Золото далекого Яркенда

Глава первая

Владимир Виленович Шигин

Золото далекого Яркенда

Золото далекого Яркенда

Начало XVIII века ознаменовалось новым этапом продвижения России в дотоле почти неизвестные места Сибири. Причины этого продвижения были весьма практичными — поиски месторождений золота, в которых так нуждалась тогда Россия.

С началом войны со шведами мечта найти залежи золота в Сибири не оставляла Петра I. А подумать было над чем. Дело в том, что еще в мае 1714 года Петр получил неожиданное сообщение от сибирского генерал-губернатора князя Матвея Гагарина, что в далекой Кашгарии (ныне китайский Синьцзян) есть богатые золотые россыпи: «В калмыцком городке Яркенде промышляется песошное золото».

Можно только представить радость царя, в казне которого к этому времени остались только дохлые мыши. Увы, никто не мог и предположить, что в далеком Тобольске затевалась жуткая и кровавая афера.

Среди «своих» князь Гагарин говорил о хитрой придумке откровенно:

— Разумеется, ни в каком Яркенде никакого золота нет и в помине! Но вся закавыка в том, что ежели в забытой Богом Бухаре, где, окромя песков, ничего нет, вдруг сыскались золотые жилы, то в Сибири они должны быть и подавно!

«Свои» чесали затылки:

— Сибирь уж больно большая, надо конкретное место назвать!

— Я государю и назвал Яркенд-городок.

— Почему именно Яркенд?

— Потому что он на стороне джунгарской, и в том у нас с вами будет свой интерес!

При этом Гагарин испрашивал у царя позволения организовать и отправить на поиски несуществующего золота масштабную военную экспедицию. Знал сибирский генерал-губернатор, что Петр лихорадочно ищет любые источники доходов для вечно пустой казны, знал, что наверняка проглотит крючок с информацией о сибирском золоте так же, как проглотил крючок о золоте бухарском.

Генерал-губернатор просил у царя разрешения организовать военную экспедицию в составе двух-трех полков из сибирских рекрутских наборов, построить крепость у Ямышевского озера, а оттуда продолжить разведку и «делать иные городы». Помимо поиска золотых месторождений планировалось и расширение торговли.

Все грамотно рассчитал князь Матвей Гагарин, и решение об экспедиции в Южную Сибирь было для царя столь же закономерным, как и об экспедиции в Хиву.

После недолгих раздумий во главе сибирского «золотого» предприятия Петр решил поставить известного ему с детства преображенского капитана Ивана Бухгольца.

Преображенец происходил из служивых обрусевших немцев, переселившихся в Россию еще в начале XVII века. Службу воинскую начинал в потешном войске Петра, затем офицером гвардейского Преображенского полка. Боевое крещение принял в Азовских походах, прошел дорогами Северной войны. Был храбр и разумен. Петр Бухгольцу доверял и по службе продвигал.

В мае 1714 года Петр вызвал Бухгольца на галеру «Святая Наталья». Российской галерный флот в эту кампанию готовился к прорыву мимо Гангутского мыса в Балтийское море, поэтому всю весну Петр провел в Кронштадте и Ревеле.

Галера еще стояла во внутренней гавани, и на нее грузили припасы, ставили рангоут. Но соскучившийся по морю Петр уже перебрался в кормовую капитанскую каюту, наслаждаясь морским видом из резных окон и ни с чем не сравнимым запахом моря, корабельной смолы и свежего ветра.

— Ну, что, Иван Дмитрич, не боишься морской болезни? — встретил царь прибывшего.

— Отнюдь, государь, галеры мне еще по делам азовским знакомы!

— Ну, тогда и карты в руки! — улыбнулся Петр, сразу перейдя к делу. — Поедешь в Тобольск, чтобы, двигаясь оттуда по Иртышу к Ямыш-озеру, завладеть городом Яркендом и искать в тамошних реках золотой песок.

— Так я, государь, в изыскательских делах не учен! — искренне изумился гвардейский капитан.

— То не твоя забота, — хмыкнул Петр. — Для поиска золота будут тебе соответствующие мастера дадены. Тебе же, Иван Дмитрич, надлежит тех мастеров охранять и строить новые крепости по реке Иртыш. Места, где строить, я на карте уже указал и названия сим нашим форпостам сибирский дал: Омская, Железенская, Ямышевская, Семипалатинская да Усть-Каменогорская. Киргиз-кайсацкая степь есть всем азиатским странам и землям ключ и врата! И еще! Несмотря что наша экспедиция будет воинской, сам поход должен быть мирным. С Джунгарией войны не желаю.

Здесь же, на палубе «Святой Натальи», Петр произвел Бухгольца в подполковничий чин. Сказал так:

— Это тебе авансом, иди и служи!

22 мая новоиспечённый подполковник получил официальный Высочайший указ, где перечислялись задачи и определялись полномочия: «…Ехать в Тобольск и взять там у помянутого губернатора 1500 военных людей и с ними идти на Ямыш-озеро, где делать город. И пришед к тому месту, помянутых людей в ново построенной крепости и около нее, где это возможно, там расставить на зимовье для того, чтобы на будущую весну собравшись с теми людьми пойдете от Ямышево к реке Еркет».

Кроме этого царь лично составил подробные инструкции для предстоящего похода: «О завладении городом Еркетом и о искании золотого песку по реке Дарье» и «О песочном золоте в Бухарии, о чиненных для этого отправлениях и о строении крепостей при реке Иртыше…»

Следует сказать, что поиски золотых россыпей не являлись единственным мотивом затеваемой экспедиции. Для нее были и причины политические. Утверждая проект военной экспедиции, царь Петр, как мы уже говорили выше, планировал постройку целой системы укреплений на берегах Иртыша. Это было необходимо, чтобы отсечь земли Западной Сибири от джунгарских посягательств воинственных джунгаров. Россия распрямляла плечи, отвоевывая земли не только на балтийском берегу, но и в Южной Сибири…

* * *

Бухгольц же, разобравшись с тем, что ему предстояло сделать, призадумался. И было от чего! Дело в том, что городок Яркенд, которым ему было велено овладеть, на тот момент находился на территории Джунгарского ханства и направление туда небольшого армейского отряда было как минимум опрометчиво и рискованно, ведь все могло кончиться большой войной. Но царские указы, как известно, подполковниками не обсуждаются. Их дело — сии указы исполнять, причем не за страх, а за совесть. Поэтому последующие два месяца Бухгольц тщательно готовился к экспедиции, изучал маршрут и карты, подбирал надежных людей — основу будущего отряда. В Москву подполковник прибыл в августе с сержантом и семью солдатами-преображенцами. Там принял под свое начало еще семь офицеров (двух капитанов, двух поручиков и трех прапорщиков) во главе с героем Полтавы майором Иваном Вельяминовым-Зерновым. Офицеров отбирала Военная коллегия, как знающих артиллерию, топографию, фортификацию и минералогию.

С этой малочисленной командой Бухгольц и отправился в Сибирь. Остальных людей предписано было набирать и обучать прямо на месте. Путь команды Бухгольца пролегал по рекам Москве, Оке и Волге, затем по Каме до устья реки Чусовой. В конце ноября 1714 года Бухгольц прибыл в Тобольск.

В ту пору был город Тобольск центром всей сибирской земли, так как именно через него шли все дороги на Восток. А потому

Губернаторствовал в ту пору в Тобольске князь Матвей Гагарин, человек предприимчивый, ума хитрого и изворотливого. Происходил Гагарин из старого боярского рода. При этом семейство Гагариных имело в Сибири славу недобрую. Отец нынешнего сибирского губернатора в свое время был воеводой в Нарыме и Березове, где правил жестоко и несправедливо. В отца пошли и его сыновья Иван да Матвей. Старший, Иван, воеводствовал в Нерчинске и Якутске, где сильно обижал бурят и дауров, притеснял и грабил купцов да ясачных иноземцев, а служилых людей разорял, не выдавая им жалованья и безвинно наказывая. Жадный до денег Иван и служивший под его началом младший брат Матвей прибрали к своим рукам помимо всего прочего всю торговлю с Китаем. При этом младший Гагарин отправлял, не уплачивая пошлин, собственные караваны. Разумеется, в конце концов попал Матвей Гагарин под следствие «о неуплате комиссионных купцу за покупку драгоценных камней в Китае», но выкрутился, дав взятки теми же камнями. После этой истории царь Петр из Сибири Матвея Гагарина все же отозвал, поручив в виде наказания надзор за строительством каналов и шлюзов, которые должны были соединить Волгу с Невой. Каналы Гагарин строил семь лет. Результатом его работы Петр остался доволен, подарив чарку «орехова дерева», самолично выточенную на токарном станке — знак особого расположения. Надо ли говорить, что Гагарин тут же заказал для чарки золотую оправу и весьма ею гордился, демонстрируя всем необычный царский подарок. Таким образом, «нерчинское недоразумение» было предано забвению, и в 1706 году Петр, учитывая сибирские познанья князя, назначил его «начальным человеком» Сибирского приказа. Помимо этого уже в следующем году Гагарин получает престижную должность московского коменданта и ведет работы по укреплению Кремля и Китай-города на случай нападения шведов. И здесь Петр остается доволен делами Матвея Петровича. Затем следует новое назначение. Теперь Гагарин размещает по губерниям пленных шведов, которых с каждым годом становилось все больше, а лучших из них вербует на русскую службу.

Следует сказать, что за время службы в Сибири Матвей Гагарин сумел настолько обогатиться, что стал одним из богатейших людей России. При этом он своих богатств совершенно не скрывал. В Москве выписанный итальянский мастер строит ему четырехэтажный каменный особняк в особом венецианском стиле — под потолком особняка размещались огромные аквариумы с невиданной дотоле в России рыбой. По воспоминаниям современников «удивлял всех своей пышностью: за обеденным столом его подавали кушанье, в постные дни, на пятидесяти серебряных блюдах; колеса у карет были окованы серебром; подковы у лошадей серебряные и золотые; в московском доме, на Тверской, стены были зеркальные; образа, находившиеся в его спальне и обложенные бриллиантами, стоили, по свидетельству тогдашних ювелиров, более ста тридцати тысяч рублей». Еду гостям у Гагарина подавали не менее чем на сотне серебряных приборов. Ну а самый простой обед состоял из полусотни блюд. Так как арапами на Руси в ту пору было уже не удивить, Гагарин разыскал себе неведомого японца, который подавал за столом в шелковом кимоно. Не меньший по размерам дом князь отстроил себе и в Петербурге. Злые языки говорили, что только на украшение окладов икон он потратил по 130 тысяч рублей, сумму по тем временам баснословную. Ну чем не современный российский олигарх?

Однако Петр по-прежнему доверял Гагарину и в 1711 году назначил губернатором Сибирской губернии, включавшей в себя весь Урал, Сибирь, а также дальневосточные пределы. Причем полномочия нового губернатора были самые широкие. Как говорили знающие люди: «И пустил царь щуку в реку…»

Сделав своей столицей Тобольск, Гагарин развернул на первых порах бурную деятельность. По приказу царя князь отправил пленных шведов в Охотск, чтобы построили там морские суда и организовали морское сообщение Охотска с Камчаткой. Одновременно заложил в Тобольске каменный кремль, начал делать каменные мостовые, завел пороховой завод и кузнечный двор. В городе открыли светскую и духовную школы, кукольный театр и даже завели собственное книгопечатание. При Гагарине возросли сборы налогов, набирались рекруты, развивались отношения с восточными соседями. Помимо этого Гагарин непрерывно посылал Петру I экзотические подарки: китайский фарфор и ткани, драгоценные камни и кедровые деревья для царского сада, а также древнее скифское золото. Для поиска последнего Гагарин начал раскопки древних курганов по Тоболу, Иртышу и Енисею. Преобразованиям Гагарина и его подарками Петр был доволен, и звезда Гагарина пребывала в своем зените.

Но Матвей Гагарин был братом своего брата и сыном своего отца, а потому не мог жить без воровства. При этом воровал сибирский губернатор с размахом. Неудивительно, что в 1714 году царю поступила жалоба — Гагарина обвиняли в том, что он допускает к торговле с Китаем только своих друзей, вместе с которыми получает «превеликое богатство». На это Петр приказал Гагарину немедленно вывезти из Сибири всех родственников и друзей. Запахло новой опалой, и тогда Матвей Петрович, зная мечту царя о собственной золотодобыче, донес до его ушей легенду о яркендском золоте. Интрига сработала — царь идеей увлекся. Но не все получилось, как хотелось. Гагарин полагал, что поставит во главе экспедиции проверенного человека, в результате чего и овцы будут целы, и волки сыты. Но царь, сомневаясь в честности Гагарина, отрядил в начальники экспедиции одного из верных преображенцев, причем, как будто в насмешку над родовитым Гагариным, самого низкого происхождения — из обрусевших немцев.

Теперь, по распоряжению царя Петра, губернатор должен был к прибытию Бухгольца собрать ему экспедиционный корпус со всеми припасами. Бухгольц же, вступив в командование, должен был отправиться на покорение новых земель, прибирая себе не только славу, а возможно, и немалые богатства. Было от чего кусать локти! Надо ли говорить, что после назначения Бухгольца энергия Гагарина изрядно поиссякла. Именно поэтому, к моменту приезда подполковника в будущий отряд собрано всего полторы тысячи народа, по большей части необученных рекрут и своенравных казаков. Ну а припасы князь Матвей Гагарин еще и не начал собирать.

Надо ли говорить, что первое знакомство Бухгольца с Гагариным вышло не слишком радостным. Один был недоволен невыполнением царского указа, второй — самим появлением царского назначенца. При этом история умалчивает, вспоминал ли, встречая Бухгольца, Гагарин о том, что инициатором затеваемой экспедиции был он сам. Как бы то ни было, но в первый же день приезда Бухгольца между губернатором и подполковником состоялось выяснение отношений. До разрыва дело не дошло, но оба остались друг другом весьма недовольны.

* * *

Теперь нам следует познакомиться с изрядно подзабытыми сегодня джунгарами. Сегодня мало кто

В России начала XVIII века их часто именовали проще — калмыками, хотя от кочевавших в северном Прикаспии калмыков, джунгары (дербет ойрат улус) все же существенно отличались.

Зажатая между цинским Китаем, Россией и казахскими ханами Джунгария отчаянно боролась за свое существование, мечтая о возвращении былого могущества. Увы, к XVIII веку эпоха кочевых держав уже канула в Лету, и Джунгария была ее последним отголоском. Не раз Джунгария оказывалась на краю гибели, но всегда в критический момент чудом спасалась. Так было и в начале XVIII века, когда уже почти исчезнувшее кочевое ханство в очередной раз возродил ее правитель-хунтайджи Цыван-Рабдан.

Титул хунтайджи достался Цэвану-Рабдану нелегко, в результате нескольких мятежей против своего дяди. Это был хитрый политик и опытный воин. Внешне Цыван-Рабдан, по отзывам современников. был типичным монголом: узкие, широко посаженные глаза и веки под самыми бровями, широкие щеки в скулах и плоский нос. От окружавших его соплеменников его отличал лишь более богатый и чистый халат и украшенное золотом оружие.

При всех своих положительных для степного вождя качествах Цыван-Рабдан имел большой недостаток. Дело в том, что происходил он из рода Чоросов, а не Чингизидов. Разумеется, Чоросы в Великой степи были родом весьма старым и уважаемым, но все же они стояли намного ниже Чингизидов. Именно по этой причине Цыван-Рабдан не мог по праву рождения провозгласить себя полновластным ханом. На это имели право исключительно прямые потомки Чингиз-хана! И Цыван-Рабдан при всем своем авторитете и полновластии был вынужден довольствоваться более низким титулом повелителя — хунтайджи. В России титул хунтайджи почему-то повсеместно именовали контайшей. Поэтому в ряде исторических документов того времени мы встречаем именно этот «русифицированный» титул джунгарского владыки. Впрочем, ханский титул со временем стало можно получать из рук духовных авторитетов, например, от далай-ламы. Именно так стал впоследствии ханом Джунгарии преемник Цыван-Рабдана — Галдан Бошокту-хан. Но это будет позднее…

Население степей никогда не было однородным, поэтому и Джунгария помимо местных ойратов-монголов стала прибежищем многих иных племен. В прииртышскую степь бежали бухарцы, и хошшоуты, туркмены и татары. Когда джунгарцы отдыхали от набегов, то главным местом их торговли являлось пограничное Прииртышье. Особо многолюдно всегда было у Ямышевского озера, где добывалась соль. В мирные годы там каждое лето собиралось большое торжище, где продавалось и покупалось все, что душе угодно от рабов до пряников. Каких купцов там только не было: и русских, и бухарских, и калмыцких, и китайских.

Однако ни одна кочевая держава не может долго пребывать в состоянии мира. Любая кочевая держава может существовать, только непрерывно расширяясь, покоряя и обогащаясь. Иначе она погибнет. Поэтому если хан Аюка Санжип в свое время подчинил тетеутские улусы, то его преемник Цыван-Рабдан имел виды на Обь-Иртышское междуречье и Барабинскую степь, населенную татарами, формально принявшими российское подданство, но все еще платившими дань в Джунгарию.

Возглавивший Джунгарию после смерти своего дяди Галдан-Бошогту, хунтайджи (контайша) Цыван-Рабдан, вновь объединил четыре главных ойратских клана-аймака, восстановив уже почти было распавшееся ханство. При Цэване-Рабдане Джунгарское ханство установило дружеские связи с откочевавшими на Волгу калмыками. Энергичный хан укрепил центральную власть и экономику ханства, поощряя землепашество и развитие ремесел, промыслов и торговли. Под его началом ойратские войска уже нанесли не одно поражение казахским ханам и завоевали Восточный Туркестан. Но главным своим противником Цэван-Рабдан считал маньчжурских императоров династии Цин. Война между Цинской империей и Джунгарским ханством началась в 1715 году. Первое время она шла с переменным успехом, не давая явного перевеса ни одной из сторон. В 1717 году Цыван Рабдан захватил Тибет. В целом годы правления Цэван-Рабдана ознаменовались наивысшим ростом могущества Джунгарского ханства, которое, впрочем, оказалось весьма краткосрочным.

И Петр I, и Цыван-Рабдан стремились распространить свое влияние и на Казахское ханство. Казахские степи Петр рассматривал как стратегический плацдарм для дальнейшего торгового и политического проникновения на восток и юго-восток — в Кашгарию, Бухару, Туркестан, а там и в Китай с Индией. Джунгарский хунтайджи считал иначе…

Будучи сторонником независимости, новый хан отклонил неоднократные предложения китайского императора Сюанье стать «данником» богдыхана. При этом Цыван-Рабдан вел себя предельно дерзко, требуя от Китая вернуть все ранее захваченные земли. В Пекине, разумеется, отвергли эти требования. Со своей стороны, император настаивал на предоставлении самостоятельности каждому из четырех княжеств-аймаков, что означало ликвидацию Джунгарского ханства. Требования Цыван-Рабдана и позиция Пекина ускорили начало большой китайско-джунгарской войны. В преддверии неизбежного столкновения китайцы стремились заключить военный союз со всеми, кто мог им помочь в борьбе с ойратами, прежде всего с калмыками и казахами. Главную задачу в войне с джунгарами Пекин видел в том, чтобы навсегда прекратить их набеги на свои приграничные земли.

Надо сказать, что воинственные степные соседи доставляли неприятности не только Китаю, но и России. Так, еще в 1667 году джунгары осаждали Красноярск. С начала XVIII века набеги джунгар стали приносить русским владениям в Сибири все большее беспокойство. Кочевники постоянно угоняли скот, сжигали деревни, облагали данью население подданных России племен. Много бед от беспокойных джунгаров постоянно испытывали казахи и тюменские татары, обратившиеся в конце концов к Петру I с просьбой оказать помощь в противостоянии с давними врагами.

Это, а также постоянные посягательства джунгаров на степь между Иртышем и Обью нервировали Петербург, считавший тамошние земли своими, а казахов — союзниками. Поэтому, организовывая экспедицию Бухгольца, Петр хотел одним махом решить сразу несколько вопросов: найти обещанное князем Гагариным золото, а кроме этого, образумить коварных джунгаров, для чего надежно прикрыть наши восточные границы крепостями и гарнизонами.

Как мы уже говорили, отправляя Бухгольца, Петр желал решить дело с Джунгарией мирным путем. Шедшая в то время тяжелейшая война со Швецией не позволяла сосредоточить на восточных границах серьезные военные силы.

При этом Петр ранее уже не раз пытался урегулировать пограничные отношения с джунгарами. Так, в 1702 и 1703 годах он дважды посылал из Тобольска посольства в джунгарские степи с «реестрами» и претензиями, предлагая соседям, в свою очередь, высказать свои претензии, после чего сесть за стол переговоров. Но урегулировать конфликт дипломатическими средствами тогда не удалось. Едва российское посольство удалилось, как ойратские отряды снова появлялись в Туве, Хакасии и в Горном Алтае.

Из донесения в Сенат: «Приходили под Кузнецкой войною киргизские князцы… да контайши посланец… с улусными людьми. Жгли деревни и

В ответ на это Петр I указал воеводам Томска, Красноярска и Кузнецка «киргизских людей смирить войною тремя городами», после чего последовала серия походов русских войск против енисейских киргизов и их данников-кыштымов. В ответ Цыван-Рабдан в 1705 году насильно увел из Хакасии несколько тысяч енисейских киргизов, после чего конфликт сам собой утих.

Однако, как оказалось, ненадолго. Уже через пару лет под влиянием ухудшения джунгаро-китайских отношений Цыван-Рабдан начал изучать возможность откочевки своих орд в Горный Алтай, то есть на территорию России. В августе 1707 году выезжий телеут Алагыз сообщал воеводе Кузнецка, что к телеутам приезжали посланцы от хунтайджи «для досмотру земли: возможно ли контайше промеж рек Иртыша и Оби со всеми своими улусными людьми кочевать?» Эти сведения подтвердили ездившие в Горный Алтай сын боярский Ефим Кирилов и казак Алексей Буймов.

Следует отметить, что в начале XVIII века, как и ранее, продолжалось продвижение русских землепроходцев в глубь Сибири и к Тихому океану, освоение новых земель. В те годы русские казаки уже освоили Обь с ее притокам — Ояшей, Умревой и Чаусой, появились Уртамская и Умревинская слободы, а в устье Бии и Катуни встали первые остроги-крепости: Абаканский, Саянский, Чаусский, Бердский, Белоярский и Бийский. «В пристойном месте для збору ясашной казны и к селению пашенных крестьян» в верхнем Приобье была построена в 1709 году Бикаутская крепостица. После чего начались новые столкновения с ойратами. По большей части от кочевников удавалось отбиваться, но случалось и наоборот. Так, в 1709 году джунгары пошли в набег на город Кузнецк. Сам город им взять не удалось, но несколько деревень вокруг него сожгли. 23 августа в трех верстах от города служилые люди вступили в бой с кочевниками. «Божию милостию и… великого государя счастием» разгромили их, гнали 20 верст до рек Чюмыш и Черни, «побили» 3 князцов и 300 рядовых ойратов, а другие «от ран по лесам многие померли». Служилые отбили русских и ясачных «полоненников» и 677 лошадей.

В 1710 году джунгарский зайсан Духар с четырьмя тысячами всадников снова напал на Кузнецк-городок, разорив восемь подгородных деревень, а затем захватил и сжег Бикатунскую крепость. Пока собирали войско для отпора, джунгаров и след простыл…

Именно в этих непростых условиях в мае 1714 года Гагарин предложил план похода за «песошным золотом».

Следует сказать, что, обрадовавшись возможности найти сибирские золото, Петр мыслил стратегически.

Его идея создания линии пограничных крепостей по Иртышу до озера Зайсан была весьма здравая и своевременная. В случае появления этих крепостей джунгарам, несомненно, пришлось бы убираться в южные степи. При этом следует признать, что идея Гагарина о расширении торговли и поиске рудных месторождений с помощью военной экспедиции выглядела сомнительно. Гагарин фактически обманул царя, сообщив, что джунгарский хунтайджи Цыван-Рабдан… склоняется к принятию российского подданства. На каких основаниях сибирский губернатор сделал такой вывод, совершенно непонятно, так как хунтайджи, наоборот, ежегодно посылал новые и новые отряды в набеги на русское приграничье.

В 1713 году князь Матвей Гагарин попытался нормализовать отношения с Джунгарией, направив послание Цыван-Рабдану. В послании он писал, что барабинские татары — «вечные царского величества» подданные, требовал прекращения джунгарами сбора алмана (дани) с населения барабинских волостей, возвращения взятых под Кузнецком пленных, угнанного скота и наказания виновных в разорении Бикатунской крепости.

На это хунтайджи прислал дерзкий ответ: «Барабинцы… искони вечно люди мои… На реке Катунс город построили (Бикатунскую крепость. — В.Ш.) и та земля наша… и для того тот город разорен и впредь на том месте город строить не подобает». Вслед за этим хунтайджи представил свой «реестр обид», причиненных русскими властями джунгарским подданным.

В 1714 году осмелевший Цыван-Рабдан заявил свои претензии уже на всю территорию Красноярского, Кузнецкого, Томского уездов и на Барабинскую степь. Претензии он выражал набегами, в которых грабил и убивал, жег хлеба и разорял жилища. В набегах участвовали и союзные ему черные и белые калмыки (ойраты и телеуты).

В те дни, когда царь Петр наставлял подполковника Бухгольца и сам подполковник добирался до Тобольска, на Алтае объявился тайша (вождь рода) Церен-Дондоба с большим войском, чтобы снова показать русским свою силу и попытать счастье, напав на Кузнецк. Однако, прослышав о затеваемой князем Гагариным большой военной экспедиции, Церен-Дондоба от своих планов отказался и ушел к Ямышевскому озеру.

Что и говорить, экспедиция Петра за золотом была затеяна в очень неспокойное время.

Глава вторая

Столица Сибири город Тобольск располагался на берегу Иртыша и впадающей в него речки Курдюмки. У Тобольска Иртыш изгибался широкой излучиной подле Алафейской горной гряды. На высоком холме, прозванном Паниным бугром, располагался каменный кремль с мощными башнями, посреди кремля пятиглавый Софийский собор — главный храм русской Сибири. На Троицком мысу — дворец генерал-губернатора, отстроенный мастером Степаном Ремезовым по образцу царского дворца в Коломенском, с явным намеком, что мы тут в Сибири сами себе хозяева! Рядом с губернаторским дворцом дома чиновников и богатых купцов да армейские казармы. У самого откоса знаменитый на всю Сибирь «Красный кабак», пивоварня, соляные, винные, хлебные и прочие амбары да харчевни. Против Богородицкой церкви — рынок.

Нижняя часть Тобольска, располагавшаяся у берега под Паниным бугром, никаких укреплений не имела, за исключением разве что Знаменского монастыря. Здесь жил простой люд. Посад перешагнул речку Курдюмку и, ограниченный в своем развитии на западе Иртышом, а на востоке Паниным бугром, устремился на юг до Козьего болота. Избы посадские — сплошь деревянные и глинобитные с плоскими земляными крышами. При каждой избе обязательные колодец, баня и сарай. Жили в посаде гарнизонные и отставные солдаты с семьями, служилые казаки, посадские и цеховые ремесленники, разночинцы да ямщики. Улицы тобольские узки и извилисты, потому что как кто хотел, тот так и селился. Названия улиц были: Захребетная, Немчинова, Кожевникова, Стрелошная, Толбузина, Березовская да Юртовская. Отдельно располагалась татарская слобода с юртами. Главной бедой Тобольска были пожары. Порой в огне гибло до полутысячи дворов. Виновниками пожаров, как правило, были татары, разводящие открытый огонь в своей слободе. Их наказывали, но проходило время, и все повторялось. Впрочем, отстраивались быстро, благо леса в Сибири всегда хватало.

В праздничные дни, после богослужения, князь Гагарин любил проехаться верхом по главной улице — Большой Знаменской, что шла вдоль Иртыша к мосту через речку Курдюмку, мимо Кузнечного двора до Базарного взвоза и торговой Московской улицы, чтобы посмотреть на новые товары, поговорить с купцами, ну и похвалить какой-нибудь стоящий товар. А коль губернатор похвалит, то купец по традиции сибирской обязан одарить его понравившейся вещью. По этой причине князь

Назначенный вместо привычного воеводы генерал-губернатором Сибири князь Матвей Гагарин жил, как всегда, на широкую ногу. Из Москвы привез несчетные сундуки с дорогой посудой, венецианские зеркала, фламандское кружевное постельное белье, французскую мебель — секретеры и комоды с накладками из веджвудского фарфора, персидские ковры и огромную библиотеку. Но более всего потрясла сибиряков позолоченная карета, какой в здешних краях отроду не видывали.

Надо прямо сказать, что должность у Матвея Гагарина была весьма и весьма хлопотливая. Сибирь, она ведь настолько величественна и самодостаточна, что имеет свою собственную таможню с остальной Россией. При этом Сибирь настолько преогромна, что сам Гагарин смутно представлял, где его владения начинались и, тем более, где заканчивались. Да и заканчивается ли где-то вообще Сибирь?

Это в обычной российской губернии губернаторы и чиновники, получая царские и сенатские указы, тут же спешили исполнить начертанное там. В Сибири такое было немыслимо, ибо пока всех воевод оповестишь, тут уже новая стопа указов на столе, которые предыдущие указы исправляют и отменяют. А там уже и третьи везут… По этой причине никто ничего никогда в Сибири исполнять не торопился. А чего тропиться, когда в любую сторону три года скакать, не доскакать.

Да и сибиряки были не чета рязанцам да ярославцам, которые готовы безропотно исполнить любой барский каприз. Здесь чуть что не по нраву — сразу или нож в бок, или дубиной промеж глаз, а то и вовсе выехал из дома человек и пропал. А куда пропал среди тайги, кто ж его знает. Может, медведь задрал, а может, кто и счеты старые с ним свел. Поэтому, получая царские да сенатские указы да пересылая их копии воеводам, понимал опытный Гагарин, что нелегко будет собрать новые налоги, потому как еще и старые не выбили. Уж больно сибирский народ строптив и вольнолюбив. В то же время обогатиться в Сибири, если делать все с умом, можно было куда быстрее, чем где-либо еще. Не зря ведь тогда говорили: Сибирь — золотое дно! Однако и фискалы царские, зная об этом, только и ждали, чтобы губернатор сибирский или кто из его воевод промашку допустил, чтобы тут же руки в кандалы — и на дыбу. Что и говорить, в Сибири всего было в избытке, и просторов, и богатств, и страху…

Управлять Сибирью князю Гагарину помогали четыре новых помощника: обер-комендант занимался делами армейскими, обер-комиссар — финансовыми, обер-провиант — продовольственными, и, наконец, выборный ландрихтер — судебными. Сам же генерал-губернатор осуществлял власть верховную, подчиняясь только царю.

Впрочем, насладиться полной властью получалось не всегда. Вот совсем недавно в Тобольск проездом из Китая приехал торговый агент — поручик-инженер Лаврентий Ланге. Учитывая близость Ланге к царю, Гагарин был вынужден общаться с ним почтительно, Хотя, думается, в душе плевался. Еще бы! Ланге был из шведов-«каролинов». В 1709 году корнет Лоренц Ланге попал в плен под Полтавой. Но вскоре поступил на русскую службу, приглянувшись царю Петру инженерными познаниями. Получив чин поручика, Ланге сменил имя на Лаврентия, выучил вначале русский язык, а затем и китайский., после чего был неоднократно направляем Петром в Китай для решения политических и торговых вопросов. Вот и в этот раз Ланге вез царю китайские шелка и мебель для Петергофского дворца. В Тобольске Ланге задержался больше обычного, общался со своими соотечественниками-пленными шведами, самым нуждающимся из которых устраивал хорошие обеды, а кое-кого ссудил и деньгами.

Гагарин к Ланге относился с подозрением. Во-первых, швед, кто знает, что у этого «каролина» на уме? Во-вторых, угощая своих дружков, Ланге вполне может прознать что-нибудь лишнее, а потом при встрече царю и выболтать. По этой причине старался Гагарин торгового агента держать к себе поближе. А 27 июня, в очередную годовщину Полтавской победы, решил князь и вовсе затеять небывалое. Прямо во дворе своего дворца он накрыл столы для всех участников достославной баталии. Но так как русских участников сражения в Тобольске не было, то стол получился исключительно для пленных шведов, во главе с торговым агентом Ланге. Из сибирской летописи: «Гагарин велел выставить перед своими палатами для народа и шведских пленных много бочек с вином, водкою, медом и пивом и достаточное количество кушанья. После богатого пира Ланге проникся к Гагарину большой приязнью, и расстались они вполне по-приятельски».

Только Матвей Петрович царского агента спровадил и дух перевел, как снова тревожная весть — едет к нему в Тобольск преображенский подполковник Иван Бухгольц. Причина приезда понятна, Гагарин сам ее и инициировал. Сам писал Петру о золотых россыпях в далеком Яркенде, сам представил царю проект строительства Иртышской линии. Но гвардейских офицеров князь боялся. Уж больно были они близки к царю, считая себя чуть ли не его первыми советчиками. Да и сам Петр гвардейцев всячески привечал, личные поручения давая, а уж наградами осыпал всегда вообще выше положенного. Теперь вот именно такой соглядатай направлялся в Тобольск, чтобы жить под губернаторским боком и везде нос свой совать. Спасение от преображенца могло быть только одно — как можно скорее спровадить его в джунгарские степи, где тот или золото найдет, или голову сложит.

* * *

В момент приезда подполковника Бухгольца в Тобольск там находились очередные джунгарские послы, ждавшие ответа князя Гагарина на претензии хунтайджи. Прознав, что русские замышляют военный поход, послы обратились за разъяснениями к генерал-губернатору. В ответ Гагарин уверил джунгарцев, что поход совершается «не для войны, но только для смотрения некоторых крепостей» по реке Иртышу. После этого послы потребовали пропустить их в Москву, но это требование Гагариным было отклонено. Недовольные оказанным приемом, ходом переговоров, а главное, затеваемым военным походом джунгарцы поспешили в обратный путь.

Впрочем, перед отъездом они попросились на прием к генерал-губернатору. Во время разговора князь Гагарин еще раз уведомил посланцев о целях и задачах экспедиции. Те же, в свою очередь, от имени хунтайджи пообещали, что со стороны Джунгарии отряду Бухгольца никаких препятствий не будет. Неизвестно, произвели ли обещания джунгарцев впечатление на Гагарина, поверил ли им Бухгольц, да и были ли у посланников вообще полномочия, чтобы делать столь важные заявления?

Так как отныне непосредственным начальником подполковника все же был Гагарин, последний и вручил Бухгольцу свой личный наказ на отношения к джунгарцам во время похода. В наказе значилось, что если джунгарцы не будут давать возможности строить крепости, то «прося от Бога помощи, противиться, как можно всеми людьми».

Бухгольц наказ прочитал, в руках покрутил и так, и сяк. Спросил:

— Ну а ежели сильнее нас будет, что тогда делать?

— Надлежит тогда писать мне, а я уж вышлю людей в подмогу.

— Так пока ваши

— Все под Богом ходим! — философски ответил Гагарин.

— То, что мне удалось узнать о Джунгарии, говорит о ней как о сильном и большом царстве, против которого воевать следует по-настоящему. Ну а если мы сего не хотим, то и задирать не следует!

— Господин подполковник! — не слишком вежливо оборвал Бухгольца губернатор. — Я о джунгарах наслышан поболее вас и скажу, что никакой войны между нами и ними не будет. Появление русского отряда с пушками и фузеями разом их угомонит и усмирит. Вам и стрелять-то не придется! Только погрозить немного.

— Ваши бы слова, да Богу в уши! — только и нашелся что сказать подполковник.

Кто мог тогда знать, что, инициируя посылку отряда Бухгольца на границу Джунгарии, князь Матвей Гагарин преследовал, прежде всего, свой личный интерес, давно имея личный процент с китайской торговли. Поэтому, когда в Тобольск прибыли под видом купцов посланцы императора Канси (Шэн-цзу), сибирский губернатор не мог им отказать. А просили послы-лазутчики ни много ни мало, а скорейшей посылки на границы Джунгарии русских войск, чтобы те отвлекли воинственных джунгар от границы китайской. Что тут сказать, китайцы со своей задачей справились блестяще. Говорят, что именно они и вложили в уши Гагарину историю о золотых реках в Джунгарии…

Отметим важную особенность, в отличие от экспедиции Бековича, снаряжая экспедицию Бухгольца, Петр жестко приказывает сибирскому губернатору снабдить ее всем необходимым из собственного кармана. Знал, что далеко не последнее отдаст.

* * *

Что касается Бухгольца, то, приехав в Тобольск, он первым делом познакомился с местным купцом Семеном Ремезовым, человеком в Сибири весьма авторитетным. Начинать сколь-нибудь серьезное дело в Тобольске, без одобрения со стороны Ремезова было бы просто невозможно. Преуспевающий купец и исключительно толковый и предприимчивый человек, он был знающ и в ремеслах, и в науках. Личность Ремезова в дальнейшем нашем повествовании достаточно важна, поэтому расскажем о нем подробней, тем более что он того стоит. Семен Ремезов был сыном стрелецкого сотника из сибирских бояр. Таким образом, Ремезов принадлежал к тогдашнему высшему местному сословию, а потому получил хорошее начальное образование. Сам он начал службу казаком Ишимского полка, но сделать карьеру не получилось. Ремезов-старший вскоре попал в опалу тогдашнему сибирскому воеводе Годунову и семейство Ремезовых в полном составе было отправлено на долгих двенадцать лет в забытый Богом и людьми городок Березов, что на берегу Северной Сосьвы. Но жизнь на этом для Семена Ремезова не закончилась. За годы, прожитые в Березове, он женился, стал отцом трех сыновей. При этом Ремезов много читал и пристрастился к рисованию, а также составлению всяческих чертежей.

Когда же в 1682 году власть в Сибири сменилась, Семен добился перевода в Тобольск для продолжения государевой службы. Отметим, что служил он старательно. Не раз отличился в походах и сражениях против разбойных татар и вогуличей. При этом не прекращал своих чертежных упражнений. Это редкое по тем временам увлечение не осталось без внимания начальства, и в 1689 году Семен уже аттестовался тобольским воеводой Головиным как опытный чертежник. По поручению воеводы Ремезов рисует эмблемы полковых знамен для сибирских полков. Поручение важное и весьма почетное! Пробовал свои силы Ремезов и в иконописи, что вызвало уважение к нему уже местного митрополита. Впрочем, боярский сын не забывал и о себе. Торговые дела, которыми занялась семья Ремезовых, шли весьма успешно. В 1697 году Семену Ремезову поручается и строительство в Тобольске первого каменного сибирского кремля. Однако, едва предприимчивый купец взялся за работу, стало ясно, что знаний и опыта для столь сложного дела у него нет. Посему с разрешения воеводы вместе с сыном Семеном-младшим Ремезов отправился в Москву. Там почтенный отец семейства, как обычный школяр, прилежно учился «строению каменных дел», кроме этого живо интересовался картографией, тщательно изучал и копировал в Оружейной палате старые сибирские карты. Вернувшись в Тобольск, он уже со знанием дела составлял чертежи каменных построек, рассчитывал сметы работ, занимался добычей глины и извести, строил печи для обжига кирпичей. Фактически Ремезов совмещал в одном лице всех: и инженера, и экономиста, и прораба. Но кремль он строит днем, ночами же корпит над старыми сибирскими картами. А после возведения кремля предпринял ряд поездок по Сибири. Во время поездок по прикамским землям Ремезов нашел и описал знаменитую Кунгурскую пещеру. А затем вместе с сыном Леонтием для облегчения перевозки уральского железа в центральные части страны составил «Чертеж земли Кунгурского города». В последующие годы помимо дел купеческих Ремезов с сыновьями занимался сбором чертежей городов и рек Сибири. Часть рисунков и карт он скопировал, еще будучи в Москве. Теперь же уточнял их и чертил новые. В 1703 году Ремезов создал «Чертежную книгу Сибири», включавшую 23 большие карт, охватывающие большинство земель сибирских — труд поистине преважнейший и титанический!

Надо ли говорить, что назначенный в 1711 году губернатором Сибири Матвей Гагарин сразу же приблизил к себе столь авторитетного и знающего человека, как Ремезов, сделав его едва ли не главным своим советчиком. Тесной дружбы меж ними быть не могло, уж больно они были разные, но сотрудничали тесно, так как оба друг в друге нуждались.

От Гагарина Ремезов получил монополию на строительство каменных зданий в Тобольске по собственным чертежам — дело весьма выгодное. Но первый сибирский картограф думал не только о собственной выгоде.

— Хочу поставить в нашем кремле ворота парадные — Дмитровские, чтобы была у нас собственная триумфальная арка в память о подвиге Ермака и других покорителей сибирских! — заявил он генерал-губернатору.

— Увы, но на сии красоты денег в казне не предусмотрено! — развел руками генерал-губернатор.

— Деньги я найду! Наш брат-купец Ермаку Тимофеевичу всем обязан, так что и не сомневайтесь.

Гагарин, разумеется, после таких обещаний, разрешение дал, и триумфальная арка в честь Ермака была воздвигнута.

Но одним Тобольском замыслы Ремезова не ограничивались. Так, в Тюмени, в Троицком монастыре, по его проекту была построена Петропавловская церковь.

Последнее время, по поручению князя Гагарина, Ремезов составлял план казенного металлургического Каменского завода, чертил чертежи оборудования по производству пушек и ядер. Одновременно ему же было поручено искать залежи селитры и строить пороховой завод.

Надо ли говорить, что, замышляя столь трудное дело, как поход в неведомые степные края, Бухгольцу нужны были знания и советы такого человека, как Семен Ремезов. Сошлись они, однако, небыстро. Сибиряки — народ осторожный, кого попадя к себе не подпускают. Некоторое время Ремезов к Бухгольцу присматривался, что за гусь? Но потом постепенно оттаял и стал даже приглашать к себе вечерние чаи погонять да о делах всяческих поболтать. Так постепенно и приятельствовать стали. На этих ремезовских посиделках узнал Бухгольц о Сибири и прилегающих к

— Все, что вы рассказываете мне, Семен Ульянович, столь бесценно, что не знаю, как и благодарить! — не раз говорил он хозяину.

Тот лишь оглаживал сивую бороду, попивая с блюдца кипяточный чай, да щурил зоркий глаз:

— Тут благодарить нечего, не для себя радеем, а за Отечество наше!

К декабрю 1714 года Бухгольц окончательно удостоверился, что для выполнения задач, поставленных царем, потребуется гораздо больше сил, чем те полторы тысячи драгун и казаков, которые были обозначены в указе. Понимая, что медлить нельзя, Бухгольц написал обстоятельное письмо Петру I, прося его приказать Гагарину, чтобы тот выделил дополнительных рекрутов, из которых после обучения можно было бы составлять гарнизоны будущих крепостей.

Всю зиму подполковник Бухгольц занимался подготовкой к походу. Был объявлен набор желающих идти с отрядом вверх по Иртышу «на новые земли». Заготавливалось продовольствие, порох, пули и оружие, сколачивались лодки-дощаники, закупалось все, что должно было пригодиться для сооружения острога и дальнейшего следования в верховья Иртыша.

Особенно много мороки было с набранными гагариным рекрутами, которых приходилось учить военному делу с самых азов. Этим занимались большей частью сержант с семью опытными солдатами-преображенцами, но их было слишком мало, чтобы всех всему хорошо обучить: «зимою и весною нынешней принимал и муштровал и всякую амуницию делал и пушки лили…»

Уже перед убытием из Тобольска Бухгольц писал кабинет-секретарю царя Макарову, что он прожил в Тобольске восемь месяцев, получая рекрутов «…таких, которые ничего экзерциции не знали и не стреливали и с негодным ружьем, и у них ничего воинского не было».

В Тюмени Бухгольц заказал пушки. С огромными усилиями удалось сформировать два пехотных и один драгунский полк неполного состава. Если с набором солдат как-то вопрос решался, то с офицерским составом все было совсем худо. Поэтому во главе полков Бухгольц решил ставить капитанов, а во главе батальонов — прапорщиков, что касается рот, то их возглавили солдаты-преображенцы. Однако и это проблем не решало. На три новых полноценных полка всего-то пара десятков преображенцев… Все можно было решить с привлечением в полки находящихся в Сибири пленных шведов, но здесь все упиралось в бюрократические препоны. Дело в том, что Петр I ввел ограничения по набору пленных шведских офицеров в экспедицию — не больше трети от общего офицерского состава бригады. По солдатам, кстати, такого ограничения не было. Поэтому, когда Бухгольц начал склонять шведов для похода на Яркенд, то оказалось, что в Тобольске все пленные шведы, уже состоявшие в русском войске Сибири, являлись офицерами. Дело в том, что, заманивая пленных шведов на русскую службу (до окончания войны между Швецией и Россией), каждого офицера повышали в звании на один чин, а солдатам давали низшие офицерские звания. Не видя иного выхода, Бухгольцу пришлось обращаться за послаблением в Петербург. И в столице разрешение набирать в свои полки шведов низших офицерских званий было в конце концов дано.

* * *

В те дни политические отношения России и Англии были как никогда близкими. Тому были объективные причины. Россия являлась для Англии чрезвычайно выгодным партнером, и их геополитические интересы пока еще не противоречили друг другу. Да, Россия пыталась расширить свои восточные границы, но делала это еще робко и, главное, пока не слишком удачно.

Неожиданная смерть в августе 1714 года английской королевы Анны Стюарт и воцарение Георга I оказались для царя Петра приятным сюрпризом. Еще в 1710 году царь заключил договор с Ганноверским курфюршеством и его правителем Георгом-Людвигом, пообещав тому приобрести шведские Бремен и Верден. В Англии отнеслись к этому союзу прохладно. Тогда Петр поставил перед собой амбициозную задачу — втянуть Англию в войну со Швецией. Но для этого требовалась хитроумная интрига. Для начала Петр отлучил англичан от столь любимого ими Архангельска. Сделал он это весьма эффектно. В указе от 31 октября 1713 года было велено привозить отныне для продажи товары исключительно в Санкт-Петербург, а не в Архангельск. Одновременно в Санкт-Петербург следовало свозить все товары, интересующие англичан: корабельную древесину, икру, клей, поташ, смолу, щетину, ревень, юфть и пеньку. В начале 1714 года вышел еще один указ, согласно которому в Санкт-Петербург требовалось доставлять ровно столько пеньки, сколько в прежние годы привозилось в Архангельск. Получалось, что с 1714 года приобрести все эти товары морские державы могли лишь в Петербурге.

Деваться было некуда, и голландские и английские купцы направились в Петербург. Ну а в пути их уже поджидали шведские каперы, буквально за несколько недель захватившие 24 голландских и 20 английских судов. В ответ на это пиратство в британском парламенте поднялась волна возмущения. Депутаты потребовали отправить на Балтику английский флот и проучить зарвавшихся шведов. В свою очередь, шведский король Карл XII, узнав, что Голландия и Англия торгуют с русскими через Балтийское море, издал «крейсерский и конвойный акт», повелевавший захватывать британские торговые суда, перевозящие товары в Россию.

Что касается Петра, то он продемонстрировал полную поддержку королю Георгу и голландскому великому пенсионарию Антонию Хайнсиусу. Одновременно Петр через агентов исподволь известил шведского короля Карла о секретном договоре между Россией и Ганновером, согласно которому Англия якобы претендовала на шведские земли в Германии. Взбешенный коварством Северного Альбиона, Карл кинулся в заговоры якобитов, мечтая свергнуть ганноверскую династию и изменить политику Лондона. В ответ британцы и голландцы направили на Балтику свои эскадры и… стали союзниками России и Дании.

В морскую кампанию 1715 года Петр I поднял свой штандарт на новейшем 64‐пушечном корабле «Ингерманланд» и участвовал в крейсеровании эскадры в Финском заливе. К радости царя, в Финский залив для защиты своих торговых судов пришла и английская эскадра адмирала Норриса.

К удивлению английского адмирала, пригласив его к себе, Петр особо заинтересовался его плаваниями в Ост-Индию и вообще вопросами, связанными с Индией. Джон Норрис был человеком многоопытным. За игрой в шахматы в салоне «Ингерманланда» он задал каверзный вопрос:

— Не думает ли ваше величество в будущем и самому добраться до индийских пределов?

— Пока меня больше занимает закаспийские ханства и джунгарские степи! — ответил царь, сделав ход слоном.

Норрис, делая ответный ход, изучающе посмотрел на Петра:

— У России великое будущее, поэтому рано или поздно, но вы обязательно заинтересуетесь Индией.

Теперь уже Петр поднял глаза на своего визави:

— Надеюсь, если даже это и произойдет, мы останемся в союзниках британской короны.

Царь двинул фигуру и откинулся в кресле.

— Хотелось бы верить, — вздохнул английский адмирал, переставив ладью. — Но мой опыт говорит, что Лондон не терпит соперников ни в чем. Боюсь, что день, когда там узнают о ваших планах на Индию, станет последним днем дружбы между нашими державами. В этот день вы сразу перейдете из союзников в разряд наших самых злейших врагов.

— Надеюсь, до этого еще далеко! — окинул Петр взглядом

— Честно говоря, я не хотел бы, чтобы наши державы когда-нибудь начали между собой игру за Индию, так как это было бы для обоих сторон очень долгое и изнуряющее противостояние! Ну а в этой игре я, кажется, уже проиграл.

— На сей раз вы правы, — двинул Петр вперед ферзя. — Вам мат!

После этого царь пригласил британского адмирала отобедать чем Бог послал и только после этого отпустил, лично проводив до парадного шторм-трапа.

В тот же вечер Петр получил письмо подполковника Бухгольца, в котором тот просил увеличить численность его отряда, и сразу же продиктовал ответное письмо Гагарину, в котором велел приложить все возможное старание для содействия Бухгольцу в исполнении его просьбы.

До начала противостояния России и Англии в Средней Азии еще очень далеко, но первые разговоры об этом уже начались. «Ингерманланд» слегка качнуло на пологой балтийской волне. В серой промозглой дымке угадывались острия кирх Ревеля. Наполнив паруса попутным ветром, союзная русско-английская эскадра взяла курс на выход из Финского залива…

* * *

До середины следующего лета в Тобольске стучали топоры и визжали пилы — строилась речная флотилия. Ржали кони и голосили верблюды — свозились припасы. Ценой немалых усилий были собраны и обучены два полка пехоты, 700 драгун, артиллерийская команда и семь десятков мастеровых, умеющих строить речные суда и полевые укрепления, слесарить и кузнечить. В качестве мастеровых было взято немало пленных шведов, «которые искусны инженерству, артиллерии и которые в минералах разумеют». Для бедствующих «каролинов» это был шанс поправить свое материальное положение. Всего три тысячи людей с амуницией, провиантом и снарядами. В целом отряд (а точнее, экспедиционный корпус) Бухгольца по своей численности и структуре напоминал экспедиционный отряд Бековича-Черкасского с той лишь разницей, что у Бековича было больше казаков, а шведы в основном числились драгунами, то у Бухгольца шведы были в мастеровых.

Большая часть отряда Бухгольца состояла из сибирских рекрутов, которые едва научились палить из фузей, не говоря уже о других экзерцициях. Семь преображенских офицеров с несколькими армейскими и артиллерийскими, прибывшими позднее, да пра десятков гвардейских солдат, разумеется, никак не могли за зиму сделать из них полноценных солдат, сколько ни гоняли и ни муштровали.

Ситуация, в которую попал Бухгольц, была вообще непростая. Во-первых, губернатор явно не горел желанием ему серьезно помогать в подготовке экспедиции, во-вторых, никаких конкретных сведений о золотых песках у Якерта он так и не смог представить, а только некие легенды, да слухи.

— Прямо как в сказке: идти туда — не знаю куда, искать то, не знаю что! — сокрушался подполковник.

Царю он писал в сердцах: «Во всем мне от него великое задержание… В Тобольске, государь, как я прибыл, припасов воинских: лядунок, перевезей, портупей, лопаток, заступов, кирок, мотыг, топоров, буравов, долот, ни к пушкам ядер и никакой амуниции, ни телег походных, ни ящиков патронных, ни людям мундиру — ничего не было, о чем всем знает господин губернатор… А подлинного и верного ведомца о песочном золоте близ Еркета господин губернатор мне не дал…»

К июню 1715 года Бухгольц был готов к выступлению в поход. Двум сформированным полкам (по тысяче человек в каждом) были присвоены названия самые серьезные — Санкт-Петербургский и Московский. И это при том, что в российской армии к этому времени уже значился Московский полк, воевавший в то время со шведами в Финляндии и отличившийся год назад в морской битве при Гангуте. Но в Сибири все, как известно, свое собственное, посему князь Гагарин и обзавелся собственными «столичными» полками. По задумке амбициозного генерал-губернатора полки со столь звучными именами должны были составить в будущем гвардию его Сибирской армии. Драгунский полк численностью в 700 человек, именного названия почему-то не получил. По крайней мере, исторические источники на сей счет молчат.

Путь отряду предстоял неблизкий, ведь от Тобольска до Яркенда было около двух тысяч верст, которые предстояло преодолеть по незнакомой и враждебной местности, двигаясь по жаре через безводные степи, горы и пустыни. Знал ли сам Бухгольц да и остальные, где располагался этот полумифический Яркенд (или Иркет, как называл его в письмах Бухгольц) — конечная цель его экспедиции? Сегодняшний Яркенд — это город в Китае на 38‐й параллели. Но это слишком далеко от Тобольска… Очень сомнительно, чтобы именно этот китайский Яркенд являлся целью экспедиции. Возможно, это было некое поселение или область в верховьях Иртыша, что выглядит более реалистично. По-видимому, Бухгольц и сам в точности не знал, где, что и куда он шел… Еще до выхода отряда было ясно, что по мере его продвижения начнутся осложнения с джунгарами. Последнее кочевое ханство граничило с Россией по реке Оми. При этом граница носила чисто условный характер, так как не закреплялась никакими договорами, а существовала просто по взаимному умолчанию. Джунгары при этом часто без всяких помех кочевали намного севернее Оми, совершая порой набеги на окрестности городка Тары и самого Тобольска.

Глава третья

В июле 1715 года экспедиция Бухгольца погрузилась на 32 дощаника и 27 больших лодок, загрузила припасы дощаника больших лодок. На каждый дощаник грузили до 18 тысяч пудов груза, на лодки поменьше.

Еще дюжину нагруженных товарами дощаников вели местные купцы, решившие воспользоваться оказией и выгодно поторговать на востоке. После прощального молебна флотилия двинулась вверх по Иртышу. Часть солдат при этом маршировала вдоль берега.

24 июля 1715 года отряд Бухгольца прибыл в Тару — маленький городок на левом берегу Иртыша. Сам городок от набегов татарских был окружен деревянным тыном и сторожевыми башнями с несколькими пушчонками, кое-где был виден и земляной вал.

Вокруг тайга — смоляные пихтачи и кряжистые кедры, по которым прыгают куницы да горностаи. В центре городка церковь Святого Успения. Тара связует между собой Тобольск и Томск. Поэтому летом бывают там купеческие караваны из далекой Бухары и даже из Китая. Местные продают купцам собольи, беличьи, лисьи да горностаевые меха. Покупают же шелка, чай, фрукты. На местных озерах варят соль и развозят ее по всей Западной Сибири.

Жители Тары — рыбари, солевары и охотники — люди вольные и независимые. Немало среди них бывших ушкуйников, ссыльных стрельцов и другого темного люда. Это в «столичном» Тобольске власть, как власть. В Таре местный воевода сидит тихо, так как, ежели обидишь зазря таежника, он тебе, недолго думая, и нож в брюхо вставит. Тара — край русского царства, а потому и нравы здесь соответствующие. Дальше Тары уже тайга и только редкие острожки.

В Таре Бухгольц получил полторы тысячи лошадей для своих драгун, а также пополнение рекрутами,

Когда рекрутов построили, подполковник обошел строй, подивился: почти половина — видавшие виды бородатые мужики. Лицо одного показалось знакомым.

— Уж не встречались ли мы с тобой ранее? — спросил Бухгольц.

— Как не встречаться, коль встречались! — не стал отнекиваться «рекрут». — Было дело, когда мы с сотоварищи Софью на царство ставили! Тогда я чуть на дыбу не попал, но плетьми и Сибирью отделался!

— Как звать?

— Еремей!

— Не сбежишь?

— А чего сбегать, коль по своей воле иду?

— Стало быть, нынче хочешь государю Петру Алексеевичу послужить?

— И ему, и Рассеи-матушке! Осточертело по тайге белок бить да водку глушить!

— Из стрельцов Софьинских ты тут один?

— Тут нас целая артель. Вона дружки мои — Елисей и Емельян!

Бывший стрелец показал рукой на стоявших поодаль таких же угрюмых и заросших бородами здоровяков.

— Ну служите, да помните, что за Богом молитва, за царем служба не пропадет! — махнул рукой Бухгольц. — Только больше мне не бунтовать!

— Ужо не сомневайтесь! — хором ответили бородатые «рекруты». — Мы теперича ученые!

В Таре флотилия пополнилась дюжиной речных стругов, которые так же буквально завалили грузом.

Тем временем в начале августа 1715 года в Тобольск пришло письмо Петра об оказании максимальной помощи Бухгольцу. Увы, экспедиционный отряд к этому времени уже ушел к Ямыш-озеру. Следует отметить, что губернатор Гагарин все же сделал все возможное, чтобы исполнить царскую волю, и снарядил вслед отряду еще и вспомогательный караван.

* * *

Из Тары Бухгольц отписал царю Петру, что в дальнейший поход на восток с ним выступило «войска всякого чина людей 2795 человек» при 70 пушках. Там же в Таре к отряду присоединились еще и местные торговые люди, по-европейски — маркитанты.

От Тары отряд двинулся на дощаниках и лодках далее по Иртышу, которых по берегам сопровождали разъезды драгун и казаков, прикрывая речной караван от нападения джунгар.

Плавание вверх по Иртышу осенью оказалось делом нелегким. Главной проблемой являлся сильный встречный северо-западный ветер, который многократно усиливался, между крутыми берегами Иртыша. Порой ветер часто достигал такой силы, что едва солдаты переставали грести, как дощаники несло обратно против течения. По этой причине все предварительные расчеты на время плавания до Ямышева озера оказались неверными, и дорога заняла гораздо больше времени, стоив немалых усилий.

В первых числах октября отряд наконец прибыл к Ямышевскому озеру.

Ямыш-озеро было настолько соленым, что все дно состояло из соляных глыб, а сама вода была и не водой вовсе, а соляным рассолом. В солнечную погоду Ямыш-озеро приобретало зловещий багровый цвет, словно наливалось кровью, так соль отражала солнечные лучи. Ямыш в Сибири известен давно. Сюда издавна ездили за солью, которая отличалась завидной чистотой, хоть это было и не безопасно. Ходила даже незатейливая поговорка:

Говорят, что в Прииртышье

Есть озера Ямышьи,

Поезжай-ка, дружок, туда,

Привези-ка соли с полпуда!

Проводники рассказали Бухгольцу и о целебном свойстве озера. Ежели у кого спину ломит или руки, ноги крутит, то следует обмазаться озерной грязью и соленой рапой — и все сразу снимет. Об этом свойстве Ямыша с давних времен знают все окрестные знахари и шаманы и возят сюда больных. Даже само название озера Ямыш (Емши) со степного означает «целитель».

Подъехав к Ямышу, Бухгольц с удивлением констатировал:

— Удивительно, но озеро пахнет фиалками!

Сопровождавшие его офицеры втянули воздух носами. Точно, озеро пахло знакомым с детства легким травянисто-землистым ароматом.

— Надо же! — подивились. — Благодать-то какая!

На этом красоты озера, собственно, и заканчивались, так как места вокруг были на редкость унылыми — холмистые солончаки да песчаная степь во все стороны сколько видит глаз.

Осмотрев озеро, Бухгольц объявил о начале постройки крепости для предстоящего зимовья в шести верстах от правого берега Иртыша, у ручья Преснухи. Место выбрал грамотно, на высоком тридцатиметровом яру. При этом помимо ручья рядом с крепостью бил ключ со свежей водой. Однако быстро начать строительство крепости не получилось. Первый месяц ушел на размещение — нужно было вырыть землянки, складировать грузы, разметить площадки под фортификационные, служебные и жилые постройки.

Так как быстро холодало, идти дальше в тот год Бухгольц не отважился, о чем и известил царя. Гагарину он отправил также письмо, в котором попросил прислать еще хоть немного обученных военному делу людей.

Для защиты крепости экспедиция привезла серьезный артиллерийский парк: 15 мортир и 36 пушек, а также боезапас: 852 бомбы и 5197 гранат, а также порох, железо, строительные инструменты и одежду.

Почти половину лодок пришлось сразу же разобрать, так как деловой древесины в окружающих сосняках не нашлось.

Руководил строительством поручик артиллерии Каландер. До 10 ноября насыпали земляной вал. Строили по последнему слову европейской фортеции в форме шестиугольного полигона с полноценными бастионами, валами и контрэскарпом, защищенным рогатками. Крепостные ворота выходили в тыльную сторону, к озеру. Внутри крепости разместили магазины-склады для жизненных и военных припасов. В центре срубили и небольшую церквушку. Как же православному человеку без Бога? Рядом с крепостью для размещения артиллерии был выстроен «малый острог», два амбара для припасов и казармы для офицеров и солдат. Укрепление строилось с расчетом на гарнизон в три сотни человек. Оно должно было стать опорной базой главным силам отряда, которые следующей весной должны были продолжить путь к золотоносной реке.[1]

После некоторых раздумий Бухгольц переселил солдат, драгунов и казаков из крепости в вырытые за ней землянки, прикрытые с двух сторон между двумя речками, впадающими в Иртыш — Преснухой и Черной. Почему? Да потому, что в стылые степные зимы жить на степном ветру холодно. Да и воду на две с половиной тысячи человек таскать для бань и приготовления еды на косогор весьма утомительно. За крутояром же было безветренно, так как росшие вдоль речек деревья хорошо прикрывали лагерь от пронизывающих ветров, их же рубили на растопку печек и для бани. Крепость же на крутояре стояла совершенно пустой, если не считать находящегося в ней караула.

За провиант Бухгольц был пока спокоен, его должно было вполне хватить до лета. К тому же весной Гагарин обещал прислать по Иртышу большой продовольственный караван.

Впрочем, во время разгрузки и пересчета имущества Бухгольц многого не досчитался. То ли по нерадению забыли, то ли, наоборот, кто-то под шумок еще в Тобольске припрятал.

* * *

Ледостав в 1715 году на Иртыше начался очень рано, когда строительство крепости еще не было кончено. Но к холодам все же главное соорудить успели. Жилища утепляли уже в первые морозы, но также справились. К чести Бухгольца, зимовку на берегу Иртыша трех тысяч человек он организовал должным образом, и первое

В декабре 1715 года Бухгольц отправил Петру I донесение, в котором правдиво описал и подготовку к походу, и продвижение экспедиции до Ямыш-озера, и обнаруженные изъяны в обеспечении. Написал и о своих дальнейших планах.

А затем в крепостицу неожиданно пожаловали гости. То были джунгарские послы, возвращавшиеся из Тобольска в родные степи. Недалеко от крепости на них напала шайка казахских разбойников и отобрала всех лошадей и верблюдов. За новыми лошадьми послам пришлось послать человека, сами же они попросились пока пожить под защитой русских. Бухгольц принял гостей со всем радушием, какое смог себе позволить.

Послы попросили показать им крепость. Бухгольц показал. Джунгары ходили и цокали языками, особенно впечатлили их пушки. «Посланцы хотя и удивлялись крепостному строению, объявляя, что сия страна принадлежит калмыкам, однако… успокоились, как только их обнадежили, что им не должно опасаться от того никаких неприятельских действий.

Когда же Бухгольц заговорил с послами о своих планах направиться следующей весной к реке Яркенд, то гости посоветовали ему послать хунтайджи письмо с просьбой пропустить отряд к речке и дождаться его разрешения.

— Дабы тем предупредить у него подозрение! — сказали.

Бухгольц совету внял, написал соответствующее письмо, решив послать с ним поручика Маркела Трубникова с конвоем в полсотни драгун.

Спустя некоторое время прибыли лошади и верблюды из улуса Зангар. После этого поручик Трубников вместе с джунгарскими послами общим караваном направился в верховья Иртыша, к озеру Нор-Зайсан, где тогда располагалась ставка джунгарского правителя. Однако доехать до ставки Цыван-Рабдана не удалось.

В месте под названием Коряков Яр поручика Трубникова с его драгунами перехватил большой казахский отряд и увел в плен на левый берег Иртыша. Джунгарских послов, еще раз ограбив, казахи отпустили.

Пленение Трубникова имело самые драматические последствия. Из-за этого хунтайджи письма Бухгольца не получил и ничего не знал о том, что русский начальник просит у него разрешения на мирный проход к реке Яркенд.

Следует сказать, что Бухгольц не сидел в крепости сложа руки. Нет, он, по возможности, действовал. В точности неизвестно, каким путем, но вскоре он имел весьма неплохое представление о вооруженной силе Джунгарии, и это его озаботило.

Несмотря на весьма непростые условия зимовки, Бухгольц ни на один день не прекращал тренировок рекрутов: маршировку сменяли занятия по стрельбе, оборона в ротных порядках от атакующей конницы и штыковой бой.

Ловя на себе грустные солдатские взгляды, подполковник повторял каждый раз:

— Каждое ведро пота стоит трех ведер крови!

Взвесив все «за и «против» перспективы затеянного предприятия, 29 декабря 1715 года Бухгольц написал Петру I, что продолжать поход к Яркенду в данной ситуации просто невозможно, так как к Яркенду предстоит идти джунгарскими степями. Намерения Цэван-Рабдана неизвестны. Но последний имеет под началом более 60 тысяч опытных воинов, а он, Бухгольц, может двинуть в поход не более двух с половиной тысяч. Смогут ли они дойти до неблизкого Яркенда, а затем закрепиться в далеких и диких местах, вопрос открытый.

Получив и прочитав письмо Бухгольца, Петр I счел его доводы весьма серьезными.

В своем письме к князю Гагарину Петр потребовал срочно выслать Бухгольцу подкрепление и принять меры против дезертирства, грозно предупредив: «…и ежели ему от того учинитца, то взыщется все на вас». Но на то, чтобы собрать хоть немного обученных рекрутов, подготовить речной караван с припасами и все это отправить, надо было время. А время не ждало…

* * *

В тот год джунгарцам пришлось несладко — они вели тяжелую пограничную войну с китайцами, которая шла с переменным успехом. Китайцы требовали от джунгар подчинения, перехода в подданство богдыхана и их перемещения во внутренние земли. Цыван-Рабдан с гневом отвергал столь постыдные предложения. Ему ли идти в услужение к презренным, которых его предки и за людей не считали! Поэтому джунгары китайцев не щадили, относясь к пленным, как к захваченному скоту. В ответ китайские войска начали постепенно оттеснять последних воинственных монголов от своих границ.

В столь сложной и нервной обстановке к Цывану-Робану и пришло известие, что в самом глубоком тылу, на самой, казалось бы, спокойной границе с Россией, тоже неладно. Русские в тайне от него неожиданно воздвигли крепость и посадили в нее целое войско! Возможно, доберись до ставки хунтайджи поручик Трубников с письмом Бухгольца, Цыван-Робан отнесся бы ко всему более спокойно. Но поручик на добрался…

Надо ли говорить, что, узнав о появлении русской крепости, Цыван-Рабдан воспринял это как вторжение в свои владения со всеми вытекающими последствиями. Но бросаться очертя голову на русских опытный хан не стал, слишком хорошо был наслышан об их силе. Тем более рассказы о русских, как это часто бывало в степи, многократно преувеличивали их силу. Поэтому хитрый Цыван-Рабдан решил для начала предпринять разведку.

В феврале 1716 года он послал в Ямышев «под видом дружества посольство, чтобы договариваться о некоторых до купечества принадлежащих пунктах». С посольством прибыли и джунгарские купцы, которые быстро организовали активную торговлю. «А подполковнику, — писал современник, — поднесли, по своему обыкновению, немалые подарки. Бухгольц принял тех послов с ласковою учтивостию, напротиво и их дарил богато».

Вообще-то внезапное появление среди зимы джунгарского посольства, да еще и с купеческим караваном, уже само по себе должно было насторожить Бухгольца. Что думал по этому поводу подполковник, нам неизвестно. Надо отдать должное Бухгольцу, он всеми силами старался убедить послов, что построенная им крепость не представляет никакой опасности для Джунгарии, что русские в ней только перезимуют, а по весне уйдут дальше, к далекому Яркенду, оставив здесь только небольшую охрану. Послы кивали головами, говоря, что все понимают, да и их правитель тоже нисколько не гневается, а потому и прислал их с миссией мира.

Затем послы обратились к Бухгольцу с просьбой разрешить «свободный въезд в крепость», который бы выглядел как жест доброй воли. Поразмыслив немного, подполковник въезд послам разрешил, полагая, что никакого вреда нанести они не смогут. Это было его ошибкой. Таким образом послы-лазутчики неплохо познакомились с крепостью, с численностью и размещением в ней войск. Уезжая, послы Цыван-Рабдана еще раз постарались убедить русского начальника в своем дружелюбии.

Поверил или нет им Бухгольц, мы доподлинно не знаем. Думаю, что, будучи опытным офицером, он все же предвидел возможность нападения.

Глава четвертая

А затем перед крепостью появились посланный Цыван-Рабданом темник-хошуги Цырен-Дондоб, передавший требование хунтайджи немедленно убраться восвояси. Опытный Цэван-Рабдан, разумеется, не хотел еще одной большой войны, да еще с таким серьезным противником, как русский царь. Поэтому он предложил решить дело миром: пусть русские просто уйдут в свои пределы.

Разумеется, Бухгольц ультиматума

Как мы уже говорили, на тот момент мобилизационные возможности Джунгарии достигали 60 тысяч всадников. Но большую часть своего войска хунтаджи был вынужден держать на границе с Китаем. Десять тысяч — это был тот максимум, который Цыван-Рабдан мог направить на Иртыш. Впрочем, для малочисленного русского отряда это все равно было очень много.

При этом Цыван-Рабдан отправил далеко не худших, а лучших, в том числе личную гвардию, которая была уже вооружена не прадедовскими луками, а современными ружьями. Впрочем, и старые монгольские луки так же все еще явились грозным оружием в умелых руках кочевников. Тяжелые, сборно-клееные, с дальностью полета стрелы до 700 метров, луки оставались серьезным оружием.

В зимнюю ночь с 9 на 10 февраля 1716 года на Сырную неделю случилась сильная стужа, какая нередко бывала в степных краях. По этой причине солдаты и казаки, как обычно, прятались в своих землянках, а немногие часовые в крепости также старались лишний раз не высовывать нос на мороз и ветер.

Джунгары появились перед Ямышевской крепостью неожиданно, будто из-под земли — едва успели закрыть ворота. В крепости поднялась тревога. С поймы прибежал солдат, стоявший в карауле возле кормившихся подснежной травой лошадей, и сообщил, что джунгары отогнали коней в заречье по льду. Ни в какие переговоры джунгары на этот раз уже не вступали, а были настроены воинственно.

Прибежавший в крепость Бухгольц, с верков оглядел степную даль, буквально черную от множества всадников.[2]

— К нам пожаловал не какой-то отдельный отряд. Пришла настоящая орда и, судя по треххвостому бунчуку, во главе с темником. Посмотрите! — показал ему кто-то из казаков.

Бухгольц глянул в зрительную трубу в указанном направлении. Там выделялась группа богато одетых всадников, один из которых держал в руках монгольский символ верховной власти — бунчук — палку с тремя конскими хвостами. То был бунчук двоюродного брата хунарджи — темника Цырен-Дондобы.

— Дело принимает серьезный оборот! — только и хмыкнул подполковник.

Первые доклады были неутешительны. Пользуясь внезапностью, ойраты уже окружили крепость. «Отъезжие караулы» были перебиты, некоторые часовые захвачены в плен, табуны угнаны.

Захватив несколько пленных, джунгары немедленно принялись их пытать, выясняя, где хранятся боеприпасы. Особенно тяжко пришлось бывшему стрельцу Петру Першину, которого Цырен-Дондоба посчитал главным. Современник пишет: «… Хотя тому солдату мука была и несносная — после сечения плетей, повешен на дерево и огнем жжен, в которой муке и умер, однако ж всей правды о порохе им не объявил…»

Более того, умирающий стрелец обманул джунгар, сказав, что порох хранится в хлебных амбарах возле крепости (на самом деле он хранился на одном из дощаников на Иртыше). Джунгары захватили амбары, проскакав мимо стоявших под берегом заполненных припасами лодок. Не обнаружив пороха, они проделали в их стенах отверстия и открыли через них огонь по крепости и артиллерийскому двору.

По сведениям очевидца, джунгары «…к крепости тихо подъезжали под таким видом, как лошадей гоняют… А иные партии подъехали к самым надолбам, тем, которые около казарм обнесены были. Смелые из тех, перелезши в то время надолбы, стучались у избушек, будили солдат, которые уже взброд все вышли, и говорили калмыки с насмешкою по-русски: «Ставай русак, пора пива пить».

