нечему, я смело выпрямил палец, встал на ноги и протянул руку Мампелю. На пальце у меня болталась пустая консервная банка со стержнем от старой батарейки посередине.

- Держи, Миша, свою мину. Дальше справишься сам.

- Блин, пацаны! Ну вы и папуасы! – Мампель обиделся и отпустил свои ноги. Они грустно свесились с камня.

- Касьян, ну нахрена ты так? - Слюсарчук размазал вторую каплю жидкости по своему лицу.

- Я еды хочу, а вы своими дурацкими шуточками загнали повара на скалу.

- Димыч, ты парашник что ли? Просили же – не трогай! Не нажрёшься ты никак. – Гнилоквас расстроился, что комедия закончилась не соразмерно купленных билетов, и, сам того не замечая, обозвал меня обидным армейским намёком.

Внеплановое разминирование «кухни» привело к тому, что пацаны назвали друг друга папуасами, разошлись, как в море поезда и подумали, что история закончилась. Но она только начиналась, потому что Миша Гнилоквас применил запрещённый приём ниже пояса в тот момент, когда намекнул на обжорство отважного минёра-противобаночника. В армейской среде слово «парашник» считается очень обидным и требует отмщения.

- Я ему покажу! Даже если он не захочет смотреть. – Подумала моя голова насчет обидчика.

Удобную позу для осуществления «показания» долго ждать не пришлось. Миша Гнилоквас был отъявленным сладкоежкой. После обеда он полез через бруствер на склон, обращённый к Хисараку, потому что у Хайретдинова наступила отдыхающая смена, а сахар, разбросанный вертолётчиками по минному полю, долго ждать не будет. Банки с тушёнкой и сгущёнкой подождут, они железные. А сахар не железный. Быстро-пребыстро его оприходуют местные осы и муравьи. Миша знал эту закономерность, поэтому поскакал по большим валунам через минное поле.

Манёвр Гнилокваса привлёк моё внимание. Я отцепил от пулемёта магазин, снял с него нижнюю крышку и вытряхнул на плащ-палатку все патроны. Затем извлёк патрон из патронника, выдернул из него пулю и запыжевал комочком грязной бумаги. Полученный холостой патрон вставил в патронник, закрыл затвор и пристегнул пустой магазин. В таком положении пулемёт ничем не отличался от настоящего заряженного.

Все знают, что оружием баловаться нельзя, и я тоже знал. Но на Зубе Дракона ничего другого не было. Как говорится в старинном анекдоте: - «Если бы он не был мальчиком, ему не с чем было бы играть». Такое времяпрепровождение меня не радовало. На всякий случай я ещё раз проверил, чтобы нигде не завалялся боевой патрон, и решил воспользоваться пулемётом в развлекательных целях.

Не пытайтесь повторить мой поступок дома. Любое баловство с оружием, это, как минимум, плохая примета. А как максимум, кого-то могут понести вперёд ногами. Но я всё проверил, внутри себя перекрестился, как настоящий комсомолец, спрыгнул в траншею Герасимовича и занял позицию к бою. Там перевесил ствол пулемёта через бруствер вниз по склону и навёл на боевого товарища, самозабвенно собиравшего пакетики сахара, разлетевшиеся между скал.

Злым голосом я окликнул Мишу:

- Гнилоквас!

- Шо? – Миша поднялся с карачек. Одной рукой он прижимал к себе собранную добычу. Другой рукой… другой рукой… в общем, удивлённо смотрел на меня снизу-вверх.

- Тебе Комендант говорил не выходить за границы поста?

- Ну-у-у, ну говорил.

- Он тебе говорил, что за это будет расстрел?

- Ну-у-у, ну и это говорил.

- Тогда – не обижайся! – Я громко щёлкнул предохранителем как будто поставил пулемёт в боевое положение. На самом деле поставил на одиночный огонь. На всякий случай. Медленно, демонстративно и страшно поднял ствол с бруствера, навёл на Мишу. Ему не видно было, куда я целюсь, понятно лишь, что в него. На самом деле я целился на сантиметр выше его головы. Тоже, на всякий случай.

- БАХ! – Выстрелил пулемёт.

У Миши вместе с выстрелом полуоткрылся рот, согнулись ноги в коленях, из-под руки на землю посыпались собранные пакетики сахара.

- Блин, промахнулся, ё-пэ-рэ-сэ-тэ! – Выкрикнул я и демонстративно принялся передёргивать затвор. – Погоди, я сейчас перезаряжусь!

Слово «погоди» Миша воспринял как команду «На старт, внимание, марш!». Он выпучил глаза и метнулся с минного поля по склону вверх. В порыве реализации инстинкта самосохранения Миша рвал из-под себя землю, перепрыгивал через скалы и совершал полёты, достойные чемпиона мира по бегу с препятствиями. Мой незаряженный пулемёт только клацнул закрывающимся затвором, а Миша уже преодолел пространство минного поля и ввалился на пост через бойницу АГСа.

После сданного им норматива по бегу с препятствиями, мы долго ржали вдвоём и показывали друг на друга пальцами, а потом я проснулся после отдыхающей смены и обнаружил свой пулемёт, стоящим на прикладе в людном, самом видном месте. На стволе боевого оружия красовалась алюминиевая солдатская ложка, привязанная проволочной растяжкой в качестве штыка.

Развлечений на горе Зуб Дракона было немного, поэтому все пацаны гарнизона с нескрываемым удовольствием бегали по территории поста и пересказывали в устной форме приключения, которые устраивали друг другу два закадычных товарища. Каждый боец считал своим долгом заглянуть к нам на Третью точку и высказать в мой адрес какую-нибудь особо ценную мысль.

- Димон, фу-у-у-у, а ты, оказывается, на самом деле - парашник! – Это была самая вежливая подколка, которую в мой адрес отпустили пацаны. К пулемёту штык устанавливать не предусмотрено заводом-изготовителем, а мой стоял со штыком, да ещё в виде ложки. Чего только я не наслушался! Моё оружие обозвали и харчемёт, и жрачкомёт, и фаршемёт, и придумали ещё полдюжины гадских эпитетов.

Конечно же, я не догадался какая носатая ехидная «хохольская» морда это организовала. Во всяком случае, сделал вид, будто не догадался. А когда пришёл черёд Гнилокваса уснуть в СПСе с открытым ртом в нелепой позе, я взял лопату и выкопал ямку ровно в середине помещения Третьей точки, рядом с доской, подпиравшей маскировочную сеть. Затем разулся, сложил полусапожки в образовавшуюся ямку и замаскировал их песком. После взял Мишины госпитальные тапочки, непредусмотрительно оставленные снаружи СПСа, и прибил гвоздями «стописятками» к доске. Доску положил на песок и присыпал таким образом, будто тапочки стоят на ровном месте, просто сами по себе. После я начал терпеливо ждать. Ждал долго. До тех пор, пока Манчинский не разбудил Гнилокваса и не сказал, что для него отдыхающая смена «законьчилься».

Миша выбрался из отдыхательного СПСа, зевнул, сладко потянулся, привычным движением сунул ноги в тапочки. В этот момент земля у него поменялась местами с небом. Миша, с поднятыми кверху руками грохнулся носярой вниз, на песок нашего помещения.

Присутствующие дружно заржали, хотя ничего не поняли. Миша приподнялся, встал на карачки, начал водить осоловелыми глазами по ржущим рожам пацанов.

- Что это было? – Молча вопрошало лицо Гнилокваса.

В ответ на немой вопрос пацаны принялись сочинять такие же противные глупости, как про мой РПК. Кто-то сквозь ржачку выкрикнул, что Миша покатался на горных гвозделыжах, другой остряк предположил, что Миша сделал тапки на шпильках и отработал строевой шаг на деревянном полу. Орёл заявил, что Миша создал горнострелковые «когти» для лазанья по деревьям. Потом в ход пошли мысли про лазанье «на когтях» по скалам, ледникам и даже по помойкам.

После окончания «спектакля» с тапками на шпильках, пришла моя очередь отдыхать, и я удалился на два часа в СПС. Пока я «ночевал», Миша собрал со всего Зуба Дракона полусапожки с узлами на шнурках и прибил их такими же «стописятками» к ящику, наполненному гранатами. Узлы на шнурках ему понадобились из-за того, что я был раздолбай и не зашнуровывал полусапожки, а брался за концы шнурков и начинал выпрямлять накачанную об горы ногу. Периодически шнурки рвались, я связывал место обрыва и продолжал тянуть за концы. Миша знал эту мою разгильдяйскую особенность, поэтому разыскал все полусапожки с узлами на шнурках. Для пущей верности, чтобы не промахнуться.

Два часа для меня пролетели незаметно, Манчинский подал команду «Кончай ночевать», я выполнил её и выполз на карачках из СПСа. Миша сидел на снарядном ящике и потирал от нетерпения ладони.

- Ну, ладно, - подумал я, - пусть потирает. Дым из них не пойдёт, джин из того дыма не вылезет и никаких сказок с добрым концом для Миши сегодня не будет.

С этими мыслями я подполз на карачках к доске, подпиравшей масксеть, сел штанами на песок, откопал ямку и вынул из неё полусапожки с узлами на шнурках.

Пока я вытряхивал песок из своей обуви, Миша демонстрировал всем присутствующим как выглядит Разочарование. Нижняя челюсть у него медленно сползла на верхнюю пуговицу гимнастёрки, плечи сжались, ладони вопросительно направились к небу.

- Погоди-погоди, голубок! Сейчас ты покажешь нам как выглядит Ужас! - подумал я, обулся, привычным движением затянул шнурки, влез на большой камень, чтобы громче было, и заорал со всей дури в сторону Первой и Второй Точек:

- Эй, пацаны! У кого Гнилоквас стырил полусапожки – канайте все на «Третий точка». Он сейчас их выдавать будет!

После этих слов Миша изобразил своим лицом УЖАС. В долю секунды, его, с перекошенным хлебалом, сдуло со снарядного ящика. В три прыжка он преодолел поставленные на растяжку гранаты, и, сильно пыля, скрылся среди валунов вертолётки.

Плотно вечерело, когда последний прибитый к ящику полусапожек был со скрипом отодран от ящика с гранатами.

- Ананги ски, джаляб! С-с-скаман маймун, Гидраквас! – Прокричал в сторону вертолётки хозяин полусапожка.

Все сразу догадались, что так умеет негодовать лишь Азамат Султанов. И ещё подумали про примерный перевод фразы, выкрикнутой в расстроенных чувствах:

- Вы отрицательный литературный персонаж, дорогой уважаемый Михаил Николаевич! – Содержалось в посыле изысканной, благородной, интеллигентной речи. Ну, примерно, где-то так.

Вскоре Хайретдинов заревел на половину ущелья Хисарак, чтобы парные посты заступали на ночное дежурство. Соответственно, на Зубе Дракона началось тёмное время суток.

Под покровом темноты с вертолётки на «Третий точка» прокрался людской силуэт. Когда-то все мы называли его Мишей. Но отныне к нам раз и навсегда вернулся Гидроквас.

53. Ос.

В последних числах июля 1984 года в утренний поход к источнику воды с нами «напросился» прапорщик Хайретдинов. Мы внутренне напряглись, никому не хотелось подставить под угрозу целого Коменданта поста Зуб Дракона, но Хайретдинов был неумолим и бесстрашен. Он объявил этот день днём чистоты, приказал всем взять с собой по куску мыла и устроить на водопое банно-прачечный комбинат.

Поскольку группа во главе с Прапорщиком собиралась задержаться возле горного ручья дольше обычного, в скалах разместили дополнительную пулемётную точку для прикрытия данного мероприятия. Может быть поэтому, а может быть и нет, душманы на нас не напали. Мы дружно хрюкали и поливались ледяной горной водой, смывали с себя пот и грязь, остервенело орудовали в своих клювах зубными щетками. Затем стирали обмундирование, вымывали и вычищали свою армейскую посуду, то есть, котелки, кружки и ложки.

Громче всех в нашей компании охал и взвизгивал Хайретдинов. Мы-то через день умывались в этом ручье, а Прапорщик, в лучшем случае, приходил сюда один раз в неделю. От ледяной воды ему перехватывало дыхание, тело покрывалось мелкими мурашками, но он стойко и мужественно натирался мыльной пеной, а затем черпал пригоршнями из ручья прозрачную ледяную воду и плескал на себя с разных сторон.

По окончании банно-прачечных мероприятий мы благополучно вернулись на пост и получили заслуженные порции питания. Чистый, молодой и нарядный я сидел на тёплом булыжнике под масксетью на Третьей точке поста Зуб Дракона, ковырял вымытой ложкой разогретую в банке тушенку.

Вокруг моей благоухающей порции еды навязчиво летали длинноногие коричневые осы. В мае, после зимних снегов, их популяция была не огромная, но за лето насекомые расплодились и начали задалбывать своей непосредственностью. В их отвратительных гнёздах развелись личинки, они требовали на свой прокорм плоти разных зверушек, а с этим делом в горно-пустынной местности напряг. На подсосе жрачки гадские осы обнаружили груды консервных банок, которые мы непредусмотрительно накидали вокруг поста за два месяца пребывания на горе. Остатки пищи в банках из-под тушёнки, из-под «завтрака туриста» и из-под фасоли с мясом распространяли привлекательный для ос запах. Эти заразы слетелись, по-моему, со всех окрестностей массива Санги-Даулатхан. Они были повсюду: летали над головами, лезли в еду и в лицо. Из-за Чарльза Дарвина с его эволюцией видов, эти троглодиты выросли ядовитыми, поэтому никого не боялись с самого детства. В биосфере у них не оказалось естественных врагов, наоборот, они сделались врагами для всего, что шевелится, в том числе, и для советского солдата.

Если боец сидит на посту, он палюбасу будет хоть немного двигаться и к нему немедленно прилетит наглое коричневое существо.

- Дз-з-з-з-з-з! – с утра до вечера жужжали во всех мыслимых и немыслимых местах осы. Они лезли в туалет, после него прилетали на еду, своими немытыми ногами норовили наступить прямо на лицо, и всё им было по барабану. Если махнуть ладошкой на гадское насекомое, оно демонстрировало реакцию, как у мастера спорта по боксу. Обиженная оса делала в воздухе пируэт, и хорошо, если всего лишь снова лезла солдату в пятак, а не жалила в какое-нибудь обидное место.

Ярким солнечным днём, в обеденное время, на Третьей точке я изо всех сил пытался отмахаться от осы, настойчиво пытавшейся забраться в банку тушенки, разогретой закопченными руками Миши Мампеля. Меня выводила из себя природная навязчивость ядовитого насекомого.

- А ты попробуй с ней вежливо. – Сержант Манчинский сделал еле уловимое движение ладошкой в воздухе и вкрадчиво произнёс:

- Киш. Киш, пожалуйста.

Оса развернулась в воздухе и улетела прочь.

- Саня, да ты – маг какой-то! – Восхищённо произнёс чумазый Орлов.

Мне тоже захотелось сказануть что-нибудь умное, я произнёс цитату, не помню из кого, зато очень близко к тексту:

- Для того чтобы идти, недостаточно иметь ноги. Нужно уметь ходить. Для того, чтобы прогнать осу, недостаточно иметь руки. Нужно уметь прогонять.

- Она усвоила: «Слушайся командира. А то всё будет так, как он сказал». –Манчинский многозначительно поднял вверх указательный палец.

- Пацаны, расскажу анекдот на тему ос. – Орёл поднялся с ящика и принялся разыгрывать спектакль в лицах.

- В грузинской школе учитель задал классу вопрос:

- Дэти, скажитэ, што такое «ос»? Биджо, ти скажы.

- Ос – это балшой полосатый мух.

- Нэт, Биджо. Ос – это воображаемый линия, протыкающий планэт Земла с Северный полюс да Южный.

Андрюхин анекдот натолкнул меня на размышления. Из-за сочетания персонажей дети-осы, я вспомнил, как в далёком детстве однажды вступил в простое человеческое общение с «большими полосатыми мухами». В возрасте четырёх лет, в компании самых лучших друзей задумал я пообщаться с семейством неодомашненных ос, которые устроили себе гнездо на территории нашего детского садика. Во время одной из прогулок на свежем воздухе мы обнаружили пару бетонных плит, брошенных строителями на произвол судьбы, и вросших в землю под воздействием оного произвола. Наше внимание сфокусировалось на небольшом облаке забавных созданий, которые толклись над входом в норку, уходящую под старую строительную конструкцию. Поскольку раньше такого явления природы нам наблюдать не приходилось, мы приняли опрометчивое решение исследовать его основные свойства. В качестве инструмента исследования, а заодно и средства общения с забавными козявками, мы подобрали несколько деревянных дубин и попробовали постучаться во входную дверь подземного осиного штабика. Поскольку нас было много, и мы были очень дружные ребята, стучать начали все одновременно. Осы оказались негостеприимными и весьма превратно истолковали появление незваных гостей. Из-под плиты выскочил нормальный такой рой и предложил перемахнуться толпа-на-толпу. Мы попытались отбиться от них дубинами.

Кто-нибудь пробовал сражаться дубиной против разъярённой осы? Я пробовал. Дубина у меня была хорошая и крепкая, однако бой мне пришлось проиграть, несмотря на явное превосходство в весовой категории. Я видел, как на меня спикировало полосатое чудовище. Мне почти удалось засандалить ему дубиной по башке, однако в последнюю миллисекунду чудовище облетело моё орудие и шмякнулось своей толстой полосатой задницей прямо под мой левый глаз. Я выпустил дубину и припечатал гадину к своему лицу.

- Ну так, дык так, - подумала оса и напустила своего яду именно в то место, к которому я её придавил.

На мои неистовые завывания сбежались воспиталки со всей детсадовской площадки. За ними прибежал завхоз Антоныч и поварихи с кухни. Антоныч подхватил меня на руки, поварихи вылили в осиную норку ведро кипятку и густо посыпали окрестности хлорной известью. На этом тесное общение с природой было мною было закончено, не столько из-за вонизма хлорки, сколько из-за вердикта, который поставили в местной амбулатории: - «Ещё один укус любого ядовитого насекомого и будет ребёночку задница».

В тот раз задница ребёночку всё-таки настала, почти в прямом смысле этого изысканного слова. Она фактически воплотилась там, где в прежние годы наблюдалось лицо. Осиный яд угодил ровно в глазной нерв, из-за него меня раздуло, как новогодний шарик. Раздутие зародилось в области головы, затем поползло вниз по организму. Когда оно доползло до того места, из которого произрастали ноги, фельдшерица попыталась снять с меня детские трусики. Подёргала их, подёргала, затем просто разрезала ножницами прямо на распухшем теле. Она уже присматривалась, как бы поаккуратней пробить мне трахею, чтобы дать кислороду доступ внутрь лёгких, если отёк квинке будет прогрессировать, однако, дырявить меня не пришлось по какой-то невероятной причине. В тот раз я просто чудом отбрыкался от летального исхода, но приобрёл жуткую аллергию на укусы насекомых. Медицинские работники утверждают, что ихние яды из наших организмов не выводятся, они там накапливаются. Не знаю, так это или нет, но мне было чётко объявлено, что каждый укус ядовитого насекомого может сделаться для меня последней грустной историей в моей весёлой жизни.

- Не жалей о прошлом, ведь прошлое не жалело тебя, - философски подумал я, но не стал смеяться на Зубе Дракона над Андрюхиным анекдотом. И ещё подумал с горечью: - Ничего бы не было, если бы не было всего этого. Вся проблема существования нашего мира в том, что он существует.

На высоте 2921, от рассвета до заката по нам стреляли душманские крупнокалиберные пулемёты. На пост по ночам периодически пытались проникнуть вражеские диверсанты с человеконенавистническими намерениями. Мы пеклись на летнем афганском солнце без кислорода, мучились от нехватки воды, нам регулярно приходилось шагать по противопехотным минам. А теперь, вдобавок ко всему, навалилась неумолимая стихия волосатыми щупальцами длинноногих коричневых ос. С грустью и тоской наблюдал я за укротительскими способностями Сани Манчинского, и пытался представить, что будет, если афганская оса не поймёт слова «киш», произнесённого на русском языке. Что будет, если одна из этих наглых полосатых тварей тяпнет меня, и я раздуюсь, как шарик? Ну, допустим, трусы на мне пацаны порвать сумеют, чтобы ими меня не разрезало надвое. А кто будет пробивать трахею? Сам я вряд ли справлюсь с этой задачей, но ни Орлу, ни Манчинскому не доверю эту процедуру в условиях горной войны, из опасений, что они подойдут к этому делу по-серьёзному. Скорей всего, зарежут меня, и «не дрогнет рука молодого хирурга», как поётся в известной песне.

По итогу моих размышлений получилось, что мне придётся бежать к Хайретдинову и орать: - «Товарищ прапорщик, спасите, меня покусали»! Я видел, как под душманскими пулями он скакал на скале, орал на вертолётчиков, хамил прямому начальству в штабе полка, но раненого Серёгу Губина в вертолёт определил. У меня были все основания полагать, что и меня Хайретдинов спасёт. Только было не понятно, каким методом. Антигистаминных препаратов у Хайретдинова под руками не было, а вертолёта можно было ждать долго. Наш полк в очередной раз ушел на боевую операцию в какие-то дальние горы, вся авиация 262-й ОВЭ поддерживала их с воздуха, а к нам вертолёты перестали летать. Мне оставалось крутиться, как уж на сковородке, чтобы отвертеться от «последней грустной историей в моей весёлой жизни».

54. Пятнадцать духов.

Август 1984 года незаметно и тихо подкрался летним утром к горе Зуб Дракона и застал меня на посту наблюдения. Бинокль в ту смену находился у Бендера, а значит не у меня. Приспособления для пристального внимания к горам я не имел, изо всех сил выполнял боевую задачу просто так - водил из стороны в сторону своим солдатским пятаком. Подобный ратный труд показался мне крайне неблагодарной работой, я скучал и думал всякую фигню внутри своей недавно вымытой головы.

В ходе усердного мыслительного процесса я пришел к выводу, что если бы мне дали задание написать сочинению на тему «Как я провёл лето», то в качестве основных занятий в тексте значилось бы удовлетворение примитивных животных потребностей: пить-есть-спать и ещё немножечко, чтоб не убили. При таком образе жизни мне срочно захотелось придумать чем мы отличаемся от обезьян. Путём включения максимальной умственной мощности я принял решение, что мы отличаемся от них способностью к творчеству. А что такое творчество? Это деятельность, направленная на создание культурных ценностей. После этой мысли мне захотелось создать какую-нибудь выдающуюся ценность.