Первую, неожиданную атаку джунгары повели на пустую площадь внутри крепости, где, слава богу, у нас стояла лишь церковная палатка. Влетев в крепостную ограду, кочевники подожгли наспех сооруженную наблюдательную деревянную башню, захватили часть крепостной стены и продовольственные амбары. Впрочем, джунгаров в крепость пробралось еще не очень много. Большая часть их все еще с криками кружила вокруг крепости.

Слава богу, что вся наша артиллерия была обустроена вне острога на отдельном дворе, и кочевникам не удалось захватить ни одной пушки. Не теряя времени, канониры принялись палить по противнику, но первые залпы ничего не дали.

К слову сказать, неприятным открытием для русских стал тот факт, что степняки нисколько не боялись летящих в их сторону ядер, как всегда бывало ранее. Это значило, что к пушечному огню они приучены. Впоследствии действительно выяснили, что практику нахождения под артиллерийскими выстрелами джунгары приобрели в боях с китайцами. Между тем ситуация стремительно ухудшалась…

— Пушки тащить в крепость на кронверки! — торопливо скомандовал Бухгольц, оценив ситуацию. — Заряжать же — ближней картечью!

Буквально чрез несколько минут с десяток пушек был солдатами на руках втащен в крепость. Артиллеристы торопливо забивали пробойниками в стволы мешочки со свинцовым дробом. Ближняя картечь — самое страшное оружие в ближнем бою, а то, что бой будет ближним, сомневаться не приходилось, через захваченные ворота в крепость уже накатывал вал степной конницы.

Но даже в этих обстоятельствах хладнокровный Бухгольц все же приказал дать вначале предупредительный артиллерийский залп из одного орудия. А вдруг джунгары испугаются и опомнятся и тогда удастся избежать серьезного столкновения? Но Цырен-Дондоба думал иначе. Поняв, что русские намерены защищаться, ойратские конники стремительно ворвались в крепость уже в большом количестве. Однако Бухгольц к этому времени успел выстроить против ворот пехотные батальоны. К ним присоединились и оставшиеся без угнанных лошадей драгуны.

Лекари уже торопливо раскладывали на снег свои сумки-«монастырки», в которых находились ножи, пилки, жгуты, лубки. Радом клали мотки навощенных ниток, шприцы-«прыскала», корпию, кровоостанавливающие зелья, а также опий. Ставили бутыли со спиртом и водкой — единственными в то время средствами дезинфекции и наркоза. Лекарские повозки ставили как можно ближе к воде и сразу принялись кипятить воду в котлах. Рядом растягивали на козлах выдубленные бычьи шкуры, на которых предстояло оперировать и ампутировать раненых.

Офицеры скороговоркой командовали вчерашним рекрутам:

— Ружья к заряду! Открыть полки! Сыпь порох! Закрой полки! Вынимай патрон! Скуси! В дуло! Прибей заряд! Вздымай! Взводи курки!

А конный вал уже налетал с криками, воем и гиканьем…

— Пали! — вскинул вверх шпагу Бухгольц.

Гулко ударили пушки, и атакующих заволокло черным дымом. Первым залпом картечи были сметены самые дерзкие из нападавших. Почти одновременно дала залп в упор пехота.

— Барабанщики! Бить марш-атаку! Офицеры, вперед! — скомандовал Бухгольц.

Ударили полковые барабаны. Вдоль солдатских рядов уже неслось:

— Вынуть штыки! К дулу примыкай! Ружья на руку!

Хищно блеснув отточенными остриями штыков, ружья разом образовали непреодолимую изгородь впереди батальонов. Офицеры вышли вперед, вытащили шпаги. Кое-кто торопливо крестился.

А джунгары уже снова стремительно летели в клубах снежной пыли.

— За мной! Вперед! Коли! — выкрикнул что было силы Бухгольц и первым, тяжело расшвыривая ботфортами снег, побежал навстречу врагу.

Через мгновение за его спиной послышался натужный

Под гром барабанов солдаты дружно ударили в штыки. Картечного расстрела и натиска регулярной пехоты кочевники выдержать не могли и, потеряв несколько сотен соплеменников, умчались в степь.

Но это было только начало. Имея строгий приказ хунтайрджи во что бы то ни стало выбросить русских из крепости, Цырен-Дондоба снова и снова посылал своих воинов в атаку. Но теперь всякий раз их уже отбивали с гораздо большей легкостью, чем в первый. Тем более, что джунгары снова и снова пытались атаковать через ворота, которые были уже надежно прикрыты и артиллерией, и пехотой. Потери кочевников множились с каждой атакой. Вскоре все пространство перед крепостью было завалено трупами людей и лошадей, истошно кричали раненые, и ржали брошенные лошади. Но Цырен-Дондоба с завидным упрямством кидал своих воинов в новые отчаянные и бесполезные атаки.

— Это какое-то безумие! — говорил Бухгольц, глядя, как очередной вал неприятельской конницы в несколько минут истреблялся картечью и пулями.

Впрочем, не все обстояло так благополучно, как у ворот. Захватив два продовольственных лабаза, джунгары продолжали из них обстрел стрелами крепостной ограды и артиллерийского двора. Выбить их из лабазов никак не удавалось. Стреляли картечью, но та деревянные срубы не брала. Стрелять же ядрами Бухгольц не разрешил, так как остаться в зимней степи без продовольствия было бы смерти подобно.

Но артиллерийский поручик Афанасий Зыбин все же убедил его, что сам наведет пушки и обрушит только крышы лабазов, чтобы хранящиеся там запасы продовольствия не пострадали. Скрепя сердце Бухгольц дал «добро». Две пушки зарядили ядрами, долго и тщательно выцеливая.

— Давай фитиль! — протянул руку поручик Зыбин.

Перекрестился и поджег затравку. Грохнул выстрел, за ним — другой. Оба были точными, и крыши амбаров разом упали на головы засевших там джунгар, погребя под собой несчастных.

«И так во всю ночь происходил непрерывный бой», — пишет очевидец.

Жуткая карусель непрерывных кровавых атак продолжалась без малого двенадцать часов, пока джунгарскому темнику стало наконец понятно, что атаковать крепость бессмысленно и он положит под его стенами все войско. Только после этого джунгары отошли от крепостных стен и расположились лагерем неподалеку.

После окончания сражения Бухгольц приказал всему отряду немедленно занять крепость, снести под защиту стен все припасы, восстановить и закрыть ворота, а подходы к ним укрепить рогатками.

* * *

Некоторое время в лагере противника царила неразбериха. Затем возбуждение спало, и все поутихло. С высоты валов было видно, как номады выстраивались по отрядам, во главе с сотниками и тысяцкими, подле каждого значились бунчуки с флажками и одинарными конскими хвостами. У треххвостого темниковского бунчука собрался отряд лучших богатуров. Судя по всему, ханская гвардия — конные копейщики-панцирники, все, как один, в стеганых ватных панцирях, на руках кожаные бармицы, на головах клепаные шлемы с плюмажем — кистью из матерчатых ленточек — символом ойратской державности, на боку сабли в дорогих ножнах. Помимо копий и сабель у гвардейцев монгольские луки, а у некоторых — фитильные ружья. У каждого кроме этого на боку сабли в богатых ножнах.

Наличие у джунгаров ружей стало для русских сюрпризом. До этого таких сведений не имелось. На торговлю ружьями и пушками с джунгарами и в Китае, и в России был, как известно, наложен строжайший запрет, но, коли очень надо, запреты всегда можно обойти.

— Смотрите, Иван Дмитриевич, ойраты выстроились своим излюбленным манером, который называют «лук-ключ». При таком построении центр был оттянут назад, зато фланги, наоборот, выдвинуты в сторону противника. Поэтому в ходе сражения джунгары стремятся, чтобы вытянутые вперед крылья наносили удар по флангам врага, а затем заходили ему в тыл, — обратил внимание Бухгольца майор Вельяминов-Зернов, воевавший ранее с турками и татарами.

— Ежели в поле сей «лук-ключ», возможно, и имеет смысл, то при штурме крепости он совершенно бесполезен. Зачем же сии выкрутасы? — пожал плечами Бухгольц.

— Думаю, что так построились не в силу необходимости, а в силу традиции, — усмехнулся майор.

Вот вдоль выстроившейся орды проскакал на коне сам темник Цырен-Дондба в богатом тибетском халате с металлическими наплечниками и в золотом шлеме, напоминающем перевернутую вазу, увенчанную султаном из конского волоса и соколиных перьев. Воины сопровождали проезд предводителя неистовым ревом. Одновременно начали столь же неистово бить большие круглые барабаны, затем заревели трубы.

— Ну, сейчас, кажется, снова на приступ двинут! — авторитетно заявил опытный в деле противостояния степнякам Зыбин.

Так и вышло. Не успели смолкнуть трубы, как лучники выпустили лавину стрел, после чего джунгарский строй сломался — к крепостному валу разом бросились тысячи и тысячи копейщиков. Подбегая вплотную, они с силой метали свои копья, после чего, выхватив кривые сабли, устремлялись на приступ.

Однако взбираться на крутые валы было нелегко, тем более что сверху нападавших на выбор расстреливали солдаты. Тех же, немногих, кому все же удавалось взобраться на кронверк, легко сбрасывали штыками, против которых сабли ойратов были бессильны. Ну, а затем в дело вступила артиллерия. Каждый выстрел буквально выстилал трупами атакующие порядки джунгарцев.

— Это не бой, это избиение! — мрачно констатировал Бухгольц, наблюдая за развитием событий. — Хоть и враги, но все же живые люди! Господи, прости нас, грешных!

Наконец бессмысленность очередного лобового штурма дошла до Цырен-Дондобы, державшегося поодаль под бунчуком. Вновь взревели трубы, но уже не призывно, как ранее, а надрывно и печально. После этого вся масса атакующих отхлынула назад с той же стремительностью, с какой только что атаковала.

— Кажется, выдохлись! — вытер пороховую гарь со лба Вельяминов-Зернов.

— Надолго ли? — вздохнул Бухгольц, с силой сложив тубус зрительной трубы.

Итак, две первые атаки отбить удалось. Наступило время считать утраты и потери. Самой большой была утрата конского табуна, пасшегося далеко за крепостными валами, и захваченного джунгарами первым.

* * *

На следующий день орда атаковала снова. И вновь вязаная картечь сметала кочевников сотнями, но они упорно лезли вперед. Потери атаковавших были чудовищны, но и потери гарнизона также были чувствительными.

На третий день атаки продолжились. Но теперь солдаты действовали уже совершенно спокойно, как на ученьях, пушками и ружейным огнем легко отбили несколько попыток ойратов приблизиться к крепостным стенам.

Очевидец пишет, что артиллерийские бомбы для джунгар были «…нечто новое: они сперва, как увидят ее падшую наземь, и когда она еще вертится, тогда… тыкали ее копьями. Но как увидели, что как ее разорвет и тем их убивает, то они вздумали ее затушать таким способом: возьмут войлоков, сколько где прилучится и как оная бомба где падет к ним на землю, тогда они войлоками на нее намечают и нападут наверх человек десять и

Наконец-то, окончательно убедившись, что крепость штурмом взять уже не удается, Цырен-Дондоба направил Бухгольцу письмо, в котором обвинял его в том, что крепость построена «ложными словами», и угрожал длительной осадой.

Прочитав послание, подполковник только нервно передернул плечами:

— Какой смысл имеет сейчас эта филькина грамота, когда вокруг крепости навалены уже тысячи трупов? Высказывать претензии следовало раньше!

Однако ханскому брату Бухгольц все же ответил. В своем письме написал, что земли по реке Иртышу — есть страна, «которая всегда Российскому государству была подвластна», а крепость он построил по государеву указу. В скором же времени будет строить и другие крепости, но надеется на «дружество и купечество» с джунгарами, ежели те прекратят свое «глупое неистовство». Ну, а ежели Цырен-Дондоба захочет его взять измором в осаде, то пусть на это и не надеется, так как скоро придет большое войско из Тобольска, и тогда самому Цырен-Дондобе придется спасаться бегством. В письме Бухгольц, разумеется, блефовал, так как даже при лучшем раскладе в Тобольске у князя Гагарина просто не было таких воинских сил, которые могли бы изменить ход войны в Джунгарии. Но об этом знал Бухгольц, а знал ли Цырен-Дондоба, большой вопрос…

А на душе Бухгольца лежал тяжкий камень. Подполковник прекрасно понимал, что успешное отражение штурма никак не спасает от поражения в стратегической перспективе. Наши располагали всего полугодовым запасом провианта, ограничен был также порох. В том, сможет ли генерал-губернатор Сибири оказать какую-то реальную помощь, был большой вопрос. Самое плохое было же в том, что Бухгольц не мог проявить ни малейшей инициативы. Кони были потеряны. Не гоняться же по снежной степи за джунгарами пешком! Единственно возможным оставалось, экономя продукты и порох, ждать весны, а там, по обстоятельствам, погрузиться на лодки и убраться восвояси. Итак, теперь следовало только ждать и надеяться, что джунгарам рано или поздно все же надоест мерзнуть.

Тем временем обозленный Цырен-Дондоба велел осадить острог и послал Бухгольцу письмо, в котором заявил, что с русским царем калмыки всегда жили в совете и не было указа о построении городов, поэтому острог выстроен самовольно, а он, Дондоба, будет находиться здесь столько, сколько понадобится, пока русский отряд не сроет крепость и не уйдет.

Бухгольц ответил своим письмом, в котором извещал своего воинственного визави, что у него был указ о строении не только Ямышева городка, но и других по Иртышу, с тем чтобы идти для рудной разведки, а ему, Дондобе, лучше самому уйти и не нарушать мира и покоя между двумя дружественными державами.

* * *

Получив письмо Бухгольца, Цырэн-Дондоба только поцокал языком:

— Ай-яй-яй! Какой упрямый и глупый русский начальник! Неужели он надеется досидеть в своей берлоге до весны? Посмотрим, что из этого выйдет!

После этого энергичный темник начал обустраивать блокаду крепости, полностью изолируя ее от внешнего мира. Тактика джунгарского военачальника оказалась единственно верной. Отныне все отряды с провизией и подкреплениями, присланные из Тобольска, Тары и Томска были обречены на захват джунгарами. Гарнизон крепости, лишенный возможности получать провизию, порох, рекрутов и лошадей, был фактически обречен. Падение или сдача крепости были отныне лишь вопросом времени.

Участник «острожного сидения» поручик Афанасий Зыбин писал в своем послужном списке: «И сидели в оной крепости во атаке от неприятеля три месяца и выпуску им из крепости не было. К тому ж в то время в той крепости божьим гневом было цынготное поветрие и понос, от которого в одни сутки от каждой роты человек по пяти и по семи мерли, а в одну яму от полку хоронили человек по пять-десять».

Следует сказать, что деятельный Бухгольц делал все, что было в его силах. Так, осажденным удалось отправить вестников с донесением к губернатору. Правда, для этого пришлось ждать ледостава. Когда же лед пошел по Иртышу, темной ночью казаки поставили на одну из льдин лодку, незаметно посадили в нее двух человек, а саму лодку завалили сверху льдом. Ездившие вдоль берега джунгарские караулы не обратили на это внимания. Льдина с лодкой под напором других льдин медленно двинулась вниз по реке и вскоре исчезла из вида.

— Дай Бог добрый путь! — крестили ее стоящие на стенах солдаты и казаки. — На вас вся надежа!

Скрывшись от взора джунгарских разъездов, казаки разбросали ледяное укрытие, спустили лодку на чистую воду и, налегая на весла, поспешили в Тобольск. Добравшись туда, они сообщили князю Гагарину об осаде. Известие было столь неожиданно, что генерал-губернатор допрашивал их несколько часов, после чего сел писать письмо царю.

В письме Гагарин, помимо всего прочего, сообщил, что дальнейшее продвижение к Яркенду в новых обстоятельствах просто невозможно. В огне каждодневных атак Бухгольцу и его солдатам было уже не до поиска полумифического золотого песка. Император получил декабрьское письмо Бухгольца только 4 февраля 1716 года, находясь в Копенгагене, и отписал князю Гагарину строжайший наказ немедля набрать казаков и солдат, снарядить обоз для укрепления экспедиции.

Забегая вперед, скажем, что и Петр I и сибирский генерал-губернатор, получив донесения от Бухгольца, отправили джунгарскому хунтайджи грамоты, в которых опровергали принадлежность данных земель Джунгарскому ханству. Но ответа на эти послания из степи не последовало…

Реально князь Гагарин осажденным ничем помочь не мог: «в Сибири недостаток был в регулярном войске. К набиранию и обучению рекрут требовалось время».

При огромной нехватке людей Гагарину пришлось спешно собирать и обучать новобранцев. Вскоре из Тобольска был послан обоз с тремя десятками рекрутов при офицере, который вез в Ямышевскую крепость жалованье, продовольствие и другие припасы для экспедиции. Была надежда, что обозу удастся прорваться в крепость. Но не случилось. В пятидесяти верстах от крепости джунгары обнаружили обоз, напали и захватили его, перебив три сотни людей, а еще четыре взяв в плен. Среди пленных оказалось несколько купцов и промышленников из Тобольска, Тары и Томска. Среди прочих был пленен и тобольский священник, решивший идти в степь со словом Христовым, чтобы сеять в душах тамошних язычников доброе и вечное… Защищавший обоз капитан с поручиком и три десятка солдат-рекрутов дрались до последнего, но силы были неравны и их быстро перебили.

Всех пленных Цырен-Дондоба велел демонстративно провести мимо крепости, чтобы это увидели осажденные. Помимо 20 тысяч казенных рублей золотом, продовольствия и пороха, а также пленных, которые всегда были ценным товаром для обмена и выкупа, Цырен-Дондоба захватил и особо ценных пленников — несколько шведских офицеров-артиллеристов, в числе которых был и штык-юнкер Иоганн Густав Ренат — опытный артиллерийский и ружейный мастер, знаток выплавки металлов из руды, отливки пушек и изготовления снарядов.

Позднее Бухгольца будут упрекать в пассивности при осаде крепости. И то! Помочь уничтоженному почти на его глазах обозу Бухгольц не мог ничем, у него не было ни кавалерии, ни пороха. При этом, будучи скрупулезным и исполнительным офицером, подполковник неукоснительно исполнял как указ царя, так и наказ губернатора. Ну, а то, что ему не хватило дипломатических способностей, так ведь не может в одном человеке быть всего по многу!

* * *

За три неполных месяца, не ведя активных боевых действий, Бухгольц лишился 2300 человек, большая часть из которых не погибла в боях, а умерла от голода. Пришла в крепость и страшная сибирская язва. А ведь в отряде не было ни одного лекаря!

Бывало, в иной день зарывали в мерзлую землю до трех десятков человек. Всего же сильные морозы, скученность, наступивший к весне голод и эпидемии стоили жизни почти полутора тысячам солдат, драгун и казаков. Еще до начала плотной осады началось и дезертирство. Всего разбежалось свыше 260 человек. Кто-то сразу подался в разбойники, кто-то постарался добраться до дома, кому-то это удалось, а кто-то попал в рабство к джунгарам.

Осада Ямышевской крепости продолжалась три долгих месяца.

С приходом весны Бухгольц созвал офицерский совет, который определил «сие место оставить». Чтобы спасти оставшихся людей, Бухгольц согласился выполнить условия Цырен-Дондоба — срыть крепость и покинуть пределы джунгарских владений.

28 апреля, на Масленицу, Бухгольц провел переговоры с темником, и тот разрешил оставшимся семистам солдатам и казакам свободно уйти вниз по Иртышу. Срыв, насколько это было возможно, крепость и сломав казармы, солдаты, казаки и мастеровые, забрав амуницию и артиллерию, погрузились на 18 уцелевших дощаников и направились к устью речки Оми.

Что касается джунгар, то уплывавших они некоторое время сопровождали вдоль берега, в бой, однако, не вступая. Зачем проливать свою кровь, коль враг и так уходит? Более того, джунгары отпустили на все четыре стороны и всех захваченных в плен русских, включая и бедолагу священника. Жест доброй воли следовало понимать как нежелание джунгар дальше воевать с русскими. Коль ушли, то и инцидент исчерпан!

Глава пятая

Достигнув через полтора месяца устья Оми, Бухгольц расположил там остатки своего отряда на отдых, послав соответствующее уведомление в Тобольск. Кстати, джунгарские князья из рода Омбы, считавшиеся формально хозяевами этих мест, претензий Бухгольцу по поводу занятия своих земель не предъявляли. На границах Джунгарии и Китая в это время снова начались сражения, и кочевникам было уже не до таежных речек.

Бухгольц предлагал заложить на южном берегу Оми крепость, которая бы обозначила российскую границу и стала передовым форпостом на случай нового наступления на степь: «Дабы людей и всякие воинские потребности там оставить, ежели оные впредь… в сей стране будут надобны».

Вскоре Матвей Гагарин прислал разрешение на постройку городка в устье реки Оми.

Так как больные солдаты ничего строить не могли, из Тобольска Гагарин прислал плотников, а также полторы тысячи новых рекрутов. Непосредственно строительством руководил артиллерии поручик Каландер.

За лето, используя местный лес, участники экспедиции выстроили на берегу реки небольшой острог, названный Омским. Новая крепость представляла собой «низкий земляной вал, в фигуре правильного пятиугольника, обнесен полисадом с пятью таких же болверков на углах и со рвом, около которого поставлены были рогатки». Такая форма укреплений создавала удобные условия для обстрела с угловых бастионов. Внутри крепости были построены церковь Сергия Радонежского, административные здания и казармы. Гарнизон Омска состоял из 150 казаков и 200 солдат.

В будущем (в начале 30‐х годов XVIII века) Омская крепость была капитально перестроена: «…четыреугольная и только полисадом обнесенная, из которых каждая сторона содержала в длине по ста саженей».

Новая крепость на стыке двух рек стала воротами в обширный район верхнего Прииртышья и всего Северного Казахстана. Именно из Омска началось интенсивное проникновение русских землепроходцев в верховья Иртыша и на Алтай и открытие там залежей драгоценных металлов, о которых так мечтал царь Петр.

* * *

Когда основные укрепления Омской крепости были уже почти завершены, подполковник Бухгольц заболел. В своем письме генерал-губернатору Гагарину он написал, что сильно устал и занемог, а потому дальше руководить экспедицией не имеет никаких сил, после чего сдал команду майору Ивану Вельяминову-Зернову.

Ну а что же делал все это время в Тобольске генерал-губернатор Сибири? Помимо отправки обоза с припасами в Ямышевскую крепость практически ничего. Дело в том, что, получив письмо от Бухгольца о начале строительства крепости, Матвей Гагарин, как мы уже писали выше, обратился с доношением к Петру I, в котором просил направить личное послание Цыван-Рабдану с разъяснением причин и цели экспедиции. Обращение генерал-губернатора было делом нужным, но писать надо было не тогда, когда крепость уже строилась на джунгарской земле, а намного ранее. Вполне возможно, что таким образом удалось бы избежать многих неприятностей и лишней крови. Поведение Гагарина в данном случае странно. Формально он предупреждал царя о том, что следует известить сопредельное государство о постройке крепости на его границе, но сделал это тогда, когда избежать вооруженного конфликта было уже невозможно.

Петр получил письмо сибирского генерал-губернатора с просьбой послания правителю Джунгарии лишь 18 декабря 1716 года, когда Ямышевская крепость уже отбила несколько штурмов и давным-давно находилась в осаде. В этой ситуации Петр I сделал все, что было в его силах — подписал и отправил грамоту хунтайджи. В ней сообщалось, что строительство крепостей идет для разведки «серебряных, и медных, и золотых руд» и санкционировано лично им. При этом Петр просил хунтайджи о содействии в этих разведках. С этим посланием из Тобольска в Джунгарию в марте 1717 года был послан майор Вильянов, приехавший в ставку хунтайджи в Ургу 27 июня, но принятый Цыван-Рабданом только в марте 1718 года, когда все события вокруг Ямышевской крепости уже давным-давно закончились и надо было решать совсем иные вопросы.

Что касается самого Ивана Бухгольца, то после его возвращения

В действительности Яркенд отделяло от русских владений в Юго-Западной Сибири вообще более трех тысяч верст — Киргизская степь, Тянь-Шаньский хребет и Восточный Туркестан. Пройти это расстояние без баз снабжения, да еще по недружественным землям, было просто невозможно. Так что в своих обвинениях Бухгольц был совершенно прав. С самого начала его экспедиция являлась авантюрой, стоившей России около трех тысяч погибших и огромных материальных издержек.

Кроме того, губернатор лгал, когда писал о возможности дипломатическими средствами решить вопрос о разведке руд в Джунгарии.

Со своей стороны, Гагарин доказывал, что все могло бы сложиться самым лучшим образом, если бы Бухгольц своей прямолинейностью не спровоцировал вооруженный конфликт с джунгарами. Разругавшись вконец с Гагариным, Бухгольц выехал в Петербург для личного доклада царю Петру.

В губернской канцелярии тем временем подсчитывали убытки. Под Ямышевской крепостью ойраты захватили в плен 419 человек. Убито и померло от ран 133 человека. Вместе с обозом ойроты захватили казну отряда — 9885 рублей 50 копеек, и 2355 лошадей. Помимо прямых убытков неудача экспедиции вызвала ответные действия джунгаров в Юго-Западной Сибири. В 1716 году ободренные успехом ойраты сожгли десять деревень, острог и монастырь. При этом убили около сотни человек, а около двухсот угнали в рабство. Ущерб от их вторжений оценивался на сумму в 91 561 рубль 46 копеек. Кроме того, в Джунгарии было задержано 28 российских купцов. Все имеющиеся у них товары и деньги были конфискованы. Таким образом, общий ущерб России, нанесенный ойратами, составил внушительную сумму в 135 613 рублей.

Что касается дальнейших сношений с джунгарами, то в начале 1716 года Гагарин отправил в ставку к хунтайджи своего посла — сына боярского Мартемьянова, с протестом против разорения Ямышевской крепости и с требованием «…на того зайсана управы и о возвращении взятого». Больше никаких сведений ни о сыне боярском Мартемьянове, ни о его посольстве не имеется. Возможно, что Мартемьянов погиб или попал в плен к казахам, так как до ставки джунгарского хана он явно не доехал.

Чтобы оставить земли Ямышева-озера за собой, летом следующего, 1717 года в разрушенную Ямышевскую крепость Гагарин направил отряд подполковника Сибирского драгунского полка Федора Матигорова. Особого резона в этом походе не было. Воинский отряд лишь поднял над разрушенной крепостью флаг, продемонстрировав незыблемость российских намерений. Джунгары отнеслись к этой акции спокойно, кроме отдаленных разъездов, ничем отряд Матигорова не беспокоя. Обозначив свое присутствие на Ямышевом-озере, майор Матигоров к зиме вернулся обратно в Тобольск.

* * *

Так в чем же была причина неудачи экспедиции? Как обычно бывает, провал экспедиции стал закономерным финалом целой череды просчетов и недоработок. Начнем с того, что сама цель экспедиции была неосуществима. До «золотого Яркенда» отряд Бухгольца не дошел бы даже при самых благоприятных обстоятельствах. Кроме этого отряд был заведомо слаб по своему составу. Большинство солдат, как мы уже говорили, были «сырыми рекрутами». Идти с рекрутами в столь тяжелый и опасный поход было уже безумием. Понимая это, Бухгольц неоднократно писал об этом царю, настойчиво прося подкреплений: «…нужду имею в обер- и унтер-офицерах, а сержантов и капралов ни единого…все люди новые и у дел нигде не бывали».

Плохо обученные и незаколенные службой рекруты в походе массово болели и умирали. Бухгольц все это видел, но изменить ничего не мог. Считая свой отряд слабым для выполнения столь грандиозной задачи, как поход от Тобольска до китайской границы, в донесениях в Петербург он постоянно выражал недовольство деятельностью сибирской администрации по организации и обеспечению его отряда. «Экзерциции (экзерциция — упражнение) они не знают, — писал Бухгольц о своих подчиненных, — зимой и весной нынешней принимал и муштровал и всякую амуницию делал и пушки лили».

В немалой степени экспедиция не достигла своей цели по личной вине Матвея Гагарина. Помимо всяческих политических интриг, генерал-губернатор как мог урезал на экспедицию и финансовые средства. Дело дошло до того, что последний не имел в отряде даже лекаря и аптеки, что негативно сказалось во время вспышки заразных заболеваний в осажденной крепости.

Столкнувшись в Тобольске с полной безучастностью Гагарина к делам экспедиции, Бухгольц писал с обидой царю Петру: «Во всем мне от него великое задержание. В Тобольске, государь, как я прибыл, припасов воинских, лядунок, перевязей, портупеев, лопаток, заступов, кирок, мотыг, ломов, топоров, буравов, долот, ни к пушкам ядр и никакой амуниции, ни телег походных, ни ящиков патронных, ни людям мундиру ничего не было, о чём о всем сведем господин губернатор… А подлинного и вернова ведомца о песошном золоте близ Яркета господин губернатор мне не дал».

Интересно, что Иван Бухгольц и Матвей Гагарин по-разному оценивали причины неудачи экспедиции. Каждый, разумеется, считал себя правым. Если, с точки зрения генерал-губернатора, подполковник не предпринял достаточных дипломатических усилий для установления мирных отношений с джунгарами, чем спровоцировал их нападение, то версия Ивана Бухгольца основывалась на ненадлежащей подготовке, недостатке средств и ресурсов.

Сибирский историк П.А. Словцов, касаясь инициативы генерал-губернатора в посылке экспедиции И.Д. Бухгольца за «песошным золотом» в верховья Иртыша, расценил ее именно как заведомую авантюру: «Если государь заблагорассудил отослать в Сенат на рассмотрение фантастическое представление Гагарина, в котором ни одна строка не смотрит прямо, Сибирь не понесла бы столько жертв. Ибо с чего взял губернатор, что контайша духа воинственного будет смотреть равнодушно на крепости, владения его разрывающие? Откуда достать продовольствия отряду, в степь углубляющемуся?»

На взгляд сегодняшних казахских историков, экспедиция не удалась еще и потому, что Бухгольц не установил связь с казахскими родами, кочевавшими в районе движения экспедиции и находившимися в состоянии перманентной войны с джунгарами. Именно в этом районе «люди казачьей орды отбили у джунгар русского офицера Маркела Трубникова. Казахские воины якобы могли бы оказать эффективную помощь русскому отряду. Возможно, что так действительно могло быть, но на самом деле никто не может сказать, был ли тогда у казахов стимул ввязываться с джунгарами из-за русских уже не в приграничную, а в большую войну.

* * *

Неудача экспедиции подполковника Бухгольца, впрочем, имела и неожиданный результат. Увидев, что русские так же, как и они, вступили в войну с джунгарами, казахские ханы решили заручиться поддержкой русского царя, тем более что темник Цырин-Дандоб начал разорять казахские улусы, угоняя в полон много людей. Осенью 1715 года в Казань выехало посольство казахского хана Абулхаира, чтобы при российском

Срыву переговоров способствовал и неожиданный набег хана малого жуза Абулхаира на Новошешминск. После этого стало очевидно, что казахские ханы — союзники весьма ненадежные. И хотя хан Кайып приносил извинения за сей случай, писал, что истинным виновником этого набега является некий беглый российский подданный Сеит, обещая прислать его голову, но и этого своего слова не сдержал. Кроме того, по степи гуляло много разбойных шаек, так называемых вольных батыров, которые вообще никому не подчинялись и совершали набеги так, как им хотелось. Особенно зверствовал некий Танабай с шайкой в три десятка всадников, совершавший дерзкие набеги на сибирские остроги. В результате Кайып и Абулхаир остались без русской помощи.

Впрочем, это их не остановило, и в степи началась жесточайшая казахско-джунгарская война. Поначалу успех склонялся на сторону казахов, но затем в трехдневной битве на реке Аягуз тридцатитысячное войско казахских ханов было наголову разгромлено. В данном случае казахов подвела, прежде всего, несогласованность действий соперничавших между собой ханов Абулхаира и Кайыпы, а также внезапный удар джунгар с тыла. Потери казахов были огромными, но Кайыпа с Абулхаиром каким-то чудом спаслись.

Победа при Аягузе стала звездным часом контайши Цыван-Рабдана. Ранее победив отряд Бухгольца и захватив после этого Тибет, джунгарский предводитель отныне стал почитаем в Великой степи наравне с Чингисханом. Закрепляя свой успех, Цыван-Рабдан весной 1718 года совершил еще один опустошительный набег на казахов, так сказать, поставил точку. Наступала пора последнего взлета Джунгарского ханства, взлета, за которым последует сокрушительное падение, полное исчезновение и столь же полное забвение всего джунгарского народа. Эпоха самостоятельных кочевых ханств заканчивалась, и спасти ее уже не могло ничто…

После поражения при Аягузе Кайып-хан снова попытался заключить союз с русским царем, но Петр в очередной раз от этого ненадежного союза уклонился. После неудачи Бухгольца на границах Джунгарии он охладел к продвижению в далекие степи, не видя там четких перспектив. Поэтому воевать в ненужных степях с одними кочевниками против других ему тоже было не нужно. Однако польза от этих переговоров все же была, так как отношения Петербурга с казахскими ханами стали более тесными. Так, казанский губернатор Петр Салтыков отправил к Кайыпе своего секретаря Жилина с предложением принять российское подданство. На прощание Салтыков напутствовал Жилина так:

— Передай хану Кайыпе государеву волю. Ежели станут его люди российскими подданными, то и защищать их будем, а коли нет, то тогда извините. Нечего нам за чужие животы свои головы класть!

Предложение Жилина вызвало раздражение у хана и его окружения. Кайыпа был раздосадован такой позицией русских. А султан Аблай по кличке «Канышер», что означает «кровопийца», вообще самовольно арестовал и Жилина, и его конвой.

Лишь год спустя, одумавшись, казахи отпустили секретаря домой. Вместе с ним в Казань отправился просить прощения за своеволие Аблая некий батыр Тайкомур. С собой он вез письмо Кайыпы, где тот снова просил о военном союзе против джунгар. Честно говоря, неизвестно, на что вообще надеялся тогда казахский хан. После коварного пленения Жилина ни о каком союзе вообще не могло быть и речи. Об этом и написал наивному хану в ответном письме казанский губернатор Салтыков. Но узнать об очередном отказе Кайыпа уже не успел. На исходе 1718 года он был убит подосланными убийцами из Среднего жуза, где мечтали перехватить верховную власть в степи. Но задумка убийц провалилась. Большая часть племен признала верховным ханом Младшего жуза Абулхаира. Наряду с этим он по-прежнему оставался и ханом Младшего жуза. Сын же Кайыпа, Батыр, стал султаном среди ногайцев рода алшинов-алимулы, откочевавших из-за набегов калмыков к казахам за Эмбу. Разумеется, для сына верховного хана казахских степей это было унижением.

То обстоятельство, что вопреки традициям старшим казахским ханом стал хан Младшего жуза, объяснялось исключительно личным авторитетом Абулхаира. Новый хан был настроен решительно. Он прекратил бесполезные русско-казахские переговоры и вместе со своими батырами продолжил войну с джунгарами, которая протекала с переменным успехом. При этом Абулхаир не чурался, по степному обыкновению, и откровенного разбоя. Так, в 1718–1719 годах его казахи дважды осаждали Яицкий городок, так и не сумев его взять, а также при всяком удобном случае нападали на союзных нам калмыков. Справедливости ради следует сказать, что и калмыки своего не упускали и не раз грабили союзных казахов. Впрочем, так было в Великой степи во все времена.

* * *

Что же касается Ямышевской крепости, то, несмотря на неудачу первого похода, царь Петр приказал ее восстановить как передовой форпост на юго-востоке российских земель. Как мы уже писали выше, осенью 1716 года к развалинам крепости был послан достаточно сильный отряд подполковника Федора Матигорова восстанавливать крепость, «дабы то, в чем Бухгольц, по его мнению, погрешил, исправить». Чуть позднее Ямышевская крепость была усилена еще и отрядом подполковника Прокофия Ступина, в составе двух хорошо обученных пехотных полков. После этого вопрос о том, кому принадлежат земли вокруг Ямышева-озера, был снят с повестки дня окончательно.

К этому времени крепость представляла собой уже не наскоро построенный пограничный острог, а вполне современную, отвечающую всем законам европейской фортификации, удобную и мощную крепость, спроектированную и выстроенную по чертежам знаменитого инженера Вобана.

Строили новую Ямышевскую крепость не абы как! Ее проект был разработан в Петербурге. Одним из его разработчиков был знаменитый прадед А.С. Пушкина — инженер Абрам Ганнибал, который предложил сразу два варианта — шестиугольный и четырехугольный. Выбирай, что душе угодно! Выбрали шестиугольную. При этом строил новую крепость пленный шведский инженер — артиллерийский поручик Каландер.

Надо сказать, что поручик Каландер постарался на славу и выстроил действительно мощную крепость 2‐го класса (крепостью 1‐го класса тогда являлась Петропавловская крепость в Санкт-Петербурге!): «регулярная крепость полушестиугольником с двумя к стене сделанными болверками и двумя половинами, к Иртышу приведенными», с высокими стенами двухметровой толщины из обожженного кирпича. Впереди основных укреплений были сооружены предмостные редуты, а крепостная артиллерия усилена мортирами.

По сведениям историка и географа Сибири академика Г.Ф. Миллера: «Ямышевская крепость с первого ее строения нарочито знатным и жилым местом учинилась.

Пока шла постройка, подполковник Ступин настойчиво искал то, что его предшественник Бухгольц спрятал в подземных тайниках. По косвенным сведениям, которые сообщил ему в Омской крепости преемник Бухгольца, майор Вельяминов-Зернов, после осады экспедиция не могла увезти все, поэтому много оружия, боезапаса и часть денег были вынужденно зарыты. Нашел что-то Ступин или нет, нам неизвестно. На самом деле вообще непонятно, почему он вообще что-то искал, ведь в составе отряда Матигорова, как и в отряде самого Ступина, были участники экспедиции Бухгольца, которые сами и закапывали боевые припасы. Так что, скорее всего, хотя бы часть закопанного, думается, все же была найдена.

Когда над степью появились мощные стены, с вышины которых вдаль глядели жерла многочисленных пушек, джунгары окончательно развернули своих коней вспять и более в окрестностях Ямыш-озера уже не показывались, молчаливо признав за Россией право на эту землю.

* * *

Что касается Гагарина, то он продолжил движение отрядов вверх по Иртышу, хотя уже не в таком масштабе, как раньше. Вскоре после возвращения Бухгольца генерал-губернатор отправил казачью сотню во главе с сыном боярским Иваном Калмаковым по восточному берегу Иртыша, к озеру Нор-Зайсану. Озеро располагалось на востоке Казахстана, в долине между горными хребтами, совсем рядом с китайской границей. В это озеро впадал Иртыш своим верхним течением — Черным Иртышем. Калмаков имел задачу разведать путь и присмотреть место для возможной будущей крепости. По замыслу Гагарина именно крепость на берегу Зайсанского озера должна была в перспективе стать конечной точкой выстраиваемой новой пограничной линии.

Двигаясь вверх по течению Иртыша, Калмаков прошел путь от Ямышева-озера до озера Зайсан в две недели без всяких препятствий, провел разведку озера, но крепости там ставить не стал. Прежде всего, Гагарин опасался, что очередная крепость уже на самой китайской границе вызовет негативную реакцию сановников Поднебесной. Как отнесутся китайцы к внезапно возникшей у них под носом крепости, было неясно. При этом в случае нападения на крепость помочь ей было просто невозможно. Ближайшая Ямышевская крепость сама была почти отрезана от основных коммуникаций, находясь в четырехстах верстах от ближайшей, Омской, крепостицы. Чего уж говорить о построенном остроге на далеком Зайсане! Поэтому Гагарин принял единственно правильное решение. На Зайсане он ограничился лишь разведкой, а ресурсы направил на создание промежуточных крепостей по Иртышу. Для начала решили поставить крепость примерно на равном расстоянии между Ямышевской и Омской крепостями, при впадении в Иртыш реки Железинки. Этим занялся отряд казаков во главе с сыном боярским Петром Свиерским. Уже в 1718 году промежуточная деревянная крепостица была выстроена, получив название Железинской.

Одновременно из Тары был послан дворянин Василий Чередой с казаками для поиска подходящего места крепости выше Ямышевской. Чередов дошел до верхнего устья протоки Иртыша — Калбасунской Заостровки. Там он поставил зимовье и зазимовал. Весной отряд вернулся в Тару. В том же году на разведанное Чередовым место прибыл отряд подполковника Ступина, который поставил в месте впадения в Иртыш Калбасунской Заостровки Семипалатинскую крепость. В своем письме генерал-губернатору подполковник доносил: «…Деревянная (крепость. — В.Ш.) четвероугольная и со всех сторон в равной силе, потому что там берег реки Иртыша полог, и крепость таково ж с речной, как и с полевой стороны, может быть атакована».

Несмотря на трагедию отряда Бухгольца, Петр так и не заключил военного договора против Джунгарии, хотя склоняли его к этому не раз. Так, генерал-губернатор Гагарин сообщил царскому секретарю Макарову о том, что китайские наместники сопредельных с Джунгарией провинций предложили ему начать совместную войну против Джунгарии, но он им отказал, решив поддерживать мир с Цыван-Рабданом и призывать его в российское подданство. Чуть позднее китайские сановники, уже по поручению императора Сюань Е, начали переговоры с русским послом Измайловым о совместных действиях против Джунгарии, но хитрый посол отказал им не только в военном союзе, но даже в дипломатической поддержке.

Глава шестая

Между тем сгустились тучи вокруг самого генерал-губернатора Сибири Матвея Гагарина. Сведения о том, что сибирский генерал-губернатор очень уж часто запускает свою руку в государственную казну, доходили до Петра давно. Например, в свое время на Гагарина поступила серьезная жалоба от сибирских дьяков Ивана Чепелева и Афанасия Герасимова. Они обвиняли сибирского губернатора в том, что он допускает к торговле с Китаем исключительно своих друзей, вместе с которыми получает себе «превеликое богатство». Узнав об этом, Петр приказал Гагарину немедленно выслать из Сибири всех родственников и друзей. Одновременно началось расследование и причин, почему поступающие из Сибири платежи с каждым годом становились все меньше и меньше.

За этим последовал донос обер-фискала Нестерова, самого весьма склонного к воровству: «Проведал я подлинник, что князь Гагарин свои и других частных людей товары пропускает в Китай под видом государевых с особенными от него назначенными купчинами, отчего как сам, так и эти его приятели получают себе превеликое богатство, а других никого к Китайскому торгу не допускают; от этого запрета и бесторжицы многие пришли во всеконечное оскудение. Предлагал я в Сенат, чтоб послать в Сибирь верного человека и с ним фискала из купечества для осмотра и переписки товаров в последнем городе, куда приходит караван, но учинить того не соизволили».

Тогда, как мы уже писали, царь приказал Гагарину выдворить из Сибири всех родственников и друзей, что тот и сделал. На этом тогда Петр успокоился.

В 1715 году Гагарина вызвали в Санкт-Петербург. Теперь следственная комиссия князя Василия Долгорукова расследовала причины низких платежей, поступающих из Сибири. Однако и на этот раз все для Гагарина закончилось благополучно. Комиссия Долгорукова завершила следствие в его пользу. Однако спустя два года последовали новые доносы, и дело Гагарина было передано комиссии Дмитриева-Мамонова, куда входили гвардейские офицеры Лихарев, Пашков и Бахметев, выявившие новые хищения. Чтобы их покрыть, Гагарин немедленно вернул в казну 215 тысяч рублей, но за Сибирской губернией числилась недоимка по таможенным сборам еще более чем на 300 тысяч рублей, которые генерал-губернатор восполнить уже не смог. В 1718 году Гагарина вызвали в Санкт-Петербург, где он участвовал в Верховном суде по делу царевича Алексея Петровича.

К этому времени следственная комиссия выявила нечто большее, чем недоимки. Появились свидетельства, что Гагарин якобы замышляет отделить Сибирь от остальной России и сам желает там единолично царствовать. Эта новость привела Петра в бешенство. В январе 1719 года Матвея Гагарина отстранили от

Неожиданное возвышение смутило Черкасского, который поспешил обратиться к царю с письмом, в котором объяснял, «что за великую напасть приемлет отлучение от Его Величества, никогда добровольно не согласился бы на сие и, сколь ни лестно для него избрание Монаршее, он с радостью и охотно готов нести самотруднейшие должности, только бы не отлучаться от него». Петр, однако, остался непреклонным: «Я бы охотно исполнил Ваше прошение, — ответил он Черкасскому, — ежели бы мог скоро сыскать достойного человека, но ныне не знаю. Того ради надлежит Вам без оскорбления сие учинить. Ибо по истине не за какую Вашу противность сие Вам посылаю, но для двух причин: первое, что Вы там были и знаете, другое, что вскоре сыскать другого надежного в такую отдаленную сторону не мог. Однако же, в том можешь надежен быть, что, когда там распорядишь и добрый ансталт учинишь, и о том отпишешь, тогда непременно Вас переменим по Вашему желанию».

Назначение генерал-губернатором Сибири князя Черкасского было ошибкой Петра, так как он был мало пригоден для кипучей деятельности, разворачивавшейся в те годы на просторах Сибири.

— Ладно, будешь пока хоть воров и мздоимцев гонять, впредь до нахождения другого достойного! — таково было окончательное царское решение.

Забегая вперед, скажем, что поиски нового достойного губернатора затянулись на долгих пять лет. Надо ли говорить, что в 1719 году князь Алексей Черкасский в Тобольск совсем не торопился, выжидая, пока закончится расследование по его предшественнику, которое выявит все недостачи, чтобы только после этого принять хлопотную и опасную должность.

Поэтому в январе 1719 года царь Петр решает послать в Сибирь доверенного человека, который бы на месте окончательно разобрался с доносами о хищениях и взятках, а главное — о сепаратистских намерениях князя Гагарина, а кроме этого провел объективное следствие о причинах неудачи экспедиции Бухгольца. Выбор царя пал на майора гвардейского Семеновского полка Ивана Лихарева.

Иван Лихарев происходил из семьи стольника, дослужившегося до воеводы городка Романов. В службу вступил в 1700 году солдатом в лейб-гвардии Семеновский полк. Проявил храбрость в несчастной для нас битве при Нарве, за что был отмечен особым знаком и сержантским чином. За участие в штурме крепости Нотебург два года спустя получил серебряную медаль, затем штурмовал Ниеншанц и участвовал в кровавом абордаже двух шведских судов в устье Невы, чудом оставшись живым. За это был награжден уже золотой медалью. В дальнейшем отличился при штурме Нарвы в походах на Гродно, Брест и в Польшу. Карьера у Лихарева быстро шла в гору. Вскоре дослужился до поручика, а в 1707 году был произведен в капитаны и возглавил роту. Петр хорошо знал своих гвардейских офицеров и лично продвигал их по службе. Обратил он внимание и на Лихарева. В битве со шведами у деревни Лесной на Днепре офицеры и солдаты лейб-гвардии Семеновского полка вновь проявили массовый героизм. «Ружья раскаливались от выстрелов, люди дрались до изнеможения», — доносил Петру I об этом сражении командир полка Михаил Голицын. Затем было участие в знаменитой Полтавской баталии и получение от царя очередной золотой медали и его портрета. В 1710–1716 годах Иван Лихарев непрерывно в походах и боях. Он участвовал в осаде Выборга, в походах в Вильно, Дерпт и Гамбург, в разгроме шведов под Швабштадтом, в бою при Вазах в Финляндии. Зная храбрость и честность Лихарева, Петр во время походов непременно в свою охрану определял именно его роту, кроме этого давая ее командиру и отдельные секретные поручения. В частности, Лихарев решил непростой вопрос с закупкой нового обмундирования полка во время похода в Данию. В ноябре 1717 года капитан в числе нескольких других офицеров-семеновцев был вызван Петром I из Пскова, где полк устраивался на зимние квартиры, в Петербург. Там молодой капитан был включен в состав военного суда, учрежденного для рассмотрения дела по обвинению руководителя следственной канцелярии князя Волконского в должностных преступлениях. Лихарев был определен помощником-асессором одной из следственных канцелярий, под началом своего же батальонного командира майора Дмитриева-Мамонова. Год спустя Лихарев получил майорский чин. Комиссия расследовала ряд значительных дел, в том числе сенатора князя Долгорукого и других. В 1718 году царь включил офицера-семеновца в состав судебного присутствия, приговорившего к смерти царевича Алексея Петровича. Под приговором о смерти царевича рядом с подписью князя Гагарина стояла и подпись Лихарева. Что сказать, человеком был майор Иван Лихарев в боях испытанным, да и в делах тайных проверенным. Лучшей кандидатуры для задуманных Петром дел в Сибири найти было невозможно.

* * *

Январским днем 1719 года в Семеновский полк прискакал гонец Петра I с приказом лейб-гвардии майору Лихареву срочно прибыть к государю. Прибывшего Петр встретил радушно. Рассказал ему о неудачах экспедиции Бухгольца, сокрушаясь:

— Знакомый тебе Бухгольц не только не разведал, в каких местах и каким образом золото промышляют, но и понес большие потери в людях. Впрочем, непонятно мне и ничего неделание губернатора сибирского Гагарина, коему я повелевал направить к калмыцкому контайше посла, чтобы известить об экспедиции Бухгольца, который поплывет из Тобольска по Иртышу искать золотые руды и ставить пограничные остроги, чтоб контайша никакого опасения не имел и нам никакие пакости не чинил. Помимо этого я лично писал и Гагарину, и Бухгольцу, чтобы жили с соседскими джунгарами в мире и дружбе. Однако все вышло наоборот. С джунгарами начали воевать, из-за чего построенную у Ямышевского озера крепость и много людей потеряли. Кроме сего приходит мне много жалоб на губернатора Гагарина, который с другими посаженными в сибирских городах воеводами берет взятки преогромные. Посему мое решение такое: тебе немедля ехать в Тобольск, где провести расследование злоупотреблений Гагарина и причин неудачи экспедиции Бухгольца, а заодно возглавить новую экспедицию в верховья Иртыша. Готов ли ты, Иван, взяться за столь многотрудное и многоопасное дело?

В ответ Лихарев поблагодарил царя за столь большое доверие и поклялся, что жизнь положит, но все порученное исполнит.

После этого Петр уже уточнил ряд задач:

— Как доброму и честному офицеру я повелеваю тебе особо проведать о золоте — подлинно ли оное есть. А от кого Гагарин об этом сведал, тех людей сыскать. А ежели найдутся такие люди, то привлечь их к экспедиции, чтобы они указали путь до мест золотоносных. При наличии строевого леса по Иртышу строить крепости. Одновременно проведать о пути от озера Зайсана к реке Амударье, далеко ли эта река и возможно ли до нее дойти.

После этого лейб-гвардии майору Лихареву был вручен царский указ, который

Выйдя от Петра, здесь же, в царской канцелярии, Лихарев выяснил, что Иван Бухгольц находится сейчас в столице, где занимается написанием отчетов о своей экспедиции. Разумеется, Лихарев первым делом сыскал Бухгольца. Офицеры были меж собой давным-давно знакомы. Семеновский и Преображенский полки на протяжении долгих лет и в походах, и в баталиях всегда рядом, а потому их офицеры не только приятельствовали, но почитали друг дружку братьями. Лихарев же с Бухгольцем и вовсе одновременно командовали ротами в своих полках, а потому и общались весьма близко.

— О тебе же государь требует выяснить, каким образом у него Ямышевскую крепость контайшинцы взяли, а также о прочих твоих худых поступках.

— О том, как с калмыками в зимней степи насмерть стояли, я тебе расскажу со всею подробностью, а вот худых поступков за собой не числю, так как всегда служил и служу не за честь, а за совесть.

— Это я и сам знаю! — мрачно хмыкнул Лихарев, водку из штофа разливая. — Ну, давай сначала за встречу!

Выпили, крякнули, по тогдашнему обыкновению, корочками хлебными закусили.

Надо ли говорить, что при встрече приятели были друг с другом предельно откровенными. Лихарев не скрывал порученного ему царем, Бухгольц рассказал все, что знал о сибирских делах, поделился опытом общения с джунгарами и особенностями организации плавания по сибирским рекам.

— Изволь спросить тебя, Иван, каким же образом Ямышевскую крепость контайшинцы все же у вас взяли? Поведай мне также о прочих худых поступках, ежели они были! — вызывал Лихарев на откровенность собеседника.

Тот без утайки рассказывал все честно и подробно.

Сразу же после разговора с Бухгольцем Лихарев представил в царскую канцелярию рапорт, прося «послать с ним одного капитана-инженера и при нем из академии одного или двух учеников и инструменты для подлинного описания тамошних мест», а также лекарей, лекарских учеников, рудного мастера «для сыску и опознания руд». Кроме того, он просил «чтоб для посылки с ним в Сибирь указано было дать ему Семеновского полка капитан-поручика Шаховского, да из Преображенского полка одного обер-офицера да двух унтер-офицеров и 12 солдат для случающихся нужных посылок». На рапорте Лихарева Петр начертал лаконичное: «Быть по сему». Помимо письма царю опытный в делах канцелярских Лихарев направил и письмо в Сенат, где попросил ввиду сложности предстоящих дел наделить его серьезными полномочиями. Сенат письмо Лихарева рассмотрел и все просьбы его удовлетворил. Помимо этого, в Сибирскую, Петербургскую, Московскую и Казанскую губернии, через которые лежал путь Лихарева, были направлены «послушные» указы об удовлетворении нужд экспедиции.

Что касается подполковника Ивана Бухгольца, то, по результатам доклада Лихарева, он был Петром полностью оправдан. Более того, за верную службу на дальних границах Бухгольцу был даден полковничий чин.

* * *

Посылая в Сибирь Лихарева с весьма ответственным заданием, Петр основывался, прежде всего, на его всегдашней честности и приобретенном опыте в расследовании самых серьезных преступлений. Однако Петр не был бы самим собой, если бы ограничился для посланца одним поручением. Поэтому помимо дел дознавательных Лихареву препоручалось «трудиться всеми мерами освидетельствовать… о золоте еркетском», для чего «…ехать… до тех крепостей, где посажены наши люди и там, разведав, стараться сколько возможно дойтить до Зайсан-озера, и… построить у Зайсана крепость и посадить людей… проведывать о пути от Зайсана озера к Иркети». Таким образом, царь фактически утвердил старые замыслы Гагарина по постройке на Зайсане пограничной крепости.

Под начало Лихарева Петр назначил небольшую, но профессиональную команду, на базе которой майор мог в случае необходимости сформировать полноценный полк. От Преображенского полка Лихареву были дадены: капитан Урезов, поручик, два сержанта, капрал и дюжина опытных солдат, а из армейских полков выделены: майор, капитан, три поручика, артиллерийский инженер-капитан с бомбардирами, канонирами и фузилерами. Помимо этого, в команду вошли два морских геодезиста — Иван Захаров и Павел Чичагов (дядя будущего адмирала В.Я. Чичагова), да два лекаря. Во главе этой команды Лихарев и направился из Москвы в Тобольск обозом в сто девять саней.

Прибыв туда весной 1719 года, он помимо порученного ему дознания энергично занялся подготовкой будущей экспедиции, сбором сведений об Иртыше и Яркенде.

— Только что прибыл боярский сын Калмаков! — доложил ему адъютант. — Желает быть принятым, потому как считает себя в здешних делах знающим.

— Я вашим неграмотным боярским детям не доверяю! — нахмурился Лихарев. — Государь мне поручил лично решить вопрос с Зайсаном, и я его решу. А определять место для будущей крепости станут не полупьяные казаки, а ученые геодезисты из Адмиралтейств-коллегии!

— Дело ваше! — только и передернул плечами боярский сын Калмаков, обидевшись за такой прием.

Не теряя напрасно времени, Лихарев отправил к озеру Зайсан геодезистов под командованием гвардейского капитана Урезова, чтобы составлять генеральные ландкарты земли сибирской.

Геодезисты ценились в те годы на вес золота и отбирались лично царем. Поэтому отношение к ним было соответствующее. За руку здороваться с ними не брезговали даже генерал-губернаторы. Простой же люд к геодезистам относился, как к колдунам и шаманам. Еще бы! Смотрят в какие-то трубочки, выкрикивают какие-то непонятные слова и записывают что-то мелким почерком в свои записные книжечки. А за это им от всех начальников полный почет и уважение. При каждом геодезисте в обязательном порядке состоял служилый человек, который вез огромный корф, наполненный совершенно непонятными обывателю приборами: квадрант с угломером, астролябией и феодолитом, компас с готовальней, транспортирами, линейками и циркуль-сажень, а также обязательной в геодезическом деле мерной железной цепью в 30 саженей.

Урезов и его

* * *

Занятый следственными делами и подготовкой военного похода, Лихарев решил сначала отправить вверх по Иртышу небольшой отряд для знакомства с условиями плавания, а также обследовать местности вокруг озера Зайсан. «Мая 9‐го дня, как лед вскрылся» из Тобольска в Семипалатную крепость выехали «поручик Сомов, да от гвардии сержант, 2 человека солдат, пушкарей 3 человека, да навигатор» — один из двух прибывших в команде гвардии майора геодезистов, фамилия которого в документах не названа. «А из Семипалатной крепости подполковнику Ступину велено отправить к Зайсану озеру водою на легких судах капитана и помянутого поручика с посланными, дав им солдат от 100 и до 200 человек, и от артиллерии для охранения малых пушек по разсмотрению».

24 июля экспедиционный отряд под командованием капитана Андрея Урезова отправился из Семипалатной крепости на лодках вверх по Иртышу. С 21 августа по 5 сентября они обследовали озеро и нижнее течение впадающей в Зайсан реки Черный Иртыш. 15 октября отряд вернулся в Тобольск.

В письме Петру I от 16 ноября 1719 года Лихарев сообщал царю: «И оные посланные от Зайсана в Тобольск прибыли октября 15‐го числа. А что оные посланные учинили, о том до вашего величества послал я подлинное ведение и карту… лейб-гвардии с капитаном поручиком князем Шаховским. Да ис посланных, которые посланы были от меня к Зайсан озеру, от гвардии сержанта да навигатора».

Итак, геодезист, побывавший в 1719 году в истоках Иртыша, был послан в Петербург вместе с итоговой картой, составленной в Тобольске. Экземпляры новой карты были доставлены в Сенат и царю. Надпись на обороте гласила: «Два чертежа, присланные из Сибири лейб-гвардии от майора Лихарева в 1719 году. Доношении об них словесно».

Петр I остался недоволен итогами экспедиции. 26 февраля 1720 года он продиктовал письмо Лихареву: «Господин майор, писма твои с Тобольска писанные до нас все дошли, в которых согласно пишеш о делах, что следовал ты за бывшим губернатором Гагариным в Тобольске. Но нам нужнее было, чтоб ты ехал сам по данному вам указу к Зайсан-озеру для проведывания о золоте и для осмотру водяного ходу. И хотя ты посылал туды офицера с навигатором, однако они совершенно о том не проведали. И для того по вскрытии льду поезжай туды сам наискорее…»

* * *

Однако сам Лихарев остался в Тобольске более чем на год. Прежде всего, он занялся розыском о злоупотреблениях Гагарина, а также, приняв под свою команду гарнизоны новопостроенных крепостей, проводил работы камеральные, одновременно набирая рекрутов для комплектации своего отряда.

Перво-наперво Лихарев составил большой реестр нарушений, в котором были подробно расписаны все вины Матвея Гагарина: занижение реальных доходов губернии и взятки за винный и пивной откуп, вымогательства, угрозы купцам и присвоение казенных средств и т. д. Еще полтора десятка преступных эпизодов было установлено в отношении тобольского обер-коменданта Семена Карпова, который являлся ближайшим помощником губернатора во всех делах. В декабре 1719 года добавилось еще целая дюжина эпизодов. Солдаты и сержанты гвардии, состоявшие при Лихареве, проводили следствие в менее значительных населенных пунктах, где также выявили массовые злоупотребления.

Помимо экономических преступлений Гагарин обвинялся в том, что он задерживал дипломатическую почту, направляемую в Китай. На это пожаловались сами китайцы. Однако уже в следующем году китайское правительство написало письмо, в котором отказывалось от обвинений в адрес Гагарина. Впрочем, это уже никого в Петербурге не интересовало. Что же касается того, что Гагарин хотел отложить Сибирь от России, никаких прямых улик Лихареву найти не удалось, какие-то разговоры вроде бы ходили. Кто-то вспомнил, что во время одного из застолий об этом якобы в шутку говорил и сам генерал-губернатор. Но более существенных доказательств не было. Как бы то ни было, Лихарев собрал все свидетельства в кучу и отправил в Петербург — пусть там разбираются.

Прибыв в Тобольск, наладил Лихарев связь с комендантами Омской, Железинской, Семипалатинской и других крепостей. Отыскал в Тобольске он и людей, знающих или слышавших о золоте, на которых ранее ссылался Гагарин. На основании новых расспросов геодезисты составили чертежи местности предполагаемого пути. На них были нанесены реки, впадающие в Иртыш, и новые крепости. В Тобольске сыскалась старая карта верхнего Иртыша выше устья Оми, впрочем, изображение было выполнено весьма небрежно и схематично. Вместе с тем сия примитивная карта наглядно утверждала, что путь к таинственному Яркенту лежит на юго-запад, в сторону от Иртыша, и требует ухода от реки, поворота вглубь Джунгарии, если не от Ямышевского озера, то хотя бы от Зайсана. Лихарев ни один вечер просидел над небрежным планом и так мерил циркулем и этак. Наконец, позвал посовещаться геодезистов-моряков Ивана Захарова и Петра Чичагова.

— Сей чертеж показывает, что движение от озера Зайсан к истокам Иртыша бессмысленно, поскольку уводит в сторону от цели. — обратился он к геодезистам за советом. — Возникает вопрос, а надо ли нам подниматься до самых верховий Иртыша? Не правильней ли будет достичь Зайсана и разведать, возможен ли вообще дальнейший «водяной ход»?

Геодезисты с майором во всем согласились. Затем определяли, как строить работу картографическую в походе. Петр Чичагов озвучил мнение свое и Захарова:

— Для сбора сведений будем действовать двояко. Во-первых, сами обследовать всю возможную землю, а во-вторых, о далеких неведомых местах опрашивать очевидцев, заслуживающих доверие.

Теперь уж пришла очередь соглашаться и Лихарева.

Как и раньше, у Бухгольца, офицеров в формируемом отряде Лихарева катастрофически не хватало. Лихареву было предложили взять на офицерские должности несколько пленных шведов, но тот отказался — шведам майор не доверял. Пришлось идти по тому же пути, что и его предшественнику — назначать на офицерские должности нижних чинов. В результате командный состав отряда выглядел следующим образом. Капитан-поручик Шаховской стал помощником при Лихареве и начальником его штаба, капитан-инженер Летранже возглавил мастеровых, майор Тютчев принял под команду над солдатским полком, капитан Приклонский — при нем в должности подполковника, а поручики Сверчков, Степан Сомов да Леонтий Галатов стали батальонными командирами. Роты, соответственно, возглавили сержанты Иван Чеботаев и Иван Фролов, капрал Пущин, ефрейтор Яков Константинов, фузелеры Василий Безсолицын, Исай Копенев, Зот Чердынцев и Иван Семенов да другие старые солдаты. Большая часть офицеров и солдат являлись гвардейцами, а значит, подготовленными как минимум на одну-две ступени выше своих бывших штатных должностей. Артиллерию Лихарев поручил бомбардирам Митрию Губанову и Андреяну Скородумову. Первому — пушки, второму — мортиры. При них батарейными командирами канониры Перфилий Гребенщиков, Семен Глазунов, Ерофей Соловьев, Андрей Короваев и Петр Калинин. Для отправления треб при отряде — дьяк и два подьячих.

* * *

Зима с 1719 на 1720 год ушла у Лихарева на снаряжение экспедиции. Несмотря на многочисленные письма царю, в Сенат, новому сибирскому

За год проживания в Тобольске Лихарев собрал немало сведений и о джунгарском золоте, и о городе Яркенде. Гвардии майор уже точно знал, что от истоков Иртыша никакого водяного хода к «городку Эркети» нет, но не выполнить царский приказ он не мог.

Фактически присвоив себе губернаторские полномочия, Лихарев отправил в Джунгарию посольство во главе с Иваном Чередовым. Тот вез с собой послание Лихарева, с требованием наказать виновных за нападение на отряд Бухгольца. Кроме этого Лихарев в самой категоричной форме требовал возвратить захваченных пленных, казну, лошадей, а также не препятствовать русским экспедициям в поисках руд и строительстве приграничных крепостей.

Посольство добралось до Урги, где находился тогда Цыван-Рабдан, к октябрю. В столице Джунгарии российских посланников встретили предельно сурово, так, как встречали посланников с Руси во времена Золотой Орды, привозивших ясак и клянчивших ярлыки на княжение. Чередова хунтайджи так и не принял, а затем посланника и его людей «поставили на чистой степи, на безводном и бездровном месте», то есть фактически выгнали из города, что считалось большим неуважением. Кроме этого Хунтайджи велел окружить посольскую юрту охраной и никого никуда не выпускать. При этом караульные время от времени избивали членов посольства, отбирали у них личные вещи, а также приводили к русскому лагерю взятых под Ямышевом пленных и жестоко мучили их на глазах посла. Налицо была стремление Цыван-Рабдана оказать психологическое воздействие на членов посольства. Увы, хунтайджи не мог взять в толк, что от Чередова в большой политике ровным счетом ничего не зависело, он был всего лишь передаточным звеном. Трудно сказать, чем бы все это закончилось, но ситуация внезапно переменилась.

Пока Лихарев писал протоколы допросов с тобольских чиновников, а Иван Чередов терпел притеснения, Джунгарское ханство попало в большую беду. Дело в том, что, уверовав после разорения Ямышевской крепости в свою удачу, Цыван-Рабдан необдуманно начал войну с Китаем за степи Халхи, что располагались к северу от пустыни Гоби. Однако вместо побед джунгары теперь терпели одно поражение за другим. Неспокойно стало и в захваченном недавно Тибете. Ко всему прочему начались и набеги со стороны казахов. Именно опасность большой войны на три фронта и заставила Цыван-Рабдана резко изменить отношение к России.

В конце ноября 1720 года несчастного Ивана Чередова вызвали к хунтайджи. Бедняга шел туда, не зная, что его ждет, изгнание или плаха. Но все вышло иначе. Хунтайджи встретил российского посланника с распростертыми объятьями. Куда делось былое высокомерие и надменность! Хунтайджи наигранно сокрушался, почему русский посланник такой худой и так обносился, врал, что ничего о притеснениях не знал, и обещал наказать виновных. После этого отношение к посольству резко переменилось. Отныне джунгарские чиновники принялись исправно снабжать послов продовольствием и оказывать всевозможные знаки внимания и почтения. Отныне встречи Чередова с хунтайджи происходили уже почти ежедневно. Во время этих встреч Цыван-Рабдан не уставал уверять посла, что граница между Россией и Джунгарией должна проходить по реке Омь, и жаловался:

— Ныне на меня восстал китайской царь, утверждая, что ныне он всем царям на земле царь, а потому прошу я, чтобы ваш царь не дал меня царю китайскому в обиду!

Чередов всякий раз обещал непременно просьбу властителя Джунгарии своему государю передать.

— О, я был бы очень благодарен за любую помощь! — довольно цоцкал языком и щурил и без того узкие глаза Цывин-Рабдан.

— И еще я хочу, чтобы перестали истязать наших пленных! — переходил после этого в атаку Чередов. — Уверяю вас, что, если бы вы их освободили и вернули в Тобольск, это было бы воспринято моим государем как проявление искреннего желания дружбы и мира.

После этого взор хунтайджи заметно мутнел, и он начинал теребить свою жидкую бороденку:

— Пленники стоят денег, а я сейчас не слишком богат, но все же я распоряжусь относиться к вашим людям как можно милостивее. А об отправке их на Русь подумаю позже.

Во время встреч Цывин-Рабдан подробно расспрашивал Чередова об условиях жизни волжских калмыков и постоянно изъявлял желание с Россией «в дружбе жить и торги водить». Как-то раз он даже начал говорить, что хорошо было бы ему вообще уйти под руку к русскому царю, как это сделали калмыки, но больше к этой теме уже не возвращался.

Обратно российская делегация была сопровождена с запредельным почетом. В письме на имя царя Петра, которое вез Чередов, хунтайджи просил о трех вещах: «1. Оборонить бы его от китайцов и от мунгалцев, и он будет жить так, как Аюка-хан. И отобрав бы у китайцов мунгалов, дать ему, как Аюке мангуты даны. 2. Чтоб ему с ясашных людей, с которых он имал ясак, по-прежнему брать. 3. Беглых бы ево калмыков не принимать и отдавать».[3]

* * *

В начале мая 1720 года, едва сошел лед на Иртыше, в поход выступил и сам Иван Лихарев. В отряде его насчитывалось полтысячи человек с 13 полевыми пушками и 6 мортирами. Путь Лихарев начертал вверх по Иртышу до Семипалатинской крепости на больших стругах-дощенниках. Далее планировалось пройти по более мелкому верхнему Иртышу уже на плоскодонных лодках-зайсанках.

В связи с этим Лихарев писал в Сенат: «Опасаясь того, чтоб не упустить удобного времени к походу, сего мая 8 числа из Тобольска к Зайсану озеру и пошел на трех легких судах, а при мне штаб, обер-, унтер-офицеров, солдат, артилерных служителей и неслужащих сто восемьдесят девять человек, а для вышеупомянутого остального отправления (продовольствия и боеприпасов. — В.Ш.) в Тобольске оставил я лейб-гвардии поручика Сверчкова. А как и с Тобольской канцелярии оное все поручику Сверчкову отправят, и ему велено итти за собою немедленно».

Забегая несколько вперед, скажем, что поручик Сверчков сделал все как должно. Не получив до 9 июня 1720 года всего необходимого для похода, он отправился вдогонку экспедиции, с тем, что нашел в Тобольске. В Сенат же сообщил о том, что им было недополучено, прося все это прислать. Получив письмо Сверчкова, Сенат обязал Военную коллегию и сибирского губернатора удовлетворить все требования майора Лихарева, а «недосланных рекрутов и уды с припасами, и провиант, и слесарские, и токарные, и плотничные снасти и протчее» отправлять немедленно, «чтоб ни в чем ни малой остановки не было».

Никаких неожиданностей во время плавания отряда Лихарева вверх по Иртышу не произошло. Джунгары, хоть и появлялись порой по берегам небольшими отрядами, никаких препятствий не чинили. Как говорили местные казаки, ойратов объял ужас, как бы русские вдруг не объединились против них с китайцами:

— Потому и сидят нынче тихо, что куропатки в траве!

Так доплыли до

Дело в том, что, когда джунгары захватили следовавший в Ямышевскую крепость обоз, среди прочих пленников оказался и бывший шведский сержант-артиллерист Юхан-Густав Ренат — первоклассный артиллерист и пушечный мастер.

Для джунгаров швед стал настоящей находкой. На протяжении последующих лет его будут беречь, как величайшую драгоценность, передавая от хана к хану. Юхан-Густав станет для джунгаров настоящим степным «Архимедом», так как создаст артиллерийские, оружейные, горнодобывающие мастерские, научит степняков грамотно стрелять из пушек и ружейной тактике, покажет, как превращать руду в оружейный металл. Деятельность Рената и еще нескольких пленных шведов и русских мастеров ознаменуется возникновением в Джунгарии собственного современного военного производства. Но это будет уже значительно позднее…

Осмотрев руины Ямышевской крепости и дав указания Ступину, Лихарев, не теряя времени, поспешил далее.

Тот, в свою очередь, дав соответствующие указания капитану Матигорову и оставив его за старшего, чуть погодя отплыл вслед Лихареву. Следуя по маршруту отряда Лихарева, Ступин последовательно выполнял фортификационные работы на местах, размеченных майором гвардии. Так, подойдя по Иртышу к буддийским монастырским постройкам калмыков, он поставил там крепость Семь Палат.

Именно так к югу и северу от Ямышевской крепости последовательно возникли Усть-Каменогорская, Семипалатная и Железинская крепости, остроги и форпосты Долонский, Коряковский, Черноярский, Чернорецкий, Пяторыжский и Осьморыжский (Пято Рыжко и Осьмо Рыжко). Именно так постепенно выстраивалась цепь пограничных укреплений Верхнеиртышской линии.

* * *

В конце июня 1720 года дощаники Лихарева подошли к месту будущей Семипалатинской крепости. Лето в том году выдалось засушливое, и Иртыш серьезно обмелел. Уже под Семипалатинском дощаники буквально скребли днищами по дну реки. Дальше они просто плыть уже не могли. Пришлось принимать нелегкое решение — далее идти уже на плоскодонных лодках, которые капитан Урезов «на прежде описанном ево пути употреблял. Сии лодки с этого времени между верхними крепостями по реке Иртышу завсегда в употреблении остались и в память… от путешествий по озеру Зайсану зайсанскими названы». Таких лодок нашлось 34 штуки. На них перегрузили 13 полевых пушек и 6 мортир, а также продовольствия на три месяца. Дощаники же оставили у Семипалатинска для обратного пути.

У Зайсанского озера встретили геодезистов капитана Урезова. Те уже изрядно потерпели от джунгаров, пришлось пару раз даже ружейным огнем отбиваться, но работ камеральных ни на день не прекращали. На карты по засечкам наносили горы, овраги, дороги и все течение Иртыша, а также степные холмы. При этом, если масштаб съемки в европейской части России составлял три версты в дюйме, то в Сибири и Джунгарии он составлял уже от 40 до 60 верст на дюйм, иначе было просто невозможно запечатлеть на картах столь огромные просторы.

В ведомости о всех крепостях Сибирского департамента за 1765 год об этом походе сказано: «И по прибытии к озеру Зайсану (Лихарев) осматривал оные места, где б можно крепость построить. Но за низкостию берегов, которые заросли камышами, места удобного не нашел, он разсудил осмотреть берега всего Иртыша. И, вошед лотками в южный рукав Иртыша, продолжил езду свою вверх Иртыша 12 дней».

От озера Нор-Зайсан отряд Лихарева прошел еще двенадцать дней вверх по течению Черного Иртыша, чтобы обозначить пределы интересов России в этом районе. Однако тут уже терпение джунгаров закончилось. Если до Зайсанского озера они соблюдали нейтралитет, полагая, что русские там и остановятся, то дальнейшее продвижение посчитали вторжением на свою территорию.

Первого августа Лихарев встретился с 20‐тысячным джунгарским войском под командованием старшего сына хунтайджи — Галдан-Цырена.

Пока джунгары кружили вдалеке, Лихарев, не теряя времени, приказал лодкам подойти к берегу. С них быстро сгрузили пушки и солдат, занявших оборону. Когда наконец ойраты решились подойти на дистанцию стрельбы из лука, у нас все к обороне уже было готово. Солдаты взяли на изготовку к стрельбе фузеи, а артиллеристы запалили фитили.

Дерзкий степной царевич попытался диктовать свои условия русскому майору и был с гневом отвергнут. Взбешенный таким непочтением к своей особе Галдан-Цырен приказал атаковать русский караван. Джунгары атаковали, но были отбиты с большими потерями. В течение последующих двух дней они еще несколько раз наскакивали на отряд Лихарева, но всякий раз были побиваемы артиллерийским и ружейным огнем. Несмотря на то, что у нас потерь почти не было, напряженное ожидание атак выматывало людей. Чтобы поддержать их силы, Лихарев разделил отряд на две смены. Одна стояла под ружьем, втора же в это время спала в лодках. Сам Лихарев, не спавший двое суток, вымотался вконец и неожиданно для себя заснул, прислонившись к пушке. Но почти сразу был разбужен выстрелом соседней, так как началась очередная атака.

— Почему вовремя не разбудили? — накинулся он на стоявшего неподалеку капитана Урезова.

— А чего будить, коли сами проснулись? — ответил тот философски.

Только на третий день, поняв, что все его потуги напрасны, а дальнейшие атаки обернутся лишь лишними потерями, ойраты возобновили переговоры, но уже в другом тоне.

— Зачем вы снова пришли в наши владения? — вопрошал Галдан-Цырен.

— У нас свои задачи, которые никоим образом не вредят вашему ханству, — отвечал Лихарев. — При этом нам никогда даже на ум не приходило начинать против вас войну. Мы дойдем туда, куда нам надо и снова вернемся в свои пределы. Не мы, но вы на нас напали!

— Что вы намерены делать в наших землях? — не унимался настырный царевич.

— Мы заняты исследованием верховьев Иртыша и поисками рудокопных мест.

Такое объяснение Галдан-Цырена устроило:

— Что ж, ищите руду, она и нам пригодится!

В составленной в 1760 году в Тобольске «Летописи Сибирской» об этом было написано так: «Поняв, что русским никогда на ум не приходило войну или неприятельские действия начать, но только хотели осмотреть, откуда Иртыш река начало свое имеет, и можно ль дойти до ее истоков, а протчее их намерение было сыскать рудокопные места. Так же никогда бы за оружие не принимались, если бы калмыки к тому их не принудили… По сему изъяснению вдруг мир совершенно был восстановлен».

После этого орда ушла, но джунгарские дозоры следовали в отдалении за нашим отрядом, высматривая, где русские начнут копать землю. К тому же своенравный царевич мог в любую минуту снова

А через несколько дней плоскодонки-зайсанки уперлись своими днищами в дно реки. Все! Дальше Черный Иртыш был несудоходен. Идти же далее по степи было проблематично. Лошадей было очень мало, а пешком по степи много не прошагаешь. Кроме этого, приближалась осень, а за ней и зима, во время которой оставаться в заснеженной степи, вдалеке от баз снабжения, в окружении только и выжидающих момента для нападения джунгаров, было бы опрометчиво. К тому же сам Лихарев давно маялся сильной инфлюэнцей. Полковой лекарь Изернгаген лечил как мог. Вначале давал пить свои горькие порошки, но быстро убедился, что толку в них никакого. Тогда перешел на лечение народное, давал пить горячее конское молоко с медом и калганом да растирал тело жидким салом с медом. Лихарев некоторое облегчение почувствовал, но сама болезнь так и не отступала.

— Пока естество борется. Но насколько хватит сил и здоровья, одному Господу известно! — говорил Изернгаген спрашивающих о здоровье командира офицеров.

— Была бы банька русская, то пропарили бы, вениками отходили — вмиг бы на ноги стал, а так в степи басурманской и сгинуть недолго! — вздыхали офицеры, отходя.

Надо было принимать решение, что делать дальше. Дело шло к осени и оставаться в голой зимней степи далее было смерти подобно. На офицерском совете, состоявшемся в походной палатке у ложа больного Лихарева, было единогласно решено поворачивать назад. В совете кроме самого Лихарева участвовали капитан-поручик Алексей Шаховской, капитан-инженер Летранже, майор Тютчев, капитан Приклонский, а также поручики Сверчков, Степан Сомов да Леонтий Галатов. Протокол общего решения все подписали единогласно.

Один из участников похода впоследствии писал, что после начала отхода «многие калмыки, радуяся о возвратном пути россиян, русские суда провожали». Чтобы иметь хоть какие-то результаты, на обратном пути в устье реки Ульбы, где Иртыш проходит сквозь Алтайские горы, Лихарев решил 12 августа 1720 года заложить крепость, названную Усть-Каменогорской. Немедленно были начаты работы по закладке крепости. «Сия новая крепость названа Усть-Каменогорской, то есть при устье Иртыша из каменных гор истекающего лежащая… Она укреплена земляным валом и представляет правильный четвероугольник. Вокруг обведен ров, и внутри сверх вала поставлен палисадник в человека вышиною», — написано в старом документе.

В устье Ульбы Лихарев оставил гарнизон в 363 человека, определив комендантом будущей крепости подполковника Ступина, как имеющего опыт постройки крепостей. До этого Ступин возглавлял Семипалатинскую крепость.

Вместо Ступина в Семипалатинск был определен сподвижник Бухгольца — майор Вельяминов-Зернов. Остальных своих солдат он отправил на усиление как Семипалатинской, так и Убинской крепостей. Вскоре подполковник Ступин и инженер-капитан Летранж построят на месте слияния Иртыша и Ульбы Усть-Каменогорскую крепость.

Когда отряд вышел на безопасную от джунгаров территорию, больного Лихарева на лодке отправили вперед отряда в Тобольск. Там отлежавшись и несколько поправившись, он отбыл в Петербург с докладом Сенату об итогах похода и результатах проведенного расследования.

На пути следования в Тобольск Лихарев, между крепостями закладывал еще и небольшие сторожевые форты-острожки: Ачаирский, Черлакский, Урлютюбский, Пяторыжский, Осьморыжский, Чернорецкий, Черноярский и Коряковский.

Двенадцатого октября Иван Лихарев прибыл в Тобольск, где не задержался и уже на следующий день на 25 подводах поспешил в Петербург. В декабре 1720 года майор Иван Лихарев был уже в столице. В Сенат им была представлена карта «Иртышу реки и по ней построенные крепости», составленная геодезистами Иваном Захаровым и Петром Чичаговым.

В декабре Лихарев появился в столице. Туда же прибыл и геодезист Чичагов, который привез с собой две карты. Эти карты Лихарев предъявил в Сенат как наглядный результат экспедиции. Первая карта носила наименование: «Чертеж о Сибири и о Контайшиной земле бытности в Сибири Лихарева». Вторая карта, более основательная, была вычерчена в градусной сетке и именовалась: «Карта течения Иртыша от Тобольска до озера Норзайсан». К картам Лихарев приложил и дополнительное доношение, в котором описал все обстоятельства своего похода, а также расписал, сколько офицеров и солдат оставлено «в новопостроенных крепостях» — Семипалатинской, Убинской, Усть-Каменогорской, а также в ранее сооруженных Тобольской, Долонской, Ямышевской, Железинской и Омской: «В Семипалатинской — тысяча девятьсот девять человек, в том числе присланной из Санкт-Питербурха капитан инженер — один, полковой лекарь — один, да лекарских учеников — два. В Убинской крепости двести девяносто четыре человека. В Усть Каменных гор триста шестьдесят три человека. Да в тех же крепостях мастеровых людей двадцать четыре человека…»

Карты Чичагова и отчет Лихарева были оценены сенаторами высоко. Понравились они и Петру.

На этом экспедиция Ивана Лихарева в верховьях Иртыша завершилась. Несмотря на то, что никакого золота Лихарев не нашел, в остальном он все сделал как должно. Его поход способствовал освоению верховьев Иртыша и озера Зайсан, началу поисков золотых и железных руд в этом крае, а также созданию первых карт Верхнего Прииртышья. Таковы были итоги военного проникновения на территорию Восточного Туркестана (в так называемую «Малую Бухарию»), подвластную в то время джунгарам.

Глава седьмая

А дела у джунгаров с каждым годом шли все хуже и хуже. Терпя постоянные поражения от китайцев, которые медленно, шаг за шагом, захватывали приграничные территории, Цыван-Рабдан был поставлен перед дилеммой утратить рано или поздно независимость или срочно искать могущественного защитника. Второй вариант был, разумеется, предпочтительнее. Тем более что наглядный пример у него был. Калмыки Аюки-хана, признав верховную власть русского царя, прекрасно себя чувствовали.

Главным вопросом дипломатических отношений последующих лет правления Петра I и Цыван-Рабдана был вопрос о принятии российского подданства ойратами. В январе 1721 года хунтайджи отправил в Петербург посольство. В мае послы добрались до Тобольска и вручили генерал-губернатору Черкасскому письмо от хунтайджи, в котором тот предлагал подданным двух государств жить «в совете и в любви» и просил ускорить присылку в Джунгарию 20‐тысячного русского войска. Осторожный Черкасский на это лишь руками всплеснул:

— Да мы ж разве против?! Кто ж не знает, что самый худой мир лучше лучшей войны!

Однако тут же заявил, что без указания царя он войска в Джунгарию отправить не может, и отправил степное посольство далее в Петербург.

В первых числах сентября 1721 года джунгарские послы прибыли в столицу России. 6 сентября Петру I было вручено личное послание от Цыван-Рабдана.

— Вот, господа, как меняется время, — помахал письмом перед соратниками Петр. — Когда-то русские князья ездили за ярлыком на княжение в Орду, теперь же Орда просится под нашу руку!

Двадцать шестого ноября была подписана императорская грамота. В ней Петр I извещал Цыван-Рабдана об отправлении к нему посла Ивана Унковского, «которой имеет указ наш о нашей к вам склонной милости, и каким образом мы вас в нашу протекцию принять соизволяем и какое намерение наше на протчие ваши прошения вам со обстоятельствы объявить…».

Посольство Унковского, посетившее Джунгарию в 1722–1723 годах, стало знаковым событием в русско-ойратских отношениях. Унковский стремился убедить Цыван-Рабдана подписать договор о добровольном переходе в российское подданство на условиях, аналогичных положению Аюка-хана. Казалось бы, в чем вопрос, если хунтайджи сам об этом писал российскому императору? Но одно дело — писать письма, и совсем другое — отказаться от многовековой независимости в реальности. Дело в том, что именно в это время в Китае умер император Сюань Е и вступил на престол его сын — Инь Чжэнь.

Унковскому перемену своих мыслей хунтайджи объяснил так:

— Если умерший китайский царь был нам врагом, то его сын, возможно, захочет прислать ко мне своих послов, чтобы жить, как и в старые времена, в дружбе и согласии.

— Сие есть иллюзия, — пытался вразумить оппонента Унковский. — Пройдет совсем немного времени, и китайцы снова начнут войну. При этом вы останетесь с ними один на один и проиграете. Отказываясь от подданства России, вы обрекаете Джунгарию на скорую погибель.

Но тешивший себя надеждой Цыван-Рабдан словам этим мудрым не внял. Вместо обсуждения реального спасения своей страны Цыван-Рабдан начал споры по таким мелким вопросам, как сбор ясака с двоеданцев и о границах двух держав.

Помимо всего прочего на хунтайджи влияла и джунгарская знать, видевшая в подчинении урусам забвение заветов Чингиз-хана. С этим Цыван-Рабдану также приходилось считаться.

Короче говоря, миссия Унковского своей цели так и не достигла. В самый последний момент Цыван-Рабдан отказался не только от перехода в российское подданство, но и от вполне разумного предложения о постройке на территории ханства русских крепостей, которые могли бы укрепить оборону Джунгарии и охладить воинственный пыл китайцев в неизбежной новой войне.

Чтобы уж совсем не обидеть российского императора, вместе с отъезжающим Унковским Хунтарджи послал своего нового посла — Доржи.

Докладывая императору о результатах поездки, Унковский сделал печальный вывод:

— Отныне Джунгария обречена на скорое истребление и исчезновение из мировой гиштории. Век степных ханов закончился окончательно.

— Что ж, — подумав, согласился Петр, — границы нынче действительно быстро меняются. Еще вчера Швеция грозила всей Европе, а нынче где — на заднем ее дворе!

4 апреля 1724 года посол Джунгарии Доржи был принят Петром I. В ходе переговоров выяснилось, что посол ни в чем не полномочен, не имеет поручения говорить ни о переходе Джунгарии в русское подданство, ни о разведке золотых и серебрянных руд в ханских владениях.

— Для чего же вы вообще к нам пожаловали? — удивился Петр.

— Я уполномочен говорить о том, чтобы Россия и Джунгарское ханство жили в дружбе и согласии!

— Да мы не против, — повторил император слова своего сибирского губернатора. — Только теперь уж это вам вряд ли поможет.

На этом Россия явно потеряла всякий интерес к своему юго-восточному соседу. Именно поэтому джунгарскому послу пришлось ждать ответа почти полгода. Наконец, в конце сентября он получил формальное письмо российского императора, в котором тот выражал свое согласие поддерживать дружеские отношения, и не более того. Сразу после этого Доржи отправили на родину.

Что ж, хотя основные стратегические цели, ставившиеся дипломатией Петра I в отношении Джунгарского ханства, достигнуты не были, именно в это время начались активная колонизация Прииртышья, разработка руд на Алтае и создание там первых заводов. Буквально за несколько лет все Обь-Иртышское междуречье покрылось пограничными крепостями, что положило начало созданию Верхиртышской военной линии. Отныне посягательства кочевников на русские земли стали просто невозможными.

В последующем отношения России с Джунгарским ханством, вплоть до его исчезновения, носили вялотекущий характер.

Что же случилось с последней кочевой державой в дальнейшем? Еще в 1720 году для Джунгарии прозвучал «первый звонок». Тогда китайский император направил в Лхасу большое войско. Потерпев поражение, ойраты ушли из Тибета.

В 1727 году умер хунтарджи Цыван-Рабдан, безусловно, самый талантливый и авторитетный джунгарский правитель. С 1729 до 1737 года его сын и преемник Галдан-Цырэн возобновил войну против Маньчжурской империи Цин, пытаясь отвоевать у китайцев Халху (Внутреннюю Монголию). Одновременно Галдан-Цырэн начал проводить завоевательную политику и на западе от Джунгарии, совершая ежегодные успешные походы против казахов.

Поначалу удача сопутствовала степнякам в войне с Китаем. В 1730 году цинские войска были разбиты ойратами у озера Баркуль, а в 1731 году они потерпели еще одно сокрушительное поражение на Алтае. На фоне этих побед власть джунгарского правителя признали сырдарьинские города, города ферганской долины Андижан и Коканд, города ташкентского оазиса и даже Самарканд.

Но уже на следующий год цинцы построили на границе в урочище Модон-Цаган-куль, мощную крепость, которая стала надежной базой для дальнейших операций китайской армии. В августе 1732 года 30‐тысячная ойратская армия выступила в поход на восток по направлению к Толе и Керулену, и 26 августа разбила 22‐тысячную армию китайцев у горы Модон-хотон. Но это была уже «лебединая песня» монголов… Ойраты дошли до резиденции главы буддийской церкви в Халхе — монастыря Эрдэни-Дзу, однако там были остановлены, а затем и отброшены цинскими войсками. При этом джунгары понесли очень серьезные потери. В 1733–1734 годах перешли в наступление уже цинские войска. И хотя особых успехов китайцы не добились, было очевидно, что наступательный потенциал Джунгарии исчерпан полностью и они могут в лучшем случае только обороняться. С переменным успехом война в степях продолжилась еще несколько лет. Пока, наконец, в 1739 году Галдан-Цырен не заключил мир с империей Цин на приемлемых для себя условиях.

Но кочевые державы, как известно, не могут долго находиться в состоянии мира с соседями. Поэтому вполне закономерно в 1755 году началась очередная война с китайцами. На этот раз все для джунгарцев выглядело намного печальнее, чем раньше.

Дело в том, что после смерти в 1745 году Галдан-Цырена в Джунгарии начались кровавые междоусобицы. Увы, но печальная история Золотой Орды монголов так ничему и не научила. При этом глава одного из враждующих кланов Амурсана призвал на помощь войска империи Цин. После этого китайская армия легко прошла по степям,

Китайцы добивали последнюю кочевую державу по всем правилам воинского искусства с небывалой жестокостью. Они взяли Джунгарию в смертельные клещи двумя маньчжурскими армиями, насчитывавшими вместе с союзниками из покоренных народов свыше полумиллиона человек. После этого армии начали прочесывать степи, не оставляя после себя никого в живых. Фактически это был самый настоящий геноцид. В ходе жуткой резни было истреблено свыше 90 % жителей Джунгарии, прежде всего женщины и дети.

Лишь один сборный улус, в который вошли около десяти тысяч зюнгаров, дербетов и хойтов, под руководством нойона Шееренга (Цырена), с тяжелейшими боями пробился и ушел на Волгу, в Калмыцкое ханство. Остатки некоторых улусов джунгаров пробились в Афганистан, Бадахшан и Бухару, где были приняты на военную службу тамошними правителями и впоследствии приняли ислам.

Историк Л.Н. Гумилев так написал об исторической роли Джунгарии и ее страшном конце: «Именно ойраты приняли на себя функцию, которую ранее отчасти несли хунны, тюрки и уйгуры, став барьером против агрессии Китая на север, и осуществляли эту роль до 1758 года, пока маньчжуро-китайские войска династии Цинь не истребили этот мужественный этнос».

В 1771 году калмыки и ойраты Калмыцкого ханства под началом Убаши-нойона предприняли попытку прорваться в степи бывшей Джунгарии, надеясь возродить свое национальное государство. Это событие вошло в историю как Торгутский побег, или «Пыльный поход». Торгутский побег обернулся национальной трагедией калмыков. В пути и так небольшой по численности этнос потерял погибшими и пленными более 100 тысяч человек и лишился почти всего скота. По пути на ойратов и калмыков постоянно нападали казахи, захватывали в плен отставших. Переселенцы постоянно теряли людей, скот, имущество. В итоге в Джунгарию смогли пробиться только около 15 тысяч калмыков и ойратов, которых китайцы расселили вдоль границы.

В настоящее время калмыки, в жилах которых течет кровь последних джунгарцев, компактно проживают на территории России, в Калмыкии, а их ближайшие родственники, ойраты (джунгары), столь же компактно проживают на территории Китая в Синьцзян-Уйгурском автономном районе, и в Монголии (так называемые западно-монгольские аймаки). Это все, что осталось от некогда великой Золотой Орды…

* * *

Ну а как сложилась судьба предприимчивого генерал-губернатора Сибири князя Гагарина?

Итак, до Петра дошли сведения, что князь Гагарин собирается отделиться от России, основав собственное Сибирское царство. Любопытно, что одним из тех, кто активно настаивал на том, что генерал-губернатор Сибири хочет отделить вверенные ему владения от России, являлся пленный шведский офицер Ф.И. Страленберг, проживший в Тобольске в 1711–1722 годах. Страленберг, считал, что Матвей Гагарин хотел образовать из Сибири самостоятельное «королевство». Именно для осуществления своих преступных планов он и организовывал драгунские полки, «…легко мог создать пехоту и в случае необходимости мог иметь много шведских пленных в качестве офицеров». Но ему не хватало ружей и пороха. Тогда, якобы для того, чтобы их закупить, Гагарин и сообщил Петру I о песочном золоте, попросив ружей и амуниции на 100 тысяч человек. Но царь «этой лисе не очень доверял», поэтому командовать походом был назначен Бухгольц, а затем «постепенно все интриги князя Гагарина… открылись».

Версию Страленберга поддержал известный русский государственный деятель В.Н. Татищев. Он писал: «…при самовластном, но молодом и от правления внутреннего удалившемся монархе великую власть имеючие, Мазепа действительно, а Гагарин намерением подданства отложиться дерзнули». Относительно того, что Страленберг действительно мог знать о тайных сепаратистских планах Гагарина, существуют большие сомнения. Вот уж пленный швед был бы, безусловно, самым последним, кого бы сибирский генерал-губернатор посвятил в свои преступные замыслы. Неубедительной выглядит и «хитрость» Гагарина с сообщением о золоте для закупки орудия на 100 тысяч человек. Это очевидная ложь.

Кстати, уже в первой половине XVIII века исследовавший Сибирь академик Г.Ф. Миллер отметил, что версии о замыслах Гагарина по отделению России не имели под собой реальной основы. Миллер отмечал, что, во-первых, сведения Гагарина о золоте были проверены царем по другим независимым источникам и подтвердились. Во-вторых, в Сибири в то время уже имелись собственные значительные воинские формирования, а также оружейные и пороховые заводы, поэтому просить царя прислать ему ружья и порох смысла не было. Как известно, генерал-губернатор просил прислать ему только офицеров-профессионалов. При этом только что прибывшие из Центральной России в Сибирь офицеры, и, прежде всего, преданные Петру гвардейцы, вряд ли приняли участие в столь серьезной авантюре, как отделение Сибири. Кроме этого, если бы Гагарин действительно планировал отделение Сибири от России, то он никак не мог сделать это в одиночку. У него обязательно должен был быть достаточно широкий круг заговорщиков-единомышленников. Однако никакого раскрытия заговора так и не произошло, и никто из окружения Гагарина привлечен к суду вместе с ним не был. О том, что в реальности никаких намерений отделиться у Матвея Гагарина не было, говорят и материалы следствия и суда над ним. Исследование документов следствия и суда над Гагариным также приводит к выводу о том, что у него не было планов по отделению Сибири от России. При этом в деле Гагарина было немало других весьма значительных прегрешений.

Во-первых, майором Лихаревым было доказано, что, посылая отряд Бурхгольца, Гагарин заведомо знал, что тот обречен. Сам Гагарин оправдывался, что послал, потому что на то был приказ царя, кроме этого была надежда, что вдруг Бухгольц действительно что-то где-то найдет. Ну а кроме того в степи происходит разное, и если посланный отряд там и сгинет, то это можно будет оправдать и джунгарами и другими прочими. Об этом князь, естественно, умолчал. Именно поэтому Гагарин и не стремился вкладывать серьезные деньги в экспедицию. Зачем тратить на будущих покойников, когда золото и ему самому, живому, пригодится? Посылал отряд Бухгольца сибирский губернатор и потому, что надеялся этим рассчитаться за все услуги с китайцами, которые его об этом просили. Что и говорить, азартен был князь Гагарин, играл по-крупному, причем раньше всегда выигрывал. Но на сей раз все вышло по-иному.

Во время расследования вскрылась вся чудовищная авантюра, придуманная князем Гагариным в отношении посылки на гибель тысяч русских солдат, а вместе с ней и истинные масштабы злоупотреблений губернатора. Потрясенный всем этим Петр лично присутствовал на всех допросах. Долгий срок следствия (более трех лет!) говорит о том, что вскрывшиеся факты проверялись и перепроверялись. Когда все стало очевидным, Петр не мог простить ни масштабов воровства, ни обмана с «золотыми россыпями», ни фактической напрасной гибели солдат.

На следствии в Петербурге Матвей Гагарин доказывал, что смог бы заключить с Цыван-Рабданом договор о строительстве крепостей, если

11 марта 1721 года Матвей Петрович Гагарин был подвергнут пыткам. Петр I просил князя признать свои вины, но первый генерал-губернатор Сибири был непреклонен. Впрочем, есть сведения, что Гагарин все же после трехдневных пыток покаялся. Но было уже поздно. 16 марта 1721 года Матвей Гагарин был повешен под окнами Юстиц-коллегии в Санкт-Петербурге в присутствии царя и всей его семьи. «Два месяца висел, пока не сгнили веревки, потом его повесили на железную цепь». Всего же тело князя провисело на площади более семи месяцев, поскольку царь не разрешал его хоронить для устрашения коррупционеров. После этого останки его были захоронены в родовом имении Сенницы Зарайского уезда.

По большому счету загадка казни первого губернатора Сибири не раскрыта до сих пор. Ряд историков считает, что в лихоимстве обвинять его было просто глупо, так как в казну он давал денег больше сумм, определенных царем. Да, растраты были. Но часть из них объяснялась найденными оправдательными документами, оставшуюся же часть князь мог вполне покрыть из личных доходов.

Что еще прибавить к сказанному? Только то, что был женат князь Гагарин на дочери вятского воеводы Степана Траханиотова. В браке генерал-губернатор Сибири имел троих детей, сына и двух дочерей. Одна из них — Мария, вышла впоследствии замуж за графа Головкина, другая же приняла монашеский постриг. Что касается сына Алексея, то он вначале был записан в матросы, впоследствии стал офицером и сделал хорошую партию, женившись на дочери вице-канцлера Шафирова. Никаких утеснений дети главного сибирского казнокрада не претерпели.

После ареста Гагарина начались гонения на его приближенных. Некоторое были арестованы, но не как заговорщики, а как казнокрады, многих просто изгнали со службы. Заметим, что известного сибирского градостроителя и картографа Семена Ремезова, несмотря на его явную близость с Гагариным, никакие репрессалии не коснулись. Наоборот, ему было доверено ответственнейшее дело — достройка Омской крепости. Однако уже в 1721 году Семен Ремезов скоропостижно умер. Ряд историков считают обстоятельства его смерти загадочными, намекая на возможное отравление весьма авторитетного и богатого сибирского купца. Впрочем, в то время Ремезову шел уже восьмидесятый год, что, по меркам начала XVIII века считалось очень и очень серьезным возрастом.

* * *

Что касается подполковника Бухгольца, то после того, как его оправдал Лихарев, он имел серьезный разговор с самим Петром. После этого Военная коллегия признала его годным к «лучшему делу», но в должности для острастки все же понизила и отправила заведовать госпиталями.

Спустя некоторое время Петр I вновь предложил Бухгольцу возглавить военную экспедицию в верховья Иртыша. Царь все еще не оставлял мысли о разведке руд в Восточном Туркестане. Однако Бухгольц на этот раз вежливо отказался, несмотря на то что мог снова попасть в опалу. Свой отказ он мотивировал тем, что до озера Зайсан «за многими войски калмыцкого владетеля контайши, которой имеет у себя войск великое число оружейных и к войне обычных и, ежели покажет противность, дойтить невозможно». Заметим, что царь отнесся к отказу Бухгольца с пониманием, и на его отношении к еще недавно опальному подполковнику это никак не сказалось.

В 1720 году Бухгольц был назначен комендантом крепости Нарва, а в его послужном списке появилась запись: «Годится к лучшему делу».

В 1724 году Иван Бухгольц был назначен командиром Якутского пехотного полка с присвоением полковничьего чина. Но на этой должности Бухгольц пробыл недолго. Вскоре его снова загнали туда, куда Макар телят не гонял — в далекую Кяхту комендантом Селенгинской крепости, что стояла на границе с Китаем. Особая важность крепости заключалась в том, что русско-китайская граница еще не была размежевана. Именно поэтому там требовался толковый и опытный начальник. Тем более, что установление дружественных отношений с Китаем для тогдашней внешней политики было делом приоритетным. Можно предположить, что император об Иване Бухгольце был все же весьма высокого мнения.

Государево дело в далекой Сибири Бухгольц выполнял исправно. В 1727 году на границе в Китаем он построил Петропавловскую крепость. В том же году присутствовал при подписании Буринского договора с Цинской империей. Отныне российско-китайская граница была определена к западу от реки Аргунь до перевала Шабин-Дабат (в Западных Саянах). Во многом именно благодаря энергичной деятельности Бухгольца обстановка в приграничном Забайкалье стала намного спокойнее.

В 1729 году Коллегия иностранных дел получила от Бухгольца донесение, что он открыл торг с китайцами на Кяхте в Троицкой слободе. Это значило, что государева казна получит большое прибавление.

В 1731 году Бухгольца назначили комендантом Селенгинска. Устроив там свою штаб-квартиру, Бухгольц начал обустройство приграничных с Китаем поселений.

В январе 1728 года к нему прислали опального «арапа Петра Великого» Ганнибала, дабы тот помог Бухгольцу в переносе крепости на новое место. Но, считая это задание ссылкой, обиженный Ганнибал ничего не делал. Сколь ни убеждал своего старого приятеля Бухгольц заняться полезным делом, упрямый арап заниматься инженерными расчетами не желал.

— Не буду, плясать под дудку врагов моих! Лучше умру от тоски обидной, чем смирюсь!

Узнав о поведении опального офицера, взъярился новый сибирский губернатор князь Михаил Долгорукий:

— Коли в пропозицию встал арап, то управу на него найду!

Велел он отобрать у строптивца все планы и бумаги, а самого посадить под арест в Томске, выдавая ему ежемесячно по 10 рублей, что Ганнибал считал оскорблением. Жалея друга, Бухгольц же продолжал слать письма как князю Долгорукому, так и самому упрямцу. В конце концов замирил обоих. В январе 1730 года состоялось назначение Ганнибала майором в тобольский гарнизон, а затем и возвращение его в пределы европейские.

Шли годы, а Бухгольц по-прежнему прозябал на дальней границе сибирской. А в 1735 году в Селенгинск собственной персоной пожаловал академик Герард Миллер. Академик участвовал во Второй Камчатской экспедиции — объезжал города Западной и Восточной Сибири: Березов, Усть-Каменогорск, Нерчинск, Якутск, где изучал местные архивы. Важного гостя Бухгольц с супругой Марией Дорофеевной встретили со всем сибирским радушием.

Бухгольц по его просьбе рассказывал о своем походе в Джунгарию за

— Перво-наперво ищите Сибирскую летопись моего старого знакомца Семена Ремезова! — советовал Миллеру Бухгольц. — В ней собрано все, что касается нашей матушки Сибири за несколько столетий! Найдете рукопись ремезовскую — узнаете всю правду о здешних землях. Не найдете — проездите по нашим весям впустую!

Миллер Сибирскую летопись Ремезова найдет.

А Бухгольцу шел уже седьмой десяток… По меркам начла XVIII века — уже старик, но он все еще исправно нес пограничную службу в дальних пределах. Только в 1740 году вице-губернатор Иркутска Лоренц Ланг (некогда попавший в наш плен под Полтавой) отправил донесение в Петербург, что селенгинский комендант «древен и в ногах болезнь имеет», прося прислать вместо него здорового и молодого офицера.

К этому времени Бухгольц действительно окончательно занедужил ногами. Наконец пришла бумага о награждении за многолетнюю службу генерал-майорским чином и отставке с полным абшидом. Случилось это в 1740 году. Примерно через год Иван Бухгольц скончался в возрасте 70 лет.

После смерти Бухгольца его вдова Мария Дорофеевна решила вернуться в родную Москву.

— Хоть перед смертью на маковки церковные полюбуюсь! — плакалась она соседкам.

Покойного мужа она решила тоже взять с собой. Залила гроб душистым медом, положила на телегу и двинулась в неблизкий путь через всю Сибирь. Добравшись до Москвы, захоронила вдова гроб рядом с храмом Пресвятой Богородицы в Барашах. А через два десятка лет и сама легла навечно рядом. Могила супругов Бухгольц сохранилась до сегодняшнего дня.

Слава богу, что Ивана Дмитриевича Бухгольца в Сибири помнят и сегодня. В центре Омска имеется площадь его имени, а на берегу, при слиянии Иртыша и Оми, установлен памятный знак «Пушка» в честь храброго подполковника и его соратников — основателей Омска. Что ж, не все первопроходцы достигают большого успеха, и все же именно они являются первыми… Что же касается Ивана Дмитриевича Бухгольца, то он был достойным, храбрым офицером, честным человеком и патриотом России. Согласитесь, разве этого мало?

* * *

Что касается еще одного героя нашего повествования Ивана Михайловича Лихарева, то он сделал впоследствии блестящую карьеру.

После возвращения в Петербург из похода в верховья Иртыша Лихарев был тщательно допрошен Петром, который остался доволен как результатом самого похода, так и деятельностью самого Лихарева, но никакого назначения Лихарев тогда не получил. Тогда он подал на имя Петра I челобитную, в которой написал с обидой: «Служу я вашему величеству лейб-гвардии в Семеновском полку с 700 году и был лейтенантом по 707 год и в том году пожаловал в капитаны, в 718 году и во все время службы моей во всех походах и баталиях при полку был безотлучно, а моя братва майоры, которые службою со мной равны, вашим царского величества высоким милосердием пожалованы рангами и трактаментами бригадирскими, а другие из капитанов пожалованы в ранги полковничьи. А я, ниже именованный, против своей братьи майоров рангом и трактаментом не пожалован. Всемилостевейший государь прошу вашего величества да повелит державство ваше за мои службы рангом и трактаментом против моей братвы пожаловать… Лейб-гвардии Семеновскому полку майор Иван Михайлович Лихарев».

Когда поступила лихаревская челобитная, Петр I занимался нелегкими переговорами со Швецией, которые, как известно, завершились заключением Ништадтского мирного договора, согласно которому к России отошла вся Прибалтика от Выборга до Риги. Так что Петру было не до лихаревской слезницы. Ну а после заключения столь долгожданного и столь выгодного мира состоялись продолжительные пышные торжества. Поэтому челобитная Лихарева была отложена в долгий ящик. И рассмотрел прошение своего любимца император лишь 21 октября 1721 года. Жалобу майора в том, что он отстает в чинах от остальной гвардейской «братвы», Петр признал справедливой. В тот же день он собственноручно написал указ: «Сказать чины Ивану Бутурлину — генерала, майору Лихареву — в бригадиры, бригадиров Трубецкого да Ушакова — в генерал-майоры».

Вскоре Лихарев был определен руководить Следственной канцелярией совместно с другим любимцем Петра — командиром Семеновского полка Иваном Дмитриевым-Мамоновым. С этого момента канцелярия официально стала именоваться «Канцелярией ведения генерала-майора и лейб-гвардии майора господина Дмитриева-Мамонова да бригадира и лейб-гвардии майора господина Лихарева с протчими офицеры».

На следующий день Петр I прибыл на Троицкую площадь, где выстроились Семеновский, Преображенский и другие полки. На Неве выстроились в парадном строю 125 галер. Император поздравил войска с великой победой и поблагодарил всех за верную службу. Затем Петр I прибыл в Сенат, где объявил о новых чинах и наградах наиболее отличившимся. Среди них был и Лихарев. В этот же день император устроил торжественный обед, на который был приглашен и наш герой. Здесь ему, а также другим офицерам-семеновцам была вручена медаль, учрежденная в честь заключения Ништадтского мирного договора. На золотой медали был изображен Ноев ковчег, над которым летит голубь с символом мира — пальмовой ветвью в клюве. После этого император лично пил с награжденными.

В 1722 году Иван Дмитриев-Мамонов повел часть семеновских батальонов в Персидский поход, а Лихарев фактически стал единоличным руководителем следственной канцелярии. Следует отметить, что Лихарев так до конца и не восстановился после тяжелого заболевания во время Иртышского похода, кроме этого начали сказываться раны, полученные во время Северной войны. Теперь даже Петр понимал, что заслуженного ветерана можно использовать только на чиновничьей работе, с которой тот справлялся столь же ответственно, как и с боевой. Поэтому к концу 1722 года Лихарев был еще раз повышен в должности — одновременно с руководством Следственной канцелярией он вошел в состав Военной коллегии. Следует отметить, что в составе Военной коллегии Лихарев проработал до 1724 года. Это была большая честь, так как, согласно указу Петра I, в Военной коллегии «надлежит трем четвертям сидеть погодно (кроме отставных, которым всегда быть) с переменою, а четвертой доли по два года, для того чтобы знали, что делалось прошлого году. А президентам переменятца в пять лет». Это значит, что Петр числил Лихарева в числе немногочисленной «четвертой доли», которая сидела в коллегии не по году, а по два.

Не надо думать, что любимец Петра был альтруистом. Герой Черного Иртыша заботился и о собственном благополучии. Так как обычной практикой того времени было награждение следователя частью имущества осужденного, Лихарев полностью использовал этот шанс. В июне 1723 года он подал челобитную на высочайшее имя, в которой указал, что имеет всего 33 крестьянских двора и у него отсутствует недвижимость в столицах, в то время как бывший комендант Томска Роман Траханиотов, изобличенный во множестве криминальных эпизодах, владел 263 крестьянскими дворами, четырьмя усадьбами и огромным домом в Москве, да еще жена его приобрела 57 дворов! Лихарев считал такое распределение московской недвижимости в высшей степени несправедливой и просил пересмотреть данное несоответствие в свою пользу. Петр отнесся к челобитной

Кроме этого в 1724 году Иван Михайлович Лихарев был пожалован императором Петром «деревнями и сельцами» в Московском, Саранском, Шацком и Владимирском уездах. Так что, начав службу весьма небогатым человеком, он к концу царствования Петр I стал весьма состоятельным вельможей.

Между тем царские милости Лихарева не покидали. В мае 1725 года он одним из первых был, уже императрицей Екатериной, пожалован в кавалеры ордена Святого Александра Невского, а в январе следующего — произведен в генерал-майоры. В это время Лихарев фактически командует своим родным Семеновским полком. В декабре 1726 года Верховный тайный совет предложил кандидатуру Лихарева на вакантный пост воронежского генерал-губернатора, но тогда назначение не состоялось по причине, что «губерния Воронежская… пограничная, а Лихарев человек увечной и тяжелой верховой езды понести не может».

Однако императрица Екатерина с этим аргументом не согласилась, и Лихарева все же назначили «на Воронеж». В свою бытность в Воронеже наш герой отметился, прежде всего, тем, что ему было ближе всего — уголовными расследованиями. Он денно и нощно ловил дезертиров и изобличал фальшивомонетчиков, пресекал постыдную торговлю казаками-соотечественниками в турецкое рабство и пресекал контрабанду крымским татарам пороха и свинца. Но на посту воронежского губернатора Лихарев пробыл недолго. Уже в сентябре 1727 года новый император Петр II внезапно назначил его губернатором в Архангельск. Это назначение стало для слабого здоровьем генерал-майора роковым. Во время зимней поездки из Воронежа в Архангельск он тяжело заболел и умер в декабре 1728 года. Изначально похоронили несостоявшегося генерал-губернатора в Архангельске, но вдова Лихарева добилась разрешения захоронить мужа в Москве. В феврале 1729 года Иван Лихарев был погребен в Москве, в Сергиевской церкви Знаменского монастыря, что в Зарядье.

До наших дней его могила не сохранилась, так как сам монастырь закрыли еще в 1923 году, а в начале 1960‐х часть строений, в том числе и Сергиевская церковь, были снесены при строительстве гостиницы «Россия». Сейчас снесли и поставленную на костях Лихарева гостиницу «Россия»… Однако память Ивану Михайловичу Лихареву сохранили в основанном им Усть-Каменогорске. Там в 1990 году ему был поставлен весьма достойный памятник.

Что ж, Иван Михайлович Лихарев был классическим «птенцом гнезда Петрова», заслужившим свои чины и награды в боях и походах, одним из которых был поход в верховья Иртыша. При этом, в отличие от большинства других «птенцов», он был еще и неподкупным человеком, что во все времена ценилось особо. Возможно, проживи Лихарев дольше, он достиг бы еще больших вершин в карьере, но как сложилось, так сложилось…

* * *

К моменту смерти императора Петра I вдоль берегов Иртыша была выстроена неприступная для кочевников Иртышская оборонительная линия общей протяженностью в 980 верст, в которую входило пять крепостей (в их числе Семипалатинская, Ямышевская и Усть-Каменогорская), а также семь форпостов. Рядом с крепостями повсеместно возникали казачьи станицы Сибирского казачьего войска. Иртышской оборонительной линией Россия еще отгораживалась от Великой степи. Впрочем, и поход Ивана Бухгольца, и последующий поход Ивана Лихарева являлись, по своей сути, дальними разведывательными рейдами в неведомые ранее степные просторы.

После 1758 года, с падением Джунгарии, началось развитие караванных путей на Северо-Востоке Казахстана. Россия взяла курс на караванную торговлю со Средней Азией через территорию Казахстана, считая его «воротами в Азию», но пока Россия не укрепилась на Северо-Востоке, проводка караванов возможна была лишь по Западному Казахстану (за исключением Иртыша). Только с постройкой новой Ишимской линии в 1752 году Коллегия иностранных дел России впервые предложила Сенату пропускать караваны из Троицка в Семипалатинск вблизи новых укреплений, то есть по Северо-Восточному Казахстану. Вместе с тем выяснилось, что караваны могут проходить только с согласия и при посредничестве казахских султанов, а в Китай попадут они только, если будут отправлены от имени казахских владетелей. Так, казахский хан Абулфеиз первым организовал приезд купцов из Ташкента и Бухары в иртышские крепости, а также согласился пропускать русские караваны по своим землям. Очень скоро, обретя настоящую мощь и силу, Россия перейдет к наступательной стратегии и двинет свои полки на юг и восток. Ждать осталось совсем недолго. Скоро, совсем скоро, начнется настоящая Большая игра, которая уже не кончится никогда…

Федька-варнак — сибирский губернатор

Года 1740‐го от Рождения Христова, накануне полтавской годовщины, в Петербурге, у Сытного рынка, плотники ладили эшафот. Зевак не было: эка невидаль — смертоубийство! Разве этим на Руси кого удивишь? Однако вскоре по столице поползли слухи, что рубить головы на Сытном будут не каким-то там разбойным людишкам, а особам именитым. Злодеев было семеро. Главному из них велено было императрицей Анной резать язык и садить на кол, остальным сечь голову и четвертовать. Приговор оглашали на площадях. Народ крестился.

— Никак недоброе замышляли! Говорят, среди лихоимцев и моряк есть! Из любимцев покойного государя Петра Лексеича! О, Господи, время-то лихое!

И расходились. Болтать в ту пору остерегались все, ибо время и вправду было лихое — бироновское…

Глава первая

В Первопрестольной открывали первую навигацкую школу; открывали шумно — с пушечной пальбой и взрывами петард. Со всей России свозили в ту школу недорослей дворянских, тащили силком, ибо те от ученья морского в бега кидались. Среди привезенных был и Федя Соймонов — сын помершего стольника Ивана.

Учили в навигацкой школе с тщанием. За дурь и нерадивость лупили нещадно. Арифметик — известный Леонтий Магницкий, отхаживал при случае нерадивых от всей души линейкой грушевой. А уж сам господин директор Форвартсон и за уши драл, и в темную сажал на хлеб и воду.

Когда цифирь, астрономию да сферику закончили, принялись журналы шканечные писать да учиться курс судов прокладывать. Когда же и этому выучились, то приехал царь Петр. Сдвинувши брови и глядя грозно, начал царь чинить опрос. За хороший ответ в губы целовал, за плохой — палкой лупил. Кто умен, того налево от себя ставил, в Голландию ехать, кто дурак, но здоров, того направо — в преображенцы, ну а кто и хил и без ума, того Петр ставил позади. Этих предстояло отправлять в Ревель, учить языку немецкому. Проведя опрос, Петр оставил подле себя тех, кому предстоял путь в неблизкую Голландию.

— Отныне вы не школяры, а господа навигаторы! — объявил он им.

По весне получил Федя Соймонов с товарищами по сотне рублей на прокорм да заграничный паспорт, скрепленный гербовой печатью. Прибыли они в город Архангельский, погрузились там на судно купеческое и поплыли в Голландию, землю им неведомую.

Страна каналов, мельниц и тюльпанов прибывших ошеломила. Вдоль берега — города богатые, верфи да

На амстердамской верфи, куда прибыли российские волонтеры, каждому навигатору выдали по робе парусиновой да топору острому. И за работу! Рядом с Соймоновым его приятель — Васька Головнин. Когда дело плотницкое освоили, пошли стропы вязать, К тому времени и деньги вышли. В России по причине войны со шведами о них, поди, и совсем забыли. Как жить далее — каждый решал сам. Одни с кружкой на паперти сели, иные взялись за кистени. Федор с Василием решили на моря подаваться. Нанялись матросами за еду и платье. Судно — развалюха, команда — сброд, а шкипер — законченный пьяница. Побывали и в Лиссабоне, и на реке Темзе. Шкипер, трезвости их дивясь, скоро им и штурвал доверил, и лоты метать позволил. На судах жизнь тоже не малина, а потому пили сыны дворянские воду тухлую да жарили рыбку, какую удавалось словить. Но разве это беда, когда над головами навигаторов гудели ветром наполненные паруса, а впереди манил неведомый горизонт?

В штормах и походах пролетели два лихих года. Вчерашние школяры-навигаторы стали теперь просоленными матросами, которым сам черт не брат. А когда в очередной раз их битый шквалами бриг завернул в Амстердам, там бравых мореходов уже ждал указ о возвращении на родину.

1715 год Федор Соймонов встречал уже дома. Едва вернулся, пришлось заниматься делами наследными: помер его дядюшка Семен Кондратьевич. Пока Соймонов с хозяйством разбирался, подошло время баллотироваться на чин мичманский. Председательствовать же на комиссию, к всеобщему ужасу, пришел сам царь. Спрашивал Петр как всегда строго, и из сорока восьми кандидатов на чин сдали лишь семнадцать. Первым из них по ответам был Федор. Уж какие ему вопросы каверзные царь ни задавал, а на все ответы получил.

— Хорош, ой хорош мичман будет! — улыбался Петр. — А плавать тебе отныне на «Ингерманланде» — флагмане моем!

Друзья, после экзаменации руку Соймонову пожимая, и не знали как быть: то ли поздравлять его, то ли жалеть.

Головнин, друг сердешный, лишь головой качал:

— Ой, Федька, тут уж не зевай! Враз тебя царь в солдаты сдаст!

— Ничего! — храбрился новоиспеченный мичман. — Сдюжим!

Ингерманландский капитал Гослер был молчалив и хмур, щуря глаза, беспрерывно пыхтел трубкой.

— Ви ест официрен маленький! — сказал он Соймонову при встрече. — А я любит болшой арбайтен!

На том наставление и закончилось.

Три кампании отплавал на «Ингерманланде» Федор Соймонов. Многому научил его старый голландец. Ах, как несся в облаках парусов их красавец корабль и не было ему равных в ходкости среди всего российского флота, как дерзко кренил капитан Гослер корабль на разворотах!

Юному мичману пришлось показать себя в делах ратных. В кампанию семнадцатого года с лейтенантом Янсеном на двух ботах с гренадерским десантом высаживались на остров Гогланд. Вначале, постреляв, отогнали шведов от берега, потом пожгли армейские магазины, вывели из строя захваченные пушки и вернулись обратно.

Последнюю кампанию на «Ингерманланде» Соймонов проделал уже под началом нового капитана — ван Вердена. Зимой 1719 года, когда вмерзший в кронштадтский лед корабль стоял в порту, ван Вердена и Федора вызвал к себе царь. Петр был чем-то озабочен, а потому разговор его был краток:

— Следовать вам обоим в Астрахань и описывать западные берега каспийские!

Откуда ж было знать мичману Соймонову, что, видя скорый исход войны со шведами, Петр уже размышлял о подготовке будущего похода вдоль Каспийского моря, на Гилянь.

Глава вторая

Наскоро собравшись, моряки выехали в край неблизкий. И снова повезло Соймонову с наставником. Ван Верден был происхождением голландец, служил поначалу шведам. Взятый в плен в одном из боев, он перешел на службу к Петру. Капитан опытный, Верден обо всем имел собственное суждение, которое не боялся говорить в глаза. Начальство за то капитана не любило, но команда уважала.

В Астрахани прибывшие времени тоже не теряли. Дорог был каждый день. И уже в самом начале мая Федор вывел из устья Терека шняву «Екатерина» Доверием оказанным мичман был обрадован несказанно: ведь впервые он самостоятельно ведет судно в плавание по неведомому морю. Гидрографическая съемка берегов — дело монотонное, кропотливое и, что самое главное, небезопасное. Места вокруг дикие, а персы настроены воинственно. Бывало, и с берега палили, а при высадках на берег и конницей нападали. Но ничего, как-то все обходилось: то ли провидение помогало, то ли осторожность соймоновская. Так в походах, боях и трудах навигаторских пролетело еще два года. Наконец моряки изыскания свои завершили, составили карту генеральную и в Санкт-Петербург отослали.

Работу Вердена с Соймоновым Петр оценил высоко, а карту каспийскую, хвалясь, послал в академию Парижскую: полюбуйтесь, мол, что за мастера у меня есть.

— Ну а тебе, Федя, почет от меня особый! — похлопал царь по плечу прибывшего в Петербург Соймонова. — Назначаю тебя капитаном!

Кампанию следующего года проделал капитан Соймонов на корабле «Святой Андрей» в плаваниях у Красной Горки. Своим возвышением Федор был несказанно горд и потому старался изо всех сил, чтоб не быть хуже иных, более опытных. А закончилось плавание — и опять высочайший указ: следовать снова на Каспий. Завершив дела шведские, Петр I всерьез принимался за персидские. На юг шли теперь флот и армия: гремели барабаны, устало рысила по степи конница.

— Гилянь идем у шаха персидского отбирать! — объясняли солдаты выходящим на дорогу обывателям.

Во главе армии сам император, при нем генерал-адмирал Апраксин, астраханский генерал-губернатор князь Артемий Волынский. Петр с Волынским шли по Волге передовым ботом, Соймонов с Апраксиным — следом за ними на судне «Принцесса Анна».

На одной из дневок Волынский о капитане «Анны» отозвался с похвалой:

— Знающ, храбрец и пить умеет!

Император лишь усмехнулся в ответ, но к себе после того еще боле приблизил. А тут Соймонов в очередной раз отличился — отыскал на побережье бухту для мелких судов удобную. Да ему ли, знатоку Каспия, не сыскать?

Осматривать бухту отправился на шлюпке сам Петр, с ним и Федор. Бухтой император остался доволен вполне. А на обратном пути между Петром и его капитаном произошел знаменательный разговор, который Соймонов много лет спустя воспроизведет в своих воспоминаниях.

Началось с того, что, пользуясь хорошим расположением духа государя, Соймонов завел разговор о славных мореходах Христофоре Колумбусе и Америкусе Веспуччи, о землях заморских, о берегах камчатских. Говорил, что земли те знатные и нам туда бы надо. Петр вначале отмалчивался, на весла налегая, а потом оборвал Федора:

— То все знаю, да не ноне нам туда надобно, а позже!

Затем повернулся к притихшему Соймонову.

— В заливе Астрабадском бывал?

— Бывал! — с натугой отвечал

— А знаешь ли, что от Астрабада до Балха — городка бухарского, и Водохшана всего двенадцать ден ходу верблюдами?

Соймонов лишь неопределенно кивнул.

— А Бухара — средина всех восточных коммерций! — продолжал свою мысль самодержец. — Там же и до Индии рукой подать. Кто нам помешать сможет? После уж и Камчаткой, и Америкой займемся!

Петр торопился успеть всюду, словно предчувствуя, что жизни осталось уже немного.

В начале августа русская армия выступила на Дербент. Соймонов вел караван судов с припасами к острову Чечень, где ждал его на якорях старший флагман ван Верден. Каспий штормил, суда то и дело выбрасывало на многочисленные отмели. Но моряки свое дело сделали — ядра, порох и припасы были доставлены вовремя, и вскоре Дербент пал. Наградой Соймонову за Низовой поход стал капитанский чин.

Не успела команда отдохнуть, как пришел новый приказ — идти Соймонову вдоль берега моря к Куре-реке и вымерить в ней все протоки. Петр готовился к продолжению завоевания Гиляни. На очереди был Баку!

Шестого ноября 1722 года Петр лично благословил Федора, на прощание целовал троекратно. В тот же день Соймонов вышел в море, следом за ним еще восемь судов с солдатами. Весной следующего года Федор вернулся в Астрахань и устало раскатал перед Артемием Волынским подробнейшую карту устьев Куры.

— Можно ли плавать в сих местах? — деловито поинтересовался князь, в делах морских уже поднаторевший.

— Плавать можно вполне безопасно, гавани, однако, удобной сыскать нельзя!

Летом следующего года русские полки снова выступили в поход под началом генерала Матюшкина. Соймонов вновь повел суда вдоль берега.

— Давай, Федька! — кричал ему с берега Матюшкин. — Не огорчи государя!

Двадцатого июня армия и флотилия выступили из Астрахани, а 26 июля Баку пал. И здесь Соймонов остался верен себе. Пока друзья его праздновали победу, он осматривал и описывал окрестности. Своей привычки капитан-лейтенант даже стеснялся, пряча свои записные книжки подальше от любопытных глаз.

В этот раз любознательного моряка ждала удача. Соймонов обнаружил огромную каменную стену, уходящую далеко в воду. «…И, хотя оная стена уже развалилась, однако в некоторых местах и выше воды знаки есть. А по известиям слышно, якобы в древние времена то строение было на сухом пути, и был то гостиный двор…» Вывод Соймонова был следующий: Каспий наступает на берег. Здесь же капитан-лейтенант произвел расчеты и определил скорость наступления воды. Вот так, порой невзначай, делаются открытия!

В самом конце года Федор был вновь направлен в столицу. Ехал санями с генералом Матюшкиным. В дороге генерал пил крепко, а напившись, храпел, к плечу соймоновскому привалясь. Федор же, продышав в слюдяном оконце глазок, читал книжку по наукам картографическим. Император планом реки Куры и действиями Федора под Баку остался доволен. Затем на Москве гулянье знатное было — коронация государевой жены Екатерины. Погуляли, поплясали и снова в обратный путь. Теперь Соймонову предстояло подыскивать место для новой крепости на Гиляни.

Весной следующего, 1725 года, войска и флотилия снова было изготовились для нового похода, но пришла весть, всех как громом поразившая, — не стало императора Петра. Ах, как плакал Федор Соймонов, в доме своем запершись. Слезы утирал, приговаривая:

— Не стало благодетеля моего Петра Лексеича, и как жить дале, не ведаю!

Кто мог знать тогда, сколь трагично и непредсказуемо сложится судьба младшего птенца гнезда Петрова.

И снова Соймонов был отправлен на Каспийское море. На этот раз — описывать восточный берег Каспия, край пустынный и неизведанный. В экспедицию определили три судна, среди них латаный-перелатаный гекабот: в пазах его даже у причала хлюпала вода, а борта при малой волне ходили ходуном.

— Я иду на сем самотопе! — объявил своим матросам капитан-лейтенант. — Кто в Бога верует и в меня, те за мной!

И сегодня старые моряки говорят, что кто не плавал на Каспии, тот настоящих штормов не видал. Разогнавшись над бескрайними азиатскими пустынями, ветры в бешенстве врываются в водные хляби, и тогда там творится что-то невообразимое. В такой-то вот шторм у Кулалинских островов и попал ветхий гекабот. Как спаслись от смерти неминучей — одному Богу известно. В трюме вода била фонтаном. Помпы не помогали, и матросы обессилели в тщетной надежде уменьшить течь. Треща под ударами волн, судно разваливалось на глазах. Соймонов лихорадочно искал убежища. В тот момент, когда, казалось, все уже было потеряно, невдалеке открылась небольшая, защищенная от ветра бухта. Кое-как добрались до нее, отстоялись, ночь — и снова в путь.

От залива Красноводского, мимо островов Огурчинских шел Соймонов на Астрабад. Не забывая главного дела — гидрографического, он и воевал не без успеха, захватив десятка полтора персидских мелких судов. Людей отпускали, а суда топили. И снова Соймонов с сотоварищами был на волосок от смерти. В один из сентябрьских штормов у Свиньих островов гекабот залило водой. До Баку дотащились на добром слове. Там развалившееся судно пустили на дрова, а его капитан, перебравшись на подошедший из Астрахани галиот, продолжил опись берега. Когда осунувшийся и изможденный Соймонов вернулся в Астрахань и выложил перед Сенявиным ворох журналов и карт, тот обнял отчаянного морехода:

— Поздравляю с капитаном третьего ранга, что присвоено государыней Екатериной! И следовать тебе в Петербурх!

Но, как это часто бывает в жизни, уехать сразу не удалось. Еще с полгода отплавал по каспийским водам Федор Соймонов, прежде чем его отпустили.

Глава третья

Москва встретила Федора колокольным перезвоном. Время вынужденного безделья в Астрахани тянулось тягостно и уныло. Наконец прибыл назначенный командир порта контр-адмирал Иван Сенявин. Федор сразу к нему: так, мол, и так, отпусти на Балтику, устал здесь, мочи нет!

— Нет уж, — покачал головой Сенявин. — Ты мне тут первый помощник!

Тогда же велел он Соймонову снова собираться.

Была Пасха, праздновали ее весело. На застолье у стольника Отяева приглядел Федор его дочку Дарью, румяную и глазастую девушку с огромной русой косой, да и та вниманием бравого моряка не обходила. То так посматривала, то этак, да и было от чего: Соймонов за столом главный рассказчик. Остальные сидят, только рты от удивления открывают! Через несколько дней капитан и сватов заслал. Отец сразу к дочке: согласна ль? Та лишь глаза опустила. Свадьбу гуляли с размахом.

— Эх, прощевай, жисть холостяцкая! — бил на третий день об пол фужер молодой муж. — Нонче все по-иному станет!

Но закончилась свадьба, и загрустил Федор, уж больно не хотелось ему от молодой жены в промозглый Петербург. «Искал я случая, чтоб на некоторое время быть в Москве, во признании для того случая, что женился, а другое и то, что с женою жить в Петербурге был в деньгах недостаток,

Но вот и Петербург. Серое низкое небо, моросящий дождь. Посетив стародавних друзей, Соймонов сразу же садится составлять отчет о своих каспийских делах. Наконец карты и лоции составлены и переписаны набело, сданы в коллегию.

— Куда теперь? — поинтересовался капитан у адмирала Крюйса.

— Куда скажут, жди! — отмахнулся тот.

— А коль позабудете? — настаивал Федор, памятуя о тех, которые годами нищенствовали в ожидании вакансий.

— Как позабудем, так и вспомним, а не вспомним — знать, не нужен! — философски закончил разговор президент Адмиралтейств-коллегии.

В ожидании прошло лето, затем осень и зима. Соймонов, экономя на всем, пообносился и осунулся. Безденежье и ненужность угнетали. Наконец о нем вспомнили, но вызвали не в коллегию, а к генерал-прокурору Ягужинскому. Тут уж Федор не знал, что и подумать. Генерал Ягужинский — мужик крутой, может, в делах каспийских недостачу какую выискал или кто донос какой написал.

Но грозный Ягужинский встретил моряка ласково.

— Садись! — указал на стул.

Федор на стул сел, но глядел настороженно. Ягужинский, наоборот, из-за стола своего дубового встав, объявил торжественно:

— Посоветуясь с членами высокой коллегии, решили мы назначить тебя флотским прокурором!

Соймонов, услыша слова такие, чуть со стула своего не свалился.

— Но я ж корабельный офицер и дел бумажных знать не знаю! — пытался отговориться робко.

Ягужинский, худой и желчный, лишь ухмыльнулся:

— Сие есть глупая отговорка, потому как дела чиновничьи не столь премудры, как навигацкие. Освоишься!

Вскоре сенатский обер-секретарь Курилов объявил об указе Сената.

Почему же выбор на столь высокую и ответственную должность пал именно на Соймонова? Ведь желающих, думается, было немало. Что в любимцах у царя Петра был? Но не он один. Что умен? Но и толковых тоже вокруг было немало. Думается, причина была в полнейшей честности Соймонова и его всегдашней щепетильности по отношению к казенному имуществу.

Итак, назначение состоялось. На новоиспеченного прокурора сразу же обрушился вал бумаг: доносы, жалобы, кляузы… Все это надо было внимательно рассмотреть, проверить, напраслину отбросить, а серьезным бумагам дать ход и произвести розыск.

По первому снегу 1730 года привез Федор в столицу жену Дарью с полугодовалым первенцем. Дом сняли на Васильевском острове. В гостиной зале Соймонов самолично приколотил к стене портрет Петра, в кабинет поставил складной сосновый стол и токарный станок, за которым любил поработать, когда свободная минута выпадала.

Сразу после Рождества надел Федор Иванович шубу, прицепил шпагу и пошел в заседание. Члены Адмиралтейств-коллегии Гордон, Наум Сенявин, Вильбоа, Кошелев поздравляли с назначением, жали руки.

Подчистив мелочи, энергичный прокурор вскоре перешел к делам более серьезным. Самого вице-президента Адмиралтейств-коллегии Сиверса он обвинил во взятке. Дерзость была неслыханная! В заседании он обличал:

— Уголь ньюкастельский, каковой вы у купцов англицких купили, заведомо был плох. От того казна убыток большой получила!

В доказательство Соймонов положил на стол изобличающие документы. «Адмирал в великую запальчивость пришел, вскочил со стула и, взяв шляпу, вон вышел…» — вспоминал много лет спустя Соймонов.

Это было первое, но, увы, не последнее столкновение. Затем прокурором был обличен за растраты граф Головин и адмирал Гослер за воровство. Воры были изощренны и наглы, Соймонов упрям и настойчив. Далеко не всегда, но правда все же торжествовала. Взяточник Сиверс был отстранен от должности, а Гослер и вовсе изгнан со службы.

В забытой ныне Войне за польское наследство Россия тоже участвовала. Соймонов, несмотря на свое прокурорское место, сразу же отпросился в море. Под начало ему был даден 66‐пушечный фрегат «Святая Наталья». Во главе эскадры — адмирал Гордон, младшим флагманом друг и соплаватель Наум Сенявин. На горизонте белели парусами французы. Сенявин с Соймоновым рвались в бой. Но осторожный Гордон отмалчивался.

Вечерами, куря трубки на кормовом балконе, друзья возмущались:

— Диспозиция глупа! Гордон в лучшем случае трус, в худшем — предатель!

Тогда же Соймонов написал обличительную бумагу: прокурор требовал начала следствия над адмиралом. Через несколько недель Гордон получил из столицы тайное письмо, в котором ему сообщали о рапорте Соймонова. Прочитал, посмеялся и порвал.

— Эх, Федя, Федя! — укорял Соймонова Сенявин, прознавший о письме к Гордону. — Куда ты все на рожон лезешь! Врагов, что ли, мало? Тебе ли не знать, что у Гордона везде свои осведомители и покровители!

— Да знаю все, — отмахивался Федор Иванович. — Но сколько молчать можно?

В следующую турецкую войну царствовавшая тогда императрица Анна Иоанновна ни с того ни с сего отправила Соймонова в калмыцкие степи. Трясясь по продуваемой ветрами степи, искал флотский прокурор кибитки хана Дундука. Потом, найдя, пил с ним кумыс и скакал на необъезженном жеребце, показывая удаль молодецкую.

— Якши, якши, морской человек, — качал головой Дундук Омба. — Проси, чего хочешь!

Соймонову надо было немного, и спустя месяц десять тысяч калмыков, погоняя своих мохнатых лошадок, устремились в татарские пределы. Докладывая в Петербурге о выполненном поручении, передал Соймонов Анне Иоанновне и карту реки Кубань, которую между делом составил. Императрица, карту в руках покрутила, начала было разворачивать, да тут задрались меж собой шут с карлицей, да больно весело, какая уж тут карта!

Глава четвертая

После поездки калмыцкой стал зазывать Соймонова к себе кабинет-министр императрицы Артемий Волынский — бывший губернатор астраханский. У Соймонова с Волынским отношения были давние и непростые. Многое их сближало: Каспий. Низовой поход, Петр Великий. Впрочем, случались и размолвки. Так, еще будучи губернатором, Волынский за такую мелкую провинность сильно отлупил соймоновского мичмана Мещерского, а затем посадил его нагим на лед, отчего тот долго болел. Соймонов за то самоуправство на Волынского не только ругался, но и царю Петру бумагу писал. Но все это было уже в далеком прошлом. Нынче же беззакония фаворита императрицы Анны, Бирона, произвол властей и обнищание страны вызывали тревогу у обоих. На встречах с Волынским Соймонов больше слушал, Волынский говорил.

— Близится время, когда надо будет действовать решительно и смело! — говорил кабинет-министр. — Нам будут нужны надежные конфиденты на постах важнейших, чтоб всю эту немчуру враз скинуть!

Вскоре не без участия Волынского Соймонова возвысили до обер-прокурора Сената с генерал-майорским рангом. Кабинет-министр вел рискованную многоходовую игру. Цель была священна — Россия, но и цена немалая — собственная жизнь.

Состоя в Сенате, Соймонов не забывал и о флоте, подкладывая при каждом удобном случае императрице на подпись адмиралтейские бумаги о тамошних злоупотреблениях. А злоупотреблений хватало. Немало страдал флот и от бумаг ненужных.

— Флот уже погиб от бумажек разных. Ни людей, ни кораблей, ни дел геройских — одни бумаги над мачтами порхают… Неслыханно дело приключилось: канцелярия противу

Более иных доставалось от обер-прокурора новому президенту коллегии Головину, за что тот ненавидел Соймонова люто. Шефствовавшему над флотом вице-канцлеру Остерману он жаловался на соймоновские происки:

— Житья, Андрей Иванович, от сего пса цепного нет, за копейку горло перегрызет!

— Найдем управу, найдем! — утешал соратника хитрый Остерман. — Что-нибудь придумаем. Не святой же, где-нибудь да попадется! С кем он, к примеру, дружбу водит?

— С Волынским, министром кабинетным лижется! — угодливо докладывал Головин. — Каждый вечер у него пребывает!

— Сие мне интересно! — почесал лоб вице-канцлер. — Чую, будет большая игра!

Волынский же глаз с Соймонова не спускал. Хотела Анна Иоанновна его в генерал-полицмейстеры определить, Волынский не дал. Решила его губернатором в Оренбург отправить, опять кабинет-министр вмешался. В конфидентах у Волынского помимо Соймонова были граф Еропкин, советник Хрущев, секретарь Иностранной коллегии суда и иные. Вместе сочинили они генеральный проект — тайную бумагу о новом устройстве империи. Отдельную главу о фабриках, заводах и флоте написал и Соймонов. Говорили меж собою откровенно. Волынский был пре дельно краток:

— Царица у нас дура, зато герцог Бирон умен. С него и начинать будем. Как свалим фаворита, тогда и за Анну возьмемся!

Но все случилось совсем не так, как предполагали конфиденты. Волынского предал собственный слуга, им же воспитанный. В первых числах апреля 1740 года начались аресты. Вначале взяли самого Артемия Волынского, за ним Хрущева с Еропкиным. Обвинения в растратах и воровстве отпали сами собой. Конфиденты были людьми честными и неподкупными. И тогда объявлено было о заговоре противогосударственном. Дело передали в Тайную канцелярию.

Соймонова арестовали последним. Схватили прямо дома, ночью. Семеновского полка адъютант Вельяминов кричал, горло надрывая:

— Слово и дело государынино! Хватай его живее!

Тем временем императрица Анна главу Тайной канцелярии Ушакова наставляла:

— Со злодеев пойманных спрашивай крепчайше!

Два раза старому костолому Ушакову говорить было не надо. Он лишь усмехнулся гнилыми зубами:

— Жилы вытяну, матушка, а заговорят!

Но ошибся Ушаков, конфиденты говорили мало. Вслед за другими потащили на дыбу и Соймонова. Трещали ломавшиеся кости, едко пахло паленым мясом, но петровский навигатор молчал. От нестерпимой боли Соймонов то и дело терял сознание, тогда пытку останавливали. Ушаков волновался, ногой Соймонова пинал:

— Не переборщить бы, а то помрет, какой же спрос с покойника!

По этой причине прибегал лекарь: щупал пульс, в глаза заглядывал, махал пухлой рукой:

— Продолжайт можно! Отшень сильный мюжик!

Но Федор Иванович по-прежнему упорно молчал, несмотря на все потуги истязующих. Единственное, в чем он признался, так это в том, что состоял в фамильярной дружбе с Волынским, но это ни о чем не говорило.

Так, в пытках и допросах прошел месяц, за ним еще один. Обросшие, замученные конфиденты уже мало походили на тех блистательных сановников, которыми были еще недавно. Теперь от них остались лишь тени. Наконец императрице с Бироном эта возня надоела.

— На суд — и на плаху! — велели они.

Суд был скорый. Подсудимых даже ни о чем не спрашивали: раз судят, значит, виновен. Волынскому решено было за его крамольные речи вырвать язык, а затем живого посадить на кол. Соймонова, Еропкина, Хрущева да президента Коммерц-коллегии Мусина-Пушкина — четвертовать. Другим же, кто рангом пониже был, милосердно объявили отсечение головы. Однако в последний момент Анна Иоанновна решила быть доброй.

— Сии жестокие казни следует упростить! — распорядилась она.

Было 27 июля 1740 года, когда приговоренных под бой полковых барабанов вывели к плахе. Босые и завшивленные, они жались друг к другу и щурились от непривычно яркого солнца. Первым вывели Волынского. Вначале ему рвали язык, затем рубили правую руку и только после этого голову. Следом полетели головы Хрущева с Еропкиным. Мусину-Пушкину рвали язык. Соймонова с остальными нещадно исполосовали кнутом, затем забили в колодки, бросили в сани и повезли через всю Сибирь на край земли, в порт Охотский.

Кому-то вырезан язык,

Отделена рука от тела,

И голова в единый миг

В корзину камнем полетела.

Лежит — глаза светлей стекла.

Среди зевак заплакал кто-то.

…На Сытном рынке кровь текла

По грубым бревнам эшафота…

Уже почила в бозе императрица Анна, уже был отправлен в неблизкую ссылку Бирон, а крепкий караул все еще вез каторжанина Соймонова в Охотск. До Сибири новые вести доходят нескоро!

Глава пятая

Охотские соляные промыслы — место гибельное, живут здесь недолго, кто год, кто два. Посылая сюда Соймонова, усопшая императрица Анна особо не рисковала: с промыслов не возвращался еще никто.

Дни и ночи, стоя по колена в соляном растворе, грузят каторжники огромные деревянные тачки, а нагрузив, возят их по сопкам, соль выпаривать. Кандалы быстро растирают ноги, раны солью разъедаются до костей. Летом тучи гнуса, зимой сильнейшие морозы со шквальными морскими ветрами. На каторге нет фамилий, здесь у каждого своя кличка. Одного зовут Васька Каин, другого, кто на дорогах разбойничал, Митяй Кистень, Соймонова величали Федькой Варнаком. Он не обижался — каторга есть каторга.

Императрица Елизавета, придя к власти, велела:

— Федьку Соймонова, которого батюшка мой любил и отличал, с каторги забрать, шпагу ему вернуть да знаменем покрыть, дабы никто никогда не порицал его наказанием!

Но приказать куда легче, чем приказание исполнить. Куда в точности сослали Соймонова, никто, разумеется, не знал. Кроме того, каторжан в то время лишали фамилий, и обитали они на каторге только по отчествам. На поиски Соймонова был послан лейтенант Чекин, помнивший его в лицо. Проехав Западную и Восточную Сибирь, где никто слыхом не слыхивал о каком-то каторжном адмирале, лейтенант добрался до Охотска. Дальше ехать было уже некуда — дальше океан. Просмотрев списки работников на местном соляном заводе, Чекин не сыскал Соймонова и там.

— Все! — заявил офицер Охотскому начальству. — Что мог я сделал, но следов соймоновских нигде сыскать не смог, да может, бывшего генерал-кригс-комиссара и в живых-то давно уже и нет! Чего ж, я буду до скончания века своего по дебрям шататься? Пора и в путь обратный!

Перед отъездом зашел лейтенант в пекарню заводскую, чтобы взять себе булок в дорогу. Одна из баб как раз вытащила из печи горячий хлеб.

— Вот вам в дорожку с пылу с жару!

Завернув каравай, Чекин спросил баб по привычке:

— Не знаете ли вы такого работника каторжного, как Федька Соймонов, из морских?