Чтобы как можно сильнее отличиться от обезьяны, логично было нанести на базальтовую скалу барельеф в виде мудрого высказывания. С детства я знал, что дольше всех живут мысли, сказанные матом, но подобная надпись сократила бы мой интеллектуальный отрыв от приматов, а мне хотелось достичь противоположного эффекта. В конце нехитрой цепочки рассуждений я задумал сотворить на скале панно следующего содержания: изобразить Золотую Звезду Героя Советского Союза и выбить «в граните» надпись: «Здесь сражались за Россию» и далее перечислить фамилии гарнизона Третьей точки.

В качестве инструмента для ваяния эпического наскального барельефа я придумал использовать бронебойные сердечники от ДШК-КПВ и корпус от мины ПОМЗ. В порыве созидания я прошвырнулся по территории поста, осмотрел валявшиеся под ногами предметы. Некоторые сердечники от удара по скалам раскололись пополам, некоторые погнулись, некоторые сильно затупились. В течении какого-то количества минут я отыскал десяток острых, благо вокруг они валялись в бесчисленном множестве. Мне ещё подумалось тогда: нормально душманов снабжают, раз они столько карбида вольфрама накидали к нам на пост. Этот материал настолько дорогой, что фашистские танки, при нападении на СССР, в своём боекомплекте имели всего лишь пять бронебойных подкалиберных снарядов с подобной боевой частью. В «восьмидесятых» Китайская Народная Республика не экономила на душманах, поставляла им боеприпасы советского образца широким потоком, лишь бы нагадить нашей Стране.

Подобранные материалы я приволок к себе на Третью точку, высыпал возле большой скальной стенки, туда же подтащил ящик и уселся на него. Сердечники решил использовать в качестве зубила, корпус ПОМЗа – в качестве молотка.

За пару минут работы я выбил изображение Золотой Звезды Героя, на этом все десять сердечников затупились. Впереди у меня была ещё почти целая смена, спешить было некуда, я поднялся, пошёл по посту, подобрал десяток следующих, не затупленных «зубил». За время работы я обнаружил, что сердечники от КПВ обладали большей устойчивостью к затупливанию, нежели сердечники от ДШК. Поэтому я искал и собирал КПВ-шные.

В течение нескольких минут я затупил об скалу второй десяток импровизированных «кернов», поднялся, пошел за следующим. Так и ходил всю смену, собирал сердечники, разминал ноги, затем возвращался к «панно», садился на снарядный ящик и продолжал долбить.

К окончанию моего дежурства на скале наметилась надпись из выбитых точек:

Далее следовало превратить точки в канавки, чтобы получился барельеф, чтобы было на века. Но «на века» не произошло. Едва я приложил свежий сердечник к надписи и принялся постукивать по нему корпусом от ПОМЗ, из скал на Третью точку вывалился Комендант.

- Та-а-а-ак! Что за дятел у нас завёлся? Касьянов, опять ты?

Хайретдинов навис надо мной, я медленно встал с ящика перед старшим по званию.

- Какого хрена ты опять вытворяешь? Думай прежде чем молчать!

Как бы я не хотел сказать, но сказал так, как и не хотел:

- Историческое панно, товарищ Прапорщик.

- Что ты за солдат, Касьянов?! Дети обязаны расти, а тебя без присмотра даже на посту нельзя оставить. Все химики такие долбанутые что ли?

- Никак нет, товарищ Прапорщик. Не все. Я ещё не самый худший вариант.

- Значит так, Вариант. Собери всю эту херь, – Хайретдинов показал пальцем на горку затупленных сердечников, – и выкинь за бруствер, нахрен! ПОМЗ положи на место, и чтоб я больше не слышал никакого долбления! Ясно?

- Так точно. - угрюмо промямлил я и потянулся к сердечникам от КПВ.

- Тарищ Прапорщик! Духи! – Из скал на Третью точку выпрыгнул Бендер с искажённым от мужества лицом и биноклем в руках.

- Где? – Хайретдинов забрал у Олега бинокль, приложил его к своему лицу и навёл на тот склон, куда показывал Бендер.

- Вона, вона!- Бендер тыкал рукой по направлению к противоположному склону. – Где ручей, видите? Где вода. Они вдоль ручья на подъём идут. Пятнадцать рыл.

- Вижу. – Хайретдинов оторвал бинокль от глаз. – Касьянов!

- Я. – Я выпустил из рук только что собранные орудия труда.

- АГС к бою! Сам – за первого номера.

- Есть. – Ответил я и метнулся к АГСу. Откинул с бойницы масксеть, уселся

за АГС на колени. Меня теперь не надуришь, теперь я знаю, как надобно держать ноги.

- Манчинский, Гнилоквас! Ко мне, бегом марш! – Хайретдинов вызвал из СПСа отдыхающую смену. Саня и Миха с заспанными рожами воплотились на позиции по зову Командира.

- Гнилоквас, отвечаешь за пустые ленты. Как Касьянов отстреляет ленту, ты тут же её хватай и раскладывай на вот этот ящик. Понял?

- Так точно.

- Манчинский, будешь раскладывать гранаты в пустые звенья ленты. А ты, Гнилоквас, заскочишь на ящик и будешь вдавливать сапогами гранаты по ячейкам. Пальцы Манчинскому не отдави, но поспевай, прямо за его руками. Чтобы гранаты входили в звенья со скоростью, как вот он будет стрелять – Хайретдинов ткнул в меня пальцем. – Понятно?

- Так точно! – В один голос выдохнули Саня с Михой.

- Герасимович! – Хайретдинов повернулся к Бендеру.

- Я!

- Мигом беги в свой окоп, наведешь на духов снайперку и доложишь мне. Как только АГС откроет огонь, будешь валить всех, кто попытается в нас стрелять. Понял?

- Так точно!

- Выполняй.

Бендер растворился среди скал, через двадцать секунд до нас долетел его доклад: «Рядовой Герасимович к бою готов!»

- Касьянов, терь смари. – Хайретдинов нагнулся ко мне, приложил к своим глазам бинокль, навёл его через мою бойницу. – Противника видишь? Вон там один идёт в меховой шапке. В прицел смотри, видишь?

- Противника вижу. Шапку не вижу. У меня прицел слабей, чем Ваш бинокль.

- Хрен с ней, с шапкой! Главное, что противника видишь.

- Терь смари. – Хайретдинов убрал от глаз бинокль, начал показывать вытянутой рукой. – Видишь, где тропа выходит на более или менее чистое пространство? Видишь, где скал нету?

- Вижу.

- Выпустишь их туда. Выставишь дистанцию на прицеле 1300 метров и наведёшь в самого нижнего. АГС, когда стреляет, он подпрыгивает. Ты отстреляешь четыре гранаты и быстро! Рука уже – вот здесь, на подъёмном механизме. Быстро наводи в самый верхний разрыв, приподнимешь ствол и давай ещё четыре гранаты. И тут же опять приподнимешь ствол. Понял?

- Так точно.

- Вправо-лево будешь наводить по полозкам, АГС по ним скользит легко, ничего сложного нет. А вверх-вниз будешь маховиком подкручивать. И чтобы быстро, как Паганини на дудке, чтобы отстрелял все 29 гранат порциями по четыре штуки, но, звучать должно, как на одном вдохе. Понял?!

- Так точно. – Ответил я и положил левую руку на маховик подъёмного механизма, не отрываясь от прицела.

- Орлов!

- Я!

- Хватай все магазины в охапку и пулемёт. Твоя позиция вот здесь, – Хайретдинов показал на ящик возле одной из бойниц. - Чего бы не происходило, ты «кроешь» наш фланг, не даёшь зайти к нам с вертолётки. Ничего больше не делаешь, ни на что не отвлекаешься, только – фланг. Понял?

- Так точно.

- Та-а-а-ак! По местам. – Хайретдинов выпрямился, принял удобную позу, навёл бинокль на поднимающихся по склону душманов. – Приготовились. Касьянов… ОГОНЬ!

- ТА-ТА-ТА-ТА!!! – АГС выстрелил 4 гранаты. Я быстро крутанул маховик, приподнял ствол, примерно в то место, куда должны лечь разрывы.

- Бах-Бах-Бах-Бах! – Четыре черных облака ударили по тропе с фигурками душманов. Упреждение я рассчитал почти правильно, практически одновременно с четвёртым разрывом, снова вдавил гашетку АГСа.

- ТА-ТА-ТА-ТА!!! - ТА-ТА-ТА-ТА!!! - ТА-ТА-ТА-ТА!!! - ТА-ТА-ТА-ТА!!! - ТА-ТА-ТА-ТА-ТА!!!

Шестью порциями гранат я накрыл разрывами нужный участок тропы. Последние пустые звенья ленты звонко упали рядом с АГСом. Я сорвал вверх крышку ствольной коробки. Миха, как иллюзионист, одним рывком заменил пустую кассету на заряженную, подхватил куски пустой ленты и исчез из моего поля зрения.

- Хор-р-рошо! – Хайретдинов не отрывался от бинокля. Теперь ствол вниз и повтори всё с начала. Огонь!

Ещё раз я «проутюжил» тропу снизу-вверх. Миха снова, в мгновение ока, заменил кассету.

- Так. Терь делай вот что, – Хайретдинов ткнул меня рукой в плечо. Чтобы я понял, кому адресованы его указания. – Теперь одиночными. Выбирай какой-нибудь камень, за которым может быть укрытие и выстреливай гранату за него. Чтобы осколки на обратном ходу поразили всё, что укрыто за камнем.

- Дык я могу АГС на миномётное положение перекрутить. – Я оторвался от прицела, повернулся к Хайретдинову.

- Солдат, с-с-сука! – Хайретдинов так гаркнул на меня, что я тут же припал обратно к прицелу. – В бою, воин! Будешь делать то, что тебе приказал командир! Понял?

- Так точно.

- Повтори, что ты понял.

- В бою делать то, что приказал командир. – Промычал я, тыкаясь лицом в наглазник прицела.

- Вот так. Никакой самодеятельности! По одной гранате. Одиночными. Всю ленту огонь!

- БАХ!!! – АГС выплюнул первую гранату.

- Шандарах! – Граната ударила по склону.

- Хо-р-ро-шо. – Хайретдинов смотрел за результатами стрельбы в бинокль. – И пошёл. И пошёл. Огонь!

- БАХ!!! - БАХ!!! - Методично я наводил и стрелял, наводил и стрелял. Опустошил ленту, поднял крышку ствольной коробки. Миша рывком заменил кассету.

- Теперь так, – выдал очередное указание Хайретдинов, - эту ленту расстреляешь в таком же режиме. А потом будешь сидеть и наблюдать, ждать, пока я вернусь. Манчинский!

- Я!

- Держи бинокль. Стой вот здесь и просматривай поле боя. – Хайретдинов протянул Сане бинокль. – Я сейчас доложу «Графику» и вернусь.

Через несколько минут Хайретдинов доложил «Графику» о том, что гарнизон поста Зуб Дракона уничтожил 15 мятежников. После доклада Комендант вернулся на Третью точку и вставил мне моральный «пистон»:

- В бою, солдат, надо делать то, что хорошо получается. Врезал противнику с прямого прицела. Прошла подача. А ты ещё врежь. И ещё. А потом ещё. Проходит подача с прямого прицела – бей с прямого прицела. Пока его в кровавую лужу не превратишь. А если начнёшь умничать, менять прицел, переводить гранатомёт на навесной огонь, то дашь противнику время. Он откатится, замаскируется, заползёт в укрытие… А потом, ты сам себе в масксеть выстрелишь, если ствол задерёшь. Из-за этого тебе доска на башку свалится и будешь ты вошкаться, как свинья в берлоге. Не давай противнику этих секунд. Прошла подача – ввали ещё раз! Понял?

- Так точно. – Промычал я.

Затем Хайретдинов скомандовал «отбой», оставил наблюдать с биноклем Манчинского и удалился. Душманы не проявляли никакой активности, Комендант принял решение перейти на обычный режим несения службы. На том боевые приключения дня закончились.

До конца смены я шарился по посту, курил и переживал пронесшиеся передо мной события. Было очевидно, если бы Хайретдинов сам залез за прицел АГСа, то он отстрелялся бы точнее и быстрее, чем я. Ведь он командир взвода АГСчиков. При этом ему не пришлось бы никому ничего объяснять. Но тогда ситуация превратилась бы в такую, будто командир самоустранился. Он воевал бы один, а пятеро его подчинённых ковырялись бы в носу и не знали бы куда себя применить. Наш Командир наблюдал за полем боя, принимал решения и координировал действия пятерых амбалов (читай, измождённых бойцов). В результате действия оказались чёткими, быстрыми и слаженными, пятеро амбалов работали, как один механизм. По итогу боя, Хайретдинов раскатал пятерыми бойцами пятнадцать опытных Хисаракских душманов, да так славно, что те по нам не произвели ни одного выстрела.

И ещё одно обстоятельство оказалось для меня неожиданным. Хайретдинов сначала уничтожил противника, потом пошёл докладывать, а не наоборот. Ему за этот поступок могли дать взыскание, но он оценил ситуацию, понял, что пока будет докладывать, противник выйдет из зоны поражения. Поэтому Хайретдинов принял решение, поставил своим «амбалам» задачи, разложил действия каждого, как по полочкам, вступил в бой и разгромил противника. Потом пошёл докладывать.

В этом бою я первый раз увидел, как должен действовать настоящий командир.

55. Не годен!

Панджшер, Руха ущелье Гуват. Спуск с хребта к расположению нашего горнострелкового батальона.

Очередным жарким августовским днём наступила моя смена торчать на посту дневного наблюдения Третьей точки. Под масксетью маялся на снарядном ящике раздетый до фиолетовых трусов Гидроквас, я толкнул его в плечо, намекнул что его смена - кирдык:

- Ну что, ты уже собираешься?

- Ну, не то чтобы уже собираюсь… но уже собираюсь.

Миша почему-то не спешил завалиться в нелепой позе на пыльный песок спального СПСа. Он почесал скрюченными пальцами репу, поросшую курчавой редкой волоснёй, навёл на меня взгляд, полный надежд и вкрадчиво изрек:

- Димыч. Слышь? Давай что-нибудь захимичем?!

- А что есть?

На солдатском языке мой вопрос обозначал: – «Огласите, пожалуйста, весь список взрывоопасных предметов, из которых мы можем сделать себе развлечение».

- У нас нет того, чего у нас нет. Но у нас есть то, что у нас есть. Я видел, как ты спрятал трубки с фугасным зарядом от ОЗ-1.

Он ви-идел, ишь, какой молодец! Лучше бы вертолёт с харчами увидел. В первых числах августа 1984 года наш полк, в очередной раз, ушел на боевую операцию в какое-то дальнее захолустье Панджшерского ущелья. Не знаю, где именно полк воевал, потому что при моей должности и моём звании мне не доложили. Но из-за этой операции все вертолёты, как говорится, «ушли за дальний кордон». И оставили четырнадцать военных на горе Зубе Дракона без авиационной поддержки с воздуха. Это обозначало, что жрать нам сделалось нечего и жизнь наша сильно погрустнела. Настолько сильно, что я написал на эту тему «возвышенную поэзию».

Сижу я на горе в порватой майке

Советской Красной Армии сержант,

А-а-а, дайте пайки, поскорее дайте пайки!

Не может воевать без ней десант.

Всё это я подумал, но Мише говорить не стал, потому что мы с ним офигенные друзья ещё со времён Термеза. Мы подружились, будучи «чижиками только с поезда», а за время службы на Зубе Дракона сделались вообще как родные. Это касалось всех бойцов гарнизона, невзирая на сроки службы и национальную принадлежность. Служба на горе проходила в скотских условиях, при таких обстоятельствах люди либо становятся скотами, либо объединяются и преодолевают поступающие проблемы сообща. Нам повезло с Комендантом, мы объединились. По большому счету, Хайретдинов не делал ничего сверхъестественного, он просто соблюдал Устав и от нас требовал того же. Сам он Уставы знал от корки до корки, по окончании школы прапорщиков его попытался «зарезать» на выпускных экзаменах майор, который недавно не смог поступить в Академию, именно из-за уставов. Этот майор отказывался верить, что какой-то молодой татарин может знать Устав лучше него, он «гонял» Хайретдинова не за страх, а за совесть и поставил оценку «отлично» по окончании «допроса». Будущий прапорщик не просто знал Уставы, он по ним жил. Соответственно, его подчинённые жили точно так же, а это привело к тому, что каждый из нас нёс службу, отдыхал, получал воду и продукты питания так как положено, без какой-либо дискриминации или ещё каких-то заморочек. На Зубе Дракона все солдаты были равны, нам нечего было делить, нам не на кого было обижаться. Разве что на душманов, но мы их регулярно отоваривали то усиленными ручными гранатами, то из автоматов, то из АГСа. В такой обстановке ради друга настоящий боевой товарищ вполне готов пойти на риск, на подвиг и на всё что угодно, лишь бы не выполнять свои прямые служебные обязанности насчёт дежурства и наблюдения. Потому что дежурить скучно, а придуриваться весело.

В общем, сердце моё дрогнуло, мы с Мишей пошли к скалам, в которых я спрятал трубки с фугасными зарядами от ОЗ-1, вытащили из заначки одну трубу и разобрали. На свет Божий, а точнее, на кусок старой мешковины, высыпались серебристые цилиндры взрывчатого вещества.

Скорее всего это был ТЕН-гексогеновый сплав, бризантное взрывчатое вещество, а если так, оно должно детонировать от прострела пулей. Мы задумали воспользоваться данной особенностью доставшегося нам материала, начали прикидывать, какую бы скалу подорвать, но неожиданно вспомнили как весло падали с неба базальтовые булыжники после взрыва аммонала. Тяга к жизни - это рудиментарный животный инстинкт, но в нашем случае он сработал, и мы вернули взрывчатое вещество, как говорится, «взад». Надо было придумать какое-нибудь иное развлечение, я напыжился изо всех сил, но не смог ничего придумать, кроме философской фразы:

- Что есть мечта, если жизнь - это всего лишь набор биохимических процессов, протекающих в человеческом теле?

- А прикинь, Димон, у толстой осветительной ракеты, у пятидесятки, на корпусе есть поворотное кольцо. Видел?

- Видел.

- Если повернуть его влево, ракета взлетает выше, а если вправо - полетит ниже. А, как оно устроено? Как работает?

Если бы у нас на Зубе Дракона имелась библиотека, то я пошел бы занудно искать в литфонде «Руководство по 50-мм реактивному осветительному патрону дистанционного действия». Но нам даже харчей не завезли, не говоря уже про библиотеку, поэтому я согласился пойти и узнать путём вскрытия, то есть, естествоиспытания. Потому что свет науки несёт нас на светлых крыльях знаний к прогрессу и процветанию. Это сказал я. А Миша сказал:

- Ну, ништяк. Пойдём расковыряем одну.

Ковыряли мы недолго, устройство оказалось до слёз простым. В металлическом кольце конструкторы заложили дорожку из пороха. Если повернуть кольцо влево, дорожка сделается более длинной. Если повернуть в другую сторону, дорожка сделается укороченной. Чем длиннее дорожка, тем дольше горит порох, и тем дольше огонёк подкрадывается к вышибному заряду. Когда дорожка догорит до вышибного заряда, он отстрелит маршевый двигатель и вытолкнет осветительную ракету. Маршевый двигатель полетит дальше, потому что в нём ещё будет несгоревшее твёрдое топливо, а осветительная часть ракеты затормозится о воздух парашютом, повиснет на нём и будет освещать окрестности.

Постигли мы с Мишей устройство кольцевого замедлителя, почесали небритые репы. А дальше «шо»? Обратно ракету мы уже не соберём, потому что душманским ножом искромсали всю картонную трубку. Что теперь с ракетой делать, выкинуть, что ли? Кощунство какое!

А если не выкинуть, то тогда «шо»? Тогда оставалось повесить за парашют к маскировочной сетке и поджечь.

Парашют оказался у ракеты огромным, сделанным из тонкого, приятного на ощупь шёлка. Мы зацепили длинные стропы за масксеть возле подпирательной доски, неторопливо расклепали ПОМЗом трассер, пхнули горящий трассирующий заряд снизу под ракету. Там в тело ракеты, в алюминиево-магниевую спрессованную пудру, были вкраплены частички пороха, чтобы лучше зажигалось.

Ракета загорелась с полутыка и устроила на Третьей точке полномасштабный Везувий. Она не просто шипела, она клокотала, как кратер вулкана, дымила, как труба угольной электростанции, разбрасывала в разные стороны огромные яркие искры. Горящая магниевая смесь развила такую температуру, что казалось, сейчас расплавятся скалы.

В обычных условиях, с дистанции в километр, осветительная ракета кажется в небе блестящей и милой. А на шёлковых стропах в пункте наблюдения, она обернулась огнедышащим монстром, выжрала в окрестностях весь последний кислород, начала плавить вершину горы чтобы всосать в клокочущее жерло нас с офигевшим от ужаса Гидроквасом.

Из-за беснующегося на Третьей точке неистового жара, Прапорщик в своём СПСе проснулся. По понятным причинам он подпрыгнул с матраса, схватил автомат и, сломя голову, кинулся на Зов Везувия, то есть на его рев.

- Что, с-с-с-суки! Что опять натворили? – Хайретдинов выскочил из скал с автоматом наперевес. Хрен знает, может душманы выжгли Третью точку огнемётом, или фосфорной миной из миномёта.

- Да я… Да мы… - Мы с Мишей то появлялись из клубов дыма, то снова скрывались от взора Коменданта.

– Ракета, скотина… она сама воспламенилась, тарищ Прапорщик! - Я растёр ладонью копоть по грязной роже. А что я мог сделать? Надо же было узнать, как устроено замедлительное кольцо. Это же – тяга к знаниям, это святое. Вдруг Прапорщик поймёт и простит?

- Она сама? И стропами тоже сама к масксети привязалась? – Хайретдинов

водил стволом автомата вокруг нас. Вдруг это душманы привязали ракету, чтобы сделать диверсию. Сейчас «гитлер-капут» наступит этим душманам, если они ещё здесь.

Душманов на Третьей точке не оказалось, только мы с Мишей стояли в клубах дыма.

- Ты вредитель! Ты диверсант! Ты знаешь скока градусов развивает эта ракета, када горит? – Хайретдинов сделал выпад корпусом в сторону моей задымлённой фигуры.

- Так точно, тарищ Прапорщик. Три тыщи градусов.

- Три тыш-шы! ТРИ ТЫШ-ШЫ! Ты мне чуть пост не спалил! – Хайретдинов взметнул к небу руки. Вверх подлетел ремень автомата. Туда же, к небесам, Хайретдинов направил свои стенания.

- Суки! Сволочи!! Особенно, эти дармоеды в военкомате! Тыловые крысы! Кого в Армию призывают! Уроды! Психиатры, козлы вонючие!