— Не! — покачали бабы головами. — Такого знать не знаем!

А та, что караваи в тряпицу заворачивала, кивнула в угол:

— Вона в углу храпит Федька-варник, он, говорят,

Офицер растормошил старика. Тот спросонья протирал глаза.

— Не знаешь ли, старый, нету ли здесь Федора Соймонова?

Спросив, пригляделся к старику. Несмотря на распатланную бороду и грязное лицо, что-то показалось в каторжнике знакомым.

— А на что он вам? — спросил дед недоверчиво.

— Да воля ему вышла от государыни нашей, вот ищем по всей Сибири-матушке!

— Да, был некогда Федор Соймонов, но теперь он несчастный Федька Иванов!

— Федор Иванович! — схватил Чекин каторжника за плечи. — Вы ли это?

— И я, и не я! — вздохнул варнак, и из глаз его выкатилась скупая слеза.

В тот же день сообщил лейтенант охотскому начальству об обнаружении бывшего генерал-кригс-комиссара и предъявил высочайший указ о его освобождении.

Немедленно на городской площади были выстроены полтора десятка солдат-инвалидов при офицере — весь охотский гарнизон. За неимением знамени воздели на древко флаг Андреевский. Лейтенант зачитал вслух высочайший указ, Соймонова накрыли Андреевским флагом, и Чекин вручил ему офицерскую шпагу.

В кибитке, но под конвоем, Соймонова повезли в Москву. Там, перед Успенским собором, его снова покрыли знаменем и объявили о возвращении всех привилегий. Гремели барабаны. Когда действо закончилось, вчерашнего каторжанина вновь взяли под караул и повезли в родовую деревеньку Волоково, что в лесах под Серпуховом. Там Соймонову было велено жить безвыездно. Почему? Отчего? Разве ж прознаешь! Потянулись годы…

— Как поживаешь? — спрашивали его участливо немногие приезжающие друзья.

— Скучно! — коротко отвечал Соймонов.

Скучный период продолжался без малого одиннадцать лет. Чем занимался все это время Соймонов? Конечно, читал и писал. Работал не покладая рук при свете солнечном и при свечах. Не имея возможности заниматься любимой картографией, Соймонов обратился к истории.

— Мои намерения более чем скромны! — говорил он подросшим сыновьям. — Хочу не фолиант премудрый писать, а едино короткий текст для любознательных!

Нам, живущим в веке двадцатом, увы, уже никогда не увидеть этот первый российский учебник истории. Рукопись Соймонова была после его смерти безвозвратно утеряна.

Всероссийского отечества всенижайшему патриоту (так любил именовать себя в письмах Соймонов) шел уже седьмой десяток, когда о нем наконец-то вспомнили. Из деревенского небытия вернул его друг юных мичманских лет, а ныне сибирский губернатор Василий Мятлев.

Историки в один голос называют Мятлева большим вором и человеком государственного ума. Императрице Елизавете Мятлев заявил:

— Камчатская экспедиция, что батюшкой вашим содеяна была, завершена со славою, но изыскания в пределах сибирских продолжать надобно и далее.

— Что же еще пройти следует? — вопросила дщерь Петрова, томная и румяная.

— Края студеные, нерчинские!

— Дело многотрудное, — махнула пухлой рукой Елизавета. — Пусть высокий Сенат решает.

Сенат против экспедиции не возражал. Деньги выделили на редкость быстро, спросили лишь, кого хочет губернатор начальником ставить.

— Лучше Соймонова Федора кандидатур нету! Он и практик, и ученый, и картограф, и моряк! — объявил Мятлев.

— Но ведь каторжник? — возмутились сенаторы в париках напудренных.

— Ну а это на Руси почти что академик! — парировал упрямый Мятлев. — Да и не в столицу же его посылаем, а в самую что ни на есть глухомань, в Нерчинск!

— Ладно, в Сибирь пущай катится! — посовещавшись, решили мудрые сенаторы. — Нам забот меньше.

Надо ли говорить, как воспринял предложение Мятлева Соймонов! В неблизкую дорогу он собрался в два дня. С собою взял старшего из сыновей Михаила да двух учеников-геодезистов, Гвоздева и Чекина, пожелавших разделить с ним тяготы предстоящей экспедиции.

Задача был очень сложная. Прежде всего надо было составить описание всех водных путей от Иркутска до Нерчинска, затем нанести на карты реки: Селента, Хилка, Ингода, Онона, Нерчь, Шилка, Газимур и Аргунь, подробно изучить все прилегающие к ним земли. В Томске Соймонов укомплектовал свою команду матросами, солдатами и казаками. Проездом через Иркутск помог организовать местную навигацкую школу. Ну а затем была бескрайняя сибирская тайга, бурные реки с перекатами и порогами и работа, работа, работа…

Спустя полтора года в Иркутск прибыл обросший бородой Соймонов-младший. Губернатор Мятлев принял его незамедлительно:

— Как дела у Федора Иваныча?

В ответ Михаил вывалил на стол ворох бумаг:

— Вот планы Амура, Шилки и Аргуни. А это генеральная карта Нерчинска, здесь и речка Нерчь.

В тот же день Мятлев сел за стол и самым подробным образом отписал в Сенат о подвигах соймоновских. «А в том, чтоб ево определить чином, крайняя нужда состоит, ибо из имеющихся в Камчатской экспедиции офицеров я в команду ево поручить их не смею…»

Тем временем соймоновские отряды уходили все дальше в тайгу. Так, в неустанных трудах и заботах прошло без малого три года. Наконец к 1757 году Соймонов смог донести в Сенат, что ими и его соратниками составлен полный Нерчинский атлас.

В 1754 году Мятлев, будучи убежденным сторонником идеи подготовки в Сибири собственных штурманов, инициировал открытие еще двух навигацких школ, а Соймонов претворил эти планы в жизнь — создал навигацкие школы в Нерчинске и Иркутске. Впоследствии он не только лично опекал оба учебных заведения, но и почти два года преподавал в Нерчинской школе.

Глава шестая

А в Европе уже во всю полыхала новая война, которая войдет в историю как Семилетняя. На этот раз делилось испанское наследство. Россия двинула свои полки против Фридриха — короля прусского. Тогда же был отозван в Кронштадт и генерал-поручик Мятлев для употребления во флоте. И снова поворот судьбы: по ходатайству Мятлева Соймонову дали чин тайного советника. А после этого еще один указ, да какой! Соймонова назначили генерал-губернатором всей Сибири!

— Ну вот! — вытер вспотевший лоб Соймонов. прочитав указ. — Из каторжан — да в губернаторы! Чудно жить на матушке Руси!

Теперь его ждал Иркутск и руководство землями, на которых могло бы разместиться несколько Европ. Оставив экспедицию на попечение сына Михаила, Соймонов 27 октября 1757 года вступил в должность. Руку нового губернатора Сибирь почувствовала сразу: ведь он знал эту бескрайнюю и загадочную землю не понаслышке. Деятельность свою Соймонов начал с того, что разогнал из собственной канцелярии дураков и бездельников. Особенно суров был с взяточниками и обидчиками. Этих карал безжалостно: кого чинов лишал, а кого — и в солдаты. Серьезно занялся Соймонов и хлебопашеством. В этом первым помощником ему стал сын Михаил — энтузиаст этого дела.

Чем только ни занимался Соймонов! Он выписывал из Парижа валторны для местного оркестра, строил крепости на границе с Китаем, вел дипломатические переговоры, строил суда и рудные шахты, судил и освобождал из-под стражи. Авторитет Соймонова был непререкаем. Сибирь помнила его как каторжанина, знала как неугомонного исследователя, теперь же приняла как правителя. Изумляло в нем то, что новый губернатор не воровал! Это было так поразительно, что поначалу никто и не верил. Затем, когда неподкупность губернатора подтвердилась, его стали почитать едва

В 1758 году неутомимый Соймонов основал Геодезическую школу в Томске, а через два года в своем донесении в Сенат настаивал на поддержании мирных отношений с чукчами, утверждая, что готов выступить главным переговорщиком с этим воинственным северным народом. В немногие же свободные минуты Федор Иванович по-прежнему занимался любезной ему картографией, ну и, конечно же, бывший моряк не мог оставить без внимания и судоходство. Теперь местные шкипера чесали затылки над морским уставом Петра Великого.

— Сибирь — золотое дно! — не раз повторял он своим соратникам. — Наша цель одна — открыть это дно на благо Отечества.

Не забывал Федор Иванович и о своем морском прошлом. При нем продолжились исследования Аляски и Курил, Лисьих островов и Алеутских. Капитанов Вашмакова да Глотова, Пушкарева да Бечевина принимал всегда, как сыновей родных. И здесь Соймонов оставался верен себе: отправляя капитанов в очередное плавание, вручал он им карты собственной работы, обстоятельные и выверенные. А из Адмиралтейств-коллегии неотступно требовал то компасы с квадрантами, то штурманов да мастеров корабельных. Адмиралы возмущались, расходы подсчитывая:

— Совсем Федька очумел, словно не тайга у него, а окиян в губернаторстве!

Но бумаги подписывали и просимое высылали. Понимали: не для себя радеет Соймонов, для дела.

Верным помощником Соймонову стал бывший участник Великой Северной экспедиции Федор Плениснер. Ветеран Северной экспедиции происходил из курляндского шляхетства. В молодости служил капралом в конной лейб-гвардии. Однако в 1737 году «по учинении ему за некоторую его вину вместо кнута наказанье плетьми послан в Сибирь, в Охоцкий порт, на житье вечно и по определению ево там в службу». Но в Якутске познакомился с Берингом. Тот оценил толкового каторжанина и по ходатайству капитан-командора Плениснер был назначен начальником артиллерии Охотского порта. Во время плавания гукора «Святой Петр» к Северо-Западной Америке в 1742 году Плениснер добросовестно исполнял обязанности живописца. После кораблекрушения «Святого Петра» он выжил и спустя три года был прощен и произведен в поручики. В 1759 году премьер-майор Плениснер подал рапорт об отставке и отправился в Петербург. Будучи проездом в Тобольске, встретился с Соймонов.

Если рыбак видит рыбака издалека, то и бывший каторжанин быстро находит общий язык с такими же горемыками. Возможно, что именно общее каторжное прошлое и сблизило Соймонова с Плениснером. Впрочем, думается, что Плениснера и уговаривать было особо не надо. Он и сам мечтал об открытиях. Во всяком случае, уже через несколько дней поручик Плениснер забыл об отставке и согласился возглавить экспедицию на Анадырь. В январе 1761 года, по ходатайству Соймонова, Плениснер был утвержден «анадырским главным командиром в звании подполковника с двойным окладом жалования и пятилетним сроком службы».

Помимо наведения порядка в Анадырском остроге, Плениснер оставлял карты побережья, а также попутно собрал материалы о некой Большой земле в Чукотском море, которую вроде бы видели местные. Заслуги Пленисера были замечены и отмечены. Вскоре по ходатайству Соймонова курляндец получил чин полковника, и был назначен начальником Охотско-Камчатского края. Тогда же, по поручению Плениснера ученый-чукча Тангитан (Николай Дауркин) совершил поездку по Чукотке. В начале сентября 1763 года от устья реки Анадырь он прошел берегом на северо-восток, переправился через залив Креста и близ его восточного входного мыса поставил зимовье. Оттуда следующей осенью и зимой, продвигаясь от одного стойбища чукчей до другого, Дауркин пересек Чукотское нагорье в разных направлениях: на северо-западе он доходил до Чаунской губы, на северо-востоке — до Колючинской. К устью реки Анадыря он вернулся лишь в середине августа 1764 года, побывав на острове Святого Лаврентия. По итогам поездки Дауркин составил «скаску» о Чукотке и приложил к ней карту. Оба эти документа были направлены Плениснеру, который, выполняя указание Соймонова, продолжал собирать сведения об островах в Ледовитом и Тихом океанах, а также об Америке.

Уже после отъезда Соймонова из Сибири Плениснер продолжал выполнять его инструкции, занимаясь организацией сухопутных и морских экспедиций по исследованию Чукотки, Медвежьих и Курильских островов, а также Охотского и Берингова морей. Так, в 1763 году сержант Степан Андреев по приказу Плениснера на собаках объехал Медвежьи острова и дал их беглое описание. С острова Четырехстолбового он заметил на севере синевато-черное пятно. В письме Плениснеру Соймонов выразил мнение, что, возможно, это какой-то неизведанный остров и поручил Плениснеру это выяснить.

На следующий год сержант Андреев с четырьмя казаками и проводником-юкагиром двинулся с острова Четырехстолбового на северо-восток. За восемь дней они прошли на собаках по льду не более ста верст и утром 22 апреля обнаружили «щель» — так Андреев в своем журнале назвал большую заприпайную полынью Восточно-Сибирского моря, преодолеть которую не смогли. Однако за полосой воды Андреев увидел, то что и подозревал Соймонов: «Остров весьма немал… Гор и стоячего леса на нем не видно, низменной, одним концом на восток, а другим на запад, а в длину так, например, быть имеет верст восемьдесят». Верстах в двадцати от острова исследователи заметили следы «незнакомых людей» на восьми санях с оленьими упряжками и, «будучи малолюдны», повернули обратно. На своей карте Плениснер показал «Землю Андреева» в Восточно-Сибирском море к северо-востоку от Медвежьих островов, где, как доказано в наше время, никакой земли нет.

В 1769 году на поиски «Земли Андреева», опять же по инициативе Соймонова, были посланы прапорщики-геодезисты Иван Леонтьев, Иван Лысов и Алексей Пушкарев. В сопровождении Дауркина они переехали на собаках по льду из Нижнеколымска на Медвежьи острова и сделали их опись. В 1770 году они проехали по льду на северо-восток около трехсот верст в поисках «Земли Андреева», которую соотнесли с «Большой Американской землей». В феврале 1771 года они, пройдя по льду около восьмидесяти верст на восток от Медвежьих островов и не найдя земли, повернули на юго-запад — к мысу Больших Баранов. Впоследствии Леонтьев проследовал на восток до Чаунской губы.

Уже в советское время было предпринято несколько попыток при помощи воздушных и морских судов найти Землю Андреева. После неудачных поисков было высказано мнение, что Земля Андреева существовала, но состояла из вечномерзлого грунта и ископаемого льда и растаяла, так же как остров Васильевский и половина острова Семеновский (из группы Новосибирских островов) в море Лаптевых. Что касается Соймонова, то в данном случае он сделал все от него зависящее, чтобы открытие состоялось.

Глава седьмая

На семидесятипятилетие старика наградили орденом Александра Невского. Указ о награждении подписала уже взошедшая на престол Екатерина II.

— Что-то зажился я на свете белом, — качал седой головой сибирский правитель. — Потому как счет царям да царицам давно потерял!

В те дни занимался Соймонов делом для Сибири необычным — образовывал свое собственное войско, которое велел именовать не иначе как братским. Одновременно решил торговать бобрами с Китаем, и вскоре иркутские да тобольские щеголихи уже прогуливались в тончайших шанхайских шелках. Но годы уже

Однако по причине дальних расстояний отставку получил Соймонов лишь на следующий год. А перед самым его отъездом прикатил в Тобольск представитель Парижской академии аббат Шап д’Отероси.

— Я прибыл смотреть прохождение Венеры пред диском Солнца! — заявил он губернатору и вручил рекомендательное письмо от старого соймоновского знакомца — академика Миллера.

— Сие интересно безмерно, — покачал головой Соймонов и отъезд свой из Сибири… отменил!

— Да, когда я наконец маковки-то московские увижу, сколько ж можно по чащобам таскаться? — плакала жена, развязывая с дочками узлы приготовленные.

Губернатор меж тем вел научные споры с французом. Для начала показал свой квадрант с телескопом, чем вверг аббата в беспредельное удивление.

— Вообще-то я сторонник гелиоцентрической теории Коперникуса! — объявил он затем, вконец изумленному Шапу д’Отероси. — А в кого веруете в науке вы?

— О, я сам в душе антиклерикал и ваш единомышленник! — закивал головой аббат.

Обсерваторию Соймонов воздвиг в версте от Тобольска, на высокой горе. Самолично настроил свой телескоп и пригласил на зрелище всех желающих. Пришли многие, даже митрополит Павел с огромной свитой служителей. Во время прохождения Венеры самолично объяснял Федор Иванович собравшимся все тонкости науки астрономической. Слушатели понимали немного, но слушали с вниманием, как же — сам губернатор о чудесах небесных рассказывает!

Ну, вот и все, пора в дорогу! Толпу тобольских обывателей поразило, что вещей за время губернаторства нажито было у Соймонова ровно столько, сколько десять лет назад, когда он сюда приехал. Кто мог из них знать, что увозил из Сибири Федор Иванович нечто большее, чем мягкую рухлядь. Он увозил свои научные труды, и средь них главнейший: «Древняя пословица — Сибирь золотое дно. О настоящем и будущем великого края».

Еще более удивительно, что многое из того, что было сделано Соймоновым в Сибири, смогли оценить лишь в наше время. Федор Иванович научно разработал (первым в мире!) теорию экономически самостоятельного региона и, что еще более поразительно, удачно воплотил ее в жизнь! Таких регионов он создал в Сибири шесть, и в каждом были свои промыслы, заводы и даже стекольные ломоносовские фабрики. И это в середине века восемнадцатого!

В марте 1763 года бывший сибирский губернатор наконец-то прибыл в Первопрестольную. Бывшая в это время в Москве на коронации Екатерина II незамедлительно пригласила его к себе. Рассказав о своих делах, Соймонов поинтересовался, кто будет назначен на его место.

— Чичерин! Человек он добрый и честный, только дел тамошних не знает, потому как всю жизнь в гвардии служил — отвечала императрица. — Не оставь ты Чичерина, подучи!

Будучи человеком обстоятельным, Федор Иванович взялся за учебу нового губернатора столь ревностно, что вскоре Чичерина стали звать при дворе не иначе как «соймоновский сынок». В остальное время Соймонов разбирал дела сибирских заводчиков да ямщиков, инструктировал ясачных сборщиков. Фаворит Григорий Орлов, за плечи обнимая Соймонова, уговаривал:

— Давай, Иваныч, в чины сенатские!

— Стар я и здоровьем слаб, долго в заседаниях не высижу!

Но Орлов не отступал:

— С матушкой я уже посоветовался. Сенатство тебе облегчим. Заниматься будешь делами сибирскими, а сидеть в Москве, в конторе особой. К тому ж и сына Мишку при тебе оставим. Соглашайся, Иваныч!

И Соймонов согласился. Сибирь уже держала его навсегда! Не всем новое назначение пришлось по вкусу. Чиновники, делами сибирскими ведавшие, приуныли.

— Послал Господь на нашу голову напасть! Все прознаёт аспид, не обманешь!

Дел у Соймонова и вправду хватало. Вместе с Михайлой Ломоносовым он составлял прожекты Северного морского пути, правил каспийские карты, много писал.

В Морском корпусе будущие морские офицеры заучивали тогда наизусть составленные Соймоновым правила:

— Кто, не знав компас или ленясь, исправляет,

Тот правый безопасный путь свой погубляет.

Кто же румб презирает, каким течет море,

Тот нечаянно терпит зло на мелях горя!

Весной 1766 года Федор Иванович тяжело заболел.

— Одряхлел я уже совсем, и болезни множатся! — жаловался он доктору Моуту.

Указ о вечном увольнении Екатерина II подписала без проволочек. В апреле с жалованием в действительные тайные советники (что соответствовало чину генерал-аншефа) Соймонов был уволен.

И снова деревня, густые дубравы, прозрачные речки — край детства и старости. Ковыляя на костылях (отказали ноги), Федор Иванович каждое утро взбирался на косогор подле усадьбы. Оттуда открывался вид на поля окрестные. Старик жадно ловил порывы ветра, смотрел, как проносятся над головой облака. Все у него было уже в прошлом. Теряя остатки зрения, дрожащей рукой Соймонов писал о самом дорогом, о Петре. Между строк он рисовал корабли с парусами, полными ветра. Все для него было уже в прошлом…

11 июля 1780 года старого моряка не стало. В последний путь провожали Федора Ивановича дочери Лиза да Мария. Погребли его на кладбище, что при Высоцком монастыре близ Серпухова. Было тогда Соймонову восемьдесят восемь лет, и знала его вся Россия.

…Соймонов, дух твой беспокоен,

Поклонник шпаги и пера,

Ученый муж и храбрый воин,

Сподвижник грозного Петра.

Карт развернув тугие свитки,

Где, как пройти, что обогнуть,

Ты, снявши черный плащ-накидку,

В уме прикидываешь путь…

Лейтенант Хвостов и мичман Давыдов. От Сибири до Америки

Давняя история жизни и дружбы двух героев моего рассказа сегодня почти забыта. А зря! Ведь по обилию невероятных приключений, увлекательнейших путешествий, жестоких сражений она вполне могла бы стать сюжетом десятков романов и кинолент.

Говорят, что император Александр Первый, слыша их фамилии, сразу же раздраженно спрашивал:

— Ну, что опять натворили эти сорвиголовы?

А натворили они за свой недолгий век на самом деле немало.

Где только ни разворачивались события: на просторах Балтийского моря и Тихого океана, в боях со шведским флотом и индейцами-колошами в лесах Финляндии и чащах Аляски, на курильских скалах и в сибирской тайге! Дуэли и боевые ордена, схватки с разбойничьими шайками и тюремные остроги, корсарские набеги и монарший гнев — всего там было с избытком! О героях этого рассказа ходили легенды, поэты слагали им оды, они были кумирами молодежи и сущим бедствием для начальства. А сколько вокруг них было и осталось неразгаданных и по сей день тайн и загадок! И сейчас еще деяния двух друзей отдаются гулким эхом в большой политике России…

Но, видимо, уже настала пора поговорить и о самих героях. Итак, мой рассказ пойдет об офицерах российского флота Николае Хвостове и Гавриле Давыдове.

Я

Глава первая

…В мае 1790 года в Кронштадте царила суматоха. По слухам, вот-вот должен был появиться шведский флот, чтобы в решительной атаке на эскадру адмирала Круза попытаться переломить ход русско-шведской войны и пробиться к Петербургу.

Одеваясь в полотно парусов, русские корабли спешно вытягивались на внешний рейд.

Вице-адмирал Круз лично объезжал шлюпкой эскадру, готовя ее к решительной схватке. На крепостных фортах у заряженных пушек денно и нощно дежурили канониры с зажженными пальниками. На плацу Морского корпуса в строю под знаменами весь состав до самых младших рот. Офицеры при орденах и шпагах. Директор корпуса Голенищев-Кутузов кричал зычно:

— Враг стоит у стен кронштадтских! Отечество требует пасть, но не отступить! Пришел и ваш черед! А потому кадеты пойдут на крепостные стены, а господа гардемарины производятся высочайшим указом «за мичманы» и направляются по кораблям!

Ответом на речь адмирала было дружное «ура». Тотчас после роспуска строя гардемарины отрядили дворников и сторожей за праздничной выпивкой и закуской. «За мичмана» — это еще и не мичман, но уже и не гардемарин. Предлог «за» выпускников корпуса не смущал, главное, что они буквально завтра будут в бою. А остальное наверстается!

Среди определенных ввиду особых обстоятельств в «за мичмана» был и юный Николенька Хвостов.

Уже через несколько дней пришлось ему с сотоварищами полной мерой хлебнуть лиха в двухдневном яростном Красногорском сражении. Истекая кровью, эскадра вице-адмирала Круза отбила все атаки шведов, а затем, когда с запада подошла Ревельская эскадра Чичагова, вообще погнала противника в выборгские шхеры.

Через месяц новое сражение в Выборгской бухте. Ожесточение было настолько велико, что на кораблях потоки крови напрочь забивали палубные шпигаты.

На войне мужают быстро, вот и Николенька Хвостов уходил на войну мальчиком, а вернулся пытанным огнем и штормами морским волком.

Николай Александрович Хвостов родился в 1776 году в семье статского советника Александра Ивановича Хвостова и Катерины Алексеевны Хвостовой, урожденной Шелтинг. В семилетнем возрасте Николая определили в Морской кадетский корпус, а в четырнадцать он уже сражался «за мичмана». За храбрость в Выборгском сражении Хвостов был награжден золотой медалью «За победу на водах Финских» и произведен в долгожданный мичманский чин.

По окончании шведской войны Николай четыре года непрерывно плавает на эскадрах у английских берегов и голландских. Россия уже вступала в полосу Наполеоновских войн. Время было лихое. На шатких корабельных палубах рождалось новое поколение русских моряков, тех, кому в самом скором времени предстояло явить Андреевский флаг на всех морях и океанах. Лейтенанты Крузенштерн и Головнин, Лисянский и Хвостов — птенцы моря Балтийского, будущие герои великих морских походов…

Хвостов, по описаниям современников, имея средний рост и посредственную силу, «соединял в душе своей кротость агнца и пылкость льва».

Во время многомесячных крейсерств и произошло знакомство лейтенанта Николая Хвостова с только что окончившим Морской корпус мичманом Гаврилой Давыдовым. Первый к тому времени был уже вахтенным начальником на 74‐пушечной «Иануарии», второй состоял при нем вахтенным офицером. Наверное, именно тогда во время долгих томительных вахт и родилась эта удивительная дружба.

Давыдов был совсем еще молодым восемнадцатилетним мичманом, только в 1798 году окончившим Морской корпус. Вот как описывает его вице-адмирал Шишков в своем «предуведомлении»: «Он в самой юности отличался не только особенною остротою, но и чрезвычайным прилежанием, приобрел немалые знания в математике и словесных науках, почему из представленных в том году к производству в офицеры пятидесяти или шестидесяти человек найден по достоинству первым. Он был довольно высокого роста, строен телом, хорош лицом и приятен в обхождении; предприимчив, рассудителен и смел. Нравом вспыльчив и горячее Хвостова, но уступает ему в твердости и мужестве. Он одарен был живостью воображения и здравым рассудком, имел острый и примечательный ум. Много читал и любил увеселения, беседы и общества, однако ж охотно оставлял их для несения трудов и подвигов; не устранялся от забав и гуляний, однако ж находил время упражняться и писать дельное и шуточное».

Дневник Хвостова, относящийся к этому времени, не только очень интересен, но и поучителен. Хвостов начал вести свои дневники еще с молодых лет, в частности дневник плавания в Англию в 1799 году. Он пишет о вахтенной службе, о круге своего чтения. Читает «Аноиды» Карамзина и «какого-то Евгения» — то ли повесть Измайлова, то ли комедию Бомарше, переведенную на русский в 1770 году. Хвостов делает выписки из сочинений прусского короля Фридриха Второго.

Любопытный нюанс: не отказываясь от горячительных напитков и офицерских застолий, он честно записывает в своем дневнике, что однажды, будучи «недовольный креплением парусов, высек несколько матросов и, сменившись с вахты, с досады, что дурно крепили паруса, выпил два стакана пуншу и сделался пьян… Вот как проводим мы наше время, или, лучше сказать, убиваем. Я, правда, всякий день в мыслях собираюсь учиться по-английски…» Он велел выпороть матросов, будучи нетрезв, а потом мучился своей несправедливостью…

Историк отечественного флота А. Соколов сохранил для нас еще один интересный эпизод из дневника Хвостова. Речь идет об описании Хвостовым морского сражения 11 августа 1799 году у побережья Голландии. К этому времени Хвостов служил уже на линейном корабле «Ретвизан». Этот линейный корабль был в 1790 году захвачен в бою у шведов, а потому служить на «призовом» корабле считалось особо почетно. Да и командный состав на «Ретвизане» был, как на подбор! Командиром — сын знаменитого адмирала Грейга, Алексей Грейг, будущий командующий Черноморским флотом, старшим офицером — знаменитый силач и любимец всего флота Дмитрий Лукин. Хвостов пишет в своем дневнике: «В пять часов утра луч солнца, приводя в радость покойного поселянина, живущего на границах, углубленного, вовремя, когда светило поверх горизонту, над плугом для насыщения разграбляющего его беспрестанно народа; в равной радости находится воин, находящийся под страшнейшими тексельскими пушками, жаждущий выбрать хороший день, чтоб все препятствующее на берегах Голландии разграбить и предать вечному пеплу, не принося тем ни себе и никому прибыли, кроме разорения… Состояние наше весьма несносно! Все корабли проходят мимо нас, а мы стоим на месте и служим им вместо бакена! Вся надежда наша быть в сражении и участвовать во взятии голландского флота исчезла! В крайнем огорчении своем мы все злились на лоцмана и осыпали его укоризнами, но он и

Друзьям он говорил, что не может служить на берегу, что только в море в нем «возгорался некий новый пламень».

Его спрашивали:

— Что сделаешь ты, ежели дело будет по-особому трудным, потребует особливых трудов и отважности?

— Чем опаснее, тем для меня будет приятнее! — отвечал Хвостов, и в этом ответе не было ни капли бравады.

«Чрезмерная привязанность к родным и беспредельная любовь к славе были двумя главными свойствами его души», — свидетельствовал адмирал Шишков о Хвостове, приходившемся ему племянником.

Не чурался лейтенант Хвостов и женского общества. Но и здесь он предстает перед нами настоящим романтиком: «В самых величайших опасностях просьба и слезы прекрасных женщин в силах сделать на сердце самого жестокого человека и нечувствительного мужчины такие впечатления, что забудет все окружающие опасности… Я видел пример тут над собой, входя в нежнейшие чувства души милого творения, забывая несчастия и гибель, к нам приближающуюся. О женщины! Чего вы ни в состоянии сделать над нами, бедными!»

В те дни его новый друг мичман Давыдов также переживал пору первой юношеской влюбленности. Нам известно лишь имя девушки, которая очаровала молодого моряка — Катерина.

Один из первых биографов наших героев позднее напишет: «Хвостов был уже человек развившийся, возмужалый, страстный и притом довольно искусный моряк, много читавший и многому научившийся, хотя отрывочно; отважный и честолюбивый. Чувствительность и человеколюбие, развитые в нем философией осьмнадцатого века, в первые годы сильно боролись с порывами к бранным подвигам, с этими, по его словам, того времени «варварскими чувствами, вперенными в нас с самого младенчества», и уже заметно были преодолеваемы им, как это свидетельствуют его дневники. По временам, следуя всегдашнему тогда обыкновению, он любил выпить и поиграть в карты, но с некоторым ожесточением отзывался о такого рода препровождении времени, как будто вынуждаемый так «убивать» его, нетерпеливо ожидая для себя перемен… Давыдов был еще юноша, красивый лицом, высокий и стройно сложенный, отлично образованный, немножко поэт, пылкий и влюбчивый, столь же отважный, как Хвостов, но гораздо менее его твердый… Чудно свела судьба на вечную дружбу этих двух молодых людей, так мало сходных между собой, благословив их на удивительные приключения и отважные подвиги».

После окончания дальнего плавания к Англии и боевых действий в Северном море русские эскадры возвратились в Кронштадт. Наступило временное затишье в войнах, и никто не мог сказать, сколько оно продлится. На смотре флота император Александр остался весьма недоволен выправкой вернувшихся из дальнего плавания моряков.

— Надобно их подтянуть по части фрунтовой! — велел он морскому министру Чичагову.

Нет для настоящего моряка горше жизни, чем на берегу, в казарме, а тут еще утром плац и барабан, днем плац и барабан да и вечером тоже. В Кронштадт — столицу флотскую, понаехали чины армейские.

— Вы штучки свои моряцкие бросайте, ходите, что утки кривобокие! — кричали те чины, слюной брызгая. — А кто маршировать да ружьями экзерцировать по чести не желает, того пинками гнать будем со службы государевой!

И гнали… Гнали боевых капитанов только за то, что те не тянули изящно носок, гнали в пехоту мальчишек-мичманов, бредивших морями, гнали в деревню седых адмиралов, пред которыми еще вчера трепетала вся Европа. Многие, не терпя унижений, уходили сами: кто в именья родовые, кто во флот партикулярный, а кто и просто в дома инвалидные да ночлежные…

Лейтенант Хвостов из-за ненависти к порядкам армейским, стрелялся с каким-то пехотным капитаном, и хотя оба остались, к счастью, живы, морской министр немедленно упек лейтенанта на гауптвахту. Когда Хвостов вышел, то почесал затылок:

— Так дальше жить — только себя губить!

Историки пишут, что у Хвостова в Петербурге была большая и дружная семья: мать, отец, братья да сестры. Жили весьма бедно. Для всех них старший сын и брат был не только гордостью, но и главной надеждой и опорой. А заботиться о близких приходилось, решаясь порой на поступки самые, казалось бы, безрассудные. Так, вскоре после вступления на престол императора Александра I, отец Хвостова лишился из-за тяжбы своего небольшого родового имения. Тогда наш герой подстерег гулявшего по садовым дорожкам Летнего сада императора и без долгих раздумий бросился перед ним на колени.

На следующий день к Хвостову прибыл адъютант императора с тысячей рублей. Но лейтенант деньги не принял.

— Я не могу их принять, так как получаю жалованье и не имею надобности в деньгах! Но прошу передать его величеству, что осмелюсь просить их для моих отца и матери!

Ответ офицера Александру понравился:

— Тысячу рублей лейтенанту, а отцу — ежегодно пенсию в тысячу рублей, а лейтенанту от меня в подарок за преданность семье еще тысячу!

Кроме этого император велел разобраться и с судебным делом. Оно было пересмотрено, и именье вернули Хвостовым.

Адмирал Шишков так рассказывает об этом случае: «Обрадованный сын отослал немедленно пожалованную собственно ему тысячу к матери, находившейся тогда в деревне, и вскоре имел еще радость уведомить отца своего о пожалованной ему пенсии».

* * *

В 1802 году Хвостов уже начал было подумывать об отставке, но именно в это время был неожиданно для себя вызван в Министерство торговли и коммерции. Принял лейтенанта сам министр Румянцев (сын знаменитого фельдмаршала). Ничего конкретного министр Хвостову не сказал, лишь пораспрашивал о службе. Из задаваемых вопросов было понятно, что кое-какие справки о нем Румянцев уже навел. Затем министр спросил:

— Ежели откроется какая-либо экспедиция, требующая особых трудов и отважности, согласитесь ли вы принять на себя исполнение оной?

— Чем опаснее, тем для меня будет приятнее! — ответил Хвостов.

На этом визит и окончился.

А спустя несколько дней лейтенант был уже вызван в управление компании.

На этот раз с ним беседовал уже действительный статский советник, попечитель и один из директоров русско-американской компании Резанов.

Николай Петрович Резанов был выходцем из бедной дворянской семьи. Протежировал ему не кто иной, как поэт Гавриил Державин. В это время Резанов переживал нелучшие времена. Он только что похоронил жену (дочь первопроходца Аляски Шелехова) и остался с двумя маленькими детьми на руках. Встречаясь с Хвостовым, Резанов имел свой интерес. Дело в том, что руководство компаний весьма волновал вопрос мореплавания между Охотском и Аляской.

Вот так описывал историк тогдашнее тихоокеанское мореходство: «Ходили по морям на судах речных, кое-как построенных, плохо скрепленных и весьма бедно снабжаемых, под управлением людей, едва знавших употребление компаса и часто не имевших никаких карт. Ходили наудачу, выкидываясь в нужде на первый попавшийся берег, погибая на нем или опять стаскиваясь, и гибли во множестве. Бывали примеры, что из Охотска в Кадьяк приходили только на четвертый год, потому что плавают самое короткое

В своем дневнике Давыдов приводит следующий пример. Одно судно от Камчатки зашло далеко к югу. Алеутских островов все не было. Не зная, что делать и куда идти, мучаясь жаждой, «решились они положиться на волю Божию. Вынесли на палубу образ Богоматери, помолились ему и сказали, что, откуда бы ветр ни задул, пойдут с оным. Через час после полил дождь, принесший им величайшую отраду, и задул южный крепкий ветер, продолжавшийся сряду восемнадцать суток». Не зная, что делать и куда идти, люди предались судьбе. Слава богу, им повезло. А другие «от невежества гибли».

Именно по этой причине директорат кампании и решил пригласить к себе на службу пару знающих и опытных флотских офицеров.

О чем говорили Резанов с Хвостовым, нам не известно. Впрочем, им было о чем говорить. Резанов к этому времени уже побывал на Аляске, а Хвостов вдоволь навоевался на морях. Видимо, Хвостов произвел самое благоприятное впечатление на Резанова, и тот сразу же предложил офицеру перейти на службу в Российско-Американскую компанию. На Аляске была большая потребность в опытных морских офицерах, умеющих не только плавать «по науке», но, если придется, и воевать. Хвостову было предложено капитанство над компанейскими судами на Аляске.

Вместо лейтенантского оклада Хвостова триста рублей в год Резанов предложил ему триста рублей ежемесячно. Помимо этого за ушедшими в компанию офицерами сохранялся не только чин, но, что особо важно, и старшинство в чине. Это значило, что, вернувшись обратно на флот, офицер сразу получал положенный ему по выслуге следующий чин. Но, думается, Хвостова привлекли в данном случае не деньги и чины, а возможность участвовать в дальнем путешествии и невероятных приключениях на самом краю изведанного мира. Разве можно было это сравнивать с бесконечными маршировками на кронштадтском плацу!

— Я согласен! — был его ответ без долгих раздумий.

— Однако мы хотели бы взять на службу в компанию двух офицеров! — сказал Резанов. — Есть ли у вас подходящий кандидатур?

— Есть!

— И кто же?

— Мичман Давыдов!

— Годов-то мичману сколько?

— Осьмнадцать стукнуло!

— Мичман осьмнадцати годов! — скривил губы Резанов. — Не молод ли для столь многотрудного дела?

— Самый раз! — весело отвечал Хвостов — И знающ, и храбр, и в минуту бедственную плечо всегда подставит!

— Хорошо! — кинул головой Резанов. — Я согласен!

В тот же вечер Хвостов навестил Давыдова. Разумеется, тот с радостью согласился с предложением старшего товарища.

«Нельзя не воздать справедливости, — напишет позднее историк, — этим двум офицерам… Они, безусловно, были лучшими моряками во всей «компанейской» флотилии».

К слову сказать, в Морском министерстве решению Хвостова с Давыдовым даже обрадовались:

— Выписать обоих с флота! Ишь ты, Америк им захотелось!

Перед отъездом Хвостов оставил родителям аттестат на две тысячи рублей. Мать брать его поначалу отказывалась и хотела было даже порвать, но лейтенант сказал:

— Не отнимайте у меня последнего утешения! Оно будет согревать меня в разлуке и ежечасно напоминать о вас!

Много ли сборов у морских офицеров? Выпили отходную с сослуживцами.

Друзьям Хвостов сказал так:

— Быть может, наконец-то открылся случай, в котором я могу оказать Отечеству больше, нежели обыкновенную услугу!

— С Богом в путь к берегам океана Восточного и Великого! — напутствовал их при расставании Резанов.

Тут же вручил офицерам подорожные бумаги и увесистый мешок с деньгами.

— Отныне вы капитаны судов Российско-Американской компании, а сокращенно слово к запоминанию весьма легкое и понятное — РАК!

Затем друзья простились с родными, бросили вещи в обтрепанные рундучки — и вперед!

Из дневника Гаврилы Давыдова: «1802 год, апрель. В один день, как я с месяц был уже болен, приходит ко мне лейтенант Хвостов и сказывает, что он отправляется в Америку. На вопрос мой, каким образом сие случилось, узнал я от него, что он вступил в Российско-Американскую компанию… должен был ехать через Сибирь до Охотска, сесть там на судно компании и отплыть в американские ее заведения. Сей случай возобновил тогдашнюю страсть мою к путешествиям, так что я в ту же минуту решился ехать в Америку и в тот же час пошел объявить мое желание господину Резанову, бывшему главным участником в делах компании. Дело сие нетрудно было сладить. По именному его императорского величества указу позволено было морским офицерам, кто пожелает, вступать в Российско-Американскую компанию… Желание видеть столь отдаленные края, побывать на морях и в странах малоизвестных и редко посещаемых не позволило нам много размышлять о собственных выгодах.

Подготовив таким образом самые нужные только вещи к путешествию, долженствующему быть столь продолжительным, в 11 часов ночи выехали мы из Петербурга, в провожании всех своих приятелей. За рогаткой простились с ними, сели на перекладную телегу, ударили по лошадям и поскакали… в Америку».

…Был поздний вечер 19 апреля 1802 года, когда друзья «поскакали в Америку». Давыдов плакал… Позднее он сам напишет об этих тяжелых для него минутах: «В самое то время я взглянул на Николая и увидал, что он старается скрыть свои чувства, может быть, для того, чтобы меня больше не тревожить. Я пожал у него руку и сказал: «У нас теперь остается одна надежда друг на друга», так поклялись мы в вечной дружбе…»

«Я скрывал грусть, — вспоминал о тех же минутах Хвостов, — чтобы не терзать твое сердце мягкое, потом нечаянно столкнулись наши руки, невольно одна другую сжала крепко, я был не в силах более. Слезы покатили рекой, и мы поклялись быть друзьями, заменив этим всех и вся…»

Что ждало наших героев впереди? Ведь края, куда они ехали, были еще совершенно дики. Население далекой Аляски было воинственно и жестоко, а поселенцы отличались не только жаждой наживы, но и буйством. Не редкостью был на Аляске и голод, а уж по океану плавали как придется.

* * *

Поездку через Сибирь Давыдов подробно описывает в своем дневнике. Один из его биографов пишет по этому поводу: «Любознательный взгляд автора выхватывает десяток интересных деталей: и при описании Барабинской степи, изобилующей озерами и болотами; и купеческого города Томска, где к тому времени было «три каменных дома»; и города Красноярска, местоположение которого прекрасно».

Не ускользает от взгляда путешественника и то, что «крестьяне сибирские, особливо Тобольской губернии, вообще очень зажиточны, честны и гостеприимны; они даже более просвещенны, нежели российские». В Иркутской губернии наблюдается неурожай, что произвело «неслыханную

Восторг вызывает Лена, «разнообразные берега ее, острова, рассеянные по берегам деревушки и беспрестанно меняющиеся виды». К тому же при таком передвижении «свобода читать книги или писать». В Киренске Давыдов отмечает «необыкновенное построение церквей». А далее Якутск… И тут уж другой способ передвижения. «От непривычки к верховой езде ноги и спина так у меня болели, что я принужден был часто сходить с лошади и идти пешком…» И, конечно, не забыта казнь египетская — оводы, мошка, комары… Пейзажи, пейзажи — и любование ими: «Какую разнообразную пищу почти на каждом шагу нашел бы для своей кисти или пера искусный живописец или описатель природы».

Еще одна запись о типичном дне путешественников: «Перешел Белую (название реки. — В.Ш.) другим бродом, поехали весьма частым лесом и претопким болотом. В недальнем расстоянии оставили медведя. Наконец лошади так устали, что многие падали уже, и мы принуждены ночевать посреди болота… Только что легли спать, закутавшись шинелями, как пошел проливной дождь, который промочил нас в четверть часа насквозь… Ночь показалась нам годом… В 10 часов утра пустились мы в путь. Я насилу держался на лошади и завидовал тому, кто сидит в теплой комнате, не помышляя о дожде, льющем рекою. Отдал бы все, что имел, дабы укрыться только в шалаше, сквозь который дождь не проходит. Многим таковая слабость покажется смешною, но пусть они посудят о сем, не прежде как не спавши 12 суток и пробыв более половины сего времени на дожде, не имея на себе сухой нитки: тогда только заключения их могут быть справедливы».

Из дневника мичмана Гавриила Давыдова: «Огонь и палатка были для нас лучше самых великолепный чертогов, а кашица из сухарей вкуснее всяких сладких явств. Сию высокую цену в глазах наших имели они от того, что мы четырнадцать часов голодные, в сильный дождь и крепкий, пронзительный ветр ехали верхом. Подобные случаи больше чувствует тот, кто их переносит, нежели тот, кому он их после рассказывает…»

Несколько раз в той поездке жизнь друзей была на волоске. В первый раз едва отбились от лихих людей пистолетами. В другой случилось иначе. Когда из леса внезапно выскочили разбойники, Хвостов без всяких раздумий бросился на них с обнаженной саблей.

— Бросить ружья! Иначе порублю всех в капусту! — Лейтенант был страшен в ярости.

Семеро здоровенных злодеев разом бросили кремневые фузеи.

— Обознался, ваше высокородие! — согнул спину предводитель. — Думал, что едут толстосумые, а нарвался на господ офицеров! Будьте моими гостями!

Делать нечего, пришлось скрепя сердце разбойничье приглашение принять. Едва спустились в разбойничью землянку, как со всех сторон набежало с два десятка заросших бородами лихоимцев. Видя, что их теперь много, осмелел и предводитель.

— А молоденек ты, брат, с сабелькой на меня бросаться! — стал он задирать Хвостова. — Шумишь больно много, язык-то с головой укоротить недолго!

Один из лихоимцев, дыша перегаром, взял лейтенанта за плечо:

— Ну-ка, оборотись ко мне, ваше высокородие! Глянуть твой страх желаю!

Страшный удар кулаком в скулу тотчас опрокинул его навзничь.

— Ну, кто следующий? Всем хребты поперишибаю! — перешагнул Хвостов через извивающегося в корчах обидчика.

Ответом было всеобщее молчание. В это время Давыдов выхватил пистолеты, взвел курки:

— Кто нынче храбрый?

Храбрых в тот день среди разбойников так и не нашлось.

Вскоре была еще одна встреча с разбойниками. Запись Гаврилы Давыдова от 19 июля 1802 года: «Проехали верст пять по дороге, остановились в первом часу пополудни кормить лошадей. Едва успели разбить палатку, как услышали ружейные выстрелы, от которых якуты наши тотчас упали ниц, и в то же время с разных сторон появились семь человек, из коих два шли прямо к нам, имея совсем готовые ружья. Не ожидая ничего доброго от такой встречи, стали мы хвататься за свои намокшие ружья. Хвостов, не могши скоро достать своего, с одной саблей побежал навстречу к ним и, подошедши к атаману, спросил: «Как вы смели подойти к военным людям? Положи ружье, или я велю стрелять». Сей смелый поступок устрашил атамана. Он велел своим положить ружья и сказал: «Мы видим, что вы военные люди, и ничего от вас не требуем». Прочие разбойники также кричали нам: «Не пали! Не пали!» Между тем, однако ж, атаман, посмотря с некоторым удивлением на Хвостова, предложил ему идти в их палатку, отстоящую, по его словам, не далее ста сажень от сего места. Хвостов, чтоб не показать себя оробевшим от его предложения, отвечал: «Пойдем». Он вошел с ними в палатку, где набралось их более 10 человек. Один из них стал говорить с ним грубо… И начал его трепать по плечу. Хвостов, видя, что дерзость сия может также и других ободрить к наглостям, решился в то же мгновение из всей силы ударить его в щеку так, что разбойник не устоял на ногах. Потом, подняв саблю, сказал: «Ежели вы что-нибудь против меня подумаете, то дешево со мною не разделаетесь, я один справлюсь с вами». Разбойники оцепенели. Атаман закричал на виноватого: «Ты забыл, что ты варнак, а его высокоблагородие — государев офицер?» После чего велел ему кланяться в ноги Хвостову и просить прощения. Так заключен был мир с разбойниками, которые потом даже сами предлагали нам все, что имеют, кроме сахару, извиняясь тем, что не нашли оного ни у одного купца».

Наконец, путешественники достигли якутских земель на Алдане, в месте впадения в реку Анчув ее притока Анчакан. И там снова напоролись на очередных разбойников! Из дневника Давылдова: «Едва мы под вечер успели напиться чаю, как один из наших людей вышел из палатки, закричал: «Разбойники! Разбойники!» Мы схватили ружья, выскочили и, увидев скачущих уже весьма близко к нам людей, приложились и кричали, чтобы остановились. Разбойников было одиннадцать человек. Они, увидя нас, готовых стрелять по ним, остановились не более как в десяти саженях от нас. Мы велели им отъехать далее, и когда они сие исполнили, тогда мы, взяв все возможные предосторожности, дабы они вдруг и нечаянно не могли напасть на нас, вступили с ними в переговоры. Атаман сказал нам, что они думали найти здесь купцов, а не военных людей, что против нас не осмелятся сделать никакого предприятия, что де они бежали с Усть-Майской пристани на Алдане и уверяли потом, что худое содержание. И тяжкие работы были тому причиной (обыкновенный предлог бездельников). Таким образом вторично избавились мы от крайней опасности, ибо

* * *

Просто удивительно, как не везло Хвостову с Давыдовым на встречи с лихими людьми, и благодаря исключительно своей невероятной храбрости и дерзости им удавалось каждый раз выходить невредимыми из этих смертельно опасных встреч!

…На исходе четвертого месяца Хвостов с Давыдовым добрались наконец до Охотска. Позади остался тяжелейший и полный опасностей путь. В Охотске их ждало уже компанейское судно «Святая Елисавета» с пьяной в стельку командой.

— Вылазьте на божий свет, сердешныя! — свесился в трюм Хвостов. — Да подымайте парус!

— Опохмелиться бы нам сперва, господин хороший! — полезли по трапу недовольные мореходцы. — Как же нам, горемычным, на тощак-то плысть?

— Вот в окиян выйдем, там водичкой соленой и опохмелитесь! — заверил их лейтенант, саблей в руках поигрывая. — Отдавай конец швартовый!

— Куда хоть поплывем? — спросили мореходы, опасливо на саблю поглядывая.

— А прямиком до Америки!

— То-то и делов, так бы сразу и сказал! Что мы, америк не видывали?

Из дневника Давыдова за август 1802 года: «На судне «Елисавета» всего было 49 человек: лейтенант Хвостов, начальник оного, я — штурман, подштурман, боцман, трое матросов, 34 промышленных, два алеута с Лисьих островов, один американец с полуострова Аляски, приказчик, помощник его и два наших человека.

…Хвостов и я были первые морские офицеры, вступившие в Американскую компанию: посему всяк удобно себе представить может, какие трудности преодолевать, какие недостатки во всем претерпевать, какие закоренелые предрассудки истреблять, каких привычных к буйству людей усмирять и, наконец, с каким невежеством должны были мы беспрестанно бороться».

Воздев латаный-перелатанный парус, «Святая Елисавета» взяла курс в Охотское море, чтобы, миновав его, через Курильскую гряду выбраться в океан и взять курс к оскаленным аляскинским берегам.

Скрипя изношенным корпусом, судно медленно тащилось по речке к Охотскому морю. Хвостов с Давыдовым как могли наводили порядок среди своей команды. Бесед душеспасительных не вели, орудовали больше кулаками. На команду сей воспитательный метод, впрочем, впечатление должное произвел. Пока к морю по речке выбирались, трижды на отмели выскакивали. Хвостов от души лупил рулевого по зубам:

— Смотри зорче, лахудра пьяная! А то враз инвалидом сделаю!

Но вот впереди и беспредельная свинцовая ширь. В парусах заполоскал свежий ветер. Ударила в борт волна, за ней другая, третья. Отчаянно скрипящую «Елисавету» подняло на высоком гребне, а потом с силой ухнуло куда-то вниз.

— Вот он, океан великий, магеллановым подвигом воспетый! — был в восторге Давыдов.

Хвостов отмолчался. Сейчас его более интересовал вопрос, как поведет себя на океанской волне старое судно. Однако старушка «Елисавета», к его радости, держалась и управлялась вполне прилично.

Без малого два месяца длился переход от Охотска до острова Кадьяк, где в бухте Святого Павла располагалось управление американскими колониями.

Первое время мореплавателям не везло. Ветры дули большей частью противные, затем и вовсе пошли непрерывные шторма со снежными метелями. Борясь с обледенением, целыми днями до полнейшего изнеможения рубили топорами лед. Довелось пережить даже пожар. В одну из ночей внезапно вспыхнула балка над камбузом. И хотя огонь быстро потушили, весь дальнейший путь сидели на сухарях и солонине. Матросы рассказывали, что пожар произошел из-за пакости охотского печника, таившего злобу на компанейского комиссара.

— Вернемся живыми — повешу за ноги на первом суку! — ярился Хвостов, давясь прогорклым сухарем с червяками.

Матросы крестились. Этот точно не моргнет — повесит!

Впрочем, за время перехода случались вещи и похуже сгоревшего камбуза. Так, однажды в шторм начала быстро прибывать в трюм вода. Ни помпы, ни ведра не помогали. Когда Хвостов с Давыдовым кинулись в трюм… Мама родная! В местах, где доски должны были крепиться друг к дружке болтами, были лишь дырки, замазанные смолой! Кое-как скрепили тем, что было под рукой. В общем, плыли… Но вот наконец и заснеженные скалы Аляски. В бурунах прибоя предстала перед мореплавателями бухта Святого Павла, мрачная и величественная.

Из дневника Гавриилы Давыдова за 15 октября 1802 года: «На рассвете увидели мы остров Уналашку, состоящий из множества остроконечных гор, из которых иные покрыты были снегом… К утру ветр крепчал, а после полудни должно было взять другой риф на марселе. Ночью оный превратился в совершенную бурю… Порывы ветра были ужасны, жестокое волнение, с великой силою ударяя в судно, потрясало все его члены, и течь сделалась так велика, что вода в трюме прибывала, невзирая на беспрестанное выливание оной в обе помпы. Можно легко себе представить, какое действие производило сие над людьми, не приобыкшими к морским опасностям: страх принуждал их, не щадя своих сил, весьма усердно работать. Течь была в камбузе и с правой стороны около грот-люка, вероятно, от худого законопачения.

…К приумножению опасности груз в трюме тронулся, и балласт на носу двинулся на подветренную сторону. Однако около полуночи вода в трюме начала уменьшаться.

На рассвете буря казалась быть во всей своей ярости; от великой качки не можно было на палубе стоять, держась за что-нибудь. Люди от мокроты и работы у помп измучились, но не было возможности сему пособить; поутру, однако, начали они сменяться на две вахты… К ночи ветр начал стихать, и наконец заштилело».

Только в ноябре 1802 года наши путешественники прибыли к месту своего назначения. Давыдов пишет по этому поводу: «Итак, мы в Америке! Я ступил уже на сей дикий и почти неизвестный берег, коего только желал достигнуть!»

Глава вторая

На диком берегу Хвостова с Давыдовым встречал хлебом-солью сам правитель американских колоний легендарный Александр Андреевич Баранов. Разорившийся когда-то сибирский купец, а затем приказчик шелеховской промысловой компании, он теперь уже двенадцать лет был единоличным владетелем огромного североамериканского края, в котором без всякого ущерба уместилось бы с полдюжины Англий.

Лысый и коренастый, свирепый и властный, Баранов был царем и богом Аляски. Историк оставил нам следующую характеристику правителя самого дальнего угла Российской империи: «Человек необразованный и грубый, но весьма умный и честный, горячий и настойчивый, страстью ревностию к славе и пользам Отечества, притом здоровья железного, трудолюбивый и переносливый, он с самыми ничтожными средствами умел покорить диких, все далее и далее распространяя по этим берегам селения…»

Приходу судна правитель был рад чрезвычайно. Вот уже пять лет из России не было ни единой оказии с грузом. А ведь поселенцам как воздух нужны были порох и железо. К тому же не так давно индейцы захватили селение в Ситхе и напрочь его разорили. Нынче же и вовсе, осмелев, аборигены стали вести себя дерзко даже здесь, на Кадьяке. Да и мягкая рухлядь, которой вот уже какой год были доверху завалены все склады, начинала портиться. Поэтому радость

Пройдет совсем немного времени, и Хвостов с Давыдовым станут верными друзьями и помощниками Баранова. Поэтому интересна характеристика, данная Давыдовым единовластному властителю русской Америки: «Баранов не весьма говорлив, сух, покуда хорошо не познакомится. Но объясняется всегда почти с жаром, особливо о том, что его занимает. Он не легок на знакомство, но для друзей своих ничего не пощадит. Любит угощать иностранцев всем, что имеет, и всегда с удовольствием помогает бедным. Совершенное бескорыстие — не первая в нем добродетель. Он не только не жаден к собиранию богатств, со вредом к ближнему, но и праведное стяжание свое охотно уделяет отсутствующим знакомым своим, претерпевающим недостаток. Твердость духа его и всегдашнее присутствие разума, суть причина, что дикие без любви к нему уважают его, и слава имени Баранова гремит между варварскими народами, населяющими северо-западный берег Америки… Баранов ростом ниже среднего человека, белокур, плотен и имеет весьма значущие черты лица, не изглаженные ни трудами, ни летами, хотя ему уже пятьдесят шестой год.

Принял офицеров Баранов по-царски, так как недавно заходило английское купеческое судно, с которого было закуплено много припасов. При этом Баранов сетовал:

— Вы первое русское судно за пять лет из Охотска!

— Неужели столь долго никого не было? — поразились Хвостов с Давыдовым.

— Год назад прибыл к нам на Аляску галиот «Александр Невский», но лучше бы и не пребывал! — вздохнул правитель русской Америки. — По пути горе-моряки потеряли полтора десятка человек и привезли какую-то заразную болезнь, от которой вымерла половина жителей острова Атхе, где он пристал. Так что пока к нам добрались, впору было только спасать оставшихся в живых.

Но, как говорится: потехе час, а остальное время — делу!

Поэтому шумно отпраздновав приезд, занялись разгрузкой «Елисаветы». От немедленного отплытия в обратный путь Хвостов отказался, сказав, что судно следует основательно чинить. Сообща с Барановым было решено, что «Елисавета» перезимует на Аляске, а по весне двинется к сибирским берегам.

Баранов этому обстоятельству был весьма рад, никогда ранее не имев дела с кадровыми флотскими офицерами. Поэтому был просто потрясен их морскими познаниями, эрудицией и деловитостью. Не ограничиваясь своими обязанностями, друзья помогали правителю во всем: укрепляли по всем правилам фортификации крепость, обучали промышленников воинскому делу, строили крепкие лодки со шпангоутами и стрингерами. Не чинясь своего чина, сами часто брались за топор с пилою.

— Эх, Николенька да Гаврилушка, соколики вы мои золотыя! — обнимал Хвостова с Давыдовым правитель. — В вас теперича вся моя надежа и опора! А потому желаю жаловать вам от компании и меня в подарок по тыще рублев каждому!

В те времена, когда человек и алтыном сыт бывал, это была сумма почти сказочная. Но друзья на слова такие барановские лишь недоуменно переглянулись. Хвостов обнял старика за плечи:

— Мы, Ляксандр Андреич, не за деньги твои служим, но за присягу!

И тогда Баранов, тот самый Баранов, перед которым трепетали племена и народы… заплакал.

— Батюшка! Батюшка, Николай Александрыч! — говорил он, глотая слезы. — Могу ли я когда-нибудь заплатить за ваши труды, ведь вы люди без интересу! Что я вам ни предлагаю, вы ничего не изволите принимать!

Иногда в свободное от работы время друзья рассматривали остров, ездили в стойбища к воинственным индейцам — калошам, где под восхищенные взгляды собравшихся лихо укладывали «боксами» на лопатки первых индейских силачей, а потому курили в вигвамах с вождями трубку мира. Тогда же индейцы сделали Хвостову на груди татуировку героя — орла, распростершего крылья. Впрочем, не избегали друзья и попоек, которые тогда устраивались в Ситхе с чисто русским размахом. А какие певались там песни! А какие бывали там драки! Не раз и не два схватывался в кулаки и неистовый Хвостов. И хорошо, если рядом оказывался заботливый Давыдов, который был единственным, кто умел остановить своего буйного сотоварища. После драк противники, как правило, уже на второй день пили мировую, а потом ехали сообща на рыбалку и охоту.

В одной из особенно яростных застольных драк Хвостов в бешенстве проткнул своего соперника кортиком. Затем, потрясенный тем, с каким мужеством и хладнокровием промышленник перенес ранение, он тут же насквозь пронзил тем же кортиком свою ногу:

— Вот гляди, такой-разэтакий, я не хуже тебя умею кровь терпеть!

И пусть читателя не пугают такие истории, просто таковыми были в те времена нравы на окраинах великой империи!

За невежество от Хвостова и Давыдова местным мореходам доставалось крепко. Как могли они наскоро обучали шкиперов обращению с компасом и картой. Пытались они втолковать значимость грамотных мореходов и местным купцам, которые не имели «никакого уважения к мореходам своим, коих они часто бивали или заколачивали в каюту».

Вечерами, когда была возможность, друзья старались записывать свои впечатления. Хвостов принимался раза три вести дневник, но «все покидал». Он видел вокруг «много любопытного». Дневники, по его мысли, кажутся необходимыми не только для фиксирования «любопытного», но и потому, что вокруг много людей, «напитанных злобой», «дышащих смрадом, питающихся одними доносами» — и «для памяти не худо поденной запиской поверять себя и их гнусные бумаги для предосторожности». Давыдов был более собран и скрупулезен, его дневник более подробен и объемен.

Дневник и письма Хвостова дополняют наше представление о его друге Гавриле Давыдове, об их дружбе.

«Любя тебя, я во всю жизнь мою не был так огорчен, как прочел твое письмо», — пишет Хвостов Давыдову, напоминая, что проехал с ним 16 тысяч верст и — «навек почтет себе законом умереть за тебя».

Ребята они оба были, что и говорить, рисковые. Из письма Хвостова с Аляски в 1803 году: «Гаврило уехал за 150 верст, отсюда с 4‐мя байдарками, оставя меня одного. О, Боже!.. Пустился на такое большое расстояние, можно сказать, в корыте».

* * *

Весной 1803 года, погрузивши на отремонтированную «Елисавету» пушнину стоимостью более чем на два миллиона рублей, Хвостов с Давыдовым подняли паруса. Снова был изматывающий двухмесячный переход, шторма и цинга. Наконец, впереди Охотск, но зайти в порт «Елизавета» не могла по причине слишком большого наката. Скрипя зубами, Хвостов велел ложиться в дрейф и ждать перемены ветра. Казалось бы, что с того? По тем временам дело обычное, но Давыдов уже сгорал от нетерпения.

— Не могу более ждать, мучаясь безвестием от родных моих! — заявил он Хвостову. — Ты, Николаша, не обессудь, но, покуда ты тут ветра дожидаться будешь,

Спрыгнул в байдару да и рванул прямо в самые буруны.

Хвостов только перекрестить друга и успел:

— Спаси и сохрани!

Из записей Давыдова, сделанных в Охотске на обратном пути из Америки: «Желая узнать, нет ли в Охотске писем, я отправился на байдарке, но как до устья реки было далеко, то надлежало мне пристать прямо противу судна к берегу, где с отменною силой ходил высокий и крутой бурун. Мы должны были выждать самый большой вал, который донес нас один к берегу, когда я с передним гребцом тотчас выскочил и байдарку за собой выдернули на берег, так что другим пришедшим валом только заднего гребца с ног до головы облило… Побыв часа два у господина Полевого и взяв от него ко мне и Хвостову письма, пошел я к своей байдарке. Тогда уже был отлив, ветр довольно свежий дул с моря и престрашный бурун о берег разбивался. Около байдарки собралось много людей, все говорили о невозможности ехать, с чем и гребцы мои были согласны. Некто бывший тут же передовик (начальник над промышленниками) сказал, что уже 33 года как он ездит на байдарке, а потому смело уверяет, что нет возможности отъехать от берегу. Я захотел доказать ему, что это можно; для этого уговорил гребцов пуститься к судну, несмотря на представления окружающего нас собрания. Итак, мы сели в байдарку на сухой земле, надели камлейки, обтяжки, зашнуровались, дождались, как пришел самый большой бурун: тогда велели себя столкнуть и погребли из всей силы. Первый встретившийся нам вал окатил только переднего гребца, второй закрыл его с головою, меня по шею и прорвал мою обтяжку. Ворочаться было поздно, исправить обтяжку невозможно, а потому не оставалось нам иного, как всеми силами грести, дабы скорее удалиться от берегу. Еще один вал накрыл нас, но потом мы выбрались из буруна и увидели столько воды в байдарке, что она едва держалась на поверхности моря. С берегу все время, покуда мы были между высокими валами, не видали нашей байдарки и считали нас погибшими, но, увидев наконец спасшимися, начали махать шляпами в знак их о том радости… Должно признаться, что упрямство составляет немаловажную часть моего права, и несколько раз оное весьма дорого стоило. Я не оправдываю сего моего поступка: он заслуживает больше имя предосудительной дерзости, нежели похвальной смелости. Таковым я сам его находил, но после, а не в то время как предпринимал оный. Могу сказать, что в сем случае одно чрезвычайное счастие спасло меня от крайнего моего неблагоразумия».

В Охотске друзья сдали товары в местную компанейскую контору. Пока сдавали, тоже время даром не теряли. Давыдов занимался устройством порта, а Хвостов ездил на собаках в устье речки Ульи, подыскивал там места для новых причалов.

— Ха-а-а! — кричал каюр, погоняя ездовых собак. На голову лейтенанту щедро сыпался снег с разлапистых сосен.

Переезд через Сибирь от Охотска до Петербурга занял на этот раз у Хвостова с Давыдовым не более трех месяцев. Время по тем временам весьма малое!

Вернулись в столицу друзья в начале февраля 1804 года. Все их путешествие были один год и девять месяцев.

В столице лейтенанта с мичманом встречали как национальных героев. Теперь первыми здороваться с ними не гнушались ни адмиралы, ни министры. Подвигом их восхищались в салонах и кают-компаниях, в кабаках и трактирах. Имя отважных было на устах у всех.

Россия распрямляла плечи, сама удивляясь их широте: только что ушли в кругосветное плавание к берегам Японии и Аляски шлюпы «Надежда» и «Нева» под началом Ивана Крузенштерна и Юрия Лисянского (на «Надежде» отправился в плавание и директор РАКа Резанов), а потому интерес к восточным берегам державы был как никогда огромен.

Давыдов радуется Петербургу, встрече с родными и близкими. Все трудности уже позади, и это так здорово! Перо легко скользит по бумаге: «Давно ли думал я (ибо что значат протекшие 20 месяцев?), давно ли, когда мы выезжали отселе, сердце наше обременено было страданием разлуки с родными и ближними? Давно ли воображение наше представляло нам неизмеримые расстояния, бесчисленные опасности, иной свет, иное небо? Давно ли отчаянная мысль, что, может быть, мы никогда назад не возвратимся, снедала всю уверенность нашей души? Теперь все прошлые страхи кончились; мы удовольствовали наше любопытство, принесли некоторые заслуги и с приятным воспоминанием о прошедших трудностях летим увидеться с нашими родными, кто бывал в отсутствии, испытал сию радость; но тот больше, в ком меньше было надежды некогда наслаждаться оною».

Морской министр адмирал Чичагов заслушал рассказ Хвостова о плавании к аляскинским берегам.

— Что, по мнению вашему, мешает развитию мореплавания на берегах тихоокеанских? — поинтересовался у друзей министр.

— Прежде всего, отдаленность земель и трудность привлечения искусных в морском знании людей, — ответил ему Давыдов. — Затем дороговизна припасов и снаряжения, корыстолюбие частных правителей и закоренелые привычки, ну а кроме всего наше давнее вредное правило — вместо поправления скрывать худое.

— Однако при всем том мореходы наши тихоокеанские достойны гораздо более удивления, нежели бывшие под предводительством Язона, ибо при равном невежестве и недостатках в способах должны переплывать несравненно обширнейшие и немало им известные моря»! — дополнил друга Хвостов.

Министр ответом остался доволен:

— Верю, что придет время, и будем мы иметь на берегах восточных столь же мощный флот, как на Балтике и Черном море. Нам надобно только разделаться с делами европейскими.

— Имеется ли для меня и моего друга какая-нибудь капитанская вакансия? — спросил министра Хвостов.

— Что же касается, вас, лейтенант, то готов предоставить вам место старшего офицера на уходящем в кругосветное плавание шлюпе!

— Благодарю покорно, ваше высокопревосходительство, но я привык уже капитанствовать и в подчинение никому идти не желаю! — вежливо, но твердо ответил Хвостов.

Чичагов нахмурился. Дерзостных он не любил. К тому же министр уже прознал, что за свое плавание на Аляску этот лейтенант получил от компании такие деньги, которые не получал и он сам. Это тоже симпатий к просителю не увеличило.

Путешественники и приключения двух героев были тогда самой модной темой. А потому Хвостов с Давыдовым были желанными гостями всюду. Рассказы их слушались с открытыми ртами. Когда же, подвыпивши, Хвостов без всякого стеснения расстегивал мундир и демонстрировал дамам свою волосатую грудь, на которой хищно расправлял крылья вытатуированный орел, дамы падали без чувств…

Не обошлось, впрочем, и без неприятностей. Однажды, будучи не слишком трезв, Хвостов сильно обидел своего младшего товарища. Отношения между друзьями на некоторое время стали весьма холодными.

Решили друзья попытать счастья и попроситься к вице-адмиралу Сенявину, готовившему эскадру к походу в Средиземное море. Но Сенявин лейтенанту с мичманом

* * *

Меж тем руководство Российско-Американской компании вновь пригласило обоих офицеров к себе.

— Я предлагаю вам снова поступить к нам на службу! — такими словами встретил Хвостова с Давыдовым вице-канцлер империи граф Румянцев, состоявший одновременно и президентом компании. — Люди вы в деле уже проверенные, а потому и жалованье вам будет положено вдвое против прежнего!

Хвостов с Давыдовым переглянулись.

— Ну, решайтесь же! — все наседал на них вице-канцлер. — Что таким молодцам в балтийской луже киснуть? Вы ведь оба рождены для невероятных дел! Решайтесь! К тому же отныне вы будете не просто служащими компании, а ее полноправными акционерами!

— Мы согласны! — ответили разом оба.

В глазах их уже горел азарт будущих приключений.

Недавние размолвки сразу отошли в прошлое, жажда нового перевесила усталость всех перенесенных лишений.

— Каковы будут конкретные поручения? — уже по-деловому спросил Румянцева Хвостов.

— Подчиненные вы будете отныне правителю Баранову! — сразу посерьезнел и тот. — Заботиться же надлежит вам отныне о многом: строить укрепления и суда, составлять карты и учить штурманскому делу тамошних мореходов, возить пушнину и грузы, отстаивать интересы российского флага в восточных пределах! По прибытию же на Аляску камергера Резанова поступите в его распоряжение! Впрочем, подробную письменную инструкцию получите от меня завтра.

Отец и мать Хвостова были против новой поездки сына на край света. Они больше желали видеть его на военной службе, но «не смели ничего ему советовать».

А затем снова было прощание: слезное с родными и разгульное с сотоварищами.

— Ждите нас и не забывайте! — кричали друзья, уезжая.

Дорога была уже им знакома: за Казанью Пермь, за Пермью Кунгур, за Кунгуром Барабинская степь, потом Томск, и, наконец, долгая дорога до Охотска.

Снова перед ними расстилалась бесконечной тайгой Сибирь, снова они были вместе, а впереди их ждала манящая неизвестность.

В конце августа 1804 года Хвостов и Давыдов прибыли в Охотск. Там лейтенанта и мичмана встретил новый портовый начальник Бухарин, а встретив, руки им не подал. Друзья случаю этому тогда значения не придали, и зря! Придет время, и от этого Бухарина они еще наплачутся. Пока же портовый начальник злословил о прибывших в кругу своих чиновников:

— Эти проходимцы деньги, видать, прямо лопатой к себе гребут! Сейчас опять в Америку за тысячами подадутся!

— А вы, ваше родие, тожа в ту самую Америку за тыщами и поезжайте! — полез было с советом пьяненький писарчук.

Ответом дураку был хороший тумак, да сопроводившая его фраза философическая:

— В енту самую Америку пусть самоубивцы плавают! Я ж человек с головой, я и здесь своего не упущу! Что же до господ офицеров, то пусть сейчас себе едут, куды хотят, дознание будем им чинить по возвращению!

Хвостов с Давыдовым меж тем осмотрели компанейское судно «Мария». Начальствовавший над ним лейтенант Машин — рубаха-парень, оказавшийся в Сибири за беспробудное пьянство в Кронштадте. Ныне Машин выглядел вполне трезвым, впрочем, возможно, что в Сибири водка его просто не брала. Приехавшим коллегам ссыльный лейтенант обрадовался несказанно. Хвостов же при встрече с Машиным все время как-то мялся. Дело в том, что, согласно столичной инструкции, Машин должен был уступить Хвостову командование своим судном, оставшись на нем до прибытия на Аляску лишь пассажиром. Для флотского офицера это большое оскорбление. Однако делать нечего, и Хвостов, повздыхав, выложил бумаги перед лейтенантом. Прочитавши все, Машин, разумеется, опечалился:

— Вот какова благодарность за все труды мои каторжные!

— Не печалься, — обнял его за плечи Хвостов. — В начальство над судном я вступать не стану. Мы с Гаврилой будем сами при тебе пассажирами. Пусть начальство считает как ему лучше, а мы делаем как нам виднее!

— Ну, это другое дело! — сразу повеселел Машин. — Тогда поладим!

И тут же отправил денщика за четвертью.

Затем все трое принялись готовить «Марию» к нелегкому плаванию. Но много ли можно сделать из старого латаного-перелатанного судна, когда еще и начальник охотский за каждый гвоздь взятку требует? Историк пишет: «В море судно это претерпело великия бедствия: открылась течь, раскололись скрепления, ослабел рангоут. Команды было множество и много больных, пища недостаточная. И потому вместо Кадьяка, куда назначалось им идти, спустились они в Петропавловскую гавань, где и зазимовали».