Откричавшись в голубое Афганское небо, Хайретдинов опустил ствол автомата в землю и начал кричать на нас с Мишей, наклоняясь в нашу сторону всем телом.

- Как увидел специальность «химик» в личном деле, так сразу туда, в личное дело ему – НЕ ГОДЕН! Не годен к строевой службе! Крупными блин, жирными, нахрен, буквами! На всю страницу личного дела – НЕ-ГО-ДЕН! И на всю обложку красный штамп – НЕ-ГО-ДЕН! И пинком под зад его из военкомата! Под зад!

Хайретдинов развернулся и пошагал на свою Вторую точку. По ходу движения, в сердцах, он кричал на весь Зуб Дракона и половину ущелья Хисарак, отборными матюгами костерил работников военкомата, просмотревших такой сложный, клинический случай.

- НЕ-ГО-ДЕН! НЕ-ГО-ДЕН! НЕ-ГО-ДЕН! – Разносило эхо по ущелью Хисарак.

- НЕ-ГО-ДЕН! НЕ-ГО-ДЕН! НЕ-ГО-ДЕН! – Отзывалось в моей голове. Ей было очень жаль, что от Хисарака далеко до Центрального военкомата города Минска. С такого расстояния военный психиатр не услышал слова Коменданта и упустил возможность написать мне на всю учётную карточку – НЕ-ГО-ДЕН!

НЕ ГОДЕН!

56. Пикник со спецназом

В августе 1984 года на горе Зуб Дракона закончилась еда. Вертолёты очень долго не прилетали, следовательно, продукты питания не привозили. Такое положение дел случалось не впервые, но в предыдущие разы нас выручала жрачка, оставленная в духовском блиндаже. Консервы «Глобус», набросанные там грудой, были вкусными и питательными. Но не бесконечными. К августу 1984-го их запасы иссякли, но четырнадцать военных гарнизона поста Зуб Дракона жрать не расхотели.

На нудном, долгом и холодном ночном дежурстве я с голодухи думал про еду всякую фигню. Она полагалась нам ежедневно, ибо мы стояли на довольствии. Значит снабженцы должны были её нам сначала начислить, а потом списать. Мне было интересно, куда делась еда, если её списали, но нам не выдали? Такая хрень происходила на протяжении, как минимум, полутора месяцев. Если четырнадцать рыл умножить на 45 дней, получится невыданных 630 комплектов сухпайка. Почти тонна жратвы (882кг), полгрузовика ГАЗ-66. Куда всё это делось? Имелся явный повод для подозрений.

И, как говорится, не напрасно. Весной 1985 года в Рухе провели показательный суд. Нас, солдат и сержантов, туда загнали приказом, то есть, насильно. На том процессе осудили шестерых солдат из нашего полка за то, что они устраивали хищения продуктов питания, вывозили их из Рухи и продавали в дуканах Чарикарской долины. Главным организатором суд признал писаря из штаба полка. Но самый большой срок дали не ему. По образованию я химик, а не старший следователь, но всё же умею складывать хрен с пальцем. Судом было установлено (а значит это непреложный факт), что в полку действовала отработанная схема вывоза продуктов питания из Панджшера, а гнездилище данной деятельности находилось в штабе полка. Всем понятно, подневольный писарь-солдат не мог распоряжаться сотнями килограммов продовольствия, грузовиками и сетью дуканов. Такие вопросы мог решать лишь начальник соответствующего подразделения. Но суд признал организатором писаря, не начальника. И назначил самый маленький срок. Лично мне очевидно, что писарь был «пешкой», им прикрыли настоящего организатора-начальника, солдат согласился взять вину на себя, за это ему и дали по минимуму, полтора года, а бойца по имени Богдан осудили на шесть лет, почувствуйте, как говорится, разницу.

Если я ошибаюсь, то попробуйте объяснить, почему нашему гарнизону не выдали продовольствие. Предположим, две недели не было возможности доставить провизию на пост. Но потом такая возможность появилась, вертолёт прилетел. Почему же начальник не загрузил в него ранее не выданные нам комплекты сухпайков? Куда он их дел, списал? Ну да, понимаю. А физически куда дел? Писарю отдал? Очень смешно. А самое главное – незаконно.

После того как на Зубе Дракона закончились душманские консервы «Глобус», мы начали принимать в пищу всякую дрянь. Часть советского армейского сухого пайка составляли, «сухари обдирные». Были они настолько прочные, что, если положить такой сухарь себе на ладонь, а затем классическим прямым ударом заехать в лобешник любому военному, тот непременно сядет на штаны. А сухарь, скорее всего, не сломается. По большому счету, мне нет дела до прочности тех сухарей. Пока в них нету плесени. Но как только плесень заводилась в этой прочной субстанции, вытащить её оттуда не представлялось возможным.

Хранились сверхпрочные сухари в бумажных пакетах.

Подобная упаковка не защищала от влаги и прочего ненадлежащего хранения, соответственно, сухари массово портились. При попытке размочить заплесневелый сухарь в воде (по инструкции), вода с плесенью пропитывала оставшуюся условно-съедобную часть и превращала её в полностью несъедобную. То есть, по инструкции сухари использовать было невозможно. А что с ними делать? Зубилом выдалбливать плесень? Дык не выдали нам зубила, а доставленные на Зуб Дракона сухари не просто поразила плесень, она образовала зелёную крупнозернистую массу. Станет это кто-нибудь кушать? Пока в блиндаже лежали душманские консервы, почему-то мне не хотелось.

После того как полк ушёл куда-то на операцию вместе с вертолётами и консервы закончились, я приволок имевшиеся пакеты с сухарями, принялся сортировать. Самый страшный зелёный крупнозернистый яд сложил в отдельные пакетики. А то, что, более или менее, можно было морщиться, но жрать, запихал в другие.

Пакетов с зелёным ядом у меня получилось шесть. Самую страшную плесень я не выкинул лишь из соображений уважения к хлебу, отложил этот ужас в сторонку и уже собирался забыть, но тут ко мне неожиданно пришли пацаны с высоты 3070 (то есть, с поста №20) и попросили пожрать.

Ко мне пришли, потому что я дежурил на Третьей точке, а пацаны шагали по тропе с вертолётки на мой пост.

– Стой, кто идёт! – крикнул я, как положено.

В ответ услышал вопрос про еду. У меня имелись шесть пакетов с плесневелой трухой, я их показал. Пацаны сказали, что согласны это употребить в пищу и спросили:

- Чё за них хочешь?

Я сказал:

- Жить хочу. Если имеете «сигналки», то поделитесь.

У меня не было в мыслях устраивать торг, я бы отдал эти шесть пакетов безвозмездно, но они сами спросили, что мне надо. Нам самоходка пожгла все сигнальные мины, когда стреляла по нашему посту, а мне его оборонять надо было и в ночное время тоже.

Ни торга, ни препирательств у нас не произошло, пацаны молча забрали плесневелые сухари и ушли на свой пост. Через полчаса вернулись и вручили мне две с половиной заводские упаковки сигнальных мин. А я с ужасом подумал, раз люди собрались жрать такое безобразие, между прочим, опасное для здоровья, то, значит, им хуже, чем мне. А если это так, то к моим 882-м килограммам невыданного сухпайка надо добавить столько же. Его не выдали этим пацанам. То есть, с двух постов снабженцы украли грузовик сухих пайков. Родина произвела для нас жратву, военные водители отвезли её по минам и фугасам в Руху, рисковали жизнью, но доставили в пункт назначения. А мы, по итогу, остались на горе голодными. Настолько голодными, что сухари обдирные с плесенью обменивали друг с другом на сигнальные мины. И что в таком случае я должен был думать про снабженцев?

К счастью для нас, Родина производила не только сухари обдирные с плесенью. Кроме них у нас на Зубе Дракона завалялась пара ящиков со стеклянными литровыми банками. В них содержался комбижир, перемешанный с варёной капустой. Этикетка на банке гласила «Щи армейские». Теоретически, эту субстанцию можно было скушать, то есть, пожмякать зубами в ротовой полости и проглотить внутрь туловища. Сильно большого вреда организму это не должно было причинить, ибо снадобье не токсичное. Но, бесполезное. То есть, ни вреда, ни пользы человеку от него быть не должно. Комбижир промышленность изготавливала из химически устойчивых насыщенных парафинов, которые не вступают в реакцию с ферментами нашего организма. Такая «еда» была прямая, как дышло, что вошло, то вышло. Ну и капуста тоже особой пищевой ценностью не обладала, особенно варёная. Казалось бы, зачем пытаться проглотить такое варево? Ответ простой - солдату надо что-то жрать, он не может долго протянуть на одной плесени, её требовалось чем-то закусить. Однако наукой достоверно установлено: пытаться употреблять «Щи армейские» – это бесполезное времяпрепровождение. И отвратительное, насчёт вкусовых ощущений.

Как эти стеклянные банки не расколотили при разгрузке, я не знаю. Наверное, экипаж вертолёта с бортовым номером 96 привёз их и разгрузил по-человечески, с рук на руки, а не с высоты птичьего полёта на минное поле. После разгрузки мы вскрыли одну банку, попробовали содержимое, пришли к выводу, что пока имеются душманские консервы, то щи жрать невозможно. Не, ну тоже прикол! Духов снабжали так, что консервы горкой валялись в блиндаже. А солдата Советской армии как? Что это за херня?!

В такой военно-политической обстановке к нам на Зуб Дракона прибыла толпа странно обмундированных пацанов. Они вылезли к нам на пост во второй половине августовского дня, из скал, со стороны полка, расположились и сказали, что переночуют, а утром пойдут дальше. Какую задачу они выполняли, мне, как всегда, не доложили. В последствии я так и не узнал, куда их гоняла фронтовая судьбина, обратно они выходили не через Зуб, поэтому, где были и что делали, мне рассказать не смогли.

Их форма отличалась от нашей, на всех были выцветшие хэбчики с карманами, на головах - кепки с пуговкой сверху.

Между собой мы называли такую форму спецназовской, соответственно, пацанов называли спецназовцами. По возрасту они были, как мы и являлись солдатами срочной службы. Во главе взводов у них стояли офицеры, в замыкании - большой лохматый пёс по кличке Душман. Логика присвоения клички мне была понятна, а смысл поступка не очень, я решил прояснить тему, задал пацанам вопрос:

- Зачем вы таскаете за собой это лохматое чудовище?

В ответ услышал единодушное многоголосие:

- Да не, ты чё! Душман шарит!

- Да он по горам, как электровеник шпарит!

- Он душманов за версту чует!

А дальше понеслись рассказы о том, как он мины в толще литосферы вынюхивает, вертолёты в грозовых облаках разглядывает, чуть ли не кипятком отливает, золотыми слитками личинки откладывает и фиалками в разные стороны ароматы испускает. Слушал я всю эту бредятину и почему-то никак не мог вспомнить, когда в прошлый раз видел грозовые облака в прозрачном Панджшерском небе.

В тот час шла смена моего дежурства, я сидел, дежурил, смотрел по склонам, контролировал подходы с вертолётки. Понятное дело, выходки Душмана мне тоже пришлось наблюдать, хотел я того или не хотел.

Развитие драматургии дня продолжилось тем, что Душман на Третьей точке оказался не один. Одну кудлатую собаку я как-нибудь смог бы потерпеть, но кроме этого лохматого чудища в дело вступила Тяжелая Артиллерия в лице сержанта Манчинского. Старший третьей точки гордо восседал на зелёном ящике и попирал своими стопами россыпь расклёпанных «трассеров». Для тех, кто в бронепоезде, для тех, кто не втыкает, поясню, что капсюль в такой гильзе остаётся целым. Он не пробит бойком, этим патроном выстрел не производился, внутри остался заряд гремучей ртути, а он нехорошо реагирует на сжатие. Наш начальник точки, товарищ Манчинский, взял в руки топор, поднял с земли расклёпанный «трассер» положил его на камень и начал от нехрен делать постукивать обушком по «жопке» гильзы.

- Тук-тук-тук!

Донышко гильзы начало сплющиваться под ударами обуха. А в сплющенном донышке выдувался назревшим прыщом непробитый капсюль.

- Бах! – В конце концов выстрелил капсюль, и полетел в хаотически выбранном направлении с мелодичным звоном: - Дз-з-з-з-з!

Нормальный человек должен в такой ситуации сказать: - «Ой!», и быстренько бросить топор на землю. Потому что люди кругом, можно уязвить кого-нибудь. Но сержант Советской Армии, охреневший на Зубе Дракона от Зуба Дракона сказал: - «Ага, бля!». И поднял следующий патрон с расклёпанным «трассером».

А дальше в окрестностях начал, как говорится, «раздаваться топор дровосека»:

- Тук-тук-тук! Бах!!! Дз-з-з-з-з!

- Тук-тук-тук! Бах!!! Дз-з-з-з-з!

Весёлый прикол продолжался до тех пор, пока не превратился в грустный. Очередной капсюль угодил мне в кисть правой руки аккурат между средним и безымянным пальцами.

Хорошо, что не в глаз, ибо удар был настолько сильный и болезненный, что я начал приплясывать и завывать от боли. Пёс Душман задрал голову в сторону подпёртой доской масксети и принялся завывать вместе со мной. В приступе вокального экстаза я замахнулся сапожищем, решил дать пинка, как собаке, чтобы не дразнилась, чума хвостатая. Но спецназовцы начали стыдить меня:

- Да как ты мог! Душман тебе сопереживает!

Пока я выл и прыгал под масксетью, Манчинский метнулся на Вторую точку за перевязочным пакетом. Он выскочил через бойницу АГСа и понёсся вдоль скалы к окопу Бендера, схватил там ИПП, побежал обратно тем же путём. Бежал-бежал, торопился-суетился, в результате грохнулся. Да не просто грохнулся, а поехал на пятой точке по склону до кучи пустых консервных банок, влетел в них. Банки покатились. Манчинский на этом «роликовом подшипнике» преодолел метров десять вниз по склону, как положено, с грохотом, звоном банок и русскими матюгами. А пёс по имени Душман в это время сопереживал мне и скулил во всё собачье горло под масксетью. Хоть бы фамилию спросил, кто там, за бруствером хулиганит, тоже мне, сторож!

Манчинский кое-как остановился на гадских банках, чуть на минное поле не выкатился. Поднялся, отряхнулся, выматерился пуще прежнего и начал подниматься на пост.

Пёс по имени Душман проигнорировал и это движение.

Манчинский подобрался к бойнице АГСа. Собака по имени Душман не отреагировала и на это тоже. Манчинский поднял масксеть, закрывавшую бойницу, пролез внутрь поста. Тут Душман прозрел, обрёл обоняние и слух, залаял и кинулся на Манчинского.

- Иди нахрен, дурак! – Сказал Манчинский и толкнул Душмана в рыло локтем. Душман всё осознал и немедленно пошёл, куда послали.

- Пацаны, что это у вас за собака? – Я перестал прыгать. – Зачем это тупое существо вам нужно в горах?

- Да, не! Да, ё-маё! Да это – суперский барбос! Он за версту всех чует. – Был дан мне ответ.

Ыгы, я только что видел, как он чует. Пока в СПС не ввалишься, он ничего не видит и не слышит. А если ввалился, то дай ему с локтя в рыло … и всё, и кончится сторожевая собака. Никакого толку от неё, только вой, шум и демаскировка позиции.

Доставленным перевязочным пакетом Манчинский замотал мне руку. Кисть распухла. Саня сделал сдавливающую повязку. Потом пришла ночь и все отрубились. Моя смена была дежурить, я не спал, а рядом со мной не спал один из спецназовцев. Он дежурил от их подразделенья, а я от гарнизона Зуб Дракона.

Как только окружающие угомонились и захрапели, пацан выкатил мне предложение:

- Ты раненый. Давай обезболим?

- Давай. А чем?

Спецназовец вытащил откуда-то сигарету, грит:

- Тут на всех не хватит. А тебя точно надо полечить.

Сначала я не понял, о чем он, потом до меня дошли смутные предположения, я поколебался немного – на посту, всё-таки.

- Не откладывай на завтра, его может не быть. – Сказал пацан и тем развеял мои сомнения. В самом деле, кто на нас дёрнется? На такую толпу? В общем, я согласился.

Пыхнули мы со спецназовцем, он «забычковал пяточку» в горку пороха, которая ждала, когда нас пробьёт на приколы. Порох загорелся, зашипел, осветил Зуб Дракона и Панджшер чуть ли не до выхода в Чарикарскую зелёнку. Конечно же, душманы ни о чем не догадались, как и про собаку. Раньше на Зубе Дракона собака не лаяла, а теперь лает. Духи не допрут, конечно, что к нам на Зуб кто-то пришёл с собакой. Тупые дехкане, чё возьмёшь?

Тем временем нас обоих пробило на пайку. Вежливо и культурно я спросил пацана:

- А чё жрать-то будем?

- Не знаю, как у вас, но у нас тоже не знаю. – Вполне закономерно ответил обкуренный пацан. В этот момент я вспомнил о стеклянных банках с комбижиром и выступил в роли хлебосольного хозяина:

- Щи армейские будешь?

- Я сейчас, как паровоз, я сейчас даже торф буду. – Ответил пацан и заржал, как беременный павиан.

С этого начались наши приколы. Пока я возился с душманской сковородкой, пристраивал на трёх камушках, накладывал капусту с комбижиром, сыпал в неё душманскую серую муку и разжигал колбаску аммонала, из нас двоих попёрла «изящная словесность»:

- Сколько волка не корми, он всё равно в горы смотрит!

- Сколько волка не корми, столько дней он не ест!

- Сколько волка не корми, он всё равно подохнет!

- Сколько волка не корми, у ишака всё равно хрен толще!

Мы ржали, как дурные и демонстрировали народную мудрость: «Ничто так не выдает человека, как то, над чем он смеётся». На наше счастье сон у наших товарищей был богатырский, у душманов тоже. Нас никто не побеспокоил. В ночной, как говорится, тишине, зажженный под сковородкой аммонал засвечивал мне пламенем глаза, я не видел, что делается в сковородке, левой рукой держал её за ручку, правой забинтованной пытался перемешивать варево. Боли в травмированной кисти я не чувствовал, орудовал ложкой, как дирижер лопатой. В результате бинт на руке пропитался комбижиром, обмундирование моё покрылось варёной капустой, мешанина в сковородке перегрелась, задымилась и пустила отвратительную вонь. Пацан оценил мои старания:

- В твою честь могут назвать улицу! Жалко, люди всё равно не будут знать, кто ты.

Он сказал и принялся ржать, как в последний раз, я помогал ему изо всех сил. Ночь была темна и безветренна, а на высоте 2921 ярко горел аммонал, по окрестностям распространялась вонь от пригоревшего комбижира и дикий хохот. Спецназовец и горный стрелок устроили пикник на природе, жарили щи армейские с душманской мукой.

Кое-как приготовили и выжрали на двоих первую порцию. Пацан грустно подвёл итог:

- Поздно пить воду, когда она закончилась.

Мне показалось невозможным бросить его в таком состоянии, я затеялся готовить второе блюдо из тех же ингредиентов. Спецназовец дал оценку и этим действиям:

- Мужик это не тот, кто жарит мясо, а тот, кто может подготовить его к жарке.

После приготовления второй порции в стеклянной банке осталось капусты слоем на два пальца в толщину, но пацан сказал, что он больше не паровоз и не хочет торфа. Банка с остатками капусты осталась стоять на камне.

Через какое-то время нас сменили, мы заползли в СПС и отключили сознательность.

Поутру меня растрясли мои дорогие товарищи и выпихнули на пост. Спецназовцы к тому времени ушли на своё ответственное задание, а я остался один грустить на Третьей точке. Долго ли грустил, коротко ли, но в конце концов разглядел на скале открытую банку. В ней неожиданно обнаружил комбижир с капустой, слоем на два пальца, и толстых черных муравьёв – на три. Эти гады воспользовались моим беспомощным состоянием, пока я спал, и с особым цинизмом надругались над моим хавчиком. То, что хавчик был условно съедобный, это другой вопрос, это не их, как говорится, собачье дело. Их бесцеремонность вызвала у меня возмущенье. Хрен бы с ним, если бы стащили пару вонючих капустин и сволокли в свой хренов муравейник. Им бы до весны хватило, а нас бы не сильно обездолило. Но зачем загаживать всю банку? Еда поганая, но она наша, какая ни есть, но еда. А что мы будем делать после того, как она закончится? Так что, надо было экономить, но муравьи испортили остатки пищи. За это я решил покарать их суровою карой, засыпал банку под завязку песком, чтобы муравьи не разбежались, они через песок плохо бегают. Затем взял алюминиевый детонатор, который мне сапёр Сеня оставил от своих щедрот. Нацепил его на кусок ОШ (огнепроводного шнура). Обжал внутри своей головы зубами, засунувши детонатор себе в рот. Во время этого действия я умилялся собственной крутости и сожалел, что меня не видят мои одноклассницы. Созданную зажигательную трубку засунул внутрь банки сантиметров на десять, поджёг шнур от бычка, поставил банку на камень, отошел на несколько метров и расположился на зелёном ящике, как в зрительном зале. Пока шнур горел, я пыхтел окурком и гордился собственными сапёрскими способностями.

Детонатор, гад, долбанул с необоснованным остервенением и разнёс банку в клочья. Комбижир с песком и муравьями веером полетел в разные стороны. И в мою в том числе. Не успел я как следует испугаться, мне под левый глаз прилетел ком комбижира, перемешанного со подохшими в нём муравьями и издал противный звук:

– ШМЯК!!!

Хорошо, что без стекла, хорошо, что не в глаз!

От звуковой волны детонатора из СПСа выскочил Манчинский:

- Что, обстрел?!

- Не, Саня, всё нормально. – Я растёр рукавом комбижир с муравьями по чумазому лицу и успел подумать: - «Всё-таки, блин, хорошо, что одноклассницы меня не видят».

- Что у тебя с харей? – Саня спросонья никак не мог понять, что произошло.

- Я банку разбил… нечаянно. Испачкался немного. Иди спи, всё нормально, пикник закончился почти без потерь, не считая мелкого морального ущерба.

57. Овезберди

К середине августа 1984 года наш пост № 12, Зуб Дракона, приобрёл славу самого воюющего поста в нашем полку. Причин было несколько. Первая и самая главная - непосредственный контакт с ущельем Хисарак, близость кишлака Хисарак и общее направление ущелья к границе с Пакистаном.

На противоположном берегу реки Панджшер, напротив Хисарака, обосновалось ещё одно вечно воюющее ущелье, под называнием Пьявушт. В нём тоже располагалось несколько кишлаков, в тех кишлаках также ошивалось некоторое количество мужиков, вынашивавших нехорошие планы. Но Пьявушт не такое глубокое ущелье, как Хисарак, не такое извилистое и не такое длинное. И направлен Пьявушт к Салангу, а не к Пакистану. Саланг, как бы, тоже ничего, тоже стратегически важный объект, но снабжение душманов боеприпасами, оружием, рекрутами, баблом и наркотой шло из Пакистана, а не с Саланга. Саланг обороняли наши войска. Периодически пьявуштские бандюганы, совместно с хисаракскими уродами забегали к Салангу с намерением устроить диверсию, но получали отпор и сваливали обратно в Пьявушт и Хисарак. Поэтому на посту № 15, расположенном над Пьявуштом, тоже периодически возникали заварушки и веселушки. Пятнадцатый пост тоже нормально воевал, но Зуб Дракона, всё-таки, воевал круче, потому что Хисарак круче Пьявушта.

В силу изложенных причин, как говорится, «однаждЫЙ, когда в юности я был вьюношей», притопал к нам на Зуб Дракона караван. Хайретдинов, как обычно, разгрузил с пацанов военное имущество, выделил час на отдых, а затем, засветло отправил всех «караванщиков» обратно, в полк. Пацаны поднялись с тёплой афганской земли, обтряхнули её частички со своего обмундирования и «намылились» неспешно канать вниз. Все, кроме одного. Он тоже, вроде бы, поднялся, вроде бы, отряхнулся, но уходить не стал, а очень даже, наоборот, обратился к Хайретдинову человеческим голосом:

- Тарышш прапаршшык, я – рядовой Чарыев, в Ваш распоряжэний прибиль.

Хайретдинов, то да сё, радиостанцию включил, с «Графиком» перебазарил, и, в ответ, Чарыеву:

- Молодец, товарищ солдат! Я рад, что ты прибыл. Я оч-чень сильно рад! Маршируй на «Третий точка» под командование сержанта Манчинского.

Примаршировал Чарыев на «Третий Точка» и затеялся знакомиться. А чё нам знакомиться? Рожи друг друга сто пятьдесят раз видели. Он вот-вот уже на дембель собирался пойти той осенью. Через месяц-другой можно было запускать в воздух осветительную ракету, орать в афганское небо: – «Дэмбэл давай!» Дембеля часто так делали, я даже видел, как они выкрикивали данную фразу на ракету, запущенную кем-то в стороне. Видимо, ими это воспринималось как маленькая частичка салюта в честь окончания срока их службы.

Офигенного знакомства с расшаркиваниями у нас не получилось. Мы расположились в тени под масксетью, взяли вонючие сигареты, закурили, - караван же пришёл, жрачки-курева притащил. Мы «кайфовали» и слушали Овезберди. Это такое имя у Чарыева. А чё, нормальное имя, туркменское. Пыхтел он в небо облачками дыма и самодовольно рассказывал:

- Я водытэл слюжу на кунг, которий батальонный кухня.

На фотографии командир роты старший лейтенант Рязанов, командиры взводов лейтенанты Маслов, Старцев, Алиев (без головного убора не знаю кто) на фоне кухни Третьего горнострелкового батальона на базе ЗИЛ-131.

Прикол той службы заключался в том, что, даже если наш батальон уходил в горы на операцию, то в «располаге» всё равно оставалась приличная толпа народу: наряды, шмаряды, дневальные, хреняльные, хромые, косые. Их всех требовалось кормить, а повару практически без разницы, на пятьсот рыл готовить, или на пятьдесят. Палюбасу надо было встать ни свет, ни заря, воды в баки налить, сделать закладки, следить за процессом приготовления. А это обозначает, что повар не мог пойти в горы на боевую операцию. Если он уйдёт, то все хромые-косые будут сосать лапу, как мишка зимой в берлоге. Поэтому повар на войну не ходил. И Овезберди тоже. Куды ж он пойдёт-то? Батальонная кухня – это ответственный объект, а вдруг её надо будет перегнать куда-нибудь? Да и за ЗИЛом следить требовалось, ибо в армии всё, что не имело хозяина, бесследно растворялось. Сначала в неизвестном направлении растворялись катафоты, затем зеркала. В один из дней исчезали колёса. Так что от машины с батальонной кухней Овезберди нельзя было отлучать. А он зачем-то припёрся на Зуб Дракона. Что за фокусы? От нехрен делать, что ли?

- Каптан Суханаф знаи-и-ишь? – Ответил Овезберди на вопрос «что за фокусы?».

- Ну, да-а-а, замполит батальона.

- Я иму морда биль.

- Нахрена? С ума ты сошёл что ли, бить капитана по морде? – Я аж присвистнул от услышанного. Капитан Суханов в полной мере соответствовал своей фамилии, был сухонький такой, поджарый, неогромного такого росточка. Казалось бы, бей, не бойся, он тебя не одолеет. Но… НО!!! Он служил в капитанских погонах на должности замполита батальона.

- Слышь, братан, лучше бы ты мне по пятаку дал. Я бы дал тебе «отбратку» и нормально бы развлеклись. Зачем ты капитана бил? Заняться больше нечем на походной кухне?

- Э-э-э-э, нармалний! – Овезберди лежал в тени и улыбался. – Любой мужик мало-мало морда бьёшь, зафтр лючший друк будэт.

- То есть, ты так налаживал дружбу с замполитом?

- Канэчн. Вот пасмотрищь, он моя будэт оч-щен силно уважаешь.

- Ну, ты даёшь, Овезберди! Ну ты отчудил под свой дембель! Замполиту батальона врезал по пятаку! Хорошо, что он тебя всего-то на Зуб Дракона отправил, а не в сапёрную роту!

После прибытия Овезберди, к нам прилетел на вертолёте волшебник и скинул на пост несколько мотков колючей проволоки. Комендант Зуба Дракона осмотрел вновь прибывшие материалы и поставил задачу:

- Герасимович, Касьянов, хватайте моток проволоки и волоките к блиндажу. Там будем использовать его по прямому назначению. А пока вы этот моток туда притащите, остальные, кто не ведёт наблюдение на постах, те похватают лопаты и в темпе вальса наставят столбиков, на которые потом подвесим колючую проволоку.

Задача была понятна, даже, как бы, сильно понятна. Взяли мы с Бендером сапёрную лопату, просунули черенок в один из рулонов, и потащили с вертолётки к блиндажу.

Эта хреновина с проволокой оказалась тяжелой, как триста тонн тротила. Пока мы тянули её по вертолётке, очень задолбались, а когда слезли с более-менее ровной поверхности на косогор, поняли, что сейчас вообще погибнем на трудовом посту. На косогоре то один из нас оказывался выше, то другой ниже. Моток проволоки регулярно съезжал по черенку лопаты и со всей дури колбасил по рукам стальными колючками. Они торчали в торце рулона, как вилка в заднице, с разгона вбивались то в моё предплечье, то в Олегово. Мы периодически вскрикивали дурным голосом «ой», и смотрели, как из рук течет кровь. Через несколько десятков шагов бобина своими колючками изранила нам все руки. Мы наговорили ей некультурных слов и бросили на тропу прямо с лопатой.

В состоянии сильной физической и эмоциональной мобилизации я применил максимальную умственную мощность и вспомнил армейскую пословицу о том, что круглое можно катить. Мы установили моток проволоки на тропинку, я поставил на него обутую в армейский сапог ногу и толкнул по тропе на Бендера, который отошёл на несколько метров вниз. Мы решили, что бобина докатится до Олега и он её примет.

В этот момент из скал появился Хайретдинов, и давайте попробуем угадать, что же он увидел? А увидел он, как один балбес толкнул в сторону другого балбеса огроменную бобину проволоки. Та покатилась, набрала первую космическую скорость, и начала подскакивать на ухабах.

- Лови её! Лови! – Заорал Хайретдинов.

Ага! Поймаешь её. И поскакала наша бобинка в заминированный Мариштан.

Хитрожопый Бендер, растопырил было руки, как вратарь в воротах, но неожиданно вспомнил, что ему нету ещё и шестидесяти. Дабы не погибнуть в столь ранней юности, он перепрыгнул летящую на него бобину. Ясный перец, что она просвистела под Олегом, слетела с тропы на первом же повороте и самовольно покинула стационарный пост боевого охранения Зуб Дракона.

- Безмозглые папуасы! Вам ничего нельзя поручить! – Заорал Хайретдинов.

- Да мы, да она… - Залепетали мы с Бендером в ответ. – Да Вы видели, какая она тяжёлая?

- Так, всё похрен! Отставить! Сейчас пойдёте за ней вниз с двумя вещмешками!

«Никчёмная ты моя, горемычная, беспросветная жизнь», – пронеслось у меня в голове. Повесив гриву, я почапал на Третью точку за пустым вещмешком.

- Димон, ништяк! – Встретил меня на Третьей Овезберди. – Паехали Мариштан!

Так понимаю, водитель ЗИЛ-131 умел говорить «поехали» и не умел говорить «пошли». А в этом была некоторая разница. Потому что там, внизу, нас ждала бобина колючей проволоки.

- Ты с ума спятил, Овезберди! Как же мы эту проволоку сюда притащим?

- Паехалы, Димон! Там винаград, абрикос! Фигня твой проволяка. Эт патом будэт. А сразу винаград будэм кушат Мариштан!

Угрюмо и набычено я потащил пустой вещмешок с Третьей точки к Хайретдинову. На ходу попытался сочинить какую-нибудь объяснялку, почему не надо ходить за этой гадской проволокой. Как же её нести-то? Вещмешок она проколет и вопьётся в спину своими колючками. Да она в вещмешок не влезет. Разматывать её из бобины внизу никак нельзя. Хрен скрутишь потом обратно.

- Димон, паехалы! – Восторженно бухтел мне вслед Овезберди. – Паехалы, не сцы!

Тем временем, ушлые душманы просекли движуху на нашем посту и решили дать нам под зад. Чтобы не повадно было.

Едва я спустился по тропе с Третьей точки на склон, обращённый к полку, из Хисарака начал долбить духовский ДШК. Если раньше духи стреляли одиночными, ну, максимум, могли запустить очередь в три патрона, то сегодня они разошлись не на шутку, и принялись колошматить длинными очередями. При таком плотном обстреле я подумал: - «Хорошо, что я свалил за склон. Хребет они не пробьют, меня здесь достанут». А духи творили что-то невообразимое.

- Ту-ду-ду-ду-ду!!! Та-да-да-да-да!!! – гремело эхо по горам. А по посту лупили крупнокалиберные пули:

- Чпок-чпок-чпок-чпок!!!

Обкурились что ли, черти бородатые?

В процессе этого обстрела одна пуля смачно врезала по скале, отрикошетила от неё, закрутилась, как циркулярка, и пошла вертикально вверх над постом, завывая как вьюга в стихах Александра Сергеевича. Обычно пули после рикошета разлетаются горизонтально. Они улетают от тебя, воют в воздухе, и этот вой потихоньку растворяется в далёких далях. А данная пуля пошла вертикально вверх. Сначала её вой затихал, затем она перевалила верхнюю точку траектории и пошла вниз. С нарастающим воем.

- Нифига себе! Будто по чьей-то смерти поёт, – подумал я.

- Товарищ прапорщик! – С Третьей точки раздался голос Манчинского. – Чарыева убило!

Конечно же, теперь ни о каком мотке проволоки не могло быть и речи. Мы все, кто был свободен от дежурства, кинулись на Третью точку. Может быть, ещё не убило, может быть, ещё можно спасти?

Когда прибежали, то стало понятно – уже не спасти. Пуля от ДШК влетела в бойницу АГСа, стукнулась в скалу, закрутилась с бешеной скоростью и попала Овезберди в основание черепа. Позвоночник превратило в белую труху и раскидало мелкими белыми крошечками по внутреннему убранству СПСа. Весь СПС оказался забрызган кровью и засыпан крошевом от позвоночника. Овезберди лежал на песке с разнесённым затылком, из жуткой раны на песок вылилась огромная лужа густой тёмно-красной крови.

«Ну, жопа! Полная жопа!» - Других слов я не подумал, потому что их не было. Лучше бы я согласился «поехать» в Мариштан. Мы бы с ним ушли с Третьего поста и пуля бы в него не попала. Пусть бы мы замучились поднимать на Зуб моток проволоки, но Овезберди был бы жив.

Почти мгновенно прибежал Хайретдинов с автоматом, скомандовал:

- Так, взяли бинт и перевязали его!

- Зачем, товарищ прапорщик? – Мы выкатили на Хайретдинова удивлённые лучпарики. – Бинты мёртвых не воскрешают.

- Знаю. А в штабе этого могут не знать. Скажут – хрен оказали помощь солдату, и он погиб от потери крови. Так что, бинтуйте. А я пойду по рации докладывать.

Манчинский разорвал ИПП, начал прибинтовывать на место практически оторванную от человека голову, я взял лопату и пустой цинк от АГСовских гранат. Вы не представляете, как воняет на жаре свежевытекшая из человека кровища. На неё тут же стали слетаться мухи и осы.

В полном офигении я собрал кровь Овезберди, набрал полный цинк. То есть, за пару секунд из него вылилось 5 или 6 литров, даже если бы его немедленно положили на операционный стол в реанимации, то никакие врачи ничего не смогли бы сделать. Тем более никто не смог бы соскрести со скал разбитый в мелкое крошево позвоночник.

С цинком в руках я горестно потопал с поста. Надо было похоронить кровь боевого товарища. Не оставлять же её мухам и осам.

Пока хоронил за постом кровь Овезберди, нечаянно столкнул с горы небольшой камень. Он полетел по склону, сорвал поставленную на растяжку гранату. Хлопнул запал. Я понял, что произойдёт через четыре секунды и залёг за скалу.

- Крррак! - Разорвалась стоявшая на растяжке «эфка». По звуку я понял, что стояла именно она.

После разрыва я встал из укрытия, вытянул в сторону поста шею с головой и крикнул на всякий случай:

- Пацаны, не стреляйте! Это я сорвал гранату!

Потом крикнул ещё раз, после этого взял лопату, доделал печальное дело и двинулся с лопатой на пост.

- А ну, стой, гад! Руки вверх! – Заревел из камней голос, который в Хисараке знали все. Потому что, это был голос Хайретдинова.

- Товарищ Прапорщик! Не стреляйте! Это я! – Какое счастье, что Хайретдинов задумал взять душмана в плен, а не пристрелить его. Если бы не это обстоятельство, историю про Зуб Дракона рассказывал бы кто-нибудь другой.

- Химик странный, опять ты?! От тебя одни неприятности! Как ты уже задолбал! А я думал – вот он, мой орден, вот он, мой пленный душман!

Потом за Овезберди прилетел вертолёт.

Штабные работники снова написали в посмертной записке какую-то ерунду. Ущелье Пьявушт находилось от нас за рекой Панджшер, Овезберди погиб не там, а на Зубе Дракона. И я не знаю, на сколько боевых операций он сходил за свою воинскую службу. На Зуб Дракона он пришёл с должности водителя походной кухни. И погиб…

Не представляю, что должен был чувствовать после этой истории капитан, замполит батальона. Ссылка бойца-водителя получилась какая-то неоправданно надёжная и жестокая. Надёжней, чем в сапёры.

58. По 17 лигорыл и в школу не пойдём

Редко бывало, чтобы весь личный состав Третьей точки сидел под масксетью и маялся от безделья. Обычно бойцы постоянно были заняты: то дежурством на посту наблюдения, то походом за водой, то с душманами сражались, то укрепрайон киркой и лопатой строили. На разгильдяйство времени было немного, но в один прекрасный августовский день вышло так, что мы с Мишей Гидроквасом и Саней Манчинским валялись на ящиках, томились от жары, и не знали куда себя применить. По удивительному стечению неустановленных обстоятельств, до компании к нам из спального СПСа выполз Андрюха Орлов. Он поднялся с четверенек, стряхнул с себя горную пыль и включил режим приколиста:

- Живёте тут, как свиньи в берлоге.

Эту мысль недавно высказал Хайретдинов, а пародировать старших по званию некрасиво. Любой культурный человек должен знать это с детского сада, во всяком случае я знал, потому ответил остряку-самоучке:

- Всё человеческое рано или поздно не по-человечески настигнет ум и сознание человека, а обезьяне этого не понять.

На мою реплику Орёл не обратил никакого внимания, видимо не понял кто кого кем назвал. Он обнаружил перед собой целых троих зрителей, занял центровую позицию под масксетью, и принялся лицедействовать в театре одного актёра.

- Слушайте прикол, пацаны! Када я до армии учился в «путяге» (путяга – народное название ПТУ), у меня был друган Вовчик. Осенью меня с ним, и всю нашу группу, отправили на картошку в какую-то деревню, а руководителем была матушка его кобылы, поэтому нам было всё по колено. Как приехали, мы сразу же набрали в сельпо две авоськи «Агдаму» по ноль-семь, и в первый же попавшийся вечер начали его употреблять. Засосали по стакану, засосали по второму, и тут захотелось нам танцев. А в нашей группе не было девок, ну и хренля там танцевать, друг друга за задницы держать под музыку? Это позор какой-то. В общем, девок нам захотелось. За ними надо было ехать, а с водительскими правами был только я. После второго стакана зрение у меня обострилось до орлиного, и я заметил рядом с соседним домом трактор с огромным силосовозом. В том доме жил мужик, он на этом тракторе работал. Не бухгалтером, а трактористом. Ну и пошли мы к мужику за девками. Налили ему стакан. Он накатил. Налили второй. А у него внутри уже поллитровка самогонки плюхалась. От «Агдама» он, как сбитый «мессершмит», спикировал пятаком в подушку. Пока пикировал, мы с ним добазарились за этот силосовоз. Он успел промычать: - «Шоб утром был под забором», – и воткнулся рогами в наволочку. Я залез за руль, пацаны набились в кабину и поехали в соседнюю деревню за девками. Пока ехали, ещё «Агдамом» шлифанулись. Приезжаем, а девки тоже насосались какой-то фигни, тоже сделались пьяные. Такие все стали на рогах и на измене. А тут мы на плацкартном тракторе подкатили и орём: - «Айда на танцы в соседнюю деревню!» Девки аж завыли от восторга. Набились к нам в силосовоз и покатили мы по раздолбанной дороге, по лужам и колдобинам. Нас с пацанами в кабине так матляло, аж «Агдам» из стакана расплёскивался, только половину можно было наливать. А девки в силосовозе за нами кувыркались - ноги выше головы! Визжали так, что нас за версту было слышно. С шумом и гамом приехали мы в соседнюю деревню, в клуб. Припарковались со всем триумфом, завалили внутрь, а у них, вот же хрень какая, магнитофон сломался - плёнку рвёт, музыку не играет. Всё, засада, приехали, танцев не будет. А у нас же «Агдам» и девки! Разве можно вот так всё бросить и пойти домой? Никак не можно. Оказалось, у них гитара в клубе была. Взял я тогда гитару и ка-а-ак залился! Как соловей. Как начал орать песни из «Машины времени»: - «Во-о-от, новый поворо-о-от! И мотор ревё-о-от!!!» - Орёл метнулся, уселся на зелёный ящик и начал прихлопывать себя по коленкам ладонями, отбивать такт музыки: - «Что он нам несё-о-о-от! Омут или брод»!

Голос у Андрюхи оказался высокий и красивый, почти как у Робертино Лоретти. Правда, владеть им он не умел, но тексты песен кричал громко. Допускаю, что Андрюха смог бы перекричать Робертино, но перепеть – исключено. Хотя бы потому, что нотной грамоте обучен не был, аккорды брал примитивные, и к тому же на посту Зуб Дракона гитара не была предусмотрена штатным расписанием. Поэтому Орёл орал перед нами, как говорится: «без онсамбля».

После громкого исполнения песни Андрюха продолжил основную канву деревенской эпопеи:

- А мы же только что мотором на тракторе ревели на весь колхоз и девки верещали за версту. Дык в клуб сбежалась вся деревня: и пьяные, и сильно пьяные. Мы танцы такие устроили, такое буги-вуги, что вся деревня стояла на ушах. Как говорится, танцуй, будто никто не видит, пой будто никто не слышит. Через какое-то время я понял, что если буду петь достаточно долго, то умру. Короче, решил сделать перерыв. И тут все полезли ко мне со стаканом, захотели накатить с гитаристом. Девки на брудершафт, пацаны за уважуху. Тогда я второй раз ка-а-ак залился! Теперь уже «Агдамом». Со всеми девками пересосался, «Агдаму» набулькался, а ещё же домой надо было как-то возвращаться, а права были только у меня!

Слушал я Орла и удивлялся, зачем ему в таком состоянии потребовались права? Чтобы милиционерам отдать? В той ситуации лучше было их заранее спрятать и никому не показывать. А кроме того, у меня перед глазами всплыли картинки из моей собственной поездки «на картошку». Практически так всё и было, как рассказывал Орёл. «Фаустпатроны», девчонки, танцы, не очень исправный магнитофон в клубе.

«Фаустпатроном» в те времена называли толстостенные бутылки из тёмно-зелёного стекла емкостью ноль-восемь литра. Внутри находился напиток, в котором спирта содержалось столько же, сколько сахара.

Либо 16х16, либо 18х18. Такие напитки за формулу спирт-сахар называли термином «квадрат». Похмелье от «квадрата» приключалось страшное, поэтому нормальные пацаны впитали наставление старших поколений и полюбили пищевые продукты с низким содержанием сахара и высоким содержанием спирта. Вот Орёл и говорил про «Агдам». Очевидно, что в этом вопросе он был просвещен более, чем в ПДД.

С ранней юности я, как химик, понимал, что самую большую угрозу для моего организма представляют не жиры, не белки и не углеводы, а спирты. Как химик художникам, я вам скажу, чисто по секрету, что ещё в десятом веке Авиценна заявил: - «Не бывает ядовитых ядов и лекарственных лекарств. Яд и лекарство – это одно и то же, вопрос всего лишь в дозировке». В этом деле Авиценна является безусловным авторитетом по сегодняшнюю пору, и, между прочим, написал «Канон врачебной науки». С его подачи студенты химического факультета БГУ имени В.И.Ленина подошли к вопросу дозировки со всей полнотой ответственности. Для определения количества активных веществ, поступающих внутрь человека с пищевыми продуктами питания, мы разработалиспециальную единицу измерения «Лигорыл». Исчисляется она по формуле: количество литров этилового спирта умножается на его концентрацию в продукте, выраженную в объёмных процентах, затем полученное значение делится на количество пьющих рыл. Сокращённо Лигорыл выражается так:

Литр * Градус / Рыло (литр, на градус, на рыло).