В Петропавловске они застали шлюп «Надежда» Ивана Крузенштерна.

Глава третья

Зимовка есть зимовка — дело нудное и долгое. Но на исходе мая в Авачинскую бухту вошел шлюп «Нева» капитан-лейтенанта Лисянского, завершившего первую половину своего кругосветного плавания. Какая была встреча! Все радовались необычайно. Шутка ли, боевые российские корабли впервые достигли столь отдаленных пределов! Среди офицеров как «Надежды», так и пришедшей «Невы» были бывшие сослуживцы и однокашники Хвостова и Давыдова.

О том, как приходилось Хвостову и Давыдову наводить порядок среди камчатской вольницы, лучше всего написал в своем дневнике лейтенант шлюпа «Надежда» Егор Левенштерн: «Мы нашли в заливе два судна, которые здесь перезимовали. Одно — транспортное судно «Феодосия» под командой Василия Ивановича Астахова. Другое судно «Святая Мария», принадлежавшее Американской компании, находилось под командой Андрияна Васильевича Машина. На последнем прибыли на Кадьяк, наверное, из Охотска как пассажиры Николай Александрович Хвостов и Гаврила Иванович Давыдов. На судне, принадлежавшем Американской компании, было 80 человек, из них 24 человека сбежали…

Машин — человек, страдающий одышкой. Он слишком корыстолюбив и поэтому он многое сносит от Американской компании, а еще больше от ее служащих… Машин из-за корыстолюбия был излишне снисходителен со своей командой. Хвостов много раз предостерегал этого Машина, чтобы тот взял власть над своими людьми и держал бы их строже. Напрасно!

Весной, незадолго до того, как корабль надо было оснастить (Хвостов не рассказал о настоящей причине), однажды утром Машин прибежал к Хвостову и сказал со слезами на глазах: «Мои люди меня больше не слушаются, они бунтуют и даже хотели поднять на меня руку». Команда состояла из 80 наспех собранных людей. Солдаты же и артиллеристы, которые составляют гарнизон Петропавловской гавани, еще более избалованы и также мало подчиняются своим офицерам. Хвостов немного помучил Машина, сказал: «Вожаков смуты надо наказать кошками». — «Никто

…Солдаты здесь очень избалованы. Офицерами у них большей частью были мерзавцы, облегчавшие им разбой и воровство. Теперь они не хотят снова привыкать к порядку. Зимой майора Крупского потребовали в Нижне-Камчатск, чтобы на время отсутствия Павла Ивановича Кошелева принять начальство над чукчами. По приезде он нашел огромные беспорядки. Лейтенант Фалкин не признал в нем своего начальника, а солдаты повиновались еще меньше. Этот Фалкин обворовал нескольких купцов и хотел выиграть время, чтобы более основательно запутать свое мошенничество. В тот же вечер он преследовал купца и зашел даже в комнату Крупского, в которой спали Хвостов и Давыдов, прибывшие вместе с Крупским в Нижне-Камчатск. Он ворвался и закричал: «Кто смеет здесь поддерживать этого мошенника!» Только Крупской открыл рот, как тот сказал: «А! Это ты, майор? Старая баба» и т. д. Только из-за присутствия Хвостова и Давыдова он смутился и вынужден был пойти домой…

…В этом году солдаты в первый раз на Камчатке научились коптить рыбу. Этому их научил Давыдов».

Порой господа-офицеры развлекались на Камчатке, в соответствии с местными нравами. Из дневника лейтенанта Левенштерна: «После обеда Головачев, Беллинсгаузен (лейтенанты со шлюпа «Надежда». — В.Ш.), молодой Кошелев (младший брат коменданта Камчатки. — В.Ш.), Хвостов, Давыдов и я вышли на прогулку. Когда мы вечером возвращались домой, то перед нами по Кошке (песчаная коса около Петропавловска. — В.Ш.) бежало множество диких собак. Давыдов предложил загнать собак в воду. Мы погнали собак на самый крайний выступ косы. Собаки не хотели прыгать в воду и так как они не знали, как спастись, то они начали прорываться сквозь нашу линию. Они пробивались с такой силой, что опрокинули Головачева. Давыдов бросил свою палку в последнюю собаку и так неудачно ее задел, что она внезапно упала. Она начала приходить в себя только через большой промежуток времени. Но мы уже не могли дожидаться момента, когда собака поднялась бы на ноги. А, может, она так и не смогла бы подняться. Головачев остался невредимым. Мы жалели об этом случае, так как он был вызван неосторожностью, шалостью и ребячеством…

…Хвостов к обеду приказал сварить нам значительное количество рыбы. После прогулки мы с аппетитом съели рыбу у него на берегу…

…Давыдов пообещал дать мне статью относительно обхождения Американской компании с алеутами и о том, какие работы должны для нее выполнять алеуты…»

Очень любопытны записи лейтенанта Левенштерна о его откровенных разговорах с Хвостовым. Читая эти откровения, мы можем лучше представить себе мотивы поступков нашего героя, понять, насколько непростыми были взаимоотношения простого флотского лейтенанта с сильными мира сего и насколько независимо и дерзко он с ними держался. Из дневника лейтенанта Левенштерна: «Хвостов уже дважды совершил путешествие по Сибири; побуждением этому послужили высказывания Резанова; а именно: что Хвостов обогатится благодаря своей поездке из Охотска на Кадьяк и получит очень большую прибыль. Когда мы его спросили об этом, он сказал: «Я имел такую возможность, но никогда ее не использовал. Мне предоставлялось достаточно возможностей, чтобы я сделал шаг, который стоил бы от 20 000 до 30 000 рублей. Тогда бы меня заставили молчать как соучастника в подписи. Промышленники в Кадьяке предлагали мне большие суммы только за то, чтобы я их взял с собой в Охотск. Но я ничего не взял у этих людей и принудил Баранова отправить со мной всех тех промышленников, которые отслужили свое время и не хотели больше оставаться. В основном меня здесь ненавидят за мое бескорыстие и боятся того, что я говорю правду. На Кадьяке посягали на мою жизнь, так как я мешал воровать мошенникам. Я был даже вынужден написать прошение министру внутренних дел. Я просил отозвать меня обратно. Министр принял во внимание мою просьбу и по именному указу меня отозвали в Петербург. После того как я участвовал в шведской войне в стрелковых войсках в Финляндии, меня убеждают, особенно Чичагов (адмирал П.В. Чичагов в то время морской министр. — В.Ш.), который меня ненавидит, снова поехать на Камчатку. Американская компания предложила мне 4000, а я хотел 6000 рублей жалованья. Я моей поездкой из Кадьяка в Охотск принес большую прибыль компании. Здесь же, в Петербурге, я нанес ей вред, сказав правду. Адмирал Мордвинов (Н.С. Мордвинов — бывший морской министр. — В.Ш.) уговаривал меня принять 4 000 рублей. Булдаков и другие директора Американской компании хотели, чтобы я обязался на многие годы остаться на Кадьяке. На это я не соглашался, и Мордвинов пытался уговорить меня и Давыдова. Наконец, я сказал ему: «Я служу императору как свободный человек и могу выйти в отставку, когда захочу; сейчас у меня есть разрешение вступить в купеческую службу, не оставляя настоящей службы во флоте. Было бы подло, если бы я хотя бы только на несколько месяцев продался купцам, и тем самым злоупотребил бы этим разрешением. Мордвинов, который понял, что его красноречие не поможет,

Вместе с офицерами «Невы» на берег сошел и камергер Николай Резанов, посланный императором Александром для установления дипломатических отношений между Россией и Японией.

Появлению Хвостова и Давыдова на Камчатке Резанов был рад несказанно. Камергера более всего поразило то, что со времени их последней встречи в Петербурге друзья успели побывать на Аляске, вернуться в столицу и снова оказаться на берегу Тихого океана. Такие сорвиголовы были сейчас для камергера просто находкой!

Дело в том, что главной задачей Резанова было заключение мирного договора с Японией. Именно по этой причине Резанов получил высший придворный чин и был возведен в ранг полномочного посла. Но эта миссия закончилась полным провалом. Японские власти отказали посольству Резанова в каких-либо договорах. Более шести месяцев посольство и экипаж «Надежды» находились в Нагасаки под строгим, почти тюремным надзором, а затем отправили назад, не приняв даже подарков русского императора для микадо. Делать было нечего, и Резанов с Крузенштерном ушли в Петропавловск.

Помимо этого во время плавания камергер подвергся бойкоту со стороны Крузенштерна и его офицеров за то, что пытался взять руководство экспедицией на себя. Инструкции были составлены столь двусмысленно, что и Крузенштерн, и Резанов могли претендовать на командование. Конфликт достиг крайних пределов, и Резанов в знак протеста последние несколько месяцев плавания вообще не покидал своей каюты. В Петропавловске Крузенштерн и его офицеры принесли ему свои извинения, отношения между послом и его свитой с одной стороны и Крузенштерном и его офицерами с другой, оставляли желать много лучшего.

С появлением же Хвостова и Давыдова Резанов получал двух лично ему подчиненных опытных морских офицеров и в услугах Крузенштерна больше не нуждался.

Из дневника лейтенанта Левенштерна: «Утром я был на «Марии», чтобы посмотреть на устройство этого судна. Мачты невероятно высокие и толстые. Все на корабле так грубо сработано, что становится стыдно. Ни одна веревка не подходит по размерам и не соотносится с толщиной балок, досок, ребер и обшивки. Таким образом, это судно совсем непрочное, так как недавно оно здесь, в гавани дало течь в 6 дюймов в день. В форштевне — нехорошая трещина. Каюта, в которой живут люди, очень маленькая, так как половину ее занимает кухня. А чтобы еще сузить помещение, Машин поместил сюда еще якорные канаты. Сейчас Хвостов по-своему перегрузит и оборудует корабль… Резанов вел пустые разговоры, чтобы внушить уважение своим новым знакомым. На это Хвостов ему сказал: «Вы ведь не поедете с нами в ранге посла на Кадьяк? Если в этом качестве, то мы вас не возьмем с собой. Потому что нам слишком многому придется учиться, чтобы соблюсти все эти этикеты, которые приличествуют вашему рангу. И вообще, вы будете в этом холодном климате совершенно лишним». После этого Резанов стал очень любезен».

«Вот человек, которому нельзя не удивляться, — так писал о Резанове Хвостов в июле 1805 года. — Скажу справедливо, что я и Давыдов им разобижены: до сих пор мы сами себе удивлялись, как люди, пользующиеся столь лестным знакомством в столице, имея добрую дорогу, решились скитаться по местам диким, бесплодным, пустым или, лучше сказать, страшным для самых предприимчивых людей. Признаюсь, я не говорил и не думал, и не приписывал одному патриотизму и в душе своей гордился; вот была единственная моя награда! Теперь мы должны лишиться и той, встретившись с человеком, который соревнует всем в трудах… Все наши доказательства, что судно течет и вовсе ненадежно, не в силах были остановить его предприимчивого духа. Мы сами хотели возвратиться на фрегате в Россию, но гордость, особливо, когда сравнили чины, почести, ум, состояние, то в ту же минуту сказали себе: идем, хотя бы то стоило жизни, и ничто в свете не остановит нас… Я не могу надивиться, когда он спит! С первого дня нашей встречи я и Давыдов всегда при нем, и ни один из нас не видал его без дела. Но что удивительнее: по большей части, люди в его звании бывают горды; а он совсем напротив, и мы, имея кой-какие поручения, делаем свои суждения, которые по необыкновенным своим милостям принимает…»

Мнения же историков насчет личности Резанова достаточно противоречивы.

Американский адмирал Ван Дерс: «Николай Резанов был прозорливым политиком. Живи Н. Резанов на 10 лет дольше, то, что мы называем Калифорнией и Американской Британской Колумбией, было бы русской территорией».

Другого мнения был наш соотечественник, капитан 1‐го ранга Д. Афанасьев, писавший в журнале «Морской сборник» № 3 в 1864 году: «…Сей господин Резанов был человек скорый, горячий, затейливый писака, говорун, имевший голову, более способную созидать воздушные замки, чем обдумывать и исполнять основательные предначертания… Рассчитывая, что частные купцы, доставляя свои товары в Охотск и в Камчатку сухим путем через Сибирь, не могли продавать их так дешево, как товары, привезенные от компании морем, он назначил всем вещам в Камчатке очень низкие цены, даже в убыток компании, с тем намерением, чтобы, уронив частных купцов, захватить в пользу компании монополию; но компанейский комиссар в Петропавловске, зная, что компания не в силах всякий год присылать суда с товарами из Европы, согласился с некоторыми другими купцами, взял на себя большое количество разных товаров из компанейской лавки, которою сам управлял, и, оставя службу в компании, стал продавать свои товары по прежним высоким ценам и даже самому новому комиссионеру компании на ее счет… После этого первого опыта своего первого искусства в торговых оборотах и после пробы дипломатической тонкости его в Японии (опять неудачной) г. Резанов составил план для другого великого предприятия: он вздумал основать торговлю в Калифорнии, но, отправившись на компанейском судне в Сан-Франциско, он получил там ответ, что о торговле этой должно говорить в Испании, а не здесь. Но и сии три неудачные покушения не ослабили изобретательного духа г. Резанова; он объявил войну Японии и послал два компанейских судна грабить и жечь японские селения, пока правительство их не согласится торговать с нами; а пленных японцев предлагал селить в Америке и употреблять

Из дневника известного в будущем адмирала, а тогда лейтенанта Макара Ратманова, бывшего в этом плавании «Невы» старшим офицером: «Копенгаген… Посол жил на берегу… и мало нам делал чести, так что я несколько раз должен был напомнить ему о его звании; советовал снять знаки отличия и тогда уже гоняться за известными женщинами в садах и по улице. Тут я мог заметить, что мало будет нам делать чести его превосходительство, и чем более мы были с ним вместе, тем более находили в нем и в свите неблагородного». Вот еще одна запись Ратманова, сделанная уже на острове Святой Екатерины: «…У нашего посла украли 49 талеров и золотую табакерку; но я стороною слышал, что табакерка попалась в те руки, которые доставляли послу белых и черных красавиц. В бытность посла на берегу он мало делал России чести…»

Ряд историков считает, что, возможно, Резанов и был выдворен на самый край света, подальше от столичных скандалов из-за своего скандального поведения в столице. Помимо этого, еще много пишут, что Резанов был нечист на руку — еще с екатерининских времен.

Весьма своеобразной была и свита посла. Граф Федор Толстой, известный впоследствии все России под прозвищем «американец» — известный дуэлянт и карточный шулер, кавалерист майор Фридерици, надворный советник Фосс — законченный алкоголик. При этом последние два во время плавания отличились еще и тем, что были уличены с поличным в воровстве денег у капитана Лисянского…

После даже столь краткого знакомства с членами дипломатической миссии вовсе не трудно понять, почему она потерпела полное фиаско в Японии!

Неудача Резанова в Японии ставила крест на его дальнейшей дипломатической карьере. Но камергер не унывал. После неудачи в делах посольских Резанов теперь собирался вплотную заняться делами Российско-Американской компании и весной после зимовки отправиться на Аляску.

Первым делом, прибыв в Петропавловск, Резанов собрал свои вещи и перебрался с неподчиненной ему «Невы» на подвластную «Марию». Из всей свиты камергер взял с собой лишь естествоиспытателя барона Лангсдорфа.

— В Японии я свои дела уже переделал! — лаконично объявил камергер офицерам «Марии». — Теперь же поплыву с вами на Аляску!

Из дневника лейтенанта Левенштерна: «Фридерици вечером принес известие, что Резанов приказал Машину быть готовым к отплытию. Резанов намерен завтра, после обеда, отплыть на Кадьяк… Резанов еще сегодня вечером перебирается на «Марию». Раньше он говорил: «Весь мой багаж не займет и одной байдарки». Сейчас на «Марию» доставлены уже 4 доверху наполненные лодки, а перетаскиванию сундуков и ящиков конца не видно. Каюта на «Марии» и без того очень маленькая, наверное, так набита, что в ней нельзя повернуться. …Фридерици, Кошелев, Мориц Коцебу (воспитанник Крузенштерна. — В.Ш.) и я поехали в Авачу, чтобы его там дождаться. Сразу после обеда мы сели в лодку, простившись с Давыдовым и Хвостовым, которые напоследок у нас обедали, так как «Мария» уже распустила марсель».

…Стылые дремотные волны качали утлое двухмачтовое суденышко. В промежутках между вахтами сквозь дрему людям казалось, что они слышат не скрип, а стон старого судна. Миновали остров Прибылова, затем Уналашку. Вот наконец и Ситха — столица русской Америки.

«Не знаю, — провидчески писал в те дни в своем дневнике Хвостов, — счастливая или несчастливая судьба нас соединила с Н.П. Резановым на самой отдаленной точке Российского государства».

* * *

Мореплавателей Ситха встретила еще дымящимися пепелищами. Совсем недавно она была в очередной раз разорена и разграблена воинственными индейцами-колошами, а затем отбитая капитаном Лисянским только-только начала отстраиваться заново.

Постаревший Баранов встречал Хвостова с Давыдовым, как отец родных сыновей. Целуя, приговаривал:

— Соколики мои родные, и не чаял вас вновь в местах наших диких увидать!

Резанову же Баранов сказал при встрече так:

— Полагалось бы встретить особу твою высокую хлебом-солью… Да вот беда — нет у нас ни хлебушка, ни соли. Не подвезли сей год из Охотска.

— Что ж вы едите? — спросил Резанов.

— А что придется. Когда рыбку выловим, когда грибок найдем. А супротив болезни скорбута пиво варим — из еловых шишек… И Богу молимся!

Здесь же, в Ситхе, Хвостов с Давыдовым встретились еще с одним человеком, который невольно сыграет в их жизни роковую роль, с американским шкипером Вульфом.

Шкипер и торговец из Бристоля Джон Вульф пришел на Аляску на своем судне «Жано».

Судно Вульфа была загружено различными товарами, продовольствием, оружием, порохом, пулями — вещами на Аляске необходимыми. Вульф и Баранов вели взаимовыгодную торговлю. Прибытие Вульфа отсрочило голод, но доставленного им продовольствия все равно было мало для того, чтобы перезимовать. Необходима была еще одна большая закупка.

Баранов и Вульф подружились, и шкипер принял предложение правителя участвовать в совместной экспедиции к берегам Калифорнии, чтобы купить там хлеба, одновременно взяв на борт несколько десятков индейцев для ловли морской выдры. Но их плану не суждено было осуществиться — в Ново-Архангельск пришла «Святая Мария», и все дела взял в свои руки Резанов.

Из записок Джона Вульфа: «Его командиром был Андрей В. Машин, а в качестве пассажира на борту находился Николай Резанов, дворянин, который после неудавшейся миссии в Японию заехал на Камчатку по пути к факториям на Северо-Западном побережье… Вместе с ним прибыли также два лейтенанта российского флота Николай Хвостов и Иван Давыдов, д‐р Лангсдорф и два корабельных плотника — Корюкин и Попов, которые должны были построить здесь корабль… Несколько дней после их прибытия прошли в веселье и радости, и дело было полностью приостановлено. Появление столь выдающейся личности, чья власть на короткое время затмила даже власть губернатора, было событием большого значения».

Камергер тем временем объявил уже свой план преобразования колонии. Чего там только не было: промышленность и земледелие, рукоделия и ремесла, торговля и мореплавание. Помимо этого Резанов собирался взять реванш и за японскую неудачу! Хвостову он показал свой план мщения, который наскоро составил во время плавания. Суть его заключалась в том, чтобы продемонстрировать японцам силу русского оружия и изгнать их промышленников с Сахалина и Курильских островов, на которые они не имели никаких прав.

Хвостов, бумаги те бегло просмотревши, только хмыкнул:

— Красиво, заманчиво, но… сказочно!

— Они меня еще вспомнят, косоглазые, а вспомнив, зальются слезами кровавыми! — грозился Резанов кулаком в сторону океана.

Но Япония Японией, а пока надо было срочно заниматься делами аляскинскими. Дело в том, что после сожжения индейцами-колошами Ситхи вместе с крепостью были сожжены и продовольственные склады, и теперь колонии грозил скорый голод. Единственной возможностью его предотвратить была организация морской экспедиции в богатую хлебом Калифорнию. Но для этого нужны были крепкие суда, так как пускаться в столь большое плавание на строй «Марии»

Прибывшие с Камчатки плотники под руководством Хвостова и Давыдова уже вовсю строили тендер, но суденышко было слишком маленьким, чтобы на нем можно было доставить продовольствие для всех промышленников Аляски.

Что касается Хвостова с Давыдовым, то они к этому времени так же, как и Баранов, подружились со шкипером Вульфом. Осмотрев его судно, друзья нашли, что это именно то, что надо для плавания в Калифорнию. Сообщили Резанову. Тот сказал:

— Покупайте, сколько бы эта «Жано» не стоила!

Джон был моряком опытным, да и человеком вполне порядочным. Как водится, для начала все трое хорошенько выпили, потом добавили еще.

— Джонни! — перешел к делу Давыдов, когда под столом стало тесно от пустых бутылок. — Нам с Николя нужно хорошее судно! Платим сразу и наличными!

— Нет проблем! — пожал плечами мутноглазый Джонни. — Берите мою «Жано»! Девчонка что надо! На ходу легка, а уж на волне удержится, даже если все днище вырубить!

— Сколько просишь?

— Сто тридцать тысяч рублей! — прикинув в уме, заявил рыжебородый Вульф.

— Запас солонины и сухарей твой! — сразу же добавил Давыдов.

— О’кей! — ударили по рукам. — За новую покупку наливай по полной!

— Как назовем судно? — спросил друга Давыдов, когда все бумаги были оформлены.

— Называй, как знаешь! — ответил тот.

— Пускай тогда будет «Юноной» — богиней римской! — подумав, сказал мичман.

— Почему именно «Юноной»? — удивился Хвостов.

— Красиво и романтично!

— Тогда строящейся тендер я назову «Авось»! — махнул рукой Хвостов.

— А почему «Авось»? — настала пора уже удивляться Давыдову.

— Авось нам повезет! — усмехнулся в ответ лейтенант. — Авось притом еще и живыми останемся!

После недолгого обсуждения было решено, что капитанство над «Юноной» возьмет Хвостов, а над «Авось» Давыдов. Пока же мичман достраивал свой тендер, Хвостов опробовал свое новокупленное судно. «Юноной» лейтенант остался доволен. Обшитое медью судно легко всходило на волну и неплохо держало курс. Старина Вульф не обманул!

Колонисты заметно повеселели, но уже к Рождеству стало ясно, что припасов до лета едва ли хватит…

«Нужда в колониях, — писал историк П. Тихменев, — во всем необходимом доходила до того, что на 200 человек выдавалось хлеба не более фунта на неделю на каждого, и то только до 1‐го октября. Рыба перестала ловиться. Сушеная юкола, сивучина и изредка нерпы составляли единственную пищу новоархангельцев. Нужда заставила не пренебрегать ничем: ели орлов, ворон, каракатиц и вообще всякую всячину. Только больным скорбутом (цингой. — В.Ш.), царствовавшим, можно сказать, в заселении, давали пшено с патокою и пиво, сваренное из еловых шишек».

Но дело обстояло не так просто. Дело в том, что Российско-Американской компании было запрещено торговать с чужими государствами. Однако ситуация диктовала свои правила. Надо было плыть в Калифорнию и, несмотря на официальный запрет на торговлю с иностранцами, через миссионеров-контрабандистов обменять меха на продукты. И Резанов принимает решение, беря всю ответственность на себя.

Из записей Хвостова: «Я никому так не удивляюсь, как Николаю Петровичу, — однако и его терпение начинает останавливаться. До сих пор он был удивительно терпелив, но нынче, начиная чувствовать припадки цынготной болезни и боясь последовать образцу наших промышленников, которые ежедневно отправляются в Елисейские Поля (то есть умирают. — В.Ш.), намерился, спасая несчастную кучку людей, отправиться в Калифорнию, уповая достать хлеб от испанцев…»

Резанов известил Петербург о своем решении: «Нашелся я принужден… предпринять путешествие в Новую Калифорнию…»

«Мысль хороша, — писал об этом решении идти в Калифорнию командир «Юноны» лейтенант Хвостов, — но не очень приятна. Сегодня вряд ли и снимемся с якоря, забывая, что равноденствие на дворе, а нам надо идти к тропикам, где около этого времени стоят крепкие ветры».

25 февраля 1806 года «Юнону» снарядили в поход, а колонистам Резанов сказал на прощанье:

— Либо вернемся к весне с продовольствием, либо не вернемся вовсе!

Прибыв на стоящую на рейде «Юнону», камергер поинтересовался у Хвостова, когда тот думает поднять якорь.

— Вот дохлебаю пунш, и можем отчаливать! — невозмутимо отвечал Хвостов с удовольствием потягивая из стакана обжигающий напиток

* * *

Итак, «Юнона» взяла курс к берегам испанской Калифорнии. Рядом с Хвостовым на палубе и неразлучный Давыдов. Вместе они и делили между собой капитанские вахты.

Еще в XIX веке историк флота А. Соколов совершенно случайно нашел удивительное стихотворение Гаврилы Давыдова, наскоро начертанное им на странице с объявлением о продаже английских книг. Стихотворение это удивительное! Посвящено оно, разумеется, Хвостову, вернее, их отчаянному плаванию на «Юноне» в Калифорнию. В небольшом стихотворении есть все: и русская удаль, и морской профессионализм, и искрометный флотский юмор!

Хвостов во океанах,

Как будто тройками,

На ухарских Иванах,

Нас на «Юноне» мчит,

Чрез горы водяные,

Туманы, мглы густые,

Грот, фок в корню имея,

В пристяжке лисель не жалея.

Дерет — и пыль столбом летит,

Фок-мачту ломит, та трещит,

Грот-стеньга отказалась,

«Юнона» рассмеялась,

Другую с ростеров тащит.

И ночью ль, днем у ведьмы одне шутки,

Хвостов съякшался с ней,

Морочит всех людей,

Поставит в срок, кричит

Нам стеньги, мачты — дудки!

Смотри, Хвостов, «Юнонины» бока,

Чтоб не дали нам всем

За смелость тумака!

В конце марта 1806 года «Юнона» достигла залива Сан-Франциско. Сойдя на берег, Резанов в сопровождении Хвостова и Давыдова отправился с визитом к местному испанскому коменданту — дону Аргуэльо.

— Желаю встретиться с губернатором Калифорнии! — заявил он без обиняков. — Говорить же хочу с ним о взаимовыгодной торговле между российской и испанской коронами!

Внезапное появление в столь отдаленном крае важного русского вельможи вызвало у испанцев настоящий шок. Просьбу Резанова незамедлительно передали в столицу Калифорнии Монтерей. Мгновенно пришел и ответ: губернатор готов прибыть на встречу с камергером российского императора.

«Местные испанские власти, с недоверием встретившие непрошеных пришельцев с севера, — пишет американский писатель русского происхождения В. Петров, — очень быстро, однако, переменили свое мнение о них, потеплели, подружились, и все это в основном благодаря дипломатическим способностям, хорошим манерам и такту Резанова».

Калифорния — край благодатный. После аляскинских и сибирских холодов отдыхать здесь было одно удовольствие. Комендант дон Аргуэльо, как гостеприимный хозяин, развлекал гостей зваными ужинами и домашними балами. Здесь и состоялась знаменитая встреча шестнадцатилетней дочери коменданта Консепсии с сорокатрехлетним российским камергером. Каково было отношение к юной испанской красавице Хвостова с Давыдовым мы, наверное, уже никогда не узнаем. Ни тот, ни другой не оставили на сей счет ни единой строки в своих записках. Вполне может быть, что девушка могла понравиться романтичному и влюбчивому Давыдову, но куда было отставному мичману до столь многоопытного и прожженного сердцееда, как Резанов!

Тем временем из Монтерея прибыл губернатор. Ранг полномочного посла российского императора и

Предоставим слово одному из первых историков русской Америки П. Тихменеву: «Резанов, заметив в Консепсии независимость и честолюбие, старался внушить этой девице мысль об увлекательной жизни в столице России, роскоши императорского двора и прочем. Он довел ее до того, что желание сделаться женою русского камергера стало вскоре любимой ее мечтою. Первый намек со стороны Резанова о том, что от нее зависит осуществление ее видов, был достаточен для того, чтобы заставить ее действовать согласно его желаниям».

Как было дело на самом деле, мы, наверное, уже никогда в точности не узнаем. Была ли это великая взаимная любовь, о которой столь вдохновенно писал поэт, или же это была всего-навсего красивая легенда? Да так ли уж это сегодня и важно?

Честно говоря, в искренности чувств Резанова к Кончите у меня есть определенные сомнения. Дело в том, что буквально три месяца спустя в одном из своих писем из Сибири Резанов не без бахвальства пишет, что держит у себя двенадцатилетнюю наложницу-аборигенку. На влюбленного романтика не очень похоже.

Так или иначе, но Резанов сделал Консепсии предложение. Узнав об этом, родители калифорнийской красавицы пришли в ужас. Ревностные католики, они и представить себе не могли, что их дочь-католичка выйдет замуж за православного — схизматика. Но чего ни сделаешь ради любимой дочери! И комендант дон Аргуэльо после долгих сомнений все же дал свое согласие на брак. Тогда же в Рим ушло письмо, где Аргуэльо просил благословление папы на этот брак.

Помолвка состоялась в местном католическом храме. Резанов поклялся невесте, что непременно добьется в Петербурге разрешения на брак и вернется к ней…

— Согласна ли ты подождать еще два года? — спросил невесту Резанов.

В ответ Кончитта рассмеялась:

— О!.. Да хоть и двадцать раз по два года! Хоть всю жизнь!

С этого момента комендант уже сам всюду отстаивал интересы россиян и своего будущего зятя. В итоге всех интриг просимые для Аляски грузы были в конце концов доставлены в порт и погружены на «Юнону». Судно без промедления взяло курс на Аляску. Можно только предполагать, о чем думал Резанов, навсегда прощаясь со своей невестой…

И снова впереди океан. Сидя в каюте, Резанов писал совету директоров Русско-Американской компании в Петербург: «Мало-помалу можем пробираться далее к югу, к порту Сан-Франциско. В течение десяти лет до той степени можно усилиться, что и калифорнийский берег всегда иметь в таком виду, чтоб при малейшем стечении обстоятельств можно его было б включить в число российских принадлежностей. Гишпанцы весьма слабы в краю сем». Пройдет совсем немного времени, и на калифорнийском берегу действительно возникнет русское поселение — форт Росс — самая крайняя южная точка русского продвижения в Америке. Но сам Резанов до этих дней уже не доживет…

До отказа груженная продовольствием «Юнона» (4 600 пудов пшеницы, муки, ячменя, гороха, бобов, соли и сушеного мяса) возвратилась на Ситху в первых числах июня 1806 года.

В Ново-Архангельске приход «Юноны» встретили ликованием. За время отсутствия судна болезни и голод унесли жизни 17 промышленников и нескольких десятков индейцев.

Резанова промышленники встретили гимном Аляски, сочиненным Барановым:

Честию, славой сюда завлеченны,

Дружбою братской здесь соединенны,

Станем создавати, дальше занимати,

Русским полезен Америки край.

Здесь хоть дика кажется природа,

Кровожадна привычка народа,

Но выгоды важны, Отечеству нужны —

Сносными делают скуку и труд.

Привезенные из Калифорнии продукты продавали по самой низкой цене: четверть хлеба — по 3, бобы и горох — по 4, масло — по 8, сало говяжь — по 6 рублей ассигнациями за пуд, в то время как четверть хлеба (7 пудов 10 фунтов) до прихода «Юноны» стоила 34–35 рублей, а крупа — до 60 рублей.

Угроза голода для Аляски миновала.

* * *

К этому времени в Ново-Архангельске местные корабельные мастера Попов и Корюкин уже закончили постройку 40‐тонного одномачтового тендера. Капитаном его стал Гавриил Давыдов.

Пока «Юнона» ходила в Калифорнию, на Аляску обрушилась еще целая череда несчастий. Сильнейший шторм разбил шедший из Кадьяка бриг «Елисавета», тогда же погибло множество находившихся в океане промысловиков, а в довершение ко всему индейцы-колоши целиком вырезали Якутанское поселение. Поэтому едва «Юнона» бросила якорь на рейде Ситхи, как Хвостов и Давыдов оказались в центре скандала, когда местные начальники стали обвинять друг друга во всех случившихся бедах. Предоставим слово современнику этих событий: «Часто возникающие ссоры Хвостова и Давыдова, иногда ссоры их с Барановым и его помощником Кусковым, наконец, ссоры Хвостова с самим Резановым, продолжительны и жарки… Резанов впоследствии рассказывал, что Хвостов приколотил Кускова и угрожал стрелять ядрами по селению Российско-Американской компании в Ситхе, в котором находился Баранов; Хвостов обвинял Резанова в коварстве и дерзостях. Добрый Давыдов, забывая личные неприятности, вызывался «на коленях» просить примирения. Непрестанная деятельность, труды и огорчения в этой отдаленной и дикой стране, сильно потрясали пылкого Резанова, уже расстроенного неудачею его посольства в Японию и неприятностями первого кругосветного плавания; он начал ослабевать…»

Теперь камергеру было уже не до Калифорнии и затеянной еще ранее того экспедиции на Курилы. Однако Хвостов то и дело напоминал ему о Курильском походе:

— Льщусь будущими подвигами и не желаю ждать более! Нам ли, россиянам, пасовать перед трудностями! — говорил он камергеру.

Тот, уже больной, слабо отмахивался:

— Я в сем предприятии уже не участник, но ты, Коленька, поступай как знаешь. Хотя японцев выдворить из наших пределов все же следует непременно!

Резанов же тем временем засобирался в Петербург. Делать в этих краях ему, собственно говоря, более уже было нечего. С Японией дипломатических отношений ему установить не удалось, Аляску он проинспектировал и продовольствием обеспечил.

Покидая Аляску, Резанов оставил секретное предписание Баранову. В нем, в частности, говорилось: «Недостаток хлебных припасов подвергает людей болезням, голоду и самой смерти. Охотск не в силах снабдить Америку нужным количеством хлеба, следовательно, необходимость влечет к обширной торговле, которая из разных мест доставит источники. Произведенный мною опыт торговли в Калифорнии и согласие тамошних жителей поставили уже на вид надежные и неисчерпаемые источники, которые по возвращении моем постараюсь

Чем дольше Резанов оставался в Ново-Архангельске, тем большие сомнения в отношении планировавшейся им экспедиции его одолевали. Он слал в Петербург письма и отчеты, но ответа на них не получал.

При этом Резанов оставался верен себе. Его планы менялись столь же стремительно, как и его настроение. Только в течение одного дня (21 июля 1806 года) камергер трижды изменил план экспедиции!

Сначала он написал Хвостову, что решил вернуться в Петербург через Охотск, чтобы лично доложить об антияпонских акциях императору. Затем отдал лейтенанту распоряжение вооружить команды «Юноны» и «Авось» ружьями и снабдить патронами, но не уточнил, будут ли участвовать в экспедиции оба судна или только «Юнона». Затем в письме к Баранову начертал, что намерен лично возглавить экспедицию на Курильские острова, при этом в плавание отправится лишь «Юнона». И тут же в следующем письме, написанном буквально через несколько часов, известил Баранова, что прежде всего поплывет уже на Сахалин, а для «обласкания» тамошних айнов и организации обмена с ними намерен взять некоторое количество товаров.

24 июля, все еще находясь в Ново-Архангельске, Резанов меняет план экспедиции уже в четвертый раз, сообщая Хвостову и Давыдову, что в ней будут участвовать оба их судна.

Был конец июля, когда маленькая эскадра русских судов покинула берега Аляски. Впереди барахталась в волнах «Юнона» (флагманская). Следом то появлялся, то исчезал в разводьях пенных валов маленький «Авось».

Казалось бы, уже все больше корректив в действиях Хвостова с Давыдовым камергер вносить не будет! Но нет! 8 августа, ссылаясь на различие в скорости хода судов, он в очередной (уже в пятый!!!) раз переменил свой план, вручив Хвостову уже новую инструкцию. Согласно ей Давыдову на «Авось» теперь предписывалось следовать прямо на Сахалин, а Хвостову на «Юноне» — доставить его в Охотск. Из Охотска Резанов намеревался сухим путем отправиться в Петербург. Хвостов же, высадив камергера, должен был следовать на Сахалин и, соединившись там с Давыдовым, взять на себя командование карательной экспедицией, которую камергер (в той же инструкции!) объявил секретной. В ней же главной целью задуманной акции он велел считать не Сахалин, а именно Курильские острова. Последняя инструкция Резанова предусматривала не только «обозрение» Сахалина и Курил с их населением, но и уничтожение японских судов, захват продовольствия в японских складах и их последующее сожжение. При этом казармы, склады и лабазы Резанов велел сохранять «в целости впредь для удобнейшаго водворения». Планировал он и пленение «годных в работу и здоровых» японцев для последующей отправки их в Ново-Архангельск на работы, а «неспособным» дозволялось «отправиться на северную оконечность Матмая (остров Хоккайдо), сказав, чтоб Сахалин, как российское владение посещать иначе не отваживались, как приезжая для торга, к которому всегда россияне готовы будут…». Непонятно зачем, но Резанов потребовал от Хвостова поймать и привезти на Аляску «одного японского священнослужителя и все обнаруженные предметы культа». Плененных японцев рекомендовалось «не огорчать», айнов «стараться обласкать» и вести с ними обмен товарами, а истребляя японские суда, «всюду, сколько можно, сохранять человечество». Короче, призывая провести карательную экспедицию, хитрый Резанов оставлял для себя в инструкции лазейку на случай возможных осложнений. Мол, я взывал к человечности, а исполнители все сделали по-своему. Помимо этого Хвостову предписывалось что в случае противостояния ему «великого количества японских судов» считать осуществление данной инструкции невозможным.

На полпути к Сахалину суда разошлись. Давыдов, теперь уже в одиночестве, продолжил путь к сахалинской бухте Анива. «Юнона» же повернула на Охотск, чтобы доставить туда больного камергера.

Резанов опять вернулся к мысли отомстить японцам за срыв переговоров. Мечты Резанова предусматривали усиление России на границе с Японией, чтобы микадо и его ближайшие советники осознали необходимость установления дипломатических, в том числе и торговых, отношений с Россией. Для этого Резанов предполагал создать русскую колонию на Сахалине. Колонию с крепостями, вооруженными артиллерией, прямо напротив Матсмая — Хоккайдо. Кроме того, с помощью компанейских судов Резанов хотел парализовать торговую связь между островами, захватив в плен неповоротливые купеческие суденышки японцев, не способных отдаляться от берегов более чем на 3–4 мили. Все это должно было, по мнению камергера, вызвать ропот в народе и заставить согласиться самых упорных из министров на союз с Россией. В замыслах камергера был известный резон. Именно в это время японцы, пользуясь отсутствием у России на Дальнем Востоке военной силы, начали наглое завоевание принадлежащих ей Сахалина и Курильских островов. Основывая в укромных бухтах одну факторию за другой, они неуклонно продвигались все дальше на север.

Пригласив в один из дней к себе в каюту Хвостова, Резанов был с ним особенно приветлив:

— Господин лейтенант! Я знаю вас как человека решительного и предприимчивого. Плавая же с вами, убедился и в том, что превыше всего прочего вы ставите общую пользу. А потому решил я на будущий год произвесть решительную экспедицию, которая положит процветание этому краю. Готовы ли вы пожертвовать собою, если это потребуется, ради пользы Отечества?

Мало что поняв из туманного резановского монолога, Хвостов тем не менее не моргнув глазом ответил:

— Конечно, готов!

Потом все же поинтересовался:

— А в чем, собственно говоря, суть дела вами затеваемого?

— Об этом узнаете в свое время, но не сейчас! — заговорщицки взмахнул своими многочисленными перстнями Резанов.

Спустя некоторое время камергер вновь призвал к себе лейтенанта. Заговорщицки прикрыв дверь, он усадил его подле себя и вполголоса начал разговор:

— Вам надлежит в самое ближайшее время осмотреть шестнадцатый и восемнадцатый острова гряды Курильской. На первом, как известно, имеется вполне приличная гавань, а на втором — поселение Американской компании. Далее направитесь к острову Сахалин, чей берег недавно японцами вероломно захвачен. Там освободите от злодеев местных жителей айнов. Айнов одарите вещами и медалями, а на берегах сахалинских установите знаки границ державы Российской!

— Дело ясное! — кивнул камергеру Хвостов. — Я флага русского не опозорю! Все исполню, как должно, в точности!

Справедливости ради следует отметить, что еще во время своего шестимесячного «сидения» в Нагасаки Резанов не постеснялся напомнить личному представителю микадо, что «на север от Матсмая (Хоккайдо) все земли и воды принадлежат российскому императору и чтобы японцы не распространяли далее своих владений». Но сыны божественной Аматерасу были себе на уме. Доходили до Резанова слухи, что на Сахалине, в заливе Анива, они учредили свою факторию, а на остров Итуруп они переправили воинский гарнизон и срубили там все русские православные кресты…

Плавание от Ново-Архангельска до Охотска было нелегким. Попав в жестокий шторм, «Юнона»

Добравшись до Охотска, Резанов снова все поменял в своих воинственных планах. Поменял уже в шестой раз! При этом, съехав на берег, он забрал у Хвостова свою старую секретную инструкцию от 8 августа.

— Она вам более не нужна! Ждите новую! — сказал напоследок.

* * *

24 сентября 1806 года Резанов прислал на «Юнону» дополненную уже в Охотске инструкцию. При этом Резанов почему-то не пожелал встретиться лично с Хвостовым для разъяснения ему вновь придуманных положений, что было крайне важно и вполне логично. Он просто переслал новую инструкцию лейтенанту на судно с посыльным. А ведь изба, в которой квартировал камергер, находилась всего в полуверсте от места стоянки «Юноны»…

На самом деле Резанов вернул Хвостову старую инструкцию, но с новыми дополнениями, приписанными прямо под его подписью и печатью. Эти дополнения, написанные столь витиевато и двусмысленно, напрямую противоречили основным пунктам инструкции: «…Оказавшийся перелом в фок-мачте, противные ветра плаванию вашему препятствовавшие и самое позднее осеннее время обязывают вас теперь поспешить в Америку. Время, назначенное к соединению вашему с тендером в губе «Анива», пропущено. Желаемых успехов по окончании уже там рыбной ловли ныне быть не может, и притом, сообразуясь со всеми обстоятельствами, нахожу лучше всего, прежде предписанное оставя, следовать вам в Америку к подкреплении людьми порта Ново-Архангельска. Тендер «Авось» по предписанию и без того возвратиться должен. Но ежели ветры без потери времени допустят вас зайти еще в губу Анива, то старайтесь обласкать сахалинцев подарками и медалями и взглянете, в каком состоянии водворение на нем японцев находится. Довольно исполнение сего сделает вам чести, а более всего возвращение ваше в Америку, существенную пользу приносящее, должно быть главным и первым предметом вашего усердия. И так, подобным наставлением снабдите вы и тендер, буде с ним встретитесь. Впрочем, в плавании вашем могущие быть непредвиденные обстоятельства соглашать вы будете с пользами кампании, искусство ваше и опытность, конечно, извлекут лучшее к достижению исполнения сего предписания. Я, с моей стороны, крайне жалею, что здешний порт не способен к перемене вам мачты и что стечение обстоятельств обязало меня к перемене плана».

— Как может сугубо сухопутный человек судить о безнадежности мачты? Я докажу, что и без мачты могу все выполнить! — обиделся Хвостов, прочитав новую инструкцию. — И как поступать с японцами?

Из приписанных Резановым дополнений следовало, что Хвостову следовало побывать на Сахалине с чисто наблюдательскими целями. Просто поглядеть, как живут сахалинские айны и японцы, после чего уже вместе с Давыдовым вернуться на Аляску. Ни о каких-либо карательных действиях по изгнанию японцев с Сахалина и Курил, в приписке даже не упоминалось. Но как могли Хвостов с Давыдовым «обласкивать сахалинских айнов», когда на острове уже властвовали японцы?

И как ему надлежало быть со старым пунктом инструкции, который так и не был отменен: «Войти в губу Анива и, буде найдете японские суда, истребить их, людей, годных в работу и здоровых, взять с собою, а неспособных отобрать, позволить им отправиться на северную оконечность Матмая (Хоккайдо). В числе пленных стараться брать мастеровых и ремесленников. Что найдете в магазинах, как то: пшено, соль, товары и рыбу взять все с собою; буде же которые будут ею наполненными и одаль строения, таковых сжечь… Обязать на судне вашем всех подписать, чтобы никто не разглашал о намерении экспедиции сей и чтоб исполнение ея в совершенной тайне было…»

Когда Хвостов ознакомился с внесенными изменениями и дополнениями, то пришел в полное недуомение и поспешил лично объясниться с Резановым. Каково же было его недоумение и негодование, когда он узнал, что тот еще затемно спешно покинул Охотск.

— Может быть, господин камергер отправился просто погулять по окрестным сопкам? — вопросил Хвостов хозяина дома.

— Да нет! — мотанул тот кудлатой бородой. — Они-с, еще давеча собрали весь багаж и нынче затемно срочно поехали-с в Петербург!

Хвостов от ярости затопал ногами:

— Может, хоть записку какую мне оставили?

— Нет-с! Ни записок, ни приветов вам, господин лейтенант, их высокопревосходительство не передали!

Первым желанием Хвостова было броситься вдогонку за Резановым, догнать, взять за шиворот и вытрясти из негодяя всю душу. Но немного поостыв, лейтенант решил этого не делать. Во-первых, мордобой камергера только бы усугубил ситуацию, а, во-вторых, Резанов был не обязан все разьяснять ему лично. Формально камергер оставил очередную инструкцию с печатью и подписью, которую, он, Хвостов, теперь был обязан исполнять.

Выматерившись и пнув в сердцах подвернувшуюся под ноги хозяйскую собаку, Хвостов вернулся на «Юнону». Там заперся в своей каюте, поставил перед собой штоф водки, положил правленую-переправленную резановскую инструкцию и стал думать, как быть дальше.

Да, скоропалительный отъезд Резанова больше всего напоминал трусливое бегство. Скорее всего, все именно так и было. Понапридумав всего, что только мог вообразить его воспаленный ум, в самый последний момент он отчаянно испугался ответственности за то, что сам спланировал. Отсюда и бесконечные метания с изменением инструкций, и упорное нежелание лично нести ответственность за те политические последствия, которые должны были неминуемо последовать за организованным карательным рейдом. Так что трусливое бегство из Охотска от личного объяснения с Хвостовым было вполне закономерным финалом всей антияпонской затеи Резанова.

О тайне бегства Резанова, по-видимому, что-то знал тогдашний начальник Охотского порта Бухарин, но пока помалкивал. Его время еще не пришло…

Отныне вся тяжесть ответственности за проведение карательного рейда была возложена на лейтенанта Хвостова. А он, как известно, отступать не привык!

Таким образом, снимая с себя личную ответственность, за все возможные последствия, Резанов упорно подставлял обоих офицеров под удар. Поэтому иначе как подлостью его отношение к подчиненным назвать просто нельзя.

Да, приписка на полях была. Но эта приписка никак не отменяла всех старых положений инструкции, под которыми стояла личная подпись и печать Резанова. Получалось, что, выполняя основные пункты инструкции от 8 августа, Хвостов нарушал все дополнения от 24 сентября, а выполняя эти дополнения, нарушал основные положения инструкции.

В результате долгих раздумий Хвостов пришел к логическому выводу, что следует, прежде всего, исполнять основные положения инструкции, заверенные казенной печатью. Что касается дополнений, то он будет следовать им лишь по мере возможности.

— Долг мой велел мне превзойти все мечты и чаяния резановские! — многим позднее расскажет Хвостов о тогдашних мыслях своему дядюшке — адмиралу Шишкову.

При этом на словах Резанов все время твердо требовал от Хвостова и Давыдова атаковать японские поселения на Сахалине и Курилах и изгнать их оттуда.

Из дневника Хвостова:

«Пойдем, — говорил он (Резанов. — В.Ш.), — пощипать этих дураков (японцев. — В.Ш.), в отмщение за худой прием нашего посла в Японии. Вы, верно, захохочите, да

Историк пишет: «Призвав Хвостова и Давыдова на «великий подвиг», «великое дело», Резанов дал инструкции побывать на Курильских островах, открытых русскими еще раньше, а затем идти к острову Сахалин, пока действуют японские законы Токуганы, запрещающие японцам поселяться за пределами Японии. Названные земли к тому времени уже были открыты россиянами».

Глава четвертая

Вскоре верный офицерскому долгу лейтенант Хвостов уже вывел из Охотска свою «Юнону» в открытое море, чтобы исполнить пожелание покойного камергера и нанести удар по посягнувшим на российские границы японцам. Экспедиция, согласно оставленным Резановым указаниям, была объявлена секретной, а потому команда клялась хранить тайну, целуя крест.

В первых числах октября 1806 года бриг подошел к Сахалину и вошел в Анивскую бухту, где, согласно уговору, его должен был дожидаться тендер «Авось» мичмана Давыдова. Но Хвостова ждало разочарование: тендера в бухте не оказалось.

— Что ж, — пожал плечами Хвостов, — Мы остались в одиночестве, но это совершенно ничего не меняет! Мы исполним все, что нам было предначертано!

На следующий день часть экипажа высадилась на берег и посетила айнское селение, 8 октября Хвостов провозгласил Сахалин владением России. Вот как описывает эту церемонию сам командир «Юноны»: «В 8‐мь часов пополуночи отправились на двух судах я, лейтенант Карпинский и корабельный подмастерье Корекин к тому же селению. Подъезжая к берегу, подняли на шлюпке военный, а на баркасе купецкий флаги; добрые айны встретили суда уже в большем числе и присели на колени, когда мы вышли на берег, старались объяснить кое-какими словами, что мы русские и друзья их; я приказал на берегу поставить флагшток, на котором подняли оба флага, как военный, так и коммерческий. Показывая на судно, одарил всех платками и разными безделицами, на тоена или старшину селения надел лучший капот и медаль на владимирской ленте при троекратном из шести ружей выстреле, с судна на каждый залп ответственно из одной пушки. Здесь должно заметить, что ружейная стрельба не произвела на айнов ни малейшего страха, но когда увидели огонь и звук пушек, то ужаснулись и приклонили головы. Старшине при медали дал лист, на котором написано: «1806 года октября _ дня». Российский фрегат «Юнона» под начальством флота лейтенанта Хвостова в знак принятия острова Сахалина и жителей оного под всемилостивейшее покровительство российского императора Александра I, старшине селения, лежащего на восточной стороне губы Анива, пожалована серебряная медаль на владимирской ленте (на медали значилось: «Союзные России». — В.Ш.). Всякое другое приходящее судно, как российское, так и иностранное, просим старшину сего признавать за российского подданного».

После этого российские моряки разорили все найденные ими на берегу залива Анива японские магазины и фактории, захватили в плен четверых японцев. Находившиеся на японских складах товары были частично захвачены (всего на «Юнону» было погружено до 1000 пудов риса, до 100 пудов соли, а также невода, посуда, другие предметы), частично, по предложению Хвостова, разграблены. Затем все японские постройки и запасы строевого леса были сожжены. 16 октября «Юнона» покинула залив Анива.

Следующей целью была выбрана крепость Кусюнокотан в княжестве Мацумаэ (столица которого располагалась на острове Хоккайдо). Десант с «Юноны» был стремителен. Японцы почти не сопротивлялись, а сразу разбежались. Победители сожгли магазины да захватили в плен четырех самураев, у которых предусмотрительно отняли кривые ножики, чтоб не повспарывали себе животы. К дому местного владетеля Хвостов самолично прибил доску с надписью, закрепляющей российскую принадлежность селения.

Надпись гласила: «1806 года октября 12 дня, фрегат «Юнона». Поставлено в знак принятия острова Сахалина и жителей онаго под Всемилостивейшее покровительство российского императора Александра I. Российского флота лейтенант Хвостов».

Отошел, посмотрел, ладно ли получилось. Работой своей остался вполне доволен:

— Знай наших!

Пшено и другие припасы матросы раздали местным жителям — айнам. Айны встречали россиян на коленях.

— Если б не ваш приход, нас бы всех убили! — плакали они горько.

— Никого отныне не бойтесь! — объявил им лейтенант, заставив с колен подняться. — Отныне вы все под защитой Российской державы!

А затем был труднейший штормовой переход до Петропавловска. И как высшая награда за перенесенные испытания — стоящий в бухте тендер «Авось» и братские объятья Давыдова.

Как оказалось, мичман ждал «Юнону» в условленном месте, но ветром переломило фок-мачту, и пришлось идти чиниться в Петропавловск-Камчатский. Друзья в порту долго не задержались. Пополнили припасы провизии, воды — и в путь! На тот раз, посовещавшись, Хвостов с Давыдовым решили вновь идти к Сахалину, чтобы демонстрацией морской силы и решимости навсегда отбить у японцев охоту к захвату чужих территорий. Однако «великость открывшихся повреждений» да повальные болезни заставили мореплавателей отложить свой поход до следующей весны. Морскому министру Чичагову Хвостов доносил о своих ближайших планах так: «Вторичный поход на Сахалин принесет те пользы, что получим богатый приз и освободим островитян от тиранства Японии, к чему призывает нас долг, приняв единожды Сахалин под покровительство российского монарха».

За зиму Хвостов составил первое научное описание языка и быта айнов, которое до сих пор ценится учеными!

Едва же в начале мая 1807 года Авачинская губа очистилась ото льда, «Юнона» и «Авось» снова вышли в океан. Перед выходом отслужили молебен, и оба капитана просили Господа даровать им удачу и добрую погоду. Во время самого перехода Хвостов и Давыдов, как всегда, не теряли времени даром, а вели тщательную опись Курильской гряды. Штормов, к счастью, на этот раз не было. Зато крайне замедляли плавание непрерывные туманы. Но вот подошли к острову Итурупу. Для начала дали несколько залпов по крепостице Айбо. Потом высадили десант. Японцы разбегались столь стремительно, что поймать успели лишь несколько самых непрытких. Найденные припасы рыбы и соли раздали айнам. Захваченную бухту романтичный Давыдов нанес на карту как Доброе Начало.

Затем оба судна обошли остров с другой стороны, а там уже не фактория выстроена, а целая крепость. Теперь уже пушечным огнем наших встретили японцы.

— Кажется, дело обещает быть жарким! — спрыгнул в шлюпку, довольный возможностью подраться, Хвостов. — Отваливай!

Вскоре на берегу вовсю кипел рукопашный бой. Японцы пытались контратаковать, но матросы дружно приняли их в штыки, часть перебили, а остальных рассеяли.

Коренастый рулевой с «Авось», еще не остыв от схватки, делился своими впечатлениями с дружками:

— Бегу, значитца,

Разогнав японцев, Хвостов с матросами сожгли все стоявшие на берегу магазины. Крепость, однако, захватить не удалось — кончился порох. Пришлось возвращаться на суда.

На следующее утро десант был свезен снова. На этот раз впереди всех шли с обнаженными шпагами оба друга. Лейтенант и мичман словно соревновались друг с другом в храбрости. Не выдержав напора, японцы бежали вновь. В распахнутые настежь крепостные ворота моряки вступили, гордо печатая шаг. Трофеи им достались немалые: единороги и пищали, мортиры и ружья. Склады ломились от продуктов и товаров.

— Надолго, видать, обосноваться хотели! — мрачно констатировал Хвостов, меж рисовых завалов вышагивая.

Вечером загрузили припасы на суда. Не обошлось без неприятностей. В захваченной крепости матросы нашли несколько бочек с водкой саке, и тут же изрядно перепились, празднуя легкую победу. На радостях несколько человек отправились в гости к айнам, но вместо айнов напоролись на сидевших в засаде японцев. Обратно вернулись лишь двое…

Предав огню крепость и факторию, суда вышли в океан.

Отметим, что трофейные пушки (две португальского литья, одна — японского) были впоследствии доставлены в Петербург и до сего дня сохраняются в Артиллерийском музее…

Так, обследуя остров за островом и разоряя разбойничьи японские гнезда, Хвостов и Давыдов продвигались все дальше и дальше к югу. Известия же о их победоносном походе распространялись по островам столь стремительно, что при виде на горизонте парусов японцы уже сами запаливали свои укрепления и разбегались.

Время от времени удавалось перехватить и японские суда. Первым в одной из укромных бухт попался большой японский транспорт, доверху груженный пшеном и солью. Отпустив на берег насмерть перепуганную команду, судно сожгли. Вскоре та же участь постигла еще три судна Страны восходящего солнца, что безнаказанно плавали у российских берегов, грабя местное население.

— Теперь уж раскосые надолго запомнят наш стяг Андреевский, за которым не только сила, но и справедливость! — с гордостью объявил своей команде Давыдов, когда оба судна повернули свои форштевни на Охотск.

Вот как описывает этот подвиг Андрей Вознесенский в поэме «Авось»:

В бой, Давыдов и Хвостов!

Улетели. Рапорт:

«Пять восточных островов

Ваши, император!»

Как стало известно позднее, блистательный рейд Хвостова с Давыдовым произвел на японцев огромное впечатление. Японская экспансия на север была надолго приостановлена. И как знать, кому бы принадлежали ныне Сахалин с Курильской грядой, если б не Хвостов с Давыдовым! Увы, все это стало понятным лишь спустя века. А пока героев ждали новые непростые испытания.

Лейтенант с мичманом рассчитывали в Охотске на торжественную встречу, как-никак победители, но вышло все совсем иначе.

…В те дни посреди Великого сибирского тракта где-то под Красноярском умирал камергер Резанов. Уже в агонии, он внезапно приподнялся на локтях и закричал из последних сил:

— Слон! Слон! Слон!

Это были его последние слова. Что они значили, не понял никто. Быть может, слон почудился камергеру перед смертью, быть может, как считали некоторые, он пытался сказать «сон», но костенеющий язык уже не слушался своего хозяина. О противоречивой личности Резанова спустя полторы сотни лет скажет поэт:

Он мечтал, закусив удила,

Свесть Америку и Россию,

Но затея не удалась!

За попытку — спасибо!

Уже после смерти Резанова императору Александру будет доставлено его неотправленное письмо: «Усиля американские заведения и выстроя суда, можем и японцев принудить к открытию торга, которого народ весьма сильно желает у них. Я не думаю, чтоб Ваше Величество вменили мне в преступление, когда, имев теперь достойных сотрудников, каковы Хвостов и Давыдов, с помощью которых, выстроя суда, пущусь на будущий год к берегам японским разорить на Матсмае селение их, вытеснить их из Сахалина и разнести по берегам страх, дабы, отняв между тем рыбные промыслы и лиша до 20 000 человек пропитания, тем скорее принудить их к открытию с нами торга, к которому они обязаны будут. А между тем услышал я, что они и на Урупе осмелились уже учредить факторию. Воля Ваша, Всемилостивейший Государь, со мною, накажите меня как преступника, что не сождав повеления приступаю я к делу; но меня еще совесть более упрекать будет, ежели пропущу я понапрасну время и не пожертвую славе Твоей, а особливо, когда вижу, что могу споспешествовать исполнению великих Вашего Императорского Величества намерений».

…Через много лет, в 1847 году, Калифорнию посетил директор Гудзон-Бейской компании Джордж Симсон, он-то и сообщил дочери коменданта форта Сан-Франциско Кончите де Аргуельо достоверные сведения о Резанове. Симсон рассказал, что на пути в Америку побывал в Красноярске и посетил могилу Резанова. После этого Кончита примет монашеский постриг.

* * *

Дело в том, что к моменту возвращения «Юноны» и «Авось» слухи об успехах прошлогоднего похода Хвостова уже разнеслись по всей Сибири. Особенно взволновали они охотского начальника — капитана 2‐го ранга Бухарина, известного своим гнусным характером и чудовищной жадностью.

— Ишь, как в воде низко сидят! Небось все трюма полны золотом да серебром в Иапонии награбленным! — завистливо шипел он, оглядывая входящие в бухту суда.

Едва же завели швартовы, как Хвостов с Давыдовым были вызваны в комендантский дом. Едва вошли, как навались на них дюжие молодцы, разом скрутили руки, ноги. Пытались было офицеры отбиться, да куда там! Намяли бока и в подвал кинули. А назавтра поволокли на допрос к Бухарину. Кавторанг встретил их отборной матерщиной, в лицо слюной брызгая:

— Почему сия диверсия исполнена без моего ведома?! Я тут государем главнейшим поставлен повелевать!

— А что ты за гусь такой, чтоб я тебе докладные чинил? — разлепил Хвостов разбитые в кровь губы. — Над нами один воевода в краях здешних был поставлен — его высокопревосходительство камергер Резанов. Он и приказы нам давал!

— А, кроме того, велено было Резановым все чинить нам в полнейшей тайне, — дополнил друга Давыдов, — на то и бумага у нас гербовая имеется!

— Плевать я хотел на бумагу вашу, да и на камергера, коего след давным-давно простыл! — вновь возвысил голос Бухарин. — Скажите мне лучше, куда золото награбленное подевали?

Несмотря на всю трагичность ситуации, пленники рассмеялись:

— Ну ты даешь, Бухарин! Так вот что тебе от нас надо! Однако запомни, что мы не какие-нибудь разбойники барбантские, а офицеры российские, а

— В холодную обоих! — взревел Бухарин, ботфортами топая. — Я вас выведу на чистую воду, а богатства ваши сыщу и отниму!

Из воспоминаний мичмана Давыдова: «18 октября 1807 года. Когда я взошел к капитану Бухарину, он, призвав караульного унтер-офицера, велел арестовать меня. Ни мне, ни лейтенанту Хвостову не позволялось выходить из дому и даже видеть лицо какого-нибудь смертного… Лейтенант Хвостов впал в опасную горячку. Вот картина моего состояния! Вот награда, если не услуг, то, по крайней мере, желания оказать оные. При сравнении прошедшей моей жизни и настоящей сердце обливается кровью, и оскорбленная столь жестоким образом честь заставляет проклинать виновника и самую жизнь».

Затем учинено было следствие, начались допросы с побоями. «Юнону» с «Авосем» разоружили. Матросов тоже всех под арест посадили. Звеня кандалами, они ругались промеж себя:

— Мы на море-окияне за дела державные живота своего не жалели, а здесь острог с дыбой! Ах, жизнь наша клятая!

Бухарин меж тем твердил, как одержимый, одно и то же:

— Коль богатства на судах нет, значит, золото, награбленное они на островах в кладах закопали да знаком особым для памяти пометили! Всех допрашивать с усердием!

— Дыбу аль огонь? — подобострастно испрашивал топтавшийся подле мастер дел пытошных, бывший душегуб, забранный Бухариным в свое время с работ каторжных.

— И то и другое! — ярился Бухарин. — Языки только не рви, тогда уж точно ничего не вызнаем!

— Дозволено ли мне будет офицеров-то пытать? Дворяне, чай! — вопросительно глянул на своего благодетеля палач.

— Что я велю, все дозволено! — кивнул ему Бухарин. — Начинай тотчас же!

И пошли кости трещать! Однако, как ни старался палач из душегубов, как ни злился Бухарин, Хвостов с Давыдовым молчали, как каменные. Так же стойко держались и остальные. Под огнем начали говорить лишь штурмана Ильин с Федоровым, но и их показания полностью совпадали со шканечными записями.

Состряпанное Бухариным дело рассыпалось на глазах, но тот все продолжал упорствовать. Когда ж его спрашивали, почему он считает, что золото закопано на острове, то капитан 2‐го ранга на полном серьезе отвечал:

— Так всегда разбойники поступают, я про то в книжке читал!

Выпускать Хвостова с Давыдовым Бухарин уже боялся. Штурмана с матросами — эти не в счет, а от лейтенанта с мичманом, которые в столице всем известны, уже ничего не скроешь. За клевету и утеснения им учиненные можно не только должностью поплатиться. А потому решил Бухарин офицеров из острога живыми не выпускать. Мертвые молчат крепко!

Два месяца отсидели в охотском остроге Хвостов с Давыдовым, обросли бородами и завшивели вконец. Наконец Хвостов объявил другу:

— Вот что, Гаврюша, сдается мне, что живыми нас отсюда Бухарин не выпустит, а потому, пока еще есть силы, надо в побег кидаться!

Сказано — сделано! Офицеров в Охотске уважали. Удаль и храбрость всегда привлекают к себе. В условленное ночное время засовы темницы отворились. Чтобы отвести подозрение от помогавших им стражников, Хвостов тут же наскоро написал на клочке бумаги записку, что последние были усыплены опием. Верные матросы снабдили беглецов сухарями, одеждой, ружьями. А потом, не теряя ни минуты, в тайгу.

Историк пишет: «Горожане снабдили беглецов одеждой, обувью, сухарями и двумя ружьями. С такой убогой экипировкой им, истощенным длительным бесчеловечным заточением, предстояло пройти до Якутска — ближайшего населенного пункта — около 700 километров. Поразительно, но они проделали этот путь зимой, по горным кряжам, нехоженым лесам и болотам (надо было запутать следы), то впадая в отчаяние, то вновь обретая волю к жизни. Последняя оказалась сильней».

Если бы в своей жизни наши герои ничего более не совершили, кроме этого небывалого в истории Охотска побега, то и тогда их имена были бы достойны памяти! Ведь от Охотска до Якутска почти семьсот верст. И это по зимней тайге, по бездорожью, преследуемые погоней! Можно только представить, чего стоил друзьям этот отчаянный бросок навстречу свободе. Не раз они были на волосок от смерти, но воля к жизни все же всякий раз оказывалась сильней. Вот и Якутск. Но избавления беглецы здесь не нашли. Уже извещенный Бухариным местный начальник тотчас арестовал изможденных офицеров. Бить их здесь, правда, уже не били, а, бросив в арестантскую кибитку, повезли дальше в Иркутск, к сибирскому губернатору Пестелю (отцу декабриста) для окончательного разбирательства. В Иркутске начались новые допросы, что да как, заставили писать и бумаги объяснительные. Неизвестно, чем бы все кончилось, но неожиданно пришло письмо от морского министра Чичагова следовать обоим в столицу и препятствий в том никому не чинить. Наконец-то смогли Хвостов с Давыдовым отдышаться и отправиться в новый неблизкий путь. Чем-то встретит их Санкт-Петербург, что ждет их там? Об этом они могли пока только гадать.

Глава пятая

Лейтенанта Хвостова и мичмана Давыдова привезли в Санкт-Петербург в мае 1808 года. Позади остались почти четыре года странствий и плаваний. Нынешняя встреча разительно отличалась от той, какая была оказана покорителям Великого океана в первый раз. Тогда офицеров буквально носили на руках, теперь до них никому не было никакого дела. Россия только что пережила шок и позор Тильзита, и дела восточные никого ныне в столице не волновали.

Впрочем, через некоторое время после приезда Хвостова с Давыдовым все же вызвал к себе министр коммерции Румянцев. Выслушав рассказ, все деяния оправдал, заметив, однако, что все недоразумения проистекли в их деле от того, что «Они находились в невозможности объяснить противоречий в данных им предписаниях».

После возвращения с Дальнего Востока моряки оказались между Сциллой и Харибдой, между двумя государственными ведомствами. Министром коммерции графом Румянцевым Хвостов и Давыдов были оправданы в их действиях, которые произошли «более от того, что они находились в невозможности объяснить противоречия в данных им предписаниях». И, согласно такому представлению, морской министр Чичагов думал иначе.

Император Александр отнесся к Хвостову с Давыдовым вполне благосклонно и, бумаги их мельком глянув, сказал:

— Дела японского сим бравым офицерам в вину не ставить!

Казалось бы, теперь-то все должно было быть в полном порядке, да не тут-то было! Жалобы Хвостова с Давыдовым на жестокое обращение с ними начальника Охотского порта капитана 2‐го ранга Бухарина легли на стол к адмиралу Фондезину. Известный казнокрад и трус, снятый с должности за позорное поведение во время знаменитого Гогландского сражения (в котором отличился Хвостов!), он ныне прекрасно чувствовал себя в высоком кабинете. Почему Фондезин столь яростно обрушился на наших героев, непонятно. Вполне возможно, что, будучи большим взяточником (за что в свое время даже привлекался к суду!), он имел какие-то подарки от Бухарина, благо пушнины в тех краях всегда хватало. А

— Как я понимаю бедного Бухарина! — восклицал адмирал, тряся толстыми брылями своих щек. — О, как я его понимаю! Этим проходимцам палец в рот не клади — откусят вместе со всей рукой!

По его приказу кинулись искать жалобщиков, то ли для ареста, то ли для дорасследования, а их уже в столице и след простыл.

— Сбежали, такие-разэтакие! — разозлился Фондезин. — Подать их в сыск!

13 ноября 1808 года Фондезин внес предложение «предать лейтенанта Хвостова и мичмана Давыдова военному суду». Но адмирала быстро поправили:

— Ежели есть высочайшее повеление дела в вину не ставить, какой может быть суд?

Впрочем, Хвостову с Давыдовым тут же намекнули, что в столице их нахождение не слишком желательно.

Пока друзья обретались на краю мира, в Европе снова началась череда войн. В очередной раз принялись выяснять отношения и Россия со Швецией. Решали, кому обладать Финляндией. В августе 1808 года одиннадцатитысячный корпус генерала Каменского перешел в наступление и в целой серии сражений (при Куортане, при Салми и при Оровайсе) нанес поражение главным силам шведов. Попытки шведского флота высадить десанты в районе Або были отражены отрядом генерала Петра Багратиона.

* * *

Как бы дальше сложилась судьба наших героев, неизвестно. Но о присутствии двух знаменитостей в столице случайно узнал командующий финлянской армией граф Буксгевден, который вел тогда тяжелые бои со шведами в заснеженных лесах Карелии и попросил отдать храбрецов ему:

— Мне такие сорвиголовы сейчас вот как нужны!

В министерстве лейтенанту с мичманом сказали так:

— Ну, а коли вы такие храбрецы, то самое вам время показать себя в драке со шведом!

— Да и покажем! — пожали плечами Хвостов с Давыдовым. — Экая невидаль — снова подраться!

— Тогда вот вам предписания и отправляйтесь на озерную флотилию к капитану 1‐го ранга Селиванову!

Оба начальствовали канонерскими лодками да дрались так, что шведы издали, завидев их вымпела, тут же поворачивали восвояси. Канонерки свои звали по старинке «Юнона» да «Авось», в память о делах своих тихоокеанских. В одной из схваток Хвостов был серьезно ранен, но не покинул палубы своей канонерки, пока враг не был повержен. В другой раз отряд из полутора десятка лодок под началом Хвостова случайно наткнулся на троекратно превосходившие шведские силы.

— Что делать будем? — спросил друга верный Давыдов.

— Известно, что! — усмехнулся тот. — Только вперед!

Друзья участвовали в сражении 6 сентября при Пальво и 19 сентября в не менее яростном сражении у острова Тавсало. В обоих случаях Хвостов командовал авангардами, оказывая редкую расторопность, искусство в распоряжениях и неустрашимость, поражал он превосходного числом неприятеля, и в обоих случаях рядом с ним неизменно находился Давыдов.

О Давыдове в представлении на награждение значится: «проявлял отличное мужество и был весьма похваляем».

Услышав начавшуюся перестрелку между нашей и шведской флотилиями у острова Тавсало и зная о многократном перевесе шведов, Буксгевден расстроился:

— Шведы превосходят нас по всем статьям, вряд ли кто спасется!

Когда же к нему примчался с донесением об одержанной победе Хвостов, то генерал даже потерял дар речи. Радость его была так велика, что он, проходя мимо гауптвахты, отдавшей ему честь, сказал: «Не мне, не мне, а победителю!» — И указал на Хвостова.

Из хроники сражения: «…Гребная флотилия под командованием капитана 1‐го ранга Селиванова, состоящая из 24 судов, направила путь свой к острову Вартсалана на защиту правого фланга. В 11 часов утра (17‐го числа) авангард наш, состоящий из 6 лодок под командою Давыдова и Кременчугского мушкетерского полка майора Винклера, приближаясь к южной оконечности острова Судсало, обложенного множеством шхер, получил через крейсеров своих извещение, что неприятель более нежели с 46 канонерскими лодками и 6 галерами, пользуясь попутным довольно сильным ветром, идет на всех парусах прямо против направления нашей флотилии.

Дабы удержать стремление неприятеля и не дать ему выйти из-за мыса на плес, могущий доставить ему наилучший ордер для баталии, авангард наш расположился около небольшого острова и в проливе оного. Шведы немедленно открыли огонь ядрами.

Лейтенант Хвостов и полковник Пшеницкой, командовавшие отделением флотилии, долженствующим по диспозиции подкреплять авангард, тотчас построя линию, пошли вперед и, примкнув к левому флангу авангарда, решились не выпускать неприятеля из узкого прохода, дабы сим не дать ему обойти наши фланги. В сем намерении суда наши пошли вперед и, выдержав неприятельский огонь, сблизились на картечную дистанцию, не делая ни одного выстрела. Спокойное и мужественное сие движение остановило быстроту неприятеля. Произведенная потом канонада, несмотря что суда его шли под ветром и что весь дым обращался против наших судов, расстроила его намерение, принудив стать в позицию оборонительную.