Единица получилась весьма удобная и информативная. После небольшой серии лабораторных экспериментов мне удалось установить, что лично я от семнадцати лигорыл делаюсь пьяным, от восемнадцати пою, от двадцати хожу по синусоиде, а двадцать два лигорыла вызывают у меня полный отрубон. То есть, если я натощак в одно лицо откушаю поллитровую бутылочку водочки, то следующая рюмка объёмом 50 мл срубит меня с копыт. Эти знания стали революционным прорывом в жизни человечества, по значимости сопоставимым с изобретением колеса и приручением электричества. Без единицы «Лигорыл» все мучались в терзаниях и сомнениях.

В те времена в Советском Союзе у водки было всего два состояния: в магазине водка либо есть, либо её нет. Не могло быть так, чтобы студенты в общаге собрались скоротать вечерок и предложили бы: «Давайте накатим по три рюмочки «Столичной»? Этого невозможно было сделать, потому что ты мог прийти в магазин и не обнаружить там никакой «Столичной». Зачем ты будешь с дружбанами за неё договариваться? Однако советская торговля никогда не бросала нас на произвол судьбы, и мы точно могли рассчитывать, что не будем обречены вечером засыпать в трезвости и тоске. Что-нибудь советская торговля в магазин непременно должна была доставить. Загадка заключалась лишь в названии зелья. Легко можно было угодить в ситуацию, когда мы договорились испить по три рюмочки «Столичной», кто-то взял сброшенные в общак деньги, прилетел на крыльях любви в магазин, а там вступила в силу ситуация «водки нет». Водки нет, зато пиво есть. Или «Агдам». Или «Ркацетели». Что делать в такой ситуации? Бегать между магазином и общагой, метаться в нудных переговорах, договариваться по сколько рюмок пацаны захотят выпить «Агдаму»? А вдруг кто-то упрётся рогом и захочет испить кастрюльку пивка? Что в такой ситуации делать? По мобиле из магазина позвонить дружбанам было невозможно, потому что ни у кого в Союзе не было тогда мобилы, даже у самого Андропова. Тут и пришла к нам на выручку единица измерения «Лигорыл». С этого момента наступила полная прозрачность и ясность в этом вопросе. Переговоры по вечерам стали происходить в лёгкой и непринуждённой манере. Примерно так:

- Сколько брать?

- Давай, 20 лигорыл.

- Да, ну, не надо напиваться. Давай по семнадцать и по койкам.

- Тогда давай по восемнадцать. Поорём песен под гитару, а потом – по койкам.

После такой содержательной, насыщенной интеллектом беседы, любой сопляк шагал в магазин с карманом мелочи и сияющей улыбкой на устах. Он был твёрдо уверен, что вечер не пройдёт даром, даже если водки нет. Он пересчитает оговоренную цифру лигорыл либо в винный, либо в пивной эквивалент быстро, оперативно, почти без логарифмической линейки.

Пока я обдумывал всю эту важную научную информацию, Орёл устал махать руками, утёр рукавом гимнастёрки со своего подбородка слюни, набрызганные в порыве вещания, и удалился в СПС покемарить в отдыхающую смену. Саня Манчинский смахнул набежавшую от приступа ржачки скупую сержантскую слезу и полез похрапеть в другой СПС. Главное, чтобы подальше от Орла, иначе этот негодяй опять начнёт что-нибудь рассказывать, и тогда хрен уснёшь, а ночью на посту будешь спички себе вставлять в глаза, чтобы веки не закрывались.

После представления Орлова мне не хотелось смеяться, а грустно думалось в моей подстриженной башке, что, по большому счету, тут надо плакать. Что Орёл видел за свою короткую жизнь? Что он успел попробовать? Пять стаканов «Агдама» и пережмякать всех девок в деревне? Офигеть, достижение. А зачем это делать, какой в этом смысл, какое удовольствие? Он же был пьяный в зюзю, назавтра хрен вспомнил их имена. Да и женщина должна быть у пацана одна, и не взмыленная, а напомаженная.

После «представления» Орлова я подумал: - «Боже, кого в армию призывают - обнять и плакать». Пацан дожил до восемнадцати лет, а в его башке было пусто, как зимой в скворечнике. Он ещё не успел ничего ни понять, ни осознать, а его взяли в военкомате под белы рученьки и закинули на гору Зуб Дракона. Теперь он грязный, голодный и замученный постоянной жаждой ходит за водой по душманским минам и в него каждый день стреляет душманский ДШК, а когда он спустится с Зуба Дракона, его снова будут пинать узбеки. А впереди ещё полтора года горной войны. Доживёт он до дембеля?

59. Как профукать пулемёт

В августе 1984 года хисаракские душманы вели себя крайне вызывающе. Они каждый день обстреливали стационарный пост боевого охранения «Зуб Дракона», через день обстреливали из миномётов ППД полка и вообще припухли и оборзели, как говорилось у нас в батальоне. Их борзое поведение убедительно отразилось в выписке из Журнала Боевых Действий от 25 ноября 1985 года, сделанной старшим лейтенантом Денисовым Сергеем Николаевичем. Ноябрь - это немного не август, но дата не меняет сути вопроса, ибо душманы плохо вели себя всегда.

Журнал боевых действий 682-го Рухинского полка от 25 ноября 1985 года:

4.00 - Обстановка без изменений.

6.00 - Обстановка без изменений.

7.15 - Расположение 1-го МСБ обстреливает снайпер.

7.30 - Вертолёты отказываются работать по постам, ввиду обстрела из стрелкового оружия.

8.00 - Обстановка без изменений.

8.45 - Начался миномётный обстрел ППД полка.

9.00 - Обстрел прекратился.

9.00 - Доклад "Донора": в расположении упало 4 мины, последствия выясняются. Жертв нет. Телефонная связь оборвана.

10.00 - Обстановка без изменений.

11.35 - Через советника получены данные о выходе банды мятежников с ДШК и миномётами в количестве 200 чел. в районе "Лев-14,3", отм. 3405, для усиления имеющейся там группировки.

12.00 - Обстановка без изменений.

13.40 - Доклад с "Вершины-29". По посту работает снайпер.

14.00 - Возобновился миномётный обстрел ППД полка. Доклад с "Вершины-24". Обстрелян из ДШК и СО из района "Шакал" 0943 (7).

14.30 - Доклад "Вершины-23". Обнаружен замаскированный дом (Тигр 53.6). Ночью наблюдается движение.

14.40 - Доклад "Вершины-28". Обстреливается из миномёта из района "Тигр 25" сев. н.п. Карваше.

14.48 – В сторону Рухи движется колонна "зелёных".

15.13 - Доклад "Вершины-26". Обстрелян из ДШК, миномёта и СО из района "Слон 10.1".

16.00 - Обстановка без изменений.

18.00 - Обстановка без изменений.

18.25 - Доклад "Вершины-29". Колонна "зелёных" обстреливает 28 и 30 посты.

Командование полка отказалось терпеть подобное безобразие и поставило задачу в очередной раз «нагнуть» в Хисараке банду Саиб-Хана. Наш горнострелковый батальон взял под козырёк и приступил к реализации «воспитательных» мероприятий.

Осень 1984 года. Седьмая рота движется на боевое задание через сад н/п Руха. Справа на лево: ряд. Мазык, ряд. Борисов, ряд. Щербина, ряд. Байрамалиев. Над левым плечом Щербины видна моя голова.

Один из прекрасных летних южных вечеров на Третьей точке застал меня в компании с Мишей Гидроквасом, и плавно перешел в тёмную ночь. Мы дежурили изо всех сил, не спали и почти не нарушали Устав гарнизонной и караульной служб, ибо нутром чувствовали, что вокруг нас что-то есть, и это что-то всегда где-то. На втором часу дежурства, как говорится, «Наташа Ростова почувствовала кружение головы, слабость в членах и лёгкое домогание». Кто-то явно намеревался домогаться к нам с Мишей, о чем свидетельствовали приглушенные звуки на склоне. Ниже нас по камням шаркали несколько десятков подошв. Нехилая толпа подбиралась к посту под покровом естественной маскировки. От такого ночного приключения у меня обмякли ручки-ножки и в голове промелькнула сказка про шапку-невидимку.

Волшебного головного убора старшина на наш пост не выдал, только стандартные каски, поэтому мне резко захотелось, чтобы там, в темноте, шаркали подошвами наши. Основания для такой мечты имели под собой определённый резон, полк же пошёл на операцию в Хисарак. А если это окажутся не наши, то не видать мне дембеля, как паровоза горе Санги-Даулатхан, ибо такое количество ног затопчет нас как медведь морковку.

Если долго вглядываться во тьму, то вначале ничего не произойдёт. И потом тоже ничего не произойдёт, - в кромешной тьме ты ничего не увидишь. Мы с Мишей эту особенность знали, поэтому молча переглянулись, я кивнул в сторону Второй точки, мол, метнусь к Коменданту, доложу обстановку, а ты держи ухо востро и автомат наготове. Миша проинтуичил мои мысли, кивнул в ответ и нахлобучил себе на башку каску.

Пока пробирался среди скал на доклад, я успел подумать: - «У кого есть в дружбанах такой пацан, который с кивка головы поймёт, что ты вернёшься и примешь вместе с ним бой против невменяемой толпы тех, кто внизу. И чтобы ты понимал, что друган не сдастся в плен, не сбежит, ты придёшь и застанешь его на боевом посту. Ты не окажешься один на позиции, рядом с тобой будет сражаться друг. И даже если придётся обоим сдохнуть, то он всё равно останется рядом. Есть у кого-нибудь такой друг? У меня есть».

В тишине и темноте мне не захотелось окликать Бендера из-за тех, кто двигался внизу, поэтому я наощупь молча пробирался среди скал и волновался, вдруг Олег услышит моё приближение и выстрелит. Из-за этой мысли я, внутри себя, жестко крыл матом чуваков, топотавших по склону, и планиды, сошедшиеся над Зубом Дракона. По их дурацкой прихоти я вынужден был щемиться на укрепления, построенные собственными руками, из которых меня могли пристрелить мои собственные друзья. Более неблагодарной участи придумать было сложно. Нам загодя следовало предусмотреть подобную ситуацию и договориться о совместных действиях, чтобы не поубивать друг друга, но мы не подумали заранее, и я оказался в обстановке, когда оставаться на Третьей точке было опасно для здоровья и идти на доклад тоже нехорошо. Вот она – горькая доля солдатская.

По итогу я прокрался на Вторую точку без эксцессов и стрельбы, как Чингачгук в лагерь гуронов, застал Хайретдинова в бодрствующем состоянии и доложил:

- Тарищ прапорщик, у нас под постом слышно движение. Видимо идут несколько десятков человек.

- Я понял. – Хайретдинов взял автомат. – Пошли, покажешь, кто там движется. Потом доложу по рации, если всё так, как ты говоришь.

Ну да, правильно, мало ли, кто чего докладывает командиру. Если есть возможность убедиться лично, нормальный военный должен пойти и убедиться. Кто-то из умных сказал: «Командир не должен доверять двум типам людей: первому и второму». Хайретдинов знал эту мудрость, прибыл на Третью точку, высунул голову через бойницу АГСа и послушал темноту. Затем втянул голову обратно на территорию поста, шепотом поставил нам с Мишей задачу:

- Смотрите тут в оба. Я мигом к рации, доложу и вернусь. Если эти, внизу, не кинутся на штурм, то огня не открывать. Они параллельно нашему хребту идут, не трогайте их, пока я не приду.

Классно сказал Командир! У меня от этого «не трогайте» распрямился позвоночник, я стал выше ростом и шире в плечах. А то крался, сгорбившись, к Бендеру на пост, трясся, как бы не «засветиться» перед чуваками и не подтолкнуть их к желанию проверить «какая группа крови у этого гринго». Или у этого кяфира, разница невелика.

Хайретдинов ушел между скал к радиостанции. Вернулся довольно быстро. Ну да, вряд ли захочется потравить с «Графиком» анекдотов, когда под постом движется несколько десятков человек.

- Должны быть наши. – Сказал мне и Гидроквасу Хайретдинов, затем снова высунул голову через бойницу АГСа и заорал вниз, в темноту:

- Эй, там, внизу! Стой, кто идёт! Пароль – три!

Если кто-нибудь в ущелье Хисарак попытается сказать, что не услышал голос Хайретдинова, не верьте в эту ерунду. Все, кому надо, всё услышали. Даже кому не надо, тоже услышали.

Внизу, под постом, сделалось тихо. Не стало ни шагов, ни шуршания камней… ни ответа на пароль. Притаились, детский сад, ей-богу! Как будто на склоне в 65 градусов можно спрятаться от нашего Прапора. На Зубе Дракона от Хайретдинова не уйдёшь!

- Эй, внизу, мать вашу! Я не на базаре, торговаться не буду! Если сейчас же не ответите, то впендюрю!

Внизу пацаны распространяли зловещую тишину. Хайретдинов сидел возле АГСа и прислушивался.

Через пару минут под постом снова зашуршали камни.

- С Хайретдиновым в кошки-мышки играть?! – Заревел Прапор через бойницу. – А ну, отозвались!

Внизу опять всё стихло. Прапор снял с предохранителя АКСУ, высунул в бойницу, направил вдоль склона.

- Ну, пацаны, вы сами себе подписали приговор, получайте!

- ТА-ТА-ТА-ТА-ТА-ТА-ТА-ТА! – Загрохотал АКСУ длинной очередью.

Со склона под постом, из двух разных точек, раздались два разных звука. Из середины колонны кто-то заорал душераздирающим воплем:

- А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А!

Другой персонаж крикнул из головы колонны борзым командирским голосом:

- Прекратите огонь! Девятая рота движется!

Хайретдинов перестал стрелять, снова заорал в бойницу:

- А какого хрена Девятая рота не отвечает Коменданту поста? М?

- Мы звукомаскировку соблюдали! Теперь всё, конец звукомаскировке. Теперь к вам на пост будем подниматься, на ночёвку остановимся.

Пацаны снизу принялись карабкаться к нам наверх, а Хайретдинов пошёл по Зубу Дракона предупредить своих часовых. Ясный пень, что все всё слышали, но мало ли что, лучше пройти и предупредить.

Минут за десять пацаны закарабкались к нам на вертолётку, сорвали «сигналку», которую я выменял на испорченные сухари. Пацаны тяжело дышали и сильно потели от натуги, поэтому за «сигналку» мы почти не обзывались. Гранату же, поставленную на растяжку, мы сняли сами. Не столько её было жалко, сколько пацанов.

Через пару минут вновь прибывшие почти благополучно рассосались по территории поста. Было уже достаточно поздно, пацаны были очень задолбанные, они повалились где попало и моментально отрубились. А я подумал, что гораздо спокойнее чувствуешь себя на посту в горах возле Хисарака, если рядом спят семь десятков вооружённых амбалов. Всё сделалось совсем по-другому: жизнь стала легче, жить стало веселее.

Поутряни пацаны проснулись, жеранули сухпая, получили команду приготовиться к движению. Стало понятно, что они сейчас уйдут, поэтому мы быстренько стали расспрашивать, кто же орал в ночной тишине «А-А-А-А» после очереди Хайретдинова. Оказалось, одна из пуль попала в камень, тот покатился и зашиб молодому бойцу то ли руку, то ли ногу. «Салага» в темноте подумал, что очень сильно ранен огнестрельным ранением и принялся издавать предсмертные крики.

От радости за то, что все наши оказались по итогу целыми и здоровыми, мы с Мишей поржали. А потом поржали ещё раз. Теперь уже всем постом Зуб Дракона, потому что пацаны из 9-ой роты на полном серьёзе стали искать у нас на посту ДШК и говорить, что мы вчера в темноте их обстреляли именно из него. Громче всех заливался смехом Хайретдинов, на втором месте - мы с Гидроквасом, ибо мы втроём точно знали из какого оружия стрелял Прапорщик. Все остальные бойцы с Зуба Дракона ржали просто так, себе в удовольствие, ведь они знали, что ДШК у нас на посту отсутствует.

Пацаны из Девятой роты не поверили нам, походили по позициям, поискали ДШК. По итогу его не нашли, ничего не поняли и подались дальше воевать злых душманов в злом Хисараке, а у нас на Зубе Дракона после их ухода остался пулемёт ПК, снайперка и автомат с подствольником. Нормально, да?! Если семьдесят рыл после каждой ночёвки будут терять по три единицы стрелкового оружия, то посчитайте пожалуйста, дорогие мальчики и девочки, через сколько ночёвок 9-я рота сделается безоружной.

60. Война в Хисараке

Через час после ухода Девятой роты с поста Зуб Дракона, в Хисараке началась полномасштабная война. В ущелье и кишлаке очень плотно стреляли из автоматов и пулемётов, швырялись гранатами. Душманы не захотели отступать в горы, оказали упорное сопротивление, наши вызвали поддержку артиллерии. Из Рухи, через Зуб Дракона, в Хисарак полетели снаряды. Гарнизон поста №12 моментально рассосался среди скал, и прямо из кожи каждого бойца выросли бронежилет с каской. Однако в этот раз, по Закону Глобального Западлизма, ни один ствол артдивизиона «не заблудился», по нашему посту не ударил ни один снаряд. Но нас уже не обманешь, мы крепко усвоили - если стреляет артиллерия, то ничего хорошего ни для кого не будет, поэтому не грех поберечься.

Бой в Хисараке продолжался весь день, мочилово не прекращалось ни на минуту. По связи прошла информация, что наши понесли потери. Мне стало не по себе, я подумал, что убили кого-то из тех пацанов, с кем мы сегодня утром смеялись про ДШК. Но оказалось, что погиб боец не из Девятой роты, а из Восьмой.

Гафуров Мирхат Сабирьянович 09.05.1964 снп8мср 02.83 Курганская обл.погиб 22.08.84

Как это произошло, рассказал командир третьего взвода Восьмой роты лейтенант Алексей Коротков: - «Рядовой Гафуров служил в моём взводе, являлся моим подчинённым. Он был худенький скромный незаметный мальчишка. Был снайпером. Во время боевой операции, почти напротив Хисарака, Девятая рота заняла хребет над этим кишлаком, а наша Восьмая рота находилась в резерве комбата. Ранее Гафуров и еще несколько ребят были переданы на усиление Девятой роте. Едва Девятая рота поднялась на хребет, на нее поперли духи. Рота стала активно отступать. Гафуров же не дрогнул, стал прикрывать огнем отход роты. Мы открыли огонь с соседнего хребта из миномета и стрелкового оружия. Духов удалось остановить. Вместе с Гафуровым на хребте остался один из бойцов Девятой роты, он через некоторое время стал вести несуразный радиообмен. Мы даже подумали, что он пленен и ведет радиообмен под давлением. Но все оказалось проще, парень первый раз прикоснулся к радиостанции. После этого случая я всем своим подчиненным показал, как пользоваться радиосвязью и объяснил правила ведения радиообмена. Комбат Есипенко выслал на оставленный хребет Первый, Второй взводы, и гранатометчиков Хайретдинова Восьмой роты под управлением Карагланяна, а меня с моим третьим взводом оставил для прикрытия КП батальона. Карагланян занял верх над Хисаракским хребтом, а утром занял сам хребет, сопротивления со стороны духов не было активного, хотя, когда я туда подтянулся, меня встретили огнем, но все обошлось. Гафурова нашли с пятью или семью пулями в теле. Он ценой своей жизни прикрыл ребят, в Девятой роте, кроме нескольких раненых, потерь не было. Моя воля, я бы Гафурова к Герою представил, но его подвиг как-то остался за кадром. Мне в тот выход повезло, пули либо выше летели, либо перед носом землю на дыбы ставили».

В разгар войны и стрельбы, во второй половине дня, прилетела наша авиация. Штурмовики СУ-25, по прозвищу «Грачи», разворот за разворотом, заходили вдоль ущелья, наносили удары по душманским очагам сопротивления в кишлаке Хисарак.

На фотографии «Грачи» утюжат Хисарак.

Душманский КПВ, который обстреливал наш пост несколько недель кряду, принялся стрелять по «Грачам». Он долбил по штурмовикам со своей позиции, когда те проносились вдоль ущелья. Из ствола КПВ в сереющем небе был хорошо заметен длинный столб оранжевого пламени. Пулемётчик демаскировал свою позицию, я засёк его и метнулся к АГСу, подумал, что не являюсь Зорким Соколом и если отвернусь, то потеряю этого гада среди нагромождения серых скал. Скорее всего именно он убил Овезберди, если бы я его упустил, то не простил бы себе никогда. У меня возникла физическая, осязаемая потребность отомстить за пацана, который уже дни считал до дембеля, мечтал, как поедет домой, а этот гадёныш его убил.

Позиция душманского КПВ располагалась в скалах над кишлаком Хисарак на удалении 2000 метров от нас. Когда ствол пулемёта был направлен на нас, то вспышка выстрела сверкала на фоне яркого дневного неба, мы не могли её заметить. В вечернем тусклом освещении столб огня, вырывающийся из ствола, стал виден нам в профиль, во всю длину.

Пулемётчик страстно желал сбить самолёт, самозабвенно долбил по нему длинными очередями, поэтому мне удалось подвести галочку прицела под струю оранжевого пламени. Теперь позиция КПВ не потеряется, даже если пулемётчик прекратит стрелять.

Миша за это время сгонял, на Вторую точку, доложил обстановку Хайретдинову. Комендант ворвался на нашу позицию с биноклем, автоматом и суровым выражением лица, не обещающим душманам ничего хорошего. Первым делом он определил местоположение вражеской позиции, затем проверил установки прицела гранатомёта. Манчинский, Гнилоквас и Орлов уже знали кому что следует делать, похватали необходимые предметы и заняли свои штатные места. Хайретдинов обвёл их позы взглядом, одобрительно хмыкнул, кивнул головой, затем поднёс к глазам бинокль и заревел, как теплоход:

- По вражескому пулемёту! Четыре гранаты огонь!

Двумя большими пальцами я вдавил гашетку. Четыре гранаты вырвались из ствола, издали звуки, как будто кувыркаются в воздухе и полетели к душманскому КПВ.

- Бах-бах-бах-бах! - Четыре черных тротиловых разрыва ударили по скалам вокруг пламени, вырывавшегося из ствола вражеского пулемёта.

- Малаток! С первой очереди попал! Теперь мочите его, не давайте головы поднять до тех пор, пока я не вызову артиллерию. - Хайретдинов убрал от лица бинокль, поставил нам задачу и поскакал между валунов к радиостанции.

Артиллеристы накрыли позицию КПВ очень быстро. Они вели огонь примерно в тот район, экипажи самоходок находились на местах, стволы орудий были развёрнуты именно на Хисарак. Командиры расчетов ввели поправку на новую цель, которую дал Хайретдинов, и полетела к душманам четвёрка 122 миллиметровых осколочно-фугасных снарядов. КПВ был установлен в чаше из скал, я могу представить, что в ней сделалось, когда туда залетели «гостинцы» от артиллеристов.

Выхода из чаши ни вправо, ни влево не было, только вниз. Успели душманы сбежать или не успели, утверждать не могу, но я в прицел не видел, чтобы они убегали. И точно знаю, что КПВ по нам больше не стрелял. Поскольку я занимался созданием барельефа на скале, постоянно ходил по посту, искал и собирал бронебойные сердечники, то уверенно заявляю – после сражения в Хисараке ни один сердечник от КПВ на наш пост не прилетел. Поэтому передаю горячий привет Советским артиллеристам! И немного – АГСчикам.

Думаю, что сам пулемёт КПВ, саму железяку, ни осколками от гранаты АГС, ни даже прямым попаданием уничтожить не получится. Поэтому я считаю, что КПВ превратили в лепёшку артиллеристы, раз он больше не стрелял. Скорее всего, тело пулемёта уничтожили прямым попаданием. А обслугу пулемёта, скорее всего, поразил противопехотными гранатами я, раз они не успели эвакуировать свой пулемёт. Если бы эвакуировали, то он ещё пострелял бы по нам. Раз перестал стрелять, значит обслугу я завалил.

По вечерам в Афгане темнеет быстро, мы даже мяфкнуть не успели, как из сереющего неба вывалилась ночь. После боя бойцы жадно закурили на адреналине, собрались обкряхтеть подробности, но пора было уже делать «баю-бай, усталые игрушки». То есть, деткам надо было укладываться в люлю, а пацанам на Зубе Дракона - шагать на ночные парные посты. Ясен перец, дежурство никто не отменил, душманам же не объяснишь, что мы провоевали всю отдыхающую смену.

На ночном посту, как всегда, оказалось муторно, ветрено и холодно, но меня всю ночь грела мысль, что уродам Саиб-хана за Овезберди я отомстил.

61. Рэмбо в Афганистане

Эта история произошла во время июнь-июльской боевой операции в ущелье Хисарак, не августовской. Материал поступил ко мне недавно, для электронной версии рассказов я размещу его по мере поступления, в август, а в бумажной книге он будет находится там, где положено, перед главой «32 День рожденья – светлый праздник». Рассчитываю, что новые читатели не заметят «сбоя в календаре», а давно знакомые с «Зубом Дракона» всё поймут.

Во время проведения данной боевой операции я находился на высоте 2921, на посту боевого охранения Зуб Дракона. Соответственно, у меня не было возможности наблюдать события, происходившие на дне ущелья. Но мне было интересно узнать, поэтому я приставал с расспросами к своим дорогим товарищам, и доприставался до того, что сержант нашей Третьей минбатареи Сергей Головатый изложил своё видение вопроса в письменном виде. Приведу его текст в редакции автора, с его личного разрешения, разумеется.

На фото: Сергей Головатый (с усами), Виктор Лагутин, Анатолий Грицюк.

В Рухе я служил наводчиком 82-мм миномета. Это значит, что при выходе на боевую операцию я должен был взять: свой автомат, пять снаряженных магазинов в «лифчике», два магазина, скрученные изолентой, находились непосредственно на автомате, запас патронов, плащ-палатку, которая служила и постелью, и одеялом; несколько гранат РГД и Ф-1; воду, как минимум две фляги; теплые вещи, чтобы не давать дуба в горах. Сухой паёк, который выдавался, как минимум, на трое суток, я мог взять не весь, так как должен был нести одну из трёх частей миномета: либо трубу, либо двуногу-лафет, либо плиту. Поскольку рост у меня небольшой, да и весил я немного, мне чаще доводилось носить плиту. Трубу я не носил ни разу, двуногу один раз пришлось. Когда мы поднимались в горы, она мне била по ногам, а когда был спуск, она часто упиралась в землю и пыталась уложить меня ничком. Поэтому мой «сухпай», да и не только мой, нёс кто-то другой.

В июне 1984 года, на боевой операции в ущелье Хисарак я нёс именно двуногу. То, что она била мне по ногам, и часто цеплялась за землю, вы уже знаете. Я матерился, бурчал разную хрень, типа того, что больше никогда не буду носить эту долбаную двуногу, но все же терпел и шел.

Когда мы поднимались в гору, как всегда, растянувшись в длинную цепь, я шел рядом с Назаровым Юрой. Он нес трубу вот только не знаю, почему, если мне не изменяет память, он был связист. Впереди нас была скала. Те, кто шел впереди, уже успели за нее зайти, и тут с противоположного склона по нам начался обстрел, пули засвистели под ногами, Назаров быстро побежал и свалился за камень. Я тоже попытался укрыться, бросился к ближайшему камню и попытался присесть, но долбаная двунога уперлась в землю, и я со всего маха упал, как говорят «мордой в асфальт» и оказался плотно припёртым двуногой к камню. Фляга с водой оторвалась и полетела вниз по склону. Назад подать я не мог, двунога не давала, вперед тоже не мог, так как оказался плотно прижат к камню. Какими матюками я тогда все это обкладывал, пересказывать не буду, но все же, с Божьей помощью, мне удалось выбраться. Сразу мысли были: бежать за флягой, или хер с ней?

Стрельба не прекращалась, и я, уже трезво оценив обстановку, понял, что изначально выбрал неправильную позицию, так как вести огонь мне было очень неудобно. В нескольких метрах от меня была другая позиция, за более крупным валуном, я быстро перебежал туда, хотя и не был оставлен без внимания неравнодушных к нам духов – пули прицельно шлёпались о камень, за которым я расположился. Как мог, я отстреливался и обратил внимание на то место, где укрылся Назаров.

Он всё еще лежал за камнем, но никаких попыток отстреливаться не предпринимал. Чуть позже, когда немного поутихло, я понял, что Юра ранен. Цисаренко Виктор крикнул мне, чтобы мы выбирались оттуда. Я сказал, что Назаров ранен, нужен в помощь человек, чтобы унести трубу. На помощь пришел Алымов Александр, он был водителем Газ-66, но в горы приходилось ходить всем. Мы с ним схватили трубу и побежали выше, где были все остальные. Так как обстрел по-прежнему продолжался, миномет был установлен и по позиции духов начали вести минометный обстрел. За Назаровым тоже пришло несколько человек, чтобы помочь ему подняться выше, ко всем. Его рана оказалась не очень серьезной, его перевязали и, по-моему, он даже сам смог продолжить движение.

На той операции с нами был прапорщик, фамилию не помню, но помню, что при выходе из батареи он был похож на Рембо, так грозно он выглядел в своем снаряжении. После перехода реки Панджшер по висячему мосту, мы стали подыматься на горные склоны. Выше нас подымались царандой, поэтому высоко в гору мы не лезли, шли по склону.

На подъёме, обычно мы никогда не останавливались на отдых на таком коротком расстоянии пути. Но, на этот раз остановки были частыми. Так как товарищ Рембо, не мог идти. Он уже полностью избавился от своего снаряжения, перегрузил на спины солдат всё лишнее, что ему мешало. Плотников Валодя, был связистом, он нес рацию. Ну, и все остальное что необходимо солдату на боевой операции. А сегодня в добавок ко всему был еще одарен прибамбасами Рембо. Да не только он, многим пацанам досталась часть грозного снаряжения товарища Прапорщика Рембо. Сам же Рембо остался в каком-то жилете, который был полностью расстегнут. Мощный пресс прапора свисал так устрашающе, что при одном виде духи могли разбежаться в разные стороны, позабыв про свое вооружение и преимущество укрытия за камнями. Автомат у Рембо был. Он его никому не отдал. Но, с одним магазином патронов много не навоюешь.

Впереди нашей колонны шла разведка. Кто был из пехоты я не знаю. Из наших миномётчиков шли Янсон Ян, Вадим Сушков с трубой, Варонин Саня, Курятников Сергей, я и Плотников Владимир. Царандой поднялся выше нас, и мы его больше не видели, солнце клонилось к закату. Мы прошли кишлак Мариштан, медленно вошли в ущелье Хисарак. Идти было легко, так как в гору мы не поднимались, шли по самому низу ущелья вдоль речки. Она была у нас слева.

Но все хорошее когда-нибудь заканчивается. Как только солнце коснулось верхушек гор, прям как по команде «пли», по нам открыли прицельный огонь. Духи, которые устроили нам засаду, пропустили нашу разведку, дождавшись основной состав нашей группы, из всех стволов одновременно начали по нам херачить. Пули летели со склонов гор, как косой дождь. Поднялась такая паника! Чтобы отстреливаться, у нас была не очень лучшая позиция, да и голову высунуть было просто невозможно. Продолжалась вся это перестрелка до самой темноты. После того как все утихло, было принято решение отойти немного назад, и остаться на ночь до утра. Так как убитых в темноте было невозможно забрать. Сколько было всех раненых я не знаю, из нашей батареи ранило, Янсона Яна.

Только начало рассветать, было определено место куда будет садиться вертушка, чтобы забрать раненых и убитых. Вблизи того места где произошла перестрелка, было не безопасно сажать вертолет. Мы отошли назад, перешли речку на другой берег. Примерно 7 раз, с двумя плащ палатками нам пришлось возвращаться на то злополучное место, где вчера мы попали под обстрел. Чтобы вынести всех убитых товарищей, мало того, что нам приходилось каждый раз форсировать эту хоть и не большую, но довольно бурную речку, так чтобы нам не было скучно, по нам работал снайпер. Все мы вымокли практически по пояс, но эвакуация обошлась без жертв.

После того, как был вынесен последний убитый, оказалось, что в числе живых, раненых и убитых, не хватает одного солдата.

Прилетели вертолеты, забрали раненых, убитых, и всех, кто не мог идти дальне по разным причинам, в том числе и нашего товарища прапорщика Рембо. А нам поставили задачу найти того солдата, которого не оказалось среди убитых, и раненых.

Мы начали прочесывать ущелье. Продвигались все дальше и дальше. Только через сутки нашли нашего солдата. К сожалению, мертвым. Было понятно, что изначально он был ранен, и его скорей всего взяли в плен. Может его пытали, или он не мог идти сам, и от него решили избавиться - пристрелили. И вот мы опять понесли тело на плащ палатке. Назад, на то место где предыдущий раз отправляли на вертушке наших ребят. Идти было далеко, тропа была такой узкой, что местами пройти было очень трудно.

После того как мы заняли н/п Хисарак, нам поступил приказ прочесать ущелье Пини, уходившее от Хисарака на северо-восток. Мы выполнили и эту задачу, а когда возвращались, пошли по самому низу, вопреки всем предосторожностям.

Яркое солнце жарило так, что мы забыли про все, как будто мы были не на боевой операции, а на прогулке в горах. Я и Пивоваров Юра шли на приличном расстоянии от остальной группы, разговаривали про житие - бытие. Увидев одиноко пасущуюся лошадь, задались вопросом: «Сколько «афганей» ходит? Вот, если бы ее продать!»

Прозвучал одиночный выстрел. Пива пригнулся, я ему говорю:

– Чё ссышь, не по нам стреляют!

Он говорит:

– Каждый выстрел может быть твой!

Идем дальше – еще один выстрел! До нас не дошло, что беда уже совсем рядом и нужно принимать какие-нибудь меры, хотя бы осмотреться, откуда стреляют, или подумать о каком-нибудь укрытии. Как назло, местность – как на ладони, ни единого большого валуна в пределах нашей видимости.

Прогремела очередь, пули легли прямо у наших ног, вот тут-то инстинкт самосохранения сработал, и мы побежали в противоположную от выстрелов сторону. Пива бежал по правую руку от меня, пули свистели. По счастливой случайности, мне первому удалось добежать до укрытия. Поля там были построены в виде мозаики, выложенной из камней.

Едва я только успел спрыгнуть с такой террасы, только успел поджать ноги, так как пули улеглись прям в гребень моего укрытия! Пива пробежал еще несколько метров – ему до такого укрытия было немного дальше. Только он успел добежать до края террасы, я услышал, как он вскрикнул и свалился вниз.

Перестрелка продолжалась не очень долго. Когда подтянулись все наши, командир нашей батареи капитан Черняк спросил, где Пивоваров. Я сказал, что он, наверное, ранен. Когда мы пришли к тому месту, где был Пива, мои словаподтвердились – он действительно был ранен в бок. Кроме него было ранено несколько человек из пехоты.

Тем временем уже стемнело. Мы остановились на ночлег в кишлаке, раненые были помещены в небольшом сарае. Наверняка, когда-то там держали скот: окон не было, потолки были низкие. Чтобы не быть в полной темноте, мы соорудили лампу из гильзы. Я зашел поговорить с парнями. Во время разговора один из раненых заметил в полумраке какой-то сверток вверху столба, служившего подпоркой так называемого потолка. Я встал и взял этот сверток в руки. Что там было, мы, конечно, не знали, говорили, а вдруг это бомба? Начнешь разворачивать, и она взорвется! Встав спиной к столбу, я завел руки назад и стал разворачивать сверток (как будто, если бы это была бомба, и она бы взорвалась, меня бы этот столб спас!) Но это оказался пистолет, самый что ни есть настоящий пистолет, в кобуре! У меня глаза так и загорелись, так мне хотелось забрать его себе! Но, так как не совсем я его нашел, а всего лишь достал, по той причине, что раненый сам не мог встать и это сделать, было решено бросить жребий, в виде двух спичек, длинной, и короткой. Жребий выпал в пользу меня, обид ни у кого не было, пистолет достался мне. Но была еще одна проблема – все найденное оружие, нужно было сдавать. Я не знал, как поступить в этом случае, поэтому решил рассказать об этом своему земляку, Морозову Сергею. Он сказал, чтобы я не сдавал, а оставил у себя: - «Потом решим, что с ним делать, хотя бы постреляем из него, а потом видно будет».

Наутро раненых отправили вертушкой, а мы, уже благополучно, вернулись в свое расположение

Трофей я хранил в каптерке и ждал того момента, когда представится возможность из него пальнуть. Не то, чтобы я не настрелялся, нет, просто было интересно, помимо своего автомата, втихаря взять с собой трофейный пистолет.

Вот почему-то, когда на боевых выходах происходили разные опасные встречи с жизнью и смертью, я почему-то испуга особого не испытывал. А когда возвращались в батарею, меня брал какой-то мандраж. Я понимал, что на месте кого-нибудь из убитых, или раненых, мог оказаться я. Но, после того как в очередной раз, я слышал свою фамилию в списках кто идет на операцию, у меня не было мыслей, как бы это увильнуть, и не пойти, даже когда я заболел, у меня была очень большая температура, и меня вообще изолировали от остальных в каптерке, чтобы от меня никто не мог заразиться, и то я говорил что пойду на операцию, но конечно меня не взяли, да и какой из меня тогда был боец, я даже на обед не хотел вставать, так было мне хреново.

Обычно наш комбат, капитан Черняк, оповещал нас, что завтра или послезавтра будет очередная операция, зачитывал нам списки расчетов –кто идёт с кем и с какой ротой. Каждый из нас уже знал, что ему нужно готовить, чтобы, проснувшись утром взять всё свое снаряжение и выдвинуться вместе со всеми. И никто не филонил, все втянулись, привыкли и было пофиг куда направят. У нас даже поговорка появилась: «Если тебе трудно идти в гору, значит ты жирный. Значит ты - прапорщик Рэмбо».

62. Путя свободна, мин нет

Война в Хисараке прекратилась, переместилась в ущелье Пини, наш полк выдавил туда душманов. Поскольку противник отступил, на моём ночном дежурстве никаких приключений не произошло, ибо некому было устраивать происшествия и безобразить. Поутру я благополучно сдал пост Манчинскому, полез на карачках в СПС «ночевать» отдыхающую смену. Едва заполз внутрь, отрубился быстро и бесхитростно прямо в стойке на четвереньках. С отключенным мозгом молча шлёпнулся пузом в пылищу, с характерным звоном ткнулся головой в вещмешок с жестянками внутри и немедленно отъехал в страну дураков. То есть, в мир грёз.

Как обычно, сны мне не снились, и вообще ничего не происходило в безграничном мироздании. Буквально по щелчку пальцев меня начали дёргать за ногу и снова выталкивать на пост. Пролупил я лучпарики, собрался покрыть матюгами пацанов за то, что не дают человеку отоспаться, однако заметил, что на улице солнце перевалило зенит. Значит, всё же я поспал, хоть мало и невнятно. От недосыпа в моей голове сознание плавало, как Валентина Терешкова в межпланетном пространстве, ноги сделались ватные, меня охватила «агульная млявасць и абыякавасць да жыцця», то есть возникло стойкое безразличие к своей солдатской доле в частности и к судьбе всего человечества в целом. Пацаны слиняли в СПС, негодяи такие, я ещё не успел додумать монолог про судьбу, а из СПСа уже распространился богатырский храп.

В этот несправедливый исторический момент, на тропе, ведущей с вертолётки, появился какой-то офицер и пошагал ко мне на пост, прямо на ствол моего пулемёта. Это точно был офицер, потому что на его голове красовалась панама с залихватски закрученными вверх полями, а через плечо пролегла портупея.

На всякий случай я вынул из бойницы пулемёт, поставил на приклад стволом вверх, чтобы не застрелить представителя начальствующего состава и подумал каким образом его окликнуть. Сначала захотелось крикнуть «Как пройти в библиотеку?» Но, это он шел, а не я. Значит, он должен спрашивать, как туда пройти. По итогу я крикнул: - «Стой, кто идёт!», - в силу ватного состояния моего головного мозга. Ну и ещё немножко потому что, положено именно так. То есть, я не смог придумать ничего умного, хотя и хотел.

Офицер был уже близко от меня, ему не пришлось кричать, он говорил спокойным голосом:

- Я там через твои растяжки перешагнул, а внизу идут мои бойцы, погибших на плащ-палатках из Хисарака поднимают на вашу вертолётную площадку. Плащ-палатками они тебе все «сигналки» сорвут. Так что, ступай, сними их сам и подготовь проход для моих людей.

Затем офицер спросил, как пройти… нет, не в библиотеку, а к старшему поста. Получивши ответ, он направился к Хайретдинову, а я с сонным мозгом поплёлся снимать растяжки. Он двумя глазами выглядывал из черепной коробки, но не очень понимал происходящую снаружи обстановку. Первой ему в поле зрения попалась «эфка», служившая шлагбаумом на ночь. Действия по снятию гранаты с боевого дежурства производились ежедневно и монотонно, мои руки «на автомате» согнули усики на чеке «эфки», отцепили проволочку от кольца, и я понёс их дальше на склон. Мозг мой ещё спал, но я и без него помнил, как надобно перемещаться перед прицелом пулемётчика ДШК. Надо двигаться от укрытия к укрытию.

Одно из укрытий нарисовалось впереди меня немного левее и ниже по склону в виде покатого массивного булыжника, поросшего какой-то хренью, похожей на вереск. Если пулемётчик выстрелит в мою сторону, то я должен буду прыгнуть за этот прекрасный, камень. Далее, за вероятным укрытием, в поле моего зрения попали пацаны из Девятой роты. Они, чумазые и замученные, валялись среди валунов рядом с плащ-палатками. Наверное, всю ночь сюда поднимались со дна ущелья, да ещё с убитыми. Можно было лишь ужаснуться от того, что им пришлось пережить.

Мне было понятно отчего их направили сюда. Это единственный маршрут на высоту 2921 по которому не надо щемиться среди огромных скал на нашу вертолётку. Только здесь имелась возможность подняться и больше нигде. Именно поэтому мы перекрыли данный путь сигнальными минами и подстраховались от нежелательных посетителей со стороны Хисарака.

Пока я думал эти умности, под ногами раздался пренеприятнейший звук:

- ХЛОП!

Увесистая плюха впечаталась возле моего левого полусапожка, мои ноги инстинктивно присели, затем, подпрыгнули и пульнули меня за валун, покрытый вереском. А в подмышку мне ударило что-то нехорошее.

- Капец! Духи руку из ДШК отстрелили. – Мелькнула последняя мысль во время полёта, затем я ударился боком о грунт за булыжником и в моей голове погасли лампочки.

Секунд пять я лежал за камнем, не шевелился, видимо получил лёгкий нокдаун от удара о землю. В принципе, это ожидаемо, если семьдесят килограмм живого и трезвого веса с полутора метров хряснуть о планету, то нокдаун долго ждать не придётся.

Пока я лежал за камнем и приходил в себя, ДШК по какой-то непонятной причине не стрелял. Видимо, пулемётчик отстрелил мне руку и теперь прикалывался, забивал косяк, радовался, что я убит. И ещё почему-то две «сигналки» свистели и плевались ракетами в афганское небо.

- А! О! Это же я пошёл их снимать! Надо было проход организовать пацанам из Девятой роты. – Всплыла мысль воспоминаний в моей голове.

Но кто-то те «сигналки» сорвал. Интересно, кто? А ещё смеялся кто-то мерзко и обидно. Тоже интересно, кто?

После этих мыслей я осторожно высунулся из-за камня, поросшего какой-то хренью. По правилам хорошего тона выглядывать надо не сверху валуна, а сбоку. Чтобы пулемётчик ДШК не снёс мне башню в случае, если уже забил косяк.

Выглянул я из вереска сбоку от камня и понял, что всё, как всегда, было очень прозаично и обыденно. Среди валунов смеялись пацаны с плащ-палатками. Они не просто смеялись, они ржали, как в День Победы со слезами на глазах и при этом показывали на меня пальцами. Чего это их так развеселило? Они были очень замученные и измотанные, надо было показать что-то невероятно ржачное, чтобы они захотели смеяться.

- А-а-а-а! Мне же душманы руку отстрелили. Наверное, смешно висят обрывки. – Подумал я и встал из укрытия в полный рост. Надо было определить опасность ранения, я взялся за свою подмышку, в которую ударила душманская пуля. Взялся, крови не обнаружил, но нащупал что-то твёрдое, с ужасом сжал пальцами, потянул к глазам. Смотреть было страшно, я стиснул зубы. Пацаны заржали так, что начали задыхаться и стонать.

Поднёс я руку с пулей к своим глазам, сгустком воли приказал им:

- Смотрите, сволочи!

Глаза посмотрели и увидели вместо пули ДШК ударник от «сигналки».

- Постой, постой… Так кто мог сорвать «сигналку», если ударник от неё оказался у меня подмышкой? – Подумал я сам себе в жутком разочаровании. С одной стороны, я был рад, что в меня попала не пуля, а всего лишь ударник. А с другой стороны, до меня дошло, над кем ржали пацаны. У меня был объективный повод для разочарований.