В 3 часа все наши суда были уже в деле под картечными выстрелами. Безумолкная канонада превосходила возможность описать. Невероятная твердость духа войск наших и героическое стремление к победе начальников отделений поставили неприятелю, при всем его превосходстве, повсюду непреодолимость, и каждое усилие расстроить нашу линию было мгновенно изпровергаемо.

В 4 часа две неприятельские лодки на правом и левом фланге взорваны посредством бранскугелей на воздух. Ободренные сим храбрые войска наши, закричав «ура», всею линией пошли вперед, причем в глазах всей флотилии еще 6 неприятельских судов были потоплены.

Неприятель в замену оных выдвинул 6 галер. В 7 часов капитан 1‐го ранга Селиванов, объезжая все отделение, узнал, что остается немного зарядов и что некоторые лодки, имея пробоины, не могут уже держаться. Он приказал лейтенанту Хвостову отойти и соединиться со вторым отделением, дабы сформировать одну линию.

Неприятель, пользуясь сим случаем, пустился на всех веслах в атаку… суда наши, выждав неприятельское нападение, подвинулись также вперед и, сделав удар, затопили еще две лодки… Наступившая темнота ночи прервала сражение… Потеря наша состоит убитыми нижних чинов 45 человек, ранеными Кременчугского полка капитан Чедаев и нижних чинов 68.

…Капитан 1‐го ранга Селиванов, отзываясь Главнокомандующему с особенной признательностью о мужестве всего отряда, превосходно свидетельствует о лейтенанте Хвостове, который оказал пример невероятной неустрашимости. Пренебрегая сыплящимся градом картечи и не взирая, что четыре шлюпки под ним были потоплены и из 6 гребцов остался только один, он шел вперед и поражал неприятеля, а равным образом и сухопутные начальники отзывались Главнокомандующему о его мужестве. Все нижние чины его превозносят и вообще, где он только появлялся, храбрость оживотворялась. Лейтенант Мякинин, заслуживший предпочтение и оказавший превосходную храбрость в первых сражениях, оправдывает сие о нем мнение при всяком случае. Полковники Горбунов и Пшеницкой распоряжение и примером своим заслужили по всей справедливости имя неустрашимых, а равно заслужили внимание лейтенанты Давыдов, Тутыгин

После сражения при Тавсало Буксгевден отправился на берег, осмотрел поврежденные лодки. Подойдя к матросам, спросил:

— Кто главный герой победы?

— Лейтенант Хвостов! — в один голос ответили матросы.

— Это не моряки, а сущие черти! — восторгался подвигами друзей генерал Буксгевден. — Их надо сдерживать, а то они мне всех шведов в раз перетопят! С кем же я тогда воевать стану?

Особенно же был доволен «аляскинскими» офицерами командующий морскими силами на военном театре контр-адмирал Мясоедов.

— Этим ребятам только прикажи, так они и полмира перевернут! — расхваливал он их. — Одно слово — орлы!

Биограф наших героев пишет: «Четыре раза ядра и картечь топили лодки, каждый раз погружая его (Хвостова. — В.Ш.) в воду, и четыре раза возникал он из глубины моря, не теряя немало присутствия духа, повсюду разъезжая впереди, распоряжался, ободряя людей и повелевая следовать за собою. Когда одна лодка была под ним разбита и он, вытащенный из воды, сел на другую, тогда первое его слово было «вперед», и когда ударившее в нос второй лодки ядро сделало пробоину и убило нескольких человек, команда пришла в смятение. Видя, что лодку заливает, он снял мундир и заткнул пробоину, крича: «Ребята, греби вперед!» Не правда ли, более чем красноречивое признание заслуг?»

В последнем бою Давыдов был ранен в ногу. Состояние Хвостова было весьма тяжелым. Хотя он и не был ранен, но сказались все перенесенные за долгие годы лишения. Видя это, Буксгевден забрал Хвостова к себе на яхту для восстановления здоровья и поручил его своему врачу.

Из письма командующего корпусом генерала Буксгевдена: «Все нижние чины его (Хвостова. — В.Ш.) превозносят и вообще, где он только появлялся, храбрость ожитворялась».

Очень высоко о профессионализме и храбрости Хвостова и Давыдова отзывался и вице-адмирал Мясоедов, под командой которого они потом находились.

После окончания войны в следующую зиму командующий граф Буксгевден, причислил их в виде награды к своей свите и возвратил в Петербург. Оба были представлены к наградам: Хвостов — к ордену Святого Георгия 4‐й степени, а Давыдов — Святого Владимира 4‐й степени.

Казалось бы, что здесь наконец-то должны была восторжествовать справедливость, но вновь вмешалось провидение! К императору Александру бумагу о награждении принесли одновременно с прошением Фондезина об аресте офицеров. Подумав немного над обеими бумагами, император начертал: «Неполучение награждения в Финляндии послужит сим офицерам в наказание за своевольства противу японцев». Так наказание за одну победу во славу Отечества было компенсировано другой победой.

— За что же мы несем крест свой тяжкий, когда ни в чем не виноваты? — обиделся было Давыдов, когда узнал о царском решении.

— Ладно, Гаврила, — обнял его Хвостов, — Чего тут правду искать! И на что они нам, эти ордена?

Осенью финляндские озера замерзли, и боевые действия на них прекратились. Пользуясь передышкой, друзья выправили себе небольшой отпуск и отправились в Петербург отдохнуть и навестить родных. Но праздно время друзья не проводили. Давыдов, по настоянию адмирала Шишкова, берется за описание путешествия. Очевидно, свою лепту должен был внести и племянник Шишкова, Николай Хвостов, но пока дело обстоит именно так. Тем временем Шишков готовит к печати первую книгу «Двукратного путешествия в Америку морских офицеров Хвостова и Давыдова, писанного сим последним». Разумеется, ему деятельно помогает Хвостов.

Сам же Давыдов спешно дописывает второй том с описанием острова Кадьяк и жителей оного, языка айнов, их нравов, обычаев и готовит материалы для описания второго путешествия в Америку.

4 октября 1809 года Хвостов и Давыдов были в гостях у старого своего друга — личного врача Резанова натуралиста и естествоиспытателя Григория Ивановича Лангсдорфа (будущего академика) на Васильевском острове. Доктор, он же известный ученый, натуралист, а позже и российский дипломат, принимал еще одного дорогого гостя из Америки — бывшего хозяина «Юноны» и давнего приятеля Хвостова и Давыдова, Джона Вульфа. На следующий день тот уезжал в Кронштадт, где стояло его судно, которое должно было уйти в Америку. Что касается Лангсдорфа, то он в это врем заканчивал работу над своим трудом о кругосветном путешествии «Замечания о путешествии вокруг света в 1803–1807 гг.» (книга была издана в 1812 году на немецком языке), так что Давыдову и Хвостову было о чем переговорить и с хозяином, и с его гостем. За разговорами и воспоминаниями подзадержались. Думается, не обошлось и без хорошей выпивки. Возвращались поздно… Друзья подошли к разведенному Исаакиевскому мосту. Разве это преграда для отважных морских офицеров? Под мостом как раз проходила барка. Хмель ли, всегдашняя ли удаль явились тому виной, но им показалось, что не составит труда соскочить на судно, а с него — на другую половину моста… Больше Хвостова и Давыдова никто не видел.

Николаю Хвостову шел тогда 33 год, а Гавриилу Давыдову всего 26! Сколько они могли бы еще сделать для Отчества, увы, не пришлось…

Из воспоминаний Ф.В. Булгарина: «Вдруг оба они пропали без вести, а как в это же время американский купеческий бриг прошел без осмотра, при сильном ветре, мимо брандвахты, за Кронштадтом, и не заявил бумаг, то многие, зная беспокойный дух Хвостова и Давыдова, полагали, что они, по страсти к приключениям, ушли в Америку. Это казалось тем более вероятным, что шкипер американского брига был приятель Хвостова и Давыдова, оказавших ему услугу в Ситхе. Наряжена была комиссия для исследования дела, но она ничего не открыла.

* * *

Два года прошли в неизвестности о судьбе наших храбрых моряков, а на третий год прибыл в Петербург тот же самый американский шкипер. Он объяснил дело. За день до отъезда его из Петербурга в Кронштадт Хвостов и Давыдов обедали у него, на Васильевском острове. Они пропировали долго за полночь, и возвращались, когда уже начали разводить Исаакиевский мост. Только один плашкоут был выдвинуть наполовину. — «Воротимся!» — сказал американский шкипер, провожавший их. — «Русские не отступают!» — возразил Хвостов: «Вперед! Ура!» Хвостов и Давыдов хотели перепрыгнуть через пространство, казавшееся небольшим в темноте, упали в воду — и поминай, как звали! Опасаясь задержки, шкипер тогда промолчал, а люди, разводившие мост, также боялись ответственности, и несчастный случай остался тайной. Замечательно, что тел не выброшено нигде на берег».

В одном из исторических изысканий я встретил намек, что якобы в воду упал с моста Давыдов, а Хвостов бросился вслед за ним, чтобы попытаться спасти друга. Это вполне реально, так как у Давыдова имелось легкое ранение ноги, и, прыгая с моста на барку или с барки на мост, он вполне мог недопрыгнуть. Впрочем, никаких доказательств этому нет.

Многие, зная беспокойный дух Хвостова и Давыдова, долго считали, что герои не погибли столь нелепо, а, учитывая их страсть к приключениям, вместе с Вульфом отправились в Америку. Насколько далеко может зайти фантазия, свидетельствует и такое предположение:

К версии бегства в Америку наиболее был причастен Фаддей Булгарин, названные выше воспоминания которого полны домыслов и непроверенных фактов. В своих бойких воспоминаниях он представил Хвостова и Давыдова как лихих героев молодечества и удальства, видевших все наслаждения в жизни в том, чтобы «играть жизнию». Однако на самом деле фактически обвинив наших героев в дезертирстве, ведь они состояли в рядах действующей армии и находились всего лишь в зимнем отпуске! Позиция Буларина вызвала гневную отповедь флотских офицеров, хорошо знавших Хвостова и Давыдова.

Адмирал Петр Иванович Рикорд написал в газету «Северная пчела» свое возражение Булгарину, заметив, что рассказ Булгарина «об упомянутых лицах не вполне верен». Рикорд закончил письмо словами: «Покорнейше прошу вас, милостивый государь, в вашем прении впредь для защиты вашей не употреблять моего имени». Булгарин издавал «Северную пчелу» и полемизировал с издателем «Литературной газеты» Полевым, критически оценивая его «Воспоминания». Словом, Рикорд защищал честь морских офицеров достойно.

Необыкновенная судьба морских офицеров Хвостова и Давыдова привлекла внимание и великого Державина. Гаврила Романович пишет свое стихотворение «В память Давыдова и Хвостова». В 1832 году Николай Полевой в своем журнале «Московский телеграф» напечатал статью «Сочинения Державина», в которой не обошел и это стихотворение. «Все великое и прекрасное увлекало Державина. Так, например, он почтил стихами память Хвостова и Давыдова, юных героев, погибших несчастно, и, как юный певец, оживляется всякою славою отечества до самой своей кончины».

В своей оде Державин просит Музу склонить свою память и воспеть память героев, вдыхавших российский дух, героев, от которых ждали новых громких подвигов в будущем. Все основные этапы жизни были схвачены в едином сюжете «колесницы счастья», и завершалось стихотворение философскими размышлениями о смысле человеческого бытия:

Вдыхавшая героям

Российским к славе дух,

Склони днесь к струнам томным,

О Муза! Их твоим

И юных двух отважных

Сподвижников оплачь,

Что сквозь стихиев грозных

И океанских бездн

Свирепых и бездонных,

Колумбу подражая,

Два раз Титана вслед

Пошли к противуножным.

Меж гор лазурных, льдистых,

Носящихся в волнах,

И в ночь, под влагой звездной,

По рейнам, парусам

Блестящей, — солнца тропы

Преплыв сквозь мраз и жар,

Они, как воскрыленны

Два орлия птенца,

Пущенные Зевесом,

Чтоб, облетев вселенну,

Узнать ея среду, —

Три удивили света.

…………………………

Хвостов! Давыдов! Будьте

Ввек славными и вы.

Меж нами ваша память,

Как гул, не пройдет вмиг.

Хоть роком своенравным

Вы сесть и не могли

На колесницу счастья;

Но ваших похождений звук,

Дух Куков и Нельсонов

И ум Невтона звездна,

Как Александров век,

Не позабудут Россы.

Вот так, на уровне героев морских плаваний и сражений, на уровне звездных открытий Ньютона и всего «Александрова века» ценит простых русских лейтенантов-мореходов наш Державин! Вот это ода так ода — не царям, не владыкам, а отважным и грешным мореходам!

После гибели Хвостова и Давыдова в «Русском вестнике» в 1809 году были опубликованы стихи Анны Волковой:

Уж ночь осенняя спустила

На землю мрачный свой покров,

И тихая луна сокрыла

Свой бледный свет средь облаков.

Лишь ветр, печально завывая,

Глубокой тишине мешал,

И черны тучи надвигая,

Ночные мраки умножал…

Сбирался гром над головами

России верных двух сынов.

Идут поспешными стопами

К реке Давыдов и Хвостов.

Тут рок мгновенно разделяет

Мост Невский надвое для них:

Отважный дух препятств не знает:

Могло ли устрашить то их?

Моря, пучины проплывая,

Ни пуль, ни ядер не боясь,

Опасность, бедства презирая,

Неустрашимостью гордясь,

Идут… И обретя препону

Нечаянну в своем пути,

Внимая храбрости закону,

Стремятся далее идти.

А вы! судьбы завистной жертвы!

Герои храбрые в боях!

Хотя бесчувственны и мертвы,

Но живы в мыслях и сердцах;

Утехи, бедствия делили,

Вы меж собой по всякий час,

В сей жизни неразлучны были,

И смерть не разлучила вас.

Особенно тяжело переживал трагедию известный знаток российской словесности адмирал Шишков. Хвостов приходился ему племянником, а Давыдов по возвращении из Финляндии, работая над книгой, жил у него дома. Именно адмирал благословил его на литературный труд. «Жизнь их была цепь несчастий, не могших, однако же, никогда поколебать твердости их духа… Умолчим о сожалении друзей, — писал Шишков, — о горести бедных родителей их: никакое перо изобразить того не может».

Адмирал тоже откликнулся стихотворением на смерть друзей. На мой взгляд, это лучшее из стихотворений о Хвостове и Давыдове:

Два храбрых воина, два быстрые орла,

Которых в юности созрели уж дела,

Которыми враги средь Финских вод попраны,

Которых мужеству дивились Океаны,

Переходя чрез мост в Неве кончают век…

О странная судьба! о бренный человек!

Чего не отняли ни степи, ни пучины,

Ни гор крутых верхи, ни страшные стремнины,

Ни звери лютые, ни сам свирепый враг,

То отнял все один… неосторожный шаг!

* * *

С тех пор минула не одна эпоха. За это время в России появилось немало новых героев, но Хвостов с Давыдовым не были забыты.

Время от времени о наших героях пишутся книги, статьи. Их образ увековечен в популярной рок-опере «Юнона» и «Авось». Именем Давыдова названы бухта и мыс на Сахалине и остров в гряде Алеутских островов.

Действия лейтенанта Хвостова и Давыдова, к сожалению, не были поддержаны правительством Российской империи. В итоге японцы вскоре вновь вернулись на Сахалин и восстановили свои укрепления на Итурупе. А в июле 1811 года на Кунашире японцы арестовали в знак мести командира шлюпа «Диана» Василия Головнина. Командир «Дианы» провел в японском плену более двух лет и был освобожден только после получения японцами от российской администрации заверений в том, что набеги на Сахалин и Итуруп носили самочинный характер, а сами Хвостов и Давыдов уже «были судимы, найдены виновными, наказаны и уже не находятся в живых».

В итоге всех этих дел Санкт-Петербург был вынужден четко обозначить южную границу своих владений на Курильских островах. В новых привилегиях, дарованных 13 сентября 1821 года Российско-Американской

Японцы со времени экспедиций по выдворению японских захватчиков с Сахалина и Курилл именуют наших героев не иначе как пиратами и при каждом удобном случае стараются вспомнить их как пример русской жестокости и вероломства, хотя, как мы теперь знаем, ни того, ни другого Хвостов с Давыдовым не проявили.

Что касается брига «Юнона» и тендера «Авось», то они ненадолго пережили своих капитанов. Через несколько лет они погибли во время сильного шторма у берегов Камчатки со своими командами.

Из записок Кирилла Хлебникова («Сын Отечества», 1838 год): «Живучи в Камчатской Петропавловской Гавани, я имел привычку спать после обеда. Так было и 5 ноября 1811 года. Вдруг во сне я стал спрашивать у бывших тут: пришли ли люди от судна, которое недалеко отсюда разбилось? Над этим засмеялись, и когда я проснулся, пересказали мне о вопросе. Тут я вспомнил, что видел во сне нечто ужасное, но не мог привести виденного в соображение.

К вечеру того же дня входит ко мне незнакомый человек. Увидев его, я узнал одно из лиц, виденных во сне, и вздрогнул от удивления. Тут он уведомил меня, что корабль «Юнона» потерпел крушение при устье речки Вилюя во время сильного шторма, и при этом погибли командир судна и весь экипаж, кроме его и еще двух матросов, спасшихся неожиданно, и что они нашли бывших там за ловлею рыбы наших людей, и ими сюда доставлены».

Что касается главного гонителя наших героев Бухарина, то в 1808 году он был арестован, так как еще с представления своем от 31 марта 1807 года даже генерал-губернатор Сибири Пестель (сам, тот еще держиморда!) писал из Иркутска министру морских сил Чичагову, «что для спасения жителей Охотского края от зверства и истязаний Бухарина необходимо сменить немедленно». Новым начальником Охотского порта был назначен однокашник Хвостова по Морскому корпусу капитан-лейтенант Михаил Миницкий.

Это о таких героях-первопроходцах, как Хвостов и Давыдов, сказал в свое время великий Михайло Ломоносов:

Колумбы Росские, презрев угрюмый рок,

Меж льдами новый путь отворят на восток,

И наша досягнёт в Америку держава…

И как не вспомнить напоследок слова самого Николая Хвостова: «Идем, хотя бы то и стоило жизни: и ничто в свете не остановит нас…»

Петр Анжу. В поисках земли Санникова

Вместо славы — тяжкие труды

В этих прежних картах столько лжи.

А шутить не должно с океаном

Даже самым смелым капитанам.

Николай Гумилев

Глава первая

Дед нашего героя оказался в России в бытность царствования императрицы Елизаветы Петровны еще совсем молодым человеком. По профессии Андре Анжу был часовым мастером. Профессия по тем временам редкая и весьма неплохо оплачиваемая. Осевши в Москве, он быстро там прижился, а затем и женился. Родившийся вскоре Федор по настоянию отца стал врачом.

Встав на ноги, младший Анжу так же обзаводится семьей. Женой молодого врача стала дочь статского советника Швенцова — Екатерина. Брак был вполне удачным. Вскоре семья перебралась из Москвы в Вышний Волочек, где глава семейства получил должность уездного врача, и вскоре уже насчитывала четверых детей.

Что касается героя нашего повествования Петра Федоровича Анжу, то он, родившись в феврале 1796 года, был третьим ребенком. Обоих своих сыновей рачительный доктор с детства готовил к тому, что им тоже придется когда-то взять в руки скальпель. Но старший, Андрей, наотрез оказался от докторской стези и был помещен в кадетский корпус. После этого Федор Андреевич взялся за младшего. Не жалея сил, отец сам занимался обучением Петруши, стремясь дать ему базовые знания, которые ему понадобятся в будущей профессии, и прививая любовь к медицине. Послушный Петя учился прилежно, но беда была в том, что Ни в морг, ни в перевязочную будущий доктор не мог ступить и ногой, так как падал в обморок при одном лишь виде крови. Зато любил и понимал в науках математических.

Российский дворянский род Анжу был в 1807 году внесен в третью часть дворянской родословной книги Тверской губернии. В третью часть вносились роды, получившие дворянство по чину гражданской службы или по ордену, то есть самые худородные. Как бы то ни было, но, став дворянином, маленький Петя мог делать карьеру не только врача.

Делать было нечего, и скрепя сердце отец отправил десятилетнего Петра в столичный частный пансион, что был устроен при Морском кадетском корпусе. Хозяин пансиона Дмитрий Андреевич Сорокин, являясь одновременно преподавателем математики в Морском кадетском корпусе, готовил своих питомцев к поступлению в разные учебные заведения.

Впоследствии биограф нашего героя напишет: «Тут Петр Федорович провел года два с большой пользою как в учебном, так и в нравственном отношении. Последнее было тогда, можно сказать, редкостью. Пансионеров у г. Сорокина держали так попечительно, что Петр Федорович и не почувствовал резкого перехода от нежно любимого им родительского дома; почему Петр Федорович даже до последнего времени всегда с признательностью вспоминал все почтенное семейство г. Сорокина».

Влияние ли хозяина пансиона, сама ли петербургская атмосфера, но учиться далее двенадцатилетний Петя Анжу пожелал в Морском корпусе, куда и был принят в 1808 году кадетом.

Корпусной офицер, с кем договаривался Анжу-старший об устройстве сына, на вопрос папеньки о перспективах своего чада, ответил кратко, но емко:

— Флот ума не прибавляет, но дурь выбивает напрочь!

— И на том спасибо! — перекрестился отец.

На первых порах скромному и впечатлительному мальчику пришлось в корпусе не сладко. Нравы там царили самые спартанские, и, по позднейшим воспоминаниям самого Анжу, он очень долго не мог «свыкнуться и очень скучал» по родителям.

Большую часть времени кадеты были предоставлены сами себе. Корпусной начальник, одряхлевший адмирал, не посещал годами вверенного ему учебного заведения, и только все уменьшавшиеся в своем размере суммы на пищу и одежду кадетов напоминали о том, что директор-невидимка не только существует, но и заботится о пополнении собственных финансов. Закаляя себя, кадеты перед сном бегали босиком по каменному полу, зимой гуляли по двору в одних мундирчиках и без головных уборов, напарившись в бане, выбегали на улицу, катались по снегу и заново бежали париться.

Кадет Петя Анжу с другом Фердинандом Врангелем и другими единомышленниками образовали в корпусе товарищество, девизом которого было: «Честное слово вместо клятв и божбы». Общество было основано, чтобы взаимно защищаться против наносимых оскорблений, чтобы всегда стоять за смирных и слабых.

Воспитание в Морском корпусе было самым спартанским, а потому тонкому и ранимому Анжу, чтобы постоять за себя, пришлось не раз

Единственным утешением для мальчика были воскресные отпуска («за корпус», как тогда говорили) к кузену отца — доктору Дроссарду, в семье которого его и привечали, и жалели. А так как доктор оказался прилежным лютеранином, то и Петруше приходилось подпевать хозяину ангельские гимны волхвов «Gloriainexcelsis Deo» («Слава в вышних Богу»). Но все плохое когда-то кончается. И спустя четыре года возмужавший Анжу, завершив общий кадетский класс, был переведен в гардемаринский, где приступил уже к изучению непосредственно морских наук.

И в учебе, и в поведении Петя Анжу всегда числился одним из самых прилежных и толковых. В 1814 году его отличают унтер-офицерским старшинством среди сотоварищей.

Самым близким другом Анжу во время обучения в корпусе был Фердинанд Врангель. Бывало, оба часами сидели над географической картой, изучая маршруты, по которым прошли суда первых русских кругосветных экспедиций: «Нева», «Надежда» и «Диана».

И Анжу, и Врангель считались лучшими учениками и даже конкурировали за первое место в выпуске. При этом друзей отличало то, что если Анжу всегда был скромен, немногословен и предпочитал оставаться в тени, то Врангель, наоборот, был напорист, громогласен и шел в своих устремлениях напролом. Сегодня сложно однозначно сказать, кто из них двоих был действительно лучшим в учебе, однако первым по успехам в выпуске Морского корпуса 1815 года из 99 гардемаринов был определен энергичный Врангель, вторым же значился скромный Анжу. Кто мог тогда подумать, что впереди у друзей будет еще немало как совместных испытаний, так и героических свершений.

Итак, в июле 1815 года Петр Анжу был произведен в первый офицерский мичманский чин и назначен в 19‐й экипаж, расположенный в Ревеле. В ту пору нашему герою шел двадцатый год — возраст, когда у тебя впереди еще целая жизнь, полная приключений и открытий.

* * *

Четыре товарища: Фердинанд Врангель, Петр Анжу, Вильгельм Врангель и Можайский, после окончания Морского кадетского корпуса поселились в общей квартире в пригороде Ревеля. Старый матрос готовил им ежедневно щи и кашу к обеду и ужину. Скудные средства не позволяли им ничего другого. Чай подавался только тогда, когда были гости. Интересно будущее юношей: Фердинанд Врангель, Петр Анжу, Вильгельм Врангель стали адмиралами, Можайский — вице-адмиралом.

Зиму 1815 года Петр Анжу провел на мызе в Эстляндии с полусотней матросов своего экипажа. Чтобы не терять времени даром, Петр купил многотомное сочинение о фортификации и артиллерии и начал изучать его во время этой зимовки. В соседней деревне квартировал с командой его товарищ — мичман Врангель. В мороз и непогоду, часто во время вьюги, но почти каждый день навещали они друг друга. Весной 1816 года Анжу и Врангель вернулись в Ревель. Там вооружалась эскадра для летнего практического плавания.

Первым судном юного мичмана стал фрегат «Автроил» под началом капитан-лейтенанта Боде. 44‐пушечный «Автроил» был назван в честь захваченного у шведов в 1789 году гребного фрегата «Аф-Тролле». Последний носил в русском флоте название «Автроил» и впоследствии отличился в Средиземноморской экспедиции вице-адмирала Сенявина в 1805–1807 годах.

Вместе с Анжу на «Автроил» был назначен и его неразлучный друг по корпусу Фердинанд Врангель. Возможно, что ребятам просто повезло и они случайно снова оказались вместе, возможно, такое назначение смог добиться предприимчивый Врангель.

Младшие мичмана, согласно Морскому уставу, заведовали бизань-мачтой, стояли якорную вахту да помогали при несении ходовой вахтенным начальникам. По мере приобретения опыта получили они под начало один фок, а другой — и грот-мачту. Когда же на деле доказали, что стали настоящими корабельными офицерами, были назначены и вахтенными начальниками.

Командовал «Автроилом» в ту пору капитан-лейтенант Семен Яковлевич Бодде. Думаю, что ни для кого не является секретом, что в военной службе вообще, а в военно-морской в частности, в становлении молодого офицера очень много зависит от первого командира. Именно он формирует у молодых офицеров первые понятия о сути службы, воспитывает и учит. Если первый командир — профессионально не пригодный человек, грубиян и пьяница, то молодому офицеру придется нелегко. Если, наоборот, он радеет за службу и целенаправленно занимается становлением своих «птенцов», то у молодого офицера гораздо больше шансов крепко стать на крыло. А поэтому нам будет нелишне поближе познакомиться с биографией командира «Автроила».

О точном происхождении капитан-лейтенанта Бодде у автора сведений нет. Вполне вероятно, что, судя по фамилии, командир «Автроила» был из немцев или французов. При этом, учитывая время его поступления в Морской корпус в 1794 году более вероятно немецкое происхождение.

В дореволюционное время в России был достаточно известен род баронов Бодде, давших немало военных, государственных деятелей и деятелей культуры. Возможно, что командир «Автроила» принадлежал именно к этому весьма разветвленному клану.

Служил С.Я. Бодде весьма неплохо. Особых подвигов за ним не числилось, однако службой он не манкировал и плавал много. На линейном корабле «Победа» участвовал в перегоне из Архангельска в Кронштадт. В период наполеоновского нашествия и последующего заграничного похода русской армии в 1812–1813 годы. Бодде находился в непрерывном крейсерстве по Балтике. Именно тогда, получив капитан-лейтенантский чин, он и стал командиром «Автроила». Тот факт, что он стал командиром в военное время, характеризует его с самой положительной стороны. Так что к моменту назначения на фрегат Анжу, Бодде был уже весьма опытным командиром. При этом со здоровьем у С.Я. Бодде было, видимо, не слишком хорошо, так как он достаточно много лечился.

* * *

В зимнее время, когда суда Ревельской эскадры отстаивались в гавани, Анжу с Врангелем снимали одну квартиру. Так поступали тогда многие мичмана. Совместное проживание позволяло значительно сократить финансовые расходы, что для небогатых мичманов было серьезным подспорьем.

Впрочем, плавать по Балтике Анжу с Врангелем пришлось недолго. «Автроил» был далеко не нов и вскоре встал на брандвахту у Ревельского порта, так как был признан не годным для плавания в открытом море.

Брандвахта, разумеется, не самая лучшая служба для молодых мичманов. Брандвахтенные суда ставились на якорь на входе в гавань, предназначались же они для выполнения сторожевых обязанностей, регулирования и учёта движения судов. Впрочем, не имевшим влиятельных родственников и каких-либо связей Анжу и Врангелю трудно было надеяться на хорошее назначение.

В это время готовился к отправке в кругосветное плавание шлюп «Камчатка» Василия Головнина. В те дни об этом только и говорили в кают-компаниях кронштадтских кораблей и в столичных трактирах. Вскоре эта новость дошла и до Ревеля. В один из дней Фердинанд ворвался в каюту Петра и сообщил, что в настоящее время капитан 2‐го ранга Головнин готовится к кругосветному плаванию на шлюпе «Камчатка». На следующий день оба отправились к командиру эскадры контр-адмиралу Моллеру и просили

Так как влиятельных знакомых у обоих не было, а должности на «Камчатке» были уже фактически распределены, шансов попасть на уходящее в кругосветное плавание судно у обоих не было никаких. Но если Анжу смирился с тем, что на «Камчатку» ему уже никак не попасть, то неутомимый Врангель решил действовать.

Он предложил пойти на риск и самостоятельно поспешить в Кронштадт, явиться там к Головнину и умолить его зачислить в команду шлюпа хотя бы простыми матросами. Анжу нашел этот шаг безрассудным и выбранил Фердинанда. Каково же было его удивление, когда он узнал, что его друг исчез с «Автроила». Потом стало известно, что Врангель отправился на небольшом финском суденышке в Кронштадт, разыскал Головнина, чистосердечно поведал ему о своем поступке и этим умилил известного мореплавателя.

Но по какой причине Анжу не решился идти просить взять его в плавание, точного ответа нет. Скорее всего, причиной тому была природная скромность Анжу и философская формула, которой он следовал всю свою жизнь — на службу не напрашиваться, но от службы не отказываться. Зато, в отличие от своего друга, Фердинанд Врангель, как мы знаем, такими комплексами не страдал. Друзья встретятся только через два года, причем при обстоятельствах для обоих весьма необычных.

Спустя несколько дней Врангель уже нес вахту на готовящейся к отплытию «Камчатке», а Анжу остался тосковать на ревельской брандвахте, упрекая себя за излишнюю рассудительность и недостаточную решительность.

* * *

Трудно сказать, как сложилась бы дальнейшая судьба нашего героя, если бы не зигзаги большой политики.

В марте 1817 года император Александр I получил от короля Испании слезное письмо с мольбой помочь ему справиться с революцией в Южной Америке и продать несколько кораблей и фрегатов. Александр внял мольбам своего собрата и велел подготовить необходимое количество судов на продажу, тем более что сделка представлялась выгодной. Разумеется, адмиралы тоже свое дело знали и решили под видом помощи Испании избавиться от старых судов.

В секретный список кораблей на продажу в числе пяти линейных кораблей и трех фрегатов попал и «Автроил». Командующим этой «испанской эскадры» был назначен контр-адмирал А.В. Моллер. Чтобы избежать нежелательных политических осложнений, вояж к испанским берегам был подготовлен с соблюдением всех правил конспирации.

Перед выходом команда «Автроила» как могла привела фрегат в порядок. Впрочем, это позволило «Автроилу» в жестоких осенних штормах 1817 года совершить вполне благополучный переход из Ревеля через Атлантику в испанский Кадис. Разумеется, не обошлось без течи в трюме и порванных ветром парусов, но опыт командира и мужество команды и это превозмогли.

В феврале 1818 года эскадра контр-адмирала Моллера прибыла в Кадис. Началась процедура сдачи и приема кораблей и фрегатов. Дел хватало всем, в том числе и мичману Анжу. Затем наши команды на 12 испанских транспортах отправились в обратный путь. В итоге этой сделки Россия получила 13 миллионов 600 тысяч рублей ассигнациями, сумма по тем временам серьезная. Впрочем, Мадрид вскоре предъявил Петербургу свои претензии. Еще бы, корабли и фрегаты были в столь плохом состоянии, что следовать на них к берегам Южной Америки было смертельно опасно. Чтобы погасить скандал, император Александр приказал отправить дополнительно в Испанию еще три фрегата, уже из более новых.

Что касается бывшего «Автроила», то испанцы его переименовали в «Астролябию» и, признав неготовым к дальним плаваниям, вскоре разоружили и отправили на хранение в арсенал Карраки, где окончательно и списали «на дрова» в 1820 году.

Вернувшаяся же в Ревель на испанском судне «Святой Игнатий» команда «Автроила» была расформирована. Капитан-лейтенант Бодде получил назначение старшим офицером на один из линейных кораблей и проплавал на нем остаток кампании 1818 года. Затем находился при петербургском порту по состоянию здоровья. В 1820 году он получает назначение командиром линейного корабля «Ростислав» и плавает на нем в районе Красной Горки. Затем окончательно списывается по здоровью на берег и уже в январе следующего, 1822 года умирает. Разумеется, Бодде не принадлежал к числу выдающихся флотоводцев и мореплавателей России. Однако нам все же стоило его вспомнить и помянуть добрым словом как первого командира двух будущих выдающихся деятелей отечественного флота.

Что касается Анжу, то никакого судна для него не нашлось, так как в связи с одновременной продажей сразу такого количества кораблей и фрегатов на флоте образовался перекомплект офицеров. Чем именно занимался Анжу с лета 1818 года по зиму 1820 года, в точности неизвестно. Скорее всего, он состоял в береговой команде при своем флотском экипаже и занимался обычными рутинными делами. Если все обстояло именно так, то по роду своей береговой службы мичман Анжу должен был весьма тесно общаться со своим непосредственным начальником — контр-адмиралом А.В. Моллером, который после возвращения из похода в Испанию был назначен начальником экспедиции по устройству Ревельского порта и гавани.

Думается, что у Анжу с Моллером сложились неплохие отношения. Возможно, контр-адмирал обратил внимание на толкового и расторопного мичмана еще во время перехода в Испанию и пребывания в Кадисе. При этом Моллер был в тот момент и уже рассматривался как будущий начальник Морского штаба с управлением всем Морским министерством. Эту должность он и займет год спустя.

Впрочем, думается, что время пребывания на берегу все же не прошло для Анжу зря и он усиленно занимался, чтобы выдержать экзамен и баллотировку в чин лейтенанта. Занятия его не прошли даром и в феврале 1820 года, сдав теоретический экзамен придирчивой комиссии флагманов и не получив при тайной баллотировке ни одного черного шара, Петр получил долгожданный лейтенантский чин. Особенно остался доволен его ответами известный всему флоту гидрограф и исследователь Восточного океана вице-адмирал Гавриил Сарычев, книгу которого «Лоция или путеуказание к безопасному плаванию по Финскому заливу и Балтийскому морю» экзаменуемый доложил почти наизусть.

Трудно сказать, как сложилась бы судьба Анжу, не присутствуй на экзамене адмирал Сарычев и не обрати он внимания на соискателя нового чина. Но Сарычев на экзамене был и новопроизведенного лейтенанта запомнил. К тому же на экзамене присутствовал и контр-адмирал Моллер, который так же, думается, положительно характеризовал хорошо знакомого ему офицера.

Итак, Анжу стал лейтенантом. Теперь ему надо было добиваться назначения младшим лейтенантом на один из кораблей или фрегатов Ревельской эскадры, которые были заявлены в морскую кампанию этого года. В противном случаеа он мог еще год просидеть на берегу. Однако, как говорится, человек предполагает, а Господь располагает.

Глава вторая

В марте лейтенант Анжу был вызван в Морское министерство. О цели

В адмиралтейском садике Анжу неожиданно встретил и своего друга по Морскому корпусу Фердинанда Врангеля.

— Ты-то тут какими судьбами? — искренне удивился тот, увидев Анжу.

— Вызван адмиралом-гидрографом Сарычевым, а для чего, и понятия не имею, — ответил тот.

— И я вызван Сарычевым, и также не имею понятия, для чего и зачем.

Разговаривая, друзья зашли в здание министерства и поднялись по лестнице к кабинету Сарычева. Адъютант, выяснив, кто они такие, исчез за массивной дубовой дверью, но почти сразу выскочил:

— Господа лейтенанты, его превосходительство вас ожидает-с!

Старый седой адмирал встретил их в глубине обширного кабинета и, выйдя из-за стола навстречу, пожал обоим руку.

— Что ж, господа, думаю, вы удивлены, зачем я вас обоих пригласил к себе, — сказал он, выдержав начальственную паузу. — Буду краток. Я предлагаю вам возглавить экспедиции для описи северного берега Сибири.

— Почту за честь! — браво вскинул голову Врангель.

— Благодарю за доверие! — вполголоса ответствовал Анжу.

— Вот отсюда и досюда будут владения Анжу! — Сарычев, подойдя к висевшей на всю стену карте северных и восточных берегов России, энергично взмахнул рукой от реки Оленека до Индигирки.

Затем повернулся к Врангелю:

— А вам, барон, надлежит описать берега к востоку от Индигирки до мыса Шелагского. Ну а если повезет, то попытаться пройти и до пролива Берингова. Справитесь ли?

— Справимся! — браво ответил за двоих Врангель.

Анжу лишь кивнул в знак согласия головой.

— На все про все дается вам три года. Так как средств в казне нашей, как всегда, негусто, то и состав команд ваших будет минимальным, по два офицера, доктору и паре мастеровых. И еще одно, девять лет назад добывавший песцов на северных берегах Новосибирских островов зверопромышленник Яков Санников прислал письмо об открытии им обширной земли к северу от острова Котельного, которую он ясно увидел на норд-вест в 70 милях. Позже тот же Санников видел еще две земли, на норде и норд-весте. По словам охотника, над морем поднимаются высокие каменные горы. Это свидетельствует о наличии на севере неведомой земли, открытой Санниковым, которую вам следует найти и описать.

— Насколько точны свидетельства Санникова? — сразу же взял быка за рога Врангель.

— Настолько, насколько вообще могут быть точны свидетельства зверопромышленника и охотника! — раздраженно ответил Сарычев. — Для того я вас туда, таких умных, и посылаю!

— А есть ли еще какие-либо свидетельства? — подал голос молчавший дотоле Анжу.

— Косвенные имеются! — кивнул головой Сарычев. — В пользу существования обширных земель на севере говорят наблюдения за полярными гусями, весной улетающими дальше на север, а осенью возвращающимися с потомством. Так как птицы не могут обитать в ледяной пустыне, значит, расположенная на севере Земля Санникова действительно тепла и плодородна, и птицы летят именно туда.

— Но как севернее ледяной пустыни могут располагаться плодородные земли, ума не приложу? — пожал плечами Врангель.

— Этого я не знаю, — развел руками Сарычев. — Арктика занимает довольно значительную часть земного шара. К ней относятся пространства к северу от полярного круга. Поэтому природные условия Арктической области суровы; длительные холода, мрак полярной ночи, крайне скудная растительность. Это «царство льдов» не предназначено для жизни человека, но кто знает, какие сюрпризы могут ожидать вас за полярным кругом. Возможно, там, как на Камчатке, бьет из земли горячая вода, может, землю греют вулканы. Впрочем, это вам и предстоит выяснить. Так что пусть Бог будет вам в помощь!

На этом визит был завершен.

Адмиральский кабинет Анжу с Врангелем покинули уже в должности начальников экспедиций для описания северного берега Сибири. Анжу — между устьями Оленека и Индигирки. Врангенль — от Индигирки до мыса Шелагского и, по возможности, до Берингова пролива.

* * *

Проводив лейтенантов, Сарычев подошел к генеральной карте России и омывающих ее морей, занимавшей в его кабинете всю стену, и долго смотрел на окрашенные в белый цвет северные сибирские границы.

Белый цвет — цвет неизвестности. Как знать, может быть, именно эти двое молодых, дерзких ребят сделают так, что вместо белых пятен на карте появятся новые реки, озера, горы и новые острова…

Только что Сарычев получил письмо из Англии от нашего агента. Тот писал о новых инициативах англичан в исследовании Арктики. Это адмирала встревожило, ведь англичане ничего не делают просто так.

Если до начала XIX века англичане и появлялись в Арктике, то это были отдельные смелые вылазки в опасные и неисследованные края, то теперь исследование страны льдов приняло регулярный характер. Только число судов, занимавшихся китобойными промыслами в арктических водах, достигло нескольких сотен. Китоловы и зверобои совершали ежегодно рейсы в арктические воды и помимо богатой добычи привозили ценные сведения о специфических условиях Крайнего Севера. Так, семья английских китоловов Скорбен на протяжении 1806–1822 годов шестнадцать раз побывала в водах Восточной Гренландии. Их обстоятельные донесения побудили английское адмиралтейство возобновить поиски северных путей.

Кроме этого англичане уже давно официально отчаянно стремились пробиться через Северо-Западный проход вокруг северной оконечности Америки, а также исследовать полярные моря возле наших северных берегов.

Открытие Северо-Западного морского пути официально являлось главной целью третьего кругосветного путешествия в 1776–1779 годах знаменитого английского мореплавателя Джеймса Кука на кораблях «Резолюшн» и «Дискавери». Потерпев неудачу из-за встреченных в Чукотском море сильных льдов, Кук был вынужден вернуться на открытые им ранее Гавайские острова, где трагически погиб.

В 1816–1817 годах поисками Северо-Западного прохода со стороны Берингова моря занималась русская кругосветная экспедиция Отто Коцебу на бриге «Рюрик», организованная графом Николаем Румянцевым, но тоже неудачно.

В начале XIX века серьезную агитацию в этом направлении, а также и деловую подготовку к экспедициям в Арктику вел секретарь английского адмиралтейства, географ-разведчик Джон Барро.

В 1818 году по инициативе известного мореплавателя Джона Барроу английского адмиралтейство отправило в полярные воды сразу две полярные экспедиции. Одна из них под командованием Дэвида Бучана на кораблях «Трент» и «Доротея» попыталась пройти под парусами восточнее Гренландии сначала к Северному полюсу, а затем к Берингову проливу, но не добилась успехов, встретив за Западным Шпицбергеном тяжелые льды и в октябре вернулась в Англию, достигнув на севере рекордной широты 80°30′. Другая экспедиция во главе с Джоном Россом, также на двух кораблях, «Александр» и «Изабелла», для отыскания Северо-Западного прохода направилась сначала в Баффинов залив (море Баффина), дойдя по западному берегу Гренландии до 76°54′ северной широты, проникнув затем в пролив Ланкастер, но далее также была остановлена льдами.

Сразу же после завершения этих экспедиций в 1819 году в Арктику для поиска прохода из Атлантического в Тихий океан отправился британский исследователь Вильям Парри. Достигнув в ходе второй из них 81°44′ западной долготы, он составил опись берегов моря Баффина, но вынужден был вернуться, не добившись цели.

Не оставляли англичане и надежды пробиться в арктические районы

* * *

Экспедицию лейтенанта Анжу, как и распорядился адмирал Сарычев, составили два офицера, доктор и двое мастеровых. Такой же состав имела экспедиция Врангеля. Главное местопребывание Анжу было определено в Усть-Янске, а Врангеля — в Нижнеколымске.

Общая смета обеих отрядов была определена в 66 079 рублей ассигнациями. Сумма немалая, но дел от лейтенантов требовалось еще больше!

То, что одним из командиров отрядов затеваемой экспедиции был назначен Врангель, особых вопросов не вызывает, так как за плечами у него к этому времени было уже кругосветное плавание и прекрасные характеристики своего командира — капитан-командора Василия Головина, у которого были прекрасные отношения с Сарычевым.

По логике можно было предположить, что и командиром второго отряда станет другой участник кругосветного плавания на шлюпе «Камчатка» — лейтенант Федор Литке, столь же блестящий офицер, как и Врангель, тем более что именно Литке во время всего кругосветного плавания был ответственным за все гидрографические исследования и с поручением справился преотлично.

Наверное, так бы все и произошло, однако дело в том, что, одержав победу в войне с Наполеоном, Россия вплотную занялась изучением своих северных и восточных пределов. Планы в этом направлении были поистине грандиозны одновременно в Мировой океан ушли два отряда судов: к Южному и Северному полюсам (экспедиции Беллинсгаузена — Лазарева и Васильева — Шишмарева), укомплектованные военными шлюпами, у Печоры начинала свои работы экспедиция Ивана Иванова, а к Новой Земле должен был идти для исследований бриг. При этом ранг экспедиции для исследования Новой Земли был значительно выше, чем первой, так как под начало ее начальнику помимо всех береговых служб давался 16‐пушечный военный бриг. Поэтому начальником экспедиции к Новой Земле и одновременно командиром брига и был назначен Федор Литке. Доподлинно известно, что на эту должность его рекомендовал все тот же Головнин.

В 1821 году лейтенант Литке отправился из Архангельска к Новой Земле. Он исследовал восточную часть Баренцева моря и западное побережье Новой Земли, включая пролив Маточкина, но так и не сумел проникнуть дальше ни к северу, ни к востоку архипелага.

Заметим, что в запасе у бывшего командира «Камчатки» значились еще два талантливых офицера — мичманы Федор Матюшкин и Феопемонт Лутковский. Однако оба они для самостоятельного командования были еще слишком молоды. Первый только что был произведен в мичманы из волонтеров (Матюшкин был однокашником Пушкина по Царскосельскому лицею), а второй — из гардемаринов. Впрочем, оба этих офицера не остались не удел. Матюшкин был определен в северную экспедицию помощником к Врангелю, а Лутковский уже в августе 1821 года вторично отправился в кругосветное плавание на шлюпе «Аполлон» под началом капитан-лейтенанта С.П. Хрущева.

Поэтому назначение Анжу командиром отряда следует считать, скорее всего, результатом протекции со стороны как Моллера, так и Сарычева. В том, что два известных адмирала рекомендовали на столь ответственную, хотя и, несомненно, престижную, должность никому не известного и ничем себя еще не проявившего лейтенанта, ничего зазорного для последнего не было. Просто два умудренных жизнью и службой моряка усмотрели в молодом и скромном лейтенанте те качества, которыми, как они посчитали, должен был обладать руководитель арктического отряда.

О трудности стоящих перед офицерами задач не скрывали правды ни в Морском министерстве, ни в Адмиралтейском департаменте. При этом начальники выражали уверенность в мужестве начальников отрядов и их подчиненных. Уверенность уверенностью, но масштаб поставленных задач, неопытность Анжу и Врангеля как полярников, трудности со снабжением и множество других проблем делали успех предстоящей экспедиции делом весьма трудноисполнимым. Впрочем, а когда русским морякам бывало легко?

В жизни Петра Анжу началась новая глава, возможно, самая главная глава его жизни…

Глава третья

Местом сбора участников экспедиции был определен Вышний Волочек, куда все добирались по способности. Кто-то выехал раньше, кто-то позже. Врангель с Анжу несколько задержались, получая астрономические приборы и карты.

Наконец все были в сборе. Под началом у Анжу оказались штурманские помощники — Илья Автономович Бережных и Петр Иванович Ильин, да лекарь Алексей Евдокимович Фигурин. Под командованием Врангеля находились доктор медицины Кибер, штурман Козьмин и его соплаватель по «Камчатке» мичман Федор Матюшкин. Кроме того, каждой экспедиции был придан слесарь и матрос. Ни один из друзей не мог считать себя обиженным. И людей, и запасов, и инструментов у них было поровну. Схожими были и стоявшие перед обеими задачи…

«Для ускорения езды нашей мы взяли с собой только два небольших чемодана с необходимым платьем и бельём и отправились на обыкновенных перекладных…» — так вспоминал впоследствии о начале экспедиции на Север Врангель.

Дорога к месту начала экспедиции была нелегкой. Едва выехали из Вышнего Волочка, дорога совсем испортилась, поэтому до Москвы добирались с трудом. Пока добрались, наступила весенняя распутица, и дальше на восток во время разлива рек было опасно. Больше всего Анжу и Врангель боялись испортить и потерять дорогие геодезические и навигационные инструменты, которые были на вес золота и за которые они отвечали головой. Решили так, что Анжу дождется в Москве, пока установится летний путь, и тогда уже со всеми припасами и людьми отправится в путь. Врангель же с Матюшкиным налегке на перекладных поспешат в Иркутск, чтобы заняться подготовкой к предстоящим работам и на месте подготовиться к прибытию основной экспедиции.

Впрочем, и Анжу задерживаться в Первопрестольной долго не намеревался, а потому, едва сошла вода, он тут же тронулся в путь со всем имуществом двух экспедиций. Паводки еще не кончились, и реки напоминали небольшие моря, через которые переправлялись на паромах и плотах.

Долгой дорогой Анжу с Врангелем вызубрили наизусть врученные им в Адмиралтейском департаменте накануне отъезда инструкции. Сотни раз каждый из них вглядывался в старые еще беринговских времен, карты полярных земель, читал экстракты прошлых экспедиций, прикидывая так и этак, как лучше вести свои изыскания.

Согласно инструкциям Анжу должен был положить на карту Новосибирские острова: Большой и Малый Ляховские, Котельный, Фаддеевский и Новая Сибирь, а также предпринять поиски земель, якобы виденных промышленниками Санниковым и Бельковым к северо-западу от острова Котельного и к северо-востоку от острова Фаддеевского. Летом же, по возвращении на материк, построить байдару и описать с нее устье Яны и побережье Северного Ледовитого океана вблизи реки Лены… Всю эту работу надо было провести весной до наступления летней распутицы.

На случай, если не удастся закончить работы в один год, разрешалось продолжить их в 1822 году.

Не менее сложные задачи стояли и перед Врангелем, которому предлагалось «идти для описи берегов от реки Колымы к востоку

Иркутск встретил путешественников цветущими садами. Встретившиеся друзья обменялись новостями. В этом городе Петра Анжу ждал Врангель с Матюшкиным.

Несколько дней Анжу приходил в себя после более чем пяти тысяч верст пути. Местные власти приняли путешественников со всей сибирской радушностью, узнав о том, что оба лейтенанта — холостяки, взволновались местные мамаши, вступив в конкуренцию по организации званых обедов и балов. Но лейтенанты думали совсем об ином — их ждали ледяные просторы студеных морей.

Двадцать седьмого июня обе экспедиции прибыли в село Качуг, расположенное в двухстах сорока верстах от Иркутска. А на следующий день путешественники уже начали сплавляться вниз по Лене на палубном плоскодонном судне, именуемом местными павозком…

Думаю, что красота и величие Лены оставило след в душах молодых флотских офицеров — поросшие вековыми лесами гористые берега, величавые гранитные столбы, поражающие обилием трав луга и засеянные поля, села и деревни, охотничьи зимовья отдельных дворов. В какой-то момент берега Лены сближаются почти вплотную, образуя грандиозные гранитные ворота, но только для того, чтобы сразу за ними река разливается во всю свою необъятную ширь. Чем дальше на север, тем дремучей становились леса, тем меньше селений на берегах.

Вот наконец и городок Киренск, больше похожий на забытую богом деревню. Жители живут здесь охотой да рыбалкой, на домашних огородах разводят картофель, репу, капусту, а кое-кто даже непривычные для этих мест огурцы. Проплыв две с половиной сотни верст, Анжу с Врангелем увидели овеянные легендами знаменитые ленские «щеки» — отвесные скалы, поднимающиеся более чем на полторы сотни метров над водной гладью реки — место опасное и гибельное. Но члены экспедиции были ребятами молодыми и азартными. Они дружно кричали «ура», палили из ружей, и эхо, дробясь о скалы, многократно им отвечало. «Щеки» проскочили благополучно.

Лишь под самым Якутском сели на мель. Сняться-то снялись, но сутки потеряли. В Якутске моряков встречали столь же радушно, как и в Иркутске. Якутск удивил деревянной крепостью-острогом, построенной казаками более двух веков назад. Местный начальник Николай Иванович Мягков, человек вполне образованный, разместил Анжу и Врангеля с сотоварищами в своем доме, рассказал все, что знал о севере Сибири, помог словом и делом в снаряжении экспедиции, обещая свое содействие и в будущем.

В Якутске купили ездовых собак. Собаки для езды на нартах особые. Их воспитывают с первого дня рождения. Все езжалые собаки кастрированы. В груженые нарты (низкие длинные сани) запрягается обычно от 8—10 собак. Сохраня первый бешеный порыв и доведя до бойкой рыси, собаки бегут скоро и долго без устали. Больше всего стоит опытный вожак, от которого зависит очень многое.

В начале августа Анжу простился с Врангелем, покинул Якутск, продолжив плавание вниз по Лене к берегам Ледовитого океана.

Непроходимые кедровые леса по берегам вскоре сменились чахлыми кривыми деревцами, но затем исчезли и они. Теперь Лена несла свои воды вдоль тундровых мхов. Небо было закрыто тучами, сквозь которые едва виднелось тусклое солнце. До зимы было еще далеко, но морозный воздух уже обжигал лица. Ночью и днем на юг тянулись стаи гусей. Одинокие пугливые олени, учуяв собак, стремительно убегали в снежную даль.

* * *

Наконец и Усть-Янск, расположенный у самого берега Северного Ледовитого океана, в устье Лены — три рубленые избы да две якутские юрты. Здесь обитали промышленники, добывающие мамонтову кость, да несколько якутов. За главного — дряхлый старик, числившийся в лекарских учениках. Он здесь был и за правителя, и за грамотея, и за врачевателя.

Помощь старика-лекаря понадобилась почти сразу. Взятых в Якутске ездовых собак в Усть-Янске поразило поветрие, и они начали гибнуть десятками. В чем было дело, так и осталось неясным. Но по совету старика собак свезли на отдаленный остров Зимовьелах, где собачий мор почему-то сразу прекратился. Сам дед объяснил это лаконично:

— Сие выздоровление собачье от того, что бог зимовьельский собак любит!

Прибыв в Усть-Янск, Анжу первым делом уточнил местонахождения селения, о чем и объявил местному голове:

— Отныне вы знаете, что городок ваш лежит в широте северной 70 градусов 54 минуты и 57,5 секунды, а в долготе от Парижа восточной 134 градуса 10 минут.

— Спасибо, Петр Федырыч, теперь вот и я знать буду, а то до этого и понятия никакого не имели где обитаемся! — огладил староста сивую бороду.

Вечером, черпая ложкой горячие щи, староста делился впечатлениями с супружницей:

— Ну и болтун сей флотский. Неужто думает, что мы такие уж серые, что ни в чем не смыслим? Это ж надо сказать, что от нас до городу Парижу всего десять минут езды-то! Коли б так было, ты из сего Парижу бы меня и не вылезала!

— Твоя правда, батюшка! — крестилась жена. — Ох, уж эти флотские, не сидится им дома на печке теплой, все во льды норовят забраться.

Начало исследований Анжу планировал начать с будущей весны, а долгую полярную зиму посвятить подготовке к ним.

Незаметно подкралась зима. Моряки познакомились с полярной ночью, когда в течение нескольких недель стояла кромешная темнота, увидели полярные сияния, изведали пургу и стужу. В избе, в которой жил Анжу, денно и нощно горела печка, но все равно было холодно и стыло.

Самое удивительное зимой на Севере — это, конечно, полярное сияние! Анжу был офицером впечатлительным, поэтому, увидев очередное полярное сияние, мог часами любоваться меняющимися красками полярного неба. Давно известно, что никто из художников не в состоянии изобразить эту феерическую игру полярного неба. Иногда загораются в небе длинные полоски, иногда пятна, иногда формы столбов и лучей самых ярких красок и оттенков. С научной точки зрения, полярное сияние — это люминесценция верхних слоев атмосферы планеты вследствие их взаимодействия с заряженными частицами солнечного ветра на высоте 100 километров, в области магнитосферы. Местные же жители считают игру небесного света весточками живым из мира мертвых, а также искры, которые взметнулись на небеса после взмаха лисьего хвоста.

Морозы стояли нешуточные, а потому без особой надобности на улицу старались не выходить, да и в избах сидели в шубах и валенках. Даже свою чернильницу Анжу старался держать в горячей воде, иначе чернила тут же превращались в лед.

Любопытно, что, как только пурга усиливается, собаки начинают жалобно визжать, когда ветер утихал, умолкали и собаки. На полярных зимовках на Севере, как и во всех многолюдных экспедициях, бывают дельные люди и бездельники, скучные и веселые, бодрые и унылые, здоровые и больные. Ни одна зимовка не проходит без мелких и крупных недоразумений, не всякий способен перенести спокойно долгую полярную ночь,

Чтобы наладить отношения на будущее, Анжу решил нанести визит главе местного якутского рода, зимовавшего на окраине селения. Вместе со знающим язык промышленником они (предварительно предупредив о визите) подошли к родовой яранге. Входить в ярангу без приглашения — значит не уметь жить и быть невежей.

Основание конуса — длинные жерди, обтянутые выделанными оленьими кожами оленя. Низкая дверь на юг завешана кожей. Против двери, параллельно окружности яранги, обставлены большие сани с кладью, покрытые кожами. Это походные амбары, в них хранится самое ценное имущество. Чем больше саней, тем богаче яранга.

Анжу встретил старейшина рода — старик с лицом, изрезанным глубокими морщинами, и спросил коротко:

— Ты приехал?

Анжу кивнул.

Родоначальник занял офицера разговором и долго не приглашал в ярангу. Анжу уже подмерз и начал перестукивать ногами, намекая. Наконец не выдержал и спросил напрямую:

— Почему домой не зовешь?

— Э! Погоди! — махнул рукой старик. — Надо принять парадно!

Вот кожа над дверью приоткрылась, и оттуда что-то прокричали.

— Пора однако! — сказал старик.

Парадный прием состоял в том, что женщина вынесла навстречу гостю несколько горящих головешек, положила вне яранги. Над этим огнем она зарезала молодого оленя, его кишкой обложили кругом двери в ярангу. Одновременно в дверях положили две дымящиеся головешки, на которые была пролита кровь оленя. Только тогда родоначальник пригласил Анжу в ярангу. Сопровождавший Анжу промышленник объяснил, что зарезанный олень — это жертва духу дружбы и согласия. Переступая же через головешки и под кишкой, входящий всякое зло, оставляет вне яранги.

Осмотревшись, Анжу нашел внутри ярангу довольно просторной, шагов около 25 в диаметре. В центре яранги огонь, на треножнике медный котел, ведер на пятнадцать. Внутри около стены юрты устроены кожаные низкие полога — это спальни женатых членов семьи; днем полы пологов подняты и там вечно занятые работой хозяйки. Против двери — полог родоначальника. В юрте свободно бегали собаки.

Началось угощение. Преодолевая некоторую брезгливость, Анжу все даденное ему смиренно съел, чем вызвал удовлетворение хозяина и старухи-хозяйки. Затем Анжу вручил подарок — увесистый мешок хорошего пороха и свинцовые полосы для резки пуль, что на Крайнем Севере стоит немалых денег.

В ответ хозяева подарили офицеру новую расшитую кухлянку — рубашку из двойного меха — одна половина мехом вверх, а другая — внутрь. Сама кухлянка не длиннее коленей и имеет пояс. К кухлянке полагается верхняя накидка — парка, тоже из оленей кожи, всегда внутрь шерстью, а кожа выкрашена ольхой в красный цвет — ольхой. Парка не достает до пола вершка два и не подпоясывается.

Обе стороны были очень довольны и встречей, и подарками и расстались самыми лучшими друзьями.

* * *

Одной из задач, возложенных на Анжу, был поиск таинственной Земли Санникова — одна из самых любопытных и загадочных легенд русской Арктики.

Первое упоминание об островах, расположенных к северо-востоку от устья Лены и прямо на север от устья Яны, относится еще к 1650 году, когда из Якутска был отправлен служивый человек Юрий Селиверстов с наказом «иттить морем и на остров и кость промышлять». Но купец на острова не поехал, потому что был ограблен в устье Яны. Изменив свой план, он отправился в устье Колымы.

Видно, некоторые из островов известны были русским промышленникам давно, ведь располагаются они очень близко к материку, и в хорошую погоду можно видеть и остров Столбовой, и Большой Ляховский. Михайло Стадухин сообщал о том, что видел остров на севере. Было это в 1644 году.

В 1652 году искать остров к северу от устья Яны отправился Иван Ребров, но дошел он или нет, осталось неизвестным. Однако есть сведения о том, что в 60‐х годах на островах промышлял якут Етерикан, привезший много бивней мамонта. Пятьдесят лет спустя, в самом начале XVIII века, об острове Большой Ляховской сообщил казак Яков Пермяков, плывший с Лены на Колыму мимо Святого Носа. Он достиг острова и объехал на собачьей упряжке кругом, — факт этот достоверно зафиксировал казак Меркурий Вагин. С ним был и Яков Пермяков. Десять человек покинули устье Яны в мае 1712 года и по морскому льду дошли до острова, ближайшего к материку. Видели они и Малый Ляховский.

С твердым намерением на будущий год снова проехать к островам Вагин вернулся на материк. Но казаки его отряда, решив, что им предстоят лишения и беды, взбунтовались. Они убили Вагина, его сына и Пермякова. Убийц разоблачили и казнили в Якутске. Мамонтова кость (бивни) — вот чем привлекали острова к северу от Святого Носа. И весной 1770 года якутский купец Иван Ляхов решил по-настоящему разведать «месторождение». Он побывал и на Большом и на Малом Ляховском островах, а потом попросил монопольного права на сбор мамонтовой кости и охоту на песцов. Екатерина II приняла специальный указ, разрешающий все это Ивану Ляхову. А кроме того она постановила: два острова, им посещенных, именовать впредь Ляховскими.

А Ляхов продолжил открытия. В 1773 году он открыл остров Котельный, назвав его так, потому что на нем был оставлен медный котел. Проведя зиму на Большом Ляховском острове, Иван Ляхов в 1775 году снова идет через пролив Дмитрия Лаптева по льду. На этот раз он взял с собой землемера Хвойнова, который составил опись Большого Ляховского и сообщил, что состоит он из льда и песка.

После смерти Ляхова право промысла на Ляховских островах перешло к отцу и сыну Сыроватским — Семену и Льву. Передовщиком (предводителем артели) у них был Яков Санников. В 1800 году он побывал на острове Столбовом, где были найдены кресты, поставленные русскими мореходами еще в XVII веке. В 1805 году добывавший песцов на северных берегах Новосибирских островов зверопромышленник Санников открыл Фаддеевский остров и назвал его по имени первого на острове зимовщика — Фаддеева (или Фаддея). В следующие два года Сыроватские открыли еще два острова. Один из них назван был Геденштромом Новая Сибирь, другой, открытый промышленником Бельковым, — Бельковским.

Зимой 1808–1810 годов он вместе с приехавшим на Новосибирские острова для проведения описи берегов М. Геденштромом, безуспешно пытавшимся найти Землю Андреева, видел с северного берега острова Котельного гористую землю. Она попала на карту как «Земля, виденная Санниковым».

В 1811 году Яков Санников официально сообщил об этой таинственной земле. В

Пользуясь возможностью, Анжу подробно расспрашивал обитателей Усть-Янска о Якове Санникове, которого многие еще хорошо помнили, и о его дерзких экспедициях в сердце Арктики. Дело в том, что таинственную землю на севере Санников видел несколько раз в ходе нескольких своих экспедиций. Во время первой из них он попытался достичь неизвестной земли, проехав на нартах по льду около двадцати пяти верст. Однако затем путь ему преградила огромная полынья. Объехать ее не было никакой возможности, и Санникову пришлось вернуться обратно, так и не достигнув неизвестной гористой страны, которая была, с его слов, нанесена на карту географом Геденштромом.

В следующем году, путешествуя по острову Котельному, Яков Санников усмотрел еще одну землю, «каменные горы» которой виднелись на северо-западе, в расстоянии около 70 верст. «Синеву, совершенно подобную видимой иногда над отдаленной землею», заметил в том же направлении и сопутствовавший ему географ Матвей Геденштром. Он отправился к ней на санях по льду, но через сутки езды повернул обратно, хотя ничто не препятствовало дальнейшему пути. Это решение Геденштром объяснил тем, что он убедился в своей ошибке. «Мнимая земля превратилась в гряду ледяных гор 15 и более сажен высотой», — записано в его дневнике. Однако, не будучи глубоко уверенным в правильности такого заключения, Геденштром предпринял еще несколько санных поездок по льдам и на своей карте изобразил приблизительное местоположение еще одной Земли Санникова. Именно эти земли и поручено было отыскать в океане и положить на карту экспедиции Петра Федоровича Анжу.

Косвенным свидетельством в пользу существования обширных земель к северу от Новосибирских островов стали многочисленные наблюдения за перелетными птицами. Полярные гуси и другие петицы весной улетали дальше на север, а осенью возвращались с потомством. Так как птицы не могли обитать в ледяной пустыне, то высказывались вполне разумные предположения, что расположенная на севере Земля Санникова относительно тепла и плодородна и птицы летят именно туда. Однако возникал закономерный вопрос: как севернее пустынного побережья Евразии могут располагаться плодородные земли? Одной из гипотез было наличие на Земле Санникова горячих термальных вод, которые и создают на ней некий микроклимат. По словам Якова Санникова, в ходе двух своих походов он видел контуры не одной, а двух земель — одной к северо-западу от острова Котельного, другой — к северо-востоку от острова Фаддеевского.

Однако одно — видеть некую землю где-то на горизонте, и совсем иное — достичь ее, обследовать и нанести на карту.

А так как в реальности Земли Санникова еще никто не достиг, то подтверждение или опровержение ее существования было сопряжено со значительными трудностями. Новосибирские острова находятся возле самой границы постоянной северной ледяной шапки. И даже в теплые годы океан в районе этих островов доступен для навигации лишь два-три месяца в году — поздним летом и ранней осенью. В холодные же годы Новосибирские острова могут оставаться скованными льдами и всё лето. Гипотетическая новая земля на расстоянии нескольких сотен километров к северу от Новосибирских островов могла быть скована льдами непрерывно на протяжении десятилетий. Полярная ночь, продолжающаяся в этих широтах около четырех месяцев, исключала всякую возможность исследований с ноября по март. Именно поэтому начало экспедиции на поиски земли Санникова следовало начинать только в марте, не раньше, но и не позднее.

Первая зимовка прошла успешно и без потерь, путешественники весело отпраздновали Новый год и к весне подготовили все необходимое для предстоящих работ: запасы провианта, корм для собак, нарты и оленей для поездки по тундре к дельте Лены.

* * *

По плану экспедиция должна была начать описание побережья от Святого Носа, расположенного на материке напротив Большого Ляховского острова. Но план пришлось изменить, потому что в этой местности свирепствовала собачья чума. Большинство собак экспедиции погибли, а оставшиеся совсем обессилели. Описание берегов начали с островка Зимовье-Лах, лежащего в устье Лены, где признаков чумы не было.

В начале зимы на Зимовье-Лах были доставлены собаки. К весне 1821 года их хорошо откормили. 16 марта, в 10 часов утра, отряд на собачьих упряжках двинулся в путь к острову Столбовому.

Ехали на оленях и собаках, запряженных в нарты. Впереди сам Анжу с сотоварищами, вслед за ними обоз с припасами. Править нартами — дело непростое, посему на первых порах те нередко опрокидывались, и олени убегали от незадачливых ездоков. За ними потом подолгу гонялись.

Четвертого марта Анжу со спутниками достиг наконец губы Буорхая, поблизости от которой находились увезенные на остров Зимовьелах собаки. Едва добрались, началась метель, бушевавшая четверо суток. Все это время Анжу был в тревоге за судьбу обоза с запасами экспедиции, который шел позади.

К счастью, почти все обошлось благополучно. Лишь застудился в пути штурман Ильин, и его пришлось отправить обратно в Усть-Янск, к деду-подлекарю.

Спустя неделю экспедиция направилась на север. Всего 34 нарты, в каждую из которых запрягли по дюжине собак.

Рукава Лены вскоре потерялись, влившись в скованный льдом океан. По этому льду предстояло идти сотни километров. Несмотря на начало весны, здесь, на Крайнем Севере, о ее приходе еще ничто не напоминало. Мороз стоял таков, что ртуть замерзала в астрономических приборах и ее резали ножом, будто масло. Несмотря на все это, наблюдения производились регулярно, причем с точностью, которой будут восхищать и последующие поколения полярников.

Из устья Лены Анжу повернул на северо-восток к острову Столбовому. До острова было трое суток езды на собаках, которые отряд преодолел без всяких остановок. Морозы между тем перевалили за тридцать градусов, вдобавок к этому непрерывно дул ледяной ветер. А вокруг бесконечная снежная равнина да низкое серое небо.

Наконец вдалеке показались долгожданные каменные скалы острова Столбового.

Остров назвали так за утесистые графитовые берега. Ехали по гладкому, недавно образовавшемуся льду. Снега почти не было. Погода стояла ясная и тихая.

Еще через несколько часов Анжу уже различил в зрительную трубу деревянные кресты, поставленные некогда казаками и служилыми людьми, искавшими новые земли на утлых кочах.

На берегу Столбового Анжу приказал:

— Все, привал! Ставим палатку!

Сшитая из оленьих кож, от мороза палатка не особо защищала, но отдохнуть в ней все же было можно. Днем Анжу с товарищами ехали вперед, а на ночь ставили палатку и переводили дух. На второй день столкнулись нос к носу с белым медведем, которого застрелили из ружья. Это позволило пополнить запасы мяса

Сделав необходимые измерения, Анжу повел отряд дальше, к острову Котельному. Достигнув южного берега острова Котельного, Анжу разделил своих людей на две партии. Одну он возглавляет сам, вторую — штурманский помощник Илья Бережных. На себя же Анжу берет часть работ по описи острова Котельного и поиски земли, виденной издали промышленником Санником. Бережных он поручил заниматься описными работами на Новосибирских островах.

Подвигаясь на север, путешественники производили опись западного берега острова Котельного.

По-прежнему держались крепкие морозы. Иногда при температуре около –30° дул шквалистый ветер. Даже шерстяные чулки в унтах покрывались льдом и примерзали к голому телу, тогда ноги терли до красноты водкой. Не спасала от холода и палатка. Людям приходилось выскакивать из нее и бегать вокруг, чтобы хоть как-то согреться. К счастью, обошлось без серьезных обморожений.

Впрочем, иногда случались и маленькие радости. Во время сильных метелей палатку почти доверху заносило снегом. Тогда сугробы защищали путешественников от холода, и они проводили некоторое время в относительном тепле.

Невероятно трудно было работать с приборами. Стоило только прикоснуться обнаженной рукой или лицом к секстану, как кожа мгновенно примерзала к металлу. От холода останавливались хронометры. Чтобы не допустить порчи инструментов, путешественники носили их днем на себе под верхним платьем, грея теплом собственных тел, а ночью, заворачивая в оленьи шкуры, складывали в отдельный ящик.

Особая заботы была о собаках, без которых экспедиция была обречена на провал, а люди — на неминуемую смерть. Чтобы хоть как-то уберечь животных от мороза, на лапы им надевали самодельные чулки из шкур. От этого бег собак значительно уменьшился. Но рисковать собаками было безрассудно, как по большей части маршрут экспедиции проходил вдоль береговой линии Новосибирских островов, то путешественники не испытывали особого недостатка в дровах, так как среди торосов то там, то здесь громоздились кучи выкинутого морем леса. После каждого дневного перехода разбивали палатку, имевшую небольшое отверстие для выхода дыма. Внутри на железном листе разводили огонь из плавника, который собирали на берегу островов и потом везли с собой. Иззябшие моряки и их проводники садились в тесный кружок вокруг костра и, кашляя от едкого дыма, кипятили чай. Одновременно над дымом сушили и свою одежду. Горячий чай был единственной их отрадой в экспедиции. По воспоминаниям Анжу, чтобы согреться, выпивали по 10–12 кружек, после чего варили в котле мясо или рыбу. Затем укладывались спать на медвежьих шкурах, укрывшись ими ж, не снимая меховой одежды и предварительно переменив сапоги. Утром снова разводили костер, умывались снегом и, позавтракав остатками супа из общего котла, отправлялись в дальнейший путь на север вдоль берегов острова. Изо дня в день продвигался отряд Анжу по снежной равнине.

Отметим, что ни в бумагах Анжу, ни в записках его спутников доктора Фигурина и штурмана Ильи Бережных нет ни одной жалобы, ни тени уныния… Все трудности отодвинуты на последнее место. И пишут они исключительно о научных наблюдениях.

5 апреля 1821 года Анжу, достигнув 75°36′ северной широты и прекратив опись острова Котельного, решил отправиться на поиски земли, виденной Санниковым десять лет назад.

Теперь путь экспедиции лежал на северо-запад по льду океана и был куда более труден, чем дорога вдоль берегов острова. К морозам, ветрам и метелям присоединились торосы, трещины и полыньи. Хаотические нагромождения мощных глыб льда встречались практически на каждой версте. Из воспоминаний Фердинанда Врангеля, который в те же дни искал к востоку от Новосибирских островов не менее загадочную землю Андреева: «Часто принуждены были мы карабкаться на крутые, в 90 футов вышиной, ледяные горы и с такой вышины спускаться по крутизне, находясь каждую минуту в опасности переломать сани, задавить собак или низвергнуться вместе с ними в ледяную пропасть. Иногда должны мы были пробираться по большим пространствам, проваливаясь по пояс в рыхлый наносный снег. Иногда встречали мы между торосами не покрытые снегом места, усеянные острыми кристаллами морской соли, отдиравшими лед с полозьев нарт и до того затруднявшими езду, что мы должны были сами запрягаться и вместе с собаками с величайшими усилиями тянуть сани, чтобы не остаться на дороге. Веками нагроможденные, никогда не растаивающие ледяные горы, необозримое, вечным льдом скованное море, все освещенное слабыми, скользящими лучами едва поднимавшегося над горизонтом полярного солнца, совершенное отсутствие всего живущего и ничем непрерываемая могильная тишина — представляли нам картину, как будто мертвой природы, которую описать невозможно. Казалось, мы достигли пределов живого творения».

Уже едва отойдя от острова Котельного, путешественники были вынуждены использовать пешни (ломы с деревянной ручкой для ломки люда), чтобы проложить путь через торосы. Затем начали то и дело ломаться нарты, рваться упряжки, после чего разбирались собаки, которых проводникам приходилось долго ловить.

Спустя два дня пути с вершины очередного тороса на горизонте путешественники увидели контуры неведомого острова. Радости Анжу не было предела. Казалось, еще несколько часов пути — и экспедиция вступит на таинственную Землю Санникова. Чем дальше на северо-запад продвигалась экспедиция, тем яснее вырисовываются контуры неведомой суши. Вскоре можно было различить уже не только горы, но даже отдельные скалы. Никто не сомневался, что на их долю выпало выдающееся открытие, и все участники похода дружно поздравляли друг друга с успехом. Однако прошел еще час, затем другой. Солнце сместилось по горизонту и вместе с изменением освещения остров неожиданно начал увеличиваться и, размываясь, расползаться в разные стороны. Прошло еще немного времени, и неведомая земля просто растаяла в воздухе. Впереди снова ничего не было видно, кроме ледяных торосов. Путешественники оказались жертвой полярного миража.

7 апреля 1821 года Анжу достиг 76°36′ северной широты. Дальше двигаться по океанскому льду было опасно, так как впереди виднелось облако тумана, державшееся, скорее всего, над открытой водой. Надеясь на чудо, Анжу еще долго вглядывался в туманную даль. Но вот туман разнесло ветром, «горизонт очистился, но предполагаемой земли не было видно». Было очевидно, что исследователи подошли к краю припайного льда на границе с Великой Сибирской полыньей.

— 76°36′ северной широты! — констатировал Анжу, определив местоположение группы. — Это значит, что от Котельникова мы удалились без малого на 44 версты.

После этого пробили лед и взяли пробы донного грунта. Оказалось, что на дне «жидкий ил», глубина же моря составляла 34 метра. Ничто не указывало на близость суши.

— Из сего я делаю один-единственный вывод — в ближайших от нас северных пределах никакой Земли Санникова не существует.

— Так что же тогда видел сей промышленник? — поинтересовались его сотоварищи.

— А видел он, по-видимому, то же самое, что видели и мы — «туман, похожий на землю».

После этого, произведя замеры температуры

Исследования велись, несмотря на то что температура падала до 30 градусов Реомюра (минус сорок по Цельсию)! При столь низкой температуре теодолитная ртуть замерзала. Тогда ее приходилось разогревать в специально устроенной кожаной палатке. Затем быстро, пока она не остыла, выливали ртуть в искусственный горизонт и как можно скорее брали высоту звезды, пока поверхность ртути не начала тускнеть от охлаждения.

Все без исключения участники экспедиции страдали от снежной болезни, когда от нестерпимой белизны снега начинается слепота. От слепоты мастерили самодельные очки из оленьего рога, вместо стекол натягивая черный флер. Видно было, разумеется, плохо, но править нартами все же было можно.

Двенадцатого апреля Петр Федорович встретился с отрядом Ильи Бережных.

— Произвели опись части берегов островов Фаддеевского и Котельного! — доложился штурманский помощник.

— Не наблюдали ли на горизонте Земли Санникова? — поинтересовался Анжу.

— Как только позволяла погода, наблюдал за горизонтом, стараясь различить признаки земли на северо-востоке от острова Фаддеевского, но ничего так и не обнаружили. А вы?

— Мы тоже, — мрачно заметил Анжу.

* * *

После непродолжительного отдыха экспедиция в полном составе снова на север, чтобы снова попытаться разыскать неизвестную землю. Однако, пройдя каких-то 12 верст, моряки встретили тонкий, недавно образовавшийся лед. Оставив нарты, Анжу пошел пешком с одним из проводников-якутов, но, убедившись вскоре, что «лед не переставал быть тонким, возвратился» к основной части своей экспедиции. Эта неудача, однако, его не смутила. Теперь он решил отправиться на остров Новая Сибирь и уже оттуда предпринять поиски Земли Санникова. Перейдя по льду пролив Благовещенский, Анжу и его спутники вышли к мысу Высокому. Но и здесь их ждала неудача. Неподвижный припаянный к берегу лед держался лишь на небольшом расстоянии, дальше же виднелось открытое море с ледяными полями.

Чтобы не тратить времени даром, приступили к описи берегов Новой Сибири. Отличительная черта острова Новая Сибирь — многочисленные реки и озера. А вот растительность скудная — низкорослые травы, лишайник и мхи. По песчаным отмелям валялись толстые моржи, иногда забредали и белые медведи. В остальном ветер и стужа.

Добравшись до мыса Рябого, что на северо-восточной стороне острова, и видя, что море в этом районе еще покрыто сплошным льдом, Анжу предпринял еще одну отчаянную попытку разыскать Землю Санникова.

— Снова пойдем на север, в открытое море! — объявил подчиненным лейтенант.

Этот переход был особенно трудным. Уставшие собаки уже едва тащили нарты. Всюду трещали льды, с гулом, напоминавшим пушечную пальбу. Затем кончились дрова, и, чтобы согреть чай, жгли жерди для палатки. Лед колебался под ногами и каждую минуту мог расколоться на мелкие куски.

Когда же к северо-востоку от Новой Сибири было пройдено 25 верст, начал колебаться под ногами лед, готовый вот-вот провалиться под ногами людей. Стало очевидно, что дальше идти уже нельзя.

— Поворачиваем на обратный курс! — махнул рукой Анжу после нелегких раздумий. — Далее уже только погибель!

«Близость талого моря, — писал он, — усталость собак, малое количество оставшегося у нас корма, позднее время для езды на собаках и препятствие от впереди стоящих густых торосов — все сие заставило пуститься с сего места через Новую Сибирь в Усть-Янск».

Производя на обратном пути опись части берегов Новой Сибири, путешественники направились по льду к берегам Азии.

«Во время сего пути, — писал Анжу, — часть собак была в такой усталости, что принуждены были их возить на нартах».

Так и шли, таща на себе нары с обессилившими собаками…

Восьмого мая экспедиция прибыла в полном составе в Усть-Янск.

Много лет спустя, вспоминая этот тяжелейший поход, Анжу говорил:

— Самое удивительное, что за все время наших ледовых мытарств мы не потеряли ни одного человека!

После непродолжительного отдыха Петр Федорович начал готовиться к новым работам. Инструкцией Адмиралтейского департамента ему предписывалось этим же летом произвести опись побережья Северного Ледовитого океана между реками Яной и Индигиркой на байдарках. Для постройки суденышка был специально прислан из Охотска матрос-плотник. Однако убедившись, что берега в этой части моря «отмелы», Анжу решил выполнить описные работы по сухопутью.

Двадцать девятого июня экспедиция снова тронулась в путь. Все имущество навьючили на четырех лошадей. Провизии захватили немного, рассчитывая охотой на гусей, уток и оленей пополнять свои запасы. Помимо штатных членов экспедиции на сей раз в ней участвовали два якута, казачий урядник и крестьянский староста.

Почти два месяца Петр Анжу, Илья Бережных и их сотоварищи шли по тундре. С погодой повезло. Все время светило солнце, а температура воздуха в отдельные дни поднималась выше 20 градусов. Это в большой степени способствовало успеху предприятия.

Анжу, Бережных и Ильин наносили на карту губы и заливы, прибрежные острова и реки, возвышенности и глинистые яры с остатками ископаемого льда. Часто на мысах и сопках попадались кресты, поставленные мореходами минувших столетий.

22 августа 1821 года Анжу довел описные работы до селения Русское, что в устье реки Индигирка. Таким образом, и это задание Адмиралтейского департамента было успешно выполнено.

— Теперь можем поворачивать обратно! — объявил Анжу. — на этот год мы что могли сделали. А что будет в следующем, то Господь ведает!

* * *

Вернувшись в Усть-Янск, Анжу отправил донесение об итогах весенних работах, где сообщил Адмиралтейскому департаменту, что не обнаружил Земли Санникова. Впрочем, он до конца все же не отрицал ее возможного существования. Анжу писал: «Может быть, что песок, отделяющий Котельный остров от Фаддеевского, простерся далеко к северу и потом, заворотясь к западу, оставил отмель, отчего море так далеко и замерзло; или, может быть, что тут и находится земля, которая по низкости своей нам не была видна».

Судя по дошедшим до нас скудным сведениям об экспедиции Анжу, первоначально в Адмиралтейском департаменте так же не было единого мнения — следует прекратить или продолжать поиски загадочной земли.

— Надлежит оставить экспедицию на острове Котельном с тем, дабы она летом на байдаре или лодке вновь занялась поисками! — заявляли одни.

— О чем вы говорите, господа! Летом в сиих местах, судя по запискам прежних мореплавателей, почти беспрестанно наблюдаются туманы, а потому трудно будет что-либо различить не только вдалеке, но и вблизи! А потому о сей фата-моргане надлежит забыть и заниматься делами насущными — производить съемку береговой линии! — настаивали другие.

В конце концов после долгих дебатов Адмиралтейский департамент принял решение ограничить последующие задачи экспедиции Анжу дальнейшей

Однако другого мнения был сибирский губернатор М.М. Сперанский — бывший первый сановник империи государственный секретарь, попавший в опалу, теперь понемногу из нее выбиравшийся. Отношение у историков к Сперанскому разное. Либералы не чают в нем души, консерваторы — в своих оценках более сдержаны. В целом Сперанский был умен, хитер, мечтал о государственных реформах и был верен масонским заветам.

К моменту начала экспедиции Анжу Сперанский уже год, как являлся генерал-губернатором Сибири. Имея большой опыт, он поначалу весьма быстро вник в местные проблемы и сразу же начал проводить реформы управления краем. Однако быстро поостыл и теперь откровенно тяготился и должностью, и делами.

Известие о начале гидрографической экспедиции на Крайнем Севере стало для разобиженного реформатора последним увлечением в сибирских делах. При этом на Анжу и Врангеля у кумира современных либералов имелись свои далеко идущие планы. Опальному и разобиженному Сперанскому нужен был быстрый и громкий успех, и решение этой проблемы он увидел в появлении в его владениях двух лейтенантов.

Да и на самом деле, что может быть более громким, чем открытие новой земли, которую бы он, генерал-губернатор, назвав именем царствующего императора, преподнес бы ему в качестве своего дара? Это была бы мировая сенсация! Все только бы и говорили, что, пробыв всего год на сибирском губернаторстве, он не только составлял своды законов, а реально прирастил Россию, увековечив при этом на карте имя царствующего монарха.

Именно поэтому Сперанский отнесся к экспедициям Анжу и Врангеля со всем вниманием, справедливо ожидая от них конкретных результатов — открытия неведомых доселе земель. Когда же он получил первые отчеты о том, что такие земли не найдены и скорее всего, вообще не существуют, а потому их дальнейшие поиски вообще не имеют смысла, то искренне возмутился. Как же так, он так рассчитывал на успех, он так помогал этим двум лейтенантам, а они столь бессовестно его обманули!

А потому, несмотря на распоряжение Адмиралтейского департамента о завершении поисков таинственных земель и завершении в силу этого описания Новосибирских островов, Сперанский, официально не отменяя петербургскую бумагу, велел Анжу с Врангелем продолжить поиск столь нужных ему земель в Ледовитом океане. Лейтенантам он раздраженно писал: «Несмотря на предположение, что виденная мещанином Санниковым с северной стороны Котельного острова масса не есть земля, а густой туман, весьма желательно разрешить сей предмет с точностью: в том только и могут состоять новые открытия в обозреваемой вами части Ледовитого моря, а потому и надлежит не оставлять его предприятия без крайних и непреодолимых препятствий… Я не могу определить, каким образом, возможно, будет достигнуть сей цели, то есть следованием ли на собаках весною по льду или оставшись на лето на Котельном острове, пуститься туда в удобное время на байдаре…»

Экспедиция Анжу, как и экспедиция Врангеля, находилась в подчинении Сперанскому с точки зрения снабжения. И поэтому оба были многим ему обязаны.

— Что нам делать? — говорили они открвоенно промеж себя. — Кто платит, тот и музыку заказывает! Увы, как бы мы ни пытались, но без губернаторской помощи нам во льдах просто не выжить!

Местные власти имели строгое предписание Сперанского всячески содействовать морякам, и те действительно не имели недостатка ни в провизии, ни в транспортных средствах, ни в запасах корма для собак. Друзья оказались в весьма щекотливой ситуации. С одной стороны, они не могли ослушаться приказа из столицы, с другой же — не могли проигнорировать и письмо сибирского начальника, от милости которого во многом зависели.

Трудно сказать, как повернуло бы дело дальше, но еще в начале 1821 года Сперанский убыл в Петербург в надежде на новое, более высокое, назначение и обратно уже не вернулся. Как бы то ни было, но его отъезд из Сибири, а затем и снятие с генерал-губернаторской должности развязало руки нашим героям. Впрочем, они решили все же попытать счастья в поисках загадочных земель еще раз.

Осень и зиму с 1821 на 1822 год Петр Анжу употребил на подготовку к предстоящим работам. Моряки хорошо перенесли полярную ночь и вторую зимовку в Арктике. Все были вполне здоровы и достаточно жизнерадостны. С наступлением светлого времени Анжу вызвал штурманского помощника Ильина.

— Вот что, Саша, — сказал ему, — надлежит тебе произвести опись побережья Северного Ледовитого океана между реками Яной и Оленек. Основная же часть экспедиции все же снова двинет на Новосибирские острова и дальше к северу от них на поиски новых земель.

Глава четвертая

Двадцать восьмого февраля Анжу, Бережных и Фигурин покинули Усть-Янск. На этот раз подготовлена экспедиция была гораздо лучше, чем ранее. Теперь у Анжу было 156 собак, запряженных в 12 нарт. Запасы продовольствия и корма были так же взяты на два месяца.

Снова начались переходы по льду, преодоление бесконечных торосов и трещин. 10 марта путешественники достигли острова Большого (Ближнего) Ляховского, а затем, разделившись на две группы, приступили к описи его берегов. Несколько дней ушло на составление планов бухты, заливов, мысов, возвышенности и астрономическое определение их местоположения. По пути моряки посещали зимовья промышленников, охотившихся в этих местах на песца и собиравших бивни мамонтов. Затем оба отряда перебрались на Малый Ляховский остров и тщательно исследовали его.

Семнадцатого марта Анжу отправил Илью Бережных обратно в Усть-Янск, поручив ему по пути произвести опись Быковской протоки и устья реки Лены. Сам же Петр Федорович в сопровождении нескольких моряков и якутов двинулся к острову Фаддеевскому. По пути он пересек низменную песчаную равнину, где заметил возвышавшийся островок. Это была центральная часть нынешней так называемой Земли Бунге, которую Анжу очень близко к действительности нанес пунктиром на карту…

Находясь вблизи мыса Бережных на острове Фаддеевском, Анжу заметил к северо-западу некую «синеву, совершенно подобную виденной отдаленной земле; туда же был виден и олений след». Земля Санникова снова явила свой мираж.

И моряки, и сопровождавшие их якуты обрадовались. Только и разговоров было, что через несколько дней им наконец-то удастся вступить на загадочную землю…

Однако уже спускались сумерки, и ехать в темноте по льду было слишком рискованно. Решили ждать утра. Утром, выйдя из палатки, Анжу убедился, что синева держится на прежнем месте. Вскоре собачьи упряжки уже понеслись на север, придерживаясь цепочки оленьих следов. Все складывалось пока как нельзя лучше. Лед был гладкий, без торосов и застругов. Ни вынужденных остановок, ни задержек. Заманчивая синева быстро приближалась. Вот уже обозначились ее контуры, напоминавшие собою очертания острова. Собаки дружно тянули вперед. Вот уже и пятнадцать верст осталось позади.

Чтобы хоть как-то оправдать свой бросок по льдам на север, он измерил глубину моря, оказавшуюся равной 21 метру, взял пробу грунта и повернул на запад. Вскоре Анжу снова увидел остров. Но он находился не в северном направлении, где ему надлежало быть, по утверждениям Санникова, а к западу. Чем ближе становился остров, тем очевидней было, что это уже не мираж. Спустя некоторое время путешественники уже могли четко различить его восточный берег, метров на двадцать возвышающийся над ледяной равниной. Не прошло и часа, как Анжу со своими спутниками вступил на землю, еще не нанесенную ни на одну карту. Открытие стало заслуженной наградой за все перенесенные невзгоды и разочарования.

На берегах, исхоженных белыми медведями, испещренными следами куропаток, валялись груды плавника. Последнее было как нельзя кстати, и вскоре на берегу уже запылал огромный костер. В честь открытия путешественники выпили по полстакана рома и, согревшись чаем, приступили к описи открытой ими суши, которой было присвоено имя врача экспедиции — натуралиста Алексея Евдокимовича Фигурина. Затем, не теряя времени, приступили к изучению и определению координат новооткрытой земли.

Открытый островок имел вид трапеции. Длина его по самой большой, северной, стороне составляла не более четырех верст.

Едва закончили обследование острова, поднялась метель, и резко похолодало до –20°. Пришлось укрыться в палатке, которая не слишком защищала. Снег проникал внутрь через дымовое отверстие, через полог, которым служила оленья шкура, через швы и щели между льдом и палаткой. Костер не столько горел, сколько чадил. Ветер задувал дым назад в палатку. Саднило глаза. Закоченели ноги и руки. Утешением был только горячий чай. Но не проходило и получаса, как холод снова проникал под меховые малицы.

Наконец, в ночь на 25 марта пурга несколько стихла, и путешественники увидели звезды и луну.

А время не ждало, и снова собачьи упряжки помчались на северо-запад, на поиски острова Санникова. Несколько дней Анжу с товарищами продвигались по припайному льду. Наконец, достигнув его северного края, они повернули на запад. С высоты торосов, справа, виднелось бескрайнее море, под ногами был тонкий, прогибающийся лед, покрытый рассолом. Езда по такому льду очень тяжела для собак. Рассол съедает лед на полозьях нарт, которые обычно обливают водой перед поездкой, чтобы они лучше скользили. Собаки по этой причине быстро выбиваются из сил. Чтобы хоть как-то помочь своим четвероногим помощникам, моряки и каюры-якуты вынуждены были идти рядом с нартами.

Ночью со всех сторон слышался громовой треск разламывающихся ледяных полей. Чем дальше, тем больше начинал колебаться лед, все чаще начали попадаться трещины, а то и полыньи.

— Похоже, что мы уже в полутора верстах до ада! — мрачно резюмировал Анжу.

— Это не край земли, а край света, наискосок через улицу от самого черта! — в тон ему добавил доктор Фигурин.

Положение становилось весьма опасным. В любую минуту ветер мог взломать покрытый сетью трещин лед. Как тщательно ни осматривал Анжу горизонт на севере и северо-западе, ни малейших признаков близкой земли так и не усмотрел. Дальнейшие же поиски у границы припайного льда были весьма рискованными, и Петр Федорович с горечью повернул к острову Котельному.

В конце марта экспедиция перебралась на остров Фаддеевский и занялась обследованием западного и южного берегов, которые в прошлом году не успели описать.

Несмотря на все трудности, порой у путешественников бывали и хорошие минуты. Из дневника Врангеля о праздновании Пасхи на припайном льду Восточно-Сибирского моря, среди торосов: «Расположась около огня, провели мы весь остаток дня в бездействии, в разговорах о перенесенных нами трудах и надежде на скорое возвращение. Вероятно, не было прежде примера, чтобы при таком совершенном недостатке всего, что почитается наслаждением, удовольствием, потребностью жизни, общество людей провело целый день так весело и довольно, как провели его мы…» А все «общество», кроме Врангеля, — это мичман Матюшкин (товарищ Пушкина по лицею), штурман Козьмин, доктор медицины Кибер, слесарь Иванников, матрос Нехорошков да местный купец Бережной, который за неимением священника прочел молитву у алтаря, вытесанного изо льда.

В один из дней, когда Анжу занимался астрономическими вычислениями, собаки подняли громкий лай. Выбежав из палатки, он увидел перед собой огромную белую медведицу. Пока медведица отбивалась от наседавших на нее собак, подоспели остальные. Вскоре путешественники уже жарили на костре свежую медвежатину, казавшуюся после обычных сухарей и рыбного супа настоящим деликатесом.

С 4 по 8 апреля Анжу с сотоварищами трудился на острове Новая Сибирь, описывая его берега между мысами Песцовым и Рожиным. Стояли солнечные дни, а температура днем была не более минус пяти. Кое-где из-подо льда даже выглядывала глина. Когда подошли к Деревянным горам, что на южном берегу острова, оказалось, что те вообще почти свободны от снега. Хорошо были видны холмы со слоями многочисленных черных от времени стволов деревьев.

Закончив описательские работы на Новой Сибири, Анжу решил предпринять еще одну (последнюю!) поездку по льду, на этот раз для поисков второй земли Санникова, которую он некогда усмотрел на северо-востоке.

На сей раз двинулись на северо-восток. Ехать по влажному, глубокому и рыхлому снегу было трудно. Затем пошли сплошные торосы, через которые приходилось прорубаться пешнями и топорами. Среди двухметрового льда попадались полосы недавно образовавшихся ледяных полей — верный знак того, что море в этих местах недавно замерзло.

Открытая вода была где-то недалеко. Ветер приносил с ее стороны сырой туман. Трещал ломающийся лед. Появились широкие трещины. Испортилась и погода. Облака закрыли небо, и определиться с местоположением не было никакой возможности. Видимый горизонт сузился до нескольких верст. Но больше всего выматывали бесконечные торосы. Люди и собаки окончательно выбивались из сил. Начали подходить к концу продовольствие и собачий корм, а второй земли, усмотренной Санниковым, все не было видно. И Анжу повернул на юг. В конце апреля он и его соратники вступили на материковую землю, а через несколько дней судьба преподнесла ему сюрприз — он встретит Врангеля. Из дневника барона Врангеля: «4 мая приехали мы в Походск, где нас встретил друг и сослуживец лейтенант Анжу. Он прибыл сюда со своей экспедицией с Новой Сибири, чтобы через Нижне-Колымск возвратиться на Яну берегом. Неожиданное свидание в отдаленных ледяных пустынях доставило нам великую радость. Она была, однако

Долго сидели друзья, рассказывая о пережитом, о сделанном и о еще предстоящем…

Как и Анжу, Врангель тоже предпринял несколько отчаянных попыток найти не менее загадочную, чем Земля Санникова, Землю Андреева, двигаясь по льду на север. Так же преодолевал он бесконечные торосы, терпел стужу и лишения. Так же видел миражи таинственной земли, горы и долины, которые потом начисто исчезали в полярном небе.

— Кстати, нет худа без добра, — не без гордости сообщил Врангель другу. — Во время наших поисков я слышал от чукчей о наличии большой Земли к северу от мыса Якан и даже нанес на карту ее приблизительное местоположение.

— Если в будущем году случится полярничать, может, ты туда и наведаешься! — порадовался за друга Анжу.

Но «наведаться» на неизвестную землю Врангелю так и не удалось. Этот остров откроют лишь в 1867 году и назовут в память Врангеля его именем.

…А затем друзья вместе отправились в Нижне-Колымск. Поначалу Анжу намеревался оттуда добраться до «своего» Усть-Янска, но в разгар таяния снега это оказалось невозможно. Поэтому Анжу остался в Нижне-Колымске у друга в ожидании установления летнего пути. Как только установился путь, село опустело. Все жители отправились на промыслы. По воспоминаниям Врангеля в селе остался лишь казак-инвалид да старуха-мещанка, встретившая путешественников великолепным угощением, которое изгладило из памяти «воспоминания о понесенных трудах и лишениях».

Вскоре на Колыме начался ледоход, и вешняя вода вышла из берегов. Морякам пришлось выбраться из уютной избы и «расположиться со всеми собаками, вещами и припасами на ее плоской кровле.

— Как после кораблекрушения, сидим на скале посреди океана! — шутили они промеж себя.

Врангель вспоминал: «Ожидали мы, единственные живые существа в местечке, окончания наводнения, приблизив к себе карбас и ялик с тем, чтобы в случае большой опасности спасаться на Пантелеевскую сопку и при самой высокой воде составляющую безопасное убежище. Жители перед отъездом на летние промыслы обыкновенно выставляют все свое движимое имущество на крыши, и теперь все они были завалены ящиками, бочонками…»

Наконец вода спала, и 22 июля 1822 года, простившись с другом, Анжу выехал на лошадях из Нижне-Колымска в Усть-Янск. Вскоре туда прибыли и Илья Бережных со штурманским помощником Петром Ильиным, производившие опись побережья Ледовитого океана от Яны до реки Оленек, обследовавшие бухту Тикси с устьем Лены. Осенью Анжу с Бережных и Ильиным продолжили опись Лены до селения Жиганск и нанесли на карту устье Индигирки.

* * *

Между тем Петр Федорович готовился к новому походу в Ледовитый океан. Еще по приезду в Нижне-Колымск он отправил донесение генерал-губернатору Сперанскому о результатах своих работ в 1822 году. Одновременно он писал, что отыскать Землю Санникова, пытаясь достичь ее по льду на нартах, невозможно, поскольку в двадцати — тридцати верстах от Новосибирских островов он всегда встречал разбитый лед и открытую воду. По этой причине Анжу предлагал использовать для дальнейших поисков таинственной суши шлюпку.

В это время Сперанский уже с марта 1821 года находился в Петербурге. Увы, там бывшего императорского фаворита вместо взлета ждала новая опала. Сперанскому было уже не до Сибири и уж совсем не до какого-то Анжу.

Опальный генерал-губернатор нашел такое предложение рискованным. Будучи человеком неглупым, из писем Анжу и Врангеля он уже понял, что таинственных островов может вообще не быть, зато гибель полярной экспедиции его собственное положение в глазах императора только ухудшит. А потому встретившись с морским министром де Траверсе, он заявил:

— Достопочтенный Иван Иванович, меня ваши лейтенанты донимают своими полярными прожектами. Как сибирский генерал-губернатор заявляю вам, что в наличие северных островов, которые они вот уже два года бесплодно ищут, я более не верю! А потому пусть они лучше занимаются картографированием побережья, чем ездят на собаках по морю!

— Почему бы и нет? — философски ответил де Траверсе, который вообще считал, что русскому флоту далее Финского залива плавать не следует.

Итогом этого разговора стало распоряжение Адмиралтейского департамента ограничить задачи отряду Анжу на 1823 год описью острова Белькова и осмотром прилегающего к нему района моря, а поисков новых земель к северу от островов Котельного и Фаддеевского больше не производить.

10 февраля 1823 года Анжу в сопровождении доктора Фигурина на четырех нартах направился из Усть-Янска к Быковскому мысу, что в устье Лены, где был уже заготовлен корм для собак (на Яне в том году рыба ловилась очень плохо). Захватив с собой около двух тысяч голов вяленых и сырых муксунов и стерлядей и десять пудов дров, отряд вышел на морской лед и направился на север. Встретив в ста верстах от берега свежую трещину во льду, измерили глубину, оказавшуюся равной пяти метрам. То по гладкому льду, то через гряды торосов экспедиция прошла еще около 40 верст. Дальше лед был очень тонкий, и путешественники повернули на восток. На этом пути попадались многочисленные следы белых медведей, лежавших у границы льда в надежде на появление нерп. Поодаль держались песцы, ждавшие остатков от медвежьих пиршеств.

Вскоре на горизонте ясно обозначились острова Васильевский и Семеновский, незадолго перед тем открытые якутом Максимом Ляховым, но еще не нанесенные на карту. В течение 2–4 марта Анжу занимался их описью. Ныне этих островов, некогда образованных ископаемым льдом и прикрытых сверху слоем почвы, уже нет. Вместо них остались только мелководные банки да старые карты Анжу…

Геологические наблюдения в отряде Анжу вел и хирург Алексей Фигурин. Его описания Севера весьма поэтичны: «Достопримечательнейшие по ископаемому царству суть берега рек Оленека и Лены. Сии последние, изобилуя минералами, отличны еще особенным и удивления достойным расположением слоев песчаного камня, от твердейшего до сыпучего. Здесь представляются развалины величественного замка; там разновидные нависшие громады ежечасно угрожают падением; далее усматриваются пещеры, украшенные блеском бронзы…»

От Васильевского и Семеновского островов Анжу снова направился на север по морскому льду, тщательно осматривая окрестности. Но никаких признаков земли обнаружено не было. Подойдя к границе неподвижных припайных льдов, экспедиция повернула на юг, к острову Бельковскому. 13 марта путешественники переночевали под защитой его утесистых берегов, а затем занялись их исследованием. Три года жизни в Арктике не прошли для лейтенанта даром. На пути к острову Бельковского его прихватил острый приступ ревматизма, дало о себе знать и сердце. Сжимая зубы от боли, лейтенант брел и брел за нартами.

Наконец, полностью положен на карту остров Бельковский и обследован район моря к западу от Новосибирского архипелага. Только теперь Анжу с чистой совестью направился в становище Дурнова,

На следующий день лейтенант с товарищами продолжил путь на юг. Обоза якутов все не было видно. Положение с каждым часом становилось серьезным. Истощенные собаки быстро теряли силы. И им и людям теперь реально грозила голодная смерть. Так минул еще день пути, потом еще и еще. Было очевидно, что едва тащившие пустые нарты собаки уже на последнем издыхании, рядом с нартами шли, шатаясь от голода, измотанные люди. Все понимали, что развязка уже близка, когда шедший впереди Анжу заметил какое-то темное пятно среди белой равнины.

— Это обоз! — радостно закричал он, оборачиваясь к товарищам.

Те приободрились. Однако время шло, а темное пятно все не приближалось.

— Это становище Егорова! — мрачно констатировал доктор Фигурин.

Радость мгновенно сменилась на уныние. В становище промышленников изможденные люди могли найти максимум десяток фунтов муки да несколько рыбин. А это, увы, положение дел не меняло.

Собаки, почувствовав близость жилья, приободрились и пошли веселее. Чтобы не отстать от них, Анжу присел на нарты. Неожиданно издалека донесся звук, похожий на лай, потом раздался выстрел. Лейтенант лихорадочно вскинул к глазам зрительную трубу. И к несказанной своей радости, увидел у избы машущих руками людей. То были якуты из обоза, везшего продовольствие. Встреча с ними была самая трогательная. Как выяснилось, обоз был задержан на неделю вьюгой на острове Столбовом.

После непродолжительного отдыха Анжу и его спутники направились к берегам материка. Через десять дней они были в теперь таком родном для них Усть-Янске.

На этом деятельность экспедиции была закончена. На душе моряков было и радостно, и грустно. Радостно от того, что все лишения и трудности уже остались позади. Грустно же потому, что больше они уже никогда не увидят мрачной красоты Арктики и навсегда попрощались с мечтой открыть неизвестные земли.

Впрочем, отчеты задержали Петра Федоровича в Усть-Янске еще до самой осени. Только когда установился зимний путь, он выехал на лошадях в Якутск, где занялся приведением в порядок финансовых дел экспедиции. Вскоре там же появился и Врангель. Около месяца оба пробыли в Якутске, подбивая счета и бумаги.

— Мне думается, что моя Земля Санниковская, как и твоя Земля Андреевская, в том числе и большая часть островов Новосибирских, сложены были не из скал, а из древнего льда, поверх которого нанесена земля, — говорил Анжу другу свои мысли о неудачном поиске легендарных островов. — Со временем лёд растаял, и обе наши «земли» исчезли, подобно легендарной Атлантиде.

Тот в знак согласия кивал головой.

Потом друзья посетили турусинские горячие ключи и, немного подлечив свои ревматизмы, отправились наконец в неблизкий Петербург.

Долгой дорогой друзья рассуждали о природе северных сияний и соответствии ледяным полыньям морских течений, об «отсупании» моря от берегов и точности своих астрономических расчетов. Да мало ли было тем у двух полярных путешественников, вырвавшихся из ледяных объятий Арктики!

* * *

В середине августа 1824 года Анжу с Врангелем появились в столице, проведя, таким образом, во льдах и снегах более четырех лет.

Сняв на двоих квартиру (дело привычное!), друзья дружно уселись за написание отчетов. А писать было о чем! Благодаря трудам Петра Анжу, Ильи Автономовича Бережных, Петра Ильина, Алексея Фигурина, матроса Игнашева и слесаря Воронкова, а также безвестных якутов на карту России было достоверно положено северное побережье Евразии от реки Оленек до реки Индигирка, обследована река Лена на значительном протяжении, произведена опиравшаяся на многочисленные астрономические пункты опись Семеновского, Васильевского, Бельковского, Котельного, Фаддеевского, Большого и Малого Ляховских островов, а также острова Новой Сибири и Земли Бунге, которая на карте Анжу показана по своим очертаниям близкой к современным и называется просто «песком». Всего отрядом Анжу было произведено определение 65 астрономических пунктов. Помимо этого, моряки обследовали десятки заливов, бухт, мысов, устьев рек, мелких островов, исправили многие неточности прежних карт и предприняли изумительные по своей смелости и трудности санные поездки по льду для поисков новых земель к северу от Новосибирских островов. Во время этих поездок Анжу выяснил границу наибольшего распространения неподвижных припайных льдов и установил, что за нею находится открытая вода. Благодаря отчаянным по смелости санным походам Анжу и Врангеля было установлено, что полярный лед неровен, «всторошен» и труден для путешествий. Вместе со своими помощниками Анжу вел регулярные метеонаблюдения, которые стали бесценным сокровищем для климатологов более поздних времен. Большую ценность представляли и опубликованные доктором Фигуриным «Замечания о разных предметах естественной истории и физики», содержащие многочисленные сведения о климате, животном и растительном мире Арктики.

«Анжу и Врангель сослужили важную службу исследованию полярных стран, — скажет впоследствии выдающийся путешественник А.Э. Норденшельд, выяснив, что море даже вблизи полюса холода не покрыто крепким и сплошным ледяным покровом даже в то время года, когда холод достигает максимума».

Что касается Врангеля, то он произвел опись побережья Сибири от реки Индигирки до мыса Шелагского, совершил несколько санных поездок по льду в поисках мифической Земли Андреева, и собрал сведения о существовании к северу от мыса Якан-острова.

Астрономические наблюдения Анжу и Врангеля отличались большой точностью. Материалы их геодезических и астрономических работ были переданы академику Шуберту. Ознакомившись с оными, старик Шуберт пришел в полный восторг:

— Наблюдения сих лейтенантов столь верны, сколько можно сделать оные таковыми с помощью подобных инструментов! Они не упускали ни одной предосторожности, ни одной поправки… Я сделал строгие вычисления многих наблюдений и не открыл никакой важной погрешности, почти всегда находя, секунда в секунду широту и долготу!

В записке же своей он написал: «Вообще я думаю, что нельзя довольно приписать похвал и удивляться ревности, деятельности, старанию, искусству и познаниям сих двух офицеров; и тем охотнее отдадут им сию справедливость, что путешествие их… есть самое трудное, и с которым, относительно трудов и опасностей, никакое путешествие сравнено быть не может».

Наведались к Анжу и профессора науки зоологической. Этих интересовали слухи, что на Новосибирских островах местные жители якобы видели большие скопления костей крупных копытных, обычно живущих в теплых краях. Не страшась прослыть плохим наблюдателем, Анжу отвечал им прямо:

— Увы, господа, но я ни от кого о множестве конских и рогатого скота голов даже не слыхал и тем более не видал. Слышал, что промышленники вроде находили несколько раз буйволовые рога да копыта. Впрочем, и это следует еще проверять.

Разочарованные профессора уходили.

В те дни в Петербурге только и разговора было о

— Да что там ваши хваленые англичане Франклин и Парри, бродяшие по северу Канады и ничего там не находящие! Другое дело — наши русские витязи Анжу да Врангель! — хватали друг друга за грудки подвыпившие петербуржцы. — Даром что один — из французов, а другой — из немцев!

Вскоре по прибытии в Петербург друзья были приняты и самим Александром I, который всегда был не прочь послушать интересных людей. Выслушав рассказ путешественников о пережитых трудностях и приключениях, он неожиданно спросил:

— А бывают ли и там красные дни?

— Мы, ваше величество, провели там, быть может, самые красные дни в нашей жизни, — ответил бойкий на язык Врангель.

Император, близоруко поднеся к глазам лорнет, еще раз оглядел офицеров:

— Господа, я восхищен вами содеянным. Отдельно спасибо за интересный рассказ!

— Честь имеем! — разом вскинули головы лейтенанты и, развернувшись на каблуках, покинули императорский кабинет.

За заслуги во льдах Арктики оба лейтенанта получили капитан-лейтенантские эполеты и весьма престижный орден Владимира 4‐го класса, и прибавочное жалование.

— Но и это не все, время пребывания вашего на северах будет зачислено вдвое для получения Георгиевского креста! — объявил им Моллер, ставший к этому времени и начальником Главного Морского штаба, и вице-адмиралом.

Дело в том, что в ту пору флотские офицеры имели право на получение Георгиевского креста за 18 морских кампаний. Таким образом, каждый из офицеров получил прибавление к своему морскому стажу по 9 лет. Впрочем, забегая вперед, следует сказать, что данное преимущество Анжу так и не понадобится, белоэмалевый Георгий он заслужит вскоре своей личной храбростью.

Лучше всех о научном значении сделанного Анжу и Врангелем сказал российский академик Федор Шуберт: «Я думаю, что нельзя довольно приписать похвал и удивляться ревности, деятельности, старанию, искусству и познанию сих офицеров (Фердинанда Врангеля и Петра Анжу). И чем охотнее отдадут им сию справедливость, что путешествие их, в особенности Врангеля, есть самое трудное, с которым относительно трудов и опасностей, никакое другое путешествие сравниться не может… Сравнение промежутков времени с разностью высот или лунных расстояний показало мне, что наблюдения сих двух путешественников столь верны, насколько можно их сделать с помощью подобных инструментов. Чтобы учинить наблюдения сколь возможно точными, они не упускали ни одной предосторожности, ни одной поправки, например, поправки рефракций термометром или барометром, что необходимо под сими большими широтами. Я делал строгие вычисления многих наблюдений и не открыл нигде никакой важной погрешности, почти всегда находя секунду в секунду широту и долготу».

* * *

Любопытно, что именно в это время в петербургских салонах также заговорили об… Арктике. Причиной тому стал французский утопист Шарль Фурье, выдвинувший в своей книге «Четыре движения» фантастическую теорию космогонии и геоистории. Согласно представлениям Фурье историческое развитие человеческого общества тесно связано с историей Земли и с развитием климатических условий. По Фурье, развитие общества приходит к своему концу с распространением глобальной гармонии и исчезновением всех социальных противоречий. Не в последнюю очередь такая гармония становится возможной именно благодаря изменениям в области климатических условий. И здесь Фурье развертывает уникальный сценарий вторичной космогонии. Он описывает геологическую катастрофу, ставшую следствием землетрясений и извержений вулканов, как переход из одного, неполноценного, земного возраста (детство, юношество) в другой, полноценный и окончательный. Результат переворота — «новое гармоническое создание» мира. В качестве причины этих драматичных изменений и следующих за ними благоприятных климатических изменений Фурье указывает «корону света над Северным полюсом» — или «корону бореалис», как он ее именует, — благодаря которой полюса растают, и температура на Земле повысится настолько, что в Сибири установится более мягкий климат, нежели «в цивилизованной Флоренции, в Ницце или Монплие», а в Петербурге будут расти лимоны. При этом моря и атмосфера Земли очистятся, и в конце концов «метели и бури» цивилизации успокоятся и их заменят мягкие, теплые ветра.

Когда Анжу с Врангелем вернулись изо льдов в столицу, им тут же услужливо предложили почитать «Четыре движения». Нетерпеливый Врангель бросил книгу на половине. Более сдержанный Анжу дочитал ее до конца. При этом мнение друзей разделились. Врангель считал гипотезу Фурье полной чушью. Анжу был менее категоричен:

— Понятно, что при нашей жизни и даже при жизни внуков наших внуков лимоны в Петербурге вряд ли будут расти. Но что будет с климатом спустя столетия, а тем более тысячелетия, мы не знаем. Возможно, этот фантазер не столь уж безумен в своих предположениях.

Ну, а чем же закончилась история с Землей Санникова, которую искал, но, увы, так и не нашел наш герой? Фактически уже после доклада Анжу было очевидно, что обширной земли к северу от Новосибирских островов быть не может. Однако оставалась надежда, что, возможно, земля Санникова — это какой-то затерявшийся среди полярной пустыни относительно небольшой остров. Мираж таинственной северной земли не давал покоя русским ученым еще более столетия.

Мало кто знает, что именно на поиски Земли Санникова были нацелены арктические экспедиции барона Э.В. Толля, убеждённого в существовании Арктиды — северного полярного континента, побережье которого, по его мнению, и наблюдал Яков Санников. 13 августа 1886 года Толль зафиксировал в своем дневнике: «Горизонт совершенно ясный. В направлении на северо-восток ясно увидели контуры четырех столовых гор, которые на востоке соединились с низменной землей. Таким образом, сообщение Санникова подтвердилось полностью. Мы вправе, следовательно, нанести в соответствующем месте на карту пунктирную линию и написать на ней: «Земля Санникова»… В 1893 году Толль вновь визуально фиксировал на горизонте полоску гор, которые он отождествил с Землёй Санникова.

Казалось бы, теперь уж легендарная земля наконец-то найдена!

В том же году Фритьоф Нансен прошёл на своем судне «Фрам» мимо Новосибирских островов и достиг 79‐го градуса северной широты, но не нашёл никаких следов Земли Санникова. В своем двухтомном описании похода на «Фраме» Нансен записал: «(20 сентября 1893 г.) Мы находились значительно севернее того места, где, по мнению Толля, должен был лежать южный берег Земли Санникова, но примерно на той же долготе. По всей вероятности, эта земля — лишь небольшой остров, и, во всяком случае, она не может заходить далеко к северу».

В 1902 году в ходе русской полярной экспедиции на шхуне «Заря», одной из целей которой был поиск Земли Санникова, погиб барон Э.В. Толль. На поиски пропавшей экспедиции, а заодно и на поиски Земли Санникова отправился будущий Верховный правитель России лейтенант А.В. Колчак, но не нашел ни пропавшего без вести барона, ни легендарной земли.

Одним из активных сторонников гипотезы о существовании Земли Санникова был известный русский геолог, палеонтолог и географ академик В.А. Обручев, написавший даже в 1926 году научно-фантастический роман «Земля Санникова».

Начавшиеся в 30‐х годах ХХ века активное исследование и освоение Арктики, а также авторитет академика Обручева ознаменовали

Однако и здесь все обстояло не так просто. По мнению ряда исследователей, Земля Санникова, как и многие арктические острова, в том числе и большая часть Новосибирских островов, могла быть сложена не из скал, а из ископаемого льда (вечной мерзлоты), поверх которого был нанесен слой грунта. Именно эти ледяные скалы, покрытые грунтом, и видел в 1811 году зверолов Санников. С потеплением климата лед растаял, и Земля Санникова исчезла, подобно некоторым другим островам, сложенным ископаемым льдом, таким как Меркурий, Диомида, Васильевский и Семеновский.

Впрочем, есть специалисты, уверенные, что суша в самом сердце Арктики — это не что иное, как осколок шельфа ледника, то есть некий ледяной остров, который, ведомый течением, блуждает по океану. Несколько таких айсбергов-великанов могли теоретически сесть на отмель севернее Новосибирских островов, а потом, «снявшись с якоря», просто уплыть, чтобы впоследствии бесследно исчезнуть в просторах Арктики.

А в 1973 году на экраны кинотеатров СССР вышел в свет художественный фильм по мотивам романа академика Обручева «Земля Санникова». Фильм настолько популярен и сегодня, что пересказывать его сюжет нет никакого смысла.

При этом в фильме и истории его создания мистически переплелись реалии поиска таинственной земли отрядом Анжу. «Никто не должен знать о земле онкелонов», — говорит в фильме обитательница Земли Санникова красавица Аннуир, обращаясь к пришлым людям, в которых угадываются определенные черты самого Анжу (ученый А. Ильин в исполнении актера В. Дворжецкого) и его товарищей. По крайней мере, герои знаменитого фильмы шли к таинственной земле именно так, как в реальности пробивался к ней сквозь торосы реальный Петр Анжу.

Любопытно, что вскоре после окончания съемок фильма «Земля Санникова» с Камчатки пришло сообщение: грязевая лавина почти полностью уничтожила Долину гейзеров, где проходили съемки. Место, где операторы снимали «Землю Санникова», оказалось под толстым слоем грязи и валунов. А ведь почти такая же судьба, по мнению ряда ученых, постигла и реальную Землю Санникова.

Впрочем, сегодняшние сторонники гипотезы о реальности Земли Санникова утешились тем, что в районе предполагаемой таинственной земли они все же на самом деле обнаружили достаточно обширную подводную банку (отмель), которую и назвали банкой Санникова.

А поэтому, пересматривая в очередной раз фильм «Земля Санникова», вспомним лишний раз о тех, кто в реальности, преодолевая все немыслимые трудности, искал среди ледяного безмолвия таинственную землю.

К сожалению, история распорядилась так, что нам сегодня куда больше известны арктические деяния Фердинанда Врангеля, чем его друга, Петра Анжу. Дело в том, что энергичный Врангель быстро написал и издал достаточно увлекательное двухтомное описание своего путешествия, тогда как дневники Анжу сгорели во время пожара в его доме. Лишь отрывочные записи через четверть века после экспедиции были опубликованы историком флота А. Соколовым, да и то остались в поле зрения лишь научного мира. Все это в высшей степени несправедливо.

Глава пятая

Едва успел Петр Федорович отчитаться о работе экспедиции, как получил новое назначение. Его определили в отряд полковника Ф.Ф. Берга обследовать в топографическом отношении киргизскую степь от северо-восточных берегов Каспия до западных берегов Аральского моря и выяснить, возможно ли соединение Каспийского и Аральского морей каналами. Официально затеваемое мероприятие именовалось как «Арало-Каспийская военно-ученая экспедиция».

Вызвав Анжу, ему сказали просто:

— У нас крайне мало столь опытных и знающих офицеров, как вы, а потому надлежит вам, господин капитан-лейтенант, после льдов полярных отправиться в степи киргизские!

— Но я же моряк, а в степях нет моря? — удивился было Анжу.

— Зато там есть озера, и их берега надо изучать! А у кого сегодня в этом деле больше опыта, чем у вас?

На том беседа и завершилась.

В ноябре 1825 года Анжу прибыл вместе с офицерами отряда в Уральск. Там он принял под свое начало небольшой парусный катер, который был поставлен на колеса. Предполагалось, что на доставленном на Арал катере Анжу проведет обследование этого озера. Вскоре Анжу уже находился в походе. Катер тащили верблюдами, дело это было тяжелое и муторное, а потому забот у Анжу хватало с головой.

* * *

Во главе экспедиции был поставлен полковник Генерального штаба Фридрих Вильгельм Ремберт фон Берг, в повседневной жизни именуемый Федором Федоровичем. Человеком Берг был весьма талантливым и с самой боевой биографией. Воевать начал еще добровольцем-мальчишкой и первую рану получил при Бородино, дошел до Парижа в «летучих» партизанских отрядах, где лихость и презрение к смерти считались обыденной нормой. Потом храбро и удачно дрался с поляками и турками. Учился в Дерптском университете, выполнял дипломатические миссии. Но настоящей любовью этого незаурядного человека была страсть к науке и путешествиям. Неудивительно, что именно Берг составил первое научное военно-статистическое описание Турции, а в 1822 году возглавил весьма успешную экспедицию в Закаспийский край, причем не только для его изучения, но и для уничтожения многочисленных разбойничьих шаек в киргиз-кайсацкой степи. В результате экспедиции Берга был обследован западный берег Арала, впервые сделан ряд астрономических наблюдений и произведена маршрутная съемка западного берега для военно-топографических описаний. И вот теперь Берг снова отправлялся в степи, чтобы продолжить начатую им же работу.

Не менее интересны, чем Берг, были для Анжу и другие участники экспедиции. Прапорщик Вильгельм Ливен, к примеру, был из остзейских немцев, окончивших, как и Берг, факультет военных наук Дерптского университета (был, оказывается, и такой!). Как и Берг, Ливен тяготел к делам научным, а потому служил больше по топографической части, зарекомендовал себя прекрасной съемкой Петербургской губернии и тщательно исполненными картами. В 1825 году Ливен был зачислен в гвардейский Генеральный штаб с одновременным откомандированием в экспедицию Берга в качестве офицера-топографа.

Весьма любопытной личностью был и врач экспедиции Эдуард Эверсман. Выпускник Казанского университета он, не ограничивался только медициной. Помимо частной медицинской практики, которой Эресман с успехом занимался, круг его интересов был чрезвычайно широк — ботаника, зоология, орнитология и энтомология. При этом помимо немецкого, французского и латыни, он прекрасно владел персидским и татарским языками. Ко времени своего участия в экспедиции Эверсман был уже достаточно известным ученым и являлся, по существу, первым серьезным исследователем природы Волго-Уральского региона. В 1820 году по ходатайству оренбургского военного генерал-губернатора присоединился в качестве врача к русскому посольству, отправлявшемуся

Я не случайно достаточно подробно остановился на биографиях наиболее интересных спутниках Петра Анжу по Арало-Каспийской военно-ученой экспедиции. Это было настоящее созвездие имен в тогдашнем научном мире! О лучших спутниках в столь трудном, но, безусловно, интересном мероприятии, каковым являлась экспедиция, трудно было и мечтать!

* * *

Снова Анжу очутился в безлюдной степи, занесенной снегом, на белом фоне которого вырисовывались лишь заросли камышей по берегам Каспийского моря. Камыши хоть как-то защищали людей от холодных пронизывающих ветров. Отряд сопровождали около тысячи повозок с продовольствием, стадо баранов и быков и двести верблюдов. Путешествовать по безбрежной степи верхом на лошади было значительно удобнее, чем на собачьей упряжке по ненадежному морскому льду с их высокими торосами, трещинами и полыньями. Температура воздуха держалась около 15–20 градусов мороза. Холод немало досаждал путешественникам, но он был не столь сильный, как в далекой Арктике. По крайней мере, ртуть не замерзала в инструментах при производстве астрономических наблюдений. А потому Анжу, в отличие от других участников, в этих условиях чувствовал себя достаточно сносно.

Все, и Берг, и Ливен, и Эресман, и Анжу, были приблизительно одного возраста. При этом у каждого за плечами была уже весьма интересная и насыщенная событиями и приключениями жизнь. Каждый уже оставил свое слово в российской науке и мечтал совершить во славу Отечества что-то еще. Поэтому немудрено, что все они быстро передружились между собой. Отношения в экспедиции между офицерами вообще были на редкость добросердечными и товарищескими. Все служебные дела решались, поэтому без всякой солдафонщины, а вечерами в командирской палатке, где офицерство собиралось «погонять чаи», царили бесконечные разговоры о былых походах и невероятных приключениях. О, им было о чем поведать друг другу! Сегодня врач Эресман посвящал слушателей в водоворот своих злоключений в далекой Бухаре, завтра Берг рассказывал о своих поездках в горной Турции, где почти ежедневно помимо топографической съемки приходилось сражаться с неукротимыми башибузуками. Однако наибольшей популярностью, конечно же, пользовались рассказы Анжу. Еще бы, невероятные приключения на краю земли во льдах, поиск неведанных земель, бивни неведомых мамонтов, собачьи упряжки, белые медведи и невероятные полярные сияния… Порой собеседники засиживались почти до утра, и Бергу приходилось, вступая в права начальника, отправлять сотоварищей по своим палаткам.

Достигнув Мертвого Култука на Каспии, экспедиция повернула на восток. Чем дальше она продвигалась к Аральскому морю, тем ниже падала температура. От холода особенно страдали солдаты и казаки, ночевавшие прямо на снегу. Погибло несколько человек, много было больных. Падали лошади и верблюды. В течение многих дней экспедиция шла пустынной степью. Изможденные дальними переходами люди не могли хотя бы сносно отдохнуть. Помимо этих трудностей были иные. Степь только на первый взгляд казалась безжизненной. На самом деле то там, то здесь кочевали разбойничьи шайки в надежде перехватить какой-нибудь купеческий караван. А потому не раз и не два приходилось вступать в самые настоящие бои, уничтожая и разгоняя любителей легкой наживы.

Через полтора месяца со дня выступления в поход отряд достиг Аральского моря. Оно было покрыто льдом. Оказалось, что привезенный экспедицией за сотни верст катер не может быть употреблен для обследования побережья. Моряки во главе с Анжу, насколько позволяло время, занялись пешеходной описью ближайших берегов. Надо ли говорить, как разочарован был наш герой тем, что ему так и не довелось первым поднять Андреевский флаг над Аралом! Впрочем, лейтенант предложил Бергу, чтобы его оставили на берегу Арала с небольшим отрядом, а весной он самостоятельно спустит на воду катер и займется исследованиями. Но Берг отверг этот план как слишком рискованный. Оставить в голодной степи, полной разбойничьих шаек несколько человек, было равносильно их убийству. План Анжу был отвергнут, а его катер, доставка которого к Аралу стоила ему столько крови и пота, был пущен на дрова.

Несмотря на это, Анжу сумел выяснить у местных жителей, что умеренный ветер на Арале бывает редко, зато после бурь обычно бывает сильное волнение, во время которого лавировать невозможно. Северные ветры решительно преобладают, в холодные месяцы чаще норд-ост, а летом норд-вест. Поэтому если плавание с севера на юг производится довольно легко, то в обратном направлении идти весьма затруднительно.

Кроме этого, Анжу выяснил, что из рыб на Арале нет ни одной морской, все пресноводные, а самой ценной из рыб следует считать, так называемый шип, принадлежащий к семейству осетровых. Он же отметил, что в целом пока экономическое значение Арала ничтожно, ибо берега его пустынны.

Около трех месяцев экспедиция странствовала по заснеженным киргизским степям… Снова вечный холод и ветра, снова стычки с разбойничавшими кочевниками, порой перераставшие в самые настоящие сражения. Несмотря на все это, Петр Федорович пользовался всякой возможностью, чтобы заняться нужным любимым делом. Им было выполнено большое число астрономических наблюдений и вместе с несколькими офицерами произведена барометрическая нивелировка всего пути экспедиции. При этом ему удалось установить, что уровень Аральского моря выше Каспийского моря на 124 английских фута. По тем временам открытие Анжу было настоящей сенсацией для научного мира.

Всего за 76 дней экспедицией было пройдено более 1400 верст.

* * *

Результаты Арало-Каспийской военно-ученой экспедиции были для того времени весьма впечатляющими. Берг и его товарищи восстановили караванное сообщение с Дальним Востоком и составили военно-топографическое описание и карту земель между Каспийским и Аральским морями (плато Устюрт) и от Астрахани до Гурьева. На карты были нанесены названия урочищ, места для будущих крепостей, расстояния между становищами, характеристика дорог, караванных путей, качество подножного корма, реки, их длина, течение, глубина, ширина, переправы, берега, сенокосные луга, характеристика рыбы, болот, леса, кустарников, песков, колодцев и т. п.

Помимо этого в записках так называемого «Исторического журнала Ф.Ф. Берга» были указаны этнографические данные о зимних и летних кочевьях казахов, их родоплеменном составе, о «святых местах», развалинах, о дорогах между Кунградом и Хивой, Хивой и Ургенчем, о песках Сам и Матай, о Мангышлакских горах. Определена «из всех удобнейшая» дорога вдоль западного берега Арала в Хиву и составлено «Мнение о способе соединения Аму-Дарьи с Каспийским морем». В составлении «мнения» самое непосредственное участие принял и Анжу. Он же, как мы уже говорили выше, впервые произвел барометрическое определение высоты Аральского моря. Результатом экспедиции станет и первая (пока еще приблизительная) карта Аральского моря.

Эстафету изучения Арала из рук Анжу примет другой

По возвращении из похода к Аральскому морю, Анжу был награжден орденом Святой Анны 2‐й степени. Прицепив ему на мундир Анненский крест, начальник Главного морского штаба Моллер многозначительно заметил:

— Думаю, что хватит тебе, Петр, шататься по льдам да степям. Пора уже и вспомнить о том, что ты флотский офицер!

— Я об этом, ваше превосходительство, никогда и не забывал! — последовал достаточно дерзкий ответ.

— Ну, вот и славно! — хмыкнул вице-адмирал. — А потому следуй в славный город Архангельский, где принимай хозяйство на строящемся «Гангуте». Сие назначение ты вполне заслужил.

Так Анжу получил назначение старшим офицером на только что спущенный со стапелей 74‐пушечный линейный корабль «Гангут». Судьба перевернула новую страницу.

* * *

Думается, что следует сказать несколько слов о дальнейшей судьбе товарищей Анжу по Аральской экспедиции. Что касается Ф.Ф. Берга, то он впоследствии служил дипломатом, не бросая при этом занятий по топографии. Потом дрался с турками в 1828–1829 годах, будучи генерал-квартирмейстером 2‐й армии. Организовал переход русских войск через Дунай, принимал участие в осаде Силистрии и участвовал во взятии Адрианополя. При этом одновременно произвел топографическую съемку Болгарии. В 1831 году участвовал в подавлении польского мятежа, где он отличился в сражениях при Нуре и Остроленке и штурме Варшавы. Затем в чине генерала от инфантерии был назначен генерал-квартирмейстером Главного штаба, одновременно выполняя обязанности начальника корпуса военных топографов, занимая эту должность двадцать лет. Заслуги Берга во время его управления штабом и в деле топографии и геодезии были признаны современниками и потомками. Берг является также членом-учредителем Географического общества и почетным его членом. В годы Крымской войны командовал войсками в Эстляндии и в Финляндии, а затем являлся наместником царства Польского. Умер Ф.Ф. Берг в 1874 году в чине генерал-фельдмаршала российской армии.

Что касается Вильгельма Ливена, то по возвращении из экспедиции он был произведен в подпоручики и вновь занимался топографической съемкой Петербургской губернии, после чего его забрал с собой в Константинополь Ф.Ф. Берг. В Русско-турецкую войну 1828–1829 годов Ливен снова состоял при Берге, участвовал в сражениях при Варне, Силистрии, Шумле, Эносе был награжден несколькими орденами и золотой шпаги с надписью: «За храбрость. По окончании войны занимался инструментальной съемкой Балканского хребта. В польскую кампанию тоже отличился, заслужив два ордена. В 1855–1861 годах являлся генерал-квартирмейстером Главного штаба и одновременно начальником Корпуса топографов. Его фамилия за особые заслуги была выбита на юбилейной медали «В память 50‐летия Корпуса военных топографов». Тогда же Ливен был избран почетным членом Академии наук. Будучи генералом от инфантерии, Ливен был назначен Рижским, Лифляндским, Эстляндским и Курляндским генерал-губернатором, членом Государственного Совета. Скончался в 1880 году.

Врач экспедиции Э. Эверсман после возвращения был определен ординарным профессором зоологии и ботаники в Казанском университете. Позднее ежегодно совершал поездки с ученой целью в Оренбургскую, Саратовскую, Астраханскую губернии для пополнения биологических коллекций университета. Эверсман одним из первых обследовал ряд регионов Российской империи от Казанской губернии до Арала, Прикаспия и Предкавказья. В результате своих путешествий Э. Эверсман собрал богатые видами коллекции млекопитающих, птиц, насекомых и дал подробное описание систематики, биологии, распространения различных видов животных, описал ряд новых видов. Его перу принадлежит 55 ученых сочинений и до 86 печатных работ общим объемом около двухсот печатных листов. Главными трудами стали три тома «Естественной истории Оренбургского края», изданные в 1840, 1850 и 1866 годах. После зоологических работ Эверсмана животный мир Оренбургского края стал известен лучше, чем какого-либо другого района России. Кроме того, им был издан ряд работ по энтомологии средней России. Эверсман по праву считается одним из выдающихся российских систематиков живой природы. В 1851 году был произведен в действительные статские советники.

Скончался в Казани 14 апреля 1860 года. Энтомологическая коллекция Э. Эверсмана по праву считалась самой большой в России. После его смерти коллекция была приобретена Русским энтомологическим обществом и сейчас находится в Зоологическом музее РАН в Санкт-Петербурге.

Что и говорить, достойные спутники были у Анжу в Аральской экспедиции. К слову, со всеми ними он до конца своих дней будет поддерживать самые дружеские отношения, встречаться, обмениваться письмами. Дружбу, родившуюся в продуваемых ветрами снежных казахских степях, эти люди пронесут черед всю жизнь.

Глава шестая

Современники вспоминали, что в те дни Кронштадт напоминал разворошенный муравейник. Все куда-то спешили, каждый что-то тащил. Повсюду сновали шлюпки и баркасы, ялики и прочая портовая мелюзга. У складов с припасами очереди преогромные.

Корабли Балтийского флота готовились к предстоящей морской кампании. Один за другим выходили на рейд: «Князь Владимир», «Святой Андрей», «Изекииль», Александр Невский», «Азов», «Гангут»…

Командир «Гангута» Авинов был моряком опытным. Еще волонтером участвовал в знаменитом Трафальгарском сражении, был в кругосветном плавании на шлюпе «Открытие». К Анжу он отнесся с уважением. В свободное время много расспрашивал о путешествиях, рассказывал о своих злоключениях.

Едва загрузились припасами и провели пару-тройку учений, приехала комиссия депутатская: вице-адмиралы Пустошкин, Галь, Огильви, контр-адмиралы Крузенштерн с Головниным да капитан-командор Митьков. Во главе комиссии известный мореплаватель адмирал Гавриил Сарычев. Депутаты корабли осматривали тщательно, но вели себя деликатно, помня об авторитете командующего. Анжу как старший офицер к смотру готовился тщательно. Несколько дней не спал и не ел, но адмиралы-депутаты осмотром «Гангута» остались в целом довольны. Кое-какие замечания, конечно, были, а как без них! На то и адмиралы, чтобы недостатки выискивать! Но в целом «Гангут» отстрелялся на «хорошо».

Прощаясь, адмирал Сарычев, неожиданно обнял Анжу, сказав:

— Мы с тобой не только моряки строевые, но морепроходцы, а потому состоим в едином братстве путешествующих! Желаю посему тебе, Петр, удачного похода!

А в один из дней на эскадру внезапно пожаловал и сам император Николай I. С ним вице-адмирал Моллер, генерал от инфантерии Дибич и новый «куратор» флота князь Меншиков.

Вначале осмотрели флагманский «Азов». Затем император пожелал глянуть на «Гангут».

На правом, парадном, трапе «Гангута» высоких гостей встречал…

В ночь перед уходом эскадры император прибыл на «Азов».

После маневров на флагмане подняли сигнал общего богослужения.

Весь напутственный молебен Николай, обнажив голову, отстоял в строю команды «Азова». Когда же корабельный иеромонах Герасим закончил песнопение, император простился с моряками словами:

— Надеюсь, что в случае военных действий с неприятелем будет поступлено по-русски!

Ответом ему было троекратное «ура».

— Курс вест-норд-вест! — объявил Сенявин, самолично сверившись с картой и компасом.

Так начался поход, навсегда вошедший в историю нашего Отечества одной из самых блистательных ее страниц.

* * *

Эскадра адмирала Сенявина растянулась на несколько миль. Срываясь с гребней волн, летала по

Анжу искренне и преданно любил море. Иногда в часы вахтенного одиночества, когда можно было не торопясь помечтать о разном, он сожалел, что Бог не дал ему поэтического таланта, ведь тогда он мог бы воспеть море. Не так, как это делают обычные поэты, а как поэт-моряк — красиво и со знанием дела. Сколько бы Анжу ни находился в море, ему никогда не надоедало смотреть на сверкающую океанскую гладь. Для Анжу водная стихия была красива в любом состоянии. И когда это была сверкающая синью штилевая гладь, и когда оно перекатывалось огромными валами, бурлило белой пеной, с грохотом сотрясая остов корабля. А еще он всегда любил наблюдать за цветом моря, которое, как некое живое существо, меняло его в зависимости от настроения. То было зеленым и голубым, то серым, темно-синим, черным, а то даже пепельным. Но всегда неизменно для него прекрасным и неповторимым. Особенно любил Анжу стоять на шканцах на восходе и закате, когда первые или последние лучи солнца на несколько мгновений окрашивали волны в розоватый цвет. Тогда от солнца к кораблю протягивалась волшебная дорожка, по которой было так легко уйти в мир красоты и фантазии. В глубине души Анжу всегда искренне жалел всех, кому судьба уготовила быть людьми сухопутья. Ведь даже при самой буйной фантазии, стоя на берегу моря, они никогда не смогут ощутить всей красоты, которая открывается взору мореплавателя вдали от берегов, когда вокруг только небо, море и ты…

…Стоянка в Ревеле была краткой. На рассвете следующего дня эскадра оставила за кормой островерхие ревельские кирхи.

За Готландом корабли попали в первый крепкий шторм. Пришлось укрыться у берега, держась под малыми парусами. Больше всего хлопот доставляли паруса, которые из-за плохого качества парусины то и дело рвались. Паруса — забота старшего офицера. По этой причине Анжу снова крутился, как белка в колесе.

Во время стоянки в Копенгагене команды сидели на кораблях. Чтобы матросы не скучали, командир «Гангута» велел давать им ежедневно по лишней чарке, играть музыку, а перед сном читать вслух сказки со счастливым концом. И снова море…

Из записок лейтенанта «Гангута» Рыкачева: «В 3 часа все вахтенные офицеры и гардемарины собрались на шканцах, и начались наши любимые беседы о берегах Италии и Средиземном море. Отважные уже летели в Дарданеллы и, бог знает, остановились бы они в Константинополе, если бы голос вахтенного лейтенанта «на марсафалах!» не заставил нас разойтись по местам…

В 4‐м часу приказано было на кухне развести огонь и готовить чай в кают-компанию. Пробило 8 склянок; рассыльные торопятся вызвать новых вахтенных, наконец они вышли, мы пустились вниз, переменили мокрое платье и вместе в кают-компании сели пить чай… К чаю мы потребовали ветчины, сыру и яиц и, позавтракав довольно плотно, провели еще два часа в приятной беседе… а в 6‐ть разошлись по своим маленьким каюткам и легли спать…

Я проснулся в 10 часов. Везде еще скоблили и чистили. Выхожу на батарею и нахожу священника, собиравшегося служить молебен. Офицеры у пушки составили хор, я присоединился к ним, и мы пропели «многая лета» государю и императрицам. После службы завтракали у капитана, а там едва успел я сойти в кают-компанию, уже бьют рынду и нам опять пора на вахту… В два часа нас сменили к обеду, а в четыре, после сытного обеда, я очень неохотно вышел достаивать вахту. В шесть часов, при повороте, капитан много шумел на меня и, как, мне показалось, понапрасну. Зато, сменившись с вахты, на кубрике за чаем мы посмеялись над ним и над всем на свете. В 9 часов мы вышли подсменить вахтенных ужинать и потом сверху я спустился ненадолго в кают-компанию. Там пели, играли на гитаре, пили вино, а некоторые играли в вист и в шахматы. Однако мне хотелось спать, и я, не присоединившись ни к одной из партий, спустился еще ниже на кубрик в свою койку и, как камень в воду, до следующей вахты, то есть до четырех часов утра…»

…Проливы эскадры форсировала тяжело при шквальном ветре и никудышней видимости. Только у одного мыса Скаген было потеряно десять дней безуспешных попыток поймать нужный ветер. Но вот, наконец, проливные теснины позади и бескрайнее Немецкое море мощно обрушило на корабли первую свинцово-серую волну.

— Сменить карты! — велел Авинов, широко крестясь.

Штурманские помощники свернули старые проливные планы и раскатали новые. На эскадре непрерывно игрались учения. Только закончится парусное, начинается пушечное, затем оружейное, а в довершение всего и абордажное. Ученье — это тоже прерогатива старшего офицера. Он должен разработать план ученья, затем его провести и доложить командиру о выявленных недостатках и мерах по их устранению. После этого сочинять уже план на следующее учение…

Вскоре был определен отряд эскадры, отправляемый в Средиземное море. В него вошли «Азов», «Гангут», «Иезекииль», «Невский», фрегаты «Константин», «Елена», «Проворный» и «Кастор». Командующим отрядом был определен контр-адмирал Гейден.

Остальные вскоре повернули обратно на Балтику.

…Корабли Гейдена уходили все дальше и дальше, пока с линии горизонта не пропали последние паруса.

* * *

Море было спокойным, а ветер благоприятствовал мореплавателям. На исходе первых суток похода, миновав скалистый мыс Лизард, Гейден распорядился отпустить британских лоцманов. Контр-адмирал предполагал проскочить до сицилийской Мессины без захода в какие-либо промежуточные порты.

Погода и ветер благоприятствовали. Миновав Английский канал, суда делали уже до десяти миль в час.

Корабельная жизнь текла своим чередом. Несмотря на погоду, настроение у всех было приподнятое. И если вечерами матросы «Гангута» лихо отплясывали «камаринского» на баке, то офицеры в это же время с неменьшим воодушевлением распевали под гитару романсы в кают-компании.

За Гибралтарской скалой на мореплавателей обрушилась небывалая жара. И хотя палубы беспрерывно поливали забортной водой, смола из пазов все равно текла ручьями.

— В свое время пережил я стужу нестерпимую теперь же жара соответствующая. Положа руку на сердце, что хуже и не скажу! — говорил вечером Анжу офицерам за чаем в кают-компании.

А затем обрушился шторм. Порывистый и сильный зюйд-вест буквально рвал паруса. Суда сильно качало. Со шканцев флагманского «Гангута» было хорошо видно, как они то по самые мачты зарывались в волне, то, наоборот, ею же подхваченные взлетали ввысь на пенных гребнях. Эскадра держала курс на Полермо.

Девятого сентября, на рассвете, с салингов русских кораблей увидели берег. То была Сицилия — земля древняя и благодатная. Подойдя к острову, корабли один за другим приводились в бейдевинд и ложились в дрейф. Позади более месяца непрерывного плавания.

Палермо встречал русских моряков ослепительной южной красотой и душистым запахом

В местной опере в тот вечер давали Россини «Каро-де-Феро», и первые ряды партера были гостеприимно уступлены горожанами русским офицерам.

На оперу поехали почти все офицеры, за исключением вахтенных и, разумеется, старших офицеров. Это командир может съезжать на берег когда хочет. Его заместитель обязан практически всегда дневать и ночевать на корабле.

С первым попутным ветром эскадра вытянулась на рейд.

— Курс на Занте! — велел передать капитанам Гейден. — Будем искать англичан у острова!

Вдали в синеве горизонта пропадала Мессина. Соблюдая осторожность, линейные корабли вытянулись в единую кильватерную колонну, впереди и по сторонам разместились фрегаты.

Наконец, от заслуживающего доверие греческого корсара узнали новость: турецкий и египетский флоты в сто военных судов и множество транспортов беспрепятственно вошли в Наварин, где их и блокировал вице-адмирал Кодрингтон, у которого только один линейный корабль.

— Ставить все возможные паруса! — распорядился Гейден. — Дело принимает оборот пренеприятный!

Следуя в двух кильватерных колоннах ниже острова Занте, российская эскадра наконец-то встретила англичан. Над их передовым кораблем развивался флаг командующего британской Средиземноморской эскадрой вице-адмирала Кодрингтона. За флагманом четко держали строй фрегаты, бриги и шлюп.

— Ну, вот, слава богу, и встретились! — перекрестился Лазарев. — Теперь мы уже сила!

На флагманском «Азове» подняли флаги: «Курс на Наварин».

Глава седьмая

Вскоре после этого подошла и французская эскадра контр-адмирала де-Реньи. Общие силы союзников были теперь достаточно внушительными — 10 линкоров, 9 фрегатов, 2 корвета и 7 вспомогательных судов.