На этой минуте вселенской драмы мой мозг проснулся. Лучше бы он сделал это на 20 секунд раньше, тогда я не забыл бы, зачем пришёл сюда. А пришёл я снимать «сигналки», но сам сдёрнул одну из них по причине своей личной недальновидности. Сигнальная мина стояла у меня прямо под ногами, а я её сорвал, вместо того чтобы разглядеть и снять. Вышибной заряд выстрелил ударником мне подмышку, я подумал, что это плюха от пули ДШК и прыгнул за камень красивым полётом. Там стояла вторая «сигналка». Ну правильно, надо было на тёмное время суток перекрыть подход к хорошему укрытию. Вот и перекрыли, а я упал на её проволочную растяжку, мина сработала. Теперь обе «сигналки» свистели, и веселили пацанов. Ну, хорошо, хоть так. Хорошо, хоть руку не отстрелило.

- Путя свободна. Мин нет! – Крикнул я пацанам. Потому что так говорил один актёр в каком-то фильме. А что я мог им сказать в такой позе? Что бы я ни сказал, они всё равно заржут. И они заржали. Пуще прежнего.

Через полчаса пацаны выползли со склона на нашу вертолётку. Притащили туда плащ-палатки с убитыми. Погибшими оказались ребята из Первого батальона. Где, когда и при каких обстоятельствах они угодили в «замес», пацаны из Девятой роты не знали, а значит и мне не сказали. Им просто поставили задачу поднять погибших на пост Зуб Дракона для эвакуации вертолетом. Они её выполнили.

1 рядовой Григорьев Николай Кириллович - 1-й мсб 682-го мсп 108-й мсд

2 рядовой Савинский Анатолий Вениаминович - 1-й мсб 682-го мсп 108-й мсд

3 рядовой Сергиенко Игорь Петрович - 1-й мсб 682-го мсп 108-й мсд

погибли в бою в ущелье Панджшер провинции Парван.

В середине дня прилетел вертолёт, забрал тела погибших. Бойцы Девятой роты засобирались вниз, в Руху. Хайретдинов сдал «ихнему» офицеру оружие, оставленное на нашем посту после ночёвки. Офицер дал команду пацанам, те забрали ПК, автомат и «снайперку», закинули себе на горбы и дружно двинулись в полк.

Очевидно, что бросить своё оружие в боевой обстановке это – воинское преступление. Но по итогу ни солдатам, ни офицерам Девятой роты ничего не было со стороны военного прокурора. Хайретдинов вернул «стволы» взводному из Девятой роты, а там, у себя в подразделении, офицеры наверняка приняли меры внушения к нерадивым солдатам. В какой форме, кому и с какого размаху, мне, как всегда, не доложили ввиду моего гордого звания «рядовой салага». Но я могу сделать некоторые предположения, ибо видел, как в моей роте рядовому Борисову прилетел в рыло приклад за оставление автомата на Пятнадцатом посту. Результатом данного воспитательного мероприятия оказался «минус зуб». Питаться Борисову стало неудобно, но мозгов эта процедура не добавила. Во всяком случае, он таковых не демонстрировал в ходе прохождения дальнейшей службы. Но автомат больше не оставлял, армейская система кнута без пряника сработала безукоризненно.

Мне, как бойцу горнострелкового батальона, до сих пор не понятно, что собирались делать в боевой обстановке Борисов или подобные ему трое безоружных солдат. Да не где-нибудь, а в Хисараке. Это полная лажа – пойти с босыми руками в глухие горы, в логово банды Саиб Хана. Пусть я облажался при попытке снять свои собственные сигнальные мины, но у меня хоть какое-то оправдание есть: растяжки специально делают малозаметными, чтобы военнослужащие их не замечали. Особенно спросонья. Но невозможно не заметить отсутствие в руках оружия, из-за которого либо убьют душманы, либо посадят военные юристы. Мне очевидно, что бойцы преднамеренно бросили оружие на нашем посту из-за нечеловеческой усталости после подъёма на жуткую гору Зуб Дракона. Но всё равно, усталость не может служить оправданием утраты оружия. За такие вещи, за то, что в боевой обстановке отдал кому-нибудь свой автомат, солдат получал всеобщее презрение и побои. Да если бы и не побои, мне нехорошо делается от одной мысли оказаться в Хисараке без оружия, а кто-то по своей воле создал для себя такое приключение.

64. За расслабон ты заплатишь жизнью

В конце августа 1984 года «График» на расслабоне «позвонил» Хайретдинову на радиостанцию и сообщил, что его снимают с Зуба Дракона. Так что, он может собирать свои нехитрые манатки и топать в «родное» подразделение, в Восьмую роту, командиром четвёртого гранатомётно-пулемётного взвода. А на его место комендантом поста Зуб Дракона направили командира второго взвода Верхоламова Олега Владимировича. Этого офицера я знал ещё со времён моей службы в Термезе. Он был любимец солдат, всегда пребывал в прекрасном расположении духа, постоянно был бодрый, весёлый, шумный-остроумный.

Хайретдинов выслушал решение командования, поднял к афганскому небу томный взгляд, оценил, хватит ли ему места, чтобы подпрыгнуть от радости до потолка, понял, что хватит, но прыгать не стал, но шлёпнул с размаху в пыль свою выцветшую панаму с офицерской кокардой, затем с полным умиротворением, вполголоса, но очень со вкусом, грязно выругался.

Он распереживался из-за того, что его отправили в горы с людьми из чужого подразделения, с какими-то незнакомыми бойцами, с неизвестными солдатами. Он этим людям не являлся ни командиром взвода, ни замполитом, ни старшиной. Это дурацкая ситуация, в армии так нельзя. А ещё два с половиной самых жарких летних месяца, проведённые на трёхтысячнике, дались ему такими нервами, такой «кровью», что врагу не пожелаешь. Из-за скудного питания, недостатка воды и отсутствия полноценного отдыха, Хайретдинов сильно похудел, под глазами прочно обосновались черные круги, а под обмундированием завелось отсутствие гигиены. Так что, уйти вниз с Зуба Дракона для Хайретдинова было избавлением от большого числа тягот и лишений воинской службы.

Мне был понятен ход логических рассуждений Гакила Исхаковича, но я с ними не хотел соглашаться. Потому что внизу ни Хайретдинова, ни Касьянова, ни Герасимовича, не ждало ничего хорошего. До тех пор, пока в горах не выпадет снег, всю осень и половину зимы, горная война будет идти полным ходом, наш батальон будет подниматься в горы, гоняться за душманами, те буду убегать от нас, отстреливаться и закапывать на нашем пути мины. Посидеть внизу на мягкой попе, поковыряться в носу и пооткладывать жировые запасы нам никто не позволит. До декабря Хайретдинову придётся точно так же ночевать в горах, как на Зубе Дракона, точно так же проверять по ночам посты и точно так же мотать нерв себе и солдатам. Только СПС для сна будет хуже, высота горы будет выше, мин в той горе будет больше. И ещё. Залезать на ту гору придётся своими ногами. А потом – лезть на другую. И ещё на другую. Так, может быть, лучше уговорить себя, что Зуб Дракона, всё-таки, не самое хреновое место службы? На его месте я убедил бы сам себя и не торопился бы вниз.

Но, кроме всего прочего, у Хайретдинова поднялась температура и держалась третий или четвёртый день. Так можно было и коньки отбросить среди красивых горных пейзажей. По этой причине в Рухе сформировали караван, укомплектовали и пинком под заднюю часть штанов направили на Зуб Дракона. Засветло пацаны закарабкались на наш пост, а с ними туда же забрался и новый комендант Верхоламов.

Мы пошли смотреть. Караван же пришел, хавчик, курево, письма принёс.

- А-ГА-А-А-А-А! Прапорюга! – Заорал источающий смех и радость Верхоламов, протянул нашему бывшему коменданту руку. – Ну, здарова!

Хайретдинов пожал протянутую ладонь и улыбнулся, как будто ему зачитали Приказ о замене из Афганистана в Союз, а не с Зуба Дракона в Руху.

- Ну, давай, сдавай имущество!

Что-либо сдавать, по большому счету, было не обязательно. Потому что не было никакого офигенно важного имущества. Два АГСа, лом, кирка и четыре лопаты - чего там сдавать.

Насдававшись, Верхоламов с Хайретдиновым потопали в СПС на Второй точке, устроили там совещание в верхах. Посидели, покряхтели, через десяток минут довели до нас результат пленарного заседания. Из стенограммы совещания следовало, что Хайретдинов на пару дней задержится на Зубе Дракона. Чтобы Верхоламов понаблюдал, как и что тут устроено, чтобы он нормально втянулся в режим службы Поста №12. А пока суть да дело, новый и бывший коменданты поселились в спальном СПСе, который мы когда-то сложили с Бендером.

За время бурных дебатов пацаны из каравана отдохнули. Их отправили обратно в полк, а нас «разошли» по своим точкам. Разойтись мы сразу же согласились, как говорил В.С.Высоцкий, засунули себе в клювы свежепринесённые сигареты, сидели на зелёных ящиках, пыхкали клубами вонючего табачного дыма.

- Бах! Бах! Тра-та-та! – Неожиданно для всех на втором посту раздались выстрелы и вой рикошетов. Мы уже приловчились втыкать по звукам, что стреляет и куда стреляет. Стреляли на посту. Не ПО посту, а НА посту. При этом, попадало в пост: пули свистели, разлетались в хаотическом порядке над скалами. «Чёта странная какая-то ситуация сложилась на Западном фронте без перемен», - подумали мы с Манчинским, нахохлились, взяли оружие и осторожно двинулись на звук выстрелов. Гидроквас с Орлом спали, мы не стали их будить, полезли сквозь скалы вдвоём. Надо было выяснить, что за хрень происходит, вдруг душманы залезли на пост и шмаляют по Хайретдинову и Верхоламову.

В позе ирландских сеттеров мы с Саней подкрались к скалам, среди которых стрелял АК-74, обошли источник звука с двух сторон, осторожно выглянули из своих укрытий.

На прогалинке меж огромных валунов стоял Верхоламов. Офицерская фуражка каким-то цирковым аттракционам за что-то держалась, лихо заломленная на затылке, в зубах нового коменданта торчала незажженная сигаретина, в руках дымился АКС-74.

- Тарищ старший лейтенант! – Мы с Саней вытянули шеи из наших укрытий. - Что тут у Вас за стрельба?

- Бах! – Верхоламов всадил одиночным выстрелом в пятно песка между скал. - Дз-з-з-з-з! – Пролетела над нами отскочившая от песка пуля.

- Никак не могу понять. – Верхоламов сосредоточенно морщил лоб. – Как вы от этих чёртовых трассеров подкуриваете? Улетают же все. Ни один не застрял.

- Опустите автомат. Мы сейчас покажем.

Показывать, как надо подкуривать от трассера, выпало на мою долю. Саня Манчинский попёрся обратно на Третью точку, потому что была его смена. А я с Верхоламовым потопал к «Идальне», расселся в ней на песок, с комментариями разломал патрон от АКМа. Потому что у него калибр больше, чем у АК-74, а значит, пуля толще, в ней содержится большее количество трассирующего вещества. Значит, факел от него разгорится сильнее и эффективней. Рассказал я всё это, показал, притащил корпус от ПОМЗа, начал клепать по приготовленному трассеру. Тут в «Идальне» возник Бендер. Где его раньше носило, я не знаю, может спал в отдыхающей смене. Но тут он неожиданно воплотился перед нами и полез к Верхоламову чуть ли не обниматься:

- Здравия желаю, Олег Владимирович!

Верхоламов брови приподнял от удивления, грит:

- Ну, здарова, коли не шутишь.

Бендер ему в ответ:

- Да нет же, нет! Я не шучу! Не узнали меня, что ли?

- Да, хрен тебя знает, чтобы я тебя узнавал. Солдат, как солдат. Вас долбать не передолбать во всей Сороковой Армии. Где ж я всех упомню.

Тут понеслось, Бендер начал подпрыгивать от радости и орать, мол, знаете, как мы Вас в Термезе называли? Мы Вас «ПапаОлег» между собой называли. Я в Вашей роте обучение на снайпера проходил.

В ответ Верхоламов по коленке себя ладонью - хлоп!

- А-а-а-а, вот ты про что! А я-то думаю, что за солдат такой на Зубе Дракона выискался, который меня по имени-отчеству знает. А ты с моей учебной роты! А-а-а-а! Ну, здарова, воин, блин! Как душманов молотишь? А? Якорь им всем в печёнку!

Дальше-больше, заболтались они с Бендером за случаи из их Термезской службы, Верхоламов под шумок вытащил откуда-то колоду карт и выкрикнул:

- Гена, идём в «Кинга» на четверых распишем? Или в «Тысячу»?

Гена – это так на русский манер офицеры перевели имя Гакила Исхаковича, звсегда его Геной и называли. А четвёртым в ту пору я сидел в «Идальне» с трассером и ПОМЗом в руках, как внук Прометея. «Гена» долго не кобенился, согласился и уселись мы вчетвером за колоду карт.

Все три или четыре дня, что Хайретдинов оставался на Зубе Дракона, всё это время мы на четверых лупились в «Тысячу». По вечерам, конечно же, заступали на парные посты, это – святое, но днём на четверых коротали время за колодой.

Не могу представить себе, чтобы Ефремов, или Рязанов, или Пудин сидели бы на посту боевого охранения и резались в карты с солдатами. Солдат должен бдеть и просматривать вверенный ему сектор, иначе душманы всем отрежут всё, до чего дотянутся. Нам помощь обещали через 48 часов, если случится что-нибудь нехорошее. То есть, если душманы на нас нападут, то мы должны продержаться двое суток. Только через это время будет собрано какое-то подразделение, укомплектовано и отправлено на наш пост. И что должен делать Комендант в таком случае? Правда же, играть в карты с солдатами?

Или, быть может, разделить 24 часа на равные отрезки времени, назначить на посты наблюдателей, распределить их по сменам и строго следить, чтобы солдат СПАЛ в то время, когда ему положено спать. Потому что, если он это время потратит на игру в карты, то потом уснёт на посту. По-моему, надо поступать по уму, а не по кайфу. Следить за дисциплиной на посту - это однозначно обязанность Коменданта.

Но теперь Хайретдинов уже не являлся комендантом, он сдал полномочия Верхоламову и мог пойти хоть вниз, хоть в вверх, а хоть бы и в карты поиграть. Это больше была не его ответственность, не его солдаты, не его пост. Его солдаты скучали «по нём» в Восьмой роте. А здесь, на посту №12, Хайретдинову стало всё по барабану. Но он, худющий, как выжатый лимон, остался на Зубе Дракона с фиолетовыми кругами под глазами. Он остался на несколько дней без воды и без гигиены, чтобы помочь Верхоламову в организации службы. А Верхоламов ржал: – «Гы-гы-гы-гы», сверкал улыбкой и попросил помочь играть в карты. «Ну, ладно, в карты, так в карты», - сказал Хайретдинов и принялся исполнять возложенные на него новые обязанности. Потому что новый комендант был старше по званию, а в армии это святое.

Два или три дня мы с азартом «маслали листами» а в один из сеансов Верхоламова вдруг «заклинило»:

- А почему меня должны убить в Афгане? – Спросил он как бы у всех, а потом повернулся и обратился лично ко мне:

- Почему именно меня? Почему меня должны убить? Нет, вот ты скажи!

А я что? А я ничего, никакого повода не давал, сидел, собирал бубновую «хвалёнку». У меня даже в мыслях не было задвигать темы про жизнь и смерть, про добро и зло, я в карты играл, а не гороскопы составлял.

- Ну, вот, с чего ты взял, что именно меня должны убить в Афганистане? Где это написано? Откуда это вытекает?

Мой рот открылся от удивления, я не мог им ничего сказать.

- Нет! Ты скажи-скажи! Почему именно меня?

- Дык, это… Дык, и не Вас. Не должны, вовсе никто… - Я мекал, бекал, а Верхоламов, с явно нездоровым отношением к этой мысли, тянул меня за язык и тянул. Чего это он? С чего вдруг? Может быть, это было предчувствие? А может быть, все «Гы-гы» и «Га-га» были бравадой, чтобы отогнать навязчивую мысль?

Внутренне я передёрнулся от этого, непонятно с чего свалившегося на меня диалога, сидел, шелестел картами и ворочал у себя в голове мысли: - «Почему ПапаОлег пристал с этой проблемой именно ко мне? Я рыжий, что ли»?

Под «наездом» Верхоламова я вспомнил похожий эпизод из своей службы. В ноябре 1983 года направили меня в Ташкентский госпиталь на обследование. У меня в перегородке между предсердиями не заросло отверстие. Вроде бы, как бы порок сердца, надо бы обследовать этот изъян у солдата, прежде чем в Афган направлять, а то, вдруг, в он горах сдохнет. Вот и направили меня в Ташкент, в кардиологию. Прибыл я туда из песков полигона, морда кр-расная! Она обгорела на узбекском осеннем солнце. Ну меня с ней и поставили в наряд по Кардиологии, ибо не похож я был с такой репой на синенького «сердечника» с фиолетовыми губами. Заступил я в наряд, как особо здоровый, а во время этой моей смены умер от сердечного приступа офицер. Ему электрическими разрядами пытались «запустить» сердце, он подпрыгивал до потолка. А я не мог уйти, поэтому всё видел, тихо обалдев от ужаса. Мне было всего-то девятнадцать лет, пощадили бы мою юную психику! Но не пощадили. Наоборот, доконали до последнего. Через час пришла к этому офицеру жена с детьми, фрукты принесла, сладости и прочее покушать, а военврач мне и говорит: – «Сходи, сообщи родственникам, что их муж и отец умер». Это был последний нокаутирующий удар для меня! Почему именно я? Почему именно мне, я что, капеллан, что ли? Я на химическом факультете учился, не на психологическом! Или, может быть, я рыжий какой-нибудь? Вот, почему и Верхоламов тоже ко мне с такими разговорами обратился?

Несколько дней я играл в карты, тащился и тихо радовался, что Хайретдинова нам заменили на Верхоламова. Он в детстве отучился в суворовском училище, с младых ногтей постиг, что служба Родине и опасна, и трудна. Поэтому никогда не гнобил солдата, при малейшей возможности давал бойцам расслабиться, кайфонуть, и даже скоротать время за картами. Он всегда относился к подчинённым с юмором, вечно шутил, излучал жизнерадостность и искромётное настроение. А Хайретдинов был резкий, борзый и злой, как сто татарских шайтанов. Он заставлял солдат исполнять служебные обязанности, напрягал выполнять команду «бегом марш!» именно бегом. Он мучал расчет АГСа работать с такой скоростью, с какой работает только электровеник, у него солдат кассетой и лентой должен был манипулировать как жонглёр в цирке. Кому захочется такой службы? Никому, поэтому я чуть не закричал «ура» от восторга, когда Хайретдинова на Зубе Дракона заменили на Верхоламова. «Вот это свезло, так свезло», - именно так я тогда подумал. Но вскоре передумал. Потому что ПапуОлега убили душманы. Как это ни обидно звучит, но убили его из-за личного бесстрашия, граничащего с беспечностью.

Восьмая рота, в которой служил Верхоламов, получила приказ сопроводить автомобильную колонну из Рухи в Джабаль. Рота из Рухи ушла, а ПапаОлег отстал от колонны, на сутки задержался в ППД полка, потому что именно в этот день туда прилетела на вертолёте его возлюбленная. Они повстречались, а на утро Верхоламов заскочил на БТР, к нему на броню запрыгнул лейтенант-связист, за руль усадили солдата и погнали догонять колонну. На водопаде их ждала засада. Душманы сидели замаскированные в скалах и ждали, когда кто-нибудь попробует проскочить на одной машине, на одном БТРе, да хоть на одном танке. Главное, чтобы на одном. После выстрела в него из гранатомёта в тебя стрелять будет некому. Вот они сидели и ждали такого рискованного. И дождались. В БТР Верхоламова ударила противотанковая граната. БТР выдержал, не заглох, продолжил движение. Душманы произвели второй выстрел. Верхоламов запрыгнул в люк на своё командирское место. Вторая граната кумулятивной струёй прожгла броню, спинку кресла и вместе с креслом прожгла Олега Владимировича. Он погиб на месте. БТР не заглох и от второго попадания. Старослужащий солдат, опытный водила, пригнал дымящийся БТР в Анаву на пост десантуры. Водитель остался жив, а два офицера погибли. Связисту лейтенанту Фоменко В.В. в затылок попала автоматная пуля, душманы стреляли вдогонку БТРу.

На фотографии тот самый водопад, вон, сколько техники душманы намолотили. Поедешь здесь проскакивать на одном БТРе? Рискнёшь? ПапаОлег рискнул и погиб. Он был классный, он был весёлый, он никогда не дрючил солдата, не напрягал. С ним было легко и весело. Мы, солдаты, его обожали. С таким командиром служил бы и служил, все два года, до самого дембеля… если доживёшь, конечно же.

Раньше я был молодой и дурной, не понимал, что на войне это закономерность. Это не «воля случая», не «звёзды сошлись», а обыкновенная, повседневная реальность. Если у командира солдаты на посту не спят, не играют в карты, а сидят и просматривают вверенные им сектора. Если любой вызванный командиром солдат прибывает, как положено, и выполняет поставленную задачу, как положено, даже под пулями (особенно под пулями), если расчет АГСа работает как единый организм, то душманы будут замечены на марше, застигнуты врасплох, и у них не будет ни одной секунды, чтобы выстрелить в тебя. Значит ты останешься жив, будешь стоять и смотреть, как дымится тропа, разнесённая разрывами вместе с душманами. Это стоит нервов, напрягов и усилий. Но зато обеспечит победу и, в конечном итоге, ты будешь жив.

А если командир молод, весел, отважен и беспечен, то служить тебе будет легко и прикольно. Но недолго. За расслабон на войне ты заплатишь своей жизнью.

65. Чистокровный татарин

Первый Комендант поста Зуб Дракона ушел по замене «вниз» в последних числах августа 1984 года. Поскольку он продолжал «температурить», то оказался в санчасти. Там его взвесили и обнаружили в теле взрослого двадцатишестилетнего человека настолько мало килограммов, что военврач вынес вердикт: - «Так даже немцы людей не пытали».

Что же так истощило прапорщика Хайретдинова? Для понимания всего комплекса причин, попробуем представить себе в лицах, как однажды он проснулся в горах Гиндукуш, на «двухтысячнике», а в качестве офигенного «доброго утра» комбат Пудин приказал заступить на пост боевого охранения №12 Зуб Дракона. Хайретдинов пошёл-было готовить своих подчиненных, но командир Восьмой роты, капитан Сакаев, сказал: - «Не трогай свой взвод. С чужими людьми пойдёшь, прапорщик.» Хайретдинов попытался возразить, но Сакаев отрезал путь к дебатам: - «Только на пару недель пойдёшь. Перетерпишь как-нибудь неделю-другую».

Прапорщик подчинился, в день выхода ему представили 10 бойцов во главе с сержантом. Десять вооружённых мордоворотов это хорошо, ясный перец, но он про них ничего не знал, вдруг они наркоманы, или ещё какие-нибудь «басурманы». Хайретдинов сам попал в Руху за «залёт», на себе испытал методику формирования полка. Кадровики округа выгребли с гауптвахт всех «залётчиков», «самоходчиков», мордобойцев, курильщиков анаши, бухальщиков бухла и отправили на штурм Панджшера. За какие выходки представленных ему десятерых необстрелянных пацанов направили против опытных душманов? Очевидно же, дембель-узбек должен был упороть что-то жуткое, раз его после приказа о демобилизации попёрли в Руху, а не домой. Хорошо, если жену Начальника Политотдела охмурил и вовлёк в блуд с развратом. Вона же, красавчик какой – отутюженный, причёсанный, холёный. Но мы-то знаем, что внешность обманчива. А что, если он зарезал кого, выпил всю кровь и покусал обнажённую печень?

А еврей этот «ихний» что должен был сотворить, чтобы его впёрли в горные стрелки перед штурмом Панджшера? Почему другие евреи «своего» не отмазали? Этот, точно, чью-то кровь выпил. Не могли, иначе, загнать его в такую задницу. Как с ними «пойти в разведку», право-слово?

Может быть, прапорщику разрешили сделать выбор: с этим пойду, с тем не пойду? Не разрешили. Может быть, личные дела дали почитать, чтобы понять кто чего стоит, от кого чего ожидать? Не дали. При этом Хайретдинову надо было не просто пойти в разведку. В разведку ты сходил, потом «сматываешь удочки», и возвращаешься «на базу». А Хайретдинов должен был подойти к укрепрайону противника ближе, чем дистанция выстрела, и сидеть там, как бельмо в глазу. А помощь с нашей стороны ему обещали только в течении 48-ми часов. Не раньше.

Как выполнять задачу вдали от своей базы, под носом у противника и с не пойми-каким личным составом? Хрен их знает, может они не станут подчинятся, решат извести Коменданта, и проснётся он однажды утром от щелчка запала гранаты Ф-1 в своём СПСе. Гранаты номерами не подписаны, никто потом не докопается, была ли то граната Мишки Мампеля, или прапорщик сам во сне бесконтрольно шевелил руками-ногами, и теперь его надо списать на боевые потери. Конечно же спишут, никакому прокурору не захочется ползать по Зубу Дракона под пулями ДШК и собирать пинцетом разлетевшиеся осколки, вместе с частями человеческого тела. Гораздо проще запаять в цинковый ящик бездыханные останки (всё, что привезут в морг на вертолёте), выписать представление к Красной Звезде и помахать ручкой улетающему в даль «Черному тюльпану».

Кроме проблемы «психологической» на посту боевого охранения №12 прапорщика подстерегла проблема горно-пустынной местности. Каждый советский пионер знал, что в пустынной местности не бывает воды и еды, но не каждый мог предположить, что там табунами носятся вши. В реальности их оказалось полным-полно. Они завсегда заводятся у людей при отсутствии гигиены, а на горе Зуб Дракона грязюка была такая, что я по пыли и грязи наслюнявленным пальцем выводил у себя на груди надпись: «ЦСК». Один раз в два-три дня мы ходили за водой, мылись с мылом в ледяном горном ручье и там же стирали своё обмундирование. Ну, постирали, надели на себя мокрым, а швы утюгом прогладить? Именно в швах располагалась среда обитания вшей, именно там скрывались кладки их отвратительных яиц. Им ничего не сделается от холодной мыльной воды. Более того, после гигиенических процедур я, помытый и ухоженный, поднялся на пост, и застал как Миша Гнилоквас разложил на камне свои фиолетовые трусы и принялся лупить по ним другим камнем с воплями: - «Задрали уже, падлы! Получайте!» Это он вшей так наказывал. Ясный пень, что ткань трусов пробил в сеточку, а вши сидели по швам и ухохатывались. А ночью они проржались и поползли с товарищеским визитом от Миши ко мне.

Хайретдинов позвонил «Графику» по рации, затребовал прислать какое-нибудь средство от насекомых. Хоть упаковку дуста, что ли. Но вместо дуста нам с караваном прислали банку витаминных конфеточек «Монпасье». Петя Слюсарчук назвал их «Лямпасы». Потому что он сожрал три пригоршни и начал отливть цветом жёлтой лампочки светофора. То есть, у него получилась сперва «лямпа», потом «ссы». А вши сидели по швам и ухохатывались.

Тогда Хайретдинов запросил прислать десять плоскогубцев и выдать каждому солдату. Пусть бы солдаты плоскогубцами давили эту заразу. А вши сидели по швам и ухохатывались, плоскогубцев-то нам не прислали. Только «лямпасы».

В результате оценки ситуации Хайретдинов придумал для вшей лютую кару. Днём на горе было очень жарко, он скинул с себя обмундирование и разложил на раскалённом базальте. Как на утюге. Решил климатическими условиями изжарить этих сволочей. Вскоре завизжала рация, сказала идти, встречать Комбата. Хайретдинов взял автомат, разгладил ладонями обмундирование… на горячем камне и потопал навстречу Командиру. Дальше приведу фрагмент из воспоминаний Гакила Исхаковича Хайретдинова:

- Как-то, в один из дней, через нашу территорию проходили на задание разведчики полка. Тогда ещё во главе с Гринчаком. Перед этим, днём, вышел со мной на связь исполняющий обязанности командира роты лейтенант Карагланян Карлен Рубенович. После нескольких общих слов спросил, в чем я лично нуждаюсь. Вот, после этого, я попросил себе замену, как вначале мне было обещано комбатом Пудиным. На другой день пришли разведчики. Гринчак передал мне посылку от Карлена. Четыре пачки сигарет «Ростов» в твёрдой пачке и 4 баночки сока. Когда мои бойцы увидели сигареты, то у них взгляды стали такими, что я не выдержал и раздал по пачке сигарет и по баночке сока на точки. Одну пачку сигарет и баночку сока оставил себе, в пополам с лейтенантом артиллеристом.

После этих событий, примерно, через неделю, наш родной батальон проходил через пост под утро. Встречать ребят я вышел совершенно голый, но с АКСУ. Командир батальона, капитан Есипенко, спросил: - «Что за чудо»?! Карагланян ответил ему, кто я такой. Потом я оделся и обрисовал сложившуюся ситуацию. Я и мои бойцы все обросшие были. И ещё двое болели, температурили. Температура была и у меня. Затем Комбата угостили чаем, пол кружки. Я объяснил, почему так мало чая – из-за экономии воды. Комбат после этого отказался от чая.

Мы все были истощены до предела. У меня после спуска вес составлял 47 килограмм, взвешивали в мед.пункте полка.

Многое, конечно, забылось и стёрлось из памяти. Но порядочность и честность десяти бойцов мне не ЗАБЫТЬ! СПАСИБО ИМ, ПЕРВЫМ, КТО БЫЛ на Зубе Дракона»!

Безусловно, все десять бойцов заслужили слова благодарности. Они «тянули» службу сверх всяких нормативов, «вытянули» все караваны, походы за водой, ночные дежурства, подрывы, перестрелки и всё, что было положено. По итогу еврей оказался нормальным советским пацаном, из нормальной советской семьи. Батя его работал водителем-дальнобойщиком. Это теперь так называется, а в Союзе называлось «софик» от названия конторы «Совтрансавто». За что Мишку запёрли в Руху? Да очень просто, за патриотизм. Мишку призвали, направили в Термез, в гвардейский 365 мотострелковый полк. А Миша, как любой нормальный пацан из Советского Союза, считал, что служба Родине это - почётная обязанность. Мишка считал, что он - мужчина, мужественный человек. Какая разница, что еврей? Кто сказал, что еврей не может быть мужественным человеком? Никто не сказал. Ну и всё, закрыли тему про евреев.

Узбек-дембель сержант Бузруков так же, как Мишка Мампель. Его призвали, он пошёл служить. За что в Афган? Та же история – за патриотизм. Полк вводили в Афганистан, он с полком вошёл. А то, что с внешности красивый сам собою, так это он Горького начитался, что в человеке всё должно быть прекрасно: и пятак, и прича, и обмундирование отутюжено. Не всем же быть Квазимодами.

Каждый пацан из десяти новых подчиненных Хайретдинова имел прекрасное десятилетнее образование, любил Родину, был воспитан и патриотично настроен. Это была никакая не шантрапа, но Гвардия, то есть бойцы из гвардейского 365 мотострелкового полка. Все считали себя Д'Артаньянами, правда, татуировки «Охрененный Дартаньян» ни у кого на груди не имелось и Хайретдинову сложно было догадаться «кто есть ху». Поэтому он делал то, что положено по Уставу, и это позволило нам выжить. Если бы в глухих горах у нас не оказалось настоящего Командира, то в ближайшие 24 часа мы превратились бы в десять разрозненных ярких индивидуальностей. Каждый был бы сам себе начальник и мордоворот и каждый героически погиб бы, сверкая лучами неповторимой личности. Нас по одному перебили бы опытные душманы Саиб-Хана, как перебили взвод лейтенанта Курицина во время июльской операции в ущелье Хисарак. Поэтому я точно знаю, что лучше быть винтиком в команде, победить и выжить, чем один раз «блеснуть» и сдохнуть в жутких конвульсиях, с душманским ножом в пузе.

Наш Комендант смог объединить вокруг себя незнакомых бойцов и с честью выполнил Боевую Задачу. Он противостоял превосходящим силам хорошо обученного и прекрасно вооруженного противника, но в каждом бою вышел победителем. И не спроста. Он родился в семье фронтовиков. Его родители познакомилась в 1945 году в поверженной Германии.

Отец – Хайретдинов Исхак Зайнуллович, младший лейтенант, закончил трёхмесячные курсы в 1942 году. Защищал блокадный Ленинград, получил два ранения. Уволился в запас после Победы в сентябре 1945 года. Он был самым младшим ребенком в семье и ОБЯЗАН был ухаживать за своими родителями и еще за четырьмя сиротками его старших сестер.

Мама - Гиматова Фатыма Гилячевна, первая учительница для тысяч детей. Её отец, Гиматов Гиляч, воевал под Москвой в должности политрука. Из-за открытой формы туберкулёза был комиссован из рядов РККА. Старшая дочь, Фатыма Гилячевна, пошла на фронт вместо отца. Очевидно - у девушки с характером был полный порядок. Воевала в Первой батареи 174 отдельного зенитного артиллерийского дивизиона в должности разведчик-связист. После демобилизации вернулась работать в школу, рассказывала, как освобождали концлагерь, фашисты не успевали сжечь людей в печах, поэтому трупы лежали полусожженные в вперемешку с дровами.

Юноша из такой семьи не мог вырасти ни наркоманом, ни хулиганом, вполне ожидаемо, он выбрал в качестве жизненного пути военную службу Родине. Он был «законником», в силу семейного воспитания, и не могло быть никак иначе, он соблюдал Устав сам и требовал того же от подчиненных, от нас.При этом характером он вышел в свою маму, Фатыму Гилячевну, не боялся ни врагов, ни начальства, в любых ситуациях проявлял мужество и отвагу, чем немедленно завоевал уважение солдат. В результате чистокровный татарин достаточно быстро объединил и сплотил в глухих горах совершенно незнакомых ему людей разных национальностей. У него в качестве солдат оказались еврей, киргиз, немец, белорус, узбек, татарин, туркмен, русские и украинцы. Он создал из них единый интернациональный боевой организм, выстоявший в условиях горной пустыни против превосходящих сил противника. Именно интернационализм я считаю самой главной темой данной повести. Если народы нашей великой Родины будут держаться друг друга так, как держались друг за друга пятнадцать бойцов на Зубе Дракона, если каждый будет работать в команде, а не «тянуть одеяло на себя», то никакие хисаракские душманы, или их пакистанские инструкторы, или их американские хозяева – никто нам не будет страшен. Никакие враги ни теперешние, ни будущие. Мы свернём рога любому.

Поэтому я говорю СПАСИБО человеку, который нас объединил, вместе с нами дежурил по ночам, противостоял опытному противнику, вытаскивал нас раненых с минного поля.

Спасибо Первому Коменданту поста Зуб Дракона! Мы выстояли и выжили благодаря его здравомыслию, упорству и отваге.

66. Мы уходим

Ранним солнечным утром 28 августа 1984 года я прибыл на стандартный доклад коменданту поста №12.

- Разрешите, товарищ старший лейтенант? – Произнёс я, как положено, прежде чем вломиться в СПС с радиостанцией.

- Заходи не бойся, выходи не смейся, - ПапаОлег встретил меня бравым настроением и командирской улыбкой.

Он выслушал доклад, затем вышел на связь с «Графиком». Вместо витиеватой брани пожелал доброго дня дежурному офицеру, затем сморозил какую-то шутку юмора, поржал с ним на пару, отпустив тангенту, потом подосвиданькался, отключил питалово и аккуратно положил наушники на корпус радиостанции.

В этот момент я находился рядом, старался не выпасть в осадок и никак не мог понять, что пошло не так. Не с той ноги я встал и вылез из СПСа? А с какой там ноги вылезать – просто ползёшь на четвереньках наружу и зеваешь солдатским пятаком на всю ширину плеч. Так, вроде бы, я зевал, вроде все обряды соблюл… Соблёл? Может ПапаОлег не так бакланил в радиоэфире, не как Хайретдинов?

- Он вежливо бакланил! – каким-то боковым полупопием допёрло до меня. – Веж-ли-во! Разве так бывает в армии?

- Так, Касьянов. – ПапаОлег повернулся ко мне от радиостанции. – «График» дал четыре дня на сборы, второго сентября нас на посту сменят бойцы из Первого батальона. Передай эту новость всем на Третьей точке.

- Есть! – Ответил я, хотя можно было бы сказать «хорошо» или, ещё лучше, «ыгы». ПапаОлег посмеялся бы вместе со мной. Но это было бы кощунство, примерно такое, как аккуратно положить наушники на корпус Р-105. Разве так можно?

В этих сумбурных мыслях я притопал на Третью точку. Из СПСа выполз на четвереньках голопузый Орлов. Он поднялся на ноги и принялся истово шкарябть себя в разных местах скрюченными пальцами обеих рук.

- А ещё я любил чесаться! – Орёл открыл в зевке рот, на ширину приклада, и сощурился на солнце, поднимающееся над горой Санги-Даулатхан.

- Добрейшего Вам утречка, Андрей Викторович! Как говорят у них в Одессе – хочите небольшую порцию новостей? Так их есть у меня.

- А у меня в крови с утра кортизона - дохера! Я сутра такой активный, что сильнее трАк-тора! – Ответил Орёл и принялся сладко потягиваться.

Ночью, на парном посту, я «задвинул» ему лекцию про кортизон - гормон активности. Объяснял, что, если хочешь не уснуть на посту, то надо поднять его концентрацию в крови. Ну и упомянул про суточное колебание этой концентрации. Видимо Орёл пыжился всю смену, придумывал возвышенную поэзию, чтобы теперь «бляснуть» дарованием. Мы с ним частенько устраивали «поэтические дуэли», сочиняли по очереди нецензурные стишки про жрачку, курево и сортир. Соревновались у кого первого иссякнут рифмы.

Ну что, испортить мальчугану накортизоненное настроение? Подрезать ему размах поэтических крыльев? Сейчас подрежу. Не потому, что я плохой, а потому, что жизнь у нас такая.

- Андрюха, нас второго сентября снимут с Зуба Дракона.

- Да ты чё?! – Орёл перестал потягиваться. Опустил поднятые, было, кверху руки. – С чего ты взял?

- Верхоламову по радиосвязи сказали, а он поставил мне задачу довести эту новость до остальных.

- Ё-пэ-рэ-сэ-тэ! – Некрасиво высказался Орёл, сник лицом, полез в карман валявшейся на ящике хэбухи, достал сигарету, вставил себе в клюв, уселся на снарядный ящик рядом с бойницей и принялся молча «втыкать» в пейзаж Хисарака. Мне тоже захотелось закурить, я тоже вытащил из кармана сигарету, уселся на соседний ящик, возле соседней бойницы. Тоже повернул свой немытый солдатский пятак на Хисарак. Пытался смотреть на логово Саиб-Хана, но в моей голове крутился винегрет из грустных и весёлых, трагичных и забавных кадров прожитого и пережитого здесь.

Вот Орёл, например. Вот он, сидит пыхтит дымярой, бурю эмоций в голове сапёрной лопатой перемешивает. Сюда он поднялся зашуганным и зачмоханым, а здесь превратился в сгусток юмора и позитива. Пусть юморок у него «третий класс вторая четверть», но смех и радость, как говорится, людям приносит. А что будет внизу, после нашего возвращения с Зуба Дракона? Он снова пойдёт мыть котелки дембелям? Лично мне кажется, что не должен бы. Когда мы пришли в роту зелёные и сопливые, дембеля были сплоченные, а мы нет. Поэтому дембеля «нагнули» того, кто нагнулся, разделили и повластвовали. А теперь что будет? Мы теперь мужики, или хрен в стакане?!

А зачем я за Орла умничаю? Пусть сам скажет.

- Ну что, Андрюха, чего пыхтишь? Рад новости?

- А ты не мог не портить настроение перед завтраком?

- А чем завтрак отличается от обеда? Или от ужина? Ты бы тоже самое сказал через час – не мог ли я не портить настроение перед обедом.

- У, мужики? Чё, хавчик скоро? – Из соседнего спального СПСа на свет божий выполз на карачках Миша Гидроквас. С помятым об вещмешок лицом.

- Сходи на Первую точку и спроси.

- Не понял. – Миша разогнулся с карачек. – А чё у вас хари такие понурые?

Не будет завтрака, что ли?

- Нас с Зуба снимают второго сентября.

- Да ну нафиг? Наконец-то! Во, ништяк!

- А чему ты радуешься? – Орёл грустно посмотрел на улыбающегося, чумазого Мишу.

- Да блин, воды будет море, жрачка будет! Курева сколько захочешь! Ништяк же!

- А дедов не сцышь? – Это снова Орёл.

- А чего их сцать? Мне, главное, чтобы меня с техники не сняли. Поэтому быстрее надо вниз спуститься и своё место занять. А то, будет приказ сопроводить колонну, а я тут торчу. Сунут кого-нибудь на моё место и ку-ку, приплыли, Михаил Николаевич! А деды, где сядут, там и слезут. Вон нас тут сколько – и Мазык, и Мампель. Там – Ваня Грек. Это же всё водилы и стрелки. Мы как придём туда такой шоблой. Посмотрим, кто кого!

Нда-а. Одна и та же новость у разных персонажей вызвала разные настроения. Как говорится: Что русскому хорошо, то немцу – ай-ай! Что горному стрелку хреново, то водителю – ништяк.

Тот, кто до службы научился управлять техникой, тот во время службы будет напрягать технику. А кто развивал силу, ловкость и боковое зрение, вместо того, чтобы получить водительские «права» или «корку эксковаторщика», тот будет проявлять силу, ловкость, выносливость и боковое зрение с несложным устройством в руках. С лопатой, например, или с ручным пулемётом. Поэтому, дорогие товарищи горные стрелки, сушите сухари, как говорил прапорщик Хайретдинов. Не каждый мужчина – горный стрелок. Но каждый горный стрелок – точно мужчина. А раз так, то в сентябре готовьтесь, чего-чего, а плотный душ из дерьма вам точно гарантирован. И не волнуйтесь, всё будет значительно хуже. Если на Зубе Дракона мы торчали без воды, без жратвы и под пулями, то, когда нас снимут с Зуба и направят вниз, мы будем точно так же без воды, без жратвы, под пулями и, вдобавок к этому, у нас каждый день будет глава «Подъём».

Причем, начнётся это скоро и затянется надолго. Если удастся долго прожить.

Мысль про долго прожить напрягла меня, я сидел на снарядном ящике, угрюмо курил, катал в черепно-мозговой ёмкости горошину мозгов, затягивался дымом вонючей сигареты и поймал себя на мысли, что мне хочется, чтобы «плотный душ из дерьма» затянулся надолго. Дурацкая мысль. Нормальному человеку она точно должна показаться дурацкой – долго корячиться по горам, с грудой железа на плечах, по минам и под пулями, в зной и в дубак, без воды и жрачки, из последних сил, на износ. Захотеть такую пытку надолго? Кем надо быть, чтобы такого хотеть? Нормальным надо быть, или ненормальным? А я знаю ответ на этот вопрос.

У нас в полку часто повторяли фразу «Кто был в Рухе, тот в цирке не смеётся». Имеется ввиду, что тот, кто попробовал долго, больно и трудно пахать за пределами человеческих возможностей, тот в цирке будет плакать. Из сострадания к цирковым артистам. Поэтому правильный ответ должен звучать так: «долго, больно и тяжело работать по собственной инициативе может захотеть только солдат, побывавший в реальной боевой обстановке». По большому счёту, солдат не хочет боли и тягостей, но он уже чётко «всосал мысль», что без этого, без работы на износ, боли и тягостей, жизнь его стоит три копейки, и продолжительность её – пол затяжки. Не будешь корячиться – не будешь жить. Зуб Дракона научил. Всё просто и понятно. И оттого очень грустно.

Удрученный невесёлыми мыслями я сидел на ящике, смотрел на Хисарак. Смотрел туда, куда всегда смотрел на дежурстве. Сегодня я там ничего не видел. Потому что в голове всплывали картины о том, как мы поднимались на Зуб Дракона три месяца назад. Молодые, зелёные, не нюхавшие пороху. Как мы обустраивались, вживались в эту скалу, тянули службу, воевали. Нет больше тех людей, которые поднялись сюда три месяца назад, и никто из них никогда не вернётся с Зуба Дракона. Не вернётся таким, каким он пришел сюда. Кому-то прострелили голову, кому-то грудную клетку, кому-то оторвало ногу, кому-то снесло крышу. Зуб Дракона прожевал каждого: кому-то тело, кому-то психику.

Но, мы не вернёмся с Зуба Дракона не только поэтому. Мы все оставили здесь часть себя, часть души и своё прошлое. Мы поднялись сюда молодыми, неопытными пацанами. Скоро должны будем спуститься с Зуба Дракона мужчинами. Мы даже ещё не поняли это сами до конца, но наша жизнь навсегда разделилась на ДО и ПОСЛЕ. Граница – Пост "Зуб Дракона".

Мы будем снова и снова проживать эти короткие яркие три месяца длиною в целую жизнь. Мы остались здесь навсегда!

Я никогда не вернусь с Зуба Дракона.