Пятого октября командующие трех эскадр вновь собрались на совет. Гейден и де-Реньи и Кодрингтон решили объявить Ибрагим-пашу… вне международного закона. Письмо-ультиматум было передано Ибрагиму. Но тот уступать не желал.

Наваринская бухта — почти правильный полукруг, отсекаемый, словно диаметром, со стороны моря вытянутым островом Сфактерия, оставляющим лишь два узких прохода со стороны северной и южной оконечностей.

Объединенный турецко-египетский флот был выстроен фигурой полуциркуля (или подковы). Левый фланг строя примыкал к Наваринской крепости, правый — оканчивался батареей острова Сфактерия. Сама крепость, прикрывающая вход, полностью перекрывала своими пушками узкий проход в бухту, кроме этого ее орудия прикрывали и правый фланг стоящего на якоре флота. На высоте мыса стояла еще одна артиллерийская батарея. За ней лагерь полевой армии Ибрагим-паши в двадцать тысяч человек.

Под крепостью и у острова Сфактерия разместились отряды брандеров. Начиненные до верхней палубы порохом и смолой, они были готовы внезапно выскочить из своих засад, сцепиться с дерзнувшими войти в бухту и взлететь вместе с ними на воздух.

Сам турецко-египетский флот стоял в трех боевых линиях. В первой линейные корабли и тяжелые фрегаты, во второй — фрегаты, корветы и бриги, расположенные так, чтобы могли стрелять в промежутки между судами первой линии. В третьей прочая мелочь. Их задача — добивать поврежденного противника и оказывать помощь своим.

Впереди боевых линий покачивались на пологой волне плоты с огромными бочками, наполненными горючими веществами.

Отдельно в глубине бухты держалась тунисская эскадра в три фрегата, она выполняла задачу подвижного резерва. Известные морские разбойники, тунисцы были готовы атаковать на абордаж те суда противника, которые будут серьезно повреждены.

Высок был и моральный дух турецких и египетских моряков. Глашатаи наместника объявили, что тем, кто отличится в сражении, будут немедленно выделены большие земельные наделы в Мореи, даны рабы, а потому каждый сможет сразу стать настоящим богачом.

Согласно плану Кодрингтона весь союзный флот должен был войти в Наваринскую бухту двумя колоннами. Правая колонна в составе трех английских линейных кораблей и следующих за ними трех французских линкоров и фрегата. Эту колонну должен был вести сам Кодрингтон. Вторую колонну составила русская эскадра — четыре линейных корабля и четыре фрегата. Ее должен был вести Гейден.

Войдя в бухту, англо-французская колонна должна была встать против правой (восточной) стороны турецкой «подковы».

Русская колонна должна была расположиться вслед за англичанами в центре полукружия, усилив тем самым боевые порядки союзников.

* * *

Всю ночь на «Гангуте» готовились к возможному завтрашнему столкновению. Командир проверял подчиненных офицеров, те наставляли унтеров, последние же в свою очередь следили за тем, что и как делают матросы. Подле пушек ставились картузы первых выстрелов, чтобы первые залпы были незамедлительными, в деках щедро сыпали песок, чтоб ноги не скользили по крови.

Что касается Анжу, то тот как старший офицер должен был быть везде и отвечать за все, от артиллерии и парусов до пожарных партий.

Из воспоминаний лейтенанта «Рыкачева»: «Нельзя делать лучшего расположения духа, как у нас (на «Гангуте». — В.Ш.) теперь между офицерами и рядовыми. Все будто оживились какою-то необыкновенной силой. Там, где в обыкновенное время ворочали пушку 8 человек, теперь с легкостью управляются 4. Наши матросы живы, веселы и только смотрят в глаза своим офицерам, ожидая их приказаний. Роздали патроны, разнесли по пушкам ящики с картузами, осмотрели все принадлежности, перекликали людей и, приказав им хорошенько отдохнуть, распустили… После молебна все офицеры пили чай вместе между пушками. Как-то все были необыкновенно веселы, что-то новое родилось между нами, все были между собой как истинные родные, забыв от души, если у кого между собой и были маленькие неудовольствия… в 10 часов (имеется в виду 22.00. — В.Ш.) все на корабле умолкло… Люди отдыхали, кругом была совершенная тишина, только изредка слышались свистки на ближних кораблях. На море был штиль…»

* * *

С первыми лучами солнца Авинов и Анжу обошли палубы, артиллеристы холостыми залпами прочищали орудийные стволы. В подзорные трубы были хорошо видны ослепительно-белые дома Наварина, террасами сходящие к берегу, густые пальмовые рощи. Из-за скал острова Сфактория угадывался частокол оттоманского флота. Несмотря на достаточную секретность флагманских совещаний буквально, на всех союзных судах даже последний юнга знал, что Кодрингтон уже определил порядок захода эскадр в бухту и теперь все ожидают только благоприятного ветра.

В девять утра косицы вымпелов наконец-то вытянулись, и союзники начали понемногу лавировать к входу в бухту и выстраиваться «в ордер похода двух колонн».

Ветер дул уже в полный бакштаг. Союзники шли двумя колоннами. На ветре англичане с французами. Под ветром наши. Англо-французская колонна рванулась в Наваринскую бухту на всех парусах, не дожидаясь колонны Гейдена.

Едва российские корабли были извещены о предстоящем заходе в Наваринскую бухту, Авинов велел бить в барабаны «алярам». Матросы разбежались по боевому расписанию: заряжали пушки, брасопили реи. Обходя орудийные расчеты, офицеры призывали артиллеристов драться хорошенько и внимательно слушать команды. Те кричали в ответ дружно:

— Рады стараться за веру и государя!

Следом за офицерами корабли обходили командиры, также призывая показать, если потребуется, русскую удаль. Командирам кричали «ура». Священники в полном облачении кропили святою водой пушки. Все целовали крест,

…Когда раздались первые залпы начинающейся битвы, передовой корабль русской эскадры «Азов» еще только входил в бухту, минуя пушки городской цитадели и батареи острова Сфактерия. По обе стороны фарватера уже горели подожженные турецкие брандеры. Выстрелы по проходящим кораблям из крепости и с острова грянули почти равномерно.

На входе более иных из русских кораблей досталось шедшим вторым «Гангуту». Несколько точных ядер побили у него на юте много народу.

— Мертвых в трюм, палубу привести в порядок! — распорядился Анжу.

Матросы, показывая друг другу на турок, делились впечатлениями:

— Даром что много, а лишь бы нам волю дали, ну а мы и одни окаянных отделаем под первое число!

Подъем духа был небывалый. Там, где раньше ворочали пушку восемь человек, теперь управлялись четверо!

Из хроники сражения: «После вступления российской эскадры в дело огонь с турецких кораблей через несколько минут приметно стал слабеть, перемежаться… гаснуть и умолкать. Между тем беглый огонь с союзных кораблей выливался правильно, непрерывно и постепенно. По мере того как корабли входили в дело, увеличивался сильнее и сильнее. Гром от двух тысяч орудий слился в один звук, море колебалось, как от землетрясения. Корабли дрожали от сотрясения в воздухе. Ветер начал стихать, оба… флота оделись густыми облаками дыма. Небо и вода исчезли. И день обратился в ночь; одно пламя, извергаемое пушечными жерлами. Освещало и открывало цели сражающимся кораблям…»

* * *

Если головной «Азов» пробивался к своей боевой позиции еще при относительно удовлетворительной видимости (по крайней мере в это время еще в разрывах дыма можно было кое-что увидеть), то шедшим за ним кораблям пришлось идти вслепую между горящими брандерами при все возрастающем огне турок.

Из шканечного журнала линейного корабля «Гангут»: «В ½ 3 часа корабля наш, прошед против крепости правого берега и батарей левого был встречен сильным огнем, нанесшим большой вред нашему рангоуту и парусам, на который мы тотчас отвечали залпами, открыв огонь с обоих бортов и вместе с проходящим у нас справа французским кораблем «Бреслав», чрез что заставили оные замолчать на время…»

Вахтенный лейтенант «Гангута» Цебриков, не видя перед собой скрытого дымом «Азова», кричал стоявшему рядом Авинову:

— Куда править?

— На румб по компасу! — отвечал Авинов.

Оба подошли к нактоузу и с ужасом увидели, что от стрельбы все картушки сброшены со своих шпилек.

— Что будем делать? — поднял глаза на командира лейтенант Цебриков.

— Пойдем, ориентируясь по пальбе и густоте дыма! — мрачно ответил Авинов. — Где больше палят, там и Гейден с Лазаревым!

Над головами наших моряков трещали пробиваемые ядрами паруса. Людей убивало ни столько от самих ядер, сколько от разлетающейся во все стороны щепы и падающих вниз обломков перебитого рангоута и обрывков такелажа… Потери возрастали ежеминутно.

В историческом журнале русской эскадры об этих напряженных минутах осталась многозначительная запись: «Английский адмирал… подверг российскую эскадру всему огню неприятельской канонады и поставил предводителя оной в затруднение тем, что он во мраке густого дыма, под сильным перекрестным огнем неприятеля должен вводить и устраивать оную…»

Однако, несмотря на все трудности, эскадра Гейдена прошла мимо неприятельского флота в полном порядке и бросила якоря там, где ей было указано. «Азов» и «Гангут» под обстрелом встали последовательно вдоль линии турецких фрегатов в центре позиции и на западном крыле. Как на ученьях, убрали они паруса, положили в грунт якоря, уровняли шпринги, удержав при этом и между собой самое близкую дистанцию, что обеспечивало взаимную поддержку в бою. Блистательный маневр не остался незамеченным союзниками. С кораблей, мимо которых проходили наши, им махали шляпами, крича «браво!».

Кодрингтон, сумевший разглядеть в разрывах пороховых клубов прибытие русской эскадры, был восхищен ее действиями.

* * *

«Гангуту» досталось еще на подходе к бухте. В беспросветном дыму он несколько отстал от передового «Азова» и растянул линию. Из-за этого он упустил ветер, заштилел и смог только через час прийти на свое место. Став на якорь, линейный корабль открыл огонь батареями правого борта сразу по трем турецким фрегатам. Турки отвечали полновесно и точно. Позднее один из офицеров корабля вспоминал, что их корабль буквально засыпало ядрами и горящими головнями. Бились на равных и «Гангуту» доставалось изрядно, пока стоящий впереди него «Иезекииль», не подтянулся на якоре ближе к нему. Положение «Гангута» сразу улучшилось. Теперь они били по туркам вместе.

— Вдвоем и батьку лупить сподручней! — пошутил по этому поводу обычно немногословный Авинов.

Густой дым над всей бухтой мешал видеть, что делается даже у соседа и каждый по этой причине был вынужден драться в одиночку, догадываясь лишь по интенсивности залпов об общем положении дел.

Залп… За ним еще и еще… Корабль, окутавшись черной копотью, изрыгает из себя с грохотом тугие снопы пламени. Где-то невдалеке надсадно закричали люди — значит, залп лег точно!

Из воспоминаний участника боя: «…Положение англичан переменилось, противники их начали слабее и слабее действовать и господин Кодрингтон, коему помог наш адмирал, сокрушив капитан-бея, сокрушил и Могарема, корабль первого, пронесясь по линии, брошен на мель, а второго сгорел, суда которой и третьей линии бившие «Азию» с носу и кормы — потоплены. Но зато «Азов» обратил на себя общее внимание врага, ярою злобою против его кипевшего, не только ядра, картечь, книпели, пули и брандскугели, но даже обломки железа, гвозди и ножи, кои турки в бешенстве клали в пушки, сыпались на него с одного корабля, пяти двухдечных фрегатов, бивших его в корму и в нос, и многих судов второй и третьей линий. Корабль загорался, пробоины увеличивались, рангоут валился…»

Если «Азов» встал на якорь исключительно удачно, то «Гангуту» в этом отношении не повезло. Корабль еще толком не занял позиции, а на него уже несло горящий турецкий корвет. До катастрофы оставались какие-то минуты. Положение спас не растерявшийся старший офицер «Гангута» Анжу.

— На баке! — закричал он в рупор. — Живее травите еще десять саженей!

Накренившийся и полыхающий огнем корвет пронесло борт в борт с линейным кораблем. Людей на корвете уже не было видно. Промчавшееся судно вскоре оказалось занесенным ветром в гущу мелких турецких судов, где и разорвалось со страшным грохотом.

— Ни дать ни взять «Летучий Голландец»! — перекрестились на «Гангуте».

Но расслабляться было рано.

— Заряжай! — раздалось по орудийным декам. — Наводи! Целься вернее! Пали!

Линейный корабль «Гангут» вступил в бой одновременно с несколькими судами противника, в том числе с фрегатом Тагир-паши.

* * *

Около четырех часов дня с «Гангута» заметили мчавшийся на них горящий брандер. Один из тех трех, которым удалось в начале боя улизнуть от

Из воспоминаний участника боя: «Брандеры, пылающие жерлами, готовые запылать в одну минуту, шли на сближение с нами; «Гангут» и «Иезекииль» встретив во время два из них верными выстрелами немедленно пустили их ко дну, со всем экипажем. Третий потоплен кораблями «Иезекииль» и «Александр Невский».

Линейный корабль «Гангут» вступил в бой одновременно с несколькими судами противника, в том числе с фрегатом Тагир-паши.

Обязанность старшего офицера в бою — борьба с пожарами и водой. Им потому капитан-лейтенант Анжу был вездесущ. Он успевал везде — на баке и на юте, в орудийных деках и в трюме. Цепкий взгляд старшего офицера не пропускал ни единой мелочи.

— Вон в углу брезент тлеет! — кричит он, пробегая по рострам, матросам. — Залейте, а то ненароком полыхнет!

В разгар боя ядро перебивает рею над ним. Отскочившая огромная щепка с силой вонзается капитан-лейтенанту в голову. Кое-как перевязавшись цветным платком, Анжу отказывается идти в лазарет и остается на своем посту. И так, похожий больше на залихватского пирата, чем на кадрового офицера, он продолжал исполнять обязанности до последней минуты боя.

— Смотрите! Смотрите! — закричали внезапно на шканцах. — Что это?

Все стоявшие, включая Авинова, подбежали к перилам фальшборта. Изумлению их не было предела: недалеко от борта на месте, где только что затонул египетский фрегат, среди мусора и досок на волнах качалась икона!

— Хосподи! — крестились гангутцы. — И откуда она там взялась?

— То знамение грядущей победы креста над полумесяцем! — объявил во всеуслышание Авинов. — Кличьте охотников!

Спасать нерукотворный образ вызвались многие, отобрали одного из поморов архангелогородских. Скинул матрос портки, осенил себя крестным знамением — и бултых за борт! Вскоре икона была уже на борту «Гангута». Когда ее рассмотрели внимательнее, оказалось, что это образ Богородицы Одигитрии.

— Установите ее, батюшка, в судовой церкви! — велел командир корабельному священнику отцу Артемону. — Сия награда дадена нам свыше!

Священник, принимая икону, целовал ее со слезами в глазах:

— Чудо Господне! Воистину чудо!

Над головами собравшихся на шканцах пронеслись одно за другим сразу несколько ядер. На них даже не обернулись. Привыкли!

Еще полчаса напряженной пальбы — и дравшийся против «Гангута» турецкий фрегат закрыл орудийные порты и, не спустив флага, погрузился в пучину. Что ж, моряки Высокой Порты умели не только храбро драться, но и храбро умирать. Воистину в Наваринской бухте были собраны лучшие из лучших моряков султана!

— Весь огонь на 60‐пушечный! — уже распоряжался Авинов, прикидывая, как ему лучше развернуть для стрельбы свой корабль. — Темп стрельбы увеличить сколько возможно!

Снова сотрясался от непрерывных залпов корабельный корпус, снова падали разорванные ядрами люди, а кровь щедро струилась по палубным шпигатам. Внезапно страшную симфонию боя заглушил оглушительный взрыв, то взлетел на воздух и рассыпался в мириады обломков 64‐пушечный неприятельский фрегат.

Один из членов экипажа «Гангута» писал об этих незабываемых минутах: «Признаюсь, этот взрыв турецкого фрегата вряд ли кто из нас забудет во всю жизнь. От сотрясения воздуха корабль наш содрогнулся во всех своих частях. Нас засыпало снарядами и головными, отчего в двух местах на нашем корабле загорелся пожар, но распоряжением частных командиров и проворством пожарных партий огонь был скоро погашен без малейшего замешательства. После взрыва нашего ближайшего противника мы продолжали действовать плутонгами по корветам, бывшим во второй линии сзади фрегатов. Суда эти, отрубив канаты, буксировались к берегу, но, не достигнув оного, тонули, а люди спасались вплавь… Кругом все горело…»

Глава восьмая

К пяти вечера первая линия турецко-египетского флота была полностью выбита, и союзники, подняв стволы пушек, перенесли огонь по второй, щедро засыпая ее тоннами чугуна. Не выдерживая этого шквала, неприятельские фрегаты один за другим рубили канаты и выбрасывались на ближайшую отмель. Гремели взрывы. Верхние части судов внезапно поднимались на десятки саженей в воздух и там, в клубах огня, рассыпались с оглушительным грохотом, остатки днищ медленно догорали, чадя черным дымом. Раскалившиеся от пожаров то там, то здесь произвольно разряжались орудия, еще больше увеличивая смятение и неразбериху. С этого момента сколько-нибудь организованное сопротивление было прекращено.

Около шести союзные флагманы один за другим стали прекращать огонь: вначале англичане с французами, затем наши. Быстро смеркалось. Победители наскоро подсчитывали свои успехи. За время боя были уничтожены линейный корабль и 11 фрегатов. Два линкора и три фрегата сдались, остальные египетские и турецкие суда были потоплены или сами выбросились на берег. У союзников потерь в корабельном составе не было.

До полуночи в страшном треске и пламенных потоков взлетело на воздух еще пять турецких и египетских судов. Из воспоминаний лейтенанта Рыкачева «…Каждый раз пожар примерно распространялся по всему судну. От чрезмерной жары раскалившиеся пушки стреляли сами собой, а вскоре затем следовал взрыв. Все, что выше крюйт-камеры, поднималось в воздух, остальное оставалось догорать на воде». В эту страшную ночь взлетало на воздух тринадцать неприятельских судов! Надо ли говорить, что в ту памятную ночь среди победителей не спал никто. Битва была выиграна, но что последует далее, не знал еще никто.

Среди этого ночного кошмара безмолвно чернели корабли союзников. «Победоносные корабли, окруженные обломками и плавающими трупами, казались грозными привидениями, при вратах ада на страже стоящими…»

* * *

Но опасность не исчезла. Союзники готовились к возможному отражению брандерных атак. Где-то среди горящих неприятельских остовов еще таились начиненные порохом легкие и верткие суда, готовые ценой своей собственной гибели отомстить за гибель флота. Они ждали лишь своего часа.

Первая атака последовала сразу же после полуночи, когда 64‐пушечный египетский фрегат, внезапно подняв кливер и бизань, спустился к югу, а затем внезапно стремительно атаковал союзную эскадру. Спору нет, капитан, ведший судно, был человеком отчаянным, ведь заранее обрекал себя на верную гибель, стремясь лишь к тому, чтобы отдать свою жизнь как можно дороже. Решиться на такое мог далеко не каждый! Гораздо безопаснее было бы просто выбросить судно на берег.

…В шипеньем пены фрегат подворачивал на «Гангут». Там к встрече были готовы.

— Абордажных наверх! — кричал Анжу с боцманами в световые люки.

Авинов так же, как и Лазарев, обрубил якорный канат и дал по строптивцу залп целым плутонгом левого борта, но «Гангуту» повезло меньше, чем его предшественнику. Атакующий фрегат с маху вонзился своим бушпритом в грот-мачту «Гангута» и накрепко увяз им в грот-вантах.

— Вперед, ребята! —

Во главе с лейтенантом Рыкачевым те живо по бушприту и такелажу перемахнули на палубу неприятельского фрегата. Одновременно с борта линейного корабля стрелки вели прицельный огонь по египтянам, пытавшимся подпалить свое судно.

— Слева, слева снимите! — кричал, срывая голос, неутомимый Анжу. — Вон с факелом из люка лезет!

Два-три ружейных выстрела сливались в один, и смельчак падал ничком, не успев добежать до бочек с порохом, щедро расставленных по всей палубе.

Тем временем первые наши матросы уже рассеялись по фрегатской палубе, туша зажженные фитили и выискивая разбежавшихся египтян. В горячке были зарублены несколько матросов, пытавшихся развести на баке костер. Затем заливали огонь лагунами с водой. Спустившись в них, Рыкачев обнаружил, что трюм полностью забит тяжело раненными. Люди надсадно стонали.

— Эко варварство, — утерся рукавом лейтенант. — Обречь столько народа на верную смерть, ясное дело, нехристи!

«Турки, — писал лейтенант Л.Л. Гейден, — с разных мест старались зажечь «Гангут», но едва кто из них протягивал для сего руку, как, лишась оной или головы, летел в море, которое в сей страшной борьбе поглотило их уже не одну тысячу. Наконец, они зажгли в шести разных местах собственный свой корабль, но наши немедленно оное погасили, и, обрубив у него бушприт, отбуксировали его к берегу, где он и стал на мель. Корабль сей был лучший во всем турецком флоте. Другой турецкий фрегат несся в том же направлении. «Гангут» сделал по нему залп, после которого его взорвало, и страшный губительный поток пламени при ужасном треске разрушения осветил яркой зарей залив Наварина».

…Наверху абордажные рубили такелаж, освобождая «Гангут» от смертельных объятий. В каскаде брызг упал в воду обрубленный бушприт. Отбуксировав фрегат к берегу, ему прорубили днище и посадили на мель. Выносу раненых не препятствовали, им и так досталось…

«После этого случая, — вспоминал позднее лейтенант Рыкачев, — мы посылали сильные объезды по самый берег наблюдать за неприятельскими судами…»

И снова воспоминания участника тех славных событий: «Гул от взрывов, следовавших один за другим беспрестанно, начинал наводить тоску, а постоянная опасность от брандеров и пожара заставляла нас с нетерпением ожидать рассвета. наконец в 6‐ть часов взошло солнце и ярко осветило малые остатки неприятельского флота и еще догорающие суда его…»

Среди массы догорающих днищ на фоне скалистого берега хорошо выделялась пара уцелевших фрегатов и несколько десятков бригов да мелких каботажных судов, которые союзники преднамеренно не тронули.

* * *

На рассвете 13 октября 1827 года союзные эскадры покидали Наваринскую бухту. Уходили без салютов, безмолвно. У наших впереди «Азов», следом в кильватер «Проворный» и «Гремящий». За ними в некотором отдалении остальные: «Гангут», «Иезекииль», «Невский» и «Кастор». Кодрингтон шел несколько южнее. Море встретило штормом. Особенно тяжко пришлось раненым и обоженным, чтоб хоть как-то облегчить страдания, их обкладывали матрасами и поили водкой. Погода была ненастной: свистел в вантах ветер, сверкала молния, и лил проливной дождь. На верхней палубе было зябко и стыло. Идя с зарифленными парусами, эскадры едва продвигались вперед. В первую же ночь, в придачу ко всем неприятностям, налетел сильный шквал, добавивший хлопот. И без того поврежденный «Азов» потерял во время него грот-рею.

— Скорее бы Мальта! — мечтали в кают-компаниях и в жилых палубах.

Вот наконец и долгожданная Мальта, вековой оплот христианства и рыцарства.

И снова дневник лейтенанта Александра Рыкачева: «…В 4 часа поехали обедать на «Альбион», куда нас звали в числе семи человек. Мы нашли стол уже совершенно готовыми и как только приехали, нам тотчас предложили садиться. Лейтенант Ботлер был объявлен президентом, старший штурман его помощником. Нас рассадили таким образом, чтобы каждый мог объясняться хотя бы с одним из своих соседей. Стол был сервирован прекрасно; кушанья также изготовлены были с большим вкусом… Вино вообще было превосходное. После жарких и соусов подали… разные пирожные, после чего президент стал предлагать тосты, перед каждым он приказывал налить полные рюмки и потом, обратив внимание присутствующих, произносил маленькую речь. Первым пили за здоровье императора и короля, потом за нации, за адмиралов и офицеров и прочие… По окончании официальных тостов, сняли скатерти, подали десерт и другого вина… и начали передвигать графины друг к другу. Тогда с позволения президента стали предлагать тосты за здоровье присутствующих, после чего первый лейтенант предложил выпить за здоровье всех теперь сущих на море. Предлагая этот тост, лейтенант пропел приличную настоящему случаю песню. Другой английский лейтенант предложил выпить в память всех убитых в Наварине. Желая для нас передать сказанную им речь по-французски, он выразился очень забавно: «За здоровье убитых в Наварине!», чему долго все смеялись. Таким образом, время шло весело, особенно много забавлял нас чиновник адмиралтейства Питт своими английскими матросскими песнями. Англичане тоже просили кого-нибудь из нас спеть что-нибудь по-русски. Князь Ухтомский довольно удачно пропел им «За царя, за Русь святую», что, видимо, очень понравилось англичанам. Таким образом, время прошло до 9‐ти часов вечера, не выходя из-за отдела. Тогда снял графины и десант со стола, снова накрыли скатерть и подали чай, после чего все разъехались в 11 часов вечера».

* * *

На следующий день Гейден уже объявлял новые царские милости за Наварин. Сам командующий получил вице-адмиральский чин и Георгия 3‐й степени. Лазареву был даден чин контр-адмиральский. Авинову и другим командирам ордена Владимира 3‐й степени. капитан-лейтенантам Анжу и Нахимову Георгиевские были дадены кресты 4‐й степени и годовой оклад жалованья.

Одновременно начались перемещения офицерского состава. Командир «Александра Невского» капитан 2‐го ранга Богданович был определен капитаном над нашей береговой базой на Мальте. Новым командиром «Невского» был определен бывший командир фрегата «Проворный» капитан-лейтенант Епанчин, а его должность принял старший офицер с «Гангута» Анжу.

Вскоре Анжу получил еще один орден — на этот раз греческий орден Спасителя золотого креста.

Затем были долгие месяцы крейсирования по Средиземному морю, а с началом Русско-турецкой войны 1828–1829 годов прибавилась и блокада Дарданелл. Не раз и не два пришлось Анжу вступать в бой как с турецкими фрегатами, так и с алжирскими пиратами, пытавшимися застать «Проворный» врасплох. Но Анжу всегда выходил из этих схваток победителем. Когда впоследствии его спрашивали о самом ярком впечатлении за время средиземноморского крейсирования, то он честно отвечал:

— Даже и не помню. Все слилось воедино!

Глава девятая

История Ксении Кохрейн важна для нашего дальнейшего рассказа, кроме этого, она настолько необычна для русской девушки, что о воспитаннице семьи Рикордов следует рассказать подробней.

В 1817 году начальником Камчатки был назначен известный мореплаватель капитан 1‐го ранга Петр Рикорд, который сразу же занялся вверенным ему полуостровом со свойственной ему

В этом Рикорду помогала его супруга Людмила Ивановна (урожденная Коростовцева) — весьма образованная дама, известная своей общественной деятельностью, благотворительностью и литературными трудами.

На Камчатке Людмила Ивановна развивала садоводство и огородничество, создала первую в тех краях оранжерею, учила детей музыке и сочиняла неплохие стихи.

Однажды, объезжая поселения на Камчатке, Людмила Ивановна посетила в Большерецке дом вдового дьячка Иоанна Логинова. Остановив собачью упряжку — самый распространенный местный транспорт — жена губернатора обнаружила в хижине его дочь, полукамчадалку Ксению. Губернаторшу поразили нищета прихожан и голодные дети. Даже протухшая рыба, по местному обычаю хранящаяся в земляной яме, была здесь большой редкостью. Судьба жившей без матери голодной девочки не могла оставить равнодушной Людмилу Ивановну, и она взяла Ксению к себе на воспитание. В доме начальника Камчатки напуганную Ксению долго отмывали, а потом на смену привычной засаленной парки, шароваров из рогдуги и ичиг переодели в красивое ситцевое платье. Людмила Рикорд окружила девочку лаской и заботой. Надо сказать, что супруга камчатского начальника искренне полюбила девочку, как и других своих воспитанниц, и вкладывала в их воспитании и обучение всю свою душу. Ксению она ласково называла на малороссийский лад Оксинькой. А вскоре Рикорды собрали у себя под крышей еще четырех девочек из нищих семей дьячков и мещан, создав своеобразный пансион. Людмила Ивановна задалась целью дать им не только хорошее воспитание, но и образование. Под ее руководством девочки учились читать, считать, писать, изучать французский язык, музицировать на фортепиано, а также разучивали танцы.

Служивший в то время на Камчатке лейтенант Э.И. Стогов, позднее писал: «Придя из Охотска в Петропавловскую гавань и явясь с рапортом к Петру Ивановичу, я был удивлен, увидев в его доме четырех взрослых девиц, не только прилично, но даже щеголевато одетых; им было около 16‐ти лет. Людмила Ивановна казалась их сестрою, но обходилась с ними как мать и называла: Оксинька (Ксения), Сефочка (Серафима) и проч. Кто же были эти девицы? Оксинька — дочь большерецкого дьячка, Сефочка — дочь полукамчадала, священника Иоанна, другие же две, помнится, были дочери мещан. Этих девочек я нашел хорошенькими барышнями. Но какого и сколько труда стоило Людмиле Ивановне из диких девочек сделать весьма приличных детей!.. Мне известно, что Людмила Ивановна учила их даже грациозно ходить».

К пятнадцати годам Ксения уже хорошо говорила на английском и французском, увлекалась литературой, неплохо музицировала и умела поддерживать светский разговор. Надо сказать, что к этому времени Ксения Логинова превратилась в настоящую красавицу.

Рикорды часто приглашали местных офицеров к себе на зимние вечеринки — «маленькие балы», которые проводила Людмила Ивановна. Самыми желанными гостями на таких «балах» были лихие лейтенанты Эразм Стогов и Николай Повалишин, командовавшие бригами «Святой Михоил» и «Святой Дионисий».

Однако сословные барьеры никто не убрал. Одно дело — танцевать и шутить с хорошенькими девицами, но совсем другое дело — женитьба. Офицер-дворянин не мог жениться на простолюдинке. Вернее, жениться-то он мог, но после этого на его карьере можно было ставить крест. Это прекрасно понимали супруги Рикорды. Поэтому не имеет ничего против, что их воспитанницы танцуют и пить чай с офицерами, одновременно подыскивали девушкам более реальные партии. По словам Э. Стогова, «старшая из них вышла замуж за комиссионера Американской компании, вторая за купца, третья за попа…».

А вот Ксения Логинова для Рикордов стала настоящей головной болью. Красивая полукамчадалка влюбилась в 20‐летнего лейтенанта Николая Повалишина. При этом чувство было взаимным. Петр Рикорд, не желая дальнейшего развития событий, под каким-то предлогом отправил летом 1821 года Повалишина на американском купеческом корабле в Манилу в длительную командировку. Горе Оксиньки было безутешным… Но, как говорится, человек предполагает, а Бог располагает…

* * *

В это же время отличавшийся чудаковатым характером английский отставной капитан лорд Джон Кохрейн (сын знаменитого шотландского авантюриста Эндрю Кохрейна-Джонстона и племянник знаменитого адмирала — лорда Томаса Кохрейна), решил совершить весьма необычное по тем временам путешествие по России — пешком от Петербурга до Камчатки. Он прибыл в Петербург и потом действительно дошел пешком до Москвы. Там Кохрейн наконец-то понял, что до Камчатки ему пешком никак не дойти, после чего дальше поехал уже не на перекладных.

Но по пути Джон Кохрейн почему-то свернул с намеченного маршрута и из Якутска вместо Охотска (оттуда морем он мог добраться до берегов Аляски) неожиданно направился к берегам Северного Ледовитого океана, где находит Колымский отряд лейтенанта Фердинанда Врангеля.

Историк В.М. Пасецский пишет: «31 декабря Кохрейн встретился с Врангелем. Между путешественниками установилось «нехолодное расположение» друг к другу. Однако, когда Койрейн высказал желание принять участие в русской экспедиции, Врангель отказал ему. Правда, якутский областной начальник Миницкий советовал дать положительный ответ, но Врангелю казалось, что сибирский генерал-губернатор (М.М. Сперанский. — В.Ш.) не хотел, чтобы Кохрейн принял участие в этой ответственной и важной экспедиции, за ходом которой внимательно следило русское правительство. «Признаться, — писал Врангель Федору Литке, — честолюбие мое мне не позволило допустить английского капитана участвовать там, где хотел действовать сам».

И правильно сделал, а то бы сейчас вся Европа визжала, что это именно они исследовали русскую Арктику, и теперь пришла пора ей поделиться!

При этом на уровне простого общения лейтенант Врангель и мичман Матюшкин были, конечно же, рады встрече с веселым и добросердечным чудаком. Вскоре англичанин уже отзывался на имя Иван Андреевич и лихо пил неразбавленный спирт, занюхивая его рукавом кухлянки.

К сожалению, а может, и к счастью, Анжу в это время находился далеко, готовясь к экспедиции будущего года. Любопытно, что вскоре Анжу получил письмо от Врангеля, в котором тот подробно описал другу свое знакомство с необычным англичанином. Мог ли знать тогда Анжу, что его судьба в свое время пересечется с судьбой Кохрейна, хотя они так никогда друг друга не увидят…

Чтобы гость не замерз, Врангель подарил Кохрейну к Новому году национальный костюм северного народа — одулов. При этом Врангель прекрасно понимал, что имеет дело не столько с чудаковатым путешественником, сколько с профессиональным разведчиком.

В марте Матюшкин вместе с Кохрейном поехали в крепость Островное, где проходила анюйская ярмарка. Англичанин решил попытаться договориться с чукчами и попасть вместе с ними через Берингов пролив в Америку. Заветная мечта Кохрейна была как никогда близка — определить координаты мыса Шелагского и проверить наличие там предполагаемого англичанами перешейка, соединяющего Азию с Америкой. Увы, но, несмотря на все открытия русских моряков, английские географы еще в 20‐х годах XIX века верили в америко-евразийский перешеек!

Как позднее Кохрейн рассказывал лейтенанту Э.И. Стогову, «…туда на ярмарку прикочевали разные народы и чукчи с Берингова пролива, которые говорили,

* * *

К моменту приезда в Охотск Кохрейна в августе 1821 года там стоял камчатский бриг «Святой Михаил» лейтенанта Стогова.

В Охотске он впервые услышал об удивительной красоте воспитанницы начальника Камчатки и сразу же возжелал знакомства с красавицей.

Взяв на борт своего брига англичанина, Стогов доставил его в Петропавловск-на-Камчатке. Там Стогов предложил «почетному бродяге» поселиться у него на квартире. Он же представил англичанина коменданту Камчатки и его супруге. Для неизбалованного развлечениями местного общества Кохрейн с его бесчисленными рассказами о своих приключениях по дорогам Европы и России стал настоящим подарком. Для Рикорда, несколько лет стажировавшегося в английском флоте, Кохрейн был как собеседник так же интересен. Неудивительно, что они нашли даже общих знакомых.

Разумеется, вскоре Кохрейн попал и на традиционные «маленькие балы», где был потрясен красотой воспитанниц мадам Рикорд.

Неудивительно, что вскоре Иван Андреевич влюбился. Объектом его влюбленности стала Оксинька Логинова.

Э.И. Стогов вспоминал: «Кохрейн всегда смеялся над женатыми и называл их «дураками 1‐го ранга». Пришла зима, Кохрейн часто проводил дни в доме Рикорда. Однажды Иван Андреевич говорит мне:

— Размус (Эразм), я хочу жениться.

— Ну, так ты будешь дурак 1‐го ранга.

— Да, а когда-нибудь и ты будешь дураком 1‐го ранга».

Вскоре Кохрейн официально просил руки Ксении Ивановны у Рикордов.

Подумав, те пришли к выводу, что таким образом можно устроить для Оксиньки блестящее будущие. Еще бы, ведь выйдя замуж за лорда Кохрейна, она становилась дамой высшего английского общества. На Камчатке же ее выбор был такой же, как и у старших сестер — местный купец или поп.

Получив согласие, вместо ожидания и приготовлений к свадьбе Кохрейн отправился в путешествие по Камчатке и вернулся только под самый Новый год. 8 января 1822 года состоялась свадьба. Что касается невесты, то она была убита горем. Ксения была по-прежнему влюблена в ушедшего в дальнее плавание Николая Повалишина.

По воспоминаниям современников, Ксения плакала, приговаривая:

— Не хочу за Кохрейна! Хочу за Повалишина!

Слезы и уговоры оказались бессильны против решения Петра Рикорда, который организовал своей воспитаннице, по его мнению, отличную партию, ведь дочка бедного дьячка теперь могла стать английской аристократкой. Однако в конце концов Ксению убедили.

Из воспоминаний лейтенанта Э.И. Стогова: «Живший со мною путешественник, англичанин Кохрейн, часто проводил время у Рикорда… Оксинька — Ксения Ивановна — девочка прехорошенькая, лет 17, была в числе пяти воспитывающихся у Людмилы Ивановны. Она была дочь дьячка при церкви в Большерецке. Их было пять сестер, и все были красавицы. Старшая вышла замуж за комиссионера Американской компании, вторая — за купца, третья — за попа, а Оксинька — за Кохрейна… Свадьба Кохрейна устроилась скоро…»

Свадьба английского лорда и дочери местного дьячка была обставлена с максимальной для Камчатки пышностью, Рикорды постарались не ударить в грязь лицом перед заморским гостем. Так, от дома Рикорда до церкви дорога была выстлана сукном (которое шло на обмундировку команд), а по обочинам дороги горели фальшфейеры. Над воротами дома Рикорда был сделан даже горевший огнем замысловатый транспарант с сердцами, стрелами, амурами и вензелями.

В это время с Филиппин вернулся на шхуне «Николай» лейтенант Повалишин. Увы, было уже поздно.

Однако странности в отношениях Кохрейна и его молодой супруги начались уже на свадьбе. Так, первую брачную ночь молодой муж провел, пьянствуя с местными офицерами… Не ночевал с женой Кохрейн и в последующие ночи.

* * *

В 1822 году заканчивался срок губернаторства Рикорда, и он предложил молодоженам ехать до Петербурга вместе с ним. До Охотска добирались на бриге «Святой Михаил». Не без приключений добрались морем до цели. Из Охотска на местном транспорте преодолели трудный и долгий путь до Иркутска. Ксения Кокрен, до 16 лет спокойно жившая на Камчатском полуострове, везде сопровождала любознательного мужа и поневоле сама стала путешественницей. В Иркутске Кохрейн бросил жену и на несколько месяцев отправился с попутным купеческим караваном в Нерчинск. Ему также очень хотелось посмотреть и Кяхту — центр торговли с Китаем. «Почетному бродяге» удалось побывать и там. Мало-помалу молодой супруге пришлось привыкать к далеким дорогам и причудам мужа.

Из Петербурга лорд повез жену в Лондон. Здесь они недолго пробыли вместе. Поместив Ксению в пансион, Джон уехал в Южную Америку, в Венесуэлу, где ему был поручен надзор за медными рудами. Через год он привез в Каракас и жену. Но они недолго пробыли вместе. Летом 1825 года Джон Кохрейн неожиданно умер. Любопытно, что его вдове в тот год исполнилось восемнадцать лет. Кохрейн был очень богат, но влиятельная родня, устроив судебный процесс, все богатства у одинокой беспомощной вдовы отняла. Любопытно, что одним из самых весомых аргументов в том, что вдова не имеет права претендовать на деньги умершего мужа, было то, что Ксения являлась девственницей, то есть лорд Кохрейн с ней не жил как с женщиной и, следовательно, она реально не является его женой…

Многие принимали Кохрейна за чудака, но на самом деле все обстояло не так просто. Лорд Кохрейн был фактически изгоем всей семьи за странности характера, а возможно, и за нетрадиционную сексуальную ориентацию. Его странная поездка по России в реальности имела свою вполне объяснимую причину. Кохрейн был нанят Ост-Индийской компанией, чтобы собрать информацию о Сибири и Камчатке. О реальных причинах женитьбы Кохрейна тот же Э.И. Стогов писал так: «Кохрейн был нанят богатой английскою компаниею собрать сведения о чукчах и коряках и дойти до устья реки Анадыря, собрать сведения их промыслах и о возможности завести торговлю около Берингова пролива. Но Кохрейн из Колымы не решился пробраться к чукчам,

Получается, что женитьба на Ксении была для Кохрейна лишь прикрытием от сплетен в обществе о его реальных пристрастиях. Так что вряд ли даже то недолгое время, проведенное в замужестве за английским лордом, Ксения была счастлива.

В результате состоявшегося суда Ксении был выделен от семьи Кохрейнов лишь небольшой пенсион. И Латинская Америка, и Англия были девушке абсолютно чужды, поэтому она поспешила вернуться в Россию. Ну а так, как и там у нее не было знакомых, кроме Рикордов, то Ксения Кохрейн снова поселилась у них.

В доме Рикорда молодую женщину окружили лаской и заботой. Как и на далекой Камчатке, Людмила Рикорд любила устраивать у себя «маленькие балы», на которые приглашались не только сослуживцы мужа, но и многие молодые морские офицеры. Оксинька Кохрейн, вдова английского капитана, стала в Кронштадте завидной невестой. Э.И. Стогов упомянет в своих воспоминаниях: «Я видел ее красавицей, барыней высокого тона».

Относительно ситуации вокруг Ксении Кохрейн у историков имеются разные мнения. По мнению писателя-историка Ю.В. Давыдова, в нее якобы влюбился уже известный нам лицейский друг Пушкина и полярный исследователь Федор Матюшкин. Но Ксения якобы не ответила ему взаимностью.

По другой версии, Федора Матюшкина в дом Рикордов привела любовь, но не к Оксиньке Логиновой, а к самой… Людмиле Рикорд. Говорили, что в далеком 1818 году Матюшкин увидел жену начальника Камчатского края и был покорен ее красотой и умом. Она стала его единственной любовью, которую он бережно пронес через всю свою долгую жизнь, так никогда не женившись. Что касается Людмилы Рикорд, то, прекрасно понимая и уважая чувства молодого лейтенанта, она решила помочь ему выбрать хорошую жену, и первой кандидатурой стала ее воспитанница Ксения — вдова капитана Кохрейна. Однако судьба распорядилась иначе.

Глава десятая

В 1828 году фрегат «Проворный» из-за своего аварийного состояния было решено вернуть на Балтику. Возвращение было нелегким. Особенно сложно проходили Бискайский залив. Он, как обычно, штормил. По этой причине Анжу несколько не сходил со шканцев.

Подходили к концу уже вторые сутки непрерывной круговерти. В сознании Анжу они прочно засели, как время безысходного кошмара и тупой изнывающей усталости.

«Когда это закончится?» — неоднократно спрашивал он самого себя и не мог найти ответа. Громадные волны играючи подбрасывали утлое судно, содрогающееся от их ударов. Фрегат стонал, как живой, прося помощи у людей. Но чем могли помочь ему в той ситуации люди? Люди сами мечтали по-человечески поесть и поспать, не балансируя с тарелкой в кают-компании и не хватаясь во сне за рукоятки над койкой.

А шторм только набирал силу. Он лишь изредка подавал надежду на улучшение, снижая порывы, но проходило совсем немного времени, и ветер вновь усиливался. Только когда «Поспешный» подошел к Ла-Маншу, ветер спал, а в себя наши моряки пришли уже только в самом проливе.

Но вот наконец и долгожданный Кронштадт. Там Анжу нанес обязательный визит начальнику Кронштадтского порта — контр-адмиралу Рикорду. После стандартного доклада о состоянии фрегата и команды между Рикордом и Анжу начался уже товарищеский разговор. Рикорду были интересны не только детали Наваринского сражения, но и рассказ о полярных путешествиях Анжу. К тому же неожиданно выяснилось, что Анжу с Рикордом земляки из Торопца. После этого, Рикорд, всегда отличавшийся общительным характером и демократичностью, пригласил интересного собеседника и земляка к себе домой. Вообще-то, Анжу не слишком любил быть в центре внимания общества и предпочитал оставаться дома, отдавая время чтению научной и духовной литературы. Но, высоко ценя дружеское отношение к себе контр-адмирала Рикорда, не мог обидеть его отказом. Он пришел к нему в дом и здесь впервые увидел вдову Кохрейн. В дальнейшем Петр Федорович любил вспоминать эти минуты и говорил, что встреча с Ксенией была самым большим событием в его жизни. Это была взаимная любовь с первого взгляда.

Любопытно, что бывший несостоявшейся жених Ксении лейтенант Повалишин вместе с Анжу служил во время Средиземноморской кампании на линейном корабле «Гангут» и участвовал в Наваринском сражении. При этом оба офицера даже приятельствовали.

Увы, времени для общения у Анжу было мало. Почти сразу фрегат начали разоружать. Вскоре он уже со спущенными парусами и сгруженными припасами был переведен в дальний угол гавани на зимовку, а команда переселена в береговую казарму.

Затем команда и вовсе была расформирована. Матросов переназначили на другие суда, а офицеры получили новые должности. Что касается Анжу, то он был назначен командиром гардемаринской роты Морского кадетского корпуса.

— Поживи хоть немного спокойно, дух переведи! — напутствовали его в Морском министерстве.

Должность ротного в корпусе не слишком престижная, зато и не слишком обременительная. Поэтому давали ее тем офицерам, кто перед этим много лет не вылезал из морей, чтобы бедолаги не только опыт свой молодежи передали, но и в спокойствии несколько лет пожили.

Приняв дела в Морском корпусе, Анжу быстро вошел в курс дел. Со своими гардемаринами он быстро поладил. Еще бы! Авторитет полярного исследователя и наваринского героя был для завтрашних морских офицеров незыблем!

— Всю жизнь мечтал о кругосветном плавании, а приходится довольствоваться Маркизовой лужей! — не раз жаловался он своему старому другу Врангелю.

— Ты, Петя, слишком уж не переживай! — хлопал тот друга по плечу. — Будут в нашей жизни еще моря и окияны!

Расставшись с Врангелем, Анжу прибавил шагу, он торопился на званый обед к Рикордам, чтобы еще раз увидеть понравившуюся ему молодую вдову Ксению Кохрейн.

* * *

Стоит ли удивляться, что, когда, набравшись храбрости, Анжу сделал предложение, и Ксения, и ее воспитатели Рикорды ответили согласием. 24 октября 1828 года Петр и Ксения обвенчались в церкви Морского корпуса в Кронштадте. На нем помимо супругов Рикордов, верного друга Врангеля участвовали и другие сослуживцы Анжу. Надо сказать, что Петр Федорович был счастлив в семейной жизни. Наконец-то, убежденный старый холостяк обрел любовь, семью и дом.

А служба продолжалась своим чередом. До 1832 года Анжу командовал гардемаринской ротой, наслаждаясь супружеской жизнью и домашним уютом. Каждое лето Анжу плавал с гардемаринами на флагманском корабле практической эскадры Балтийского флота. Но настоящий моряк долго прозябать на берегу не может, и Анжу снова попросился на корабельную службу. В летнюю кампанию 1832 года он был назначен командовать фрегатом «Екатерина». В декабре того же года, после окончания морской кампании, был произведен по выслуге в капитаны 2‐го ранга.

Судя по всему, кампанию 1832 года Анжу провел отлично, потому что уже

Свободное время от морских походов и служебных дел Анжу посвящал писанию записок о своих экспедициях по Ледовитому морю, по островам и берегам Сибири, по пустынной киргизской степи. Однако судьба готовила ему удар… Увы, человек предполагает, а Бог располагает, а потому белая полоса в жизни нередко прерывается черной.

В 1837 году в доме Анжу на 14‐й линии Васильевского острова близ Малого проспекта произошел пожар. Огонь начался из подвала. Сгорело все, едва успели выскочить в чем были на улицу. О сгоревших вещах Анжу не жалел, барахло — дело наживное. О чем печалился, та это о своем сгоревшем физическом кабинете, где больше всего любил проводить время за различными опытами. Восстановление кабинета — дело долгое и непростое. Но самое большое горе Петра Федоровича состояло в том, что при пожаре сгорели все его записи, которые он вел в северной экспедиции. А ведь он уже почти завершил подготовку дневников для печати!

— Дом, никуда не денемся, отстроим, добра еще накупим, кабинет тоже как-нибудь восстановим, а вот записи мои бесценные пропали навечно! Словно детей своих лишился! — говорил он, бродя по дымящемуся пепелищу, и слезы стояли в его глазах.

Анжу очень горевал об утрате своих дневников. Увы, выполнить вновь огромную работу заново он уже не смог…

Вскоре после пожара Петр с Ксенией перебрались в небольшую съемную квартиру, которой и довольствовались долгие годы.

В 1843 году за успехи в службе Анжу был награжден орденом Святого Владимира 3‐й степени.

В марте 1844 года Петр Анжу был произведен в контр-адмиралы, получив эполеты с серебряными орлами, и назначен командиром Кронштадтского порта. Должность командира Кронштадтского порта никогда не была синекурой. Начальник порта ответственен за все портовые работы, дисциплину в портовых командах, экипажах кораблей, своевременное пополнение и поддержание в должном порядке всех необходимых запасов крепости, проведение дноуглубительных работ, тимберовку (переборку и обновление деталей) деревянных судов, состояние доков и гаваней. И Анжу, со свойственным ему усердием, взялся за дело. Прежде всего, он улучшил быт и организацию труда рабочих и матросских портовых команд. Улучшил быт нижних чинов ластовых экипажей (экипажей весельных буксиров, ремонтных и швартовых судов и брандвахт). Один лишь его категорический приказ о запрещении питья сырой воды и установке в казармах баков для кипячения воды резко снизил заболеваемость рабочих и матросов. Именно при Анжу впервые в зимнее время матросам и рабочим стал выдаваться лимонный сок и горячее вино как средство борьбы с цингой и другими заболеваниями. В данном случае сказался личный опыт полярных зимовок. Много занимался Анжу благоустройством казарм портовых экипажей, ставил там сушильные печи, что было большим подспорьем в дождливом питерском климате, заботился об улучшении питания служителей…

Теперь о продуваемой ветром палубе можно было только мечтать. Впрочем, всякой должности свое время. Думается, в эти годы свое удовлетворение Анжу нашел в кругу семьи с любимой и любящей женой и среди детей, которых Ксения Ивановна рожала с завидным постоянством.

В 1845 году за большие заслуги в изучении Арктики Анжу был избран действительным членом Русского географического общества. Если раньше он сам возглавлял отряд полярников-первопроходцев, то теперь мог и сам планировать новые полярные экспедиции.

Надо сказать, что Анжу оказался прекрасным администратором. Будучи человеком честным, добросердечным и спокойным, он легко находил язык как с адмиралами и чиновниками, так с купцами и мастеровыми. Возможно, именно поэтому его держали в должности капитана над портом до 1859 года…

Удивительно, но, даже став заслуженными и солидными адмиралами, два друга, Анжу и Врангель, не переставали мечтать о Севере. Более того! Их планы были просто грандиозными.

Так, после долгих обсуждений в 1846 году от имени обоих Врангель на годовом собрании Русского географического общества прочитал доклад «О средствах достижения Полюса», где предложил проект экспедиции к Северному полюсу от побережья Гренландии. Самое интересное, что именно этот путь в 1909 году избрал первый покоритель Северного полюса Роберт Пири…

В 1849 году Анжу становится почетным членом Морского ученого комитета, затем председателем Временного комитета для составления нового портового регламента и в учрежденном при Морском министерстве комитете по составлению положения о призах.

В 1855 году, опять же без отрыва от основной должности командира Кронштадтского порта, Анжу назначили директором департамента корабельных лесов и членом совета Министерства государственных имуществ.

— Должностей у меня нынче столько, что и не знаешь, с какой кипы бумаг начинать свою работу! — жаловался порой адмирал своей супруге.

— А ты, Петенька, начинай с той, что поближе лежит! — дала та дельный совет.

— И то правда! — вздохнул Анжу, пододвигая к себе ближайшую стопку документов с бесчисленными письмами, резолюциями и отчетами.

* * *

С началом Крымской войны и появлением на Балтике английской эскадры Анжу как командир Кронштадтского порта занимался защитой острова Котлин и морских подступов к Петербургу со стороны Северного фарватера.

Помимо модернизации и усиления артиллерии на старых фортах вместе с инженер-генерал-лейтенантом Карбоньером он начал строительство временных северных батарей. Цепь из семи этих батарей сохранилась и по сей день. Однако возводить на северной акватории крупные капитальные фортификационные сооружения в 40‐е годы XVIII века было не под силу даже российской казне. 7 миллионов золотых рублей — сумма просто неподъемная. Да и обстановка требовала в первую очередь завершить оборонительные работы на Южном фарватере, наиболее удобном для атак неприятельского флота.

Кроме этого командир Кронштадтского порта получил указание морского министра по создании. так называемых ряжей — искусственных каменных банок, через которые не могли бы пройти неприятельские суда.

Строили ряжи в зимний период на льду. Технология строительства включала изготовление деревянной опалубки (обычно — деревянного сруба размером периметра 5 на 8 метров, до 4 м — высоты, транспортировка его по льду к месту установки и погружение под лед в прорубленной полынье. Затем сруб засыпался булыжником, который также подвозился с берега. Установка ряжа делалась с расчетом, что с поверхности воды — это сооружение будет не видно и судно противника может натолкнуться на него, как на риф. Более того, по углам ряжа при установке сруба вбивались специальные сваи, которые потом обрезались на глубине до метра и на вершине каждой сваи крепился стальной наконечник — пропарывать днище вражеского судна. Что

Объем работ, что свалился на Анжу, был огромен, даже по сегодняшним меркам. Он отвечал за заготовку материалов для проведения этих работ и за весь ход строительства. Одного только битого камня и булыжника нужно было заготовить миллионы пудов, тысячи кубометров древесины. Энергия и распорядительность капитана порта приводила к хорошим результатам. Способствовало быстроте и качеству возведения подводной фортификации и гуманное и бережное отношение к работникам. В зимнее время на льду были построены специальные передвижные казармы с печами для обогрева плотников и каменщиков. Там же работала специальная мастерская с кузней для починки и наладки инструмента. Анжу заботился об усиленном питании работников. По его настоянию в большом количестве на строительство ряжей и свайных застав приглашался вольнонаемный работный люд. Зимой на обсыпке ряжей рабочие в среднем получали 30 копеек серебром. Это были неплохие деньги для простого человека. На 2 копейки тогда можно было пообедать в трактире. И люди с ближайших деревень шли на такие работы охотно. В порту были построены специальные ледовые копры для забивки свай. А еще удивительная честность и государственность Анжу. Ни рубля от отпущенных ему казенных денег не потрачено напрасно. Более семи тысяч рублей серебром было сэкономлено при строительстве и возвращено контр-адмиралом Анжу в казну. Об этом факте было доложено императору Николаю I. Узнав, что большая семья контр-адмирала после пожара обитает в крохотной казенной квартире, Николай распорядился предоставить Анжу дом в Ораниенбауме.

Дом в Ораниенбауме станет настоящим семейным гнездом большого семейства Анжу. Выросшая на Камчатке супруга нашего героя не любила шума большого города и в маленьком провинциальном Ораниенбауме чувствовала себя куда лучше, чем в суетном Петербурге. Что касается Анжу, то ему из Ораниенбаума было куда ближе добраться до службы в Кронштадте, чем из столицы. Так что все были довольны переездом со столичного пепелища на новое тихое место.

* * *

…Вскоре на возможных путях действия неприятельского флота было выставлено около 300 ряжей, причем 255 из них на самых глубоководных участках.

В мае 1854 года объединенная англо-французская эскадра адмирала Нейпира и адмирала Парсеваля подошли к Кронштадту. Все их попытки прорваться Северным фарватером оказались невозможны. «Гранитные бастионы и подводные препятствия нам не по зубам», — резюмировал флагманов французской эскадры.

«Великолепный и огромный флот… высланный при всеобщих восторгах, вернулся с весьма сомнительным триумфом… Свеаборгские и кронштадтские укрепления остались нетронутыми, а русские военные суда в Кронштадте не уничтожены», — писали английские газеты после отстранения Нейпира от должности в октябре 1854 года. А в том же году контр-адмирал Анжу получил заслуженное звание вице-адмирала.

В последующие годы Анжу установил на Северном фарватере еще 340 искусственных препятствий. Кроме этого старые ряжевые преграды Северной стороны были дополнительно усилены затоплением поперек фарватера десятками старых удов, груженных камнем и мешками с песком. А перед ряжами было выставлено до двух тысяч ударных и гальванических мин.

Эта созданная Анжу самая большая в мире искусственная подводная гряда, созданная с фортификационными целями, сохраняется по сей день. Кстати, в годы Великой Отечественной войны ряжевая преграда и Северные батареи Анжу стали важнейшим элементом противодесантной обороны Кронштадтской крепости и Ленинграда. Лишь в 50‐е годы ХХ века несколько ряжей были подорваны, чтобы расширить проход судов по Северному фарватеру. Но и сегодня ряжевая преграда Анжу поражает своей грандиозностью и точностью прокладки. Что тут можно еще сказать? Только то, что уже только этим Анжу увековечил свое имя памятником, который еще долго будет удивлять наших потомков. Удивительно, но уникальная гигантская фортификационная линия до сих пор не носит имени Анжу. Увы, даже в этом наш скромный герой оказался невольно отодвинут на задний план…

…Огромным потрясением для Анжу стала смерть на севастопольских бастионах в 1855 году его старого товарища — адмирала Нахимова. Анжу сдружился с Нахимовым еще во время Наваринской кампании на почве общей увлеченности путешествиями. Если Нахимов, во время их встреч, посвящал Анжу в нюансы своего кругосветного плавания на фрегате «Крейсер», то Анжу рассказывал о полярных странствиях. К сожалению, служба на разных кораблях (Нахимов служил на линейном корабле «Азов», а после Наваринского сражения командиром корвета «Наварин»), не располагала к частым встречам. Но два капитан-лейтенанта встречались и общались. Затем, после перевода Нахимова на Черноморский флот, Анжу с ним уже не виделся, лишь передавая приветы через общего друга Федора Матюшкина, также служившего тогда в Севастополе.

Говорят, что, получив известие о гибели Нахимова на севастопольских бастионах, Анжу заперся в своем кабинете, никого к себе не пускал. Когда же Ксения Ивановна все же зашла к нему, то увидела мужа в полном расстройстве чувств с красными от слез глазами…

Надо сказать, что Анжу оказался прекрасным администратором. Будучи человеком честным, добросердечным и спокойным, он легко находил язык как с адмиралами и чиновниками, так с купцами и мастеровыми. Возможно, именно поэтому его держали на беспокойной и хлопотной должности командира Кронштадтского порта до 1859 года.

Глава одиннадцатая

Удивительной особенностью Анжу, о которой пишут все знавшие его, были доброта, скромность и умение дружить. Где бы и с кем не служил Анжу, эти люди становились его друзьями и товарищами на всю оставшуюся жизнь. Анжу никогда, в отличие от нахрапистого и пробивного друга Врангеля, не лез вперед со своими заслугами, не кичился подвигами и наградами. Во всех компаниях он обычно больше отмалчивался, выслушивая рассказы других. Когда же его просили рассказать о его странствиях, Анжу лишь стеснительно улыбался и махал рукой:

— Да что там рассказывать, все было как у всех!

При этом Анжу всегда был готов прийти навстречу другу, помочь даже малознакомым людям. Весьма демократичен был Анжу и с младшими офицерами и матросами.

— Главное воспитательное средство командира — это доброе слово и личный пример! — не раз говорил он подчиненным.

Поэтому, если одних начальников боялись, а других уважали, то Анжу просто любили.

Как шутя говорили тогда в морских кругах: «Я на службе не тужу, если рядом есть Анжу!»

Будучи скромным человеком и обладая критическим умом, Анжу весьма скептически относился к своим дворянским привилегиям, в том числе и к родовым гербам. Джо конца жизни он так и не удосужился его даже высочайше утвердить.

— Я дворянин аховый из докторов, — говорил он, когда к нему приставали с делами генеалогическими, — А Ксения Ивановна тех дворян до пятнадцати лет и в глаза не видывала. Так что мы проживем и так без рыцарских щитов, да без львов с драконами!

Что касается Ксении Ивановны, то она стала для Анжу идеальной женой. Выросшая в бедной камчатской семье, она была далека от светской

Прекрасная хозяйка, Ксения была очень гостеприимным человеком. По этой причине вначале в Петербурге, а потом и в Ораниенбауме дом Анжу стал именно тем местом, где всегда собирались многочисленные друзья. Кого там только не было — адмиралы Лазарев и Авинов, Литке и Рикорд, Врангель и Беллинсгаузен, академик Берг и глава Азиатского департамента МИДа Егор Ковалевский, астроном Струве, геолог Гельмерсен. Всех их объединяла любовь к географии и путешествиям.

И если в силу своей служебной занятости Анжу не смог стать учредителем Русского географического общества, то в его работе, по мере сил и времени, участвовал. За большие заслуги в изучении Арктики Анжу вскоре был избран действительным членом Русского географического общества. Если раньше он сам возглавлял отряд полярников-первопроходцев, то теперь мог и сам планировать новые полярные экспедиции.

В минуты откровения Анжу говорил супруге:

— Арктика стала моей второй родиной. С годами все больше и больше тянет на зимовку в ледяную, холодную пустыню. Засыпаю — и во снах я снова там, в ледяной пустыне!

— Там же страшно! — всплескивала руками Ксения Ивановна.

— Нет, — улыбнулся Анжу. — Там прекрасно! Если ты хоть раз побывал в арктической тундре, она останется навсегда в твоем сердце… Представляешь, ты стоишь на краю мироздания и видишь, как небо сливается с горизонтом, и ты чувствуешь свободу и чувствуешь жизнь!

— Но на краю мироздания я, положим, уже была, — рассмеялась Ксения Ивановна. — Ты, наверно, забыл, что я все же камчадалка!

Исключительное впечатление на Анжу произвела экспедиция Джона Росса, который впервые вышел в арктическое плавание на колесном пароходе. Он отплыл в 1829 году и вернулся из страны ледяного ужаса только через пять лет. Продвигаясь с большим трудом среди льдов па северо-запад, Росс вынужден был несколько раз зимовать. После второй зимовки им был открыт северный магнитный полюс.

— Эх, будь я помоложе! Тоже бы двинул во льды! — вздыхал он, читая английские газеты.

* * *

Сорок лет своей жизни Петр Федорович Анжу отдал службе в Балтийском флоте и Морском ведомстве. В январе 1866 года Анжу был произведен в полные адмиралы. Грудь старого адмирала украшала россыпь орденов. Среди них Станислав и Анна 1‐й степени, Владимир 2‐й степени и орден Белого орла за беспорочную выслугу 50 лет в офицерских чинах.

В октябре 1868 года, окруженный многочисленной дружной семьей, он отпраздновал сорокалетие своей свадьбы. К этому времени в дружной семье Анжу, помимо шестерых детей было уже двенадцать внуков и внучек.

— Теперь бы дожить до правнуков! — мечтал старый адмирал, с умилением наблюдая за шалостями малышни. — Говоря, кто дожил до правнуков, тому все грехи прощаются!

— Да какие у тебя могут быть, Петя, грехи?! — всплескивала руками Ксения Ивановна. — Ты у нас, аки ангел, только что без крыльев!

— Дедушка, а зачем тебе крылья? — накинулась с расспросами любознательная ребятня.

— Были бы крылья, полетел бы я над морями и океанами искать новые земли и острова! — огладил седые бакенбарды Анжу.

— А мы? — закричали внуки с внучками. — Мы тоже хотим летать над морями и океанами! Возьми и нас с собой!

— Конечно, возьму, — вздохнул Анжу. — Куда же я теперь без вас!

* * *

А годы шли. Пришло время, и Анжу стал старейшим членом Российского географического общества, воспитав немало исследователей морей и океанов. Известный русский гидрограф Михаил Рейнеке считал его своим учителем.

Дружба Анжу с Врангелем сохранилась до последних дней его жизни. Фердинанд Петрович был более удачлив, чем его друг. Как мы уже говорили, причиной тому был его более пробивной и напористый характер. В то время как Анжу путешествовал по степям юга России, а затем плавал в морях, омывающих Европу, Врангель совершил кругосветное путешествие на транспорте «Кроткий», а затем уехал с женой на Аляску и в течение пяти лет управлял Русской Америкой. В 1841 году увидели свет его записки «Путешествие по северным берегам Сибири и Ледовитому морю, совершенное в 1820, 1821, 1822, 1823 и 1824 гг., экспедициею, состоявшей под начальством флота лейтенанта Ф.П. Врангеля». Фердинанд Петрович был более счастлив и в своей служебной карьере, хотя многие должности, которые он исполнял, впоследствии переходили к Анжу.

Не раз и не два злопыхатели пытались поссорить Анжу с Врангелем.

— Вы посмотрите, Петр Федорович, этот Врангель все время впереди вас, а вы только его спину и видите! Не пора ли вам оттолкнуть наглеца и самому стать первым! — нашептывали они Анжу.

— О чем вы говорите! Какая разница, кто у кого спину видит? — хмурился Анжу. — Каждый из нас делает свое дело, и, по-моему, делает его неплохо. А что характер у Фердинанда хваткий, то таким я его помню с детства. Теперь, что ли, переделывать? Нет уж, господа, ссориться с Фердинандом Петровичем из-за карьерных дрязг я никогда не стану! Увольте!

Когда Врангелю другие доброжелатели донесли, что некто пытается настроить против него Анжу, тот только расхохотался:

— Вот умора! Да мы с Петей столько прошли и столько выстрадали во льдах, что режь нас ножом, а мы за друг дружку стоять до смерти будем! Подите прочь и более мне такой ерунды не говорите!

Как бы то ни было, оба друга дослужились до чина полного адмирала.

Интересно, что среди ветеранов Наварина существовала традиция в каждую годовщину сражения собираться на товарищеский обед в доме Анжу. К этому событию хозяева всегда готовились заранее, а Ксения Ивановна всегда старалась удивить гостей каким-то новым блюдом. Тогда в Петербурге так и говорили:

— Какое же празднование Наварина без Анжу!

* * *

Анжу до конца своих дней сохранил глубокий интерес к географической науке, к деятельности Географического общества. «Он всегда любил природу, но в последние годы особенно, так что всякое растение, каждое животное, даже насекомое, занимали его, — писал об Анжу один из его сослуживцев и первых биографов. — Петр Федорович не слишком жаловал общество и по возможности предпочитал оставаться дома и почитать: чтение серьезных книг было любимым его делом».

26 сентября 1869 года состоялся праздник георгиевских кавалеров, в честь столетия со дня учреждения Георгиевского креста. Анжу был приглашен и очень хотел поехать, но почувствовал себя уже нездоровым и от поездки отказался.

Однако затем Петр Федорович, несмотря на все уговоры жены, неожиданно передумал. Он все же поехал в Петербург, причем по привычке одевшись легко — в летнюю шинель. День же, как назло, был холодный и дождливый. Адмирал промок и прозяб. Вернувшись домой, он слег и больше уже не вставал.

Думаю, что в те свои последние дни он вспоминал молодость и Север, такой неприступный и такой манящий:

…Как давно снятся нам только белые сны,

Все иные оттенки снега замели.

Мы ослепли давно от такой белизны,

Но прозреем от черной полоски земли.

Наше горло отпустит молчание,

Наша слабость растает, как тень.

И наградой за ночи отчаянья

Будет вечный полярный день.

Север, воля, надежда, — страна без границ,

Снег без грязи, как долгая жизнь без вранья.

Воронье нам не выклюет глаз из глазниц,

Потому что не водится здесь воронья…

В воскресенье, 12 октября 1869 года, сердце Анжу остановилось.

Похороны адмирала состоялись через три дня. Пышная погребальная процессия с тремя развевающимися адмиральскими флагами последовала на Смоленское лютеранское кладбище. За гробом вместе с безутешной вдовой, детьми и внуками шел старый друг Врангель. О чем думал старый друг, бросая в могилу ком сырой земли…

После похорон больной, постаревший Врангель собрался с силами и написал несколько страниц теплых, сердечных воспоминаний о своем друге… Он пережил Анжу всего на шесть месяцев и тринадцать дней…

Безутешная супруга адмирала Ксения Ивановна пережила его всего на несколько лет.

Крупнейшие ученые того времени, в частности Гумбольдт, высоко оценили достижения Анжу и Врангеля в изучении земного магнетизма, климата, полярных сияний, льдов, вод, растительного и животного мира Арктики. Впоследствии имя Анжу было присвоено северной группе Новосибирских островов от Котельного до Новой Сибири, тех самых, которые он когда-то обследовал. Кроме этого именем адмирала назван мыс в море Лаптевых.

И в заключение несколько слов о детях знаменитого мореплавателя. Первенец адмирала Петр, родившийся в 1832 году, продолжил семейную традицию и стал флотским офицером. Наиболее ярким событием его службы стало плавание на фрегате «Паллада» к берегам Японии. Петр Петрович дослужился до капитана 1‐го ранга, стал известным гидрографом. Увы, прожил он недолго и в 1876 году умер.

Дочь Людмила вышла замуж за военного историка — генерала, барона В.В. Штейнгейля и умерла на исходе ХIХ века в 1897 году. Сын Павел умер еще в раннем детстве от золотухи, дочь Александра вышла замуж за выдающегося теоретика и практика оружейного дела — генерала В.В. Нотбека, о Елизавете, Федоре, Иване и Екатерина почти ничего не известно, а младший из детей Николай дожил до начала ХХ века.

Одна из внучек Анжу и другие члены семьи адмирала жили в Ораниенбауме еще в первые советские годы. Сейчас музейные работники и потомки Анжу выясняют их судьбу.

Прапраправнук Петра Федоровича Анжу, Кирилл Игоревич Шалахин, живет во Франции, но связей с Россией не теряет. Мы не раз встречались с Кириллом Игоревичем в Москве. Именно он передал автору фотографии редких портретов Петра Федоровича и Ксении Ивановны. Шалахин основал и несколько любопытных традиций. Он постоянно участвует в Ораниенбаумском морском фестивале — и даже является одним из его организаторов. И дарит именные часы второму выпускнику Морского кадетского корпуса Петра Великого — когда-то Петр Федорович Анжу окончил именно это учебное заведение вторым по успеваемости. Первым был его друг Фердинанд Врангель.

К сожалению, до сих пор нет памятника Петру Федоровичу Анжу. Это в высшей степени несправедливо! Несправедливо и то, что в составе отечественного ледокольного флота никогда не было и нет ледокола с именем Анжу на борту…

К счастью, сохранился дом Анжу в городе Ломоносове (бывший Ораниенбаум). Сегодня он стал художественным и культурным центром в городе. Начиная с 1999 года там постоянно проходят художественные акции, симпозиумы, мастер-классы. А на рубеже XXI столетия новые хозяева дома — Николай и Светлана Карлыхановы — возродили традицию былых наваринских встреч. Каждую годовщину Наваринской битвы в этом доме собираются полярники и поэты, археологи и музыканты, писатели и художники, которых объединяет интерес к истории и культуре нашего Отечества. Думаю, что эти вечера и есть лучшая память о Петре Федоровиче Анжу, бесстрашном полярном исследователе, настоящем русском моряке и просто добром и скромном человеке.

Казалось бы, в истории жизни и свершений Петра Анжу все уже давно ясно. Но не тут-то было! Порой в жизни случаются самые невероятные вещи. Так, совсем недавно в октябре 2014 года мир облетела сенсация — в архипелаге Анжу обнаружен новый, дотоле неизвестный, остров!

Из сообщения информационного агентства: «8 октября 2014 года в море Лаптевых обнаружен новый остров — Россия стала больше. Ученые с исследовательского судна «Адмирал Владимирский» 7 октября официально подтвердили существование нового острова на территории Российской Федерации. Благодаря островку в Северном Ледовитом океане наша страна увеличилась на 452 квадратные мили. Как рассказал капитан судна Александр Мышкин, площадь острова Яя составляет 500 квадратных метров, а высота над уровнем моря — один метр. Гидрографы в ходе этой экспедиции исследовали остров и точно определили его координаты. Яя впервые увидели члены экипажа Ми-26. Хабаровские летчики, перевозившие груз на остров Котельный, заметили в океане клочок земли и не сразу поняли, что совершили открытие. Лишь сверившись с картами, они сделали фотографии острова и сообщили об этом специалистам. И вот через год экипаж «Адмирала Владимирского» подтвердил их открытие».

Когда-то покрытый снегами и льдами маленький остров со смешным названием Яя ускользнул от взора Петра Анжу, но почти двести лет спустя потомки довершили начатое легендарным полярным исследователем.

Удивительно, но история открытий Анжу все еще продолжается, и как знать, может быть, совсем скоро ученые все же найдут опустившиеся на арктическое дно остатки легендарной земли Санникова, к которой когда-то столь упорно стремился герой нашего повествования.

Примечания

1

Сегодня уцелевшие фрагменты Ямышевой крепости находятся на территории Северо-Восточного Казахстана близ села Ямышево (Аккулинский район Павлодарской области).

2

Верки — оборонительные постройки и укрепления (брустверы, форты и т. п.) в крепостях.

3

Мангуты — ногайцы.